Настоящий том содержит в себе произведения разных авторов посвящённые работе органов госбезопасности, разведки и милиции СССР в разное время исторической действительности.
Содержание:
1. Тихон Антонович Пантюшенко: Тайны древних руин
2. Аркадий Алексеевич Первенцев: Секретный фронт
3. Анатолий Полянский: Загадка «Приюта охотников»
4. Василий Алексеевич Попов: Чужой след
5. Борис Михайлович Рабичкин: Белая бабочка
6. Михаил Розенфельд: Ущелье Алмасов. Морская тайна
7. Сергей Андреевич Русанов: Особая примета
8. Вадим Николаевич Собко: Скала Дельфин
9. Леонид Дмитриевич Стоянов: На крыше мира
10. Виктор Стрелков: «Прыжок на юг»
11. Кемель Токаев: Таинственный след
12. Георгий Павлович Тушкан: Охотники за ФАУ
13. Юрий Иванович Усыченко: Улица без рассвета
14. Николай Станиславович Устинов: Черное озеро
15. Юрий Усыченко: Когда город спит
16. Юрий Иванович Усыченко: Невидимый фронт
17. Зуфар Максумович Фаткудинов: Тайна стоит жизни
18. Дмитрий Георгиевич Федичкин: Чекистские будни
19. Нисон Александрович Ходза: Три повести
20. Иван К. Цацулин: Атомная крепость
21. Иван Константинович Цацулин: Операция «Тень»
22. Иван Константинович Цацулин: Опасные тропы
23. Владимир Михайлович Черносвитов: Сейф командира «Флинка»
24. Илья Миронович Шатуновский: Закатившаяся звезда
— Отныне наше отделение, — сказал старшина второй статьи Василий Демидченко, — является самостоятельной боевой единицей и гарнизоном этой крепости.
«Гарнизоном этой крепости» было сказано, пожалуй, несколько сильно, так как наша «войсковая часть» состояла всего лишь из семи бойцов службы береговой обороны, включая и самого командира, а «крепость» представляла собою скорее бетонированный навес с открытой площадкой со стороны Балаклавы. Тем не менее ни у кого из нас, прибывших на безымянную высоту, не возникало сомнений ни в отношении боевой мощи отряда, ни в отношении важности охраняемого им объекта. Собственно, на отделение возлагалась задача не столько охранять высоту, сколько вести с нее наблюдение за воздушным пространством на подступах к Главной базе Черноморского флота — Севастополю. В соответствующих штабах наш объект именовался постом ВНОС номер один (воздушного наблюдения, оповещения и связи).
— Краснофлотец Нагорный, помогите снять с плеч рацию, — командир считал, что переносная радиостанция, которой был оснащен наш пост, является главным оружием отделения, и поэтому переносил ее сам.
Странные отношения сложились у меня с Васькой Демидченко. Полгода тому назад я был призван в ряды Красной Армии. Из распределительного пункта в Севастополе меня сразу же направили на трехмесячные курсы радиотелеграфистов. Там я подружился с Васькой Демидченко. У него было неполное среднее образование, и поэтому некоторые разделы радиотехники ему давались с трудом. Как-то само собою получалось, что за помощью Васька обращался только ко мне. Со временем Демидченко начал советоваться со мною и по чисто житейским вопросам. После окончания курсов нас вместе направили в штаб зенитного артиллерийского полка для аттестации на звание старшины второй статьи. И тут случилось непонятное. Меня обвинили в том, что я уснул во время одного из ночных дежурств у радиостанции дивизиона и поэтому не принял срочной радиограммы. Доказать свою невиновность я не смог. Последовал приказ начальника связи дивизиона о нарушении мною воинской дисциплины, граничащем с преступлением. Сразу же после объявления этого приказа я был отправлен на гарнизонную гауптвахту сроком па пять дней. Мне сказали, что это еще ничего, что могло быть хуже. А что могло быть хуже гауптвахты и точки на моем воинском звании старшины второй статьи? «А трибунал!» — сказали мне. — «Так уж и трибунал», — попробовал я возразить и вместе с тем успокоить себя. Как и следовало ожидать, в присвоении звания старшины второй статьи мне было отказано. Демидченко же сменил бескозырку на мичманку и к рукавам бушлата прикрепил по две золотистые нашивки. В довершение ко всему он стал моим командиром. У Васьки после этого было такое выражение лица, словно он совершил что-то нехорошее. Раньше он смотрел на меня какими-то преданными, собачьими глазами. А случилась беда — и он изменился. Говорит со мною, а глаза уводит в сторону. Лицо у Демидченко особое. Кожа на шее и щеках в белых пятнах, на которых никогда не бывает солнечного загара. У других людей лица, как кожура созревающих каштанов. У Демидченко, когда он на солнцепеке, пятна краснеют и начинают шелушиться. И тогда мне кажется, что Васька похож на шелудивого пса. На курсах я просто жалел его, а теперь начинаю побаиваться, особенно, когда он отворачивает лицо в сторону. Глаза серые, водянистые, зрачки узкие, как у вороватого хищника. Кажется, крикни на него — и он лениво отбежит на несколько шагов в сторону. Но стоит зазеваться, как он тут же вцепится тебе в икры. Пока Демидченко не сделал мне ничего плохого. Но шестое чувство подсказывает, что и хорошего ждать от него не приходится.
Прибыли мы на безымянную высоту около Балаклавы в один из последних дней марта тысяча девятьсот сорок первого года. Был полдень, и солнце уже пригревало так, что пришлось снять бушлаты. На вахту заступили наблюдатель Сугако и радист Звягинцев. Мне пришлось заниматься приготовлением обеда, или, как было принято у нас говорить, отбывать наряд на камбузе. За валежником я отправился на склон горы, заросшей густым кустарником. Не прошел я и ста метров, как недалеко от себя услышал звук посыпавшихся камней. Обернувшись, я увидел за кустами притаившегося человека. Если бы это был кто-нибудь из жителей окрестных населенных пунктов, то зачем ему прятаться? Свои же, кроме вахтенных, в это время чистили карабины. Значит, все-таки чужой. И хотя при мне личного оружия не было, я, полагаясь на свою ловкость, пошел на сближение с притаившимся человеком. Как только ему стало ясно, что его обнаружили, он стремглав бросился бежать вниз. Я устремился за ним, крича:
— Стой! Стрелять буду!
Как ни странно, но это возымело действие — человек остановился. Он быстро обернулся ко мне лицом, спрятав руки за спину. «Неужели оружие?» — мелькнула у меня мысль. В подобной ситуации, как я считал, поведение людей определяется психологическим состоянием их. Важно удержать инициативу.
— Руки! — приказал я строго.
Человек медленно вытянул вперед руки, в одной из которых оказался фонарик с механическим приводом.
— Что это? — задал я нелепый вопрос.
До сих пор я внимательно следил только за руками человека, полагая, что именно в них могла таиться для меня опасность. Убедившись, что задержанный безоружен, я перевел свой взгляд на его лицо. Какое же разочарование постигло меня, когда пришлось увидеть жалкую на вид девчонку, исцарапанную и всю измазанную глиной. «Скотница, наверное, из соседнего совхоза, — подумал. — И какого только черта шляется здесь?» Стало как-то даже обидно: готовился помериться силами с достойным противником, а встретил невзрачную грязнуху. Чулок на левой ноге съехал почти до уровня щиколоток, на коленной чашечке багровела ссадина со следами выступившей и уже успевшей высохнуть крови. Все это производило на меня крайне неприятное впечатление, и я, чтобы не испытывать отвращения, перевел взгляд на ее лицо. Но и оно было не лучше: клочья волос мокрые, вымазаны какой-то серой замазкообразной массой. Платье из дешевого ситца в нескольких местах было порвано. Кажется, что перед этим девчонка заблудилась в зарослях боярышника и едва оттуда выбралась.
— Телят, что ли, искала? — задал я вопрос, уже не глядя на ее лицо.
— Бычков таких, как ты.
— Ну-ну! Здесь тебе не совхозный двор, — пытался пригрозить ей. — А в руках что все-таки?
— Параболоид, — последовал иронический ответ, рассчитанный на мое невежество.
— Инженера Гарина? — решил поставить ее на место.
— Простой фонарик.
— А для чего он?
— Освещать себе дорогу.
— Какую дорогу? Сейчас день да такой, что в пору надевать солнцезащитные очки.
— Я всегда гуляю здесь допоздна. А ночи теперь безлунные.
— А где так испачкалась?
— На совхозном дворе поскользнулась и упала.
— А ну давай в расположение гарнизона, — приказал я. — Там разберемся.
— Какой гарнизон?
— Тут недалеко, метров сто. Прямо на макушке горы.
— Но здесь никакого гарнизона не было.
— Не было, а теперь есть.
— Ну ладно, показывайте свой гарнизон.
«От чертова девка, — подумал я. — Задержана как подозрительная личность, а держит себя, как принцесса, которую нужно сопровождать».
— А когда вы сюда пришли?
— Сегодня, то есть, — спохватился я, — это вас не касается.
Девушка засмеялась и уточнила мое «то есть».
— Военная тайна, да?
— Какая теперь это военная тайна, — ответил ей, досадуя на свою болтливость.
Возле каземата я встретил Демидченко и доложил ему:
— Товарищ старшина второй статьи, в районе расположения гарнизона задержана гражданка, которая пыталась бежать, — а на ухо шепотом добавил: — Я, может, и не связывался бы с ней, да вижу, сильно испачкана, и фонарик. Это показалось мне подозрительным.
— Фамилия? — спросил командир.
— Хрусталева.
— Имя?
— Марина.
— Где проживаете?
— В Балаклаве.
— Почему оказались здесь?
— А это мои любимые места прогулок.
— Так, — многозначительно произнес Демидченко.
Последовала пауза. До этого Марина, казалось, держалась просто, независимо. Ей задавали вопросы, она отвечала. Как в школе. Но стоило паузе немного затянуться, как девушка заволновалась: то отведет тыльной стороной руки прядь волос, то переступит с ноги на ногу, то поправит под платьем тесемку лифчика. Любопытная психологическая ситуация. Пока человек занимает хотя бы относительно активную позицию, до тех пор в нем сохраняется какая-то уверенность в себе. В состоянии же неопределенности эта уверенность постепенно утрачивается. Особенно угнетающе действует на человека внезапный переход от лучшего к худшему. Я где-то слышал, что такая резкая перемена состояний способна вызвать настоящий психологический шок. Демидченко, кажется, понимал, что в душе девушки творится неладное, и поэтому намеренно затягивал молчание. А пауза становилась все более невыносимой. И еще эти сверлящие взгляды молодых парней. Пять пар глаз. Впечатление такое, что человека раздевают и ему становится мучительно стыдно. Демидченко улыбался, а Марина, глядя на его улыбку, кусала губы и ждала, как избавления от пытки, следующего вопроса. Я только сейчас обратил внимание, что улыбка у Васьки была не такая, как у других, не настоящая, в ней едва улавливался оттенок какой-то дьявольской, злой воли. Почему же не проявлялась у него эта черта раньше, скажем, на курсах радистов? Чертополох, оказывается, тоже не везде растет. И ему нужна своя, особая почва.
— А почему у вас вид такой? — спросил наконец Демидченко.
— Какой такой? Я уже говорила вашему краснофлотцу, — и она кивнула головой в мою сторону, — что поскользнулась на совхозном дворе и упала.
— Прямо лицом в лужу?
— Нет, руками. А потом уже испачкала ими и лицо.
— А фонарик?
— И про фонарик я говорила.
— А дома кто теперь?
— Мама.
— Может, это и так, проверим. Адрес?
— Севастопольская, пять.
— Краснофлотец Нагорный, сходите в Балаклаву и приведите мать этой гражданки. Да заодно и воды принесите.
— Есть!
Гремя пустым ведром, я преодолел спуск менее чем за пять минут. А ведь высоту нашей горки в сто метров, пожалуй, не вберешь. Севастопольскую, пять я отыскал быстро.
— Хозяюшка, ведерко воды дадите? — спросил я женщину, развешивавшую во дворе белье.
— Да воды нам не жалко, берите сколько нужно.
Я набрал ведро воды и спросил как давно знакомый этой семьи:
— А Маринка же где?
— Да разве она усидит дома, — и потом только поняла, что с ней разговаривает совсем незнакомый военнослужащий. — А вы откуда знаете Маринку?
— Сегодня познакомились, точнее, с полчаса назад. Командир наш попросил, чтобы вы пришли за Маринкой.
Женщина побледнела и, глотая слюну, спросила осипшим голосом.
— Что с ней?
— Да ничего не случилось. Жива и здорова ваша Маринка. Она же не знала, что мы приедем на эту гору. Вот случайно и оказалась среди нас. А командир наш строгий. Решил проверить, кто она. Вот и все.
— Вот беда-то какая. Я сейчас, — женщина унесла остаток белья в дом, а через минуту мы вместе с ней уже взбирались на гору. Хотя спутница была старше меня почти в два раза, я едва поспевал за ней. Под конец она почти побежала, и я только услышал взволнованный вопрос.
— Доченька моя, что стряслось?
— Ничего особенного, мама, — ответила Марина. — Меня задержали. Ну кто мог знать, что тут появятся военные?
Пока я ходил в Балаклаву, Маринка привела себя в порядок. Наши ребята дали ей воды, одежную щетку, и теперь девушка выглядела совсем по-другому.
— Вот теперь полная ясность, — заключил Демидченко, обращаясь к женщинам. — Вы уж извините, что пришлось побеспокоить вас. Порядок, знаете.
— Да чего уж там, — ответила мать Марины. — Мы понимаем, дело военное.
— Краснофлотец Нагорный, — ну теперь пошло, будет гонять дня два подряд. Но нет, Вася, от меня ты не дождешься того, на что рассчитываешь. — Проводите женщин, да заодно еще одно ведерко воды принесите.
— Есть, товарищ старшина второй статьи, — ответил я бодрым тоном и, вылив воду в котелки, пошел сопровождать женщин.
Они шли впереди, я несколько сзади. Мать вполголоса о чем-то говорила своей дочери, а та, судя по интонации, оправдывалась. На очень крутых участках склона горы пустое ведро цеплялось за камни и так скрежетало, что женщины останавливались и молчаливыми взглядами спрашивали: «Не ушиблись?» — «Ничего, все в порядке», — отвечал я им. Мы вошли во двор Хрусталевых не с улицы, а через приусадебный виноградник. Мать Марины сразу же принялась щупать сохнувшее белье. Я набрал ведро воды и собрался было уходить, но хозяйка решительным жестом остановила меня и сказала:
— У нас, молодой человек, не принято отпускать добрых людей без угощения.
— Так это ж добрых людей, мама. А он, видела, как заставил тебя волноваться.
— Беды в этом никакой, — резонно заметила мать, — а для тебя наука. Да и обедать уже пора. Небось проголодались?
— Спасибо, хозяюшка. Я уже.
— Что уже? — спросила женщина.
— Неправда, мама, — вмешалась и Марина. — Я видела, как они только начинали готовить себе обед.
— Как вас зовут, молодой человек?
— Коля, то есть Николай Нагорный.
— Хорошее имя. А меня величать Анной Алексеевной. Доченька, приглашай гостя в дом, а я пока соберу белье.
Маринка без лишних слов взяла ведро в свои руки и сказала:
— Когда будете идти в свой гарнизон... я правильно выражаюсь?
Я улыбнулся. Припомнила-таки мое словечко. Этой палец в рот не клади.
— Неправильно я тогда сказал вам.
— Ну все равно. Когда будете идти к себе, мы наберем воды свежей.
В этот момент мне показалось, что я дома. Вот так же бывало весной или летом я приносил из колодца воду, сестра поливала ею грядку. Остатком воды в ведре, она старалась облить меня. И если это удавалось ей, она радовалась и хохотала до слез. Я спокойно отряхивался и говорил: «Завяжем узелок на память». — «А я маме скажу», — отвечала сестра. — «Не возражаю». Ведра два я приносил и спокойно передавал сестре, настороженной и готовой в любую секунду бежать от меня. Но едва она успокаивалась, как я окатывал ее с головы до ног. Визг и истошный крик оглашали двор: «Ма-а-ма! Оп обливается!» — «Колька, сумасшедший! — вступалась мать. — Ты же ее простудишь». Я вспоминал об этом и, наверное, улыбался, так как Марина спросила:
— Вы о чем?
— Я вспомнил дом и свою сестру, которая вот так же, как и вы, бывало, поливала грядку и обливала меня водой.
— И подумали, что и я могу вас облить?
— Нет, что вы.
— Ну а если бы и в самом деле облила, рассердились бы?
— Нет, — ответил я и, немного подумав, добавил, — только обрадовался бы.
— Тогда получайте, — Маринка так неожиданно и быстро плеснула остаток воды на мою робу (так мы называем свою рабочую форму одежды), что я не успел увернуться. Уже на пороге дома она добавила: — Что ж вы стоите? Заходите в дом.
В комнате с двумя окнами со стороны улицы и одним — со стороны двора было свежо и чисто, словно кого-то ждали. Я уже готов был перешагнуть порог, но вовремя спохватился и начал расшнуровывать свои ботинки.
— Зачем вы это делаете? — спросила Анна Алексеевна.
— В комнате такая чистота, а я тут со своими башмаками.
Теперь я входил в комнату смелее. На свету Анна Алексеевна увидела мою мокрую робу и шутливо заметила:
— О! Мы уже успели понравиться некоторым балаклавским девушкам.
— Очень вкусная у вас вода, — начал я оправдываться. — Хотел напиться из ведра, да не рассчитал.
— Поверим ему, Марина?
— От этого изнанка не станет лицом.
Было совершенно очевидно, что женщины шутили, но я почему-то чувствовал себя не в своей тарелке. Появилось такое ощущение, будто я кого-то обманул. Удивительная вещь этот обман. В нашем представлении он часто совпадает с понятием лжи. Лживых людей мы осуждаем и даже презираем. Выходит, и меня можно осуждать? Но я вижу по глазам Анны Алексеевны, что она не только не порицает мой поступок, но как-то по-матерински, тепло смотрит на меня, словно хочет сказать: «Все правильно. Только так и нужно поступать». Неужели же обман может быть правдой?
— Запутала ты нашего гостя своей изнанкой, — сказала Анна Алексеевна.
— Изнанка — не сеть, выпутается, — ответила, улыбаясь, Маринка.
Чувство неловкости постепенно спало.
— А что вы считаете обманом? — спросила Анна Алексеевна.
— Все, что делается в корыстных целях, — ответил я, будучи теперь твердо убежденным в своей правоте.
— Это только половина того, что можно сказать об обмане.
— Как половина?
— Всего лишь половина, а то и того меньше.
Признаться, сказанное поставило меня в тупик. Какое же еще может быть толкование этого понятия?
— Вот взять, к примеру, твою мокрую одежду. Твое объяснение — обман?
— Формально — да, по существу — нет.
— Почему?
— Я сделал это не ради себя.
— Возьмем другой пример. Провинился твой товарищ по службе. Чтобы защитить его, ты взял вину на себя. Это как?
Трудно спорить с Анной Алексеевной. На ее стороне знание жизни, большой жизненный опыт, у меня же — только стремление выбрать правильную дорогу.
Помнится, как в школе, бывало, списывались диктовки у товарищей. Мы, списывавшие, хотя и чувствовали за собою вину, забывали о ней сразу же, как только кончался урок. Те же, у кого списывали, ходили в героях и день, и два, пока преподаватель не объявит выставленные оценки. Никому из них и в голову не приходило, что они, как и мы, обманывали друг друга. Разница была только в некоторых оттенках этого обмана.
— Так что дело не в том, кого ты выгораживаешь, — продолжала Анна Алексеевна. — Важно другое, что выгораживается: скверное или безобидное, или даже хорошее, но которое могут истолковать иначе, чем есть на самом деле. Выходит, подкладка на обмане может быть разной. В одних случаях она черная, в других — белая. Чаще же в ней преобладает тот или иной оттенок.
Интересное объяснение.
— А вот в отношении Маринки ты поступил хорошо. То, что она не приняла твоей защиты, так это ее личное дело. Да и что скрывать ей от своей матери. Ведь мы с ней очень большие друзья.
Только теперь я понял, что выражение «обман может быть правдой» — такой же парадокс, как и «яд — целебное средство». Обман не всегда несет с собою дурное. Более того, в ряде случаев он просто необходим. Так, я слышал, поступают врачи по отношению к больным в безнадежном состоянии.
— Мама, — прервала мою мысль Марина, — баснями соловья не кормят.
— Вот так, Коля, — шутливо заключила Анна Алексеевна. — Сегодня — соловей, а завтра, гляди, и соколом ясным станешь.
Пока женщины занимались приготовлением обеда, я рассматривал альбом Марийки. На первой странице был помещен фотоснимок семьи Хрусталевых: военного летчика, молодой Анны Алексеевны и их совсем маленькой дочки Маринки. На других снимках владелица альбома — уже школьница. Страницы, что годы. Девочка выросла и вот-вот станет взрослой. А это что? Вот-те на. Целых шесть дипломов за лучшие результаты в стрельбе из малокалиберной винтовки. И не в школе, а на республиканских соревнованиях среди юниоров в Симферополе. Да, такого я не ожидал! Почему я этим заинтересовался? Потому что сам имею некоторый опыт в спортивной стрельбе и знаю, как это достается.
Из соседней комнаты потянуло вкусным запахом, и вскоре на столе появилась рыбная уха. Маринка села напротив меня, и теперь я мог хорошо рассмотреть ее лицо.
— Ешь, матрос, — сказала Анна Алексеевна. — Сегодня у нас рыбный день.
Я снова посмотрел на Маринку. Такого цвета глаз, как у нее, мне еще не приходилось видеть. Собственно, дело не столько в цвете, сколько в удивительных оттенках. Вот сейчас она улыбается, и глаза ее, как морская волна в тихую ясную погоду: прозрачная синева переливается со светлой прозеленью. Но стоило мне брякнуть «А здорово я вас напугал там, на горе», как глаза ее потемнели, стали похожи на ту же морскую волну, но перед надвигающимся штормом. Брови длинные, строго очерченные, вразлет, как крылья у парящего буревестника. «Извините, пожалуйста, не подумал», — сказал я, и лицо Маринки прояснилось, она снова стала улыбаться. Я перевел взгляд на ее волосы. Какого они цвета? Каштана? Какие там каштаны! Мой отец — колхозный пчеловод. Я, будучи еще подростком, очень любил проводить лето в гречишных полях, куда вывозилась пасека. Во время цветения гречихи все дни стоит душистый запах ее цветков. Пчелам нет до тебя никакого дела. Они, как только пригреет солнце, уже в полете, снуют от ульев к цветкам, от цветков к ульям. А потом гречиха начинает темнеть, зерна ее набухают, наливаются живительными соками. И гречишное поле становится темно-коричневым, а когда подует ветер — еще и волнистым. Вот такие волосы и у Маринки. Мне казалось, что если припасть лицом к голове Маринки, то можно ощутить запахи и цветов гречихи, и моря, и скалистых Крымских гор.
— Матрос! — вывела меня из раздумья Анна Алексеевна. — Ты что, рыбной ухи не любишь?
Я покраснел, да так, что Маринка, глядя на меня, расхохоталась.
— Не будем смущать молодого человека, пусть ест, — примирительно сказала Анна Алексеевна и, чтобы рассеять мое смущение, спросила: — А до призыва на военную службу работал или учился?
— Учился в педагогическом институте. Всего два месяца. А потом по новому указу пошел на службу.
— Неспокойное все-таки сейчас время. У нас тут разное болтают. Договор с Германией договором, а случиться может всякое. В этом году Маринка кончает десятилетку, да и не знаю, что делать. Боюсь ее отпускать. Заболталась я, а там, поди, все уже подгорело, — Анна Алексеевна быстро встала из-за стола и ушла на кухню.
Мне хотелось узнать, где сейчас военный летчик Хрусталев, но спрашивать об этом было неудобно, и я, чтобы не молчать, сказал:
— А вы молодец, Маринка. Завоевать шесть дипломов на таких соревнованиях по стрельбе не каждому под силу.
— Это у меня от папы. Он у нас был мастером спорта, — Маринка вдруг стала грустной.
Я понял, что с отцом ее что-то случилось. Может, погиб в воздушной катастрофе. Он ведь летчик. По тому, как Маринка перебирала бахрому скатерти, сплетала и тут же расплетала свисавшие кисти, видно было, что душевная рана у нее еще свежа и всякое упоминание об отце приносит ей новые переживания. Страдания труднее других переносят матери и дети в юности. В этой семье были и мать, и дочь, которая только вступила в пору юности.
— Ну как вы тут без меня? — показалась в дверях Анна Алексеевна. В руках у нее была сковородка, на которой румянились дары моря. — Отведайте морского окуня. А вы знаете, что означает Балаклава в переводе с турецкого? Гнездо рыб.
Я этого, конечно, не знал, хотя помнил из истории, что город когда-то был завоеван генуэзцами, а потом, кажется, в пятнадцатом веке, захвачен турками. Не через Балаклавскую ли бухту крымский хан Менгли-Гирей вывозил в Турцию красивых невольниц, захваченных при набегах на южные окраины славянских земель? Мне пришла в голову мысль, что Анна Алексеевна вновь почему-то начала обращаться ко мне на «вы». Уж не обидел ли ее чем-нибудь ненароком? Кажется, нет. А Маринка — славная девчонка. Держится просто. На попытку Анны Алексеевны встать из-за стола и собрать посуду, она сказала:
— Нет, мама. Теперь твоя очередь отдыхать, а я приведу все в порядок и принесу вам холодненького компота.
Маринка прибрала на столе и, забрав посуду, ушла на кухню.
— Ну и на каком факультете вы учились? — спросила меня Анна Алексеевна
— На филологическом.
— Любите литературу?
— Да. И историю.
— Я тоже любила эти предметы. Изучала историю Крыма, диссертацию собиралась писать. Да, видно, не судьба. Остались мы с Маринкой вдвоем. Пыталась узнать... да где там.
О какой судьбе шла речь и о чем нужно было узнать— Анна Алексеевна так и не сказала. По всему было видно, что ей и Маринке очень трудно. Трудно еще и потому, что какая-то трагедия перемешалась с чем-то загадочным, непонятным. Жизнь — как наши дороги, которые мы выбираем и на которые волею обстоятельств мы вынуждены иногда сворачивать. У одних она проходит автострадой — широкой, прямой, гладкой, тянущейся далеко за горизонт; у других — проселочной дорогой, прихваченной первыми заморозками, ухабистой, затвердевшей, петляющей между холмами и глубокими оврагами.
— Вы хорошо помните историю Крымской войны? — спросила Анна Алексеевна.
— Это не то слово «помните». Я изучал ее.
— Даже так?
— Меня особенно интересовали события на участке линии Севастопольской обороны вблизи Балаклавы.
— Почему именно Балаклавы?
По тому, как оживленно и с каким нескрываемым интересом прозвучал вопрос, я понял, что затронул тему, которую изучала и сама Анна Алексеевна. Встречи людей бывают разные. Одни похожи на унылые пасмурные дни, когда с утра до вечера моросит мелкий дождь и кажется, никогда не будет конца плывущей массе свинцово-серых туч. От таких встреч становится тоскливо, и их стараешься обходить стороной. Но есть встречи, которые можно сравнить лишь с начинающимся летним днем. Еще не спала роса, еще от речки тянет прохладой, а восточный горизонт уже дрожит, ломается его четкий контур, и через минуту-другую воздух пронижут первые лучи восходящего солнца. Такие встречи не просто запоминаются, их постоянно ищешь, к ним всегда стремишься. Такой показалась мне и встреча с семьей Хрусталевых.
Кажется я замедлил с ответом, так как Анна Алексеевна повторила свой вопрос:
— Так почему же именно Балаклавы?
— Да вы же знаете, Анна Алексеевна, что Балаклава была главными воротами, через которые союзники пополняли свою армию живой силой, снабжали ее провиантом и боеприпасами.
— А какое событие на этом участке обороны вы считаете самым значительным?
Похоже было, что Анна Алексеевна хотела выяснить не то, что, по моему мнению, было самым важным из давно отшумевших событий, а то, в какой степени я осведомлен о них.
— Балаклавский бой тринадцатого октября тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года.
У Анны Алексеевны расширились от удивления глаза.
— Тогда ты должен знать и то, что русские войска дошли почти до самой Балаклавы.
Я заметил, что когда Анна Алексеевна особенно довольна мною, она обращается ко мне на «ты».
— Больше того, — продолжила она, — есть сведения, правда, только косвенные, что небольшой отряд русских войск прорвался к самой Балаклаве и захватил возвышенность, на которой находится ваш пост. В своей диссертационной работе я и собиралась доказать, что это не предположение, а исторический факт. Вот так, товарищ Нагорный. А материал у меня редкостный. Наверное, ты знаешь и то, что в конце первого тысячелетия Крым представлял собою вавилонское столпотворение: потомки скифов, тавров, готов, сарматов, аланов, хазаров, печенегов и кто знает, каких еще племен и народностей. А побережье Крыма заселяли славяне и греки. У меня сохранились фотокопии славянских письмен, найденных при раскопках древних поселений Алустона, Горзувита и Херсонеса. Тебе не приходилось видеть орнаментальную мозаику «уваровской базилики» в Херсонесе? Ну хотя бы на фотоснимках?
— Не посчастливилось.
— Жаль. Если представится случай, непременно побывай в краеведческом музее в Симферополе. Не пожалеешь.
— Анна Алексеевна, вы говорите, что собрали редкостный материал. Но он же теперь как зарытый клад. А разве это правильно?
Анна Алексеевна посмотрела на меня, перевела потом взгляд на узенькую полоску бухты, видневшуюся в окне, и, наверное, подумала: «Эх, молодо-зелено. Все-то вы знаете, на все у вас есть готовые ответы, а того не понимаете, что жизнь иногда так круто поворачивает в сторону, что все летит под откос, и тут уж не до диссертаций».
— Вы курите?
Вначале вопрос Анны Алексеевны показался мне несколько странным. Лишь потом я понял, что странным был не ее, а мой вопрос. Разве Анна Алексеевна не сказала перед этим: «И остались мы с Маринкой вдвоем».
— Извините, пожалуйста.
— Чего уж там, — примирительно ответила Анна Алексеевна. — А на мой вопрос вы так и не ответили.
— Курю и еще как.
— Зачем? Это ж как алкоголизм.
Что я мог ответить Анне Алексеевне? Хорошо еще, что в этот момент в комнату вошла Маринка. Она мгновенно оценила ситуацию и сказала:
— Я не знаю, о чем вы говорили, но по лицу нашего гостя вижу, что тебе, дорогая мамочка, в самый раз выпить чашечку холодного компота.
— Вы не обижайтесь, — сказала Анна Алексеевна. — Лично к вам этот разговор не относится. Можете курить сколько угодно, даже здесь.
— Спасибо, — ответил я, отпив глоток холодного отвара сушеного винограда, кизила и еще каких-то диковинных для меня ягод. Между прочим перед разговором о курении я действительно собирался закурить, даже потянулся было в карман за папиросами. Но потом вовремя опомнился и теперь не стал бы курить, даже если бы упрашивали.
— Здесь не надо, — приняла участие в разговоре и Маринка. — Вообще курить не надо. Мама в этом отношении совершенно права.
— Не буду, — ответил я. А что? Не потому, что так хочет эта девчонка, а просто, чтобы испытать свою силу воли.
— Правда, не будете? — обрадовалась Маринка.
— Бросать слова на ветер не привык.
Я заметил, когда Маринка довольна, она, улыбаясь, немного морщит нос. От этого взгляд ее становится немного лукавым. «Посмотрим», — кажется, хочет сказать она.
— Точка, навсегда.
— Хорошо как!
— Маринка всегда радуется, когда ей удается сделать что-нибудь хорошее, — заметила Анна Алексеевна, тоже улыбаясь. В этот момент она была очень похожа на свою дочь. Казалось, что за столом сидят две сестры, только одна из них совсем юная, а другая — постарше.
— Спасибо вам за гостеприимство, — поблагодарил я женщин. — Из-за вашей доброты я не смогу теперь нести воду на гору.
— Сможешь, ты парень дюжий, — в тон моим словам ответила Анна Алексеевна. — В крайнем случае тебе поможет Маринка.
— А меня теперь саму нужно нести на руках.
— Не болтай лишнего, — уже строго заметила мать. Я наполнил ведро водой и, простившись с Анной Алексеевной, пошел через виноградник в гору. Маринка, шедшая вслед за мной, сказала:
— Выйдем за виноградник — там я помогу вам нести ведро.
— Вы что, хотите, чтобы меня засмеяли ребята?
— А они не узнают.
— Узнают — не узнают, я же сам потом себе не прощу.
— Ну тогда поставьте ведро и отдохните. Кстати и виноградник мы уже прошли.
Я поставил ведро на каменистый уступ и машинально вытянул из кармана распечатанную пачку папирос. Только когда начал извлекать папиросу, вспомнил о данном слове не курить. Я перевел взгляд на Маринку. Она с любопытством следила за тем, что я буду делать дальше.
— Не буду, не буду, — я смял пачку и бросил ее далеко в кустарниковые заросли. Маринка, довольная, смешно сморщила свой носик, минуту постояла, молча разглядывая мою неуклюжую фигуру, и сказала:
— Приходите к нам, когда сможете.
— Спасибо, Маринка. Обязательно приду.
— До свидания, — и она подала мне руку, маленькую, почти детскую. Мне даже совестно стало, глядя на свою ладонь-лопату, которую я протягивал Маринке.
Пришел я в расположение поста, когда все уже пообедали. Демидченко сидел на камне у края площадки и набивал махоркой скрученную из газетной бумаги длинную воронкообразную трубку, или, как мы называли ее, козью ножку. Меня он, казалось, не замечал, не реагировал даже на доклад о моем возвращении. За время вот такого нарочитого молчания подчиненный, как я заметил, приходил в уныние, а самого Демидченко начинала душить злоба. Но меня не так-то просто вывести из равновесия. Я же понимаю, что он просто ищет придирку. Но для чего?
— Где прохлаждались столько? Вы что, на курорт приехали? — спросил наконец Демидченко.
«Что ему нужно от меня? Ведь я же не претендую на его должность. Да о какой претензии может идти речь, когда я просто рядовой краснофлотец, а он — старшина второй статьи. Я не даю ему ни малейшего повода упрекнуть меня в неуважении к его авторитету командира. Самое большое мое желание состоит в том, чтобы он относился ко мне так, как относится к моим сослуживцам, не более. Но так не получается. Почему? — не раз задавал я себе вопрос. — Неужели есть такие люди, которые за твою помощь готовы преследовать тебя до конца своей жизни? Нет, я не верю в существование таких людей. Тогда что еще может быть причиной, которая заставляет Демидченко так остро ненавидеть меня?» Я теряюсь в догадках, но придумать ничего не могу.
— Отвечайте, когда вас спрашивает командир.
— А что ему отвечать, товарищ старшина второй статьи, когда вы его сами послали, — вступился за меня радист Лученок.
— Вас не спрашивают. Тоже мне адвокат нашелся. Я жду, — напомнил свое требование Демидченко.
— Неудобно было отказываться от угощения.
— Вы что, Нагорный, воинскую службу несете или дипломата из себя корчите? Последний раз предупреждаю! — пригрозил Демидченко и ушел на противоположный склон горы.
— Не расстраивайся. Ну его к черту, — сказал мне Лученок. — Тут мы оставили тебе первое и второе.
— Спасибо, я уже пообедал.
— Га! Что я вам говорил? — крикнул Семен Звягинцев и перешел на скороговорку. — Он же тешшу заимел. А какая тешша отпустит своего зятя непообедавши? Когда Колька привел эту кралю, я сразу смекнул, что к чему.
Рядом сидевший Петр Музыченко отодвинул свой котелок и без подготовки ответил Звягинцеву четверостишием:
— Мы тэбэ поставым, Сеня, замисть кулэмэта, и строчы очэрэдямы из свого сэкрэта.
Музыченко был родом из Волыни и по своей внешности очень походил на Тараса Шевченко в молодые годы. Сходство с украинским поэтом дополняли усы и лысеющий лоб. А ведь Петру было всего двадцать лет. Добродушный, с мягким характером, Музыченко тем не менее становился едким, когда кто-нибудь наносил другому обиду. Особенно часто доставалось от него Звягинцеву. Донять Петра чем-либо невозможно, и это скоро усвоил Звягинцев. Семен, как только Музыченко начинал с ним вести словесную баталию, делал вид, что у него полно неотложных дел, и уходил в другое место.
— Сам ты кулэмэт, — ответил Петру Звягинцев.
— Зачем ты с ним связываешься? Пусть бы трепался, пока не надоело, — сказал я Петру, когда Семен ушел.
— На кращэ закуры.
— Спасибо, Петя. Не курю, бросил.
— Колы?
— Может, с час тому назад.
Музыченко засмеялся, приняв мои слова за каламбур.
— Скоро заступыш на вахту, тоди знов почнэш курыты.
Я не стал разубеждать Петра и принялся за чистку карабина.
На юге сумерки короткие. Едва солнце скроется за горизонт, сразу же начинает темнеть. В безлунные ночи, когда небо затягивается облаками, темнота становится непроглядной. Опасны тропы в горах для тех, кого застает в пути такая ночь. Сегодня было полнолуние. Перед заступлением на вахту я поднялся на гребень горы и начал любоваться лунной дорожкой на море. Вспомнилась бывшая в ходу открытка «Ласточкино гнездо в лунную ночь». Почему-то стало немножко грустно. Может быть, от того, что еще совсем недавно я был школьником, ходил с одноклассниками в кино, пытался, правда, безуспешно, ухаживать за Наташей Миняевой. До чего же я был тогда наивным. Пытаться ухаживать за лучшей красавицей не то что класса, а, можно сказать, всей школы. В нашем районном центре стояла авиационная часть. Девчонки нашей школы с ума сходили от летчиков в сине-голубой форме. Однажды на школьном вечере наш класс выступал с литературным монтажом. Я играл роль военного летчика. Девчонки достали для меня форму. Если бы кто видел, что творилось в тот вечер: на меня смотрели во все глаза. Сине-голубые отвороты френча, белоснежная рубашка, галстук, лейтенантские знаки отличия в виде выпуклых вишнево-красных квадратных пластинок в голубых петлицах. Даже красавица Наташа и та не смогла равнодушно смотреть на меня в тот вечер. Но то был только один раз. Где они теперь, мои бывшие одноклассники?
Луна поднялась выше и теперь, когда западный горизонт потемнел, стала ярче, но по-прежнему холодной и таинственной. Таинственной? Почему это слово меня вдруг встревожило? Я лихорадочно начал перебирать в памяти последние события. Стоп! Первая встреча с Маринкой. «Что это?» — «Простой фонарик». — «А для чего он?» — «Освещать себе дорогу... ночи теперь безлунные». — «Ничего себе безлунная ночь», — подумал я, всматриваясь в полную, особенно яркую по краям луну.
Только теперь я понял, что девчонка обманула меня, оставила в дураках. Да и не только меня, Демидченко — тоже. И зачем только понадобился ей этот фонарик? Наверное, какие-нибудь девичьи причуды. Но как я не сообразил тогда, что ночи теперь лунные. Интересно, как бы она вышла из положения, уличи я ее в обмане сразу. Придумала бы что-нибудь, нашла бы объяснение. «Я и забыла, — могла бы сказать. — По привычке все это, машинально». А почему бы и нет, если привыкла к прогулкам по склонам этой горы. О нашем приходе сюда знать она не могла. Так думал я, но не Демидченко. Встретив меня перед кубриком (так мы называем помещение, в котором размещалась радиостанция), он сказал:
— А эта птичка того...
— Какая птичка? — прикинулся я непонимающим.
— Не строй из себя дурочку. Понимаешь, о чем разговор.
Понимать-то я понимал, но еще не знал о его догадках. Неужели и он вспомнил о фонарике?
— Ты не забыл, что она нам плела?
— Нет, а что?
— Как что? Посмотри на эту безлунную ночь, — и он кивнул головой на ночное светило.
— Ну то, что она испачкалась, в этом, пожалуй, нет ничего особенного. А вот фонарик... Хотя что фонарик? Ну был бы он у вас или у кого другого. И что?
Демидченко начинала злить моя «непонятливость».
— Сам фонарик, конечно, ерунда, о нем не стоило бы и говорить. Но зачем ей понадобилось обманывать нас? Мы же не просто молодые парни, которых девчонка может водить за нос, а военные. И дело, стало быть, у нас военное, государственное.
— А при чем тут она?
— Почему она оказалась в расположении нашего поста?
— Товарищ старшина второй статьи, а вам не приходила в голову мысль, что не она, а мы оказались в расположении ее привычных мест прогулок.
— Прямо беда мне с этими философами. И как это у вас получается? Ясное дело — и так вы его перевернете, что просто не узнать.
— Беда в другом.
— В чем же? — для Демидченко было ясно, о чем шла речь. Но ему нужно втянуть меня в такой разговор, который можно было бы использовать потом в своих неблаговидных целях.
— Беда в том, — ответил я ему, — что мы иногда наводим тень на ясный день.
— Кто это мы?
Демидченко явно принимал меня за дурака.
— Мы — это вы.
— Так, — произнес командир. Раньше, на курсах радиотелеграфистов, он звал меня Колей, в крайнем случае — Николаем. Теперь в минуты относительно хорошего настроения Демидченко называет меня по фамилии, в состоянии раздражения к слову «Нагорный» прибавляет еще одно слово — «товарищ». «Товарищ краснофлотец Нагорный» выражает чувство гнева. В состоянии ярости эти слова заменяются коротким «вы». При бешенстве все формы обращения ко мне принимают безличный, неопределенный характер. «Ну и разгильдяйство, — может сказать Демидченко. — И когда уже будет этому конец?» Стоит в такие минуты спросить: «А что я такого сделал?», как тут же последует такой же неопределенный, но полный угрозы ответ: «Когда-нибудь разберемся. Время — оно такое: все ставит на свои места». — «Это уж точно», — соглашался я с командиром.
— Вы были у них дома, — немного успокоился Демидченко. — Как они?
— Люди как люди. По-моему, даже хорошие.
— Плохие сначала тоже кажутся хорошими.
Я все чаще задаю себе вопрос: почему так резко изменился характер Васьки? Теперь начинаю понимать, что не изменился, остался прежним. Да за такое сравнительно короткое время он и не мог измениться. Эгоист остается эгоистом всегда, при любых условиях, в любой обстановке. Он, как хамелеон, меняет лишь поведенческие реакции: в условиях зависимости угождает, приторно льстит, наушничает; в подходящей обстановке— мстит неугодным, создает атмосферу подозрительности, окружает себя такими же людьми, как и он сам. Как отличить эгоиста от порядочного человека? Как отличить от цветущих растений африканского хамелеона, который принимает окраску не только зеленых листьев, но и желтых цветов? Нелегкая это задача. Решение оказалось не под силу не только мне, но даже тем командирам, которые присваивали Демидченко звание старшины второй статьи. Теперь же моя задача заключается в том, чтобы, как говорят, не наломать дров. В моем положении, когда я не знаю истинной причины его ненависти ко мне, когда любой мой шаг можно истолковать так, как вздумается моему командиру, это тоже нелегкая задача.
В сложившейся ситуации с Хрусталевой возражать Демидченко, как я понял, бесполезно. Лучше взять инициативу на себя, разобраться во всем и потом спокойно сказать: «Все нормально, товарищ старшина второй статьи».
— Чтобы не оказаться нам ротозеями, разрешите, товарищ командир, разузнать все поподробнее, — обратился я к Демидченко.
— Вы, краснофлотец Нагорный, подбирайте выражения. Уж много вы на себя берете.
Напыжился индюк, распустил свои перья. Обиделся за «ротозея».
— Товарищ старшина второй статьи, ведь кашу заварил-то я, мне и расхлебывать ее. А значит, ротозеем могу оказаться именно я, а не кто-нибудь другой.
Это, кажется, немного успокоило Демидченко.
— Конечно, надо бы проверить. Но как? Сразу раздувать это дело, может, не стоит.
— А если сделать так, — предложил я, не очень веря в то, что Демидченко согласится с моим планом. — Схожу в школу, где учится Маринка. Под удобным предлогом узнаю, кто она и чем увлекается.
— Какой же предлог можно придумать?
— Связь с комсомольцами класса, в котором учится Маринка. По-моему, это стоящее дело.
— Пожалуй, — согласился Демидченко. — Пошлем для этого дела Звягинцева.
Я так и знал, что Демидченко, если в чем-то и согласится со мною, то сделает так, чтобы моего участия в этом не было.
— Товарищ старшина второй статьи, — сделал я еще одну попытку поправить дело, — кто пойдет в школу, это не имеет значения. Но важно другое, важно не испортить дела. Ну кому, как не мне, хорошо знакомому с семьей Хрусталевых, удобнее и проще довести дело до конца?
Шла бы речь о чем-либо другом, Демидченко, я глубоко убежден, ни за что не согласился бы с моим предложением. Но в этой ситуации он все же вынужден был пойти на уступку:
— Ладно. Только без фокусов.
Что он имел в виду, говоря о фокусах, я так и не понял.
На следующий день в свободное от вахты время я привел в порядок свой гардероб: почистил фланельку и прикрепил к ней новый воротник, выутюжил брюки, заменил в бескозырке ленту, надраил до зеркального блеска бляху в поясном ремне, вычистил ботинки. Тут, как всегда, не обошлось без вмешательства Звягинцева. Первое, что я увидел перед собою во время чистки форменной одежды, нос Семена, длинный, как клюв у птицы ходулочника. Звягинцев был на редкость худощав. Над впалыми щеками выпирали скулы, между которыми темнели глаза, похожие на куски древесного угля. Многие удивлялись тому, что Семен ел за двоих и все равно оставался худым, как щепка.
— Так-так. Собираемся, значит? Интересно знать, куда?
— Выполнять дипломатическую миссию.
— Чего-чего?
— Больше сказать не могу. Секрет особой важности.
— Не трави. Знаем, какой секрет, — не поверил Семен.
Подошедший Музыченко прервал наш разговор экспромтом:
— Ты, Сэмэнэ, любопытный, лизэш скризь бэз спроса. Колы-нэбудь ты лышышся чепурного носа.
— Как это? — не понял Звягинцев.
— А так. Всунэш свий нис в щэлыну, а його можуть прыдавыты двэрыма. Зрозумив?
Музыченко не отступился бы от Звягинцева, если бы в это время его не позвал к себе командир отделения.
— Личы, що тоби повэзло.
— До чего же вредный этот хохол, — заключил Семен, когда ушел Музыченко.
— Ты напрасно обижаешься на него, Петр справедливый парень.
В полдень я уже был в школе, в которой училась Маринка. В коридоре и в учительской никого не оказалось, и я вынужден был ждать окончания урока. Что ж, пожалуй, это даже неплохо. Я успею прочитать школьную стенную газету. А вот этот стенд «Наши спортивные достижения», кажется, будет особенно интересным. В числе лучших спортсменов школы была и Марина Хрусталева, мастер спорта по стрельбе. На меня смотрели уже знакомые глаза. Выражение ее лица было немного удивленным, словно девушка хотела спросить: «А вы как сюда попали?»
Раздался звонок. Минуту стояла прежняя тишина. Затем появился приглушенный, временами прерывистый, как подземные толчки, гул. Первыми открылись двери пятого «А» и шестого «Б» классов. Тугой волной ударились о стены коридора голоса непоседливых мальчишек и девчонок. Вскоре коридор был похож на потревоженный муравейник. Не успел я опомниться, как меня уже дергал за рукав один пострел:
— Дядя, вам кого?
Ведь года же не прошло, как в школе, в перерывах между уроками, я щелкал по лбу вот таких же «чижиков», как этот сорванец. Года! А уже «дядя».
— А вы не с корабля — услышал я рядом такой же звонкий голос.
— Ты что, не видишь, что написано? «Береговая оборона», — авторитетно разъяснил этим двум мальчишкам третий.
— Ребята, — решил я сократить начавшийся разговор. — Где находится комитет комсомола вашей школы?
Мне охотно показали комнату, на дверях которой была табличка с надписью «Комитет комсомола». Постучав и получив разрешение войти, я открыл дверь и увидел за столом двух девушек.
— Вам кого, товарищ — спросила одна из них (хорошо, что хоть не «дядя»).
— Мне бы поговорить с секретарем.
— Товарищ Зыкова в горкоме комсомола.
— Тогда с заместителем.
— Я — заместитель. Нуриева Зоя, — девушка протянула мне руку. — Слушаю вас, товарищ.
Я изложил цель своего прихода.
— Это очень хорошо. С каким же классом вы хотели бы установить комсомольскую связь?
— А Марина Хрусталева в каком классе?
— В десятом «В».
— Тогда с десятым «В». А где можно было бы увидеть комсорга?
— Валя, — обратилась Нуриева к другой девушке, — сходи, пожалуйста, за Хрусталевой.
— Раз этого требуют интересы береговой обороны, так и быть, схожу.
Острых на язык выбрали в комитет комсомола.
— Скажите, пожалуйста, — вновь спросила Зоя, которую, казалось, не вполне удовлетворил мой ответ. — А какую форму шефской работы вы могли бы предложить?
«В самом деле, какую? До сих пор я как-то не думал об этом. А надо бы. Иначе зачем же тогда я шел в школу?» — лихорадочно обдумывал все возможные варианты.
— Формы могут быть разные.
— Глубокая мысль, — не без иронии заметила Нуриева. — А конкретно?
— На первых порах можно было бы обучить комсомольцев меткой стрельбе, — и мысленно добавил: — Этой палец в рот не клади.
— Это уже кое-что.
В комнату вошли Валя и Хрусталева.
— Марина, ты знаешь этого товарища? — спросила Нуриева.
— Да, — покраснев, ответила Маринка.
Как ей идет румянец! Я на мгновение забылся. Почему-то вспомнилось поле с дозревающей гречихой и заря перед восходом солнца. Где-то совсем близко ошалело бьют перепела: «Так пойдем! Так пойдем!» Наступает час пробуждения природы. Я всматриваюсь в окружающее и вижу его таким, каким оно было вчера, и уже не таким. Появилось что-то неуловимо новое. Вот и Маринка. Ведь я видел ее совсем недавно. Тогда она казалась мне такой же девушкой, как и многие другие. Ну, может, чуточку лучше. А сегодня? Сегодня она уже другая.
— Товарищ Нагорный, — объясняла Курнева, — просит от имени комсомольцев своего подразделения разрешить шефство над вашей группой. Что скажешь на это, Хрусталева?
— Я за. Но надо посоветоваться еще и с ребятами.
— Будем считать вопрос решенным. Советуйся. Что еще требуется от комитета комсомола?
Вопрос был обращен ко мне, и я ответил:
— Теперь вроде бы все. Спасибо вам. До свидания.
Из комнаты мы вышли вместе с Маринкой.
— Как это вы так сразу? — спросила она.
— Да вовсе и не я, а наш командир.
— Ах не вы?
— Собственно...
— Не будем больше об этом говорить. После уроков приходите в десятый «В». Там мы и обсудим ваше предложение, — и Маринка, дав понять, что разговор окончен, ушла к своим подругам.
«Э-э, да мы еще и с характером, — подумал я, спускаясь по ступенькам вниз. — Ох, эти женщины! Даже самые юные из них легко усваивают, что право на внимание — прерогатива женщин, и те из мужчин, которые забывают об этом, не достойны внимания женщин».
До окончания уроков в десятом «В» классе оставалось более двух часов, и я решил скоротать время за прогулкой по городу. Кроме того, мне как военному, подразделение которого расположено в непосредственной близости от Балаклавы, необходимо хорошо знать этот город. И чем скорее я это сделаю, тем лучше и для меня и в какой-то степени для самой Балаклавы, мир и покой которой я призван беречь так же, как и свой дом.
Набережная бухты в это время была пустынна. Лишь метрах в двухстах от меня, ближе к морю маячила фигура какого-то подростка. В одном месте я спустился по ступенькам вниз, к самой кромке берега. Вода в заливе чистая, прозрачная, сверху— теплая, глубже — холодная. Долго держать руку глубоко в воде нельзя: сводит пальцы. При попытке зачерпнуть пригоршней воду мальки, стайками плававшие у берега, юркнули в сторону. Я погрузил руку в воду и замер. Некоторое время они опасливо обходили ее, но потом осмелели настолько, что спокойно проплывали между растопыренными пальцами, стукались о них своими булавовидными головками.
Подросток, к которому я подошел, сидел и удил рыбу.
— Ты почему не в школе? — спросил я его. Мальчик оторвал свой взгляд от поплавка, посмотрел на меня, как на незваного гостя и, сплюнув сквозь зубы, ответил:
— А ты почему не на службе?
Такого вопроса я, признаться, не ожидал. Нахаленок, да и только.
— Ты почем знаешь, что я не на службе?
— Не видно, что ли. Я хоть каким-нибудь делом занимаюсь, а ты, вижу, только и знаешь, что камни шлифуешь. Ждешь кого?
Ну и чертенок! Все-то ему знать надо.
— Так почему же все-таки ты не в школе? Или бросил?
— Не-э. Отпустили раньше: физрук заболел.
В одном из ближних дворов женский голос звал какого-то Петю.
— Тебя, что ли?
— Не-э. Я живу в начале улицы.
— Севастопольской?
— Угу-у.
— Сосед Хрусталевых, значит?
— Угу-у.
— Выходит, ты знаешь и Анну Алексеевну, и Маринку?
— Угу-у.
— Ну, брат, заладил. Все «угу» да «угу». Ты что, других слов не знаешь? — этого не надо было говорить мальчику: мог обидеться, и тогда я и слова не вытянул бы из него. Но и одни «не-э» и «угу» тоже почти ничего не давали. Поэтому, чтобы сгладить впечатление от последнего замечания, я сказал:
— Мы вот беседуем с тобой, а я даже не знаю, как тебя зовут. Меня, например, величают Николаем Нагорным, — свою фамилию я сообщил умышленно, рассчитывая на то, что и мой собеседник сделает то же самое.
— А меня — Кирюхой, — ответил мальчик. Я уже начал досадовать на то, что расчет мой не удался, как Кирюха добавил: — Пуркаевым.
— Не ссоритесь с Хрусталевыми?
— Не-э. Анна Алексеевна как моя мамка.
— А Маринка?
— Так она ж дочь Анны Алексеевны, — в представлении Кирюхи этим было сказано все.
Сознаюсь, что поступил я нехорошо, начав расспрашивать о друзьях Маринки. Кирюха мог потом рассказать об этом самой Маринке, и я навсегда потерял бы ее уважение. Но что я мог поделать с собою?
— А много у Маринки друзей?
— Так они ж всем классом дружат.
— И мальчики?
Кирюха посмотрел на меня, словно хотел уточнить, в каком смысле следует понимать мой вопрос, и ответил:
— И ребята тоже, — а потом добавил: — Недавно Генка Козлов из десятого «А» начал насмешничать над Маринкой. Так ребята зазвали его вечером на берег и как будто нечаянно толкнули в воду. А когда он вылез, сказали: «Если будешь нахальничать, спрячем тебя так, что не найдет самый лучший водолаз Черноморского флота».
— Теперь не нахальничает?
— Не-э.
— Молодцы ребята. Ну, Кирюха, кончился перерыв в моей службе, теперь я должен идти. Так что, будем друзьями?
— Будем. А где я тебя найду?
— Я сам тебя найду. Давай твою пуркаевскую руку и до встречи.
В то время, когда я вернулся в школу, занятия во многих классах уже закончились. Раздался последний звонок. Открылись двери и десятого класса «В». Пересекая коридор, я почувствовал, что робею. Этого только и не хватало. Я окончательно смутился, когда при моем входе в класс все ребята встали. Кажется, меня никогда еще так не бросало в жар, как в тот момент. На передней парте, ближе к учительскому столу, сидели две девчонки. Одна из них, с челкой до бровей, повернув голову в сторону своей подруги и не отрывая взгляда от моего красного лица, посмеивалась и о чем-то быстро говорила.
Маринка стала за стол и сказала:
— Наговорились, девчонки? А теперь к делу, — она представила меня классу и коротко сообщила о цели моего прихода. — Всем понятно? А теперь высказывайтесь. Мальчики!
— Почему только мальчики? — выразила недовольство Лида, девчонка с челкой до бровей.
— Потому как дело это серьезное, — бросил реплику паренек, которого, как я потом узнал, звали Иваном Бобром.
— Мужское, значит? — последовал иронический вопрос.
— Во всяком случае не женское.
— А скажите, товарищ Бобр, вырастить урожай сахарной свеклы по пятьсот центнеров с гектара — это много или мало?
— Смотря где. В Балаклаве, например, ты не получишь и центнера.
— А установить рекорд в полете на дальность — это как, по-твоему, серьезное дело?
— Серьезное, ну и что?
— А то, дорогой товарищ Бобр, что все это сделали женщины и теперь Мария Демченко— награждена орденом Ленина, Гризодубова Валентина, Раскова Марина, Осипенко Полина — Герои Советского Союза. И выходит, Ваня, твоя мама напрасно на тебя тратилась: ты зря протирал штаны в школе.
— Налегай, Бобр, на лопатку и скорее прячься в хатку, — бросил кто-то рифмованную реплику и сам первый засмеялся.
В классе поднялся смех. Напрасно Маринка старалась успокоить ребят. То тут то там слышались новые реплики, шутки, колкие прибаутки.
— Да тише, вы! — стукнула Лида книгой об парту. — Вам бы только посмеяться. А если серьезно, то мы уже взрослые люди и относиться к делу должны серьезно.
— Правильно, Лида! Им лишь бы позубоскалить.
— А конкретно, — обратилась ко мне Маринка, — чем бы вы могли помочь нам?
Я повторил свое предложение, высказанное в комитете комсомола.
— Понимаешь, матрос, — поднялся со своего сиденья сосед Лиды Толя Кочетков, — в этом деле есть одна маленькая заковыка.
— Какая ещё заковыка? — не понял я.
— Дело в том, как бы это мягче сказать...
— Да чего уж там, говори, как есть.
— Дело в том, — повторил Толя, — что обучать меткой стрельбе можно. Но лучше, если это будем делать мы, а не вы.
— Ну и Кочетков! — удивилась Лида. — Да ты-то хоть понимаешь, что говоришь?
— Не волнуйтесь, товарищ Михеева, мы тоже с понятием, — ответил Толя и добавил, обращаясь ко мне. — Наша Хрусталева — мастер спорта и не по какому-то там бегу на короткие дистанции, а именно по стрельбе. Разъяснять это, по-моему, не стоит.
Чертов Кочеток! Кто бы мог подумать, что он способен на такой финт. Даже класс замер, ожидая, что же я отвечу на этот коварный вопрос. Но тут выручила меня Лида Михеева:
— А какая специальность у вас, если это не военная тайна?
— Да нет, какая же это военная тайна, — ответил я, хотя не был убежден, что следует говорить всем о моей военной специальности. — Радист.
— Так это ж здорово! И вы знаете азбуку Морзе?
— Ну а как же. Без этого нам нельзя.
— И радиотехнику?
— Само собой.
— Девчонки! — в восторге воскликнула Лида. — Это ж такая специальность! Представляете? Разные там позывные...
— Представляем, — прервала Михееву Маринка. — Ты, конечно же, будешь «ромашкой».
— Маринка! — произнесла Лида так, будто открыла какую-то тайну. — Мы начинаем сердиться. Что это значит?
— Михеева! Что за глупости ты говоришь?
Маринка, поняв, что поступила опрометчиво, сердито посмотрела не только на Лиду, но и на меня. Ну а я-то причем? Чтобы сгладить возникшую неловкость, я сказал:
— Товарищи, я понял, что вы согласны обучаться радиоделу. Ну, может быть, не все, а хотя бы часть. Мы посоветуемся в нашей комсомольской группе. Доложим командованию. Думаю, что нам не откажут. И последнее, — добавил я. — Чтобы разговор у нас был поконкретнее, надо выяснить, сколько у вас желающих заниматься в радиокружке. Вам это нужно для учета, нам — для аргументов в беседе с командованием.
— Это мы мигом, — Лида быстро извлекла из портфеля тетрадку, вырвала из нее два листа и спросила Хрусталеву:
— Тебя записывать?
— Я еще не знаю.
— Запишу, а там как хочешь.
В списке оказалось двенадцать человек. Нормально. После собрания ко мне подошла Лида Михеева и спросила:
— Скажите, пожалуйста, а девушек принимают в береговую оборону?
Подружка, с которой Лида сидела за одной партой, услышав ее вопрос, подошла к нам поближе и сказала вполголоса:
— Тебе, Лида, пора уже выходить замуж и рожать детей, а не служить в береговой обороне. Ты идешь домой или нет?
— Иди, я тебя догоню, — ответила Лида.
Замечание подруги не произвело на нее ни малейшего впечатления. Михеева и в самом деле выглядела вполне созревшей для материнства. Даже своеобразная прическа подчеркивала в ней строгую, неброскую красоту. Длинные волосы сзади были подвернуты внутрь и, казалось, в таком виде чем-то закреплены.
— Болтушка, — незлобиво заметила Лида. — Нет, а в самом деле, есть в ваших частях девушки?
— Конечно есть. Возьмите, например, санитарные части. Там медицинские сестры— женщины.
— Нет, я имею в виду не медицину, а другие специальности.
Хрусталева уже ушла домой. Я собирался было проводить Маринку и договориться о том, где и когда мы начнем занятия, но ее и след уже простыл. Видно, Лида все же заметила мою плохо скрытую досаду и сказала:
— Извините, что задержала вас. Догоняйте Хрусталеву. Она, наверное, ждет вас где-нибудь у выхода.
Я было поверил этому наивному с моей стороны предположению, наивному потому, что у Маринки, как я уже успел заметить, гордости было хоть отбавляй. У выхода школы Хрусталевой не оказалось. Все правильно. Так оно и должно быть. Ну нет, так нет. Лично мне все это безразлично. И если я сейчас зайду к ней домой, то лишь с единственной целью — согласовать дни и часы занятий по радиоделу.
Во дворе Хрусталевых меня встретила Анна Алексеевна.
— А, матрос? Заходи — гостем будешь.
— Я только на минуточку, поговорить с Маринкой по общественным делам.
— Она еще не пришла, хотя по времени уже должна быть дома. Подожди, если хочешь. А вот и она. Мы ее ждем со стороны улицы, а она из виноградника пожаловала. Уж не задержали ли тебя снова на горе?
— Нет. Заходила к Пуркаевым.
Анна Алексеевна сослалась на занятость делами и ушла в дом. Странное чувство овладело мною. Как будто я в чем-то провинился перед этой девушкой. И, удивительное дело, она, казалось, понимала мое состояние и терпеливо ждала, с чего я начну.
— Я рассчитывал, что после собрания мы пойдем домой вместе и по дороге договоримся о занятиях.
— И кто же расстроил ваши планы?
— Да Лида задержала.
Маринка промолчала. Я не люблю молчаливых реакций. Не люблю прежде всего за их неопределенность. Молчание может означать все что угодно: готовность выслушать твои доводы, согласие с ними, сомнение в правильности твоих суждений. Чаще же молчанием выражают осуждение. Как тут разобраться в этой смеси значений? На что можно опереться в состоянии невесомости? Ты хочешь привести аргументы и не можешь, так как не знаешь, что нужно аргументировать. Все это очень похоже на игру, в которой один партнер, с повязкой на глазах, должен поймать другого — с колокольчиком в руках. Ты идешь на звон колокольчика, но партнер оказывается в стороне, а иногда и сзади, с вытянутой вперед рукой. И если бы в молчании было только осуждение, а то в нем часто выражается еще и превосходство над тобой.
— В чем ты меня упрекаешь? — спросил я Маринку.
— С чего вы взяли, что я упрекаю вас?
Вот та неопределенность, которая присуща молчанию.
— Ладно, извини, пожалуйста, если что не так. Ты проводишь меня?
— Проведу за виноградник.
Как и вчера, мы шли по тропинке, которая разделяла виноградник на две части. Виноградные лозы, казалось, только теперь пробудились от зимней спячки. Еще вчера здесь стояли голые прутики, а сегодня на них появились буроватые почки, а кое-где и прорезающиеся листочки. Зато на обочинах тропинки во всю весеннюю мощь буйствовало разнотравье. Вытянув руки в стороны, я легонько касался молодых побегов виноградника. Они, проскользнув между разведенными пальцами, долго затем качали своими верхушками, словно недоумевали: «И ветра нет, а неспокойно».
Кончился виноградник, и мы вышли к каменистым уступам подножья горы.
— Вон лежат ваши папиросы, — указала рукой Маринка на пачку, выброшенную мною вчера. — Скажите честно, хотите курить?
— Хочу, но не буду. Если бы я нарушил слово, то перестал бы уважать себя. Говорят, что совесть человека ни с кем так не сговорчива, как со своим хозяином. Не знаю, может, это и так, но лично у меня отношения с ней строгие, — я только сейчас обратил внимание на то, что обращаюсь к Маринке на «ты» уже в третий, если не в пятый раз. И она не делает мне замечаний. Но сама говорит мне «вы».
— Интересно, где вы вычитали слова о сговорчивости совести с человеком?
— Не помню. Может, это моя фантазия, — сказал я, всматриваясь в какие-то развалины у берега моря. — Это что у вас, заброшенная стройка?
— Да, что-то в этом роде, — ответила Маринка.
— Любят же некоторые руководители выбрасывать деньги на ветер.
— Какой с них теперь спрос?
— Что, разбежались?
— Кто куда.
— А почему сразу за руку не схватили?
— Как бы не так, схватишь их, когда они разбежались еще пять веков тому назад.
Только теперь я понял, что Маринка меня разыгрывала. Ну откуда мне было знать, что это — руины древних генуэзских башен? Рассмеялись мы оба: я — немного натянуто, Маринка — до слез. Немного успокоившись, Маринка сказала:
— Теперь я разыграю свою маму. Она у меня депутат горсовета и, сами знаете, несет определенную ответственность за порядок в городе. Сейчас приду и скажу: «Кто в городе хозяева?» — «Все, — ответит она и добавит, — в том числе и вы, юная гражданка Хрусталева». — «Это фактически, а юридически? Ты, дорогая мамочка. Так вот, на тебя поступила жалоба от военнослужащего Нагорного». — «Какая жалоба?» — встревожится она. — «Краснофлотец Нагорный, глядя на руины древних генуэзских башен, возмущался тем, что городские власти Балаклавы забросили стройку. Говорил, что нерадивых руководителей надо привлекать к строгой ответственности». Ну как?
— Здорово получится, — согласился я. — Но после этого мне нельзя будет показываться на глаза Анны Алексеевны.
— Ничего, покажетесь, если захотите.
— Маринка, если уж и придется гореть со стыда из-за этих чертовых башен, то хоть покажи мне их, а заодно и расскажи, что знаешь.
— Рассказать я в другой раз расскажу, но пойти к ним — я не пойду.
— Почему?
— Я не могу этого объяснить.
«Вот тебе и обмен знаниями», — подумал я и сказал:
— Не веришь, значит. Ну что ж, это, как говорится, дело такое: хочу — верю, хочу — нет. Бывай, как говорит наш Михась.
Простившись с Маринкой, я неторопливо начал взбираться на гору, время от времени поглядывая на развалины башен. До них было около километра, и я уже начал подумывать, не изменить ли мне маршрут. Однако время было позднее, и я решил отложить свое знакомство с башнями на другое время.
В расположении нашего поста жизнь шла своим размеренным порядком. Все давно уже пообедали и теперь отдыхали. Музыченко нес вахту на посту наблюдения за окружающим воздушным пространством. У рации (так называли мы переносную портативную радиостанцию) дежурил Михась Лученок. Родом Михась был из Пинщины. С нами он чаще говорит на своем родном белорусском языке. Букву «с» в сочетании с некоторыми гласными произносит как очень мягкое «шь». Спросишь Лученка: «Сколько человек в отделении?» — «Шямёра» (семеро), — ответит. Или: «Отчего у тебя такие светлые брови и ресницы?» — «Мушиць ад сонейка» (должно быть, от солнышка). — «Как ты думаешь, Михась, будет ли в этом году сено?» — «Шёлета шена мушиць быть» (в этом году сено должно быть). Через час я должен сменять Лученка.
На площадке показался Демидченко. Увидев меня, он остановился. По его недоброму взгляду я понял, что дело мое — табак. Он даже не выслушает меня, а если и выслушает, то не захочет понять. Но я сознавал и другое — надо немедленно доложить о своем прибытии, доложить официально, по всем уставным правилам. Я быстро подбежал к Демидченко, приложил руку к бескозырке и бодрым тоном подчиненного произнес:
— Товарищ старшина второй статьи, разрешите доложить:
— Хоть я и предупреждал, а без фокусов все-таки не обошлось, — прервал меня Демидченко.
«Вот что означали фокусы — опоздание», — подумал я.
— Наряд вне очереди.
— Есть наряд вне очереди.
— А теперь докладывайте. Можете стоять «вольно».
Я все больше и больше начинаю думать, что Демидченко хочет избавиться от меня, любым путем, во что бы то ни стало. Для этого он ищет только повод. Но если это так, то почему не отказаться было от меня раньше, когда формировался пост? Ведь тогда, мне кажется, достаточно было одного его слова, и меня бы отчислили. И не было бы никаких проблем ни для меня, ни для него. Так нет же, согласился. Почему? Об этом знает только он.
— Докладывайте, говорю, — повторил Демидченко.
— Ну что. Семья положительная. Маринка — комсорг, мать — депутат горсовета.
— Вот, значит, как.
— Собрание провели. Двенадцать комсомольцев десятого класса «В» записались в радиокружок. Шефство приняли. Теперь надо помогать.
— А кто такое разрешение давал?
— Так ведь, товарищ старшина второй статьи, вы же сами согласились.
— Согласиться-то я согласился, но не на радиокружок.
— Так захотели комсомольцы.
— Мало ли что захотели. А где возможности? У нас что, учебные курсы, где все есть?
«А ведь может сорвать дело, стервец, — подумал я. — Сошлется на боевую подготовку, освоение незнакомой местности, отсутствие учебного оборудования да на что угодно. И ни к чему не придерешься. А что если припугнуть его малость?»
— Товарищ старшина второй статьи, я им то же самое говорил. Но они свое: «Мы обратимся к вашему командованию». Я подумал, а вдруг и в самом деле к комиссару дивизиона дойдут. А с ним, вы знаете, лучше не связываться.
— Тебе, Нагорный, ничего нельзя поручать: любое дело провалишь. Заварил кашу, сам теперь и расхлебывай, доставай ключи, зуммер, наушники, питание, шнуры, все, где хочешь.
Я сделал вид озабоченного человека, почесал затылок и сказал:
— Правильно говорит в таких случаях Музыченко: «Нэ мела баба клопату, та купыла порося». Как будто мне больше всех надо.
— Отставить разговоры! Выполнять приказ.
— Есть отставить разговоры и выполнять приказ.
Нет, Демидченко не такой уж простак, как я думал. По его расчету, я ничего не смогу достать для оборудования учебного класса. В этом случае вся вина за срыв шефской работы среди учащихся ляжет на меня. Демидченко получит дополнительный козырь для характеристики меня как недисциплинированного бойца, нерадивого краснофлотца не только в боевой подготовке, но и в общественной работе.
Только теперь я ощутил, как сильно проголодался. И хотя обед уже давно остыл, мне он показался вкуснее обычного. Перед заступлением на дежурство я вышел на гребень горы, где нес вахту Петр Музыченко. Со стороны моря наша гора была неприступной. Ее стена лишь у самого подножья становилась покатой, на всем остальном протяжении она была почти отвесной. У южного края гребня горы, над пропастью, висел металлический мостик. Края его были замурованы в скалу. Совершенно очевидно, что когда-то мостик использовался как наблюдательный пункт. Но, судя по толстому слою ржавчины, покрывавшей металлические опоры, времени прошло с тех нор немало.
— Ты нэ здумай статы на той мостык, — предупредил меня Музыченко. — Враз можэш рухнуты.
— Он же почти новенький, — ответил я шутливо.
— Та хто ж кажэ, що вин старый? Йому, можэ, рокив сим, — сделал паузу Петр, — дэсять як будэ, той гаразд. А симдэсять рокив — цэ симдэсять, нэ симнадцять. Цэ ты добрэ розумиеш и сам. Його будувалы, можэ, в мынулому сториччи, пэрэд Севастопольскою обороною. На цьому мостыку, можэ, сам Нахимов стояв.
С края гребня горы хорошо были видны и прибрежная часть Балаклавы, и берег моря, и начинающиеся отсюда Крымские горы.
Рядом с нами по скале стремительно проплыла тень крупной птицы. Мы подняли вверх головы и увидели орла, парившего по кругу на высоте не более пятидесяти метров. До этого мне ни разу не приходилось видеть его так близко. Ни одного взмаха крыльями.
— Чого цэ вин розлитався? — спросил Музыченко.
— Не догадываешься?
— Можэ, тут його гниздо?
— А ну давай спустимся немного вниз и спрячемся под тем кустом.
Мы укрылись. Орел сделал еще один круг, а потом направился в сторону моря, развернулся и, плавно снижаясь, подлетел к крутому скалистому выступу, расположенному метрах в шестидесяти от нашего поста. Выступ представлял собою своеобразную колонну, отвесно уходившую вниз, в пропасть. Вершина этой колонны была отделена от основной скалы небольшой расщелиной, по бокам которой росли густые кустарники.
Едва орел сел на вершину скалистого выступа, как из кустарниковых зарослей вылетела еще более крупная птица. Немного взмыв вверх и не сделав ни одного круга, она направилась в сторону моря. Только теперь мы увидели у края расщелины огромное гнездо из сучьев, замаскированное кустарниками. Орлиное гнездо располагалось метров на двадцать ниже верхнего края скалы и было совершенно недоступно. В нем хорошо различались два крупных белых яйца. Приземлившийся орел еще раз осмотрелся вокруг и неторопливо вошел в углубление из сучьев, осторожно поправил клювом яйца и прикрыл их своим могучим телом.
— Вот так, Петруша. Выходит эту скалу орлы облюбовали раньше нас. Значит, и называть ее будем орлиной скалой.
— До чего ж красыва птыця!
— Надо сказать ребятам, чтоб они по возможности меньше беспокоили их. Это чуткая птица, она не любит, когда шумят или мельтешат перед ее глазами.
— Видомо.
— Петя! — я не верил своим глазам. Почти у подножья горы, но только дальше к Балаклаве, громоздились руины генуэзских башен. — Дай, пожалуйста, бинокль.
— Навищо?
— Только на минуточку. Сейчас же верну.
Петр неторопливо снял висевший у него на груди бинокль и передал его мне. Прямо передо мною появились груды разрушенных временем башен. Но кто это? К развалинам шла Маринка. Я узнал бы ее среди тысячи других девушек по одной только походке, уверенной, строгой. Как же так? Не она ли недавно говорила мне: «Пойти к ним я не пойду». И что значили ее слова: «Я не могу этого объяснить». Маринка скрылась в развалинах башен, и, сколько я ни ждал, она так и не появилась. Черт возьми! Я уже совсем было успокоился, когда возвращался к себе на пост. Но теперь как все это объяснить? Я вернул бинокль Петру и пошел принимать дежурство у рации.
— Давно была связь с дивизионом? — поинтересовался я у Михася.
— Дзве гадзины таму назад. Праз дзесяць минут знов трэба выходзиць на сувязь.
Интересный человек этот Михась Лученок. Он, как и Музыченко, хорошо знает русский язык и, если нужно, отлично изъясняется на нем. Но в среде своих сослуживцев говорит только на своем родном белорусском языке. Его уже не раз спрашивали об этом. И он однажды ответил: «Каб не забыць сваей роднай мовы».
— Ну ладно, Михась, сдавай смену и отдыхай.
— Дык яшчэ ж цалютких дзесяць минут.
— Ничего, больше отдохнешь. Код не изменился?
— Не, той самы.
Я расписался в журнале регистрации приема и сдачи дежурств, надел наушники и погрузился в мир радиосигналов. Рядом с моей рабочей волной назойливо тенькала чья-то морзянка. Видно было, что работал неопытный радист. Отстучит пять-десять цифр и сбивается, переходит на цепочку букв «ж» -ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-та (извините, мол). Да и скорость передачи была, как у начинающего, не более шестидесяти знаков в минуту. Включить бы сейчас свой передатчик да отстучать бы ему открытым текстом: «Салага, не засоряй эфир!» Но этого делать нельзя. Сейчас же выяснится, что нарушитель дисциплины в эфире — рация поста ВНОС номер один. Немедленно последует вопрос: «Кто в это время нес вахту?» — Радист Нагорный. В этом случае пять суток гауптвахты — самое мягкое наказание. Нет, уж лучше пусть тенькает. Но тенькать этому радисту долго не пришлось: включилась мощная рация. «Ромашка, ромашка, я — фиалка. Как слышите? Прием». Передача текста закончилась, но передатчик продолжал работать. Это легко определялось и по фоновому шуму в наушниках, и по яркому свечению неоновой лампы, которое тут же исчезало при переходе на другую волну. Но что это? Я слышу слабые звуки моих позывных. Настраиваюсь точнее. Сигналы слабые, но достаточно разборчивые: мешал все тот же молчаливо работавший передатчик. И вот шум исчез. Позывные нашего и других постов ВНОС стали громкими. Нас вызывала дивизионная радиостанция. Я ответил и начал принимать радиограмму. Текст ее оказался не очень большим, всего на двенадцать цифровых групп по пять знаков в каждой. В обязанности радиста входили расшифровка получаемых и кодирование передаваемых сведений. Расшифровав полученную радиограмму, я тут же передал текст ее командиру отделения. Демидченко взял из моих рук заполненный бланк радиограммы и вслух прочитал: «Постам ВНОС номер один, два, три. Объявляется боевая тревога. Усилить воздушное и наземное наблюдение».
— Боевая тревога! — скомандовал Демидченко. Через полминуты один за другим спрыгнули на площадку Звягинцев, Лученок, Танчук и Сугако. Еще полминуты, и все в полном боевом снаряжении заняли свои посты, указанные в боевом расписании.
— Усилить воздушное и наземное наблюдение! — продублировал текст радиограммы командир отделения.
К учебным тревогам мы привыкли еще когда находились при штабе дивизиона. Но, несмотря на это, команда «Боевая тревога!» всегда вызывает во мне чувство суровой напряженности, ожидания опасности. В такие минуты забываешь обо всем мелочном, обыденном. Кажется, что ты уже не юноша, а совсем взрослый мужчина, хотя тебе еще только девятнадцать. Недалеко от меня стоит с противогазом через плечо Лев Яковлевич Танчук. Ему, наверное, тоже девятнадцать, а то и того меньше. Ростом он больше похож на подростка. Бушлат подобрать ему не удалось — не оказалось подходящего размера. Поэтому правый рукав бушлата был весь в складках, так как этой рукой Танчук держал карабин. Танчука называли не иначе, как Лев Яковлевич. И пошло это с первой вечерней поверки, когда наш главный старшина вызвал его из строя: «Лев Яковлевич Танчук!» Все ожидали, что выйдет солидный дядя, оставшийся на сверхсрочную службу. Но из строя вышел не дядя, а низкорослый салажонок (матрос первого года службы). Долго тогда все смеялись, в том числе и сам главный старшина. А прозвище «Лев Яковлевич» с тех пор так и осталось. И звучало оно всегда, как насмешка за его маленький рост и тонкий, неокрепший голос. Танчук, однако, не обижался, когда к нему обращались, называя его по имени и отчеству. Казалось, он привык, смирился с этим, как смиряются люди с каким-либо врожденным дефектом или увечьем. При первом знакомстве с Танчуком возникало впечатление о нем, как о недоразвитом пареньке. В действительности же Лева был на редкость сообразительным человеком. «Шьо ты на мине шюмишь?» — часто говорит он Звягинцеву, когда тот начинает горячиться.
— Слышу со стороны моря звук самолета! — сообщил с поста наблюдения Музыченко.
— Усилить наблюдение! — приказал Демидченко.
Я передал в штаб дивизиона донесение. «Уточните тип самолета», — последовал ответ. Но такого распоряжения можно было и не давать, так как все мы хорошо знали свои обязанности и каждый из наблюдателей и свободных от вахты радистов был занят поиском самолета. Недостаточно было услышать звук моторов, нужно еще увидеть сам самолет, определить его тип, курс и высоту полета. Глаза и уши — основное оружие наблюдателя. Чем раньше он определит и сообщит необходимые данные, тем лучше его боевая выучка и мастерство. Первым увидел самолет Лев Яковлевич: «Вяжу в лучах солнца самолет «СБ»! Курс ноль-ноль, высота полета — пять тысяч метров!»
— Да, теперь и я вижу, — про себя сказал Демидченко, а затем добавил: — Нагорный, передавай: южнее Балаклавы, курсом ноль-ноль, на высоте пять тысяч метров — самолет «СБ».
Закодировав эти данные, я вызвал рацию дивизиона и передал ей радиограмму. Самолет был уже над Балаклавой и шел прямым курсом на Севастополь. Сверкая в лучах заходящего солнца, он хорошо был виден всем, кто вел за ним наблюдение. Я хорошо представлял себе, что делается сейчас на позициях зенитных батарей, расположенных на подступах к Севастополю. В приборных отделениях уточняются и передаются орудийным расчетам данные о самолете, командиры батарей отдают боевые приказы: «По самолету, холостыми, заряжай!» Лязг орудийных замков и доклады командиров орудий: «Первое орудие готово!» — «Второе готово!» — «Третье готово!» — «Четвертое готово!» — «Огонь!» — скомандует комбат. Такие учения в последнее время проводятся часто.
Я слышу в наушниках мои позывные. Дивизионная радиостанция передала «Отбой учебной тревоги». Командир отделения, прежде чем отпустить на отдых свободных от вахты краснофлотцев, построил их и объявил:
— За своевременное обнаружение самолета краснофлотцам Танчуку и Музыченко от лица службы объявляю благодарность.
— Служим Советскому Союзу! — торжественно произнесли Танчук и Музыченко.
— Отбой учебной тревоги, разойдись!
Сейчас уже ночь. И где набралось столько морзянок. Днем их было меньше. С наступлением же ночи их, как цыплят в инкубаторе, не сосчитать. Пора будить Семена Звягинцева. Ни с кем у меня не бывает столько хлопот, сколько с ним. Минут десять тормошишь его, пока добудишься.
— Семен, вставай, на вахту пора.
— Угу.
Ну, думаю, надо выждать, пока человек придет в себя. Через пять минут подхожу к Звягинцеву снова. Но он уже спит так же, как спал до этого. Опять начинаю тормошить его.
— Семен, имей же совесть, уже половина второго.
Михась, если ночью его сменяет Звягинцев, поступает иначе: начинает будить за полчаса до смены, тормошит его до тех пор, пока тот не станет на ноги. Семен скривится, посмотрит на часы и скажет:
— Ну и болотная же ты зараза, Лученок. Еще полчаса до смены, а ты уже начинаешь беспокоить человека.
— Дык ты ж николи своечасова не зменьваеш.
— Пошел к черту со своим «своечасова» и, пока твоя вахта, не трогай меня.
— Не, Сымон, не, дараженьки, выйди ды паглядзи на зорачки, панюхай свежага паветра, там, глядзи, и сон пройдзе.
— Вот же полесский репейник, не даст человеку отдохнуть. Ну ладно, Михась, следующий раз я разбужу тебя минут за сорок. Не обижайся потом.
— Дзивак ты, Сымон, — ответит Лученок. — Разбудзи мяне своечасова, я в тую ж хвилипу прыму ад тябе змену.
С трудом, но все же удалось разбудить Звягинцева. Еще минут пять ему потребовалось для того, чтобы прийти в себя и принять дежурство. Разобрав постель, я юркнул под одеяло и тотчас заснул.
Мне показалось, что я не спал и двух часов. Раскрыв глаза, я не мог понять, в чем дело.
— Вставай, — теребил за одеяло Звягинцев. — Командир приказал тебе принести анодные батареи.
— Какие батареи? — не мог я понять.
— Анодные.
— Откуда?
— По рации передали, чтоб встретили дивизионный мотоцикл. Он везет нам анодные батареи и продукты.
— Сейчас же только пять часов утра. Кто поедет в такую рань?
— Это ты спроси у начальства. Ему виднее, когда посылать.
— Я же недавно сменился. Почему не Лученка?
— Командир сказал, что пойдет тот, кто сменился. А Лученку заступать.
Но делать было нечего. Приказ есть приказ, и его надо выполнять.
— Ну и порядочки.
Надев робу и зашнуровав ботинки, я неторопливо пошел вниз по направлению к дороге на Балаклаву. Вспомнился странный сон, увиденный этой ночью. Будто я стою в конце виноградника, а рядом со мною — Маринка. Береговой бриз шелестит колючими ветвями барбариса, а там, внизу, в ночной мгле все шумит и шумит море. Повернулась ко мне лицом Маринка, приложила палец к губам и сказала: «Спрашивай, но тихо, чтоб не услышали добруши». Я силюсь спросить Маринку, почему она многое скрывает от меня, и не могу, никак не могу открыть рта. Смеется Маринка, но тихо, будто это шелестит ветер. А потом обвила меня руками за шею и говорит: «Люб ты мне, а вот любить тебя мне нельзя». — «Почему?» — хочу спросить ее и по-прежнему никак не могу открыть рта. Маринка опять приложила палец к своим губам и так постепенно и исчезла, словно в тумане растворилась.
В одном месте, по дороге к Балаклаве, я споткнулся и чуть было не упал. А падать в этих каменистых местах опасно: можно шею свернуть. Стряхнув с себя дремоту, я пошел осторожнее. Окраина Балаклавы была пустынной, дорога — безлюдной. «Где же мотоцикл? Может, не успел приехать, подожду». Прошло добрых полчаса, а на дороге со стороны Севастополя так никто и не показался. Скрипнула дверь в первом доме, и во двор вышел седой старик.
— Доброе утро, молодой человек.
— Доброе утро, дедушка.
— Рановато тебя подняли.
— Служба, ничего не поделаешь.
— Известное дело. Служба, как и время, не ждет. Как-никак, а сегодня уже первое апреля.
«Идиот! Круглый идиот! — мысленно выругал я себя. — Как же я не догадался сразу? Поверил. И кому? Звягинцеву. Да у него ж на лице было написано, что врет. «Командир сказал...» А ты сразу и уши развесил. И поделом. Так тебе и надо, простофиля». Чтобы не показать, что я и в самом деле остался в дураках, я сделал вид, что кого-то увидел на дороге и быстро пошел в направлении Севастополя. Пройдя метров пятьдесят, свернул вправо и быстро зашагал в гору. По тому, как встретили меня вахтенные, я понял, что Звягинцев уже успел рассказать о своей проделке Сугако. Оба с серьезным видом спросили меня:
— А продукты где?
— Ну продукты — ладно, перебьемся как-нибудь, — продолжал издеваться Звягинцев. — А вот как быть с анодными батареями? Рация — такое дело: есть питание — работает, нет — не работает.
«Тихоня, тихоня, а туда же», — подумал я о Сугако.
— Без продуктов тоже нельзя, — заметил Сугако.
У него было очень странное, до сих пор неслышанное мною имя — Елевферий. Мне казалось, что он из семьи сектантов, каких-нибудь пятидесятников или адвентистов. Большей частью молчаливый, Елевферий, однако, пытался отстаивать свою точку зрения, когда речь заходила о каких-либо предрассудках. «Нет, вы мне скажите, — спрашивал Сугако, — почему люди верят в судьбу?» — «Это ж в какую такую судьбу?» — в свою очередь спрашивал Лев Яковлевич. — «А в такую». — «Ну вот ты, например, веришь?» — «Верю». — «Можа, ты и в бога верыш?» — вмешивался в разговор Лученок. Сугако еще больше поджимал нижнюю губу, так что ее почти не видно было из-за нависавшей верхней, и приглушенно говорил: «А это тебя не касается». — «Верыть, браточки, ей-богу, верыть». Елевферий мрачнел и взгляд его становился тяжелым, нелюдимым. «Нэ чипай, хай йому бис», — заключал Музыченко. После этого никто не хотел продолжать начатый разговор.
— Ну и сукин же ты сын, Звягинцев. Мало того, что сменил меня на полчаса позже, так ты, ни свет ни заря, погнал меня еще и за анодными батареями.
— А при чем тут я? Это командир сказал.
— Командир сказал, — передразнил я его. — Вот проснется он, узнает о твоих проделках да всыпет по первое число, тогда закажешь и пятому.
— Думаешь, если ты его дружок, то тебе все можно?
«Скажет же такое — «дружок». Знал бы ты, Звягинцев, какой я ему дружок — не захотел бы ты быть в моей шкуре», — подумал я и добавил вслух:
— Шутить, Сеня, можно и, наверное, нужно, когда это к месту, но не так грубо, — уже спокойно ответил я Звягинцеву, укладываясь в постель.
— Вот люди, — слышал я сквозь дремоту. — Шуток не понимают. Для чего тогда придумано первое апреля?
— Такие люди завсегда обижаются, — басил Сугако.
Проснулся я от того, что меня опять кто-то дергал за плечо.
— Вставай. Командир сказал, чтоб ты шел за анодными батареями.
— Вы что, с ума посходили? Думаете, если сегодня первое апреля, то можно издеваться над человеком весь день? Хватит с меня, ни за какими анодными батареями я больше не пойду, — ответил я и снова улегся в постель. Не успел я задремать, как услышал крик:
— Встать, разгильдяй!
Я открыл глаза, но не сразу понял, кто и что от меня требует.
— Приказано встать! — повторился крик, и Демидченко сорвал с меня одеяло.
Я вскочил как ошпаренный.
— Вы почему не выполняете приказание?
— Товарищ старшина второй статьи, — разозлился и я, махнув на все рукой. — Может, уже хватит?
— Что хватит?
— Издеваться над человеком.
— Кто же над вами издевается? — тон у командира был спокойный, но за этим кажущимся спокойствием ощущалась надвигающаяся гроза.
— Вначале Звягинцев, а теперь еще один шутник выискался, — и я рассказал собравшимся, а собрались все, историю с анодными батареями.
Долго после этого раскатывалось эхо гомерического смеха. Казалось, что наша гора — Олимп, а все собравшиеся — боги. Я же — простой смертный, случайно оказавшийся среди богов. Смеялись все, и не миновать бы мне еще двух нарядов вне очереди, если бы смог удержаться от смеха и сам командир отделения.
— Так что, может, и Михась решил подшутить? — спросил в перерыве между приступами смеха Демидченко. — Михась! Говори, сукин кот, правду.
Лученок тоже давился от смеха, и его ответу «Дали-бог, правда» никто не верил.
— Какая там правда? Вы посмотрите на его рожу.
— Да нет, лицо у Лученка вроде бы серьезно.
— Вот такое же серьезное лицо было и у Звягинцева, когда он от вашего имени посылал меня на рассвете за анодными батареями.
Новый взрыв хохота потряс гору.
— Ну черт с вами, как хотите. Но если что, то кое-кому придется идти за продуктами и анодными батареями пешочком до самого Севастополя.
Прошло, может быть, полчаса. Мы уже готовились к завтраку, как вдруг на верхней части склона горы показался водитель мотоцикла Саша Переверзев, весь увешанный тюками. Поднявшись до края площадки, он сел в изнеможении прямо на камни. Пот градом струился с его лица.
— Ну, господа-товарищи! Вижу, зажирели вы тут окончательно. Даже за своим собственным пропитанием не желаете спускаться вниз.
Демидченко, сдерживая смех, сам помог Переверзеву освободиться от тюков. Снимая последний пакет с плеч Переверзева, командир сказал:
— Понимаешь, Саша, какая петрушка получилась.
И тут уже все наперебой начали рассказывать о случившемся.
— Тебе бы, Саша, надо было завернуться и уехать в дивизион. Я бы их, шельмецов, заставил потом нести все это на себе пешочком от самого Севастополя, — разъяснял Демидченко мотоциклисту.
— Артисты, — уже дружелюбно заметил Переверзев.
— Садись, Сашок, поближе да и позавтракаем вместе. Ты, наверное, как и Нагорный, с рассвета сегодня маешься.
После завтрака, во время которого не прекращалось обсуждение моей ходьбы за анодными батареями, Демидченко уехал на мотоцикле в штаб дивизиона. Обязанности командира отделения на время своего отсутствия он возложил на Лученка.
В нашем отделении комсомольцы все, кроме Сугако. Сегодня меня избрали комсоргом.
— Один вопрос решили. Что еще надо обсудить? — спросил я.
— Самае галовнае — як нам умацаваць сваю пазицыю, — сказал Лученок, сняв наушники.
— Ты дывысь! Я думав — вин ничого нэ чуе. А выявылось, що вин и Ганну голубыть, и Наталку шануе.
— Без командира решать такие вопросы нельзя, — возразил Звягинцев.
— Ну до чего ж ты формалист, Сеня, — ответил ему Лев Яковлевич. — Нет чтоб сказать: «Так, мол, и так, ребята», так ты: «Без командира решать такие вопросы нельзя». А командир между прочим приедет сегодня, построит всех на вечернюю поверку и очень даже может сказать: «Про вас, товарищи краснофлотцы, говорят в экипаже, что вы орлы. А какие ж вы к черту орлы, если к вам, как к цыплятам, может подобраться самая паршивая лиса». И тут я сказку: «Разрешите вопрос, товарищ старшина второй статьи?» — «Разрешаю», — ответит командир. — «А мы, между прочим, когда вы исполняли обязанности, даже боевой план составили». — «Кто ж такой план придумал?» — заинтересуется старшина. — «Сеня Звягинцев». — «Представить его за такой боевой интерес к самой какой ни на есть высшей награде». Вот, Сеня, какой кандибобер может из этого получиться. Ты меня понял?
— Ну ты скажешь.
— Шкада, нельга пакинуць рацыю. Я б вам паказав, што и дзе трэба рабиць.
— Ты, Михась, не беспокойся, — поднимаясь, сказал Звягинцев. — Мы тоже что-нибудь придумаем.
— Ды ты ужо прыдумав сення. Да гэтуль ад смеху вантробы баляць.
Обходя каменистые выступы вершины горы, я подумал: «А что, если бы нам пришлось обороняться, вести бой с атакующим противником? Не сладко бы нам пришлось. Здесь же не за что зацепиться. Противник оказался бы в более выгодных условиях, чем мы. На его стороне густые кустарники, каменистые выступы. Мы же на открытой гладкой макушке. Да нас же, как цыплят, голыми руками можно поснимать. Эх, отрыть бы круговую траншею да еще в полный рост, с выходом в укрытие — каземат. А сверху, — продолжал я мечтать, — натянуть сетку с какой-нибудь травкой. Смотри с корабля, соседних гор, с самолета в самый сильный бинокль — ничего не увидишь. Какая была бы траншея! Ни один земляной ров и в подметки ей не годился бы. Даже снаряды были бы ей нипочем». Шедший рядом со мною Лев Яковлевич, будто подслушав мои мысли, сказал:
— Как же ты отроешь ее в этой скале?
И тут все наперебой заговорили.
— Пустая затея.
— А нашу пещеру как-то же выдолбили?
— Сколько лет ее долбили?
— Сколько ни долбили, но все же выдолбили.
— А если ломом или киркой попробовать?
— Была бы это пенка на молоке — с удовольствием попробовал бы.
— Нет, серьезно. Пусть это будет не так быстро, как в мягкой земле, но, может, что и получится.
И мнения, как это часто бывает, разделились. Одни считали, что отрыть траншею в каменной тверди в принципе можно, но на это уйдет очень много времени. Другие доказывали, что сделать что-либо своими силами практически невозможно, лучше ограничиться малым: выдолбить по небольшому углублению для каждого бойца, и дело с концом. Долго спорили, а потом все же решили: начинать нужно с простого — затребовать ломы, кирки и лопаты.
— Ну что, вроде бы все? — спросил Лев Яковлевич.
Я подождал, пока соберутся все вместе, и сказал:
— Тут у меня еще один вопросик есть. Деликатный, правда.
— Тоди пишлы до рации. Хай и Мыхась послухае, — предложил Музыченко.
Быстро спустились вниз. Лученок сосредоточенно прослушивал эфир.
— Вы помните, как в первый день к нам попала Маринка? — начал я, усаживаясь возле Лученка. — Так вот, наш командир посоветовал тогда побывать в ее школе и познакомиться с классом. Я был у них и пообещал обучить школьников радиоделу. Теперь возникает вопрос, как это лучше сделать, — я ожидал, что сейчас посыпятся различные предложения, но, вопреки этому, встретил отчужденное молчание. — Ну что, ребята, это ж такое интересное дело. Что ж вы молчите?
— А что говорить-то, если все сделали сами. Нас даже не спросили, — сказал Звягинцев.
— Нас мов и нэма, — добавил Музыченко.
— Няемка, — высказал свое мнение и Лученок. И хотя никто этого слова до сих пор не слышал, смысл его для всех был понятен.
Я почувствовал, что собрание, так, казалось, хорошо начавшееся, пошло «под откос». «Ну пусть Демидченко мог рубануть с плеча, — подумал я, — но ты? Куда же ты смотрел? Даже Звягинцев и тот, наверное, понял бы, что так поступать нельзя». Вновь наступило молчание. «Что же делать? — мысленно спрашивал я себя. — Отказаться от всего этого, и дело с концом. Комсорг называется. Хотя какой ты комсорг? Так, одно название». Молчание затягивалось и становилось мучительно неприятным.
— Вот что, ребята, занимайтесь этим сами, — рубанул я с плеча, хотя и понимал, что винить в этом, кроме самого себя, некого.
— Ты, Мыколо, нэ гарячысь, — взял слово Музыченко. — Ну выйшла промашка. Так у кого йих нэ бува? Справа нэ в цьому, а в другому: щоб ты своечасово зрозумив свою помылку. Гадаю, що и вси товариши такойи ж думкы.
— Музыченко тут щокав-щокав, но сказал правильно, — сказал Танчук. — А то что ж получается? Нагорный наобещал девочкам золотые горы.
— Какие золотые горы?
— Так это ж я к примеру. Ну что за обидчивый народ пошел. Так вот. А мы возьмем и откажемся. Что о нас могут подумать? «Несерьезные ребята, — скажут, — в этом военном экипаже». А разве ж можно допустить, чтоб о нас такое говорили? Никак невозможно. Мне очень даже, может быть, нравится шефская работа. Так что есть предложение поддержать это дело. А для Нагорного — урок.
— Правильно, — согласились остальные.
— Ну что ж, спасибо, если так, — поблагодарил я товарищей.
Когда все разошлись, я подошел к Лученку и составил радиограмму с просьбой к Демидченко раздобыть саперный инструмент.
— А дзе подпис?
— Подписать придется тебе, Михась.
— Чаму?
— Ведаеш, есть такая рэч — парадок, — научился я у Лученка. — Ты за командира?
— Я.
— Вось ты и падписвай, — я не стал говорить Михасю, что если радиограмма уйдет за моей подписью, то Демидченко сделает все наоборот, и у нас не будет тогда ни лома, ни кирки, ни даже лопаты.
— А ты ведаеш, — ответил Лученок, — у тябе нядрэнна атрымливаецца, маеш талент на мовы.
— Дараженьки мой Михась! Брось острить, как говорил наш преподаватель немецкого языка Александр Карлович Венгеровский.
— Микола! Ты ведаеш нямецкую мову?
— А что тут удивительного? Ты тоже, наверное, изучал немецкий язык?
— Вучыв, але зараз ни халеры ужо не памятаю.
— Не упражняешься, поэтому и забыл.
Под вечер, когда я уже нес вахту, была получена радиограмма: «Встречайте груз». Как мне хотелось самому побежать навстречу нашему командиру. Я даже попросил Михася подежурить за меня. Но он ответил:
— Я таксама хачу размяцца.
Через полчаса показались Демидченко и помогавшие ему нести груз Лученок и Музыченко.
— На кой леший вам понадобились лом и кирка? — спросил Демидченко. — Ну лопата — куда ни шло. А эти?
— Не спяшай, таварыш камандзир, — ответил ему Лученок. — Усё па парадку. Мы тут таксама не сидзели, злажывшы руки.
На следующий день после завтрака я, вооружившись ломом, киркой и лопатой, с нетерпением принялся за расчистку северного края площадки. В этом месте горная порода осыпалась так, что нанос из мелких камней и пыли доходил почти до середины площадки. Признаться, я тоже не был уверен, что что-нибудь удастся сделать. Однако отступать от принятого решения, отказаться от попытки хотя бы определить, какие трудности нас ожидают, уже нельзя было. Мне казалось, что осыпь породы удалить будет легко. Но не тут-то было. Пыль, дожди, время так сцементировали эту массу, что теперь она представляла собою почти монолитный пласт. Первое слово лопате — подобрать мелкие камешки, рассыпавшиеся по площадке, и определить начало пласта. Это— легкое дело, которое удалось закончить за какие-нибудь пять минут. Но и этого оказалось достаточно, чтобы длина площадки увеличилась метра на три. Дальше уже пошел пласт, с которым лопата справиться не могла. Он был похож на кромку речного льда, подмытого и истонченного со стороны берега. Я обнаружил любопытную вещь: эти края легче откалывать, загоняя лом между скрытой поверхностью площадки и нижней частью пласта, чем долбить его тем же ломом сверху. С помощью таких приемов мне удавалось откалывать большие плоские куски. Вскоре я отвоевал таким путем дополнительных метров пять площадки.
Подошел Сугако. Заложив большие пальцы рук за флотский ремень, он молчаливо наблюдал за моей работой. Если бы у меня ничего не получалось, он, наверное, прошел бы мимо. Но, видя, с каким упорством и злостью я расчищаю площадку, а главное — что наносная порода мне все-таки поддается, он остановился. А может, его заинтересовало другое— приемы, с помощью которых я справляюсь с породой.
— Что, Лефер, одолеем мы эту скалу или нет? — спросил я Сугако, вытирая полой рабочей блузы вспотевший лоб. С легкой руки Льва Яковлевича Сугако мы звали не Елевферием, а на французский манер — Лефером.
— Хороший был бы кровельный материал, — сказал Сугако, осматривая отброшенные за пределы площадки плоские куски породы.
«Чертов Лефер! Неужели его нисколько не интересует моя работа, — подумал я— Неужели в его голове одни только кулацкие понятия — что к чему приспособить, из чего можно извлечь выгоду».
— Лефер, ты играл когда-нибудь в городки?
— Слышать — слышал, а самому играть не приходилось.
— А ты знаешь, какая это интересная игра? Она, во-первых, сразу определяет, у кого какая точность глазомера, во-вторых, — сила в руках и, в-третьих, — сообразительность. Это я говорю к тому, что, когда мы расчистим нашу площадку, то на ней такое городошное поле можно разметить, что потом отбою не будет от желающих играть в городки. Ты бы организовал это дело. А, Лефер?
— Нет, на это дело я не способен.
— А на что же ты тогда способен? — чуть ли не со злостью спросил я Сугако.
На мой вопрос Лефер не ответил. Он молчаливо смотрел, как я, принявшись за работу, откалываю новые куски слежавшейся породы. «Чёрт с ним! — думал я. — Его не проймешь, наверное, ничем, не то что городками». Еще метр площадки. Дальше труднее. Пласт стал толще, и тот прием, к которому я прибегал вначале, уже не давал результатов. А до самой скалы осталось всего каких-нибудь полтора метра. Окрыленный близостью цели, я настолько увлекся работой, что даже не заметил, как над моей рукой, державшей лом, легла рука Лефера.
— Погодь маленько, — мягко пробасил Сугако.
— Что? — не сразу понял я Лефера.
— Ты, как норовистый конь, одним махом решил. А так нельзя. Скоро выдохнешься. В этом деле нужен свой расчет.
Лефер взял лом, спокойно, без усилий, наметил желобком прямоугольный участок осыпи и только потом начал углубляться в породу. Таким путем он менее чем за полчаса отвалил целый метр толстого окаменевшего пласта.
— Вот это да! — восхищенно сказал я. Лефер только улыбался и продолжал долбить камень. Время от времени он останавливался, выпрямлялся и, держа могучими руками лом, говорил:
— В этом деле без расчета никак нельзя. Меня сначала заинтересовало, как ты поддеваешь ломом. Ловко получалось. Ну а потом нужно было иначе.
На оставшиеся полметра ушло почти столько же времени, сколько было потрачено на все остальное. Отбивая уже непосредственно от скалы последние куски осыпи, Лефер часто останавливался и внимательно всматривался в каменную стенку.
— Что, Леферушка? — прекращал я сгребать лопатой камни и спрашивал Сугако.
— Погодь, Николушка. Погодь еще маленько. — Лефер отвалил от скалы последнюю глыбу, еще раз внимательно всмотрелся и сказал: — А ну-ка, глянь сюда. А теперь сюда.
Я увидел совершенно четкий рисунок поперечного среза бывшей траншеи в скале. Конечно же, эта траншея была выдолблена много десятков лет тому назад, а потом постепенно, под влиянием ветров и дождей засыпана. Кто и когда выполнил эту титаническую, нечеловеческую работу? Не дает ответа, молчит скала — немой свидетель улегшихся человеческих страстей и отшумевших битв.
— Леферушка, милый! Да ты ж золотой человек! — В восторге от сделанного открытия начал я крепко обнимать Сугако. — Да ты представляешь, что ты сделал? Нет, скажи, представляешь?
— Николушка, — стыдливо отвечал Лефер, делая слабые попытки освободиться от объятий.
— Все, баста! Сейчас же идем к нашему командиру. Пусть объявляет тебе благодарность.
Сугако, к моему удивлению, перестал улыбаться и даже, как мне показалось, посуровел.
— Лефер, ну извини, если что не так.
— Не понял, значит, ты меня, — приглушенно ответил Сугако. — Благодарность... Да разве ж в этом дело?
— Ну извини, прошу тебя, Лефер.
Сугако осторожно прислонил к скалистой стене лом, словно это была хрупкая вещь, и медленно пошел к противоположному краю площадки. Ну кто мог предположить, что он так прореагирует на мои слова? Я же ничего плохого ему не сказал. Напротив, хотелось отблагодарить человека. Как это он сказал: «Не понял ты меня». Неужели и в самом деле не понял его? Тогда, может быть, так оно и было. Зато теперь, дорогой мой Леферушка, я, кажется, начинаю тебя понимать. И ничего, что ты сейчас обиделся, это пройдет. Как хорошо, когда ты открываешь что-нибудь новое. Я видел глаза Сугако, когда он говорил: «Погодь еще маленько. А ну-ка, глянь сюда». Это были глаза человека, открывшего новое. Одухотворенные глаза. Я тоже открыл сегодня новое, открыл характер Лефера. И я тоже могу этим гордиться, как гордится сейчас своим маленьким открытием Лефер, хотя он и делает вид, что сердится.
Каждый раз при приеме дежурства у меня появляется какое-то не совсем ясное для меня чувство. Это не страх перед частыми тревогами, не растерянность, связанная с ожиданием грозных событий, а чувство, которое возникает у человека, услышавшего в темноте шепот незнакомых людей и упоминание имени дорогого для тебя человека. Ты еще не знаешь, кто эти люди и что они замышляют, но чувствуешь, что все это делается неспроста и человек может оказаться в беде. У тебя до предела напрягается слух и зрение, лихорадочно работает мозг, чтобы узнать, разгадать, откуда и какая может прийти неожиданность. Я не люблю доказывать свою привязанность к человеку словами. Слова, что шелуха. Их можно произносить десятки и даже сотни раз, но от этого вес их не увеличивается. Более того, чем больше сказано, чем больше нагромождено их, тем горше становится, если вдруг оказывается, что слова — всего лишь пыль, поднятая вихрем. Я не люблю, когда слова-пустоцветы подслащивают. Это все равно, что брызгать водой осевшую пыль. Стоит после этого пригреть солнцу, и пыль снова приобретет свой прежний вид. Первый же вихрь поднимет ее в воздух, и голубые краски неба потускнеют. После этого она, медленно оседая, будет покрывать серой вуалью чистые окна домов, набережные и тротуары, зеленые листья растений. Долго придется ждать, пока ливень не смоет и не унесет ее с бурлящими потоками воды в низины и овраги, а оттуда — в реки и моря. Я не люблю слов-пустоцветов. Мне по душе дела, которые не требуют пояснений и после которых становится чисто и светло, как после освежающего дождя. Всплыли в памяти слова Анны Алексеевны: «У нас тут разное болтают. Договор с Германией — договором, а случиться может всякое». Возможно, поэтому меня не покидает чувство настороженности, и не только не покидает, а с каждым новым дежурством все больше усиливается. Я внимательно прислушиваюсь к многоголосому хору морзянок, как будто именно в них могли появиться первые признаки надвигающейся опасности. Почти рядом с моей рабочей волной появились сигналы какой-то радиостанции. Сигналы были слабыми и тонкими, как у только что вылупившегося цыпленка. Поворачиваю ручку настройки чуть вправо, и сигналы становятся громкими. Передавались позывные радиостанции крейсера «Червона Украина». Ответить ей позывными своей рации? Нельзя. Дисциплина в эфире очень строгая. К нарушителям ее применяются самые строгие меры наказания.
Уже почти час, как я дежурю. Дежурство спокойное. О военной обстановке можно судить не только по содержанию передаваемых радиограмм, но и по тому, как они передаются. Опытные графологи могут определить, в каком состоянии человек писал письмо, не читая, а лишь бегло взглянув на его текст. Так и в работе радистов. Почерки почерками. Но в самих передачах радиограмм есть и нечто другое, своеобразная интонация, по которой опытные специалисты определяют психологическое состояние радистов и косвенно военную обстановку в целом.
В такое время, как сейчас, войсковые радиостанции работают мало. В наушниках слышится привычный фоновый шум да редкие потрескивания. Лишь в грозу, сопровождающуюся мощными электрическими разрядами, треск бывает такой сильный, что наушники приходится сдвигать в сторону от ушных раковин. В такие минуты стоит чуть зазеваться и в ушах так засверлит, что приходится сбрасывать наушники, вставлять в ушные раковины пальцы и долго ими чесаться, пока не пройдет зуд. Сейчас небо ясное, на нем нет ни одного облачка. Но странное дело, в наушниках появился треск. Так бывает еще ж тогда, когда в электрической цепи рации ослабляются контакты между проводами. Я проверил контакты, но треск продолжался. Значит, где-то идет гроза. И действительно через какие-нибудь полчаса на горизонте появилась туча, а еще минут через двадцать она закрыла полнеба и засверкала ослепительными молниями. В грозу вести прием опасно. Опасно вдвойне, когда работающая радиостанция находится на возвышенности. И совсем опасно, когда к ней подключена высокая наружная антенна. Я уже собирался было просить у дивизионной рации разрешения на перерыв в работе, как заметил, что треск в наушниках начал ослабевать, а вместе с этим начали ослабевать и сигналы работавших станций. Через пять минут приемник уже не работал. О передатчике и говорить не приходилось. Меня бросило в жар. Что могло быть причиной выхода из строя рации? Причин могло быть много, и первая из них — истощение источника электропитания. Таким источником у нас были сухие анодные батареи, БАС-90, как они официально именовались. Я измерил напряжение в анодной цепи. Оно оказалось ниже критического. Отработал наш источник электропитания. Требуется замена. Две запасные батареи, завернутые в плотную серую бумагу, хранились у нас рядом с рацией. При приеме дежурств пакета с батареями мы не разворачивали, а лишь посмотрим, бывало, на него, убедимся, что все на месте, и расписываемся в вахтенном журнале. Сейчас же, перед тем, как развернуть пакет, у меня почему-то возникло неясное чувство тревоги. Не знаю, чем это можно было объяснить. То ли надвигавшаяся гроза так повлияла на меня, то ли выход из строя рации сказался на моем психологическом состоянии. А может, чувство тревоги вызвало большое жирное пятно, видневшееся на серой бумаге. Я развернул пакет и похолодел от ужаса. Бумага спаялась с растопившейся смолой. Элементы батареи были наполовину оголены, концы проводов, лишенные изоляции, касались друг друга и, казалось, молчаливо упрекали меня в небрежности, халатности и, боялся признаться самому себе, преступности. Не оставалось сомнения, что в запасных батареях произошло короткое замыкание и они вышли из строя. Но кто мог сделать это? Кто снял с концов изоляционную ленту? Я хорошо помню, что в первое свое дежурство разворачивали пакет, чтобы убедиться, что все в исправности. Концы батарей были изолированы и никаких признаков короткого замыкания тогда не было. Сколько же времени прошло с того дежурства? Три дня. И вот пожалуйста. Я почти машинально, скорее по привычке, чем по необходимости, измерил напряжение на выводных концах батареи. Стрелка вольтметра едва шевельнулась. В отработавших батареях напряжение было больше, чем в запасных. Что же делать? Тут думай не думай, а нужно немедленно докладывать Демидченко. Разыскал я его на площадке. Приготовился к двум надвигавшимся грозам: одной — природной, которая метала синие молнии и пугала пока еще приглушенными раскатами грома, другой — командирской. Сейчас начнется такое, чему не позавидует и сам Лев Яковлевич. К моему большому удивлению, Демидченко не только не стал кричать, но даже улыбнулся. Припомнилась первая встреча с Маринкой и то, как он расспрашивал девушку в расположении поста. Тогда он тоже улыбался. Но то была дьявольская улыбка. Теперь я легко определяю его состояние по зрачкам и белым пятнам на шее. Не будет мне пощады. Что из того, что изоляционную ленту снял с анодных батарей не я, а кто-то другой? Формально вина лежит на мне. Почему только формально? Фактически тоже. Проверил бы я, скажем, пакет, когда принимал дежурство от Лученка, все выяснилось бы раньше, до истощения источника электропитания. Мы, возможно, успели бы заменить батареи и связь со штабом не была бы прервана. Я посмотрел в лицо Демидченко еще раз, пытаясь определить, какое будет принято решение. В его взгляде был один вопрос: «И что же теперь будем делать?» Этот вопрос не надо было расшифровывать, и я ответил:
— Как только пройдет гроза, я пойду в штаб за анодными батареями.
— Нет, краснофлотец Нагорный, вы пойдете в штаб не тогда, когда пройдет гроза, а сейчас, сию же минуту. И не пойдете, а побежите.
— Но, товарищ старшина второй статьи, — попробовал я сослаться на грозу.
— Молчать! — крик Демидченко был настолько сильным, что вначале я не поверил, что он может так кричать.
В этот момент возле нас упали первые крупные капли дождя. В противоположный конец площадки ударила молния, и тут же раздался оглушительный треск электрического разряда. Демидченко убежал в укрытие, я — следом за ним.
— Это преступление, — уже деланно спокойным тоном продолжил Демидченко. — Оставить пост без связи! Сейчас же марш в штаб и доложите командиру, что вы сорвали выполнение боевой задачи.
— Разрешите идти?
— Идите. Только бегом!
Я побежал. Дождь уже лил как из ведра. Мутные потоки воды ручьями стекали к подножью горы. Бежать по склону ее сейчас было опасно. Но был приказ, и надо было бежать. Не прошло и двух минут, как вся одежда на мне была уже мокрой. Дорога, на которую я выбежал, стала скользкой. Ни впереди, ни позади меня не было ни одного человека, ни одной машины или конной повозки. Да и кто сейчас пойдет или поедет да еще по такой дороге. Струи дождя больно хлестали по лицу, стекали с подбородка за воротник. В ботинках было полно воды, и я бы их снял, если бы не острые камни на размытой дороге. Роба намокла, отяжелела, стала грубой и неподатливой. Обшлага блузы, всегда мягкие, теперь начинали резать и при каждом взмахе руки впиваться в кожу запястья. Дождь был холодный, но холода я не ощущал. Наоборот, хотелось снять одежду, чтобы не ощущать изнуряющей духоты и не обливаться п
— Что случилось? — подбежал ко мне главный старшина, когда я вбежал наконец в радиорубку и в полном изнеможении свалился на первый попавшийся стул.
— Вышла из строя рация, — ответил я по слогам. — Извините, товарищ главный старшина. Все это я уберу.
Литвин посмотрел на мою мокрую одежду, грязные ботинки, большую лужу воды на полу и сказал:
— Пошли в каптерку. Там переоденешься в сухое, а заодно и расскажешь все по порядку.
Каптерка была рядом, но дойти до нее оказалось еще труднее, чем добежать до Севастополя. То ли сказалась сильная усталость, то ли проявилось нервное напряжение, которое не покидало меня всю дорогу. Я шел и, наверное, шатался. Командир взвода то и дело предупреждал меня:
— Осторожно. Давай поддержу.
В горле у меня саднило, подкатывало неприятное ощущение тошноты. На пороге каптерки я споткнулся и, если бы не старшина, упал бы.
— Эк его развезло, — глядя на меня, заметил каптенармус.
— В его положении развезет кого хочешь. Переодень его и дай ему стопку спирту.
Я и в самом деле чувствовал, что начинается какая-то дрожь по телу. Черт его разберет, это нервы сдали или холод начинает действовать. Лишь когда переоделся в сухое, заменил носки и переобулся, почувствовал, что стало немного легче.
— Так-то лучше, — пробасил каптенармус. — Ну а теперь для полного комплекта еще и стопочку.
До этого мне не приходилось пить неразведенный спирт. И когда маленький стаканчик, наполненный прозрачной жидкостью, был опорожнен, я почувствовал, что мои внутренности обожжены и мне нечем дышать.
— А теперь водичкой притуши его, — давал советы каптенармус, держа наготове стакан с водой. — Что значит нет опыта. Салага, одним словом.
Чувство жжения начало постепенно ослабевать, а на смену ему приходило ощущение теплоты и успокоения.
— Теперь бы ему соснуть часок, и все было бы по первой статье.
— Теперь-то спать как раз и не придется, — ответил Литвин. — Пошли в радиорубку, расскажешь, что все-таки случилось.
Литвину, главному старшине-сверхсрочнику — за тридцать. Человек еще не старый, но и не молодой. На впалых щеках уже появились продольные морщины. Такие же морщины, одна продольная и несколько поперечных, были на коже лба. Нос с горбинкой. Над стоячим воротником кителя выступает резко обозначенный кадык. Когда старшина разговаривает, кадык все время движется: то упрется в наглухо застегнутый воротник, то поднимется вверх и спрячется за подбородком.
— Ну так как все это произошло? — спросил главный старшина.
Три дня тому назад, перед заступлением на дежурство, я все проверил. Батареи были исправны, выводные концы были изолированы. Сегодня развернул бумагу— изоляции уже не было, смола растеклась, напряжение на концах еле определялось.
— Кто-то снял, значит, изоляционную ленту? Кто же?
— Если бы я знал.
— Ну а все-таки. Кого можно подозревать?
— Обвинить человека за здорово живешь — дело рискованное.
— Я не говорю «обвинить», а кого можно подозревать?
— Не знаю, товарищ главный старшина.
— Тогда вот что. Гроза, кажется, уже прошла. Бери запасные батареи и дуй на пост. Доложи командиру, что за невнимательность, когда, значит, принимал дежурство, я объявил тебе два наряда вне очереди.
Гроза действительно уже прошла. Воздух был свежим, насыщенным озоном. Воды на дороге почти не было. В здешних неровных местах она долго не задерживается, быстро стекает в овраги, а по ним — в речки или прямо в море. Лишь кое-где в выемках еще стояли мутные желтоватые лужи. Но жизнь их, знаю, коротка. Здешнее солнце быстро выпьет оставшуюся влагу, и на дне выемок останутся потрескавшиеся корочки высохшего ила. По дороге на пост я все время думал о том, кто же и с какой целью снял изоляционную ленту с выводных концов батарей. Конечно, это сделал кто-то из радистов. Звягинцев или Лученок. Остальные исключались, так как батареи все время находились рядом, можно сказать, под рукой у дежурного радиста. Умышленно или по недомыслию кто-то совершил, как сказал Демидченко, преступление? Вряд ли в этом был какой-нибудь умысел, так как ни с кем у меня не было конфликтов, если не считать самого командира. Но и с ним споров или серьезных разногласий также не было. Правда, это ничего еще не значит. Были или не были, факт останется фактом: Демидченко по совершенно неясной для меня причине относится ко мне враждебно. Но предположение, что случившееся — дело его рук, отпадает, так как сделать это без ведома или незаметно для дежурного радиста нельзя. Впрочем, какое все это имеет теперь значение? Взыскание получено, все стало на свои места. Ну, подумаешь, обидели. Так за дело. Теперь ты будешь более внимательным и не примешь под свою ответственность непроверенное имущество. То ли от этих мыслей, то ли от выпитого спирта, а может быть, и от того, и от другого я уже смотрел на случившееся совсем иными глазами, считал, что только так, иногда путем наложения взыскания и можно воспитать в человеке качества, присущие настоящему воину. Я поднимался на гору, готовый доложить командиру о своем возвращении. Мне даже показалось, что мое мнение о нем было предвзятым, продиктованным чувством задетого честолюбия.
Тучи ушли за горный перевал, и теперь небо было таким же чистым, как и перед грозой. Низины затуманились. На дорогах поднимались курчавые облачка испарений. Из-за северного мыса балаклавской бухты показалась кильватерная колонна военных кораблей. Это Черноморская эскадра направлялась из Севастополя в Поти. Впереди шел флагман, линейный корабль, за ним — крейсер и эсминцы. Мы хорошо знаем наши корабли по их силуэтам. В бинокль можно рассмотреть не только палубные надстройки, но и башенные орудия, и даже кормовые флаги. Корабли идут след в след, рассекая и вспенивая воду, поднимая волны, брызги от которых заливают не только боковую палубу, но и корму. Все дальше и дальше эскадра уходит в море, все меньше и меньше становятся силуэты кораблей. Еще несколько минут и корпус флагмана скрывается за горизонтом. Надстройки еще различимы, но со временем исчезают и они. Лишь косая полоса дыма, как шлейф, тянется в небо. Я не знаю более наглядного примера в природе, на котором можно было бы зримо представить себе, что Земля все-таки круглая и что она не такая уже большая, как иногда кажется нам.
Мой доклад о своем возвращении и наложенном старшиной взыскании Демидченко встретил молча. Минуты две он рассматривал мою сухую одежду, как бы недоумевая, как это мне удалось избежать дождя, а потом спросил:
— Водку пили?
Ну и нюх у него! А может, по глазам определил? Другой на моем месте был бы зол, как черт. Шутка сказать, пробежать под проливным дождем больше десятка километров. Это, кажется, понимал и сам Демидченко. Он готов был встретить человека озлобленного, доведенного чуть ли не до отчаяния. А тут перед ним стоит его подчиненный со спокойным, даже добродушным выражением лица. Такого он не ожидал и, может быть, именно это и навело его на мысль, что я в состоянии легкого алкогольного опьянения.
— Спирт, товарищ старшина второй статьи, — сейчас у меня было настолько миролюбивое настроение, что мне казалось ненужным даже объяснение, кто и по какому поводу поил меня спиртом.
— Два наряда вне очереди, чтоб для комплекта, значит, — объявил Демидченко.
— Так ведь... — пытался я объяснить.
— Не надо много говорить. Как еще и эти не растеряли? — показал он на принесенные мною анодные батареи.
— Да разберитесь же хоть, — начинала брать меня злость.
— Три наряда вне очереди!
— Есть три наряда вне очереди. Разрешите устанавливать связь?
— Устанавливайте.
Когда я крепил выводные концы батарей к рации, подошел Лев Яковлевич и сказал:
— Теперь, Нагорный, ты знаменитость.
— Что, завидуешь?
— Тебе?
— А хоть бы и мне.
— Нет.
— Тогда в чем дело?
— Просто удивляюсь. Перекрыть абсолютный рекорд, заслужить за каждый день службы на посту больше чем по одному наряду — это, брат, не фунт крымского изюма.
— Лев Яковлевич, ты же, я знаю, человек не злой.
— Ну и что?
— Зачем же тогда смеешься над тем, кто попал в беду?
— Чтоб злее был. Я добреньких не люблю. На добреньких воду возят, на них чертополох буйно растет.
Никогда бы не подумал, что в насмешке может быть добрый умысел. Танчук, наверное, рассуждал так: «Если ты человек с умом, то поймешь, что я тебе же добра желаю. А не поймешь, то тут уж, извини, никто ничем тебе не поможет». Может быть, Лев Яковлевич действительно прав?
Наконец рация заработала. Первое, что нужно было сделать — установить связь со штабом дивизиона. На вызов штабная радиостанция ответила сразу. Доложив командиру о восстановлении связи я сделал соответствующую запись в вахтенном журнале и уже спокойно продолжил свое дежурство.
Солнце уже прошло свой зенит и теперь клонилось к западу. Была та пора, когда, по моим расчетам, в десятом классе «В» шел последний урок. Демидченко еще утром уехал в штаб дивизиона. Оставшийся за него Лученок разрешил мне взять с собой нехитрые принадлежности, предназначенные для обучения азбуке Морзе, и провести первое занятие в школьном радиокружке. Школа уже наполовину опустела, закончились уроки в начальных и некоторых старших классах. Ожидать окончания занятий пришлось прямо перед дверью десятого класса «В». Никого из членов радиокружка заранее предупредить не удалось, и находись я где-нибудь возле школы, многие могли бы разойтись по домам. Наконец раздался звонок, открылась дверь класса, и первой показалась Лида. Она широко открыла глаза, улыбнулась и, загородив руками дверь, объявила:
— Девочки, мальчики! Поход домой отменяется. К нам прибыл представитель экипажа береговой обороны.
— Ну а меня вы пропустите, милая Лида? — спросил пожилой учитель.
— О, конечно, Борис Фомич, — без тени смущения ответила Лида.
— Здравствуйте, молодой человек, — приветствовал меня учитель. — Весьма похвально с вашей стороны.
Что «похвально с моей стороны» стало для меня понятно лишь тогда, когда кто-то бросил реплику:
— Урок физики продолжается!
Вот оно в чем дело. Своего учителя по физике ученики, конечно же, проинформировали о том, что с нашей помощью собираются заниматься радиоделом. Для Бориса Фомича это ощутимая практическая помощь.
Войдя в класс и поздоровавшись с ребятами, я заметил, что осталось больше, чем было в списке записавшихся в кружок. Но где же Маринка? Почему ее нет в классе? Удивительно, но факт: Лида почувствовала мою тревогу и сказала:
— Наш комсорг заболела, и она вот уже второй день, как не ходит в школу.
Я до сих пор не могу понять, как людям передаются сигналы тревоги? Ну взять хотя бы Лиду. Я же не то что словом, но даже жестом не выразил своего беспокойства, связанного с отсутствием Маринки. И все-таки она поняла, что я хотел узнать. Однажды к нам в дивизион приехал какой-то мастер психологических опытов. Каких только трюков он не проделывал с нами: и сразу же найдет спрятанную кем-нибудь вещь, и узнает, сколько человек вышло в соседнюю комнату, и какая у кого специальность. Но больше всего меня поразило умение этого мастера читать, что написано на листе бумаги, вложенном в конверт. Мы спрашивали потом у нашего дивизионного врача, как все это объяснить? Из того, что он сказал нам, я, правда, не все понял. Но все же кое-что уловил. Мозг человека, оказывается, как наш проволочный радиотелеграф, но только куда сложнее. С помощью особо чувствительных приборов можно воспринимать сигналы, не подключаясь к телеграфным проводам. У некоторых людей мозг бывает настолько чувствительным, что он в состоянии принимать сигналы другого человека, даже на расстоянии. Я замечал, что когда долго смотришь кому-нибудь в затылок, то человек оборачивается, как будто воспринимает твои мысли. Может, и у Лиды такой же чувствительный мозг?
С чего начинать занятия? Наверное, лучше переписать азбуку Морзе на доске, а потом заучивать ее с помощью зуммера. Только я собрался изобразить на доске букву «а», как в классе послышались голоса:
— Это мы знаем из физики.
— Давайте на практике.
Отлично! Молодцы ребята. Признаться, в классе, в котором я учился, азбуку Морзе знали лишь некоторые.
Положив мел на место, я развернул свой пакет, достал телеграфный ключ, подключил его в цепь зуммера и начал проверку тренировочного устройства. Я не подумал, что для класса одной пары наушников мало. Но даже если бы и подумал, все равно толку от этого было бы немного — динамика у нас на посту не было. Что же делать? Я обвел взглядом стены класса. Выход, оказывается, есть — у окна висел репродуктор. Ребята моментально сняли его со стены, и я с их помощью включил его в цепь вместо наушников. В классе полилась морзянка.
«Вот здорово!» — читал я по восторженным взглядам чувства ребят.
— Ну а теперь давайте тренироваться, — предложил я классу.
— А можно я? — спросила Михеева.
— Пожалуйста.
Лида уселась поудобнее за стол, обхватила пальцами рукоятку ключа и очень медленно начала отстукивать: «Ти-та-ти-та». В классе хором перевели: «Я-а». — «Ти-та-ти-ти, ти-ти-та-та, та-ти-ти-ти». — «Лю-уб». — «Ти-та-ти-ти, ти-ти-та-та». — «Лю-у». — «Та-ти, ти-та». — «На-а».
— Я люблю на...
— Лидка, ты с ума сошла! — крикнула ее подружка.
Лида сделала паузу и под смех и крики сверстников продолжила: «Та-та-та-та, ти-ти-та». — «Шу-у». — «Та-та-та-та, та-ти-та, та-та-та, ти-та-ти-ти, ти-ти-та». — «Шко-о-лу».
— Я люблю нашу школу, — перебивая друг друга, перевели в классе.
Забавная девчонка эта Лида. Заинтриговала всех, даже встревожила свою подружку тем, что начала с откровенного признания в любви. Но все кончилось прозаически — «нашей школой». Сделали первые шаги в моей специальности и остальные ученики. Когда сел за ключ сосед Лиды Толя Кочетков, она облокотилась на стол и просящим тоном сказала:
— Кочеток, переведи, пожалуйста, на язык морзянки свою любимую песенку.
— Ну и репейник же ты, Михеева, — сказал Толя и, подумав, решил, что с Лидой лучше не связываться, а обернуть все в шутку. — Если любишь, то так и скажи.
— Люблю, но только не тебя.
— А кого же?
— Я уже сказала, даже ключом отстукала: нашу школу.
Занятия кончились. Все начали расходиться. Я неторопливо складывал в бумагу свои технические принадлежности, а недалеко от меня рылась в сумке Михеева. Вернулась ее подружка и спросила:
— Ты идешь домой или нет?
— Иди, я догоню тебя.
Из класса мы выходили вместе с Лидой. Размахивая сумкой, она спросила меня:
— А можно я буду называть вас Колей?
— Пожалуйста, ничего не имею против.
— Скажите, Коля, а вам очень нравится Маринка?
Признаться, я мог ожидать от Лиды любого вопроса, но только не этого. Да я сам никогда не думал о том, нравится мне Маринка или нет. Озадачила меня Лида своим вопросом так, что я даже остановился. Остановилась и она. Склонив голову немного набок, Лида лукаво улыбалась и ждала ответа. И чем дольше она смотрела на меня, тем больше я терялся. Появилось такое ощущение, какое я испытал однажды, когда мне было шестнадцать лет. В наш восьмой класс пришла новая, до того нигде еще не преподававшая учительница по математике. Шли месяцы. Однажды под конец занятий учительница попросила меня задержаться. «Коля, что ты намерен делать в ближайшее воскресенье?» — спросила она. Я неопределенно повел плечами. «У тебя не всегда получаются задачи по составлению квадратных уравнений. Приходи ко мне домой, если хочешь». Отказываться от помощи учительницы было бы неразумно. Но идя к ней, я почему-то волновался. Встретила она меня радушно: провела в свою комнату, усадила за стол, угостила свежими фруктами, после чего предложила решить математическую задачу. Голова моя пошла кругом. Условия задачи не воспринимались, так как за спиной стояла моя учительница. «Ну так как? — спросила она, положив руки на мои плечи. — Неужели не понятно?» Разницу в возрасте людей воспринимают по-особому. Учительнице было немногим более двадцати лет, но мне тогда казалось, что это уже половина жизни. «Коля, ты совсем не думаешь». Я повернулся к ней лицом. Рук с моих плеч она не сняла. Левая грудь учительницы нечаянно коснулась моего лица, вызвав во мне приступ дурманящего чувства. В сознании оставили след лишь обрывки лихорадочных ощущений: моя запрокинутая голова и неистовые поцелуи взрослой женщины. Потом последовал толчок и тонкий звон стеклянной посуды. Опомнившаяся учительница отпрянула и прислонилась к стене. Глядя на меня, она тихо произнесла: «Коля, уходи, пожалуйста». После этого она никогда больше не останавливалась возле моей парты и, казалось, ждала, как удара судьбы, что обо всем этом станет известно мальчишкам нашего класса. Ни одним словом, ни даже намеком я никому не выдал тайны о ее минутной слабости. В конце учебного года она так же, как и первый раз, попросила меня задержаться после уроков. Наедине учительница сказала мне: «Спасибо, Коля. Ты настоящий мужчина». Глядя на Лиду, мне почему-то казалось, что она старше и опытнее меня, что она чем-то напоминает мою учительницу по математике.
— Так нравится вам Маринка или нет? — настаивала на ответе Лида.
— С тех пор, как я узнал вас всех, прошла без году неделя, — уклончиво ответил я.
— Ну и что?
— Как ну и что? Это ж такой малый срок.
— Не всегда. Иногда это так много. Ну я побегу, а то Татьяна меня съест. До свидания, — и Лида подала мне руку.
Я шел по набережной залива и думал, зайти или не зайти к Маринке домой? Узнает, что были занятия и никто не пришел навестить ее, обидится. Нет, лучше зайти. Но как? Вот так, с пустыми руками? Эх, были бы сейчас ранние цветы! Ну хоть бы какие-нибудь, самые скромные. Было бы совсем другое дело. Подожди. А может, зайти к моему другу Кирюхе Пуркаеву? Он-то знает, есть ли в Балаклаве цветы и, если есть, то непременно достанет. В каком же доме он живет? Да, через дом от Хрусталевых. Кирюху я застал дома, хотя по всему было видно, что он собирается куда-то уходить.
— Ну здравствуй, Кирюха.
— Привет. Что-нибудь надо?
— Ну до чего ж ты догадливый, Кирюха. Не зря я выбрал тебя в товарищи.
— Ну говори, что?
— Понимаешь какое дело. Я узнал, что твоя соседка Маринка заболела. Ну и мне поручили навестить ее.
— Поручили... — улыбаясь, повторил Кирюха.
— Так вот, — продолжил я, не обращая внимания на иронический тон Кирюхи. — Навещать, справляться о самочувствии больных принято с цветами, хоть какими-нибудь, самыми скромными. Я и подумал: у меня же есть друг Кирюха. Он, если узнает, обязательно поможет.
Кирюха минуту стоял в раздумье, а потом сказал:
— Подожди здесь. Я мигом, тут недалеко.
Ждать Кирюху действительно пришлось недолго. Я увидел его, когда он был уже в пятидесяти метрах от меня.
— У деда Саватея выпросил, — сообщил Кирюха на бегу. — Он разводит не только эти, но и другие цветы. А это, говорит, персидская мимоза.
— Ну, Кирюха, спасибо, удружил, — искренне поблагодарил я Пуркаева. — За мной долг. Руку.
Я смотрел на пушистые розово-малиновые цветы и удивлялся, что здесь может расти такое чудо. Раньше мне не приходилось видеть персидскую мимозу (если Кирюха не перепутал названия). Да и где я мог ее видеть, если это по всем признакам теплолюбивое растение. Дверь в доме Хрусталевых открыла на мой стук Анна Алексеевна.
— Заходи, матрос.
— А Маринка?
— Приболела наша Маринка. И где только она могла простудиться, ума не приложу. Ни тебе дождя, ни холода, ни сквозняков. И вот какая беда.
Я зашел в комнату. Маринка лежала в кровати у окна с открытой форточкой. Щеки ее были покрыты болезненным румянцем, губы — настолько красные, что, казалось, перед моим приходом Маринка ела вишни да так и не успела вытереть ягодный сок. В глазах— выражение грусти, а вокруг них — легкий оттенок синевы.
— Ну что, некрасива я в таком виде, правда?
— Что ты говоришь, Маринка! Да знаешь ли какая ты? — я не преувеличивал. Болезнь действительно не красит человека. Но бывают минуты, когда организм в борьбе с недугом мобилизует все. И тогда человек, как воин в разгоряченной схватке, становится прекрасным. Вот такой казалась мне сейчас и Маринка.
— Ой, какую же чепуху мелю! Не утешайте меня, сама знаю, какая я.
— Нет, все правильно. Я вот... персидскую мимозу тебе принес. Выздоравливай побыстрее.
Маринка посмотрела на цветы, взяла их в руки и приблизила к своим глазам. Щеки зарделись сильнее. А может, это был розово-лиловый отсвет персидской мимозы? Глядя на необычно пышные ранние весенние цветы, Маринка несколько раз отдаляла их от себя, а потом снова закрывала ими свое лицо. Как преображается человек в минуты радости! Даже болезнь, кажется, отступает.
— Выздоравливай побыстрее, пожалуйста, — повторил я.
Маринка посмотрела на меня, а потом отвернулась и, помолчав, сказала:
— Ничего... Не обращайте, пожалуйста, внимания.
Маринка была взволнована. И было отчего. В такую раннюю пору года далеко не каждую девушку одаривают цветами. А тут не просто цветы, а редкая персидская мимоза. Справившись с минутным волнением, Маринка спросила:
— А кому вы еще подарили такие цветы?
В этом вопросе прозвучала интонация легкого лукавства. Нет, это было проявлением не чувства ревности, а скорее желания позабавить себя ролью человека, посвященного в дела других, недавно познакомившихся людей. Мне кажется, что неудачники и слабые духом люди таких вопросов не задают. Они либо замыкаются в себе и до предела суживают круг людей, с которыми вынуждены общаться, либо бесконечно жалуются на различные трудности и все свои беседы сводят к постигшим их несчастьем. Я не люблю таких людей. Это большей частью эгоисты, только требующие и ничего не дающие взамен.
— А кому еще можно было подарить их? — в свою очередь спросил я.
— Не знаю, — деланно серьезным тоном ответила Маринка. — Может быть, той, которая любит нашу школу?
Вот оно, оказывается, в чем дело. Значит, Маринку уже успели навестить ее подружки и рассказать ей обо всех событиях в классе.
— Нет, той дарить цветы я не собираюсь.
— Почему?
— Хотя бы потому, что она старше меня.
— Что вы говорите? Она моложе даже меня. Правда, всего лишь на один месяц.
— Все это, как говорит наш Лев Яковлевич, не влияет никакого значения.
— Как это? — засмеялась Маринка.
— Несуразность, — засмеялся и я. — Но она так привилась у нас, что мы употребляем ее, где только можно.
Пришел врач, вызванный на дом к Хрусталевым. Он достал из своего чемоданчика халат, неторопливо надел его и, подойдя к постели Маринки, спросил:
— Ну-с, так как наши дела?
Я уступил ему свое место и, простившись с Маринкой, направился к двери.
— Извините, доктор, — услышал я позади себя. — Коля!
Честно скажу — это взволновало меня. Она первый раз назвала меня Колей.
— Не уходите, подождите, пожалуйста, во дворе, — добавила Маринка.
Я вышел из дому, положил на скамью пакет с радиопринадлежностями (не носить же их все время с собою) и медленно направился в крошечный приусадебный виноградник. Сколько дней я не был здесь? Два дня. Всего два дня, а какими стали виноградные лозы. Они почти вровень со мною, и маленькие листья уже касаются моего подбородка. Осторожно беру один листик пальцами. Крошечный такой, весь покрытый пушком. А по поверхности его идут тоненькие жилки. Именно по ним приходят от корней соки и наполняют растение жизнью. «Расти, малыш», — произнес я вслух и отпустил от себя ветвь.
Я вернулся во двор в тот момент, когда выходил доктор. Он остановился, внимательно посмотрел на меня, словно решал какой-то свой вопрос, и сказал:
— Да-с. Идите, молодой человек, вас там ждут.
Я вошел в комнату Маринки и увидел ее улыбающейся. Рядом с кроватью на столике стояла глиняная вазочка с персидской мимозой.
— Доктор сказал, что я скоро уже могу ходить, — сообщила Маринка радостную для нее весть. — А это мама поставила цветы. — Светлая улыбка не сходила с лица Маринки. Радость! Не она ли является тем ключом, с помощью которого перед человеком, умеющим вызывать у других чувство радости, открываются души и сердца людей.
— А знаете, зачем я вас просила остаться?
— Нет, не знаю.
— Ну как вы думаете?
В голове у меня проносились самые всевозможные предположения, но ни одно из них не подходило для этого случая.
— Я же не поблагодарила вас за персидскую мимозу. Раньше таких цветов мне не приходилось даже видеть.
Я, наверное, покраснел, потому что Маринка, глядя на меня, рассмеялась. Услышав смех, в комнату вошла Анна Алексеевна.
— Что, матрос, рассмешил мою больную дочку?
Я не зря сравнил Маринку с царевной-несмеяной. За все те немногие встречи с ней мне ни разу не пришлось видеть ее по-настоящему веселой. Печать какого-то непроходящего горя лежала на ее задумчивом лице. А тут еще эта простуда.
— По сказке тебе полагалось бы за это еще и полцарства. Да вот незадача, нет у меня такого богатства. Да, по правде, и зачем оно нам? — Анна Алексеевна немного помолчала, долгим взглядом посмотрела на меня, словно решала, стоит ли посвящать меня в свои семейные дела, а потом, наверное, подумала: «Человек, который входит в дом с цветами в руках, не может причинить людям зла». — Я уже говорила, что мы остались с Маринкой вдвоем. Мой муж был направлен добровольцем в Испанию. Об этом под большим секретом он сказал мне буквально перед самым отъездом. Весной тридцать седьмого года вернулся оттуда летчик из полка, в котором служил мой муж, и привез коротенькое письмо, написанное им незадолго до героической гибели.
Грусть, навеянная рассказом Анны Алексеевны, постепенно рассеялась лишь после того, как позади остался виноградник.
Возвращался я в расположение нашего поста в уже приподнятом настроении. Кажется, ничего такого и не произошло. И все-таки радостное чувство, подобное тому, которое я увидел на лице Маринки, когда она смотрела на цветы, не оставляло меня. Даже Звягинцев, увидев мою глупую физиономию, сказал:
— Ужинать ты, конечно, не будешь, потому что тебя снова угощала тешша.
— Нет, буду, дорогой мой Сымон, — ответил я, подражая Лученку, и ударил Звягинцева ладонью по плечу.
— Это ж надо, к чему приводит шефство над школой. Ты так скоро начнешь всем ломать кости.
Утром, при распределении заданий, я сказал Лученку, исполнявшему обязанности командира отделения (Демидченко остался ночевать в штабе дивизиона):
— Товарищ командир, одного комплекта инструментов мало. Так мы будем копаться в этой скале до нового года. Надо организовать две встречных бригады. Но для этого нам нужен еще один комплект инструментов. Да и рабочих рукавиц пар две не мешало бы. Посмотрите на руки Лефера — все в кровавых пузырях. — Я тут, конечно, малость преувеличил. Хотелось выставить Сугако в лучшем свете, как безотказного работягу. А получилось наоборот. Лефер даже обиделся, потому что считал, что пузыри на руках бывают только у тех, кто мало или совсем не умеет работать. С такой характеристикой он, конечно, согласиться не мог и поэтому тут же внес энергичный протест:
— Что он говорит? Пусть лучше сам покажет свои руки, — намекнул Сугако на то, что у меня они, пузыри, действительно есть. А у меня их и в самом деле штук по два с каждой стороны. Получился, как говорят в этих случаях, конфуз.
— Не будем уточнять у кого их больше, — прекратил прения Лученок. — А стыдиться их нечего. Это как медали за трудовую доблесть.
Неплохо сказано. Я обратил внимание, что Лученок, исполняя обязанности командира отделения, говорит не на белорусском, а на русском языке.
— Может, подождем возвращения старшины? — спросил Михась.
— Зачем же время терять?
— Ладно. Выпишем тебе командировочное предписание, требование на шанцевый инструмент, дорожное обеспечение и что еще, машину? Извини, машины, сам знаешь, у нас нет. Так что придется добираться тринадцатым номером.
Ну что ж, пешком так пешком. Это я и сам знал без его разъяснений. На склоне горы, метрах в пятидесяти от вершины, на моем пути оказалась огромная каменная глыба. Ни дать ни взять стол с гладкой горизонтальной поверхностью. Отличное место для наблюдения. Невозможно было воздержаться от соблазна постоять на этой террасе, с которой открывался великолепный вид на балаклавскую бухту. Вокруг непрерывно стрекотали цикады. В этом хоре периодически раздавался чей-то свист. Кто это? Я внимательно присмотрелся. Сравнительно недалеко от меня показались два желтоватых столбика. Сурки! Я спрыгнул с камня и побежал вниз. Один из них тут же исчез, другой стремительно несся к своей норе. Я остановился у того места, где недавно раздавался молодецкий посвист. Вертикально идущее вниз отверстие и рядом с ним бутан — своеобразная завалинка, на которой недавно судачили общительные соседи. Я знал, что сурки живут в горах. Но что они способны вырывать для себя норы в каменистой почве, это мне и в голову не могло прийти. Да будь у меня сейчас полный комплект шанцевых инструментов: лом, кирка и лопата, — я все равно ничего не смог бы сделать с жилищем спрятавшегося сурка. Интересные эти зверушки — сурки. Они охотно ходят друг к другу в гости, любят «поговорить о видах на новый урожай». Но как только где-нибудь появляется опасность, тут каждому, как говорится, давай бог ноги: хозяин проваливается в свою нору, сосед налегает на все лопатки, чтобы поскорее добраться до своего жилища. Разбегаясь, сурки не забывают оповестить об опасности соседей. Раньше они свистели, как, бывало, еще в пятом классе посвистывал мой дружок Тимка Прасолов: «Выходи, мол, гулять». Сейчас совсем другое дело. Тот же Тимкин свист, но означающий уже сигнал опасности: «Полундра на полубаке!» Привольно жить суркам в этих местах. Не обходится, конечно, без тревог, большей частью ложных. Но какая это жизнь без переживаний? Да не гоняй их рыжая лиса или горный ястреб, совсем бы разленились, одряхлели. А так другой раз такого страху нагонят, что где и резвость берется.
В штаб дивизиона я пришел около полудня. В радиорубке все было по-прежнему. Даже рекламный снимок улыбающейся борт-проводницы оставался на том же месте, рядом с коротковолновой радиостанцией.
— Смирно! — иронически скомандовал Олег Веденеев, мой товарищ по службе. — К нам прибыл член экипажа береговой обороны краснофлотец Нагорный.
— Вольно, военные интеллигенты! — ответил я в тон поданной команде.
— Ну как там на подступах к Главной базе Черноморского флота?
— Все нормально. Зорко охраняем ваше подразделение от внезапного воздушного нападения.
С Олегом я подружился после зачисления меня в радиовзвод дивизиона. Никто из нас двоих не напрашивался на эту дружбу. Все получилось как-то само собой. Вначале я почти не присматривался к нему. Парень как парень, ну разве что несколько полнее других. Правда, эта излишняя полнота не раз становилась причиной его глубоких переживаний. Во время занятий по гимнастике, особенно вначале, Олег, бывало, ухватится за перекладину турника и, сколько ни старается, никак не может подтянуться хотя бы до подбородка. Старшина гоняет-гоняет его, а потом снимет фуражку, вытрет вспотевший лоб и скажет: И зарос, как уссурийский медведь, и сила, кажись, должна быть, а зад, прости господи, как у бабы.
Как ни странно, но именно упоминание о волосатых груди и руках больше всего доставляли Олегу огорчений.
— Не горюй, — сказал я ему однажды. — За границей мужчины с лысой грудью заказывают и потом приклеивают себе специальные накладные волосы. Слыхал о таком?
— Нет.
— Выходит, ты самый настоящий мужчина и тебе многие попросту завидуют.
— Ты это серьезно?
— А какой резон мне обманывать тебя?
— Чудн
— В этом деле может быть только один совет — систематические занятия физкультурой.
— Так я ж занимаюсь столько, сколько и все остальные.
— Сколько и все остальные — мало. Ты попробуй отжиматься от пола. И чем чаще, тем лучше. Дотянешь до двадцати раз — считай дело твое в шляпе.
С тех пор так и пошло. Выдается у Олега свободная минута, он ко мне:
— Давай отжиматься.
— Научил я тебя на свою голову.
— Ничего. Для тебя это тоже полезно.
Так постепенно мы и подружились. И когда стало известно о злополучной радиограмме, Олег сдал свое дежурство, сразу же подошел ко мне и сказал:
— Тебя могут вызвать для беседы по одному неприятному делу, так ты имей ввиду, что я заступил на вахту за полчаса до смены.
— Как это за полчаса до смены? — не понял я.
— Непонятливый ты, Нагорный. За четверть часа до окончания твоей смены полковая радиостанция передала нам радиограмму. Черт знает, что там случилось, но я получил ее только тогда, когда ты уже спал.
Только после этого я понял, что на моем дежурстве действительно случилась неприятность, и всю вину за это Олег хочет взять на себя.
— Зачем тебе понадобилась чужая беда?
— Во-первых, беда эта не чужая, и во-вторых, гауптвахту я как-нибудь переживу. Зато у тебя сохранится воинское звание старшины второй статьи. Правильно я рассуждаю?
— Нет, Олег, — ответил я, немного подумав, — неправильно. Я ценю твою жертву, но принять ее не могу.
— Почему?
— Если я в чем-нибудь и виноват, значит, и наказание должен нести сам.
— А дружба?
— Причем тут дружба? Ну как после этого я буду смотреть тебе в глаза? Да ты же первый потом скажешь...
— Не скажу.
— Не скажешь, так подумаешь: «А друг-то у меня липовый, если согласился, чтобы за вину отвечал я, а не он». Нет, Олег, в жизненном пути как-то легче, если у тебя нет на душе ненужного груза.
— Философ ты, Николай.
— Никакой я не философ. Но надо же как-то по совести.
В то же утро, когда нас построили и с Веденеева сняли поясной ремень, я вышел из строя и рассказал обо всем, как было. Начальник связи дивизиона посмотрел на нас двоих и сказал:
— Обоих на гауптвахту! Одного — за нарушение дисциплинарного устава, другого — чтобы не было скучно первому.
Когда я получил саперные инструменты и принадлежности для учебных занятий в школе, командир взвода спросил:
— Вам что, без шефства мало забот?
— Товарищ главный старшина, ну как же не помочь школьникам?
— Может, школьницам? — засмеялся командир взвода.
— Ну как можно, товарищ главный старшина?
— А что? Над каким классом вы взяли шефство?
— Над десятым.
— А-а, ну если над десятым, то это, конечно, совсем другое дело, — хитро улыбнулся главный старшина.
Со всеми делами в штабе я уже справился. Оставалось взять газеты и письма. По дороге в красный уголок я спросил Олега:
— Какие новости у вас?
— Из военно-морского училища, — понизив голос, сказал Веденеев, — списали десять курсантов. Пять человек направили к нам в дивизион. Одного из них прикомандировали к нашему радиовзводу. Ну и парень, я тебе скажу.
— За что же их так?
— Ну кто тебе скажет?
— Пожалуй, — согласился я, — Ну и как он, этот парень?
— Он же у нас без году неделя. Разве за это время узнаешь человека?
— Тоже верно.
— Слушай, Никола, что у тебя с Демидченко?
— Ничего, а что? — удивился я. Хотя чему тут удивляться? Демидченко мог рассказать обо мне, что было и чего не было. — Натрепался?
— Да нет, говорить он нам ничего не говорил, а вот перед твоим отъездом в Балаклаву категорически требовал не включать тебя в состав поста.
— Это он сам рассказал тебе об этом?
— Как же, жди, расскажет он тебе. Дружок главного старшины похвалялся новостью.
Вот, значит, как. Выходит, Вася пытался решить какую-то проблему еще до нашего отъезда. Значит, ниточка тянется дальше, что-то произошло значительно раньше. Но что? Я перебрал в памяти все, что могло быть связано с нашими отношениями, но разобраться в этом так и не смог.
Нас с Олегом увидел политрук. Он подозвал меня к себе, пригласил в свой кабинет и повел неторопливый разговор.
Некоторые считают, что по чертам лица можно определять характер людей. Говорят, в частности, что жесткие волосы свидетельствуют о крутом нраве человека. Вряд ли это так. У политрука волосы мягкие и светлые, как льняные волокна. Не успеет он отвести рукой пряди своих волос назад, как они снова скользят вниз и закрывают собою высокий крутой лоб. Лицо политрука можно было бы назвать симпатичным, если бы не очень маленький и немного курносый нос. Впрочем об этом сразу же забываешь, как только встречаешься с острым проницательным взглядом его серых глаз. Интересная деталь: одежда у политрука всегда в очень опрятном виде. Не скажешь, что он очень часто меняет ее, но, когда бы ты его не встретил, впечатление такое, что китель и брюки только что из химчистки — чистые, выглаженные, к воротнику подшит снежной белизны подворотничок. У других командиров рукава от долгого ношения кителя собираются в складки. У политрука, к моему удивлению, я таких складок не видел ни разу. После каждого его прихода в радиовзвод все как-то подтягивались, чистили свою одежду и становились прямо-таки неузнаваемыми.
— Ну как служба идет? — спросил политрук.
— Нормально.
— Секретарь комитета комсомола сказал мне, что обязанности комсорга вашего полка возложены на вас.
— Возложить-то возложили, товарищ политрук, но из этого получился только конфуз.
— Какой еще конфуз?
— Когда я сказал на комсомольском собрании о моем назначении, ребята ответили, что это не по уставу. Пришлось тут же исправлять ошибку. Выбрали комсоргом меня, и все уладилось. Но покраснеть перед этим пришлось основательно.
— Как же это он допустил такую ошибку?
— Да вы не расстраивайтесь, товарищ политрук, все уже уладилось, и дела теперь пошли, как следует, — и я рассказал о шефстве над комсомольцами первой Балаклавской школы, о взятых нами обязательствах по укреплению позиции нашего поста и, наконец, о том, что из комсомольских поручений удалось мне выполнить.
— Хорошие ребята у вас подобрались, — политрук немного помолчал, а потом добавил: — Как ведет себя сигнальщик Сугако?
Вопрос показался мне необычным. Почему политрук заинтересовался именно Лефером? Неужели кто-нибудь из наших мог сообщить ему что-либо порочащее Сугако? Вряд ли. Да и не было ничего такого, что могло бы обратить на себя внимание. Ну разве что некоторая обособленность и какие-то туманные рассуждения Сугако о судьбе человека. Ну так и что? Я так и сказал политруку. А потом добавил:
— Но зато, видели бы вы, с каким воодушевлением он работает.
— Это хорошо, что парень проявляет себя в труде. Но вам следует знать, что родители у него баптисты и в свое время так заморочили парню голову, что он даже бросил школу. А это значит, что так быстро освободиться от религиозного мусора он не мог, что это остается надолго. И наш долг помочь ему побыстрее очиститься от этого хлама.
Вот оно оказалось в чем дело. Откуда у политрука такая подробная информация? Наверное, из характеристики, присланной из местного военкомата. Никто другой знать об этом, конечно, не мог.
— Ему об этом говорить не следует, — добавил политрук. — Парень он впечатлительный и может не на шутку обидеться.
Я это и сам понимал и поэтому ответил:
— Обидчивости у него хоть отбавляй. Для меня это стало особенно ясно после того, как сказал ему о благодарности.
— Да вот еще что. Не забывайте о силе хорошего примера. Больше наглядности в воспитательной работе.
— Это мы учтем, товарищ политрук. Но как все это доставить на пост? — тут я решил воспользоваться хорошим настроением политрука и попытаться выпросить у него какой-нибудь транспорт.
— Газеты и письма?
— Так если бы только газеты и письма, а то у меня там еще целый комплект саперного оборудования — лом, кирка и лопата, дюжина радиотелеграфных ключей и столько же наушников.
— Гм. Столько донести на себе, конечно, нелегко. Посидите здесь, а я тем временем попытаюсь кое-что узнать.
Прошло около двадцати минут. За это время я успел перелистать последний номер журнала «Наука и техника» и даже прочитать статью о будущем реактивной техники. Вернулся политрук и сообщил, что меня ждет мотоцикл и что я могу собираться в путь. Молодчина все-таки политрук: он не только может по душам поговорить с подчиненным, но и помочь ему.
Во дворе штаба дивизиона уже стоял готовый к отъезду мотоцикл. Водитель его Саша Переверзев в шлеме танкиста и кожаных перчатках, увидев меня, сказал:
— Аристократы, да и только. Пешочком пройтись мы уже не желаем.
— Ты забыл, как недавно пришлось тебе нести груз на гору? — спросил я Переверзева.
— Так это ж груз.
— Ну вот сейчас я вынесу все, что нужно доставить на пост, и тогда посмотрим, что ты скажешь про мой груз.
Я принес из радиорубки саперные инструменты, ключи, наушники и погрузил их в коляску. Туда же положил газеты, письма и бланки боевых листков.
— Ну что ты теперь скажешь, можно все это донести одному человеку?
Переверзев молча завел мотоцикл и, форсируя подачу горючего, сказал:
— Садись на заднее сиденье и поехали.
Апрельское солнце уже давало знать о себе все сильнее и сильнее. Если бы мне пришлось добираться до поста пешком, моя рабочая одежда не раз бы успела и пропитаться потом, и высохнуть. На мотоцикле же, который шел со скоростью восьмидесяти километров в час, ощущение было такое, как будто ты стоишь на возвышенности, обдуваемой свежим ветром. Чтобы ленты бескозырки не хлестали меня по лицу, я связал концы их под подбородком. Вскоре показался Ванкой, а за ним и Балаклава.
— Лихо ты ездишь, Саша, — сказал я ему, выгружая свое имущество. — Двенадцать минут и, смотришь, мы уже па месте. А ты расстраивался.
— Чудак человек. Да разве ж дело во времени?
— А в чем же еще? Время, знаешь, одна из самых дорогих вещей. Не зря его приравнивают к золоту.
— Может, в чем-нибудь это и так, а лично у меня самое дорогое— бензин. Понимаешь? Нормы-то не хватает, а желающих прокатиться — хоть отбавляй. Вот теперь и соображай, как иногда приходится выкручиваться.
— Ты-то, я знаю, всегда выкрутишься. Ну спасибо тебе, Саша. Теперь я уж как-нибудь сам. Отсюда, можно сказать, рукой подать.
Переверзев развернулся и умчался на север, а я со своей поклажей пошел на восток, в гору. Не прошел я и пятидесяти метров, как впереди показался Музыченко.
— Давай допоможу, бо воно хоч не дужэ важко, алэ незручно.
— Спасибо, Петруша. А кто сейчас дежурит?
— Из радистов?
— Нет, сигнальщиков.
— Лэв Яковыч. Отож вин и повидомыв, що ты йидеш разом з Пэрэвэрзевым. Так я назустрич. Подумав, що як бы ты був з пустыми руками, то краще пишком, чым на отому драндулэти.
Правильно рассудил Музыченко и вовремя пришел на помощь. Все выше и выше поднимались мы вместе с Петром, и все дальше отодвигался горизонт, все больше открывалось виноградников, тропок и дорог. Вон уже и Кадыковка хорошо видна, и часовня на итальянском кладбище, и даже серебристый пунктир реки Черной.
Свою кухню мы перенесли на западную часть склона горы, метров на тридцать ниже ее вершины. Во время приготовления пищи на старом месте вершина горы, бывало, курилась, как небольшой дремлющий вулкан. Это, конечно, сильно демаскировало нашу позицию, и мы решили переместить свою пищевую базу пониже. Выбрали место, можно сказать, с природными удобствами: большое углубление, защищенное сверху массивной плоской глыбой камня. После расчистки получилась настоящая веранда. Там-то мы и соорудили нашу кухню, которая служила одновременно и столовой. В ней мы хранили кухонную посуду, запасы воды и хвороста.
Сегодня вновь моя очередь готовить ужин. В печурке, сложенной из камня, горит огонь. В кастрюле греется вода. Я сидел перед очагом и думал, что нужно сейчас делать. Нет, что варить ужин, это ясно. А вот как его приготовить? Вот этот вопрос меня и занимал. Можно было бы, конечно, поступить просто: вбросить в кипящую воду какую-нибудь крупу, очищенный картофель и пусть себе варится. Ну поели бы ребята варева, как, скажем, почистили карабины, и ни у кого не осталось бы после этого никакого воспоминания. А мне хочется сделать так, чтобы после ужина у всех было хорошее настроение, чтобы, скажем, тот же Звягинцев, закуривая, мог бы мечтательно сказать: «А я вот закончу службу, вернусь в свое родное село. Девчата будут смотреть и спрашивать: «Кто этот моряк? Неужели наш Сеня?» И даже сама Вера Самохина остановится и скажет: «Извините, Сеня. Можно вас на минуточку».
В кастрюле уже появляются и всплывают наверх маленькие пузырьки. Пора засыпать крупу. Но какую? У нас есть горох, гречневая и ячменная крупы. А если и то, и другое, и третье? Ведь в каждой из них свои достоинства, вкусовые свойства, и, если соединить их вместе, получится превосходный «букет». Но горох надо вбросить в кастрюлю раньше. Он так высох, что похож на крупную дробь, и для того, чтобы пропитался водой, нужно времени больше, чем при варении другой крупы. Горох уже в кипящей воде. Как только он чуть-чуть сделается мягче, я вброшу ячменную, а потом уже и гречневую крупы. Мелко нарезанный картофель немного подождет. А чем заправить мое блюдо? И тут я вспомнил, что вчера Музыченко получил из дому посылку. Когда он открывал ящик, перед нашими глазами промелькнули три куска сала, чеснок, домашняя колбаса. Аромат пошел такой, что даже дежурный сигнальщик Лев Яковлевич оставил свой пост, подошел к площадке и спросил: «Что это у вас?» Пусть пока варится, а я тем временем сбегаю наверх и попробую выпросить у Музыченко сала. Застал я его в тот момент, когда он «подкреплялся».
— Петруша, — обратился я к нему как можно ласковее. — Там я готовлю для тебя ужин, так надо бы его заправить сальцем и чесночком. Перец и лавровый лист у меня есть. Можно было бы обойтись и маргарином, но это, сам понимаешь, не тот табак.
— Заправляй маргарыном.
— Петя, пойми же, я хочу сделать тебе приятность.
— Нэ трэба. Мэни приемный и маргарын.
— Лученок же всю свою посылку отдал на кухню, — и чтобы окончательно припереть Музыченко к стенке, добавил: — Для тебя, дорогой Петя, двойная выгода: во время ужина я угощаю тебя твоим же салом и чесноком и, кроме того, ты получаешь тминную колбасу Михася.
Видимо, упоминание о том, что Михась отдал на кухню все содержимое своей посылки, все же подействовало на Музыченко. Оп вытащил из ящика все три куска сала, чеснок и два кольца украинской домашней колбасы. Переложил их с места на место. Видно было, что у Петра боролись два чувства: сознание того, что надо поступить так же, как и Лученок, и желание оставить кое-что себе. Какое из них окажется сильнее? Нет, не одолел себя Музыченко. Все-таки кусок сала и половину колбасы он положил на прежнее место, остальное отодвинул в мою сторону.
— Бэры на кухню. Тут бильшэ, чым у Лученка.
— Спасибо, Петя, и за это.
— Нэма за що.
Когда я пришел на кухню, вода в кастрюле кипела так, что заливала огонь. Пошли в ход картофель, а через некоторое время и лавровый лист. Под конец была опорожнена банка консервированной говядины. По первоначальному замыслу заключительным кулинарным аккордом должна быть приправа. Я отмел в сторону все устоявшиеся в этой части каноны и приготовил приправу по-особому: нарезал мелкими кусочками сало и чеснок, растолок эту массу пестиком, добавил немного измельченного в порошок красного перца и тщательно все перемешал. Половину приготовленной массы израсходовал как приправу, оставшуюся же часть употребил для приготовления бутербродов. Ну вот, пожалуй, и все. Нет, не все. У нас же есть украинская домашняя колбаса. Я нарезал ее ломтиками и на каждый бутерброд положил по два кусочка. Вот теперь все. Остается подать команду: «Кушать подано». Для этой цели рядом с кухней был подвешен обломок металлической пластины. Двенадцать склянок (двенадцать ударов по металлической пластине) оповестили о готовности ужина.
— Пожалуйста, дорогие сослуживцы, садитесь за стол. Это место для Пети Музыченко, — говорил я ребятам. — Сегодня он у нас вроде именинника. Правда, Петя?
— Та годи тоби, Мыколо.
— Что это? — удивился Лев Яковлевич.
— Блюдо по-Музыченко, — ответил я.
— Трипло ты, Мыколо, — обиделся Музыченко. — Знав бы, ничого нэ дав бы.
— Не трогай ты его, а то заберет все, что дал, обратно, — догадался, о чем идет речь, Лев Яковлевич. — А суп, или как его назвать, что надо.
— Если есть из чего — и дурак кашу сварит, — не согласился Звягинцев.
Этого я не ожидал даже от Семена. Столько старания и, выходит, все напрасно. Да нет же, я был уверен, что суп получился великолепный. А сказал Звягинцев так потому, что любит говорить наперекор. Даже обидевшийся на меня Музыченко, и тот решил защитить меня:
— Трипло ты, Сэмэнэ. Чого ж ты вчора нэ зварыв такого, як Мыкола? А було з чого.
Звягинцев, несмотря на то, что фактически осудил мое искусство в кулинарии, попросил добавки.
— Що, такый смачный? Щэ закортило? — съязвил Музыченко.
После супа были поданы бутерброды с растолченным салом, чесноком, перцем, а сверху еще и двумя кружочками украинской домашней колбасы. Первому я подал бутерброд (и не с двумя, а тремя кружочками колбасы) Музыченко.
— Петру Ивановичу, — сказал я почтительно, — особый бутерброд, так как все это из его посылки.
Музыченко промолчал, но по его тихой улыбке я понял, что он всем этим доволен. На этот раз даже Звягинцев не мог удержаться от восторга:
— Вот это да! К рюмочке бы такую закуску. Да ей бы цены не было.
Все сошлись на том, что ужин сегодня был почти праздничным. Я радовался, что у всех появилось хорошее настроение.
— Вот теперь можно и закурить, — сказал Звягинцев, доставая кисет.
Потянулись к своим запасам махорки и остальные. И, как водится, в такие минуты начинается беседа о том, кто и что видел или слышал от других, какие диковинные случаи были в жизни рассказчика, и вообще как много в мире вещей, которым человек никогда не перестает удивляться.
— А вот я расскажу вам такое, чего вы наверняка не то, что не слышали, но даже не поверите, — заинтриговал всех Демидченко. — Как, по-вашему, какой мех самый дорогой?
— Из каракульских ягнят, — авторитетно заявил Музыченко. — Та щэ з бобрив та горностайив.
— Куда ты со своими бобрами, — возразил Звягинцев. — Соболю нет равных среди зверей.
— А по-моему, дело не в бобрах и не в соболях, а в том, кто и как выделывает мех, — заявил Лев Яковлевич. — Мой дядя может сделать из шкур простых дворняжек такой мех и потом пошить такую шубу, что ее не постесняется носить самая шикарная баба.
— Мастерство— это вопрос другой. А мы говорим, сколько стоит какой мех. Так вот, — продолжил Демидченко, — можете вы себе представить шубу, которая стоит, как ванна из чистого золота?
— Ты, командир, маленько того, — не согласился Лев Яковлевич. — В Одессе бы знали про такую шубу.
— Выходит, нет.
— Командир, ты не знаешь моего дяди.
— Да причем тут твой дядя? Разговор идет про ценный мех.
— Ну и сколько же она стоит? — проявил нетерпение Звягинцев.
— Сто тысяч долларов. На рубли не знаю.
— Мама! Сто тысяч долларов? Побожись.
— Ну зачем мне божиться?
— Что ж это за зверь такой?
— Шиншилла, называется. А мех у этого зверька густой, с голубым оттенком, крепкий и легкий, как шелк. Лектор рассказывал нам, что дикие шиншиллы купаются в пепле от вулканов. Чтоб мех, значит, держать в чистоте.
— А что, есть и ручные?
— Есть, говорит, и прирученные. Их разводят, как у нас чернобурых лисиц. Эти любят купаться в песке. Вот, значит, какое дело.
— Слушай, командир, а этот лектор не врет, что их можно разводить, как кроликов. В Одессе ж столько песку.
— Вот чего не знаю— того не знаю. Ну ладно, кончай баланду. Кто меняет Лученка и Сугако?
— Я и Нагорный, — ответил Музыченко.
— Между прочим, вы, краснофлотец Нагорный, — обратился ко мне Демидченко, — могли бы сменить своего товарища и раньше. Всегда ждете напоминания.
Огрызнуться? Не стоит. Увяжется потом, как дворняжка, не отцепишься.
Когда я подошел к рации, Лученок внимательно слушал какую-то передачу.
— Что, Михась, концерт слушаешь? — спросил я, присаживаясь к столу.
— Цс-с! — не отрываясь от шкалы настройки и не поворачивая головы, шепотом ответил Лученок.
Может, какой-нибудь личный разговор услышал. Рядом с нашей волной иногда слышатся радиотелефонные разговоры между какими-нибудь геологическими партиями или экспедициями.
— Ты ведаешь што? — заговорщицким тоном сообщил мне Михась, снимая наушники. — Быццам зусим недалёка працавала нямецкая рацыя. Цераз микрафон. Што гэта можа значыць, як ты думаеш?
— Как это недалеко? — не понял я.
— А вось так. Як наша дывизиённая.
— Ты что, Михась? Как же это может быть? На каком хоть языке шла передача?
— У тым-то и справа, што на нямецкай мове.
— А может быть, это какой-нибудь корабль или подводная лодка в нейтральных водах?
— Можа быць. Аб гэтым я не надумав.
— Ну, Михась, ты так можешь такого страху нагнать, что спать не будешь.
— Ды я сам напужався.
Лученок расписался в вахтенном журнале, передал наушники и уступил мне рабочее место.
— Не задерживайся, а то ужин остынет.
— Не, гэта ад мяне не уцячэ, — ответил Михась, направляясь к кухне.
Слушая эфир, я почему-то вспомнил, как врач, выходя из дома Хрусталевых, остановился, внимательно посмотрел на меня и сказал: «Да-с. Идите, молодой человек, вас там ждут». А потом еще эта Лида: «Скажите, Коля, а вам очень нравится Маринка?» И надо же такое сказать. Не просто «нравится», а «очень нравится». Как будто вопрос о том, нравится ли мне Маринка, для Лиды совершенно ясен. Дело лишь в том, сильно или просто так. А вообще, если честно признаться, Маринка — девушка хорошая, самостоятельная и, кажется, с характером. А как она обрадовалась, когда я принес ей цветы. Но где она могла простудиться? Даже мать ее недоумевала. А ведь Анна Алексеевна чуткая женщина и понимает, что к чему.
Солнце уже повисло над горизонтом, как вдруг я услышал чью-то команду «В ружье!». В рубку, которая служила нам и спальней, вбегали, хватали карабины и строились на площадке все, кто был свободен от дежурств.
— Краснофлотец Звягинцев, — услышал я приказ Демидченко, — немедленно заменить на радиовахте Нагорного.
— Что-то стряслось, — шепнул мне подбежавший Семен. — Сдавай вахту и становись в строй.
Я быстро передал наушники Звягинцеву, расписался в вахтенном журнале и стал в строй. Перед нами медленно прохаживался незнакомый морской офицер. Немного в стороне стояли командир радиовзвода из нашего дивизиона главный старшина Литвин и Демидченко. Стал в строй наконец и немного опоздавший Сугако.
— Смирно! Товарищ старший лейтенант, отделение поста номер один построено. Командир отделения старшина второй статьи Демидченко.
— Вольно.
— Вольно! — повторил команду Демидченко.
— Товарищи краснофлотцы, — обратился к нам старший лейтенант. — Наши радиопеленгаторы обнаружили в квадрате тридцать семь вражеский радиопередатчик. Это почти рядом с вашей высотой. Командование отдало приказ: разыскать и обезвредить заброшенного лазутчика. Командир вашего дивизиона выделил на поиски врага и ваше отделение в составе шести человек. На посту останется один радист, который будет и вести наблюдение за воздушным пространством, и держать связь с вашей штабной радиостанцией. Ваша задача — прочесать полосу шириной в сто пятьдесят метров и глубиной в три километра. Вашими соседями будут военные из других подразделений. Ясно?
— Стрелять можно? — спросил Лученок.
— Только в крайнем случае. Вы должны понимать, что для нас очень важно захватить врага живым. Еще вопросы?
— Ясно.
— Разъясняю порядок прочесывания. Держаться парами с интервалами в пятьдесят метров. Проверять все естественные укрытия, в которых может спрятаться человек. Через каждые пятьдесят метров условным поднятием руки поддерживать связь между собою. Не разговаривать, не курить. Какие будут вопросы?
Все было понятно, и поэтому все молчали.
— Командир отделения, распределяйте бойцов.
— В паре со мной идет Нагорный, — отдал приказ Демидченко. — Соседи справа — Лученок и Сугако, еще правее — Танчук и Музыченко. Старшие в парах: я, Лученок и Танчук.
— Сбор вон у той вышки, — пояснил старший лейтенант. — Сейчас все спукаемся вниз по восточному склону горы. У подножья рассредоточиваемся и цепью, начиная вон от тех развалин, идем на юго-восток. Командуйте, товарищ главный старшина.
— Отделение, на исходный рубеж — марш!
Спускались вниз молча. Лишь иногда к дробному стуку башмаков присоединялся звук осыпавшихся камней, и тогда главный старшина шепотом распекал провинившегося:
— Вы что, спите? Внимательнее смотреть под ноги.
Уснешь тут, когда все нервы напряжены, как струны. Рядом шедший Лученок легонько толкнул меня локтем и шепотом произнес:
— А нейтральный воды аказваюцца зусим пад бокам.
— Разговорчики, Лученок.
Ну и слух же у командира взвода. Я и то еле разобрал, что сказал Михась. Хотя одно дело — разобрать и совсем другое — просто услышать звук. Тишина. Я люблю тишину, спокойную, безмятежную. Такая тишина бывает в мирный рассветный час, когда ничто тебя не тревожит. Над восточным горизонтом появляется светлая розовая полоска. Низины и пойменные луга затянуты неподвижной пеленой тумана. Размеренный шум морского прибоя не мешает молчанию. К нему привыкли, как привыкли к сонному бормотанию лесного ручья обитатели леса. Он как тихая колыбельная песня матери, убаюкивающая засыпающего ребенка. Но есть и другой род тишины, пугающей, тревожной. Те же низины, те же пойменные луга, тот же размеренный шум морского прибоя, но после наступления темноты. Плачущий крик филина в полночь леденит душу. Звук от нечаянно сломанного сучка заставляет учащенно биться сердце. Человек, прислушиваясь к тревожной тишине, невольно задерживает дыхание. И хотя поднятая за день пыль давно уже осела и воздух стал чистым, как после грозового дождя, чувство легкого удушья не покидает человека. Именно такой была тишина, когда мы спускались к подножию нашей горы.
Спуск закончился. Шедший впереди старший лейтенант остановился и поднял руку вверх — условный знак «стой».
— Первая пара, — негромко произнес старший лейтенант, — начинает прочесывание прямо отсюда, остальные рассредоточиваются вправо с интервалами в пятьдесят метров. Движение, — командир посмотрел на свои часы, — начнем через десять минут. Крайние пары должны к этому времени установить зрительную связь с соседями. Всем ясно?
— Ясно, — тихо ответили мы.
— Тогда за дело. Первая пара остается на месте, остальные — на исходные рубежи.
Лученок, Сугако, Танчук и Музыченко ушли по направлению к морю, мы с Демидченко остались на месте. Вокруг по-прежнему было тихо. Вскоре, мы знали, кольцо замкнется и на прибрежных отрогах Крымских гор начнется скрытая охота на «лис». Во время ожидания минуты тянутся долго. Особенно долгими они кажутся, когда не знаешь, что тебе угрожает, с какой стороны надвигается на тебя опасность. Оттого в такие минуты мы начинаем волноваться, нервничать. Вот когда проявляются характеры у людей. В минуты опасности внешнее спокойствие человека— только кажущееся. В нем так же, как и у других, все обострено, напряжено до предела. И разница лишь в том, что внешне спокойный человек находит в себе силы подавить волнение, точнее не дать ему проявиться в реакциях, заметных для окружающих людей. Я смотрю на старшего лейтенанта и не замечаю, чтоб он волновался. А ведь хорошо знаю, что это не так. Неужели он из числа людей, которые отличаются от других особой силой воли? Может быть. Но я думаю и о другом. Сознание, что ты командир, что на тебе лежит особая ответственность за порученное дело, помогает человеку мобилизовать силы духа и вести себя так, как подобает командиру.
Демидченко заметно нервничает. И хотя он молчит, видно, что в душе у него творится неладное. То бушлат одернет, то поправит воротник, то переложит руку на карабине с одного места на другое, то переведет взгляд с командира взвода на старшего лейтенанта, будто хочет спросить: «Ну чего мы стоим? Уже давно пора идти».
— Возьмите себя в руки, — сделал ему замечание старший лейтенант. — Ваш подчиненный и то ведет себя спокойнее.
Подействовало, успокоился Демидченко.
— Пора, — сказал старший лейтенант, взглянув на часы.
Я посмотрел влево. Точно, метрах в пятидесяти от нас стояли два морячка, один из которых — с поднятой рукой, что значило: «Вас вижу». Справа от нас на таком же расстоянии стояли Лученок и Лефер. Мы с Демидченко двинулись в путь: я впереди, он— метрах в десяти от меня. Как в авиации — он прикрывает ведущего.
Метров через пятьсот начался подъем на соседнюю возвышенность. Никаких признаков присутствия вражеского лазутчика мы пока не обнаружили. Шли, как и прежде, молча. Я посмотрел назад, чтобы выяснить, где старший лейтенант и главный старшина, не остались ли они на исходном рубеже или же следуют за нами. Нет, идут «во втором эшелоне». Разделили между собою сто пятьдесят метров пополам и оба с пистолетами в руках следуют за нами. Не успел я повернуть голову, как огромная каменная глыба с грохотом проскочила мимо меня, увлекая за собой лавину более мелких камней. Но оказалось не совсем мимо, все-таки зацепило и меня. Рывок был настолько сильным, что я не смог удержаться на ногах и свалился, увлекаемый скользящими мелкими камнями. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы на моем пути не оказалось кустарника. Я вначале не понимал, кто и что мне говорит. И лишь минуты через полторы осознал, что меня разносит Демидченко:
— Раззява! Идти, как следует, и то не может. Ну и напарничка я себе выбрал. Где карабин?
Я осмотрелся. Карабин лежал внизу, метрах в двадцати от нас. Прибежал главный старшина.
— Что случилось?
— Вот полюбуйтесь, товарищ главный старшина. Вместо того, чтобы выполнять боевой приказ, он смотрел вверх и считал ворон. А места здесь опасные. Вот и досчитался.
— Как же это ты так неосторожно? — обратился командир взвода непосредственно ко мне.
Я все еще никак не мог толком осмыслить происшедшего. Действительно в тот момент я посмотрел назад. Но чтобы оступиться, такого я не припомню. Предположим, что оступился. Ну и что? Ведь до кустарника, за который я зацепился, всего каких-нибудь два-три метра. Да и что могло рвануть меня с такой силой? Чертовщина какая-то. Вдруг резанула меня мысль: «А что, если... Да нет, ты что? Такого не может быть».
— Ну как самочувствие? — спросил командир взвода.
— Да вроде ничего, — ответил я уже бодро.
— А с ногой что? Покажи.
Я поднял свою рваную штанину и успокоился.
— Пустяки. Маленькая царапина.
— Считай, что тебе повезло. Могло быть гораздо хуже. Иди на пост и смени Звягинцева. Пусть бежит аллюром сюда.
— Товарищ главный старшина, да не найдет он вас. Я же чувствую себя вполне нормально.
— Не врешь?
— Как можно, товарищ главный старшина?
— Ну ладно, пошли дальше. Только брось к черту этих ворон, лучше смотри под ноги да по сторонам.
— Есть бросить к черту этих ворон и лучше смотреть под ноги и по сторонам.
Главный старшина ушел к старшему лейтенанту доложить о происшествии, а мы с Демидченко продолжали двигаться вперед. И чем выше, тем гора становилась круче, и под конец пришлось карабкаться по ее каменистым выступам в буквальном смысле этого слова.
Раздумывая над случившимся, я повернулся к командиру.
— Почему остановились? — шепотом спросил подошедший Демидченко.
— А что если, — предположил я, — этот камень свалил на меня чужак?
— Хоть другим не говорите этой ерунды. Засмеют. Стал бы чужак выдавать себя этим камнем, — потом примирительно добавил. — С перепугу в голову полезет и не такое.
Может, Демидченко и прав. И все-таки мысль, что я не просто оступился, а попал под уже катившийся сверху камень, не давала мне покоя. «Могло ли все это быть случайностью?» — «Могло, — отвечал я самому себе. — Дожди и ветры подточили выступ скалы и он рухнул. А если нет?» Успокоил себя тем, что прочесывание местности идет сплошной цепью моряков и к каким бы хитростям лазутчик не прибегал, спрятаться ему все равно не удастся. Дошли чуть ли не до самой тригонометрической вышки. Нигде никаких следов чужака. Подходивший к нам старший лейтенант вдруг остановился. Где-то у самого берега моря прорезал тишину одиночный выстрел. Гулкое эхо долго плутало, пока не исчезло в сумрачных расщелинах северной гряды Крымских гор.
— Он, гад! — определил старший лейтенант. — Заворачивай левое крыло к берегу моря. Интервалы сократить до двадцати метров.
До берега моря было километра два. Весь оставшийся участок представлял собой плоскогорье, покрытое редколесьем. Начинались сумерки. А на юге они короткие, и это знали все.
— Быстрее, ребята, — торопил нас главный старшина. — Скоро станет совсем темно и тогда враг может уйти.
— Теперь не уйдет, — ответил старший лейтенант. — Наши ребята подходят и со стороны Байдар и со стороны моря.
Точно. Только теперь я увидел два легких катера, курсировавших на взморье южнее Балаклавы. Чуть дальше от берега стоял сторожевой корабль. До наступления темноты был тщательно прочесан весь участок. Но ни мы, ни соседние подразделения, принимавшие участие в этой операции, лазутчика так и не нашли. Он был и исчез. Как сквозь землю провалился. Как в воду канул. «Да как же это получилось, что мы его не нашли? — спрашивал незнакомый капитан второго ранга. — Что же он, невидимка, что ли?» Мы молчали, словно неудача случилась по нашей вине.
— Можете возвращаться в свои подразделения, — сказал капитан второго ранга.
Шли мы мимо Балаклавы строем. Командовал отделением не Демидченко, а главный старшина. Он решил, что возвращаться в Севастополь ночью не имеет смысла. Лучше переночевать у нас. Утром легче встретить попутную машину, а нет, так и пешком пройтись — небольшой труд.
— Товарищ главный старшина, разрешите обратиться с вопросом, — сбиваясь с ноги, нарушил молчание Танчук.
Начался подъем в гору, и командир взвода, прежде чем ответить на обращение Льва Яковлевича, отдал команду:
— Вольно. Можно идти вне строя. Обращайтесь, краснофлотец Танчук.
— Мы вот ни разу не были в городе. Посмотреть бы да и себя показать. А вы повели нас в обход.
— Кого показать? Нагорного с рваными брюками и синяками на лице?
Все засмеялись, но громче всех Демидченко. Подумать только, кому я помогал и с кем, кажется, дружил. Ирония судьбы, да и только. Рассказать бы сейчас всем, что представляет он собою в действительности. Но кто этому поверит? Ведь нет же ни одного свидетеля. Демидченко непременно воспользовался бы этим, потребовал бы наказания за клевету. Бывает же так. Тебе человек делает гадость, и он же потом в насмешку обвиняет тебя в невнимательности, приписывает тебе самые худшие качества, которыми может быть наделен человек. Ирония судьбы, да и только. Но ирония-иронией, а мне от этого нисколько не легче. Танчука словно подменили. Раньше он никогда не нападал на меня, а сейчас будто черт в него вселился.
— А мы при чем, что он все время присматривался, далеко ли ему бежать, если вдруг лазутчик нагонит на него страху.
— С перепугу дал такого деру, что еле удержал его за бушлат, — грубо съязвил Демидченко.
— Товарищ главный старшина, — вновь заговорил Танчук. — Надо бы Нагорного проверить повнимательнее. Может, в его брюках, кроме дыр, есть еще какие неполадки.
Шутки этой не приняли. Смеялся только Демидченко.
— Эх, Лев Яковлевич, хорошо тебе ходить в львиной шкуре. В моей бы ты взвыл не так, а может, чуток погромче.
— Это у тебя звериная шкура, — тут же окрысился Демидченко. — А на таких, как Танчук, держится вся береговая оборона.
— Прекратить разговоры, — вмешался главный старшина.
Оставшуюся часть пути шли молча. Настроение у меня совсем упало. До сих пор я чувствовал себя нормально, а тут почему-то разболелась ушибленная нога, неприятно заныли синяки и ссадины.
Близился конец апреля. Солнце поднималось все выше и выше. В полдень становилось уже совсем жарко. За все эти дни я ни разу не был в школе, ни разу не навестил Маринку. Занятия в радиокружке, по распоряжению командира отделения, проводил теперь Михась. Даже когда нужно было принести воды, командир посылал кого-нибудь другого, но не меня.
— Ты не обращай на него внимания. Когда-нибудь это у него перегорит, — успокаивал меня Лученок. С того памятного дня, когда лишь по счастливой случайности удалось избежать свалившейся на меня глыбы, Михась почему-то стал говорить по-русски.
— Ты хоть приветы передавай Маринке, — просил я Лученка. — Только не говори, пожалуйста, об этом командиру.
— Это с какой же стати я стану говорить ему об этом? А ты знаешь, тобой все время интересуется Лида. Помнишь такую?
— Как же не помнить, бойкая такая девчонка, — ответил я и добавил: — И славная.
— Может, и ей передать привет?
— Нет, не надо. Только Маринке. Но так, чтобы не слышали другие. Ребята там такие, что палец в рот не клади. Начнут подшучивать. А она этого не любит.
— Понятно.
— Слушай, Михась, хотелось посоветоваться с тобою. Раз мне все время приходится сидеть на этой макушке, займусь-ка я лучше траншеей. Очищу подход к южному концу, потом поочередно будем долбить ее. У нас же есть бланки боевых листков, в них мы можем отражать, кто сколько сделал.
— Дело говоришь. Давно пора. А то могут спросить: «А что вы, комсомольцы, сделали на своем посту?» И что мы ответим? «Ничего». Стыдно будет. Ништо Микола, — вспомнил свой белорусский язык Лученок. — Мы яшчэ свае вазьмем. Тольки не падай духам, трымай хвост трубой.
Духом я не упаду. У меня такой характер, что если где-нибудь наметится вакуум, он тут же наполняется злостью и я с остервенением берусь за любое дело, пока его не закончу. Тут уж мне не помешает никто, даже сам Демидченко. Сейчас у меня — страшный зуд на траншею. Взяв лом, кирку и лопату, я принялся за расчистку подхода к южному концу траншеи. У меня уже был опыт в этой работе. Да и пласт здесь оказался тоньше, чем на северной стороне. Работа спорилась. Остановился я лишь тогда, когда почувствовал, что кто-то стоит рядом. Оказалось, что на этот раз моей работой заинтересовался Лев Яковлевич.
— А ну дай я.
— Попробуй, может, понравится.
Лев Яковлевич взял лом и принялся ковырять спрессованный временем нанос.
— Ты возьми рукавицы, а то пузыри натрешь, — посоветовал я ему.
Танчук ковырнул еще пару раз, а потом отставил в мою сторону лом и сказал:
— Валяй дальше. У тебя это лучше получается.
Мы оба рассмеялись, так как хорошо поняли друг друга.
— Так и быть. Я расчищу этот подход, но потом, дорогой Лев Яковлевич, всем нам придется строго выполнять свою норму.
— Потом, как говорит уважаемый нами Музыченко, побачымо.
Сейчас Льву Яковлевичу бесполезно внушать какую-либо мысль о необходимости быстрейшего окончания работ по очистке траншеи. Также бесполезно призывать его сейчас же самому взяться за эту работу. Его нужно заставлять работать.
Приступая к расчистке подхода к южному концу траншеи, я не был до конца уверен в том, что и с этой стороны откроется такая же картина поперечного сечения рва, какая была обнаружена Сугако. Поэтому я задал Танчуку вопрос:
— Лев Яковлевич, ты видел с той стороны, что там когда-то была траншея?
— Что за вопрос, — это форма утвердительного ответа Танчука.
— А как ты думаешь, здесь будет то же самое, когда я закончу расчистку, или нет?
— Это надо обмозговать, — ответил явно заинтересованный Лев Яковлевич.
Он взял кирку, пошел к северному концу траншеи и начал что-то измерять. Закончив свои расчеты, он вернулся и сказал:
— Два метра двадцать сантиметров.
— Что это значит, Лев Яковлевич?
— А это значит то, что значит, — ответил загадкой Танчук и принялся за такие же измерения на южной стороне. Вначале он продолбил в радиальном направлении неглубокую бороздку в том месте, где по расчетам должна быть засыпанная траншея, а потом, после повторных измерений, намеченную бороздку углубил.
— А ну иди теперь сюда, — пригласил меня Лев Яковлевич. — Смотри и думай.
Я подошел к Танчуку и внимательно посмотрел на бороздку. В ней явственно обозначился участок, более глубокий и по длине соответствующий ширине предполагаемой траншеи. За пределами этого участка борозда еле намечалась. Видно было, что там был сплошной гранит.
— Ну и что ты теперь скажешь? Что у Танчука на плечах?
— Лев Яковлевич, у тебя же министерская голова! — воскликнул я.
— Мне об этом говорил еще два года назад сам дядя. А дядя, между прочим, всегда говорит дело. Ему можно верить.
— Слушай, Лев Яковлевич, раз у тебя такая светлая голова, — похвалил я его, — придумай что-нибудь такое, чтобы можно было и траншею отрыть, и мозолей на руках поменьше заработать. Можно, конечно, выполнить дело и так, но лучше, если оно делается с головой. А еще лучше, если оно делается с хорошей головой.
— Ты, я вижу, тоже говоришь дело, — засмеялся Танчук.
К полудню я все-таки закончил расчистку площадки с южной стороны. Полностью подтвердилось первоначальное предположение о том, что траншея опоясывает вершину горы полукругом и своими концами выходит с северной и южной сторон на площадку. Теперь осталось самое главное и трудное — очистить ров от слежавшегося наноса. Я взял графики дежурств радистов и сигнальщиков и выписал фамилии тех, кто был свободным от вахт в дневное время. Составленный график расчистки траншеи показал командиру.
— Вы что, может быть, и с командованием дивизиона согласовали этот вопрос?
— А зачем нам такими вопросами беспокоить командование?
— Значит, по-вашему, это мелочи?
— Не мелочи. Но этот вопрос можно решить и нам самим. Я все-таки комсорг и считаю, что главное в комсомольской работе — боевые дела нашего отделения.
— Вот что, краснофлотец Нагорный. Не стройте из себя всезнайку. Работу пока прекратить. Может, у командования есть свои планы, а вы этим только испортите дело. Ясно?
— Да что-то не очень.
— Значит, опять пререкаться? Ну что ж, на этот раз придется писать рапорт. Пусть разбирается с вами командование. Кру-у-гом!
Мне ничего не оставалось, как только повернуться на сто восемьдесят градусов и с приложенной к бескозырке рукой уйти в расположение поста. «Вот ведь до чего дело дошло, — проносились в голове невеселые мысли. — Из-за своей дурацкой амбиции может погубить нужное дело». Лученок, стоявший на площадке, по мрачному выражению моего лица определил, что дела у меня неважные.
— Што здарылася, Микола?
— Дрянь дело, Михась, — и передал ему содержание моего разговора с Демидченко.
— Не, братка, так справы не пойдуць, — неопределенно ответил Михась.
— Ты что надумал? — встревожился я.
— А гэта мая справа.
На площадке появился Демидченко. Я слышал, как Михась просил разрешения съездить в штаб дивизиона по каким-то своим личным делам.
— Нет, краснофлотец Лученок, у меня появились более неотложные дела. Так что оставайтесь здесь за меня, а я поехал в штаб, — ответил ему командир отделения.
— Пачув усе ж, што смаленым запахла, — заключил Михась уже тогда, когда Демидченко был далеко внизу.
Когда у меня портится настроение, я часто ухожу на то место, с которого в первый раз наблюдал орлов. Ляжешь, бывало, под кустом, так чтобы тебя не было видно, и смотришь. Внизу пропасть, а почти рядом с тобой орлиное гнездо. Почти полтора месяца длилось насиживание. В гнезде чаще оставалась орлица, крупная красивая птица. Я смотрю сейчас на нее и вижу, как она нехотя отворачивает свою буровато-охристую голову в сторону от назойливых, уже начинающих опериваться птенцов. Они пытаются достать своими клювами клюв матери. Невдалеке показалась вторая птица. Увидела ее орлица и тотчас же, привстав и взмахнув темно-бурыми крыльями, улетела за добычей. Мне приходилось видеть, как птенцам приносили и мелких грызунов, и рыбу, а однажды где-то раздобыли даже зайца. На этот раз к столу был подан, кажется, сурок. Прилетевший орел был меньше своей подруги, но с такой же гордой и величественной осанкой. Маринка, оказывается, знала, что на этой скале уже не первый год гнездятся орлы. Называла она их орланами-белохвостами. И надо сказать, что это название полностью соответствовало их внешнему виду. На фоне темно-бурой окраски крыльев сильно выделялся белый хвост. Красиво, как королевская мантия, выглядит передняя часть туловища птицы. Беловатые поля перьев чередуются с буроватыми отметинами. Орел, придерживая когтями добычу, отрывал от нее клювом кусочки и протягивал их птенцам. Даже не верилось, что у такой сильной хищной птицы могут быть такие неторопливые, почти нежные жесты. Кормление закончено. Орел отправился на поиски новой жертвы. Один из насытившихся птенцов, если только они когда-нибудь насыщаются, повернулся хвостовой частью к краю гнезда и сильной струей, как выстрелом, отправил свой помет в пропасть. У орлов инстинкт чистоплотности, оказывается, развит гораздо сильнее, чем, скажем, у голубей: Меня поразило, что воробьи могут находиться почти в самом орлином гнезде. Они нисколько не боятся хищных птиц, легко устраиваются рядом с их жилищем, часто ссорятся из-за каких-нибудь объедков, остающихся от принесенной добычи. В этом мирном сосуществовании хищников и их нахлебников кроется, наверное, свой глубокий биологический смысл. Рассматривая этот небольшой уголок живой природы, я почувствовал, что совсем успокоился и могу продолжать заниматься своими воинскими делами.
Сегодня Первое мая. Демидченко еще вчера выпросил у командира взвода увольнительную и уехал в Севастополь. Обязанности командира отделения, как всегда, были возложены на Лученка. Сразу же после обеда я подошел к Михасю и прямо ему сказал:
— Ты знаешь, что я уже почти месяц не видел Маринку?
— Ведаю, а што?
— А то, что ты должен дать мне увольнительную.
— А у мяне няма паперы.
— А ты пусти без паперы, — передразнил я Михася.
— А як патруль сустрэне?
— Не сустрэне, — начал я подлаживаться под Лученка. — Я обойду его стороной.
— Ну глядзи мне. Пападзешся — сам выкручвайся.
— Не бойся, Михась, не подведу.
Вначале я направился к Кирюхе Пуркаеву, захватив с собою мои собственные радиотелеграфный ключ и наушники. Без обещанного подарка идти к нему нельзя. Пуркаев был у себя во дворе.
— Кирюха, — позвал я его. — Выйди на минутку.
— Привет, — подбежал он ко мне. — Почему не показывался столько?
— Это долгий и неинтересный для тебя разговор. Поздравляю тебя с праздником. Вот обещанный мною подарок, — развернул я газету.
— Ух ты! Вот здорово! — Кирюха моментально забыл обо мне и помчался показывать подарок своим дружкам. — Вот, смотрите, что у меня, — услышал я слова Кирюхи.
Тройка ребят внимательно рассматривала ключ и наушники.
Они, конечно, знали их назначение, так как Пуркаев тут же надел наушники и начал «передавать» радиограмму.
— Пи-пи-пи-пи-пи-пь, — услышал я имитацию радиотелеграфных сигналов.
После минутной «передачи» Кирюха сбросил наушники, подбежал ко мне и без предисловий спросил:
— А что тебе подарить?
Я улыбнулся догадливости Кирюхи, развел руками и сказал:
— Сам знаешь.
— Это я мигом. Выпрошу у деда Саватея самых-самых.
— Для двоих, — крикнул я.
— Ладно, — не сбавляя скорости, ответил Кирюха.
Оставшиеся мальчишки (один — с ключом, другой — с наушниками) подошли ко мне. Их интересовало все: где я познакомился с Пуркаевым, как сделать, чтобы в наушниках был звук, где можно изучить азбуку Морзе и много других, не менее важных, по их мнению, вопросов. Показался Кирюха.
— Красивые черти, но колючие. Пока донес — весь исцарапался. Осторожно. Не исколись и ты, — давал мне наставления Пуркаев.
— Постараюсь. Руку.
Я шел к Хрусталевым и не отрывал взгляда от цветов. Дед Саватей действительно постарался: срезал десять крымских роз и, перед тем, как передать их Кирюхе, наверное, побрызгал их водою. На лепестках роз дрожали, переливаясь всеми цветами радуги, крупные водяные капли. Что связывало деда Саватея с Кирюхой? Об этом я мог только догадываться. Одно для меня было ясно: они крепко дружили. Иначе не объяснишь такую щедрость деда.
Во дворе Хрусталевых я увидел Анну Алексеевну.
— Пропавший без вести матрос, с праздником тебя!
Я также поздравил Анну Алексеевну с праздником Первое мая и вручил ей половину цветов.
— Ну спасибо, матрос, не забыл, значит, и меня. А цветы, цветы-то какие! Маринка! — позвала свою дочь Анна Алексеевна.
На пороге показалась Маринка. Она была в праздничном наряде: легкое, почти воздушное платье облегало фигурку девушки, голубая атласная лента опоясывала голову в виде короны и своими концами пряталась на затылке под густыми прядями волос. А лицо Маринки, казалось, само излучало свет. «Эх, матрос, — мелькнула у меня мысль, — пропала твоя буйная головушка».
— Здравствуй, Маринка. Прошу принять от меня праздничные поздравления и эти цветы.
— Спасибо. Что случилось? — спросила Маринка, имея в виду мое долгое отсутствие.
— Да так. Небольшие служебные неурядицы. Но это, кажется, уже позади.
— Ты обедал? — она впервые обратилась ко мне на «ты».
— Да.
— Посмотри мне в глаза.
Я повиновался и потом тихо сказал:
— Я готов смотреть в них всю жизнь.
Маринка засмеялась и крикнула:
— Мама!
— Прошу тебя, Маринка, мне будет неудобно.
— А мы с мамой очень большие друзья, и я ничего от нее не скрываю.
Подошла Анна Алексеевна.
— Что случилось?
Маринка зарылась лицом в цветы и, лукаво посматривая на меня, сказала:
— А Коля сказал, что готов всю жизнь смотреть в мои глаза.
Анна Алексеевна долго и внимательно смотрела на свою дочь. Я увидел, как у нее появились на глазах слезы. Может быть, она вспомнила свою далекую юность, как к ним на выпускной бал приехала группа курсантов Качинского летного военного училища и один из них, Хрусталев, пригласил ее на первый вальс. Все они тогда были немного сумасшедшими и настояли на поездке через Байдарские ворота к замку «Ласточкино гнездо». По дороге курсант Хрусталев, наверное, морочил ей голову рассказом о том, что у него есть любимая Аннушка, с которой он не расстается вот уже целый год. «Вот и не расставайтесь со своей Аннушкой», — обиделась тогда Аня. Откуда было знать ей, что курсанты называли Аннушкой свой учебный самолет. Много воды утекло с тех пор. Родилась Маринка. И когда же она успела вырасти? Подумать только, ей уже признаются в любви. Анна Алексеевна вытерла уголком косынки слезы и сказала:
— Удирали бы вы побыстрее, а то вот-вот нагрянут друзья Маринки, и тогда они от вас уже не отстанут.
— Мама права. Побежали! — Маринка взяла мою руку и увлекла меня по тропинке через виноградник в горы.
— Остановись, Маринка!
— Что случилось?
Я остановился возле куста винограда, что рос в пятом ряду возле самой тропинки справа.
— Ну здравствуй, с праздником тебя. У-у, как мы раскучерявились! — я обращался к кусту винограда, как к живому существу. Маринка нисколько этому не удивилась и лишь спросила:
— А когда вы с ним подружились?
— В самый первый приход к вам.
— Ну теперь побежали.
Остановились мы лишь за виноградником. Маринка еще дома предусмотрительно надела спортивные тапки. В них она легко преодолевала самые трудные подступы к горам.
— Ты видишь вон на той скале куст боярышника?
— Вижу.
— Достань мне его веточку.
Мне ничего не оставалось, как только выполнить ее желание. Но как? Склоны горы, на которой красовался куст цветущего кустарника, были крутые. Первая попытка взойти на эту скалу кончилась неудачей. Поднялся я вверх, может быть, на каких-нибудь пять-шесть метров и почувствовал, что начинаю скользить вниз. Вслед за этим посыпались мелкие камни. «Нет, эту гору так не одолеть, — подумал я. — Надо снять ботинки и зайти с противоположной стороны».
— Не надо, Коля. Я пошутила, — сказала Маринка.
— Да нет уж. Ты знаешь — я упрямый. Ты посиди, пожалуйста, здесь.
— Нетушки, — решительно заявила Маринка. Возражать ей, как я убедился, совершенно бесполезно. Мы вместе преодолели небольшой перевал с северной стороны, и тут уже я настоял на том, чтобы Маринка дальше не шла и ожидала меня здесь.
Преодолев восточный склон горы и вскарабкавшись на самую ее макушку, я увидел перед собою куст боярышника. Но как к нему подступиться? Он же весь из колючек. Как я ни старался быть осторожным, все же несколько раз накололся на шипы. Но зато в руках у меня была ветвь цветущего боярышника. В эту минуту скромные цветы дикого кустарника показались мне красивее крымских роз. Не потому ли мы больше и сильнее любим то, что с большим трудом достается. Колючую ветвь я заправил за ленту бескозырки и начал не менее трудный спуск с горы. На этот раз все обошлось благополучно.
— Прими, королева Балаклавских гор, ветвь дикого боярышника. Ты именно эти цветы хотела получить, — сказал я немного напыщенно, подавая Маринке ветвь колючего кустарника.
— Спасибо, мой рыцарь, — в тон моим словам ответила Маринка. Она взяла из моих рук цветы и заправила их за голубую ленту на левом виске.
С чем ее можно сравнить? С крымской розой? Нет. С боярышником? Тоже нет. Если бы ее можно было сравнить с чем-либо в мире, она уже не была бы Маринкой. Как она была хороша. Я пьянел от чувства, которого раньше не испытывал. Во всех десятых классах ее школы есть писаные красавицы. Но я люблю только одну, самую лучшую, какой нет во всем мире.
— Догоняй! — крикнула Маринка и скрылась в ущелье между соседними скалами.
Я побежал за ней. Завернул за одну из скал, но Маринки уже и след простыл. «Нет, догонялки в горах добром не кончаются», — подумал я.
— Мари-и-инка!
Только эхо ответило мне: «Инка-инка-инка!»
— Мари-и-инка! — кричал я.
Лишь на третий зов последовал звонкий ответ:
— А-у!
Я взглянул вверх и похолодел от ужаса: Маринка стояла на остром выступе скалы. Так случилось, что проекция руки, которую вытянула Маринка, совпала с краем диска солнца.
— Зрелище захватывающее, — сказал я как можно спокойнее. — Ты держишь на ладони солнце. Но если вдруг случится непоправимое, имей в виду, я следом за тобой.
— Противный, — деланно строго ответила Маринка. — Ты своим узким рационализмом испортил всю прелесть ощущения высоты.
— Нетушки, как ты говоришь. Лучше я буду сухим рационалистом, но только избавь меня от этих острых ощущений высоты.
— Тогда отвернись.
— Это другой разговор.
Через минуту Маринка была рядом со мной.
— А почему ты считаешь, что тебе рисковать можно, а мне нельзя? — спросила она.
— Да потому что у меня такая профессия. Военный должен уметь все.
— А я, значит, для этой профессии не гожусь? Плохо же ты меня тогда знаешь.
— Гляди, Маринка, генуэзские башни-то почти рядом. Пошли посмотрим.
— Нет.
— Как нет? Я же их ни разу не видел. Это редкий исторический памятник. Ты сама мне об этом говорила,
— Нет.
— Не понимаю. Это же...
— Ты хочешь поссориться?
— Нет. Черт с ними, с этими башнями, — ответил я и подумал: «Почему она избегает этих башен? Что там уже такое может быть? И почему она ходит к ним одна?»
— Видишь внизу ручей? — спросила Маринка.
— Вижу.
— Там есть мое волшебное зеркальце. Мы с ним часто беседуем. Его я могу тебе показать.
Мы спустились вниз и попали в широкое ущелье, на дне которого протекал небольшой ручеек. В одном месте образовалось маленькое озерко. Из него ручеек выбегал и, петляя между прибрежных камней, впадал в Черное море. По бокам ущелья громоздились кустарники диких растений. Стоило мне подойти к ручейку и осмотреться вокруг, как меня охватило странное чувство чего-то необычного, непонятного и даже, я бы сказал, таинственного.
— Не бойся, — сказала Маринка, угадав мои мысли. — Здесь все знакомо мне. Подойди поближе и стань рядом со мною.
Я повиновался и посмотрел на спокойную гладь озерка. В нем отражалась наклонившаяся Маринка. В этом отражении были видны до мельчайших черточек и голова девушки, и платье, подол которого Маринка плотно обернула вокруг своих ног, и даже глаза цвета морской волны.
— Зеркальце мое, здравствуй! — произнесла Маринка. Голосом окружавших скал озерко ответило: «Здравствуй!» — и при этом заволновалось, покрылось мелкой рябью.
— Мое волшебное зеркальце, скажи мне, милое: я красива?
— Красива, — повторили скалы.
Во мне боролись два чувства: смеяться или отнестись к этому вполне серьезно. Я понял, что весь секрет кроется в исключительных акустических свойствах этого ущелья. Резонанс создавался настолько сильный, что при разговоре поверхность озерка начинала волноваться. Критически отнестись к этому природному явлению и рассмеяться я не мог: это нарушило бы ту загадочную торжественность, которой прониклась Маринка. Меня осенила мысль — спрошу и я у маленького озерка:
— Волшебное зеркальце, скажи, пожалуйста, Маринка меня любит?
— Любит, — ответило озерко.
Маринка выпрямилась, улыбнулась, долго-долго смотрела мне в глаза, а потом повернулась к озерку и, наклонившись, спросила:
— Мое волшебное зеркальце, скажи, что это ложь.
— Это ложь, — ответило озерко и заволновалось.
— Весь секрет в том, — сказала Маринка, — что зеркальце говорит правду только мне и никому другому.
Голова моя пошла кругом. Я взял Маринку за локти и попытался привлечь ее к себе.
— Ой, Коля, какие у тебя глаза! — сказала Маринка, высвобождаясь из моих рук. — Такими я их еще не видела.
— Понятно.
Маринка вдруг сделалась серьезной и, подойдя ко мне вплотную и взяв меня за руку, сказала:
— Не сердись, пожалуйста, — и тихо добавила. — Я еще не знаю.
Солнце уже скрылось за морским горизонтом, исчезли тени, из глубины ущелья показалась первая волна стелющегося тумана.
— Здесь становится сыро. Может, пойдем отсюда? — спросила Маринка.
— Да, конечно, — согласился я.
Взявшись за руки, мы медленно начали выбираться из ущелья, теперь уже казавшегося мрачным и неприветливым. По мере того как мы поднимались вверх, закат все больше тускнел, а с востока надвигалась ночь. Слева от нас показались развалины генуэзских башен. Оттуда, казалось, сотнями вылетали летучие мыши. Кружась в воздухе, они издавали какие-то странные звуки, напоминавшие далекий скрип телеги.
— Летают даже в кромешную тьму, и, поди ты, ни одна не разобьется о скалы. Вот приспособились!
— Не люблю я этих противных нетопырей, — ответила на мою мысль Маринка.
— Почему? — удивился я. — Ты знаешь, сколько они уничтожают насекомых и этим приносят пользы людям?
— Может, это и так. И все-таки я не люблю их. Возможно, за их родство с вампирами.
Одна летучая мышь пролетела в полуметре от меня. Я даже попытался схватить ее руками.
— Бесполезно, — сказала Маринка. — У них настолько совершенный эхолокатор, что его чувствительности уступает даже зрение.
Где-то внизу посыпались камни, и вслед за этим раздался душераздирающий крик и какая-то приглушенная возня.
— Что это? Уж не случилось ли какого-либо несчастья? — спросил я.
— Давай послушаем, — предложила Маринка. Прислушались. Возня утихла. Через минуту раздалось хлопанье крыльев какой-то сильной ночной птицы.
— А-а, совушка унесла свою добычу.
— А жертва кто?
— Ну как ты думаешь?
Я вспомнил свою недавнюю встречу с сурками и в связи с этим высказал свое предположение.
— Нет, — поправила меня Маринка. — Сурки ночью спят. Это скорее какой-нибудь заяц.
Мы подошли к винограднику Хрусталевых. Над отрогами Крымских гор уже сияла луна.
— Ты видишь в море скалу? Прямо под луной, — спросила Маринка.
— Вижу.
— На что она похожа?
Я перебрал в своем воображении все, но так и не смог дать определенного ответа.
— Так-таки ничего и не напоминает?
Я пожал плечами.
— Эх ты, — упрекнула меня Маринка. — Никакой фантазии. Ну, присмотрись внимательнее, прибавь чуточку выдумки. Ну?
— Вроде голова человека, — ответил я не очень уверенно.
— Мы делаем успехи. А точнее?
— Русалка.
— Ур-ра! — закричала Маринка.
— Ты что? — засмеялся и я. — Всех на ноги поднимешь.
— Молодец, Коля. Только это не русалка, а спящая красавица. Слышал ли ты когда-нибудь о ней?
— Вообще о спящих красавицах слышал.
— Нет, не вообще, а именно об этой.
— Об этой не слышал.
— Так смотри же на красавицу и слушай.
Я неотрывно смотрел на лицо Маринки, озаренное светом луны.
— Куда же ты смотришь?
— Как ты сказала — на красавицу.
— Не на меня, а на вот ту, что в море.
— Я лучше буду смотреть на тебя и слушать.
— Тогда я не буду рассказывать.
Воздух становился все прохладнее, и я видел, как Маринка временами поеживается от холода. «Что-то надо предпринять, — подумал я. — Ведь совсем недавно она перенесла простуду».
— Давай решим так, — сказал я Маринке. — Я буду смотреть на твою спящую красавицу, а ты прислонись ко мне спиной и рассказывай. Я серьезно. Сейчас уже холодно. А тебе надо беречься простуды.
Маринка посмотрела на меня, словно хотела убедиться в том, что сейчас это самое разумное и необходимое, и ответила:
— Ну ладно.
Она осторожно прислонилась спиной к моей груди и начала рассказывать. От волос Маринки, касавшихся моего лица, исходил какой-то знакомый мне аромат. Где я его встречал? Вспомнил. Там, внизу, когда мы шли по косогору, заросшему редкой травой, я ощутил сильный запах голубых цветов. Я еще спросил тогда Маринку: «Что это за цветы?» — «Лаванда». Значит, Маринка, моя свои волосы, добавляет, наверное, к воде отвар лаванды.
— Раньше Балаклаву называли Симболон, — слышал я певучий голос Маринки. — Это было маленькое царство, которым правила красавица Менатра.
Как я хотел обнять Маринку, эту маленькую царицу моего сердца. Она рядом со мною, касается моей груди. Стоит только сделать небольшое движение рук — и она в моих объятьях. Но я хорошо знаю и другое: это движение было бы последним, я навсегда потерял бы Маринку. Мучительное состояние: быть так близко и в то же время так далеко. А Маринка, как горлинка, продолжала ворковать:
— И вот на это царство напали греки. Мужественно сражались жители Симболона против вторгшихся завоевателей. Но силы их день ото дня таяли. И когда в стане осажденных осталась лишь небольшая горстка защитников, один, самый сильный и мужественный юноша решил проложить мечом дорогу для Менатры и ее коня. Изнемогая от ран и истекая кровью, юноша крикнул: «Скачи, Менатра!» Конь царицы проскочил последнее кольцо неприятельских солдат и по козьим тропам устремился на Бабуган-Яйлу — самую высокую часть гряды Крымских гор.
«Милая моя сказочница, — думал я, слушая Маринку. — Ты рассказываешь мне легенду о спящей красавице — царице Менатре. Но разве ты сама не лучше любой красавицы?»
Маринка почувствовала, что я не очень внимательно слушаю ее рассказ, и поэтому сказала:
— Ты меня не слушаешь.
— Я сердцем слушаю тебя, Маринка. Хочешь, я слово в слово повторю то, что ты сказала.
— Ну так вот. Только Менатра достигла гребня прибрежной скалы, как предательская стрела из засады настигла коня царицы. Неверный шаг и — пропасть. На следующий день напротив места гибели Менатры в море появилась огромная скала в виде спящей красавицы. С тех пор эта легенда передается из поколения в поколение вот уже много веков. Красивая легенда, правда? — спросила Маринка и, не дождавшись ответа, добавила: — Уже поздно. Мама будет беспокоиться.
— Я провожу тебя.
— Не надо.
— Маринка, — я взял ее за локти так же, как там, у ручья.
— Ой, смотри, звезда падает, — кивком головы показала Маринка в сторону моря.
Я повернул голову, и в этот момент Маринка выскользнула из моих рук. Отбежав метров двадцать, она остановилась и сказала:
— Не приходи ко мне целую неделю. Я разберусь и тогда, может, сама тебя позову. До свидания.
Маринка повернулась и исчезла в винограднике. Я долго еще стоял на месте и смотрел в сторону тропинки, ставшей для меня теперь такой же близкой, как и дорога к родному дому.
Третьего мая вернулся на пост Демидченко.
— Ну, горные орлы, считайте — вам повезло. Доказал все-таки начальству, что без траншеи нам нельзя. Разрешили.
Слова его настоящая мякина, рассчитанная разве что на совсем неразборчивых людей. Ну кому непонятно, что выполнение любой боевой задачи, которая ставится перед воинским подразделением, начинается с создания элементарного инженерного сооружения — траншеи. Известно немало исторических примеров, когда пренебрежение этим военным правилом приводило к трагическим последствиям. Я почти уверен, что Демидченко говорил командиру взвода, а может быть, и самому помполиту (как мы иначе называем политрука) о начатых нами саперных работах. Но говорил так, будто это его собственная инициатива, что над проектом инженерного сооружения он провел не одну бессонную ночь.
— Вот теперь, — обратился ко мне командир отделения, — когда начальство разрешило, можете размяться. А то вы, как застоявшийся конь. Не дай вам поупражняться, совсем от дела отвыкнете.
— Артыст ды и тольки, — заключил Лученок, когда Демидченко ушел в радиорубку. — Зрабив так, быццам гэта не твая, а яго иницыятыва.
— Да какая разница, Михась, чья это инициатива? Главное, чтобы дело не пострадало.
— Не, братка, — возразил Лученок. — Разница ёсць.
Вернулся на площадку Демидченко.
— Кликните, чтоб все пришли сюда.
Собрались мы на бровке площадки. Демидченко долго и нудно говорил о своей поездке в штаб дивизиона, о том, что командование разрешило начать сооружение траншеи.
— А зачем нужно было обращаться с этим к начальству? — спросил Танчук.
— На все есть порядок, — ответил командир.
— Так мы ж только и будем знать, что ездить в штаб. Вот завтра, к примеру, нам нужно соорудить гальюн, отхожее место, значит. И что, опять к начальству за разрешением?
— Не умничайте, Танчук, — оборвал Демидченко.
— Вне строя я могу говорить все, что думаю, — огрызнулся Танчук.
Ничто так не выдает скрытого гнева командира, как зрачки и белые пятна. Зрачки его, и так узкие, становятся не больше булавочной головки, а пятна словно покрываются инеем. Демидченко промолчал и лишь еле заметно, словно нехотя, улыбнулся, ну что ты, мол, с него возьмешь? Я знал одного человека, который, если его заденешь, вот так же, бывало, нехотя улыбнется, кивнет в сторону головой, и вроде бы все забыто. А потом выясняется, что нет, затаилась в человеке злоба. И при случае так отплатит, что долго приходится помнить. В следующий раз такая улыбка уже леденит душу человека.
— Вы как хотите, а я пошел подавать личный пример, — сказал я и направился за саперными инструментами.
До заступления на вахту оставалось восемь часов. Час на обед, остается семь. А если учесть и перерывы на отдых, не более шести часов. Сколько удастся пройти за это время? Сказать невозможно даже приблизительно, потому что никто еще не пробовал вгрызаться в эту твердь. Впрочем, это не совсем так. Вгрызались и, притом основательно, и, может быть, не один раз. Но кто и когда оставил свой след на этом бородавчатом выступе планеты? Можно почти без ошибки сказать, что последний раз траншею рыли несколько десятилетий тому назад, точнее, перед Крымской войной. Маловероятно, что фортификация начала сооружаться уже после высадки союзнических войск в Крыму. Для этого попросту не хватило бы времени. Да и металлический мостик в то время был бы уже ни к чему, так как опасность грозила больше с суши, чем с моря. Но если вопрос о сроках строительства этого укрепления более или менее ясен, то совсем ничего неизвестно, кто и когда окапывался здесь в более ранние времена. Хотя почему неизвестно? А греческие завоеватели? Разве не они когда-то населяли прибрежные районы Крыма? Разве не они вели потом бесконечные войны с племенами, волнами накатывавшимися со стороны степей полуострова? И разве не об этом свидетельствуют молчаливые руины древних генуэзских башен? Молчит история. Она, как человек, хорошо помнит, что было вчера, хуже, что было несколько лет тому назад и почти совсем ничего не помнит о событиях в раннем детстве.
Принимаясь за работу, я думал о Маринке. Я и теперь почти физически ощущаю этот чудесный запах лаванды, которым пропитаны ее волосы. Где она сейчас? Хотелось сойти вниз, хотя бы к тому месту, на котором стояла Маринка и рассказывала мне легенду о красавице Менатре. Но нет, нельзя. «Не приходи ко мне целую неделю. Я разберусь и, может, сама тебя позову», — сказала она на прощанье. И придумала же это волшебное зеркальце. Вообще-то она большая выдумщица. Не зря избрали ее комсоргом.
Как легче одолеть эту каменистую массу? По кусочкам? Можно, конечно, и по кусочкам, но так много не сделаешь. Лучше по способу Лефера: продолбить поперечно бороздку сантиметров на тридцать, потом так же — снизу, у основания, пока глыба сама не даст трещины. На смену кирке, с помощью которой была намечена поперечная борозда, пришел лом.
— Черта с два усидишь в рубке, — показался Танчук. — Как по голове: гуп, гуп, гуп.
Я думал, что буду ковыряться в гор
— Вот ты, Нагорный, — начал Лев Яковлевич, — кончил десять классов. Скажи мне, кто твоя мать?
Я не догадывался, куда клонит Лев Яковлевич, но знал, что готовится подвох. На всякий случай ответил:
— Наталья Матвеевна Нагорная.
— Это мы знаем, что твоя мать Матвеевна. Ну, а в переносном смысле?
Чертов Лев Яковлевич. Мне работать нужно, а он урок вопросов и ответов устроил.
— Уж не землю ли ты имеешь ввиду? — спросил я на всякий случай.
— Ее матушку, ее родимую. Я знал, что ты, ну может, не сразу, но все же скажешь дело. Так вот, дорогой наш комсорг, если ты признаешь, что земля — наша, а значит, и твоя мать, то почему тогда терзаешь ее тело, как хищник свою жертву. И не как-нибудь, а киркой и ломом. Ты слышишь, как она стонет, когда вгоняешь в ее тело этот толстый железный стержень? Да по кускам ее сердешную.
— Ну и балаболка ж ты, Лев Яковлевич. Мелешь всякую чепуху. А я, между прочим, для вас же стараюсь.
— Почему чепуху? Разве ты не из тех же химических элементов, что и земля?
— Из тех же.
— Разве эти вещества, из которых ты состоишь, не дала тебе земля?
— Дала.
— Тогда разве она тебе не мать?
— Да мать, мать. И что из этого?
— А то, что мать нужно любить, не огорчать и не кромсать ее так, как кромсаешь. Теперь ты не можешь ждать милостей у природы после того, что сделал с ней.
— Эх, Лев Яковлевич, родиться бы тебе лет на тышшу, как говорит Семен, раньше. Ты бы не только Горгия, но и самого Протагора за пояс заткнул.
— Ты нас с буржуазными элементами не сравнивай, — обиделся Звягинцев.
— Да какие они буржуазные элементы? В те времена и буржуазии-то не было.
— Все равно эксплуататоры.
— Что верно, то верно, эксплуататоры были. Но не Горгий и Протагор. Эти учили других софистике.
— А що цэ за хымэра така софистыка? — поинтересовался Музыченко.
— Учение такое.
— Якэ?
— К примеру, — попытался я объяснить. — Да зачем нам далеко ходить за примерами? Вот то, что болтал здесь Лев Яковлевич, и есть софистика. По форме все вроде бы правильно, а по существу чепуха.
Я говорил, но не забывал и о работе. Под конец почувствовал, что блуза моя пропиталась потом. Оставив лом торчащим в выдолбленной борозде, я отошел на несколько шагов в сторону и стал раздеваться. Едва я расстелил для просушки одежду, как услышал тупые удары лома о каменную породу. «Неужели Танчук? Этого не может быть, — успел я подумать, поворачиваясь лицом к траншее. — Лефер! И когда он появился? Сейчас, если я подойду к нему, он скажет: «Отдохни, Николушка, маленько».
— Лефер, да ты что, я сам.
— Отдохни, Николушка, маленько.
— Ну давай разминайся. Только возьми рукавицы.
Я присоединился к сидевшим на «трибуне». Музыченко глубоко затянулся, выплюнул на ладонь комок слюны и, погрузив в него окурок своей цыгарки, спросил :
— Цикаво, чы захватылы того лазутчика, за якым нас посылалы, чы ни?
— Главный старшина говорил, что после нас искали дня три. И как сквозь землю провалился. А ведь это не иголка в стоге сена. Хитрая бестия орудовала.
— Звидкы ж вин зъявывся?
— Черт его знает. Может, из нейтральных вод на простой лодке пробрался.
— От ты скажы мени, комсорг, чому з нашойи вульци, дэ я жыву, выйихав в Нимэччыну Крюгер? Та хиба тилькы Крюгер.
— Кто же он этот Крюгер?
— Людына як людына. Працював слюсарэм. Так ни ж, потягнуло до фашыстив.
— Он что, немец?
— Нимэць.
— Так чему ж тут удивляться?
— Як чому? А братэрство трудящых?
— Значит, Крюгер нестойкий элемент, если фашистам удалось заморочить ему мозги, или просто шкура. Эрнст Тельман не склонил же своей головы перед Гитлером?
— А как ты думаешь, Никола, будет война с Германией? — остановился Сугако.
— Сложный это вопрос, Лефер. Я уверен, что его задают теперь не только ты и не только мне. Я лично думаю, что войны не избежать. Видишь, что делается в Европе? Гитлер уже прибрал к рукам все, что мог, и остановить его теперь практически невозможно.
— Неужели Гитлер такой дурак, что пойдет против Красной Армии. Да еще когда война с Англией.
— Не приходилось ли тебе замечать, — ответил я вопросом на вопрос, — как ведет себя разбуянившийся пьянчуга, да еще когда его подогревают дружки?
— Как не приходилось, приходилось. Ему, бывает, море по колено. Лезет в драку с любым.
— Вот так и Гитлер со своими генералами да капиталистами-дружками. Дружки-то подогревали, науськивали, значит, на нас, пока кое-кому и среди них не перепало. Франция-то — тю-тю. Нет Франции. Англия — та опомнилась, да поздновато.
— Так я к тому и говорю. Неужели Гитлер такой дурак, что будет воевать на два фронта?
— Да нет, не такой он уж и дурак. Просто раньше у него силенок было маловато, и, значит, побаивался. А теперь, когда он прошелся по Европе, можно сказать, как на прогулке, да подмял под себя всех, вот тут у него и может закружиться голова. Если уже не закружилась.
— Ты, Нагорный, полегче насчет Германии, — заметил Звягинцев. — У нас с ней договор. А ты политику разводишь.
— А как же без политики, Сеня? Мы ж комсомольцы и, значит, должны разбираться во всем, повышать бдительность. Благодушие, оно еще никому не приносило пользы. Видел кинофильм про Чапаева?
— Это две большие разницы.
— Разница между благодушием и бдительностью одна, и наша задача— не пустить волка в свой двор. А если уж и заберется, то тут его и прикончить. Вот для чего, между прочим, мы выдалбливаем траншею.
— Ну даешь, Нагорный, — ехидно заметил Звягинцев. — Мало того, что всякие сомнительные слова говоришь, да еще собираешься пускать немцев на нашу позицию.
— Дурак ты, Звягинцев, беспросветный дурак, если способен на такие слова.
— Та нэ дурэнь вин.
— Как ты думаешь, Сеня, — спросил Звягинцева Лев Яковлевич. — Какой человек умнее: у которого мозг весит больше или меньше?
— Факт, у которого больше, — ответил ничего не подозревавший Семен.
— А какой мозг весит больше: у которого много разных там ложбин или у которого их нет совсем?
— И дураку ясно, что без ложбин вес больше.
Музыченко подобрал нижней губой свои шевченковские усы и, пережевывая их, давился от смеха. А Танчук продолжал свое:
— Значит, Петро прав. Звягинцев умнее нас всех, потому что у него всего лишь одна ложбина и та сзади, в самом низу.
Семен понял, что над ним смеются, лишь тогда, когда Музыченко уже не мог сдерживать себя от смеха.
— Больно все вы умные, — обиделся Звягинцев и, поднявшись, направился в радиорубку.
Грохот свалившейся вниз каменной глыбы оборвал разговор и заставил нас приподняться и посмотреть на открывшееся начало траншеи.
— Ур-ра-а! — закричали мы. — Качать Лефера!
— Ну буде вам, буде, — смущенно бормотал Сугако.
Через несколько минут, когда волнение, вызванное общим восторгом, немного улеглось, я увидел небольшой плоский предмет. Он валялся среди разбросанных камней и мало чем отличался от них. Если бы Анна Алексеевна при первой нашей встрече не рассказала о том, что во время балаклавского боя в период Крымской войны небольшой отряд русских войск, возможно, овладел нашей высотой, я бы, наверное, так и не обратил внимания па этот предмет. Теперь же у меня начала теплиться надежда на то, что эта находка не простая, что между нею и далекими крымскими событиями есть определенная связь. Я бережно взял валявшийся предмет в руки и начал осторожно очищать его от спрессованной десятилетиями породы. И по мере того, как отламывались кусочки окаменевшей массы, предмет начал приобретать форму креста.
— Как он мог оказаться здесь? — спросил Танчук.
— Да в земле чего только не бывает, — пояснил Сугако, искренне убежденный в том, что все это старый хлам, место которому где-нибудь на свалке.
— Да, в земле хватает всего, — согласился я. — Но бывает и такое, ради чего люди трудятся не год и не два, и даже не один десяток лет. Взять, к примеру, Крымскую войну. Что мы знаем о ней?
— Почти все, — ответил Лев Яковлевич.
— Почти, да не все. Через какой порт союзники доставляли подкрепление для своей армии?
— Может, через Балаклаву?
— Именно. Если бы главнокомандующий русскими войсками Меншиков взял Балаклаву, союзники потеряли бы основную базу снабжения, и тогда не известно, как бы все повернулось. Правда, была такая попытка. Русские войска прорвались почти до самой Балаклавы. Но Меншиков струсил, и все дело провалилось.
— Ну, а причем тут эта штучка и Крымская война? — заинтересовался Танчук.
— Как бы это тебе сказать. Один очень знающий человек считает, что русский отряд захватил тогда не только англо-турецкие редуты (это отсюда рукой подать), но и нашу высоту. А высотка эта, как видите, очень выгодное место. Вся Балаклавская бухта и дорога на Севастополь как на ладони. Высотка эта, можно сказать, ключ к Балаклаве.
— А что если нам удастся доказать, — не унимался Танчук, — что здесь действительно были русские?
— Если бы нам удалось сделать это, — ответил я, — в учебниках по истории нашей Родины пришлось бы изменить всего лишь одну фразу: «В октябре тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года русские войска овладели не только англо-турецкими редутами южнее Севастополя, но и господствующей высотой у входа в Балаклавскую бухту, основную базу снабжения союзнических войск в Крыму».
— Всего-то? — разочарованно спросил Сугако.
— Лефер, вот если когда-нибудь в твоей биографии можно будет заменить одно предложение, скажем, такими словами: «На военной службе в Севастополе совершил подвиг», как ты думаешь, важно было бы это для тебя или нет?
— Кому же это не приятно.
— Вот видишь, это для одного человека. А для народа?
— Слушай, Нагорный, откуда ты все это знаешь? — спросил меня Танчук. — Да попадись мне эта штучка, которую ты в руках держишь, я бы на нее и внимания не обратил.
Замечание Льва Яковлевича навело меня на одну мысль: наша находка— чистая случайность. Но не знай я истории Крымской войны, не было бы у нас с Анной Алексеевной беседы о балаклавском бое тринадцатого октября тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года и незачем было бы ей рассказывать мне о возможном историческом факте овладения отрядом русских войск нашей высоты. И я бы тогда поступил так, как собирались поступить Сугако и Танчук. История многих находок и даже открытий в большинстве своем связана с элементами случайности. Однако случайные открытия никогда не делали случайные люди.
— История историей, а дело делом. Теперь, Лев Яковлевич, — сказал я Танчуку, — слово тебе.
— Что, ты хочешь, чтоб и я такой же кусочек отвалил?
— Да нет, Лев Яковлевич, на это я не рассчитываю. А вот прикинуть, за сколько дней при таких темпах мы можем одолеть траншею, это тебе под силу.
— Ну сразу так бы и сказал, — и Лев Яковлевич тут же принялся за расчеты.
Музыченко постоял немного, отряхнул для видимости пыль с брюк и сказал:
— Розимнятысь и соби хиба трохы?
— Разомнись, разомнись, Петруша, — ответил я ему. — Но только не здесь. В рубке есть еще один комплект инструментов. Пойди возьми его и начинай с другого конца. Можем посоревноваться, если хочешь.
Музыченко смерил меня с ног до головы, словно хотел убедиться, стоит ли со мною связываться, и ответил:
— А що? Давай змагатысь. Ты нэ дывысь, що я мов так соби. Нэ сылою, так хытрощамы, а поборю.
— Идет, — ответил я и обратился к Сугако. — Отдыхай, Леферушка, ты это заслужил. Шутка сказать, первый открыл траншею, первый очистил ее конец, а может быть, начало. Иди разберись теперь, где что.
Мне, если честно сказать, все больше и больше нравится этот немногословный, но трудолюбивый парень. Обидно только, что ему засорили религией голову. Теперь это не скоро выветрится. Как ему помочь? В этом деле наскоком не возьмешь. Нужно сначала завоевать доверие парня, а потом уже постепенно, с тактом начать наставлять его на путь истинный.
Новую борозду поперек наметившейся траншеи я начал прокладывать сантиметров на пятьдесят от свободного края. Это почти в два раза больше того, что сделал Лефер. Сейчас неизвестно, лучше это или хуже. Нужен опыт. А для этого надо испробовать все приемлемые варианты. Вначале работа шла вроде бы ничего, меньше чем за полчаса была выдолблена борозда глубиной с полметра. Глубже стало труднее: мешала осыпавшаяся каменная крошка. Ее то и дело приходилось подбирать расширенным концом кирки и выбрасывать наверх. Глубина траншеи оказалась больше метра. Так что под конец совсем стало трудно. Собственно говоря, не столько трудно, сколько неудобно. Потом, когда ломом совсем уже нельзя было долбить, потому что он почти весь уходил в глубокую щель, я перешел на основание глыбы, дно траншеи. Вначале мне казалось, что здесь будет еще труднее. К моему удивлению, получилось наоборот. Каменная крошка легко выгребалась, не мешала работе. По моим расчетам, основание было подрыто на целых полметра, если не больше. Можно, казалось, попробовать и рычагом, как Лефер. Не тут-то было. Пришлось пробивать борозду и по бокам — вначале сверху, а потом — с торцевой стороны. Два с половиною часа я маялся с этой глыбой, пока наконец она не осела. Танчуку давно надоело смотреть, как я орудую киркой и ломом, и он еще часа два тому назад ушел в радиорубку. Лефер же не только следил за моей работой, но и несколько раз предлагал мне свою помощь.
— Нет, Леферушка, ты уже отвалил свою глыбу. Дай теперь и я доведу свое дело до конца.
Осевшая глыба оказалась настолько тяжелой, что не поддавалась даже рычагу. Лефер правильно оценил ситуацию и, ни слова не говоря, пошел к Музыченко за вторым ломом. Только когда мы оба навалились на свои ломы, глыба медленно сползла с приступка и глухо, как после тяжелого сна, свалилась на площадку.
— Ну и что теперь делать с ней? Оставить так — будет загромождать площадку.
— Под откос, — посоветовал Сугако.
— Под откос, говоришь?
— Сам же сказал, что будет мешать. Если бы это д
— Для чего?
— Для сарая, например. Да мало ли для чего.
— А знаешь, Лефер, ты прав. Не под откос, конечно, а заместо стола. Поставим в уголок, и клади на него все, что хочешь. Ну как, идет?
— Давай попробуем.
Переместить каменную глыбу весом больше тонны не так-то просто, особенно в траншее. В этом я убедился там, когда пытался сдвинуть ее сам без помощи Лефера. Другое дело — передвигать ее с помощью рычагов по гладкой поверхности бетонированной площадки. Тут нам с Сугако, можно сказать, делать нечего. Подводя плоские края ломов под основание камня, мы переместили его к радиорубке и установили в виде небольшой подставки, которая и загораживала часть входа в радиорубку, и служила нам небольшим столиком.
— Ну теперь пошли к Петру. Посмотрим, что успел сделать он, — предложил я Леферу.
Как же я был удивлен, когда увидел, что Музыченко за это время сделал примерно столько же, сколько мы с Лефером вместе. Было тем более удивительно, что Петр значительно уступал в своей силе не только мне, но и Сугако. Значит, Музыченко «поборов нас хытрощамы».
— Петя, — спросил я напрямик, — как же это так? В чем тут секрет?
— Я прыходыв до тэбэ, дывывся, як ты працюеш. Правда, ты так захопывся своею роботою, що навить нэ звэрнув на мэнэ увагы. Спочатку у тэбэ всэ йшло гаразд. Алэ потим ты лышэ марнував час. В глыбыни, як видомо, багато нэ зробыш. От я на цьому й выграв.
Только теперь стало понятно, в чем наш просчет. Полагаясь на опыт Сугако, я долбил ломом поперечную борозду почти до самого дна траншеи. А в глубине, как правильно подметил Музыченко и в чем я сам убедился, многого не сделаешь. К лому применить силу уже нельзя, и удары оказывались слабыми. Музыченко понял это и пошел по другому пути. Рубил спрессованную породу наискось, истонченный край подрубливал со стороны основания и, таким образом, исключал из рабочего процесса малоэффективные приемы. Не знаю, додумался ли бы я до этого или нет, но теперь мне стало еще яснее, что коллективный опыт — это такая сила, с которой не может сравниться никакой индивидуальный труд.
— Ну так що, товарышу комсорг, утэр я вам носа?
— Факт, от которого никуда не уйдешь, — ответил я Петру.
— То-то ж, тэпэр будэтэ знаты, як трэба робыты.
Осматривая груды камней, валявшихся у начала траншеи, я только теперь заметил среди них толстый металлический стержень. Его поверхность была покрыта смесью спрессованной каменной пыли с темно-бурыми струпьями ржавчины. В нашем районном музее я видел старинные кремневые ружья. Они чем-то напоминали этот заржавленный стержень. У его основания сохранились лишь остатки полуистлевшего цевья.
— Петя, — обратился я к Музыченко, — ты тоже, наверное, хотел выбросить оцю бандуру гэть?
— Та як бы нэ ты, закынув бы так, що тилькы й бачыв.
— Давайте решим так, — предложил я ребятам. — Все, что найдем здесь, будем складывать в одном месте. У нас будет свой музей истории Севастопольской обороны.
«Вот чего не хватало в работе Анны Алексеевны», — подумал я. Вспомнились ее слова: «А материал у меня редкостный». Может быть, и редкостный, но не такой, как этот. Подумать только, не успели начать очистку траншеи, и уже такие находки.
— Видвэрто кажучы, я нэ гадав, що всэ цэ можэ буты такым цикавым, — сказал Музыченко. — Тэпэр, товарышу комсорг, прошу видповисты мэни на такэ пытання.
— Что не ясно?
— Колы всэ цэ було?
— В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году.
— Цэ, я знаю. Мэнэ цикавыть другэ. Можэ, тут былысь нэ тоди, колы бралы англо-турецьки рэдуты, а ранишэ, пид час пэршого видступу.
Вот и первая научная дискуссия, первый серьезный оппонент. В самом деле, найденные предметы — еще не доказательство того, что отряд русских войск прорвался дальше англо-турецких редутов и занял господствующую высоту у Балаклавской бухты. Могло быть и так, как предположил Музыченко: войска союзников, высадившиеся около Евпатории, двинулись на юг. Окружая Севастополь, они могли потеснить какой-нибудь отряд русских войск по направлению к Балаклаве. Значение каждого из этих возможных событий далеко не одинаково. Сам по себе отход русского отряда при окружении Севастополя не мог повлиять на исход обороны города. Но если рассматривать бои на высоте как продолжение успешно развивавшегося наступления на юге от Севастополя, то это могло бы свидетельствовать о возможности овладения и самой Балаклавой — основной базой снабжения войск противника. Ведь победила же в Синопском сражении эскадра П. С. Нахимова почти вдвое превосходивший флот Турции. Ведь вывел же из строя севастопольский гарнизон, состоявший всего из пятидесяти тысяч бойцов, семьдесят три тысячи неприятельских солдат и офицеров. Героизм русских войск — факт непреложный. Об этом свидетельствует и балаклавский бой. Он показал, кроме того, что среди русских офицеров было много и талантливых военачальников, понимавших стратегическую важность изоляции Балаклавской бухты. Но для этого нужно было овладеть прежде всего господствующей высотой под Балаклавой. Я должен доказать, что это было именно так. Музыченко смотрит на меня и, наверное, думает: «Если тебе удастся решить эту задачу, ты сделаешь полезное дело и, кроме того, твой авторитет станет непререкаем».
Я знал, что территорию, откуда родом был Музыченко, полтора года назад взяла под свою защиту Красная Армия. Правительство буржуазной Польши бежало, оставив на произвол судьбы не только самих поляков, но и население Западной Украины и Белоруссии. Петр воспитывался в условиях буржуазных порядков.
В нем нет-нет, да и проявятся черты мелкого собственника. Это особенно обнаружилось тогда, когда Петру пришлось решать вопрос, давать или не давать сало и колбасу к общему столу.
Интересно, как бы он поступил в этом случае у себя, если бы на Польшу не напала гитлеровская Германия.
— Петя, вот если бы у тебя при буржуазной Польше был какой-нибудь секрет, ты бы раскрыл его другим или нет?
— Дывлячысь якый сэкрэт, — рассудительно ответил Музыченко.
— Ну, скажем, ты выпускаешь пиво по одному, только тебе известному рецепту.
— Якый жэ дурак розповисть про цэ другому?
Вот она идеология собственника. Нет, еще не скоро освободится он от этих взглядов на жизнь. Хотя не скрыл же секрета своей работы? И, словно угадав мои мысли, Музыченко добавил:
— Цэ друга справа. Тут мы — одна симья.
— А справедливость? — спросил Сугако. — Люди должны жить в мире и согласии.
— Яки люди?
— Все.
— Хто цэ так кажэ?
— Неважно.
— Як цэ нэважно? — настойчиво добивался ответа Музыченко.
Он не знал, что Лефер имел ввиду религиозные догмы, которыми напичкали его в свое время члены баптистской секты. Не дождавшись ответа, Петр спросил:
— Ты знаешь, скильки у нас костёлив, дэ я жыву?
— Сколько?
— Бильшэ ниж шкил. И в кожному костёли ксендзы проповидувалы справэдлывисть, мыр и согласие. А дэ та справэдлывисть, колы всэ багаття було у пана Пшэбыцького, якого до рэчи з прыбуттям Чэрвонойж Армии як витром здуло.
Сугако молчал и не потому, что ему нечего было сказать Музыченко. Он молчал, чтобы не выдать себя как религиозно настроенного человека, как баптиста. Петр же продолжал развивать свои взгляды на жизнь:
— Ты, Лэфэр, нэ бачыв, скилькы у нас було жэбракив, яки просылы мылостыню, скилькы було батракив, яки працювалы на пана Пшэбыцького. А тэпэр зовсим друга справа, тэпэр у нас радянська влада. Бона хоч и нэ прызнае бога, алэ нэ тилькы на словах, алэ й на справи— за справэдлывисть. Та й за мыр и согласие, як ты кажэш.
Разные люди Лефер и Музыченко, совсем разные. И пусть Лефер еще верит в существование бога, пусть кое в чем у него неразбериха. Пусть Музыченко пока еще не в состоянии понять, как это Лученок мог отдать всю свою посылку на общую кухню. И все-таки у них есть одна общая черта — трудолюбие. А это — главное, на чем строится и укрепляется характер человека.
Сегодняшний день оказался трудным. Утром я решил проверить свой карабин. Извлек затвор и посмотрел на свет в канал ствола. Только взглянул и пришел в ужас: на поверхности видна была ржавчина. Такого быть не могло! Ведь я чистил свой карабин не далее как вчера. Оружие под дождем не было. Да и дождя как такового тоже не было. Откуда же быть этой ржавчине? Неужели кто-нибудь из сигнальщиков брал с собой на пост? Нет. Тогда в чем дело? Уж не перепутал ли я свой карабин с чужим? Посмотрел на номер. Так и есть, карабин не мой.
— Чей карабин номер 49600117? — спросил я ребят.
— Мой. Ну и что? — ответил Звягинцев.
Я тихонько, так чтобы не слышал командир отделения, сказал:
— Иди сюда.
— Ну чего тебе?
— Сеня, вычисти карабин. Ненароком увидит командир — достанется тебе на орехи.
— Вычищу, не твое дело.
— Смотри. Я предупредил тебя.
Мой карабин оказался чистым. Я заменил на нем лишь смазку. Часа через два Демидченко действительно проверил состояние карабинов. Оружие Звягинцева было в том же состоянии.
— Звягинцева ко мне.
— Сеня! — крикнул сигнальщик. — К командиру.
Прибежал Семен.
— Краснофлотец Звягинцев прибыл по вашему приказанию.
— Интересный вы человек, Звягинцев. Чей это карабин?
— Мой.
— Ваш, значит. Посмотрите и скажите, что в канале ствола?
— Гм.
— Не мычите, говорите внятно.
— Наверное, комочки пакли остались.
— Краснофлотец Лученок, достаньте мне белую тряпицу.
Навернув на конец шомпола кусочек белой ткани, Демидченко провел его через канал ствола. На ткани явственно были видны следы ржавчины.
— Так это, по-вашему, комочки пакли?
Звягинцев молчал, слегка наклонив голову. Казалось, что его глазницы стали еще темнее. Лишь один раз он поднял голову и бросил в мою сторону недобрый взгляд.
— За плохое содержание оружия объявляю три наряда вне очереди. Идите.
Звягинцев с понурым видом медленно повернулся и направился в сторону.
— Отставить!
Семен нехотя повернулся и подошел к Демидченко.
— Вы что, устав забыли? Как следует отвечать командиру?
— Есть три наряда вне очереди за плохое содержание личного оружия.
— Немедленно приведите в порядок свой карабин. После чистки доложить. Идите.
На этот раз Звягинцев приложил правую руку к бескозырке, четко повернулся на сто восемьдесят градусов и, чеканя шаг, ушел к столу, за которым мы обычно чистим оружие. Проходя мимо меня, Звягинцев тихо произнес:
— Ну, падло! Гад буду, если не отомщу. Я тебе тоже когда-нибудь такое устрою, что кровью харкать будешь.
Как же подло поступил Звягинцев. Ведь он же знал, видел, что за эти два часа я не вступал ни в какие разговоры с Демидченко. И грубо оскорбил меня лишь для того, чтобы хоть как-нибудь оправдать себя в своих же глазах, создать видимость, что наказание последовало в результате моего доноса командиру.
Я не сдержался и ударил его с размаху. Звягинцев повалился как сноп. Я увидел его лежащим, с окровавленным ртом. То ли я выбил ему зуб или рассек губу, то ли он ударился лицом о камень при падении. И в том, и в другом случае я, наверное, малость переборщил. Придется, конечно, отвечать. Но если бы все повторилось сначала, я не могу с уверенностью сказать, что в следующий раз поступил бы иначе. Звягинцев, прийдя в себя, стал на ноги. Из рассеченной верхней губы сочилась кровь. Редкими каплями она пятнала рабочую блузу. Не зажимая поврежденной губы, Семен размазывал кровь по лицу и истошно кричал:
— Вот как дружки издеваются над человеком! Один — наряды, а другой — по морде. Но ничего, найдем и на вас управу, липовые комсомольцы.
К Звягинцеву подбежали Демидченко, Музыченко и Танчук.
— Кто это тебя так? — спросил командир.
— Твой дружок! — продолжал кричать Звягинцев. — Кто же еще. Я знаю — вы сговорились, чтоб человека доконать.
— Прекратите истерику! — крикнул Демидченко, после чего обратился ко мне. — Краснофлотец Нагорный, за что вы избили Звягинцева?
— Не избил, а ударил.
— Это одно и то же.
— Нет, не одно и то же.
— Не пререкаться! — закричал командир.
Я умолк. В этой ситуации бесполезно что-либо доказывать Демидченко.
— Я спрашиваю, за что вы избили Звягинцева?
Во мне начал нарастать глухой протест. «Ожидать от тебя справедливого решения, — подумал я, — все равно, что надеяться: Звягинцев признает свой подлый поступок. Ведь сказано же: не избил, а ударил. Нет же, продолжает настаивать на своем. Ну что ж, настаивай. Я буду молчать».
— Ладно, не избили. За что ударили Звягинцева?
— Он знает за что.
— Он, может, и знает. Но я не знаю.
— Можете меня наказывать, товарищ старшина второй статьи, но этого я не скажу. Это — личное.
— За хулиганскую выходку, — продолжал распекать меня Демидченко, — вы заслуживаете наказания, которое может объявить только старший командир. А может, и в трибунал. Об этом происшествии будет доложено командиру взвода рапортом.
«Тут уж ты своего не упустишь, — подумал я. — Тут уж ты постараешься упечь меня туда, куда даже Макар не гонял пасти телят».
Демидченко понял, что объяснения от меня он не добьется, и поэтому обратился к Семену:
— За что ударил вас Нагорный?
— А ни за что.
— Все-таки был же какой-то повод.
— После того, как вы дали мне три наряда вне очереди, я сказал: «Теперь, Сеня, держись. От дружков пощады не жди».
Я рванулся к Звягинцеву, но потом все-таки опомнился, остановился буквально перед его лицом:
— Неужели тебе, подонок, мало одной зуботычины?
Семен не отступился. Он отлично понимал, что формальное преимущество на его стороне.
— Вот, пожалуйста. Меня, значит, можно избивать, оскорблять, угрожать. А с него все это как с гуся вода. А все почему? Командир защищает своего дружка. Ну ничего, посмотрим. Это вам так, даром, не пройдет. Я сейчас иду в санчасть. Пусть мне окажут медицинскую помощь. А потом — к военному прокурору.
Все-таки подлости у Звягинцева оказалось больше, чем я думал. Знает же, стервец, что о дружбе между мною и Демидченко не может быть и речи. Это для всех стало ясно, особенно в последнее время. И все-таки говорит о командире как о моем дружке. Расчет простой: насолить обоим, Демидченко — за три наряда вне очереди, мне — за зуботычину. Вася на слова Звягинцева о дружбе не реагирует, его это, по-видимому, вполне устраивает. При случае он может козырнуть: «Глядите, какой я справедливый человек. Заработал — получай, даже если ты мой друг». Удобная позиция.
— Вычистите карабин, а потом можете идти в санчасть, — сказал Демидченко.
— Значит, человек для вас ничто? — снова начал входить в свою роль Звягинцев. — Пусть гниет, лишь бы железо было в порядке. Ничего. Это мы тоже укажем, где следует.
— Только не пугайте.
— А зачем мне пугать? Я просто выложу еще кое-какие фактики, чтоб, значит, меньше измывались над честным человеком, и все.
— Это ж какие фактики?
— Тебе, командир, очень хочется знать?
— Умные люди говорят, что знания — это сила.
Звягинцев долго смотрел на своего командира, словно решал, стоит или не стоит продолжать начатый разговор. По злобно-насмешливому взгляду Семена нетрудно было догадаться, что он что-то знает, но говорить пока не решается. И может быть, он так и промолчал бы, если бы Демидченко не спросил:
— Что, кишка тонка? На арапа берешь? — перешел Демидченко на «ты».
— Эх, командир, не хотел я говорить, да раз ты человеческого языка не понимаешь — тут уж пеняй на себя.
— Выкладывай.
— Ты дружку своему три наряда дал?
— Заработал — вот и дал.
— А кто приказал снять с батарей изоляционную ленту?
Я посмотрел на Музыченко. Его голова опускалась все ниже и ниже, глаза же продолжали упрямо смотреть из-под нависших бровей на Демидченко. У Петра взгляд выражал чувство негодования на человеческую подлость. Лев Яковлевич, стоявший рядом, хотел было что-то сказать, да так и застыл с приоткрытым ртом. В этот момент Танчук казался еще совсем подростком, который чутко реагирует на малейшую несправедливость.
— Вы, краснофлотец Звягинцев, — опомнился после некоторого замешательства Демидченко, — не перекладывайте с больной головы на здоровую. Я действительно просил вас поискать ленту, но снимать ее с батарей не разрешал.
Сейчас уже не имело значения, кто, кому и что сказал в тот злополучный день. Не имел большого значения и факт наложения на меня дисциплинарного взыскания, хотя, конечно, обидно за поступок человека, которому я так много помогал. Демидченко можно было бы понять и даже простить, если бы он не знал о причине выхода из строя электрических батарей. Но, выясняется, знал и действовал преднамеренно, преследуя все ту же, теперь уже понятную для меня цель. Что могло быть причиной такой ненависти ко мне? Не скажет. И все-таки надежда, что все это — следствие какого-то недоразумения, не оставляет меня, все еще теплится. Правда, она как пепел от только что сгоревшего костра. Он еще не остыл, но уже и не греет, не отгоняет от себя сгущающихся вокруг сумерек.
Долго молчал Звягинцев, потом все же сказал:
— А кто спросил меня, когда была снята лента: «А не замкнет?»
— Ну и гнида же ты, Сеня, — только и смог ответить Демидченко. — Умойся. Приведи в порядок свою робу.
— Не, мне нечего смывать, я человек чистый. А вот свои пятна вы будете смывать слезами.
— Ну и гад же ты, Сымон, — не выдержал даже спокойный Михась.
— Ничего. Я знаю, что все вы заодно. Еще посмотрим. Правда, она свое возьмет.
— Не трогай, пусть катится ко всем чертям, — сказал Демидченко.
— Да он же будет позорить не только себя, но и честь военного мундира, — не выдержал я. — Заставьте его привести себя в порядок.
— Хотите, чтоб все было шито-крыто, чтоб никаких доказательств? Нет, этого приказывать вы мне не имеете права. А в рапорте мы и это укажем, как, значит, заставляли убирать вещественные доказательства.
— Да пусть катится.
Видно было, что командир спасовал. Звягинцев своими рассуждениями, пропитанными наглым шантажом, взял верх. Состояние беспомощности Демидченко, казалось, почувствовали все, и в первую очередь — сам Звягинцев. Он, используя состояние замешательства, сказал:
— Ну я пошел в санчасть. Если спросят, скажу, что вы разрешили.
Вот же бестия. Вынудил командира согласиться с тем, что ему нужна неотложная медицинская помощь, и тут же добился еще и формального разрешения на увольнение. Когда Звягинцев ушел, Демидченко в раздумье сказал:
— Натворили мы делов. Теперь начнут разбираться: кто да что да почему. А все из-за вас, Нагорный, из-за вашего дурного характера. Ну, подумаешь, сказал что-то. Ну и что? Знали же, что Звягинцев — пакостник. Нечего с ним связываться. Лучше обойти стороной. Видать, не зря я не хотел брать вас на пост. Просил даже главного старшину.
Проговорился-таки. Правду, значит, сказал Веденеев. Но какая причина? Теперь-то он может объяснять это моим дурным характером. Но я-то знаю, что это не так, что дело не в моем характере, а в чем-то другом. Но правды Вася не скажет. Демидченко, словно прочитал мои мысли, приказал:
— Заварили кашу, чистите теперь карабин Звягинцева.
— А может, подождем его возвращения? Должен же он понять, что забота о чистоте личного оружия — это его воинский долг.
— Еще неизвестно, когда он вернется. Оставлять же карабин, чтоб его ржавчина портила, нельзя.
Делать было нечего. Я взял карабин Звягинцева и принялся за чистку. Сколько я не протирал канал ствола — на его стенке в одном месте так и не удалось устранить извилистого пятна. По всем признакам, образовалась раковина. Я доложил об этом командиру.
— Не можете даже этого сделать, — пробормотал Демидченко, отбирая у меня карабин и пробуя устранить пятно в канале ствола.
— Стереть раковину никто не может, — огрызнулся я. — Это уже до конца службы.
— Если вашей, так это недолго, — язвительно заметил командир. — Вот через пару деньков загремите в военный трибунал — вот и вся служба.
В памяти почему-то всплыли слова Танчука: «Потом, как говорит уважаемый нами Музыченко, побачымо». Хотелось и мне сказать Демидченко: «Побачымо». Да зачем? А что если и в самом деле ему удастся отдать меня под суд? Я вспомнил Маринку. Что же будет с ней? Я же потеряю ее навсегда. И тут взял меня такой страх, так, наверное, изменилось мое лицо, что даже командир заметил.
— Что, поджилки затряслись?
Не понимает он, что я боюсь не суда, не о себе думаю, а о Маринке. Она же потеряет веру в человека. А это самое страшное для меня. Сказать ему об этом? Нет, не поймет. А если и сможет понять, то не захочет. Да еще и наплюет тебе в душу. Нет, уж лучше переносить все это самому. Плохо, что я не смогу рассказать всего этого самой Маринке. Демидченко строго-настрого приказал Лученку не отпускать меня с поста в его отсутствие ни по каким делам.
Настроение в этот день было испорчено окончательно. Обед прошел в атмосфере подавленности. Никто ни о чем не говорил, каждый был занят своими мыслями.
Под вечер вернулся Звягинцев. Никаких следов крови ни на лице, ни на блузе не было. Лишь на верхней губе справа был наклеен небольшой кусочек белого пластыря. Не прошло после этого и четверти часа, как к нам пожаловали командир взвода и политрук Есюков. Командир отделения подал команду «Смирно!» и доложил политруку о состоянии нашего поста.
— Ну и артисты. Не прошло и двух месяцев, а они уже успели прославиться на всю береговую оборону, — едко заметил командир взвода.
Первый порыв грозового ветра. То, что мы «артисты», еще не сама гроза. Громы и молнии впереди. Сейчас политрук прикажет собрать комсомольское собрание, выяснит, действительно ли я ударил Звягинцева, и потом уже начнется главное. Однако политрук, как будто ничего не случилось, спросил:
— Все что ли собрались?
Демидченко обвел нас взглядом и ответил:
— Кажись, все. Точно, все.
Политрук извлек из планшета карту Европы и попросил прикрепить ее перед собравшимися. Мы знали, что уже более полутора лет полыхает пламя второй мировой войны, что к этому времени под сапогом гитлеровской Германии оказалась почти вся Западная Европа.
— Многие спрашивают, — рассказывал политрук, — может ли напасть на нас Германия? Конечно, такая угроза существует. Но не следует забывать, что остается в силе германо-советский пакт о ненападении. Кроме того, в настоящее время нет никаких признаков готовящейся агрессии против Советского Союза. Но как бы там ни было, мы ни на минуту не должны забывать о бдительности. Наш воинский долг — постоянно крепить оборону нашей Родины.
Далее политрук привел пример мужества советских воинов, когда часовой соседней с нами воинской части, охранявший склад боеприпасов, извлек из горящего здания два огнетушителя и умелыми действиями предотвратил распространение огня на соседние складские помещения.
— Я знаю, — продолжал политрук, — что и у вас есть хорошие дела, что и вы проявляете заботу о боевой готовности вашего поста. Достаточно сослаться на ценную инициативу, которая связана с очисткой траншеи на вашей позиции. Но при всем этом остается непонятным, как могло случиться, что комсорг, вожак комсомольцев краснофлотец Нагорный избил своего же товарища. Что вы, товарищ старшина второй статьи, можете сказать по этому вопросу?
— А что тут говорить, товарищ политрук? Я не зря просил главного старшину не посылать Нагорного на пост. Я видел в нем бандитские замашки и раньше. Думал, перевоспитается. Но, выходит, что перевоспитать его может только военный трибунал. Постоянные пререкания, нарушения воинской дисциплины, а недавно чуть боевое задание не сорвал. Не прошло и недели, как новая бандитская выходка — покушение на жизнь своего же товарища.
Вот когда до конца раскрылся Демидченко. Дождался-таки подходящего случая, чтоб разделаться со мною навсегда. Что он люто ненавидит меня, это теперь ясно не только мне, но, кажется, и всем остальным. Я вижу, как поднял плечи и крайне удивленно посмотрел на Демидченко Михась. Танчук наклонился и не менее удивленно шепотом спросил Лефера:
— Что он говорит?
На этот раз даже немногословный Сугако не мог себя сдержать:
— Буде вам, командир, клеветать.
— Спокойно, товарищи, — сказал политрук. — А что вы скажете, краснофлотец Нагорный?
— Что ударил Звягинцева — это верно, — ответил я.
— За что?
— Заслужил, значит.
— Каким образом?
— Личное это, товарищ политрук.
— Как же это понять? Такой образцовый комсомолец, грамотный, с высоким, как мне казалось, уровнем сознания. И вдруг — хулиганская выходка. Почему вы не хотите объяснить?
— Мне нечего объяснять, товарищ политрук.
— Как же нечего объяснять? — взорвался Лученок. — Тогда я объясню.
— Михась, пожалуйста, не надо, — просительно обратился я к Лученку.
— Нет надо. Так мы, чего доброго, совсем скатимся в болото, — Лученок передохнул и продолжил: — В тот момент, когда Звягинцеву было объявлено дисциплинарное взыскание, я был возле Нагорного. Как хотите, но если бы мне сказали: «Ну, падло! Гад буду, если не отомщу. Я тебе тоже когда-нибудь такое устрою, что кровью харкать будешь», я бы поступил так же, как и Нагорный, а может быть, и круче. Как мог Звягинцев грубо, незаслуженно оскорбить своего товарища? За что? Да за то только, что тот по-товарищески напомнил ему, что нужно, мол, вычистить карабин. Кстати, в карабине Звягинцева теперь уже раковина. Нагорный, которого заставил командир отделения чистить оружие Звягинцева, так и не смог устранить эту раковину. Да разве ее устранишь? Раз у нас комсомольское собрание, то вам, товарищ политрук, как коммунисту не лишне знать, что командир отделения Демидченко не просто ненавидит Нагорного, он... А, что говорить.
— Ну-ну, продолжайте, товарищ Лученок.
— Нет, я тоже, пожалуй, не буду объяснять.
— Как это не буду? Да вы что, сговорились?
— Сговорились — не сговорились, но не буду. Это дело надо еще проверить.
Честно говоря, я не ожидал, что Лученок может так повести себя. Вот уж поистине: чтобы узнать человека, надо не один пуд соли съесть с ним. Но дело тут, конечно, не во времени, сколько в ситуации, которая иногда вынуждает человека делать тот или иной выбор.
Меня освободили от обязанностей комсорга. Комсомольским вожаком выбрали Лученка. После собрания, когда командир взвода проверял вахтенный журнал и состояние радиостанции, политрук взял меня за локоть и повел по склону, горы.
— Так, говоришь, не повезло тебе на командной должности? Я знаю, что тебе не повезло и когда присваивались звания старшин. Невезучий ты какой-то.
— Да не в этом дело, товарищ политрук, — ответил я Есюкову. Обращение его со мною на «ты» как-то растрогало меня.
— И в этом тоже. Ты не удивляйся.
— Ведь я же хотел...
— Знаю, знаю, что хотел как можно лучше. Но не следует забывать, что при искоренении зла часто бывает недостаточно одной правоты. Требуется еще и большая выдержка. А вот ее-то у тебя как раз и не хватило. Поэтому ты и оказался битым. Ну ничего, в народе недаром говорят: за одного битого двух небитых дают. Помогай Лученку. Он, видишь, каким хорошим парнем оказался. Чтобы кончить с этим делом и чтобы ни у Звягинцева, ни у Демидченко не возникало больше никаких вопросов, ты официально передай своему командиру отделения, что я наказал тебя предупреждением. Понял?
— Так точно, товарищ политрук!
— Тут можно и без «так точно». Кстати, почему тебе не присвоили тогда звания младшего командира? Ведь ты, насколько мне известно, все экзамены сдал на «отлично»?
— Ведь вы же сами сказали мне, что я невезучий. Наверное, поэтому.
— Ну, а все-таки?
— Толком я и сам не знаю, как это получилось. Дежурил я у рации, как всегда. На другой день наш командир взвода построил нас и говорит: «Вчера во время вахты Нагорного была передана в штаб дивизиона важная радиограмма. Эта радиограмма не была принята потому, что краснофлотец Нагорный во время своей вахты спал». Ну и расценили это как тяжкий проступок и наказали меня пятью сутками гауптвахты. Командир взвода тогда еще сказал: «Моли бога, что это случилось не во время боевых действий. Загремел бы ты под военный трибунал, как пить дать».
— А ты тогда действительно спал?
— Так в том-то и дело, что нет.
— Ну а как же могло случиться, что ты не принял радиограммы?
— Ума не приложу.
— Подожди. Что значит «ума не приложу»? Давай все по-порядку. Ты серьезно, по-комсомольски говоришь, что не спал?
— Что вы, товарищ политрук, как можно?
— Так значит, если бы передавали радиограмму, ты бы ее принял?
— Конечно.
— Но чудес ведь не бывает.
— Не бывает. Потому и посчитали, что я во время вахты спал. А как я мог доказать, что это не так?
— В юриспруденции это называется казусом — случаем, действием, имеющим внешние признаки преступления, но лишенным элемента вины, то есть таким, в котором его совершитель не проявил ни умысла, ни неосторожности, а поэтому ненаказуемым.
— Сложно, но понятно.
— Это научное определение вот такого, как у тебя, случая. Ведь я, да будет тебе известно, дорогой товарищ Нагорный, в свое время учился на юридическом факультете университета, — политрук немного помолчал, а потом спросил: — Кто-нибудь серьезно разбирался в этом происшествии?
— Этого я не знаю, товарищ политрук. Перед строем мне объявили дисциплинарное взыскание, сняли поясной ремень и тут же откомандировали на «отдых». Я говорил им, что не спал. А мне отвечали: «У нас еще не было случая, чтобы кто-нибудь сам сказал: «Виноват, спал». Даже когда из рук спящего часового брали карабин, то и тогда следовал ответ: «Не спал. Ну, может, чуть-чуть придремнул». Тот факт, что вы не приняли радиограммы, говорит сам за себя».
— Да. Ну ладно. Поживем-увидим. Ты вот что. Мне еще нужно поговорить с Лученком, так ты пойди и скажи ему, что я его жду.
Провожали мы наших командиров все вместе. Не пошел с нами только Звягинцев. По дороге вниз политрук рассказал нам несколько смешных историй. Прощаясь, он обратился к Демидченко с шутливым замечанием:
— Вы, товарищ старшина второй статьи, не очень потакайте тем, кто шефствует над выпускницами школы. А то, чего доброго, снизится успеваемость в классе, и тогда могут посыпаться на нас с вами жалобы. Время-то сейчас ух какое опасное! Соловьи там всякие, не заметишь, как и голову потеряешь.
— Да один, кажется, уже потерял.
— Кто же этот счастливец?
Молодчина все-таки наш политрук. В мягкой шутке он по-хорошему мне позавидовал. Может, он и не знал, что речь шла именно обо мне, но какое это имеет значение? Важно, что он понимает: любящий человек — действительно счастлив.
Вернулся наконец Танчук. Почти неделю он осваивал в полковом штабе подрывное дело. Может быть, ничего этого и не было бы, если бы не один случай. Все началось с боевого листка, который был посвящен ходу социалистического соревнования между радистами и сигнальщиками. В статье указывалось, что Лученок очистил за свою смену шестьдесят сантиметров траншеи, а Танчук за это же самое время прошел всего лишь двадцать.
— Зачем писать, кто сколько сделал? — спрашивал задетый за живое Танчук. — Как будто мы не знаем этого без газеты.
— Цэ, Лэв Яковыч, для того, — разъяснил Музыченко, — щоб люды нэ лякалысь.
— Чего лякались? — не понял Танчук.
— Як чого? Чують люды, що у нас е лэв — та й лякаються. А тут тоби газэта поясшое: «Та цэ нэ лэв, а кошэня задрыпанэ».
Видно, крепко задели Льва Яковлевича эти слова. Дня через два Танчук получил разрешение выехать в штаб дивизиона. В тот же день была получена радиограмма, в которой извещалось, что Лев Яковлевич направлен на краткосрочные курсы подрывников.
И вот Танчук у себя в отделении. Пот градом струился с его лица. По краям влажных пятен на спине и под мышками блузы видны были разводы высохшей соли. Несмотря на крайнюю усталость, выражение лица у Льва Яковлевича было радостным.
— Чтоб я пропал, это ж такой народ, с которым человеку нельзя договориться, — делился своими впечатлениями Танчук.
— Левушка, ты подкрепись чуток, а потом уже все и расскажешь, — подошел Сугако, дежуривший сегодня по кухне. Я обратил внимание, что Лефер почти всегда называет уставшего человека ласкательным именем.
— Это можно, — ответил Танчук, довольный проявленной о нем заботой.
Лефер и Лев Яковлевич ушли в столовую, Музыченко стоял на наружной вахте, я сидел у рации и вслушивался в многоголосый хор морзянок. Слышались периодические глухие удары где-то в подземелье. Это Михась долбил ломом породу в траншее. На моей рабочей волне неожиданно зазвучала песня, далекая, незнакомая. Песня чем-то напоминала голос Маринки. Хотя нет. Разве можно передать шелест трав в степи, запах крымской лаванды, звон тишины? Голос певицы исчез, а мне кажется, что я все еще слышу, но уже не песню, а начало легенды: «Это было маленькое царство, которым правила красавица Менатра».
Вернулись в радиорубку Лев Яковлевич и Сугако.
— И что вы думаете, — продолжил свой рассказ Танчук. — Иду я к нашему командиру взвода и прошу у него ерундовую бумажку и чтоб в этой паршивой бумажонке он написал: так, мол, и так. Нет, не хочет. «Это, — говорит, — серьезное дело». — «Какое серьезное дело? Я же не прошу, чтоб вы дали мне зенитное орудие или мотоцикл с коляской».
— А что ты у него просил? — не выдержал Сугако.
— Мелочь. В Одессе мне было бы даже стыдно говорить об этом. Я попросил у него двадцать толовых шашек, полсотню запалов и метров десять бикфордова шнура.
— Ну, Лев Яковлевич, ты даешь! — крикнул Михась. Он стоял у входа в радиорубку, опираясь на лом, и слушал рассказ Танчука. — Это ж целый склад боеприпасов.
— Чтоб я пропал, то же самое сказал мне и командир взвода. Я надавил на чувствительные места, и он сразу понял, с кем имеет дело. «Вы были у нас на посту?» — спрашиваю командира взвода. — «Был», — говорит. — «Видели, какие социалистические обязательства взял па себя комсомолец Танчук?» — «Видел». — «Так что ж вы хотите?» — спрашиваю.
Все от души смеялись над манерой рассказа Льва Яковлевича.
— Подписал, значит? — спросил Михась.
— Подписать-то подписал, но жмотом оказался, все скостил наполовину. Но еще дядя мой говорил: «Если ты не умеешь взять то, что нужно, ты не деловой человек». На складе боеприпасов я доказал-таки командиру взвода, что Танчук — деловой человек.
— Ты что, водил командира взвода на склад? — спросил Михась.
— Это было бы глупо. Мои ребята после этого перестали бы меня уважать, — Танчук развязал принесенный им пакет и продолжил. — В Одессе эти штучки мне не нужны были бы и даром.
Льву Яковлевичу не сиделось на месте. Он сказал Леферу, чтобы тот взял лом и выдолбил у основания неочищенной части траншеи углубление. Лефер безропотно начал выполнять порученное ему дело, словно это был приказ самого командира отделения. Да я и сам чувствовал, что обратись Танчук не к Сугако, а ко мне, я тоже безоговорочно начал бы выполнять его поручение. Сложилась ситуация, в которой Лев Яковлевич стал общепризнанным лидером нашего маленького коллектива. Он превосходил всех нас не физической силой, не остроумием, не правами, которыми наделяется войсковой начальник, а большими знаниями в том, чем все мы были теперь заняты. Изменись ситуация, и нужно было бы определить, скажем, физически наиболее крепкого из нас, лидерство могло бы перейти к Леферу. Но не долго он оставался бы в этой роли: нас поглотили бы другие заботы, и на гребне событий оказался бы уже третий. Леферу больше подходила роль исполнителя воли других. Да оно так и было на самом деле. Лефер уже привык к этому, и то, что Танчук обратился за помощью именно к нему, подтверждало характер установившихся между ними взаимоотношений. После того как Сугако выдолбил достаточное углубление, Лев Яковлевич взял брусок тола, отпилил третью часть и заложил в сквозное отверстие запал. Перед тем, как поместить этот заряд в сделанное углубление траншеи, Танчук отрезал сантиметров двадцать бикфордова шнура и прикрепил один его конец к запалу.
— Ну а теперь все в укрытие! — скомандовал Лев Яковлевич. Через минуту в каземат вбежал и сам Танчук.
— Чтоб я пропал, если не рванет.
Рвануло и довольно сильно. На площадку посыпались камни. Когда облако пыли, поднятое взрывом, улеглось, все выбежали и устремились к северному концу траншеи.
— Ур-ра-а! — закричал первый Танчук. Его восторг был подхвачен всеми остальными.
Картина представлялась внушительной. Огромная каменная глыба, по форме почти соответствовавшая полуметровому участку траншеи, сползла на площадку и загородила подход к самой траншее. Более мелкие камни были разбросаны по всем прилегавшим участкам горы. Что нас больше удивило, так это то, что края траншеи остались почти неповрежденными.
— Лев Яковлевич, — спросил Лученок, — скажи, только честно, неужели ты сам рассчитал все так, как в бухгалтерии?
— Ну что вы, ребята. Я же в этих делах не специалист. Ну пришлось посоветоваться, где надо. Умные люди сказали: «На такую траншею, как у вас, нужна третья часть шашки. Возьмешь больше — может потревожить вас самих».
— Оцэ так-так! — не мог воздержаться от радостного изумления и Музыченко. — Ну и голова в тэбэ, Лэв Яковыч!
— Что, задрыпанэ кошэня? Да? — вспомнил все-таки обиду Танчук.
— Та ни. Ну выбачай, якщо так.
— Та что выбачай. Думаешь, я уже такой паразит, что долго помню гадость?
Лев Яковлевич, где ломом, где киркой, а то и лопатой, очистил траншею от выступов оставшейся породы, определил длину рва и спросил:
— Сколько, Михась, ты вырубил сегодня породы?
— Шестьдесят сантиметров.
— А я?
— Шестьдесят пять.
— А сколько часов ты ковырялся?
— Шесть часов.
— А сколько я был занят своим делом, ты подсчитал?
— Ну, может, минут двадцать.
— Чтоб я пропал, если задам Михасю хоть еще один вопрос.
— Хлопци, — предложил Музыченко. — Давайтэ выкотымо оцю бандуру гэть.
— А что, пожалуй, Петро прав. Когда мы еще соберемся вместе? — поддержал Лученок.
Ребята уже обступили каменную глыбу и готовы были переместить ее на край площадки, как Танчук поднял руку и сказал:
— Стоп! Такой дорогой материал и выбрасывать? Да в Одессе ему цены не было бы. А вы хотите его выбрасывать. Посмотрите на нашу хату. В ней же нет целой стены. А что мы будем делать, когда придет зима и занесет нас снегом? Послушайте меня. Я говорю вам дело.
Всем сразу же стало ясно, что Танчук прав. Действительно, под рукой у нас имеется готовый строительный материал. Уложить друг на друга несколько таких каменных глыб на пороге каземата — и надежное укрытие готово.
— Лэв Яковыч, — сказал Музыченко. — Так я ж и кажу: давайтэ выкотымо оцю бандуру гэть — до нашойи хаты и будэмо потыхэньку класты стину.
— До чего ж ты хитрый хохол. Чтоб я пропал, если ты не хотел выбросить эту вещь вниз.
— Такый дорогый материал. Та ты знаеш, що в Одэси йому цины нэма?
Ребята вновь обступили брус и, пересыпая разговор шутками, покатили его к проходу каземата. Лученок забрал со своей рабочей площадки саперный инструмент и перенес его в общий склад.
— Отныне ручную работу прекращаем и переходим на более прогрессивный метод краснофлотца Танчука, — сказал Михась. Стряхнув с себя пыль, он подошел ко мне и добавил: — Молодцом оказался Лев Яковлевич. Слушай, давай я за тебя подежурю, а ты займись боевым листком.
— Через полтора часа ты так или иначе меня сменяешь. Подожди уже немного. Сменюсь и сразу же займусь боевым листком.
— Понимаешь, в чем дело. Недаром же говорят: дорога ложка к обеду. У ребят сейчас приподнятое настроение. Если выпустить еще и молнию, будет совсем что надо. Да и Лев Яковлевич почувствует, что не зря старался.
— Ты как сват уговариваешь. Ну будь по-твоему, — и передал ему наушники.
Я понимал, что боевой листок должен быть праздничным. Ведь это ж не просто хорошо выполненная работа, не просто хороший поступок комсомольца. Это — всплеск творческого энтузиазма. А значит, и показать его надо таким. Эх, настоящего бы художника для такого дела! Ну ничего. Постараемся и мы не ударить лицом в грязь. Первое, с чего я начал, взял немного красной туши и разбавил ее водой. Потом этот раствор вылил на лицевую сторону боевого листка и размазал по всей площади. А чтоб не было пятен и затеков, подвесил листок за верхние углы. Раствор краски весь стек, и на бумаге остался приятный розовый фон. Через две минуты листок был сухой. Но зато какой вид! Честно говоря, мне самому понравилась моя выдумка. После этого через весь лист я написал насыщенной красной тушью всего лишь два слова: «Молния! Танчук!» Эти два слова выделялись на розовом фоне настолько сильно, что они хорошо были видны с расстояния тридцати метров, а то и больше. Написать сам текст было нетрудно: коротко о трудовом подвиге краснофлотца Танчука, и все. А что тут расписывать, если все было на наших глазах? Я показал боевой листок Лученку.
— Ну ты молоток! — похвалил меня Михась.
— Какой я молоток? Вот Танчук — парень, что надо.
— Это само собой. Ну давай вывешивай.
Когда я прикреплял боевой листок на специальном щитке, возле меня уже стояли Сугако и Музыченко. Лев Яковлевич, будто его ничего не интересовало, прохаживался по брустверу.
— Левушка, подь сюда, — позвал Танчука Лефер.
— Что тебе надо?
— Подь сюды, говорят.
Танчук вроде нехотя подошел к нам.
— Видишь?
— А что видеть? — ответил Танчук вопросом на вопрос.
— Себя что ли не узнаешь?
— Ну Танчук и Танчук. А что тут особенного?
— Да нет, не говори. Приятно все-таки.
Позже, когда возле боевого листка никого уже не было, Лев Яковлевич подошел к Лученку и спросил:
— Михась, когда будете снимать боевой листок, можно я его возьму себе?
— Почему же нет? Пожалуйста.
Танчук немного помолчал, а потом добавил:
— Я пошлю его домой. Пусть дядя знает, что его Лева — все-таки деловой человек.
Удивительным иногда бывает выражение лица у человека. Не тогда, когда он заразительно смеется или горько плачет. Не в состоянии гнева или злой зависти. И даже не тогда, когда человека одолевают мучительные сомнения или разочарование. Меня поразило выражение лица Льва Яковлевича. Я видел его таким впервые. Лицо вроде спокойное: ни тебе улыбки, ни гримасы. Но присмотришься и становится ясно, что человек светится радостью. Именно светится.
Уже и май на исходе, а я после того, как вместе с Маринкой бродил по отрогам начинающихся Крымских гор, еще ни разу не видел ее. Занятия по радиоделу в школе теперь проводит сам Демидченко. Я мог бы написать Маринке письмо и передать его через Лученка. Да нужно ли это делать? Ведь не зря же она сказала тогда на прощанье: «Не приходи ко мне целую неделю. Я разберусь и, может быть, сама тебя позову». Прошла неделя, другая, уже и третья на исходе, а Маринка все еще молчит. Уж не случилось ли какого-нибудь несчастья? Да нет. Михась бы знал об этом. Значит, дело в другом. Разобралась, да не в мою пользу. А может, что-нибудь другое.
— Почему бездельничаете? — попался я на глаза Демидченко.
— Через час на вахту заступаю.
— Так это ж через целый час. За это время можно уйму вещей сделать. Ступайте и помогите Сугако.
— Есть пойти помочь Сугако.
Я стараюсь изо всех сил не давать командиру ни малейшего повода для придирок. И все-таки, несмотря на мои старания, это не всегда получалось. «Да, брат, невеселая у тебя история, Нагорный. Трудно, а делать нечего, надо нести нелегкую службу, а сейчас вот помогать Сугако».
Недалеко от поста, на северо-западном склоне горы, я отыскал Лефера. Он, собирая хворост, спустился в выемку, заросшую кустарником, нагнулся и поднял какой-то предмет.
— Что нашел, Лефер? — спросил я его, остановившись на краю выемки в скале.
— Да вот кто-то ножик потерял.
— А ну покажи, — я подошел к Сугако, взял у него перочинный нож, на рукоятке которого были нацарапаны две буквы «М. X.» — «Марина Хрусталева!» — мелькнула у меня мысль. Это же то самое место, где я встретил ее первый раз». — Да, какая-то раззява потеряла. Это, может быть, еще до нашего приезда на эту гору.
— Ты что, Николушка, если бы это было так, он давно бы поржавел, — резонно возразил Лефер. — А этот, смотри, совсем как только что из кармана.
— Пожалуй, ты прав, — не стал я разубеждать Лефера и наводить его на другие мысли. — А если бы я попросил, ты бы отдал его мне?
— Да бери, мне что, жалко?
— А где именно ты нашел его?
— Да вот здесь, — указал Сугако место рядом с нагроможденными плоскими камнями.
Я внимательно осмотрел это место, но ничего подозрительного так и не заметил. Спрятав нож в карман, я сказал Леферу:
— Командир приказал помочь тебе.
— Что помогать? Тут одному делать нечего.
— Я так и сказал командиру, но он настоял на своем.
— Чудно. По-моему он придирается к тебе. В чем-то, значит, ты ему помеха.
Даже Сугако понимает, что Демидченко преследует меня. Несмотря на то, что работы у Лефера было немного, я помог ему собрать хворост и начистить картофеля.
— Да посиди ты, отдохни, — советовал мне Лефер.
— Нельзя. Надо выполнять приказ командира.
— А если этот приказ неправильный?
— Ты понимаешь, Лефер, я тоже думаю, что меня можно было и не отсылать к тебе на помощь. Работы у тебя действительно немного, и ты бы справился с ней запросто.
— Еще бы.
— Но дело в другом. Все мы люди, в том числе и сам командир. Люди мы разные и по-разному думаем, по-разному оцениваем иногда одну и ту же вещь. Представляешь, что было бы, если бы все вопросы, особенно в боевой обстановке, решались, кто как их понимает. Полная неразбериха.
— Ну а если командир неправ, как вот с тобой?
— Выполни приказ, а потом можешь обжаловать его перед вышестоящим командиром. Но какой смысл жаловаться по мелочным вопросам, таким, скажем, как у меня? Мелочь она и есть мелочь, не стоящая того, чтобы из-за нее отрывать от важного дела других командиров. Да не все эту мелочь и поймут, даже если человеку бывает другой раз и обидно. Ну что мне стоило помочь тебе собрать хворост и начистить картофеля? Сделал свое дело и разговаривай теперь с тобою в полное удовольствие. А поступи я иначе? На вечерней поверке командир обязательно спросит: «Краснофлотец Нагорный, выполнили ли вы мой приказ? Помогли ли вы своему товарищу?»
— А я бы сказал, что помог, — прервал меня Сугако.
— Я знаю, Лефер, ты добрый человек. Но у меня вот тут, — и я показал на свою грудь, — сидит несговорчивая сударыня-совесть. Как мне сладить с ней? Нет, уж лучше я сделаю так, как приказал командир.
— Хорошо, если бы все так делали.
— Тут я с тобой, Леферушка, полностью согласен и, даже скажу тебе больше, буду делать все так, чтобы было по справедливости.
— Николушка, — и Сугако оглянулся вокруг, — а ты веришь в бога?
— Ты спрашивал об этом еще кого-нибудь?
— Не, только тебя. Уж очень душевно ты говоришь, как в нашем молитвенном доме просвитер.
Я улыбнулся, но так, чтобы не обидеть Сугако. Это же надо, сравнить комсомольца с пресвитером. В памяти всплыла картина раннего утра на озере, куда я еще подростком любил ходить. В километре от нашего дома, над озером — туман. Слышно, как кричит дергач. Я тихонько вставляю весла в уключины и плыву вдоль зарослей камыша. Стоит только неосторожно всплеснуть веслом или стукнуть им по уключине — и очарование покоя нарушится: поднимется крик уток, начнется хлопанье крыльев, потревожится все озеро. Вот так и с Лефером. Одно неосторожное с моей стороны слово, и человек может замкнуться. А как это хорошо наблюдать, как раскрывается душа человека, говорит в нем все лучшее. Не часто это можно видеть, и не перед каждым она открывается.
— Только, — спохватился Сугако, — ты уж никому об этом.
— Можешь быть спокойным, Лефер. Я умею уважать чувства людей. А насчет веры в бога мы с тобою еще поговорим и не раз. Как, согласен?
— С тобою согласен.
Меня это «с тобою» несколько удивило. Выходит, Лефер готов говорить на эту тему, но не с каждым. Оказывается, нужна еще и вера в человека.
Пора сменять Лученка. Когда я подошел к рации, Михась молча показал мне радиограмму. Текст ее был предельно кратким: «Командируйте штаб дивизиона краснофлотца Нагорного тчк Политрук Есюков тчк».
— Это еще за какие грехи, Михась? — спросил я Лученка, надеясь, что ему что-нибудь известно. — Неужели опять Звягинцев?
— Или Демидченко. Но это лишь предположение, — добавил он после небольшой паузы. — Ты только не говори ему, пожалуйста, что я показывал тебе радиограмму. Хватит нам разных переживаний и без этого.
Я вернул Лученку радиограмму и приготовился к разговору с Демидченко. Но он, к моему удивлению, молчал до следующего дня и лишь после сдачи вахты вызвал меня и спросил:
— Это что у тебя за дела с политруком Есюковым?
— Какие дела?
— Так уж и не знаешь?
— Да о чем вы, товарищ старшина второй статьи?
— Ты же читал радиограмму?
— Вы какие-то загадки задаете.
— Ты что, не знаешь зачем тебя вызывает в штаб политрук?
— Откуда же мне знать? Я — рядовой краснофлотец, и если кто и вызывает, то, верно, для какой-нибудь взбучки.
— Темнишь, Нагорный. Ну да дело твое, — после этого Демидченко сделался строгим и добавил: — Получена радиограмма за подписью политрука Есюкова. Вы должны явиться в штаб дивизиона.
— Сейчас?
— Это дело ваше. Можете хоть сейчас.
Чтобы не дать повода для придирки, я принял стойку «смирно», приложил правую руку к бескозырке и по-военному ответил:
— Есть явиться в штаб дивизиона. Разрешите идти?
— Идите.
Я повернулся и ушел. Сборы были недолгими. Спускаясь вниз, я подумал: «Забегу хоть на минутку. Это же по пути». Маринка была в палисаднике и готовилась к очередным экзаменам.
— Здравствуй, Маринка.
— Здравствуйте.
Что случилось? Почему у нее такой строгий взгляд? Почему она ответила не «здравствуй», а «здравствуйте».
— Ясно, — сказал я.
— Что ясно?
— Ясно, что разобралась, — ответил я и подумал. — «Может быть», которое она тогда сказала, это еще не «да».
— Знаете что, Николай Васильевич, — уже и «Николай Васильевич». И откуда только узнала мое отчество? Я же ей, хорошо помню, этого не говорил. — Я презираю предателей.
— Маринка, опомнись, что ты говоришь?
— О человеке судят не по словам, а по его делам.
— Верно. Так за что же ты меня презираешь?
— Сами знаете. Память у вас, я полагаю, еще сохранилась.
— Это все, что ты можешь мне сказать?
— Все.
— Немного. Ну что ж, как говорят, и на том спасибо, — я извлек из кармана перочинный нож с нацарапанными буквами «М. X.» и положил его на стол, перед лицом Маринки. — Твой, что ли?
— Мой. Откуда он у вас?
— Прошлый раз ты мне запретила даже упоминать о некоторых вещах. Эх, Маринка, Маринка, разобралась-таки, да, вижу, не так, как надо. Когда-нибудь ты поймешь, что незаслуженно обидела человека, для которого... э, да что теперь говорить об этом. Прощай.
Выходя из двора Хрусталевых, я скользнул взглядом по окнам, и мне показалось, что от одного из них отшатнулась Анна Алексеевна. Смотрела на нас, но выйти не решилась. Что же произошло, что случилось? Вот уж поистине, одна беда не ходит рядом. Мало служебных неурядиц, так нужно было случиться еще и этому. Ну предположим, что разобралась и поняла, что не любит. Так можно же обойтись с человеком просто, сказать: «Ты извини, Коля, но я тебя не люблю». И все. Трудно было бы мне, но пережил бы как-нибудь. Ведь не один же я такой неудачник. Но зачем ей понадобилось говорить такие обидные слова: «Я презираю предателей». Прав был политрук, когда говорил: «Невезучий ты какой-то». Невезучий и есть.
Невеселые думы роились в моей голове, когда я шел в Севастополь. В штаб дивизиона я пришел перед полуднем. Приняв мой доклад о прибытии, политрук попросил меня подождать, пока он не закончит беседу с политработниками батарей дивизиона. Через полчаса он пригласил меня к себе и сказал:
— Ну как, очистили траншею?
— Крепкий оказался орешек. Но мы нашли новый способ, и теперь дела, кажется, пойдут быстрее, — я рассказал о том, как Танчук вначале был в числе отстающих, а потом, применив взрывной метод, стал не только передовиком, но фактически оказался единственным исполнителем работ по очистке траншеи.
— Вы хоть догадались поздравить человека с такой хорошей инициативой?
— А как же. Выпустили специальный номер боевого листка. Парень даже попросил, чтобы этот боевой листок мы отдали потом ему. Хочет послать домой.
— Это хорошо. А как вы смотрите на то, чтобы написать об этом в газету «Советский черноморец»?
— Не думали об этом.
— А вы подумайте. Кончите свое дело и опишите. Это будет хорошим примером для других.
— Постараемся.
— Ну а теперь другой вопрос, — политрук открыл ящик стола и достал из него журнал. — Когда, вы говорите, было дежурство, на котором вы не приняли радиограмму из штаба полка?
Вот оно, оказывается, в чем дело. Значит, ради этого политрук вызвал меня к себе. Что же он мог выяснить? Если радиограмма была и я ее не принял, то наказывать меня еще строже вроде бы уже поздно. Как-никак с того времени прошло уже почти три месяца.
— Двадцать первого февраля, — эту дату я буду помнить долго.
— Двадцать первого февраля, — сказал про себя политрук. — В котором часу вы заступили тогда на вахту?
— В восемнадцать ноль-ноль, как сейчас помню.
— В восемнадцать ноль-ноль, — снова повторил мои слова политрук. — А сменились когда?
— В двадцать четыре ноль-ноль.
— В двадцать четыре ноль-ноль, — политрук перелистывал страницы нашего вахтенного журнала. — Кто сменил тогда вас?
— Краснофлотец Веденеев.
— А приняли вахту от кого?
— От старшины второй статьи Демидченко.
— Вашего командира?
— Так точно.
— Рабочая волна, на которой работала ваша рация, менялась на вашем дежурстве?
— Нет. По боевому расписанию, мы переходили на новую рабочую волну только с двадцати четырех ноль-ноль.
— Другими словами, на новой рабочей волне начал дежурить ваш сменщик Веденеев?
— Так точно, краснофлотец Веденеев.
— Это ваш товарищ?
— Дружок, товарищ политрук, — улыбнулся я.
— Дружок, — интересная манера у политрука часто повторять слова собеседника. — А теперь посмотрите в вахтенный журнал и скажите, все ли записано в нем так, как было?
Я перелистал журнал и проверил свои записи во время дежурства двадцать первого февраля. Ничего в них нового не было. Все было так, как и тогда, когда разбирали причины моего проступка.
— Никаких исправлений нет, — ответил я, возвращая журнал.
— А в котором часу была передана радиограмма, которую вы не приняли?
— Из штаба полка сообщили, что как будто ее передали нам в двадцать три часа сорок пять минут.
— То есть за пятнадцать минут до окончания вашей смены?
— Да, за четверть часа до окончания вахты.
— За четверть часа, — снова повторил политрук и достал из ящика второй журнал.
Некоторое время он смотрел в открытое окно, как будто вспоминая что-то, а потом открыл журнал в том месте, которое было заложено закладкой, и протянул его мне.
— Это вахтенный журнал полковой радиостанции. Прочитайте радиограмму, переданную на вашем дежурстве в штаб дивизиона.
Я прочитал время, указанное в журнале против текста этой радиограммы. Сомнений не оставалось никаких. В двадцать три часа сорок пять минут меня начала вызывать полковая радиостанция. Пять раз вызывала, а я не отвечал. Рация нашего дивизиона ответила на вызов лишь в три минуты первого, когда на вахту заступил Веденеев.
— Ну что вы скажете на это? — спросил политрук, наблюдавший за моей реакцией.
— Ума не приложу, — ответил я. — Факты говорят, что меня вызывали, а я не отвечал.
— И какой же следует из этого вывод?
— Вывод один — краснофлотец Нагорный спал, за что и наказан пятью сутками гауптвахты.
— Не только, — возразил политрук. — Не только пятью сутками гауптвахты, но и лишением командирского звания, которое вам собирались присвоить. Вот такой же вывод сделали и все остальные, кто изучал причины вашего проступка. Ну а сами вы как можете объяснить это загадочное происшествие?
— Может, неисправность полкового радиопередатчика, — несмело предположил я.
— Исключается, так как эта радиограмма адресовалась всем радиостанциям дивизионов и приняли ее все, за исключением вашей рации.
— А может такое быть, товарищ политрук, что человек все-таки спал, а ему кажется, что нет.
— Это уже из области медицины. Я же — исследователь фактов и причин, которые вызвали их, — политрук немного помолчал, а потом добавил: — Пусть вас не смущает то, что вам непонятно. В этом деле не смогли разобраться не только вы, но к сожалению, и лица рангом посолиднее. Прочитайте в вахтенном журнале полковой радиостанции текст радиограммы, переданной за десять минут до вашего дежурства.
Я вновь открыл журнал на странице с заложенной закладкой. Двадцать первого февраля в семнадцать часов пятьдесят минут полковая радиостанция передала нам радиограмму с предложением перейти на новую рабочую волну. Не в двадцать четыре часа, как предписывалось боевым расписанием, а именно в восемнадцать ноль-ноль. Рация нашего дивизиона подтвердила факт приема этой радиограммы. Только после того, как я второй раз прочитал эти записи, до меня дошел смысл происшедшего.
— А теперь, — сказал политрук, — возьмите свой вахтенный журнал и поищите запись о приеме этой радиограммы.
Я уже начинал понимать причину этого странного, как мне казалось вначале, происшествия, но все еще надеялся на то, что все это не более чем недоразумение. Нет, в вахтенном журнале никаких записей о приеме радиограммы с предложением перейти на новую рабочую волну не было.
— Это значит...
— Это значит, — перебил меня политрук, — что Демидченко, по-видимому, куда-то очень торопился и впопыхах забыл зарегистрировать в журнале принятую радиограмму. А потом уже не хватило духу в этом признаться. Если бы Демидченко не подтвердил факт приема радиограммы, посланной полковой радиостанцией, все это легко и быстро выяснилось бы. Началось бы повторение, дублирование до тех пор, пока не получили бы ответа. Но Демидченко подтвердил, и все успокоились. Вы же, не зная о принятой радиограмме, продолжали вести прием на старой волне и, конечно, не могли слышать позывных полковой радиостанции.
— Но неужели же старшина второй статьи знал обо всем этом и потом никому но сказал ни слова?
— Сейчас совершенно ясно, что знал и молчал. Молчит и до сих пор. Становится понятным и то, почему он так зло обрушился на вас после истории со Звягинцевым.
Вот оно, значит, в чем дело. Теперь я понял, что Демидченко просто трус. И, как всякий трус, готов на любую подлость. Трусость и подлость — неразлучные сестры. Одна следует за другой, как тень. Все начинается с малого. Боязнь осуждения и наказания за ошибку заставляет труса изворачиваться, лгать. Вовремя неисправленная ошибка может повлечь за собою серьезные последствия, а значит, и угрозу строгого наказания. И если случай дает трусу право выбора — взять вину на себя или переложить ее на плечи другого человека, он, не колеблясь, совершает подлость. Так в сущности произошло и в истории с радиограммой. Демидченко впопыхах забыл зарегистрировать ее в вахтенном журнале. А потом у него не хватило духу признаться в этом. Обстоятельства сложились так, что Демидченко ни в чем даже не заподозрили. Вина же за все случившееся легла только на меня. И, казалось бы, делу конец. Но Демидченко чувствовал, что когда-нибудь все это может всплыть на поверхность. И для него будет лучше, если нас разъединят. Тогда ни ему до меня, ни мне до него не будет никакого дела. Поэтому-то он в самом начале так настойчиво добивался, чтобы в его отделение меня не зачисляли. А когда это ему не удалось, начал провоцировать меня на необдуманные действия. Цель одна: опорочить, а потом отправить меня в штаб дивизиона. На пост присылают замену, и Демидченко, таким образом, раз и навсегда расходится со мною.
— А ведь когда-то даже в товарищи напрашивался.
— Я надеюсь, вы понимаете, что было бы преждевременно говорить об этом своим товарищам, а тем более самому Демидченко. Всякие разговоры о поступке командира поста неизбежно сказались бы на моральном состоянии личного состава отделения, отразились бы на боевой подготовке воинов. Поэтому о нашей беседе вы не говорите никому. Мы сами примем соответствующие меры. Кстати, вы ознакомились с приказом командира дивизиона о вынесении вам благодарности за ценную инициативу по укреплению позиции вашего поста?
— Нет.
— Я так и знал. Демидченко скрыл от вас этот приказ.
— Товарищ политрук, если и выносить кому-либо благодарность за это дело, то в первую очередь краснофлотцам Тапчуку и Сугако.
— Мы не останемся в долгу и перед этими воинами. Но первая инициатива принадлежит вам? Или комсорг Лученок, направивший рапорт с ходатайством о вынесении вам благодарности, неправильно информировал командование?
— Да нет, вроде бы правильно. Только решали мы вместе.
— Ну а теперь, я думаю, это не будет для вас большим секретом, мы обратимся к командованию с ходатайством о присвоении вам воинского звания, которым вас обошли в свое время из-за этой неприглядной истории.
— Спасибо, товарищ политрук. Я постараюсь оправдать ваше доверие.
— Благодарить меня пока еще рано. Постарайтесь не давать Демидченко поводов для придирок.
— Да...
— Знаю, знаю, что стали благоразумнее. И все-таки. Желаю вам успехов.
В радиорубке штаба дивизиона, куда я зашел перед своим отъездом в Балаклаву, все было по-прежнему. Олег Веденеев, по-видимому, готовился заступать на вахту. Увидев меня, он посмотрел на часы и сказал дежурившему радисту:
— Хотел сменить тебя раньше, да, видишь, приехал мой дружок. Пошли, Коля, — и он повел меня в свою казарму.
По дороге Олег рассказал мне, что к ним приходил в радиорубку политрук и взял с собою вахтенный журнал. «Командир взвода волнуется, да и мы тоже. Вроде ничего такого не было. Ну а там, поди знай, что могло случиться. Поговаривают, неспокойно у нас на границах. Того и гляди, может случиться какая-нибудь заваруха. Недавно запеленговали чужую рацию. И где бы, ты думал, она оказалась? Почти рядом с вашим постом. Такие, брат, дела».
Я вспомнил напуганного Лученка, когда он услышал немецкую речь в эфире. Черт его знает, может, это она и была. А мы решили, что рация работала в нейтральных водах.
— Может, все это нервы? — спросил Олег. Я понял, что этот вопрос был задан не столько для меня, сколько для того, чтобы успокоить самого себя. — К лешему их. Пошли к ребятам.
Около казармы под акациями собралась толпа краснофлотцев из персонала обслуживания штаба дивизиона. Кто-то читал письмо, и это чтение буквально через каждые полминуты прерывалось взрывами общего смеха.
— «По вашему почерку нетрудно определить, — читал Ваня Брендев, балагур и весельчак, — что вы человек общительный и любите поговорить не только в свободное время, но и в строю, за что боцман поощряет вас одним, а то и двумя нарядами вне очереди».
— Да, паря, — прервал Брендева Олег, — быстрее поднимай якорь и отдавай концы. С этой девчонкой к теще на блины не попадешь.
— Так это ж еще не все. Слушай, что она дальше пишет: «Кроме того, я очень ревнива. И если бы узнала, что вы ушли в далекое плавание и в каком-нибудь Сан-Пабло пытались ухаживать за молодой креолкой, я бы так разошлась, что меня не успокоил бы ни ваш грозный боцман, ни даже сам командующий Черноморским флотом».
— Ну дает!
— Откуда ты ее знаешь? — спросил Олег.
— Да не знаю я ее совсем. Маманя прислала мне посылку. Ну и завернула там кое-что в газету. А в ней фото физкультурниц-студенток из Минска. Вот я и решил познакомиться. Ну и... познакомился.
— Ну, Коля, мне пора на вахту. Пошли, проведу немного, если хочешь.
Мы ушли, а в толпе ребят еще долго слышался смех, прерываемый репликами острословов.
Возвращался я в Балаклаву на попутной грузовой автомашине. Сегодня по-настоящему жарко. От земли поднимался вверх нагретый воздух, и от этого горизонт переливался, теряя свои строгие очертания. Мне казалось, что в кузове автомобиля не будет так жарко. Но потоки воздуха были так накалены каменистой почвой, что ощущение жары оставалось даже при сравнительно большой скорости машины. Казалось, что там, на турецком берегу, были установлены исполинские вагранки, из которых непрерывно подавался сюда нагретый воздух. Сейчас бы махнуть с Маринкой куда-нибудь на прибережный островок. Ну хотя бы на ту скалу, которую она показывала мне в ту лунную ночь. Она рассказывала бы мне о Менатре, а я бы смотрел в ее глаза и слушал. Рядом ласково плещется море и слышится голос Маринки. Солнце, бескрайнее море и Маринка. Как же я люблю ее. Я почти физически ощущаю тоску от сознания того, что произошло что-то непоправимое. Если бы она была совсем равнодушной ко мне, то, наверное, не сказала бы тогда: «Я еще не знаю». Да и не согласилась бы бежать со мною от своих подруг. Сейчас остановлюсь возле дома Хрусталевых, зайду к ним и скажу: «Маринка, я больше так не могу. Если мне не на что надеяться, то так и скажи». Что я мелю? Да разве ж она не сказала? Да еще как: «Я презираю предателей». Метрах в пятидесяти от дома Хрусталевых я забарабанил руками по крыше водительской кабины, давая знать шоферу, что мой маршрут подошел к концу. Зайти к Маринке? Нет, нельзя. Этим я унизил бы не только себя, но и ее.
Вернувшись на пост, я доложил командиру о своем прибытии. Видя мое подавленное настроение, Демидченко спросил:
— Что-нибудь неприятное?
— Чего-чего, а этого добра у меня всегда навалом.
— А что же все-таки случилось?
Как ему ответить на этот вопрос. Рассказывать о своей размолвке с Маринкой я не могу. Не могу сообщить ему и о содержании разговора с политруком. А отвечать как-то надо.
— Опять расспрашивали о случае со Звягинцевым. Может, он написал куда?
— Почему ты говоришь «расспрашивали»? Разве, кроме политрука еще кто-нибудь был?
— Был еще какой-то военный.
— А кто он?
— Откуда же мне знать, кто он? Задавал вопросы не я, а он. Может, это был военный прокурор или его помощник.
Как ни старался Демидченко скрыть свою реакцию на мое «сообщение», это ему не удалось, выдали знакомые мне сузившиеся зрачки и побелевшие пятна на шее и щеках.
— Да, дело твое дрянь. И чего ты так взбеленился тогда, никак не пойму.
«Понимаешь ты, Вася, все понимаешь. Теперь это я уже точно знаю. Раньше только никак не мог догадаться, в чем дело. И, пожалуй, не догадался бы ни я, ни кто другой. Спасибо политруку. Раскусил-таки тебя, довел до точки. Вот кто настоящий коммунист. За таким пойдешь в огонь и в воду», — думал я.
— А может, тебе попроситься в другое подразделение? Чего молчишь?
— В какое подразделение? — не сразу дошел до меня смысл сказанного.
— В любое подразделение. Как думаешь? Могу помочь.
Это, пожалуй, единственное, в чем он действительно готов мне помочь. Правда, я, как и он, знаем, что это за помощь. Различие состоит лишь в том, что он все еще надеется ввести меня в заблуждение.
— Какая разница, где служить?
— А может, ты темнишь? — вдруг усомнился Демидченко.
— Что темнишь?
— Да нет. Это я в шутку. Ну давай, служи, брат, и дальше.
Только теперь я вспомнил, что еще не обедал.
— Што будзеш есци? — спросил меня Лученок, дежуривший сегодня по кухне.
— Можно подумать, что у тебя ресторан и ты можешь предложить блюда на выбор.
— Рэстаран не рэстаран, але штосьци ёсць.
— Я так проголодался, что съем все, что дашь.
— Тады пайшли. Ты чаго таки смутны?
— Михась, тебе я могу рассказать. Кстати, я рассчитываю и на твою помощь.
— Гавары. Змагу, абавязкова дапамажу.
Я рассказал Лученку о своей размолвке с Маринкой.
— Што, так и не сказала, у чым справа?
— Как же, жди, так тебе она и скажет. Знаешь, какая она гордая?
— Ништо, Микола. Не гаруй. Заутра усё высветлицца. Запытаю Лиду. А яна, я упэвнен, ведае што да чаго.
После обеда я решил навестить орлят. Собственно, не навестить, а только полюбоваться ими из своего укрытия. А полюбоваться есть чем. Орлята выросли и мало чем отличаются от своих родителей. У взрослых птиц голова буровато-охристая, словно покрытая загаром, клюв с налетом желтизны, будто пронизан лучами солнца. У молодых пернатых и голова и клюв черноватые. К этим царственно-величественным птицам совсем не подходит обидное прозвище «желторотые». Зорко смотрят по сторонам молодые орлы. Они теперь часто забираются на край своего огромного гнезда и по очереди тренируют мускулатуру широких крыльев. Тот, который ближе ко мне, взмахнул ими один, второй раз. Кажется, еще взмах, и орленок ринется в свою родную стихию. Но нет, еще не решается взлетать. Он, как авиатехник, проверяющий состояние машины. Заведет двигатель и потом постепенно переводит его на самые высокие режимы работы. Проверит, убедится, что все в порядке, и выключит. Сейчас орлята, кажется, решились на самые сложные элементы физической зарядки. Звуки от взмахов мощными крыльями отражаются от скалы и эхом уходят к взморью. Оттуда родители приносят им пищу. Маринка рассказывала, что орланы-белохвосты очень любят охотиться за рыбой. Парят над морем, высматривают добычу. Стоит какой-нибудь рыбине приблизиться к поверхности воды, как орел камнем устремляется вниз, подчерпывает жертву лапами и уносит ее в горы. Охотится орел и за водоплавающей птицей, сурками, зайцами. Со стороны гор показался старый орел. Он подлетел к гнезду, уселся на толстых сучьях и, удерживая крючковатыми когтями какого-то грызуна, скорее всего сурка, начал разрывать его тельце. Вспоров острым клювом брюшко зверька, хищник оторвал часть добычи и неторопливо протянул ее одному из птенцов. Следующая порция досталась другому орленку. Для подрастающих орлят этого, конечно, мало. Чтобы утолить их голод, к гнезду спешит со стороны моря орлица. Растут орлята. По всему видно, что они скоро, очень скоро станут на крыло, и тогда высоко в небе появится еще одна пара красивых птиц.
Расчистка траншеи шла теперь полным ходом.
В процессе освоения взрывного метода работы выяснилось, что лом и кирка помогают не только делать углубления для взрывчатки, но и сохранять форму слепков траншеи, готовых блоков для любых сооружений. У нас произошло даже разделение труда. В группе сигнальщиков Сугако и Музыченко поочередно выдалбливали поперечные и продольные краевые щели в породе — именно это помогало сохранять форму блоков. Танчук готовил взрывчатку, закладывал ее в углубление и производил взрыв. В группе радистов командир назначил было взрывником Звягинцева. Но из этого вышел один конфуз. Лев Яковлевич, как только узнал об этом распоряжении, достал из своей сумки удостоверение, положил его на стол в радиорубке и, не обращаясь ни к кому конкретно, спросил:
— Это что? Если вы думаете, что просто бумажка, то ошибаетесь. Чтоб получить это удостоверение, надо пройти специальные курсы. А ну, если что случится? Вопрос первый: «Кто взрывал?» — «Звягинцев». Вопрос второй: «Где удостоверение?» — «Нету». Вопрос третий: «Кто разрешил?» — «Командир». Вопросов больше нет. Все ясно. Ты этого хочешь, командир, да? Но тогда не говори, что Танчук оказался гадом и не предупредил тебя.
У Льва Яковлевича своеобразная манера доказывать свою правоту. Короткие вопросы и еще более лаконичные ответы на них. Вопросы следуют один за другим, и после того, как абсурдность позиции собеседника становится очевидной, следует заключительная фраза: вопросов больше нет и так, мол, все ясно. Демидченко не любит Танчука не столько за то, что тот позволяет себе возражать командиру, сколько за то, что Лев Яковлевич в своих вопросах и ответах обнажает ограниченность его. Если бы речь шла только о правоте, еще куда ни шло. Показать, что ты благосклонно относишься к одному человеку и неприязненно к другому, в этом иногда кроется весь смысл принимаемого решения. Но если тебе говорят, что дело не в пристрастии, а что ты просто дурак, тут шутки в сторону.
— Ишь ты, умник какой выискался. Сам все хочешь. Боишься, а вдруг Семен переплюнет?
— Чудак человек, — незлобиво ответил Лев Яковлевич, — По мне, командуй, как хочешь. Но я, между прочим, о тебе же и беспокоюсь.
— Ладно, Семен, не унывай, — сказал Демидченко, словно разговор вел не с Танчуком, а со Звягинцевым.
Лев Яковлевич сохранил за собою единоличное право взрывника. Он легко справлялся с работой как на северном, так и на южном участках траншеи. Пройдена уже половина пути. Сегодня на северном конце траншеи подготовку для взрывов вел я. Собственно, теперь уже не на северном, а северо-восточном, так как с этого конца уже было очищено метров пятнадцать траншеи. Примерно столько же прошли и сигнальщики.
Я не помню ни одного случая, чтобы во время подготовки к взрыву Лев Яковлевич не сделал бы мне какого-либо замечания. Вот и сейчас он подошел и наставительным тоном сказал:
— Ты, Нагорный, обижайся не обижайся, но я скажу тебе так: может, в другом каком деле ты и разбираешься, но в подрывном нет. Ну кто же так делает? Углубление для взрывчатки должно быть строго посредине. Иначе что выходит?
Танчук, отстранив меня, начал тщательно измерять расстояние от краев углубления до стенок траншеи.
— Сколько?
— Ну пятнадцать сантиметров.
— А здесь?
— Семнадцать.
— Так что ж ты хочешь?
— Как будто разница в два сантиметра — большое дело?
— В подрывном деле — большое, — ответил Танчук.
Я, хотя и не специалист по взрывному делу, но думаю, что два сантиметра в нашем деле не играют большой роли и что Лев Яковлевич, если и говорит об этом, то лишь для того, чтобы подчеркнуть исключительность своего положения. С другой стороны, Танчук прав в том отношении, что подрывное дело требует большой четкости в работе. А четкость и точность — неразлучные сестры. Допускается в чем-либо неточность, утрачивается вместе с нею и четкость. А там, гляди, появляются и ошибки. А они, ох, как дорого обходятся саперу. Недаром говорят, что сапер ошибается только раз в жизни. Танчук, казалось, прочитал мои мысли:
— Вот теперь ты, я вижу, понял. А теперь жми в укрытие.
Прогрохотал взрыв. Раскатистое эхо долго плутало в горах, пока не улеглось вместе с поднятым облаком пыли. Но еще до того из радиорубки выскочил, как ошпаренный, Звягинцев и заорал благим матом:
— Ты что, мать твою...
Что там могло произойти? Ведь взрывы были и раньше, но тогда Семен не реагировал на них. Я побежал в радиорубку. В ней стояло густое облако пыли, за которым рассмотреть что-либо было невозможно. Вернулся Звягинцев, но уже с Демидченко.
— Вот, командир, что делается.
— Что случилось? — спросил Демидченко.
— Сижу за столом, при исполнении служебных обязанностей, значит. Вдруг как бабахнет, — Звягинцев показал на восточную стену радиорубки, — и камни.
Когда пыль немного улеглась, мы увидели в стене зияющую дыру. Подошли ближе. Не верилось в то, что обнаружилось. В стене зияла не просто дыра, а настоящая амбразура. Толщина стены в этом месте составляла не менее полутора метра.
— Вот это да! — восхищенно заметил Танчук.
— Видел, командир? Дырке обрадовался. А то, что человека чуть не угробил, его не интересует.
— Ну кто мог знать, что тут такое инженерное устройство? — оправдывался Танчук.
То, что все обошлось благополучно, хорошо. Но то, что мы не произвели тщательных измерений и не определили, на каком расстоянии от стен радиорубки проходит траншея, это, конечно, серьезный просчет. Я высказал на этот счет свои соображения и предложил провести геодезическое исследование.
— Чего-чего? — спросил Звягинцев.
— Ну план, значит, составить.
— Командир, скажи ты им.
— Ты хоть понимаешь, что это за дырка? — спросил Семена Танчук. — Да поставь сюда пулемет, и гора станет неприступной.
— Это ж для кого станет неприступной? — спросил Демидченко.
— Как для кого? Для противника, конечно.
— Для какого противника?
— Ну хоть бы для немца, скажем.
У Демидченко сузились зрачки и даже чуть побелели пятна на шее. Обычно это признаки гнева или ненависти. Сейчас же они выражали совсем другое. Мне вспомнилось, как однажды, еще до военной службы, я гладил кошку. Прижмурив глаза, она мурлыкала, и, казалось, в ту минуту ничто не могло потревожить ее. Шурша крыльями, прилетела стайка воробьев и метрах в десяти от меня уселась на заборе. Кошка приоткрыла глаза. В ее позе ничего не изменилось. Но зрачки начали суживаться, и я почувствовал, как в мое бедро, на котором сидела кошка, иголочками начали вонзаться когти животного. Это были признаки ощущения близости жертвы.
— Для немца, значит, — повторил Демидченко. — А вы что же, краснофлотец Танчук, считаете, что на дружбу с Германией можно плевать?
— Ты, командир, брось эти штучки. Меня нечего брать на мушку.
— Мы, значит, заботимся об укреплении дружественных связей с Германией, а Танчук наоборот. Так?
— Нет, не так.
— А как же тогда понимать ваши слова?
— Сказал бы я тебе, командир, да людей много.
— Нечем, значит, крыть?
— Почему нечем?
— Да потому, что, во-первых, у нас с Германией договор, а во-вторых, мы никого не собираемся пускать на свою территорию.
— Товарищ старшина второй статьи, высокая боевая готовность подразделения — это не значит, что кто-то собирается пускать врага на свою территорию.
— А вот Танчук собирается.
— Факт, — поддержал командира Звягинцев. — Мало того, что чуть не угробил своего товарища, да еще и сеет среди населения панику.
— Ты что мелешь? Какую панику?
— Думаешь никто не слышит твоих взрывов? — не унимался Семен. — Думаешь, никто не видит, что делается на нашей горе?
— Краснофлотец Звягинцев прав. Взрывы прекратить, — приказал Демидченко. — А если у кого много жеребячьей силы, тот может упражняться ломом и киркой. Против этого возражений нет. А насчет такого мы еще поговорим где надо.
Я иногда думаю, откуда у человека появляется такая накипь? Когда, на каком этапе жизни происходит у него надлом? Неужели ущербность в характере Демидченко появилась в тот момент, когда он смалодушничал, не признался в том, что забыл зарегистрировать принятую им радиограмму? Вряд ли. К тому времени его духовный мир уже зарос чертополохом. Вспомнилось, как в школе радиотелеграфистов один курсант спросил: «Вася, ну что ты все время копаешься, как жук в навозе?» Демидченко ничего тогда не ответил, но через некоторое время выяснилось, что этого он не забыл. Узнал о предстоящей учебной тревоге и перед отбоем насыпал в ботинки обидчика мелких острых камней. Курсант опоздал в строй и получил за это замечание. Позднее он все же узнал, что эта штука — дело рук Демидченко: «А ты, оказывается, пакостный человек. Повадки у тебя, Вася, как у хорька». Тогда я не придал этому случаю значения, а вот теперь почему-то вспомнил о нем. Дурные поступки, что падающие камни, увлекающие за собою мелкие куски горной породы. Осудительный поступок оправдать нельзя. Всякая попытка добиться этого приводит к осыпанию в характере человека, а иногда и к настоящему обвалу.
Чтобы не вызывать дальнейшего озлобления у Демидченко и не давать повода для новых придирок, я взял лом и начал очищать стены амбразуры от остатков наносной горной породы. Нижняя часть отверстия в стене представляла собою строго горизонтальную поверхность, верхняя же была скошена вниз. На нижнюю можно теперь класть вещи, как на подоконник.
— Приведите в порядок и радиорубку, — приказал мне командир.
Я молча собрал и вынес за бруствер камни, подмел пол и протер ветошью стол и радиостанцию. За это время Танчук обмерил всю нашу позицию, включая рубку и траншею.
— Где амбразура, там толщина стены полтора метра. В других местах — пять, а то и десять метров. Неочищенной траншеи осталось совсем немного. За недельку, смотри, и управились бы, — сообщил Лев Яковлевич. — Может, очистим, командир, а?
— Хватит и того, что сделали. Теперь все сороки знают о нас. Маскировка называется.
Танчук окинул молчаливым взглядом неочищенную часть траншеи и, махнув рукой, пошел в сторону кухни. Бесполезно, мол, говорить теперь об этом. Сколько же дней понадобиться, чтобы закончить работу вручную? С помощью взрывов — около недели, а так не менее месяца.
В первых числах июня был отозван в штаб дивизиона Демидченко, а дня через три вызвали и меня. Главный старшина Литвин, которому я доложил о своем прибытии, посмотрел на меня так, словно видел впервые, и сказал:
— Вы хотя знаете, зачем вас вызвали в штаб?
— Меня, товарищ главный старшина, если кто из начальства и вызывает, то лишь по одному делу, очередную взбучку давать.
— Невезучий, значит?
— Точно.
— Да нет, я бы этого не сказал. Веденеев! — обратился командир взвода к Олегу. — Постройте взвод.
— Есть построить взвод! — подмигнул мне Олег. Это значит, что он что-то знает, но раскрывать секрет пока не собирается.
— Станьте в строй и вы, товарищ Нагорный, — приказал старшина, когда взвод был построен.
Олег, стоявший рядом со мною, незаметно толкнул меня в бок и шепнул:
— Поздравляю!
— Смирно! — скомандовал главный старшина. — Мне поручено объявить приказ командира полка. Дисциплинарное взыскание, наложенное на краснофлотца Нагорного за якобы имевший место сон на посту, снять как необоснованное. За отлично выдержанные экзамены по боевой и политической подготовке, а также ценную инициативу, проявленную при освоении местности, которую занимает пост ВНОС номер один, краснофлотцу Нагорному присвоить воинское звание старшины второй статьи. Краснофлотец Нагорный, вам вручается удостоверение младшего командира.
Если честно признаться, я догадывался, что что-то готовится. Ну, может, старшина собирался объявить благодарность. Но чтобы сразу и снятие взыскания, и присвоение звания младшего командира— этого, признаться, я не ожидал. Приятно, черт возьми! Четким шагом я вышел из строя и, взяв руку «под козырек», произнес:
— Служу Советскому Союзу!
Главный старшина поздравил меня и вручил удостоверение за подписью командира полка. Строй был распущен, и тут все наперебой начали жать мне руки.
— Давай теперь в каптерку, — предложил мне Веденеев. — Возьми по удостоверению причитающиеся тебе знаки различия и смени бескозырку на мичманку, а потом сюда.
— Слушай, Олег, мне как-то неудобно. Хотя бы заранее предупредил. Я же должен ребят угостить. Это ж такое событие!
— А еще другом называешься. Да какой же я был бы. тебе друг, если бы не подумал об этом? Жми сначала в каптерку.
В складе имущества мне заменили бескозырку мичманкой и выдали шесть штук нашивок с двумя золотистыми полосками для блузы, бушлата и шинели, по одной на каждый рукав. Когда я вернулся в радиорубку, там царила та оживленная атмосфера, которая бывает только перед застольной встречей. Олег, оказывается, все уже приготовил заранее.
— Вот теперь порядок. Товарищ главный старшина, — обратился к Литвину Веденеев, — вам самое почетное место.
— Так именинник же сегодня не я, а Нагорный.
— Нагорного мы посадим сбоку от вас, вроде пристяжной.
Сегодня обязательно надо зайти к политруку и поблагодарить его. Ведь все это, если строго разобраться, только благодаря ему.
— Товарищ главный старшина, — мелькнула у меня мысль. — А что если мы пригласим и товарища политрука? Как вы думаете, удобно это?
— Правильно. Для тебя, наверное, не секрет, что всем этим ты обязан именно ему. Так что давай аллюром и приглашай его к нам. Помни, не от себя лично, он этого не любит, а от всех нас.
— Может, бутылку вина прихватить?
— Все дело испортишь. Только чай.
Есюков был в своем кабинете, но не один.
— И давно они там? — спросил я дневального.
— Да уже с час.
Я принялся терпеливо ждать. Минут через пять открылась дверь, и в проеме показался политрук.
— Нагорный? Ну заходи.
— Здравствуйте, товарищ политрук.
— Здоров, коли не шутишь, — и потом к уходившим командирам. — Действуйте, как договорились.
— Товарищ политрук, я знаю, что вы здорово помогли мне. Спасибо вам. Наши ребята просят, чтобы вы прочитали им лекцию о международном положении. Все уже в сборе.
— И давно ты научился врать?
— Так ведь из самых же хороших побуждений, товарищ политрук. Уж очень просят ребята.
— Ладно, пошли, посижу с вами немного.
В радиорубке все сидели за столом и ждали нашего прихода.
— Смирно!
— Вольно-вольно. По какому поводу собрались военные интеллигенты?
— Товарищ политрук, радиовзвод собрался...
— Вижу, что собрался и, по всем признакам, не на чай, а, как докладывал Нагорный, на лекцию.
— Маленько приврал он, товарищ политрук, — ответил командир взвода.
— Вот тебе и раз. А я уже и тему прикинул: искусство побеждать врага.
— Товарищ политрук, разрешите вопрос? — обратился я к нему.
— Давай.
— Когда вам присвоили звание политрука?
— Пожалуй, с полгода тому назад.
— А как отметили это событие?
— Меня поздравили, а я пригласил своих товарищей к себе на вечер.
— Так и меня ж поздравили, а я, товарищ политрук, во всем беру с вас пример.
Все засмеялись.
— Ну раз такое дело, посижу немного и я с вами. Что же собирался сказать Нагорный? — спросил политрук, когда все сели за стол.
— Скажите вы, товарищ политрук.
— Ну что ж, упрашивать меня не надо, я не невеста на выданье. А скажу я вам, дорогие товарищи, вот что. Разные судьбы бывают не только у отдельных людей, но и у целых поколений. Не исключено, что именно нам, нашему поколению выпадет доля решать на поле боя судьбы не только нашей Родины, но и других народов. Вот когда может потребоваться предельное напряжение всех наших моральных и физических сил. Не каждому будет дано выдержать это испытание. Кое-кому из нас, возможно, придется отдать свои жизни за правое дело. Но как бы ни сложилась ваша личная судьба, одно я вам желаю: всегда и везде сохранять мужество и достоинство советского человека, воинский долг, беззаветную преданность нашей отчизне.
Я обратил внимание, что политрук, высказывая свои мысли, не упомянул моего имени, ни разу не обратился ко мне с напутственным словом. Не знаю, как реагировал бы на это другой человек, но я нисколько не обиделся. Более того, считаю, что так и надо. Мне кажется, что в речах, обращенных к одному человеку, часто бывает примесь лицемерия. Они являются своеобразной платой за званый обед или ужин. Политрук же умно и тонко понимал это и, обращаясь ко всем, имел в виду прежде всего меня. Я настолько проникся к нему уважением и доверием, что, поинтересуйся он моими личными делами, не колеблясь рассказал бы ему о самом сокровенном. Политрук, словно прочитав мои мысли, негромко сказал:
— Доброго тебе начала.
— И от меня, — добавил Веденеев. — Вы знаете, товарищ политрук, мы с Нагорным вроде как бы побратимы: на гарнизонной гауптвахте вместе отсчитывали срок своей службы.
— И вам досталось на орехи?
— За солидарность, товарищ политрук. Хотелось выручить дружка, да не получилось. Хорошо, что хоть начальник связи душевным человеком оказался: «Обоих, — говорит, — на гауптвахту».
Политрук засмеялся:
— Душевный человек, говоришь. Веденеева, значит, чтоб не скучно было Нагорному?
— Точно, товарищ политрук.
Немного побыл у нас Павел Петрович (так называл его, я слышал, комиссар дивизиона). Прощаясь с ребятами, политрук обратился ко мне с просьбой:
— Товарищ старшина второй статьи, проведите меня немного. — Во дворе штаба дивизиона он остановился и, внимательно посмотрев на меня, спросил: — Что у тебя за история с Хрусталевой?
Признаться, я готов был к любому вопросу, но только не к этому. Откуда он мог узнать о Марине Хрусталевой? Наверное, меня бросило в жар, потому что политрук, глядя на меня, мягко улыбнулся.
— Что, любишь?
— Очень.
— А ты хорошо ее знаешь?
— Знаю не только ее, но и семью. Это замечательные люди.
— А вот Демидченко другого мнения.
— Что вы, товарищ политрук. Отец Маринки летчик, воевал в Испании. Мать учительница, депутат горсовета. Сама Маринка комсорг группы, мастер спорта по стрельбе. Словом, замечательная девушка.
— Почему же Демидченко говорит, что она странная какая-то.
— Может быть, это еще вначале. Тогда поведение Маринки показалось немного странным и мне. Ну и начал знакомиться с ней самой, ее товарищами, семьей. Вот и дознакомился. Влюбился так, что не знаю теперь, что и делать. Об этом только вам, товарищ политрук.
— Спасибо, что доверяешь. Ну а в чем все-таки странность ее поведения?
— Она, конечно, что-то скрывает. Я несколько раз пытался выяснить, но она так ничего и не сказала. Грозилась даже, что если я еще раз спрошу ее об этом, она не захочет больше видеть меня.
— Даже так ставился вопрос?
— Да.
— А не дурачит ли она тебя?
— Что скрывает от меня что-то, это ясно без слов. Кстати, не только от меня, но и от матери. Но чтобы дурачить, нет, исключается. Скорее все это — какие-нибудь девичьи причуды.
— С причудами шут с ними. А вот если что-нибудь серьезное, тогда нам этого никто не простит.
— Товарищ политрук, ну пусть меня, а мать? Сами знаете, материнское сердце обмануть нельзя.
— Сам же говоришь, что скрывает и от матери.
— Так это ж если пустяк.
— Ну ладно, поживем увидим. Так, говоришь, не знаешь, что делать? Кончишь службу, и, если и она любит тебя, будете оба счастливы.
— В том-то все и дело, что ее не поймешь. Гордая она очень.
— Гордая — это хорошо. Лишь бы не капризная.
— Нет, девушка она самостоятельная, но с характером. И все бы ничего, да вот в последний раз, когда я зашел к ней домой, она почти не стала со мною разговаривать. До этого, казалось, радовалась моему приходу, а тут на тебе, сказала такое, что душа заболела. И хотя бы было за что, а то неизвестно. Будто кошка дорогу перебежала.
— Что, без всякого повода?
— Ни за что ни про что.
— Может, обидел чем?
— Если бы так. Я же говорю, что обходился с ней, как с самым дорогим человеком.
Несколько метров шли молча, а потом политрук спросил:
— А траншею так и не закончили?
— Нет, но теперь закончим. За недельку все будет готово, и заметку в «Советский черноморец» напишем.
Политрук остановился, долго смотрел мне в глаза, а потом задал мне еще один вопрос:
— Товарищ Нагорный, думал ли ты когда-нибудь о вступлении в ряды Коммунистической партии?
— Честно сказать, думал, но еще не сделал ничего такого, что было бы достойно звания коммуниста.
— А Сугако как? — без связи с предыдущим спросил политрук.
— Он хороший, трудолюбивый парень, но голова у него, как вы правильно тогда сказали, захламлена религиозным мусором.
— Вот тебе поручение: постарайся очистить его сознание от религиозного дурмана и, если удастся, подготовить к вступлению в ряды комсомола.
— Да я уже кое-что сделал.
— Что именно?
— Кажется, мне удалось завоевать его доверие.
— Немало, прямо скажем. Но это все-таки еще не все. Ну желаю тебе успеха.
— Спасибо, товарищ политрук. За все большое спасибо.
Идти по улицам Севастополя в форменной фуражке, но без знаков различия, нельзя. Первая же встреча с военным патрулем могла принести неприятности. Прикрепить нашивки к рукавам блузы — дело нехитрое. У Олега нашлись нитки и игла, и через какие-нибудь пятнадцать минут командирские знаки различия были на том месте, где им полагалось и быть. В тот же день на посту ВНОС номер один появился новоиспеченный старшина второй статьи.
— Нет, чтоб я пропал, если это не Нагорный, наш новый командир, — объявил Лев Яковлевич, ощупывая нашивки на рукавах моей блузы.
О моем новом назначении, оказывается, все уже знали еще до моего возвращения. Об этом было сообщено на пост специальной радиограммой. Полученной новости были рады все, за исключением Звягинцева. Мое появление в расположении поста Семен встретил, как и следовало ожидать, мрачно.
— Упек все-таки своего дружка.
Что ответить ему на это? Дать в морду? Нельзя. Теперь за такую выходку по головке не погладили бы. Самый верный путь— вести себя сдержанно. «Так что, он будет оскорблять тебя, а в твоем лице и честь командира, а ты будешь молчать или, как ты говоришь, вести себя сдержанно?» — подстрекал меня черт. — «Не молчать, а строго, с достоинством поставить его на место», — говорил здравый смысл.
— Краснофлотец Звягинцев, я предупреждаю вас в присутствии ваших товарищей, что впредь за оскорбление чести и достоинства командира или нарушение воинской дисциплины вы будете строго наказаны.
— Да это мы знаем. Благодарности от вас не получишь, как бы ни старался.
— Вот и хорошо, что знаете. А насчет благодарности, то это зависит от вас самих. Заслужите, получите не только от меня, но даже от высшего командования, как, например, краснофлотцы Танчук и Сугако. Им объявил благодарность сам командир дивизиона.
— Побожись, что не врешь, — не поверил Лев Яковлевич.
— Божиться я не стану, а честное слово дать могу.
— Ты слышал, Лефер, комдив объявил нам благодарность. Это ж что-нибудь да значит?
Лефер молчал, но по тому, как он улыбался и переступал с ноги на ногу, видно было, что сообщением он доволен.
— Ну так что, товарищ комсорг, — обратился я к Лученку. — Закончим траншею?
— Вручную? — спросил Михась.
— Зачем вручную? У нас есть прогрессивный метод краснофлотца Танчука. А для большей безопасности перенесем рацию на это время в другое место, скажем, в столовую.
— Командир говорит дело, — сказал Лев Яковлевич. — За какую-нибудь недельку у нас будет полный ажур, и тогда прохлаждайся в полное свое удовольствие.
Не обошлось, конечно, без вопросов о том, что случилось с Демидченко, почему вызвали его в штаб и где он теперь. Рассказать ребятам обо всем, что известно мне о Демидченко, нельзя было по двум причинам. Во-первых, кое-кто мог неправильно истолковать мое поведение в бытность командования Демидченко, что не способствовало бы укреплению моего авторитета среди подчиненных, и во-вторых, это вряд ли было бы правильно с воспитательной точки зрения. Поэтому, когда спросили меня о Демидченко, я сослался па свою неосведомленность.
— И что, выходит, ты ничего не знаешь о нем? — не поверил Лев Яковлевич.
— Слышал, что его как будто направили в другое место, — и тут никто не мог упрекнуть меня в неправдивости. В действительности так оно и было. — Не будут же держать в отделении двух командиров?
— Видомо, — рассудил Музыченко.
Когда оживление, связанное с переменами в отделении, немного улеглось, я сел на бруствер рядом с Лученком и спросил:
— Ну что, Михась, новостей никаких?
— Ты разумеет што. Яны як змовились. Лида гаворыть, што Маринка сказала ей тольки адно — быццам ты моцна зняважыв яе, зняславив.
— Чем же? Как это может быть?
— Халера яго ведае, у чым тут справа. Магчыма, паклепництва якое.
— Почему тогда не сказать правду?
— Не ведаю, братка.
— Плохо мне, Михась. Хотя бы знал, в чем тут дело, и то, кажется, было бы легче.
— Яшчэ вось што. Лида запрашала нас прыняць удзел у школьнай экскурсии.
— Что это за экскурсия?
— Па гистарычным мясцинам.
— И когда эта экскурсия?
— У ближэйшую нядзелю.
— А Маринка?
— Яна таксама павинна быть. Але дакладна не ведаю.
Зачем я спрашиваю Лученка о Маринке? Ведь от того, пойдет она с экскурсией или нет, ровным счетом ничего уже не изменится. Ну что из того, что я спрошу ее еще раз? Она все равно не ответит.
В тот же день под вечер на пост приехали наш командир взвода Литвин и незнакомый матрос из береговой обороны.
— Принимайте пополнение, краснофлотец Севалин, — представил командир взвода нового парня.
Такого франта я еще не видел. Собственно, на нем ничего особенного не было, такая же, как у всех, бескозырка, фланелевая блуза и все остальное. Но в каком все это виде, трудно передать. Во-первых, бескозырка была без единой морщинки, изнутри чем-то туго натянута, так что поверхность ее представлялась ровной, как наша площадка. Блуза, казалось, сшита по особому заказу из какой-то особой ткани. У всех нас новые форменные воротники или, как мы называем их, гюйсы темно-синего цвета. У этого же парня воротник нежной бледно-голубой окраски. Видно было, что он еще совершенно новый, но как будто выцвел в морских походах под палящими лучами солнца. Я потом узнал, что это делается очень просто: новый воротник погружается в раствор негашенной извести и выдерживается до желаемой степени обесцвечивания. Потом прополаскивается чистой водой, сушится, гладится — и элегантный воротник готов. Поясной ремень у нашего нового товарища тоже, как у всех, но бляха особая, с якорными канатами, которых у нас нет. На внутренних сторонах тщательно отглаженных брюк были аккуратно вточены клинья, делавшие раструбы широкими, почти полностью закрывавшими носки ботинок. Эта форма выглядела особенно красивой еще и потому, что фигура у парня была на редкость стройная.
— Заметны хлопец, — шепнул мне Лученок. — Тольки твар у яго, як у драпежника.
Михась точно подметил. Лицо было вытянутым, нос прямой, сбоку казавшийся прямым продолжением лба. Брови тоже прямые, темные. А вот глаза — светлые, с оттенком голубизны. Может быть, именно это нечастое сочетание светлых глаз и темных бровей и придавало лицу Севалина выражение какой-то дикости.
— Чтобы не было вопросов, кто я, что я и откуда, скажу сразу: я — списанный курсант Севастопольского высшего военно-морского училища, — сказал Севалин, когда уехал командир взвода.
«Ах вот что это за птица», — вспомнил я слова Веденеева.
— С какого же курса тебя списали? — спросил Лев Яковлевич.
— С четвертого.
— О-о! — удивился Музыченко. — За що ж тэбэ, братэ, так ковырнулы? Шутка сказаты — с чэтвэртого. Майжэ готовый командыр.
— Извини, товарищ, я тебя не понимаю.
— Та брэшэ вин, хлопци. Всэ вин добрэ розумие. Нэ хочэ тилькы говорыты.
— Ну чаго ты прычапився да чалавека? Ён жа з дароги, можа, адпачыць хоча, — дипломатично заступился за новичка Лученок.
— Хай видпочыва, мэни що, — согласился Музыченко. Он решил, что время — самый строгий судья поступков людей, не делающий скидки ни на молодость, ни на отсутствие опыта, ни на капризы изменчивой судьбы.
Кончилась первая половина июня. В воскресенье я, Музыченко и Севалин (Лученок остался на посту за командира) встретились с экскурсией десятиклассников у подножия нашей горы. Десятый «В» шел немного обособленно от других классов. Но и в нем, если внимательно присмотреться, выделялись небольшие группы, в которых велись горячие споры о том, что ожидает выпускников после окончания школы, какая профессия сейчас самая нужная и, конечно же, следует ли верить слухам о готовящемся нападении фашистской Германии на нашу страну.
Федя Волк из десятого «А» горячо доказывал, что теперь для мальчишек самая главная профессия военная.
— Лично я, — говорил он, — буду поступать в кавалерийское училище.
— Не примут, — возразили Феде.
— Почему?
— Фамилия неподходящая. Кони от тебя будут шарахаться.
Самая большая группа школьников собралась вокруг Бориса Фомича, который руководил экскурсией.
— Ну а как вы считаете, Борис Фомич, нападет на нас Германия? — спрашивали учителя.
Классный руководитель неторопливо нагнулся, поднял с земли небольшой камень, постучал о него потухшей трубкой и сказал:
— Вы же, наверное, все слышали вчерашнее заявление ТАСС. В нем четко сказано, что слухи о намерении Германии порвать пакт и напасть на СССР лишены всякой почвы. А то, что в последнее время германские войска перебрасываются в восточные районы Германии, то это касательства к германо-советским отношениям не имеет.
Я тоже слышал это заявление ТАСС и, признаться, не все понимал из того, что происходит сейчас в мире. Ну для чего, спрашивается, перебрасывать Германии свои войска к восточным границам? Что это, военные маневры? Может быть. А если нет? Успокоил себя мыслью о том, что в Генеральном Штабе люди опытные и уловками фашистов их не проведешь.
По склону горы выше всех шли Маринка, Лида и ее подружка по парте Таня. К ним присоединились и мы. Я и глазом не успел моргнуть, как Севалин представился девушкам:
— Валера.
«Ну и ну! — подумал я. — Этот парень своего не упустит. Идет на штурм любой крепости без какой бы то ни было подготовки. Ждать, чтобы его знакомили с чьей-либо помощью, по мнению Севалина, ненужная условность. Я бы так не смог. Стоило мне подойти к Маринке, как она демонстративно перешла на другую сторону, где был Севалин. Я оказался рядом с Лидой.
— Коля, поздравляем тебя. Ты уже командир, — сказала Михеева.
— А товарищу Нагорному форма краснофлотца идет больше, — бросила реплику Маринка.
— Как Грушницкому серая шинель? — спросил я с оттенком горькой иронии.
Севалину эта мысль, по-видимому, понравилась, и он решил развить ее шире.
— А что? Верно. Возьмите, например, рядовых матросов. Каждый из них может быть незаурядным человеком. А младший командир? Все свои способности он уже проявил, и рассчитывать ему, как правило, больше не на что.
— Как не на что? — мой вопрос прозвучал, наверное, слишком эмоционально, так как Севалин покровительственно улыбнулся и ответил:
— О присутствующих говорить не принято.
«Э, да ты еще и нахал», — подумал я о Севалине.
— В военно-морском училище, — продолжал Валерий, — я относился к рядовым матросам с большим пониманием, чем к младшим командирам.
Севалин говорил так, словно хотел подчеркнуть свое превосходство над нами. В его словах сквозило стремление казаться кичливо высокомерным. Но почему, когда Валерий улыбается, в его глазах появляется выражение чувства растерянности? Его что-то так ошеломило, потрясло, что он уже не в состоянии полностью скрыть своего замешательства. Валерий может улыбаться, смеяться. Но его улыбки и смех кажутся не настоящими. Они вызывают скорее сочувствие, щемящее чувство жалости. Валерий, наверное, родом из какого-нибудь портового города, может быть, даже из самого Севастополя. Он не раз любовался мужественными людьми с золотистыми звездочками и нашивками на рукавах военных мундиров, выступающими из-под кителя узкими ремнями с прикрепленным к ним кортиком. Кавалерийская сабля тоже производит впечатление, но не такое, как маленький, изящно инкрустированный кортик, Можно себе представить, какая великая радость овладела Валерием после зачисления его курсантом Севастопольского военно-морского училища. Эта радость, наверное, не проходила даже в минуты огорчений, которые неизбежны во время учебы в условиях строгой военной дисциплины. Природа щедро одарила его физической красотой. А тут еще форма курсанта военно-морского училища. Что такое счастье? Кажется, сама жизнь— счастье. Но нет. Этого, оказывается, недостаточно. Нужно, чтобы жизнь наполнилась еще и богатым содержанием, чтобы человек ждал завтрашнего дня, как ждут встречи с любимыми, чтобы у него всегда была цель в жизни. Человек становится несчастным не тогда, когда ему чего-то не хватает, а когда делается безразличным. Антитеза счастья— не несчастье, а равнодушие, утрата цели в жизни, веры в свое будущее. У Валерия были все основания считать себя счастливым. У каждого курсанта четвертого года обучения уже завязываются устойчивые дружеские связи, привязанности. Но в жизни не всегда все идет гладко. Иногда благополучие рушится, и человек, как всадник, оказывается выбитым из седла. Впрочем для большинства подобных случаев это сравнение не применимо. Чаще бури ломают те деревья, которые, хотя и казались на вид крепкими, но уже задолго до стихии были поражены червоточиной. Я пока еще не знаю истинной причины отчисления Севалина, но почти уверен, что подготовил почву для этого он сам. Раньше, еще будучи курсантом, Валерий, наверное, чего-то не понимал, или понимал, да не придавал этому большого значения. И произошло непоправимое. Его отчислили. Трудно, очень трудно переносить такие невзгоды. Рана после этого надлома заживает долго, месяцами, а то и годами. Многие из людей, которых постигает крупная неудача в жизни, вначале прибегают к напускной веселости, показной беззаботности. Но запасы защитной реакции постепенно истощаются, и человек либо замыкается в себе, либо опускается, вливается в среду таких же неудачников, как и он сам. Нужно обладать большой силой воли, чтобы найти в себе мужество перенести, выдержать натиск бури и вновь обрести свое место в жизни.
— Валерий, а почему вы говорите о себе в прошлом времени? — спросила Михеева.
— Потому, — пояснил Музыченко, — що його из учылыща турнулы.
— За что?
— За художни справы. Валэра — вэлыкый художнык.
Петру Музыченко вряд ли стоило так резко отзываться о Севалине. Но такой уж он человек. Говорит прямо, не заботясь о том, какое впечатление производят его слова на собеседника. Судить о характере Валерия еще рано, так как узнать человека за несколько дней практически невозможно. И то, что Севалин затеял разговор о рядовых матросах и младших командирах, вряд ли можно расценить как заносчивость. Меньше всего он хотел обидеть меня. Тут, я думаю, дело в наших спутницах. Им, и в первую очередь Маринке, стремился понравиться Валерий. По всем признакам, возникшая ситуация складывается в его пользу. По неизвестной причине Маринка чуть ли не презирает меня, а тут, пожалуйста вам, бывший курсант военно-морского училища, стройный, красивый, элегантно одетый. Такой парень может вскружить голову не одной девчонке. Сейчас мне командирское звание не только не помогает, но скорее, наоборот, настраивает Маринку на еще более отрицательное отношение ко мне. Не даром же она косвенно приписала мне роль Грушницкого. И тут взяло меня такое зло, что я очертя голову, пустился в рассуждения, нисколько не заботясь о том, как отнесется к этому Маринка.
— Шут с ним, с Грушницким, хотя лично для меня сравнение с этим героем и неприятно.
— А кто тебя сравнивает с ним? — спросила Лида.
— Не будем называть имен, как говорили древние римляне. Ты скажи мне, Лида, что такое человеческая гордость?
— Гордость? Кто же этого не знает?
— Знать-то, может, и знают, но не все одинаково представляют значение этого слова.
— Гордость — это чувство собственного достоинства. Тебя, например, кто-нибудь незаслуженно обидел.
— Ты бэрэш карбованця и даеш йому здачу, — шутливо ответил вместо меня Музыченко.
— А если этого карбованца или просто физической силы не хватает, как, например, у меня, тогда как?
— Свит нэ бэз добрых людэй — хто-нэбудь та позычэ.
— Это, конечно, шутка, — возразил я. — А вот если серьезно, то как назвать поступок человека, который без причины начал презирать другого человека?
— А как назвать поступок человека, — вмешалась Маринка, — который без причины начал оскорблять другого человека?
— Маринка, — обратился я к ней, — а ты не допускаешь, что этого человека могут просто оклеветать?
— Мудрая народная пословица говорит: там, где дым — не без огня. Я допускаю, что могут немного преувеличить, приукрасить. Но чтобы выдумать несуществующее — этого не может быть. И я очень хорошо понимаю Александра Сергеевича Пушкина, который, чтобы защитить свою честь, вызвал на дуэль подлеца Дантеса.
— Ты что же, допускаешь, что Наталья Николаевна могла дать повод для светских сплетен?
— Ничего я не допускаю, но хорошо знаю, что в письме Пушкина к барону Геккерену есть и такое выражение: «...чувство, которое, быть может, и вызывала в ней, — то есть в Наталье Николаевне, — эта великая и возвышенная страсть...», — Дантеса, значит.
— По-твоему, в жизни такой клеветы не бывает?
— Нет. Для этого всегда есть хоть какая-нибудь причина.
Хотелось сказать Маринке: «Милая девочка, да тебе просто повезло, что раньше не приходилось сталкиваться с человеческой подлостью. И когда столкнулась, не могла поверить, что клевета, как и глупость, может быть безграничной».
Сейчас уточнять что-либо, даже у Лиды, не имеет смысла. Чем все это кончится? Ответить на этот вопрос не взялся бы, наверное, ни один мудрец. И, словно угадав мои мысли, Лида, не отпуская моей руки, остановилась. Сделав вид, что поправляет тапки, она тихо сказала:
— Не торопись, пусть они уйдут немного вперед.
Любопытная вещь этот предлог. Никакой науки о поводах не было и нет, ни у кого не возникало и не возникает даже мысли об умении пользоваться ими, а вот, поди ж ты, юная Лида настолько правдоподобно изобразила неполадки в своей обуви, что даже я, шедший рядом с ней, поверил было ее предлогу.
— Ты хоть догадываешься, почему Маринка дуется на тебя? — спросила меня Михеева.
— А что тут догадываться? И так все ясно.
— Где теперь ваш командир? — спросила Лида, как мне показалось, без связи с предметом нашего разговора.
— Отозвали в штаб.
— И что, он теперь не вернется?
— Его перевели в другую часть.
— А ты знаешь, что он рассказал Маринке?
— Нет, хотя я и спрашивал.
— Так вот, Коля, ваш распрекрасный старшина рассказал Маринке да еще в присутствии других, что будто она надоела тебе хуже горькой редьки и ты никак не можешь отвязаться от нее.
Я уже привык не удивляться тому, что исходило от Демидченко. Но то, что я услышал от Лиды, привело меня в оцепенение. Как же так? Где предел человеческой подлости?
— Надеюсь, Лида, хоть ты мне веришь, что все это гнусная клевета?
— Я тоже была при этом разговоре и сказала вашему старшине, что он бессовестно лжет. И знаешь, что он ответил? «Спросите, — говорит, — у других, они вам то же самое скажут. Даже добавить могут».
Поднимаясь в гору, я держался левой рукой за поясной ремень, а правой хватал ближайшие ветви дикого кустарника и подтягивался вверх. Лида, обхватив обеими руками мою левую руку, шла слева и спрашивала:
— Тяжело меня тащить, правда?
— Нисколько. Знаешь, какой я сильный? Да согласись ты, на руках вынесу.
— Вот была бы потеха. Маринка лопнула бы от ревности.
— Ей теперь все равно. А тут еще этот франт Севалин, и выпала мне карта, милая Лида, пустые хлопоты.
— Ты это серьезно?
— Серьезнее, пожалуй, не может и быть.
— Вот чудак. Не знаешь ты женщин. Ладно, придет время, она сама тебе скажет.
Мы уже поднялись на гору, на которой стояла небольшая часовня. Наш экскурсовод Борис Фомич остановился перед входом в нее и сказал:
— Вот здесь покоятся останки итальянских солдат, погибших в Крымской войне. Как вы помните, в лагере союзников, осаждавших Севастополь, был и пятнадцатитысячный корпус, который направила на Крым Сардиния. За порядком в часовне присматривает старая гречанка. Давайте теперь войдем в часовню и посмотрим ее внутренний вид.
Мы зашли в часовню, стены которой были украшены различными надписями на итальянском языке, по бокам— списки погибших военачальников.
Борис Фомич остановился в центре, возле металлического круга, и сказал:
— Под нами подземелье с останками погибших воинов.
На круг вышел Кочетков. Он подпрыгивал и ударял ногами по металлу, что вызывало раскатистый подземный гул.
— Гудит. Верно, души усопших тревожатся.
Не успел паренек закончить свою фразу, как тут же провалился в подземелье. Я взглянул на Бориса Фомича. Лицо его покрылось мертвенной бледностью. Все, кто был поближе к зиявшей дыре, испуганно ахнули. Мы не успели еще как следует прореагировать на это происшествие, как Музыченко, не раздумывая, прыгнул в отверстие вслед за исчезнувшим десятиклассником. Стоявшие ближе к центру обступили дыру и смотрели в ее черную пасть. Через полминуты из нее показалась голова неудачливого паренька, а еще через несколько секунд— и все туловище, поддерживаемое руками Музыченко.
Крепкие руки ребят подхватили парня и вытащили из отверстия.
— Ну как ты там? — спросил я его, нагнувшись над темной дырой.
— Старшына, — услышал я, — кынь мени вогню.
Я достал коробку спичек и вложил ее в протянутую руку Музыченко. Подземелье оказалось неглубоким, всего лишь около двух метров. Первое, что сделал Петр, разыскал и поднял металлическую крышку, которой закрывалось отверстие в полу часовни. Через десять минут вылез и сам Музыченко.
— Ну что там? — засыпали вопросами ребята.
— Только говори по-русски, — обратился я с просьбой к Петру, — иначе никто тебя не поймет.
— Ладно. Так вот, — начал Музыченко, — прыгнул я, значит, вслед за вашим пареньком...
— От имени всех ребят, — прервал начатый рассказ Борис Фомич, — я должен искренне поблагодарить вас за смелый поступок. Правильно я говорю, ребята?
— Правильно! — хором ответили десятиклассники.
— Надо ж было выручать парня, — смущенно ответил Петр.
— Это понятно, когда человек видит, с чем имеет дело, — заметил Борис Фомич. — А тут фактически прыжок в неизвестное. Не каждый отважится на такое.
— Ну так вот, — продолжил свой рассказ Музыченко. — Только, значит, я приземлился, понял, что ничего страшного. Паренька я вам вернул, нашел и крышку. А потом начал смотреть, что там. Без огня картина, прямо скажу, жуткая. С четырех сторон какие-то холодные зеленые светляки. Потом уже при спичках я увидел черепа, сложенные пирамидами, и другие кости. Сколько их там — не сосчитать.
— А что это за светляки? — спросил кто-то из ребят.
— Это органический фосфор, входящий в состав костей, — пояснил Борис Фомич.
— От жуть!
— И еще там какие-то надписи на каменных плитках, — добавил Музыченко.
— Какие надписи?
— Пирамиды черепов и при каждой надпись на каком-то иностранном языке.
Как молния сверкнула мысль: «А что если среди этих надписей окажется то, что ты ищешь? Язык, конечно, итальянский, которого я не знаю. Переписывать все тексты — дело хлопотное. Да и нет уверенности, что это что-нибудь даст». Но и махнуть на все рукой я уже не мог.
— Есть у кого-нибудь карандаш и бумага?
Этих простых принадлежностей у десятиклассников хоть отбавляй. Через полминуты у меня было и то, и другое.
— Борис Фомич, — обратился я к учителю, — мне очень нужно кое-что уточнить. Мы с краснофлотцем Музыченко справимся с этим мигом.
— Что, опять в подземелье?
— Да, но теперь это не страшно: там уже побывала наша разведка.
— Раз нужно, уточняйте, что следует, — ответил учитель.
Мы с Музыченко спрыгнули в подземелье. Картина оказалась действительно жуткой. Невольно вспомнился случай в раннем детстве. Год тогда выдался голодный. За краюху хлеба из просяного отсева готовы были на самые отчаянные поступки. Как-то Лерка Корзухин сказал: «Говорят, самогонщица Самсонка, которая умерла, ходит ночами по кладбищу и расшатывает кресты». — «Враки», — возразил я. — «А вот и нет. Скрип слышали многие». — «Ну и что?» — «А вот то. Теперь никто бы не пошел ночью на кладбище». — «Я бы пошел». — «Не пошел бы. Спорим на краюху хлеба». Поспорили. Вечером собрались на улице, примыкавшей к кладбищу. Нужно было дождаться полуночи и только тогда идти к могиле бабки Самсонки. Ночь выдалась пасмурной, темной. И чем ближе время подходило к полуночи, тем сильнее становилось чувство страха перед надвигавшимся испытанием. «А как ты докажешь, что подходил к могиле бабки Самсонки?» — спросил Корзухин. — «Иди вслед за мной и проверяй!» — «Не на того дурака напал. Я знал, что ты так скажешь. Поэтому еще днем после нашего спора положил на могиле свою рогатку. Принесешь ее, докажешь, что ты там был. Не принесешь, с тебя краюха хлеба». — «А если врешь, что положил рогатку?» — «Тогда я пойду за ней. За две краюхи хлеба». Поверил Корзухину, хотя и знал, что по характеру он плутоват. После полуночи перелез через кладбищенский забор, открыл калитку и вышел на дорогу, по которой проходят все похоронные процессии нашего поселка. Тревожно шумели верхушки деревьев. Временами порывы ветра усиливались и тогда к монотонному шуму присоединялся скрип стволов трухлявых деревьев. Я знал, что скрип — признак старости, за которой следует небытие. Может быть, именно это и вызывало во мне чувство тоскливой тревоги, боязни и страха перед могилой бабки Самсонки. Я уже был почти у цели, как вдруг где-то рядом раздался душераздирающий крик филина. Другой на моем месте пустился бы наутек. Я же только присел. Это было не проявлением храбрости, а скорее оторопи, парализовавшей мою волю. Придя немного в себя, я все же нашел силы продолжить свой путь и минуты через две был у могилы бабки Самсонки. Старые кресты и трухлявые пни светились мертвым фосфорическим светом. Никакой рогатки на могиле самогонщицы не оказалось. Корзухин, как и следовало ожидать, сплутовал. Я так ему и сказал, когда вернулся к ватаге своих ребят. «Уговор был? Был. Сейчас принесу тебе рогатку», — ответил Лерка и направился в открытую калитку. «Врет он. Сядет где-нибудь и будет ждать», — сказал я ребятам. Корзухин был меньше меня и заметно уступал в силе. Я подкрался к калитке, подождал несколько минут и затем незаметно осмотрел начало кладбищенской дороги. Лерка сидел на корточках у самых ворот и ждал. Вернувшись к ребятам, я рассказал им, где сейчас находится Корзухин. Кое-кто усомнился в этом, но Комаров, проверив мое сообщение, подтвердил его и добавил: «Сейчас придет». Через несколько минут появился Корзухин и, протягивая мне рогатку, сказал: «Вот что нужно было сделать. А ты побоялся». Я поднес к его лицу кулак и спросил: «Хватит этого или добавить?» — «Ты чего». — «Сам знаешь чего. Пошли, ребята».
Этот случай вспомнился в связи с тем, что здесь, в коридорах подземелья, была такая же непроглядная темнота, как и тогда на кладбище: и странное дело, бледные бесформенные пятна фосфорического света не только не рассеивали темноты, но, наоборот, усиливали ее, вызывали чувство придавленности, пугали своей непонятной таинственностью.
Музыченко зажег спичку, и мы начали присматриваться к надписям у каждой пирамиды черепов. Плоские камни и на них незнакомые слова: «Battaglione... Reggimento...» Но что это? У одной из пирамид — текст и числа: «...13-19 Ottobre nella battaglia vicino a Kephalourisi sono stati periti 287 soldati». Я еще не до конца осознал смысл этой фразы, но уже понял, что в наших руках оказались сведения исключительной важности.
— Петя, ты понял, что все это значит? — спросил я Музыченко.
— Зрозумив, зрозумив. Ты хутчише пэрэпысуй, а то нэ выстачэ вогню.
И по мере того, как я переписывал эту надпись, каждое слово становилось понятным без перевода: «Ottobre», «battaglia», «Kephalourisi», «soldati». Кто скажет, что ему эти термины не знакомы? Я, может быть, и прошел бы мимо этой каменной плиты, если бы не ключевые слова найденного текста: «13-19 Ottobre... Kephalourisi...» Ясно, о чем идет речь. Но они понятны для того, кто изучал эту страницу истории, кто знал, что 13 октября тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года произошла балаклавская битва. Но как много случайностей на пути к этой находке? Начать хотя бы с того, что меня направили на военную службу именно в г. Севастополь. Потом курсы радиотелеграфистов, организация поста ВНОС номер один, знакомство с Маринкой и Анной Алексеевной, экскурсия на итальянское кладбище, случай с Толей Кочетковым и, наконец, поиск следов русского отряда на Кефаловриси. Все эти события кажутся случайными и друг с другом не связанными. Но так только на первый взгляд. В действительности же они как высокая пирамида камней. Выпадет один из них — и конструкция рушится, превращается в бесформенную груду кусков горной породы.
Закончив переписывание текста надписи, мы подошли к отверстию и с помощью Севалина один за другим выбрались из подземелья. Нас забросали множеством вопросов. Десятиклассников интересовало все: много ли останков погибших воинов, какая форма подземелья, что искали и чем закончились наши поиски. Я не стал рассказывать о своей находке. Нужно было еще раз взвесить все как следует, посоветоваться с Анной Алексеевной. Ведь она вела научный поиск и знала о балаклавской битве больше, чем кто-либо другой. Как тут не вспомнить старую русскую пословицу: сначала нужно перекреститься, а потом уже браться за святцы. Именно так, а не иначе.
Ребятам я рассказал, что подземелье имеет форму креста, лучи которого сориентированы по направлению стран света.
— А зачем это вам? — поинтересовался Кочетков целью нашего пребывания в подземелье?
— У военных во всем должна быть ясность.
Это объяснение, кажется, удовлетворило не только Толю, но и самого Бориса Фомича. Учитель зачем-то потрогал край крышки, лежавшей у отверстия, и сказал:
— А теперь, ребята, надо заделать эту дыру так, чтобы незаметно было, иначе смотрительница часовни будет недовольна.
Нашлись мастера, и вскоре металлическая крышка была укреплена на своем прежнем месте так, словно никакого происшествия здесь и не было.
На обратном пути Лида взглянула на меня и тихо сказала:
— Дурит Маринка, а придет домой, будет реветь.
— Да нет, не похоже что-то.
У Лиды своеобразная манера: если она берет под руку, то не одной, а обеими руками. Вот и сейчас она охватила кольцом мою руку, слегка оперлась и, лукаво посматривая на меня, сказала:
— В нашем классе был недавно диспут: место человека в жизни советского общества.
— И знаете, что ответила на этот вопрос Михеева? Можно сказать? — спросила ее Таня.
— Говори, что тут такого.
— Выйти замуж за любимого человека и нарожать кучу детей.
— Прости меня, Лида, но это мещанский идеал, — вмешался Валерий.
— И как реагировали на это в классе? — спросил я Михееву.
— Кто как, по-разному.
— Что, были и такие, которые тебя осуждали?
— Были, и не мало. На что Таня и та, правда, только мне лично, сказала: «Вот это идеал — плита да пеленки». Но не всем же быть Жанной д'Арк.
— Правильно, Лида, — поддержал я Михееву. — Нет более благородной цели, чем воспитание детей. Я, например, готов поклониться до земли, стать на колени перед всеми, кто вырастил, растит или готовится растить детей. Мать — это святое слово. Лида сказала на диспуте просто и понятно, и не ее вина, что некоторые за этой кажущейся слишком простой формой не рассмотрели глубокого смысла.
Не успел я закончить свою фразу, как Лида высвободила свои руки, обхватила ими мою шею и при всех звонко поцеловала.
— И мне нисколечко не стыдно, — сказала она, снова беря в кольцо мою руку.
— Это, конечно, трогательно, — с заметной иронией сказал Севалин. — Я не отрицаю, что человек должен приносить пользу обществу. Но должны же быть у человека и свои интересы. И вот тут-то и начинается «но». Я живу один раз и мне не нужно царства небесного. Я хочу прожить свою жизнь так, чтобы всегда мог сказать: «Так держать».
— Ну-ну, и что же дальше? — спросила Лида.
— А что дальше? Вы же не станете отрицать, что есть существа слабые и есть сильные. Я уважаю только сильных.
— Значит, вы должны больше других существ уважать нашего совхозного быка.
— Ценю твой юмор, Лида, но мы говорим о вещах в переносном смысле.
— Ну хорошо. Какие же люди, в вашем понимании, относятся к сильным личностям и какие к слабым?
— Быть сильным — значит, подчинять себе других, слабым — подчиняться самому.
— А без подчинения нельзя? Просто чтоб, по-товарищески.
— Просто, как ты говоришь, не бывает. Люди могут дружить, но при этом кто-то кому-то подчиняется. Вот взять хотя бы тебя и Таню. Ни ты, ни она, наверное, даже не обратили внимания на одну мелочь.
— Какую?
— «Можно сказать» спросила тебя Таня.
— Ну и что тут такого?
— Ничего. Так кажется тебе и, может быть, Тане. А для других вопрос твоей подружки — лакмус, по которому легко определить характер ваших отношений.
— Какими же кажутся вам наши отношения?
— Ты руководитель, она подчиненная.
— Чепуха! — энергично возразила Лида. — Вы знаете, как чистит меня Таня, когда я сделаю что-нибудь не так как надо?
Вообще-то Севалин, как мне кажется, в чем-то прав. Роль лидера в группе людей, в особенности школьников, общеизвестна. Но нельзя не согласиться и с Лидой, которая высказала интересную мысль о возможности таких личностных отношений, которые основаны на принципе, если так можно сказать, взаимного руководства и подчинения. Севалин не допускает возможности таких взаимоотношений. Для него существуют только основные тона. Оттенков он не признает.
— Валерий, в нашей школе работает уборщицей тетя Глаша. Уборщиц у нас несколько. Но школьники знают только ее, знают и уважают больше чем другого учителя. А уважать ее есть за что. Она умеет приструнить не в меру расходившегося мальчишку, отчитает, если надо, беззаботных родителей. Но она и поможет, скажет ласковое слово человеку, который попал в беду. Кто в твоем понимании тетя Глаша?
— Уборщица.
— Нет, я серьезно.
— И я не шучу.
Лида посмотрела на Севалина так, словно усомнилась в правдивости его слов, и сказала:
— Тогда это эгоизм. Маринка, а ты почему молчишь?
— Я не умею целоваться, как ты.
— В переводе на общепонятный язык это значит: мучительное сомнение в верности. Я правильно перевела твои слова?
— Ты правильно не только переводишь, но и поступаешь. Даже тогда, когда даешь согласие, чтобы тебя несли на руках.
— Вот теперь я окончательно убедилась, что перевела правильно.
Неужели Маринка расслышала мои слова, когда мы поднимались в гору? Если это так, то у нее исключительный слух.
— Я не согласен с тобой, Лида, — возразил ей Севалин.
— В правильности перевода? — прикинулась непонимающей Лида.
— Да причем тут перевод? Не согласен, говорю, что касается эгоизма. Разве эгоистическое чувство руководило такими людьми, как Менделеев, Лобачевский, Пастер, Эйнштейн? Да разве всех их перечислишь?
— Валерий, ты хитрец.
— Що правда, то правда, — произнес молчавший до сих пор Музыченко. — Вы знаетэ, навищо бог дав лысыци такый довгый та пушыстый хвист?
— Заметать следы.
— Цилком вирно, Лида. Мэни здаеться, що и у Валэрия волочыться сзади щось подибнэ до лысыного хвоста.
Я не могу сказать, что в Севалине есть черты, которыми бывает наделен неприятный человек. Скорее наоборот. Он опрятен, изысканный в манерах своего поведения, вежлив, предупредителен, особенно по отношению к девушкам. И все же Музыченко почему-то его невзлюбил да так сильно, что, кажется, готов разорвать его в клочья.
Мы уже дошли чуть ли не до окраин Балаклавы, как на склоне горы показалась фигура матроса. Он стремительно, полутораметровыми прыжками мчался к нашем группе.
— Старшина! Старшина! — это кричал Сугако.
— Осторожнее, Лефер! — предупредил я его.
— Вас срочно вызывают по рации, — обратился ко мне запыхавшийся Сугако.
Что там могло стрястись? Что ж, вызов есть вызов. Нужно бежать на пост, а не строить догадки.
— Милые девушки, не грустите. Вас проводят доблестные воины надежной береговой обороны.
Лида пробежала за мной метров десять, а потом, удерживая меня за рукав, остановилась и сказала:
— Хороший ты парень, Коля. Поцеловала бы я тебя еще раз, да боюсь Маринка совсем сойдет с ума. Но беспокойся, я все улажу сама. Не забывай пословицы: где не справится черт, пошли туда женщину.
— Спасибо, Лида. Передать привет Лученку?
Михеева посмотрела на меня своим лукавым взглядом, словно хотела спросить: «И это ты уже знаешь?», и добавила:
— Передай.
— Тогда бывай, как говорит Михась, — и я побежал.
На посту как будто ничего не случилось, но по каким-то неуловимым признакам все же чувствовалось, что что-то произошло. Танчук, не отрываясь от бинокля, тщательно всматривался в морскую даль и так же внимательно вслушивался в далекий шум морского прибоя, как будто именно в нем могла таиться опасность. Лученок сосредоточенно всматривался в шкалу настройки и слушал, готовый в любую секунду распознать позывные штабной радиостанции. Я легонько потрогал Михася за плечо. Увидев меня, Лученок молча пододвинул радиограмму, в которой предписывалось повысить боевую готовность поста. «Не исключено, — указывалось в радиограмме, — провокационное нападение противника с воздуха». — «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — подумал я. — Какого ж чёрта не сказал Лефер об этом сразу? Надо было бы вернуть на пост Севалина и Музыченко. А теперь где их найдешь?» Однако долго тревожиться не пришлось: через полчаса они оба были на посту. Откровенно говоря, такое раннее возвращение их меня немного удивило. Удивило раннее возвращение не Музыченко, а Севалина. Валерий не из тех парней, которые так быстро расстаются с девушками. Эту загадку разъяснил Музыченко:
— А Маринка пиднэсла Сэвалину гарбуза. Нэ встыг ты, командыр, видийты од нас, як вона побигла до дому. Валэрий старався и так, и сяк, затрымував йийи. Та дэ там. Вона як гаркнэ на його: «Видстань, — кажэ, — вид мэнэ!» И мусыв наш Сэвалин вэртатысь на пост, нэ солоно хльобавшы.
— Ты уж скажешь, — начал оправдываться Валерий. — Да не было еще такой девки, которая бы ушла от меня. Не таких уламывал.
— Кажы-кажы, — передразнивал Севалина Петр. — А гарбуза всэ такы одэржав.
— Тише вы! — крикнул Лученок. — Радиограмма из штаба: готовность один.
— Готовность один! — повторил я приказ. — Всем занять боевые посты.
Трудно объяснить, почему так полюбилось мне место на западном склоне нашей горы, с которого я первый раз увидел сурков. В солнечный день скальная глыба здесь так накаляется, что усидеть на ней нельзя и двух минут. Выручает травянистая подстилка. Расстелешь, бывало, стебли дымчатой полыни, уляжешься лицом вниз — и такой от нее запах начнет исходить, что сразу же находит на тебя сонная одурь. Сурки теперь вовсе перестали меня бояться. Сидят возле своих бутанов и, знай себе, посвистывают: «Приходи, мол, и ты к нам на завалинку».
Я смотрю на морской горизонт и не вижу его. В солнечном свете утопает все: и небо, и бесконечные водные просторы, и даже сторожевые корабли, которые недавно вышли в море. Вот так же солнечно было и вчера. Стоявший на вахте Лев Яковлевич доложил, что со стороны моря слышен гул моторов. Самолет шел со стороны солнца. Как мы ни старались, обнаружить его так и не удалось. Увидели мы его только тогда, когда он был над Балаклавой. Начальство нервничало. А что мы могли сделать, если солнце слепило глаза?
Слышно, как кричит Лефер: «Командир! Командир!» Он знает, где меня искать, и поэтому бежит прямо к камню-площадке. Я закрываю свой дневник, поднимаюсь и спрашиваю:
— Что случилось, Лефер?
— Там на посту у нас Маринка.
— Кто пропустил?
— Лешак его знает, как она попала к нам. С ней еще Семен.
— Порядочки. Ничего не скажешь.
Лефер улыбается, но мне не до шуток, если нарушаются элементарные правила воинского устава. Что могло быть причиной появления Маринки в расположении нашего поста? Глупо, конечно, даже предполагать, что она пришла к нам просто так, а тем более проведать, скажем, меня. Все это вздор. Главное сейчас в другом, как мог Музыченко пропустить ее на пост? Спрашивать об этом Лефера сейчас бесполезно, так как он знает не больше моего, хотя и был на месте событий. Я быстро оделся, привел себя в порядок и минут через десять был на площадке перед радиорубкой. Картина, которую мы с Лефером увидели, была не обычная. На площадке, упершись спиной и руками в каменную стену, стояла Маринка. Своим внешним видом она напоминала мне первый день нашего знакомства. Но тогда она была только грязной, испачканной глиной. Теперь же, кроме того, на ней было порванное платье, на руках и ногах видны царапины, ссадины и кое-где тоненькие струйки запекшейся и уже успевшей высохнуть крови. В первый день нашего знакомства Маринка показалась мне немного жалкой, теперь же все черты ее лица выражали суровость с оттенком презрения. Я до сих пор не могу понять, какая сила у человека с гордой душой, даже если он волею обстоятельств оказался в рваной одежде и не успел очиститься от грязи, заставляет относиться к нему с уважением. Другой человек в таком виде вызывает только чувство брезгливости. И ведь если бы речь шла о людях, которых мы знаем. Так нет же. У совершенно незнакомого нам человека сила духа проявляется не только в его поступках, но накладывает свой неуловимый отпечаток на выражение его лица, осанку и даже походку. Впрочем это, может быть, только так мне кажется. Все поступки Маринки кажутся мне исполненными глубокого, хотя и не всегда понятного для меня смысла. Маринка стояла притихшая, готовая постоять за себя. Лишь время от времени щеки ее вспыхнут, загорятся яркой краской девичьей стыдливости и вновь погаснут.
Но что творилось со Звягинцевым! Он бегал по полуокружности, словно Маринка очертила свою маленькую территорию волшебной линией, и кричал:
— Я сразу раскусил тебя, курва!
— Уберите этого подонка! — сказала Маринка.
— Это мы еще посмотрим, кто из нас подонок! — не унимался Семен.
Только теперь я увидел, что у Звягинцева был рассечен подбородок, а рабочая блуза залита кровью. На мой вопрос: «Что произошло?» Семен ответил:
— Товарищ старшина второй статьи, эта самая оказалась в расположении. Ну я, конечно, как личность задержал. Так она, курва, сигать.
— Краснофлотец Звягинцев, ведите себя достойно, не выражайтесь.
— Так это ж если бы кто другой. А то ведь курва она и есть курва. Вопрос только, кто ее забросил к нам, что она высматривала на военном объекте.
Маринка побледнела, но не проронила ни слова. События принимали неожиданный оборот.
— Краснофлотец Звягинцев, что с вашим лицом?
— Так я ж говорю, товарищ старшина второй статьи, что задерживал, а она сопротивлялась.
— Гражданка Хрусталева, — обратился я к ней официально, — почему вы оказывали сопротивление военнослужащему?
Маринка ответила откровенно презрительным взглядом. Лишь после этого до меня дошел другой, отвратительный смысл моего вопроса и, по-видимому, еще более отвратительный смысл «задержания» Маринки Звягинцевым.
В этой ситуации продолжение расспроса оказалось бы не только бесполезным, но и смешным, ставившим меня, командира отделения, в двусмысленное положение. Выход, как мне казалось, был только в одном: Семена немедленно отправить в санчасть для оказания ему медицинской помощи, Маринке нужно было помочь привести себя в порядок и по дороге к ней домой попытаться узнать, в чем прав и в чем не прав Звягинцев. Дело, как ни крути, становилось настолько запутанным, что разобраться в нем мне одному было уже не под силу. Приняв окончательное решение, я приказал Семену немедленно отправляться в санчасть, Лефера попросил помочь Маринке привести себя в порядок, а сам пошел советоваться с Лученком
— Упэвнен, што Сымон паскудны чалавек. Што рабиць будзем?
— Вот я и советуюсь с тобой: «Што рабиць будзем?»
— Пагавары з ей па-чалавечы.
— Пробовал, Михась, и, кажется, не один раз.
— Паспрабуй ящэ раз.
— Ладно. Но это уже будет последний раз. Пошли посмотрим, как там они.
Звягинцева уже не было, ушел в Севастополь. Маринка выглядела теперь так, словно оправилась от болезни. Мы с Лученком еще только подходили к площадке, а уже слышали звонкий смех Маринки. Ей вторил сдержанный бас Лефера. И когда она успела так привести себя в порядок? Вымыла лицо, руки, ноги, заштопала дырки в своем платье и даже расчесала волосы. Конечно, все это она успела сделать с помощью Сугако. Он держит на полусогнутой руке свое полотенце и нас пока не замечает.
— Обижать девушку, все равно, что обижать мать. А этого делать никак нельзя, — говорит Сугако.
— А почему вас зовут Лефером? — спрашивает Маринка, откусывая нитку и возвращая своему помощнику иглу.
— Ребята прозвали. Должно быть так проще.
— Красивое имя. Лефер, а у вас есть девушка?
Сугако смущенно улыбнулся, но все-таки ответил:
— Есть. Как не быть. Обещает ждать.
— Значит хорошая девушка, если дала слово ждать. Лефер, а ваш старшина строгий?
— Без строгости на военной службе никак нельзя. Наш старшина строгий, но и очень справедливый.
— А он любит хвастаться, особенно своими победами над девушками?
— Ни боже мой. Этого он не уважает. Был тут у нас один. Так тот действительно мог нагородить, что хошь.
— Уж не бывший ли ваш командир?
— Он самый. Отца родного не пожалеет, лишь бы свою корысть, значит, получить.
— А новый командир?
— Он у нас как старший брат, хотя и самый молодой.
После всего услышанного я, кажется, смутился, так как Михась, глядя на глупое выражение моего лица, беззвучно начал хохотать. Он даже сел, уперся сзади руками в каменистую почву и, запрокинув голову, смеялся. Чтобы не выдать себя, Лученок широко открыл рот. Его туловище тряслось, как двигатель на предельных режимах своей работы. Первой заметила нас Маринка.
— И вам не стыдно подслушивать наш разговор?
— Голос Лефера можно, не подслушивая, слышать в самой Балаклаве, — ответил Михась.
— Напрасно вы так говорите о нем. Лефер очень хороший парень.
— А этого никто и не отрицает.
На одном из выступов сложенных нами камней лежал целый набор туалетных принадлежностей: мыло, одежная щетка, расческа и даже катушка ниток. Все это, в чем нетрудно было убедиться, принадлежало Леферу. Маринка в последний раз отряхнула руками свое платье, еще раз посмотрела в карманное зеркальце, тоже принадлежавшее Леферу, и спросила:
— Ну и что будем делать? Маму вызывать?
— Маму на этот раз беспокоить не будем. Лучше я проведу вас домой.
— Что, вы так и отпускаете меня? — не поверила Маринка.
— Не зачислять же вас на матросское довольствие.
— Тогда пошли. Спасибо, Лефер. До свидания, мальчики.
Вначале мы шли молча. Лишь на крутых склонах горы Маринка, чтобы не упасть, хватала меня за руку и тотчас же отпускала. Поспешность, с которой она отпускала рукав моей блузы, как только склоны становились более пологими, подчеркивала, что первой идти на примирение Маринка не собирается. По вопросам, которые она задавала Леферу, нетрудно было догадаться, что ей кое-что уже известно. И если Маринка об этом пока не говорит, то этому мешает только ее самолюбие. Знает ли она, кто меня оклеветал? Знает. Скорее, знает точно. И рассказал ей об этом не кто другой, как Лида. А расспрашивала Маринка Лефера лишь для того, чтобы еще раз убедиться в своей правоте. Теперь можно понять состояние, в котором она находилась во время моего последнего визита к Хрусталевым. Да и не только она, но и Анна Алексеевна. Глядя на меня через окно, мать, наверное, думала: «Как же можно было ошибиться в этом человеке?» Клеветник поступил как нельзя более подло. И какое наказание он понес за это? Никакого. Да и как можно было привлечь его к ответственности? Предположим, попытались бы выяснить обстоятельства дела. С чего бы начали? Ясно, что с вопросов. И первый из таких вопросов был бы следующий: «Товарищ Нагорный, угощали ли вас Хрусталевы обедом?» — «Да, угощали». — «Совершали ли вы с Маринкой прогулки в уединенные места?» — «Совершали». После таких вопросов и ответов, в общем-то ничего осудительного в себе не содержащих, Маринка убежала бы, куда глаза глядят. И выходит, что такое расследование само по себе могло бы причинить пострадавшим не меньшую душевную травму, чем клевета. Сам же клеветник оказался бы в числе торжествующих. Расспрашивать сейчас об этом Маринку не следует. Внутренний мир человека боится сквозняков. Приоткроешь его, и он начинает остужаться. Не следует еще и потому, что чувства молодых людей похожи на неокрепших детенышей диких животных. После прикосновения к ним чужих рук мать иногда бросает их и крошечные живые существа погибают. Ведь было же время, когда Маринка, казалось, не только начала проникаться ко мне доверием, но и радовалась моему приходу. Но стоило какому-то недобросовестному человеку попытаться влезть в ее душу, как она, как мимоза, тут же закрылась, даже для меня. Не выдержала все-таки Маринка, спросила:
— Ты все еще сердишься на меня?
— Если кто-нибудь из нас и сердился, то, по-моему, не я, а ты. Кто-то кого-то даже в предатели зачислил. И вот это клеймо приходится теперь носить как каинову печать.
— Не будь такой букой. Ну хочешь я поцелую тебя?
Я остолбенел. Можно было допустить все, что угодно, но только не готовность Маринки искупить свою вину поцелуем. Хмельная волна захлестнула меня. Сколько же дней прошло с того памятного вечера, когда она сказала: «Не приходи ко мне целую неделю. Я разберусь и, может, сама тебя позову». Прошла не одна, а целых семь долгих недель.
— Значит, разобралась все-таки?
Маринка не сказала, а ответила утвердительным кивком головы.
— Тогда целуй, как обещала.
— Видишь ли, Коля, ты высокий, и мне не дотянуться до тебя. Стань, пожалуйста, передо мною на колени.
Надо же было придумать такое! Сколько стоило ей душевных сил покорить свою девичью гордость, решиться на искупление своей вины поцелуем. И придумала, вышла из положения, поднялась надо мною еще выше. Ну что мне оставалось делать? Я стал перед ней на колени.
— Может, мне еще и лечь у твоих ног?
— Нет, не надо, — Маринка обвила руками мою шею и, целуя, говорила по слогам. — Навязался ты на мою голову. Сколько я наплакалась из-за тебя. А все этот ваш противный Демидченко. Пришел к нам домой и давай рассказывать маме: что было и чего не было. Теперь признавайся, говорил ты все это?
— И ты поверила? Ты помнишь, когда я говорил тебе: «Да знаешь ли ты, что в одну трудную минуту я готов был на все, лишь бы не лишиться веры в человека, твоей веры?»
— Я, может, и не поверила бы, если бы не упоминание о некоторых правдоподобных мелочах. Но теперь хватит об этом. Скажи мне лучше, любишь ли ты свою Маринку так же, как прежде?
Я уже приготовился было ответить, что люблю больше жизни, даже рот приоткрыл, как Маринка закрыла его своей рукой и прижалась к ней щекой. В эту минуту мне показалось, что над моими глазами сомкнулись не волосы Маринки, а подрумянившиеся стебли гречихи. Солнце еще не высоко, и его косые лучи пронизывают раскинувшееся вокруг меня стеблистое море, делают его похожим на радугу: красная полоска — у самой земли, чуть повыше — розоватая линия, еще выше — светлая изумрудная зелень листьев, а на самой вершине — кучевые облака белых соцветий. Чуть подует ветерок — и заколышется это море, переливаясь всеми цветами радуги. Я делаю большие вдохи, хочу вобрать в себя дурманяще сладкий запах нектара. Но разве можно выпить безбрежный океан? Закрываю глаза и слушаю. Тишина. Слабые порывы ветра доносят жужжание пчел. Но это не пчелы жужжат, а шумит морской прибой. И солнце просвечивает не подрумянившиеся стебли гречихи, а густые волосы Маринки. И запах ощущаю не цветочного нектара, а лаванды, отваром которой смачивает свои волосы Маринка.
— Почему же ты не даешь мне ответить на твой вопрос? — спрашиваю Маринку.
— Зачем? Язык болтлив.
— А чему же тогда верить?
— Глазам. Словами говорит разум, взглядом — сердце. Разум, как ты убедился, бывает подчинен и злой воле, и поэтому ему не всегда можно верить. Сердце же лгать не умеет. Оно или любит, или ненавидит, или то и другое. Когда сердце молчит — взгляд равнодушный.
Меня поразила мысль Маринки. Сколько раз я наблюдал за Демидченко. Бывало, либо промолчит, либо скажет что-нибудь мало значащее. А по глазам видел, что ненавидит меня люто. Чувствовал это, а вот такая мысль в голову не приходила. Поразило меня в словах Маринки и другое. Оказывается, можно одновременно и любить, и ненавидеть. Я, кажется, даже содрогнулся, когда осознал значение этих слов.
— Ну а что говорят тебе мои глаза?
— Что любишь. Вижу, любишь свою Маринку. Хотя что-то в них не так. Лучатся, лучатся, а потом вдруг проплывет в них искристая льдинка. Что это, Коля? Неужели ты меня еще и ненавидишь?
— Цыганка — вот ты кто.
— А может, я действительно цыганка и есть.
— Теперь уже все равно. Пошли, обо всем скажем Анне Алексеевне.
— А мама уже знает. Когда она увидела, что я плачу, сразу же догадалась.
Мы уже шли через виноградник. Как он изменился за это время! Листья стали широкими, узорчатыми. Между ними и стеблями вились шершавые завитки. Они извивались, искали для себя опору и, если находили, обхватывали ее, вонзались тончайшими иглистыми выступами. Отвести завитки не просто: они рвутся, но опоры не отпускают. А вот и пятый ряд. Сколько же мы не виделись с моим зеленым другом? Столько же, сколько и с Маринкой. Как он вытянулся. Перерос свою молодую хозяйку и стал почти вровень со мною.
Анна Алексеевна была дома. Встретила меня хотя и радушно, но как-то настороженно. Мало расспрашивала, больше смотрела и слушала. Наверное, жизненный опыт подсказывал ей, что жертвой подлости и хитроумных замыслов чаще бывает наивность. Но не только она. В сети коварства часто попадает и подозрительность. Как заблуждаются умные, но подозрительные люди. Их так же легко обмануть, как и легковерных. Я заметил на лице Анны Алексеевны тень озабоченности. Причиной ее могли быть какие-нибудь служебные неурядицы или переживания, связанные с моим вторжением в жизнь Маринки, а может быть, и то, и другое. Да нет же, при чем тут я? Конечно, Анна Алексеевна, как всякая мать, беспокоилась о своей дочери, но это беспокойство было вызвано не мною, а совсем другим — какой-то еще до конца не осознанной тревогой. Нечто похожее бывает в состоянии многих животных накануне землетрясения. Еще нет ощутимых признаков его, а животные начинают беспокоиться, метаться, издавать звуки тревоги и страха перед надвигающейся бедой.
Заметив выражение тревоги на лице своей матери, Маринка спросила:
— Мама, ты что, не рада приходу Коли?
— Глупости говоришь. Ты хорошо знаешь, что я рада всему, что доставляет тебе радость. А о счастье и говорить нечего, — ответила Анна Алексеевна, после чего обратилась ко мне: — Значит, это у вас серьезно?
— Я очень люблю Маринку, — этот ответ, казалось, удовлетворил Анну Алексеевну, и она задала мне еще один вопрос, но уже не связанный с первым. — А у вас как там?
— В экипаже береговой обороны полный порядок. Бдительность на уровне. Вот и сегодня, не успела Маринка появиться в расположении поста, как ее тут же заметили, и я привел ее к вам.
Не успел я закончить фразу, как Маринка сильно побледнела и почти закричала:
— Коля! Не смей говорить этого маме!
Наступила гнетущая тишина.
— Вот, значит, за какой куст боярышника ты зацепилась, — тихо произнесла мать. По-видимому, она заметила следы зашитых дырок в платье своей дочери в самом начале. На вопрос: «Как это случилось?» Маринка, наверное, ответила: «Зацепилась за куст боярышника». Теперь Анне Алексеевне стало ясно, что это была неправда.
— Мама, ты только не волнуйся, пожалуйста. Это пустяки. Я когда-нибудь расскажу тебе все.
— А Коле? — спросила Анна Алексеевна.
— И Коле тоже, но не сейчас.
— Маринка, — обратился я к ней, полагая, что теперь настало время вмешаться в разговор и мне. — Случись все это где-нибудь в другом месте, а не в расположении поста, я бы не сказал тебе и слова. Но пойми, я же должен объяснить Звягинцеву.
— Звягинцеву? — последовал негодующий вопрос.
Я увидел, как после моих слов изменилось лицо Маринки. Они причинили ей боль. Ну когда я научусь понимать простые человеческие истины? Ведь не только можно, но и нужно высказываться прямо, но так, чтобы не задевать самолюбия человека, не наносить ему незаслуженной обиды.
— Прости, пожалуйста, — попробовал я исправить свою оплошность. — Но я же должен все это как-то объяснить ребятам.
— Ты сталкивался с фашистами? — без всякой, казалось бы, связи с предыдущим спросила меня Маринка.
— Ну какое отношение имеют к этому фашисты?
— Значит, не сталкивался. А я уже осталась без отца. Ты можешь это понять? — и две крупные капли слез, похожие на прозрачные горошинки, скатились по лицу Маринки и упали на ее ситцевое платье.
Мне стало теперь ясно, что прогулки Маринки по склонам нашей горы — не просто прогулки. В них было что-то осмысленное, имело какое-то отношение к нашим воинским делам. Но что? Расспрашивать ее об этом сейчас бесполезно. Она ясно ответила на вопрос матери: «Но не сейчас».
Возвращался я к себе на пост тем же путем. За виноградником остановился. И вдруг ощутил такую тревогу за Маринку, что невольно вынужден был сесть на ближайший каменистый уступ. Я не так понял, как почувствовал, что на этот раз дело оказалось куда более серьезным, чем казалось раньше. Слишком тревожное сейчас время, чтобы не придавать всему этому значения. Маринка не захотела посвятить меня в свою тайну. И пусть бы оставалась она со своей тайной, если бы это не имело отношения к нашим военным делам. Куда пойти, с кем посоветоваться? И тут я вспомнил, что лучшего советчика, чем Павел Петрович, мне не найти. Он не просто офицер, а военный с юридическим образованием, и не только юрист, но и самый отзывчивый, человечный из тех, кого я знаю по службе.
Часа через полтора я был в штабе дивизиона. Не заходя в радиовзвод, отправился к политруку. Видно, не вовремя я попал в штаб. Там шло какое-то экстренное совещание. Приезжали нарочные, вручали дежурному офицеру пакеты и срочно отбывали. Из совещательной комнаты выходили возбужденные офицеры, звонили в штабы своих батарей, передавали какие-то закодированные приказы и вновь возвращались в кабинет командира дивизиона. Доложил дежурному офицеру о своем прибытии и я. Он посмотрел на меня, коротким движением руки немного сдвинул на затылок свою форменную фуражку и сказал:
— Понимаешь, старшина, не ко времени ты. Тут у нас такая заварушка, что того и гляди объявят тревогу и тогда давай всем бог ноги.
— Понимаю, товарищ младший лейтенант. Но у меня тоже серьезное дело. Можно сказать, военной тайны касается. И я не к товарищу командиру, а к помощнику военного комиссара.
— Тогда жди. Может, перерыв какой будет или выйдет по делам.
— Есть ждать, товарищ младший лейтенант!
Когда ждешь, время тянется долго. Чтобы не мозолить начальству глаза, а если честно сказать, то чтобы поминутно не козырять проходившим мимо командирам, я зашел в безлюдный коридорный тупичок и погрузился в свои невеселые думы. Через окно тупичка видна бухта Северная. От причала на противоположном берегу только что отошел катер. Трудно ему преодолевать крутую волну, поднимаемую встречным ветром. Это видно по килевой качке. Нос катера то поднимается вверх, почти на самый гребень вспененной волны, то опустится вдруг вниз, в убегающую борозду моря. И тогда кажется, что маленькому суденышку не справиться со стихией, не добраться ему до берега. Но нет, катер упрямо идет к южному причалу. Я не сразу услышал голос дежурного офицера:
— Старшина! Старшина! Ну что же ты. Его зовешь-зовешь, а он, как сурок, забился в угол, и никаких признаков жизни. Иди, там уже ждет тебя политрук.
В кабинете политрука никого, кроме него самого, не было. Павел Петрович выглядел, как всегда, подтянутым, но немного уставшим. По тому, как он молча указал мне на стул, а сам продолжал смотреть в сторону Херсонесского маяка, словно именно оттуда должен был прийти ответ на какой-то очень важный для него вопрос, я понял, что сейчас ему не до меня, что именно теперь у него своих дел, куда более важных, чем мои, невпроворот. Все это так. Но как же быть с моими-то делами? Если бы они были только личного характера, то я, конечно, не рискнул бы в такое время обращаться с ними к политруку. Павел Петрович, казалось, понимал мое состояние и поэтому не торопил меня, давал возможность прийти в себя, собраться с мыслями.
— Тут у нас, товарищ политрук, дела круто заварились, — и я рассказал о происшествии на нашем посту.
— Так ее что, Звягинцев привел?
— Нет, товарищ политрук. Она от него убегала. Ну вот, как бывает с жертвой какого-нибудь хищника. Чтобы спастись, бежит иногда к людям.
— Неужели поганец надумал обесчестить ее?
— Думаю, что так оно и было. Но дело не только в этом. Почему Маринка оказалась рядом с нашим постом? А потом, товарищ политрук, слышали бы вы, как она закричала, когда я заикнулся о задержании перед ее матерью. «Коля, не смей говорить этого маме!»
Павел Петрович прошелся по кабинету, подошел к окну, долго всматривался в очертания северного равелина у входа в Севастопольскую бухту. Не поворачивая головы, он спросил:
— На каком расстоянии от поста обнаружил ее Звягинцев?
— Метров сто, говорит.
— А до подножья горы сколько будет?
— Все триста.
— Может человек пройти такое расстояние незамеченным?
— Вахтенным сигнальщиком?
— Да.
— Нет, товарищ политрук, такого не может быть.
— Но Хрусталева же не дьявол, который может перевоплощаться в птицу.
Кто сегодня дежурил в это время? Танчук. Неужели же он мог не заметить Маринку, когда она поднималась на гору? Вряд ли. Лев Яковлевич глазастый парень. Он увидел бы ее раньше, еще когда она выходила из своего виноградника. Может быть, увлекся в это время каким-нибудь видом на море? Стыд какой! Перед помполитом сами себя в дурацкое положение поставили.
— Виноваты, товарищ политрук. Могло случиться, что и не заметили.
— Ну а с вахтенным-то вы хоть говорили?
— Клялся, что никого не было.
— Не иначе как нечистая сила замешана, — с иронией заметил Павел Петрович. — Ладно. Может, вы тут и ни при чем.
В коридоре кто-то пробежал. Вслед за этим с силой хлопнула дверь. Во дворе уже подавалась команда: «Первое отделение, становись!»
— Наверное, тревога, — заметил политрук, быстро направляясь к двери своего кабинета. Однако первым открыл дверь не он, а дежурный офицер: «Боевая тревога, товарищ политрук!» — Ну вот и поговорили, товарищ старшина второй статьи. Правда, выяснить так ничего и не удалось. А дела у вас чудные, под стать тем, которые прославили в свое время знаменитый хутор Диканьку. Бегите на свой пост, а я попробую разобраться в этом по своим каналам.
Опять пришлось преодолевать бегом дистанцию в двенадцать километров. Правда, теперь не было дождя. Зато немилосердно жгло солнце. Уже на втором километре я вспоминал свой бег во время ливня как о совсем нетрудной прогулке. Тогда бег горячил мое тело, а дождь остужал его, и я находился, как теперь казалось, в условиях почти полного комфорта. Совсем по-другому чувствуешь себя, когда бежишь под палящими лучами солнца. Справа от дороги и до самого берега моря протянулись виноградники. Смотришь па широкие узорчатые листья растений, и хотя бы один из них шелохнулся, все кустарники стояли как зачарованные. Одежду я снял сразу же, как только остались позади последние пригородные строения. Но и это не спасло от жары. Пот заливал лицо, мелкими ручейками затекал в глаза, рот, попадал на язык, вызывал ощущение соленого с примесью горечи. Казалось, я плыву к берегу и никак не могу справиться с зыбью, соленая вода все время захлестывает мое лицо и не дает мне дышать. А бежать еще добрый десяток километров. Не знаю, как бы я справился с оставшейся частью пути, если бы не полуторатонная грузовая машина, которая шла на Балаклаву. Обогнав и обдав меня дорожной пылью, она остановилась метрах в тридцати впереди.
— Что, матрос, увольнительная кончилась? Так вроде бы еще рановато! — крикнул водитель, выглядывая из полуоткрытой дверцы своей кабины.
— Да нет, тревогу объявили. А тут еще такая жара.
— Эк тебя развезло. Прямо как из парной. Залазь в кузов. Там быстрее придешь в себя. Не садись только на борт, — предупредил меня водитель.
— Ладно, трогай. Тут есть где устроиться, — ответил я, перелезая через борт машины.
Через полчаса я был уже в расположении поста, а еще часа через два вернулся и Звягинцев.
Раньше мы как-то не обращали внимания на физические недостатки Семена, мешковатый вид его одежды. Теперь же, когда рядом оказался Севалин с его тонко и строго подогнанной формой, нескладность Звягинцева казалась почти уродливой. Даже немного великоватая бескозырка, упиравшаяся своим околышем в ушные раковины, выглядела как-то нелепо и только подчеркивала несоразмерно маленькую голову ее хозяина. Уродство боится контрастов, так же, как боятся их подлость, ложь, безнравственность, трусость, предательство. Может быть, именно поэтому Звягинцев с первой же встречи не взлюбил Севалина, не взлюбил его за опрятность, подтянутость, бросавшееся в глаза сознание собственного достоинства. Поведение Звягинцева по отношению к Севалину напомнило мне один случай. Однажды я шел из дому. Мимо меня проходили навстречу и в том же направлении знакомые односельчане. Чуть впереди от меня шел наш новый учитель. Вдруг из переулка выбежала худая, с облезшей шерстью собака. Она увязалась не за кем-нибудь, а именно за этим учителем. Он не обращал на нее внимания, полагая, что ей в конце концов надоест лаять и она отстанет от него. Не тут-то было. И где столько злости бралось у животного. То она забежит справа и чуть ли не хватает его за брюки, то, злобно рыча, пронесется мимо и с оскаленными зубами загородит ему дорогу, сделав круг, пытается напасть слева. До самого магазина сопровождала его лаем собака. И сколько я ни оглядывался, она все время стояла и лаяла в сторону исчезнувшего учителя. Звягинцев, встретив осуждающие взгляды товарищей, понял, что ввести их в заблуждение ему не удастся. Он взял из пирамиды свой карабин и с ожесточением начал его чистить.
— Ты не переживай, Сеня, — попробовал успокоить его Севалин. — Шрамы на лице, это как символ мужества. Их девушки ценят больше, чем красоту.
— Так цэ ж шрамы вид бойовых ран. А як вид укусив, так дивчата тилькы рэгочуть над нымы, — уточнил Музыченко.
Парадоксальный факт. Казалось бы, что Звягинцев должен был обрушиться на Музыченко. Но нет. Удар пришелся по Севалину, который пытался ободрить Семена.
— Ты, исусик, не бери на себя много. Наружность она такая: сегодня есть, а завтра, гляди, ее уже коты съели, нету ее, малость попортили.
— Гад жа ты, Сымон, — заключил Лучепок. — Да цябе па-добраму, а ты зверам огрызаешся.
Никто после этого не захотел продолжать начатый разговор.
Лучший способ отвлечь свои мысли от огорчений — наблюдение за семейством орлов. Я смотрю на них из своего укрытия, и мне кажется, что сегодня у них как в доме, который собираются покидать. Забивают досками окна, выносят и укладывают в телегу домашнюю утварь. В орлином гнезде, правда, ничего подобного нет. И все же какие-то неуловимые признаки наводят на мысль, что сегодня орлы покинут свое жилище. Недаром и орел и орлица не покидают гнезда, суетятся, время от времени подталкивают к краю обрыва то одного, то другого птенца. Слышатся какие-то гортанные звуки, в ответ на которые раздается жалобный писк. Похоже, родители пытаются убедить своих детенышей, что пора решаться на первый взлет. Птенцам страшно. Они боятся лишиться твердой опоры и поэтому, как могут, сопротивляются родительской воле. Орлица настойчиво добивается своего. Она подтолкнула мощным туловищем орленка к краю гнезда и затем сбросила его в пропасть. Вначале птенец пытался удержаться на краю обрыва. Но потом, окончательно потеряв равновесие, вынужден был распластать свои крылья и впервые в своей жизни перейти на свободное парение. С радостным клекотом ринулась за ним и орлица. Она опередила орленка и как ведущий повела за собою ведомого в горы. В гнезде гортанные звуки усилились. Это старый орел, должно быть, стыдил оставшегося орленка в его нерешительности. По отношению к детям меры принуждения иногда просто необходимы. Словно понимая это, орел энергично столкнул птенца в пропасть и, тут же опередив его, улетел с ним в том же направлении, в котором скрылась первая пара птиц. Опустело орлиное гнездо. На душе стало немного тоскливо. Так иногда тоскуют по хорошим друзьям, которые покидают твой город и больше в него не возвращаются.
Раньше, при Ваське Демидченко, я просыпался, когда меня будили, медленно. Теперь же вскакиваю с постели при первом дотрагивании или достаточно громком обращении. Нельзя сказать, что у меня ухудшился сон. Нет, я могу крепко спать даже при громком разговоре. Но при одном условии: если этот разговор— просто беседа о чем-нибудь обыденном, житейском. Так, я слышал, в старину мельники спокойно засыпали под мерный гул жерновов. Но как только утихал ветер и переставали вращаться крылья мельницы, как только останавливались жернова и наступала тишина, мельник мгновенно просыпался. Было за полночь, когда я услышал сквозь сон негромкое, но тревожное:
— Старшина! Старшина!
Я вскочил с постели.
— Что, тревога? Буди остальных.
— Да нет. Тревоги не объявляли. Тут вот, — и Севалин, дежуривший у рации, протянул мне бланк заполненной радиограммы.
Я уже привык к выражению лица Севалина. Оно не такое, как у других. У Лефера, например, лицо как открытая книга. По нему можно определить: радуется он или печалится, одобряет поведение человека или осуждает, рассказывает откровенно или что-нибудь скрывает. Определить чувства Валерия по выражению его лица не так-то просто. Чтобы установить истинный цвет крыши какой-либо постройки покрытой слоем пыли, нужен ливень. Временами мне кажется, что понять характер Севалина можно лишь в условиях какой-нибудь серьезной встряски. Приходя после сна в себя, я смотрел на Валерия и не узнавал его. Раньше мне ни разу не приходилось видеть его в состоянии настоящей тревоги. И только теперь я понял, что произошло что-то серьезное.
— Почему не расшифровал?
— Абракадабра получается.
— Какая еще абракадабра? — не понял я.
— Пробовал декодировать — несуразица выходит.
— А кому адресована радиограмма?
— А черт его знает. В кодовой таблице нет таких позывных.
Я смотрел на бланк с аккуратно записанными цифрами. Шесть групп. В каждой группе по пять столбиков из четырех цифр. Позывные станции, которой была передана радиограмма, состояли всего лишь из одной буквы и двух цифр. Такими же, короткими были и позывные станции-отправителя.
— Ты знаешь, сколько сейчас работает станций с неизвестными нам позывными? — пробовал я успокоить себя мыслью о том, что радиосигналы в ночное время могут доходить до нас не только из других городов, но даже с другой стороны планеты. — Их тьма тьмущая.
Валерий молча, но с явно иронической улыбкой выслушал до конца мое объяснение и ответил:
— Догадываюсь, что морзянок сейчас в эфире, как цыплят в инкубаторе. Но эта морзянка, дорогой товарищ старшина, особая. Ее выпустили не на западном полушарии, а где-то здесь, может, совсем рядом.
— По каким это признакам ты так точно определил место расположения станции?
— По очень четким и ясным сигналам.
Это уже серьезный довод. Работу далеко расположенных радиостанций, особенно ведущих передачу в ночное время, можно слышать с помощью нашего приемника четко. Но при этом неизбежно проявляется эффект так называемой интерференции волн — явления периодического усиления и затухания сигналов.
— А как насчет судна в нейтральных водах?
— Я уже слышал историю с нейтральными водами, — улыбнулся Севалин. Дальше продолжать он не стал, хотя чувствовалось, что эта история, в том числе и мои приключения, ему известны во всех подробностях. Пока мы решали, как лучше поступить в создавшейся ситуации, с наружного поста наблюдения послышался окрик: «Стой! Кто идет?» Ответ был невнятным. Судя по звукам осыпавшихся мелких камней, к нам на вершину кто-то спешно поднимался. «Стой! Стрелять буду! — послышался лязг затвора и громкое обращение Танчука к Севалину. — Валерий! Разбуди старшину».
Пришлось поторопиться. Выяснив у дежурного сигнальщика, что внизу какая-то небольшая группа людей направляется к нам на пост, я приказал Танчуку поднять всех по тревоге, занять посты по боевому расписанию и ждать дальнейших распоряжений. Сам я спустился вниз к остановившейся группе людей. Их оказалось три человека: уже знакомый мне старший лейтенант, старшина первой статьи и матрос.
— Проведите нас на пост, — распорядился старший лейтенант.
Недавно к нам протянули телефонную линию, и теперь у нас была более надежная связь с нашим командованием. Нежданных гостей я оставил в помещении радиостанции, а сам пошел к дежурному сигнальщику связаться по телефону со штабом дивизиона. Дежурный командир потребовал к телефону прибывшего к нам старшего лейтенанта. Принимая от меня телефонную трубку, наш гость назвал какой-то номер и сказал, что будет ждать ответа. Через минуту старший лейтенант протянул мне трубку.
— Вас.
— Старшина второй статьи Нагорный слушает вас.
— Вы переходите в полное подчинение прибывшего к вам старшего лейтенанта. Выполняйте.
— Есть! — ответил я и тут же доложил стоявшему рядом командиру о том, что весь личный состав поста в его подчинении.
— Вот что, старшина, — старший лейтенант как-то не по военному взял меня за локоть и повел меня по гребню горы к северному краю траншеи. — Тут, брат, серьезная петрушка получается. Кто сейчас дежурит у рации?
— Севалин.
— Вы давно его знаете?
— Да нет, не очень. Его недавно списали с училища и затем перевели к нам.
— За что?
— Не знаю. Сам он ничего об этом не рассказывал.
Старший лейтенант остановился, извлек из кармана пачку папирос, растер одну из них и хотел было закурить, да передумал. Минуту стоял, словно решал, стоит ли посвящать меня в свои дела. Потом все же сказал:
— Дело в том, что недавно с вашей радиостанции была послана радиограмма с неизвестными позывными ни того, кому передавались сведения, ни того, кто их передавал. Расшифровать радиограмму пока не удалось. Что вы скажете на это?
Что я мог сказать стоявшему и ждавшему ответа командиру? С одной стороны, мне казалась чудовищной даже мысль о возможности передачи радиограммы, адресованной не посту дивизиона, а кому-то другому. С другой стороны, полностью поручиться за Севалина я не мог, так как практически не знал его. Не знал ни о том, что он за человек, ни о том, за что исключили его из военно-морского училища.
— Не знаю, товарищ старший лейтенант, что и думать. А может, эта станция подстроилась под нашу: расположилась где-нибудь рядом?
— Не исключается. Для этого ваш квадрат оцепляется сейчас нашими подразделениями. Утром начнем прочесывать.
— Вы знаете, товарищ старший лейтенант, ведь первым о радиограмме сообщил мне никто другой, как Севалин. Он для этого меня и разбудил.
— Разбудил он вас, когда принимал радиограмму или после того как ее принял?
— Радиограмма уже была принята.
— Тогда, что это доказывает?
— Неужели можно специально все подстроить? Да никому и в голову не пришло бы так сделать.
— Если все это камуфляж, то вашему Севалину в изобретательности не откажешь.
— Просто не верится.
— Подождем до утра. Тогда сразу все и выяснится. Не зря же говорят, что утро вечера мудренее. А пока никому ни слова. Наружный пост усильте еще одним вахтенным, остальным можно отдыхать.
В помещении радиостанции собрались Лученок, Звягинцев, Сугако, гости и я. Севалин продолжал нести дежурство у радиостанции. Старший лейтенант взял заполненную Валерием радиограмму, несколько раз пробежал глазами по цифровому тексту, прикидывая, наверное, с какой стороны лучше подойти при ее расшифровке. Решив, что сейчас это совершенно бесполезное занятие, он едва заметно махнул листом и спрятал его в планшет.
— Время указано точно, — все сидевшие в помещении восприняли эти слова командира, как похвалу в адрес Севалина, который не только внимательно следит за тем, что делается в эфире, но и точно фиксирует время происходящих событий. Я же теперь знал, что старший лейтенант вкладывал в свои слова другой смысл. Он не только не исключал причастности Севалина к передаче злополучной радиограммы, но по всем признакам все больше склонялся именно к этой версии. Казалось, его только удивляла тонкость, с какой была проведена эта операция. Сам Севалин продолжал спокойно вслушиваться в эфир. Лученок, поняв, что гости пожаловали к нам именно в связи с принятой радиограммой, спросил:
— А работавшую станцию засекли?
— Засекли, засекли, — многозначительно ответил старший лейтенант.
— Наверное, опять там же, где и первый раз.
— Нет, на этот раз не там, а здесь.
— Как здесь? — не понял Лученок.
— Так вот. Здесь, и все.
Наступила звенящая тишина.
Несмотря на то, что у дежурного радиста наушники были плотно прижаты к голове, все отчетливо слышали не только писк морзянок, но даже фоновый шум с периодическими потрескиваниями электрических разрядов.
— Тогда надо оцепить этот район, чтобы не успел уйти гад, — предложил Лученок.
— Уже оцепили, — ответил старший лейтенант, взглянув на часы. — Теперь не уйдет. Подождем только до рассвета. В темноте лучше стоять, слушать и наблюдать. Лазутчик, если только он попробует выбраться из окружения, обнаружит себя на расстоянии.
— Верно, — согласился молчавший до сих пор Сугако.
Потянулись минуты напряженного ожидания. Странное, какое-то раздвоенное чувство овладело мною. Я знал то, чего не знали другие. Лученок, конечно, не допускает даже мысли о том, что радиограмма могла быть передана с нашей радиостанции. Он просто уверен, что вражеский лазутчик где-то притаился и ждет удобного момента, чтобы уйти из зоны, взятой под наблюдение специальными подразделениями. Все понимали, что тишина обманчива, что ее в любой момент могут разорвать гулкие выстрелы флотских карабинов. Несколько раз Михась выходил на площадку, медленно поворачивался вокруг, вслушивался в мерный шум морского прибоя, пытаясь не пропустить первых звуков потревоженной тишины. Он опытный радист. Оступись лазутчик на склонах какой-либо возвышенности, Лученок разобрался бы, осыпались ли это мелкие камни или ударила о берег морская волна.
Пришедшие к нам старшина первой статьи и матрос сидели молча, не проявляя никакого интереса к нашим делам, но готовые к немедленному выполнению приказания своего командира.
Старший лейтенант вел себя особо. Он все время наблюдал за Севалиным. Но смотрел при этом не прямо на него, а на предметы, расположенные поблизости. Я попробовал сделать так же: смотрю на анодные батареи и, не переводя взгляда на Валерия, пытаюсь определить, чем он занимается. Оказывается, видно отлично. Хитрец старший лейтенант, внешне ведет себя спокойно, делает вид, будто ему скучно, что он с удовольствием завалился бы сейчас спать. Чтобы «осилить» дремоту, он время от времени неторопливо достает папиросы и также неспешно закуривает.
Начал светлеть восточный край неба. На юге рассветы короткие. Через какие-нибудь полчаса стали резче выделяться силуэты горных вершин. Самая высокая из них Роман-Кош уже светилась яркой короной солнечных лучей. Лишь внизу, у подножия горы, все еще было сумрачно. Туда тонкой пеленой сползал из ущелий туман. Удивительная пора раннее утро. Все словно зачаровано, пронизано величественным первозданным покоем. В такие минуты забывается мелочное, суетное. Мир представляется не просто прекрасным, а таким, в котором все постоянно совершенствуется. Некоторые люди склонны проводить аналогию между природой и мастерской художника. Это наивное упрощение. Творя произведение, художник делает мазки, снимает их, кладет новые. Иногда изменяет, казалось бы, уже законченный труд. Природа так не поступает. Она совершенствует свои творения только в замыслах. Уже созданное, каким бы прекрасным или уродливым оно ни было, не меняется. У природы нет своего архива, нет музея. Остаются иногда только кладбища, по которым мы судим о ее прошлом.
— Вы в чем-то меня подозреваете — произнес Севалин, сдвинув наушники.
Сказанное было настолько неожиданным, что даже Лученок, обычно спокойный, крикнул:
— Ты что, рехнулся?
— Нет, Михась, не рехнулся. Сейчас все в оцеплении. И место наших гостей тоже там. Но они предпочитают оставаться здесь. Ты не скажешь, с чего бы это?
Вопрос Севалина был настолько логичным, что с этим Лученок не мог не согласиться. Он перевел вопросительный взгляд на старшего лейтенанта, и тому нужно было что-то сказать.
— Сейчас все выяснится, — ответил он, приглашая всех свободных от дежурства на площадку. Проснулись Сугако и Звягинцев. Они молча, не спрашивая, куда мы направляемся, последовали за нами. На площадке старший лейтенант остановился, достал ракетницу и выстрелил по направлению генуэзских башен. Красная ракета взвилась в воздухе, описала крутую дугу и медленно, оставляя за собою белый шлейф дыма, спустилась на землю.
— Вы остаетесь у рации. Дежурного радиста не выпускать, — приказал старший лейтенант сопровождавшему его старшине первой статьи. — Ни при каких обстоятельствах! Все остальные за мной.
Район оцепления, как выяснилось, представлял собою довольно обширную территорию, включавшую окраины Балаклавы, Кадыковки, склоны возвышенности, на которой находилось итальянское кладбище, восточное отделение местного виноградарского совхоза. Спускались молча, не торопясь. Метрах в пяти от меня бугор и за ним выемка. Бугор зарос густым кустарником, за которым человек мог стоять во весь рост и оставаться невидимым. Сколько таких складок на этой горе? Я исходил ее вдоль и поперек и знаю, что их, этих складок, бесчисленное множество, и за каждой из них можно легко укрыться. Легко потому, что здесь, кроме них, еще и густые, местами непролазные кустарники. Метр, еще метр. Неужели это случится сейчас? Вряд ли. Противник, решивший сопротивляться, не подпустит человека на такое близкое расстояние. С другой стороны, почему бы и нет, если он надеется на то, что его не заметят и пройдут мимо. Выстрелить он всегда успеет. Можно ли в этих условиях перехитрить человека. Наверное, можно. Противник перейдет к активным действиям лишь тогда, когда встретится с чужим для него взглядом. А если поступить так, как вел себя старший лейтенант, наблюдая за Севалиным? Обойти наиболее углубленное место чуть сбоку и смотреть при этом прямо, не заглядывать в выемку и делать вид, что прочесывание надоело тебе до чертиков и ты ждешь не дождешься, когда кончится эта канитель. Я сломал стебель какого-то растения и, размахивая им по сторонам, начал обходить кустарник. Глядя сейчас на выражение моего лица, каждый мог бы подумать, что я из рук вон плохо выполняю боевую задачу. Смотрю на вершины гор и совсем не замечаю, что делается у меня под носом. Остроту бокового зрения я проверял еще у себя на посту. Все видно было отлично. Сейчас, когда склоны горы, по которым мы спускались вниз, уже были освещены лучами восходившего солнца, все просматривалось до мелочей. Даже углубление, заросшее полынью. Стебли растений стояли прямо. Нигде ни малейших признаков присутствия чужого человека. Напряжение спало. Сейчас можно повернуться и проверить выемку со всей тщательностью, так, чтобы не остался незамеченным даже заяц, если бы он решил облюбовать это место для своего лежбища. Тревога, связанная с возможной опасностью встречи с вооруженным врагом, исчезла. Но ее место начало заполнять другое тревожное чувство. А что если противника нет, точнее, если мы его не обнаружим? И не только мы, но и все, кто участвует в прочесывании местности. Я гоню от себя эту мысль, которая, как назойливый слепень, преследует и больно жалит. Факты, которыми располагает старший лейтенант, еще не доказательство того, что радиограмма была передана нашей радиостанцией. Но и отмахнуться от них тоже нельзя. Кто-то выдвинул предположение о нашей причастности к происшедшим событиям. Теперь мы, не имеющие никакого опыта в этих делах, должны по своему разумению доказывать свою невиновность. Впрочем, говорить об этом пока еще рано. Прочесывание местности продолжается и, возможно, если не на нашем, то на одном из соседних участков враг будет обнаружен. Впереди показалась цепь моряков, шедших к нам навстречу. Еще до полного сближения отрядов вперед выбежал лейтенант и доложил нашему командиру, что на участке никаких следов нарушителя не обнаружено.
— Подождем остальных, — ответил старший лейтенант. Он сел на один из уступов и, не скрывая своего раздражения, ломал одну спичку за другой, пытаясь зажечь папиросу.
По всем признакам сбор командиров подразделений всего отряда моряков был назначен именно здесь. Старший лейтенант, зло бросив так и незажженную папиросу в сторону, раскрыл планшет, извлек бланк с заполненной радиограммой и долго его изучал. Он, конечно, понимал, что, сколько бы ни смотрел на него, загадка так пока и останется загадкой.
Прибежал последний из командиров групп.
— Конечно, и вы тоже с пустыми руками? — Спросил старший лейтенант, уже не надеясь на удачу.
— С пустыми, товарищ старший лейтенант, — виновато ответил командир группы.
Минуту все молчали, после чего старший лейтенант поднялся с уступа и сказал:
— Сиди не сиди, но так ничего не высидишь. Разводите людей по подразделениям. А вы, — обращение было адресовано нам, — пойдете со мной.
Поднимались мы на свой пост угрюмыми, с тяжелым чувством какой-то вины. Лученок тоже был в состоянии какой-то растерянности. Поэтому он и спросил:
— А если этот гад успел проскочить раньше, чем мы опомнились?
— Исключается, потому что в оцеплении участвовали подразделения гарнизонов не только Балаклавы, но и окружающих населенных пунктов. Все они были подняты по тревоге сразу же, как только засекли работавшую станцию.
— Товарищ старший лейтенант, — не сдавался Лученок, — а вы помните работу Владимира Ильича «Материализм и эмпириокритицизм»?
— А какое отношение имеет эта работа к нашим делам?
— Помните, как Ильич объяснил факт «исчезновения» материи?
— Философ вы. Как ваша фамилия?
— Лученок, товарищ старший лейтенант.
— Философ вы, краснофлотец Лученок. Вражеский лазутчик не электрон, который не разглядишь даже под самым сильным микроскопом. Он человек. А люди еще не научились становиться невидимками. Так что пример не подходящий.
— А вдруг, — упрямо стоял на своем Лученок. — Может, он был и исчез. Только мы не знаем как.
— Да поймите же вы, неисправимый фантазер, что факты— упрямая вещь. Их никто не может отрицать.
— Какие факты?
— Вы знаете, что такое радиопеленгация?
— Слышал.
— Знаете или только слышали?
— Знаю.
— Ну так вот. Местонахождение работавшей станции совпадает с вашим постом. Это факт?
— Факт.
— И второе. Предположим, что эта станция действительно находилась рядом с вашей. Мы оцепили большой район. Подождали до утра, чтоб в темноте не пропустить лазутчика. Прочесали местность. Результаты прочесывания вы знаете. Это факт?
— Факт.
— Какие выводы следуют из этого?
— Да ясно какие.
— То-то и оно.
— И все-таки я не согласен.
На эту реплику Лученка старший лейтенант ничего не ответил, решив, по-видимому, что если человек не хочет считаться со столь очевидными фактами, то продолжать спорить с ним, а тем более разъяснять ему абсурдность позиции, которой он придерживается, по меньшей мере бесполезно.
На посту, по докладу дежурных сигнальщиков, никаких происшествий не произошло. Севалин продолжал дежурить у радиостанции. По мрачному выражению его лица видно было, что он догадывается о возникшем подозрении. Да и как было не догадаться, если рядом неотлучно находился «дежурный» гость. Когда мы вошли в помещение радиостанции, Валерий, еще надеясь на что-то, произнес:
— Ну вы-то можете сказать!
Не только могли, но и говорили. Но наши доводы повисли в воздухе. Для доказательств нужны факты, их у нас не было. Радиограмма, принятая Севалиным, не может служить серьезным аргументом в его пользу. Скорее наоборот. Но разве скажешь обо всем этом Валерию? Нет. Нам стыдно было смотреть в его глаза, и мы избегали встречи с его взглядом. Отвратительное это состояние не иметь возможности честно и прямо смотреть товарищу в глаза. Ощущение такое, что ты предаешь его, спасая свою шкуру. Валерий смотрит то на Лученка, то на меня, то на Сугако. Звягинцева он в расчет не принимал. Тот, по мнению Севалина, может поступить против совести даже в таком серьезном деле, как это. Но мы — я, Михась и Лефер — как мы можем молчать? Мы же не верим в то, что он предатель. Так почему же мы не сказали об этом старшему лейтенанту? Но мы молчим, боимся встретить его укоряющий взгляд.
— Никак не думал, что вы окажетесь такими, — произнес Севалин. Он понимал, что сейчас он должен сдать вахту и уйти вместе со старшим лейтенантом и его сопровождающими моряками.
— Оружие оставьте на посту, — распорядился старший лейтенант.
— Что же это за полоса невезений. Недаром говорят: одна беда не ходит рядом; пришла беда — отворяй ворота, — говорил вполголоса скорее самому себе Валерий, собирая нехитрые свои пожитки.
Провожая старшего лейтенанта, я спросил его:
— Могу я доложить своему командованию о случившемся?
— Это ваша прямая обязанность. Но пока вы сообщите, ваше командование обо всем уже будет знать.
По телефону я связался с командиром взвода и просил у него разрешения прибыть в штаб дивизиона для доклада о происшествии на посту. Разрешение было получено, и я, немедля, отправился в Севастополь. Как ни странно, в радиовзводе уже знали о случившемся. Веденеев, тот прямо сказал:
— Так что, гадом оказался курсант? Не зря, значит, его турнули из училища.
— Ладно, Олег, где сейчас командир взвода? — я не хотел распространяться на этот счет, а тем более давать какое-либо толкование страшным событиям. Личное убеждение — убеждением, а что окажется в действительности, пока никто сказать с уверенностью не может.
Командир взвода не заставил себя ждать. Он вызвал меня к себе, уточнил подробности происшествия и задумался. Видно, и у Литвина было много забот. Продольные морщины на щеках углубились. Кадык и тот, кажется, стал острее.
— Помполит предупредил, что если появитесь, сразу к нему.
К нему, так к нему. Этого следовало ожидать. Теперь придется давать объяснения не одному помполиту. К моему крайнему удивлению, Павел Петрович встретил меня очень радушно. Встал из-за стола, опрятный, подтянутый, и, приглашая сесть, сказал:
— Я не зря в свое время сравнил ваш пост с гоголевским хутором близ Диканьки. Дела у вас, прямо скажем, чудные. Как вел себя Севалин?
— Ведь я его, товарищ политрук, плохо знаю. Даже причина его исключения из училища...
— Мальчишеская драка, — перебил меня Павел Петрович. — И куда бы еще ни шло, если бы подрались между собою. А то со студентами. Да так, что одного пришлось отправить в больницу. Обыкновенная мальчишеская драка. Из-за какой-то девчонки, тоже, кстати сказать, студентки. Солидарность друзей, видите ли.
Павел Петрович помолчал, побарабанил пальцами по столу, встал и начал ходить по кабинету. Потом остановился и спросил меня:
— Интересно, а как бы вы поступили, будь на месте Севалина? Я имею в виду драку из-за девчонки.
Я пожал плечами, так как просто не знал, что ответить. Драться нехорошо. У меня уже есть на этот счет некоторый опыт. Правда, не из-за девчонки. Но как бы я поступил в конкретной ситуации, сказать трудно.
— Впрочем отвечать не надо, — сказал Павел Петрович. — Однажды я уже видел, как вы поступаете в подобных случаях. Да. Ну а как же все-таки быть с Севалиным?
— Вы знаете, товарищ политрук, что он сказал перед уходом. «Никак не думал, что вы окажетесь такими». Это он нам так сказал. Стыдно было, хоть сквозь землю провались.
— А пытались объяснить?
— По-всякому. Только старшему лейтенанту нужны были факты, и ничего другого. А где их взять? Только я так думаю, что для обвинения нужны прямые, а не косвенные факты. Их же практически нет.
— Пресловутая презумпция виновности и вытекающий из нее вывод о необходимости превентивной изоляции подозреваемого, — вслух рассуждал на своем юридическом языке Павел Петрович. — Это я так про себя. Ну а что думаете обо всем этом лично вы?
— Думал по-всякому и ни до чего не додумался.
— Ну хоть какое-нибудь предположение все-таки возникало?
— Возникало, товарищ политрук, но боюсь об этом даже думать.
— Ну-ну.
— А что если к этому имеет какое-то отношение тайна Хрусталевой?
— Ты что, подозреваешь ее? — перешел на «ты» Павел Петрович.
— Да нет, что вы. Об этом не может быть и речи. Но случайно эти звенья где-то сомкнулись. А где — это загадка. Разрешите, товарищ политрук, поговорить с ней начистоту. Она поймет. Тем более, что при матери обещала когда-нибудь рассказать. Ждать-то больше нельзя. Может, Севалин напрасно в беду попал.
— Возможно. Но слишком серьезное это дело. Кустарщины нам не простят. С другой стороны, кому же, как не тебе, она первому должна доверить свою тайну? Ладно. Отправляйся к Хрусталевой и сразу же, как только что-нибудь прояснится, позвони мне.
В доме Хрусталевых была одна Анна Алексеевна. Женщина как-то изменилась, хотя с того момента, когда я видел ее последний раз, прошло всего лишь три дня. Лицо стало строгим, даже суровым. Что могло быть причиной такой перемены? Заботы о судьбе своей дочери? Но за этот короткий срок они вряд ли могли стать большими. Атмосфера общей тревоги, вызванной все новыми слухами о готовящемся нападении на Советский Союз фашистской Германии? Но последнее сообщение ТАСС о необоснованности этих слухов, казалось бы, наоборот, должно было успокоить Анну Алексеевну. Значит, случилось еще что-то.
— Хотел с Маринкой повидаться да расспросить ее кое о чем, — сказал я Анне Алексеевне.
— О чем же, если не секрет?
— Да все о том же, что держит в тайне.
— Было бы из чего делать тайну.
Я насторожился. По этому ответу можно было предположить, что Маринка наконец рассказала своей матери о том, что так долго скрывала от меня. Да и не только от меня. От всех. Как поступить сейчас? Начать расспрашивать Анну Алексеевну, делая вид, что все это для меня десятое дело? Или, может, рассказать ей об аресте Севалина? Нет, этого делать нельзя. Правило остается правилом: в воинских делах пусть разбираются сами военные. И еще: военная тайна перестает быть тайной, если в нее посвящаются люди, которым знать ее не обязательно.
Анна Алексеевна выжидающе помолчала, а потом спросила:
— Коля, ты хорошо знаешь Маринку?
— Кажется, да.
— А знаешь ли ты, чем она увлекается?
— Отчасти.
— То-то же, что отчасти, — Анна Алексеевна встала и подошла к этажерке с книгами Маринки.
— Эту книгу ты видел у нее когда-нибудь?
На обложке книги, которую держала в руках Анна Алексеевна, была надпись: «Карстоведение». Об этом предмете у меня было самое смутное представление.
— Если бы ты знал, Коля, сколько я пережила за эти дни. Эта негодная девчонка надумала, видите ли, сделать открытие. Без чьей-либо помощи. Она действительно открыла карстовую пещеру. Когда мне рассказала об этом Маринка, я так начала изучать это чертово карстоведение, как не изучала в школе самый любимый мой предмет. Я теперь знаю все: как вязать узлы брамштоковый, штык простой, штык с двумя шлагами. Но самое страшное для меня оказалось, когда я узнала, какие опасности подстерегают человека в пещере. Обвалы и камнепады, взрывы метана, провалы в междуэтажных перекрытиях, заклинивание в лазах и щелях, сцепление одежды с вязкой глиной, внезапный подъем уровня подземных вод при ливнях. Даже специалисты, мастера спорта по спелеотуризму, бывает, гибнут. А тут девчонка, которая ни черта в этом не смыслит.
Анна Алексеевна все говорила и говорила, словно сдавала экзамен по карстоведению. На меня обрушился целый поток информации об условиях образования и строении карста, о температурном режиме и движении воздуха в карстовых массивах, о пещерном жемчуге и других не менее удивительных формах отложений в пещерах. Временами рассказ Анны Алексеевны прерывался жалобами на то, что Маринка не вполне ей доверяет. Иначе как могло случиться, что обо всем этом ей стало известно только на этих днях. В самом деле, почему Маринка не поделилась своей тайной с матерью раньше? Что касается меня, то тут вопрос ясен. Я еще не заслужил того доверия, на которое мог рассчитывать. А мать? Ведь Маринка когда-то сказала, что они с ней большие друзья. Оказывается, что в некоторые секреты не посвящают даже больших друзей. И не потому, что дочь не вполне доверяла матери. Вовсе нет. Все дело в том, что узнай Анна Алексеевна об одиночных путешествиях своей дочери по сложным и опасным лабиринтам карстовых пещер, она бы запретила эти путешествия раз и навсегда. Маринка понимала это и огорчать мать не стала. Но и отказаться от мысли самой изучить то, что удалось ей открыть, она уже не могла. Не могла, хотя и сознавала, что вся ее затея может кончиться для нее катастрофой.
— Обидела меня Маринка. Обидела до слез, — пожаловалась Анна Алексеевна.
— Она вас пожалела. Как вы этого не хотите понять? — заступился я за Маринку.
— Пожалела?
— Да, пожалела.
— Да я же пока при своем уме.
— Ну посудите сами. Маринка рассказывает вам о своем открытии и собирается в путешествие. Что бы на это ей сказали?
— Чтобы и думать не смела.
— Правильно. Но она уже взрослый человек и может принимать самостоятельные решения.
— Что же это за решение, если его принимает человек, который в этом деле не имеет ни опыта, ни знаний? Ладно бы человек не разбирался в чем-нибудь простом. Ну а если это дело связано с большой и никому не нужной опасностью? Какой в этом смысл, скажи мне, пожалуйста? Она первая, видите ли. Больше никто не знает об этой пещере.
Здравому смыслу рассуждений Анны Алексеевны не откажешь. Все в них правильно, все логично. Как в постулатах евклидовой геометрии. Мы легко можем представить себе точку, линию, плоскость, трехмерное пространство. Но это уже предел. Вообразить себе пространство с четырьмя измерениями мы не в состоянии. Математик же оперирует понятиями не только четырех, но и пяти, и каких угодно измерений. Маринка, может, сама того не сознавая, ушла дальше обычных представлений о здравом смысле. Как математик. Врач дивизиона рассказывал нам о том, что в тысяча восемьсот семьдесят шестом году Мочутковский привил себе возбудителя сыпного тифа, а в тысяча девятьсот двадцать седьмом году Латышев посадил себе на предплечье тринадцать клещей и через десять дней после их укусов заболел клещевой лихорадкой. Разве с позиций обычных представлений о здравом смысле можно назвать разумными поступки этих врачей? Ведь они рисковали не только своим здоровьем, но и самой жизнью. Добровольно обрекали себя на смертельный риск. Во имя чего? Вот тут-то и начинается непостижимое четвертое измерение. Рисковать жизнью могут многие. Даже трусы. Казалось бы, ну что общего между трусостью и способностью к риску. Они просто несовместимы. Но это только на первый взгляд. В действительности дело обстоит гораздо сложнее. Трус и умирает по меньшей мере дважды и рискует столько же. Первый раз — когда предает от страха за свою шкуру, второй раз — когда делает отчаянные попытки избежать неминуемой расплаты за предательство. Трусы, уголовные преступники, избравшие своим ремеслом бандитизм, рискуют и умирают как загнанные волки. Их риск — не четвертое измерение, а элементарная кривая или ломаная линия.
Я не услышал, когда вошла Маринка. Не услышала этого, наверное, и Анна Алексеевна.
— Перемываем косточки? — спросила Маринка, стоявшая в проеме полуоткрытых дверей.
— Ты, оказывается, здесь? — удивилась мать. — А я уже рассказала обо всем Коле. Думала, он поймет меня. Но не тут-то было. Он, представь себе, заодно с тобой. Ты, небось, довольна этим?
— Нет, — ответила Маринка. Мать ее, словно после тяжелой ноши, вздохнула и сказала:
— Наконец-то ум твой прояснился.
— И все-таки я не раскаиваюсь. Если бы мне пришлось начинать все сначала, я, не задумываясь, сделала бы то же самое.
Вот тут я уже совсем перестал понимать Маринку. Что-нибудь одно: либо да, либо нет. Но совместить и то, и другое, мне казалось, невозможно. Интересно было наблюдать за выражением лиц матери и дочери. Маринка выглядела спокойной. Она даже чуточку улыбалась, словно недоумевала: «Ну что же тут непонятного?» Анна Алексеевна, наоборот, помрачнела. Ею снова овладела тревога за свою дочь. Минуту она молчала, словно взвешивала эти «да» и «нет» своей дочери, а потом обратилась с вопросом ко мне:
— Ты что-нибудь понимаешь в этом?
Я неопределенно пожал плечами.
— Я так ничего не понимаю. Ладно, оставим эти споры. Но с этого дня, Маринка, чтобы твоя нога не ступала в эти проклятые пещеры.
— Можешь быть спокойной, мама. Я уже дала тебе слово, что туда больше не пойду.
— Ну вот так-то лучше.
Лучше-то лучше, а как быть мне? Я понимал, что обращаться сейчас к Анне Алексеевне за разрешением пойти в пещеру вместе с Маринкой бесполезно. Но не рассказывать же ей в самом деле о том, что произошло у нас на посту и где теперь Севалин. Невнятно, словно мой рот был набит ватой, прозвучало мое обращение к Анне Алексеевне:
— А если бы Маринка пошла вместе со мной?
Женщина посмотрела на меня, как смотрят на неразумных детей, не отдающих себе отчета в своих поступках. В ее взгляде был немой укор, который следовало понимать так: «Маринка в сущности еще ребенок. Ну а ты-то? Ты же старше ее. Пусть на год, но старше. И уже командир. Как же ты не понимаешь этих простых вещей?» Я бы попытался найти подходящий аргумент. Вроде того, что в воинском подразделении должны хорошо знать не только то, что делается у них над головой, на земле, но и под землей. Но тут неожиданно вмешалась Маринка.
— Я дала маме слово и сдержу его.
После этого всякие аргументы, которые я собирался приводить Анне Алексеевне, отпали. Я натолкнулся на неподатливое, ничем непреодолимое препятствие. Бессмысленно было упрашивать Анну Алексеевну. Еще бессмысленнее уговаривать Марину. Я знаю ее характер: чем настойчивее просьба, тем упорнее отказ. Исчерпано все. Резервов у меня никаких. А делать что-то все равно надо. И я на свой страх и риск глухо промолвил:
— Сегодня ночью арестовали Севалина.
— Валеру? — не поняла Маринка.
— Да.
Наступила гнетущая тишина. Арест сам по себе факт не обычный. В данном же случае он представлялся из ряда вон выходящим. Хрусталевы же знают, какую непомерную тяжесть взваливает подобное горе на плечи близких. Севалин в сущности еще мальчишка. Что он мог натворить такого, что могло вызвать его арест? Ведь он еще только учился, готовился стать флотским командиром. Правда, его списали с военно-морского училища. Ну и что? Дисциплинарный проступок — это еще не преступление.
— Думаю, что это какая-то ошибка, — пояснил я. — Работала чужая радиостанция рядом с нашим постом. А в это время дежурил Севалин.
— Но чужих людей, если бы они находились рядом с вашим постом, вы бы, наверное, заметили?
— Конечно, заметили бы. Но и это еще не все. Сразу же после выхода чужой радиостанции в эфир вся наша местность была оцеплена войсками. Проверили все.
— И никого не обнаружили, — продолжила мою мысль Анна Алексеевна.
— Да, и никого не обнаружили, — повторил я.
— Так что, выходит, Севалин?
— Вот так подумал и командир, который руководил прочесыванием нашей местности. После этого он Севалина и забрал.
Все это время Маринка молчала. И чем дольше длилось молчание, тем шире становились ее глаза. Казалось, она начинала о чем-то догадываться. Но как допустить невероятное? Как можно допустить, что огромное нетающее озеро Эльгыгытгын образовалось от удара о землю метеорита величиной с километровую глыбу? История земной цивилизации не помнит таких катастроф. И все-таки это так. Пусть с тех пор прошли тысячи, а может, и миллионы лет. Волнение Маринки заметила и мать.
— Ты что?
— Может, об этой пещере знает еще кто-нибудь?
— Ну и что? — испуганно спросила мать.
— А вдруг там чужая радиостанция?
— И думать не смей! — закричала мать.
— Но, мама, как ты не понимаешь, что это серьезно? Мало того, что, может, напрасно пострадал Севалин, так еще какой-то гад будет продолжать вредительство. Ты это можешь понять?
— Так я и знала, что эти проклятые пещеры до добра не доведут! — уже по-бабьи заголосила Анна Алексеевна. — Коля, ну растолкуй ты ей, пожалуйста, что это не ее дело.
Что ответить напуганной женщине? Она теперь полностью отдавала себе отчет в том, что это слишком серьезно для всех, кто пойдет в пещеру. Вдвойне опасно для Маринки, так как именно она должна быть проводником и, следовательно, впереди всех, кто будет участвовать в прочесывании пещеры. Первый отпор врага, если только он окажется в подземелье, придется по Маринке. Эту суровую необходимость понимали все, в том числе и Анна Алексеевна. И чем больше она осознавала неотвратимость надвигавшейся опасности, тем сильнее протестовало ее сердце. Это было видно по мертвенной бледности, покрывшей ее лицо. Удивительное дело: Маринка, которая больше, чем другие, подвергалась опасности, была относительно спокойной. Но что творилось с Анной Алексеевной, которой непосредственно ничто не угрожало? Она то сядет на стул и тут же встанет, го поспешно застегнет верхнюю пуговицу кофточки и тут же ее расстегнет, как будто что-то ее душило, то передвинет на столе глиняную вазочку и тут же поставит ее на прежнее место. Я нисколько не сомневался, что если бы можно было, она с радостью, не задумываясь, заменила бы Маринку и пошла бы на самое опасное дело, не колеблясь, встретила бы самое смерть. Так готовы поступить многие матери своих детей. Самка воробья, обычно пугливая, превращается в отважную пичужку, готовую на самопожертвование, как только ее птенцу начинает угрожать хищник.
— Коля, ну придумай, пожалуйста, что-нибудь, — умоляла меня Анна Алексеевна, еще на что-то надеясь.
Я смотрел на ее заплаканные глаза, и мне по-человечески становилось жаль этой убитой горем женщины. Неужели для одного человека мало того, что уже свершилось? Неужели беда и впрямь не ходит одна? Если с Маринкой и в самом деле что-нибудь случится, то Анна Алексеевна этого уже не перенесет. Сомневаться в этом уже не приходилось. И я, чтобы хоть как-то смягчить удар надвигавшейся опасности, сказал:
— А мы сделаем так: Маринка расскажет нам, как расположены эти чертовы лазы, и мы без лишних хлопот все проверим.
— Правильно! — обрадовалась Анна Алексеевна.
— Что же тут правильного? — возразила Маринка. — Да их же, как куропаток, могут перехлопать. Свет от фонарей, это же такая мишень, что лучше и не надо. А уйти от преследователей, так и вовсе ничего не стоит: грохот от осыпающихся камней слышен далеко.
— Ты такого страху нагонишь, что лучше и не трогать этих залетных птиц, — ответил я Маринке.
— Оставлять их в покое нельзя. Ловить их нужно. Только делать это надо знающему человеку.
— Ты-то знающий человек? — с иронией и тревогой спросила мать.
— А кто же лучше меня знает эти пещерные ходы? — искренне удивилась Маринка.
— Ну что мне делать с этой неразумной девчонкой?
— По всему видно, отговорить ее нам не удастся, — ответил я Анне Алексеевне. — Но тогда нужно поступить так: я буду идти впереди, прикрывая Маринку. А вообще, может, все это напрасно, зря только страху на себя нагоняем.
— Если бы все это было так, — заметила Анна Алексеевна. Высказанная мною идея прикрытия Маринки, по-видимому, немного успокоила женщину, но выражение тревоги на ее лице все еще оставалось.
— Медлить больше нельзя, — закончил я разговор. — Мы должны подготовиться, да и Маринка тоже. Через час я зайду к вам.
Я побежал к себе на пост, оставив женщин в тревожном ожидании. Нужно было сообщить политруку о новых сведениях и попросить у него разрешения на прочесывание пещеры. Первый, кто из наших ребят попался мне на глаза, был Лученок. По моему виду он сразу определил, что где-то что-то произошло и это касается непосредственно нас.
— Вахтенных оставить на своих местах, остальным приготовиться к выполнению боевого задания.
— Что-нибудь серьезное? — спросил Лученок.
— Потом, Михась. Собирай ребят.
— Такие, значыць, справы.
Пока свободные от вахты краснофлотцы готовились к неизвестному для них делу, я связался по телефону с политруком и доложил ему обо всем, что удалось выяснить из разговора с Анной Алексеевной и Маринкой.
— Кто еще знает об этом? — спросил Павел Петрович. По интонации его голоса можно было определить, что и он не на шутку встревожен новостью.
— Кроме Хрусталевых и меня, больше никто.
— Никому и не рассказывайте. Дело серьезнее, чем можно было предположить. Личный состав приведите в состояние боевой готовности номер один, а сами в полном снаряжении встречайте меня у Балаклавы.
Томительно тянутся минуты ожидания. Я с карабином в руках и двумя патронташами на поясном ремне сижу на придорожном камне у окраины Балаклавы. Высоко в небе парит орлан. Не из той ли он пары, что недавно покинула свое гнездо па нашей высотке? Может быть. Орланы, говорят, не залетают далеко от своих родных мест. Привольно им здесь: и сурки, и зайцы, петляющие по склонам гор, и косяки рыбы в прибрежных водах— все подвластно этой гордой птице.
Солнце еще не дошло до зенита, а его лучи уже так нагрели разбросанные вокруг камни, что от них, как от невидимого пламени костра, струится вверх, переливается своей прозрачной тканью воздух. От этого стебли растений, кустарники, расположенные за камнями, колеблются, волнуются, как отражения прибрежных зарослей в потревоженной воде.
Прошло с полчаса. На дороге со стороны Севастополя показалось облачко пыли. Время от времени оно, казалось, то стояло на одном месте, лишь немного увеличиваясь в размерах, то перемещалось со стороны на сторону, то вдруг исчезало, когда двигавшаяся впереди точка скрывалась за складками начинавшегося предгорья. На какое-то время пыльное облако ушло за выступ ближайшей горы. А спустя две-три минуты на дорогу вырвались два мотоцикла, мчавшиеся на предельной скорости. Я встал, показывая своим видом, что все уже готово и остановка только за дальнейшими распоряжениями начальства. С остановившихся мотоциклов быстро соскочили: помполит, в таком же звании еще один командир и, кроме них, два краснофлотца. Торопливо приложив руку к козырьку, Павел Петрович спросил:
— Ну и где же эта строптивая девчонка?
— Дома ждет.
— Нам, что, к ней идти?
— Не стоит, товарищ политрук. Мы подойдем к их дому со стороны виноградника, я вызову ее и обо всем договоримся.
— Она готова нам помочь?
— Еще и как! А вот мать ее — та сама не своя.
— На то она и мать.
У виноградника Хрусталевых мы остановились. Маринка, оказывается, заметила нас еще на подходе и теперь торопливо шла нам навстречу. У дома одиноко стояла Анна Алексеевна, ссутулившаяся, придавленная тревогой за свою дочь.
— Коля! — позвала она слабым голосом.
Я понимал, что сейчас не время заставлять командиров ждать. Да и дело такое, что не терпит отлагательств. Сам же я в эту минуту вряд ли мог чем-нибудь помочь этой женщине. И все же, не очень, правда, надеясь на то, что моя просьба будет удовлетворена, я сказал Павлу Петровичу:
— Совсем плоха ее мать. Может, сбегать успокоить?
— Только мигом.
— Есть только мигом, — и я бросился к Анне Алексеевне. Как она изменилась за последнее время! Словно предчувствовала, что ее ждет такое испытание. Раньше у нее волосы были свежими, отдававшими блеском. Теперь они потускнели, утратили свою прежнюю яркость. В глазах невыразимая грусть. Такое выражение бывает у людей, которые много пережили и в конце концов смирились, насколько это возможно, с необходимостью того, что еще предстояло им перенести.
— Анна Алексеевна, вы не переживайте, — пытался я успокоить ее.
— Понимаю. Я прошу тебя, Коля... ты уж, пожалуйста...
Какие слова нужно найти, чтобы она поверила в меня? Нет, слова останутся словами, как бы их не подбирали. И все-таки сказать ей что-то нужно.
— Все будет хорошо.
— Убереги Маринку, — почти шепотом произнесла Анна Алексеевна.
— Постараюсь, — и, немного помедлив, добавил. — Чего бы это мне ни стоило.
Пока я говорил с Анной Алексеевной, Маринка стояла на тропинке между виноградными лозами и ждала меня. Идти к незнакомым военным одна не решалась.
— Что, трусишь? — спросил я нарочито насмешливо, желая подбодрить ее.
— Еще чего.
— Тогда пошли к моему начальству.
Маринка первая поздоровалась со всеми военными, а потом перевела взгляд на меня и спросила: «Что будем делать?» Павел Петрович видел Маринку впервые. Глядя на нее, он, казалось, мысленно говорил мне: «А ты, брат, не промах. За такую девку стоит драться». А Маринка выглядела в эти минуты просто неузнаваемой. Ожидание надвигавшейся опасности наложило на нее отпечаток строгости, придало чертам ее лица выражение суровости и даже некоторой резкости. Сейчас это впечатление несколько смягчалось при взгляде на ее фигуру. Маринка надела на себя спортивный трикотажный костюм, плотно облегавший ее тело. Природа не часто наделяет женщин такой стройностью, которой одарила эту девушку. Она оделась по-спортивному по чисто практическим соображениям. В пещере, особенно в узких лазах, такая одежда просто незаменима. Но сейчас в обществе молодых военных Хрусталева вдруг смутилась. И хотя присутствовавшие делали вид, что их ничто, кроме предстоящего боевого задания, не интересует, замешательство девушки заметно усилилось. Женское чувство подсказывало ей, что молодые парни не могут хотя бы украдкой не бросать на нее восхищенных взглядов. И виной этому не только ее глаза, но в какой-то мере и спортивный трикотажный костюм. Павел Петрович первый заметил смущение Маринки. И чтобы ни у кого не возникало даже мысли о том, что наша проводница оделась по-спортивному из чисто женского кокетства, сказал:
— Это вы правильно сделали, что надели такой костюм. А вот нам, наверное, придется нелегко. Ну ничего. Приспособимся как-нибудь.
— Как-нибудь нельзя, — ответила Маринка. — Стук от ваших ботинок будет слышен далеко, и это может испортить все дело.
— Но не босиком же нам идти, — возразил другой, до сих пор молчавший командир.
— Босиком тоже не дело. Придется надеть какие-нибудь чехлы на обувь.
— Да вы что, девушка. Возвращаться в штаб?
— Зачем же? Моя мама сошьет их вам за полчаса.
— Разумно, — согласился Павел Петрович.
Пришлось ждать еще некоторое время, пока не будут изготовлены хотя бы наскоро чехлы для обуви. Анна Алексеевна приняла гостей с тем радушием, которое только позволяло ее душевное состояние. Она приветливо улыбалась, но выражение затаенной грусти в глазах оставалось. «Вы уж извините, пожалуйста, что так получается, — казалось, хотела сказать хозяйка. — У каждого из вас есть мать, которая вас любит. Я тоже люблю свою Маринку».
Из всех присутствовавших лучше других знал ситуацию Павел Петрович. Поэтому он старался держать себя как можно мягче, не причиняя женщине дополнительных переживаний. Лучший способ отвлечь внимание человека от его главных забот — тактичный переход к разговору на отвлеченную тему. Этим испытанным средством не замедлил воспользоваться политрук.
— А вы знаете, Анна Алексеевна, что я в свое время занимался еще и сапожным делом?
— Шутите.
— Нисколько. Могу доказать хоть сейчас. Вот только бы мне кусок брезента, да шпагата метра три, да острые ножницы, да кусочек мела.
— Почти как в той притче, — бросил реплику другой командир. — Закурил бы, да жаль табачку нет, потому что забыл дома бумагу и спички.
Все сдержанно засмеялись. Улыбнулась уголками рта и Анна Алексеевна.
— Что ж, за этим дело не станет. Да только мужское ли это дело заниматься кройкой и шитьем? — заметила хозяйка.
— В самый раз мужское, — ответил Павел Петрович.
При других обстоятельствах он, я знаю, не стал бы заниматься этим делом, а поручил бы его кому-либо из своих подчиненных. В сложившейся же ситуации поступить иначе он не мог. И дело тут не столько в том, чтобы проявить традиционное внимание военных к женщине, сколько в том, чтобы показать свое знание жизни, умение легко ориентироваться в любой обстановке и тем самым успокоить Анну Алексеевну как мать. Она должна быть уверенной, что ее дочь будут оберегать знающие и опытные люди, что они пойдут на риск лишь в безвыходном положении.
Вскоре на столе лежали брезент, шпагат, ножницы и мел. Павел Петрович взял брезент и постелил его на пол. Встал одной ступней на край разостланной ткани и очертил мелом границы подошвы. Отступив на ширину двух пальцев от намеченной линии, прочертил мелом еще одну линию и по ней разрезал брезент. Такую же операцию политрук проделал, поставив на ткань другую ступню. Затем в нескольких местах по намеченному краю подошвы проткнул ножницами заготовку. Через эти отверстия был протянут шпагат в виде кисета. Его концы, выведенные сзади, были связаны вокруг голеностопного сустава. Когда такая же операция была закончена и на другой ноге, политрук, отряхнувшись и притопнув ногами, сказал:
— Чем не чуни? Да еще какие! — Павел Петрович прошелся по комнате, и все вынуждены были признать, что шаги его почти не слышны. Эта дополнительная экипировка остальных заняла не более двадцати минут.
— Вот теперь, кажется, все, — произнес Павел Петрович.
— В добрый час, — напутствовала нас Анна Алексеевна.
Мы остановились на склоне горы метрах в пяти-десяти от виноградника Хрусталевых. Нужно было обсудить план операции. Но этот вопрос нельзя было решить без предварительного ознакомления со схемой расположения пещеры. Маринка, как выяснилось, знала не все. Ею была обследована лишь часть системы карста. Но то, что она знала, оказалось главным. Система каналов, по словам Марийки, схематически представлялась в виде рогатки, рукоятка которой начиналась около вершины нашей горы. На глубине около пятидесяти метров она заканчивалась вилкой. Один ее зуб направлялся в сторону Балаклавы, к генуэзским башням, другой — на восток. Припомнился случай с перочинным ножом, который Маринка потеряла у входа в пещеру. Отверстие, расположенное на дне довольно значительной впадины на склоне горы, так прикрывалось густым кустарником, что его трудно было заметить. Собиравшаяся на дне этой впадины дождевая вода за сотни, а может, и тысячи лет постепенно растворяла горные породы и в конце концов образовала причудливой формы пещеру. Длина западной ее части около километра. Как далеко тянется восточная часть пещеры, где она кончается — Маринка не знала. Но именно через нее, судя по всем признакам, враг проник в подземелье. У меня мелькнула догадка, что история со свалившимся камнем не простая случайность. Во время прочесывания местности я оказался первым на пути вражеского лазутчика. И он, чтобы отвлечь наше внимание и вовремя спрятаться в одном из скрытых входов в пещеру, свалил на меня каменную глыбу. Но об этом теперь можно было только догадываться. Следы присутствия человека у генуэзских башен заметила бы Маринка, у вершины горы — дежурный сигнальщик.
В плане предстоявшей операции едва ли не самым важным был вопрос: с какого конца пещеры начинать прочесывание? Вершина горы исключалась. В этой части канал был очень крутым. И если бы враг находился у развилки пещеры, то при спуске через ее «рукоятку» мы могли бы попасть прямо в его лапы. Расположения восточного канала мы не знали. Оставался только вход у генуэзских башен.
Сколько человек пойдет в подземелье? Много людей посылать нельзя. Они только мешать будут друг другу. Решено, что в прочесывании пещеры примут участие: политрук, Маринка, я и Лученок. Краснофлотцы, приехавшие из Севастополя, займут пост у генуэзских башен, Танчук и Лефер — у входа на вершине горы. Остальные будут находиться в состоянии боевой готовности номер один. Руководство операцией снаружи примет на себя командир, прибывший вместе с политруком.
Остается решить вопрос о личном оружии тех, кто пойдет в пещеру. Брать с собою карабины опасно. При необходимости сделать резкий маневр или развернуться они могут не только помешать, но и быть причиной обвала горных пород. Опасна и гулкая стрельба из них. Поэтому решено взять с собою кинжалы и пистолеты, которые политрук предусмотрительно захватил с собою, выезжая к нам на пост.
— Вы хоть раз держали в руках эту игрушку? — спросил Маринку Павел Петрович.
— У моего папы был такой же пистолет. Он и научил меня обращаться с ним.
— Мы, товарищ политрук, — бросил я реплику, — как-то даже опозорились перед Маринкой.
— Перед Маринкой — это еще ничего, а то перед всем классом, — уточнил Лученок.
— Как же это вас угораздило?
— Хотели помочь ребятам научить их метко стрелять из боевого оружия. Но из этого вышел только конфуз. Один паренек ответил мне: «Обучать меткой стрельбе можно. Но лучше, если это будем делать мы, а не вы».
— Так и сказал? — засмеялся политрук.
— Да еще и добавил: «Наша Хрусталева — мастер спорта и не по какому там бегу на короткие дистанции, а именно по стрельбе».
Когда все было готово, мы подошли к развалинам генуэзских башен. Чтобы не стать видимой мишенью для врага, было условлено ни при каких обстоятельствах не зажигать фонарей. Передвигаться должны по очереди, держа в руках бечевку. Первая Маринка, за ней я, потом политрук. Замыкает цепь Лученок. На участках с широким проходом договорились идти по левой стороне. При первых же сигналах опасности — делать бросок вправо. Главное условие — соблюдение тишины.
В «вестибюле» пещеры нас поразил очень неприятный запах помета летучих мышей. Их тут тысячи. Ухватившись когтистыми лапками за выступы скальных пород, они свешивались вниз головой и в таком положении оставались до наступления вечерних сумерек. Изредка какая-нибудь из мышей просыпалась, издавала скрипучий писк и, оторвавшись от скалы, перелетала на другое место. Слой помета был довольно толстым, и мы передвигались по нему, как по высохшему болоту. На этот счет хотелось высказать свое мнение. Но на все звуки было наложено табу, и нам ничего не оставалось, как только молча переносить неудобства. Метров через пятьдесят пещерный проход несколько сузился, заметно уменьшилось количество летучих мышей, а вместе с этим стала несколько тверже и почва. Еще через несколько десятков метров мы окончательно вышли за пределы царства летающих животных. Стало заметно холоднее. Ощущение холода усиливалось от дувшего нам навстречу сквозняка. Это скорее благоприятный фактор: больше слышим мы, чем кто-то там, впереди нас. Я стою вплотную к Маринке и жду условного дотрагивания до моего плеча руки Павла Петровича. Он тоже ждет, пока к нему не подойдет Лученок. Мы прошли сто пятьдесят метров. Пройденное расстояние определяется по количеству остановок. Длина расправленной бечевки между соседями пять метров. У каждого из нас было по тридцать остановок. Почувствовалось легкое прикосновение к моему плечу руки политрука. Это значит, что уже подошел Лученок. Я не прикасаюсь, а легонько сдавливаю плечо Маринки. После этого она кошачьими шагами уходит вперед. Иногда она стоит и не двигается, несмотря на поданный мною сигнал. Чаще это бывает после того, как тишину нарушит падение кусочка породы. Чтобы разобраться в том, что потревожило покой подземелья, нужно не только обладать хорошим слухом, но и умением ориентироваться в новой для нас обстановке. В этом мы полностью полагались на Маринку. Через полкилометра пещерный проход стал уже. В одном месте Маринка после поданного мною сигнала обхватила рукой мою шею и пыталась нагнуть голову. Я потянулся к ее щеке, но встретил энергичный отстраняющий жест другой рукой. Маринка ушла вперед. Я стал ждать, пока не натянется бечевка. Пошел и я. Метра через три почувствовал острый удар в голову, вслед за чем посыпались мелкие камни. До сознания дошла собственная оплошность. Маринка предупреждала меня, что потолок станет ниже и нужно нагнуть голову. Я же истолковал ее предостережение как жест порыва нежности. И поделом. Здесь не место для таких мыслей. Когда я подошел к Маринке, она положила палец на мой лоб и мягким его нажатием дала понять, что была допущена не просто оплошность, а настоящее безрассудство. Оно могло стоить очень дорого для всех нас. Не знаю, как истолковал все это Павел Петрович, но мне перед ним было стыдно. В дальнейшем я вел себя уже осмотрительно.
Чем дальше мы уходили от генуэзских башен, тем дольше стояла и прислушивалась ко всему Маринка. Чувствовалось по всему (и по пройденному пути — преодолено уже более восьмисот метров — и по увеличившемуся углу подъема), что скоро окажемся у основания разветвления. Но пока что никаких, даже малейших признаков присутствия человека мы не обнаружили. Тихо было и в начале пути. Но теперь эта тишина давила на всех нас стопудовой тяжестью. Неприятное чувство усиливалось еще и сознанием того, что мы изолированы от открытого простора многометровой толщей горных пород. Казалось, что мы добровольно загнали себя в какой-то глубокий каменный мешок. А что если все наши предположения окажутся напрасными? В том смысле, что на знакомом Маринке участке пещеры мы ни с кем не встретимся, ничего не увидим и не услышим. Такое не исключается. Оно вполне вероятно. Случилось же нечто подобное при прочесывании войсками района нашей горы. Если допустить, что враг все-таки был или есть и что он обосновался не в обследованной Маринкой части карстовой системы, а где-нибудь дальше на востоке, то как нам поступить в этой ситуации? На подобный случай у меня (наверное, и у остальных) нет даже мало-мальски продуманной рабочей гипотезы. Идти в неизвестное? Это было бы безумием. Во-первых, ни у кого нет уверенности, что там может оказаться враг; во-вторых, мы не знаем строения этой части карста и поэтому можем стать легкой добычей противника; в третьих, не имея возможности пользоваться светом, мы заведомо обрекаем себя на опасность, которую нельзя ни предвидеть, ни тем более предупредить.
После одного очень суженного прохода, который пришлось преодолевать по-пластунски, пещера расширилась. Я уже готов был идти вслед за Маринкой, как вдруг почувствовал частое подергивание бечевкой — сигнал «Остановись!» Все замерли на месте. Неслышно вернулась Маринка. Она долго и настороженно прислушивалась, а затем притронулась к моему левому плечу. Это означало, что ничего не произошло и что никаких оснований для тревоги нет. Во время последнего ожидания мне показалось, что направление сквозняка изменилось. До сих пор слабый ветер дул со стороны Маринки, а тут вдруг потянуло слева. Ощущение меня не подвело: в этом направлении ушла и наша проводница. Когда бечевка натянулась, двинулся и я. Начался крутой подъем, который тянулся метров двадцать и затем переходил в большой, почти горизонтальный уступ. Здесь сквозняк заметно усилился, но темнота по-прежнему была непроницаемой. Не успела Маринка отойти от меня и на шаг, как послышался приглушенный, но полный ужаса ее крик. Я бросился вперед, схватил Маринку и оттолкнул ее в сторону. Лихорадочно начал шарить по углам, готовый вступить в смертельную схватку с невидимым врагом. При этом больно ушибся о какой-то металлический предмет. Никого я не нашел, не услышал и топота убегающего от нас человека. Когда волнение немного улеглось, все собрались вместе и шепотом начали совещаться. Спокойно обследовали уступ. Оказалось, что металлический предмет, о который я ударился и на который перед этим наткнулась Маринка, был портативной радиостанцией. «Что будем делать?» — спрашивали мы друг друга. Политрук шепотом приказал: «Постоим и послушаем». Стояли мы молча, не шелохнувшись, минут десять. Но ни малейший шорох, ни случайное падение камешка не нарушили пещерного безмолвия. «Маринка остается у радиостанции, а мы еще раз проверяем все ближайшие углы. Бечевку не отпускать!» — последовал новый приказ. Тщательная проверка уступа и подходов к нему ни к чему не привела. Пришлось советоваться снова. Все высказали мнение, что непрошенные гости отлучились либо с целью запастись провиантом, либо для того, чтобы отдохнуть на открытом воздухе. Спать в этой пещере, продуваемой сквозняком, небезопасно.
— Мне кажется, что в этой компании есть кто-то из местных жителей, — заметила Маринка.
— Почему? — спросил Павел Петрович.
— Чужой человек так знать пещеру не может.
— Логично. Что будем делать дальше?
— Ждать. Должны же они когда-нибудь прийти за своим имуществом, — пробасил Лученок.
— Конечно, ждать, — согласилась и Маринка. — Но нам нужно быть уверенным, что нас не подведет тыл.
— Наружные посты, что ли?
— Нет. Пещера со стороны вершины горы.
— Маловероятно, чтобы там был кто-нибудь. Но сомнений, действительно, не должно оставаться. Нагорный и Хрусталева проверяют, как несут вахту Танчук и Сугако, а мы с Лученком будем готовиться к встрече гостей, — распорядился политрук.
Оставшаяся часть пещеры была гораздо круче, чем та, которую мы прошли. Поэтому приходилось быть вдвойне внимательным. Но чем выше мы поднимались, тем больше спадало напряжение, а вместе с этим ослабевала и бдительность. Я понимал, что это очень опасно, так как именно в такой ситуации мы можем столкнуться с неожиданностью, которая будет стоить жизни не только нам, но и оставшимся Павлу Петровичу и Михасю. Мысленно я окунулся в холодную воду и стал более внимательным, предельно сдержанным при каждом подходе к Маринке. Она оценила это и один раз, прислушиваясь к тишине, погладила рукой мою щеку и тут же прикрыла ладонью рот. Это означало: «Ты у меня паинька. Так надо вести себя и дальше». Начали появляться едва заметные контуры выступов породы. Так бывает очень ранним утром после темной ночи. До восхода солнца еще далеко, но на фоне низко плывущих облаков уже появляются темные силуэты строений, гнущихся под натиском ветра макушек высоких деревьев. Выше стало еще светлее. И вдруг где-то далеко блеснула ослепительно яркая точка. Полумрак прорезал тоненький, как лезвие бритвы, лучик. Пещера постепенно заполнилась светом. Я и не подозревал, что можно так неистово радоваться солнцу, от которого мы всегда прятались в тень. Мы уже отчетливо различали тонкий голос Танчука и вторивший ему густой баритон Лефера.
— Нет, чтоб я пропал, если этих гадов не найдем, — это Лев Яковлевич обсуждает ход нашей операции.
— Будет тебе раньше времени говорить, — отвечает осторожный Лефер.
— Гадом меня назовешь, если будет иначе, — убеждает Танчук своего собеседника и швыряет в пещеру мелкие камешки. Они летят мимо нас, гулко ударяются о стены прохода, или понора, как говорят специалисты. Камешки рикошетом ударяются о противоположную стену и, подпрыгивая, уходят в темную бездну. Вместе с ними удаляются, постепенно замирают и звуки.
Пещера пройдена. Мы остановились недалеко от входа, прикрытого кустарником. Непосредственная опасность теперь нам не грозила, и это дало волю моим чувствам. Я порывисто привлек к себе Маринку и прижался к ее губам. Пытаясь протестовать, она легонько захлопала ладошками по моим щекам. Но потом обвила меня руками и сама начала целовать, тихо приговаривая: «Сумасшедший! Горе ты мое луковое. И как только я буду жить с тобой!»
Очнулся я от довольно сильного удара по щеке камнем. Угодил-таки в меня Лев Яковлевич. Вначале мы не собирались вступать в разговоры с Танчуком и Сугако. Но после удара немного протрезвели и подумали, что это швыряние камешками может помешать нашей операции.
— Краснофлотец Танчук! — дан знать ему о своем присутствии. — Прекратите свои забавы!
— Чтоб я пропал, это наш командир!
— Мы идем дальше, а вы будьте внимательнее.
— Командир! Командир! Ну что там? — одолевало любопытство Танчука.
— Пока все спокойно.
Обратный путь мы преодолели быстро.
У радиостанции обстановка была спокойной. Никто из гостей еще не появлялся. Я доложил командиру, что в тылу у нас также спокойно. Теперь все наше внимание было сосредоточено на восточном рукаве пещеры. Было очевидно, что гости не допускали даже мысли, что в глубокой пещере, кроме них, может появиться еще кто-то. Иначе радиостанция не осталась бы без присмотра. Они спокойны и возвращаться будут, не принимая сколько-нибудь серьезных мер предосторожности. Надо прямо сказать, что нам сильно повезло, хотя и неизвестно, чем кончится встреча с ними. При любых обстоятельствах у нас появилось серьезное преимущество. Мы точно знаем, что противник рано или поздно придет прямо к нам. Мы находимся под прямым углом к рукаву, по которому пройдут неизвестные люди и, следовательно, можем не опасаться, что нас преждевременно обнаружат. Это невозможно сделать даже с помощью самых сильных источников света. Последнее обстоятельство едва ли не самое важное, так как у врага почти наверняка имеются фонари, сфокусированные на далекие предметы. Находись мы где-нибудь в прямой части пещерного канала, любая наша попытка захватить врага успеха не имела бы. С помощью мощного фонаря нас обнаружили бы метров за сорок, а то и больше. В этой ситуации не нужно даже отстреливаться. Достаточно разрядить обойму патронов в потолок над нами, и мы могли бы быть заживо похоронены под обвалившейся горной породой.
Оставалось решить последний вопрос. Для успешного исхода операции на нашей стороне должно быть не только позиционное, но и численное превосходство. Нас четверо. А сколько человек на стороне противника? Неизвестно. Перед выходом на задание было принято решение не создавать большого оперативного отряда. Многочисленная группа в условиях пещеры лишается основного — маневренности. Нет сомнений, что такими же соображениями руководствовался и противник. Более того, он побывал в пещере, установил радиосвязь и при этом не обнаружил никаких признаков нашей осведомленности о его действиях. В сложившейся ситуации для поддержания радиосвязи достаточно одного, в крайнем случае двух человек. С проводником— три. Но и нас, строго говоря, только три человека. Маринку принимать в расчет нельзя. Она свое дело сделала. Вовлекать же девушку в опасную схватку, значит подвергать ее неоправданному смертельному риску. И чтобы поставить точки над «i», политрук обратился к Маринке с просьбой привести сюда Сугако, а самой потом уйти на пост к Танчуку. Минут через двадцать Лефер, сопровождаемый Хрусталевой, был возле нас. И как наша проводница не просила оставить ее хотя бы возле радиостанции, Павел Петрович оставался непреклонным. Под конец он смягчился и сказал:
— Мы за тебя в ответе перед твоей матерью. Пожалуйста, пойми это.
Вот теперь, кажется, все в порядке. Один Лефер чего стоит. Ему только попадись в руки, сомнет в дугу за милую душу.
Ждем уже шесть часов, но нет никаких признаков появления чужого человека. На часах политрука одиннадцать вечера. Остается всего лишь час до полуночи. Во время томительного ожидания мы обсудили план задержания диверсантов. Лученок был за то, чтобы сделать внезапный бросок, как только они подойдут к развилке пещеры.
— Даже до того, как мы увидим, сколько их? — спросил политрук.
— Внезапность — наш главный козырь, — пытался убедить Михась.
— Элемент внезапности в этой ситуации, конечно, играет большую роль, — тихо рассуждал Павел Петрович. — Но его надо использовать иначе. Как только гости подойдут к развилке пещеры, мы, все четверо, выбегаем им навстречу и ослепляем их светом от фонарей. Под угрозой пистолетов приказываем им бросить оружие. Чтобы не мешать друг другу, старшина второй статьи Нагорный и краснофлотец Лученок приседают, а мы с краснофлотцем Сугако стоим за их спинами. Стрелять лишь в крайнем случае. Надо взять их живыми.
Без четверти двенадцать послышался неясный шум со стороны восточного рукава пещеры. Мы насторожились и тихо придвинулись вплотную к угловому выступу скалы. Шум постепенно усиливался.
— Приготовить фонари и пистолеты! — тихо предупредил политрук.
Уже отчетливо слышались шаги кованых сапог. Шаги были не одного человека, а по меньшей мере двух. Появились пляшущие тени выступающих скальных глыб. Когда свет усилился, во мне появилось какое-то смешанное чувство крайнего напряжения и восхищения. Напряжение было естественным следствием длительного ожидания, которое вот-вот должно закончиться опасной схваткой с врагом. А восхищение? Раньше я никогда не видел подобной картины. Потолок пещеры, казалось, был украшен люстрами из драгоценных камней. Мигающий свет переливался в диковинных наростах, вспыхивал ослепительными искрами, гас, снова загорался, как загораются капли росы в лучах восходящего солнца. Всего лишь на один миг мелькнула мысль, что все это сказочное богатство когда-то было спрятано в подземелье крымским ханом Менгли Гиреем, что сейчас выйдут из таинственных глубин одалиски и будут пытаться обворожить нас своими восточными песнями и игрой на лютнях. «Наваждение какое-то!» — встряхнул я себя и приготовился к броску. Теперь мощный пучок света бил прямо в противоположный угол. Вот-вот покажется человек, идущий с фонарем.
— Вперед! — тихо скомандовал политрук.
Мы одним прыжком бросились наперерез идущим и загородили им дорогу. Наш бросок был настолько неожиданным, что из рук шедшего впереди человека вывалился фонарь. Сам человек как бы споткнулся, упал на колени и поднял вверх руки. Другой быстро повернулся назад и бросился бежать. Никакие окрики и предупреждения не могли его остановить. Преследовать было не только бесполезно, но и опасно.
— Бить по ногам! — приказал политрук и первый выстрелил в убегавшего человека. Посыпались с потолка камни. Грянуло еще два выстрела. Человек споткнулся, упал и забился в судорогах.
— Нагорный, со мной! Остальным охранять задержанного! — подал новую команду политрук.
Мы побежали, освещая перед собою дорогу. Картина, которую я увидел на месте, потрясла меня. Из бедра раненого хлестала кровь, заливая одежду и разбросанные вокруг камни. Видно было, что вначале человек пытался зажать рану рукой, но потом, слабея, забился в конвульсиях и впал в беспамятство.
— Не повезло нам, — огорченно заметил политрук. — В ногу-то попасть попали, да, к несчастью, пробили и крупный сосуд. Затяни ремнем потуже ногу выше раны и тащи его наверх. Может, удастся спасти.
Я снял с раненого ремень и стянул им окровавленное бедро. Кровотечение остановилось.
— Помочь?
— Да тут одному нечего делать.
Браться за окровавленную одежду раненого неприятно. Но делать было нечего. Я взял ослабевшее тело на руки и направился к развилке. Всю дорогу меня не покидало чувство тошноты.
Лученок и Сугако, как выяснилось, уже успели провести дознание. Задержанный оказался местным жителем из ближайшего поселка и назвался Ахметом Хабибулиным. Это был тщедушный, уже пожилой человек, с заискивающим выражением лица. На покатом его лбу складки, казалось, перекатывались вниз и волной наплывали на веки. От этого глаза делались узкими, открытыми лишь наполовину.
— Хабибулин, говоришь? — спросил политрук.
— Хабибулин, Хабибулин, началнык.
— Кроме вас двоих, есть ли там еще кто-нибудь?
— Нэт, началнык.
— Где первый раз вышли в эфир?
— С бэрэг морэ, с бэрэг морэ, началнык, — скороговоркой ответил Хабибулин.
— Долго же вы нам голову морочили, Хабибулин. Наконец-то поймались. Ну да ладно. Разберемся.
Когда выбрались наверх, раненый, не приходя в сознание, скончался. Политрук не стал расспрашивать Хабибулина больше ни о чем, а сразу же начал звонить по телефону в штаб дивизиона. Через полчаса к окраине Балаклавы подошли две автомашины, которые увезли Хабибулина, убитого и захваченную радиостанцию.
Павел Петрович снял фуражку, вытер носовым платком вспотевший лоб и сказал:
— Возвращайтесь на свой пост. Мы немного разберемся и тогда обязательно поговорим обо всех ваших геройских делах. Краснофлотца Лученка прошу подняться на пост, взять с собою Хрусталеву и проводить ее домой. А мы с вами, товарищ старшина второй статьи, должны сейчас пойти к Анне Алексеевне и поблагодарить за помощь, которую оказала нам ее дочь.
Уже занималась утренняя заря. Хотя в эту пору на улицах Балаклавы еще никого не было, мы решили идти в обход ее окраины. Анна Алексеевна, оказалось, не спала. Она всю ночь простояла у своего виноградника и все высматривала, не появится ли ее Маринка. Увидев меня с политруком, она глухо простонала и, ухватившись за ближайшую подпорку виноградной лозы, начала медленно сползать на землю.
— Помоги! — крикнул политрук. Но я и без этого напоминания быстро подбежал к женщине, поднял ее и сказал:
— Дорогая Анна Алексеевна, жива и здорова наша Маринка. Сейчас она будет здесь.
Минуту Анна Алексеевна молча смотрела на меня, словно все еще никак не могла понять смысла сказанных слов, а потом обвила меня руками, положила голову на грудь и судорожно забилась в тихом плаче.
— Да все хорошо. Ну... Анна Алексеевна, — пытался я успокоить ее.
Подошел политрук, а вскоре на склоне горы показались Маринка и Лученок.
— Посмотрите, вот и Маринка.
Анна Алексеевна бросилась навстречу своей дочери. Побежала и Маринка.
— Пусть выплачутся, — заметил политрук. — Говорят, после этого становится легче. Не каждой школьнице выпадает такое испытание. А о матери и говорить не приходится.
Когда вошли во двор, Анна Алексеевна первым делом принялась приводить всех в порядок: приготовила воду и тряпку для мытья обуви, вынесла полотенце и мыло, щетку для чистки одежды, заставила всех снять носки, тут же их выстирала, просушила и прогладила горячим утюгом. Маринка привела себя в порядок раньше остальных и принялась за приготовление завтрака. Закончив свои хлопоты, она пригласила всех за стол. Павел Петрович, поблагодарив, начал было отказываться, на что Маринка ответила:
— Здесь, товарищ политрук, командуют женщины. А им надо подчиняться так же, как подчиняются вам краснофлотцы и младшие командиры.
— Что ты на это скажешь, Нагорный?
— Скажу, что надо ужинать, потому что мы, кажется, даже не обедали.
— Об этом, я вижу, ты не забываешь.
— По уставу положено, товарищ политрук. А устав, как вы знаете, нарушать нельзя.
— Молодежь теперь пошла, Анна Алексеевна. Ты ему слово, он тебе два, да еще с подковыркой.
— Грех осуждать ее. Молодежь у нас хорошая.
За завтраком, к которому Анна Алексеевна подала и маленький графинчик барбарисовой настойки, политрук долго тер переносицу, словно решал трудный для себя вопрос, пить или не пить после такой трудной бессонной ночи. А потом, подумав, что отказаться от маленькой рюмки домашней настойки, значит, обидеть радушных женщин, решил все же выпить. Он встал и неторопливо сказал:
— Дорогая Анна Алексеевна! Большое счастье для родителей воспитать хороших детей. Вы можете гордиться своей дочерью. Она проявила мужество, на которое способен не каждый мужчина. Можно по-хорошему позавидовать тому, кого она выберет себе в спутники жизни. За вас, милая Анна Алексеевна, и вашу достойную дочь!
За сердце тронули Анну Алексеевну слова политрука. Она поспешно достала платочек и вытерла навернувшиеся слезы. Отпив маленький глоточек настойки, женщина только и смогла сказать:
— Спасибо вам, мои родные.
Я смотрел на Маринку и думал: «Сколько же времени прошло с того памятного дня, когда я впервые встретил ее на склоне нашей горы? И этот нелепый мой вопрос: «Телят что ли искала?» — «Бычков таких, как ты», — нашлась тогда Маринка. Думал ли я, что так все обернется? За каких-то несколько месяцев. А вчера: «Горе ты мое луковое! И как только я буду жить с тобою?»
— Ну что ж, — поднялся из-за стола Павел Петрович, — пора, как говорится, и честь знать.
— Я сбегаю на пост и позвоню, чтоб за вами прислали автотранспорт, — предложил Лученок.
— Что же это за порядок был бы в береговой обороне, если бы о своем политруке не позаботились его подчиненные? — ответил Павел Петрович, показывая рукой на набережную.
Действительно, там уже стоял мотоцикл, возле которого прохаживался Переверзев. Он, как всегда, даже в самую жаркую погоду, был в кожаных перчатках с широкими раструбами. Проводив политрука, мы вернулись в дом Хрусталевых. Анна Алексеевна немного побыла с нами, а потом, сославшись на срочные дела, ушла к соседям.
— Мне тоже пора, — поднялся из-за стола Михась.
Пока Маринка провожала его, меня вдруг одолела такая усталость, что я, не поднимаясь со стула, почти мгновенно уснул. Не слышал, как расшнуровывали и снимали ботинки, поднимали и перетаскивали на кровать. Лишь в последний момент, когда удержать меня уже было невозможно, я повалился на постель и проснулся. Под моей рукой в неудобной позе лежала Маринка. Не меняя положения, она тихо оправдывалась:
— Я не хотела тебя будить. Но ты такой тяжеленный, что нельзя было удержать.
— Вот возьму и не отпущу.
— Я сейчас, — еще тише ответила Маринка.
— Обманешь, как с той падающей звездой.
В ответ Маринка, не раскрывая рта, засмеялась. И нельзя было понять, что означал этот смех: то ли снисходительное осуждение упрека, то ли игривое лукавство любящей женщины, которым она волнует своего избранника. Маринка задернула занавески в окнах, повернула ключ в замочной скважине дверей и после этого подошла ко мне. Присев у края кровати, она уперлась подбородком в скрещенные руки и спросила:
— А ты меня не разлюбишь? — потом немного подумала и добавила: — Глупо поступают, когда задают такие вопросы, и еще глупее, когда отвечают на это клятвами.
— Почему?
— Потому что в этих вопросах и клятвах неуверенность и сомнение, а иногда и фальшь. Любовь же — неповторимый дуэт, и фальши в ней, как и в дуэте, быть не должно.
Я бережно приподнял Маринку над собой. Кофточка ее натянулась и распахнулась. Я едва расслышал лукаво укоряющий шепот Маринки:
— Знала бы я, что ты такой, — отправила бы тебя на пост вместе с Лученком.
Еще не было случая, чтобы после отбоя тревоги нам не разрешали выходить за пределы поста. После «готовности один» была объявлена «готовность два». Это означало состояние повышенной боевой готовности. Свободные от дежурств краснофлотцы могли ходить, но только в пределах расположения поста, могли отдыхать, спать, но только при полном боевом снаряжении. Значит, неладное что-то у нас на границах, и, судя по тому, как стремительно развернулись за последние годы события в Европе, перед нами возникла реальная угроза нападения фашистской Германии. Об этом не пишут в газетах, не сообщают по радио. Такое впечатление, что мы едем на пароходе и пассажиры, чтобы не накликать беды, избегают говорить о несчастных случаях, авариях морских судов. Вспомнились слова политрука: «Не исключено, что именно нам, нашему поколению выпадет доля решать на поле боя судьбы не только нашей Родины, но и других народов». Неужели все-таки война?
У нас остался совсем небольшой участок нерасчищенной траншеи — метра три, не более. Как-то само собою получилось, что всеми саперными работами руководил Лев Яковлевич. С улыбкой вспоминалась моя первая попытка привлечь Танчука к расчистке площадки. «Валяй дальше, — ответил тогда Лев Яковлевич, ковырнув ломом каменную породу. — У тебя это лучше получается». Когда я напомнил Танчуку об этом случае, он рассмеялся:
— Так это ж было давно и неправда. Знаешь, сколько часов прошло с тех пор? Больше тысячи.
— Ты переведи на секунды. Получится больше четырех миллионов.
— Что ты говоришь? Между прочим тогда было неинтересно.
— А теперь?
— Совсем другое дело.
Меня заинтересовала перемена отношения Танчука к труду и я спросил:
— Лев Яковлевич, что собственно изменилось? Тогда мы рыли траншею и теперь делаем то же самое.
— Так я же тебе говорю, что тогда было неинтересно, — слово «неинтересно» Танчук произносил твердо — «неинтерэсно». — Вот если бы ты, скажем, работал на заводе и придумал какую-нибудь новинку, как бы ты работал после этого?
— С интерэсом, — ответил я, подражая Танчуку.
— Так что ж ты меня тогда спрашиваешь?
Подошел к нам Лученок. Он сел на бруствер траншеи, свесив ноги в ров, закурил и сказал:
— Сягоння закончым, падравняем и потым можам выкликаць дзяржавную камиссию для падписаная акта аб прыёме абъекта в эксплуатацыю.
— Если бы такие объекты, как наш, принимали комиссии, знаешь, сколько нужно было бы людей?
— Не, братка, не кажы. Таких абъектав, як наш, не вельми шмат. Другая справа, ци нэтазгодна вызываць камисию, кали мы сами сабе камисия.
— Лев Яковлевич будет председателем комиссии, а мы с тобой, Михась, членами. Как-никак Лев Яковлевич у нас, можно сказать, военный инженер, и кому, как не ему, легче разобраться в этих делах.
И хотя все мы, в том числе и Лев Яковлевич, понимали, что разговор о нашей комиссии, не более чем шутка, сам Танчук отнесся к этому вполне серьезно.
— Принять-то мы примем, а вот как нам замаскировать все это? Маскировочных сеток у нас нет.
— Саправды, як жа мы не надумали аб гэтым?
— Придется, Михась, отбить радиограмму с просьбой разрешить тебе выезд в штаб за получением маскировочных сеток.
— У Льва Якавлявича гэта атрымливаецпа лепш, яго и трэба накираваць.
— Как, Лев Яковлевич, согласен?
— И что б вы делали без меня? Ладно, отбивайте свою радиограмму, а я пока со своими помощниками буду справляться с этим оставшимся кусочком, — и Танчук показал нам нерасчищенную часть траншеи.
Думая о своем маленьком коллективе, я все чаще спрашиваю себя, что нужно, чтобы воин был не просто бойцом, не просто исполнительным краснофлотцем и даже не только сознательным человеком, но еще и личностью, в которой проявлялось бы творческое начало. Одно дело, когда человек должен просто выполнять требования воинского устава, более того, выполнять с сознанием долга перед отчизной, и совсем другое, если, кроме этого, он ощущает и свою значимость в коллективе, видит, что коллектив обойтись без него не может. И пусть каждый ощущает это по-разному, важно, чтобы выполнение долга сочеталось с интересным для человека делом. С Танчуком этот вопрос решился просто. Лев Яковлевич, что называется, нашел себя в подрывном деле. Он увидел перед собою цель. Правда, не сразу, а после некоторых раздумий, особенно после того, как о его заурядных способностях отозвался в обидной форме Музыченко. Я представляю, как будет чувствовать себя Лев Яковлевич после окончания наших работ. Он поедет в штаб дивизиона, достанет маскировочную сеть, укрепит ее над траншеей и площадкой. После этого он станет на вахту и с гордостью будет посматривать на дело своих рук и разума. Конечно, он не станет отрицать, что расчищали траншею все. Но сознание того, что без его творческого труда мы не сделали бы и десятой части того, что удалось нам сделать, будет укреплять его чувство собственного достоинства, сплачивать его воедино с коллективом.
О Лученке много говорить не приходится. Это особый человек. Я не знаю, как бы сложилась моя личная судьба, если бы не моральная чистота, непримиримость к подлости и лицемерию, стойкость и принципиальность Михася. Когда политрук спрашивал, за что избил меня Звягинцев, я, возможно, так и не сказал бы о причине этого конфликта. А при такой ситуации неизвестно, как бы повернулись мои личные дела и стал ли бы политрук возиться с моей личной персоной. Но при всем этом у Лученка есть большое дело, которым он увлечен, Михась — комсорг, которого все уважают, на которого всегда можно положиться и который никогда не подведет, как бы трудно ни было ему самому.
Леферу тоже есть чем гордиться. Это он первый открыл траншею и сделал при очистке ее столько, сколько, может быть, не сделали и двое. Сугако видит во мне товарища, с которым можно делиться своими мыслями, не опасаясь, что эти мысли могут потом превратиться в предмет насмешки. Правда, с тех пор, как меня назначили на должность командира отделения, Лефер не решается приближаться ко мне, а у меня еще не нашлось времени поговорить с ним как следует. Но это дело поправимое. Закончим расчистку траншеи, и за дело. Надо же выполнять поручение политрука. А поручение трудное. Легко сказать, очистить от религиозного мусора голову Лефера, очистить от того, что годами да еще с детства, когда душа человека особенно восприимчива, укреплялось, наслаивалось пласт за пластом, как каменная порода в нашей траншее. Одними словами Лефера теперь уже не переубедишь, нужны доводы покрепче слов, факты, которые били бы не в бровь, а в глаз. А где их возьмешь в это время, когда мы находимся в состоянии боевой «готовности два», когда мы работаем, едим и спим, не снимая с себя ремней с патронташами?
Приятно удивил меня во время экскурсии Музыченко. Откровенно говоря, я не ожидал от него такого смелого поступка. Не раздумывая прыгнуть вслед за провалившимся в подземелье учеником, на это действительно не каждый решится. Мне кажется, что на него в тот момент сильно повлияло присутствие десятиклассников. Совершить прыжок в подземелье на глазах полсотни ребят, половина из которых миловидные девушки, это значит стать героем дня. Разве не приятно парню увидеть восторженный взгляд какой-нибудь сероглазой красавицы? Но, конечно, далеко не только это руководило поступком Петра. Человек попал в беду, и его надо выручать. Как тут остаться равнодушным воину, на котором форма — символ мужества и отваги. Такой в бою не подведет, не оставит в беде.
Севалина я знаю мало. Его путаные разглагольствования о личности кажутся мне этакой бравадой, которая рассчитана на не очень разборчивых девиц с чувствительными сердцами. Интересно, как бы он повел себя в серьезном деле? Вообще-то парень он, наверное, не из трусливого десятка. Мне перед ним немного стыдно. Хотя что я мог сделать в том сложном запутанном деле? Бывает же, что ситуация так неблагоприятно складывается для человека, что все, кажется, против, ни одного оправдывающего аргумента. В истории криминалистики, наверное, немало случаев так и не опровергнутых ложных обвинений в каком-нибудь преступлении. Но нам все-таки повезло: удалось выручить парня из беды. По-моему, он оценил это и теперь относится к нам без прежнего высокомерия.
Беспокойство вызывает Звягинцев. И вовсе не потому, что когда-то он оскорбил меня, а затем провоцировал на драку, и даже не потому, что в последнее время был заодно с моим обидчиком Демидченко. Больше всего Семен беспокоит меня тем, что стал замкнутым. Раньше бывало вспылит, поднимет крик, а теперь все делает молча. Если кто-нибудь и отпустит шутку по его адресу, он все равно промолчит. Лишь глаза в темных орбитах сверкнут недобрым блеском да тут же и погаснут. Раньше бывало Музыченко устраивал с ним словесные турниры, а теперь и он избегал вступать с ним в разговоры. Семен не пререкается, выполняет все приказания, не делая при этом никаких замечаний. Кажется, этому надо бы только радоваться. Меняется человек в лучшую сторону. А меня как раз именно это и беспокоит. Замкнулся и неизвестно, что у него на душе. Я уже пытался поговорить с ним по душам, но лучше бы и не начинал этого разговора. «Хватит! — зло ответил он. — Досыта уже наговорились. Ничего, придет еще время, кровью будете харкать». Поставить бы его тогда по стойке «смирно» и спросить: «Как вы смеете так разговаривать с командиром!» Но нельзя. Я сам начал этот разговор в неофициальной обстановке, надеясь на взаимопонимание. Но понимания с его стороны я не встретил и откровенной беседы не получилось. Только и смог ему сказать: «Зря ты, Семен, так». — «Ничего не зря! — и Звягинцев вложил в свой ответ всю злобу. — С вами иначе нельзя». Советовался я и с Лученком, просил его поговорить с Семеном. «А ты сам прабавав?» — «Пробовал да лучше бы и не начинал. Озлоблен он дико». — «Гэта дрэнна, — согласился Михась. — Паспрабую тады я». Через несколько дней Лученок сказал мне: «Я думав, што ты перабольшваеш. Аказалась, не. Я таксама атрымав ад варот паварот. И ты разумеет, якую линию взяв сцярвец? Што належыць па уставу, — гаворыць, — я все раблю. А в душу пускаць усякага неабавязкова». По-человечески жаль Звягинцева. Но что поделаешь? Остается только одно— держаться объективно.
Наконец полностью закончена расчистка траншеи. Танчук привез из штаба маскировочные сетки с лоскутками материи под цвет неприметных камней. Сетку закрепили с помощью металлических прутьев над траншеей и площадкой перед входом в радиорубку.
— Вот теперь попробуй обнаружить нас! — восторженно заметил Лев Яковлевич.
— Да кому ты нужен со своей рыбачьей сеткой, — презрительно сказал Звягинцев. — Что малые дети, радуются всякой чепухе.
— Ты, Семен, или дурак, или паскудный человек.
— Зато вы все умные и благородные.
— Жалеешь, небось, что твоего единомышленника Демидченко турнули отсюда?
— Жалею, — откровенно признался Звягинцев. — И еще жалею, что Васька не упек кое-кого в трибунал.
— Нет, не такой уж ты дурак, Сеня. Просто паскуда.
Под вечер снова была объявлена «готовность один». Никто не ложился спать. Все находились в полной боевой готовности. Уже и полночь, а сигнал «отбой» или хотя бы «готовность два» так и не поступал. Часа в два ночи была принята новая радиограмма: «Всем занять боевые посты. Усилить воздушное наблюдение. Быть готовыми к уничтожению возможного десанта врага».
Дело принимает серьезный оборот. Мы рассредоточились по траншее и стали ждать, напрягая слух.
— Со стороны моря слышу звук моторов! — крикнул Танчук. Ну и острый же слух у Льва Яковлевича.
— Передать в штаб дивизиона донесение, — приказал я Лученку. — Со стороны моря слышен звук моторов!
— Есть передать в штаб дивизиона донесение: со стороны моря слышен звук моторов!
Я машинально посмотрел на часы. Было три часа десять минут. Небо ясное. Над западным горизонтом ровно, не мерцая сияла самая яркая звезда. Это не звезда, а планета Венера. С севера на юг тянулся Млечный Путь. Если посмотреть в бинокль, то кажется, что это не дымчатое растянутое облако, а россыпь переливающихся самоцветов. Почти надо мной, в зените, сверкает созвездие Кассиопея. Не верилось, что такую красоту, предрассветную тишину может что-либо потревожить. А где же луна? Луны в эту ночь не было. И, словно восполняя недостающий ее свет, в небе вспыхнули яркие лучи прожекторов. Все они наклонили свои щупальцы в море, откуда все явственнее слышался звук многих моторов. Как огромные исполинские маятники, лучи прожекторов колебались над нами, скрещивались между собою и вновь расходились. Вдруг один из них замер, уцепившись в яркую точку. Через несколько секунд светящуюся точку пересек еще один луч. Образовались гигантские световые ножницы, бранши которых были скреплены между собою ярким шурупом. Рядом со светящейся точкой начали появляться белые облачка разрывов зенитных снарядов. Самолет в лучах, сопровождаемый все новыми и новыми облачками разрывов, шел по направлению к Севастополю. Над нами уже жужжали падающие осколки разорвавшихся зенитных снарядов. В лучах прожекторов появился еще один, а затем и третий самолеты, которые шли тем же курсом, что и первый. И не стало звезд. Небо заволокло облаками.
Горизонт над Севастополем, в районе Северной бухты, осветился двумя яркими вспышками, и лишь через минуту донесся приглушенный звук далеких взрывов. Где-то полыхал пожар. Нижний слой облаков над городом окрасился багряным отблеском бушевавшего пламени. Отраженный свет колебался: то ярко вспыхивал, то ослабевал, и тогда облака темнели, становились похожими на сгустки запекшейся крови. Начинался рассвет, и вражеские самолеты, прорываясь через заградительный огонь, как ночные стервятники, боящиеся дневного света, с клекотом улетали на запад, в сторону моря. Канонада вдруг прекратилась. В бинокль уже было видно, как сизая пороховая дымка, окутавшая грохотавшие батареи, медленно стлалась, заполняла собою низменности и овраги. Никто не решался произнести слово «война». Все молчали, ошеломленные страшной бедой.
— Ништо, браточки! — твердо сказал Лученок. — Яшчэ не было выпадка, каб нямчура адолела нас.
И ребята пришли в себя. Лица их посветлели и от слов Лученка, и от первых лучей восходящего солнца.
Лето выдалось жарким. Весь месяц в выцветшем небе ни единой хмарочки. Раньше обычного выколосились и созрели хлеба. Никли и высыхали подсолнухи. Пожухла кукуруза, початки не переламывались у стержня, как бывало при хорошем наливе. Перепаханные войной сенокосные угодья почти не дали отавы.
Пыль на грунтовых шляхах от проходящих машин, поднявшись, долго висела в воздухе. Мельчайшая пыль, истертая шинами боевых машин, размятая по колесную ступицу, не пыль, а сухая вода плыла, колыхалась при малейшем движении ветра.
Черепичные крыши западноукраинского городка Богатина будто покрылись пеплом; не узнать улиц, прежде горевших багрянцем черепичных крыш в утренние и закатные часы. Белые трубы, курчавины дыма, опаловый воздух.
В райкоме партии окна отворялись только после спада зноя. От мошкары защищали металлические сетки, от лихих людей — посты; предосторожность не лишняя.
Секретарь райкома Павел Иванович Ткаченко готовился к докладу на активе. Перед ним стоял кувшин охлажденной воды, лежала пачка тоненьких «гвардейских» папирос, на плече висел холщовый рушник — Ткаченко то и дело утирал вспотевшее лицо, шею, грудь. Он снял гимнастерку, распустил ремень на фронтовых полугалифе, под сиреневую трикотажную майку наконец-то пробралась прохлада. И мысли потекли живее, и рука проворнее побежала по бумаге.
Актив собирали по поводу нового обращения ЦК Коммунистической партии Украины «К заблудшим и обманутым сынам», продолжавшим антисоветские действия, руководимые из-за рубежа Степаном Бандерой.
Позвонил редактор районной газеты, желая согласовать передовицу, попросился на прием.
— Заходь, шановный товарищ, — ответил Ткаченко.
Во вчерашнем номере республиканской газеты были обнародованы воззвание и условия амнистии. Утром из Киева передавали по радио официальные материалы. Тон выдерживался спокойный, сдержанный, без нажимов; об амнистии говорилось наряду с другими важными делами — просто и значительно.
А редактор принес напыщенную, лозунговую статью.
— Э, шановный товарищ, треба проще. Мы вызываем из схронов не дуже ярых грамотеев, обращаемся в основном к дремучей силе. А вы пишете передовицу этаким, простите, суконным языком, будто сухие цветы преподносите: ни запаха, ни красок — одна пыль.
— Передовица же, Павел Иванович. Положено писать ясно и броско.
— Ясно, да. А вот насчет второго сомневаюсь… Надо толково разъяснить систему повинной, назвать адреса, куда являться да и к кому. Все точно и, главное, просто. Завитушки пользы не принесут. — Ткаченко открыл чистый лист блокнота, крупным, угловатым почерком написал: «Объяснить, как будет с работой, с жильем, с оформлением прав на жительство, с продкарточками». Написав, вырвал страничку, подсунул под потный палец редактора. — Те, кого один раз обманули, не захотят быть обманутыми дважды. — Ткаченко подумал, взъерошил волосы, прошелся по кабинету, заложив руки в карманы суконных полугалифе. — Подберите письма ранее амнистированных — они у нас есть, — организуйте выступления, и так же спокойно, солидно, без словесной трескотни…
На редактора было потрачено не меньше получаса, а время-то не остановишь. Подходили машины. Доносились хриплые голоса. «Глоткой еще берем, глоткой, — сокрушенно думал Ткаченко. — Буду говорить тихо, боже упаси орать. Горло драть нечего. Надо выманивать людей из леса, из щелей, из схронов…»
В Богатинском районе крутогорье и густолесье. Начальник войск пограничного округа генерал Дудник недавно сообщил: в районе выявлена школа УПА — «Украинской повстанческой армии», курсанты — в возрасте от восемнадцати до тридцати лет с образованием не ниже восьми классов. Школа подчиняется главному штабу УПА, и руководит ею бывший поручик польской армии по кличке Лунь — фамилия не установлена — в возрасте тридцати четырех — тридцати пяти лет.
Школа, по данным разведки, состоит из трех сотен, в каждой сотне по три четы.[1] Курсанты изучают тактику, топографию, устав караульной службы, проходят огневую и химическую подготовку, особое внимание уделено идеологической обработке: пропаганда ведется, разумеется, в националистическом духе «самостийной Украины». Срок обучения в школе — три месяца.
Из вооружения в школе имеются: девять ротных минометов, двенадцать ручных пулеметов разных систем, тридцать автоматов, винтовки мадьярские, немецкие и советские, гранаты по три штуки на каждого курсанта; боеприпасы: триста — четыреста патронов на пулемет и пятьдесят шестьдесят патронов на винтовку.
Курсанты живут в шалашах. Командный состав — в палатках. Школа круглосуточно охраняется тремя полевыми караулами. Местность вокруг лагеря заминирована, оставлено лишь четыре прохода.
Отрядом жандармерии в пятьдесят человек командует хорунжий. Его псевдоним — Капут, он ведает службой безопасности и разведкой.
«Это похуже, чем гвоздь в сапоге, — думал Ткаченко, так и этак переворачивая и изучая секретное сообщение, — и надо же было выбрать наш район! Пограничный, потому и валом валят бандюги».
Школа УПА имени Евгена Коновальца.
Коновальца убили по заданию адмирала Канариса, начальника гитлеровской военной разведки, абвера, принявшего абвер в тысяча девятьсот тридцать третьем году, и националистическое движение возглавил Андрей Мельник.
«Коновалец окружен мученическим ореолом, — подумал Ткаченко. — Хотя был таким же проходимцем и шарлатаном, как и все вожаки ОУН. Надо обязательно ударить по этому ореолу — разоблачить и Коновальца, и Мельника, и Бандеру. Следует посоветоваться с генералом Дудником».
Генерала Дудника ожидали с минуты на минуту.
Закат удлинил тени яворов. Над соседней крышей лениво выклубилась стайка вертунов, поднятых на разминку голубятниками.
Ткаченко закончил с тезисами, выпил стакан воды, надел волглую от пота гимнастерку, затянулся ремнем хотя и туговато, но пока еще на армейскую дырочку.
Судя по шуму, доносившемуся из-за неплотно прикрытой двери, в приемной собирались приехавшие на совещание активисты. Отчетливо выделялся резко-повелительный голос Забрудского, секретаря райкома, ведавшего идеологией.
За время работы в Богатине Ткаченко полюбил грубоватую, честную партийную братию — самоотверженных тружеников опасного пограничного района. Большинство партработников — в недавнем прошлом бойцы, еще не успевшие ни остыть от фронтового огня, ни доносить военное обмундирование. Лишь немногие сменили гимнастерку на украинскую сорочку, а картуз ввиду небывалой жары — на соломенный брыль.
Они были товарищами Ткаченко по совместной работе и привыкли запросто появляться в его кабинете и досаждать своими заботами. Они нуждались в нем не меньше, чем он в них. И Ткаченко казалось: нарушь эту связь и необходимость друг в друге — дрогнет, расшатается порученное им общее дело.
— Хлопцы! Объясняю популярно: занят Павел Иванович!
Ткаченко вместе с бравыми модуляциями голоса Забрудского будто услышал бряцание орденов и медалей на его просторной груди.
Он плечом распахнул двустворчатые, высокие двери и, легонько отодвинув Забрудского, сказал:
— Был занят! Зараз свободен!
— А мы уже думали, что и ты записал себя в бюрократы, Павел Иванович!
Кабинет наполнился шумом приветствий, оглушительным смехом без особого повода; кто-то уже бесцеремонно хватал графин и пил воду из граненого стакана, кто-то устраивался в кресле, отдаваясь прохладе, проникавшей в раскрытые окна.
Людей оторвали от насущных дел, и не мудрено, что в первую очередь доставалось на орехи бандеровцам.
— Мы везем, спина мокрая, а они — палки в колеса. Я бы их вместо амнистии всех под корень — и концы, — яростно лохматя влажную от пота шевелюру, проговорил парторг с глухого лесного участка, расположенного у самой границы. Надрываясь от сухого кашля, он требовал крайних мер.
Худой человек в расстегнутом френче, с беспокойным взглядом светлых глаз в одиночку опоражнивал графин мутноватой воды. Стукнув стаканом о стол, гневно крикнул:
— Зрадныкив зныщить![2]
— Ты ему азбуку коммунизма, а он тебе нож в пузо! — поддержал его молодой парень в гимнастерке с пестрой колодкой боевых медалей и гвардейским значком.
Ткаченко знал, что все слова эти не от жестокости. Собравшиеся здесь, у него в кабинете, были хорошими, деловыми, нисколько не кровожадными людьми. Они сообща взялись за восстановление этого разоренного войной края, тянут тяжелый воз.
Одна беда у всех — бандеровщина, будь она проклята! Приехали они на актив с конвойными — сельскими «истребками», как шутя прозвали себя комсомольцы-дружинники. А дружинники эти еще зеленая молодежь, им бы нарубковать, а вместо того пришлось взять в руки автоматы, винтовки или таскать «лимонки» в своих шароварах.
Выгляни-ка в раскрытое окно — целые отряды прибыли в районный Богатин, даже посты расставили по военной привычке, чтобы по первой тревоге залечь вкруговую и отбиваться. На что это похоже, задери их дьявол, тех самых «коновальцев»!
Сам Ткаченко в прошлом — танкист, ходивший вместе со своими боевыми товарищами в дерзкие рейды, руководимые прославленным мастером бронетанковых боев полковником Иваном Игнатьевичем Якубовским.
Немало мог рассказать Ткаченко о своем знаменитом комбриге, о героях комбатах Хадыр Гасан Оглы и Лусте, о героической десятидневной битве за украинский город Фастов против танковой дивизии «Мертвая голова» генерала фон Шелла. Тогда за освобождение Фастова 91-й отдельной танковой бригаде присвоили наименование Фастовской.
Десять Героев Советского Союза дала памятная битва за Фастов; сражались по-сталинградски. Все это мог удостоверить секретарь райкома: глубокие отметины на его теле — следы тяжелых ранений, боевые ордена и благодарности Верховного Главнокомандующего лучше всего напоминали о тех горячих днях.
В гвардейской танковой армии генерала Рыбалко прошел Ткаченко пол-Европы, и не раз пожимал ему руку полковник Якубовский, ныне генерал, принявший Кантемировскую дивизию.
С виду Ткаченко — типичный танкист, которого не смущала теснота боевой машины: рост — 160 сантиметров; вес — 70 килограммов, при любых передрягах ровное дыхание и нормальное давление крови.
Лицо широкое, чуточку насмешливое, в лукавых, с прищуром, глазах веселые искорки: юмор — это уж неистребимо национальное; но усмешливые глаза иногда наливаются холодом, и, хотя не мечут молний, глядеть в них в ту минуту — занятие не из приятных.
По военной линии Ткаченко дослужился до звания майора, кто-то советовал идти учиться в военную академию, но партия рассудила по-своему. Его направили в аппарат ЦК Украины и, присмотревшись к нему, послали в один из сложных по обстановке районов.
Рядом — граница. Этим сказано все. Значит, рядом опасность: лазейки из-за кордона, темные пути движения контрреволюции, прорывы банд в пятьдесят, сто, а то и в триста автоматов.
Здесь каждый пограничник — истинный герой, человек мужества, смелости и безупречного исполнения долга. Снова, как в отдельной танковой бригаде, — фронт. Плечом к плечу с пограничниками, локоть к локтю. Трудно: ведь война окончилась и большинство солдат уже сняли погоны.
— Народ там трудолюбивый, хороший, — сказали Ткаченко, направляя его на работу. — А вот мешают ему мирно трудиться. Надо наводить порядок, товарищ Ткаченко.
Анна Игнатьевна, жена Ткаченко, окончившая Львовский пединститут, преподавала в городском педтехникуме. Когда-то худенькая деревенская девушка, с тугой косой и робким взглядом карих глаз, после первого ребенка «раздобрела», налилась силой. Вопреки воле супруга отрезала косу и теперь закрывала высокий лоб челочкой.
Второй ребенок родился уже в Богатине, и супруги называли его фронтовым. Анна Игнатьевна души не чаяла в детях, любила свой дом и с затаенной тревогой выслушивала новости об очередных смертоубийствах и похождениях бандитских ватажков-атаманов.
Ткаченко отличался бесстрашием. Если другие окружали себя вооруженным конвоем, то он ездил по району с одним водителем Гаврюшей, тоже в прошлом танкистом. Ткаченко обычно водил машину сам. Автомат рядом, всегда под рукой, наготове. Держал про запас пяток гранат на случай схватки с численно превосходящим противником.
Теперь о противнике. Как получалось, самому ему невдомек — секретаря Богатинского райкома бандиты ни разу не встретили на дороге, никогда не нарывался он на вражескую засаду, ни одна пуля не полетела за ним вдогонку. И еще более удивительно — ни одного подмета, ни одной угрозы. На что путное, а уж на угрозы бандеровское подполье было гораздо. Приглядывались ли к нему, или что другое задумали, сказать пока было трудно…
Обещавший приехать пораньше генерал Дудник задержался на линейной заставе капитана Галайды. Оттуда он позвонил Ткаченко, извинился за задержку. Наконец машина Дудника затормозила у подъезда. Из клубов оседающей пыли появился генерал. Молодцевато подтянутый, в легком комбинезоне на застежке-«молнии» и в сапогах, мягкие голенища которых плотно обхватывали его полные икры, он легко взбежал по ступенькам, по пути козырнув встречавшим его райкомовским работникам. Четко, шагом военного человека прошел по темному коридору, застланному ковровой дорожкой.
Два молодых офицера сопровождали его, пытаясь попасть в ритм шагов, не обогнать и не отстать. Один из офицеров, совсем еще юноша, высокий и стройный, с фасонисто сдвинутой набок фуражкой, несший генеральский портфель и всем своим видом показывавший важность выполняемого им поручения, попытался пройти вперед, чтобы распахнуть двери, но генерал сделал это сам и, козырнув вставшему при его появлении помощнику секретаря, остановился у раскрытых дверей кабинета.
— Эге-ге-ге! Сколько вас тут! Здравствуйте, товарищи! — Веселыми глазами он окинул притихших при его появлении людей, поздоровался за руку с секретарем райкома и попросил у него разрешения умыться после дороги.
Пока Дудник умывался в смежной комнате-бытовке, районных работников из секретарского кабинета будто ветром сдуло.
— Испугались хлопцы? — спросил генерал, посматривая молодыми глазами, потянулся было к пустому графину, вызвал ординарца, распорядился принести из машины бутылку боржоми.
— Выступите перед народом, Семен Титович? — Ткаченко смотрел на генерала, сидевшего в расслабленной, непринужденной позе человека, решившего хотя бы несколько минут вырвать для отдыха.
Генералу приходилось трудновато. Его «епархия» была обширна и, увы, богата разными чрезвычайными случаями: «сейсмическая» была территория. И везде нужен глаз да глаз. Вот и мотался Семен Титович Дудник, стараясь поспеть всюду, потому что в его деле опоздание иногда могло привести к непоправимым последствиям.
— Выступать нам не особенно велено, Павел Иванович, — ответил Дудник, — хотя наше дело и ваше связано теснейшим образом. Борьба-то ведется политическая.
— Острополитическая.
— Вот именно. — Генерал посмотрел на часы. — На вас надеюсь. А сейчас мне придется подъехать к вашим соседям. — Он назвал район, расположенный южнее Богатинского. — Там, насколько понимаю, я нужнее. А вы посовещайтесь, Павел Иванович. Амнистия пока объявлена на бумаге, а вот претворить ее в жизнь…
— Жалко, что уезжаете, Семен Титович, но ничего не попишешь. Мы решили, кстати, провести не совещание, а собрание. Имели желание после собрания задержать вас на чашку чая.
Генерал поднялся, подошел к окну, вдохнул полной грудью, прищурившись, поглядел на улицу, заставленную машинами, бричками, на толпившихся возле них людей.
— Значит, собрание? — переспросил генерал, продолжая наблюдать за толпой. — Доступ свободный? Набьются кто ни попадя, попробуй потом разберись…
— Примем предупредительные меры, не без этого. Мы же обязаны выходить в массы. Правда наша открыта для всех.
— Ну что же, я не возражаю. — Генерал откупорил принесенную ординарцем бутылку боржоми, налил стаканы, один подвинул Ткаченко. Пейте! На Кавказе из горы бьет, а здесь редкость.
Ткаченко сумел близко узнать и полюбить этого целеустремленного человека. С первого взгляда Дудник мог показаться излишне суетливым, но в деле был осторожным, осмотрительным и смелым. Он знал, что враг их бандеровщина, коварный, хитрый и опасный, держался фанатично упорно, имел крепкую организацию, проявлял хитрость и изощренную изворотливость. Беспощадные расправы бандеровцев вызывали панический страх у населения, особенно крестьян из далеких сел, разбросанных среди гор и лесов и фактически беззащитных.
— Находятся ретивые сторонники решительных действий: вышибай, мол, клин клином. Бандеровцы расправляются с теми, кто помогает нам, и мы должны, мол, отвечать тем же… Но одни административные меры никогда не приносили пользы. Постоянно мы должны подчеркивать, что идет классовая борьба. — После паузы Дудник добавил: — Мы обязаны ликвидировать бандеровщину, и чем скорее, тем лучше… Активную, вооруженную, несдающуюся бандеровщину… А всех обманутых, заблудившихся вырвать у врага, вывести на верную дорогу… Спасти, — добавил решительно. — Вот именно, спасти!
Генерал взял телефонную трубку, стал созваниваться с пограничным отрядом, предупредил о своем выезде.
— Семен Титович, хочу у вас кое-что спросить, чтобы быть во всеоружии на сегодняшнем собрании, да и самому надо уяснить некоторые вещи.
Генерал отодвинул от себя телефон, взглянул на Ткаченко.
— Школа, базирующаяся в нашем районе, носит имя Евгена Коновальца, продолжал секретарь райкома, — у меня о Коновальце весьма скудные сведения, а надо знать о нем побольше. Вот я и хочу…
— Понятно. — Генерал побарабанил пальцами по столу, подумал. — С азов, что ли, начинать?
— С азов так с азов. Когда Коновалец связался с немецкой разведкой в тридцать восьмом году или раньше?
— Коновалец служил в оккупационной немецкой армии еще в тысяча девятьсот восемнадцатом году, — ответил Дудник. — Прожженный тип. Немцам нужен был не строевой офицер, а опытный агент, беспрекословный исполнитель. Таким и был Коновалец… Так что его грехопадение началось в восемнадцатом году, Павел Иванович.
— Ну, а потом?
— Потом… — Дудник прошелся по кабинету, остановился перед Ткаченко. — Вас интересует материал, разоблачающий Евгена Коновальца?
— Конечно. Шпион, агент, палач и тому подобное… Эпитетов много, но нужны факты. Факты — упрямая вещь, Семен Титович. Мне надо знать все, быть готовым ответить без заминки на самый острый вопрос, на любой выпад. Вот, например, на такой вопрос: как Коновалец из кайзеровского агента стал фашистским агентом, стал служить не Украине, как его представляют, а Гитлеру? Есть данные?
— Есть. Нами был взят в плен немецкий разведчик, некто Штольце. Мы располагаем его показаниями. Да вы знаете о нем. Для вас Штольце не новость. Гитлер, придя к власти, потребовал отыскать шпионов, хорошо знающих Советский Союз. Штольце говорит, что ими для такой роли был определен Коновалец, завербованный немецкой разведкой.
Коновалец без особого труда добывал сведения об экономике и военном потенциале Польши, а вот по Советскому Союзу ему приходилось давать «липу». Немцы вначале охотно и много платили своему агенту, а потом, убедившись, что тот врет, решили его убрать.
Это более или менее официальная версия, но, возможно, были и другие мотивы, по которым следовало избавиться от Коновальца. В гитлеровской армии обычно так поступали с теми, кто был достаточно выжат и слишком много знал. Ликвидировать Коновальца поручили шефу главного штаба «организации украинских националистов», бывшему австрийскому офицеру Рихарду Ярому. Это был представительный, элегантный мужчина, отлично владеющий немецким языком. Ярый быстро вошел в доверие к Коновальцу и стал незаменимым помощником руководителя украинского националистического движения. У Ярого был солидный стаж в немецкой разведке, хорошо налаженные связи. Его прочили на место Коновальца. Коновалец, находясь в Роттердаме, получил шифровку о том, что Рихард Ярый должен передать ему крупную сумму денег от гестапо. Ярый вручил пакет своему агенту Валюку, вложив туда вместо денег бомбу с часовым механизмом. Ну, а дальше все, как полагается в детективном романе. Валюк вручает «подарок» Коновальцу в Роттердаме. И Коновальца, как говорят на Украине, «розирвало на шматки».
Ткаченко, улыбнувшись, что-то черканул в своем блокноте.
— Что вы там записали?
— Вашу последнюю фразу: «розирвало на шматки».
Дудник распрощался.
Ткаченко шел энергичным шагом, чувствуя на губах горьковатую пыль. Он расстегнул ворот гимнастерки, чтобы грудью ощутить вечернюю прохладу. Откуда ее принесло? С тех гор, прижатых к сумеречному низкому небу, или вон от той разъединственной тучки, пугливо плывущей со стороны леса?
Возле клуба густо толпились люди. Отлично! Подойдя ближе, Ткаченко услышал возбужденные голоса: вооруженные бойцы истребительного отряда слишком усердно наводили порядок.
— Зачем столько «истребков»?
— Надо, Павел Иванович, — ответил ему Забрудский. — Сам знаешь положение.
— Сними посты, Забрудский. Не слишком усердствуй.
— Тертерьян звонил, просил усиления…
— Желающих послушать многовато собралось, — проговорил Ткаченко. Всех не охватим. Клуб не резиновый. Если бы радиофицировать?
— Хотели было. Не вышло, Павел Иванович. — Забрудский прошел вперед, всем своим видом показывая, что в случае опасности он грудью своей загородит секретаря. — Давай сюда, прямо в президиум.
— Не протолкнемся, Забрудский.
— Эге, Павел Иванович! За кого ж ты меня принимаешь? Даже танкам пробивали ворота, чтобы ввести их в прорыв… — Забрудский проверил, на месте ли ордена и медали, лицо его сияло от сознания исполненного долга. А вот и Тертерьян!
Начальник райотдела МГБ встретил их упреками. Оказывается, проход был обеспечен с центрального подъезда.
— Прорвались с тыла, товарищ Тертерьян, — успокоил его Забрудский. А там пушкой не пробьешь.
— Что же получается, Павел Иванович? — озабоченно и с упреком спросил Тертерьян. — Мы принимаем меры, обеспечиваем предполагаемое совещание актива, а тут оказывается, актив кто-то переиграл на митинг.
— Не кто-то, а так решило бюро райкома, товарищ Тертерьян.
— Я-то ничего не знаю. Уж кому-кому, а мне в первую очередь надо было бы сообщить.
— В последнюю минуту решили, — сказал Ткаченко, успокаивая его, — в рабочем порядке. И генерал Дудник не возражал…
— Я с точки зрения безопасности. — Тертерьян закурил и тут же погасил папироску, поймав недоумевающий взгляд пожарника, стоявшего за кулисами в латунной каске польского образца и в брезентовой робе. — Вот у них все по инструкции, — как бы позавидовал Тертерьян пожарникам, — а нам приходится приноравливаться, Павел Иванович. Рассчитывали на узкое совещание актива, а теперь поглядите в зал — яблоку упасть некуда. Кого только нет! Может, с бомбами, с обрезами…
— Коммунистам не привыкать, товарищ Тертерьян. Слова партии сильнее бомб и обрезов. Ну, товарищи, готовы? — обратился Ткаченко к сгрудившимся у выхода в президиум. — Давайте-ка занавес!
Слушая вступительное слово Забрудского, его властный, повелительный голос, Ткаченко прикидывал в уме, как ему лучше построить свое выступление. Ясно одно: разговаривать с этим затаенно притихшим залом так, как разговаривал Забрудский, тоном приказа, было нельзя.
Ни криком, ни проникновенным шепотом людей не возьмешь, и дело не в модуляциях голоса, а в умении оратора подобрать ключ к их сердцам, проникнуть в душу, добившись единения с ними. И это могла сделать только убеждающая правда, конкретная, деловая.
Ткаченко окинул взглядом настороженные лица; знакомых заметил лишь в первых пяти рядах. Женщин почти не было. Редко-редко пестрели платки, зато было много чубатых и усатых мужчин, напряженно потных лиц, мереженных сорочек и нарядных безрукавок. В зале курили, и стойкий сизый дым едко прослаивался в спертом воздухе.
Когда Забрудский предоставил слово Ткаченко, наступила тишина. Ни одного хлопка. Ткаченко неторопливо направился к трибуне, покусывая губы и смотря себе под ноги. Только взойдя на трибуну и опершись о поручни, он резким движением головы откинул со лба прядь волос, вгляделся в зал. Пауза помогла сосредоточиться, найти первые слова обращения:
— Шановни товарищи!
Ткаченко казалось, что аудитория пока еще недоверчиво вслушивается в его не совсем безупречный украинский язык, «подпорченный» долгим общением с фронтовыми русскими товарищами. В местный диалект было привнесено много и польских и словацких слов, да и сказывалась близкая Гуцульщина.
Ткаченко направил основной огонь на вожаков оуновцев, на тех, кто, сидя за кордоном, распоряжается кровью украинцев. Надо было доказать, что и Мельник и Бандера не бескорыстные борцы, а продажные слуги закордонных разведок.
— Во время встречи с руководителями немецкой военной разведки Лахузеном и Штольце, которая произошла в Берлине на конспиративной квартире Кнюссмана, офицера Канариса, в начале тысяча девятьсот тридцать девятого года, Мельник уверял своих хозяев, что будет служить им верой и правдой, и, как указывает Штольце, выдал планы своей подрывной деятельности… — Ткаченко сообщал слушателям только факты: основной акцией Мельник считал налаживание связей с украинскими националистами, которые проводили работу в Польше, и с националистами на территории Советской Украины, установление дат подготовки восстания, проведение диверсий на территории СССР. Тогда же Мельник просил, чтобы все расходы, необходимые для организации подрывной деятельности, взял на себя абвер, что и было сделано…
— Мельник выступав, — Ткаченко гневно бросил в зал, — головным консультантом гитлеривцив по утворенню так званого уряду незалежной Захидной Украины и перетворения Закарпаття на колонию Нимеччины, на плацдарм для нападу на Радянський Союз…
Секретарь райкома восстанавливал историю движения звено за звеном, как цепь преступлений, убийств, интриг и предательства по отношению к той самой Украине, о судьбе которой якобы пеклись вожаки организации.
— Добре, добре, — похваливал Забрудский, — такие слова, и не по бумаге… — Он наклонился к соседу по президиуму, председателю райисполкома Остапчуку.
— Переложи живое слово на бумагу, — сказал Остапчук, изнывая от жары, — и все пропало.
Остапчук надел по совету жены новую сатиновую рубаху и мучился в ней с непривычки. Сатин прилипал к голому телу. Куда сподручней гимнастерка, сквозь нее легко дышит влажная от духоты кожа, да и привычней в ней бывшему старшему сержанту.
Ткаченко объявил текст обращения:
— «Не желая напрасно проливать кровь, не желая омрачать знаменательные в истории советского народа праздничные дни Победы, Президиум Верховного Совета Украинской Советской Социалистической Республики, Совет Народных Комиссаров УССР и Центральный Комитет Коммунистической партии (большевиков) Украины предоставляет участникам украинско-немецких националистических банд последнюю возможность покаяться перед народом и честным трудом искупить свою вину…»
Когда был указан срок явки с повинной, в зале сразу зашелестели, многие записывали. Выждав необходимую паузу и переведя дух, Ткаченко более звонким и громким голосом дочитал:
— «…Это последний срок и последнее предупреждение. После указанного срока ко всем участникам банд будут применены строжайшие меры, как к изменникам Родины и врагам советского народа… Если враг не сдается, его уничтожают — такова воля украинского народа».
Ткаченко отложил обращение, вгляделся в зал:
— Вот что мы хотели доложить вам, товарищи. Доложить о мерах, принимаемых правительством и партией от вашего имени для того, чтобы вернуть всех к мирной жизни, прекратить субсидированную из-за кордона борьбу украинско-немецких банд, националистических банд. Разъясняю условия амнистии, как она будет проводиться…
Люди притихли, вслушиваясь в каждое слово.
— Пускают слухи, мол, обман один — выйдут хлопцы из схронов, а их запакуют, голубчиков, в телячьи вагоны — и в Сибирь. Не верьте слухам! громко сказал Ткаченко.
Зал зашумел, задвигался, пришлось звонить колокольчиком.
Напоследок Ткаченко не без ядовитости развенчал «великомученика» Евгена Коновальца, рассказал о том, как Коновалец получил в Роттердаме «подарок» от гестапо и как «розирвало його на шматки».
Скупо посмеялись только первые ряды.
— Эффекта не получилось, — заметил Забрудский.
— Они оцепенели, — буркнул Останчук. — Щоб их заставить смеяться, треба две недели под мышками щекотать. Ты попытай, может, у кого вопросы есть? Бачишь, Ткаченко последний глоток воды допил.
Забрудский уперся кулаками в багряное сукно и, строго обведя зал круглыми, навыкате, глазами, попросил задавать вопросы.
— Яки там у них вопросы, — проговорил он Остапчуку, — бачишь, поперли к выходу. Тут и военные… — Забрудский полуобернулся к сидевшему за его спиной Тертерьяну. — Откуда военные?
— Да что мы, у них документы, что ли, проверяли? — Тертерьян зло блеснул желтоватыми белками.
Остапчук, присмотревшись, заметил сидевших почти у самого выхода двух офицеров в форме войск МГБ.
— Мимоходом небось завернули. Ваш брат… — успокоил он Тертерьяна. Вон есть и вопросы. Кто это поднялся, тянет руку?
— Дед Филько? — Забрудский узнал старика. — У него всегда полна пазуха вопросов.
— Есть вопрос! — выкрикнул Филько. — Отсюда казать чи к трибуне?
— Кажи оттуда, у тебя звучно получится, — разрешил Забрудский.
Дед Филько все же полез к сцене, но протиснуться сил не хватило. Остановившись, он приподнялся на носках, выкрикнул громко, насколько позволил ему старческий голос:
— А скажить, товарищи, в Сибири пшеница родит?
Ткаченко, продолжавший стоять на трибуне, остановил хохот.
— Родит пшеница в Сибири, — ответил он с полной серьезностью, — и климат и почва позволяют возделывать ее там.
— Так чего же Сибирью пужают? — выкрикнул дед Филько и принялся пробиваться на свое место под хохот и выкрики.
Собрание закончилось. Пареньки из драмкружка задернули занавес. Остапчук обмахивался платком, стоял, широко расставив ноги. Синяя сатиновая рубашка-косоворотка потемнела от пота.
— Драму превратили в комедию, — сказал Тертерьян, — какие-то гады подговорили деда.
— Какие там гады? Разве ты его не знаешь, деда Филько: вечный юморист. Ты его на погост понесешь, а он тебе будет чертиков на пальцах показывать! — В глазах Остапчука плескалась тоска.
— Ты что, Остапчук, чем-то недоволен? — спросил Ткаченко.
— Ну и народец собрался, Павел Иванович! Кабы не этот юморист дед Филько, можно было подумать, что все глухонемые. — Остапчук покачал головой, вытер коротко остриженный затылок с двумя резко обозначенными складками.
— Вулкан тоже тихий до поры до времени, а как заклокочет да как тряхнет… — сказал Тертерьян.
Ткаченко возвращался домой с Забрудским, Остапчуком и Тертерьяном в приподнятом настроении: все прошло более или менее удачно. Съехавшиеся из района коммунисты и актив истребительных отрядов, присутствующий в зале клуба, благотворно повлияли на местное население. Сложилось впечатление, что всем было ясно: с бандеровщиной надо кончать, и кончать как можно скорее.
Ткаченко жил на втором этаже. Он видел свет в своей квартире, силуэт жены за тюлевой занавеской.
— Управились к десяти, — сказал Ткаченко, — оперативно управились хлопцы.
— Самое главное, без эксцессов. — Забрудский крепко встряхнул протянутую ему руку. — Веду собрание и думаю: не пробрался бы в зал бандеровец, еще пальнет по президиуму… Сердце покалывало.
— Брось ты прикидываться, — остановил его Остапчук. — Ты еще не знаешь, где у тебя сердце. На якой стороне? Дай спокой секретарю.
— Право, что-то не хочется расставаться, — сказал Забрудский. Прохлада пришла…
— От леса, — сказал Остапчук, — близко лес, потому и прохлада…
— В лесу не только прохлада, — возразил Забрудский, — не дюже радуйся лесу. Дай-ка папироску.
Взяв папиросу из пачки, протянутой Остапчуком, Забрудский помял ее, надломил гильзу по-своему, потянулся прикурить.
Летучая мышь низко пронеслась над головами и исчезла с противным писком.
— Да, напоминаю, — сказал Ткаченко, — завтра ты, Остапчук, по своей райисполкомовской линии обеспечь всякие там формальности при явке на амнистию…
— Формальности? — переспросил Остапчук басовито-рокочущим голосом.
— Побольше внимания, простоты в обращении. Сумеешь, Остапчук?
— Раз партия приказывает, как не суметь?!
— А тебе, товарищ Забрудский, задача такая — проследи за прессой. Пойдет передовая, я говорил с редактором: тоже побольше ясности, точности, дай примеры, как трудоустраиваются амнистированные, где будут жить и тому подобное.
— Ясно.
— Ну, пока. А то моя Анна Игнатьевна и домой не пустит…
Ткаченко дружески распрощался со своими товарищами и в том же приподнятом настроении легко взбежал на второй этаж, увидел поджидавшую его на лестничной клетке супругу.
— Не наговоритесь никак, — заговорила она. — Я подтопила ванну. Подбрось немного чурбачков. Чайник тоже закипел.
— Не торопись с заваркой, Анечка, — ласково сказал Ткаченко, разреши передохнуть, понежиться.
Он заранее предвкушал удовольствие. Душ, а потом чай…
Приятно снять сапоги, прокисшую от пота, пропыленную гимнастерку, облачиться в пижаму, ноги сунуть в разношенные тапочки…
Услышав звонок, Ткаченко крикнул жене, чтобы она взяла трубку телефона.
— Это не телефон, кто-то в дверь звонит.
— Узнай кто, вроде бы некому…
Анна Игнатьевна прошла к двери, спросила.
— Откройте! Важное дело, Анна Игнатьевна, — раздалось за дверью.
— Товарищи, ночь уже…
— Мы от генерала Дудника.
— Открой, Анечка! — крикнул Ткаченко. — От Дудника.
Остатки опасений Анны Игнатьевны развеялись, когда она увидела вежливо, с предупредительными улыбками раскланивавшихся с нею двух офицеров в форме МГБ.
— Вы извините, товарищи. Сами понимаете… — Она пропустила офицеров вперед. — Заходите. Павел Иванович сейчас выйдет… Правда, он собирался было принять ванну…
Анна Игнатьевна вошла в кабинет, зажгла верхний свет. Ей хотелось поговорить с незнакомыми людьми да и рассмотреть их получше.
Один из них, капитан, производил впечатление воспитанного, интеллигентного человека, с несколько бледным, тонким, породистым лицом и серыми глазами.
— Вы нас извините за столь поздний визит, Анна Игнатьевна. — Офицер подарил хозяйке улыбку, которую принято именовать ослепительной.
— Не стоит извиняться. Я жена бывшего военного, привыкла… Пройдите, пожалуйста, в кабинет. — Анна Игнатьевна мило смутилась, мочки ее ушей и щеки порозовели.
«Какой приятный, — подумала она, — сколько мы уже здесь, а Тертерьян ни разу не представил их».
Второй офицер, тоже капитан, пока еще не проронивший ни одного слова, был постарше, покрупней, или, как определила Анна Игнатьевна, помужиковатей. У него было широкое, скуластое лицо, запавшие в орбиты глаза и сильно развитые плечи.
«Какие недобрые глаза, какие темные, жесткие губы, — подумала Анна Игнатьевна. — Как разнятся эти два человека…»
Оставив их в кабинете, она вышла. Третий, сержант, высокий, плечистый, с непроницаемым лицом служаки, стоял в прихожей с автоматом на груди.
Дети давно спали. Анна Игнатьевна остановилась у их кроваток, прислушалась. Муж прошел в кабинет, вот прозвучал его голос, вначале громкий, а потом дверь прикрыли, и звуки голосов стали невнятней и глуше.
Вернувшись к детям, Анна Игнатьевна ощутила тревогу, необъяснимую и странную, но очень острую. Но тревога быстро прошла: Анну Игнатьевну, как и всегда, успокоил вид спавших детей. Мальчик недавно перенес корь, и на его щеках и шее еще сохранились следы сыпи. Девочка дышала ровно и тихо.
Анна Игнатьевна поправила одеяло, присела. Мысли ее потекли спокойнее, и она теперь ломала голову, вспоминая, на какого киноартиста походил капитан с изысканными манерами и вкрадчивым голосом, с приятным акцентом. Может быть, поляк или литовец?..
Ткаченко в пижаме вошел в свой кабинет, мельком взглянул на письменный стол и, увидев оставленные на нем бумаги, прикрыл их небрежно брошенным полотенцем.
— Здравствуйте, товарищи! Прошу извинить за, так сказать, неглиже…
Офицер, стоявший у стола, не сдвинулся с места и продолжал молча, с застывшим выражением настороженности, пристально глядеть в упор на хозяина дома. Это был взгляд человека жестокого и волевого. Его молчание, отвердевшие губы, подбородок и сама поза были неприятны и вызывали протест. Но пришедшее к Ткаченко с опытом безошибочное чувство надвигающейся опасности призывало к сдержанности и осторожности.
— Простите, товарищи, вы от генерала?
— Нет! — коротко бросил офицер, стоявший у стола.
— Не от Дудника? — Неприятный озноб пробежал по спине, кровь отхлынула от лица, непроизвольно сжались кулаки. Растерянность и страх, шевельнувшиеся в сердце, тут же исчезли. Заметили или не заметили?
— Мы обязаны просить у вас прощения, Павел Иванович, — первый офицер натянуто улыбнулся краешком бледных губ, отступил на несколько шагов от Ткаченко. Теперь он находился в центре комнаты, под люстрой, отбрасывающей на потолок и лепные карнизы рассеянный свет из-под плоского стеклянного абажура, — за столь поздний визит. — Он наклонил голову как бы в полупоклоне. Тень от козырька закрыла его глаза, зато скульптурно выпукло очертила рот, подбородок и резкие складки у губ. Орденская планка была выполнена по-фронтовому, из плексигласа, ремень потертый, хромовые сапоги сшиты щеголевато.
Второй? Ткаченко достаточно долго прослужил в армии, чтобы догадаться: он не офицер, а некто неряшливо и поспешно переодетый в офицерскую форму да и не пытавшийся убедительно играть свою роль. Он стоял, широко расставив ноги, тесный ворот гимнастерки был расстегнут, парабеллум предупреждающе вынут из кобуры и засунут за пояс.
— Так… — Ткаченко собрал всю свою волю. — Зачем пожаловали?
— Вопрос деловой, Павел Иванович, и вполне закономерный, — сказал первый офицер. — Разрешите восполнить пробел, представиться?
— Представляйтесь!
Внутреннее замешательство Ткаченко продолжалось недолго и осталось незамеченным. Он полностью овладел собою, как перед танковой атакой в неравном бою, когда каждый просчет мог обернуться катастрофой.
— Я — Лунь, начальник школы украинской повстанческой армии имени того самого Евгена Коновальца, которому досталось на орехи в вашем сегодняшнем докладе.
Ткаченко перевел вопросительный взгляд на второго.
— Начальник службы безопасности, Капут, — сообщил о нем Лунь. Слыхали?
— Да.
— Он стреляет на звук, — с загадочной усмешкой предупредил Лунь.
— Что же… вам удалось. — Ткаченко прислушался. В квартире было тихо. Нет… Слух уловил всхлип ребенка: так бывает во сне; после перенесенной болезни сын спал неспокойно.
— Не пытайтесь предпринять неосмотрительные шаги. — Лунь внимательно следил за Ткаченко.
— Пришли меня убить? — спросил Ткаченко.
— Нет.
— Вырезать семью? — Голос его невольно дрогнул.
— Нет! — Лунь продолжал изучать Ткаченко. Отступив к стене, он теперь видел ярко освещенное настольной лампой бледное лицо секретаря райкома, его плотно сжатые губы и ненависть в глазах. — Семья пострадает, если вы будете вести себя неблагоразумно, — предупредил Лунь. — Разрешите перейти к изложению наших условий.
— Что вам от меня нужно? Вы все равно ничего от меня не добьетесь.
— Пока не будем загадывать, Павел Иванович. Может быть, и добьемся.
Капут сделал шаг вперед. Его рука по-прежнему лежала на рукоятке парабеллума.
Ткаченко с презрением посмотрел на начальника «эс-бе».
— Я встречался со смертью не один раз.
— Мы знаем вас и уважаем, — сказал Лунь.
— Даже? — Ткаченко с усмешкой взглянул в серые, холодные глаза Луня. — Прошу заканчивать, господа! И разрешите мне на правах хозяина дома присесть?
Лунь предупредительно выдвинул стул на середину комнаты.
— Итак?
— Итак, товарищ Ткаченко, — Лунь переглянулся с Капутом, выражавшим явное нетерпение, — мы присутствовали на вашем сегодняшнем докладе. — Губы его скривились, блеснуло золото во рту. У начальника школы был изящный профиль, вкрадчивый голос, наигранное спокойствие и чисто гестаповская манера вести беседу.
Ткаченко почувствовал в нем опытного, иезуитски изощренного противника. Капут — враг другого пошиба, откровенный зверюга, испытывающий отвращение к тонким комбинациям. Его оружие — пистолет и удавка.
— Я слушаю… — сказал Ткаченко.
— Ваш доклад нам понравился…
— Вам?
— Понравился, — жестко повторил Лунь, — и потому мы приехали попросить вас повторить его для вашего «особового склада», то есть личного состава школы.
— Не понимаю…
— Поймете потом, — произнес он многозначительно. — Но вы не бойтесь…
— Плохо вы знаете коммунистов, — Ткаченко вспылил, — бояться вас? Нет, вы плохо нас знаете.
Лунь, не перебивая, слушал, с притворной покорностью наклонив голову. У него достаточно прочно укоренились свои понятия о чести, долге, идеалах; он больше верил в откровенный политический цинизм, чем во все добродетели, которые считал показными.
— Я понял смысл ваших слов, — сказал Лунь, — и обещаю не принуждать вас к нарушению партийного долга. Никто не покушается на вашу честь… Он говорил медленно, выбирая слова и как бы выстраивая их в твердый, неколебимый ряд. — Мы просим вас поехать вместе с нами в пункт дислокации нашей школы и выступить перед курсантами.
— Перед вашими курсантами?
— Да! Вы не ослышались.
— Конечно, с вашими коррективами?
— Нет! Вы повторите доклад полностью.
— Странно!
— Поверьте, Павел Иванович, — Лунь проявлял нетерпение, — именно так… Если вы не трус… — он сделал паузу, — вы обязаны принять наше предложение. Мы вас отвезем и привезем обратно. Ручаемся за полную вашу безопасность. Мы ждем… Время ограничено…
— А если я не соглашусь?
Лунь вздохнул, поднял мгновенно заледеневшие глаза.
— Тогда мы поступим с вами, как с дезертиром и трусом.
Капут зло бросил:
— Уничтожим и тебя и всю твою семью! — Постучал по циферблату наручных часов. — Треба ихать, друже зверхнык!
Лунь оглядел кабинет. Над столом Ленин читал «Правду», Сталин раскуривал трубку. И еще тут была одна фотография — со Сталинградского фронта: на опушке степной лесопосадки, у головной части танка экипаж Ткаченко.
— Сохранилась? — спросил Лунь, указывая пальцем на эту фотографию.
— Как видите.
— Я имею в виду вашу военную форму, Павел Иванович.
— Берегу. Может, еще придется снова надеть…
— Вот и выпал случай, — сказал Лунь. — Где она?
— В соседней комнате.
Лунь обменялся мимолетным взглядом с начальником «эс-бе».
— Чтобы совершить этот маскарад, нам пришлось… потрудиться: потеряли человек десять. Думаете, легко добыть военную машину и одежду ваших офицеров? Мы просим вас — наденьте свою форму, чтобы не возникли подозрения при поездке… Только не вздумайте… Капут сопроводит вас в качестве… камердинера.
Что делать? Решение могло быть единственным. Всякие попытки переиграть закончились бы трагически. Это было ясно. Да, он наденет свой военный мундир и пойдет — в бой. Исполнят они свои обещания или нет, теперь уже не столь важно. Он постарается продублировать свой доклад. Пусть ему грозит смерть. Коммунист обязан до конца быть коммунистом.
«Камердинер» неотступно следовал за ним. Звериные законы «эсбистов» допускали применение самых крайних мер в любом необходимом случае. Нельзя зародить никаких сомнений в жестоком, подозрительном мозгу Капута. Расплачиваться придется жизнью близких.
Анна Игнатьевна вышла из детской, остановилась у двери, спросила:
— Ты куда собрался, Павел?
— Не волнуйся, Анечка. Важное, неотложное дело. Дудник просит немедленно приехать.
Она прошла следом за ним в спальню. Ткаченко раскрыл шкаф.
— Ты что ищешь?
— Уже нашел. — Он снял с плечиков китель, достал фуражку, которая давненько не надевалась.
— Что? Война? — тревожно спросила Анна Игнатьевна.
— Иди к детям, Анечка. — Ему было невмоготу. Еще минута, и он сорвется, а потом… Железно застывший в прихожей конвоир с автоматом и Капут…
— Когда тебя ждать, Павел?
Что он мог ответить?
— Думаю, к утру справлюсь.
— И чаю не выпил, не искупался…
Вернувшись в кабинет, Ткаченко переоделся в военную форму.
Наблюдавший за ним Лунь похвально отметил:
— Прекрасно вышли из затруднительного положения, Павел Иванович.
— Давайте не терять времени, — сказал Ткаченко.
При выходе из кабинета Лунь посоветовал:
— Чтобы не возбудить подозрений, попрощайтесь с женой.
— Попрощаться? — Ткаченко круто остановился.
— А разве вы обычно не прощаетесь?
— Обычно — да!
Анна Игнатьевна не могла сдержать тревоги.
— Неужели такие спешные дела? — Она протянула руку Луню. — Пришли мило, приятно, и вдруг… Нехорошие вы…
Лунь поцеловал ей руку, многозначительно приподнял брови. На лице его было написано огорчение. Анна Игнатьевна снова безуспешно постаралась припомнить, кого из киноактеров напоминал этот красивый офицер с тонкими чертами лица.
Она раскрыла окно на улицу, увидела, как все четверо уселись в поджидавшую их военную машину и уехали.
Хотя от сердца отлегло, все же позвонила на квартиру к Забрудскому.
— Да чего вы перелякались, Игнатьевна? — Спросонья голос Забрудского был хрипловатый. — Коли вызвал Дудник, значит, дело есть. Спешное? А не було бы такое, дождались бы и утра. Форму надел? И то бывает. Щоб свои дуриком не подстрелили.
Он успокоил Анну Игнатьевну. Она прилегла на диван в детской, вначале прислушивалась, а затем крепко заснула.
Крайнее напряжение уступило место общей расслабленности. Павел Иванович больше всего боялся за семью. Бандеровцы, не моргнув глазом, вырезали и старых и малых. Он понимал: поведи себя по-другому, случилось бы непоправимое — противник не бросал угроз на ветер. Теперь опасность для семьи миновала, а об опасности для себя нечего думать: привык. Ткаченко вступил в знакомое состояние борьбы, где все движется согласно законам, не зависящим от желания, поведения или воли одного человека. Его куда-то везут, якобы в лагерь, якобы для выступления перед курсантами. Смешно, конечно, поверить в это: обычный прием — заманить человека и… Дальше все могло случиться: издевательства, пытки… Ткаченко достаточно внимательно изучил практику оуновского подполья.
Почему он понадобился в оуновском лагере? Зачем Луню или Капуту потребовался доклад? Что-то таилось за всем этим маскарадом, а что именно?
Амнистия — средство борьбы с бандеровщиной. И само собой разумеется акт политического гуманизма. Что же они противопоставят этому? Судя по всему, «центральный провод» быстро отреагировал на маневр советской стороны и предложил контрмеры. Какие? Ясно, что начальник школы не мог заниматься самодеятельностью. Бандеровцы полностью отвергали мир. Они не шли на компромиссы. Как и всякое буржуазное националистическое движение, они пытались затушевать классовый характер борьбы… Ткаченко невольно усмехнулся: в сознании привычно выстраивались политические формулировки.
Махновщина — детский лепет в сравнении с бандеровщиной. Махновщина родилась на родной почве, а вот бандеровщина вызрела на Западе, в термостатах гестапо, абвера, польской «двуйки», Интеллидженс сервис… Кому какое дело, что он, Ткаченко, украинец и Капут — украинец. Никто из них и не пытается обратиться к братству по крови. Для простых, наивных людей — одно, для тех, кого на мякине не проведешь, — другое…
Что же ждет его впереди?
Во всяком случае, что бы ни случилось, он не запросит пощады. Он коммунист и за правду пойдет на любые муки.
Лунь и Капут с обеих сторон сжали его своими плотными, сильными, будто свинцом налитыми телами.
Городок проехали на большой скорости. Дважды попались патрульные истребительной роты. Военный «виллис» не вызывал у них никаких подозрений. Ткаченко припомнил: кто-то предлагал ввести контрольно-пропускные посты. Что бы изменилось? Можно уверенно предположить: документы у бандитов в порядке, они даже осмелились явиться на собрание. Конечно, будь КПП, можно было бы закричать… Правда, это повлекло бы за собой немедленную расправу не только над ним, но и над его семьей. Приговоры подполья приводились в исполнение неуклонно и беспощадно. Приговор настигал в любом месте, рано или поздно.
Машина шла в западном направлении.
После поля с посевами пшеницы и кукурузы земля начинала постепенно горбиться, складки становились глубже, за низкорослым молодняком по вырубленной в войну крепи зеленели лесные массивы с расщельными падями и горами.
Въехав на лесную дорогу, Капут вынул из парусинового мешка, пропахшего подсолнечным маслом, нечто вроде платка и туго навязал глаза пленнику.
— Просим извинения, Павел Иванович, — с ласковостью в голосе сказал Лунь. — Необходимые меры предосторожности. Применялись еще с древних времен при двусторонних переговорах.
Затем ехали еще около часа. За всю дорогу никто из спутников не проронил ни слова, и человеку с завязанными глазами оставалось одно думать. Ни капли сомнений не возникло в душе Ткаченко. Если уж придется испить чашу до дна, что ж, на то он и коммунист. Не он первый, и, наверное, не он последний…
Машина затормозила. Лунь снял с Ткаченко повязку.
— Разомнитесь.
К ним подошли несколько человек в немецкой форме. У каждого, кроме револьвера в кобуре, за поясом еще и пистолет. Судя по всему, это был командный состав.
Они с мрачной веселостью встретили своих начальников, о которых уже начали было беспокоиться. На Ткаченко, одетого в форму советского офицера, обратили особое внимание.
Лагерь был хорошо замаскирован. На поляне, куда они подъехали, даже трава не вытоптана. Невдалеке, в лесу, под огромными кронами буков, крытые хворостом и поверху задерненные, виднелись землянки. Каждая рассчитана, пожалуй, человек на пятьдесят. Палатки — их было пять — венгерского военного образца, очевидно, для комсостава. Их надежно скрывали от наблюдения с воздуха перетянутые между ветвями маскировочные сети.
Теперь было понятно, почему авиаразведка не смогла обнаружить лагерь.
— Митинг соберем на поляне, — сказал Лунь, отдав распоряжения.
Он стоял, выставив ногу в хорошо начищенном сапоге, покуривал, сбрасывая пепел длинным, отполированным ногтем мизинца. Манеры его были подчеркнуто снобистскими, улыбка буквально змеилась по тонкому, презрительно-отрешенному лицу. Что-то было в нем шляхетское, этакий подленький мелкопоместный гонор.
Возле Луня в начальственной позе стоял приземистый человек в высокой гайдамацкой папахе и роскошных шароварах. За поясом опереточно-яркого кушака виднелись ручные гранаты. Маузер образца гражданской войны висел на наплечном ремне. Этого человека помимо одежды отличали от остальных командиров вислые, будто приклеенные усы.
Он отдал команду резким, отчетливым голосом. Нетрудно было определить в нем служаку. Поднятый горнистом по боевой тревоге «особовый склад» перестроился сообразно командам в каре. В центре горели три костра и стояла трибуна.
На трибуну поднялись Лунь, Ткаченко и человек с маузером, продолжавший играть главную роль в этом «лесном спектакле». Он объявил о приезде в расположение школы секретаря Богатинского райкома партии.
Называя должность, фамилию и воинское звание Ткаченко, он заглядывал в бумажку, расправляя ее на своей чугунной ладони и всматриваясь в слова при прыгающем свете костров.
Справившись с трудной для себя задачей, он облегченно вздохнул.
— Давай ты, Лунь! — откашлявшись, сказал наконец.
Лунь кивнул, нахмурил брови и, подойдя к перильцам, вначале пощупал их крепость, а потом уперся, плотно сцепив пальцы и подавшись слегка вперед своим стройным, мускулистым телом.
Ткаченко сбоку наблюдал за этим человеком, за его тонким, бледным лицом, за его отточенным выговором с точно расставленными модуляциями.
Лунь, безусловно, был опытным оратором. И его слушали напряженно и внимательно. Шеренги будто окаменели. Двигались, шевелились и создавали феерическое зрелище только косматые дымы костров и резко очерченные на фоне букового леса языки пламени.
О чем говорил начальник оуновской школы?
Он рекомендовал своим людям выслушать секретаря районного комитета партии, который разъяснит политику. Командование хочет рассеять разноречивые слухи, выслушать, что думают коммунисты об «Украинской повстанческой армии», об амнистии…
Лунь трижды полностью назвал УПА — «Украинскую повстанческую армию», ничего не сказал о Советской власти, говорил только о коммунистах. Говорил увертливо, хитро, не угрожал, не обвинял, не полемизировал. Ею слова были размеренно четки, произносились не спеша, с хорошей дикцией. Сухие, бесстрастные, отчетливые… Он говорил ровным голосом, не волнуясь, только иногда выбрасывая руку вперед и разжимая и сжимая тонкие, длинные пальцы.
Костры разгорелись. На поляне стало светлей. Теперь можно было рассмотреть лица людей, стоявших не только в первых шеренгах каре. С болью в сердце Ткаченко видел молодых, рослых, сильных хлопцев. Разве им заниматься черными делами? Им бы плавить сталь, распахивать земли, сидеть в аудиториях институтов…
Обреченные!
— Начинайте! — Лунь легонько подтолкнул Ткаченко на свое место и стал за его спиной, рядом с успевшим переодеться Капутом.
Теперь на нем был немецкий, застегнутый на все пуговицы китель и под ним мереженная сорочка.
— Як наш? — Капут ухмыльнулся.
— Послухаешь, сам скажешь, — неопределенно ответил Лунь.
Ткаченко перевел дыхание, шагнул вперед и укрепился подошвами на шатком помосте, наспех сшитом из хвойных бревен и досок. Сойдет ли он отсюда сам, или его стащат с раздробленным черепом, — этого, наверное, не знал не только он, но и те, кто окружал его — эти люди, подчинявшиеся мгновенным вспышкам инстинктов, даже, пожалуй, наиболее выдержанный из них, сохранивший внешнюю корректность, бывший поручик Лунь.
Минутная пауза под тяжелыми, настороженными взглядами выстроенных на поляне людей помогла Ткаченко освободиться от остатков неизбежного в таком положении страха, сосредоточиться, чтобы выполнить свой последний долг.
Внизу, почти достигая уровня трибуны макушками бараньих, заломленных по-гайдамацки шапок, стояли в небрежных позах вооруженные до зубов жандармы службы безопасности — «безпеки». «Нам все дозволено, — как бы говорили их внешний вид, презрительные усмешки, — для нас все пустяк, тем более такая штука, как человеческая жизнь».
Их замысловатые, залихватские прически, языческие амулеты, понавешенные на давно не мытые, словно литые шеи, подчеркивали привилегированность положения. Это была «гвардия трезубца», опричники правая рука Капута, всесильного главаря карательного отряда бандеровской жандармерии.
Под ногами была плаха. Да, плаха.
И тем более надо держаться спокойно, собрав всю волю.
Как обратиться к ним, замкнувшим его в железный капкан каре?
—
— Бере быка за рога, — хмуро заметил усатый вожак.
— Надумали шилом киселя хлебать, хлебайте! — Капут метнул взгляд на воинственно зашевелившихся жандармов.
Ткаченко оглянулся, увидел спокойно стоявшего Луня, с любопытством прислушивавшегося к глухому рокоту голосов в глубине построения.
Лунь благосклонно кивнул головой оратору, как бы разрешая продолжать.
«Была не была, — решил Ткаченко, — все равно отсюда живым не выйти. Нет, никто не увидит меня униженным или испуганным. Их вожаки привыкли к рабской покорности, пусть поймут свое заблуждение. И кто такие эти вожаки?»
Ткаченко рассказывал об одном из руководителей так называемой «Украинской повстанческой армии» — Климе Савуре, окруженном легендой геройства и бескорыстия. Именно его послал Степан Бандера проверить кадры, перетасовать их, как колоду карт; «козырных», надежных, отложить в сторону, остальных, «сомнительных», то есть сомневающихся, уничтожить.
По указанию Клима Савура формировались отряды из тех, кто прозрел понял правду, их посылали на верную смерть под пули пограничных засад. Того, кто выходил из боя с пограничниками живым, уничтожали сами бандеровцы, их жандармерия, группы «эсбистов», которые, переодевшись в советскую военную форму, зверски расправлялись со своими.
— Це он в тебя запустил каменюку! — прохрипел Капут над ухом Луня. Ты же зараз в советской форме!
— Да, було так, Капут. Слова из песни не выкинешь!
— Скажи ему, а то я скажу… — Капут схватился за рукоятку парабеллума. — Мое слово — гроб!
— Добре, скажу. Тильки знай, я не из пугливых… — Он указал на оружие. — И у мене воно е, Капут. — Однако Лунь шагнул к Ткаченко, предупредил: — Говорите по условию, только то, что говорили на собрании, и указал глазами на своих свирепеющих соратников.
— Товарищи! — Ткаченко взмахнул рукой с зажатой в ней военной фуражкой, второй схватился за поручни трибуны и, подав вперед свое некрупное, но сильное тело, выкрикнул: — Не забуты про розправу оуновца Лугинського на Волыни, в Кортелисах! Разом с гитлеровцами оуновцы вирвались в село на пятидесяти машинах, завели на повну мощность моторы, щоб не було слышно стрельбы, взрослых забивали, а детей живыми кидали в крыныци и ямы и засыпали землей. Так зныщили усе село — близько трех тысяч чоловик. Майно их было пограбовано, а хаты спалени! «Наша влада повинна буты страшной!»[7] — так казав Степан Бандера.
Ткаченко переждал нарастающий шум. Костры разгорались все ярче. Теперь он мог рассмотреть лица парней, стоявших не только в первых рядах. Курсанты жадно слушали его слова, одни с сочувствием, другие с затаенным страхом, третьи с явной ненавистью.
Он рассказал еще о зверствах оуновцев, а затем о том, как взялась освобожденная Украина за восстановление хозяйства при поддержке России и других республик, как возрождаются колхозы и как они ждут их, молодых хлопцев, для этой полезной работы. Республика призывает вернуться к труду!
— Пожалуй, хватит, — предупредил Лунь, — вы имеете дело с массой, над которой легко потерять контроль.
Вожак в папахе оттер плечом Ткаченко, раздвинул толстые ноги в добрых сапогах со шпорами, посопел, выжидая, пока стихнет говор за его спиной, и повел свою речь на самых низких голосовых регистрах.
Судя по всему, он значился в более высоких чинах, чем Лунь, Взяв на себя руководство митингом, он старался быть точным: не вилял, не хитрил, не оставлял лазеек, говорил прямо и резко; личный состав школы ознакомлен с политикой коммунистов (он махнул рукой на Ткаченко), деятельность УПА сокращается по стратегическим соображениям. Часть сил будет выведена на переформирование за кордон. Курсанты, желающие выйти из УПА, будут отпущены после сдачи оружия. Мести не будет, на все добрая воля.
Затем отдал команду Лунь.
Те, кто согласен покинуть школу, сдать оружие и получить амнистию, должны выйти из строя.
Каре не шелохнулось.
— Не верют, гады, — сказал Капут, — зараз не выйдут, сами втечуть…
— Треба повторить, — предложил вожак тихо, оглянувшись на Ткаченко. Шо тебе, учить!..
Лунь пожал плечами, но приказание выполнил. Он сказал о том, что желающие поступить по воззванию могут свободно распоряжаться собой.
Спустя минуту, другую из задних рядов, пройдя первые шеренги, нерешительно вышли человек сорок.
— Я ж казав, шо е у нас курвы, — процедил Капут.
— Где их нет, Капут, — небрежно бросил вожак. — Що ж ты робыв со своей безпекой? — И, обратясь к Луню, добавил: — Хай вси расходятся. А оцих сомкни и задержи…
Подчиняясь команде Луня, каре неохотно распалось. Кое-кто остановился у догорающих костров. Оттуда доносился говор, взрывался невеселый смех и сразу затухал. Перед трибуной продолжали стоять четыре десятка человек, пожелавшие выйти по амнистии. Они стояли в две шеренги: их опрашивали, переписывали.
Лунь, прислонившись к трибуне, курил.
— Что же, Павел Иванович, вы добились успеха, — он указал рукой с сигаретой на курсантов, — отыскали своих единомышленников. — Голос его прозвучал недобро.
— Вы их отпустите?
— Ну, это уж наше дело, Павел Иванович. Струхнули?
— Нет!
— Верили нам?
— Должны же и у вас быть какие-то принципы.
— Принципы? — Лунь усмехнулся. — Кажется, Троцкий говорил, что на всякую принципиальность надо отвечать беспринципностью.
— Примерно так…
Над верхушками буков нависли стожары. Щедро усыпанное звездами небо, сероватый дым затухающих костров, мягкий, теплый ветерок.
— Поужинаем или сразу домой?
— Домой. — Ткаченко очнулся от дум.
— Да, вы правы, — Лунь усмехнулся, погасил сигарету о трибуну, поскольку мы обещали…
Он подозвал телохранителя, и вскоре неподалеку от них остановилась машина.
— Садитесь! — пригласил Лунь. Подождав, пока Ткаченко устроится, он приказал шоферу: — Трогай!
Ткаченко устало откинулся на жесткую спинку «виллиса».
В пути прошло минут пятнадцать. Ткаченко услыхал позади, там, где остался лагерь, далекую стрельбу. Привычное ухо определило: залпы из винтовок.
Судя по всему, выехали из леса: ветви не царапали и не били, и под колесами не чувствовались корневища. Впервые Ткаченко глотнул пыль, и когда машина покатила мягче, конвоец, прислонившись к нему и обдав запахом табака и нечистого тела, развязал мягкий холщовый рушник, снял его, вытер себе нос и положил на колени.
В это время, пока еще далеко позади, возник свет, постепенно увеличивающийся. Конвоец завозился, подтолкнув в спину шофера, и тот прибавил газу. Однако усилия уйти оказались тщетными. Их, шедших с погашенными фарами, вряд ли видели и потому не пытались догнать. Судя по сильному свету, шел бронетранспортер, обычно выпускаемый с известным интервалом для патрулирования магистрали.
Конвоец отодвинулся от Ткаченко, теперь они сидели в разных углах, пленник в левом, бандеровец в правом. Ткаченко заметил пистолет, направленный на него с колена, а ногой конвоец подкатывал ближе к себе валявшиеся на полу гранаты.
— Звертай! — приказал конвоец.
Справа ответвлялась грунтовая дорога, уходившая в темноту. Это была полевая дорога, а не тот самый развилок, куда Лунь обещал доставить Ткаченко. Отсюда было не меньше семи километров до Богатина. Круто свернувшая машина куда-то нырнула, остановилась. Шофер не заметил за кюветом канаву, по-видимому подготовленную для прокладки кабеля. Конвоец выругался, спрыгнул наземь и пособил машине одолеть препятствие.
— Вылазь! — скомандовал конвоец грубо.
Он стоял с автоматом наготове, пистолет был за кушаком. Широко расставленные ноги были обуты в лакированные сапоги с кокардочками на их «наполеоновских» козырьках. Баранья румынская шапка, чуб, начесанный до бровей, губы, презрительно искривленные насмешливой подлостью, свойственной поднаторевшим близ начальства лизоблюдам.
Конечно, конвоец обязан выполнить приказ и отпустить его, а все же надо быть начеку. Место глухое, час воробьиный, скосит запросто.
— Езжай! — приказал Ткаченко.
— О-го-го, мудрый. — Конвоец хохотнул, повел дулом автомата, как бы указывая направление: — Погляжу, як ты потопаешь.
— Я тебе погляжу! Хочешь, все узнает Капут?
— Ладно, коммунистяга, ты як ерш, с головы не заглонишь…
Конвоец валко приблизился к машине, влез на переднее сиденье, и шофер, опасливо следивший за приближающимся светом фар, лихо рванул с места, и «виллис» скрылся в аспидной черноте ночи.
Ткаченко выждал, пока погасли звуки мотора, и лишь тогда тронулся к шоссе вялыми, негнущимися ногами, одолевая крутой кювет.
«Как после дурного сна, — подумал он, зябко поеживаясь, — расскажи, не поверят». Ткаченко шел по тропинке, протоптанной возле шоссе. По голенищам стегали стебли донника, белоголовника, с шелестом осыпая созревшие семена. Он был жив, свободен, мог шагать по этой утренней, росистой траве, и розовый, безветренный рассвет готов был вот-вот распахнуть перед его глазами тот мир, из которого он чуть было не ушел навсегда.
Сколько он прошел, десяток, сотню шагов, пребывая в таком завороженном состоянии, то отчетливо, то в какой-то белесой мути восстанавливая в памяти виденные им картины? Ноги стали тверже, дыхание ровнее, расслабленность ушла, и все тело будто вновь нарожденное: чувствовался каждый мускул, каждая жилка, мозг был окончательно очищен.
«Жив, жив, жив!» Шаги его шуршали по подсыхающей траве.
И трава эта постепенно светлела, потом, позолотев, заискрилась, в спину будто ударило током, и ощутилось тепло. С нагнавшего его бронетранспортера спрыгнули двое в касках, с автоматами, осторожно подошли, окликнули и, когда Ткаченко обернулся, узнали его.
— Товарищ секретарь, чего вы тут? — не скрывая удивления, ощупывая его светлыми молодыми глазами, спросил сержант.
— Чего тут? Мало ли чего… по должности, товарищ…
— Сержант Федоренко! — догадался представиться сержант, продолжая все же вглядываться с тем же изучающим видом, проверяя себя, словно не вполне доверяя своим глазам.
— Итак, сержант Федоренко, подвезете меня до Богатина?
— Який вопрос, товарищ Ткаченко! Прошу простить, товарищ гвардии майор, — он будто только теперь увидел его военную форму, определил звание по фронтовым зеленым погонам, с явно выраженным почтительным удовольствием «прочитал» объемистую колодку орденских ленточек и задержал взгляд на гвардейском знаке с надбитой эмалью, видимо не раз побывавшем в сражениях. Сержант хотел помочь, но Ткаченко поднял ногу на железный козырек-приступок, что у борта, и чья-то могучая сила перенесла его внутрь машины, за такую надежную сталь, втиснула его между такими милыми, теплыми хлопцами, с ясными глазами, поблескивающими из-под запыленных касок… «Наши, наши, свои прекрасные люди…» — билось в нем, и, не сдерживая своих чувств, он улыбался им; размягчались и их лица, лица соратников, бойцов, куда-то во мглу уходил кошмар минувшей ночи.
Солнце вставало над Богатином, закурчавленным печными дымками, багровели островерхие черепичные кровли, и живой город пробуждался ото сна к новому дню.
«Жив, жив, жив!» Надежным строем вставали яворы, высокие, вечные.
Жена по-обычному, без тени волнения, открыла дверь, подставила теплую щеку для поцелуя, запахнувшись и халатик, ушла, шлепая тапочками, в спальню.
— Ты хотя бы спросила, где я таскался, — весело через двери сказал Ткаченко, стаскивая гимнастерку, пропахшую дымом костров.
— Ладно, чего спрашивать, потом расскажешь, — ответила сонным голосом Анна Игнатьевна. — Если у генерала не покормили, еда на столе, в кухне…
Позвонить генералу? В райком? Нет! Нечего беспокоить ранними звонками. Прежде всего отмыться, надеть чистое белье. Пока вода нагреется, можно перекусить. Ткаченко прошел в кухню и, сидя за столом, медленно жевал холодное мясо.
«А ведь могли прикончить… — Он провел ладонью по груди, ощутил теплоту кожи. — Продырявили бы, как дуршлаг… Выходит, бандиты были на собрании, прокуковал их Тертерьян. Позвоню ему — вот ахнет…»
Закончив туалет, Ткаченко прилег на диван, обдумывая план действий. Прежде всего он попытался представить, куда же его возили.
Время, понадобившееся на дорогу, он знал, и потому по фронтовому опыту мог легко прикинуть километраж. Не исключено, что машина петляла по лесу, чтобы сбить его с ориентации. Но это было, только когда везли в лагерь. На обратном пути, хотя и завязали ему глаза, ехали прямым, не окольным путем: конвоир спешил вернуться в лагерь.
Ровно в восемь Павел Иванович вызвал Забрудского, Тертерьяна, позвонил начальнику пограничного отряда и попросил его разыскать Дудника.
Услыхав разговор по телефону, Анна Игнатьевна поняла все. Она остановилась в дверях, ноги у нее онемели, и на побледневшем лице было такое отчаянное, потерянное выражение, что Ткаченко, прервав разговор с Тертерьяном, бросился к ней.
— Как тебе не стыдно, — тихо упрекнула она, — почему ты ничего не сказал? Как тебе не стыдно, Павел?.. — А потом обняла его, припала к плечу, всхлипнула: — Ну, почему ты такой…
Прошло? Не знал тогда Ткаченко, обрывая провода телефонов с целью самого наисрочнейшего принятия мер, что в это же самое время в лагере бандеровцев происходила следующая сцена.
Перед рассвирепевшим начальником школы стоял неуклюжий детина, в такой же бараньей шапке, как и у сопровождавшего Ткаченко конвойца, стоял не навытяжку, а «врасхлеб», готовый принять любую кару за невыполнение тайного приказа своего начальника.
На безбородом, скуластом лице этого человека почти не читалось проблесков мысли. Он знал одно: сплоховал, высланный наперед, чтобы «прошить» насквозь секретаря райкома, он испугался бронетранспортера, пропустил его, зарывшись в канаву, не отважился броситься на шоссе, сделать что угодно, любой самый безумный шаг, но свершить… убить отпущенного на волю секретаря райкома. Для исполнения поручения не должно быть препятствий. Только труп его мог бы служить оправданием, труп человека, решившего во имя приказа атаковать даже броневую машину и двенадцать советских бойцов, вооруженных до самых зубов.
Лунь понимал, чем грозит теперь и ему и всей лесной школе его «великодушие и рыцарство». Надо немедленно сниматься, бросать обжитое место, и не птицы они, чтобы перелететь в новое гнездо, не опалив крылья. Ткаченко — опытный человек, а леса не безбрежны. Весь гнев Луня сосредоточился на этом оторопелом, неуклюжем парне, готовом принять любую муку и смерть.
Выдавив несколько гнусных ругательств, Лунь тряхнул головой, подзывая того самого конвойца, который отвозил Ткаченко:
— С автомата, короткой, в ту же яму…
Анна Игнатьевна подошла к мужу, робко спросила:
— Ты кому звонишь? Куда опять торопишься?
— Добиваюсь генерала Дудника. Надо начинать большой прочес.
— Зачем?
— Выловить, Анечка.
Анна Игнатьевна вздохнула, твердо сказала!
— Вызывай генерала. Раз такая судьба, пройдем через все… Одно скажу, Павел. Советские люди странные, коммунисты тем более… Они беспокоятся обо всех и меньше всего о себе, о своих детях, женах… Живете вы… Нет, не живете… витаете… Вот у меня мяса нет на обед, картошки не могла достать, а ты…
— Анечка, впервые вижу тебя такой…
— А иди ты, Павел! Спуститесь на землю. О себе подумайте…
— О себе? А кто же тогда будет думать о других?
— Так для кого же вы работаете? — Анна Игнатьевна махнула рукой и заторопилась, услыхав зовущий крик девочки.
Зазвонил телефон. На проводе был начальник пограничного отряда, который сообщил, что с генералом связались и тот срочно выезжает в Богатин.
— Вы спрашиваете, что с теми? — Ткаченко не сразу ответил начальнику пограничного отряда. — Думаю, их расстреляли. Я слыхал залпы. Нет, нет, они всех не убьют. Нельзя убить правду, нельзя убить веру. Это люди вчерашнего дня, они — тени. Тени не могут расстрелять будущее. А палачей мы разыщем.
Генерал Дудник заночевал в расположении мотострелкового полка, в бывших казармах польских улан. Здесь, в глухом лесу, немцы оборудовали дома отдыха для летного состава дальней бомбардировочной авиации, подвергнув казармы реконструкции. Бар, устроенный в спортивном зале и расписанный фривольными фресками, ныне закрасили маляры хозкоманды.
Дудник называл казармы «Черной ланью» из-за фонтана с почерневшей от воды, когда-то, видимо, сверкающей бронзовой ланью. Он любил передохнуть здесь. Хорошие комнаты, к тому же красивый, хотя и запущенный парк и даже небольшое озерцо с окуньками.
Донесение из Богатина требовало срочных действий. Он распорядился направить в район мотострелковую роту, минометную и артиллерийскую батареи и приказал поднять разведывательную авиацию. Генерала интересовала школа УПА, и нельзя было терять ее след.
«Кто бы мог подумать, просто фантастика! — Генерал удивленно разводил руками, заканчивая завтрак. — Живешь, живешь, чего только не видишь, и вдруг — на тебе! Новое дело. Подумать только, доклад бандитам о бандитах… Глубока человеческая душа! Заглядывай не заглядывай, все едино дна не разглядишь…»
Из окна было видно, как вытягивались в колонну машины и бронетранспортеры. Генерал надел комбинезон, проверил пистолет, подпоясался, взглянул в шикарное, во всю стену, зеркало — увидел моложавого и еще стройного человека, не так чтобы высокого, но представительного, глаза хоть и без морщинок, а строгие, как ни старайся, не смягчишь. Видно, мало-помалу дает о себе знать профессия. И солидность сама по себе прибывает, еще за полста не перевалило, а уж слышится за спиной шепоток: «Батя пошел». А еще десяток, — стариком назовут…
С такими грустными мыслями генерал молодцевато, на страх годам, сбежал по каменной лестнице.
Косовица заканчивалась. Желтела стерня, и правильными рядками выстраивались охряные копны. Подсолнечник отяжелел, подсох и уже не поворачивался за солнцем.
Встречались крестьяне на высоких, нагруженных снопами возах. Еще год назад вот в таком селянине, в брыле или кокетливой шляпе с перышком, можно было заподозрить замаскированного бандеровца. Загнанные в леса и ущелья бандиты продолжали мешать хлеборобскому делу. Еще и теперь нередки случаи, когда отсекают пальцы записавшемуся в колхоз, еще порой нависает черная хмара бахромчатыми своими краями над селянством.
Наряду с другими генерал Дудник отвечал перед государством за скорейшее восстановление в западных областях нормальной жизни.
Не все сделаешь сам, не везде поспеешь. Разбросанный фронт борьбы с бандеровщиной требовал постоянной собранности, энергичной инициативы. Будучи человеком динамичным, активным и строгим к себе, Дудник был неумолим к подчиненным.
Его побаивались, но уважали.
Генерала встретил начальник Богатинского пограничного отряда майор Пустовойт, не раз получавший нагоняй за медлительность и нерасторопность. Его срывающийся на фальцет голос, рука, вздрагивающая у козырька, выдавали волнение.
«Ну чего, чего он, — раздраженно думал генерал, выслушивая его рапорт, — что я, кусаюсь? Чего он меня боится? Если бы только робость, можно простить. Работу запустил, с каждой мелочью лезет за указаниями, разведку держит на привязи. А вот по бумажкам мастак: в рапорте чепуху распишет с такими завитушками, что ахнешь… Лунь почти под боком хозяйничал, а он только ушами хлопал, дождался, пока райкомовцы открыли…»
Генерал с досадой выслушивал сбивчивую информацию Пустовойта, наблюдая, как подрагивал его острый нос и судорожно двигался кадык на худой шее. Теперь уже все в нем не нравилось генералу. «Надо менять, немедленно менять… Разве таким должен быть оперативный работник? Вырвать бы у соседей подполковника Бахтина…» — подумал генерал в раздражении и уехал из штаба отряда в райком партии в дурном расположении духа.
Слушая рассказ Ткаченко, генерал производил расчеты на своей карте-двухверстке.
— Школа скорей всего находится вот здесь. Горный рельеф, густой лес. — Красный карандаш резко очертил круг. — Надо искать здесь. На месте Луня я бы, пожалуй, тоже выбрал эту химару.
«Химарой» Дудник называл всякое глухое и удобное для бандитов место.
— Придется поручить энергичному командиру найти этого Ракомболя, сказал Дудник. — Что мне с Пустовойтом делать? Ни рыба ни мясо. Таких нельзя держать долго на одном месте, прокисают. Пришлю вам другого в отряд, обещаю, обещаю…
Ткаченко, в душе соглашаясь с невысокой оценкой боевых качеств нынешнего начальника отряда, все же ценил его отзывчивое отношение к солдатским нуждам, порядочность и доброту.
— Разве в нем дело, Семен Титович? — пробовал он заступиться за Пустовойта. — Меня, стреляного волка, и то заарканили. Тут уж ответственность лежит на всех… — Ткаченко проверил свой пистолет, достал запасные обоймы. — Я с вами поеду в отряд. Будете разрабатывать операцию, может быть, и я пригожусь.
— Поедемте, Павел Иванович. Вы герой дня! — Генерал спрятал карту в планшетку.
От райкома до штаба отряда, занимавшего здание бывшей польской тюрьмы, окруженной высокой стеной, было недалеко. Тюрьма, построенная некогда на окраине, ныне как бы всосалась в быстро расширяющийся город. На западной его окраине рассыпались мелкие домишки, на восточной закладывали фундаменты под новые многоэтажные здания. Улица, по которой они ехали, носила имя Коперника. На ней сохранились уютные особнячки под черепицей, спрятавшиеся за железными заборами, глазированная плитка тротуаров и мощные яворы — им все было нипочем: гайдамаки, гитлеровцы, бандеровцы.
В «форт», как называли штаб отряда, въехали через центральные ворота, охраняемые часовыми.
Во дворе штаба, на бывшем поверочном плацу, стояли машины мотострелковой части, прибывшей для прочеса. Солдаты в касках, в полевых погонах беседовали, расположившись группами, или возились у машин.
Команда «Смирно» при появлении генерала заставила всех замереть, а затем все вновь ожило.
Генерал застал начальника отряда за изучением карты. На вялом, с обвисшей кожей лице и на этот раз без труда можно было обнаружить растерянность. Пустовойт, страдальчески помяв подбородок, взглянул на Ткаченко, доложил:
— Ищем иголку в стоге сена…
Генерал подошел к раскрытому окну, забранному кованой решеткой. Отсюда были видны пушки с зачехленными надульниками и минометы.
Батареи втягивались во двор, чтобы не привлекать на улице внимания прохожих. Сюда же подходили машины с мотострелками.
— Если часть тронулась с места, она должна действовать… — как бы про себя, ни к кому не обращаясь, сказал генерал.
Пустовойт, приняв замечание на свой счет, болезненно поморщился.
— Поисковые группы ведут активный прочес местности, обеспечены радиосвязью, товарищ генерал, — повторил он. — Если что, немедленно доложат.
— Операция подготовлена?
— В предварительной части да, товарищ генерал.
— Вызовите руководящий состав. Надо все детально обсудить.
Пустовойт распорядился, и вскоре кабинет наполнился офицерами. Каждый из входящих докладывал в соответствии со строевым уставом. У многих были папки с бумагами.
Генерал вглядывался в лица офицеров с пронзительной внимательностью. И хотя Дудник всех их хорошо знал, принимал рапорты так, будто встречался с офицерами впервые, не останавливая, выслушивал их звание, фамилию и должность.
Первым вошел заместитель по политической части майор Мезенцев, потом начальник отделения разведки майор Муравьев с наиболее объемистой папкой и свертком карт; с торопливой поспешностью, отдуваясь от жары, представился начальник штаба майор Алексеев, тоже имевший карты и коробку с цветными карандашами и кнопками…
Когда все расселись за длинным столом, генерал посоветовал Ткаченко заняться пока своим делом.
— А то мы долго будем искать иголку в стоге сена…
Пустовойт покраснел, слабая улыбка быстро погасла на его губах.
Ткаченко вернулся в райком. В четыре часа Дудник, позвонив, сообщил, что поисковая группа капитана Галайды обнаружила расположение лагеря, но Лунь со всей школой ушел в неизвестном направлении.
— Если не передумали, я за вами заеду.
Оперативный отряд вышел из Богатина в начале пятого. В пути Ткаченко поделился с генералом своими впечатлениями и остановился на мучившей его догадке об оружейных залпах, которые так явственно слыхал он при возвращении из лагеря в Богатин.
— Не могу забыть, Семен Титович. Вроде виновным себя чувствую, закончил Ткаченко, — если тех, вышедших из строя, расстреляли…
Дудник постарался успокоить Ткаченко:
— При чем тут вы? Главари школы догадывались о брожении среди курсантов, хотя точных сведений не имели. Им надо было очистить свои ряды, и они очистили их. Любыми средствами, так или иначе они уничтожили бы колеблющихся. Вы лишь ускорили этот процесс.
— Ускорил?
— Да! Но вы и углубили трещины. Эта жестокость, кровавая расправа многим откроет глаза. Лунь покарал их. Мы отыщем и покараем Луня. Генерал вытер лоб платком и, взглянув на Ткаченко, добавил: — Мы разыщем его. Границу перекрыли надежно, а здесь ему от нас никуда не уйти.
Глухая дорога была размята гусеницами машин. На развилках дорог направление указывали маяки-мотоциклисты в стальных касках. Пустовойт успел «обкатать» незнакомую дорогу, и генерал похвалил его.
— Что хорошо, то хорошо, — сказал генерал, чтобы Ткаченко не упрекнул его в непоследовательности, — плохо, что Пустовойта приходится всякий раз подталкивать.
«Виллис» раскачивало и шатало. Шофер спрямил путь, но он не оказался короче. Генерал был настороже, переместил кобуру на ремне поудобнее, положил автомат шофера к себе на колени.
— Поле слышит, а лес видит, — сказал он, как бы оправдываясь. — Мой отец плотогоном был, помню, говорил: «Не доглядишь оком, заплатишь боком».
К поляне все же добрались благополучно. Жадно вглядывался Ткаченко в знакомые очертания деревьев, они днем казались ниже и менее стройными. Вот и остатки костров с дымящимися бревнами и обгорелым тряпьем. Виднелись землянки. Палаток не было. На опушке стояли машины с минометами и два «студебеккера» пограничников.
Капитан Галайда подошел строевым шагом, без запинки отрапортовал, чеканя слова, он как бы выстраивал их в шеренгу.
— Обнаружили подземный стрелковый тир. Минный погреб противником взорван при отходе, товарищ генерал! — закончил Галайда. Пожал протянутую генералом руку и отступил на шаг в сторону.
Дудник заметил стоявшую в отдалении группу пограничников из линейной заставы Галайды. Некоторых из них он хорошо знал, только позавчера побывав на заставе, он говорил с ними. Лейтенант Кутай и сержант Денисов, оперативники, привлекавшиеся отделением разведки штаба отряда для особо важных заданий, пользовались заслуженной популярностью, выходящей за пределы заставы. Генерал подошел к ним, поздоровался.
— Надежные хлопцы, — обращаясь к Ткаченко, сказал генерал, закалились в боевом огне уже после войны… — Он хотел еще что-то добавить, но, заметив Пустовойта, подталкивавшего к нему младшего лейтенанта, замолчал.
Младший лейтенант Строгов, командир мотострелкового взвода, доложил о разминировании подходов к лагерю и, немного замешкавшись, сообщил, что им обнаружена свежая братская могила.
— Могила? Братская? — Генерал обернулся к Ткаченко, и, хотя ничего не сказал, взгляд его как бы выразил: «Ну вот, оба мы оказались правы».
— И трупы обнаружены? — спросил генерал.
— Обнаружены, товарищ генерал, — ответил Строгов, — мы сделали пробный шурф. Судя по обмундированию, курсанты школы. — Переборов короткое замешательство, добавил: — «Украинской повстанческой армии», товарищ генерал.
Генерал с досадой махнул рукой и обратился не только к докладывающему ему офицеру, но и ко всем невольным свидетелям их разговора.
— Армии? В армии другие порядки. Бандиты — вот кто они! Как бы себя ни называли, — бандиты! Когда же они успели вырыть братскую могилу?
— Использовали одну из взводных землянок, товарищ генерал.
— Землянку?
— Землянки глубокие, — пояснил Строгов. — Трупы уложены плотно, в три пласта. Каждый пласт покрыт плащ-палаткой немецкого армейского образца, товарищ генерал!
— Ну, ведите, товарищ младший лейтенант, к этой могиле!
Строгов шел впереди четким, строевым шагом. Младший лейтенант недавно окончил офицерское училище. Туда он попал, исполняя волю своего отца, старого служаки, одного из незаметных и скромных героев гражданской войны, носивших орден Красного Знамени на алом банте. Без особой охоты начав учебу, молодой человек постепенно втянулся, обзавелся отличными товарищами, полюбил училище, армию и свой род войск — пограничный.
Приближались сумерки. Старые буки с мохнатыми, замшелыми стволами, широко раскинувшие свои густые кроны, почти не пропускали солнца. Трава под деревьями была вялая и редкая, валежины, гнилые и ломкие, трещали и рассыпались под ногами. Нередко, словно белые, исхлестанные дождями и ветром черепа, виднелись из земли круглые камни, плотно обросшие с северной стороны мхом, с седыми отливами зелени.
Они шли по разминированному проходу в лесной целине, обозначенному свежими зарубками на стволах.
Наконец они достигли лагеря школы; ничто не выдавало сверху его присутствия; вокруг дремучий, девственный лес, не срублено ни одного дерева, не вытоптана трава, не помят кустарник и подлесок. Землянки сообщались между собой умело замаскированными траншеями, которые одновременно были приспособлены для ведения круговой обороны и имели удобные запасные выходы в глухое ущелье.
И землянки и ходы сообщения были настолько искусно спрятаны, что можно было пройти невдалеке от них и ничего не заметить.
— Опытные, ловкие, канальи, — заметил Дудник. — Сколько раз я предупреждал, с ними надо держать ухо востро… — Слова были обращены к Пустовойту, покорно принявшему этот упрек и в знак согласия наклонившему голову. — Э, да тут уже нас опередили!
Возле раскопок у братской могилы негромко разговаривали штабные офицеры, только что приехавшие по вызову. Прибыл и представитель военной прокуратуры, подполковник юстиции, деловые качества которого хорошо знал Дудник. Внешне же это был несколько суматошный бодрячок, заработавший к сорока пяти годам брюшко и лысину. Увидев подходившего генерала, он направился к нему доложить о своем прибытии.
— Здравствуйте, Александр Петрович, — поприветствовал Дудник, успели из Львова?
— При сегодняшних транспортных возможностях, товарищ генерал… Лицо подполковника отмякло в добродушной улыбке.
— Познакомьтесь: секретарь Богатинского райкома Ткаченко.
— Очень кстати, товарищ Ткаченко, вы мне будете крайне нужны, сказал подполковник. — Если фантасмагория, о которой мы краем уха слыхали, подтвердится…
— Только, Александр Петрович, не заводите дела на Павла Ивановича, а то пришьете ему связь с бандеровцами…
— Что вы, что вы, товарищ генерал! Как можно?..
Бойцы вытаскивали трупы и укладывали их в десяти метрах от ямы. Вынося трупы, они протоптали дорожки по глине, выброшенной из могилы. Каждого убитого фотографировали, осматривали его одежду, искали документы.
На кромке поляны стояли два бронетранспортера с водителями и стрелками наготове. Человек десять мотострелков наблюдали за разгрузкой братской могилы. Металлические щупы, приспособленные для поиска схронов, были очищены от земли и закреплены ремнями на бортах за скобы.
Генерал подошел к бойцам, взмахом руки отставил рапорт старшего, обратился к первому, ближе всех стоявшему к нему рядовому:
— Как фамилия?
— Рядовой Горчишин, товарищ генерал! — Солдат ответил звонко, с юношеской непосредственностью и гордостью за оказанную ему честь разговаривать с генералом.
Ветер качнул верхушки буков. Покружившись, медленно упали на землю желтые листья. Где-то неподалеку застучал дятел.
Генерала заинтересовал молоденький солдат Горчишин, отличавшийся от привычных ему фронтовиков, заинтересовал как человек, призванный в армию после войны, как один из тех, кому предстоит продолжить дело обороны.
— Вот так, товарищи, война окончилась, а убийства продолжаются.
Горчишин промолчал. Слова генерала не были обращены непосредственно к нему. Карие глаза молодого солдата с бахромчатыми ресницами глядели доверчиво.
— Вы кем были до призыва, товарищ Горчишин? — спросил Дудник.
— Комсомольским работником. И сейчас член комсомольского бюро, товарищ генерал.
— В стычках участвовали?
— Участвовал, товарищ генерал. Я из минометного расчета.
Подходили еще бойцы.
— Знаете, кого выкапываем, товарищ Горчишин?
— Точно не знаем. Говорят, «эсбисты» расстреляли курсантов, захотевших выйти по амнистии.
— Верно. Слепые убили прозревших. — Генерал присел на бревно, снял фуражку. — Молодых хлопцев побили. Молодых? — спросил он одного из офицеров, производившего раскопки.
— В основном молодежь, товарищ генерал. — Офицер провел пальцем по списку: — Пятьдесят один.
— Пятьдесят одна жизнь. Могли стать хлеборобами, студентами, шахтерами. Сначала их соблазнили на разбой, спровоцировали, а потом жестоко поубивали. Вот какой враг перед нами. Своих не жалеют. Навязали нам кровопролитие, чем мы должны отвечать? Найдем убийц, предадим справедливому возмездию… — Генерал закурил, разрешил и остальным, пригласил присесть Ткаченко и подполковника. Пустовойт продолжал стоять.
— Чем скорее выведем гниль, тем лучше — точит шашель наше большое здание… Мы закончим службу, начнем бороться со своими хворобами, а вам продолжать… У меня у самого сын, товарищ Горчишин, в этом году аттестуется на зрелость. Советую ему идти в военное училище, мнется… Спрашиваю: «Чего мнешься?» — отвечает: «Война кончилась, а следующая, согласно периодике, будет не раньше как через двадцать пять лет». Видите ли, объявились новые Менделеевы, изобретают свои периодические системы. «Ну и что, если через двадцать пять? Служи себе и служи», — говорю сыну. А он: «Столько лет без дела терять. Не то что ордена, медали не заслужишь…»
Генерал надел фуражку, вгляделся в лица солдат.
— Если все так будут рассуждать, кто пойдет учиться военному делу? А враги могут навязать войну в любой выгодный им момент, начхав на эту периодику. Тогда что? Побьют. Некому будет давать медали… — Солдаты заулыбались. — Дошло? Вечный мир до первой драки. Подал сын в военное училище. Если примут, буду рад. — Он обратился к младшему лейтенанту Строгову: — Вы-то какое училище окончили?
— Петергофское, товарищ генерал.
— Хорошее училище… — Генерал поднялся, давая понять, что разговор окончен, и, обратясь к Пустовойту, добавил: — Теперь наша задача догнать и разгромить Луня.
Преследование Луня, уходившего в северо-западном направлении, вели два оперативных отряда. В каждом из них было по неполной роте мотострелков с легкими орудиями и минометами.
Одним из отрядов командовал старший лейтенант Пантиков, человек осмотрительный, неторопливый, старавшийся не подвергать вверенных ему людей ненужным опасностям. Некрупный, плотный мужчина из крестьянского рода, с размеренными движениями, окающей речью, вологодец Пантиков не раз был проверен в боях с мелкими группами оуновцев. Теперь ему хотелось померяться силами с Лунем и его якобы намертво сплоченной школой.
Младший лейтенант Строгов, командовавший мотострелковым взводом, и внешне и складом характера резко отличался от своего комроты. Стремительный, горячий, храбрый до того предела, который именуется безрассудством и не поощряется в армии. Поэтому Пантиков, хотя внутренне и любовался Строговым, держал его как бы на привязи, а чтобы не зарвался в боевом поиске, назначал его чаще всего в арьергард. Во взводе Строгова служил по первому году тот самый рядовой Горчишин, с которым разговаривал в базовом оуновском лагере генерал Дудник.
В авангарде отряда шел проверенный следопыт лейтенант Кутай со своей группой из пятнадцати человек со старшими нарядов сержантом Денисовым и старшиной Сушняком.
Пантиков встретился о Кутаем впервые, однако полностью доверял ему, так как ранее был наслышан о нем, к тому же его рекомендовал сам генерал Дудник.
Нельзя замести следы поспешного отступления сотен людей: профессиональное чутье контрразведчика, опытного следопыта, редко подводившее Кутая, безошибочно направило его по петлявшей тропе Луня, который уводил школу имени Евгена Коновальца в глубину области.
Капут уходил к границе, имея с собой тридцать «эсбистов», наиболее отъявленных головорезов, и столько же курсантов-минометчиков. Продвижение группы Капута засекли, но причина разделения сил оуновцев была пока непонятна. Границу в направлении движения Капута надежно перекрыли пограничные заслоны.
Двое суток, с короткими привалами, мотострелковый отряд Пантикова шел за Лунем. На третьи, в знойный полдень, отряд втянулся в село Козюбы, где Пантиков решил сделать привал — дать отряду отдых. Козюбы — одно из глухих сел, располагавшее крепкой прослойкой крестьян, занимавшихся лесным промыслом. Часть селян в недалеком прошлом обслуживала крупного винодела и винокура, галицийского поляка, ушедшего с немецкими оккупантами.
Село было заманчиво для бандитов — кругом горы и густой лес. В любую минуту можно уйти, скрывшись в тайных схронах. Не по душе было это село Кутаю. Стоял он возле Пантикова, надвинув фуражку на лоб, молча изучал понятные его опытному глазу приметы.
Отряд располагался на просторной, выстланной камнем площади: траки грохотали, высекали искры, тугие струи выхлопных газов прослаивали прозрачный, знойный воздух.
Не успели машины занять бивачные порядки, как с них спрыгнули бойцы, организованно и привычно рассыпавшись, согласно установленной схеме, для прощупывания стогов и сеновалов, тайников, спрятанных глубоко под землей, — схронов. Техника продолжала прибывать. Орудия, их было четыре, низенькие противотанковые пушки как бы однооко прижмурились на избранных огневых позициях. Расчеты приготовили снаряды, протерли оптику. Минометы пока не сгружали.
Село замерло, насторожилось. Толпившиеся у потребиловки в очереди женщины и ребята, пришедшие за керосином, брызнули врассыпную. «Если люди прячутся, значит, боятся», — подумал Кутай. Кого? Своих бойцов? Нет, это исключалось. Пусть пока еще не восторг, но терпимость, надежда и любопытство неизменно сопровождали колонну в пути. Выходит, перепугались бандитов. Может быть, откуда-то наблюдают те?
Размышляя таким образом и поджидая веерообразно разосланных разведчиков, Кутай искоса наблюдал за Пантиковым, явно проявлявшим несвойственное ему нетерпение и даже нервозность.
Пантиков курил без удовольствия, машинально чиркал спичкой, зажигал очередную трухлявую папироску, грыз бумажную гильзу.
К нему являлись с донесениями «щупари», не обнаружившие ничего утешительного. Кухни уже доваривали козлятину, допревала перловая каша, что означало — прошло почти два часа, а намеков на присутствие бандитов никаких. Обнаружили в одном подвале несколько винтовок, в другом месте разобранный пулемет; нашли седла, тоже мадьярские, их могли побросать в свое время ошалело убегавшие гусары.
— Два часа хватаем дым шилом, — бурчал Пантиков, прожигая горячим взглядом Кутая. — Мы его тут вышариваем, а он дал драпа в противоположном направлении и кажет нам дулю…
— Что вы предлагаете, товарищ старший лейтенант? — суховато спросил Кутай.
— Предлагаю, как и задумано было раньше, устроить большой привал, возможно, и ночевку, а потом — утро вечера мудренее…
— Яснее?
— Продолжать действовать прочесом.
— Рассыпать отряд?
— Зачем его рассыпать, лейтенант? Не мешок с крупой.
— Тогда не прочес, а движение. Куда? — Кутай вопросительно взглянул на Пантикова. — Неизвестно. Ведь след оборвался здесь.
— Откуда это видно?
— Я обследовал выходы из села.
— Когда вы успели? — недоверчиво спросил Пантиков.
— Я был впереди отряда.
— Понятно. — Пантиков принял очередной доклад, приказал проверить горючее в баках. Его беспокоило, что до сих пор не подошел бензозаправщик. — Итак, дорогой поводырь, что же, по-вашему, выходит, Лунь сквозь землю провалился?
— Ему хорошо, Луню, — пробурчал Кутай. — Ему горючее не нужно, уходит на подошвах, а нам сколько колес надо крутить…
— Может быть… — Пантиков продолжал жевать окурок, его круглое, простоватое, прихваченное неровным загаром лицо выражало пренебрежительное неудовольствие.
Кутай с повышенным нетерпением поджидал разведчиков, посланных для тактического опроса местных жителей. Не могли же раствориться двести человек или сколько их там осталось от школы после расстрела инакомыслящих и ухода жандармерии. Тайна исчезновения Луня должна быть разгадана. Разведчики не могли появиться с пустыми руками. Но поди объясни это Пантикову, строевому военному человеку, привыкшему к прямым и ясным приказам и действиям. Его учили драться, бить врага. Кутая тоже учили этому. Но и не только этому. Он должен был знать тактику действий внутреннего врага. И он ее знал. С внешним противником хоть не легче, зато проще. Здесь же как ни крути, а многое упиралось в местное население. Логически рассуждая, Кутай не мог допустить мысли, чтобы кое-кто из жителей Козюбы не видел, куда делась банда. Не бесплотные же духи эти курсанты оуновской школы. Есть бандиты, есть, к сожалению, их пособники, но нет бандитских сел! Уж это-то он хорошо знал, не раз проверено на практике.
Пантиков крепко надеялся на лейтенанта Кутая, достаточно известного в пограничных войсках. Приданная мотострелковому отряду группа Кутая была укомплектована опытными разведчиками, физически выносливыми и с полуслова понимающими своего командира. Глаза и уши авангарда до сих пор не подводили: шли наверняка по свежему следу, не затоптанному и не смытому дождями. И вот сотни отпечатков кованых сапог вдруг оборвались.
Служебные собаки вряд ли взяли бы след, пропавший в мелкой речушке, петляющей по облизанным голым камням. Берега речушки будто каменное корыто, ни песка, ни земли. Разведчики определяли движение уходивших от них людей по еле уловимым приметам. Осматривался каждый перевернутый камешек, надлом веточки, примятый бурьянок, даже пепел от махорки. Все эти следы вели в Козюбы, и вдруг уперлись как в стенку…
Кутай мысленно выстраивал факты, доводы в логический ряд поиска, привлекая к этому весь свой опыт. Он ждал своих ребят с новыми сведениями, пусть даже куцыми, все пригодится, думал Кутай, никакой мелочью, намеком нельзя пренебрегать, надо торопиться снять озабоченность у Пантикова, хорошего, беспокойного командира, горевшего одним желанием выполнить приказ генерала.
«Что же делать дальше? — рассуждал Пантиков. — Как говорится, или или… Или отстукать командованию депешу — „просить пардона“, или продолжать бродить с завязанными глазами в надежде отыскать одну из ста дорог, которые были в распоряжении Луня».
Пантиков наблюдал за продолжавшим молчать Кутаем. Ишь, какие у лейтенанта твердые губы и тяжелый, как из стали отлитый, подбородок. Однако не скрыть и ему своих чувств, выдают подрагивания икр и неспокойные, мелкие морщинки у переносицы. Черные, упрямые глаза что-то напряженно выискивали среди запрудивших площадь машин и бойцов, однообразных из-за их обмундировки и одинаково необношенных касок.
Кутай приподнялся на носки, вгляделся пристальней, даже шагнул вперед. Среди серо-зеленоватых касок бросились в глаза три фуражки — ими отличались люди из группы Кутая, — потом одна исчезла, и вскоре старшина Сушняк и сержант Денисов приблизились к офицерам.
Денисов остановился в десяти шагах, все еще тяжело дыша, а Сушняк, полностью овладев дыханием, подошел к ним вплотную.
— Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант? — Сушняк подбросил ладошку к виску, чуточку задержал и опустил ко шву пыльных брюк.
— Давайте, давайте, товарищ старшина! — поторопил его Пантиков.
Сушняк переглянулся
— Под ногами? — удивленно переспросил Пантиков.
— Так точно, товарищ старший лейтенант! Погреба расположены под площадью.
— А где вход? — спросил Кутай.
— Магометов выясняет, товарищ лейтенант. У местного жителя.
— Я знал, не могли же они провалиться сквозь землю, — облегченно произнес Кутай.
— Как не могли? Именно под землю и провалились. — Пантиков не скрывал своей радости. Отчетливо-громким голосом, в нем теперь не оставалось и капли недавней слабости, он распорядился очистить площадь, растянуть технику, поставить орудия на огневые позиции. — Чудес не бывает, Кутай, сказал он весело и тут же увидел Магометова, спешившего донести о том, что рабочий вход в подвал обнаружен. Его указал крестьянин.
Желание Строгова ворваться в подвалы «шквальным штурмом» было отвергнуто осторожным Пантиковым и не поддержано Кутаем. Бандеровцы заранее готовили свои подземные схроны, нередко вместе с гитлеровскими фортификаторами, и делали все по науке. Если Лунь занял подвалы, зная, что за ним увязалась погоня, значит, он предусмотрел многое.
Пантиков, Кутай, Строгов и командир второго мотострелкового взвода Подоляка, вызванный на рекогносцировку, лежали, скрытые кустами бузины и боярышника, и изучали разведанный Магометовым вход в винные подвалы.
Хотя в овраге и вблизи рабочего входа было подозрительно безлюдно и валялись искореженные рельсы узкоколейки и вагонетки, к которым, по всей видимости, давно не прикасались, все же сомнений не оставалось: враг вполз сюда и притаился, выжидая. Теперь можно объяснить исчезновение следов. Открытой дороге Лунь предпочел каменное днище оврага, двигался вначале по воде, а потом свернул к Козюбам по сухому. Выигрыш во времени позволил ему значительно опередить погоню, замести следы и спрятаться в тайные, заранее подготовленные схроны.
В торцовом отвесе оврага, в подпорной стене, напоминающей железнодорожный акведук, были ворота из клепаной котельной стали, высокие, крепкие, покрытые матовой ржавчиной. Складывалось впечатление, что ворота были навешены не при старом хозяине — ему была ни к чему такая роскошь. К тому же на внешней их стороне не было запоров. Значит, они запирались изнутри. А зачем это хозяину! Да, дотошно старались немецкие саперы, готовя бункер для оуновского подполья.
Пантиков опустил бинокль, поглядел на неподвижно лежавшего Кутая, пристально изучавшего место.
— Ни одной амбразуры. Что бы это значило?
— Амбразуры появятся, когда распахнутся ворота, — сказал Кутай. — Эти номера нам известны…
— А как их открыть? — Пантиков полез в карман за папироской, вспомнил, что сам приказал не курить, покряхтел, сунул пачку обратно.
Солнце припекало нещадно. Гроздья созревшей бузины вяло свисали на тонких стеблях. Желтые листочки боярышника цепко держались на прутяных жестких веточках. Снизу, из-под пенька, вытягивалась ядовитая семейка поганок.
В слабо подсиненном небе ни облачка, и потому глубина его казалась бездонной. Стремительно, словно пернатые истребители, пронеслись клинтухи, дикие голуби, и где-то внизу, в овраге, заворковала горлица. «Давно здесь не стреляли», — подумал Кутай, прислушиваясь к безмятежному голосу птицы.
— Что будем делать? — спросил Пантиков.
— Одно остается — открыть двери, поглядеть, что там, — сказал Кутай.
— И как же ты намерен их открыть? Замок-то с той стороны.
— Взрывать, товарищ старший лейтенант. Есть взрывчатка?
— Прихватил и шнур и детонирующее устройство…
— Взорвем, а потом… — Быстро вмешавшийся Строгов осекся, поймав взгляд командира роты.
— Штурма в вашем понимании, товарищ Строгов, не будет, — сказал Пантиков, твердо округляя каждое «о», — грудь в грудь, штык в штык — не будет… — Хотел еще что-то добавить, но ограничился тем, что приказал Строгову подкатить на прямую наводку пару орудий и доставить взрывчатку.
Когда Строгов ушел, Кутай сказал:
— Орудия-то у нас не дотовые, не того калибра.
— Не того, правильно, — согласился Пантиков, — зато вполне подходящи против живой силы. Если рискнут на вылазку, мы их встретим огнем.
— Если вылазка, тогда да, — согласился Кутай.
Орудия подкатили вручную, выбрали позиции, расшили ящики снарядов. Взрывчатку поднесли осторожно, используя мертвое пространство, чтобы не попасть под огонь, если бы вдруг распахнулся бункер.
Возле безмолвных ворот минеры работали споро и в открытую, что беспокоило осторожного Пантикова. Заряд следовало заглубить, чтобы дать ему силу.
Пока минеры работали у ворот и выводили шпур, Строгов расположил свой взвод. Бойцы были под стать ему, здоровые, смышленые парни, призванные после войны. Наслышавшись о героических подвигах, они так же, как и их командир, горели желанием драться. Бойцы любили своего комвзвода, его распоряжения понимали с полуслова и, проверенные в стычках, доказали свое право называться лучшим взводом роты. Строгов ценил их усердие, гордился ими, повышенно требовал с них и находил всякие способы к поощрению.
По приказу Пантикова позиции занял и второй взвод. Спокойный и даже медлительный лейтенант Подоляка рассредоточил бойцов, заставил их обеспечить укрытия, нацелил пулеметы. Он приказывал ровным голосом и часто повторял свое любимое: «Так-так, хлопцы-молодцы!»
Строгов спустился в овражек, прилег возле Кутая, выжидая, пока командир роты закончит наблюдение.
— Штурма не миновать, — повторил свое Строгов.
— Хочется подраться? — спросил Кутай.
— Хочется не хочется, а не миновать. На волю их не выманишь. Нет ли у них запасных выходов? Протолчемся возле ворот, а они дунут в горы…
— Не исключено, но об этом мы уже подумали, — сказал Кутай, — меры приняты.
— Тогда надо поскорее брать их.
— Всякий овощ берут по-разному, Строгов. Бурак дергают, гарбуз срывают, горох вышелушивают…
Строгов понял намек.
— Будем вышелушивать?
Рванул взрыв. Саперы сработали отлично. Повторять не пришлось. Когда эхо отрокотало и дым рассеялся, взорам представился разрушенный вход. Одна створка ворот была вырвана, измята и отброшена, вторая, звездообразно лопнув, завернулась кверху и напоминала некий фантастический железный цветок, возникший на сером фоне каменного подпора.
Предположения Кутая подтвердились. За ворогами обнаружилась стена, сложенная из дикого штыба, и в ней амбразуры.
— Так… — Пантиков протянул Кутаю бинокль. — Поручик Лунь зря времени не терял.
Кутай и без бинокля видел амбразуры, пока безмолвствующие. Желание Пантикова обстрелять вход из орудий вначале могло показаться заманчивым, но нужно ли раскрывать артиллерию заранее, зная, что снаряды противотанковых пушек не причинят большого вреда укреплению?
— Есть ли там кто-нибудь? — Пантиков явно страдал от неопределенности.
— Сейчас проверим. — Кутай подозвал сержанта Денисова, распорядился, и тот пополз к пролому в воротах. На Денисова можно было положиться: если он брался, дело доводил до конца, рисковал, но голову не терял.
Денисов умело, словно ящерица, подполз сбоку почти к двери и, выбросив правую руку в энергичном рывке, швырнул гранату.
Оттуда, огрызаясь, ударил крупнокалиберный пулемет.
К Строгову подполз Горчишин.
— Разрешите, товарищ младший лейтенант? Я бы их сумел… — жарко выдохнул он.
— Отсюда брать не будем. Они ждут нас, как ворон крови, — сказал Кутай.
Вернулся Денисов, прилег в бурьян, вытер лицо платком, приготовил гранату. Горчишин наблюдал за Денисовым с юношеским восхищением. И ему страстно хотелось вести себя так же спокойно, без всякой рисовки, так замечательно просто, с явным пренебрежением к смерти, как этот сержант, державшийся с потрясающей деловитой невозмутимостью.
— Да, ты прав, — сказал Пантиков, оценив положение, — вход крепко блокирован.
— Будем брать измором? — спросил Кутай.
— Кабы время было, можно и измором. Но времени нет. Посоветуюсь со старшими, обрисую пейзаж… — Он кивнул в сторону пушек, притаившихся, будто с любопытством нацеливших свои тонкие стволы на ворота. — Здесь им не прошмыгнуть. А вообще следует дождаться вечера. Я буду на КП, возле потребиловки.
Он оставил лейтенанта Подоляку за старшего, проинструктировал его и уполз, ловко применяясь к местности.
Кутай снял свою группу, разрешил солдатам похарчиться, передохнуть, узнал место сбора, а сам, взяв с собой только сержанта Денисова, направился к командному пункту.
Молча, с невозмутимым, будто застывшим лицом бесшумно следовал за ним Денисов. С Денисовым можно было чувствовать себя в безопасности, расслабиться — сержант сумеет предупредить всякие неожиданности. Он словно верный и преданный телохранитель.
Командный пункт выглядел теперь солидно: столик над навесом, бланки радиограмм. Тут же расположились дежурные радио- и проволочной связи, мотоциклист с автоматом под мышкой, замполит, инструктирующий комсорга, миловидного паренька с золотистыми ресницами, офицер, по-видимому начальник боепитания, инженер-капитан, смачно допивающий банку абрикосового компота.
Пантиков успел умыться, причесать мокрые волосы и, устроившись на гнутом стуле, грыз макуху. Старший лейтенант был в хорошем расположении духа. Кутай присел на ступеньку, снял и отряхнул фуражку.
— Угощайтесь! — предложил Пантиков.
Дежурный связист отбил гирькой кусок макухи, подал Кутаю.
— Вкусно, не правда ли? — От Пантикова пахло маслобойкой и пресной водой. — У нас, если и поступает жмых на эм-тэ-эф, молотом его не возьмешь. А здесь кустарного давления, нежный, мягкий, а запах какой… Скажи спасибо нашему хозяину, — указал глазами на стоявшего поодаль в подобострастной позе грузно-рыхлого человека, бритого наголо и потому напоминавшего арестанта. На нем были растрескавшиеся лакированные сапоги, брюки военного покроя, вытянутые пузырями на коленках, рубаха грязно-кремовая, пожалуй, некогда атласная, зато жилетка бросалась в глаза, хоть зажмурься: алый панбархат и латунные, сверкающие на солнце пуговицы.
— Завмаг, — сообщил Пантиков, — без особого нажима открыл мне план винных подвалов.
— Да? — неопределенно спросил Кутай и перевел взгляд своих цепких, пристально-неторопливых глаз на завмага, затосковавшего под этим взором пограничника. — Подозрительно что-то…
— Возможно, — Пантиков подмигнул, — зато старожил и открылся бестрепетно. При Пилсудском был геодезистом, потом работал у винокура, в потребиловку попал якобы на выборных началах. Их общество называется «Рочдельские пионеры». Он грамотно вычертил мне схему подвалов. — Пантиков похлопал по пухлой планшетке, снова подмигнул. — Спросите, почему? Есть причина: бандеровцы соблазнили и увели его жену. Молодая была… Теперь мстит. — Пантиков поднялся, пригласил Кутая к столу и, вытащив чертеж, изложил свой план ликвидации банды.
Замысел его вначале показался Кутаю не столько оригинальным, сколько фантастическим. Свой план Пантиков шутя назвал «Везувий». Смысл его заключался в следующем: в центре площади, над коренной ветвью погребов, пробивалась дыра, и атака предполагалась не со стороны рабочего входа, где ее, подготовившись, ждали бандеровцы, а сверху, так сказать, через кратер.
— Аналогий ни в одном учебнике по тактике не найдете, — заявил Пантиков, — пробиваем кратер, через воронку забрасываем их гранатами. Это, конечно, не «Тайфун» или «Багратион», а хитро и неожиданно… Как?
Кутай ценил хитрость в военном деле. Взять подземелье подкопом сверху, не рискуя жизнью людей, заманчиво, конечно. Беспокоило затруднение: как суметь быстро пробить проход в подземелье, не дав возможности противнику принять контрмеры? И потом — как действовать дальше? Он сказал об этом.
— Возьмем смелой, дерзкой атакой! — воскликнул Пантиков. — Так или иначе, без атаки не обойтись. Землю, на которую не ступил сапог пехотинца, нельзя считать отвоеванной!
Солнце, словно уставшее от жары, медленно клонилось к горизонту. Удлинялись тени пирамидальных тополей. Через площадь, позванивая колокольцами, важно прошествовало стадо коз. Потом появились коровы. Выбежавшие навстречу хозяйки торопливо развели их по дворам. Над печными трубами закурились синеватые дымки.
Пантиков распорядился доставить кирки, ломы и лопаты к тому месту, где по плану значился центр подземелья. Очертив окружность, приказал приступать к делу. Взводы Строгова и Подоляки он решил использовать в качестве ударной боевой группы. Дождавшись комвзводов, Пантиков повел их к командному пункту, чтобы разъяснить свою идею и проинструктировать.
На крыльце потребиловки стоял завмаг. Сложив на животе руки, он внимательно вслушивался в шумы на площади. В глазах его притаилась тревога трусливого и блудливого человека. Встретил он идущих мимо него офицеров подобострастным поклоном, приложил руки крестообразно к груди.
— Не надо так, — раздраженно сказал Пантиков. — Приучили вас спину гнуть. Гордым будь, гляди смело, ты теперь советский человек! — Он остановился, посмотрел в небо. — Ночь-то какая, прелесть! А Млечный Путь! Только на юге и увидишь такой. У нас, в Вологодской области, вроде его и нету… — И тут же посуровел: — Строгов! Подберите гранатометчиков, сильных ребят, метких. Вашему взводу быть первым в операции.
— Люди подготовлены, товарищ старший лейтенант!
Яркие аккумуляторные лампы освещали напряженно работавших, усталых бойцов, сбросивших для удобства каски и ремни. Воронка углублялась нелегко. Встретились с процементированным камнем-дикарем.
Кутай подтянул к брустверу воронки и свою группу. Пантиков, присев на ящик с гранатами, попросил у Кутая папироску, прикурил от зажигалки. Не гасил огонек, всматриваясь в Строгова.
— Я приказал доставить лестницы, — сказал он. — Высота подвалов — три с половиной метра. Прыгайте, а потом мы поддержим вас. Подоляка также готов. Брать будем общими усилиями, Строгов!
Старшина Сушняк, который подрывал железные ворота, распоряжался и земляными работами. Взрывчатка не применялась, копали вручную, приходилось долбить ломами и кирками. Грунт выбрасывали из воронки, создавая необходимый для укрытия бруствер.
Когда работа приблизилась к концу, старшина спустился в яму, выстукал днище и распорядился принести металлические щупы, чтобы с их помощью, действуя из-за бруствера, обрушить последний слой — кирпичный потолок подвала.
Пантиков приказал артиллерийскому офицеру открыть орудийный огонь по рабочему входу, а после артподготовки взводу лейтенанта Подоляки ворваться в подвал.
— В малом масштабе война на два фронта. — Пантиков подмигнул Кутаю, как бы говоря: мы тоже не лыком шиты. И, подвинув локтем лежавший возле него мегафон, попросил Кутая объявить на украинском языке ультиматум: при добровольной сдаче будут применены условия амнистии…
Десятка полтора бойцов лежали за бруствером, приготовив толстые стальные щупы. Старшина Сушняк нетерпеливо ждал сигнала. Пантиков поднял руку с горящим фонариком — все приготовились — и резко опустил ее. Повинуясь этому энергичному жесту, бойцы поднялись, нажимая на щупы, кирпичная кладка подалась, и потолок обрушился.
И тут же из облака еще не осевшей пыли фонтаном брызнули пули. Первый шквал огня затих, наступила тишина. Настороженно, враждебно чернело жерло ямы. Кутай, откашлявшись от точившей горло пыли, взял мегафон и громко объявил ультиматум. Ему не дали закончить вылетевшие снизу «лимонки». Гулкие разрывы и свист осколков, пронесшихся над прижавшимися к земле бойцами, послужили сигналом для начала боевых действий.
— Давайте, Строгов! — зло выкрикнул Пантиков.
Строгов протянул руку. Рядовой Горчишин передал ему гранату. На миг, короткий, как вспышка молнии, в памяти Строгова вспыхнуло воспоминание детства: маленькая станция близ Ленинграда, грохот проносящихся мимо поездов. Отец на перроне. Фуражка с красным верхом, жезл в руке, похожий на эту гранату. Отец смотрит в сторону приближающегося паровоза, ждет, огни фонарей выхватывают из черного мрака его одинокую фигуру. Машинист высунулся из окошка паровоза, протянул руку, и рука отца передала ему жезл: путь свободен… Таинственный, могущественный жезл, которому повинуются мощные паровозы, ветер, скорость…
Маленькая станция, звон рельсов, стук колес, красные огоньки хвостового вагона. Детство исчезло. Гудели, дрожали рельсы — это снизу исступленно и безжалостно били пулеметы.
Строгов крепко прижал пальцами спусковой рычаг запала к корпусу гранаты, выдернул предохранительную чеку и резким, стремительным взмахом швырнул гранату в жерло кратера. Вслед за его гранатой в яму полетели другие.
В свете аккумуляторных ламп было видно, как пыль улеглась, воронка очистилась от дыма. Наступила тишина. И тут же прямой наводкой ударили орудия. Горы, крутые склоны оврага, ночь множили, усиливая, звуки канонады.
Возможно, Лунь оттянул пулеметы к рабочему входу, ожидая главного удара с той стороны.
Рядом с Пантиковым будто врос в сыроватую землю бруствера Строгов. Свет от прожектора ударил ему в лицо, и Пантиков увидел в его глазах немой вопрос: когда же? Пантиков знает: младший лейтенант даже негодует, винит его за медлительность. Но Пантиков чувствует: Строгов еще не собрался, не подавил возбуждение — пусть успокоятся нервы, очистится разум, сосредоточится воля.
Пантиков окинул взглядом опаленный взрывами кратер «Везувия», прожектор ясно освещал его выщербленные края, провисшие на ржавой арматуре кирпичи. Узкая горловина кратера могла пропустить сразу только трех человек…
— Как дальше, лейтенант? — Пантиков полуобернулся к лежавшему рядом Кутаю. — Медлить нельзя, а поспешишь — людей насмешишь…
— Разведка нужна, — сказал Кутай.
— Я знаю, а как?
— Обработать гранатами и пустить — другого выхода нет, — сказал Кутай.
— Кого? — Пантиков мучительно улыбнулся. — Если бы добровольно… Приказать… не могу…
— Разрешите мне? — спросил Магометов, слышавший разговор офицеров. Он подался на полкорпуса вперед. Скуластое, жестко собранное его лицо, темное, как чугунная отливка, выражало прежде всего хладнокровную и внешне бесстрастную волю. Ему можно поверить. Им руководит не жажда славы, не мгновенный порыв жертвенности. Это человек делового, продуманного риска.
— Как, товарищ лейтенант? — спросил Пантиков Кутая. — Он оглядится, сориентируется, а за ним уже и взвод Строгова. — И обратился к Магометову: — Что вам нужно для боевой разведки?
Магометов подвинулся ближе.
— Пистолет, фонарь, гранаты.
Фонарь нашелся у старшины Сушняка — удобный, с сильным лучом.
— Только гляди не загуби, — предупредил старшина, расставшись с фонарем.
Кутай отдал Магометову пистолет, оставил себе наган.
— Возьми парочку запасных обойм, можно бы и побольше, да перезарядить не успеешь.
О гранатах и говорить нечего — их вволю.
Магометов лежал напряженный, свет прожектора позволял видеть его непримиримо-жесткие глаза и словно отвердевшее, как темная маска, лицо. Ремешок выцветшей фуражки был затянут под подбородком.
— Прыгнешь кошкой, прилипнешь к земле, и тут же, на звук, на шорох гранату, — напутствовал Пантиков. — Фонарем поначалу ни-ни, потом фонарем. И держи его в стороне, на вытянутой руке. Свет — цель!
Едва ли Магометов вдумывался в советы командира, да и вряд ли слышал их, целиком поглощенный предстоящей задачей. Ночь помогала ему видеть, не рассеивая внимания, только то, что было нужно: прожектор ясно освещал жерло воронки, расстояние до нее — один мах, если прыгнуть с бруствера вниз — три с половиной метра, ничего! У него мускулистое, спортивное тело, гибкие ноги, а прыжок… так по прыжкам Магометов всегда был на первом месте в отряде.
— Готовы? — спросил Строгов.
Магометов, не обернувшись к командиру взвода, кивнул и приготовился к прыжку.
— Подождите. — Строгов отполз от него.
Горчишин и еще трое солдат, исполняя его приказание, быстро и ловко, как кроты, отбрасывали землю назад; они прокопали малыми лопатами ячейки в бруствере, чтобы быть ближе к воронке: так было удобнее забросать гранатами-«лимонками» и боковины подвала.
Магометов, недовольный было задержкой, понял замысел, успокоился, ждал.
— Строгов — смелый и умный офицер, — похвалил Пантиков.
Со стороны оврага размеренно, словно паровой молот, били «сорокапятки». Атака должна быть синхронной. Пантиков зарядил ракетницу для условного сигнала. И вот гранаты полетели в яму, разорвались в глубине, наверх не вынесло ни одного осколка. Магометов на животе скользнул по брустверу, на миг задержался у края ямы и исчез. Раздались взрывы — один, другой… Магометов! Его гранаты! Пантиков послал в черное небо ракету. Не успела она описать полудугу, как взвод Строгова исчез в проломе подвала — будто крупная дробь просыпалась в воронку. За ним Подоляка. Люди в касках сбились в кучу, но потом быстро разобрались и так же, как и их товарищи из взвода Строгова, скатились в подвал.
В бой вступила живая сила, и, значит, полилась кровь. Пантиков не сомневался в успехе, но какими потерями заплатят они за победу?
Связной мотоциклист привез донесение: мотострелки ворвались через рабочий вход в подземелье. Штурмовой группой командовал лейтенант Тарада, неоднократно проверенный в трудных заданиях офицер. Лучшие офицеры были брошены в этот подземный бой. Пантикова самого подмывало кинуться в подземелье, сняв последний резерв, чтобы концентрированным ударом покончить с врагом.
— Еще бы туда ребятишек! — Пантиков взглянул на Кутая, и Кутай, поняв намек, предложил свою группу.
— Отлично! Если вы будете там, гора с плеч!
Решение принять участие в подземной стычке возникло у лейтенанта Кутая еще до предложения Пантикова. В начале операции у него были сомнения: не хитрит ли Лунь? Нет ли у него запасных выходов из бункера? Не ускользнет ли он в тот момент, когда отряд займется подземными погребами? Не рассчитывает ли он заманить побольше людей, блокировать их, а самому улизнуть, разорвав слабое кольцо окружения. Но Пантиков прощупал окрестности, сохранил резерв и держал в боевой готовности маневренную группу на машинах. Таким образом, эта часть сомнений отпадала. После того, как Магометов, добровольно вызвавшись, ушел в разведку, а отказать ему Кутай не решился, возникла тревога за боевого товарища. Конечно, о нем сообщат, но стоило ли вот так пассивно дожидаться этого сообщения и результатов разведки? Не с той ли мыслью внимательно приглядывался к нему и сержант Денисов? Даже флегматичный старшина Сушняк и тот забеспокоился, и, хотя молчал, нетрудно догадаться о его мыслях.
Кутай приказал своей группе приготовиться. Саперы успели «окультурить» воронку, вышибить лишние блоки, обрубить арматуру и установить лестницу, по ней спустили боеприпасы, носилки…
Кутай первым соскользнул вниз и, отбежав несколько шагов, лег, ожидая, пока вся группа очутится в подвале. Глаза привыкли к темноте, и он огляделся. Вокруг лежали трупы. Сколько их? Разобрать было трудно. Влево от глубокой ниши ответвлялся ход, его припомнил Кутай по плану Пантикова. Ход вел в складской тупик подвалов.
Со стороны овражного выхода отчетливо, гулко разносясь по подземелью, слышалась стрельба: били короткими очередями пистолеты-пулеметы. Дальше, в направлении винного завода, куда вел прямой, высокий штрек, шум боя рокотал более слитно. Было ясно, что центр боя переместился на запад, и это обстоятельство обрадовало Кутая, опасавшегося отступления бандитов на восток, к горно-лесному массиву, куда могли вести тайные выходы.
В ста метрах от воронки валялись убитые бандеровцы, безжалостно посеченные огнем бандеровских пулеметов: выходит, свои били своих, тех, кто повернулся спиной к противнику.
Потом, когда паника среди бандеровцев была остановлена, завязался бой. Кутай посветил фонариком. У стены лежали двое убитых мотострелков. Появились санитары, неся на носилках тяжелораненого сержанта. Возле носилок шагал Горчишин. Гимнастерка его была вспорота при перевязке, грудь и диски у пояса залиты кровью. Забинтованная от запястья и выше локтевого сгиба правая рука ярко белела в свете фонаря. Узнав своих, Горчишин улыбнулся и, превозмогая боль, громко, будто глухим, крикнул срывающимся голосом:
— Хватило по руке… Не обратил… А потом… как палка… хочу поднять, нет… — А в глазах его сияла радость, ему хотелось говорить, рассказывать, слова из посиневших губ вылетали резкие, нестройные.
Кутай понимал состояние молодого солдата, но времени, чтобы выслушать его, не было. Скорей туда, откуда гулко доносилась стрельба!
— Помощь наша не нужна, Горчишин? — спросил Кутай.
— Нет, нет! Я с ними… — Солдат кивнул на санитаров. — А это наш, сержант… — он невнятно произнес фамилию, — напоролся на засаду.
— Строгов где?
— Там… — Горчишин обернулся. — Еще не кончили…
— Магометов?
— Там, там… — поспешно сообщил Горчишин и хотел еще что-то добавить, возможно, похвалить товарища, но Кутай поспешил вперед.
Узкий туннель подвала неожиданно расширился. В центре этой подземной площадки в свете луча от фонарика сверкнули рельсы узкой колеи, и встала темная громада баррикады из вагонеток, ящиков и винных бочек. Рядом с баррикадой валялись разбитый пулемет и два бандеровца — номера пулеметного расчета. Возле перевернутой вагонетки, упершись в нее спиной, сидел бандеровец, он монотонно стонал, сцепив пальцы на ране. Кровь пузырилась на его немецкой, наглухо застегнутой куртке. Кутай погасил фонарик, группа двинулась дальше. В установившейся тишине явственней слышались отдельные выкрики, звонко падали капли, разбиваясь о каменный пол. Ствол подвала снова сужался и при свете вновь вспыхнувшего фонаря искрился. Стойко держался запах пороха, и хотя порох был бездымен, дымок, колеблющимися слоями повисший в воздухе, искажал перспективу.
Появился лейтенант Подоляка, появился внезапно, из какой-то боковины, где стояли высокие бетонные чаны. Подоляка схватился за пистолет, но, узнав Кутая, плюнул с досады.
— Напугал ты меня, лейтенант. — Он вытер пот рукавом, сказал скрипучим голосом: — Строгова… Строгова-то…
— Что Строгова? — Кутай почуял недоброе.
— Убили Строгова, — выдохнул Подоляка, — в спину, раненый бандит… Подоляка выругался, заметил у Денисова фляжку, взял ее, выпил до дна, запрокинув голову. — Спасибо, сержант.
Яркий свет фонаря Кутая осветил четверых бойцов, несших на плащ-палатке Строгова. Им было неудобно нести. Тело провисало, концы парусины выскальзывали из рук, и казалось, Строгов еще жив, шевелится, ворочаясь с боку на бок.
— Брали мы их свирепо. — Подоляка покрутил головой, криво улыбнулся и с минуту не мог собраться с мыслями. — Строгов? Пуля в пулю шел Строгов за Лунем. Это точно, за Лунем… Вы его сейчас увидите… — И, предупредив Кутая, хотевшего задать ему вопрос, продолжил: — Все было удачно, а тут… Знать, быть беде… Перепрыгнул Строгов через бандита, тот истекал кровью, а успел ему в спину засадить из парабеллума всего одну пулю и точно, одной, сквозь лопатку, в сердце… Это же невероятный случай… — Подоляка надел снятую каску, поправил ремешок, сглотнул слюну: волновался. — Пошли! Поглядите! Кончал я их за Строгова безжалостно… Последняя их нора, штаб, в дегустаторской… Двери дубовые, пока сшибли их… Хотя, чего говорить, сами побачите…
Подоляка на ходу отдавал распоряжения хриплым, отрывистым голосом. И хотя он был убит горем, пламя воспоминаний минувшего боя не погасло, еще все стонало, бурлило в его душе. Однако он не забыл приказать собрать оружие, боеприпасы, документы, карты, обыскать раненых пленных.
В освещенной ярким светом нескольких фонарей, квадратной, с толстыми стенами и сводчатым потолком комнате — штабе, как называл ее Подоляка, на полу, ближе к дубовому, встроенному в стену шкафу, лежали пять трупов Луня и его четников. Они лежали на толстом пестром ковре. Все пятеро лежали плечом к плечу, в том виде, в каком приняли смерть.
Подчиняясь правилу: умереть, но не сдаться — изуверскому закону подполья, главари легли, приставили пистолеты к виску друг другу и одновременно нажали на спуск.
Под ярким светом электрофонарей особенно отчетливо выделялось породистое, резко очерченное лицо Луня. Его губы застыли в гримасе, правая рука, державшая пистолет, откинулась и конвульсивно сжалась. Лунь обязан был застрелиться последним, проследив за смертной цепочкой, и он это сделал, выстрелив себе не в висок, а в сердце.
— Тризна по Строгову, — тяжело выдавил Подоляка, — была школа имени Евгена Коновальца, был поручик Лунь, были и нету… — Простые слова давались ему с большим трудом.
Над старинным городом Западной Германии ползло, цепляясь за башни и готические шпили, тяжелое, сизое облако.
Еще и семи не было, а на улицах зажглись фонари, одинокие и блеклые там, где темнели руины, и яркие, рекламные — в центре, где вновь понемногу оживал водоворот жизни.
Стецко шел к назначенному ему месту, подняв воротник макинтоша и пряча в карманы озябшие руки. Его вид не вызывал любопытства. Один из обломков «третьей империи», что были выброшены пенной волной после отбушевавшей войны на мирный берег. Один из тысяч, а возможно, и миллионов, не знавших еще, куда приткнуться, из какого корыта хлебнуть.
Возле кабаре, недавно открытого беглым судетцем, толпились американцы, молодые, веселые парни в пилотках, с бутылками в руках и плитками шоколада под суконными погонами.
Они соблазняли голодных, тощеньких фрейлейн, куривших тонкие сигаретки и ожидавших тех, кто сделает выбор. Постепенно толпа таяла, девчонок уводили высокие, бравые парни.
Стецко позавидовал этому войску, стране, где все было просто и ясно, беспечности молодых людей, их хорошей военной одежде, не тронутой штыками.
Ему же, тоже сравнительно молодому, тридцатилетнему мужчине, через несколько деньков предстоит отправиться туда, в темный, пронзительно опасный мир, в ту самую «захидну Украину», где все, как казалось Стецку, кроваво клокотало и бурлило.
Две недели подготовки, отработки задания, легенды и всего прочего, связанного с переброской за кордон, вымотали силы, породили безразличие и притупили ранее одолевавшее его чувство страха. Хай гирше — та инше!
Филиал «головного провода» ОУН — руководящего органа «организации украинских националистов» — размещался в одноэтажном сером здании с витиеватым, скульптурно оформленным фасадом. Внутри здания царили затхлость, запустение, как и в других канцелярских «безбатькивщинных» организациях, расплодившихся еще во время войны с благословения германской разведки Николаи и Канариса и теперь, после войны, высокомерно принятых под свое покровительственное крыло разведками западных великих держав.
Опереточно выряженный привратник снял с посетителя куцый макинтош, прощупал карманы пиджака и брюк — нет ли оружия, указал на одну из дверей.
На поясе привратника висел кольт, раньше этого не было. Оказывается, какой-то самостийник, изжевавший на чужбине свою нервную систему, выпалил в первого мелькнувшего на его глазах сотрудника «головного провода», приняв его за самого Бандеру.
Самостийника пытали и удавили в котельной. Привратникам навесили кольты на расшитые крестиком рубахи, а всех приходящих заставляли теперь сдавать оружие.
Стецка поджидал намеченный ему в спутники человек, которого приказано было именовать Зиновием. Зная нравы ОУН, Стецко не проявил опасного любопытства. Бывало так, что под видом телохранителя на связь посылался крупный вожак. Тайна нависала над тайной.
Зиновий появился на политическом горизонте в 1939 году. Как можно было догадаться, Зиновий был круто замешан и выпекался опытными руками мастеров тайного заплечного дела. Очевидно, не случайно, а чтобы подчеркнуть свое значение, Зиновий, рассказывая о своем прошлом, упомянул службу в батальоне «Роланд», входившем в соединение особого назначения «Бранденбург-800». Командовал батальоном «Роланд» майор Евгений Побегущий, предельно свирепый националист, с черной душой и окровавленными по локти руками.
Стецко не был допущен в ряды батальона, его длительное время проверяли органы контрразведки, но он знал о задачах «Бранденбурга-800», действующего совместно с «Украинским легионом» в 1941 году и предназначенного для захвата в тылу советских войск мостов, тоннелей, военных заводов.
«Легионеры» переодевались в советскую форму или в цивильное платье и действовали с беспощадной методичностью.
В свои тридцать пять лет Зиновий состарился душой, пропитался ненавистью ко всему советскому, в том числе и к своим единокровным братьям украинцам, которых он намеревался «освободить». Скитания ожесточили его, выветрили остатки человеческих чувств. Была у него единственная мечта возвратиться в Канаду, где жила эмигрировавшая туда его семья и где безопасно плодились организации махровых националистов, тянувших свои когтистые лапы к горлу батькивщины, давно проклявшей своих продажных доброхотов.
Ничего этого не знал Стецко и сразу решил, что нужно придерживаться установленной конспирацией дистанции.
Зиновий знал о Стецко больше, возможно, все, что следовало знать, но не подавал виду. Он вел себя предупредительно, вполне корректно, но всем своим поведением подчеркивал нежелание сблизиться, перейти на короткую ногу. Сказывалась школа батальона «Роланд».
В филиале бесшумно сновали люди с бумагами в руках. Из просторной комнаты со стенами, увешанными редкостным, старинным оружием, доносился стрекочущий перестук машинок, слышались резкие выкрики: кто-то пытался вызвать Гамбург по междугородному проводу. По пушистому ковру расхаживал важный персидский кот, его не пинали, обходили уважительно, вероятно, кот принадлежал крупному начальнику.
Зиновий, встретив Стецка, сообщил, что здесь все дела им закончены, осталось лишь съездить на инструктаж к одному из членов «головного провода».
— Керивнык нас чекае, пане Стецко, — сказал Зиновий.
— Як туды?
— Я знаю як…
Они вышли из филиала, прошли в переулок, где стоял серый «оппель-капитан». Зиновий сел за руль и стремительно рванул машину с места. Через полчаса бешеной, нервной езды они достигли отдаленной окраины города, где дома прятались в деревьях, и, проехав бензозаправочную станцию, освещенную, словно рождественская елка, остановились в ста метрах от нее, у металлических ворот скрытого в глубине сада особняка.
Зиновий затормозил машину возле самой калитки. Он вел себя здесь как хозяин. Своим ключом отомкнул калитку и повел по аллее к дому, куда их впустил чернобородый мужчина в светлом пиджаке и ярко-желтых ботинках.
После молчаливого поклона чернобородый предложил раздеться и оставить плащи на вешалке.
— Вас чекае пан зверхнык, — сказал он и, проведя через прихожую, являвшую следы запущенности, плечом раздвинул двустворчатую высокую дверь и пропустил в нее только Стецка.
Зиновий остался в прихожей, как, видимо, было положено по ритуалу.
Войдя, Стецко увидел стоявшего посередине комнаты в выжидательной позе пожилого сухонького человека с остренькой бородкой и аккуратно уложенными редкими пегими волосенками, клейко облегавшими его дынеобразную голову с узким, бледным лбом.
— Вы извините меня за беспокойство, господин Стецко, — сказал он и, быстро, молодцевато подпрыгивая на тонких ногах, очутился возле Стецка. Слава Украине! — Он поднял руку.
— Героям слава! — ответил Стецко.
У старичка были цепкие сухие пальцы и восточные, горячего накала глаза, пытливые и беспокойные, создающие у собеседника постоянное чувство напряженности и неуверенности.
Повидав немало разных «керивныков» на своем веку, Стецко понял, что в данный момент ему придется иметь дело с еще одним ловким и актерски выдрессированным типом.
Этот хотел произвести впечатление и действовал по заранее проверенному трафарету: для него, по-видимому, самым главным было держать собеседника на дистанции и одновременно быть с ним на равной ноге.
Покровительственно подталкивая гостя, он усадил Стецка в кресло, зажег на минуту люстру и при ее свете внимательно, с какой-то болезненной торопливостью и не сходившей с лица улыбкой изучал его.
Погасив люстру, хозяин попросил называть его Романом Сигизмундовичем и объяснил причину вызова.
В той же стремительной, экспансивной манере, ни на секунду не давая себе покоя, он предупредил, что все сказанное им в дальнейшем явится отнюдь не директивным назиданием, а плодом долгих «философических раздумий» и ему хотелось, чтобы его советы были в какой-то мере полезными.
— Наше движение (имелось в виду «оуновское») замыкается в узкие рамки, — говорил он, вышагивая по комнате от стола с бюстиком Муссолини к другому столику, с гнутыми тонкими ножками и инкрустированной крышкой. Нашему боевому активу не хватает широты мысли, крылатого полета в будущее, пристального и всеобъемного изучения перспективы. Мы идем к цели эмпирическим путем, вернее, не идем, а переползаем под убойным огнем противника и взываем не к разуму, а к инстинктам… Что вы думаете на этот счет? — неожиданно в упор спросил он.
Как человек, приученный повиноваться, Стецко попытался вскочить, но Роман Сигизмундович остановил его.
— Сидите! Итак?
— Чувство национального самосознания — инстинкт? — переспросил Стецко. — Конечно, к нам взывают предки, их зов иногда затемняет разум… Не знаю, как выразиться, но желание борьбы лично у меня продиктовано вполне зрелыми, продуманными мыслями…
Роман Сигизмундович слушал, покусывал клок бороды, нетерпеливо переминался с ноги на ногу и, остановив зашедшего, по его мнению, в тупик собеседника, продолжил:
— Вы мой гость, и мне неприлично было бы вам возражать. — Его красные губы раздвинулись в улыбке. — Я призываю к взаимному духовному обогащению, находя в этом призыве элементы равенства. Попробуем все же задержаться на затронутом мною вопросе об изучении
Стецко заволновался, опасаясь самой примитивной проверочной провокации. Туда ли он вообще попал? Зачем напустили на него этого сумасшедшего?
— Не надо так со мной, — сказал Стецко. — Если вы думаете меня перепроверить, затея лишняя, как вас, Роман…
— Сигизмундович, — поспешно добавил хозяин.
Стецко поднялся с низкого кресла, почувствовал себя уверенней.
— Вы продолжайте, продолжайте, — с деланным интересом предложил Роман Сигизмундович и, пока гость что-то высказывал, попросил вошедшего в кабинет угодливо улыбавшегося человека принести кофе. Человек был наряжен в синие шаровары и вышитую сорочку с распашными рукавами. Под сорочкой без труда можно было заметить увесистую кобуру с кольтом.
— Я не совсем вас понимаю… — Стецко запнулся. — Я привык к последовательности… Зачем же в таком случае рисковать, играть жизнями!.. Вы призывали к взаимному духовному обогащению, а я отправляюсь на адское задание… душевно опустошенным, — закончил Стецко опрометчиво, не думая о последствиях своей откровенности.
Роман Сигизмундович потеребил бородку, сочувственно повздыхал, отхлебнул из маленькой чашечки остывший кофе и встал, сразу приобретая важный вид.
— Вы возражаете, господин Стецко, следовательно, в вас еще живо чувство собственного достоинства. Это… хорошо, — произнес он, чуточку шепелявя: ему явно мешали вставные зубы. — Призывая к борьбе с деспотизмом, мы не должны быть деспотами в своей среде.
Произнесенная фраза, по всей видимости, понравилась самому Роману Сигизмундовичу, он удовлетворенно перевел дух и приоткрыл окошко в сад: в комнату ворвался свежий воздух.
— Никто — ни мы, ни наши друзья — не столь наивны, чтобы надеяться победить впрямую — стенка на стенку — Советскую власть и ее армию. Я повторяю свою мысль: мы трезво отдаем себе отчет, насколько мощна эта система. — Роман Сигизмундович прошелся по комнате, резко повернувшись на каблуках, подошел к столу, отхлебнул кофейной гущи, поморщился. — Но мы, как и всякое национальное движение, — поток, живой, бурный поток. Поток можно на время остановить, перегородить, — он показал ребром ладони, воздвигнуть плотину. Но вода рано или поздно смоет преграду, прорвет любую плотину и хлынет, хлынет… И чем длительнее будет накапливаться масса воды, тем грознее и беспощадней обрушится вал! Вот во имя чего мы ведем якобы бесперспективную вооруженную борьбу, вызывая ответные репрессии. Мы хотим закалить свои кадры ненавистью.
— Ненависть? — переспросил Стецко. — Ну а как же с теми, кто нас поддерживает? Как с покровителями? Взаимопомощь должна вызывать чувство благодарности.
Роман Сигизмундович замахал руками, на его бледном лице запрыгали красные губы, сверкнули зайчики золотых коронок.
— Ошибаетесь! — воскликнул он, сорвавшись на фальцет. — Коренным образом ошибаетесь! Не в природе человека благодарность. Покровителей терпят, тихо презирают, а потом, оперившись, с ненавистью отшвыривают. Всякие подачки возбуждают внутренний протест. Нищий всегда враг богачу, сколько бы тот ни кинул кусков в его суму. Это, если хотите, вполне закономерный биологический процесс. Птенцы, оперившись, вылетают из гнезда, забыв о благодарности к своим родителям. Дети поступают так же… У вас есть дети?
Стецко потупился, помял ладони.
— Есть.
— Где они? — спросил Роман Сигизмундович.
— На Украине, — с неприязнью ответил Стецко, — головная служба «безпеки» рассматривала это как мотив для отвода. Я же писал в анкетах о своей семье. У меня жена и двое детей на Станиславщине… Мне порекомендовали по легенде показывать на Тернопольщину…
— Простите, меня не интересуют эти подробности, — остановил дальнейшие разъяснения Роман Сигизмундович. — О детях я спросил к слову… Птицы, звери, люди — все живут по одному принципу… Основа учения Маркса — это утверждение диалектического развития общества. Понимаете непрерывный процесс развития. Отлично! Если непрерывный, что будет после, после?.. Что тогда будут делать господа коммунисты? Упрутся в стену? Присядут, закурят, попьют кофейку… У меня даже глотка пересохла. — Он нажал кнопку, и тот же служка в вышитой рубашке принес кофе, сахар и коржики, обсыпанные маком.
— Что же будет, по-вашему? — спросил Стецко, похрустывая коржиком и чувствуя себя более свободно после замысловатых высказываний члена «головного провода».
— По-моему? — Роман Сигизмундович собрал в горсть бородку, уперся немигающим взглядом в заскучавшего собеседника. — Расизм! — Он величественно поднял вверх палец. — Дымится мясо белых братьев, как говорил Блок! Резня!..
— Мрачно, — глухо сказал Стецко.
— Невесело, — согласился Роман Сигизмундович. — Видите, как трудно людям с перспективой, куда легче ползти в эмпирических потемках. Проживем как-нибудь, а потом… по Людовику: после меня хоть потоп.
— Что же мне делать, Роман Сигизмундович? — нетвердо спросил Стецко, продолжая опасаться подвоха. Скажи не то или невпопад, клюнь на удочку, служба «безпеки» тут как тут, скрутят локоть к локтю и на крюк, как баранью тушу.
— Что делать вам? То, что вам указано. Мне известны инструкции. Я дал свою визу… — Он улыбнулся с подкупающей лукавинкой. — Сам Степан теперь без моей закорючки не выпускает бумаг.
Стецко без труда догадался, что речь идет о Бандере. Стецко видел Бандеру только на портретах, и тот произвел на него, возможно из-за молодости, впечатление легкомысленного человека, несмотря на напускную суровую важность позы.
В дверях появился Зиновий, по-видимому, заждавшийся конца аудиенции. Роман Сигизмундович выпроводил его беспощадно холодным взглядом.
— Я предложил внести некоторые изменения в ваше… турне, — продолжал Роман Сигизмундович уже с раздражением, — вы отправитесь не вдвоем, а втроем. Зиновий едва ли сможет быть вашим надежным телохранителем, притом он, бестия, проканадской ориентации, а тех господ за океаном я терпеть не могу. За их подачки мы, видите ли, должны платить нашей кровью…
И, побранив канадскую организацию, носившую название «Украинский конгрессовый комитет Америки», он перешел к главной цели вызова.
То, о чем говорил дальше этот вожак, было ново и вызывало тревогу. Если это были не только его мысли, а и мысли остальных «керивныков», то вызволение Украины откладывалось надолго… Борьба принимала другие формы.
Стецко как исполнитель-боевик предпочитал прямые стычки с врагом. Там было легче: в бою не пофилософствуешь, меньше раздумий — вернее удар. Из своих тридцати лет больше семи он так или иначе воевал. И семья сложилась на ходу, пожалуй, случайно. Прижил двоих детей на перепутье от одной опасности к другой, и поэтому Стецку не пришлось испытать подлинного чувства отцовства, хотя он пытался объяснить свое участие в движении Степана Бандеры борьбой за счастье своих детей.
Его научили повиноваться слепо, воспитав в нем чувство предельной исполнительности. Он частенько был свидетелем жестокой кары за непослушание и потому предпочитал не рисковать. Стецко и сам карал, и карал беспощадно. И со временем добро, еще жившее в его душе, притупилось, зло взяло верх.
И на этот раз Стецко опасался провокации, подвоха. «Кто-то слушает нас, регистрирует, наблюдает… — думал он, выискивая „глазок“ в стене или в раме картины. — Возможно, Зиновий или тот, кто приносил кофе, бесшумный, с покорно опущенными плечами лакей». Самое лучшее в положении Стецка слушать этого старика и молчать. Бандеровская организация строилась на подчинении и молчании. За неосторожно произнесенное слово — кара.
— …Вполне возможно, что, несмотря на нашу предусмотрительность переправы… — Роман Сигизмундович похвально отозвался о проводниках и, как бы мимоходом проверив, все ли усвоено эмиссаром, продолжал свою мысль: — Возможно, вас поймают. Советская пограничная стража имеет огромный опыт, их методы борьбы с нарушителями границы постоянно совершенствуются. Если в сороковом году пограничники сумели выловить немало наших агентов, то представляете, как они теперь поднаторели… Роман Сигизмундович трудно подходил к центральному пункту инструкции. Сидя в кресле напротив Стецка, он пристально вглядывался в его глаза, словно хотел проникнуть в самую душу, голос стал воркующим, даже чуть кокетливым. — Итак! Допустим, вы попались! Хотя не дай бог! Не стреляйтесь, господин Стецко! Идите в темницу с надеждой рано или поздно из нее выйти. Поэтому, — Роман Сигизмундович попытался вдохнуть всей грудью посвежевший в комнате воздух, но закашлялся, уши его покраснели, поэтому не стремитесь победить во что бы то ни стало при первой стычке с советским солдатом. Он обучен лучше всех нас. Не сумели уйти — руки вверх, сдавайтесь физически… — Он потрепал Стецка по коленке. — Физически… повторил он упоенно, — духовно — нет. Мимикрия — как способ приживления. Приниженность, раскаяние? Пожалуйста! Я подхожу к контрпункту, к кульминации, господин Стецко. Не пугайтесь. Можете даже выдать!
Стецко попытался встать, лицо его побледнело. Роман Сигизмундович удержал его за плечи.
— Я же говорю — не пугайтесь! Представьте себе, вы выдадите того же Очерета. Предположим, его четвертуют. Что из того? Посудите сами: Очерет был неуловимым обитателем пресловутых схронов, плесенью, грибком и вдруг после казни станет жертвой, мучеником. Еще одно знамя! Мученики всегда герои! Ян Гус! Жанна д'Арк! Жертвенность, мученичество, терновый венец! Главное не жизнь, а апофеоз! А п о ф е о з! Вы думали над этим?
— Нет! — мрачно признался Стецко.
— Думайте теперь.
— Для чего это надо?
— Что? — Бледный лоб Романа Сигизмундовича собрался гармошкой морщин, будто тонкую кожу сдвинули удивленно приподнятые брови.
— Яны Гусы, Жанны д'Арки?
— Чтобы утвердить наше движение, разве это непонятно?
— Вы ставите широкие задачи, а мне поручены лишь конкретные цели.
— Расширяйте кругозор. Ведь мы вас посылаем не только как почтового голубя: принести записку. Мы ждем от вас внедрения.
— Внедрения?
— Да! Да! И еще раз да! Мы не торопимся. Микробы с замедленной вирулентностью! Нам нужны не шаровары с Черное море, не жупаны и не дребедень вроде галушек, вареников и соняшников у тына. Овладев умами, мы овладеем вещами. Вещи нам незачем уничтожать. К своему берегу мы должны причалить оснащенный корабль.
— Я не способен так широко воспринимать задачу.
— Не скромничайте!
— Вы видите перед собой рядового человека, Роман Сигизмундович. Ограниченного… Мне легче будет пустить себе пулю в лоб, чем где-то причаливать… Извините меня, но как и когда?
— Все впереди! Годы, десятилетия! Музыка сильна не вундеркиндами, а трудолюбием. Самородки привлекательны, но подавляющая часть золотых запасов добыта прозаической промывкой колоссальной массы породы. Тяжело? Да! Да! И еще раз да! — В голосе его зазвучала сумасшедшинка.
Лакей опасливо просунул голову из-за дверной шторы и тут же испуганно скрылся.
— Вы слышали о косяках нельмы, идущей метать икру в истоки северных рек? Они идут тесно, бесстрашно, фанатично. Идут, чтобы оставить потомство. Свершив, они умирают. Прекрасно!
Стецко зябко поежился, вслушался. На улице глухо ворчали моторы и шелестели автомашины. В соседней комнате пробили часы. Время шло к полуночи, надо было собираться. «Самка нельмы» обязана была запастись необходимой одеждой, чтобы дважды сменить ее: при поездке по Европе и на границе. Надо еще пристрелять оружие: выдали пистолет, по всей видимости давно валявшийся где-то на складе. Необходимо также захватить с собой советские деньги в мелких купюрах. А если еще подсватают третьего, канители прибавится, надо и с ним отработать легенду, прощупать его, не подведет ли в критический момент.
— Нельма, идущая тесными косяками к истокам таежных рек, — повторил с упоением Роман Сигизмундович, — понятно, господин Стецко?
Это было похоже на окончание беседы.
Стецко встал, отвесил поклон.
— Вы не ответили. Вам понятно?
— Не все…
— Я вас слушаю. — Роман Сигизмундович склонил голову, сунул одну руку в карман, приготовясь слушать.
— Моя задача — отдаться в руки пограничникам, выдать подполье, завоевать доверие и… внедриться?
Роман Сигизмундович ждал в той же настороженной позе.
— Все? — спросил он, посматривая на замолчавшего Стецка.
— Да.
— Разрешите уточнить. — Сунув и вторую руку в карман, Роман Сигизмундович на минуту устало опустил веки и после паузы, по-прежнему пристально взглянув на Стецка, начал в той же философско-поучительной манере: — Ваша задача — исполнить поручение. Но если дело осложнится и вас… застукают… — голос его зашелестел почти у самого уха Стецка, тогда мы намечаем вам линию поведения. Мы не будем расценивать это как предательство. Ряды нашей надежной агентуры значительно поредели из-за глупой романтики. Чуть что, стреляться! А кому польза от этого? Не нам, во всяком случае. Если тот же Очерет получит инструкции, ну и что? Что, я спрашиваю? Еще одна, две, три операции, уничтожит десяток, сотню людей, разожжет гнев не только против себя, но и против всего нашего движения, даст оружие пропаганды для наших врагов, ну? Спрашиваю.
Стецко потупился, склонив голову; оцепенение его прошло, мозг работал четко, мысли текли спокойней.
— Тогда зачем держать вооруженные отряды? — осторожно спросил он.
— Для закалки и проверки характеров наших людей, для формирования актива, ради воспитания ненависти. Вооруженные отряды нам тоже нужны… Какая власть без армии? Чем утверждаются программы вождей? Оружием! Только оружием и силой. А потом убийца будет бояться возмездия…
— А идеалы?
— Идеалы? Какие там идеалы! Их нет! Есть люди, болтающие об идеалах.
— И мы?
— Кто кого перехитрит! — Роман Сигизмундович добродушно хохотнул. Кто ярче блеснет… идеями. Кто покруче завернет… Схимник, ложась в пустой гроб, хитрит, дервиш, проращивая ногти сквозь ладонь, хитрит, все хитрят… Вывод один: кто кого перехитрит… — Он засмеялся, шутливо ткнул пальцем в живот Стецка и тут же, выпрямившись и вынув руки из карманов, строго сказал: — И все же стратегия остается: нельзя победить только оружием. Сеять сомнения, расшатывать основы, вывинчивать шурупы, которые держат главный каркас, работать медленно и неустанно. Вот так. Всего найкращого, пане Стецко! — Он потрепал его по руке, подтолкнул к двери и, будто не заметив отпрянувшего от нее испуганного лакея, сказал: — Третий будет он! Его псевдо — Чугун!
Стецко шел по аллее, будто после дурного сна, по пути сорвал мокрую от дождя зеленую веточку, погрыз. Почувствовал горечь во рту, пришел в себя, передернул плечами, как в ознобе.
У калитки его ждал Зиновий.
— Забалакались, пане Стецко. Як?
— Була добра балачка, — ответил тот, усаживаясь в машину.
— Третий — Чугун? — спросил Зиновий уже в дороге.
— А вы откуда знаете?
— Знаю. — Зиновий обогнал рефрижератор, забрызганный грязью, и еще несколько грузовых машин, которые везли станки. — Выходим на пункт через Польшу.
После свидания с Романом Сигизмундовичем Стецко быстро закончил все формальности. Инструкции противоречили наставлениям Романа Сигизмундовича. Но, поскольку инструкции носили деловой, а не философский характер и люди, дававшие их, были людьми практическими, Стецко решил следовать пока им, оставляя философию Романа Сигизмундовича для будущих раздумий. Если, конечно, для этого судьба смилостивится и отпустит ему время.
Роман Сигизмундович оказался прав: в дорогу они отправлялись втроем, а не вдвоем, как было решено прежде. И это доказывало авторитет и вес Романа Сигизмундовича в организации. Видимо, за ним оставалось последнее слово.
Добираться на Украину было нелегко: путь лежал через Чехословакию и Польшу. Маршрут через Австрию и Венгрию отпадал, как более опасный: им тогда пришлось бы пробираться через зоны, поделенные меж собой союзниками, а в любой из них могли встретиться осложнения.
Поэтому решили ехать на автомашине через Судеты на Прагу, а оттуда в Польшу, на Краков и Перемышль.
Бытовой стороной путешествия ведал Чугун, замкнутый, малоразговорчивый человек, с неестественно длинными руками и развитыми бицепсами. Его присутствие избавляло от многих забот, что было важно: в Европе, разгромленной войной, достать продовольствие, горючее и кров было далеко не легким делом.
Правда, помогали долларовые бумажки, их шелест завораживал многие жадные до денег сердца.
В Праге Чугун предложил избавиться от «мерседеса», обращавшего на себя излишнее внимание, к тому же нашелся щедрый покупатель. Сбыв машину с рук, вся троица «головного провода» пересела на поезд. И правильно сделала: магистральные международные шоссе подвергались тщательному контролю советских войск.
Посматривая из окна вагона, Стецко с удивлением подумал: «Бог мой! Неужели эти организованные, подтянутые, ладно одетые солдаты и есть те люди, которые никогда ранее не пересекали границы своего загадочного государства? Те полуазиаты, которых нередко европейцы представляют себе или разухабистым парнем в красной рубахе с балалайкой в руках, или бородатым мужиком с топором за кушаком? Или, того хуже, растерявшимся, испуганным до полусмерти тоталитарным режимом маленьким человечком?»
Теперь стали понятны наставления Романа Сигизмундовича о духовном завоевании «сложившегося государства» и о том, чтобы причалить к своему берегу «оснащенный корабль».
«Расширение кругозора» Стецка уже начиналось. Пассажиры, жители, с которыми ему приходилось сталкиваться в поездах, при пересадках на вокзалах, в городках, мимо которых они проезжали, — поляки, чехи и, особенно, евреи — благословляли русских, спасших их от смерти и рабства.
Никто не сомневался в силе советского оружия, а тем более в стойкости и единстве народа, сумевшего так крепко сплотиться перед лицом опасности, выстоять и разгромить сильного врага.
Стецко мучительно отыскивал свою правду, изобретал свое оружие, и прежде всего оружие нравственного порядка, чтобы противостоять этому колоссальному авторитету державы, с которой вступили в неравный на нынешний день поединок и бандеры и романы сигизмундовичи.
На кого они надеялись?
На него, Стецка, поколебленного в своей вере ими же самими, на гориллообразного Чугуна, с его неутолимой жаждой добывательства, на Зиновия, предельно эгоистичного человека, с осанкой тигра и повадками шакала?
Может быть, там, за кордоном, в дебрях гор и лесов Западной Украины, он встретит рыцарей без страха и упрека, тех, кто ведет крестовый поход против «катов и насильников».
Нравственные самоистязания, навеянные искусительными речами Романа Сигизмундовича, не помогали сосредоточиться на главной задаче: он, Стецко, обязан появиться там, в схронах, в лесах, где его ждут, как светоч, как оруженосец великого движения, убедить в том, что их дела им под силу, а жертвы не напрасны.
И Стецко представлял себя в мантии пророка, озаренного величием тех, кто где-то за кордоном с исступленной страстью готовил себя к мученическому костру… Ян Гус, Жанна д'Арк!
Потом под стук колес (они уже тащились где-то под Краковом), полузакрыв глаза и подремывая, он думал о своей семье, которая выплывала перед ним в нереальных, забытых очертаниях: жена, дети… Были ли они вообще? Что знают они о своем муже и отце? Для них он покойник. И, наверное, уже давно… Как они примут его, если он переступит порог их дома? Да есть ли у них дом? Невероятные муки доставляли ему эти мысли, и он хотел видеть все чистым, облагороженным, таким, каким представлялись ему картины детства.
Его отец не буржуй, не кровопиец, а обычный, хотя, пожалуй, не совсем обычный, чиновник судейского ведомства, в мундире по праздникам, с восковым, всегда настороженным лицом и бородкой, пахнувшей почему-то просфорой. Пасхальный стол с неизменным запеченным гусем, с куличами, обсыпанными сахарной пудрой и разноцветными зернышками бисера, а в церкви плащаница с запахом ладана и тайнами, скрытыми в священном гробе спасителя…
Как все далеко! Ушло невозвратно. И он сам обреченный, загнанный в тупик, из которого нет выхода. Он шел на смерть и не сомневался в своей неминуемой гибели.
Но минуты душевного упадка, как у наркомана, сменялись подъемом, и иногда воображение подсказывало другие образы. Просыпались мстительность и беспощадность отверженного, сладостное чувство власти и силы — то, что вдохновляло его прежде, когда сердце было твердо, как голенища немецких сапог, и совесть черна, словно ворот эсэсовского мундира. Тогда мысли его не поднимались выше этого дарованного ему эсэсовского воротника, и единственным ответом на все вопросы была очередь из отлично вычищенного денщиком парабеллума.
— Вы спите? — Зиновий толкнул его в бок. — Скоро сходить. Не забудьте свои вещи. Я и так вызываю подозрение, таская их вместо вас.
— Хорошо, — очнувшись от мыслей, ответил Стецко. — Скоро граница?
— Да… — ответил Зиновий, прислонившись щекой к окну вагона и вглядываясь в проносящиеся мимо леса. — От станции еще двенадцать километров на телеге…
— Телегой? — машинально переспрашивает Стецко, хотя знал и о телеге, и о тех, кто должен был их встретить, и о паролях, и о том, где им надлежало перейти границу «сложившегося государства», которое им предстояло отобрать так же просто, как ссыпать к себе в карман пригоршню грошей, выигранных случайно на счастливую карту.
«Не стремитесь победить в первой же схватке советского солдата. Он обучен лучше всех вас…» Чьи это слова?
«Не сумеете уйти, руки вверх, сдавайтесь… физически…»
Подлые советы! За такие напутствия надо стрелять в упор, а потом, выбросив испачканный о подлеца пистолет, вымыть руки. А он, Стецко, слушал, вскакивал, кланялся. Рабская кровь, гнусность, политическая пошлость, гниль.
— Будем переходить по надежному мосту проводки, — шепнул Зиновий, — у села Скумырды.
«Кто из нас старший, он или я?» — мелькнула мысль, пробуждая дремавший мозг, и сразу в ответ проснулись все чувства, напряглась воля, обострился слух, зрение: зверь почувствовал опасность. Это было состояние, которое Стецко считал нормальным.
Мимо медленно проплывали огоньки какой-то деревни. Поезд замедлял ход. На перроне их скорей всего встретят поляки, будут самодовольно проверять документы, еще и поведут куда-то… Но все предусмотрено. Существуют Зиновий и Чугун, эти не сдадутся… Хотя кто знает?..
На линейной заставе капитана Галайды прокладывали контрольно-следовую полосу — КСП, чтобы ликвидировать «бродвей» (так называли этот трудный, горно-лесистый участок границы, где еще оставались любители поживиться контрабандой или подзаработать, переправляя нарушителей).
Контрольно-следовая полоса должна была представлять собой расчищенную, перепаханную и проборонованную полоску земли такой ширины, чтобы человек не мог перейти ее, не оставив следов.
Но злые люди стараются перехитрить создателей КСП, применяют ходули, шесты, подвязывают к ногам и рукам лапы медведей или копыта рогатого скота…
Пограничники умело разгадывают уловки нарушителей, обобщают опыт своих лучших следопытов, вырабатывают наставления, инструкции. Формула «Действие рождает противодействие» надежно подкрепляется практикой.
Капитан Галайда, переведенный с высокогорного участка советско-турецкой границы, знал, как разделывать полосу на сложном рельефе, используя для этого все возможности заставы, и обещал командованию не затягивать дело — до зимы оставалось немного времени. Солдаты работали не покладая рук.
В долине, за ручьем, извилисто бегущим вдоль границы, справились более или менее легко — тракторами и металлическими боронами «зигзаг», а вот в горах, куда вела граница, пришлось трудновато: надо было выкорчевывать деревья и кустарник с цепкими, стальными корнями, выволакивать камни, размельчать грунт, а скальные пролысины засыпать мягкой землей, которую приходилось таскать на себе из долины.
Послеобеденный отдых был отменен решением комсомольского собрания, от субботников никто не освобождался. Идущие в наряд работали тоже. На временном стенде под самой развесистой елью появились «молнии», кого-то хвалили, кого-то упрекали, рисовали карикатуры.
Одним из объектов шуток был рядовой Путятин, человек самолюбивый, будто нарочно испытывавший терпение своих воспитателей. Старшина Сушняк, не только памятью, но и сердцем затвердивший устав, инструкции, ревниво оберегающий размеренный быт заставы, вел тайную войну с непонятным ему солдатом.
Поработав вдосталь, Сушняк теперь с сознанием исполненного долга стоял на взгорке, поторапливая таскавших отсыпанную землю бойцов: приближались сумерки.
От тропы круто уходила скалистая обочина щели, унизанная ожерельями можжевельника, крученого ельника, стеной, стоявшей, как конопля, крапивы. Горы, пусть невысокие, но красивые, светло-голубые вблизи, темно-синие вдалеке, цепь за цепью поднимались в желтое предзакатное небо.
Сверхсрочник Сушняк не сразу привык к этой природе после своей степной Украины. Но красота, какая бы она ни была, покоряет сердце, притягивает к себе. И Сушняк полюбил эти весенние рассветы, веселые, стремительные речки и сочную, яркую зелень, полюбил предосенний мелкий, как сквозь сито, дождь, низкие хмары, будто играющие в жмурки между верхушками гор, ту прелесть полонин, когда настоянный запахами трав воздух приятно распирает легкие и пьянит человека.
Сушняк смотрел на бойцов. По их вялым движениям, по запавшим в орбиты утомленным глазам, по частому, прерывистому дыханию было видно: ребята устали. Кое-кто пошатывался, и ноги «ходили» в широких голенищах сапог, кто-то сглатывал слюну и нет-нет да и припадал к кружке, обхватывая ее, будто боясь обронить, обеими руками. Бочонок с холодной, ключевой водой быстро опорожнялся, а если человек начинал хлебать воду — верный признак: сбился с темпа. И двужильный старшина вздыхал, покряхтывая, переминаясь с ноги на ногу, замечания отпускал вроде бы небрежным, но явно «подталкивающим» тоном.
Сам Сушняк, сильный, будто свитый из стальных тросов, не верил в усталость. Его мощный организм справлялся с любыми нагрузками, и поэтому старшина не сводил своего недовольного взгляда с Путятина, частенько язвительно «подбадривая» солдата.
Путятин, несомненно, не мог превзойти старшину силой мышц и потому считал возможным бороться с ним только силой интеллекта. Приближаясь к старшине, Путятин сбавлял шаг, пошатываясь, изображал на лице мрачную задумчивость несправедливо обиженного человека.
Но опытного старшину трудно было обмануть. Сушняк был достаточно проницателен, чтобы не уловить хитрости.
— Подтянитесь, товарищ Путятин!
Челюсти Сушняка твердели, на широких скулах начинали играть желваки.
Путятин высыпал землю и возвращался обратно, помахивая корзиной.
— Эх, вы, Путятин!.. Отчего вы такой?
— Какой, товарищ старшина?
— Снулый.
— Какой есть, товарищ старшина. — Путятин покорно останавливался, принимал стойку «смирно». — Каким мама родила.
— Мама… Не трогали бы свою мать, товарищ Путятин.
— Разрешите идти, товарищ старшина?
— Идите, Путятин.
Путятин круто повертывался и отходил, стараясь выбивать шаг всей подошвой…
К Сушняку незаметно подошел сержант Денисов, тронул его за локоть, упрекнул, не повышая голоса и следя за удалявшимся Путятиным строгими, прищуренными глазами.
— Зря придираешься к нему, Сушняк. Путятин заслуживает другого отношения.
— Возьми петуха и крути ему голову, — буркнул Сушняк. — Задается парень… А чем ему задаваться?
Денисов выждал, пока его друг успокоится, и сказал:
— У него немало хороших качеств. Начитанный, этого у него не отнять. С людьми сходится быстро, отзывчивый… Ты его зря…
Мягкие укоры хорошо действовали на доброе сердце старшины. Не перебивая Денисова, он попросил папироску, закурил.
— Читает, да только не то. Ему надо бы про героев читать.
— Почему?
— Забыл погранзнак девятнадцатый?
— Нет, не забыл…
Сушняк имел в виду случай, когда весной этого года сержант Денисов, натаскивая молодого солдата, обнаружил у пограничного знака № 19 семерых нарушителей. Решив задержать их всех, Денисов занял выгодную позицию, приказал Путятину стрелять только по его команде, а тот не выдержал, выстрелил раньше времени и спугнул. Денисов задержал лишь одного, остальные ушли.
Путятина потом прорабатывали, обвинили даже в трусости, по горячке, конечно, так как вина его была одна — неопытность, торопливость. Позже, в середине августа, Путятин хорошо проявил себя в стычке, получил медаль «За боевые заслуги». Таким образом, вспоминать знак № 19 было ни к чему…
Путятин скрылся за боярышником, спустился по тропе и снова поднялся, ближе к КСП, куда один за другим шли солдаты с корзинами или наплечными мешками, подвешенными на мягких поясах. Солдаты двигались молча, гуськом, по скользкой, узкой тропинке, идущей по краю ущелья, откуда доносились запахи сырости и глухое ворчание воды.
— Делать — не переделать, а радует, — сказал Денисов.
— Почему радует?
— Примета такая: если начинают строить КСП, наступает стабилизация. Границу двигать не будут.
— Мина со стабилизатором, а летит.
— Потому и летит, куда надо. Не будь стабилизатора, кувыркалась бы…
Денисов присел на траву, наблюдая за птицей с острыми крыльями и поджатыми лапами. Птица парила на тугом плече воздушного потока и, казалось, прощалась с розовым закатом, купаясь в нем, золотя свои перья.
— Заметил я, Денисов, у тебя что-то свое на уме, — сказал Сушняк.
— А у тебя разве чужое?
Денисов следил за птицей и вслушивался в обманчивую тишину гор.
— Спросил бы меня лучше, о ком я думаю. Я бы ответил: о младшем лейтенанте Строгове.
— С чего бы покойника-то вспомнил?
— Когда зачитали указ о посмертном награждении, стоял в строю и думал: не удалось Строгову стать старшим лейтенантом, майором, не успел покрасоваться с орденом. Мечтал Строгов получить Боевое Красное Знамя, такое же, как и у его отца.
— Слыхал я про его батьку. У Котовского, говорят, служил. У Котовского или у кого?
— Какое это имеет значение?
— Как какое? У Котовского так у Котовского, а у Пантикова… Кто слыхал о Пантикове? Сплоховал твой младший лейтенант…
На усмешку Сушняка Денисов ответил с обидчивой горячностью:
— Сплоховал, говоришь? А как дрался!
— Дрался как надо, не спорю. А зачем позади себя подранка оставил?
Денисов удивленно приподнял тонкие, будто нарисованные брови, они черной лентой легли у переносья, спросил:
— А как же он должен был поступить?
— Добить. Бандит есть бандит.
— Разве угадаешь, кого миловать, а кого добивать, — раздумчиво заметил Денисов, и перед его мысленным взором одна за другой прошли картины, настойчиво напомнившие ему о его собственном поведении в схватках, когда над всеми чувствами берет верх только одно — чувство бойца. Когда глаз видит лишь одну черную точку — мушку, наведенную на врага; когда рука и плечо не дрогнут и пуля идет точно в цель; нет, он не миловал недруга, знал: или он врага, или враг его. Другого не дано!
Как будто и близко, а ой как далеко остались позади детские игры в казаков-разбойников, револьверы и рогатки, вырезанные из дерева, невинное оружие детства! Их было четверо, ребят-сверстников, и мечты их сходились только на одном: воевать за Родину. Слишком малы они были тогда, казалось, и не придется осуществиться их мечте, а вот пришлось… Строгов был слишком горяч и не всегда осмотрителен, он постоянно стремился вперед, не оглядываясь. А оглядываться надо б — глаза спереди, глаза сзади. Опытные старшины, такие же, как Сушняк, воспитали Денисова, храброго и осторожного воина, не краснобая, не хвастуна, рано повзрослевшего, рано окропленного кровью.
Горы постепенно темнели, сглаживались вершины, сливаясь с облаками, ветер слабо шевелил ветви, но тишина эта была обманчивой. Здесь всюду подстерегала пуля. В этих горах и лесах беспрестанно клокотала чья-то чужая жизнь, тайная и отвратительная, и им, молодым ребятам, приходилось очищать этот горный лесной район, чтобы можно было людям спокойно жить и работать.
Здесь, на краю обрыва, им было хорошо, с ними товарищи, которые, если нужно, всегда придут на помощь. Могучее братство ощущалось весомо и зримо. И эти размышления сами по себе вернули Денисова из воспоминаний в реальный мир. Он увидел заскучавшего Сушняка, услышал его хрипловатый голос, отдавший приказание закончить работу. Усталых и потных бойцов повел в строю сержант Сидоренко, коренастый, крепкий человек, обожавший командовать, чувствовать свою власть. Так думал Денисов, издали наблюдая за могучими лопатками Сидоренко, за его крепкой шеей и размеренным взмахом рук, тоже крепких, как весла фелюги, слушая его сочный, басовитый голос, отсчитывающий шаг.
Сушняк предложил задумавшемуся другу «махнуть напрямик», укороченной тропой, и прийти на заставу раньше, чем Сидоренко приведет туда команду.
— Только-только голос прорезался, — Сушняк откашлялся, — а то сипел, как камышовая дудка. А все те самые бабцы с цыплятами…
Сушняку пришлось две ночи пролежать в засаде, поджидая связниц из-за кордона, вот тогда и заползла простуда в бронхи.
О связницах, которых обязан был встретить Сушняк, предупредила Устя, комсомольский вожак из пограничного села Скумырды.
Устя возглавляла добровольную молодежную дружину, которую сами комсомольцы называли истребительным отрядом, и работала с каким-то особым упоением. Инициатива ее, казалось, не имела границ. Устю скорей нужно было останавливать, нежели подталкивать, но и останавливать было нелегко, если учесть ее властный и своевольный характер. Устя со своими добровольными помощниками нередко выуживала такую «рыбу», что приводила в приятное изумление даже начальника отдела разведки штаба отряда майора Муравьева.
Связницы, о которых сообщила Устя, объявились в конце вторых суток стационарной болотной засады, когда старшина Сушняк успел уже вдоволь накормить комаров и до макушки пропитаться сыростью. Две «красули», как назвали их Сушняк и бывший с ним в паре Магометов, появились в виде разодетых фей с корзиночками, из которых невинно выглядывали белые петушки, предназначенные якобы для продажи на воскресном базаре. Такие переходы через границу не являлись новостью, и, если бы не предупреждение Усти, можно было бы, как говорится, похристосоваться с девицами и галантно отпустить их на все четыре стороны. На поверку дело оказалось серьезным: после допроса и обыска у одной из них был обнаружен грепс к самому Очерету.
Вот как сработала Устя.
— Ты понимаешь, Денисов, — продолжал Сушняк, в который уже раз описывая операцию, — что такое Устя? Чудо! Отставим ее активность, есть она или нет, а сама-то Устя! Не треба расписывать? Чудак ты, Денисов. А кого же еще расписывать? Папу римского? Ты обратил внимание на ее фигурку? А если обратил, скажи, не гитара ль, а? Да я мог бы снять засаду, а как вспомню Устю, лежа в мочажиннике, то сдается мне, что утопаю в перине из гусачьего пуха. Я и голос потерял от думок. Нельзя так разогревать воображение. Отсюда и физическое изнурение и всякая хвороба…
Денисов внимательно выслушивал откровения друга. Что же тут нового? На заставе, пожалуй, не было человека, которому не нравилась бы Устя. Работала она в опасном селе, так как Скумырду бандеровцы избрали своим переправочным пунктом. На той стороне речушки, где воробью по колено, вплотную к иловатому бережку примыкало такое же село, откуда и тянулись нити во все концы Европы. В Скумырде бандиты вели себя тихо.
Устя была яркой девятнадцатилетней красавицей, смелой, порывистой и в то же время женственной. Она могла то накричать и даже пустить в оборот словцо, заимствованное у лесорубов или плотогонов, от которого уши вяли, то залиться краской от самой пустяковой насмешки.
Приезжала она на заставу верхом на игреневом трехлетке. Влетала в ворота карьером, осаживала конька у самого крыльца, у которого редко когда не толпились бойцы, расступавшиеся перед ней, проходила, стуча каблучками сапожек, изящная, с точеной фигуркой, обтянутой темно-синим трикотажным спортивным костюмом.
— Хлопцы, дэ Галайда? — громко спрашивала она. — Опять нэма? Бумаги повез в отряд? Славно! Дэ заместитель? Зацепа дэ?
Устя, как и положено главе «истребков» из Скумырды, ходила с наганом на узком ремешке через плечо.
Любой из молодых пограничников сложил бы к ногам Усти свое изнывающее истомой сердце, но путь был заказан. Лейтенант Кутай доводил до логической развязки уже полтора года тому назад затеянную им и точно распланированную операцию.
Свадьбу могли сыграть и сегодня и завтра, медлила пока Устя, слишком занятая любезным ее сердцу делом.
— Подожди, подожди, Жорик, — просила она, поглаживая его теплой ладошкой то по щеке, то по чубчику. — Не насладилась я свободою, Жорик! Ты же меня скинешь с седла, отберешь у меня «истребков», причалишь меня к корыту, а, Жорочка? Целуй меня, Жорик, при всех целуй, обними покрепче, пущай от зависти дохнут хлопцы!.. — И, веселая, вся будто сотканная из солнечных лучей, по-джигитски ловко бросалась в твердо-кожаное седло и уносилась в свою Скумырду.
С тоской посматривали ребята ей вслед, по-хорошему завидовали счастливому лейтенанту. Кутая уважали, ценили как опытного, расчетливого и смелого офицера.
Поговорив об Усте, два друга еще раз вспомнили о Строгове, увидев идущего в гору с наплечным мешком Магометова.
— Герой! — похвалил его Сушняк. — Помнишь, как он вызвался? «Дайте мне фонарь и пистолет, и первым сигану в яму…» — покачал головой, — а могли прошить его на сто дырочек, как пить дать, могли…
— Магометов не сдрейфил, — скупо согласился Денисов, так как ничего выдающегося не видел в его поведении. Так поступал он, Денисов, и не раз. Таков закон службы, долга — присягу ведь принимали. А как же иначе? За спину других прятаться?
В памяти Денисова возник майский день сорок пятого года. Страна всего четыре дня назад отпраздновала победу, а у них на заставе боевая тревога: в соседнем городке бандиты ворвались на совещание актива и убили двадцать восемь коммунистов.
Пограничники пошли за бандой группой в тридцать четыре бойца. След держали овчарки. В одном хуторе накрыли шесть человек, переодетых в форму пограничников, а потом в лесу обнаружили банду в двести штыков.
В каком-то клочковатом, кровавом тумане роились воспоминания. Прошлого будто и не было. А каждый бой — твердо ощутимые грани жизни и смерти. Втянулся, привык. А начиналось для него непросто.
Восемнадцатилетнему добровольцу Денисову впервые позволили идти на боевую операцию в сержантском наряде. Да, это было в восемнадцать!
Первый выход, первое доверие. Все чувства обострены, нервы… Хотя какие нервы у юноши, сгоравшего от желания выдержать экзамен на зрелость!
Ему доверено оружие, он идет рядом с сержантами, гвардией пограничной охраны. Это было здесь, южнее села Скумырды, в равнинном перепадке, близ леса. Старший наряда Каблуков вел по опасным местам. Следов не оставляй, окурки закопай, пенек осмотри, бугорок прощупай, возможен выход в схрон сумей отличить по выбросу земли, крот или человек… Наготове автоматическая винтовка Токарева и гранаты. Рост — сто семьдесят, вес шестьдесят восемь, тело атлета…
По пути заброшенный сарай, его называют стодолой. Сколько раз наряды бегло осматривали его! Так нужно, хотя стодола близка от заставы, и, казалось бы, кому туда зайти.
И на этот раз Каблуков приказал Денисову осмотреть стодолу и потом догнать наряд. Фактически это было первое боевое задание, и Каблуков, посылая новичка, проверял его на деле. Само собой разумеется, Каблуков не мог и предположить, что злоумышленник осмелится забраться в сарай чуть ли не на виду у заставы. И Денисов, исполняя поручение, в душе досадовал на старшего, пославшего его с явным намерением подчеркнуть незначительность новичка. Вприпрыжку, тем самым беглым шагом, который вырабатывается у разумно спешащего человека, Денисов очутился возле стодолы, осмотрел вход, заметил примятости травы, обсыпанной сизой росой, насторожился. Если сюда и заходил пограничник, ревизуя, как и Денисов, попутную точку, то это могло случиться только вечером, когда еще не упала роса. А это… Теперь от прежней беззаботности не осталось и следа, взгляд стал подозрительней, приметы фиксировались острее.
Ветхая дверь скрипнула в петлях, в ноздри ударил несвежий воздух давно заброшенного помещения. Ранние утренние лучи, проникая сквозь щели, выложили земляной, занавоженный пол продольными светлыми линиями. Не включая фонарь, Денисов осмотрел все углы и закоулки, заглянул за приткнутую к стене бесколесную бричку, потолкал ящики, очевидно, служившие для хранения минеральных удобрений. Никого не было, даже мыши-полевки не шмыгали, и ни одна ящерица не изготовила здесь себе гнезда. А вот присутствие человека чувствовалось. В душе настороженно жило подозрение и требовало ясности. Верх сарая был забран дощатым потолком, обмазанным глиной. Взглянув на потолок, Денисов заметил кое-где свежие следы опавшей сухой глины и лесенку, валявшуюся на земле, судя по всему, отброшенную после того, как кто-то забрался на горище. Предчувствие не обманывало, сердце в предвидении опасности забилось спокойнее, ровнее, что позже не раз отмечал за собой Денисов. И прежде всего появилась железная собранность, внутренняя дисциплина, не раз отмечаемая его наставниками. Она помогла ему быстро наметить план действий, не допуская опрометчивости. Надо подставить лесенку, подниматься осторожно, опасаясь прямого выстрела, а добравшись до лаза на чердак, суметь одним прыжком вскочить на горище и там также быть готовым ко всему. Но никто не препятствовал Денисову взобраться, никто не пытался убить его. Чердак был поделен стеной на две равные части. Окно для подачи кормов выходило в сторону леса и было привалено дощатым запыленным щитом, на котором отпечатались свежие следы рук.
Сомнений не оставалось: на чердаке кто-то находился. Денисов пополз. Вдруг затрещала доска обшивки и тень человека метнулась к окну: щит был отброшен, человек ушел.
Оставалось одно: погоня. Денисов выпрыгнул вслед за беглецом в окно, с колена прицелился, выстрелил, но, поторопившись, промахнулся. Человек бежал к лесу, который стоял стеной за ручьем. Первая для молодого паренька встреча с врагом! Первое боевое испытание! Тем более один на один! Если бы задача заключалась в том, чтобы догнать, то Денисов не сомневался в себе: от него тому не уйти. Но первая заповедь пограничника — захватить нарушителя живым — отпадала. Противник, обернувшись, послал в него несколько пуль, просвистевших у самого уха Денисова со знобким, рассекающим воздух свистом. Денисов знал: пуля, которую слышишь, нестрашна, поражает неслышная. Человек опять побежал зигзагом, что доказывало его опыт, но зигзаг удлинял расстояние, а это было на руку Денисову.
Возле опушки нарушитель бросился на землю, открыл стрельбу из винтовки. Что ж, огневой поединок так огневой поединок! Плотно прижавшись к траве, укрепив локти в мягкой земле, Денисов ударил из своей пристрелянной автоматической винтовки. Не по мишени, по живой цели. Опять впервые проверялась феноменальная меткость Денисова, принесшая ему впоследствии и грамоты, и кубки, и дипломы.
«Ты наловчись бить не наповал, Денисов, — упрекнул его Каблуков, переворачивая труп. — Ишь как: под левую лопатку, прямо в сердце. Блондин, интеллигентная внешность, примерно тридцати пяти лет…»
Еще не было первой любви, первых грез, а уже был первый убитый им, восемнадцатилетним парнишкой, кущевой по кличке Крыга. Благодарность Денисову отметили в приказе.
А на рассвете, явившись в казарму, он поставил винтовку в пирамиду и, тщательно вымыв руки и лицо, приготовился к отдыху. Пограничники спят днем, как ночные птицы. К его койке подошел сержант Каблуков. «Спи спокойно, о т о м не думай. Если приснится или начнут душить кошмары, мой совет: телепай из наших войск, не подойдешь». И еще сказал Каблуков: «Постарайся заснуть сразу».
Заснул Денисов сразу, спал крепко; во сне пришла мать, что-то спросила, а потом они полетели вместе, она впереди, он за ней. Просто так летели, без крыльев, как бывает в снах юности. Мама куда-то пропала, растаяла, солнце упало за горы. Проснулся. Казарма. Каблуков спросил: «Ну, как?»
Денисов отрицательно покачал курчавой головой. «Хорошо, будешь служить в наших чекистских войсках», — сказал Каблуков.
Мать умерла в том же году от тяжелой болезни. В семнадцатом она жила в Петрограде, работала в ВЧК.
Каждый здесь, у горы Ветродуй, мог бы вспомнить немало подобных историй. И потому пуще всего боялись бандиты этой вездесущей заставы. Если и щупали ее, то осторожно. Галайда был беспощадным и в среде пограничных офицеров слыл «экстремистом».
Мысли быстро сменяли одна другую; за минуту можно было побывать в далеком прошлом, обежать настоящее и заглянуть в будущее.
Сушняк и Денисов спустились по тропке к заставе.
К казарме, построенной после освобождения западных областей Украины на линии новой границы, были добавлены офицерские домики, гараж, конюшни, склады… Своими руками, как и все остальное, строили спортивный городок с тиром, поварскую и прачечную. Из трофейной техники заставе выделили четыре мотоцикла и десяток велосипедов. Надо сказать, что техники было достаточно: имелись две крытые машины — «студебеккеры», три грузовика, один «додж три четверти», «иван-виллис» и потрепанная «эмка», на которой уже толком и не ездили, а больше искали запчасти для нее. Кроме механической тяги, на заставе было пятнадцать молодых ухоженных лошадей, две пары повозочных коняг и мухортая кобыленка для кухни и водовозки, по кличке Январка. Кобыленка приблудилась в январские метели.
На заставе уже работал движок, зажглись огоньки. Размеренно, словно на вечерней перекличке, перегавкивались служебные собаки.
Застава примыкала к Ветродую, как пограничники сами назвали безымянную горку. Местность позволяла удобно разместить огневые точки.
Года два тому назад застава подверглась нападению крупной вооруженной банды оуновцев. Кровавая стычка открыла недостатки в обороне заставы, и потому после этого были оборудованы блиндажи, вырыты глубокие окопы и траншеи.
Застава имела роту солдат и штатное число офицеров. Проволочная связь дублировалась стационарной рацией. Поэтому, хотя бандеровцы рвали проволоку, устойчивая связь держалась с комендатурой, штабом отряда в Богатине и ближайшей воинской частью — мотострелковым батальоном Н-ской дивизии.
Денисов медленно шел, вдыхая всей грудью похолодавший после заката воздух, а на душе было беспокойно, предчувствия томили его; иногда больше, иногда меньше, но всегда он чего-то ждал, постоянно был настороже.
Сержант услыхал топот. Скакал верховой от «веста» — так называли западный фланг участка границы. Ладонь ощутила рифленую ручку пистолета, с которым Денисов никогда не расставался.
Всадник скакал к заставе. Часовой его пропустил, значит, свой. Стоило поспешить, узнать, кого принесло в неурочное время. Денисов успел к крыльцу к тому времени, когда со своего конька птицей слетела Устя, бросила повод, оттолкнула дежурного, встретившего ее на пороге.
— Де начальник?
— У себя, Устя. — Дежурный опасливо отстранился и, когда Устя скрылась в дверях, виновато сказал Денисову: — Она, как зверь! И потом ее разрешено пускать без доклада! — По-прежнему восхищенно поглядывая на дверь, только что распахнутую Устей, улыбнулся, добавил: — Вот женщина так женщина!
— Женщина! — передразнил его Денисов. — Она на коне, значит, боец. Понятно, товарищ сержант? Возьми-ка лучше повод да привяжи коня, а то заподпружится.
И пока дежурный привязывал взмыленного коня, уклоняясь от его зубов, Денисов напился ключевой воды из эмалированного ведра, вытер губы и стал поджидать конца необычайного визита знаменитой дивчины из Скумырды.
А Устя тем временем, распахнув дверь кабинета начальника заставы, очутилась лицом к лицу с Галайдой, по бешеному топоту коня догадавшимся о приезде Усти.
— Что, Устя?
— Що, що! — Устя рубанула рукой, зло выкрикнула: — Давай швидче «студик», сажай хлопцев…
— Что за приказ, Устя?
— Митрофана и сына его, Митрошку… порезали… — Устя свалилась на стул, бессильно опустив руки на коленки, туго обтянутые трикотажными брюками спортивного костюма. Слезы брызнули на смуглые щеки.
— Порезали? — Галайда приказал: — Заставе в ружье! Эх, гады, звери. Порезали… — Свирепо гоняя барабан нагана по твердой ладони, спросил: Есть подозрение, Устя?
— Как же нет? — Устя вслушивалась в топот ног, в эти понятные ей звуки тревоги, вытерла глаза и щеки взмахами ладошек. — Двое бандюг! Пошли наши хлопцы по следу.
— Пошли все же…
Устя сверкнула ясными, будто дождем промытые вишни, очами.
— Кто пошел? Соплята пошли!
— Что же ты? — неосторожно упрекнул Галайда и понял свою оплошность.
— Що, що! — взъярилась Устя. — Послала тех, кто подвернулся! Не було, кого выбирать. Як бы була у меня твоя рота… Да що ты копаешься, капитан, як хомяк в норке!
— Ладно тебе кричать. — Галайда осторожненько подтолкнул ее к двери, приказал отвести в село коня Усти, а ее силком умостил рядом с собой в кабине «студебеккера», наполненного бойцами.
Машина тронулась стремительно. Устя покачнулась, схватилась за поручень, выругалась.
Галайда, пряча улыбку в лукавых потеплевших глазах, искоса наблюдал за своей спутницей, вскоре переставшей метать громы и молнии.
— Що, собак взяли? Повизгивают…
— Взяли и собак, Устя. — Галайда обнял ее за талию: машину сильно подкинуло на ухабе.
— Ты меня не лапай! — Устя отбросила руку капитана. — Як-нибудь сама удержусь.
— Извини, Устя. Понимаешь, рефлекс. Ухабы…
— Ладно. Рефлекс! Жируешь. — И, не обращая внимания на оправдания молодого офицера, спросила деловито: — Кутая почему не взял?
— А может, взял.
— Ладно, не балакай пусто. Де Кутай?
Устя спрашивала настойчиво, не скрывая своей заинтересованности, в то же время цепко следила за дорогой и подсказывала шоферу, как проехать.
— Кутая в отряд вызвали, — ответил Галайда. — Соскучилась?
— Соскучилась! А що? — Она вызывающе вскинула голову.
Галайда не отважился продолжать разговор и с напряжением всматривался в бежавшую навстречу крутую и опасную дорогу. Фары не включали, а подфарники освещали только небольшой круг впереди машины.
— Давай, уж я буду за штурмана, капитан! — сказала Устя. — Чего ты побачишь на шляхе?
— А если я филин?
— Надолго вызвали Кутая, филин?
— На сколько потребуется. Я не волен распоряжаться им полностью.
— Да? — удивленно спросила Устя. — Над ним не волен? Почему же?
— Я начальник заставы, а его используют шире.
— Масштабы?
— Верно, масштабы шире.
— А раз так, почему ему старшего лейтенанта не дают?
— Это большого начальства дело, Устя. А ты заинтересована?
— А тебе що?
Галайда смущенно замолк.
— Митрофана кончили насмерть, — сказала Устя, уточняя обстановку, — а Митрошку, сына, не дорезали. Кровью шибко изошел. У нас доктор будь здоров! Може, вытянет с того света Митрошку. Мой. Комсомолец. Худенький. Плечики узкие. А дух на три гвардейца. — Устя всхлипнула.
— Ты не плачь, Устя, — тепло сказал Галайда, — выживет.
— Я и то думаю… Доктор будь здоров!
— За что их? — Галайде хотелось побольше узнать о происшествии.
— За що? Старое зашло! — ответила Устя после паузы. — Митрофан, сам знаешь, стал работать на нас, осознал, а для них прикидывался. Думаю, раскрыли Митрофана и казнили.
— Все же должны быть причины, Устя.
— Должны быть, ясно.
— Никаких нет намеков, Устя? — исподволь подходил Галайда, зная строптивый характер девушки.
— Есть намеки.
— Можно поинтересоваться, какие?
— Вот потому и пытала за Кутая. — Устя вспыхнула вновь. — Той сам все расскажет, а ты пристаешь, як репей до овчины, що, кто, почему, як?
— Я же к тебе, как к соратнику, товарищу, — мягко упрекнул Галайда, любуясь девушкой.
— Если так, могу подсказать, Галайда. Ты намеки просишь. Намеки такие: готовят принимать из-за кордона важного селезня. Эти двое бандюг присланы, я так думаю, — она подчеркнуто произнесла последнюю фразу, присланы проводить селезня. Бандюги к Митрофану. А Митрофан… Не так чего-то сработал Митрофан. А у них ноздри собачьи, Галайда.
Лесная проселочная дорога кончилась. Машина покатила по долине к скупо мерцавшему редкими огоньками селу. Возле сельсовета их поджидали милиционер в армейском кителе, председатель сельсовета и пяток парнишек, отважно настроенных комсомольцев с винтовками. Девушка с русыми косичками, в кацавейке и в сапогах доложила Усте. Митроша, мол, не помер, дышит, в память пока не пришел; хлопцы, посланные в погоню, не вернулись.
Устя выслушала нетерпеливо и хмуро, расстроенно шмыгнула носиком, погладила румяную щеку девушки.
— Чув, Галайда? — И, дождавшись его кивка, сказала: — Подробности добавит дальнейшая обстановка. Який у тебя план? — Заметив Денисова, дружелюбно кивнула ему, более сдержанно Сушняку, хотя тот осклабился в улыбке, приветливо и шутливо отдав ей честь. — Денисова взял — добре, похвалила она Галайду, — а вот за собак не знаю. Речка же рядом, бандюги не дураки — сшибут со следа. А то взяли моду мазать подошвы собачьим жиром. Кобели только хвостами крутят…
Обесславив служебных собак и что-то тихо сказав своим вооруженным ребятам, Устя обратилась к Галайде, беседовавшему с милиционером:
— По мне, так надо брать след и шукать катов. А как по-вашему, не знаю… — Она направилась в сельсовет.
— От Митрофана брать след или от Митрошки? — спросил милиционер.
— Посоветуемся со специалистами. — Галайда подозвал ефрейтора, державшего на поводках двух овчарок с мощными бронзовато-серыми лапами и беловатыми подпалинами от груди до подбрюшья. Фары «студебеккера» отчетливо освещали их умные морды.
Это были породистые медалисты Курсив и Ланжерон. «Они все понимают, только сказать не могут», — говорили об этих псах. Сегодня инструктора службы собак заменял ефрейтор Шамрай, недавно досрочно получивший свое звание и потому старавшийся изо всех сил оправдать доверие. Он, быстро поняв обстановку, предложил взять след не только от пострадавших, но и от дружинников, направленных в преследование.
— Надо подстраховать, товарищ капитан! — Шамрай нетерпеливо поглядывал на часы и сдерживал собак, свирепо вырывавшихся из ременных ошейников.
— Можно организовать? — спросил Галайда милиционера.
— Почему нельзя? Все можно. Нельзя только на небо влезть.
На крыльце появилась Устя.
— Вы доси чухаетесь? — Уперлась кулаками в бока. — Ай-яй-яй! А може, поснидаем? Яешню зробым з салом, га?
Галайда отдал распоряжение взять след и начать поиск.
— Ответственным за поиск назначаю вас, товарищ старшина, — сказал он Сушняку. — Возьмите с собой шестерых. Если след раздвоится, поделитесь поровну. Тогда во второй группе старшим будет сержант Денисов.
— Треба дополнить моими. — Устя с гордостью поглядывала на комсомольцев, глаза их горели нетерпением ожидания.
Галайда недолго колебался.
— Ладно, не помешают, Устя.
— Ох, ты же и типчик, Галайда! Оказываешь снисхождение. Да мои хлопцы такие!.. — Она даже слов не нашла. — Твои в зеленых картузах скиснут, а мои в кепочках… — И, не найдя подходящих слов, улыбнулась: — Пера и пуха!
Отправив поисковую группу, Галайда с милиционером и председателем пошли к сельскому клубу, где положили Митрофана и куда пока никого не пускали в ожидании исполнения формальностей.
У клуба дежурил дружинник с винтовкой, красно-черная лента повязана на рукаве. У подъезда опасливо жались какие-то старухи, мгновенно умолкнувшие при приближении начальства. Милиционер, посветив фонариком, подозрительно вглядывался в их темные лица и приказал часовому открыть дверь.
— Чего ты лякаешь старух? — укорила милиционера Устя.
— Таких перелякаешь! А почему, отвечу. Бывали случаи, когда из старухи объявлялся натуральный бандюга с двумя шпалерами. Забыла, в каком селе живешь, Устенька?
Клуб помещался в доме сбежавшего с гитлеровцами лавочника. Сломав комнатные перегородки, комсомольцы оборудовали зал, в который при желании можно было вместить человек полтораста. Сейчас стулья были сдвинуты к глухой северной стене, сплошь залепленной плакатами, а посередине зала на табуретках, обтянутых кумачом, стоял гроб, тоже кумачовый, и возле него знамя.
— Чье знамя? — спросил Галайда.
— Наше, комсомольское, — гордо ответила Устя и насторожилась, ожидая возражения. — Що, не так?
— Так, так, правильно, — успокоил ее Галайда. — Есть кто еще из его семьи, кроме Митрошки? Жена, дети?
Милиционер шагнул вперед, кашлянул в кулак, продолжая, не отрываясь, глядеть на искаженное предсмертной конвульсией, неузнаваемое лицо Митрофана.
Ответил председатель сельсовета:
— Жена его померла от брюшного тифа при немцах, больше никого не осталось в семье, кроме его и Митрошки. Пришел Митрофан сюда с Белоруси. Человек был… как поточнее сказать, шаткий. Хотя о покойниках худо не говорят…
Галайда нахмурился, переглянулся с построжевшей Устей, понял бестактность председателя, перебил его.
— Раз нельзя плохо говорить о покойниках, так и не говорите… Твердо пояснил: — Погиб за Советскую власть. Убит врагами нашей Родины. Он герой. Потому и хоронить будем, как героя.
Вернувшись из Богатина, лейтенант Кутай, не отдохнув, заправил мотоцикл и поспешил в Скумырду, куда попал только после полудня. Ночную операцию закончили, убийцы сидели под замком в «темной» сельсовета.
Допросив преступников и не добившись ничего путного, капитан Галайда был в дурном настроении. Он мельком оглядел забрызганного грязью по самую макушку лейтенанта и продолжал молча, вприкуску пить чай из блюдечка, дуя на кипяток и причмокивая губами. На расшатанном столе лежали автоматы и ручная граната. Возле стены стояли две лавки и обшарпанное вольтеровское кресло, в простенке в потемневшей багетовой рамке висел портрет Сталина в маршальской форме. Портрет обвивали колосья жита. Шкафчик с бумагами и мраморный умывальник дополняли меблировку кабинета.
Кутай снял кожаный шлем. Галайда допил остывший чай, спросил:
— Кто будет проводить дознание?
— Подъедет следователь Солод, товарищ капитан.
— Угу! — Галайда плеснул в чашку крепкую заварку. — Так, значит, так. Словом, к шапочному разбору… В ногах правды нет. Садитесь, товарищ лейтенант.
Между двумя молодыми офицерами пока не сложились определенные отношения. Галайда прибыл на заставу со сравнительно тихого кавказского участка, поэтому имя его было безвестным, Кутай же имел громкую славу разведчика, орден, в приказах не раз отмечалась его фамилия. Тот факт, что к услугам Кутая нередко прибегал штаб отряда, особенно отделение майора Муравьева, лишь подчеркивал его незаменимость.
Кутаю нравился новый начальник заставы Галайда, пришлись по душе его энергия, воля, требовательность и исполнительность, поэтому Кутай стремился избежать осложнений в их отношениях, чтобы не повредить делу, которому они оба служили. И если кто и был отчасти виноват в некоторых стычках между ними, так это их общее начальство, иногда вызывавшее Кутая на задания без согласования с начальником заставы.
Сегодня же, о чем Кутай еще не знал, в ночном поиске бесследно исчез рядовой Путятин из группы старшины Сушняка. Обнаружили его отсутствие только после того, как поймали двух бандитов.
Галайда сообщил об этом Кутаю.
— Бывали случаи, — Кутай пытался успокоить крайне расстроенного капитана, — лес заглатывает…
— Заглатывает?
— Да. Наш район, так сказать, бункерный, — пояснил Кутай, — не знаешь, из какого схрона тебя за ногу уволокут. Бункера-то, сами знаете, под землей.
— А если Путятин?..
Кутай догадался, о чем думает начальник, и тут же отверг всякие сомнения.
— Я знаю Путятина. Нарушить долг, честь, присягу он не мог.
— Я тоже так думаю. — Галайда развел руками. — А вот старшина Сушняк заколебался. Ни два, ни полтора про Путятина.
— У них типичные для старшины и рядового нелады: требовательный старшина и рядовой со строптивым характером…
Галайда слушал, опустив ресницы и плотно сжав губы. Его внешнее бесстрастие было обманчивым. Продолжая следить за поведением лейтенанта, за его мимикой и жестами, он оценивал пока еще мало знакомого ему человека, сослуживца. Кутай не выгораживал старшину Сушняка, потерявшего своего подчиненного, хотя Сушняк, по слухам, ходил в любимцах у лейтенанта, и именно его почти всегда Кутай брал с собой, идя на выполнение наиболее сложных оперативных заданий. Кутая, безусловно, огорчало происшествие, и не только из-за того, что в нем был частично повинен Сушняк, но и потому, что всякая бессмысленная потеря была тяжела. Лес, конечно, мог «проглотить» солдата, однако где же скрывалось это таинственное чрево?
— Поиск Путятина надо продолжить, расширив район обследования, заключил Кутай. — Однако, на мой взгляд, только своими силами нам не обойтись. Придется побеспокоить и наших друзей… Местные жители могут быстрее нас напасть на след…
Кутай поинтересовался, как ведут себя пойманные убийцы.
— Надумали придуряться, — зло ответил Галайда, — отказываются от еды, потеряли дар речи…
— Нормально! — Кутай кивнул, потер себе переносицу, собрав на лбу морщинки. — Так… И никакой ниточки, товарищ капитан?
— От них ничего, а вот то, о чем говорила Устя, важно. К этому надо прислушаться.
Услыхав имя Усти, Кутай чуточку покраснел под пристальным, испытующим взглядом холодных глаз Галайды: было очевидно, что начальник заставы успел узнать о его особом отношении к девушке.
За окном обиженно фыркала машина, кто-то крикнул: «Сюда нельзя, повылазило вам, что ли?» Из соседней комнаты доносился приглушенный разговор и отчетливый, дробный стук пишущей машинки.
— Что же она говорила, товарищ капитан?
— Двойка вышла на кордон для проводки на нашу территорию важного селезня.
— Селезня? Почему селезня?
— Так сказала Устя. — Галайда прошелся по кабинету, заложив кисти рук за ремень и печатая шаг. Это его успокаивало. — Как я догадываюсь, дело идет о закордонном эмиссаре, потому и селезень. Во всяком случае, Митрофан так его назвал, а Устя повторила.
— Больше Митрофан ничего не говорил?
— Он много-то и не знал, насколько я понимаю. Проводники заподозрили его, потому и не посвятили в подробности своего дела, доложили, кому следует, и, получив приказ, убили… Так я понимаю подпольную кухню?
— Так, — подтвердил Кутай. — А вы уже успели поднатореть, товарищ капитан.
— Поднатореть? — Галайда мрачно уставился на Кутая, продолжавшего неподвижно сидеть на стуле. — Поднатореть и потерять. Потерять человека! Дико! — Галайда, не присаживаясь, налил себе чаю, залпом выпил. Допрашивать бандитов будете?
— Нет! Не в моей компетенции.
— Звонили из Богатина. Следователь уже в дороге.
Кутай осторожно спросил:
— А Устю более детально не спрашивали?
— Устю? Ее спрашиваешь, а она, как тигрица. Будто мы виноваты, что Митрофана убили…
— Есть и наша вина, — сказал Кутай и, заметив, как Галайду передернуло, смягчил: — Косвенная. Территориально наш участок. Отвечаем за все, кроме землетрясения.
— Пригласить Устю?
— Я бы пригласил, товарищ капитан.
— Сейчас пригласим. — Галайда, выглянув в окно, распорядился позвать Устю.
Перевернув чашку и положив на донышко крохотный огрызок кускового сахара, Галайда приготовился уходить. Его беспокоило «чэпэ» с Путятиным. На заставе случались потери: были и раненые и убитые. Но это были потери в схватках с врагом. Теперь случилось что-то совсем иное: канул, будто сквозь землю провалился, рядовой Путятин, человек, имевший родителей, братьев, получивший среднее образование. О чрезвычайном происшествии уже доложено, и следователь Солод, по всей вероятности, займется не только пойманными убийцами, но и розыском Путятина.
— Подождем Солода. Нужен протокол, соблюдение формальностей. Милиционер чего-то накарябал, но этого мало. Политическое убийство все же… И преступники пойманы…
— Вполне естественно, — сказал Кутай.
— Надо было вам поручить предварительное следствие и опрос, пробурчал Галайда, — а то гоняют из штаба, лишь тратим дорогое время…
Кутай улыбнулся и, воспользовавшись паузой в деловом разговоре, попросил разрешения вымыть руки, что и сделал с особой тщательностью. Посмотревшись в мутное зеркальце над умывальником, причесал свои густые темно-каштановые волосы и, отойдя к порогу, бархаткой протер сапоги.
Все эти приготовления в ожидании Усти были понятны, и Галайда снисходительно наблюдал за лейтенантом. Эх, молодо-зелено, ну, ну…
В кабинет без стука вошла Устя, независимо, подчеркнуто дерзко прошла к столу, поставила принесенный ею глиняный кувшин и, словно продолжая начатый спор, заносчиво спросила Галайду:
— Ну, капитан! Хочу спытать тебя, що же це такое? Мои мальцы, спрос с них якой, все вернулись. А вы из шестерых одного посеяли! Какой будет процент отсева, капитан?
— Не расстраивай, и так тошно, — мирно попросил Галайда, любуясь дивчиной. — Посоветуй, где искать?
— Дэ шукать? — Устя шмыгнула носиком. — Ясно дэ! На кладбище!
— А легкая ты, оказывается, на чужое горе!
— Що? — Устя вплотную подступила к Галайде, оттеснила его к стене. Да разве ваше горе не наше горе? Ты що ж, меня от себя отпихиваешь? Я, може, раньше тебя твоего солдата оплакала… — Снова шмыгнула носом, бросила терзать Галайду. — Радости мимо нас проносите, а як беда — два пуда нам, а пуд соби…
Галайда вышел. Устя прикрыла за ним дверь.
— Я тебе квасу принесла. — Устя налила из кувшина. Когда Кутай выпил полный стакан квасу, поинтересовалась: — Ну?
— Вот это да! Дай ще, Устя!
— Сам теперь наливай. — Она присела боком на подоконник, уперлась спиной в филенку. Солнечный луч поиграл радужно в ее ресницах, опалил свежую, загорелую щеку.
— Ты чего так на меня пялишься, Кутаенок?
— Любуюсь.
— Ну и що?
— Хороша.
— Заладил, як дятел, тук да тук. — Устя шаловливо перебросила на грудь косы с вплетенными в них красными ленточками. — Як?
— Нравится. Только короткие.
— Буде длиньше. — Она потеребила ленточки. — Червоненьки. Дражню бандеровцев.
— А где они?
— Везде. Митрофан казал, в Скумырде.
— Кстати, о Митрофане. Галайда намекнул насчет важного селезня из-за кордона.
— Правильно. Чекают селезня.
— Кто?
— Ясно, кто! Чего пытаешь? Не ты, не я — бандеровцы.
— Так Митрофан сказал?
— Так. Була заява из-за кордона. Митрофан передал мне. Они засекли это, я так думаю… и кончили его. Митрошка, кажись, выдужает. Согласовала я с Митрофаном свой план, як поймать двух поддужных, и ось, вбылы… Устя не могла без слез вспоминать о недавней трагедии, и Кутай не стал ее тревожить расспросами: и так все было в какой-то мере ясно.
Точные сведения должны были дать упорно молчавшие и объявившие голодовку террористы.
Часть группы, участвовавшей в поиске, вернулась. Кутай, увидев Сушняка, Денисова и подошедшего к ним начальника заставы, отошел от окна, продолжая разговор с Устей. Через несколько минут Галайда появился в кабинете с милиционером и веселым парубком в расшитой сорочке, оказавшимся секретарем партийной организации Скумырды.
Кутаю не приходилось встречаться с секретарем, хотя лейтенант знал, что есть такой молодой секретарь партийной организации, бывший сержант, сын чеботаря из Скумырды, заочник Львовского пединститута, и имя его знал — Кирилл. По молодости его все звали просто Кириллом, а то и просто Кирко…
Галайда устроился возле окошка, откуда был виден двор сельсовета, конюшня под черепицей со створчатыми воротами в елочку, насосный колодец с водопойным корытом, солдаты, присевшие в холодке с банками тушенки и ломтями темного хлеба в руках, а подальше, за штакетным забором, выкрашенным известью, часть улицы, уходившей в нагорье, откуда и должны были вернуться люди второго наряда, посланные на поиски Путятина.
У капитана еще теплилась надежда на удачу. Пожалуй, он вздохнул бы облегченно, узнав даже самое горькое о пропавшем солдате. Мучила неизвестность. И лишь поэтому лицо его было сердито, уголки губ горько опущены, а холстинковые завязки папки, поданной милиционером, Галайда развязал раздраженно, нервно.
— Ваш капитан всегда такой? — спросил милиционер Кутая и, не дожидаясь ответа, локтем толкнул легко открывшееся окошко. Положив ногу на ногу, он принялся сворачивать цигарку. У него были большие, грубые руки человека, привыкшего к тяжелому физическому труду, влажные глаза с неподвижными зрачками и мясистые губы такого же цвета, как и все его темноватое, крепкое лицо, усыпанное плохо заметными на загоревшей коже веснушками.
Кирилл предложил стул обиженно притулившемуся в уголке председателю сельсовета, вынул из кармана записную книжечку и любовно огладил ее ладонью белой руки. «А вот этот физическим трудом давно не занимался», подумал Галайда.
— Какие же будут у вас пропозиции? — Секретарь нарушил затянувшееся неловкое молчание. — Уточним списки селян, что ли?
— Опять бумажки будем точить! — вмешалась Устя. — В них темно, як в самоварной трубе в полночь. Громадяны приходят и уходят, родычи набегают, обернется, хвостом крутнет, глянь, нэма! Кто родыч, а кто так себе, чтобы очи отвести…
Милиционер с опасливой ласковостью в голосе перебил ее:
— Не все так, Устя, дорогая. Бывает и по-твоему, не спорю. Но мы всем ведем учет…
— Разве всех учтешь! — Кутай мягко посмотрел на готовую вспыхнуть Устю.
Она поняла его взгляд, отмахнулась, закусила нижнюю губу и вмешалась в разговор лишь после слов секретаря, упрекнувшего милиционера за то, что тот до сих пор не сумел выловить всех контрабандистов.
— Яки там контрабандисты, Кирко! Для отвода глаз тягают туды-сюды кепки и эти, як их… — споткнулась на слове Устя.
— Рейтузы? — Галайда игриво подмигнул мужчинам.
— Ну, да… словом — картузы и рейтузы… — Устя засмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Нужна я вам? А то мне некогда.
— Как-нибудь справимся и без тебя, — с язвинкой заметил милиционер. А когда Устя вышла, добавил: — Резкая, нетерпеливая. Коли ее послушать, так надо половину жителей законопатить… — Он перевел дух и принялся налаживать зажигалку, продувая ее и работая ногтем, как отверткой.
— Дивчина в какой-то мере права, — сказал Галайда, — гляжу на вашу зажигалку, тоже оттуда, контрабанда. Блокнот у секретаря иноземный. А почему? Общий базар устроили. Оттуда к вам, отсюда — туда. Что за порядки?
— Стрелять не будешь, — буркнул милиционер. — Бабы снуют, пацаны. У нас католики с православными перемешались, там тоже окрошка. Костел у нас, а там нету, попробуй турни. Папой римским стращают… Клубок противоречий…
Галайда мирно выслушал милиционера, приступил к делу. Он понимал, в чем суть «клубка противоречий» на этой еще нестойкой послевоенной границе. Конечно, наведение порядка на границе служило на общую пользу: налаживались добрые связи с польскими пограничниками, вырабатывались общий четкий почерк и взаимная ответственность. Надо было ввести и твердые правила общения жителей.
За общими вопросами возникали и частные. К примеру, как быть с той же Устей? Вряд ли оуновцы ограничатся Митрофаном, они постараются и до Усти добраться. Служба «безпеки» идет след в след, никому не прощает, здесь дело только во времени.
Лучше всего, разумеется, было бы уговорить Устю переменить место жительства. Но она вряд ли захочет уезжать далеко, а переселять надо будет подальше. Остается одно: застава. Это могло произойти, если лейтенант Кутай женится на Усте. Галайда с превеликим удовольствием сыграл бы роль свата, но опять-таки Устя есть Устя. Ей одно, она другое, ей так, она этак. И Кутай, по убеждению капитана, был недостаточно активен — тоже свойство характера…
Разные люди обитали в Скумырде. Тайные тропы, пунктиры переправ сходились возле злополучного села, а работа с населением велась поверхностно. Противник был сильным, опытным, со своей системой, с ним надо бороться равным оружием, более того, превосходящим оружием, а пока капитан Галайда чувствовал, что он еще недостаточно вооружен: многого не знает, да и навыков, опыта не хватает. Новая обстановка — как новый театр военных действий. И командир должен знать и уметь, а не только ненавидеть.
На улице прогромыхал бронетранспортер и скрылся за поворотом, затем вновь возник, уже возле двора сельсовета. Капитан Галайда догадался: приехал следователь. Другого никого не ожидали, надо было идти встречать…
Бронетранспортер остановился, из его люка выпрыгнул старший лейтенант Солод, огляделся, увидел вышедших его встретить товарищей, отряхнулся и подпрыгивающей походкой направился к ним, приветствуя прежде всего своего однокашника Кутая и ранее знакомых ему милиционера и парторга.
Перекинув в левую руку потрепанный следовательский чемоданчик, Солод радушно поздоровался со всеми, а Галайде откозырял и представился:
— Прошу прощения, задержался не по своей вине, товарищ капитан. Машины, как на грех, не оказалось, пришлось на громобое…
— У нас было чем заполнить время ожидания, товарищ старший лейтенант, — с улыбкой сказал Галайда и пригласил в дом.
В кабинет вошли только офицеры. Солод огляделся, прищурив близорукие глаза, потрогал умывальник, заглянул в пустой глечик из-под кваса, глубокомысленно приподняв белесые брови, тут же поделился свежей новостью. Вместо Пустовойта начальником отряда прислан подполковник Бахтин, прошло представление личного состава, была беседа.
— О подполковнике Бахтине вы слышали, известная фигура в нашем мире, а Пустовойта вверх! — Солод поднял палец к потолку: — Во Львов!
Никто пока не мог предугадать, лучше или хуже срочное перемещение, и, как всегда в подобных случаях, каждый думал лишь о том, каково будет ему при новом начальнике да и что собой представляет новый начальник. С ним придется служить, ему подчиняться, привыкать к нему.
Пустовойт звезд с неба не хватал, но был мягким по характеру и чутким. Правда, мягкость и чуткость его нередко оборачивались дурной стороной, когда дело касалось непосредственной службы, то есть борьбы с явным и скрытым врагом. В этой борьбе, чего греха таить, Пустовойт был вяловат и нередко старался снять с себя долю ответственности. Эти черты характера раздражали генерала Дудника, а иногда вызывали его глухой гнев. А вообще, если рассуждать без предубеждений, по-деловому, Пустовойт, несомненно, больше подходил для кабинетной, а не для оперативной работы. В глубине его души жил отличный штабист, усидчивый, педантичный и, безусловно, располагающий необходимой для сложной штабной работы суммой знаний. Пустовойт больше подходил для Львова, чем для Богатина, где неукротимо бурлили страсти и требовались активность и инициатива. Вот этими-то качествами и обладал Бахтин, именно поэтому генерал Дудник и добился назначения его начальником отряда.
— А теперь приступим к сути, — недолго думая, сказал Солод. — Судя по всему, часть следовательских вопросов по выявлению, собиранию, фиксации и исследованию доказательств отпадает, не так ли? — Он побарабанил по столу карандашиком, выбивая одному ему известный мотивчик. — Исходные данные достаточно полные, не так ли? — Снова мотивчик. — То есть ясен объект преступного посягательства. — Он оставил в покое карандаш, загнул мизинец на левой руке и, придавив его указательным пальцем правой, сделал паузу. Ясно преступное действие. — Он придавил большим пальцем безымянный и дальше, перечисляя вопросы, которые ставил не столько перед слушателями, сколько перед самим собой, поочередно собрал все пальцы в кулак. — Ясно, каким способом совершено преступление, когда, в какой обстановке, каковы последствия, кто совершил… — Он остановился и уперся более озабоченным взглядом в Кутая, сидевшего у окна и наблюдавшего за тем, как во дворе игреневый конек Усти ловко увертывался от шалившего с ним Магометова.
— Теперь перейдем к неясностям, к белым пятнам, так сказать. Преступники отказываются назвать свои имена. Не так ли?
— Вообще молчат! Будто им языки отрубили, — сказал Галайда. — Ничего не жрут!
— Замкнулись и отказываются принимать пищу, — деликатно уточнил Солод. — Прием общеизвестный, но усложняющий дело, так как требует соответствующих формальностей. Голодовка-с! К тому же неизвестны соучастники. — Снова пошли в ход пальцы, но с другим значением, подсчетом неясностей, мотивов, обстоятельств, облегчивших совершение преступления…
Галайда с неудовольствием вслушивался в отчетливую, размеренную речь Солода.
— Стоит ли развивать веревку, чтобы начать плести ее снова, товарищ старший лейтенант? — перебил его Галайда. — Преступники пойманы, взяты под стражу. Место происшествия исследовано милицией, имеется акт, подписи понятых и все, что положено. Убитый еще не похоронен, другой, тяжело раненный, еле-еле пришел в себя!.. Никакой, самый въедливый прокурор не придерется. Теперь надо выяснить мотивы.
— Да, да, мотивы. — Солод достал из следственной сумки ручку и бумагу.
«Селезень», упомянутый Кутаем, живо заинтересовал Солода, верившего своему однокашнику, его несравнимому чутью разведчика и умению быстро и трезво разобраться в обстановке. Солод уцепился за Кутая с похвальной настойчивостью и умением увязывать и накапливать всякие, даже кажущиеся незначительными детали. Конечно, исчезновение Путятина тоже немедленно было поставлено Солодом в один ряд, так как оно произошло все в тех же местах действий неуловимого Очерета.
Солод побеседовал с Устей и отправился допрашивать преступников с тайной надеждой все же добиться успеха. Вскоре ему пришлось разочароваться в своих возможностях. Преступники попались «твердые», глухие к любым заигрываниям, упорно и нагло молчавшие. Два с половиной часа говорил с ними старший лейтенант и вернулся ни с чем, не добавив ни одного нужного слова в протокол дознания.
Кутай поджидал его в корчме, некогда славившейся гусиными шкварками и борщом с пампушками, а ныне превращенной в столовую потребительской кооперации.
— Да, брат, нескромно говорить о тяжести шапки Мономаха, но теперь я понял, как чувствует себя сазан, вытащенный из родной стихии на горячий песок… — Солод вытер пот с висков, расстегнул гимнастерку и прошелся платком по ключицам. — Если ты не возбранишь кружку пивка, обещаю тебе царство небесное…
Кутай сумел добиться от администрации столовой сверхроскошного борща, гуляша, приготовленного по-мадьярски, и пива, что заставило благодарного Солода широко раскрыть глаза и, как он выразился, «погрузиться в нирвану».
Закончив с обедом, друзья потягивали холодное пиво, закусывая солеными сухариками. Они не говорили о своих служебных делах, ограничивались только им одним понятными намеками, и беседа их со стороны показалась бы странной.
Кутай понимал наиболее важное, из-за чего стоило поработать, не жалея ни сил, ни крови, — оуновцы ждут эмиссара «головного провода», и чтобы его добыть…
После Митрофана на очереди была Устя. Кто-кто, а он, Кутай, понимал, как кольцуется месть оуновцев, и он готов был идти на любую опасность.
— Ты давай возвращайся скорее, — торопил он Солода, — еще не вздумай здесь заночевать.
— Почему ты решил, что я здесь заночую?
— Просто так… Учти, на бронетранспортере безопасно возвращаться даже глухой ночью.
— Не думаешь ли ты, что я боюсь ночи? Ты меня мало знаешь, Кутай.
— Нет, я ничего дурного о тебе не думаю. — Кутай старался поскорее закончить обед, отказался от следующей кружки пива и, набрав в кулак сухариков, по одному бросал их в рот, с треском разгрызая.
Солод допил пиво, расплатился с официантом, рыжим мужчиной в военных штанах, в нечистой сорочке, и, подождав, пока тот скрылся на кухне, сказал:
— Явный криминал. Вот такой вонзит, и не услышишь…
Они вышли из столовой и теперь могли поговорить без стеснений.
— Зачем ты вызывал на допрос Устю? — спросил Кутай.
— Ах вот оно что! — Солод коротко засмеялся. — Как же я мог поступить иначе? Ведь только от нее тянется цепочка. Она «обмозговала» Митрофана. Она догадалась о «селезне». Она известила заставу. Она же прискакала, никто другой! Как же ее обойти? Она главный свидетель. Вообрази, хорош бы я был, представ перед светлыми очами майора Муравьева без ее личных показаний! По словам, мол, некоторых товарищей, некая девица сказала то-то и то-то… Разве я не прав? Ты же стреляный воробей, знаешь. Убедил?
— Ладно, замнем…
— Проявляешь нервозность, Егор. Теряешь наиболее драгоценное свое качество — невозмутимость. Тебя что, Устя расстроила?
— Повторяю, замнем, — потребовал Кутай. — Устю зря не склоняй и не спрягай, вот что…
— Скажу по-твоему —
Первым из Скумырды уехал Солод. Вслед за ним, за час до заката, на мотоцикле — Кутай, прихвативший с собой Сушняка и Денисова.
— На ночь глядя одному ехать запрещаю! — приказал Галайда. — Хватит с меня и Путятина. По всем вопросам обращайтесь к старшему лейтенанту Зацепе. Он остался за меня. А я здесь заночую. Придется прочесать вон те лесочки…
— А как с Митрофаном?
— Похороним с воинским салютом, как погибшего на боевом посту.
Куренной Очерет возвращался после неудачных поисков будто в воду канувшего связника, неделю тому назад обязанного прибыть с важными инструкциями. Очерет выезжал конной ватагой, что бывало в исключительных случаях. Бывший офицер дивизии СС «Галичина» тосковал по седлу.
Поездка обставлялась предосторожностями, совсем не излишними в связи с активной деятельностью прибывшего из Львова для командования пограничным отрядом подполковника Бахтина.
Курень Очерета, хотя и был раздроблен на рои и четы, действовал на участке погранотряда подполковника Бахтина, державшего свой штаб в небольшом районном городке Богатине.
Стояло предосеннее время года, более заметное в горах, где деревья, кустарники, траву уже тронула позолота, и меньше заметное в долинах, куда багряная осень спустится через месяц, если не подвалят ранние холодные циклоны.
Ватага Очерета осторожно пробиралась щелями и распадинами, по руслам водостоков, тихо пересекая долины, держа коней в поводу, чтобы не привлекать внимание верхоконными фигурами. Впереди, на полперехода, двигался матерый волчище — референт «службы безпеки» Бугай со своими окруженцами: искал дорогу.
Как бы то ни было, а пока все хорошо. Пожалует осень, разденется чернотроп, тогда придется забираться на зимовку в бункера. А теперь дыши, расправляй тело, хватай очами зрелую красоту природы. Очерет только прикидывался дремучим батькой, а в душе у него тоже пели какие-то нежные струны. Батько так батько. Он не шугал тех, кто так называл его, хотя принято было другое обращение — «друже зверхныку».
Очерет давно утвердился в крамольной мысли: разлезлось, как гнилая шерсть, расползлось по швам некогда, как ему казалось, мощное движение, вслед за тем, как рухнула гитлеровская Ниметчина, посрывали кресты и черные обшлага его покровители — офицеры абвера и гестапо. Американец далеко, за семью морями, англичанину лишь бы самому намотать на жидкие икры обмотки. Если и кинут кроху — сыт не будешь.
Никому батько не мог поведать своих горьких дум, а если сам узнавал, что такие же мысли заводились в какой-нибудь другой голове, разговор был короток: с плеч долой дурацкую башку с ее дурацкими мыслями. В листовке коммунистов, напечатанной в Киеве, было неглупо сказано, что антинародные движения обречены на гибель, как бы ни пыжились вожаки, какие бы дикие меры они ни принимали, чтобы удержать их от распада. Куда делись грозный «Штаб Антона», выступивший от имени «Абверштелле-Вена», или «Российская освободительная армия» Власова, или Армия Крайова с ее шановными панами Бур-Комаровским и Окулицким? Один пшик остался. Гонору выше пупа, а как тикать — только пылюка схватывалась. Где они теперь? Весь их форс и гонор, будто жменя соли в цибарке с крутым кипятком.
Громят красноармейцы бандеровцев, отыскивают в самых чащобных урочищах. Видать, тянутся с повинной предатели, легавые наводят на след.
Накрыли даже школу Луня. Может, кому-то и удалось уйти, а куда? На командные роли приходят роевые и четовые — сопляки. А пограничники на подбор: как бой — один бьет пятнадцать. И оружие то же, и пули те же, а бухгалтерия другая. Разве так гоже?
Горькие раздумья отяжелили голову. Лесной, напоенный хвоей воздух принес утешение. Очерет кликнул адъютанта Танцюру, попросил лекарственный карандаш, потер лоб и переносье — стало легче.
— Скоро Крайний Кут?
— Вот-вот буде Крайний Кут, — ответил Танцюра.
У адъютанта синие губы и острый подбородок, кривые ноги и оттопыренные уши. Такого неказистого Очерет не променяет ни на одного самого модного раскрасавца.
— Бугай где?
— Большой привал дает Бугай в Крайнем Куте, — ответил всезнающий адъютант.
Спытай его, что на столе у Бугая, там, на привале, — скажет. Какая солонка — скажет. Черт ему батько, все знает Танцюра. Преувеличивая заслуги любезного его сердцу адъютанта, батько снимал с себя долю ответственности и освобождал мозги для более важных мыслей.
В Крайнем Куте, как и в любом другом селе, жили разные люди, и потому неправы те, кто из-за двух десятков крепких, сумрачных мужиков, промышлявших скотом и контрабандой, называли его вороньим гнездом. Ошибались в оценках и бандеровцы, считая это удаленное от больших дорог село своей вотчиной. Были в нем и зажиточные семьи, недовольные рабоче-крестьянской властью, и бедные, мечтавшие, чтобы она укоренилась прочно, сбила спесь с мироедов, отвадила непрошеных жутких гостей, хватавших за каждое неосторожное слово и грозивших топором и удавкой.
Почему избрали бандиты село как бы своей перевалкой? Стояло оно удобней некуда, прислонившись к горе с густейшим буковым пралесом. Чуть тревога — ныряй в мутно-зеленый омут, а там попробуй найди…
При освобождении, в тридцать девятом, ни один кавалерист, ни одна танкетка не заглянули сюда. Где то стороной маршал Тимошенко форсированными бросками проскочил по большакам к границе.
Советская власть пришла ненадолго, беднякам принесла хорошее, кулаков тряхнула слегка, больше напугала. А потом, двух жатв не прошло, хлынули по тем же дорогам германские панцирные части, раздавили бедняцкие порядки. Старосту ставили, а не выбирали, полицаям дали полное право карать и миловать. Прошел год, другой, третий, потом узнали: двумя крыльями повели свои войска Еременко и Малиновский, прогудели тяжелые бомбардировщики на запад. Притихли и воздух и земля. Выцветились, как плесень на погребице, рои и четы, автоматы и удавки. Надолго ли? Прослоились, как слоеный пирог, по фронтовому тылу зеленые фуражки и солдатские картузы, непонятная кое для кого чересполосица.
Воспользовавшись глухоманью, «приштабился» сюда самый отчаянный и зверский курень Очерета. Вверху — белоус и овсяница, а внизу забункерованные с немецкой зловещей аккуратностью материальные склады и арсеналы, подземные гарнизоны, а в них обманутые, запутанные ложью и страхом селяне. Им бы скот пасти, валить лес, пахать землю, притопывать чоботами с подковками и мочить ус в пенной браге за раздольным застольем, ан нет, выбита радость, отказано в солнце; судьба уготовила только кровь, злобу, смерть…
От поляны с нетронутым пышнотравьем ватага шагом вытянулась в змейку по тропе. Застучали подковы по камням, того и гляди стегнет по глазам упругая ветка.
Две терраски средней крутизны по копытной стежке, потом опять вниз, раздвинулся подлесок, ушли за спину буки, осталась еще долина, хотя какая долина — пролысина, вернее, падь, а на взгорке притулились крайние дворы, где можно поснедать, напоить и накормить перепавших коней да и самим поразмяться после верховой распарки.
Куренной с хмурым удовлетворением замечал порядок. На перепутках поджидали вершники-маяки, приветствовали поднятием правой руки. Немецкие автоматы наготове, только вот форма, тоже оттуда, совсем ни к чему. Очерет давал приказ снять эти приметные шкуры, взять из захваченных скрыней шаровары, свитки и шапки.
«Чи ему, Бугаю, очи запорошило? Не накрутит хвоста, кому надо. И так в каждой прокламации москали тычут, як котят в блюдце: що бандеровцы, що немцы — одна банда…» — так размышляет Очерет, приближаясь к привалу.
Невдалеке от хаты батьку встретил в дым пьяный заместитель по хозчасти с двумя хлопцами саженного роста. Их подобрали из резерва для погрузки кулей с мануфактурой, мукой, крупой и ящиков с боеприпасами.
Заместитель низко поклонился батьке, принял стремя и получил в ответ одно слово: «Дурень!» Очерет давно подготавливал замену этому хитрому мужику с вертлявой мордой и замашками гуляки и мелкого вора. Кабы не его лисье, подлое подхалимство, ни одной минуты не процарствовал бы тот на своем доходном месте.
— Где Бугай? — глухо спросил Очерет.
— Там, батько. — Хозяйственник указал на хату Кондрата, откуда доносился хохот. Из трубы над драночной кровлей валил дым, издали несло сивухой.
Когда батько уже собрался было войти в хату, пьяный хозяйственник отозвал его и нетвердым голосом объяснил обстановку во избежание неожиданного впечатления.
Из его сбивчивого рассказа Очерет понял главную суть. Через Крайний Кут прошел наряд пограничников, один из них заблудился, зашел в хату, и его хитростью, оказав гостеприимство, обезоружили, продержали несколько дней в бункере, пытали и…
— Де вин зараз? — глухо выдавил Очерет.
— Варют его… — Хитрый мужик замурлыкал смехом, прикрыв усатый рот ладошкой.
— Як варют?
— Бугай дал приказ… — Бандеровец отступил, заметив, как гневно распалились глаза куренного.
А тот толкнул ногой дверь, вошел в горницу. Люди, предупрежденные о его приезде, поднялись, хотя не каждому это легко удалось: хмель делал свое. По всему поведению Бугая, по его подчеркнуто независимому виду можно было угадать, что правая рука куренного «сама знает, що робыть».
Кличка «Бугай», данная голове «эсбистов», соответствовала его внешнему виду. Крупный, мясистый, с плотным загривком и двойным подбородком, с широкими вислыми плечами, в припотевшей к ним сатиновой рубахе, Бугай полуобернулся к вошедшему куренному, сделал приветственный жест и пригласил к столу.
Не садясь, сдвинув брови и жестко сложив губы, Очерет уставился своими запавшими в орбиты маленькими глазками на кипевший на плите огромный казан с коваными откидными ручками. В булькавшей пене открылось то, от чего даже у видевшего виды куренного подкатилась тошнота.
Бугай догадался, какое неприятное впечатление произвела на батько его затея, смекнули и его «эсбисты». Бугай круто повернул голову. Его осоловелые глаза заметили очеретовых телохранителей, стоявших пока угрожающе молча. Бугай определил неравенство сил: на своих охмелевших хлопцев надеяться нечего, батько одержит верх.
— Сидай, Очерет, — повторил он приглашение.
— Сяду… — Очерет приблизился, опустился на пододвинутый ему одним из «эсбистов» табурет. — Сидай и ты, а то носом землю клюнешь…
Бугай хрипловато хохотнул, присел напротив, чтобы соблюсти надежную дистанцию. Он угадал причину недовольства и готовил оправдания. А куренной, не притронувшись ни к налитой ему чарке, ни к закускам, завел разговор с Бугаем, причем никто еще толком не понимал, куда приведет такая странная беседа.
— Ты що будешь робить, Бугай, колы хто выдаст?
Бугай ответил не сразу, поискал в мутных своих мозгах подвоха и, не найдя его, объявил:
— Убью.
— Колы хто дасть пищу врагам нашим?
— Убью, — повторил Бугай.
Все оставили еду и выпивку, затихли и следили, глядя с мрачным, затаенным любопытством то на одного, то на другого. Лица их не выражали ничего — ни одобрения, ни протеста, — мертвая дисциплина сковала их чувства.
— Так… — продолжал Очерет, раздвигая своими крупными и негнущимися пальцами бороду надвое. — Колы хто выдасть схрон, кущ, боевку?
— Убью, Очерет, убью…
— Подасть в колгосп?
— Знищить его, семью и пидпалыть хозяйство! — Бугай сомлел от жарких для него вопросов и взмолился: — Чего ты пытаешь, був же такой приказ!
Очерет оставил бороду в покое, кивнул на казан.
— А хто давав приказ варить чоловика? Варить не можно, Бугай! Елейный голос куренного окреп, в нем зазвенел металл и угроза.
— Так вин энкеведист! — жарко воскликнул Бугай.
— Ну и що? — Очерет взял вареник, зло обмакнул его в сметану. Вареник выскользнул. Очерет принялся выуживать его пальцами из глиняной миски.
— Треба було убить? — мрачно спросил Бугай.
— Убить треба, а варить ни… Не було такого приказа — варить. Чоловик не вареник, не курчонок, це грих.
— Знаю, грих, а не сдюжив, — повинился наконец Бугай, — як глянул на энкеведиста, кровь ударила в голову.
Вареник был извлечен из миски, отправлен в заросший густыми волосами рот, по бороде потекла сметана, капнула на штаны.
— Моча ударила тоби в голову… Треба иметь гуманию. Та ще очи. Що скажуть люди?.. — Очерет стер пальцем сметану со штанов, пососал палец. И заключил безапелляционно: — Забороняю варить людей. Провирю… Не послухаешь… — Он мотнул головой достаточно красноречиво и ткнул кулаком в рифленую рукоятку вальтера; за поношенным ремнем торчал еще навесной, кобурный револьвер.
— Як же с ними бороться? Сахар давать, сопли утирать? — буркнул Бугай, не убежденный атаманом.
— Треба хитро. Допрос треба зробыть, перемануть, а ты варить… Що з его, вареного… Вытягните и заховайте, щоб тихо. Як фамилия? Узнал?
— Ни!
— Части какой?
— Я сам знаю, бахтинский.
— А може, с батальона?
— Бахтинский, точно…
— Москаль?
— Москаль.
— Ишь ты, москаль. — Очерет встал, и вся его охрана встала. — Я на конях до Повалюхи. Там буду, а вы геть видсиля. Может, шукають солдата. Опять неприятность.
Крайний Кут раньше был вне подозрений у пограничников, и хозяин дома Кондрат боялся, что, узнав о страшном происшествии, мужики не простят ему. Поэтому он живо принял участие в ликвидации следов преступления, обварил себе руки, смазал их постным маслом, чтобы не задралась кожа, дал рядно. Останки солдата завернули в эту домодельную тканину.
— Рядно-то новое, — сказал Кондрат.
— Курва ты! — Бугай толкнул его коленом. — С дерьма пенки снимаешь. Постыдился бы богоматери…
— А я що, а я що… — Кондрат встал с карачек, обмахнулся дважды крестом, как бы отгоняя мошкару, и заспешил за хлопцами, чтобы передать им лопаты и кайло. — Только верните струмент, не бросайте у могилы. Улика… — Последним словом, обращенным больше к Бугаю, мужик объяснил причину своего беспокойства, чтобы его лишний раз не упрекнули в скаредности.
Кондрата Невенчанного, крепкого пятидесятилетнего мужика, не мучила совесть. При нем избивали «буками» советского военнослужащего, ломали кости, творили чудовищные зверства, и ему, Кондрату, было нипочем. Словно так и надо.
Теперь, когда черное дело свершилось, Кондрата смущало одно: не отплатили бы за это. Очеретовцы прыгнули в седла — их и след простыл, а ему оставаться при своих конях и коровах, при своей семье, испуганно сбившейся в теплице. И Кондрат трусил, предчувствуя расплату. А нельзя и вида подать, что трусишь, бандеровцы самого сунут в казан и приклеят пояснительную записку с коряво намалеванным трезубцем.
Могилу вырубили в тяжелом, каменистом грунте. Кондрат слышал удары кайла. Бугай распорядился заховать солдата, отступя саженей на сто от явочного двора: все шло по плану.
По-видимому, Очерет выжидал, пока закончится обряд. Он сидел на лавке, расставив ноги. Одна рука его выводила на столе узоры из разлитого молока, другая согревала шершавую ручку вальтера. Наблюдавший за батькой Танцюра стоял у двери с расчетом и прикрыть батьку в случае неожиданного нападения, и швырнуть гранату под ноги врагам (их он ожидал отовсюду). Кошачья, цепкая рука Танцюры катала в широком кармане шаровар «лимонку». Лучший пулеметчик Ухналь залег неподалеку с ручным пулеметом, просунув его черное раструбное дуло сквозь прутковый куст рябины.
Наконец Очерет тяжко поднялся, перевалил пистолет из кармана за ремень и вышел на крылечко. Переменил позицию и Танцюра, показались еще двое телохранителей, молчаливых хлопцев, хмурых, как набрякшая градом хмара.
Сразу за тыном, где прокаливались на скупом осеннем солнышке глечики и тяжело покачивались провисшие на будылках коричневатые шляпки созревших грызовых подсолнухов, открывалась веками не тронутая ни плугом, ни лопатой поляна. Потому на ней росли и чемерник, и скополия, и даже папоротник.
Очерет вздохнул и, более ласково поглядев на прислуживавшего ему, как холоп, хозяина, сошел на травяной ковер спорыша, запружинившего под грузным куренным.
Золотая осень встретила Очерета всеми своими красками. Поддубок, опоясавший полянку, медисто поблескивал, бук был чуть-чуть тронут увяданием, все пахло как-то особенно неистребимо пронзительно; круто замешанный на терпком настое воздух, казалось, валил с ног. Самогон выветривался из мускулистого тела Очерета, мысли прояснялись, и что-то нежное, проснувшись, шевельнулось в давно потускневшей его душе.
Кони чуяли дорогу и, поблескивая на людей фиолетовыми радужницами глаз, спешили перехрупать в торбе овес. Взмокревшая поначалу, а теперь подсохшая шерсть их наершилась.
Очерет продолжал стоять, широко расставив ноги и сложив руки у ремня. В горах ухала птица, похоже было, что филин. Здесь водились филины. Глухое урочище позволяло им плодиться и спокойно жить. Очерет пытался отрешиться от дурных мыслей, но из головы не шел солдат в котле.
«Эсбисты» возвращались, запыхавшись, с лопатами, которые они несли, как винтовки. Автоматы болтались на шеях. От пропотевших тел пахло самогоном, цибулей и свежей землей.
Очерет громко, сорванным голосом приказал подавать коней.
Конвойцы бросились исполнять приказание: срывали торбы, били коней по храпам, со стуком засовывали в ощеренные зубы трензеля.
Танцюра, упершись кривыми ногами в землю, поддержал стремя; клацнули друг о друга его сабля и старомодный маузер.
Неожиданно быстрый отъезд куренного встревожил Бугая. Он заспешил к Очерету, на ходу ломая шапку, остановился приниженно, притворно сладко спросил, как бы ожидая прежнего права на милость и дружбу:
— Як дальше? Який буде наказ?
Очерет, хоть и был польщен льстивым и низким поклоном, вскочил на коня. Под грузным седоком заскрипело седло, и конь припал на задние ноги.
— Як с чоловика узвар робыть, не пытають, а тут… — недовольно буркнул он и резко бросил: — В Повалюху! Встретимся у Катерины.
Ватага на шести конях унеслась на глазах Бугая, как крутой завиток вихря.
Куренной не щадил коня — все едино бросать.
Инстинкт, как у опытного, старого зверя, подсказывал ему только одно: «Треба тикать!»
Эти спасительные слова являлись на помощь в самые, казалось бы, надежные, спокойные моменты: и когда он выкрикивал призывные речи или грозил, и когда стрелял прямо в лоб или в затылок, глотал брагу или горилку, гулял ли со своей зазнобой — всегда звериный инстинкт сторожил его и, оберегая, успевал шепнуть эти два слова: «Треба тикать!»
Очерет понимал: их положение становилось с каждым днем все труднее и безнадежнее. Он не мог убаюкивать себя глупыми мечтами, ему, как человеку военному, было ясно: смертный круг, замкнувшись, продолжал сужаться, стальной обруч сжимал череп… Постепенно выжигались жалкие всходы, посеянные им. Ничего не поделаешь — они были сорняками, и энкеведисты вырывали их бледные корневища, как бы глубоко ни прятались те и куда бы ни протягивали свои присоски…
Некогда, на заре жизни, руки кулацкого сына Очерета держали плуг, а не оружие, знали отраду хлеборобского труда, босые ноги и по сей день помнят теплую землю свежей пашни, а глаза и сейчас видят грачей, перелетающих за плугом, чтобы схватить червяков. Небо тогда открывалось ему, а не сырой подволок подземного лежбища, —
Потеря двух проводников, исчезновение связника «головного провода», разгром школы УПА и гибель друга Луня, с которым они откукарекали не одну свежую зорьку, — все напластовывалось на изгрязненную душу ватажка, лихорадило, вызывало безотчетное и позорное, неведомое прежде чувство страха.
В часы любовных утех, когда прохладная подушка и мягкая перина прогревались жаром его ненасытного тела. Очерет представлял в своем воображении океан, высокие синие волны, белый, сверкающий пароход, длинный лежак с яркой парусиной — его паразиты-буржуи называют шезлонгом, — и он, Очерет, не тут, в горно-лесистом капкане, выполняющий приказ хозяев, жрущих и пьющих за счет его страданий,
— Треба пойти по ручью, — предложил Танцюра.
Его стремя рядом, азиатский темный профиль словно вырублен секирой на граните. Очерет поднял руку, разжал затекшие от повода пальцы, переспросил, и адъютант объяснил, почему нужно свернуть по ручью.
— Ухналь вынюхав собачьи лапы.
Ухналь — верный телохранитель, и у него действительно острейший нюх и талант следопыта.
Под копытами плещет серебристыми брызгами вода, прищурившись, можно увидеть испуганно удирающих тритонов и еще какую-то погань. Конь, пытаясь глотнуть воды, не достает, тихо ржет и получает рукояткой плети Танцюры по белоноздрому храпу.
Близко, вроде вчера то было, лето сорок третьего года, первый парад дивизии СС «Галичина». Он, Очерет, на доброезжем белом коне, добытом из государственного советского цирка, им еще не выдали мундиры — шапка с гайдамацким заломом из шелковистого, чуткого на ощупь мелкорунного курпея, шаровары и кушак в семь оборотов, гуцульская рубаха и чоботы с такими халявами — ни одной складки, блестят, как бутылки из-под шампанеи. Правая рука — «хайль Гитлер», левая — на поводе, четыре ремня от трензельного и мундштучного железа, а конь если и не араб, то что-то близкое: уши чуткие, как у овчарки… На поясе, почти на пупе, вальтер гестаповского фасона: чуть что — выхватил и в «копчик и седьмой позвонок», как выражался батько.
Он хорошо все взвесил. Никто, будь то москали или украинцы, не вычеркнет ни одного поступка из длинного списка его злодеяний. Возврата ему не было, только вперед. А куда вперед? Вот здесь и начинался сумбур, злая коловерть. Дорога одна — в глухую, темную, гудящую воронку — в омут. Он, Очерет, одичал в лесу и схронах. Все реже и реже удавалось вот так размяться в седло, подышать вволю, а не тянуть ноздрями могильную сырость тайных схронов. Бороду отпустил, и даже на спине будто кабанья щетина вырастает. Друзья — один другого краше, словно сам дьявол мастерил их на одну колодку. Один Бугай чего стоит, будь он трижды проклят, собака! Как ни отгоняй дурные мысли, а солдат-пограничник вставал перед глазами с немым укором, как предсказание близкой гибели…
До последней крошки, ничего не растеряв, помнит куренной мрачный доклад Бугая, тревожный взгляд его заплывших, маленьких глаз. Ему, закоренелому хищнику, тоже показалось страшным поведение рядового прикордонника, солдата радянськой армии.
— Пытали его? — спросил Очерет.
— А як же, — ответил Бугай.
— Що и як?
— Спытали, есть у него маты.
— Що вин?
— Дае отвит: «Моя мать — Родина».
Очерет припомнил, как злобно комкал Бугай слова меж зубами, будто вдруг выросшими в два ряда в каждой челюсти.
Рассказывая, он булькал смехом, казалось, что у него кипело внутри, как в чугунке с галушками. Противно и тошно становилось от его грязного тела, от его манеры говорить.
Черной завистью отметил в душе своей Очерет гордые слова советского солдата о Родине. Не всякий способен дать такой ответ перед лицом смерти.
— Ну, а дальше? — грозно спросил Очерет.
— Мы спытали его: «Хто твий батько?» «Сталин!» — говорит. После такого врезал я ему в оба вуха, — похвастался Бугай сладострастно, брызнуло фанталом…
Путь по ручью становился все труднее и труднее, а потом продвигаться стало и совсем невозможно: на каждом шагу валуны да ямы. Пришлось взять посуху, по тропке, между кустиками черники, усеянными крупными ягодами.
Тропа уводила все дальше, вилась среди молодого густого ельника, между стволами матерых сосен, кулигой возросших среди лиственных пород. Копыта мягко шуршали по опавшей хвое, а иногда и скользили на каменных пролысинах склона. Поднимались осторожно.
Мысли вернулись все к тому же. Из головы не выходил советский солдат. Чтобы так держаться, как держался он, нужно иметь не только силу воли, но и высокую убежденность. Очерет и сам не раз предпринимал пристрастный допрос пленников, и никогда никто из них не показал себя трусом.
— Ну, и що дальше?
— Дальше… — Очерет ясно представил заключительную часть их беседы. Бугай виновато чесал затылок, прятал глаза, а ответил со злобой: — Сам бачишь! Недоврахував,[8] як ее,
«Гуманию! Черти патлатые!» — Очерет и не заметил, как конь его, одолев горку, зарысил в спадок, больно стегнула по лицу ветка. Очерет выругался, сжал бока коня шенкелями и резко натянул трензельные и мундштучные поводья.
Подъехал заспешивший за ним Танцюра, стал на полкорпуса сзади, спросил указа.
— Якый тоби указ? В фляжке ще осталось?
Танцюра подвинул ближе коня, снял обшитую сукном американскую флягу, висевшую у него через плечо, отвинтил крышку, вытер ладошкой черной руки горлышко, протянул куренному.
Тот, взяв фляжку, поболтал, проверив наличие содержимого, и, подняв бороду, сделал несколько глотков. Кадык скользил под волосатой кожей.
Почтительно, с выработанной собачьей преданностью Танцюра проследил за всей процедурой утоления жажды первачом, принял возвращенную ему фляжку.
Тропа разветвлялась: одна малозаметная тропочка вела в гору, другая по оврагу, а третья — туда, где лес был светлее и угадывалось межполянье, к Повалюхе.
Проехав километра два в сторону Повалюхи и миновав две поляны с заброшенными куренями рубщиков, Очерет спустился в распадок, затененный пихтой вперемешку с мелкорослым конским каштаном. Остановившись, послал Танцюру на разведку.
Сойдя с седла и размяв затекшие ноги, куренной почувствовал жажду после палючего самогона, прилег к неторопливому ручью, неслышно текущему меж замшелых камней, напился, припав губами к воде.
Отряхнув ладони от прилипших к ним иголок пихты, Очерет вгляделся в линии левой руки, где, по предсказанию старой цыганки, у него обрывалась линия жизни. Голова слегка кружилась от прилива крови — линии расплывались. Напрягая память, Очерет вспомнил ту цыганку, ее недобрый шепот, впалые щеки, острые ключицы. Осерчав тогда за дурное гадание, он приказал ее обыскать. Нашли что-то или не нашли, не суть важно. Застрелили ее возле фугасной воронки да там и зарыли.
«Будь ты проклята, старая ведьма!» — Очерет с остервенением плюнул. Воспоминание о цыганке растворилось, как туман на солнце, но тут же, возникая, поплыли новые тени, вначале с неясными очертаниями, затем объемные, как живые: вереница лично им убитых, парад его «крестников», сонм бесплотных духов, грызущих его смрадную совесть.
Недалеко, на верхушке, политой предзакатной позолотой, прокуковала вещая птица. Очерет крутнул головой, чтобы не считать отпущенных ему лет, и пожалел: кукушка обещала кому-то, более счастливому, многолетие.
Спешившиеся телохранители — их было четверо — развернули на всякий случай по тропке легкий, на треноге пулемет; подпруги не ослабили, и если кони нагибались за травой, вздергивали их поводьями. Позванивало трензельное железо. Очерет ругнул конвойцев, и те взяли коней под уздцы. Нервное настроение вожака передавалось и его людям, каждый из них привык жить среди опасностей, как ходить по острию ножа.
Танцюра вернулся. Ничего подозрительного. Зная приверженность куренного к порядку, доложил, что, по его наблюдениям, тропа до Катерининой хаты
Очерет оборвал доклад адъютанта:
— Приметы могут сбрехать. Бахтинцы не оставят за собой дерьмо и окурки. У них строго. Идут — следы по-лисьи хвостом заметают. Потому дальше идти с оглядкой и рот не разевать!
Двигались гуськом, неторопливо, тихо. Впереди двое. Пулеметчик Ухналь наготове со своим «ручником». Танцюра замковым, за ним — тыл.
Солнце покатилось за мохнатую гору. От ручья, расширившегося к долине, поднимался кисейный туман, легко колыхаясь от дыхания слабого ветра.
Удобно расположенная хата Катерины отчетливо виднелась с западного закрайка поля. Под драночной крышей с одним широким дымарем светлела бледно-голубая меловая стена в три окна, обращенных к полю.
Усадьба примыкала к горе. У ее подножия стеной поднимался густой подлесок, крученый, будто проволока, боярышник и дикие малинники — ни пройти, ни проехать. Надо было хорошо знать чуть заметную тропку, чтобы продираться сквозь них.
Лучшего явочного места не придумать. Сюда только однажды забрели пограничники, пошарили окрест и быстро ушли. Это было еще при Пустовойте, начальнике, не слишком беспокоившем прочесными набегами.
Очерет был бы плохим вожаком, если бы доверял слепой удаче. Где-где, а здесь, возле своей крали, он приказал оборудовать подземную краивку, запасные выходы и на большом привале круговые дозоры. Постоянные опасности отточили его бдительность, а провалы легкомысленных ватажков научили не доверять никому и ничему, даже мышиному писку.
Наезжал он внезапно, веря лишь в надежность единоличных решений. Знал: никто не подстроит ему здесь засаду. Пусть ахнет Катерина от неожиданного счастья, зато одарит его любовью вдвойне. Да и он прожег себя беспутными мыслями и не останется в долгу. Кроме накопленных сил, везет в тугой седельной суме щедрые подарки. Зарубили хлопцы дьячка, жену его с дочкой. В сундуках предателя немало добра отыскалось.
Через полчаса распадок вывел к небольшой, сдавленной горами долине, с лугами и пашней. Неубранные будылья кукурузы помогли прикрыть движение. Очерет приказал спешиться и вести коней в поводу вдоль кукурузной гривки.
Невысокие горы, а все же горы, по самые макушки заросли крупным лесом и в густеющем мраке приближающейся ночи уходили волнами куда-то далеко-далеко, казалось, под самое небо. От гор тянуло прохладой, а в долине было теплей. Земля, политая вчерашним дождем, сохраняла копытные следы, и это не нравилось Очерету.
Кони двигались почти копыто в копыто, медленно, осторожно. Люди шли, пригнувшись, сняв шапки. Слышалось дыхание, пахло крепкой смесью человечьего и лошадиного пота. Следили за конями: как бы не выдали ржанием — тогда зажимай храп, бей по ноздрям.
В селе Повалюхе Катеринина хата стояла на отлете, а за ней, за подлеском, будто в княжьем строю, богатырские стволы буков и дубов с их панцирной корой и шатрами густолистых ветвей.
Очерет жадно, полуоткрытым ртом вдыхал воздух, который, казалось, нес ему свои лекарственные ароматы, надежное жилье, сытную вечерю и, главное, любовные забавы. Однако, как ни торопило сердце, стремительно гнавшее горячую кровь, рассудок оставался холодным.
— Давай, Танцюра, подывись, що и як, а мы подождем, — приказал Очерет своему расторопному адъютанту. — Колы чисто, крикни один и другой раз дергачом, колы москальска засидка, сам знаешь — один способ, леворучь бомбой, пальцы в рот — и свистом…
Танцюра кивнул и мгновенно исчез то ли вьюном, то ли змейкой: был Танцюра, и нет его.
За долгогривым иноходцем, добытым Танцюрой еще при налете в Самборе, следил пулеметчик Ухналь, парень с Гуцульщины, красивый, только с одним глазом. Потерял второй в одну из акций, навязанных боевке энкеведистами. Теперь Ухналь маскировал пустую глазницу лихим начесом спело-ржаной чуприны. Все это мелькнуло в памяти Очерета, хотя он весь был, как туго натянутая струна, — ждал.
Наконец послышался крик дергача, и кавалькада, не теряя осторожности, двинулась к хате Катерины. Следующая хата отстояла метров на триста. Там слабо светились два подслеповатых оконца и лениво, лишь для собственного настроения, полаивала собака.
Во дворе не задерживались, ввели коней в пристройку — длинный сарай, где хозяйка держала корову; в сарае могла бы разместиться конная чета хоть в пятнадцать сабель. Ухналь остался во дворе, прилег за ручной пулемет. Танцюра рассыпал по торбам овес из фуражного вьюка. Хлопцы расседлывали коней, переворачивали седла вверх потниками и растирали коням спины и бабки соломенными жгутами.
— Поить коней через час, — распорядился Очерет, — воду носить цибарками сюда. На волю — по одному. Взять оборону вкруговую, Танцюра.
На приступке, освещенная ярким светом из распахнутой настежь двери, стояла и усмехалась Катерина, вслушиваясь в приказания вожака.
— Пора про коней забуты, друже зверхныку, — игриво сказала Катерина тем приятным, густоватым голосом, который принято называть грудным. Слова текли плавно, с характерным «захидным» выговором, который легко мог заметить даже не очень поднаторевший в лингвистике человек.
— Слава Исусу! — произнес Очерет приветствие.
— Навеки слава! — Катерина спустилась с крыльца, протягивая лодочкой, как для поцелуя, большую руку с парой перстеньков.
Очерет пожал ей руку, хотя это и не было положено, сделал уступку. Предвидя ожидавшие его удовольствия, он примирился: что ж, пускай покрасуется, подчеркнет свою близость к нему, и так всем это известно, зазорного ничего нет.
На Катерине была кофта с широкими рукавами, свободно ниспадающими из-под нарядно вышитой безрукавки, пышная юбка и полусапожки-румынки. За короткие минуты после появления Танцюры Катерина успела переодеться и теперь всячески подчеркивала свою парадность, покачиваясь на каблучках, поворачивалась то одним, то другим боком.
— Не крути закромами, — Очерет хлопнул ее плеткой по заду, — не балуй до поры, и так рубаха к спине прикипела.
— Ишь ты! — Катерина попыталась взять его под руку, но он важно отстранился, нахмурился и велел Танцюре подать туго набитую суму.
— Подарунки тебе. Вытряхнешь, а суму вернешь к седлу. — Последний приказ относился к адъютанту.
Катерина ощупала суму, взвесила ее на руке.
— За що ж такэ?
— За приют, за добро и ласку, — сказал Очерет безулыбчиво и, обойдя посторонившуюся хозяйку, первым пошел в хату.
Переступив порог горницы, он трижды перекрестился на святой угол и только тогда присел к покрытому холщовой скатертью столу, оперся о него локтями и, зажав в ладонях щеки и бороду, тягучим и долгим взглядом впился в женщину, будто впитывал ее в себя.
— Да, краса… — сказал он.
— Мабуть, скажешь, любишь? — разбирая подарки, бросила Катерина. Дывись, Очерет, який полушалок, турецкий чи що?
— Видкиля я знаю, турецкий, немецкий ли, ни хозяйки, ни хозяина спытать уже не можно було… А вот насчет любови могу ответить одним словом — да!
Катерина плохо слушала его: под руки ей попал старинный ридикюль с латунными застежками, какие бывали на альбомах, на дне ридикюля брякнули два колечка, брошка — золотые. Она быстро сунула их за пазуху, жадные глаза Очерета заметили белый желобок на ее пухлой груди. Катерина вытряхнула из ридикюля на стол много фотокарточек.
— А це хто?
— Хто? — Очерет небрежно взял одну, другую фотографию, вздохнул. Кажу тебе: дьячок и его семья. Вбылы их… — Он так же лениво перетасовал карточки и приказал вошедшему в горницу Танцюре бросить в печку. Тот исполнил в точности: пламя вспыхнуло ярче.
Танцюра принес таз, ведро воды, кусок стирального мыла, мочалку и, пособив стянуть запотевшую рубаху с крупного торса батьки, принялся поливать Очерета. Тот фыркал в ладони, тер безволосую грудь, плескал под мышки, с удовольствием покряхтывал.
— Месяц в бани не був, — признался Очерет, вытирая насухо белое, мускулистое тело.
— Я выйду. Весь помойся, — предложила Катерина, — простыни у меня венгерские. Помнишь, подарил, держу для тебя.
И ушла готовить вечерять.
Очерет вымылся, переменил белье, расчесал бороду и долго выдавливал прыщик у глаза, мостясь то так, то этак возле обломка зеркальца.
— Может, взять бороду ножницами по краям? — предложил Танцюра, скаля в улыбке острые и белые, словно у собаки, зубы.
— Ни! Обкарнаешь, буду як побирушка. — Очерет натянул сапоги, навесил оружие, только автомат передал Танцюре, а тот, присев на лавку в ожидании харча, зажал автоматы — батькин и свой — между коленями кривых ног.
Катерина вернулась с деревянным подносом, заполненным снедью, расставила по столу миски с огурцами и помидорами, нарезала сала и, приложив к груди каравай, отмахнула хлеб большими ломтями.
— Энкеведисты пускай по карточкам, а мы по заслугам, — сказал Очерет, оглаживая Катерину похотливым взглядом.
— Еще есть у меня печеный гарбуз, чи будете, чи ни? — предложила Катерина.
— Печеный гарбуз от нас не утече. А вот горилка… — Очерет подмигнул Танцюре. И будто по щучьему велению засияли меж самодельных мисок штофы польской водки, и мягко шлепнулись на скатерть круги колбасы. — Дакай-ка, Катря, стаканы.
Танцюра сузил глазки, опасливо прислушался.
— Може, ни, друже зверхныку?
— Може, да, Танцюра, — оборвал его Очерет и крутнул ус, — помянем за упокой душ курсантов школы. Не будет с них ни роевых, не четовых, а кто остался жив, пожелаем им здоровья и гнева… — Очерет выпил стакан водки, захрумтел нежинским огурцом и проследил, чтобы выпила Катерина. Танцюру не заставлял. Дело есть дело.
Повечеряли быстро, торопилась и Катерина. В горнице еще держались парные запахи после купания, мигала лампадка возле иконы божьей матери, из-за двери доносился густой гул голосов. Конвой тоже вечерял. Очерет проверил пистолет, вышел в стодолу и отдал распоряжения на ночь. Охрана вкруговую. Коней держать подседланными, как просохнут потники. Обеспечить два выхода: в долину и в горы… Взглянул на небо, прочно затянутое низкой, набрякшей тучей. Как-никак, близилась осень. Еще одна подземная осень… Мысли могут лететь, как птицы, и мысли снова вернулись к белому пароходу и парусиновому креслу; в нем, удобно вытянув ноги, хорошо лежать без оружия, без сапог…
Когда Очерет вернулся в горницу, подушки и перина были взбиты, а Катерина лежала поверх одеяла, закинув руки за голову, в длинной ночной рубахе дьячихи.
Очерет мельком взглянул на свою зазнобу, недовольно поморщился, молча проверил, плотно ли занавешены окна, услыхал шарканье чьих-то шагов во дворе, прислушался — ходил Ухналь, заступивший в первый караул. Затеи Очерет присел на лавку, задул лампу, по горнице разлился розовый сумеречный свет от стекла лампады.
Катерина лежала в прежней позе, закинув руки за голову. Длинная ночная рубаха скрывала ее фигуру, только полные белые руки по локоть были обнажены. На лицо Катерины с опущенными ресницами и на руки падали розовые, мигающие блики.
— Сними, — грубовато приказал Очерет, пошуршал в бороде, — як упокойница… — И добавил более мягко, заметив покорность: — Як саван…
Понаблюдав с удовольствием, засветившимся в его небольших, глубоко вдавленных под надбровья глазах, за тем, как Катерина, снимая через голову рубаху, постепенно обнажала свое белое, сильное тело, Очерет принялся стягивать сапоги, покряхтывая и наклоняясь так, что надвое переламывался его стан.
— А ты приварил себе жира, Очерет, — заметила Катерина.
— Де ж его скинешь, лежишь в схроне, як кабан в закуте.
Очерет справился с сапогами, оглядел подошвы, потом размотал портянки и, ступая по полу широкими ступнями, отнес сапоги и портянки к печке.
— Правду кажуть, що Бугай солдата зварив в казане? — лениво спросила Катерина.
Очерет быстро обернулся, оборвал ее резко:
— Брехню слушаешь? — И спросил: — Кто сбрехав?
— Мало ли кто… — Катерина знала, чем грозит гнев батька. — Я забула, и ты забудь…
Больное место ковырнула Катерина: Очерет и сам никак не мог выбросить из головы дикое происшествие, так и стояла перед глазами жуткая картина, хоть глаза выколи. Каждому понятно, не на пользу им такая изуверская жестокость. Прослышат энкеведисты, бум поднимут: газеты, листки, митинги, радио. Такой случай разве утаишь — как воду в решите не удержишь. Только пока, до поры до времени, надо заткнуть глотки.
— Танцюра? — спросил Очерет.
— Да выкинь на шлях под колеса свои думки… Иди до мене, Очерет.
Она не знала ни его настоящего имени, ни фамилии, таков был закон подполья, только
Очерет еще раз проверил оружие, перевесил его поближе к кровати, раздевшись, не снимая исподнего, перебрался к стенке, чтобы и оружие было рядом и зазноба под правой рукой, так было привычней…
А потом пошел деловой разговор. Ни ей, а тем более ему, не казался противоестественным такой крутой переход. Нежности остались позади, ласковые слова были забыты, пришли другие — жестокие, бесчеловечные. Катерина сообщала Очерету сведения, полученные от завербованных ею женщин.
Катерина сообщила, что мотострелковый полк, проводивший большой прочес, ушел из района.
— Ну, давай дальше.
— Выставили еще одну линейную заставу. Ну, ты знаешь.
— Знаю, проход хотят закрыть. Дальше.
— А дальше сам знаешь. — Катерина откинулась на подушках, достала из-под подушки зеркальце, оглядела лицо, шею. — Опять двадцать пять за рыбу гроши. — Капризно ударила его по голове ладошкой.
— За що? — мягко спросил Очерет.
— Наробыв синяков. Що я буду казать сусидам?
— А ты ничего не кажи. Закрой кофтой.
— Так вот же, дурень, у самого уха.
— Ну? Перевела на синяки, а дело?
— Дело такое. — Катерина спрятала зеркало, отодвинулась, чтобы лучше рассмотреть любовника. Борода старила его и отчуждала. Катерина помнила его выбритого, чистенького, в шевровых сапогах. Потом появились усы щеткой, выросли, завились на кончиках, а вот уже и борода, как у апостола. Повернется, если свет упадет, блеснет среброниточка, на голове еще больше. А ему сколько? Тридцать пять есть или нет? Ну, на сколько он ее старше? На десять? — Приехала к командиру отряда Бахтину жена. Из Львова. Молодая, кажуть, ничего себе…
— Диты есть? — заинтересовался Очерет.
— Есть диты, мальчик и девочка, остались во Львове.
— Пожалиты треба. — Очерет ухмыльнулся, и незаметно судорога дернула его щеку, так случалось всегда при излишнем волнении, контузия от кинутой в схрон гранаты. — Диты — дуже добре.
— Дитей тут нема, а жинка е, — повторила Катерина.
— Що рекомендуешь?
— То дело твое, а не мое. У лошади голова бильше.
— Лошадь я?
— Жеребчик. — Катерина приласкалась к нему, спрыгнула с кровати, прошлепала босыми ногами по чисто вымытым половицам к святому углу, дунула на лампаду. И, вернувшись, бросилась к нему на грудь. — Дывиться на мене божья маты, Очерет. Стыдно.
Село Повалюха, где жила Катерина, лежало вдалеке от военных операций пограничников и армейских частей, присланных командованием 4-го Украинского фронта не столько для действий против разрозненных и распыленных банд украинских буржуазных националистов, сколько для охраны мирной, развивающейся после освобождения жизни.
Но злодеи, гнусные политиканы, именующие себя друзьями украинского народа, пытались жестокостью и обманом повернуть историю вспять, вернуть помещиков и капиталистов.
Ловкие обманщики, классовые враги и деклассированные интеллигентики, работающие под сурдинку, прикрывающие свои цели болтовней о любви к украинской нации, к ее самобытности, к ее языку, всячески вредили братскому единению русских, украинцев и других народов, входящих в многонациональную семью Советского Союза.
Нельзя было оставаться равнодушным к тем, кто пытается обелить черную вакханалию бандеровщины, привнести в нее элементы жертвенности, героизма и даже рыцарства. Можно ли забыть, что украинские буржуазные националисты действовали и действуют под черным крылом империалистических разведок? Цель их — свергнуть Советскую власть, развязать войну, пойти на любые жертвы, чтобы под флагом освобождения Украины от «гнета России» позволить кучке негодяев взобраться на троп.
Бандеровщина — это бандитское сообщество — выполняла прямое указание Канариса по линии абвера о создании вооруженного подполья на освобожденных советскими войсками землях Западной Украины.
Бандеровцы должны были остаться в тылу Советской Армии и на первом этапе избегать открытых действий, а, пересидев в лесах и горах, затем устраивать диверсии: на падать на села и города, взрывать склады, мосты, убивать советских людей, чинить препятствия призыву в Советскую Армию, ликвидировать тех, кто пошел служить в нее добровольно, уничтожать их семьи, наводить террор.
Они не ограничивались действиями оружия и удавок, они проводили националистическую агитацию, выпускали литературу, листовки, изощрялись в клевете, всячески чернили тех, кто боролся с ними силой слова, кто поднимал свой голос против их черных дел…
Они шельмовали, науськивали, сеяли ложные слухи.
Десятки тысяч невинных людей убиты теми, кто громко именовал себя «Украинской повстанческой армией» (УПА).
Бандеровщина — громадное зло. Корневая система этого злого бурьяна прорастает на почве самого отъявленного национализма, доходящего до мистицизма и кликушества. Нити, связывающие банды с жителями местных сел, давно порвались, зато укрепились их связи с зарубежными кругами. Не случайно «центральный провод» перекочевал в Мюнхен, откуда и осуществлялось руководство.
Приказания привозились специальными эмиссарами, облеченными особым доверием. Принадлежавшие в большинстве своем к бывшей агентуре абвера и к службе гестапо, они, эти эмиссары, тайком переходили пока еще «рыхлую» границу и устанавливали связь по заранее подготовленным явкам.
Круговая порука, смерть за любой намек на отход от «движения», ненависть и животный страх расшатывали и без того шаткое здание националистического подполья. Но борьба все еще продолжалась. Враги стали хитрее, изощреннее, способы «внедрения», организации «пятой колонны» тоньше. Деньги, подкуп, клевета, науськивание, ложь, игра на честолюбии все использовалось ради достижения политических выгод.
Как некогда цыгане не позволяли себе воровать коней близ сел и станиц, где зимовали таборы, так и оуновцы старались не проводить террористических акций в районе своих стабильных становищ.
Повалюха была запретной зоной. Это была их глубинка, база разветвленных схронов, центр куреня Очерета.
Конные выезды на дальние расстояния делались редко, и то по глухим тропам. После этого рейда, предпринятого ради выяснения, куда запропастился эмиссар, рейда неудачного по своим результатам, Очерет изменил принятое с вечера решение и приказал, спрятав седла, надежно укрыть коней. Дальше скакать было некуда. По прибытии Бугая с «эсбистами» было постановлено замести следы и ждать посланца из Мюнхена в районе села Повалюхи, куда была дана явка.
После буйно проведенной ночи Очерет выспался в краивке, оборудованной под стодолой, а на рассвете покинул приятное убежище и «рассосался» вместе с ядром своей боевки.
Катерина попрятала, куда могла, подарки, еще раз полюбовавшись на них, переоделась в будничное платье и пошла управляться по хозяйству. Выдаивая красномастную корову, под шум струй, бьющихся в жестяную цибарку, она восстанавливала в памяти жгучую ноченьку, закрывала очи от блаженства, недавно пережитого, но уже далекого, будто и было все это сто лет назад. Задав пойла и вычистив из-под коровы, Катерина вернулась в хату, присела на лавку и, вслушиваясь, как постреливают сырые буковые поленья в плите, размечталась.
Обещал Очерет забрать ее с собой за кордон. По его словам, куренного намерены перевести в Мюнхен, в «центральный провод». Приказ об этом должен был доставить связник, которого с жадным нетерпением ждал Очерет. Встретить связника поручили Катерине — ей был дан пароль. Прошли сроки, а мюнхенского посланца все нет и нет. И Очерет кипит от нетерпения, да и Катерине обрыдло ждать. Не раз ей казалось — кто-то условным кодом стучит в ставню, вскакивала, приникала к стеклам — никого. Пока никого…
Не знала, да и не могла все знать Катерина… Во время последней встречи с Очеретом, в жарких откровенных беседах, когда куренной изливал ей свою душу, Катерина поняла одно: предвиделись большие перемены. Очерета якобы прочили на вывод за кордон для переорганизации оуновцев и еще для каких-то важных дел.
А пока от нее требовалось принять «представника» «головного провода» и получить от него инструкции. А это было не просто. Судя по намекам, по косым взглядам баб и мужиков, деятельность ее не оставалась тайной. Пограничникам все чаще и бесстрашнее помогали селяне, особенно молодежь, ее труднее было запугать, она дерзко шла на риск. В Повалюхе, правда, не было комсомольцев, и, может, потому не организовался отряд «истребков», а вот в других, более крупных селах уже приходилось побаиваться истребительных отрядов.
Ожидаемый представитель из-за кордона будто сквозь землю провалился. Как намекнул Очерет, возвратившись из разведки, дело запуталось, и потому следовало быть осторожней. Куренной не исключал подсадки энкеведиста и предупредил Катерину, чтобы смотрела в оба.
Не могла знать Катерина, что Бугай выслал своего агента Кунтуша с напарником для тайной охраны связника «головного провода». Кунтуш должен был неотрывно следить за эмиссаром на всем пути его следования к «живому» пункту связи — Катерине. Его задача: охрана эмиссара, но в случае измены («если связник завернет к энкеведистам») — ликвидация. Кунтуш, сопровождая связника «тайным доглядом» до Повалюхи, где намечался привал, был обязан обо всем сообщить Бугаю.
А вот все расшаталось. Пропал связник — как в воду канул. И молчал Кунтуш. Откуда было знать Катерине, что Устя, комсомольский вожак из Скумырды, действуя по своей инициативе, поломала план проводки «важного селезня» и помогла захватить его.
Нет, не Устя стала причиной гибели Митрофана. Его все равно не миновала бы кара: Кунтуш открыл измену Митрофана и казнил его вместе с сыном.
Может, поторопился Кунтуш и сам поплатился за это — попал в руки прикордонников, может, и план проводки эмиссара выдал и пароли… Терялась в догадках Катерина. Разве могла она знать, что Устя сумела «навести» на засаду «важного селезня»? Разве могла знать Катерина, что связник «головного провода» все-таки угодил за решетку?.. Тщетно, в безуспешных поисках метались очеретовцы, не понимая, что произошло, почему все получилось не по намеченному плану.
Не знала обо всем этом Катерина, небо для нее пока было бесхмарно, тихая улыбка, бродившая на ее полных губах, говорила о душевном покое. Любуясь подарками, она ни на минуту не задумывалась о возможном возмездии. Ее не обуревала тревога. Мысли ее полнились мечтами о будущей сладкой жизни за кордоном, светлых, солнечных волнах, о белом пароходе… Все было сказкой, потому что никогда не видела Катерина ни моря, ни белых пароходов, ни других городов, кроме захолустного Богатина. Сладко отдавались в ее жадной душе манящие речи ее пылкого, бородатого полюбовника.
В это время в штабе куреня, в оборудованном еще немецкими саперами бункере, проходило совещание.
Бункер был вырыт в лесу и за три года настолько зарос поверху, что никакая, даже самая наилегавейшая собака не сумела бы его обнаружить. Вход отстоял от схрона примерно на расстоянии двадцати метров и выходил к обрыву ниже теклины ущелья с вечным водопадом горной струи, такой хрустально чистой, какая бывает, пожалуй, только в Карпатах. Бункер имел проточную воду, журчавшую в специальном желобе-отводе, и выводил бытовые отходы не в ручей, а в подземные щели.
Танцюра сумел шикарно обставить комнату батьки. Ковры лежали внакид. И какие ковры! Сапог тонул в них по лодыжку, и если бы не запахи плесени… Аккумуляторный свет зажигался в необходимых случаях, а обычно держали лампы и свечи. Приток свежего воздуха обеспечивала пробитая по грунту вентиляционная труба, выходившая также к обрыву.
Рядом находилась комната «эсбистов», где главенствовали Бугай и его помощники. Там было поскромнее, но тоже не скупо. У «эсбистов» стояла пирамида с оружием, и до самого потолка лежали ящики с боеприпасами. Была еще комната в схроне — там жили, правда, тесновато, окруженцы батьки, старшим среди них был Танцюра. Нужда заставила вырубить еще одну подземную «пристройку» — для продовольствия и кухни. В «пристройке» не было бетона, стены сочились сыростью, особенно ранней весной или дождливой осенью, но с этим приходилось мириться. Было не до жиру…
В такой необычной для нормального человека обстановке существовала кровожадная банда. Никто из них не удивлялся своей праздной жизни, люди, посвятившие себя разбою, кормились за счет труда других людей, которым бандиты якобы готовили прекрасное будущее. Такими под земными гарнизонами и их обитателями распоряжались лица, живущие далеко за рубежом, в комфортабельных условиях городского быта, люди, тоже ведущие праздную жизнь, оплачиваемую валютой. Центральное руководство — кучка негодяев придумывало фантастические, кровавые планы и приводило их в исполнение руками вот таких очеретов и бугаев, лишенных покоя, чести, отупевших от убийств и преследований; людей, обреченных как физически, так и духовно.
Пройдет время, и все это якобы «рыцарское» братство распадется, отвалится от живого тела народа, как отваливаются гнилые струпья от выздоровевшей кожи.
Подполье захиреет, Степана Бандеру отравят цианистым калием, исчезнет с лица земли и Мельник, по кличке Консул; и само население, создав сеть истребительных батальонов и групп содействия борьбе против националистических банд, поведет решительную борьбу против бандеровцев. Стойкие и отважные объявятся бойцы-патриоты уйдут из лесов принудительно мобилизованные оуновцами обманутые селяне, откроет партия коммунистов им глаза, увидят они глубокую бездну, к которой подвели их националистические вожаки. Простит Советская власть заблудших, даст работу, обеспечит нормальную жизнь и не откажет принять в ряды бойцов тех, кто захочет искупить вину свою в вооруженной борьбе против бандитов УПА, которая развалится как организационная единица, а главари бросятся врассыпную, просачиваясь через границу, пробиваясь под крылья иностранных разведок, чтобы действовать против Советской Украины из эмиграции, через десятки новых организаций, партий и групп, диверсионных школ… Идеологический кризис в зловещем лагере украинских буржуазных националистов, взаимная грызня, сопутствующая растленным предателям, не помешает их хозяевам подстегивать, будоражить, вредить, засылать шпионов и террористов, старательно гальванизировать политические трупы и антинародное движение, обреченное на провал. Народ презрением ответит на все эти попытки потребует законной кары изменникам Родины, как бы они ни юлили, ни прикидывались, в какие бы одежды пи рядились…
Очерет держал в своем повиновении свыше двух десятков роев, забазированных в лесах и горах. Каждый рой располагал тайными подземными убежищами, складами оружия, боеприпасов и продовольствия. Кроме личного стрелкового оружия, бандеровцы имели минометы, станковые, ручные и крупнокалиберные пулеметы.
«Бандоформирование» — так значилась в оперативных документах погранвойск группа Очерета. По своей численности она представляла курень, то есть полк. Кроме людей, внесенных в списки, Очерет располагал несколькими распыленными по хуторам и селам четами и кущами, то есть мелкими начальными формированиями.
С чем можно было сравнить бандеровщину? С махновщиной? Нет, куда той! Махновщина, державшаяся на анархии и дикой удали, не имела твердой организации. Стихийные силы метались, как ураган по степям, и так же, как ураган, исчезали.
Нестор Махно возглавлял тоже контрреволюционную вооруженную борьбу анархистов и кулаков, собранных а банду. Махновцы также вербовались из уголовников, авантюристов, кулаков, их действия сопровождались диким разгулом, грабежами, погромами… Они также беспощадно расправлялись с советскими активистами и коммунистами. Антинародная по своей сути, махновщина, так же как и бандеровщина, не могла опереться на широкие массы. У Махно были бородатые теоретики, но излияния их эфемерной программы улетучивались очень быстро и всерьез не принимались. Махновщина лютовала на свой страх и риск, металась ураганным ветром по степям Украины, сбивалась в свой некоронованный центр Гуляй-Поле, родину батьки Махно, буянила, лютовала, рассыпалась, снова собиралась в шайки. С ней расправились быстро советские войска после того, как очистили Крым от Врангеля.
Бандеровщина выкармливалась издавна, поощрялась, субсидировалась, обзаводилась проверенными вожаками, выпекаемыми иностранными разведками. Коновалец ли, Мельник ли, Бандера ли, не суть важно, это были антисоветские агенты, купленные и перекупленные.
У бандеровщины, независимо от того, кто ее возглавлял, были требовательные и неглупые наставники, налаженная система руководства, провокационные лозунги и система угроз, действия страхом. Страх, вызываемый террором, беспощадностью, мог парализовать волю тех, кто чувствовал себя беззащитным перед лицом этой жестокой мафии. Гитлеровская разведка оставила бандеровцам оружие, боеприпасы, обмундирование, установила с ними связь через специальных эмиссаров. Наставники бандеровщины не говорили о классах, им это было невыгодно, но костяк банд состоял из представителей разгромленных классов, тех, кого Советская власть лишила привилегий, нетрудового дохода, из авантюристов, искавших легкой поживы.
Задачи бандитам ставились центральным руководством по всем правилам канцелярии, с номерами и датами.
Вот, к примеру, выдержки из инструкции «центрального провода» ОУН, датированные 11 августа 1944 года:
«Вести борьбу против мобилизации в Красную Армию путем подачи фальшивых списков, массовой неявки в военкоматы, организации побегов и т. д.».
«Немедленно подготовить хорошие склады для укрытия хлеба. Населению оставлять лишь столько, сколько необходимо для личных нужд. Всякие злоупотребления со стороны крестьян карать смертной казнью».
По отношению к населению, поддерживающему мероприятия Советской власти, эта же инструкция предлагала: «Ликвидация их всеми доступными методами (расстрел, повешение и даже четвертование) с запиской на груди: „За соучастную работу с НКВД“».
Очерет был командиром куреня, Бугай — референтом «службы безпеки», в его ведении, кроме группы «эсбистов», была и своя агентура в населенных пунктах. Функции СБ исполнялись наиболее проверенными и жестокими людьми, им надлежало вести не только разведку и контрразведку, но также допросы, пытки и казни. Как ни высок был пост куренного, но даже Очерет вздрагивал, когда к нему неожиданно, без вызова, входил референт СБ с расстегнутой кобурой и увесистым «буком» в руке.
Сегодняшний совет проходил при полном единогласии.
Гнида, исполнявший роль начальника штаба, доложил схему очередных крупных операций — акций: налет на село Поляницы с целью разгрома местного истребительного отряда и уничтожение бойцов железнодорожного батальона, ремонтирующих размытые осенними паводками пути. Обсудили в деталях, назначили и вписали в документ ответственных лиц.
Бугай развернул свою тетрадку, долго прокашливался, отпил воды из стакана и резким голосом стал уточнять доклад Гниды, после каждой фразы прикрывая тетрадку грязноватой, заросшей рыжеватыми волосами рукой, вглядывался в своих сотоварищей. Каждое его задание брызгало кровью или затягивалось удавкой.
— В селе Поляницы треба вбыть две семьи. — Бугай подвинул к себе лампу, нетвердо назвал фамилии.
— За що? — Очерет побарабанил пальцами по столу.
— Дитей послали в Красную Армию… — Бугай потянулся, хрустнули суставы. — Як?
Очерет махнул указательным пальцем — это означало согласие.
— Давай дальше!
— Дальше треба зныщить семьи до самого корня, — хрипло и заранее приготовившись к схватке, сказал Бугай.
Прошлый раз вопрос оставили открытым: куренной потребовал проверки, потому что в этом селе родился Бугай, и Очерету представилось, что «эсбист» из мести сводит личные счеты.
— Ты маешь на увази[9] село Буки? — сухо спросил куренной.
— Угадал, — буркнул Бугай и отстранил Гниду, пытавшегося заглянуть в его малограмотные записи. — Буки. А що? Треба вбыть Басецкого, его дочку…
— Сколько дочке? — спросил Очерет.
— Одиннадцать.
— Дальше… — Снова взмах пальца.
— И вторую дочку, замужнюю, и ее дочку…
— Сколько второй дочке? — спросил Очерет.
Вопрос не понравился докладчику.
— Ты же чув раньше, сколько кому? Був уже доклад… Що я, загс? Старшая с двадцать сьомого. Заодно и сосунка ее, куда дите без мамкиной титьки. — Бугай, устыдившись своей мягкости, скверно выругался. — Вбыть усих, шоб другим не було повадно. Село рокоче, ходят агитаторы до колгоспу… и Басецкий — голова всему. Вбьемо Басецкого, и уси втянут языки. Така моя думка. Не знаю, як вы… — И опять выпил стакан воды, высморкался в пальцы, вытер их о голенище сапога.
Очерет задумался. Эта мучительная пауза означала многое: давала трещину некогда крепкая, как гранит, дружба Бугая и Очерета. Но Очерет был неглуп и знал: ломить напрямик — не самая лучшая тактика.
— С Басецким все, — завершил он. — Ще кого?
— А тут по мелочи того, другого. Мы вынесли на обсуд тилько семьи… — Бугай кивнул на Гниду, свернул тетрадку в трубочку, засунул за голенище.
— Ты кончил, я начну… — Очерет с важной медлительностью, будто из сокровенных тайников добывая каждое слово, предложил открыть акции против начальника пограничного отряда Бахтина, принявшегося рьяно выводить подполье.
— Вбыть его? — спросил Бугай.
— Вбыть его можно, — согласился Очерет. — Тилько як его вбьешь? Вин, як ежак в щетине. Пока его вбьешь — и сам отойдешь в гости к Михайле Архангелу. Треба начинать с жинки. Диты у них во Львове, а жинка тут…
— Вбыть жинку? — снова спросил Бугай, туго воспринимавший замысловатый ход мысли своего вожака.
— Ни. Треба ультиматум, — важно заявил Очерет, и все прислушались к нему, веско ощутив такое сильное слово.
— Ультиматум? — повторил Бугай, ставя ударение на последнем слоге.
Гнида поморщился в улыбке, но быстро ее убрал. Бугай поймал гримасу, насупился.
Очерет разъяснил смысл ультиматума. Надо послать Бахтину подметное письмо-трезубец с угрозой убить его жену, если он не прекратит активных акций.
Подмет поручили написать самому грамотному — Гниде.
Гнида присел к столу возле тускло подмаргивающей аккумуляторной лампочки и принялся строчить записку-угрозу. Совет постановил убить жену Бахтина, если начальник отряда не утихомирит свой служебный пыл. Каждый из подавших голос на совете понимал, что офицер-пограничник не может изменить своего поведения. Угроза, конечно, не подействует впрямую, но до сердца дойдет, создаст нервозность, и пауза, заминка в преследовании бандеровцев обеспечена. А эта пауза нужна им как воздух: именно в это время мог прибыть долгоожидаемый эмиссар. И тогда все могло измениться. Тогда, возможно, вызволят боевки из котла, сгрудят их где-то в более безопасном месте. Может, дадут команду укомплектовывать курени за кордоном. А слухи были: добре начали помогать американцы и англичане.
Гнида свалил голову набок, прикусил язык и, пришептывая бескровными губами, шмыгая длинным носом, вписывал строку за строкой тонкой ученической ручкой.
Неказистый на вид сынок крепкого кулака Гнида был самым лютым зверем в группе Бугая, и ему принадлежало изобретение различных способов казни. По его совету четвертовали, «как Пугачева», директора совхоза за то, что тот ударил в набат, спасая коней и склад от налета банды. Много коней тогда побили, скирды запалили, а директора Гнида рассекал живого на куски специально наточенным тут же, на круговом точиле, клинком.
Наконец Гнида отложил ручку, подул на бумагу, на пальцы и вопросительно взглянул на Бугая.
— Читай! Що ты там пашкарябал? — Очерет уперся щекой в кулак, склонив в сторону Гниды голову, приготовился слушать.
Гнида приосанился, подвинулся поближе к свету, откашлялся, под рубахой шевельнулись острые лопатки.
Он читал с достоинством, медленно, многозначительно повышая голос там, где были вставлены гнусности, отрывая глаза от бумаги, проверял впечатление. Лица слушавших его людей были непроницаемо замкнуты, а Бугая даже подремывал: он был противником всякой переписки в простом деле убийстве.
Закончив, Гнида передал послание Бугаю и не спеша вытянул кварту холодной воды. Мелкие змейки синеватых жилок заметно трепетали у его коротко выстриженных висков, кожа мучнисто-серого лица порозовела.
Бугай бумагу не взял, лишь толкнул ее Очерету, и тот, понимая важность момента, скупо похвалил сочинителя за стиль, упрекнул за дурные слова («Що там о нас могут подумать шановные товарищи»). И лишь после столь содержательной критики, позволившей ему собраться с мыслями, твердо завершая речь, предложил свою редакцию, более внушительную и лаконичную, заметив, что письмо должно содержать главное — угрозу и быть коротким чтоб его можно было проглотить при провале.
— Бери перо и пиши, — приказал Очерет. — «Мы за тобою дивимось».[10] Куренной махнул пальцем сверху вниз. — Ставь восклицательный. И после знака: «Як не скинчишь зныщать нас, — твою жинку убьемо». Як?
Бугай посопел, повел мутным взглядом, промолчал. Это не понравилось куренному. Заручившись согласием совета, он приказал перебелить бумажку и, позвав Танцюру, распорядился подавать ужин.
Тот бросился на кухню, и тут же появилась жареная свинина, острые закуски и водка.
На уголочке стола, свободном от блюд, Гнида на куценьком клочке бумаги умещал решение совета — приговор.
Закончив письмо, он передал бумагу куренному. Тот вытер пальцы рушником, взял бумагу, перечитал внимательно и изобразил в конце записки трезубец. Подписи своей не поставил.
Постановив умертвить незнакомого им невинного человека, эти одичавшие от зверств бандиты продолжали пить водку и есть обильную, жирную пищу, добытую грабежом.
Отвалившись от стола и почистив зубы, они лениво курили махорку, изредка перебрасывались фразами, устраиваясь в своем логове для долгого сна; ни приговор, ни смертная казнь невинного человека для них уже не существовали — они были вчерашним днем.
Бугай не откладывал срочные дела в долгий ящик. Выспавшись после сытного обеда, он приказал вызвать к себе Гниду и один на один с ним, потягивая кислый квасок и обсасывая концы своих мягких усов, размышлял, кого послать с подметным письмом.
Гнида вел список активистов подобного рода с характеристиками, обозначенными условными значками в маленькой затрепанной книжечке. Бугай знал людей и без записей, но к мнению Гниды прислушивался.
Остановились на Ухнале, который имел в Богатине, где располагался штаб отряда, свою зазнобушку, молодайку, завербованную по «женской сетке». Ей дали кличку «Канарейка».
Ганна (так звали Канарейку) недавно нанялась приходящей прислугой в дом самого подполковника Бахтина.
Все складывалось удачно, и Бугай не скрывал своего удовольствия.
— Бачишь, Гнида, як треба робыть?
— Ну, уж вам-то!.. — Гнида подобострастно заулыбался. — Вы на сто метров в землю бачите, а то и глубже…
— Годи[11] тоби! — остановил его Бугай. — Треба вызвать Ухналя и дать ему вказивку.[12]
Гнида кивнул в знак понимания, подождал: что-то еще хотел сказать начальник «эсбистов». Догадка Гниды подтвердилась.
— А що Ухналь меченый, ничего? — нетвердо усомнился Бугай.
— Меченый?
— Ну да, косой, морда распахана, шрам, — пояснил Бугай. — Примет у него вагон и две мажары.
Гнида понял, чем был озабочен Бугай.
— Зато Ухналь имеет свои преимущества, — с уверенной деловитостью начал Гнида, — хотя он еще и прихрамывает, то есть действительно приметен, но… Ухналь — инвалид фактический, а раз так, он вне подозрений. Никто не заподозрит в нем боевика. Бумаги мы ему подыщем — пальчики оближешь…
Гнида поднаторел в увертливой дипломатии. Ему ничего не стоило окончательно рассеять сомнения вожака и получить его согласие. А дело оформления было поставлено хорошо, имелись специалисты, кроме того, в отдельном сундуке навалом лежали необходимые документы.
Таким образом, для доставки подмета был утвержден Ухналь, охотно принявший поручение. По линии службы «безпеки» Ухналь был вне подозрений. Бездумная исполнительность и жестокость, наиболее ценные черты оуновского кадровика, проверялись на самых крутых поворотах. Преданность куренному ввела его, рядового, в состав личного конвоя Очерета: Ухналь как телохранитель посылался на акции лишь тогда, когда получал приказание лично от Очерета.
Ранения, а ими не прочь был козырнуть конвоец, получил он случайно. Когда Ухналь злодействовал еще на Галичине, пограничники выследили и накрыли его боевку на привале: вымотанные погоней бандиты мертвецки спали.
Ни одного выстрела не успел сделать Ухналь в ночной суматохе. Его спасли быстрые ноги. Убегая задами села, он с маху налетел на перевернутый плуг, споткнулся и при падении напоролся на лемех, располосовав лицо чуть ли не надвое и повредив ногу. Кое-как завязав рану исподней рубахой, Ухналь дополз до единомышленника, державшего на тракте шинок. Лечиться надо бы, но чем? Разве что кукушкиной слезой. Потому-то правый глаз вытек до самого донышка, а рану затянуло грубо, да и сломанная нога срослась, как ей захотелось.
Несмотря на такие неудачи, Ухналь не потерял не только бодрости духа, но и молодцеватости. Высокого роста, сухотелый, в плечах — косая сажень, шрам заявлял о мужестве, выбитый же глаз, как уже было сказано раньше, прикрывался начесом. А хромота, что ж тут такого для справного по всем остальным статьям мужчины? Ухваль остался в когорте первого удара, стараясь в стрельбе дойти до высот меткости — бить не визуально, а на звук. Так стрелял из известных Ухналю оуновцев только Капут. Кличку эту дал Капуту шеф-гаулейтер еще в ту пору, когда немцы готовили в специальной школе близ Зальцбурга в Дахштейнских горах шпионов, диверсантов и террористов.
Ганна приворожила Ухналя своей неяркой, тихой красотой и васильковыми очами. Сам Ухналь, буйный и порочный, искавший обычно легкой любви, изменил своему характеру, найдя в молодой вдове те качества, которые в нем самом отсутствовали.
Редко, очень редко удавалось Ухналю вырваться на свидание. Не стал обманывать Ганну конвоец страшного Очерета, признался, кто он, хотя знал, что нарушает клятву.
Узнав его тайну, Ганна испугалась. Она мечтала о своем гнездышке, семье, детях, а с Ухналем ее ждала страшная тьма. Ухналь пытался соблазнить ее перспективой, сбивчиво и неуклюже разъяснял рыхлые идеи подпольных схронов о будущей «самостийной Украине».
Ганна, не пытаясь понять Ухналя, отвергла его.
Она показала листовку райкома и райисполкома, где описывалось показание одного из злодеев, принимавших участие в убийстве семьи колхозника Коршняка, проживавшего на Тернопольщине:
«Зашли в хату Коршняка, увидели перепуганную его семью. Жена стояла возле печи. Притулившись к матери, стоял хлопчик. Семилетняя дочка спала на кровати. Когда они увидели нас с ножами в руках, начали кричать. Тут же сразу Гайда схватил за голову жену Коршняка, ударил ножом, и она упала. Тогда Гайда повернулся ко мне и сказал, чтобы я дорезал ее, что я и сделал, а он схватил хлопчика и стал резать. Хлопчик сильно упирался, кричал, но Гайда продолжал его резать. Крику его больше не было слышно, он что-то шептал, захлебываясь кровью, и слова его были непонятны. Крик матери и хлопчика разбудил девочку, которая спала; она бросилась с плачем к мертвой матери, обнимая ее своими ручонками. Тогда Гайда с ножом в руках наклонился над ней. Она стала защищаться, загораживаясь ручонками. Она убежала на кровать: другого места, чтобы спрятаться, не было. Гайда схватил девочку на кровати и начал ее резать, не обращая внимания на ее слезы и мольбы: „Дядя, не убивайте меня!..“»
Ухналь не дочитал до конца листок, задумался.
— Це не нашего куреня и не в нашем крае, — сказал он.
— А у вас не так? — И Ганна принялась перечислять злодейства.
— Наша власть должна быть страшной, — повторил Ухналь слова, бездумно заимствованные у своих вожаков. — Потрибна жестокость, Ганна.
— Так люди проклинают вас за жестокость!
— Цього не треба боятысь.
— Та за що так? — с сердцем вырвалось у Ганны.
— Мы должны добиться, щоб ни одно село не признавало Радянськой влады. Мы за незалежну неньку Украину, — снова упрямо повторил Ухналь и прекратил бесцельный спор, хотя и почувствовал в словах Ганны убийственную правду.
И все же он попытался окрутить Ганну знакомым способом. Он навел на нее Катерину, и та через своего резидента подобрала к ней ключик, завербовала Ганну.
Став соучастницей, Ганна потеряла покой.
Мария Ивановна, ее соседка, сорокалетняя женщина, страдающая слоновой болезнью, просто диву давалась перемене, внезапно происшедшей в Ганне.
— Ты чего закручинилась? — допытывалась она. — Коли хвороба, объясни мне. Найдем лекаря, что ж я, даром служу в лекарне?..
— На мою боль не найти лекаря. — Ганна уклонялась от прямого ответа, знала: за разглашение тайны — удавка.
Однако сердобольная медсестра помогла Ганне в другом — она рекомендовала ее жене начальника пограничного отряда.
А получилось так. Марию Ивановну прислали из больницы поставить подполковнику банки. Справившись с делом, она своим женским глазом заметила неаккуратность на кухне, вымыла посуду, вычистила толченым кирпичом сковородки и кастрюли, постирала кухонные полотенца.
Вероника Николаевна хотя и кочевала вместе с мужем, но мамочки — своя собственная, а потом свекровь — избаловали ее. Веронике было тридцать два года, заглядывая вперед и с ужасом представляя себя «сорокалетней старухой», она берегла себя, свои руки, следила за прической, был грех: ревновала мужа. Не имея особых на то оснований, она старалась долго не оставлять его одного, чтобы не подвергать соблазнам, помня, что береженого и бог бережет. Вероника Николаевна и сюда приехала из Львова, заглушая чувство страха; чего только не наговорили ей о рыцарях трезубца. Двоих детей она пока оставила на свою мать.
Бахтин любил жену именно такой, какой она была, и хотя за работой скучать было некогда, все же тосковал в одиночестве. Но когда Вероника Николаевна приехала, вместе с радостью пришла и тревога. И тут неожиданно объявилась Мария Ивановна с предложением.
— И не думайте делать все сама, Николаевна, — певуче, медлительно, с расстановкой выговаривая слова, убеждала она. — Домашнее хозяйство затянет, состарит, чадом пропитает насквозь. Хорош сазан в сметане, а ежели от таких волшебных пальчиков будет разить рыбой… — Она закатила глаза, оборвала довольно ясный намек, заставивший сильнее забиться ревнивое сердце Вероники Николаевны. — Сейчас вы куколка. Платьице, как у гимназистки, золотая цепочка, фигурка — дай бог каждой в восемнадцать. А прикуетесь к плите?.. А Ганна чистая, прилежная, пирожков напечет — язык проглотите, ряженку заквасит, постирушки-прибирушки, и знать ничего не будете. Милуйтесь, красуйтесь! Пока молодые, только в поворковать. А бандитов не бойтесь. Что они вам? Читала я про тигров, живут в лесах, в горах. Кто тигров тех видел? Что они, в кино ходят, в баню иль на базар? Живут в своих чащобах — и пусть… Кому надо, тот и пошлет пулю в того тигра. У нас город. Идешь по улице, туда глянешь — солдат, обратно солдат. Куда им, зрадныкам!
Медсестра ушла. А вскоре в квартире Бахтиных появилась тихая, молчаливая молодая женщина с васильковыми очами, такими грустными и даже напуганными, что смотреть в них иногда становилось невмоготу отзывчивой и беспечальной Веронике Николаевне. С этим приходилось мириться — зато в домике все засверкало, а муж охотно выгадывал время для обеда, искусно приготовленного Ганной.
— Не знаю, как и отблагодарить Марию Ивановну, — говорила Вероника Николаевна.
Все складывалось хорошо. Дом у Вероники Николаевны наладился, она уже подумывала вызывать детишек из Львова, пока те еще не пошли в школу. Из-за одного молока, да творога, да яиц-крашенок стоило приехать сюда.
И вот, казалось, все так удачно сложившееся неожиданно пошло вкривь и вкось.
Ганна впустила прибывшего к ней Ухналя не как своего ухажера, а как связника, знавшего секретное слово. Впустила и насмерть перепугалась.
— Уйди! — умоляла она.
— Не могу, пока не выполню задачу.
— Не хочу знать твоих задач! — Ганна обеими руками закрыла себе уши. — Не хочу! Не хочу!
Ухналь невозмутимо наблюдал за ней. Разлука распаляла его, в голову стучалась наглая мысль: «Крути ей руки, Ухналь, на перину, была не была». Но второй человек, осторожный, расчетливый исполнитель, требовал другое: «Пока не трожь». Подметное письмо, спрятанное за пазухой, жгло волосатую грудь.
— Мои задачи — твои задачи… Канарейка.
Вздрогнула молодица, услышав свою кличку, побледнела.
— Що треба? — спросила она, не открывая лица.
Ухналь повел белесой бровью, проверил, как висит чубчик над пустой глазницей, и левой рукой полез за ворот холстяной рубахи, вынул теплый клок бумаги.
Ганна бессильно опустила руки, опасливо наблюдала. Вопросы задавать она не имела права, раз названо ее псевдо, и перед ней сидел не просто парубок, а представитель загадочного и страшного «провода».
— Оцю гамагу треба подкинуть твоему хозяину.
— Що в ней? — не удержалась Ганна.
— Ни я не знаю, ни ты знать не должна, Канарейка.
Услышав вновь свою кличку, да еще произнесенную с издевкой, Ганна заплакала.
Ее слезы тронули очерствевшее сердце бандита.
— Хай они плачут, Ганна. Утрись!
— Що мэни робыть?
— Я вже сказал. — Ухналь погладил ее на этот раз покорное плечо. Дала бы мне согласие, я бы… — Он не договорил.
Ганна вскочила, бледное лицо ее вдруг порозовело.
— Тебе? А кто ты?
— Ухналь! — Он ткнул пальцем себя в грудь.
— Имя твое, фамилия? — с отчаянием выкрикнула Ганна.
Ухналь пожал плечами, деланная улыбка раздвинули его широкие, обветренные губы. Он шагнул к Ганне, остановился, широко расставив ноги и упершись кулаками в бока.
— Я — Ухналь!
— Ухналь? Конячий гвоздь? — Она невесело усмехнулась, дерзко вскинула глаза на развязно подбоченившегося парня. — Да як же я пойду за тебя? За человека без имени?
Ухналь, подступая к ней, ядовито процедил сквозь зубы:
— Так и ты же Канарейка. Коли Ухналь тебе не в копыто, хай буду Кенарем, га? — Он ломко, безрадостно хохотнул. Его единственный глаз был строг и печален.
Ганна увидела это и пожалела его.
— Нэма нам людского счастья, коль птички мы, Кенарь. И ты и я в клетке. В одной вместе аль розно в двох, дэ счастье?
Ухналь опустил голову, тяжело вздохнул и, ничего не ответив, принялся шарить в кармане: искал кисет.
— Ну, и що, Кенарь?
Ухналь приклеил к губе бумажку, набрал в ладонь турецкого желтого табака, помял его щепотью.
— Можу сказать одно. В такой сучьей свадьбе не буде нам доли. И двомя руками узла не развяжешь… — Скрутив цигарку и запалив ее, добавил уже в приказном тоне: — Подкинешь додмет. На! — И передал письмо.
— Ладно. — Не осмелившись ослушаться, Ганна взяла бумагу и сунула за лифчик. Так страшная беда нависла над семьей, которая приютила ее и ничего, кроме добра, ей не сделала. Позже, услышав о содержании письма, Ганна ужаснулась: она знала жестокие нравы мрачного подполья.
— Куда мне его положить? — спросила Ганна, уходя к восьми часам на работу. — В почтовый ящик?
Ухналь согласился и скрылся в заброшенном сарае: он мог вернуться в схрон, лишь убедившись в том, что подмет дошел до адресата.
Ганна, подойдя к дому Бахтиных, оглянулась, достала из-за лифчика бумагу и сунула ее в почтовый ящик, сделанный из ясеневого дерева еще бывшим хозяином дома, провизором Нейбахом, убитым фашистами. После этого Ганна дрожащими пальцами достала из сумочки ключ, открыла дверь. Входя в квартиру, переобулась в домашние туфли и тихо, с затаенным дыханием прошла на кухню.
Подполковника Бахтина уже не было, возможно, он и не ночевал дома. Вероника Николаевна спала. «Матерь святая богородица, спаси и помилуй», беззвучно повторяла Ганна, принимаясь разжигать дрова в печке. Вскоре проснулась и хозяйка, окликнула Ганну, и та, войдя к ней в комнату, застала ее у зеркала: Вероника Николаевна причесывалась.
— Доброе утро, Ганнушка! — приветливо поздоровалась Вероника Николаевна. — Ну-ка, посмотри на меня! Голубушка, да на тебе лица нет!
— Голова… усю ночь… — пролепетала Ганна. — Може, на грозу, а то на дождь…
— А может, любимого завела? — Вероника Николаевна поднялась, обняла ее, заглянула в глаза. — Боюсь, отберет тебя у нас твой коханый… А я уже к тебе привязалась. Давай с тобой кофейку попьем, вдвоем, хочешь? И голова пройдет…
Трудно было выдержать Ганне эту ласку, слезы чуть не брызнули из ее глаз. Вероника поняла это по-своему, погрозила ей пальцем.
— Нелегко быть молодой и красивой, Ганнушка. Нелегко, но приятно…
В половине одиннадцатого подполковник Бахтин подъехал к дому, чтобы после бессонной и тревожной ночи, проведенной за городом, немного перекусить, взбодриться кофе и вновь бежать в штаб.
Бахтин открыл почтовый ящик, вынул газеты, письмо от тещи и какую-то смятую тонкую бумажку, которую только по старой чекистской привычке не выбросил, а развернул, и брови его приподнялись, губы затвердели.
«Веронике не показывать… — Решение было принято молниеносно. Только не подать вида». Но, к счастью, Вероника, занятая собой, ничего и не заметила.
Ганна подала на стол завтрак, как обычно молча, потупив глаза. Вспыхнувшее было у Бахтина подозрение исчезло. Ганна всегда такая: покорная, задумчивая, грустная.
Он все же спросил:
— Кто приносил газеты?
— А я не бачила, — ответила Ганна и вышла.
— Кто приносил? Почтальонша. Кто же еще? — проговорила Вероника Николаевна. — У тебя письмо от мамы? Что ж ты молчишь?
Бахтин отдал жене письмо, выпил кофе, выкурил папиросу и, поцеловав Веронику Николаевну в щеку, ушел.
В комнату, где допивала свой кофе Вероника Николаевна, вошла Ганна с плетеной кошелкой в руке, сказала, что идет на базар.
Там она купила телятины у сивоусого селянина, дыню у перекупщицы и десяток головок сладкого лука. А в голове тревожно билась одна мысль, тяжело стучала в висках. Увидев военный патруль, Ганна приостановилась, пропустив солдат, свернула в переулок и дворами уже не дошла, а добежала до своего домика. Мария Ивановна была на работе, никто не помешал ей проскользнуть в сарай и сообщить Ухналю о выполнении задания.
Ухналь начальственно строго выслушал ее, уточнил кое-какие подробности, чтобы не ударить лицом в грязь перед Бугаем.
— Спасибо, Ганна, — поблагодарил он и, понимая своим тугим умом, что этого мало, добавил: — Ненька Украина тебя не забуде.
Поплевал на пальцы, принялся натягивать сапоги.
Чуб упал на лоб. Ганна, сжав сцепленными руками колени и упершись в них подбородком, страдающими глазами наблюдала за всеми неторопливыми движениями парня, разбудившего ее чувства.
— Чего так на мене дивишься? — спросил Ухналь.
— Жалию тебе…
— Жалиешь? — Ухналь невесело оскалился. — Дарма.[13] Ще не скоро с меня холодец зварють.
— Який холодец? — переспросила Ганна.
— Як с того прикордонника… — И он рассказал о страшном событии в селе Крайний Кут, рассказал без насмешек, горько, с длинными паузами.
— Ой, живодеры, живодеры, — только и могла вымолвить она побелевшими губами, — буде вам видплата…
— Я тут ни при чем, — оправдывался Ухналь. — Мы подъехали, колы его уже варили… Моей вины там нема, Ганна.
Ухналь посматривал на Ганну с просыпавшимся в нем плотоядным интересом. Вот она — близко: протяни руку, достанешь, пусть зареванная, тем лучше, ослабевшая. Не для того добирался он крутыми тропами до Богатина, чтобы затевать панихидные речи.
По-звериному легко бросился он к Ганне, схватил ее за шею — лопнула нитка с монистами, и посыпались в солому бусинки.
Ганна двумя кулаками ударила его в подбородок, выскользнула из его цепких рук.
— В другой раз приготовлю для тебя шило!.. — крикнула она.
Щели в двери сарая пропускали свет, и солнечные блики играли на ее смуглой запотевшей коже.
Ухналь втянул ноздрями воздух.
— Щука ты! Тебя треба брать за жабры…
— Ты и так монисты порвал…
— Монисты? — Ухналь отыскал несколько блестящих горошинок, покатал их на ладони. — Другой раз привезу монисты разве такие…
— Зарежешь кого?
— А що? И зарежу…
— Бандит ты! — горько и зло вымолвила Ганна. — Натуральный бандит. Нема в тебе просвета, Ухналь.
— Ну, ну, а то…
— Що то? — дерзко ответила Ганна. — За то самое будешь держать ответ перед «эсбистами». Спробуй тронь…
— Ладно, завянь-трава. И пошутковать нельзя. — Ухналь встал, потянулся до хруста в костях. — За тебя могу принять сто пуль в седьмой позвонок, як каже наш батько. Гуляй без меня… — Ухналь приблизился к ней и, легко задев плечом, осторожно выглянул на волю.
— Ты що? — с беспокойством спросила Ганна, поняв его намерение.
— Пойду.
— Днем?
— Раз ты такая… — Он досадливо отмахнулся, и Ганна почувствовала тоску в его словах. — Хай причешуть мени чубчик в обратную сторону… До зустричи, Ганна!
Начальник отделения разведки отряда майор Андрей Иванович Муравьев имел опыт чекистской работы. В пограничные войска по охране армейского тыла его послали еще в январе сорок четвертого. Работник «смертна» Муравьев вел борьбу с внешней агентурой противника, с тонкими и как бы скользящими диверсиями новой фазы тайной войны.
Теперь никто из врагов на свой страх и риск не лез на рожон. За каждым шпионом, бандитским формированием, за политическими краснобаями стояли реальные покровители.
Украина, а тем более ее западная часть, лежавшая на гребне политического водораздела, не могла по ходу исторических событий остаться без внимания со стороны бежавших за границу вожаков националистического «руху».
Была изменена историческая судьба народов бывшей Российской империи. Свобода, равенство и братство относились в равной мере ко всем нациям, большим и малым. Разве не совместными усилиями русских, украинцев и других народов Советской страны были разбиты внутренние и внешние враги, завоевана социальная и национальная свобода, ликвидированы эксплуататоры, разгромлены или вышвырнуты вон так называемые самостийники-гетманцы, петлюровцы и им подобная нечисть?
Как точно понимал политическое положение Ленин, зорко заглядывая вперед, с кристальной ясностью, не оставляя никаких лазеек для кривотолков: «При едином действии пролетариев великорусских и украинских свободная Украина
Иностранные разведки были подлинными хозяевами украинских буржуазных националистов, направляя по своему усмотрению их деятельность, финансируя крупными ассигнованиями, создавая те или иные организации и подбирая их вожаков, целиком купленных ими, растленных субъектов, авантюристов, лишенных чести, совести и чувства национального достоинства, то есть того чувства, во имя которого они якобы боролись.
Самостийники, провозглашавшие крикливые лозунги об «Украине для украинцев», готовы были продать Украину кому угодно, хоть самому дьяволу, они науськивали своих хозяев обрушить на нее атомные бомбы, заразить бактериями, уничтожить людей, посевы, леса, отравить реки. Вот куда может завести слепая ярость предателей Родины!.. Чтобы низвергнуть власть рабочих и крестьян, они не останавливались перед физическим уничтожением украинского населения. Как же можно оставаться равнодушным, беспечным, не схватить преступника за руку, не вырвать из его намертво сжатых пальцев и кинжал, и оружие массового уничтожения?!
Так как западные территории Украины после революции остались вне УССР, там и сложилась основная база националистов, хотя сами группировки, их руководящее ядро находились поближе к своим хозяевам. Сорок шесть групп и группок объявились в Чехословакии. В Польше — двенадцать объединившихся, еще в 1922 году провозгласивших себя «партией украинского народного единства». Просуществовав всего три года, эта «партия» распалась, и ее руководители пошли служить польской дефензиве.
Перед направлением на Украину майор Муравьев ознакомился с историей украинского буржуазного национализма и убедился, что все интриги, склоки, кровавая борьба за руководство среди вожаков не выходили за пределы «придворных» кругов. Созданное в 1925 году Украинское национально-демократическое объединение (УНДО), проповедуя бесклассовость и безбуржуазность украинской нации, тайно сотрудничало с польской реакцией.
И не только с двадцать пятого года, гораздо раньше с иезуитской последовательностью впрыскивали отравленный яд национализма разные теоретики типа того же буржуазного историка Грушевского. Костью в горле была для них классовая борьба, призыв к объединению пролетариев. Призрак коммунизма, бродивший по Европе, вызывал страх и необходимость противодействия. Теории закреплялись организационно. Затевая войну с Россией, разведки Германии и Австро-Венгрии создали «Союз освобождения Украины» (СОУ). И тогда нашлись предатели.
Но дело даже не в предателях, их всегда можно отыскать среди подонков нации, дело в том, что инертность в борьбе с ними, недооценка опасности расслабления духа, излишняя деликатность в идейной борьбе ослабляют позиции переднего края. Враг боится концентрированных, сильных ударов, недвусмысленного разоблачения идейных схронов, выволакивания на свежий воздух всякого слежавшегося тряпья.
Можно и переждать, погодить, не ввязываться, а может, и само загаснет, о, нет, такое отношение нетерпимо. Муравьев знал цену беспечности, понимал свою ответственность за судьбы Отечества. Русский человек, он понимал свой братский долг, шел рука об руку с украинскими товарищами, верил в незыблемость и необходимость дружбы и всяческого укрепления ее.
Наиболее опасной и сложной организацией все же оказалось не УНДО, состоявшее в своем большинстве из банкиров, помещиков, фабрикантов, а и поныне существующая «организация украинских националистов» (ОУН), получившая свое начало от Украинской войсковой организации, от того самого корпуса «Сечевых стрельцов», который в 1918 году учинил кровавую расправу над восставшими рабочими киевского завода «Арсенал».
Появляются на политической арене и фигуры «вождей» ОУН — бывший командир «Сечевых стрельцов» Евген Коновалец и его соратник Андрей Мельник. Они женятся на дочерях крупнейшего западноукраинского финансиста Степана Федака и обосновываются во Львове. Коновалец использует деньги тестя для новой войсковой организации, а Мельник завязывает дружбу с духовным наставником украинских националистов — митрополитом униатской церкви Андреем Шептицким.
Местопребыванием «головной квартиры» Коновальца становится Берлин. А под невинной вывеской «Союза украинских старшин в Германии» при поддержке немецкой разведки образуется штаб националистического подполья и центр Украинской войсковой организации (УВО). В 1929 году собирается первый конгресс украинских националистов, и Коновалец, пытаясь создать более широкую базу движения, основывает «организацию украинских националистов».
Теоретиком украинского буржуазного национализма был Дмитрий Донцов, человеконенавистник, космополит и типичный двурушник: он и эсер, и эсдек, и гетманец, и, наконец, фашист. Его идеал — Гитлер. Именно под его покровительством Дмитрий Донцов призывает вызволять Украину — идти рука об руку с этой единственной силой Европы по дорогам, какими шли в свое время Карл XII, Наполеон и кайзер.
Перу Донцова принадлежит нечто аналогичное гитлеровской «Майн кампф» — евангелие «Национализм», в котором Донцов в открытую провозглашает свой манифест борьбы с марксизмом-ленинизмом, пытается разъединить народы по национальным признакам, натравить украинцев на русских. На своем черном знамени Донцов написал: «Интенсивный террор единственный современный метод борьбы», «Наилучший способ перевоспитать человека — убить его!»
Ленин еще до первой мировой войны призывал к острой борьбе против Донцова и ему подобных.
«Марксисты никогда не дадут закружить себе голову национальным лозунгом — все равно, великорусским, польским, еврейским, украинским или иным… Можно и должно спорить с национал-социалами вроде Донцова…»
Придя к власти в 1926 году, Пилсудский немедленно обласкал оуновцев, выдал им широкие кредиты, сделал их своей опорой в Западной Украине.
Объявился и еще один тароватый хозяин, рассчитывающий на богатую поживу, когда будет захвачена Украина, — Гитлер. Коновалец добивается аудиенции у фюрера, и тот обещает ему свою помощь, если, разумеется, украинские националисты помогут Германии в борьбе с Советским Союзом. Логика измены приводит Коновальца и его приспешников в тайные канцелярии абвера, и в националистической газете «На страже» появляется статья, восхваляющая Гитлера и призывающая националистов «стать густой казацкой лавой возле Гитлера, который откроет ворота на Восток».
Вырисовывается зловещий облик Степана Бандеры, организатора террористических актов, выученика гестапо.
Бандера попадает в польскую тюрьму отнюдь не как боец за «вызволение» Украины, а как агент немецкой разведки. Он обманул Пилсудского. И вот Бандеру освобождают из тюрьмы его немецко фашистские хозяева и делают своей опорой.
Коммунистическая партия Западной Украины, прогрессивная интеллигенция ведут борьбу. Тяжело им в условиях фашизма. Компартия Украины помогает западным братьям.
В одной из своих листовок Компартия Западной Украины писала: «Товарищи рабочие и крестьяне, трудящаяся молодежь Западной Украины! Не позволяйте опутать себя „блюзнирскою брехливою балаканиною[14] увовцив“.[15] Не дайте очаровать себя бойкостью и отважностью увовских лозунгов! Убить одного-двух полицейских, ограбить почту — это не тяжело, тяжелее повалить целую фашистскую оккупационную систему. Труднее смести всех помещиков, уничтожить целую фашистскую державу». Коммунисты призывали к массовой организации рабочих и крестьян под знаменем боевой Компартии. Они разоблачали националистов, заранее запродавших фашистам Украину, взявших на себя мерзкую роль в выполнении планов немецких нацистов.
…Майору Муравьеву исполнилось тридцать. Веселый, приветливый, легко сходившийся со своими сослуживцами, он быстро нашел общий язык с вновь назначенным начальником пограничного отряда, человеком внешне строгим, признающим в своих подчиненных одно главное качество — безупречное несение службы.
— Давайте договоримся, Андрей Иванович, — предупредил Бахтин, причины наших некоторых промахов искать в нас самих, не ссылаясь на хитрость и изощренность врага, на его якобы мудрость, мистическую неуловимость. Та часть населения, которая терроризирована оуновцами, будет полностью с нами, если увидит нашу силу, нашу не только готовность, но и способность защитить его, не дать в обиду. Прямое столкновение, то есть бой, должны навязывать мы. Понимаете, бой, а не оборона!
— Я тоже так понимаю. Это и мое убеждение… Во мне вы найдете сторонника решительных действий. Только, как и всегда, по причине специфичности моей профессии я подчеркиваю: бой с предварительной глубокой и тщательной разведкой.
— И в этом у нас разноголосицы не будет, Андрей Иванович. — Бахтин страдальчески улыбнулся, присел, передал подметное письмо Муравьеву. — Там как будто бы подслушивают нас. И берут нас, военных, чекистов, на испуг.
Муравьев прочитал, перевернул записку, вновь перечитал.
— М-да… — Он покривился. — Омерзительный, разбойничий текст. Вызывает отвращение…
— Всего-навсего угрожающая анонимка, — заметил Бахтин.
— В другой обстановке, согласен, порвать и забыть. Но здесь такие бумажки пахнут кровью.
Муравьев поглядел бумагу на свет, прищурил один глаз.
— Отыскиваете водяные знаки? Как на векселе или ассигнации? — Бахтин сидел в неудобном твердом кресле с высокими подлокотниками и наблюдал за сосредоточенным лицом майора.
На душе было гадко. Жена ничего не знала о письме, и пришлось сразу же договориться о сохранении тайны.
— Бумага писалась после жирного обеда и возлияний, — сказал Муравьев. — Пятно… и трезубец. Вот откуда подмет!
Муравьев облегченно откинулся на спинку кресла, улыбнулся.
— Чему радуетесь? — спросил Бахтин.
— Догадался, товарищ начальник! Письмо пришло от Очерета. Трезубец самого атамана. Дело-то серьезное.
— Вы думаете? — Бахтин старался казаться спокойным, но голос его пресекся, начальник отряда откашлялся, потер себе грудь.
— Видите ли, Очерет — мужчина обязательный, — продолжал Муравьев. Если постановил, выполнит… Вы рекомендовали проникать в подполье. Вот я и попросил бы вашего разрешения направить Кутая с линейной заставы Галайды к Очерету вместо захваченного нами мюнхенского связника.
Бахтин пожал плечами.
— Не слишком ли стереотипный номер, Андрей Иванович? А потом снова Кутаю идти на такой риск…
— Риск — благородное дело, говаривал мне еще мой Гатя. — Муравьев потер ладонью о ладонь. — Риск смертельный, я согласен, если связник не лжет.
— А он не лжет?
— Десять дней лгал, на одиннадцатый «раскололся». Кутай выудит у связника все. Остается один нерешенный вопрос: знает ли связника Очерет или кто-нибудь из его окружения?
— Что говорит связник?
— Клятвенно уверяет, что он не известен никому из группы Очерета. Врать ему невыгодно, дело идет не только о Кутае, а прежде всего о жизни самого связника. У него семья на Станиславщине. Проверено. — Муравьев достал из сейфа документы. — Вот фотография. Это жена. Работает в загсе. Это дети.
Глядя на фотографию чужой семьи, Бахтин вспомнил свою. Тревожно пронзила мысль: «А вдруг… Останутся его дети без матери… Вероника…» Тряхнул чубом, встал, поправил кобуру.
— Вызывайте лейтенанта Кутая, майор. Только…
— Кроме нас с вами и следователя Солода, никто знать не будет, товарищ подполковник. — И, словно догадавшись о мыслях начальника, весело добавил: — Ему не впервые. Глянешь на него, этакий мужичонка, а сила колос-с-сальная. И по-умному хитер…
Вызванный в отряд лейтенант Кутай въехал в городок вскоре пополудни, когда яворы выложили на побуревшей и запыленной траве четкие контуры теней.
За рулем вездехода — сержант Денисов, сумрачно-пристально следивший и за дорогой и за обочинами, так же как и сидевший рядом с лейтенантом старшина Сушняк.
По условиям того времени и у Денисова, и у Сушняка, и у Кутая были автоматы ППШ с дисками на шестьдесят патронов, помимо неизменных гранат, запасенных в избытке для любого боя.
Въехав в город через контрольно-пропускной пункт, установленный недавно, мимо домиков под островерхими черепичными крышами, автомашина пересекла площадь, миновала костел и остановилась возле серого, казенного вида здания с кирпичным забором и железными воротами. Дежурный, оставив своего помощника возле машины, прошел в будку, позвонил.
Денисов откинулся на сиденье, поерзал затекшей спиной, вымолвил неохотно: «Порядок есть порядок».
Кутай тоже прошел в будку, крепкий, надежный, с пистолетом-пулеметом. Ходил он твердо, ступая всей подошвой, неторопливо и как бы вразвалку. Походка выработалась у лейтенанта именно такая, спокойная и уверенная, после нескольких операций, мало кому известных, но укрепивших его славу разведчика.
Дежурный, позвонивший куда положено, вышел из будки, махнул рукой, разрешая въезд, и железные, трудно поддающиеся ворота открыл солдат, до этого стоявший внутри двора.
Запыленная темно-зеленая машина с брезентовым верхом на малом газу въехала во двор, вымощенный выщербленными плитами.
Штаб, казармы и подсобные службы отряда разместились на территории бывшей польской тюрьмы. Довольно обширная площадь была обнесена каменным забором в полтора человеческих роста, с караульными вышками и запасными воротами для хозяйственных нужд. В условиях того времени удачней постройки не подберешь.
Это была маленькая крепость с крепким гарнизоном. На обширной площадке напротив входа в административный корпус бывшей тюрьмы стояли в две линии бронетранспортеры, три броневика и минометные установки на автотяге, зачехленные зелеными брезентами, судя по караульным, принадлежавшие армейской части. Так подумал Кутай, входя в штаб.
Поставив машину за бронетранспортерами, Денисов подошел к Сушняку, и они закурили.
— Пригнали технику, — сказал Сушняк. — На прочес?
— Техника всегда нужна, — скупо отозвался Денисов.
Сушняк смял в толстых пальцах окурок, огляделся, отнес в урну.
«Ишь ты, старшина, перенимаешь у лейтенанта даже походку!» — подумал Денисов, наблюдая за медлительными и важными движениями Сушняка, за его крепко сбитой фигурой с широченными, несколько свислыми плечами. На Сушняке была фуражка из выцветшего зеленого сукна, козырек надломлен и прихвачен ниткой, сбоку заштопанная дырка — пулевая пробоина после августовской схватки. Вспоминая эпизоды того боя, Денисов тепло думал о старшине, о его бесстрашии и товарищеской чуткости.
— А ты знаешь, срочный вызов, — сказал Сушняк.
— Что-что? — переспросил задумавшийся Денисов.
— Я говорю, срочный вызов, может, и понадобимся.
— А вдруг разузнали о Путятине, — предположил Денисов.
— Да, Путятин… — И они заговорили о пропавшем товарище, чувствуя свою вину перед ним и жалея его. Теперь сомнений не оставалось: Путятин погиб, но где и как?
— Командир отказался похоронную подписывать, — сказал Сушняк.
— Рассчитывает еще найти?
— Хоть бляху от его ремня.
Тем временем Кутай, войдя в здание, представился дежурному и попросил доложить начальнику отряда.
Дежурный офицер, подчеркнуто туго перетянутый блестящими ремнями, всмотрелся в Кутая, словно узнавая, сказал:
— Подполковник ждет вас, товарищ лейтенант!
Подполковник Бахтин с вполне понятным нетерпением ожидал вызванного с заставы Галайды лейтенанта Кутая.
Кутай отрапортовал о своем прибытии. Начальник отряда пожал ему руку, вгляделся изучающе.
Каков он, этот бесстрашный человек? Что отличает его от сотен и тысяч остальных? Рост? Нет. Лицо? Тоже обыкновенное. Ни одной особой приметы, ничего броского, выдающегося. Нос, губы? Да мало ли людей с такими неопределенными носами! Глаза? Да, не каждый выдержит этот кинжально нацеленный взгляд. Непреклонность, воля, характер — о них говорят глаза.
— Прошу, садитесь, товарищ Кутай, — по-домашнему просто предложил подполковник, продолжая следить и удивляться размеренности и неторопливости его движений, отсутствию даже намека на скованность, овладевающую многими младшими офицерами в присутствии старших по званию. «Независимость, уважение к себе — вот что отличает его», — подумал Бахтин.
Они сидели друг против друга. Бахтин излагал задачу операции. Кутай слушал и только изредка произносил одно слово: «Так». Через десять минут подполковник высказал главное, не преуменьшая риска и сложности.
— Разжевывать вам задачу я нахожу наивным и не хочу показаться смешным, — дружески завершил начальник отряда первую часть беседы.
Кутай сжал губы, подумал, сцепил пальцы смуглых рук, разжал их рывком и после этой паузы уточнил:
— Надо войти в подполье, отыскать Очерета и взять его. В каком виде? Живым?
— Лучше живым, товарищ лейтенант. Как?
— Постараюсь, товарищ подполковник, — ответил Кутай. Говорил он приглушенным твердым голосом, с небольшой хрипотцой и украинским акцентом.
Бахтин вздохнул; озабоченность не покидала его.
— Постарайтесь, товарищ Кутай. — Он подал ему подметное письмо.
Кутай, прочитав, молча кивнул. Бахтин достал портсигар, предложил лейтенанту закурить — тот отказался.
— Брать Очерета опасно. — Бахтин мучительно наморщил лоб. — Возьмете напарника. Кого бы вы хотели?
— Разрешите старшину Сушняка, он знает украинский.
— А сержанта Денисова? Я подписывал ему грамоту.
— Денисов тоже надежный боец, — сказал Кутай, — но он слишком приметен, курчавый больно. Знает татарский язык, сам из Казани, по-украински говорит с акцентом…
Подполковник внимательно выслушал лейтенанта.
— Хорошо. Пусть будет старшина Сушняк. А теперь займемся деталями.
Два офицера подробно обсудили операцию, хотя ни тот, ни другой еще не знали многого. Пока их задача — оценить обстановку, разработать систему поимки вожака банды, распределить силы. На всякий случай к селу Повалюхе будет отправлено подразделение бойцов, но пуля нередко опережает…
— А теперь прошу пройти к старшему лейтенанту Солоду. Он свяжет вас с эмиссаром, — заканчивая встречу, предложил подполковник.
В темном коридоре, сохранившем запахи цвели, Кутай столкнулся с Муравьевым. Тот пожурил его — «Избегаешь меня, гроза атаманов» — и, дружески пожав ему локоть, подтолкнул к комнате следователя.
Кутай застал Солода за бумагами. У Солода стало пошаливать зрение, и он, стесняясь своего недостатка, пользовался очками, когда не было свидетелей. Увидев Кутая, быстро сдернул очки, сунул их в стол, поздоровался со своим однокашником: с Кутаем они вместе учились в городе Бабушкине.
— Ах, это ты, Кутай! Сколько же мы с тобой не видались? Еще с разгрома Луня? — Солод, близоруко щуря свои добрые глаза, часто помаргивал, словно у него был тик.
— Как у тебя с механизмом? — Кутай обнял его, ощутив под руками худощавое тело.
— На шестьдесят и три десятых процента ниже твоего по всем показателям, а шестеренки крутятся. Только вот очи мои, очи! Боюсь, спишут по близорукости.
— Бумажки читаешь, и ладно, — утешил его Кутай. — Зачем тебе острые очи? Кабы тебе целиться в мушиное крылышко, тогда другой мадаполам… Кутай приступил к делу: — Знаешь, зачем я к тебе? Посвящен?
— Посвящен подробно.
— Ну, и где гастролер? Могу его проведать?
— Обязан. Такой приказ. — Солод извлек из сейфа папку, погладил ее белой, мягкой ладонью. Сверкнуло обручальное кольцо на выхоленном пальце Солода.
— Можно поздравить? — спросил Кутай.
— А ты разве не знал? Медовик отгулял в Киеве.
— Нехорошо.
— Что нехорошо? Дивчина дай боже! К тому же по моему вкусу.
— Блондинка?
— Филологичка, со знанием закордонной мовы. Англичанка, так сказать. Это, что ль, нехорошо?
— Нет. Кольцо. Сними его. Не принято у нас. Пережиток.
Солод послушался, трудно стянул кольцо, положил в кошелек.
— Правильно. Недоучел ваши джунгли. Вы же тут все Монтекристы, Наты Пинкертоны. — Солод говорил обидчиво, хотя и старался спрятать обиду за шуткой.
Приступив к делу, он посерьезнел, было видно, что делу он отдавал всю душу.
Солод расположился напротив Кутая, старательно развязал черные шнурки картонной папки, раскрыл ее и со вздохом сожаления надел очки.
Очки ему шли, лицо становилось более значительным, как определил Кутай, с рассеянным интересом наблюдавший за бывшим однокашником.
Да, что ни говори, профессия накладывает свою печать на человека. Вот взять, к примеру, Солода. Был бы он на заставе, куда девалась бы его медлительность, торжественность, задубела бы нежная кожа и на щеках и на пальцах, может быть, пятью годами позже обратился бы и к очкам.
«А не завидую ли я ему? — подумал Кутай. — Возможно, это и есть та инстинктивная зависть ремесленника к мастеру, цехового инженера к инженеру заводской канцелярии: тому вроде и полегче и стул помягче?» Отогнав эти мысли, Кутай стал вслушиваться в информацию Солода о подробностях захвата связника «головного провода» — о тех сведениях, которые Кутай самолично добывал в промозглые лесные ночи.
Солод предполагал, что связник шел с большими полномочиями. Какими? Установить пока не удалось.
Связник перешел границу вдвоем с телохранителем Чугуном. Сведения о третьем спутнике, упоминаемом Кунтушом на допросе, не подтверждались; либо тот пересек границу самостоятельно, либо, подведя эмиссара к границе, остался за кордоном. Такой метод применяли в «центральном проводе» при переброске агентов: третий сопровождал, обеспечивал проводку и возвращался с докладом.
Под тихий голос Солода Кутай так и этак прикидывал способы выполнения задания.
У связника обнаружили грепс — условную записку, подтверждающую его личность. Грепс был упрятан в шов свитки. Фотокопию грепса Солод предъявил лейтенанту. Всего несколько слов тайнописи ничего не объясняли.
Кутай передал грепс Солоду, спросил:
— Как выкручивался связник?
— Поначалу уперся в затверженную легенду, как баран в новые ворота, со смешком пояснил Солод, подшив копию грепса в папку, и, перевернув страницу, прочитал: — «Куда шел?» — «До родычив, до дому». — «Где родычи?» — «В Тернопольской». — «А как грепс попал в свитку?» — «Не знаю за грепс. Свитку знайшов на дорози». — «А пистолет тоже на дорози?» «Тоже. Немцы отходили, кидали…»
Солод с досадой снял очки, отмахнулся ими от надоедливой мухи, достав выглаженный и аккуратно сложенный платочек, вытер узкий лоб, потом аккуратно, по тем же заглаженным рубчикам, свернул платочек.
— Стоит на своем — и баста!.. — продолжил он. — Руки на коленях, вот так. — Он показал, как именно держал связник руки. — Глядит дурачком, а вижу, замысловатая штучка, слабым ногтем не уколупнешь…
— А потом, потом? — поторопил Кутай.
— Проверили швы легенды, запросили Тернопольскую, нет там его родичей. Оказались они в Станиславской — жена, дети. Приперли фактурой, поднял лапки кверху…
— И что он?
— Шел на связь с Очеретом.
— С Очеретом?!
— А то не знаешь? Разве тебя не информировали?
— В подробностях нет. Начальник считает меня опытным разведчиком и не старался… разжевывать. Очерет знает связника?
Солод обнадеживающе подтолкнул Кутая в бок.
— Могу обрадовать: не знает! Судя по всему, не врет. Во всяком случае, девяносто процентов за это… Кроме того, тебе разрешено самому «выдаивать» его. Сюда доставить связника или пойдешь к нему? — И, не дождавшись ответа, умильным взглядом уперся в своего приятеля. Удивительно, как разно складываются судьбы! Вот мы одногодки, вместе учились, вместе служили. Ты человек! А я? Кто я? Канцелярист… — Поймав несогласный жест Кутая, погрозил ему пальцем. — Помолчи! Знаю, что ты скажешь. Следователь, фигура! Так, Жора? — Он впервые обратился к нему по имени, как когда-то прежде, и его молодое, симпатичное лицо покрылось румянцем. — Я обречен шуршать бумажками, как мыть в пустом закроме, а ты… скажу без преувеличения, герой.
— Ну какой я герой! — Кутай не ожидал таких откровений от человека, как ему казалось, достаточно гонористого, с самомнением. — Мое дело исполнение. Исполнитель я всего-навсего.
— Исполнитель? — Солод погрозил пальцем, прищурился. — Не скромничай! Ты смело идешь в берлогу к зверю и выносишь оттуда содранную шкуру в результате честного поединка.
Кутай не мог сдержаться:
— А кто тебе мешает, черт возьми?
— Сам себе мешаю. — Солод невесело усмехнулся, дрогнула впалая щека. — Телом слаб для подобных экспериментов. Ведь супротив нас выгрозилась мохнатая силища! Пальцы рубят, горло перерезают с абсолютным спокойствием. Удавка для них — аристократизм, наиболее деликатная транспортировка на тот свет. Против них должна встать сила, характер. А я… Помнишь, на стрельбах мои пули почти все летели за молоком, на турнике дважды подтянешься — и дух вон…
Кутай великодушно его успокоил:
— Нет, ты неправ, характер у тебя сильный, Солод! Телом, возможно, слаб, а характер…
— Угадал. Если только подойти к этому вопросу философски.
Кутай попросил не откладывать свидания с задержанным связником.
— Чего торопишься? — спросил Солод.
— Как чего? — сердито воскликнул Кутай. — Ведь его ждет Очерет. Чем дольше будем волынку тянуть, тем опаснее мое появление в его курене… Пойди потом объясни Очерету причину задержки.
— Ты прав, — согласился Солод.
— Как его псевдо?
— Пискун. Весьма неказисто. Фамилия христианская — Стецко. Называешь его по фамилии, становится теплее. Отец — украинец, мать — немка, из колонистов, умерла в тридцать первом году. Отец — перед войной. Словом, круглый сирота.
— И у меня мать умерла в тридцать первом, — сказал Кутай.
— На этом сходство ваших биографий и кончается. Может быть, еще вес совпадет. Сколько ты весишь, Жора?
— При чем тут вес? — Кутай отмахнулся. — Если Очерет смекнет, буду весить на две пули больше. Итак, все данные я попытаюсь установить, не затрудняя вашего брата. А теперь — к Пискуну.
— Только имей в виду — бестия он. Может и на колени рухнуть, чуть ли не сапоги будет лизать, слезу может выдавить и на каждом слове: «Пане зверхныку, пане зверхныку!»
Караульный начальник, сержант с угрюмым лицом и выцветшими бровями, провел Кутая по коридору, имевшему по обеим сторонам несколько дверей, выкрашенных в кирпичный цвет. В конце коридора находилась внушительная дверь с фигурно откованными петлями. За ней их ожидал солдат. Дальше они пошли втроем.
Возле одной из комнат остановились. Караульный начальник, поглядев в «волчий глазок», большим ключом отпер замок, толкнул дверь.
— Приказано не замыкать, товарищ лейтенант! Часовой будет здесь. — И, обратись к солдату, добавил: — Потом, когда кончат, вызовите меня звонком.
Кутай, перешагнув порог, прежде всего увидел окно, забранное решеткой. Лампочка в сетке у потолка. Что ж, предосторожность нелишняя.
При появлении офицера связник Стецко поспешно поднялся. На нем были полотняная рубаха, растоптанные сапоги.
По тому, как он взял руки по швам и расправил плечи, Кутай понял: военный.
— Звание? — спросил Кутай.
— Лейтенант!
— Училище?
— Не кончал, аттестован немецким командованием по службе абвера.
— В Красной Армии служили?
— Да. Рядовым.
— Сдались?
— Попал в плен… Под Проскуровом.
— Были ранены, контужены?
— Нет!
— Так… Добровольно перешли на сторону наших врагов?
— Вынужденный обстоятельствами…
— Какими?
— Разгромом нашей части, — сказал твердо и с напряжением ждал.
— Эту тему развивать не будем. Ни убеждать, ни переубеждать, ни доказывать я не стану. Пришел для откровенной беседы. Я не собираюсь вас запутывать, темнить с вами, да и вам невыгодно…
Стецко кивнул. В глазах его возникло тревожное любопытство.
— С предварительным дознанием меня познакомили, гражданин Стецко.
Кутай прошел в глубь комнаты, присел на табурет, чтобы дневной свет лучше помогал видеть задержанного.
Впечатление изменилось. Лицо Стецка потеряло черты угрюмости и даже надменности, как показалось вначале. Это был человек, безусловно, уставший, возможно, и надломленный. Труднее всего для истощенной психики неопределенность, и поэтому Кутай решил не тянуть, не играть в прятки.
— Я пришел, Стецко, с единственной целью. — Кутай выдержал паузу: Проверить вашу искренность на деле. Вы обещали помогать нам?
Стецко опустил веки, вяло кивнул. В его воспаленном мозгу пронеслись недавние воспоминания. Голубиное воркование человека с бородкой, полумрак закордонного кабинета, ядовитые наставления прожженного политического дельца: «Идите в темницу с надеждой рано или поздно из нее выйти. Русские не кровожадны…» Что еще шепелявил тогда тщедушный «керивнык», «властитель его тела и духа»? «Советские русские дисциплинированны и утверждены в новой морали…»
Сидевший перед ним человек не русский — украинец. Могли ли аналитические данные, которыми рекомендовал пользоваться Роман… как его… Сигизмундович, относиться и к нему?
Этот офицер пришел отнюдь не с целью перевоспитывать его. Украинскому плебею, как определил Кутая Стецко, наплевать на его перевоспитание. Он человек прямой линии, раб своей задачи. Такой нянчиться не станет.
— Пане офицер, — Стецко сознательно перешел на украинский, — я буду за вас богу молыться, и мои диты, и моя жинка…
Кутай бесцеремонно перебил его:
— За що?
— Колы вы мени життя врятуете… Що од мэнэ треба? — И Стецко, решив использовать свой излюбленный прием, бросился на колени.
— Ну-ка, вставай! — Кутай поднялся. — Ты мне такой не нужен! Встань!
Повелительный голос лейтенанта заставил Стецко вскочить на ноги.
— Передо мной комедии не ломай. Знаю я вас, хитроблудов. Садись!
Стецко сел на койку.
— Твое псевдо — Пискун?
— Пискун, пане офицер.
— Мне пока нужен ответ на один вопрос. Правда ли, что тебя не знают в лицо ни Очерет, ни его окружение?
— Ниц, никто не знает, пан офицер. Все правда, зачем ще раз пытаете? Все свята правда. Могу поклясться перед иконой божьей матери.
Кутай с подозрительным недоумением отыскивал причины удивительного превращения. Несколько минут назад перед ним стоял глубоко спрятавший свои чувства явный враг, человек твердый и вышколенный. Сейчас же… Упал на колени. Бессвязное бормотание. Только наивный, кабинетный работник Солод мог сделать ошибочный вывод. Стецко сумел обвести его вокруг пальца. Конечно, «центральный провод» не послал бы слюнтяя к такому активному боевику, как Очерет.
Надо быть начеку. Нельзя показать, что ты сомневаешься в его словах. Внешне Стецко будто бы расслабился, хотя внутренняя напряженность угадывалась в игре желваков на худых, серых щеках и в опасной настороженности, спрятанной в глубине запавших глаз.
— Жизнь твоя зависит от того, насколько ты будешь правдив, — повторил Кутай, поднимаясь, — и судьба твоей семьи тоже. Если я вернусь, ты будешь жив. Если ты обманул…
Стецко склонил голову и, выдержав томительную паузу, подтвердил:
— Я Очерета не бачив. Могу под клятву. Не бачив. И Катерину не бачив… Вы чули за Катерину, пане офицер?
— Чув.
— Я все показав чисто. Може, вам ще що трэба, пытайтэ!
— Спытаю, Стецко, не зараз. Еще не однажды зайду…
После ухода лейтенанта Стецко прилег на койку, прикрыл глаза скрещенными пальцами рук и пробыл в неподвижности не менее часа.
Опыт подсказывал ему, что лейтенант получил задание проникнуть в курень Очерета. Вопросы важные, и задавались не случайно.
Таким образом, положение осложнялось. Одно дело «завалить» Очерета, как ненароком рекомендовал закордонный искуситель, другое — зависеть от воли случая. Если офицер войдет под его личиной в подполье и его там убьют, вина целиком ляжет на него, Стецка, и ни на кого больше.
От удачи миссии советского разведчика зависела судьба его, представителя разведки антисоветской. Лежа на койке со сцепленными пальцами, Стецко не думал об успехе общего дела, которому он клятвенно присягал служить, он думал о себе, и только о себе. Даже судьба жены и детей его беспокоила меньше. Слишком эфемерной была его семья и слабо были закреплены кровные связи.
События, наиболее важные и грандиозные, перемещались в будущее. Эту провидческую мысль Романа Сигизмундовича теперь не требовалось ни доказывать, ни обосновывать. Движение оуновцев, которому он прежде служил, уходило в прошлое, в неказистое прошлое, где нет ничего равного Аустерлицу или Ватерлоо. Сплошная каша насилий, террора, идейной мешанины, взлета и падения фальшивых авторитетов.
Солнце Аустерлица утадывалось в будущем. И для этого будущего надо было сохранить себя любым путем. Даже ценой предательства.
Мимикрия как способ приживления. Приниженность — тоже. Раскаяние? Пожалуйста. Теперь грозно звучало в ушах наставление Романа Сигизмундовича: «Выращивать микробы с замедленной вирулентностью… Духовно отвоевать сложившееся государство, причалить к нашему берегу оснащенный корабль».
Безумные советы параноика или мудрость? Достаточно ли сильны мы и столь ли беспечны они, чтобы не разобраться, не ввести в практику повседневную борьбу с теми самыми вирусами национализма, которыми хотят отравить закордонные «керивныки» «экипаж оснащенного корабля»?
Если все таковы, как этот примитивный лейтенант, тогда еще можно надеяться, но ведь имеются у них и умные головы. Да и так ли примитивен этот «плебей»?
Пока нужно припомнить все случившееся на границе. От восстановления деталей будет зависеть спасение. Стецко твердо решил не лгать. И не потому, что он был человеком правдивым или раскаяние привело его к нравственному совершенствованию.
Жизнь! Только сохранение жизни. Будет жить «плебей» лейтенант, будет жить и он, Стецко, будущий член команды оснащенного и набитого сокровищами некоего, отнюдь не сказочного брига.
Что же было с ними на границе?
На конечной станции, куда поезд дотащился глубокой ночью, на них не покушались люди с большими козырьками и фуражками с приподнятой сзади тульей.
Все было тихо. Поезд вяло прогрохотал по недавно исправленным рельсам, а их ожидала обещанная Зиновием телега. Вернее, это была четырехколесная бричка с хорошо смазанными осями и мягкими рессорами, с ворохом сена, накрытого войлочной полостью, с двумя ездовыми в смушковых шапках и телогрейках овчиною наверх.
Как и всегда в обстановке гнетущей опасности, предвиделось все, любой набор ужасов. Суровая атмосфера конспирации вызывала душевный озноб. Крайнее напряжение нервов давало о себе знать. Здесь, на этой стороне, еще можно было терпеть, но там…
За речкой ни одного огонька. Таинственная пелена полного мрака закрывала «ридну Украину». Дрожали поджилки, и пересохло в горле. Бричка завернула в открытые ворота и попала в небольшой двор с длинной стодолой и домом на высоком фундаменте с крытым крылечком черного входа.
Куда попали, к кому, Стецко не знал. По-прежнему главным управителем оставался Зиновий, прибегавший в необходимых случаях к услугам Чугуна.
Восстанавливая картину приезда к границе, Стецко чувствовал непростительные провалы в своем поведении. Надо отвечать лейтенанту, описывать подробности, о которых, безусловно, знает Очерет или его служба безопасности, а он, Стецко, их не знает.
В доме их принимала женщина средних лет, по всей видимости, украинка, со странным именем Эмма. Хозяин по кличке «Пузырь» уединился с Зиновием, и после их совещания было объявлено, что время перехода переносится на завтрашнюю ночь. Их накормили и поместили в тайнике, оборудованном под фундаментом русской печи.
Оказывается, усилилась активность польской пограничной стражи, завязавшей более тесные контакты с советскими пограничниками. В селе иногда появлялись патрули.
Преправщик — Пузырь, а на той стороне — как укажет инструкция «мертвого» пункта связи. Зиновий пока подробностями не делился.
В тесной краивке разговоры были короткие. Возле Стецко спал Зиновий, за ним — с краю — Чугун. Утром, в начале шестого, открылся лаз, просунулась лысая, круглая голова, и человек с напряженно приподнятыми бровями тихо попросил их подняться наружу.
Пузырь держался со Стецком покровительственно и на вопросы отвечал, только получив молчаливое согласие Зиновия. Таким образом, выяснилась роль третьего спутника: он был главным, и именно ему центр поручил обеспечить успех операции.
День прошел спокойно. Кормили хорошо, водки не давали. Прислуживала Эмма, немногословная и ловкая женщина.
Кроме Пузыря и Эммы, ни с кем не общались. Корчма, стоявшая в ста шагах от дома Пузыря, служила складом имущества, свезенного из домов, оставленных бежавшими с немцами их приспешниками. Этим складом в бывшей корчме заведовал Пузырь. Эмма появилась здесь в сорок четвертом году, после освобождения Западной Украины. Как можно было установить по скудным намекам, она работала на польскую дефензиву при Пилсудском, держа свою резиденцию в Яремче, в пансионате «Мажестик».
Пузырь как заведующий складом выдавал имущество (мебель, одежду, посуду) по нарядам местной власти и днем обязан был появляться на складе. Он принес им сапоги, шаровары, рубахи. Тогда и появилась свитка, в которую Зиновий зашил грепс.
К пистолету добавили патронов. Чугун получил второй парабеллум и гранаты. Он выбирал гранаты в ящике с видом знатока, взвешивал их на ладони, как бы проверяя, не пустые ли, становился в стойку, размахивался с выпадом, словом, дело знал солидно.
Воспоминания проходили, цепляясь одно за другое, теперь уже как бы нереальные, передвигающиеся в каком-то другом, отрешенном от жизни пространстве.
Вошел дневальный, сердито пристукнул миской: принес обед.
Стецко подсел к столу, прихлебнул из миски — борщ с мясом, помидорный и, пожалуй, затертый старым салом. Это был солдатский борщ осеннего навара, со свежими овощами и парным мясом.
Пообедав, Стецко выпил теплой воды и снова улегся на койку. Его не лишали на день ни матраца, ни одеяла, ни подушки с шелестевшей в наволочке еще не перетертой соломой. «В армии, на гауптвахте, куда скромнее». И воспоминание об армии стремительно унеслось, выдутое другим воспоминанием — первым посвистом шквала войны.
Люди на оккупированных гитлеровцами землях не сдавались, не падали к ногам иноземных пришельцев. Украина клокотала, накапливался гнев, создавались партизанские отряды и целые армии. Он старался не думать об этом, жил одним днем, довольствовался тем, что к нему легко льнули женщины, и потому нетрудно, как-то впопыхах сложилась семья.
Стецко хотел чувствовать себя хозяином, но не мог, и не потому, что мешала лакейская форма. Его кто-то боялся. Но кто? Трусы, убогие люди. И их он принимал за народ, за массу. И, попирая прошлое, он не задумывался над будущим. Внешне самоуверенно, но с внутренней тревогой шел он сквозь все стихии, представляя себя воином преторианской когорты нового порядка, пока не возникшего, но угадываемого в развалинах рухнувшего, как ему казалось, Советского государства. Ан нет, не рухнуло! Стецка задели обломки другой, действительно рухнувшей империи.
Сумбур, обрывки мыслей, глухие удары сердца…
Стецко лежал в той же позе, зажмурившись до боли в глазах, стараясь не замечать шума снаружи, за стенами его комнаты, и не угадывать причину его возникновения. Там, снаружи, все идет действительно стройно, надежно.
Они оказались сильнее, предусмотрительнее, тоньше в игре, они действовали с наименьшими затратами, не раскрывая главных козырей.
Так все же почему он, Стецко, провалился? Почему не удалось предприятие, тонко разработанное по многоступенчатой системе подпольной организации, где непростительна, недопустима малейшая конструктивная ошибка?
В тайнике, под русской печью, он, Стецко, прятался, чтобы с территории новой Польши, теперь принадлежавшей народу, а не романам сигизмундовичам, перейти на Украину, тоже, оказывается, новую и чужую ему… И он там всем чужой.
Зиновий принес дурную весть: на том берегу, в Скумырде, начал действовать прожектор, и ранее намеченное для перехода границы место уже не годилось. Передвинуть пункт проводки в другое, более глухое место? Но ведь в неразведанном месте легко напороться на засаду…
Пузырь нервничал. Потом сообщили о гибели Митрофана, а это означало провал падежной явки. Что-то заскрипело в налаженной организации проводки. Ясно было пока одно: им отступать нельзя — некуда. Отложить или изменить операцию они не имели права: за неповиновение — смерть.
В последний момент выяснилось: Зиновий возвращался в Мюнхен. В Повалюху отправлялись только двое: Стецко и Чугун. Это подтвердил Пузырь как приказ центра. Особенно горевать не стоило. Отпадала опека, развязывались руки, теперь надо было думать и отвечать за все самому.
К переправе пошли вчетвером. Время — двенадцать по среднеевропейскому. Зиновий холодно простился с ними. Их осталось трое. Речку переходили по загаченному для нерестилища старому перекату и попали в ольховник и верботал. Пузырь сопровождал их до «мертвого» пункта связи выжженного молнией дупла вербы с провисшими до заболоченного мочажинника ветвями. В дупле лежал направляющий грепс — путевка на дальнейшее движение. Наличие такого грепса доказывало безопасность тропы к «живому» пункту связи — Катерине. Удостоверившись в наличии грепса, Пузырь исчез. Дальнейшие события разворачивались с потрясающей быстротой.
Никто: ни Стецко, ни Чугун, ни Пузырь — не мог предположить вмешательства чьей-то более сильной и более организованной воли в их старательно спланированную операцию.
В дальнейшем из допросов удалось узнать причину провала. После «мертвого» пункта связи появилась никем не запланированная в их цепочке связница (это была Устя), которая объявила пароль и повела их по тропе в том же, указанном в грепсе северо-восточном направлении.
Девушка шла точно, как бы согласовывая направление с компасом, хотя она его и не имела, шла уверенно, по-мужски, лишь изредка оборачиваясь и движением бровей как бы подстегивая их. Стецко вспомнил красивое лицо связницы, легкие и свободные движения ее рук и автомат на груди, как символ боевой, возрождаемой вот такими Жаннами д'Арк «вильной матери Украины».
Кто бы мог подумать, на что способна эта дивчина? Она фактически доставила его сюда, в эту западню. Если бы не она, разве пришлось бы ему юлить и унижаться, выискивать лазейки, чтобы избежать
Девушка привела их на полянку, обернулась и, закричав «ложись», открыла предупредительный огонь.
После выяснилось, что Устя не имела права кричать им «ложись», а вести огонь тем более, она обязана была довести их и вручить поджидавшим ее пограничникам.
Из-за своей оплошности или горячности она чуть не погибла сама, так как Чугун торопливо разрядил всю обойму.
Стецко плашмя лежал на траве. Из подлеска появились солдаты. Чугун вскочил на ноги, побежал. Его подстрелил сержант. Стецко вспомнил его бесстрашное, суровое лицо. Это и есть та самая пограничная гвардия, люди, которые не поддадутся «развинчиванию». Бесшурупные они, Роман Сигизмундович! Бесшурупные!
Стецко с трудом поднялся, выпил воды и потянулся к окну, откуда скудно проникал свежий воздух.
Вот тебе и «усьего найкращого, пане Стецко!».
Подлые, слепые и глухие кретины, шваль! «Мы посылаем не только почтового голубя принести в лапке записку, мы ждем от вас
Ненависть овладела ожесточенной душой Стецка. Ненависть к тем, кто послал его сюда. О смирении не могло быть речи. Жалкое чувство раскаяния не для него. Он пока и не мечтает духовно отвоевывать сложившееся государство, он должен выжить, а если выживет — прижиться, а дальше… Нелепо пытаться заглянуть в будущее. Пока все держалось на волоске.
Подалась массивная дверь, появился Солод. Следователь.
Стецко принимает смиренную позу, глаза потуплены: пусть думают, что он сломлен и готов сложить свою покорную голову…
На рассвете в Богатин поступило срочное донесение: в селе Буки вырезана семья коммуниста Басецкого. Полностью вся семья: Басецкий, бывший старшина понтонно-мостового батальона, его жена, одиннадцатилетняя дочь, школьница, и вторая, замужняя, с грудным ребенком.
Поднятый по боевой тревоге мотострелковый взвод был брошен к месту чрезвычайного происшествия. Туда же выехали начальник отряда Бахтин и секретарь райкома Ткаченко.
От Богатина до села всего двадцать пять километров. Буки располагались на плодородной равнине и считались богатым земледельческим селом. Попытки создать там колхоз до сих пор не удавались, хотя Басецкий, бесстрашный активист, обещал организовать селян и пренебрегал угрозами подполья. «Смотри, товарищ Басецкий, осторожность и еще раз осторожность, — предупреждал его Забрудский. — Мы тебя уважаем и поощряем, а все же на рожон не лезь, оглядись, потом сделай шажок, другой… Постепенно надо, не вдруг. У нас не Винницкая область…»
«Меня Гитлер сотни раз пытался убить, утопить на водных преградах, бил меня всем металлом индустриального Рура, а где он? А что Бугай? Пять фунтов шерсти и два рога!..»
В эту ночь лейтенант Кутай устроился на трофейной раскладушке в неуютной комнатке Солода, одним окном выходившей на внутренний двор, густо заставленный военной техникой.
Сушняк и Денисов заночевали под открытым небом, на мешках с овсом, где по-братски расположились мотострелки.
Из окна Кутай видел часть двора, высокую кирпичную стену со сторожевым шатром и кусок бархатистого неба, усыпанного звездами.
Солод уступил ему матрац и суконное одеяло, которое и не требовалось: даже ночью не спадала духота, хотя окно было распахнуто настежь.
С вечера приятели поговорили о том о сем, и Солод заснул, по-детски свернувшись калачиком и подложив ладошку под щеку. Ему было легче, мирное канцелярское течение службы не особенно расшатывало нервную систему. Но Кутай не завидовал его покою. Вот их жизнь посвящена почти одному и тому же, а какая, в сущности, разница: Стецко для Солода еще один подследственный, для Кутая — снова и снова борьба не на жизнь, а на смерть.
Завтра надо продолжить беседу со Стецком, постепенно «влезать» в его шкуру. Время не ждет: лишний день проволочки порождает новые опасные подозрения. Пойди потом объясни Очерету, почему опоздал.
Спал или не спал Кутай, но по тревоге вскочил раньше Солода, быстро оделся и поспешил в штаб. Начальник штаба майор Алексеев сообщил о случившемся.
— Знали Басецкого?
— Еще бы! Не раз у него бывал. Отличный человек.
— А подлецов они не трогают. — Алексеев кому-то звонил, распоряжался, его карие глаза влажно поблескивали.
Кутай знал и зятя Басецкого, жену и ребенка которого зарезали. Зять служил на сверхсрочной в авиации Прикарпатского военного округа и осенью должен был демобилизоваться.
Подробности мало интересовали майора Алексеева, целиком поглощенного своим делом. Кутай вышел во двор, когда мотострелковый взвод уже вытягивался за ворота. Никому не удалось дозоревать. Поднятые тревогой бойцы после отбоя чистили обувь, умывались, обсуждали событие.
Кутай велел Сушняку захватить кое-что из продуктов и бутылку самогона.
— Самогона, товарищ лейтенант? — переспросил старшина.
— Коньяку же у нас нет, — рассеял Кутай недоумение Сушняка, — будем бандиту язык развязывать.
— Ага, понятно…
Денисов занялся машиной, деликатно ни о чем не расспрашивая, хотя не терпелось узнать, какая затевается операция и удастся ли ему принять в ней участие.
Сушняк пошел вслед за Кутаем, продолжая изучать и перенимать походку лейтенанта.
Вначале зашли к следователю. Солод дремал за столом, но увидев вошедшего Кутая, оживился, машинально застегнул пуговицы гимнастерки.
— Вот натура, если недосплю, — как пареная репа.
— Доспишь потом, — сказал Кутай. — Подготовили мне одежду?
— Распорядился, принесли. — Солод подошел к шкафу. — Все мной проверено на идентичность. Только ты не вздумай переодеваться я мозолить людям глаза.
— Почему? Надо же привыкать?
— А то ты не приучен? — Солод постоял в раздумье у шкафа. — Только предупреждаю: секрет большой, Жора.
— Давай, давай, крючкотворец. Надо хотя бы примерить. Может, что ушить потребуется или распустить. Я вроде поплотнее твоего Пискуна.
— Примерить, конечно, нужно, чтобы не выглядело одежкой с чужого плеча. — Солод опустился на корточки перед шкафом, открыл его и достал вещи, завернутые в парусину. — На старшину подберем после.
— Почему после?
— Муравьев просил старшину зайти к нему для беседы.
— Ну и что?
— А если он не утвердит Сушняка и укажет кандидата иной комплекции?
Дотошность Солода приносила на этот раз пользу. Нужно было продумать все, вплоть до кисета и цепочки с католическим крестом. Хотя, как рассчитывали, никто из окружения Очерета не видел эмиссара, все же полагалось предусмотреть все до мелочей, потому что они-то, мелочи, нередко и подводят. Попробуй оставь на себе армейское белье, да еще со штампами, ну и поминай как звали.
Осмотрев и примерив одежду, Кутай попросил убрать ее на прежнее место. Захватив поджидавшего в коридоре старшину, пошел к Стецку. Трагедия семьи Басецкого не выходила из головы лейтенанта. Если террористический акт локален — одно дело, а если их будет серия? Если под руку палача Очерета попадут такие, как Устя, которая смело бросила вызов подполью?
Встревоженный этими мыслями, Кутай с более суровым, чем прежде, видом заявился к связному. Приняв дурное расположение духа Кутая на свой счет, Стецко низко поклонился лейтенанту, стараясь произвести впечатление полного смирения.
Старшина положил на стол сверток с продуктами и поставил бутылку, заткнутую кукурузной кочерыжкой.
— Оставьте нас вдвоем, товарищ старшина, — сказал Кутай.
Сушняк прикрыл за собой дверь.
Лейтенант неторопливо развернул сверток, привыкнув обходиться без женской помощи, умело, тонкими пластинками, нарезал сало, потискал в ладонях двойной круг свиной колбасы, любовно притулил ее возле пары помидорин и надвое разрезанных свежих огурцов, схваченных поверху шероховатой желтинкой.
— Последыши, — сказал он, взглянув на огурцы, — семя крупное, и кислинкой уже отдает. Но после чарки скользят, як на салазках.
И тут же вытащил из кармана металлической штамповки чарки, подул внутрь каждого стаканчика, поставил на стол.
— Ровно семьдесят пять граммов, Стецко. Подарунок. Когда выбили ваших из Дрогобыча. Горилка с голубым огоньком, горит в аккурат до последней капельки. Хотя продукт из простейшего сырья.
— Вероятно, цукровый буряк? — Стецко робко включился в беседу.
Подготовка велась столь медлительно и с таким смаком, что могла показаться подозрительной. Вот так разложит, нагонит аппетит и начнет допрос с пристрастием, попивая и закусывая, а его заставит слюнки глотать.
Чтобы не подвергать себя искушению, Стецко, продолжавший переминаться с ноги на ногу, отвернулся. В нос ударил аромат самогона, ни с чем не сравнимый запах первача.
Стецко слышал за спиной, как, булькая, лилась в чарки жидкость.
— Чего ты отвернулся, Стецко? Я не снидав, ты не снидав, повертайся, сидай, и так, чарка за чаркой, поведем балачку…
Мягкий голос, небрежные интонации хозяина.
— Дякую, дякую, дякую… — трижды повторил Стецко, униженно кланяясь и как бы робея воспользоваться столь щедрым приглашением.
— Дякувать[16] будешь писля. — Кутай проследил за робкими движениями связного, присевшего на самый край койки.
«Попадись я к тебе, дал бы ты мне колбасы, позволил бы при себе садиться! Умывал бы ты меня моей же юшкой, выворачивал бы требуху наизнанку, — думал лейтенант. — Не обведешь ли вокруг пальца, поможешь ли изловить Очерета и справить достойную тризну по семье мученика Басецкого?»
Нелегко вести дипломатическую игру, когда все кипит внутри и ненависть просится наружу.
Он не предлагал ни тоста, ни чоканья и, отпивая по глотку, наблюдал, как жадно запрокидывал Стецко свою чарку, как набросился на закуску, начал не с огурца, а с колбасы и сала.
— Ешь, ешь, — поощрял Кутай, посасывая янтарную шкурку вершкового сала, — бери огирок. Другой раз кавуна достану.
— Кавуны добре… добре кавуны… — Стецко выпил третью чарку и заметно повеселел, его напряженные нервы расслабились, быстро поддавшись действию алкоголя.
Он разговорился, просил заглянуть «в защелины его наблудшей души»… Кутай мало верил в эти запоздалые откровения, хорошо зная кондицию посылаемых из Мюнхена проводников. «Перетрусил, гад, не больно сладко в подвешенном состоянии, вот и хрустишь теперь передо мной суставами!» непримиримо думал Кутай, изучая человека, на которого он должен был походить: как тот ест, пьет, держится, как строит свою речь. Подробности интересовали лейтенанта больше, чем общие положения. Он попросил рассказать о Мюнхене, назвать фамилии или клички керивныков, обстановку, окружение, цвет зданий, где размещаются учреждения националистического движения, есть ли вывески, даже сколько ступенек в лесенке, ведущей на второй этаж, и тому подобное. Среди окружения Очерета, возможно, есть люди, побывавшие за кордоном, неизбежны расспросы, расстановка силков, чтобы проверить, поймать, уличить. Особенно важно знать все точно о переходе границы, здесь материал, известный Очерету, и малейшие промахи повлекут если не провал, то серьезные осложнения.
Два трудных препятствия стоят на пути: как объяснить Очерету, где они, связники, были до сих пор, чем вызвана их задержка и куда пропал Кунтуш. Кутай попробовал впрямую посоветоваться со Стецком, заставить его думать. Но Стецко выстраивал неубедительные предположения, оторванные от реальной обстановки, которой он не знал.
Надо было рассчитывать только на свой опыт.
Итак, по плану, наверняка известному Очерету, Стецка должен был провести до «мертвого» пункта связи агент из приграничного села Скумырды. Агента Стецко не знал, этим занимался Пузырь. Агентом был Митрофан, зверски убитый Кунтушом по подозрению в измене. Все это было известно Кутаю.
Таким образом, восстановив цепь событий, можно было представить, что план проводки эмиссара «головного провода» по советской территории, доложенный штабу Очерета, нарушился в самом начале. Об этих изменениях Очерет, конечно, не знал, зато знали пограничники. Как же объяснить куренному? Ведь в беседе с ним следует держаться действительного хода событий, то есть рассказать, что вместо мужчины-проводника от «мертвого» пункта связи вела женщина, а не Митрофан. О женщине куренной не знал…
«Эх, Устя, Устя, — мысленно пожурил Кутай свою любимую, — ну и наломала ты дров своей чрезмерной активностью, попробуй разбери теперь. Именно Устя, как секретарь комсомольской организации и командир молодежной группы „истребков“, пыталась образумить Митрофана и своими посещениями навлекла на него подозрения. Уж если не обучена сложным хитростям оперативной работы, не занимайся этим делом, милая Устя. Тут тоже нужны образование и опыт. Одного желания мало…» Поговорив мысленно по душам с Устей и немного успокоившись, лейтенант вновь сосредоточился на главной своей задаче. Да, здесь не должно быть промахов! За малейший просчет можно заплатить жизнью.
Митрофан был убит. Задачу Митрофана взяла на себя Устя, получив от него все данные, пароли и маршруты. Стецко говорит, что обман не был обнаружен ими, и они полностью доверились Усте.
И опять возникла Устя. Теперь она должна была до конца оставаться «соучастницей» бандитов. Не выдержала! Разве ее обвинишь, честную, горячую? Она кракнула «Ложись!», предупредительно хлестнула очередью и сама чуть-чуть не получила пулю от Чугуна, телохранителя эмиссара.
Как все это обернется и как они смогут выкрутиться при свидании с Очеретом, покажет только будущее.
Вторая загвоздка — Кунтуш. Очерет не знал, куда исчез его «эсбист», которому было поручено проследить за движением эмиссара после получения грепса в «мертвом» пункте связи. Кунтуш… Для Очерета он словно сквозь землю провалился. А вдруг куренной пронюхал о судьбе Кунтуша? Начальник службы безопасности Бугай тоже располагает своей агентурой.
У любого пошла бы голова кругом от таких кроссвордов, но лейтенант Кутай ко всему прочему был еще и оптимистом, имел крепкие нервы, нерастраченный запас жизненных сил и верил в свою звезду.
Итак, чем объяснить почти двухнедельную задержку? Легенду следует обдумать сообща с командованием отряда, с отделением разведки. Единственно правдивым объяснением могло быть одно: стычка с пограничниками, а потом, пока шел активный поиск, необходимость выдержать время, притаиться, усыпить бдительность пограничников.
Сейчас имитировать стычку не удастся: время вспять не повернешь. Поэтому необходимо подобрать подходящий случай, пусть даже происшедший далеко от района действия Очерета, и сослаться на участие в нем. Здесь также Стецко не помощник.
Характера Очерета, а тем более привычек Стецка, Кутай не знал. Куренной — первое звено. Он обязан передать эмиссара дальше по связи и тем самым помочь Кутаю широко раскрыть подполье. Если бы удалось!
Оставалось еще раз допытаться, не посылались ли заблаговременно приметы связника, его фотокарточка, например. Стецко клялся: такого не делают, конспирация запрещает заблаговременную информацию, которая могла бы попасть в руки чекистам. Грепс и пароль! Вначале пароль, как первый шаг, а потом грепс.
Бутылка была пуста, сало съедено до последней шкурки. Самогон возымел обратное действие, на Стецка снизошла слезливая чувствительность: удачное возвращение пограничника из куреня бандеровцев сохраняло жизнь ему. Стецку, его семье. Нет, Яном Гусом ему не стать! Христом тоже. Пусть других приколачивают к крестам на Голгофе коваными гвоздями, других сжигают на кострах. Пусть сам верховный старикашка превращается в нельму и плывет к истокам северных рек, чтобы выметать икру и умереть. У него вызревают «мальки», они есть, они нуждаются в его возвращении, так по крайней мере казалось Стецку, размягченному спиртным.
«Может, еще раз пасть на колени? — бродило у него в уме. — Только этот загадочный человек, представитель советского плебса, не чувствует отравляющей прелести коленопреклонений. Поживет — поймет!» Стецко расслабленно поднялся с койки, блаженно улыбнулся, руки по швам, спина полусогнута.
— Тильки щоб не раскрыв вас Очерет, — бормотал он на прощание, знищит семью. Тильки щоб не раскрыв обмана.
— Що вы с ним так довго размовляли, товарищ лейтенант? — удивленно спросил Сушняк, когда Кутай вышел в коридор. — От подъема до обеда. Такого типа — в трибунал да к стенке…
— К стенке? Ну и какая польза? Идем-ка к Муравьеву.
Майор Муравьев наслаждался чаем. На столе стоял термос.
— Садитесь, Георгий Павлович, — сказал он, увидев Кутая. — Что-то долгонько исповедовали Пискуна.
— Надо, товарищ майор. Один просчет — и поминай как звали…
Муравьев пожевал губами.
— Страховку дадим надежную. В беде не оставим.
— Не наделать бы хуже.
— Что вы имеете в виду?
— Подтянем народ, вспугнем Очерета или насторожим.
— Постараемся тонко сыграть. — Муравьев предложил чаю. Кутай отказался. — Расскажите, какой удой?
Лейтенант изложил суть беседы.
— Стецко беспокоился не о вашей шкуре, — заметил Муравьев. — Хочет сохранить и себя для потомства и потомство для себя. Вначале врал, теперь, вероятно, говорит на девяносто процентов правду. Да и нет смысла ему дурака валять. В напарники старшину Сушняка возьмете?
— Да, товарищ майор.
— Твердо остановились на нем?
— Проверенный.
— Как у него с реакцией?
— Реагирует быстро, собран, бесстрашен, к тому же украинец, товарищ майор. Я уже говорил товарищу подполковнику, что Денисов тоже соответствовал бы, но приметен: его портрет какой-то корреспондент тиснул в газете. Да и язык знает плохо — волгожанин.
— Волжанин, — поправил Муравьев и вернулся к мысли, беспокоившей его в последнее время. — Если бы нам обратать Очерета… — Он улыбнулся. Надо рубить верхушку. А то главари сами прячутся, а на убой посылают рядовых. Схватим атамана, люди облегченно вздохнут к нас похвалят. Георгий Павлович, вам уже говорили о Басецком?
— Да, тревога подняла и меня.
— Секретарь райкома в Буках. Звонил оттуда.
И Муравьев изложил свою неизменную позицию: наряду с административным воздействием бросать в бой слово. Дзержинский беспощадно карал неисправимых врагов, а скольких заблудившихся он вернул на верную дорогу именно словом! Не случайно с его именем связана ликвидация детской беспризорности — самое гуманное из всех дел на земле. Забирая с улиц, вытаскивая из-под асфальтовых котлов, снимая с вагонных буферов оборванную, озлобленную детвору, он очищал термостаты, выращивающие преступников.
Кутай понимал всемогущую силу слова. Не рассказы ли приехавшего на побывку двоюродного брата-пограничника увлекли и его? Сирота, приемыш в многодетной семье дяди Макара, после рассказов пограничника писал наркому внутренних дел: «Пошлите меня на границу». И следом: «Москва, Кремль, Ворошилову» — то же. Из седьмого класса писал, скрывая свой возраст.
И вскоре телеграмма: «Прибыть в горотдел НКВД Синельниково». «Шо ж ты наробыв, Юрко? — строго допрашивал мальчишку дядя Макар. — Казав тоби — не лазь по огородам».
Тетка провожала, кричала в голос, сунула в торбу сала, пять яиц-крашенок, две цибулины: «О, Юрко, пожалел бы нас. Мы ще з жнывамы не впоралысь».[17]
И Юрко, перебросив торбину через плечо, отправился по железной дороге в Синельниково.
В штанах из «чертовой кожи», в ситцевой рубахе, подхваченной узеньким пояском с махрами, в кепчонке с пуговкой на макушке, в расхожей жакетке вот он, Юрко Кутай, в начале своего жизненного пути.
Что-то говорит Муравьев, развивая мысль о пагубности национализма…
Приятно отдыхать в глубоком кресле и предаваться воспоминаниям. Подлокотники почти под мышками, мягко и дремотно…
«Сколько отсюда до НКВД?» — спросил он на станции Синельниково дежурного транспортной милиции.
Милиционер по привычке прощупал глазами мальчонку, не нашел в ном ничего подозрительного и нехотя махнул рукой за решетчатый станционный заборчик.
«Примерно километра два, если пеши, а на транспорте ближе покажется».
Пришел к горотделу НКВД. Сел в скверике, что напротив здания, подкрепился салом и луком, приободрился.
У входа предъявил телеграмму, пропустили, пригласили на второй этаж. Посидел возле обитой клеенкой двери.
Вежливо пригласили в кабинет с большими, светлыми окнами. Человек с двумя шпалами в петлицах расспросил все подробно об отце, дядьке, о письме наркому. Кутай отвечал с замиранием сердца: «Я хоть и пацаненок еще, а к отпору врагам готовый». Начальник улыбнулся, сказал: «Кончите десять классов, и вас обязательно примут в войска НКВД. Надо учиться, чтобы стать полноценным бойцом». Попрощался за руку, встал из-за стола и проводил теплым взглядом.
Вернулся в свою «Червону зирку» — сколько разговоров! Потом и на письмо Ворошилову пришел ответ. Удивлялись селяне: ось яка Радянська влада!
Много пришлось пережить, пока не сказали о нем — полноценный боец.
— Вы задремали, товарищ лейтенант?
Кутай, очнувшись от воспоминаний, улыбнулся.
— Нет, нет, товарищ майор.
— О чем размечтались?
— О том, как сделаться полноценным бойцом.
— Не напрашивайтесь на комплименты. Я скуп на них… Нам сообща надо локализовать Очерета, и как можно быстрее. Иначе трагедийных «чепе», вроде того, что случилось в Буках, не оберемся.
Перед каждой операцией Кутай испытывал особый прилив сил, и его мозг работал интенсивно. Всего не предусмотришь, но надо предусмотреть все. Воинский закон, обогащенный опытом пограничной службы, являлся основой, но мелочи, сотни случайностей — они могут возникнуть совершенно неожиданно и привести к провалу.
Подобранный для операции напарник обладал незаурядной физической силой: брать живьем Очерета — непростая задача.
Сушняка не раз придавали Кутаю, но в операции, подобной предстоящей, участвовать ему пока не приходилось. Проверенный в деле старшина не раз доказывал свою смелость, и если уж брался, то на него можно было положиться. Сушняк, как и Кутай, был украинцем, язык знал. Но, кроме того, предвиделись трудности другого порядка: противник, хитрый, коварный, прошедший сквозь огонь, воду и медные трубы, наставит много вопросов-ловушек, а ответ должен быть только один — нигде не сбиться, не противоречить себе, все должно быть ясно и точно. У Очерета за плечами служба в криминальной полиции, поднаторел, жди от него разных комбинаций, притом стреляет он с маху, без предупреждений: свалил, переступил уберите!
Кутай натаскивал своего напарника, уединившись в комнате следователя, а потом, когда комната понадобилась Солоду, — в приштабной, куда дневальный принес обед.
Конечно, идеальным помощником был бы поднаторевший в их деле и смышленый Денисов, но он «
Прямой и душевно открытый Сушняк туго воспринимал задачу перевоплощения. Как и всякого пограничника, его учили «хитростям», и сам он обучал им молодых солдат. Но то были хитрости прямого боя, описанные в инструкциях и наставлениях. Здесь же предстоит столкнуться с неизвестными ему ходами, ловкостью, находчивостью.
— Не боги горшки обжигают, — говорил Кутай, — хотя придется пошевелить мозгами. И главное — наше задание совершенно секретное. Язык на замок. Чтобы никто не знал.
Старшина замутненными от напряжения глазами страдальчески глядел на лейтенанта.
— Який я бандеровец? Сменить нашу форму… — Сушняк с трудом выдавливал слова. — Чего тут? Мени треба не только менять шкуру, товарищ лейтенант, снутри щоб не просвечивал старшина Сушняк. Я так понимаю, товарищ лейтенант?
— Ты понимаешь правильно. Надо играть эту роль. Взять хотя бы артиста. Играет он, скажем, то Ивана Грозного, то Костю-капитана.
— Так то артист, товарищ лейтенант.
Сушняк все отлично понимал и с присущей его натуре лукавой хитринкой прикидывался этаким простачком с неповоротливым умом. Прикидываясь, он неторопливо обдумывал линию своего поведения, отсеивал лишнее, ненужное, по своим собственным расчетам, и добивался ясности прежде всего для самого себя.
Старшина видел убитого Денисовым телохранителя связника «головного провода». Сушняк подоспел с опозданием, когда его приятель врукопашную сразил Чугуна.
Играть роль покойника не весьма приятная штука. Но что поделаешь: приказ есть приказ. Поэтому, размышляя над своей ролью, Сушняк старался восстановить в памяти приметы Чугуна.
— Мы идем к Очерету от «головного провода», — продолжал развивать свою мысль Кутай. — Ты должен в основном молчать…
— Молчать — да. — Сушняк облегченно вздохнул.
— Телохранитель, как немой. Только в исключительных случаях разговаривает и то по бытовым вопросам: «дай хлиб», «де у вас вода», а в остальном: «ниц, ниц а ниц».
— Зараз понятней, товарищ лейтенант. А вязать его тоже молчком?
— Какой же там может быть разговор? Не до беседы… Чтобы вязать, надо оглушить. Если Очерет будет вдвоем или втроем — тех бьем, его берем. Если будет много бандитов, остаемся в подполье. Маневренная группа обеспечивает нас. Очерет даст связь на другие боевки, и, если удастся, пойдем по связи…
— Оглушить треба, товарищ лейтенант. Потом все можно выдавить…
— Оглушить, конечно, проще. — Кутай улыбнулся. — Но там будет видно, дело покажет. Только… — Он снова предупреждающе постучал пальцем по краю стола. — Молчок. Никому ни полслова: хлопцам скажешь, а те — девчатам…
Старшина только поморщился. Уж кого-кого, а его предупреждать только время терять.
В каптерке, где теперь начальник отделения разведки держал свои шкафы с «реквизитом», подобрали подходящие к случаю шаровары, сапоги. Сушняку картуз, Кутаю — шапку. Все тщательно проверили, чтобы добиться полной схожести. Когда «брали» Стецка, рубахе его досталось порядком, поэтому образец повторили, привели в поношенный вид, в свитку зашили подлинный грепс.
Автоматов у «мюнхенской двойки» не было, вооружились парабеллумами, проверенными при отстрелке в тире, взяли по две гранаты. Продумали все детали: белье, пояса, стрижку.
Как и при подготовке любого спектакля, провели генеральную репетицию, на которой присутствовал начальник отряда. Майор Муравьев добивался предельной точности ответов, выискивал еще, на его взгляд, оставшиеся темные пятна легенды, выверял, уточнял. Могли возникнуть всякие неожиданности: как держаться, какую психологическую схему взять за основу поведения? Не на всякий вопрос обязан отвечать представитель «головного провода». Он может недоговаривать, может сам спрашивать. И это самое лучшее: не обороняться, а нападать.
Проиграли эпизод захвата Очерета. Куренного изображал Муравьев, телохранителя — Солод. Вот тут-то пришлось столкнуться со старшиной, его капканьим зажимом, когда самые изощренные приемы джиу-джитсу и самбо оказались битыми.
— Ну и костолома берете с собой… — Муравьев еле отдышался.
Бахтин с любопытством наблюдал за могучим детиной. Как и Кутай, старшина шел на смертельный риск, никто не преуменьшал опасности. Все предварительные разработки могли рассыпаться, как карточный домик, от самой неожиданной случайности. Спросят, к примеру, какова вывеска или цвет двери на здании «головного провода» в Мюнхене, и полетели к чертовой бабушке заранее продуманные хитроумные легенды.
Поэтому Бахтин от себя повторил совет Сушняку: в разговоры не вступать и в оба следить за окруженцами куренного. Они могут стрелять с маху, по условному знаку, бровью поведет батько — был человек, стал решето.
— Всего не предусмотришь, а предусмотреть надо все, — заключил он.
В то же утро заместитель начальника отряда по политчасти майор Мезенцев Анатолий Прокофьевич, человек деликатный, улыбчивый, открытый, попытался уговорить Веронику Николаевну переехать в штаб отряда.
Мезенцева попросил об этом Бахтин перед отъездом в Буки. Ему хотелось, чтобы инициатива переселения исходила не от него, иначе ему пришлось бы рассказать правду.
Само собой разумеется, Вероника Николаевна, по знал об угрозах в ее адрес, повела себя с присущим молодым женщинам кокетливым легкомыслием.
— Дорогой мой Анатолий Прокофьевич! Вы ставите себя в неудобное положение. Я, женщина, можно сказать, безбоязненно приехала сюда, а вы, имея солдат, пушки и все прочее, прибегаете к таким мерам предосторожности Так, кажется, вы выразились? — И в ответ на утвердительный кивок замполита горячо продолжала: — Вы имеете дело с женой пограничника. Скажите, когда жена офицера-пограничника не подвергается опасности? Я пережила, наверное, — она наморщила лоб, — тысячу тревог! Сколько я наслышалась стрельбы, собачьего лая… Другая бы давно поседела от страха…
— Я понимаю, Вероника Николаевна. — Мезенцев сам чувствовал неубедительность своих аргументов, и его требование «благоразумной предусмотрительности» рассыпалось в прах.
— Оставьте, умоляю вас… Чтобы я бросила такую чудесную квартиру и перешла нюхать вашу карболку и негашеную известь! Знаю я эти казармы. Нет. Нет… Снимаю с вас всякую ответственность. За себя, надеюсь, отвечаю я сама, и давайте-ка лучше попьем кофейку.
Вероника Николаевна распорядилась, изящно закурила сигарету и принялась болтать о вещах совершенно посторонних.
Кофе подавала тихая, бесшумно скользившая в своих черевичках Ганна. Мезенцев без особого труда заметил в поведении этой смуглолицей украинки внутреннюю настороженность. Ведь он был не только политработником, но и чекистом.
Деятельно заработавший мозг позволил прийти к пока еще смутным выводам. Эх, если бы только найти человека, подкинувшего письмо в дом Бахтиных!
Ганна бросила на майора встревоженный взгляд и тут же потупила глаза. Какой необыкновенный цвет этих глаз, яркий, праздничный, на матово-смуглом лице! Такие глаза должны быть спокойны, веселы…
— Откуда у вас эта девушка? — деланно равнодушным голосом спросил Мезенцев.
— Понравилась? — Вероника Николаевна погрозила мизинцем.
— У нее какое-то горе?
— Горе? — переспросила Вероника Николаевна. — Оно со мной не делилась. Ганна!
Ганна появилась в дверях.
Мезенцев чиркал спичкой, пытаясь прикурить, пока хозяйка дома допытывалась у Ганны, не случилось ли у нее какого-нибудь несчастья.
— Нема у меня горя, — ответила Ганна сухо.
— Вот даже товарищ майор заметил.
Ганна отрывисто бросила:
— Одно у нас горе на всех…
— Как понимать тебя? — спросила Вероника Николаевна.
— Как надо, так и понимайте… Можна мени уйти?
— Куда?
— На базар. Може, барашек будет, капусты нема…
— Иди, конечно. Деньги у тебя остались?
Ганна кивнула и молча вышла. Заторопился и Мезенцев.
— Не задерживаю, Анатолий Прокофьевич. — Вероника Николаевна подала ему свою узкую руку с ярко накрашенными ногтями. — Когда мне ждать мужа? Скажите, там не очень опасно?
— Вы безбоязненная женщина, и вдруг такой вопрос…
— А что, и в самом деле безбоязненная, если дело касается лично меня. Но я переживаю за близких… А вчера Мария Ивановна напугала меня: ходят по городу с длинными топориками.
— Мария Ивановна? Медицинская сестра?
— Да.
— Вы ее давно знаете?
— С первого дня моего приезда. Славная женщина, она и порекомендовала мне Ганнушку…
Мезенцев никогда так не торопился. Застав Муравьева одного, он тут же попытался привести в систему свои подозрения и посоветовал пригласить Ганну для беседы. «Надо найти ниточку, а по ниточке осторожненько, чтобы не оборвать, дотянуться и до катушки».
«Ох уж эта навязшая в зубах „ниточка“!» — думал Муравьев, шагая по кабинету и стараясь освободиться от возникших подозрений. Так он делал всегда, чтобы не попасть под влияние чужих впечатлений. В своей работе он предпочитал ходить по первопутку или, как он выражался, самому прорубаться сквозь дебри, да еще своим топором. То обстоятельство, что мысль о Ганне пришла в голову не ему первому, больно укололо его самолюбие.
Действительно, проще пареной репы! Где же еще искать эту самую ниточку, которая помогла бы добраться и до клубка? Ганну, конечно, проверяли. Но как? Однако вызывать ее на допрос сейчас было бы глупо. Надо начать исподволь, через ту же Марию Ивановну. Да, да, только исподволь, чтобы не спугнуть раньше времени! А если она связана с бандеровцами? У них «свои люди» в самых неожиданных местах.
Начальник разведки остановился перед Мезенцевым, сидевшим в блаженной позе отдыхающего человека.
— За «ниточку» весьма признателен, Анатолий Прокофьевич. — Муравьев шутливо раскланялся. — Теперь наша задача добраться до катушки.
— С Ганной потолкуете?
— Не здесь и не сразу.
— Надо спешить. Дело идет о жизни Вероники Николаевны… — Мезенцев потер переносицу. Его некрупное, невыразительное лицо приобрело более строгий вид. Он вытер платком начинающую лысеть со лба голову. — Не прозевайте только! — предупредил он.
— Ваше дело — писать листовки, — назидательно проговорил Муравьев. А наше дело есть наше дело.
— Э, братец! — Мезенцев погрозил пальцем. — Листовка — это слово. Нет опасней слова, нет прекрасней его! Можно разрядить обойму в человека, и простреленный выживет, а можно убить одним словом. Библию писали мудрецы, а с чего они начинали? «Вначале было слово». Понимаешь, Муравьев? Оружие политработников — слово…
Полуприкрыв глаза, Муравьев внимательно слушал замполита, полностью соглашаясь с его убедительными и горячими доводами. Он и сам так думал и недавно убеждал Кутая. Да, слово пронзает сильнее пули, разрывает сердце, омрачает рассудок или просветляет его. Ласковым словом можно добиться большего, чем потоком самой отборной брани.
Слушая замполита, Муравьев вспоминал случаи, где действовали не оружием, а словом — листовки, газеты, воззвания, радио…
Слово никогда не потеряет своей взрывной силы! Слово — это оружие.
Муравьев, чекист, человек с особым мышлением, характерным только для людей этой профессии, реально предвидел дальнейшее развитие борьбы с национализмом, и с шовинизмом, и с другими «измами», возникающими в результате беспрестанной борьбы классов.
Он твердо знал, что, даже когда перестают свистеть пули, продолжается битва, и не менее свирепая, за человеческое сознание, за души людей. И Муравьев был счастлив, что его место в этом сражении рядом с Мезенцевыми, Бахтиными, Кутаями…
— Попрощаемся, Анатолий Прокофьевич, — прочувствованно произнес Муравьев, пожимая руку замполита, — я понимаю, у нас одна забота!
В полночь, покинув «форт», из Богатина вышла вереница военных машин с погашенными огнями. Машины вывозили группу оцепления района предполагаемой операции. Возглавлял ее майор Муравьев.
Перед рассветом колонна разгрузилась в лесу. Муравьев перебрался в «виллис» к Кутаю и Сушняку для последних напутствий. За рулем сидел Денисов. С ним должен был возвратиться майор, высадив разведчиков километрах в пяти от Повалюхи.
Приближался финал сложной операции, а Муравьев испытывал понятное волнение. В намеченном месте Муравьев попросил Денисова съехать с гужевой колеи в подлесок и остановиться. Хотя время близилось к рассвету, в лесу, еще по-ночному сумеречному, лица бойцов, сливающиеся в бледные пятна, рассмотреть было трудно.
Воздух был чист и свеж. Предутренняя, будто жирная роса, как маслом, смазала головки сапог, и металл оружия повлажнел.
Остановив машину в чаще, Денисов принялся внимательно осматривать ближний лесок, отыскивая наиболее удобный путь для возвращения: подать ли машину задом или заранее развернуть вот здесь, на полянке? Муравьев отдался общему спокойному и деловому настроению, невольно возникшая в душе тревога улеглась. Хлопцы проверяли свою реквизитную одежду: свитки, шаровары, какие носили местные жители. Старшина бурчал себе под нос, приспосабливая ракетницу: то засунет ее в карман, то за пояс.
— Ракета — самое безошибочное средство связи, визуально четкий сигнал, — успокаивал его Муравьев. — Патроны дали красные, вверх две ракеты строго по прямой, я мы тут как тут…
Майор отдал приказ о сигнале, и старшина повторил его слово в слово.
— Считайте, Георгий Павлович, я рядом с вами, — тепло прощаясь, сказал майор. — Ну, «слава героям»! Начинайте входить в свою роль…
Кутай слушал и не слушал майора. Его мысли были сосредоточены на задании.
Он не заметил, как развернулась машина, не видел напутственного помахивания высунутой из кабины руки майора: его зрение, слух — все чувства и воля, подобно световому лучу, сконцентрировались на одном — на предстоящей встрече с Очеретом.
Если вначале, в машине, ему было холодно, то теперь стало жарко. Свитка на «рыбьем меху» казалась уже лишней, и он расстегнулся, машинально нащупав зашитый грепс.
Они пошли к Повалюхе с северо-востока, с более низменной стороны, продолжавшей богатинскую долину. Реже попадались гиганты буки, сохранившиеся после немецкой вырубки. На месте повала густо поднялся корневой и семенной молодняк, бушевал малинник.
Пройдя половину пути, они взяли правее, ближе к гористости, избрав малоезженую дорогу. Здесь преобладал плотный ельник, темными глыбами выплывавший из тумана.
Поднималось еще скрытое горами солнце, постепенно разливая блеклые цвета, зашевелился от слабого утреннего ветерка туман.
На горном окоеме неба Кутай увидел побледневший серп месяца. Остановившись, лейтенант прислушался к полудремотному перебреху собак, разбуженных петухами, встречающими зорю.
— Повалюха.
— Портянки завернулись, товарищ лейтенант.
— Давай переобуемся, Чугун. И забудь «товарища лейтенанта». Я Пискун. Обращение — друже зверхныку. Все!
Кутай испытывал легкое волнение, обострившее все его чувства, мозг работал четко, ясно. Лейтенант искоса наблюдал за твердым, внешне спокойным лицом старшины. Падежным молотом была откована воля этого полтавчанина. С ним было спокойно: не подведет!
— Ну що, друже Чугун? Пошли!
— Пошли, друже зверхныку.
Они знали, насколько обманчива эта предрассветная тишина и какие неожиданности могли подстерегать их у «генерального пункта связи» — хаты Катерины. Чтобы не спугнуть бандеровцев, шли без предварительной разведки; опознавать хату и тропу к ней приходилось по рассказу Стецка. Пока все сходилось. Вот она, Катеринина хата. Кто она такая, Катерина, молодая или старуха, красива или безобразна — того не знал ни эмиссар, ни тем более лейтенант Кутай.
Подойдя к хате со стороны горы, они остановились. К дому, очевидно, сообщающийся с ним, примыкал длинный сарай-стодола. Во дворе стояла плетеная сапетка для хранения кукурузы, высоко поднимался журавль колодца.
— Почекай тут. Проверю… — тихо распорядился Кутай и перепрыгнул через тын.
Двор был чисто подметен, на куче коровяка виднелся конский помет. «Так… значит, сюда наезжают и верховые, — догадался Кутай и, не обнаружив вмятин от колес, а только следы копыт, укрепился в догадке: Да, одни верховые». Сомнений не оставалось, они дошли до места. Теперь нужно было заполучить кров в этой хате и открыть для себя резидента.
Постепенно развиднялось, село просыпалось. Мешкать было нельзя. Обойдя хату осторожными, кошачьими шагами, Кутай выбрал окно, выходившее во двор и скрытое тенью от густой ели, заглянул в него. Может, время пришло вставать или хозяйка заметила что-то, только вспыхнула спичка, поплыла, как факелок в темноте, зажглась лампа.
Женщина в белом всматривалась в окно, не отходя от лампы. Кутай услыхал приближающиеся шаги старшины и, успокоенный его присутствием, дважды по морзянке — точка-тире — простучал в нижнюю шибку оконца.
Женщина замерла на мгновение, потом отошла от лампы, заслонив ее своей фигурой, и, остановившись в простенке, что доказывало ее опыт, ответила в стекло тем же перестуком. У Кутая отлегло от сердца: попали туда, куда надо, а дальнейшее само покажет.
Хозяйка задула лампу, и вскоре послышался ее голос у наружной дубовой двери с фигурно кованными петлями и пустой рамкой для иконки. Это заставило Кутая нащупать шнурок от креста и вспомнить инструктаж специалистов, рекомендовавших креститься при входе, снимать шапку у божницы и, если придется, паче чаяния, прибегать к письму, ни в коем случае не писать слово «бог» с маленькой буквы.
— Кого бог принес? — послышалось из-за двери.
— Скажить, будьте ласка, не продаються тут козы?
Услыхав ответную часть пароля, хозяйка прогремела трудным засовом и, полуоткрыв дверь толчком плеча, пригласила «пошвидче заходить».
Она, поторапливая, пропустила их и задвинула засоз. Из сеней с запахами мяты и укропа они прошли в темную горницу, осветленную лишь иконами и навешенными на них рушниками. Лампада не горела.
— Що ж вы так довго? Чекала вас, чекала. — Катерина снова зажгла лампу, навесила на стекло женскую шпильку. — Стекла лопаются, не дай боженьки, — объяснила она.
— Треба викна завесить, — сказал Кутай приказным тоном начальника.
— Треба, треба! — Катерина завесила окна. Ей помог Сушняк, близко чувствуя то локоть, то грудь ее теплого после сна тела.
Катерина была молода. С темными косами, в белой подшивке, с пылающими после сна щеками и ясно-черными очами — совсем дивчина.
Она пыталась не выдавать своего волнения, но ей это удавалось с большим трудом. Ни частые улыбки, ни суетливые движения гестеприимства, ни попытки показать свою радость в связи с появлением давно ожидаемых гостей не могли скрыть внутренней тревоги.
Пока был только пароль. Признание могло последовать после предъявления грепса. Прямо потребовать грепс Катерина не могла. Она присела на лавку у стола и, перекинув за спину мешавшую ей тяжелую косу, в упор, с немым вопросом вглядывалась в незнакомое и строгое лицо Кутая.
— Пани Катерина, дайте мне ножницы.
— Зараз… — Она выдвинула ящик стола и вынула оттуда остро отточенный хлеборез. — Визьмить…
Приподнявшись с места, она протянула нож и проследила глазами за тем, как пришелец, осторожно подпоров шов свитки, вытащил оттуда свернутую в трубочку бумажку.
Катерина вскочила, взяла протянутый ей грепс, нагнулась близко к лампе, так, что коса снова упала ей на грудь, и прочитала бумажку.
— Ух, — облегченно выдохнула она, опустилась на прежнее место и засмеялась, — а я думала, энкеведисты.
— Вы приняли нас за энкеведистов? — пожурил ее Кутай. — Негоже так…
— Не обижайтесь, друже зверхныку. Так роблять энкеведисты. — И, спохватившись, спросила: — Вы снидали?
— Де ж нам снидать? Всю ночь пробирались. Подивиться, як руки пошкрябали…
— Це малинник. Шкрябае до крови. Треба маты рукавички. — Она обрадованно заспешила потчевать гостей. На столе появились холодные вареники с картошкой, колбаса, сало и горилка. Не обошлось без цибули и подсолнечного масла. Хозяйка успела переодеться. Юбку она не сменила, зато спереди и сзади украсилась запасками-плахтами и нарядилась в гуцульскую кофту — подарок Очерета.
Пригубив горилки, принялась за расспросы: все же ее точил червячок сомнения. Кутай знал условия подполья и, отвечая на вопросы, не входил в подробности, давая понять, что не ее дело выпытывать их. Излишняя болтливость могла навести ее на подозрения.
— Де вы из-за кордона переходили?
— Там, де треба, пани Катерина. — Кутай подлил себе горилки.
— Нихто не бачив?
— Удачно було.
— А як переправщик?
— Все слава богу. — Кутай закусил салом, чтобы отмолчаться при повторных и нудных вопросах.
— Як его диты, дружина?
— Все слава богу. Я не цикавився его дитьми и дружиной. — Сало трещало на его зубах, глаза помрачнели: надо было показать свою властную силу.
А Катерина не унималась.
— Не бачили прикордонныкив, друже зверхныку?
— Обманули прикордонныкив. Зустрили друга, з яким булы на акции.
— Як акция? — Катерина придвинулась заинтересованно.
«Ишь, ты, шельма, — думал Кутай. — А ты не простецкая жинка. У тебя опыт допроса. Не из „эсбистов“ ли ты, Катерина с Повалюхи? Что же не предупредил меня Стецко? Или он сам не знал всего о Катерине?»
— Акция була удачная, пани Катерина.
— А як шли сюда? Яки села проходили? Никого не зустричалы? — Речь шла о «хвосте», что, естественно, беспокоила связную.
Кутай закончил завтрак, попил бражки, вытер губы платочком, перекрестился на святой угол, перекрестился и Сушняк, до сих пор не проронивший ни слова, хотя с кое-какими воросами, будто случайно, Катерина обращалась и к нему.
— Пани Катерина, — Кутай продолжал выдерживать начальственный тон, я пришел сюда на зустрич с Очеретом или с кем из его близких. Мэни треба Очерета, и ему я отвечу… И у него кое-чего спытаю… Зрозумило?[18]
— Як же, як же. — Катерина заюлила. — Я розумию, як бувае промеж великих керивныкив. Тильки Очерета зараз нема.
— Де вин?
— На акции. — Катерина подперла порозовевшие щеки кулаками, локти ее белых полных рук коснулись чисто выскобленного стола, спросила в упор и с нагловатостью: — А кого ще вы знаете? Из ближних?
— Бугая…
Открытая подозрительность, казалось, погасла в ее глазах, и она, красивая, статная, поднялась из-за стола, закинула на затылок руки, поправила косы.
— Ни, Бугая тоже нема.
— Колы вин будэ?
— Не знаю, друже зверхныку. Он як погода. Буде дощик, чи туман, хто знае?
— Ладно, почекаем, — с деланным равнодушном сказал Кутай и потянулся, показывая свою усталость. — Де нам сховаться до Очерета?
— Есть куда. Есть добра краивка. Сам Очерет, як бувае у Повалюхе, там ховается.
Катерина вскочила, заторопилась. Взялась было за посуду, отмахнулась.
— Отведу вас в краивку, потом приберу.
— Соседи не заглянут? — поинтересовался Кутай.
— Яки тут соседи! Друг дружке очи не кажем. Пишли.
— А раз так, может, посидимо у хате?
— Не положено в хате. — Катерина решила, что ей делают проверку. Положено в схроне. А як наскочат энкеведисты? Я за вас отвечаю…
Через вторые сени и чулан прошли в сарай, примыкавший к хате и как бы составлявший ее продолжение. В этом самом сарае конвой Очерета вязал своих копей.
В дальнем углу еще не отзоревалась корова. Катерина подняла ее пинками, перевела в другой угол и вилами откидала подстилочную солому с дощатого, забитого навозом пола.
На том месте, где лежала корова, показалась утопленная в земляном полу крышка люка.
— Допоможите! — повелительно прикрикнула она, когда набухшая крышка не поддалась ее усилиям. — Закисла, клята.
Сушняк грубовато отодвинул запыхавшуюся женщину, взялся за осклизлое кольцо и, поднатужившись, поднял крышку. Пахнуло погребной сыростью. Вылетели комары, уже избравшие теплый подпол для зимовки.
— Ось сюды. — Катерина указала вниз. — Тут наша краивка. Там драбина.
Первым по лесенке-драбине спустился Кутай, за ним — Сушняк, еле протиснувший сквозь люк свои широкие плечи.
— Добрый бычок. — Катерина потрепала Сушняка по загривку, когда тот оказался на уровне пола.
— Э, шмара. — Сушняк хотел было ущипнуть ее за ногу, но тяжелая крышка, опустившись, прищемила ему руку.
Краивка представляла собой яму, обшитую подопревшим тесом. Размеры ее были не больше четырех квадратов по площади, а в высоту, пожалуй, не меньше трех метров — глубокая яма. На полу солома, в углу рядно, чтобы лечь, табурет и на нем лампа.
— Подкинуть вам ще соломы? — спросила Катерина, глянув вниз. Казалось, она беззвучно смеялась.
— Не треба соломы, — сказал Кутай. — Лампу можно запалить?
— Можна… Вы спите, — посоветовала Катерина, продолжая всматриваться в темноту схрона. — Когда придет — дам сигнал.
Она опустила крышку, ржаво скрипнули петли. Затем послышалось, как она вновь закидала тайный вход навозом и завела на прежнее место корову.
Кутай снял с лампы стекло, поправил плоский фитиль зажег его. Из-под табуретки поднялись комары, забились в углы, тихо зазудели. Обшивка ямы приходила в ветхость, значит, краивка существовала давно… Откуда-то тянуло свежим воздухом. Приток его давала труба, пробитая внизу, вровень с полом. По запаху можно было догадаться о втором назначении трубы — сток нечистот.
— Ось так, друже зверхныку, — мрачновато выдавил Сушняк, — мало того, що могила, мочой отдает.
— А ты думал, тебе предложат люкс перша-класса?
Сушняк подгреб под себя солому, готовя ложе для отдыха, вытянулся, закинул руки за голову, сказал:
— Дозоревывать будемо, друже зверхныку?
— А що ж нам ще робыть, друже Чугун? Треба набираться сил.
— И так мэни дивать те силы некуда…
— Лампу погасим?
— Як знаете. Тушить так тушить, керосину в ней мало.
Надо было обладать железной выдержкой, крепкими нервами и кристально чистой душой, чтобы вот так, только опрокинувшись навзничь, уснуть.
Можно было бы и Кутаю последовать примеру своего старшины. Думай не думай, что теперь изменишь?
Хорошо, если Катерина ограничилась бессловесным стражем — дойной коровой, а если с того же сеновала стодолы спустилась парочка хлопцев и взяла караул над лядой?
Поверила ли полностью Катерина? Почему она дожидалась грепса и сомневалась в пароле? Долгое отсутствие представителя, безусловно, взбаламутило подполье, и не могло обойтись без поисков и подозрений. Возможно, были приняты какие-то меры, связались с «головным проводом» или использовали своих людей для раскрытия замыслов энкеведистов.
Теперь решалась задача со многими неизвестными. До конца ли был искренен Стецко? Не хитрил ли? Слишком непривычна для матерого оуновца такая сентиментальная мотивировка раскаяния, как любовь к семье. Многое из напутствий Романа Сигизмундовича Пискун утаил, идеи старца распространялись широко… И рассказывать о них пока не было необходимости.
Яма, куда они попали, при разработке операции не учитывалась.
Можно было сойти с ума от дум, и потому Кутай выкинул их из головы, на что был способен только человек молодой, начисто лишенный малейших признаков неврастении, человек, побывавший в передрягах.
Лейтенант стянул сапоги, укрылся свиткой, переместил поудобнее пистолет и, подложив под щеку ладонью кверху правую руку, заснул так же крепко, как и его невозмутимый соратник.
В село Буки, кроме Ткаченко и Бахтина, собрались ехать Забрудский и председатель райисполкома Остапчук. Ткаченко отдал им свою машину с шофером Гаврюшей, а сам пересел к Бахтину.
— В Буках, Остапчук, встретимся, — сказал Ткаченко, — ты что-то налегке отправляешься. Не к теще на блины. Захвати автомат да парочку «лимонок». Не помешают. Забрудский, что же ты?
— Будет исполнено, Павел Иванович, — лихо отрапортовал Забрудский, мы ще молодые, исправимся. Ну-ка, товарищ Остапчук, посунься чуток, треба доставить в Буки газеты, литературу.
Можно было удивиться веселому настроению Забрудского, его живой мимике, шуточкам, но удивиться мог лишь тот, кто не знал его характера. Ткаченко получасом раньше наблюдал того же Забрудского в другом настроении: видел, как тот тяжело переживал потерю Басецкого, с которым он по-партийному крепко дружил.
Ткаченко попимал и Бахтина, сосредоточенно молчавшего. Понимал он его потому, что сам Ткаченко был примерным семьянином, любил жену и трудно представлял как бы повел себя, если бы приговор подполья пал на ее голову. Вспоминая Луня, его появление у себя на квартире, свое поведение, Ткаченко прежде всего думал о семье. Не согласись тогда, окажи сопротивление, что мог бы он сделать против троих до зубов вооруженных бандитов? И, может, мчались бы тогда из Львова вот таким же образом снаряженные машины, чтобы посочувствовать и погоревать по поводу уничтоженной семьи товарища Ткаченко, бывшего секретаря райкома.
Успокаивать Бахтина, что-то говорить ему? Нет, не тот Бахтин человек. Не нужны ему слезливые утешения.
В пяти километрах от села Буки обогнали следовавшую туда колонну Пантикова. Командир роты ехал впереди, за ним шли открытые грузовики с восемнадцатью бойцами в каждом. Винтовки, ручные пулеметы и минометы бойцы установили меж колен и держали их обеими руками. Стальные каски — словно густо накатанные кавуны. Обогнав колонну по затрещавшему под колесами бурьяну, Бахтин поднял руку в ответ на приветствие Пантикова и, махнув ею, приказал продолжать движение.
Ближе к Букам земля заметно взгорбилась, дорога зазмеилась, оползая, спускалась в размытые овражки, являющиеся равнинным продолжением горных ущелий. Освеженный ночной влажностью воздух еще не нагрелся, дышалось легко, к тому же с востока заветренело, и пыль относило далеко в сторону, на кустарники, пожухлые от пепла дорог.
Бахтин старался не думать о жене, но куда денешься от назойливых мыслей. Как ни отгоняй их, а трагедия Басецких мертвым узлом увязывалась с его семьей. Враги не бросают угрозы на ветер.
Ругай врага, называй его какими угодно словами — горю не поможешь. Любые эпитеты будут бледны. Чтобы избавиться от этих гнусных убийц, истребляющих даже грудных детей, нужно действовать, то есть вести себя совсем не так, как желают бандиты, предъявляя свои ультиматумы. Нет, такое поведение не в характере Бахтина, не в его понимании долга и чести. «Что бы ни случилось со мной, с моей семьей, я взорву не только их стены, но и фундамент». Так думал Бахтин, лицо его было строго я мрачно.
Подъехали к сельсовету, куда уже прибыли Забрудский и Остапчук, избравшие более прямую, хотя и глухую дорогу.
— Вы на вездеходе, а мы на самолете! — хвалился Забрудский. — Как обошли вас, шановни товарищи! — У Забрудского был хриплый после горлового ранения голос и иногда прорывался астматический кашель, что приписывал он прежде всего аллергическому воздействию какой-то цветочной ныли вредного сорняка, завезенного в эти места чуть ли не из Патагонии. — Убитые лежат в амбаре, лучшего места для них не нашли, так как, несмотря на все наши старания, местные власти никак не могут построить для народа клуб…
Председатель сельсовета послушно кивнул; слушал он понуро, в пререкания не вступал, а, чувствуя косвенную свою вину за гибель семьи активиста, решил покорно смириться с любым наказанием, если он его заслужил. Остапчук более добродушно взирал на председателя, не заступался за него и не бранил, понимая и его трудности. «Загони любого из нас в эту бандеровскую чересполосицу, — думал он, — мамы не выкличешь». Село Буки лежало тяжким камнем на сердце районного руководства, и только была одна надежда на Басецкого. Он заверял в том, что лед вот-вот тронется и поплывут льдины после мощного разлома. Но нет, не поплыли, а наморозило еще толще, хоть аммоналом рви тот лед.
Итак каждый приехавший в Буки думал об одном и том же, и разница была лишь в некоторых, как выражаются музыканты, модуляциях. В том-то и сила общего напора, что за дело берутся все. Каждый давит плечом, помогает советом, и в конце концов громада не только раскачивается, но и передвигается, не только по ровному, а норовит подерзостней, вперед и выше!
Возле амбара, куда все направились пешком, толпились селяне, человек тридцать, может, сорок; сбежались даже дети. Выделялся пришедший строем в полном составе пятый класс школы: их было человек двадцать — мальчиков и девочек с траурными ленточками на рукавах. Школьников привела старенькая учительница в фиолетовой кофточке, с красно-креповым бантиком. Юные души этих ребят с заплаканными, строгими глазами, раненные тяжкой вестью о гибели их подруги, никогда не обратятся к палачам, никогда эти дети не простят убийцам. С теплотой, сжимавшей его сердце, Бахтин наблюдал за поведением старенькой учительницы Антонины Ивановны. Вот эта-то никого не боялась и могла высказать вслух все продуманное ею о кровавых убийцах. Бахтин видел, как к ребятам подошли Ткаченко, Остапчук и Забрудский, поздоровались со всеми и о чем-то говорили с учительницей. В это время подъехавшие мотострелки сгружались с машин, а Пантиков явился за указаниями.
— Задача? Сейчас единственная: выставьте посты, организуйте патрулирование, подозрительных задерживайте… — тихо распоряжался Бахтин, пока районное начальство беседовало со школьниками.
В амбаре было чисто подметено и освежено водой. Выбеленные известью стены украшала хвоя. От нее хорошо пахло. На низких скамьях стояли гробы, возле каждого крышка, все в кумаче. Лица покойников были закрыты.
— Так обезображены, страшно глядеть, — шепнул Бахтину Забрудский. — Я чуточку опередил вас… Отольется им эта невинная кровь, паразитам…
В горле у Забрудского клокотало, глаза были полны слез. Младший лейтенант Подоляка ввел первую группу почетного караула, расставил по местам мотострелков в стальных шлемах и удалился. И сразу простой, привычный каждому амбар сделался строгим и торжественно-скорбным.
Рядом с гробами стояли две пожилые женщины в темных платьях и черных полушалках, наброшенных на поникшие плечи. Восковые свечи в их узловатых руках отбрасывали теплый свет на морщины, на впалые щеки, и чудилось что-то иконописное в простых чертах женщин-тружениц, тех самых селянок Украины, перед будничными подвигами которых не стыдно зажигать лампады.
— Вот та, Платоновна, единоутробная сестра Басецкого, — пояснил Забрудский, придвигаясь к Бахтину, — близнецы были… Колхозница. Активная женщина, только из другого района, — закончил он.
Селяне теперь сгрудились внутри амбара, слева от стенда, где стоял портрет Басецкого, старшины понтонно-мостового батальона, освобождавшего Европу и убитого своими соотечественниками лишь за то, что хотел вызволить их из нужды. Ордена Славы, Красной Звезды, а также медали не лежали, как обычно, на подушечках, а были укреплены на портрете, в том порядке, в каком положено по правилам и как носил их Басецкий.
Прощаясь с Басецким, говорили Ткаченко, председатель сельсовета и представитель от комсомольцев… Из местных жителей не выступил никто, отказались. Негласным вожаком села был Демус, в прошлом бедный крестьянин, потом приймак у местного богатея. Попытки организовать колхоз в Буках пока были безуспешны. Забрудский побывал в селе дважды. По его мнению, все зависело от того, как поведет себя Демус. Если тот согласится, за ним потянется и все село. Об этом еще по дороге в Буки рассказал Бахтину Ткаченко. Теперь Бахтин с интересом наблюдал за Демусом. Каменно-безразличное лицо, сутулая, крупная фигура, редкая седоватая борода клином. Рядом с ним стояли двое мужчин — пожилой, бородатый, и молодой, светловолосый, стриженный в «скобку»; председатель назвал его Иваном-царевичем. У обоих на правой руке недоставало по два пальца — их отрубили бандеровские «эсбисты» за подписание заявления о приеме в колхоз.
Слушая надгробные речи и глядя то на гробы, то на Демуса, то на крестьян с изуродованными кистями натруженных рук, Бахтин думал о величайшей подлости и бесчеловечности оуновцев. Да, они стремятся внушить позорное чувство страха, понимая, что страх — их единственный союзник, потому что народ уже ненавидит их.
Кто-то настаивал — мера за меру! Террор за террор! Против кого же направлять ответный террор? Против населения, невиновного в том, что вожаки ОУН избрали их многострадальную землю для своих кровожадных тризн? И все же не испугались люди! Ширится отпор бандеровцам, зреет ненависть к их вожакам. Люди хотят жить, трудиться! Пример тому — подвиг Басецкого. Не испугался же он! Смертью смерть попрал. Но этих людей, стоявших сейчас понуря головы неподалеку от гробов, — не испугает ли их трагическая судьба замученной семьи Басецкого?
Все направились к кладбищу, на окраину села. Там были подготовлены четыре могилы. Гробик с младенцем опустили вместе с гробом матери.
Солдаты дали салют из автоматических винтовок. Эхо троекратного залпа, облетев горы, вернулось на кладбище, скупо усаженное черемухой и ельничком, березками с уже пожухлой листвой. Дымные латунные гильзы, скатившись с могильного холмика, упали на примятую траву. Отсалютовав, бойцы построились и, чеканя шаг, направились к машине, которая вскоре запылила по грунтовой дороге, ведущей к селу.
Внимание ехавших в машине солдат привлекли ярко окрашенные оранжевые металлические столбики, аккуратно вбитые на полях за селом. Кто-то пояснил: эту землю застолбил прибывший сюда во время оккупации немецкий помещик, которому отдали эти плодородные нивы… Многие солдаты были из крестьян, они приумолкли, угрюмо посматривая на эти столбы, обозначавшие границу бывшего имения фашиста.
После похорон у могил задержались Ткаченко и Бахтин. Поодаль, у кладбищенской ограды, толпились крестьяне, тихо переговариваясь.
День выдался солнечный и тихий. В воздухе кружились желтые, опадающие листья, летела паутина.
— К каждой дырке гвоздь той Басецкий. Ось и дали по шляпке, проговорил высокий, худощавый селянин.
— Комусь треба выришувать задачи влады… — возразил ему робкий голос.
— У кого ножик, той и владыка… Прикордонники прийшлы и ушлы, а бандеровцы тут як тут…
— Комусь треба… — Робкий голос окреп.
— Тоби треба на цвинтарь? В сусиды до Басецкого? Спытай свою жинку, що вона скаже?
Голоса умолкли, люди расходились по домам. По-прежнему падали листья и скрипела под ногами грубая земля. Под кладбище хозяйственные мужики выделили бросовый участок.
— Отсюда домой, товарищ подполковник? — спросил Ткаченко.
— Прямо домой… Здесь оставляем взвод Пантикова.
Тревога, трудные события длинного дня утомили и Бахтина и Ткаченко. Первую половину пути они продремали: машина ехала по мягкой дороге. Когда выбрались на большак, стало не до сна; только успевай подпрыгивать на выбоинах: последние дожди вконец испортили дорогу.
Подполковник докурил папиросу, щелчком вышвырнул окурок, поудобнее устроился в машине; сидевший впереди него сержант зорко вглядывался в сумеречную дорогу, скудно подсвеченную подфарниками.
У сержанта и у шофера автоматы и гранаты. У Бахтина тоже. У секретаря райкома пистолет, рукоятка выпирает из правого кармана. Где уж тут мирный период! Бывает ли вообще у пограничников передышка?
Показались огоньки Богатина. Воздух потеплел. Утверждают, что город ночью отдает тепло, накопленное днем. Вполне вероятно, что так.
— Может, заедем ко мне? — предложил Ткаченко. — И Анечка будет рада…
— Спасибо, Павел Иванович, дела!
— Какие ночью дела?
— Какие? Забыли? Мы же пограничники, Павел Иванович!
— Последую вашему примеру и тоже займусь делом, — сказал Ткаченко. Подбросьте меня, пожалуйста, к райкому. Надо доложить выше. По нашей линии тоже тяжелое «чепе». Такого борца за колхозы потеряли!
— У нас бесследно пропал рядовой Путятин, я о нем вам говорил, сказал Бахтин. — И вот вчера кое-что узнали… Следы привели в село Крайний Кут… Думаю до приезда следователя послать туда капитана Галайду.
Село Крайний Кут расположилось на участке заставы капитана Галайды, а так как Путятин служил на этой заставе, то на следующий день Галайду вызвали в штаб.
— Крайний Кут? — Он был удивлен. — Шарили там, товарищ подполковник!
— Пока данные не уточнены, их достоверность надо проверить, товарищ капитан. — Бахтин одобрительно отметил про себя подтянутость офицера и добавил: — Путятин зверски замучен и зарыт где-то там… в самом селе или за ним… Найти тело! Позднее расследованием займутся следственные органы.
Губы капитана дрогнули, глаза льдисто застыли.
— Только… — предупредил Бахтин, — не горячитесь!
— Слушаюсь, товарищ подполковник!
— Вы с чем-то не согласны?
Не меняя позы, Галайда сказал:
— Мы слишком мягки, товарищ подполковник!
— К кому мягки?
— К нашим врагам, товарищ подполковник. — Краска залила щеки и шею Галайды. Но она говорила не о смущении или стыдливости, а выдавала волнение за свое твердое, укрепившееся с годами убеждение.
— Я понял вас правильно, товарищ Галайда. — Бахтин прикоснулся к его плечу. — Только вы неточно выразились. Мы не мягки, мы справедливы. Хотя не всюду и не все. В этой борьбе, борьбе политической, есть вывихи, шаблонно говоря, перегибы. Кое у кого сдают нервы, что и нужно нашим противникам. Им нужны козыри. Эти козыри — наши промахи. И, пожалуй, главное, что надо всегда иметь в виду: мы действуем на своей территории, а не в зоне противника. А они, их политические вожаки, стараются доказать, что все как раз наоборот… С открытым врагом справиться было бы легче, капитан. А здесь действуют скрытые пружины. Мы ходим по заминированным полям. И хорошо, что здесь все же подавляющее большинство Басецких, а не… Очеретов.
Подполковник прислушался к донесшемуся с улицы шуму: возвращался Пантиков со своими мотострелками.
Машины втягивались через ворота.
— Если подсчитать не арифметически, а политически, — продолжил Бахтин, — злейших, неисправимых останется ноль целых и ноль десятых, как принято было выражаться у нас в училище. Вы какое кончали?
— В Бабушкине, под Москвой, товарищ подполковник.
— И я там. Хорошее училище.
— Очень хорошее… Разрешите выполнять приказание, товарищ подполковник?
— Выполняйте.
Галайда выехал в Крайний Кут на заре, взяв с собой двадцать человек, два пулемета и опытную розыскную собаку Ланжерона.
Ночью прошел густой холодный дождь. Тучи не рассеялись и к утру. Хотя ехали в фургонах, бойцы были в плащ-палатках и касках.
Дорога к Крайнему Куту, разбитая в войну, никем не поправлялась: мосты через ручьи проседали под колесами тяжелых грузовиков.
Переднюю, одну из двух машин, вел Денисов. Рядом с ним сидел Галайда с пистолетом-пулеметом на коленях. У Денисова — автомат и клеенчатая сумка с гранатами.
Оба внимательно следили за дорогой, сосредоточенно молчали. Из-за деревьев, вплотную нависающих над машиной, из-за поворота, из-за валуна могла подстерегать опасность.
До Крайнего Кута было около сорока километров, при такой дороге это займет часа три. Галайда рассчитывал попасть в село не позже девяти часов. В пути у него складывался план действий. Поначалу он соберет всех мужчин села: надо сразу же докопаться до истины. «Я по их физиономиям определю, кто чем дышит», — размышлял капитан, не склонный миндальничать с теми, кто помогал бандитам. Его как бы окатывали волны горячей крови, туманя мозг и заставляя забыть все здравые советы начальника отряда.
Часам к восьми стало светлее, и на ветровом стекле машины высохли последние капли дождя. Ехали по каменистой дороге возле кипящего на камнях потока, вспухшего после дождя. В одной месте его пришлось переехать вброд, затем вымахнуть на взгорок и круто спуститься в долину, разделенную крестьянскими полями.
— Крайний Кут, товарищ капитан, — сказал Денисов.
— Бывал здесь, Денисов?
— Бывал, — сумрачно отвечал Денисов, вспомнив, как они потеряли товарища возле этого села. — Куда держать, товарищ капитан? К сельсовету?
— А знаешь, где сельсовет?
— Знаю.
Второй «студебеккер» повернул вслед Денисову. Хата Кондрата Невенчанного осталась справа. Кондрат задавал корм коням, когда еще издали увидел машины с зелеными военными шатрами. Почувствовав недоброе в этом раннем визите, он вернулся в хату, обмахнулся троекрестием на святой угол и стал поспешно соображать, как ему поступить. Мозг лихорадочно трудился, однако ничего определенного не подсказал перепуганному селянину. По правилам надо бежать на условное место и предупредить о появлении прикордонников — так его учили поступать в подобных случаях и жгли палец для клятвы. Но можно было бы — по-мужичьи прикинул Кондрат — и схитрить. Кто узнает, видел ли он военные машины? Мог же он и не заметить их: прошмыгнули, мол, мимо, и все тут.
Кондрат не сдвинулся с места, замер у того самою стола, где бражничала банда. Вот тут распоясывался Бугай, тут сычом щурился куренной, а там… Казана в хате не было, вынес его Кондрат на погребицу, перевернул вверх днищем, укрыл вениками. А вот не избавился от улики; вывезти бы его, свалить в щель…
Долгие раздумья Кондрата были прерваны стуком в дверь — били палкой. Натянув свитку, сразу почувствовав промозглую оторопь, Кондрат вышел в сени, открыл засов.
— Що ты, бисов сын, ховаешься! — прикрикнул на него скаженный на язык и необдуманные поступки дед Фотоген, как его прозвали за вспыльчивый характер.
Деду Фетогену было, пожалуй, немногим за пятьдесят, но борода, седая до самых корней, выдвинула его в почетный отряд стариков.
— Зараз до сельрады, Кондрат! — Фетоген ринулся со двора и уже за калиткой добавил: — Требуют до майдану всех мужеского пола.
Дело само указывало — надо идти. Не уняв дрожи в коленях. Кондрат пошел в коровник, предупредил жену, кончавшую доить вторую корову, объяснил ей, что уходит, и попытался успокоить ее.
— Що ты, що ты, маты, — неуверенно бормотал он, — там те ж люди.
— Люди… люди… — Помертвевшая женщина прислонилась спиной к стенке сарая. — Буде нам за того хлопчика… Накаже нас господь бог…
— Тс-с, — просвистел Кондрат, — гляди мне, ще наквохчешь…
— Пиду с тобой…
— Ни… Мужеского пола сбирають… Сам голова сельрады казав…
— Сухарей возьми! — крикнула она, когда Кондрат направлялся к воротам. Выскочила из сарая, попыталась догнать мужа — ноги не послушались. — Сорочку сменив бы, Кондрат. Може, на смерть идешь!
Кондрат не расслышал ее последних слов. Страх гнал его, будто подталкивая в спину. Сердце Кондрата учащенно билось, рубаха взмокрела под свиткой.
Еще не дойдя до места, Кондрат увидел расставленных в четкий квадрат солдат, их неумолимые глаза и стальные каски.
Автоматы, выглядывавшие из-под распахнувшихся плащ-палаток, ничего хорошего не предвещали. Кондрат на практике бандеровского подполья привык к тому, что огневое оружие не пристало долго держать холодным.
Собранные на площадь селяне столпились возле крыльца сельсовета. Ни одного румяного лица, ни одной улыбки не заметил Кондрат даже у самых краснощеких и балагуров. Стояли молча. Кондрат увидел пулеметы на машинах и содрогнулся. И вдруг раздался свирепый собачий лай. Измученный поездкой и насидевшийся на привязи Ланжерон рвался с поводка.
Кондрат немало наслышался о вышколенных пограничниками псах. Прямо чудеса рассказывали о них. Если уж сюда привезли собаку, значит, будут брать след, а след, каким бы он ни был давним, приведет к могиле…
Ланжерон успокоился, а Кондрат сжимал кулаки и губы, чтобы не выдать своих переживаний.
Ему казалось, что только на него одного глядит напряженными, высветленными ненавистью глазами советский офицер, прижав к груди, будто распятие, скорострельную убойную машинку. Никуда не спрятаться от этого взгляда.
— Из-за вас, паразитов… — Кто-то больно толкнул Кондрата в бок. Кондрат оглянулся и встретился глазами с таким же ненавидящим и зловещим, как у офицера, взглядом Дмытра Ковальчука, незаможника, гольтепы, не раз побывавшего в камерах польской дефинзивы.
Дмытро жил недалеко от Кондрата и знал о его связях с бандеровцами. Вполне возможно, и об убитом солдате тоже знал.
— Я що, я що… — потерянно залепетал Кондрат. — Я же, Дмытро… ты должен понимать, Дмытро… — Продолжать дальше не позволял окоченевший язык.
Подходили мужики, живущие на дальнем конце села. Словно кнут погонщика, доносился надтреснутый голос Фетогена. Ближе и ближе его шапка из свалявшейся дрянной овчинки и длинная палка, похожая и на герлыгу и на посох. Фетоген что-то объяснил председателю сельсовета. И без отметок по списку, который держал в руках председатель, Кондрат мог установить, что почти все мужчины села явились беспрекословно.
Что будет дальше? В голове Кондрата метались две мысли: либо его заметут в Сибирь, либо сейчас объявится со своим куренем Очерет, и тогда готовь двадцать один казан для москальского войска.
Спасительного куреня пока не было. Офицер начал речь, негромкую, но твердую, будто гвозди забивал. Его слова, а особенно резкий голос говорил он по украински с акцентом «схидняка» — не предвещали добра.
Офицер требовал выдачи преступников, предательски убивших солдата-пограничника, его голос еще больше окреп. Шутить, по-видимому, этот «схидняк» не умел. Он призывал к благоразумию, объяснял политику Советской власти.
Кондрат видел на своем веку фанатиков, так расценивал он заворачивавших к нему бандитов, но в этом офицере он нутром своим почувствовал такую железную волю, с которой раньше не сталкивался. Его намерения не вызывали иных толкований: все знают, куда делся солдат, и если молчат, значит, все убийцы. А как поступают с убийцами?
В это время на площадь сбежались женщины, приволокли детей, заголосили во весь голос, запричитали… Галайда отдал приказ солдатам отодвинуть толпу и обратился к женщинам, требуя от них одного — указать виновных в гибели солдата.
Женщины с испугом отодвигались все дальше и дальше, завороженно устремив взоры на стоявшего в центре сомкнутого, угрожающего строя молодого темнолицего офицера, решительного и беспощадного. Еще одна минута, и его терпение лопнет, как туго натянутая струна, и тогда может случиться страшное, непоправимое…
Это понял прежде всех бывший фронтовик Ковальчук, человек, познавший губительную силу оружия. Он выступил на шаг из толпы и, бесстрашно встретившись с разъяренным взглядом офицера-пограничника, выкрикнул, чтобы услыхали все, чтобы даже эхо далеких ущелий повторило его слова:
— Кондрат! Невенчанный! Вот он, пособник и кат!
Толпа расступилась, и Кондрат остался один, ссутулившийся, с опущенными руками, с испуганно бегающим, трусоватым взглядом.
Галайда двинулся навстречу Дмытру, переспросил его и тогда подошел к Кондрату.
— Ты?
— Ни! Ни! — закричал Кондрат.
— А кто?
— Они. — Кондрат махнул рукой, указав на лес и горы.
— Кто они? — Галайда был неумолим.
— Они! — Кондрат боялся произнести имена: и зараз смерть и тогда смерть.
— Кто? — Галайда поднял пистолет. — Ты мэнэ чув?
— Чув, чув…
— Колы чув, поняв: со зверями я зверь. Кто?
— Скажу тихо, тихо, на ухо, скажу, пан офицер.
Галайда наклонил голову, и Кондрат, приподнявшись на носках, горячо прошептал:
— Бугай, «эсбист» Очерета.
— Где пограничник?
— Не знаю. — Кондрат затрясся. — Увезли его.
— Врешь! — Прищуренные глаза Галайды презрительно смотрели на Кондрата. — Мы найдем его, а ты помрешь, зраднык Украины.
— Покажу могилу… покажу… покажу… — Кондрат размазывал слезы по лицу, а люди, отстранившись, глядели на него страшно, как на зачумленного.
Кондрат слабыми, будто ватными ногами шагал впереди капитана. С ними шли Денисов и Магометов, Сбоку от Кондрата прыгал и ярился Ланжерон. Его вел инструктор.
Автоматчики захватили с собой щупы, обычно служившие для отыскания схронов, и саперные штыковые лопаты.
Жена Кондрата и двое детишек-семилеток, мальчишка и девчонка, еле поспевали за процессией, направлявшейся к могиле Путятина.
Галайда оставался жестко собранным и, кроме поставленной перед собой цели, старался не думать ни о чем. Свое поведение он считал правильным, оружие, взятое наизготовку, все-таки подействовало. Угрызения совести не мучили его. За превышение прав он готов был нести любую кару, но как в данной ситуации можно было поступить иначе, он не знал. «Ты ему азбуку коммунизма, он тебе нож в пузо! Нет, нет и нет!» В такт быстрому строевому шагу оттачивал свои мысли Галайда, плотно сцепив челюсти и не позволяя иссякнуть гневу.
Могилы в общепринятом понимании не было.
Кондрат постарался сгладить яму и замаскировать ее листвой, валежинами и мелкими камешками. Прошло немного времени, грунт еще не осел, и яму невозможно было отличить от местности.
— Тут, — указал Кондрат и подвинул ногой валежник.
— Давайте! — приказал Галайда.
И солдаты застучали о камни лопатами. В пяти шагах от ямы, отрешенно опустив длинные руки, стояли председатель сельсовета, а за ним Дмытро Ковальчук, чувствовавший себя героем дня. Он даже сам попытался взяться за лопату, но его отстранил старшина.
— Ты понятой, — сказал он.
Капитан Галайда, упорно, не мигая, следил за сильными взмахами лопат, и сурово сжатые губы выдавали его напряжение.
Когда лопата старшины вдруг наткнулась на мягкое, все остановились. Кондрат, подавшийся было вперед, испуганно отпрянул.
В яму спрыгнул Денисов, взялся первым за обернутое в рядно тело. Денисову помог Магометов, и они вытащили труп на край ямы, а потом перенесли его подальше, на жухлую и ломкую траву.
— Фельдшера нет в селе? — спросил Галайда председателя сельсовета, безучастно наблюдавшего за всем.
— Що? — Стряхнув с себя оцепенение, тот беспомощно замигал белесыми ресницами.
— Я спрашиваю: фельдшера нема на селе?
— Нема фершала. Був, а зараз нема.
— Где он?
— В прошлом роци вбыли. Завязал рану прикордоннику.
Не разворачивая рядно и пока не опознавая убитого, труп положили на плащ-палатку и понесли вчетвером. Председатель сельсовета вызвался сам сделать гроб.
— Не нужен гроб. Довезем к себе и там похороним с честью. — Галайда приказал взять телегу у Кондрата и запрячь его коней.
Кондрат суетливо помогал исполнить приказ: укреплял постромки, вытаскивал гриву из-под хомутов, подвесил на крюк цибарку и, втащив на задок ясли, засыпал их половой.
— Чего он так старается, товарищ капитан? — спросил старшина Пивоваров. — Как он? За арестованною или как?
— Он поедет на своей мажаре, — объяснил Галайда. — Пускай забирает семью и пожитки.
— А Путятина куда?
— На машину. Исполняйте!
Сомнения возникли в одном. Забирая в город семью Кондрата, капитан сохранял им жизнь. Но разве месть не ждет также и Ковальчука?
— С нами или остаетесь? — спросил Галайда у Ковальчука.
— Тикать не хочу. Только ось… — Тот помялся. — Нечем их встретить.
— Понятно. — Галайда приказал старшине Пивоварову выдать Ковальчуку автомат и три диска. — Остаетесь комендантом этого дома, товарищ Ковальчук. Никого не пускать, коров доить! Будем сюда наведываться…
Казалось, все не по правилам делал этот молодой офицер с самого начала. И наконец, это вручение автоматического оружия малоизвестному человеку.
Осторожный старшина заколебался, попробовал намокнуть, но Галайда взглядом оборвал его.
— Яки маете вопросы? — спросил Галайда у селян.
— Можно мени? — Председатель сельсовета отвел капитана в сторону. Ось вы дали оружие Ковальчуку, а нам?
— А вам зачем?
— Для того же самого.
— Ковальчук будет бить по бандитам, а вы по кому?
— Так що, чужак Ковальчук, може, ему вирытэ, а нам ни?
— Вы крутили, молчали, а Ковальчук прямо сказал, храбро…
— Нам страшнее, у нас хозяйство, а ему що? А потим нема у нас оружия. Выдали бы нам оружие для обороны, мы бы держали наряды; пришли бандиты, разве мы допустили бы людей варить…
Председатель говорил искренне. Галайда пообещал доложить его просьбу начальству: сам он такого вопроса решать не имел права.
— Дадите, мы вам будем складывать бандитов у ворот…
— А как остальные думают?
— И по-моему, и по-своему, кто как.
— Может, спросить их?
— Нельзя. Будет оружие, тогда и спрос.
— До побачення! — Галайда смягчился и подал руку председателю. Решат, приеду!
Машины и вслед за ними подвода с семьей Кондрата тронулись с места. Селяне молча провожали отряд. Ни одна баба не запричитала, никто не пожалел Кондрата; да и чего было жалеть: уходил от смерти со всей семьей. И конская упряжка с ним, да еще навалил на телегу харчей и пожитков. Увозят его под охрану, а тут налетят банды и пустят все по ветру. У Кондрата все ясно, а у них? Остается один Ковальчук с автоматом. Надолго ли хватит у него патронов в круглых тарелках, что доверили ему?..
…Экспедиция в Крайний Кут была закончена менее чем за сутки. Бахтин внимательно выслушал доклад Галайды, объявил ему благодарность и тут же позвонил во Львов, генералу Дуднику.
Замученного бойца решили похоронить в Богатине с воинскими почестями.
Недолго удержалось хорошее настроение. В середине дня Солод доложил Бахтину о поведении Галайды в село Крайний Кут. Как выяснилось на экстренном допросе Кондрата Невенчанного, капитан применил недозволенные методы и вместо благодарности заслуживал наказания.
— Дело трибунальное, товарищ подполковник, — со вздохом закончил Солод и протер очки отутюженным белым платком.
— Не спешите с выводами, — остановил его Бахтин, — я сам поговорю с Галайдой. Он еще здесь?
— Здесь, товарищ подполковник. Уточняется ритуал похорон героя…
— Героя?
— Простите, занявшись капитаном Галайдой, я упустил рядового Путятина. — Солод попросил позволения и, перелистав показания Кондрата, зачитал то место, где сообщалось о поведении захваченного в плен пограничника. На вопрос, кто его мать, Путятин ответил: «Родина!» В ответ на вопрос Бугая, кто его отец, солдат ответил: «Сталин!» Когда его спросили, за что он получил медаль, Путятин ответил: за то, что уничтожал предателей Родины.
— Мезенцев знает? — спросил подполковник.
— Нет. Я с ним не виделся.
— Познакомьте его с этим материалом и передайте мою просьбу продумать пропагандистские выводы. Поведение Путятина перед лицом мучительной смерти… — Бахтин запнулся в волнении, быстрым взмахом ладони протер глаза. — Ну, вы понимаете сами, товарищ старший лейтенант, и попросите ко мне Галайду.
Капитан Галайда стоял перед начальником отряда. Его серые строгие глаза и плотно прижатые к форменным бриджам ладони — все говорило само за себя.
Подполковник закончил чтение показаний Кондрата Невенчанного, спросил:
— Соответствует действительности, товарищ капитан?
— Да, товарищ подполковник.
— Я предупреждал вас. Предупреждал?
— Так точно, предупреждали, товарищ подполковник!
— Зачем же вы применили столь… несвойственные нам методы? Зачем угрожали оружием?
— Убийцы молчали…
— Убийцы? — переспросил подполковник.
За решетками окон лежала густая ночь. Шторы не были задернуты. Верхний плафон освещал мужественное лицо капитана. Сапоги у него были вычищены (и это после такого похода!), гимнастерка плотно облегала стройное, сильное тело, ремень туго опоясал гибкую талию, на ремне кобура, отяжеленная пистолетом.
«Такого молодца отдать трибуналу?» — думал Бахтин, ища выход.
— Все село знало, товарищ подполковник! Если не убийцы, то сообщники… — Голос капитана был резок и отрывист. — Я вспомнил рядового Путятина… У него была родинка…
— Родинка?
— Да, вот здесь… — Галайда поднес руку к щеке и снова опустил. — У него отец бригадир тракторной бригады, награжден орденом Ленина…
— Так… — Подполковник слушал, казалось, логичную речь капитана, внимательно следил за выражением его волевого лица, за дерзкими огоньками, мелькавшими в его светлых, будто слегка подсиненных глазах.
Понять его мысль было нетрудно: молодой офицер считал излишне мягкими методы борьбы с бандитско-националистическим подпольем. Оружие врагов страх.
Поэтому на страх надо отвечать страхом! Беспощадное подавление. Пособников наказывать жестоко! Нужно, чтобы население почувствовало силу Советской власти. Пойманных с оружием подвергать публичной казни. На террор отвечать террором. Надо разорвать еще кое-где существующую круговую поруку и воодушевить народ на борьбу. Таких мер требовал капитан Галайда, но против них выступал Бахтин. Его предупреждения перед экспедицией в Крайний Кут, оказывается, падали на каменистую почву.
Видимо, людям с подобным характером нужно строго приказывать, а не пускаться в философию. Были рассуждения, просьбы — приказа не было. К лучшему это или к худшему, сказать трудно. А пока заведено дело, составлен и пронумерован протокол допроса…
Кому в руки попадет это дело? Если чинуше или, того хуже, карьеристу… Во всяком случае, Бахтин будет отстаивать Галайду, Если потребуется, примет вину на себя.
— Как вы рекомендуете воодушевлять народ на борьбу?
— Выдать населению оружие, товарищ подполковник!
— Населению?
— Активистам, желающим взять его. Человек, получивший оружие, уже наш, товарищ подполковник. Туда ему нет дороги!
— Уточните!
Галайда рассказал о просьбе председателя сельсовета, человека тихого и запуганного. Бандиты могут нагрянуть в село в любой момент и устроить расправу. Пусть население само обороняет себя, бьет бандитов. Их не так много! Кулаки? Они не страшны, когда у народа будет оружие! Дзержинский призывал чекистов к гуманизму. Верно! Но Дзержинский отвечал террором на террор и презирал мягкотелость.
— Я приду к ним с азбукой гуманизма, а они ответят гранатой! — сжав кулаки, закончил Галайда. — Нет! Я то же самое скажу трибуналу, товарищ подполковник! Люди хотят спокойно жить, обрабатывать землю, посылать в школы детей, а их принижают, держат в страхе, уродуют души, характеры… Галайда встал, вытянулся, руки по швам. — Куда мне, под арест или на заставу, товарищ подполковник?
— Пока на заставу, товарищ Галайда. — Бахтин подал ему руку, задержал. — Ого, боксер?
— Нет, товарищ подполковник! Волейболист.
— До свидания, капитан!
Уже ночь, но для подполковника, как и для всех пограничников, ночь это день. Бахтин думал… Думал о Путятине, о Кутае, от него пока не было вестей, думал о Крайнем Куте и Ковальчуке, которому молодой офицер, как заявил следователь, неосмотрительно доверил оружие… И думал о жене: подметное письмо тоже не давало покоя.
Над ямой, где сидели в ожидании свидания с Очеретом Кутай и Сушняк, послышался легкий шум. Они уже выспались. Сушняк зажег лампу, посмотрел на часы. Было восемь часов вечера. Скрипнули петли люка, и в темном провале показалось смутно белевшее лицо Катерины.
— Як вы тут? Живы? — спросила она весело.
— Пока живы, слава Исусу, — ответил Кутай.
— Ну, раз живы, треба исты…
Она спустила в подойном ведре горячую картошку, кусок сала, бутылку самогонки. Вытащив опорожненное ведро, нагнулась, будто пытаясь их рассмотреть.
— Угощайтесь и спочивайте. Придет час, позову.
Ляда плотно захлопнулась. Сушняк отодвинул лампу на край табуретки, нарезал финкой сала.
— Как? — Он кивнул на бутылку.
— Не будем.
— Не будем так не будем. — Старшина убрал бутылку, подвинул кубышку с водой, дунул в чашки.
— Как настроение? — спросил Кутай, поев картошки и сала.
— Как? — Сушняк выпил воды, обтер тыльной стороной ладони губы. Читал я рассказ «Кавказский пленник». В аккурат так: яма, дивчина. Только там чеченка, а у нас родная дочь Украины. Ну, какая инструкция? Опять почивать?
Кутай продолжал размышлять. Дело представлялось так: либо Катерина заподозрила их и послала за подмогой, либо задерживается Очерет.
Лейтенант припомнил все подробности беседы с Катериной и вывел основное заключение: недоверие могло быть вызвано лишь одним немаловажным обстоятельством — долгим разрывом во времени между моментом перехода границы связником и его появлением в пункте связи. В штабе отряда были сведения о том, что Очерет ищет связника «головного провода», даже сам выезжал на рекогносцировку. Муравьев отработал фиктивную акцию, которая должна была бы ослабить подозрения куренного. Если Очерет ничего не знает, еще лучше: можно будет не только рассказать о ней, но и пожурить его за плохую осведомленность.
Многое прояснится при первом свидании. Кутай не тешил себя иллюзиями, хотя молодость и позволяла ему легче относиться к жизни: куренной был старше его лет на десять, а то и на все пятнадцать, и опыта ему не занимать. Без подготовки, один на один лейтенант не решился бы брать такого матерого противника. Над операцией думали многие, и вступать в соревнование с коллективным разумом подпольному атаману было труднее. Хотя и при нем не только значилась, но и умело работала служба безопасности, вымуштрованная гестапо. Где промахнется Очерет, поправят «эсбисты». Их больше всего нужно бояться. Их метод известен: чтобы поймать одного, они убивают десяток.
Старшина Сушняк, устраиваясь удобнее на своем ложе, шуршал соломой. Он тоже размышлял.
Возможно, мысли его были далеки отсюда, витали в селе, откуда старшина получал грустные известия: хату еще не покрыли после немцев, брата, без вести пропавшего на Сандомирском плацдарме в момент прорыва, так и не нашли. Кто-то извещал в частном письме: геройски сгорел в танке. Отец вернулся с войны без ноги… А может, и менее грустные мысли беспокоили Сушняка, может, мерещилась ему дивчина, ее белые коленки с ямочками… Разное приходит на ум в таком возрасте. Во всяком случае, он тоже не спал, а если и подремывал, то чутко, как стриж на колокольне.
И снова над люком склонилась Катерина.
— Выходьте, — певуче пригласила она.
Кутай первым поднялся с пола и полез вверх по зыбкой лесенке, поскрипывающей под его ногами.
Последний шаг лейтенант сделал с расчетом выпрыгнуть из краивки, распрямившись, как сжатая пружина. Надо быть готовым ко всему. Катерина стояла в небольшом отдалении и, прикрыв завеской рот, улыбалась глазами.
— А вы того… перелякались? — сказала она, опуская завеску.
— Обережность,[19] а не переляк, — сухо обрезал ее Кутай. — Веди!
— Треба закрыть ляду.
Сушняк отстранил Катерину и с крестьянской прочной медлительностью замаскировал вход в краивку. Хозяйка с пристальным вниманием наблюдала за ним и помогла привязать корову.
— Селянин ты? — спросила она задумчиво.
— Так, — односложно ответил Сушняк.
Катерина повела их по тому же пути, что и прежде: через чулан в сени. Приоткрыв дверь в горницу и заглянув туда, она пропустила их вперед.
Горница освещалась лампадой. Красноватый от цвета стекла огонек усиливал обстановку таинственности и тревоги. Под позолоченным окладом матово поблескивающего образа богоматери смутно проступало лицо человека, глядевшего на вошедших тяжело и недоверчиво.
Во всем — в набычившейся фигуре, низкой шее и широких плечах угадывалась мрачная, беспощадная сила. Карман ватника демонстративно распирали две «лимонки», кобура была расстегнута. В боевом положении немецкий автомат с рожковой обоймой. Около окна застыл человек, широко расставивший ноги, обутые в желтые шнуровые краги. Автомат его был нацелен на незнакомцев.
Под иконой сидел Бугай, у окна стоял «эсбист» по кличке Кнур.
— Слава героям! — Бугай вскинул руку.
— Героям слава! — ответил Кутай.
Обменявшись приветствиями, установленными организацией для вооруженных боевиков, оба взглянули на Катерину: пришел ее черед как связника, принявшего грепс, представить резидента.
— Знакомьтесь! — Она назвала Бугая — начальника «службы безпеки» и Пискуна — представителя «закордонного провода».
Телохранителей она обошла своим вниманием. Их доля — молчать и слушать.
— Давайте сядемо. — Кутай устроился у стены. Бугай — напротив на лавке, ближе к столу.
Падающий сверху мерцающий свет лампады резко обозначил глубокие тени на его бугристом лице, бледном, с темными набрякшими припухлостями под глазами. Они сидели, недоверчиво поглядывая друг на друга, изредка бросая вопросы.
Телохранители стояли неподвижно, оба держали палец на спусковом крючке.
— Як дойшлы? — спросил Бугай.
— Добре дойшлы.
— Чего так долго затрымались?
— Были на акции. — Кутай догадался, что Катерина поделилась своими подозрениями и «эсбист» их проверял.
Катерина стояла позади Бугая. Ее красивое лицо выражало притворное равнодушие.
Сказав об акции, Кутай не развивал сообщение. Подробности могли только осложнить его положение, запутать и вызвать дополнительные подозрения.
— В яком районе була акция?
— Подальше того мисця, где перешли кордон.
— Що за акция? — Голос Бугая держался на низком регистре, басовитый, булькающий.
Разговор принимал нежелательный оборот.
— Що за акция була? — переспросил Бугай, исподлобья переглянувшись с Катериной.
— Нормальна, — коротко ответил Кутай.
— Яка нормальна?
— Зныщили несколько энкеведистов.
— Зныщили? — Бугай немигаючи уперся в Кутая глаз в глаз.
— Зныщили, — повторил Кутай и стойко выдержал испытующий взгляд Бугая.
Бугай шевельнул толстыми коленями, глазки его сузились. Еще минута, и можно потерять контроль над этим изувером. Следует показать свою власть старшего по руководству. Кутай решительно поднялся, раздраженно махнул кулаком.
— Вопросы буду задавать я! Де Очерет?
Бугай встал, и на его лице появилось выражение деланной угодливости, хотя сомнения не покинули его.
— Очерет буде! Зараз его нема… — И Бугай тупо вернулся к тому же: к подробностям перехода границы.
— Обо всем буде балачка с Очеретом, — строго осадил его Кутай, — це его ума дело. Прошу знать, колы его не будет, я повертаюсь…
Бугай пообещал устроить свидание с Очеретом через одну ночь по возвращении куренного с акции.
— До побачення! — сухо попрощался Кутай.
— Прошу не винить, пане зверхныку.
Бугай огладил волосы ладонью и, натянув серосмушковую шапку, заломил ее перед зеркальцем, вмазанным в простенок.
Катерина наблюдала за ним с неостывающей тревогой и по его знаку вышла первой из горницы, за нею Кнур, мягко, звериной походочкой. Кутай пристально прослеживал каждое движение телохранителя, способного по незаметному намеку своего хозяина круто, не поворачиваясь, из-под локтя скосить их автоматом.
Под наружными окнами шагов не было слышно. Значит, уходили через двор. Лампадка угасала. Лик богоматери стал темнее и строже.
Кутай подтянул фитилек, опустил пробковый поплавок, понюхал пальцы: приятно пахло конопляным маслом.
Бесшумно вошла Катерина, предложила ужин. Кутай отказался.
— Тогда пойдем до краивки.
Ночью никто не беспокоил. Сушняк ворочался на соломе. Неопределенность положения угнетала его. Тихо, на ухо Кутай повторил старшине план: если Очерет придет с Бугаем, на долю Сушняка выпадает Бугай. Телохранителей пострелять, Очерета брать живьем.
— На воле ясно, — также шепотом заметил Сушняк, — а вот в ямке…
— А что в ямке?
— Замуруют. Ни вам выслуги лет, ни мне медали.
— Замуруют, уйдем подкопом, — отшутился Кутай, продолжая обдумывать положение, которое складывалось несколько иначе, чем предполагалось в кабинете майора Муравьева.
Поговорили еще немного, а затем каждый углубился в свои думы. Кутай предвидел опасные осложнения: кое-что они недоработали, не все выспросили у Стецка. Теперь важно было, как поведет себя Очерет.
По плану операции предусматривалась связь с поддерживающей Кутая группой пограничников. Если бы они дожидались Очерета в хате, тогда все ясно: проще простого найти способы связи. А из подземной краивки?..
Пока «эсбисты» вели переговоры с «мюнхенским связником», Очерет замкнулся в своем бункере. Ни на какие акции, о которых говорил Бугай Кутаю, куренной не выезжал, да и не было акций, требующих его участия.
У Очерета обострились боли в «попереке»: давал о себе знать застарелый радикулит. Боль не смертельная, тупая, и куренной матерился, со скрипом размельчая крепкими зубами горькие пилюли и запивая их квасом. Помогали горчичники и раскаленный на жаровне песок.
Бугай возвратился от Катерины с путаницей в мозгах.
— Чи ты загубил собачий свой нюх, чи ты занимался с Катериной, бормотал батько, ревниво оглядывая главу «эсбистов». — Так и не поняв я, чи нам энкеведиста подсунули, чи натуральный связник…
— Ты сам разберись, — виновато отговаривался Бугай. — Склизкий он: ты его с головы — он вывернулся. Ты его за хвост — он меж пальцев.
— За жабры треба, за жабры, — тоскующим, отрешенным голосом учил куренной. — Пока ты рассундучивал связника, энкеведисты навели рух на Крайний Кут.
— Ну?
— Ось тоби ну! Запрягли Кондрата, уволокли в Богатин и твоего вареного увезли.
— Вареного? — Бугай опешил. — Да мы его так добре заховали.
— Выдал Кондрат…
— Вбыть его треба. — Бугай скосил налитые кровью глаза на куренного, мучительно кривившего губы.
— Увезли же Кондрата.
— Семью вбыть!
— И семью увезли. Хитромудрый начальник заставы.
— Галайда?
— Он. — Очерет язвительно хмыкнул. — И Галайду вбыть?
— Як же так? — Бугай покачнулся, заскрипела под его литым телом табуретка. — Кондрат був наш до печенки-селезенки. Застращал я его до самых пяток, а воно ж дывысь як…
— Выдали его, Бугай, выдали.
— Выдали? Кто? — Бугай угрожающе приподнялся с табурета.
— Дмытро Ковальчук. Знал такого?
— Ни, не знал… — поиграв сеткой морщин на лбу, ответил Бугай.
— Усих не застращаешь, — успокоил его куренной, — а надо. — Он повернулся на бок, поправил мешочек с горячим песком у поясницы, почесал снизу, от шеи, бороду. — Возьми человек пять-шесть, не больше, давай до Кута и пристращай зрадныка, Ковальчука того самого.
— Добре, — охотно согласился Бугай. — Я его…
— Ось его — як хочешь, Бугай. Хочь холодец с его вари, хочь копченый окорок. Не застращаем Крайний Кут, расползутся от нас селяне, як тараканы… Ой, Бугай, пособи на спину повернуться…
Бугай помог куренному, и они расстались, договорившись после акции вместе смотаться в Повалюху, к мюнхенскому связнику.
В начале десятого Бугай объявился в Крайнем Куте. Добирались до села пешком, устали, но расслаблять группу, делать привал Бугай не хотел. Ему не терпелось отплатить «зрадныку», как он и куренной называли человека, помогшего выявить преступника.
«Эсбисты» умело, бесшумно, не хрустнув веточкой, окружили хату.
Ковальчук же, справившись по хозяйству, надоив цибарку молока и разлив его по кувшинам, взял на болты ставни, рано улегся спать и заснул крепким сном, понятным после пережитых волнений.
Первого стука в окно он не слышал, когда стук повторился, и, как догадался он, прикладом, понял: пришли по его душу.
Ковальчук, пойдя против бандеровцев, знал, что прощения ему не будет. В горах и лесах все жили под страхом смерти. К этому позорному чувству не мог привыкнуть Дмытро, хотя вся жизнь его проходила в унижении — и на полонине, где он был овчаром, и на косматых горных речках среди смелых плотогонов. Не мог он нажить себе даже доброго кентаря — нарядно расшитой гуцульской безрукавки, зато помнил наизусть предсмертную речь Олексы Борканюка на суде в Будапеште, не поддавшегося хортистам и не испугавшегося пыток в кровавой Маргитской тюрьме. Как Олекса валил своим топором вековые сосны, так и Красная Армия свалила Хорти и Пилсудского, свалит и Бандеру и Мельника, Бугая и Очерета.
— Видчыны, Дмытро, — раздался голос у хаты.
Тесно стало в груди, взял автомат, врученный ему пограничниками, приготовился.
Возле окна затихло, ни голосов, ни стука. Зато в дверь ударили несколько прикладов, а потом грохнули чем-то тяжелым, бревном или дышлом; с треском лопнули сшитые в паз доски пихты-смереки.
Ковальчук спрятался за угол печи, нажал на спусковой крючок. Добрая очередь, отдавшаяся гулко в ушах, отбросила нападавших. Дмытро уперся босыми ногами в пол, укрепился всем телом в ожидании. В хате непривычно запахло сгоревшим в патронах бездымным порохом. Ковальчук прислушался. Тишина обостряла восприятие, тревожила, но страха не было, пришла гордость, пожалуй, так можно было назвать овладевшее им чувство.
Явились те, кто не мог смириться с мыслью, что такие бедняки, как Ковальчук, получили право на жизнь без захребетников и кровососов, без тех, кто считал простой народ быдлом, рабочим скотом, вынужденным только униженно просить и лишенным права требовать, а тем более бороться. Они пришли сюда, чтобы заставить его ползать на коленях, целовать их сапоги. Нет! Ковальчук стоял прямо, не было в душе его чувства страха.
Он радовался великолепию своего последнего часа, и если бы мог, кричал бы на весь мир, но не постыдные слова о пощаде, а взывал бы к борьбе с теми, кто мешает ему стать хозяином прекрасной украинской земли.
Так думал перед решительной, неравной, но славной битвой батрак, плотогон и овчар Дмытро Ковальчук.
Он не валялся у них в ногах, не молил о пощаде, не трясся: нет, он дрался с ними! Он был выше их, отступивших от двери. Теперь они испугались наконец-то…
Бугай не ожидал сопротивления. Все и всегда покорялись ему безропотно. Встретив отпор, он решил не рисковать людьми и в переговоры не вступать. Понял: Ковальчук им все равно не поверит. Надо предпринимать что-то другое. А тут еще, заслышав выстрелы, начали сбегаться селяне. Пока они не решались подходить близко, знали, чем пахнет лишнее любопытство. Они выжидали результатов поединка. Бугай подозвал Кнура, приказал ему швырнуть в дверь гранату.
Кнур изготовился, дело было привычное, выждал, пока Бугай спрятал свое грузное тело за дубовую колоду, вставил капсюль, с пробежкой размахнулся и — плашмя. Взрыв раскатился грохотом, эхом отозвались ближние ущелья.
Из провала двери простучала очередь, другая, будто рвали на куски крепкое миткалевое полотно. Бесприцельные пули улетели куда-то к кукурузной делянке и веничному просу. Зато граната помогла, занялась солома, сперва робким языком под стрехой, затем с рыхлой соломы огонь побежал выше, схватился за свежий пласт, вгрызся, ветерок завернул его, отслоил, и дружно заиграло пламя.
— Що треба! — прохрипел из-за колоды Бугай своему соратнику Кнуру, умостившемуся за той же колодой. — Сам Исус начал, нам бы ладно закончить…
Селянская хата что порох: сосна, пожухлая солома. Огонь весело справлялся с шатрововязанной из тонкожердья кровлей, обнажая и обгладывая яркими языками кирпичную трубу. Взялась с треском камышовая крыша сарая, и тут же испуганно замычали коровы.
— Скотина там. — Кнур хотел было подняться, в нем вдруг заговорили и совесть и чисто крестьянская жадность.
— Разменяет тебя Ковальчук с автомата. — Бугай прижал его локоть. Мясо е мясо, живе чи смаженэ.[20]
Пожар радовал Бугая. Жуткое зрелище ласкало его бандитское воображение, тешило его мстительное, жестокое сердце.
И Кнур уже спокойней выдерживал предсмертное мычание обреченных животных. Довольно поглядывая на разрушительную работу огня, он свернул козью ножку, нагреб в нее кременчугской махорки и, прикусив цигарку зубами, принялся высекать огонь кресалом, чтобы запалить обработанный золой конопляный трут.
— Ну и дурень ты зеленый, — с досадой сказал Бугай, наблюдая за безуспешными попытками Кнура, — кресаешь по кремню, искру ладошкой ловишь. — Он кивнул на пожар. — Прикуривал бы от такого трута, га?
Подзадоренный своим начальником, молодой, полный сил парень с удалым присвистом ринулся к хате. Что стоило вырвать головешку или схватить алый уголек твердыми, железными пальцами?
И в этот миг, короткий, как след падающей звезды, застучал автомат. Значит, жив был, не задохся от дыма новоявленный Ян Гус.
Кнур на лету рухнул как подкошенный, потом, приподнявшись на локтях, прополз с пол-аршина по сочной траве, смазанной ночной росой. И упал, ткнувшись лицом в эту росную траву, ударился грудью об автомат. Тщетно пытался Кнур оторвать сжатые в конвульсии кулаки от травы; кровь вскипела в горле, обожгла губы, запузырилась.
Ковальчук, как позже свидетельствовали селяне, стрелял до последнего патрона, судя по отысканным на пепелище трем выпотрошенным дискам. Но стрельба его была бесприцельной, салютовал он самому себе перед кончиной, пощады не просил, не ждал ее.
Ныне, если кто попадет в Крайний Кут, увидит обелиск у пригорка, где стояла хата Кондрата, а на камне то же самое имя, что и на вывеске правления колхоза: «Дмытро Ковальчук».
Если спросите, за что такая честь чужаку-гуцулу, овчару и плотогону, ответят: «Он открыл нам дорогу к бесстрашию».
Завершив акцию мести, Бугай вернулся тайными тропами в штаб-квартиру. Убитого по глупому случаю Кнура не оплакивали, с собой не взяли, а закидали камнями и землей в той же яме, откуда увезли солдата Путятина.
Хмуро выслушал куренной доклад своего «эсбиста», покрутил головой.
— Выходит, баш на баш, такая арифметика. Значит, прикурил Кнур? Очерет хохотнул в бороду и тут же выбросил покойника из памяти: занимали другие дела.
«Поперек» притих, можно было встать, не сгибаясь в три погибели. Если вдруг и вступит в поясницу, так не до упаду. Очерет отдал приказ готовиться к поездке в Повалюху. После некоторого раздумья решил не связывать себя большим конвоем.
— Ты останешься за меня, — сказал он Бугаю, — с собой возьму Танцюру и… — поразмыслив, добавил: — Ухналя. Напустил ты мне с мюнхенским связником такого тумана… Сам разберусь. Ты, Бугай, скоро и самого Исуса возьмешь под подозрение. Ось побачишь, яким форсом встренем мы зверхныка. Треба его умаслить, бо ты грубый був с ним, а они, як и всяко начальство, хоть дурни, но обидчивы…
Как и положено, отправились в Повалюху ночью, в седлах, при одном ручнике-пулемете. Танцюра вел пару коней, подседланных венгерскими седлами, — для мюнхенского связника и его адъютанта.
Ухналь ехал впереди, на случайном коньке — свой приболел, — тугоуздом и дрянном по характеру. Езда в горах требовала от лошади внимания, самостоятельности. А этот конек был «равнинной» лошадью: полагался во всем на всадника.
Так неудачно начиналась эта ночь для Ухналя. Предчувствие грядущей опасности не покидало его после возвращения из Богатина. В своем привычном схроне ему вдруг все показалось иным: и оружие, и сила, и вроде много своих, а все какое-то чужое. В городе — будто Ухналь попал на яркий свет из темной ямы — люди жили спокойно и независимо от всесильного, как ему прежде думалось, Очерета: ходили на работу, торговали на базаре, учили детей, слушали радио, смотрели кино, смеялись, любили. Ненавистные учреждения, проклятые бандеровцами, имели вывески. Над райсоветом ветер играл красным флагом, его не спускали и в будни…
Значит, была там радость, не хотели люди менять светлые дома с балконами на схроны, не желали крови и страданий. Да и ради чего льется кровь? Ради того, чтобы снова богатели помещики и кулаки, фабриканты и винокуры. Оглянись вокруг на своих «соратников», у каждого сотни десятин пахоты, лесные угодья, и разговор у них только о барышах, о прошлой вольготчине, кутежах и забавах… Иной раз послушаешь, слюну сглотнешь, а в другой раз зашкворчит на сердце, дал бы в зубы, а то и автоматом полоснул бы… Тьфу ты, откуда такие думки, тряхни головой, Ухналь, выкинь их в канаву, притопчи сапогом, чтобы не вынюхали «эсбисты», собачьи у них ноздри.
Ехали шагом, рассеять дремоту могли только живые, разящие прямо в сердце мысли. Разве забудешь Ганну? Тоскует она по любви и верности… А что может предложить ей лесной зверь, который даже христианского имени не имеет? Только такое же звериное чувство…
Тишина. Ухналь вздрагивал от знобкого холода, уже бравшего за спину. Парно дышал конек. Пахло от него потной шерстью и неистребимой плотью земли. Крестьянин, добрый парубок Петро просыпался в Ухнале. Вспомнились отец и мать, они строго осуждали его, не давали родительского благословения на войну против своих и ни разу не захотели видеть его в обличье всадника из дивизии СС «Галичина».
Батько нагнал авангардного конвойца. Задышал паром горячий конь куренного. Пытаясь протиснуться по узкой тропке боком, Очерет зыркнул недовольно в единственный глаз Ухналя, звякнуло стремя.
— Дремаешь, хлопец, — буркнул Очерет.
— Ни…
— А то я не бачу, шатает в седли, як привязанного. Ну? — в басовитом шепоте наметилась угроза.
Ничего не ответил Ухналь, только поддал шенкелями ленивого конька да постарался вытряхнуть лишние мысли из давно не стриженной головы.
К Повалюхе подъехали с горы, и хотя ничего подозрительного не было заметно, все же пришлось спешиться, отдать повод Танцюре и провести разведку.
— Чисто, — доложил Ухналь по возвращении.
— Не стучал у виконце?
— Да як же я можу, не було наказу.
— Тогда слухай приказ, — сурово распорядился Очерет, — ты останешься с коньми, гляди за ними, щоб голоса не дали. Я пиду с Танцюрой… Подышал в раздумье, почесал бороду. — Колы що, будешь прикрывать пулеметом.
Отдавая приказ, Очерет думал о Катерине. Его затосковавшим, мутным от ожидания глазам представлялась молодица.
Очерет забыл про мюнхенского связника, думая о ней. Потому и изменил программу: поначалу свиданка, а потом дела. Куда он денется, закордонный гость, засунутый в яму!
Катерина еще не спала, и ей не нужно было повторять условного стука. Быстро очутилась у наружных дверей, спытала для проверки и, услыхав знакомый голос, радостно распахнула дверь.
— Казать дела аль посля? — игриво спросила Катерина.
Очерет любовно обнял ее взглядом.
— Посля, Катря, — и снял оружие, чувствуя, как сладко подчиняться расслабляющей власти женщины.
Протиснувшегося было в горницу Танцюру Очерет выдворил и оставил на стойке, сам задвинул засов и тогда ткнулся усатым ртом в горячие губы…
Разнеженный лаской и уставший, он подмял подушку, оперся на локоть, любуясь красивым лицом Катерины.
— А зараз докладай о деле.
Как и прежде, теплилась лампада. Ее мерцающий, словно азбука Морзе, огонек бесшумно «выстукивал» свои точки и тире, окрашивая их в цвета крови. В комнате пахло свежим хлебом и ряженкой. От подушек — весенним лугом у тихой речки…
Мирные запахи и картины мешали слушать сбивчивую, предупреждающе-тревожную речь женщины, опытной связницы и его соучастницы, пропустившей через свою хату немало разного люда. Нельзя было отмахиваться от ее подозрений. Правда, пока подозрения основывались лишь на ее чутье, но разве сбросишь со счетов гончую, стремительно идущую по незримому следу? Нельзя пока показывать свой гонор, не ровен час — обидишь важного посредника, ведь он привез с собой указания центра. Время зыбучее, что трясина, хитрость нужна во всем.
— Ладно, учтем, — ласково пообещал Очерет, — а зараз давай одягайся. Ни, ни, не затуляйся: ты така роскошна, Катря, така духовита, як копица майского сена. Утонуть в тебе можно…
Под жаркие пришептывания своего возлюбленного Катерина оделась, подождала, пока куренной обвешался ремнями с оружием. По команде Очерета она вызвала в горницу Танцюру, застывшего у двери.
— Гукай их сюда! — приказал ей Очерет.
— Де будете балакать? — спросила Катерина.
— Решим после… — Очерет зажег лампу, присел у стола, потянулся за брагой, выпил, обсосал усы, предложил Танцюре. Тот не ворохнулся.
Катерина отсутствовала недолго. Вернулась строгая, важная, открыв дверь в горницу, пропустила впереди себя двух человек, мгновенно прощупанных наметанным глазом куренного. Внешний вид, осанка, все как надо.
Очерет встал.
— Слава героям!
— Героям слава! — ответил Кутай.
— Як отдохнули? — Очерет подал руку.
— Я приехал сюда не отдыхать, — резко произнес Кутай. — Сколько можно ждать?
— Пробачте, був на акции, — в извинительном тоне сказал куренной и объяснил, какие им приходится терпеть трудности в разобщенных группах, при недостатке провианта и боеприпасов. Куренной жаловался на население, постепенно ускользающее из-под влияния, и на усилившиеся прочесы результат того, что пограничные войска, охранявшие тылы, теперь, после окончания войны, подкреплены полевыми маневренными группами.
Кутай внимательно, с достоинством выслушивал Очерета, кое-где вставлял поправки, доказывающие его осведомленность. Это производило хорошее впечатление на куренного и укрепляло доверие к представителю «закордонного провода». Беседа пока носила общий характер, и ни тот, ни другой к главному не приступали.
Первым решил наступать Кутай.
— У нас нема времени, надо балакать.
— Так, треба балакать, — согласился Очерет.
— Де?
— А вы як гадаете? — спросил Очерет, перегнувшись через стол и приготовясь слушать.
В это время насторожилась Катерина, с ноги на ногу переступил Танцюра, поправил автомат, а Сушняк, будто невзначай, положил руку на пистолет, заткнутый за кожаный ремень.
— Давайте балакать тут… — Кутай как бы испытывал куренного, и тот сразу почувствовал ответственность: по правилам оуновского подполья он головой отвечал за безопасность присланного сверху человека. Он и напомнил об этом:
— Щоб мени еще потаскать оцього гарбуза, — он указал на свою голову, — треба балакать в краивке.
— В краивке так в краивке, — согласился Кутай.
— Може яка молодайка очами… — начал было Очерет, но не договорил, заметив строгость закордонного гостя. — Пишли!
Первой двинулась из горницы Катерина, за ней пригласили Кутая и его телохранителя, затем вышли Очерет и Танцюра.
Каждую секунду можно было ожидать чего угодно. Разрабатывая операцию в отряде, никто не предполагал ни ночевки в краивке, ни тем более этой «подземной» беседы.
Таким образом, отпадала возможность в случае необходимости вызвать подкрепление: из погреба ракету не пошлешь. Оставалось надеяться только на свои силы. Двигаясь в темноте, Кутай соображал, кого еще Очерет привел с собой в Повалюху. Если Бугай и его головорезы здесь, тайно залегли в охране, малейший просчет окончится смертью. Чутье разведчика подсказывало, что Очерет при встрече с представителем высшего органа должен был отказаться от предупредительных мер, чтобы излишними подозрениями не навлечь гнев начальства. Тщательно изученный грепс являлся надежным свидетельством. Но ведь Очерет — матерый волк, надо быть ко всему ютовым. Пока силы были равны: двое на двое.
Катерина остановилась возле открытого люка. Кто полезет первым? Очерет сделал приглашающий жест. Кутай бесцеремонно отрезал:
— Давай! Ты хозяин.
— Хозяйка Катря, — попробовал отшутиться куренной и после минутного колебания все же полез первым.
За ним спустился Кутай, засветил лампу, уселся в правый угол, на то место, где была его постель. Очерет занял противоположный угол. Спустился Танцюра, а потом Сушняк.
Телохранители уселись напротив друг друга, тоже в углах, между ними была лесенка. Ни Кутай, ни Сушняк не имели автоматов, зато парабеллумы были под рукой.
Очерет опять из деликатности отвернул дуло своего автомата в сторону, хотя затвор был заранее поставлен в крайнее положение. Сушняк держался со скрытой напряженностью и, пользуясь правом телохранителя, демонстративно вытащил пистолет, проверил его и приспособил на колене. На место пистолета он засунул за пояс одну из двух гранат, взятых им в операцию.
Сверху заглянула Катерина. По безмолвному приказу куренного захлопнула крышку.
Очерет пожаловался на свой «поперек», на сырость г, бункерах и болезни.
— Чиряки пошли, заживо гниют люди, десны… — отвернул губу, провел по своей десне черным пальцем, — зубы хитаются. Идет зима, топить нельзя дым, навалит снега, куда ни ступишь — след… — Завершил свои сетования вопросом: — Скоро подмога буде? Сулили, сулили подмогу…
— Недолго ждать, — неопределенно ответил Кутай.
— Як вы шли?
— Шли через Польшу.
— Як в Польше?
— Недовольны поляки.
— Що им треба? Польска двуйка, як курва, ты ей сережки, она просит монисто, ты ей монисто, она задом крутит… — Очерет не мог придумать другого сравнения для бессильной теперь «двуйки»,[21] продолжавшей из эмиграции вмешиваться в оуновские дела.
— Польские семьи вырезаете… — упрекнул Кутай.
— Мы не вырезали. Слух был, Гамалий або Скуба вырезали. — Очерет вспыхнул, ожесточенно тряхнул бородой, сжал кулак. — А як иначе? Они москальскую засидку промовчали? Про то ладно, не будем в чужой кущ забираться. Як там в Мюнхене?
Очерет приготовился слушать, прикрыл веки. Кутай принялся излагать общие сведения, политические доктрины, что не произвело впечатления на главаря. Он требовал подробности, наводил вопросами, выпытывал с пристрастием, просил назвать имя того, кто дал грепс.
— Як вин выгляде зараз, друже зверхнык? — спросил Очерет. Добавилось седого волоса?
— Чи я разглядав той волос. — Кутай уклонился от прямого ответа.
Тогда Очерет задал еще более неожиданный вопрос:
— Вы кажете, булы в корчме, у кордона, як Эмма?
— Ее в корчме не було.
— Як не було? — Очерет поднял глаза, чесанул бороду.
— Не було…
— Не було? — повторил куренной, и его полуприкрытый красным веком глаз настороженно остановился на лице Кутая.
Беседа со Стецком с калейдоскопической быстротой пронеслась в напряженном мозгу Кутая. Верно изречение Востока: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Да, Эммы действительно в корчме не было. И они не заходили в корчму. Разве куренному не известно, что корчма закрыта, там теперь склад. Пузырь бывает на складе, но Эмма… Она прислуживала им в доме, который рядом с корчмой, и их краивка в первую ночь была под печью.
Очерет с нарастающим интересом выслушивал подробности. Эмиссар излагал их не в форме отчета или оправдания, а легко, похваливая Эмму, посмеиваясь над Пузырем. Может быть, слишком подробно и немного поспешно? Очерет, несмотря на свое звериное обличье, все же тонко разбирался в человеческой психологии, не зря служил в криминальной полиции, прихлебывал из любых котелков. У него созревал проверочный вопрос.
— Як переправщик?
— Пузырь?
— Угу…
— Думаете, и у него волосья выросли? — Кутай сдержанно хихикнул, проверил, искоса бросив взгляд, как собран Сушняк. У того порядок. Ждет. Испарина на лбу. Сушняк в крайнюю минуту не подведет. — На чемодане не вырастут, и у Пузыря также…
Кривая улыбка наползла на лицо Очерета и погасла. Дернулся ус и снова завис спокойно. Усы у батьки чуткие, и Танцюра в свою очередь следит за усами: шевельнет тот ими по уговору, и — приказ есть приказ. Танцюра следит и за батькой, и за джурой эмиссара, и за ним самим.
— Пузырь раньше ушел?
— Ушел писля переправы.
— А Зиновий?
— Остался.
Очерет вздохнул с облегчением. Но тут же неожиданно спросил:
— Кто вас провожал писля «мертвого» пункта звязку?
— Дивчина.
— Дивчина?
Кутай вспомнил ненужную инициативу Усти, поломавшую программу переправы. Она хотела сделать лучше, а получилось хуже. Дивчина не значилась в заранее намеченном плане, и об Усте Очерет не знал. Объяснять ему — значит наводить на дальнейшие уточнения и усилить подозрения.
— А як имя дивчины? Псевдо як?
— Та що я пытал ее псевдо?
Очерет беспокойно завозился на месте.
— А Кунтуш?
— Який Кунтуш? — Кутай стал выговаривать куренному за неорганизованность. Им пришлось плутать, напороться на пограничников, совершить акцию, пережидать время то в лесу, то в стодолах.
Исчезновение Кунтуша и его напарника было известно Очерету, он знал о том, что их забрали, но где они были сейчас, не знал и тем более не мог знать о последующих событиях.
Упреки головною связника были справедливы, но объяснения причин задержки все-таки оставались туманными, к тому же еще не проверенными службой безопасности. Куренной выругал про себя Бугая, не сумевшего со всей тщательностью прояснить обстановку.
Люди, сидевшие перед ним, вызывали подозрение, это Очерет чувствовал всем своим нутром. Он лично хорошо знал Зиновия и решил схитрить, задавая еще один проверочный вопрос.
— Усе добре прошило, друже зверхнык, — мирным голосом произнес Очерет и спросил как бы невзначай: — А як вырезав Зиновий у себе на лбу блямбу?
Никакой шишки у Зиновия не было. И Кутай ничего не знал о ней. Что ответить? И медлить нельзя: пристальный взгляд Очерета — как дуло пистолета. Кутаю ничего не оставалось, как идти на риск.
— Ни! Блямба на мисци, — сказал он.
Очерет напрягся, автомат дрогнул, понял куренной: перед ним враг. И сейчас главное — протянуть время, выждать удобный момент для атаки. Теперь все зависело от того, кто успеет первым выстрелить! Очерет от сильного волнения повторил уже заданный прежде вопрос:
— Дивчина провожала от «мертвого» пункта звязку? — Его голос дрогнул, прервался коротким кашлем.
— До каких пор буде проверка? — Кутай вспылил. — Я представнык закордонного центра! Чи вам не сообщали?
— Время пройшло багато… Время пройшло… — Очерет справился с кашлем, глотнул слюну. — Ну, и як вы зныщили энкеведистов?
Куренной взвешивал обстановку. Его автомат нацелен в сторону, если нажать, прошьет тесовую гнилую обшивку, только и всего. Повернуть его нельзя, следит за ним энкеведист своими острыми глазами, буравит его, дурня. Парабеллум у того тут как тут, короткопалая рука не дрогнет, позиция верная, чуть что не так — и пробил твой час, Очерет, пришла за тобой твоя последняя пуля, которая рано или поздно настигает каждого из них.
Но и Кутай понял, что куренной «наколол» его, и в свою очередь лихорадочно соображал, как опередить Очерета. Рядом сидел Сушняк, надежный человек, и тот понял, что настала решающая минута. Кутай, как и условились, толкнул старшину коленкой, и Сушняк с размаху ударил Танцюру гранатой.
— Руки! — Парабеллум Кутая в упор смотрел на Очерета.
Очерет, медленно поднимая руки, ногой опрокинул табурет, лампа упала, вдребезги разлетелось стекло, вспыхнула солома. Кутай, рывком бросившись вперед, сшиб Очерета, и Сушняк, навалившийся на того своим тяжелым, сильным телом, помог лейтенанту скрутить ремнем руки куренному.
— Зрадныки украинского народа… — хрипел, задыхаясь от ярости, Очерет.
— Давайте я его сам. — Сушняк затянул ремень двойным узлом. Затем свернул свой картуз и, разжав куренному челюсти, засунул ему в рот. Дюжий жеребец. — Тыльной стороной ладони Сушняк вытер со лба пот.
Кутай, нащупав в темноте баклажку, напился, передал ее Сушняку.
В краивке было чадно и душно.
Кутай понимал, миновала лишь первая опасность. Если куренной подстраховался — а это наверняка так, — то выйти из ямы не так-то просто. По пути в краивку Кутай не видел никого из охраны, но они могли окружить краивку после того, как куренной со своими «гостями» спустился в яму.
Как действовать дальше? Чтобы ответить на этот вопрос, нужна была разведка. Оставалось ясным одно: пока главная опасность — Катерина. Кутай привалился к старшине, шепнул ему в самое ухо:
— Поднимись, замани сюда Катерину.
— А не пойдет?
— Скажи ей: пани Катерина, вас кличе зверхнык.
Очерет, догадавшись, о ком говорят чекисты, остервенело ударил ногами.
Старшина без особого труда стянул скрещенные ноги куренного мертвым узлом.
— Так-то лучше, — сказал Сушняк, проверив ремни.
Танцюра лежал плашмя, по-видимому, без сознания, тихо постанывал. Очерет — с запрокинутой головой, с кляпом во рту, борода кверху щеткой.
— Ну, я пойду. — Сушняк поднялся по лесенке, трижды стукнул в крышку рукояткой пистолета. На условный сигнал снаружи отозвались таким же стуком, крышка приоткрылась, и на короткий миг показалось лицо Катерины. Заглянув, она отпрянула. Сушняк туго пролез в дыру и опустил крышку.
От дальнейшего поведения Сушняка, от обстановки там, наверху, и еще от многих причин, может быть, случайных, зависело, благополучно ли уйдут они отсюда, или останутся навсегда в этой краивке — своей могиле.
Конечно, в случае если их обнаружит охрана, ни Сушняк, пи он, лейтенант Кутай, ни бандиты живыми отсюда не выйдут. Только так может поступить советский разведчик. Ждать в темной яме, рядом с бандитами, было невыносимо трудно: минуты казались часами. И в мыслях невольно возникает Устя, вспоминаются сказанные на прощание слова Денисова: «Мне бы с вами, товарищ лейтенант». Простая, негромкая фраза, а за ней — весь Денисов, надежный друг и помощник. Во всех операциях прежде они были вместе, и всегда им сопутствовала удача…
Катерина, выпустив поднявшегося по лесенке Сушняка, подозрительно повела носом.
— Чи дым в краивке?
— Ну и що, дым? Лампу свалили, скло лопнуло. — Сушняк, захлопнув люк, оглядел стодолу.
— Що ж вы там в жмурки граете? — не унималась Катерина.
— Граем в жмурки, угадала, пани Катерина.
— Як же они там?
— Потому и я тут, пани Катерина. Треба лампу аль скло. Нема рядом?
— Рядом нема, а в хате, — сказала она.
— Пидем в хату, дашь.
— Може, я сама?
— Ще спотыкнешься… Пишлы…
Пока все складывалось удачно. Сразу пригласить в краивку Катерину легко вызвать подозрение. А вернувшись в хату, можно выяснить обстановку, узнать, есть ли охрана.
В хате Катерина наладила лампу, не зажигая света. С окон были сняты рядна, одно открыто.
Ловя ноздрями свежий воздух из раскрытого окна, Сушняк продумывал план дальнейших действий.
В чуткой темноте хорошо различимы все звуки, к ним-то и прислушивался старшина натренированным ухом пограничника. Вот вдалеке проскрипела телега, залаял пес, в горах проухала и замолкла ночная птица.
— Як вы там договорились? — Катерина долила керосину в лампу.
— Що я знаю.
— Ты глухий?
— Мое дило ось це. — Сушняк щелкнул по пистолету.
— Добре. — Катерина вытерла тряпкой лампу, вымыла руки, понюхала их и, смочив из пузырька одеколоном, поднесла к самому носу Сушняка. — Який запах? Аль и нюх потеряв?
— Потеряв.
— Ну, договорились зверхныки? — снова спросила она.
— У нас одно дило…
— Слава Исусу и деве Марии. — Катерина перекрестилась на икону. — А то був Бугай, заладив, як кряква, пидосланы та пидосланы. Я ему кажу: а грепс?
— Ну, и що грепс? — с кажущимся безразличием переспросил Сушняк, продолжая вслушиваться в настороженную тишину ночи.
Ракетница была с ним. Дать сигнал? А кто поручится, что, переступив порог, не захрипишь в удавке.
— Балакаем за Бугая, а не за грепс. — Катерина явно отвергала откровенность.
— Вот и я за Бугая. Покличь! Треба. — Сушняк понимал, что играет с огнем, но шел на риск: как иначе выяснишь, есть ли охрана.
— Бугай далеко, — сказала Катерина.
— А як же мы выйдем видциля? — Вопрос был нормальный и входил в обязанности телохранителя. Поэтому и не вызвал подозрений.
— Перелякався, хлопец? Тут тоби не Мюнхен.
— Кому охота дурну пулю шукать? Як мы дистанемось до куреня? Де наша охрана?
— Тоби еще охрану треба? Маненький! Из охраны тилько Ухналь. С коньми он, — объяснила Катерина по-деловому. — И пид вас коней привели.
— А де Ухналь?
— На що вин тоби, той Ухналь?
— Ревную.
— Ишь який кобель. — Катерина игриво пришлепнула ладошкой по его губам, крутнула юбкой. — Пишлы!
Они не спеша вернулись. Возле лаза Сушняк сказал:
— Друже зверхнык просил тебя туда…
— Подошло и мое время, — погордилась Катерина. — На, подержи! — Она передала Сушняку лампу, нащупала ногой лесенку. — Давай лампу! — Катерина спустилась, что-то тихо спросила и тут же, вскрикнув, утихла.
— Как там? — Сушняк наклонился над открытым люком.
— Порядок. — Из краивки показалась голова Кутая. — Дай-ка руку. Выпрыгнув, лейтенант отдышался. — Кралю увязал рядом с атаманом.
— Как мой? — Вопрос касался Танцюры.
— Что-то не дышит…
— Несоразмерно выдал ему, — повинился Сушняк.
— Приваливай крышку. Тащи ящик. С чем он? С дертью? Добре… — Они вместе справились с ящиком, и Сушняк пошел давать ракету.
Оставшись один с пятью конями, Ухналь по-деловому распорядился предоставленным ему досугом. Прежде всего он выбрал удобное место гранитную щель, запавшую в крутом склоне, и завел туда коней. Седел не снимал, подпруги ослабил и задал в торбы ячмень, запасенный в фуражных сумах.
Под мерный хруст ячменя на крепких лошадиных зубах снова задумался Ухналь о брошенном своем селянстве, опять вспомнились родители. К чему бы?.. Спустился к ручью. Пробравшись сквозь боярышник, прилег на живот, напился.
Вернувшись, он подождал, пока кони справятся с кормом, и потом сводил и их на водопой.
В мелких заботах прошло часа два. За это время небо плотно заволокло тучами и загустевшие хмары, казалось, углеглись на горизонте своими темными, сытыми брюхами.
Ухналь нацелил пулемет на тропу, надежней закрепил двуногу и, прислонившись спиной к скале, устроился поудобнее, укрылся попоной.
По-видимому, он все же заснул, а разбудила его, заставив испуганно вскочить, выпущенная ракета, а за ней вторая. Ухналь, почувствовав опасность, принял предупреждающие меры: убрал торбы, подтянул коням подпруги и, привязав их под елкой, лег к пулемету.
Теперь он слышал перебежку людей. Гулкая земля в тишине отчетливо передавала осторожные шаги. Когда вспыхнули фары и взвыл мотор машины, сомнения исчезли: да, это были энкеведисты. Первый бойцовский порыв броситься на помощь куренному — тут же погас, уступив место трезвому рассудку: его не звали и что он может, в конце концов, сделать один? И, кроме того, если с минуты на минуту Очерет и связник прибегут сюда, кто подаст под них коней? Борьба с самим собой длилась недолго: ему твердо приказано ждать, и он ждет.
Либо развиднелось, либо глаза попривыкли к сумеркам, но явно стало светлее. Ухналь прополз на взгорок, укрылся за гривкой сухотравья и тут-то увидел и солдат и грузовик, к которому повели человека, накрытого плащ-палаткой. Было похоже, что увели самого куренного.
Потом четверо солдат уже не вели, а несли кого-то к той же машине. Гадать не приходилось: хряснули энкеведисты и Танцюру. В душе Ухналя ничто не дрогнуло, он лежал и равнодушно смотрел, хотя перед глазами его открывалась картина не из приятных, как бы репетиция вот такого же собственного конца. Рано или поздно разовьется и его веревочка. Раньше, даже, пожалуй, всего год тому назад, ничто не удержало бы Ухналя — слепо ринулся бы на выручку по закону братства. А теперь? Надломилось что-то в нем. Кто виноват? Ганна-Канарейка или пахнувшие пампушками детишки с букварями в холщовых сумках там, в районном городке Богатине?
Надо спасать свою шкуру, пока не продырявили ее из автоматов. Возвращаться в бункер? На казнь к Бугаю за дезертирство? А что делать? Нет у него другого жилища, кроме этого распроклятого бункера.
После короткого раздумья Ухналь перекинул за спину пулемет, сел на своего невзрачного конька, остальных бросил — зачем они ему теперь? — и рысцой потрусил в горы. Начинало светать, очищалось небо, редел, рассасывался туман. Мохнатые стволы буков частоколили вдоль тропы, а глянешь вниз — крутые обрывы.
Не доезжая бункера, Ухналь тяжело сполз с седла, постоял враскорячку после утомительной дороги. Потом приложил ладони ко рту, покричал, неумело имитируя голос длиннохвостой неясыти, дождался ответа. Вскоре из-за пожелтевших зарослей папоротника показалась фигура дозорного. Это был «эсбист» Фред, или Студент, белолицый и хилый, с вечно мокрыми, странно вывернутыми губами.
— Ты один, Ухналь? — Студент погрыз губы, опасливо оглянулся.
— Не шукай, ни спереди, пи сзади, Студент.
— Где батько?
Ухналь помедлил, оценивая взглядом новое оружие «эсбиста» — шикарную кобуру из лимонно-желтой кожи, из-под расстегнутой кнопки чернела ручка парабеллума.
Ухналь изобразил на лице заупокойную мину, коротко брякнул:
— Хряснул наш батько.
— Хряснул? — Тонкие пальцы Студента сжались в кулаки, потянулись к пистолету. — А ты?
— А ось я не хряснул, — вызывающе ответил Ухналь, вплотную встал возле «эсбиста». — Не цапай свой парабель, Студент. Не тебе чинить самосуд над Ухналем, кисло придется. Ось лучше прими коня, запалился. Ты его выводи. Подпруги я послабил. Седла не сымай…
— Ты куда?
— Куда? — нагло переспросил Ухналь, вручая повод. — К твоему голове.
Независимое поведение явно провинившегося Ухналя, весь его ухарский вид подействовали на шакалью натуру Студента, и он рассудил, что дальнейшая судьба конвойца зависела от более важных персон, а его дело нести дозорную службу.
— Так выводи конька, сразу не напувай, — повторил Ухналь, довольный произведенным впечатлением. Он привычным жестом поправил чубчик, чтобы прикрыть пустую глазницу, перекинул «ручник» на другое плечо и вразвалку пошел к пню: откинешь его — и ныряй в подземную канцелярию.
Бугай принял конвойца в дремучей задумчивости. Отставив разговор со своими приближенными, сидевшими за столом, он слушал Ухналя, уставясь прищуренными глазами в пол, стиснув щеки ладонями и широко расставив ноги. Перед Гнидой лежала раскрытая тетрадь, куда заносились показания допроса, керосиновая круглофитильная лампа освещала пока еще чистую, без единой буковки бумагу.
Молча выслушал Бугай сбивчивые слова конвойца, потянулся за ириской, взял одну из кучки на столе, швырнул в рот, как тыквенное семечко.
— Усе понятно, Ухналь. Одно непонятно: почему ты живой?
— Живой… — Ухналь знал пользу глупейшего смирения и потому покорно склонил голову: секи ее, коли надо.
— Перелякався? — Бугай почмокал конфеткой, оторвал ее от зубов. Почему не пошел на выручку?
— Не було приказу. Кони… — промямлил Ухналь.
— А де зараз кони? Ну? — Бугай даже не взглянул на Ухналя, сидел в прежней усталой позе, равнодушно посасывая ириску. Кто поймет его думы?
Ухналь, переступив с ноги на ногу, ответил:
— Мий конь у Студента.
— Твий? — неожиданно гаркнул Бугай. — А четверик?
Ухналь объяснил, почему им брошены кони: надо было спешить к нему, Бугаю, с вестью, предупредить, а разве с четвериком проскочишь…
— На козьих тропах с ими не управишься, друже зверхныку.
Ухналь потупился, ждал, зная: выручить может только тупая покорность, иначе пропал.
Один из вожаков, вскинув голову, басовито пророкотал:
— Не могу понять, а як представник с «головного провода»? Его теж взяли?
Гнида ответил:
— Представника не було, була подставка.
— Видкиля це известно? — спросил второй, недавно побрившийся в уголке. От него еще пахло одеколоном, а упругие щеки сизо поблескивали, будто отполированные.
Бугай не ответил, обратился к Ухналю:
— Скильки наших вели прикордонники? А то ты все кони, кони, а люди?
— Издали разве разберешь? Може, двох, може, трех. Бачил, Катерину провели. — Ухналь загнул черный палец. — Пронесли когось. — Загнул второй палец. — Третий сам… четвертый. — Морщил лоб с мучительным видом. Може, був и четвертый, народу багато, мрак…
— Дурья хребтина! — Бугай выругался. — Коней по мастям знаешь, а людей… — Развел руками, полуобернулся к тому, кто спрашивал о связнике, неуверенно сказал: — Поки неизвестно, по всему видать, энкеведисты дали пидставку. Ще треба проверить. Ясно? — Бугай долго молчал, размышляя, потом, взглянув исподлобья на Ухналя, спросил:
— Що ж, тебе вбыть?
— Ваша воля, — сказал Ухналь покорно, понимая разницу между вопросом и приговором. Вопрос допускал обсуждение. Бугай не хотел принимать решение: Ухналь был конвойцем куренного. К тому же Ухналь нравился Бугаю, и терять его ему не хотелось.
Гнида поерзал на месте, воздержался от реплики, а тем более совета и, как обычно, ждал, пока не прояснится линия.
— Так усих перебьем, с кем останемся? — буркнул бородатый вожак с маузером.
В другое время Бугай вскипел бы, и кулаком не постеснялся бы грохнуть о стол, и произнести шаблонную напыщенную тираду о неисчерпаемых людских резервах и необходимости очищать свои ряды, а теперь было не то время: трещит не по швам, по живому месту. Бугай съел еще конфетку, спросил:
— Що робыть, громада?
— Пока дило неясно, — уклончиво сказал заместитель куренного по хозчасти, — одно дило пидставка… — Он многозначительно хмыкнул. — Ты був на перший свиданци с закордонным связником…
— Ну и що? — Бугай, почувствовав подвох, накалился. — Може, це я пидставив?
— Що ты, що ты, Бугай? Мы ще не знаем, кого понесли… — Заместитель окончательно запутался, и Бугай, нетерпеливо махнув на него рукой, обратился ко всем:
— Що робыть, пытаю?
— Треба йты по прежнему протоколу, — сказал заместитель куренного.
— Точнише.
— Треба вбыть бахтинскую жинку. — Он развил свое предложение: Бахтин круто повернув, не послухав, провел свою акцию в Повалюхе, а мы проведем свою в Богатине.
Бугай похвалил его за предложение, чем подчеркнул свое право оценивать, а следовательно, и свое право преемника.
— Очерета нема, сила остается, — заключил он, — курень без головы не буде…
Совет проходил в присутствии Ухналя, что уже само по себе являлось добрым признаком. Ухналь воспрянул духом. Об акции против жены начальника отряда он слушал с повышенным вниманием, хотя внешне по-прежнему оставался тупо-безразличным ко всему, что происходило в схроне. Один из присутствующих вожаков, тот, который только что закончил бритье, усомнился в своевременности акции, которая, по его мнению, могла бы побудить Бахтина к ответным репрессиям против захваченного им куренного. Заместитель Очерета, хорошо знавший советские законы, отверг такое предположение, сказав, что начальник погранотряда не имеет права срывать зло на куренном, а им, оставшимся без Очерета, нужно продолжать его линию, и посоветовал поручить Ухналю совершить акцию против жены Бахтина. Этим он и загладит свой проступок.
Ни один мускул не дрогнул на лице Ухналя, кто-кто, а он-то знал: отказ или колебание караются смертью. Да его самого и не спрашивали. Решали о нем в его присутствии, но будто он был пустым местом.
— Пиши, Гнида. — Бугай диктовал постановление. Заскрипело перо по тетрадке. Такие документы оформлялись, во-первых, с целью психологического воздействия, во-вторых, чтобы отрезать пути к отступлению: в этих тетрадях на каждого бандеровца накапливался материал, который в случае перебежки, измены или выхода на амнистию мог быть предъявлен советским властям.
Постановление содержало только суть дела. Само поручение разъяснялось устно, после чего исполнитель подписывался. Так произошло и сейчас.
По приказанию Бугая Ухналь подошел к столу, не садясь и не читая, расписался кличкой.
Потом свободным обменом мнений, также без всяких проволочек, утверждался способ убийства — огнестрельным или холодным оружием, отравой, «несчастным случаем», утоплением и так далее. Жену подполковника Бахтина решено было удавить.
— Получишь удавку, и в путь, — сказал более ласково Бугай и подвинул Ухналю конфетку. Тот взял, зажал намертво в кулаке, ждал. — Та щоб тихо. Через Канарейку. Задавишь и сюда, на доклад. Иди! — Поднял руку, как привык на эсэсовской службе.
Когда исполнитель вышел, продолжили разговор, уже секретный для Ухналя. Поскольку тот проявил колебание и не лег костьми в неравном бою, за ним посылался «хвост» для подстраховки. А в случае измены исполнителя для его убийства. После небольших прений остановили выбор на Студенте, сынке Львовского коммерсанта.
Студентом звали его не случайно: он учился прежде во Львовском университете. Имя его было странное для украинца — Фред. За Фредом значилось несколько акций, в том числе участие в уничтожении «под корень» (так записано в протоколе заседания) семьи Басецкого. Тихий, бледный, как картофельный росток в погребе, но жестокий до изуверства — таков был «хвост» Ухналя. У него были хилые мускулы, зато «безошибочно меткий глаз рекордсмена стрелкового спорта», как писали когда-то газеты о студенте Львовского университета.
Ухналя поторапливали. Заместитель куренного по хозяйственной части самолично подобрал для него удавку — надежный шнурок с металлической петелькой на конце, эластичный, сплетенный из тончайшего волокна.
— Накидывай хоть сзади, хоть спереди, — кривя губы в улыбке, объяснил заместитель Очерета — убийца, патренированный еще в концлагере Освенцим под начальством Рудольфа Франца Фердинанда Гесса. Не бел его помощи были замучены два с половиной миллиона жертв. — Дывись, Ухналь, яка портативность! Умещается в жмене… Хто знае, що в твоей жмене сама смерть?
До тошноты наслушавшийся смертоубийственных инструкций, Ухналь покинул бункер через ущельный выход, на воле, сделав глубокий вдох, набрал полные легкие лесного воздуха и поглядел вверх. Невозмутимо двигались отары кучевых облаков по подсиненному небу. Парусно трепетали густые ветви буков.
Ухналь шел по тропинке к межкордонному шляху; чоботы со спущенными гармошкой голенищами, шаровары из дешевого сукна, свитка и баранья шапка ничем не отличали его от местных жителей.
Удавка, как свернувшаяся в клубочек змея, обжигала руку. Впервые Ухналь вышел без оружия: непривычно, стыдно, будто голым шел. Но хорошо, что послушался советов: на шляхах, вытекавших из горно-лесной местности, стояли патрули и нет-нет да проезжали боевые машины, шурша губчатыми шинами или громыхая траками.
В селах, мимо которых приходилось идти, Ухналь вел себя осторожно, молчал, слушал, избегал споров. Было видно, что люди истомились по труду и покою. Кое-кто еще поругивал «москалей», но в них Ухналь без труда узнавал кулацких прихвостней, своей ярой ненавистью ко всему новому напоминавших бандеровцев.
При въезде в Богатин сержант-пограничник на контрольно-пропускном пункте придирчиво вчитывался в его удостоверение, крутил-вертел, сверял печати.
Вечером Ухналь постучался к Ганне. Открыла ему Мария Ивановна.
Она предложила свояку из села, как назвался гость, молока; тот выпил. Потом нагребла в миску вареников, принесла сметаны. Гость попросил хлеба и жадно съел вареники с хлебом.
— Пеши шел, — объяснил Ухналь, — весь аккумулятор разрядился. — Он закурил махорку. Мария Ивановна, страдающая слоновой болезнью, трудно переносила табачный дым. Разговаривая, она незаметно отмахивалась и проникалась необъяснимой тревогой. «Свояк из села» казался ей странным, он почему-то не знал самых простых вещей, председателя сельсовета называл бургомистром, милиционеров — полицаями, а пограничников — энкеведистами.
Ухналь не догадывался о своей промашке. Впервые за долгое время ему хотелось выговориться перед простым и, как ему показалось, добрым человеком. И попал впросак.
Ганна еще из сеней увидела Ухналя и обомлела. Неспроста пожаловал этот страшный человек. Войдя в комнату, она устало прислонилась к дверному косяку и еле-еле вымолвила обычные слова приветствия.
— А я, Ганнушка, — вздохнув с облегчением, сказала Мария Ивановна, как могла занимала твоего свояка.
— Спасибо вам, добрая женщина, за вареники, за сметану… поблагодарил Ухналь Марию Ивановну, — за приют, за ласку. — И, обернувшись к Ганне, добавил: — Уси наши передают тебе поклоны, живы-здоровы. Дошла до нашего села чутка,[22] що одяг привезли в Богатин… Бачишь, як пообносились?.. — Ухналь молол еще что-то несуразное, чтобы усыпить в Марии Ивановне возможные подозрения.
— Ось так можно и на кукан попасть, Канарейка, — сказал Ухналь, когда Мария Ивановна вышла.
— Не кличь меня так!
— Обязан, — многозначительно произнес Ухналь, плотоядно любуясь красивой зазнобушкой, ее легким румянцем, синими очами, сводившими его с ума.
— Обязан? — переспросила Ганна, и, хотя руки, убиравшие со стола посуду, дрожали, Ухналь угадал в ней твердость и сопротивление.
— Да, Канарейка. — Ухналь полез в карман, достал удавку, подкинул на ладони.
Ганна никогда не видела этот инструмент палачей, но сразу догадалась, что это такое.
— Кому?
— Кому, кому? Сама знаешь.
Ганна бросилась к Ухналю, схватила его за свитку, притянула к себе.
— Ни, ни, ни!
— Як так ни? — спросил Ухналь. — Приказ.
— Не дам! — Она оттолкнула его, забилась в угол комнаты. Уличный фонарь через окно тускло освещал ее съежившуюся фигуру.
Мирно тикали ходики, расписанные петухами, подчеркивая тишину. По улице тяжело пророкотала машина на гусеничном ходу: трактор, а может, и танк. Ухналь стал в простенок между окон. «Ничего не стоит ей, дуре бабе, садануть по стеклу и подать голос. Ворвутся „архангелы“ и не вякнешь». Мелькнула мысль и тут же исчезла. Сильнее страха в сердце надсадно стучало сомнение, которое вопреки желанию не покидало его: ощущение бесцельности своих поступков, неверие, опустошенность.
Когда за окном стихло, Ухналь обессиленно опустился на табурет, разжал кулаки, на пол упала удавка. Его глаза и глаза Ганны потерянно уставились на страшный шнурок.
— И що ж робыть, Ганна? — Сведенные судорогой губы Ухналя еле пошевелились.
— Кинуть все…
— А кто мене подыме, кинутого?
— Люди! — воскликнула Ганна.
— Яки люди? Энкеведисты?
— Солдаты они! У них держава. А що у тебе?
— Що у мене? — Ухналь опешил от этого прямого и, казалось бы, простого вопроса. — У мене… схрон… кулемет… да ось оця борозна. — Он пальцами провел по глубокому шраму. — Перепаханный я, а всходов нема.
— И не дождешься в своем схроне. — Ганна с отчаянной страстью говорила о его загубленной судьбе, и хотя не подбирала слов, они вылетали как пули, тяжко раня. — Забрались в мертву землю! И сами як мертвяки! Завидуете чужому счастью, режете, давите людей, дитей губите! За що? За то, що они хотят живой земли, живого сонця? Ну?
Ухналь любовался Ганной, и мысли его посветлели, будто из-за хмары сверкнул ясный луч — предвестник погоды.
— Цикава[23] ты, — только и сумел вымолвить расстроенный парень, — булы бы у нас крылья, знялись, як лелеки, и нема нас, через море…
— Мрии[24] у тебе в голови, — мягко упрекнула Ганна, вслушиваясь в его слова об аистах, улетавших за моря, в теплые страны, в сказочные леса, где много солнца и птичьего счастья.
Ухналь в тяжком раздумье глядел на удавку, и она будто гипнотизировала его. Да, выхода не было. Если он не затянет шнур на шее обреченной женщины, удавка захлестнет его, Ухналя, шею. А перед смертью выдадут ему «эсбисты» штук двадцать пять «буков», переломают ребра, руки, спину. Видел он не раз эти мучительные казни… «Эсбисты» — умелые палачи.
— Нема повороту, Ганна, — тихо, с отчаянием проговорил Ухналь.
— Як нема повороту? — Ганна пригладила его грязные патлы. — Немытый ты, нечесаный. Дай согрею воды, побаню тебя. От тебя за версту воняет схроном… Ну, уйдем?
— Куда? — Ухналь ощетинился. — Куда ты меня кличешь?
— На живую землю.
— Так я ее вытоптал. Нема мне прощения.
— Простят, заробишь дилами. Я помолюсь божьей матери, упаду на колени перед начальниками… поймут они…
— Энкеведисты поймут?
— Поймут… поймут… — Дрогнули плечи под ситцевой кофтенкой, рыдания сдавили горло, и, охватив голову руками, Ганна заплакала, раскачиваясь и причитая, как над покойником.
— Перестань, Ганна. — Парень подошел к ней, пытаясь утешить, но язык отвык произносить ласковые, человеческие слова, немногих слов требовала профессия убийцы. Даже песни забыл телохранитель куренного.
Майор Муравьев хорошо знал, на что способны бандеровцы, и потому не мог не реагировать на подметное письмо начальнику погранотряда. По настоянию Муравьева Бахтин в конце концов согласился, чтобы за домом, в котором он жил, было установлено круглосуточное наблюдение. Служба для пограничников не совсем обычная, по что делать, ее необходимость диктовалась обстановкой того времени. В каких только видах нарядов не бывал сержант Денисов, но тут даже он удивился, выслушав от самого майора Муравьева, в распоряжение которого он прибыл вместе с Магометовым, столь необычное задание. Ему было приказано переодеться, чтобы не обращать на себя внимание прохожих и не вспугнуть раньше времени посланцев очеретовского куреня.
Прогуливался он у дома Нейбаха, называемого так по имени бывшего владельца, в круглой шляпе с перышком, в поношенном кептаре, с заряженным пистолетом за пазухой. Секунда требовалась, чтобы выхватить плоский офицерский «тэтэ», а там уже, как положено по дедовскому обычаю, «без нужды не вынимай, без славы не вкладывай».
Денисова сменял Магометов, получивший звание младшего сержанта и медаль «За отвагу» после разгрома школы имени Евгена Коновальца.
В садике росли пять яблонь, а по улице — яворы, старые, с рыхлой корой и ежистыми побегами. Низкое крылечко выходило на улицу. В палисаднике некогда цвели розы, а теперь на месте их кустился шиповник.
Во дворе домика, где квартировал начальник отряда, сохранились развалины кирпичной конюшни, а на каменных столбах ворот с вырезанными шестиконечными звездами остались глубокие дыры: немцы выстрочили по ним не один рожок автомата.
Напротив, рядом с пустырем, возникшим на месте сгоревшего подворья ксендза, стоял домик с высокой черепичной кровлей, а за ним на повороте к большаку сохранилась корчма, с журавлем у колодца, коновязью и пучком соломы на шесте, что означало приют путникам. Местный Совет пока не занял корчму под нужды горпищеторга, и там еще торговал прежний хозяин.
И вот утром, после того как корчмарь прогремел засовом, открывая шинок, на пороге его появился незнакомец с подозрительно белым лицом, который резко выделялся среди загоревших к концу лета местных жителей.
Сапоги у прохожего были измазаны сероватой грязью горнотропья, рубаха несвежая, борода небрита. Шинкарь, понимая толк в посетителях, не торопился ему навстречу, а когда прохожий заказал только кружку пива, и вовсе потерял к нему интерес. Посетитель присел у окна, огляделся, увидел сидящего возле дерева Денисова. В шинок вошел и Денисов, занял место у другого окна, чтобы видеть домик Нейбаха, снял шляпу. Студент — а это был он — теперь обратил внимание на Денисова, вернее, на его курчавые, коротко остриженные волосы. Так стриглись только военные. Парень здоровый, не инвалид, возраст призывной, отслужиться еще не мог.
Естественное чувство обостренной опасности заставило Студента насторожиться, пружинно собраться. Он находился в сердцевине лагеря своих врагов, и тут на подмогу не кликнешь лесную шатию. Студент взял пиво, небрежно бросил на стол деньги, потребовал брынзы и хлеба. Шинкарь принял заказ без обычной для него угодливости, деньги пока не взял, неторопливо направился в кухню.
Студент обратился к Денисову с вопросом, можно ли на здешнем базаре купить дрожжей и солода. Денисов ответил услужливо, с приветливой улыбкой, ничем не выдавая себя. Студент с облегчением отбросил свои подозрения мало ли кто как стрижется — и принялся за брынзу: все по его вкусу ошпарена, несоленая, а запах! Неужели козья?
Денисов запомнил все приметы посетителя — это на всякий случай — и обратил внимание на домик Нейбаха, Там появилась Ганна с каким-то мужчиной в селянской одежде. Мужчина повернулся в сторону корчмы, и — редко бывают в жизни такие совпадения — Денисов узнал незнакомца. В одной из операций он видел этого человека, видел мельком в кустах, за пулеметом, и кажется, сейчас в утреннем богатинском воздухе просвистела пули, выпущенные из того пулемета. Одноглазый, чубчик внавес, острый нос…
Денисов пересел на другое место, откуда было виднее крыльцо дома и явор не мешал наблюдению. Поведение Денисова заставило Студента оторваться от брынзы, и он тоже увидел Ганну и Ухналя.
Как бывший студент-филолог, он старался мыслить логически и кичился прежде всего перед самим собой своей способностью мыслить именно так. Никто, мол, не знает, как повернутся события дальше, а он знает. Он усвоил законы логики и поэтому может предвидеть поступки людей. Студент с удовольствием потягивал пиво, сложив ножницами худые ноги. Да, он прав, долой отжившие представления — гуманизм, идеи, — нужен страх, железное давление на психику, создание для людей атмосферы полной беспомощности и, разумеется, оружие…
Всю ночь Студент проторчал у квартиры Ганны. Дождавшись появления ее с Ухналем, тайком проследовал за ними. Развязка приближалась. Он будет свидетелем, и референт службы «безпеки» получит «горяченькую» весточку из первых рук. Акция, теперь сомнений нет, даже не пощекочет нервы. Наводчица входит в дом, потом впускает Ухналя. Что стоит мускулистому примитивному зверю, каким Студент считал телохранителя куренного, оглушить жену Бахтина, набросить удавку и рывком — р-раз, только свистнет шнурок на колечке…
Однако то, что он видел из окна, не подчинялось логической схеме. Ганна почему-то не провела Ухналя во двор, а, пройдя за калитку сама, парня оставила на улице. Студент тревожно оглянулся: кучерявый исчез. Студент поднялся, подумал, решил выйти на улицу черным ходом. Дверь из-за стойки вела на кухню. Пожилая женщина в сером халате раздувала ручным мехом плиту. Худенький, веселый мальчонка, напевая, крутил мясорубку. Выйдя во двор, Студент увидел шинкаря. Тот вместе с балагулой спускал бочку нива с полка, запряженного битюгом, брезгливо жевавшим соломенную упаковку от винных бутылок.
Студент искал чернявого, коротко стриженного парня, который только что сидел у окна, — ею нигде не было. Отогнав беспокойные мысли, Студент вернулся к столу в дурном расположении духа. Показываться на улице было опасно. Выгоднее всего остаться здесь, отсюда все видно, можно заказать еще пива и подождать, как будут развертываться события дальше.
Денисов же рассуждал по-другому. Ему была поставлена задача не допустить убийства. С натренированной солдатской ловкостью он перемахнул через забор, задами попал во двор дома, где жила семья Бахтина, и, пробравшись в развалины конюшни, залег у пролома. Отсюда он видел, как Ганна открыла дверь и вошла в дом, а спутник ее, опасливо оглядевшись, присел на приступку, снял шапку и подставил подозрительно белое лицо утреннему солнцу.
Теперь Денисов ясно различил шрам, рассекавший щеку, и тот самый приметный зачес, закрывавший один глаз. Сомнений не оставалось, этот человек был
Младший сержант Магометов, недавно отдежуривший ночь у домика Нейбаха, сдал пост Денисову и, освободившись, позавтракал с солдатами, вернувшимися из наряда. Кружка крепкого чая освежила его, а погожее утро, напомнившее родной татарский Зеленодольск, потянуло из казармы. Ему не хотелось спать, тем более утром да еще на чужой койке: не избежишь любопытных расспросов.
Магометов встал, обулся, осмотрел себя в зеркале, рядом со своим лицом увидел отражение ружейной пирамиды и бачка с кипяченой водой и направился к корчме, заранее воображая, как при виде его округлятся от удивления глаза Денисова.
В корчме Магометов заметил незнакомого ему человека и сразу насторожился. Сколько раз ему приходилось вести бои, сходиться чуть ли не грудь с грудью вот с такими белолицыми людьми, обитателями подземных схронов, в которых кожа, утрачивая свежесть, словно выцветала. Магометов подошел к незнакомцу, придвинул ногой табурет, подсел к нему вплотную, рассчитывая обнаружить под свиткой пистолет.
— Що вам треба? — опасливо спросил Студент.
— Пиво приймаешь? — Магометов щелкнул по кружке.
Студент попытался отодвинуться — не сумел, не пустила пола его свитки, прижатая Магометовым, — и с внутренним содроганием догадался: нет, не утренний опохмельщик рядом с ним.
— Ты видкиля? — Магометову трудно далось украинское слово.
— Де був, там нема! — Студент дернулся, освободил свитку из-под Магометова, отодвинулся от него. — Ишь ты якой! Давай-ка проваливай!
— Угу, зубастый!
Магометов снова придвинулся и теперь уже плотно прижал к стене Студента, продолжая изучать его лицо, выражение бегающих и явно испуганных глаз. Студент заметил у парня под свиткой наплечный ремешок. Противная дрожь, внезапная сухость во рту, расслабленность рук… Студент недолго находился в таком состоянии, всего несколько секунд. Что делать? Как избавиться от соседа? Стрелять? Безрассудно. Уйти? Но как?
Студенту неожиданно повезло. Магометов заметил людей во дворе дома Нейбаха, выскочил на крыльцо.
Пока Магометов стоял на крыльце, Студент проскользнул по двор, огляделся. Возле корчмы остановились возы, слышался говор проезжих селян, зазывающий голос шинкаря. Прячась за пустыми бочками, Студент добрался до забора, прошмыгнул в дыру и очутился на заросшем пустыре.
Теперь можно было обдумать, что предпринять дальше. Поставленная перед ним задача оказалась сложнее, чем предполагал и сам Студент и пославшие его начальники. Чтобы вернуться к дому Нейбаха, «эсбисту» пришлось проползти до пустырю, выбраться на улицу и осторожно передвигаться от явора к явору.
Студент увидел, как Магометов вернулся в корчму, появился на крыльце с шинкарем. Шинкарь в чем-то оправдывался, разводя руками, виновато посматривал то в одну, то в другую сторону. Студент прилип к явору, и когда выглянул, на крыльце уже никого не было. Однако он понимал, что опасность не миновала.
А тот, по чьей вине «эсбист» был откомандирован из надежного схрона, поджидал возвращения Ганны. Поднявшись с приступок, Ухналь хотел встать в тень, ближе к дому, но тогда получалось, будто он приготовился к выполнению акции. Поэтому он отошел от крылечка. Теперь солнце светило ему прямо в лицо, он наслаждался его теплом, но на сердце не было покоя: решалась его судьба. Время тянулось мучительно медленно.
В памяти, как разорванная ветром хмара, проносилась его жизнь, вроде бы и густо насыщенная событиями, но все какими-то однообразными: либо в него стреляли, либо он в кого-то стрелял. Мать, отец давно оплакали сына. Похоронная на него — состряпанная в бункере фальшивка с размазанным штампом и неразборчивыми подписями — была отослана несколько лет назад. Для тех, кто знал его под настоящей фамилией, он «павший смертью храбрых за свободу и независимость нашей Советской Родины», для тех, кто боролся против свободы и независимости, он соратник по черному делу Ухналь.
Ухнали — подковные гвозди. Заведут коня в станок, подхватят под брюхо ремнями, ни туда ему, бедному, ни сюда, приладят на копыто подкову и загоняют в роговицу ухнали, а потом лети-скачи, подкованный на все четыре, неси на себе всадника со шпорами и плетью, вызволяй «неньку Украину».
Тоска… Злая махорка уже не действовала на разгоряченную голову. Ожидание становилось невыносимым. Зудели осы над сладкой осенней падалицей. Смородина почти полностью отряхнулась от листьев и на старых серых прутьях взялась чем-то, плесенью, что ли? Воробьи и еще птички, таких и не видел Ухналь, с красными боками, испугавшись чего-то, всей стаей снялись с веток. Не сняться ли и ему, пока не поздно?
Что ждет его? Протокол допроса? Удавку положат на стол, «подошьют» к делу, потом камера, опять допрос и снова камера, а там что? Наилучший выход — Сибирь. Хмурился Ухналь, гармошкой морща узкий лоб, одеревенелыми пальцами сворачивая самокрутку из газеты.
Пощупал в кармане — лежит змейка-медянка, скользкая… Колыхнулись в прокопченной душе темные силы, выплыла жутковатая картина штабного бункера, беспощадное лицо Бугая, змеиный профиль Гниды и плечо его, косовато припавшее к столу, перо «рондо» и его, Ухналя, личная подпись. Запакуют, напишут на конверте пять букв «в НКВД», бросят в первый почтовый ящик опись всех его «дел». И тогда сам Исус не поможет. Какое может быть прощение? Смял Ухналь газету, окаменели мышцы, расслабленность ушла, сглотнул комок не слюны, а накипи, тряхнул головой: нет!
Ишь краля, окрутила тебя васильковыми очами! Небось названивает сейчас по телефону бахтинская жинка, вызывает подмогу?
И когда его доброе побуждение начало было уступать место злобе, на порожке дома появилась Ганна, а за ней и Вероника Николаевна с открытой ласковой улыбкой. Оторопел дикий обитатель схронов, отступил шага на два назад.
Вероника Николаевна заметила, какое сильное впечатление произвело ее появление на пришельца оттуда, одного из врагов ее мужа.
— Здравствуйте! — Она протянула руку.
— Чего ты? — Ганна подтолкнула Ухналя.
Он не решился пожать протянутую ему узкую женскую руку.
— Они там от людей отвыкли, — объяснила Ганна.
Вероника Николаевна по-своему, по-женски истолковала растерянность романтического кавалера Ганны.
— Ганна рассказала мне все…
— Все? — Ухналь глянул на Ганну.
— Все за то, що ты порешил на амнистию…
Ухналь понял ее, кивая головой, внимательно прислушивался к словам Вероники Николаевны: она советовала им сейчас же пойти в отряд, куда она немедленно позвонит.
В своих подземных схронах, среди мужчин, Ухналь отвык от понимания роли, которую играла в советском обществе женщина. Ему трудно было поверить, чтобы энкеведисты послушались Веронику Николаевну. Поэтому он спросил о начальнике отряда, там ли он. Когда она ответила отрицательно, Ухналь потерял интерес к этой женщине. Он сокрушенно вздохнул и надел шапку.
Вероника Николаевна почувствовала перемену и, пожав плечами, обратилась к Ганне с немым вопросом. Ганна строго глянула на Ухналя, и тот, поняв ее взгляд по-своему, нехотя стянул шапку и прижал ее локтем к боку. Пристраивая шапку, он уронил газету, нагнулся и засунул ее в карман с удавкой.
— Что же, — сказала Вероника Николаевна, — идите. Я позвоню. Желаю…
— Дякую. — Ухналь поклонился, обернулся к Ганне. — Знаешь куда?
— Знаю, знаю… — сердито ответила Ганна и тоже поклонилась. Губы ее нервно вздрагивали.
— Я понимаю, Ганнушка. — Вероника Николаевна обняла молодицу и, отвернувшись, вытерла глаза.
Ганна пошла впереди, торопливо, не оборачиваясь. Ухналь заспешил за ней, и Вероника Николаевна заметила его хромоту. Она подождала, пока они выйдут на улицу. Уходя, Ухналь закрыл щеколду калитки, повернувшись лицом к Веронике Николаевне. Она уловила ею отрешенный, потерянный взгляд, смягчивший жесткие черты, хотя и красивого, но асимметричного, будто раздвоенного лица.
Муравьев ожидал чего угодно, но только не звонка Вероники Николаевны, обратившейся к нему с просьбой принять и не обижать жениха Ганнушки, явившегося по амнистии с повинной.
— Жених? — Муравьев почувствовал недоброе. — Куда они от вас ушли?
— Я направила их в штаб отряда…
— Высылаю им навстречу наряд. Святая вы женщина…
— Святая? Далеко не святая, Андрей Иванович. Быть святой ужасно скучно…
Пройдя сотню шагов по направлению к штабу, Ухналь остановился.
— Ну и як? — глухо спросил он. — Откуковались? Вякать будут обоих, Канарейка.
— Хозяйка сказала, вязать не будут.
— Тебе она хозяйка, а другим не хозяйка.
— Пойдем, чего стал?
— Дай напоследок надышаться… волей.
Ему было непривычно тяжко. Пока не поздно, следовало найти правильный выход. Обратный путь для него был отрезан. Как не выполнившего приказ его убьют. Выполнить? Нет, рука не поднимется, лучше самому умереть. Ухналь машинально потянулся за пистолетом, а его-то и не было, зато руку будто обожгла удавка. Как поступить? Он растерялся потому, что должен был сам принять решение, а от этого он отвык, за него давно решали другие, оставляя на его долю лишь слепое повиновение.
Неизвестно, сколько бы продолжались колебания, если бы не возник человек из того, другого мира, населенного призраками. Трудно было ошибиться. От явора к явору опасливо перебегал Студент. Фред? Зачем он здесь? Ответ подсказывался опытом подполья. Итак, расплата оказалась ближе, чем он предполагал. Фред мешкать не будет. Спецпорученец службы «безпеки», зверь, пожирающий мясо своих жертв. Ни разу Ухналь не замечал его рядом, когда надо было отбиваться в бою, никому не помог он в сражении, а вот расправляться со своими, быть палачом, быть храбрым, когда тебе никто не грозит… И теперь, по-шакальи вынюхивая след, Студент выжидал момент, чтобы продырявить его шкуру: «Докладаю, зрадныка зныщив».
Колебания исчезли, уступив место молниеносной реакции, мгновенной собранности всех чувств, выработанной годами дикой лесной жизни. Он снова был тем, кем его приучили быть, — мускулистым, ловким зверем, его вернул в родную стихию вот этот — не человек, а такой же зверь, негодяй, ненавистный ему.
— Утик… утик… — потерянно бормотала Ганна. — И що же це таке… Утик!.. — Страшная мысль пронзила ее, и она бросилась предупредить Веронику Николаевну.
Студент понял, что Ухналь, шедший сдаваться, увидел его: теперь добра не жди. Из них двоих жить имеет право только один.
У Студента имелось два преимущества — пистолет и хладнокровие труса. Кровь не бросилась ему в голову, он видел все ясно и четко. Стрелять нельзя, хотя искушение было велико. Среди бела дня в населенном пункте ему не уйти. Расчет подсказывал единственный путь — заманить Ухналя в сарай, на огород, увести его с улицы.
Студент торопился к домику Нейбаха, туда, откуда все началось. Так или иначе, а закончиться все должно только там, куда приказ привел их обоих — и Ухналя и Фреда. Трусцой, но не привлекая особенного внимания, Студент достиг калитки, ткнулся плечом — заперта. Он пошарил на обратной стороне рукой, скосив голову, и в этот миг увидел Ухналя, приближающегося к нему с тем выражением ненависти на бледном лице, которое предвещало лишь одно — смерть. Похолодевшими пальцами Студент наконец-то нащупал щеколду, поднял ее и оказался во дворе. Куда? За садиком виднелся заборчик, а за ним плотная стена соседнего сарая, справа — сам домик, слева — развалины. Студент, нагнувшись, пробежал за крыжовником и нырнул в дыру кирпичной стены конюшни, споткнулся, упал, нащупал пистолет, хотел обернуться, чтобы встретить Ухналя, но вдруг кто-то навалился на него, ловким приемом вывернул правую руку и оглушил ударом в затылок. Студент хотел крикнуть, но захлебнулся, перед глазами завертелись спирали, потом все потонуло во мраке: он потерял сознание.
Оглушив Студента, Денисов тут же выдернул его поясной ремень, связал натуго руки и перевернул навзничь. Студент все еще был без сознания. Чтобы привести бандеровца в чувство, Денисов похлопал его по щекам, потер уши и, не добившись успеха, решил принести воды. Поднявшись, Денисов увидел Ухналя, стоявшего в узком проломе стены, ведущей во двор Нейбаха. Ухналь не предпринимал никаких враждебных действий. Все его внимание было поглощено лежавшим на земле Студентом. Короткое замешательство прошло, Денисов выхватил пистолет, негромко скомандовал:
— На месте! Руки!
Ухналь не сразу понял смысл приказа и, только увидев черное пятнышко, твердо замершее на уровне его переносицы, медленно поднял внезапно отяжелевшие руки. Он повиновался не окрику, не оружию и даже не более сильной воле — не таков был телохранитель Очерета, не раз побывавший в куда более сложных ситуациях, из которых он выходил победителем. Голос приказа шел к нему не от этого незнакомого человека, а из его, Ухналя, опаленной, надломленной души. В каком-то тумане он видел бледный подбородок Студента, липкий чубчик на влажном лбу, полуоскал рта, словно у внезапно настигнутого смертью. Сопротивляться было бесполезно, к тому же в человеке, заставившем его поднять руки, он чувствовал не врага, а своего сторонника. И он, Ухналь, и этот смуглый парень сейчас подчинили себя одной цели.
Ухналь увидел Ганну, в слезах бросившуюся к Денисову, и второго, скуластого парня — это был Магометов, — тоже обнажившего оружие. Ганна защищала его, Ухналя, слова ее были беспорядочны, лицо бледно и взволнованно, и сострадание, жалость к ней заставили Ухналя проговорить непривычно ласково:
— Ганнушка, ну що ты… що ты… — Голос был чужим, странным, будто принадлежал кому-то другому.
Магометов толкнул его пистолетом под локоть.
— Опусти!
Руки упали как плети. В горле пересохло. Ухналь сглотнул слюну, попросил воды. Ганна быстро принесла ковш. Ухналь напился из ее рук, вслушиваясь в успокаивающие слова, пытаясь улыбнуться ей, но только гримаса коверкала лицо.
Дверь черного входа, ведущего в квартиру Бахтина, распахнулась, по приступкам, дробно стуча каблуками, сбежала Вероника Николаевна, остановилась возле Денисова, которого она сразу узнала, несмотря на маскарад.
— Почему он еще здесь? — спросила она взволнованным голосом. — Он повинился… Да, да… повинился… И я звонила в штаб, просила его принять…
— Все правильно, — сказал Денисов.
— Что правильно? — Вероника Николаевна всплеснула руками. — Он пошел в штаб вместе с Ганнушкой, а вы его схватили…
Денисов решил разъяснить обстановку, стараясь изложить события, происшедшие за это короткое время. Вероника Николаевна кивала головой, губы ее перестали дрожать. Она привлекла к себе покорно и с благодарностью прильнувшую к ней Ганну и, не дожидаясь конца объяснений Денисова, сказала:
— Я пойду с вами в штаб отряда…
— Зачем? Мы все поняли, — возразил Денисов.
— Нет, нет, опять что-нибудь напутают… Подождите меня, я только наброшу на себя что-нибудь.
Вероника Николаевна вскоре возвратилась, на ходу просовывая оголенные руки в шелковистый коричневый плащик.
Студента успели привести в чувство, поставить на ноги. Полузакрытыми глазами он оценивал обстановку, пошатывался.
— Хватит придуряться! — Магометов подтолкнул его в спину. — Пошли!
— Господи Исусе, оце ж лишечко, — бормотала Ганна, глотая слезы и не отставая от Вероники Николаевны. — Що було, то було… Больше не буде…
Ухналь пошел вслед за Студентом. Состояние общей расслабленности не покидало его. Ноги трудно повиновались. Так бывало после длительного отсиживания в схроне. Ухналь не мог прийти в себя, чтобы найти силы стать прежним. Словно в тумане, он видел своих конвоиров, узкую спину Студента, его вихляющие ноги, туго связанные позади посиневшие кисти рук.
Из подъехавшей машины выпрыгнул офицер — это был Солод. Денисов доложил. Солод внимательно вгляделся в понурого Ухналя, приказал развязать Студента, предложил усадить всех в закрытый «пикап», круто развернувшийся возле калитки.
Вероника Николаевна подошла к Солоду, взволнованно сказала ему:
— Я должна увидеть товарища Муравьева. Я ему звонила, все объяснила…
— Он и приказал мне выехать сюда по вашему звонку, Вероника Николаевна.
Солод усадил Ганну рядом с шофером, а сам поместился в кузове вместе со всеми.
Ворота штаба отряда распахнулись по гудку «пикапа». Солод подождал, пока все были уведены, и только потом отправился для доклада.
— Она не догадалась, зачем приходил тот самый, за которого она просила? — спросил Солода Муравьев.
— Судя по всему, нет, товарищ майор.
— Если так, хорошо. «Кавалера» следует пока оставить у нас. Ради предосторожности. Никто не поручится, что бандиты не подошлют по его следу своего человека… Как кличка того, задержанного?
— Студент, товарищ майор.
— Вслед за Студентом может пожаловать и Профессор… — Муравьев распорядился оставить за надежной стеной отряда и Ганну.
На амнистию выходили пока одиночки, обычно после заката, опасливо пробираясь тайными тропами и боясь встретить пулю от своих бывших соратников. Обманутые вожаками, истомленные в схронах, бледные до синевы, они сдавали оружие, высыпали патроны, беспомощно опускали руки, глядели исподлобья; души их были истерзаны наговорами и слухами.
Приходили в милицию, в местные Советы, к пограничникам. Проверка не затягивалась. Отправляли их по желанию либо к семьям, либо в другие области, куда они сами просились, чтобы там переждать лихое время.
Приближалась зима. Длинные ночи похолодали. Лиственные деревья и кустарники почти полностью оголились. Бандеровцы теряли остатки своих кадров, в основном навербованных из кулаков, лавочников, бывших контрабандистов и некоторой части обманутой молодежи, привлеченной в свое время крикливыми националистическими лозунгами. Открыто шло классовое размежевание. Среднее и незаможнее крестьянство уже не могло терпеть изуверского гнета бандитов.
Партийные работники в селах обращались к Ткаченко с требованием быстрее сплачивать людей в артели, просили машин для коллективной обработки почвы, товаров широкого потребления и самое главное — оружия! Для самообороны, под ответственность местных Советов и партийных организаций. Винтовки, гранаты и даже пулеметы. Люди, владеющие этим оружием, были везде. Зверская расправа с Басецким и его семьей всколыхнула население. Оуновцы не добились своей цели, не запугали, а, наоборот, пробудили к себе лютую ненависть народа. Коллективизация села Буки представлялась секретарю райкома Ткаченко как первоочередная политическая задача, как добрый запев в голосистом, но еще не сложенном хоре. Если бы удалось создать артель в Буках, сплотить людей, дать им возможность уже нынешней осенью, при подготовке зяби, почувствовать взаимную поддержку, локоть друг друга!
Получив одобрение области, Ткаченко решил, не откладывая, приняться за дело.
Область обещала трактора и сеялки; бороны «зигзаг» уже были в пути.
Заседание бюро райкома назначалось на четверг. Бахтин, член бюро, третьи сутки находился в управлении округа во Львове, и на бюро пригласили как представителя погранотряда майора Мезенцева. Без пограничников Ткаченко не мыслил проводить те или иные политические кампании.
— Мы работаем, товарищ майор, в наитеснейшем контакте с вами, радушно говорил Мезенцеву Забрудский, обзванивавший по поручению Ткаченко членов бюро, — куда иголка, туда и нитка, Анатолий Прокофьевич! Подполковника нема в Богатине, знаем, потому и просим вас пожаловать для партийной размовы. Потом, когда подполковник приедет, доложите, я ж знаю, сам, як алюминиевый котелок, не один год був в армии. Начали мы совокупно лечить болезни, обязаны их вместе с вами и закончить. Такая наша задача, товарищ комиссар!
Мезенцев перед бюро зашел к начальнику штаба.
— Держите ушки на макушке, — посоветовал ему Алексеев. — Ткаченко умеет агитировать. Запомните, Ткаченко — танкист, мастер прорыва, ему только открой щелочку, а он уж из нее сделает ворота и рванет на оперативный простор… Он снова потребует у нас машин, горючего, солдат… Я на райком по самый кадык наработался, был бас, перехожу на дискант. А потом вы вызваны для представительства. Если что, решать будет Бахтин. Поэтому сами векселей не подписывайте. Доложу, мол, скажете, и все. Ткаченко военный и вас поймет.
Мезенцев не совсем понимал настороженность Алексеева и уловил из его предупреждений лишь то, что и сам знал: Бахтин в отличие от Пустовойта не любил разбрасываться техникой и людьми. Ведь в сложной, чуть ли не фронтовой обстановке приходилось не только нести обычную службу, но и ускоренно оборудовать контрольно-следовую полосу, обучать пополнение, да и мало ли что еще…
К райкому можно было попасть более коротким путем, переулками, но вечером спокойнее и приятнее было пройтись по главной улице Богатина, подышать свежим воздухом, потолкаться в толпе, услышать мягкую украинскую речь.
Ткаченко встретил Мезенцева крепким рукопожатием, усадил поближе к себе, подвинул чистую бумагу. В кабинете было прохладно не только от мягко жужжавших вентиляторов — с улицы доносилось дыхание осени, ветерок пошевеливал кремовые занавески на распахнутых окнах.
Ткаченко открыл заседание с военной точностью. Председатель райисполкома Остапчук ввалился в кабинет после объявления повестки дня, пробормотал несколько слов в оправдание, уселся против Мезенцева на стул, заскрипевший под его грузным телом.
— Вопрос, поставленный на бюро, о проведении коллективизации в наших местах может показаться архаичным. В двадцать седьмом году перед пятнадцатым съездом партии стоял этот вопрос. И тогда, как и у нас сегодня, была задача вытянуть крестьянина из его отсталого, мелкого, обособленного хозяйства, объединить в общественное, артельное. Вот вам данные. — Ткаченко огласил цифры. — Как видите, посевы в районе сокращаются, урожаи низкие, не хватает зерна, падает животноводство…
Ткаченко вновь обратился к цифрам, развернул диаграммы, взял указку. Забрудский, выключив вентиляторы, на цыпочках вернулся на свое место, поставил локти на стол, уперся кулаками в мясистые щеки, внимательно слушая секретаря райкома, хотя возможно, что именно он сам, Забрудский, и подбирал эти цифры к докладу и занимался диаграммами.
Рядом с Мезенцевым сидел редактор районной газеты. Перед ним лежал именной блокнот, куда он время от времени по ходу выступлений записывал свои замечания.
— Над специфическими условиями нам следует поразмыслить особенно серьезно. Прежде всего надо покончить с неопределенностью… Наш селянин, как вам сказать, ни к чему пока не пристроен. Погнал корову, теленка на выпас, — из леса бандеровец: давай! Прирезал, уволок. Бандиты в селе режут свиней, заготавливают колбасу, складывают свинину в бочки. Бандиты обрубают пальцы за колхоз. Убили Басецкого…
Остапчук спросил:
— Вы были в Буках. Як там?
— Там будет так, как мы решим, товарищ Остапчук. Если смотреть сквозь пальцы, чего угодно жди.
Ткаченко пустил по рукам привезенную из села Буки листовку, написанную грамотным и ядовитым слогом, размноженную на шапирографе. В листовке, высмеивая колхозы, угрожали…
— Что будем делать? — спросил Ткаченко.
— Разрешите мне, Павел Иванович! — Забрудский поднялся, подтянул пояс. — Надо им доказать, что смеется тот, кто смеется последним. Я предлагаю немедленно выехать в Буки для организации колхоза. Помочь им! И назвать колхоз именем товарища Басецкого. Ось що я предлагаю. — Забрудский сел.
Ткаченко одобрительно и мягко глядел на Забрудского: искренний, хоть и запальчивый, человек, надежный в верный.
— Прошу, кто еще хочет высказаться? Забрудский, на мой взгляд, открыл прения…
— Разреши мне, Павел Иванович. — Остапчук встал. — Нам нельзя, так сказать, опрометью бросаться в Буки. Там острая ситуация. Года не прошло, як мы начали звать Буки на коллективизацию. А тем, кто написал заявление, бандиты топором по пальцам… И сразу дело заглохло. Поховались селяне по норкам. Потом Басецкий поднял знамя, а що вышло? Не навлечь бы новый гнев на Буки…
Забрудский перебил Остапчука:
— Ты що, в кусты тянешь?
— Нельзя так, товарищ Забрудский, — с обидой заметал Остапчук, — я не меньше твоего повоевал, и о себе у меня нет заботы. Суета и горячка, бывало, зря сжигали целые роты. — И уже обращаясь ко всем: — Забрудский хай потрясает своими медалями не тут, в Богатине, а там, в горно-лесном массиве, в Буках. Я оттуда, як известно, еле-еле свою лысую голову унес. Шесть пуль возле нее просвистело…
Забрудский знал о случае с Остапчуком и в душе бранил себя за излишнюю горячность. Но сейчас дело было не в горячности, а в принципе. Он написал записку, подвинул ее Ткаченко.
— Можно огласить? — спросил Ткаченко.
— У меня нет секретов от товарищей, — сказал Забрудский.
— Товарищ Забрудский письменно, — Ткаченко подчеркнул последнее слово, — просит послать его уполномоченным райкома в Буки для проведения коллективизации. Как бюро смотрит на его просьбу?
Ткаченко отложил бумагу, потер виски, взглядом спросил прежде всего Остапчука, тот поежился и хмуро сказал:
— Похвально, конечно. Пускай едет. — Повернулся к Забрудскому, добавил: — Только щоб без замашек военного коммунизма…
— Что вы имеете в виду? — спросил сидевший в уголке недавно приехавший в район помощник прокурора Балясный, человек уже в летах, болезненный, ранее служивший в военной прокуратуре.
— Вы, товарищ Балясный, человек новый, не знаете… — начал было объяснять Остапчук.
Его перебил Забрудский:
— Что было, то было, увлекся немного, считал, что все обязаны понимать, не первый год Советской власти…
— А здесь условия особые, — сказал Балясный негромко, но внушительно. — Действительно первые годы Советской власти. Как правильно отметил товарищ Ткаченко, возвращаемся к двадцать седьмому году. Извините, я перебил…
Лицо Забрудского покрылось крупинками пота, щеки залоснились, туго застегнутый ворот гимнастерки мешал говорить. Забрудский расстегнул его.
— Кипел, перекипел, трудно переучивался с солдата на дипломата… Пришел с войны, имел неудобные для обтекания формы, воздух вокруг меня завихрялся, зараз уголки постесывал, смазку сменил, накат стал лучше, тормозная гидравлика редко отказывает…
— Вы тоже были танкистом? — спросил Балясный.
— Бронечасти. Угадали… — Забрудский обратился к Ткаченко: — А теперь хочу вернуться к вопросу о выдаче активистам оружия… Можно мне высказать свое необтекаемое мнение?
— Подождите, еще не закончили с первым вопросом, — сказал Ткаченко, сегодня мы должны выделить уполномоченных не только в Буки. Повсюду надо провести собрания, активизировать общественную жизнь там, где она замерла, встряхнуть людей… Куда поедете вы, товарищ Остапчук?
Подполковник Бахтин провел в управлении округа почти неделю. С ним хотела было поехать Вероника Николаевна, проведать детей, но в последнюю минуту раздумала: муж не одобрял разъезды по служебным делам с женами.
Бахтин повидал начальство, выступил на совещании по ликвидации оуновских формирований, повидался с детьми и матерью. Жить на два дома было нелегко. Мать осторожно жаловалась, ворчала: «Когда вы кончите свои побегушки? Дети от вас отвыкают».
«Надо уговорить Веронику заняться детьми, — думал Бахтин по дороге к Богатину, лежа на верхней полке жесткого вагона, — пусть вернется во Львов». Тревога не покидала его. Письмо с трезубцем стояло перед глазами. Сколько раз он собирался предупредить жену, рассчитывая на ее мужество и понимание, но всякий раз язык не поворачивался.
От железной дороги до Богатина было тридцать два километра. На пустынном перроне его встретили назябшийся в плаще Алексеев и два бойца с автоматами. Бойцы были в шинелях.
— На двух машинах приехали, Юрий Иванович, — поздоровавшись, сказал начальник штаба.
— Неспокойно?
— Береженого и бог бережет. Были случаи на дороге…
Поезд унес с собой тепло и свет. У кирпичной стенка пакгауза сухо шелестела побелевшая к утру лебеда. Блеклый рассвет выхватил конек черепичной вокзальной крыши, башенку с часами и острым шпилем. Пахло мазутом, низко припавшим к земле паровозным дымом.
Второй «виллис», следовавший за ними, шел на короткой дистанции, а во впадинах и вблизи леса держался вплотную.
— Слишком вы их «зарежимили», Орест Александрович.
— Береги бровь, глаз цел будет, — вглядываясь в дорогу, сказал Алексеев. — Пограничный край не небесный рай, откуда хочешь врага ожидай.
— Поговорками сыплете. Своей мудрости не хватает?
— На мудрость тоже лимит, Юрий Иванович, — неопределенно ответил Алексеев.
С ними ехал сержант. Бахтин хорошо помнил: недавно его отмечали в приказе. Оборачиваясь назад, Бахтин видел в свете фар идущей сзади машины отсвечивающий черным блеском козырек фуражки Алексеева.
Как и положено, в пути служебные разговоры не вели, а спросить о доме Бахтин не решался, хотя не раз вопрос этот вертелся на языке. Когда въехали в пригород, Алексеев, наклонившись к Бахтину, спросил:
— Курс на квартиру, Юрий Иванович?
«Значит, дома все в порядке», — облегченно подумал Бахтин и, чтобы спозаранку не беспокоить жену, попросил ехать в отряд.
— Если не возражаете. А потом с чистой совестью можно будет на часок и домой.
— Что верно, то верно, — согласился Алексеев, хотя самому хотелось поскорей добраться до подушки: после бессонной ночи к утру клонило ко сну. — Слышь, милок, к штабу!
Сидевший за рулем ефрейтор, киевлянин с «Арсенала», наклонил в знак согласия голову и повернул на улицу Коперника, приметную издали из-за ярко горевших на ней фонарей.
Часовой, предупрежденный условным сигналом клаксона, распахнул ворота, и машины без задержки проскочили во двор «форта». Дежурный офицер, услыхав сигнал, встретил их у подъезда, отрапортовал начальнику отряда.
— Если вас не затруднит, прошу организовать чайку, — сказал Бахтин, с удовольствием вглядываясь в молодое лицо офицера. «Прекрасные люди, думал Бахтин, — надежные, свои». В хорошем расположении духа подполковник легко осилил крутую лестницу и, открыв своим ключом дверь кабинета, пропустил впереди себя Алексеева.
— Бумаги, которые есть не просят, оставьте на день, я просмотрю, проинформируйте об экстраординарном, — сказал Бахтин. — Ух, хорошо поднатопили!
— Приказал открыть сезон раньше срока. Потом на топливе натянем. Зима, если верить предсказаниям, будет сиротской… Как Львов?
Бахтин снял плащ, фуражку, причесался и, пригладив густые волосы ладонями, прошел к столу.
— Раздевайтесь, присаживайтесь, Орест Александрович. Свет можете не зажигать: глаза притомились. Ну, а Львов хорошеет, раны залечивает. У нас по сравнению со Львовом, как на дедушкиной пасеке, патриархальная тишина…
— Не скажите. — Алексеев уселся поудобнее в кресло, потер щеки, пригладил брови, сверкнул синеватыми белками. — За ваше отсутствие произошли некоторые события…
— Какие? — Бахтин насторожился.
— Двое из окружения Очерета здесь… — Алексеев постучал каблуком по полу. — Один на привязи, второй под наблюдением.
— Кто?
— Некто Ухналь. Кличка вам ничего не скажет. Он был послан сюда для террористического акта… — Алексеев приподнял брови, всмотрелся в помрачневшее лицо подполковника, запнулся.
— Какого акта? — поторопил Бахтин.
— По известному вам письму, подписанному трезубцем Очерета.
— Очерет же задержан…
— Канцелярия его продолжает действовать. — Алексеев начал разливать принесенный дневальным чай. — Хорошо заварили. — Он пододвинул Бахтину стакан крепкого чая и сахарницу. — Вы вприкуску?
— Только так, иначе не почувствуешь вкуса… — Бахтин прихлебнул из стакана, не глядя на начальника штаба. — Продолжайте, Орест Александрович.
Алексеев рассказал о выходе на амнистию конвойца Очерета и о поимке Студента. Бахтин слушал тревожно-внимательно, не перебивая вопросами, а когда Алексеев закончил, тихо спросил:
— Жена знает?
— Она позвонила майору Муравьеву…
— Нет, знает ли о покушении на нее?
— Сомневаюсь, Юрий Иванович. Если только ей не рассказала Ганна. Ведь это она привела Ухналя… — Алексеев сочувственно улыбнулся. — Вообще риск был большой, Юрий Иванович.
— Где этот самый Ухналь?
— Держим в отряде. Возможна месть.
— Понятно. А Ганна?
— Тоже здесь…
Бахтин закончил чаепитие.
— Сейчас уже семь. Я пройду домой… Хотя нет… Если увидите Мезенцева, попросите его зайти ко мне.
Просматривая бумаги, накопившиеся в его отсутствие, Бахтин думал не о том, что изложено в сводках, рапортичках, ведомостях, хотя все было важно, требовало его внимания, составляло определенный смысл жизни, связанный с его привычной и строго размеренной службой. Все эти вопросы, разрешаемые им, как бы они ни были важны, не нарушали его душевного покоя, а вот такой толчок по нервам… Ухналь? Могли же проглядеть, и… Одно только предположение о том, что могло случиться, вызывало холодный озноб во всем теле. Раскалывалась голова. Рука тянулась к трубке, хотелось позвонить на квартиру, выяснить… Пусть даже жена пощадит его, не скажет главного, нетрудно будет догадаться по голосу, по намекам.
Бахтин вызвал адъютанта, кивнул на папку с бумагами, подвинутую на угол стола, и адъютант, поняв его жест, взял папку под мышку.
— Майор Мезенцев еще не пришел?
— Еще нет. — Адъютант скосил глаза на стенные часы. — Не время, товарищ подполковник.
— А вы, товарищ Мишин?
Адъютант покраснел от удовольствия: рвение его было замечено. Не напрасно он еще с вечера договорился с дежурным, чтобы тот разбудил его при появлении начальника.
В такие моменты лучше молчать. Есть безмолвные способы оттенить свою преданность.
— Идите, товарищ Мишин.
Бахтин проводил глазами подчеркнуто стройную фигуру адъютанта, отметил его аккуратность, ненавязчивость и способность быть всегда «тут как тут». Двойное чувство испытывал подполковник, глядя на услужливость таких офицеров: конечно, без них не обойтись, но ведь жалко их! Да, она всегда на глазах у начальства, и служить им вроде бы легче, а не завидует им строевой служака. Раздумывая на эту тему, Бахтин вспомнил Кутая. О нем говорили в округе, предложили подготовить аттестацию на повышение звания. Вполне возможно, будет представление к правительственной награде. С этого и начал Бахтин, когда, несколько смущенный, со следами порезов после спешного бритья, вошел Мезенцев.
— С порога сразу за дела! Рад за Кутая, от него звездочки никуда не убегут, молод, служит хорошо. Вы что же, Юрий Иванович, сами не спите и другим позоревать не даете? — Мезенцев извинился за опоздание. Что-нибудь спешное? Алексеев поднял меня таким звонком — думал, тревога.
— Не вам, а мне надлежит извиниться, Анатолий Прокофьевич. Поезд приходит рано, домой не тороплюсь, вот и не даю позоревать никому. Откровенно говоря, просто соскучился, неделю не виделись, а тут столько событий. Орест Александрович рассказал, теперь жду ваших новостей, что там на бюро решили?
Изредка прерываемый вопросами Бахтина, Мезенцев доложил о бюро с подробностями. Когда замполит закончил, Бахтин сказал:
— Насколько я понял, наконец-то установлено, что борьба с оуновским подпольем есть борьба в первую очередь политическая.
— Я понимаю вашу иронию, но Ткаченко именно так всегда и расценивал эту борьбу, Юрий Иванович.
— Ткаченко — да. А вот кое-кто сверху требовал от нас и от армейцев только одного — ликвидации бандоформирований. Политическая борьба — всегда результат столкновения идеологий. Сначала битва за умы, а потом уж оружие идет в ход. А умы наши враги умеют растлевать, Анатолий Прокофьевич! Мы действуем всегда честь по чести, а они лгут, клевещут. Хотя и говорится, что у лжи короткие ноги, но это неверно. У лжи ноги длинные, у нее широкий шаг, двойное дыхание. Кто-то меня убеждал: хорошие люди умирают раньше, чем подлецы. В это легко поверить. Можно отвечать мерой за меру, как рекомендовали жестокие библейские мудрецы. То есть террором на террор, ложью на ложь, клеветой на клевету. Не имеем права! Нас тогда люди начнут путать с ними, и неизвестно, на ком остановят свой выбор…
Занималось свежее утро. Ночной туман истаял, просохли крыши, посветлели оголенные яворы. Невнятные запахи полевых трав проникли вместе с пылью, поднятой колесами машин и бричек.
Бахтин не без внутренней робости попросил связиста соединить его с квартирой. С замиранием сердца ждал, когда раздастся знакомый голос. Услыхав его, глубоко вздохнул, будто потерял дар речи. Вероника Николаевна трижды переспросила и, наконец узнав голос мужа, обрадованно засмеялась. «Откуда ты? Уже здесь? Сразу на работу?» Пообещав жене долго не задерживаться, Бахтин положил трубку и, подняв глаза, увидел лицо Мезенцева, такое теплое, дружеское и даже растроганное. «Он чуткий, правильный, добрый человек», — думал Бахтин.
Хороший начальник политотдела — больше половины успеха. А тем более на «горячей» границе, в водовороте политических страстей, бешеного нажима извне, в борьбе открытой и скрытой с незримыми силами подполья. Мезенцев не отличался бравым видом, у него были свои слабости, как и у любого человека, но если глубже разобраться в этих якобы слабостях, они-то и составляли его силу. Анатолий Прокофьевич Мезенцев был интеллигентен. Скромность его кое-кем истолковывалась как робость, а исполнительность называли учительским педантизмом (Мезенцев в прошлом был учителем). При решении сложных задач по идейному воспитанию подчиненных он не торопился, зная, как легко допустить ошибку и как трудно потом исправить ее.
В боях Отечественной войны ему участвовать не довелось. Этот пробел в биографии Мезенцева, кстати сказать, от него не зависящий, прежде всего мучил его самого. Возможно, поэтому он так настойчиво напрашивался и операции и вел себя в них безупречно, хотя и не бросался в опасность очертя голову.
— Так… — Бахтин подумал. — Еще что?
— Райком просит нас помочь в пропагандистской работе… В связи с коллективизацией… — Мезенцев вопросительно поглядел на подполковника.
— Вы-то как отнеслись? На бюро?
— Я говорил, что мы успешно расчленяем оуновскую организацию, теперь надо расчленять их дух, взорвать миф о якобы существующем у националистов духовном единстве. Как политработник, я рассуждал…
— Правильно рассуждали, Анатолий Прокофьевич… Я бот мечтаю даже о том, чтобы мы вышли на прямой разговор с самими оуновцами, разумеется, не с вожаками, а с рядовыми.
Мезенцев принял слова подполковника с деликатной улыбкой.
— Где же выходить на беседу? Забираться к ним в бункер?
— А что вы думаете? И в бункер!
— Немножко расплывчато, Юрий Иванович. Не улавливаю…
— Вспомните, как говорил с курсантами УПА Ткаченко.
— Это исключительный случай… Его заставили. Умыкнули, завязали глаза… Такое бывает раз в десять лет! Я завидую Ткаченко. Вот это силища!
— Надеюсь, вы имеете в виду не бицепсы, а силу духа! — Бахтин дружески полуобнял худощавого Мезенцева.
— На ощупь проверяете весовые категории?
— Возможно, Анатолий Прокофьевич. Помните, вы просились встряхнуться?
— К чему напоминаете?
— Поезжайте в Буки, Анатолий Прокофьевич, а?
— С целью?
— Помочь в организации того самого колхоза имени Басецкого, о котором говорилось в райкоме.
— Прямо с места в карьер? — Мезенцев потер лоб. — Да там же пальцы рубили!
— Тем более…
— Ну что ж, поеду. Кого разрешите взять с собой?
— Подберите по вашему усмотрению, только советую взять тех, кто знает местную обстановку, бывал там. Кто-то ведь поедет и от райкома.
Зазвонил телефон. Бахтин поднял трубку: полковник из штаба округа передавал распоряжение о направлении во Львов задержанных Очерета, Катерины и Стецка.
Через два дня Мезенцев отправился в село Буки. Разговор с Бахтиным не прошел для него бесследно. Теплое чувство к начальнику отряда укрепилось в нем, и потому на душе было спокойно и радостно.
«Вероятно, мы сойдемся еще ближе, дополним друг друга, — думал Мезенцев. — Бахтин — организованный человек, с сильной волей, цельный и стойкий человек. Я обязан помогать ему всем, чем могу, добиться полного взаимопонимания».
Как и посоветовал начальник отряда, в Буки взяли только лейтенанта Кутая, знакомого с тамошней обстановкой, и ею боевых проверенных соратников — Денисова и Сушняка. Ехали на двух машинах. Уполномоченный райкома Забрудский устроился четвертым в «козлике», пересадив Сушняка на райкомовскую «эмку».
Мезенцев расспрашивал о селе, куда они направлялись.
— В Буках почвы, можно сказать, плодородные. Ясно, не чернозем, но пока дают урожаи почти без подкормки, разве только их сдабривают навозом, — охотно рассказывал Забрудский. — Долина просторнейшая, солнца хватает, да и дожди перепадают, по бывшим раскорчевкам технические культуры хорошо идут. Только вот межники! У них заведено по межам кустарник садить, а то и канавы рыть. Гляжу и думаю: вот если пройти поперек тракторами, снять чересполосицу, такие
— А как народ на это смотрит?
— Народ можно убедить. Хотя задача эта нелегкая, дорогой мой товарищ майор. И бандеровцы там шастают…
— Почему? — спросил Мезенцев, не спуская глаз с дороги, петлявшей по пересеченной то лесками, то оврагами местности.
— Потому горы, лес. Куда лучше: перекинул фляжку горилки, похрумтел огирком, хвать в торбу колбасы аль сала и в схрон…
— Считаете, там опасно? — Мезенцев живо представил картину, нарисованную Забрудским: лесные схроны, обросших бородами бандитов, представил, как похрустывает малосольный огурчик, слюну даже сглотнул. Обернулся к распаренному от духоты Забрудскому, увидел его улыбчивое, лоснящееся от пота лицо, мягкие, сочные губы.
— Я, товарищ майор, всегда иду на опасность. Не люблю спокойную жизнь. Человек должен жить остро! Попробуй по бритвочке проведи пальцем… Признаюсь, под тяпки бросался, двух панцирных «фердинандов» спалил, всякий иностранный металл принял в свое тело, я вот в Буки сейчас еду с тревогой. Потому хочу действовать словом, хотя ручку пистолета и придется погреть в кармане. Окрепло наше партийное слово, кровью омылось, победой украсилось. Веским стало: факты его подпирают, цифры… — Забрудский взволновался, чувствуя внимание собеседников — Мезенцева и сидевшего справа от него Кутая, застывшего в невозмутимой позе. — Спросят, как жить дальше? Ответим: поглядите, браты, на всю остальную батькивщину, как там! Поищите единоличника! Пошукайте. Днем с огнем не найдете…
— А все же надо будет начинать с Демуса, — сказал Кутай.
— Кто такой Демус? — спросил Мезенцев.
Кутай глянул на Забрудского, как бы спрашивая его разрешения на ответ. Тот сказал:
— Объясни. Ты все село вдоль и поперек прощупывал, все знаешь.
— Добре, — сказал Кутай. — Демус имеет влияние на селян. Приобрел он его, пожалуй, своим разумом.
— Кулак, что ли?
— Был из незаможников, а женился на кулацкой дочке, постепенно отошел от родной среды, окреп, вес приобрел, и теперь что он скажет, тому и быть. Такое его влияние…
— Вот если бы удалось убедить Демуса, а? — Забрудский пришлепнул ладонью по коленке Кутая. — Создать артель имени Басецкого! Здорово, а? Бандеровцы отомстят? Не дадим! Организуем крепкую самооборону, дежурства, вооружим активистов.
Забрудский, как понял Мезенцев, принадлежал к числу безотказных, самоотверженных коммунистов, для которых дело, порученное им партией, было делом их жизни. Иногда он казался и суматошным и грубоватым, зато всегда был прямым, честным и искренним.
Вот и сейчас, въехав в село, Забрудский огляделся по сторонам и, увидев селян, либо степенно идущих вдоль плетеных тынов, либо занятых своими делами во дворах, со вздохом сказал:
— Будто бы ничего не случилось. Жизнь все же есть жизнь…
К сельсовету подъехали со стороны площади, где одиноко возвышалась дощатая трибунка, а вокруг — проплешинами — лежала выбитая ногами земля.
Босой мальчишка в старенькой шапчонке, гонявший веником пыльную шелуху по ступенькам крыльца, завидев машины, исчез, и тут же навстречу гостям вышли предупрежденные им председатель сельсовета — средних лет мужчина в сапогах со спущенными голенищами и широких штанах некогда добротного сукна цвета небесной сини и рядом с ним худой, как жердь, парень в расшитой безрукавке и желтых штиблетах. Судя по папке в руках, писарчук.
Забрудский пропустил вперед Мезенцева, представил его, с ним почтительно поздоровались. Кутая, очевидно, здесь знали хорошо.
— Заходьте, товарищи, — пригласил председатель ровным голосом, с полупоклоном, принятым в этих местах, пропуская гостей в распахнутые все тем же мальчонкой двери.
В кабинете председателя сельсовета держался сумрак от плотных занавесок. На свежепобеленных стенах портреты Ленина и Сталина в легких рамочках. Судя по следам пальцев на стене, их то снимали, то вешали, смотря по обстоятельствам.
Председатель сельсовета подтвердил:
— Так и поступаем, а как же? Заскочат оуновцы, надругаются. Пояснил: — Снимаем на ночь, когда знаем, що бродят они округ…
Председатель держался натянуто, хотя и спокойно, и это давалось ему, по-видимому, нелегко. Мезенцев пока в разговор не вступал. Может быть, поэтому, по-своему истолковав молчание неизвестного ему офицера, председатель никак не мог войти в привычную колею, отвечал Забрудскому невпопад и закуривал уже третью папиросу.
Осенняя муха надоедливо билась об оконные стекла, зудела. Ее попробовал было поймать Забрудский, но промахнулся, проследил, как председатель, свернув газетку, ловко прихлопнул муху на подоконнике.
— Не зудела бы, жива была бы, — сказал Забрудский.
— На тихую муху рука не поднимается, — как бы оправдываясь, подтвердил председатель и, вздернув белесые, редкие брови, спросил: Выходит, начнем с Демуса, насколько я понимаю?
— Как будто бы на нем сходимся. Всегда треба начинать с воротилы. Как он?
— Да вы ж его знаете, товарищ Забрудский.
— Я не все знаю. Лишь общие сведения, так сказать, пунктирно. А нужно знать все. И обстоятельно. Он по-прежнему в сельпо работает?
— По-прежнему, перевыборов-то не было. — Председатель погладил короткими пальцами край стола и, не поднимая глаз, сморщил лоб гармошкой, монотонно продолжал: — Бандиты его не займают. Откупается от них. Прямой связи мы не замечали, а так, нейтралитет держит… Набежали бандеровцы, еще до случая с Басецким, — говорят, полностью была чета, — так он дал им кабана, два ящика горилки, спичек, даже фитильков для лампадок…
Забрудский покачал головой, остановил председателя:
— Насчет фитильков… Несерьезно насчет фитильков.
— Акт могу предъявить. Ревкомиссию созывали. Списывать пришлось. Потому выдал фитильки и горилку по принуждению…
— Видишь, но принуждению. А то можно понять, що вин их, бандеровцев, снабжает из-за сочувствия или як сообщник.
— Если бы сообщником був… Сами знаете… — Председатель криво усмехнулся. — Позвать его? Или сначала пообедаем?
— Обед еще пока не заробили, — сказал Забрудский, — а на Демуса мы бы подывились. Як его, важко здобуты?
— Чому важко? Важко не важко, а коли треба… — Председатель зычно позвал из коридора мальчишку, дежурившего для посылок при Совете, и тот, молча приняв распоряжение, исчез так же быстро, как и появился.
— Не хлопчик, а ящерка, — похвалил его председатель, на слух определяя, как, стремительно проскочив двор, мальчонка затопал босыми ногами по пыльной улице. — Демус живет близко. Зараз будет. Его ще можно уговорить, а вот жинка… Вся в свого батька. Коли на мыло ее переварить, — пудов шесть наберешь, а с характера — добрый кобель.
Пока поджидали Демуса, обсудили положение в селе. Трудно и неохотно запахивались земли, боялись трогать помещичьи, пользовались ими только для выпасов, урожай собрали плохой, и не только из-за засухи. Налетавшие время от времени бандеровцы породили и неуверенность и безразличие. Те, кто имел скот, выгуливали его, скрывая, тягловый работал вполсилы.
— Насколько я понимаю, желание объединиться в колхоз созрело? осторожно спросил Забрудский.
Председатель сельсовета помялся, зыркнул хитроватым глазом на Кутая, продолжавшего невозмутимо прихорашивать свою фуражку: то тулью обдует, то примется протирать козырек.
— Як сказать, созрело чи не созрело. Може, и созрело, а косить ще рано…
— Коли не созрело, косить не будем! — сказал Забрудский. — Никого силой загонять не станем, только добровольно, с осознанием селянами своей собственной выгоды. Насильно мил не будешь… — Обратился к Мезенцеву: Надо учитывать уроки прошлого. Помним и головотяпство и головокружение. Жизнь научила нас не спотыкаться… Вот так-то.
Вернулся посыльный, тяжело дыша, доложил о Демусе, отступил от двери и, прислонившись спиной к стенке, по-видимому, намеревался остаться при разговоре.
— Иди отсюда! Чего тоби?
— А може, який наказ? Ось я и тут…
— Гукнемо, коли буде треба. — Председатель проследил глазами, пока за мальчишкой не закрылась дверь, сказал, будто в свое оправдание: — До кажной дырки гвоздь той хлопчик. От Басецкого приучен… — Он осекся, спохватившись, что сказал лишнее, помял щеки, лоб и из-под руки взглянул на Кутая, сохранявшего прежнюю невозмутимость.
Демус вошел степенно, поклонился с достоинством, остался возле порога.
— Сидай, — предложил председатель.
— Зачем клыкали? — Демус остался на месте.
— Ось боны… — Председатель указал глазами. — Представники…
— Слухаю, пане представники. — Демус поклонился и горстью протянул по бороде, будто выжимая ее.
Забрудский прошелся по комнате, как бы собираясь с мыслями, повздыхал. Затянувшиеся приготовления к беседе насторожили Демуса, его глаза тускло засветились, лицо стало твердым, губы упрямо сжались.
Забрудский начал издалека, из истории коллективизации, которую вначале не все понимали и принимали, как часто случается с явлением новым, ломающим привычные устои и укоренившиеся представления. Демус слушал, наклонив голову, ничем не выдавая своего отношения. Слови были избитые, а горячая искренность представителя райкома не принималась близко к сердцу: Демус привык к другому обращению, когда сильные требовали, а не уговаривали. Не по своей же воле выдавал он продукты бандитам. Да, теперь он подчинится только силе, убедить его было трудно. Поэтому свое пристальное внимание он сосредоточил не на Забрудском, а на военных, приехавших сюда вряд ли случайно.
Переступив с ноги на ногу, Демус вздохнул и не спеша опустился на ранее предложенный ему стул. Присев, он оперся на палку, поставленную между колен, и теперь близко, почти в упор, мог наблюдать за майором, которого он видел впервые, и за представителем райкома Забрудским. Хотя Демусу не часто приходилось вот так близко, с глазу на глаз оставаться с представителями Советской власти, все же он знал: власть эта крепкая, умная и навсегда.
Поэтому, слушая горячую речь Забрудского, его доводы в пользу коллективизации, он своим хитрым и цепким мужицким умом понимал лишь одно — выбора у него нет. Бандеровцы в счет не шли. С ними, бандитами, ему не по пути. Его руки привыкли работать, а не убивать.
А эти люди предлагают работать, землю предлагают, помощь из города машинами и семенами. Причем, как объясняет представитель, семена могут раздобыть самые лучшие, урожайные, новой селекции. Демус читал в газетах о таких семенах, выведенных учеными в специальных институтах, способных дать вдвое больше, если еще их подкормить. А если дадут семена и машины, дадут и удобрения, не только навозом можно будет сдобрить землю. Он мысленно окинул взглядом еще не поделенную помещичью землю, представил, как на ней заколосится пшеница и кукуруза. Да, его руки привыкли трудиться… И бедных крестьян он понимал и знал, сам был бедным когда-то. Дай им только разворот, силы накопилось много, возьмутся гуртом, пойдет дело.
Противоречивые чувства обуревали Демуса. Эти люди, по-видимому чистосердечные и простые, обещают много, как говорят, стелют мягко, а не жестко ли потом будет спать. Снова возникали опасения, изменялись тени на его лице, то набегала краска, будто суриком махнули по щекам, то отливала кровь, белели и высыхали губы.
Демус вытер пот со лба рукавом черной свитки и снова сжал худые кисти рук на сучковатой палке. На нем была белая полотняная рубаха, оттенявшая его загорелую, дубленую кожу, борода клином, волосы редкие, причесанные аккуратно, с маслицем. Глядя на него, Мезенцев думал о том, что не так-то просто было переубеждать человека, явившегося по вызову начальства, как на казнь, в чистой рубахе, под причитания жены и близких. Воевать оружием правды тоже трудно. Люди перестали доверять словам: слишком долго питались они слухами и ложью.
— Время-то идет, — напомнил председатель, — ты чуешь, що тоби кажуть?
— Чую, — глухо отозвался Демус.
— Чего ж онемел?
— А що казать? Пока меня и не пытають, що казать…
Забрудский передернул плечами, смутился, швырнул в рот папироску, зажег спичку. Не разжимая зубов, с зажатой папироской, спросил:
— Убедили вас, товарищ Демус?
— Да.
— Отлично! — Забрудский просиял, с видом победителя взглянул на Мезенцева. — Даете согласие возглавить почин?
— Ни, пане представнику.
— Як ни? — Забрудский смял папироску, шагнул к Демусу.
— З вами згоден, а потягнуты людей до колгоспу ни.
— Почему?
— Сами знаете. — Демус обращался к Мезенцеву. — Басецкого нема, а у мене диты. Зныщать…
— Есть Басецкий! — воскликнул Забрудский. — Колгосп назовем именем товарища Басецкого, га?
— То ваше дило, — уклончиво ответил Демус, не поддаваясь на азарт Забрудского.
Мезенцев мягко спросил Демуса:
— Ваши опасения понятны, а вот подумайте как практик, как хлебороб: есть польза от совместной обработки земли в ваших условиях или лучше оставаться на единоличных наделах?
Демус, по-видимому, не ожидал такого вопроса, вздернул плечом, приподнял кустики бровей, рука пробежала по бороде.
Председатель сельсовета пришел ему на помощь:
— Вас пытают за пользу совместной обработки.
— Мы и так совмисно… Коль земли трудные, берем их супрягою. Орать супрягою, а сажать, скородить… А потом у мене свой колгосп, председатель. Кто-кто, а вы знаете. Своих шестеро.
— Да, он сам седьмой, — подтвердил председатель.
— Жинка моя… — Невеселая улыбка впервые проскользнула в уголках губ Демуса. — Скажите им…
— Чего тут… — Председатель тоже улыбнулся. — Пробовали еще при Басецком ее уговорить. Хватила чугун с кипятком на рогач с печки, слава богу, только холявы ошпарила…
— Така вона, — подтвердил Демус.
— Дурная, — сказал председатель.
— Дурная? — Демус укоризненно покачал головой. — Ни, не дурная. Такую семью держать…
— Я не в том смысле, — начал было председатель в извинительном тоне, поймав гневный взгляд Забрудского.
— Так что же жинка, товарищ Демус? — спросил он, чтобы лишь ухватиться хоть за какую-то ниточку.
— Жинка каже, хочешь, щоб пальцы порубали? — Демус поднялся, спросил: — Можна мени йты, чи як?
— Мы же не закончили… — Забрудский растерянно улыбнулся.
Председатель сказал:
— Хай идет! Ему треба подумать. Ночи хватит?
Демус молча кивнул и неторопливо вышел, старательно прикрыв дверь.
— Вот тебе результат! — с сердцем воскликнул Забрудский. — Зачем вы его отпустили?
— Иначе нельзя, — сказал председатель. — Без жинки он не решит. Вы ему объяснили, он понял, вернется до дому, туда-сюда, я лично на него не рассчитываю…
— Нет, дело неясное, — не согласился с ним Забрудский, — нам нужно чем-то подстраховаться. Выходить на сбор с пустыми руками… — Забрудский был искренне расстроен, вздыхал, затянувшись папироской, закашлялся. Боюсь, не высечем мы искры с такого кремня… Начнем поиск с прежних рубежей… — Он взъерошил волосы пятерней, присел к столу, задумался.
Мезенцев пришел к нему на помощь:
— А может, попытаемся опереться не на кулаков, а на бедняков? Ведь мы имеем исторический опыт.
— Демус-то не кулак, — возразил Забрудский. — Он вожак, это не одно и то же. Ну, жинка, скажем, дочка кулака. Так мало ли у кого какая жинка… На кого вы предлагаете опереться?
— На кого? — Мезенцев подумал. — Есть же в селе активисты.
— Активисты… — Председатель хмыкнул. — Беспалые активисты. Пальцы им пообрубали, казал же Демус.
— Так вот на этих, у кого пообрубали, — предложил Мезенцев.
— Куда их… — Председатель отмахнулся.
— Нет, нет. — Забрудский обрадованно ухватился за предложение. Анатолий Прокофьевич подал верную мысль. Фамилии их? — Он взял бумагу.
— Фамилии известные, — сказал председатель. — В газетах за них писали, один Тымчук, другой Кохан. По-уличному кличут Драгуном и Иван-царевичем. Тымчук служил еще при поляках в кавалерии, а Павла Кохана прозвали так за обличье… Волосы, красивенький, вот и пошло, и пошло, ще с парубков…
— Все понятно, — соображал Забрудский, — они в селе?
— Где же им быть, — ответил председатель.
— С них будем начинать, а не с Демуса, — твердо решил Забрудский. Их агитировать не надо!
— Переляканные… — попробовал возразить председатель, туго воспринимавший изменение ранее намеченного плана.
— Нет! — резко остановил его Забрудский. — Если бы мне за убеждение отрубили пальцы, кипело бы внутри… Анатолий Прокофьич, вы подсказали нам здорово… Надо их позвать, объясним…
— Куда ж их вызывать, товарищ Забрудский, — взмолился председатель, треба повечерять. Уже пора лампу запаливать.
Кутай спросил:
— Ночлег у кого?
— У Сиволоба, больше негде, — ответил председатель, принявшись просматривать бумаги, пододвинутые ему писарчуком. Темнело действительно быстро, и председатель перенес папку на подоконник. — Що, семена просят?
— Нужда в семенах, точно, — подтвердил писарчук, — озимку.
— До мы их возьмем? Ось тут, в левом углу, резолюция: отказать категорически…
Забрудский попросил бумагу. Вчитался, еще больше повеселел.
— И эти будут наши. Эх ты, тактик еловый, для того и артель… Будет артель — будут семена. Все просьбы перепиши, — сказал писарчуку. — Почерк у тебя красивый? К утру чтобы было в полном ажуре, хлопчик. Только отыщи и прежние бумажки с отказами, все отыщи…
— Как? — Писарчук обратился к председателю.
— Исполняй! — Тот встал, потянулся. — Такой резон — вечерять и спать!
— Надо обеспечить надежный ночлег, — напомнил Кутай.
— Надежный гарантувать не можу.
— Не можете? — Кутай наершился.
— Яка гарантия? Банда на банде. Може, на ялыне[25] снайпер? Будемо вместе гарантувать, лейтенант. Сколько на ваших времени? — Председатель по-хорошему улыбнулся Кутаю, приподнялся на носки, подвел стрелку на стенных часах. — Размагнитилась, чи що? То вперед бегут, то тянутся, як на волах.
Сумрак постепенно заполнял комнату. Через открытые окна доносилось мычание коров: с пастбища возвращалось стадо. Мальчишка-дневальный, сидевший возле Кутая, осторожно поглаживал пальцем по звездочке на его красивой фуражке пограничника. Ноги мальчишки были босы, на мотне холщовых штанов немецкая пуговица.
От сельсовета вскоре свернули вправо, кривая улица пошла вверх, в нагорную часть села. Председатель шел впереди с Забрудским, а позади Мезенцев с Кутаем, продолжавшим рассказывать несложную историю своей жизни.
— Если говорить откровенно, все началось с фуражки, товарищ майор. Манила меня фуражка пограничника, сейчас трудно разобраться почему. Возможно, как и всегда бывает, случай. Мой двоюродный брат служил в погранвойсках, на западной, приехал на побывку — клинок, шпоры, а главное… Ляжет он отдыхать, выжду, подберусь, возьму его фуражку, надену, прошмыгну к колоде с водой и так гляжу на себя и этак… Запала мечта, не вытравить…
— Удалось осуществить. — Мезенцев оглядел фуражку Кутая, была она чем-то непохожа на другие фуражки, пофасонистей сшита, высокая, прибавляла лейтенанту роста.
— Не сразу удалось свою мечту осуществить, товарищ майор. Меня призвали в октябре сорок второго в понтонные войска. Призвал полевой военкомат в Средней Ахтубе.
— Разве вы оттуда? С Поволжья?
— Нет. Я с Украины, с Днепропетровщины. Когда немцы подходили к Днепру, наш колхоз приказано было эвакуировать в Чкаловскую область. Я был комсомольским активистом. Загуртовали мы скот, запрягли коней. Председателем колхоза был мой родной дядька Макар, колхоз был для него все, а тут вышел приказ: врагу ничего не оставлять; хлеба созрели, жать некогда, пришлось на корню поджигать. Сам дядька Макар поджег. Вернулся, руки ходуном ходят, глаза провалились, сухие. Думали, умом тронется, так переживал, хоть ни одной слезы не уронил… Вот как за колхоз переживал, значит, родным стал, а нам приходится уговаривать… Еще два неполных квартала, и дойдем. Недалече осталось. Разрешите, доскажу?
— Пожалуйста. Я слушаю внимательно.
— Когда меня взяли в понтонные войска, послали а самое пекло, на Миусс-узел. Действительно, товарищ майор, узелочек. Развязывали его долго. Дрались отличные войска, гвардейцы, сталинградская армия. Контузило меня на Миуссе, попал в госпиталь, в Донбасс, а там благодаря пограничнику Тульчицкому просочился я, товарищ майор, правдами-неправдами в пограничники. Попал в боевой погранполк, был в Крыму, потом в Чехословакии. Под Бухарестом участвовал в разгроме власовцев, присвоили мне сержанта, потом старшего сержанта, старшину. А в сорок пятом откурсантил годик в Бабушкине и перешел на офицерский паек, товарищ майор. Если же наметить пунктирно, с кем дрался, то в основном с изменниками Родины, с националистами… И теперь не в мешок, набитый соломой, колем…
— Не нами драчка затеяна, — сказал Мезенцев, понимая смысл озабоченности и печали своего спутника. И, наблюдая за движением набрякающей к ночи тучи, чувствуя за спиной стылый ветерок, добавил: Советская власть внесла в мир необычный порядок — никогда самой не начинать войны. А вот кто-то расценивает такое неоспоримое качество как слабость.
Кутай тоже поглядел в сторону приближающейся тучи и невольно, хотя и не было пока надобности, поглубже натянул фуражку.
— Если задождит, то надолго. Завтра собрание хотели проводить на открытом воздухе, клуба-то у них нет, ее будешь же голосовать в амбаре…
Их догнал медленно ехавший за ними в «козлике» Денисов, притормозил в десятке шагов. Спрыгнувший в бурьян старшина Сушняк направился к ним, с треском ломая ногами лебеду.
Подождав его, Кутай распорядился осмотреть место, назначенное для ночлега, проверить чердак стодолы и осмотреть подступы.
Старшина молча выслушал, козырнул, вернулся к машине.
— Мы на глаза населению лезть не будем, товарищ майор, а предосторожность не мешает. Раз терракты начались, значит, село попало в открытый список, будут и дальше распоясываться. — Кутай замедлил шаги, огляделся. — Кажется, дошли до Сиволоба. Давно тут не был. Хата под камышом, северная сторона, густо мшистая, журавель с буккерным колесом противовеса, стодола, баргамотная грушина, так… — Подождав отставших Забрудского и председателя, Кутай распахнул калитку, пропустил всех. В то же время глаза его внимательно следили за действиями Сушняка и Денисова, принявшихся прочесывать место привала, как было им приказано.
Хозяин встречал, как и положено, на крыльце. Предупрежденный посыльным мальчишкой, Сиволоб приоделся в лучшее и потому выглядел внушительно. На нем были галифе с позументом и сапоги бутылками, явно трофейного происхождения, поверх расшитой рукодельным узором рубахи была надета парадная куртка, попавшая на просторные плечи этого тридцатипятилетнего мужчины при разоружении немецкого мотовзвода, охранявшего тыловую рокадную коммуникацию.
— Вечер добрый, панове. — Сиволоб поклонился, хотя глаза не выражали особой радости.
— Як дела, Сиволоб? — Кутай по-приятельски подал ему руку, тихонько спросил: — Почему стодола на замке?
— А почему ей не буть на замке, пане лейтенант? Сами бачите, живемо на отлете, пошла черна шкода. — Все же кивнул младшему брату-дурачку, стоявшему поодаль в длинной рубахе, задубелой на груди, и тот разлаписто заковылял босыми ногами в хату за ключами, потом побежал к стодоле, где уже ожидали пограничники.
— Заходьте, — пригласил Сиволоб. — Слава Исусу, повечерять найдется. — Обратился к председателю: — А насчет покликать Тымчука-драгуна и Ивана-царевича хлопчик передал, послал за ними.
— Спасибо, друже, спасибо. — Председатель поощрительно притронулся к плечу хозяина, сам повторил приглашение, и все зашли в чисто убранную хату, где их поджидала у накрытого стола молодая, в меру застенчивая хозяйка, также одетая в праздничное.
Над столом уже горела лампа с круглым фитилем, освещая неровным светом, падавшим из-под жестяного абажура, запеченного до кирпичного цвета гусака. Хозяин принял их радушно, засучил рукава куртки и разломал гуся на куски. Из нутра его вывалились коричневые яблоки, и вкусно запахло.
— Угощайтесь, панове, — у хозяйки был певучий голос, — чем Исус послал, чем нас не обидел. Ось тутечки свинина, а хто хоче кисленького, берить помидоры, тилько-тилько з кадки и пид горилку самый раз…
Приглашенные селяне появились ко второй чарке.
— Ваша доля не помирала, — приветствовала их хозяйка, продолжавшая потчевать гостей, не присаживаясь к столу. — Зараз подвинуться, места всем хватит.
Старший, Тымчук, держался с подчеркнутым достоинством, степенно оглаживал бороду, не терял выправки, приобретенной при хорошей муштре в одном из драгунских полков польской кавалерии времен маршала Юзефа Пилсудского. После общего поклона присел по воле хозяйки рядом с представителем райкома, принял посуду и конец рушника, потянулся за хлебом левой рукой. Правую, искалеченную, прикрыл рушником.
Второй, молодой, стриженный под скобку, был улыбчив и по-девичьи миловиден: густые белокурые волосы, румяные щеки и длинные ресницы. Не зря прозвали его Иваном-царевичем. Только вот рука… На правой кисти не хватало двух пальцев, указательного и среднего, их отрубили одним взмахом секиры.
Оба они пришли, заранее предупрежденные о цели их вызова, и потому не слишком долго раскачивались, когда к ним обратились за помощью.
— Яка ж тут наша помощь? — удивился Тымчук. — Вы нам приехали пособлять, а мы, що ж, спасибо вам, давайте завет, що нам робыть… — Он говорил твердо, бел страха или приниженности, зверская расправа накалила его ненавистью.
— За Демусом пойдут селяне? — выспрашивал Забрудский.
— Пойдут. — Тымчук только причмокнул губами, что означало сожаление. — Це як старый козел в отаре…
Кохан укоризненно покачал головой, встряхнул густыми, красивого цвета волосами, резко возразил Тымчуку. Кохан вступился за своих односельчан, сказал, что крестьяне готовы хоть сейчас взяться за дело, вздохнуть полной грудью.
Сиволоб слушал его с видимым удовольствием, дважды вставлял свои реплики, поддерживая разошедшегося Кохана, но в конце концов все же, как человек практического склада, твердо заключил:
— Без него громада не прокукарекает. Коренник тронет, пристяжка пойдет.
— Це мы пристяжка? — обидчиво спросил Тымчук.
— На себя не приймай. И я пристяжка, треба, як лучше.
— Тактика. — Тымчук налил стакан, закусил помидором, высосав его так, что в руке осталась одна кожица.
— Тактикой нельзя пренебрегать, — вразумительно сказал Забрудский, явно довольный течением беседы, которую он представлял более трудной. Стратегия ясная, флажки твердо стоят на карте, а вот тактика всегда в жмене… Кого выпускать первым?
— В авангарде? — хитро спросил Тымчук.
— Хотя бы, раз уж берем военные термины.
— Демуса.
— Демуса? — переспросил Кохан, ясные его глаза будто ледком подернулись. — В авангарде?
Забрудский потянулся к Иван-царевичу, прикоснулся к его правой руке, мягко пояснил:
— Тактика, товарищ Кохан, тактика.
— Святое дело, а вперед опять живоглотов! — с сердцем воскликнул Кохан.
На минуту все притихли. Подействовали не слова, подействовал тон сказанного: тоскливая горечь, горький упрек, потому и притихли.
— Поглядим по обстановке, — сказал Забрудский. — Я понимаю тебя, Павло, но и ты пойми: напролом нельзя, а если захлебнемся? — Забрудский мельком взглянул на Мезенцева, скорбные складки сжали с обеих сторон его рот, губы отвердели, может, вспомнил фронт, захлебнувшуюся кровью первую атаку…
Вернулся после выяснения обстановки лейтенант Кутай, прищурился на свет, снял фуражку, повесил ее на гвоздик, возле портрета Ивана Франко, вырезанного из журнала, и, поймав вопросительный взгляд майора, кивнул ему, успокаивая. Мазенцев понял: снаружи порядок.
Хозяйка обратилась к вновь пришедшему гостю, назвала его по отчеству, тем самым оказав ему особое внимание. Кутай от горилки вежливо отказался, зато выпил кружку браги и принялся «добивать» гусака.
Тем временем за столом продолжался прежний разговор, его поддерживал Забрудский, ставя вопрос за вопросом и так и этак вырисовывая для себя картину действительного положения в селе, расстановку сил, которые он подчеркнуто называл классовыми. Мезенцев постепенно проникал в подлинное существо этого внешне шумливого и, казалось бы, взбалмошного человека. Имел значение его голос, хриплый, прерываемый кашлем и всхлипами, чему причиной было горловое ранение. Судя по привычке говорить громко, Забрудский был еще и глуховат; такое часто бывает с танкистами или котельщиками, что Мезенцев наблюдал в железнодорожном поселке, где ему пришлось жить близ мастерских, занятых ремонтом паровозов. Котельщиков у них так и называли — глухарями.
Чтобы не уронить достоинства своей миссии, Забрудский на первый план выдвигал выгоды, которые несли крестьянам колхозы. Именно заботой о крестьянстве и руководствовалась партия, направляя сюда своих представителей.
— Советская власть без букинского колхоза не утонет, я вот букинцам придется туговато. Нельзя же тянуть в светлое будущее наподобие лебедя, рака и щуки из известной басни Крылова…
— Машины, трактора будут? — спросил Сиволоб.
— Через эмтээс — пожалуйста!
— Где эмтээс?
— Организуется в районном масштабе.
— Долго организовывается, — сказал председатель.
— Логика такая, дорогой голова сельрады, сначала треба знать, для кого ее организовывать. Создаются колхозы, и тут же созревает эмтээс как база социалистического земледелия. Понятно, голова? — Забрудский хитро подморгнул Мезенцеву. — Хату ставим с фундамента, нема такого шаленного, що зачинал с крыши…
— Я высветляю, товарищ Забрудский, для себя темные места, — виновато оправдывался председатель, — вас же спытают селяне завтра.
— Вот потому и треба нам знать обстановку. Согласен. Опираться на массы, на их опыт… — Забрудский обратился к Тымчуку: — Давай, друже, прежде всего гуртом сомнения снимем. Нам треба, як сазану зонтик, «бурхлыви оплески». — Обернулся к Мезенцеву. — В переводе — бурные аплодисменты… Нам нельзя шукать кота в чувале. Выкладывай свои мудрые соображения…
— Ну, не так щоб мудрые, а все ж… — И, польщенный уважительным к себе отношением, Тымчук принялся за деловые рассуждения.
Забрудский весь превратился во внимание; нет-нет да и черкнет что-то себе в книжечку, подопрет то одну, то другую щеку крепко стиснутым кулаком, наведет вопросом примолкшего было Тымчука и снова внимательно слушает, а собеседник, чувствуя такое отношение к себе, раскрывается все глубже.
Вечерю закончили скоро, а беседу вели до первых петухов. Председатель ушел вместе с селянами. Их провожал тонкий луч электрического фонарика.
Сушняк добирал первую вахту, поджидая уехавших на связь в сельсовет Кутая и Денисова. Лейтенант беспокоился о Скумырде, об Усте. Показания Кунтуша подтверждали логическое развитие событий: после Митрофана очередь должна была дойти до Усти.
Мезенцеву и Забрудскому постелили в горнице, на двухспальной кровати с мерцавшими в темноте никелированными шарами.
— Фронтальной атакой их не возьмешь, треба резать проволоку. Забрудский мыслил вслух и не ждал ответа. — Проход для пехоты готовить… Хлопцев не зря включили, проверенные. — Его тучноватое тело дышало жаром, неутомимо поблескивали глаза. — Не спите?
— С вами заснешь…
— Прошу прощения, Анатолий Прокофьевич, такой я беспокойный…
— Чего извиняться, вот еще надумали. — Мезенцев засмущался, отодвинулся от его разгоряченного тела. — Завтра предстоит тяжелый день.
— Не так тяжелый, как ответственный. Затравку вроде подготовили, а вот как отзовется громада? А, ладно, спокойной ночи! — Забрудский поплотнее прижался к стене, проверил засунутый под подушку пистолет. Снаружи обеспечивают?
— Да, приказано.
Мезенцев лежал на спине, положив голову на запрокинутые руки, вслушивался в темноту. За ставнями погуливал ветер, шелестели жухлые листья, в лесу неприятно кричала птица. Чтобы отвлечься от шума за окном, Мезенцев вслушался в милое бормотание спавших вповалку в соседней комнате хозяйских детишек, а потом полностью переключился на сверчка, открывшего свой сольный концерт в каком-то запечном тайнике. Здесь сверчка именовали цвиркуном. И Мезенцев с удивлением установил, что ему никогда не приходилось видеть сверчка. Когда-то прочитал, что сверчок голоса не имеет, а вот эти по-своему мелодичные звуки он извлекает из своих надкрыльников, будто смычком водя ими по зубчатым ножкам. С такими умиротворенными мыслями Мезенцев крепко заснул.
Утро выдалось пасмурным. Небольшой дождик, выпавший ночью, прибил дорожную пыль и подтемнил крыши. Ветер не разыгрался и еще не успел нагнать хмары из-за северо-восточной гряды гор, откуда всегда приходило ненастье.
Забрудский вместе с Сиволобом рано ушел в сельсовет. Мезенцев поспешно натянул сапоги, набросил на плети китель, вышел к колодцу умыться. Хозяйка успела выдоить корову, отправить ее в стадо и возилась у летней печки, жарила на чугунной сковородке оладьи. Увидев Мезенцева, она кивнула дочурке, и та поспешно прибежала с мылом и рушником, поклонившись, подождала, пока постоялец достанет журавлем воду из колодца. Еще за ужином Мезенцев узнал, что девочку зовут Настенька, что учится она в пятом классе, учительница у них — Антонина Ивановна и училась Настенька вместе с дочерью Басецкого, убитой бандеровцами. Как старые знакомые, они по душам поговорили и вернулись в хату друзьями. Оказывается, Антонина Ивановна велела детям собраться в школе, чтобы идти на собрание. Мать неодобрительно отзывалась об этой затее учительницы, опасаясь неожиданностей. И прежде всего она боялась нападения банды. Не исключал этого и лейтенант Кутай, державший связь с погранотрядом.
— До Богатина рукой подать, товарищ майор. Курсирует бронетранспортер, — доложил Кутай. — Когда нужно будет, по рации кликнем…
— Надеюсь, не понадобится, — сказал Мезенцев.
— Береженого бог бережет, товарищ майор.
Хозяйка была настроена тревожно, прислушивалась к малейшему шуму, а когда заметила на дороге обоз, спускавшийся по глинистому изволоку к долине, пристально всматривалась из-под ладошки, прищурив глаза и прикусив сухие губы.
— Слава Исусу, чураки везут…
Чураками называют необтесанные бревна, полученные после раскряжевки еловых или пихтовых хлыстов на лесосеках. Мимо села пролегала дорога на фанерный завод.
— Ось так и живемо, — со скорбной улыбкой призналась хозяйка, отовсюду ждем горя. Треба налаживать жизнь. А так жить — все сердце буде в лохмотках, а у мене диты… — Хозяйка приголубила притихших детишек, сразу сбившихся возле нее, как цыплятки возле квочки.
— Дали бы нам солдат на постой, годувалы бы и поили, защити треба селянам… Вся Украина дышит, а мы… — Она присела на краешек лавки, доверительно сказала Мезенцеву: — Не знаю, як кто, а я скажу… На зборах треба твердо сказать за «столбики»…
— Какие «столбики»?
— Так мы кличем землю помещичью, що застолбили немцы, а зараз она ничья. Кажуть, держава себе возьмет. А що та земля для такой великой державы?
— Кому же отдать?
— Как кому? Колгоспу!
— Ах, вот оно что! — сказал Мезенцев. — А были наметки?
— Як же… Ще Басецкий планував, а его вбыли, потом и заглохло…
Кутай поддакнул хозяйке и, когда она вышла за топленым молоком, сказал:
— Этот вопрос обсуждается селянами втихомолку, товарищ майор. Острый вопрос…
— Забрудский-то хоть знает об этих «столбиках»?
— Не могу ответить. — Кутай передернул плечами.
— Тогда следует его проинформировать еще до собрания.
— Вероятно, следует, — согласился Кутай. — Машина ждет. Чтобы не терять времени, подскочим на ней, товарищ майор.
Сход решили провести на свежем воздухе в десять часов. А в восемь должен был прийти Демус, чтобы закончить начатую вчера беседу.
Мезенцев застал Забрудского, председателя и Сиволоба за уточнением списков селян, имеющегося у них скота, инвентаря и удобной земли. На столе была развернута старая карта землеустройства с замусоленными краями. Над ней, по всей видимости, успели достаточно поработать. В комнате держался стойкий дым табака, а запотевшие стекла окон, казалось, покрылись наледью. Забрудский раскатывал пыльный ватман, добытый из фанерного шкафа, а председатель искал в столе завалявшиеся кнопки, чтобы приколоть его на стенке, так как места на столе не хватало.
— Садитесь, принимайте участие, — пригласил Забрудский, продолжая заниматься начатым делом. Веки его глаз припухли, на щеках играл румянец, из груди во время речи доносились свистящие звуки.
Мезенцев оглянулся. Кутая в комнате не было: что ж, это и понятно. Не снимая головного убора, Мезенцев подошел к столу, выправил завернувшийся край карты, опытным глазом военного поискал «столбики», ожидая найти их на плане, отлично выполненном опытной рукой землемера. «Столбики» отсутствовали, а на том месте, где им надлежало быть, значилась салатной краской обозначенная удобная для пашни земля. Спросив о «столбиках» у председателя, Мезенцев встретился с заинтересованно-удивленным взглядом его усталых и до этого безразличных глаз.
— Что за «столбики»? — заинтересовался Забрудский. И тут же получил обстоятельный ответ.
— Неосмотрительно утаивали вы от меня такое важное звено, — мягко, но с признаком раздражения упрекал Забрудский. — Этот вопрос так сразу не решишь, надо немедленно созвониться с товарищем Ткаченко, согласовать. Думаю, он поддержит нас.
Председатель попросил секретаря вызвать по телефону Богатин, и вскоре из соседней комнаты, где уже раздавался гул мужских голосов, послышался его пронзительный крик: «Алло!», «Алло!» Дождавшись соединения, Забрудский схватил трубку и, подробно доложив обстановку, попросил поддержать просьбу крестьян — передать спорный надел земли колхозу, когда тот будет организован. Закончив разговор, Забрудский смахнул ребром ладони выступивший на лбу зернистый пот, произнес сухим от напряжения голосом:
— «Столбики» утряс, Ткаченко обещал убедить кого следует, вам, товарищ майор, спасибо за важную информацию.
В дверь настойчиво постучали палкой, и на пороге появился вызванный на восемь часов Демус. Со вздохом взглянув на стенные часы, показывающие без десяти восемь, он достал из кармана серебряные часы Павла Буре, щелкнул старинной крышкой и сообщил, что пришел вовремя. Сиволоб согласно кивнул, стал на табуретку и пальнем перевел стрелки.
— Порядок есть порядок, товарищ Демус. — Забрудский радушно улыбнулся и пожал его холодную, с негнущимися пальцами руку. — Сидайте, прошу.
Демус с той же натянутой степенностью, сохраняя спокойствие, присел на тот самый табурет, с которого Сиволоб только что подводил настенные часы.
Будто продолжая заниматься прерванным приходом Демуса делом, Забрудский принялся излагать порядок сегодняшнего собрания.
Попытки перебить представителя потерпели неудачу, и Демус, с обиженным видом сложив губы, умолк окончательно.
— Ну, що вы надумали? — спросил Забрудский.
Демус поднял тяжелые веки с реденькими слипшимися ресничками, туманно глянул на Забрудского, протер кулаком глаза.
— Першим не можу… — Он поперхнулся, откашлялся, правая его нога мелко задрожала.
— Кровь невинная не переконала?
Демус страдальчески усмехнулся и снова заморозил лицо, с резкими морщинами, впалыми серыми щеками, слабо покрытыми сивым волосом.
— А меня самого зарежь, кровь не пойдет.
— Неожиданное осложнение. — Забрудский прошелся по кабинету, покуривая и заложив одну руку за ремень. — Жинка?
— Ни. — Демус отрицательно качнул головой.
— Яка же другая причина?
— Придут с куща, знищать.
— Уважительно. — Забрудский помолчал, раздумывая, погасил окурок, раздавив его в черепяной пепельнице, как своего злейшего врага. Затем, круто повернувшись, так что забряцали ордена и сухо стукнулись друг о дружку медали за освобождение разных городов, твердо сказал: — Защитим колхоз, товарищ Демус.
— Солдатив поставите? — вяло спросил тот.
— Доставим вам оружие.
— Нам? — Демус недоверчиво взглянул на Мезенцева, потом его тяжелый пристальный взгляд остановился на Забрудском. — А Басецких не уберегли?
Мучительная гримаса внутренней боли пробежала по лицу Забрудского.
— Да, не уберегли… Упрек справедливый. Нам преподали урок. Теперь не допустим. — Он машинально сунул руку в карман, обвисший от пистолета, и, словно обжегшись, вырвал ее. Жест мог быть неправильно истолкован Демусом, и Забрудский добавил глуховатым, будто спазмой перехваченным голосом: — Оружие только против врагов. Для друзей, товарищ Демус, защита!
— Зброя — сила, — выдавил Демус после длительной паузы.
— …Которую надо употреблять разумно! — добавил Мезенцев. — Одно и то же ружье может убить, а может защитить от злодеев… Важно, в чьих оно руках.
— Правильно, — тихо подтвердил Демус.
— Само оружие бессловесно. Им говорит человек, — сказал Забрудский и, тяжело отдышавшись, выпил кружку воды. Демус попросил воды и выпил тоже. Понимание как будто налаживалось, но Забрудский боялся спугнуть тишину и ждал, всем своим видом давая понять вызванному селянину, что переговоры закончились, следует принимать какое-то решение. Его настроение Демус понял, но не торопился: мысли пока еще не пришли в строгий порядок…
Предстояло порушить привычный уклад жизни, взять ся хозяиновать по новому методу. Правда, проверенному там, в России, и на большей части Украины, и в Белоруссии, и у туркмен, и узбеков — всюду. Все проходили они через Буки на стальных машинах, гнали немца, выкладывали штабелями захваченное оружие… Даже голова заболела от думок и потемнело в глазах. Демусу было непонятно, почему эти сидящие перед ним люди спешат согнать скот, обезличить коней, инвентарь, распахать святые межи, где родились многие из селян, где многие матери освобождались от бремени, где веками гнездовались птахи.
Его пытливый ум, не постигая глубины истины, сопротивлялся. В свое время, будучи незаможным селянином, молодым, статным, удачливым в любви, он легко увлек богатую дивчину, женился, рьяно взялся за хозяйство тестя, наплодил детей, а после смерти тестя почувствовал свою силу, забыл про бедность. Война растрепала имущество, мельницу отобрали, корчму заняли под общежитие лесорубов, держался пока Демус личным хозяйством и потребиловкой. Жена пилила, грозилась Очеретом, потом Бугаем, пришлось снабжать их мукой и крупами, керосином и свининой. Двенадцать десятин земли наполовину пустовали: машин не было, кони были уже не те да и руки не те. И земля беспризорничала, теряла силу, ползли на нее с недалеких вырубок терны и бурьяны.
А тут еще пощелкивает на счетах Забрудский, подсчитывает по ведомости, будто читает его мысли, какие потери несет селянство из-за разобщенности, одиночества, какие барыши даст артель.
— Так у вас перед очами пример — кооперация. — Забрудский вглядывался в сумрачное лицо Демуса. — Торговле выгода от кооперации доказана, как дважды два четыре, так почему же нема доверия к земельной кооперации, разве там дважды два три получится? Дадите согласие, придет долгий кредит, семена подвезем…
Забрудский знал, где и какая по качеству пахотина, где сенокосы, что лучше засеять подсолнухом и кукурузой, куда кинуть яровое янтарное зерно… Чтобы убедить других, надо убедиться самому. Забрудский наседал, и Демус, постепенно оживляясь, вдумываясь в разумное, проникался его правдой.
Забрудский умело напомнил Демусу его приниженное прошлое, когда тот, придя в приймаки к богачу, лез из кожи вон, чтобы войти к тестю в доверие. Разве кто забывает удары по самолюбию, укоры и попреки? Теперь не перед кем изворачиваться, хитрить, все по труду, хозяин — государство, а в артели сами крестьяне будут хозяева: поработаешь хорошо — получишь богато. Стонет земля без доброй руки, яблоко и то сгниет, не сними его вовремя, не подбери…
Забрудский доконал Демуса «столбиками». Это был верный ход, и он приберег его к завершению, когда Демус ознакомился с проектом резолюции собрания, с расчетами и выкладками. Демус отдал должное Забрудскому, изучая через очки написанное, проникая в смысл каждой фразы, пробуя чуть ли не на зуб то или иное верткое и не совсем понятное слово. Документ был сделан добротно, с замахом на два сезона, намечены и меры помощи через МТС, хотя, как ходили слухи, сама МТС пока еще была только на бумаге…
Читал Демус, а в сознании вставали живые картины: вот загудит сход, сколько глаз — озлобленных, испуганных, тревожных… А потом надо будет отвязывать чумбуры и вести коней, сдать их в чужие руки. Кто будет доглядать за ними, кому нужны они? Сгонят коров на общий баз, и уж не лизнет шершавым языком тебя по щеке, не подышит молочно-травяной утробой, не обрадуется, увидя хозяина…
Плуг пройдет по межам, завалит птичьи гнездышки, навеки выдерет корни ландышей, чемерника, красавки…
Пусто стало в груди, одряхлели мускулы.
— Потрибна моя подпись? — вяло спросил он.
— Нет, — ответил председатель. — Це проект постановы загальных зборив. Есть какие поправки?
Демус молча спрятал очки в футляр, промолчал.
— Проект зачитает Тымчук, — уведомил Забрудский.
— Тымчук? — Демус хмыкнул. — Храбрый.
— Не побоится, — подтвердил Забрудский.
— Пальцы рубали ему… — напомнил Демус.
— Теперь не допустим. — Забрудский принял бумагу, сказал: — Надо добавить пункт о передаче колхозу «столбиков». Як вы?
Демус повернулся к Забрудскому, стоявшему около окна, прищурился от ударившего в глаза солнца.
— «Столбики» — добре. Селяне думали, що откуковали «столбики» к державе…
— Колгосп тоже частына державы, — разъяснил Забрудский. — Товарищ Сиволоб, внесите «столбики» в резолюцию — и пора начинать. Как народ?
Председатель достал из стола звоночек, попробовал его возле уха, кивнул на окно.
— Гудит, як улей.
— Добре, — вслушиваясь, сказал Забрудский и подтянул ремень. Тымчука и Кохана предупредили?
— Знают, — ответил Сиволоб. — Их подпаливать не треба, сами горят, як солома.
— Товарищ Демус, благодарим за единомыслие, — сказал Забрудский. Выступать будете по бумажке или так?..
Демус понял, что ему можно уходить, встал, поклонился и неторопливо пошел к двери.
После его ухода Мезенцев спросил:
— Мне что-то неясно: договорились с ним или нет?
— Конечно, договорились, — Забрудский улыбнулся. — А будь по-другому, разве он так бы себя вел? Он мудрый человек…
Возле сельсовета собрались почти все жители. Подходили и одиночки и семьями. Разноголосый шум действительно напоминал растревоженный улей пчел. Погода переменилась к лучшему. Через кучевые, плотные облачка пробивались яркие лучи солнца, победно игравшие на глянцевой кровле сельсовета и на не просохшей после дождика траве. Воздух был чистый, пресный, напоенный осенним ароматом увядания и прогретой хвои.
Мезенцев прищурился от яркого света, и, когда раскрыл глаза, площадь показалась ему веселой и праздничной, тревоги предыдущего дня рассеялись, как вон те последние клочья тумана. Это ощущение праздности не оставило его и тогда, когда он окинул внимательным взглядом лица стоявших рядом с ним людей, засуетившихся при его появлении.
К столу, вынесенному на самый край крылечка, к самым приступкам, протиснулся Иван-царевич в чистой, выглаженной сорочке. С ним поговорил Забрудский подчеркнуто дружески и подозвал Тымчука, стоявшего в окружении своей семьи, где были и его родители, и древний дедок, привезенный с пасеки. Тымчук так же весело, как и Кохан, подошел к крыльцу, поздоровался с начальством своей культяпой рукою, а потом, наклонившись к столу, перечитал вместе с Сиволобом проект решения общего собрания.
Мезенцева не покидало приподнятое настроение — он сознавал, что присутствует при историческом моменте: у него на глазах умирал вчерашний день села. Разве он мог когда-нибудь подумать, что будет свидетелем повторяющейся странички истории, известной ему только по книгам и по воспоминаниям юности? Вполне возможно, что здесь сейчас живет и действует свой Давыдов, свой Нагульнов и, уж вне всяких сомнений, свой Островнов. И странно, представлялся почему-то он в образе Демуса. Больше того, если когда-то есаулу Половцеву приходилось в душном кутке тайника злобно точить мертвую сталь своей мстительной шашки, то теперь тот же Половцев где-то совсем близко, может, глядит своими ненавидящими глазами из-за кустов можжевельника или бродит «в озирочку» вот тут, в толпе, прижимая под мышкой предательский маузер…
Невольно он поискал глазами своих товарищей и увидел их в отдалении, под тенью тополей. Рядом находился и Кутай с двумя соратниками. Впритирку к крылечку кучно держалась стайка молодежи, скорее всего «истребков». Были они в отличие от других снабжены оружием, довольно примитивным: острыми топорами-сучкорубами, по-местному именуемыми крисами, а двое из них, явные вожаки, судя по их неприступно ответственному виду, имели даже винтовки, правда, учебные, с почерневшими прикладами.
Невдалеке в стройном порядке держались школьники. Из учителей выделялась Антонина Ивановна со своими пятиклассниками. Антонина Ивановна подчеркнуто приколола красный бант, и такие же банты были у школьников. Да, смена росла, и ничто не могло уже изломать молодую поросль. Эти мысли, пришедшие сейчас на ум бывшему учителю Мезенцеву, согрели его сердце.
Собрание открыл председатель, огласил повестку дня, заставившую всех сначала притихнуть, а потом поднять такой гомон, что пришлось успокаивать толпу трескучим звоном колокольчика.
После избрания президиума к столу протолкались не все избранные: собрание проходило на улице, и некоторые побаивались, не напросишься ли в том самом президиуме на бандитскую меткую пулю?
— Что же вы, избранные, не все займаете места в президии? — громко спросил Забрудский.
— Що мы их не бачили! — крикнул стоявший у стены здоровенный парубок с веселыми глазами, в распахнутой на груди рубашке. — Треба йты до пытання!
— Подойдем до пытання… — с таким же озорным огоньком в глазах отозвался Забрудский. — На порядке дня одне пытання, и на него мы зараз должны дать ответ. Дозвольте мне сказать от имени райкома по существу.
Гул прекратился. Переждав с минуту, Забрудский налил себе воду из графина в граненый стакан, и, не прикоснувшись пока к нему, взял со стола сплошь исписанную бумажку. В ней содержались сведения по экономике села, а также прогнозы на будущее, если крестьяне перейдут к артельному хозяйству. Забрудский услышал протестующие реплики, когда коснулся обобществления коров, и тут же добавил, что на коров никто не покушается, но если придет время им самим постучаться рогом — ворота открыты.
Дальше Забрудский перешел к кадрам и задержался на характеристике Демуса, похвалил его за сознательность, выявленную в беседе с ним, назвал его опорой.
Демус стоял неподвижно, устремив прямо перед собой холодные глаза, и, казалось, равнодушно выслушивал представителя райкома.
— Товарищ Демус дал согласие первым заложить заяву!
Напряженное внимание в глазах Забрудского выдавало его тревогу за Демуса. Кто его знает, какие мысли были в голове старого селянина, что боролось в нем. Но верх все же одержало данное им слово.
Демус двинулся к крыльцу, поднялся по ступенькам, приблизился к столу и положил на кумач скатерти бумагу. Забрудский наклонился к Демусу, взял эту бумагу и, вновь дождавшись абсолютной тишины, зачитал ее собранию.
Заявление начиналось просто и ясно: «Доки нам мудруваты, громадяны! Я першим подаю заяву, и будемо будувать колгоспне життя…»
Демус слушал с поднятой головой при мертвой тишине схода. И когда последнее слово было прочитано и люди зашумели, он переждал волнение, поднял руку и громко подтвердил:
— Це пысав я! И така вам моя рада!
Поклонившись людям, он отказался занять место в президиуме, степенно спустившись с крыльца, прошел на свое место сквозь строй почтительно расступившихся перед ним юных дружинников.
Заявление Демуса вызвало шумную разноголосицу. К нему пробивались возбужденные селяне, хватали за плечи, спрашивали. Демус держался строго и громко, чтобы слышали все, подтверждал:
— Треба подписать заяву.
Забрудский оглядел разгоряченные, взволнованные лица людей. Хватит ли авторитета Демуса, ведь всегда отыщутся в толпе и крикуны и инакомыслящие, а проще всего, трусы, уже и сейчас испуганно озиравшиеся на густой, темный лес, таинственно-строго, ступенями поднимавшийся в гору. Эта мысль беспокоила Забрудского. Вдруг зычный голос перекрыл общий гул:
— Щоб пальцы пообрубали! Куда тянет нас Демус!
— Спытайте не у Демуса, а у Тымчука! Що вин скаже!
— Тымчука!
— Кохана!
Забрудский поднял руку, призывая к тишине. Толпа успокоилась. Он вызвал Тымчука и Кохана. Они вместе, плечо к плечу, вышли на крыльцо.
— Давай заяву! — выкрикнул Тымчук, играя горячими цыганскими глазами. — Левой подпишу, громадяны!
Он широко расставил ноги, налег грудью на стол, попросил Сиволоба обмакнуть перо в далеко отодвинутой чернильнице и, старательно, стройно выставляя буквы фамилии, подписался левой рукой.
— Еще двух пальцев не жалко, кум? — спросил его Сиволоб.
— Ни, бильш не тильки до руки, до села не допущу. — Тымчук сжал кулак, погрозил в сторону гор. — Тильки треба зброю! — Он мучительно скривился, выпрямился перед Забрудским и, глядя на него сверху вниз, повторил: — Треба зброю!
Предчувствие не обмануло лейтенанта Кутая. Беспокойство, томившее его во время пребывания в Буках, имело основание: вслед за Митрофаном на очереди была Устя. И действительно, на другой день после организации артели в Буках, когда Кутай уже был на заставе, к Усте прибежал один из «истребков», Грицько, и сообщил о появлении близ Скумырды самого Капута. Его и еще двух бандитов заметили в лесу в пяти километрах отсюда, у проточины реки Хмельки. Там было глухое урочище, большой бурелом, и Капут действительно мог избрать для пересидки то ущелье.
Устя только-только побанилась. В комнате еще держалась парная духота, пахло мылом, мочалой и просыхающими волосами, которые Устя, слушая горячие слова паренька, перебирала тонкими пальцами. Она сидела на койке, запахнувшись в байковое одеяльце. На столе рядом с прикрытым рушником хлебом лежал вынутый из кобуры наган, а винтовка с залосненным ремнем, как и всегда, стояла наготове у изголовья.
— Ты шибко бег, Грицько?
— Шибко.
— То-то запалился, — Устя осваивала принесенную новость, еще не зная, как поступить. Позвонить ли на заставу или подождать до утра? Известие о появлении Капута было важным, его следы после разгрома Луня пропали. И все же куда он денется? У Хмельки он мог оказаться и случайно, не обязательно там был его схрон. Размышляя подобным образом, разнеженная после купания, Устя отложила заботы на утро, помня, что оно мудренее вечера, Грицько глядел на нее черными живыми глазами, кусал нижнюю губу; схваченную лихоманкой, а винтовку, недавно врученную ему в торжественной обстановке, крепко зажал между коленями, обтянутыми старенькими штанцами из «чертовой кожи».
— Сметану будешь?
— Буду.
— Возьми на загнетке, только оставь мне на завтра.
Паренек быстро справился со сметаной.
— Що ж мени робыть?
— Що? — Устя кивнула на дверь. — Иди спать, Грицько.
— Спать?
— Конечно! — Устя подморгнула ему смешливо. — В сельраде як вартовые?
— На месте.
— А ты давай до хаты, Грицько.
— До хаты, — разочарованно буркнул Грицько, потянулся к столу, подкрутил начинавший коптить фитиль.
Устя знала, почему Грицьку не хочется идти домой. Дома-то у него, ежели разобраться, не было. Грицько — сирота. Жил он у тетки, вредной женщины, раньше промышлявшей контрабандой, а ныне нетерпимой к новому строю. Она поедом ела исполнительного Грицька, то прогоняла, то снова впускала в хату. Потому Грицько охотно шел в наряды и спал в караулке, при сельсовете.
— Ты ще не ушел? — Устя очнулась от дум.
— Зараз. — Мальчишка встал, перехватил поудобнее винтовку, попрощался кивком и уже в дверях предупредил: — Зачиняйся на засов, Устя. Прибег я, а у тебе двери видчинены.
— Забула… За тобой, ясно, зачиню.
Грицька в хате не было уже минут десять, а Устя, не замечая времени, сидела и думала, и не только об ушедшем ретивом парнишке. Спохватившись, прошла по земляному полу босыми ногами, взяла дверь на кованый крючок, проверила задвижки болтов на окнах, наглухо закрытых наружными ставнями.
Она старалась не думать о появлении Капута. Легко забить голову дурными мыслями, и не выгонишь их потом, помаешься тогда ноченьку на подушке. И как она ни заставляла себя забыть о Капуте, мысли о нем не оставляли ее. Хорошо, если бандитов всего трое, а если вся та самая сотня, что отпочковалась от школы Луня и ушла неизвестным рейдом?..
Не вырвешь корень — жди бурьян. Капут объявился невдалеке. Задачи он ставит простые, — конечно, ищет, кому отомстить. Ходили слухи: оценили бандеровцы голову Кутая в девяносто тысяч карбованцев, Сушняка — в пятьдесят, Денисова — в сорок пять. Своей голове Устя пока цены не знала. Рассчитывала, что бандеровцы не продешевят. Вспомнила Митрофана и его сына. Осматривая их хату, Кутай пожурил Устю: надо было заставить Митрофана устроить запасный выход, чтобы обеспечить пути отхода.
Устя жила в отцовской турлучной хатенке, крытой соломой, пол земляной, мазан глиной; стол, лавки, кровать, две стенки без окон, второй выход — через чердак. Отец Усти, Трофим Кавунец, незаможный селянин, вошел в тот скорбный список в двадцать миллионов — строгий счет, оплаченный во имя победы. Братья, их было двое, восемнадцати лет и двадцати одного года, попали туда же вместе со своим отцом. Матери посчастливилось не изведать горя семейных потерь, умерла от грудной жабы, за десять дней до первого авианалета на Украину.
Мало кому рассказывала о своих бедах эта веселая и внешне дерзкая дивчина…
Устя подсушила у печки волосы, заплела их в косички, еще раз проверила винтовку, подсумок, покатала на ладошке барабан нагана.
Спать легла в спортивном костюме, сапоги поставила возле кровати. Перед сном вспомнила робкое предложение Кутая перебраться наконец-то к нему, на заставу.
«Завтра позвоню на заставу. Обрадую их Капутом. Жорику — новая забота…» Мысли мелькнули в голове уже насыпающей Усти, а снилось ей другое, несуразное, как и всегда в молодых снах: прилетела она в какой-то сад, яблоко, как стеклянное, выскользнуло из рук, другое сорвала тяжелое, будто стальное, хвать, упало, ушло под землю. Ей стало страшно в таком саду, а ноги приросли, не сдвинуть, кричать — голоса нет. Подняла глаза к небу: на землю спускался желтый парашют, вот ближе, еще ближе, прямо на нее несет парашют бомбу шоколадного цвета, ударила по ней кулаком — взрыв.
Устя забормотала во сне, повернулась на другой бок…
Капут приложил ухо к двери. Телохранитель его тигриными шагами обошел и, казалось, обнюхал хату. Вернувшись к поджидавшему у двери Капуту, сказал тихо:
— Тилько дверями, друже зверхныку. Як она?
— Спит.
Капут отправился лично для совершения террористического акта. К этому толкнули его месть за провал Кунтуша и связника «головного провода» Пискуна и похоть… Капут, по-звериному здоровый мужик, осатанел в лесу. Ему нужна была женщина. Насилие и убийство — так поступал Капут.
Устю разбудили не шаги и не шепот, а предчувствие. Она открыла глаза и, постепенно освоившись с темнотой, увидела щелочки ставен. И только потом услыхала шаги, и чем они были осторожнее, тем казались громче. Умеряя удары сердца, глубоко вздохнув, чтобы прийти в себя после сна, Устя потянулась к винтовке. В такое время никто не мог к ней прийти, кроме убийц. Презрение к смерти сочеталось у нее с хладнокровием опытного бойца.
Устя натянула сапоги, взяла наган и осторожно, на цыпочках, подошла к двери, прислушалась. Сеней не было. Буковая, тяжелая дверь, взятая на кованые болты, выходила прямо во двор. Притаившись у косяка, сдерживая дыхание, Устя ждала. Кто-то стоял снаружи: перешептывались, переминались с ноги на ногу. У девушки не оставалось сомнений: пришли по ее душу, наступил и ее черед. Первый страх, цепко схвативший за сердце, отпустил. Ноги еще трудно повиновались, но мысли стали кристально ясными. Замерла на месте — опять услыхала осторожные шаги.
Кто-то из двух прокрался у окон, пощупал взятые на задвижку болты. Послышался осторожный шепот: «Видчини, Устя, свои». Девушка не пошевелилась. Хата — плохая защита. Как бы ни крепка была дверь, они справятся с нею. Пока они остерегаются шума. Но это только пока… Не скоро отзовутся люди на выстрелы, а до сельрады далеко — не услышат.
Надо было уходить. В одном селе учительница ушла через крышу. А вот Митрофан попался, как в капкан, в собственной горнице. По совету Кутая Устя подготовила запасный выход через чердак, потревожив для того слежавшуюся до каменной твердости солому, которую обычно заливали поверху раствором глины.
— Погукаем ще, — сговаривались за дверью, — своим видчинит…
— Спит, як убитая, — послышался второй голос.
Забулькали сдерживаемым смехом, еще что-то говорили, но уже тихо, неразборчиво. Устя не прислушивалась. И так все было ясно.
Она бесшумно отошла от двери, осторожно приподняв столик с пола, передвинула, поставила на него табурет. На белом потолке черным квадратом выделялась спасительная ляда — выход на горище.
Стук повторился, более настойчивый, дробный, будто выбивали азбуку Морзе.
— Устя, видчини, свои… — Голос был жесткий, требовательный.
Чтобы выгадать время, Устя ответила, как бы спросонок:
— Зараз одчиню, почекайте.
— Ишь соня, тоби тепло, а мы змерзли…
Устя пристегнула ремень с наганом, подсумок перекинула через плечо, винтовку взяла в руки, поднялась на стол, оттуда на табуретку и ловко взобралась на горище. Очутившись там, она прищурилась, осмотрелась. Чердак освещал небольшой квадратный пролом, ведущий на крышу. Чтобы не выдать себя — глиняная обмазка потолка обычно трещала, — Устя на коленках поползла по гладко тесанному бревну перекрытия, достигла пролома, раздвинула легкий слой соломы, маскирующий сверху дыру, и выглянула наружу.
На ее счастье, луну заволокло. Скудный полусвет помогал оценить обстановку. Над соседской хатой, где жил инвалид первой мировой войны, виднелся ершистый конек камышовой кровли и еще крыша подальше, черепичная. Туда дорога была заказана, оставалось одно — выгоном, по окраине… Устя с трудом протиснулась в узкую дыру сквозь солому, сползла к краю, спрыгнула. Она не ушиблась. В магазине винтовки четыре патрона — никогда не забываемое караульное правило Усти. Теперь, если придется, ей будет легче отбиваться, глаза ее видят остро, она сумеет взять на мушку, и рука ее не дрогнет. Дешево они ее не возьмут.
Село будто вымерло. Где-то далеко-далеко залаял пес, поднялся и упал луч прожектора, вспыхивало и ползло дрожащее заревце. Как жаль, нет близко ребят-пограничников, не дозовешься — далеко. Устя вслушалась, уловила более требовательный стук в дверь, более громкие сердитые голоса. Ага, значит, они еще там, сейчас, видно, начнут ломать дверь… Теперь нельзя терять ни секунды. Устя взяла винтовку на локоть и поползла по бурьянам ловко, по-пластунски, как учили их в боевом добровольном истребительном отряде.
Выбравшись ползком к грунтовой дороге, Устя приподнялась вначале на колени, потом стала во весь рост. Непосредственная опасность миновала, хотя ручаться было трудно. Она вслушалась, широко раздувая ноздри, с радостью ощущая свежее дыхание ночи, всем своим существом принимая и эту осеннюю ночь, которая могла стать для нее последней, и горькие запахи отживших трав, и облака, накрепко запеленавшие луну… Устя вздохнула, вытерла лоб и щеки ладонью и не спеша, осторожно пошла к сельсовету кружным путем. Вот утоптанная, в черных лужах площадка у общественного колодца, амбары для зерна, фонарь на столбе. Устя отдышалась. Прожектор вновь потащил прозрачно-голубоватый луч по домам, осветил костел, прошелся по границе. Свет еще гуще насытил темноту, стушевал очертания ближних предметов. Устя пошла к сельсовету посредине улицы, держа наготове винтовку, она помнила Митрофана, плававшего в собственной крови, знала, как приходит тайная смерть в Скумырде.
Устя пока не знала, кого прислали по ее душу. Но была уверена, что пришли
В сельсовете светилось окошко. Заглянув в него, Устя увидела дежурного у телефона, уткнувшегося носом в книгу. Дверь в сельсовет была открыта. Пройдя к дежурному. Устя стала на пороге, прикрикнула на оторопевшего при ее внезапном появлении хлопца:
— Ты чем занимаешься?
— Читаю «Капитана Гатераса»…
— А дверь почему открыта?
— Хтось выходил. Не зачинил… — Белесый паренек схватился за винтовку, заторопился.
— Буди хлопцев! Ставь в ружье!
— А що такое? — Паренек застыл в изумлении.
— Бандиты объявились в Скумырде, ось що. Давай! — Устя села за стол, взялась за телефон. Линия мрачно молчала.
В дежурку набились заспанные, встревоженные ребята.
— Провода десь поризали, а вы тут… Конек мой де?
— На конюшне, Устя. — Дежурный засуетился. — Я зараз…
— Чего ты прыгаешь, як индюк на золе? — осадила его Устя. — Ты зараз занимай оборону да выкликай ще хлопцев, кто близко, а я на заставу… Одного пошли на прожектор. Коли встренет пограничный наряд, хай объяснит: бандиты в селе… Биля моей хаты бандиты…
— Може, взять их?
— Взять? — Устя подумала. — Их не возьмешь. Побьют вас. — Она обошла свою команду, тронула за щеку, за чуприну того, другого. — Вы ще молодые… А след берить… За ними… Понятно?
Распорядившись по дружине, Устя прошла в конюшню. После зябкого наружного воздуха в конюшне было тепло, пахло сеном и навозом. Игреневый конек потянулся к ней, звякнул цепью. С пола поднялся вороной конь, зачавкал копытами. Устя погладила своего конька по храпу, ощутила ладошкой его дыхание, влажные, чуткие ноздри; набросила уздечку и вывела из станка. Когда конек воспротивился трензелям, Устя насильно разжала зубы и зануздала его, вывела наружу и охлюпью вынеслась со двора.
Устин конек проворен, ловок и легок на скаку. У него, метиса-трехлетка, прямая мускулистая шея, широкая и крепкая спина, стойкие и цепкие копыта. Без понуканий и в гору и с горы он держал плавный аллюр иноходи, сохранявший его силы.
Окунувшись в лес, Устя успокоилась, испытанные ею тревоги остались позади, впереди были надежные друзья. Черный лес убегал книзу вместе с узкой тропой, затем тропа сходилась с лесосекой и разжеванной тракторами дорогой. Конь спотыкался о корневища, похрапывал в темноту, шерсть его взмокла. Пожалуй, первый десяток километров позади, но опасность могла подстерегать всюду. Винтовка была за спиной. Наган под рукой, в мягкой кобуре. Подсумок с шестью десятками патронов перекинут через плечо. Оружие и снаряжение привычное, однако Устя пожалела, что поторопилась. Вгорячах не подумала о седле, а теперь, когда нервы поуспокоились, Устя побранила себя: «Що со мной стало? Що хлопцы подумають, перелякалась до смерти…»
Поднявшись на взгорок, Устя увидела редкие огоньки заставы, гору Ветродуй, смутно очерченную на фоне посветлевшего неба; облака порвались, и медная луна весело ныряла среди пенных барашков. Устя подбодрила коня, и тот снова пошел плавной иноходью, вытянув шею и прижав уши, будто борзая.
Чистый горный воздух разносил четкий звук копыт. Услыхав приближение всадника, часовой свистком вызвал дежурного.
Устя подъехала шагом, чтобы знакомые ребята не истолковали по-своему ее поспешность, спрыгнула на землю, поздоровалась.
— Покличь начальника, Сидоренко! — обратилась она к сержанту. — Треба зараз самого… — Устя повела коня к крыльцу. Следом за ней шел Сидоренко.
Он доложил по телефону начальнику заставы, испытующе вглядываясь в Устю.
— Чего не позвонила?
— Нема связи. Опять, видать, гады порвали провод. Бандиты в Скумырде, Сидоренко.
— В Скумырде бандиты? — В дверях стоял Галайда.
— Да, Галайда. Мене хотели вбыть. — Привставшая было Устя снова села, покачала головой. — Пока двое, а може, трое приходили меня вбыть, Галайда. А там, де трое, сам знаешь, может буть и тридцать… Понятно?
— Пока понятно больше половины, расскажи подробней, Устя, — мягко сказал Галайда, распорядившись поднимать по тревоге дежурный взвод лейтенанта Стрелкина и готовить машины.
Внимательно выслушав подробности, Галайда категорически отказался брать с собой Устю.
— Оставайся на заставе. Нечего тебе пока там делать, Устя.
— Как же без меня?
— Обойдемся на этот раз… Тебе надо отдохнуть, прийти в себя…
— Да що? Я можу… — Устя страдальчески искривила губы. — Боюсь, как бы моих ребятишек… Стоит перед очами Митрофан… Прогнать его не можу… Зажмурю очи… в крови плавает.
Галайда вздохнул понимающе.
— Кутай перейдет к Стрелкину, а ты займешь его комнату. Нет, нет, не возражай, Устя. Дежурный отведет тебя, и не беспокойся…
— Ну, що таке, що… — беззвучно шептала Устя. — Може, подумаешь, я перелякалась… — Она поднялась. — А Кутай тут?
— Тут, тут…
— Его с собой не возьмешь, Галайда?
— Зачем его брать? Стрелкин поедет, Устя…
Легкий на помине лейтенант Стрелкин появился на пороге, доложил о готовности; его молодое, свежее лицо горело ярким румянцем, глаза восторженно светились.
Ему не терпелось вступить в настоящее дело, показать себя. И он не пытался скрыть своей радости. Устя встала, винтовку повесила на плечо.
К домикам офицеров повел подчасок. Чтобы она не споткнулась на выщербленных плитах тротуарчика, он протянул ей руку.
Устя отдернула свою руку, сердито фыркнула на солдата, и тот, выругав ее за дикость, мрачно довел до домика, постучал в запертую дверь.
Через некоторое время отозвался Кутай и, открыв дверь, очутился лицом к лицу с Устей. Опешив от удивления, он подвинулся, чтобы пропустить ее, фонарик в его руке подрагивал, и на крашенном суриком полу колебались нестойкие тени.
— Якими судьбами, Устя? — только и мог он вымолвить.
— Приказано разместить ее в вашей комнате, товарищ лейтенант, доложил солдат. — А вам придется разместиться у лейтенанта Стрелкина.
— Ладно, разберемся, — сказала Устя. — Иди, хлопец, продолжай сторожить свою канцелярию.
Она прикрыла дверь за ушедшим солдатом, беспомощно опустила руки приклад винтовки стукнулся о пол — и, потянувшись к Кутаю, ткнулась носом в его щеку, спросила расслабленным голосом:
— Куда идти, Жора?
— Пожалуйста, Устя, сюда, сюда. — Кутай взял ее под локоть. Сюда… — Он заторопился, все еще не понимая, в чем дело, и не решаясь задавать вопросы. Одно было ясно: случилось что-то из ряда вон выходящее, впервые он видел девушку в таком состоянии.
Электричества не было, движок не работал. Кутай придвинул Усте стул, усадил, зажег керосиновую лампу. При ее неверном свете он увидел осунувшееся лицо девушки, горькие складки в уголках рта. Она вздохнула и нерадостно улыбнулась.
— Что с тобой, Устя?
— Що, що! Як кажуть: старое зашло! Вбыть мене приходылы…
— Кто?
— Кабы я знала.
— И що ты?
Устя невидящими глазами посмотрела на Кутая, вяло ответила:
— Лишнее не пытай, Жорик. Все Галайде сказала… Чуешь? — Она повернула голову, вслушалась. На лицо ее медленно возвращались краски, энергичней сдвинулись брови, дрогнули губы. — Машины пошли. В Скумырду. Стрелкин взвод повел…
— Да, слыхал сквозь сон, Стрелкина вызывали.
— Начальник приказал спать тебе у Стрелкина…
— Да, солдат передал распоряжение.
— У воли две доли, — сказала Устя. — Оставайся, Жорик, со мной, бо мне боязно… — Она улыбнулась ласково глазами, вытянула ноги. — Стяни сапожата, не можу нагнуться… Я без седла, як пожевалы мени горы… Винтовку далеко не ставь, мало чего, наган под подушку…
Кутай снял с нее сапоги, отстегнул ремень с наганом. Все движения его были неуверенны, беспокойны. Устя понимала причину, улыбалась, искоса наблюдая за ним.
— На керосине? — Она принялась зубами развязывать туго затянутый на косичках бантик.
— Движок выключили…
— Скакала сюда — был свет. С горы бачила…
— Выключают ненадолго… — Кутай поддерживал этот пустой разговор машинально, еще не придя в себя от неожиданности, не зная, как поступить, как угодить ей.
— Жорик, ты як тетерев. — Она пощупала койку. — Можно тут?
— Ну почему же нет? Конечно, конечно…
— Воды попрошу… В горле як песку накидали…
Напившись, она вскоре заснула детским сном, спокойным и глубоким и, пожалуй, без тревожных сновидений. Кутай просидел возле нее до рассвета.
В шесть утра Кутай застал замещавшего начальника заставы старшего лейтенанта Зацепу за телефонным разговором со штабом отряда. Из отрывочных, скомканных ради конспирации переговоров Кутай понял: поиск в Скумырде пока не принес результатов.
Закончив с телефоном, Зацепа потер переносицу, уставился на Кутая своими неподвижными кошачьими глазами.
— Тебя опять рекомендуют на операцию.
— Меня? Почему?
— По-видимому, как наиболее подходящего на роль Шерлока Холмса.
— Кто рекомендует? — Кутай налил из термоса чаю, звонко откусил сахар.
То же сделал Зацепа и, гоняя во рту кусочек рафинада, причмокивая губами, объяснил задачу.
— Вот какие бутерброды, лейтенант! — закончил Зацепа. — Галайду не дожидайся, бери «ваню-виллиса», своих четырех джигитов, кстати, они не были нынче в наряде, и вперед трижды с аллахом!
Кутай покорно выслушал веселую тираду своего друга, задумался. Все было ясно, за исключением одного: как быть с Устей? Зацепа выслушал Кутая, прикрывая глаза веками, и только подрагивающие ресницы доказывали его внимание к сбивчивым словам лейтенанта.
— Как у вас с ней?
Зацепа спросил серьезно, без обычной усмешки, и вопрос, поставленный в упор, не был праздным.
— Никак, — ответил Кутай в том же тоне.
— Ясно. Устя такая. А дальше?
— Не знаю. — Кутай пожал плечами, взял алюминиевую чайную ложечку, принялся ее гнуть так и этак. Зацепа потянулся всем телом, взял из рук Кутая ложечку, положил ее возле термоса.
— Ложка, друг, тут ни при чем… А насчет Устеньки… — Зацепа искоса взглянул на Кутая. — Строго приказано начальством сохранять ее на заставе, пока в Скумырде не рассосется.
— Это решение разумное. Только разве ее удержишь? Убежит она!
— Не убежит! Коня ее сдали на конюшню, трамваи, сам знаешь, в Скумырду еще не ходят, а пешком? Она и сама не пойдет. Устя — боец организованный, не анархист. А ты собирайся! Кстати, все же ты переберись пока к Стрелкину. Чтобы никаких кривых улыбочек, кругом глаза, да и солдатики наши… Офицерская честь выше всего… — Закончив высокопарно, Зацепа встал, подал руку. — Как чудаки говорят, ни пуха ни пера! А Устю… — Он не успел закончить свою мысль. Легкая на помине Устя ужо распахнула пинком дверь и стала у порога с винтовкой, в том же тренировочном костюме и в сапогах с низкими голенищами, плотно охватывающими ее икры.
— Шу-у-шу-у. Як мыши в амбаре! — Устя остановилась посредине комнаты, в ее ясных глазах метались дерзкие огоньки. Румянец играл на яблочно-упругих щеках, трогательно наивно торчали косички с бантиками из красных ленточек.
— Ну и ну… — Зацепа подтянул пояс на своей узкой талии, любующимся взглядом посмотрел на Устю. — Хай бандиты лопаются со злости, Устя. Ничем тебя не возьмешь! — Старший лейтенант с вполне понятной завистью глянул на Кутая.
— Дывись не дывись, купувать нечего, товарищ Зацепа. — Устя усмехнулась. — Що у вас робиться?
— Що? Усе, що треба, товарищ Устя Кавунец.
Устя вгляделась в металлически твердое и тщательно выбритое лицо Зацепы, тоже по-своему оценила его достоинства: молодость, энергичные манеры, рост — повыше Жорика. Присела на подоконник, прихватила одну косичку, рассмотрела бантик.
— Нема ничего от Галайды?
— Да ты откуда знаешь? — удивился Зацепа.
— Ох ты, странный. По твоим очам бачу!
— Пока ничего утешительного.
Устя вздохнула, поправила ремень, кобуру.
— Треба хитро ловить Капута.
— Как хитро? — спросил Зацепа.
— Его не учить — ученый, — кивнула в сторону Кутая. — Хай Жорик, он знае, як. Треба узнать, кто в Скумырде своя людина Капута… Ось так, старший лейтенант. — Устя шмыгнула носиком. — Що у тебя, чай?
— Чай.
— Можно, налью?
— Я сам налью. Извини, не догадался. — Зацепа пополоскал чашку, подал.
Устя прихлебнула, взглянула на Зацепу, спросила:
— Ну и як?
— У нас задача, ты ее сама поставила, Устя, брать Капута…
— Давай команду!
— Команду дадим, но не тебе.
— Понимаю…
— А раз понимаешь, иди, Устенька, отдыхай, — с твердостью в голосе посоветовал Зацепа.
— С чего мени отдыхать? — Она прищурила глаза. — Що, на мени… пахали?
— Такой приказ, нарушать его не будем, — сказал Зацепа. — На операцию выйдет группа Кутая. Видишь, к твоей рекомендации прислушались. А тебе… — Зацепа помедлил, умаслил свои глаза, произнес вкрадчиво: Придется перебыть на заставе. Мы не хотим тобой рисковать Устенька.
— Цаца? — Устя весело подморгнула, осталась довольна.
— Цаца не цаца, а в расход не дадим.
— Да? За що ж? — еще более игриво спросила девушка.
— Любим тебя, Устя. — Зацепа привстал, раскланялся.
— Уж и любите? — Устя усмехнулась краешком губ, обратилась к Кутаю в мгновенно изменившемся, деловом тоне: — Капут объявился в урочище у Хмельки. Грицька ще раз спытаешь. Только Капута брать треба в Скумырде. У Хмельки с ним не берись. Там его не возьмешь… Там ему каждая глудка помогае… Вин лесовый зверюга… — Дав еще кое-какие советы, Устя ушла.
— Как весенняя хмарочка, — сказал Зацепа мечтательно. — Если сказать откровенно, завидую тебе… Как она мило называет тебя — Жорик. Воюешь, рискуешь жизнью, но и одновременно обретаешь свое личное счастье, строишь судьбу…
— Кто вам мешает строить? — незлобно огрызнулся Кутай, отвергавший все эти холостяцкие разговорчики.
— Мешает? Таких, как Устя, единицы, а нас много… — Зацепа хлопнул Кутая по крутому плечу, легонько подтолкнул к двери. — Иди! Пора, пора, трубят рога! Капут — серьезная фигура. С ним надо разговаривать на «вы». Его в примитивный силок не заманишь. И обычным прочесом не изловишь…
— Ты что, запугиваешь? — спросил Кутай. — Я не люблю перед делом лишних разговоров.
Зацепа перебил Кутая, готового уже взорваться, сказал тепло, по-товарищески:
— Не пойми меня превратно. Ты сам замечаешь: чем дальше, тем борьба с бандеровщиной становится сложнее. Нынче они хитрые стали, но и мы повзрослели. Ненависть накалилась, столкнулись грудью обе стороны. Вот почему и беспокоюсь, Жора. Ты для меня больше чем брат… Кровному родству далеко до родства, скрепленного совместно пролитой кровью…
— Ну, спасибо, — растроганно ответил Кутай, выслушав Зацепу, и в хорошем настроении ушел готовиться к действительно трудному заданию: предстояло ловить самого Капута.
Большое значение имеет подбор боевой группы: малейший просчет часто приводит к провалам и нередко завершается лишней кровью. Кутай остановил выбор на своих неизменных помощниках — на Сушняке и Денисове, понимавших его с полуслова. К ним присоединили проверенных на трудных заданиях Сидоренко и Займака. Кутай решил собрать их, проинструктировать, вместе с ними обсудить предстоящую операцию. Решено было отправляться в двадцать три пятнадцать.
В столь точно определенное время выехать им не удалось. Звонком из штаба приказали задержаться: нарочный должен был доставить дополнительные указания.
— Мои предположения подтверждаются, — сказал Зацепа. — Сверху тоже обмозговывают «капкан». Капут — соратник Луня! — Зацепа поднял палец, причмокнул губами. — Такая, казалось бы, локальная операция, а равняется хорошему бою, уверяю тебя. Да, да, не притворяйся, ты и сам отлично понимаешь…
— Понимаю, еще бы, — согласился Кутай. — Только и ты должен понять, что я любую операцию готовлю, как готовят хороший бой.
Зацепа дружески полуобнял Кутая и подтолкнул к двери.
— Ты упустил одно: пищу телесную. — Он втянул воздух ноздрями. Чуешь, Шерлок Холмс, запах молодой баранины…
Но пообедать как следует не удалось: прикатил Галайда, вызвал к себе, а немного погодя часовой пропустил мотоциклиста из штаба отряда, молодого, плечистого сержанта, который вручил начальнику заставы пакет с сургучными печатями.
Отпустив его, Галайда ножичком подрезал нитки, высвободил их, а потом вскрыл пакет длинными ножницами.
— Так и есть, — сказал Галайда, прочитав бумагу. — Начальство недаром ночей не спит. Ишь ты, ловко придумано. Где же грепс? — Он с любопытством заглянул внутрь пакета и, обнаружив там еще одну бумажку, развернул ее, подал Кутаю. — Грепс от Катерины резиденту в Скумырде. Вот почему там все шито-крыто. Кто бы мог подумать, даже в клуб подсунули своего человека… Заведующий! Я же с ним сегодня разговаривал. Обещал ему киноленты подослать, он просил обязательно патриотические…
— Недавно видел его, обратил внимание — заячья губа; еще подумал: примета, исключающая вербовку, — сказал Зацепа, прислушиваясь к поднявшемуся ветру. — Нагонит дождь, размоет нам свежую подсыпь на каэспэ.
Все тоже прислушались. Ветер дул порывами, пробиваясь сквозь щели восточной гряды, с тугим посвистом срывал последние листья, шатал голые ветви деревьев, шумел в хвойных. Было видно, как солдат, перебегая плац, схватился обеими руками за фуражку. Глухо постреливала фанера щита-плаката, рассказывающего о заповедях погранбойца.
— Засады не миновать, — предупредил Галайда, отрываясь от окна, возьмите брезент на подстилку, плащ-палатки не забудьте.
— Есть, — ответил Кутай. — Это можно взять? — Указал на грепс.
— Возьмите, вам же предназначено. Только семь раз отмерь — один раз отрежь. Грепс грепсом, а голова должна быть на плечах… Кстати, парторг в Скумырде от кого-то слыхал, что именно Капута прочат на курень Очерета.
— Похоже на правду, — ответил Кутай. — Заместитель по хозчасти в курене ни то ни се. Бугай — весьма примитивная личность, возможно, на Капуте и остановятся. Тогда тем более… Разрешите исполнять, товарищ капитан?
Галайда подал руку:
— Желаю…
В Скумырду выехали впятером. Трое остались в лесу вместе с машиной, для нее нашлась впадина, защищенная густым хвойным подлеском. Когда спустились сумерки, двое переодетых — Сидоренко и Займак — пошли в село. Для вызова резидента отправился Займак. Его вид также не вызывал подозрений, ничто в его лице или фигуре не привлекало внимания, обычный парубок, немного робкий, таким вынужден был представляться этот внутренне собранный, ловкий и сообразительный солдат. Займак не раз доказывал на деле свои чисто актерские способности, и потому для тонкой разведки он подходил гораздо больше, чем неповоротливый и быстро воспламеняющийся Сидоренко.
— Не беспокойся, Сидоренко, — сказал Займак, отправляясь в село. Найду и приведу его для откровенной балачки. Установим главные приметы, чтобы не ошибиться: белявый, среднего роста, конопатый, и самое главное заячья губа. С такой приметой только разве на три метра в землю сховаешься.
Срезав хворостинку, Займак на ходу перочинным ножиком расписывал ее узором и, посвистывая, направился к клубу, чтобы захватить там опасного резидента. Никто не обратил особого внимания на паренька, с беспечным видом подошедшего к фанерному щиту с обрывками наклеенных афиш, сообщавших о предстоящей демонстрации популярного фильма «Два бойца». На афише были приведены слова песни: «Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил», — а пониже более крупно заманчивый призыв: «Исполнение популярной песни под баян и танцы до упаду».
Прочитав объявление, Займак вошел в раскрытые двери клуба. Когда-то это был просторный дом сбежавшего за кордон богатея. Теперь, в связи с новым предназначением дома, перегородки были вырублены, стены выкрашены маслом спокойного, немаркого цвета, под потолком подвешена люстра, горевшая вполнакала, отчего в зрительном зале держался полумрак.
Резидент находился в клубе при исполнении служебных обязанностей: в окружении мальчишек-активистов прибивал к стене плакаты, стоя на табуретке. На сцене с открытым занавесом поблескивал латунью барабан, и паренек в ситцевой косоворотке выводил на флейте пронзительные звуки. Заведующий клубом заметил нежданного посетителя лишь тогда, когда тот подошел к нему вплотную и, предвосхитив явное желание завклубом попросить его вон, сказал значительно тихо, заговорщически толкнув его плечом:
— Прошу на хвылину, друже.
— Що там? — спросил завклубом, дернув губой и пристально вглядываясь в Займака.
— Узнаешь.
Резидент покорно прошел к сцене, куда направился Займак, спросил, не поднимая глаз, но с большой настороженностью, по-видимому, ожидая какого-то подвоха:
— Я слухаю…
— Ириихав зверхнык, буде с тобой балакать, друже… — Займак назвал его кличкой. Резидент ничего не ответил, оглянулся. Паренек по-прежнему выводил на флейте пронзительные рулады. Заглянула женщина в белом платочке, сердито позвала своего сынишку. Вместе с ним шумно выбежали его друзья, помогавшие завклубом прибивать плакаты.
— Ну, як? — строго спросил Займак. В суровости его тона теперь уже крылась угроза. Все входило в привычную норму общения, более понятную резиденту, нежели сомнительная вежливость.
Справившись со своим замешательством, завклубом продолжил проверку: одной клички было маловато.
— Де зверхнык? — спросил он.
— Я поведу…
— А ты хто? — более жестко спросил резидент и, как заметил Займак, приготовился к схватке. Судя по всему, оружия у него не было, зато бросились в глаза руки, сильные, цепкие, и тело, жилисто-крепкое, какое бывает у худощавых, натренированных мужчин.
В клубе оставался все тот же флейтист. Но допускать схватку было нельзя: это противоречило задаче, — и Займак, сделав вид, что и он убедился в резиденте, тихо произнес пароль, присланный Катериной.
Резидент облегченно вздохнул, ответил на пароль и подал руку Займаку.
— Ну, друже, так же нельзя.
— А як можно?
— Протяжка велика була, жалкував, що молотка не було под рукой.
— Так уж и молотком? — Займак коротко посмеялся. — Треба не задерживаться, бо нас чекае зверхнык.
— Де?
— У лиси…
— Зараз я зачиню учреждению.
Завклубом приказал музыканту отложить флейту, позвякал ключами, и паренек направился к выходу. Займак проследил за тем, чтобы резидент успокоился и уж без опасений пошел вместе с ним к лесу. Они шли молча, вначале по улице, потом, миновав окраинные дворы, пошли по тропке. Село осталось позади. В свинцовых сумерках возник лес, его черная, высокая стена с редким подлеском.
Сидоренко закончил наблюдение за рыжими муравьями, только что справившимися с червяком. Муравьи явно спешили. Сидоренко позавидовал их деловитости и дисциплине. А Займака все не было. Прошло немного времени, по каждая минута ожидания была томительно длинной. Наконец он увидел идущих по тропинке к нему людей, но, пока они не подошли ближе, не показывался. Займак остановился, поискал глазами друга. Это вызвало подозрение у резидента.
— Де ж зверхнык? — спросил он, отступая на шаг и озираясь.
В это время Сидоренко поднялся, медленно пошел навстречу, тяжело ступая и пока не подавая голоса. Резидент, не сдвинувшись с места, прищурился, ждал, пытаясь узнать подходившего к нему человека. Пожалуй, он был не из храброго десятка, этот резидент с заячьей губой. В лице его трепетал каждый мускул, а на висках пульсировали мгновенно набрякшие жилки.
— Слава Исусу! — бормотнул он.
— Навеки слава! — Сидоренко, как и положено, ответил на приветствие, приблизился, подал руку. — Де можно с вами побалакать? — спросил он, пытливо изучая резидента.
— А що вы от мене хочете?
— Тихо, — Сидоренко оглянулся, спросил строго: — Москали е?
— Нема никого.
— А милиция е?
— Только скумырдинский та ще прикордонники на прожекторе. — Резидент справился с испугом, приценился к обстановке, держался настороже. — Що вы от мене хочете? Хто вы?
— То ты узнаешь. — Сидоренко трудно давалась новая роль. Он разглядывал предателя жестко и пристально, мертвым, цепким взглядом, не скрывая своей ненависти. Именно такими жесткими и ненавидящими представлялись резиденту «зверхныки». Он поверил, отбросил подозрения.
— Я маю грепс, — сказал Сидоренко.
— Де грепс?
Сидоренко не стал отвечать, а снял башмак, повозился, вытащил спрятанный в наконечник шнурка крохотный кусочек бумаги.
— Ось грепс!
Резидент развернул бумажку, смочил свою ладонь слюной, приклеил на ней грепс и чиркнул спичкой.
Грепс, как и всегда, оказал свое действие: резидент облегченно перевел дух, спросил доверительным голосом:
— Що я мушу зробыть, друже зверхныку?
— Один вопрос поначалу. Де зараз Капут?
— Капут? — переспросил резидент глухо, будто впервые услыхал эту кличку. — Не знаю Капута. Не маю звязку з Капутом…
— Брешешь! — Сидоренко вспылил, потянулся к резиденту, чтобы схватить его за грудь.
— Друже зверхныку… — Тот отпрянул, закрыл лицо руками, потерянно залепетал: — Капут е Капут… Имя его тайна… тайна…
— Для кого тайна? — продолжал в том же угрожающем тоне Сидоренко. Для энкеведистов бережешь тайну, га? Я тебя за горлянку, як жабу…
Займак подвинул резидента поближе к Сидоренко, и тот, дотянувшись до него и тыча под ребра кулаком, чтобы доказать принадлежность свою к начальству, добился полного признания: Капут и несколько его помощников число не назвал — прячутся в лесу, чтобы быть вблизи переправы. Они намерены провести акцию против людей, поддерживающих прикордонников. Было решение ликвидировать Устю и трех «истребков», принимавших участие в выслеживании и поимке боевиков, высланных к переправе для охраны закордонного связника. Речь шла о Кунтуше. Капута снабжала продуктами тетка Грицька, и, несмотря на важные услуги тетки, ее племянника должны были уничтожить. Резидент бесстрастно, загибая короткие пальцы, перечислял фамилии очередных жертв.
— Ты як на бойне, — трудно вымолвил Сидоренко и откашлялся, прочищая вдруг запершившее горло. — За що вбираются знищить?
— Я ж казав, прослухали? За подмогу москалям. — Резидент уставился немигающими глазами в Сидоренко, и тот, чтобы скрыть свои чувства, наклонил голову и глухо выдавил:
— Так… понятно… Значить, Капут приходит за харчами к тетке Грицька? — Дождавшись кивка резидента, продолжил: — Время?
— Раз в трое суток.
— Давно вин був?
Резидент подумал, пошевелил пальцами, как бы подсчитывая:
— Дня два тому назад.
— Хату ее покажешь, — приказал Сидоренко.
— Ось там! — Резидент указал рукой. — Бачите стодолу? Так за той стодолой, ще через хату… У сусидки молотят соняшники…
Надсадное чувство боли не покидало Сидоренко. Вроде кончилась война с немцами, отгремели последние салюты, побросали фашистские знамена к мрамору и елкам у Мавзолея, пришел, казалось бы, долгий мир, завоеванный большой кровью. Выпусти ее — река разольется… И вот снова приходится идти на ощупь, присвечивать в углы и под кусты, озираться по сторонам, а то схлопочешь не пулю, так петельку, выслушивать разговоры о будущих обреченных жертвах. Ползет с чужой земли погань, смердит, не дает жить. Погиб Строгов, замучили Путятина, да и не только их, зреют преступления одно за другим, то Басецкие со всей семьей под ножиком, то Митрофаны, а на очереди Устя. До чего докатилась ненависть…
Постепенно резидент разговорился и прежде всего, не без умысла, ожидая одобрения, расхвастался своей работой. Оказывается, он перепечатывал на машинке антисоветские листовки, их находили в телегах селян, приезжавших на базар в Скумырду… Ядовитые тексты привозил студент Львовского политехнического института.
— Так важко… так важко… А що я маю? Штанци, ось ци чоботы та гарячу подушку… Хочу спытать, де Устя, може, вы знаете? Ушла верхи з села. Як скрозь землю…
— Устя от нас не ускаче, — сказал Сидоренко, — а ось ты, бачу, запалився в дилах, аж дым с подмышек… — Он вытянул ноги, зашуршал придавленный хворост.
— Усти хотя и нема, а хлопцы ще злее стали, — сетовал резидент, Капут, кажуть, когти рвал, як Устя убегла. Потим, колы заявился Галайда с прикордонниками, уси заховались, бо знають Галайду. — Заячья губа резидента противно поднялась, обнажив крупные, плотные зубы. — Ось и вы, прийшли и ушли…
— Да, це до дила сказав, — согласился Сидоренко, — треба уходить, бо тут не краивка.
— Ну, як же с Капутом? — поинтересовался резидент.
— А що с Капутом?
— Вам же треба Капута?
— Ты ж его за ухо не приведешь? — хитро спросил Сидоренко, насторожившийся после вопросов резидента.
— Ни. Тилько колы за харчами прийде.
— То наша забота, друже. — Сидоренко толкнул напарника. — Трэба уходить. Як дило покаже, повернемось…
Разведчики покружили по лесу, сбивая след, прошли метров двести по пружинистым мочажинникам и вернулись к терпеливо поджидавшему их Кутаю.
Сидоренко подробно доложил обо всем. После его слов помолчали, покурили в раздумье.
Капут умел вести бой в одиночку, был тактически грамотен и мог стрелять на звук. Брать Капута решили в селе, когда он выйдет за продуктами к хате тетки Грицька. Засаду спланировали на опушке леса, откуда открывался удобный обзор. Было полнолуние, и окраина села подкатившийся под самые хаты травянистый выгон — вплоть до захода луны будто плавала в зыбких волнах. К утру поднимался туман, наползал от реки, а когда солнце разгоняло его, кусты, ветки, трава набухали тяжелой, неотряхиваемой влагой. На рассвете в засаде оставляли только одного, а остальные забирались отоспаться в ямку, куда закатили и закрыли ветками «иван-виллис».
Костров не зажигали, питались всухомятку. Прошел день, другой. Хата тетки Грицька была под наблюдением, бинокль переходил по очереди из рук в руки.
А лейтенанту Кутаю, жившему до этого в стремительном темпе, скумырдинская засада позволила обдумать и свои личные дела, на это как-то всегда не хватало времени… Устя осталась в его комнате. Галайда обещал не отпускать Устю, пока не будет изолирована банда Капута. Таким образом, скумырдинская засада в какой-то мере отражалась на его, Кутая, судьбе. Если все обойдется благополучно, может, резко повернется и его жизнь. Где они будут жить с Устей, как наладится их быт? Придется ей расстаться со своей Скумырдой, переселиться к нему, на заставу, и уж он-то позаботится о ней…
Сырая от росы плащ-палатка задубела. Покашливал свернувшийся калачиком щуплый Займак. Пронизывала до костей ночная сырость. Что-то невнятное бубнил над ухом приятеля Сидоренко. Денисов лежал рядом с лейтенантом, спокойный, невозмутимый: его ничто не трогало, только хмурились от нетерпения брови, каменело смуглое лицо.
Впервые что-то не ладилось. Третьи сутки перед глазами пограничников пролегала пустынная тропа, заросшая травой. Напрасны были ожидания — Капут не появлялся. Неужели придется снимать засаду и возвращаться ни с чем? Возможно, резидент сумел предупредить Капута? Или, может, изменились планы у «эсбиста», и он теперь не выходит в Скумырду?
Под третью ночь тугой поток ветра приволок грузную тучу, закрывшую горы. Тревожно покричав, затихли птицы. Часам к десяти зашумел дождь. В яму натекло, пришлось подняться повыше. Сидоренко притащил из машины брезент.
Дождь поливал черные стволы, сшибал последние лохмотья листьев с деревьев, нудно постукивал по примятой палой листве. Только после полуночи порвало хмару, и в прогалине между тучами показалась луна. Похолодало, и теплая земля перед рассветом родила туманы.
— Вот тебе и засидка, — бормотал Сушняк, напрягая зрение. — Теперь доверяй ушам, а не глазам.
Удивительная тишина сопутствует туману. Четко проступают все звуки, особенно в лесу. Вот ящерица прошмыгнула. Вот роется крот, и слух улавливает движение его лапок.
Мирная, спокойно притухающая в ожидании зимы природа…
Денисов с неослабевающим вниманием вслушивался в эту сторожкую тишину ночи. За годы службы он научился читать и слушать природу. Он знал голоса птиц, и его чуткое ухо легко отличало самые виртуозные подделки перекликавшихся между собой лесных людей. Угрюмо сосредоточенный, нелюдимый, он был чужд слабостей, свойственных его сверстникам. Товарищи уважали его и немного боялись. Тот, кто сходился с ним в деле, навсегда оставался его преданным другом.
Денисов уловил чуждый для притихшего ночного леса звук: по тропе шел человек, и не один. Раскисшая почва выдавала, под ногами чавкало, и чем большую осторожность соблюдали идущие люди, тем громче и подозрительней отдавалось эхо шагов. Денисов обернулся к лейтенанту. Обменявшись взглядами, они, не сговариваясь, поднялись повыше, чтобы удобнее было наблюдать. Денисов отодвинулся от Кутая и устроился под прикрытием обомшелого валуна, будто впаянного в плотный дерн.
Люди шли из леса. Из-за тумана их не было видно. Однако туман заметно редел. Западный теплый ветерок рассеивал его по долине, отгонял к лесу. Главный закон всякой засады — неожиданность. Тропа пролегала в полусотне шагов от засады, и уничтожить небольшую захваченную врасплох группу людей было нетрудно. Но, как и всегда, в задачу пограничников входило не истребить, а взять живыми.
В предрассветном сумеречном лесу туман, клубясь, свивался в жгуты. Люди, вышедшие из леса, казались великанами, их фигуры расплывчато вырастали перед глазами и вновь исчезали, скрытые туманом. Пройдя немного по тропе, передний остановился, вслушался, вскинул над головой руку с автоматом. К нему приблизился шедший за ним человек в высокой шапке и короткой свитке. Они о чем-то поговорили между собой, и тогда тот, кто был в высокой шапке, махнул рукой и подождал, пока подошли еще двое. Расстояние от засады до места, где остановились эти люди, было велико, приходилось ждать. Люди пошли осторожно, гуськом.
Сомнений не оставалось — это были те, кого так долго и, казалось, безнадежно ожидала группа Кутая. Впереди шел высокий мужчина в теплых шароварах, подвязанных у щиколоток. Картуз заломлен на затылок, у кушака бутылочные гранаты. Автомат он нес в правой руке, а левую держал на пистолете. По всем признакам, это был один из телохранителей, обязанный в случае опасности принять удар на себя. Вторым шел Капут, в короткой свитке, с низко посаженной на толстой шее головой, в высокой барашковой шапке, заломленной с наклоном вправо.
Теперь полагалось держать их на прицеле. И только. Собрать все терпение и ждать, не поддаваясь искушению выстрелить, как бы ни заманчива была цель. Кутай заранее предупредил: стрелять только по его команде.
— Стой! — крикнул он, когда те поравнялись с засадой.
Бандиты бросились на землю и открыли огонь.
Редко кто отважится броситься в атаку на засаду, не зная, сколько прячется человек, какое у них оружие. Пограничниками был убит только один бандит, остальные бросились в лес. Кутай выскочил первым и устремился за Капутом, убегавшим вместе со своим телохранителем. В лесу было темней, чем на поляне, но достаточно светло, чтобы не потерять противника. Капут не отстреливался. Телохранитель посылал короткие очереди на бегу.
Денисов спрямил расстояние и, по-видимому, ранил телохранителя, так как тот упал и потерялся из виду. Начиналась густая хвойная молодь, Денисов пригнулся, спрятался вовремя. Несколько пуль просвистело невдалеке от него, и бандит побежал быстрее прежнего. Денисов не знал, что предпринять: преследовать ли телохранителя или остаться вместе с лейтенантом. Короткое раздумье прервал приказной крик Кутая:
— Беги за ним! Потом ко мне!
Этот крик отозвался эхом, покружил по лесу в вернулся обратно, Денисов шел по следу, пригнувшись, вылавливая шум, производимый беглецом, не пуская пока в ход огнестрельное оружие. У Денисова были сильные ноги, емкие легкие и сноровка в лесном поединке. Он весь собрался, чтобы как можно быстрее выполнить приказ, прикончить бандита и догнать лейтенанта. Он понимал, каким опасным противником был уходивший Капут.
Кутай остался один на один с начальником «эс-бе», хорошо изучившим правила боя в ущельях и лесах. Потеряв своего конвойца, Капут ускорил бег. В таком темпе он бежал до тех пор, пока не добрался до густой, буреломной чащобы, где у него было больше шансов уйти от преследования. Чтобы отдышаться и прицениться к обстановке, Капут бросился на землю, круто развернулся и упредил Кутая короткой автоматной очередью.
Молниеносно срабатывает мозг в критические моменты. Кутай успел прикрыться, пули впились в плотное тело бука. Дерево сохранило ему жизнь, но одна пуля ударила в автомат и заклинила его. Кровь бросилась в голову, мороз пробежал по спине. Оставался пистолет. Но ведь считанные пули в обойме…
Капут сразу догадался, почему умолк пистолет пограничника. Теперь можно было насладиться своим положением. Но Капут все же приближался осторожно, прикрываясь стволами; прыжок и оглядка, еще прыжок… В него не стреляли, значит, противник остался с пустыми руками. Вот когда можно полюбоваться искаженным от страха лицом офицера, вот когда пришло время потехи.
«Капут» — по-немецки смерть. Так вот она какая!.. Тот Капут, изученный по документам, по фотографиям, по рассказам Ткаченко, был далеким, отвлеченным и как бы нереальным. А этот — вот он, жесток, хитер, смел, стреляет на звук!
Капут приближался с осторожной неторопливостью, легко неся свое грузное тело. Вначале он оберегался, прятался за потемневшими, мокрыми стволами, проскакивал опасные места. Теперь он вел себя по-другому: уверенно, по хозяйски, стрелять перестал. Он уже был совсем близко: Кутай отчетливо видел выражение его лица, легкий парок дыхания и даже жестокие, беспощадные глаза, не один раз глядевшие на лейтенанта с фотографий оперативных документов, глубоко посаженные, расставленные широко, с нависшими надбровницами, хищные глаза начальника службы «безпеки».
Кутай не терял самообладания, собрал всю волю, напрягся, сознание приобрело предельную ясность. Он знал: так просто его не взять. Он видел пятна багрянца, возможно, это ольха, еще не отряхнувшая умерших листьев, услышал, как тенькнула птичка, возможно, синица, прошуршала мышь-малютка, такие встречаются здесь…
Спину царапнул холодок — Капут приближался. Вот он задержался возле дерева, опутанного плющом, ноги его разлаписто укрепились в бурой траве. За сеткой обнаженных ветвей пролетел дятел, а подальше, там, где просвечивало бледно-голубое небо, явственно послышались шум крыльев и тоскливые крики неясыти: «Ки-и-вит! Ки-и-вит!»
Капут вскинул автомат.
— Ну що, москаль?
Кутай был человеком военным, и профессия заставляла его проще смотреть на извечные вопросы жизни и смерти. Но сегодня, в осеннем рассвете, среди родной природы, среди понятных шорохов и шумов, дорогих и близких последних звуков его жизни, конец показался ему страшным. И не потому, что он испытывал страх в обычном понимании, страх, парализующий волю, туманящий разум. Нет, этого страха не было в его душе. Пуля его пока не брала. Теперь — он видел — ждать оставалось недолго. И, как бывает в последние минуты, стремительно пронеслась его короткая, полная опасностей и лишений и, в общем, целомудренная жизнь.
— Перелякався? Де ж твоя хоробристь?
— Убивай! Зраднык Украины!
— Не буду вбивать, раз ты теж украинец. Я тильки раню тебе!
Капут, продолжая наблюдать за лейтенантом, стоявшим теперь в открытую, откинув плащ-палатку, приготовился к прыжку. Рядом было дерево, а впереди высокий бурьян. Даже если Капут ранит его, все равно надо бросаться вперед — на врага: пока раны горячи, силы не сразу покинут его. Лишь бы схватиться, а там…
— Що, перелякався? — снова выкрикнул Капут, наслаждаясь беззащитностью своей жертвы.
Ни вожак бандитов, ни советский офицер не могли предугадать действий третьего участника разыгравшейся в прикарпатском лесу трагедии. Денисов, как известно, выполнял приказание Кутая: догнать раненого телохранителя, пытавшегося скрыться.
Сержант вел преследование, имея за собой ряд преимуществ, связанных не только с его молодостью, физическим здоровьем и выносливостью. Денисов догонял, а тот убегал… Денисов был частью огромного целого, простиравшегося отсюда и до берегов Тихого океана. Беглец был одиночкой, слепым и жестоким исполнителем, озверевшим и одичавшим, не знавшим, ради чего он ведет такую жизнь, чего добивается. Это был один из группы жандармерии школы Луня, по кличке Зеленый, порочный его наперсник и любимец. Зеленый продался немцам в самом начале войны, попал в зондеркоманду, а потом был брошен на охрану лагеря близ Бобруйска. Отец его когда-то промышлял извозом, содержал что-то вроде почтового двора с десятком экипажей и грузовых телег, с конюшней и корчмой и имел давние связи с контрабандистами, таскавшими за спиной в тюках красный товар и шелка из глубины Европы.
Раненный навылет в плечо, истекающий кровью, Зеленый бежал в чащобу леса. Хотя левая рука его не поднималась, Зеленый мог отстреливаться и рассчитывал либо уйти от погони, либо убить своего преследователя. На окрики он отвечал огнем и продолжал бежать из последних сил, убывающих из-за потери крови.
Денисов помнил младшего лейтенанта Строгова, предательски убитого раненым оуновцем, и потому, получив в ответ на оклик выстрелы, с ходу бросился на землю, прицелился, выпустил из своего дискового автомата положенное количество пуль. В своей меткости Денисов не сомневался и потому, поднявшись, смело пошел к тому месту, где, по его расчету, лежал человек. Зеленый опрокинулся на спину, раскинув ноги в опорышах, повязанных по стопе телефонным проводом. Ранний отсвет помог увидеть еще не успевшее остыть молодое, сильное тело, белесые густые волосы, прилипшие ко лбу, хрящеватый нос и светлые усики, закрывшие верхнюю губу.
Денисов не стал подбирать оружие, чтобы не связывать себе руки. Справившись с одним делом, он должен был спешить к своему командиру. Но куда? В самом начале поиска сержант действовал по чутью и, возможно, по одному ему понятным звукам, которые улавливал его обостренный слух. Вскоре он определил, что идет правильно. Зыбун позволил увидеть отпечатки обуви, и, выгадывая время, Денисов несколько раз спрямил дорогу. Стрельба, слышанная им издалека, прекратилась, и это можно было истолковать по-разному. Денисов заторопился. В утреннем, звонком воздухе слышался птичий разговор, предвещавший хорошую погоду. Под ногами стлалась мокрая блеклая трава, скупая трава густолесья, почти лишенная солнца. Болотце кончилось, тропа повела вверх; толстый слой палой листвы, валежник, ямки затрудняли движение.
Однако Денисов шел легко: сказалась спортивная тренировка. Он заметил Капута, увидел его со спины, когда тот уже в открытую, понимая свое преимущество, сближался с лейтенантом для завершающего акта мести. Из осторожности припав к земле и осмотревшись, Денисов увидел и Кутая, понял: дорога каждая секунда — и метким выстрелом свалил Капута.
Поднявшись на ноги, он тяжелыми, замедленными шагами пошел к лейтенанту, продолжавшему неподвижно стоять на месте.
Подойдя ближе, Денисов остановился, сказал:
— Не сумел раньше успеть, товарищ лейтенант…
Кутай промолчал: слишком велико было его волнение, словно сквозь сон он услыхал эти скупые слова, чувствуя, как сердце, замершее в груди, начинает возвращаться к жизни.
— Спасибо, Денисов, — проговорил он наконец, еле разжимая губы, и, сделав два шага навстречу сержанту, обнял его, повторил признательно: Спасибо… — И, словно смущаясь своего чувства, овладел собой, сказал более твердым голосом: — Он заклинил мне автомат пулей… А с пистолетом долго не повоюешь. — Снова вся картина промелькнула перед его взором, страшная картина: медленно, осторожным шагом к нему приближалась смерть. Кабы не ты, Денисов, — промолвил он, страдальчески улыбнувшись, — то разве я… — Обвел рукой окружающий его мир, расслабленно опустился на землю, долго шарил в одном, другом кармане, отыскивая курево, не нашел, попросил у Денисова. Тот отрицательно покачал головой, и Кутай вспомнил, что сержант не курит. — Погляди, что там у него… Может, документы какие…
Убитый лежал вниз лицом, с подвернутой под живот рукой.
Денисов присел на корточки, с усилием приподнял начинавшее тяжелеть тело, вытащил полевую сумку, такими обычно снабжались немецкие офицеры штабной службы.
— На, отрежь. — Кутай протянул нож.
Денисов перерезал ремень, освободил сумку, подал ее лейтенанту.
— Что-то есть, — сказал Кутай, — разберутся, кому надо… Прислушался. — Кажется, наши. Ищут. Ракету далв…
Послышался второй выстрел ракетницы.
— Отозваться, товарищ лейтенант? — спросил Денисов.
— Отзовись!
Денисов дал две короткие очереди из автомата.
— Наверняка Сушняк. Больше некому…
Кутай, сцепив на коленях кисти рук, вслушивался в птичьи голоса. Лес расцветал под лучами солнца, перевалившего через горы. Ожили и заискрились травы, капли на черных ветвях. Только на теневых захолодях еще стелился туман.
Из-за густого подлеска появились пограничники в плащ-палатках.
— А мы вас шукаем, шукаем… — Сушняк увидел тело Капута, остановился. — Ну, доскакался. Куда их свозить? На чем?
— Подгоню машину, — сказал Денисов.
— Чащоба… — Старшина Сушняк снял фуражку.
— Не везде чащоба, — возразил Денисов, — есть росчисти, встречал огневища. Машина пройдет где прямо, где боком.
— Разве только боком… Кто его? — спросил старшина, указывая глазами на Капута.
Кутай кивнул на Денисова.
— Курить есть, старшина? — спросил он.
— Есть, товарищ лейтенант. Я людина запаслива. А запас на шее не висит и харчей не просит… — Он протянул мятую пачку. — Берите всю, у меня еще есть. Стрельнул у наших хлопцев, скажи на милость, польские…
— Разве? — Кутай невидящими глазами глянул на папироску, прикурил от зажигалки. — В Скумырде чего только не достанешь.
Он растянулся на мокрой траве, подложил под голову руки, глядя на деревья, на небо, жадно затянулся. Осень отряхивала последние листья.
— Так я пойду за машиной, товарищ лейтенант? — спросил Денисов.
— За машиной? — Кутай не отрывал взгляда от голубого, по-утреннему чистого неба. — Иди, конечно, иди…
Пока Кутай отсутствовал, Устя жила на заставе в новой для нее обстановке. Стандартные офицерские домики стояли неподалеку от казармы на расчищенной площадке спускающейся к речушке долины.
Утром Устя садилась возле домика, наблюдала, как занимаются на снарядах солдаты, бегают по кругу, слушала учебную стрельбу и, казалось ей, улавливала даже посвист пуль. Усте доставляло удовольствие наблюдать за хлопцами.
В первый же день она с присущей ей прямотой объявила товарищам своего Жорика, что «пришло время», и тут же отмела всякие намеки на свадебные церемонии.
— Не до пира. Угощайтесь, будь ласка, со своего котлового довольствия… Бандеровцев кончим, тогда и пир!
Квартировавший вместе с Зацепой молоденький, стеснительный лейтенант Стрелкин старательно причесывался после дежурства, следил за своими подворотничками, наводил блеск на голенища и, встречаясь в коридоре или кухоньке с Устей, робел.
— Прошу прощения, я не помешал вам, Устя?
— Ни, не помишав, товарищ Стрелкин.
— Извините нас за беспорядок, кухонька наша того, подкачала…
— Я тут сама почистила и помыла, товарищ Стрелкин. Дневальный поелозил веником туда-сюда, разогнал сор по углам… Пока я тут похозяйную, — обещала Устя, посмеиваясь, наблюдая за стеснительным лейтенантом.
— Может, вам чего нужно, вы приказывайте без стеснения.
— Треба тазик и мыла. Зацепа обещал, а больше ничего не треба. Харчи пока приносят, а нет, так я и сама схожу…
— Зачем же вам самой?
— Ладно, товарищ Стрелкин.
В первый же день она убрала комнату, вытрясла матрац, одеяла, просушила подушки. Холостяцкий запах солдатчины все же держался в комнате. Устя распахнула окна, вымыла стекла. Мелкие заботы отвлекали ее от угнетающих мыслей. Не всегда возвращались пограничники с операции живыми и невредимыми. Видела она и окостеневшие лица, губы, навсегда запечатанные смертью. Селяне боялись уронить слезу, боевые друзья, унося павших, смотрели на них сухими глазами: горю нельзя было прорываться наружу.
С этими тяжелыми думами прилегла Устя после обеда, дремала или спала, непонятно, а привиделся ей сон, растревоживший ее надолго. Бывало, приснится соя, и забыла про него, выветрился, как туман поутру, чистая голова, а тут… Будто наяву видела она зловещую массу свинцовой воды море ли, озеро ли, ни конца ему ни краю, плоское, как листовое железо, и мрачное, как омут. И на воде десятка два лебедей кучкой, с крутыми шеями, застывшими, как на детских леденцах-лебедушках. И внезапно, как бывает только во сне, откуда ни возьмись, черный катер быстро мчится на лебедей. Стая пырскнула вправо, и только один не успел, голову ему ударило бортом, поникла гордая шея, накатила волна, стал лебедь из белого серым. Стая жмется в кучку — ни с места. И только один осмелился, поплыл к раненому, спешит. А тому никак не поднять головы, бьет по воде крыльями, с шумом окатывает его волна, рассыпаются свинцовые брызги…
Устя проснулась, осмотрелась, протерла глаза кулаками, спустила ноги на пол. По жести наружного подоконника стучал дождь, поскрипывали раскрытые окна, осенний гром докатывался с гор.
В дверях стоял Стрелкин, без фуражки, в гимнастерке, с зачесанными назад белокурыми волосами и встревоженными глазами.
— Извините, пожалуйста, стучу, стучу, никто… Я даже испугался. Окна настежь…
Устя потерла нос, буркнула:
— И тут переляканные.
— Мало ли чего, окна настежь!
— Не приихав Кутай? — перебила она, еще не отойдя от плохого сна.
— Нет. — Стрелкин застенчиво помялся. — Я принес, как вы просили, тазик и мыло, на кухне оставил.
— Спасибо. — Устя обернулась к нему. — Скажить, товарищ Стрелкин, бывают серые лебеди?
— Лебеди? — переспросил Стрелкин. — Я живых лебедей не видел, если сказать откровенно. Но представляю: белые и черные… Гуси бывают серые…
— Ладно, Стрелкин. — Устя хмыкнула. — Гуси. Я за гусей не пытаю. А если убьют лебедя, меняет он окраску?
— Ну, в этой области я совершенный профан. — Стрелкин несколько опешил. — Я пойду, Устя. Если чего нужно…
— Принеси, прошу, ружейный прибор для чистки, масло. Таскала винтовку по бурьянам, щось она мени не нравится…
— Принесу, это нетрудно.
— Профан, — повторила Устя после его ухода, — и придумает слово профан…
Остаток вечера Устя потратила на стирку. Ходила в кутаевых полугалифе, шлепанцах и кительке. Свой костюм повесила для просушки на кухне. Потом старательно вычистила и смазала винтовку и наган. Поужинав говядиной с картошкой, принесенной Стрелкиным, закрыла окна и улеглась спать, не переставая думать о занозившем ее память сером лебеде.
И утром проснулась с мыслью о сером лебеде. Серый лебедь… Дался же, чертяка! Устя тряхнула головой, как бы пытаясь освободиться от цепкого сновидения, явно пророчившего беду. Вышла из домика, постояла на крылечке, увидела коновязи, услышала шелест скребниц, почавкивание перебирающих копытами коней. Хотела поздороваться со своим коньком, раздумала — что ему, нехай пожирует на казенном овсе после скумырдинской голодухи…
Протомившись трое суток, передумав все, что взбрело на ум, Устя на вытерпела и вопреки данному самой себе слову направилась к начальнику заставы. Устя прошла полтораста шагов, отделявших домики офицеров от казармы, вытерла сапоги и, поднявшись по ступенькам, направилась по коридору в самый его край, где находился кабинет начальника. Постучавшись, она с несвойственной ей робостью переступила порог, поздоровалась с поднявшимся навстречу ей Галайдой.
— А, Устя, проходи, проходи! — любезно предложил капитан и только тогда занял свое место, когда гостья присела на диван и, облокотившись о тугой валик, уставилась своими ясными глазами на оживившегося в ее присутствии молодого офицера.
— Не подскажешь, що там? — Она кивнула головой в сторону.
Галайда понял суть вопроса, не стал переспрашивать.
— Сердце что подсказывает, Устя?
— Сердце? — Устя старалась говорить по-русски, что ей трудно давалось. — Я его уже не чую, того сердца, есть оно, нет его. Це не ответ, Галайда. Я не понарошке пытаю…
Устя понурилась, вздохнула, покусала нижнюю губу, подняла глаза.
— Задача выпала серьезная, Устя, — сказал Галайда, — сама понимаешь, на самого Капута пошли хлопцы. Заслонять тебя от твоих думок не стану, ты деловая дивчина…
Устя по-своему истолковала его затейливый ответ, изменилась в лице, покраснели надбровные дужки, щеки затянулись румянцем.
— Що сталося? — выдохнула она.
— Нет, нет, ты не так меня поняла, — успокоил ее Галайда, — все в порядке. Но самых свежих сведений у меня нет. Оттуда к телефону не бегают.
— Так, може, они там уже рядком лежат? И бежать на телефон некому?
— Исключено! Категорически возражаю, — решительно отверг Галайда. Как поступит сообщение, немедленно тебя известим. Отдыхай, Устя. Есть у него литература? Почитай. А то зайди в комнату политпросветработы. Кстати, у вас сегодня интересная лекция, замполит выступит…
Устя скривила губы в ответ на приглашение и, не обмолвившись больше ни единым словом, вышла. В темном коридоре держался стойкий запах хлорки, под ногами поскрипывали половицы, из комнаты связи доносилось жужжание рации и дробный перестук ключа. На душе было неспокойно. Девушке показались уклончивыми ответы капитана, и теперь, уйдя от него, она бранила себя за ненужную сдержанность. На крыльце она остановилась. Глазам ее представилась знакомая картина. Плац перед казармой, выбитый при построениях до последней травинки, обложенные камешками молодые деревца и старый бук, вчетверо выше казармы, с тяжелым, шершавым стволом, потемневшим после дождя. Возле него, на доске, сделанной в форме щита русского витязя, написано: «Пограничник! Выполняя возложенную на тебя ответственную задачу по охране государственной границы, ты постоянно находишься в боевой обстановке, на переднем крае обороны нашей Родины».
Девушка трижды перечитала лозунг, вдумалась в его глубокий смысл. За словами она видела дела простых парней в фуражках цвета весенней листвы. И прежде всего она видела на этой передопой своего тихого и грозною Жорика. Что он, как ему там?
Тревога не покидала ее. Когда Жорик ходил на Очерета, она не знала об этой операции и, естественно, не переживала за него. Только спустя некоторое время ей стали известны подробности, шила в мешке не утаишь. Ну, теперь ее никто не удержит за каменными стенами. Устя решительно собралась в дорогу. Оружие было подготовлено, в барабане нагана желтели глазки патронов, и, словно прищурясь, поглядывали латунные пистоны. Конек отгулялся на вольных кормах. Не мог же Жорик четвертые сутки лежать в засаде, тут что-то не то, скрывают от нее суть дела. Чтобы не простудиться, Устя надела поверх трикотажной блузы барашковую безрукавку Кутая, перехватив ее ремнем с наганом в кобуре. Подсумок через плечо, винтовку на ремень, дулом книзу.
Строевым шагом, пристукивая каблуками по плитняковой дорожке, полная вызревшей в ней отваги и решимости, Устя объявилась у Галайды, только что подписавшего радиорапортичку для передачи по условному коду в штаб отряда. Такие сводки каждое утро передавали все заставы, чтобы командование отряда имело представление об общей картине.
Галайде с трудом удалось потушить яростную вспышку Усти. Прежняя неукротимая Устя из Скумырды бушевала в его кабинете. От недавнего похвального смирения и тихой грусти не осталось и следа.
— Я дура, дура, дура! Послухала вас. Законопатили меня!
— Успокойся, Устя!
— Буде, Галайда! Нема моего Жорика. Чую… Погиб серый лебедь!
— Какой лебедь? — Галайда широко раскрыл глаза. — Ты заговариваться начинаешь.
— Ладно! А вы языки втянули. Где Жорик? — Устя наступала на Галайду, требовала ответа и не обращала внимания на те слова, которые, по ее мнению, затемняли суть дела и вели к обману.
— Он должен быть вот-вот, Устя.
— Давай моего коня…
— Он сюда, а ты туда.
— Встренемся, не разминемся, одна дорога!
— Устя, успокойся, — убеждал ее Галайда. — Кутай же нас не простит, если мы отпустим тебя…
Устя стукнула прикладом о пол, подступила к Галайде ближе, жарко задышала в лицо.
— Кажи толком, будет Жорик или его уже нема?
Галайда улыбнулся Усте и как можно мягче сказал:
— Вот что ты придумала, Устя. Успокойся. Будет твой Жорик, честное слово, будет. Операция завершена успешно. Даже в рапортичку включил… Он ткнул пальцем в бумаги. Его лицо посветлело, черты стали мягче. Сбросив суровость, капитан стал моложе: ему и было-то всего каких-нибудь двадцать семь.
— Будет? — Устя облегченно опустилась на диван.
— Я слов попусту не трачу, Устя. Я же как-никак начальник.
— Це я знаю, товарищ начальник. — Губы ее еле шевелились. — Звонили оттуда?
— Звонили, Устя.
— Що ж они звонили? Що розповилы?
— Основное, Устя. А самое главное мы по телефону не болтаем, а выносим за скобки.
— За скобки? — в раздумье переспросила Устя и вздрогнула: зазвонил телефон. — Бери, балакай, Галайда, може, он?
Чутье ее не подвело. Кутай звонил по гражданской линии связи, спрашивал Устю.
— Ну и ну, товарищ лейтенант. Сговорились, что ли? Тут она! Рядом! Собралась вас выручать… — Галайда не сумел продолжать разговор, Устя вырвала у него трубку, привалилась на стол.
— Жорик, ты? Скажи: я! Ты, ты, чую… Ты до мене, чи я до тебе? Що… Як плохо слышно, Жорик! Жду, жду… — Связь прервалась, Устя бросила трубку, рассердилась. — Хай ему бис, вашему телефону. Швидче на коне!
Она все же не погасила радости, стянула берет, взмахом головы перекинула наперед косичку, принялась развязывать и завязывать ленточки.
— Жорик сюда приедет? — спросила Устя.
— Куда же ему еще ехать?
— Встрену его салютом.
— Салютом?
— А що? — Устя взяла винтовку, пощелкала затвором.
— Только без салютов! Категорически запрещаю! Ребята пришли после такой ненастной ночи, спать будут, а ты начнешь палить в белый свет, как в копеечку. Не сочувствуешь хлопцам?
— Я пошуткувала, — сказала Устя, — пиду до дому, Галайда. Посплю… Всю ночь не могла очей сомкнуть, капитан. Стоял передо мной серый лебедь. Так и думала, с Жориком…
Устя подала Галайде руку, повесила на плечо винтовку, ушла.
Начальник заставы принялся за свои дела. Исполняя бумаги, он думал о скумырдинской операции, успешно проведенной группой Кутая, думал о приграничном селе не как о «гнезде бандитизма и контрабанды» — так иногда говорили излишне ретивые товарищи. Как ни был строг Галайда в своем убеждении рассчитываться мерой за меру, все же о Скумырде он думал по-иному.
…Всю дорогу от Скумырды до заставы машину вел Денисов. Кутай мог подумать, выстроить в уме все происшедшее с ним. Операция закончилась успешно, недаром они просидели в засаде так долго, что трехдневная щетина затянула щеки и подбородки всех участников группы, которые сейчас прижимались плечом друг к другу — грелись. Лица серые, уставшие. Придется дать им хороший отдых, сутки выпросить у не знающего усталости начальника заставы.
Кутай искоса поглядывал на Денисова, и немало добрых слов приходило ему на ум в адрес этого спокойного, верного боевого друга: «Придет время, Денисов, разойдутся наши дороги, у каждого своя судьба, ты уедешь в свою Казань или еще куда, может, потом и забудешь лейтенанта Кутая, а вот я буду всегда с благодарностью вспоминать тебя. Такого забыть невозможно… Вот бывает же, расскажи — не поверят…»
— Как настроение, Денисов?
— Выше довоенного, товарищ лейтенант, — привычными словами отшутился сержант. — Самое главное, задание выполнили…
— Задание… — Кутай помолчал и после длинной паузы, понаблюдав, как Денисов мастерски справился с размытым дождем глинистым взгорком, сказал: — Если бы не ты, товарищ Денисов…
— Не я, так вы бы сами, товарищ лейтенант… — Денисов всегда был скромен.
— Чем бы я его?
— Финкой, товарищ лейтенант.
Смуглые руки Денисова уверенно лежали на руле, глаза напряженно всматривались, лицо бесстрастно. «Хорошие у меня ребята», — благодарно думал Кутай, пребывающий в состоянии некоторого умиления. Но впереди было новое испытание — Устя. Как она поведет себя и как ему вести себя с ней? По телефону обрадовалась. А приедешь… Надо знать переменчивый ее характер. Ладно, что будет, то будет. Нечего вперед загадывать.
Солнце рисовало узоры и покрывало тонкой, дымчатой позолотой мокрые стволы буков. Птицы весело встречали хорошее утро, перелетали стайками, щебетали. Дальше по дороге пошли вырубки и загустевший подлесок. Прогалины раздвинулись шире, и на последнем повороте открылась долина, а вправо над речушкой пошла вверх лесистая крутизна, рассеченная контрольно-следовой полосой и тропой рядового Путятина.
Выйдя на крыльцо, Галайда зябко потер руки, поежился и, подождав подошедшего к нему Кутая, весело с ним поздоровался. Обычно суровое лицо Галайды светилось добром, и, заведя Кутая к себе, он еще раз дружески потряс лейтенанта за плечи, продолжая с некоторым удивлением, будто впервые увидел, разглядывать его.
— Молодцом, товарищ лейтенант, разное передумаешь… почти четверо суток… и вот… Садитесь, рассказывайте!
— Что рассказывать, товарищ капитан, — смущенно улыбаясь, сказал Кутай. — Засада была долгой, почти отчаялись, и вдруг вышел… — Он умолк, прислушался: где-то стреляли.
— На стрельбище, — пояснил Галайда. — Молодежь поднатаскиваем. Разрешил не стеснять себя трофейным боезапасом.
Усадив Кутая на диванчик и внимательно выслушав его короткий доклад, Галайда сказал:
— Так… Значит, заклинил… Чего только не случается! У меня, помню, при полном барабане однажды было три осечки. Тоже старушку с косой увидел перед самым носом, если бы четвертый пистон не выручил, сопрели бы мои косточки. — Галайда встал. — Ладно, отдыхайте. Она… ждет.
— Ждет?
— Несмотря на попытки, бегства не допустили.
Кутай пошел к офицерским домикам. От стрельбища доносились одиночные выстрелы. На спортивной площадке солдаты в сиреневых майках играли в волейбол. Кто-то крутил на турнике «солнце». Возле гаража мыли машины. Группа бойцов курила возле бочки, над ними поднимался дымок. Что-то рассказывал Сидоренко, судя по взрывам смеха, с присущим ему юморком. Все просто, привычно, и в этой простоте и привычности была своя закономерность. Все подчинялось строгому распорядку, где были учтены и продуманы самые разнообразные потребности, а вот когда человек предоставляется самому себе и обязан решать сам, вот тогда труднее. Галайда вызвал его из Скумырды, разрешил отдыхать, сказал, что она его ждет. Почему же Устя не выбегает ему навстречу, неужели она не слыхала, как они подъехали, не увидела его и остальных? Теряясь в догадках, Кутай вытер сапоги о траву, свернул плащ-палатку и вошел в дом. По коридору пробежал котенок, нырнул в форточку. Кутай подошел к своей двери, прислушался и, ничего не услыхав, перешагнул порог. В сумраке комнаты он увидел: Устя спала, повернувшись лицом к стенке, подложив сложенные ладонь к ладони руки под правую щеку. Девушка не проснулась при его приближении. Он заметил косичку с красной ленточкой, оголенное плечо и вмятую в кожу тонкую бретельку.
У него не хватило смелости разбудить ее, произнести те слова, которые он давно готовил. Нельзя сказать, чтобы у него подкосились ноги или окостенел язык, но остановился Кутай в нерешительности, не зная, как поступить. По-видимому, она устала, если выбрала для сна столь неподходящее время, а раз так, разумнее всего не будить ее.
Кутай заметил наган у нее под подушкой и винтовку у стены. Даже здесь она не изменяет себе. Вот, обратись к ней не так, как ей хочется, схватит свое оружие, на коня — и поминай как звали. Кутай живо представил себе эту картину и улыбнулся. Ну, что же, пусть спит. Он поправил одеяло, чтобы прикрыть ее плечо, и в тот момент, когда он наклонился, она приоткрыла веки. Так поступают приученные к опасностям люди. Увидев его, она улыбнулась.
— Воротился… — сказала она, как ребенок спросонья, еле-еле разлепляя губы. — Воротился… — Она притянула его к себе, прикоснулась щекой к его щеке, подвинулась к стене. — Сымай свою форму, Жорик, лягай… — распахнула ворот его гимнастерки, поцеловала в шею, — думала, и не дождусь тебя… Серый лебедь…
Обычно к зиме рассасывались курени, бандеровцы тайком расползались по хатам сообщников, прятали на чердаках и в подвалах оружие, чтобы оно всегда было под рукой. Зимой схроны как бы консервировались до чернотропа, а банды если и выходили на разбой, то только мелкими группами.
В нынешнем году оуновцам стало еще труднее. Население все активнее поддерживало пограничников, которые за короткий срок после окончания войны сумели укрепить охрану границы: завершались прокладка контрольно-следовых полос и строительство наблюдательных вышек, оборудовались сигнальные системы, застава налаживала взаимодействие с сельским активом.
Установление народной власти в сопредельных государствах облегчило охрану этого сложного участка границы Советского Союза.
Военные мероприятия, как бы они ни были хороши и продуманны, не могут до конца решить задачу охраны, если местное население отвергает эти мероприятия и помогает нарушителям. Оуновское движение обрекалось на вырождение еще и потому, что постепенно обрубались питающие его корни, и не силой оружия, обрубающего эти корни, а улучшением почвы, поднимающей добрые злаки и отказывающейся питать сорняки.
Об этом говорил Ткаченко приехавшему из центра товарищу в полувоенном костюме: в хромовых скрипучих сапогах и наглухо застегнутой коверкотовой гимнастерке.
Они уже больше часа сидели наедине и никак не могли договориться. Представитель центра Любомудров побывал под усиленной охраной в ряде сел, в том числе и в Скумырде, был обстрелян по дороге и потому утвердился во мнении о необходимости жестких административных мер.
Настойчивость секретаря райкома, вернее, самостоятельность суждений и отрицание тех мер, которые предлагал представитель, вначале вызвали у последнего удивление, потом раздражение.
— Вы утверждаете, — еле сдерживаясь, говорил Любомудров, — что бандеровщина, так же как махновщина и антоновщина, обречена на распад и гибель самим ходом исторического процесса?
Ткаченко наклонил голову, сказал:
— Да! Эти антинародные силы будут поглощены самим течением жизни советского общества…
— Минуточку, — перебил его представитель, не любивший выслушивать возражения и привыкший везде видеть полное повиновение и предельную исполнительность. — Антоновщина была разбита вооруженной рукой. Махновщина — также. Представьте себе, если бы Советская власть терпела это паскудство! Лучшие полки буденновской конницы дрались против Махно!
— Другое время, другие песни, товарищ Любомудров. Страна была в стадии становления, партийные организации малочисленны, мятеж начали против нас кулачье, подонки и обманутые крестьяне, запуганные новым, непонятным словом — коммунизм… У нас другое. Это же островок, окруженный огромным морем — полностью сложившимся государством с его конституцией, законами, победоносной армией, недавно разбившей Германию…
Любомудров ходил по кабинету, заложив руки за спину, склонив крупную голову немножко набок. На голенищах его сапог отсвечивали зайчики, когда он попадал в полосу солнца.
— Продолжайте, Павел Иванович, и извините меня. — Он на секунду приостановился. — У меня такая привычка…
Ткаченко высказывал свои соображения, трудно сдерживаясь, и невольно ловил себя на мысли: нужно ли именно этому человеку говорить о том, что ему, Ткаченко, близко и дорого, что им выстрадано? Любомудров держался слишком начальнически, и за его холодной корректностью не чувствовалось души. У него были властно и пренебрежительно сложены губы, строгие глаза, в глубине которых Ткаченко прочитал равнодушие.
Ткаченко категорически возражал против принятия репрессивных мер к Скумырде и к ряду других сел, к тем же Повалюхе или Букам, где были случаи убийств активистов, тайной поддержки оуновских элементов. Он отстоял молодого паренька, виновного в том, что тетка его снабжала продуктами бандитов. Тетка должна быть наказана, а при чем тут племянник, активист истребительного отряда, комсомолец, не знавший о преступлении тетки? Дело шло о Грицьке из Скумырды, том самом, который предупредил Устю, и о той тетке, которая снабжала хлебом и салом Капута.
Любомудров внимательно слушал Ткаченко. Казалось, нет возможности разбить его заранее сложившееся мнение или переубедить его столь мелкими для него фактами, как пример с том же Грицьком и его теткой. Он мыслил весьма обширными категориями, оставаясь, по сути, равнодушным к судьбе человека, и вроде бы и шутливо, но все же упрекал в мягкотелости Ткаченко.
Итак, снова зайчики на голенищах, твердая кобура, надоедливый скрип неразношенных сапог, — вероятно, дома он ходит в другой обуви и носит другой костюм…
— У вас пистолет «те-те»? — неожиданно для самого себя спросил Ткаченко.
— Да! — Любомудров резко повернулся, и впервые улыбка обнажила слишком ровные и белые зубы на верхней, явно протезированной челюсти. Да! «Те-те»! — Он погладил кобуру ухоженными пальцами, отдернул руку, сжал кулак и резко сказал: — Понимаете? Где это видано, чтобы, посылая человека в командировку в мирные дни, его снабжали оружием? Ведь в нашей стране даже военные теперь уже не носят пистолетов.
— Хорошо. — Ткаченко потер переносицу, усмехнулся: — Вы натолкнули меня на одну мысль, назовем ее аргументом, что ли… Почему же вы, выезжая к нам, находите все же удобным навесить пистолет, а вот когда мы просим оружия, вы, мягко сказать, мнетесь…
Любомудров присел в кресло и, не глядя на Ткаченко, глухо спросил:
— Разве вы не имеете оружия?
— Лично я обеспечен им вполне достаточно, а вот население…
— Население? Вы хотите его вооружить?
— Не всех. Только надежных, активистов… Насколько я понял, вы хотели бы узнать наши соображения на этот счет.
Ткаченко продолжал говорить с убеждением, волнуясь, с трудом сдерживая себя от резкостей, которые могли бы только навредить.
— К народу обращается буржуазия, мелкая, крупная, явная ила камуфлированная, это не имеет значения. Ее агенты апеллируют к «народным низам», кричат им об их общем «отечестве». Собственное дело свое буржуазия выдает за дело общенародное, затушевывает классовое содержание…
Любомудров поморщился, потянулся к пепельнице и, склонив голову набок, медленно погасил папиросу, небрежно вслушиваясь в горячие слова секретаря райкома. Весь его вид, равнодушно-спокойный, как бы говорил: зачем ты мне читаешь элементарную политграмоту, кого вздумал просвещать? Но голос прозвучал успокоительно-ласково:
— Все это так, Павел Иванович. Мы не расходимся с вами в убеждениях.
— Но чтобы вырвать у бандеровских верхов возможность вербовать себе армию из соотечественников, — упрямо продолжал Ткаченко, — нельзя проводить репрессии, вызывая недовольство народа…
Упрек больно задел представителя, лицо его стало строже, по губам скользнула мимолетная улыбка, рот отвердел.
— Ну, ну… — процедил он, многозначительно вздохнув, и переменил позу. Теперь он сидел, выпрямившись в низком кресле.
— Репрессии задержат обманутых в руках ловких и циничных вербовщиков, умеющих использовать все наши ошибки. Сейчас выходят на амнистию, начни мы репрессии — выходы прекратятся.
Любомудров жестко заметил:
— Вы, к сожалению, рисуете создавшееся положение одной черной краской. Объективная статистика позволяет нам сделать вывод, что рабочий класс западных областей Украины не послушал вербовщиков. У него есть свое собственное испытанное знамя пролетариата, и ему незачем становиться под знамя буржуазии…
Закончив, Любомудров более мягко взглянул на Ткаченко, как бы ободряя его своим взглядом.
— Мы работаем в крестьянских районах, — сказал Ткаченко. — А крестьянство находится под двойным давлением, особенно в труднодоступных местах, где орудуют оуновское вооруженное подполье и кулаки. Долго оторванные от Украины, эти крестьяне не нашли еще своего места в экономической жизни страны. Мы стараемся посылать туда земледельческие машины, создавать артели, семена послали, кое-какие товары, что сумели наскрести, убеждаем лучших из молодежи ехать учиться в город…
— Что хорошо, то хорошо. Никто не возражает!
— Да, но если мы сейчас огулом начнем карать, вся работа пойдет прахом, товарищ Любомудров.
— М-да, — протянул Любомудров и подошел к окну.
В это время с крыши соседнего дома поднялась стая голубей, и они, понукаемые свистом, нехотя набирали высоту. Только одна пара вертунов чувствовала себя хорошо в холодном воздухе. Отделившись от стаи, они весело кувыркались, — возможно, это были молодые голуби, влюбленные, но, глядя на них, становилось легче на душе. И Ткаченко залюбовался ими. Искоса взглянув на гостя, он увидел и на его лице радость, явную отрешенность от только что разбираемых дел. Заметив взгляд Ткаченко, тот подмигнул ему.
— Беззаботность, вот что дает им радость…
— И голубиный характер.
Любомудров коротенько посмеялся:
— Вы думаете, я коршун?
— Я этого не думаю…
— Я предпочитаю быть якобинцем…
— Якобинской натуре свойствен экстремизм, товарищ Любомудров.
— Во всяком случае, даже это лучше маниловщины… — Он взял начинавшего вновь распаляться Ткаченко под руку, прошелся с ним по комнате, сказал: — В столкновении разных точек зрения рождается истина. Конечно, применить репрессии легче, чем заниматься воспитанием масс. Но заниматься воспитанием нужно последовательно, умело, не щадя сил, времени, здоровья… Хватит ли у вас всего этого, Павел Иванович?
Ткаченко думал: «Что за человек? Ловкий, хитрый? Или просто вынужден приноравливаться, чтобы вовремя сманеврировать, не дать сшибить себя в кювет? Почему он так быстро пошел на попятную? Или испытывал его, Ткаченко, еще раз доказывая, что истина рождается в споре?» Во всяком случае, он, Ткаченко, хитрить не намеревался.
— Хватит. И времени и здоровья. И энергии нам не занимать. Позвольте вам…
— Ну, я уполномочен на малое. Мое дело — собрать информацию, доложить. Я даже аккумулировать не имею права, Павел Иванович. Вы творец, я исполнитель… — Любомудров полуобнял Ткаченко и, примирительно улыбнувшись, вышел.
После его ухода Ткаченко попросил к себе Забрудского и, не слишком распространяясь, поделился с ним впечатлением от разговора о представителем центра. Меры, которые могут созреть в центре, будут зависеть прежде всего от положения на местах, от того, как здесь справятся, не потребуется ли административного вмешательства. Имело значение, и к тому же немаловажное, состояние организации колхозов, что уже само по себе стабилизировало бы положение, ввело бы крестьян в колею, помогло бы обеспечить проведение законов страны, налаживание образования, культуры, медицинского обслуживания. Колхоз имени Басецкого мог послужить как бы эталоном, на его успехи можно было бы опереться в своих доказательствах, да и просто по-человечески хотелось знать,
— У меня есть последняя сводка… — начал было Забрудский.
Ткаченко не дал ему договорить, поморщился.
— Дорогой мой Забрудский, сводка есть бумага, мне хочется, чтобы ты, именно ты, живым и заинтересованным глазом посмотрел, не формально, не со стороны, без всякой помпы. Сумеешь?
Забрудский ответил согласием и тут же прикинул небольшой планчик, чтобы заручиться мнением первого секретаря. Планчик заключался в том, чтобы, поговорив с селянами, прощупать нового председателя сельсовета, человека в общем достойного, но еще не проверенного на практике. Кроме того, стоило бы узнать, как вошел в новое для него дело Демус, нет ли у него «кривой линии» и каких-либо загибов.
— Вы только не формально. «Линия», «загибы» звучат сухо и маловыразительно, товарищ Забрудский, — ненавязчиво напомнил Ткаченко.
— Терминология такая, Павел Иванович, никуда от нее не денешься.
— Уходи от терминологии… Словом, не возбраняется прощупать, но осторожно, деликатно. — Ткаченко с добродушной ухмылочкой, тронувшей его губы, спросил, будто бы невзначай: — Кстати, как там твои «крестники»?
Забрудский склонил голову, спросил:
— Какие? Уточни, Павел Иванович.
— Имею в виду твой эксперимент с Ухналем.
Забрудский рассказал все известное ему. Дело в том, что по просьбе самого Ухналя, особенно активно поддержанной Ганной, им было разрешено поселиться на жительство в селе Буках, и, больше того, им был отдан поступивший в государственную собственность осиротевший дом Басецкого. Сам факт был несколько необычен, что возбуждало кое у кого сомнения. Говорили: как это можно — душегуба поселить в доме великомученика! А некоторые, обжегшись горячим молоком, дули на холодную воду — предсказывали невесть что: и колхоз, мол, развалит, и банду приведет за собой, и подпалит общественное добро…
Забрудский, будучи инициатором «перевоспитания доверием» своих «крестников», поднялся во весь рост в за щиту этой идеи. В ответ на разумные доводы осторожничающих людей он выдвигал собственные, нисколько не противоречащие указаниям партии соображения. Но одно дело — повторять к месту и не к месту указания, а другое дело — претворять их в жизнь.
Ткаченко поддержал Забрудского, но в то же время рекомендовал не забывать «крестников», помогать им словом и делом, доказав тем самым реальную возможность «строить» нового человека из старого материала.
— Тактично выясни, каково их настроение, не обижай излишними подозрениями, — советовал Ткаченко. — Положение их трудное: уйти из кровожадной банды, не выполнив задания, проломить брешь в их тайной агентуре — этого подполье не прощает…
— Трещит по швам их подполье! — воскликнул Забрудский. — Куда им фасон держать!
— Нет и нет! — Ткаченко не согласился с излишним оптимизмом Забрудского. — В массе своей — да, недовольство среди бандеровцев растет, но ядро, вожаки — а их, обагривших руки кровью, немало — сплачиваются, ими овладевает мужество отчаяния… Вот в такие моменты особенно необходимо быть собранным, быть начеку!
Ткаченко задержался возле окна. День становился синевато-пасмурным, такая погода обычно навевала тоску, предсказывала затяжную зиму, особенно трудную для пограничной вахты. Уже проветриваются полушубки, валенки, просушиваются меховые шапки, расчленяются, как слоеные пироги, тюки с ватными штанами и телогрейками. Человек в недавнем прошлом военный, Ткаченко жил интересами окружавшей его армейской среды.
Забрудский говорил о том, как представитель центра изучал обстановку, побывав не только в райкоме, но и в райисполкоме и райотделе МГБ. Об этом знал Ткаченко, ему докладывали и Остапчук и Тертерьян. Изучался злободневный вопрос о возможности более широкой выдачи оружия активу для самообороны. Ведь вооружить надо было не только добровольные отряды, помогавшие пограничникам, но и каждого активиста, чтобы тот в любую минуту мог встретить бандитов огнем. А это было далеко не простое дело: требовались точные списки надежных людей, требовались характеристики, поручительства…
— Тогда, в Буках, последнее слово, какое я увез оттуда, было «дайте нам зброю», — сказал Забрудский, — теперь заявлюсь туда с пустыми руками опять ни два ни полтора… Ухналь и то просит оружие, Павел Иванович, а? Забрудский не случайно поставил на прощание этот вопрос. Насчет Ухналя скрещивались шпаги, а его просьба о выдаче ему оружия явилась последней каплей в переполненной чаше.
— С Ухналем надо трезво подумать, — сказал Ткаченко. — Дело даже не в том, надежен ли он или ненадежен, а в реакции населения. Как люди расценят это? Решить кардинально пока отказываюсь. — Уловив разочарование в выразительных глазах Забрудского, добавил: — Давай решим так: пригласи Ухналя ко мне, привези его. Спросишь, зачем? Просто хочу поглядеть ему в очи. Бумаги, характеристики, информация — одно, а вот в очи поглядеть другое… Так ему и скажи, будто невзначай, чтобы он не перелякался…
— Это мне нетрудно, Павел Иванович, — пообещал Забрудский. — Разреши исполнять?
Энергичная напряженность, свойственная Забрудскому, была понятна Ткаченко. Этот не опустит руки, и не только из опасения проштрафиться перед начальством, а по твердому убеждению. «В нем то хорошо, что он всегда остается самим собой, — думал Ткаченко, — какой есть, нескладный, иногда крикливый, бряцающий орденами и медалями, их он не снимает и гордится. Вот такой он и есть — искренний и правдивый…»
Чтобы отвести душу и укрепиться в своих мыслях, Ткаченко позвонил генералу Дуднику, хотя не рассчитывал застать его, неугомонного и вездесущего, возле стационарного аппарата. Обычно его разыскивали по сложной сети военной связи, с позывными и паролями.
А сейчас, вопреки предположениям Ткаченко, Дудник оказался на месте. Его басовитый смешок как бы обласкал закручинившегося бывшего танкиста, и генерал, почувствовав, как важно для Ткаченко его видеть, пообещал подскочить в Богатин.
Неожиданно ударил морозец, вода взялась хрупкой хрустальной пленкой, особенно ранними зорями, да и вышел уже приказ о переходе на зимнюю форму одежды, поэтому генерал приехал не в обычном для него пропыленном комбинезоне, а в щегольской бекеше, высокой серокаракулевой папахе, посвежевший и помолодевший.
— Вы, товарищ генерал, владеете секретом молодости, — весело приветствовал его Ткаченко. — А ну-ка, поворотись, сынку, як сказал Тарас Бульба!
— Удалось прихватить десяток дней в счет законного отпуска и промыть кишки в Трускавце, — объявил генерал, сбросив бекешу и принимаясь за традиционный чай вприкуску. — Скажу тебе, Ткаченко, отличная водица «нафтуся». Намечалось покалывание в области почек — как рукой сняло… Ты что же, не сумел убедить представителя? Наполовину убедил? Этого маловато, на половине-то и переламывается. — Неистощимый оптимизм Дудника, как успел убедиться Ткаченко, был лишь удобной маскировкой: генералу хватало забот, и далеко не все выглядело в розовых красках! И ему приходилось отбиваться от рьяных администраторов, предлагавших крутыми мерами раз и навсегда покончить с осиным гнездом бандеровцев.
— Я не хочу создавать галерею мучеников, — горячась, возражал он. Надо срывать с этих мучеников веночки, а не водружать над их отпетыми головами!
Найдя в Ткаченко своего единомышленника, Дудник не раз говорил ему:
— С тобой, Павел Иванович, душой отдыхаешь. По-хорошему размягчаешь ты меня, Ткаченко. Видать, легко было Якубовскому воевать с такими, как ты. Переписываешься с ним?
— Ну, как сказать. У нас не такие отношения, чтобы переписываться. Поздравления с праздниками посылаю ему…
— Отвечает?
— Бывает, и опередит.
— Похвально. А я не наладил четкости. Получу поздравление, думаю, отвечу, но забуду. Вспомнишь, уже поздно, махнешь рукой: ладно, мол… А человек-то ждет, разное думает. Забурел, видно, Дудник. Особенно больно, если таким образом обидишь кого-нибудь из соратников, да еще из тех, кто пониже тебя… Начальство, конечно, не забываем, сам вовремя не вспомнишь, адъютант напомнит… У адъютанта даже списочек заведен — имя, отчество, сам напечатает, только подписывайся. Теплота-то и пропадает, одна формальность остается… — Дудник улыбнулся, звякнул ложечкой о пустой стакан. — Распорядись-ка грузинского, да покрепче.
Дудник пил чай аппетитно, из блюдечка, вприкуску, живо играл темными глазами, говорил смачно, баском:
— Поздравления еще куда ни шло, а вот коли обещанное не выполнил, посулил и забыл, тут дело хуже. К примеру, пообещал я рядовому Горчишину направить его в военное училище, сам на заметку не взял, адъютант мимо ушей пропустил, а ведь Горчишин-то помнит… Приезжаю я в ту часть — ты знаешь, Пантикова, — Горчишин из взвода Строгова, которому за Луня посмертно дали орден Красного Знамени, увидел Горчишина, на лица память у меня будь здоров: увижу — на всю жизнь запомню. Так вот, смотрит он на меня этакими черными, прямо скажем, жутковатыми, вопрошающими глазами; и сразу вспомнились лес, табор оуновский, могилы и он, Горчишин… Поедет Горчишин в училище, Ткаченко! И сын мой пошел-таки по пути отца, в военное училище приняли.
— Как же мы все распланируем, товарищ генерал? — Ткаченко перешел на деловой тон. — Откровенно хочу заявить, мне надоело жить в прифронтовой зоне, таскать наган в кармане, я предпочитаю созидательную деятельность, мирную. Пахать, лес валить, товары производить, и потому прошу ознакомиться с нашими планами. Предъявляю тебе, Семен Титович, нашу мирную карту, откуда давайте совместными усилиями изведем осиные гнезда… Ткаченко посмотрел генералу в глаза, увидел, как сразу сошла с лица того добродушная улыбка, уступив место суровому вниманию. Да, не удалось генералу и здесь рассеяться, передохнуть, вновь впрягают в ярмо, а что поделаешь… И они занялись планами.
Забрудский ехал в село Буки без всякого шика: на двух грузовиках везли для колхоза имени Басецкого удобрения и железные бороны. В одной из машин, рядом с шофером, бывшим фронтовиком, он и устроился с полевой сумкой и пистолетом, в ватнике и ватных штанах.
— Знаю Ухналя, знаю, — говорил шофер, внимательно следивший за дорогой. — В хату к Басецкому его поселили. Не знаю, кто дал такую команду, а я бы послал его мимо…
— Почему же мимо?
— Мало он наших положил! А то вы не знаете?
— Ты-то сам из глухого лесхоза выделен, откуда знаешь Ухналя?
— Все знают. У нас так: ежели ты свой, так на тебе кататься можно, уверены, что терпеть будешь, повезешь. А вот ежели кого для исправления присылают, кого перевоспитывать надо, так не знают, как ублаготворить.
— Своим умом дошел или кто надоумил?
— Чего уж тут доходить, практика такая. Гнева долго не держим, милостью тешимся…
— Ты откуда, парень?
— Из России.
— А точнее?
Шофер полуобернулся, сверкнул белками, засмеялся.
— Мы не руцкие, мы калуцкие! — Он осилил крутой, разъезженный глубокими колеями подъем, переключил скорость и вернулся к затронутой теме: — Говорят, они обманутые… Легко идут на обман, товарищ из райкома. А своя голова для чего на плечах? Да если ты тверд, кто тебя обманет?
— Ты партийный?
— Партийный. Только без книжицы. За Родину, за партию три пулевых принял. — Шофер подкрутил усики.
Добрались до села быстро, за разговором не заметили дороги. И семи часов не набежало, а вот и околица села, покатые горы с голыми лиственными деревьями у подошвы и темными, хвойными, повыше к макушкам гор, уже засахаренных снегом.
— Вас куда доставить? — спросил шофер. — Если к сельсовету, то как раз по пути. Нам-то в эмтээс, там свалим свой товар. Так в сельраду?
— Туда еще рановато.
— Узнают, прибегут.
— Воскресенье, забыл разве?
— Как забыть… Да дежурство-то в сельсовете круглосуточное. Бандоопасная зона… — Шофер осмотрел баллоны, груз, попрощался. — С «обманутыми» не очень тетешкайтесь, товарищ из райкома. Поберегите ласку для своих…
— Так, значит, мы не руцкие, мы калуцкие!
— А что? — Шофер ухмыльнулся в усики, подмигнул шустрым серым глазом, умостился в кабине. — В эмтээс не заглянете?
— Передай, буду… Хорошо, напомнил…
— Как же вас назвать им?
— Забрудский, скажи.
— Я калуцкий, ты Забрудский, ишь ты, как обернулось. Бывайте!
Забрудский подождал, пока тронется и вторая машина, и пошел по-над заборами по улице к домику Басецкого, куда поместили Ухналя и Ганну с их согласия. Никто из местных селян не хотел занимать дом, окропленный кровью, и стоял он заколоченный и осиротевший. Растаскивали постепенно: тот штакетину, тот столб вытащит, за черепицу даже было принялись, петли с ворот повыдирали…
«Интересно будет узнать, как обжились в доме молодые…» Вдоль улицы тесно, один возле другого стояли дома, либо деревянные, либо саманные и турлучные. Улочка производила унылое впечатление: в воскресное утро на ней ни души. Встретились лишь двое подростков и то, увидев Забрудского, испуганно махнули через забор. В ватной куртке и штанах, в грубых сапогах, Забрудский скорее походил на одного из «лесных братьев», вышедшего в одиночку из схрона для пополнения продовольственных запасов, чем на ответственного работника.
Село просыпалось вместе с солнцем, с мычанием коров, отчетливыми звуками тугой молочной струи о жестяной подойник, с перекличкой молодых петушков, отмечавших птичью зорьку.
Наслаждаясь утренним воздухом, с удовольствием прислушиваясь к похрустыванию под подошвами подмороженной и заиндевевшей травы, Забрудский подошел к дому Басецкого, окинул хозяйским глазом знакомую усадьбу. Двор был прибран, забор подправлен свежими штакетинами, на воротах петли с недавними следами кузнечной ковки. Забрудский отбросил щеколду и прошел к дому по усыпанной золой дорожке.
Крылечко было подновлено и выкрашено голубой краской, ставни и резные наличники тоже празднично голубели.
На стук открыли только после того, как Ганна, выглянув в окно, узнала Забрудского, привозившего их сюда на новоселье и обещавшего навестить.
Она выбежала ему навстречу, всплеснув испачканными мукой и тестом руками.
— Ой, як же так! И не подали звистки, товарищ Забрудский! Заходьте, прошу вас… — Она смущенно улыбалась, сияла глазами, радости не скрывала.
— Здравствуйте, хозяюшка! — Забрудский вошел в горницу, снял шапку, осмотрелся. Плита была недавно растоплена. Дрова еще не успели разгореться, и через кружки просачивался дым. На столе, возле раскатанного теста, лежала скалка и стояла глиняная макитра.
— Надумала пирожки с картоплею, — сказала Ганна. — Замесила тесто, чую, хтось иде, злякалась… — Она запнулась, присела на лавку, подождала, пока гость снимет ватник. — Вы его на той гачок! Помочь не можу, руки в муке. Дывлюсь в окно, очам не верю, вы…
— Прошу извинения, негаданно, — сказал Забрудский, присев возле плиты, — где же ваш?
— Спит.
— Доси спит? Так вин царство небесное проспит, Ганна!
— На дежурстве був, в конюшне. Всю ночь очей не сомкнув. Коней свели разных, нияк не звыкнут, кусаются, задки бьют… А потим Петро и на ремонте, в кузне, и коваль, и конюх… Я зараз его… — Ганна пошла в светелку, откуда послышались ее прерывистый шепот, сонный голос Ухналя, покашливание, и через несколько минут он вышел к гостю с растрепанными волосами, в нательной рубахе и в калошах на босу ногу.
— В сельраде булы? — спросил, обрадовавшись гостю, Ухналь.
— Да там ще никого нема.
— Прислали нового голову сельрады, товарища Марчука, — сказала Ганна. — Строгий… вин такий…
— Що ты, строгий, строгий, — остановил ее Ухналь. — С нашим народом иначе нельзя. Ось коли буде несправедливый, друге дило…
Ганна неодобрительно восприняла его замечание, сказала:
— Иди одягнись, Петро. Що ты як… бандит.
— Так кто я? Бандит и есть.
Вскоре он появился приодетый, в сапогах, с начесанным на кривой глаз чубчиком.
— А зараз принеси горилки, огирки и квашеной капусты. Куды ж ты пишов? Возьми макитерку.
Ганна выдворила мужа из комнаты, чтобы в его отсутствие рассказать о том, как трудно тому, и все из-за недоверия; и активисты и сам председатель Марчук приглядываются, допытываются, милиционер вызывал дважды, заставлял заполнять анкету… А со стороны бандеровцев были тайные угрозы.
— Лист був? — спросил Забрудский.
— Ни, листа не було… Ночью вскидывается на мышиный писк, а по улице идет — того гляди шею скрутит: оглядывается. Вы его про це не пытайте. Вин и так потеряв сердце… — И, увидев возвращающегося мужа, переменила не только тему, но и тон. — Зараз поснидаем, горилочки ради такого дня. Вы же, товарищ Забрудский, зробили нам свято, — напевно говорила Ганна, накрывая на стол с привычной легкостью гостеприимной хозяйки и с милыми приговорками, на которые так тароваты украинские женщины.
За завтраком Ухналь подтвердил то, о чем в его отсутствие говорила Ганна. Но в отличие от жены он старался оправдать это недоверчивое отношение к себе: понимал, что иначе и быть не могло, вину его могли загладить добрые дела да время. Одно беспокоило: дадут ли ему время для добрых дел его бывшие соратники? Мстить они умели. Ухналь это хорошо знал.
— Рядом село горело, десять хат спалили. Бачу — поверки Бугая. Наскочит, нечем встретить. Хожу без зброи, товарищ Забрудский, ну, як без штанив.
На втором часе застольной беседы, когда хозяин с гостем очищали третью сковородку шипевших в масле пирожков, в хату без стука ввалились три человека. Один из них — ростом под потолок, черноволосый, с сутулой узкой спиной, в легкой поддевке, руки неспроста засунуты в карманы, отороченные мехом, — был Марчук. Двое других, державшихся позади председателя сельсовета, Забрудскому не были знакомы. Один, в шинели и треухе, моложавый и круглолицый, имел винтовку, другой, с бородкой и цыганским лицом, был вооружен двустволкой, а под расстегнутой свиткой виднелся туго набитый поясной патронташ.
Марчук, увидев Забрудского, вытащил руки из карманов, заулыбался, даже крякнул с нескрываемой радостью.
— Товарищ Забрудский! Перелякали нас! Ай-ай-ай, товарищ Забрудский…
— Марчук, Марчук! — Забрудский с укором покачал головой. — Давно стал таким лякливым?
Оправдываясь, Марчук пожимал плечами, ссылался на пришедших с ним активистов, которые могут подтвердить, как прибежал к нему не кто иной, а старший сынок Демуса с сообщением, что видел подозрительного человека, пришедшего к Ухналю.
— Сын Демуса? Странно.
— Чего ж тут странного, товарищ Забрудский? Демус в одном списке с ним… — кивнул на Ухналя. — Бандиты таким не прощают…
При последних словах Ганна недобро посмотрела на председателя сельсовета.
— Об этом тут казать не будем, — остановил его Забрудский. — Черта тут не малюй, Марчук. Мы посылали тебя поднять настроение у народа, ты же сменил председателя пужливого и бесхребетного. У того бандиты по половням ховались.
— Такого больше не будет, уж я возьмусь, так возьмусь. — Марчук расстегнул поддевку, снял шапку, сел.
Ганна дожаривала пирожки, повернувшись к нему спиной. К столу не приглашала. Забрудский понял настроение хозяйки, тронул за колено Марчука, сказал:
— В середине дня жди меня в сельраде.
— Добре. — Марчук встал.
— Потом интересуюсь колхозом. Будет у них кто в правлении?
— Не будет — вызовем, товарищ Забрудский. А можно к Демусу. У него и пообедаем.
Ганна быстро обернулась.
— Та що мы не найдемо обеда для нашего гостя? Чего ему к Демусу? У него така жинка…
— Обедать у Демуса не будем, — сказал Забрудский, выждав, пока Ганна выговорится. — А в правление его пригласим.
После ухода Марчука Ухналь мрачно сказал:
— Бачите, товарищ Забрудский! Ходю под надзором.
— Надо и их понять, Петро. Они поставлены…
— Знаю, що поставлены. Пошли мы расписываться с Ганной. У меня, кроме вашей бумаги, ничего нема. Закрутил такое Марчук! Кажу ему, снимите трубку, позвоните в райком. Семь дней запрашивал…
Забрудский сказал:
— Я знаю. Через меня проходило. Мы сделали.
— Спасибо. — Ганна издали поклонилась, обернулась к Ухналю. — Кажи за фамилию.
— Що?
— Не знаешь, що?
— А-а-а… — протянул Ухналь и, вяло улыбнувшись, допил рюмку. — Я ее фамилию взял. Зараз я Шамрай, а був Писаренко.
— Писаренко теж добра фамилия, — испытующе глядя на Ухналя, заметил Забрудский. — Колы був бы Петлюра аль, того дурнее, Бандера…
— Объясню, — пересиливая себя, продолжал Ухналь, — Петра Писаренка нема. На мене похоронная пишла до дому. Колы заслужу, объявлюсь перед батькой и матерью, якщо живы они. А щоб заслужить… — Он поглядел на прильнувшую к бедру Забрудского кобуру нагана, сказал с горечью: — Ишь як оно добре, коли зброя!..
— Для чого тоби зараз зброя? — спросил Забрудский весело. — Не набрыдла вона тоби?
— В Буках такой закон: винтовку тебе дали — свой. Не дали — под приглядом… Такая капуста, товарищ Забрудский. Осталась у меня зброя: в кузне молоток, на конюшне метелка котяхи заметать…
Ганна недовольно перебила:
— Кислый ты стал.
— Скиснешь, — угрюмо буркнул Ухналь.
— Ничего, все будет добре, — утешил его Забрудский, продолжая наблюдать за ним. — Могу сообщить приятную весть: сам секретарь райкома Ткаченко приглашает тебя приехать, товарищ Петро Шамрай.
— Ой, лихо! Зачем? — ахнула Ганна. Куда девались краски, радушная приветливость, неизменная улыбка, придававшая ее лицу особую прелесть.
— Для беседы вызывает, Ганнушка, — тут же успокоил ее Забрудский, не ожидавший, что эта новость так взволнует ее.
— Що, секретарю не с кем побалакать? — Ухналь насупился, мрачно катал шарик из хлеба по столу, плечи его сразу свисли, и Забрудский увидел, как нервно вздрагивает его нога.
— Ой, какие вы стали подозрительные! — Забрудский тут же перевел разговор на общие дела, рассказал кое-какие новости по району: где организовались еще артели, какая помощь шла от государства. Он благодушествовал с папироской после сытной снеди. Тело его разморило тепло. В хате пахло дымком, подгоревшими пирожками и мятой, висевшей в снопиках на стенке. Он любовался красивой хозяйкой, ее ловкими движениями, угольком любовался, выпавшим из печки, быстро менявшим свой яркий цвет на пепельный, и струйкой дыма, бегущей от уголька к поддувалу.
Но дело все же есть дело. Не привык Забрудский к покою. Объективную картину положения дел в новом колхозе он сможет нарисовать себе лишь после беседы с Демусом, с членами правления, да и не мешало помотаться по коровникам, конюшням и полям, увидеть все своими глазами. Его интересовали «столбики» — помещичья земля, которую ранее предполагали отдать совхозу, а теперь актом закрепили навечно за колхозом имени Басецкого. Часть «столбиков» запахали под зябь, остальное оставили на весновспашку, решили сеять кукурузу и подсолнух. Ухналь отвык от земледелия и больше ссылался на Ганну, сбросившую свою обычную застенчивость и охотно поддерживавшую мужскую беседу. Уши ее раскраснелись, щеки плотно покрыл смуглый румянец, движения стали порывисты, голос и то изменился, стал строгим и властным. Иногда она даже прикрикивала на мужа, показывала свой характер, и Ухналь, было видно, охотно ей подчинялся. «Прибирает его к рукам хозяюшка, — думал Забрудский с удовлетворением. — И уж, конечно, дорогой Ухналь, в лес не убежишь. С такой не пропадешь и не заскучаешь. Вот тебе и канареечка! Усадила тебя в клетку, кенарь!»
Желание мужа обязательно обзавестись зброей Ганна категорически отвергла.
— Зачем она тебе, Петро? Не набрыдла в схронах? Ты же осатанел, отупел от той зброи. Тебе приснится кулемет, ты меня будишь: дай квасу, запали серник. Будь у тебя батарея, и то не отобьешься от «эсбистов», коли затрезубят они тебя в список… Хай получают зброю громадяне, молодежь, партийные коммунисты, а ты привыкай к вилам, к граблям, к плугу привыкай, Петечка…
Провожая гостя за калитку, она еще раз подтвердила свою точку зрения.
— И он сам так думае, товарищ Забрудский. Хиба вин не розумие, що, появись вин з винтовкой чи з бомбой, шарахнутся от него люди? Зачем же искус робыть, товарищ Забрудский?
Трое суток провел Забрудский в Буках. Объездил все, обходил и облазил. Побывал и у Демуса, познакомился с его жинкой, которая оказалась не такой уж страшной, как ее рисовала молва. Повидался с Марчуком.
Разговор происходил в сельсовете, Сиволоб остался на месте, секретарствовал, прежний председатель переехал в лесхоз, в горы, и наведывался в село редко — навестить семью. За могилой Басецких ухаживали школьники, появилась оградка, откованная в колхозной кузне. Антонина Ивановна приходила с предложением установить бюст Басецкого на площади, где происходило собрание по организации колхоза. Да, жизнь шла своим чередом. В этом с удовольствием убеждался Забрудский. Не удалось врагам остановить ее, нарушить правильное движение по намеченному руслу.
С такими мыслями возвращался Забрудский из Буков. Ганна держалась рядом с мужем: ее тревогу можно было понять.
— Забирайся, Петро, в кузов, и я туда же, а Ганнушку довезем в укромном месте, в кабине, до самого Богатина, — распоряжался Забрудский, устраиваясь в обратный путь.
Прикрывшись от ветра брезентом, полулежа на мягкой ячменной соломе, покуривая табачок, Забрудский многое дополнил к личным наблюдениям из откровенного разговора со своим попутчиком: настроение крестьян улучшалось, люди принялись за работу, Демус вел твердую линию, пресекал всякие насмешки над колхозом, гонял лодырей.
— Теперь кабанов не колет для бандеровцев?
— Не заявляются они, пригасли пока…
— Як я тебя понял, Петро, полонили мы Демуса доверием? — допытывался Забрудский, любивший до конца выстраивать линию своих наблюдений.
— Да, товарищ Забрудский.
— Не повернет к ним?
— В душу не подивишься, а снаружи, понимаю так, не повернет. Ни повороту, ни заднего ходу… Жинка его и та стоит твердо.
— А за тебя що балакают, Петро?
— Откуда я знаю? В очи не кажуть, а що за спиной — не бачу, кривой…
В город приехали перед наступлением сумерек, когда недавно закатившееся солнце оставило на крышах и трубах свои блекнувшие отсветы, тени ложились на землю и кое-где зажглись ранние фонари. Стоявший на взгорке костел с прямыми высокими стенами чернел с восточной стороны, и только на западной еще теплились оконца, слабо вспыхивая, будто слюдяные переливы уходящего солнца.
Ганна медленно подняла голову, посматривая на последние блики еще одного угасшего дня, вздохнула и робко, украдкой, перекрестилась: добрые васильковые глаза будто изменили цвет, похолодели.
А в это время в кузове, заваленном металлическими деталями машин, отправленных для ремонта, назябшись под плотным, пахнущим соляркой брезентом, между двумя мужчинами решался вопрос о месте ночлега. Ухналь как бы мимоходом пытался выяснить причину вызова его в район. У него не было уверенности в добрых намерениях начальства. Самое правильное, на его взгляд, — это подальше держаться от него, и век бы ему, Ухналю, не бывать в этом городке, с которым связаны постыдные воспоминания. Сюда привела его петляющая тропка, здесь с треском хряснула его жизнь, переломилась надвое, здесь он изменил своей клятву и, переступив порог, теперь никак не осмеливался сделать следующий шаг; смутна его душа, трудно повинуются онемевшие ноги.
Забрудский и слушать его не стал: ясное дело — ехать только к нему. «Где тут, в Богатине, корчма, постоялый двор, что же он, Забрудский, будет за человек, если не ответит добром на оказанное ему гостеприимство!» Вот эта настойчивость окончательно расстроила Ухналя: привезут в силок, заставят самого сунуть лапу, потом поди выдерни… Вновь заговорил в нем очеретовский боевик, смешались мысли, застучала кровь в висках. Перекинуться словом не с кем, Ганна — в кабине, через тонкую стенку, в запыленное окошечко видна то спина ее, то платок… Забрудский категорически отверг просьбу высадить их у Марии Ивановны, проехали одну, другую улицу и затормозили возле четырехэтажного дома из красного кирпича.
Спрыгнув первым на хрустнувший под ногами гравий, Забрудский открыл дверцу кабины и, предложив руку, помог застеснявшейся Ганне.
— Де ж мы… Куда мы? — Она огляделась, поправила платок, открыла лоб. — Ты же казав, к Марии Ивановне, Петро?
— Ось тут и Мария Ивановна… — Ухналь ухмыльнулся, перекинул через плечо захваченный из дому оклунок с провизией.
Непривычной для Ухналя была обстановка коммунального дома, как назвал его Забрудский, пошедший впереди них. Ухналь родился в крестьянской избе, потом — лес, подземные казематы и селянские хижины… Что он видел? Повалюха, Крайний Кут, Буки, пробирался когда-то окраиной Мукачева, проскакал Дрогобыч, везде без задержки, чтобы снова юркнуть, как ящерка, в подземную пору. Его слепила обычная электрическая лампа, приучил себя к каганцу, к тусклому свету подполья. Ухналь осторожно цеплялся за перила, пересчитывал по привычке ступеньки, примечал двери цвета палой листвы и ясные таблички номеров на них, сторонился спускавшихся по лестнице людей, хотя они не обращали на него внимания. Ганна понимала его состояние и, улучив минуту, тихо шепнула: «Нельзя так… Ты як тигра… Чого ты засумував?»
Ничего не ответил Ухналь, только удивился ее чуткости, подтолкнул плечом вперед к освещенному проему раскрытой двери, где их встретила приветливая молодая женщина, в платье с широкими, ниспадающими от плеч рукавами, в алых суконных туфельках. Ухналь заметил ровный цвет щек горожанки, белые руки и твердо выраженный «москальский» выговор, что когда-то вызывало у него гнев. Хозяйка пожала им руки, требовательно протянув свою, категорически запретила снимать обувь, хотя полы были натерты и блестели, как лед.
Пока не пахло засидкой. Никого, кроме хозяйки, не было. В соседней комнате засыпала девочка, оттуда слышался ее голосок. Хозяин не звонил по телефону, никого не извещал о приезде, что тоже служило хорошим признаком. Оружие свое он отнес в спальню, вернулся в домашнем виде и тут же предложил Ухналю и Ганне привести себя в порядок после дороги. Ухналь долго отмывал заскорузлые руки, но ничего поделать с ними не мог — ни со шрамами, затянутыми черной пленкой, ни с нагаром масла, плотно впитавшимся в кожу. Он вышел из умывальной к накрытому столу, на котором все было внатруску, больше посуды, чем харча. Но это не беда, не утопали, видать, хозяева в достатке и роскоши, как думалось ему, Ухналю, прежде.
— Мы маем две комнаты, больше нам не треба, — объяснил Забрудский. Нас всего трое. Дружина моя була на фронте, кончала Краснознаменное училище в Москве, она ще молода, котлеты, вареники может, а вот борщ… Не доверяю ей борщ. Беру свой фартук… — Забрудский старался снять натянутость, стеснение, отсюда и возникала излишняя суетливость, которая снова возрождала погасшие было подозрения Ухналя.
Когда хозяин завел разговор насчет борща и вареников, Ухналь подморгнул Ганне, и та бросилась в прихожую, к оставленному там оклунку.
— Э, нет! — запротестовал Забрудский. — Обижаете хозяйку. У нее еще будет кое-что. Городские, сами знаете, не всю еду выставляют сразу…
— Мы маем таке сало, — пробовала уговорить Ганна. — Правда, ще не со своего кабанчика, а сало на три пальца…
— Сало? — Забрудский ушел на кухню, вернулся оттуда с куском сала. А це шо? — Он нарезал. — Угощайтесь! Ось вам городское сало.
— Да ну? — Ухналь потянулся, взял кусок. — Добре сало!
Хозяин налил еще по чарке, постепенно уходила натянутость и настороженность.
— Отпустило моего, Евгения Яковлевна, — нашептывала Ганна жене Забрудского. — И це не от горилки, а от вашей доброты… — Она признательно провела пальцами по руке хозяйки. — Послухайте моего Петра, вин весь в колгоспи, як завинченный, день послухать — год треба робыть по его предложениям…
— Мой муж понимает это отлично, Ганнушка. Посмотрите, как они увлеклись разговором… Пускай своим занимаются, а мы побеседуем по нашим женским делам. Как вы устроились, Ганнушка? Нет, нет историю свою мне не рассказывайте, я все знаю, и возвращаться к прошлому не будем…
— Так, так, — теребил Забрудский Ухналя, — вы можете без всякого стеснения размовлять со мной, Петро. Нам, партийным керивныкам, треба все знать из первых рук, чув таке выражение — держать руку на пульсе. А де пульс? На бумагах пульса нема, Петро. Бумаги без пульса…
Ухналь шел в райком. Не верилось ему, что забыты его прегрешения и не последует за них наказания. Много было случаев, когда забирали вышедших на амнистию не сразу, а после длительной проверки. И если тянуло на тюрьму, значит, тянуло.
Будто чужие ноги вынесли его на второй этаж, никогда так не случалось, а теперь захватило дыхание возле таинственных дверей с надписью под стеклышком, привинченным двумя шурупами.
В этом году, после разгрома Луня, в штабном бункере обсуждался план вооруженного нападения на Богатинский райком, отдел МГБ и контору Госбанка. Акция намечалась лихая, с налета, перед зорькой. Операцию уточнял Гнида по чертежу, прибитому гвоздочками на той стенке схрона, которую важно именовали оперативной. Как будто все было вчера, Ухналь вспоминал до мельчайших деталей сцену совещания, важные позы зверхныков, освещенных каганцами с бараньим жиром, вкрадчивый голосок Гниды, проникающий до самых печенок, его тонкий нос с чуткими, как у кота, ноздрями, пальцы, любовно оглаживавшие парусину, на которой возникали кружочки и линия. Тогда начальником пограничного отряда был Пустовойт. Назначение Бахтина, усиление режима, введение контрольных постов заставили куренного отложить акцию на неопределенное время. Ухналь хорошо помнил, как ему поручалось во главе тройки боевиков наблюдение за улицей и ближним переулком, ведущими к райкому. В его задачу входило отсечь пулеметным огнем тех, кто придет на выручку. Сюда, в этот самый кабинет, должен был ворваться сам Бугай и взять Ткаченко живым, чтобы потом страшной казнью казнить его в лесу, разодрать пополам, привязав к макушкам двух деревьев. Ухналь встряхнул головой, прогоняя жуткие воспоминания. Думал ли он тогда, что будет подниматься по этим ступенькам вот так, как поднимается сегодня?.. Все она — Канарейка. Не стань тогда она на его пути, заховали бы давно в могилу жену Бахтина, а может, и его скелет валялся бы в горной щели.
— Ты що, Петро? — Ганна подтолкнула его. — Лицом помертвел. Захворал? — Она поправила ему зачес, провела мягкой ладонью по щеке.
В приемной ожидали четыре человека, все нездешние, здоровенные дядьки в крепких сапогах, все с полевыми, туго набитыми сумками, с оттопыренными карманами: угадывались револьверы.
Предупрежденный заранее, Ткаченко тут же принял Ухналя и Ганну. В кабинете находился приходивший по делу Тертерьян, задержавшийся, чтобы, в свою очередь, познакомиться с необычными посетителями. Тертерьян принес хорошие вести: в трех селах, расположенных в самой глухомани, самооборонцы отбились от бандеровцев, одиннадцать бандитов захватили в плен, трех уложили насмерть. Сводка подтверждала факты активизации самого населения, а роль сыграло направленное в эти села оружие, присланное генералом Дудником. А позавчера пришел положительный ответ из Киева, разрешающий выдачу оружия активистам, правда, с предупреждением об особой ответственности и о строгом порядке выдачи по спискам, выверенным и согласованным с соответствующими организациями.
Ухналь, переступивший порог, вполне понятно, не мог знать всех этих дол, а тем более не мог знать причины присутствия в кабинете Тертерьяна, который был ему давно известен по оуновской информации. Ничего доброго не предвещал пронзающий недружелюбный взгляд этого человека. К таким людям Ухналь всегда относился с недоверием и ждал от них беды.
Ухналь сделал два-три нерешительных шага, поклонился и опустил голову, чтобы избежать неприятно просверливающего взгляда Тертерьяна. Ганна же выдвинулась вперед, как бы заслоняя собой мужа. Ее красивое лицо приобрело неприятное выражение, подбородок и губы затвердели, руки, перебирающие хустку, дрожали.
— Що це вы, Ганна, чи спужались, чи шо? — Ткаченко вышел из-за стола, притронулся к ее плечу. — Сидайте, гостями будете.
— Спасибо. — Ганна улыбнулась и сразу посветлела от хлынувшей изнутри радости. — Сидай, сидай, Петро! — Она подтолкнула мужа к стульям и усадила его.
Воспользовавшись переменой ее настроения, Ткаченко спросил:
— Кажуть, вы гарни пирожки печете, Ганна?
— Та кто вам казал? — Ганна просияла. — Це вы, товарищ Забрудский?
— Ни, це не я… Ходят таки чутки, Ганна. — Забрудский присел возле Ухналя.
Ухналь трудно выходил из оцепенения. И опять взглянул на Тертерьяна, мягко смотревшего на Ганну, разговаривавшую с секретарем райкома.
Ткаченко смотрел на Ухналя, на его тяжелые, рабочие руки с обломанными ногтями и следами незатянувшихся ссадин, очерченных машинным маслом. Бывший танкист Ткаченко понимал, откуда взялись и ссадины и въевшееся в кожу масло. Руки эти мирили его с Ухналем больше, чем любые слова.
— Как в колхозе с ремонтом? — спросил Ткаченко, чтобы помочь Ухналю овладеть собой.
Тот молча поднялся, переминаясь с ноги на ногу, и наконец сдавленным голосом ответил на вопрос секретаря:
— Зима впереди, успеем.
— А с инструментом плохо. — Ткаченко поглядел на ссадины на руках Ухналя. — Разводных ключей нема?
— Нема! — Ухналь оживился. — Берем гаечным, вин срывается, шматка кожи и нема. А ось це от солярки… — Потер пятно на коже, смочил слюной, еще потер.
— Четыре воды сменишь, не отмоешь, — сказала Ганна, обрадованная оборотом беседы.
— Горячая вода есть?
— А як же.
— Значит, топливо тоже есть?
— Кругом лес, товарищ секретарь. Абы руки.
— В лесу не страшно?
— Сокира в руках, — сказал Ухналь.
— Сокира, — повторил Ткаченко, — сокира и есть сокира, не стреляет она.
Забрудский подтолкнул Ухналя.
— Чего мовчишь?
Ухналь повернулся к Тертерьяну, тяжело вздохнул.
— Ты меня не бойся! — сказал Тертерьян. — Когда был в схроне, одно дело, а теперь мы заодно. Так?
Слова Тертерьяна не произвели впечатления на Ухналя. Для него он пока оставался энкеведистом, а раз так, следовало держать ухо востро, не поддаваться на приманки и лучше всего побольше молчать. Прежние подозрения снова проснулись в душе Ухналя, и он выжидал, боясь сказать невпопад.
— Кажи все, Петро. — Ганна подтолкнула мужа. — Тут партия. Тут все можно казать…
— Все? — Он встряхнул нависшим над пустой глазницей чубом. — Треба их кончать! Зима… Расползутся по теплым щелям, як тараканы. Придут — бить нас начнут… — Ухналь помял пальцы, заиграл желваками на скулах, обратился к Ткаченко: — Треба зброю!
— Так. — Ткаченко выдержал паузу. — Зачем оружие?
— Бить их буду. — Бывших соратников Ухналь не называл ни бандитами, ни бандеровцами. Голос Ухналя сгустился, он сглотнул слюну. — Я ж в хате Басецкого живу.
Тертерьян закурил, положил в пепельницу сгоревшую спичку, покряхтел, Ткаченко глянул на замолкшего Ухналя, на Ганну.
— В вашем желании, товарищ…
— Шамрай! — подсказала Ганна.
— Товарищ Шамрай, — Ткаченко приблизился к Ухналю, — нет ничего противоестественного. — Он решил пояснить свою мысль: — Понятно, что вы, человек… военный, привыкли к оружию, без оружия вам… как бы сказать… ну, скажем, просто неловко. — Ухналь кивнул, напряженно слушая. — А мы дали вам другое оружие. — Ткаченко кивнул на его руки. — Оружие мирной жизни… Мы освободили вас от того оружия. Зачем же нам возвращать вас в исходное положение?
Ухналь потупился. Эти слова жгли его. Нетрудно было догадаться: ему не доверяли. И, мягко объясняя причину этого недоверия, старались не обидеть его, поэтому впрямую не говорили.
— Понятно, товарищ Шамрай?
— Понятно… товарищ Ткаченко, — выдавил из себя Ухналь, вдруг почувствовав прилив тупого равнодушия. Ему казалось, что вслед за этими словами секретаря последуют не менее ласковые объяснения, почему все же решено упрятать его, Ухналя, за решетку: была, мол, проверка, то да се, недаром рядом Тертерьян, иначе для чего же прибыл сюда этот энкеведист.
— Що понятно? — спросил Ткаченко, догадываясь о думках Ухналя.
— Понятно, що треба мени сдать гаечные ключи.
— Ах, вот оно что! — Ткаченко весело рассмеялся. — Нет, нет! Поезжайте в Буки! О вас самые хорошие рекомендации. Работайте! У вас хорошая подруга жизни…
Ткаченко растрогался и, чтобы не поддаться ненужным чувствам, нахмурился, голос его построжал:
— Все! Извините за беспокойство… — Обернулся к Ганне, увидел слезинку, покатившуюся по смуглой щеке, сказал ей: — Подывились друг другу в очи! И то добре. До зустричи, Ганна! — Подал руку Ухналю. — То, що було, — ваше, а то, що буде, — наше! Згода?
Ухналь мучительно тряхнул зачесом, строго пообещал:
— Буде ваше, товарищ секретарь.
— Спасибо, — Ганна поясно поклонилась и, пропустив впереди себя мужа, не спеша пошла рядом с Забрудским.
Тот попросил их зайти к нему в кабинет. Ухналь наотрез отказался. Был он сосредоточен, внешне спокоен, хотя в душе все кипело, ему надо многое продумать, во многом разобраться. А больше всего мучил вопрос: задержат его или отпустят? Пока не верилось в счастливый исход. С другими людьми годами встречался Ухналь, другие у них были нравы, и именно те, звериные нравы казались ему нормальными. А здесь, столкнувшись с новыми, пока еще непонятными ему, «лесному человеку», отношениями, растерялся.
— Прошу ко мне, — повторил Забрудский, — подывитесь на мою райкомовскую кимнату…
— Ни, ни, дякую. — Ухналь решительно отверг приглашение. — Нам нема колы…
— Нема колы? — переспросил Забрудский. — Да, верно, Ганна хотела пройтись по магазинам с моей жинкой. Купить того, другого…
— Ни, — упрямо покачал головой Ухналь. — Треба до дому, нема нам дила у городи… Ось оправдаемся в сели, тоди и прийдемо до вашого миста…
Решение его было твердо. Забрудский проводил и распорядился, чтобы их отвезли в Буки на попутной машине.
Тертерьян продолжал курить, выпуская дым через ноздри тонкого хрящеватого носа.
— Как ваше мнение? — спросил его Ткаченко.
— Можно верить ему… сегодня.
— А завтра?
— Трудно предугадать, Павел Иванович. Мы сталкиваемся с разными людьми. Главное сейчас, что в нем пересилит. Все же, как ни верти, а он телохранитель Очерета… Душегуб… Вижу его таким…
— А мы должны видеть вместе с вами, дорогой Тертерьян, видеть в этом самом… Шамрае не только бывшего телохранителя куренного атамана. Он вышел из-под гипноза страха, и мы обязаны не перепугать таких, как он.
— Они в стальном кольце! — воскликнул Тергерьян. — Не сегодня-завтра будет дана команда. — Он сжал кулак, сильно сжал, даже побелели косточки. — Вот так их…
— Сжимать хорошо. А нужно еще разрывать духовное кольцо этого так называемого «движения». Насколько мне известно, товарищ Тертерьян, чекисты тем и славны, что они умели рвать нити лжи, которыми враг пытался опутывать наших людей…
Минутой позже появился Остапчук, а за ним и все те, кто покорно дожидался своей очереди в приемной.
— Ну, секретарь, что же ты, бандеровцев приймаешь, а свои хлопцы часами стулья просиживают! — рокотал Остапчук, пребывавший в отличном настроении по случаю возвращения домой из долгой и опасной командировки по глубинкам.
Остапчук принес с собой запахи табака, сена и особые запахи, присущие лесным деревням: хвои, коры и древесного дыма.
— Ну что, не подстрелили тебя из-за куста? — встречая Остапчука, подшучивал Ткаченко. — Чайку не хотите ли?
Остапчук даже присел от смеха, и все остальные широко заулыбались, скинув свою мрачность.
— Чего ты регочешь, Остапчук?
— Я ж им казав, — Остапчук вновь захлебнулся от хохота, — як войдете, так Ткаченко вам сразу чайку.
— Ну что тут смешного?
— Як що? Тебя, знаешь, уже не Ткаченко кличуть, а Чаенко… И кто придумал? Твой Дудник, генерал. Ты его только чаем каждый раз и потчуешь… — Остапчук снова залился смехом, отмахнулся, промокнул платком повлажневшие глаза. Успокоившись, он рассказал о впечатлениях от поездки по району. — Упала с глаз селян пелена, упала… Раньше слухают, очи в землю, а зараз только и чуешь: обрыдли, мол, нам ваши клятвы, давайте боеприпасы… Ось як! И за курень Очерета очи нам выдирають… Що вы, така батькивщина, а крыс не передушите!
— Душить легче всего, — сказал Ткаченко. — Нельзя всех. Не все крысы.
— Обманутые? — зло спросил один из приехавших работников. — Я ще пулю очеретовскую не повыковыривал… — Он взялся за шею, подвигал пальцами твердый желвак под кожей. — Доктора не берутся, кажуть, там артерия…
Помолчали. А потом продолжили разговор о деле. Ткаченко взял себе за правило — принимать всех посетителей вместе, если, конечно, не было каких-то сугубо индивидуальных вопросов. Обычно такой коллективный прием приносил большую пользу. Люди делились опытом в открытую, рассказывали интересное для всех, о чем-то спорили. Так и сегодня, говорили все о том, как лучше строить и налаживать жизнь… Народ в селах соскучился по труду, доброй работе, молодежь стремится на учебу, и, что самое небывалое, просят приехать лекторов, актеров, началась жадная подписка на газеты.
Ткаченко стоял у окошка, вслушиваясь в равномерный гул главной улицы: скрип телег и мерзлый перестук колес, гудки машин, недалекий пересвист мальчишек, идущих из школы домой. Улица изменилась к зиме, словно расширилась: яворы отряхнули шумливую одежду листвы; прикочевали к городскому теплу воробьи, усыпавшие гирляндами щупленьких комочков ежистые, растопыренные прутья ветвей; весело играли под солнцем вертуны; стекала слеза растопленного инея по черепице.
— Чайку не хотите ли, хлопцы? — спросил было Ткаченко и тут же замахал руками, чтобы потушить грянувший хохот. — Чи с ума посходили? Чего ты заливаешься, Остапчук?
— Да я не заливаюсь, товарищ Чаенко… прошу простить… Ткаченко. Пора переводить жидкий баланс на что-либо более мужчинское. К примеру, на витамин «ре», то есть на чистый ректификат довоенного качества.
— Э, нет, Остапчук, меня не спровоцируешь! — Отшутившись от продолжавшего сыпать присказками председателя райисполкома, Ткаченко пересчитал посетителей, распорядился, и вскоре на столе появился поднос, уставленный чашками, чайник и наколотый щипчиками сахар. Затем помощник секретаря расщедрился и принес сушки.
За чаем обсудили все дела, заставившие каждого из них покинуть свои села, немного поспорили и разошлись, полностью удовлетворенные приемом, лаской. На прощание каждый из них крепко пожимал руку секретарю.
Оставшись один, Ткаченко вздохнул, но это не был вздох облегчения.
Время близилось к обеду, именно к этому часу приглашал к себе генерал Дудник, и, поскольку, шутя, обещал «двухразовое питание», можно было догадаться, что свидание обещало затянуться.
«Не вздумайте ехать ко мне в одиночку, — требовательно заявил Дудник. — Сопровождение будет у вас с минуты на минуту, а то на дорогах пошаливают кудеяры».
Дудник задержался в фольварке «Черная лань». К «Черной лани» проселком было около тридцати километров, большая часть лесом. Потому и пришлось отправляться туда в сопровождении присланного генералом «доджика» с мотострелками.
Дудник встретил гостя радушно. На генерале была домашняя теплая куртка из клетчатой ткани и белые бурки. Шея его была перевязана шарфом с махрами на концах, а от свежевыбритых щек пахло одеколоном. Генерал прикладывал руку к груди и в предчувствии приступа кашля пил теплое молоко из глиняного кувшинчика.
— На меня удивленно не глядите! Осенью и весной из ангин не вылезаю. В детстве гланды не вырезал, а теперь вот созрел для мучений. Прошу мыть руки и к столу.
— Надо закалять горло, Семен Титович, — посоветовал Ткаченко. — А вы, как видно, парите, потому легко и простуживаетесь… У меня был танкист-водитель, так тот бензином спасался, считал, что полоскание бензином — самый радикальный способ против ангины.
— Ради профилактики, возможно. Только не путайте времена и нравы. Война не позволяла болеть. Хвороба происходит не от напряжения, а от вялости организма, расслабленности, добавим еще одно слово инертности… — Генерал отдавал должное борщу и хорошему куску вареной говядины с любимой приправой — острым хреном. — Вот и теперь, с делами чуть отлегло — и начались болезни.
— Вы думаете, отлегло?
— Пошло по ниспадающей кривой, Павел Иванович. Закончим чревоугодничество, перейдем в гостиную, и я предъявлю вам наши наметки для согласования. — Генерал расположился поудобней в кресле, развязал шарф, закурил, выпуская плотные колечки дыма, таявшие только под самым потолком. — Моя дочурка обожает… стоит мне закурить, просит: папа, сделай колечки!
— У вас и дочка есть?
— И не одна. Про старшего сына я вам рассказывал. А вот дочки… трое их у меня, Павел Иванович. Выйду в отставку, буду с ними в куклы играть…
— К тому времени, Семен Титович, придется не с дочками, а с внучками играть в куклы… — Ткаченко понимал, что генерал пригласил его не только для этого милого разговора, и потому немножко нервничал, отвечал невпопад, поглядывая на часы.
Поведение гостя было замечено хозяином.
— Я пригласил вас, конечно, не только для того, чтобы отобедать с вами. — Генерал улыбнулся. — Хотя и это не мешает позволить себе изредка. Время сейчас, Павел Иванович, наступает решительное — начинаем ликвидацию остатков куреня Очерета…
— Вот оно что! — Ткаченко поудобней расположился в низком кресле, подождал, пока вестовой зажег в камине дрова, плеснув на них керосином, и закончил, когда солдат вышел из комнаты: — Как же это будет?
Дудник пристроился слева от Ткаченко, так что занявшийся в камине огонь освещал правую сторону его лица, высвечивая и оттеняя морщинки и затаившиеся в уголках губ скорбные складки. Впервые Ткаченко заметил, как все же постарел Дудник. Ткаченко подумал о том, что вот приходится им сокращать отпущенные в жизни лимиты, изнашивать себя: ведь ничто не проходит безнаказанно — ни тревожные ночи, ни утомительные заседательские бдения, ни ожидание звонков от начальства.
Генерал объяснял действия по очистке территории от оуновцев, раскрывал, как говорится, свои карты, не тая горьких потерь, а иногда и ошибок. Рассказывал о самом настоятельном требовании руководства: немедленной ликвидации остатков банд.
— Мы ликвидируем курень Очерета без шума. Будем сжимать его в кольцо техникой. Постараемся избежать человеческих жертв.
— Надо сохранить села, не дать банде разгуляться напоследок, заметил Ткаченко.
— Помогайте!
— Каким путем?
— Как говорится, продолжайте в том же духе. Лишайте их благоприятной почвы. Сначала население боялось бандеровцев, потом стало нейтральным. Теперь же оно должно активно включиться в борьбу.
— Включается.
— Знаем. Получаю сводки. Винтовки не зря выдали. — Генерал подложил в камин еще полешек. Огонь осветил теперь все его лицо, пожалуй, обычное лицо человека, если бы не те следы, которые оставляет время на людях, вынужденных подчинять своей воле сотни, тысячи людей. — Бугай, заменивший Очерета, ввел жесточайшую дисциплину, объявил террор. Население базовых сел теперь, не надеясь на пощаду, встречает бандитов оружием, и курень лишен возможности, как это было раньше, рассосаться по этим селам на зиму. Бугай не идет на риск и держит курень в кулаке. Итак, для бандеровцев начинается белая и голодная тропа — время брать их в железный бубличек…
— В бубличек? — Ткаченко наблюдал, как сильное пламя взялось кровянить черные поленья, а блики, трепетавшие на стонах и части потолка, чем-то напоминали тени летучих мышей. Камин был сложен давным-давно, кто его знает, может быть, еще во времена гетмана Вишневецкого, дом был старинный. Вон на том крюке, замазанном краской, вероятно, висела хрустальная люстра, а в эти двери с латунными ручками и резьбой по мореному дубу входила паненка или некий ясновельможный пан. Потом в эти места прикочевала и отпетая братия современных гуннов; остались следы пулевых пробоин в потолке, стреляли в ныне закрашенную грубой малярной кистью обнаженную наяду.
К дому вела проселочная дорога. Она петляла по темным лесам, с шумными верхушками деревьев и крупным инеем, сухо посыпавшим темную ленту проселка, бежала по логам и горбатинам. За окнами продолжалась тревожная жизнь, урчали и затихали двигатели, по-видимому, сменялись подвижные патрули.
— Ночь прямо-таки разбойничья, — генерал приоткрыл штору, — слышишь, как сосны шумят? Верховой ветер идет, чудное явление природы. Советую переночевать, а жинке позвоним, беру на себя ее успокоить. А то, помнишь, как от моего имени появился у тебя Лунь?
— Помню, еще бы забыть…
— Остаешься, Павел Иванович?
— Спасибо, все же хочу вернуться.
— Как хочешь, неволить не стану. — Генерал закашлялся, отпил молока.
Ткаченко проверил наган, покатал барабан на ладони.
Генерал с усмешкой поглядел на наган.
— Не тот калибр, Ткаченко. Если выпрыгнут лесовики, этой пукалкой не отобьешься. Опять сопровождение выделю…
— Зачем? Спокойно сюда доехали.
— Береженого бог бережет. — Генерал распорядился об охране. — Тут действует устав нашего монастыря. Забыл времечко, когда караваном ездили?
— Пора забывать, Семен Титович.
— Рановато. Вчера двух мотострелков убили, бензозаправщик сожгли, только шофер сумел убежать, хотя и обгорел здорово, доложил о трагедии… Парням-то было всего по девятнадцать. Потому яростно закончу с бандитами! Народ стонет от них. Пора кончать!
На этом расстались генерал и секретарь райкома. В том, что «пора кончать», разногласий у них не было, жизнь требовала одного: браться за мирное строительство, браться вовсю, и смертельно надоело Ткаченко катать наган на ладони, оглядываться по сторонам, с тревогой раскрывать ежедневные сводки, нередко окропленные кровью.
Зима началась мягкими метелями. Замело дороги, сровняло контрольно-следовую полосу, отрезало горные села. Участились случаи нападения небольших бандеровских банд: голодная зима выгнала их из берлог, из схронов. Но почти везде от них успешно отбивались сами селяне, организованные в добровольные отряды самообороны. Нападали и на село Буки. Председатель сельсовета Марчук прислал с нарочным сообщение: хвалил Ухналя — Петра Шамрая за храбрость, хотя в стычке с бандеровцами пришлось орудовать ему обычной трехлинейной винтовкой.
Метели продолжались почти две недели. Устя в эти дни вставала рано, принималась расчищать дорожку. В полушубке, валенках, повязанную до бровей полушалком, такой ее не раз видели возвращавшиеся с ночной службы Зацепа и Стрелкин.
— На кубометры работаете, Устя? — спрашивал Зацепа, вглядываясь в ее краснощекое лицо.
— А що? Вам завидно? — отвечала весело Устя. — Чего Жорик мой задержуется? Завсегда задних пасет? Що вы на нем катаетесь?
— Покатаешься на нем, на твоем Жорике. Брыкливый!
— А що, то хорошо чи плохо?
Обменявшись такими фразами, Зацепа и Стрелкин, по пояс увязая в сугробах, пробирались к своему жилью и, следуя примеру Усти, тут же брались за лопаты.
Устю на заставе любили. Она пришлась, как говорится, ко двору. Ее можно было встретить и на кухне, где, отстранив повара, она принималась по-своему заправлять борщ, и бойцы не могли нахвалиться ее искусством. Бывала она и на швальне и на конюшне и там давала нагоняи дневальным. Ее конек был отправлен в Скумырду, и на нем теперь ездил Грицько, принявший у нее ключи от железного ящика, где хранились нехитрые документы их комсомольской организации, да пирамидку винтовок.
Грицько повзрослел, вытянулся, глаза утратили прежнюю мягкость, и улыбался он теперь редко и как-то осторожно. Тетку его осудили, и он старался не вспоминать о ней.
Остро пережив угрозу, нависшую было над Скумырдой, он теперь старался изо всех сил, чтобы никто не мог упрекнуть его родное село.
Заезжая на заставу, он заворачивал повидать Устю, подгадывая, чтобы Кутай был дома.
— Ко мне стесняется, — объясняла Устя.
— Чего он стесняется?
— Не понимаешь, Жорик?
— Влюблен?
— По молодости. А що, чи я кривобока?
— То-то и дело, гляди теперь в оба, — любуясь Устей, говорил Кутай. Красивая жена — чужая жена.
— Такое брось!
— Все хлопцы очи на тебя проглядели…
— Пущай, Жорик, — добродушно сказала Устя. — Пущай глядят, не убуду от этого. Тут пробегал Стрелкин, кудась спешил, затормозил возле меня, я по кипяток до титана ходила… Стал и каже: вы, Устенька, як живописная картинка.
— Ну, и что же ты? — полюбопытствовал Кутай, чуточку прихмурившись. Что тому Стрелкину? Ишь, святый, святый, а туда же.
— А що? Мени приемно. Посмеялась. Он цибарку донес…
— Живописная картинка. — Кутай покачал головой. — Прибавила ты мени праци, Устя. Пока вел борьбу лишь с бандеривцями, а зараз придется обнажать зброю на дуели с твоими ухажерами…
Устя весело ответила:
— Так у мене свой наган, Жора.
— Сдать Галайда просит наган.
— Сдать? А вин мени его давал, твой Галайда? Сдам, колы ни одного трезубца не буде на Украине. — И, оставив шутливый тон, спросила: Кажуть, бои идут в лесах?
— Бои не бои, а забирают в кольцо очеретовцев, Устя.
— А ты? — В голосе Усти послышалась тревога.
— Пока не зовут, а позовут…
— Заскучал?
— Не то що заскучал, Устя, а давит. Остатний раз сплоховал я.
— Не ты, а твий автомат. Це разница.
— Автомат не автомат, а осадок горький.
— Хватит, Жора. Давай чай пить, а то вернулся с ночи, будто на тебе кирпичи били. Де ты так вымарался?
— Развалины осматривали, кирпичный завод, сообщили нам, что там бандиты ховались… Ну и глаз у тебя, Устя, тебе бы только следователем быть.
— А що? Пиду учиться на следователя. Тильки кончайте тризубцив.
Кутая ждал теперь домашний уют, горячий чай и еда, не лишенная фантазии. Устя встречала его то оладьями или блинами, то варениками или пирожками.
— Ты меня закормишь, як борова, — шутливо кручинился Кутай, пришлось перевести ремень на одну дырочку…
— Ничего, Жорик, — утешала его Устя, — вызовут тебя на новую операцию, разом похудеешь.
Как бы ни шутили счастливые молодые, а все же их не оставляла тревога, ожидание новых волнений, слишком безоблачным и непривычным было их счастье. Судьбой их интересовались и в штабе отряда: намечалась отдельная квартира, об этом позаботились замполит и начальник заставы, и прежде всего майор Муравьев, приберегавший Кутая для следующей ответственной операции, назревшей в тот момент, когда в ноябре месяце начали сжимать кольцо вокруг хитро уходившего от возмездия Очерета.
Задержанные в Богатинском районе Стецко и Студент были отправлены во Львов. Неделей позже туда же доставили Очерета и Катерину. Особое внимание вызывало дело Стецка: связник выходил к «головному проводу», и его показания имели значение для выявления планов нынешнего руководства оуновцев — изменений в тактике их подрывных действий.
Нелегкую задачу взял на себя Стецко, изображая побежденного, павшего на колени врага. Следователи попались опытные: они достаточно подробно изучили его биографию, сумели собрать о нем обширный материал, допросив многих из тех, кто имел к нему какое-нибудь отношение. Такая осведомленность помогала им пресекать все его попытки сфальшивить, исказить факты. Для них, оказывается, было мало признания им своей вины. Стецко вскоре уловил, что трое следователей, которые им занимались, отбросив всякое против него предубеждение, старательно отыскивали в нем положительные черты, которые он умело, профессионально тонко выпячивал. Помогало это или нет, пока трудно было сказать. Следователи не горячились, вели допрос спокойно, ровно, без высокомерия или враждебности. Что думали они, эти молодые, отлично обмундированные люди, располагавшие кабинетами с вентиляторами и удобными креслами, предупредительно предлагавшие ему лучшие папиросы и минеральную воду, когда пересыхало горло? Следователи смотрели ему прямо в глаза, пытливо, но без ненависти, даже с участием слушали его рассказы, особенно интересуясь его встречами в Мюнхене. Они требовали деталей, деталей и деталей. Фактов, фактов и фактов. О Романе Сигизмундовиче и особенно о его «теориях». Стецко понимал причину повышенного внимания к философии, рассчитанной на далекое будущее: впереди предугадывалась борьба, не менее жестокая, хотя и более тонкая. И в самом деле, «очеретовщина» отжила свой век, прямые столкновения были бессмысленны, секретная война, естественно, меняла формы. Да, Роман Сигизмундович был прав, их задача теперь была иная: постепенно и неустанно развинчивать шурупы, скрепляющие идеологическое единство мощной державы, которой стал Советский Союз.
Стецко понимал, что именно национализм мог оказаться той безотказной отверткой, с помощью которой было бы легко осуществить «развинчивание» мощного, жизнестойкого организма. Но это, по всей видимости, отлично понимали и пытливо допрашивающие его юристы-офицеры. Эти люди глубоко проникали в сущность новой тактики национализма и, задавая ему, Стецку, прямые, недвусмысленные вопросы, сами работали со сложным подтекстом, а его-то не всегда улавливал Стецко, несмотря на свой опытный, натренированный, чуткий мозг, кардинально отшлифованный в одиночестве. Иногда неожиданные вопросы застигали его врасплох: следователи будто подслушивали его внутренние монологи, раскрывали тайники его мышления. Да, с такими людьми нужно быть начеку. Как правильно понимал Стецко, Очерет окончательно пал и не представлял собой никакой ценности. Грубый боевик, несмотря на службу в криминальной полиции, не выдержал тонкого психологического напора советских следователей и, вульгарно выражаясь, «раскололся». Из Очерета не получился ни герой, ни мученик вопреки предсказаниям Романа Сигизмундовича, прочившего Очерету терновый венок.
Правда, вырабатывая свою линию поведения, Стецко еще смутно представлял себя в составе команды при абордаже того самого «оснащенного корабля», который мерещился Роману Сигизмундовичу. Настанет ли время бросаться на штурм или закреплять швартовы к некоей фантастической Украине, якобы готовой причалить к капиталистическому берегу западных «цивилизаций»? Сохранит ли к тому времени старикан с ветхой бороденкой свой запал, не отправится ли он к праотцам? Стецко цеплялся только за то, что могло помочь ему сохранить себя. Он без раздумий согласился в любой роли участвовать в операции по разгрому куреня Очерета. Время бункеров подошло к концу, тыловые коммуникации отрезаны, съеден провиант и израсходованы боезапасы. Развращающий шепот Романа Сигизмундовича действовал на расстоянии: внедряться, перекрашиваться, подбирать отмычки, продираться в джунгли мозгов, вывинчивать шурупы. Да, да, шурупы, не сразу все, а по одному, и разными руками, различными способами… Пистолет, граната, удавка, всякие там примитивные проводники типа Пузыря или Эммы чепуха, ересь, средневековье. Не нужен ни плащ, ни кинжал, ни темная ночь! Все — при ярком свете люстр, даже хрустальных, в кондиционированных кабинетах, на встречах и конференциях. Грядущая борьба представлялась ему как фантасмагория проникновения туда, куда неуклонно двигал его осторожный шепоток человека с ветхой бороденкой.
Стецко считал, что лично его духовный мир укреплен, а не расшатан, линия определена и остается единственное — не сорваться. Он жил грядущим, используя настоящее для будущего, какими бы сумбурными ни показались ему сейчас эти перспективы.
Для Катерины неопределенность судьбы осталась позади. Ей грозила долгая «отсидка», возможно, не меньше десяти лет, но она рассчитывала на снисхождение. На допросах она держалась хитро, играла в запуганность и робость, утирала слезы кончиком кружевного платочка, исподлобья наблюдала за следователем, рассчитывая на свое обаяние. Однако не так-то просто было обмануть притворными слезами. От Катерины требовали раскрытия так называемой «женской сетки», наиболее опасной и трудноуловимой.
Понимая, чего от нее хотят и как это важно для тех, кто пытается разузнать через нее тайны, Катерина раскрывалась постепенно, требовала к себе повышенного внимания, лучшей пищи и кое-каких мелких привилегий при содержании ее в общей камере.
Общительная характером, она познакомилась с заключенными женщинами, проклинавшими не только Степана Бандеру, но и всю «брехаловку» из-за кордона, которые лишили их возможности готовить борщи, жарить свинину, лепить вареники, вышивать крестиком и ухаживать за скотиной. В большинстве это были трудовые крестьянки, и потому настроения их были понятны. Лишь одна замкнутая, строгая женщина с аскетическим лицом инокини, совершавшая и в камере молитвы с фанатичной страстью, презирала «зрадныць» и сулила, когда все «повернется», подвести их под кару. Ее боялись, проклятия слушали с тревогой и озабоченностью и сторонились ее.
Люди, окружавшие Катерину, были ей чужими, и судьбы их не волновали ее. Тревожило только одно: что будет с нею самой? А Очерет? К нему она питала особые чувства: не любви — нет, привязанности и чисто женского сострадания. Понимая, что ее судьба связана с ним, хотела и ему добра. Она задумала ряд несложных и в то же время хитрых ходов, требуя очных ставок с Очеретом, где она распаляла его признаниями в любви, клятвами верности, преданности до гроба, всячески выгораживала его на допросах, иногда принимая на себя то, что не усугубляло ее основную вину, а доказывало Очерету ее преданность и чистосердечие.
В конце кондов Катерина и сама начинала верить в свою бескорыстную любовь и обещала следовать за Очеретом хоть на край света. Эта тонкая игра заставляла Очерета надеяться на будущее. Только бы не расстрел! Сотни раз обагрявший свои руки в человеческой крови. Очерет боялся смерти. Поведение Катерины, несколько тайно оброненных шепотом фраз убеждали его в возможности снисхождения. Жить, только жить! Он был готов на все, на любое предательство, на любые условия. У этого крупного, сильного мужчины была мелкая и хилая душа. Оказавшись в заключении и выдав своих сообщников и свое дело, он опустился и внешне: стал суетлив, угодлив, научился вскакивать перед следователями и даже противно падать на колени, хотя это удавалось ему с трудом — не переставал мучить радикулит.
Поведение куренного развязывало руки Студенту. Но этот отъявленный головорез при начальнике «эс-бе» проявил и здесь свою изворотливость. К каким только способам он не прибегал, чтобы повернуть следствие в благо приятную для него сторону! Поставив перед собой задачу добиться снисхождения и минимального наказания, Студент сразу и охотно на первых же допросах выдал всех своих сообщников, зная, что чистосердечное признание снижает степень наказания. Каждый раз на допросах он предлагал следователю свои планы проникновения в самую гущу оуновского подполья, просил испытать его на деле.
— Я понимаю, — говорил он, — что вина моя безмерна и я достоин высшей меры наказания, но я стал жертвой националистической демагогии, пролившей реки крови. Зачем меня посылать на эшафот, зачем вам идти по пути своих противников и утверждать свою веру посредством оружия и насилия? Оставьте меня живым! Я готов трудом, пусть принудительным, рабским, служить обществу. Человек, добывающий руду или строительный камень, строящий плотины, чтобы предохранить поля от наводнения, просушивать зараженные болота, оказывает государству больше услуг, чем скелет, болтающийся на перекладине или раздробленный пулями…
— Никто не намерен превращать вас в скелет, гражданин Фред, — вежливо останавливал его следователь, — давайте запротоколируем главное, и я попрошу вас подписать показания, а вот насчет плотин и скелета напишите собственноручно.
— Пожалуйста, гражданин следователь! Я юрист! Правда, незавершенный, но достаточно образованный сложной практикой жизни… Разрешите мне ближе к свету, лампу, пожалуйста, с левой стороны…
Накануне того дня, когда в Богатин срочно вызвали Кутая с оперативной группой, во львовской тюрьме после полуночи завизжали петли одиночки, и желтый свет, прожегший оконце, рассеялся по каменному полу из раскрытой двери. Стецка не испугало ночное вторжение, ожидаемое им, и он смело шел по скудно освещенному коридору с нависшими потолками.
Стецка переодели в овчинный полушубок, дали меховую шапку и новые сапоги большего размера, чтобы вместились суконные портянки. Солдаты, сопровождавшие его, не вступали с ним ни в какие разговоры.
На улице валил снег. Стецко подставил ему лицо, и впервые в этом году на его коже таяли снежинки и робкие струйки щекотно скатывались за ворот.
В центре двора, похожего на глубокий колодец, покачивался на ветру фонарь, и снежинки играли возле него, словно белые мошки. Из распахнутых ворот гаража выехал автомобиль, его называли «черный ворон», хотя цвет его был армейский, темно-зеленый, и в такой же цвет была выкрашена решетка, отделявшая двух конвоиров.
Внутри машины пахло махоркой и бензином. Стецко уселся на твердую скамью, оперся спиной, чуть прищурил глаза, привыкая к темноте. Однако вскоре вспыхнула неяркая лампочка, заключенная в плафон с металлической сеткой. Машина тронулась. Его везли к вокзалу. Колеса скользили по голому булыжнику. Сонное состояние быстро прошло. Стецко знал, куда его направляют, и все же, когда машина, сбавив ход, с натугой поползла в гору, сердце заныло, а может быть… Все может быть.
Опасения развеялись быстро. Фургон подогнали прямо к вагону, в котором Стецко увидел Студента, встретившего его с таким радушием и веселостью, будто им предстояло совершить вояж по вечному городу Риму.
— Удобно, тепло, мы одни, — сообщал Фред. — Будет кипяток с крепкой заваркой, я договорился с сержантом, милейший хлопец, накормят. Вагон идет порожняком в Мукачево. Нас высадят… — Он назвал станцию. — А оттуда в наш родимый Богатин машиной… Вам сказали, что мы едем уговаривать бросать оружие?
Стецко кивнул. Он не разделял бодрого настроения своего спутника, которого он презирал. Стецко ежился даже в полушубке, вагон еще не натопили и, судя по всему, еще долго не подадут крепкую заварку…
В курене Очерета насчитывалось сто девяносто шесть человек, способных носить оружие. Двенадцать тяжело раненных, оставшихся после последнего броска, бандиты недавно добили сами: раненые связывали им руки. По их петляющим следам настойчиво двигался осторожный Пантиков со своими мотострелками, вынужденными оставить орудия при углублении в горнолесье.
С противоположной стороны, не подпуская к границе, отжимая от нее, шли пограничники. Они попутно открывали схроны, оставляли там засады, чтобы локализовать любые попытки прорвавшихся групп снова скрыться под землю.
Пограничники имели вездеходы и лошадей, которые везли пулеметы, боеприпасы и продовольствие. Коммуникации были умело отлажены, и снабжение по цепочке передавалось и Пантикову и Галайде.
Когда стали сжимать кольцо, подкинули еще роту молодых солдат осеннего призыва, горевших желанием проявить себя. В одном из боев эта рота, не имевшая опыта, потеряла восемь бойцов. Бахтин приказал отвести ее во второй эшелон.
Окружение завершили, перекрыв не только дороги, но и тропы, семнадцатого ноября в тринадцать ноль-ноль — точно по плану майора Алексеева, педантично фиксировавшего весь ход операции.
— С датой я еще могу согласиться, с натяжкой допускаю ваши тринадцать часов, но вот эти самые пресловутые «ноль-ноль», прошу покорно не гневаться, совсем ни к чему, товарищ начальник штаба, — подшучивал над Алексеевым приехавший в штаб отряда Ткаченко. — Я сам военный, сам сочинял донесения, знаю «ноль-ноль»…
Алексеев охотно принимал шутку, любовался вывешенной на глухой стене оперативной картой, поглаживал «горные кряжи» пухлой, волосатой рукой и, озорно скосив свои черные глаза, рокотал сочным баском:
— Дорогой Павел Иванович! Ваше время прошло. Вы в запасе и заняты другими, не менее важными операциями. А военная наука не стоит на месте. Наши внуки иль правнуки, открывая анналы архивов, должны знать, что мы работали не тяп-ляп, а сообразно науке…
Бахтин, с улыбкой слушавший своего темпераментного начальника штаба, мягко остановил его:
— Павел Иванович приехал к нам не для переподготовки. Он хочет отправиться на место окружения.
— Да? — удивленно спросил Алексеев. — Туда выехали Мезенцев, Муравьев. Не много ли чести для жалкой кучки бандитов?
— Потомки нам не простят? — спросил Ткаченко.
— Мы по необходимости, Павел Иванович. По долгу службы, а вы зачем?
Ткаченко оставил шутливый тон.
— Хотя бы потому, что данное происшествие, назовем его так, географически происходит в нашем районе. — Ткаченко подошел к карте. Точно, вот здесь?
— Я уже указал пункт. — Алексеев обвел пальцем заштрихованный кусок горной местности, выглядевший на карте в форме боба. — Место удачное для обороны, но и для западни. По сводке этот кряжик проходит у нас под названием «Руда Кобыла». Вот тут сосредоточилась группа капитана Галайды, прикрывает тропы к границе, а вот здесь капитан Пантиков. В звании, как изволите слышать, повышен. Вам, Павел Иванович, придется отправиться, конечно, не в одиночестве, выделим сопровождающих, а вот относительно одежонки…
— У меня пальто с меховым воротником…
Алексеев, не дослушав Ткаченко, переглянулся с Бахтиным, и через десять минут посланный за обмундированием адъютант начальника отряда встряхивал слежавшийся на складе новый, остро пахнущий овчиной полушубок. Валенки с калошами и теплый треух могли предохранить от любого мороза.
— Синоптики обещают понижение температуры, — сказал Алексеев, — да и поедете на «виллисе», а это, как известно, продуваемая машина. Дороги заметает, придется подталкивать…
— Не привыкать подталкивать, — успокоил начальника штаба Ткаченко. А вот теперь, позаботившись об одном, давайте подумаем, как решить судьбу десятков человек… Я имею в виду обломки куреня Очерета. Или поднявший меч?.. — Ткаченко подошел к окну, зябко поежился. Штаб топили плохим углем, и в комнатах было прохладно. В тишине затянувшейся паузы отчетливей слышался тягучий посвист ветра, шуршание сухого снега по заледенелым стеклам и громкое тиканье старинных часов.
Обернувшись, Ткаченко увидел Алексеева, закрывающего шторкой оперативную карту, и Бахтина, сосредоточенно курившего у стола.
— Так… — Бахтин поднял глаза на Ткаченко, по лицу его скользнула страдальческая гримаса, только отдаленно напоминавшая улыбку. — Теперь понятно, Павел Иванович, чем вы обеспокоены, почему сами решили поехать туда. — Он кивнул на зашторенную карту. — Нет, мы не будем мстить. Не будем добивать поверженных… — Остановился, помял мундштук папиросы. Если они сложат свои… мечи. Если же остатки банды решат сопротивляться и если они захотят убить еще нескольких наших бойцов, тогда… — он встал, резко сдвинул брови, — от меча и погибнут! — Ресницы полуопущенных век Бахтина подрагивали.
— Нам хотелось, чтобы вы, Павел Иванович, на месте все увидели и, как человек военный, сделали выводы, — мягко сказал Алексеев.
— Да, убедитесь сами, — подтвердил Бахтин. — От наших действий там будет зависеть поведение других бандформирований… Туда отправился Мезенцев, он сторонник духовного воздействия, его идея правильная, но правильные идеи требуют идеальных исполнителей.
— Если вы намекаете на меня, тогда надо спешить, чтобы засветло добраться до Рудой Кобылы.
Ткаченко распрощался, заехал в райком, домой, захватил на дорогу харчишек и, провожаемый обязательными напутствиями супруги «беречься и не простудиться», уселся рядом с шофером «виллиса».
Все напоминало фронтовую обстановку. Водитель в полушубке и треухе, автоматы у левого колена, карман, оттопыренный «лимонкой», запахи шуб, пресного снега, бензина. Позади молча сидели два сопровождавших сержанта, молодые парни с румяными щеками, в зимних шапках, закурчавленных паром. Температура снизилась до двадцати. Метель улеглась застругами. Небо по-прежнему придавливало тяжелыми облаками. Первые два десятка километров шли по шоссе, недавно расчищенному скреперами, а дальше вынуждены были держаться пробитых военными машинами грунтовых дорог. Как и предполагал начальник штаба, подчас приходилось вылезать для разминки, проталкивать через сугробы даже такую везде проходящую машину, как «виллис».
К месту добрались за четыре часа, заснеженные, озябшие. Приятный дымок от костра низко стлался по поляне. У темневшей стены леса стояли грузовики-фургоны. Возле костра толпились солдаты, курили, согреваясь, толкали друг друга.
Поляну окружал черноствольный пралес. Могучие буки сверху были накрыты снегом, откуда пласты его, срываясь, рассыпались, не долетев до земли.
— Я сейчас позову товарища майора, — сказал старшина с повязкой на рукаве. — Как доложить?
— Как доложить? — Ткаченко весело вгляделся в серьезное лицо старшины. — Скажите ему: приехал секретарь райкома. Товарищ майор извещен!
Ткаченко видел уходящего дежурного, елочку следов за ним, чувствовал запахи дыма, ни с чем не сравнимого дыма от костра, горьковатого, пряного запаха далеких биваков. И так была знакома картина выстроенной и замаскированной под деревьями «материально-технической части» — техники, подготовленной к решительному броску. Он видел фургон с дымком над ним, возле фургона часового — вероятно, там были заключенные, им предстояло сделать последнюю попытку обратиться к благоразумию бандеровцев, чтобы избежать напрасного кровопролития, чтобы не пали от меча люди, сами поднявшие меч.
Во втором фургоне, тоже с печкой, стоявшем рядом с укрытым брезентом бронетранспортером, по-видимому, расположилось начальство. Туда подошел дежурный, постучал снизу, и тут же из фургона выпрыгнули Мезенцев и Муравьев в распахнутых полушубках и пошли навстречу Ткаченко.
— Ждем, Павел Иванович! — издали прокричал Мезенцев.
— Хотели буксир навстречу высылать. — Муравьев крепко тряс руку Ткаченко. — Алексеев передал радиограмму и ошибся всего на один час ноль-ноль…
— Как обстоят дела? — спросил Ткаченко.
— Вы, наверное, иззяблись за дорогу, — сказал Мезенцев. — Разрешите пригласить в наш вигвам, там и потолкуем.
В фургоне топилась угольная печурка. Две раскладушки и металлический столик придавали ему жилой вид. Муравьев распорядился, и сюда подали два вместительных термоса с чаем и гуляшом.
После ужина перешли к делу. Мезенцев изложил свою систему «обработки словом». Следовало направить к окруженным парламентеров, предъявить условия, они будут мягкими, в духе амнистии, и таким образом избежать опасного столкновения.
— Кого наметили в парламентеры?
— Кого? — Мезенцев глянул на Муравьева, как бы предоставляя ему слово.
Муравьев помялся, ответил не сразу:
— Собственно говоря, кандидатуры подсказаны нам. Сюда доставлены узники для экскурсии по родным пенатам. Анатолий Прокофьевич считает необходимым включить в группу парламентеров эмиссара «головного провода» Стецко.
— И Студента, — дополнил Мезенцев.
— Ну, это уже не имеет значения — одного, двух. Оба ихние.
— Что же вас смущает? — спросил Ткаченко.
— Изменников могут шлепнуть. Глазом не успеем моргнуть. Вы же не меньше моего знаете нравы этого сборища, Павел Иванович. Вот поэтому следует подумать. Если они откроют стрельбу, мы же не останемся безмолвными…
— Минуточку, разрешите мне не только с сугубо военной, но и с психологической точки зрения обосновать свое предположение… — Развивая свою мысль, Мезенцев говорил, что окруженные не посмеют стрелять в парламентеров. Люди находятся на грани отчаяния, потеряли былую способность биться до последнего человека, тем более, что группа «эсбистов», наводившая страх, успела скрыться и вожаков не осталось. Когда был жив заместитель Очерета по хозчасти, он вел остатки куреня, но вчера опознали его труп на дне ущелья.
— Расправились с ним? — спросил Ткаченко.
— Не думаю. Вероятно, убит в бою.
— Что же вы предлагаете? — спросил Ткаченко. — Оставить только наших?
— Нет, нет! Ведь все продумано заранее, и не только нами. Остается дополнить деталями. Кто-то из наших должен быть…
— Кого вы намечаете?
— У меня есть свои пристрастия. — Муравьев улыбнулся. — Кроме того, предлагая людей, я должен быть уверен… Извините меня, но, если требуется мое мнение, лучшей кандидатуры, чем старший лейтенант Кутай, я не нахожу…
— Лейтенант Кутай? — спросил Ткаченко.
— Старший лейтенант, Павел Иванович, я не обмолвился. Месяц тому назад ему присвоено очередное звание… Мезенцев почему-то колеблется. Скажите, Анатолий Прокофьевич, что вы имеете против Кутая?
Мезенцев досадно отмахнулся:
— Я уже вам говорил. У меня единственное возражение: нельзя везде и всюду посылать Кутая. Вы его не бережете, дорогой Муравьев. Дайте ему пожить хотя бы с ваше…
— А что рекомендовал Бахтин? — спросил Ткаченко.
— Он не связывает инициативу… Исходя из обстановки…
Ткаченко улыбнулся каким-то своим мыслям, послушал естественно возникшие между двумя офицерами споры, прервал их:
— А что, если мне пойти?
— Что вы, Павел Иванович! Узнают вас — люто расправятся! — воскликнул Муравьев. — Просекут насквозь и даже глубже, не успеете охнуть.
— Что же, я хотя и не фаталист, а в судьбу верю. Вы тоже против, Анатолий Прокофьевич?
— Видите ли, я не имею права запретить, так же как и разрешить, сказал Мезенцев. — Повторяю свою мысль: окруженные стрелять по парламентерам не будут. А вы сами решайте. Для пользы дела, если хотите, хорошо, что пойдете сами.
— Тогда я иду! Дело есть дело!
Неловкость, вернее, недоговоренность, невольно возникшая во время беседы, рассеялась. Все почувствовали себя свободней и уверенней. Доели остатки говяжьего гуляша, допили чай и в приподнятом настроении вышли на морозный воздух.
— Я доложу командованию, — сказал Муравьев. — Надо установить срок, сегодня уже поздно, скоро стемнеет… Если возражений не будет, разрешите начать утром?
— Хорошо, — согласился Ткаченко, радуясь всему, что его окружало.
В костер подбросили поленьев. Разбивали топорами бурелом. Дым стал гуще, пламя меньше. Гревшиеся возле костра солдаты построились, направились в лес сменять посты. Коноводы вывели из чащи лошадей с побелевшими гривами, их водили на водопой к потоку. Лошади с белыми подпалинами на спинах от вьюков вяло переступали короткими ногами.
Утром Ткаченко поднялся с прохладного ложа фургона в повышенно-бодром настроении. Выскочив наружу, умылся, потер снегом грудь, руки, с наслаждением растерся до красноты полотенцем и, одевшись, почувствовал себя молодцом.
— Прислушивался я к вам, Павел Иванович, спите вы детским сном, завидую вам… — сказал Мезенцев. — А вот я провозился до полуночи, еле-еле смежил веки… Вы на меня не сердитесь?
— За что?
— Так легко согласился с вами. Мои психологические разработки иногда и подводят. События не поддаются логике…
— Не волнуйтесь, все обойдется… Как там с формальностями?
— Муравьев все обеспечил. Группа собрана, проинструктирована. Со Стецком побеседовали, объяснили его задачу.
— Как он?
— Немного не в своей тарелке, трясется.
— Лишь бы не развалился в последний миг.
Поджидавшие секретаря райкома Кутай и его верные спутники успели полностью подготовиться к выходу на переговоры. Выстругано древко под белый флаг, проверен мегафон, оружие снято. Ткаченко поглядел на слегка оттопыренные карманы полушубков, подумал: не заставишь таких хлопцев начисто отказаться от предосторожностей.
Кутай был выбрит до синевы, шапка надвинута на лоб, глаза пристально-внимательны, улыбка сдержанная.
— Приходилось, товарищ старший лейтенант?
— С белым флагом впервые, товарищ Ткаченко.
— Все бывает в жизни, и даже белый флаг, но только не как символ сдачи…
— Понятно. — Кутай улыбнулся.
— Имейте в виду: как только они выползут, мы подстрахуем надежно, пообещал Муравьев. — И Пантиков и Галайда получили инструкции.
Ткаченко шагал рядом с Кутаем по узкой протоптанной тропке, от дерева к дереву, такие виляющие тропы торит только мудрый народ — пограничники.
За всю дорогу в полтора километра никто не проронил ни слова. Дошли до передовой, где солдаты оборудовали гнезда и ямы, прикрытые брустверами из снега и бурелома. Вперед вышел трубач и вывел из высоко поднятой запотевшей сигналки резкие звуки, призывающие противную сторону к вниманию.
Редкие выстрелы и автоматные очереди прекратились. Вдали, над лбищем оголенной скалы, возникла фигура, потом поднялись еще две. Они не трубили, не стреляли, а, поднявшись на открытую высоту, ждали.
Группа тронулась вперед. Старшина Сушняк нес белый флажок.
Пронзительно-сосредоточенные глаза Денисова вцепились в Стецка и Студента, шедших нетвердо, с потупленными глазами и постепенно, по мере приближения к месту, замедлявших шаг. Сушняк локтем подтолкнул Студента, и тот, мельком взглянув на будто вырубленное из коряги лицо старшины, сделал излишне резвый рывок и опять получил толчок.
Белая материя флажка поникла в безветренном воздухе. Чем дальше, тем идти было труднее, тропа кончилась, приходилось двигаться гуськом по целине. Прокладывал дорогу угрюмо сосредоточенный Кутай; засунув варежки за пазуху, он предусмотрительно держал руки в карманах.
Люди, поджидавшие на лбище, продолжали стоять неподвижно. Когда парламентеры приблизились на дистанцию двух гранатных бросков, им покричали, чтобы остановились. И все трое скрылись, уступив место десятку вооруженных людей, направивших на парламентеров автоматы.
Денисов, несший мегафон, передал его Кутаю, и тот объявил о цели их прихода.
Кутай объяснил задачу коротко, на украинском языке, назвав бандеровцев друзьями-украинцами. Его ровный голос звучал твердо, размеренно и был предельно спокойным. Некоторые фразы он повторял, как бы нарочито подчеркивая их значение.
Бандеровцы залегли в круговой обороне, занимая невыгодную позицию в пади. Только грива Рудой Кобылы — удобный оборонительный рубеж. Грива заросла мелколесьем, которое при увядании окрашивалось в багряные тона. Это-то и определило ее название. Лбище Рудой Кобылы было голым, будто обтесанным, на нем не задерживался даже снег. Отсюда оно напоминало скорлупу громадного грецкого ореха.
Никто не давал гарантии в безопасности. Нацеленные автоматы могли заклокотать огнем в любую минуту.
— С нами представник «головного провода»! — сообщил через мегафон Кутай.
Это сообщение возымело действие. Стецко сделал два шага вперед и поднял руку. Автоматчики расступились, молча разрешая идти дальше. Теперь впереди шел Стецко, неуверенно щупая ногой снег и проваливаясь в нем: снег был мягкий, еще не слежавшийся.
Навстречу вышли двое обросших бородами мужчин и повели парламентеров за собой, покрикивая на тех, кто не шел след в след и попадал на целину. Можно было догадаться, к чему эти предосторожности: местность была заминирована.
Лагерь был обстроен шалашами, угадывались и блиндажи — поглубже в лесу, куда вели более утоптанные тропы. В тех же местах, где были блиндажи, готовили пищу в котлах, мужчина в телогрейке свежевал на снегу лошадь. Из примятого кустарника поднимались валуны, хаотично разбросанные самой природой по всей впадине, имеющей форму цирка.
Человек, встретивший их, обменялся приветствием нелегалов-боевиков только со Стецком и молча уставился на него немигающими злыми глазами. Но как бы ни старался казаться страшным и злым этот, по-видимому, еще молодой человек, он не мог скрыть ни своего страха, ни смертельной усталости. Запавшие глаза, их лихорадочный блеск, запекшиеся губы, белая пена, возникавшая в уголках рта при разговоре, его голос, то истерично угрожающий, то падающий до блеклых регистров, выдавали его.
Это был вожак, выдвинутый на пост самим ходом событий. Кличка его Лелека. В сорок шестом его судили за попытку поджечь нефтевышку в районе Борислава, дали семь лет, он бежал из-под конвоя и, скрывшись в лесах, нашел место своей ненависти в одной из боевок ОУН. Лелека проходил по сводкам и донесениям. Его заочно знал Кутай и теперь с любопытством разглядывал неуловимого бандеровца.
Лелека не пытался расспрашивать представника «головного провода», и так все было ясно; безнадежно махнув в сторону выползающих из кустов соратников, он разрешил «размовлять с громадой».
Стецко не совсем точно понимал свою роль, несмотря на затверженные инструкции майора Муравьева. Он не знал, как примет его громада, повлияет ли он на нее своими призывами отказаться от бесполезной борьбы и сложить оружие или среди этих людей — им терять нечего — отыщутся те, кто приведет в исполнение приговор над предателем.
Во впадине на валунах сидели или стояли не меньше ста человек жалкие остатки куреня. Приблизившись, можно было увидеть угрюмые, враждебные лица: одни — исполненные отчаянной решимости, другие растерянные, бледные, толкни человека — и упадет, третьи — просто измученные, опустошенные; и все, несмотря на общность судьбы, разные.
Глядя на них, Ткаченко вспоминал бравые шеренги «особового склада» школы имени Евгена Коновальца, побритых, ухоженных, красовавшихся своими доблестями, нагловато улыбавшихся бандеровцев.
Что же они представляли собой сейчас? Какие мысли помогали им держать оружие, сопротивляться, насиловать себя? На что надеялись эти изнуренные, ожесточенные люди, в конце концов превратившиеся в затравленную стаю хищников? От них брезгливо оттолкнулись их вожаки, флиртующие с новыми богатыми хозяевами, изобретающими очередные доктрины, бросили их на произвол судьбы. Их не приняли односельчане, отгонявшие бандеровцев от своих околиц ружейным огнем. Ткаченко забыл о риске, об опасности пребывания среди этих одичавших людей, ему не терпелось — до стука крови в висках — узнать воздействие правды. Когда в предпраздничную ночь на 7 ноября в городе Фастове их танковую бригаду окружила дивизия «Мертвая голова» гитлеровского генерала фон Шеля, им тоже предлагали сдаться. И при потрясающем неравенстве сил они дрались насмерть. Кто из них хоть на минуту поддался слабости духа, кто разжал пальцы и бросил оружие? Никто! Они были вооружены правдой. За их спинами — Родина! Люди же, которые стояли сейчас перед Ткаченко, были лишены и того и другого.
О чем же будет говорить с ними Кутай? Хотя это можно легко предположить. А вот как ответят они?
Стецко говорил недолго. Его голос дрожал, речь была невнятной. Выговорившись, он отступил, глотнул снега, уступил место Кутаю.
— Ваши вожаки предали вас, — твердо сказал Кутай. — Что у вас в прошлом?
Кто-то крикнул:
— Была самостийность!
Голос крикнувшего — не робкий, молодой, звонкий, он достиг слуха каждого человека. Люди вздрогнули, будто их ударило током, и все повернули головы к молодому парню.
— Да, была! — Парень поднялся на закраек валуна, чтобы его видели все. Он был в треухе, в валенках, на шее — длинный лазоревый шарф, болтавшийся почти до колен. Губы тонкие, живые даже в безмолвии, играют, как две змейки, от внутреннего озноба, а глаза твердые, трудные, упрямые. — Давали самостийность! — с упрямством повторил он.
— Кто давал? — Кутай пытался побороть этот железный взгляд.
— Они… — уклончиво и жестко ответил парень.
— Кто они? — Кутай так же по-хозяйски властным жестом приказал парню сесть: он мешал разглядеть других, стоявших за его спиной. Парень медленно опустился на корточки, ноги крепкие, упругие, дай только толчок — и подбросят, как пружины.
— Это немцы-то давали самостийность?! — гневно крикнул Кутай. Давали вам жупаны и шапки, шаблюки и трезубцы, галантерею давали, а власть була у них. И Украина була у них. Потом шаровары и жупаны приказали сменить на их ящеровые мундиры, и що дальше? Дали приказ бить своих, издеваться над своими, кровь братов своих лить!..
Кутай искоса взглянул на Ткаченко, поймал его одобряющий взгляд, сглотнул слюну и, набычившись, выдвинув одно плечо вперед, ждал, не сводя глаз с бандеровцев, просверливая то одного, то другого своим взглядом, как острым буравом. И те опускали глаза, от ненависти или от стыда — понять пока было трудно.
— А Бандера? — Вопрос кинул испитой человек со щеками, запавшими так, что обтянуло скулы, и словно квасцами стянутые губы обнажили зубы с белыми деснами. Сказал и забился в кашле, высохшее тело вздрагивало под тонкой свиткой: сбрось одежду — скелет.
— Бандера, Бандера! — Голоса слились в гулкий ропот, и чудились в этом гуле и надежда и страх.
— А що Бандера? — Вопрос задал доселе молчавший Ткаченко.
— Его заарештували нимци? — С кашлем бросил в толпу испитой человек. — Ему теж дали нимци галантерею?
— Заарештували нимци и выпустили нимци. — Ткаченко выступил вперед, видя, как жмется и мнется Стецко, как трусливо сховался за спины пограничников хитроблудный Студент, боявшийся, по-видимому, получить шальную пулю от своего же собрата-бандеровца. Многие из них знали Студента и держали его под прицелом своих автоматов, кому-кому, а Фреду было известно, как потчуют зрадныков. — А кого гестапо выпускало за гарни очи? — продолжал Ткаченко. — Выпустили Бандеру як своего, пустили его на расплод.
Никто не возразил, все угрюмо молчали. Люди, ожесточенные братоубийством, ждали правды, и вот, будто на ощупь, обнаружив ее, не то испугались, не то замкнулись в себе, продолжая находиться в тяжких раздумьях. Полезно или зря пропахало орало по заклекшей почве, вспыхнут ли всходы?
Может быть, останется жить и парень с губами-змейками, и тощий дядько с надрывным кашлем, и даже вон тот с хмурым взглядом, ну, зверь из пущи дуло его автомата не случайно направлено в грудь Кутая. Возможно, знает Кутая, угадал по приметам и желает получить крупную награду за его голову? Только где та касса? Откуда покатятся карбованцы? И Сушняк заметил взгляд парня, потеснил лейтенанта за себя, уперся глазами в этого хмурого и покатал гранату в кармане, чтобы тот мог понять, какой огневой венец вспыхнет над его головой, посмей он только нажать на спуск.
Поближе к парламентерам сидел на валуне мужчина с кудельной бородкой, такой же, как у Очерета. Может быть, и остриг он ее под бороду своего куренного, когда тот был в силе, да так и не порушил привычки. Он откинул с взмокревшего лба шапку из сивого курпея с грубо штампованным трезубцем вместо кокарды. Хотел что-то сказать, потянулся, но смолчал.
Люди ждали. А их всех ждали дымки над соломенными крышами вместо дыма лесных костров, затаптываемых при первой тревоге. Их ждала земля, дарованная им навечно. Их ждали шуршащие травы, которые надо было косить. Чья-то черная сила заставила их заползти в мрачные, промозглые недра, хиреть и плесневеть, душить себя кашлем.
«Де мои волы и мой лан? Де сито и жито, де Настя, диты де мои?» Можно исходить бешеной слюной и жгучими слезами, но никто не потратит на него и щепотки добра и ласки. Чуть что — зраднык! Удавка, наган, распятие на лесовом кресте…
Тяжело дышали люди, лишенные самого главного — смысла жизни, полезного труда. Их оторвали от Родины, заставили одичать, обрасти волосами, вырастить звериные клыки… А мысль их все же билась, жила, стоявшие сейчас перед ними пришельцы с медной военной трубой и белым прапором представляли нечто другое, резко противоположное им. Этим людям удалось полонить представника «головного провода», заставить скурвиться Студента. Ну, этого, лядащего, можно легко раздавить сапогом, только вякнет. А вот эти, непонятные пока люди — Кутай или внезапно объявившийся перед ними представитель партии коммунистов, которую им так и не удалось уничтожить, — чем сильны эти люди? Почему они несокрушимы? И так ли уж несокрушимы?
И тогда тот, хмурый парень, пришедший своим медлительным и тяжким, как жернов, умом к мысли, что и ему пора вступить в беседу, пора и ему что-то промолвить, но говорить по-человечески он разучился, решил перепугать храбреца, старшего лейтенанта, посмотреть, який вин в деле?
Хмурый чуточку приподнял автомат и, нажав на спусковой крючок, послал в сторону медной трубы и белого прапора короткую очередь, послушно и дробко отстучавшую свою порцию.
Это было так неожиданно и так несогласно со всем тем, что здесь происходило. Но никто не шевельнулся. Никто не дрогнул. Приученные к стрельбе, люди не загалдели, не покачнулись, а только глядели, и не на хмурого, а на прикордонника — мимо него прошелестело.
Кутай стоял каменно спокойный, ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одного лишнего движения не сделал, разве что успел перехватить и зажать в запястье руку Сушняка с гранатой.
Минута решала все. Либо кровь волной, либо эти люди прозреют, повинятся и будут спасены. Кутай заметил, как молодой парень, кричавший о самостийности, кинулся, чтобы прикончить хмурого.
— Стой, друже! — тихо произнес Кутай. — Стой!
Крик мог бы напортить: привыкли здесь к пособнику всех слабых крику, тихое слово оказалось могущественней. Парень остановился, повернулся к старшему лейтенанту, и лицо его застыло в зловещей муке.
— Не добалакали мы, — объяснил ему Кутай. — Пуля опережает даже слово. А слово сейчас нужней.
— Ты прощаешь ему? — спросил парень. — Ты Исус или кто ты?
— Не добалакали мы, хлопец, а Исус теж не все сказал, не успел. Добалакали за него апостолы. А кто за нас добалакает?
— Зачем? — покоряясь, спросил парень, засовывая наган за пояс. — Кому нужны мы?
— Народу нашему, — внятно сказал Кутай. — Или ты отрекаешься от своего народа?
— Нема правды нигде! Нема! Нема! Не кляни меня народом нашим! Правды нема! — Его резкий, прерывистый шепот перерос в крик, а затем в истеричный визг. Парень принялся рвать на себе рубаху, обрывки прелой ткани швырял вокруг себя и пошел с обнаженной грудью на Кутая, на перетрухнувшего Стецка. Не дойдя десятка шагов, остановился, задыхаясь, и, не выдавив из себя больше ни единого слова, выхватил нож, оттянул горсть кожи на своем животе и полоснул ножом. Обливаясь кровью, упал, забился.
К нему подскочили оуновцы с явным намерением пристрелить, но их опередили Сушняк и Денисов. Они подняли парня и тут же, разорвав индивидуальные пакеты, принялись перевязывать рану.
Все повернулось по-другому. Не трогаясь с места, все следили за перевязкой. Советские солдаты спасали жизнь своему врагу, которого, по жутким правилам средневековых обычаев, хотели тут же пристрелить свои.
Тот самый хмурый человек, пославший очередь в парламентеров, с трудом поднялся с места и, тяжело ступая, обошел пятно крови, сделал еще несколько шагов и первым швырнул свой автомат к ногам Кутая.
— Годи, хлопци! Досыть, друзи! — выкрикнул он истошно поразительно тонким голосом, несообразным с его мощным телом.
— Годи! — тоже с трудом переставляя ноги, подошел костлявый, бросил свое оружие и закашлялся так, что его пришлось увести под руки.
Не было никакой команды. Не было добалакано, как считал Кутай. Не были подписаны или обговорены условия сдачи и все прочее, положенное для оформления такого значительного акта. Люди из куреня Очерета сами бросали оружие.
Зазвучала труба, условным сигналом оповещающая мотострелков Пантикова и пограничников Галайды об успехе парламентеров.
Над вершинами буков проглянуло холодное и яркое зимнее солнце.
Тараса разбудил скрежет. Словно по железу водили тупой пилой. Визгливые звуки вызывали ощущение зубной боли. Парень приподнялся на локтях, прислушался. Что за бред! Кому понадобилось среди ночи распиливать металл? Нечистой силе?.. А что? В этом мрачном месте и не такое примерещится. Недаром с первого взгляда отель произвел на них с Саней зловещее впечатление.
Отель стоял одиноко, в стороне от деревни. Широкое, выстланное пожухлой травой поле пролегало между ним и околицей. Приземистое здание напоминало немецкую казарму. Оконца в два ряда, сдавленные с боков, располагались одно над другим и производили впечатление нацеленных на дорогу бойниц. Отель и примыкавшие к нему постройки — крытый колодец, сараи, гараж — окружала в метр толщиной высоченная стена, сложенная из того же, что и дом, серого ребристого камня. Сверху ограда кое-где разрушилась, и, как видно, давно: провалы заросли ядовито-зеленым мхом.
— Хорош «Приют охотников», — покачал головой капитан Фокин. — Глазу не на чем отдохнуть.
— Может, поищем другое пристанище? — предложил Тарас.
— Жаль время терять. К тому же здесь, как сообщили в полиции, имеются свободные места. Теперь-то я понимаю, почему эта «крепость» пустует, — усмехнулся Фокин, поглаживая пышные усы, по единодушному мнению всей разведроты капитана не украшавшие.
— Давай вернемся, дядя Саня, — настойчиво повторил Тарас. Угрюмый вид отеля не пришелся ему по душе. — В деревне столько вывесок…
— В отеле, — отозвался Фокин, — удобнее всего расположиться, лес рядом. — Он помолчал и мечтательно добавил: — Есть еще один довод. Сказывали, тут знатную форель готовят. Фирменное блюдо. Ее рядом в горной речушке ловят. Знаешь, что такое форель? Королевская рыба!.. У нас на Алтае она водится. Бывало, наловишь ведерко, мать приготовит — за уши не оторвешь. Я за войну и вкус ее позабыл. Давай уж, дружище, остановимся…
В голосе капитана прозвучали просительные нотки. Но Тарас не отозвался, и Фокин, покосившись на парня, неожиданно спросил:
— Да ты, похоже, нечистой силы боишься?
— Дядя Саня, разве я не доказал… — возмутился Тарас.
Даже предположение, что он может чего-то испугаться, показалось оскорбительным. Ведь почти полгода в разведчиках ходил. Когда после освобождения Польши Тарас попал наконец к своим, фокинцы забрали парня к себе. И стал он сыном полка…
— Не обижайся, — примирительно заметил Фокин. — Я подумал: не наслушался ли ты в деревне болтовни о всякой чертовщине. Мне и то успели, пока документы оформлял, про привидения сообщить. На месте отеля прежде старинный замок стоял. В нем, говорят, всякая нечисть водилась. А когда замок разрушили да гостиницу из старых камней сложили, духи и призраки на новое местожительство перекочевали…
Конечно, Саня шутил. Сам он ни в бога, ни в дьявола не верит. Но все-таки!..
Капитан Фокин сладко похрапывал на соседней кровати, а Тарас, окончательно проснувшись, раздумывал. Первую пришедшую на ум мысль разбудить Саню он отверг. Что, если все это только почудилось? В доме вполне может идти ремонт или другие хозяйственные работы. Хорошо он будет выглядеть, подняв ложную тревогу. Саня первый на смех поднимет. «Как же ты, брат, мог так обмишуриться? — скажет. — Не пошла, видно, моя наука впрок». От таких слов впору сквозь землю провалиться. Нет, надо сперва все разузнать. А то получится, как старший сержант Горшков любил говорить: бухнул в колокола, не заглянув в святцы.
Тарас как-то спросил старшего сержанта:
«Ты, дядя Коля, случайно не из попов будешь?»
Горшков расхохотался. Голос у него глухой, простуженный. С зимы сорок второго осип, когда на Ладоге ледяную купель принял.
«Ловко ты меня распознал, — с иронией отозвался старший сержант. — А еще говорят: устами младенца истина глаголет… Нет, Поярков, гончары мы. Испокон веков гончарами были, отсюда и фамилия пошла — Горшков, от ремесла. А что словесные кренделя иногда выписываю, так это от деда. Всю жизнь правду искал, за что и угодил на каторгу…»
Соскользнув с кровати, Тарас натянул брюки, сунул ноги в башмаки. «Вот бы Горшкова сейчас сюда, — подумал. — Он бы мигом во всем разобрался». Когда еще шли бои и надо было провести ночную разведку, капитан Фокин всегда посылал Горшкова. Уж на что в Эстергоме положение у них было аховское. С трех сторон немцы, за спиной Дунай. А им без схемы минирования фарватера возвращаться нельзя… Если бы не Горшков, отыскавший лаз к секретному бункеру…
Тарас тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и снова прислушался. Вскоре скрежет повторился. Звук шел от ближайшей стены. Значит, мастерили в соседнем номере. «Дня людям мало, что ли? — подумал. — Или творят что-то преступное, потому и прячутся?»
Приоткрыв дверь, Тарас выглянул из номера. Вдоль коридора темные полосы перемежались вытянутыми от стены до стены серыми прямоугольниками окон. Близился рассвет.
Различив соседнюю дверь, парень мягко, бесшумно, как учил ходить капитан Фокин, подкрался. В номере не чувствовалось никакого движения. От застоявшейся тишины в ушах стоял звон.
«Неужели их что-то спугнуло?» — мелькнуло опасение. Тарас не смог бы сказать, кого «их». В мифических духов он, конечно, не верил, почти не верил, а точнее — не хотел верить. С детства знал: ничего сверхъестественного в жизни нет, а бояться того, чего нет, глупо. Впрочем, некоторые вещи разуму не подчинялись. Тарас, например, боялся покойников, хотя на фронте встретился со смертью вплотную. Однажды рота целую неделю занимала оборону на изрытом бомбами и снарядами кладбище. Днем Тарас невозмутимо разгуливал среди могил, а ночью, охваченный мистическим страхом, пытался внушить себе: мертвые не опаснее тех живых, что находятся по другую сторону фронта…
Внезапно створка двери поползла, будто ее открыли с внутренней стороны. Тарас инстинктивно отпрянул, но любопытство пересилило… В номере никого не было. Смутно белело на кровати покрывало, тускло светились на стенных часах римские цифры.
Снова потекли минуты. Тарас замер, вслушиваясь в зыбкую тишину и ожидая, что она вот-вот оборвется. Потом решился: осторожно пересек комнату и выглянул в окно. Почудилось, будто по двору кто-то бредет. Всмотревшись, сообразил: тень неподвижна. Это колодец, виденный им накануне. Выложенный из камня, массивный и неуклюжий, он глыбился посреди двора и напоминал старинное надгробие, чему в немалой степени способствовал замшелый навес из бревен, насаженный на толстые металлические столбы.
Тарас успокоился, собрался было вернуться к себе, как вдруг снова раздался скрежет, долгий, заунывный, заставивший задрожать. Шел он теперь от стены слева. Тарас опомнился: чушь какая! Слева находился их номер, где никого, кроме спящего Сани, нет и быть не может.
Бегом вернувшись к себе, Тарас убедился: капитан Фокин спал, не изменив позы. Он обладал завидной способностью отдыхать на полную катушку даже в окопе под аккомпанемент артподготовки… Но кто-то продолжал пилить, было слышно дребезжание металла. Не сидит же чертов работничек в стене?
Страх сменился досадой. Капитан Фокин говорит: вещей непознаваемых нет, есть обстоятельства, тобой не разгаданные. А это означает — враг оказался умнее тебя!
Стараясь производить как можно меньше шума, Тарас придвинул к стене стул и приложил к ней ухо. Очень хотелось простучать перегородку — не пустотелая ли. Но Тарас отказался от искушения, боясь спугнуть неведомого «жестянщика». Звуки теперь не затихали, хотя стали глуше. И тут он обнаружил вентиляционную решетку. Стало ясно: скрежет шел снизу, очевидно, из подвала…
Открыв окно, Тарас бесшумно спрыгнул на клумбу. На фоне светлеющего неба проступили контуры дворовых построек, проемы окон, трубы на крыше. Обойдя здание, Тарас увидел вход в подвал. Дверь была распахнута.
Внизу его снова обступила темень. На миг стало жутковато. Вдруг здесь действительно прячутся злоумышленники, а у него нет оружия… В который раз Тарас пожалел, что сдал трофейный «вальтер». Отличная была штука, стреляла без промаха. Это Саня настоял. Не учел, что они находятся на территории, где всего несколько месяцев назад шли ожесточенные бои. «К чему теперь пистолет, — сказал, — войне конец». Тарас вздумал было возразить, Фокин нахмурился и, дернув ус, что было признаком крайнего неудовольствия, строго заметил: «То, что я сказал, не пожелание, а приказ…»
В подвале пахло плесенью и мокрой глиной. Тарас остановился, сдерживая дыхание. Сердце гремело колоколом, в ушах словно попискивал зуммер. Наконец он сбросил оцепенение. Шаря перед собой руками, чтобы не натолкнуться на невидимое препятствие, Тарас медленно двинулся на шедший из подземелья шум. Теперь он все явственнее различал тупые удары, словно молотком били по глине.
Еще один поворот коридора, и впереди мелькнул неровный, колеблющийся огонек. Тарас прижался к стене, всем телом ощущая ее промозглую сырость. Он никак не мог унять дрожь. Но и повернуть назад было невозможно. Потом себе трусости не простишь.
Новая серия глухих ударов вывела Тараса из бездействия. Прижимаясь к стене, он медленно двинулся дальше. Свет манил, притягивал, и чем быстрее сокращалось расстояние, тем более зловещим он казался. Напрасно Тарас убеждал себя, что ему ничто не грозит. За последние месяцы не было ни одного случая нападения немцев на русских солдат, и парень этому не переставал удивляться. Он-то думал, что в Германии все будет так, как у нас, на советской земле: партизаны, подпольщики, диверсии. А ничего подобного…
Странные люди — эти немцы. Бефель — приказ — для них все. Покорность жителей никак не вязалась с фанатичной воинственностью фашистов на фронте. Сколько сил понадобилось Советской Армии, чтобы победить! А теперь только и слышишь: битте, пожалуйста…
«Противно, до чего фрицы угодливы», — сказал как-то Тарас Фокину.
«Немцы проиграли войну и теперь считают: главная плата победителю — согнуть перед ним голову. Безоговорочное подчинение сильным мира сего веками вдалбливалось в голову немецкому народу, особенно при Гитлере. Чтобы выбить дух рабской покорности, нам понадобится немало времени…»
«Нам?» — удивился Тарас.
«Вот именно, — вздохнул Фокин. — Больше этого сделать некому».
Тарас споткнулся и чуть не упал. В следующую секунду он увидел человека, стоявшего у развороченной стены. Высоченный, тощий, он в одной руке держал кирку, другой поднимал над головой фонарь. Всклокоченные волосы слиплись. Освещенная сторона лица подергивалась. Щеку, бровь и лоб рассекал жуткий бугристый шрам.
Человек, не мигая, смотрел на Тараса одним глазом, застывшим под двумя половинками брови; смотрел с ненавистью, вселяя страх видом изувеченной физиономии.
Тарас взмахнул руками и срывающимся голосом выкрикнул по-немецки:
— Стой! Кто ты?
Человек отпрянул. С глухим стуком упала выроненная им кирка, замигала свеча. Тарас отступил на шаг и вдруг услышал за спиной голос. Он не сразу понял, что голос принадлежит женщине. Лишь когда она настойчиво переспросила, что нужно здесь сыну герр коменданта в столь неурочный час, до него дошло: перед ним хозяйка отеля. Вчера хозяйка заходила осведомиться, довольны ли господа русские приемом и все ли необходимое подано. Затем церемонно представилась владелицей «Приюта охотников» фрау Евой Шлифке.
— Сына герр коменданта, очевидно, напугало это убогое существо? — продолжала женщина, направляя луч электрического фонарика на Тараса. — Не беспокойтесь, юноша, Ганс Майер совершенно безобиден. Я приютила его из сострадания. На фронте Ганс был ранен и сильно контужен. Теперь не в себе. Понимаете?.. Бродит по ночам, «роет окопы». Мы привыкли и не обращаем внимания. Подойди ко мне, Ганс…
Человек со шрамом, опустив голову, покорно протянул фрау Еве руку. Она легонько, как бы успокаивая, сжала его запястье и повела к выходу, не переставая улыбаться. Фонарь, который Ганс Майер продолжал почему-то держать над головой, хорошо освещал все происходящее.
Тарас отступил в сторону, пропустил хозяйку отеля и ее спутника. Проходя мимо, человек со шрамом стремительно повернулся и окинул оробевшего парня пристальным взглядом, от которого стало не по себе.
Во время завтрака Тараса так и подмывало рассказать Сане о своих ночных похождениях. Но капитан торопился. Даже любимую форель ел без аппетита и поминутно подкручивал ус, выражая этим жестом свою озабоченность.
По тому, как Фокин обращался с усами, всегда можно было определить его настроение. Солдаты хорошо изучили привычки ротного и нередко этим пользовались. Когда капитан бывал в добром расположении духа, к нему запросто подходили с любыми просьбами. В один из таких моментов Горшков и выпросил у командира трофейный бинокль, предмет зависти всей роты. Бинокль был цейсовский, двадцатикратного увеличения, в блестящем кожаном футляре. Что только капитану ни предлагали за него в обмен: часы, зажигалки, кортики с наборными ручками. Он неизменно отказывался от заманчивых предложений, а тут вдруг взял и отдал. Только и сказал: «Ну Горшков!.. Умеешь пользоваться моими слабостями…» И перестал о бинокле вспоминать. Весна, победа… До игрушек ли? И лишь когда бинокль перешел к Тарасу, одобрительно хмыкнул.
А произошло это так. Горшков, узнав, что вопрос об отъезде Тараса окончательно решен, опечалился: «Как же ты без нас будешь жить-то? А мы как без тебя?..»
«Я бы никогда из родной роты, — невесело отозвался Тарас. — Но пришел приказ уволить лиц непризывного возраста. Дядя Саня в отпуск едет и везет меня к своим родителям. У нас с ним больше никого на свете нет».
Старший сержант помрачнел. Веснушчатое лицо его, обычно улыбчивое, стало суровым. Таким оно всегда становилось в разведке.
«Домой, значит, едешь? В Россию? — глухо протянул Горшков. — Неисповедимы людские пути-дорожки. Расходятся они у нас на сегодняшний день, Поярков. Ты вот что…»
Старший сержант полез в чемодан, вытащил знаменитый бинокль, бережно продул линзы, уложил снова в футляр и протянул Тарасу. Парень запротестовал: это ж на всю жизнь память о капитане!
«Бери, коли дают, — грубовато сказал Горшков и повторил с усмешкой: — Бери, отрок, и поминай дядьку Миколу незлым словом…»
Получив королевский подарок, Тарас почувствовал себя на седьмом небе, и не было отныне занятия для него интересней, чем рассматривать в бинокль не видимое простым глазом. Мир становился огромным, далекие предметы — близкими.
Вот и сейчас, проводив Фокина к бургомистру соседнего села, с которым капитан должен был определить лесные делянки, подлежащие вырубке, Тарас вооружился биноклем и отправился обследовать окрестности.
Гуляя по селу, парень из любопытства заглянул в католический собор — огромное гулкое сооружение со стрельчатыми сводами. У алтаря в полукруглых нишах и возле колонн, поддерживающих разрисованные фресками своды, стояли деревянные фигуры. Колонн было много. Массивные, с затейливой резьбой, они выстроились двумя рядами, разделяя собор на три неравные части. В мерцающем свете лампад темные кукольные физиономии водили за тобой глазами. Вверх под купол устремлялись разноцветные витражи. И еще был балкончик, обнесенный витиеватой деревянной решеткой. К нему с двух сторон вели лесенки, огороженные такими же резными заборчиками.
Протестантская церковь была поменьше и поскромнее. Никакой позолоты, никаких лепных карнизов и всяких там фресок. Беленные известкой стены выглядели естественно и строго. Пол из каменных серых плит был исшаркан. Но и здесь для молящихся стояли скамейки.
«Черт знает что, — подумал Тарас. — На каких-то сто крестьянских дворов две церкви. На каждую старуху по плацдарму приходится… Посидят, отдохнут, споют хором или в одиночку и уходят с сознанием выполненного долга. А в войну что творили…»
Самым привлекательным местом в протестантской церкви оказалась колокольня. С широкой площадки открывался шикарный вид. Подняться туда можно было по лесенке, круто взбегающей вверх по узкой крутой галерее. Сперва, правда, церковный служитель не пускал его.
— Не положено, — сказал, но, узнав, что он русский, поспешно отступил: — Сын герр коменданта? — воскликнул преувеличенно громко, словно это знакомство его чрезвычайно обрадовало. — Битте, битте! Я сам вас провожу!
В деревне новости разносятся моментально, и все, конечно, уже знали об их приезде. «Только почему Саню упорно называют комендантом? — подумал Тарас. — Сначала фрау Ева, теперь этот дьяк». Спорить он не стал. Может, так надо. Комендант значит начальник. В конце концов Фокин — единственный русский офицер на всю округу, хоть они и приехали сюда с другим заданием…
Тарас прижал бинокль к глазам и занялся изучением местности. К горизонту, поднимаясь все круче, уходили горы, покрытые лесами. Линия их была мягкая, округлая, словно сглаженная. То ли дело Карпаты, где им пришлось воевать. Вот где крутизна! Все вплоть до пушек солдаты втаскивали на себе, потому что лошади такой подъем одолеть не могли. А какие там ущелья, пропасти, сорвешься — и поминай как звали. Или снежные пики, врезающиеся в небо!.. Нет, здешние горы ни в какое сравнение с теми не шли. И название у них скучное — Шварцвальд, Черный лес.
Переведя взгляд пониже, Тарас увидел гостиницу. Даже вывеску, прибитую к воротам, рассмотрел. На желтом фоне черной краской готическим шрифтом выведено: «Приют охотников». Рядом с надписью изображена оленья голова с ветвистыми рогами. Интересно, водятся ли в лесах олени? Наверное, за войну всех перебили…
Двор отеля был пуст. Но вот с черного хода вышла женщина с ведрами в руках. Тарас уже видел ее. Это была кухарка, пожилая немка с узким лицом и впалой грудью. Из двери выглянула хозяйка. Фрау Ева очень симпатичная, а по сравнению с кухаркой просто красивая. Невысокая толстуха, ловкая в движениях, очень подвижная, она, казалось, умудрялась находиться сразу в нескольких местах. Прическа у фрау прилизанная, глаза навыкате — светло-голубые; губы бантиком придавали лицу капризное выражение, которое сразу же исчезало, стоило хозяйке улыбнуться.
Вскоре обе женщины скрылись в доме. На минуту показался бармен, длинный с маленькой головкой мужчина неопределенного возраста. Тарас его сразу невзлюбил. Бармен напоминал лакеев из фильмов про дореволюционную жизнь, угодливых и в то же время себе на уме.
«Вот, собственно, и все знакомые обитатели „Приюта охотников“», — отметил про себя Тарас. Недоставало только ночного знакомца. Но и он скоро появился. Вышел из сарая и, жмурясь от яркого солнца, потянулся, будто спросонья. Мощные цейсовские линзы приблизили физиономию Ганса Майера, разделенную на две совершенно непохожие половины. Справа лицо было как лицо, без особых примет, даже миловидное. Но стоило повернуться левой стороной, и картина менялась. На войне Тарас привык к виду раненых, и все же шрам Ганса Майера, извилистый, со стянутыми складками розовой кожи, вызывал содрогание и отвращение. Наверное, еще и потому, что это было лицо врага: ведь Ганс получил ранение на восточном фронте.
На несколько минут Тараса отвлекли грузовики, проехавшие по дороге в город. Когда же он снова поймал в окуляры фигуру Майера, то удивился: зайдя за сараи, чокнутый немец воровато оглянулся и стал вышагивать вдоль ограды. На первый взгляд движения его выглядели бессмысленными. Вот он дошел до поворота стены, постоял, повернулся и, четко, по-военному отбивая шаг, двинулся обратно. Присмотревшись, Тарас, однако, обнаружил в его ходьбе определенную закономерность. Стоп!.. Майер сделал разворот на девяносто градусов и пошел на сей раз под углом. Отсчитал тридцать шагов и опять развернулся. Сделал еще семнадцать и на этом месте воткнул в землю палку. Тут его что-то спугнуло. Тарас не сразу понял, что именно, и, лишь оторвавшись от бинокля, увидел повозку, въезжавшую во двор. Лошаденкой, лихо размахивая кнутом, правила девчонка. Она подогнала повозку к черному ходу. Из двери тотчас выскочила кухарка и стала помогать девчонке сгружать с подводы бидоны. Ганс Майер тем временем скрылся в сарае.
Тарас спустился с колокольни и помчался в гостиницу. Захотелось поближе рассмотреть ту рыжую… Впрочем, время обеденное, скоро должен вернуться Саня. «Сказать ему или не сказать?» — раздумывал Тарас. С одной стороны, нехорошо что-либо скрывать от капитана, но с другой — о чем толковать? Ни одного факта — сплошная фантазия. Какой-то чужак производит странное впечатление. Ну и что? На то он и калека, контуженный… Но любопытно все-таки, что он там, за сараями, вымерял?.. Нет, надо еще понаблюдать и с выводами не спешить. Ни к чему по-пустому отвлекать Саню, когда у него своих дел по горло.
Когда Тарас вошел во двор гостиницы, повозка еще стояла. Бидоны, уже пустые, лежали в ней на боку. Гнедая тощая кобылка, понурив морду, лениво обмахивалась хвостом. Вид у нее был заморенный. Тарас пошарил по карманам, но ничего подходящего не обнаружил. В роте он частенько подкармливал лошадей хлебом, густо посыпанным солью, — солдатской пайки хватало с избытком, можно было поделиться.
— Отойди от повозки! — услышал Тарас и обернулся. Позади с кнутом в руках в воинственной позе стояла девчонка. Вблизи он ее рассмотрел: рыжие жесткие волосы, причесанные пятерней, щеки, нос густо усыпаны золотистыми конопушками. Даже пушок на обветренных руках отливал желтизной. Рыжуха, как сразу мысленно окрестил ее Тарас, ростом была пониже его. Из-под куцего ситцевого платьица выглядывали острые колени. Подойти к незнакомому парню она, как видно, не решалась, но для храбрости говорила нарочито громко и грубо.
— Что понадобилось? Нечего нос совать. Ты кто?
Зеленые девчоночьи глаза смотрели зло.
— А ты? — в свою очередь спросил Тарас. Боязливость девчонки, прикрытая вызывающей дерзостью, забавляла и льстила. — Я-то тут живу.
— Постоялец, что ли? Да ты, никак, тот самый русский? Сын герр коменданта, да?..
— Точно.
Девчонка исподлобья всматривалась в него, незаметно одергивая подол платья, из которого давно выросла.
— А почему по-немецки хорошо говоришь?
— У ваших обучение прошел, практическое…
— В плен взяли, что ли?
— Черта с два… На улице схватили, заперли в теплушку и ту-ту в фатерланд…
— А не врешь? — подозрительно спросила девчонка.
— Радости мало — такое сочинять.
— А где жил?
Рыжуха явно заинтересовалась новым знакомством, но дистанцию, достаточную для того, чтобы в любой момент удрать, все же сохраняла.
— На юге возле Клиенталя на бауэра «пахал», пока не убежал. Долго по Польше скитался, ждал наших. Натерпелся всякого, но зверюгу-бауэра не забуду никогда. Бил почем зря…
— Богатые все такие…
— Этот гад без плетки не ходил. — Тарас переступил с ноги на ногу, и Рыжуха испуганно дернулась. — Да ты вроде боишься меня?
— Еще чего!.. Знаю я вас. Останавливались как-то в деревне американские солдаты, так всех кур перестреляли и за девушками гонялись.
— Это ж союзнички. Различать надо, — обиделся Тарас. Он знал по рассказам капитана Фокина на политчасе, что эти районы освобождали американцы, а позже по Берлинскому соглашению Тюрингия отошла к нам.
— Кто вас разберет, — сморщила Рыжуха нос.
— Не ребенок, соображать должна и понимать разницу между Советской Армией и всякими там…
Губы Рыжухи тронула ухмылка, но тут ее позвали.
— Гертруда, возьми деньги, — донесся из кухни переливчатый голос фрау Евы.
Девчонка скрылась за дверью, а через минуту оттуда раздались вопли. Сначала ничего нельзя было понять. Потом Тарас разобрал:
— Как можно? Ну как можно! С каждым разом вы платите все меньше. На такие гроши разве проживешь? Ноги протянешь, сдохнешь…
Фрау Ева что-то сказала. В ответ послышалось:
— От ваших обещаний наша семья давно опухла. Пропадем от голода. Марки сейчас ничего не стоят!..
На сей раз и фрау Ева повысила голос.
— Вот что, — произнесла высокомерно. — Другие предлагают мне молоко по более низкой цене, но я сентиментальна, жалею родственников и потому пока беру у вас. Пока!.. Понятно? Советую прекратить истерику, а то будет поздно. Иди, передай дорогой сестричке все, что я сказала. Время теперь такое, каждый должен думать о себе. Прощай!
Рыжуха выскочила на крыльцо со слезами на глазах. Тарас, увидев ее, расстроился. «Заступиться за девчонку, что ли? — мелькнула мысль. — Должна же фрау Ева подумать о людях, войти в их положение. Тетка вроде бы добрая…» Но когда он сказал об этом вслух, Рыжуха изумленно переспросила:
— Добрая? Как же…
— Фрау Ева Шлифке…
— Никакая они не Шлифке, — перебила Рыжуха. — Дрянь она, Флик… Всегда обирала своих клиентов. Эсэсовская гадина!..
Девчонка оттолкнула Тараса, вскочила в повозку и хлестнула кобылку кнутом.
Стук колес давно затих за воротами, а Тарас все еще стоял, глядя ей вслед. В нескольких фразах, брошенных девчонкой в гневе, он получил целый ворох информации, в которой необходимо было разобраться.
В первую очередь, путаница в именах: Флик — Шлифке! Любезная, улыбчивая фрау Ева — дрянь, грабящая клиентов? Что-то не вяжется… И откуда у Рыжухи такая неуемная злость? Как она сказала: эсэсовская гадина! Но фрау Ева при первом знакомстве сообщила, что муж ее, солдат-пехотинец, погиб на фронте в первый год войны, а с наци она никогда никаких отношений не поддерживала. Вот какие дела!..
Черт возьми всех этих немцев и немок. Никому до конца верить нельзя…
Ночь напролет лил дождь. Стояла глубокая осень, но до сих пор она не заявляла о себе по-настоящему. И вот сразу все переменилось. Отель, мрачно выглядевший в солнечные дни, теперь и вовсе навевал уныние.
Лежа в постели, Тарас долго прислушивался к тягучему, надрывному посвисту ветра в печных трубах, к подрагиванию стекол. Слышался надоедливый дробный перестук капель. Дождь то затихал, то вновь с неистовой силой барабанил по набрякшей земле…
Проснулся Тарас от непонятной тревоги. Будто что-то важное забыл сделать или не додумал до конца нужную мысль. События последних дней представлялись ему сейчас ничего не стоящей чепухой. Тем не менее они назойливо возникали перед глазами.
Что же произошло с тех пор, как они поселились в отеле? В сущности, решительно ничего особенного. Он узнал о существовании контуженного Ганса Майера, ночного «мастерового», развлекающегося нелепыми занятиями. Фрау Ева Шлифке, хозяйка отеля, имела, оказывается, запасную фамилию, что вызывало у Гертруды недовольство. Богатая фрау и бедная племянница…
Разрозненные, ничего не значащие фактики рассыпались, как патроны на ладони, и не было обоймы, куда бы можно было их загнать. Просто Тарас чувствовал: что-то есть… Фронтовая школа многому научила. И не мудрено, учителя были отменные. Только перенимай, греби обеими руками сложную разведывательную науку. И Горшков, и Фокин, каждый на свой лад, твердили: «Умей наблюдать и за внешними признаками видеть суть явления…»
Тарас вздохнул. Конечно же, они правы, но где она тут — суть! Интуиция — вещь сама по себе неплохая. Но связывать воедино, казалось бы, несовместимые явления, делать выводы — для этого нужен жизненный опыт капитана Фокина.
Тарас закрыл глаза, но сон не шел. Беспокойство нарастало. Хоть бы Рыжуха появилась, что ли. Если удастся вызвать девчонку на откровенность, хорошо бы выяснить подробности о ее взаимоотношениях с «любимой» тетушкой. Куда она запропастилась? Три дня не показывается. Может, из-за погоды? Дорога превратилась в месиво, лошаденка ее, наверное, обессилела… Но идти самому в деревню неудобно. Зачем наводить на мысль, что сын герр коменданта интересуется взаимоотношениями обитателей деревни с хозяйкой отеля. Так недолго всех врагов переполошить, если они, конечно, есть. А если нет, то и расспрашивать не имеет смысла.
Куда ни кинь, сказал бы Фокин, всюду клин… Впрочем, про Майера спросить у Рыжухи безопасно. Наверное, она знает, действительно ли этот тип чокнулся после ранения и в каком чине служил… Постой!
Тараса будто озарило. Как же он раньше не вспомнил? Вчера утром с колокольни, ставшей его излюбленным местом, Тарас увидел, как Майер вышел из сарая с ящиком на плечах. Сгибаясь под его тяжестью, контуженный проковылял к дому. По обыкновению осмотревшись, скрылся в подвале. Что в этом ящике? Уголь, цемент? Ящик длинный, неуклюжий… А вдруг что-то другое? Оружие, например, или взрывчатка. Правда, на диверсанта Ганс Майер походил мало. Двигался с трудом, приволакивая ногу. Рука тоже сгибалась плохо. И все же… Чем черт не шутит, когда привидения спят.
Возвратившись в отель, Тарас дождался, когда кухарка позвала Майера обедать. Тот вышел из подвала и отправился в малый зал, где его обычно кормили. Тарас только этого и ждал. Он юркнул в подвал и, уверенно пройдя извилистым, уже знакомым коридором, очутился в просторном помещении. Свет с улицы проникал сюда через зарешеченное оконце, расположенное под потолком. На полу стояло множество бочек, бутылей, мешков. Тут же оказался ящик, с таким трудом принесенный Гансом Майером. Тарас бросился к нему, надеясь на необыкновенное открытие. Велико же было разочарование, когда он обнаружил на дне несколько свертков брезента да два мотка веревки.
«Ерунда какая-то, — растерянно подумал Тарас, — такие бесполезные вещи…»
Он побрел к выходу. Во дворе никого не было. На минуту показалась кухарка, вылила воду в выгребную яму и тут же скрылась. Пора было на обед, но Тарас медлил, сам не зная почему. Есть не хотелось, тем более в одиночку. Саня предупредил, что вернется лишь к вечеру. Он целыми днями пропадал на лесных участках и по окрестным деревням, присматривая за тем, как рубится и вывозится лес к местам погрузки.
Из отеля вышел Ганс Майер, проковылял через двор и скрылся в сарае. «Взглянуть бы одним глазком, что он там делает», — подумал Тарас и с безразличным видом стал описывать вокруг сарая концентрические круги. Рядом с дверью было прорублено окошко размером с отдушину, затянутое сеткой. В него можно заглянуть…
То, что увидел Тарас, позабавило. В углу сарая стояло старое-престарое бархатное кресло. В нем, закинув ногу на ногу, сидел Ганс Майер и курил. В воздухе стоял душистый аромат. Тарас чуть не расхохотался; предполагал бог знает что, а человек, оказывается, отдыхает после обеда.
В тот момент парень не нашел ничего особенного в представившемся ему зрелище. Ну дымит контуженный Ганс, наслаждается — и пусть себе. А сейчас вдруг осенило. Сигара!.. Толстая длинная сигара с золотисто-красным ободком. Чертовски дорогая штука. Тарас видел сигары один раз. Это было в начале сорок пятого… В одной из вылазок на Дунае разведчики проникли в генеральский блиндаж и захватили его обитателя. На столе лежала большая красивая коробка. Она была открыта, и в ней лежали такие вот штуки. Капитан Фокин взял одну, понюхал, чиркнул зажигалкой и закурил. «Настоящая гавана!» — констатировал он. По блиндажу поплыл душистый аромат…
Тарас откинулся на подушку. «Итак, подведем итоги, — сказал, подражая капитану Фокину. — Ганс Майер вчера курил гавану или сигару какой-то другой марки. Сигара — предмет роскоши. Откуда она могла взяться у солдата? Говорят, Майер служил в вермахте рядовым, да и теперь его положение не стало более аристократическим: живет в доме из милости, значит, собственных средств к существованию не имеет, почти нищий…»
На улице продолжал свирепствовать ветер, по оконному стеклу бежали мутные струи, но Тарасу ничто теперь не мешало. Мысли приняли конкретное направление. «Немцы курят всякий суррогат, — размышлял он, опять-таки невольно копируя ротного. — Хороший табак — дефицит, стоит кучу денег, которых у контуженного, если он тот, за кого себя выдает, нет и быть не может. Привычка к послеобеденной сигаре типична только для богатых — так во всех книжках описывается. А у немцев что ни генерал, то фон-барон. Забавно…»
С такими мыслями Тарас задремал. Шорох дождя отодвинулся куда-то вдаль и стал похож на всплески реки, когда она на повороте мягко накатывается на пологий берег. Течение, закругляясь, теряет силу, чтобы снова набрать ее чуть ниже и смыть с песчаного плеса кровь и гарь — страшные следы, оставленные войной. Тарасу никогда этого не забыть. Пройдут годы, десятилетия, а он в снах и наяву будет видеть кипящий в разрывах Дунай под Эстергомом и слышать истошный визг мин…
Их оставалось двое, меньше половины группы, ушедшей накануне в разведку. А начиналось так хорошо… Горшков, возглавлявший разведчиков, рассчитал правильно: группа, чтобы не привлечь внимание противника, должна быть минимальной. Задание деликатное: добыть схему минирования реки, иначе Дунайской флотилии не пройти к Комарно. Путь в немецкий тыл был выбран тоже удачно. Горшков предложил воспользоваться городской канализацией. Ароматы там, конечно, не райские, идти придется чуть не по колено в грязи, согнувшись в три погибели, зато достаточно безопасно. Выход, разведанный заранее, намечался в глухом месте загородного парка, вдали от домов и улиц. Но никто не знал, что как раз накануне немцы поставят здесь зенитную батарею…
Тарас с надеждой вглядывался в Горшкова. Уж кто другой, а дядя Коля непременно придумает самый лучший выход из положения. Они лежали на берегу у самой воды. Отходить некуда, разве что нырнуть в свинцовые волны Дуная. Но при минусовой температуре это все равно означало конец, воспользоваться же лодкой или плотом смысла не имело: река простреливалась.
Горшков смотрел на Тараса с болью и раскаянием. Старший сержант клял себя за то, что взял парня в разведку вопреки желанию капитана Фокина.
«Обойдетесь сами, — твердил тот сердито. — Незачем мальчишку таскать. Мал ведь…»
Но Горшков, которого Тарас накануне умолял не уступать ротному, стоял на своем. Поскольку идти предстоит через канализацию, выходные люки, местами полуразрушенные, могут оказаться настолько узкими, что в них, кроме пацана, никто не пролезет. Да и не впервой такое Пояркову. Он — испытанный боец…
Ротный в конце концов сдался.
«Ладно, — махнул рукой, — отпущу. Но помни: под твою личную ответственность…»
Немцы подползали справа и слева. Они уже не стреляли, намереваясь захватить русских разведчиков живыми. Горшков припечатал к земле троих короткой автоматной очередью, но остальные с величайшей осторожностью продолжали к ним подбираться.
«Подавайся чуток вправо, Поярков. — Горшков указал на лежащую неподалеку от них посудину — не то мотобаржу, не то катерок. — Беги первым. Я прикрою!»
Выждав момент, Тарас ужом скользнул по песку, потом вскочил и побежал. Запоздало простучала автоматная очередь, пули пропели над головой. Тарас успел засечь вспышки выстрелов, навел туда автомат и, крикнув: «Жми, дядя Коля! Я готов!» — нажал на спуск.
Горшков тяжело плюхнулся рядом.
«А не забраться ли нам в эту лохань? — прохрипел он, изучая подбитый катер. — Какое ни на есть, а прикрытие».
Через минуту они были уже внутри суденышка, наполовину осевшего в воду. Огромные пробоины зияли в бортах, и волны, набегая на берег, осыпали разведчиков ледяными брызгами. На дне тоже плескалась вода.
«Одно утешение — от жажды не помрем, — пошутил ни при каких обстоятельствах не унывающий Горшков. — Сколько у тебя патронов?»
«Один диск. А что?»
«Переставь автомат на одиночный огонь, стреляй экономно. Нужно продержаться хотя бы до темноты».
Горшков подобрался к пробоине и швырнул гранату. Послышались крики раненых… Но тут рядом с Тарасом разорвался снаряд. На миг он потерял сознание. Очнулся: кто-то теребил его за плечо…
— Вставай, дружище, пора!
Парень не сразу перешел от сна к яви. Еще некоторое время казалось, что бой не стихает и ледяные волны Дуная вот-вот накроют его с головой. С усилием разлепив глаза, Тарас увидел улыбающееся усатое лицо, такое близкое и родное, понял, что перед ним Саня и они не на передовой, а в самой обыкновенной мирной командировке…
Утро выдалось холодным и мглистым. В номере стоял полумрак — впору зажигать лампу. Пока Тарас плескался у рукомойника, Фокин навел глянец на сапоги. Ротный обладал способностью выглядеть подчеркнуто аккуратно даже в окопах. Когда грязь по колено, умудрялся ходить в начищенной обуви и с белоснежным подворотничком.
— Тебе форель пока не надоела? — спросил Фокин. — А то я опять ее на завтрак заказал.
— Нет, — соврал Тарас, хотя рыба, черт бы ее побрал, стояла поперек горла.
После завтрака Фокин накинул плащ-палатку и извиняющимся тоном сказал:
— Наверное, тебе неохота мокнуть под дождем, а?
Вчера капитан обещал взять Тараса с собой в лес. Менять намерения, пусть и по объективным причинам, было совсем не в его правилах. Поэтому и чувствовал себя виноватым.
— И то верно, — согласился Тарас, хоть перспектива торчать весь день в отеле была не из приятных.
Фокин оценил деликатность парня и легонько потрепал его черные жесткие волосы:
— Не скучай. По возможности. Я постараюсь поскорее вернуться. Выше нос, гвардия!
Тарас в ответ улыбнулся, а на душе было просто паршиво. Он представил, как будет слоняться из угла в угол, не зная, куда себя деть. Единственную книжку, которую Тарас случайно нашел в полковой библиотеке и прихватил с собой — «Приключения Тома Сойера», он перечитал не менее пяти раз и знал почти наизусть.
«Чем же заняться?» — думал, глядя в окно на двор и дорогу, ведущую в деревню. Ливень не унимался. По неровной брусчатке катились потоки воды. Они то сливались, образуя чуть ли не реку, то разбегались тонкими ручейками и прыгали по камням.
Заглянув в зал, Тарас некоторое время наблюдал за работой бармена. Тот, изогнувшись, вытянув руки, наполнял пивом высокие стеклянные кружки. Вырываясь из крана упругой черно-коричневой струей, пиво пенилось. Надо было обладать обезьяньей ловкостью и сноровкой, чтобы его не пролить.
Шурша юбкой и распространяя парикмахерский запах, в зал вплыла хозяйка. Она приветливо раскланивалась с посетителями бара. Увидев Тараса, растянула губы-бантики, спросила, не нужно ли чего сыну герр коменданта. Фрау Ева постоянно оказывала парню разные знаки внимания. Стоило им встретиться, как фрау непременно осведомлялась, нет ли какой-либо просьбы. Произносила слова с непременной милейшей улыбочкой, но выражение глаз оставалось холодным.
Хозяйка скрылась на кухне. Посетители бара лениво потягивали пиво. В воздухе плавал сизый дымок, от дешевых сигарет стояла ужасная вонь.
Тарас потолкался в зале, затем по скрипучей лестнице поднялся на второй этаж. Здесь он еще не был. Так же, как внизу, вдоль коридора шли номера. На каждой двери белела эмалированная табличка с цифрой, и лишь на двух крайних обозначений не было. Вероятно, тут находились апартаменты хозяйки. Последняя дверь была настежь распахнута.
Тарас заглянул в комнату. Справа диван, обтянутый коричневым плюшем, у окна — массивное, с резьбой по дереву бюро, наклонная крышка испачкана чернилами. В углу — старинной работы книжный шкаф, на застекленных полках множество книг. Толстые, в разноцветных с золотым тиснением переплетах, они выстроились, как на смотре. Тараса неудержимо потянуло к шкафу. Читал он по-немецки, правда, не так хорошо, как говорил. Болтать выучиться легче, а прочесть написанное, да еще витулистым готическим шрифтом, удавалось с трудом. «На худой конец хоть картинки погляжу», — решил.
Взгляд упал на валявшийся в кресле толстенный в сафьяновом переплете альбом. Очевидно, кто-то недавно его рассматривал, потом заторопился, даже металлические замочки позабыл защелкнуть. С пожелтевших фотографий глядели чужие физиономии. Снимки были портретные и групповые, сделанные, как правило, на фоне холстов, разрисованных аляповатыми пейзажами, старинными замками. Люди были сфотографированы в нарядной одежде: мужчины в тройках, сытые и довольные, с усердно выпученными глазами; женщины в кружевах, оборках, с толстыми детьми на коленях.
Усевшись поудобнее в кресле, Тарас с любопытством листал картонные страницы. Интересно, как жили буржуи при Гитлере. Небось купались в роскоши. Всю Европу ограбили, из Советского Союза сколько добра повывезли!.. На одном снимке Тарас узнал хозяйку, совсем молоденькую фройляйн с косичками. Потом ее фотографии стали попадаться чаще, и на каждой она становилась старше, пока не приобрела теперешний вид. Уголки карточек были аккуратно заправлены в полукруглые вырезы. Снимки подогнаны точно по размеру, под ними проставлены даты — все выполнено с немецкой педантичностью. Вдруг на одной из страниц Тарас обнаружил два пустых места. Фотографии еще недавно были: на бумаге остались два темных, не успевших выцвести прямоугольника.
Через страницу снова не хватало двух фотокарточек, затем еще трех. «Похоже, нарочно вынули», — подумал Тарас и удивился: зачем? Что заставило владелицу альбома бросить его в кресле, а не положить с присущей ей аккуратностью на место? Для какой цели изъяты хранившиеся годами снимки? Возможно, какие-то лица не предназначались для посторонних глаз, компрометировали ее?..
Задумавшись, Тарас машинально перекинул еще несколько листов. На глаза попалось мужское лицо, показавшееся очень знакомым. Сказать, кто это, он сразу не смог и мучительно задумался: «Где я его видел? Такие характерные черты…» Вытащив снимок, Тарас перевернул его и прочитал сделанную на обороте четким каллиграфическим почерком надпись: «Милой Еве от любящего Курта. Год 1933».
Выходит, фотография подарена хозяйке близким человеком, не исключено, что женихом или мужем. Но где… где он мог видеть этот нос с горбинкой, высокий покатый лоб, тяжелый подбородок? Тарас вставил снимок на место. Разглаживая фотографию, он прикрыл ладонью половину лица. И вдруг!.. Что же получается?!
Не успел Тарас захлопнуть альбом, как за спиной раздался гневный окрик:
— Ты что тут делаешь, негодный мальчишка?
На пороге стояла фрау Ева. На щеках пятнами горел румянец. От привычной заученной любезности не осталось и следа.
— Кто, черт побери, разрешил заходить в мои комнаты? Кто позволил по-свински рыться в семейных реликвиях? — вопрошала хозяйка сдавленным от ярости голосом, наступая на Тараса. Губы ее побелели, руки тряслись.
Тарас торопливо вскочил, уронив альбом на пол. Показалось, разгневанная женщина вот-вот его ударит. Допустить этого парень не мог. В душе все возмутилось. Чтоб его, солдата, ударила какая-то фрицевская фрау!..
— Ничего с вашими паршивыми реликвиями не сделалось! — выкрикнул Тарас.
Наверное, то, что он в запальчивости сказал это по-русски, отрезвило фрау Еву больше всего. Она вздрогнула, отшатнулась. Метнула в него ненавидящий взгляд и, отступив на шаг, глухо произнесла:
— Прошу вас впредь, молодой человек, соблюдать приличия. У нас не принято заходить в личные апартаменты без разрешения.
А Тарасу стало весело. Он почувствовал себя большим и сильным. «Ага, боишься, — подумал не без злорадства, — проклятая буржуйка. Придет время, и отберут у тебя частную собственность. Пусть такие, как Рыжуха, пользуются!..»
— Извините, фрау Шлифке! — Он чуть не назвал ее Флик, но сдержался. Зачем преждевременно раскрывать свои карты? И с холодной вежливостью заключил: — Постараюсь в дальнейшем правил не нарушать. Заберите ваш альбом. Исторической ценности, мне кажется, этот документ не имеет.
Он поднял с пола и протянул хозяйке альбом. Фрау Ева поблагодарила, но во взгляде притаился страх. Показать бы ей язык или пройтись перед носом колесом!.. Тоже мне приличный дом. Кричит, как базарная торговка… Но Тарас вовремя вспомнил: разведчику, каковым он в глубине души не переставал себя ощущать, детские выходки не к лицу.
Пора было все рассказать Фокину. В гостинице творились непонятные дела, и разобраться в них можно было только сообща. Но Саня пришел смертельно уставший, стянул сапоги, швырнул в угол, вопреки обыкновению даже не почистив, что само по себе было из ряда вон выходящим фактом. Сбросив гимнастерку и брюки, Фокин упал на кровать, заявив, что ужинать не будет.
— Нет, ты понимаешь, — сказал возмущенно, — вздумали рубить мачтовый лес. Он, видите ли, у дороги стоит, вывозить удобней. Ну и ловкачи! — И, повернувшись к Тарасу, пояснил: — А того не соображают, что не сегодняшним днем жив человек. Пускать на дрова мачтовый лес — преступление. Потомки никогда не простят нам этого!
Капитан оставался верен себе: ему до всего было дело. Тарасу не забыть одного случая. Произошло это во время боев под Будапештом. Немцы оборонялись на территории какой-то фабрики. Они засели в центральном производственном корпусе и отчаянно сопротивлялись. Командир полка решил послать туда огнеметчиков, чтобы, как он заявил, выжечь этих гадов, своей же пользы не понимающих.
Узнав о намерении комполка, Фокин подошел к нему и попросил:
— Не делайте этого, пожалуйста, товарищ майор.
— Тебе что, фрицев жалко? — разозлился тот.
— Не в них дело. Вы знаете, что это за фабрика?
— Понятия не имею. Да и плевал я на подробности. О другом голова болит.
— И у меня болит. Здесь уникальные детские протезы делают. Для многих стран. Я у старика-мадьяра узнал.
— Раньше делали. Но что из того?
— Так ведь для ребятишек же, — тихо проговорил Фокин. — Их сейчас вон сколько — калек… Давайте попробуем немцев выкурить. Буквально! Стекла с наветренной стороны в окнах повыбиты, и если против них положить солому да поджечь…
— Выдумщик ты, Александр Иванович, — покачал головой командир полка, но в голосе послышалось уважение. — Ну да разрешаю, пробуй…
Капитан Фокин рассчитал правильно. Дым плотно заполнил здание, и немцы не выдержали, выкинули белый флаг. Фабрика была спасена от разрушения.
Тарас собрался спросить Фокина, почему же именно им, русским, потомки не простят вырубки мачтового леса, принадлежащего немцам, но Саня уже спал. Широко раскинув руки, он лежал на спине и то сердито причмокивал губами, то улыбался. Он и во сне переживал дневные неприятности, а может, снилось что-то другое, родители, например. Те в каждом письме повторяли: все, кто остался в живых, возвратились домой, а сынок их единственный никак не может расстаться с проклятой неметчиной и утешить их на старости лет. Писали они и о «внучике», которого будут рады-радешеньки принять как родного.
Поговорить не удалось и утром. Фокин торопливо позавтракал, а когда Тарас заикнулся о том, что ему нужно держать военный совет, только замахал руками.
— Потерпи, дружище. Очень спешу. Надо собрать рабочих и объяснить как дважды два четыре, что они губят свое, кровное. Да и бургомистра предупрежу. Пусть не самовольничает!
Фокин убежал, даже не выпив кофе, чем очень огорчил фрау Еву. Стараясь угодить герр коменданту, она варила кофе из своих личных запасов и завтрак подавала сама, в то время как других обслуживали кухарка или бармен.
Тарасу показалось — это неспроста. Выслуживается. Вчерашнему эпизоду Ева придавала большое значение и конечно же гадала: сказал ли мальчишка отцу о случившемся или нет?
Убрав со стола, фрау Ева как бы между прочим спросила, чем намеревается сегодня заняться сын герр коменданта. Ей показалось, будто он интересуется книгами? Если так, она с радостью предлагает воспользоваться своей библиотекой, поэтому комнату наверху специально оставила открытой.
Тарас удивился; что это — хитрый ход, которым его намерены сбить с толку? Или все, что он надумал, ахинея чистейшей воды? Тогда и остальные наблюдения не более чем плод разыгравшегося от безделья воображения. А как же быть с Гансом Майером и его странными занятиями? Как расценивать его поиски?..
Мысль о поисках возникла ни с того ни с сего. Но как же он прежде не додумался? Ну конечно, Ганс что-то ищет. Причем действует по заранее обдуманному плану. Сперва методично обследовал подвал, выстукивая стены. Потом перенес внимание на сараи, перешел к гаражу на северную половину двора… Теперь Тарас знал точно: Ганс Майер занят поисками по определенной системе. Остается узнать, что же он ищет.
Затем мысли снова вернулись к хозяйке и альбому. Значит, вчерашний гнев Евы вызван лишь тем, что Тарас вел себя неприлично? Но фотография… Как быть с ней? Там определенно запечатлен Ганс. Тарас не мог ошибиться, особенно когда закрыл левую сторону лица и взглянул на ту, что не изуродована.
Это он. Несомненно он! Однако как объяснить надпись: «Милой Еве от любящего Курта»? Может, под прикрытием контузии хозяйка скрывает близкого человека, может быть, мужа. Глупость, зачем таиться? В лагерь для военнопленных калеку все равно не заберут…
Тарас был окончательно сбит с толку. Скорее всего, он ошибся, на фотографии не Ганс, а просто похожий на него человек. Следует еще раз проверить… Коли хозяйка разрешила беспрепятственно заходить в комнату, почему не воспользоваться моментом?
Тарас поднялся по скрипучей с темными дубовыми перилами лестнице и постучал в крайнюю дверь.
— Войдите, — раздался голос фрау Евы.
Увидев Тараса, она в восторге всплеснула руками. Как хорошо, что сын герр коменданта воспользовался ее приглашением. Она счастлива предложить ему книги. Здесь много писателей, получивших всемирное признание. Гете, Шиллер, Гейне… Несмотря на запреты наци, она сумела сохранить свою скромную библиотеку в неприкосновенности.
Краем глаза Тарас сразу увидел лежавший на бюро альбом. Если там действительно находилось что-то запретное, его полагалось бы убрать.
Открыв дверцу книжного шкафа, парень заинтересованно разглядывал корешки книг. Фрау Ева какое-то время стояла рядом, давая советы относительно очередности чтения. Потом извинилась и ушла, сообщив, что ей необходимо распорядиться по кухне.
Выждав, когда шаги хозяйки затихли на лестнице, Тарас бросился к альбому и, открыв застежку, лихорадочно перелистал. Сперва не обнаружил злополучной фотографии и с облегчением вздохнул: так он и предполагал… Но, перевернув несколько страниц, увидел тот снимок. Закрыл рукой левую половину лица — на сей раз сходство не показалось таким уж очевидным.
Выбрав книгу с картинками, юноша сунул ее под мышку и спустился к себе. Попытался читать, но из этой затеи ничего не вышло. Многие слова были незнакомы, а бесконечные артикли, опускаемые в немецкой разговорной речи, сбивали с толку. Отложив книгу, Тарас задумался.
В пятнадцать лет он, в силу обстоятельств, привык анализировать поведение окружающих взрослых. Полная опасностей жизнь разведчиков, когда постоянно приходилось решать задачи со многими неизвестными и по едва уловимым признакам делать точные выводы и обобщения, выработала в нем качества, не свойственные сверстникам, — приучила быть наблюдательным, вдумчивым. Недаром старший сержант Горшков после того, как Тарас внес как-то дельное предложение, сказал: «Ты, Поярков, становишься мудр, аки змий. Не отрок, а пророк!..»
Облокотившись о подоконник и глядя на унылый двор, Тарас продолжал раздумывать, пытаясь установить зависимость между различными эпизодами, которые последовательно разыгрались у него на глазах. Связь несомненно существовала. События шли своим чередом, нарастали, близились, по-видимому, к своему завершению. Неумение охватить все разом, сориентироваться в нагромождении множества мелких деталей угнетало. Не хватало жизненного опыта. Но если уж быть до конца честным, то и с Фокиным он не поделился до сих пор потому, что боялся насмешки. «Ну и что? — скажет Саня. — Подумаешь, страсти-мордасти. В Шерлока Холмса играешь?»
За воротами послышался стук колес. Тарас увидел въезжавшую во двор знакомую повозку Рыжухи и обрадовался. Наконец-то! Теперь уж он непременно расспросит девчонку обо всем. Гертруда должна многое знать.
Подождав, когда бидоны с молоком были выгружены и Рыжуха освободилась, Тарас подошел.
— Добрый день! Как цены на молоко? — спросил весело и улыбнулся. Рыжуха производила впечатление независимой, дерзкой. И в то же время вызывала жалость.
Она смерила Тараса насмешливым взглядом и ответила: цены на продукты прежние, сыну герр коменданта должно быть известно, что в Германии давно существует карточная система. Продукты строго нормированы, а покупать на черном рынке ее семье не по карману.
— Меня, между прочим, зовут Тарасом. А тебя Гертрудой?
— Откуда знаешь?
— Сорока на хвосте принесла, — усмехнулся он, но, заметив, что девчонка нахмурилась, пояснил: — Слышал, как фрау Ева окликала.
— Наблюдательный… Я на самом деле Гертруда Шлифке, племянница хозяйки отеля. Моя мать и гадина Ева — сестры. Только мы совсем бедные.
— Вот и хорошо!
— Дурак, что ж хорошего? — огрызнулась Гертруда. — Богатым быть — горя не знать…
— Теперь все, переменится, — горячо воскликнул Тарас. — В Германии, как и в Советском Союзе, власть будет принадлежать рабочим и крестьянам. А богатых побоку!
— Сказочки. Не бывать этому. Никто добром не станет делиться…
— А у них и спрашивать нечего. Землю, дома, заводы надо отобрать. Вам все народы помогут.
Рыжуха обидно хмыкнула, но больше не возражала.
— Хочешь покататься? — неожиданно предложила она. — Садись в повозку.
Тарас не заставил себя упрашивать.
— Только с ветерком, — попросил весело.
— Что есть с ветерком?
— Очень быстро. Шнель-шнель…
— Ладно. Так я тоже люблю.
Гертруда стегнула лошадь. Повозка выкатилась за ворота и, тарахтя, помчалась по выщербленной дороге. Навстречу попался старик. Остановившись, проводил повозку взглядом. Вероятно, не мог взять в толк, с кем это раскатывает дочь соседа.
Тарас живо представил себя со стороны. Кургузый серый пиджачишко, зауженные по здешней моде брючата, коричневая кепчонка с пупушкой на макушке… Типичный аккуратный немецкий мальчик — противно до тошноты.
Зря все-таки Саня не разрешил остаться в форме. Была бы на нем гимнастерка с бриджами, сапоги, пилотка со звездой, медаль на груди — совсем иное дело. Никому не надо объяснять, кто ты, откуда. Что бы капитан Фокин ни говорил, какие доводы ни приводил, он в корне неправ. Тарас уступил лишь потому, что иного выхода не было. Накануне отъезда они крепко поссорились.
…Саня пришел утром веселый и громогласный. Любовно погладив усы, закричал с порога:
«Собирайся, едем!»
«В Россию?» — обрадовался Тарас.
Уже неделю они ждали приказа о переводе Фокина в разведотдел армии. Его повышали по службе и перед новым назначением разрешили использовать отпуск, которого капитан не имел всю войну. Было заранее решено: Фокин оставляет Тараса у своих стариков или определяет в суворовское училище.
«Пока малость поближе отправимся, — охладил восторг Тараса капитан. — Понимаешь, дело какое… Можно было, конечно, отказаться, но уж очень начальник тыла просил. Работы, говорит, у тебя сейчас нет. Роту фактически сдал, а приказ когда еще придет…»
«Куда ехать-то?» — Тарас проворно натягивал гимнастерку.
«Погоди одеваться, — остановил парня Фокин. — Возьми-ка вот…»
Он раскрыл принесенный с собой чемодан, вынул костюм и башмаки со шнурками.
«Что это?» — удивился Тарас.
«Новое обмундирование». — Саня отвел глаза.
«А форма?»
«Так нужно».
«Почему?» — возмутился Тарас. Его без объяснений лишали воинской формы!
Капитан Фокин посмотрел на него умоляюще.
«Послушай, — начал нерешительно и тут же на себя рассердился: — Ну вот что, уговаривать не привык, ты, сдается, про дисциплину забыл…»
Подчинился Тарас неохотно. Одевался молча, всем видом выражая негодование. И тогда Фокин рассвирепел по-настоящему.
«Знаешь, — сказал жестко, — мне пришло в голову, что тебе лучше остаться в полку до моего возвращения…»
Такой оборот никак не устраивал Тараса. В самом деле: приказ есть приказ. А вдруг так надо для маскировки? Мало ли какое задание им поручили…
«Нет, — непримиримо отрезал Фокин, когда Тарас высказал догадку, — командировка у нас самая прозаическая: поручено принимать от немцев дрова. А ты с этого дня считай себя демобилизованным».
Он умел поступать круто, его командир и воспитатель. Смягчить капитана могло только безоговорочное повиновение, и Тарас поспешно натянул на себя серый костюмчик.
«А форму я могу взять с собой?» — глотая подступающие слезы, спросил он.
«Не возражаю, бери», — согласился Фокин. Он был отходчив и конечно же любил Тараса, только по-своему. Любовь была, как выразился однажды Горшков, с наждачком…
Перед въездом в деревню Рыжуха натянула вожжи и придержала лошадь.
— Слезай, приехали, — сказала, не глядя на Тараса.
— С какой стати? — удивился он. — Вези до ратуши, я в магазин зайду. Мне целых пять марок отпущено для покупки перочинного ножа.
— Покатались — и довольно!
Глаза девочки недобро сощурились, стали зелеными, как две неспелые крыжовины.
— Ты, похоже, трусишь? — упрекнул Тарас.
Девчонка опустила голову. Он угадал. Проехать по деревне с сыном герр коменданта означало вызвать суды-пересуды.
— Тебе не понять…
— А что понимать? Человек должен быть гордым и на предрассудки плевать.
— Вот и плюй. Ты моей матери не знаешь. — Гертруда покраснела и еще ниже опустила голову. — У нее расправа короткая. Что под руку попадется, тем и отхлещет.
— Да ее за это под суд надо!
— Какой еще суд?
— Никто не имеет права руку на человека поднимать.
Рыжуха грустно вздохнула.
— Это у вас, наверное, так. А за меня никто не вступится. Не дай бог, еще и отец узнает…
— Он что, тоже дерется?
— Всякое бывает.
— Ну знаешь, — возмутился Тарас. — Я же говорю, дурацкие у вас, у немцев, порядки. Я бы ни за что не стерпел…
— Так я поеду, — сказала Гертруда не то утверждая, не то спрашивая.
— Ладно, со своим уставом в чужой монастырь пока соваться не буду. — Тарас соскочил с повозки. — Но ответь мне на один вопрос. Только честно. Ты знаешь мужа фрау Шлифке или, как там ее, Флик?
— А тебе зачем?
— Раз спросил, значит, нужда есть. Да не бойся. Я тебя не выдам.
— Нацист он был, — ответила девочка неохотно. — Большой наци. У него в отеле однажды сам наместник фюрера останавливался, на охоту приезжал.
— Герман Геринг? — Новость была ошеломляющей. — Неужто ты не понимаешь, как это важно?
Гертруда не отозвалась, тронула вожжи. Тарас догнал повозку:
— Скажи, пожалуйста, а тот контуженный — не муж ли он хозяйкин?
— Майн готт! Ну и выдумал! — Изумление ее было неподдельным.
— Но он же похож!.. — Тарас продолжал шагать рядом с телегой. — Точно, похож. Я видел фотографию…
— Не сочиняй… Курт Флик, вся деревня об этом знает, погиб в Югославии. Партизаны там его…
— А Ганс Майер? Кто он?
В глазах Рыжухи, Тарас мог поклясться, плеснулся испуг. Она что есть мочи хлестнула свою кобыленку и уже издали крикнула:
— Не приставай ко мне! Слишком много хочешь знать!
Тарас еще никогда не видел такого леса, хоть повидал на своем коротком веку немало: и у себя на родине, и в Германии, и на берегу Дуная, и в Карпатских дубравах, где им пришлось целый месяц «загорать» под деревьями в снегу.
Роща, куда они пришли с Саней, была чистенькой, больше похожей на городской парк. Ни бурелома тебе, ни сушняка. Тропинки будто выметены, трава на полянах пушистая и короткая, словно ее подстригли, на стволах черной краской нанесены кольца, обозначающие возраст дерева.
— Нравится? — спросил Фокин, полной грудью вдыхая пахучий смолистый воздух.
— Не знаю, — пожал плечами Тарас.
Он любил лес, чувствовал себя в нем всегда уютно. Лес укрывал от пуль и снарядов, помогал уходить от погони. Здесь же ощущение совсем иное — будто попал в декоративный сад, а настоящий дремучий бор находится где-то там, дальше, за частоколом островерхих елей, взбирающихся по отлогим склонам гор. Лучше бы кусты с колючками, сквозь которые трудно продираться. Лучше уж запах прели и гнили, болота да зыбуны… Тарасу вспомнилось, как однажды в топи утонул их вороной по кличке Васька. Когда же это было? Пожалуй, осенью, в сентябре…
Тарас наконец-то стал полноправным бойцом разведроты. До тех пор положение его было неопределенным. Кормить кормили, но капитан Фокин не переставал ворчать: «Сколько можно говорить, чтоб не приваживали парнишку. В тыл его надо…»
Обняв Тараса за плечи и как бы приобщая к своему умиротворенному настроению, Саня мечтательно сказал:
— А по мне, так тут очень хорошо! Я в тайге вырос… — и, помолчав, заметил: — По-хозяйски за лесом смотрят, черти. Вот бы нам так. Знаешь, сколько лесного добра на Алтае пропадает? А в Германии каждое дерево на учете… Мы же надеемся, что лесных богатств у нас непочатый край. Вот закончу службу и поеду наводить дома порядок…
Денек, словно последний подарок затянувшейся осени, выдался теплый, солнечный. Ветер, накануне завывавший в трубах, утих, и рваные клочья облаков, развеянных по небу, неподвижно повисли над горами.
Оба стояли у развилки дорог. Влево уходила широкая просека. В дальнем конце ее слышался визг пил, стук топоров — шла заготовка дров. Туда и направлялся сейчас Фокин, исполнивший наконец обещание взять Тараса с собой.
Саня лишь с виду суров — это Тарас понял недавно. Как узнал, что у него погибли отец и мать и вообще никого близких на свете не осталось, аж с лица спал. А однажды тихо так, с тоской произнес: «Как же ты, дружище, дальше-то жить будешь?.. У меня тоже большое горе — жену с ребеночком немец угробил. Сынок был махонький, на меня лицом и характером походил. Эх, что говорить, осиротила нас война. Но ты не дрейфь. После победы такая жизнь пойдет! Мои старики нас приголубят, ласки на двоих достанет…»
С того момента, собственно, и началась их дружба. Иногда Тарасу казалось, что рядом с ним не дядя Саня, а родной отец. В чем-то они очень походили друг на друга. Правда, Фокин был пошире в плечах, покрупнее, но привычки, манера вести себя точно отцовские. Наверное потому, что батя тоже был кадровым командиром и всю жизнь провел в дальних гарнизонах. Тарас с матерью ездили за ним повсюду, и поэтому, когда мальчишку в школе однажды спросили: «Ты городской или деревенский?» — он, не задумываясь, выпалил: «Я военный!» Так, впрочем, и было. В детстве они играли в Чапая с Петькой, а позже в Александра Невского, пели «Каховку» и «Орленка» и видели себя в будущем в буденовках на лихом коне.
— Присядем, — предложил Фокин, устраиваясь верхом на свежеспиленном стволе. — Обстановка тут самая конспиративная. Ты, я понял, настаиваешь на соблюдении секретности. Так?..
В словах капитана чувствовалась ирония. В глубине глаз затаилась усмешка, свидетельствующая о том, что Саня настроен слишком добродушно и, по мнению Тараса, легкомысленно. То, что происходило в «Приюте охотников», было весьма серьезно. Тарас не в одночасье пришел к такому убеждению, так же как не сразу решился рассказать обо всем Фокину. Подтолкнули разговор с Рыжухой и сцена, разыгравшаяся на глазах сегодня утром…
Фокин ушел в местное отделение народной полиции, чтобы позвонить в комендатуру Эйзенаха, где они стояли на довольствии. У них заканчивались продукты, полученные на неделю. Комендатура располагалась от деревни далеко. Саня был этим обстоятельством недоволен. «На пятьдесят верст, — наставлял он, — мы с тобой единственные представители доблестной Советской Армии. Зато до союзничков рукой подать. Демаркационная линия — в нескольких километрах. Помни и ухо держи востро…»
Оставшись в одиночестве, Тарас послонялся по двору, заглянул в подвал. Интереса он никакого теперь не представлял. Все углы и закоулки подробнейшим образом исследованы, каждый поворот знаком. Если понадобится, сможет, ни обо что не споткнувшись, пройти из конца в конец.
Постояв в раздумье на ступеньках, ведущих вниз, Тарас вдруг обнаружил, что в гараже, расположенном напротив и обычно пустом, кто-то находится. Он выглянул из-за косяка, ничего в полутьме гаража не разобрал и только тогда вспомнил про висевший на груди бинокль. Многократно увеличенные контуры двух фигур выросли. Тарас без труда узнал сперва хозяйку, потом Ганса Майера, ожесточенно о чем-то спорящих.
Подтащив пару ящиков к окошку, юный разведчик сменил пункт наблюдения. Отсюда было лучше видно, но опять-таки ничего не слышно. Беседа, совершенно очевидно, протекала отнюдь не мирно. Фрау Ева стояла в воинственной позе, губы шевелились быстро-быстро. Майер открывал рот значительно реже, но каждую фразу сопровождал рубящим жестом.
Немая сцена, словно на театральных подмостках на фоне декорации — старого заброшенного гаража без машин, продолжалась минут пять. Затем Майер презрительно сжал губы и осуждающе поглядел исподлобья на собеседницу. Разозленная до последней крайности, та все не унималась. И тогда Майер резко выпрямился, сказал что-то отрывистое и властное. Фрау запнулась на полуслове. А он шагнул вперед и, к немалому удивлению Тараса, царственным жестом протянул руку. Что было самое удивительное, фрау без колебаний пожала ее весьма подобострастно. Майер усмехнулся. Лицо, обращенное к Тарасу благообразной стороной, выглядело надменно. Он снисходительно потрепал Еву по щеке. Мог ли позволить себе этакую выходку человек, живущий из милости по отношению к владелице отеля?
Картина эта настолько поразила Тараса, что он и сейчас, сидя рядом с Саней на стволе поваленного дерева, видел ее перед собой. Вот Майер протягивает руку, вот покровительственно двумя пальцами берет фрау Еву за щечку, будто не она, а он тут верховный владыка…
— Ну что ж, выкладывай тайны мадридского двора, — сказал Фокин, закуривая самокрутку.
Охлажденный насмешкой, Тарас начал рассказывать не очень охотно и потому нескладно. Не обрисовав до конца Ганса Майера, перескочил на сцену в гараже, а потом снова вернулся к контуженному и его поискам. Никакой системы… Саня ни разу не перебил. Он умел слушать. Иногда, бывало, какой-нибудь солдат из молодых, вернувшись из разведки, начинал, по мнению окружающих, нести такую околесицу, что уши вяли, а Фокин не останавливал. Лишь выслушав до конца, приступал к вопросам, размышляя при этом вслух, сверяя свои предположения с реакцией докладывавшего ему разведчика. Вот и теперь, дождавшись, пока Тарас умолк, капитан коротко спросил:
— Все?
— Как будто…
Фокин, не терпевший неопределенности, переспросил:
— Факты все?
— Так точно.
— Тогда разберемся… Майер, как ты предполагаешь, занят таинственными розысками. Допустим. Что, по-твоему, он может искать?
— Золото или, как их там, бриллианты, — воскликнул Тарас. — Мало ли фашисты награбили добра?!
— Логично, — согласился Фокин. — Ты предположил, что Майер — кладоискатель.
— Именно. И считаю, что этого гада нужно прижать.
— Сейчас не война, дружище.
— Самим, конечно, пачкаться не стоит. Пусть вызовут полицию…
— А если отопрется? Скажет: я не я и лошадь не моя. К тому же, по причине контузии, память отшибло. Увы, дружище, пока не узнаем, что именно ищет Майер, предпринимать решительные меры преждевременно. — Капитан поднял руку, предупреждая возражения: — Теперь о связях с хозяйкой отеля… Даже с твоих слов я понимаю, что все это выглядит подозрительно. Но чтобы делать выводы, признаний твоей рыжей подружки недостаточно.
— Какая еще подружка! — возмутился Тарас. — Немка, и все тут!
— Ну извини, — протянул Фокин. — Я-то думал, люди — братья. Итак, слова Гертруды к делу не пришьешь. Кто такой Ганс Майер?.. Выяснить его личность тоже нелегко…
Одна за другой рушились версии. Получалось, что догадки, выводы, так старательно выстроенные, не стоили ломаного гроша.
— Зря нос повесил. — Фокин посмотрел парнишке в глаза. — Забыл мою учебу? Умей наблюдать…
— И за внешними признаками видеть суть явления. Так?
— В твоем рассказе есть смысл…
— Не надо успокаивать.
— Ты не красна девица, чтобы я в комплиментах рассыпался. Первую часть работы выполнил, теперь изволь приняться за вторую. Никто другой так незаметно следить за обитателями гостиницы не сможет. Вот и продолжай. А меня в подручные запиши… Ну, пошли посмотрим, что там немцы наработали. Я им давеча такое устроил — долго будут думать, прежде чем снова решатся мачтовый лес на дрова переводить.
Тарас покосился на Саню и подумал: «Непоследователен мой командир. Неделю назад заявил, что я демобилизован, а сейчас поставил в строй и отдал приказ». Тарас почувствовал облегчение. Он привык к напряженной, полной риска жизни и никак не мог смириться со своим теперешним положением…
Просека шла по дуге. Окаймляя у подошвы одну из горных вершин, она врезалась в долину широким раструбом, в основании которого текла извилистая речушка — дальняя граница рабочего участка. На берегу еще оставались небольшие делянки нестроевого леса, подлежащего вырубке.
Тарас еще издали увидел, как закачалась, постояла немного, словно раздумывая, и рухнула с глухим стоном вековая ель. В этом зрелище было что-то жуткое. Подошел прораб. Белесые выцветшие глаза его смотрели неприязненно, а тонкие сухие губы, пока он докладывал о ходе работ на лесоповале, кривились.
— Фашист недобитый, — процедил сквозь зубы Тарас, глядя вслед тощему немцу.
— Вот и ошибся, — расхохотался Фокин. — Прораб коммунист, один из немногих уцелевших сподвижников Тельмана. Десять лет каторги за плечами. Сейчас возглавляет местную комиссию по денацификации.
— Какую комиссию?
— Комиссия создана из бывших заключенных и узников концлагерей. Задача ее — окончательно уничтожить национал-социализм. Последователей идеологии фашизма еще немало ходит по здешней земле. — Фокин задумчиво покачал головой. — Эта мразь умеет искусно маскироваться. Выявить ее бывает очень непросто, а нам порой и не под силу, потому как недостаточно знаем местные условия. Да и вряд ли стоит подменять немцев. Пусть уж сами делают грязную работу и на практике учатся азбуке классовой борьбы. Кстати, вон тот, — указал Фокин на улыбчивого толстого человечка, — типичный нацист. Скоро его будут судить. Рядом с ним стоит другой — обрюзгший и мрачный. Этот возглавлял антифашистскую группу…
— Вот никогда бы не подумал! — воскликнул Тарас.
— В том и фокус, — вздохнул Фокин. — На поверхности ничего не лежит. Чтобы человека узнать, надо, говорят, пуд соли съесть вместе. Но можно, по-моему, научиться разбираться быстрее…
— Как?
— Не догадываешься? А еще разведчик! Сам же неоднократно видел, как в тылу врага на излом проверяются люди. И уж кто выдержал, на того можно положиться…
Дойдя до конца участка, Фокин дал указание десятнику и повернул обратно. Тарас молча следовал за ним. Говорить уже не хотелось. Приятно было просто размашисто шагать по лесной просеке, вдыхая настоянный на хвое запах леса, от которого чуточку кружилась голова.
— Из рассказанного тобою не выходит у меня из головы одна вещь, — нарушил молчание Фокин. — Не нравится почему-то содержимое того ящика, что притащил в подвал Ганс Майер.
Тарас с любопытством посмотрел на Саню. Услышать множество фактов, по-настоящему достойных внимания, и остановиться на таком пустяке?
— В нем ничего особенного не оказалось, — ответил Тарас. — Куски брезента, веревки — и все.
— То-то и оно, брезент, веревки… Понимаешь?
— Нет, — признался сбитый с толку Тарас.
— Это упаковочный материал! Значит, Майер нашел, что искал!..
— И фрау Ева с ним заодно?
— Похоже, они пришли к соглашению. — Фокин вытащил кисет, собрался закурить, но снова сунул его в карман. — Поспешим-ка в гостиницу. Сдается мне, события не заставят себя ждать.
Они прибавили шаг. Но пока обогнули гору и добрались до деревни, прошло не менее часа. Солнце садилось, его скользящие лучи, заглядывая в узкие оконца отеля, вспыхивали огненными бликами. Казалось, внутри здания полыхает пожар и огонь вот-вот вырвется наружу.
— Прежде всего — вниз, показывай! — приказал Фокин, когда они вошли во двор.
Тарас первым нырнул в темную сырость подвала и уверенно двинулся по знакомому коридору. Фокин включил фонарик, по старой фронтовой привычке он всегда носил его с собой. Вскоре добрались до углового помещения, где Майер оставил злополучный ящик. Здесь по-прежнему царил хаос: увеличилось количество бочек, появились кули с цементом, доски, листы фанеры. Тарас обошел все помещения, но знакомого ящика не обнаружил.
— Что и требовалось доказать, — констатировал Фокин. — Давай для контроля в отсеках пошарим.
Они обследовали еще несколько помещений, ничего не нашли и собрались уходить, когда Тарас, больно ударившись коленом, споткнулся обо что-то в темноте. Ойкнув, наклонился и пошарил руками: ящик! Как раз тот, что они ищут! Фокин направил луч фонарика внутрь и присвистнул: там ничего не было.
— Теперь попробуем отыскать Майера, — пробормотал капитан, — если…
Он не договорил и быстро зашагал к выходу. Чтобы не привлекать внимания, постояльцы вошли в отель черным ходом и по пути заглянули на кухню. У плиты, гремя кастрюлями, возилась стряпуха.
— Гансик? — равнодушно спросила она. — А кто его знает. Он как кошка, то в подвале, то на крыше… Обедать не приходил.
Фокин выразительно посмотрел на Тараса. Тот чуть приметно кивнул в ответ: понятно, мол.
На пороге кухни появилась фрау Ева и спросила, зачем понадобился герр коменданту бедный больной. Фокин пропустил ее вопрос мимо ушей и, глядя на хозяйку в упор, в свою очередь поинтересовался, где все-таки Майер.
Фрау Ева взгляда не отвела.
— Клянусь богом, — сказала, — не имею понятия. Сама ищу. Ума не приложу, куда мог деться несчастный. По всей округе ему и приткнуться некуда: ни родных, ни знакомых.
Похоже, она не лгала и была не на шутку встревожена. Пальцы нервно теребили край нарядного передника.
— Мы поможем найти его, фрау Шлифке, — пообещал Фокин и, взяв Тараса за плечо, вышел из кухни.
Пока они шли по коридору, капитан не проронил ни слова. Лицо его стало хмурым, озабоченным. Лишь у себя в номере он тихо повторил:
— Ни родных, ни знакомых… Куда он в таком случае ушел?
Ночь провели беспокойно. Фокин несколько раз вставал. Тарас видел, как вспыхивает у окна красный огонек цигарки, выхватывая контуры родного лица.
Накануне серьезного поиска Саня всегда, прежде чем что-то предпринять, долго и мучительно обдумывал детали операции, прикидывал варианты и отвергал один за другим, пока не находил наиболее, по его мнению, целесообразный и оптимальный. Потом Фокин подробно пересказывал разведчикам ход рассуждений, обосновывая свое решение. В такие моменты с ним можно было спорить, вносить предложения — это поощрялось. «Разведчик должен мыслить, как философ, — твердил он постоянно, — иначе грош ему цена».
Утром капитан, как обычно, принялся за бритье. Фокинская медлительность бесила Тараса, хоть он прекрасно понимал — это тоже проявление характера капитана. Чем сложнее была задача, тем осторожнее и осмотрительнее действовал Фокин.
Хозяйка принесла завтрак. Выглядела она неважно: веки припухли, под глазами проступила чернота. Наверняка плохо спала, а нарумянилась и напудрила нос по привычке. Спрашивать фрау Еву о чем-либо смысла не имело. Унылый вид сам по себе свидетельствовал о том, что новостей нет и она по-прежнему в растерянности.
Не успели допить кофе, как в дверь постучали.
— Открыто! — крикнул Фокин.
На пороге стоял человек в полицейской форме. Был он костляв и нескладен. На тощей длинной шее странно смотрелась массивная с высоким лбом голова.
— Обер-лейтенант Курт Вильде, — представился вошедший.
— Как же, слыхал, — поднялся навстречу Фокин. — Новый шеф местного отделения народной полиции, — пояснил он Тарасу, пожимая гостю руку. — С чем пожаловали, Курт? Небось прослышали об исчезновении Ганса Майера?
— Так точно, герр комендант, — отозвался немец. Голос у него оказался на редкость густым.
— Ваше мнение на сей счет?
— Думаю, он ушел в западную зону. Больше некуда. Я уже обзвонил соседние участки. Человек с такими приметами, как у нашего контуженного, не может остаться незамеченным.
— Да уж, физиономия выразительная, — усмехнулся Фокин. — Многое этот тип отдал бы, чтобы избавиться от особых примет… А как вы считаете, зачем Майер ушел на запад?
Курт Вильде пожал плечами:
— Можно только строить гипотезы…
— Мы с вами не гадалки, обер-лейтенант! — жестко возразил Фокин. — Профессия полицейского предполагает определенный набор знаний и умений. Или я ошибаюсь?
Немец беспомощно посмотрел на Тараса.
— Видите ли, — словно оправдываясь, смущенно протянул Курт Вильде, — я, собственно, кузнец. На заводе Круппа работал. Потом Бухенвальд… Там полицейское дело не преподавали. В солдатах успел послужить, во вспомогательных войсках. Дороги ремонтировал… А теперь вызвали и сказали: партийное задание!..
На сей раз смутился Фокин.
— Извини, брат, — пробурчал он, как всегда в минуты волнения путая русские и немецкие слова. — Откуда ж я знал… Давай мороковать вместе.
Немец обрадованно закивал головой и с сильным акцентом сказал по-русски:
— Давай! Давай!
Все трое дружно рассмеялись.
— Так у нас в концлагере русские пленные говорили, — объяснил Курт Вильде. — Сделать что надо — давай, помочь — тоже давай, кусок хлеба тихонько подсунут — давай ешь, говорят… Замечательное, универсальное слово!
— Русский язык емкий, — улыбнулся Фокин. — Итак, перейдем к делу. Слушай, что известно нам…
Он коротко пересказал полицейскому результаты наблюдений Тараса, поставил под сомнение безобидность манипуляций Ганса Майера в подвале и на территории двора отеля, сообщил о предполагаемых связях с Евой Шлифке и достаточно прозрачных намеках Гертруды. Все надлежит уточнить, проверить, выяснить…
— Постараемся, — сказал Вильде. — Но прежде, по-моему, следует установить, кем был Майер. Я по подпольной работе знаю: прошлое человека, личные и общественные связи наиболее точно характеризуют его поведение в будущем. К сожалению, у нас нет даже фотографии Майера…
— Есть! — вмешался в разговор Тарас. — Я хотел сказать, что видел снимок, на котором снят очень похожий на него человек.
— Что же вы раньше молчали, дорогой юноша? — вскочил Курт Вильде. — Покажите…
— Фото находится у хозяйки в альбоме.
— Значит, надо попросить у фрау Шлифке…
— Ни в коем случае. Лучше без шума, — остановил немца Фокин и повернулся к Тарасу: — Я спущусь вниз, отвлеку внимание хозяйки, а ты действуй.
Выждав несколько минут, Тарас выскользнул из номера и мигом взлетел по лестнице на второй этаж. Дверь комнаты оказалась, как всегда, открытой.
Он не сразу нашел альбом. Поискав, обнаружил запрятанным в одном из ящиков бюро. Сверху лежали какие-то квитанции, счета, исписанные листы бумаги. От неловкого движения они веером рассыпались по полу. Тарас бросился подбирать. Не хватало, чтобы фрау Ева застала его сейчас здесь. Рыться в чужих бумагах — разве не противное для честного человека занятие?.. Но в ушах стояло сказанное Гертрудой: «Эсэсовская гадина!»
Тарас лихорадочно откинул застежки альбома. Где же чертова фотография? Долистав до конца, он вернулся к началу и медленно перевернул страницу за страницей. Все было напрасно. Нужного снимка не было.
Когда Тарас сообщил об этом Фокину, тот присвистнул: дела-а-а… А Курт Вильде был глубоко разочарован:
— Я так надеялся, — сокрушенно сказал он. — Трудно работать вслепую, а ничего не поделаешь. Будем принимать другие меры.
День прошел в томительном ожидании. Тараса не покидало ощущение: что-то должно случиться. Но час проходил за часом, а ничего не происходило.
В полдень привезли свежий хлеб. Затем подали обед. Часы на ратуше отстучали пять раз, солнце стало уползать к горам. И вот уже вечер вошел потихоньку в комнату…
Бесплодное ожидание утомило больше, чем самая напряженная работа. Оба уже засыпали, когда в коридоре послышались торопливые шаги. За дверью раздался заикающийся голос бармена:
— Герр комендант! Герр комендант! Просили передать… сообщить! Вас вызывают…
Фокин рывком вскочил с кровати и распахнул дверь.
— Что ты бормочешь? — крикнул. — Повтори!
Бармен затараторил:
— Звонили… просили передать: срочно надо ехать…
Окончательно проснувшись, Фокин схватил бармена за плечо и грозно потребовал:
— Давай по порядку: откуда, кто и зачем звонил?
— Нам — из полиции, герр комендант. Прошу меня извинить, им — из русской комендатуры.
— Из Эйзенаха, что ли?
— Да-да, герр комендант, из этого города, как вы изволили назвать…
— И что просили передать?
— Вас, герр комендант, срочно требуют.
— Ты не ошибся: меня?
— И вас, и милейшего молодого человека! Обоих вызывают. Велели немедленно выезжать, извините, герр комендант, это не мои слова. Я только передаю: велели…
Бармен исчез, беззвучно прикрыв за собой дверь.
— Чертовщина, — пробормотал Фокин. — Кому мы могли понадобиться среди ночи? И зачем?.. Впрочем, зря беспокоить не станут, — рассуждал Фокин вслух, — похоже, что-то стряслось. Думай, дружище, как выбираться будем. Попутную машину сейчас не поймать.
— В полиции есть мотоцикл с коляской.
— Верно, — обрадовался Фокин, быстро натягивая гимнастерку.
В полиции подтвердили, звонок из комендатуры был именно такого содержания. Последний червячок сомнения, все еще сковывавший Фокина, исчез.
Через полчаса они мчались на мотоцикле по направлению к Эйзенаху. Дорога была ровной, люльку, в которой сидел Тарас, мягко покачивало. Свет фар выбеливал асфальт, и он ложился под колеса — пепельно-серый с блестками. Иногда мотоцикл подбрасывало на выбоинах, и тогда заднее сиденье скрипело под тяжестью взгромоздившегося на него Фокина.
В Эйзенах добрались после полуночи. Ссадив их у комендатуры, полицейский сказал, что ему приказано немедленно возвращаться, и дал газ.
Заспанный дежурный, старший лейтенант, встретил прибывших удивленным возгласом:
— Откуда вы свалились? Почему без предупреждения? Мне ж разместить вас негде!
— Не по своей воле прикатили, — буркнул Фокин. — Лучше объясни, кому нужна была такая спешка?
— Я-то вас во всяком случае не приглашал, — обиделся старший лейтенант.
— Не приглашал? — передразнил Фокин. — Кто же телефонограмму о вызове передавал? Или я сам себя за шиворот из кровати выволок?
— Какую телефонограмму? Не было этого! — еще больше удивился дежурный и растолкал спавшего на топчане помощника. — Слышь, Василь, ты кого-нибудь вызывал?
— Не было этого, — пробормотал Василь и, повернувшись на другой бок, снова заснул.
— Уж не смеетесь ли вы надо мной? — грозно надвинулся на старшего лейтенанта Фокин. — В полиции сказали: из комендатуры Эйзенаха потребовали нашего немедленного прибытия.
— Я с семи вечера ни на шаг не отлучался, товарищ капитан, ей богу, — взмолился дежурный. — Вы сами можете проверить. Вот книга телефонограмм, посмотрите. Распоряжения, которые передаются, обязательно зарегистрированы.
Фокин взглянул на Тараса:
— Ты что-нибудь понимаешь?
Тарас не отозвался. Он был сбит с толку. Откуда могли звонить, если не из комендатуры? Кто мог решиться на розыгрыш? Разве что свои ребята, но они были далеко: полк стоял под Дрезденом.
— Наверное, ошибочка вышла, — сказал дежурный, успокаивая разгневанного капитана. — Завтра разберемся. А сейчас ночь, отдохнуть не грех.
— Не нравится мне такая ошибка, — вслух подумал Фокин. Его охватила тревога.
— Может, из железнодорожной дирекции кто вызывал? — предположил дежурный. — Вы ведь, кажется, с ними дело имеете?
— Приходится договариваться по поводу транспорта, — подтвердил Фокин. — А ну, звони туда!
Старший лейтенант замахал руками:
— Ни в коем случае. Они люди гражданские, почивать по ночам изволят. Так что, хотите или нет, а до утра наберитесь терпения. Уступаю вам свой лежак. Ложе узковато, да другого нет. Как-нибудь перекантуетесь…
Фокин стянул сапоги и, ослабив ремень, растянулся на топчане. Тарас примостился рядом. На душе было скверно. Случившееся с ними казалось нелепым, однако разумного объяснения парень не находил. Навалился сон, тяжелый и беспокойный. Тарас снова мчался в ночи на мотоцикле, спешил, боясь куда-то опоздать. Пролетали мимо заснувшие села, где-то ждала засада. Успеть надо было во что бы то ни стало. И он, зная о засаде, упрямо летел навстречу опасности…
Проснулся Тарас оттого, что в соседней комнате громыхал голос Фокина:
— Сразу надо было разбудить, старшой! Меня это непосредственно касается!
— Вам все равно в особый отдел надо, — оправдывался дежурный.
— Кто там поминает наш отдел? — За вошедшим в комнату захлопнулась дверь.
Тарас мигом соскочил с топчана, выглянул в дежурку. У противоположной стены стоял незнакомый офицер. Из-под сдвинутой на затылок фуражки выбивался русый чуб, придававший красивому лицу задорное выражение.
— Майор Зарубин, — представился он, протягивая Фокину руку. — О вашем прибытии мне сообщили, о случившемся тоже проинформировали. Машина у подъезда. Сейчас проследуем к месту происшествия.
— Разрешите и ему? Тарас Поярков занимался этим делом с самого начала и потому осведомлен больше всех.
— Кто такой? — Майор окинул Тараса цепким взглядом.
— Сын, — ответил Фокин.
Тарас вздрогнул. К сердцу прихлынуло что-то горячее. Саня!.. Отец! Да за такое всего себя до последней капельки отдать можно! Шагнув вперед, Тарас с трудом выговорил:
— Я солдат, товарищ майор! Я готов к выполнению задания! На костюм прошу не обращать внимания. Он для маскировки…
Зарубин одобрительно кивнул:
— Хорошо сказано. Поехали, солдат!
Уже в машине Фокин сообщил:
— Ночью на «Приют охотников» совершено нападение.
— Зачем? — подскочил Тарас.
С переднего сиденья обернулся Зарубин.
— Это предстоит выяснить, — сказал он. — Из полиции сообщили, в банду входило шесть человек. Один убит в перестрелке, второй схвачен, остальным удалось уйти в западную зону.
— Значит, нас специально выманили? — спросил Тарас.
— Трюк пустяковый, но выполнен натурально, — отозвался Зарубин. — В отеле вы могли помешать…
— И как это я попался на такой примитивный крючок! — сокрушенно сказал Фокин.
— Откуда вам было знать, капитан! А теперь расскажите-ка все, что знаете. Давай, солдат, начинай…
В отличие от Фокина Зарубин слушал нетерпеливо, то и дело перебивал вопросами. Майор был дотошным, уточнял то одну деталь, то другую, требовал казавшихся незначительными подробностей. Тут же высказывал разные предположения и вопросительно, проверяя реакцию, взглядывал на спутников. Выражение лица его при этом беспрерывно менялось.
До «Приюта охотников» добрались к десяти часам. У ворот их встретил Курт Вильде. Приветливо кивая, поздоровался с каждым. Тарас почувствовал, какая у него шершавая, мозолистая ладонь.
— Для начала осмотрим место происшествия, — предложил Зарубин, ставший сразу строгим и собранным. — Показывайте, капитан!
Отель, точнее, нижний его этаж выглядел жутко. Полы в номерах были разворочены, стены проломлены, мебель перевернута. В зале разгром оказался еще большим: стойка бара опрокинута, даже люстра скособочилась. Повсюду битое стекло, куски сухой штукатурки, лужи из пива, подкрашенные молоком.
— Какие убытки! Какой разгром! — причитала фрау Ева и безнадежно всплескивала маленькими короткими ручками. Лицо ее, осунувшееся за ночь, подурнело и постарело.
— Что у вас украдено, фрау Шлифке? — спросил Зарубин, когда, осмотрев номера, они вернулись в зал.
— Такой погром, — запричитала хозяйка. — Мебель, посуда… Продукты испорчены. Все восстанавливать придется, а стройматериалов нигде нет…
— Я спрашиваю, что украдено? — остановил ее Зарубин.
— Не знаю. У меня нет сил. Еще не знаю…
— У нее даже деньги из кассы не взяли, — заметил Курт Вильде. — Эта штучка уже давно проверила свои кубышки…
— Странно, — задумчиво произнес Зарубин.
— Ничего странного, товарищ майор, — вмешался молчавший до этого Тарас. — Они не то искали.
— Что, по-твоему? — спросил Зарубин.
— Кабы я знал, так и делу конец. Думаю, бандиты искали то же, что Ганс Майер.
— Верно, солдат, — рассмеялся Зарубин. — Соображаешь. Ну а что искал контуженный? На этот вопрос мы не ответим, пока не выясним личность Майера.
Потрясенная открывшейся перед ней картиной, Рыжуха стояла посреди зала и испуганно шептала:
— Майн готт, какой ужас! Сколько добра пропало!..
В деревне узнали о ночном нападении на «Приют охотников», и мать прислала Гертруду узнать, привозить ли молоко. Ведь после случившегося постояльцы наверняка уйдут из отеля. Кто же согласится терпеть неудобства?
Тарас подошел к Рыжухе. Девчонка отозвалась на его приветствие и взглянула на парня округлившимися от страха глазами.
— Зачем же ломать стены? — спросила сдавленно. — Почему надо портить замечательные продукты?
Она еще раз обвела изувеченный зал взглядом и уставилась на Тараса с такой надеждой, будто тот мог ответить на все недоуменные вопросы.
Парню стало неловко. Разведчик не имеет права фантазировать. Но показать перед девчонкой полную неосведомленность было досадно.
— Следствие ведется, — многозначительно сказал он. — В ближайшее время специалисты разберутся… А пока все полагается держать в тайне.
Из кухни выглянула фрау Ева, страдальчески закатила глаза:
— Я разорена. Я погибла! Где найти помощь в трудную минуту?..
Лицо Гертруды мгновенно преобразилось. Она враждебно покосилась на фрау Еву и отчужденно спросила:
— Молоко не потребуется ни сегодня, ни завтра. Правильно я поняла?
— Да уж, милочка, — плаксиво сказала фрау Ева. — Ты, пожалуйста, передай своим: мне так нужна моральная и физическая поддержка…
— Передам слово в слово, — бросила Гертруда и, круто повернувшись, вышла из зала. Тарас последовал за ней.
— Ты отчего разозлилась на тетку?
— А пусть эта дрянь не притворяется. О родственниках вспомнила, когда ремонт предстоит. Прежде по-иному пела: «Каждый должен думать о себе…»
— Насолила она тебе, видать, крепко, — засмеялся Тарас.
— Так этой дряни и надо. — Гертруда мстительно кивнула головой. — Плачет, что разорена. Пусть кого другого обманывает! Мы-то знаем, сколько у нее припрятано…
— Послушай, — воскликнул Тарас, внезапно осененный блестящей, на его взгляд, догадкой. — Раз тебе про Еву так все хорошо известно, помогла бы мне?
— Капитал она в основном держит в ценных бумагах…
— Плевал я на ее капитал. — И Тарас рассказал девочке о пропавшей из альбома фотографии.
— Что там, говоришь, на обороте написано: милой Еве? — переспросила Гертруда. — Такую реликвию ни за что не уничтожит. Спрятала!
— Почему ты в этом уверена?
— Тетка сентиментальна, можешь мне поверить. Она обожает сувениры, хранит засушенные цветочки, старые открытки. И если до сих берегла фотографию, то порвать будет не в силах, Спрятала, это точно.
— А куда? Ты хоть предположительно можешь подсказать?
Девчонка отрицательно покачала головой. Но любопытство пересилило:
— А кто был снят на карточке? Ты догадался?
— Я принял его за Ганса Майера. Во всяком случае, очень похож, двойник да и только…
И снова Гертруда, услышав имя Майера, испугалась.
— Почему тебя страшит этот человек? — спросил Тарас.
— Не выдумывай, — возразила Рыжуха преувеличенно громко. — Мне некого бояться.
Она повернулась и пошла к воротам. Тарас догнал Гертруду на дороге и пошел рядом размашистым мужским шагом. Девчонка молчала.
— Ты что, обиделась?
— С какой стати я буду на тебя обижаться? Как приехал, так и уедешь… И запомни: я ничего не боюсь! — повторила как заклинание, и Тарас понял: боится.
— А почему несколько дней назад не захотела меня по деревне провезти? Почему?
— Ничего-то ты не понимаешь. Странный какой-то, с луны, что ли? Тут совсем другое, — возразила Гертруда и посмотрела на парня с вызовом: — Ну хочешь, я с тобой в кино схожу? Даже сегодня…
— Так сразу? — опешил Тарас. Он был совершенно не подготовлен к такому предложению.
— Или тебе особое разрешение требуется?
— Зачем же? — И ничего лучше не придумав, брякнул: — Нужен мне твой фашистский фильм!
— Никакой он не фашистский, а про любовь. Я уже раз смотрела и еще пойду.
— Про любовь мне не интересно.
— Много ты понимаешь! Еще как интересно. Один барон влюбляется в бедную девушку…
— Осчастливил, значит, — прокомментировал Тарас.
— Ей просто повезло. Так иногда бывает. Девушка стала богатой, будет иметь много красивых платьев, теплую шубу и всегда сытно есть.
— Разве в этом счастье?
— А в чем же, по-твоему?
— Ну, это когда…
Тарас запнулся. До сих пор он не задумывался над такими вопросами, тем более никогда об этом вслух не рассуждал. И все же подобрал нужные, по его разумению, слова:
— Я тебе совсем просто скажу: мне нравится, когда работа есть интересная. Еще — без товарищей жить не могу. Какая жизнь без друга! И чтоб мечта была не о тряпках, а о будущем. Если всем вокруг хорошо и весело, то это и есть самое настоящее счастье.
— Жутко интересно. — Гертруда язвительно расхохоталась. — Работа, товарищи… Да какое мне дело до всех! Что самой-то останется?
— Рассуждаешь, как твоя паршивая тетка, — возмутился Тарас. — Человек-одиночка хуже зверя. Тем люди и отличаются от хищников, что друг к другу жмутся, помогают в горе и в радости. Я, конечно, о настоящих людях говорю. Фашисты не в счет. Иметь товарищей — первое условие.
— Красивыми словами сыт не будешь, — отрезала Гертруда, презрительно поджав губы. Она вела себя как взрослая, подсмеивающаяся над несмышленышем.
— И откуда в тебе столько мусора! — воскликнул Тарас. — Да мы за красивые слова свою жизнь не жалели!
— Дай мне лучше хлеба, да побольше, — выкрикнула Гертруда. — Уговаривать все умеют, даже под маргарин-эрзац!..
— С кем сравниваешь, дура!
Тарас готов был треснуть ее. Он кипел от негодования. Капиталистка несчастная. Ей бы только брюхо набить! На бароне размечталась жениться! А чтоб для своего народа поработать — кишка тонка. Пусть дядя — то есть Советская страна — заботится?.. Нет уж, извините, и руки испачкать придется, и повкалывать, чтобы фашизм до конца уничтожить да новую жизнь наладить. Иначе не будет ни сала, ни хлеба, ни радости!
Все это и многое другое выкрикнул Тарас в запальчивости. Думал, девчонка будет спорить, в драку полезет. Но Гертруда на удивление умолкла.
— Ладно, черт с ним, с кино. Мне домой надо, — не глядя на Тараса, тихо сказала она после паузы. — А ты иди…
Рыжуха уходила не оборачиваясь. Лишь у поворота дороги придержала шаг и крикнула:
— В бюро поищи. Там должно быть потайное отделение…
Гертруда скрылась за поворотом, а Тарас все глядел ей вслед. Ненормальная девчонка! То скрытничает, то ни за что ни про что выдает такое… Он ни секунды не сомневался, что Рыжуха сказала правду. Потайное отделение в бюро — как он раньше не додумался. Вероятность существования тайника он не исключал и даже заглядывал за картины, развешенные по стенам.
Картинки были так себе: жирные ангелочки, увитые цветочными гирляндами; кирхи — в разное время года под разными ракурсами; пастушки с козочками… Простучал по углам стены, обследовал пол — мало ли на какую хитрость идут люди, А заглянуть в бюро — чего, казалось бы, проще — не сообразил.
Вернувшись в отель, Тарас узнал, что фрау Еву вызвали в полицию. Можно было действовать не спеша, основательно. Сначала Тарас осмотрел бюро снаружи. Потом заглянул внутрь: деловые бумаги, письма, мелкая разменная монета. Он был настойчив и продолжал поиски.
Секрет оказался несложным: два ящика чуть короче, за ними в глубине — свободное пространство. Там Тарас обнаружил старинные бумаги, крупные денежные купюры и несколько фотографий, тех самых, вынутых из альбома. Так вот чего боялась фрау Ева! Сплошь немецкие офицеры, одетые в форму вермахта и СС…
Скатившись по лестнице, Тарас влетел в номер, где Фокин с Зарубиным разыгрывали партию в шахматы.
— Нашел! Вот они! — закричал он и торжественно рассыпал веером фотографии, обнаруженные в тайнике. Он был горд и доволен собой, старался изо всех сил выглядеть сдержанным, полным достоинства. Настоящий мужчина не должен выплескивать чувства наружу. Но это плохо удавалось.
— Порядок, дружище, — обрадовался Фокин и, пристально вглядевшись в снимки, выбрал именно тот, о котором прежде рассказывал Тарас. Повернувшись к Зарубину, он сказал: — Надо размножить и раздать людям.
— В один момент, — отозвался майор, сгребая заодно и другие снимки. — Удача! Как раз то, что необходимо. — Убегая, он приветливо махнул Тарасу рукой и крикнул: — Молодец, солдат!
После обеда зарядил дождь. Разрушенный отель окутался серым зловещим полумраком. Сидя в номере, оказавшемся, кстати, поврежденным меньше других, Тарас смотрел в окно. После беспокойной ночи и пережитых волнений клонило в сон. Но прилечь означало уснуть. Ему же хотелось дождаться отправившихся в полицию Фокина и Зарубина. Офицеры обещали скоро вернуться со свежими новостями.
Крупные дождевые капли неровно скатывались по стеклу, оставляя за собой змеящийся след. Тарас прислонился щекой — стекло было ледяным. В коридоре занимались уборкой, передвигали мебель, сгребали битое стекло.
Окружающая обстановка вызывала тревожное чувство зыбкости и неустроенности окружающего мира. Так уже было. Тарас точно знал: он уже испытал нечто подобное. Память цепко хранит даже такие вещи, о которых хочется забыть. Слишком мучительно бывает иногда вспоминать пережитое. Тяготит, что совершено слишком много ошибок, можно было бы уберечься от них. Но жизнь нельзя прокрутить вспять. Невозможно заново повторить удачи, суметь уйти от поражений, Впрочем, тогда, в Эстергоме, могли ли они поступить иначе? Даже права умереть — и того не было. Не вернуться с задания означало не выполнить его…
Уже вечерело, и немцы были не далее чем в ста шагах, окружив двух советских разведчиков плотным кольцом. Надежды вырваться никакой.
«Сколько у тебя осталось гранат, Поярков?» — спросил у Тараса Горшков.
«Три. А что?»
«Отдай мне. И слушай… Есть один вариант!»
Тарас, судорожно сжимавший автомат, почувствовал, что ему стало жарко. Губы предательски задрожали — впору зареветь… Неужели удастся выбраться из передряги? Появился выход, который дядя Коля должен был обязательно найти. Или, на худой конец, придумать…
«Я тут, пока немцы дремали, приметил из окошка лукошко, — продолжал Горшков. — Глянь в пробоину, видишь трубу?»
«Нет, ничего не вижу!»
«Экий ты непонятливый, отрок. Гляди, над водой полукругом выступает сточная труба. Раз обозначена половина дырки, значит, между водой и верхним сводом есть промежуток. Помалу, помалу и пройдешь. Вода там потеплее будет, чем в Дунае, потому как под городом течет…»
До Тараса наконец дошел замысел старшего сержанта. Но… лезть в зловещую клоаку? Кто знает, что там: вдруг оползень, обвал?
«Попытка — не пытка, — пробурчал Горшков. В сумерках лица его было не разглядеть: — Готовься!»
«Я?.. Один?..»
«Отставить разговорчики. — перебил Горшков. — Вместе на тот свет смысла отправляться не имеет».
«Не могу я без тебя, дядя Коля». — В голосе Тараса послышались слезливые нотки.
«Вот что, парень, — тихо сказал Горшков. — Я понимаю: страшно. Да и меня жалеешь. Но дело прежде всего. Надо добыть схему минирования Дуная. И сделать это можешь только ты. Помнишь показания пленного сапера? Бункер, где размещается немецкий инженерный штаб, ночью охраняется лишь снаружи. А поскольку он расположен в подвале, там непременно должен быть сток воды. Вот его-то и нужно отыскать…»
«Вдвоем сподручней», — настаивал Тарас.
«Правильно, Поярков, — невесело усмехнулся Горшков. — Но такого шанса у нас нет. К тому же вымахал я вширь, габариты велики, А ты худющий, проскользнешь хоть в дырку, хоть в щель. Смотри и запоминай… — Старший сержант достал карту и, прикрывшись бушлатом, присветил ее фонариком. — Вот тут ты войдешь. Двинешь прямо, никуда не сворачивая. И лишь под площадью возьмешь чуток влево. Разведанный нами бункер находится как раз здесь. Ну а потом по обстановке… Возьми карту и фонарик. Я сейчас фрицам небольшой тарарам заделаю, а ты времени не теряй…»
Горшков выглянул в пробоину и, достав гранату, швырнул ее через борт. Раскатисто ухнул взрыв. В ответ застучали автоматы. Пули защелкали по воде. Вот оно — ощущение зыбкости и безысходности.
— Ты почему сумерничаешь? — громко спросил Фокин, входя в комнату.
Щелкнул выключатель. Свет полоснул по глазам, будто рядом разорвался снаряд. Зажмурившись, Тарас увидел жерло трубы, себя перед броском во тьму и… вернулся к действительности.
В комнату входили майор Зарубин и Курт Вильде. Все были возбуждены и оживленно переговаривались.
— Я ждал… ждал чего-то в этом роде! — воскликнул Зарубин, подкрепляя слова энергичными жестами. Горячий, порывистый, он ни минуты не мог оставаться в покое.
— Что касается меня, — заметил Курт Вильде, снимая фуражку и ладонью приглаживая седые волосы, редким венчиком обрамляющие круглую лысину, — то я сразу решил: тут не обошлось без гестапо. Его повадки мне хорошо известны.
— По личному опыту?
— Именно так, майор, — вступился за немца Фокин. Голос его прозвучал резко. — Товарищу Вильде пришлось познакомиться даже с Бухенвальдом.
— Простите, не знал… — Зарубин удивленно поглядел на шефа полиции. — Рад, что вам удалось остаться в живых. Я был недавно в Бухенвальде по делам службы и знаю…
Наступила неловкая пауза. Нарушил ее Фокин:
— Вы полагаете, Курт, организация «Стальной шлем» чисто фашистская?
— По имеющимся сведениям, она формируется в зоне ваших союзников из удравших на запад гестаповцев.
Тарас ничего не понимал: какая организация? при чем гестапо? Фокин перехватил его взгляд и рассмеялся:
— Товарищи, наш юный разведчик в неведении. А уж ему, согласитесь, следует быть в курсе. Разрешите проинформировать, товарищ майор?
— Я противник разглашения военных тайн. Однако это не относится к солдату Пояркову. Знаешь, кто снят на обнаруженной тобой фотографии?
— Ганс Майер?
— Увы, Курт Флик, хозяин «Приюта охотников».
— Муж Евы?
Фокин кивнул.
— Он самый. Точнее, бывший… Теперь она вдова. В мае сорок пятого года шарфюрера СС Курта Флика, принимавшего в своем отеле Геринга, наци номер два, схватили югославы и, разумеется, отправили на тот свет.
— При чем же здесь Майер?
— Да он и не Майер вовсе, а тоже Флик, родной брат Курта и, кстати, эсэсовец. На его счету сотни загубленных душ.
«Так вот почему его так боится Гертруда, — подумал Тарас. — Она знала…»
— Братья были близнецами, — уточнил Курт Вильде. Немец сидел в кресле, устало откинувшись на спинку, и полицейский мундир на его узких плечах походил на разъехавшуюся гармошку.
— Выходит, Ева и Майер, или как там его, были давно знакомы?
— Конечно, дружище, — подхватил Фокин. — Помнишь, сцену в гараже? Она лучше всего это подтверждает. Да и смешно было бы близким родственникам не знать друг друга. Но самое главное, — продолжал Фокин, — Курт Флик служил… знаешь где? В гестапо, сектор «С».
— Русский агентурный отдел, — опять пояснил Вильде.
— Вот пока что все факты. Остальное относится к области догадок, — остановил Фокина стоявший у окна Зарубин.
— Не совсем, герр майор, — возразил полицейский. — Фрау Ева на допросе показала, что муж был дома в последний раз в марте этого года, причем всего одну ночь. Видевший его бармен сообщил: при хозяине, когда тот появился, находилось два объемистых саквояжа. Что в них было, он не знает. Зато та рыженькая девчушка…
— Гертруда? — невольно вырвалось у Тараса.
— Да-да, известная вам особа, — понимающе улыбнулся немец, — рассказала, что в то утро, когда Курт Флик покидал дом, она привозила в отель молоко и видела его. В руках хозяина, Гертруда точно запомнила, был лишь маленький чемоданчик. Разве это не факты, достойные внимания, герр майор?
— Я предпочитаю синицу в руках журавлю в небе. — Зарубин потер лоб ладонью. — Предположим, саквояжи и их содержимое в отеле. Дальше?
— Гансу Майеру, давайте уж называть его так, каким-то образом, может, даже от брата стало об этом известно.
Но он не знал местонахождения тайника, — вмешался Фокин.
— Потому и искал, — вставил слово Тарас. Он больше не мог оставаться безучастным. — А затем нашел…
— Правильно, родной. — Фокин ласково поглядел на своего питомца. — Нашел и отправился в западную зону.
— Зачем?
— Причины могут быть разные. Покупателя, скажем, найти, о транспорте договориться… Спрятанное в отеле представляет, как видно, изрядную ценность.
— Возможно, не сошлись в цене, — высказал мнение Курт Вильде. — Вот бандиты и решили действовать самостоятельно. Но поскольку налетчики не знали истинного местонахождения тайника, то искали повсюду. Потому отель и подвергся разгрому… Мы захватили одного негодяя и получили от него показания.
— Тогда вы должны знать, что они искали?
— Об этом было известно лишь главарю шайки, а он погиб в перестрелке. — Курт Вильде подался вперед, отчего его жилистая шея стала еще длиннее, и спросил: — Вы по-прежнему настроены недоверчиво, герр майор?
Зарубин, скрестив руки на груди, молчал. И полицейский, сделав выжидательную паузу, заговорил снова:
— Раз нет возражений, давайте примем сказанное мною за рабочую гипотезу. Так вроде бы говорят криминалисты?
— Из вас классный сыщик получится, — рассмеялся Фокин.
— Благодарю за комплимент, герр комендант. Я учусь анализировать у вашего сына. У молодого человека просто замечательные способности!..
Тарас покраснел от удовольствия. Ему все больше нравился этот нескладный человек с мозолистыми руками кузнеца, оказавшийся по недоразумению тезкой эсэсовца Флика.
— Все! — резко выпрямившись, остановил веселый разговор Зарубин. — Подведем итоги! Так как налет банды не удался, в дело теперь вступит сам Майер. Когда можно его ждать?
— Кто знает, — пожал плечами Фокин. — Может, завтра, а то и через неделю-две.
— А вы как полагаете? — повернулся Зарубин к Вильде.
— Согласен с repp комендантом. Майеру ни к чему спешить. Наоборот, ему лучше выждать, пока все успокоится.
— Но мы не можем ждать у моря погоды, — сердито бросил Зарубин. — Слишком много чести. Как ускорить события?
— Это можно, — живо отозвался Фокин. — Перед нами реальный противник, не так ли? Так почему бы не применить к нему военную хитрость? Тарас, зови фрау на ковер!
Хозяйка отеля явилась моментально. Лицо ее было взволнованным, в припухших глазах затаился испуг.
— Мы весьма сожалеем о случившемся в вашем отеле, фрау Ева, — проникновенно сказал Фокин, и Тарас, понимавший его обычно с полуслова, насторожился. Капитан, если надо, умел мягко стелить, только спать было жестко.
— О да, благодарю за сочувствие, repp комендант! Так обидеть бедную вдову, — захныкала она. — Вы не представляете, господа офицеры, сколько я пережила…
— Понимаем, — сочувственно поддакнул Фокин, проигнорировав обращение к «господам». — Потому и испытываем потребность помочь. Инцидент может повториться. Граница рядом.
Фрау Ева насторожилась, а капитан между тем продолжал как ни в чем не бывало:
— Во избежание дальнейших недоразумений решено в вашем гостеприимном отеле разместить воинскую команду. Временно, конечно.
— Майн готт! Зачем? А мои постояльцы? У меня и так огромные убытки…
— Второй этаж можете сдавать, а первый так или иначе подлежит ремонту. Русские солдаты еще никого не разоряли, разве не так?
— И все же умоляю, герр комендант, не надо! — взмолилась хозяйка. — Я постараюсь сама управиться со своими делами. Я уверена, что смогу…
— Довольно, фрау Ева, — перебил Фокин. — Это приказ! Бефель! Готовьтесь к приему людей. Завтра…
Ева Шлифке испуганно замахала руками:
— Так скоро? Побойтесь бога, герр комендант. Вы решили меня загнать в тупик? Я не успею приготовиться…
— Хорошо, — согласился Фокин неохотно, — дам вам еще один день. Но это крайний срок. Послезавтра здесь будут солдаты, русские солдаты из комендантского взвода. А мы с сыном попрощаемся с вами сегодня вечером.
Когда за хозяйкой закрылась дверь, все находившиеся в комнате дружно расхохотались.
Комендатура располагалась в старинном особняке с остроконечными готическими башенками. Особняк принадлежал какому-то немецкому барону, сотрудничавшему с нацистами. Накануне прихода советских войск в Эйзенах он, прихватив деньги и ценности, успел удрать на запад.
Широченная мраморная лестница вела из огромного зала, где можно было разместить по крайней мере батальон, наверх, к галерее, опоясывающей весь этаж. Вдоль галереи, обнесенной, как и лестница, обтянутыми бархатом перилами, выстроились, словно на параде, резные дубовые двери непомерной величины. За каждой располагались просторные, в два-три окна, комнаты, залитые ярким солнцем.
Каждая комната была отделана на свой лад. Одна размалевана, точно пряник, другая затянута цветным шелком, третья — вся в зеркалах. И повсюду картины, вазы, статуи…
Тарас никогда не видел подобной роскоши. Насчитав в доме двадцать комнат, он подумал: «Черт знает что. Зачем столько помещений для одной семьи? Можно годами жить рядом и ни разу не встретиться. А бедняки ютятся в клоповниках да вкалывают с утра до ночи».
Рядом с мрамором, позолотой и хрусталем забавно выглядели предметы нехитрого армейского быта: табуретки, канцелярские шкафы, грубо сколоченные столы со старенькими ундервудами. Люди работали, не обращая внимания на гобелены и расписанные фресками стены так же, как и на Тараса, слонявшегося бесцельно по особняку. Никому до него не было дела. Лишь в секретной части пожилой старшина с обвислыми, как у запорожца, усами, безбожно коверкая немецкие слова, спросил:
— Ты чей будешь? Что тут забыл?
Услышав в ответ родную русскую речь, усач обрадованно всплеснул руками:
— Свой, значит, братик-солдатик? А я невесть что подумал. Немцы-то обычно к коменданту или к его помощнику ходят, а сюда ни-ни. Не положено. Куришь? Хотя что это я. Тебе сколько годков будет? Пятнадцать? Как и моему младшенькому. Слава богу, война позади. Какая вам жизнь уготована светлая. Радуйся, сынок. И куревом не вздумай баловаться…
Тарас продолжал бродить по дому, развлекаясь чтением развешенных на дверях табличек. «Продотдел», «Строевая часть», «Сектор учебы репатриированных», «Отдел по связям с местным населением»… Черт побери это население. Из-за недобитых фашистов они с Саней вон насколько задержались с отъездом в Россию.
Фокин с Зарубиным вернулись в комендатуру лишь к вечеру и сразу прошли в комнату, временно превращенную в гостиницу.
— Тебя покормили? — спросил капитан. — Я совсем о тебе забыл, закрутился.
— Замечательно покормили, без форели.
— Здорово я тебя замордовал царской рыбкой, — расхохотался Фокин. Он плюхнулся в мягкое кресло и сладко потянулся. — Устал зверски, вздремнуть бы минут шестьсот…
— Ты, я вижу, настроен безмятежно, — усмехнулся Зарубин. — Уверен в успехе?
— На девяносто девять процентов.
— Почему не на сто?
— На сто имеет смелость рассчитывать папа римский. И то потому, что числит себя непогрешимым.
— Значит, один процент оставил на неудачу? — Зарубин закурил. Он был не так спокоен, как Фокин. Майор и внешне подтянулся. Даже чуб заправил под фуражку. И говорил громко, отрывисто, точно подавал команды: — На ошибку мы не имеем права, капитан.
Фокин передернул плечами:
— Кажется, все предусмотрели, подготовили. Сегодня ночью будем ждать гостей.
— Думаешь, сам Майер пожалует?
— Безусловно. Явится собственной персоной. Ведь только он точно знает, где спрятан клад.
— Клад? — переспросил Тарас.
— Назовем так условно, — улыбнулся Фокин. — Майер никому не доверит своего секрета. Могут ведь прикарманить друзья-приятели.
— Нам пора, капитан, — поднялся Зарубин.
Встал и Фокин.
— Пожалуй… Лучше прибыть раньше. — Он повернулся к Тарасу. — Ну, дружище, тебя оставляем на хозяйстве. Жди нас с удачей.
Тарас от изумления онемел. Его не берут на операцию? С ума Саня сошел?.. Яростное возмущение отразилось на лице юноши.
Будто оправдываясь, Фокин мягко сказал:
— Пойми, не разрешили. Я ведь тоже операцией не руковожу. Конечно, тебе обидно, но…
— Это нечестно, несправедливо! — закричал Тарас. — Я должен быть там, с вами!
— Не переживай! И мне не трави душу, — примиряюще сказал Фокин. — Через несколько дней мы с тобой закончим тут дела и махнем домой. Понимаешь — домой! Поступишь в суворовское училище, станешь настоящим офицером со славным боевым прошлым. Конечно, когда ты рядом, мне спокойнее, но… Хватит с тебя приключений!
— Нельзя мне оставаться! — взмолился Тарас, адресуясь к Зарубину, так как понял, от кого исходило приказание.
Майор сердито кашлянул:
— Вот что, солдат, ты свою задачу выполнил. И выполнил отлично, за что заслужил благодарность. Теперь позволь нам! Рисковать — дело взрослых.
Тарас остался один. Он постоял у двери, еще не веря, что его бросили. Подумал, Саня вот-вот вернется и скажет: «А здорово мы тебя разыграли?»
Тишина, стоявшая в гулком коридоре, давила на уши сильнее, чем самый близкий разрыв бомбы. Огромные маятниковые часы, стоявшие в зале на полу, пробили семь, и Тарас понял: никакой надежды… Отъезд на операцию назначен на восемнадцать тридцать.
Парнем овладела злость. Такой обиды ему еще никто не наносил. Какое предательство! Разве взрослые смогли бы разгадать тайну «Приюта охотников»?.. А когда наступил решающий момент, с ним поступили, как с малышом.
Тарас бросился на диван и вцепился в подушку. Впору было зареветь. Но он пересилил себя, сел, сжал кулаки и вслух нарочито грубо сказал:
— Не валяй дурака, отрок!
То была любимая присказка старшего сержанта Горшкова. Именно эту фразу сказал он тогда при прощании на берегу Дуная.
«Запомни, малыш, — добавил, — мне будет очень больно, если с тобой что случится. Ротному передай, чтоб моим старикам отписал. Только поаккуратней — больные они, в годах…»
Оставаясь в прикрытии в окружении своры фашистов, старший сержант заранее обрекал себя на гибель. Парнишка не знал, да и никто не мог знать, как неожиданно вдруг повернутся события. В тот момент он был уверен: операция провалилась, задача не выполнена. Горшков отсылал его, пытаясь спасти…
Тарас долго блуждал по канализационным трубам. Лабиринту не было конца. Трижды сбивался с направления, но всякий раз, руководствуясь картой, возвращался к исходной точке и начинал сызнова. От спертого воздуха кружилась голова, ноги заплетались от усталости, ломило спину. Тарас потерял ощущение времени. Одна мысль гнала вперед: во что бы то ни стало найти лаз в бункер…
И он-таки нашел. Когда уже отчаялся, оказался в узком колодце. Что-то подтолкнуло его подтянуться кверху. Слегка приподняв крышку, Тарас увидел ножки стола, чуть дальше — урну с бумагами и пузатый сейф…
В бункере стояла тишина. Лишь где-то вдалеке за металлической дверью раздавались мерные шаги часового. Пленный не соврал: бункер охранялся снаружи.
Рабочая схема минирования, испещренная цветными пометками, висела на стене. На нее постоянно наносили все новые и новые объекты, потому и не убирали.
Сорвав схему, Тарас сложил ее и сунул за пазуху. В бункере не осталось никаких следов его пребывания… Вот будет потеха! Поломают немцы голову над происшествием. Но сделать ничего не смогут. Чтобы перезаминировать фарватер Дуная, нужно время. А уж наши теперь его немцам не оставят…
Под конец Тарасу неслыханно повезло. Выбравшись на южной окраине города из канализационной системы, он внезапно услышал русскую речь. Неподалеку стояло несколько тридцатьчетверок. Пожилой командир в окружении танкистов рассматривал карту.
«Дяденьки, помогите», — бросился Тарас к своим.
«Ты откуда, чертенок? Докладывай, что случилось?»
«Разведчик я! Самый настоящий… Вот схема минирования Дуная. — Тарас выхватил карту из-за пазухи. — А там, на берегу старший сержант остался. Спасите его, дяденьки. Один он там…»
Не забыть Тарасу того чувства ликования, когда командир сказал: «По машинам, ребята. Не дадим сгинуть старшему сержанту. Веди, разведчик!..»
Сколько времени просидел Тарас, погруженный в воспоминания, он не помнил. Очнулся, когда в зале пробило девять. А ведь еще можно успеть, подумал неожиданно. Если поймать попутную машину, то часа через два, пусть три можно оказаться на месте.
Тарас вскочил. В конце концов его никто не демобилизовывал. Он разведчик и находится в строю. Если обстановка того требует, обязан действовать решительно и смело. Так велит присяга, данная перед лицом товарищей. И никто… решительно никто на свете не имеет права запретить ему до конца выполнить солдатский долг!
Взгляд упал на серые брючки, обтягивающие колени. Обрядили в шутовской наряд. Разве у него нет настоящей одежды? К черту штатское барахло! Он идет на боевую операцию и должен быть в военной форме!
Достав из чемодана гимнастерку и бриджи, он любовно расправил складки. Через минуту уже натягивал сапоги. Туго перепоясавшись ремнем, подошел к зеркалу, проверил заправку. Все было на месте: звездочка на пилотке, медаль над карманом, гвардейский значок, начищенная до ослепительного блеска бляха. Форма сидит как влитая. Недаром ее подгонял лучший полковой портной.
На улице было ветрено. Приближалась ночь, но в домах еще светились окна, мерцали на столбах фонари, по центральной площади сновали машины и люди. Маленькие улочки выглядели удивительно мирно. Совсем не чувствовалось, что здесь недавно прошла война. Но помнились и иные картины…
Когда полк перевели в Дрезден, Тарас с дядей Саней в теплый июньский денек решили посмотреть город… То, что предстало перед ними, потрясло. Улица за улицей, квартал за кварталом — коробки зданий с искореженными перекрытиями. Сплошные руины, груды битых кирпичей, железобетона. Запустение, смрад. Не на чем глаз остановить.
«Ничего не пощадили, — с горечью сказал Фокин. — Даже здание знаменитой Дрезденской картинной галереи… За одну ночь доблестные союзнички смели древний город с лица земли и погребли под обломками зданий десятки тысяч ни в чем не повинных людей!»
«Так ведь война», — возразил Тарас.
«Нельзя на войну списывать преступления. Никакой военной необходимости уничтожать город не было. Называлось это акцией устрашения».
«Нас, что ли, хотели запугать?»
«Нас. Только зря старались. И нервы у нас покрепче, и силенок поболее».
Тарас шел, ориентируясь по развешенным у перекрестков указателям. Когда у поворота попадалась стрелка с буквами «БМВ», он сворачивал, не колеблясь. Знал: «БМВ» — марка знаменитого немецкого автозавода, расположенного в южной части города.
На проходной завода пожилой охранник в шляпе-тирольке почтительно покосился на погоны Тараса и сказал:
— Какие теперь машины, господин унтер-офицер. — Он явно льстил, повысив юношу в звании, наверняка понимая, что перед ним солдат. — Новых машин не производим. Ремонтируем старье. Вы бы год назад к нам зашли. Впрочем, погодите, кто-то из наших служащих собирался в те края…
Охранник подошел к телефону, долго накручивал диск, переговаривался то с одним невидимым абонентом, то с другим. Наконец, повернувшись к молодому солдату, спросил:
— На мотоцикле согласны, господин унтер-офицер?
Тарас обрадованно махнул рукой.
Минут через десять какой-то немец подкатил на стареньком дребезжащем мотоцикле. Тарас вскочил на заднее сиденье и крикнул:
— Я готов. Жми!
Им овладел азарт. Теперь, когда вопрос с транспортом был решен, ничто уже не могло остановить его на пути к цели. Пусть потом ругают, наказывают, но зато он примет участие в операции.
Было, наверное, около двенадцати, когда Тарас добрался до места. Распрощавшись с мотоциклистом в деревне, парень, чтобы не привлекать внимания, проделал остальной путь пешком.
Ночью «Приют охотников» выглядел еще более угрюмо. Обитатели отеля давно уже спали, поэтому в окнах было темно. Каменная громада здания прорисовывалась на фоне звездного неба грубыми, резко отесанными контурами. Над воротами, раскачиваемый порывами ветра, одиноко мерцал фонарь, скудно освещавший лишь небольшую площадку двора.
В отель Тарас идти не собирался. Это могло помешать операции. Чтобы понимать такие вещи, не надо быть семи пядей во лбу. Он устроился неподалеку от ворот в кювете и стал наблюдать, мысленно прикидывая, где могли разместить засаду. Часть людей конечно же в доме. Некоторые, без сомнения, расположились во дворе. А вот находился ли кто-нибудь за оградой, сказать трудно. Расстановкой сил руководил Зарубин. Догадался ли установить наблюдение за внешним обводом отеля? А вдруг налетчики вздумают перелезть через стену? Тогда их появление окажется внезапным, и шансы на успех у наших понизятся. Вероятность такого хода была ничтожной, но сбрасывать ее со счетов нельзя.
Полежав некоторое время, Тарас почувствовал, что озяб. Заметно похолодало. «Отвык, солдат, — сказал себе насмешливо. — Бывало, сутками лежал в снегу, а тут от паршивого ветерка дрожь пробрала…» Но от этого теплее не стало. Подвигаться бы, а то и околеть раньше времени недолго. Может, все-таки обойти здание кругом да посмотреть, нет ли чего подозрительного? Эта мысль почему-то не давала покоя. Горшков в таких случаях говорил: «Если где-нибудь жмет, немедленно ищи причину, иначе мозоль образуется. Побольше доверяй интуиции…»
Со стороны деревни к отелю подступало поле. И хотя его сейчас перепахали и ноги тонули в рыхлой, развороченной земле, идти было не очень трудно. Поле сменилось кустарником. Чем дальше, тем он был гуще. Продираться сквозь него бесшумно стоило немалых усилий. Раздвигая ветви руками, Тарас исцарапал пальцы. Конечно, где-то тут была тропинка, но пользоваться ею не стоило. Приходилось двигаться на ощупь, стараясь не сбиться с направления и не очень удаляться от ограды.
«Который может быть час? — прикинул Тарас. — Два, а то и больше. До рассвета во всяком случае не так уж много осталось. „Гости“ должны вот-вот заявиться, иначе будет поздно… А если не явятся? Может ведь и такое случиться? Это будет означать, что план Сани разгадан…»
Обогнув отель с запада, он намеревался уже повернуть назад, чтобы закрыть тем самым обход с противоположной стороны. Вдруг в одном из окон второго этажа мелькнул свет. Тарас остановился как вкопанный: узкая, длинная, яркая полоса ударила молнией в глаза.
Свет погас так же внезапно, как появился. Уж не померещилось ли? Он запомнил окно — второе с краю — и прикинул расположение комнат. Похоже, у Евы бессонница…
Щель вспыхнула вновь. Смахивает на каллиматорную щель минометного прицела… Сравнение привело Тараса к неожиданной догадке. А что, если это направленный сигнал, световая веха, как выражаются военные? На фронте нередко пользовались такими штуками, особенно когда нужно было подать сигнал из нейтральной полосы, чтобы не заметил противник. Устройство для этого было совсем нехитрым. Стекло фонаря заклеивалось плотной бумагой, оставалась лишь небольшая щель. Сверху на фонарь надевался тубус — длинная картонная трубка, которая и наводилась в нужном направлении, туда, где сидел наблюдатель. Со стороны такой свет обнаружить невозможно, но тот, кто находился на выбранном направлении, двигаясь по световой вехе, безошибочно выходил в определенную точку.
Тарас решил проверить свое предположение. Сделал несколько шагов влево — свет исчез; вернулся на место — щель появилась вновь. Сомнений не оставалось: перед ним световая веха. Предназначаться она могла только для Ганса Майера и его компании.
Первым побуждением Тараса было кинуться в отель. Однако он тут же отбросил эту мысль: любой шум мог спугнуть человека, подающего сигналы. «Как же предупредить своих?» — раздумывал Тарас. Но тут он услышал крадущиеся шаги и различил группу людей, подходящих к отелю с западной стороны.
Неизвестные быстро приближались. Их было человек пять или шесть. Шли молча, осторожно, только трава, подсохшая и ломкая, легко шуршала под ногами.
«Теперь придется идти замыкающим, — решил Тарас, — следить за тем, чтобы не повернули обратно. А уж наши-то встретить гостей сумеют!»
Он двинулся было следом, к воротам, когда к немалому изумлению обнаружил: неизвестные направляются вовсе не туда. Значит, полезут через стену? Зачем, это же их задержит?..
Однако Тарас и тут ошибся. Шаги стихли у самой ограды. Затем раздался негромкий, показавшийся знакомым голос:
— Здесь! Пошевеливайтесь, черт вас возьми!
Послышался глухой стук, что-то зашуршало. Копают?.. Наверное, роют подкоп… Но ведь это полная нелепость? Зачем, если можно легко пройти в ворота?
И тут Тарас понял: клад спрятан вовсе не в отеле, не в подвале, не в гараже, в котором давно нет машины. Клад спрятан здесь, в стене, с наружной стороны. Налетчики, разгромившие отель, могли искать сто лет, разобрать «Приют охотников» по кирпичику, но ничего не найти. А Ева конечно знала…
— Вытаскивай! Осторожней! — раздался тот же голос. Тарас узнал наконец Ганса Майера.
Смысл распоряжения не сразу дошел до сознания. А когда он понял, то ужаснулся: достают, нашли! А наши ничего не знают!.. Как предупредить? Если крикнуть, вряд ли услышат.
— А вдруг нам ничего не дадут за эту кучу дерьма? — сказал кто-то.
— Не сомневайся, — ответил Майер, — мой безвременно погибший брат знал, что прятать. Эти бумаги дороже золота.
— Плевал я на твои бумаги…
— Молчать! — взревел Майер, но тут же спохватился, что зависим от своих помощников. — Сейчас я присвечу и покажу вам любой документ… На каждом стоит гриф «Секрет особой государственной важности». Это доллары, доллары. Много денег. Хватит на всех и на всю жизнь…
Так вот, оказывается, в чем дело! Архив гестапо, сектор «С». Те самые документы, о которых говорил Курт Вильде. Русский агентурный отдел. Десятки, сотни шпионов. Непойманные, они расползутся по нашей земле и будут вредить, взрывать, убивать. И снова не будет покоя нашей многострадальной стране!
Тарас в бессилии сжал кулаки. Был бы сейчас с ним его «вальтер», он бы выстрелом подал знак. А что, если бросить камень? В кого-нибудь из бандитов, чтоб завизжал… Или в окно, чтоб посыпалось стекло… Только бы не промахнуться!
Пошарив по земле, Тарас нащупал увесистый булыжник. Встал в полный рост… Зазвенело разбитое стекло, и звонкий мальчишеский голос крикнул по-русски:
— Стой! Руки вверх!
На миг у стены все замерло. Потом кто-то взвизгнул, отпрыгнул в темноту. Послышалась брань, топот убегающих. Резко ударил выстрел, второй, третий. Что-то сильно толкнуло Тараса в грудь. Боли не было, стало только жарко. Со стороны ворот раздались отрывистые команды.
«Теперь не уйдут», — подумал Тарас.
Страшная слабость охватила его. Захотелось прилечь, закрыть глаза и уснуть. Тарас успел еще увидеть, как вспыхнули огоньки, их лучики скрестились в нескольких местах. И почти тотчас пришла боль, жгучая, нестерпимая. Простучала короткая автоматная очередь, и все стихло.
Тарас почувствовал, как его бережно подхватили на руки, и Саня, родной дядя Саня сдавленным голосом прошептал:
— Как же это ты, сынок…
Последнее, что отразилось в сознании, было небо, усыпанное крохотными звездочками. Они казались такими игрушечными, что их хотелось потрогать рукой.
Писатель Анатолий Полянский посвятил свое творчество военной теме далеко не случайно. Семнадцатилетним юношей в 1944 году он уходит на фронт. После войны, окончив редакторский факультет ВПА им. В. И. Ленина, А. Полянский в качестве армейского журналиста бывает в самых отдаленных гарнизонах: пять лет работал спецкором газеты «Суворовский натиск» Краснознаменного Дальневосточного военного округа по Сахалину, Курилам, Камчатке, Чукотке. Отслужив 26 лет, подполковник А. Полянский увольняется в запас. Однако связи с армией не порывает: бывает в округах, на флотах, подолгу гостит у воинов, накапливая впечатления. На их основе написаны книги «Командир полка», «Путь на Кайхэн», «Право на риск», «Десять процентов надежды» и другие. В активе автора свыше двадцати изданных романов и повестей, сущность которых сам писатель метко выразил в заголовке одной из последних книг — «Армия — любовь моя».
Повесть «Загадка „Приюта охотников“» основана на реальных событиях, свидетелем которых автор был во время службы за рубежом. Она рассказывает о славных делах наших войсковых разведчиков, пресекающих попытки недобитых гитлеровцев избежать возмездия, скрыть свое кровавое прошлое, чтобы иметь шанс в будущем продолжить шпионско-диверсионную деятельность против СССР.
В кабинете майора Величко — спокойный полумрак. Плотные шторы на окнах были наглухо задвинуты, зеленоватый свет настольной лампы освещал письменный стол, неяркими бликами играл в стеклянных дверцах больших книжных шкафов. Обстановка комнаты напоминала кабинет ученого. Да и сам майор, плотный, сутуловатый, с очень высоким выпуклым лбом и прямым взглядом задумчивых глаз, прикрытых роговыми очками, походил на профессора, погруженного в научную работу…
Беззвучно приоткрылась дверь и показался молодой подтянутый офицер.
— Товарищ майор, лейтенант Белявин…
Величко оторвал свой взгляд от стола, посмотрел на вошедшего и нетерпеливо махнул рукой:
— Ладно! Садитесь к столу, Николай Борисович…
Офицер опустился в кресло и выжидательно уставился на майора. Он догадался, что дело предстоит серьезное, — только в таких случаях майор переходил на официальное «вы». На столе перед Величко лежала подробная топографическая карта. Несколько секунд майор разглядывал ее. Потом посмотрел на офицера и заговорил:
— Вчера, в 22 часа 40 минут, неизвестный самолет нарушил границу в районе побережья, около селения Тихоновка. Он держал курс на восток. Но через двадцать минут его засекли радиолокаторы, расположенные на хуторе Садовом, находящемся, как видите, на северо-востоке от Тихоновки, а еще через двадцать минут он пролетел над Подгорным — то есть лег на обратный курс. Через пятнадцать минут он был перехвачен нашими истребителями. Самолет-нарушитель в районе Псехе открыл огонь, а затем был сбит истребителями и утонул в море. Нам необходимо раскрыть тайну этого визита… Зачем неизвестному самолету понадобилось совершать этот опасный полет?
Майор замолчал и выжидательно посмотрел на лейтенанта.
— Сбросил парашютистов?! — высказал предположение Белявин.
— Я тоже так думаю! — кивнул головой майор. — Вероятно, высажена группа шпионов и диверсантов. В каком районе, вы полагаете, следует искать незваных гостей?
Николай взглянул на лежавшую на столе карту.
«От Тихоновки самолет летел прямо на восток… Очевидно, для того, чтобы обмануть пограничников, — раздумывал он. — Но затем он лег на свой курс — оказался над Садовым… Дальше начинается глухой горный район, покрытый густыми лесами. Где-то над ним самолет повернул на Подгорное и пошел обратно к морю..»
Белявин взял линейку и красный карандаш. Быстро наложив линейку на карту, он провел одну линию через Тихоновку — Садовое, другую через Подгорное — Псехе. Линии сошлись под острым углом около станицы Каширской.
— Думаю, что искать врагов нужно здесь, товарищ майор! — решительно сказал он.
Майор кивнул и положил руку на плечо Николая.
— Правильно! Именно здесь, в районе Каширской, нам нужно искать врагов… — Майор снял руку и продолжал: — Думаю, что полет таинственного самолета находится в тесной связи с передачами радиостанции, запеленгованной военными радистами в этом районе. Кстати, шифровки все еще не расшифрованы. Район глухой — горы, леса… Как тебе известно, возле Каширской на артиллерийском полигоне испытывается изобретение инженера Ушакова. Ты слышал об этом изобретении и самом Ушакове?
Николай нахмурил брови, пытаясь вспомнить, где он встречал эту фамилию — Ушаков?
— Забыл? — улыбнулся майор. — А ведь мы вместе читали… Это был журнал «Рыбоводство и рыболовство». Помнишь статью «Летающие разведчики рыб»?
И Белявин вспомнил заинтересовавшую его статью в этом журнале. Ее автор — Ушаков рассказывал о новом аппарате, изобретенном им для поисков косяков рыбы. В воздух поднималась небольшая ракета. Она летела над морем, а установленный на ней автоматический телепередатчик посылал на берег сигналы. Наблюдатель, находящийся на берегу, на экране видел весь путь воздушного разведчика, в любую минуту знал, где находятся рыбьи косяки…
— Помню, товарищ майор! — воскликнул Николай. — Но какое отношение имеет этот аппарат к артиллеристам? Ведь он ищет рыбу?
— Совершенно верно! — кивнул головой Величко. — Назначение нового аппарата — искать рыбьи косяки… Но дело в том, что изобретатель Ушаков, с разрешения начальства, испытывает свое изобретение в горно-лесистой местности…
— Не понимаю! — пожал плечами Николай. — Какая связь между рыбьими косяками и горно-лесистой местностью?
— Правильно! — согласился майор. — Рыбу в лесу не ловят. Но регулировку телевизионного устройства лучше производить над лесом, чем над морем, где недостаточно заметных ориентиров. — Величко задумчиво пригладил редкие рыжеватые волосы. — Да кроме того, аппарат Ушакова может быть весьма полезен не только для рыбаков…
Николай недоумевающе взглянул на своего начальника.
— Он пригодится и лесникам, и летчикам, и морякам, — продолжал майор. — С помощью этого замечательного аппарата можно будет выявлять очаги лесных пожаров, искать людей, заблудившихся в тайге, или корабли, затертые льдами. — Взгляд Величко стал строгим, — Впрочем, иностранных разведчиков интересует, конечно, не мирное применение ракеты Ушакова. Они наверняка думают о возможности ее использования для разведки чужих территорий, для военных целей…
Величко поднялся с кресла и неторопливо прошелся по кабинету.
— А ты сейчас, наверное, в душе честишь меня на все корки, Николай Борисович? — спросил он, и строгое лицо его осветила лукавая улыбка.
— Почему, Федор Иванович? — удивился Белявин.
— Да как же, сорвал я тебе, брат, твой воскресный отдых. Не знаю, как ты, а Надюша твоя наверняка вспоминает меня недобрым словом. — Лицо майора снова стало серьезным. — Ей, как жене контрразведчика, придется привыкать к неожиданностям. У нас часто так — задумаешь одно, и вдруг получается другое…
Майор нахмурил брови и четко, тоном приказа сказал:
— Сейчас же выезжайте в Каширскую. Явитесь к уполномоченному КГБ капитану Зайченко. Вместе с ним поедете в военные лагери и организуете прочесывание лесного массива. — Майор внимательно, испытующе посмотрел на Белявина. — Мне кажется, лейтенант, что возле Каширской завязывается сложный узелок. Самолет напрасно не посылали бы… Так что будьте особенно бдительны… Все время держите связь со мной. Ясно?
— Ясно, товарищ майор! — четко ответил Белявин.
В глазах майора мелькнула и погасла ироническая искорка.
— Хорошо, что ясно! Только помни, Николай Борисович, что в нашем деле ничто не лежит на поверхности. В глубь надо заглядывать, в самую глубь… И не оставлять без внимания ни одной самой ничтожной мелочи… Смотри, чтобы опять фотокорреспондента не поймать… Иди! Машина ждет!
Белявин покраснел и, козырнув, выбежал из кабинета.
Торопливо шагая по коридору, он с досадой вспоминал историю с фотокорреспондентом, о которой напомнил ему майор… Из небольшого приморского селения поступили сведения о том, что у берега обнаружена затопленная резиновая лодка неизвестного происхождения. Белявин выехал туда. Ему показался подозрительным человек в серой фетровой шляпе, фотографирующий окрестности селения. Он задержал неизвестного, у которого оказалось просроченное удостоверение фотокорреспондента одной из московских газет. При проверке неизвестный оказался настоящим фотокорреспондентом. А диверсанта, высадившегося с подводной лодки, задержали колхозники в пятидесяти километрах от приморского селения.
Тогда майор Величко, впервые за два года совместной работы, рассердился на Николая и строго отчитал его. Он говорил о том, каком внимательным и осторожным должен быть контрразведчик. С едкой иронией он высмеивал горе-разведчиков, которые непродуманно, без должных оснований подозревают всех и каждого и оскорбляют достоинство советских людей, компрометируют наши разведывательные органы. Эти суровые, справедливые слова Николай запомнил на всю жизнь…
…На улице уже было светло. Дворники мели тротуары, розовые от зари. Садовники поливали скверы, и струи воды, вырывающиеся из резиновых шлангов, тоже казались розовыми. Две девушки в рабочих, заляпанных краской, комбинезонах, перебежали дорогу перед самой машиной и, когда шофер-старшина сердито погрозил им кулаком, вдруг остановились, засмеялись и принялись махать руками.
Город просыпался — мирный, спокойный и красивый…
Вырвавшись на широкий степной простор, машина ускорила ход. Гладкая бетонированная дорога казалась широкой серой лентой, пересекавшей необъятный зеленый ковер весенней степи. По сторонам мелькали деревья, одетые молодой, глянцевитой листвой. Красноватый край солнечного диска показался из-за хмуро-синеватых гор, и все кругом — деревья, кусты, сочная зелень полей — заблистало алыми вспышками росинок.
Николай открыл боковое стекло машины. Свежий и ароматный ветер тугой волной ударил в лицо. С обочины дороги в высокое небо взлетел жаворонок и затрепетал крыльями в прозрачной синеве…
Поворачиваясь к окну, Белявин ощутил в кармане плаща что-то твердое. Он вынул увесистый сверток.
«И когда только Надюша успела подсунуть мне завтрак!» — растроганно подумал он.
…После окончания училища лейтенант Белявин был назначен на работу в этот южный город. Беспокойная, но увлекательная работа контрразведчика целиком захватила его. Для отдыха оставалось немного времени. Но выпадали вечера, когда он ощущал какое-то смутное недовольство собой, какую-то странную неудовлетворенность. Небольшая квартирка в такие вечера казалась ему пустой и неуютной.
Все свободные вечера Белявин старался проводить среди людей — в клубе, в кино или парке культуры и отдыха. Как-то на симфоническом концерте он познакомился с тоненькой сероглазой девушкой — Надей. Знакомство началось с того, что они поспорили о музыке Шостаковича. Николай заявил, что симфонии Шостаковича после произведений Бетховена, Чайковского, Скрябина кажутся ему нескладным грохотом труб и барабанов. Девушка рассердилась и назвала его «тугоухим». Однако, несмотря на эту ссору, она разрешила проводить себя домой. Расставаясь, они условились о новой встрече.
С этого вечера началась их дружба. А через два месяца Белявин, смущенно опустив взгляд, признался своему начальнику Величко в том, что он решил жениться, и пригласил майора на свадьбу.
Холодноватые глаза майора тогда вдруг стали ласковыми. Он крепко пожал руку Белявину, поздравил и сказал:
— То-то я заметил, что вы, Николай Борисович, в последнее время стали странно рассеянным… Вашу невесту зовут Надя?
— Да, Федор Иванович! А вы откуда знаете? — удивился Николай.
Майор с лукавой усмешкой молча показал телефонный справочник, обложка которого была сплошь исписана одним и тем же словом: «Надя. Надя. Надя!»
На свадьбе были только Надины родные и майор. Федор Иванович преподнес в подарок молодоженам радиолу. Он шутил, рассказывал интересные истории из своей богатой приключениями жизни. После свадебного ужина майор долго беседовал с Надей и с видимым интересом слушал ее рассказы. А Надя с подлинным увлечением, восторженно говорила о своей специальности археолога.
Дня через два в дружеском разговоре Федор Иванович, словно невзначай, сказал:
— По-моему, ты, Николай Борисович, не ошибся — жена твоя очень хороший человек. Она так и горит своим делом, меня чуть-чуть в археологи не сагитировала… А я люблю преданных своему делу людей…
С тех пор для Николая началась новая жизнь. Когда он, усталый или расстроенный, приходил домой, серые глаза Нади вспыхивали таким радостным светом, такой приветливой была ее улыбка, что и усталость и огорчения сразу исчезали.
Вместе с Надей Николай по выходным дням ездил на рыбалку и каждый раз восхищался детским азартом, с которым Надя тащила какого-нибудь двадцатисантиметрового линька или окуня.
В этот день они тоже собирались на рыбалку. С вечера были приготовлены удочки, в специальную «рыбацкую» корзинку Надя уложила термос с чаем и бутерброды.
Ночью Николаю приснилось, что они вдвоем сидят на берегу тихой речки. Туман цепляется за камыши, неподвижна зеркальная гладь серой воды. Потом вдруг затрепетала тонкая леска удочки-донки, зазвенел маленький колокольчик…
Но звенел не колокольчик, а телефон. Надя разбудила Николая. Заспанный и недовольный, он подошел к телефону. Звонил майор Величко. Он приказал Николаю немедленно явиться к нему и просил извиниться перед Надей за то, что приходится отменить намеченную ими рыбалку.
Она поцеловала мужа. Николай до сих пор ощущал горячее, ласковое прикосновение ее губ.
«Но когда все же эта хитрюга умудрилась засунуть мне в карман бутерброды? — растроганно подумал он. — Ведь я не хотел их брать!»
За поворотом дороги показались ряды домиков, словно взбегающие на пологое взгорье.
Старшина кивнул головой в сторону домиков.
— Каширская! — проговорил он.
Лейтенант Белявин выпрямился, и молодое румяное лицо его приняло строгое, озабоченное выражение.
Капитан Зайченко оказался рослым, широкоплечим здоровяком, с круглым, румяным лицом. Он встретил Белявина весело, шумно, чуть-чуть покровительственно.
— Жду вас, жду! — забасил он. — Мне звонили. Расчеты ваши правильны — был ночью самолет… Крутился над горами. И парашютиста высадил.
Капитан бросил на Белявина веселый, насмешливый взгляд и поднялся из-за стола.
«Ну и богатырь!» — восхищенно подумал Белявин, глядя на крутые, широкие плечи капитана, плотно обтянутые гимнастеркой.
— Так, значит, поехали к артиллеристам, товарищ капитан? — спросил Николай.
— Не надо! — решительно заявил Зайченко. — Зачем нам артиллеристы? У нас и без них — морской порядок!
— Надо же организовать прочесывание леса, — возразил Белявин. — Диверсанты могут уйти.
— Не диверсанты, а диверсант! Один… Понимаешь — один парашютист. И никуда он теперь не уйдет…
— Как? — удивился Николай.
— Я же сказал — морской порядок! Нет уже диверсанта… Уничтожен! — Капитан, наслаждаясь удивлением лейтенанта, молодецки расправил плечи.
— Как уничтожен? Кем?
— У нас в районе народ зоркий, понимает что к чему. Шпиону, диверсанту никуда не уйти… Есть у меня в горах надежный помощник, старый лесник Григорий Пелипенко. Герой мужик! В Отечественную — партизанил, наших разведчиков в тыл к фашистам водил. Орден за это имеет… А стрелок — редкий, птицу на лету сбивает… Вот он и подкараулил субчика. Сейчас поедем на место происшествия.
В кабинет вошел молоденький, русоволосый милиционер и доложил:
— Лошади ждут, товарищ капитан! И доктор уже там…
— Ну, вот и хорошо! — Зайченко ударил широкой ладонью по столу. — Поехали, лейтенант!
— У меня машина, товарищ капитан.
— Машина, машина, — засмеялся капитан. — На машине в наши дебри не проедешь. За хутором Хребтовым застукал парашютиста Пелипенко, в самой чащобе. Придется верхом ехать.
Они вышли на улицу, и Белявин зажмурился от яркого солнца. По широкой прямой улице станицы уже сновали люди. Старшина спал в машине. Велев ему ждать в станице, Белявин вскочил на косматую, сытую лошадку, и она бодрой иноходью понесла его по улице. Рядом с ним, неловко подскакивая в седле, трусил пожилой толстяк в соломенной шляпе. Капитан Зайченко ехал впереди.
Сразу же за станицей начинались табачные плантации и сады, раскинувшись по пологим склонам холмов. Деревья были сплошь залиты ярким светом, и ветерок доносил пьянящий запах. Дальше вздымались горы — синие, косматые от вековых лесов. Неподалеку в садах дружно пели девушки, и эта песня словно дополняла и подчеркивала прелесть раннего весеннего утра.
Через несколько километров капитан свернул с дороги на узкую лесную тропу. Сквозь молодую листву деревьев пробивались золотистые солнечные лучи. И листья, и трава, и крупные лесные пионы — все выглядело особенно ярким и праздничным.
— Дыши, лейтенант! — пробасил Зайченко. — У нас здесь такой воздух — не надышишься! А красота-то какая! — Капитан широким взмахом руки обвел горы и лес. — Привольный край!
Переехали вброд бурливую горную речку. Тропа круто поднималась в гору, петляя среди кустов орешника.
— Теперь скоро! — сказал капитан, и его веселое лицо приняло серьезное, даже хмурое выражение.
Еще с полчаса ехали по той же извилистой десной тропке. Внезапно лошадь капитана захрапела и испуганно шарахнулась в сторону. Из кустов орешника на дорогу вышел кряжистый, почти квадратный старике ружьем в руках. Его темно-коричневое, загорелое лицо обрамляла аккуратно подстриженная седая борода. Черные, диковатые, строгие глаза зорко смотрели из-под нависших бровей.
— Здравствуйте, товарищ капитан! Здравствуйте, доктор! — глуховатым, хриплым баском проговорил старик. — Жду вас!
Спокойным взглядом он окинул лейтенанта, словно оценивая его.
— Здорово, товарищ Пелипенко! — ответил капитан, соскакивая с лошади. — Ну, рассказывай, что тут у тебя случилось?
— Да чего рассказывать, — пожал плечами лесник, — сами все увидите.
— Нет, нет, ты все-таки расскажи! Вот товарищ лейтенант послушает.
Белявин тоже спрыгнул с седла.
— Ночью проснулся я от гула, — спокойно стал рассказывать старик. — Вышел из палатки — слышу, самолет какой-то над лесом вертится…
— Из какой палатки? — спросил капитан.
— Как из какой? Разве вам неизвестно — экспедиция к нам пришла. Развалины в Кумском ущелье изучать будут и еще что-то искать. Четыре дня, как пришли. Из самой Москвы экспедиция.
«Так это же та самая экспедиция, в которой будет работать Надя!» — подумал Николай.
— А руководит ею профессор Качемасов — тот, что в прошлом году был, — продолжал лесник. — Он и письмо в наше лесничество прислал, чтобы меня, значит, в проводники к нему отпустили, как прошлым летом… Вот и я стал теперь, можно сказать, ахеологом…
— Археологом! — засмеялся капитан. — Так, так, продолжай, Григорий Сидорович!
— Может, и археологи, я не дюже грамотный, — кивнул головой лесник. — Ну вот, слышу нынче ночью — вертится самолет… Чего, думаю, ему вертеться ночью над лесом. Пошел по тропке к Девичьему роднику. Шел, шел, значит, и вдруг веревка меня по лицу хлестнула. Глянул, а в деревьях у самой тропинки он висит…
— Диверсант? — спросил лейтенант.
Старик недовольно покосился на него.
— Нет, не диверсант, а этот самый парашют. Ну, тут я сразу понял, что дело нечисто, — и обратно в палатку. Разбудил начальника, Алексея Павловича, и рассказал ему все. Потом остальных хлопцев разбудил. Алексей-то Павлович — бывалый человек, фронтовик. Он сразу за ружье. Ну и хлопцы, хоть и молодые, студенты, но тоже не отстали, оружие схватили. Вышли мы все из палатки — и к парашюту. Остановились, прислушались. Вдруг слышу я — Девичий родник вроде не так стал лопотать, словно в нем кто плещется. Стали мы к роднику подбираться. Подошли, глядим, а у родника нагнувшись сидит какой-то человек. Потом он за камнем фонарик зажег, карту вроде рассматривает. Тут я вскинул ружье и шумлю ему: «Кто такой?» А он, подлец, фонарик потушил и сразу из пистолета как пустит целую очередь. Так мимо меня целая стая свинцовых шмелей прожужжала. Тут я и слова не успел выговорить — мои хлопцы-студенты как грохнули из всех своих четырех стволов картечью. Ну, он вскинул руками и свалился…
— Насмерть? — нахмурился капитан.
— И не пикнул! — сурово сдвинул брови старик. — Я, конечно, понимаю, что такую птицу лучше живьем бы взять, но никак невозможно было!
— Да-а! — протянул капитан. — А где он?
— Там, где и был, возле Девичьего родника. Алексей Павлович велел его не трогать до вашего приезда… И имущество все там. А я тогда же сразу на Заречный подался и вам по телефону позвонил.
— Веди к Девичьему роднику! — распорядился Зайченко.
Легкой, раскачивающейся походкой лесник двинулся по боковой, еле заметной тропинке. Впереди, над самой тропинкой, в свежей зелени рослого дуба висел скомканный и прорванный парашют. Вниз свисали перерезанные стропы.
— Вот он, зонтик тот самый, на который я нарвался! — указал старик. — Мы весь лес кругом осмотрели, ничего больше не нашли.
Лесник зашагал дальше. Через два десятка шагов кустарник закончился. На небольшой прогалине дымил затухающий костер. Возле него сидел и курил седоволосый человек в круглых очках. Тут же стояло двое парней с ружьями в руках — один высокий, тонкий, чуть сутуловатый, другой — плотный, маленький крепыш.
— Вот и мы, Алексей Павлович, — проговорил лесник.
Человек, сидевший у костра, легко поднялся с травы и поправил очки. Красивое, правильное, чисто выбритое лицо его было спокойно.
— Демидов, археолог, — представился он, крепко пожимая руку капитану. — Демидов, Алексей Павлович, — повторил он, здороваясь с Белявиным.
Студенты, как видно, были перепуганы ночным происшествием.
— Петр Зотов! — представился сутулый, в худощавое лицо его передернулось.
— Павел Струев, студент третьего курса МГУ, — бодрым тенорком проговорил его товарищ.
— Перепугались? — сдержанно улыбнулся капитан.
— Испугались, товарищ капитан! — смущенно признался Струев, и на его круглом лице мелькнула застенчивая улыбка.
— Только что прибыли — и вдруг такое происшествие! — каким-то виноватым тоном сказал Зотов.
Белявин окинул взглядом полянку. В нескольких шагах от костра, из-под скалы, поросшей зеленоватым мхом, выбивался веселый, шумливый родничок. У самой скалы, скорчившись, лежал человек. Рядом с ним валялся пистолет и вещевой мешок.
— Приступим к осмотру! — сказал капитан Зайченко.
Он осторожно подошел к трупу. Белявин шел за ним. Влажная земля возле убитого была истоптана многочисленными следами.
— Кто здесь топтался? — сердито спросил капитан.
— Это мы, товарищ капитан! — ответил Пелипенко. — Посмотреть требовалось, не дышит ни еще этот гад.
— Ну да! Куда ему дышать! — проворчал Зайченко, брезгливо указывая пальцем на голову парашютиста, разможенную зарядом картечи.
Белявин осторожно повернул тело лицом вверх. Убитый был упитанным, рослым человеком, с пухлым, круглым лицом. Врач даже не стал осматривать диверсанта.
— Дело ясное, — проговорил он. — Один заряд волчьей картечи в лоб, второй в грудь. И не дохнул…
В окровавленном полувоенном костюме убитого были найдены деньги, паспорт и военный билет на имя жителя города Ижевска Терентия Иванова. Документы были окровавлены и пробиты зарядом крупной картечи.
В вещевом мешке лежали консервы с советскими этикетками, патроны к пистолету «браунинг», фотоаппарат и несколько пакетов взрывчатки, похожих на хозяйственное мыло.
— Теперь уж не узнать, какое задание имел этот тип! — задумчиво проговорил капитан.
— Задание простое — пакости нам устраивать! — сурово объяснил Пелипенко. — Чего еще можно ждать от таких мерзавцев…
— Вполне возможно! — согласился Зайченко.
Белявин вспомнил о таинственных радиопередачах, которые были запеленгованы радистами артиллерийских лагерей. Несколько раз в эфир передавался набор каких-то непонятных цифр. Эти цифры не могли расшифровать даже самые опытные шифровщики.
— Вот что, лейтенант! — проговорил Зайченко. — Я пока еще раз все кругом осмотрю как следует, а вы опросите свидетелей.
— Хорошо! — согласился Белявин.
— Прошу к нам в палатку! — пригласил археолог.
Палатка экспедиции была разбита на полянке, метрах в трехстах от места происшествия. В ней было чисто и уютно. У брезентовых стенок стояли четыре койки-раскладушки. На складном походном столике лежала стопка книг. Одна из них была раскрыта.
— Присаживайтесь, товарищ лейтенант! — пригласил Демидов, пододвигая койку к столу.
Николай взял в руки раскрытую книгу. Это был потрепанный томик Пушкина дореволюционного издания.
— Вы, оказывается, не только археологи, но и любители поэзии! — улыбнулся Белявин.
— Моя это книжка, товарищ лейтенант! — смущенно проговорил Пелипенко. — Люблю стихи Пушкина, хоть и не особенно грамотный…
Он взял из рук Белявина книжку и бережно положил ее на койку.
— Вы, товарищ лейтенант, очевидно, будете беседовать с нами поодиночке? — деловым тоном сказал Демидов. — Вы не удивляйтесь, — улыбнулся он, перехватив настороженный взгляд Белявина. — Я, в некотором роде, ваш коллега, во время войны мне пришлось работать в разведке… Прошу, товарищи, выйти из палатки и подождать в сторонке своей очереди. Петя! — обратился он к Зотову. — Пока суд да дело — организуйте завтрак!
Когда студенты и лесник вышли из палатки, Демидов достал кожаный бумажник, вытащил из него бумагу и протянул лейтенанту:
— Вот наша верительная грамота…
Белявин взял бумагу. Это было удостоверение научного учреждения. В нем указывалось, что археологу доценту Демидову А. П. действительно поручается вести археологические изыскания на Кавказе по выявлению остатков древних поселений.
— А студенты приехали с вами? — настороженно спросил Белявин.
— Да, со мной, товарищ лейтенант… И Зотов и Струев — страстные любители археологии, мои первые помощники, можно сказать. Я с ними уже вторую экспедицию провожу. Очень способные ребята… Сейчас я вам их документы покажу…
«Зачем беспокоить этого симпатичного ученого проверкой документов студентов? — подумал Белявин. — Ведь он знает этих хлопцев, они приехали вместе с ним…»
Но Демидов уже вышел из палатки. Через минуту он вернулся, держа в руках два паспорта.
— Вот, пожалуйста, товарищ лейтенант! — проговорил он, подавая Белявину паспорта. — Я прекрасно понимаю, что в вашем деле одним словам веры быть не может. Если потребуется, у моих ребят есть и студенческие удостоверения…
Николай мельком просмотрел паспорта. Они были в полном порядке.
— А где же руководитель экспедиции? — поинтересовался он.
— Тихон Тихонович Качемасов приедет дней через пять, — пояснил Демидов. — Он задержался в Ленинграде, курс лекций дочитывает… А мы, так сказать, разведывательная группа. Предварительно прошли вдоль Главного Кавказского хребта, отыскивая места поселений одиннадцатого — двенадцатого веков. В дальнейшем экспедиция будет работать четырьмя группами. Охватим район от реки Сэфи до побережья. Остальные группы тоже уже, наверное, приступили к работе…
— Долго думаете пробыть в наших краях? — спросил Николай.
— Пока не знаю, — пожал плечами Демидов. — Нас интересует древнее Тмутараканское княжество и связь с ним адыгейских племен. Впрочем, это интересует только нас, а не вас, — улыбнулся он. — А по поводу ночного происшествия могу сказать следующее…
Он очень четко и точно рассказал то же самое, что Белявин уже слышал от Пелипенко. Это же подтвердили и студенты.
«Больше ничего установить не удастся! — решил Белявин. — Эх, жалко, что убили этого парашютиста! Он многое мог бы рассказать… Что еще мне здесь делать?» — Он взглянул на спокойное, приветливое лицо Демидова.
— Дело ясное! — резюмировал капитан Зайченко, пришедший в палатку к концу опроса. — Не повезло господину диверсанту, не рассчитывал он на такую горячую встречу в этих пустынных местах… Парашют хлопцы уже сняли с деревьев. В общем — погорел субчик, ничего не успел сделать!
Майор Величко внимательно слушал подробный рассказ Николая. Светлые, спокойные глаза его, увеличенные стеклами очков, казались очень большими и невозмутимыми. Но лейтенант хорошо изучил своего начальника и видел, что тот с живейшим интересом следит за его рассказом. Иногда майор торопливо делал какие-то пометки в своем блокноте, но не перебивал Николая.
— Таков исход этого, как выразился капитан Зайченко, простого дела, — закончил свой рассказ Белявин.
Майор медленно набил трубку, раскурил ее, потер свой высокий выпуклый лоб и несколько раз прошелся по кабинету. Ходил он медленно, заложив руки за спину.
— Простое дело! — задумчиво повторил майор и покачал головой. — Вот именно эта самая простота и не нравится мне. В разведке самые простые дела обычно оказываются самыми сложными… Мы с вами выполняем такую работу, что ни в коем случае не можем сложное дело сводить к простому. — Майор подошел к столу, заглянул в блокнот и продолжал:
— Несколько вопросов, Николай Борисович… Значит, парашют был найден на дереве?
— Да, товарищ майор!
— Почему диверсант сразу же не постарался уничтожить его? — Майор снова прошелся по кабинету, усиленно дымя трубкой. Николай знал, что его начальник сейчас анализирует все обстоятельства, и с особенным вниманием следил за ходом его рассуждений. — Не успел или думал уничтожить немного погодя, когда осмотрится? Возможно! Местность пустынная — леса, горы, значит было мало оснований предполагать какую-нибудь неожиданную встречу… Или, может быть, парашют оставлен умышленно… Скажем, один оставлен, а другой уничтожен, чтобы замести следы главного преступника? Тоже допустимо!
Майор опять заглянул в блокнот.
— Вы говорите, что заместитель начальника экспедиции товарищ Демидов показывал вам свое удостоверение. Вы требовали у него документы или он сам предъявил их?
— Сам, товарищ майор…
— Снова интересный момент. Возможно, что Демидов, как бывший офицер-разведчик, заранее предвидел, что вас будет интересовать… Но возможно и другое… — Майор помолчал. — Какое впечатление произвела на вас палатка, обстановка в ней?
— То-есть как, товарищ майор?
— Ну, не бросилось ли вам в глаза что-нибудь неестественное… Не показалось ли, что палатка только что установлена…
— Нет, товарищ майор! — решительно ответил Николай. — Палатка безусловно уже не первый день стоит на этом месте. Последний дождь прошел два дня назад. Ровик, которым окопана палатка, забит уже подсохшим илом. Возле палатки накопилась кучка пустых консервных банок и старых картофельных очисток. Палатка стоит несколько дней.
Майор одобрительно кивнул головой.
— Что касается обстановки в палатке, — продолжал Николай, — то она тоже не вызвала у меня никаких сомнений. Советские книги — археологические, по древней истории. На полях некоторых книг рукописные пометки. Проводник читает Пушкина… Обстановка самая обычная. К тому же проводником в экспедиции — местный житель, старый партизан, человек, известный всему району…
— Веский аргумент, — кивнул головой майор. — Возможно, что прав капитан Зайченко — дело действительно очень простое. — Он задумчиво прошелся по кабинету. — Однако наш долг — бдительно следить за этим районом… Возможно, что все же был высажен не один парашютист, а больше… Рядом военный полигон, на котором опробывается известное вам изобретение. Конечно, любой шпион клюнет на этот лакомый кусочек. Клюнет — и, возможно, обнаружит себя… А об экспедиции профессора Качемасова мы сделаем запрос в Москву… На всякий случай, так сказать…
— Думаю, что об экспедиции Качемасова можно не запрашивать Москву, Федор Иванович, — проговорил Белявин. И, уловив удивленный взгляд майора, пояснил: — Об этой экспедиции знают в местном, краеведческом музее. Надюша говорила о ней и даже будет участвовать в ее работах.
В глазах майора блеснул и погас какой-то огонек.
— Вот как!? — воскликнул он. — Значит, Надя будет работать в экспедиции? Отлично! — Величко провел ладонью по лбу и закончил: — А о составе экспедиции Москву мы все-таки запросим…
Майор Величко выбил трубку в пепельницу.
— Идите отдыхать, Николай Борисович! Можете быть свободны до семи часов вечера. Да и вечером я вас не задержу, если не будет чего-нибудь нового. Идите! Передайте привет Надюше!
Вечером, когда Николай вошел в кабинет Величко, майор просматривал какую-то телеграмму.
— А, добрый вечер, Николай Борисович! — весело приветствовал майор Белявина. — Садитесь! Ну, с экспедицией профессора Качемасова все в порядке — действительно есть такая экспедиция и действительно профессор в Ленинграде… — Майор, стал серьезным. — А вот в Каширской не все в порядке…
— Что там произошло, товарищ майор? — спросил Николай.
— Десять минут назад снова говорила та же неизвестная радиостанция. И опять какой-то набор цифр, не поддающийся расшифровке… А главное — радиостанция-то, оказывается, кочующая. Ее пеленгуют в разных районах, но все около Каширской.
Майор внимательно посмотрел на Белявина. Лицо его стало хмурым и озабоченным.
— Чем больше я думаю над этим делом, тем больше оно мне не нравится, — проговорил он и прошелся по кабинету, — Сдается мне, дорогой Николай Борисович, что враги знают об испытаниях изобретения Ушакова и охотятся за этим самым изобретением.
— Что!? — удивился Белявин. — Почему вы так думаете, Федор Иванович? Разве есть еще какие-нибудь данные?
— Данные? — переспросил майор и задумчиво взглянул на Белявина. — Данных, пожалуй, нет… Есть только предположения… Впрочем, если хочешь знать, кое-какие предположения можно отнести и к данным.
Майор сел за стол и, глядя на Николая немного рассеянным взглядом, стал перечислять:
— За границей, конечно, прочли статью в журнале «Рыбоводство и рыболовство»… Прочли и сразу же заинтересовались изобретением Ушакова. Конечно, иностранных разведчиков привлекло не мирное значение открытия Ушакова, а возможность использования этого изобретения в военных целях… Они могли как-то установить, что изобретение Ушакова «испытывается на Каширском полигоне…
— Но ведь все это только ваши предположения, Федор Иванович! — возразил Белявин. — Они же пока ничем не подтверждаются…
— Подожди! — Майор мягко ударил ладонью по столу. — Есть и подтверждения! Первое — неизвестная радиостанция стала особенно часто проявлять себя именно в последнее время, когда начались испытания на полигоне… Второе — полет неизвестного самолета приурочен тоже к этому времени… Враги пошли на риск ради какого-то большого дела. А большое дело в районе Каширской сейчас только одно — испытание изобретения Ушакова. — Взгляд майора снова стал острыми внимательным. — Так вот, Николай Борисович, мы должны все силы приложить к тому, чтобы ценное изобретение не попало в хищные лапы поджигателей войны. Придется тебе пожить у артиллеристов, принять все меры к охране изобретения. Заодно, вместе с военными радистами, постарайся раскрыть эту таинственную радиостанцию…
Майор вышел из-за стола, сел в кресло против Белявина и задушевно, дружески сказал:
— Потом, я хочу спросить твоего совета, Николай Борисович!
— Пожалуйста, Федор Иванович!
— Понимаешь, с экспедицией все в порядке… Официально, так сказать. А неофициально — мне кажется, что эта экспедиция может стать удобным пристанищем для невыловленных парашютистов, если они, конечно, существуют. Это, так сказать, удобный канал для просачивания шпиона в нашу советскую жизнь. Поступить на работу куда-нибудь на предприятие с липовыми документами трудно — нужно прописываться в милиции, становиться на военный учет… Другое дело — экспедиция, которая работает в горах и набирает временных рабочих. А я узнал, что экспедиция профессора Качемасова будет набирать для производства раскопок рабочих… Понимаешь ты меня?
— Понимаю, Федор Иванович.
— Я считаю, что в экспедиции профессора Качемасова нам нужно иметь своего человека — бдительного, хорошо знающего местные условия и археологию… Главное — археологию… Вот я хотел тебя спросить — не знаешь ли ты такого человека?
Федор Иванович внимательно смотрел на Николая, ожидая ответа.
— Право, не знаю, Федор Иванович! — пожал плечами Белявин. — Может быть, переговорить с Демидовым?
Величко недовольно нахмурился.
— Демидова мы не знаем и не имеем права давать ему какие-либо задания. Я предлагаю другое… Расскажи Наде о том, что в районе Каширской высажены парашютисты. И проси ее от себя — пусть присматривается к окружающим…
— Надю! — удивился Николай.
— Да, Надю! Она — женщина, по-моему, серьезная, наблюдательная… Комсомолка, археолог, работник местного музея…
— Не знаю, право, справится ли она, — пожал плечами Белявин.
— Ты будешь рядом с ней…
Николай молчал. Майор встал с кресла и прошелся по комнате.
— Наша работа, Николай Борисович, очень трудная и очень ответственная. Одни мы, без связи с народом, без поддержки народа, будем слепыми и беспомощными. В наше время не встретишь ветхозаветного шпиона в широкополой шляпе, подглядывающего из-за угла или крадущегося в потемках. Теперь каждый настоящий шпион в совершенстве обладает, так сказать, мимикрией. Его годами учат быть не тем, кто он есть, а тем, кем он должен выглядеть. Его учат и по одежде, и по разговору, и по образу жизни быть во всем похожим на рядового советского человека. А вдобавок вооружают подлостью, коварством, злобою…
— Я понимаю все это, Федор Иванович, — проговорил Белявин. — Я только не знаю, справится ли Надя…
— Справится! — уверенно кивнул головой майор. — Значит, не возражаешь?
— Не возражаю! — твердо ответил Николай.
— Ну, вот и отлично! — улыбнулся майор.
Большой, комфортабельный автобус мчался по дороге на станицу Каширскую. Но грейдерная дорога была мало приспособлена для движения таких машин, и автобус то и дело встряхивало на ухабах. При каждом толчке Надя испуганно хваталась за спинку переднего сидения, боясь толкнуть сидящего рядом с нею профессора Качемасова.
Несмотря на частые толчки, профессор спокойно дремал. Очень худой, загорелый, высокий, он казался совсем молодым человеком, но коротко остриженные седые волосы и глубокие, какие-то скорбные морщины возле плотно сжатого рта сильно старили его. Надя то и дело поглядывала на профессора. При толчках его голова, резко клонилась вперед, и казалось, что он вот-вот клюнет сидящего впереди офицера-артиллериста своим тонким горбатым носом.
Подпрыгивая на мягком сидении автобуса, Надя вспомнила события последних дней.
Профессор Качемасов позвонил ей из гостиницы и пригласил к себе. Там он долго беседовал с нею. Сначала карие, немного грустные глаза профессора смотрели на нее строго и выжидательно. Потом, когда разговор перешел на археологические темы и Надя, разгорячившись, рассказала ему о своих изысканиях на территории Таманского полуострова, взгляд профессора смягчился и стал ласковым. Особенно он заинтересовался, когда Надя рассказала о найденном ею древнем русском мече с родовым знаком князя Мстислава Тмутараканского. Качемасов буквально забросал Надю вопросами, а когда она ответила на них, он с необъяснимой грустью сказал:
— У вас зоркий глаз и пытливый ум! Из вас выйдет хороший научный работник…
Затем он несколько раз прошелся по кабинету, закурил и продолжал:
— Не удивляйтесь, милая девушка, что я с грустью сказал вам это. Каждый раз, когда я встречаюсь с молодыми, способными археологами, я вспоминаю своего сына… Он тоже обладал и наблюдательностью, и горячим сердцем…
— Он археолог? Где он сейчас? — вырвалось у Нади.
— Да, он тоже был археологом, — глухо ответил профессор, опускаясь в кресло. — А во время войны он стал солдатом, разведчиком… Очевидно, он погиб где-то здесь, на Кавказе… Последнее письмо от него я получил из Грузии… В этом письме он намекал, что его часть идет освобождать Кубань. — Профессор вздохнул. — Это было в январе 1943 гола… А с тех пор я ничего не знаю о моем Олеге. Имею только извещение, что он пропал без вести…
Наде стало очень жалко этого умного, мужественного пожилого человека, но она не знала, как утешить его. Да разве можно утешить отца, потерявшего своего единственного сына?
Напряженно рокоча мотором, автобус поднимался по извилистой дороге. По сторонам замелькали домики, утопающие в белой дымке цветущих яблонь.
Надя осторожно тронула профессора за руку.
— Тихон Тихонович, станица Каширская! — предупредила она.
Качемасов открыл глаза, тряхнул головой и застегнул ворот рубашки-косоворотки.
— Уже приехали? — удивился он. — А я, признаться, вздремнул… Люблю вздремнуть в дороге!
Автобус остановился у небольшой чайной. Профессор подхватил рюкзаки — свой и Надин — и торопливо двинулся к дверям.
— Тихон Тихонович! Разрешите мой рюкзак! — попросила Надя.
— Нет, нет, моя милая девушка! — покачал головой профессор. — Может быть, это по-старомодному, но я привык заботиться о дамах…
Он легко выпрыгнул из автобуса и огляделся по сторонам.
— Ба! Вот и старый знакомый! — вдруг воскликнул профессор.
К автобусу, широко улыбаясь, быстро шел плотный старик с загорелым лицом, обрамленным седой бородой.
— Здравствуй, Тихон Тихонович! — радостно воскликнул он, обеими руками пожимая руку профессора. — Снова к нам, значит? Вот и довелось еще встретиться!
— Здравствуйте, Григорий Сидорович! — приветливо ответил Качемасов. — Рад тебя видеть бодрым и здоровым!
— А что со мной сделается? — пожал плечами старик. — Я — как дуб вековой. Буду стоять, пока гроза не подрежет…
— Значит, опять у нас проводником будешь?
— Конечно, Тихон Тихонович! Как получил от вас письмо — так сразу все подготовил, как в прошлом году… И лошадей достал, и все… И в станицу Марухскую выехал, как вы приказали. Встретил там товарища Демидова и его студентов. Сюда их привел…
— Подожди, Григорий Сидорович! — удивился профессор. — Каких студентов? Откуда оказались в Марухской студенты?
— Так с Алексеем Павловичем из самой Москвы приехали… Двое их… Хорошие хлопцы — вежливые, старательные.
— Узнаю Демидова! — рассмеялся Качемасов. — Он шагу ступить не может без того, чтобы не увлечь за собой целую толпу молодежи… — Профессор обернулся к Наде.
Познакомьтесь, Надежда Константиновна, наш проводник Григорий Сидорович Пелипенко… Незаменимый кавказский следопыт…
Пелипенко внимательно посмотрел зорким оценивающим взглядом на Надю и осторожно пожал ее ладонь своей большой, грубой рукой.
— Ну, пошли к линейке, Тихон Тихонович! Там нас Петя — студент — ожидает…
— А где Демидов? — спросил профессор, шагая рядом с Пелипенко.
— Алексей Павлович в горы уехал… С другим студентом, Павлом… — Проводник взглянул на профессора и снова широко улыбнулся: — До чего же я рад видеть тебя, Тихон Тихонович!
Профессор растроганно обнял проводника за плечи.
В проулке стояла линейка с двумя лошадками. На ней сидел худощавый парень в сиреневой майке. Увидев идущих, парень торопливо соскочил с линейки, шагнул к профессору и представился:
— Петр Зотов, студент третьего курса исторического факультета МГУ.
— Как официально! — засмеялся профессор. — Здравствуйте, Петр Зотов! Познакомьтесь с нашей новой сотрудницей — археологом Надеждой Поляковой…
Парень посмотрел на Надю очень голубыми, дерзкими глазами и поклонился резким, коротким кивком головы.
— Садитесь! — пригласил Пелипенко, разбирая вожжи.
Профессор сел рядом с проводником, а Надя и Петр поместились с другой стороны.
— Пошел! — крикнул Пелипенко, и линейка быстро покатилась по мягкой пыльной дороге. По сторонам мелькали беленькие хатки, заборы, деревья.
— Вы из Ленинграда? — тихо спросил Надю Петр Зотов.
— Нет! Я местная… Сотрудница местного краеведческого музея, — ответила Надя. — Как вам нравится у нас после Москвы?
— Да как вам сказать, — замялся парень, — конечно, в Москве и метро, и театры… Но и здесь хорошо. Очень хорошо! Природа великолепная. Впрочем, на нашей советской земле везде хорошо!
Линейка выехала из станицы и свернула на узкую дорогу, ведущую к горам…
Лагерь экспедиции Наде понравился. На большой поляне, окруженной со всех сторон кустами орешника, были разбиты три палатки. Лужайка между ними поросла мягкой, невысокой травкой. Почти сразу же за полянкой вздымались горы. Ближайшие две горы, разъединенные ущельем, казались покрытыми густым зеленым мхом — это кудрявились вершины невысоких, но частых дубов. А за этими зелеными мохнатыми горами возвышался могучий пепельно-серый хребет…
— Лагерь мы разбили здесь, Тихон Тихонович, потому, что это самое удобное место, — пояснил Григорий Сидорович, поглаживая свою седую бороду. — Вода родниковая рядом, до городища — рукой подать, всего метров пятьдесят… Все удобства, так сказать…
— Хорошо, Григорий Сидорович! — одобрительно кивнул головой профессор.
Из отдаленной палатки вышли какие-то люди.
— Вот наши рабочие, — сказал Зотов.
Рабочих было четверо — двое молодых парней, широкоплечих, скуластых, очень похожих друг на друга. Усатый, уже немолодой здоровяк, с длинными пшеничными усами, и худощавый, жилистый человек неопределенного возраста, с сухим мрачноватым лицом.
— Здравствуйте, товарищи! Я — начальник экспедиции Качемасов, — представился профессор. — Будем вместе работать…
Он протянул тонкую крепкую руку.
— Перепелица Захар, — представился один из парней, пожимая руку профессора.
— Перепелица Иван, — в тон ему сказал второй.
— Братья? — заинтересовался Тихон Тихонович.
— Братья! — кивнул Захар Перепелица.
— Терентий Никанорович Затулыворота, — мягкой скороговоркой проговорил здоровяк с пшеничными усами и сейчас же пояснил: — Затулыворота — это моя фамилия, извиняюсь…
Жилистый человек осторожно пожал ладонь профессора своими длинными пальцами, словно боясь причинить боль.
— Здравников моя фамилия… Виталий Здравников, — каким-то сдавленным голосом проговорил он.
— Вы все — местные, товарищи?
— Так точно, товарищ профессор, — и я, и Иван, и Захар — все из Каширской. Колхозники мы, — пояснил Затулыворота. — Очень раскопками интересуемся, вот и отпросились из колхоза с вами поработать…
— А вы? — обернулся профессор к худощавому.
Тот смутился и опустил глаза:
— Я — приезжий, так сказать… Если так выразиться — волею судьбы попал… Но документы все есть, как полагается, — неуверенно пояснил он.
Надя внимательно всмотрелась в его нервное, подергивающееся лицо и подумала:
«Из всех этих славных людей можно подозревать в чем-либо только этого, Здравникова».
— Ну, если есть документы, значит все в порядке! — мягко проговорил профессор, с некоторым удивлением взглянув на Здравникова. — До завтра — отдыхайте, товарищи… А завтра приступим к работе…
Он повернулся и своим стремительным, легким шагом направился к палатке, стоящей слева от него.
— В этой палатке мы с товарищем Демидовым и студентами помещаемся, — сказал Пелипенко. — Вам другая, правая палатка предназначена… А вот где барышню разместим — не знаю…
— Надежда Константиновна, я думаю, поместится со мною, — обернулся профессор. — Палатку можно перегородить…
— Если я вас не стесню, Тихон Тихонович…
— Что вы, Надежда Константиновна… Я очень люблю молодежь… А сосед я спокойный, покладистый… По свидетельству очевидцев, ночами не храплю. Ничем вас беспокоить не стану…
Профессор откинул полу палатки и пропустил вперед Надю.
— Дворец, настоящий дворец! — восхищенно сказал он, входя за нею внутрь. — Нигде мне так хорошо не спится, как в палатке! Люблю кочевую жизнь, люблю запах костра и свежий ветерок. Есть, видать, во мне беспокойная скифская кровь.
Пелипенко принес еще одну койку-раскладушку и постельные принадлежности.
— Ну, располагайтесь, отдыхайте, Тихон Тихонович, — заботливо проговорил он. — Студент наш сейчас обед сварит, чаек вскипятит… Отдыхайте пока!
— Да я не устал, Григорий Сидорович…
Качемасов принялся распаковывать свой рюкзак. Сухое загорелое лицо его выражало полное довольство, карие глаза блистали молодым, веселым огоньком. Профессор даже запел высоким дребезжащим тенорком:
Взглянув на Надю, Качемасов вдруг оборвал пенье и весело рассмеялся:
— Прощу прощения, милая девушка!
— За что, Тихон Тихонович? — удивилась Надя.
— За мое, с позволения сказать, пенье. Вы, наверное, думаете: чего ради этот старый ученый козел блеет арию княжича Владимира Игоревича? Он только портит эту прекрасную арию…
— Ну что вы, Тихон Тихонович! — покраснела Надя.
— Конечно, конечно, вы так подумали, — смеялся Качемасов. — Но поймите, что ваш покорный слуга когда-то тоже был молод, носил густые вьющиеся кудри и даже пленял девушек своим слабеньким, но красивым тенором. А горы всегда словно омолаживают меняли я начинаю петь…
Профессор поставил на столик потемневшую от старости серебряную походную чернильницу.
— Что это за таинственная личность, этот самый высокий, Здравников? — спросил он. — Мне показалось, что он не хочет говорить о себе…
Григорий Сидорович медленно набивал из красного, расшитого кисета свою маленькую трубочку-носогрейку.
— Да он из этих самых, Тихон Тихонович, — вполголоса проговорил он.
— Из каких? — не понял профессор.
— Ну, из жуликов-уркаганов… Срок отбывал. Десять лет как будто имел… Освобожден досрочно, за хорошую работу… О своих воровских делах говорить стесняется — видать, совесть проснулась у парня. Я говорил Алексею Павловичу, что брать такого не стоит, а он меня укорил: «Что было — то прошло, человек работать хочет, и мы ему помочь обязаны…»
— Ну что же, Алексей Павлович правильно решил… такого человека нельзя отталкивать…
Профессор достал из рюкзака книги. Его тонкие пальцы осторожно разглаживали чуть смятые обложки и листки.
— Нашли уже что-нибудь новенькое, Григорий Сидорович?
Пелипенко раскурил трубку.
— Нашли, Тихон Тихонович… У истоков Псехи развалины имеются… Адыги говорят, что это аул нартов — волшебных богатырей. И еще пещера есть одна, а в ней каменный крест вырублен…
— Каменный крест? — заинтересовался профессор.
— Да! Сейчас там Алексей Павлович и студент копаются.
— Надо будет и мне там побывать. Как только наладим здесь работы, обязательно туда схожу…
— Да я думаю, что и Алексей Павлович там не даст маху. Человек, видать, старательный, опытный…
— Конечно… Мы с ним уже работали в одной экспедиции. А все же побывать там хочется… Памятники древнего христианства на адыгейской земле — это очень интересно…
Пелипенко зачем-то вновь зажег спичку и поднес ее к горящей трубке.
— Так вы, Тихон Тихонович, уже, значит, знакомы с Алексеем Павловичем? — улыбнулся он. — А я думал, что вы еще и невидали друг друга! Один — из Ленинграда, другой — из Москвы.
— Встречались, и не раз…
Профессор складывал книги в аккуратные стопочки.
— Та-ак! — протянул Пелипенко. — Ну, а о вашем сынке, Тихон Тихонович, так ничего и не известно?
Руки Качемасова дрогнули, и несколько книг упало на землю. Надя возмущенно посмотрела на проводника, но его темно-коричневое, морщинистое лицо было непроницаемым. Профессор нагнулся, поднял книги и бережно положил их на столик.
— Так ничего и не известно, Григорий Сидорович, — подавив вздох, ответил он.
— Я это потому спрашиваю, Тихон Тихонович, что я письмишко вашего сынка нашел, вы его в прошлом году в палатке утеряли… Я после вашего отъезда стал матрац трусить, а оно и выпало…
— Где? Где оно, Григорий Сидорович? — сдавленным голосом выкрикнул профессор, резко повернувшись к проводнику.
— Здесь, со мною! — Пелипенко вынул из кармана брюк потертый бумажник и вытащил из него ветхий, стертый по сгибу лист.
Профессор жадно схватил этот лист, поднес к глазам и, словно обессилев, опустился на койку. Сутулящийся, с потухшим взглядом, он показался Наде как-то сразу одряхлевшим.
— Оно! Оно! — хриплым голосом проговорил профессор, бережно разворачивая письмо.
— Знамо, оно! — сказал Пелипенко. — Разве мы не понимаем, какая это дорогая вещь для родителя — письмо сыновнее… — Он посмотрел на Надю и красноречиво указал головой в сторону выхода. — Идем со мною, барышня! Помоги обед варить, а то наш студент нивесть что наварит…
Надя торопливо, вслед за проводником, вышла из палатки.
— Нехай старик сам с собою побудет! — прошептал ей Пелипенко. — Ведь единственный сын был и пропал на фронте без вести… — Он черными, неласковыми глазами внимательно посмотрел на девушку и вздохнул. — Война проклятая, сколько горя людям принесла… Вот и мои два сына погибли — один на Дунае, другой возле самого Берлина…
Надя сочувственно посмотрела на мрачноватого старика. Лицо его по-прежнему было непроницаемо, словно вырезано из старого дуба.
— Сколько лет прошло, а все не могу забыть… Правда, мне легче, я — в лесу живу, а лес — могучий лекарь всякого горя-кручины. А Тихон Тихонович — человек тонкий, все время на нерве живет… Им тяжелее…
Наде захотелось успокоить, утешить этого сурового, мужественного и сдержанного старика, но он уже подошел к костру и заговорил с Петром Зотовым:
— Ну, что готовишь сегодня нам, кухарь-пекарь?
Студент повернул к нему свое худое, сероватое лицо и ответил:
— На первое — суп с бобами… На второе — бифштекс…
— Хм! С бобами, бифштекст какой-то! — насмешливо передразнил Пелипенко. — А по-нашему, по-простому — суп с фасолью да жареное мясо…
Ложка в руке студента дрогнула, и котелок, висящий над костром, чуть-чуть не перевернулся. Пелипенко ловко подхватил его.
— Вот чертило неловкий! — обругал он студента. — Сказано: поспешишь — людей насмешишь! Этак ты Тихона Тихоновича без обеда можешь оставить! А его беречь требуется, кормить получше — ведь это же такая голова!
— Давайте, Петя, я вам помогу! — предложила Надя.
— Пожалуйста! — студент передал ей ложку. — Повар из меня действительно плохой — я в Москве больше ресторанами обходился…
Костер горел ярко. Язычки пламени прыгали по тонким сухим веткам. Надя помешала суп и попробовала его. Конечно, Петр забыл посолить! Пока она подсаливала суп и переворачивала ломти мяса на сковороде, огонь стал затухать.
— Вот я принес вам еще топлива, — услышала Надя тихий голос.
Виталий Здравников сбросил около костра целую охапку сухих веток. Когда Надя взглянула на него, он смущенно опустил глаза.
— Спасибо! — сказала Надя и подумала: «Чего он прячет глаза? Смущается меня? Во всяком случае к нему следует присмотреться… И Николаю надо о нем рассказать…»
Она посмотрела вслед Здравникову. Тот подошел к рабочим, сидящим около палатки, и, скромно усевшись в сторонке, стал слушать Затулыворота, читавшего вслух газету. Но выглядел он каким-то виноватым, словно напуганным…
Николай Белявин прожил в лагерях уже три дня. Артиллеристы уже привыкли к молоденькому, подтянутому лейтенанту в форме связиста, и лагерях только немногие знали, кто такой лейтенант Белявин. Для большинства он был просто офицером-связистом, одним из испытателей нового аппарата. Каждое утро он присутствовал на учебных стрельбах, участвовал в подведении итогов занятий. Вечерами заходил в клубную палатку сыграть пару партий в домино.
А ночи он просиживал вместе с радистами на радиостанции. Но таинственная рация молчала…
В первый же день он познакомился с изобретателем — подполковником Ушаковым, очень подвижным, тучным человеком с умным, глубоким взглядом маленьких глаз. Узнал он и об образе его жизни. Игорь Сергеевич Ушаков был всегда серьезен, замкнут, немного горяч. Жил он в маленьком сборном домике, установленном возле базы горючего. Там же размещалась и его лаборатория. Окна домика были защищены решетками, у дверей всегда стоял часовой.
По просьбе Белявина начальник лагерей — моложавый генерал с седыми висками и фигурой спортсмена-легкоатлета — прошел с ним к изобретателю.
Подполковник Ушаков работал в лаборатории — большой светлой комнате. Он сдержанно, официально приветствовал генерала, недовольно покосился на Белявина, которого, очевидно, принял за нового адъютанта. Со спокойной уверенностью он доложил генералу, что заканчивает монтаж прибора и на следующее утро можно будет приступить к испытаниям. Выходя из лаборатории, чтобы проводить гостей, подполковник спрятал в сейф какие-то чертежи, проверил, заперта ли тяжелая стальная дверца сейфа, и на два оборота запер за собой дверь лаборатории.
«Видать, очень серьезный и аккуратный человек!» — подумал Белявин.
В монтаже установки Ушакову помогали двое воентехников — сотрудники того научно-исследовательского учреждения, в котором работал подполковник.
Николай подкараулил Ушакова в офицерской столовой и словно случайно попросил разрешения присесть за его столик.
— Садитесь! — недружелюбно буркнул Ушаков.
Вначале беседа никак не налаживалась. Но когда Белявин рассказал, как заинтересовала его статья Ушакова, подполковник стал общительнее, хмурое лицо его подобрело. К концу обеда он уже охотно отвечал на вопросы Белявина. Потом они вместе отправились прогуляться по окрестностям лагерей.
— Игорь Сергеевич! Расскажите, если можно, как будет действовать ваш аппарат, — попросил Белявин. — Меня это очень интересует.
— Охотно! — согласился подполковник и вдруг улыбнулся сдержанной, застенчивой улыбкой. — Я должен прежде всего извиниться перед вами, лейтенант. Каюсь — думал, что вы принадлежите к легкомысленному адъютантскому племени, которое живет только повторением прописных истин, высказываемых начальством…
— Но неужели все адъютанты таковы, Игорь Сергеевич? — засмеялся Белявин.
— Вижу, что ошибся, не все! — подполковник подхватил Николая под руку. — А насчет моего аппарата — слушайте. Надеюсь, что мой радиоглаз скоро будет принят на вооружение наших рыбаков, лесных работников, мореплавателей. Он основан на принципе телевидения и обладает способностью видеть в темноте и в густом тумане. Запускается ракета выстрелом из обыкновенной полевой гаубицы. Достигнув заданной высоты, она летит параллельно земной поверхности и передает телесигналы на приемную установку. Захватывает полосу около двухсот метров. Дальность действия ракеты — около двухсот километров. Пролетев это расстояние, ракета ложится на обратный курс, просматривает еще одну полоску шириной в двести метров и с помощью парашюта-автомата спускается около места старта…
— А каковы перспективы практического применения вашей ракеты? — заинтересовался Николай.
— Самые разнообразные! — с воодушевлением воскликнул Ушаков и принялся рисовать Николаю живые, зримые картины применения аппарата.
Над суровыми просторами Арктики навис густой туман. Корабль со всех сторон окружен льдами и не может найти среди них дорогу. В воздух поднимается ракета. И вот капитан корабля видит на экране льды, изрезанные трещинами и узкими проходами. Он словно пронзает взглядом непроницаемый туман и находит, возможно, единственный верный путь среди путаницы торосов и ледяных полей…
…Темной ночью над морем летит ракета. А где-нибудь в рыбачьем поселке люди видят на экране все, что находится в десятках километров от них. Словно свинцовая лента, разворачивается перед ними полоса ночного моря. И вдруг на этой темно-серой ленте появилось мерцающее светящееся пятно. Это — крупный косяк рыбы. Чудесный радиоглаз не только показывает этот косяк, но и дает координаты его местонахождения. В море выходят сейнеры и в нужном месте забрасывают сети…
…Над тайгой разнесся легкий, еле внятный запах дыма. Он сигнализирует о лесном пожаре. Но где возник этот пожар, определить трудно — тайга велика, а лесистые сопки затрудняют наблюдение. С помощью радиоглаза наблюдатель, словно на карте, просматривает таежные дали. И вот внизу промелькнуло сизое дымное облако. Очаг пожара обнаружен, можно принимать меры к его ликвидации.
— Я привел вам только несколько примеров практического применения моего радиоглаза, — продолжал подполковник. — А такие примеры можно приводить еще и еще — поиски мелких судов, заблудившихся в тумане, выявление необходимых ориентиров. Я не сомневаюсь в том, что мое изобретение принесет большую пользу нашей стране…
Николай с восхищением смотрел на этого грузного, немолодого человека. Сейчас подполковник уже не казался ему сердитым и замкнутым.
— Как здорово, Игорь Сергеевич! — восхищенно, от души воскликнул Белявин. — Какое замечательное изобретение!
Когда Ушаков ушел к себе в лабораторию, Николай еще долго думал о его изобретении.
«Да, майор, конечно, прав! — решил он. — Для того, чтобы овладеть секретом чудесного радиоглаза, враги не пожалеют ни сил, ни средств!»
И Белявин ощутил острое беспокойство: возможно, враг таился где-то рядом, может быть, он уже разработал какой-нибудь коварный план… А он, лейтенант Белявин, которому доверено почетное дело охраны изобретения, все еще не нащупал следов врага и блуждает, словно в потемках…
На следующее утро начались испытания изобретения подполковника Ушакова.
Две приземистые, короткоствольные гаубицы были установлены на краю полигона, в густых кустах орешника. Рядом журчал и пенился ручей.
Подполковник Ушаков, явно волнуясь, возился у своего прибора, смонтированного около одного из орудий. Офицеры-артиллеристы производили необходимые расчеты. Генерал, лично руководящий испытаниями, приветливо поздоровался с Белявиным и подозвал его к себе.
— Ну, какие новости на вашем фронте, лейтенант? — улыбаясь, спросил он.
— Без перемен, ничего нового, товарищ генерал-майор, — невесело ответил Белявин.
— Ничего, ничего! Главное — не унывать! Побеждает тот, кто обладает упорством и выдержкой! — ободряюще проговорил генерал.
— Расчеты готовы! Разрешите начинать, товарищ генерал-майор? — доложил подтянутый капитан-артиллерист.
— Начинайте!
Генерал подхватил Белявина под руку и быстро подошел к аппарату, возле которого суетился изобретатель.
Подполковник дрожащими руками повернул рукоятки. Экран перед ним осветился трепетным зеленоватым светом.
— Спокойнее, подполковник! — проговорил генерал, но его голос был заглушён мощным грохотом орудия. Чуть впереди, высоко в небе, вдруг возникло белое дымное облачко. Из него выскользнуло черное сигарообразное тело ракеты и, быстро удаляясь, понеслось к далекой горе.
Николай торопливо перевел взгляд на экран, расчерченный какими-то клетками. Он знал, что в десяти километрах за горой с рыжей обнаженной верхушкой, горели костры, которые должен был выявить радиоглаз.
Рядом снова гулко грохнула гаубица. Николай вздрогнул.
— Не нервничайте, лейтенант! — прошептал ему генерал. — Это, так сказать, контрольный выстрел. Мы хотим, проверить скорость полета ракеты и заодно убедиться, что близкий взрыв не окажет воздействия на ее механизм. Смотрите!
На экране быстро бежало изображение пушистого зеленого ковра с густым ворсом. Потом промелькнуло рыжее пятно и показались две яркие, красноватые мерцающие точки.
— Костры! — торжествующе выкрикнул подполковник.
На экране вдруг расцвел ослепительный цветок взрыва. Изображение дрогнуло. И внезапно в самом углу экрана мелькнула маленькая, темная движущаяся точка.
— Человек! Там человек! — срываясь на визг, закричал подполковник.
— Откуда там человек!? — удивился генерал. — Вы что-то путаете, подполковник!
Изобретатель повернул к генералу красное, вспотевшее лицо.
— Нет, товарищ генерал-майор, там человек! Метрах в ста от левого костра, ближе к нам, — твердо проговорил он.
— Петров! Проверить! — приказал генерал.
Через мгновение зеленая машина с несколькими офицерами и солдатами, подпрыгивая на ухабах, помчалась по узкой лесной дороге.
— Откуда там может быть человек? — повторил генерал. — Капитан Кожевников! Район мишеней оцеплен?
— Так точно, товарищ генерал-майор, район мишеней оцеплен, — подтвердил капитан-артиллерист.
— Ну, сейчас, подполковник, проверим годность вашего прибора, — сказал генерал. — Или ваш прибор врет или… — Он помолчал. — Или оцепление ни к черту не годится…
Николай не отрывал взгляда от экрана. Теперь зеленоватый ковер, двигался в обратном направлении — сверху вниз.
«Да ведь это же лес!» — догадался Белявин.
Изображение вдруг померкло и расплылось.
— Ракета! — возбуждено крикнул Ушаков, указывая рукой в небо.
Сверху под серебристым куполом парашюта медленно спускалось темное сигарообразное тело. Оно опустилось метрах в пятнадцати от орудий, в кустах орешника. Подполковник и несколько солдат бросились в кусты.
— Можно перекурить! — отрывисто проговорил генерал.
Солдаты и офицеры отошли от орудий. Веселые сиреневые папиросные дымки замелькали между кустов. Генерал подошел к солдатам и, сняв фуражку, стал о чем-то беседовать с ними. Вскоре оттуда раздались взрывы веселого молодого смеха.
Николай Белявин напряженно всматривался вдаль, туда, где узкая серая лента дороги исчезла за взгорьем.
«Кто это? Случайный, неосторожный человек, попавший в зону огня? Или враг, соглядатай? — думал он. — Может быть, сейчас обнаружат того неизвестного парашютиста, о существовании которого высказывал предположение майор Величко?»
Глаза устали от напряжения. Белявин достал портсигар и закурил, время от времени вглядываясь в зеленую аллейку дороги.
— Машина возвращается! — крикнул кто-то.
Николай отбросил окурок. Действительно, из-за взгорья показалась машина. Она шла с большой скоростью. И между зеленоватыми фигурами военных виднелось яркое синее пятно.
— Есть посторонний! Есть, товарищ генерал-майор! — торжествующе крикнул изобретатель.
Немного не доезжая до орудий, машина резко затормозила. Белявин увидел между двух автоматчиков бледного, сутуловатого человека с длинным лицом. Это поддергивающееся лицо показалось ему знакомым.
«Студент из экспедиции, — вспомнил он. — Кажется, Петр Зотов… Лучше, чтобы он не видел меня…»
Белявин торопливо отступил в кусты орешника и стал так, чтобы ему все было видно и слышно.
— Кто вы такой, черт побери? — сердито крикнул генерал. — Как попали на полигон?
Зотов неуклюже выпрыгнул из машины и пошатнулся. Дюжий автоматчик подхватил его под руку.
— С-с-ту-ден-н-т, — дрожащими губами выговорил Зотов.
— Как попали на полигон? — еще строже спросил генерал.
— Я… Я р-работаю в эк-экспедиции археологов… И… ищем древние по-поселения… Я был в группе доцента Демидова… Возвращался обратно и заблудился… Шел, шел лесом и вдруг вижу какие-то костры… Хотел подойти, вдруг взрыв… Я испугался, упал в траву.
— Как вы прошли через оцепление?
— Н-не знаю!
— Документы!
Голос генерала звучал резко и строго. Зотов дрожащими руками долго расстегивал карманчик своего комбинезона. Генерал нетерпеливо притопывал носком сапога. Наконец, студент протянул ему паспорт и еще какую-то бумажку.
— Вот, пожалуйста!
Генерал внимательно просмотрел документы и передал их капитану.
— Что же вы тут ищете? — уже мягче спросил он.
— Русские поселения одиннадцатого века, — объяснил Зотов. — На Таманском полуострове тогда существовало русское Тмутараканское княжество… Дружины князя Мстислава Тмутараканского вторгались на черкесские земли и основывали здесь русские поселения… Академия наук направила сюда специальную экспедицию профессора Качемасова…
«Надя мне рассказывала иначе! — подумал Николай. — Она говорила, что русские поддерживали самые добрососедские отношения с черкесскими племенами…»
— Качемасова? — переспросил генерал. — Знаю профессора Качемасова, читал его книги… Где он сейчас?
— В лагере…
— Ну вот, из-за своей неосторожности вы чуть-чуть не отправились на тот свет. — Генерал обернулся, отыскивая кого-то взглядом. — Лейтенант! Куда же он девался? Ну, ладно! Капитан Кожевников! Направьте с этим тмутараканцем одного из ваших офицеров. Пусть предупредит профессора Качемасова, чтобы его подчиненные не разгуливали без проводников.
— Есть, товарищ генерал-майор! — козырнул капитан.
Ободрившийся Зотов направился прямо к пушкам, возле которых лежало темное тело ракеты.
— Не сюда, товарищ студент! — загородил, ему дорогу капитан. — Пожалуйте в машину! Лейтенант Снегирев! Отвезите товарища в лагерь экспедиции и доложите о происшедшем профессору Качемасову!
Через минуту зеленая военная автомашина уже исчезла в облаке пыли.
— Продолжать испытания! — приказал генерал.
Белявин по узкой тропинке, извивающейся между кустов орешника, направился к шоссе. На сегодня у него была назначена встреча с Надей. Кроме того, он решил позвонить майору Величко.
«Конечно, московский студент Зотов — фигура ясная, подозрений не вызывает, — думал он. — Но доложить о происшедшем я обязан…
Выйдя на шоссе, он некоторое время прислушивался и всматривался в даль, залитую щедрым весенним солнцем.
На дороге показалась машина, груженная дровами. Николай поднял руку, и машина, скрипнув тормозами, остановилась.
— Довезите меня до Каширской! — попросил Белявин.
— Пожалуйста, товарищ лейтенант! Шофер в выцветшей военной фуражке с черным околышем, улыбаясь, открыл дверь кабины. Николай сел рядом с ним. Машина рванулась вперед и по сторонам замелькали приземистые молодые дубы, раскидистые кусты орешника, нарядные, усыпанные розоватыми цветами яблони-дички…
Капитан Зайченко встретил Белявина дружелюбно, но чуть-чуть насмешливо:
— А, лейтенант! — забасил он, увидев Николая в дверях своего кабинета. — Заходи, заходи! Ну, рассказывай, сколько привидений выловил! — Круглое, красное от жары лицо капитана приняло задорное, мальчишеское выражение.
— Каких привидений, товарищ капитан? — не понял Белявин.
— Как каких? — гулко захохотал капитан. — Самых настоящих! Подлец-парашютист давно уничтожен, за рубежом по нем уже панихиду, наверное, справили, а вы все по его следам идете… Ясно — охота за приведениями!
— А шифровки по неизвестной рации тоже приведения посылают? — спросил Белявин.
Капитан сразу стал серьезным.
— Эти проклятые шифровки и мне до сих пор покоя не дают! Только ведь замолчала эта дьявольская рация… Думаю, что радист был проходящий…
— Как проходящий?
— А так! Появился у нас в районе, ну, скажем, под видом туриста, мало ли через наши места туристов бродит! Вот этот молодчик сообщил, что ему надо было, — и ходу… — Капитан вытер пот с лица и спросил: А ты зачем ко мне пожаловал? Связь нужна, с начальством говорить хочешь?
— Да, товарищ капитан!
— Ну, добре!
Зайченко заказал нужный номер и встал из-за стола.
— По-моему, мудрит твой начальник, лейтенант, — дружеским тоном сказал он, надевая фуражку. — Сидит он в своем кабинете, думает-думает и начинает ему мерещиться семеро в санках. А наше дело какое? Произошло происшествие — надо разобраться, принять меры на месте, сразу… Я сейчас вернусь!
Капитан вышел и почти сейчас же зазвонил телефон. Белявин взял трубку и сразу узнал знакомый глуховатый голос майора Величко.
— Здравствуй, Николай Борисович! Как дела?
Белявин кратко доложил майору, что ничего нового нет, если не считать происшествия на полигоне.
— Думаю, что Зотов случайно попал на полигон! — ответил майор. — Личность Зотова не вызывает сомнений есть такой студент-комсомолец в МГУ.
— Так что же мне делать, Федор Иванович? — спросил Белявин.
— Ждать и наблюдать! — спокойно и твердо ответил майор. Я уверен, что дело не так просто, как кажется Зайченко. Враг затаился и выжидает. Не случайно и рация сейчас не работает… Но долго ждать он не будет, не за ожидание ему деньги платят. Не сомневаюсь, что рыбка тронет приманку… А приманка на полигоне сейчас заманчивая. Значит, нам следует быть наготове…
— Ясно! — недовольным тоном ответил Белявин. Ему казалось, что он напрасно теряет время.
— Ничего тебе не ясно! — уже строго проговорил майор, уловивший его недовольство. — Рыбка теперь пошла пуганая, Хитрая, опытная. С ней большое терпение требуется. И помни, Николай Борисович, что враг сейчас притворяется самым обычным из обычных советских людей… Распознать его не легко… Я, конечно, не за то, чтобы подозревать любого и каждого, но мы не можем, не имеем права быть благодушными бодрячками…
Закончив разговор и простившись с капитаном, Белявин вышел на улицу. Было уже по-летнему душно. Деревья стояли, опустив листья. По пыльной улице, грохоча гусеницами, прополз трактор, волоча за собою культиватор. Держась прохладной теневой стороны, шли люди.
Белявин неторопливо направился к почте — через полчаса он должен был встретиться с Надей.
Надя уже сидела в скверике против почты и просматривала свежие газеты. Николай еще издали узнал ее тонкую фигурку и пышные золотистые волосы. Услышав шаги» Надя подняла голову, заметила Николая и ее серые глаза вспыхнули радостью. Но она сейчас же оглянулась по сторонам и приняла безразличный вид.
«Конспиратор мой милый!» — растроганно подумал Николай.
Сев рядом с Надей, он крепко и горячо пожал ей руку.
— Коленька, как я по тебе соскучилась! — прошептала Надя. И сейчас же заговорила о делах. — У меня ничего интересного нет. Может быть, я такая бестолковая, но, по-моему, в нашей экспедиции все очень хорошие советские люди… Только Демидова и одного из студентов я еще не видела. Трое наших рабочих — местные колхозники. Есть, правда, у нас один не местный — Виталий Здравников. Он в прошлом был осужден и недавно освободился из лагерей. Все время точно чего-то стесняется…
— Может быть, стесняется своего прошлого? — спросил Николай.
— Возможно, — задумчиво согласилась Надя. — Но это, пожалуй, единственный человек у нас, которого можно считать подозрительным…
— Не думаю, чтобы он был подозрительным, — пожал плечами Николай. — Был в лагерях, освобожден, как ты говоришь. Но на всякий случай проверим… А какое впечатление произвел на тебя студент Петр Зотов?
— Недотепа какой-то! — засмеялась Надя. — Что мне теперь делать, товарищ начальник? — преувеличенно официальным тоном спросила она.
— Ждать и наблюдать! — повторил Николай слова майора Величко.
— Хорошо, буду ждать и наблюдать! — согласилась Надя. — Только боюсь, что у меня ничего не получится… Ну, а теперь мне пора идти! Григорий Сидорович с линейкой уже наверное ждет меня…
Она поднялась и поправила платье.
— Пелипенко? — спросил Николай, тоже поднимаясь со скамьи.
— Да ты всех у нас знаешь! — удивилась Надя. — Пелипенко — замечательный старик… Немного суровый, но чуткий, заботливый.
По тенистой, пустынной аллейке они направились через сквер к базарной площади. В густых сиреневых кустах Надя вдруг на какое-то мгновение крепко прижалась к Николаю и прошептала:
— Как я по тебе скучаю, мальчик мой!
Николай подавил вздох и крепко поцеловал жену в горячие губы.
Стоя в кустах, он видел, как Надя уселась в линейку, как бородатый Пелипенко оправлял сбрую на лошади и что-то рассказывал Наде. Потом линейка умчалась, словно растаяла в клубах пыли…
Николай снова вздохнул и пошел по улице к тому месту, где обычно останавливались машины из военных лагерей…
Солнце еще не взошло, и в лесу стоял зыбкий пепельный полумрак. Николай Белявин, с удочками на плече, торопливо шагал по молчаливому, притихшему лесу. Иногда длинные ореховые удилища цеплялись за ветки и сверху с шелестом сыпались тяжелые, холодный капли росы.
«Выйдет или не выйдет? — возбужденно думал Николай. — Придет он сегодня или нет?
От Нади он узнал, что по воскресеньям, когда рабочим экспедиции даются выходные, Виталий Здравников обычно отправляется рыбалить на речку Псе, в то место, где речка вырывается из узкого горного ущелья. Белявин решил встретиться со Здравниковым и сейчас спешил к реке.
Последние дни прошли в напряженном, бесплодном труде. Николай присутствовал на испытаниях радиоглаза, внимательно присматривался к людям, окружающим подполковника Ушакова, ночи проводил на радиостанции, стараясь уловить передачи таинственной рации. Но весь этот труд пока не дал никаких результатов. С Ушаковым работали надежные, проверенные люди. Неизвестная рация молчала…
Состав экспедиции тоже не вызывал подозрений Качемасов и Демидов были видными учеными — археологами, студенты приехали вместе с Демидовым, Пелипенко, Затулыворота и братья Перепелица много лет прожили в станице Каширской. Единственным человеком, недавно появившимся в этой местности был Виталий Здравников. Правда, исправительно-трудовой лагерь подтвердил, что Здравников отбывал наказание за кражу и недавно был досрочно освобожден. Но по описанию Нади да и по собственным размышлениям Николая, этот человек выглядел подозрительным.
«В лагерь Здравников был доставлен с Украины год назад, — размышлял Николай. — Сам он по документам значится уроженцем Западной Белоруссии, был в оккупации. Фашистская разведка часто вербовала агентов из среды преступного элемента…»
Белявин решил сам лично познакомиться с этим рабочим экспедиции, постараться разузнать, чем живет он.
По узкой тропинке Николай спустился к реке. В этом месте Псе вырывалась из ущелья, стремительный бег ее тормозили отмели и перекаты. Река образовала ряд тихих, глубоких заводей, над которыми, словно часовые, стояли вековые гиганты-белолистки.
Еще издали Белявин заметил человека, сидящего с удочками возле старого, нагнувшегося над водой дерева. У рыбака была сутуловатая спина, жилистая шея и могучие плечи.
— Ну, как? Клюет? — шепотом спросил Николай.
Рыбак обернулся. Сухое, скуластое лицо его имело мрачное, замкнутое выражение, светлые глаза смотрели тяжелым, неласковым взглядом. Несколько мгновений он молча разглядывал стоявшего рядом стройного русоволосого офицера, а потом ответил:
— Клюет… Но мелочь все ловится… Голавли…
Голос у рыбака был хрипловатый, низкий.
— Не будете возражать, если я устроюсь рядом с вами?
— Пожалуйста, товарищ лейтенант… Места хватит, — безразлично ответил рыбак, не отрывая глаз от поплавков.
Николай насадил червей и забросил удочки. Поплавки чуть подрагивали на серо-свинцовой воде.
— Закурим?
Белявин достал портсигар, раскрыл его и протянул рыбаку. Тот взял папироску и поблагодарил:
— Спасибо, товарищ лейтенант…
Наступило длительное молчание. Рыбаки курили, не отрывая глаз от поплавков. Вдруг один из поплавков незнакомца рванулся в сторону и нырнул. Рыбак ловко подсек небольшого голавлика, бросил его в ведерко с водой и снова застыл в позе напряженного ожидания. Потом поймал голавля Белявин.
— Крупный! — одобрительно заметил незнакомец.
За час рыбаки поймали десятка два голавлей и небольших шаранов. Потом из-за гор вышло солнце. Его золотистые лучи сразу разогнали серые, пепельные тени. Засверкала смоченная росой листва, словно золотом налились речные струи.
— Ну, теперь часа на два — шабаш! Не будет клева! — заметил незнакомец.
— Как хорошо здесь! — восторженно проговорил Николай, окидывая взглядом золотистую реку, свежую листву деревьев, серые обрывистые стены ущелья.
— Хорошо! — согласился незнакомец.
— Целую неделю я собирался на рыбалку, — улыбаясь, признался Николай, — Никак не мог выбраться, все важные дела были…
Незнакомец промолчал.
— Да! Ведь мы с вами еще, так сказать, не познакомились! — так же весело продолжал Белявин и протянул руку. — Лейтенант Белявин…
— Виталий Здравников, — представился незнакомец, пожимая протянутую ему руку. — Ну, я буду уху варить… Пора уже завтракать…
— Примите меня в долю, — попросил Белявин.
— Пожалуйста…
Пока Здравников чистил рыбу и разжигал костер, Николай достал из своего вещевого мешка консервы, хлеб, бутылку вина и пластмассовый походный стаканчик.
— Давайте закусим! — предложил он. — Когда еще уха будет… И выпить есть у меня…
Хмурое лицо Здравникова посветлело и он уже приветливо взглянул на собеседника.
— Я, собственно говоря, не пью сейчас… Разве только за компанию…
Они выпили по стаканчику вина и некоторое время с аппетитом уничтожали консервы.
— Вы связист, товарищ лейтенант? — вдруг спросил Здравников.
— Да! — внутренне настораживаясь, ответил Белявин — Специалист по радиосвязи.
— Когда-то я тоже мечтал стать радистом, — вздохнул Виталий. — Приемники в школе строил… Да вот ничего не вышло…
— Почему?
Брови Здравникова сурово сдвинулись, в глазах промелькнуло выражение искренней, глубокой душевной боли.
— Война помешала, — сдержанно ответил он.
— Да ведь во время войны радисты особенно были нужны. Почему же вы не учились?
Лицо Здравникова передернулось, большая рука с хрустом переломила сухую ветку.
— Где же там мне было учиться… Я родился и рос в Волковыске… Есть такой городок в Западной Белоруссии. Его фашисты в первые же дни войны захватили Отец мой железнодорожным машинистом был. Он отказался служить немцам и его на семафоре повесили. А мать пьяный эсэсовец застрелил. — Голос Здравникова дрожал от сдерживаемой боли. — Мне тогда всего десять лет было. Помню — я несколько дней ходил на станцию, все смотрел на отца. А он висел черный, страшный, словно чужой… А по городку фашисты разгуливают — пьяные, наглые… Если бы я тогда только мог, если бы было оружие — я бы себя не пожалел, а до последней пули дрался бы…
Белявину показалось, что в глазах Здравникова мелькнули слезы. Но Виталий опустил голову и судорожно вздохнул.
— Ну, а дальше что с вами было?
— Дальше? Дальше совсем нехорошо получилось. С голоду пристал я к компании таких же сирот-огольцов. Стали промышлять мы и кормиться тем, что где плохо лежит. Крали и у своих, и у немцев… К концу войны я квалифицированным домушником стал… Несколько раз думал завязать, кончить с этим делом… Да разве кончишь, если привык к легкому хлебу и десятки веревочек тебя с блатным миром связывают… Так и шел по скользкой дорожке, пока не погорел. Дали мне срок. Отбыл год, потом освободили. Теперь вот твердо решил покончить с этим делом. В экспедиции работаю…
«Нет! Этот человек не может быть предателем!» — решил Белявин.
— Так ваше время еще не ушло, товарищ Здравников! — с искренним сочувствием воскликнул он. — Учитесь. И станете радистом.
— Кто же меня теперь учить будет?.. Такого… — сдавленным голосом спросил Здравников.
— Да ведь со старым у вас покончено. Вы теперь и учиться, и работать, где захотите, можете…
Виталий прямо, открыто взглянул в глаза лейтенанта.
— Я тоже так думал… Да все же сомнение брало… А так — я упрямый, все равно своего добьюсь…
Над котелком шапкой поднялась белая пена. Здравников торопливо схватил ложку и стал мешать уху.
«Этот человек не может быть шпионом, — снова подумал Николай, вглядываясь в твердое, худощавое лицо Здравникова.
Солнце поднималось выше. Цветные шарики поплавков чуть подрагивали на поверхности прозрачной, золотистой воды.
Прошло еще два дня. Они не принесли ничего нового. Каждое утро Николай вместе со всеми отправлялся на полигон, присутствовал на стрельбах, потом отдыхал и шел на радиостанцию. Таинственная рация молчала.
На третий день утром его внезапно вызвал генерал. Кареглазый посыльный проводил его в штаб, разместившийся в просторном разборном доме. Офицеры, сидевшие в приемной, сочувственно посмотрели на лейтенанта, которого вызвало начальство, — как видно, они полагали, что ему предстоит мало приятный разговор.
В кабинете, возле стола генерала, сидел молоденький, голубоглазый сержант, раскрасневшийся от застенчивости и смущения. Он как-то неловко, боком примостился на стуле и мял в руках пилотку.
— Здравствуйте, лейтенант! — приветливо поздоровался с Белявиным генерал. — Садитесь! Послушайте об открытиях сержанта Ольхина. Они, пожалуй, вас заинтересуют. — Генерал с явной симпатией взглянул на смущенного сержанта. — Расскажите, Ольхин! Подробно все расскажите лейтенанту…
Сержант поднял на Белявина свои яркие голубые глаза.
— Я вчера стоял на посту, — начал он. — На юго-восточном конце полигона… Там, где проводятся испытания. Ну и вот, когда начали стрелять, я заметил, что на горке, в кустах, что-то блеснуло… Солнце только еще начало подниматься, а тут вроде кто-то зеркальцем сигналы подает… — Сержант еще сильнее покраснел и опустил глаза. — Когда я еще был пионером, мы так передавали донесения по азбуке Морзе… Ну, конечно, я стал присматриваться. Смотрю — снова стеклышки блеснули, одно, а рядом второе. Я и подумал, что кто-то в бинокль за стрельбами наблюдает…
Белявин с напряженным вниманием слушал сержанта, все еще терзавшего свою пилотку.
— Я тогда оставил за себя подчаска, а сам стал пробираться к горке — она над ручьем, мысом таким выступает. На ней уже никого не было, а кусты кругом смяты и поломаны — значит и впрямь кто-то там сидел. Стал я искать следы и всякие там предметы.
Сержант окончательно смутился и стал заикаться.
— Спокойнее, спокойнее, Ольхин! — ласково сказал ему генерал! — Вы действовали правильно. Продолжайте!
Ольхин пилоткой вытер пот, выступивший на высоком лбу, и уже смелее продолжал:
— Я подумал, что неизвестный мог обронить что-нибудь… На земле там не было ничего, кроме окурков. А в ручье, под обрывом, я нашел вот что…
Сержант пододвинул Белявину открытую жестяную коробку из-под монпансье. В ней лежала какая-то покоробившаяся бумага.
— Конечно, жестянки там не было… Жестянка это — моя, — уточнил Ольхин. — А письмо и карточка за кустик зацепились, и поэтому течение их не унесло. Я их достал, осторожно расправил и высушил на солнце…
Николай торопливо, с нескрываемым интересом взял сложенную вчетверо бумагу. В ней зияло сквозное круглое отверстие.
«Пробито самодельной пулей или картечью, — сразу определил он. — Скорее картечью, если судить по рваным краям отверстия…»
Он осторожно развернул покоробившийся листок со слабыми, еле заметными следами строк, написанными фиолетовыми чернилами. Внутри лежала маленькая фотография седоволосой женщины с простым приветливым лицом и ласковыми глазами. Картечь пробила и фотографию, как раз в середине, под подбородком женщины.
И сержант, и генерал выжидательно смотрели на Белявина. Николай перевернул фотографию, надеясь на ее обороте найти какую-нибудь надпись. Но надписи не было.
Тогда Белявин занялся письмом. Многие строки невозможно было разобрать, другие читались с трудом, но Николай понял содержание этого письма — ласкового, нежного, полного хорошей, чистой материнской любви. Неизвестная женщина писала своему сыну Алеше. Она радовалась, что он попал на Кавказ, «где уже совсем тепло и такая замечательная, красивая природа» Дальше она сообщала о своем здоровье, о какой-то «соседке Марусе», которая передает горячий привет, о том, что «Николай Захарович уехал на курорт», а какая-то Зина успешно защитила диссертацию. Письмо заканчивалось наказом «беречь себя и не простуживаться». Ниже стояла подпись: «Твоя любящая мама».
Николай задумчиво сложил письмо и вновь вложил в него фотографию так, чтобы все отверстия совпали.
— А конверта там не было, сержант? — спросил он.
— Не было, товарищ лейтенант!
— Да, находка может быть интересной! — сдержанно проговорил Белявин. — Но что-нибудь установить по ней очень трудно — ни адресов, ни фамилии.
Генерал нахмурился.
— Меня интересует другое, — заговорил он. — Неужели может найтись такой нравственный урод, который способен стрелять в портрет родной матери?
— Да, — согласился Белявин и подумал: «А может, стреляли не в письмо, а в человека, который носил это письмо в грудном кармане?»
Но эта мысль была только ничем не обоснованным предположением, и лейтенант не высказал ее.
— Надо тщательно осмотреть место, где было найдено письмо, товарищ генерал-майор, — сказал он.
Генерал кивнул головой.
— Добро! Поезжайте! Я вам дам свою машину. Сержант Ольхин! Вы поедете вместе с лейтенантом и покажете ему то место, где вы нашли письмо!
На лесной полянке царила тишина, только журчал и переливался ручей. Какие-то быстрые серые птички мелькали в зелени кустов. Знойный воздух был насыщен запахами листьев, цветов, гниющего валежника…
Белявин оставил машину в кустах и вместе с сержантом Ольхиным пошел вдоль ручья. Часовой, стоявший на краю просеки, ограничивающей полигон, долго с любопытством смотрел ему вслед.
Николай медленно шел вверх по течению, всматриваясь в разноцветные камушки, пестрым ковром устилавшие ложе ручья. Противоположный берег опускался крутым двухметровым обрывом, на котором ясно рисовались желтоватые прослойки камня.
«Сколько времени потребовалось этому трудолюбивому потоку, чтобы пробить себе путь в камнях и земле!» — подумал Николай, удивляясь упорной силе воды.
Ручей прихотливо извивался между лесистыми холмами и возвышенностями, бросался из стороны в сторону, выискивая для себя наиболее легкий путь.
— Он был вон на том мысу, товарищ лейтенант! — тихо проговорил сержант Ольхин и указал на крутую возвышенность, густо поросшую молодыми деревьями и кустарником.
«С этой горки, очевидно, хорошо просматривается территория полигона!» — подумал Николай.
— Спасибо, сержант! — поблагодарил он Ольхина. — Можете возвращаться в лагерь…
Открытое, подвижное лицо сержанта выразило разочарование. Как видно, сержант очень хотел, чтобы Белявин взял его с собой. Но Николай вспомнил поговорку майора Величко: «Чем больше людей на месте происшествия, тем меньше удастся обнаружить нужные улики и следы».
— Есть, товарищ лейтенант!
Ольхин подчеркнуто-четко козырнул, повернулся «налево кругом» и зашагал обратно.
Белявин перейдя вброд ручеек, с трудом, цепляясь за молодые дубки, взобрался на обрывистый берег и осмотрелся. Чуть выше по течению, на обрыве росло несколько густых кленов. Это была самая высокая точка берега.
Внимательно посматривая по сторонам, Белявин напрямик, по косогору, стал пробираться к кленам. И как раз возле кленов он заметил явные следы недавнего присутствия человека. Несколько веточек было сломлено, на траве валялись окурки. Николай подобрал один из них и прочел надпись «Прима».
«Это, конечно, не улика! — подумал он. У нас тысячи людей курят сигареты «Прима».
Он отбросил окурки. По неглубоким вмятинам Николай установил, что неизвестный стоял здесь на коленях, лицом к полигону. На уровне глаз человека, стоящего на коленях, лейтенант заметил несколько сломанных веточек. В густой зелени кленов и орешника образовалось небольшое окошечко, через которое прекрасно была видна полянка, с которой обычно производились стрельбы Сейчас на этой полянке был зеленый «газик» генерала. Николай даже рассмотрел фигуры сержанта Ольхина и шофера, которые курили, облокотившись на машину.
«Да, здесь, среди кустов, вчера прятался враг! — с волнением подумал Белявин. — Отсюда он наблюдал за испытаниями нового оружия…»
Николай понимал, что сущность изобретения отсюда установить было невозможно. Но сам факт нахождения этого неизвестного соглядатая на советской земле, в нескольких сотнях метров от места проведения секретных испытаний, пробуждал в молодом офицере острую жажду немедленных энергичных действий.
«Следы! — вдруг вспомнил Николай. — Враг каким-то образом пришел на эту возвышенность и ушел с нее… Значит, должны быть следы!»
От возвышенности уходила в глубь леса узкая полоска смятых и поломанных кустов. Николай зашагал по узкой тропинке, зорко осматривая и землю, и кусты.
Рядом с местом, где прятался неизвестный, удалось обнаружить несколько глубоких следов носка широконосых ботинок. Отпечатков каблуков не было видно.
«Очевидно, враг заметил сержанта Ольхина и побежал от своей засады», — решил Белявин.
Немного дальше на мягкой лесной почве он нашел полный след ноги неизвестного. Это был глубокий отпечаток мужского ботинка с каблуком, подбитым по краю железной подковкой. Раньше подковка держалась на трех винтах, но сейчас один винт выпал и на месте его осталось отверстие. Измерив и зарисовав след, лейтенант пошел дальше.
Минут двадцать он пробирался среди частого дубняка и орешника по тропинке, проложенной неизвестным. Иногда вправо от себя он слышал мелодичное журчание ручья и определил, что тропинка шла почти параллельно течению. Следов ног неизвестного больше не было видно, потому что тропинка теперь пролегала по пружинистому зеленому дерну. В одном месте Николай нашел еще один окурок сигареты «Прима» и несколько обгоревших спичек.
Неожиданно, раздвинув кусты орешника, Белявин вышел на узкую лесную дорогу. Здесь следы неизвестного терялись среди множества других следов.
Лейтенант остановился у обочины, достал платок и вытер вспотевшее лицо. Где-то за поворотом дороги загрохотали колеса. Потом показалась пара сытых лошадок и телега, нагруженная большими оцинкованными бидонами. Старичок-возчик — маленький, седой, — с удивлением уставился на молодого офицера.
— Подвезти, сынок, до Каширской? — спросил старичок.
— Нет, спасибо, отец! — отказался Николай. — Куда ведет эта дорога?
Старичок остановил лошадей.
— В Каширскую…
— А откуда едешь?
— С горных пастбищ… Молоко везу на сливной пункт… Угости, сынок, закурить…
Возчик закурил и, бросив любопытный: взгляд на Николая, спросил:
— Маневры, что ли?
— Вроде того, папаша!
Старик тронул лошадей. Снова загрохотали колеса и бидоны. Телега скрылась за кустами, а Белявин все стоял и курил.
Внимательно разглядывая окрестности, он вдруг вспомнил, что эта лесная дорога ему знакома. Когда-то он уже видел и эту одинокую нагнувшуюся пихту, стоявшую у поворота дороги, и два куста орешника возле нее…
«Да ведь это дорога в лагерь экспедиции! — вдруг вспомнил он. — Возле этих кустов нас встретил Пелипенко… А потом по узкой тропинке мы дошли до истоков ручья… — Он жадно затянулся папиросой. — Как там в экспедиции? Как Надя?»
Стоило пройти несколько сот метров и он будет в лагере, увидит Надю, убедится, что с ней ничего не случилось…
Но появляться в лагере он не имел права — это посещение могло спугнуть врага, если он находился среди археологов.
Николай медленно, нерешительно зашагал по лесной дороге.
Мысленно он подводил итоги своих поисков. Установлено, что какой-то человек, курящий сигареты «Прима», наблюдал за стрельбой. Известно, что этот человек носит ботинки с широкими носками и металлическими подковами на каблуках. На правом ботинке в подковке выпал один винт…
Дорогу пересекал знакомый ручеек. Николай с наслаждением напился из него, вымыл руки и лицо, смочил волосы. Вода была кристально-чистой и холодной, как лед.
«А является ли тот неизвестный действительно врагом? — вдруг подумал Белявин. — Может быть, это был просто любопытный человек? Гуляя в лесу, он увидел пушки и, заинтересовавшись стрельбой, стал смотреть. У него был бинокль, и он воспользовался им… Потом он заметил сержанта Ольхина и подумал, что оказался в запретной зоне. Тогда он убежал со своего импровизированного наблюдательного пункта…»
Белявин почувствовал, что тоненькая путеводная ниточка, попавшая к нему в руки, ничего нужного дать не может…
Оставалась еще находка, сделанная тем же наблюдательным сержантом, — письмо и фотокарточка, почему-то простреленные картечью. Откуда они взялись? Бросил ли их неизвестный? Или они были принесены течением ручья?
«Надо осмотреть все русло ручья, от истока до полигона!» — решил Николай.
Не отрывая глаз от узкой ленточки прозрачной воды, Белявин пошел вверх по течению. Ручей то струился по мелким каменистым перекатам, то образовывал глубокие заводи. Ивы, орешник, молодые дубки наклонялись над водой.
Нигде не было видно никаких следов присутствия человека — ни сломанных веток, ни помятой травы.
Журчание стало слышнее. Через несколько шагов ручей повернул влево, и Николай вышел на небольшую прогалину. В конце ее возвышалась знакомая скала, поросшая бархатистым зеленым мхом.
«Девичий родник!» — узнал место Белявин.
Здесь все оставалось таким же, каким было в то утро, когда возле скалы был найден труп парашютиста. Уцелели и головешки костра, и даже следы на влажной глинистой почве.
Николай снял фуражку, присел на выступающий из земли пень и закурил. Взгляд его рассеянно скользил по полянке. Он припоминал всю обстановку того памятного утра…
…Вон там, уткнувшись лицом в землю, лежал убитый шпион. В стороне возле скалы валялся его пистолет…
Белявин взглянул на глинистый, топкий берег ручья и вдруг торопливо вскочил с места. На вязкой глине четко отпечатался уже знакомый след тупоносых мужских ботинок. Ботинки были подбиты полукруглыми подковами. В отпечатке правого следа ясно выделялся неглубокий выступ, образовавшийся от потерянного винта. Сверив зарисованный им след с отпечатком, Николай убедился в их тождественности.
«Еще одна загадка! — удивился он. — Значит тот неизвестный, который наблюдал из кустов за испытаниями радиоглаза, тогда был здесь!»
Он осмотрел сложную путаницу следов и убедился в правильности своего предположения — в одном месте поверх следа тупоносого ботинка четко лег отпечаток сапога самого Белявина.
«Кто же он!? Как были обуты все, кто находился в то утро на полянке?» — попытался вспомнить Николай.
Капитан Зайченко и лесник Пелипенко были в сапогах. Остальные — студенты, Демидов, доктор — в ботинках.
«Кому из них принадлежит этот след? Как это установить? Надо поручить Наде присмотреться к обуви участников экспедиции… Впрочем — что это даст? Ну, удастся установить, что за испытанием аппарата наблюдал из-за кустов Демидов или кто-нибудь из студентов! Выяснится, что этот человек страдает излишним любопытством — и все! Нет, разгадка тайны кроется только в найденном письме и фотокарточке! — решил Николай. — Надо как можно тщательнее осмотреть ложе ручья…»
Сняв сапоги, он засунул их голенищами за поясной ремень и медленно зашагал по острой и скользкой гальке. От ключевой воды коченели, ноги, но Белявин упорно шел к полигону.
Ручей извивался среди деревьев, бросаясь из стороны в сторону, катясь по перекатам, омывая корни деревьев. Но внимательный осмотр ложа ручья и берегов ничего не дал.
«И все же письмо и карточка прострелены не случайно! — решил Николай. — Где-то здесь совершено убийство. Может быть, что убийство не имеет никакого отношения к делу, но не может, не должно оставаться не раскрытым».
Белявин явился к майору Величко ровно в 18 часов — как было приказано. Майор сидел за письменным столом и задумчиво разглядывал знакомые Белявину письмо и карточку. Лицо его выглядело суровым и озабоченным, светлые глаза строго, внимательно смотрели на лейтенанта.
— Вы, кажется, правы, Николай Борисович! — сказал майор. — В окрестностях полигона недавно совершено преступление. В то же время за последние полгода в Каширской не было зарегистрировано ни убийства, ни исчезновения. Наш долг — раскрыть это таинственное преступление… — Майор внимательно посмотрел на Белявина и принялся набивать трубку. — Как вы полагаете — каким образом письмо и фотокарточка, пробитые картечью, попали в ручей?
Николай уже думал над этим и поэтому ответил сразу:
— Ответить трудно, товарищ майор. Возможно — их бросили, чтобы было труднее установить личность убитого…
Майор сдвинул брови и поправил Белявина:
— Бросать их, пожалуй, не имело смысла — ведь они не дают возможности установить личность потерпевшего. Возьмем за основу другую версию — преступник, совершив убийство, обыскивал труп жертвы, и эти предметы выпали из кармана убитого…
— Верно, товарищ майор! — воскликнул Белявин. — Я обратил внимание на то, что и письмо, и карточка, очевидно, были пробиты одной картечью — об этом говорит форма отверстия…
Величко одобрительно кивнул головой.
— Итак, предположим, что эти предметы из кармана убитого выпали в воду, — продолжал Белявин. — Ручей понес их вниз по течению…
— Правильно, лейтенант! — кивнул головой майор. — Что же нам следует сделать, чтобы найти убитого?
— Обыскать оба берега ручья от его истока до устья…
— Но ведь вы уже осмотрели берега ручья, — возразил майор.
— Я хотел сказать — осмотреть их еще внимательнее…
— А разве вы делали это невнимательно? — с легкой насмешкой спросил Величко.
— Да нет, товарищ майор, — смутился Белявин. — Я их осмотрел метр за метром…
Майор Величко поднялся из-за стола и несколько раз прошелся по комнате. На лице его появилось рассеянное выражение. Белявин молча следил за своим начальником — он уже знал привычку майора и чувствовал, что именно сейчас тот сделал какой-то важный вывод.
— Вы говорили, что истоки ручья находятся поблизости от лагеря археологов?
— Да, метрах в трехстах, товарищ майор! — удивленно ответил лейтенант. Он не мог разгадать ход мыслей своего начальника.
— Диверсант был убит именно в этом месте!
— Да!
— Насколько я помню, когда вы с капитаном Зайченко и этим старым лесником явились на полянку — археологи сидели у костра… Так ведь было?
— Да, товарищ майор! — недоумевающе пожал плечами Белявин.
— Для чего же был разожжен этот костер? Ведь на нем ничего не варилось и не жарилось?
— Не знаю… Может быть, чтобы разогнать темноту… Или чтобы согреться…
— Возможно, возможно! — иронически-одобрительно проговорил майор. — Еще один вопрос: вы уверены, что этот самый след башмака с подковкой у истоков ручья был сделан в ту ночь, когда прилетал таинственный самолет?
— Совершенно уверен, товарищ майор! — твердо заявил Белявин. — В одном месте этот след перекрыт следом моего сапога…
Глаза майора блеснули острым огоньком.
— Скажите, лейтенант, — экспедиция уже приступила к раскопкам?
— Да, товарищ майор!
— Профессор Качемасов уже встречался с Демидовым и студентами?
— Надя говорила, что один студент работает с ними, а второй вместе с Демидовым уже давно находится в горах. На днях профессор собирается выехать туда…
— Так, так! Значит Качемасов с Демидовым еще не встречались?
— Да!
Майор быстрым, легким шагом прошел к своему столу и сел.
— Вот что, Николай Борисович! — проговорил он. — Поручите Наде присмотреться к обуви участников экспедиции. Пусть она постарается установить, кто носит тупоносые ботинки с подковками. А вы организуйте самую тщательную охрану чертежей и аппарата подполковника Ушакова. За них вы отвечаете головой. Следите за неизвестной рацией… Кстати, — наши шифровальщики так и не сумели прочитать таинственные донесения. Они пришли к выводу, что неизвестный радист и его заграничные собеседники для шифровки своих разговоров используют старый, но верный прием: они шифруют свои сообщения с помощью какой-то книги. — Майор поднялся и протянул Белявину руку. — Всего хорошего, лейтенант! Немедленно отправляйтесь в лагерь. И помните: необходима самая тщательная охрана чертежей и изобретения. В остальном — действуйте, как действовали… Все!
Раскопки шли настолько успешно, что профессор Качемасов день ото дня откладывал поездку в горы, где работала группа Демидова.
Остатки древнего поселения были расположены в узкой долине горной речки Псе. Здесь уцелели только огромные каменные плиты, видимо, служившие основанием крепостной стены. Сама стена и все другие строения, очевидно, были давно разобраны местными жителями на строительный материал.
Показывая профессору и Наде эти гигантские плиты, Пелипенко досадливо покачивал головой и ворчал:
— Я понимаю, Тихон Тихонович, что многого тут не найдешь, одни только здоровенные камни остались от аула, остальное все растащили… Но, как говорится, чем богаты, тем и рады…
Надя с некоторым разочарованием рассматривала трехметровые каменные кубы, плотно вросшие в землю. Она считала, что в этом узком каменистом ущелье не удастся найти ничего примечательного.
Но профессор Качемасов, осмотрев местность, явно повеселел. Его темные глаза удовлетворенно блестели, суровые складки рта разгладились. Широкой, свободной походкой человека, привыкшего к путешествиям, он несколько раз прошелся по берегу реки, потом уселся на камень и долго молча разглядывал крутой склон, спускающийся к берегу. Надя тоже осмотрела этот косогор, но ничего интересного в нем не заметила — там росли какие-то чахлые деревца, выше громоздились дикие скалы.
— Ну, что вы обнаружили, девушка? — лукаво улыбнувшись, спросил ее профессор.
Надя недоуменно пожала плечами.
— Ай-яй-яй! — покачал головой профессор. — У вас недостает чувства, которое я называю реальной фантазией… — Профессор вскочил с камня и быстро прошелся вдоль линии фундамента крепостной стены. — Смотрите! Стена тянулась параллельно реке на пятнадцать метров. Дальше она заворачивала под прямым углом и упиралась в гору. Сейчас мы можем проследить от этого поворота всего шесть метров этой стены. Так стоило ли древним инженерам огораживать такой узкий участок берега? Ведь здесь нельзя построить никакого здания — слишком близко гора… Так что это значит? — умными, сияющими глазами он посмотрел на Надю.
— Не знаю, Тихон Тихонович, — призналась она.
— А вы посмотрите кругом, подумайте! Взгляните на противоположный берег реки — там явно можно заметить древние геологические слои, вон какие ясно выраженные полосы. А здесь?
— Здесь этих слоев нет!
— Каковы же выводы? — лукаво улыбнулся профессор. И, заметив, что Надя все так же недоумевающе смотрит на него, сам ответил: — Выводы таковы: когда-то берег здесь был гораздо шире… Стена огораживала участок но меньшей мере в тысячу квадратных метров. Стена вплотную примыкала к отвесному склону горы, на вершине которой стояла башня, охраняющая поселение от нападения сверху. Затем, в результате какого-то геологического потрясения…
— Произошел обвал, — догадалась Надя.
— Правильно! — воскликнул профессор. — Гора обрушилась на строения и погребла их в своих недрах. Они там, под землей! — Профессор указал на крутой склон, поросший деревьями и кустарниками. — Наша задача — найти этот древний заповедный клад…
— Ну и голова у вас, Тихон Тихонович! — восхищенно пробасил Пелипенко.
На следующий день в двух местах были заложены траншеи, углубляющиеся в склон горы. Работали не только рабочие, но и Пелипенко, и сам профессор, и Петр Зотов. Надя отгребала лопатой землю.
Уже к вечеру траншея, в которой работал Виталий Здравников, уперлась в какую-то стену, сложенную из грубо отесанных камней. Вскоре была обнаружена хорошо сохранившаяся двустворчатая дубовая дверь. Над ней было выбито четкое изображение креста. Под крестом славянской вязью было написано:
«Божей милостью князь Мстислав Владимирович».
Профессор радовался, как ребенок.
— Так значит, поселение было русским? — удивилась Надя. — Я никогда не предполагала, что здесь, в горах, были города Тмутараканского княжества!
— Этого и нельзя предполагать, милая девушка! — воскликнул профессор. — Нельзя потому, что этих поселений не было. Да и характер каменной кладки говорит, что здесь был расположен адыгейский аул…
— А этот крест? А надпись? — возразила Надя. — Разве они не говорят…
— Они говорят о дружеских торговых связях древних адыгейских племен с русским Тмутараканским княжеством, — воскликнул профессор, возбужденно потирая сильные, жилистые руки. — Русские ввозили в Адыгею соль, рыбу, ткани… Адыги продавали русским чудесные чеканные изделия своих мастеров-умельцев, прекрасный кавказский булат, свой скот и другие товары. Ведь мы уже давно имеем данные, что тмутараканские купцы продавали товары горских племен в Киеве… Кое-кто пытался доказать, что это были военные трофеи. Но я всегда был с этим не согласен…
Все участники раскопок столпились возле таинственной двери.
— Попытайтесь открыть ее! — сказал профессор.
Здравников нажал плечом, но дверь не отворялась.
— Заперта! — безразлично заметил Зотов.
— Не думаю! — покачал головой профессор.
— По-моему, обвал проломил крышу и внутри полно земли, — сказал Здравников. — Эта земля и решает нам открыть дверь…
Качемасов одобрительно посмотрел на него.
По указанию профессора, откопали верхнюю кромку стены и стали углубляться в гору. Вскоре обнаружили, остатки дубовых перекрытий и осколки черепичной кровли.
На следующий день все, кроме Пелипенко, отправившегося в горы к Демидову, стали освобождать от земли внутренность здания.
— Осторожнее! Пожалуйста, осторожнее! — то и дело предупреждал профессор.
Но все и без предупреждения действовали очень осторожно.
Уже вечером лопата Затулыворота ударилась о какой-то предмет, издавший гулкий звук.
— Потише, потише, Терентий Никанорович! — заволновался Качемасов и сам голыми руками принялся отгребать землю.
Вскоре уже можно было разглядеть какую-то выпуклую крышку, сделанную из очень плотного золотисто-коричневого дерева.
— Дывысь — гроб! — почему-то шепотом проговорил Затулыворота.
Но это был не гроб. Через полчаса удалось вытащить небольшой, но очень крепкий сундук, запертый старинным ржавым замком.
Солнце спускалось за горы, быстро темнело, и поэтому было решено сундук вскрыть в лагере.
Здравников взгромоздил находку себе на плечо и зашагал по каменистой тропинке. Профессор Качемасов ни на шаг не отставал от него.
В лагерь пришли уже ночью. Дежурный по лагерю Захар Перепелица начал разливать в алюминиевые миски жирный мясной борщ, но никто не шел ужинать. Все толпились около палатки профессора, где Здравников открывал таинственный сундучок.
— Входите, товарищи! — крикнул профессор. — Все вы участники экспедиции и имеете полное право присутствовать при осмотре нашей находки.
В маленькой палатке сразу стало тесно. Два фонаря «Летучая мышь» освещали стол, на котором стоял сундук. Виталий Здравников сильными ударами топора сбивал замок.
— Не иначе как золото! — прошептал Затулыворота.
Замок отскочил. Со скрипом поднялась крышка сундучка, обитая изнутри тонкой серебряной пластинкой, и свет упал на какие-то темные дощечки.
Профессор Качемасов дрожащими руками вытащил верхнюю дощечку и поднес ее к свету.
На дощечке были нарисованы русобородые, широкоплечие люди, которые вели торг с тонколицыми горцами в высоких бараньих шапках. На другой — богатырь в кольчуге и островерхом шеломе длинным копьем выбивал из седла скуластого всадника, шлем которого был украшен конским хвостом. Древний художник мастерски владел кистью, хотя все человеческие фигуры, по обычаю того времени, были изображены слишком удлиненными. Он прекрасно передал напряжение двух столкнувшихся конских тел, дикую ярость побежденного и спокойную гордость русского богатыря.
— Здорово нарисовано! — восхищенно проговорил Здравников, из-за плеча профессора любуясь картиной.
— Действительно здорово! — подхватил Петр Зотов. — Ишь, как он этого самого черкеса на копье поддел!
Профессор удивленно покосился на студента.
— Какого черкеса? — спросил он.
— А вон того, с лошадиным хвостом на голове!
«Что он говорит? — удивилась Надя. — Он же совсем не знает истории!»
— Это, молодой человек, не черкес! — сухо пояснил профессор. — Здесь изображен бой Мстислава с косожским богатырем Редедей. А кто такие косоги, вы должны знать…
— Я… я, конечно, знаю… Я просто не понял этой картины, смутился студент.
— Кто же такие косоги?
— Это… Это одно из черкесских племен…
— Я бы вам поставил в зачетной книжке самую низкую оценку, — нахмурился Качемасов. Вы совершенно не знаете истории… Кто у вас в университете читает русскую историю?
— Профессор… э… профессор Знаменский.
— Знаменский? Не знаю такого в МГУ!
— Я, собственно, в МГУ первый год… До этого я учился в другом университете, в Томске… Только осенью перевелся в МГУ, — уже увереннее объяснил Зотов.
— Не могу поздравить профессора Знаменского с таким студентом! — сердито отрезал Качемасов.
Надя, чтобы как-нибудь не выдать своего волнения, торопливо отошла в густую тень, в угол палатки. Оттуда она с нарастающей подозрительностью стала разглядывать сухое нервное лицо Петра Зотова.
«Да, он не тот, за кого себя выдает! — думала она. — Студент третьего курса не мог быть таким невеждой!»
Сейчас Надя припомнила еще целый ряд странных оговорок, допущенных Зотовым. Ей захотелось сейчас же, немедленно отправиться к Николаю и сообщить ему свои подозрения. Но она понимала, что ее внезапная отлучка может насторожить врага.
«Врага? — спросила Надя сама себя. — А имею ли я достаточные основания, чтобы так называть Зотова? Ведь он приехал вместе с Демидовым. Демидов знает его. Может быть, я просто излишне подозрительна?»
И Надя решила, что ничего особенного не произойдет, если свои наблюдения она выскажет Николаю только на следующий день, когда была назначена встреча.
Как обычно, Белявин до одиннадцати часов ночи продежурил на радиостанции. Неизвестная рация молчала, и Николай отправился к себе, в маленькую комнатку, примыкавшую к радиостанции. Раздевшись и аккуратно сложив обмундирование, он лег на узкую койку и задумался.
Он чувствовал, что его последние сообщения дали основания майору Величко выработать какую-то новую версию. Но что это за версия, он никак не мог догадаться.
Потом он стал думать о Наде.
«Где сейчас она? Может быть, сидит у походного костра где-нибудь в горах и задумчиво смотрит на пляшущие язычки пламени? Или спит в своей палатке?»
Николаю ясно представилась полутемная палатка и жена, спящая на походной кровати-раскладушке. Она спит, подложив под щеку ладошку и смешно оттопырив пухлые губки.
«Надюша, родная моя! — растроганно подумал Николай. — Как мало мы бываем вместе.»
Он достал из кармана гимнастерки маленькую фотокарточку, заботливо обернутую прозрачным целлофаном, и долго всматривался в простое, ясноглазое лицо жены.
«Ничто, никогда не разлучит нас, дорогая моя!» — подумал он и, спрятав карточку, выключил свет.
Через несколько минут Белявин заснул крепким сном усталого человека.
Проснулся он оттого, что кто-то включил в комнатке свет. В дверях стоял старшина-радист.
— Товарищ лейтенант, неизвестная рация начала работу! — взволнованным, приглушенным голосом проговорил старшина. — Наши уже пеленгуют ее…
— Сию минуту!
Николай торопливо оделся и, на ходу затягивая пояс на гимнастерке, выбежал в коридор.
В аппаратной маленький, подвижной сержант-радист, прильнувший к аппарату, молча протянул ему вторую пару наушников. В наушниках слышалось легкое потрескивание и чей-то хрипловатый голос размеренно повторял одну и ту же фразу:
— Луна, Луна, я Сириус-семь! Луна, Луна, я Сириус-семь…
— Позывные! Те же, что и в прошлый раз! — нахмурившись, пояснил сержант, пододвигая к себе несколько остро заточенных карандашей и стопку бумаги.
— Тридцать семь, тридцать семь, тридцать семь, — размеренно три раза повторил тот же голос.
Далее шел непонятный набор цифр. Николай обратил внимание на то, что цифры все возрастали вначале шли единицы, потом неизвестный радист назвал несколько цифр второго и третьего десятка, затем перескочил на со́рок…
«Да! Майор Величко прав! — решил он. — Сообщение шифруется с помощью какой-то книги…»
Кто-то тронул Николая за плечо. Он обернулся. Перед ним стоял старшина с картой в руке.
— Продолжайте запись! — сказал Белявин радисту, снимая наушники.
— Товарищ лейтенант, неизвестная рация запеленгована в квадрате одиннадцатом. Машина и дежурный наряд автоматчиков ждут вас! — четко доложил старшина.
Белявин торопливо схватил фуражку и вслед за старшиной выбежал из аппаратной.
Как только Николай закрыл за собой дверцу кабины, машина рванулась вперед. В ярком свете фар замелькали палатки, домики, фигуры часовых.
Когда машина миновала въездную арку, старшина скомандовал шоферу:
— Налево!.. К Заречным хуторам… Газуй вовсю!
Машина повернула к горам и понеслась по узкой лесной дороге, подпрыгивая на корневищах и ухабах. В золотистых лучах света мелькали и бежали назад кусты, стволы деревьев, пеньки.
— В одиннадцатом квадрате — высота Волчий клык, — крикнул старшина. — Двенадцать километров отсюда. Кругом лес, ни одного населенного пункта. Думаю, что с этой высоты и работает подлец.
— Добраться до нее быстро сумеем?
— Через пятнадцать минут будем на месте… Мимо высоты идет дорога на лесопункт…
Машина виляла из стороны в сторону и раскачивалась. Николая бросало то на дверцу кабины, то на старшину. Нависшие над дорогой ветки деревьев скрежетали по крыше кабины.
Дорога вдруг вильнула влево, и свет фар выхватил из темноты несколько маленьких хаток.
— Заречные хутора! — пояснил старшина. Сворачивай на леспромхозовскую дорогу…
Машина прогрохотала по какому-то мостику и помчалась вдоль обрыва. С одной стороны высилась каменная стена, с другой — внизу тусклым серебром сверкала речка.
— Далеко еще? — нетерпеливо спросил Николай.
— Километра три…
— Выключить фары!
Шофер притормозил.
— Опасно, товарищ лейтенант! — сказал он. — Дорога — сами видите какая… Не дорога, а пронеси господи! Ведь все равно шум мотора будет слышен.
— Лучше поедем тише, но без света… Выключить фары! — повторил Белявин. Ночью свет фар виден километров за десять, а мотор услышишь только вблизи…
Дорога впереди стала тускло-серой. Машина осторожно, словно ощупью, шла по ней. Опустившись вниз, переехали вброд речку, несколько минут пробирались через кустарники и мелколесье.
— Стой! — приказал старшина.
Белявин выпрыгнул из кабины и осмотрелся. Справа от дороги высилась поросшая густым лесом гора. Луна была где-то за ней, и гора рисовалась на фоне освещенного неба неясным темным треугольником. Вершина, как острый клык, впивалась в небо…
Из кузова машины спрыгивали автоматчики.
— Вот он, Волчий клык, товарищ лейтенант! — прошептал старшина. — Я думаю одно отделение послать по правому склону, а другое — по левому, с тем, чтобы охватить эту горку и лес вокруг нее прочесать. А мы прихватим с собой пяток человек и пойдем прямо к вершине!
— Действуйте! — согласился Белявин, видя, что старшина прекрасно ориентируется в обстановке.
Старшина пошептался с автоматчиками, солдаты бесшумно исчезли в темноте. Белявин не услышал ни шагов, ни бряцания оружия, люди словно растаяли, растворились в теплом ночном воздухе…
— Молодцы! — тихо похвалил он солдат.
— Разведчики! — с гордостью объяснил старшина. — Все как одни комсомольцы… А учитель у них знатный — Герой Советского Союза капитан Дгебуадзе, всю войну в разведке служил… Ну, и нам пора?
Подниматься в гору было трудно — ноги скользили по влажной траве, то и дело по дороге попадались колючие кусты и стволы деревьев. Белявин вскоре запыхался и вспотел. Под его сапогами трещали сухие ветки.
— Вы, товарищ лейтенант, идите за мною, след в след, — посоветовал старшина.
Он шел особенной, легкой бесшумной походкой, осторожно раздвигая ветки кустарников. Иногда Николай видел в нескольких шагах от себя такие же бесшумные фигуры автоматчиков.
Подъем продолжался минут сорок пять. Наконец лес и кустарник кончился. Под ногами заскрипели мелкие камни. Чуть выше, метрах в пятнадцати, темных клыком громоздилась острая каменная вершина.
Опережая Белявина, старшина стремительно и бесшумно побежал вперед и скрылся за скалистым выступом…
Когда окончательно запыхавшийся Николай обогнул выступ, старшина ползал по каменистой площадке, над которой высилась остроконечная скала.
— Не иначе как здесь работал этот мерзавец! — уверенно проговорил старшина. — Самое удобное место… И фонарь можно засветить, никто не обнаружит… Стоп! А это что такое? — старшина вскочил на ноги и поднес к глазам какой-то предмет — Карандаш, товарищ лейтенант… Видать, спугнули мы этого мерзавца…
— Пусть автоматчики спустятся вниз и ждут нас, — распорядился Белявин. — А мы с вами, старшина, включим фонари и внимательно осмотрим эту площадку…
— А не спугнем мы зверя, товарищ лейтенант! Может, он где-нибудь тут залег?
— Оцепление не будем снимать до рассвета. Когда рассветет, еще раз внимательно осмотрим местность…
— Есть, товарищ лейтенант!
Автоматчики исчезли.
Белявин включил свой электрический фонарь и методично, шаг за шагом, принялся осматривать площадку. Кроме найденного старшиной карандаша с металлическим наконечником, ничего обнаружить не удалось.
Выключив фонарик, Белявин сел на плоский камень и задумался. Он вспомнил советы майора Величко.
«Старайтесь представить себе, как мог действовать в данной обстановке человек, которого вы ищете! — учил майор. — Что он сделал бы, чтобы успешнее замести следы… Попытайтесь проникнуть в психологию врага. И тогда вы сумеете разгадать его поступки и намерения…»
«Враг уже не первый раз передает по радио свои сообщения, — размышлял Белявин. — Место здесь глухое… Значит, он едва ли будет таскать с собой такую улику, как рация… Да и неудобно со сравнительно тяжелой рацией путешествовать по горам. Следовательно, он прячет аппарат в каком-то тайнике… Если он вел свои передачи отсюда значит и тайник находится где-нибудь рядом…
Николай представил себе крадущегося на эту вершину врага. Вот он достал рацию, наладил ее, включил лампы… Он, конечно, постарается укрыть даже бледный свет радиоламп…
«Где же всего удобнее ему было располагаться?» — подумал Николай, оглядываясь по сторонам.
Под нависшей скалой лежал большой плоский камень.
«Вот самое удобное место!» — решил Белявин.
«Враг установил связь с «Луной» и торопливо, то и дело прислушиваясь и вглядываясь в темноту, передает свои цифры, которыми зашифровано таинственное донесение. Вот до него донеслись какие-то подозрительные звуки — рокот автомобильного мотора или хруст веток… Он торопливо свертывает рацию и прячет ее… В спешке он теряет карандаш…»
Белявин поднялся с камня, включил фонарик и внимательно осмотрел плоский обломок скалы. Старшина молча следил за ним…
Лейтенант попытался повернуть камень, но обломок был очень тяжел.
Луч фонарика заскользил по нагромождениям скалистых обломков. Лейтенант переворачивал камни, словно разыскивал что-то… Вот он откинул плоскую каменную плиту, лежавшую около подножья скалистого пика.
— Есть! — обрадованно воскликнул Белявин.
В каменной нише, прикрытой плоской плитой, стояло два небольших чемодана. Старшина подбежал к Белявину и помог вытащить чемоданы из ниши.
Внешние это были обычные небольшие чемоданы, обитые дерматином и окованные по углам никелированной жестью.
— Ну-ка, посвети, старшина! — волнуясь, сказал Белявин.
Старшина схватил фонарик.
Лейтенант открыл чемодан.
— Рация! — выдохнул старшина.
В другом чемодане лежали аккуратно завернутые кубики взрывчатки, детонаторы с короткими зажигательными шнурами и с десяток черных пластмассовых сигар, похожих на самопишущие ручки. Белявин внимательно осмотрел их.
— Вот гад! — не удержался от ругательства старшина. — Взрывать что-то собирался! А самописки эти зачем ему понадобились?
— Эти самописки, старшина, могут целую армию отправить на тот свет! — ответил лейтенант. — Это бактериологические ампулы.
— Что дальше будем делать, товарищ лейтенант? — спросил старшина. — Чемоданы забирать?
Белявин задумался. Ясно было, что неизвестного радиста спугнули, но он сумел выскользнуть из оцепления. Вернется ли он снова на высоту. Едва ли! Но ведь рация-то у него, очевидно, одна. Значит, чтобы держать связь с таинственной «Луной» он может рискнуть подняться на высоту. Это тем более возможно, так как диверсант надеется, что его передатчик не найден…
— Вот что сделаем, старшина! — сказал Белявин. — Оцепление снять. Чемоданы осторожно погрузить на машину… Но так, чтобы никто со стороны не мог увидеть, что мы их забрали. А тут, где-нибудь рядом с вершиной, посади в засаду пару осторожных и зорких ребят. Пусть задержат любого, кто появится на вершине…
— Есть! — козырнул старшина. — Я здесь сержанта Ольхина оставлю! От него никто не скроется!
Он побежал вниз по склону горы снимать оцепление…
Ровно рокоча мотором, машина медленно шла по узкой лесной дороге. От речки наползал туман. Его белесые клочья стлались по земле, словно призраки мелькали в кустах. Лучи света от автомобильных фар золотили эти туманные потоки, скользили по деревьям и кустам. Сидя рядом с шофером, Николай боролся со сном.
Внезапно в полосе света мелькнула чья-то темная фигура, стоящая сбоку дороги.
— Стоп! — крикнул Белявин и, рывком распахнув дверцу кабины, на ходу выпрыгнул из машины.
Сила инерции толкнула его вперед, но он сумел удержаться на ногах. Рванув застежку кобура, он выхватил пистолет и бросился к стоящему возле куста человеку.
— Стой! Ни с места! — крикнул Белявин.
— А я и так стою! — спокойно ответил хрипловатый старческий голос.
Сзади подоспели старшина и два автоматчика. Николай включил карманный фонарик. Перед ним стоял высокий худощавый старик с ружьем за плечами. Длинное морщинистое лицо его было спокойным, чуть-чуть насмешливым, глаза щурились от яркого света.
— Кто такой? — нервно выкрикнул Белявин, не опуская пистолета.
— Вот это да! — вдруг рассмеялся старик. — Хозяина спрашивают, кто он такой… Лесник я здешний, товарищ военный…
— Документы!
— Чего? — удивился старик.
— Предъявите документы…
— Да на какой шут я буду с собой документы носить? Меня и без документов здесь всякий знает. Потапов моя фамилия… Александр Потапов… — Лесник поправил ремень ружья и нахмурился.
— А пушку свою убери, товарищ военный! Мы не из пугливых…
Белявин нехотя вложил пистолет в кобуру.
— Что вы здесь делаете? — спросил он.
— Ничего не делаю. В Каширскую иду по своим надобностям, в лесничество. А вот вы чего по ночам носитесь и людей пугаете?
«Неужели ошибка?» — подумал Николай, но тут же отбросил это сомнение. — Надо задержать! Что-то не ко времени он собрался в станицу…
— Садитесь в машину! — сухо приказал: он. — Мы довезем вас до Каширской…
— Это можно! — охотно согласился старик. — Оно, конечно, приятнее на машине, чем на своих двоих… Особенно с вооруженной охраной. Этак ни один заяц меня не обидит — вон сколько защитников.
Неторопливой походкой старик подошел к машине и ловким, быстрым движением влез в кузов.
— Присматривай за ним, старшина! — шепотом распорядился Белявин и сел на свое место в кабину.
Машина снова, подскакивая на ухабах, помчалась вперед.
Уверенность и насмешливый тон старика несколько озадачили Белявина, и он невольно опять усомнился: «Не промах ли?»
Но тут же он восстановил в памяти картину ночных поисков, тревожные минуты, проведенные на скалистой горе, и вновь обрел уверенность в правильности своего поведения. «Почему именно теперь, именно в этом месте оказался этот странный дед? Почему он сразу бросился в кусты? Да и документов при нем нет никаких. Тщательно надо проверить».
Николай опустил веки, будто дремлет, а сам украдкой поглядывал за стариком. Тот, разговаривая со старшиной, иногда бросал в сторону лейтенанта недовольно-сердитые взгляды, а временами рассматривал внутренность машины. Белявину показалось, что старик что-то ищет глазами.
«Не подозревает ли он, что мы везем рацию? — подумал Николай. — Да, странно…»
Белявин твердо решил: задержать старика, доложить обо всем майору…
Сонный милиционер, дежуривший в районном отделении милиции, удивленно и растерянно уставился на Белявина и автоматчиков. Впрочем, он охотно согласился вызвать капитана Зайченко и сейчас же послал за ним.
В дежурной комнате было душно, пахло застоявшимся табачным дымом и ваксой. Милиционер присел на скамейку рядом с Потаповым и закурил. Потом он вступил в разговор со стариком и стал расспрашивать о какой-то Дусе, с которой он вместе учился в школе. Из разговора Белявин понял, что речь идет о дочери старика.
Белявин удивленно смотрел на мирно беседующих, ожидая телефонного звонка от майора. Оказалось, что майор отсутствует.
Чтобы не терять напрасно времени, лейтенант задумал произвести обыск в доме старика.
Дверь распахнулась, и в комнату вошел капитан Зайченко.
— Здорово, лейтенант! — пробасил он. — Ну, что еще у тебя случилось? Опять привидения…
— Не привидения, а я, товарищ капитан! — откликнулся лесник. — Шагаю это я по дороге на Каширскую. Возле Заречных хуторов нагоняет меня машина. Ну я посторонился. Вдруг этот товарищ военный выскакивает из кабины, сует мне под нос свою пушку, сажает в машину и тащит сюда…
— В чем дело, лейтенант? — сердито спросил Зайченко.
— Выйдем на минутку, товарищ капитан! — предложил Белявин.
Они вышли на крыльцо. Ранний рассвет уже разгонял ночные тени, на востоке проступила розовая полоска зари.
— Вы знаете этого старика, товарищ капитан? — спросил Белявин.
Зайченко недовольно покосился на Николая.
— Потапова у нас в районе знает любой, сдерживая гнев, ответил он. — Местный уроженец, бывший красный партизан. Сын у него — инженер, коммунист, дочь — студентка, комсомолка. На кой черт вам потребовалось задержать старика? Учтите, о вашем глупом поступке я доложу начальству.
— Прошу прощения, товарищ капитан! — возразил Белявин. — Дело в том, что я сегодня обнаружил в горах рацию, а неподалеку от нее заметил этого старика…
— Рацию!? — удивился Зайченко. — Какую рацию? Где она?
— В машине. Рация, взрывчатка и бактериологические ампулы…
— Постой, постой, лейтенант! — уже спокойнее проговорил Зайченко. — Давай по порядку…
Выслушав рассказ Белявина, капитан задумчиво почесал свою круглую, коротко остриженную голову.
— Да-а! — протянул он. — Но старик здесь ни при чем — в этом я твердо уверен. Старик душой и сердцем наш, советский… Извиниться перед ним тебе придется, лейтенант…
— Ну, это еще посмотрим! — возразил Белявин.
Зайченко удивленно и сердито посмотрел на лейтенанта:
— Опоздаешь смотреть-то, лейтенант. Лучше поскорей отпусти лесника, а не то опозоришься.
— Я хотел просить вас произвести в его доме обыск…
— Вот как?! Этого не будет! — отрезал капитан.
— Почему? Надо проверить, — настаивал лейтенант.
— Потому что он давно проверен, наш советский старик, преданный душой и телом.
— Ну, ладно, — нехотя согласился Белявин. — Если что окажется не так, то вы будете отвечать. Я доложу обо всем майору.
— Докладывай, лейтенант, докладывай, за старика я в ответе, но тебе все же придется перед ним извиниться.
— Хорошо, извинюсь, но имейте в виду…
Они вернулись в дежурку.
Старик спокойно выслушал извинения лейтенанта.
— Добре, сынок! — сказал он. — На всякую старуху бывает поруха… Думаю, что не с озорства ты меня арестовать решил. — В светлых, выцветших глазах Потапова мелькнул насмешливый огонек. — А кому деньги платить, сынок?
— Какие деньги? — удивился Белявин.
— А за транспорт. Я же вроде как на такси прикатил. Много платить не могу, а трешку сумею тебе выделить за беспокойство…
Лесник захохотал.
«Ну, и вредный старикан, — подумал Белявин. — Ещё и издевается».
В лагерь Белявин и разведчики вернулись только в восьмом часу утра. Взяв оба чемодана, Николай отправился к генералу, чтобы доложить ему о результатах ночного поиска.
— Разрешите, товарищ генерал-майор? — спросил Белявин приоткрыв дверь кабинета.
Генерал читал какую-то книгу, нагнув над столом свою седую, коротко остриженную голову. Он с недоумением посмотрел на чемоданы, которые держал в руках Белявин.
— Входите, лейтенант! — пригласил он — Не обнаружили ли вы в лесу чемоданную фабрику?
Белявин коротко доложил о событиях прошедшей ночи. Затем он поставил чемоданы на стол и показал генералу их содержимое.
— Это все не ново, — отрывисто проговорил генерал, осмотрев кубики взрывчатки и аккуратный футлярчик, в котором в специальных гнездах лежали детонаторы. — Это все из арсенала гитлеровских диверсантов заимствовало… А вот это новое оружие… — Генерал осторожно взял в руки один из черных пластмассовых футлярчиков… — «С. А.» — «Холера азиатика», — расшифровал он короткую надпись. — Сколько подлости и чисто звериной злобы нужно иметь, чтобы нарочно заражать людей ужасной, смертоносной болезнью! Ведь и тем, кто вырабатывает эти чудовищные снадобья, и тем, кто их распространяет, прекрасно известно, что это оружие не пощадит ни женщин, ни детей…
Лицо генерала приняло суровое выражение Он взял со стола какую-то книгу и протянул ее Николаю…
— Вы читали это, лейтенант?
Белявин увидел, что книга английская, не прочесть и перевести ее названия не сумел.
— Я плохо знаю английский язык! — признался он.
— А вам его нужно знать, лейтенант! — строго сказал генерал. — И знать хорошо! Это — описание приключений английского шпиона полковника Лоуренса. Автор, захлебываясь от восхищения, описывает подлости, совершенные шпионом. В Аравии Лоуренс стал магометанином, принял арабское имя и рьяно выполнял все требования ислама. В Индии шпион стал брамином. За свою жизнь этот авантюрист сотни раз совершал подлости и предательства, но по сравнению с тем, кто заботливо паковал этот чемоданчик, Лоуренс — безвредная овечка…
Генерал швырнул книгу на стол и брезгливо отер руку носовым платком.
— Поздравляю вас, лейтенант, вам удалось выбить оружие из рук врага… Но враг еще не пойман. Надеюсь, что вам удастся ликвидировать хищника. Вам, очевидно, нужна машина, чтобы доставить трофеи вашему начальству?
— Да, я хотел, товарищ генерал-майор, просить вас об этом…
— Мой «газик» в вашем распоряжении…
Из города Белявин выехал когда уже начинало темнеть. Несмотря на то, что проведшую ночь он почти не спал, да и днем ему удалось отдохнуть не более двух часов, Николай ощущал чувство какой-то особой напряженности, нервного возбуждения.
Майора Величко в городе он не застал — тот срочно вылетел в Москву. Белявина принял начальник отдела, пожилой подполковник, известный как один из лучших специалистов контрразведки. Подполковник сообщил, что командировка майора связана с тем же делом. Потом он внимательно выслушал сообщение Белявина и сказал:
— Вы действовали правильно! Молодец!
Глаза подполковника при этом блеснули особенным теплым и дружеским огоньком. Николай почувствовал, что краснеет от этой похвалы, и смущенно признался:
— А я, товарищ начальник, боялся, что вы ругать меня будете! Думал что совершил ошибку, забрав все это снаряжение диверсанта… Ведь он, наверное, пришел бы за своими чемоданами и там бы его можно было поймать… Правда, там засада оставлена. А тут еще эта ошибка с лесником.
— Нет, лейтенант, вы поступили правильно, что забрали рацию! — задушевно проговорил подполковник. — Вы вырвали у змеи ядовитые ее зубы. Вы лишили диверсанта и бактериологических ампул и взрывчатки… А насчет возвращения его… — Подполковник прищурил глаза. — Не думаю, чтобы он в ближайшее время вернулся бы на эту самую высоту — слишком большой риск. Зверь, как видно, попался осторожный, опытный. А насчет случая с лесником — это, конечно, ваша ошибка, результат горячности. Следовало бы просто поговорить с ним, ну хотя бы спросить дорогу, попросить проводить до Каширской. Таким образом вы сумели бы без этих детективных трюков с пистолетом и автоматчиками проверить, кто такой этот старик. Мы должны быть очень осторожны. Народ нам доверил охрану своего мирного труда. И мы обязаны, наряду с величайшей бдительностью, иметь и большую человеческую чуткость. Необоснованное подозрение, необдуманная горячность могут тяжело оскорбить честь и достоинство нашего советского человека. Но думаю, что в данном случае за вашу горячность старик на вас не обиделся…
Затем подполковник намекнул, что дело, очевидно, идет к нужной развязке, и отпустил Белявина.
…Машина мягко мчалась вперед по шоссе, и Николай незаметно задремал…
Проснулся он от резкого толчка.
Взглянув вперед, на освещенную фарами узкую проселочную дорогу, Белявин сразу определил, что машина уже свернула с шоссе на проселок, ведущий к лагерям. Шофер то и дело крутил баранку руля, стараясь ослабить толчки, но все равно машина подпрыгивала на ухабах и кочках…
За поворотом фары осветили двух пешеходов с охотничьими ружьями за плечами. Пешеходы обернулись и один из них поднял руку. Когда машина остановилась, Николай сразу узнал одного из встреченных — кряжистого, могучего старика с седой бородой и живыми темными глазами. Это был проводник археологической экспедиции Пелипенко. Другой — толстый, маленький, похожий на футбольный мяч, втиснутый в кожаную рубашку с застежкой-молнией — тоже показался Белявину знакомым, но где он его видел лейтенант не мог вспомнить. К тому же густая тень, падающая от большого козырька кепки, скрывала глаза незнакомца.
— Подвези-ка, сержант, меня до лагерей! — хрипловатым, уверенным баском проговорил толстяк.
Этот голос тоже показался Николаю знакомым. Не ожидая ответа шофера, человек в кожаной рубашке спокойно втиснул свое тело на сидение рядом с шофером.
— Ну, всего хорошего. Григорий Сидорович! Большое спасибо вам!
— За что же спасибо! Всегда рад помочь хорошему человеку, — пожал плечами Пелипенко.
— Про обещание не забывай, Григорий Сидорович!
— Не забуду! До свидания вам!
Пелипенко приподнял над головой фуражку и уверенно направился в глубь леса, в сторону от дороги.
— Ну, поехали! — скомандовал незнакомец.
— А кто вы будете, товарищ? — наконец нашелся удивленный шофер.
— Да ты меня не узнал, сержант? — улыбнулся незнакомец. — А ведь часто возил меня вместе с генералом…
Шофер изумленно нагнулся к незнакомцу.
— Товарищ подполковник?! — воскликнул он. — А я вас не признал… Да разве признаешь вас в таком штатском виде…
Только сейчас и Николай узнал в толстяке изобретателя — подполковника Ушакова.
— А это кто тут у тебя? — заинтересовался подполковник, вглядываясь в темный угол под тентом.
— Здравствуйте, товарищ подполковник! — поздоровался Белявин.
— А, лейтенант! — наконец разглядел подполковник. — Чего же это ты, брат, в генеральской машине разъезжаешь? Впрочем, адъютантская жизнь, кроме тревог и неприятностей, имеет и хорошие стороны.
— Поручение одно выполнял! — скупо ответил Белявин. — А как вы, товарищ подполковник, ночью оказались здесь один, да еще в таком костюме?
— А очень просто — охотился! — объяснил Ушаков. — Для меня это самый лучший отдых. Пройдешь пару десятков километров по чащобе, устанешь физически, а голова становится совсем свежей…
— Напрасно вы, товарищ подполковник, в одиночку по лесу блуждаете, — сдержанно упрекнул Белявин.
— Почему это напрасно? — удивился Ушаков. — Может быть, прикажете взвод автоматчиков с собой на охоту брать? Что я, маленький, что ли?
— Вы товарищ подполковник, автор важного изобретения…
— При чем здесь мое изобретение? — рассердился изобретатель. — Что, вы меня дураком считаете, что ли? Изобретение мое за семью печатями, под охраной, в лагере… Или думаете, что я с собой чертежи и расчеты таскаю? Да и не один я на охоту хожу, а с Григорием Сидоровичем. Это человек проверенный, известный…
— Все равно, товарищ подполковник, подобные прогулки опасны…
— Я не нуждаюсь в ваших поучениях, лейтенант! — вспылил Ушаков. — Молоды меня учить! Вышел я из этого возраста, чтобы слушать сказки о Красной Шапочке и сером волке! А кроме того, могу вам сообщить, что мною любой волк подавится…
Белявин замолчал, а подполковник до самых лагерей все ворчал и возмущался «зазнаями-мальчишками, которые путаются не в свое дело…»
«Надо будет поговорить с генералом! — думал Белявин. — Пусть он запретит эти легкомысленные прогулки!»
Выйдя из машины возле домика радиостанции, Николай вежливо попрощался:
— Покойной ночи, товарищ подполковник!
Но рассерженный Ушаков не ответил ему.
Пройдя в свою комнату, Николай снял пояс, сбросил гимнастерку и решил пойти умыться. Но в коридоре раздались торопливые шаги, и в дверь заглянул старшина:
— Товарищ лейтенант! — взволнованно доложил он. — Снова говорит подлец!
— Кто? — не понял Белявин.
— Снова заговорила неизвестная рация!
Швырнув полотенце, Николай в одной майке влетел в аппаратную и схватил наушники.
— Я — Сириус-семь! — четко послышалось в наушниках. — Сто тридцать два, сто тридцать два…
Затем неизвестный радист торопливо передал в эфир тридцать цифр и замолк.
В аппаратную с картой в руках поспешно вбежал старшина.
— Товарищ лейтенант, неизвестная рация запеленгована в квадрате сто девяносто девятом… — Он ткнул пальцем в густо-зеленое пятно, в середине которого сходилось две змейки горных хребтов. — Семьдесят километров от нас… Вокруг на тридцать километров ни одного населенного пункта… Ближайшая дорога, по которой может пройти автомашина, в двадцати километрах… Дальше горные тропы… Прикажете вызвать машину и дежурный наряд?
«Ночные поиски ничего не дадут, — думал Белявин. — Да кроме того, пока мы доберемся до этого квадрата сто девяносто девятого, диверсант будет уже далеко от нас…»
— Не нужно ни машины, ни наряда, — глухо проговорил он и усталой, тяжелой походкой направился к себе в комнату.
Усевшись на табуретку, Белявин долго смотрел на слегка мигающую электрическую лампочку.
«Что же это такое? — думал он. — Рация захвачена, и вдруг снова передача… И все тот же проклятый «Сириус-семь»…
Его охватила какая-то тупая, безразличная вялость. Почему-то он вспомнил насмешливого старика, его озорные глаза. Перед мысленным взором Николая появилось злорадно ухмылявшееся лицо Потапова, будто он подразнивал его: «Вот попробуй, поймай этого «Сириуса»… Он даже махнул рукой, чтобы отогнать это видение, и, с трудом стряхнув с себя томительное оцепенение, вышел на двор, и мимо часового направился к умывальникам.
Холодная вода словно смыла с него томительную усталость и безразличие. Энергично растираясь полотенцем, Белявин снова почувствовал себя свежим и бодрым.
Большие яркие звезды мерцали на черном, бархатном небе, тихий ночной ветерок доносил бодрящие, освежающие запахи леса…
Николай заново продумывал и анализировал все обстоятельства дела, начиная с полета таинственного самолета…
«Значит, у врага было две рации, — решил он. — Правдоподобно это? Едва ли!» Белявин задумался. И вдруг у него мелькнула новая догадка: «Может быть, таинственный самолет высадил не одного парашютиста, а нескольких? Одного уничтожили археологи, а другие ушли и скрываются где-то, пытаются вжиться в нашу советскую жизнь. Где они могут быть?»
В археологической экспедиции были как будто бы только надежные, проверенные люди. Качемасов, Демидов, студенты не могли вызывать подозрений — ведь Москва подтвердила, что эти люди действительно существуют. Рабочие и Пелипенко — тоже проверены…
«А леспромхоз?! — вдруг подумал Николай. — Разве там не может затаиться враг? Надо будет побывать в леспромхозе, побеседовать с коммунистами и комсомольцами, познакомиться с недавно принятыми рабочими… Завтра же побываю там! Впрочем, нет! Завтра у меня встреча с Надей… А вот послезавтра обязательно поеду в леспромхоз!»
Обычной быстрой и четкой походкой Николай вернулся в домик радиостанции…
Надя не смогла в условный день приехать в Каширскую. Вернувшийся от Демидова Пелипенко передал профессору записку. Демидов сообщал, что ему удалось обнаружить очень интересное древнее захоронение, и просил профессора немедленно приехать к нему и прислать одного рабочего для дальнейших раскопок.
Тихон Тихонович заволновался:
— Это очень интересно! Очень интересно! — приговаривал он, быстро шагая взад и вперед по палатке. — Григорий Сидорович! Сейчас же седлайте лошадей! Больше оттягивать поездку я не могу, хотя и здесь достаточно дел. Поедем мы с Надеждой Константиновной, вы и один из рабочих… Кого же нам послать в группу Демидова?
— Здравникова надо направить! — посоветовал Пелипенко. — У других семьи в Каширской, не стоит их совсем разлучать… А Здравников один, так сказать, вольная птица…
— Правильно! — кивнул головой Качемасов. — Предупредите Здравникова! Выезжаем сейчас же после завтрака.
Через час Надя и Тихон Тихонович уже покачивались в удобных казачьих седлах. Пелипенко и Здравников от лошадей отказались.
Старый лесник шел впереди легкой покачивающейся походкой старого следопыта-охотника.
Профессор с увлечением рассказывал о далеком прошлом — о Тмутараканском княжестве, о битвах русских с половцами, посягавшими на русскую землю…
Здравников все время старался держаться поближе к профессору и с интересом слушал его рассказы.
— Тихон Тихонович, смущаясь, — заговорил он. — Как это можно все так хорошо знать о давно прошедших годах? Ведь ни книг, ни летописей от того времени не сохранилось… А вы так рассказываете, словно сами жили в ту пору…
Качемасов ласково посмотрел на рабочего, который с самого начала привлекал его своей жадной любознательностью. Он охотно начал рассказывать о старинных летописях, о древних сказаниях, о находках археологов.
Надя молчала. Она думала о том, что за открытие сделал доцент Демидов. И в то же время ее мучила мысль, что она не сумеет сообщить Николаю о своих подозрениях.
Дорога становилась все более дикой и живописной. Огромные пихты вздымали к небу свои вершины. Пышные, белые цветы медуницы цеплялись за стремена. Дорожка то шла по каменным карнизам, над которыми вздымались отвесные скалистые стены, то сбегала в низины и извивалась между стволами деревьев…
Было около трех часов, когда Пелипенко остановился около еле заметной тропинки, круто поднимавшейся в гору, и сказал:
— Дальше на лошадях не проедешь… Тут метров триста придется пешком пройти, а там и будет это самое ущелье, где я каменный крест нашел…
Профессор легко соскочил с седла.
— Ну что же, пойдемте пешком! — весело проговорил он, помогая Наде слезать с лошади.
— Ты, парень, пока останься здесь с лошадьми! — сказал Пелипенко Здравникову. — А то медведи здесь, случается, погуливают.
Он снял с плеча ружье и из обоих стволов выстрелил вверх. Горы загрохотали перекатывающимся эхом.
— Зачем это? — удивился профессор.
— Чтобы знали, значит, там, наверху, что мы прибыли, — улыбнулся проводник. — Да и насчет зверишек полезно это, вроде предупреждения, чтобы не совали сюда свои носы. Ну, пошли!
Каменистая тропинка, извиваясь между скал, поднималась все выше, Наконец она круто завернула направо и уперлась в грубо вырубленные каменные ступени. Дальше в мрачных скалах виднелась узкая полутемная щель.
— Вот он, этот самый древний монастырь, — указал рукой на щель Пелипенко.
Оттуда, из темной щели, выбежал смуглолицый, широкоплечий парень. Тряхнув рыжеватыми, кудрявыми волосами, он улыбнулся и крикнул:
— Добро пожаловать! — Потом он подошел к профессору и глядя на него дерзкими серыми глазами, представился: — Павел Струев, студент третьего курса МГУ…
— Здравствуйте, товарищ Струев… — Профессор пожал ему руку и спросил: — А где же Алексей Павлович?
— Вот я, Тихон Тихонович! — из щели по казался седоволосый улыбающийся человек в круглых роговых очках. — Здравствуйте, Тихон Тихонович, здравствуйте, дорогой!
Человек энергично потряс руку профессора. Надя увидела, как удивленно округлились глаза Качемасова. Но Пелипенко загородил от нее профессора и встревоженно покачал головой:
— Да на вас, девушка, лица нет! Не привыкли лазить по нашим кручам? Идите сюда, в холодок, отдохните!
Он почти насильно потащил ее в тень высокой скалы, где была разбита палатка.
— Позвольте! — воскликнул профессор.
— Нет, нет, дорогой Тихон Тихонович! Прежде всего я имею сообщить вам исключительно важное, секретное известие… Прошу вас, прошу!
Человек в очках подхватил профессора под руку и увлек его в темноту каменной щели.
— Ну, как вы себя чувствуете, Наденька? — хлопотал Пелипенко. — Павлуша, дай холодной водички, а то сомлела девушка…
— Да что вы, Григорий Сидорович! — удивилась Надя, — Я прекрасно себя чувствую! Только запыхалась немножко…
— И не говорите! — замахал руками Пелипенко, — Не говорите! По лицу видно, что у вас сердечко зашлось! Нате, попейте водички холодненькой!
Надя с удовольствием напилась очень холодной, чистой воды.
— Ну, Павлуша, расскажи Надежде Константиновне о вашей находке, — попросил Пелипенко. — Я-то мало в этом понимаю, для меня мертвяк — и есть мертвяк, кости одни.
— Представьте! — уверенным тенорком заговорил Струев. — Прямо под выбитым на камне крестом мы обнаружили древнее захоронение. Скелет, меч в богато украшенных ножнах, предметы домашнего обихода…
Он долго и подробно описывал, как лежал скелет, как выглядят найденные возле него предметы, как прекрасно сохранились кольчуга и меч…
Надя с интересом слушала студента, на время от времени нетерпеливо поглядывала на узкую щель и на свои ручные часы. Разговор профессора и Демидова что-то затягивался…
Наконец, почти через час, из темной щели легко выбежал человек в очках.
— Ах, простите! — приветливо улыбаясь, извинился он перед Надей. — Я вам не представился! Доцент Демидов, Алексей Павлович Демидов! — Он пожал Наде руку. — Увидел старого друга Тихона Тихоновича и голову потерял, стал невежей…
Демидов улыбался такой приветливой, широкой улыбкой, так открыто и весело смотрели его серые глаза, что Надя подумала:
«Какой хороший человек!»
— Прошу вас! — пригласил Демидов. — Профессор нас ждет!
Он пропустил Надю вперед. Несколько метров пришлось пройти в полумраке, почти ощупью. Потом узкая щель окончилась, и Надя очутилась на треугольной площадке, со всех сторон окруженной высокими скалистыми стенами. Прямо против входа она увидела выбитый на скале большой выпуклый крест. Под ним в скалистой земле была выкопана яма.
Надя оглянулась по сторонам, отыскивая профессора. Качемасов сидел в углу на каменной плите, как-то согнувшись и подперев голову руками. Вся поза его выражала какое-то смятение и растерянность. Дышал он часто и тяжело.
— Тихон Тихонович! — бросилась к нему Надя.
Но Демидов мягко и настойчиво увлек ее к яме.
— Не беспокойте профессора! — прошептал он. — У него небольшой сердечный припадок. Результат крутого подъема… Скоро все пройдет…
Он, с энтузиазмом, горячо начал рассказывать о находках в могиле древнего русского богатыря.
Взглянув на гребенчатый шлем и широкий прямой меч, Надя с удивлением посмотрела на Демидова. И шлем и меч походили на греческие, а доцент говорил о русском богатыре…
— Замечательная историческая находка, не правда ли, профессор? — воскликнул Демидов, любуясь шлемом.
— Да, находка замечательная! — каким-то вялым тоном подтвердил профессор.
Надя поразилась этому безразличию — она привыкла видеть профессора оживленным, влюбленным в свое дело, горячим и энергичным.
Демидов еще некоторое время с энтузиазмом рассказывал о ценных находках.
— Тихон Тихонович! Мы здесь ночевать будем или обратно поедем? — спросил Пелипенко. — Коли обратно ехать, то уже пора, надо засветло выбраться на дорогу…
— Пожалуй, поедем обратно! — нерешительно проговорил профессор. — Да, да! — он вскочил на ноги. — Едем в лагерь! Мне нужно подумать… Серьезно подумать!
— Подумайте, Тихон Тихонович! — кивнул головой Демидов. — Я буду у вас через три дня, в пятницу. Но, может быть, вы пообедаете у нас?
— Нет, нет! Надо ехать! — твердо заявил профессор.
На обратном пути, когда спускались по каменистой тропинке к лошадям, Демидов все время осторожно и бережно поддерживал Качемасова под руку.
«Какой хороший, заботливый человек!» — снова подумала Надя.
Садясь на лошадь, она бросила взгляд на профессора. Демидов подсаживал его в седло и что-то шептал ему. И вдруг Надя увидела его взгляд, который ей показался холодным и злым. Но археолог повернул голову, и снова Надя увидела его прежние, ласковые глаза и приветливую улыбку.
«Как могут искажать взгляд человека очки!» — удивилась Надя.
— Поехали? — спросил Пелипенко и обернулся к Здравникову. — А ты, парень, значит останешься здесь, в распоряжении товарища Демидова!
Всю дорогу до лагеря профессор выглядел не то больным, не то страшно расстроенным. В лагере он отказался от ужина и, сославшись на головную боль, ушел в палатку и лег спать…
Николай Белявин возвращался из Псехского леспромхоза.
Он мысленно еще раз анализировал результаты своей поездки и с горечью убеждался, что она ничего не дала.
Николай пробыл в поселке леспромхоза целые сутки, беседовал с директором, с секретарем партийной организации, с начальниками участков и рядовыми лесорубами. Леспромхоз располагал постоянными, стабильными кадрами рабочих. В уютном благоустроенном поселке жили хорошие, советские люди, жили оседло, с семьями, с собственным небольшим хозяйством. Все они давно знали друг друга, были связаны дружбой и общей работой. За время, прошедшее со дня появления неизвестного самолета, в леспромхозе было вновь принято на работу всего несколько человек. С ними Николай беседовал, он видел их документы, хранящиеся в отделе кадров. Никто из них не внушал никакого подозрения…
«Где же может прятаться враг? — снова и снова задавал себе один и тот же вопрос Белявин. — Может быть, он скрывается в лесных дебрях? Едва ли! Не для того зарубежный хозяева посылали его на советскую землю! Да и передачи таинственной радиостанции свидетельствовали о том, что враг не бездействует, что где-то рядом он подготавливает или уже подготовил какое-то черное дело. Ведь не будет же диверсант, рискуя жизнью, передавать в эфир ничего не значащие сведения!»
И опять перед его взором возникло насмешливое лицо лесника Потапова. Николай невольно подумал: «Если б не отпустили ею, может быть, таинственная станция не работала бы?»
Белявин нервно передернул плечами и закурил. Машина все еще пробиралась по узкой десной дороге. Высоченные пихты простирали над нею свои широкие лапы, от которых ею земле стлались причудливые тени. Упругий встречный ветер нес приятный смолистый запах хвойного леса, согретого жарким весенним солнцем.
«Хорошо-то как!» — подумал Белявин и улыбнулся.
Из-за поворота дороги показался мотоциклист. Маленькая машина то и дело подпрыгивала на колдобинах, но водитель не сбавлял скорости.
«Куда он несется, как сумасшедший?» — удивился Белявин.
Мотоциклист резко затормозил посреди дороги и поднял руку.
— Наш! — проговорил шофер, останавливая газик.
Только сейчас Белявин узнал мотоциклиста — это был голубоглазый сержант Ольхин.
Сержант соскочил с мотоцикла, подбежал к машине и, четко козырнув, проговорил:
— Товарищ лейтенант! Генерал приказал вам как можно скорее явиться к капитану Зайченко. Велено передать, что очень срочное дело…
Белявин откинулся на сидении.
«Неужели что-нибудь случилось? — подумал он. — Неужели я проглядел, не сумел предупредить!»
— В Каширскую! Как можно скорее! — приказал он шоферу.
Шофер с места дал скорость. Машина запрыгала по ухабистой дороге. Встречный ветер стал таким плотным, что было трудно дышать, и лейтенант опустил ветровое стекло.
Всю дорогу до Каширской Белявин нетерпеливо смотрел на спидометр — ему казалось, что машина еле-еле движется, хотя стрелка показывала скорость шестьдесят километров.
«Неужели что-нибудь произошло!» — все время думал он.
Торопливо, даже не стряхнув пыль со своего костюма, Николай вбежал в кабинет Зайченко.
За столом капитана он увидел знакомую плотную, уверенную фигуру майора Величко. Зайченко сидел на диване и обычно веселое, улыбающееся лицо его выглядело хмурым и озабоченным.
— Товарищ майор… Лейтенант Белявин… прибыл, — задыхаясь от волнения, доложил Николай.
— Садитесь, лейтенант! — тихо проговорил Величко, и по его подчеркнуто тихому голосу, по особенному, холодноватому тону Николай понял, что произошло что-то неожиданное и страшное.
Стараясь сдержать волнение, Белявин порывисто опустился в кресло.
Майор Величко провел ладонью по лбу.
— Какие новости, лейтенант? — спросил он.
— Новостей у меня нет, товарищ майор, — ответил Белявин. — Если не считать того, что мне удалось обнаружить таинственную рацию…
Майор нетерпеливо махнул рукой.
— Об этом я знаю… Знаю, что вы докладывали подполковнику… Меня интересует, не произошло ли чего-нибудь особенного в археологической экспедиции. Когда вы в последний раз видели Надю?
— Несколько дней назад, — обеспокоено проговорил Белявин. — Вчера она не явилась почему-то на условное место вечером…
Зазвонил телефон. Капитан Зайченко неторопливым движением снял трубку.
— Зайченко! — недовольным баском проговорил он. — Ну да, капитан Зайченко! Кого? Лейтенанта Белявина? Можно!
Николай взял трубку. Звонил младший лейтенант — дежурный по лагерю. Он сообщил Белявину, что его уже давно ожидает жена.
— Надя? — удивился Николай.
— Я не знаю, товарищ лейтенант, как зовут вашу жену, — ответил дежурный.
Белявин увидел, что майор выжидательно смотрит на него. Прикрыв ладонью микрофонную трубку, он сказал:
— Звонят из лагерей… Там ждет меня Надя…
— Значит, что-то случилось в экспедиции, — прервал его майор Величко. — Сейчас же езжайте, немедленно. И быстрее возвращайтесь обратно…
— Хорошо! Я сейчас приеду! — проговорил в трубку Белявин. — Откуда вы узнали, что я у капитана Зайченко? А! Сержант Ольхин доложил! Ясно! Еду!
Он положил трубку…
Утро было тихим и солнечным, но в лагере экспедиции ощущалась какая то смутная тревога. Как обычно, все поднялись с рассветом, чтобы после завтрака отправиться к месту раскопок. Но профессор Качемасов не вышел из своей палатки.
— Тихон Тихонович! Идите кушать! — крикнула Надя, готовившая в этот день завтрак.
— Спасибо, не хочу, — каким-то безразличным, словно больным голосом ответил профессор.
Позавтракали без него. Рабочие и Петр Зотов, взяв лопаты, присели в тени кустов, ожидая распоряжений профессора.
Надя решительно вошла в палатку и спросила:
— Тихон Тихонович, можно к вам?
— Да.
Откинув брезентовую перегородку, она вошла к профессору.
Качемасов, одетый, в пыльных сапогах, лежал на своей койке, подложив под голову руки. Его лицо приняло желто-землистый оттенок, глаза лихорадочно блестели.
— Что с вами, Тихон Тихонович? — испуганно воскликнула Надя.
— Ничего…
Голос профессора, вялый и безразличный, еще больше испугал Надю.
— Тихон Тихонович, вы больны? Я сейчас пошлю за врачом…
— Нет, врача мне не надо, — твердо ответил Качемасов. — Врач здесь не поможет…
— Так что же с вами, Тихон Тихонович?
Худощавое лицо профессора передернулось, словно от невыносимой боли.
— Мне приходится решать одну очень сложную проблему, милая девушка, — уже более мягким тоном объяснил он. — Надо очень серьезно подумать… Я получил неожиданное известие…
— Что-нибудь очень неприятное, Тихон Тихонович? — сочувственно спросила Надя.
Худощавое, строгое лицо профессора снова передернулось.
— Да, моя милая девушка! — дрогнувшим голосом проговорил он. — Воскрес самый близкий для меня человек, которого я до сего времени считал погибшим…
— Ваш сын!? — догадалась Надя. — Где он? Поздравляю вас, Тихон Тихонович!
Качемасов словно в изнеможении закрыл глаза и чуть слышно прошептал:
— Лучше бы он оставался мертвым, чем так воскресать…
— Что вы говорите, Тихон Тихонович! — удивленно и растерянно прошептала Надя. — Ведь это же — ваш сын…
Усталые, покрасневшие глаза Качемасова загорелись сухим, гневным огоньком.
— В нашем роду никогда не было подлецов! — озлобленно воскликнул он. — Подлость — это самое скверное, до чего может унизиться человек… — Глаза профессора потухли, плечи опустились, словно эта гневная вспышка окончательно обессилила его. Он сжал голову руками и еле слышно закончил: — Вы не сердитесь на меня… Мне необходимо побыть одному…
Надя вышла из палатки.
— Ну, что? — тревожно спросил ее Пелипенко.
— Профессор просит его не беспокоить! — пожала плечами Надя.
Пелипенко задумчиво разгладил бородку и сдвинул густые брови.
— Да-а! — протянул он. — Я, конечно, человек маленький… Но по моему разумению, вам надо брать рабочих и идти на раскопки… Нельзя, чтобы дело стояло. А я останусь с Тихоном Тихоновичем, мы ведь с ним старые друзья…
Надя задумчиво посмотрела на проводника.
— Нет, Григорий Сидорович! — решительно сказала она. — Взять на себя руководство раскопками я не могу. У профессора свой план, свои методы, я могу все испортить…
— Так что ж, значит, пусть люди сегодня баклуши бьют и напрасно деньги государственные получают? — сердито спросил Пелипенко.
— Люди работали, не считаясь со временем, и сегодня можно им предоставить внеочередной выходной…
Пелипенко несколько минут молчал. Потом он пожал плечами.
— Ну, дело ваше! Идите тогда, отпускайте людей… А я попробую сам с Тихоном Тихоновичем поговорить…
Он направился к палатке.
— Товарищи, сегодня работать не будем! — объявила Надя.
— Это почему же? — удивился Затулыворота.
— Профессор заболел…
Затулыворота огорченно покачал головой и погладил свою коричневую от загара лысину.
— Ай-ай-ай! — проговорил он. — Что же это с Тихоном Тихоновичем сробылось?
— Может, за врачом слетать!? — предложил Иван Перепелица. — У нас в станице есть такой врач — мертвого на ноги поставит…
— Нет, Тихон Тихонович от врача отказался…
Ведь вот какая беда случилась! — снова заговорил Иван. Его простое, скуластое лицо приняло печальное выражение. — Такой золотой человек — и вдруг заболел! — Он заговорщически подмигнул Наде. — А то давайте я все же съезжу в станицу за врачом! Нашего доктора везде знают — заслуженный врач РСФСР! Он, знаете, какие чудеса делает? У нас вот был случай с садоводом — дедом Остапчуком…
Перепелица принялся подробно рассказывать, как дед Остапчук простудился и у него отнялись ноги и как его лечил станичный врач. Но закончить рассказ Ивану не удалось: из палатки вдруг донесся сердитый крик профессора:
— И вы мне это советуете! Вы! — неожиданно визгливым, срывающимся голосом кричал профессор. — Да как же вам не стыдно?
Пелипенко что-то возразил приглушенным, еле слышным голосом.
— Убирайтесь из палатки! Вон! — закричал профессор.
Рабочие удивленно переглянулись. Пелипенко вышел из палатки злой и смущенный.
— Блажит наш Тихон Тихонович, — объяснил он. — Я ему предложил с хутора бабку одну позвать, которая травами любую хворобу лечит… А он закричал на меня и выгнал… В общем, хлопцы, сегодня можете идти по домам, работать не будем.
Махнув рукой, проводник с сердитым видом направился к лесу.
— Ну что ж, пошли, Захар? — спросил брата Иван Перепелица.
— Пошли! — пожал плечами Захар.
Затулыворота внимательно посмотрел вслед Пелипенко своими прищуренными острыми глазами и, погладив запорожские усы, сказал:
— Идите, хлопцы, я отсыпаться буду… Эх, и задам пана храповицкого! Жинка-то моя сегодня на работе. Так не все ли равно где спать — в хате или в палатке…
Вскоре в лагере стало тихо. Братья Перепелицы ушли в Каширскую. Пелипенко и Зотов сидели в тени и о чем-то тихо беседовали.
Надя вошла в палатку и присела на свою узкую, скрипучую койку. На половине профессора было тихо…
«Что здесь у нас происходит? — размышляла Надя. — Чем объяснить эту внезапную болезнь профессора? Сердечным припадком? Но ведь когда он поднялся на гору к древнему монастырю, чувствовал себя отлично? Значит, он заболел только после секретного разговора с Демидовым? Что такое мог сказать Демидов о сыне профессора? Какую страшную весть он сообщил, что бодрый и сильный человек вдруг превратился в дряхлого старика?»
Надя вспомнила удивленное восклицание профессора при встрече с доцентом. Страшный, злобный взгляд Демидова, который ей удалось уловить…
«Наверное, они поспорили! — догадалась она. — Поспорили из-за происхождения какой-то находки, может быть, даже из-за того, что шлем найден в старом монастыре — русский или греческий… Но неужели научный спор перешел у них во взаимные оскорбления?»
Надя вздохнула. Она чувствовала, что рядом с нею происходит что-то непонятное и страшное, но что именно — никак не могла понять.
«А может быть, Демидов не при чем? Может быть, профессор получил какое-нибудь письмо, в котором сообщалось, что-нибудь о его сыне? Нет! Именно разговор с Демидовым убийственно подействовал на профессора. Конечно, это Демидов сообщил о каком-то проступке Качемасова младшего, проступке, который сам профессор считает подлостью… Но, значит, сын профессора жив? — Надя торопливо надела соломенную шляпу. — Обо всех этих таинственных происшествиях следует рассказать Николаю!» — решила она и выбежала из палатки.
— Куда, Надежда Константиновна? — окликнул ее Пелипенко.
— Пойду погуляю немного, Григорий Сидорович, — безразличным тоном ответила Надя.
— Ну, гуляйте, гуляйте! — одобрительна проговорил проводник.
Дорогу к военным лагерям Надя знала хорошо. По узкой тропинке, извивающейся между кустами орешника, она направилась к просеке.
Солнце поднималось все выше. В кустах пересвистывались птицы. Крупные ромашки клонили бело-желтые головки к тропинке. Утро было таким хорошим, спокойным, ясным, что у Нади постепенно прошла вся ее тревога.
«Может быть, выдумала я все эти таинственные обстоятельства? — подумала она. — Возможно, профессор действительно просто-напросто заболел. Ведь он уже не молодой человек. Или, правда, поругался с Демидовым».
У входной арки ее остановил автоматчик. По его вызову пришел молодой, подтянутый младший лейтенант с красной повязкой на рукаве.
— Вам кого? — спросил он у Нади.
— Мне лейтенанта Белявина… Очень срочно!
— Сейчас позову!
Младший лейтенант, поскрипывая новенькими сапогами, ушел в домик. Минут через пять он вернулся.
— Лейтенанта Белявина, к сожалению, сейчас в лагерях нет, — сказал он.
— А когда он вернется?
— А вы кто будете? — заинтересовался офицер.
— Я его жена…
— Думаю, что товарищ Белявин вернется часам к двум…
— Хорошо, я подожду!
Младший лейтенант сочувственно посмотрел на Надю.
— Я сейчас попрошу разрешения пропустить вас в наш клуб, — предложил он. — Там удобнее…
— Не нужно! — отказалась Надя. — Я, если разрешите, посижу вон там под деревьями…
Она отошла в сторону и расположилась на траве, в тени старого корявого дуба. Время тянулось очень медленно, я Надя нетерпеливо поглядывала на свои ручные часы.
Младший лейтенант несколько раз выходил из домика и поглядывал на нее. Потом он принес растрепанную книгу и, смущенно покраснев, предложил Наде:
— Вот, если хотите, очень интересная книга — «Быстроногий олень». Она не даст вам скучать.
— Спасибо! — поблагодарила Надя и взяла книгу.
Сначала она читала невнимательно, но потом книга так увлекла ее, что она забыла об окружающем…
— Надюша! — окликнул ее знакомый голос.
Она подняла глаза.
К ней бежал Николай, одетый в штатский костюм. Надя улыбнулась и протянула ему обе руки.
Николай крепко сжал эти маленькие руки и сел рядом с ней на траву.
— Я так беспокоился, — проговорил он, вглядываясь в родные светлые глаза. — Почему ты позавчера не приехала в Каширскую? Что у тебя случилось?
— Я ездила с профессором Качемасовым в группу доцента Демидова. Ничего особенного не случилось… Но у меня есть некоторые сомнения. Может быть, это просто выдумка и ты посмеешься над ними…
— Нет, рассказывай, Надюша! — серьезно сказал Николай.
Надя подробно рассказала о странной болезни профессора Качемасова, о том, какое удивленное выражение появилось на лице профессора, когда он увидел Демидова, об ошибке Демидова, принявшего греческое вооружение за русское, о последней беседе с профессором.
Николай слушал внимательно, и его густые брови все больше сдвигались над серыми посуровевшими глазами.
— Скажи, Надюша, а эти самые студенты хорошо знают археологию? — спросил он.
— Что из себя представляет Струев — я не знаю. А Зотов археологию, конечно, знает, но как-то странно, поверхностно.
— Твои сообщения могут оказаться очень серьезными, — задумчиво проговорил Николай. Несколько минут он молчал, а затем решительно поднялся с травы. — Едем, Надюша, в Каширскую. Сейчас я вернусь с машиной.
Николай торопливо направился к проходной, Минут через десять из-за кустов появился «газик»-вездеход. Николай, уже одетый в военную форму, сидел рядом с шофером.
— Садись, Надюша! — крикнул он.
Когда Надя уселась на заднее сидение, он протянул ей какой-то сверток.
— Подкрепись немного, женушка! — ласково сказал он. — Здесь бутерброды с икрой… Ты ведь с самого утра голодная…
«Газик» помчался по лесной дороге…
В полдень в лагерь экспедиции пришел запыленный и усталый Здравников.
— Что случилось? — обеспокоенно спросил его Пелипенко.
— Заболел я, — хмуро ответил Здравников, смотря себе под ноги. — Где профессор? Хочу у него отпроситься, сходить в больницу…
Пелипенко строго, недоброжелательно посмотрел на широкоплечего, запыленного парня.
— Профессор болен, видеть его нельзя, — сказал он. — А болезнь твоя мне понятная: мигрень — работать лень! Хороший больной, который свободно три десятка километров отшлепал…
— А ты что, врач, что знаешь мои болезни? — сверкнул глазами Здравников.
— Вот скажу Тихону Тихоновичу — полетишь с работы, — пригрозил Пелипенко.
— А иди ты знаешь куда? — сжал кулаки Здравников.
Он шагнул к проводнику, и Пелипенко попятился.
— Ну, чего, чего ты взбеленился, хлопец? — миролюбиво заговорил он. — Если болен — иди, конечно, к врачу, только отпрашиваться тебе нужно было у товарища Демидова, он сейчас твой начальник.
— Черт найдет твоего Демидова! — с непонятным озлоблением ответил Здравников. — Еще утром куда-то вместе с этим студентом завеялся… А меня вместо караульщика в лагере оставил…
— А ты, значит, все бросил и ушел? — покачал голевой Пелипенко. — Ой, чую я, полетишь ты с работы.
Здравников махнул рукой, сплюнул в сторону и широким шагом пошел по тропинке, ведущей к дороге на Каширскую. Пелипенко долго смотрел ему вслед, пока перестали шевелиться кусты и замолк шум шагов.
Через полчаса из палатки вышел профессор, очень бледный, но спокойный и сосредоточенный.
— Полегчало, Тихон Тихонович? — ласково спросил его Пелипенко.
Профессор молча кивнул головой и решительно зашагал к лесу. Проводник рысцой догнал его.
— Куда вы, Тихон Тихонович? Разве можно при вашем состоянии в походы ходить! Вам полежать требуется…
— Надоело! Належался! — буркнул профессор.
— Так куда же вы направились?
— А это, Григорий Сидорович, не ваше дело, — сердито отрезал Качемасов. — Вам приказываю оставаться в лагере.
Худощавая, высокая фигура профессора исчезла в кустах.
Пелипенко смотрел ему вслед чуть пригнувшись, точно готовясь к прыжку. Пальцы вытянутых рук его вздрагивали и шевелились, словно он душил кого-то. Потом проводник выпрямился и старческой мелкой рысцой вернулся в лагерь. Там он разбудил спящего в кустах студента Зотова, и они о чем-то долго шептались.
— Не могу я, Григорий Сидорович! Понимаешь — не могу! — вдруг выкрикнул Зотов.
Пелипенко сжал ему плечо и что-то принялся шептать ему, угрожающе поблескивая глазами. Потом он повысил голос:
— Ты понимаешь, дурья голова, чем все это пахнет? Это будет каюк всему делу и тебе каюк! Иди быстрей! Я сам бы пошел, да ведь ты знаешь — у меня через полчаса встреча с этим самым жирным бобром. Если мы его сегодня не обдерем, то такого случая не будет. Иди!
Зотов торопливо побежал в лес по тропинке, ведущей к станице Каширской…
…Профессор Качемасов быстрым, легким шагом шел по лесу. Крупные голубые колокольчики и белые ромашки качались под легким ветерком. В сочной трапе белыми звездочками сияли цветы земляники. Но профессор словно не замечал всех этих лесных красот.
На небольшой полянке профессор замедлил шаги. Ему было жарко, сердце билось тревожными, торопливыми толчками, липкий пот заливал лицо.
Качемасов вытер лицо платком, окинул полянку рассеянным, невидящим взглядом и не то прошептал, не то простонал:
— Что мне делать? Как мне поступить?
Словно в беспамятстве, он снова осмотрелся вокруг. Над крупными лесными цветами вились разноцветные бабочки. Неподвижно, словно задумавшись, стояли кусты орешника.
Вдруг сонную лесную тишину разорвал резкий, отрывистый треск. Мимо профессора с визгом пролетела пуля.
Качемасов обернулся.
— Какой там дурак стреляет? — крикнул он.
Снова грянул выстрел.
— Куда вы стреляете? Здесь люди! — снова крикнул профессор.
Сзади затрещали ломаемые кусты и кто-то вскрикнул.
«Испугался, подлец… Охотник липовый!» — подумал профессор и снова зашагал вперед.
На дороге он остановил первую попавшуюся машину, идущую в Каширскую, и сел в кабину к шоферу.
В небольшом кабинете, капитана Зайченко было прохладно и так тихо, что ясно слышался еле внятный шорох листьев за окном. И Надя, и капитан, и Белявин выжидательно смотрели на майора Величко. А майор молчал, задумчиво поглаживая свой высокий лоб и выпуская изо рта густые клубы дыма.
— А теперь у меня есть вопросы! — наконец проговорил он. — К вам, лейтенант…
— Я вас слушаю, товарищ майор! — насторожился Белявин.
— Скажите, вы видели когда-нибудь этого человека?
Величко достал из внутреннего кармана пиджака какую-то фотографию и протянул ее Белявину.
С фотокарточки весело и открыто улыбался широколицый человек средних лет. Николай пытался припомнить, где он видел это простое, круглое лицо с чуть вздернутым носом и полными губами…
— Диверсант! Убитый диверсант! — вдруг выкрикнул он.
Майор спокойно, чуть грустно кивнул годовой и снова полез в карман.
— А теперь смотрите и вы, Надя! Знаете вы этих хлопцев?
Он положил на стол две маленькие фотографии молодых людей. И Надя, и Белявин долго с недоумением разглядывали незнакомцев, Один из них походил на цыгана — черный, тонколицый, с большими яркими глазами. У другого было ничем не примечательное задорное лицо хорошего, смекалистого русского парня.
— Я их не знаю! — решительно сказала Надя.
Величко снова кивнул головой.
— На первой фотографии воспроизведен доцент Московского государственного университета Алексей Павлович Демидов, — ровным голосом сказал майор Величко.
— Что!? Как!? — одновременно воскликнули пораженные Николай и Надя.
— Да, это доцент Демидов, — грустно кивнул головой Величко. — А эти незнакомые вам хлопцы — студенты третьего курса Зотов и Струев. Оба они сейчас на каникулах, в родных местах — Зотов в маленькой сибирской деревушке, около Иркутска, а Струев — в Молдавии…
— Позвольте, Федор Иванович! — воскликнул удивленный Николай. — Неужели? Да ведь это чудовищная жестокость! Значит, доцент Демидов убит? А тот, кто сейчас выдает себя за Демидова, это…
Майор вздохнул.
— Да, факты говорят, что Демидов убит… Письмо и карточка, которые вы нашли в ручье, были посланы матерью убитого Натальей Николаевной Демидовой… Фотографии, которые вы сейчас видите, привезены мною из Москвы. Сейчас дело стало ясным, нужно действовать…
— Значит, трое диверсантов спустились на парашютах с самолета по сигналу резидента иностранной разведки, — подрагивающим от волнения голосом проговорил Белявин. — Они убили доцента Демидова, один из них присвоил его документы, а двух других выдал за московских студентов…
Майор одобрительно кивнул головой.
— Невозможно! Никак не могу поверить! — воскликнул капитан Зайченко.
— Ваши возражения, капитан? — тихо спросил Величко.
— Возражения!? Да их тысячи! — забасил Зайченко. — Вот первое — паспорт Демидова. Ведь в паспортах наклеиваются фотографии…
— В числе диверсантов — опытный фальсификатор документов. Он наклеил на паспорт Демидова свою фотографию и воспроизвел на ней недостающую часть печати. Как вам известно, тонкую фальсификацию можно обнаружить только в специальной лаборатории. Да, диверсанты расстреляли доцента Демидова возле родника. Затем они обыскали карманы убитого и при этом второпях допустили оплошность — обронили в ручей письмо и вложенную в него фотографию… Все излишние документы и записки они тут же сожгли на костре. Меня этот костер, разложенный возле родника, сразу же заставил насторожиться… Убитого они выдали за парашютиста.
— Какой ужас! — прошептала Надя.
— Ерунда! Беспочвенная фантазия! — загорячился капитан Зайченко, Вскочив с кресла, он торопливыми шагами принялся мерить Кабинет. — Проводником экспедиции работает проверенный человек — Пелипенко! Он встретил Демидова и студентов. Он провел их по горам. Он присутствовал при стычке с парашютистом. Он…
— Он — резидент иностранной разведки, неуловимый «Сириус-семь», — перебил Зайченко майор Величко.
Капитан остановился и на мгновение замер широко открытым ртом.
— Позвольте, позвольте, товарищ майор! — развел он руками. — Это — необоснованное предположение! Откуда же там, за рубежом, могли знать, когда и кого именно надо направить к нам? Ведь Демидов и студенты прибыли незадолго до высадки диверсантов.
— «Сириус-семь» знал заранее о прибытии Демидова. Он его встречал. Он дал по своей рации шифровку за границу…
Капитан удивленно раскрыл глаза и с размаху опустился в кресло.
— А профессор Качемасов? — наконец нашелся он. — Ведь профессор Качемасов лично знает Демидова. Почему же он молчит?
— Это еще пока неясная деталь! Но, очевидно, диверсанты шантажируют профессора какими-то данными о его сыне, — пожал плечами Величко.
— Позвольте, товарищ майор! — оживился Зайченко. — А какова цель этой диверсии? Зачем потребовалось диверсантам уничтожать безобидных археологов?
— Им было нужно обезопасить себя на время подготовки какой-то шпионской или диверсионной операции. Мне кажется, что негодяи охотятся за изобретением подполковника Ушакова… Ну, все это выяснится впоследствии. Сейчас прежде всего нам необходимо обезвредить диверсантов…
В кабинет заглянула черноглазая девушка — секретарь-машинистка капитана Зайченко.
— Товарищ капитан! Вас срочно хочет видеть профессор Качемасов… Говорит, по очень важному делу…
— Просите! — сказал Зайченко.
— Думаю, что мы сейчас получим разъяснение одной неясной детали, — возбужденно проговорил майор.
Профессор Качемасов выглядел очень усталым и бледным, но спокойным. Он окинул взглядом кабинет, с минуту недоумевающе смотрел на Надю, а потом твердым голосом проговорил, обращаясь к капитану Зайченко.
— Я хотел бы поговорить с вами наедине…
— Садитесь, профессор, — приветливо пригласил капитан Зайченко. — И говорите смело — здесь все свои…
— Я выйду! — поднялась с дивана Надя.
— Вы, Надежда Константиновна, мне не мешаете, — с какой-то грустной лаской сказал профессор.
— Мы вас слушаем, товарищ Качемасов! — проговорил майор Величко, сделав знак Наде оставаться на месте.
Профессор посмотрел в спокойные, строгие глаза Величко и начал свой рассказ:
— Я начну с того, что у меня был сын, — Голос профессора стал каким-то сдавленным и тусклым. — Не только я — я отец и могу быть пристрастным, — но и многие другие научные работники говорили, что он был одаренным молодым ученым. Когда началась Великая Отечественная война, он ушел на фронт добровольцем. Последнее письмо я получил от него в январе 1943 года… Потом мне сообщили, что он пропал без вести…
Лоб профессора покрылся крупными каплями пота, лицо болезненно передернулось.
— И вот… вчера… мне передали… письмо от моего сына. — Профессор выговорил эти слова с трудом и положил на край стола помятый конверт.
Майор Величко взял конверт. Он был склеен из плотной, желтоватой бумаги. Адреса на нем не было.
Осторожно достав из конверта небольшой лист бумаги, Величко развернул его и прочел вслух:
«Дорогой отец! Могу обрадовать тебя — я жив, здоров и живу неплохо. В 1943 году я был ранен, попал в плен и очутился в лагере для военнопленных в Германии. Здесь исцелили мои раны. — Майор почему-то сделал паузу. — Когда наши доблестные союзники освободили меня из плена, я решил не возвращаться в Россию и служить Родине за ее рубежами. Сейчас я живу в одной заграничной стране, счастлив и ни в чем не нуждаюсь. Пользуясь случаем, что мой лучший друг и его товарищи отправляются в Советскую Россию, я прошу их передать тебе это письмо. Убедительно прошу тебя, отец, помочь моим друзьям, помочь во всем, о чем они попросят. От твоего отношения к ним зависит мое благополучие, а возможно, и жизнь… Думаю, что скоро, бог даст, увидимся. Верь во всем моим друзьям — они честные, хорошие люди и хотят счастья нашей Родине. Поцелуй за меня маму, твой Олег».
Майор положил письмо на стол и посмотрел на профессора. Качемасов сидел в кресле, съежившись, прикрыв глаза ладонью. Было видно, как дрожат его тонкие пальцы.
— Не верю, не хочу поверить, что мой Олежек стал предателем, — еле слышно прошептал профессор.
— И правильно! Он — не предатель! — убежденно сказал майор Величко.
Профессор вскинул голову. Его карие глаза стали удивленными.
— Что!? Что вы сказали? — с радостной надеждой переспросил он.
— Я уверен, что ваш сын до последних дней жизни оставался честным человеком, солдатом, советским патриотом…
Голос майора звучал твердо.
— А письмо? Оно ведь написано его почерком? — простонал профессор.
— Почерк можно подделать. И это письмо — явная подделка, — решительно заявил майор. — Это письмо писал не русский, а иностранец, изучивший русский язык. Обратите внимание на фразы: «исцелили мои раны», «в одной заграничной стране», «бог даст, увидимся». Наш советский молодой человек, особенно культурный человек, ученый, никогда не напишет так…
— Но откуда они могли узнать почерк моего сына? — спросил профессор и вдруг, нахмурив брови, ответил сам себе: — Понимаю! Последнее письмо Олега в прошлом году было мною потеряно… Его нашел Григорий Сидорович Пелипенко…
— Пелипенко, должно быть, украл у вас письмо вашего сына, профессор, — тихо, но убежденно проговорил майор. — Теперь скажите, кто вам передал эту фальшивку? — Величко помахал письмом.
— Человек, называющий себя доцентом Демидовым…
— А на самом деле он не Демидов?
— Нет! Алексея Павловича Демидова я прекрасно знаю. Талантливый археолог и чудесный человек. Я удивлен, почему он покинул Советский Союз…
— А кто вам сказал, что Демидов покинул Родину?
— Этот человек… Он говорит, что Демидов сейчас за границей и что сам передал ему свой паспорт…
Резко и продолжительно зазвонил телефон.
— Капитан Зайченко слушает! — досадливо проговорил в трубку капитан, которому явно не хотелось терять нить разговора с профессором. — Здравствуйте, Андрей Константинович! — уже другим, более приветливым тоном поздоровался он. — Что?! Рабочий археологической экспедиции хочет сделать мне интересное сообщение? Так давай его сюда! Хорошо! Жду! — Он положил трубку и пояснил: — Звонил секретарь райкома. К нему обратился какой-то рабочий из археологической экспедиции… Я сказал, чтобы он прислал его сюда…
Майор одобрительно кивнул головой и заботливо сказал профессору:
— Скажите, профессор! Этот самый тип, именующий себя Демидовым, предъявлял вам какие-нибудь требования?
— Требования? — Качемасов пожал плечами. — Нет! Впрочем, он сказал, что у него есть просьба, но он ее изложит при следующей встрече…
Вся фигура Качемасова выражала тяжелую, смертельную усталость.
— Вам нужно отдохнуть, товарищ Качемасов! — ласково сказал Величко. — Надя! Отправляйтесь-ка с профессором в гостиницу!
— Я лучше пойду в свой лагерь, — усталым тоном возразил профессор.
— Ни в коем случае! — Майор ласково сжал руку Качемасова. — Сейчас, товарищ Качемасов, мы будем вас просить не мешать нам. Идите отдыхать в гостиницу…
Нетвердой походкой, опустив голову, Качемасов вышел из кабинета. Надя заботливо поддерживала его под руку.
— Капитан Зайченко! — жестким, суховатым тоном приказал майор. — Сейчас вы отправляйтесь в дом лесника Пелипенко, осмотрите его как следует и будете ждать, не появятся ли там гости. Мы с лейтенантом Белявиным возьмем на себя лагерь экспедиции и группу диверсанта, именующего себя Демидовым… Наша машина сейчас должна подойти… — Майор взглянул на Николая, — Придется захватить с собой Надю, кроме нее никто не знает дороги в этот самый монастырь…
В дверь постучали.
— Да! — крикнул Зайченко. — Войдите!
В дверях показался рослый, широкоплечий парень. Худощавое лицо его было потным и грязным. Мгновение он удивленно смотрел на лейтенанта Белявина, потом кивнул ему и повернулся к капитану.
— Виталий Здравников! Рабочий археологической экспедиции! — представился он, смело глядя на Зайченко зоркими карими глазами.
— Садитесь, товарищ Здравников! — мягко сказал майор, указывая на диван. — Рассказывайте!
Здравников недоумевающе покосился на плотного пожилого человека в штатском, уверенно распоряжавшегося в кабинете капитана.
— Мой рассказ будет коротким, — начал он. — Недавно меня перебросили в группу археолога Демидова, работающую в древнем монастыре, в горах. Так вот, я хочу сообщить, что этот самый Демидов и его помощник Струев — никакие не археологи, а самые настоящие жульманы.
— Почему вы сделали такой вывод? — заинтересовался майор.
— А потому, что вчера они попрятали в свои рюкзаки разные золотые висюльки, которые мы нашли в могиле. Чуть не подрались между собой. И мне давали золотую цепочку… Я вроде как взял, а ночью дал тягу из этого самого монастыря… Разве можно вещи, по которым ученые древнюю жизнь определяют, по карманам рассовывать! Это же только самые бессовестные кусочники делать могут…
Голос Здравникова звучал откровенным возмущением. Майор одобрительно смотрел на горячащегося, взволнованного парня.
— Они хуже жуликов, товарищ Здравников! — прямо сказал он. — У нас есть к вам просьба. Сможете вы проводить нас к этому самому монастырю? Никто из нас не знает туда дороги…
— Конечно, смогу! Хоть и устал, а смогу… Я еще заметил, товарищ начальник…
За окном послышалось шипение тормозов остановившейся автомашины.
— А вот и наша машина! — воскликнул майор, подходя к окну. Взглянув в окно, он удивленно воскликнул: — Нет, это не наши! Как видно, еще одна неожиданная новость!
За дверями раздалось изумленное восклицание девушки-секретаря, потом какая-то возня. Дверь широко распахнулась и в кабинет влетел худощавый парень со скрученными позади руками. Землистое лицо его было злобным и страшным, глаза горели недобрым блеском. За ним, пыхтя и отдуваясь, вошел потный, лысый толстяк с пистолетом в руке.
— Фу! Еле доставил этого хлюста! — облегченно вздохнул толстяк.
— А чего ты его припер ко мне, товарищ Затулыворота? Что он натворил? — удивленно пробасил Зайченко.
— Что натворил? Профессора нашего, Тихона Тихоновича, хотел застрелить! Злыдень!
— Как? — воскликнул майор.
— А так! — ответил Затулыворота, отирая потное лицо рукавом вышитой рубашки. — Лежу это я у себя в палатке… Только-только проснулся… Вдруг слышу — шепчется кто-то около палатки. Слышно, что шепчутся, а слов разобрать невозможно. «Ну, думаю, к чему доброму человеку шептаться?» Приподнял полу палатки и глянул: вижу — стоит лесник Пелипенко и подает этому злыдню пистолет. А морда у него самая бандитская… Я осторожно вылез из палатки, засел в кусты — и слежу. Тут злыдень спрятал пистолет — и бегом по тропке. А я за ним. Запарился, но бегу. Он засел в кустах, а я почти рядом с ним схоронился… Вдруг он приподнялся да как ахнет из своего пистолета. Один раз, потом другой. Я тут на него и налетел сзади… Пистолет отнял, трахнул его рукояткой по голове… Ну, он и заскучал. Глянул я поверх кустов — вижу, Тихон Тихонович шагает, не попал в него, значит, злыдень. Ну, я в сердцах, по правде сказать, еще пару раз подвесил этому типу, а потом связал ему руки его же пояском и сюда на машине доставил. Только по дороге он чуть не утек, еле мы его с шофером поймали…
— Ясно, товарищ Затулыворота! Молодец! — пробасил капитан Зайченко.
— Действительно молодец! — подтвердил майор и внимательно посмотрел на задержанного.
Тот стоял, потупив голову и кусая тонкие, злые губы.
— Кто вы? — спросил его майор.
— Студент МГУ Петр Зотов, — насмешливо и злобно прошипел задержанный.
— А другое ваше имя, настоящее?
Задержанный передернул плечами.
— А другое я вам не скажу!
— Как хотите! — с подчеркнутым безразличием пожал плечами майор Величко. — Откровенным признанием вы могли бы облегчить свою участь. Нам все известно — начиная с вашей высадки на парашютах и зверского убийства археолога. Сейчас все ваши сообщники — и ваш главарь, именующий себя доцентом Демидовым, и резидент, маскирующийся под лесника, — уже арестованы…
Белявин внимательно смотрел на ноги диверсанта. Он был обут в грубые, широконосые ботинки и когда переступал с ноги на ногу, о пол звонко щелкали подковки.
Худое, злобное лицо диверсанта дрогнуло. Глаза тревожно забегали по комнате.
— Скажите, — хрипло заговорил он, — правда, что у вас, в России, в случае признания… в случае сообщения важных сведений… смягчается наказание?
— Правда! — уверенно ответил майор.
Диверсант опустил голову и задумался. Майор молчал.
— Хорошо! — проговорил задержанный, взглянув на майора. — Я вижу, что игра проиграна, надо спасать свою голову. Слушайте все! Я делаю важное сообщение! Час тому назад «Сириус-семь» должен был встретиться с этим самым изобретателем, подполковником Ушаковым, увести к себе домой, а там мои друзья вымотают у него секрет изобретения…
Капитан Зайченко чертыхнулся и вскочил с кресла. Майор Величко бросил на него спокойный, холодный взгляд.
— Хорошо, мы проверим ваше сообщение! — спокойно сказал он диверсанту. — Капитан! Распорядитесь увести арестованного…
Когда диверсант и Зайченко вышли из комнаты, майор торопливо поднялся со стула.
— Надо срочно ехать к этому самому Пелипенко. Мы поедем все вместе! — Он выглянул в окно. — А вот, кстати, и наша машина подошла…
Пелипенко, как было заранее условлено, встретил подполковника Ушакова возле родника «Девичьи слезы». Еще издали, между кустами орешника, Ушаков увидел кряжистую, могучую фигуру лесника. Старик сидел на камне, опершись на свою двустволку, и задумчиво смотрел на пенящуюся, быструю воду ручья. Подполковник обратил внимание на его широкую спину, толстую загорелую шею, большие цепкие руки.
«Ну и здоровяк этот старикан! Настоящий лесовик!» — подумал Ушаков.
Под его ногой хрустнула какая-то ветка. Лесник вздрогнул и поспешно обернулся.
— А, Игорь Сергеевич! — приветливо улыбаясь, проговорил он.
Подполковник крепко пожал протянутую ему руку.
— Ну, как? Вы готовы? Пошли? — спросил он, поправляя за спиной свое ружье.
— Пошли, Игорь Сергеевич! — Лесник поднялся на ноги и зашагал по узкой тропинке. — Завернем на минутку ко мне в хату — это по дороге… Я ружье возьму калибром крупнее — это-то только на птицу годится… А там двинем прямо в Черное ущелье, часам к семи вечера там будем. А на рассвете засядем в одно местечко, возле звериного водопоя. Там этого зверья — несметная сила. И кабаны» и козлы… Даже самого хозяина можно встретить.
— Какого хозяина? — не понял Ушаков.
— Медведя, значит… Вы как со временем? Ничего, если завтра к полудню вернемся?
— Ничего… Я завтра свободен…
— Ну и добре!
Лесник шел легким, быстрым шагом. Бывалый охотник, Ушаков с трудом поспевал за ним. Он то и дело отирал пот с лица, но не хотел показать своему неутомимому проводнику, что ему тяжело идти так быстро.
Пелипенко одобрительно улыбнулся.
— Удивляюсь вам, Игорь Сергеевич! — снова заговорил он. — Человек, можно сказать, в больших чинах, а охоту имеете пешком шагать по нашим трущобам. Начальство, оно больше на машине ездит. И чтоб адъютанты были, которые и ружья подадут, и дичь, если потребуется, поднести могут…
— Нет! Я люблю охотиться один, или на пару с другим охотником… С машиной да адъютантами — это уже не охота, а баловство, — ответил подполковник.
Лес впереди поредел. Начались заросли терновника и кизила. Узкая тропинка поднималась вверх по пологому склону холма. На его вершине виднелась маленькая хатка.
— Вот и мое поместье! — улыбаясь, показал на хатку Пелипенко. — Хоть и одиноко, да зато спокойно. Самый ближний сосед — за двенадцать километров, так что ни ссор, ни скандалов.
— А зимой не скучно вам здесь? — поинтересовался Ушаков.
— Нет! — покачал головой Пелипенко. — Скучать мне некогда, участок у меня дюже большой. Да и разве можно скучать при такой красоте!
Ушаков оглянулся по сторонам и невольно замедлил шаги, пораженный красотой окружающей местности. Внизу, у подножья холма, голубой лентой извивалась горная речка. А кругом, сколько мог видеть глаз, раскинулись леса. Вблизи можно было рассмотреть огромные дубы, стройные пихты, старые яблони-дички. Дальше деревья сливались в сплошной зеленый пушистый ковер, застилающий горы и долины. Вдалеке этот ковер выглядел сине-фиолетовым и упирался в сверкающие снежные вершины.
— Ну, пошли, Игорь Сергеевич! Нам не след время терять! — поторопил гостя лесник.
Они подошли к невысокому плетню, огораживающему домик. За плетнем виднелись аккуратные грядки с редиской и капустой.
Пелипенко, сбивая пыль с сапог, потопал ногами по деревянным ступенькам.
— Ну, заходите, заходите, Игорь Сергеевич! — пригласил он.
— Я лучше здесь подожду, — отказался от приглашения Ушаков. — Вы ведь, надеюсь, недолго будете собираться?
— Я моментом соберусь… Но вы все же зайдите, посмотрите, как я живу… Не обижайте старика!
Пелипенко открыл незапертую дверь и гостеприимно пропустил вперед Ушакова.
— Заходьте, заходьте! — приветливо уговаривал он.
Ушаков вошел в маленькие полутемные сени. И в тот момент, когда он перешагнул порог, кто-то с двух сторон схватил его за обе руки и вывернул их за спину так, что он упал лицом на пол.
— Что это такое? Как вы смеете? — пытаясь освободиться, крикнул подполковник.
— Спокойно, спокойно! — тихо проговорил незнакомый голос.
Кто-то крепко связал его руки жесткой веревкой. Потом около самого плеча он увидел тусклое лезвие ножа и дернулся в сторону.
— Спокойно! Не ворошись! — прикрикнул на него грубым голосом Пелипенко.
Нож разрезал ружейный ремень. Затем Ушаков почувствовал, что его поднимают с пола и, все еще держа за связанные руки, тащат куда-то внутрь дома.
В небольшой, скромно обставленной комнате его посадили на стул и прикрутили веревкой к спинке. Подполковник получил возможность оглянуться по сторонам. Возле него, улыбаясь, стоял седоволосый человек в роговых очках. С другой стороны отряхивал ладони молодой русоголовый крепыш. Пелипенко застыл около двери, облокотившись о косяк. В его руках Ушаков увидел свою двустволку с перерезанным ремнем.
— Что это значит? — гневно выкрикнул подполковник.
— А вы не нервничайте, Игорь Сергеевич! — ласково-насмешливым тоном пробасил Пелипенко. — Просто вот им, — он кивнул головой на человека в очках, — требуется поговорить с вами…
Седоволосый неторопливо прошел к окну и уселся за стол, против Ушакова. Его глаза с холодным любопытством ощупывали полное, раскрасневшееся лицо подполковника.
— Обыскать! — коротко бросил седоволосый и, достав расческу, аккуратно поправил пробор.
Гибкие пальцы второго незнакомца быстро ощупали кованую охотничью рубашку подполковника, затем начали шарить в карманах брюк. На стол были выложены документы, записная книжка, бумажник, маленький пистолет и даже носовой платок.
— Так! — проговорил седоволосый, небрежно перелистывая записную книжку.
— Чего вы от меня хотите? Негодяи! — снова вскипел Ушаков.
— Берегите нервы, Игорь Сергеевич! — насмешливо посоветовал седоволосый. — Не нужно спешить! Сейчас все выяснится и разрешится, я надеюсь, к обоюдному нашему удовольствию… — Он обернулся к Пелипенко. — Идите! Вы охраняете холм со стороны леспромхозовской дороги… А вы, — повернулся он к русоголовому молодому человеку, — станете в самом начале тропинки. Сделайте так, чтобы нам никто не помешал… В крайнем случае, дадите условный сигнал…
Пелипенко и неизвестный вышли из домика.
— Так! — повторил седоволосый, поправляя очки. — Начнем наш разговор. — С минуту он всматривался в лицо Ушакова. Вы — талантливый человек, Игорь Сергеевич! Вы сделали гениальное изобретение. Им серьезно заинтересовались ваши друзья за границей. Я буду просить вас очень коротко изложить схему вашего радиоглаза…
Ушаков ожесточенно дернулся на стуле, но веревки были крепкими.
— Выслушайте меня спокойно, без истерики, Игорь Сергеевич! — тем же мягким, вкрадчивым тоном продолжал седоволосый. — У вас сейчас только два выхода. Первый назвать необходимые расчеты и формулы, получить за это крупную сумму денег… Ну, скажем, сто тысяч рублей… Затем вы можете сделать выбор: или оставайтесь здесь, в России, или мы обеспечим вам безопасный переезд в одну из стран Западной Европы. Там вы будете иметь все — деньги, высокий чин, прекрасные условия для работы…
Ушаков снова сделал отчаянное усилие освободиться и выкрикнул:
— Негодяй! Шпионская морда!
Седоволосый невозмутимо играл пистолетом.
— Второй выход, — тем же вкрадчивым тоном продолжал он, — я надеюсь, вас не устраивает. Этот выход таков — я все же заставлю вас назвать интересующие меня расчеты и формулы, а затем вы бесследно исчезнете. Вы будете закопаны где-нибудь в лесу, неподалеку от этой сторожки…
— Я ничего не скажу! — окрепшим, совершенно спокойным голосом проговорил подполковник. — Ты можешь меня убить, подлец, но ничего не узнаешь…
Глаза седоволосого сверкнули злобой. Но, сдерживая себя, он достал из внутреннего кармана пиджака плоскую черную коробочку и, раскрыв ее, поставил на стол. Внутри коробочки лежал небольшой шприц и несколько стеклянных ампул.
— Вы знакомы с препаратом Бета, изобретенным японским химиком? Вот все время забываю фамилию этого косоглазого доктора! — улыбаясь, дружеским тоном спросил он. — Это поистине гениальное изобретение! Препарат впрыскивают под кожу преступнику, не желающему дать признание. Через минуту человек начинает корчиться от боли. Ему кажется, что в каждую клеточку его тела вливают расплавленный свинец! Даже японцы, которые славятся своей терпеливостью, начинают кричать через несколько минут после впрыскивания. Самый стойкий человек не выдерживает больше семи минут и дает любые показания… — Седоволосый прищурился. — Если через десять минут после первого впрыскивания не сделать вливание противоядия, человек умирает через три-четыре часа от паралича центральной нервной системы. Умирает в страшных мучениях…
— Напрасно тратишь свое красноречие, господин шпион, — сдержанно улыбнулся Ушаков. — Я не из пугливых…
— Ну, что же! — пожал плечами седоволосый. — Пеняйте на себя!
Нарочито неторопливым движением он отбил тонкий кончик ампулы, и погрузил иглу шприца в желтоватую жидкость…
Капитан Зайченко хорошо знал, где живет лесник Пелипенко. Во время своих охотничьих походов он несколько раз бывал у него.
— Я полагаю, товарищ майор, что эти подлецы выставили охрану где-нибудь около подножья холма, — сказал капитан. — Поэтому предлагаю оставить машину здесь и дальше двигаться пешком, соблюдая необходимую предосторожность.
Майор Величко молча кивнул головой. Машина остановилась. Капитан легкой, бесшумной походкой пошел вперед по узкой тропинке. В нескольких шагах сзади него шли один за другим Величко, Белявин и двое милиционеров.
Вековые пихты и сосны сплетали над тропинкой свои ветви. Слой хвои мягко пружинил под ногами.
Шли минут пятнадцать. Потом деревья стали реже и впереди на яркой зелени орешника замелькали щедрые солнечные пятна.
Капитан Зайченко вдруг остановился и предостерегающе поднял руку. Затем он бесшумно опустился на землю и пополз куда-то в сторону. Его большое, сильное тело легко и плавно скользило по земле и вскоре скрылось за кустами.
Майор Величко медленно, осторожно двигался вперед. Вплотную за ним шел Белявин. Было очень тихо, только время от времени пересвистывались птицы.
У невысокого, но густого куста цветущего боярышника майор вдруг торопливо присел и быстрым движением выхватил из заднего кармана брюк пистолет.
Белявин выглянул из-за его плеча. В нескольких шагах спиной к ним стоял плотный человек в серых брюках и сиреневой майке. Заложив руки в карманы, он смотрел на домик, стоящий на вершине холма.
Белявин тоже достал свой пистолет. В это мгновение человек в майке вздрогнул и повернулся. Его светлые глаза испытующе обшарили кусты, брови сдвинулись, правая рука напряглась, вытаскивая что-то из кармана.
«Студент Струев», — узнал человека Белявин.
— Руки вверх! — негромко проговорил майор.
Человек в майке сжался в тугой комок и прыгнул в сторону. В руке его мелькнул вороненый пистолет.
Но выстрелить он не успел. Сбоку, из-за куста метнулась могучая фигура Зайченко. Ловким движением капитан перехватил руку диверсанту, заломил ее назад, и оружие полетело в траву.
— Ни с места, мерзавец! — вполголоса сказал Зайченко.
Шпион как-то сразу обмяк и больше не пытался сопротивляться. Лицо его побледнело, в глазах мелькал отчаянный ужас пойманного зверя.
— Я все скажу! Я ничего не буду скрывать! Меня заставили! — бормотал он побелевшими губами.
— Хорошо! Потом! — коротко ответил майор. И, обернувшись к милиционерам, приказал: — Возьмите его. Ждите нас здесь. И смотрите, не упустите этого хищника. Пошли!
Старательно маскируясь в кустах, Зайченко, Величко и Белявин подошли к домику. Он казался пустым, но дверь в сени была полуоткрыта.
— Я войду внутрь! — прошептал Величко.
— Вы, капитан, охраняете северное окно… Вы, Белявин, станете у восточного.
«Федор Иванович, как всегда, берет на себя самое опасное», — подумал Николай.
Мгновенно приняв решение, он бесшумно взбежал по ступенькам и проскользнул в полуоткрытую дверь. Сзади он слышал сердитый шепот майора, но не вернулся.
В полутемных сенях никого не было, из-за закрытой внутренней двери доносился чей то глуховатый, спокойный голос.
— Ну, что же! Пеняйте на себя! — услышал Белявин.
Сдвинув предохранитель пистолета, он ощупью нашел ручку двери.
«Дернуть или постараться открыть потихоньку? — подумал он. — Нет, лучше ошеломить диверсанта неожиданным появлением!»
Ощущая гулкие, тревожные удары своего сердца, Николай рывком открыл дверь и вскочил в комнату.
— Руки вверх! — крикнул он, еще не успев ничего разглядеть.
Звякнуло разбившееся стекло, у окна метнулся человеческий силуэт, и сейчас же прямо в лицо Белявину полыхнуло ослепительное пламя выстрела. Оглушенный и ослепленный Николай инстинктивно присел.
— Хватай его, Белявин! Скорее! — послышался голос майора Величко.
Снова раздался выстрел. Но теперь Белявин уже понял, что случилось. В тот момент, когда он вскочил в комнату, майор Величко разбил окно и рывком опрокинул диверсанта на подоконник. Поэтому обе пули врага пролетели мимо Белявина.
Ударом ноги Николай опрокинул стол, левой рукой перехватил руку диверсанта, а пистолетом ударил его по голове. Потом он вырвал оружие из ослабевшей руки врага.
В комнату вбежали Зайченко и Величко. Потерявшего сознание диверсанта связали и положили на пол. Вглядываясь в окровавленное лицо задержанного, Николай сразу узнал «доцента Демидова».
— Развяжите подполковника Ушакова! — раздался спокойный голос Величко.
Зайченко и Белявин обернулись. Только сейчас они заметили связанного человека, вместе с перевернутым стулом лежащего на полу.
Зайченко поднял его вместе со стулом, а Николай перочинным ножом перерезал связывающие его веревки.
— Вы не ранены, Игорь Сергеевич? — спросил он.
— Цел, совершенно цел! — мрачным тоном ответил подполковник, растирая затекшие руки. — Когда вы, лейтенант, влетели в комнату, я толчком опрокинул стул и упал на пол… Я-то цел, а вон тот ваш товарищ — ранен…
Белявин обеспокоенно повернулся к майору. Он стоял, как всегда, спокойный и сдержанный, но обе руки его были окровавлены.
— Что с вами? — воскликнул Николай. — Вы ранены, Федор Иванович?
— Пустяки! — ответил майор. — Просто здорово порезал себе руки оконным стеклом…
Николай обмыл руки майора. Зайченко нашел чистую простыню, разорвал ее на узкие полосы и перевязал раны Величко.
— Да, Николай! — растроганным голосом проворчал майор. — Поставил ты меня в трудное положение. С одной стороны, следовало бы тебе взыскание дать за то, что ты не выполнил мое приказание и сам полез под пули… А с другой… С другой — спасибо тебе, Друг…
Николай покраснел.
— Какое нежное любовное объяснение! — проговорил вдруг чей-то насмешливый голос. — Клянусь, что я растроган до слез…
Все обернулись к лежащему диверсанту. Он уже пришел в себя. Тонкие губы его кривила фальшивая ироническая усмешка, но в глубине глаз прятались злоба и страх.
— Вы уже очнулись? — спросил майор Величко. — Может быть, представимся друг другу? Я — майор государственной безопасности Величко. Кто вы?
— Очень приятно! — кивнул головой диверсант. — Ну, а я, предположим, мистер Икс…
— Откуда вы прибыли?
— Ну, предположим, из пункта Зет…
Щека диверсанта дергалась, но он продолжал имитировать насмешливость.
— Перестаньте паясничать! — прикрикнул на него майор. — Куда скрылся ваш сообщник Пелипенко?
— Так, значит, старый дьявол сумел выскользнуть из ваших лапок! — воскликнул диверсант. — Жаль! Ну, да что ж поделаешь — такова судьба!..
— Вы будете отвечать на вопросы? — строго спросил Величко.
— Не собираюсь!
— Хорошо! Посмотрим! — Майор отвернулся от диверсанта. — Лейтенант Белявин! Произведите в доме тщательный обыск. Капитан Зайченко! Вы отвечаете за этого типа… Мы с подполковником пройдем к машине и заедем за вами.
Величко и Ушаков вышли. Белявин осмотрел весь дом, чердак, сарайчик. Нигде не было ничего подозрительного. Только под кроватью он обнаружил маленький тайничок, прикрывавшийся половицей. В нем валялся одинокий пистолетный патрон…
Пока Белявин производил обыск, Зайченко караулил диверсанта.
Капитан был расстроен и зол. Он никак не мог простить себе того, что не сумел вовремя разгадать Пелипенко и даже считала его одним из самых надежных и бдительных людей в районе.
«Шляпа! — мысленно ругал себя Зайченко. — Не смог разглядеть волка в овечьей шкуре…» Он начал искать подозрительные моменты в биографии Пелипенко и не находил их…
Пелипенко появился в Каширской за несколько лет до Великой Отечественной войны. Новый лесник отличался нелюдимым, мрачноватым характером, но работал отлично. Его участок считался лучшим во всем лесничестве. Когда немцы заняли Каширскую, домик лесника Пелипенко стал штабом местного партизанского отряда. Но немцы не прошли дальше маленькой горной речки Псе, огибающей станицу. Пелипенко стал проводником советской разведки и несколько раз водил разведчиков в тыл к врагу. Одна из операций оказалась неудачной, группа разведчиков напоролась на фашистскую засаду и почти целиком была уничтожена. Уцелели только один боец, Пелипенко и лейтенант, который был ранен в грудь. Пелипенко на себе вынес его и переправил через линию фронта. За это он был награжден боевым орденом…
«Трудно было такого заподозрить!» — подумал Зайченко.
Майор Величко и подполковник Ушаков спустились с холма и по узкой тропинке направились к автомашине, стоявшей на лесной дороге.
— Стой! Кто идет? — из-за кустов окликнул их один из милиционеров.
— Свои! Майор Величко, — отозвался майор.
Связанный диверсант лежал в кузове машины, уткнувшись лицом в солому.
Услышав оклик и ответ, он приподнялся на колени и проговорил:
— Господин майор! Я хочу сделать важное сообщение! Умоляю вас, выслушайте меня…
В голосе его звучали слезы.
— Говорите! — спокойно ответил Величко.
— Господин… То есть, товарищ майор! Мне двадцать пять лет и я хочу жить! Я ничего плохого не сделал для вашей страны… Умоляю вас выслушать меня, — воскликнул он, заметив нетерпеливый жест майора. Мне было всего десять лет, когда фашисты увезли меня из Пскова в Германию. С тех нор у меня не было ни одного светлого дня… Сначала — приют, потом — лагерь, затем — специальная школа… Я слышал, что в вашей стране… — Парень словно поперхнулся. — Я знаю, что не имею права называть эту страну своей… В вашей стране в случае чистосердечного признания уменьшают наказание. Я все скажу, все от начала и до конца…
— Хорошо! Ваше поведение во время следствия будет принято во внимание, — проговорил майор, внимательно вглядываясь в испуганное лицо диверсанта. — Сейчас как можно короче отвечайте на мои вопросы. Какое задание имела ваша диверсионная группа?
Диверсант облизал пересохшие губы и заговорил:
— Мы должны были похитить одного изобретателя… Фамилия его Ушаков. Затем мы получили задание двигаться в горы, к Большой поляне. Это где-то около побережья. На Большую поляну за нами должен прилететь самолет. Он сядет по сигналу — три костра…
— Пока ясно! — кивнул головой Величко. — Второй вопрос: куда девался ваш сообщник Пелипенко?
— Пелипенко!? — удивился диверсант. — Он караулил с другой стороны холма…
Майор досадливо нахмурился.
— Разрешите, мы сходим за этим типом, товарищ майор! — вызвался один из милиционеров.
— Поздно! — махнул рукой Величко. — Конечно, старик уже сбежал. Куда он мог сбежать? — спросил он диверсанта.
Тот пожал плечами.
— Не знаю… Наверное к пещере…
— К какой пещере?
— Не знаю. Где-то в горах есть пещера. Старик держит в ней запасную рацию…
— Хорошо, пока хватит! — проговорил майор. — Он взялся забинтованной рукой за борт грузовика, поморщился от боли, но все же вскочил в кузов. — Товарищ подполковник! Садитесь в кабину! Товарищ шофер! Вы знаете дорогу к домику лесника?
— Так точно, товарищ майор! — отозвался шофер. — Сейчас — влево, потом через Псе, обогнем холм, а там будет подъем…
— Хорошо! Поехали!
Когда машина подошла к домику, солнце уже опускалось за горы. Яркие блики играли на стеклах.
Шофер дал продолжительный гудок и сейчас же на крыльце показались Зайченко и Белявин, ведущие седоволосого диверсанта.
— А, какая приятная встреча, дорогой шеф, уважаемый господин Ральф! — иронически закричал молодой диверсант. — Гай ду ю ду, мистер Ральф!
— Молчи, проклятый щенок! — прошипел седоволосый, взлезая в кузов машины. — Молчи или, клянусь богом, будет плохо…
— Плохо?! — засмеялся молодой и злобно пнул седоволосого в толстый зад. — А что вы со мною теперь сделаете, уважаемый шеф? Сгноите в карцере? Или уничтожите, как вашего воспитанника Волкова? Нет, ваша власть надо мною окончилась, мой заботливый воспитатель! Держу пари на тысячу долларов против одного цента, что в скором времени вы перестанете отравлять своим присутствием эту цветущую планету!
— Заткнись! — рявкнул седоволосый.
— Прекратить перепалку! — строго приказал майор Величко. — Рассадите их! — Он обернулся к шоферу. — Как можно скорее в Каширскую! Нам предстоит еще одно, пожалуй, самое важное дело…
Николай сидел в кресле, упорно стараясь перебороть усталость, которая словно свинцом налила ноги и навевала сонливость. Только что был закончен предварительный опрос диверсантов. «Мистер Ральф» упорно молчал и только кривил тонкие губы в деланной иронической усмешке. Молодые диверсанты, испуганные и жалкие, охотно отвечали на вопросы, но они знали немного.
Майор Величко медленно прохаживался по кабинету и курил трубку… Он выглядел бодрым и свежим. Плавной, неторопливой походкой он расхаживал из угла в угол и курил. Держать трубку перевязанной рукой было неудобно, и майор сжимал ее всей ладонью. Глаза его молодо и остро сверкали сквозь стекла очков.
«О чем он сейчас думает? — мысленно задал себе вопрос Белявин, следя за плотной, чуть сутуловатой фигурой майора. Конечно, о том, как поймать этого мерзавца — Пелипенко…»
Как только вернулись в Каширскую, майор связался с соседними районами и передал приметы Пелипенко. Потом он попросил капитана Зайченко найти человека, который хорошо знал бы окружающие горы. Капитан подумал и назвал лесника Потапова» — местного уроженца и старожила. Величко попросил вызвать Потапова, и сейчас Зайченко уехал в лес за проводником.
«Почему Федор Иванович решил, что Пелипенко отправился в горы? — подумал Николай. Может быть, шпион преспокойно сел в попутную машину или добрался до поезда, идущего в один из городов. У него, конечно, запасены другие документы. Сбрив бороду, он может легко изменить внешность. А в большом городе затеряться легче, чем в лесу…»
— Федор Иванович! — заговорил Белявин. — Простите меня за то, что я перебиваю ваши мысли, но я хотел бы спросить…
Майор остановился посередине комнаты и улыбнулся Белявину.
— Пожалуйста, Николай Борисович! Что вас интересует? — спросил он.
— Почему вы думаете, что Пелипенко обязательно уйдет в горы? А разве не может он, изменив внешность, уехать в один из городов?
Величко осторожно провел забинтованной рукой по лбу и поправил очки.
— Я уверен, что он будет обнаружен в лесу, где-нибудь в квадрате сто девяносто девятом, — убежденно проговорил он. — Это мое предположение подтверждается показаниями диверсантов. — Майор снова принялся прохаживаться по кабинету. — Как может действовать Пелипенко, убедившись, что раскрыто его подлинное лицо? Прежде всего, конечно, он постарается сообщить своим зарубежным хозяевам о провале своих соучастников. Это он сделает обязательно, не только потому, что сообщение важно для его хозяев, но и из чувства самосохранения. Конечно, он является крупной фигурой в разведывательной агентуре одного из зарубежных государств и рассчитывает на то, что хозяева примут все меры, чтобы спасти его хотя бы путем засылки самолета. Как он может связаться со своим шпионским начальством? Только через вторую, уцелевшую рацию, находящуюся километрах в семидесяти отсюда, в какой-то горной пещере. Значит, он направился только туда, где у него спрятана рация. Семьдесят километров пройти нелегко… Он только что дошел, до места назначения и сейчас посылает свою шифровку. Затем ему придется некоторое время ждать ответа. Значит, он пробудет на том же, уже запеленгованном нами месте еще несколько часов, в лучшем случае еще сутки.
Зазвонил телефон. Николай поднял трубку. Из соседнего района просили майора Величко.
— Вас, товарищ майор, — сказал Белявин.
Величко неторопливо взял трубку.
Некоторое время он молча слушал, затем глаза его блеснули.
— Так! — проговорил он. — Где он слез? Так! Ясно! Большое спасибо!
Майор положил трубку и сказал:
— Интересное сообщение. Работники милиции соседнего района сообщают, что часов в семь вечера неизвестный пожилой человек — плотный, седобородый, вооруженный двустволкой, остановил колхозную автомашину, везущую продукты на высокогорные пастбища, и попросил подвезти его. Он встал с машины в районе Черного хребта…
— Эго он! — воскликнул Белявин.
— Думаю, что он, — кивнул головой майор.
Телефон зазвонил опять. Коммутатор военных лагерей вызывал лейтенанта Белявина.
— Я лейтенант Белявин! — сказал Николай и сейчас же услышал в трубке знакомый голос старшины радиста.
Майор подошел к столу и спокойно ждал окончания разговора.
— Так, ясно, товарищ старшина! — проговорил Белявин. — Значит, как я вас понял, неизвестная рация двадцать минут тому назад вела передачу из того же квадрата сто девяносто девять. Сейчас молчит… Что? Нужно ли передать по телефону цифры, переданные рацией? — Николай вопросительно взглянул на майора и, уловив его отрицательный жест, сказал: — Нет, пока не нужно. Продолжайте наблюдение за эфиром!
— Предположение подтверждается! — обрадовался Величко и снова прошелся по кабинету. Потом он вдруг весело засмеялся и, заметив недоумевающий взгляд Николая, проговорил: — Думаю, что подполковник Ушаков с этого дня исцелится от своей страсти к индивидуальной охоте! Досталось бедному!
Стенные часы медленно пробили три раза. За дверью послышались шаги, и в кабинет вошел капитан Зайченко. За ним шел уже знакомый Николаю бодрый, худощавый, рослый старик, с загорелым бородатым лицом.
— А! Старый приятель! — улыбнулся лесник, узнав Белявина. — Здорово, здорово! — он энергично тряхнул руку лейтенанта и повернулся к Величко. — Здравствуйте, товарищ, не знаю, кто вы будете…
— Здравствуйте, товарищ Потапов! — поздоровался Величко — Я — майор государственной безопасности. Садитесь! — Старик опустился в кресло и молча, оценивающим взглядом окинул стоящего перед ним человека. — Слышали, товарищ Потапов? — продолжал майор. — Приятель-то ваш оказался подлецом.
— Какой он приятель, — возразил старик. — Сосед просто…
— Ну, сосед… Врагам, оказывается, служил ваш сосед… А вы жили рядом с ним и не замечали…
Старик прищурился, и карие глаза его стали колючими.
— Не спорю! Каюсь, просмотрел, — качнул он головой. — Но я-то что? Я человек простой, малограмотный… А вот вы где были, товарищ дорогой? Вам народ доверие оказал охранять его от всякой мрази, погоны на вас надели, зарплату платят… А у вас под носом всякая погань живет, да еще столько лет…
Старик говорил, обращаясь к майору, а сам посматривал на Белявина. Николай смущенно опустил глаза, делая вид, что он очень занят бумажкой на столе Зайченко.
Строгие глаза майора повеселели.
— Каюсь, просмотрели! — засмеялся он. — Теперь вместе давайте исправлять свои ошибки…
— Давайте, ежели могу помочь вам в чем-нибудь…
— Вот говорят, товарищ Потапов, что вы хорошо знаете горы…
— Знаю, каждую тропинку, каждый утес знаю… С детства в горах этих живу…
Майор пододвинул старику карту.
— А вот это место знаете? — указал он на зеленое пятно среди коричневых сплетающихся змеек горных хребтов.
— Постой… В картах я не больно разбираюсь, — проговорил старик. — Надо скумекать, что к чему… Ну, это значит дорога на Хребтовое… Это — адыгейские пастбища… Тут как раз сходятся две отрожины — Чернолесская и Хатахинская… — Старик уверенно кивнул головой. — Знаю эти места! Очень даже хорошо знаю…
— Так вот! По нашим сведениям, Пелипенко прячется где-то здесь, в какой-то пещере. Нужно как можно скорее провести в эти места наших людей. Врага надо взять, пока он не успел уйти отсюда. С вами поедут вот капитан и лейтенант. Возьметесь быть проводником?
Потапов неторопливым движением вытащил из кармана бархатный кисет, достал из него кусочек газеты, щепоть махорки и молча скрутил самокрутку.
— Провести можно… Отчего не провести наших людей, дорогой товарищ, если врага поймать требуется, — наконец ответил он и раскурил папиросу. — Есть там одна пещера, в ней еще в гражданскую бандиты жили… Мало кто ее знает… Но мне она известка… И Пелипенко, конечно, ее знает, он все горы излазил. Так вот, пусть со мною поедет человека два-три. До пастбищ на машине доберемся. А там я у своего кунака, Мурата, лошадей верховых раздобуду. И часам к семи утра нагрянем к пещере, как снег на голову!
— Дельное предложение, отец! — согласился майор. — Товарищ Зайченко! Отправляйтесь немедленно с лейтенантом Белявиным! Если надо — возьмите еще одного человека.
Через несколько минут шустрый «газик», разрезая лучами фар густую темноту, уже мчался, по пустынным улицам. Капитан сразу же пристроился в уголке и задумался. Николай некоторое время следил за темными силуэтами деревьев и неясными очертаниями хат, которые как будто неслись навстречу машине. Потом, незаметно для себя, он крепко уснул…
Разбудил его громкий, насмешливый голос Потапова:
— Эй, начальник, просыпайтесь! Подъем! Вот здоровы спать!
Николай открыл глаза, Машина стояла на узкой горной дороге. Было уже светло, но из ущелья, клубясь, наползал густой туман. Вершины гор были залиты алым солнечным глянцем. Возле машины, держа за уздечки трех низкорослых лошадок, стоял Потапов.
— Поехали, коли торопитесь! — уже сердито проговорил Потапов. — Этак все на свете можно проспать…
Поеживаясь от утренней свежести, Николай вскочил на влажное от тумана седло. Лошадка сразу же пошла быстрой иноходью, стараясь не отставать от коня Потапова. Узкая тропка поднималась в гору.
Николай с наслаждением вдыхал холодный, бодрящий горный воздух и через минуту почувствовал себя свежим и отдохнувшим.
Скалистые, обнаженные вершины гор пламенели под лучами восходящего солнца…
Узкая тропинка извивалась над речкой. Справа нависал крутой обрывистый склон горного хребта. Словно причудливая змеиная кожа, этот склон пестрел узорами обнажившихся пород. Кое-где на круче, цепко держась за землю узловатыми корнями, зеленели кусты. Слева, за узенькой, но быстрой речушкой горный склон был более пологим. Он порос дремучими зарослями кустарников и молодого дубняка…
— Сейчас прибудем на место, — вполголоса проговорил Потапов. Пещеру-то я вам укажу, но лезьте в нее сами, Пелипенко стрелок знатный…
Белявин взглянул на часы. Было уже около семи часов утра, но в ущелье до сих пор еще не заглянуло ни одного луча солнца.
Ехали еще минут двадцать. Потом Потапов спрыгнул с коня и неторопливо привязал его к молодому буку.
— Прибыли, значит! — шепотом сообщил он.
Соскочив с лошади, Николай огляделся по сторонам. В этом месте упорная речушка, прорвавшись, наконец, через горный хребет, вливала свои воды в более крупную реку. Распиленный могучей силой воды, хребет острым мысом врезался между двумя реками, точно стремясь разъединить их. Обломки обрушившихся скал, перевитые диким хмелем, поросшие кустарником, круто поднимались вверх и на высоте метров двухсот упирались в отвесный каменный обрыв. Река ревела, пенилась, словно кипела, катясь по каменистому руслу…
— Пещера эта самая — вон там! — Потапов указал на отвесную каменную стену. — Другого пути, кроме как отсюда, к ней нет сейчас… Была раньше боковая тропинка к реке, но подмыла ее вода. Пошли, что ли?
— Пошли! Но только осторожно надо! — ответил Зайченко, передвигая вперед кобуру с пистолетом.
Потапов бросил на него снисходительный взгляд.
— Знаем, как надо идти, товарищ капитан! Ты еще в люльке лежал, а я уже по этим горам белобандитов ловил…
Он стал подниматься по крутому склону, ловко перепрыгивая с одного камня на другой. Минут через пять он остановился и подождал, пока подойдут остальные спутники.
— Здесь этот гад, наверху! — уверенно сказал лесник.
— Почему вы так думаете? — спросил Белявин.
— Не думаю, а вижу! — твердо ответил Потапов. — Вон там след от сапога на песке отпечатался… Чуть повыше камень с места стронут. А здесь ветка на кусте сломана. Конец сломанной ветки показывает, куда человек шел, — мешала ему ветка, он ее сломал, а через плечо перебрасывать неудобно…
Поднимались вверх минут десять. Наконец Потапов остановился возле огромного осколка скалы и поманил к себе офицеров.
— Вот она, пещера, — прошептал он, осторожно выглядывая из-за скалы. — А его не видно, спит, может быть…
Николай тоже выглянул из-за края скалы. Дальше метров на двадцать тянулся гладкий, пологий склон, поросший низкими кустарниками. Склон упирался в отвесную каменную стену, в которой можно было различить большое, черное отверстие неправильной формы.
— Это и есть самая пещера, — шепотом пояснил лесник, тоже выглядывая из-за скалы.
Где-то совсем рядом резко и сухо щелкнул негромкий пистолетный выстрел. Фуражка слетела с головы лесника, а сам он торопливо отскочил под прикрытие скалы.
— Эх ты, гад ты этакий! — воскликнул он. — Чуть было на тот свет не отправил. — Старик поднял фуражку, посмотрел на перебитый козырек и убежденно закончил: — Истинно, гидра бессовестная! Какую фуражку испортил!
— Послушайте, Пелипенко! — крикнул капитан Зайченко. — Не делайте глупостей! Не усугубляйте свою вину! Скрыться вам некуда, вы окружены. Бросайте оружие и сдавайтесь!
Капитану никто не ответил. Где-то внизу шумела река, перекликались какие-то птицы…
Зайченко отломил ветку, надел на нее свою фуражку и осторожно выставил из-за скалы. Сейчас же снова раздался выстрел, и фуражка полетела в кусты.
— Метко стреляет негодяй! — сердито прошептал Зайченко. Круглое лицо его выражало злое упорство. — А все-таки мы его возьмем. Ну-ка, старик, покажи мне, где была эта самая чертова тропа!
Лесник пожал плечами.
— Показать тропу, конечно, могу… Но пройти по ней невозможно, сорветесь!
— Раз нужно, то пройду! — упрямо качнул головой капитан. — Пошли! А ты, лейтенант, время от времени постреливай, чтобы этот субчик думал, что мы все здесь…
Прячась за камнями и в кустах, Зайченко и Потапов ушли куда-то влево. Стало совсем тихо. И не верилось, что в каком-нибудь десятке шагов, в кустах или за обломком скалы, лежит, сжимая шершавую рукоятку пистолета, хитрый и опасный враг.
Николай присел на корточки и очень осторожно выглянул из-за скалы. Неподвижно, не шелохнув ни одной веткой, стояли кустарники. Выше их на серой поверхности скалы четко обрисовывалось отверстие пещеры. Николай выставил голову чуть подальше. Где-то в кустах щелкнул выстрел, и пуля, черкнув по поверхности скалы, в каких-нибудь десяти сантиметрах над головой Белявина, с визгом умчалась в сторону. Николаю показалось, что большой куст орешника, растущий шагах в пятнадцати от него, чуть шелохнулся.
Резко отдернув голову, Белявин отвел предохранитель своего пистолета. Его охватила злость. Он обогнул скалу с другой стороны и, прицелившись в подозрительный куст, два раза нажал спусковой крючок…
Теперь он уже ясно заметил, что куст чуть качнулся и сейчас же оттуда защелкали ответные выстрелы. Шпион, как видно, не экономил патроны — пять пуль просвистело мимо Николая.
Николай отполз на несколько шагов от скалы и снова выстрелил в шевелившийся куст. Ответная пуля полетела откуда-то сбоку — враг явно переменил позицию.
Белявин укрылся за каменным обломком и долго сквозь выросшее в расселине небольшое, кудрявое деревцо искал новую позицию врага. Но шпион ничем не выдавал себя.
Левее раскатисто и гулко грохнула двустволка Потапова. Видно было, как полетели на землю ветки, подрезанные картечью. Лесник подполз к Николаю и вновь выстрелил из своего ружья. Ответных выстрелов не было слышно в раскатистом грохоте двустволки, но пуля ударилась в камень и с визгом ушла вверх.
Потапов, присев на камень, перезаряжал свое ружье.
— Ну, где же капитан? — тихо спросил Николай.
— Молодец ваш капитан! — кивнул головой старый лесник. — Ведь сумел перемахнуть провал! Я так и думал, что сорвется он на круче, не дышал, по правде сказать… А он сумел проползти. Сейчас уже где-то там, наверное! — Старик указал рукой по направлению к пещере. — Теперь надо нам беспокоить этого гада, чтобы не заметил он капитана.
Он высунул двустволку из-за камня и грохнул сразу из двух стволов. Николай заметил, что ответные выстрелы раздались из-за груды камней, шагах в восьми от них. Враг, очевидно, решил попробовать вырваться из западни.
Белявин поднял руку с пистолетом, но выстрелить не успел. Кусты, росшие позади подозрительной груды, раздвинулись и из них выпрыгнул Зайченко. Он исчез за камнями и сейчас же оттуда раздалась пистолетная очередь, ругательства, шум борьбы…
Николай бросился на помощь капитану. Пробежав несколько шагов, он увидел борющихся. Зайченко удалось заломить назад руки диверсанту, но враг не сдавался, он силился сбросить с себя противника. Видно было, что капитан, несмотря на свою силу, с трудом сдерживает руки вырывающегося врага.
— Ве-рев-ку! — прохрипел капитан, заметив подбегающего Белявина.
Вдвоем им удалось прижать Пелипенко к земле. Прибежал Потапов и помог связать шпиона.
Пелипенко перевернули на спину. Он лежал бессильный, запыхавшийся, растрепанный, но глаза его все еще горели отчаянной злобой хищника.
Увидев Потапова, шпион злобно выругался и прохрипел:
— Эх, жаль, что я тебя, старого черта, не пришил где-нибудь в лесу!
— Лежи, змеюка, не ворошись! — брезгливо ответил старый лесник, с презрением глядя на врага.
— Осмотрите пещеру, лейтенант! — сказал Зайченко, все еще тяжело дыша после борьбы.
Раздвигая цепкие, гибкие ветки кустарника, Белявин добрался до пещеры. Лучи утреннего солнца заглядывали через широкое отверстие и освещали пещеру, но глубина ее оставалась темной.
Сразу же у входа, за каменистым выступом, Николай обнаружил вещи шпиона — двустволку, патронташ и небольшой чемоданчик с радиопередатчиком, изготовленным немецкой фирмой. Здесь же валялись коробка с запасными обоймами к пистолету «парабеллум» и какая-то потрепанная книжка. Белявин раскрыл книгу. Это был уже известный ему томик Пушкина, издания 1912 года…
«Не по этой ли книге негодяй шифровал свои радиодонесения?» — подумал Николай, пряча Пушкина в свою полевую сумку.
Затем он включил фонарик и осмотрел пещеру. Больше в ней он ничего не нашел.
Захватив с собой рацию, Николай вышел из пещеры и несколько секунд стоял молча, вглядываясь в даль. Под высоким голубым небом нежились под жарким солнцем лохматые от лесов горы. Внизу грозно ревел горный поток, словно подчеркивая своим однотонным шумом дремотную, мирную тишину…
Лейтенант Белявин одернул на себе форменную гимнастерку и тихо постучал в дверь.
— Войдите! — ответил из-за двери майор Величко.
Кабинет майора был освещен лучами заходящего солнца. Розоватые блики играли на стеклах книжных шкафов. Майор, откинувшись на стуле, курил свою неизменную трубку. Серые глаза его приветливо взглянули на вошедшего.
— Ну, какие новости, Николай Борисович? — улыбнувшись, спросил майор. — Садись!
— Все в порядке, Федор Иванович, — ответил Белявин. — Как я и думал, Пелипенко шифровал свои донесения с помощью томика Пушкина. Вот расшифровка. — Он подал майору несколько листков бумаги. — А сегодня ночью я принял ответ на последний запрос Пелипенко. Заграничные хозяева предлагают ему выкручиваться собственными силами. Вот их ответ, расшифрованный мною по тридцать пятой странице той же книги.
Майор прочел несколько строк, написанных четким почерком Белявина, и удовлетворенно кивнул головой.
— Теперь все ясно! — сказал он. — Следы врага привели нас в его логово, враг обезврежен… Все арестованные дали ценные показания — в этом нам сильно помог Виктор Бураков, известный вам под именем Павла Струева… Личность диверсантов нам теперь ясна.
Майор взглянул на Белявина и положил руку на толстую папку, лежащую перед ним.
— Тебя, конечно, интересуют показания диверсантов? Ты прочтешь их. А сейчас я вкратце, так сказать, тезисами перескажу их тебе…
Величко выбил трубку и вновь набил ее.
— Виктор Бураков действительно десятилетним мальчиком был увезен фашистами в Германию. Потом воспитывался в американском приюте и попал в шпионскую школу мистера Ральфа — «специалиста по русским вопросам». Там встретился с сыном белогвардейца, в свое время удравшего в Америку, — Анатолием Дроздовским, известным тебе под именем Петра Зотова. Все трое были сброшены с самолета на сигнал старого резидента иностранной разведки Пелипенко. Наши враги за рубежом планировали довольно крупную диверсионную операцию. Они хотели похитить подполковника Ушакова или расчеты его изобретения. А попутно хотели завербовать в свою агентуру профессора Качемасова. Это обеспечило бы шпионам отличную, безопасную явку. На обратном пути предполагали взорвать железнодорожный туннель и заразить водоемы бактериями. Эти диверсии они хотели представить как «восстание народов Кавказа против советской власти». Таким образом они думали замести следы похищения — дескать, где тут говорить об Ушакове, когда на Кавказе беспорядки и эпидемия холеры. Далее название для этой диверсионной операции подобрали — операция «два зет»…
Майор помолчал, раскурил трубку.
— А диверсия против группы археологов была задумана Пелипенко еще в прошлом году, когда юн работал в экспедиции профессора Качемасова и выкрал у него письмо его погибшего сына. Резидент знал, что экспедиция продолжит работу следующим летом. И Пелипенко и его зарубежные хозяева рассчитывали, шантажируя профессора, использовать его в своих целях и с его помощью, как выразился мистер Ральф, «входить в русскую среду» «Письмо от сына» было сфабриковано лично Ральфом…
— Разрешите один вопрос, Федор Иванович, — сказал Белявин.
— Пожалуйста! — дружески улыбнулся майор.
— Вернее, у меня есть несколько вопросов… Как за границей узнали, что существуют студенты Петр Зотов и Павел Струев?
— Очень просто. С месяц тому назад Московский государственный университет посетила группа иностранных туристов. Среди них был один журналист — этакий приветливый, добродушный толстячок. Он беседовал со многими студентами, интересовался, как они учатся, где думают провести свой летний отдых. В числе этих студентов были Струев и Зотов…
— А почему вы, Федор Иванович, с самого начала стали подозревать, что это дело не такое простое, как предполагал капитан Зайченко?
— Ну, это, Николай, объясняется профессиональной интуицией и опытом, — засмеялся майор. — Мне сразу показалось, что история с убитым диверсантом уж слишком проста и смахивает на искусную подделку, предназначенную для того, чтобы замести следы одного или нескольких скрывшихся парашютистов. Потом меня заставил насторожиться этот костер, разведенный возле убитого. На черта людям, перепуганным ночной стычкой с диверсантом, было разводить этот костер? Ведь они не могли знать, сколько парашютистов было высажено с самолета. И, мысля логически, должны держаться настороженно, не раскрывая свое местонахождение этим костром… Затем произошел случай со «студентом Зотовым», неизвестно как оказавшимся на полигоне. А вскоре ты сообщил о следах человека, наблюдавшего из-за кустов за испытанием «радиоглаза». Ты категорически утверждал, что этот любопытный наблюдатель в ночь появления неизвестного самолета находился среди участников археологической экспедиции. Это еще более насторожило меня. Я допускал возможность того, что один из участников экспедиции случайно попал на полигон. Но когда кто-то из той же экспедиции вторично явился для наблюдения за испытанием изобретения, это уже не могло быть случайностью. Интерес, проявляемый кем-то к полигону, выглядел уж слишком настойчивым, подозрительным. А тут ты доставил письмо и карточку, пробитые картечью. Письмо было адресовано какому-то Алеше. Среди участников экспедиции был только один Алексей — Демидов. Тогда у меня появилась твердая версия, что убийство парашютиста — только ловкая инсценировка, поставленная режиссерами из иностранной разведки. Но в моих предположениях был еще целый ряд темных мест — роль старого лесника Пелипенко и, наконец, доцент Демидов — реальная личность. Я выехал в Москву, встретился с матерью Демидова, достал его фотографии и убедился, что письмо было адресовано именно Алексею Павловичу Демидову. Попутно я установил местонахождение студентов Зотова и Струева… Вот и все…
Белявин грустно вздохнул.
— Ты чего вздыхаешь, Николай Борисович! — чуть прищурив зоркие глаза, спросил майор.
— Я прихожу к выводу, что из меня никогда не получится хороший разведчик, — мрачно проговорил Николай.
— Ну, это напрасная паника, Николай Борисович! — махнул рукой майор. — Просто тебе еще не хватает опыта, умения сопоставлять и анализировать полученные факты. А опыт — дело наживное…
Майор раскурил трубку и продолжал:
— Из всей этой компании самой интересной фигурой является Пелипенко — «Сириус-семь» — старый, матерый шпион, доставшийся американцам, так сказать, в наследство от гитлеровцев. Два года назад они установили связь с ним при помощи заброшенного к нам диверсанта, впоследствии убитого при попытке организовать взрыв железнодорожного моста. Этот «связной» доставил Пелипенко новые инструкции, сообщил ему новую кличку — «Сириус-семь», дал позывные зарубежного шпионского центра и принцип шифровки донесений… В деле можно считать все ясным и установленным… Неясно только прошлое Пелипенко, а меня, контрразведчика, оно очень интересует. Пелипенко молчит. Сейчас я хочу предпринять еще одну попытку вызвать его на разговор…
Майор поднял телефонную трубку и приказал доставить к нему Пелипенко.
— Так, значит, археолог Демидов действительно убит диверсантами? — спросил Белявин.
Величко вздохнул.
— Да, к сожалению, это так… Настоящий Демидов погиб возле Девичьего родника, подлецы расстреляли его… Жалко хорошего человека…
В дверь постучали.
— Войдите! — крикнул майор.
Молодцеватый старшина ввел в кабинет Пелипенко.
— Товарищ майор! По вашему приказанию арестованный Пелипенко доставлен, — доложил старшина.
— Хорошо, подождите в коридоре.
Старшина вышел. Майор внимательно посмотрел на стоявшего у двери Пелипенко.
— Подойдите сюда, «Сириус-семь»! — сказал Величко. — Сядьте!
Пелипенко разбитой, усталой походкой подошел к столу и сел. Коротко остриженный и чисто выбритый, он казался значительно моложе. Темное от загара лицо его было сумрачно-спокойным.
— Послушайте, «Сириус-семь!» — заговорил майор. — Дело ваше можно считать следствием законченным. Вот расшифровка ваших, радиопередач… Показания ваших сообщников я вам уже читал… Сегодня ночью вам пришел ответ от «Луны»… Он расшифрован нами с помощью томика Пушкина. Подписан он кличкой «Хозяин». Вот этот ответ…
Майор протянул Пелипенко листок бумаги.
— Принцип шифра несложен… В начале передачи сообщается порядковый номер страницы, затем отсчитывается нужная буква…
Пелипенко медленно взял лист бумаги, протянутый ему майором, и прочел шифровку. Большие руки диверсанта дрогнули.
— Гады, — еле слышно выговорил он. — Из-за таких гадов я рисковал жизнью? «Обходитесь собственными средствами. Вывезти не можем», — вслух прочел он и швырнул бумагу на стол.
— При решении вашей участи, «Сириус-семь», большое значение будут иметь ваши личные показания… Нас интересует ваше прошлое…
Пелипенко молча, как будто безразлично» смотрел в окно на заходящее солнце. Потом его губы шевельнулись и из горла вырвался странный приглушенный звук.
— Прошлое?! — хрипло переспросил шпион. — Подлость — вот мое прошлое… Подлость бесцельная, трусливая, ненужная…
— А точнее! — тихо сказал майор.
— Хорошо! Я расскажу вам о своем прошлом, — проговорил Пелипенко. — Будущего у меня нет, осталось одно прошлое, так зачем же его уносить с собой в могилу? — Он кинул на майора трусливый, ищущий взгляд. Майор молчал. И шпион опустил голову. — Я — бывший кулак Григорий Сидорович Пелипенко. Был когда-то у меня на Украине добрый хуторок. Когда меня пришли раскулачивать, я застрелил председателя сельсовета и смылся. Документики о бедняцком происхождении у меня были заготовлены заранее — дружок один служил в соседнем сельсовете. Работал я на разных стройках, но хутора своего не забывал. — Шпион тяжело, с хрипом, вздохнул. — На одной стройке я познакомился с немецким инженером. Откуда он узнал мое прошлое — не знаю. Но только крепко он забрал меня в свои лапы и заставил работать на себя. По его заданию поджег я склад лесоматериалов. Работа была чистой, никто не подозревал, что это сделал я. Но все же на душе было неспокойно. Рассчитался со стройки и уехал я на Кубань. Здесь понравилась мне Каширская — место тихое, леса, горы, можно жить, не оглядываясь по сторонам. Стал я лесником. Работал до 1940 года, доходишки кое-какие завел — жил не плохо. Вдруг летом того года забрел ко мне один турист и передал привет от Карла Оттовича — того самого инженера. А потом денег дал и предложил работать на Германию. Пришлось согласиться — ведь я был у них в руках. Меня снабдили радиопередатчиками, и начал работать… Когда немцы заняли Каширскую, я явился к ним. Меня обласкали, угостили французским коньяком и норвежскими селедками. Обещали германское подданство, землю, батраков… Ну, и стал я сообщать немцам о том, что предпринимают ваши, советские войска… Потом был задуман захват советского штаба, разместившегося в моем домике. Но за трое суток до той ночи, когда я должен был провести немецкий отряд через линию фронта, ваши нанесли удар, и немцы покатились назад. Я снова затаился, опять занялся своими делами… Потом, два года тому назад, ко мне заявился связной от новых хозяев…
— Вы сможете изложить все это на бумаге и подробнее? — спросил майор.
Пелипенко замолчал и несколько минут смотрел на Величко. В его темных глазах тлел огонек ненависти.
— Давайте бумагу! — наконец сказал он. — Бумагу и побольше папирос… Буду писать свое завещание этому паскудному миру, к которому ничего не испытываю, кроме ненависти. Напишу и закончу: будьте вы все прокляты! Все, все — и немцы, и русские, и американцы! Весь мир…
Майор пододвинул стопку бумаги, коробку папирос и легкую пластмассовую чернильницу.
Шпион закурил, жадно затянулся дымом, и его перо забегало по бумаге…
Шли часы. За окнами спустилась тихая ночь. Майор задернул шторы и включил свет, а Пелипенко все еще писал. Его крупное лицо вдергивалось от злобы, широкий подбородок подрагивал… Николай смотрел на шпиона со смешанным чувством острой брезгливости, враждебности и горького изумления. Ему не хотелось верить, что среди людей могут быть такие выродки, живущие только во имя змеиной, слепой ненависти, не имеющие в сердце ничего святого…
В двенадцатом часу ночи майор Величко закончил чтение показаний Пелипенко и вызвал конвоира.
— Уведите арестованного! — приказал он.
Пелипенко поднялся со стула, плюнул на ковер и, забрав из коробки оставшиеся папиросы, проговорил:
— Уговаривал меня этот самый подлец мистер Ральф опорожнить, десяток ампул в реку, откуда люди воду берут, да я отказался…
— Вы об этом написали! — сухо проговорил майор.
Опустив голову и сгорбившись, Пелипенко вышел из кабинета. Майор сложил его показания в папку и запер в сейф.
— Пошли, Николай, — хмуро проговорил он.
Прежде чем выйти на улицу, майор зашел в умывальную и долго, тщательно мыл руки…
На улице было очень тепло. Легкий ветерок доносил сладковатый запах цветущих акаций. Прямо по середине асфальтированной улицы шли, взявшись под руки, юноши и девушки. Они улыбались и пели песню:
Майор бросил взгляд на сумрачное лицо Белявина и спросил:
— Чего ты такой мрачный?
— Нет, я не мрачный, Федор Иванович, — ответил Николай, — Я не мрачный… Но просто противно мне, тошновато после встречи с этой поганью Пелипенко…
— А вот нам и поручено народом выводить эту погань! — уверенно ответил майор. — Не должно быть погани на нашей земле! Не должно! Ведь смотри, как хорошо, как радостно и красиво у нас!
Величко указал вдаль. Прямая, как стрела, протянулась, залитая электрическим светом, улица. По ней гуляли люди. Рослые акации роняли на головы гуляющим белые цветочные лепестки…
Майор взял Николая под руку.
— Знаешь что, Николай? — воскликнул он. — Давай завтра на рассвете возьмем удочки, сядем в автобус да и катанем в Каширскую, к Надюше? Я выговорю у начальства пару дней отпуска. Как ты смотришь на такое предложение?
— Я голосую за него, Федор Иванович! — улыбнулся Николай.
Над засыпающим городом из радиорепродукторов разнеслись величественные звуки, кремлевских курантов.
Огромная, светлая, мирная страна закончила еще один трудовой день…
ВСЕСОЮЗНОЕ
УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ТРУДРЕЗЕРВИЗДАТ
МОСКВА 1958
Он успеет.
До пресс-конференции оставалось полтора часа.
Ровно в три Сергей Иванович вышел из отеля «Париж». Он отпустил машину, ожидавшую у подъезда, и пошел пешком.
Каштаны всюду цветут одинаково. В Париже, Киеве, Дрездене, Праге... Но каждому городу они придают свою неповторимую прелесть.
Сергей Иванович знал и любил этот город еще с той поры, когда молодым приват-доцентом читал в здешнем университете лекции о русской археологии.
Легкий ветер осыпа́л с каштанов бледные лепестки. Она медленно кружились в воздухе, словно не решаясь опускаться на крыши лимузинов, на плечи прохожих, на асфальт улиц. Сергей Иванович шел по бульвару, думая о весне. Это была его семидесятая весна.
В тот год весна наступила поздно. Над Европой долго стояла суровая зима. Дети Рима впервые увидели снег. Птицы замерзали на лету. Бушевали снежные метели. Они валили столбы, рвали телеграфные линии, останавливали поезда. С Альп и Пиренеев сползали снежные лавины, засыпая человеческое жилье.
В апреле еще было холодно. С моря дули злые ветры. Почки набухали с трудом. Но в сердца людей весна вошла уже давно.
В ту весну встреч было больше, чем разлук.
Под флагом советского премьера в Портсмут прибыл крейсер «Орджоникидзе».
В эфире еще раздавались воинственные голоса генералов НАТО, но их все больше заглушали песни Ива Монтана, музыка Шостаковича, стихи Неруды. И оказалось, что у кукол Сергея Образцова и Йозефа Скупы больше силы, чем у марионеток, выпущенных на сцену режиссерами «холодной войны».
В нью-йоркских залах гремела овация в честь советского пианиста, а толпа киевлян, остановившая все движение возле зала филармонии, рукоплескала американскому скрипачу.
Это была памятная весна 1956 года...
Сергей Иванович вздрогнул. Совсем рядом, почти над ухом, раздались зычные голоса продавцов газет:
— Лед холодной войны должен растаять!
— События на Кипре!
— Мы увидим Галину Уланову!
— Успех московских переговоров!
Сергей Иванович уже собрался завернуть за угол, когда сквозь эту шумную многоголосицу прорвались хриплые выкрики:
— В Москве арестован академик Лаврентьев!
— Член Бюро Всемирного Совета Мира в подвалах МВД!
Остановившись, Сергей Иванович пошарил в кармане своего широкого темно-серого пиджака и подозвал орущего разносчика. Тот протянул ему газету. От Сергея Ивановича не ускользнул злой взгляд, которым его проводили два продавца газет, стоявших чуть поодаль. Он услышал фразу, брошенную ему вдогонку:
— Эта борода, видать, любит тухлятину...
Сергей Иванович прошел несколько шагов и, повесив свою палку на металлические поручни у окна витрины, развернул газету. С третьей страницы на него глядело спокойное, задумчивое лицо человека в очках и академической ермолке, из-под которой видны были седые волосы. Белая густая борода слегка выдавалась вперед, закрывая галстук.
Сергей Иванович посмотрел на собственный портрет и прочитал набранное жирным шрифтом сообщение о своем аресте. Ситуация была более чем комичной. На лице Лаврентьева появилась улыбка, даже морщины вокруг его глаз казались теперь веселыми, и, вероятно, он расхохотался бы, но, складывая газету, Сергей Иванович повернул лицо к витрине. За толстым стеклом магазина дамских мод стояла гипсовая Афродита. Античный профиль прекрасной дочери Зевса был величав и равнодушен, волосы собраны в строгий греческий узел.
Лаврентьев не поверил своим глазам и, чтобы лучше рассмотреть, облокотился на металлические поручни. Обнаженное тело богини плотно облегал купальный костюм на «молниях» — последняя новинка знаменитого модельера.
Сергей Иванович хотел уже было войти в магазин, но, тотчас вспомнив, где он находится, махнул рукой и, выбрасывая далеко вперед палку, свернул с бульвара в боковую улицу.
Когда-то на этой тихой улице он снимал комнату, которую, к ужасу хозяйки, завалил книгами, рукописями, журналами, альбомами. Все три этажа старого дома рано засыпали, и только в угловой комнате с круглым балконом гости русского ученого до глубокой ночи вели жаркие споры, в которые нередко приходилось вмешиваться вежливой консьержке.
Лаврентьев постоял у дома, за четыре десятка лет обветшавшего еще больше. На знакомом балконе мальчуган пускал мыльные пузыри, и, явно завидуя ему, девчушка радостно хлопала в ладоши, когда на мгновенье в воздух поднимался шар.
Лаврентьев помахал ребятам шляпой и не спеша пошел дальше. Лишь теперь он заметил машину, уже давно следовавшую за ним.
Из двухместного автомобиля, проехавшего на полквартала вперед, вышли двое. Один — в синем берете и замшевой куртке — навел фотоаппарат на приближавшегося Лаврентьева, другой подошел к нему и, снимая шляпу, учтиво сказал:
— Господин Лаврентьев, честь имею...
— Вы обознались... Бедный русский академик сейчас томится в подвалах МВД. — И Сергей Иванович ткнул опешившему журналисту газету.
Едва взглянув на заголовок, оба корреспондента расхохотались:
— Эта утка прилетела из-за моря... Очередное изделие агентства мистера Перста... Мы надеемся, этот «арест» не помешает читателям встретиться сегодня с академиком Лаврентьевым на страницах нашей газеты.
— Прошу... Клуб журналистов. Сегодня в четыре.
— К сожалению, газета выходит в пять, — сказал человек с фотоаппаратом.
— Фото, которое вы только что сделали, убедительней любого интервью.
Журналисты переглянулись.
— Господин Лаврентьев, хотя бы три слова... О самом главном.
— Три слова? — переспросил Лаврентьев. — Извольте: весна... мир... дружба...
Сергей Иванович поклонился журналистам и, уже не надевая шляпы, быстрой походкой зашагал в сторону набережной.
От реки повеяло свежестью. По мосту с узорной оградой и чугунными столбами, с которых гроздьями свисали молочно-белые шары фонарей, растянулась вереница машин. На гранитной набережной в эти часы всегда тихо.
И именно в это время любили приходить сюда истые книголюбы. Они подолгу рылись в книгах, разложенных на бесчисленных рундуках, которые, словно гнезда, прилепились к гранитному парапету. Это были простые деревянные лари с откидными крышками, похожие на огромные почтовые ящики. Хозяева, унося с собой лучшее из своих сокровищ, на ночь запирали рундуки тяжелыми ржавыми замками.
Здесь торговали знаменитые букинисты, поэты своего дела, у которых интересы коммерции зачастую отступали перед страстью книжника.
Завидев Лаврентьева, хозяин крайнего рундука — сухонький старичок в потертом пиджаке, с клетчатым шарфом вокруг шеи — быстро встал с небольшого раскладного стула, засуетился, замахал широкополой шляпой, от времени и погоды давно потерявшей цвет и форму.
— Мсье Лаврентьев!
По всему было видно, что Сергей Иванович здесь давний знакомый.
Старик с шарфом завладел Лаврентьевым. Он порылся в недрах своего рундука, достал небольшую книгу в старом кожаном переплете, вытер ее полой пиджака и с торжествующим видом протянул гостю.
— О! Старое издание Горация... Давно ищу... Спасибо, дорогой Журден.
У другого рундука Лаврентьева встретил рослый человек с гривой седых волос. Он был в бархатной куртке, между отворотами красовался пышный черный бант.
— Может быть, мэтру пригодится этот комплект? — И, развязав бечевку, он выложил перед Лаврентьевым номера журнала «Искусство».
Лаврентьев стал просматривать комплект за 1913 год. Он перевернул несколько страниц... Одну из них занимало цветное изображение тиары. По верхнему краю широкого золотого обруча в стремительном галопе неслись олени, их преследовали львы, стреляющие из луков.
Лаврентьев улыбнулся.
— Мэтр, конечно, знает эту корону, — сказал букинист.
Да, теперь Лаврентьев знал о ней абсолютно все...
Вот уже три дня у Оксаны плохое настроение. Такой неудачи на раскопках у нее еще не было. Неделю копают — и безрезультатно.
Конечно, если смотреть философски, отрицательный ответ — тоже ответ. Но невесело стоять над пустым котлованом, утешая себя мыслью, что ты обогащаешь науку одними отрицательными ответами.
По узкой тропке Оксана поднялась на вершину кургана. Отсюда открывается вид на всю территорию Эоса...
Двадцать пять веков назад здесь вырос город над Понтом. Его улицы несколькими террасами спускались к морю. Минуя театр, гимнасий, стадион, житель Эоса выходил на глазную городскую магистраль. Широкая, мощенная битой черепицей, керамикой, щебенкой, она параллельно морскому берегу прорезала верхнее плато и упиралась в беломраморный храм Аполлона, которого Эос считал своим богом-защитником.
Для пешеходов были тротуары, выложенные крупными камнями. Корабли, приходившие в Эос от берегов Эллады, везли эти камни, отшлифованные волнами Эгейского моря.
С палуб по шатким доскам сносили на берег остродонные амфоры, наполненные янтарным вином и густым оливковым маслом, аттическую посуду, расписную керамику из Ионии, яркие ткани, изделия греческих ваятелей и ювелиров. Разгрузившись, корабли брали на борт зерно и рыбу, мясо и рабов и уходили к берегам Афин и Милета, Самоса и Родоса, Ольвии и Боспора.
В гавани Эоса и на прибрежных улицах было всегда оживленно. Здесь с утра до вечера пылали двухъярусные печи. В них обжигали черепицу, простую посуду, снятую с гончарного круга, пирамидальные грузила для рыболовных сетей, круглые пряслица для ткацких станков. В толстостенных глиняных тиглях плавилась медь, из которой отливали украшения и трехгранные наконечники для стрел. Кузнецы ковали лемеха и короткие мечи. На широких открытых площадках сушили прямоугольные кирпичи из глины с примесью измельченной соломы.
Особенно многолюден был рынок. У портиков, крытых красной черепицей, толпились покупатели.
Город окружали высокие зубчатые стены из огромных каменных плит. Вдоль глубоких и крутых балок стены зигзагами спускались к берегу, где у самого моря стояла мощная фланговая башня.
Остатки этих стен сохранились до наших дней, как сохранились и занесенные многовековыми слоями песка и пыли остатки площадей, жилых кварталов, общественных зданий Эоса, которые уже много лет изучает экспедиция академика Лаврентьева.
С кургана Оксане видно, как люди спешат на свои рабочие места. Она посмотрела на часы. Пора. Оксана отвязала веревку, и по флагштоку медленно пополз вверх алый вымпел.
Начался новый июньский день раскопочного сезона 1955 года.
Участок, которым заведует Оксана Васильевна Сокол, находится неподалеку от кургана, опоясанного невысокой оградой из каменных плит, плотно пригнанных друг к другу.
Десять землекопов осторожно, не спеша, углубляют дно котлована с отвесными стенками. Перекопанную землю выбрасывают на борт раскопа, мимо которого протянулись рельсы узкоколейки. Над перекидным ковшом вагонетки двое молодых рабочих просеивают землю через прямоугольный металлический грохот.
Оксана стоит рядом. В синем комбинезоне она кажется еще стройнее и выше. На голове у нее косынка с козырьком, под которой едва поместились косы, собранные в узел. Красивое лицо Оксаны сумрачно. За три последних дня ничего, кроме одиночных камней да комочков ссохшейся глины, не задержалось в решете.
Еще одна вагонетка с землей ушла на поворотный круг. Оксана проводила ее взглядом и направилась к брезентовому тенту, натянутому в виде гриба с подветренной стороны участка. Только теперь она заметила Сергея Ивановича.
Академик Лаврентьев в белом чесучовом костюме и светлой летней шляпе шел на участок необычным для человека его возраста быстрым и легким шагом.
Полушутя Оксана скомандовала: «Лопаты вверх!» Рабочие, улыбаясь, подняли лопаты — так здесь обычно приветствуют появление начальника экспедиции.
Сергей Иванович поздоровался.
— Ну, как дела, Оксана Васильевна?
— Сегодня, как вчера... Только не хватает, чтоб этот журналист приехал.
Лаврентьев насупился:
— Разве мы для рекламы работаем? Оксана Васильевна, никогда не думал, что вы тщеславны...
Сокол досадливо махнула рукой:
— Да я не о себе!.. Просто обидно. Так надеялись на этот участок! Шутка ли сказать — самый центр города...
— А может быть, мы узнаем, что в этой части города ничего не было?
— Сергей Иванович, по-моему, вы предпочитаете дружить со словом «было».
— Как каждый археолог... Но, право, для трагедий не вижу никаких оснований.
Лаврентьев, постукивая палкой, подошел ближе к борту раскопа и, слегка прищурив левый глаз, спросил:
— Глубина метр восемьдесят?
— Сто семьдесят три.
— Тем более. До материка еще копать и копать.
Услыхав эти слова, работавший поблизости немолодой землекоп предложил:
— Сергей Иванович, а может, новый раскоп заложим?
— И будем искать золото? — с усмешкой добавил Лаврентьев.
Наступило неловкое молчание.
— Кузьмич, какой сезон вы у нас работаете? — Чувствовалось, что Сергей Иванович сердится. — По-моему, десятый...
— Аккурат десятый.
— За десять лет можно убедиться, что мы экспедиция археологов, а не кладоискателей.
— Сергей Иванович, вы уж извините... может, я не так сказал, но просто больно смотреть, как Оксана Васильевна переживает.
Лаврентьев с укоризной посмотрел на начальника участка, хотел что-то сказать, но в это время донесся крик:
— Оксана!.. Оксана!..
Лаврентьев и Сокол оглянулись.
Над соседним раскопом, метрах в ста пятидесяти от участка Сокол, показалась молодая женщина. Она не заметила начальника экспедиции и, держа над головой амфору, продолжала звать Оксану. Снизу ей передали второй сосуд, третий. Она осторожно складывала их рядышком на борту раскопа.
— Два дня копают — и уже... — сказала Оксана Васильевна. — А у меня ничего — одни камни. — И она показала на груду камней у раскопа.
— Ничего нет только там, где не ищут. — Лаврентьев отозвал Оксану в сторону: — Вы слыхали, что Кузьмич предлагает?.. Людям передается ваше настроение.
Это прозвучало упреком.
Сергей Иванович перешел на соседний участок. Здесь его встретил хранитель заповедника Остап Петрович Шелех, который с началом раскопок становился одновременно начальником участка. Он выбрался из котлована, отряхнул густую пыль, осевшую на его синюю рубаху с закатанными рукавами, и затеребил седоватую бородку клинышком. Немногословный и скупой на жесты, хранитель заповедника был чем-то взволнован. Сегодня для этого имелись все основания.
Темное пятно на светлом глинистом дне раскопа, накануне замеченное Остапом Петровичем, действительно оказалось горловиной ямы.
Расчистив ее, отряд Шелеха утром нашел склад амфор. Фотограф экспедиции Коля Малыгин, паренек лет двадцати, в майке и спортивных брюках, уже был на месте и успел сфотографировать находку.
— Сорок пять амфор, все с клеймами, и ни одной трещины, — говорил Шелех, помогая Лаврентьеву спуститься по деревянной лесенке к яме-хранилищу...
Оксана по-прежнему стояла у раскопа, наблюдая за работой. Сегодня она была очень недовольна собой. Какое малодушие! Совсем как практикантка. Будто не она седьмой сезон в экспедиции и второй год начальник участка! Из котлована подали камень. Сокол недовольно поморщилась.
— Опять камень! — Хотела сдержать себя, но слова уже сами вырвались.
Медленно, без всякого интереса, берет она щетку, счищает налипшую глину — и вдруг вскрикивает. У нее в руках кусок мраморной плиты с высеченными греческими буквами. Оксана еще не пришла в себя от первого впечатления, а ей подают второй кусок, третий. Неочищенными она прикладывает их к первому. Куски сходятся.
Рабочий из раскопа спрашивает:
— Оксана Васильевна, мрамор?
Она кивает головой и что есть силы кричит:
— Сергей Иванович!.. Сергей Иванович!..
Позвали Лаврентьева. Он поднялся на лесенку в соседнем раскопе и вопросительно развел руками.
— Декрет!.. Декрет!.. — кричит Оксана.
Лаврентьев, забыв свою палку, проворно выбрался наверх. За ним спешили Шелех и Коля Малыгин. Коля бросился к вагонетке, разогнал ее и, вскочив, покатил на участок Оксаны.
Через несколько минут все столпились вокруг Оксаны. Она сидела на земле и складывала куски мраморной плиты. Их было тридцать два.
Лаврентьеву принесли табуретку. Но он присел на корточки и, сдвинув очки на лоб, помолодевшими вдруг глазами пытался прочесть надпись, хотя еще не хватало многих кусков.
— Второй век до нашей эры? — спросил Шелех.
— Да, тридцатые годы.
Лаврентьев поднялся:
— Ну, друзья мои, если найдем еще несколько кусков, — это большое открытие. Nec plus ultra[26]. Поздравляю вас, Оксана Васильевна. Декрет Пилура... Величайшая находка!..
В этот день была сделана еще одна находка.
Тридцать лет Остап Петрович хранитель заповедника Эос, и тридцать лет ведет он упорную борьбу с теми из жителей Терновки, кто не считает зазорным набрать ведерко глины в каком-нибудь из давно раскатанных склепов урочища Ста могил.
В последние годы никто из взрослых — даже самые несознательные — за глиной в склепы не ходит. Этот грех еще водится иногда за терновскими ребятишками. Хоть они дружат с археологами и целые дни пропадают на раскопках, но как заманчиво самим, без взрослых, поручивших тебе принести ведро глины, отправиться не на береговые откосы, а в давно заброшенный склеп!
Однако не терновские мальчишки, а время угрожает старым склепам: то завалит свод, то обрушит стену. Эти раскопанные гробницы причиняют много хлопот Остапу Петровичу. Ревностный хранитель эосской старины, он систематически производит расчистку заброшенных склепов.
И сегодня, получив очередное задание от Шелеха, трое землекопов с ведрами и лопатами вышли из ворот заповедника, направляясь в урочище Ста могил.
Некрополь древнего Эоса не похож на кладбище. В степи стоят курганы. Их много. Кажется, что это море набежало на степь, и волны не откатились, а застыли, поросли зеленоватой травой и вот стоят теперь тихими могильными холмами.
Рабочие остановились у невысокого кургана, раскопанного много лет назад. Шагах в двадцати от него на поверхность земля выходит дромос — узкий земляной коридор, наклонно прорытый ко входу в глубокий склеп, над которым насыпан этот курган. Двое быстро сбежали по дромосу и юркнули в дыру склепа лежащего глубоко под землей. Они зажгли фонарь, осмотрелись и тотчас вышли.
— Этот в порядке... Только трещина на потолке. Надо Остапу Петровичу сказать.
Осмотрев еще несколько усыпальниц, землекопы подошли к склепу под большим расплывшимся курганом, стоящим в стороне от дороги.
Через вход в склеп было видно, что много обвалившейся глины.
Рабочие стали копать недалеко от входа. После нескольких ведер засохшей глины пошла чистая влажная светло-палевая глина, в которой часто попадались комочки извести. Это знаменитая эосская белоглазка. Вынесли одно ведро, второе... И вдруг один из рабочих почувствовал, как его лопата на что-то наткнулась. Когда он отбросил землю, показался носок туфля. Товарищи, которых он кликнул, быстро разгребли глину и увидели ноги, обутые в желтые парусиновые туфли с кожаными носками...
Через полчаса председатель сельсовета Костюк, хранитель заповедника Шелех и Оксана Васильевна уже были на месте происшествия.
Дальше труп не откапывали — ждали милицейскую машину из Южноморска.
...Солнце давно уже село, когда над дорогой показалось и стало быстро, увеличиваться облачко пыли. По тому, как, перепрыгивая с, кочки на кочку, несся «пикап», было видно, что шофер не беспокоится о пассажирах.
Машина остановилась у склепа. Из кузова выпрыгнули двое в милицейской форме и человек в штатском. Он помог выйти из кабины немолодой женщине с чемоданчиком в руке. Пока приехавшие совещались с Костюком, Шелехом и Сокол, шофер поставил машину так, чтобы фарами светить в склеп.
Женщина достала из чемоданчика фотоаппарат, рулетку, большую лупу в медном ободке с черной костяной ручкой и спустилась ко входу в склеп. Сверкнули магниевые вспышки... Прошло еще немного времени, и человек, в штатском — это был следователь — сказал:
— Будем откапывать.
Работа подвигалась медленно, и Шелех с Оксаной принялись помогать. Ведрами носили наверх глину. Постепенно у входа в дромос вырос небольшой холмик. Наконец вынесли последнее ведро.
Теперь при сильном свете двух фонарей стала видна вся камера склепа. На полу лежал труп человека в неестественной позе. Глиняная пыль таким густым слоем покрывала его костюм, что нельзя было разобрать, какого он цвета. Возле трупа блестел большой раскрытый нож с деревянным черенком, каким обычно пользуются охотники. Правая рука мертвеца судорожно сжимала продолговатую консервную коробку.
Председатель сельсовета наклонился к трупу, приблизил фонарь и внимательно посмотрел:
— Кто-то чужой... Не из нашего села.
В склепе стало тяжело дышать. Трупный запах смешался с затхлым запахом глины, сгоревшего магния. Следователь и судебный эксперт, занятые осмотром, обмером, фотосъемкой, время от времени выходили подышать свежим воздухом.
...Поздно вечером труп неизвестного положили в машину.
Глядя на красный огонек, убегавший в сторону Южноморска, Шелех задумчиво произнес:
— Странная история...
— Да, странная история, — сказал майор госбезопасности Анохин, рассматривая фотокопию чертежа величиной с почтовую открытку, на котором в правом углу строгим прямым шрифтом было написано: «План урочища Ста могил».
На стекле письменного стола перед майором лежали паспорт, спички, коробка папирос и раскрытый большой нож с деревянным черенком.
На краю стола лейтенант осторожно вскрывал ключом продолговатую консервную коробку. Отогнув жестяную крышку, он даже присвистнул от неожиданности. Анохин удивленно взглянул на него.
В коробке оказались листки плотной бумаги, обернутые в прозрачную влагонепроницаемую ткань. Майор быстро просмотрел их. На одной карточке задержал взгляд, прочитал вслух:
— «Вайс шметерлинг».
— «Белая бабочка», — невольно перевал лейтенант.
— Вот именно... Анатолий, вы не помните, как фамилия старика-кладоискателя из Терновки?
— Кажется, Куцый.
— Пожалуй, он. Но при чем тут «белая бабочка»? — Майор помолчал и, словно разговаривая с самим собой, произнес: — Пароль?.. Кличка?..
Стук в дверь прервал его размышления.
Вошедший передал майору выцветшую желтоватую бумажку:
— Было зашито в подкладке пиджака.
Майор отложил погасшую папиросу, развернул бумагу и увидел несколько строк, написанных мелкими готическими буквами. В конце стояла размашистая подпись по-русски: «Сергей Лаврентьев». И рядом дата: «23.VI.1913 г.».
Анохин встал, снова закурил, прошелся по комнате. Дело начинало осложняться.
— Анатолий, где бы нам сейчас достать образцы подписи академика Лаврентьева?
— В банке. Он ведь начальник экспедиции.
— Не подходят.
— Тогда на телеграфе. У академика большая переписка...
— Пожалуй, верно. Придется вам сейчас же съездить.
Лейтенант уже направился к двери, но вдруг, о чем-то вспомнив, обернулся:
— Можно и у нас найти.
— У нас? Где?
— Я сейчас принесу.
Анатолий вскоре вернулся, неся подшивку «Южноморской зари». Он раскрыл ее и показал майору газетную полосу. Через всю страницу жирными черными буквами был набран заголовок: «Южноморскому университету сто двадцать пять лет». В центре полосы выделялось приветствие академика Лаврентьева с четким факсимиле.
Майор взял лупу, но тотчас отложил ее — настолько были похожи подписи.
— За сорок лет у академика не изменился почерк... А на телеграф езжайте... Я буду ждать.
Анохин подошел к окну.
Уже за полночь. Черные силуэты акаций и лип отчетливо выделяются на темно-синем небе. Оно низко нависло над городом. Большие крупные звезды сливаются с огнями на корабельных мачтах. Иногда звезда начинает двигаться — это из гавани уходит в море корабль. За раскрытым окном стоит тишина, и только из вечно бодрствующего порта доносятся гудки, шипенье пара, скрежет лебедок...
Под утро майор Анохин продиктовал донесение в Комитет государственной безопасности:
«Вчера в 20.40 на территории заповедника Эос, в тридцати километрах от Южноморска, в старом склепе урочища Ста могил, обнаружен труп неизвестного, погибшего, очевидно, в результате обвала свода. При нем найдена картотека агентуры гестапо Юга, фотокопия плана урочища Ста могил, а также датированная 23.VI.1913 г. расписка на немецком языке академика Лаврентьева Сергея Ивановича в получении пяти тысяч марок от Берлинского музея. Установлено, что паспорт убитого фальшивый...»
У археолога не бывает двух одинаковых дней. Каждый день открывает ему новое в старом. Раскопочный сезон этого года начался удачно и обещал быть богатым открытиями.
От грусти первых дней у Оксаны и следа не осталось. Причина тут не только в находке декрета Пилура, ставшей праздником для всех археологов. Сами будни экспедиции приносили ей радость. Сокол давно полюбила свою нелегкую работу, но, пожалуй, только в это лето по-настоящему почувствовала, что родилась археологом. Теперь Оксана была уверена: случись ей узнать все сто тысяч человеческих профессий и занятий, она бы все равно вернулась к археологии.
Обожженная солнцем и ветром, усталая, запыленная, в своем неизменном комбинезоне и косынке с козырьком, Оксана шла с участка на берег моря. По дороге ее нагнали подруги. Неизвестно откуда появился Коля, сразу забежал вперед, навел фотоаппарат и щелкнул затвором. Оксана, продолжая идти, шутливо считала:
— Сто двадцать первый... сто двадцать второй...
Кто-то сзади рассмеялся:
— Готовится персональная выставка портретов Оксаны Сокол...
Тропинка, по которой они шли, круто повернула к морскому берегу. Показался пляж, устроенный самой природой из больших красноватых камней. Границы пляжа отмечены двумя каменными, поросшими морской травой глыбами. Даже волнам не удалось как следует отшлифовать их.
— Смотрите, сколько новых дачников приехало. — Оксана показала на пляж, обычно немноголюдный.
— Но почему сюда едут только мужчины? — сокрушенно спросил Коля.
— Я бы не сказала, — возразила Оксана. Она уже заметила девушку в резиновой шапочке, плывущую к берегу. — Коля, ты, кажется, сможешь пополнить свой фотоархив...
— Не мешало б...
Молодые люди расположились на камнях. Оксана с подругами ушла за скалу. Коля быстро сбросил майку, торопясь в воду. Но, увидев, что незнакомка в резиновой шапочке вышла на берег, приготовился фотографировать ее.
— Готовый кадр на обложку «Огонька», — произнес он негромко, но так, чтобы девушка услыхала.
— Огоньки разные бывают... Можно и обжечься, — ответила она не без кокетства.
— Археологи народ не трусливый, — нашелся Коля.
— Вы археолог? — с интересом спросила девушка.
— Будем знакомы. Николай Малыгин.
— Ляля Тургина.
— Как это я вас раньше не раскопал?
— А мы недавно приехали.
— Мы? — насторожился Коля.
— Ну да, мы с папой.
Коля облегченно вздохнул.
Подошла Оксана, уже успевшая переодеться. Тонкая, гибкая, небольшого роста, с задорным лицом, на котором блестели капли воды, Ляля казалась совсем юной рядом со спокойной, даже строгой Оксаной.
— Знакомьтесь, — сказал Коля. — Ляля Тургина.
— Сокол.
— Вы тоже археолог?
Оксана уничтожающе посмотрела на Колю.
— Тоже. А вы?
— Студентка.
— Инфизкульт? — живо спросил Коля.
— Совсем наоборот.
— Это, значит, философский факультет, — иронически уточнила Оксана.
— Нет, что вы, я учусь в театральном.
— Вы надолго сюда? — полюбопытствовал
— Это от папы зависит. Он собирает материал для книги.
— А! — воскликнул Малыгин. — Так это ваш отец журналист? Его тут давно ждут. У нас ведь столько нового...
Коля уже собрался продемонстрировать девушке свою осведомленность в делах экспедиции, как вдруг Ляля сложила ладони рупором:
— Папа! Папа!
На берегу показался невысокий худощавый человек, который, заметив Лялю, быстро пошел ей навстречу.
Бывает так: еще не зная человека, с которым предстоит познакомиться, пытаешься представить себе его облик.
Тургин не был знаком с академиком Лаврентьевым. Он, конечно, часто встречал это имя: выдающийся советский историк и археолог известен как видный деятель движения в защиту мира.
Тургину не раз приходилось читать речи Лаврентьева на конференциях и конгрессах сторонников мира. Но научных трудов академика он не знал. И вот, собираясь в Эос, Павел Александрович отобрал те из работ Лаврентьева, которые связаны с древним городом вблизи Южноморска. Отчеты Лаврентьева о раскопках Эоса, воскрешавшие страницы далекой истории, читались как страницы жизни самого Сергея Ивановича.
...Почти полвека назад перед старой графиней Шереметьевской, владелицей земли, на которой некогда возник Эос, предстал студент Сергей Лаврентьев, добивавшийся разрешения осмотреть и описать остатки древнего города. Уже один вид студенческой тужурки — дело было в 1905 году — был неприятен Шереметьевской. Когда же графиня услышала о цели приезда юноши, она пришла в бешенство. «Прочь! Прочь! Никаких студентов и никаких розысков! Видеть его не хочу!» — затопала она ногами.
Когда через несколько лет Шереметьевская умерла, ее наследники не упорствовали. Начались раскопки, которых так терпеливо добивались археологи.
Первую эосскую экспедицию возглавил приват-доцент петербургского университета Сергей Иванович Лаврентьев. К тому времени у него уже был опыт раскопок, приобретенный в Греции, Италии, Египте. Многие зимние месяцы он провел в музеях Европы. В Лувре, в Британском музее и дрезденском Альбертиниуме он изучал античный мрамор и керамику, египетские и ассирийские древности. В Национальном неаполитанском музее знакомился с материалами раскопок Помпеи и Геркуланума. В Риме часами простаивал у античных скульптур и произведений живописи, выставленных в Терме, Баракко и Ватиканском музее.
Молодой ученый приступал к раскопкам Эоса с твердым убеждением, что археология отнюдь не кладоискательство, не развлечение, а серьезное и ответственное дело. Он немало спорил с зарубежными археологами, превращавшими свою науку в вещеведение, в поиски редкостей и уникумов.
«Мы не старьевщики! — в пылу полемики возражал он своим оппонентам. — Археология не наука о битых и целых горшках. Мы — историки, вооруженные лопатой, стремящиеся познать жизнь человечества».
Многие русские ученые поддерживали молодого коллегу, который не искал в Эосе шедевров для украшения императорских коллекций, а занимался наукой, пытаясь приоткрыть дверь в далекое прошлое человеческой истории.
В министерстве двора сразу невзлюбили молодого профессора из Археологической комиссии, человека неуживчивого и резкого. Лаврентьеву не могли простить, что он, сын школьного учителя, в двадцать восемь лет ставший профессором и назначенный членом подчиненной министерству двора Археологической комиссии, так отвечал на поздравления:
«Велика честь состоять с одном ведомстве с царскими охотами и придворно-конюшенными службами».
Чиновники досаждали Лаврентьеву. Они недоумевали: было столько разговоров о богатствах Эоса, Лаврентьев копает третий год, но почему поступает так мало музейных античных вещей? Если б хоть один из них заглянул в новые работы Лаврентьева, то, даже не будучи специалистом, понял бы, в чем дело. Эос, подобно Ольвии и Херсонесу, был основан греками за тысячи верст от Эллады. Вокруг обитали скифские племена, и в самом Эосе вместе с греками жили скифы.
Многих ученых давно занимала история жизнь таких городов-колоний, как Эос. И Лаврентьев был первым, кто стал здесь искать следы жизни местных племен.
В Петербурге ждали, что раскопки Эоса дадут много античной керамики, акварельных ваз, мраморных статуй, а начальник экспедиции в это время был увлечен совсем другим. Он писал работу о восстании рабов, которое сделало скифа Пилура царем Эоса. Его меньше всего интересовали красивые вещи для музейных коллекций. Не редкие, а рядовые материалы, во множестве попадавшиеся при раскопках, представляли для него главную ценность.
Плох тот археолог, который старается материалы своих раскопок подчинить готовым научным теориям. Но, раскапывая лачуги эосской бедноты, ютившейся в нижней части города, у самых крепостных стен, собирая обломки утвари, сделанной от руки и украшенной незатейливым орнаментом, нанесенным на грубую глину щепкой или пальцем, Лаврентьев надеялся все-таки найти какие-нибудь следы царствования Пилура...
Приехав в Эос, Тургин узнал о находке, которая хоть и опоздала лет на сорок, но подтвердила давнюю гипотезу Лаврентьева.
Тургин рисовал себе традиционный образ археолога — человека замкнутого, может быть даже чудаковатого, колдующего над черепком с каким-то загадочным клеймом, целиком ушедшего в события тысячелетней давности. Но, едва раскрыв двухтомную монографию Лаврентьева «Эос, каким он был», Павел Александрович увидел страстного ученого, которому чужд дух холодного академизма, умного исследователя, увлекающегося романтика и блестящего полемиста.
Когда Тургин знакомился с Сергеем Ивановичем, он внутренне улыбнулся. Как не похож был Лаврентьев на тот образ, который он поначалу нарисовал себе!
Есть люди, обаяние которых так нее естественно, как и их дыхание, голос, цвет их глаз. После двух первых встреч Тургин понял, что таков и Сергей Иванович.
Однажды вечером Павел Александрович Тургин разыскивал Лаврентьева, обещавшего побеседовать с ним. Он застал академика в камеральной лаборатории. По окончании рабочего дня со всех участков экспедиции сюда сносили наиболее важные находки. К стенам были приставлены большие некрашеные стеллажи. На полках аккуратными кучками лежали разноцветные черепки, и на каждом тушью обозначены дата, номер; тут же находились архитектурные детали, куски мрамора. Были здесь и хорошо сохранившиеся вещи — пухлогорлые, остродонные амфоры, кувшины с тремя ручками — плоскодонные гидрии, в которых эосцы носили воду, изогнутые наподобие рога ритоны для вина, мегарские чашки, с виду похожие на опрокинутые тюбетейки, сосуды для ароматических масел — шаровидные арибаллы и грушевидные бомбилии. Рядом с керамикой на полках помещались свинцовые грузила, медные иглы, залитые парафином железные мечи и ножи, лезвия которых истлели и могли рассыпаться от малейшего прикосновения, а костяные ручки с тонкой резьбой казались недавно сделанными.
С потолка свисали на блоках электрические лампы под белыми абажурами, и их свет дробился на блестящем красном и черном лаке древних сосудов.
Лаврентьев, сдвинув очки на лоб, работал у большого стола посредине камеральной.
Перед ним лежала взятая в деревянную рамку, сложенная из десятков кусков мраморная плита с текстом декрета Пилура. Нескольких частей не хватало; пустоты залили гипсом. Лаврентьев диктовал Оксане, сидевшей у края стола с тетрадью. Читая по-гречески, он тут же переводил на русский. Говорил громко, даже торжественно:
— Клянусь Зевсом, богами и богинями олимпийскими, героями, владеющими городом, что я буду служить народу и никогда не утаю ничего, что может угрожать его благоденствию и укрепленным стенам его города Эоса...
— Сергей Иванович, я не помещал? — выждав паузу, спросил вошедший Тургин.
— Нет, пожалуйста... Да и нам пора сегодня кончать. — Только теперь Лаврентьев заметил, что уже вечереет. — Мой давний друг Пилур замучил нас с Оксаной... Как ваши успехи?
— Хожу да все удивляюсь... Столько потрясающе интересного! И почему это книг не пишут об археологах?
— Я этот вопрос задаю пятьдесят лет. Ну, а вы-то что-нибудь напишете?
— Дорогой профессор, тут скорее широкая кисть нужна, а мне под силу лишь журнальный очерк о здешних местах.
— Но хоть глава об археологах у вас будет?
— Постараюсь... Сергей Иванович, вы обещали рассказать мне о находке.
— Извольте. — Академик заговорил, пародируя стиль интервью: — Как сообщил нашему корреспонденту доживающий свой век старый ворчун академик Лаврентьев, на днях на участке, где начальником молодой, растущий научный работник Оксана Сокол, найден высеченный на паросском мраморе декрет царя Тимура и его команды...
— Сергей Иванович, будет вам издеваться, — вмешалась в разговор все время молчавшая Оксана. — Ну и злопамятны вы...
Лаврентьев иронически хмыкнул, пряча улыбку в густую бороду. Потом, серьезно посмотрев на ничего не понимающего Тургина. уже другим тоном продолжал:
— Вы читали, как вчера в «Южноморской заре» ваш собрат перекрестил царя Пилура в Тимура?.. Если говорить серьезно, царь Пилур мой старый знакомый. Из-за него довелось не с одним коллегой поругаться. Я доказывал, что он из рабов, царем его сделало восстание. У древних авторов есть намеки, я собрал их, прочитал по-своему, но спорить было трудно: вещественных-то доказательств нет. Правда, еще в тринадцатом году нашли тиару Пилура. Но как ты докажешь, что она венчала голову раба? А теперь, — Лаврентьев показал на мраморную плиту, — на камне высечено: «Пилур, сын раба». В общем, quod erat demonstrandum[27].
— Декрет, конечно, выставят в Эрмитаже, рядом с короной? — полюбопытствовал Тургин.
— К сожалению, друг мой, это невозможно. Корона далеко...
Отправляясь на юг, Павел Александрович Тургин не мог даже предположить, что ему там придется заняться скифским царем Пилуром и его короной.
Между тем в Эосе, который так заинтересовал Тургина, многое оказалось связанным с этими давними событиями. И Павел Александрович немало часов просиживал в южноморских библиотеках и архивах, листая археологические отчеты Общества любителей древностей, роясь в дореволюционных комплектах местных газет, где часто мелькало набранное крупным шрифтом объявление:
Торговый дом
Ганс Нигофф
в Южноморске
Морская улица, № 26
телефон 20—28
Оптовая торговля зерном
...Ганс Карлович Нигофф поселился в Южноморске в конце прошлого столетия.
Единственный отпрыск богатого бременского мукомола и акционер фирмы Ханке и К°, он давно смекнул, какие выгоды сулит ему торговля на юге России.
Хитрый, энергичный, отнюдь не щепетильный в выборе средств для достижения цели, Нигофф за одно десятилетие стал крупнейшим экспортером пшеницы и ежегодно отправлял в Бремен, Гамбург и другие порты сотни тысяч пудов зерна.
Он вел большие дела с первыми помещиками Таврии — Фальцфейном, графом Мордвиновым, но не гнушался скупать зерно и у крестьян Терновки, Голой Балки и других окрестных сел.
С тех тор как Нигофф стал владельцем двух южноморских мельниц и построил крупорушку, эти села почувствовали, как их все больше сжимает его обросшая рыжеватым волосом короткопалая рука со старинным перстнем.
Приехав в Южноморск с капиталом в пятьдесят тысяч рублей. Нигофф уже в 1911 году был миллионером. Ему принадлежал один из красивейших особняков, вход в который охраняли два мраморных льва, присевших на задние лапы, словно перед прыжком.
По городу ходили разные слухи о том, в какую баснословную сумму обошелся Нигоффу его новый особняк на Морской улице. И только очень немногие знали, что содержимое огромного кабинета Ганса Карловича стоит не меньше этой белой виллы.
Еще в те годы, когда Нигофф не был главой торгового дома, в котором служили управляющие, приказчики, агенты, а сам, в грубом сюртуке с пятнами мучной пыли, ходил по подворью своей первой мельницы, произошел такой случай. К нему подошел щупленький терновский мужичок, привезший зерно, отозвал в сторону и попросил принять в уплату за помол дорогую старобытную вещь. Нигофф недоверчиво посмотрел на просителя, одето: в заплатанную свитку. Но тот из грязного латаного мешка вынул небольшую вазу. Луч солнца тотчас заиграл на ее блестящей чернолаковой поверхности, и немец увидел изображение обнаженной женщины, держащей лошадь под уздцы.
Ваза понравилась Гансу Карловичу. Правда, у него шевельнулась мысль, как бы не продешевить. Каково же было удивление зерноторговца, когда спустя несколько дней заезжий коммерсант из Генуи предложил ему за эту вазу весьма солидную сумму.
Так состоялось первое знакомство Ганса Карловича Нигоффа с сокровищами древнего греческого города Эоса, остатки которого вот уже пятнадцать веков лежали под землей в тридцати километрах от Южноморска.
Эта земли вместе с соседним селом Терновкой, как нам известно, принадлежала графике Шереметьевской.
Взбалмошная, алчная старуха и слушать не хотела, когда ее просили разрешить раскопки древнего Эоса.
На стороне графини был закон. И всякий раз, когда к южноморскому губернатору являлись с просьбами ученые, старый вельможа из рода Нарышкиных, слывший покровителем наук и искусств, театрально разводил руками. Затем, взяв пухлый десятый том «Свода законов Российской империи», он раскрывал его на знакомой четыреста тридцатой странице и, поправляя пенсне в золотой оправе, провозглашал:
«Клад принадлежит владельцу земли и без позволения его не только частными лицами, но и местным начальством отыскиваем быть не может...».
Между Петербургом и Южноморском шла бесконечная и бесплодная переписка.
А тем временем по приказу графини, одержимой жаждой обратить в звонкую монету подземные сокровища, дворовые люди, забросив хозяйство, вооружившись лопатой да заступом, изрыли всю землю шурфами, траншеями. День и ночь искали золотую Ольгу. Верили старой легенде, будто здесь, под землей, где-то спрятана вся из червонного золота колесница с четверкой лошадей, на которой восседает царица Ольга.
Графиню по ночам мучили кошмары. Был слух, что терновские мужики ищут колесницу под водой, затопившей прибрежные кварталы древнего Эоса. И Шереметьевской часто снилось, как, покраснев от натуги, бородачи в постолах волокут мимо ее окон золотую квадригу.
Искали Ольгу. Искали золото. Но лишь изредка попадались золотые узорчатые бляшки, браслеты, кольца и еще реже — миниатюрные монеты с гербом города Эоса в виде бегущего оленя.
Под торопливыми ударами лопат и заступов золотоискателей гибли, разлетались в куски сотни ценных античных вещей.
Из мрамора разбитых древних колонн, капителей, карнизов в огромных ямах выжигали известь. А неподалеку, на главной усадьбе, из мраморного саркофага поили выездных лошадей графини. Кони ударяли копытами о крышку саркофага. Она лежала на земле, и сквозь поросли мха еще можно было различить изображение сцены прощания с умершим.
Старухе Шереметьевской не давало покоя, что некрополь — кладбище Эоса — расположен за границами ее владений. Это была уже земля терновских крестьян, испокон веков называвшаяся урочищем Ста могил, хотя курганов здесь во много раз больше. Под древними насыпями лежали наибольшие ценности, прельщавшие охотников за кладами.
Потеряв надежду увеличить жалкий надел, купить тягло, свести в хозяйстве концы с концами, иные терновские мужики стали искать свое счастье под курганами некрополя. До боли в глазах вглядывались они в ночную степь — не видно ли на курганах бродячих огоньков. Старики говорили: это клад дает о себе знать, огоньком выходя наружу.
Выбирая ночи потемнее, прячась друг от друга, искатели кладов прорывали сквозь насыпь слежалой земли почти вертикальный ход. Лишь немногим удавалось ползком по узкой норе пробраться в земляной склеп или продолбить вход в каменную усыпальницу. Бывало и так: забравшись в гробницу, дрожа от страха, курганщик обнаруживал, что он уже здесь не первый. Тогда он судорожно раскидывал кости скелета, при тусклом свете огарка казавшиеся совсем желтыми, и шарил в надежде — не осталось ли чего-нибудь и на его долю.
На всю Терновку едва набралось бы с десяток удачливых кладоискателей, «счастливчиков», как их звали в народе. Но зато среди этих десяти были знаменитости — Захар Хомяк, дед Михайло и Трофим Куцый, которые только и занимались грабежом древних могил, сколотив на этом немалую деньгу. Тонким трехаршинным щупом достав землю из могилы и растерев ее между пальцев, они безошибочно определяли, стоит ли копать погребенье.
Не было более заклятых врагов и соперников, чем эти трое.
Дед Михайло лет тридцать рыскал по могилам. В последние годы старик стал сдавать. Физически он был еще крепок, но его все больше преследовала боязнь обвала и гибели в норе. И вот однажды дед Михайло пропал. О его исчезновении разное толковали: кто предполагал смерть в склепе, кто, вспомнив старую поговорку «клад найдешь, да домой не придешь», говорил, что деда ограбили и убили по дороге из Южноморска, где он обычно сбывал свои находки.
Потом до Терновки докатился слух: старик жив, здоров и купил каменный дом под Херсоном. В окрестных селах уже были случаи, когда неожиданно разбогатевший курганщик покидал родные места, чтобы поселиться там, где его не знали.
Захар Хомяк скрежетал зубами от зависти. Он давно вынашивал мечту уйти из Терновки — и не мог. Почти вся его выручка от продажи древностей оставалась в южноморских трактирах да кабаках.
В свои сорок лет Захар Корнеевич выглядел старым, хотя по-прежнему крепка была рука и зорок глаз.
Трофим Куцый был намного моложе. Недостаток опыта он с лихвой возмещал волчьей хваткой, упорством и железным здоровьем. О нем рассказывали такую историю.
Однажды ливень застиг Трофима в камере склепа. В гробницу хлынул поток воды и размыл прорытый ход. Единственный путь на поверхность был заказан. Куцый двое суток просидел по горло в воде. Вокруг плавали кости размытого скелета — позвонки, ребра, фаланги пальцев. Окажись в его положении какой-нибудь другой терновский искатель кладов, он бы трижды умер от страха, ежесекундно ожидая обвала сотен пудов подмытой глины.
Не таков был молодой Куцый. На третьи сутки он выбрался из склепа да еще вынес бронзовое зеркало с рукояткой, украшенной фигурой барса, и ожерелье редкой работы, которые неплохо сбыл Гансу Карловичу Нигоффу.
Заезжий генуэзский хлеботорговец, купивший у Нигоффа вазу с амазонкой, даже не мог предположить, какую он сыграл роль в жизни Ганса Карловича. До его приезда все познания мукомола в области древней истории и археологии не простирались дальше учебника для гимназий.
Но уже на третий день после отъезда генуэзца Нигоффа можно было увидеть в доме человека, который собрал богатую библиотеку по истории Южноморского края начиная с тех лет, когда здесь побывал «отец истории» Геродот, и редкую коллекцию античных монет.
Тарас Иванович, бывший учитель истории местной гимназии, бобыль и неудачник, нашел единственную радость жизни в занятиях краеведением.
Дождь был первым союзником Тараса Ивановича. Как только клубящиеся тучи закрывали небо, он собирался в дорогу. На попутной подводе, а то и пешком старый учитель отправлялся в Терновку.
По балкам и оврагам еще бежали к морю мутные илистые потоки, а Тарас Иванович, вооруженный палкой, в сопровождении оравы босоногих мальчишек уже искал в песке и вязкой глине вымытые дождем древние монеты. Он редко возвращался с пустыми руками.
Самое интересное происходило дома. Нумизмат священнодействовал. На столе, подоконнике, на стульях — всюду стояли блюдца со слабым раствором серной кислоты. В каждом лежало по монете. Из-под зеленой пленки все больше проступала древняя бронза. Нужно было огромное терпение, чтобы заостренной спичкой соскоблить сотни зеленых точек, которые не взяла кислота. Только тогда открывалась чеканка монеты...
Главное богатство коллекции Тараса Ивановича, содержавшей афинские оболы, римские динарии, персидские дарики, серебряные драхмы, медные ассы, составляли монеты Эоса за тысячу лет его существования.
Варварское истребление памятников древнего Эоса было личной трагедией Тараса Ивановича. Наивный и доверчивый, он поначалу пробовал воздействовать на Шереметьевскую убеждениями. Старик не был сразу изгнан только потому, что графиня рассчитывала выудить у него какие-нибудь сведения о золотой Ольге. Наконец, поняв, с кем он имеет дело, тихий и застенчивый учитель гимназии бросил дерзкий вызов всесильной графине. Теперь он метал в ее адрес громы и молнии. Не только на заседаниях местного Общества любителей старины, но даже на своих уроках, обличая дикость и невежество Шереметьевской, он называл ее «Геростратом в юбке».
Губернатор уже отказывался его принимать. Тарас Иванович дважды побывал в Петербурге. И здесь, как и в Южноморске, на столе высоких сановников появлялся все тот же том «Свода законов Российской империи».
Упорство и ожесточение, с которыми учитель истории защищал древние камни Эоса, ускорили его отставку. Выйдя в отставку, он перебивался с хлеба на воду, а всю свою пенсию тратил на приобретение новых книг и коллекцию.
По ночам Тарас Иванович писал книгу, которую назвал «Друзья и враги Эоса». Не надеясь при жизни быть свидетелем научных раскопок Эоса, старик на пороге нового века завещал потомкам беречь свидетельство того, как человек из тьмы веков стал подниматься по лестнице прогресса и цивилизации.
Знакомство Нигоффа с Тарасом Ивановичем произошло в самые трудные дни одинокой жизни бывшего учителя истории. Хитрый коммерсант, то выражая деланное возмущение кощунством Шереметьевской, то восхищаясь упорством Тараса Ивановича, то обещая любой ценой издать его книгу, сумел расположить к себе старика.
Тарас Иванович принял за чистую монету интерес Нигоффа к древностям Эоса. Уставший, больной, он часами рассказывал любознательному зерноторговцу историю Эоса, давал ему книги, альбомы древностей, учил определять античные вещи по качеству лака, рисунку и форме сосудов.
Старый учитель, которому было все труднее двигаться, долго не знал, как его последний ученик пользуется приобретенными знаниями. С некоторых пор бричку южноморского зерноторговца и мукомола нередко можно было видеть в имении Шереметьевской и еще чаше — по соседству, в Терновке.
Теперь многое из того, что добывали терновские «счастливчики», попадало в цепкие руки Ганса Карловича. Хомяк и Куцый имели дело только с ним. Человек с размахом, Нигофф уже на второй год своего увлечения древностями связался с Берлинским королевским музеем, императорским Эрмитажем, Лувром, и вскоре глава торгового дома Ганс Нигофф прослыл знатоком и поставщиком античных вещей.
Подсчитав свои барыши за 1907 год, Ганс Карлович увидел, что пятую часть всех прибылей принесли эосские древности. С этим балансом прямо связано то, что произошло дальше.
Выдался неурожайный год. Разыгрывая благодетеля, Нигофф продал терновским мужикам зерно под будущий урожай. Но, как всегда, большая беда не ходит одна. В новом году поля почернели, будто после пожара. И тут появился в Терновке Ганс Карлович. Он не требовал уплаты долгов, не кричал, не грозил. Нет! Он входил в бедственное положение людей, которых ждет голод. Сочувствуя, он предложил такой выход: пусть должники уплатят за зерно древними вещами.
Половина села вышла копать могилы.
Над степью повис раскаленный, будто спрессованный воздух. Земля превратилась в камень, до боли обжигавший босые ступни. Пересохшая желтая трава была ломкой. Люди смотрели себе под ноги, чтобы не попасть в широкие трещины, разбежавшиеся по грунту.
Лопаты не брали землю. Первые штыки делали заступом, киркой. Солнце стояло мутно-багровым шаром. Казалось, пахнет гарью. Дул жаркий ветер, и маленькие смерчи клубились над каждой отверстой ямой.
Непрерывно хотелось пить, но вода в глиняных крынках, казалось, вот-вот закипит. На спинах землекопов, разъедая кожу, выступала соль. И люди, углубившись в землю, ложились на нее, чтобы хоть немного охладить тело.
На ночь никто не уходил в село. Живые охраняли могилы мертвых, на дне которых люди надеялись найти спасение.
Так продолжалось несколько дней.
Бог весть откуда полуживой, давно не выходивший из дому Тарас Иванович прослышал о происходящем в урочище Ста могил. Нанятый извозчик привез его вовремя.
Ганс Карлович тут же, в степи, принимал находки и диктовал приказчику, державшему список должников, во что он ценит каждую вещь.
Никем не замеченный, с трудом передвигая ноги, Тарас Иванович появился у палатки Нигоффа. Еще минута, и впервые в жизни старый учитель ударил бы человека. Но у него не стало сил занести суковатую палку.
Задыхаясь, хрипя, он едва добрался до пролетки...
Свою библиотеку и коллекцию Тарас Иванович завещал местному музею. Однако и после его смерти античный отдел Южноморского музея уступал собранию древностей, которым обладал Нигофф. Теперь он заключал сделки не только на хлебных ярмарках и биржах, но и на международных аукционах в Берлине, Париже, Касселе, где с молотка продавались памятники культуры древних эллинов и римлян.
Лучшие вещи Ганс Карлович не выпускал из рук, особенно с той поры, как построил виллу на Морской.
Вдоль стен его огромного кабинета на втором этаже стояли стеклянные шкафы, где хранились расписные сосуды с изображениями богов и смертных, статуэтки из обожженной глины, мрамора, изделия из бронзы и даже золота. Между шкафами и стеклянными горками висели окантованные фотографии проданных вещей.
Добротная старинная мебель и бюро с перламутровой инкрустацией работы знаменитого дворцового мастера времен Людовика XVI делали кабинет еще более похожим на зал солидного музея.
Это впечатление нарушали толстый ковер во весь пол, стоявшая в углу у окна купеческая конторка со счетами, гроссбухом и портрет хозяина, человека с пухлым лицом, полного, тяжеловесного, в сюртуке и жилете, из карманчика которого свешивалась цепочка часов с брелоком в виде желудя.
Майским утром 1913 года хозяин этого кабинета стоял у конторки и, выписывая на листке бумаги столбик цифр, думал, насколько выгодна ему сделка, предложенная гамбургской мукомольной фирмой. Изредка, отвлекаясь от своих подсчетов, Нигофф взглядывал на огромного пса, спокойно лежавшего у кресла. Рекс круглые сутки стерег кабинет, и в отсутствие Ганса Карловича никто, даже домашние, не мог сюда войти.
Нигофф заметил, как собака насторожилась и повела ушами. По лестнице кто-то поднимался.
— Ганс Карлович, вас там Хомяк дожидается, — сказал лакей. — Видать, что-то принес...
— Зови.
На пороге комнаты появился небольшого роста рыжеватый человек с испитым, помятым лицом. Еще от двери он стал угодливо кланяться:
— Гансу Карлычу наше нижайшее... Как здоровьице?
— Ничего, в могилу еще не собираюсь, — ответил Нигофф, не поднимая головы от бумаг.
Хомяк подобострастно захихикал, и при этом его хитрые, вороватые, бегающие глазки сделались еще меньше.
— Ну, давай что принес, — стараясь казаться безразличным, проговорил Нигофф. — Опять какую-нибудь терракоту?
— Э-э!.. Ганс Карлыч, разве вам на меня обижаться?
Хомяк приблизился к стене и показал пальцем на фотографию килика на высокой ножке с изображением оленя, двадцать пять веков назад сделанного афинским мастером.
— Кто принес? Хомяк... Шесть аршин копал.
Боязливо взглянув на собаку, Захар прошел вдоль длинного стеклянного шкафа и, тыча пальцем в толстое стекло, повторял:
— А это?.. А это?..
— Хватит тебя старое вспоминать. Вон, гляди, что мне Куцый позавчера доставил.
Нигофф взял с полки кратер для смешивания вина с водой. Сосуд походил на перевернутый колокол. Тысячелетия будто не коснулись его блестящей поверхности, на которой неизвестный художник изобразил Геракла, отрывающего Антея от земли.
Глаза Хомяка загорелись и тотчас погасли. Он осторожно щелкнул по вазе желтым выпуклым ногтем. Раздался чистый звон.
— Хорош... Видать, богатая была могила... Но противу того, что я принес, и гроша не стоит. Далеко Куцему до зайца...
— Цену набиваешь? Показывай!.. Что там? Ваза?
— Не-е-ет... — протянул Хомяк.
— Браслет? — спросил Нигофф все тем же равнодушным тоном.
— Федот, да не тот...
Хомяк достал из котомки какой-то сверток, стал его разворачивать. Нигофф брезгливо следил за тем, как он бросил на ковер сначала домотканую рубаху, потом рушник с красным петухом. В руках у Хомяка теперь была плотная картонная коробка из-под шляпы. Он понес ее к конторке, за которой стоял Нигофф, открыл и вынул широкий, темновато-красного оттенка золотой обруч. По верхнему его краю мчались олени, их преследовали львы, стреляющие из луков.
Нигофф, при всем умении владеть собой, не смог сдержать волнения.
— Корона?! — с изумлением воскликнул он.
— Тут надпись есть, — торжествующе сказал Хомяк.
Нигофф, схватив тиару, метнулся к окну и, повернув ее, прочитал:
— Пилур...
Рекс больше не лежал у конторки. Его коврик перенесли к сейфу. Толстая дверца стального шкафа в стене кабинета была надежно заперта, но Нигофф спал плохо.
Южноморский зерноторговец и мукомол, став владельцем золотой тиары Пилура, потерял покой. Суеверного коммерсанта преследовали рассказы Тараса Ивановича. Покойный учитель истории поведал ему народное поверье о том, что всех обладателей крупнейших сокровищ ждет несчастье. По его словам, восемнадцать государей Индостана, владевших величайшим алмазом «Коинур», погибли не своей смертью.
Нигофф просыпался в холодном поту. Шаркая ночными туфлями, воровато оглядываясь в собственном доме, он подходил к дверям кабинета, и только прерывистое дыхание Рекса успокаивало его.
Так продолжалось несколько дней. В начале июня Ганс Карлович выехал в Петербург.
В то лето в русской столице гостил один из крупнейших американских финансистов мистер Пирпонт Дюран. С берегов Гудзона на берега Невы его привели биржевые операции и сделки с банками Российской империи.
Но, по горло занятый официальными приемами, деловыми встречами и конфиденциальными разговорами в тиши роскошного номера «Европейской гостиницы», мистер Дюран находил время и для поисков редчайших произведений искусств, предметов старины, которыми так сказочно богата Северная Пальмира. Как-то утром, просматривая корреспонденцию, он увидел конверт с фирменной маркой известного парижского антиквара.
...В полдень, сев в щегольской экипаж на дутых шинах, секретарь Дюрана велел отвезти себя к магазину Фельже. Лихач даже не спросил адреса.
На многолюдной петербургской улице находился полумагазин-полуконтора с огромными зеркальными витринами по обе стороны двери, на которых было написано:
«А. Ф. Фельже. Предметы искусства и художественной старины».
Стены длинного зала магазина были сплошь увешаны картинами, французскими гобеленами, персидскими коврами. На подставках стояли скульптуры, и несколько мраморных Вольтеров с язвительной улыбкой глядели друг на друга. В шкафах за стеклом лежали изделия из слоновой кости, фарфор, античная керамика, эмали, старинный итальянский фаянс и даже древняя мозаика.
По магазину прохаживались франтоватые приказчики с лихо закрученными кверху усиками, всем своим видом показывая, что они не торговые люди, а близки служению музам.
Как только молодой иностранец переступил порог магазина, рядом с ним вырос старший приказчик. Он тотчас проводил американца в конец длинного зала, где за стеклянной перегородкой в старинном кресле восседал сам Альфонс Францевич Фельже.
Это был сухонький, маленький, профессорского вида старичок, аккуратно и скромно одетый. Он вежливо поклонился вошедшему.
Молодой иностранец, держа в руках словарь, сказал:
— Меня посылал ваш коллега... Шеф антиквариат... отель Друо. Пари...
Фельже, предложив гостю сесть, взял протянутое им письмо и быстро пробежал его. Письмо было короткое. Улыбнувшись, однако без всякого заискивания, Альфонс Францевич с достоинством произнес:
— Рад считать своим новым клиентом знаменитого финансиста Нового света мистера Пирпонта Дюрана. Насколько я понял, речь идет о золотой тиаре скифского царя. Да, эта редкая вещь! После южноафриканского алмаза «Эксельсиор» в 971 карат это самая интересная находка за двадцать последних лет.
Секретарь Дюрана, вытянув шею, напряженно слушал, чтобы ничего не упустить из рассказа Фельже. Уловив, в чем дело, он нетерпеливо спросил:
— Купил Эрмитаж?
— Нет, дорого.
— Вопрос деньги для шеф не играйт роль. Где вещь?
— К сожалению, вы опоздали на неделю. Корону увезли в Берлин.
Неудача в Петербурге даже обрадовала Нигоффа. После того как министерство двора не дало императорскому Эрмитажу денег для покупки тиары Пилура, Ганс Карлович считал, что у него развязаны руки.
Ему, торговавшему русским хлебом, не хотелось попасть в немилость. Теперь без всякой боязни быть обвиненным в том, что он вывез из России сокровище, Ганс Карлович открывал массивную дубовую дверь с тяжелым резным орнаментом в готическом стиле.
Кабинет директора королевских берлинских музеев был уставлен громоздкой, давящей мебелью. То тут, то там висели тевтонские доспехи, шлемы и панцири, скрещенные мечи. Из тусклой золоченой рамы над письменным столом глядел Вильгельм II, в каске, опирающийся на эфес сабли. В одном углу громоздился большой бюст рыжебородого Фридриха Барбароссы, в другом скелет человека стоял на подставке с табличкой:
«Я был таким, как ты, ты будешь таким, как я».
Директор музеев вел разговор с Нигоффом выйдя из-за стола:
— Могу вас обрадовать, герр Нигофф, император высочайше разрешил купить тиару. Сегодня будет назначена экспертиза ученых. Профессор археологии Якоб Регль и его коллеги должны подтвердить подлинность тиары. Простите, одну минуту...
Он подошел к телефону и снял трубку:
— Сорок восемь двадцать два.
...В то же мгновенье в небольшом особняке на Фридрихштрассе раздался телефонный звонок. Никто не подходил к аппарату. В доме не было никого, кроме хозяина — профессора Регля, а он, раскуривая сигару, покачивался в кресле-качалке, увлеченный спором со своим гостем, шагавшим по кабинету из угла в угол.
С молодым русским археологом Лаврентьевым профессор Регль познакомился несколько лет назад, на раскопках афинского акрополя. Когда начались работы в Эосе, которые вел Лаврентьев, профессор искренне сожалел, что из-за болезни не может отправиться в район Южноморска. Но он пристально следил за археологическими розысками в Эосе.
Немец очень обрадовался визиту Лаврентьева, заехавшего по дороге из Парижа в Берлин, чтобы несколько дней поработать в этнографическом музее.
Однако, если бы сейчас в кабинете Регля присутствовал кто-нибудь третий, он бы решил, что, начавшись с радостных приветствий, встреча хозяина с гостем кончится полным разрывом.
Явно волнуясь, не замечая, что погасла сигара, профессор Регль говорил:
— Вы мой желанный гость, но интересы науки превыше законов гостеприимства. Я должен заявить вам, дорогой коллега, вы копаете Эос с закрытыми глазами. Вы находите там чудеса эллинского гения и не хотите снять перед ними шляпу.
— Нет, герр профессор, это совсем не так. — Лаврентьев стал прямо против кресла-качалки. — Вместе с вашим великим Винкельманом я готов плакать от восторга при виде творений эллинского искусства...
Регль саркастически улыбнулся:
— Плакать — и отрицать, что греки принесли культуру в Эос и другие колонии.
— Разве я отрицаю! — уже едва сдерживая себя, воскликнул Сергей Иванович. — Но, копая Эос, я хочу установить, что заставляло древних эллинов покидать родные места, рискуя жизнью плыть за море и поселяться на чужих берегах. Что вы на это ответите, дорогой профессор? Как говорил Шиллер, der langen Rede kurzer Sinn[28].
— Извольте. — Регль наконец раскурил сигару. — Национальное честолюбие эллинов.
— Общие слова, — буркнул Лаврентьев.
— Могу расшифровать... Священная миссия верных служителей культа Аполлона. Новизна мест... Радость удач... Неистощимое стремление проникать вдаль, втягивать в орбиту эллинского мира далекие берега с неведомым населением...
Лаврентьев досадливо поморщился:
— Я был бы смешон, отрицая духовные факторы. Но не это причины. Эллины шли за зерном и мясом, за рыбой и рабами. И они получали их в Эосе в обмен на свои товары. Значит, скифское общество уже было зрелым. Воленс-ноленс, перед судом истории действительны только факты. И то, что я нахожу и Эосе, меня еще раз убеждает — вы заблуждаетесь, мой уважаемый оппонент.
— К счастью, я в хорошей компании: Рашетт... Мейер... Курциус... Светила науки.
— К сожалению, — уже совершенно спокойно отвечал Сергей Иванович, — эти светила писали о давней греческой колонизации, а имели в виду оправдание современной.
— Нет, дорогой мой гость, — замахал рукой Регль, — это уже не наука, а политика. Увольте! Никогда ею не занимался.
Лаврентьев собрался возразить, но ему помешал настойчивый звонок телефона. На этот раз он был услышан. Профессор извинился и вышел в соседнюю комнату.
Вскоре он появился на пороге кабинета, держа трубку на длинном шнуре и продолжая разговор.
— Более удобный случай трудно найти. У меня теперь в гостях наш русский коллега Лаврентьев, большой знаток античных и скифских памятников. Надеюсь, он не откажется от участия в экспертизе. Герр директор, завтра мы у вас будем.
Повесив трубку. Регль немного помолчал и, предвкушая эффект от сообщения, которое он сейчас сделает, обратился к Лаврентьеву:
— Дорогой друг, я узнал сейчас необычайную новость. Наш королевский музей приобретает тиару Пилура.
Лаврентьев вскочил:
— Как Пилура? Откуда?
— Представьте себе, она найдена на юге России.
— А попала в Берлин?
— Герр Лаврентьев, не все ли равно, где хранится находка?
— Не все равно, — резко ответил Лаврентьев. — Как ученый я, конечно, очень рад находке, но как русский человек — глубоко огорчен.
В петербургских парках смолкали соловьи. Наступало летнее затишье птиц. На жасминных кустах набухали почки. Воздух, казалось, был настоен на душистой ночной фиалке. Но вечера еще были прохладные. С залива на город наползал июньский туман.
Мистер Пирпонт Дюран страдал от насморка. На прием к германскому послу графу Пурталесу он взял с собой пузырек с нюхательной солью.
Над зданием посольства по случаю двадцатипятилетия восшествия на престол Вильгельма II, короля прусского и императора германского, были подняты флаги.
Пурталес, только что принявший поздравления послов и дипломатов, улучил время для разговора с нью-йоркским банкиром, собиравшимся в Берлин. Они уединились в углу гостиной.
Посол, рассыпаясь в любезностях, осторожно пытался выведать, доволен ли мистер Дюран поездкой в русскую столицу, каковы ее результаты. Банкир был не менее любезен, но все больше жаловался на июньские туманы, холод, на свой насморк и, словно в подтверждение, то и дело доставал из жилета пузырек с солью.
Граф, досадуя, подумал, что для депеши в Берлин из этого разговора вряд ли что-нибудь пригодится. Не станет же он сообщать, что американец как бы между прочим, но дважды спросил его — не знает ли посол, за сколько куплена в Берлине тиара царя Пилура.
На банкет Дюран не остался: нужно было собираться в дорогу.
Из Петербурга банкир увозил несколько редких вещей. Но он надеялся, что главное приобретение впереди. Американец ехал по горячим следам, которые, начинаясь от магазина петербургского антиквара Альфонса Францевича Фельже, вели в германскую столицу.
В Берлине уже отшумели вильгельмовские дни. Кое-где еще виднелись флаги. Правда, и в дни торжеств их висело немного. Принарядился центр, а трудовой Берлин имел свой обычный вид. Праздник был явно не на его улице.
Официальный Берлин еще вспоминал, как пятьсот автомобилистов из имперского клуба продефилировали перед монаршей четой, как семь тысяч бюргерских детей пропели серенаду Вильгельму, а шесть тысяч буршей с горящими факелами прошли мимо окон королевского замка, как рейхстаг стоя слушал юбилейную речь своего президента Кемпфа. Но другие заботы уже занимали и рейхстаг, и министров, и самого Вильгельма.
В сейфах немецкого генерального штаба хранились готовые планы военных операций, а в ящике вильгельмовского стола уже лежал законопроект об образовании золотого и серебряного запаса в двести сорок миллионов марок для усиления германского имперского военного фонда.
Дюран сам не знал, как вовремя приехал он в германскую столицу. Для него не были новостью планы Тройственного союза, но в Европе он воочию убедился, что пружина германской военной машины заведена до предела. В Берлине американского финансиста осаждали репортеры. Их интересовало все — с кем из деловых людей, банкиров, промышленников он встретится и что думает о балканской войне, какие сигары он курит и какая погода в Петербурге, его мнение о недавнем перелете Брен де Жона из Парижа в Петербург и цвет любимого галстука банкира.
Мистер Дюран разочаровал репортеров. Он заявил, что приехал в Берлин как турист, коллекционер и любитель предметов старины.
С приездом нью-йоркского финансиста в конторах берлинских антикваров и в квартирах владельцев частных собраний и коллекций замелькала высокая фигура изящного секретаря мистера Дюрана. Уже на второе утро он смог доложить шефу обстоятельства недавней покупки короны Пилура.
...В тот день американский посол устраивал прощальный прием в честь депутации своих соотечественников, приезжавших на вильгельмовские торжества.
Едва Дюран появился в зале, его увел человек с посольской лентой.
Секретаря Дюрана подхватил знакомый журналист, представлявший в Берлине одну из самых влиятельных нью-йоркских газет. Проходя мимо огромного, во всю стену, зеркала, молодые люди задержали шаг.
— Кто этот старец? — Секретарь Дюрана вытянул шею в сторону проходившего мимо человека лет шестидесяти, с лицом спокойным, надменным и застывшим, точно маска.
— Смею уверить, каждый ваш шаг в Берлине, и не только в Берлине, известен этому старику. Это граф Иоахим фон Бедель. — Журналист наклонился почти к самому уху гостя: — Германская секретная служба...
Они ходили по залам, разглядывая танцующих, беседующих.
— Интересно, чем это ваш шеф так увлек личного секретаря императора, — сказал журналист, показывая глазами на двух собеседников, сидящих друг против друга в креслах.
Было очень жарко, и гости все охотнее выходили на открытую галерею, уставленную пальмами, спускались в сад...
По аллее сада, взяв спутника под руку, граф Иоахим фон Бедель прогуливался с секретарем императора. Только старые липы слыхали их тихий разговор. Речь шла о военных законопроектах, которые рейхстаг должен принять в ближайшие дни.
— Двести сорок миллионов марок — это минимум, — сказал фон Бедель.
— Кстати, граф, только что мистер Дюран изъявил желание перекупить у нас тиару Пилура. Он сказал, что не остановится перед любой суммой.
— Над этим стоит подумать, особенно в связи с предстоящим голосованием. Если тиара может нам окупить вооружение хота бы еще одного полка... — Граф фон Бедель не договорил. В аллее показались люди...
...В свое время много шума наделала продажа бриллиантов французской короны. На аукцион 1892 года в Париж съехались сотни коллекционеров и ювелиров со всех концов света. Министры, депутаты и журналисты теснились на эстраде переполненного аукционного зала.
После парижского аукцион, с которого продавалась корона Пилура, был одним из самых больших за последние двадцать лет. Однако он прошел очень тихо, без всякой рекламы.
В третий раз опустилась рука, зажавшая в толстых пальцах деревянный молоток, и раздался бесстрастный, глухой голос:
— Тиара Пилура приобретена мистером Дюраном...
...Павел Александрович Тургин задумывался, не слишком ли он увлекся давней историей о короне Пилура. Но чем больше у него было материалов, тем меньше оставалось места для сомнений. И он предпринимал все новые и новые поиски.
Так однажды, развернув комплект «Южноморской копейки» за 1913 год, Тургин среди отчетов о военных действиях, вспышках холеры, заседаниях Думы, сообщениях о выходе в свет книги «Сто советов, как разбогатеть» и новинки синематографа «Поимка фальшивомонетчиков» увидел заметку на второй полосе. Она называлась «Загадочная корона»...
Ровно за сорок два года до этого июльского дня, когда старый номер «Южноморской копейки» попал на глаза Тургину, в Берлине, на Вильгельмштрассе, чиновник германской секретной службы положил перед графом Иоахимом фон Беделем тот же номер южноморской газеты. На второй полосе толстым синим карандашом была аккуратно очерчена заметка на две колонки.
— Донесение нашего консула из Южноморска, — сказал чиновник. — Сомнения в подлинности тиары Пилура.
— Что такое? — гневно поднял брови фон Бедель.
— Вот перевод.
Чиновник положил рядом с газетой два скрепленных листка машинописи. Бедель читал, подчеркивая карандашом отдельные строки:
«...Некоторые южноморские знатоки и любители древности высказывают сомнение в подлинности нашумевшей в последнее время короны Пилура, которая продана за баснословные деньги. Поражает, что, кроме короны, до сих пор не обнаружены другие вещественные следы пребывания Пилура на нашем юге, где эта корона была найдена.
И вдруг да окажется, подумали мы, что эту корону сделали не древние мастера, а какой-нибудь наш южноморский ювелир...»
— Этого еще не хватало! — зло бросил Бедель. — Нигофф у нас на учете?
— Да, ваше сиятельство, еще со времени переезда в Россию. Вот его карточка. Он в резерве.
— Как с ним связаться?
— Через торговый дом «Ханке и К°».
— Надо его срочно вызвать...
И вот Нигофф, перепуганный и жалкий, стоит перед графом Беделем, который толстым цветным карандашом постукивает по газетному листу.
— Может, воды вам предложить? — язвительно говорит Бедель совершенно растерявшемуся Нигоффу. — Ну, продолжайте, я слушаю. Садитесь.
Нигофф опустился на край стула и, не в силах овладеть собой, залепетал:
— Ваше сиятельство, этот человек раскопал сотни древних могил. Его вещи у нас в Берлине, в Лувре, в Эрмитаже... Я уверен... корону он выкопал. Потом экспертиза ученых... Сам Регль...
— Хватит! — оборвал его граф. — Подлинная это тиара или фальшивая, меня не интересует. Запомните только: малейший скандал с короной будет стоить вам головы. Делайте сами все, что нужно.
Ганс Карлович хорошо знал, что граф Бедель человек слова, и по дороге из Берлина в Южноморск одна неотступная мысль буравила его мозг.
За четверо суток пути он так ничего и не придумал. Совершенно разбитый, подавленный, сел он в экипаж, который должен был везти его с вокзала на Морскую. И вдруг вывеска трактира «Счастливый якорь» натолкнула Нигоффа на простую мысль.
...Уже на следующий день он сидел с Хомяком в отдельном кабинете «Якоря».
Официант не раз стремительно сбегал по лестнице.
— Еще полдюжины Гансу Карловичу! Сегодня немец вовсю гуляет... Магарыч поставил...
Стол, за которым сидели изрядно охмелевший Хомяк и Нигофф, делавший вид, что он тоже пьян, был уставлен бутылками, закусками. А официант то и дело бегал вверх и вниз, неся всё новые блюда.
— Пей, Хомяк, пей! — хлопая его по плечу, кричал Нигофф. — Я плачу́... Все плачу́.
— Ганс Карлыч, после короны и я заплатить могу. — Маленькие посоловевшие глаза Хомяка превратились в узенькие щелочки.
— За новую корону, — предлагал немец, подливая ему водки в стакан.
— Э... э... Такое счастье раз в жизни бывает.
— Я бы вдвое дал! — разошелся Нигофф, салфеткой вытирая мокрое, раскрасневшееся лицо.
— Где же ее... взять? — заплетающимся языком, делая большие паузы, спрашивал все более пьянеющий Хомяк.
— Искать и выкопать.
— Да разве такое выкопаешь?..
Нигофф насторожился и, чувствуя, что нужные ему слова уже висят у Захара на кончике языка, заговорил почти над самым ухом собутыльника:
— Втрое дам, вчетверо! — И он хлопнул тяжелой волосатой ладонью по краешку стола, который только и был свободен.
— Умер человек... А какой золотой мастер!.. — плачущим голосом вдруг проговорил совершенно пьяный Хомяк.
Нигофф вскочил, схватил Хомяка за плечи, начал трясти:
— Кто умер, кто?
На круглом животе Ганса Карловича, распиравшем черный жилет, золотой желудь запрыгал так, будто брелок вот-вот оторвется от цепочки.
— Я ничего не сказал... — еле ворочая языком, прошептал Хомяк.
Ганс Карлович отпустил его, и Хомяк повалился на стол. Сшибая стаканы, рюмки, упала бутылка, и со стола полилось вино...
В то время как журналист Тургин был занят делами полувековой давности, полковник Троян шел по следам недавних событий.
Поздним летним вечером 1955 года Троян сидел за рулем машины, которая медленно сворачивала с центральной улицы Южноморска.
Вдоль ограды городского сквера, откуда доносились приглушенные голоса, тихий смех и мягкий плеск фонтанных струй, дымя папиросой, прохаживался коренастый, лет тридцати пяти человек в штатском. Это был майор Анохин.
Из рупора на столбе звучала музыка. Когда она стихла, над сквером раздался голос диктора:
— Двадцать два часа. Передаем южноморские известия.
Майор посмотрел на часы, затем вдоль улицы и прислушался.
— У нашего микрофона, — объявил диктор, — хранитель государственного заповедника Эос Остап Петрович Шелех...
В это время: возле Анохина остановилась машина, открылась дверца. Пока Анохин садился и машина тронулась, в рупоре зазвучал другой голос:
— Как известно, археологическая экспедиция, которую возглавляет выдающийся ученый, член Бюро Всемирного Совета Мира академик Лаврентьев...
На улицах Южноморска в этот час всегда большое движение. Когда Троян вывел машину на шоссе, он переключил скорость и сказал:
— Расписку проверили. Она подлинная. В 1913 году академик Лаврентьев действительно был в Берлине. — Троян повернулся к сидевшему рядом Анохину: — Вы закончили разработку картотеки?
— Да, товарищ полковник. Там для нас новых только три фамилии. Остальных людей Регля мы давно обезвредили, а некоторые сами явились с повинной.
— Велыка хмара и малый дощ, — заметил Троян.
— Ваше задание выполнили. Карточки лаборатория исследовала.
— Результат?
— Написаны давно. Лет пятнадцать назад.
— Вопрос ясен, — сказал полковник, — картотека, очевидно, составлена в период оккупации.
— Но как она оказалась в склепе? — спросил майор.
— И еще одна загадка: зачем она понадобилась теперь и при чем здесь расписка Лаврентьева? — добавил Троян.
— Тут, должно быть, какая-то давняя история, которая висит над Лаврентьевым.
— Этим я займусь сам, — решительно произнес полковник. — А с картотекой будем кончать. И начнем с Куцего.
— У меня, товарищ Троян, мало надежд. Старик, конечно, нечист на руку, и где-то его зацепили, но вряд ли здесь начало клубка.
— Получите ордер и послезавтра произведите обыск у Куцего, — предложил полковник. — Учтите, это старый хищник. Он здесь разграбил больше двухсот курганов. Старик умеет находить, но умеет и прятать.
— Ищите, — равнодушно сказал Трофим Куцый, словно ордер был предъявлен не ему, а малознакомому соседу.
Он сел на лавку в углу комнаты, уперся взглядом в одну точку, и все его крупное, мясистое лицо выражало равнодушие, будто его, старика, уже ничто в этой жизни не волнует и не интересует.
Майор Анохин явился к Куцему с двумя помощниками и председателем сельсовета. Пока лейтенанты тщательно осматривали каждый угол, Анохин расхаживал по хате, изредка посматривая на Куцего.
Старик сидел по-прежнему безучастно. Лишь в какое-то мгновение Анохин уловил блеснувший взгляд выцветших, но еще зорких глаз, который говорил, что Куцый отнюдь не безразличен к происходящему. В тот момент лейтенант открывал посудный шкафчик. Но в нем не оказалось ничего, кроме нескольких тарелок, чашек и алюминиевых ложек, которыми уже давно не торгует сельская кооперация.
Вещей в комнате было немного, и обыск шел довольно быстро. Лейтенанты уже собирались переходить в другую половину основательно запущенной хаты, но Анохин остановил их.
С тех пор как майор перехватил беспокойный взгляд Куцего, абсолютная безрезультатность обыска все больше казалась ему подозрительной.
— Сдвиньте мебель, — приказал Анохин.
На середину комнаты оттащили металлическую кровать с когда-то никелированными продолговатыми шишками, которые стали теперь цвета латуни, шкафчик, так изъеденный шашелем, что он едва не рассыпался при перетаскивании. С трудом поддался, будто прирос к полу, огромный, окованный железом сундук; сдвинули с места шкаф, некогда бывший зеркальным. Под ним, как и под сундуком, оказался плотный слой слежавшейся пыли. Ее смели. Открылись истертые половицы со следами краски.
Куцый не следил за обыском, а, свесив голову, казалось, дремал. Но когда Анохин, взяв его суковатую палку, принялся методично выстукивать деревянный настил, он заерзал и засопел.
В комнате раздавался однообразный глухой стук. И только при ударах палки о половицы на том месте, где стоял шкаф, звук изменился. Анохин, прислушиваясь, застучал сильнее. Под полом гулко отозвалась пустота.
Майор велел поднять половицы. Под досками оказалась грубо сколоченная деревянная крышка, прикрывавшая вход в подполье.
Принесли лестницу, фонари, и Анохин с лейтенантом и председателем сельсовета полезли вниз. Они очутились в небольшом погребе. Его земляные стены сверху донизу были покрыты плесенью, похожей на застывшую мыльную пену. С потолка, будто грязная ветошь, свисала паутина. Видно, что сюда давно не спускались.
Подполье оказалось пустым. Лишь у одной стены на неровном глиняном полу был навален ворох пустых мешков, распространявших острый, кислый запах. Они прикрывали два продолговатых зеленых ящика из-под снарядов и круглую плетеную корзину без крышки, казалось доверху наполненную стружками.
Анохин опустил руку в плетенку и под слоем влажной стружки сразу нащупал какой-то холодный бугристый предмет. Он вытащил его, и все увидели фигурный сосуд в виде курчавой головы негра.
— Понятно, — процедил майор.
Председатель сельсовета посмотрел, покачал головой.
— Не зря люди говорили — у Трофима руки с ящичком. Этого Куцего и могила не исправит.
Анохин, поднимаясь наверх, сказал председателю сельсовета:
— Надо вызвать хранителя заповедника. Из люка подавали вещи. На столе, рядом с курчавым негром, появилась фигурка женщины на троне со львенком на коленях, статуэтка богини плодородия Деметры в высоком головном уборе, украшенном колосьями пшеницы. Вскоре весь стол заняли терракоты, рельефные металлические сосуды. Из древних ваз высыпались на грязную, с присохшими хлебными крошками клеенку бусы, подвески, браслеты в виде свернувшихся змей.
— Осторожно, тяжелая, — предупредил лейтенант, подавая из люка лекану — круглую глиняную шкатулку.
Анохин поднял раскрашенную крышку и вынул из леканы кисет. Он был туго набит золотыми монетами.
— Я думал, вы собираете только древние вещи, — обратился майор к Куцему. — А вы, оказывается, не брезгуете и николаевскими пятерками да десятками.
Куцый не произнес ни слова, ответив лишь злым, ненавидящим взглядом.
— Товарищ майор, всё! — крикнул лейтенант из люка.
Анохин снова спустился в подполье. Присвечивая себе электрическим фонарем, похожим на круглый пенал, он ходил по погребу, каблуком пробуя твердость земляного пола. В одном месте грунт слегка поддался.
— Здесь как будто перекопано. Анатолий, проверьте, — сказал майор.
Наверху послышались голоса Костюка и Шелеха. Анохин поднялся в комнату и, отправив лейтенанта с лопатой на помощь Анатолию, обратился к вошедшим:
— Прошу вас, полюбуйтесь: подземный музей гражданина Куцего.
У Шелеха разбежались глаза. Словно не веря увиденному, Остап Петрович обошел вокруг стола. Он бережно взял стоявшую на краю терракоту. Это была вооруженная мечом всадница на морском коне с рыбьим хвостом.
— Дочь водяного старца Нерея везет меч Ахиллу, — объяснил Шелех. — Да. — Его рука описала круг над столом. — Эрмитаж не отказался бы...
Только теперь Шелех заметил груду золотых монет, прикрытую пустым кожаным кисетом.
— Подземный музей и валютная касса.
Анохин, пропустил мимо ушей эту шутку, так как из люка показался Анатолий:
— Товарищ майор, там скелет...
И тогда впервые заговорил Куцый.
— Остап Петрович, — обратился он к Шелеху, — вы, как человек ученый, объясните людям: тут ведь под каждой хатой древняя могила.
Анохин попросил хранителя заповедника спуститься с ним в подполье.
Шелех подошел к выкопанной в погребе неглубокой яме, присел на корточки и. указывая на остатки вконец истлевшей ткани, кое-где заметные на костях скелета, тоном, исключавшим какое-либо сомнение, сказал:
— Эта могила не древняя.
Говорят, понедельник — тяжелый день.
В понедельник у Остапа Петровича произошел неприятный разговор с Лаврентьевым.
С утра начальник экспедиции обходил участки. Он начал с дальних. В Нижнем городе, у самого моря, расширили раскоп, заложенный в 1911 году. Еще тогда Сергей Иванович нашел здесь следы древнего водопровода.
Много веков назад у скалы был сооружен каменный бассейн. От него по гончарным трубам текла вода в дворовые колодцы. Трубы были так сращены свинцовыми скрепами, что ни одна капля не уходила в землю. Только в последние годы удалось полностью раскрыть эосский водопровод. Теперь, после расчистки, из трещины в скале снова забила чистая струя ключевой воды.
Лаврентьеву дали вчерне законченную схему водопровода. С миллиметровкой в руке он прошел вдоль линии водостоков и, показывая на трещины в трубах, велел вызвать реставратора, чтобы срочно их зацементировать.
Затем он поднялся на верхнее плато и пошел на участок Шелеха. Оттуда доносились голоса, и было видно, как над раскопом взлетают и падают черные облачка земли.
Никого, кроме художницы экспедиции, на поверхности не оказалось. Сидя под зонтом на самом борту раскопа, молодая женщина зарисовывала кладку, открытую в последние дни. Сохранившаяся стена была сложена из прямоугольных плит со стесанными краями, а все зеркало камня оставалось нетронутым, рельефно выступающим.
Лаврентьев незамеченным подошел сзади, наклонился над мольбертом.
— Мне никак не удается убедить вас! Художник экспедиции не может быть импрессионистом...
Женщина повернула голову и, увидев нахмуренное лицо академика, спросила:
— Сергей Иванович, простите, чем я не угодила?
— Пожалуйста, сосчитайте, сколько здесь рядов? — Лаврентьев палкой показал на кладку.
— Раз... два... три... четыре... пять... шесть, — считали они вслух.
— А у вас?.. Все наши расхождения — на почве документальности.
Помощница Шелеха снизу, из раскопа, заметила Лаврентьева, тотчас поднялась и принесла ему раскладной стул.
Сергей Иванович устроился неподалеку от художницы, около груды черепков. Он сиял очки, протер их и стал рассматривать находки.
— Добрый день, Сергей Иванович, — сказал Шелех, появившийся из раскопа.
Лаврентьев что-то буркнул в ответ. Шелех сразу почувствовал настроение начальника экспедиции. Остап Петрович всегда считал, что с Лаврентьевым работать легко и в то же время очень трудно. Никогда не знаешь, как попасть ему в тон.
— Меня радует, что идет так много скифской керамики, — осторожно повел разговор Шелех, показывая на груду черепков.
Лаврентьев быстрым движением сдвинул очки на лоб, посмотрел на Шелеха в упор.
— Мы копаем не для того, чтобы собрать побольше черепков и побольше горшков склеить! — резко сказал академик. — Механическое умножение древностей не решает научной задачи. Что нового об Эосе расскажут эти черепки?
— Мы, кажется, сели на какое-то общественное здание, — спокойно, словно не замечая тона Лаврентьева, сказал Остап Петрович.
— «Кажется»... «Сели»... А вам не кажется, что я из-за вас тоже сел... в лужу?
— Сергей Иванович, я вас не понимаю, вы чем-то недовольны?
— Не то слово.
— А в чем дело? — искренне удивился Шелех.
— В вашем радиопанегирике.
— Позвольте, ведь вы сами поручили мне выступить по радио.
— Но я не поручал петь мне дифирамбы! — сказал Лаврентьев, поднимаясь со стульчика. — «Выдающийся ученый»... «корифей»... «деятель». И потом, в какой это связи находятся скифский царь Пилур и Всемирный Совет Мира, членом которого я имею честь состоять? Вас послушаешь — выходит так, что это открытие сделано мною одним...
— Сергей Иванович, но ведь вы начальник экспедиции.
— Мне теперь стыдно Оксане Васильевне в глаза посмотреть!.. Нет, знаете, не удосужиться хотя бы упомянуть автора находки декрета!.. Это...
Шелех хотел что-то объяснить, но вконец рассерженный Лаврентьев, не желая больше слушать, повернулся и пошел в степь.
Сергей Иванович и Остап Петрович никогда не были друзьями, хотя уже много лет работали вместе.
Академик ценил Шелеха. Никто лучше Остапа Петровича не чувствовал грунта, не улавливал малейших изменений его цвета, плотности. Едва под лопатой обнажалось несколько камней, он уже мог безошибочно определить — случайные это камни или начало кладки, вымостки. Говорили, что у Шелеха легкая рука, и он в самом деле обладал необыкновенной интуицией, этим шестым чувством археолога. Раскопщик он был виртуозный. Но хороший раскопщик — это еще не археолог.
Сергей Иванович никогда не показывал виду, но, отдавая должное Шелеху, в глубине души жалел его, считая, что ученым он так и не станет. И сам Шелех, оставаясь наедине с собой, с болью признавал, что он только ремесленник. Пусть отличный, но ремесленник, и что Лаврентьев это знает, пожалуй, даже лучше, чем он сам.
Однажды на раскопанной эосской улице сделали вертикальный разрез, обнаживший весь пятиметровый культурный слой, в котором один на другой напластовались следы всех эпох жизни города — от его рождения и да гибели.
К отвесной земляной стенке подошли Лаврентьев и Шелех. Сергей Иванович был взволнован. Обрывки кладок и кости животных, камни и пепел, черепки и куски угля из давно потухших очагов, словно строчки в распахнутой книге времен, отмечали век за веком. Перед глазами будто оживал Эос.
Лаврентьев рассматривал самый нижний и тонкий слой. Город зарождался, еще был совсем малолюдным, и здесь почти нет остатков каменных строений. Один саман да глина... Но вскоре Эос разрастается, богатеет, появляются здания, дворцы. И вот их следы — куски камня, мрамора, обломки колонн... Эос переживает набег кочевых племен, он горит со всех сторон, и в новом слое — следы пожарищ: пепел, обгоревшая черепица, красноватые камни, которые, кажется, еще и не остыли... И снова куски кирпичей, мрамора, остатки колонн. Второе рождение города...
Сергей Иванович молчал, подавленный величием картины, которую только что нарисовало его воображение, связавшее воедино времена, эпохи и поколения.
Лаврентьев взглянул на Шелеха. Тот с рулеткой в руках стоял, погруженный в какие-то мысли.
— Да... — многозначительно промолвил Лаврентьев. — Остап Петрович, о чем это вы так задумались?
— Всего пять метров до материка...
— Что, маловато? Но разве в этом суть? — поморщился Лаврентьев. — Сколько же здесь исторических потрясений и катастроф, человеческих судеб, радостей и трагедий... — увлеченно заговорил Сергей Иванович — и тотчас замолчал, зная, что Шелех все равно не поймет его.
За полвека археологической работы через руки Сергея Ивановича прошло несметное количество памятников. И каждый раз, когда Лаврентьев брал в руки новую находку, ученого не оставляла мысль, что он прикасается к вещи, сработанной человеком двадцать или двадцать пять веков назад.
Если от мраморной колонны, сложенной из барабанов, которые тесал древний зодчий, осталась хотя бы одна деталь, — нетрудно восстановить облик всего здания. Тут на помощь приходят математика, архитектурные пропорции. Но для того чтобы по остаткам жилья, утвари воссоздать картину жизни и человеческих отношений, мало одной науки, книжных знаний. Здесь на помощь археологу должна прийти его верная подруга — научная фантазия. Подобно ветру, надувающему парус, она делает мысль исследователя крылатой. Такой подруги у Шелеха не было. Как-то на защите диссертации Сергей Иванович сказал фразу, которую многие его коллеги отнесли за счет полемического задора и неугомонного темперамента академика:
«Без живого дара поэзии трудно быть настоящим археологом».
Такого дара у Шелеха не было.
Человек совершенно незлопамятный. Лаврентьев не мог простить Шелеху одну недавнюю историю.
Не то в сорок девятом, не то в пятидесятом году, перед предстоявшей сессией Отделения исторических наук, в Эос приехали начальник республиканского Управления заповедников Гонимов и молодой историк, исполнявший обязанности секретаря Отделения. Они походили по раскопкам, посмотрели музей заповедника, потом встретились с Лаврентьевым.
Если бы не громкое имя академика, гости, судя по всему, высказали бы свои соображения более решительно. Но в присутствии Сергея Ивановича они были сдержанны.
— Многоуважаемый Сергей Иванович, — учтиво начал Гонимов, — я хотел бы узнать, не кажется ли вам, что в условиях сегодняшнего дня нет особой нужды копать древнегреческий город, когда вокруг лежит столько славянских поселений... И это на сегодняшний день...
— «На сегодняшний день» — не по-русски сказано, — зло бросил Лаврентьев.
— Прошу прощения, — продолжал Гонимов, — я говорю о том, что раскопки Эоса сто́ят немало. Мы вот советовались с хранителем заповедника, и он такого мнения, что на сегодняшний день... то есть, простите, сегодня... целесообразней использовать деньги на актуальные раскопки...
— «Актуальные раскопки»! — захохотал Лаврентьев. — Термин-то какой! Несусветная тарабарщина! Уж не ваше ли это открытие, Остап Петрович? — Прищурив глаз, Сергей Иванович презрительно посмотрел на Шелеха.
Сконфуженный Шелех после ухода гостей пытался оправдываться, ссылался на какую-то статью профессора Скоробогатова, и в кабинете хранителя долго еще громыхал Лаврентьевский баритон.
Сергей Иванович вышел совершенно взбешенный и по дороге домой решил было, что никогда больше не подаст руки Шелеху. Но, начав успокаиваться, Лаврентьев подумал о слабостях натуры иного человека, который, подобно Шелеху, может быть храбрым на войне, но трусит перед начальником Музейного управления.
В самый канун академической сессии в Эосе вдруг появился профессор истории Скоробогатов.
Лаврентьев был с ним почти незнаком, но хорошо наслышан, что этот хваткий человек в ученом мире известен своим умением ладить со всеми. А таких людей Сергей Иванович недолюбливал.
В первый же вечер, усевшись напротив Лаврентьева и облокотившись о ручки плетеного кресла, Скоробогатов доверительно изложил академику цель своего приезда. Оказывается, у него уже давно созрела новая гипотеза. Раз в Эосе, кроме греков, жили скифы и царем Эоса, пусть недолго, но был Пилур, то почему бы, восстанавливая справедливость и исправляя ошибку, не интерпретировать его как скифский город? А скифы могут оказаться предками славян...
— Вы понимаете, дорогой Сергей Иванович, как это актуально?
— На сегодняшний день? — осведомился Лаврентьев. В нем уже закипало бешенство. Он встал.
— Вот именно! — обрадовался Скоробогатов. — Вы меня прекрасно поняли.
— Профессор, я вас прекрасно понял. Хотите превратить Савла в Павла? И давно вы занимаетесь спекуляцией? Если уж спекулировать, то лучше мануфактурой. Ну, допустим, дамским бельем... А?.. Как вы думаете, профессор Скоробогатов? — И он отвесил чинный поклон. — Хотя, вероятно, наукой прибыльней, — продолжал академик. — Вместо знаний — звание и почет. А там, глядишь, лауреат, и в академики назначат... Из этой комнаты, — понизив голос, негодующе продолжал Сергей Иванович, — мне только однажды пришлось выгнать человека. То был «счастливчик», кладоискатель, предложивший нам копать некрополь с половины. Считайте, что сейчас второй случай...
Последний эпизод не помешал Скоробогатову, выступая на сессии Отделения, присоединиться к некоторым голосам, требовавшим консервации раскопок Эоса, «как не самых актуальных в плане научных работ».
Когда Сергей Иванович появился на кафедре, многие участники сессии ожидали бури.
— Мое слово будет кратким, — предупредил академик. — Есть поговорка: «Сорная трава растет быстро». Вот все, что я могу ответить на выступление профессора Скоробогатова и иже с ним.
Лаврентьев выждал, пока стихнет гул, в котором слились многочисленные возгласы одобрения зала и реплики возмущенных сторонников Скоробогатова.
— А теперь позвольте рассказать о самом волнующем часе моей жизни, — спокойно продолжал Лаврентьев. — Зимой двадцатого года, в мою бытность товарищем председателя Государственного комитета по охране памятников искусств и старины, вызывает меня Владимир Ильич. Спрашивает: какие памятники древности, по-моему, самые ценные. Говорим о Новгороде, Угличе, о Киевской Софии. «А памятники античные, в каком они состоянии?» — спрашивает Ленин. Отвечаю: охраняем по мере возможности. Ленин покачал головой: «По мере возможности?.. Так не убережем. Надо их объявить заповедниками. Ведь скоро начнем там раскопки». И, заметив мое удивление, Владимир Ильич стал мне говорить, почему это важно. «Кто, как не мы, — спрашивает, — освобожденные от пут рабства, должны написать настоящую историю человечества?» Вот и все мое заключительное слово...
...Сегодняшний разговор с Остапом Петровичем всколыхнул все эти воспоминания.
Еще не совсем остыв после спора с Шелехом, Лаврентьев шел по степи, думая о том, что многое, годами мешавшее и науке и жизни, слава богу, уже далеко позади.
Из-под ног Лаврентьева вспорхнула бабочка. Сергей Иванович проследил за ее полетом. Бабочка опустилась на цветок. Лаврентьев сделал несколько тихих шагов, наклонился и осторожно взял ее пальцами.
Рядом на траву легла тень человека.
— Сергей Иванович, вы собираете бабочек?
Тургин уже давно гулял в степи — так он часто начинал свой день в Терновке.
— Нет, предоставляю это занятие энтомологам, — отозвался академик. — Вы посмотрите, чего только не придумают в мастерской природы!
В руке Лаврентьева трепетала бабочка. Ее большие белые крылья были окаймлены яркими полосами таких цветов, каких не сыскать ни на одной палитре.
Сергей Иванович разжал пальцы. Падая, бабочка взмахнула крыльями и, словно опершись о воздух, закружила на одном месте.
Тургин и Лаврентьев шли рядом. Павел Александрович держал в руке букетик. Время от времени он наклонялся, чтобы сорвать цветок.
— А я вас, сударь, вчера допоздна ожидал.
— Сергей Иванович, виноват, но такому шахматисту, как я, с вами трудно играть.
— Полно, не скромничайте. С вашим приездом у нас ключом забила шахматная жизнь.
— Именно шахматная. А с материалами для очерка у меня туго подвигается, — пожаловался Тургин. — И, конечно, самая трудная глава — археологическая. Порылся в источниках — всё вещи мало знакомые. Кстати, Сергей Иванович, мне несколько раз встречалась фамилия Нигофф...
— Был в здешних местах такой негоциант из немцев. Зерном промышлял и древностями приторговывал. Богатейшую коллекцию собрал.
— О его судьбе что-нибудь известно? — спросил Тургин.
— Пропал еще в первую войну. А насчет коллекции Нигоффа посмотрите в южноморских археологических записках.
— В центре главы у меня, очевидно, будет находка декрета Пилура.
— Вы там, в записках, можете прочитать и мою статью о Пилуре, — посоветовал Лаврентьев. — Написана лет сорок назад, еще до того, как здесь нашли его тиару.
Солнце уже стояло над самой головой. Было жарко. Сергей Иванович снял и перебросил через руку свой белый чесучовый пиджак.
— Прошу прощения, мне пора — я все утро прогулял, — сказал он Тургину и ускорил шаг.
Вдали показался заповедник, и силуэт кургана с флагом на вершине будто плыл по синему морю.
Полковник Троян и майор Анохин допрашивают Куцего.
Приступая к допросу, они знали многие страницы жизни терновского кладоискателя не хуже, чем сам Куцый помнил их.
«Кто же этот Куцый?» — думает Троян. Он устроился в кресле у письменного стола, за которым сидит майор.
Полковнику Трояну не раз приходилось лицом к лицу сталкиваться с врагом.
Он видел разные обличья и разные маски.
Опасный международный шпион, орудовавший во всех пяти частях света под видом представителя торговой фирмы; махровый диверсант в роли скромного бухгалтера райпотребсоюза; ватиканский резидент в сутане униатского попа; элегантная и словоохотливая мастерица из косметического кабинета, оказавшаяся связной... Заклятые враги и люди, запутавшиеся в их сетях, опытные агенты и слабовольные соучастники, авантюристы и провокаторы, стяжатели и хищники...
Кто же этот, со старым, морщинистым лицом, большой, грузный, неловко сидящий за столиком, приставленным к столу майора?
Еще один, доселе неизвестный полковнику вариант хорошо знакомого типа хищника — человек, который почти всю жизнь промышлял грабежом древних могил?
Когда Эос стал заповедником, Куцый еще пытался продолжать свое. Но ему дали понять, что в следующий раз штрафом он не отделается.
Село сторонилось Куцего. В колхоз он так и не вступил. Ковырялся на огороде, ловил бычков, торговал на базаре.
Во время оккупации Трофим оживился, вытащил запрятанный щуп и тряхнул стариной.
В последние годы Куцый притих. Единственная дочь давно покинула его. Жена умерла года два назад. Старик жил один в хате, еще сохранившей следы охры и синьки, которыми были обведены окна и двери.
Его хата оказалась не только на краю села, но и на краю новой жизни.
«Но только ли стяжатель и хищник?» — размышляет Троян. Еще не пришло время задать вопрос о «белой бабочке». Прежде всего нужно знать, кто был зарыт под полом в хате Куцего.
...Уже давно продолжается допрос. Куцый не так молчалив, как во время обыска. Однако ничего нового он не сказал.
— Два часа вы повторяете одно и то же, — устало говорит майор Анохин.
— Гражданин начальник, в чем виноват — дак виноват... Насчет древностей — признаю... А за костяк, хоть убейте, не знаю.
— Куцый, может быть, еще подумаете? — предлагает Троян.
Старик закрывает ухо ладонью, поудобнее опирается локтями о столик.
— Мне думать нечего, я все сказал.
— И о скелете? — спрашивает Троян.
— Гражданин начальник, Остап Петрович, конечно, человек ученый насчет древности, но тут дал ошибку. То кости древнего человека...
Пока идет этот допрос, череп, найденный в подполье, под хатой Трофима Куцего, глядит своими пустыми глазницами в объектив фотоаппарата.
Девушка в белом халате, сделав снимок, отодвигает штатив с аппаратом и, взяв кронциркуль, измеряет череп. Она работает за столом посередине лаборатории.
На стене — стенд с надписью: «Восстановление лица по черепу». Под ней попарно размещены фотографии черепов и рисунки человеческих лиц. Висят таблицы: «Стандарты толщины мягких тканей», «Соотношение мягких покровов и костей черепа». Несколько черепов лежат на полке, привешенной к стене. На другой полке — скульптурные портреты древнего человека — питекантропа, неандертальца, синантропа. В комнате пахнет пчелиным воском и канифолью.
Это лаборатория профессора Михайлова, который только что вошел в комнату. Он потянул носом и удивленно спросил:
— Вы варите воск?
— Да, Александр Иванович, полковник Троян прислал этот череп. Просит как можно быстрее сделать портрет.
Михайлов берет череп в руки.
— Опять какая-нибудь сложная история, — ни к кому не обращаясь, будто самому себе, говорит он.
Профессор садится в кресло и, медленно поворачивая в руке череп, тщательно рассматривает его. Ассистентка готова писать.
— Слева на лобной кости — промятина треугольной формы со сквозной трещиной. С правой стороны затылочной части черепа, параллельно шву височной кости, — несколько секущих ударов орудием с тонким острым лезвием... Картина убийства, — продолжает диктовать Михайлов, — рисуется в следующем виде. Человек, намного выше убитого, нанес ему удар спереди в лоб. Пострадавший упал лицом вниз. Убийца, не сходя с места, стал наносить судорожные и быстрые удары в затылок. Сказалась неопытность преступника. Удары небольшой силы — углом, а не всем лезвием. По всей вероятности, у убийцы был в руках легкий плотничий топор с хорошо отточенным лезвием. Первый удар нанесен обухом...
Михайлов подходит к таблице на стене, находит какую-то графу и обращается к ассистентке:
— Катюша, вы сделали измерения?
Она кивает головой.
— Воск готов?
— Остывает.
— Добавьте краску.
Пока ассистентка разминает руками пластичную остывшую массу, он надевает халат, берет стеку и, укрепив череп на подставке, задумчиво произносит:
— Кто же ты, друг или враг?
Ни в Терновке, ни в заповеднике никто не связывал ареста Трофима Куцего с загадочным происшествием в склепе, которое все больше забывалось. Удивления этот арест не вызвал. Старые люди хорошо знали цену Трофиму, а сельская молодежь видела в нем живой осколок ушедшего мира.
Из археологов со стариком Куцым были знакомы лишь Лаврентьев и Шелех. Сергей Иванович еще в первый приезд в Эос посоветовал Куцему не попадаться ему на пути. С Шелехом Трофим был в натянутых отношениях: хранитель заповедника, едва вступив в должность, оштрафовал Куцего за самовольные раскопки. После войны старик третьей дорогой обходил археологов.
В последнее время пересудов о Куцем шло немало. Как-то вскоре после его ареста Тургин был в гостях у Сергея Ивановича. Теперь почти каждый свободный вечер Павел Александрова проводил в обществе академика Лаврентьева.
Рабочий день начальника экспедиции обычно заканчивался в шесть. Еще часа два академик занимался в камеральной. А в девять, как правило, Сергей Иванович усаживался в плетеное кресло на веранде читать или играть в шахматы. Его партнером стал Тургин. Шахматист он был не сильный, часто проигрывал Лаврентьеву, но Павла Александровича больше, чем само состязание на доске, увлекали беседы с Лаврентьевым во время партии.
О чем только не говорилось в эти вечера! Человек энциклопедического ума, объездивший почти весь мир, Сергей Иванович был отличным рассказчиком. Тургин обычно старался перевести разговор на археологические темы.
Как-то он спросил академика, справедливо ли мнение, будто все великие археологические открытия сделаны случайно. Лаврентьев улыбнулся: этот вопрос ему задавали не впервые.
— Да, статую Аполлона Бельведерского нашла случайно еще в XV веке. И Венеру Милосскую выкопал крестьянин, пахавший поле. А знаменитый розеттский камень с письменами, благодаря которому расшифровали египетские иероглифы, полтора века назад обнаружили наполеоновские солдаты в походе. Или вот спускаются водолазы возле острова Антикифера собирать губку и находят остатки корабля, а на нем склад античных статуй. Тоже случай. Но разве археология может положиться на волю случая? Мы б недалеко ушли, если бы сидели на берегу Понта и ожидали случая. Вы это можете видеть на примере с декретом Пилура, — продолжал Лаврентьев. — Будь случайно найден один декрет Пилура, многое бы наука узнала о взаимоотношениях греков и скифов, о рабском труде, о жизни Эоса? Находка — слово, которое никогда не будет изгнано из языка археолога, — заключил Лаврентьев. — Но не случайные находки делают погоду в науке.
Обычно Тургин засиживался у Лаврентьева допоздна. Зажигали настольную лампу. Мошкара мельтешила вокруг белого абажура, путалась в бороде Лаврентьева, что немало его раздражало.
— Из-за одной мошкары я бы давно сбрил бороду. — На правах гостя Тургин позволял себе подшучивать над бородой хозяина.
Лаврентьев в ответ обрушил на собеседника огромный список своих бородатых коллег и предшественников, полусерьезно доказывая, будто борода стала традиционной для каждого немолодого человека, отдавшего себя науке.
— Менделеев носил бороду. Оба Ковалевских тоже, у Ключевского хоть небольшая, да борода, и мой друг Владимир Афанасьевич Обручев в девяносто лет тоже холит бородку.
Увлеченный этим перечнем, Сергей Иванович не заметил, какая ситуация возникла на шахматной доске.
— На этот раз, Сергей Иванович, вам не выиграть, — торжествующе объявил Тургин, грозно подняв над доской своего коня.
Лаврентьев задумался над ходом и как бы про себя произнес:
— Dum spiro, spero, — потом, взглянув из-под очков на противника, повторил по-русски: — Пока дышу, надеюсь.
Сергей Иванович сел поудобнее и, протянув руку, чтоб взять фигуру, не без ехидства спросил:
— А что вы, мил-человек, теперь скажете?
Тургин, пораженный неожиданным поворотом игры, негромко воскликнул:
— Невероятно! Вам явно везет... Счастливчик вы, Сергей Иванович.
— Счастливчик? — Тень прошла по лицу Лаврентьева. — Знаете, сударь, у нас, археологов, это самое бранное слово. «Счастливчик» — браконьер, разбойник, который грабит древние могилы.
— Вроде этого Куцего, — заметил Тургин.
— Вот-вот... Рассказать бы вам в книге об этом последнем из могикан-курганщиков. Да что там Куцый! Вот был здесь когда-то Захар Хомяк — король кладоискателей. Самый удачливый хищник. Я еще застал его в Терновке. Видно, он разбогател на древностях, да и удрал из села. Так его и след простыл...
Сорок два года о терновском «счастливчике» не было ни слуху пи духу. Хомяка считали пропавшим без вести.
И вдруг на сорок третьем году...
Шел третий допрос Куцего. Старик с укором переводил взгляд с полковника Трояна на майора Анохина, вздыхал, ерзал на стуле и все твердил свое.
Анохин посмотрел на часы и сказал:
— Так вот, Куцый. Сейчас без пяти три. Даем вам еще пять минут. И если вы не скажете, кто был зарыт у вас в погребе, — мы вам скажем.
— Гражданин начальник, что же я могу вам сказать, если не знаю? — в который уже раз повторил Куцый.
Полковник Троян махнул рукой:
— Хорошо... Товарищ майор, пожалуйста.
Анохин открыл правую тумбу стола и взял скульптурный портрет, доставленный из антропологической лаборатории профессора Михайлова. Он держал восковую скульптуру лицом к себе. Куцый напряженно всматривался. В его глазах удивление соединялось с испугом.
Майор поставил скульптуру на стол лицом к арестованному. Куцый посмотрел, и в глазах у него тотчас мелькнул уже не страх, а ужас. Он невольно чуть приподнялся и рухнул на стул, прошептав сдавленным голосом:
— Хомяк...
— Узнали? — тихо спросил Троян.
Куцый опустил голову.
— Рассказывайте.
И Куцый стал рассказывать...
Ранней осенью 1913 года в кабинет Нигоффа вошел рослый, с большим мясистым лицом, нагловатого вида человек лет тридцати, при жилетке и в смазных сапогах гармошкой, В руке он держал деревянный баульчик и щеголеватый картуз с лакированным светлым козырьком и шелковой ленточкой.
— Доброго здравия, Ганс Карлович.
— Чего явился? — В голосе хозяина чувствовалось недовольство.
— Да вот, кое-какие вещички. — Куцый достал из баульчика терракотовую статуэтку.
Едва взглянув, Нигофф зло бросил:
— Не возьму.
Куцый вытащил древнее ожерелье из больших белых бус с синими глазками. Вперемежку с бусами были нанизаны подвески — костяные и несколько золотых. Желая произвести впечатление, он картинно перебрасывал ожерелье с руки на руку. Но эффекта не добился.
— И это не возьму, — не меняя тона, сказал Нигофф.
— Ганс Карлович!.. — взмолился Куцый.
— Не идут твои вещи, плохи, — объявил немец.
— Может, эта ваза тоже плохая? — Куцый показал на вазу с изображением поединка Геракла с Антеем, стоявшую в кабинете на видном месте. — Сами ж благодарили, пятьдесят целковых дали.
— Дал, да за подделку.
— Крест святой, сам выкопал!
— Говорят, у тебя все подделки.
— Кто говорит? — в сердцах вскричал Куцый.
— Кто понимает... Хомяк говорит.
— Спуста молву пускает... Убей его бог!.. Уж ему-то грех говорить... Вы лучше самого Хомяка распытайте, какие у него дела со стариком Радецким...
При упоминании имени Радецкого лицо негоцианта будто свело судорогой, но, моментально овладев собой, он — уже спокойно — спросил:
— С покойником-то?..
— Покойник до последнего часа работал, а уж он-то на подделках собаку съел.
— Болтай, болтай... Не буду у тебя покупать. А Хомяку верю.
В кармане у Куцего лежал редкий перстень, который он не собирался в этот раз предлагать Нигоффу, надеясь при случае запросить за него изрядную сумму. Теперь он вытащил его я, почти уверенный в успехе, спросил:
— И это не возьмете?
Нигофф демонстративно отвернулся, пошел к конторке и, перекладывая какие-то счета, сказал:
— Не куплю... А если я не буду покупать, никто у тебя покупать не станет. С голоду сдохнешь...
— Это за что такое? Все Хомяк!.. — захлебываясь от ярости, прохрипел Куцый.
— Вам вдвоем на тех могилах тесно... Ступай, — сказал Ганс Карлович и защелкал костяшками счетов...
— Значит, вы говорите, что на убийство Хомяка вас толкнул Нигофф? — спросил Троян, выслушав показания подследственного.
— Это я, гражданин начальник, потом понял. А тогда будто затмение нашло. Сам не свой был.
— Чем же Хомяк мешал Нигоффу?
— Не моего ума то дело. Но, видать, что-то промеж них случилось. Чего-то Ганс стал бояться Хомяка.
— А у вас были дела с ювелиром Радецким?
Куцый отрицательно качнул головой:
— Окромя Хомяка, старик никого близко не подпускал.
— Ну хорошо. — Троян резко поднялся и, став рядом с Анохиным, в упор посмотрел на Куцего. — А теперь перейдем к «белой бабочке»...
...Когда Куцего увели, полковник сказал:
— Как видите, товарищ майор, история с короной, а следовательно и с распиской, подходит к концу. Теперь займемся семейной хроникой золотых дел мастера Радецкого. Он умер в том же 1913 году. Будем искать его наследников.
По-прежнему красивы широкие улицы Южноморска. Едва отойдя от вокзала, с одного края прямого, как мост, проспекта можно видеть, что происходит на другом его конце, упирающемся в берег моря. По-прежнему южноморские каштаны и акации раскидывают над улицей свои широкие кроны.
И напрасно городская газета в юбилейные дни писала, будто город узнать нельзя. Даже человек, сорок лет не бывавший в Южноморске, узнал бы его, как всегда узнаешь старого друга, сколько бы лет ты ни был с ним в разлуке. Правда, друг за это время постарел, поседел. А Южноморск с годами становился все краше, все моложе.
Исчезли его жалкие окраины, и у города теперь нет двух лиц — фасада и черного хода. Окраины с асфальтированными площадями, парками, красивыми многоэтажными домами, дворцами культуры мало чем отличаются от центральных городских магистралей.
Исчезли южноморские трактиры и харчевни с их пьяным гулом. А знаменитый городской рынок по-прежнему красочен, многоголос, но залит асфальтом, цементом и взят под стеклянный купол.
Желто-зеленая прибрежная полоса, где раньше терялись одинокие виллы и дачи, стала живописным районом здравниц в этом городе заводов, фабрик и вузов.
Однако есть в Южноморске немало старых улиц, о которых с первого взгляда можно сказать, что время едва-едва коснулось их.
Такой была и тихая зеленая Корабельная.
Вровень с деревьями стоят невысокие, двухэтажные, сложенные из желтоватого песчаника дома с застекленными верандами. То тут, то там видны заборы, и от этого улица кажется еще уже.
В прошлом, когда она называлась Купеческой, рядом с газовым фонарем на доме номер десять висела небольшая медная табличка:
«Дом почетного гражданина г. Южноморска В. А. Радецкого».
Теперь этот двухэтажный особняк, как и многие соседние, принадлежит домоуправлению номер 2024.
Ранним июньским вечером 1955 года перед домом № 10 на Корабельной улице остановился небольшого роста, склонный к полноте человек лет шестидесяти в парусиновом костюме и соломенной шляпе. Достав платок и сняв шляпу, он вытер лысину. Затем вошел в подъезд и поднялся на второй этаж.
Человек очутился у двери большой коммунальной квартиры, на которой висело несколько почтовых ящиков. На них были налеплены вырезанные из газет названия — «Правда», «Известия», «Южноморская заря», «Литературная газета». По бокам на косяках торчали звонки разных систем, кнопки, вертушки.
Человек в соломенной шляпе нашел нужную ему фамилию на квадратном клочке картона:
З в о н и т ь
Перепелица — 1
Смирнова — 2
Шульман — 3
Радецкая — 4
длинных
Еще долго после того, как раздались четыре длинных звонка, никто не открывал. Наконец в двери показалась маленькая, аккуратная, сухонькая старушка лет семидесяти, одетая в черное платье с белым кружевным воротничком. Через пенсне на длинной золотой цепочке она внимательно посмотрела на звонившего. Видно было, что к ней не часто являются незнакомые люди и она удивлена появлению гостя.
— Пожалуйста, заходите. — И Радецкая по длинному коридору, уставленному домашней утварью, ввела гостя в небольшую комнату.
Со скромной обстановкой здесь контрастировали две вещи — часы причудливой формы и старинный граммофон с большим раструбом.
— Марья Викентьевна, не признаёте? — спросил вошедший.
Она посмотрела и развела руками:
— Извините, но...
Незнакомец улыбнулся:
— Помните, у вашего родителя подручный был — Петька Рубан. У левого окна сидел. Он сам, собственной персоной...
Старушка всплеснула руками:
— Боже мой, где ж тут, милый, узнать! Лет пятьдесят прошло.
— Ну, не пятьдесят, а добрых сорок будет
— Как же вас нынче величать-то? Петр...
— Отца Михаилом звали.
— Петр Михайлович, садитесь, прошу вас.
Они сели у стола, накрытого бархатной скатертью с изрядно вытертым ворсом.
— Где же вы теперь?
— Как с гражданской попал в Питер, так и осел. Тридцать лет гравером на Монетном дворе. А в Южноморск приехал лечиться. Дали путевку в кардиологический. Мотор на старости лет отказывает... А вы с кем тут?
— Одна-одинешенька. Все Радецкие в могиле. — Старушка помолчала. — Людмилу помните?
— Вашу меньшую?
Мария Викентьевна кивнула:
— В двадцатом от тифа умерла.
— А где Николай? Я его еще студентом помню.
Радецкая сокрушенно вздохнула:
— Как был непутевый, так и остался. В революцию удрал в Париж, все отцовское, что полегче было, с собой прихватил, и как в воду...
— Я, Марья Викентьевна, вашего отца часто вспоминаю. Если что по граверной части умею, только благодаря ему. Золотые руки были.
Рубан внимательно посмотрел на медальон, который висел у Радецкой на шее:
— Отцовской работы?
— Единственная память осталась.
— Не скажите! Мне недавно и Эрмитаже довелось побывать, в Особой кладовой. Представьте себе, узнаю серьги, которые Викентий Адамович для двора делал. Какая работа! Оторваться нельзя. Может, теперь на всю Россию нет мастера, который сумел бы такую вещь сделать.
— На всю Россию? — не без гордости переспросила Радецкая. — Он перед самой смертью такую работу сделал, что весь мир удивил.
— Это вы о чем, Марья Викентьевна?
— Над всем ученым миром подшутил. Отчеканил корону древнего царя, да так ее сделал, что профессора ахнули. За настоящую приняли.
— Занятная история. Тогда в мастерской разговора об этом не было.
— В секрете держал, — понизив голос, сказала Радецкая. — Перед смертью мне признался, а я уж никому никогда не рассказывала. Вот только вам выболтала. Да ладно, чего там старое ворошить. Давайте лучше чайку напьемся.
— Не откажусь.
— Одну минуточку, чайник поставлю... — И Радецкая вышла из комнаты...
Дирижер Лясковский давал в Южноморске только один концерт. По воскресеньям экспедиция Лаврентьева не копала, и решено было всем вместе отправиться в город. Отъезд назначили на половину седьмого.
Ляля в ярком летнем платье с газовым шарфиком в нетерпеливом ожидании ходила по веранде, не зная, куда себя деть.
Из села донеслись приглушенные расстоянием шесть ударов о рельсы. Сторож Терновской МТС — бывший шкипер — отбивал склянки.
Наконец скрипнула калитка, и на веранду поднялся Тургин, в безрукавке и легких шерстяных брюках.
— Пора одеваться, — сказала Ляля.
— Лаврентьев еще тоже не собрался. Мы никак не могли доиграть партию.
— А нашу партию, вероятно, мы еще не скоро выиграем?
— Корону мы уже выиграли...
— По-моему, старик даже успел вас очаровать.
— Что ж, обаятельный старик, — улыбнулся Тургин.
— А о н и, — в это слово было вложено много смысла, — разве не бывают обаятельными?
— Бывают. — Улыбка еще не сошла с лица Тургина и явно злила Лялю.
— Вот и здесь... Ученый, академик, деятель, но факты...
— Ляля, сколько раз я тебе говорил: не спеши с выводами. Так легко впасть в дурную подозрительность. А она плохой советчик и еще худший помощник. Не будем торопиться...
— Нет, будем. — Ляля взглянула на часы. — Павел Александрович, одевайтесь.
— Может быть, ты еще закричишь «полковник Троян»?..
— Простите, но здесь никого нет, — виновато проговорила она.
— Все равно.
Тургин ушел в комнату. Спустя несколько минут он подозвал к окну Лялю и уже совсем другим тоном спросил:
— Ляля, этот галстук журналисту Тургину к лицу?
— Для твоих лет, папочка, чуть пестроват, — с подчеркнутой дочерней заботливостью ответила Ляля...
На воротах заповедника висела печатная афиша:
З е л е н ы й т е а т р
Суббота 23 июля 1955 года
ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ СИМФОНИИ
Дирижер Кирилл Лясковский (Москва)
Начало в 9 часов
Ниже чернилами было приписано:
«Машина отправляется в 6.30».
Небольшой старенький автобус экспедиции и легковая машина Лаврентьева стояли у ворот. Все уже собрались и о чем-то оживленно разговаривали, шутили, громко смеялись.
Тургин остановил свою «Победу». Ляля осторожно, стараясь не помять платье, вышла из машины. Рядом с ней тотчас очутился Коля Малыгин.
С того дня, как Ляля появилась в Эосе, фотограф экспедиции был сам не свой. Ему казалось, что девушка в резиновой шапочке, которую он впервые увидел на эосском пляже, надолго вошла в его жизнь. Впрочем, влюбчивому и увлекающемуся Коле так казалось уже не в первый раз.
Малыгин был студентом истфака. Фотографией он занимался с детских лет. В фотостудии Дома пионеров его называли «Лучший объектив города». Снимки Коли печатали сначала пионерские, а потом и другие газеты, журналы. Мастерство фотографа сослужило хорошую службу будущему историку Малыгину.
На истфаке многие мечтали попасть практикантами в экспедицию академика Лаврентьева, куда съезжались ученые и студенты из крупнейших университетских городов. Сергей Иванович сам отбирал участников экспедиции. Коля просился в практиканты, а нежданно-негаданно попал в фотографы. Снимки фресок Софии, сделанные Колей, несмотря на изобретательность в поисках ракурса, были документально точны и ощутимо передавали фактуру. Они очень поправились Сергею Ивановичу, и он предложил Коле место фотографа.
В экспедицию Малыгин приезжал уже второй раз. В прошлом году, едва появившись на участке Оксаны Васильевны, Коля влюбился в нее. Боясь вызвать насмешки, он долго не решался сказать об этом Сокол. Наконец написал ей письмо и, соблюдая тысячи предосторожностей, вложил его в рабочий дневник начальника участка.
Малыгину казалось, что никто не замечает его влюбленности, хоть он и выдавал себя на каждом шагу. Но не только Сокол, а все археологи не принимали ее всерьез.
Читая Колино послание, Оксана искренне смеялась, но, конечно, никому и словом об этом не обмолвилась. И в новый раскопочный сезон между начальником участка и фотографом экспедиции установились добрые дружеские отношения. Теперь Оксана иногда позволяла себе подшучивать над новым увлечением Коли...
Пока собирались на концерт, Малыгин не отходил от Ляли. Он уже успел сфотографировать ее с шарфиком, летящим по ветру.
— Ну что ж, поехали, — сказал Сергей Иванович, выходя из ворот.
Началась веселая суматоха посадки. Лаврентьев пригласил Шелеха к себе в машину. Сокол села в автобус.
— Вам, кажется, приготовлено место в «Победе», — сказала Оксана. Из открытого окна она видела, как Коля стал на подножку автобуса.
— Весьма возможно. — Малыгин оглянулся назад. В это время раздался голос Ляли:
— Коля, идите к нам!
Гордо взглянув на пассажиров автобуса, Малыгин направился к автомобилю Тургиных.
Павел Александрович, отдав Ляле свой пиджак, сел за руль.
Дорога была прямая, асфальтированная. Тургин спокойно вел свою «Победу», не прислушиваясь к голосам сидящих сзади и поглощенный своими мыслями.
Уже три недели Павел Александрович занимался событиями, связанными с загадочным происшествием в склепе эосского некрополя. Давняя история с короной пролила свет на происхождение расписки. Но поиски «белой бабочки» пока ни к чему не привели.
На последнем допросе Трофим Куцый дал важные показания: не то в сорок втором, не то в сорок третьем году его привезли к коменданту Южноморска Реглю. Комендант совершенно недвусмысленно намекнул ему, что знает историю исчезновения Хомяка, и велел подписать какую-то бумагу. Больше Регль его не трогал. Остальное уже произошло совсем недавно. Куцый так рассказал об этом:
«За все годы ничего не было. А в нынешнем мае прибыл один от бывшего коменданта Регля. Говорит, жди человека с белой бабочкой... А кто он? Чего не знаю, сказать не могу»...
Машина въехала в Южноморск. Необходимость следить за дорогой отвлекла Павла Александровича от его мыслей.
На площади перед Зеленым театром в три длинных ряда выстроились автобусы, легковые машины, грузовики. Археологи поставили свои машины с краю и шумной гурьбой пошли занимать места.
Южноморский летний театр лежал в глубокой чаше, окруженный зеленью парка. Сверху к эстраде ступеньками сходили тридцать пять рядов. Сегодня не было свободных мест.
Оркестранты уже сидели за пультами. Нестройно, будто прерванными на полуслове фразами, перекликались между собой скрипки, виолончели, контрабасы.
Снизу и сверху почти одновременно зааплодировали ряды. У сильно освещенного края рампы появился дирижер.
Павел Александрович поймал себя на том, что его взгляд прикован не к лицу музыканта, тонкому и вдохновенному, а к его костюму. На дирижере был обычный черный концертный фрак, который, казалось Трояну, еще больше подчеркивал белизну его галстука в виде бабочки.
При стихающих аплодисментах в ушах Трояна зазвучал глухой старческий голос:
«Говорит, жди человека с белой бабочкой... А кто он?»
Троян провел рукой по лицу, как бы отгоняя навязчивую мысль. Голос Куцего исчез. Дирижер взмахнул палочкой, и, словно по волшебному мановению, черные крючки на нотных листах ожили, превратились в звуки и, окрепнув, взлетели к звездам...
Обычно между первым и вторым отделениями музыкальных концертов в Зеленом театре делали большой перерыв, чтобы публика могла погулять по аллеям старого парка.
В антракте эосцы разбрелись кто куда. Коля обещал показать Ляле платан, под которым, по преданию, сиживал еще Пушкин. Они подошли к дереву. Его зеленовато-серый ствол казался совсем черным, и лапчатые листья, точно тысячи маленьких флажков, свешивались вниз. Все скамьи в тенистых аллеях оказались занятыми, и они с трудом отыскали себе место неподалеку от главной аллеи.
Счастливый Коля тихо, с упоением читал Ляле стихи. Но она слушала плохо.
Ляля заметила, как немолодой толстый человечек в яркой тюбетейке напряженно всматривался в приближавшегося Лаврентьева и потом пошел ему навстречу. Ей показалось, что Лаврентьев не узнаёт человека в тюбетейке.
Когда они поравнялись со скамейкой, до Ляли долетели обрывки фраз:
— ...Английский клуб... перстень... номер двадцать три.
Больше Ляля ничего не расслышала.
Троян недоумевал. Что могли означать эта встреча и разговор в аллее парка, невольным свидетелем которых стала Ляля?
Случайная встреча старых знакомых? Почему же Лаврентьев не узнал его? Они могли давно не видеться. А их странный разговор? Может быть, здесь и есть связь с предыдущими событиями?
Полковник был почти уверен: к случаю в склепе Лаврентьев не имеет никакого отношения. Но какие могли быть сомнения, что здесь действует вражеская рука!
Накануне Павел Александрович говорил с Лялей о дурной подозрительности. Она так же похожа на бдительность, как беспорядочная стрельба на прицельный огонь. Троян хорошо знал, что шпиономания и глупая подозрительность только мешают борьбе с истинным врагом. Но слепая беспечность еще более опасна. В данном случае она может повредить и делу и самому Лаврентьеву. А ведь государственная безопасность — это безопасность и каждого из миллионов честных граждан. Так может ли он, Троян, не придать значения эпизоду в парке, Даже если интуиция подсказывает: вряд ли эта встреча связана с делом, которым он занимается.
Полковник поручил сотрудникам Анохина заняться человеком в тюбетейке, и они быстро установили, что он — научный работник из Ленинграда, объезжающий пушкинские места на юге. Спустя несколько дней он появился в заповеднике. В этом не было ничего удивительного — каждый, кто приезжал в Южноморск старался посетить и Эос. Но этот оказался необычным экскурсантом. Едва осмотрев раскопки, он стал обходить окрестные села, разыскивать старожилов. Гость из Ленинграда снял в Терновке комнату. Очевидно, он собирался пробыть, здесь некоторое время.
Последние дни Павел Александрович почти не видел Лаврентьева. Вернувшись с концерта, Сергей Иванович застал телеграмму с вызовом на заседание президиума Академии наук. В горячее время раскопок Лаврентьев старался не отлучаться из экспедиции. Но теперь предстояло обсуждение перспективных планов научной работы. Нужно ехать. Все вечера были заняты подготовкой к выступлению.
Ленинградец собрался уезжать вместе с Лаврентьевым. Троян подумал, что здесь, вероятно, простое совпадение. А впрочем...
И третьим пассажиром в купе поехал молодой, лет тридцати, спортивного вида человек, отправлявшийся на Всесоюзные курсы тренеров по легкой атлетике.
Пушкинист, которому в Терновке так и не удалось вдоволь наговориться с занятым Лаврентьевым, усиленно наверстывал упущенное.
Позже Анатолий рассказывал Трояну и Анохину, что еще никогда в жизни ему не приходилось встречать таких интересных собеседников. Они вспоминали свое знакомство, и Анатолий представил себе двадцатый год, голодную Москву, заиндевелые окна бывшего Английского клуба, где в нетопленых залах с греческими колоннами по пятницам собирались члены недавно созданного Общества друзей книги.
Это были первые и самые трудные шаги культурной революции, которая, преодолевая разруху, тиф, нищету, сопротивление врага, начинала свое великое шествие по стране.
Вызванные к жизни бесчисленные комиссии и комитеты, непременным членом которых был ректор университета профессор Лаврентьев, забирали у него много времени и сил. Как ни был занят Сергей Иванович, он старался не пропустить ни одной пятницы в библиотечном зале дома на Тверской.
Историк и археолог, он еще в студенческие годы стал страстным книголюбом и завзятым пушкинистом. Лаврентьев собрал коллекцию изданий Пушкина и книг о нем, которую высоко ценили московские библиофилы. И на пушкинских чтениях в бывшем английском клубе, где выступали такие знатоки, как Щеголев и Цявловский, прислушивались к голосу Сергея Ивановича.
Начиная с октября 1920 года Общество друзей книги устраивало аукционы. Перед пушкинским аукционом Сергей Иванович особенно волновался.
Сосредоточенный и хмурый, ходил он по залам, где на столах было разложено немало реликвий. Рядом с комплектами «Северных Цветов», «Подснежника», «Полярной звезды» здесь можно было встретить автографы Пушкина, первые поглавные издания «Евгения Онегина», рисунки поэта и оригиналы иллюстраций к его первым изданиям, некогда отпечатанный в десяти экземплярах «Рассказ об отношениях Пушкина к Дантесу со слов кн. А. В. Трубецкого», экземпляры «Невского альманаха», «Альбома северных муз» и многое другое.
Республика была еще очень бедна, чтобы скупить все эти редкости. И Лаврентьева тревожила мысль, как бы ничто из реликвий, связанных с памятью великого поэта, не попало в неверные руки.
Незадолго до аукциона друзья рассказали Лаврентьеву, как отыскалось серебряное кольцо с изображением Диониса на сердолике, которое Пушкин ровно сто лет назад подарил своему другу Петру Яковлевичу Чаадаеву. На перстне прочитали надпись: «Суб роза» — «под розой». Роза у древних была символом тайны, и эта надпись означала «в тайне».
Тайной оставалась судьба пушкинского кольца, подаренного поэту графиней Воронцовой. Среди собирателей ходило множество колец, владельцем которых считали Пушкина. Но этот золотой перстень с древней надписью и восьмигранным сердоликом, воспетый поэтом, бесследно пропал. После гибели поэта его хранил Жуковский, потом он перешел к Тургеневу, от него к Полине Виардо. Виардо подарила его пушкинскому лицею для музея поэта. Лицейский сторож, украв кольцо, продал его старьевщику, и оно будто в воду кануло.
Каждый раз, отправляясь на розыски пушкинских реликвий, Лаврентьев тешил себя мечтой: а вдруг именно ему посчастливится найти этот талисман поэта...
заполнив своим голосом все купе, декламировал гость из Ленинграда.
Полдороги Лаврентьев с литературоведом вспоминали те далекие двадцатые годы. Сосед по купе жадно слушал эти разговоры о первых годах революции, когда его еще на свете не было. И само собой расшифровалось почти все, что насторожило Лялю, услышавшую в парке обрывки фраз.
Наконец открылась и тайна «двадцать третьего номера». Оказывается, Лаврентьев впервые встретился и познакомился с этим пушкинистом на выставке художников Пролеткульта в том же здании бывшего Английского клуба.
На полотнах были силуэты фабричных зданий; портреты изображали лицо как сумму мускулов; на иных картинах авторы пытались красками передать стук машин. В муках поисков, сквозь лес ошибок, на ощупь пробивались ростки нового искусства.
Ошарашенный, стоял Лаврентьев перед полотном, где на фоне снега были нарисованы пушкинские бакенбарды, офицерские эполеты, два пистолета и над всем этим — оловянный глаз Николая. Картина называлась «Дуэль Пушкина».
«Боже мой, кто автор?» — спросил тогда человек, стоявший рядом с профессором Лаврентьевым и оказавшийся молодым пушкинистом, учеником Щеголева.
Профессор и пушкинист стали искать подпись. Они прочли: «Автор номер двадцать три». Фамилии художников на всех выставленных полотнах были заменены номерами...
Анатолий представил себе, как захохочет Троян, когда он доложит ему о результатах своей поездки.
Посылая Анатолия, полковник объяснил лейтенанту, что его задача — не только наблюдать, но и охранять Лаврентьева. Не исключено, что вокруг академика враги расставляют свои сети.
Разговоры в купе затянулись за полночь. Наконец старики улеглись.
Анатолий занимал верхнюю полку, откуда ему был хорошо виден спящий Лаврентьев. Но Сергей Иванович не спал.
...Воспоминания тридцатипятилетней давности растревожили его, и теперь, как это все чаще случалось с Лаврентьевым, им снова овладела грусть от сознания, что пошел семидесятый год жизни.
Не о приближении смерти думал Сергей Иванович. Его волновали многие не только незавершенные, но еще даже и не начатые дела.
Говорят о школе Лаврентьева. Да, у него иного последователей. Его ученики работают на кафедрах а университетах и институтах, в музеях, руководят экспедициями. Однако в самом Эосе, которому он отдал часть своей жизни, кто примет у него эстафету?
Добрую славу снискали себе его старые и новые работы об Эосе. Но ведь он раскопан меньше чем наполовину. Самое важное и интересное впереди. Кто же продолжит там работу?
Шелех? Он тоже стар, да если б и был помоложе, все равно это ему не по плечу.
За последние годы многого добилась Оксана. Лаврентьев радовался ее успехам. Она пока знает меньше Шелеха, и опыта у нее меньше. Но у человека есть та искра божья, которая обещает разгореться в пламя настоящего творчества. И диссертация у нее, не в пример десяткам других, которые прошли через руки Сергея Ивановича, сделана самостоятельно мыслящим человеком, ищущим новые пути в науке. Это не триста страниц с описанием черепков, строительных остатков, с аналогиями, пусть даже добросовестно подобранными и к месту приведенными. Это страницы живой истории Эоса в начальную пору его существования, прочитанные не просто раскопщиком, а вдумчивым историком.
А ведь сколько ремесленников с ученым видом занимает места тех, кто способен отдать науке всю жизнь. Вскочили на академическую подножку, уцепились за звание, как за поручни, и едут...
Нахлынувшие мысли не давали ему заснуть. И многое из того, что через два дня академик Лаврентьев произнес в мраморном зале заседаний Академии, родилось в эту ночь в вагоне прямого поезда, который шел из Южноморска в столицу.
Спокойная, мягкая и рассудительная Оксана очень понравилась Ляле, и так как в Терновке было скучновато, Тургина подолгу пропадала на участке Сокол. Вот и сейчас, вызвавшись быть добровольной помощницей, вместе со студентом-практикантом она обмеряла металлической рулеткой древнюю мозаику в неглубоком раскопе.
Несколько последних дней, по многу часов не разгибая спины, Оксана с ассистентами сантиметр за сантиметром расчищала остатки мозаичного пола. Скальпелями, ланцетами они осторожно соскабливали грунт с мозаики и кисточками сметали земляной прах. Если мозаика непрочно сидела в своих известковых гнездах, пыль сдували ручным кузнечным мехом. Эта работа требовала осторожности хирурга, точности часового мастера и терпения резчика по кости.
Сегодня, когда удалили последние крупицы грунта, открылся выложенный из разноцветной морской гальки причудливый ковер, в котором сочетались изображения мифических животных с растительным орнаментом.
Оксана сидела на стульчике, держа на коленях чертежный планшет с приколотым листом миллиметровки.
— Сколько? — крикнула она.
— Сто двадцать три, — ответил практикант.
— А от юго-западного угла?
Ляля обошла мозаику и приложила ленту рулетки к деревянному колышку.
— Двести пятнадцать.
— Невозможно чертить, — сказала Оксана, делая накалившимся от зноя циркулем засечку на плане. — Пусть немного сядет солнце.
Ляля со своим напарником мигом выбрались наверх.
— Оксана Васильевна, пойду окунусь, — сказал практикант. — Пропадаю от жары! Одного археолога, погибшего от солнечного удара во время раскопок в Дельфах, уже занесли в историю. Я не хочу быть вторым.
Сокол улыбнулась:
— Саша, знаете его последние слова? «Какие колонны!»
— О боже, какая мозаика! — дурачась, произнес, юноша, театрально выбросив руку в сторону раскопа. Затем он достал из полевой сумки яблоки, угостил девушек и побежал к морю.
Ляля и Оксана легли на траву.
— Вам еще не надоели наши раскопки? — спросила Сокол, надкусывая яблоко.
— Что вы, Оксана, мне так интересно! Вдруг когда-нибудь придется играть женщину-археолога.
— Уверяю вас, не придется... — Оксана помолчала. — И сказок о нас не расскажут и песен о нас не споют, — произнесла она после минутного раздумья. — А вы говорите пьеса...
Ляля села и, обхватив руками колени, наклонилась к Оксане.
— Не выйдет из меня актрисы — пойду в археологи, — вдруг объявила она. — Я думала об этом. Вот только терпения мало. Так чертить, как вы, — девушка показала лежащий рядом планшет, — никогда не смогу.
— Меня эти чертежи уже замучили! — пожаловалась Сокол. — Всю весну над доской просидела. А теперь к докладу Сергея Ивановича о Пилуре опять придется чертить и чертить.
— Другие ведь тоже чертят?
— Конечно, чертят. Без этого археологу нельзя.
— А всё на вас навалили.
— Считают, что у меня лучше получается. С тех пор и пошло: главные чертежи — мне.
— Оксана, честно, вы очень боитесь Сергея Ивановича? Он такой строгий.
— Когда я начала работать в экспедиции, тоже думала — строже его нет на свете. Да разве в этом дело? Иной ученый и обходительный и обаятельный — ведет тебя в науку, как в детский сад, за ручку. Так и привыкаешь к подсказке. Живешь за чужой головой. Даже диссертацию пишешь, будто по шпаргалке решаешь задачу на уроке арифметики...
— Тому, кто хочет легкой жизни в науке, — перебила Ляля, — с таким руководителем, конечно, легко.
— А он, по сути, меньше всего о тебе и думает. С аспирантами работает? Работает. Молодые кадры готовит? Готовит. Диссертации есть? Есть. Значит, все в порядке.
— Ваш Лаврентьев не такой...
— У него иногда хоть и наплачешься, да сама думать научишься. Это счастье — работать с Сергеем Ивановичем!
— И давно вы счастливы? — спросила Ляля, придвигаясь совсем близко к Сокол. — Я вот часто думаю, как человек находит свое призвание?
Как человек находит свое призвание? Почти всегда трудно ответить на этот вопрос, конечно если исключить тот, к сожалению, еще распространенный случай, когда избирают себе профессию потому, что на финансовый или на факультет иностранных языков попасть легче, чем на какой-нибудь другой...
Почему Оксана Сокол стала археологом?
Среди археологов немало выходцев из семей, где все, от деда до внука, занимались историей.
Оксана Васильевна — первый археолог в рабочем роду Со́колов. Ее отец, потомственный екатеринославский кузнец, стал к пневматическому молоту в год рождения Оксаны — сверстницы первой пятилетки.
Звеньевая пионерского отряда Оксана Сокол не ходила в первых ученицах. Кроме пятерок, в ее табель попадали и четверки. Но в школе не было ученицы, которая бы в свои двенадцать-тринадцать лет так знала и любила историю, географию и прочитала столько книг о прошлом.
В годы войны Оксана с семьей оказалась в большом сибирском городе. Профессор пединститута, приглашенный в школу на собрание кружка историков, радовался, слушая, как восьмиклассница Оксана толкует прочитанные в оригинале летописи, которые потребовались ей для доклада о борьбе Руси с татарским нашествием.
Небогато жил местный музей в военные годы. Но у него были верные юные друзья и помощники. Школьный кружок истории прикрепил Оксану к археологическому отделу. Здесь и началась биография археолога Сокол.
...Сергей Иванович Лаврентьев питал органическую неприязнь к «вундеркиндам». В широком кругу его знакомых знали, что бесполезно соблазнять Лаврентьева рассказами об исключительных способностях юноши или девушки, для которых решающую роль должно сыграть его научное покровительство.
И когда Величко, молодой ассистент академика, принимавший экзамены у поступающих на археологическое отделение столичного университета, захлебываясь, рассказал о необычайных способностях девушки из Днепропетровска, Сергей Иванович только похмыкивал, хитро щурил глаза и наконец спросил:
— А девушка-то, конечно, красивая?
Ассистент покраснел, что-то забормотал, но Сергей Иванович не разобрал, что именно.
Спустя несколько месяцев на кафедру студенческого научного общества поднялась высокая, с длинными косами, красивая девушка и, сначала робко, с трудом овладев своим голосом, стала читать реферат о размещении племен на карте Скифии, составленной еще Геродотом.
Поначалу Сергей Иванович слушал не очень внимательно. За сорок лет профессорства он уже вдоволь наслушался студенческих рефератов на эту тему, тем более что очень многие из них варьировали его давнюю статью в «Археологических записках». И вдруг сидевший в президиуме Сергей Иванович услыхал: «Я позволю себе не согласиться с мнением академика Лаврентьева, правда высказанным почти полвека назад, когда было еще мало археологических материалов о скифах...».
По аудитории прошел и тотчас оборвался легкий шумок. Все увидели, как Лаврентьев, повернувшись вполоборота к кафедре, с интересом смотрит на своего оппонента.
Некоторые доводы студентки заставили Сергея Ивановича улыбнуться про себя. Они были наивны. Но в реферате первокурсницы Лаврентьева привлекли свежесть мысли и умение по-своему истолковать и увязать между собой многие археологические находки, сделанные в различных районах древней Скифии.
В перерыве, подозвав ассистента, которого он уже однажды вогнал в краску, Сергей Иванович спросил:
— Вы об этой девушке мне говорили?
— Да.
— Кажется, вы не ошиблись...
Рассказывая Тургиной об этом и вспоминая, как она с первого своего университетского лета стала участницей эосских экспедиций, Оксана умолчала об ассистенте академика Лаврентьева, с которым — Ляля это знала — у нее в жизни многое связано. Тургина с чисто женским любопытством уже собралась задать несколько осторожных вопросов, но с моря пришел Саша.
Через несколько минут из раскопа неслось:
— Сто двадцать восемь...
— Сто пятьдесят от северо-западного угла.
Оксана, достав из широкого кармана своего синего комбинезона прозрачный целлулоидный угольник, склонилась над планшетом.
Мозаичный пол во внутреннем дворике дома знатного эосца Оксана раскрывала в отсутствие академика Лаврентьева. Начальники отрядов усиленно подгоняли работу к возвращению Сергея Ивановича, и Оксана тоже хотела к его приезду подготовить все материалы своей раскопки.
С участка, едва успев выкупаться и поесть, она сразу отправлялась в камеральную.
Однажды, когда она была одна в лаборатории и, тихо напевая, резинкой счищала следы карандаша на ватмане, раздался неуверенный стук в дверь.
— Да, — не поднимая головы, отозвалась Оксана.
В комнату вошел человек среднего роста, в полосатой тенниске. Ему было лет тридцать пять, выглядел он подтянуто, собранно.
По тому, как, войдя, он посмотрел на склонившуюся у чертежного станка Оксану, было ясно: он точно знает, кто перед ним. Она подняла голову, когда вошедший уже стоял посередине комнаты.
— Вы насчет экскурсии? Хранитель заповедника уехал. Вернется завтра.
— Я знаю, — чуть улыбнувшись, ответил неизвестный.
Оксана удивленно взглянула на него.
— Товарищ Сокол?
— Я.
— Оксана Васильевна?
— Да, — ответила она, еще более удивленная, ожидая, что будет дальше.
Вошедший протянул Оксане узенькую, продолговатую книжечку в красном ледериновом переплете. Оксана раскрыла, посмотрела и, возвращая ее, сказала:
— Слушаю вас, товарищ капитан милиции.
— Мне нужно посмотреть склеп, где произошел несчастный случай.
— Пожалуйста, я провожу вас, но, пока дойдем, будет поздновато. — Оксана показала на окно: солнце закатывалось за далекий курган.
— А мы поедем...
Минут через десять Оксана со своим спутником приехали на место. А когда они выходили из склепа, только отблески заката догорали на горизонте.
— Известно, кто убитый? — спросила Оксана.
— Выясняем, раскапываем, — уклончиво ответил приезжий. — Кстати, — сказал он, достав из внутреннего кармана фотографию чертежа урочища Ста могил, — Оксана Васильевна, прошу вас проконсультировать... На чертеже крестиком отмечен этот склеп?
Оксана взяла фотографию размером с почтовую открытку, посмотрела с нескрываемым удивлением, растерянно произнесла:
— Этот...
— Что вас так удивило?
— Это мой чертеж, но мы никогда не делали фотокопий.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Я закончила чертеж перед самым отъездом академика Лаврентьева.
— Куда?
— В Рим, на конгресс.
— Чертеж был с ним?
— Конечно. Это же иллюстрация к докладу. Оригинал у нас в архиве.
Они сели в машину. Прощаясь с Оксаной у ворот заповедника, майор Анохин — а это был он — сказал:
— Прошу вас, товарищ Сокол, если будут спрашивать, кто приезжал, — я экскурсант.
Море будто остановилось. Оно лежит спокойное, неподвижное, устав катить волны и целый день менять цвет воды. Теперь кажется выкрашенным одной темно-синей краской и впрямь похоже на то море, которое изображают художники, иллюстрируя сказки.
Через море переброшен мост, Он начинается у красноватой каменной глыбы на диком эосском пляже и уходит к горизонту и дальше. Луна, проложившая этот серебряный мост, соединила Европу с Азией.
По лунной дорожке к берегу плывут двое. Только тихие всплески нарушают тишину, стоящую над морем... Ляля медленно плывет на боку, положив на воду голову в резиновой шапочке.
— Я очень хотел бы жить в одном городе с вами, — говорит Коля, плывущий рядом.
— И давно появилось у вас это желание? — лукаво отзывается Ляля.
— Не раньше, чем вы сюда приехали.
— А давно ли вы говорили Оксане то же самое? Между прочим, мы с ней землячки.
— Ну и злючка вы! — Коля делает резкий взмах рукой и сразу обгоняет девушку.
— Будь я мужчиной, обязательно влюбилась бы в Оксану! — раздается ему вдогонку.
Коля хочет что-то сказать, но Ляля энергично и быстро бьет по воде рукой, брызгая на него.
Малыгину показалось, что Ляля знает всю прошлогоднюю историю. Лишь теперь он понял, как был смешон, когда, едва ступив на эосскую землю, отправил Оксане злополучное письмо. В свои двадцать лет он искренне считал, что нет ничего трагичней, чем оказаться в смешном положении. Конечно, знай тогда Коля то, что было известно каждому участнику экспедиции, он бы так не поступил.
...В Эосе уже давно привыкли к тому, что в почте экспедиции Лаврентьева всегда есть конверт, надписанный одной и той же рукой, которая четко и аккуратно вывела каждую букву.
Почти ежедневно Оксана Сокол получает письма. Вначале над этим еще слегка подтрунивали, потом стали завидовать, а теперь даже самые рьяные острословы и скептики не решаются касаться этой темы.
Три года назад Оксана вышла замуж. Мужем ее стал Роман Величко, тот самый ассистент академика Лаврентьева, впервые увидевший ее, когда Сокол сдавала вступительные экзамены.
Кто такой Роман Величко, Оксана по-настоящему поняла, когда столкнулась с ним в первую поездку на раскопки в Эос. Здесь его талант археолога проявлялся еще ярче, чем в схватках на заседаниях кафедры Ученого совета. Однако разве научные способности Романа были для Оксаны откровением? И, конечно, не они определили ее новое отношение к начальнику отряда Величко, который, между прочим, с практикантки Сокол спрашивал строже, чем с ее подруг.
За месяц совместной работы в экспедиции человека можно узнать лучше, чем за пять лет университетской учебы.
Роману Величко явно везло. Три года подряд Оксана приезжала работать в Эос. Она приехала и в четвертый раскопочный сезон, но теперь Роман был далеко: он получил большую самостоятельную работу — раскапывал древний город на юге Средней Азии.
С того лета бородатый терновский почтальон, усаживаясь на седло дамского велосипеда (по капризу или по ошибке кооператоров в местное сельпо завозили одни дамские велосипеды), удивленно пожимал плечами, если в его сумке не оказывалось конверта, надписанного рукой, которая четко и аккуратно вывела каждую букву.
Даже Сергей Иванович полагал, что Роман, став мужем Оксаны, умерит свой эпистолярный пыл. Когда-то отправлявшийся в экспедицию приват-доцент Лаврентьев тоже ежедневно писал письма слушательнице Бестужевских курсов Любе Назаровой. Теперь, чего греха таить, Лаврентьев на письма Любови Григорьевны чаще отвечал телеграммами.
«Всему свое время», — не без грусти думал Сергей Иванович, которому не раз приходилось видеть, как Оксана быстро распечатывает письмо.
В таких случаях он обычно вспоминал, что уже с неделю не писал домой, решал сегодня же написать «длиннющее» письмо, но набегали дела, и шофер вез в Южноморск очередную телеграмму.
Археолог, подобно хлеборобу, с нетерпением ждет весны, когда он сможет выйти в поле. Но в семье Величко близость весны означала приближение разлуки.
И начинались письма...
Задним числом Коля понял, как нелепо выглядело его послание. Умная и тонкая Оксана обратила в шутку всю прошлогоднюю историю. Коля был ей благодарен за такт, избавивший его от насмешек. И когда сегодня на пляже Ляля стала подтрунивать над ним, ее ирония вызвала у Коли чувство неловкости, которое, впрочем, быстро прошло.
Море по-прежнему было тихим, и только беспокойный луч маяка скользил по прибрежным скалам.
У подножья каменной глыбы то гасли, те вспыхивали, качаясь на воде, голубоватые искры.
Коля подошел, набрал полную пригоршню светлячков, и в волосах Ляли тотчас засветились маленькие огоньки.
— Вот досада! — воскликнул Коля. Ляля удивленно посмотрела на него. — Будь у меня сейчас магний... Это ведь чудеснейший кадр! Просто на обложку «Советского Союза»! — Он смотрел на Лялю восхищенными глазами.
Девушка безнадежно махнула рукой:
— Вы только и делаете, что щелкаете да обещаете.
Коля уже готов был разыграть обиженного, но, увидев на лице Ляли выражение задора и милого лукавства, улыбнулся и сказал:
— Ловлю вас на слове. Пленки с вашими портретами заняли всю мою фотообитель. Хотите посмотреть?
Малыгин привел Лялю в небольшую, скромно оборудованную лабораторию. На стенах висели снимки памятников, раскопов, увеличенная фотокопия декрета Пилура, фотографии Лаврентьева, Оксаны.
На проволоке, прикрепленные металлическими защепками, сохли пленки. Коля снял одну и, показывая ее на свет, спросил Лялю:
— Узнаёте?
Со всех тридцати шести кадров улыбалась Ляля — плывущая по морю, вышедшая из воды, прислонившаяся к скале...
Малыгин отцепил вторую пленку и медленно стал раскручивать ее перед глазами Ляли.
— А это кто?.. Опять вы! — торжествующе объявил Коля. — Этот снимок мне нравится больше всех.
— Но такого не будет, — с лукавинкой в голосе заметила Ляля, показывая на большой портрет Оксаны. Сокол была сфотографирована на фоне чертежей, и на самом большом из них можно было прочитать надпись: «Урочище Ста могил».
— Композиция, честно говоря, заимствована, — признался Малыгин. — Помните лучший портрет Маяковского?
— На фоне плакатов РОСТА?
Коля кивнул головой.
— Когда Сергей Иванович вернулся из Рима, он повторил здесь свой доклад и демонстрировал чертежи Оксаны. Я ее тогда и увековечил.
— Хороший снимок.
— Но ваш будет не хуже. Хотите, напечатаю пробный? — предложил Коля. — Только сбегаю за бумагой. У меня там несколько листов высшего сорта. Один момент!
Когда Коля вышел, Ляля быстро достала из сумки фотоаппарат величиной со спичечную коробку и, нацелясь на портрет Оксаны, щелкнула раз, другой, третий...
Это походило на головоломку. В куче красновато-желтых черепков, лежащих на столе перед Шелехом, нужно найти именно тот, который станет на свое место. Остап Петрович терпеливо восстанавливал раздавленную землей и временем амфору.
Нижняя остродонная часть сосуда уже была реставрирована. Наметанным глазом Шелех выбирал черепок, прикладывал его к сосуду и, убедившись, что это нужный, клеем смазывал его рваные края.
Установив на место несколько черепков, отходил в сторону и, теребя бородку, прищурясь, проверял, не нарушена ли форма сосуда. В эти минуты, в своей синей рабочей блузе со следами глины и клея, он походил на скульптора.
Едва сосуд был доведен до половины, работа застопорилась. Черепки будто сговорились, и ни один не хотел становиться на свое место.
— Фу ты! — Остап Петрович чертыхнулся!
Оксана, работавшая рядом за чертежным станком, подняла голову. Встретившись с ней взглядом, Шелех спросил:
— Оксана Васильевна, а вы почему грустная?.. Даже не поете.
— Устала, Остап Петрович, замучилась с расчисткой мозаики.
— И у меня что-то сегодня не клеится. — Шелех держал в руке кисть с клеем и черепок, который безуспешно пробовал приладить. Отойдя на несколько шагов, он снова посмотрел на сосуд и с ноткой философичности произнес: — Амфору еще как-нибудь склеишь... С человеком хуже... Ему жизнь не вернешь. — И после короткой паузы добавил: — Помните того, что в склепе задавило?
— По сей день не слыхать, кто он? — отозвалась Оксана.
— И зачем он попал в склеп? — в тон Оксане проговорил Шелех.
— Кстати, Остап Петрович, чтобы не забыть: дайте, пожалуйста, планы могильника. Сергей Иванович просил сделать уменьшенные копии.
— Для отчета?
— Для книги.
— Будет новое издание?
— Да, Сергей Иванович в Москве договорился.
Шелех достал из кармана связку ключей на металлическом кольце и, отделив один, передал Оксане. Сокол подошла к шкафу, выбрала рулон и вернула ключи.
Оба продолжали работать.
В камеральной душно. Остап Петрович открыл третье окно, но это не помогло. И за окном не было прохлады.
Приклеенный черепок пришлось оторвать — он искривил тулово амфоры.
— Нет, сегодня у меня ничего не получается! — с досадой произнес Шелех. — И дышать нечем. Не к грозе ли? Пойду отдыхать.
Оставшись одна, Оксана развернула на столе план урочища Ста могил. Лампу, свисавшую на блоке, она опустила так низко, что чувствовала на лице теплоту раскаленных нитей.
С тех пор как у Сокол побывал капитан милиции, она мысленно нет-нет да возвращалась к происшествию в склепе.
«При чем здесь мой чертеж некрополя? Какое он может иметь отношение ко всей этой истории?» — невольно думала Оксана. И как-то само собой сегодня родилось желание заглянуть в знакомый чертеж, тем более что вернувшийся из Москвы Сергей Иванович действительно поручил ей сделать копии...
Уже был поздний вечер, когда Оксана с рулоном под мышкой пришла к себе домой.
Ее маленькая комнатушка имела походный, но уютный вид. Столик, два стула, этажерка, на верхней полке — фотографии Романа. Узкая железная койка застлана пикейным одеялом. На стенке висели укрытые простыней платья на плечиках. В углу топорщился серо-зеленый брезентовый плащ, и под ним блестели резиновые сапоги.
Оксана так была занята своими мыслями, что даже позабыла сменить воду в стеклянной банке, где стояли полевые цветы. Обычно она это делала, как только возвращалась с работы.
Сейчас, едва переступив порог и переодевшись, она склонилась над принесенным чертежом. Два его верхних угла она закрепила книгой и небольшим камнем, на два нижних оперлась руками. Чем дольше Сокол всматривалась в чертеж, тем большее смятение овладевало ею.
Достав из походной сумки лупу, Оксана снова рассматривала надпись на плане. Она медленно водила стеклом, и от буквы к букве передвигалось светлое пятнышко. Отложив лупу, Оксана зашагала по комнате. Четыре шага вперед, четыре назад. Сокол снова подошла к столу и, взяв лист ватмана, рассматривала чертеж на свет электрической лампы. Потом, усталая, легла на койку, заложив руки за голову.
Перед ней, сменяя друг друга, возникали картины недавних событий — случай в склепе, незнакомое лицо убитого, приезд капитана, фотокопия чертежа, которую он ей показал...
На лице Оксаны отразилось мучительное раздумье. Она пыталась восстановить в памяти, как все было с самого начала.
Откапывают убитого... Ведрами носят по дромосу глину... Наверху уже вырос небольшой холмик... И вдруг Оксана вздрогнула. Словно поднявшись с самого дна памяти, всплыло лицо Шелеха. Остап Петрович несет ведро. Из глины торчит кусок толстой палки, он царапает ему руку. И у выхода из склепа Шелех отбрасывает его в сторону.
От всего передуманного в этот вечер у Оксаны разболелась голова. Она растирала виски в надежде отогнать боль. Но ни боль, ни беспокойные мысли не уходили.
Оксана повернулась, пытаясь уснуть. Ее взгляд остановился на фотокопии декрета Пилура, которая висит у нее на стене. На уровне глаз Оксаны оказалась высеченная на камне длинная строка:
«Я буду служить народу и никогда не утаю ничего, что может угрожать его благоденствию».
Уснуть Оксане не удалось. За окном сверкнула молния, и тотчас раздался сильный раскат грома. В комнату ворвался ветер. Чертеж упал на пол и свернулся в трубку. Оксана быстро вскочила и выглянула в окно. В один момент набежала штормовая непогода. Стояла такая темень, будто черное небо слилось с морем. Только далекий прожектор чертил свой огненный круг по закипающей воде.
Оксана закрыла окно, дождь уже бил в стекла. Она бросила чертеж на постель, быстро надела резиновые сапоги, брезентовый плащ, подняла капюшон и, выбегая из комнаты, повернула выключатель.
На какие-то мгновения весь Эос заливался ослепительным светом. И тотчас снова погружался во тьму, будто хлещущий ливень гасил молнии одну за другой.
Окно в доме хранителя заповедника светилось. Оксана только собралась постучать в дверь, как Шелех в брезентовом плаще и лопатой в руках появился на пороге.
— Нужно спасать мозаику, — озабоченно проговорил он. — Я побегу к Сергею Ивановичу.
— Нет, нет, — остановила Шелеха Оксана. — Куда ему в такой ливень! Сами управимся.
Спотыкаясь и скользя в своих резиновых сапогах, которые от налипшей грязи сразу стали пятипудовыми, Оксана и Шелех пробирались на участок. Теперь молнии сверкали почти беспрерывно, сливаясь в сплошной ураган огня. При их свете стали видны люди, работавшие в котловане. Двое стояли по грудь в раскопе, а третий — это был Лаврентьев — сверху что-то показывал им рукой. Толем и фанерными щитами накрывали мозаику. Шелех и Оксана присоединились к работающим.
— Щиты получше присыпьте землей, чтобы ветром не сорвало! — кричал сверху Лаврентьев...
Наконец дождь стих. Помогая друг другу, археологи выбрались из раскопа. Первой появилась Оксана. Лаврентьев, заботливо подавая ей руку, заметил с упреком:
— Мы бы сами управились... Еще простудитесь, что я тогда Роману скажу!.. Вам совсем не нужно было бежать сюда.
— А вам?
— Я все-таки начальник экспедиции.
— Но ведь мозаика на моем участке! — парировала Сокол.
Лаврентьев промолчал, думая про себя, что он бы удивился, поступи Оксана иначе.
— Завтра копать не будем... Пусть раскопы просохнут, — сказал Лаврентьев прощаясь.
Дождь, который снова пошел под утро, только что кончился. По Эосу с шумом неслись к морю бурные потоки.
Обходя лужи, Оксана прошла из заповедника в Терновку. На ней светлый летний костюм и синяя шелковая косынка. В руке она держала продолговатый холщовый саквояж. Очевидно, Сокол собралась в дорогу.
Еще издали она услыхала шум работающего мотора. Машина Тургиных с открытым капотом стояла у их дачи. Тургин вытирал руки паклей — видимо, он что-то исправлял.
— Павел Александрович, здравствуйте! Вы не в город собрались? — спросила Оксана.
— В город.
— Можно с вами?
— Пожалуйста. Оксана Васильевна... Вам куда?
— Из-за дождя выходной. Надо хозяйством заняться.
— Прошу вас. — Тургин распахнул дверцу
В это время из окна высунулась повязанная широкой лентой курчавая головка Ляли. Увидев Оксану рядом с отцом, Ляля затараторила:
— Оксана, я вашему Роману напишу. Пока он там, бедный, копает...
Оксана приветливо замахала рукой.
Почти всю дорогу ехали молча. Лишь иногда Павел Александрович поглядывал на сосредоточенное лицо молодой женщины. Знал бы Тургин, как мысли Оксаны близки к тому, о чем он неотрывно думает вот уже несколько дней!..
Оксана попросила высадить ее у рынка. Она сразу затерялась в шумной толпе. Но едва машина Тургина скрылась из виду, Сокол изменила свой маршрут и направилась на тихую южноморскую улицу.
В тупике, рядом с большим ведомственным зданием, примостился белый одноэтажный домик. Оксана поднялась по ступенькам и открыла дверь, на которой висела стеклянная табличка: «Бюро пропусков».
За окошком сидел человек в милицейской форме. Сокол подала свой паспорт.
— Мне срочно нужен капитан Сердюк из уголовного розыска.
— Вам придется немного подождать, я разыщу его, — ответил дежурный и показал Сокол на скамейку у стены.
...Человек, которого разыскивала Оксана, в это время находился кварталах в пяти от нее, в одной из небольших двухкомнатных квартир ничем не примечательного жилого дома. Он протянул только что вошедшему Павлу Александровичу засургученный конверт:
— Товарищ полковник, для вас пакет из Комитета.
Троян сел за круглый столик, стоявший возле дивана, и распечатал пакет. Пока Павел Александрович читал письмо, Анохин собрал со стола кусочки сургуча.
Прошло несколько минут, и Троян, отдав майору письмо, сказал:
— Известный вам Курт Регль, бывший комендант Южноморска, оказывается, сын знаменитого археолога Регля. Перед войной он работал у Риббентропа. В сороковом году, Когда Лаврентьев находился в научной командировке в Берлине, этот Курт Регль в качестве чиновника министерства иностранных дел сопровождал академика.
— Одно к одному, — заметил Анохин. — В сороковом году Лаврентьев общается с сыном Регля, в тринадцатом вместе с его отцом признает фальшивую корону подлинной, получает за это кругленькую сумму...
— А вы не допускаете, что в деле с короной ученый мог просто ошибиться? — перебил майора Троян. — Еще не было в мире человека, никогда не ошибавшегося. Мы с вами разве не ошибались?
Анохин улыбнулся:
— Английский клуб... перстень... двадцать третий номер, — полушепотом произнес майор, придав своему голосу таинственность.
— Я не об этом, — поморщился полковник. — Разве то была ошибка? Просто издержки производства...
— Конечно, — согласился майор, — нужно было проверить.
— Иная наша ошибка может стоить жизни человеку. Один мой старый друг говорил: чекист не имеет права ошибаться, как лишен этого права хирург.
— Поэтому, Павел Александрович, я и считаю, что нужно затребовать оригиналы плана урочища Ста могил. — В голосе Анохина прозвучали нотки официальности.
— Для чего? — спокойно спросил Троян. — Вызвать разговоры в экспедиции? Ведь происшествие в склепе воспринято как несчастный случай. Он уже почти забыт. А если тут действует чья-то рука, мы только спугнем...
— Можно посмотреть оригинал в заповеднике или затребовать его через сельхозотдел, отдел культуры, архитектурное управление, — настаивал на своем Анохин.
— Зачем? Не вижу необходимости. Вы показали Сокол фотографию, найденную на убитом? Она подтвердила, что это копия с ее чертежа. Ляля... то есть, простите, лейтенант Захарова, сделала фото с портрета Сокол. Мы с вами сличали. Оба фоточертежа несомненно с одного оригинала.
— Но оригинал-то побывал с Лаврентьевым далеко.
— Ну и что же? Тот, кого интересовал план, легко мог сфотографировать его в Риме во время доклада Лаврентьева.
— Павел Александрович, а не пора ли нам поговорить с Лаврентьевым?
— Журналист Тургин разговаривает с Лаврентьевым почти каждый день, и, ей-богу, я уверен, что полковнику Трояну с академиком разговаривать не придется.
— Очень хочу, чтобы это было именно так, но факты... К сожалению, слова и иллюзии гибнут, а факты остаются.
— Это я тоже читал, — отмахнулся полковник. — Но ведь нельзя быть в плену у фактов, как порой нужно изменить правилу, чтоб не сделать ошибки...
Полковник не договорил. На стене зазвонил телефон. Анохин снял трубку.
— Слушаю. Кто хочет видеть? — переспросил он, бросив быстрый взгляд на Трояна. — Сокол Оксана Васильевна? Она спрашивала капитана милиции? Хорошо, я сейчас туда приду.
Анохин и Троян многозначительно посмотрели друг на друга.
— Я вас подожду, — сказал полковник.
...Анохин встретился с Оксаной Васильевной в уголовном розыске. Он сидел за канцелярским столом в небольшом кабинете с простыми стульями и диваном, покрытым унылым дерматином в серебристо-черных ромбиках.
— Вот уже несколько дней, — медленно говорила Сокол, — я не нахожу себе места. Вы тогда спрашивали о чертеже. Я потом взяла оригинал. Вот он, — Оксана поднялась со стула, чтоб развернуть на столе чертеж. — Мой чертеж — и в то же время... будто не тот.
— Что же вас, Оксана Васильевна, смущает?
— Бумага та же. И тушь... Чертеж правильный. И все-таки вроде не тот. У меня штрих на буквах всегда чуть потолще, и стрелки я делаю более угловато. — Сокол водила рукой по плану урочища Ста могил. — А тут смотрю, и... такое впечатление, не копия ли?
— Чертеж был готов к отъезду Лаврентьева. Вы ему в руки отдали?
— Нет, материалы для конгресса паковал Шелех, хранитель заповедника.
— Вас волнует только подлинность чертежа?
— Не только. На фотокопии, которую вы мне показывали, помечен склеп, где произошел обвал... Я вспомнила одну деталь. Когда мы откапывали труп, в склепе среди глины оказался кусок палки.
— Что же из этого следует? — удивился Анохин. — Может быть, то палка погибшего.
— Видите ли, она была не на уровне пола около трупа, а в верхнем стерильном слое обвалившейся глины.
— Как же она там оказалась?
— Вот это меня и смущает. Естественным путем она туда никак не могла попасть.
— Значит, в склепе мог быть еще один человек, с палкой?
— Мог.
— Но в акте ничего не сказано о палке.
— Тогда этому куску палки не придали значения. Просто выбросили.
— Вы выбросили?
— Нет, Шелех.
Анохину принесли фотокопию плана урочища, которую он затребовал, начав беседу с Сокол. Положив спинок на разостланный ватман, майор попросил Оксану сделать сверку.
Прошло минут десять. Наконец Оксана подняла голову и, посмотрев Анохину прямо в глаза, сказала:
— Теперь я уверена. Разница едва уловима. Но это не мой чертеж.
В экспедиции Остапа Петровича недолюбливали, но уважали, зная о его мужественном поведении во время оккупации.
...Голова Шелеха была тогда оценена в пять тысяч марок. По городу, в заповеднике, в Терновке и других окрестных селах висели напечатанные на желтой афишной бумаге объявления коменданта Южноморска Курта фон Регля о сбежавшем из-под ареста хранителе эосского заповедника Остапе Шелехе...
Однако расскажем все по порядку.
Дней за десять до оккупации Южноморска с Остапом Петровичем приключилась беда. Он сломал ногу. Если бы не этот несчастный случай, — вероятно, самое ценное из богатств эосского заповедника было бы вывезено или, во всяком случае, вовремя надежно упрятано.
Узнав, что немецкие танки уже в Южноморске. Шелех ночью выбрался из своей комнаты и доковылял на костылях до музея. Обливаясь потом и скрежеща зубами от боли, он закопал на усадьбе три ящика древностей, составлявших гордость эосской коллекции. В ту же ночь залам музея был придан такой вид, будто ничья рука не коснулась экспозиций. Из кладовой были вытащены многие второстепенные вещи и водворены на место упрятанных.
Чтобы не вызвать подозрений, кое-что из уникумов Шелех оставил на месте, и в том числе знаменитую терракоту, изображавшую вооруженную мечом всадницу на морском коне с рыбьим хвостом.
Ночная операция дорого обошлась Шелеху — много дней после этого он был прикован к постели.
Когда Остап Петрович наконец впервые вышел из дому, он не узнал заповедника. На всем была печать запустения. Раскопы и дорожки заросли высоким бурьяном и колючим чертополохом. Борта котлованов осыпались, и многие кладки обвалились, В швах между камнями проросла густая трава. В ковшах проржавевших вагонеток стояла гнилая зеленоватая вода.
Одичало выглядели сразу помрачневшее здание музея и облупившиеся стены домов заповедника. Обнажившаяся желтоватая дранка торчала, будто выпирающие ребра.
Первое время оккупантам было не до Эоса. Музей стоял закрытым. Остап Петрович перебрался поближе к нему, в камеральную, перетащил сюда книги, поставил чугунку и коротал свои дни. Каждую неделю он приходил в музейные залы, проверял, все ли в порядке, и сам вытирал пыль, осевшую на стекла витрин, на лак сосудов.
Поздней осенью устоявшуюся тишину Эоса нарушил резкий протяжный сигнал автомашины.
В музей вошел молодой лейтенант в огромной фуражке с непомерно высокой тульей и длинным козырьком. Весь его вид говорил, что именно он здесь олицетворяет величие третьего райха. Офицер велел показать ему музей. Из всех экспонатов немца заинтересовало несколько пикантных женских статуэток. Две из них он бесцеремонно положил себе в карман, заранее предвкушая, какое впечатление они произведут на его друзей.
Шелех сделал вид, что ничего не заметил. Но когда лейтенант, уже собравшийся уходить, снял с подставки лучший в коллекции Эоса чернолаковый скифос, который отныне в походном хозяйстве полкового интенданта должен был заменить пластмассовую стопку для шнапса, Остап Петрович не выдержал. Он бросился вслед за немцем.
— Как вы смеете! — кричал он на всю усадьбу заповедника, пытаясь догнать лейтенанта, который даже не обернулся.
Наконец он настиг его и протянул руку, чтобы отобрать сосуд. Немец рассматривал его, ловя на лаковой поверхности солнечных зайчиков. Лейтенант пнул Шелеха ногой, но тот не отступал. Тогда взбешенный интендант швырнул скифос, и сосуд разлетелся вдребезги.
Потрясенный Шелех присел, чтобы собрать осколки, и вдруг увидел, как под охраной автоматчиков человек двадцать крестьян лопатами, ломами, кирками разбирают остатки каменного дома древнего эосца. Рядом стояли две машины с открытыми бортами.
Остап Петрович подбежал к работающим:
— Что вы делаете!.. Не смейте!..
Шелех бросился к кладке, как бы прикрывая ее собой. Растерявшиеся терновцы расступились. Они видели сцену, только что разыгравшуюся возле музея, и сочувственно глядели на Остапа Петровича. Работа прервалась. Лейтенант сделал небрежный жест рукой, и автоматчики отбросили Шелеха в сторону. Он упал, поднялся и снова подбежал к лейтенанту:
— Вы не смеете! Я буду жаловаться!
Лейтенант расхохотался Шелеху в лицо.
Когда груженные каменными квадрами тяжелые грузовики и «пикап» с лейтенантом и автоматчиками отъехали, совершенно подавленный Шелех опустился на камень. Рядом, опираясь на лопаты, кирки, стояли крестьяне.
— Придет время!.. — сквозь зубы сказал Остап Петрович, грозя кулаком в сторону удалявшихся машин.
К Шелеху подошел пожилой бородач в свитке и положил ему руку на плечо:
— Остап Петрович, простынешь, пойдем...
Военные грузовики еще не раз появлялись в заповеднике. Фашистские саперы возводили укрепления вокруг Южноморска, и древние камни Эоса показались им лучшим строительным материалом. Шелех, как мог, пытался помешать этому. Терновские старики, видя, как он убивается из-за разрушения древних памятников, советовали ему не рисковать жизнью.
— Через тот камень голову положишь, — предупреждали они.
Шелех обращался к коменданту Южноморска. Обычно, кроме нескольких военных, в приемной коменданта сидели гражданские люди. По их лицам было видно: у каждого свое горе. Адъютант разговаривал с Шелехом грубо, но вполголоса:
— Подумаешь... Снова разрушили... У господина коменданта есть дела поважнее, чем ваши камни да древние могилы... Ступайте.
— Никуда я не пойду... Доложите коменданту, — требовал Шелех.
Дверь открывалась, и на пороге появлялся сам фон Регль.
— Лейтенант, что за шум? — Окидывая Шелеха холодным, пренебрежительным взглядом, он цедил: — У вас опять жалоба? — и велел следовать за собой.
Через незакрытую дверь было слышно, как уничтожающим тоном он спрашивал Шелеха:
— Ну, говорите, в чем там дело...
Хоть жалобы и не помогали, но Шелех неоднократно ходил к коменданту, и знакомые удивлялись его смелости и настойчивости.
Одинокий, будто всеми забытый, отшельником жил он в лаборатории заповедника.
Обросший, в телогрейке, из которой торчали клочья серой ваты, поздним осенним вечером сорок второго года Шелех сидел у круглой печки и грел озябшие руки. Ветер то и дело выдувал из чугунки клубы дыма. Камеральная пропахла сажей. Трубы шли через всю комнату. Окно лаборатории было разбито и заложено подушкой. Остатки стекла назойливо дребезжали под ветром. Теперь странно было видеть в этой комнате кучи черепков, лежавших на полках, и запыленные чертежи на почерневших стенах.
Услыхав стук в дверь, Шелех встрепенулся. В комнату вошел бородач в свитке — терновский крестьянин, с которым Шелех сошелся после первой стычки с немецким лейтенантом.
— Остап Петрович, тут до тебя один человек пришел.
— Кто таков?
— От лесных людей.
— Ты его знаешь?
— Как самого себя.
И вот они сидят втроем — Остап Петрович, старик — бывший терновскнй бригадир и незнакомый Шелеху человек лет пятидесяти, чуть сутуловатый, с сединой. На нем полупальто из грубого сукна и сапоги.
Незаметно и тихо, оберегая остатки Эоса, жил хранитель заповедника. Но доброе людское слово о нем пришло и в лес.
— Наши хлопцы придумали, — говорил человек в полупальто: — а что если оружие спрятать где-нибудь в урочище Ста могил? Везти из Южноморска недалеко и хранить надежно.
— Много его будет?
— Ящиков пятнадцать.
Шелех задумался.
— Найдем место. В склепе замуруем.
Воина в эосском некрополе обычно погребали вместе с его оружием. С некоторых пор в одном из склепов, по соседству с захороненными железными мечами и стрелами с бронзовыми наконечниками, стали появляться ящики с автоматами, пистолетами, гранатами.
В течение нескольких месяцев древний некрополь служил надежным складом оружия.
Беда нагрянула темной осенней ночью. Из лесу приехали за оружием и наткнулись на засаду. В ту же ночь эсэсовцы забрали Шелеха прямо с его железной кровати в камеральной.
«Повесят Остапа Петровича», — сокрушались в Терновке.
Кто знает, что бы случилось, если б Шелеху не удалось бежать. Напечатанные на желтой бумаге афишки Регля обрадовали не только терновцев...
В заповедник Остап Петрович вернулся уже с партизанами. В их отряде он пробыл несколько месяцев.
Музей был разграблен отступавшими гитлеровцами. Но когда полк Советской Армии входил в Терновку, над Эосом уже развевался красный флаг и сделанная рукой Шелеха надпись на воротах заповедника гласила, что эта территория находится под особой охраной как древний памятник.
Академик Лаврентьев очень растрогался, читая письмо о том, как героически вел себя хранитель заповедника Шелех, спасший многое из эосских коллекций...
Сравнительно не старый человек, полковник Троян был из старой чекистской гвардии прошедшей школу Феликса Эдмундовича Дзержинского.
Зимой 1918 года с этажа на этаж большого дома Всероссийской ЧК носился паренек в потертом матросском бушлате чуть ли не до пят и прохудившихся сапогах.
Сын погибшего в бою красногвардейца, хлопец с мягким украинским говором, он полюбился черноморскому матросу, ставшему комендантом ЧК.
Посыльный коменданта однажды едва ни сбил с ног высокого, худощавого человека в зеленой гимнастерке и шинели, наброшенной на плечи.
Человек в шинели улыбнулся: паренек с почтовой сумкой летел по коридору так, словно от его расторопности по крайней мере зависели судьбы революции.
Рассыльный остановился и замер, не в силах вымолвить слова.
— Чего молчишь? Давай знакомиться... Дзержинский.
— Троян, — сказал хлопец, стараясь изо всех сил пожать протянутую ему руку.
— Сын римского императора?
Рассыльный зарделся от этой шутки.
— Мой батько был печатник.
— Значит, ты грамотный?
Паренек кивнул головой:
— Читаю хорошо и писать могу.
Эта встреча с председателем ЧК многое определила в судьбе бывшего типографского подмастерья.
Как-то ночью, вручив Дзержинскому толстый пакет, он замешкался у стола, не отрывая взгляда от бледного, заострившегося лица, склоненного над бумагами. Ему хотелось продлить минуты пребывания в этой комнате.
Дзержинский поднял на него глубоко запавшие глаза...
Феликс Эдмундович подумал о пареньке, стоявшем перед ним, о тысячах таких, как он. Сколько ненависти вокруг. Сколько людей брошено друг на друга. Сколько нищеты и сирот. Но ведь победят правда, любовь. И для этого он сидит здесь... Теперь его усталые глаза были совсем другие — лучистые, ласковые. Ему вдруг вспомнилась фраза из письма, когда-то полученного в тюрьме... Асек Дзерлинский... Родные писали, как произносит свое имя Ясек, которого он тогда еще и в глаза не видел...
Троян осторожно направился к двери. Феликс Эдмундович вернул его с полдороги.
— Садись... Много сегодня бегал? Ну, рассказывай.
— Феликс Эдмундович, — вдруг выпалил паренек, — возьмите меня в чекисты!
— А ты кто, не чекист?
— Посыльный...
— Знаешь, хлопец, в таком пакете, — Дзержинский взял со стола уже раскрытый конверт, — тысячи жизней...
— Товарищ Дзержинский, дайте мне задание... Я смогу, — упрямо твердил паренек, — я выполню...
Дзержинский улыбнулся.
— Значит, сможешь? Выполнишь?.. Ты не гляди, — сказал он, — что сегодня среди нас еще не все грамотные. Времени мало... А врагов много... Так вот тебе задание: учись... Чекисту нужно много знать.
С этими словами Дзержинский подошел к шкафу, стал рыться на полке.
— Книги читаешь? — вдруг спросил он.
— Теперь только газеты.
— Возьми, — сказал председатель ВЧК протянул Трояну книгу в картонной обложке, на которой было написано: «Максим Горький. В людях»...
Эту книгу полковник Троян хранит по сей день. И каждый раз, когда он, человек совсем не сентиментальный, берет ее в руки, невольно вспоминается ему собственная школа жизни. Рабфак осенью 1919 года... Вечерний юридический факультет... Курсы иностранных языков... И тридцать пять лет беспрерывной чекистской работы.
За эти годы Трояну много раз доводилось слышать символические слова — «меч революции». Для Трояна это не просто крылатая фраза. Он отлично знал, как нужен этот меч, когда дело идет об истинных врагах...
Ученик Дзержинского, которому Феликс Эдмундович доверял серьезную оперативную работу и кого сам рекомендовал в партию, талантливый разведчик Троян с некоторых пор выполнял третьестепенные задания.
Его первый доклад высокому начальнику — человеку в пенсне, с быстрым взглядом больших выпуклых темных глаз — был его последним докладом. Подполковник Троян, сообщая о результатах проверки одного дела, позволил себе высмеять шпиономанию некоторых незадачливых работников, готовых видеть вражеский умысел даже в какой-нибудь мелкой ошибке человека.
Потребовалось много лет и много событий, чтоб стало ясно, в чем тут дело...
В последние годы полковнику Трояну предлагали высокие посты. Он отказывался от них, потому что его увлекала живая, оперативная работа разведчика.
Когда донесение из Южноморска легло на стол генерала из Комитета государственной безопасности, вопрос о том, кому поручить это дело, решили сразу...
После четырех недель, в течение которых полковник Троян занимался эосским делом, многое прояснилось, хоть ни один из узлов до конца еще не был распутан.
У майора Анохина был свой взгляд на это дело. Поначалу он даже уверовал в виновность Лаврентьева. Теперь он, хоть и заколебался, но все еще не мог оторваться от фактов, говорящих против академика. А в сложном деле всегда важно, опираясь на факты, уметь подняться над ними. Тогда лучше видишь их связь и диалектику. Точно так, когда стоишь близко перед большим полотном, сразу схватываешь лишь отдельные детали, видишь их хоть и крупным планом, но раздельно. Чтоб охватить всю картину в целом, нужно отойти на несколько шагов, и все детали сразу займут свое место в общей композиции.
Анохин рассматривал эосское дело узко, как сумму фактов за или против академика Лаврентьева. Все его мысли вращались вокруг Южноморска, Эоса и Лаврентьева.
Троян, размышляя о том же, видел это дело, как звено в большой цепи явлений, происходящих во всем мире. Да, во всем мире. Он рассматривал его на широком фоне событий и, подобно тому как капля может отразить небо, видел в этом деле отражение острой борьбы сил, наполняющей каждый нынешний день нашей жизни.
Тут, конечно, сказывался и размах Трояна, и масштабность его мышления, и большой чекистский опыт. Кроме того, у Трояна было то преимущество, что он видел дело не только в свете документов и фактов, но имел возможность непосредственно общаться с членами эосской экспедиции, с самим Лаврентьевым, чей внутренний мир перед ним представал все полней и полней.
Майор был энергичен, точен, исполнителен, и эти его качества полковник сразу оценил. Но для Анохина, разведчика сравнительно еще молодого, это было первое крупное дело.
Иногда Троян сердился на майора за его упрямство. Но сам себя останавливал, вспоминая, как терпеливо учил его Дзержинский и каким он сам был птенцом, когда впервые присутствовал на активе чекистов, где Феликс Эдмундович разбирал операцию по раскрытию контрреволюционного заговора...
— Значит, вы, майор, склоняетесь к тому, что скоро нужен будет ордер на арест академика Лаврентьева? — спросил Троян через несколько дней после прихода Оксаны в угрозыск. На этот раз они встретились в кабинете Анохина.
— Нет, Павел Александрович, я предлагаю вызвать Лаврентьева.
— Какие же у вас, майор, соображения?
— Запутанную историю с короной и распиской мы разобрали по косточкам. Корона фальшивая. Но почему же у агента, который явился за гестаповской картотекой, оказалась подливая расписка Лаврентьева? Не за новые ли услуги академику возвращают свидетельство того, что он получил пять тысяч марок, признав подделку подлинником?
— Я повторяю: ученый, как и всякий смертный, может ошибаться.
— Но ведь новые услуги, несомненно, были. Агент явился за картотекой, имея фотокопию плана могильника. А с оригиналом ехал за границу сам Лаврентьев...
— Кстати, паковал его Шелех, — вставил полковник.
— Но вернулся к нам почему-то не этот чертеж, а другой, кем-то скопированный, — продолжал майор.
— Чертеж могли подменить.
— Товарищ полковник, а вы не допускаете, что на том чертеже могло быть что-то записано?
— Допускаю... Но согласитесь, все это пока еще не доказательства, а цепь подозрений. Могу ее усилить. С тех пор как Куцый показал, что он ждет человека, с белой бабочкой, мы все время ищем эту бабочку. Вот она. — Троян достал из своей кожаной папки фотокопию газетной полосы. — В архиве сохранился комплект белогвардейской газеты 1918 года.
— «Человек с белой бабочкой продался красным», — вслух прочитал Анохин название статьи.
— Обратите внимание — красным. Это о Лаврентьеве. Оказывается, профессор закалывает в галстук булавку с белой костяной бабочкой — память о первой раскопке.
— Позвольте, товарищ полковник, у нас есть последнее тассовское фото — Лаврентьев на конгрессе в Риме. — Анохин вынул из ящика стола фотографию, взял лупу и спустя минуту сказал: — Очевидно, пятно на галстуке и есть эта бабочка.
— И тем не менее я продолжаю верить, что Лаврентьев к этому делу не причастен.
Троян сел поглубже в кресло, откинулся на спинку и, долгим взглядом посмотрев на Анохина, продолжал:
— Товарищ майор, а у вас не возникла мысль о провокации? Тем более, если мы установим, что в склепе произошло убийство, а не несчастный случай.
— Тогда эпизод с палкой, которую выбросил Шелех, может оказаться решающим для следствия.
Троян кивнул головой:
— Чем больше я занимаюсь этим делом, тем больше начинаю подозревать — не очень ли старается кто-то убедить нас, что Лаврентьев враг?
Полковник встал, подошел к окну. Его взгляд остановился на газетном киоске.
— Вы представляете себе, какой резонанс имела бы дискредитация Лаврентьева? Как бы заплясали желтые и черные газетки! — Троян помахал поднятой рукой и, подражая голосу уличных газетчиков, произнес: — «Новые аресты в Москве!», «ГПУ схватило академика Лаврентьева»! На все это нам наплевать. Даже для врага не эта шумиха самое главное. Мина, подложенная под честное советское сердце, им теперь, пожалуй, не менее важна, чем взорванный завод или линкор... Лаврентьев — очень большая величина, мирового значения. И вдруг... Вы понимаете, майор, они ведь спят и видят, как бы это у нас посеять недоверие к людям. В атмосфере всеобщей подозрительности поймать настоящего врага в сто раз труднее.
Полковник отошел от окна и снова сел в кресло.
— Сколько вам, Анохин, было лет в тридцать седьмом году? — вдруг спросил Троян. — Шестнадцать?
— Семнадцать, — будто извиняясь, ответил майор.
— А я тридцать седьмой хорошо помню...
— Павел Александрович, неужели у вас сложилось такое мнение, будто за каждым промахом я вижу руку вредителя и готов хватать людей по малейшему подозрению и даже без него?
— Зачем вы так утрируете, Федор Ильич! — с обидой произнес Троян. — Я о другом вам толкую. У чекистов большие заслуги в защите Родины от врагов. Мы гордимся своим старым званием. Сам народ назвал нас мечом революции. Но разве мы с вами, майор Анохин, имеем право забывать, что враги, носившие нашу с вами форму и погоны повыше, чем у нас, кое в чем преуспели, пытаясь запачкать доброе чекистское имя. Эти годы нас многому научили. И в том числе настоящей бдительности. — Полковник поднялся и решительно сказал: — Нет, майор, никаких вызовов академика Лаврентьева. Через несколько, дней у нас будут точные данные, что́ последнее время делал в секретной службе Курт Регль, а мы пока будем продолжать заниматься Шелехом.
— Личное дело Шелеха выглядит безупречно, — проговорил Анохин.
— Анкета — это еще не человек.
— Но у этого человека отличная биография... Сын бедняков. С восьмого года учился во Львове. В революцию бежал к нам. Тридцать лет в заповеднике. В войну партизанил, спас музей... Бежал из-под ареста во время оккупации. Всё точка в точку.
— Одна точка мне кажется заковыкой. Есть старый запрос Академии, — заметил Троян. — У Шелеха не было оригинала диплома.
— Ведь он бежал в 1918 году. Тогда ему было не до диплома.
— Это, конечно, мелочь, — согласился полковник. — Хотя иногда самое сложное начинается с самого простого... Ну что ж, моя «дочь» получит приглашение от подруги из Ялты...
— И поедет во Львов?
— Да, там должны быть какие-то следы Шелеха, — подтвердил Троян.
...Следующее утро застало полковника Трояна в Южноморском музее, в зале, у входа в который висит табличка: «Южноморск в дни Великой Отечественной воины 1941—1945 гг.» Павел Александрович остановился перед большим стендом. В углу его, за стеклом, выставлено объявление с портретом Шелеха в центре. На желтой афишной бумаге черными буквами набрано:
«Пять тысяч марок тому, кто обнаружит бежавшего двенадцатого ноября сего года из-под ареста врага нового порядка Остапа Шелеха».
Направляясь к выходу через анфиладу музейных залов. Троян повторял про себя:
— Двенадцатого ноября...
— Товарищ полковник, все дела южноморской комендатуры за ноябрь сорок третьего года просмотрены, — докладывал Анохин через несколько дней Трояну.
— И никаких подробностей побега?
— Ничего.
— А то, что я просил, разыскали?
— Есть корешки путевок шоферам немецкой комендатуры. Несколько нарядов на утро и полдень двенадцатого ноября.
— Это не то. Ведь, по рассказам Шелеха, его везли на расстрел вечером.
— Вечером из гаража уходила только одна машина.
— Какая?
— «Пикап».
— Известна фамилия шофера? — Троян с надеждой посмотрел на Анохина.
— Гофман.
— Гофман? — переспросил Троян. — Если память мне не изменяет, — сказал он минуту спустя, — какой-то Гофман значится в личном составе комендатуры Регля.
— Вряд ли гауптман Гофман служил шофером... Но был еще один Гофман. Он упоминается в приказе о резервистах, прикомандированных к южноморской комендатуре... «Роберт Гофман... Место рождения — Берлин 1893 год... Гражданская специальность — шофер». Может быть, это тот, кто нам нужен?
— Допустим, — согласился Троян. — Но жив ли он?
— Даже по теории вероятности есть по крайней мере десять шансов из ста...
— Если этот Гофман — гражданин ГДР и честный человек... А впрочем, я думаю, наши немецкие друзья сами решат, как нам помочь.
У них не требовали отпечатков пальцев. И не брали никаких подписок.
За ними не ездили и не сломились молодцеватые парни в широких пиджаках и низко надвинутых шляпах, вид которых ясно говорит, для чего они тенью следуют за гостем.
К ним не подсылали провокаторов, чтоб предложить кучу денег за измену родине.
Репортеры не задавали им глупых и каверзных вопросов, не вызывали на инциденты и не печатали о них скандальной хроники.
Они ездили и ходили всюду, где хотели, смотрели все, что хотели.
И тот, кто честен, видел то, что есть, и не видел того, чего нет.
Летом 1955 года толпы туристов бродили по улицам советских городов.
— Я объездил всю вашу страну в поисках железного занавеса и нашел... противопожарный занавес из железа на сцене южноморского оперного театра, — шутил профессор права из Сан-Франциско.
Приезжавшие в Южноморск зарубежные гости старались обязательно посмотреть раскопки древнего Эоса...
Сегодня экспедиция Лаврентьева принимает гостей из Германской Демократической Республики.
Показав гостям древний город, археологи пригласили их к столу. Он накрыт под тентом, недалеко от кургана, на котором уже спущен флаг. Стоят небольшие амфоры с вином, блюда с закусками, гидрии с холодным медком, который в Терновке умеют делать как нигде в округе. На белой скатерти еще резче выделяется иссиня-черная блестящая лакировка киликов, канфаров и скифосов, заменивших бокалы, чашки и стаканы.
После первых тостов поднялся немолодой худощавый немец в светлом пиджаке и квадратных роговых очках, сидевший рядом с Сергеем Ивановичем.
— Геноссе Лаврентьев, дорогие друзья! За этим необычным столом, — немец взглянул на канфар, который он держал в руке, — были сказаны добрые слова в адрес моего народа, нашей Демократической Республики. Спасибо за них. Мы, немцы, глубоко уважаем нашего любезного хозяина профессора Лаврентьева. Хочу присоединиться к замечательным словам, которые геноссе Лаврентьев недавно произнес на конгрессе мира: «Пусть на нашей планете никогда больше не будет руин, кроме тех, — гость сделал жест в сторону раскопок, — которые открывают археологи — люди самой мирной профессии». Разрешите, геноссе, из этого древнего бокала выпить за человека, за мир, за цивилизацию, которую человечество рождало в тяжких муках не для того, чтобы еще в более страшных муках похоронить ее плоды.
Все зааплодировали. Оратор обменялся с Лаврентьевым долгим рукопожатием. Обед продолжался в шумной и непринужденной обстановке...
К Лаврентьеву подошел его шофер и что-то сказал. Сергей Иванович какую-то секунду подумал и тотчас глазами показал на Тургина.
— Павел Александрович, — шофер склонился к уху Тургина, — выручайте. Тут неувязка с машиной получилась. Одну из тех, что гостей привезли, отпустили, а у меня, как назло, мотор отказал.
— Ладно, Фомич, не волнуйся, на своей повезу.
— Вы уж тут малость не допейте, — шутил шофер, — на шоссе вреднющий автоинспектор, не посмотрит, что гостей везете.
Но Тургину было не до шуток. Его внимание привлек другой разговор. Всматриваясь в лицо Шелеха, его сосед-немец неуверенно произнес:
— Геноссе, смотрю на вас, и мне кажется — знакомое лицо.
— К сожалению, я еще в Германии не был.
— А я, к сожалению, в России уже бывал... В войну вам тут не приходилось жить?
— В войну всякое бывало, — уклончиво ответил Шелех.
— А в Южноморске жили?
Шелех как бы не расслышал. Прошла секунда-другая, и, выбрав момент, он поднялся и, теребя бородку, произнес свой тост:
— Говорят, археологи народ неразговорчивый. Разрешите мне быть совсем кратким. Non multa, sed multum... Немного, но многое. Друзья, за нашу дружбу!
И Шелех зааплодировал вместе со всеми.
Ни одного слова из этого разговора не пропустил Тургин, который, казалось, теперь был целиком поглощен беседой со своим соседом — машинистом из Дрезденского депо.
Обед кончился засветло. У ворот заповедника, над которыми висело полотнище с надписью на русском и немецком языках: «Добро пожаловать», уже ждало несколько «Побед».
Хозяева прощались с гостями. Последние рукопожатия, обмен адресами. Лаврентьев что-то записывал в блокнот. Тургин разговаривал с немцем, который был соседом Шелеха, И тоже записывал в книжку адрес своего нового знакомого:
«Роберт Гофман. Берлин. Улица Розы Люксембург».
Когда стали рассаживаться по машинам, он пригласил своего собеседника сесть рядом с собой.
Еще две-три минуты, и колонна отправилась в путь.
Тургин вел машину молча, сосредоточив все внимание на дороге. Молчал и сидящий рядом немец. Он пристально смотрел в боковое стекло.
Когда вдали показался лес, Тургин нарушил молчание:
— Вы так смотрите, словно узнаёте знакомые места.
— Да, знакомый лес.
— Это не тот лес, что был на пути из Южноморска, — заметил Тургин, — мы ведь едем по другой дороге.
— Я вижу.
Неожиданно откуда-то слева, почти перед самым радиатором, ухарски въехал на шоссе паренек на велосипеде. Павел Александрович резко направил машину в объезд велосипедиста. Одновременно с Тургиным его сосед инстинктивно сделал движение, как бы желая взяться за руль. Это не ускользнуло от Тургина.
— Вы водите машину?
Немец улыбнулся:
— Геноссе, я тридцать лет вожу машину.
Стала видна лесная опушка. Теперь немец глядел в окно с каким-то напряжением. Машина поравнялась с огромным раскидистым дубом.
— Красив старик. Он, конечно, старше нас с вами. — Тургин показал на дерево.
— А я его видел и без листьев...
— Вы здесь не впервые?
Немец вздохнул:
— Когда служил в гараже южноморской, комендатуры, не думал, что приеду сюда почетным гостем... Не хочется вспоминать те страшные годы...
Спутники снова замолчали.
На протяжении многих километров шоссе шло через густой лес и казалось широкой бесконечной асфальтированной просекой.
— Мне этот лес хорошо запомнился, — вдруг задумчиво произнес немец.
— Почему же? — поинтересовался Тургин.
— Das ist eine alte Geschichte...[29] Вез я однажды из Южноморска арестованного русского. Машина открытая, по бокам дна автоматчика. Они еще ругались, чтобы потише ехать: дорога тогда была плохая. И вот, как поравнялись с тем деревом, арестованный соскочил — и бежать. Возле дуба споткнулся, поднялся — и в лес. А наши автоматчики даже машину не остановили. Постреляли по сторонам — и всё...
— А что это был за человек?
— Не знаю. Только сегодня мне вдруг показалось, будто вижу похожего на него. Конечно, обознался.
— А у вас память завидная.
— Как же было не запомнить, если это случилось в день моей серебряной свадьбы. Только собрался было жене написать, а тут звонят из комендатуры — машину требуют.
— Я уверен, золотую свадьбу вы лучше отметите. Когда смогу вас поздравить?
— Двенадцатого ноября 1968 года...
Когда Тургин на обратном пути проезжал мимо Южноморского музея, он невольно чуть притормозил. Был уже поздний вечер, и снятые с курганов каменные бабы стояли у стен и на дорожках, будто застывшие сторожа.
Среди двух миллиардов людей, населявших землю в бурные двадцатые годы двадцатого века, затерялся где-то на планете человек по имени Яков Стасюк.
Восьми лет его, круглого сироту, отдали в монастырь, и в Добромиле среди монахов-василиан появился новый послушник.
Если бы не случай, тщедушный послушник с лицом цвета восковой свечи, которую он держал во время богослужения, скоротал бы, вероятно, всю свою жизнь за стенами монастыря. Но как-то раз в Добромиль пожаловал сам митрополит Андрей.
Хитрый дипломат, который, надев рясу, из кавалерийского офицера и светского льва венских салонов превратился в князя униатской церкви, любил слыть филантропом.
Серые пристальные глаза шестидесятилетнего митрополита остановились на усталом, печальном, не по-детски серьезном лице маленького послушника, прислуживавшего игумену. Когда кончилась служба, судьба послушника, на которого пал взор пастыря всех униатов, была определена.
Испуганный, стоял он перед митрополитом, окруженным многочисленным клиром в парчовых ризах, и слушал высочайшую волю.
У графа Андрея была цепкая память. Когда через четыре года Яков Стасюк окончил духовное училище, он был послан не дьячком в сельскую парафию, а на обучение к каноникам униатской семинарии. Она находилась по соседству с дворцом графа Андрея, и молились семинаристы в одной церкви с митрополитом.
Греховная зависть снедала сердца семинаристов, не раз бывавших свидетелями того, как сам пастырь благосклонно снисходил до разговора со Стасюком.
Митрополит не ошибся в своем выборе. Обратив внимание на сироту-послушника с единственной целью лишний раз продемонстрировать свое великодушие, он вскоре убедился, что может иметь надежного служку. За десять лет монахи-василиане — родные братья иезуитов — и униатские пастыри сделали из Якова послушного исполнителя воли господа, чьими наместниками на земле они назвались.
Митрополит оценил в Стасюке не только его преданность догматам католической церкви. Квелый, тихий и замкнутый семинарист был силен в книжной науке и знал несколько языков.
Это и привело его из пропахших по́том, лампадным маслом и воском семинарских дортуаров во дворец митрополита, стоявший рядом, на горе святого Юра.
Молодой служка из митрополичьего клира смотрел на мир сквозь толстые оконные стекла огромного зала, почти сплошь уставленного шкафами с сочинениями и проповедями отцов церкви. В свои восемнадцать лет он искренне верил, что его церковь призвана исправить суетный и несовершенный людской мир, в котором он и сам хлебнул сиротского горя. Только она — посредник между богом и человеком, получившим жизнь из рук всевышнего, — способна наставить людей на путь истины.
В сознании молодого Стасюка митрополит Андрей был окружен ореолом святости и чудодейственной силы. Каноники из клира любили повторять историю о том, как в далекой заокеанском Йонкерсе еретики стреляли в приехавшего с проповедью митрополита Андрея и как пули отскакивали от него. Правда, теперь, когда святого пастыря всех униатов. будто простого смертного, паралич лишил ног, к этим рассказам возвращались вес реже и реже.
В сутане, с золотым крестом на бархате, неподвижно сидел он в черном лакированном кресле. Служки в этом кресле-коляске везли его в церковь. С кресла говорил он проповедь и, казалось, в этом немощном теле живет один только голос.
Но Яков, с некоторых пор перешедший из библиотечного зала в покои митрополита, для которого он стал и писцом, и служкой, и чтецом, знал, сколько дел вершит еще твердая рука митрополита, как ясен его ум и насколько сильна его память.
Среди отцов римской курии граф был важной персоной. Слуга небес, он всегда хотел быть и в числе тех, кто вершит политику на бренной земле.
Мирские дела на востоке Европы занимали его не меньше, чем обязанности главы униатской церкви.
Сановники и магнаты, генералы и дипломаты, герои кровавой фашистской санации и главари оуновцев входили в покои митрополита и усаживались в кресла рядом с его черной коляской. В этих покоях молодому Стасюку открылось, как дела папской церкви сплетены с мирскими делами.
С детства Яков привык к мысли, что где-то недалеко, за Саном и Збручем, будто бельмо на глазу у самого господа бога, лежит земля безбожников и еретиков. Ее ненавидели и проклинали все, кто окружал Стасюка в Добромиле, униатском училище, в семинарии. Но во дворце на Святой горе меньше всего занимались преданием ее анафеме.
— Сын мой, нет выше блага, чем благо святой церкви нашей, — говорил митрополит своему канонику. И, диктуя отчет отцам римской курии о людях, посланных за Збруч, он повторял: «Вера без дел мертва есть».
В покоях митрополита идея крестового похода против Советов получала свое материальное выражение в планах шпионажа и провокаций.
Когда граф Андрей в первый раз поручил своему служке встретить человека «с той стороны», смятение крылом своим коснулось сердца Стасюка. Старческая рука, осенившая его, отогнала эти сомнения. Потом они уже не тревожили Якова. Он верил, что все исходящее из покоев митрополита делается во имя святой церкви. Так было легче.
Дворец митрополита Андрея был одной из опорных точек оси Рим — Берлин — Токио, вокруг которой, наполняя мир гусеничным лязгом, солдатским топотом, ревом моторов, вращалась фашистская машина «нового порядка».
Но стрелки на часах истории вращались в другую сторону. И в сентябрьский полдень 1939 года мертвенно бледный, без кровинки в лице, сидел митрополит в своей коляске, которую служка подкатил к окну. А за окном трудовой Львов встречал свою мечту, ставшую явью.
Сперва светское платье стесняло Стасюка, но за двадцать советских месяцев ему часто приходилось снимать рясу. В одежде простого крестьянина отправлялся он в дальние парафии, осененный все той же старческой рукой, запомнив на память все, порученное митрополитом.
В этих поездках в Якове постепенно умирал правоверный каноник и быстро созревал преданный крестоносец папского воинства. И уже ничто не дрогнуло в его сердце, когда под покровом летней ночи 1941 года он проводил во дворец митрополита человека, в кармане которого был составленный с немецкой аккуратностью длинный список.
Еще лежали в зеленых ящикам снаряды, предназначенные для обстрела Брестской крепости, еще подходили к границе последние цистерны с бензином для «Мессершмиттов» и «Хейнкелей», еще не были вручены фельдъегерям абсолютно секретные пакеты, подлежащие вскрытию ни на минуту раньше или позже двух часов двадцать второго июня, а зажатый в худой руке митрополита Андрея остро отточенный карандаш уже бегал от адреса к адресу, от фамилии к фамилии. Вскинув свои лохматые седые брови, митрополит сосредоточенно читал списки людей, еще живых, думающих, смеющихся, ничего не подозревающих, но уже приговоренных к смерти.
Исполнение этого приговора совпало с пышным молебном. Его правили в Святоюрском соборе в честь победы германского оружия. Лучшая улица Львова в тот день была названа именем фюрера.
Спустя ровно два года по этой улице в закрытом автомобиле проехал человек с бледным аскетическим лицом. Тоскливо смотрел он на мелькавшие за боковым стеклом знакомые дома, будто прощался с ними. Человек в самом деле отправлялся в дальнюю и по тем временам совсем не легкую дорогу.
Одряхлевший митрополит неохотно расстался с молчаливым и исполнительным каноником Яковом, к которому успел привыкнуть. Но недавно приехавший прелат вежливо, однако трижды, подчеркнул, какой именно человек нужен святой конгрегации по делам восточной церкви.
В былые годы мечты часто уносили семинариста Стасюка в Вечный город на берегу Тибра, на Ватиканский холм, под своды собора Святого Петра, в зал Консистории, где кардиналы и прелаты окружают престол папы. Но эта поездка в Рим тревожила Стасюка своей неизвестностью.
Прелат, приезжавший во Львов, представил его кардиналу — главе конгрегации. После этого целых три года Яков прожил в доме на улице Карло Альберто, где у слушателей «Коллегиума руссикум» меньше всего было времени для богословских занятий. Здесь многое из того, о чем полунамеками говорили в резиденции униатского митрополита, называлось своими именами.
За стенами ватиканского коллегиума ликовал Рим, ставший столицей республики. Над миром гремели очистительные грозы. С боями прошли по Европе и Азии освободительные армии. Поднимались народы. Рушились диктатуры и монархии. А в доме на улице Карло Альберто, над воротами которого высечен девиз «Ad majorem Dei gloriam»[30], седые и благообразные наставники учили Стасюка, как должен меч помочь кресту.
«Иного выхода нет», — убеждал себя вторично осиротевший Яков. Граф Андрей, сорок пять лет стоявший во главе униатской церкви, преставился. А на церковном соборе во Львове была расторгнута уния с католической церковью.
Между тем католический мир сотрясали еще более серьезные события. Ватикан, крестом папы освятивший гитлеризм, тяжело переживая его разгром и рождение новой Восточной Европы. Еще никогда у святой конгрегации по делам восточной церкви не было такой горячей поры.
Знаток славянских языков, каноник Стасюк, взятый из коллегиума в святую конгрегацию, был по горло завален работой.
Шли годы, и Стасюк теперь уже сам не знал — кто же он? Что, кроме рясы, причисляет его к слугам бога? — спрашивал себя Стасюк. Но с некоторых пор он не рисковал задавать себе этот вопрос.
Все происходившее в строгих, без лишней мебели, похожих на кельи комнатах святой конгрегации и за дверью обители кардинала было окружено глубокой тайной. Здесь не вели никаких лишних разговоров и не задавали вопросов.
Не задавал их и каноник Яков, обративший внимание на то, что уже несколько раз он слышит фамилию некоего господина Регля, а в бумагах конгрегации все чаще фигурирует название маленького городка, затерявшегося на карте Западной Германии.
Когда каноник впервые подумал об этом, он еще, конечно, не мог знать, чем станет для него этот городок и какую решающую роль в его жизни сыграет неизвестный господин по имени Курт Регль.
...В одиночной палате маленькой больницы на острове Хонсю умирала хиросимская телефонистка Счастливая Кими. Так ее прозвали десять лет назад.
В ту из восьмидесяти шести тысяч секунд августовского дня 1945 года, когда над утренней Хиросимой на высоте двух тысяч футов блеснул огромный огненный шар, в котором словно сплелись миллионы оранжево-зеленых молний, Кими входила в подвальный склад телефонной станции.
Когда ее откопали, с неба падал черный пепел. Два человека в брезентовых плащах с масками на лицах несли ее сквозь густой, удушливый дым.
Из двухсот телефонисток хиросимской станции, кроме Кими, в живых тогда осталось четверо, У одной из них клочьями сходила кожа на местах ожогов, и она умерла через несколько дней. Спустя три года умерли еще трое...
А Кими жила, и ее называли Счастливой.
Но на восьмой год она почувствовала боль в суставах, начала худеть, потеряла аппетит, сон и за одну весну постарела и поседела.
В августовское утро 1945 года счастливый случай спас ее от наружного облучения. Но радиоактивная пыль проникла в ее тело, и лучевая болезнь, несколько лет не дававшая о себе знать, пошла в наступление. Десять лет молодой организм Кими боролся с ионизирующей радиацией. И был побежден.
Теперь в ее теле, которое беспомощно лежало на больничной койке, шел губительный процесс разрушения белых кровяных телец — этих клеток крови, помогающих организму в беспрерывной борьбе с микробами.
Количество лейкоцитов в крови катастрофически падало. Через каждые четыре дня Кими делали переливание крови...
А в это время на другом берегу Тихого океана, в штате Невада, близ Лас-Вегаса, каждый четвертый февральский и мартовский день 1955 года испытывали новое атомное оружие.
Сообщения об этом печатались во многих газетах. Но глаза миллионов читателей, разворачивавших свежий газетный лист, искали другое. В Московском Кремле Верховный Совет обсуждал международное положение и внешнюю политику правительства СССР. И каждое слово о мире, запрещении ядерного оружия, разоружении, которое раздавалось с трибуны Большого Кремлевского дворца, эхом облетало все пять частей света.
Борьба за мир разгоралась с новой силой.
У мистера Томаса, ведавшего иностранными делами большой заокеанской державы, в эти дни февраля и марта 1955 года было плохое настроение.
Последние три недели он провел в кабине самолета, облетевшего многие страны Азии и Европы. За одну поездку государственный министр покрыл почти двадцать тысяч километров.
Все сооружение Атлантического блока основательно шаталось. И мистер Томас в своих поездках был занят тем, чтобы укрепить его боковые подпорки в виде багдадского пакта и договора для Юго-Восточной Азии.
Газеты на родине мистера Томаса с удивлением писали, как он неутомим в свои шестьдесят восемь лет. Но мистер Томас удивлялся другому. Как это ни печально, но самому себе приходилось сознаваться, что и Азия и Европа совсем не те, какими бы их хотел видеть государственный министр.
Самолет мистера Томаса от аэродрома к аэродрому метался над пробужденной Азией, и его рация принимала с земли неутешительные вести.
В Японии, на которую мистер Томас возлагал особые надежды, не радуются его предстоящему приезду. И те, кто собирается привести в Хиросиму «поезд мира», взявшись за руки, на улицах Токио и Хиросимы дружно скандируют:
«Хейва банзай! Да здравствует мир! Трижды долой атомную бомбу!»
...Молодые японцы тихо шли мимо маленькой больнички, где в одиночной палате умирала Счастливая Кими.
Пятые сутки сиделки не отходили от ее постели. Кими металась в бреду, и слабый, бледноватый свет электрической лампы представлялся ей горящим солнцем. Кими казалось, что не только всё вокруг, но и сама она горит в огне.
Новокаиновая блокада, переливание крови, экстракт женьшеня — ничто не помогало.
Количество лейкоцитов упало до 1500.
За все пять суток одно только слово шептали бескровные губы Кими: «Пить! Пить!..»
А на воду и землю продолжали падать радиоактивные дожди и снега. На полигонах снимали чехлы с атомных пушек, и физики военных лабораторий вычисляли радиус действия новой водородной бомбы.
Мистеру Уинстону Черчиллю, за полвека державшему в своих руках портфели министра торговли, внутренних дел, военного снабжения, морского, авиационного, военного, колоний, финансов и премьер-министра, в эту зиму пошел восемьдесят первый год. Февральским утром 1955 года многоопытный политик и дипломат сказал своим коллегам — премьер-министрам стран Британской империи: «Если вселенной суждено стать миром водородной бомбы, то я счастлив, что мне осталось уже недолго жить».
Но на столе господина Черчилля рядом с версткой нового тома его мемуаров лежала «Белая книга» о военных расходах на новый финансовый год...
В эту зиму Советская держава и страны Восточной Европы одна за другой объявляли о прекращении состояния войны с Германией. А в Бонне престарелый западногерманский канцлер Конрад Аденауэр склонял свою седую голову над проектом декрета о всеобщей воинской повинности, над планами нового вермахта и с тоской думал о том, что его республика еще не имеет ни атомной, ни водородной бомбы.
Курт фон Регль был значительно моложе восьмидесятилетнего канцлера. Но в мечтах он уже видел себя во главе нового германского соединения, одного из тех, что пока лежали в ящике письменного стола боннского канцлера. Пока же Реглю приходилось довольствоваться совсем другим. Его отдел находился в том самом ничем не примечательном западногерманском городке — назовем его условно Эн, — куда несколько лет назад в светском платье прибыл из Рима бледный каноник с печальными глазами, отныне именовавшийся не Яковом Стасюксм, а человеком «номер Б-17».
Появлению Стасюка в городке Эн предшествовали тайные переговоры, которые вел с высокопоставленными государственными чиновниками папский нунций, аккредитованный при одной заокеанской державе. На помощь ее политикам, дипломатам и разведчикам, терпевшим в Варшаве, Праге, Будапеште, Софии, Бухаресте поражение за поражением, спешили отцы святой римской курии.
Из городка Эн человек «номер Б-17» в рясе и без рясы уже не раз совершал дальние рейсы на восток Европы, и не только в резиденции католических епископов и кардиналов.
У каноника Якова теперь не оставалось никаких иллюзий. Он понимал всю трагедию своего положения, но не в силах был порвать цепи, не столько оковавшие, сколько опутавшие его. Во всем этом большом и страшном мире он чувствовал себя одиноким. Было тяжело, горько от сознания того, что никому на свете — ни богу, ни людям — до него нет дела.
У Стасюка было такое ощущение, что на земле он нужен одному только очкастому вежливому господину Реглю, в чьем распоряжении он находился в городке Эн.
Разгром гитлеровского государства не помешал карьере и благополучию бывшего коменданта Южноморска. Еще в 1944 году, после отступления из России, в жизни Регля произошли важные изменения. Его перевели в имперское управление секретной службы и поставили, во главе одного из «русских отделов», при котором состоял архив важнейших документов.
Этот архив и сыграл решающую роль б судьбе Курта фон Регля. Оберст Регль вовремя вывез его в западную зону Германии и передал в руки новых хозяев, что было оценено за морем, в центральном разведывательном управлении.
Когда с течением времени, сращивая кости, зализывая раны, меняя кожу, старая германская секретная служба понемногу начала приходить в себя, оберст Курт фон Регль, считавшийся знатоком по русским вопросам, стал одним из тех людей, которые осуществляли оперативный контакт германской службы с заокеанской, чьи гнезда укрывались во многих западногерманских городках, вроде Эн.
Пока за морем, в глубокой тайне, за дверьми, которые охраняли часовые, за занавешенными окнами и за железом сейфов с секретными замками составляли и хранили документы генштаба о «Целях страны и ее союзников в войне», в городке Эн подчиненные Курта Регля печатали листовки, которыми начиняли воздушные шары, инструктировали провокаторов, готовили фальшивые паспорта и примеряли скафандры, в которых по дну пограничных рек лазутчики должны перейти на другую сторону.
За последнее время репутация Регля в секретной службе пошатнулась. Многие из операций, осуществленных его отделом, не дали того эффекта, который Регль обещал своим шефам. И оберст мучительно думал над тем, что могло бы укрепить его положение на служебной лестнице.
В этих поисках сын знаменитого археолога Якоба Регля вдруг остановил свой взор на знакомой ему высокой фигуре русского академика Лаврентьева.
На конгрессах сторонников мира к голосу этого старого ученого прислушивались с особым вниманием. Поколение Лаврентьева пережило несколько войн, но он, историк и археолог, говорил как свидетель последствий сотен и тысяч войн, потрясавших цивилизацию.
За стенами залов, на трибуны которых он поднимался, лежали руины Вроцлава и Варшавы, красовался чудом уцелевший в огне военного пожара Пражский град, высились стройные кварталы не знавшего уличных боев Стокгольма. И Лаврентьев говорил о судьбах городов, завещанных нам прошлыми поколениями для того, чтобы сделать их еще краше и богаче. Он говорил о трагедии века, породившего величайшее изобретение людского гения, которое все еще держит человечество в трепете, между тем как оно способно растопить льды на полюсе, оросить Сахару очищенными от соли водами Средиземного моря, превратить всю планету в цветущий сад.
И Лаврентьев поднимал свой голос против войны, ядерного оружия, за то, чтобы Хиросима никогда больше не повторилась.
...«Пить! Пить!» — шептала японка Кими, из тела которой вместе с разрушающимися лейкоцитами уходила жизнь.
Столбик ртути неизменно показывал 40,5°, а количество лейкоцитов упало до 900. Потом Кими перестала ощущать и жажду. Потухшими глазами смотрела она в окно, за которым разгорался новый мирный день...
Из Токио в Пекин ехала молодежная делегация. Еще стояли февральские морозы, но цветоводы в розариумах Европы уже готовили кусты для международного сада роз, который предстояло заложить в возрожденной Лидице. Тридцать три страны посылали своих пианистов в Варшаву на конкурс имени Фредерика Шопена. В Дели подписывали соглашение, по которому СССР обязался соорудить в Индии металлургический завод. В Лейпциге открыли международную ярмарку.
В Париже советский академик Лаврентьев гулял со своим французским коллегой по улице Комартэн. Молча постояли они у высокого дома номер 8, думая о том, что здесь, в квартире на пятом этаже, Стендаль написал их любимую книгу...
Курт фон Регль с раздражением читал отчеты о поездках и выступлениях Лаврентьева. Через руки оберста Регля уже не раз проходили материалы о встречах советского ученого со своими зарубежными коллегами, для которых слово Лаврентьева немало значило.
В последнее время шеф Регля не выбирал выражений, высказывая оберсту недовольство работой его отдела.
Курт до боли в голове напрягал свою мысль в поисках выхода. Он перебрал десятки вариантов и сам их отбросил. И вдруг ему вспомнилось газетное сообщение о предстоящем весной международном конгрессе историков, в котором примет участие советский академик Лаврентьев.
Память Регля, словно ткацкий челнок, сразу связала воедино целый клубок фактов: давний рассказ отца о короне Пилура; расписку Лаврентьева, участвовавшего в экспертизе, которая, должно быть, хранится где-то в архиве; его, Курта, встречу с Лаврентьевым в сороковом году; досье южноморского негоцианта Ганса Нигоффа, с которым будущий комендант Южноморска еще весной 1941 года ознакомился в архиве секретной службы; историю убийства Хомяка и фамилию Куцего в списке агентов, завербованных южноморской комендатурой...
Так у Курта фон Регля родился план.
Когда оберст стал излагать его шефу, тот отнесся к плану Регля весьма скептически: «Стоит ли затевать такую сложную операцию ради какого-то ученого-археолога? Если бы ваш профессор был крупным атомщиком или, скажем, авиаконструктором... Это другое дело».
Однако шефу пришлось изменить свое мнение. Он был обескуражен, когда мистер Джордж, с которым обычно координировала свои действия служба разведки, ухватился за план Регля.
В ответ на сомнения своего германского коллеги мистер Джордж, никогда не отличавшийся тонкостью обращения, выпалил:
— Вы узко мыслите! Это мелкий практицизм. Взрыв, произведенный делом Лаврентьева, может быть не менее полезен, чем взрыв какого-нибудь объекта.
Справедливости ради следует заметить, что генерал Джордж в данном случае повторил чужие слова.
Вскоре после того как мистер Томас вернулся из своего полета в Европу и Азию, на двадцатом этаже отеля «Океан» собралось восемь человек, которым принадлежало далеко не последнее место в руководстве «холодной войной». Мистер Томас, проводивший это совещание, высказался весьма определенно:
— Надо шире мыслить. Взорвать завод шли линкор — это полдела. Можно отстроить. Теперь, может быть, самое главное — взрывать в человеке его веру, сеять страх и неверие.
После этого план Курта Регля предстал перед его шефом в другом свете.
«Действуйте!» — И генерал Джордж по-дружески хлопнул по плечу своего германского собрата.
«Выполняйте!» — велел шеф оберсту Реглю и впервые за последние месяцы улыбнулся ему.
«Это будет последнее задание», — протирая очки, мягко сказал Курт фон Регль стоявшему перед ним агенту «Б-17».
Каноник Яков Стасюк уже не раз просил от суетных мирских дел вернуть его в лоно церкви. Регль обещал, что это будет сделано. Впрочем, теперь он мог обещать Стасюку все что угодно...
...А жизнь Счастливой Кими уже не висела на волоске. Ее тело покрыли белой простыней, и сестра, несколько суток не покидавшая палату, впервые вышла на улицу.
Над Хиросимой был поздний вечер. Увидя огоньки свечей у каменного шатра над захороненными списками жертв Хиросимы, маленькая японка подумала, что это памятник не только мертвым, погибшим шестого августа 1945 года, но и живым, которые еще борются с лучевой болезнью, как боролась с ней Кими. И запекшиеся губы маленькой японки шептали страшные проклятия всем, кто служит идолу новой войны...
Самолет из Львова прилетел в полдень. Но Ляля появилась в Эосе только под вечер, после прибытия теплохода из Ялты.
До поздней ночи в комнате Тургиных не гас свет...
А на следующее утро майор Анохин вызвал к себе хранителя эосского заповедника.
Спокойный, исполненный достоинства, опираясь руками на край маленького стола, сидит Остап Шелех перед майором. В кабинете их двое.
— Товарищ Шелех, я пригласил вас, чтобы выяснить некоторые обстоятельства... Вы учились во Львовском университете?
— Да.
— В какие годы?
— С 1908 по 1913 год.
— Вы его закончили?
— Да... историко-филологический факультет.
— Конечно, прошло уже много лет, но кое-кого из своих однокурсников вы еще помните?
— Разумеется.
— Кого?
— Юлиана Радзиковского, Андрея Стафийчука, Менделя Хусида, Вацлава Бжеского, Казика, то есть Казимижа... ну, как его фамилия... вылетит же из головы... Ну да, Гжибовского.
— Это все ваш курс?
Шелех кивает головой.
— Скажите, а фамилия Дупей вам не помнится?
— Дупей... Дупей, — вспоминает Шелех. — кажется, был у нас такой студент.
— Кстати, Остап Петрович, почему вас нет в списке выпускников 1913 года?
Шелех пожимает плечами:
— Какая-нибудь ошибка писарей канцелярии.
Анохин берет из папки на столе несколько листов.
— Студент Остап Шелех значится в списках третьего, четвертого и пятого курса...
— Значит, явное недоразумение. Lapsus calami, как говорят юристы, — ошибка пера.
— А может быть, это ошибка памяти? — Анохин неожиданно поворачивает разговор. — Не потому ли студента Остапа Шелеха нет среди выпускников, что он трагически погиб за два месяца до выпускных экзаменов?
Шелех молчит.
Майор достает из среднего ящика стола большую групповую фотографию.
— А вот студент Юрий Дупей числится во всех списках, есть на фотографии выпускников и почему-то поразительно похож на вас.
Шелех будто потерял дар речи.
— Так кто же вы такой? Шелех или Дупей?
В это время открылась дверь, и вошел Троян. Майор встал. Шелех удивленно посмотрел на Трояна и, начиная понимать все происходящее, тоже привстал.
Троян садится в кресло, поворачивается так, чтобы хорошо видеть лицо Шелеха, и повторяет вопрос:
— Ну, так кто же вы: Остап Петрович, — Шелех или Дупей?
Шелех продолжает молчать.
— Номер двадцать три, полицейский комиссариат города Львова ничего не говорит бывшему студенту Дупею?
Шелех молчит.
— А фамилия господина Штрассера из департамента полиции в Вене?
— Это все прошлое... — медленно, растягивая слова, заговорил наконец Шелех. — Студент Дупей виноват перед совестью и законом. Но имени Шелеха я не запятнал. Стыдно было... От старого не хотел оставить даже фамилию... Бежал сюда, чтобы начать новую жизнь.
— Бежали, но по дороге завернула к галицийским националистам в их республику ЗУНР, а потом к господину Коновальцу в ОУН?
— Я же от всего этого уходил. Уходил, в кровь разбив ноги. И тем, что было потом, я разве не искупил грех молодости?
— Это вы о чем? Тридцать лет хранителем? Спасение заповедника? Бегство к партизанам?.. Между прочим, расскажите нам о своем побеге из-под ареста. Это когда было?
— Осенью 1943 года.
— Точнее, — вступает в разговор Анохин.
— Двенадцатого ноября.
— При каких обстоятельствах? — снова спрашивает Анохин.
— Вечером повезли за город на расстрел...
— Одного?
— Да.
— Дальше, — говорит Троян.
— Дорога возле леса была плохая, машина пошла совсем медленно. Я выпрыгнул, автоматчики погнались, открыли стрельбу. В том лесу я и спасся.
— Сколько было автоматчиков?
— Трое.
— Это с шофером? — спрашивает Анохин.
— Нет.
— Долго гнались?
— Долго. Но далеко в лес побоялись идти
— Все у вас сходится... Только вот что странно, — говорит Троян: — почему это автоматчики — между прочим, их было двое — не поймали бежавшего, когда он упал, зацепившись, вероятно, за корни старого дуба?
— Счастливая случайность. — Шелех еще владеет собой.
— А то, что машина, с которой вы спрыгнули, даже не остановилась, — тоже счастливая случайность? Не слишком ли много случайностей, гражданин Шелех? Вы ведь летом 1941 года остались здесь тоже благодаря случайности?
— Со сломанной ногой далеко не уйдешь.
— А когда у вас, Шелех, случился перелом ноги?
— Дней за десять до эвакуации заповедника. Ящик на ногу упал.
— Кто-нибудь был при этом? — интересуется Анохин.
— А как же, моя помощница, Мария Петровна.
— Она теперь в заповеднике не работает? — продолжает Анохин.
— Еще в войну погибла от бомбежки.
— Впрочем, есть самый верный свидетель, — говорит Троян, поднимаясь с кресла. — Товарищ майор, надо пригласить из госпиталя рентгенолога с передвижным аппаратом. Если нога была сломана — на кости остался рубец.
Анохин протягивает руку, чтобы снять трубку. Шелех порывисто останавливает его.
— Не утруждайте себя, гражданин следователь. Дайте мне, пожалуйста, бумагу, я все напишу.
Анохин передает ему стопку бумаги.
— Вы только не забудьте о событиях нынешнего лета. Склеп. Палка. Чертеж... Словом, «белая бабочка», — говорит полковник Троян.
В ночь на 15 марта 1910 года студент второго курса университета Остап Шелех был доставлен в полицейский комиссариат города Львова. За две недели до этого у Шелеха, уроженца небольшого села под местечком Снятин, умерла мать. Он остался одиноким. Отец и брат Остапа, следом за всеми родичами, давно подались за океан. Теперь они были далеко — в канадской Альберте.
После долгих странствий Шелехи забрели в горняцкую долину. И там на шахте Гилькрист, возле Бельвю, отец с сыном добывали уголь. Чуть свет, взяв с собой взрывчатку, вооружившись ломом и лопатой, они спускались в штреки, где малейшая неосторожность могла стоить жизни.
Остап знал, на какие тяжелые, добытые в муках деньги он обучался в Снятинской гимназии, а теперь в университете. И когда его взяла полиция, он не столько мучился ожиданием своей участи, сколько от сознания, какой горькой будет для отца весть об исключении Остапа из университета. Эта мера нередко применялась в отношении студентов-украинцев, которых вообще в университете было не так уж много, а на курсе Шелеха в особенности.
Все преступление Остапа заключалось в том, что на сходке студентов-украинцев, собравшихся отметить годовщину со дня смерти Тараса Шевченко, Шелех, прочитав «Заповит», сказал:
— Недалеко то время, когда сбудутся мечты нашего великого Кобзаря.
Вероятно, на первый раз полицейский комиссариат ограничился бы взятием студента Шелеха под наблюдение. Но как раз в те дни из Вены поступила депеша, требовавшая суровых мер против всяких выступлений «украинских элементов». И, желая показать начальству свое усердие, львовская полиция в связи со сходкой произвела ряд арестов среди украинского студенчества.
Чиновники комиссариата, однако, просчитались. Репрессии вызвали брожение в университете, протест многих польских студентов. Требовали освобождения арестованных.
Первым был выпущен сокурсник Остапа Юрко Дупей. Он состоял в комитете, собиравшем шевченковскую сходку, но на самом вечере отсутствовал из-за болезни. Этим объяснили его освобождение. Однако причина тут была другая.
Дупей приходился приемным сыном этнографу доктору Цыбульскому, одному из деятелей львовской «Просвиты» и редакторов газеты «Дело». Своих родителей Юрко даже не помнил. Отец еще в конце прошлого века польстился на даровой проезд в Бразилию и пропал где-то в пущах Параны, а мать вскоре умерла. Далекий родич матери, бездетный Цыбульский, взял пятилетнего Юрка к себе.
Идеалом хозяина дома, на чем свет стоит ругавшего социалистов и радикалов, была галицкая украинская держава под высокой эгидой «всемогущего цисаря» — австро-венгерского монарха.
Как ученый Цыбульский больше всего гордился благосклонно встреченным в Берлине и Вене пухлым томом, в котором он доказывал родство украинской культуры с германской и описывал, как германский дух издавна окрылял его предков. Совершенно закономерно другая монография суемудрого доктора была исполнена усилий показать, что культура украинцев Галиции не имеет ничего общего с «москалями».
Казалось, сам воздух в доме Цыбульского пропитан политическим торгашеством и мелким интриганством, цинизмом и ханжеством. В этой атмосфере рос гимназист старших классов, а потом студент Юрко Дупей. Положение приемного сына Цыбульского делало Дупея заметным среди товарищей по университету. И, подражая кое-кому из тех, кого Юрий видел в гостиной отца, он с удовольствием входил в роль «деятеля землячества»...
Чиновник полицейского комиссариата недолго возился с Дупеем, арестованным по делу о студенческой сходке. Он образно нарисовал молодому честолюбцу картину крушения всех его жизненных планов, и этого оказалось достаточным, чтобы получить его согласие и подпись.
Из подъезда Львовского полицейского комиссариата студент Юрий Дупей вышел осведомителем.
Регулярно, через день, он носил передачу своему сокурснику. Освобожденный последним, Остап Шелех горячо благодарил товарища, еще не зная, как трагически свяжутся их судьбы.
Жизненная тропа Юрия Дупея, поздним мартовским вечером 1910 года завернув в темный переулок за углом полицейского комиссариата, вскоре вывела его на дорогу, где приемному сыну профессора Цыбульского уже виделось министерское кресло.
Скромная должность историографа местного научного общества и сотрудничество в газетах не соответствовали тщеславным помыслам недавнего выпускника университета. Возня местных националистических партий стала его стихией. И голос Юрия все уверенней звучал в гостиной доктора Цыбульского.
В то лето 1914 года в мире назревали большие события, и верноподданное перо Дупея все чаще выводило имена Франца-Иосифа и Вильгельма. Как и доктор Цыбульский, молодой Дупей надеялся, что из этих рук может быть получен скипетр державы галицийских украинцев.
На третий год войны Дупей женился. Его избранница была некрасива, неумна и суетной жизни, так обидевшей ее, предпочла юдоль католицизма. В пастве митрополита Андрея трудно было сыскать более рьяную униатку.
Дупея меньше всего интересовала его будущая жена. Он имел в виду тестя, профессора истории, которого такие, как Цыбульский, провозгласили своим отцом и наставником. Брачные расчеты Дупея поначалу оправдались. Через каких-нибудь пять лет после окончания университета двадцатисемилетний Юрко важно восседал в секретариате премьер-министра Западноукраинской республики.
Дупею трудно было разобраться в событиях, лавиной навалившихся на него. Революция в России 1917 года все перевернула. Рухнули империи Франца-Иосифа и Вильгельма. Но была галицийская держава, и Дупею казалось, что пришла пора, которая вознесет его на высокой волне.
Будто в хмельном угаре, промелькнули несколько месяцев 1918 года, и Дупей почувствовал, что зыбки не только его мечты о министерском кресле. Колебалась вся почва под его ногами.
Противоречивые чувства раздирали Юрия, когда сам глава государственного секретариата ЗУНРа господин Петрушевич, отдавая пакет, пожелал Дупею удачи в его миссии.
Секретный пакет, с которым Дупей отправился из Львова, привел его в Киев.
Но адресат выбыл. Точнее сказать, его изгнали из Киева части комдива Николая Щорса. Пока в поисках осколков Центральной Рады Юрий Дупей плутал по Украине, не стало ни республики галицких сепаратистов, ни правительства господина Петрушевича, посланцем которого Дупей был.
Он попытался вернуться во Львов. Это не удалось. Еще раз рисковать Дупей побоялся, да его туда и не очень тянуло. Тесть сидит, вероятно, у разбитого корыта, а при одном воспоминании о постылой жене ему хотелось бежать без оглядки.
На всякий случай Дупей закопал послание бывшего премьера ЗУНРа и после нескольких дней тяжелых раздумий пришел к выводу, что самое верное — переждать, пока водоворот событий не войдет в какое-нибудь русло.
Два самых бурных года гражданской войны Дупей, ставший уже Шелехом (пригодился заготовленный про запас документ на имя умершего от тифа сокурсника), тихо пересидел в лесной волости, лежавшей вдали от фронтовых дорог. Местная власть была небогата грамотеями, и в 1921 году Остап Петрович Шелех уже ведал школой.
В глубине души он посылал сто тысяч проклятий утопавшей в грязи волости, где застрял, своей школе, занимавшей хату на курьих ножках, и замурзанным, голодным ребятишкам в отцовских обносках
Первое время Дупей надеялся, что Советы вот-вот лопнут. Однако шел пятый советский год, и Дупей задумался, как бы вылезти из этой дыры. Нужно было устраиваться поосновательней.
Выручил случай.
Губернский наробраз искал человека, способного привести в порядок свезенные из поместий библиотеки и коллекции. Выбор пал на Шелеха. Но он недолго задержался в губернском музее, в то время скорее напоминавшем лавку древностей.
Историк по образованию, человек, хорошо знающий классические языки, Остап Петрович оказался весьма подходящим для должности хранителя недавно объявленного заповедником Эоса. Так Шелех в 1923 году впервые появился в районе Южноморска. Осмотревшись, он обосновался, решив, что эта тихая обитель будто для него создана.
Раскопки Эоса еще не возобновились, но Шелех времени не терял. Понимая, что ему здесь придется пересидеть не один год, Остап Петрович серьезно занялся археологией. Все дни он проводил дома за книгами, в южноморских музеях и среди эосских памятников.
Камни Эоса будто висели у него на шее. Еще со времени пребывания в доме профессора Цыбульского Дупей считал себя предназначенным для политической карьеры, министерских кабинетов, речей и интервью, для светских салонов и банкетов. Вместо всего этого приходилось рыться в черепках и книгах, хранить развалины и мучительно ждать, когда все это кончится.
По вечерам, оставаясь наедине с самим собой, Шелех воображал, будто он товарищ министра, и мысленно отдавал десятки распоряжений, отправлялся на заседания кабинета, ездил в составе дипломатических миссий в Берлин, Париж и Лондон...
Каждое утро возвращало Шелеха к действительности.
Молодая страна жадно рвалась к науке и знаниям. В экспедицию вместе с Лаврентьевым и его учеными помощниками приезжали вчерашние солдаты и рабфаковки — рабочие пареньки и крестьянские девушки. С утра до вечера в заповеднике толпились любопытные экскурсанты, задававшие бесчисленное количество вопросов, словно они имели какое-то личное отношение к судьбе древнего Эоса.
Шелех ненавидел их и улыбался, делая вид, что его радует пытливость молодежи. Ненавидеть и улыбаться, хранить то, что ненавидишь, мечтать увидеть в руинах все окружающее и бережно ставить на место выпавший камень из древней кладки, в мечтах подкладывать бочки с порохом под все новое и стараться хорошо работать — так жил Юрий Дупей.
Раздавленная амфора теперь напоминала Дупею его мечты о карьере. С ними приходилось расставаться.
Тень надежды мелькнула у Дупея в самом начале тридцатых годов. В Терновке и всюду вокруг Южноморска плуг коллективизации по-новому вспахивал степь. Волновалось крестьянское море. А кулачье засело будто на островках, среди камышей, в плавнях и вело огонь из обрезов, целясь в бедняка-активиста, в рабочего-двадцатипятитысячника, в селькора, в райкомовского уполномоченного.
В эти дни впервые за двенадцать лет прошлое напомнило о себе Юрию Дупею. Темной декабрьской ночью оно явилось в обрезе человека в крестьянском кожухе, тихо постучавшего в дверь.
С первых же слов ночной гость дал понять товарищу Шелеху, что кое-кто из старых знакомых за Збручем и Саном помнит его настоящую фамилию. Две недели Шелех укрывал незнакомца.
Сперва в нем боролись два чувства — страх и надежда. Может быть, этот приход в самом деле связан с началом больших событий, которые разыграются по всей Украине. Но как только Шелех понял, что все дело кончится несколькими поджогами и убийствами, надежды покинули его. Ночной гость исчез, и остался один только страх. Он гнул Шелеха в дугу. Непрерывно борясь с ним, Остап Петрович лез из кожи вон, чтобы прослыть хорошим работником.
Археология, раскопки, камни и черепки служили Дупею реквизитом в его нелегкой игре. Они помогали ему носить маску.
С того сентября, когда над Львовским университетом поднялся красный флаг. Шелех жил в постоянной тревоге, что в любую минуту с него могут сорвать эту маску. Пошли самые страшные двадцать месяцев его жизни. И гитлеровское вторжение на советскую землю он воспринял, как спасительный якорь, брошенный ему судьбой, должно быть, наконец, сжалившейся над всеми его муками и страхами. Теперь его беспокоило, не забыли ли о нем люди, которые знали его как Юрия Дупея.
Симулировавший перелом ноги хранитель эосского заповедника мог не волноваться.
Будущий комендант Южноморска Курт фон Регль еще в Берлине выписал его фамилию из списка резерва, представленного господами Андреем Мельником и Степаном Бандерой.
Первая встреча Остапа Петровича с фон Реглем происходила без свидетелей.
Навстречу Шелеху из-за огромного стола вышел красивый, с худощавым, вытянутым лицом светловолосый человек в очках. Ему было лет тридцать пять. Мундир хорошо сидел на высокой, стройной фигуре, но во всем облике Регля была не столько подчеркнута выправка, сколько изысканные манеры аристократа.
— Господин фон Регль, вы пожелали меня видеть? — спокойно произнес Шелех.
— Прошу вас, садитесь. — И Регль указал на кожаные кресла у круглого стола в углу кабинета. — На мне теперь мундир солдата, но здесь, — он приложил руку к груди, — бьется сердце ученого, филолога. Искренне рад видеть у себя хранителя знаменитого эосского заповедника. Вы, конечно, слыхали о моем покойном отце?
— Какой же археолог не знает работ достопочтенного профессора Якоба Регля, — ответил Шелех.
— Мы с вами, герр доктор, живем в такое время, когда, к сожалению, приходится изменять науке. Германия делает новую историю. — Регль посмотрел на карту с флажками, висевшую сзади. — Войска фюрера вычерчивают новую карту мира! — Он торжественно помолчал. — Перед отъездом в Южноморск я встречался с представителем штаба Бандеры. Там помнят господина Дупея. Надеюсь, в качестве коменданта Южноморска могу рассчитывать на вашу помощь.
— В меру моих скромных сил. — Шелех учтиво поклонился.
— Я ожидал встретить здесь коллегу моего отца, академика Лаврентьева, но... — Регль развел руками.
— О ком вы говорите? — Шелех не мог да и не хотел сдерживать злость. — Еще в 1918 году в газетах писали: «Человек с белой бабочкой продался красным». Как видите, факт.
— Это о Лаврентьеве? А что за бабочка?
— Дешевое оригинальничание, кокетство! — пренебрежительно произнес Шелех. — Красный академик носит в галстуке белую костяную бабочку...
— Ну, бог с ним. — Регль махнул рукой и задумался. — О чем это я, герр доктор, хотел вас расспросить?.. Ах да!.. Трофим Куцый... Вы знаете такого кладоискателя?
— Ворюга... Всех продаст.
— И убьет, — добавил Регль. — В Берлине в нашем архиве мне попались документы о негоцианте Нигоффе. Без вести пропавшего кладоискателя Хомяка, конечно, убил Куцый.
— Не слыхал... Я в заповеднике с 1923 года.
— Это так, — уверенно произнес Регль, вставая. — Ну что ж, герр Шелех, я рад нашему знакомству. Думаю, мы найдем общий язык. Беспокоить вас по мелочам не будем. Наоборот, мы очень заинтересованы в вашей репутации человека, нелояльного к новому порядку. И в этом мы вам поможем.
В следующие разы хранитель заповедника появлялся в приемной коменданта уже в качестве жалобщика, возмущенного тем, что немецкие солдаты разрушают Эос. Но едва за Шелехом закрывалась дверь кабинета Регля и они оставались с глазу на глаз, их лица принимали совсем другое выражение.
Последний разговор Шелеха с Реглем происходил за несколько месяцев до отступления оккупантов из Южноморска. Регль по-прежнему был подчеркнуто вежлив, но Шелех сразу уловил в голосе коменданта нотки беспокойства и растерянности.
— За оружием приедут в среду ночью, — сообщил Шелех коменданту.
— Дорогой доктор, с вашим арсеналом пора кончать... Обстановка изменилась. На среду назначаю операцию. Вас арестуют вместе со всеми. Потом организуем побег. Вам придется уйти. Вы поняли? — спросил Регль.
— К партизанам?
Вместо ответа Регль сказал:
— Не исключено, что мы можем с вами некоторое время не видеться.
Шелех нервно затеребил бородку.
— В Берлине высоко ценят ваши заслуги, — продолжал комендант.
— Я весьма польщен этим, но надеюсь, что буду полезнее райху как археолог.
По лицу Регля скользнула улыбка:
— Как сказал Экклезиаст, время собирать камни и время их бросать.
Оба помолчали.
— Прошу вас на всякий случай иметь в виду Трофима Куцего, — сказал немец. — Хоть он и дрянь человек, мало на что способен, но пригодиться может. О вас, как и никто в Южноморске. он ничего не знает. А мы о нем — многое... И не только старую историю с Хомяком. Кстати, я велел дать ему кое-что из музейных вещей, которые мы не отправили.
Поручение коменданта выбило Шелеха из колеи. Остап Петрович уже не раз говорил Реглю о своем желании уехать из этих мест, с тем чтобы где-нибудь в Германии или, на крайность, во Львове вознаградить себя за все эти тяжелые годы. Вежливый Регль обнадеживал Остапа Петровича.
Позже, вспоминая обо всем этом, Шелех думал, что фортуна не так уж плохо обошлась с ним. Прощаясь с комендантом Южноморска, Шелех еще не знал, что он вернется в советский Эос героем.
Со временем убедившись, что ни в Терновке. ни в Южноморске никто не знает правды о последних годах его жизни, Остап Петрович немного успокоился. Ему, слывшему спасителем Эоса, стало легче носить маску. Но по-прежнему он чувствовал себя смертельно уставшим. Вечно играть роль. Спать вполглаза. Иметь два лица и два выражения на лице. Не перепутать их, не ошибиться. Не выдать себя словом, жестом...
Остап Петрович, когда-то мечтавший блистать в женском обществе, уже много лет вынужден был изображать закоренелого и убежденного холостяка. Еще перед войной Шелех собрался было жениться. Но, подумав, что ему придется продолжать игру и в четырех стенах жилища, которое было единственным убежищем Юрия Дупея, Остап Петрович остался бобылем. Самыми горькими у Шелеха были те минуты, когда приходилось самому себе признаваться, как прожита жизнь.
Ему не удалась министерская карьера. Может быть, повезет на поприще науки? Но чем больше Шелех работал с Лаврентьевым, тем острее чувствовал, что он только ремесленник. Теперь уже не страх, а зависть сжигала душу Шелеха.
Лаврентьева он ненавидел каждой клеточкой своего естества. В длинные ночи, лежа на своей узкой железной койке, он строил против Лаврентьева козни, придумывал тысячи мелких и крупных пакостей и задыхался от бессилия что-нибудь сделать.
Эти мысли мучили его и в ночь под первое воскресенье мая 1955 года...
Нарядно выглядел эосский заповедник в воскресный майский день. Все вокруг рано зазеленело. Вдоль дорожек, посыпанных гравием, выстроились молодые деревья, готовые вот-вот вспыхнуть мягким зеленым пламенем.
В этот день у ворот заповедника собралось много машин. По территории древнего города от раскопа к раскопу ходили люди. Многие, успев основательно устать, устраивалась под тентами, доставали из портфелей и чемоданов провизию.
У древнего дома с мозаичным полом Шелех что-то рассказывал группе экскурсантов. Чуть в стороне стоял человек, просто одетый, лет сорока, с портфелем. Он слушал рассказ экскурсовода, и лицо его выражало живейший интерес.
Когда Шелех кончил объяснения и экскурсанты стали расходиться, человек с портфелем, выждав, пока Шелех остался один, подошел к нему.
— Товарищ Шелех?
— Я, — устало ответил Остап Петрович.
Человек с портфелем, бросив быстрый взгляд вокруг, тихо произнес:
— Господин Регль, — при этих словах Шелех чуть вздрогнул: одиннадцать лет ему не называли этого имени, — передает привет господину Дупею. Где я могу с вами поговорить?
— Идемте со мной.
И они пошли к морю. По дороге Шелех усиленно жестикулировал, показывая памятники. На берегу нависали над водой остатки высоких оборонительных стен. По камням, плитам Шелех и человек с портфелем поднялись на гребень стены. Теперь они были одни, здесь никто не мог их подслушать.
— Значит, это рассчитано на дискредитацию Лаврентьева? — продолжая разговор, спросил Шелех.
— На арест его. — Человек с портфелем, немного помолчав, добавил: — Начальником экспедиции, разумеется, станете вы. Это вполне устроит и вас и господина Регля.
— Что от меня требуется?
— Не так уж много. Я привез с собой консервную коробку. Там учетные карточки тех, кто уже давно в руках госбезопасности, и нескольких изменивших слову, понадеявшихся тихо пересидеть. — Он многозначительно посмотрел на Шелеха, который выдержал этот взгляд. — Ими решено пожертвовать. Там есть карточка известного вам Куцего с поэтической пометкой «Белая бабочка». Сегодня я увижу его и передам четыре слова от господина Регля: «Ждите человека с белой бабочкой». Когда найдут картотеку, Куцый немедленно будет арестован.
— Это наведет на след Лаврентьева?
— Да. Месяца через полтора к вам придет человек. Его должны найти с картотекой, но мертвым.
Шелех передернул плечами.
— Господин Регль не учитывает, что я уже стар для такого дела.
— Другого выхода нет! — резко произнес неизвестный, но тут же сбавляя тон, вкрадчиво продолжал: — Ваша безопасность и репутация обеспечены.
— Даже не представляю себе, как это сделать... — растерянно сказал Шелех. — Я смогу с вами встретиться, чтобы посоветоваться?
— Господин Регль вам во всем доверяет. Через десять-двенадцать дней Лаврентьев едет в Рим на конгресс. У него доклад?
— Да. Раскопки эосского некрополя.
— Старик, очевидно, будет показывать какой-нибудь план этого... — Подыскивая нужное слово, человек с портфелем показал рукой на невысокую гряду курганов, уходившую к горизонту.
— Урочища Ста могил, — закончил Шелех.
— На этом чертеже вы сообщите господину Реглю свой план операции. — Незнакомец достал из кармана и передал Шелеху маленький пузырек. Наши люди в Риме сумеют достать оригинал чертежа и подменить его копией.
Положив на камень портфель, в котором были хлеб, колбаса, сыр, «экскурсант» извлек консервную коробку без этикетки и передал ее Шелеху.
Остап Петрович спрятал коробку в карман...
И вот минуло полтора месяца.
Темная ночь. Свет луны едва пробивается сквозь тучи. По территории урочища Ста могил к кургану, который чернеет вблизи, движется по земле какое-то светлое пятно. Это луч карманного фонаря, которым двое приближающихся к склепу светят себе под ноги. Они подошли к кургану. Шелех опирается на простую деревянную палку. В другой руке у него фонарь. Рядом с ним небольшого роста человек в парусиновом костюме и желтых парусиновых туфлях. Они спустились по коридору ко входу в склеп. Слегка постукивая палкой, Шелех говорит спутнику:
— Осторожно, здесь могут быть змеи.
Согнувшись, они входят в склеп. Это земляная камера почти квадратной формы, с круглым глиняным сводом.
Впереди идет Шелех. Он шарит лучом фонарика по земляному полу и останавливает его на небольшом камне. Палкой показывает на этот камень.
— Здесь.
Неизвестный опускается на корточки, достает большой охотничий нож с деревянным черенком, отодвигает камень и начинает рыть землю. Шелех стоит спиной к выходу и светит ему фонарем.
По мере того, как углубляется ямка, Шелех медленно и незаметно, словно стараясь лучше светить, пятится к выходу.
Нож стукнул о жесть. Неизвестный отложил его в сторону, лег на пол и, руками разгребая землю, достает консервную коробку.
В это время Шелех выскакивает на площадку перед входом. На секунду луч фонарика скользнул по глиняному своду и осветил глубокую трещину. Шелех мгновенным и сильным движением втыкает палку в трещину потолка. Раздается глухой звук падения многих пудов грунта...
Шелех стоит перед входом в склеп, у него в руке обломок палки. Он прячет фонарь в карман. И если бы кто-нибудь сейчас взглянул на Шелеха, то при свете луны, которая прорвалась сквозь тучи, лицо, усеянное каплями пота.
...Шелех достал платок и вытер лицо. Он сидел у столика и дописывал последнюю страницу показаний.
Перед Трояном и Анохиным лежали уже прочитанные листы.
Шелех дописал страницу, на какую-то секунду задумался и, выведя подпись «Ю. Дупей», отложил ручку.
— Всё, — безразлично и устало произнес он.
Шелеха увели. Анохин стоял у окна вполоборота к полковнику Трояну.
— Ну что же, finita la commedia, как изрек бы наш друг Лаврентьев... Когда-нибудь он скажет нам спасибо за то, что мы стояли на страже его доброго имени, берегли его честное сердце.
— И за то, — улыбаясь, добавил Анохин, — что открыли тайну короны Пилура. Наследники мистера Пирпонта Дюрана еще не подозревают, что они в эти дни потеряли добрый миллион долларов.
— Что ж, каждый археолог — разведчик прошлого, но, как видите, иногда и разведчику приходится стать археологом.
— Павел Александрович, а вы меня многому научили на этом деле, — сказал Анохин. — Всегда радостно убедиться, что ты был прав в своей вере в человека, а не в своих подозрениях.
— Знаете, дорогой Федор Ильич, Дзержинский нам частенько говорил: если ты не слышишь в своей душе любви к человеку, из тебя не будет настоящего чекиста.
— Интересно, как чувствует себя теперь автор операции «Белая бабочка»? — засмеялся Троян. — Хотел бы я сейчас посмотреть на Регля и его шефов...
Вечером того же дня журналист Тургин и Ляля прощались с Сергеем Ивановичем, Оксаной и сразу загрустившим Колей.
За ужином на веранде дачи Лаврентьева многое было сказано о жизни, работе, о последних событиях в заповеднике, о настоящих друзьях и о враге, которого не всегда легко распознать.
Отодвинув стол, молодежь на прощанье фотографировалась.
— Ну, девушки, последние кадры, — пробовал шутить Коля.
— А разве вы уже не хотите быть нашим земляком? — лукаво спросила Ляля.
— Надеюсь, — вздохнул Коля.
— Интересно, в какой город ты захочешь поехать в будущем году? — серьезно, ничем не выдавая иронии, сказала Оксана.
Девушки рассмеялись, и Коля, использовав момент, зажег магний.
...Тургин с Лаврентьевым сидели в комнате, доигрывая прощальную партию.
Заметив лежащую на тахте книжку с коричневой вертикальной полосой около корешка, Тургин с удивлением спросил:
— Сергей Иванович, и вы увлекаетесь детективами?
Лаврентьев скосил глаза на книгу и хохотнул:
— Водится такой грешок... Но в жизни, наверно, все совсем не так, как в этих книгах.
В глазах Тургина заплясали озорные искорки...
За окном на веранде снова вспыхнул магний, и Тургин, посмеиваясь, сказал:
— Моя дочь увозит целый чемодан фотографий.
— А вы не запаслись иллюстрациями для очерка?
— Материалов теперь у меня много. Вот только когда напишу? Приедешь домой — завертишься. Новые дела навалятся.
— Если, друг мой, нужна будет консультация — вы без церемоний, прямо ко мне в Академию или домой.
— Спасибо. Сергей Иванович. Разрешите тут же воспользоваться вашей любезностью. Покажите мне, пожалуйста, вашу белую бабочку.
— Вы только, бога ради, не вздумайте об этом написать! — замахал рукой Лаврентьев. — У каждого свои причуды. А показать — покажу.
Лаврентьев подошел к письменному столу, достал из ящика маленькую коробочку, вынул древнюю белую костяную бабочку с приделанной к ней булавкой и протянул Тургину.
Тургин положил бабочку на ладонь, посмотрел на нее и сказал:
— Когда-нибудь, Сергей Иванович, я расскажу вам любопытную историю...
Михаил Константинович Розенфельд, автор этой книги, на протяжении более пятнадцати лет был сотрудником «Комсомольской правды». Он пришел работать в «Комсомолку» в дни основания газеты, весной 1925 года, когда ему было девятнадцать лет, и связал с ней всю свою жизнь.
Розенфельд был корреспондентом отдела информации, репортером. Редакция поручала ему самые разнообразные задания. Вначале это была хроника столичного дня, отчеты о спортивных состязаниях. Потом, еще в 1925 и 1926 годах, вместе с международными делегациями рабочей молодежи он объездил многие города страны, побывал на Украине, в Грузии, на Урале, в родном Ленинграде, где учился и вошел в жизнь. Он не только знакомил иностранных друзей с родной страной, но и сам знакомился с ней, постигал ее широкие планы, пафос великого индустриального строительства, развертывавшегося повсюду. Постепенно у него вырабатывался свой «журналистский почерк», стремительный и вместе с тем экономный и выразительный. Его заметки (даже если они и не имели подписи) всегда можно было узнать. Он писал репортаж со съездов и конференций, его голос не раз слышали москвичи во время передач с Красной площади. Редакция посылала его участвовать в автопробегах и испытании аэросаней, летать на опытных аэростатах.
Он много путешествовал. Вспоминается большая, красочно оформленная карта, составленная ко дню десятилетнего юбилея «Комсомольской правды». На ней были обозначены маршруты сухопутных путешествий, плаваний и полетов специальных корреспондентов газеты. Маршруты Михаила Розенфельда из края в край пересекали всю страну. Соединенные в одну линию, они; могли несколько раз опоясать земной шар.
Журналистика, работа в газете были его призванием, потребностью его непоседливой, живой и энергичной натуры. В нем никогда не угасал беспокойный интересно всему новому, что совершалось в стране. Возвращаясь из очередной поездки, он часами мог восторженно и увлекательно рассказывать о людях, с которыми познакомился, о разнообразных случаях и приключениях, которые всегда сопутствовали ему в пути. Блестящий рассказчик, он старался и на страницах газеты говорить с читателями так, чтобы читатель сам переживал вместе с автором взволновавшие его события. С каждым годом его все больше увлекали темы о смелых и находчивых людях, преодолевающих неожиданное и необычное. И вместе с тем ему уже становилось тесно на газетном листе.
Первые его книги — «В песках Кара-Кума» и «Клад пустыни Кара-Кум» — были хроникой интереснейшей экспедиции академика А. Е. Ферсмана и геолога Д. И. Щербакова летом 1929 года в безводные «Черные пески» Туркмении. Розенфельд сопровождал экспедицию.
Летом 1930 года по приглашению правительства Монгольской Народной Республики в Монголию выехала экспедиция Академии паук СССР. С одной из групп экспедиции Розенфельд за два месяца пересек всю Монголию с востока на запад. Он жадно наблюдал, как пробиваются ростки нового в жизни этой страны, которую в то время, четверть века назад, не без основания считали страной-загадкой. На привалах в степи, на снежных перевалах Гобийского Алтая, в песках монгольских пустынь он вел дневник. Записи о виденном чередовались с документами, справками, выписками из книг. А видел он многое: и зловещие храмовые праздники буддийских лам, и составление первого договора на социалистическое соревнование в монгольском колхозе, и эпитафии Чингис-хана на замшелых камнях, которые разыскал престарелый профессор, и организацию ревсомольцами первого в Монголии детского сада. Потом из этих записей, помимо интереснейших газетных очерков, родилась новая книга — хроника путешествия: «На автомобиле по Монголии».
Задания и поездки следовали одна за другой. В 1932 году Розенфельд дважды ездил в Среднюю Азию, на афганскую границу, в Вахшскую долину. Затем летал на первом советском дирижабле. Осень 1932 года он встретил на Ленских золотых приисках, весну 1933 года — в составе спасательной экспедиции у берегов Шпицбергена, где потерпел аварию ледокольный пароход «Малыгин» (эта экспедиция описана в его книге «Ледяные ночи»).
Осенью 1933 года Розенфельд побывал на подъеме парохода «Садко» в Кандалакшском заливе, весной следующего, 1934 года ушел в кругосветное плавание на ледоколе «Красин», спешившем из Ленинграда через Панамский канал на Чукотку для участия в операциях по спасению челюскинцев.
В этих плаваниях и путешествиях у Михаила Розенфельда окончательно сложились планы нескольких новых книг для детей и юношества. Он избрал для себя жанр приключенческой литературы.
«Ущелье алмасов» — первая его приключенческая повесть.
Она была издана в 1936 году. Конечно, на картах и в справочниках читатели не найдут ни Алмасских гор, ни самих алмасов. Но, прочитав книгу, веришь, что все описанное в ней было в действительности или, во всяком случае, могло быть. Многие картины природы и люди, описанные в книге, запомнились Розенфельду со времени его путешествия по Монголии в 1930 году.
В 1937 году была издана вторая приключенческая — повесть Розенфельда — «Морская тайна».
Увлекательный рассказ о тайной японской базе «Крепость синего солнца», приключениях смелого штурмана Головина, веселого и мужественного боцмана Бакуты и амурской рыбачки Нины Самариной с удовольствием читают не только юные, но подчас и взрослые читатели.
Конечно, обе эти повести не лишены недостатков. Далеко не все поступки героев оправданы. Но при всем этом глубокое знание жизни и талант позволили автору создать интересные и запоминающиеся книги.
В первые дни Великой Отечественной войны, оставив работу над новыми темами, новыми занимательными приключениями, М. К. Розенфельд ушел на фронт. В 1942 году он пал смертью храбрых в боях с врагом на Харьковском направлении. Фашистская пуля сразила его в самом начале большого творческого пути.
В один из вечеров середины августа, будучи в Ленинграде, я плыл по Неве к Кировским островам. Маленький нарядный пароход, переполненный шумной, праздничной публикой, быстро летел, расплескивая спокойную воду, и среди величавой реки, на фоне массивной гранитной набережной он казался веселой игрушкой. Пароход свернул на Малую Невку, из-под сводов моста раздался гудок, и следом за ним выползло точно такое же суденышко, возвращавшееся с островов. На минуту пассажиры умолкли, стараясь разглядеть на встречном пароходе знакомых, и когда он проходил мимо, сосед подтолкнул меня локтем:
— Смотрите, слушайте: вас зовут.
И действительно, в гуще столпившихся на борту людей выделялась высокая фигура молодого человека. Он энергично махал руками и кричал:
— Узнали?.. Висковский!.. Я Висковский! Помните Монголию?
Быстро уплывал пароход. Кричавший человек перебежал на самый конец кормы:
— Слышите меня?.. Я Висковский… Позвоните пятьдесят три сорок восемь… Много интересного…
…Висковский… Монголия… В первое же мгновение, как только меня толкнул сосед, услышав голос Висковского, я тотчас узнал его. Однажды встретив человека в бескрайной монгольской степи, вы никогда его не забудете, и мог ли я не помнить геолога Висковского, с которым пять лет назад мы путешествовали по степям и пустыням Западной Монголии!
В наступившей темноте загорелись огни Парка культуры и отдыха. Но я в это время был далеко от Невы. В памяти проносились курганы, синие горы монгольского Алтая, где мы засыпали под рев голодных барсов и просыпались от хищного клекота орлов. Это было летом 1930 года. В Монголию по приглашению народного революционного правительства приехала комплексная экспедиция Всесоюзной Академии наук. Несколько отрядов геологов, географов и астрономов отправились во все концы огромной страны. Специальный корреспондент «Комсомольской правды» ехал с представителем Министерства народного просвещения Н., который знакомился с работой всех отрядов.
В течение двух месяцев, передвигаясь на автомобилях, мы совершили рейс в три тысячи километров — от столицы Монголии Улан-Батора до Кобдо и затем к границе Советского Союза, до Кош-Агача.
Как-то ночью, не доехав километров пятнадцать до намеченного становища, мы расположились на ночевку в степи. Разведя костер из сухого кустарника и установив монгольскую палатку — майхан, мы легли у огня. Трое путешественников в непроницаемой мгле ночи чувствовали себя в эти часы одинокими, и представитель министерства старый монголовед Н. долго ворочался на своей медвежьей шкуре. Старик в бессонные ночи имел обыкновение рассказывать различные истории — он не любил гнетущей тишины и часами предавался воспоминаниям, стараясь удержать нас от сна. Нередко старик поражал нас изумительными фантазиями, и его суровый голос делал правдоподобными самые невероятные случаи.
— Завтра будет жара. — Монголовед, кряхтя, вытянулся на шкуре. — Придется встать пораньше. Завтра к полудню мы доберемся к Цза-Загтухану. Наконец-то мы увидим живых людей! Даже я, полжизни проведший в степях, начинаю постепенно приходить в уныние. Каково же ваше состояние — столичных людей, привыкших к шумным улицам и площадям! За пять дней нам не попался ни один всадник. В таких краях поневоле обрадуешься встрече хотя бы с алмасами.
— С алмасами? Кто такие алмасы? — пододвинулись мы к старику, зная, что он сейчас обязательно расскажет что-нибудь удивительное.
И мы не ошиблись.
— Алмасы?.. Но разве вы не слыхали про Алмасские горы и про неведомых людей из недоступных ущелий? О-о! Тогда вы должны узнать загадочную историю, которая занимает меня вот уже тридцать лет… Однажды в селении «Светлая степь», возле Желтой пустыни, — начал он, — во время снежного бурана монголы попрятались в юрты. Внезапно все собаки кочевья с безумным лаем кинулись на холмы. Кочевники выскочили за ними и в страхе застыли от того, что им пришлось увидеть. В бушующем урагане, в вихрях падающего снега с диким ревом метался черный волосатый человек.
«Чекемби?» («Кто ты?») — закричали монголы. И таинственный человек, увидев людей, убежал. И сразу метель стихла. На следующий день монголы заметили на снегу его следы — следы человеческих ног, но странные следы. На снегу четко выделялись когти и оттопыренный большой палец. Следы уходили через степь к Алмасским горам и терялись у обрыва бездонной пропасти.
Узнав о случившемся, я решил, что это, может быть, дикий человек — один из алмасов, о которых, повторяю, мне приходилось много слышать. Я мог бы рассказать массу подобных случаев, слышанных от кочевников на протяжении тридцати лет, но боюсь, что все это покажется вам легендой или суеверием темных людей. Однако меня эти рассказы убеждают, что алмасы, возможно, существуют и до сих пор. Знакомясь с описанием путешествий по Центральной Азии, нередко находишь упоминание о диких, неведомых людях. О них рассказывает Марко Поло, затем Плано Карпини. Все эти факты идут из глубокой древности. Но есть и более поздние источники, документы нашего времени.
В 1906 году петербургский профессор Барадин возвращался из экспедиции со своим караваном. В момент захода солнца каравановожатый, оглядываясь, искал места для ночлега и вдруг с криком упал на колени. Караван верблюдов остановился, и все увидели на песчаном бугре фигуру волосатого человека, похожего на обезьяну. В лучах заходящего солнца он стоял, согнувшись и опустив длинные руки, пытливо рассматривая людей. Взволнованный, Барадин попросил монголов нагнать его, схватить, но никто из проводников не решился. Алмас, медленно отступая, скрылся за песчаными холмами… Ах, если бы нашлось несколько молодых людей! — мечтательно произнес Н. — Снарядить экспедицию и отправиться в глубину Желтой пустыни… Нужен испытанный отряд, который не боялся бы лишений и опасностей. Представьте себе: вот мы, например, проникаем в безводные пески, пробираемся в недоступные ущелья скал и… вдруг находим неведомых черных людей!..
Последние слова старик произнес нараспев, затем он завернулся в халат и сразу же уснул.
Угасал костер, темнота стала еще гуще.
Алмасы… Легенда, сказка, суеверие или правда? Можно ли предположить, что где-то в недоступных горах живут дикие люди?
Беспокойные мысли прервал звук шагов. Кто-то приближался к палатке, и, не отдавая себе отчета, кто это мог быть, вскочив на ноги, я кинулся ему навстречу.
В глаза хлестнул резкий свет электрического фонаря.
— Осторожней, товарищ, — послышался спокойный голос, — уберите оружие. К вам идут потерпевшие кораблекрушение.
Снова сверкнул карманный фонарь, и высокий, худощавый молодой человек, вежливо поклонившись, представился:
— Геолог Висковский. Если не ошибаюсь, — кивнул он на автомобиль, — вы едете к нам. Как мне повезло! — рассмеялся он. — Я спасен. В самом деле, здесь ничего не стоит погибнуть, когда твой конь сбил ногу и ты вынужден идти пешком. Не правда ли, геологический молоток — плохой компас? Сегодня на рассвете я выехал на разведку, мой конь захромал, и я заночевал среди курганов.
Приход неожиданного гостя разбудил старика и его секретаря, и мы до утра разговаривали с новым знакомым. С восходом солнца автомобиль поехал вперед, мы же с Висковский пошли пешком. Он вел на поводу хромавшего коня. По дороге я передал геологу ночной рассказ монголоведа, и Висковский, слушая, замедлил шаг.
— Да, — задумчиво промолвил он, — занятно. Но должен вам сказать, что я склонен подойти ко всему этому серьезно. Алмасские горы, как их называют кочевники, совершенно не освещены. Трудно вообразить и у нас это не укладывается в сознании, но факт остается фактом: в недоступных Алмасских горах не бывал ни один человек. И вполне естественно, почему возникают легенды, суеверия. Но при современных средствах сообщения, по-моему, возможно пробраться к горам… Хорошо снаряженная экспедиция и… — Дернув повод, Висковский горячо воскликнул: — Я был бы счастлив участвовать в такой экспедиции!
В селении Цза-Загтухан геолог во все дни стоянки находился возле монголоведа, и часто, удаляясь от общества они вели продолжительные беседы. Двадцать дней мы ездили вместе, и между нами завязались крепкие приятельские отношения. Вернувшись в СССР, мы нередко переписывались. Висковский писал с Памира и Дальнего Востока, и вот сейчас он промелькнул на невском пароходе.
…Пятьдесят три сорок восемь. Номер телефона. Не заходя в парк, немедленно пересев на отходящий к Летнему саду пароход, я вернулся в город. Первая попавшаяся будка телефона-автомата — и через полчаса мы пожимаем друг другу руки под фонарями моста лейтенанта Шмидта.
— Как хорошо, что мы встретились! — сказал он. — А я уже хотел было писать вам. Но разве опишешь… Я только три дня назад приехал из Монголии. Два месяца я работал в Ученом комитете и в начале июня должен был вернуться в Ленинград. Но пять лет я не был в отпуску и решил провести его в Монголии. Никогда вы не представите себе, где я побывал… Угадайте, куда… куда я поехал?
— К алмасам, — сказал я в шутку, напоминая о совместных странствованиях.
Но Висковский с серьезным лицом тихо и твердо ответил:
— К алмасам… Да… Я был там!.. Я отправился к алмасам…
Ночь, всю ночь, мы, не замечая времени, ходили по набережной Невы. Утром, когда по городу двинулись первые трамваи, мы поехали на квартиру к Висковскому, перелистывали тетради дневников и читали документы. Записи подтвердили, дополнили поразительный рассказ геолога. С разрешения Висковского изменив лишь, по его настоянию, фамилии участников происшедших событий, мы передадим читателю все, что было нами услышано на набережной ночной Невы.
В первых числах июня Висковский закончил свою работу в Улан-Баторе и, твердо решившись совершить поездку в Желтую пустыню, с рекомендательным письмом местных друзей пошел к старому монгольскому ученому Джамбону, надеясь получить у него совет.
Джамбон, историк и археолог, с весны поселился на горе Богдоул, куда обычно в летние месяцы выезжают на дачи жители Улан-Батора. Богдоул — единственное место в окрестностях монгольской столицы, где еще сохранились деревья. Народно-революционное правительство республики объявило леса и животных Богдоула государственным заповедником.
В двух километрах от города Висковский перешел вброд разлившуюся реку Толу. Отсюда начинался подъем, и, приближаясь к своей цели, он впервые призадумался над тем, какой прием ожидает его у Джамбона. Улан-баторские знакомые сочли своим долгом предупредить геолога о странном характере одинокого старика. Двадцать лет назад, оставив кафедру в Петербургском университете, совершенно обрусевший, Джамбон вернулся на родину. Великие события чередовались в стране — китайская оккупация, нашествие барона Унгерна, установление народно-революционного правительства, — но Джамбон, запершись в своем доме, не участвовал в политической жизни страны. Двадцать лет он скрывался от мира в своем кабинете. Постепенно старика забыли, между тем как его имя еще продолжают произносить с трибун научных конгрессов и труды его переведены на языки многих стран Европы, Америки и Азии. Окончив образование в Петербурге, Джамбон совершил несколько больших экспедиций по пустыням Монголии, открыл два мертвых города и множество памятников эпохи воинственных походов Чингис-хана. В Китае Джамбону принадлежит честь раскопок у Пекина. Он нашел документы династий минов, основавших Бей-Цзин, как значится Пекин на мандаринском диалекте. В результате своих раскопок Джамбон прославился историческим исследованием названий, какими наделяют Пекин. Так, например, «Северная столица» одновременно именуется «Цзинь-Ду-Янь» (в переводе «Ласточка») и «Шунь-Тянь-Фу». В записях Марко Поло Пекин упоминается в качестве «ханского города» — Хан-Балык.
Старик жил на средства, получаемые за переводы его трудов. Монгольское правительство установило ему солидную персональную пенсию, и три года назад, в день шестидесятипятилетия, министерство народного просвещения преподнесло ему автомобиль, которым он и пользовался, переезжая летом на Богдоул.
По указаниям дачников, Висковский свернул с дороги и попал в густой лес. На мгновение он остановился, услышав у самых ног тонкий, обрывистый свист. Из травы выскочил рыжий сурок — тарбаган — и, нисколько не пугаясь человека, приподнявшись на задние лапы, с любопытством глядел на Висковского. Камни сжимали стволы исполинских деревьев. Висковский ползком взобрался на вершину гряды. Внизу, в сплошном мраке, под тенью деревьев, в замшелых расщелинах, звенел невидимый подземный ключ. Оглядываясь вокруг и не находя тропинки, Висковский уже было решил спуститься вниз, но почувствовал, что позади него кто-то стоит. Неслышно ступая толстыми подошвами войлочных туфель, к нему подошел низкорослый китаец с корзиной, наполненной грибами. В узких черных шароварах и кожаной тужурке, он ничем не отличался от городских каменщиков, работающих на новых постройках. Китаец вежливым жестом задержал его и почтительно спросил на отличном русском языке:
— Вы ищете дорогу? Если позволите, я укажу.
И, легко перепрыгивая через камни и придерживая грибы, он вывел Висковского к заросшей, еле заметной тропе.
— Спускайтесь вниз. Дорога, — сказал он, — автомобили… Увидите город.
— Но я иду из города. Я ищу дачу профессора Джамбона.
Китаец вновь поклонился и пропустил его вперед:
— Дача Джамбона очень близко.
Спустя несколько минут Висковский увидел большую белую юрту. Но здесь проводник опередил его и попросил обождать. В юрте, куда, к удивлению Висковского, вошел китаец, послышался негромкий разговор — старческий, ворчливый голос, очевидно, бранил вошедшего. Вскоре китаец вернулся с миниатюрной лакированной скамейкой:
— Извините… Профессор просит вас обождать.
В юрте поднялась возня. Под звуки приглушенного ворчанья как будто передвигали мебель; наконец раскрылись деревянные створки, и к Висковскому торопливой походкой вышел маленький, худощавый седой старик с фигурой подростка. Висковский сразу же заметил, что профессор чувствует себя ужасно неловко в длинном черном сюртуке. Огромные манжеты спадали — с тонких детских рук, и старик, наклонив набок голову, придерживал их кончиками пальцев. Высокий, просторный крахмальный воротник подпирал его подбородок, и когда профессор сделал движение, с его шеи соскочил застегнутый на резинке, галстук.
— Умоляю простить меня. Недостойный Ли Чан, совершая свои грибные экспедиции, оставляет меня на попечение духов Богдоула. Я надеюсь на ваше милосердие!.. Прошу…
В просторной юрте, представлявшей собой настоящую круглую комнату с деревянным крашеным полом, стояли письменный стол, книжные полки и узкая тахта, покрытая кошмой. Джамбон пододвинул гостю деревянное резное кресло, после чего и сам сел за стол.
Китаец, успевший переодеться в черный шелковый халат, принес низкий, как табурет, стол с двумя деревянными полированными чашками.
— Спасибо, Ли Чан. Старайся искупить свои грехи, предложи дорогому гостю наш безвкусный, ничтожный чан.
Не зная, как приступить к разговору, Висковский пытливо разглядывал маленькое скуластое лицо ученого. Большие, совсем ребяческие ясные глаза светились из-под густых белых бровей. Превосходные белые-зубы и тонкие китайские усы.
— Освежитесь чаем. — Профессор передал деревянную чашку. — Сорок лет назад я вывез ее из Тибета. Розовое дерево когда-то источало дивные ароматы.
— Вы здесь живете один? — неожиданно для самого себя спросил Висковский и тотчас спохватился: — Прошу извинить меня, если я нарушил…
— О нет! — заметив смущение гостя, перебил его Джамбон. — Теперь я совершенно свободен. Меня предупредили о вашем приходе, и я вас очень, очень ждал. Со мной Ли Чан, — добавил он, отвечая на вопрос, — ив этом году нас, двух отшельников, можно поздравить с разрешением столь долгого затворничества. Я кончил исследование последнего знака с восточных склонов Синих скал. Абсолютно точно установлено, что знак трех линий есть изображение стреляющего из лука охотника. Начертания окончательно расшифрованы, и через два дня я отсылаю сообщение в Российскую Академию паук. Прошу снисхождения, я увлекся… Вряд ли вас может интересовать подобная тема. Итак, мне рассказали о ваших намерениях… Говорите, молодой друг, я слушаю вас.
Волнуясь, чувствуя на себе пристальное внимание, с каким его слушал профессор, Висковский пересказал ему то, что так долго готовил, и Джамбон, не перебивая, слушал его, потирая ладонями колени.
— Поймите… я ни на что не надеюсь, ко мне хотелось бы исследовать эти горы. Степи, пустыни!.. Но при современных средствах сообщения пятьсот — шестьсот километров, даже по пустыне, — расстояние не столь далекое. Я хотел бы лишь видеть горы, о которых ходит вековая легенда. Что могло породить предания и суеверия? Я хочу нанять автомобиль. Денег у меня хватит. Поездка займет около месяца. В случае, если встретятся непреодолимые препятствия, я вернусь… Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Расскажите мне об этом загадочном районе и, если возможно, укажите проводника из знакомых вам старых монголов. Одного прошу: не считайте нелепостью…
— Как вы смогли подумать! — запротестовал Джамбон. — Я необычайно высоко ставлю ваши благородные стремления. Они заслуживают всемерного поощрения, и вы вполне можете рассчитывать на меня. Знайте же, молодой друг: Алмасские горы находятся от нас в пятистах километрах, в глубине Желтой пустыни. На автомобиле этот невыносимо тяжелый путь, возможно, и проходим. Неверно то, что район Алмасских гор никем не посещен. По моим сведениям, несколько экспедиций побывало там, но еще никто не смог проникнуть в горы. Пропасть, словно исполинский крепостной ров, делает недоступными абсолютно отвесные скалы. Из глубины пропасти, как сообщают путешественники, доносится шум, и есть основание предполагать наличие воды. А там, где вода… возможна и жизнь. Горы тянутся на десятки километров цепью голых скал, достигающих тысячи метров высоты. Современный геолог, конечно, может задаться целью найти проходы, но в мои годы мои друзья при одном виде легендарных скал навсегда оставляли свои смелые мечты.
— Таким образом, — осторожно спросил Висковский, — вы и мне советуете распроститься с надеждой?
— Никогда! — воскликнул Джамбон. — Никогда я не позволил бы разрушить планы молодого ученого! Тем более, тем более… что я лично вызвался вам помочь.
— Итак?
— Я ваш! Да-да. Не задерживаясь, мы осуществим ваше желание, и мы будем у Алмасских гор. Двадцать лет добровольного плена закончились. Перед смертью я хочу надышаться воздухом степей и пустынь. Царство древних династий пятьдесят лет было моим уделом. Довольно! В степи, пески и горы я поеду с вами, юный друг! Берите меня, я весь в вашем распоряжении!
— Как понять? — остолбенел Висковский. — Вы хотите… вместе?..
— Коль вы не откажетесь от общества старого саркофага, он двинется за вами. Мои средства мой автомобиль и мой Ли Чан. Он столь же прекрасный повар, как и шофер!
— Я не нахожу слов…
— Не надо, мой дорогой, молчите. Пять дней на сборы. Разрешите снаряжением заняться нам. Вы согласны? Ваши руки!.. Ли Чан, сюда!
Джамбон возбужденно захлопал в ладоши. Китаец стал на пороге.
— Ли Чан, открой вино, наше старое вино — отпразднуем минуту согласия, и да будет она счастливой!.. Сколько вам лет? — спросил восторженный Джамбон, разливая вино из бутылки. — Двадцать пять? Вино старше вас на двадцать лет. Двадцать лет я не поднимал чаши!
— За вас! — воскликнул Висковский.
— За молодых! — высоко и торжественно поднял профессор чашу. — За тех, с кем становишься молодым!
До поздних сумерек в юрте продолжалась беседа. Старик-ученый и геолог решили сохранить в секрете свою поездку, и в монгольской столице с удивлением узнали о внезапном отъезде Джамбона спустя много дней после того, как профессорский «бьюик» покинул Улан-Батор.
На краю пустыни, в степном становище у монастыря и кумирни Алтан-Цецык, ночью остановился длинный караван китайских купцов, совершавших путь из Калгана в Улан-Батор. Под вечерним небом зажглись костры, разбрелись спутанные верблюды, и вокруг постоялого двора выстроились двухколесные арбы с поднятыми оглоблями. В пламени костров мелькали синие халаты, караванщики тащили к огню блеющих баранов, и пустынная местность огласилась шумом людского нашествия. У бревенчатой изгороди остановилось несколько автомобилей: вместе с караваном в становище прибыл ехавший на гастроли в Монголию бродячий китайский театр. Незаметно для всех в становище приехал еще один автомобиль — груженный доверху коричневый «бьюик» с привязанными по бокам бочонками воды.
Старуха из юрты, по обычаю, вынесла связку сухого навоза для костра. Китаец-шофер оставил своих двух пассажиров и ушел в степь, к загону спящего стада.
— Последняя ночь среди людей, — сказал Джамбон, разворачивая плед и вылезая из машины. — Завтра мы будем спать в песках Желтой пустыни.
За холмом чернели заборы и крылатые крыши буддийского храма. Исступленные крики доносились издалека.
— Вечернее служение лам, — прислушавшись, сказал Джамбон, и, взяв за руку Висковского, он поднялся на холм.
С высоты открывалась панорама огромного монастыря Хуре. Из темного входа, где мерцали огни свечей, выбежали ламские ученики — банди; они путались в длинных одеяниях и, обгоняя друг друга, кричали:
— Хоралдай!.. Хоралдай!.. (Соберемся! Соберемся!)
Барабаны и литавры возвестили час вечерних молений. Ламы уселись на низкие скамьи и приглушенно забормотали молитвы. В глубине храма в огне свечей поблескивал золоченый Будда.
«Скоро кончится служение, — сказал про себя Джамбон. — Я навещу храм».
Старик и Висковский спустились к костру. Уже совсем стемнело.
Ли Чан вернулся, неся под мышкой молодого барана.
— На один час, не более, я вас покину, мой друг, — внезапно объявил профессор. — Как я уже говорил, мне нужно посетить Хуре — местный монастырь. Я надеюсь найти старого знакомого ламу, если он еще жив. До ужина мы простимся.
Джамбон церемонно сиял шляпу и, опираясь на палку, удалился. Следя за ним, Висковский заметил на пригорке разукрашенный цветными фонариками балаган. Ли Чан, как будто угадывая его мысли, предложил:
— Если угодно, можете пройтись… Я буду смотреть за машиной.
В переполненном балагане китайского театра сидело и стояло не менее двухсот зрителей. В угарной духоте накалившихся ламп висел дым табака. Висковский прошел в первый ряд и сел на траву у ковра сцены. В тяжелых парчовых одеяниях невозмутимые актеры сражались на мечах, и в гуле громких разговоров было трудно слышать их голоса.
Но публика гораздо более занимала Висковского. С нагайками в руках важно беседовали степные всадники о скоте и пастбищах. Пожилая монголка в старинной прическе с рогами, надвинув на затылок мужской котелок, стиснув в зубах сигарету, без стеснения кормила младенца. И вдруг наступила тишина, все внимание обратилось на сцену. Застыв на месте, вытянув головы, кочевники и караванщики с волнением уставились на выскочившего из-за ширмы злого духа с белым шестом. Зрители переживали трагический момент.
— Каково! — неожиданно над ухом Висковского раздался смех. — Уморительнейший кадр.
Недоуменно подняв голову, Висковский увидел белокурого крепыша в кожаной ковбойке. Не обращая внимания на вопросительный взгляд геолога, не замечая или не желая замечать его изумление, он непринужденно протянул руку.
— Из Москвы? Из Ленинграда? — затараторил незнакомец. — Будем знакомы. Я кинооператор Телятников. Каким образом вы здесь? Не правда ли, приятно встретиться в этой опере, где не нужно беспокоиться о калошах? Хо-хо-хо! Мы не опоздаем на трамвай?
В одну минуту человек, назвавшийся Телятниковым, сумел сообщить о себе самые подробные сведения. Командированный в Улан-Батор, он приехал снимать годовой национальный военно-спортивный праздник «надам». Но, черт побери, в Ленинграде не удосужились предупредить его, что надам происходит в августе, а сейчас начало июня. Изволь искать занятий. Не возвращаться же обратно! Шутка ли: около двух месяцев безделья! Подумать только, сколько событий за это время случится в Ленинграде и Москве! В ожидании надама кинооператор решил ознакомиться со страной, и вот на своем «додже» он разъезжает по окрестным кочевьям.
— Куда вы едете? Если что-нибудь интересное, я готов хоть сейчас присоединиться.
— Небольшая геологическая разведка в степи, — уклончиво ответил Висковский. — Для вас она не может быть интересной.
— Послушайте, — воскликнул Телятников, точно они были знакомы со школьной скамьи, — я, кажется, поеду с вами! Честное слово, мне надоело колесить одному. Клянусь, это получится смешно.
— Нет, к сожалению, невозможно, — сдержанно сказал Висковский: — я не один, со мной старый ученый. Как у него, так и у меня серьезные задания.
— Не один? — обрадовался Телятников. — Еще смешней! Конечно, я еду, еду с вами!
— Нет, — теряя выдержку, сердито отрезал геолог. — Не может быть и речи о том, чтобы ехать с нами. Тяжелый и долгий путь, пески, безлюдная местность…
— Да бросьте увиливать! — возмутился Телятников. — Прислушайтесь к своим словам. То вы говорите, что небольшая разведка, а теперь чуть ли не каракумская экспедиция. Скажите прямо, что не хотите брать меня в попутчики.
— Не хочу, — вырвалось у Висковского, — и удивляюсь вашей неуместной настойчивости. Мы не хотим брать лишних и никого не возьмем с собой.
— Но меня? — простосердечно обиделся Телятников. — Что вы имеете против меня? Вы, если не ошибаюсь, должны быть комсомольцем. Даже вы наверное комсомолец, и я тоже… Что же, вы думаете, я лягу обузой на ваши плечи? У меня свой «доджик», я набью его бензином, и покатим. А?
Не зная, что еще возразить, чтобы как-нибудь избавиться от кинооператора, возмущенный Висковский отодвинулся от него, стараясь дать понять, что дальнейший разговор бесцелен. Но Телятников не переставал говорить, упрашивать, требовать, и неизвестно, чем бы кончилась встреча двух ленинградцев, как вдруг возбужденный кинооператор, к удивлению геолога, замолчал. Больше того: Телятников как бы забыл про Висковского. Какая-то настойчивая мысль захватила его, и, немного подумав, он быстро направился к выходу. Облегченно вздохнув, оставленный в покое геолог снова принялся смотреть на сцену, в ту же минуту забыв о назойливом соотечественнике.
Невдалеке от балагана, загруженная брезентами, стояла машина Телятникова. Маленький американский «додж», или, как называл его кинооператор, «доджик», был еле различим в темноте ночи, и, шагая под звуки барабана и флейт, Телятников, отыскав знакомый силуэт, помчался бегом к автомобилю.
Рванув дверцу, он решительно позвал:
— Русалка! Милейшая Русалка, откройте ваши прелестные глаза.
Никто не отозвался на его призыв, да и трудно было предположить присутствие живого существа в ворохах жесткого брезента. Нетерпеливым движением Телятников дал несколько сильных гудков. Однако, как и прежде, ему не ответили. Тогда кинооператор начал тормошить поклажу. И вот брезент зашевелился, с кожаного сиденья поднялась фигура молодой девушки! Не давая ей прийти в себя после крепкого сна, Телятников с места в карьер объявил:
— Немедленно приведите себя в порядок! Три минуты на туалет — и мы отправимся с вами с визитом. Девушка, которую Телятников называл Русалкой, по-видимому, привыкла к странностям оператора, тем не менее она ошеломленно смотрела на него, очевидно; ожидая более подробных объяснений.
И Телятников, словно боясь упустить время, оглушил ее потоком еще более непонятных фраз:
— Я уверен, тебе он не откажет!.. Уважаемая Русалка, прошу вас следовать за мной… Каменная личность! Но я уверен, что это отличный, свой парень.
Подхватив девушку на руки, Телятников, не переставая говорить, поставил ее перед фарами и включил свет. И, в то время как она смущенно оправляла платье и приводила в порядок волосы, оператор оглядел ее с ног до головы и, довольный ее видом, убежденно произнес:
— Отлично! У тебя, как говорят летчики, видимость прекрасная. Он тебе не посмеет отказать!..
Потушив фары, Телятников потащил девушку к китайскому театру.
В короткий промежуток времени, пока они дойдут до балагана, мы успеем рассказать, кем была Русалка, и читателю станут ясными удивительные отношения, существовавшие между этой парой. Но сначала назовем настоящее имя девушки: ее звали Граней, она носила фамилию Телятниковой. Восемнадцатилетняя Граня Телятникова была сестрой кинооператора. И прежде всего нам необходимо описать исключительную любовь, какая с детских лет существовала между братом и сестрой.
В годы гражданской войны на Киевщине брат и сестра Телятниковы остались круглыми сиротами. Андрей Телятников был старше Грани на семь лет, и когда их определили в детский дом и перевезли в Ленинград, десятилетний малыш превратился в нежнейшую, заботливую мать. Он ни на шаг не отходил от сестренки, зорко следил за тем, чтобы ее не обижали, а впоследствии, когда он подрос и поступил в техникум, ежедневно навещал ее, незаметно уносил с собой ее платья и чулки, чинил ее одежду, никому не доверяя ухода за Граней.
В семнадцать лет Андрей Телятников был уже самостоятельным человеком, получил отдельную комнату и взял сестренку к себе. Товарищи поражались белокурому здоровяку, который, будучи общительным, веселым парнем, ни с кем не водил дружбы и был занят только своей сестрой. Утром он приготовлял ей завтрак, поил чаем, отводил в школу и, срываясь с работы, бежал, чтобы встретить ее и проводить домой. С течением времени, когда Граня стала взрослой девушкой и, поступив в институт физической культуры, уже могла вести самостоятельную жизнь, Андрей Телятников, с трудом отпустив ее в общежитие, все свободное время проводил в институте и как хозяин распоряжался в ее комнате.
Граня, высокая, красивая и развитая девушка, сердечно любила своего брата. Она также не могла представить и дня разлуки с ним. Но посторонних искренне изумляло поведение Андрея. Находясь с сестрой, Телятников неизменно выражал суровость, разговаривал с Граней мрачно и грозно, называя ее «мисс», «герцогиня» или «леди». В последнее время, когда она завоевала четыре ленинградских рекорда по плаванию, он стал снисходительно называть ее Русалкой.
Тяжелое время Телятников переживал, когда бывал в командировках. Где бы он ни находился — в Средней Азии, на Дальнем Востоке, в океане, во льдах Арктики, — он ежедневно писал Гране. Возвращался из путешествий он неожиданно, заставая сестру врасплох. И каждый раз повторялась одна и та же сцена. Вернувшись из поездки, он посреди дня появлялся в комнате Грани и с мрачной подозрительностью перерывал все ее вещи.
Как-то в один из таких налетов перепуганная подруга, взобравшись на кровать и не смея выйти из комнаты, чтобы позвать Граню, с ужасом наблюдала, как обычно благодушный Телятников со сверкающими глазами переворачивал корзинки сестры, разрывал вещи в шкафу и даже ползал под койкой.
— Что вы ищете? — в страхе спросила она. — Граня в саду. Я ее могу…
— Ни с места! — рявкнул Телятников. — Я ищу письма гусаров. Я уверен, что за Русалкой шатаются разные драгуны и уланы. Клянусь жизнью, я им переломаю руки и ноги!
Таким образом, у самой красивой девушки Инфизкульта, замечательной пловчихи Грани, не было так называемых «ухажоров» и «кавалеров». Никто не хотел рисковать, не решался пригласить ее в парк или кино. Если кто-либо, не зная о существовании Андрея и о его нраве, пробовал пройтись с Граней в саду или по, набережной Невы, тогда, как из-под земли, вырастала угрожающая фигура Телятникова. Не здороваясь, не говоря ни слова, он шагал рядом, затем, взглянув на часы, точно не замечая постороннего, брал Граню за руку и мрачно командовал:
— На башне святого Антония пробило полночь! Любезнейшая мисс, налево кругом, домой шагом арш!
Отправившись в очередную командировку в Монголию, Телятников добился разрешения взять с собой сестру.
— …Он тебе не посмеет отказать, — твердо повторил Телятников, увлекая Граню в балаган и пробираясь сквозь толпу кочевников к Висковскому. — Познакомьтесь, — дружелюбно толкнув геолога, как ни в чем не бывало представил он Граню. — Моя сестра… Первоклассная пловчиха… Я называю ее Русалкой!..
Висковский, еще более пораженный, чем раньше, вскинул глаза и встретился со сконфуженным взглядом девушки.
— Простите, — пробормотал он, обращаясь к кинооператору, — я не понимаю вас…
— Проси, — подтолкнул сестру Телятников. — Мы надеемся, что вы не откажете…
— Я, кажется, уже объяснил вам…
— Да, все это так, — заторопился оператор, — но поймите: что я буду делать два месяца до надама? И… и… моя сестра, прекрасная пловчиха…
— Но в пустыне, — хитро улыбнулся Висковский, — ей, кажется, негде будет проявить свои способности.
Граня окончательно растерялась и почти с мольбой повернулась к брату. Однако Андрей был непоколебим.
— Во что бы то ни стало, — твердил он, — вы должны нас взять. Мой нюх подсказывает мне, я чую, что это интереснейшая поездка!
Потерявший терпение Висковский уже хотел было резко оборвать Телятникова, но в эту минуту в балагане Появился Ли Чан.
— Вас ждут, — позвал он геолога. — Профессор вернулся.
Обрадованный Висковский, кивнув оператору и его сестре, быстро ушел за китайцем.
— Не хотите ли немного пройтись? — пригласил геолога стоявший у автомобиля Джамбон. — К тому же наш баран еще не готов.
— С удовольствием, — все еще слыша голос Телятникова, торопливо согласился Висковский. — Куда угодно.
— Великолепно! Я хочу вам кое-что передать.
Медленным шагом Джамбон повел геолога в сторону буддийских обелисков, означающих близость монастыря. Вдали засинели крылатые крыши храма.
Старик-ученый взял Висковского под руку и сказал:
— Я хочу вам рассказать одну легенду-сказку, а может быть, и действительный случай. Мой лама Тамби-Сурун жив и благоденствует. Двадцать семь лет назад мы познакомились с ним в этих краях, когда я возвращался из Пекина. Монах пришелся мне по душе, и позднее он не раз навещал меня в Улан-Баторе. Как-то во время беседы он сообщил мне предание, слышанное им от стариков. Лет восемьдесят назад здесь существовало большое становище. Однажды на празднике «цам», когда все население явилось к храму смотреть процессию масок, среди опустевших юрт осталась единственная женщина, которая кормила двухмесячного больного ребенка. Но и она, не вытерпев, оставила на время свое дитя и побежала поглядеть на пляски лам. Вскоре она возвратилась обратно в юрту.
Праздник в разгаре. Трубят трубы, пение, пляски. Вот вывезли колесницу будущего будды, как вдруг на всю степь пронесся страшный вопль, в толпу ворвалась обезумевшая женщина и без чувств упала на землю. Муж ее поскакал в становище. Он кинулся в юрту и с криком отпрянул назад. Над лежавшим на кошме ребенком склонилось черное чудовище. Черная волосатая женщина кормила грудью дитя. Увидев монгола, она схватила ребенка и убежала в степь, в пустыню…
Слушайте дальше. Лет двадцать спустя, как-то осенью, в вечернюю пору монголы гнали скот с пастбища. Солнце зашло, и вот со стороны пустыни показались два человека. Монголы поехали к ним навстречу… и ужас объял кочевников. То были алмасы. Впереди шагал высокий юноша в звериных шкурах. Старая, сгорбленная алмаска держалась за его руку. Скотогоны в страхе сбились в кучу. На крики высыпало все население становища. Тогда алмасы повернули обратно. Старуха, задыхаясь, отставала. Она задерживала юношу. Он подхватил ее на руки и помчался за холмы. Изнемогая под тяжелой ношей, он упал. Старая алмаска закричала, очевидно приказывая ему бежать, бросить ее, спасаться. Наконец и кочевники пришли в себя. Они соскочили с коней и осыпали алмаску градом камней… Сейчас мы увидимся с ламой, — внезапно обрывая рассказ, сказал профессор, — я хочу получить у него дополнительные сведения о пути.
В воротах монастыря гостей ожидал лама. Он провел их через огромный двор в кумирню. В темном помещении от скудного света обвитых золотыми нитями свеч бородатые великаны-боги, хранители стран света, казались еще выше. Тускло блестели золоченые статуи будд. Держась за руку Джамбона, осторожно передвигался Висковский.
В одном из залов вдоль стен были расставлены полки со множеством книг.
— Сто восемь томов вероучений Будды, — горделиво объявил лама, — двести двадцать пять томов комментариев! Жизни одного человека не хватит для изучения таинств.
В центре зала с потолка спускался огромный зеркальный шар. Монах величественно поднял руку:
— Мудрость Будды отражает мир.
Старый лама с почтением раскрывал двери залов и ввел гостей в круглую кумирню без окон. Он зажег светильник, и на потолке, как лохматые бороды, закачались пятнистые меха барсов. Сняв со стены щит, лама протянул его Джамбону, и профессор поманил геолога:
— Проведите рукой.
На щите лежала коричневая шкура. Висковский ощупал сухую, пергаментную кожу.
Джамбон, переговорив с ламой, пожал ему руку, — и снова через темные залы они прошли во двор и за ограду монастыря.
Когда лама исчез, Джамбон тихо рассмеялся:
— Не сердитесь на меня за то, что я вас увлек в приют монахов. Но лама Тамби-Сурун уверяет, что на щите… шкура, снятая монголами с убитой алмаски…
Было еще совсем темно, когда Ли Чан разбудил Висковского. На небе сверкали звезды и блестела луна. Чуть заметно светлел восток, но геолог по опыту знал, что сейчас вспыхнет заря и поднимется солнце. Голубой дым расползался по мокрой траве, издалека брели насытившиеся кони; монголы выходили из юрт и в тишине утра шли к стадам.
Путешественники направились к одной из юрт. Седоусый монгол грел руки над тлеющими углями и молчаливо приветствовал гостей. Ли Чан разлил по чашкам соленый чай с молоком. В чугунном котле лежала холодная свежая баранина.
Старик-монгол роздал каждому по куску мяса и закурил длинную трубку.
По знаку профессора Ли Чан вышел к автомобилю и вернулся с ковшом, полным сухого печенья, жаренного на бараньем сале.
— Великодушный Ли Чан, — торжественно сказал Джамбон, — одари хозяев боорсуками. Это сделает тебе честь как лучшему хранителю старинных традиций нашей страны. И еще, Ли Чан, принеси сюда маленький бидон бензина.
Послушный китаец принес и бидон. Глаза старика-монгола заблестели от удовольствия.
— Кочевник более всего будет рад этому подарку, — объяснил Джамбон геологу: — он смажет бензином хвост табунному жеребцу. Многие уверяют, что волки не выносят запаха бензина и страшатся нападать на стадо.
Распростившись с хозяевами юрты, путешественники уселись в машину. В этот момент взошло солнце, и автомобиль тронулся в путь.
Свернув в сторону от караванной дороги, Ли Чан помчался, по степи. Ударяясь о тарбаганьи норы, несся «бьюик» вперед, и с каждой минутой местность становилась все более дикой. За первые два часа путешественники проехали около ста километров. Давно окончились становища кочевников, исчезли стада, и в бескрайней степи в прозрачном воздухе открывался вид на сто километров вперед.
Солнце, еще не дошло до середины неба, когда из глубины степи показались две черные точки и навстречу автомобилю попались два охотника. Изможденные кони еле передвигали ноги. Охотники были до последней степени истощены, но, ничем не выказывая своего состояния, по обычаю долго приветствовали путников:
— Сайн байну! (Добро вам!)
— Сайн, — ответил Джамбон.
— Амор сайн соджи байну? (Хорошо ли живете?)
— Сайн, — повторил профессор, — сайн.
— Мал сурук сайн байну? (Скоту и табуну вашему хорошо ли?), — осведомился второй охотник, но, бросив взгляд на автомобиль, поправился: — Здорово ли сердце машины?
Соскочив на землю, монголы спутали ноги изморенных коней, и, усевшись на корточки и закурив трубки, продолжали свои приветствия:
— Хорошо ли едете?
— Хорош ли путь?
Джамбон, в свою очередь приветствуя охотников, расспрашивал их о пути и охоте. На всё кочевники отвечали одним словом: «сайн» — «хорошо», беспрерывно курили, выколачивали трубки и вновь набивали их табаком.
— Соин-ю байн? (Что нового?), — спросил профессор.
Это означало, что можно приступить к обычному разговору.
— Четверо суток мы охотились в степи, — сообщил охотник, — охотились на волков.
— Нет ли у почтенных путников воды? — спросил другой. — Нам будет отрадно принять от вас чашку воды.
Джамбон сделал знак, и Ли Чан отвязал походный бак.
— Сокровенная радость! — с достоинством поблагодарили охотники, осторожно приникая губами к чаше. — Четыре дня мы ничего не пили и не ели.
— Где же убитые вами звери? — спросил Джамбон. — Я не вижу ваших волков.
— Плохой воин — богатырь для своих знакомых! — рассмеявшись, ответил охотник. Не стоит таить правду: ночью мы не смогли уследить зверя, и стая скрылась в горах. Темные ночи в эту пору..
Второй охотник добродушно вторил своему спутнику:
— Неметкий человек всегда сваливает вину на длинные рукава — есть и такая пословица. После жары мы уснули в скалах, когда глаза наши должны были быть открыты, и звери ушли.
— Однако где их ружья? — удивился Висковский. — Спросите их, профессор.
— К чему ружья? — равнодушно ответил охотник Джамбону. — Вот ташур[31]. Ташуром я рассеку голову самому страшному зверю.
— Счастья и благоденствия вам! — поднялся старший охотник. — Стыдно возвращаться без добычи. Это у меня впервые…
— После неудачи бывает большой успех, — попробовал утешить его Джамбон. — В следующую охоту…
— А слава? — с печальной улыбкой покачал головой охотник. — Нас осудят… Мужчина, которого осуждают люди, — то же, что белая лошадь, упавшая в грязь. Прощайте!
И еще три часа ехал «бьюик» по степи. Отныне люди больше уже не встречались.
Постепенно исчезла караванная тропа. Промелькнули последние придорожные плиты заклинаний и благословений. В спутанных травах блеснул на солнце потрескавшийся плоский камень с письменами:
«Ом мани патме хум» («Слава тебе, на лотосе сидящий»), — прочел Джамбон.
Позднее встретились еще две такие же каменные плиты, и это были последние знаки людей:
«Спасайся от злых духов!»
«Жертвуй злым духам!»
Джамбон многозначительно посмотрел на Висковского и глухо сказал:
— Конец!.. Больше мы не встретим людей!
Безостановочно ехал автомобиль, переваливая через холмы. Наконец Ли Чан, снизив скорость, высунулся из-за руля. Он как будто к чему-то прислушивался.
— Сиди спокойно, любезнейший капитан, — сказал профессор. — Мы никого не встретим в этом зеленом океане.
— Я выбираю, — ответил Ли Чан, — место для остановки.
У высокого кургана китаец развернул машину, и путники расположились в тени. Снимая кошмы и бредит, путешественники вдруг ясно услышали гул автомобиля. Из-за кургана выехал «додж». Висковский узнал вчерашнего кинооператора. Сорвав с головы пеструю тюбетейку, Телятников ликующе взмахивал рукой:
— Привет, друзья! А я вас все-таки нагнал. Куда вы так быстро несетесь? У вас смешной шофер. Настоящие гонки! Вы, вероятно, намерены обедать? Очень хорошо, я тоже чертовски проголодался!
Ночью, когда автомобили остановились на ночлег и все уснули, Висковский, с досадой поглядывая на примостившегося возле палатки кинооператора, записывал при свете костра дневные впечатления, причем Телятникову посвящались следующие строки:
«Наглец или нахал? Возможно, однако, что это простодушная личность, и я буквально не знаю, — как удалить неожиданного спутника и его сестру. Отрицательный тон, каким я разговариваю с ним, нисколько не действует, не производит на него никакого впечатления. Телятников, неизвестно почему, понравился профессору, и Джамбон уверен, что мы с кинооператором — старые знакомые. Сестра его имеет беспомощный вид. Как объяснить профессору глупое недоразумение? Телятников невозмутимо едет рядом с нами. Он лихо рулит одной рукой и безумолчно рассказывает профессору немыслимые басни и анекдоты. Старику нравится его трескотня, и только вот сейчас, укладываясь спать, он мне сказал про Телятникова:
— Странный, забавный, но очень приятный молодой человек.
Что делать, как избавиться от белокурого болтуна? Остается лишь надеяться, что завтра или самое позднее через пару дней ему наскучит однообразие пути и он возвратится назад. Обязательно вернется!
…Но что творится с Джамбоном! — пишется дальше. — Затворник с горы Богдоула неузнаваем. Кто бы поверил, глядя на разгоряченную маленькую живую фигурку старого человека, что ему шестьдесят восемь лет и двадцать лет он провел взаперти, схоронившись от людей? Джамбон буквально не может усидеть на месте — его разжигают воспоминания юношеских лет, на каждом шагу он то и дело останавливает машину и, обводя тростью горизонт, рассказывает нам про курганы и древние развалины разрытых и мертвых городов. И так без конца льются воспоминания давних лет. Задерживаясь у самого неприметного холма, он мечтательно рассуждает:
— Кто знает, что схоронили века под выжженной травой? Кто лежит под вековечными камнями: богатырь или певец — свидетель славных подвигов? — И т. д. и т. п.
Вечером он приказал Ли Чану свернуть к разбитой скале и, с увлечением осмотрев ее со всех сторон, допытывался:
— Не правда ли, в очертаниях скалы чудится всадник с пикой в руках?
Задыхаясь от восторга и усталости, профессор облазил скалы. На одном из камней он нашел древние, уже стершиеся, загадочные, неизвестные науке знаки. Надо было видеть, с каким упоением, едва ли не касаясь щекой камней, он всматривался в знаки!
— Олени… Оленьи знаки!.. — бормотал он, срисовывая их в блокнот. — Предтечи букв! Откуда они появились? В честь знаменитых побед высечены начертания или скорбные события запечатлены на камнях? Мот знак напоминает турецкое „а“. О-о-о! А вот это, несомненно, изображение человека. Он что-то несет. Наверно, возвращается с охоты, сгибаясь под добычей! Опять буквы… Нет-нет, это оленьи рога. Тут водились олени? Или пришельцы высекли эти изображения, вспоминая зверей и животных своей родины? Стойте! Да это определенно турецкое „а“. Ли Чан, взирай!
Призраки древних веков преследуют наш „бьюик“, зато современные события абсолютно неизвестны старому профессору. Он, например, с детским любопытством слушает о преображенном Советском Союзе; мигая своими ясными глазами, он узнает про фашистские костры, об изгнании ученых из Германии, о расистской теории — одним словом, сегодня мне пришлось преподать ему первый популярный урок пионерской политграмоты. Старик — сердечный, обаятельный человек, я искренне рад нашему знакомству и совместному путешествию. Ли Чан — превосходный шофер и трогательная нянька профессора. Он также вызывает во мне исключительный интерес; надо узнать его поближе.
Профессор спит в синей монгольской палатке — майхане..
Телятников поставил рядом свой „додж“ и безмятежно заряжает киноаппарат».
Далее в дневнике идут записи чисто профессионального содержания — беглые геологические наблюдения над местностью, которые мы опускаем и продолжаем наш рассказ.
Улучив удобный момент, Висковский подошел к Гране, молчаливо пригласил ее следовать за собой и отошел от костра настолько, чтобы Телятников не мог его слышать.
— Послушайте, — сурово сказал он, — вы мне кажетесь серьезной и умной девушкой… Что же касается вашего брата…
— Он очень хороший, — опустив глаза, промолвила девушка. — Поверьте, он…
— Он может быть лучшим из кинооператоров и превосходным братом, судя по тому, что вы сопутствуете ему, но я вам советую поговорить с ним и убедить его покинуть нас.
Подавленная тоном геолога, Граня пообещала:
— Хорошо… я ему скажу… Мы уедем…
Она повернулась, чтобы уйти, но геолога, по-видимому, тронул жалкий вид девушки:
— Постойте… Прошу вас понять меня. Я не имею чего-либо против вас…
Недовольный собой, он тотчас переменил тон и угрюмо закончил:
— Одним словом, я все сказал и, надеюсь, могу быть спокоен, что завтра же с рассветом вы с братом уедете!
— Да… — чуть слышно проговорила Граня, — можете быть уверены.
Обеспокоенный отсутствием сестры, Телятников отставил аппарат. Но вот Граня вернулась, и он торопливо расстелил брезент в машине.
— Укладывайтесь, моя Русалка. Завтра на рассвете в путь.
— Скажи, — нерешительно спросила Граня, — не замечаешь ли ты, что здесь недовольны…
— Что ты! — перебил Телятников. — Превосходные люди! Какие могут быть разговоры? Поедем дальше. Они будут очень рады. Если станет скучно, повернем обратно. А пока — ехать и ехать! А, как ты думаешь?
Граня взглянула в сторону Висковского и неожиданно для себя самой заявила:
— Конечно!.. Я вполне согласна с тобой.
Утром Висковский, зайдя в майхан профессора, застал Джамбона за странным занятием. Стоя на коленях, изгибаясь перед осколком зеркала, профессор, ворочая шеей, прилаживал воротник и туго повязывал галстук.
— К чему это, профессор? — поразился геолог. — В степи?..
Джамбон оглянулся и многозначительно прошептал:
— Среди нас дама.
С восходом солнца двинулись в путь два автомобиля. Граня сидела, опустив голову, стараясь не встречаться взглядом с Висковским, зато Телятников чувствовал себя превосходно.
На следующий день трава постепенно уступила мертвому пространству, мелкому гравию, и Джамбон, завидев на горизонте осыпающиеся бугры, похожие на горбы лежащих верблюдов, провозгласил:
— Прощайтесь, друзья, с благодатными травами. Конец Цао-ди! Древние китайцы, — разъяснил он, — называли страну монголов Цао-ди — Травяная земля.
Голые, потрескавшиеся плиты отсвечивают на солнце, искрятся волнистые песчаные дюны. Но вот пейзаж резко переменился, и камни затерялись в глубоких сыпучих песках. Неподвижные пышные белые облака, словно изнывая от зноя, стояли над желтыми барханами. Час от часу путь становился трудней. И в жаре, достигавшей шестидесяти градусов, все выходили из застрявшего в дюнах автомобиля. Телятников оставлял свой «додж» и помогал Висковскому подталкивать тяжелый «бьюик». Джамбон в таких случаях выскакивал на ходу и, не выпуская из руки трости и сжимая маленькие кулаки, надув щеки, изо всех сил толкал и толкал машину.
В течение четырех дней путешественники, против ожидания, успешно проехали четыреста пятьдесят километров.
Однажды перед заходом солнца профессор, пытливо изучавший карту, внезапно приказал Ли Чану свернуть на восток. Висковский не возражал, терпеливо ожидая разъяснения причины отклонения с пути. В сумерках среди песков показались каменные валуны.
— Любезный мой друг, вы простите старика, — сказал Джамбон, — но было бы неслыханным преступлением не посетить мировых памятников…
Джамбон, виновато пряча глаза, слез с машины и отправился к камням. Висковский и Телятников последовали за ним. Как и следовало ожидать, на камнях оказались древние надписи.
— Бичик! Письмена! — восхищенно воскликнул профессор.
На этот раз и Висковский с Телятниковым пришли в изумление. По гладким глыбам камней извивались настолько четкие письмена, что, глядя на них, казалось, будто вчера их высек острый резец.
— Здесь в 1624 году, — объявил Джамбон, — князь и поэт Цокто-Тайчи диктовал свои мысли, настроения, и слова его выбили на камнях. Он вспоминал воспитавшую его женщину Холовуту и, из далекого похода выражая ей свои чувства, повелел на века надписать на камнях следующее. — И Джамбон с пафосом прочел то, что было вырезано на камнях: — «В год белой курицы, осенью 21-го числа первой осенней луны, Цокто-Тайчи выехал на своем могущественном коне на гору, что на северной стороне Цецерлика, Хангайского хребта. Он поднялся на вершину и стал обозревать… Посмотрел на восток и опечалился и, плача, произнес…»
Взволнованный Джамбон про себя пробормотал слова, обращенные к Холовуту, и тихо закончил:
— «Говоря, он заплакал, и его слова запомнили и записали через четыре года, в год мыши, 18-го числа новой луны, Паж Данчин и Богатырь Хаен, и На скале высекли…
Паж Данчин и Богатырь Хаен, — все более и более воодушевляясь, читал профессор, — в ознаменование славы Хана высекли эту надпись спустя 464 года после рождения Чингис-хана. Год рождения Чингисхана — год водяной лошади…
В великий белый день, — закончил Джамбон, — на скале, подобной яшме, они написали слова Цокто-Тайчи!»
Так множество раз во время путешествия профессор приказывал своему верному Ли Чану сворачивать в сторону и находил старинные памятники, надгробия, курганы. Многое узнали его спутники из того, что до сих пор было неизвестно.
Так, на одном из курганов профессор насчитал восемнадцать высоких камней.
— На этом месте, — объяснил он, — похоронен могущественный воинственный хан. Он покорил восемнадцать подобных себе ханов и князей!
Не прошло и двух дней, как Телятников окончательно покорил старика-ученого. Найдя старинное, полузасыпанное песками надгробие, профессор, не смея задерживать машины, с искренним вздохом уселся на свое место, разрешая Ли Чану ехать дальше.
— Алмасские горы зовут нас, — сказал он, — иначе я бы здесь провел не менее трех дней и ночей и до конца своих дней запечатлел бы эти чудесные памятники.
— Уважаемый профессор, — воскликнул из своего «доджика» Телятников, — если вам угодно, вы эти гробницы будете всегда иметь под рукой!
— Как так? — нахмурился Джамбон. — Я ценю ваше остроумие, милый юноша, но… будьте снисходительны к старику, который видит пленительные изваяния в последний раз в жизни.
— Вовсе нет! Вы их будете видеть каждый день. Я нащелкаю вам сколько угодно этих Чингис-ханов!
И Телятников во всех видах заснял надгробье. Джамбон был вне себя от радости.
— Какое счастье, — сказал он Висковскому, — что к нам присоединился этот обаятельный молодой человек!
С течением времени Висковский должен был примириться с присутствием кинооператора. Веселый Телятников в самые тяжелые минуты путешествия своей беспечностью поднимал настроение, охотно помогал вытаскивать «бьюик» из песков; его же маленький «додж» ни разу не застревал. Но Граня сильно беспокоила геолога. Чувствуя какую-то непонятную симпатию к молчаливой девушке, Висковский принимал это чувство за жалость и досадовал на себя.
Сестра Телятникова ничем не давала знать о себе, и чем тише она себя вела, тем более ее поведение вызывало досаду у геолога.
Желтая пустыня встретила путешественников нестерпимым зноем. В лицо веяло духотой и сильным, сухим жаром раскаленных песков. Под солнцем пустыни Граня быстро загорела, и на смуглом лице ее голубые глаза засветились еще более восхитительным блеском, волосы стали ослепительно золотыми. И старый Джамбон и замкнутый Ли Чан с восхищением смотрели на девушку, точно видя ее впервые. Вполне естественно, что и Висковский заметил эту перемену и часто ловил себя на том, что он невольно следит за машиной Телятникова. В таких случаях выдержанный, «каменный», как называл его оператор, геолог вскипал злобой. Однажды, не вытерпев, он, против воли и что совсем было не в его характере, съязвил. Поравнявшись с машиной Телятникова, он крикнул Гране:
— Загорели?
В ответ Граня приветливо улыбнулась.
— Вы ошиблись, — громко произнес Висковский, — ваше место в Гаграх, на пляже!..
С тех пор Граня избегала какого бы то ни было общения с суровым геологом. Она помогала Ли Чану у костра, стелила постель Джамбону, отчего растроганный и смущенный профессор терял дар речи и около получаса церемонно раскланивался. Она заряжала брату кассеты и после всего от одного взгляда Висковского чувствовала себя лишним человеком.
Впоследствии Граня чистосердечно признавалась, какое истинно радостное облегчение ощутила она, когда брат ее принял новое решение. Это было на седьмой день путешествия.
Утром седьмого дня, проснувшись первым, Телятников взобрался на самый высокий бугор, осмотрелся по сторонам и убедился, что дальше стелются бесконечные пески.
— До свиданья, товарищи, — объявил он, спустившись в палатку. — Мне стало скучно, я уезжаю. Как раз нам хватит бензина на обратный путь.
— Не смею задерживать, — с сожалением сказал профессор, — но мне лично очень жаль расставаться с вами. Кроме того… я не мыслю, как это вы будете один пробираться семь дней…
— Н-да! — впервые омрачился беззаботный кинооператор. — Я немного перехватил. Еды, воды и бензина у нас хватит, но довольно скучно одним возвращаться. Клянусь, я думал, что вы скоро закончите поездку. Не повернуть ли нам всем вместе, а?
— Я вас предупреждал, — сурово напомнил Висковский. — Надо было думать раньше.
— Утрясется, — беспечно тряхнув головой, рассмеялся Телятников. — Я буду газовать день и ночь. Куда вам сообщить о моих рекордах?
Уныло, не спеша путешественники пили чай. Старый ученый печально молчал, а Висковский, стараясь подавить в себе симпатию к Телятникову, пытался сохранить спокойное безразличие.
— Я вас немного провожу, — к удовольствию профессора, предложил кинооператор. — Для хорошего шофера десять километров не крюк.
И снова двинулись на автомобилях по пескам.
— Стоп! — закричал Телятников, вылетая вперед. — На горизонте озеро.
За барханами сверкала голубая вода.
— Недаром я поехал вас провожать! — ликовал Телятников. — Искупаюсь — и на попятную.
— Мираж, — сквозь зубы произнес китаец, — нет воды.
— Как хотите, я съезжу. Граня, вынь свой купальный костюм. Ты сейчас сможешь побить всесоюзный рекорд!
Кинооператор пустил машину на полный ход, но еще раньше, чем он возвратился, Висковский и Джамбон убедились в правоте слов Ли Чана. Мираж быстро рассеялся…
Медленно тащился «доджик» обратно, как вдруг на востоке опять блеснула синяя гладь воды.
Ли Чан, не спрашивая разрешения, уверенно свернул к озеру, но когда «бьюик» уже подъезжал к самой воде, он гневным движением повернул руль.
— Безумный! — воскликнул Джамбон. — Мы изнемогаем от зноя… Мы будем купаться…
— Нет!
— Но ведь это не мираж?
— Нет… Не мираж…
— Бедняга, твой разум испарился от солнечного жара! Вперед!
— Слушаюсь.
Автомобили подъехали к берегу, и все, за исключением Ли Чана, оцепенели от изумления: перед ними лежали искристые пласты каменной кристаллической соли.
— Постойте, постойте, — вытаскивая аппарат, закричал Телятников, — пятнадцать минут! Я должен заснять это место. Очень, очень смешно!
Пустыня, омрачившая наших спутников безрадостными сюрпризами, вскоре вознаградила их захватывающим приключением. Едва Телятников успел заснять озеро, за буграми поднялись столбы песка, и в нарастающем гуле, как при землетрясении, задрожала почва под ногами. Ли Чан, выхватив из-под брезента ружье, торопливо уселся за руль, и автомобиль понесся за дымным облаком песчаной пыли.
— Дзерены! — догадался Джамбон. — Антилопы!
Гул, топот тысяч ног огласили мертвое пространство. За тучами пыли мелькали сотни и сотни светло-желтых антилоп. Они точно проносились по воздуху, и, казалось, в пустыне бушевал самум. Левой рукой придерживая руль, Телятников мчался впереди и стрелял из револьвера. Он мешал Ли Чану, и раненные им животные, высоко подскакивая в воздухе, бежали с еще большей быстротой.
— Не стреляйте! — надрывался Джамбон. — Не сметь!
Расстреляв все патроны, Телятников отстал. Тогда Ли Чан, на мгновение отпустив руль, сделал два выстрела подряд и сразу сел. Минуту спустя он остановил машину. На песке лежали две антилопы, вытянув тонкие белые ноги.
Тысячи желтых антилоп ринулись через бугры и вихрем неслись к горизонту. Они летели, почти не касаясь почвы, и стадо умчалось в густой пелене сметенного песка.
— В чем дело? Я попадал, я видел, как они подбрасывались вверх, — недоумевал Телятников. — Ли Чан, это твои антилопы?
Китаец поднял убитое животное и показал на маленькую, чуть заметную рану:
— Надо стрелять сбоку… В сердце.
— О жесточайший из тиранов! — неистовствовал профессор, топая ногами. — Как ты смел убить благороднейшее животное — красу степей и пустынь!
Ли Чан, смущенно пряча лицо, привязывал антилоп к задку автомобиля.
— У нас будет свежее мясо, — покорным шепотом просил он прощенья. — Нам очень нужно свежее мясо.
Трое мужчин хлопотали у машин. Граня отошла в сторону и задумчиво побрела по пескам. Змеистые кусты саксаула напоминали ей о деревьях. Вспоминая российское лето, она с грустью осматривалась вокруг и незаметно шла дальше и дальше, как будто за буграми должны были находиться зеленые прохладные рощи, ручьи и реки.
Неожиданно в двух шагах, под самыми ногами, раздалось тихое ворчанье, словно в песке возились щенята. Граня изумленно остановилась и в самом деле увидела двух слепых, неуклюжих щенят. «Откуда они появились?» Радостно недоумевая, склонилась она над ними, и вдруг перед ее глазами на песок упала густая лохматая тень. Приглушенное яростное рычанье послышалось позади. Граня обернулась… и замерла.
Огромная серая волчица с ощеренными клыками и вздыбленной шерстью приготовилась к прыжку. Со злобным воем она присела и кинулась на девушку. В этот момент прогремел выстрел. Волчица грузно, точно с воздуха, упала к ногам Грани. Ошеломленная девушка посмотрела туда, откуда раздался выстрел, и заметила быстро удалявшегося Висковского. С равнодушным, холодным видом спрятав наган, он, даже не посмотрев на Граню, зашагал обратно. Не отдавая себе отчета в случившемся, Граня подхватила волчат и побежала к автомобилям.
— Что за выстрел? — услыхала она вопрос Джамбона.
— Пустяки, — ответил Висковский: — волк. Очевидно, этот волк пригнал стадо. Отныне он уже не станет тревожить пугливых антилоп!..
Ночью, на привале, китаец занялся приготовлением нового блюда. Кинооператор больше не напоминал об отъезде. Охота увлекла его, и он с нетерпением ждал завтрашнего дня, поклявшись не возвращаться без антилопы.
Ли Чан на огромном блюде преподнес отдыхающим путникам горячее мясо.
— Какая нежность! — восхитился профессор, попробовав антилопы. — Какой дивный аромат! Поистине, Ли Чан, ты искуснейший из кулинаров! В тебя переселился дух императорских поваров древнейших династий хань и цинь.
В облаке скрылась луна. Польщенный Ли Чан устанавливал майхан. Телятников, закусив губу, заряжал револьвер, профессор дремал, ожидая зова слуги. Висковский, задумавшись, сидел над дневником. В легком ветре послышались глухие звуки, и засыпающий Профессор, качая головой, путая слова, бормотал:
— Ночные голоса… По преданиям, то стонут убитые Чингис-ханом воины… Но это ветер разносит гудение камней… Вздутие почвы… Осыпающиеся пески…
Ли Чан внезапно вздрогнул, выпустил полотенце, и майхан упал.
— Кто-то идет, — вытянул голову Телятников. Висковский захлопнул дневник. Он также услышал шаги. Ли Чан подбежал к автомобилю и зажег фары.
В ослепительном свете прожекторов стояли две черные бесформенные фигуры людей.
С минуту длилось напряженное молчание. Двое пришельцев, заслонив руками лицо от света фар, стояли, не двигаясь с места, и Висковский успел разглядеть темные комбинезоны. К нему, как к самому ближнему, шагнул первый, огромного роста мужчина. Пораженные путешественники услышали немецкую речь.
Guten Abend! Mit wem nab ich die Ehre in der Wuste Bekanntschaft zu machen? Flieger Krugcr, — представился он. — Das istmein Mechaniker Mayer[32] (Добрый вечер! С кем имею честь познакомиться в пустыне? Пилот Крюгер. А этой мой бортмеханик Майер.)
— Милости прошу, — засуетившись, пригласил профессор, припоминая немецкие слова. — Какая приятная неожиданность!
— Я вижу больше неприятностей в нашем происшествии, — сказал летчик, присаживаясь к огню. — Вынужденная посадка. Неделю мы сидели в песках и вчера доели последний бисквит.
— Ли Чан! — взволнованно крикнул Джамбон. — Скорей, скорей неси свою чудесную антилопу!
— Вы европейцы? — отворачиваясь от Джамбона, осведомился у Висковского пилот. — Осмелюсь спросить, откуда вы?
— Из Ленинграда, — в один голос произнесли геолог и Телятников, — из СССР.
Удивленно вскинув глаза, пилот потер маленькие усы и, как эхо, задумчиво повторил:
— Из Ленинграда… из СССР…
— Геноссен! — обычным своим тоном воскликнул Телятников (это было единственное известное ему немецкое слово). — Нажимайте, геноссен, на мясо.
Китаец принес блюдо жареного мяса и, наклонившись к Джамбону, что-то прошептал.
— Ночь, — пожал плечами ученый, — какая может быть охота?
— Аргали… Близко горы, тут водятся аргали.
— Но у нас гости. Нужно достойно принять.
— Майхан я поставил. Чай горячий. Мясо подал. Я скоро вернусь.
— Ступай, ступай, неистовый зверобой.
— Кушайте, — пододвинул Висковский мясо гостям. — Позднее вы нам расскажете о своих приключениях.
— Я это сделаю сейчас, — отрезая мясо, сказал Крюгер. — У нас нет времени задерживаться. Мы… туристы. Неделю назад вылетев из… (он назвал маньчжурский город), мы попали в бурю и, избегая урагана, потеряв ориентацию, сожгли все горючее. На этом кончается наша несложная история. Аппарат наш не более чем в полутора километрах отсюда. Из-за песчаных холмов вы не могли нас видеть, мы же слышали гул автомобиля и явились на огонь вашего костра. Сейчас меня главным образом интересует, сколько бензину вы сможете уделить нам для продолжения полета. Наш старый «BMW» будет превосходно работать даже на автомобильном бензине.
Со вниманием выслушал Висковский короткий рассказ пилота, и с самого начала ему не понравился его холодный и несколько требовательный тон.
— Не может быть сомнения, — поспешил заявить профессор, — мы поделимся с вами.
— Но вряд ли, — обдумывая каждое слово, сказал Висковский, — вас устроит пара десятков литров.
— Сколько у вас горючего? — отрывисто спросил Крюгер. — Каков ваш запас?
— Ничтожно мал, — сдерживая накипающее раздражение, сказал Висковский и, к ужасу профессора, добавил: — Прошу простить, но меня удивляет ваша манера разговаривать: вы как будто приказываете…
— Неделя в безвыходном положении… — пробормотал летчик, опуская глаза. — Извините меня… Поймите состояние… нервы…
— Остается один выход, — заметил Телятников, когда Висковский перевел ему происшедший разговор: — геноссен поедут со мной. Полный газ — и через три-четыре дня мы на становище. Они закупают бензин, и машины доставляют им горючее к самолету.
С душевной благодарностью Висковский принял совет кинооператора и перевел его предложения немцам.
— Нет, это невозможно! — прежним тоном возразил пилот. — Есть другой выход. У вас, по-видимому, достаточно продовольствия. Вы одалживаете нам все свое горючее, мы улетаем и через сутки на самолетах вернем вам бензин.
Джамбон растерянно молчал. Уклоняясь от дальнейшего разговора, Висковский сказал:
— Отложим разрешение нашей задачи до утра.
— Доброй ночи, — поднялся пилот и, вытянувшись по-военному, щелкнул каблуками. — Итак, до утра. Идемте, Майер.
— Куда вы? — протянул руки ученый. — Отдохните на кошмах. Располагайте нами…
— Нет, нам нужно быть у машины.
— Я с вами, — вскочил Телятников. — Скажите им, Висковский, я хочу посмотреть самолет. Завтра я сниму замечательную встречу автомобиля с аэропланом в пустыне.
— В высшей степени рад, — вновь щелкнул каблуками пилот, — самолет близко.
— Русалка, неси кассеты, — приказал оператор сестре, — завтра генеральный съемочный день.
Пилоты ушли с Телятниковым и Граней, в это же время возвратился Ли Чан и незаметно присел к огню.
— Ну, что тебе дала ночь? — укоризненно сказал профессор. — Я отпустил тебя, надеясь, что ты действительно принесешь аргали для туристов.
— Они не туристы… — еле слышно промолвил китаец. — Я был у самолета. Они фотографируют… для карты…
— Ты был у самолета! — поразился Висковский. — Ты видел?..
— Я был… Я видел…
— Как ты посмел? — возмутился профессор. — Ли Чан, я не узнаю тебя!
Разгневанный профессор ушел в майхан. Висковский остался у костра записывать в дневник необычайную встречу. Он писал около двух часов, и уже рассветало, когда он вдруг оторвался от тетради, вспомнив про Телятникова. Отчего он так долго не возвращается? Продолжительное отсутствие кинооператора встревожило геолога. Он, сам себе не признаваясь, успел полюбить весельчака. Висковский положил дневник и поднялся на бугор. Два летчика со свертками в руках шли к нему навстречу.
— Где кинооператор? — с тяжелым предчувствием, едва не закричав, спросил Висковский. — Почему он не с вами? Где девушка?
— Он… видите ли… — подходя вплотную, сказал Крюгер, — он пожелал остаться…
— Где Телятников? — крикнул геолог.
Но в ту же минуту летчик ударом кулака сбил его с ног. Схватив за руки, он навалился на него всем телом. Бортмеханик завязал ему рот платком и, вытянув из-за пазухи веревки, скрутил геологу руки за спину. Огромный Крюгер, не выпуская Висковского, шепотом командовал:
— Ноги… Держи ноги.
Новый удар по голове, и Висковский потерял сознание.
В забытьи он услыхал, как мимо проехал автомобиль. Неизвестно, сколько времени прошло с момента нападения. Когда же Висковский открыл глаза и перевернулся на спину, высоко в солнечном небе к востоку летел сверкающий «юнкерс».
Не задерживая внимания читателя на первом приключении экспедиции Висковского и Джамбона, мы сразу расскажем, как Ли Чан освободил профессора, потом геолога и Телятникова.
Оглушив и связав геолога, летчики, подкравшись к палатке, накинулись на спящего ученого и, угрожая револьвером прибежавшему на помощь Ли Чану, связали обоих и уехали на «бьюике» к самолету.
Джамбон, лежа на опрокинутом майхане, стонал, наблюдая, как Ли Чан, переворачиваясь с боку на бок, силится развязать руки. Но это ему не удавалось, и китаец оставил тщетные и безнадежные попытки. Вставало солнце. Ли Чан затих. Джамбону показалась подозрительной тишина; напрягая силы, он чуть приподнялся и увидел китайца уже в другом месте — он переполз к пеплу костра. Ли Чан сидел, откинувшись назад; он широко раскрыл глаза и закусил губы. Лицо его сильно побледнело, напряглись скулы и подергивался подбородок.
Прошло немного времени, и растянувшийся на полотне Джамбон ощутил на своем лице чье-то прикосновение. Ли Чан стаскивал с его губ платок, затем развязал руки и ноги.
— Каким чудом ты сумел скинуть путы, Ли Чан? Кому мы обязаны…
Китаец, печально улыбаясь, показал Джамбону обожженные руки с обрывками перегоревших веревок.
Ли Чан с Джамбоном нашли и освободили Висковского, и трое измученных людей отправились отыскивать кинооператора. Им очень быстро удалось обнаружить Телятникова: он лежал возле пустого «бьюика», среди разбросанных жестяных банок.
Но где Граня? Висковский первый заметил отсутствие сестры кинооператора. Связанный Телятников с платком на губах яростно замычал при виде Джамбона и геолога. Он попытался приподняться, но тотчас лишился чувств. Пятно засохшей крови покрывало его лицо. Опустившийся на колени Ли Чан показал Джамбону рану на голове оператора. Очевидно, его ударили тупым предметом или рукояткой револьвера. Полчаса ушло на то, чтобы привести Телятникова в сознание.
Придя в себя, Андрей оглянулся и мучительно прсн стонал.
— Где ваша сестра? — вскричал Висковский, Что здесь произошло? Граня… где она?
Лицо Телятникова стало неузнаваемым. Слезы ярости потекли из глаз, и он протянул руку к небу.
— Они оглушили меня, — задыхаясь, сказал он, — я ничего не видел… Они похитили ее…
— Разбойники! — вскричал профессор, вздымая руки.
Он вытянулся на носках, точно намереваясь кого-то схватить, и затрясся от негодования.
— Подлые пираты пустыни! — едва не рыдая, воскликнул он. — Похитить юную, беззащитную девушку! О-о-о, нет такой кары…
— «Геноссен», вероятно, фашисты, — глухо произнес Телятников. — Это фашистские трюки.
— Фашисты? — переспросил Джамбон. — Скажите, Висковский, это те субъекты, про которых вы мне рассказывали? Но ведь они хунхузы?
— Профессор, — горестно усмехнулся Телятников, — вероятно, первый раз в жизни вы делаете запоздалое открытие.
— Надо признаться, — рассматривая свои руки со следами веревок, сказал Джамбон, — на старости лег мне довольно тяжело дается курс политических наук.
Спеша закончить первый эпизод, мы опускаем многие подробности этого дня, переживания и разговоры путешественников, очутившихся в отчаянном положении. Пилоты забрали весь бензин, и взамен горючего на песке валялись тюки ненужного хлама. Летчики бросили и свои парашюты. В «бьюике» остались ящики с продовольствием, но состояние людей, застрявших в глубине пустыни, не могло считаться благополучным.
Приведем короткую запись из походного дневника Висковского, которую он сделал в этот день:
«Положение отчаянное. Мне даже не хочется думать о том, что мы остались без воды и лишены возможности продолжать путь или вернуться обратно.
Наша маленькая экспедиция обречена на гибель, если не случится какого-либо чуда. Однако нужно идти вперед. Пешком, но вперед, вперед! Алмасские горы близко. Возможно, там есть вода, и мы получим возможность… Но Граня, Граня!.. Бедная девушка! С какими целями увезли ее воздушные бандиты? Как нам спасти ее? Я сейчас ничего не соображаю… Как я был суров с ней, и как я сейчас в этом раскаиваюсь! Виноват этот экспансивный Телятников. Зачем он поехал за нами? Но время ли сейчас осуждать его? Бедняга тяжко переживает несчастье. Надо поддержать его… Нет, лучше не писать. Я чувствую, что теряю последнюю выдержку…»
В «додже» Телятникова, откуда пилоты также забрали почти весь запас, сохранилось еще полбака горючего, и путешественникам приходилось решать неразрешимое: как спастись. В полдень, несколько остыв от гнева и возмущения, занявшись остатками вчерашней антилопы, друзья не заметили, как Ли Чан с забинтованными руками взял свое ружье и отправился на охоту. Но он немедленно явился из-за бархана и громко объявил:
— Горы! Пятьдесят километров — горы!
Джамбон порывисто обнял Висковского:
— Горы! Наши горы!
— Пятьдесят километров?..
— В таком случае, едем, — подхватил Телятников.. — У гор, наверно, есть вода и звери. Полбака нам вполне хватит.
С горестью друзья покинули «бьюик». Ли Чан перегрузил на «додж» продовольствие и захватил оставленные немецкими пилотами мешки. Экспедиция тронулась в путь.
Алмасские горы черными скалами поднимались к облакам. Переваливая через бугры, к закату солнца «додж», не доехав ста метров до пропасти, сжег весь бензин, и путники, стараясь не глядеть друг на друга, сошли с машины и уселись на камнях.
Ли Чан, против обыкновения, не притронулся к ящикам; он не стал разводить костра и не снимал с машины майхана. Китаец, не выходя из-за руля, выпрямившись, сидел в автомобиле и не отрываясь глядел на горы. Очнувшись от раздумья, Висковский посмотрел в ту сторону, куда глядел Ли Чан, и невольно закрыл глаза. Он не верил, он боялся, что сейчас мираж растет в воздухе. Легкая рука профессора легла на его плечо, и проникновенным, тихим голосом, словно сдерживая рыдание, Джамбон спросил:
— Отчего, отчего вы молчите, мой молодой друг Висковский? Вы же видите… Видите дым на горе… Висковский, там горят костры…
Раскрыв глаза, Висковский вновь убедился: из ущелий Алмасских гор к гаснувшему небу тянулся дым.
Мы оставили четырех друзей у пропасти легендарных Алмасских гор, где при свете последних лучей закатного солнца они увидели дым загадочных костров. Джамбон крепко обнял Висковского и, как ребенок, прижимаясь своей седой головой к плечу молодого геолога, тяжело дыша от волнения, восторженно смотрел на мрачные скалы и тихо повторял:
— Горы… Наши горы! Далекий, чуть слышный рокот потока доносился из глубины пропасти. Казалось, где-то мчался грохочущий поезд и больше никаких звуков не раздавалось в тишине. Высоко в небе парили орлы, и легкий синий дым на глазах исчезал в наступающей темноте.
Мираж! Пустыня научила путешественников отличать видения природы от действительности. Висковский знал, что мираж обычно возникает в полдень, когда солнце в зените, а сейчас поздний вечер и скоро яркие отблески заката погаснут на острых вершинах. Пламенем зажглись пики скал и быстро потухли, В густой темноте скрылись горы, и Висковский очнулся, только когда увидел свою колышущуюся тень на песке. Ли Чан, первым заметивший дым в горах, уже успел разжечь костер из досок порожних ящиков. Профессор, расположившись на кошме, поджал под себя ноги и задумчиво раскачивался, держась за носки ботинок. Один лишь Телятников не понимал, чем так поражены профессор с геологом.
— В горах люди, — заключил он, — и очень кстати. Однако, если это племя из породы вчерашних «геноссен», я предпочел бы сейчас же открыть стрельбу, прежде чем они придут к нам справиться о бензине. Горючего у нас нет, что же касается законов гостеприимства, то я готов хоть сейчас их встретить приличным образом.
И, вспоминая пилотов, кинооператор подкинул на ладони револьвер.
Не слыша отклика на свои слова, он искренне возмутился:
— В чем дело? Да вы, никак, окаменели? По-моему, самое удивительное уже произошло. Отчего вы молчите? Правда, этот дым очень эффектен…
— О, Телятников! — вскинув руки, горячо воскликнул ученый. — Знаете ли вы, представляете ли, свидетелем какого исторического события являемся мы в этот момент? Можете ли вы вообразить, кто находится в этих горах… Обнимемся, мой юный, друг, от всей души поздравляю вас! Вы первый кинооператор на нашей земле, который снимет неведомых людей!!!
— Русалка… — горестно прошептал Телятников. — Если бы я знал, что там я найду свою Русалку!
Джамбон, устыдившись своей горячности, обнял кинооператора и прижался щетинистой щекой к его голове:
— Милый юноша… поверьте, я разделяю вашу печаль. Это общее наше горе, но… но мы накануне мирового открытия!..
И Джамбон рассказал Андрею историю и легенды Алмасских гор. Потрясенный Телятников пришел в восторг. Он был вне себя от радости, но спустя немного времени, опять вспомнив о Гране, не выдержал раздирающей муки. Скрипнув зубами, он пошел в пески. Проходя мимо машины, он заметил Висковского. Молодой геолог, по обыкновению, писал дневник. У ног его лежали волчата — волчата Грани. Он задумчиво гладил зверят и не заметил кинооператора.
Опустив руки, медленным шагом Телятников побрел в темноту.
У самого края пропасти, при огне костра, Висковский в эту ночь исписал почти всю тетрадь:
«Уснули. Наконец я один! Джамбон удалился в свой „дворец пышности и чистоты“, как он называет палатку. Успокоился немного и бедняга Телятников, Только сейчас узнав от профессора о цели нашего похода, он вне себя от радости принялся готовить, заряжать свой аппарат и научил Ли Чана, как подавать ему объективы во время съемки. Он развернул перед умиленным Джамбоном потрясающие картины сенсации, какую вызовет на экране появление фильма об алмасах. Пусть забавляется, бедняга… Я также счастлив — цель как будто достигнута, но тревожные мысли об исчезновении Грани все более и более отравляют радость.
Горят костры. Не верится, но горы обитаемы! В ущельях гор существует жизнь. По-прежнему, как меня предупреждал Джамбон, остается неразрешимым вопрос, как мы попадем к этим исполинским скалам. На пути бездонная пропасть. При первом взгляде на Алмасские горы любой геолог найдет подтверждение новой теории, доказывающей, что в Центральной Азии еще не закончился процесс горообразования. Очевидно, эта область подвержена частым землетрясениям. Пропасть, над которой я сейчас пишу дневник, есть не более как титаническая трещина, возникшая в результате одного из таких катастрофических землетрясений. Пропасть не менее тысячи метров глубины. Скалы расщеплены, и по линиям гор здесь резче, чем где бы го ни было, видно, что надвиговые явления продолжаются. Вот где глазам геолога старой Европы дается величайшее наглядное пособие! Завтра мне предстоит сделать массу открытий. Огромное значение будет иметь хотя бы беглое, примитивное описание гор. Край, куда мы так легко (!) проникли, в сущности географическое белое пятно. Ни на какой карте не обозначено, кому принадлежит эта большая, пустынная территория между Монголией и Китаем.
Итак, до завтра. С рассветом мы двинемся на разведку. Вот где пригодится аппарат Телятникова. Чего бы не отдал каждый геолог, чтобы очутиться на моем месте… Но интересно, кто бы согласился остаться в пустыне без средств передвижения, в безвыходном положении, в каком нахожусь я с моими замечательными товарищами! Как мы будем возвращаться обратно? Охота, возможно, спасет от голода, но без бензина мы погибли. Впрочем, разумно ли сейчас терзаться мыслями о будущем, когда оживает мрачная легенда старины и в таинственных, диких горах вьется дым? Даже сейчас, при воспоминании того, что мы видели, холод пробегает по телу. Ли Чан и Джамбон смотрели на горы, значит виденное мною не галлюцинация… Дым поднимался к небу, и теперь нельзя не верить: в горах жи…»
На полуслове обрывается дневник Висковского, и оставшиеся в тетради страницы ничем не заполнены.
Кто же помешал геологу завершить описание прошедшего дня, вследствие чего мы лишаемся в дальнейшем возможности цитировать документы путешествия?
Но прежде мы последуем за несчастным Телятниковым. Мучительно страдая, ничего не видя перед собой, он идет по пескам, и далеко позади остался чуть заметный огонек костра. И вдруг он остановился. Тихие звуки однотонной песни послышались впереди. Не веря себе, он согнулся, дрожь пробежала по его телу, и механически он сделал несколько шагов.
Тусклый свет луны проскользнул по барханам. Песок как будто зашевелился. И вот рядом, за бугром, снова послышалась песня. Тонкий женский голос… Телятников ускорил шаг — теперь не могло быть сомнения, женский голос звучал близко, и кинооператор, не отдавая себе отчета, побежал. Все ближе и ближе звучала странная песня. Одним махом взлетев на бугор, Телятников замер. Перед ним стояла хрупкая китаянка.
Тучи разошлись, и при свете луны в двух шагах от себя он увидел китайскую девушку. Нисколько не смутившись от появления Телятникова, точно она его ждала, китаянка, не переставая петь, не двигаясь с места, улыбнулась. Как зачарованный, кинооператор подошел к девушке и взял ее за руку.
— Кто ты? — изумленно спросил он.
В одно мгновенье лицо китаянки преобразилось. Изогнувшись, она отскочила в сторону. В воздухе взвился легкий канат, и опутанный с головы до ног Телятников не успел раскрыть рта, как она сильным рывком свалила его на песок.
…По рассказу самого Висковского мы продолжим хронику экспедиции и с его слов передадим все, что произошло после того, как дневник с оборванной фразой упал на песок.
«Увлекшись записями, захваченный переживаниями дня, — сообщает геолог, — я ничего не слышал вокруг себя. Давно уснули мои товарищи, никто не мешал моим занятиям. Как вдруг возле автомобиля, находившегося в каких-нибудь десяти метрах, внезапно что-то упало, точно с машины свалился тяжелый мешок. Я хотел вскочить, но было уже поздно: длинное и широкое темное покрывало упало на мою голову, чьи-то руки опутали меня толстой веревкой, — в секунду я превратился в мумию, однако ноги оставались свободными. Сильным рывком меня поставили на ноги и, толкнув в спину, заставили идти. И я пошел с завязанной головой, не видя дороги, не зная, куда меня ведут. Руки стиснуты по бокам. Я часто спотыкался, теряя равновесие, но в ту же минуту меня поддерживали и, дергая за конец веревки, опять заставляли идти быстрым шагом. Спустя некоторое время я почувствовал, как пески исчезли, из-под ног потянуло сырой прохладой. Толчком в грудь мне безмолвно приказали лечь на спину, и я съехал вниз, ударяясь головой об острые мелкие камни. Спуск на спине продолжался с четверть часа; я слышал, как рядом со мной ползли люди и под ними осыпались камни. Не менее двадцати человек сопровождали меня. Я слышал их шепот и прерывистое дыхание. Наконец ноги уперлись во что-то твердое, я встал и пошел, как конь на поводу. В одном месте я нерешительно остановился; мягкая почва закачалась, я едва не упал, но сразу же понял, что иду по плетенному из веревок мосту. Зыбкий мост качался, внизу шумела вода. Снова спуск, и мы пошли по вырубленным в камне ступеням, потом левым плечом я, ощутил щербатую каменную стену. Необъяснимое внутреннее чувство самосохранения заставило меня без всякого предупреждения идти, прижимаясь к камню. Я как будто знал, что справа — пропасть.
Около часу я плелся на поводу. Еще толчок — и я падаю на холодную, твердую землю. Под приглушенный говор меня привязали к чьей-то горячей спине. Шум шагов, люди уходят, с моей головы стаскивают покрывало, и, оцепенев, я вижу себя на дне пропасти.
Черные отвесные скалы врезаются в светлеющее небо. В горной теснине нет никого, кроме привязанных спинами друг к другу Джамбона и Ли Чана. По хрипу за моей спиной узнаю, что сам я связан с Телятниковым. Кинооператор лежал молча, не двигая ни одним мускулом.
Ясно помню: первое, что бросилось мне в глаза, был клочок свежей травы. Я с изумлением смотрел на пробивающуюся из-под камней зелень. Голубой свет в тумане утра заполнил узкое ущелье, и на вершинах засветилось лиловое солнце. Невиданная красота рассвета на миг заставила забыть о случившемся. — Неожиданность нападения, вероятно, настолько ошеломила нас, что мы словно онемели.
— Барабан прозвучал, — сказал профессор, и я с дрожью подумал, не сошел ли он с ума.
— Какой барабан? — крикнул я, стараясь разглядеть его лицо. — Что вы слышите?
— Утро, — вздохнул профессор. — Горы напоминают мне башни древних китайских городов. Со сторожевых башен барабанным боем оповещали население о наступлении дня и ночи.
Шаги. Медленные, неторопливые шаги. Из-за огромного валуна появились два китайца с винтовками в руках. Седоусый старик, раскачиваясь из стороны в сторону, держал винтовку наперевес. Его синяя ватная куртка была крест-накрест перевита лентами патронов. В широких шароварах, перехваченных белым полотняным поясом, он чем-то напоминал запорожцев. В двух шагах позади него шагал юноша в распахнутой кожаной тужурке, обутый в высокие желтые шнурованные сапоги.
Два китайца уселись на корточки и уставились на нас в упор с ярко выраженной во взгляде ненавистью. Не произнося ни слова, они положили на землю винтовки, вынули длинные трубки и, не спуская с нас глаз, набили их табаком. Второй китаец, молодой парень, высек огниво, подал его старику, но тот не принял огня. Он бросил трубку и схватил винтовку. Приставив дуло к моей груди, напирая на меня всей своей тяжестью, он разразился злобным проклятием»[33].
Навсегда Висковский запомнил его пронзительный, неистовый голос. Старик, осыпая пленников яростной руганью, грозил каждую секунду выстрелить, и Ли Чан отчаянно закричал:
— Послушай нас, узнай, кто мы!
— Молчи, продажный раб! — взмахнул винтовкой старик. — Нам хорошо известно, зачем вы, как волки, шныряете по пустыне и, как змеи, ползете к горам. Смерть вам, ничтожные, трусливые негодяи!
— Старик, перед тобой ученые люди! — прокричал Ли Чан. — Они изучают камни и землю.
— Разбойники! — гневно воскликнул профессор. — Мы мирные путешественники, слуги науки! Возьмите в автомобиле сумку, в ней все мои деньги. Берите их — это все, что вам нужно…
— Не сомневайся, — усмехнулся старик. — Деньги мы возьмем, но вам не откупиться. Деньги! — вскипая злобой, подскочил он на месте и рванул куртку, ударяя себя кулаком по голой груди. — Проклятые ваши деньги! Из-за денег вы стреляете в нас пушками, стреляете из огненных повозок, преследуете на железных автомобилях и летаете на аэропланах. Деньги! Двадцать тысяч долларов вы назначили за седую голову Лю Ин-сина. Но прежде он двумя пулями уничтожит четырех собак. Деньги! Как звери, с сыновьями и женщинами, нашими женами, живем мы в ущельях. Но, но… — злорадно закончил китаец, — напрасно рыщете вокруг! Никогда вы не узнаете ход в наши горы. Смотрите, глядите на них в последний раз.
— Клянусь памятью отца моего, слушай меня. Ли Чана, слушай, почтенный! Это ученые люди. Двое — из СССР. Русские молодые ученые!.. Висковский, Телятников, — спросил Ли Чан, — у вас есть в автомобиле документы, паспорта?
— Безусловно есть, — откликнулся Телятников и, верный себе при самых невероятных обстоятельствах, добавил: — Переведи им, пожалуйста, Ли, Чан: если сюда без пропуска вход воспрещен, я готов хоть сейчас покинуть это место…
— Девять дней назад, — с неостывающей злобой перебил старик, — мы захватили два автомобиля с русскими и японцами. Деньги объединяют вас — японцев, немцев и русских. Они гнались за нами с пулеметом. Нанятые немецкие офицеры летают над нами и бросают бомбы. Но нет силы, которая могла бы на уничтожить. Мы истребим всех врагов! Пусть ваши души отнесут им мои слова.
Старик, назвавшийся Лю Ин-сином, щелкнул затвором и приказал молодому китайцу:
— Прислони их к скале. Две пули на четырех.
Старик прицелился в геолога, но задержался.
— Не стреляй, остановись! — раздалось несколько голосов, и со скалы посыпались люди с походными сумками из автомобиля путешественников.
У одного из них Висковский заметил в руках свой заграничный паспорт. Блеснул золотой герб. Запыхавшийся человек сунул паспорт Лю Ин-сину, и старик, перекинув винтовку через плечо, выслушал обступивших его китайцев. Он осмотрел вещи. Ему подали второй паспорт в красном переплете. Лю Ин-син повернулся к пленникам и горестно промолвил:
— В остаток дней моей жизни я бы никогда не простил себе величайшего из грехов!
С этими словами он пошел к Висковскому, острым кривым ножом перерезал веревки. Молодой китаец освободил Джамбона с Ли Чаном.
Склонившись до земли, сложив на груди ладони, Лю Ин-син тихо промолвил:
— Братья… Простите негодного старика…
В ту ночь, когда Висковский в Ленинграде, на набережной Невы, передавал нам свой необычный рассказ, он взял с нас слово, что при опубликовании хроники путешествия в очерках будет пропущен ряд моментов, которые невольно могут причинить вред отряду китайских, партизан, нашедших убежище в тайниках Желтой пустыни.
Седоусый предводитель взобрался на высокий камень — осколок разбитой скалы, поднял руку и в наступившей тишине произнес следующую взволнованную, торжественную речь:
— Братья, смелые воины, и жены, матери наш детей! Солнце наступающего дня приносит нам счастье, ибо вы видите перед собой людей из Страны Отрады, — которой мы провозглашаем «тысячу лет»!
— Тысячу лет! — взбрасывая над головами винтовки, сверкнув саблями, подхватили партизаны. Да здравствует Советский Союз!
— Преследуют нас, травят, морят голодом империалисты, но по горам и рекам с победными боя идут красные войска советского Китая. Мы помогаем нашим братьям. Врагам никогда не узнать прохода в нашу крепость, мы неуловимы и доживем до радостного дня встречи с могучей красной армией. Она, как сокрушительный поток, движется из Цзянси; девятью провинциями владеет красная армия, и сейчас наше знамя поднято над цветущими землями Гуйчжоу, Сычуани, Сикана и Ганьсу. Советскому Китаю тысячи лет!
Со скалы с приветом и речами выступило еще несколько человек. От лица путешественников отвечал Висковский. К его изумлению, на камень вскарабкался Джамбон и, вытянув трость, попросил слова.
— Люди гор! — растроганно начал профессор. — Позвольте мне называть вас братьями, — тем именем, каким почтили вы меня и которого я недостоин. Пятнадцать столетий прошло с тех пор, как перестала существовать династия Цинь, по имени которой ваша родина, воспетая поэтами — «Земля цветов», «Страна земледелия и вежливости», — названа Китаем. Разбирая документы полутора тысяч лет, ученый знает, какие страдания во все века переносил народ под игом императоров, мандаринов, феодалов, ростовщиков.
Братья партизаны, вы боретесь против вековечных угнетателей. Я верю: вы завершите историю счастливой победой, и слава ваших воинов затмит блеск памяти Чингис-хана.
Родина моя, Монголия, с помощью народов СССР стала свободным государством. Но я… я лично был всегда далек от политики, не боролся и не страдал. В эти минуты я узнал больше, чем за всю жизнь, и хотя немного шагов осталось мне до берега реки забвения, всю свою жизнь я готов отдать вам и подобным вам!
Партизаны с почетом повели гостей в Долину Горного Потока. В шуме бурного водопада девушки на углях жарили мясо, и в огромных чанах кипело варево. Издалека доносилось конское ржание.
— Почтенный Лю Ин-син, — сказал Джамбон, — мы счастливы праздновать радостный день нашей встречи, но сейчас я должен рассказать тебе о великом горе, постигшем нас в пути.
Старый китаец молча выслушал подробный рассказ профессора о случившемся. Вместо ответа Лю Ин-син взял Джамбона под руку, сделал знак, чтобы и остальные путешественники следовали за ним Лю Ин-син провел их на вершину скалы и, отдав приказание своему сыну, протянул руку по направлению к пустыне.
Молодой китаец, сын вождя партизан, усевшись на корточки, установил барабан и, по взмаху руки отца, забил отрывистую дробь.
— Смотрите, — сказал Лю Ин-син, — пустыня живет!
Как только сын старика перестал бить в барабан, вдали раздалась точно такая же сигнальная дробь Эхо прозвучало в горах.
Солнце склонилось к закату. Сумерки заволокли горы.
— Пустыня живет! — гордо и торжественно повторил Лю Ин-син. — Смотрите, всюду есть наши люди.
В наступившей темноте далеко в пустыне сверкнул огонь. Когда огонь потух, Лю Ин-син убежденно сказал:
— В самом скором времени мы получим известие о вашей девушке… Я не могу открыть вам наши тайны, но сейчас, когда мы стоим с вами на этой скале, огненные сигналы перелетают пустыню. Через час наши люди в первом городе на краю пустыни все разузнают. Первый гонец, который прискачет в ущелье, привезет нам вести. О, мы сильны, мы сильнее, чем думают и знают о нас наши враги — японцы. Каждая песчинка в пустыне живет!..
С этими словами Лю Ин-син стал спускаться со скалы. Внизу пламенели костры, и в плясках кружились молодые китайцы. Джамбон перевел друзьям то, что сказал ему старик.
Обрадованный Телятников тотчас вспомнил о св ем аппарате.
— Ли Чан, — спохватился он, — кто будет пировать, а кто и работать! Попроси товарищей доставить аппарат и мешки с кассетами. С этой минуты ты можешь считать себя на службе Союзкинохроники.
Ли Чан перевел просьбу кинооператора. Оказалось, что на рассвете партизаны перенесли весь груз из автомобиля в ущелье. Телятников кинулся к своим мешкам, вытащил кассеты и в ужасе опустился на землю.
— Ли Чан, — скрипнув зубами, простонал кинооператор, — они раскрыли кассеты!.. Пленка засвечена. Скорей, скорей, пусть принесут аппарат! Он заряжен… Хоть что-нибудь…
Ли Чан перекинулся с партизанами парой фраз смущенно пожал плечами:
— Они говорят… Они думали, что это новый пулемет, и… открыли аппарат.
— Засвечена… вся пленка засвечена! — схватился за голову Телятников.
Джамбон между тем, усевшись на цыновке и придвинувшись вплотную к Лю Ин-сину, настойчивым шепотом допытывался:
— Слыхали ли вы про алмасов? Скажите, не встречали ли в горах какие-либо замечательные надгробья, изваяния, начертания или следы неведомых людей?
— Позовите Хэ Мо-чана, — вместо ответа распорядился предводитель партизан, — пусть он придет ко мне.
Два человека, посланные Лю Ин-сином, привели дряхлого старика. Седая коса, завитая в пучок, украшала его голову, с плеч свисало теплое одеяло, и на ногах топорщились сапоги из волчьего меха.
— Хэ Мо-чан, — громко сказал предводитель, указывая на Джамбона, — большой человек перед тобой. Когда придет час, я позову тебя, и ты проведешь этого человека в Долину Смерти и Пещеру Снов.
Старик склонил набок голову, длинным, изогнутым ногтем мизинца поцарапал в ухе и, еле шевеля губами, покорно произнес:
— Син (ладно). Повинуюсь.
В ущелье угасли костры. Ли Чан, как это было в прежние дни, установил майхан; профессор и Висковский улеглись спать. Один лишь Телятников остался сидеть на камнях. Убедившись, что все уснули, он осмотрелся по сторонам, заглянул в палатку и, облегченно вздохнув, решительно зашагал по ущелью.
— Они где-нибудь близко, — бормотал он про себя. — Чудесная девушка, я ее найду.
Карабкаясь по камням, перелезая через высокие валуны, Телятников шел вперед, как будто ему давно была известна дорога. Временами на пути ему попадались сторожевые партизаны. Они приветливо махали ему руками, беспрепятственно пропускали и удивленно глядели ему вслед.
В каменных пещерах спали люди, у очагов женщины укачивали детей, и Телятников извиняясь и прижимая руки к груди, знаками расспрашивал их, очевидно надеясь, что его поймут.
— Молодая девушка, — показывал он, — она еще так ловко, как ковбой, орудует канатом. Где она? Где она живет?
Китаянки не понимали его и участливо качали головами.
После часа розысков наш кинооператор, потеряв надежду найти девушку, хотел уже было вернуться обратно, как вдруг услыхал шум за перевалом. Минута — и он увидел широкую долину. Множество девушек на конях скакали по озаренной луной долине. Изогнувшись, прижав головы к гривам коней, они с пиками скакали по кругу. Посреди круга, следя за ними, гарцевала вчерашняя китаянка.
Она сделала знак — и вот все всадницы взметнули копья. Деревянный щит стоял прислоненный к камню. Всадницы выхватили из-за спины лук и стрелы. Знак — и тучи стрел, пронесясь по воздуху, впились в щит.
— Браво! — не вытерпев, восторженно забил в ладоши Телятников. — Браво, амазонки!
Мгновенно в долине наступила тишина. Девушки сбились толпой. Молодая китаянка, командовавшая этим удивительным отрядом, изумленно подняла голову и увидела кинооператора. Шутя она погрозила ему плетью. Но разве это могло остановить пылкого Те лятникова! Он мигом скатился вниз, подбежал к ней и схватил за стремена. Со смехом и испуганными криками ускакали девушки.
Китаянка была заметно раздосадована. Она что-то сказала кинооператору, но он ее не понял. Тогда она, тронув коня, взмахнула лассо. И опять, как вчера, Телятников, связанный, рухнул на землю.
— Оставьте, — взмолился он, — оставьте, ваши трюки… Нельзя же повторяться.
Жалобный тон, с каким Телятников промолвил эти слова, по-видимому, тронул девушку. Проворно соскочив с коня, она подбежала к пленнику, развязала петлю и усадила рядом с собой.
— Спасибо, — поблагодарил Телятников. — Как тебя зовут? — осведомился он. — Я хочу знать твое имя, чудесная девушка.
Улыбаясь, китаянка молчала.
— Меня, — указал на себя оператор, — зовут Андрей Телятников. — Андрей, — повторил он. — Андрюша… Меня — Андрюша.
— Ан… Ан… — с трудом повторила девушка.
— Андрей… Андрюша. А тебя?
И девушка поняла.
— Лю, — ответила она и, устыдившись, закрыла рукавом лицо.
— Великолепно! Вот мы и начинаем сговариваться. Хочешь, я увезу тебя в Ленинград, в Москву?
— Москау… Москау, — вздрогнув, вскочила на ноги китаянка. — Москау.
— Москва!.. Да, это наша столица.
— Москау, — мечтательно произнесла китаянка.
И так до зари они просидели на камнях. Нужно ли было им знать язык друг друга?
Восторженный Телятников говорил без умолку. На восходе солнца, взявшись за руки, они шли по горам, и только испуганный крик Джамбона заставил Телятникова побежать к палатке.
— Что бы это могло значить? — дергаясь от волнения и показывая Висковскому обрывок бумаги, едва не кричал Джамбон. — Слушайте, я прочту вам эту записку. Я нашел ее у изголовья. О, Ли Чан, как ты посмел!
С трясущимися губами профессор начал читать:
— «Дорогой мой господин и благодетель! Я на время покидаю вас. Умоляю, не пытайтесь узнавать, куда я скрылся. Где бы вы ни были, я к вам вернусь. Если вы уедете из Алмасских гор, я все равно скоро буду с вами. Тысяча лет благоденствия. Преданный вам ваш до забвения Ли Чан»… Куда он скрылся? — с горечью воскликнул Джамбон.
— Успокойся ученый, — послышался голос позади Все обернулись и увидели Лю Ин-сина.
— Он вернется. Он покинул тебя, но… так надо…
Не смея расспрашивать вождя партизан, Джамбон умолк.
Взошло солнце, и два человека, покинувшие горы, этот момент были далеко в пустыне.
Ли Чан и сын вождя партизан Ван Дзе-лян на конях пересекали пески. Они ехали без припасов и воды, к вечеру Ван Дзе-лян, остановив коня, сложив руки, крикнул, подражая реву барса. И ближний бугор зашевелился. Расступились и упали кусты саксаула. Человеческая голова вынырнула из песков.
— Нам дадут воду и свежих коней, — спокойно казал Ван Дзе-лян. — Привет, друзья! — крикнул он. — Привет вам от старого Лю Ин-сина!
По целому ряду соображений нам не следует описывать путешествия двух китайцев — Ли Чана и сына вождя партизан.
«Пустыня живет», — вспомнил Ли Чан слова Лю-Ин-сина, и он убедился, что всюду в тайниках песков существуют посты партизан. По зову Ван Дзе-ляна в песках и камнях, в зарослях саксаула, из-за курганов появлялись люди. Молодой китаец передавал им привет вожака горных воинов, и глаза людей пустыни загорались радостью. Они выносили им холодную воду, сушеное мясо и меняли коней. Каким образом они существовали в знойных песках, для Ли Чана осталось тайной. Он думал лишь о цели путешествия. Однажды, к концу четвертого дня пути, им повстречался стремительный всадник.
По обычаю степей и пустынь, встречный человек должен был остановиться, но этот всадник, не обратив внимания на наших путников, промчался мимо.
— Гонец, — объяснил Ван Дзе-лян. — Он скачет к Лю Ин-сину. Он в два раза быстрее нас совершит этот путь.
…На исходе шестого дня кончилась пустыня. На горизонте в тумане засквозили силуэты домов небольшого города.
Ван Дзе-лян соскочил с коня:
— Отсюда ночью мы пойдем пешком… Ночью нам принесут одежду, и мы станем неузнаваемы.
Джамбон никак не мог привыкнуть к отсутствие Ли Чана. Он часто жаловался, как ребенок, растерянно оглядывался по сторонам, точно что-то забыв или потеряв, и Висковский насколько мог старался рассеять грусть и печаль старого ученого.
Ночами Телятников осторожно покидал ущелье и только на заре возвращался к палатке.
На шестой день жизни в ущелье Алмасских гор наших друзей настигло потрясающее несчастье, перед которым все минувшие переживания — нападение фашистских пилотов и похищение Грани — показались им ничтожными.
Удары протяжного гонга раскатами эха пронеслись по ущелью. Со всех сторон сбежались партизаны, на скалу вышел Лю Ин-сйн. Рядом с ним стоял прискакавший гонец.
С почтительным поклоном гонец передал старику тяжелую кожаную сумку.
— Братья, слушайте вести, — провозгласил Лю Ин-син, вынимая из сумки пакеты и свертки бумаг. — Сейчас нам станет известным, что происходит в мире.
Из сумки выпало несколько газет на японском, китайском и английском языках. Подошедший вместе с Джамбоном Висковский поднял газеты и хотел передать их Лю Ин-сину, как вдруг ему показалось, что туман застилает ему глаза. Он покачнулся, приблизил газету к самым глазам и, ошеломленный, схватился за сердце:
— Профессор, смотрите, не сошел ли я с ума?
Джамбон взглянул на газету и вскрикнул. Подбежавший Телятников, не понимая, что случилось, тоже заглянул в газету и, побледнев, во все горло закричал:
— Русалка! Сестра! Граня!
На первой странице газеты был напечатан портрет Грани. В расшитом японском кимоно Граня улыбалась, и над портретом чернели огромные буквы заголовка:
«Она счастлива, что вырвалась от большевиков».
— «…что вырвалась от большевиков»… — прочел Висковский.
— Вы издеваетесь надо мной! — вскрикнул Телятников, вырывая из рук Висковского газету. — Этого не может быть! Но… но… кимоно… Она улыбается!..
Схватившись за голову, Телятников упал на колени. Он смотрел на портрет, переворачивал, теребил газету и скрежетал зубами, беспомощно обращаясь к Висковскому.
— Газета выходит в трех изданиях, — сказал Джамбон. — Смотрите, всюду ее портреты и одна и та же заметка. — И Джамбон прочел: — «Вырвавшаяся из СССР молодая спортсменка Г. Телятникова переживает сейчас самые счастливые часы пребывания за пределами страны большевиков. Стоит взглянуть на портрет, чтобы понять ее искреннюю радость…»
— Довольно! — в ужасе перебил Телятников. — Я не вынесу!.. Граня… неужели это она?
— Да, это ваша сестра, — гневно подтвердил Висковский. — Это она!
В отчаянии Телятников на мельчайшие куски разорвал газету и бессмысленно осмотрелся вокруг.
В суровом молчании стояли партизаны. Они не понимали, но чувствовали, что произошло несчастье.
Закрыв глаза, Телятников согнулся, точно под ударом, но потом, опомнившись, он с трудом поднялся на ноги и, не глядя на геолога, холодно спросил его:
— Я не расслышал: вы, кажется, что-то сказали?
— Я сказал, — ответил Висковский, — что это ваша сестра…
Телятников гордо вскинул голову:
— В таком случае, вы ошибаетесь: я не знаю ее! Подлая предательница не может быть моей сестрой!
— Горе, великое горе! — беспрерывно твердил этот день Джамбон. — Сколько несчастий! Где мой Ли Чан?
Ночью Висковский пришел к твердому решению покинуть ущелье и сообщил об этом Джамбону.
— Но Ли Чан… — простонал ученый. — Как быть?.
— Остается верить ему, он ведь написал…
— Совершенно верно, — согласился Джамбон. Я еще не имел случая разочароваться в верности моего Ли Чана. Да, да мы поедем…
Глубокой ночью Висковский услыхал голос Телятникова.
Невдалеке от палатки кинооператор с кем-то разговаривал.
— Лю, — говорил Телятников, — ты… ты никогда не будешь изменницей… Но она… она! Лю, я сойду с ума!..
Голос Телятникова оборвался, и геолог услыхал тяжелые рыдания.
…На следующий день осунувшиеся, истосковавшиеся путешественники, сообщив Лю Ин-сину о своих намерениях, стали собираться в дорогу.
— Почтеннейший Лю Ин-син, — отведя вождя партизан в сторону, робко сказал Джамбон, — вспомни;, я просил тебя разыскать мне таинственных…
— То, что обещал Лю Ин-син, нерушимо, как камни гор… Позовите Хэ Мо-чана, — ударив в ладоши, сказал старик.
Немедленно на его зов явился древний Хэ Мо-чан, которого ученый видел в первый день прибытия в ущелье.
— Хэ Мо-чан, — с необыкновенным уважением произнес Лю Ин-син, — ему сто сорок лет. Он дед наших дедов. Он знает все тайны гор, он провел нас в эти недоступные ущелья. Ему известны все тайны, — повторил Лю Ин-син и, возвысив голос, обратился к старику: — Хэ Мо-чан! Настал час, ты проведешь ученого в Долину Смерти и Пещеру Снов.
— Син. Повинуюсь, — сказал Хэ Мо-чан. Ноги его дрожали в мохнатых сапогах из волчьего меха.
Джамбон, казавшийся подростком в сравнении со стариком, взяв под руку «деда дедов», удалился с ним по тропе.
Два или три часа отсутствовал ученый. Вернувшись один, без Хэ Мо-чана, он прямо прошел к Висковскому.
— Не волнуйтесь, мой друг, — задыхаясь, промолвил он, вынимая из внутреннего кармана пиджака хрупкий, точно фарфоровый, свиток. — Поддержи и меня, я теряю силы… Когда мы выберемся отсюда… Я дал клятву… Только тогда я смогу рассказать вам… Висковский, мой дорогой юный друг, в наших руках тайна алмасов…
В полдень Лю Ин-син приказал ударить в гонг. Опять собрался весь народ, и предводитель партизан объявил:
— Братья, прощайтесь. Высокие гости наши, увы, не могут более оставаться в ущелье. Завтра мы выступаем в поход. Пора снаряжаться, и сейчас как раз время проводить их в путь. Не беспокойтесь, — сообщил он Висковскому, — машина, на которой вы счастливо прибыли к нам, приготовлена. Два, автомобиля японцев, подбитых нами, были нагружены большим запасом бензина. Все в вашем распоряжении, все перенесено в вашу машину. Бочки наполнены водой.
Под грохот барабанов, как на параде, выстроились партизаны, и четверо друзей попрощались с обитателями Алмасских гор.
— Я должен просить прощенья, — застенчиво, но твердо сказал Лю Ин-син, — глубокие обстоятельства вынуждают… Придется завязать вам глаза…
Туго завязан черный платок, и снова, как ночью, под ногами колышется плетеный мост. Висковский поднимается по веревочной лестнице, ползет по обрыву. Постепенно затихает шум потока, легкий ветер повеял в лицо. Песок.
— Я не беру с вас слова, — пожал ему руку Лю Ин-син, — вы откроете глаза через полчаса. Прощайте… Вы скоро услышите о нас.
Когда Висковский снял повязку, никого из партизан уже не было, и в сыпучих песках потонули, пропали следы.
— В путь, в путь, — заторопил Джамбон, — домой! У меня большая работа. Дни и ночи отныне я стану расшифровывать древние рукописи. Бедные наши друзья, — сконфузился профессор, перехватив: взгляд Висковского, — как тяжело расставаться с ними!..
— Следовало бы чем-нибудь отблагодарить товарищей, — предложил Телятников. — Съемку сорвали, но они отличные ребята! Оставим им эти мешки, — указал он на имущество немецких пилотов.
— Превосходно! — согласился Висковский. — Парашюты очень кстати. Материя пригодится партизанам, но хотелось бы более существенное.
— На старт! — самому себе скомандовал кинооператор. — Как говорят капитаны, полный вперед!
Телятников дал три протяжных гудка в честь братской встречи, и «додж» тронулся.
У самой границы пустыни расположен город Н. Низкое каменное белое здание станции находится в километре от города. Пыльная степь, базар, и за ним одноэтажные деревянные строения, окруженные заборами лавчонки с шестами, украшенными лентами, мастерские, в которых чинят велосипеды и граммофоны. Пестрая афиша единственного кино, вывеска с намалеванной танцующей парой и звуки радиолы зовут в местный дансинг. Китайские нищие в рубищах бродят вокруг, поднимая пыль босыми ногами. Переулок публичных домов. И в конце городка — миниатюрная и пышная кумирня. И это все, что можно увидеть в городе Н. Его бы можно было назвать поселком, если бы вблизи не находились угольные копи, а рядом с ними недавно построенные казармы. За хижинами и полуразрушенными фанзами простирается аэродром, куда опустился самолет пилота Крюгера.
В конце нашей истории читателю станет понятным., откуда мы узнали публикуемые подробности. Поэтому, не задерживаясь на объяснениях, мы объединим все известные нам факты и последовательно передадим, что случилось в тот день, когда из прибывшего самолета вынесли связанную Граню.
Японский полковник встречал самолет. Крюгер, отдав рапорт, указал на девушку. Полковник с благодарностью пожал ему руку, и девушку на автомобиле отвезли в единственный в городе двухэтажный каменный дом вблизи вокзала.
Граня очутилась в темной комнате. Узкая тахта, маленький стол и табуреты стояли у стен. Девушку мучила жажда. Увидев графин и чашку, она напилась воды и через несколько минут уснула непробудным сном. Несомненно, в воду были прибавлены сонные капли. В тяжелом сне Граня не могла слышать, кто входил в комнату. Проснувшись, она заметила пробивающийся сквозь шторы солнечный свет, хотела встать, но… кто-то во время сна снял с нее платье. Ничего не сознавая, с болью в голове, припоминая события минувшего дня, Граня, натянув одеяло, поднялась и отдернула штору. Решетка на окне напомнила ей, где она находится. На табурете лежал сверток одежды. Это было цветистое, расшитое кимоно. Что оставалось делать Гране? Она решила, если понадобится, разбить двери, но во что бы то ни стало выйти отсюда. И она надела то, что ей попалось под руку. Короткое кимоно забавно сидело на ней. Взглянув в зеркало, Грани изумленно улыбнулась, но в ту же секунду отчаянный гнев охватил ее. Толкнув дверь и убедившись, что она заперта, Граня стала бить по двери куликами, затем схватила табуретку, разбила окно, но за окном была чугунная решетка…
Могла ли девушка знать, что в короткий миг, когда она надела кимоно, находившийся за стеной, специально дежуривший фотограф снял ее и случайную улыбку. Остальное дополнила ретушь. Так в газетах появилась фотография пленницы, советской девушки-спортсменки, с клеветнической заметкой.
Не прошло и пяти минут, как на поднятый Граней шум и грохот дверь растворилась, и в комнату вошла старуха в длинном шелестящем шелковом платье.
— Проснулись, голубушка? — приторно ласковым голосом, как ни в чем не бывало, на чистом русском языке спросила старуха. О боже, какая вы красавица!
— Где я? — кинулась к женщине Граня. — Кто вы?
— Успокойтесь, успокойтесь, дорогая, вам будет очень хорошо…
— Я прошу ответить!..
— С удовольствием представлюсь вам. Будемте знакомы. Я русская княгиня Анна Дмитриевна Крутицкая… Надеюсь, мы станем с вами друзьями.
— Княгиня?..
— Княгиня, — поклонилась старуха. — Как вас зовут, моя…
— Княгиня? — вскрикнула ошеломленная Граня. — Где же я? Что происходит?
— Милочка моя, я вам все разъясню. Вы в маньчжурском городе Н. Город находится под покровительством японского военного отряда… Они очень приветливы, и поверьте…
— Княгиня!.. Японцы… — все еще ничего не соображая, растирая виски, пыталась прийти в себя Граня И, вдруг догадавшись, воскликнула: — Но вы… вы эмигрантка?!
— Эмигрантка, — опустив глаза, сказала Крутицкая. — Вам известно, в силу каких причин, милая моя…
— Не смейте так называть меня! — разъярилась Граня. — Я комсомолка, и никаких…
— О, что с вами? Повремените…
Но Граня уже не слушала ее. В каком-то беспамятстве она оттолкнула старуху и сломя голову кинулась по лестнице вниз. На крик княгини внизу выскочили военные. Среди них Граня узнала пилота Крюгера. Несколько человек в военной форме, обвитые портупеями, тотчас окружили ее.
Случись Гране на минуту раньше быть в зале, откуда они выбежали, она бы услышала разговор, который самым близким образом касался ее, брата и советских путешественников.
Пилот Крюгер заканчивал свое донесение.
— Превосходно! — заключил полковник. — Девушка вряд ли сможет дать нам какие-либо серьезные сведения. Но, во всяком случае, она нам расскажет о цели их экспедиции. Четверо остались в песках. Как вы говорите, у них нет горючего и воды. Если мы отправим самолеты, мы возьмем их голыми руками. Вы, господин Крюгер, проводите машины в пустыню.
— Я готов… Я могу точно указать местонахождение и координаты.
— А сейчас, — сказал полковник, — нам нужно заняться воспитанием этой комсомолки. Хорошо, если бы она написала письмо своим… Было бы гораздо легче…
— Господин полковник, — вставил один из офицеров, — если она действительно комсомолка, будет очень трудно…
— Ерунда! — перебил полковник. — Разве вы не знаете женщин? Наряды, тряпки, развлечения — и она будет наша.
Крик княгини прервал заседание штаба. Попавшись в руки военным, Граня на секунду смирилась..
— Немедленно, — потребовала она, — верните меня к брату!
— Сколько пылу! — улыбнулся полковник. — Положительно, она восхитительна. Крюгер, вы были в плену у русских, вы же знаете русский язык, объяснитесь с этой чарующей…
— Барышня, — подыскивая слова, начал Крюгер, я имею честь…
Голос Крюгера вывел Граню из себя:
— Негодяй! Это вы увезли меня?.. я… убью вас!
И, схватив с перил лестницы вазу, Граня бросила ее в пилота. Крюгер вовремя присел, иначе бы он не остался в живых.
— Убрать! — вскричал полковник.
И адъютант, скрутив Гране руки, повел ее наверх и закрыл дверь.
Два дня Граня пролежала в комнате за решеткой. Она не подпускала к себе Крутицкую, отказывалась от еды и уже раздумывала о способе самоубийства.
Ночью в конце четвертого дня Граня услыхала в темноте звук, как будто под дверью возилась мышь Включив свет, она заметила под дверью просунувшийся клочок бумаги.
Записка! Граня быстро прочла десять строк, написанных кривыми печатными русскими буквами. Провокация или…
В записке она прочла следующее:
«Ради Вашего спасенья, ради Вашего брата действуйте так, как советуют Вам друзья. У Вас здесь есть друзья, и они спасут Вас. Сделайте вид, как будто вы образумились. Ничего не говорите с окружающими и не показывайте возмущения, иначе Вас отправят в тюрьму, откуда спасти Вас будет труднее. Да здравствует Москва! Записку уничтожьте.
Без конца Граня перечитывала записку и решила «Если это провокация, какой риск?.. Я все равно буду молчать. Под пыткой я не произнесу ни одного слова..»
Когда наутро в комнату нерешительно вошла Крутицкая, Граня была спокойна.
— Распорядитесь принести мне еду.
Старуха необычайно обрадовалась:
— Голубушка, вы не представляете, какие радости ждут вас!..
В сопровождении Крутицкой Граню посетила портниха. На следующий день под охраной трех офицеров ее вывезли на автомобиле на прогулку в степь. В комнате поставили «виктролу», а еще через день Крутицкая явилась с огромными картонками нарядов. Гран покорно и безразлично примеряла роскошные платья.
— Дорогая, — как бы невзначай, спросила ее бывшая княгиня, — может быть, вы хотите побеседовать с господином полковником? Он принимает такое участие… Клянусь, вы очаровали всех!
— Нет, — ответила Граня, — я подожду еще не сколько дней.
— Приготовьтесь, на днях вам предстоит познакомиться с местным обществом, — сообщила Крутицкая. — Хотя они азиаты, тем не менее это в высшей степени культурные и галантные люди. Они так трогательно заботятся о нас…
— Что будет на днях?
— Бал и ваш выход в свет, — улыбнулась Крутицкая. — К вашей золотой головке чудесно пойдет голубое платье. Вы всех покорите.
Бессонную ночь и еще один мучительный день провела Граня. В самых смелых и фантастических мечтах могла ли она вообразить, что случится с ней грядущей ночью?
Вечером с помощью камеристки Крутицкая одевала Граню. Пышное голубое платье, бледные розы. Глядя на себя в зеркало, Граня, не узнавая себя, чувствовала, что она теряет силы.
«Что со мной? К чему, этот маскарад?» — про себя рассуждала она, еле сдерживаясь, чтобы не отшвырнуть ползавшую вокруг нее с булавками во рту Крутицкую.
Оркестр играл штраусовский вальс. Граня вслед за Крутицкой медленно спускалась по лестнице в зал, где уже собралось множество военных. При ярком свете всюду сверкали золото, ордена, мундиры. Вдоль стен, как на сцене оперы, обмахиваясь веерами, сидели русские дамы-эмигрантки. Молодые японки в европейских платьях кружились по залу.
Задержав Граню на ступеньке, Крутицкая, взяв ее под руку и отведя в сторону, к вазе с цветами, поставленной вместо разбитой, указала вниз:
— Милочка, на сегодняшнем балу вы встретите самое изысканное общество, какое можно было видеть только на придворных балах Санкт-Петербурга. Посмотрите: с краю сидит княгиня Заржицкая, первая красавица Петербурга. Однажды покойный государь…
Взглянув туда, куда ей указывала Крутицкая, Граня едва не расхохоталась. «Первой красавице Петербурга», желтой, седой, сморщенной старухе с острым подбородком, было не менее шестидесяти лет.
— У колонны, — продолжала Крутицкая, — вы видите примадонну императорских театров Несветинскую. Ее улыбка пленяла всю столицу…
И опять Граня еле сдержалась, чтобы не засмеяться. Как ни тяжело было ей, но невозможно было без смеха смотреть на эту кунсткамеру сморщенных и сгорбленных, тощих фигур.
Наконец, спустившись вниз, Крутицкая представила Граню обществу. Последним к ней подошел Крюгер. Осторожно пилот предложил ей руку и был смутен, когда Граня приняла ее.
Стараясь ничем не выказывать своего отвращения, Граня молча ходила с Крюгером по залу и терпели слушала его сбивчивую речь. Нетрудно было заметит что все окружающие, занятые разговорами или танцами, с любопытством следили за этой парой. Внезапно сквозь грохот музыки Граня отчетливо расслышала гул самолетов.
Крюгер, поклонившись, своим ломаным языком сказал:
— Завтра вы будете иметь колоссальное удовольствие видеть и обнять своя брат…
— Каким образом? — встрепенулась Граня. — Самолеты летят…
— Нах пустыня… Вы догадывайсь правильно… — За братом и…
— Все четвером будет здесь. Они вылетайит на базу, через час я будет лететь и догонять их у гор, чтобы показать место… Разрешите вальс.
Лихорадочно раздумывая над словами Крюгера, Граня автоматически закружилась в вальсе.
И вдруг знакомая тень упала на стекло раскрытого окна. Граня покачнулась и, стиснув губы, сдержала крик.
В окне промелькнуло лицо Ли Чана.
— Вам плохо? — остановился Крюгер. — Разрешите пройтись в парк.
— Да, да, на воздух… — сжимая его руки, попросила Граня.
Польщенный Крюгер, бросив на полковника многозначительный взгляд, что-то сказал ему на ходу и объяснил Гране:
— Чудесный, дивни парк! Я сказал, и никто не будет мешайт наша прогулка вдвоем.
В темной аллее, важно шагая об руку с Граней, Крюгер рассуждал:
— Я понимаю, вы очень скучаете за родина. Я сам полный печаль оставил фатерланд и служу у японский воздушный флот. Будет время, я вернусь мой любимый…
Он не закончил фразы. Тени метнулись из-под кустов. Чьи-то сильные, цепкие руки сдавили его горло и закрыли рот. Граня отшатнулась, но в тот же миг увидала перед собой лицо… лицо Ли Чана..
— Молчите! — быстро предупредил ее китаец.
Спустя три минуты но степной дороге мчался автомобиль. Неизвестный человек сидел за рулем — и рядом с ним замирающая от радости и неизвестности Граня. Позади сидели Ли Чан и молодой китаец. Держа за руки Крюгера, они не сводили с него револьверов.
Холодным, бесстрастным голосом человек за рулем, не оборачиваясь, отрывисто говорил Крюгеру:
— Поймите, нам терять нечего. Если вы издадите малейший звук, в ту же секунду пристрелят вас. Повинуйтесь, и вам сохранят жизнь. Нет смысла быть пристреленным — ведь вы служите за деньги. Помните: если нас схватят, вы тотчас будете убиты. Нам нечего терять!
С полного хода автомобиль остановился у ворот аэродрома.
— Помните! — повторил человек у руля.
А Ли Чан и Ван Дзе-лян приставили к бокам Крюгера дула револьверов.
В темноте подошел часовой.
— Это я, пилот Крюгер, — сказал немец и назвал пароль.
Ворота раскрылись. Автомобиль помчался в конец аэродрома.
— Где ваш самолет?
— К полету все готово?
— Да, — прохрипел Крюгер, — все готово. Нет бортмеханика.
— Справимся.
И человек, управлявший автомобилем, выскочил из машины.
В темноте чернел самолет.
Под двумя револьверами Крюгер занял свое место в пилотской кабине. Ли Чан передал Гране револьвер, и она села на место бортмеханика. Неизвестный завел пропеллер. В грохоте мотора Граня услышала:
— Да здравствует Москва!
Самолет понесся по полю. Автомобиль выехал за ворота и скрылся в облаках пыли.
Всходило солнце, когда Крюгер под угрозой трех револьверов поднялся за облака.
— Уберите, — попросил он Граню. — Пусть они уберут оружие. Если захотят, они меня будет убить — Спросите, куда лететь.
— В пустыню, к Алмасским горам, — приказал Ли Чан.
— Помните, — прокричала воодушевившаяся Граня, — помните, что вам сказали. Если вы предадите нас — мы погибнем; но прежде вы будете убиты. Вперед!
— Алмасские горы, я понималь, — закивал Крюгер. — Я дорожу своя жизнь.
В лучах солнца нового дня самолет летел над пустыней. К удивлению Грани, Крюгер стал совершенно спокоен. «Уж не задумал ли он предательство?» — подумала она. Но Крюгер летел к Алмасским горам. Иная причина давала ему возможность быть спокойным за свою судьбу.
Итак, самолет — над пустыней, а в другом конце, посреди песчаных барханов, двигался автомобиль с тремя советскими путешественниками.
Пустыня. Тишина. Нежная рябь на песчаных холмах и сияющее до боли в глазах яркое синее небо. Медленно двигался автомобиль, словно не решаясь расставаться с горами, и путники, скованные щемящим я томительным чувством, хранили молчание.
Тяжело вздыхая, ученый наконец перестал смотреть на скалы и обратился к геологу:
— Наступило время, друг мой, раскрыть вам тайну алмасов, поведать о том, что я видел в Долине Смерти и в Пещере Снов. Но прежде я приведу небольшую историческую справку. В одном из маньчжурских городов… Но вы не слушаете меня?..
— Остановитесь! — встревоженно приказал Висковский. — Мне кажется… летят самолеты!..
И действительно, три самолета, по виду бомбардировщики, появились с востока и через несколько минут закружили над автомобилем.
— Несомненно, за нами, — убежденно сказал В сковский. — Едем обратно! Посмотрим.
С самолетов заметили маневр «доджа», и тотчас все три бомбардировщика тоже повернули к горам.
— Ясно… Все понятно, — решил Висковский. — Продолжайте ехать. Старайтесь как можно дальше отъехать от гор. Я остаюсь.
— Один? Я не позволю, — запротестовал профессор, — покинуть одного! Никогда…
— Нет времени для споров, — повелительно прервал его геолог, — гоните сейчас, же изо всех сил. Я должен остаться!
Джамбон, как огорченный ребенок, обиженно моргая глазами, по-детски раскрыл рот и уже не мог говорить. Он лишь умоляюще протягивал руки, надеясь задержать геолога.
— Бесценный, друг, — бормотал он дрожащими губами, — сделайте милость, объясните, что вы задумали? Вы погубите себя!
— Я остаюсь, — легко отстраняя руки ученого, категорически повторил Висковский. — Успокойтесь и поезжайте, иначе вы погубите всех нас… Так нужно.
— Я догадываюсь, — вмешался в разговор нахмурившийся Телятников. — Если необходимо, оставайтесь. — Кинооператор вынул револьвер и добавил: — Будьте спокойны, в случае чего я от вашего имени…
— Спрячьтесь, немедленно спрячьтесь в машину! Постарайтесь лишь оттянуть время часа на два-три, больше ничего от вас не требуется. Никакой стрельбы.
— Но если «геноссен»…
— Тем более… Ни в коем случае. Пусть делают с вами что хотят. Главное — оттяните время.
— Есть! Заговорим! Можете не сомневаться — вы же знаете мой замкнутый характер.
И автомобиль с недоумевающим, растерянным Джамбоном помчался вперед. Самолеты бреющим полетом понеслись вслед за «доджем». Висковский лег на горячий песок и лежал недвижимо до тех пор, пока окончательно не затих рев моторов. Внимательно прислушавшись, не возвращаются ли самолеты, Висковский убедился, что пилоты его не заметили, и только тогда он побежал к горам. Не более чем через час он был у пропасти.
Изнывая от усталости и жажды, геолог опустился на землю.
— Лю Ин-син! — сложив рупором ладони, закричал он, свесившись над пропастью. — Лю Ин-син! — Крик прозвучал слабо в пустынном пространстве, и Висковский потерял надежду, что его услышат.
Дым, еще недавно тянувшийся из ущелий, исчез. Геолог понял: партизаны заметили аэропланы и погасили огни. Тогда он принялся бросать в пропасть камни. Тяжелые камни, падая, точно таяли в воздухе, беззвучно пропадая в бездне.
«Очутившись в одиночестве, — рассказывает Висковский, вспоминая настоящий эпизод, — и не слыша ответа на свои крики, я чуть было не раскаялся в том, что покинул автомобиль. Один в песках! Один в таинственных, безлюдных песках пустыни, за пределами Монголии, в краю, который никому не принадлежит! Я был песчинкой на колоссальном географическом „белом пятне“. „Что, если, — подумал я, — никто не откликнется? Сумею ли я добраться до нашей машины и спастись?“ И я безостановочно бросал камни в пропасть…»
Рука наткнулась на теплые упругие мешки. Вскочив на ноги, Висковский сосредоточенно, уставился на запакованные парашюты, и, не зная еще, что предпринять, обдумывая возникшую мысль, он почти бессознательно поднял второй мешок и отстегнул пряжки — на песок выпал спутанный ремнями твердый зеленый брезентовый ранец. Держа в руках предмет, похожий на автомобильную подушку, Висковский напряженно вспоминал. Он никогда не прыгал с парашютом. Он не успел. В прошлом году весной он посетил только один раз аэроклуб. В Ленинград приехал работавший два года на Колыме товарищ; три дня веселился с ним Висковский, разъезжая по дачам знакомых, пропустил два урока, и его перевели во вторую очередь. Затем экстренная экспедиция в Казахстан. С какой ненавистью сейчас он вспоминал граммофон в лесу, где они, хохоча, танцевали, спотыкаясь о пни!
Что же объяснял инструктор? К чему этот ранец и пряжки? Закрыв глаза, Висковский представил лужайку, на которой собрались будущие парашютисты, и даже вспомнил лицо инструктора. Застыв в напряжении, боясь шелохнуться, геолог механически вскинул ранец за спину и щелкнул карабинами, которые туго вошли в алюминиевые пряжки. Опоясанный диковинной упряжью Висковский шагнул к обрыву. Он нерешительно посмотрел на большую квадратную рукоятку. Вытяжное кольцо? На секунду ему показалось невероятным, почему этот квадрат называют «кольцом». Но это несомненно вытяжное кольцо. Отойдя назад, Висковский, вцепившись в рукоятку, разбежался и прыгнул в пропасть.
«Я думал, — рассказывал нам геолог, — что разорвется сердце, так вдруг стеснило грудь; я задохнулся, в глазах перевернулись небо и скалы. Я падал, как подстреленная птица, и, сильно дернув рукоятку, не верил, что парашют раскроется. Может показаться бессмысленным, но в ушах у меня ясно прошипел граммофон, тот граммофон, что играл в лесу… Длинное полотнище выскользнуло из-за спины, и над головой распахнулся огромный купол. Рывок меня отбрасывает в сторону. Никогда в жизни я так не торжествовал, как в ту секунду. Когда натянулись стропы, мне показалось, что по ним в руки мои переливается необычайная, могучая сила…»
Плавно раскачивались черные скалы. Висковский быстро опустился в мрачную теснину. Отстегнув парашют, геолог оглянулся по сторонам. Под отвесной скалой, в диком, первобытном мире, закрывая небо, в темноте сбились острые валуны высотой в три человеческих роста.
— Лю Ин-син! — как и прежде, закричал Висковский и, не слыша ответа, пополз на четвереньках.
Ноги застревали в расщелинах, острые камни ранили, раздирая руки. Геолог упорно переползал через валуны, и вскоре скалы раздвинулись.
Перед Висковским раскрылась широкая, светлая долина. Обрадованный геолог сделал движение, намереваясь бежать, но остался в прежнем положении. Странный вид поразил его: кости, груды костей и человеческих черепов лежали на земле, а вдалеке долина, казалось, была покрыта глубоким снегом. Не зная, идти ли дальше или искать другого пути, Висковский повернулся и невольно отпрянул назад. У подножия горы, в пещере, горела свеча. В следующую минуту из пещеры вышел сгорбленный человек. Покрывало на плечах, серые мохнатые сапоги… И сразу Висковский узнал старика.
— Хэ Мо-чан!.. Где Лю Ин-син? — порывисто спросил геолог. — Проведи меня.
Вместо ответа Хэ Мо-чан приложил палец к губам и, указывая на пещеру, где горела свеча, приказал молчать. Но Висковекому некогда было раздумывать над словами старика. Надеясь кого-либо застать, помимо Хэ Мо-чапа, он вбежал в пещеру… и отпрянул назад.
На соломенной цыновке у плоского камня при свете восковой свечи, сгорбившись, сидел необычайный человек. Обросший волосами, в мохнатых шкурах, он был похож на дикого зверя. Услышав шум шагов, он повернулся и в страхе ощерил рот. В дрожащей его руке дергалась кисть, которой он до того что-то писал на распростертом по камню пергаменте. В ужасе страшный человек отбежал в глубь пещеры.
Крепкие, жилистые руки схватили Висковского и заставили выйти из пещеры.
Смертельно испуганный Хэ Мо-чан, глотая воздух, разводил руками и, задыхаясь, повторял:
— Алмас!.. Ам-моно… Алмас!..
С горы торопливо спускался Лю Ин-син.
Оставим геолога в долине — судьба его больше не вызывает беспокойства — и поспешим в пустыню, к автомобилю, который, вопреки приказанию Висковского, вместо того чтобы развить предельную скорость, в самом непродолжительном времени замедлил ход, потом безнадежно остановился. Самолеты, снижаясь, пошли на посадку, и «додж», быстрый, проворный «додж» Телятникова, стоял как вкопанный у песчаного бугра. В радиаторе вскипела вода.
Три самолета сели не далее чем в ста метрах от «доджа», и спустя пять минут Телятников оповестил Джамбона:
— Идут. Семь или восемь человек. Профессор, как быть? Что вы им сегодня предложите взамен чудесной антилопы?
Восемь одинаково одетых в комбинезоны спутников окружили автомобиль. Из среды прибывших на самолетах людей вперед вышел коренастый, низкого роста человек в военной куртке. Скуластое лицо японца вежливо улыбалось, и на превосходном русском языке, любезно раскланявшись, он поздоровался с нашими путешественниками. Он превосходно владел чужим ему языком, только немного запинался на букве «л», выговаривая ее почти как «р».
— Не станем представляться друг другу, я командир этого небольшого отряда. Очевидно, — сказал он, — вы догадываетесь о нашей цели.
— Нисколько, — столь же учтиво ответил Телятников. — Может быть, господин Крюгер прислал с вами одолженный им бензин?
Довольный собой, Телятников был рад случаю изумить летчиков дипломатическими способностями. Заговорив, он не мог удержаться, чтобы полностью не развернуть перед ними своего блестящего дара.
— Я восхищен, — продолжал он, припоминая читанные им интервью, — я потрясен искусством господина Крюгера, сумевшего улететь на простом бензине! Я заключаю, что он предпочитает старые конструкции или является изобретателем моторов, работающих на тяжелом топливе.
— О, вы как раз затронули центральную тему! Пилот воспользовался всем вашим запасом. Не будете ли вы столь любезными осведомить нас, откуда вы достали бензин в пустыне?
— Предусмотрительность, — нагло рассмеялся в лицо незнакомцу Телятников. — Я всегда имею обыкновение брать с собой лишние талоны, и у ближайшей колонки…
— Довольно, — перебил маленький командир. — Вы были у бандитов!
— Бандиты? — запальчиво бросил Джамбон. — Бандиты обычно нападают на мирных путешественников, обирают и оставляют на голодную смерть.
— Бандиты, — как бы не слыша слов Джамбона, повысил тон командир, — в течение года скрываются в горах. Нам это доподлинно известно. Вы были у них. Вы нам составите услугу и укажете ход!
— О чем речь? — с нескрываемым притворством переспросил кинооператор. — Мы совершали прогулку по пустыне и никого, кроме Крюгера и животных, не встречали.
— Партизаны! Нас интересуют партизаны!
Джамбон, не давая Телятникову ответить, шагнул к командиру и высокомерно-резко заявил:
— Я был… я был у партизан. Что вам угодно?
— Я в высшей степени рад вашей искренности…
— Что вам угодно, спрашиваю я!
— Укажите нам…
— С завязанными глазами, — перебил командира профессор, — с закрытыми глазами нас провели в ущелье, но… но если бы я видел ход, клянусь честью, я все равно не сказал бы вам!
Джамбон гордо выпрямился, не подозревая, какие последствия будут иметь его слова.
Не меняя выражения лица, человек в военной куртке снова задал вопрос кинооператору:
— Где ваши остальные спутники?
— Сколько сейчас времени? — вместо того чтобы ответить, в свою очередь спросил Телятников. — Не откажите сказать, который час?
— Семнадцать часов шесть минут, — удивленно посмотрел на часы военный. — Почему это вас интересует?
— Я боюсь, не опоздал ли наш друг на футбол. Начало ровно в пять. Вы любите футбол?
— Предупреждаю вас, молодой человек, — заметно раздражаясь, пригрозил командир пилотов, — дело серьезнее, чем вы предполагаете. Упорство вынудит нас прибегнуть к репрессиям. Немедленно отвечайте: сколько вы видели партизан, сколько у них коней, каково состояние вооружения и запасов продовольствия? Даю вам слово, что вы будете неприкосновенны и свободны, если ответите на вопросы.
— В таком случае, можете сейчас же распрощаться с нами. Вы ничего не узнаете.
— Я уверен в обратном…
— Напрасно, — делаясь серьезным, уверил Телятников. — Напрасно задерживаете и себя и нас.
— Ответите, повторяю вам, ответите! Предлагаю первый вопрос. Подумайте. Будет поздно.
— Полковник или кто вы там по чину, не упускайте из виду главного обстоятельства: перед вами гражданин СССР.
— Каждый ответит за себя, — промолвил командир и сделал знак сопровождавшим его пилотам.
Кинооператор, с минуты на минуту ожидая нападения, предусмотрительно прислонился к автомобилю. Пилоты, выслушав непонятный кинооператору приказ, направились к «доджу», и, лишь только они приблизились, Телятников сорвал с машины массивный штатив:
— Разойдитесь! У меня еще три ноги.
Отскочив назад, Телятников тотчас раскаялся в своей ошибке. Летчики захватили Джамбона и потащили его за собой. В ярости вспыльчивый кинооператор, забыв наставления Висковского, ринулся на помощь ученому. И мог ли он поступить иначе? Налетев на пилотов, Телятников с размаху ударил штативом первого попавшегося под руку, затем, уже не разбирая, кружа над головой тяжелым треножником, как легкой бамбуковой палкой, бил кого попало, Сшибая противников с ног, нанося страшные удары, кинооператор во весь голос орал:
— Подходите! Получите! Я покажу вам непревзойденные американские кадры!
Выстрел прогремел над ухом. Маленький командир, опустив револьвер, как ни в чем не бывало хладнокровно заметил:
— Превосходные удары. Браво! Браво! Однако таким образом вы не спасетесь. Советую вам, сдавайтесь.
Спокойный голос полковника заставил Телятников а опомниться. Четыре человека поднимались с песка.
— Положите штатив.
— Смешной малютка! — двинулся к нему Телятников.
Незаметно подкравшись сзади, летчик, приемом джиуджитсу дернув его за руку, опрокинул на спину.
— Смеется последний, кажется так говорит ваша русская пословица? Займемся стариком, — сказал военный, — он скорее всех расскажет.
Сдерживая стоны, хромая, избитые Телятниковым люди обступили Джамбона.
— Гамак! — приказал, командир. — Извините, господин профессор, но мы вынуждены применить свои средства.
Летчики сняли с автомобиля толстые шесты и воткнули их глубоко в песок. Привязав руки профессора к двум шестам и ноги к штативу, они вырыли под ним песок и сложили для костра доски ящика. Джамбон повис в воздухе.
— К сожалению, в походной обстановке мы не можем устроить более, усовершенствованный гамак. Но вам так прохладно. Я прикажу зажечь огонь.
— Ли Чан, — простонал ученый, — где ты, мой Ли Чан? Знай, — с трудом выговаривая слова, промолвил он, — когда четыреста с лишним лет назад Колумб открыл Америку, на одном из островов матросы увидели подвешенные на сваях сетки. То были постели дикарей. Аборигены называли их гамаками. Первое индейское слово, которое усвоили моряки, было «гамак». Сейчас я слышу его из уст современных людоедов..
Над пустыней летел самолет Крюгера. В четыре часа дня Ван Дзе-лян увидел горы и жестом указал немецкому пилоту направление. Не прошло и двух часов, как Ли Чан, молодой китаец и Граня увидели автомобиль. Но… радость их мигом сменила тревога. Невдалеке от автомобиля стояли три самолета.
— Я ни в чем не повинен, — скрывая улыбку, сказал Крюгер, — они полетели на своя инициатива, они должен был ждать меня и пришел первый к ваш брат…
Ли Чан, дотронувшись до локтя Грани, знаком попросил ее, чтобы она приказала Крюгеру пойти на посадку.
Крюгер охотно выполнил это поручение. Самолет, покружив над ровной площадкой, сел в трех километрах от автомобиля Телятникова. Два китайца, крепко связав Крюгера, бросили его на песок и вместе с Граней побежали к автомобилю…
Что же происходило сДжамбоном и Телятниковым?
Пытка продолжалась.
— Господин профессор, мне горестно прибегать к крайним мерам. Я жду… — несколько раз повторил полковник.
— Крепитесь, профессор! — крикнул Телятников. — Помните, вас называли братом.
— Ли Чан… Мой бедный Ли Чан, — закрыв глаза, обрывающимся голосом сказал Джамбон, — помнишь тонконогих дзеренов? Никогда не трогай нежных антилоп и… и… без пощады, без сожаления уничтожай этих зверей…
— Отменю, моментально отменю приказ. Дайте слово… — как бы жалея старика, попросил командир, — или сейчас зажгут…
Не закончив фразы, командир умолк. Вздрогнув, летчики побросали доски ящиков.
Гул самолета! Пораженный командир тревожно поднял голову, но тотчас успокоился:
— О, да ведь это Крюгер! Обождем немного — может быть, вы станете сговорчивей со старым приятелем. Вот он идет на посадку.
С полчаса полковник выжидал.
— Однако странно, — пробормотал он. — Почему Крюгер не опустился рядом с нашими самолетами?.. Нечего терять время, — немного погодя решил он. — Разложить огонь! Крюгер придет в разгар великолепного зрелища. Развести огонь под гамаком.
Пилоты кинулись с досками ящиков к профессору.
— О, мой Ли Чан! — вскричал Джамбон. — Ты не увидишь моей кончины, Ли Чан!
— Я здесь, мой старый господин! — раздался голос Ли Чана из-за бугра, и через секунду он сам появился на вершине. — Я здесь, Джам… — И с револьвером в руках он ринулся вниз.
— Взять! — взревел полковник. — Взять их!
Следом за Ли Чаном бежали Граня и Ван Дзе-лян.
Граня подбежала к связанному брату.
— Русалка! — ликующе закричал Телятников. — Ты?
— Дай твои руки!
Внезапно лицо Телятникова перекосились. К ужасу сестры, он крикнул:
— Отойди! Не смей прикасаться! Иди к ним, ты им… сестра и подруга. Не смей, я честный гражданин Советского Союза!
— Что с тобой, Андрей?
Возле связанного Джамбона происходила жестокая борьба. Два китайца, перебегая с места на место, отстреливались от японских пилотов.
— Метко стреляй, мой Ли Чан! — торжествующе кричал Джамбон, качаясь на вытянутых руках. — Уничтожай хищников!
Неизвестно, чем бы кончилась неравная борьба, как вдруг за барханами послышались глухие звуки, точно из гор надвигался гром дальней грозы.
За холмами взметнулись тучи песка. В неудержимом урагане, в разрастающемся гуле донеслись протяжные крики, и люди в комбинезонах вместе с начальником, не задумываясь, помчались к самолетам.
Грохот выстрелов, топот коней, и с криком, стоя на стременах, проскакали всадники.
Мимо промелькнули пики, лицо Лю Ин-сина, тонкая фигура Лю, и Телятников услышал голос Висковского:
— Держитесь, друзья!
…………………………………………………………………………..
Конец приключений… Однако, прежде чем приступить к эпилогу, мы должны, как на экране кино, представить утро следующего дня в пустыне.
Яркое, жгучее солнце, волнистые песчаные барханы. Два автомобиля готовы в путь, и все пассажиры на местах. Гудки, ликующие протяжные гудки. Толпа всадников, окружавших автомобили, взмахивает нагайками и уносится к горам.
Старый Лю Ин-син выхватывает из-за спины винтовку и три раза стреляет в воздух, затем и он скачет за умчавшимися друзьями. На минуту у автомобиля остается Лю. Она, печально улыбаясь, смотрит на Телятникова и, качая головой, тихо произносит:
— Москау!..
И все сидящие в автомобилях как бы сговорившись, рассеянно смотрят в сторону. Висковский, спохватившись, лезет в мешок и выволакивает двух волчат.
— Я сохранил для вас, — говорит он Гране.
А Телятников страдающе оглядывает свой беспомощный «додж».
— Лю, — говорит он, — у меня не осталось даже твоей фотографии. Но… но я никогда не забуду тебя…
— Москау, — отвечает Лю.
— Увидимся ли мы?
И опять Лю повторяет:
— Москау.
Но вот, встрепенувшись, словно сбрасывая печаль, китаянка взмахивает нагайкой, конь взвивается на дыбы, девушка запевает песню, ту самую песню, на звуки которой, как зачарованный, так недавно лунной ночью шел по пустыне Андрей. И она исчезает вслед за ускакавшими всадниками.
Гудок. «Бьюик», наполненный бензином японских самолетов, медленно трогается с места. В «додже» — один Телятников. Он нехотя поворачивает руль, едет за товарищами, но все время оборачивается и смотрит на горы…
…………………………………………………………………..
В заключение приведем отрывок из последнего письма, полученного нами от Висковского:
«Ознакомившись с рукописью очерков, сделанных вами по моему рассказу и дневникам, — пишет он, — я благодарю вас за то, что вы соблюли все условия, поставленные мной, и пропустили ряд моментов, какие сейчас не могут быть опубликованы.
Совершенно правильно поступили вы, не задерживая внимания читателя на обратном нашем пути. Он закончился благополучно, свидетельством чему служит наша встреча в Ленинграде. Излишним было бы рассказывать, как поступили партизаны с воздушными налетчиками. То личное дело Лю Ин-сина и его товарищей.
…Легенда об алмасах, оказывается, имеет свое твердое основание. Джамбон, получивший в Пещере Снов многовековый пергаментный свиток, сейчас занят расшифровкой исторической записи — своего рода летописи одного маньчжурского селения. Передаю ее, как слышал от Джамбона. Не помню названия города, но оно приведено во „Всеобщей географии“ Элизе Реклю. Много сотен лет назад правитель Китая сооружал возле этого города гигантскую крепостную стену. В проломе древней стены и сейчас существует маленький храм, знаменитый по легенде, получившей широкую известность во всем Китае. В страшных мучениях селяне, превращенные в рабов, годами возводили вал и стены. Одна крестьянка, принеся мужу обед, нашла его труп между телами умерших. Она разбила себе голову о камни, и стена обрушилась. На храме, построенном в честь женщины, похороненной рядом с мужем, высечена надпись: „Эта женщина всегда будет чтиться в памяти людей, а император Цзинь достоин вечного проклятия“.
В старинной рукописи приводятся описания крестьянских волнений в том районе, откуда исходит легенда. Одно из селений, трудившееся на постройке Крепостных стен, взбунтовалось и целиком ушло в горы. Предводитель восставших провел их в недоступные ущелья. Возможно, с годами они одичали и, выходя и пустыню в звериных шкурах, своим видом пугали кочевников. Историю горных людей написал сам вожак, которого селяне похоронили в пещере Долины Смерти. Профессор видел почетный памятник, высеченный в камня, и в гробнице лежал этот пергаментный свиток.
Одного из последних алмасов в Пещере Снов видел профессор Джамбон, а затем и я. Это он показал партизанам ход в недоступные, загадочные ущелья. Во всяком случае, из-под пера профессора выйдет изумительный труд.
Джамбон, быстро оправившийся от переживаний, собирался приехать отдыхать в СССР, в Крым.
С Телятниковым я, к сожалению, не встречаюсь.
Он получил выговор на фабрике за опоздание и отрабатывает утраченное время беспрерывными командировками.
Зиму я проведу в Ленинграде».
Далее следуют дела личного порядка.
Но что для нас осталось совершенно непонятным — это последние строки письма, вернее приписка:
«Граня шлет вам привет. Если будете в Ленинграде и зайдете ко мне, она будет очень рада принять вас. В случае моего отсутствия (командировка или экспедиция) она вам скажет, где я нахожусь».
Итак, попрощаемся с четырьмя путешественниками из Желтой пустыни, а тому, кто взял на себя приятный труд передать их приключения, остается самое легкое — дописать одно только слово: «конец».
Поздней осенью 19... года в газетах Москвы, Дальнего Востока, Сибири и многих городов появилось несколько необычное для наших газет сообщение:
Вчера, в 9 час. 45 мин. по московскому времени радиостанцией Барнаула была принята на волне 500-600 метров короткая радиограмма, сообщающая о бедствии парохода, очевидно плавающего на Севере.
Радиограмма содержала всего три слова:
«SOS! SOS!.. Тонем!..»
В 17 час. 28 мин. того же дня на той же волне была принята вторая радиограмма:
«Тонем!.. Спасите!.. Звезда Советов!..»
Корреспонденты столичных газет обратились в Арктический комитет, где один из руководителей высказал такие соображения.
— Пока, — заявил он, — кроме опубликованных уже сообщений, нам ничего не известно. Лаконичность радиограммы и отсутствие указаний места бедствия невольно заставляют сомневаться в ее подлинности. Я не верю, чтобы какой-либо из пароходов, посылая аварийные сигналы, не сообщил о своем местонахождении.
В Наркомводе журналистам определенно сообщили, что в списках торгового флота СССР нет и не было судна под названием «Звезда Советов». В Беринговом море, в Охотском море и на Тихом океане свирепствует тайфун, но все суда, плавающие в этих морях, благополучно вернулись в свои порты.
— Слух о фальсификации сигнала, — сказал в беседе с журналистами руководящий работник Наркомата связи, — возник, вероятно, после недавней ошибки одного из любителей-коротковолновиков. Он принял тревожный сигнал, поданный якобы из Семипалатинска. В радиограмме сообщалось, что город залит водой. Но оказалось — радист перепутал, и при проверке выяснилось: в тот же день и час сигналы подавал маленький городок близ Иркутска, подвергшийся внезапному наводнению. В данном случае я склонен думать, что принятый Барнаулом сигнал есть действительно сигнал бедствия. Волна передатчика, подававшего сигнал, близка к волнам, обычно употребляемым при подаче «SOS». Совершенно очевидно, что совершить передачу ложного сигнала на волне шестьсот метров для радиолюбителей технически невозможно. Нами дано распоряжение станции ВЦСПС объявить, что сигналы приняты, и потребовать от судна сведений о его местонахождении. В случае повторения сигналов мы с помощью пеленгования сделаем все возможное, чтобы выяснить место аварии гибнущего корабля. Есть также основания предполагать, — заключил свое сообщение работник Наркомсвязи, — что сигналы даны с какого-либо гидросамолета.
После этого сообщения газеты напечатали ответ Всесоюзного объединения Гражданского воздушного флота.
В Главном управлении, куда обратились представители газет, заявили, что в настоящее время на Севере нет советских самолетов, воздушные операции закончены, а самолета под названием «Звезда Советов» не существует вообще.
И тотчас возникло новое предположение: не случилось ли несчастье на одной из заполярных станций? Возможно, что группа зимовщиков вышла в море на промысловом судне и, застигнутая ненастьем, терпит бедствие среди льдов.
В ответ на запрос все полярные станции сообщили о том, что у них все благополучно. А зимовщики острова Врангеля, очевидно не понимая, по какому поводу тревожатся в столице, донесли:
«Все в полном порядке. Отлично подготовились к полярной ночи. Повар выздоровел».
На третий день хабаровский коротковолновик Кутасов и трое радиолюбителей на Дальнем Востоке приняли последний сигнал:
«Рация... авария... Звезда... двадцать два... теряем пловучесть... уносит... спасите!..»
Между тем во Владивосток вернулись почти все суда. Остальные, застигнутые тайфуном, несмотря на угрожающее положение, прислали сравнительно спокойные донесения.
В тот же день в Москве в радиоуправление явилась гражданка Власова и заявила, что три месяца назад один из ее знакомых уехал с группой туристов в рыболовную экспедицию. Туристов было двадцать два человека. Экспедиция отправилась в Обдорск и имела с собой радиостанцию. Упомянутая в напечатанной радиограмме цифра 22 натолкнула ее на мысль — не исходит ли эта радиограмма от ее знакомых? Вечером радиоуправление получило «молнию» от туристов:
«Слышали запрос станции ВЦСПС. Все живы, здоровы, вынуждены зимовать».
В северных портах наготове стояли спасательные пароходы. Получив приказ, несмотря на тайфун, суда ушли в море искать терпящего бедствие.
Дней десять спустя выяснились последствия урагана. В море погибли три рыбачьих бота, маленький пароход ледокольного типа «Звездочет» и буксир «Бойкий», возвращавшийся с Сахалина. Вышедшие на спасение неизвестного таинственного судна пароходы спасли большую часть рыбаков, подобрали шлюпки моряков с затонувшего буксира и вернулись обратно.
Постепенно история с сигналами бедствия забылась, и через два месяца никто не вспомнил ее в связи с телеграммой американского трансокеанского великана «Президент».
«В южной части Тихого океана, — как сообщалось в телеграмме, — совершая рейс Сан-Франциско — Шанхай, вдали от населенных островов, к югу от Гавайи, пароход подобрал в океане находящегося в бессознательном состоянии человека, которого удерживал на воде спасательный пояс».
Судьбой спасенного человека заинтересовались американские газеты. К несчастью, он оказался в состоянии полного изнеможения и временно лишился речи.
По поручению капитана «Президента», у постели больного бессменно дежурил штурман Фред Ирвинг. В своей телеграмме, посланной в Сан-Франциско по просьбе одной из газет, Ирвинг сообщил:
«Спасенный в результате пережитого потерял дар речи. Даже в минуты приступов горячки он лишь стонет, не произнося ни слова. Таким образом, для нас остается загадкой, с какого погибшего корабля этот человек и кто он».
В Гонолулу капитан «Президента» сдал неизвестного в местный госпиталь. Не прошло и месяца, как несчастный выздоровел, но, окрепнув и почти поправившись, он все же еще не говорил. Наблюдавшие за ним врачи убедились, что он потерял и память. Возвращенный к жизни молодой человек безразлично смотрел на докторов и, казалось, не испытывал никакого интереса к окружающему.
Заинтересованные газетными заметками, в госпиталь под различными предлогами неоднократно наведывались любопытные. Директор категорически запретил бесцельные визиты, но несколько раз он должен был уступить особой настойчивости некоего японца, который утверждал, что он надеется опознать в больном своего друга с погибшего японского парохода. Убедившись в ошибке, японец тем не менее пришел еще два раза и, к удивлению врачей, упорно добивался разрешения остаться с больным наедине. Несмотря на уверения докторов, что больной лишился памяти и речи, настойчивый господин задавал ему бесчисленное множество вопросов, но никаких ответов не получал.
Однажды, гуляя в сопровождении врача по городскому парку, неизвестный неожиданно остановился перед пальмой. Его внимание привлекла маленькая серая птица. К изумлению врача, лицо больного преобразилось и он дважды взволнованно произнес непонятное слово. Американец врач хорошо запомнил это слово и передал директору госпиталя. Больной сказал «воробей». Выяснилось, что слово это — русское, что дало возможность администрации установить национальность спасенного.
Вскоре в Гонолулу остановился советский пароход «Таджик», шедший из Сан-Франциско во Владивосток. Директор госпиталя вызвал капитана, и, к всеобщей радости, услышав русскую речь, немой, встрепенувшись, кинулся к нему. Прижавшись к его груди, он внезапно затрясся в рыданиях и проронил еще несколько слов.
— Я буду плыть... — рыдая, чуть слышно произнес он, — буду плыть... Меня увидят!..
Капитан «Таджика» принял его на свой корабль. Но в долгие дни рейса человек ничего не говорил, вероятно не понимая вопросов или оставляя их безо всякого внимания. Во Владивостоке необыкновенного пассажира вручили областному отделу здравоохранения. По решению консилиума он был отправлен в Ленинградский психоневрологический институт.
Старший штурман Александр Головин проснулся от непонятного шума. В каюте было темно. Над головой раздавался топот ног, кто-то бежал по левому борту. С недоумением штурман снял качавшиеся на крючке карманные часы — и еще более удивился. Был шестой час утра. Что могло разбудить команду так рано? Час назад, когда он сменился с вахты, стояла серая, промозглая темень, белесые струи дождя сбегали с надстроек на палубу и под ногами хлюпала холодная мутная вода. Что же подняло всех за два часа до побудки? В дверь тихо и осторожно постучали.
— Войдите! — угрюмо крикнул штурман. — Кто там?
— Извините, — послышался робкий и несколько испуганный голос уборщицы Нины Самариной, — разрешите убрать.
— Разве вам неизвестно, — сурово и вместе с тем удивленно произнес штурман, — что я недавно сменился с вахты? Что за возня на палубе?
Штурман имел все основания быть недовольным. Он спал немногим больше часу. Еще так недавно, продрогший на мелком дожде, он сменился с вахты и сбросил тяжелую сырую шубу. Он по праву мог еще отдыхать часа три.
— Прошу прощения, — смущенно оправдывалась Нина, — но сегодня все поднялись чуть свет. Я думала, вы проснулись. Что же я натворила! Спите, пожалуйста, спите!
Но Головин с досадой соскочил с койки, поморщившись, отшвырнул ногой мокрые ботинки, налил в стакан воды и отдернул плотную зеленую занавеску иллюминатора. Невольно зажмурив глаза, он отодвинул стакан и, пораженный, уставился перед собой. В иллюминатор глядело ослепительное синее небо. В переливах лиловых волн искрились золотые отблески восходящего солнца. Яркий луч сверкнул на лакированном столике, и штурман почувствовал, как тепло скользнуло по его руке. Комкая занавеску и не веря своим глазам, он не отрываясь глядел на ясный горизонт.
Стояли последние дни октября. Ночью скрылись Курильские острова, и пароход, возвращаясь с Камчатки во Владивосток, шел полным ходом, чтобы как можно скорей миновать опасный район неистовых ураганных ветров. Ночью шли в тумане и часто замедляли ход. Потом туман рассеялся, и нудный осенний дождь застучал о крылья мостика.
Кто из моряков не знает, что таится за угрюмыми скалами Курильской гряды? Безобидный, игривый ветер здесь неожиданно превращается в яростный ураган. В спокойном тумане появляются легкие белые пушинки, и вдруг снежный буран взметается над волнами, хлещут в лицо хлопья слепящего снега, и штурман уже ничего не видит впереди. Море исчезает, и с ужасающим воем кружит неистовая метель.
Корабли осенью, возвращаясь с Чукотки и Камчатки, всегда стараются скорей пройти Курилы. И вдруг — солнце! Жаркое летнее солнце и штиль! У Головина были все основания недоумевать.
Он мигом оделся и хотел было выбежать наверх, но, спохватившись, снова закрыл дверь на задвижку. Порядок, прежде всего порядок! Он медленно почистил костюм, вымыл руки и взялся за бритье. Еще в морском техникуме он стал приучать себя к точному распорядку и последние три года, служа на судах дальнего плавания, появлялся в кают-компании всегда тщательно выбритый, в отлично выутюженных брюках и блестящих ботинках.
Старший помощник капитана, Александр Павлович Головин, несмотря на свои двадцать четыре года, уже три раза ходил в дальнее плавание.
Это был человек среднего роста, худощавый несколько больше, чем следовало, но с достаточно широкими плечами и здоровыми мускулами. Присматриваясь к старым морякам, подражая им и перенимая их невозмутимую уверенность, он вскоре действительно стал спокойным и уверенным в себе. Его спокойствие передавалось другим. Когда, наклонив голову, Головин выслушивал подчиненного и отвечал ему двумя-тремя фразами, тот всегда уходил удовлетворенный, испытывая и в себе какую-то особую силу и уверенность.
Покончив с туалетом, Головин поднялся на палубу. Под горячим солнцем хохочущие матросы бегали по палубе, гоняясь друг за другом.
На баке происходил матч французской борьбы, и в качестве судьи вокруг борцов, в волнении размахивая черпаком, в сдвинутом колпаке, взволнованно суетился кок. На корме вокруг боцмана Бакуты, сидевшего на бухте каната, собралось человек десять. Неподражаемое умение боцмана рассказывать поразительные небылицы было известно всей команде, и штурман, чтобы не мешать, незаметно отошел в тень.
Тихое море открылось глазам Головина. Пароход бесшумно несся под солнцем, словно не касаясь воды. Отблески дрожали на белой радиорубке, под шлюпками качались светлые синие тени. С каждой минутой становилось жарче.
Боцман Бакута, сидевший на связке каната, скинул бушлат и остался в одной полосатой тельняшке. Матросы, окружившие громадину боцмана, по сравнению с ним казались щуплыми подростками. Бакута, что-то сплетая из шпагата и время от времени закрепляя зубами узлы, горячо о чем-то повествовал.
Головин подошел ближе и, никем не замеченный, прислонившись к стене радиорубки, прислушался.
У ног боцмана сидел, обхватив руками колени, самый молодой из команды — семнадцатилетний матрос Андрей Мурашев. Он с особенно жадным интересом слушал боцмана. С волнением, которого, к своему удовольствию, не мог не замечать Бакута, Андрей ерзал на месте, с искренним восторгом внимая каждому его слову. Остальные матросы, изображая напряженное внимание, лукаво перемигивались.
Неожиданное солнце, на заре пробудившее пароход, очевидно, разогрело в боцмане воспоминания, и сейчас Бакута рассказывал одну из бесчисленных своих историй о том, как он, бывало, внушал страх жестоким капитанам и учил их хорошему тону.
— В Лондоне, — услыхал Головин, — я бывал несчетное количество раз. Не стану врать, в который это было раз. Прибыли мы в Лондон, отдали якоря, и, получив увольнение, я первый сошел на берег. Сел я в омнибус и покатил в город. Автомобили тогда были редкостью даже у англичан, а из порта ходили конные омнибусы. За пять пенсов можно было отлично устроиться на крыше — катись и оглядывай всех с птичьего полета! Сошел я на главной улице, выбрал достойное заведение, глотнул пару черного пива, потребовал еще кварту и призадумался. Что делать, чем заняться? Было только два часа дня, а надо сказать, что Лондон — скучнейший город. В воскресенье, когда все свободны и никто не работает, все театры и рестораны закрыты, а на улицах и в садах, как в церкви, поют псалмы. Никому не советую попадать в Лондон в воскресенье или в субботу вечером. Однажды, не зная английских обычаев, я остановился у одного театра. Вижу — громадные рекламы во всю стену. Купил дорогой билет в партер, сижу и жду, когда поднимется занавес. Но в театре не торопились. На сцену вышел аккуратный старичок во фраке и принялся что-то говорить. Я набрался терпения и слушаю. Жду: вот-вот он кончит, начнется представление, старичок снимет фрак и начнет показывать фокусы. Но прошло полчаса, час — старик все говорит и говорит, и машет рукой, и завывает, а один раз даже всплакнул. Оглядываюсь назад — и что же: женщины вынули платки и тоже плачут, плачут навзрыд!
«Мисс! — наклоняюсь я к соседке и, показывая ей руками, спрашиваю: — Когда начнется представление?» Она высморкалась, посмотрела на меня и сунула мне в руки книжку с крестом на переплете. Ничего не понимаю. Рычу от злости, но жду. Два часа говорил старичок, потом все разом поднялись, пропели псалом и разошлись. С тех пор я опасаюсь ходить в театры, даже если на афишах нарисованы блондинки. Самое верное дело — цирк. Но цирк открывается вечером. Как же убить время? Сидеть в портерной, бункероваться?
По правде говоря, я никогда не зашибал, как иные наши моряки, поэтому у меня всегда водилась копейка, и плавал я только на знаменитых судах. Был я всегда человек с разбором и следил за своей репутацией. Итак, покончив с пивом, я вышел на улицу, намереваясь взять курс на цирк, и вдруг, не знаю с чего, в голову мне пришла мысль повеселиться так, чтобы на всю жизнь осталось в памяти, да и другие чтоб знали. Прежде всего вам нужно знать, что капитан «Варяга», на котором я плавал тогда матросом первого класса, был свирепейший дьявол. Конечно, такого матроса, как Бакута, характер капитана не касался, но мне пришла в голову затея проучить грубияна и утереть ему нос. Задумано — сделано. Оглядываюсь по сторонам и полным ходом несусь в лучший магазин. Швейцар, хозяин и продавщицы — все сразу поняли, кто к ним пришел. Вира бумажник на прилавок: «Плиз, что у вас есть самого замечательного? Свистать всех наверх!» Скомандовал и сел в кресло.
Бакута показал, как он величественно откинулся в кресле, и продолжал:
— В одну секунду продавщицы — как полагается, все невиданные красавицы — снимают с меня сапоги, натягивают своими ручками разноцветные шелковые носочки, меряют ботиночки. А я сижу и только поеживаюсь. Через полчаса, когда я вышел из магазина, никто бы не узнал во мне Ивана Бакуты! Был на мне лучший фрак, какой только был в Лондоне, крахмальная манишка, на голове цилиндр, на руках белые лайковые перчатки, на ногах лакированные корочки. Приобрел я еще для смеху трость с серебряной собачьей мордой и свистнул фаэтон. На полных парах, дымя сигарой, мчусь в порт. Кучер у меня в зеленой ливрее, в цилиндре, с высоченным бичом, лошади первоклассные— королевский выезд! В чем другом, а в лошадях я понимаю толк... И вот таким манером я подкатываю к нашему судну, для важности медленно сползаю с подушек, нарочно медленно вынимаю бумажник, даю кучеру на чай так, чтобы помнил и знал, что такое русский моряк. Расплачиваюсь, а сам уже вижу, как вахтенный бежит в капитанскую каюту, Нахлобучиваю на самые глаза цилиндр и слышу, как выскочил капитан и кричит во всю глотку: «Боцман, парадный трап!» Загремел парадный трап. Я взмахиваю тросточкой и поднимаюсь на судно. Капитан бежит навстречу, отдает честь, подхватывает меня под локотки и ведет наверх.
«Ваше сиятельство, — суетится он и не знает, как величать меня, — как я счастлив... С кем имею честь?..»
Не говоря ни слова, поворачиваюсь и шагаю в кубрик.
Капитан забегает вперед, удерживает, показывает на салон.
«Не туда изволите. Разрешите представиться... Простите, не ждали, извините, милостивый государь!..»
Он мне руку, а я спиной, и все шагаю в кубрик.
«Куда вы? Пожалуйте в кают-компанию. Изволите ошибаться, ваше сиятельство!..»
Я — нуль внимания, стребаю в кубрик и — хлоп на свою койку.
Капитан обмер. Не теряя времени, я, будто мне жарко от всей этой одежды, швыряю цилиндр и скидываю фрак.
«Бакута!» — ревет капитан и... лишается чувств.
— Слыхал? — в восторге захохотал боцман, склоняясь над потрясенным Мурашевым. — Вот что откалывал Бакута в отчаянные свои года!
— Ну и травит же человек! — изумленно крикнул кто-то в толпе слушателей. — Как бог на скрипке!
— А как же капитан тебя не узнал? — спросил другой.
— Клянусь жизнью! — воскликнул кочегар Вишняков. — Повесьте меня на клотике, если я не слушал этой истории по крайней мере шестьсот раз. Во всех портах все старые моряки рассказывают ее. Слово в слово...
Бакута возмущенно поднял голову; он уже готов был обрушиться на дерзкого кочегара, но вдруг, одумавшись, сбросил с коленей шпагат и восторженно подхватил:
— Иначе и быть не может! Разумеется, на всех морях рассказывают эту историю. Теперь сами видите! — обведя матросов гордым взглядом, воскликнул он. — На всех морях знают Ивана Бакуту!
Теперь уже боцмана никто не мог бы остановить, и он тотчас начал бы новый рассказ, если бы внезапно кто-то не прошептал:
— Леонард Карлович идет!
Моментально наступила тишина.
По левому борту, направляясь к корме, заложив руки за спину и немного сгорбившись, приближался капитан парохода. Бакута замолчал, переменился в лице и с удивительным для его веса проворством вскочил с каната. Вытянувшись во весь рост и задрав голову, он, точно рапортуя, прокричал:
— Доброе утро, Леонард Карлович! Честь имею поздравить с погодой!
Потом, грозно насупив брови, повернулся к матросам и взревел:
— Что за шабаш?! Почему не на местах?! Что за порядки!
Капитан остановился перед Бакутой и с интересом взглянул ему в лицо.
— Тише, — спокойным жестом остановил он усердного боцмана, — ведь еще нет восьми часов.
Странное зрелище представляли собой застывший, как на параде, великан боцман и капитан. Со стороны нельзя было без улыбки смотреть на этих людей, когда они стояли рядом.
Сутулый, поразительно маленький человечек остановился перед великаном Бакутой. Склонив голову набок, он приложил руку к козырьку и поздоровался с командой. Потом разгладил ладонью пышные седые бакенбарды.
Издали капитана Кланга можно было принять за ребенка, наряженного в морскую форму. Но морщинистое лицо с выпуклыми серыми глазами и седина свидетельствовали о его преклонном возрасте. Никто не знал, сколько ему лет, хотя бывалые моряки с дальних времен помнили и знали его как испытанного старого капитана северных морей.
Кланг вынул из кармана золотистую жестяную коробку, протянул ее боцману.
Капитан не курил и всегда носил с собой монпансье.
— Премного благодарен, — склонился над коробкой польщенный Бакута и осторожно, точно булавку, выбрал круглый леденец.
По-прежнему не говоря ни слова, Кланг повернулся на каблуках и направился в сторону кают-компании.
Но следует рассказать, что за судно возвращалось с Камчатки и кто составлял его команду.
Небольшой пароход ледокольного типа «Звездочет», водоизмещением в пятьсот тонн, в начале июня, покинув Владивосток, плавал у берегов Камчатки, развозя грузы по становищам и зимовьям. Дряхлый «Звездочет» совершал свой последний рейс. По возвращении во Владивосток ему предстояло остаться на месте для портовой службы или, скорее всего, пойти на слом. Старая команда, прослышав о том, что после рейса капитан уходит в отставку, заранее покинула «Звездочет», и в рейс с готовностью пошла молодежь, радуясь возможности побывать на Камчатке.
Из стариков на «Звездочете» остался один боцман Бакута, последние пять лет плававший с капитаном Клангом.
Команда, собранная из новичков, старалась изо всех своих юношеских сил, и в результате «Звездочет» совершил рекордный по быстроте переход. В Петропавловске-на-Камчатке команде парохода устроили чествование. На торжественном заседании кто-то предложил переименовать судно. Моряки с радостью подхватили эту мысль и тут же быстро придумали новое, гордое имя: «Звезда Советов».
На следующий день матросы хотели замазать на носу парохода старое, стершееся название и написать новое, но Кланг запретил, ссылаясь на закон. Он ничего не имел против переименования, но на него необходимо было получить разрешение Наркомвода. Представитель Совторгфлота охотно пообещал исхлопотать согласие соответствующих организаций, и с этого дня команда стала называть свой пароход не иначе, как «Звезда Советов».
Теперь, познакомив читателя с кораблем и его командой, мы можем продолжать наш рассказ.
В это утро, в обычный час, на пароходе начались судовые работы.
Бакута привинтил шланг, матросы, увертываясь от пенистой струи, быстро и усердно принялись растирать палубу.
И без того чистая палуба, вымытая ночным дождем, приобрела парадный, розовый цвет. Андрею Мурашову боцман велел протереть олифой мостик, — это была легкая работа, к тому же рядом красили стойки, а когда матросы красят, часы проносятся быстро и весело в разговорах и шутках. Матрос Дружко, водя кистью, то и дело отступал с ведерком белил назад и, склонив голову на плечо, любовался своим мастерством.
На палубу в деревянных сандалиях выскочил освежиться кочегар Грунин. Вытирая кончиками нашейного платка разгоряченное, вымазанное угольной пылью лицо, он с завистью посмотрел на красившего стойки Дружко и, глотнув воздуху, крикнул:
— Послушайте, маэстро, вы где кончали академию?
Дружко с еще большим наслаждением нанес на стойку мазок и, не удостаивая кочегара даже поворотом головы, ответил с непринужденной любезностью:
— Конечно, в Италии.
И, грациозно держа кисть кончиками пальцев, он, кокетливо вытянув губы, добавил:
— Знаток, несомненно, определит это сразу, по стилю. Но нельзя быть требовательным к кочегару...
К удовольствию матросов, растерявшийся кочегар, потоптавшись на месте, счел за благо скрыться.
В кают-компании в это время Леонард Карлович Кланг, переодевшись в летний китель, ходил вокруг стола, постукивая высокими голландскими башмаками. С давних лет в спокойные, свободные часы Леонард Карлович любил надевать эту легкую деревянную обувь, заменявшую ему домашние туфли и, как многие подозревали, приятную ему тем, что она делала его заметно выше ростом.
— Позвольте и мне в свою очередь, — сказал Головин капитану, — поздравить вас с отличной погодой.
— Награда за последний рейс, — благодушно улыбнулся Кланг. — Надеюсь, я это заслужил за сорок лет... Ведь это мое последнее плавание.
— О нет, как можно, — из учтивости запротестовал штурман, — еще во Владивостоке я слыхал, что вас переводят на юг...
— Прогуливаться с курортниками от Сочи до Гагр! — с усмешкой перебил Кланг. — Нет, дорогой штурман, мне просто хотят подарить пенсионную книжку. Но, признаться, я не представляю себе, как Леонард Кланг станет стричь купоны...
Неприятный для обоих разговор весьма кстати прервала уборщица, явившаяся накрывать на стол.
В полдень Головин сменил на вахте второго штурмана Кремнева. В два часа дня подул свежий ветер, еще через час небо заволокло тучами и начался дождь. В наступивших сумерках по морю забегали зловещие барашки, а к ночи пароход, замедлив ход, лег в дрейф. На опустевшей палубе чуть светился тусклый фонарь. Пенистые волны ударялись о борта.
В кубриках в этот вечер долго не ложились спать, вспоминая минувший солнечный день.
Помрачневший Бакута, неодобрительно прислушиваясь к доносившемуся из-за переборки смеху матросов, поучал Андрея Мурашева:
— Много смеялись сегодня ребята, обрадовались неизвестно чему. А теперь море даст себя знать... Как бы нам не отправиться к морскому штурману. Ступай, пока есть время, ложись спать... Чую, сегодня не обойтись без аврала...
С тяжелым предчувствием ушел Андрей из тесной каюты боцмана. Но, вернувшись в кубрик, он тотчас забыл мрачные предсказания и повеселел. Мгновенно он забыл про шторм и качку, так тепло и уютно было в шумном матросском кубрике. Дружко весело рассказывал, как в одном английском порту продают часы на килограмм, и так как никто не верил ему, он клялся, что лично купил пятьсот граммов часов и раздарил знакомым девицам в Одессе. За столом кочегар Золотов сосредоточенно записывал в толстую тетрадь песню, слова которой диктовал ему матрос Григоренко, лежавший на койке и точно читавший их по складам.
«Ты голову склонила ко мне на грудь, — скандировал Григоренко, — ...и тихо прошептала...»
— Повтори, — буркнул кочегар.
— Послушайте, сэр, — вскакивая с койки, неожиданно заявил Григоренко, — вы что-то мне обещали, если я дам вам списать.
— Сначала кончим, — нетерпеливо огрызнулся кочегар, — потом получишь. Ну, как дальше? Что она тихо прошептала?
— Она умолкла навеки, — откидываясь на койку, отрезал матрос. — Пока не выложите на стол, она будет молчать, как рыба.
— Отдам, — взмолился кочегар. — Зачем время терять? Как дальше?
Но Григоренко был непоколебим. Золотов, тяжело вздохнув, отправился в свой кубрик и принес вырезанный из моржовой кости мундштук. Григоренко спрятал мундштук в карман и снова улегся на койке.
— Пиши, — сказал он важно. — «И тихо прошептала: печаль забудь...»
Григоренко не успел закончить фразу. Судно резко накренилось, чернильница покатилась по столу, заливая тетрадь кочегара, все мигом вскочили на ноги и прислушались. Пронзительный, тревожный, заливчатый свисток раздался с мостика.
— Все наверх!
Дальнейшие события развернулись с такой стремительной быстротой, что лучше всего, вместо описания яростного шторма и аврала, мы коротко по вахтенному журналу передадим, что случилось на пароходе после того, как прозвучал свисток боцмана.
К двадцати двум часам ветер достиг двенадцати баллов. Это был тайфун.
В полночь в трюме отскочил цемент и сквозь пробоину хлынула вода.
Когда забрезжило утро, небо еще ниже спустилось над морем, и маленький пароход, взлетая ввысь, точно врезался в рыхлые, рваные тучи.
С палубы уже давно снесло все грузы. Во всех проходах клокотала вода, а наверху, на разбитом мостике, нахохлившись, в тяжелой шубе с высоким боярским воротником стоял Леонард Карлович.
В трюме, по колени в воде, матросы лихорадочно заделывали пробоины. Другие ведрами черпали воду. В кочегарке, куда спустился Головин по приказанию капитана, уже были потушены топки. Мутная, грязная вода с шипением пенилась под ногами снующих людей.
Бакута и Андрей возились у помпы. Андрей был бледен и выглядел изможденным. Это были его первый рейс и первый шторм.
Весной он нанялся на «Звездочет» матросом второго класса. Как он был счастлив, получив в конторе пароходства мореходную книжку! С детских лет, потом в фабзавуче судостроительного завода он мечтал стать моряком. После работы он отправлялся в порт и не уходил от причалов до поздней ночи. Он знал все суда, мощность их машин и водоизмещение. Даже ночью по силуэтам труб и мачт он узнавал любой пароход.
И вот мечты его сбылись. Он — моряк. Со старым, разбитым, перевязанным веревками сундуком он явился на судно, держа под мышкой потрепанную тужурку. Позади него испуганно поднималась по трапу плачущая тетка — единственный близкий ему человек.
Поднявшись на палубу, вне себя от смущения, он поставил сундук, не зная, куда идти.
Нежный, еще совсем ребяческий румянец, покрывавший лицо Андрея, мягкие белокурые волосы, робкие серые глаза и вся его хрупкая фигура делали его похожим на девушку. Таким он пришел на судно, и в первые дни плавания матросы, подшучивая над ним, не давали ему прохода.
Но вскоре они узнали, что Андрей — сын партизана, замученного японцами, что вместе с отцом погибла его мать, и шутки прекратились.
Мягкость Андрея и его работоспособность завоевали симпатии моряков; что же касается Бакуты, то он заявил, что «из этого мальчика выйдет соленый моряк».
Рейс на Камчатку прошел при благоприятной погоде, и Андрей теперь впервые переживал ненастье. Лицо его пожелтело, осунулось, побледнели губы, на лбу слиплись волосы; он крепился, но все видели, с каким трудом он передвигался по палубе, как угнетала и мучила его морская болезнь. Бакута не отпускал его от себя. Боцман считал, что новичку необходимо как можно больше быть на воздухе и работать не покладая рук, чтобы забыть о болезни. Он делал вид, что не замечает состояния своего любимца, а тот в свою очередь работал изо всех сил, стараясь ничем не выдать своих страданий.
Согнувшись и припадая к палубе, Головин пробрался на мостик. Леонард Карлович стоял, заложив руки за спину, и бинокль блестел на его мокрой груди. Он вытянул вперед голову и заложил руки за спину. За левой его щекой двигался шарик конфеты.
— Ступайте к радисту, — промолвил Кланг, языком перекладывая конфету за правую щеку, — у этого молодца, кажется, полная авария.
В радиорубке был хаос. Разбитая, расщепленная дверь лежала на пороге, а за ней валялись осколки ламп и обрывки проводов. Убитый горем радист на коленях ползал по лужам, собирая свое имущество. Не смея поднять глаз на вошедшего штурмана, он еле слышно проворчал:
— Хотел бы я видеть кого-либо другого на моем месте...
— Восстановить невозможно? — спросил Головин. — Что вы успели передать?
— Пять раз я восстанавливал... Антенну разрывает, как нитку... Три раза принимался работать, но... видите сами...
Штурману не пришлось докладывать капитану о положении дел на судне. Леонард Карлович, лишь только Головин стал с ним рядом, порывисто обернулся и проворчал:
— Случилось самое худшее, чего можно было ожидать. Размагнитились компасы. Но они все равно мало помогли бы нам, — словно обнадеживая штурмана, добавил он.
Три дня носился пароход в неистовом урагане. Все попытки радиста наладить передачу кончались ничем, и едва лишь, чудом наладив аппарат, он брался за ключ, как ветер срывал антенну. К концу четвертого дня Леонард Карлович отдал Головину последнее распоряжение:
— Приготовить шлюпки. Когда закончите, явитесь ко мне в каюту. Не более чем через полчаса судно пойдет ко дну.
У шлюпбалок штурман столкнулся с Бакутой.
— Готово. Все в порядке, — прокричал боцман, — можете докладывать!
Головин отправился в каюту капитана. В узкой темной каюте под креслом белели деревянные голландские башмаки. По полу перекатывался кокосовый орех, в давние времена вывезенный капитаном из тропиков. Кланг сидел за столом и аккуратно делал записи в вахтенном журнале.
В каюту одновременно с Головиным вошел радист.
— Рация окончательно выбыла из строя, — доложил он.
— Знаю, — кивнул капитан. — Кстати, я надеюсь, давая сигналы, вы называли судно его старым именем «Звездочет»?
— Нет, — испуганно признался радист, — «Звезда Советов»...
— Но ведь мы, — поморщившись, но не меняя тона, сказал капитан, — мы числимся «Звездочетом». Никто, вероятно, не знает о переименовании...
— Простите... Я думал...
— Ступайте... Марш на палубу! — усталым голосом промолвил Кланг. — Я не имею к вам никаких претензий.
— Итак, — поднимаясь из-за стола, сказал капитан, — мы сейчас же должны покинуть судно. Люди расписаны? Знают свои места? Отлично. Вы садитесь в первую шлюпку и командуете ею. Не возражать! Так я приказываю. Отправляйтесь!
Головин повернулся, чтобы уйти, но капитан схватил его за руку.
— Погодите... Попрощаемся. — Приподнявшись на носки, Леонард Карлович притянул к себе голову штурмана и торопливо поцеловал его в висок. — Возьмите, пожалуйста. — Капитан снял с шеи бинокль и закрутил ремень от него на руке штурмана.
В первой шлюпке вместе с Головиным и Бакутой разместилось еще девять человек. Шлюпку высоко подняло на гребне волны, и Головин увидел, как с правого борта отплыла вторая шлюпка. Ему показалось, что капитана в ней нет. Но разве можно было в вечерней мгле разглядеть маленькую фигуру Кланга?
Шлюпки покинули пароход как нельзя более своевременно. Судно резко накренилось. И вдруг Головину померещилось, что кто-то пробежал вдоль борта. В следующую секунду штурман, задрожав всем телом, увидел у радиорубки Кланга.
— Гребите к судну! — вне себя крикнул он Бакуте. — Капитан остался!
— Не сметь! — донесся издалека голос Кланга. — Я приказываю не подходить!
Каждую секунду шлюпка могла опрокинуться, но Бакута повернул руль, и все встали, цепляясь друг за друга. Все видели, как капитан, взобравшись на крышу радиорубки, схватился за мачту. В руках его мелькнул канат. Захлестнув канат вокруг мачты, он привязал себя под руки, взмахнул фуражкой и прокричал:
— Прощайте, друзья!..
— Вперед! — крикнул Головин и, не задумываясь, рванулся с места, чтобы броситься в воду.
Но в этот момент «Звезда Советов», тяжело покачнувшись, скрылась под водой. Бакута крепко держал потрясенного Головина.
Гибель парохода произошла 27 октября в 17 часов 40 минут. В осенних сумерках, которые в то ненастное время года ничем не отличались от ночи, скрылась из виду вторая шлюпка. Она пропала во мгле, унесенная яростным ураганом, и в завываниях ветра никто не услышал прощальных криков.
С поникшими головами сидели моряки в шлюпке Головина. Волны швыряли шлюпку из стороны в сторону, и только воздушные ящики удерживали ее на поверхности беснующегося моря. Гонимые стремительным ураганом, одиннадцать человек мчались неизвестно куда. Несколько раз шлюпку едва не перевернуло вверх килем, но, проваливаясь под воду, захлебываясь, задыхаясь, оцепеневшие люди продолжали сидеть, вцепившись в борта шлюпки.
В шлюпке, кроме Головина и Бакуты, были Андрей Мурашев, Нина Самарина, кочегары Грушин, Золотов, Морозов и Иванов, матрос Дружко, матрос ленинградец Вишняков и механик Данилин.
Гибель маленького корабля и скитания моряков — только начало нашей истории, и потому мы лишь коротко расскажем о том, что произошло в последующие дни после аварии парохода.
На рассвете, когда немного рассеялась ночная мгла, совсем близко, на расстоянии километра, моряки увидели темное расплывчатое пятно. В дымящихся клубах разносимого ветром тумана, тяжело раскачиваясь, двигался силуэт корабля. На мгновение чуть заметно мигнул красный сигнал, и тотчас пароход скрылся из виду. Тихий протяжный гудок послышался через минуту и больше не повторился.
На третьи сутки ветер упал, зловещее серое солнце едва освещало затихающее море, и тогда обессиленные, оцепеневшие люди с особенной силой почувствовали голод. Нина раскупорила консервы аварийного запаса и распределила пищу на порции. Но пресной воды в шлюпке не оказалось, и двое суток, пока не пошел дождь, матросы мучились от жгучей жажды. Дождь был для них спасением. Жадно подставив ладони, они ловили холодные капли. Нина тем временем разостлала на дне шлюпки брезент и вскоре собрала целое ведро воды.
Слабый ветер гнал шлюпку на восток. Когда спасительный дождь прекратился, Нина свернула брезент и, вытащив ножницы, принялась, к всеобщему изумлению, разрезать его на куски.
— Отставить! — взревел боцман, хватая ее за локоть. — Не сметь портить добро!
Но девушка нисколько не испугалась крика Бакуты. Легким движением она отстранила его руку и сказала:
— Парус! Разве вы против?
Боцман, выпучив глаза и подняв плечи, остался сидеть с открытым ртом.
— Откуда ты такая взялась? — наконец произнес он, словно Нина только сейчас явилась перед ним из глубины моря. — Как это ты узнала, что у меня задумано в голове? Ведь это же моя мысль — поставить парус!
Под парусом, сооруженным из кусков брезента и двух весел, шлюпка быстро заскользила к прояснившемуся небу востока.
Как ни странно, но именно Нина, казалось, легче всех переносила лишения и голод. Моряки по временам забывали, что с ними девушка. Тихая, неприметная, она незаметно помогала всем, и когда у изможденных товарищей опускались руки, она подхватывала весла или вычерпывала ведром воду; силы не оставляли ее, хотя она ела меньше всех и даже припрятывала для больных свой скудный дневной паек. Еще со времени ухода «Звездочета» из Владивостока все привыкли к тому, что эта маленькая, крепкая дочь амурского рыбака была молчалива и избегала разговоров. Она была неизменно спокойна, никогда не оставалась без работы и даже ночью, скрываясь в своей маленькой каюте, чинила матросскую робу. Закутанная в платок, опустив голову, пряча глаза, она бесшумно сновала по судну, и только один раз матросы и кочегары «Звездочета» увидели и навсегда запомнили ее глаза. Это было у берегов Камчатки, в веселый солнечный день, когда все свободные от вахты матросы и кочегары, собравшись на палубе, пели и балагурили. Нина торопливо проходила с ведрами по правому борту.
Силач кочегар Василий Ковтун, шутник и затейник, стал поперек ее пути, расставил руки и предложил:
— Спой с нами, куда спешишь!
— Не могу, — тихо ответила Нина, — я работаю...
— Обойдется, — обхватив девушку, засмеялся кочегар, — сейчас мы с тобой спляшем.
— Нет, — спокойно возразила Нина, — я говорю, мне надо работать. Пусти.
— Ни за что! — воскликнул кочегар. — Плясать так плясать!
Нина ничего не ответила, осторожно поставила ведра и так же тихо попросила:
— Пропусти.
— Не пропущу. И не думай!
— Пропустишь, — не меняя тона, повторила Нина.
Кочегар еще крепче схватил девушку. И вдруг — никто не заметил, как это произошло, — Нина вырвалась из рук кочегара. Косынка сползла с ее головы, длинные каштановые волосы рассыпались по плечам. Она глубоко дышала, круглое ее лицо оставалось невозмутимым, но огромные глаза горели такой решимостью, что все наблюдавшие эту сцену отступили назад.
Неподвижные сверкающие глаза смотрели на балагура в упор, и кочегар оторопело попятился назад.
С тех пор никто не решался приставать к Нине с любезностями или насмешками.
Потом узнали о ней, что с детских лет она осталась без матери и, будучи единственным ребенком, с девяти лет рыбачила с отцом. Ей было шестнадцать, когда умер отец. Тогда она поступила на пароход уборщицей. И с той поры, вот уже четыре года, работала на судах дальнего плавания.
Не все оказались столь выносливыми, как Нина. Нервное потрясение при аварии судна и ледяная стужа погубили шесть человек. Спустя восемь дней после гибели «Звездочета» скончались механик Данилин, Золотов, Грунин, Иванов, Морозов и Дружко. Никакие заботы не могли их спасти, и напрасно Нина, по приказанию Головина, выдавала больным двойной паек.
Отвергая пищу, они метались в горячке на дне шлюпки. Еще через четыре дня умер матрос Вишняков.
Накануне пронесся короткий дождь, и лежавший у кормы Вишняков неожиданно подполз к Мурашеву. Как ни в чем не бывало, точно стряхнув мучительный жар, матрос сел рядом с Андреем и внезапно попросил:
— Накинь на меня твой бушлат. Я немного продрог. Что со мной было?
Он задумчиво сидел всю ночь, обхватив руками голову, и все были уверены, что он поправился. Утром Нина, разделив консервы и соленые от морской воды сухари, к удивлению друзей, раскупорила еще одну банку, в которой оказались яблоки.
— Ешьте! — со смущенной улыбкой сказала она товарищам. — Сегодня праздник.
— Совершенно верно, — подхватил Бакута. — Седьмое ноября. Я еще вчера, когда делал зарубку, хотел поздравить.
Боцман каждую ночь ножом отмечал на левом борту шлюпки прошедший день. Это был его календарь.
Моряки встали и торжественно прокричали «ура». Крепко держась за руки, они запели гимн. Слабыми голосами пели они, и вдруг низкий бас Бакуты оборвался. Боцман отвернулся от друзей.
— Пропал мой голос, — тихо промолвил он.
Праздничный день приподнял настроение друзей, и боцман до заката солнца рассказывал, как в прежние времена он поражал всех своим несравненным басом. В воспоминаниях не замедлила появиться молодая, сказочно богатая англичанка. Однажды, как уверял боцман, на стоянке в Ливерпуле молодая миллиардерша услыхала его пение и, от восхищения потеряв рассудок, гналась за ним до Ревеля. Миллионы, брошенные к ногам певца, не помогли — каменный Бакута надменно отверг богатство и слезы красавицы.
На исходе тихой, безветренной ночи заснувшего было Головина разбудил прерывистый шепот. Открыв глаза, он с трудом разглядел в темноте возбужденного Вишнякова. Матрос, согнувшись, стоял на коленях и изо всех сил тряс онемевшую Нину. В каком-то неистовом припадке толкал он ее.
— Нина! Нина! Нина, гляди! Нева... — дрожащим голосом твердил он, указывая вдаль. — Нина, почему мы плывем по Неве? Смотри, сколько огней!.. Иллюминация!.. Да гляди же, Петропавловская крепость! Красные, синие, зеленые огни!..
Содрогаясь от радости, протянув руки, он плачущим шепотом повторял:
— Нева, Нева! Мосты!.. А народу, народу! Сколько народу гуляет по набережной!.. Флаги!.. Нина, скажи мне, скажи же: как это мы попали на Неву? И к празднику, к самому празднику поспели!
И вдруг, резко отбросив Нину, Вишняков вскочил на ноги.
— Мост! — вне себя закричал он. — Боцман, лево руля! Ребята, мост! Мост! Быки! Расшибемся! Куда вы, ребята? — в ужасе завопил Вишняков. — Быки, быки!..
И он бросился за борт. Не успел Головин опомниться, как Нина схватила Вишнякова за ворот рубахи. Через минуту они втащили его назад в лодку. Он всхлипывал и тихо про себя бормотал.
На рассвете он умер.
В шлюпке осталось четверо.
И еще девять суток, не встречая пароходов, плыла шлюпка в океане. На двадцать первый день четверо моряков плыли уже под палящим солнцем тропиков. По единодушному заключению Головина и Бакуты, шлюпка очутилась в центре Тихого океана, и теперь в любую минуту можно было ожидать спасения. Штурман и боцман твердо надеялись встретить один из многочисленных пароходов, совершающих рейсы из Америки в Японию и Китай. К этому времени подошли к концу все запасы продовольствия, а от недавно прошедшего ливня у моряков сохранилось лишь полведра пресной воды. Нина печально распределила остаток сухарей. Пряча в карман последний паек, Бакута обратился к товарищам с удивительной речью. Пораженные, слушали его Головин, Андрей и Нина.
Бакута положил свои огромные руки на колени и, устремив на Головина тоскующий взгляд, спросил:
— Скажите, Александр Павлович: как я выгляжу? Сделайте одолжение. Мне это очень нужно знать.
— Отлично, — недоумевая, ответил штурман. — Я нахожу, что вы выглядите лучше всех.
— Я так и думал, — печально кивнул боцман. На мгновение едва заметное самодовольство промелькнуло в его глазах.
— К чему вы это спрашиваете? — осторожно осведомился Головин.
— Я сейчас все расскажу, — чуть слышно прошептал Бакута, — но слушайте меня внимательно, потому что я сию же минуту должен получить ответ.
Боцман задумчиво потер ладонями колени и, вскинув голову, гордо заявил:
— Хотелось бы мне знать — кто представляет себе, что способен съесть в один прием боцман Иван Бакута, моряк советского торгового флота?
— О-о-о, — откликнулся Мурашев, — кто же не помнит, как вы на «Звезде»...
— Боцман Иван Бакута, — величественно остановил Андрея боцман, — это человек, который играючи съедает буханку хлеба, котел борща или такую миску щей, в какой можно свободно искупать годовалого ребенка.
После этого неожиданного вступления боцман, несколько оживившись, продолжал:
— Однажды, — хотите верьте, хотите нет — в тысяча девятьсот восьмом году в Гамбурге я навел ужас на весь Сан-Пауль, когда на пари выпил бочонок пива и закусил всем, что было в буфете. Впридачу я мог еще слопать хозяйку биргалки. Таков был Иван Бакута. Надо вам сказать, что немец берет кружку пива, сосиски, сигаретку и сидит королем целый вечер. Но разве это дело для русского моряка? И совершенно понятно, что, когда ко мне подошла медхен и поставила на стол одну кружку пива, три сосиски и кружок хлебца, я, конечно, не стерпел издевательств. Я хлопнул бумажником по столу и загремел: «Милостивые государи, если к вам пришел честный русский моряк, то он не потерпит насмешки и не позволит морить себя голодом». Все сидевшие в биргалке поднялись из-за стола. Один из немцев с почтением подходит ко мне и протягивает руку. «Хотите пари?» — предлагает он...
— Боцман, вы что-то хотели спросить у меня, — вставил штурман, воспользовавшись моментом, когда Бакута, проверяя действие своего рассказа, повернулся к Андрею.
— Совершенно верно, — спохватился боцман, — вы уже, я думаю, слыхали, как я выиграл пари и что я съел в буфете этой поганой биргалки. Уверяю вас, теперь мы с этим запасом могли бы плавать еще суток десять.
Простодушный Андрей в восхищении пододвинулся к боцману, но Головин жестом приказал ему не отвлекать Бакуту.
— И вот, — заключил боцман, — для такого человека, как я, это не житье. Я не навожу паники. Я надеюсь, что продержусь не меньше вас, однако я хочу просить у вас, Александр Павлович, честного слова на тот случай, если я раньше всех отдам концы...
— Что с вами? — воскликнул Головин. — Я не узнаю вас, Бакута.
— ...если я отдам концы, — покачивая головой, повторил боцман. — Но... но, Александр Павлович, хотя вы и молодой человек, но я вас считаю настоящим моряком. Александр Павлович, я вам верю, как себе... И вы мне должны дать честное слово.
— В чем? — решительно потребовал штурман. — Говорите же наконец.
Неожиданно Бакута по-ребячьи заморгал глазами и вдруг взмолился;
— Дайте честное слово. Скажите, что вы, товарищи, не съедите меня, когда я...
— Боцман! Вы с ума сошли! — гневно прикрикнул на него Головин. — Да как вы смеете...
— Нет, нет... — засуетился на месте Бакута. — Не обижайтесь, дайте мне досказать. Я самый большой из вас. Мало ли чего на море не бывает! Я не боюсь за себя. Если я не выдержу и сыграю за борт, мне не страшно. Я боюсь за вас. Когда вы спасетесь... Вы, молодые советские моряки...
— Молчать! — окончательно вышел из себя возмущенный Головин. — Это подлость так думать.
— Подлость! Подлейшая подлость! — обрадованно подхватил Бакута. — Я этого и не думал про вас. Но море... Не обижайтесь, прошу прощения!.. Я просто потерял соображение.
В течение дня Головин не разговаривал с боцманом.
В безветренном, ослепительно синем океане, под горячим небом вяло опустился парус, и в тишине, изнывая от жажды, моряки лежали на дне шлюпки, пряча головы от солнца.
Над неподвижной водой проносились стаи легких серебристых летучих рыб. Сверкая на солнце, они, высоко взлетая, описывали дуги и неслышно исчезали, словно растаяв в прозрачном воздухе.
Защитившись парусом от опасных тропических лучей, Головин беспрерывно глядел в бинокль. И вдруг ему начинало казаться, что именно сейчас, через минуту, через секунду на горизонте прорежется бледно-голубая полоска земли или появится дым парохода. Бакута, следя за штурманом, убеждал Андрея:
— А мне не нужно бинокля. Я и за пятьдесят миль почую, если где пойдет судно. Бинокль ничего не поможет, и я, не глядя, скажу «земля», и вы все увидите берег или остров.
— Как же так? — искренне изумлялся Андрей. — Как это вы узнаете?
Боцман, испытывая величайшее удовлетворение от подобных вопросов, разъяснял свои чудесные свойства скромно и коротко:
— Надо быть Бакутой...
Ночью моряков разбудило удивительное происшествие. О шлюпку дважды ударилось что-то твердое. Проснувшись от толчков, друзья сначала подумали, что они попали на мель. Опустив весла, они сразу же убедились, что под лодкой прежняя глубина. На рассвете удар повторился снова.
В полдень опять раздался удар слева, и Бакута, перегнувшись за борт, в следующую секунду с радостным криком кинулся в воду.
Покинув шлюпку, боцман быстро поплыл по океану, точно кого-то догоняя. Откуда только взялись силы у истощенного старика! Он плыл, широко разбрасывая длинные руки, и внезапно нырнул.
Не менее минуты он находился под водой. Друзья уже стали беспокоиться. Андрей, ожидая разрешения штурмана, стоял, готовясь немедленно броситься за Бакутой, но тот как раз в этот момент вынырнул из глубины и, торжествующе отфыркиваясь, закричал:
— Ура! Гребите ко мне. Бросай конец!
Волнение и всплески над тем местом, куда второй раз нырнул боцман, показывали, что под водой происходит какая-то борьба. С канатом в руках Андрей прыгнул за борт, и вот наконец боцман выплыл у самой шлюпки с темно-зеленой черепахой.
С необычайной ловкостью Бакута обкрутил канатом непокорные скользкие черепашьи лапы. Однако силы уже оставили боцмана, и он, задыхаясь, с невероятными усилиями взобрался на корму. С трудом изможденные моряки втащили в шлюпку черепаху, которая весила не менее тридцати килограммов.
— На спину! Переворачивайте ее на спину!— командовал боцман. — Теперь у нас мяса хватит на целый век.
Отдышавшись, счастливый Бакута немедленно вскрыл панцырь черепахи.
— Не иначе как близко берег, — к всеобщей радости убежденно заявил боцман. — Они далеко не уплывают. Или, может быть, шторм ее загнал? Но... что бы там ни было, теперь мы наедимся, как кабаны.
Раздумывать не приходилось. Голод вынуждал есть мясо сырым. Боцман отрезал четыре куска и хотел было приступить к еде, как вдруг Головин, что-то вспомнив, остановил его.
— Боцман, — обрадованно приказал он, впервые после вчерашнего разговора, обращаясь к Бакуте, — настрогайте с банки[34] щепок. Как можно больше щепок!
— Есть настрогать щепок! — отозвался Бакута, не смея спрашивать, к чему это понадобилось Головину.
Штурман вывернул из капитанского бинокля большое стекло, и тогда его намерения стали понятны.
В ведре Нина сложила сухие, пропитанные масляной краской щепки, и через десять минут посреди шлюпки горел зажженный стеклом костер, а еще через полчаса моряки ели превосходное жареное мясо.
— Спасены! — беспрестанно твердил Бакута, на деле доказывая товарищам размеры своего аппетита. — Не так-то легко загибаются советские моряки!
Воспользовавшись благоприятным случаем, боцман не мог удержаться, чтобы не рассказать Андрею множество историй про черепах.
— Хотите знать, — отрывая зубами сочный кусок мяса, говорил он, — иной раз мне встречались такие чудища, перед которыми эта черепаха покажется не больше, чем блюдечко для варенья.
Не откладывая дела в долгий ящик, боцман тут же рассказал о том, как однажды у берегов Мексики он поймал черепаху величиной с шестивесельную шлюпку, и как пароход тащил ее на буксире до Одессы, и как затем он через весь город тащил ее на канате. Городской театр опустел, вся публика выбежала на улицы. Остановились трамваи, а растерянные городовые, боясь подступиться к невиданному чудовищу, вызвали пожарную команду. Но к тому времени боцман благополучно дотащил свою черепаху на Приморскую улицу, где он квартировал во время стоянок парохода. На счастье, в доме нашелся подходящий сарай, и черепаху удалось скрыть от глаз любопытных. Но слух о диковинке разнесся по всей Одессе.
— В газетах писали, — невозмутимо рассказывал Бакута. — Одним словом, наделала шуму моя находка. Из Санкт-Петербурга приехал знаменитый профессор и хотел ее купить у меня. Но я ему сказал, что она мне самому нужна... для смеху. Профессор неделю прожил в Одессе, с утра приходил на двор и прямо убивался у сарая. Он мне давал... десять тысяч, но я сказал, что капиталом не интересуюсь, и он, безутешный, уехал.
— Что же с ней сделали, с черепахой? — запинаясь, спросил Андрей. Он всегда не задумываясь верил боцману, но на сей раз чувствовал что-то неладное.
— Подарил хозяйке, — скромно закончил Бакута. — Все равно, думаю, подохнет животное, зачем его мучить! Я прикончил черепаху, распилил панцырь, и хозяйка получила дивное корыто. С тех пор прошло двадцать пять лет, но если хозяйка жива, она и по сей день стирает в нем белье. Такое корыто будет служить тысячу лет.
Ночью друзья спали крепко, как никогда. Не спал один Головин. Он нес вахту и, глядя на звезды, ожидал первого признака рассвета.
Раскинув ноги и руки, громко храпел Бакута. Временами он поворачивался с боку на бок, открывал глаза, приподнимался, осматривался вокруг, потом опять с ворчанием укладывался и через секунду засыпал.
Нина, свернувшись клубком, была похожа на ребенка, и рядом с ней, подложив под щеку кулак, спал Андрей. Молодой матрос часто стонал во сне, и, слыша его жалобные вскрики, штурман вспоминал погибших товарищей и Леонарда Карловича Кланга.
Под звездами тропической ночи медленно двигалась шлюпка. За кормой вспыхивали фосфорические огни. Опять застонал Андрей, боцман грузно перевернулся и глухо пробурчал: «Отставить». Головин лежал на корме, рассматривая созвездие Южного Креста и спустившуюся к самому горизонту Полярную звезду, которая недавно так высоко мерцала на ночном небе Камчатки. Тихие всплески перебили его мысль. Через минуту всплески послышались уже совсем близко, у самого борта. Решив подняться, Головин схватился за борт шлюпки и вдруг нащупал жилистую человеческую руку. Он застыл, оборвав дыхание. Не веря себе, он хотел разбудить друзей, но в этот миг человеческая ладонь легко сжала кисть его руки.
В первую секунду штурман подумал, что все происходящее — галлюцинация, возникшая в результате голода и жажды.
Но вот мокрые пальцы разжались и выпустили его руку. Штурман резко обернулся. За шлюпкой темнела спокойная вода. Яркие, светящиеся фосфорические огни искрились под кормой. Сияющее изумрудное пятно, вспыхивая и угасая, медленно опускалось в черную глубину.
И вдруг уже впереди послышался всплеск, и в глубокой темноте за парусом промелькнул человеческий силуэт. Откинувшись назад, Головин ясно услыхал, как кто-то взобрался в шлюпку и, чуть слышно отфыркиваясь, сел возле спавшего Мурашева.
В безлунной тропической ночи нельзя было ничего увидеть, но человеческий силуэт смутно вырисовывался на фоне неба, закрывая собой часть звезд.
— Кто на борту? — громко спросил Головин, и в ту же минуту проснулся Андрей.
— Что за человек? — вскинув руки, воскликнул он. — Боцман, штурман, кто это?
От голоса Мурашева проснулась Нина. Она также застыла в изумлении, а штурман тем временем будил боцмана. Но не так-то легко было растормошить Бакуту!
Загадочный человек, появившийся из глубины океана, продолжал неподвижно сидеть на носу шлюпки.
— Кто на борту? — повторил свой вопрос Головин. — Мурашев, разбудите боцмана, — приказал он и опять обратился к силуэту: — Отвечайте, я жду.
Но человек молчал.
Тряся изо всех сил за плечо боцмана, Мурашев наконец разбудил его.
— На вахту? — зевнул боцман, расправляя плечи, и сразу притих. — Кто это? — встрепенувшись, спросил он, глядя на незнакомца.
Не получив ответа, Бакута вскочил и схватил неизвестного за руку. По-видимому, боцман сделал это достаточно энергично, так как тот жалобно вскрикнул и торопливо залепетал:
— Огайо!.. Огайо!..
— Японец, — выпалил Бакута. — Я их, закрыв глаза, узнаю. «Огайо» — это на их языке «здравствуйте».
Быстро светало. В фиолетовом воздухе, краснеющем от еще скрытого за океаном солнца, моряки уже четко видели своего странного гостя. Это был низкорослый костлявый японец с тонкими искривленными ногами. Повязка из синей материи обтягивала его бедра. Маленькими ладонями сухощавых рук он беспрестанно растирал свою мокрую грудь. Он сидел, точно во сне, закрыв глаза, и только движения его рук указывали на то, что он бодрствовал. Через несколько минут, когда взошло солнце, японец перестал растирать грудь и открыл глаза. И мигом преобразилось его лицо. Сверкающие черные прищуренные глаза скользнули по сидящим в шлюпке. Маленькое лицо сморщилось, и вдруг японец улыбнулся.
— По моему соображению, — сказал боцман, — этот человек, как и мы, спасается с аварийного судна. Кушай, — указал он ночному гостю на черепаху. — Мало-мало кушай — ваша любит черепаху...
Японец отказался, и когда боцман обиженно спрятал мясо, он встал и, к удивлению Головина, принялся убирать парус.
— К чему это он? — спросил Бакута, очевидно ожидая приказаний штурмана.
— Не мешайте, — внимательно следя за движениями японца, сказал Головин. — Посмотрим, что будет дальше.
Ловко и аккуратно свернув парус и сложив его под банкой, японец взялся за весла, знаком приглашая друзей сделать то же самое. Когда моряки подняли весла, японец перебежал на корму, сел у руля и повернул шлюпку.
Не возражая ему, друзья гребли, ожидая, что в конце концов он разъяснит свое поведение. Но не прошло и часа после восхода солнца, как на юге показалась синяя полоса земли. Очень скоро шлюпка пристала к скалистому берегу.
— Хелло! — раздалось за спиной Головина.
Моряки, вытаскивавшие шлюпку на берег, не заметили, как к ним подошли двое людей. Один из пришедших, обратившийся к морякам, был высокий, худощавый белокурый европеец с длинным, бледным лицом. В стороне от всех остановился пожилой тучный японец в белом тропическом костюме. В то время как европеец пожимал прибывшим руки, японец раскланивался, не двигаясь с места, и его равнодушное лицо ничего не выражало.
— Поздравляю вас, — сказал по-английски европеец. — Судя по всему, вы испытали немало лишений. Извините, я не осведомился — говорите ли вы по-английски?— спросил он Бакуту.
— Литль, — с готовностью ответил боцман, но больше он не нашел слов и смущенно спрятался за спину штурмана.
— Я говорю по-английски, — поспешил заявить Головин. — Благодарю вас. Мы — моряки с погибшего советского парохода «Звезда Советов».
— Во всяком случае, — сказал европеец, — прежде всего вам следует отдохнуть и прийти в себя.
Отвыкшие от движения моряки, шатаясь, с трудом поспевали за быстро шедшим впереди человеком.
Груды больших, точно отшлифованных камней — вот все, что они увидали на своем пути. Бурый холм и одинокая скала скрывали панораму острова. Вскоре перед холмом открылась сложенная из камней хижина. Европеец, нагнувшись, вошел в нее, и друзья, последовав за ним, очутились в полутемном помещении, откуда ступени вели в пещеру.
На земле лежало несколько циновок, и островитянин, зажигая масляный светильник, торопливо сказал:
— К сожалению, больших удобств мы вам не можем предоставить. Располагайтесь. Впоследствии вы устроитесь удобней. Сейчас к вам явится доктор.
Вскоре действительно пришел доктор японец. Он выслушал моряков и предписал им полный покой.
Вслед за доктором в пещеру пришел солдат со свертком одежды. Нине достался широкий цветистый мужской халат.
Пожелав друзьям отдыха и покоя, европеец откланялся и ушел, с готовностью записав, со слов Головина, радиограмму в Москву с сообщением об их спасении.
...Ночью, когда товарищи заснули, Головин почувствовал странное беспокойство. Вспоминая минувший день, он терялся в догадках. Остров обитаем. Но отчего их поместили в пещере? Почему в разговоре европеец не назвал себя, а японец, неотступно следовавший за ним, все время молчал? Беспокойные мысли штурмана прервал Бакута. Боцман, кряхтя, поднялся с циновки и направился к выходу.
— Пойду погляжу, куда это мы попали, — сказал он Головину. — В один момент узнаю, что это за остров.
Бакута ушел. Но не более чем через полминуты он вернулся обратно.
— Не пускают, — растерянно и с досадой сообщил он. — Наверху японец... с винтовкой.
— Очевидно, — попробовал успокоить его Головин, — по предписанию врача мы должны лежать.
— Лежать? — запротестовал боцман. — Да я в жизни не знал, что такое лазарет. Я здоров, как дьявол.
Утихомирив Бакуту, штурман с еще большей тревогой принялся обдумывать происходящее. «Вход охраняется солдатами. Что бы это могло означать?..»
В течение двух дней моряки, совершенно не нуждавшиеся в лечении, оставались в пещере. Лишь ночью поодиночке их выводили на воздух, но под присмотром, и разрешали быть наверху не более пяти минут.
Перед их глазами чернели пустынные каменные валуны, вблизи за скалой тихо плескался океан. Часовой, не сводя глаз с моряков, держал ружье на изготовку. Головин был вне себя, не находя объяснения этим загадочным обстоятельствам. По утрам в пещеру заходил бледный европеец; он на другой же день заявил, что телеграмма во Владивосток послана, но ответ еще не получен. Тягостное недоумение Головина росло с каждым часом. Он понимал, что жители острова ставят у пещеры часовых вовсе не для того, чтобы охранять их здоровье и покой. Но штурман по-прежнему для видимости оставался безразличным, не переставая мучительно доискиваться причины странного гостеприимства, похожего на плен.
На третий день при очередном посещении европейца Головин задал ему несколько прямых вопросов, но, как и прежде, получил уклончивый ответ.
— Когда мы сможем выйти на воздух? — сдержанно спросил Головин. — Мы чувствуем себя великолепно.
— Как только разрешит врач.
— До сих пор вы не сказали нам, где мы находимся. Это по меньшей мере удивительно...
— Врач надеется...
— Я настаиваю, — резко возразил Головин, — я требую объяснений. Где мы находимся?
— Вам необходимо окрепнуть...
— Скажите в таком случае, — решительно поднялся Головин, — кто мы? Гости ваши или... пленники?
С молчаливым поклоном европеец, не произнося ни слова, удалился.
Ночью случилось то, чего давно ожидал штурман.
Бакута, не глядя в сторону Головина, поднялся с циновки и вышел из пещеры. Предчувствуя возможность скандала, Головин последовал за ним. Но было уже поздно. Бакута гневно подступил к вооруженному японцу и, когда тот вскинул винтовку, ударом кулака сшиб его с ног. Часовой без чувств покатился по ступеням пещеры. Не обращая внимания на зов Головина, Бакута скрылся в темноте. Штурман хотел остановить его, но вспомнил про часового и спустился вниз. С помощью Нины он привел в чувство солдата. Глотая воду, обалдело оглядывая все углы пещеры, японец заметил отсутствие четвертого человека. С диким воплем он сорвался с циновки, помчался наверх и в страхе отступил. Он едва не столкнулся с Бакутой. Боцман медленно спускался вниз. Отбросив обезумевшего японца, боцман грузно сошел по ступеням и, совершенно ошеломленный, сел рядом с Головиным.
— Что бы это могло быть? — еле шевеля губами, проговорил он. — Александр Павлович, — прошептал он, схватив штурмана за руки, — объясните мне — в своем ли я уме? То, что я видел, поразительнее самых диковинных легенд... Или... или... все это мне померещилось!..
Бакута мотнул головой, точно прогоняя навязчивые мысли. Через минуту, собравшись с духом, он хотел уже рассказать Головину о том, что видел, но, заслышав шаги, замолчал. Японец часовой, держась за голову, возвращался за своей винтовкой. При слабом желтом свете масляной лампы моряки заметили, что часовой не совсем еще очнулся от сокрушительного удара боцмана. Шатаясь, еле переступая ногами, бледный от боли и злости, но помня о своем долге, японец нагнулся, чтобы взять оружие. Одним прыжком Андрей очутился возле него, выхватил винтовку и отбежал в угол. Тогда часовой в бешенстве подскочил к Андрею и замахнулся ножом. Но между ним и матросом очутилась Нина. Одно порывистое движение, и японец рухнул на камни.
Пораженный штурман направился к девушке.
— Осторожней, вы убьете его...
— Не подходите! — угрожающе крикнула Нина, и Головин невольно был принужден отступить. Не веря своим глазам, он смотрел на Нину, впервые видя ее в подобном состоянии. Она дрожала от гнева. Часовой лежал на спине, выронив нож, и с ужасом смотрел в лицо девушке.
Бакута моментально оживился.
— Штурман, — загремел он, потрясая кулаками, — вы только не препятствуйте, мы всю их лавочку разнесем!
— С нами обращаются, как с пленными, — задумчиво проговорил Головин. — Мы вправе протестовать.
— Что касается прав, — рассудил Бакута, — вам стоит только приказать, и я из него последний дух вытрясу. Я полагаю, Александр Павлович, — угрожающе глядя на часового, добавил он, — тех, кто лишает воли советских моряков, нужно уничтожать и...
— Как вы думаете, — спросил Головин, — он уже сообщил?
— Когда же он мог успеть? — убежденно возразил боцман. — После удара Бакуты человек теряет соображение по крайней мере на два часа.
— Успокойтесь, — сказал штурман. — Андрей и Нина останутся здесь, — приказал он, — и задержат часового до нашего возвращения. Не будем терять времени. Идемте.
Прохладный ночной воздух повеял в лицо. Штурман увидел звезды, тонкий серп луны и голые камни.
В темноте и тишине слышались только шаги Бакуты. Боцман торопился и то и дело оглядывался. Инстинктивно следуя его примеру, Головин озирался по сторонам. Кругом были одни лишь камни. На острове не чувствовалось присутствия людей.
— Что вы хотите мне показать? — спросил Головин.
Бакута остановился,
— Может, мне... на самом деле показалось...
— Расскажите... Я жду...
Боцман растерянно забормотал:
— Тридцать восемь лет плаваю... Каких только диковин не наслышался... Чего только не навидался... но...
— Исчезновение часового будет немедленно обнаружено, — строго напомнил штурман, — мы теряем время...
— В таком случае, — рванулся боцман, — идемте скорее, и если я еще в своем уме, то вы сами все увидите.
Впереди блеснули воды океана, и спустя две минуты моряки взобрались на вершину скалы, стоявшей над самой водой.
— Глядите вниз.
Бакута предостерегающе взял штурмана за руку, и оба они замерли от того, что представилось их глазам. Схватившись за руки, они безмолвно опустились на колени и, припав к земле, свесив головы, стали смотреть вниз.
В глубине океана пылали дрожащие фиолетовые огни. Прозрачный, словно стеклянный, купол прикрывал пропасть, освещенную странными прожекторами. На дне среди причудливых металлических сооружений сновало множество людей.
Люди на дне океана. С высоты нельзя было различить, чем они заняты. Но люди, живые люди, в призрачном свете прожекторов, передвигались из конца в конец хрустального подводного здания.
Поразительное, фантастическое зрелище наблюдал онемевший от изумления штурман. Люди под водой казались сказочными гномами среди блестящих колонн, поддерживающих купол. Между колоннами висели легкие плетеные мосты. И еще глубже, уже в темноте, еле заметные, полуосвещенные фигуры несли на плечах какие-то тяжелые предметы, по форме похожие на рыб.
Головин и Бакута были так ошеломлены всем увиденным, что не услышали шагов, раздавшихся у них за спиной.
— Напрасно вы, господа, поторопились.
Эти слова на чистом русском языке внезапно произнес над ними знакомый голос. Поднявшись, Головин увидел возле себя европейца.
Дальнейшие события развивались молниеносно. Штурмана и Бакуту окружил отряд из десяти вооруженных винтовками японцев. Повинуясь Головину, боцман сдержал себя и подчинился приказу начальника конвоя. Пленников повели обратно к пещере. У входа в подземелье, закованные в стальные наручники, стояли Нина и Андрей. Двенадцать одинаково одетых в белые просторные костюмы людей составляли конвой. На рукавах гимнастерок японцев чернели нашивки с круглыми знаками солнца. И когда вспыхнули карманные электрические фонари, Головин заметил, что круги на нашивках конвоиров были синего цвета.
Посовещавшись с японцем, начальником конвоя, европеец сделал знак страже, и отряд тронулся в путь. За поворотом, невдалеке от пещеры, пленников ввели под каменные своды туннеля, откуда начинался спуск под землю. Спустя пять минут моряков остановили и на головы им надели маски с кислородными приборами. Спускаясь по сводчатому туннелю, штурман почувствовал дуновение потоков воздуха. Около десяти минут длился спуск, и наконец кто-то снял с Головина маску.
Узкий каменный проход. Японцы расступились, и Головин с товарищами, сделав шаг, остановились перед черной металлической стеной.
Протяжный гул слышался по ту сторону стены, где-то визжало и грохотало железо.
— Нам придется немного обождать, — сказал европеец Головину. — Имеете какие-либо вопросы?
— Вы знаете русский язык? — находясь еще под впечатлением виденного, спросил Головин. — Зачем же до сих пор вы это скрывали?
— Разумеется, знаю, — с холодной наглостью ответил человек, которого Головин со дня прибытия на остров принимал за англичанина. — Помимо русского, я еще владею французским, шведским и румынским языками.
— Нас ни в какой степени не интересуют ваши познания, — резко перебил его штурман. — Я требую исключительно...
— Требовать вы не смеете. Вы можете только просить...
— Учитываете ли вы, что мы — граждане Союза Советских Социалистических Республик? Вам не может быть неизвестна ответственность...
— Господин штурман, — с улыбкой пожал плечами островитянин, — вы, очевидно, недостаточно ясно представляете себе, где вы находитесь и какова ваша участь.
— Именно этого я и добиваюсь.
— Повторяю: вы ничего не смеете добиваться! Вы должны повиноваться и молчать.
Гул оборвался, и тотчас стена бесшумно раздвинулась. Моряки, сопровождаемые конвоем, вошли в отверстие, стена опять замкнулась, и они очутились в глубокой темноте. Не прошло минуты, как раскрылась вторая стена, и в глаза штурману ударил пронзительный сиреневый свет.
— Никогда, — выступая вперед, сказал европеец, — знайте, никогда вы не уйдете отсюда.
Но штурман уже ничего не слышал.
Ослепленный яркими прожекторами, он увидел смутные очертания огромного здания, похожего на ангар дирижабля. Но вот глаза освоились со светом, и, отчетливо различая окружающее, он заметил прозрачные столбы, виденные им раньше на дне океана.
Медленные равномерные шаги раздались рядом, и вскоре появились люди. Страшный вид имели эти существа, шагавшие под наблюдением японцев, одетых в точно такую же белую форму со знаками синего солнца, как и сопровождавшие моряков конвоиры. Седые, желтые, как мертвецы, корейцы с закрытыми глазами, с высохшими, бессильно повисшими руками, согнувшись, брели вереницей, поддерживая плечами миниатюрные голубые подводные лодки. Казалось, сквозь их тела просвечивают лучи прожекторов; их тощие, искривленные, жилистые ноги тряслись при каждом движении.
Тонкие столбы поднимались ввысь. Под искрящимся от сверкания прожекторов куполом, как балконы, выступали металлические площадки с круглыми застекленными кабинами. С купола опускались стальные тросы, и на блоках висели торпедные катера. Окидывая взглядом необыкновенный ангар, Головин уже успел рассмотреть причудливо переплетенные золотистые гудящие трубы. Нетрудно было понять, что эти трубы служат для вентиляции. И опять, чуть слышно ступая босыми ногами, мимо прошли возвращавшиеся корейцы.
— Достаточно, следуйте за мной, — скомандовал европеец.
С уходом последних корейцев раздались заунывные звуки сирены, погасли прожекторы, и друзья продолжали свой печальный путь во тьме.
Но что за остров? Не фантастический ли сон — подводный мир, огни на дне и люди со знаками синего солнца? Кто превратил в пленников штурмана Головина и трех его товарищей? Но если речь зашла о фантастике, мы обратимся к некоторым документам. Как и прежде, придется вспомнить газетные телеграммы, которые прекрасно помогут нам разъяснить, куда и к кому попали моряки с погибшего парохода после долгих скитаний по Тихому океану.
Две короткие корреспонденции — одна из Шанхая, другая из Виктории (Британская Колумбия), — опубликованные множеством европейских и американских газет, имеют самое близкое отношение к нашему рассказу. Шанхайская телеграмма фигурировала в газетах под заголовком «Бесследное исчезновение двухсот корейцев». Вот ее текст:
«Потрясающая нищета корейских крестьян известна всему миру. «Шункью» — это слово вы слышите в Корее на каждом шагу. «Шункью» означает «весеннее страдание». Свыше шести миллионов крестьян в течение весеннего периода, с марта до июня, переживают ужасающую голодовку. Когда наступает время шункью, несчастные питаются травой, кореньями и корой деревьев.
С недавних пор в отдаленных корейских селениях появились чужестранные вербовщики. В большинстве случаев это были японцы, которые, внезапно появляясь в глуши, в голодающих деревнях, увозили десятки крестьян и рыбаков. Обращает на себя внимание тот факт, что таинственные агенты, вербуя молодых мужчин, выбирали исключительно тех, кто не имеет родни. Таким образом, никому не известно, куда исчезли двести корейцев. До сих пор никто из них не вернулся на родину. Бесследное исчезновение их вызвало во многих селениях волнения и тревогу».
Вторая заметка называлась «Ночной мираж» и содержала интервью с капитаном канадского гидрографического судна «Наяда», возвратившегося из трехмесячного плавания в Тихом океане.
«Однажды во время сильного шторма, — заявил капитан, — вынужденный сойти с курса и лечь в дрейф, я ожидал прояснения погоды, чтобы точней определить местонахождение судна. К ночи шторм затих, наступило прояснение, и вдруг на расстоянии трех миль мы заметили в темноте необычайное сияние. Звезды помогли нам определиться, и я установил, что мы находимся на северо-востоке от американского острова Мидуэй. Загадочный свет то вспыхивал, то угасал, и на фоне его вырисовывалась небольшая наклонная черная скала. Я тотчас же узнал этот безжизненный, никем не населенный безыменный островок вулканического происхождения. Он окружен рифами, опасными «банками», и ни одно судно не подходит к нему на близкое расстояние. Тем более меня заинтересовало непонятное явление. Дождавшись утра, я лично с двумя матросами на катере поплыл к острову, и каково же было наше изумление, когда мы никого не застали среди мрачных растрескавшихся камней. В пять минут мы обошли весь остров. В пещере, очевидно вырытой первыми исследователями, мы не нашли человеческих следов. Я бы отрекся от виденного, — добавил капитан, — если бы вместе со мной ночной мираж не наблюдали и остальные участники экспедиции».
Покончив с газетными заметками, мы вернемся к нашим друзьям.
Они провели эту ночь без сна. Глиняная масляная плошка уныло освещала железные стены и четыре брезентовые койки.
Заунывный вой сирены заставил их предположить, что наступило утро, и они не ошиблись. Раскрылась дверь, и вошел известный уже нам островитянин с электрическим фонарем.
Закурив сигарету, европеец уселся на койку и как ни в чем не бывало спросил:
— Имеются вопросы?
— Они вам известны, — угрюмо напомнил штурман. — Мы ждем!
— В таком случае, — заявил европеец, — будьте внимательны. Надеюсь, вы не пожалуетесь на скуку. Итак, начнем с описания прекрасного тропического утра. Хотя... это может случиться днем, вечером и ночью или в шторм и ураган. Но утро куда эффектней.
Солнце встает над океаном. Голубой воздух и зеркальная синева. Плывет величественная эскадра военных кораблей. Чудовищные авианосцы, быстрые крейсеры и миноносцы...
— Возьмем для примера... предположим... что это американская эскадра. Величайший флот мира вышел из Сан-Диего, миновал цветущие берега Калифорнии и сейчас выходит в океан. Ослепительный свет, тишина, в тени под тентами отдыхают матросы, и вдруг... авианосец вздрагивает. Раздается взрыв, корабль резко кренится, из воды вырывается облако дыма, и корабль в огне. Тяжело покачнувшись, он переворачивается и идет на дно. Взрыв следует за взрывом, и все суда в дыме и пламени взлетают в воздух.
Отбросив папиросу, европеец с наглым смехом воскликнул:
— Согласитесь, что я не лишен литературных талантов. Что за прелестное зрелище! Голубой океан, далекие берега, где под жарким солнцем высятся пальмы, и вдруг огонь, чудовищные фонтаны воды, рвутся торпеды, раздаются крики обезумевших людей, корабли тонут, вспенился океан, расходятся гигантские круги — и снова спокоен океан; лишь на солнечной поверхности расплываются густые зловещие нефтяные пятна. Вдали зеленеют берега теперь уже беззащитной земли. Нет, я положительно превращаюсь в беллетриста!
Испытующе глядя в глаза Головину, европеец замолчал. Он наблюдал за впечатлением, какое произвели на штурмана его слова. Но Головин сохранял обычное для него безразличие. Выждав с минуту, рассказчик подсел ближе к штурману и уже другим, сухим, жестким тоном продолжал:
— Таким образом, я вам все объяснил. Подумайте только, откуда возле американской эскадры могли появиться подводные лодки неприятеля, который, как это несомненно произойдет в будущем, начнет войну внезапным натиском, без предупреждения. Догадываетесь? Если нет, я остановлюсь подробнее. Предположим, что где-то в самом центре Тихого океана находится тайная стратегическая база. Необитаемый, никому не нужный островок со скалой, а под ней, на дне, грандиозный подводный крейсер. Вы моряк, и если не видали подводных гигантов, то во всяком случае слыхали о них. Подводный крейсер, на борту которого находятся несколько сот человек. Он может лежать на дне годами. Время от времени в темные, безлунные ночи он всплывает на поверхность, пополняет запасы кислорода и заряжает аккумуляторы. Из далекого отечества к этому времени прибывают транспортные пароходы. Они завозят оборудование, продовольствие, и под покровом ночи все это перегружается в подземные пещеры острова. С потушенными огнями пароход отправляется обратно, а на следующий день он плывет по обычным путям, где движутся десятки пароходов, идущих из Японии, из Китая в Америку и на острова. Итак, у необитаемого острова под черной скалой лежит грандиозный подводный крейсер «Крепость синего солнца». Нравится вам это название? «Крепость синего солнца» почти ничем не отличается от современных подводных крейсеров, он только немного больше их и опасен тем, что нашел себе превосходную точку. Но что за чудеса техники таятся в этой подводной крепости на дне океана! Крейсер лежит на каменистом грунте, едва прикасаясь к скале. С острова прорыт глубокий подземный ход, и крейсер соединен проходом с подземельем, по которому вы имели честь спуститься на дно. Когда крейсер готовится всплыть, отверстие подземного хода закрывается бронированной плитой, таким же образом закрывается ход в борту крейсера. Но нам еще предстоят грандиозные сооружения. Главный подземный ход будет иметь несколько ответвлений для колоссальных хранилищ снарядов.
Крейсер называется «Крепость синего солнца». Но если бы это зависело от меня, я бы назвал его «Гибель Америки». В назначенный день, когда будет взорван Панамский канал и атлантический флот пойдет окружным путем вокруг Южной Америки, у берегов Калифорнии тихоокеанская эскадра взлетит на воздух. Из бортов крейсера, как торпеды, вылетают подводные лодки. Начиненные взрывчатыми веществами, управляемые по радио, они несутся к ничего не подозревающему противнику, и чудесным солнечным утром наступает конец морского могущества Соединенных Штатов!
Путь пароходов лежит в стороне. Лишь изредка мы видим на горизонте дым или сигнальные огни. В океане расположены звукоуловители и телевизоры, и мы за десять миль слышим и видим проходящие суда. Надеюсь, достаточно? Но вот вам еще одно из чудес техники: «Крепость синего солнца» имеет палубу из сплава, прозрачного, как стекло, и прочного, как металл. Но наша беда — у нас не хватает людей. Исключительных трудов и осторожности требуют тайная вербовка и доставка сюда людей. Должен признаться, вы прибыли очень кстати...
— И вы хотите, — сказал Головин, — превратить нас в рабов?
— О нет! Добросовестная служба, полное подчинение, и после успешной войны в качестве награды вы получите...
— Нужно ли напоминать, что мы — советские моряки?
— Что же из этого? Я тоже не азиат. Пользуюсь случаем, чтобы представиться: Рихард Алендорф — бывший командир подводной флотилии германского флота. Ныне консультант...
— Сравнение по меньшей мере бессмысленное!
— Не будьте грубы. Оцените мое к вам еще ничем не оправданное расположение. Мы здесь единственные европейцы, и среди вас милая фрейлейн. До свиданья, обдумайте с друзьями, какая работа вас более устроит.
После этого европеец с наигранной церемонностью откланялся и, задержавшись в дверях, добавил:
— Откровенность моя, конечно, имеет основания. Я уже имел честь уверить вас, что вы никогда не уйдете отсюда.
Тысячи проклятий Бакуты понеслись ему вслед. Штурман насилу успокоил разбушевавшегося боцмана.
— Нам нужно подчиниться, — немного подумав, сказал штурман. — Во что бы то ни стало нам следует узнать здесь все входы и выходы. В этом — наше спасение.
Прошли еще один день и одна ночь. Утром за дверями раздался приглушенный вой сирены, послышались шаги, и на пороге появились угрюмые солдаты с мертвенными, зелеными лицами. Моряков повели через полутемные проходы в сырой туннель, где при слабом свете угольной лампы безмолвные корейцы копали землю и кирками дробили камень. По обеим сторонам туннеля сооружались погреба для хранения взрывчатых веществ. В сыром, душном воздухе, в полумраке люди двигались, как заведенные автоматы, а вдоль стен, с которых струились мутные ручьи, стояли часовые.
Бакуту и Андрея оставили в подземелье, Головина увели в ангар, откуда вчера корейцы выносили миниатюрные подводные лодки. Алендорф, желая снискать расположение штурмана, дал ему легкую работу. И Головин до поздней ночи вместе с японскими солдатами перевозил на аккумуляторной вагонетке баллоны с кислородом. Нину Алендорф привел в командирские каюты, расположенные под полупрозрачным куполом, и с холодной учтивостью заявил ей:
— Как это ни печально, но у нас нет ни одного человека, который бы не исполнял какой-либо работы. Поэтому, милая фрейлейн, вам придется производить уборку кают и салонов.
Девушка, предупрежденная Головиным о необходимости подчиняться, ничего не ответив, тотчас принялась за уборку. За ней неотступно следовал часовой...
К ночи опять раздался звук сирены, и четверо друзей снова сошлись в железной камере.
...Пять дней моряки безмолвно трудились под неизменным присмотром часовых.
В конце пятого дня Бакута вернулся с работы крайне смущенный и раньше обычного торопливо улегся спать. Вскоре в каюту вбежал разъяренный Алендорф.
— Господин штурман, — взревел немец, — предостерегите вашего друга! При повторении — расстрел на месте!
И, с бешенством рванув дверь, Алендорф ушел.
— Что случилось, боцман? — спросил Головин. — Не думаю, чтобы вы хотели подвести товарищей.
Бакута не спал. Сконфуженно приподнявшись на койке и стыдливо опустив глаза, он пробормотал:
— Простите, Александр Павлович, я действительно, кажется, сплоховал...
— Говорите...
— Что говорить! Японец... какой-то офицер... двинул корейца ногой. Я не стерпел и... и... я развернулся...
— Боцман, вы изувечили его?
— Н-нет, — нерешительно промолвил боцман, — кажется, не убил...
Штурман больше ни о чем не расспрашивал Бакуту.
На некоторое время он погрузился в раздумье и затем решительно заявил:
— Кончено! Мы прекращаем работу.
«И мы объявили голодовку. Что оставалось нам делать? Сначала я безоговорочно соглашался работать, и больших трудов стоило мне уговорить товарищей быть выдержанными и подчиняться. Втайне я предполагал, что в эти дни мы ознакомимся с расположением крейсера и, когда в дальнейшем явится возможность бежать, используем наше знакомство с расположением ходов...
Это были бессмысленные надежды. Под неизменным пытливым присмотром часовых мы не в состоянии были что-либо увидеть. Одна лишь Нина имела кое-какие возможности передвижения, но из кают ее выводили с завязанными глазами.
Как автомат, я двигался на вагонетке из одного угла трюма в другой. Так проходили дни, так могли пройти годы. Что же оставалось нам делать? И я решился. Я сделал то, к чему, не сомневаюсь, с первой минуты стремились мои друзья и что следовало, не теряя времени, предпринять в первый же день нашего плена. И я предложил объявить голодовку. Верные мои друзья, точно они давно этого ждали, с готовностью согласились протестовать, и утром, когда прозвучала сирена, мы не вышли на работу и остались в каюте. Три дня мы голодали, и нас не тревожили, надеясь сломить наше упорство. Но мы были тверды и выбрасывали за дверь приносимые солдатом миски с рисом.
На четвертый день голодовки в каюту явился Алендорф.
— Покончить с собой, — заявил он нам, — ваше право. Но в последний раз я прошу вас обратиться к рассудку.
Молчание было ему ответом. И мы приготовились к неизбежной смерти. Но вот что случилось следующим утром, когда мы, обессиленные, лежали на койках. Где-то далеко прозвучала ненавистная сирена, возвещая наступление нового дня. Я недвижимо лежал на койке, как вдруг моего плеча коснулась рука Бакуты. Боцман присел на край койки и, прильнув к моему уху, возбужденно прошептал:
— Сегодня я выйду на работу.
— Но ведь мы решили, — не веря своим ушам, сказал я, — мы должны держаться до конца!
— Как хотите, — упорно повторил боцман, — но я выйду на работу.
Возможно ли! Бакута ослаб! Великан Бакута сдается! Мог ли я предположить, что боцман изменит друзьям? Я взглянул в его лицо и увидел ясные, спокойные глаза. Боцман повторил:
— Я бросаю голодовку и выхожу...
Я отказывался верить. Отодвинувшись от боцмана, я приподнялся, но он, не обратив внимания на это движение, уселся еще ближе ко мне и заговорил...»
Прижавшись губами к уху Головина, старый моряк говорил сбивчиво и торопливо. Как и всегда, он начал издалека:
— Сколько еще осталось до конца? Пять-шесть дней, и... мы умрем. Но прежде чем наступит смерть, я полагаю, Александр Павлович, мы должны показать себя. Возможно ли, чтобы советские моряки погибали, как черепахи! Нет, коли мы уж решились умереть, то я лично не так просто продам свою жизнь.
— Каковы же ваши намерения? — осторожно осведомился Головин. — Что должны мы, по-вашему, сделать?
— Много, очень много, — заторопился боцман. — Что вы думаете насчет такого плана?.. Выйдет или нет, но шум мы поднимем на весь океан. Ночью к нам опять придет этот немец. Я валю его с ног, и, клянусь счастьем, он у меня без единого звука сыграет на палубу. В одну минуту вы надеваете его одежду — рост у вас почти одинаковый — и выходите за дверь. Знак часовому, и как только он подойдет к вам, я подкрадываюсь сзади, сшибаю его с ног и ловлю винтовку. С оружием мы шагаем в корейский кубрик. Та же картина со вторым часовым. Две винтовки у нас в руках. Как вам нравится мой план? — не в силах более сдержаться, едва не закричал боцман, но вовремя спохватился и снова понизил голос до шепота: — В кубрике мы поднимем корейскую братию и двигаемся занимать весь этот пиратский притон! Каково?
— Не годится... — к величайшей горести боцмана, отвечал Головин. — Можете не сомневаться, у местного командования существуют тысячи мер на все подобные случаи.
— Отставить, — печально согласился боцман, не решаясь противоречить штурману. — Слушайте тогда другой план. С сегодняшнего дня мы соглашаемся приступить к работе. Но... но только для того, чтобы войти к ним в доверие. Я стану работать, как вол. Устройте так, чтобы вас перевели в центральное отделение, туда, где воздухопроводы. В туннеле я достану динамит. Выждем время, взорвем воздухопроводы, и наступит конец всему их аду!
Моряки еще долго шептались, обдумывая все мелочи этого плана, и когда после сигнала сирены в каюте появился Алендорф, штурман заявил:
— Прикажите накормить нас. Сегодня мы согласны приступить к работе.
Спустя два часа Головин в сопровождении конвоира, медленно передвигая ослабевшие ноги, направлялся в конец длинного коридора, где находился склад кислородных баллонов. Внезапно штурман почувствовал на себе чей-то упорный взгляд. Обернувшись, он в нескольких шагах от себя заметил молодого японца. Японец шел позади, придерживая кортик. Навстречу из-за угла выходил Алендорф.
— О-о-о, — кивнул он Головину, — Поздравляю с окончанием поста.
— Могу поздравить и вас, — с насмешливой учтивостью поклонился штурман. — Я убедился в том, что у вас превосходная охрана.
— Что вы хотите этим сказать? — заинтересовался немец. — Охрана вполне надежна.
— Однако, — вызывающе усмехнулся Головин, — по моим наблюдениям, следует сделать совершенно противоположные выводы.
— Из чего вы это заключили? Кажется, еще не было времени...
— Достаточно двух минут...
— Например?
— Полюбопытствуйте, кто стоит за моей спиной.
— Конвоир.
— А еще?
Вытянувшись на носках, Алендорф посмотрел через голову штурмана.
— Еще?.. Позади — караульный начальник.
— И он следит за солдатом?
Алендорф промолчал.
— Недостаточно одного вооруженного конвоира?— продолжал Головин.
— Господин Головин, — раздраженно отрезал немец, — вы злоупотребляете моим терпением!
— О, совсем нет! Я просто сообщил вам, из чего я делаю выводы о ненадежности охраны.
— Напрасно. Я не знаю, почему к вам так внимателен караульный начальник.
— Отчего же вы не решаетесь допустить меня в центральное отделение, где есть скудный, но естественный свет? У меня начинают болеть глаза.
— Хотите света? Пожалуйста. Примите это как награду за благоразумие. Но вы убедитесь, что оттуда бежать также немыслимо...
— Бежать немыслимо, — серьезно подтвердил Головин, — вы правы. Но у меня болят глаза, и если вы можете устроить перевод, я буду очень признателен.
— Сейчас, — с готовностью отозвался Алендорф, немедленно отдавая короткое распоряжение конвоиру. — Как видите, — наставительно заметил он, — добром вы добьетесь многих преимуществ.
Итак, скорее, чем можно было надеяться, штурману удалось попасть туда, куда он стремился.
Мутный, переливчатый зеленый свет пробивался сквозь полупрозрачный купол, который, как недавно стало известно Головину, был палубой грандиозного подводного крейсера. В высоте проплывали огромные рыбы, и их легкие тени скользили по стенам. В зеленом зыбком свете сновали сгорбленные фигуры корейцев.
Штурман в этот день вместе с тремя солдатами занимался переноской баллонов с сжатым воздухом. Вечером, возвращаясь с работы, он опять, как и утром, ощутил на себе пристальный взгляд. Человек с кортиком, которого Алендорф назвал караульным начальником, следовал за Головиным по пятам.
...В каюте штурман застал возбужденного и чрезвычайно довольного собой Бакуту.
— Никто не может угнаться за мной, — весело сообщил боцман. — Десять японцев не могут сделать того, что делаю я один.
— Стараетесь? — горестно улыбнулся Головин. — Продолжайте. Так надо...
— И еще как стараюсь! Самое главное начальство пожаловало смотреть, как я крушу камень. Погодите несколько дней, и я стану первым человеком в туннеле, а потом... Потом они навеки запомнят Бакуту...
На исходе ночи штурман проснулся от легкого толчка. Очнувшись, он с удивлением увидел, что все его товарищи спят. Кто это мог быть? Алендорф? Но немец никогда не приходил ночью. Головин встал.
Дверь была немного приотворена, и в каюте был кто-то посторонний.
Присмотревшись, Головин узнал караульного начальника.
— Молчание, — закрывая ладонью его рот, прошептал японец. — Я знаю, вы говорите по-английски. Слушайте меня. Послезавтра я приду за ответом.
Пораженный Головин схватил японца за руку. В нем проснулась надежда на спасение.
— Запомните — меня зовут Накамура, — промолвил японец. — Я не могу долго объясняться. Слушайте меня и ничего не спрашивайте. Я решил покончить с собой. Мне многое доверено, и в начале войны с повышением и наградой меня отправят на родину. Но я знаю: мой долг — пожертвовать жизнью и предотвратить кровавое преступление. Если вы также для этой цели решитесь на риск, нам, может быть, удастся оповестить мир о существовании тайной подводной базы — этого вулкана войны на дне океана. Послезавтра я приду за ответом. Помните, меня зовут Накамура! — Проговорив все это взволнованной скороговоркой, японец выскользнул из каюты.
«Кто он? Провокатор или спаситель?» — мучительно раздумывал я по поводу ночного посещения японца. Но что за смысл испытывать нашу и без того известную ненависть? О, никогда мне не забыть этих дней ожидания!
На второй день моей работы в центральном отделении в крепости, вероятно, произошло какое-то происшествие. С мрачными, озабоченными лицами проходили мимо офицеры, делая друг другу тревожные знаки, и раньше обычного прозвучала сирена.
Когда я возвращался в каюту, угрюмый конвоир нервно торопил меня. И вдруг я услыхал ужасающие вопли из кубрика корейцев. Крики и плач слились в отчаянный вой. За дверями каюты до глубокой ночи беспрестанно слышались возбужденные шаги. Наконец все стихло... Бакута спал, свесив с койки свою могучую руку. Прислушиваясь к дыханию друзей, я ждал... Придет ли тот, кто назвал себя Накамурой?..»
Выжидая условленный срок и боясь возможного разочарования, штурман скрыл от друзей ночное посещение Накамуры.
Пятого декабря, за полчаса до рассвета, как и в позапрошлую ночь, раскрылась дверь каюты, и перед Головиным предстал караульный начальник. Убедившись, что все, кроме штурмана, спят, японец приблизился к нему и чуть слышно произнес:
— Тише! Не будите товарищей! За мной!
Накамура крепко стиснул руку штурмана и, не давая ему возможности сопротивляться, увлек его за собой.
Перед ними открылся длинный, слабо освещенный коридор. Два поворота — и они остановились у железной стены. Огромная труба уходила вверх, и по бокам ее виднелись мраморные щиты с циферблатами, рычагами и штурвалами. Широкий брезент, раскинутый на полу, судя по очертаниям, прикрывал вытянувшиеся человеческие фигуры. Удушающий смрад тянулся из темноты.
— Мертвецы, — торопливо бросил Накамура. — Это участь всех, кто находится в «Крепости синего солнца». Но вы через пять минут будете дышать воздухом океана, увидите небо и солнце.
Накамура остановился и зажег карманный электрический фонарь. С лихорадочной быстротой он кинулся в угол и отвернул покрывало. Луч света скользнул по окостенелым ногам корейцев. Накамура тем временем отыскал, очевидно, накануне спрятанный им мешок.
— Спешите, — прошептал он и, вытряхнув мешок, передал Головину легкий сверток. — Спасательный пояс!
После того как штурман повязался поясом, японец повесил ему на шею длинный плоский деревянный футляр.
— Ракетный пистолет, — отрывисто проговорил он. — На востоке движется пароход. Это точно известно. В океане еще темно. Вынырнув из воды, вы немедленно раскроете футляр. Пистолет заряжен. С парохода увидят ракету...
— Но мои друзья, мои товарищи!..
— Невозможно! В аппарате помещается лишь один человек. К тому же через три минуты все станет известно командованию. Вахтенный в перископе увидит ракету... Они сразу узнают, кто помог вам бежать, и... сегодня Накамура перестанет жить.
— Накамура!
— Молчите! Возвращаться поздно. Немедленно, как только вас поднимут на пароход, не теряя ни секунды, расскажите обо всем капитану, и пусть он по радио сообщит миру о «Крепости синего солнца»!
С этими словами японец подошел к щиту и, пристальным взглядом уставившись на циферблаты приборов, рванул рычаг. В стене с отрывистым шипением раздвинулись массивные двери. Накамура направил фонарь в темноту прохода, и Головин увидел висевшую на стальных тросах цилиндрическую кабину.
— Прощайте! — Накамура обнял штурмана и подтолкнул его вперед. — Помните мое имя!
Головин очутился на дне темного железного колодца. По указанию японца, схватившись за тросы, он подтянулся на руках и через верхнее отверстие влез в кабину. Тотчас на канате опустилась тяжелая круглая крышка и захлопнулась над его головой. Как видит читатель, он не имел времени рассмотреть удивительное сооружение. Но мы восполним этот пробел короткой справкой из последних технических трудов о новейших гигантских подводных кораблях.
«Спасательным лифтом» называется изобретение итальянского инженера Россини, давно переставшее быть секретом. В случае аварии подводного судна «лифт» служит одним из лучших способов спасения команды. Небольшой металлический цилиндр вмещает одного человека. Сравнительно легкий аппарат наглухо закрывается, и та часть подводного судна, где он находится, затопляется. Сквозь открытый люк аппарат мигом всплывает на поверхность. Крышка отворяется, человек отплывает в сторону, а опустевший «лифт» стальными тросами втягивается обратно в подводный корабль.
Властители «Крепости синего солнца» по-своему использовали изобретение Россини, и теперь в узкой кабине стоял штурман Головин.
В тишине он услыхал, как снова зашипел сжатый воздух — то замкнулись двери камеры; еще секунда, и с грохочущим шумом с высоты ринулись потоки воды. Удары ее потрясали стальную кабину. И вдруг штурман почувствовал, что он летит. Мгновение, лязгнул металл, крышка сорвалась, и его выбросило на поверхность. Подхваченный волной, Головин увидел вдали на голубеющем небе дым парохода и сверкающие огни.
Нестерпимая, острая боль в ушах, непреодолимая спазма в горле, но перед глазами — огни, огни!..
Спасательный пояс держал его на воде. Теряя силы, зная, что ему еще долго нужно плыть, штурман вспомнил о ракетах. Он схватился за шею. Футляра не было. Обрывок ремня свисал на грудь.
В дальнейшем все произошло так, как это было описано в некоторых американских газетах. Особенно подробно о событии 5 декабря сообщали газеты Сан-Франциско, откуда недавно ушел в плавание пароход «Президент».
На рассвете 5 декабря Фред Ирвинг, старший штурман американского парохода «Президент», совершавшего рейс Сан-Франциско — Шанхай, заканчивая ночную вахту, одиноко встречал восход солнца. С правого борта показались небольшой остров и синий силуэт скалы.
В этот момент взошло солнце, и в сверкающем океане Ирвинг внезапно заметил человеческое тело. Резким звонком машинного телеграфа штурман скомандовал «стоп», с парохода спустили катер, и через двадцать минут неизвестного в бесчувственном состоянии доставили на пароход.
Два дня Ирвинг дежурил в каюте спасенного им человека. При заходе в Гонолулу несчастного, находившегося при смерти, сдали в морской госпиталь. Суеверный Ирвинг на память об этом случае сохранил его спасательный пояс.
В Гонолулу администрация госпиталя случайно выяснила национальность больного и передала его на советский пароход «Таджик». Во Владивостоке сразу установили личность Головина. Моряка отправили в Ленинградский психоневрологический институт. В Ленинграде его вылечили. Он стал говорить, восстановилась память, но в последние дни, накануне полного выздоровления, у врачей возникли тревожные подозрения. Штурман беспрерывно что-то писал. Заинтересовавшийся врач попросил у него рукопись и, прочтя ее, немедленно созвал консилиум. Вызванный на консилиум Головин самым подробным образом подтвердил все описанные им события, происшедшие после гибели парохода. Выслушав штурмана, врачи сошлись на том, что верна и правдоподобна лишь первая часть рассказа. После гибели «Звездочета», переименованного юной командой в «Звезду Советов», по мнению врачей, штурман испытал чрезвычайные потрясения. В шлюпке, занесенной ураганом в Тихий океан, Головин был свидетелем смерти десяти товарищей. Единственный оставшийся в живых, он в результате многих дней голода подвергся галлюцинациям, и все, что написано и рассказано им, — не что иное, как болезненная фантазия.
Таково было решение консилиума. В определении врачей сказано было, что «Головина можно считать вполне излеченным, но он еще нуждается в длительном режиме и наблюдении до окончательного исчезновения психической травмы, признаком каковой является его убеждение в том, что он был в фантастической подводной крепости и что якобы там остались его друзья».
На неопределенное время штурману запретили плавание.
В пригородном санатории, где поселили Головина, он уже никому ничего не рассказывал.
Но вот, когда прошел еще месяц, штурман обратился к старшему врачу санатория с просьбой снова созвать консилиум.
На новом консилиуме Головин подтвердил всю первую часть своих приключений, но, к радости врачей, добавил:
— Я убедился, что все прежде мною рассказанное действительно плод галлюцинаций. Никакого острова, скалы и подводной крепости, конечно, не было. Сейчас я совершенно точно вспомнил: последним в шлюпке погиб боцман Бакута. Он был самым сильным из нас. И я остался один. Да, я подвергался припадкам...
С удовольствием врачи констатировали окончательное выздоровление Головина. С резолюцией консилиума он тотчас явился в Ленинградский торговый порт.
Для начала ему предложили отправиться в Сан-Франциско, где Наркомвод закупил несколько пароходов. Специальные команды советских моряков посылались тогда в Америку для привода закупленных судов.
Ранней весной 19... года, накануне отъезда Головина в Америку, я познакомился с ним в приемной Ленинградского порта. Посетители, дожидавшиеся своей очереди, с интересом рассматривали худощавого печального моряка. Особенно бросались в глаза седые волосы на его висках. Это казалось странным, так как грустное лицо его было еще совсем молодым и свежим.
Второй раз мы встретились с ним через девять дней в фойе Ленинградского оперного театра. Штурман Головин в новом парадном кителе ходил вдоль стены, рассматривая фотографии артистов и снимки новой постановки «Кармен». Он, по-видимому, скучал в одиночестве и был искренне рад нашей встрече.
Разговаривая о музыке, мы гуляли в фойе, пока звонок не возвестил конец антракта. Головин быстро зашагал в зрительный зал, но вдруг, неожиданно обернувшись ко мне, спросил:
— Знаете ли вы что-либо о моем последнем плавании? Нет? Простите, я забыл, что мы недавно знакомы. Оно было несчастливым. Пароход мой погиб. В Тихом океане, у Гавайских островов, меня подобрали американцы. И теперь я опять отправляюсь в Тихий океан. Из Сан-Франциско мы поведем суда во Владивосток, через Гаваи... Я снова буду там!
И штурман, точно забыв об окружающих, застыв в какой-то странной задумчивости, перебирая пальцами бахрому портьеры, умолк.
В зале погасли люстры. Капельдинер, закрывая дверь, вежливо отстранил Головина. И тогда он, словно пробуждаясь, еще раз медленно промолвил:
— Я буду там... Я снова буду там!
...Миновало полгода, и мы снова услыхали о приключениях Головина.
Морская тайна раскрылась во время второго путешествия штурмана по Тихому океану.
Колон, находящийся в Центральной Америке тропический порт, называют «городом двух океанов». В Колоне начинается знаменитый Панамский канал, через который пароходы из Атлантики попадают в Тихий океан.
Однажды майским утром в Колон прибыл трансокеанский пароход «Гайавата», совершавший рейс Лондон — Сан-Франциско. Когда показались пальмы бухты Лимон и на мачте подняли американский флаг, с берега навстречу «Гайавате» вышел голубой катер. Не более чем через пять минут он развернулся у самого носа корабля, и на ходу по сброшенному с левого борта штормтрапу американский портовый чиновник ловко вскарабкался на пароход. Немедленно он поднялся к капитану и вручил ему узкий конверт. Катер умчался обратно, капитан с явным неудовольствием несколько раз перечел присланное ему сообщение и, спустившись с мостика, объявил пассажирам неожиданное известие:
— Нам придется задержаться здесь по меньшей мере на двое суток. На вашем месте, — посоветовал он, — я бы сейчас же, воспользовавшись утренним временем, проехался в Панаму. Два часа пути, и вы в столице Панамской республики. Там есть любопытные памятники. В Колоне же абсолютно нечего делать. Жара и кабаки. Клянусь, это скучнейший из городов!
Бывалый капитал оказался прав. Колон, представляющий собой ворота величайшего канала, важнейший порт и стратегический пункт, — в сущности небольшой провинциальный городок. Томительная жара не спадает здесь даже зимой, которая начинается в мае и кончается в октябре. Пустынно в тени пальмовых аллей и на широких асфальтовых тротуарах. Густые звуки радиол несутся из полутемных табачных лавочек, магазинов и салонов. Заложив руки в карманы широких, кофейного цвета штанов, уныло слоняются негры. Длинноволосый индеец, прислонившись к ограде сквера, сидит над связкой бананов и ананасов; от нечего делать он щекочет разомлевшую обезьяну. На перекрестках у пестрых щитов с лотерейными билетами продавцы, провожая прохожих вялыми, сонными взглядами, еле шевеля губами, невнятно бормочут:
— Остановитесь, внимание, внимание, вы проходите мимо счастья!..
У края тротуаров, как заснувшие животные, нескончаемой вереницей стоят прокатные автомобили. Скучающий великан полисмен, сложив на груди руки и расставив ноги, с неподвижным корпусом, медленно поворачивает голову из стороны в сторону. С мрачной подозрительностью он глядит вслед старинному «серебряному» автобусу. Презрительной кличкой «серебряные» местные американцы с давних пор окрестили негров. На строительстве Панамского канала, где погибли десятки тысяч негров, они получали свой скудный заработок серебром. Для негров здесь отведены специальные «серебряные» магазины, автобусы и места в кино. На почте и в других общественных учреждениях над окошками и столами вывешены предупредительные надписи: «Для серебряных», «Для золотых».
Однако стоило ли так подробно описывать городок, насчитывающий не более двадцати тысяч жителей, тем более что любезный капитан уже предупредил своих пассажиров о том, что их ожидает на берегу?
Сойдя с парохода, один из иностранцев, прибывших на «Гайавате», миновал крикливую негритянскую биржу, вышел из порта и с недоумением остановился на площади Кристобаль. Против ожидания, площадь кипела. По тротуарам с озабоченными лицами сновали возбужденные люди. Сгорбленные, задыхающиеся носильщики, обвешанные свертками, картонками и тюками материй, бежали за торопливыми женщинами. На перекрестке столпились гудящие автомобили, и в гуще сверкающих разноцветных лакированных машин застрял смешной и нелепый фаэтон, запряженный парой коней с султанами на головах. В магазинах спешно разукрашивались витрины. У дверей ресторанов и баров устанавливали пестрые рекламы, с пронзительными криками метались газетчики. Словом, все здесь напоминало канун праздника. Иностранец недоуменно осмотрелся, кивнул шоферу прокатного автомобиля, поехал на вокзал и, накупив на дорогу газет, отправился в Панаму.
В просторном и длинном пульмановском вагоне с сиденьями из плетеной соломы было лишь несколько человек. Как только поезд тронулся, они погрузились в дремоту, роняя на пол толстые иллюстрированные дорожные журналы. Из окон сразу же открылся вид на Панамский канал. Прильнув к окну, иностранец с интересом наблюдал поразительное зрелище. По бетонным набережным канала ползли мощные электрические тягачи. На стальных тросах они тащили за собой величественные крейсеры, и суда, проплывая шлюзы, как бы поднимались и опускались по гигантской лестнице. В то время как один крейсер входил в шлюз с убывающей водой и на глазах опускался все ниже и ниже, другой, следовавший за ним корабль плыл высоко над его трубами и мачтами.
С левой стороны вагона мимо окон тянулись неподвижные болота и леса, сквозь заросли пальм виднелись поднятые на столбах туземные хижины с лохматыми соломенными крышами.
Около двух часов продолжалась поездка в Панаму. Одинокий путешественник за это время перечитал множество газет и во всех подробностях узнал о событии, которое так взбудоражило маленький Колон.
По сообщениям газет, после долгих лет плавания в Тихом океане военный флот США сегодня в полном составе прибывал в Панаму. Канал должны пройти сто тридцать кораблей, и Колон лихорадочно готовился принять сорок четыре тысячи матросов и три тысячи семьсот офицеров. Газеты заранее подсчитывали, сколько тысяч долларов смогут оставить матросы и офицеры в Колоне, затем следовали заметки и статьи политического характера. Переход флота в Атлантический океан расценивался как «дружеский жест по отношению к Японии». Наряду с этим публиковалась телеграмма из Токио, излагающая точку зрения газеты «Ници-Ници».
«Временный отвод флота США из Тихого океана, — утверждала «Ници-Ници», — предпринят, чтобы выяснить, сколько времени потребуется для быстрого перевода атлантического американского флота в Тихий океан. Поэтому происходящий отвод флота отнюдь не следует считать дружественным жестом. Флот, — с раздражением указывалось далее, — вернется в Тихий океан, имея в своем составе пять новых крейсеров водоизмещением в десять тысяч тонн каждый и много других судов, быстроходных нефте-танкеров и т. п.».
В Панаме иностранец с «Гайаваты» за один час объехал однообразные улицы, осмотрел дворец управления канала, памятники, колледж и соборы — словом, сделал все, что могло помочь ему убить время.
— Иностранцы обычно ездят к испанским развалинам, сэр, — предложил шофер. — Три доллара, сэр. Развалинам двести пятьдесят лет, сэр.
Путешественник молчаливо согласился, и через двадцать минут автомобиль подвез его к берегу океана, где среди вековых деревьев чернели мрачные руины. Как раз напротив развалин находился придорожный ресторан. На веранде, под пестрым тентом, за столиком сидел коренастый американец. Видимо скучая, он с интересом взглянул на приехавшего иностранца. В следующую секунду американец вздрогнул, отстранил рукой бокал, точно тот мешал ему смотреть, и, пораженный, откинулся в кресле. Путешественник между тем, хотя и заметил странное впечатление, какое он произвел на незнакомого ему человека, направился к развалинам и по глухой тропинке вошел в прохладный, сырой тропический лес. Черные, задымленные арки, разбитые, осыпавшиеся стены соборов, покосившиеся башни замков заросли травой, и сухие лианы сплетались над мертвыми памятниками старинной славы Испании.
В тишине послышались грузные шаги. Из-под камней вспорхнула испуганная птица. Между деревьями промелькнула фигура американца. С нетерпеливым ворчанием он перелезал через камни, направляясь к нашему путешественнику, но тот, закончив осмотр, по другой тропинке вышел на шоссе к своему автомобилю.
— Постойте, — раздался крик из лесной чащи, — куда вы мчитесь? Я из-за вас изорвал свой лучший пиджак. Проклятые лианы!
Задыхаясь, обмахиваясь шляпой, незнакомец с трудом добрался до автомобиля и отрывисто, от бега или волнения, промолвил:
— Стойте! Обождите одну секунду! Скажите... Вы иностранец?
— Нетрудно угадать, — с улыбкой ответил путешественник, указывая на свой зимний костюм. — Что вам угодно?
— Скорей, скорей отвечайте!.. Вы русский?
— Да... Я из СССР.
— Русский моряк!.. О-о, так всмотритесь же в меня. Не узнаете? Прощаю, прощаю, — радостно замахал руками американец. — Обнимите же меня, черт вас возьми, дорогой мой!
— Очевидно, это ошибка... — попробовал протестовать путешественник, но незнакомец схватил его руки и ликующе топнул ногой.
— Нет, нет, не возражайте и скорей обнимите меня. Вы русский штурман Головин с погибшего советского парохода!
— Откуда вам это известно? — поразился тот. — Готов поклясться, что вижу вас в первый раз в жизни.
— Не смейте! — в восторге захохотал незнакомец. — О, как я рад видеть вас таким крепышом!
— Рад познакомиться...
— Какое там к дьяволу знакомство! Неужели вы не догадываетесь, кто я!
— Нет, — искренне признался Головин. Он в самом деле впервые видел этого человека.
— В таком случае вы через секунду раскаетесь.
Пораженный штурман продолжал недоумевать.
Удивительная встреча породила в нем беспокойство. Но не случись этой встречи на Панамском шоссе, вряд ли нам пришлось бы продолжать историю, которая, как в этом убедится читатель, полна поразительных приключений.
«— Неужели вам не рассказывали, кто вас спас, — спросил американец, — и не назвали имени?..
— Пароход «Президент». Штурман Ирвинг...
— Стоп. Достаточно. Штурман Фред Ирвинг — это я!
И через минуту мы, как старые друзья, хлопали друг друга по спине. Вечером, когда мы возвращались в Панаму, всю дорогу Ирвинг твердил:
— Мистер Головин, вы принесли мне счастье!
— Помилуйте, — протестовал я, — скорее я вам обязан...
— Молчите! — с горячностью отвечал американец. — Вы принесли мне счастье.
И я услышал следующий рассказ о «счастье» Фреда Ирвинга.
— Штурман, молчать, — шутя скомандовал он, начиная рассказывать. — Перед вами капитан. Капитан «Юпитера», грузового парохода в семнадцать тысяч тонн водоизмещением. Да, да, вы принесли мне счастье. В тот день, когда «Президент» выгрузил вас в Гонолулу и без признаков жизни сдал в морской госпиталь, я, как драгоценный амулет, спрятал в каюте снятый с вас спасательный пояс. Надо мною смеялись, называли суеверным. Но про себя я думал: чем такой пояс хуже веревки повешенного? И что же? Я оказался прав. Не позже чем через месяц ваш пояс принес мне счастье. Молчать! Не возражать! Говорит капитан. Газеты Сан-Франциско напечатали мои радиограммы о сенсационной находке в океане, поместили мой портрет, и... газету прочел друг моего покойного отца мистер Голдинг. Он меня помнил ребенком, ему шестьдесят восемь лет, и он стоит двенадцать миллионов долларов. Мистер Голдинг — директор акционерного общества пароходной компании «Новая Англия». Мог ли я знать, что человек, который держал меня на коленях, сейчас — один из властителей судеб бедных моряков?! Мистер Голдинг прочел про меня, узнал, где я нахожусь, и по возвращении в Сан-Франциско вызвал меня к себе. Шесть лет я бесцельно хранил истершийся капитанский диплом. Мистер Голдинг сказал одно слово, и меня назначили капитаном «Юпитера». Отныне, покуда мистер Голдинг жив, я могу не заботиться о своей судьбе.
Так без умолку всю дорогу болтал добродушный американец. По приезде в Панаму я на ночь снял номер в отеле «Ричмонд». Ирвинг сообщил мне, что его пароход стоит в Панаме и завтра вечером отбывает в Сан-Франциско. Какая удача! Не задумываясь, я принял предложение Ирвинга плыть с ним на его «Юпитере». Мы протелефонировали в Колон, чтобы к утру мне доставили чемодан с «Гайаваты».
На следующий день, в девятом часу утра, я брился, когда в дверь номера постучался коридорный бой.
— В вестибюле, — сообщил он, — вас ожидает господин... Он просит принять его. Что ответить?
Думая, что это Ирвинг, я попросил немедленно провести его в номер. Послышались шаги. Я обернулся. Но это был не Ирвинг!»
В комнату Головина вошел японец в белом костюме. С низким поклоном пришедший извинился за ранний визит и предложил штурману, не стесняясь, продолжать свой туалет. Большим желтым шелковым платком гость вытер скуластое лицо, без приглашения сел за стол и бесцеремонно, с наглой пытливостью принялся разглядывать Головина. «Вероятно, местный комиссионер», — подумал штурман.
— Чем обязан? — извинившись в свою очередь и спеша закончить бритье, спросил моряк. — Чем могу служить?
— Не беспокойтесь, я задержу вас не более чем на пять минут, — предупредил гость. — Можете продолжать бритье. Я корреспондент Ассошиэйтед Пресс. Я хочу узнать у вас некоторые детали вашего чудесного спасения и счастливой встречи с мистером Ирвингом.
— Откуда вам это известно? — удивился Головин. — Я только вчера приехал в Панаму.
— О да, вы еще не читали газет. В сегодняшней «Америкен» напечатан превосходный рассказ Ирвинга о вашей замечательной встрече. Итак, начнем. — И, точно не замечая недоумения штурмана, корреспондент вынул блокнот. — Расскажите, в каком состоянии вас нашел «Президент», а главное, что произошло с вами в последние дни перед тем, как пароход подобрал вас в океане. Припомните мельчайшие подробности — это очень, очень интересно.
— Вряд ли, — сдержанно заявил Головин, — моя личность представляет интерес для прессы. Должен признаться, мне непонятен поступок Ирвинга. Правда, я мало знаком с американскими обычаями, но я сочту более уместным воздержаться от интервью.
— Напрасно, сэр. Вы должны считаться с нашими традициями. Поверьте, я не знаю человека в Америке, который бы отказался от рекламы.
— Тем более, — категорически возразил Головин, — что я не нахожу смысла...
— Помилуйте, что тут дурного? — с гримасой пожал плечами журналист. — Все уже опубликовано, и я прошу лишь подробностей последних дней перед спасением. Верно ли то, что вы после того на некоторое время лишились памяти?
— Да, это правда, — надеясь таким образом прекратить разговор, ответил Головин. — Но, как видите, меня вылечили...
— И память восстановилась? — встрепенувшись, ухватился за последнюю фразу корреспондент. — Вы все вспомнили?
— Память вернулась...
— Однако что же все-таки было с вами накануне спасения?
— Стоит ли повторять, что я отказываюсь давать интервью? Надеюсь, вы поймете, как тяжело...
Но журналист, пропустив мимо ушей намек штурмана, со странным и даже некоторым нервным беспокойством перебил:
— Какие все-таки воспоминания сохранились у вас в памяти?
— Повторяю, — возмущенно заявил Головин, — меня поражает ваша настойчивость...
— Но я тоже позволю себе упрекнуть вас в нелюбезности. О, мы, кажется, начинаем ссориться, — пробуя принять шутливый тон, улыбнулся корреспондент. — Продолжим же нашу беседу. Шлюпка попала в Тихий океан. Не встречали ли вы каких-либо островов? Может быть, вам встретился, к примеру... необитаемый остров? Право, нет ничего интересней приключений моряка с погибшего корабля.
— Как вам известно, — сохраняя выдержку, объявил Головин, — меня подобрал «Президент», и больше никаких подробностей я сообщить вам не могу.
— Не можете или не хотите?
— Я хочу поскорей выйти на воздух; кроме того, в городе у меня назначена встреча. Продолжая разговаривать с вами, я рискую опоздать.
— Еще одну секунду!
С этими словами журналист, раньше чем Головин мог ему воспрепятствовать, вынул из кармана миниатюрный фотоаппарат, щелкнул затвором и так же быстро удалился.
Раздосадованный штурман хотел было нагнать его, но в дверь опять постучали. Высокий американец с массивной тростью под мышкой появился в номере.
— Разрешите представиться, — протянул он визитную карточку. — Я — корреспондент телеграфного агентства Ассошиэйтед Пресс.
— Происходит какое-то недоразумение, — прочитав визитную карточку, поразился Головин. — Только что от меня вышел корреспондент Ассошиэйтед Пресс.
— Прискорбная ошибка, мистер Головин. В Панаме я единственный корреспондент нашего телеграфного агентства. Это был самозванец. Скажите по крайней мере — как выглядел обманувший вас авантюрист?
Узнав от Головина приметы и наружность незнакомца, журналист гневно поморщился:
— Могу вас заверить — на службе нашего агентства состоят одни лишь американцы. Но, может быть, вы сомневаетесь и в моей личности? Прошу вас, — и американец предъявил Головину удостоверение главной редакции агентства.
— Как угодно расценивайте мой отказ, — решительно сказал Головин, — но я не могу с вами беседовать.
— Не смею настаивать, — откланялся американец. — Мне нужно было всего десять строк...
«В пять часов вечера я перебрался на «Юпитер», а в восемь пароход дал последний гудок, и мы вышли в Тихий океан.
В два часа ночи мы спустились в капитанскую каюту. Чувствуя в Ирвинге искреннего друга, я решил открыться ему и до рассвета рассказывал о «Крепости синего солнца».
Но, закончив рассказ, я раскаялся в поспешной откровенности. Ирвинг нахмурился, и непонятно было, какое впечатление произвел на него рассказ.
— Скажите честно, без обиняков, — потребовал я, — считаете ли вы действительностью то, что я рассказал вам, или принимаете это за фантазию? Я жду, капитан.
И мигом лицо Ирвинга преобразилось. О, мог ли я предполагать, что произойдет в результате нашей беседы и на что способен этот американец!..»
— Хотите знать, что я думаю? — встрепенувшись, спросил американец. — Хорошо! Сейчас я изложу на этот счет свою точку зрения... Но... вероятно, вас прежде всего интересует, верю ли я вашему рассказу? Знайте же, — торжественно, как для клятвы, поднял руку Ирвинг, — я верю вам, как верю себе.
— Признаться, я сомневался, — обрадовался Головин, — и мне хотелось бы знать, что убедило вас в правдивости этой истории, которую я бы сам принял за...
Ирвинг, как бы грозя невидимому противнику, стукнул кулаком по столу.
— Япония мечтает завоевать Великий океан. Это всем известно. Глупый старый мир молчит, а наше правительство делает дружественные жесты, которые могут захлестнуть петлю на нашей же шее. Филиппины, Гавайя, Панама кишат шпионами. Сколько ни протестуют газеты, мы предоставляем агентам «Восходящего солнца» селиться у нас. А между тем точно установлено: пятьдесят молодцов из тысяч и тысяч проживающих у нас японцев, которые под видом мелких торговцев шелком, зубных врачей и парикмахеров ютятся на островах и в Панаме, в один прекрасный день могут совершить прогулку с саквояжами под мышкой, взорвать шлюзы, плотину и разрушить Панамский канал. Флот окажется отрезанным от Тихого океана, и ему придется тащиться лишние восемь тысяч миль вокруг берегов Южной Америки. Наглость японцев потрясающа! Готовясь к войне, они выпускают десятки бредовых книг, описывающих, как они разгромят США и завоюют Дальний Восток Советского Союза. Каково американцу читать подлую брошюру, которая восхваляется японской военщиной и в которой описано, как без объявления войны японцы топят флагманский корабль эскадры и взрывают Панамский канал! И в предисловии к этой книге официальное правительственное лицо, не кто иной, как адмирал, командующий соединенной эскадрой, пишет:
«Я был бы весьма доволен иметь этого писателя своим начальником штаба»[36].
Ирвинг на мгновение остановился. Потом уже более мирным тоном добавил:
— Штурман, вы не раскаетесь в том, что открылись капитану Ирвингу!
«Он мне не объяснил своего плана, но я почувствовал, что Ирвинг способен на решительные действия, и я не ошибся.
Быстроходный «Юпитер» проплыл мимо Никарагуа, Гондураса и Мексиканских гор. На шестые сутки ночью пароход миновал огненное зарево Лос-Анжелоса, и на следующий вечер перед нами открылся знаменитый маяк в миллиард свечей, в сиянии которого потускнели звезды. На горизонте засияли переливчатые рекламы Сан-Франциско.
...Утром двенадцатого мая в Сан-Франциско я явился к капитану Дементьеву, принимавшему последний караван судов. Как оказалось, пароходы последней группы еще не были приняты комиссией.
— Не менее месяца вам придется отдыхать в Сан-Франциско, — сообщил мне Дементьев. — Располагайте вашим временем, у меня достаточно помощников. Советую нанять автомобиль и побывать в Калифорнии. Наши уже успели прокатиться в Лос-Анжелос и Голливуд. Изумительные дороги!
Но могли ли меня интересовать прогулки и небоскребы Фриско?!
Заранее условившись с Ирвингом о месте свидания, я лихорадочно ждал назначенного срока и в восемь часов вечера входил в отель «Золотые ворота». Нетрудно понять мое неудовольствие, когда я в номере, кроме Ирвинга, застал еще постороннего человека».
В гостиной жужжали электрические веера. В углу за миниатюрным золоченым столиком сидел тучный седой мужчина с неестественно выпуклыми глазами, лишенными какого бы то ни было выражения. Он словно дремал и, не поднимая глаз, чуть поклонившись, протянул Головину тяжелую руку,
— Знакомьтесь, — сказал Ирвинг. — Мистер Голдинг, председатель акционерного общества «Новая Англия».
— Очень рад, — безразлично, еле пошевелил губами Голдинг, словно изнемогая от жары, хотя в номере было достаточно прохладно. — Капитан Фред Ирвинг, — тем же равнодушным, скучающим топом промолвил он, — поставил меня в известность обо всем случившемся с вами. Я верю капитану Ирвингу...
Тяжело вздохнув, Голдинг умолк. Тягостное впечатление произвел этот человек на Головина. Зачем Ирвингу понадобилось посвящать его в их дело? По всему было видно, что Голдинг ничего не способен понять, и Головину стало не по себе при мысли, что сейчас начнутся тягучие, бессмысленнейшие, бесцельные расспросы.
Моргая сонными веками, старик пробормотал еще несколько незначительных фраз и опять замолчал. Штурман, затаив досаду и выждав для приличия несколько минут, поднялся, чтобы уйти.
— Капитан Ирвинг извинит меня, — сказал он холодно, — но... мне совершенно непонятно, зачем капитану понадобилось беспокоить вас, мистер Голдинг, в то время как это дело касается исключительно меня одного.
— Ошибаетесь, — вяло промолвил Голдинг. — Если то, что вами рассказано, является истиной, разве одного вас касается существование тайной крепости, представляющей угрозу миру?
И Голдинг, слегка скосив рот, с лукавой улыбкой посмотрел на Ирвинга.
— Не правда ли, капитан, мы собрались сюда не для того, чтобы познакомиться и раскланяться? Я полагаю, что люди встречаются для дел, а всякое дело требует времени.
Ирвинг умоляющим жестом попросил Головина сесть. Глаза Голдинга закрылись, и голова опустилась еще ниже. Но вдруг старик встрепенулся, и взор его оживился.
— Мистер Головин, — с неожиданной энергией быстро проговорил он, — я ничего не имею против того, чтобы капитан Ирвинг, отправляясь в очередной рейс в Панаму, на несколько суток отклонился от курса в сторону и обследовал указанный вами остров. Знаете ли вы, во сколько тысяч долларов нам обойдутся подобное отклонение от курса и задержка судна?
— Капитан Ирвинг не посвящал меня в свои планы, — ответил Головин. — Нужно ли мне знать о расходах?
— Необходимо, — наставительно произнес Голдинг. — Не скрою, в случае обнаружения крепости наша компания получит солидную компенсацию за свое открытие. Я уже не говорю о рекламе. Мистер Головин, мне было бы интересно узнать: сколько вы хотите получить за этот рейс?
— Очевидно, мы не понимаем друг друга, — не скрывая возмущения, заявил штурман. — Капитану Ирвингу, знающему координаты места, где меня подобрал «Президент», лучше, чем мне, известно приблизительное местоположение острова. Помимо этого, вы сами изволили вспомнить об угрозе миру. Какие же тут могут быть разговоры о деньгах?
Голдинг был, видимо, доволен ответом Головина. Но все же, помолчав, он добавил:
— Мы несем известные расходы, совершая рейс.
— Если же окажется, что никакой подводной крепости не существует, а ваш рассказ, с позволения сказать...
— Дорогой мистер Голдинг, — робко заметил все время молчавший Ирвииг, — я ручаюсь за то, что штурман говорит истинную правду.
— Останемся каждый при своем мнении, — остановил капитана Голдинг. — Я предоставляю судно. Надеюсь, достаточно? Что же касается мистера Головина и его отказа от вознаграждения, — могу ли я возражать? Когда вы намерены отбыть, кэп?
— Погрузка с завтрашнего утра. Послезавтра, с вашего разрешения, я покину Сан-Франциско.
— Счастливого плавания, — тяжело вздохнув, произнес Голдинг. Он поднялся с кресла.
Медленно пройдя к дверям, он обернулся к провожавшему его Ирвингу.
— Подумайте, капитан, у вас есть еще целый день. Я согласен... Но помните, Ирвинг: до этой минуты я доверял вам. Прикажите поставить в номер еще пару вентиляторов, у вас страшно жарко, Ирвинг.
На рассвете 14 мая «Юпитер» отбыл из Сан-Франциско. На палубе между трубами на подставках, прикрепленных к двум столбам, стоял блистающий медью водолазный бот.
В последнюю минуту перед отходом, когда матросы убирали трап, к пристани подкатил закрытый автомобиль. На один миг в окне его промелькнуло лицо японца, и автомобиль скрылся.
Мы опускаем описание рейса «Юпитера». Достаточно сказать, что при благоприятной погоде на четвертые сутки пароход достиг того места, где полгода назад «Президент» спас Головина. В два часа дня 18 мая в океане показались чуть заметный одинокий каменный остров и черная скала. Взволнованный штурман ни секунды не сомневался. Да, это была та самая скала, с вершины которой он вместе с боцманом Бакутой однажды видел огни и людей на дне океана.
Синий силуэт скалы. Штурман Головин, вцепившись в борт капитанского мостика, уже не замечал ничего другого и не слышал голоса Ирвинга, предлагавшего ему бинокль.
«Юпитер» замедлил ход.
— Стоп! — скомандовал Ирвинг в машинный рупор. — Судя по вашему виду, — тронул он за рукав Головина, — это и есть тот самый остров...
Штурман подавил волнение и решительно подтвердил:
— Нет сомнения. Это тот самый остров!
— Отлично, — кивнул Ирвинг и крикнул команде: — Спускать водолазный бот! Водолаз, моторист, три матроса и сигнальщик — со мной! Радисту непрерывно держать связь с Сан-Франциско. Немедленно передавать наши сигналы!
Взметая пену, легкий бот помчался к острову, и вскоре перед глазами штурмана проплыла нависшая над водой скала. С выключенным мотором развернувшийся бот пристал к берегу, и Головин первый соскочил на раскаленные гладкие пепельные камни.
«Что произойдет сейчас? — лихорадочно пробовал представить себе штурман. — Бакута, Нина, Андрей? Живы ли они? Что предпримут властители «Крепости синего солнца»?
Штурман подбежал к скале. Ирвинг, сорвав с головы фуражку, последовал за ним...
Тишина. Схватив Ирвинга за руку, Головин взобрался на вершину скалы и не опустился, а упал на колени. Прильнув к земле, он стал смотреть вниз, в зеленую глубину океана.
Но в прозрачной глубине мелькали лишь серебристые рыбы.
Моряки долго лежали, надеясь увидеть в зеленой пропасти смутные очертания подводного корабля.
— Бот к скале! — поднимаясь на ноги и сложив рупором ладони, крикнул Ирвинг. — Не стоит смотреть, — догадываясь о переживаниях Головина, сказал он. — Так мы ничего не увидим. Сейчас, мой друг, все выяснится.
Внизу зашумел мотор, и бот подплыл к скале.
— Спустить водолаза, — приказал Ирвинг, — предварительно измерив глубину. Не сомневаюсь, — чуть слышно сказал он, — японцы владеют секретом маскировки. Но водолаз мигом все обнаружит!..
На корме бота два матроса одевали водолаза. Десять минут прошло в молчании, наконец сверкнул медный шлем. Ирвинг задумчиво повторил:
— Сейчас мы все узнаем.
Закружилось бесшумное колесо помпы. Водолаз, тяжело перекидывая ноги за борт, спустился по трапу и погрузился в воду. И вот уже один глазастый шлем остался на поверхности. Потом блестящая металлическая голова исчезла, и на голубой воде вспыхнули и разлетелись пузыри.
— Глубина вымерена? — спросил Ирвинг, склонившись над скалой. — Какова глубина?
— Под скалой сорок шесть метров.
— На телефоне?
— Есть на телефоне! — откликнулся матрос, обеими руками прижавший трубку к ушам.
— Слышимость?
— Превосходная!
— Водолаз на грунте?
— Водолаз на грунте, — донес телефонист. — Какие будут распоряжения, капитан?
— Спросите: что видит водолаз?
Сгорбившись, телефонист прокричал в трубку вопрос капитана и тотчас ответил:
— Он говорит... водолаз говорит, что дно каменистое. Никаких растений, и водола...
— Он видит или предполагает? — раздраженно оборвал телефониста Ирвинг. — Поменьше фантазий! Какова видимость?
— Отличная, — сразу же ответили с бота. — Водолаз говорит, что видимость замечательная!
— Передайте — пусть пройдется по дну, двигайтесь вместе с ним.
— Есть, капитан!
Отвернув голову, не глядя на Головина, Ирвинг, заложив руки за спину и покачиваясь на носках, неожиданно чужим, неузнаваемо жестким голосом спросил:
— Точно ли вы уверены, штурман, что мы попали на ваш остров, если эту груду булыжников можно величать островом?
— Ни секунды не сомневаюсь.
— Мистер Головин, — холодно предостерег капитан, — будьте внимательней. Осмотритесь, я готов признать ошибку, так как эти камни могут быть похожи. Кто их различит...
— Нет, — поражаясь тону Ирвинга, возразил Головин, — это тот самый остров!
— Уважаемый мистер Головин, еще раз я советую вам тщательней определить это. Стоит ли мне напоминать вам, как неприятно будет мне обмануть моего друга Голдинга.
— Уважаемый мистер Ирвинг, не знаю, чем я вызвал недоверие. Но я клянусь вам, что остров...
— Клятвы не возвратят мне расположение Голдинга, — резко перебил капитан. — Что вы можете еще предложить в подтверждение?
— Идемте, — решительно и гневно сказал Головин. — Я покажу вам пещеру, вблизи которой существует ход. Я уверен, что нас слышат, и господа этого острова не замедлят появиться.
— Идемте, — мрачно согласился Ирвинг. — Показывайте. Я следую за вами.
Морякам понадобилось не более десяти минут, чтобы медленно обойти весь каменистый остров. Груда щебня и мелких осколков возвышалась там, где Головин надеялся найти следы пещеры. Камни, гладкие бурые валуны громоздились вдоль холма, отсвечивая на солнце.
Ирвинг быстро, тяжело дыша, не говоря ни слова, отвернулся от штурмана и зашагал вниз, к подплывающему боту. На корме говорливые матросы раздевали водолаза.
— Видели ли вы, — спросил его Ирвинг, — какие либо признаки того, что здесь находилось судно?
— Капитан, я обследовал все, что возможно, — услышал Головин ответ водолаза. — Под скалой, на глубине сорока шести метров, ровный каменистый грунт. Много рыбы. Боюсь, что там резвятся акулы. Большая площадка, метров семьдесят в квадрате. А дальше обрыв, и сразу глубина в несколько сот метров. Вокруг всего острова около этой мели — океанская глубина.
— Алло, штурман! — глухим повелительным голосом позвал капитан Головина. — Извольте возвратиться на бот. Не намерены ли вы остаться здесь и вызывать морских духов?
Грубость Ирвинга, какой никогда не мог подозревать в нем Головин, не произвела, впрочем, на него никакого впечатления.
В глубоком отчаянии, принужденный покинуть остров, он взошел на бот.
Шумно расплескивая воду, бот понесся обратно к пароходу.
«Значит, врачи были правы? — тягостно размышлял Головин. — Галлюцинации?.. Кошмары?.. Подводной крепости не существовало?»
И, ринувшись к борту, боясь потерять из виду скалу, Головин против воли воскликнул:
— Вернемся, капитан, клянусь, это тот самый остров!
— Мистер Головин, — огрызнулся Ирвинг, — я больше не хочу вас слушать. Прекратите бред!
В течение пяти дней Головин не выходил из каюты. И ни разу его не посетил Ирвинг. Штурман испытывал невыносимые муки. Отстраняя еду, он не покидал койки и, казалось, забыл о времени. Но пора уже было прибыть в Сан-Франциско. Как это ни было тягостно для Головина, он решил отправиться к капитану за объяснениями. Словно угадав его желание, Ирвинг внезапно появился в каюте.
— Мистер Головин, — злобно сказал он, — интересует ли вас, где мы находимся?
— Да. Я должен возвратиться в Сан-Франциско.
— Лично меня это не интересует, — отрезал Ирвинг. — Мы проходим берега Мексики. Мистер Головин, я не стану заботиться о ваших удобствах. Если вы еще не потеряли сообразительности, вы должны понять, что все эти дни в результате вашего нелепого обмана я рисковал взорваться от бешенства. Молчите! На вашем месте я давно выбросился бы за борт. Я наказан. Я зверски наказан за свою наивность и простодушие! Но не в моих правилах прощать подобные поступки. Пусть почитаемый мной мистер Голдинг узнает, как я проучил безрассудного, бесчестного человека, осмелившегося провести Фреда Ирвинга. Немедленно покиньте судно, или я прикажу выбросить вас за борт.
Благоразумие предохранило штурмана от возражений, и он безмолвно поднялся на палубу.
Стояла звездная ночь.
Застопорили машины, загремели блоки, и Головин по штормтрапу спустился в моторный катер. На освещенном мостике промелькнула фигура Ирвинга
Катер помчался в темноту.
В полном безразличии сошел Головин на берег. К ногам его упал мешок, и катер моментально повернул назад. Как в тяжелом, гнетущем сне, Головин опустился на холодный и влажный камень.
«Темная мексиканская ночь. Я отвернулся, чтобы не видеть огней «Юпитера». В молодые годы я пережил немало потрясений, не один раз я пережил опасность смерти, но ни с чем не сравнить страданий, какие испытывал я на мексиканском берегу. Когда же погибли веселый боцман Бакута, тихий Андрей и Нина?.. Дорогие мои, бедные друзья, они умерли от голода и жажды, а я даже не могу вспомнить, что происходило в последние минуты их жизни! И опять мне мерещится дрожащий свет фиолетовых прожекторов на дне океана... Я вижу фигуру боцмана...
Шаги... Кто-то идет в темноте. Я слышу шорох травы, вглядываюсь в темноту, но уже не верю себе. Неужели это снова безумие?»
Затихли звуки мотора, Невдалеке прошелестели листья невидимых деревьев. И вдруг раздался крик и топот ног. Штурман не шевелился. Огромная человеческая фигура пробежала мимо него, но он уже ничего не чувствовал и не сознавал.
Неизвестный кинулся к воде. Огни парохода исчезли.
Медленные, грузные шаги. Человек возвращался с берега. На миг оцепеневшему Головину показалась знакомой эта фигура. Но он уже не верил себе. «Бред, бред», — звучала в его ушах фраза Ирвинга, и штурман, не двигаясь с места, молча смотрел на приближающегося человека. И вдруг тот остановился. Штурман всмотрелся в темноту и помертвел. Верить ли своим глазам? Ему почудилось, что перед ним появился двойник боцмана Бакуты...
На мексиканском берегу в темноте ночи мы на некоторое время оставим ошеломленного штурмана и расскажем о судьбе трех остальных моряков из экипажа «Звезды Советов». Для этого нам придется вернуться назад и вспомнить утро пятого декабря — то утро, когда с капитанского мостика «Президента» штурман Ирвинг заметил в океане фигуру безжизненного человека.
Приступая к описанию приключений Бакуты, Нины и Андрея, мы тем самым подтвердим существование подводного крейсера «Крепость синего солнца», с которого с помощью Накамуры на рассвете пятого декабря спасся Головин. Трое друзей штурмана остались на дне океана, и в то время как Головин, выбросившись на поверхность океана, лишившись чувств, плыл к огням парохода, они еще крепко спали в душной железной каюте.
Боцман Бакута в это утро проснулся от какого-то странного предчувствия. Он вскочил с койки и в эту же секунду в каюте вспыхнул свет электрического фонаря. В дверях стоял Накамура. Но еще до этого боцман обнаружил, что койка Головина пуста.
— Где Александр Павлович? — подскочив к Накамуре, встревоженно спросил он.
Японец с печальной улыбкой приложил палец к губам, и смутившийся боцман растерянно оглянулся. Не ошибка ли?
Штурман отсутствовал.
— Где Александр Павлович? — повторил он свой вопрос. — Куда его увели? О да! Я забыл — ты ведь не понимаешь русского языка. «Штурман, — знаками объяснил он, — вот его койка. Где мой штурман?»
Накамура утвердительно кивнул головой в знак того, что он понимает Бакуту.
— Русский, — промолвил он и указал рукой на потолок. — Русский... — И Накамура сделал руками несколько выразительных движений, изображая плывущего человека.
— Плывет!.. — вскричал догадавшийся боцман. — Наш штурман бежал!
Сирена. Японец вздрогнул. Потушив фонарь, он торопливо вложил в руку Бакуты листок бумаги и выскользнул из каюты. Бакута двинулся за ним, как вдруг раздался выстрел, и кто-то тяжело упал за дверями. В коридоре поднялась беготня, заунывная сирена внезапно оборвалась, и Бакута, застыв на месте, инстинктивно скатал записку и засунул ее в шов своей тельняшки.
Сирена и шум разбудили Нину и Андрея.
— Штурмана нет, — поразился молодой матрос. — Боцман, куда он девался?
Бакута не успел ответить: распахнулась дверь, и в каюту влетел обезумевший от ярости Алендорф.
— Он бежал! — крикнул немец. — Вы ответите за него! Вы... вы... его сообщники!
В просвете распахнутой двери промелькнули фигуры угрюмых солдат. Осторожно пятясь, они несли труп Накамуры.
С диким, злобным криком Алендорф выбежал в коридор. Загромыхал засов, и все стихло. Бакута молчал, раздумывая над тем, что произошло. Он уже хотел рассказать товарищам об удивительном посещении Накамуры и о загадочной записке, как вдруг Андрей заговорил.
— Он бросил нас, — горестно и холодно произнес молодой моряк. — Он... убежал, спасая свою шкуру.
Нина испуганно кинулась к Андрею, но тот порывисто отстранил ее и подошел к боцману.
— Отчего вы молчите? Штурман бежал?
К ужасу Нины, привыкшей к дружбе матроса и боцмана, Андрей еще раз возмущенно и четко повторил:
— И вы прикрываете его! Он трус, ничтожный трус!
Боцман невозмутимо молчал. Но вот наконец он тихо, как будто вместо него говорил кто-то посторонний, неузнаваемым, безразличным голосом, словно не понимая Андрея, переспросил:
— О ком идет речь? Не понимаю: кто это — он?
— Кто он? Да штурман! Ваш штурман Головин!
— Почему мой? — еще тише проговорил Бакута. — Александр Павлович — наш штурман.
— Кто бы он ни был, но я не хочу его называть своим. Он не товарищ нам. Он бежал!..
— Полундра! На место! — гаркнул боцман, ударив кулаком по стене. — Нина, пока не поздно, спрячь под койку этого пескаря. За одно слово о нашем Александре Павловиче я у любого оторву ноги и выкину за борт!
Нина в отчаянии обхватила боцмана и усадила его на койку. Страх девушки повлиял на старого моряка, и, успокоившись, он презрительно бросил:
— Трусы те, кто хнычет и боится за свою шкуру. Если Александр Павлович ушел, так я, Иван Бакута, верю и говорю: так надо.
— Да, так надо, — решительно повторила за боцманом Нина, — Я тоже верю.
— Молодец, — одобрительно посмотрел на нее Бакута. — Как я вижу, некоторые из моряков напрасно носят штаны.
— Простите его, боцман, — опасливо шепнула Нина и громко сказала: — Не надо ссориться, товарищи. Нас было четверо. Судите сами: если бы появилась возможность бежать одному, конечно, мы бы послали штурмана или боцмана.
— Так думаю и я, — подхватил Бакута, — и я бы в первую очередь послал штурмана.
— К чему же нам троим, близким людям, заводить ссоры? — продолжала Нина. — Вместе спасались в море, и здесь живем и надеемся на свободу только потому, что мы вместе. Как можно нам враждовать?
— Нина, — растроганно сказал боцман, — бери мою руку. Золотая у тебя голова. Клянусь душой, я хотел бы иметь такую дочку.
Разговор оборвался. За пленниками явился конвой из четырех солдат и одного офицера. В просторном, ярко освещенном круглом салоне, куда привели предварительно закованных в стальные наручники моряков, за черным лакированным, ничем не покрытым столом сидели трое японцев в полной парадной форме, с золотым шитьем и с орденами на груди. В центре, положив руки на стол, восседал тучный человек, вместе с Алендорфом встретивший наших друзей в первый день прибытия их на остров. С левого края, вытянувшись во весь рост, стоял Алендорф.
— Перед вами командование крейсера, — сказал морякам начальник конвоя, показывая на свисавшие с потолка флаги. — Вам предлагается подробнейшим образом осветить обстоятельства побега штурмана Головина.
Пленники молчали.
— Советские моряки, — жестко проговорил Алендорф, — я уполномочен предупредить вас: по военным законам, которые должны быть для вас священны, в случае отказа отвечать вы подвергаетесь смертной казни. Отвечайте, боцман Бакута! Отвечайте, матрос Мурашев!
— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Нам ничего не известно.
Алендорф перевел его слова судьям, и тучный японец, видимо командир крейсера, глазами указал на Нину.
— Фрейлейн Нина, что вам известно? — спросил Алендорф.
— Ничего...
— Когда вашу каюту стал посещать Накамура?
— Намерены ли вы, боцман Бакута, что-либо разъяснить суду?
— Поговорить можно, — согласился боцман. — Если хотите, могу высказаться.
— Говорите. Старайтесь изъясняться короче.
— Хорошо, что предупредили, — заметил боцман, — иначе я могу говорить трое суток без еды. Так вот что вам скажет Бакута. Плаваю я с пятнадцати лет. Подсчитайте: выходит — плаваю без двух годов сорок лет. За свою жизнь я знал Романовых, князей, баронов, пароходчиков, адмиралов и генералов...
— Подсудимый Бакута, вы уклоняетесь от прямого ответа.
— Вовсе нет. Я только хочу узнать от вас, как вы думаете: если я не боялся самодержавия, стану ли я бояться этих...
— Остерегайтесь, подсудимый. Перед вами командир крейсера и высшие чины командного состава...
— Так я же и говорю, — удивился боцман, — я и вспоминаю про могущественных адмиралов, генералов, перед которыми я никогда не трусил.
— Как старому моряку, — прервал Алендорф, — вам бы следовало помнить, что именно ваших адмиралов и генералов разбили японцы.
— Нет, не японцы, — спокойно возразил Бакута, — а мы всем народом нашим разбили своих адмиралов, генералов и офицеров, потом мы разгромили на Дальнем Востоке японцев, на Западе...
— В последний раз предупреждаю: говорите о сути дела.
— Только о сути и говорю. Мало ли кого мы разгромили! А сейчас мы, советские моряки, бессовестно захвачены в неволю и закованы в цепи. Но мы не одиноки. На родине у нас — великая армия, авиация, артиллерия, танки, броневики. Попробуйте сунуться туда — наломают шею, вы это знаете лучше меня. А тут нас трое, и мы в цепях. Если вы не трусы, снимите наручники, и я без авиации покажу вам...
— Замолчите! Суд немедленно прекратит разбор дела, если вы все трое не заявите о своей готовности признаться.
— Кончайте! — неожиданно выступив вперед, запальчиво воскликнул Андрей. — Вы ничего не добьетесь. Знайте, мы помогли бежать штурману...
— Молодец, Андрей! — восторженно сказал боцман. — Трави на полный ход...
— Последнее слово, — поднял руку Алендорф. — Фрейлейн Нина, к вам, как к женщине, командование отнесется со справедливой благосклонностью. Советую вам...
— Нечего мне советовать, — спокойно заявила Нина. — Товарищи высказались. Я так не умею, как боцман, но я... не побоюсь и умру, как и мои товарищи. Не тратьте время!
Помрачневший Алендорф отошел к столу и через минуту, не глядя на пленников, объявил:
— Всех расстрелять!
Караул на этот раз состоял не менее чем из десяти солдат. Но это была излишняя предосторожность. Пленники шли, погруженные в свои думы, а Бакута, словно забыв про приговор, вспоминал свою речь. Она ему очень нравилась, и он с нетерпением мечтал о том, как бы скорей вернуться в каюту и узнать, какое впечатление произвела она на друзей.
Приговоренные к смерти моряки очутились в непроницаемой темноте. Когда вдали затихли медленные шаги солдат, боцман заговорил вне себя от нетерпения:
— Ну, что скажете? Какую я речь отгремел?!
— Очень хорошо! — в один голос отвечали Нина и Андрей. — Хорошая речь.
— Мало сказать — хорошая, — гордо поправил Бакута, — первокласснейшая речь. Этак кто-нибудь и в самом деле поверит, что я малограмотный. А вот, как видите, в этой речи я им преподал и историю, и географию, и про династию Романовых, и про адмиралов и генералов. Прошу заметить, — строго подчеркнул боцман, — до всего этого Бакута дошел своим умом. Что правда, то правда — университетов я не кончал. Жаль, — вздохнул боцман, — жаль одного: что такую чудесную речь нельзя пропечатать в газетах.
Боцман уселся удобней и уже хотел было приступить к более подробному разбору своего выступления, как у дверей раздались чьи-то шаги. Бакута замолк, но в каюту никто не вошел. Лишь за стеной, выходившей в коридор, раздался звук, какой издают, опускаясь, железные шторы в витринах магазинов.
— Удивительно, — минутой позже чуть слышно произнес Андрей, — этого никогда не бывало. Воздуху нет... Нечем дышать.
— Может быть, — рассудил боцман, — они нас хотят задушить. Веревки жалко...
Внезапно боцман вспомнил утреннее посещение Накамуры. Он рассказал о нем друзьям и бодро закончил:
— Уверяю вас, штурман недаром ушел. Верьте, что нам не дадут пропасть.
— Боцман, — с грустью откликнулся Андрей, — вы должны меня простить за утренние мои слова...
— Молодой ты, — благодушно успокоил его Бакута. — Может быть, и я в твои годы на твоем месте... Да что говорить! Штурман Головин — настоящий советский моряк, он не продаст.
Прошло около часа. С каждой минутой дышать становилось труднее. Моряки уже не разговаривали, они лежали скорчившись на полу.
Через полчаса Нина и Андрей потеряли сознание.
— Душат, мерзавцы, — хрипел Бакута, — душат, как мышей... Проклятые... Прощайте, друзья! — крикнул он, разрывая на себе рубашку.
Вдруг резко прогремел засов. Дверь распахнулась. Волна воздуха ворвалась в каюту. В дверях стоял Алендорф, раскачивая над головой фонарь и сумрачно глядя на распростертые у коек тела. В каюту торопливо вошел человек с ручным саквояжем и опустился возле Нины и Андрея.
— Благодарите небо, — угрюмо сказал Алендорф, — если... если вы верите в чудеса...
В следующую минуту в каюту принесли баллон с кислородом и врач произвел молодым морякам искусственное дыхание. Заслышав стоны Нины и Андрея, Алендорф облегченно вздохнул, сел на койку и расхохотался.
— Вставайте, вставайте, — хохоча, кричал немец. — Можете по-прежнему располагаться в вашей каюте. Штурман нем, как рыба... Он ничего не помнит... Никто в мире не узнает о «Крепости синего солнца». Да придите в себя, черт возьми, вы снова можете жить! Благодарите меня. Опоздай я хоть на минуту...
В три часа дня пятого декабря происходила эта сцена. Японцы перехватили радиограмму с парохода «Президент», в которой Фред Ирвинг сообщал газетам Сан-Франциско о спасении неизвестного человека, лишившегося языка и памяти. Напомним о том, как нуждались властители подводной крепости в рабочей силе, для того чтобы стало понятно, почему командование, узнав из радиограммы о безнадежном состоянии Головина, сочло возможным сохранить жизнь пленникам.
— Одно только слово. Он жив? — был первый вопрос Бакуты.
— Штурман Головин жив, — переводя дух, сказал Алендорф, — но... но... он хуже мертвеца. Не спрашивайте более.
— Больше мне ничего и не нужно знать, — радостно вскочил на ноги боцман и неожиданно вытолкнул Алендорфа за двери. — Клянусь, — восторженно закричал боцман, обращаясь к друзьям, — он придет за нами, и мы еще поплаваем!
Наивная, но несокрушимая уверенность в том, что «штурман придет», ни на миг не покидала старого моряка. Иначе чувствовали себя Андрей и Нина. Они не возражали боцману, но лишь делали вид, что тоже надеются. К счастью, вечно веселый, возбужденный и шумный боцман не давал им размышлять о будущем. Каждую ночь, укладываясь спать, старик неизменно объявлял:
— День прошел, меньше осталось ждать. Может, завтра проснемся — а он тут как тут!
Каким образом штурман спасет их — над этим Бакута не раздумывал. Он искренне верил. В туннеле, куда по утрам друзей отправляли на работу, боцман чувствовал себя еще лучше. В толпе корейцев он буквально оживал и напоминал прежнего Бакуту, каким он был на корме «Звезды Советов». Он нисколько не боялся японских часовых, и те боязливо сторонились русского великана. Боцману ничего не стоило дать меткий пинок конвойному, и офицеры были бессильны что-либо предпринять, ибо командование крейсера решительно распорядилось избегать инцидентов с советским моряком.
Бакута работал за десятерых. Чудовищная сила, с какой моряк крушил камень, внушала японцам страх. Во время работы он во все горло распевал песни, и когда однажды офицер попробовал запретить ему пение, боцман положил у ног кирку и строго предостерег:
— Имейте в виду: там, где Бакута работает, там он хозяин. А тружусь я не для вас — все равно это пропадет пропадом, — работаю я для души и песни буду петь, какие захочу.
Корейцы обожали громадину боцмана. В его присутствии никто не смел дотронуться до каменщиков — Бакута вел себя в туннеле как всемогущий хозяин. В несколько дней он перезнакомился со всеми корейцами и каждому из них дал русское имя. Печальный Андрей не мог удержаться от улыбки, слыша, как боцман командует.
— Яшка-Конь, — орал он, — заходи слева! Гришка-Камбала, гляди, по ногам попадешь!
Он учил неопытных владеть киркой и ломом, и нельзя было не смеяться, глядя, как кореец с блаженной улыбкой следил за размашистыми движениями боцмана.
Наведя порядок, боцман брался за кирку и объявлял:
— Сейчас запою, подтягивайте дружней!
И во все горло запевал странную, нескладную песню:
Слабыми, нестройными голосами корейцы тянули что-то свое, но Бакута, с упоением круша камень и точно кому-то угрожая, гремел:
Правда, бывали дни, когда Бакута становился угрюмым и мрачным. В первый раз это произошло дней через двенадцать после побега Головина.
Однажды ночью в каюту наших моряков вошли восемь вооруженных солдат и заковали их в цепи. Японцы ушли, оставив двери раскрытыми, и вслед за их уходом железные стены задрожали. Послышался грохот, как будто на судно обрушился бурный водопад. Каюта заколыхалась. Пленники, насколько им позволяли цепи, приподнялись. Стены, потолок и пол закачались, как на плывущем корабле, и вдруг в каюту хлынул прохладный воздух. В конце темного коридора тускло засветилось мутное, расплывчатое пятно лунного света.
Подводный крейсер всплыл на поверхность океана. Кто-то подплывал к бортам крейсера, неслись приглушенные звуки голосов, как дальнее эхо, отдавалась беготня. Наверху отрывисто застучали дизели[37]. Друзья не сводили глаз с мутного зеленого пятна. Морской свежий воздух овевал их лица. В лунном свете, подхваченный дуновением летнего ветра, кружился клочок бумаги, и люди глядели на него с таким восхищением, как они смотрели бы на сверкающие звезды ночного неба. Бакута, звеня цепями, порывался соскочить с койки. Нина и Андрей также рвались с коек, и им казалось, что стоит только скинуть цепи — и они, взбежав наверх, будут свободны. Но вот рядом, в кубрике корейцев, раздался отчаянный шум, крик, и тотчас жалобные вопли слились в заунывный вой. Корейцы выли до тех пор, пока в коридоре не рассеялся призрачный свет лунных лучей. Серебристый клочок бумаги перестал кружиться, стук дизелей прекратился, и опять закачалась каюта. Снова загрохотала вода — то заполнялись балластные цистерны, — и, плавно качаясь, корабль медленно опустился на дно.
Сирена возвестила о наступлении утра. Угрюмо хрипя, Бакута ушел на работу.
Вечером он возвратился еще более мрачным.
— Недостает трех корейцев в моей смене, — сообщил он Нине и, отвернувшись, чуть слышно промолвил: — Хорошие ребята... Они уже научились петь мои песни...
На другой день после всплытия корейцы работали вяло. Они опять еле двигались, закрыв глаза, и спотыкались на каждом шагу. Казалось, ничто уже не могло возбудить в них энергию и интерес к жизни. Вечером, когда Нина, убрав корейский кубрик, намеревалась уходить, два японца внесли большой медный чан с водой. В кубрике появился офицер, он что-то сказал корейцам, и те безмолвно приблизились к чану. Японцы между тем сняли подвязанные к поясам небольшие мешки и, построив корейцев, раздали им мелкие медные деньги. Схватив монеты, корейцы окружили чан. Ничего не понимая, заинтересованная тем, что будет дальше, Нина тоже подошла к чану. Две пестрые рыбы игриво носились в воде.
Старый кореец с длинными обвисшими усами, присев на корточки, взял гибкий прут и опустил руку в воду. Раздраженные рыбы перестали плавать и, раздув жабры, остановились друг перед другом, как драчливые петухи. В следующую секунду они яростно бросились в бой.
— Яхх! Яхх! — азартно захлопали в ладоши корейцы.
И мигом зашумел кубрик, и несчастные рабы со смехом и криком обступили чан.
Наблюдая игру, офицер презрительно усмехался.
...Недолго печалился боцман. На другой день он опять пел песни, а ночами он долго не давал Андрею и Нине уснуть своими рассказами. Невозможно было понять, правду говорит старик или фантазирует, но друзья всегда слушали его точно зачарованные.
Как-то раз Нина спросила Бакуту, был ли он когда-либо женат, имел ли семью, сыновей или дочерей. Этого было достаточно для того, чтобы боцман проговорил до утра, рассказывая поразительную историю.
— Никогда у меня не было жены, но дочь... дочь была, — тяжко вздохнув, начал он. — Ах, Джанина, Джанина... Где ты теперь, моя голубка?
— Что за имя? — изумилась Нина. — Как ее звали?
— Джанина, — довольный произведенным эффектом, повторил Бакута. — Она была итальянка.
— Итальянка?!
— Да, — как ни в чем не бывало подтвердил боцман. — А что тут удивительного?
Как дети, слушающие сказку, Андрей и Нина, затаив дыхание, придвинулись к боцману.
И, упиваясь собственными словами, Бакута рассказал им, как однажды на улице Неаполя его внимание привлекла огромная толпа вокруг двенадцатилетней нищенки-певицы. Аккомпанируя себе на мандолине, маленькая итальянка пела песни, потом танцевала с бубном, вызывая всеобщий восторг. Но вот девочка протянула руку, и жестокие слушатели быстро разошлись. Бакута, по его словам, не мог стерпеть подобного бессердечия и тотчас увез ее на пароход. Моряки — товарищи боцмана — с восхищением прослушали песни ребенка в лохмотьях, затем Бакута снял фуражку и...
— И я бросил в фуражку все, что заработал за рейс. Сто или сто пятьдесят рублей — не помню. Да какую роль для меня играли деньги! «А ну-ка, морячки, — сказал я, — выворачивай карманы, кто сколько может». Надо знать русских моряков! В минуту мы собрали что-то около... тысячи рублей. А потом я нанял роскошный экипаж и поехал с Джаниной по магазинам и разодел ее, как принцессу. Денег оставалась уйма, и я отвез ее в пансион, вызвал знаменитого профессора музыки, отдал ему все деньги и наказал: «Воспитывайте ее, как мою родную дочь, я же буду наведываться и следить за воспитанием». О, как она плакала и как благодарила! «Никогда, никогда, — рыдала она, — я не забуду вас, синьор Бакуто». Так я приобрел дочь, — растроганно объяснил боцман.
Прошло много лет. Бакута плавал уже на другом пароходе, но ему ни разу не удалось побывать в Неаполе. Однажды, лет десять спустя, когда его пароход как-то зашел за грузом в Марсель, Бакута узнал, что в город прибыла знаменитая итальянская певица. Бешеных денег стоил билет. Но разве это могло остановить его? И вечером он сидел в первых рядах. Каковы же были его радость и изумление, когда в певице, под шумные овации публики вышедшей на сцену, он узнал Джанину!
— Концерт кончился, я купил богатейший букет цветов, — увлеченно рассказывал Бакута, — отправился за кулисы и передал его через горничную с запиской: «Прошу принять. Поклонник вашего таланта, неизвестный скиталец морей». Цветы унесли, я ждал. И вот раскрылась дверь, и Джанина вышла. Она осмотрела меня с ног до головы, а возле нее во фраках и цилиндрах вертелись князья, графы и бароны.
«Кто вы? — спросила она и, задрав голову, скривила губы. — Что вам здесь надо, дорогой?»
Я стоял, скрестив руки, стоял как изваяние и молчал. Она бросила мне под ноги букет, а я все молчал и смотрел на нее, пока графы и князья не подхватили ее под руки и не увели.
Она ушла, а я все еще стоял, потом с той же горничной я послал ей вторую записку. Горничная ушла, а я исчез. Вот что я писал Джанине:
«Один моряк помнит ангела малютку в лохмотьях на улице Неаполя. Он любил ее, как родную дочь, и, скитаясь по морям, он видел ее волшебное лицо в кошмарных морских бурях. Он любил ее, как дочь, но теперь нет у него больше дочери, и, пускаясь в далекое плавание, он навсегда, навеки забудет Джанину». Каково? Бакута, когда захочет, любого писателя спрячет в карман бушлата!
— Что же было дальше? — вне себя от любопытства, торопили его Андрей и Нина.
— Дальше? — вяло, с деланым безразличием переспросил Бакута. — А что же могло быть? В ту же ночь мы уходили из Марселя. Отходные флаги, последний гудок, убираем трап, и в последнюю минуту на набережную влетает фаэтон. Женщина в черной вуали подбегает к причалу, но уже слишком поздно. Тогда, упав на колени, ломая руки, она кричит: «Синьор Бакуто, синьор Бакуто, вернитесь!» Она срывает с себя кольца, жемчуга и брильянты, умоляя меня остановить пароход. А я — стою на борту, скрестив руки, немой, как статуя.
— Да, — сокрушенно опустив голову, закончил Бакута, — была когда-то и у меня дочь...
Дни шли дни за днями, месяцы за месяцами, Бакута не унывал, но он заметно поседел, меньше пел и за последнее время, если Нина и Андрей спали по ночам, разговаривал вслух с самим собою или с воображаемым собеседником. Чаще всего он беседовал со штурманом Головиным.
— Разрешите доложить, — густым басом рапортовал он в темноте, — все в порядке, товарищ штурман. Команда в отличном состоянии.
Сначала Нина и Андрей пугались этих ночных разговоров, но потом привыкли и уже не просыпались, слыша сквозь сон монотонный голос старика.
Так минуло полгода. Ночью 15 мая трое пленников, готовясь ко сну, по обыкновению слушали Бакуту.
— Еще день прошел, — рассуждал боцман, — кто знает, что может случиться. Вдруг раскроется дверь...
Бакута не закончил фразы. Тяжелая железная дверь задрожала, с лязгом и грохотом упал засов. Дверь распахнулась, и знакомая высокая фигура показалась на пороге. В первое мгновение моряки не узнали Алендорфа, настолько изменился этот человек. Судорожно дергалась его голова, раскрытым ртом он хватал воздух, и, не в силах вымолвить ни слова, пошатнувшись, он упал, уронив фонарь.
Бакута сделал шаг и застыл на месте. Цепкими пальцами Алендорф схватил его за колени.
— Спасите... спасите, — в ужасе озираясь, закричал он, — спасите меня... и я ваш раб!
В смертельном страхе Алендорф трясущимися руками цеплялся за боцмана.
— Боже, что они натворили! Проклятые, мерзкие обезьяны! Они хотят потопить меня, как крысу!
Бакута с омерзением отступил назад, но как ни силен был боцман, он не мог оторвать от себя цепких и скользких пальцев потерявшего рассудок немца. Озираясь на двери, вздрагивая от каждого звука, Алендорф воскликнул:
— Они намерены уничтожить крейсер... Чувствуете? Мы плывем, плывем. Они отведут крейсер на глубокое место и... потопят.
Каюта плавно качалась. Корабль, несомненно, двигался. Непонятный шум и крики донеслись издалека.
— Кричат, — прислушавшись, прошептал Алендорф. — Смерть!.. Смерть!..
На секунду отпустив боцмана, он опасливо прикрыл дверь и, всхлипывая и задыхаясь, сбивчиво объяснил:
— Кто-то плывет сюда из Сан-Франциско. Американский пароход идет к острову. Японцы... Подлые предатели: они хотели скрыть от меня свои намерения! Но я знаю, командир не может допустить, чтобы американцы обнаружили базу, и... он уничтожит крейсер... Вчера он приказал разрушить ход с острова, а сегодня с утра приготовили две подводные лодки. Они сейчас открывают кингстоны[38]! — завопил Алендорф. — За что? Мой бог! Господин Бакута, за что я должен умереть? Я не виновен в вашей участи, я только служил, служил за деньги! Помогите мне!.. Мы здесь — единственные европейцы. Спасите меня — и вы спасете себя! Одному мне ни за что не выбраться из этого ада!..
— Перестань гудеть, — угрюмо прервал его боцман. — Точно ли тебе известно, что они...
— Потопят! Сегодня, сейчас же... клянусь вам! О-о, от меня ничего не скроется!
— Как же люди?
— Люди?.. О-о, вы еще способны о ком-то думать! Два часа назад почти всех солдат согнали в трюм. Им ни за что не выбраться оттуда. Корейцы заперты в своем кубрике...
— Офицеры?
— Не сомневайтесь, они имеют все возможности для спасения.
— Но мы же под водой?..
— Господин Бакута, — взмолился Алендорф, — для того чтобы все объяснить, нужно время. Для нас дорога каждая минута. Скорее за мной! В любую секунду...
Боцман жестом приказал ему замолчать. Внезапно Бакута почувствовал странное ощущение, — как будто кто-то прикоснулся к его ногам. Отстранив Алендорфа, он склонился над брошенным фонарем, и на лице его появилось выражение мрачной тревоги. Из-под дверей, змеясь и растекаясь, с тихим шелестом поползла тонкая полоска воды. Каюта раскачивалась, и вода быстро проникала под койки.
— Гибнем! — точно подхлестнутый, вскочил Алендорф и рванул дверь.
Из глубины коридора в каюту ринулась бурлящая струя воды. Не задумываясь, боцман подхватил под руки Нину и Андрея и двинулся вслед за Алендорфом. В одну минуту вода дошла им до колен, и, спотыкаясь, держась за стены, моряки шли в темноте, ничего не видя перед собой. Крики и вопли слышались уже совсем близко. Еще несколько шагов — и в смутном, еле различимом зеленом свете моряки остановились перед входом в главный зал управления, напоминавший ангар.
Лунный свет падал сквозь прозрачный купол. Корабль быстрым ходом стремительно несся под водой. Казалось, он сейчас вылетит на поверхность. Но стоило бросить взгляд вниз, чтобы понять, что крейсер обречен на гибель. Внизу, там, где извивались трубы воздухопроводов, где всегда на ночных работах фиолетовые прожекторы освещали безжизненные, сгорбленные фигуры корейцев, сейчас все было затоплено. С отчаянными криками в воде барахтались десятка два японских солдат. Ныряя и захлебываясь, они пытались плыть.
Не станем описывать ужасов, свидетелями которых стали наши моряки, и передадим лишь только то, что в первую минуту представилось их глазам.
Бакута, подхватив Нину, спустился по ступеням и, ринувшись в воду, поплыл к тому месту, где сбившиеся в кучу японцы пытались ухватиться за перекладины столбов. Но в этот момент с высоты грянул выстрел. Боцман немедленно повернул обратно. Наверху, под прозрачным куполом, на узкой площадке, как на балконе, стояли командир крейсера и несколько офицеров. Вытянув руки с маузерами, они, точно по мишеням, стреляли в солдат. Ныряя, уносимые водоворотом, солдаты с бессильным рычанием, отталкивая друг друга и стремясь во что бы то ни стало ухватиться за столбы, барахтались в воде. Трое из них, выскользнув из хаоса сбившихся тел, с угрожающими криками поползли наверх. Проворно карабкаясь по перекладинам, они уже было добрались до площадки с застекленными кабинами. Но вот опять грянул выстрел, и, взметнув руками, они один за другим сорвались вниз.
В зеленоватом сиянии бесновались погибающие солдаты. На воде держались еще человек пять, но после нескольких выстрелов крики прекратились. Корабль медленно опускался, купол потускнел, и в ангаре стало темнее.
— Ко мне! — услыхал Бакута. — Ко мне... Здесь меньше воды!
Ударяясь о выступы невидимых механизмов, боцман поплыл на зов Алендорфа, и снова друзья очутились в коридоре возле своей каюты.
Здесь вода, доходившая до колен, стала быстро прибывать, и моряки подумали, что Алендорф сошел с ума или намеренно завлек их в ловушку.
И действительно, Алендорф, не отдавая себе отчета в своих действиях, гонимый страхом смерти, безрассудно бежал туда, где уже не оставалось свободного пространства. Моряки попали в западню. Внезапно позади под напором сжатого воздуха рухнула переборка. Трупы корейцев вывалились из разрушенного кубрика, и вдруг крейсер резко накренился. Вода тотчас отхлынула в ангар, и моряки, как на покатом холме, остались лежать на скользкой палубе.
— Проклятый! — дернувшись к Алендорфу, воскликнул боцман. — Я бы с тобой сейчас рассчитался, но... эта посудина, кажется, отправляется к русалкам. Надо плыть обратно. Черт возьми, я расшвыряю всех, кто помешает нам подняться наверх!
— Но оттуда стреляют, — заметил Андрей, — к тому же... нам невозможно вернуться...
Рухнувшая переборка кубрика, как баррикада, загромождая коридор, отрезала обратный путь.
Гулкие удары потрясли железные стены, и на моряков посыпались выскочившие заклепки. Оставаться здесь — означало подвергнуться неминуемой опасности обвала. Новый удар изогнул стены. Но в этот момент неожиданно переборка, заслонявшая проход, опрокинулась. Не теряя времени, точно по знаку, все четверо бросились вниз и поплыли к ангару.
В смутной зеленой мгле чуть вырисовывались контуры покосившихся столбов. По куполу теперь едва заметно скользили слабые блики лунного света, и на верхней площадке уже никого не было.
В тишине, яростно расплескивая воду, Бакута, одной рукой поддерживая Нину, первым доплыл до столба. Следом за ним вынырнул Андрей.
Старый боцман, как ребенка, подхватив Нину, с юношеской ловкостью пополз наверх.
Пронзительный визг раздался в стороне. Захлебнувшийся, потерявший последние силы Алендорф тонул. Взобравшийся было на столб Андрей кинулся назад и подобрал немца. Бакута, схватив Алендорфа за воротник, приказал:
— Держись за шею!
— О добрый господин Бакута, — всхлипнул Алендорф, — я никогда не забуду вас, мой добрый друг!
— Клянусь душой, — возмутился боцман, — замолчи, или я тебя сброшу. Крокодил тебе друг, а не советский моряк!
Не более чем через две минуты все четверо были наверху. В темной глубине, точно в пропасти, рокотала вода. Очутившись на площадке, Алендорф моментально ожил и побежал к левому борту.
— Следуйте за мной, — возбужденно позвал он моряков, — сейчас нам все станет известно!
И он увлек их в конец площадки.
— Салон и каюта командира, — сообщил он, открывая массивную дверь. — Они все бежали. В каюте у командира есть приборы, но которым я узнаю все, что нам сейчас необходимо...
Моряки вошли в салон. Осколки разбитой посуды хрустели под ногами. В полутьме друзья внезапно заметили на стене какие-то тени и, подойдя ближе, изумленно остановились. Три человека в изорванной одежде шли им навстречу. Бакута угрожающе сделал шаг вперед, и тотчас стоявший против него человек смело пододвинулся вперед.
— Зеркало! — глухо воскликнула Нина. — На кого мы стали похожи! — и она смущенно разгладила лохмотья своей юбки.
Тем временем Алендорф возился в соседней каюте.
— Кренометр показывает двадцать семь градусов крена, — озабоченно объявил он, появляясь в салоне. — Я знаю, я точно подсчитал, с какой быстротой поступает вода. Они открыли кингстоны правого борта. Через тридцать-сорок минут крейсер перевернется! Сейчас мы находимся на глубине ста...
Внезапно густой голос запел позади. Моряки настороженно обернулись. Голос неизвестно где притаившегося человека мрачно прозвучал в просторном салоне. И вдруг заиграли скрипки невидимого оркестра.
— Однако, — злобно промолвил Алендорф, — они, по-видимому, так торопились, что потеряли головы. Радио...
Не закончив фразы, Алендорф выбежал из салона. Уверенные, что он сейчас вернется, трое друзей терпеливо ждали. Но прошло не менее десяти минут, а Алендорф не возвращался.
— Куда он пропал?.. — взволновался Андрей. — Как без него мы...
— Обождем, он придет, — сурово промолвил боцман. — Он же сам говорил, что одному ему не спастись.
Боцман говорил спокойно, но чувствовалось, что внутренне он встревожен и с великим трудом сдерживается.
Легкий и плавный толчок, пол покачнулся, салон перекосился, и друзья, чтобы удержаться на ногах, принуждены были уцепиться за спинки стульев.
— Отлично! — вне себя от гнева воскликнул Бакута. — Я найду его и в желудке у акулы!
С этими словами он, широко расставляя ноги, побрел вниз, к дверям.
Андрей и Нина вышли на площадку, к застекленным кабинам.
— Алендорф! — во весь голос грозно позвал боцман.
Никто не ответил Бакуте. Из капитанской каюты звучали последние, замирающие звуки вальса.
В темноте, схватившись за руки, Андрей и Нина безмолвно стояли позади боцмана. Надежда на спасение исчезла. Под ногами плескалась вода, и жутко прозвучал голос Бакуты. Он понимал всю безнадежность положения, но все еще старался казаться невозмутимым.
— Откликнись, Алендорф! Я отыщу тебя, дьявол! — тяжело дыша, гремел он. — В последний раз!.. Отзовешься ты или нет?
Напрасно друзья ожидали ответа. Предатель скрылся.
— Где его сыщешь? — сказал боцман. — Ни зги не видать. Надо вернуться в салон, может быть, найдем фонарь или спички.
Но не успели моряки сделать и шагу, как поразительное явление остановило их.
Темнота рассеялась. Волнующийся изумрудный свет отразился на стеклах кабин. Внезапно вся площадка озарилась зеленым сиянием, и под куполом зашевелились огромные тени. Не понимая, откуда идет свет, друзья перегнулись через перила и увидели сотни светящихся рыб.
С каких таинственных глубин появились эти неведомые существа? В черной воде, как искры, вспыхивали тысячи микроскопических точек. Они кружились сверкающим роем, точно собравшись на сказочный праздник, и зеленые фосфорические огни поднимались все выше и выше.
Неожиданно сверкающий хоровод разлетелся во все стороны. На мгновение ночная тьма снова окутала площадку и онемевших людей. И вдруг ярким синим заревом окрасилась вода. Под ногами моряков проплыли прозрачные круглые рыбы-чудовища с выпуклыми глазами и шевелящимися усами. Они, эти рыбы, были точно из стекла и горели синим пламенем. Моряки окаменели от того, что представилось их глазам, по Бакута, который никогда ничему не поражался или по крайней мере делал вид, что для него не существует тайн, немедленно воспользовался чудесным светом, чтобы продолжать розыски Алендорфа.
Достигнув противоположного конца площадки, друзья наткнулись на винтовую лестницу. Взобраться наверх было делом одной минуты, и... они едва не наступили на скорчившегося Алендорфа. Прикрыв полой изорванного кителя карманный электрический фонарь, очевидно подобранный им в каюте капитана, Алендорф притаился, как мышь, и при виде моряков помертвел, не в силах разжать оцепеневший рот.
Не говоря ни слова, с сопением, напоминавшим рычание льва, боцман презрительным пинком поднял его на ноги, отобрал фонарь, и друзьям все стало понятно. В железной стене зияло огромное, как сводчатый туннель, отверстие. И к самому отверстию была подведена спущенная на блоках карликовая подводная лодка.
— Собирался утекать? — отрывисто бросил боцман. — Великолепно. Сейчас мы тебе поможем. Но сначала ты отправишься к рыбам...
— Пощадите! — взмолился Алендорф, пытаясь схватить боцмана за руки. — Господин Бакута, вы не сделаете этого... Я, я... все равно не мог бежать!..
— И ты еще смеешь говорить...
— Но она, эта подлодка, только для одного...
— На одного? Прекрасно! Во всяком случае не ты...
— Обождите, последнее слово! — вцепившись в грудь боцмана, прося пощады, вскричал Алендорф. — Тут есть подводный электрокатер. Если вы поклянетесь, что вы возьмете меня...
— Посмотрим, — перебил боцман, — как бы там ни было, теперь ты не уйдешь из моих рук.
Раньше чем Алендорф мог повторить свою мольбу, боцман, подняв над головой фонарь, осветил висевший на стальных тросах катер. Голубой катер, по форме походивший на миниатюрную подводную лодку, по конструкции был неизвестен даже такому бывалому моряку, как Бакута. Но старик понял, что в гигантской трубе заключен выход, и первым долгом он отвел в сторону лодку, на которой намеревался бежать Алендорф. Следующим делом было опустить вниз катер. Здесь на помощь Бакуте пришел его опыт такелажника. Ухватившись за свисавший с катера канат, он взобрался наверх; сразу же завизжали блоки, и опустившийся катер был введен под своды гигантской трубы, на место убранной лодки. Что предпринимать дальше, боцман не знал.
— Сколько человек помещается в катере? — спросил он. — Как выбираются отсюда?
— О, в этом катере уместится человек десять, — обрадованный надеждой на спасение, глотая слова, ответил Алендорф. — Аккумуляторы заряжены. Если вы меня не оставите... Без меня вы...
— На борт! — скомандовал Бакута и швырнул Алендорфа на покатую палубу катера.
— Обождите! — молниеносно отвернув в палубе люк, прокричал воспрянувший духом немец. — Спуститесь в кубрик, мне еще нужно...
Бакута, безмолвным жестом приказав Андрею и Нине сойти вниз, остался на палубе. Не сводя настороженного взгляда с Алендорфа, боцман наблюдал, как тот повернул к стене колесо, похожее на штурвал, и тотчас массивный щит прикрыл отверстие трубы. Сломя голову Алендорф кинулся на палубу. Успев крикнуть: «В кабину!» — он свалился на голову Бакуты, молниеносно задраил люк, и в тот же момент впереди автоматически открылся забортный щит. В громовых раскатах сжатого воздуха катер, как снаряд, вылетел в океан.
Неизвестно, сколько времени и на какой глубине несся катер, выброшенный воздушным напором, но, очевидно, он не мог долго оставаться под водой. В течение минуты он несся пока еще по инерции. Алендорф, включив электричество, занял рубку управления, и маленькое судно, вздыбившись, помчалось наверх.
Не отрывая взгляда от циферблата, Алендорф сквозь зубы бормотал:
— Восемьдесят... шестьдесят... тридцать метров!..
Наконец бегущая стрелка остановилась.
— Стоп! — самому себе скомандовал он и, повернувшись к боцману, прохрипел: — Можете открыть люк...
Как описать волнение и восторг людей, которые полгода томились на дне и наконец увидели лиловое утреннее небо!
Солнце...
Ослепленные, онемевшие люди восхищенно смотрели на восток, забыв про тяжкие дни страданий в неволе.
Тихие, спокойные воды с каждым мгновением меняли цвет. В голубом воздухе зари совсем близко вырисовывалась мрачная, черная скала мертвого острова.
— Ура! — воскликнул боцман, отрывая лоскут рубахи и размахивая им, как флагом. Но в этот момент катер рванулся, и друзья едва устояли на ногах. — Спасены! — размахивая лоскутом, вновь провозгласил Бакута, и торжествующий крик старика подхватили его ликующие друзья.
Но Алендорф не разделял радости наших моряков. Лицо его вновь побледнело, и он опять задрожал всем телом:
— Японцы близко... Они, наверно, дожидались конца! Они видят нас, и... и... они нас потопят.
— Полный ход! — скомандовал боцман.
Алендорф перевел рычаг, и катер понесся, взметая метель брызг и пены. Ветер хлестал по лицам, и, схватившись за руки, моряки испытывали невыразимое счастье.
— Возьмитесь за руль, — в изнеможении опускаясь на колени, прошептал Алендорф. — Так держать!
— Есть так держать! — по привычке гаркнул боцман и, спохватившись, добавил: — Но помни: ты здесь не командир...
— Спасены!.. Живем! — всхлипнул Алендорф и залился бессмысленным смехом. Гладя себя ладонями по щекам и переводя взгляд с Бакуты на Андрея и Нину, он проговорил: — Спаслись, все спаслись! Что бы вы делали, если бы не Рихард Алендорф! Он спас вас... Он...
Бакута строго повернул голову. Этого было достаточно, чтобы Алендорф умолк. С жалкой улыбкой он поспешил добавить:
— О нет... нет... я не забуду вашего участия, добрые советские моряки...
И, как бы стараясь оправдать свое присутствие, он с удвоенной энергией принялся возиться у приборов управления.
— Присматривайся, — приказал боцман Андрею, — постигай технику. Назначаю тебя комиссаром.
В катере оказался аварийный запас продовольствия для десятка людей, но вода быстро портилась. Впрочем, это обстоятельство не вызывало тревоги. Боцман изучал карту, выбирая направление. Близко находились Гавайские острова.
По его предположениям, до острова было не больше двадцати часов пути. Но Алендорф затрясся от страха. Он словно обезумел, доказывая опасность такого решения, и соображения его имели серьезные основания.
— Японцы потопят нас, — уверял он. — Если только они заметят наш катер... О, они, несомненно, находились там, чтобы убедиться в гибели «Крепости». Да, да... они видели нас... Наверное, они преследуют нас... и потопят...
— Но Гавайя близко...
— Нетрудно догадаться, что мы возьмем курс на Гавайю.
— У нас должен быть лишь один курс... курс норд...
Бакута неохотно согласился. В полдень боцман убедился, что Алендорф волнуется не без причины.
Алендорф замедлил ход, взял бинокль и долго пытливым взором обводил горизонт.
— Боцман! — внезапно роняя бинокль, вдруг вскричал он. — Смотрите. Скорее возьмите...
— Я и без бинокля вижу.
— Дым!..
— Идет судно...
— Корабль... идет за нами!
И действительно, чуть заметный дым поднимался из-за горизонта.
— Японцы! — в ужасе закричал Алендорф. — Господин Бакута, вы ведь знаете, что здесь не ходят суда!
— Не ходят... Это так... — подтвердил Бакута. — Однако, — беря бинокль, усомнился он, — ведь это купец...
— Что ж из того? На торговых судах японцы доставляли к острову все необходимое для базы! И сейчас командир с офицерами перебрались...
— В таком случае им не угнаться за нами, — убежденно ответил боцман, — с этого катера мы покажем конец любому торговому судну.
— О, вы правы! — подхватил Алендорф, — В быстроте — наше спасение.
И катер, вздымая столбы воды, полетел на север. Дым исчез из виду. О, если бы наши друзья знали, что это за пароход и кто в эти минуты стоял на его палубе, отыскивая в океане остров и скалу!
Неисчислимое количество раз Алендорф менял курс. Трое суток катер мчался в океане. Всюду Алендорфу мерещились перископы, временами он успокаивался и мучительно стонал:
— О боже, что со мной делается!
И вдруг опять вскакивал с криком. Под клочьями кителя трепетало его бледное тело.
— Слышите! Слышите! Кто-то плывет за нами!
К концу третьих суток от жары вода испортилась и стала непригодной для питья.
— Надо идти к земле, — решительно заявил Бакута, — смешно было бы теперь погибать.
Не слушая Алендорфа, он лично произвел исчисления и определил приблизительное местонахождение катера.
— Как я полагаю, — заключил он, — ближе всего от нас мексиканский берег. Не больше пятнадцати часов ходу. Идем в Мексику!
...В десять часов утра 21 мая показался мексиканский берег.
Боцман вовремя взял в свои руки штурвал, катер благополучно миновал прибрежные камни, и с левого борта открылся узкий залив.
Изнемогая от жажды, Алендорф, повиснув на борту, хрипел:
— Воды... Воды...
В лесной чаще по узкому, заросшему водорослями заливу под сплетающимися ветвями деревьев тихо плыл катер с умолкшими от восторга людьми. Деревья, похожие на плакучие ивы, опускались в воду, и длинные тонкие ветки словно впитывали в себя зеленую влагу. Временами катер попадал в густую темноту, упругие ветви хлестали моряков по лицам, и, сгибаясь под этим висячим мостом из листьев, замирая от радости, друзья не находили слов, чтобы выразить свое счастье. Проплыв под деревьями, притихший катер опять выезжал на солнце. Золотые солнечные пятна скользили по лицам моряков, острые запахи цветов поднимались вокруг.
Бакута повернул руль, катер пристал к берегу, и боцман, с причальным канатом соскочил в траву. Захлестнув конец вокруг ствола дерева, он распростер руки и, подняв лицо к солнцу, провозгласил:
— Ура! Да здравствует земля! Леса, горы, цветы и травы, реки и ручьи, знайте: мы, советские моряки, опять ступаем по земле!
И, как ребенок, боцман затопал ногами, закружился на месте. Потом он побежал в лес, обхватил и потряс дерево и, опустившись на колени, осторожно сорвал пучок влажной травы.
Он положил траву на широкую свою ладонь, растроганно погладил ее и, в умилении качая головой, прошептал:
— Забавница...
Алендорф остался на катере. В глубокой печали, едва шевеля губами, он горестно качал головой:
— Я потерял все... Все потеряно...
В холодном, прозрачном роднике Нина набрала воды и подала ее Алендорфу. Ухватившись за кружку, точно опасаясь, что ее вырвут из рук, Алендорф пил, захлебываясь и едва не теряя сознания.
— Еще... Еще немного, — бормотал он, стуча зубами. — О, как я благодарен вам!..
— Запомни раз и навсегда, — заметил Бакута, — мы тебе не товарищи. Как только попадем к людям, поднимай отходные и исчезни с глаз.
По всем признакам, дремучий лес был необитаем. Незаметно закончился первый день на земле, зашло солнце, и под тропическими звездами моряки сели у костра, советуясь, что предпринять в дальнейшем. И все единодушно согласились с предложением Бакуты. Лес необитаем, но все же где-то близко живут люди. Нина и Андрей на рассвете отправятся искать человеческое селение, боцман же с Алендорфом на катере вернутся к берегу океана, так как вполне вероятно, что им удастся заметить проходящие корабли. На этом и порешили, укладываясь в траве на ночевку. Алендорф улегся в катере. Боцман еще не ложился спать и сидел у костра, подбрасывая в огонь сухие ветки. Внезапно невнятный говор послышался за его спиной. Бакута обернулся и с удивлением увидел, как в своем изорванном, взлохмаченном кителе между деревьями ползал Алендорф. Не замечая того, что боцман следит за ним, Алендорф торопливо подбирал упавшие, сорванные давней грозой сухие листья и совал их в карманы, прятал под мышки и снова проползал в кустарники.
— Что с тобой, человечина? — спросил Бакута. — Куда тебе это добро?
— Не отдам! — вздрогнув и быстро отползая в сторону, выкрикнул Алендорф. — Это мое... Мои выстраданные деньги. Не трогайте меня, не смейте!
— И не подумаю, — недоуменно пожимая плечами, благодушно сказал боцман. — Бери сколько хочешь... Ты бы лучше для костра...
— Деньги мои, — перебил Алендорф, — мне следует много денег... Я заслужил! Вы не имеете права посягать на мои деньги!..
Махнув рукой, Бакута отвернулся, но это невинное движение смертельно напугало Алендорфа. Он тотчас подполз к боцману и, суя ему в руки листья, жалобно предложил:
— Господин Бакута, я вам дам немного денег... Я поделюсь с вами... Но они, — он указал на спящих Андрея и Нину, — они отнимут у нас... Бежим...
— Как я вижу, на земле тебе ум повышибло. Ты болен. Ступай на катер.
— Благодарю вас. — Алендорф поднялся на ноги, но, сделав несколько шагов, пошатнулся и упал.
Боцман тихо, чтобы не разбудить уснувших друзей, ступая на носках, подошел к Алендорфу, взял его на руки и отнес на катер.
— Верьте, господин боцман, — прижимая к груди ворох листьев, благодарил Алендорф, — я ценю вас, я вас награжу...
К утру Алендорф очнулся. Пришедший за продовольствием боцман увидел, как он кидал за борт собранные ночью листья.
Припадок прошел, осунувшийся Алендорф ничего не помнил.
В жарких лучах солнца засверкала роса, мокрая трава задымилась, и Андрей с Ниной ушли в лес. С кормы катера боцман махал им густолистой ветвью, и капли искристой росы падали на его багровое лицо.
Мрачный Алендорф, подчиняясь команде, пустил мотор, и тотчас же катер вышел из залива к океану.
Сойдя на берег, Бакута принялся за работу. Нужно было собрать ветки для костра, по Алендорф отказался идти с ним.
— Моторы требуют осмотра, — объяснил он, — вы справитесь один, а я займусь этим.
— Отлично. В самом деле, кто знает, катер еще пригодится. Может случиться, что Нина и Андрей вернутся ни с чем.
Побродив по лесу, приготовив на берегу костер и разомлев на солнце, Бакута прилег под деревом и задремал. Неожиданный треск мотора, послышавшийся со стороны залива, мгновенно разбудил его. Бакута подумал, что это с местными жителями-рыбаками вернулись Нина и Андрей. Но он услышал моторы катера. И вдруг тяжелый камень пролетел мимо его головы. Когда Бакута выбежал из-под тени, голубой катер уже унесся далеко в океан, и на корме чернел силуэт Алендорфа.
В густой чаще, куда попали Андрей и Нина, щебетали, трещали и стрекотали тысячи птиц. На небольших топких полянах блистали синие лужи, и по воде медленно расхаживали птицы, похожие на аистов. С деревьев тучами вспархивали маленькие, как воробьи, зеленые попугаи, обезьяна величиной с котенка, перепрыгивая с ветки на ветку, с любопытством провожала людей. По болотистой земле, хватаясь за кустарники, Нина и Андрей продолжали свой путь, не задумываясь над тем, что ожидает их впереди.
Лес кончился очень скоро, и на минуту скитальцы остановились, пораженные видом гигантских пальм. На одной из них висела хижина с соломенной крышей, и из дверей к земле спадала плетеная веревочная лестница. Матрос, как по штормтрапу, поднялся в это удивительное жилище, но внутри никого не оказалось. Однако хижина свидетельствовала о близком присутствии людей.
Около часа еще шли наши путешественники, пока не увидели на пригорке двухэтажную мексиканскую гасиенду с крытыми, защищенными от солнца верандами.
У забора гасиенды на солнцепеке сидели люди в полотняных рубахах, в широких соломенных шляпах и молотками разбивали кокосовые орехи.
В великом волнении Нина и Андрей взялись за руки и, уже не сдерживая своих чувств, изо всех сил побежали вперед.
Но что это? Пронзительный, возмущенный крик раздался из-за кустов. Остановившись, чтобы узнать, кто это кричит, Нина и Андрей в двух шагах от себя увидели зрелище, от которого застыла бы кровь у самого отважного человека.
В сухой, раскаленной земле виднелись бронзовые головы закопанных по плечи людей.
Раздался топот коней. По направлению к зарытым в земле людям, взметая пыль, скакала кавалькада всадников. Промелькнули короткие, расшитые золотом куртки, белые узорчатые воротники и широкополые шляпы, ремнями подвязанные к подбородкам.
Взмахнув хлыстом, один из всадников накинулся на Андрея. Но его отстранил другой, и тогда и без того ошеломленные моряки отказались верить своим ушам.
Но, кто бы не замер на их месте, увидав описанное нами зрелище? Кто бы не отказался верить своим ушам, заслышав у мексиканской гасиенды голос, разразившийся вихрем проклятий... на русском языке? Вынырнув из толпы всадников, перед моряками появился человек в белом комбинезоне и в синем, съехавшем набок берете.
— Какого дьявола сюда пускают посторонних? — заорал он, перекрывая хор двадцати всадников. — Черт возьми, я тысячу раз предупреждал!..
— В чем дело, Рудольф? — отстраняя конские морды, добродушно спросил второй неизвестный человек. В невероятно широких ковбойских штанах, придерживая сомбреро, из-под которого упорно выбивались дыбом растущие волосы, он, комично, по-детски выпятив губы, нараспев, через нос, проговорил: — Что за бред, мой милый Рудольф?! Из-за чего эта свалка? Почему не скачут по головам?..
— Клянусь, я брошу все! — едва не плача, отозвался тот, кого назвали Рудольфом. — Третий раз накладка!
— Оставьте, дорогой Рудольф, — с уморительной гримасой, вызвавшей смех всадников, сказал второй. — Поверьте, это солнце так же накаляет и мою верхушку.
Он сделал еще несколько замечаний на мексиканском языке, но, заметив Андрея и Нину, удивился:
— Ба, что это за незнакомцы? Рудольф, обратите внимание, в каком они виде. Происходит что-то странное. Это не мексиканцы!
Не станем возбуждать любопытство читателей и разъясним, кто были два человека с гасиенды, изъяснявшиеся на русском языке.
Советский кинорежиссер и неизменно работающий с ним кинооператор по приглашению американской кинофирмы снимали в Мексике картину о мексиканской революции 1910 года. Американцев привлекли имя и талант советского режиссера, мастера же захватила тема. Во времена диктатора Порфирио Диаса помещики зарывали пеонов в землю и на конях скакали по головам бунтовщиков. Такой эпизод и снимался в момент прихода Нины и Андрея. Ничего не подозревавшие моряки сорвали съемку. Но, попав к соотечественникам, Андреи и Нина оказались вне опасности, и поэтому мы перенесемся на берег океана, где остался боцман Бакута.
Предательски обманутый, он тщетно следил за тем, не появится ли на горизонте какой-либо пароход. К закату солнца он решил направиться поближе к заливу, откуда нужно было ожидать Андрея и Нину. С наступлением темноты боцману почудились всплески и показалось, что по заливу плывет судно. И он пошел навстречу.
Спустя полчаса Бакута услыхал шум мотора со стороны океана и бросился обратно. Но было уже поздно. Моторная шлюпка ушла. На горизонте вспыхнули и исчезли огни парохода.
Кляня себя за новую неудачу, боцман медленно побрел к лесу, и вдруг его взгляд упал на прислонившегося к камню человека, поразительно похожего на штурмана Головина.
На этом можно было бы закончить нашу хронику, но мы обязаны сообщить еще несколько подробностей. Как известно читателю, на берегу сидел Головин. Мучимый сомнениями, потрясенный штурман смог проронить только два слова:
— Боцман!.. Бакута!..
— Есть боцман Бакута! — закричал старик и бросился в объятия Головина, но, спохватившись, он прижал руки к сердцу, выпрямился и, точно приготовившись к рапорту, немного отступил назад: — Честь имею доложить!..
Он не закончил рапорта, и его седая голова затряслась в рыданиях на плече штурмана.
В ту же ночь к берегу, где остался Бакута, прибыл моторный бот с Андреем, Ниной и советскими кинематографистами. Назавтра наши друзья с помощью соотечественников прибыли в порт Манзанилло и оттуда послали первую радиограмму в Наркомвод. По железной дороге они доехали до мексиканской столицы Мексико-Сити, а затем отправились в Калифорнию.
В Сан-Франциско ровно за день до отплытия последнего закупленного Наркомводом парохода моряки явились к капитану Дементьеву. В Сан-Франциско друзья узнали содержание записки, врученной боцману покончившим с собой Накамурой. Японский техник, эмигрант, перевел короткие строки иероглифов. Вот что писал Накамура:
В сан-францисской газете накануне отплытия Головин прочел сенсационную заметку, имеющую прямое отношение к нашему рассказу. Телеграмма из порта Акапулько сообщала:
«Ранним утром 23 мая портовые власти были поражены следующим загадочным происшествием. В восьмом часу по местному времени в тихую бухту Акапулько в вихрях пены влетел неизвестный катер никем не виданной конструкции и, сделав резкий поворот, унесся обратно в океан. Самые быстроходные суда порта не могли настигнуть таинственный катер, и вдогонку был послан гидросамолет. Летчики успели лишь заметить на борту катера человека в лохмотьях. Катер плыл со скоростью военных торпедных катеров, и, несмотря на сигналы и сброшенные с самолета вымпелы, предупреждавшие о рифах, он с полного хода наскочил на подводные скалы. Но и авария не остановила человека, имевшего вид безумца. С пробитым дном, судно еще некоторое время плыло вперед, и когда гидросамолет спустился, катер был поглощен океаном. Колоссальная глубина этого района не позволяет водолазам произвести разведку на дне».
Тысячи разнообразнейших предположений строили газеты, но истину знали одни лишь наши моряки.
На пароходе «Советский пограничник» друзья через Гавайские острова возвратились на родину, во Владивосток.
До сегодняшнего дня не расстаются три моряка и их подруга. Во Владивостоке хорошо знают четырех друзей, плавающих на новом пароходе, названном «Звездой Советов».
И каждый раз в день прибытия «Звезды Советов» во Владивосток в порту можно увидеть наших героев. На подплывающем судне у капитанского мостика стоит штурман Головин. На палубе среди матросов Андрей и Нина. Но прежде всех можно узнать Бакуту. Когда пароход разворачивается у причала, не кто иной, как Бакута, — хотя это надлежит делать матросам, — стоит впереди всех со связкой каната. Он взмахивает канатом над головой, и далеко разносится его громовый голос:
— Эй, на берегу, принимай конец!..
Кафедральное совещание закончилось, просторный кабинет начальника хирургической клиники опустел. Молодой адъюнкт, кандидатская диссертация которого обсуждалась сегодня, последним вышел из комнаты.
Профессор Румянцев проводил его одобрительным взглядом: хороший мальчик — способный, трудолюбивый, культурный. Увлекается, конечно, слишком спешит с категоричными выводами, особенно насчет шва сосудов, но это ничего: молод, поумнеет со временем. А как ему хотелось задержаться и еще поспорить! Однако постеснялся в субботу задерживать шефа. Ничего, после поговорю с ним. Защита, безусловно, пройдет хорошо.
Профессор взглянул на часы. Ого, только половина третьего, а все дела уже закончены. Через полчаса он будет дома, все собрано, машина готова, можно будет даже вздремнуть часок. Если выехать в восемнадцать тридцать, то к восьми вечера он будет на месте, успеет постоять на тяге, а ночью — на ток! Погода словно по заказу, и теперь уже надолго, пока не пойдет ладожский лед.
Румянцев посмотрел в высокое окно. Могучий простор Невы кое-где, будто мелкой чешуей, блестел едва заметной рябью. На чистом, чуть туманном небе мягко светился золотой шпиль Петропавловской крепости. Большая белая чайка плавно развернулась в воздухе прямо перед окном, как бы приглашая за собой. Тишина, теплынь, сегодня вальдшнеп хорошо потянет.
Профессор встал, прошелся по кабинету. Стенное зеркало отразило его крупную, начавшую тяжелеть фигуру, красноватое лицо под шапкой пышных седых волос. Все-таки хорошо жить на свете, даже когда тебе за шестьдесят! Он вернулся к столу и набрал номер гаража.
— Это — Румянцев. Скажите-ка Степану Петровичу, чтобы запрягал.
— А он уже выехал, товарищ генерал. Сейчас машина, верно, уже у вас.
Решительно сегодня все как-то особенно ладилось, даже в мелочах — шофер профессора частенько запаздывал.
Румянцев взял со стола портфель, и лицо его сразу омрачилось. Под портфелем лежала толстая голубая папка — рукопись, присланная на отзыв издательством, — о существовании которой он совсем забыл. Экая досада! Рецензию нужно написать к среде, а вторник — операционный день. Взять домой? Нет, хотелось бы выйти отсюда свободным. Румянцев снова взглянул на часы. Ну что же, в его распоряжении полтора часа, просмотреть рукопись он успеет. Если работа хорошая — отзыв написать недолго, найдется время в понедельник, а если плохая — писать придется много, зато можно не спешить. Он сел за стол, позвонил швейцару и попросил передать шоферу, чтобы тот шел обедать — машина понадобится через час. Потом со вздохом открыл папку. «Атлас по холецистографии[39], составленный кандидатом медицинских наук Б. К. Алейниковым», — прочитал он. Текст на пятидесяти страницах, остальное — фотокопии рентгенограмм и схемы к ним. Отлично, это займет немного времени. Снимки как будто хороши. А как они подобраны?
Прежде чем приступать к чтению, Румянцев бегло, раздел за разделом, просмотрел иллюстрации и вдруг остановился.
— Что такое?.. Постойте... — Он взглянул пристальнее. Почему так необыкновенно знакомо вот это изображение? Снимок желчного пузыря, большого, перетянутого в виде песочных часов почти посредине... Камней в пузыре нет. И изгиб шейки, и перетяжка спайкой! Нет, здесь не просто сходство! Он узнал этот желчный пузырь, как узнал бы знакомое лицо. Невероятно! Неужели возможна такая случайность? Ведь прошло пять лет!..
Продолжая рассматривать снимок, профессор откинулся в кресле. События прошлого с необычайной яркостью встали перед ним.
Это случилось тоже весной и тоже в субботу, только далеко отсюда, там, на западе...
Смеркалось. К вечеру стало тихо, тепло, и отовсюду, с оголенных еще деревьев, доносились песни черных дроздов.
Майор-интендант открыл калитку перед главным хирургом группы полковником Румянцевым.
— Что-то вы поздно сегодня, товарищ полковник! Мы с женой, по случаю субботы, собрались в Дом офицера. — Он обернулся к дому. — Лена! Не запирай парадное, пришел профессор! А может быть, присоединитесь? Говорят, неплохой фильм.
— Нет, спасибо, не могу.
— Да, вам на охоту готовиться? Хороша погода, до того тепло — просто не поверишь, что дома еще зима. Сейчас передавали — в Москве минус десять... Ну, пошли, Лена. Пока, Иван Михайлович! Ни пуха вам ни пера!
Соседи ушли по сумеречной улице, а Румянцев, пройдя между двумя рядами пирамидальных туй, поднялся на крыльцо коттеджа, нижний этаж которого он занимал.
«Ничего еще не знают! Ни пуха ни пера — как же!» — подумал он, входя в маленькую переднюю.
Румянцев повесил шинель на плечики, прошел в свои комнаты и зажег свет. Собака, рослый кофейно-пегий грифон, завертелась вокруг, чихая от избытка чувств, но хозяин, не приласкав, отослал ее, обиженную, на место.
Устал он сегодня и на душе неспокойно. Нынче утром, в восьми километрах от города, обстреляли машину командующего. Уже почти год, как окончилась война. На территории Народной Демократической Республики ликвидированы последние национал-фашистские банды. Казалось, все тихо и спокойно, Нет! Командующий, конечно, прав: тут не остатки старого, это протянулась через границу новая, еще более опасная рука...
Бандиты, засевшие в густой сосновой посадке вдоль шоссе, пропустили головной бронетранспортер и из нескольких автоматов ударили по легковой машине. Шофер, пронизанный пулей, не бросил руль и вывел машину командующего из-под обстрела. Маршалу только слегка оцарапало шею, но сидевший рядом с ним генерал был тяжело ранен.
С замыкающего бронетранспортера охрана открыла огонь по чаще, но на выстрелы никто не отвечал. Автоматчики бросились в посадку и застряли в непролазном молодом сосняке. Пока пробирались — за соснами грохнул сильный взрыв, высоко взлетели обломки. Когда люди выбрались, наконец, из чащи на проселочную дорогу — она упиралась в бурлящую весенней водой речку, — вниз по течению уплывали остатки взорванного моста. Переправа задержала преследование, диверсанты скрылись, видимо уехали на грузовой машине, след которой нашли в роще за рекой.
Обо всем этом командующий рассказал хирургу во время осмотра и несложной перевязки, и профессор, за свои 56 лет видевший разных людей, не мог не подивиться спокойствию рассказа и невозмутимой ясности лица человека, только что пережившего смертельную опасность.
Потом оперировали тяжелораненых. Оба были в плохом состоянии, особенно немолодой и слабый здоровьем генерал. Всего в этот день главный хирург сделал пять больших операций, не успел пообедать, был утомлен и встревожен. О завтрашней поездке на охоту нечего и думать.
Румянцев с сожалением поглядел на ружья, висевшие над диваном, сбросил китель, выпустил собаку в потемневший сад и осмотрел свое холостяцкое хозяйство. Хлеб, масло, холодная жареная утка, консервы — вполне достаточно, не страшно, что опоздал в столовую. Включив чайник, он прилег на диван, но почти тотчас услышал движение в передней. Да ведь входная дверь осталась открытой! Кто это? Неужели еще что-нибудь случилось?
— Кто там?
— Прошу простить! — ответил чужой, явно не русский голос.
Профессор поднялся, вышел в переднюю. Там стоял незнакомый худой человек в зеленой байковой пижаме, в мягких туфлях, — видимо, выбежал из дому в чем был. На его взволнованном бледном молодом лице чернели подстриженные усики. Он с опаской посматривал на Рекса, который вошел с ним со двора и теперь обнюхивал его, виляя обрубком хвоста.
— В чем дело? Не бойтесь, он не тронет. Рекс, на место!
— Прошу простить, пане профессор... — повторил черноусый, — я сосед, Ружек, з механичнего, ту, напротив... Ох, беда!.. — волнуясь, он не находил русских слов, и хирург попросил его перейти на родной язык. Тогда черноусый объяснил, что он живет через улицу, в большом доме, рядом с разрушенным зданием, работает техником на механическом заводе. Несколько минут назад жена хотела поправить занавеску на окне, поскользнулась на табурете, выдавила стекло и глубоко порезала руку в локте. Столько вышло крови — Иезус-Мария! Он затянул ей руку полотенцем... И никого с ней нет, соседи все ушли...
Румянцев вообще, — а особенно здесь, за границей, — старался избегать всего, что сколько-нибудь походило на частную практику, но тут отказываться не приходилось. Он быстро прошел в комнату, надел китель, захватил пару перевязочных пакетов и склянку с йодом, выдернул вилку закипавшего чайника и возвратился в переднюю, взял фуражку, взглянул на шинель. Черноусый ломал пальцы и топтался от нетерпения.
— Тут рядом, пане профессор. Скорее, умоляю пана!
Они вышли. Румянцев запер дверь и первым спустился с кирпичного крылечка. После светлой передней темнота мартовской ночи показалась чернильной. По ту сторону широкой улицы-аллеи в мрачных громадах больших, частично разрушенных домов кое-где светились одинокие окна.
— Тут еще ступенька, не... — начал было профессор, и вдруг его крепко схватили сзади за локти. Черная фигура загородила дорогу, а у самого лица он увидел тускло отсвечивающий в темноте ствол пистолета.
— Смирно, молчать! — раздался за спиной новый голос, и холодный металл прижался к затылку хирурга.
— Спокойно, вам ничего не будет! — подхватил стоявший впереди. Кто-то торопливо ощупал карманы Румянцева.
— Выходите! — предложил черноусый.
Человек, загораживавший дорогу, попятился, не опуская пистолета, и хирург шагнул за калитку. Вчетвером, тесной кучкой, они наискось пересекли безлюдную улицу. Большой с выключенными фарами легковой автомобиль стоял у панели против разрушенного нежилого дома. Глаза профессора уже привыкли к темноте, и он успел рассмотреть на радиаторе эмблему — трехконечную звезду в круге. Его подтолкнули к открывшейся дверце — и вот он уже сидел в полном мраке, зажатый с двух сторон, продолжая чувствовать холодное прикосновение пистолета позади уха. Одна за другой защелкнулись дверцы, машина рванулась. Сидевший оправа отстранил оружие и тяжело перевел дух, второй коротко, нервно рассмеялся.
До сих пор Румянцев, ошеломленный неожиданностью, успел сообразить только одно — приходится подчиниться силе. Он был далеко не трусом, но профессиональная привычка — не делать необдуманных движений — удержала его от непроизвольной попытки защищаться, а в следующий момент рассудок уже подсказал невозможность и бессмысленность сопротивления. И только сейчас Румянцев понял, что его похитили.
Похищение! Вместе с тревогой в нем поднялось раздражение. Он, старый человек, крупный специалист, привыкший к всеобщему уважению, попал в такую дурацкую историю. До чего глупо и пошло! Кроме того, неизвестно, чем это может кончиться. А как правдоподобно все было разыграно! Румянцев резко сказал в темноту:
— Ну, так в чем же дело?
— Пусть пан профессор не волнуется, — ответил знакомый голос. — Несчастье с нашим коллегой, то чистая правда. У нас есть врач, но он хочет вашей, как называется, консилии? Нужно помочь хорошему человеку.
— Хорошие люди... — начал профессор и не договорил. Не имело смысла продолжать никчемный разговор. Надо думать, это связано с сегодняшним покушением — кому-то из них все-таки попало. Спорить бесполезно. Сейчас можно сделать только одно — попытаться определить путь, которым пойдет машина.
Ехали быстро и долго, слабо светящиеся стрелки ручных часов показывали уже половину одиннадцатого. Ничего не видя из наглухо закрытой машины, Румянцев лишь приблизительно ориентировался в направлении. После нескольких поворотов — короткая остановка, близкий грохот прошедшего перед машиной поезда, легкие точки на рельсах двухколейного пути и затем очень гладкий асфальт, по которому бесшумно понеслась машина, — все это объяснило профессору, по какой дороге выехали они из Любницы. И надо же — всего месяц, как сняли контрольно-пропускные посты! Два коротких участка тряской мостовой, небольшие населенные пункты, поворот налево, третья, очень длинная деревня — машина, несомненно, шла на Лех.
Если поедут через город, — он неизбежно спутается: из Леха можно выехать в четырех направлениях. Но, когда по его расчету они подъезжали к Леху, водитель свернул вправо, и почти тотчас же шум мотора на несколько секунд стал особенно гулким. Ага, это туннель под железнодорожными путями, город объезжают по круговому шоссе. Посмотрим: если сейчас снова повернут направо, а потом налево — значит по дороге на Бяльцы; если прямо и через десять минут будет длинный понтонный мост — значит на Клецк; а если моста не будет, — то по большой автостраде на Брацлаву. Недаром он изъездил все дороги в этих местах, сидя за рулем автомобиля!
Так молча, напряженно следил он и следил до тех пор, пока машина не свернула с Клецкого шоссе влево на тряскую дорогу, и вот уже полчаса медленно шла по ней. Исчезла возможность определять населенные пункты, повороты стали мало заметны. Румянцев утратил ориентировку; следить за дорогой больше не было смысла.
Теперь можно подумать о дальнейшем поведении. Его, по-видимому, везут к больному, вернее, к раненому диверсанту. Если это так, то как вести себя с этими людьми, как должен поступить он, полковник Советской Армии?
Неожиданное приключение было ему глубоко противно, вызывало раздражение. Но разумно ли будет отказать в помощи? В таком случае его, по всей вероятности, убьют, и никто ничего от этого не выиграет. Может быть, раненый бандит тоже умрет, так и в этом мало толку, полезнее было бы спасти раненого для ареста и допроса. Он, профессор Румянцев, наверно, единственный советский человек, которому кое-что известно об этой шайке. Одного из диверсантов он хорошо знает в лицо, рассмотрит и других; знает и машину — восьмицилиндровый «мерседес», новый или недавно из капитального ремонта, с кожаными стегаными сиденьями, правда, номер ему неизвестен, но таких машин здесь немного. Наконец, он приблизительно представляет себе район, в котором находится, и мог бы оказать существенную помощь в поимке этих людей.
Если же его убьют, у диверсантов окажется больше шансов остаться на свободе. И кто знает, сколько еще зла успеют они причинить этой стране, а значит, и его Родине. Они — гнойник на здоровом теле, который нужно удалить как можно быстрее и радикальнее. Необходимо вернуться живым и помочь обезвредить убийц. Поэтому мало выполнить то, что от него потребуют, нужно сделать так, чтобы сохранить себе жизнь и обеспечить быстрое освобождение. Что же, свое отношение к бандитам он по возможности спрячет, займет позицию этакого «ученого вне политики». Однако чрезмерная уступчивость может показаться подозрительной, а нужно, чтобы ему не только поверили, но и заинтересовались им. Как это сделать?..
Деньги! Заставить их заплатить подороже, и они поверят. Купить такого человека для диверсантов, должно быть, очень заманчиво. Конечно, если он возьмет деньги за поездку, они уже будут считать его в своих руках. И как раз продажность меньше всего способна возбудить подозрения. Только сумеет ли он пересилить себя, скрыть ненависть и отвращение к наемным убийцам? Нужно держаться.
А машина все катилась по тряской дороге. Один раз черноусый отдернул переднюю шторку, опустил толстое стекло и тихо сказал что-то водителю. На минуту хирург увидел разбитую асфальтированную дорогу, корявые, со следами старой побелки, стволы черешен по обочинам и двух зайцев, бежавших перед машиной. Странно-белые от электрического света, они метались в лучах фар, не решаясь выскочить в темноту и зигзагами пересекая путь друг другу. Черные силуэты голов — водителя, с сильно оттопыренными ушами в большой кепке, и его соседа, без шапки, с длинными волосами, — покачивались на освещенном фоне. Увидеть бы дорожный указатель! Но тут шторку задернули, и хирург опять очутился во мраке.
Наконец, тряска кончилась. Автомобиль свернул вправо, быстро помчался по гладкой дороге, почти тотчас же въехал на мостовую, завернул и стал. Слышно было, как вылезал из машины человек, сидевший с шофером. Затем наступила тишина, и только мотор слабо шумел, сотрясая машину мелкой дрожью. Потом донеслись сдержанные голоса, лязг и скрип тяжелых ворот, шофер тихо тронул машину, проехал под гулким сводом и заглушил мотор. Где-то сзади, с тем же железным лязгом, закрылись ворота.
— Все! — сказал черноусый, открывая дверку и выходя. — Приехали, проше пана!
Хирург вылез из машины и остановился, разминая затекшие ноги. Автомобиль стоял посреди большого двора, окруженного белевшими в темноте постройками — каменными амбарами и сараями. Позади, замыкая квадрат двора, поднималось более высокое здание — двухэтажный дом, тоже белый, с темной аркой ворот и высокой крышей, на которой бесформенной кучей смутно чернело гнездо аиста. Окна в доме ярко светились. Полосы света, падая поверх белых занавесочек, ложились на старые плиты мостовой, и рассыпанные по ней соломинки местами блестели, как кусочки стекла. Пахло навозом, где-то рядом слышались мерные звуки жующего скота и звонкое падение капель воды. Это была богатая крестьянская усадьба.
Высоко над двором в черном небе мерцали бледные звезды. Ковш Большой Медведицы своим краем указывал Полярную звезду, переливалась голубая Вега. Глядя вверх, хирург вдруг подумал, что, может статься, ему уже не видать ни этого неба, ни этих звезд. И пока он смотрел, оттуда, из темной вышины, прилетел далекий и слабый жужжащий звук. Он приближался и усиливался, переходя в быстрое шипение дружного полета. Уже слышно стало, как вдруг всхлопывают, перебивая ритм, проворные крылья, донеслись визгливые свистки селезней и глухое кряканье самок — большая стая свиязей шла высоко, под звездами. Вот она над головой, вот удаляется, но ее еще слышно, — а уже надвигаются новое жужжание и новые взвизги. Знакомые, милые звуки. Неужели он слышит их в последний раз? И, словно отвечая его мыслям, черноусый сказал:
— Не волнуйтесь, пане. Все зависит от вас. Идемте, нас ожидают.
Он направился к дому, за ним хирург, провожаемый, в двух шагах, вторым похитителем. Пройдя двор и поднимаясь на высокое каменное крыльцо, хирург снова приостановился. Опять живые звуки полета неслись из черноты неба, но теперь другие — дребезжащий звон и перешептывание нырков-гоголей. Как густо идет здесь дичь — и все на запад... Почему? Внезапно Румянцев понял: рядом большая река, конечно, Орда, поселок в излучине, которую птица срезает при полете. Стоит только взять карту этой местности...
Завизжав, открылась дверь, и вслед за черноусым Румянцев через темные сени вошел в жарко натопленную грязноватую кухню, где никого не было, а потом — в большую комнату, обставленную не плохой, но разнокалиберной мебелью. На непокрытом обеденном столе стояли рюмки — пустые и недопитые, две бутылки из-под местного вина и початая бутылка французского коньяка. Две лампочки горели в небольшой люстре над столом. Черноусый отодвинул для хирурга кресло. Второй человек, лица которого рассмотреть не удалось, осторожно неся какой-то сверток, прошел дальше, в глубину дома. Еще кто-то заглянул через приоткрытую дверь кухни и плотно притворил ее.
Румянцев опустился в кресло, черноусый сел на диван и вытащил пеструю пачку сигарет.
— Угодно? «Честерфильд»! Нет? Так, у вас российские. Наши всегда были плохи, а при демократии совсем не можно стало курить. Только заграница и выручает.
— Снабжает сигаретами? — начал хирург. — «И автоматами тоже», — хотел он прибавить, но удержался и, насупившись, уставился в пол.
В соседней комнате раздались торопливые шаги, дверь открылась, черноусый встал и смял сигарету. Вошли двое. Первый, одетый в спортивную желтую — под замшу — куртку, какие носят многие в этих краях, был высок, довольно грузен, но двигался легко и быстро. Его большое, с квадратным подбородком, чисто выбритое лицо было весело, улыбка открывала крепкие белые зубы, весь он словно излучал жизнерадостность и радушие. За его плечом поблескивали очки второго, молодого, но толстого и плешивого человека, в темном штатском костюме.
Высокий развел руки, как будто собирался обнять хирурга.
— Ну, наконец-то! Рад вас видеть, доктор! Благополучно доехали? Надеюсь, мои парни вас не помяли? Что делать, не всегда можно быть любезным, верно?
По-русски он говорил без всякого акцента. Хирург, не вставая, молча глядел на него из-под косматых бровей и словно ничего не понимал.
— Я, конечно, очень извиняюсь, но другой возможности заполучить вас не было. А нужны именно вы. Тут, понимаете, вышла неприятность с нашим товарищем. Для вас — сущие пустяки, заплатка на кишку — и через два часа будете в своей постели.
Хирург продолжал молчать, действительно несколько ошеломленный неожиданным тоном разговора, этой веселой и наглой самоуверенностью. Человек в желтой куртке громко захохотал.
— Да вы все еще не опомнились, я вижу? Неужели они вас так напугали? Или...
Он круто повернулся к черноусому:
— Пан Юзеф, а вы не ошиблись? Это — профессор Румянцев?
— Так точно, пане майор! И, разрешите доложить...
Но хирург перебил его.
— Да, я — профессор Румянцев, полковник медицинской службы Советской Армии. И я решительно протестую против незаконного обращения со мной...
Он сказал «решительно», — но как раз решительности-то и не было в его голосе.
— Потрудитесь меня немедленно освободить и сказать, с кем я имею дело. Вы будете отвечать за насилие над советским офицером.
— Дорогой мой, зачем же так официально? Это — совершенно частное дело. Мы обращаемся к врачу, за врачебной помощью. Вы не имеете права отказать, кто бы мы ни были, это — ваш врачебный долг. Впрочем, протестовать вы обязаны, и, если меня когда-нибудь спросят, — он опять рассмеялся и сел к столу, — если меня спросят, я засвидетельствую, что вы уступили только насилию.
— Я не привык уступать насилию!
— А мы и не собираемся применять его. Мы не дикари, к нашим услугам все достижения цивилизации; говорите — сколько и в какой валюте?
Румянцев на мгновение зажмурился. Этот человек сам шел навстречу его плану. Но уступать было еще рано.
— Взять от вас деньги, а потом до конца жизни подвергаться шантажу? А если станет известно? Нет, риск слишком велик, я отказываюсь. Ищите себе другого врача.
Хирург встал, шумно отодвинув кресло.
— Ну, тогда будет уже не риск, а верная могила, — подхватил майор весело. — Сейчас Юзеф позовет людей, мы вас сведем в подвал... Там и закопаем. И никто никогда не узнает о вашем отказе, точно так же, как и о согласии. Гарантирую вам полную тайну. Ну? — Он подождал ответа, улыбка сползла с его лица, оно стало жестким, непроницаемым. — Знаете, профессор, вы не смотрите, что я смеюсь, просто у меня характер такой, а ваше положение очень серьезно. Напрасно вы упрямитесь. Нам известны некоторые ваши настроения. Вы человек старой формации... Ну, решайте, пока не поздно, мы теряем время, а человек может погибнуть... Не хотите? Что же делать. Пан Юзеф!..
Румянцев опять закрыл глаза, кажется, теперь довольно, можно уже уступить. Противно очень, но другой возможности выбраться отсюда нет. А выбраться нужно обязательно, в его руках нить, по которой можно распутать весь клубок. А раз так...
— Хорошо! — произнес он, и собственный голос показался чужим. — Сто тысяч в местной валюте вы можете заплатить? Только без всяких расписок!
Майор облегченно вздохнул.
— О, браво, доктор! Я знал, что мы договоримся. Сумма великовата, конечно, но — по специалисту и гонорар. Согласен и очень рад, что не ошибся в вас, у вас не будет поводов раскаиваться. Садитесь, сейчас наш врач все вам расскажет. Алоис, доложите профессору!
Майор откинулся на спинку стула, закурил, а профессор с удивлением заметил, что пальцы его слегка дрожат и лоб, под густыми рыжеватыми волосами, покрылся испариной. «Ну и крепко же он, оказывается, беспокоится за своего бандита! В чем дело?» — подумал профессор.
Толстяк в очках, до того жавшийся в углу, подошел и на плохом русском языке стал рассказывать, что имеется пулевое ранение бедра, сперва не показавшееся серьезным. Но потом был обморок, тошнота, живот болезнен, началось воспаление... Он хотя и неполноценный хирург, но имеет военный опыт. Он работал в российском госпитале и знает — первые шесть часов... а прошло уже двенадцать...
Поняв, что не услышит ничего дельного, Румянцев встал.
— Ах, боже мой, боже мой! — с досадой прервал он врача. — Показывайте вашего больного! — и пошел из столовой.
Алоис забежал вперед.
— Для операции все приготовлено — инструменты и материал... Есть даже пенициллин, достали кровь... Не клиника, то верно, но ведь во время войны... Пусть пан профессор посмотрит сам.
Маленькая комнатка во втором этаже слабо освещалась голубым ночником. Посредине стояла большая кровать. Пожилая женщина в огромном накрахмаленном чепце и воротнике встала со стула у изголовья. Алоис щелкнул выключателем, вспыхнул яркий плафон, и хирург увидел неожиданную картину.
На высоких подушках лежала молодая женщина. Ее красивое лицо, обрамленное светлыми волосами, было бледно. Большие, с густыми ресницами, голубые глаза раскрылись было навстречу вошедшим, но сразу зажмурились от яркого света. Изящно очерченные ноздри, полные алые губы, шея и грудь непрестанно поднимались в частом, неровном дыхании, и так же беспокойно сжимались тонкие пальцы. Майор подошел к кровати.
— Ну, Дива, вот вам и профессор! Теперь все будет хорошо!
Она быстро и невнятно проговорила несколько слов.
— Ей душно и хочется пить, — перевел майор.
Хирург взял влажную вздрагивающую руку. Дива посмотрела на него с надеждой и страхом. Считая частые удары слабого пульса, Румянцев почувствовал жалость к этому существу, такому юному — почти ребенку — и такому хорошенькому. Как ее втянули в эту преступную кровавую авантюру?
— Дайте-ка спирт или одеколон, что есть! — резко бросил он, пристальнее вглядевшись в лицо Дивы.
Смочив из поданного флакона угол простыни, он обтер Диве рот, пятно кармина осталось на полотне. Желтоватая бледность губ так изменила ее лицо, такие серые тени сразу легли на него, что все невольно переглянулись. Майор чуть прищелкнул языком и отошел за спинку кровати.
— Ясно? Уберите подушки и переставьте в ноги эти ваши кирпичи. Она обескровлена, а вы ей задрали голову к самому потолку. Думать же надо! Вот уж действительно неполноценный... Ну, так. Это совсем другое дело. Хорошо, давайте посмотрим рану. Вы бы, пожалуй, все-таки вышли отсюда, — предложил Румянцев майору, — ведь вы не врач? Ну, как угодно.
Алоис откинул одеяло, сестра разрезала бинт и сняла пропитанную кровью повязку. На белой коже темнела маленькая, с неровными краями ранка. Из глубины ее выступал свежий, вишнево-красный сгусток. Хирург смотрел долго и внимательно, потом его длинные пальцы легли на тело раненой, и опять он словно ждал чего-то.
— Стетоскоп есть? — спросил он, наконец, и, взяв у Алоиса эбонитовую трубочку, склонился над раной. Майор, перегнувшись через изголовье, начал что-то шептать раненой, но хирург погрозил свободной рукой. Все молчали, следя, как наливаются кровью ухо и шея профессора.
— Так! — сказал Румянцев, выпрямляясь, с очень серьезным лицом. — Рану можно закрыть. Побрить кожу вы, конечно, не догадались. Ну, посмотрим дальше... Нет, сперва ноги...
Окончив осмотр, он кивнул майору, и они вышли. Внизу, в столовой, хирург резко обернулся.
— Ну, знаете, это, конечно, меня не касается! Но скажу вам, что впутывать в такое дело женщину и подставлять ее под пулю, — просто подло. Зачем вы потащили ее с собой? Вот, теперь любуйтесь! Вы — мужчина!
Майор, видимо, был задет, он раздраженно пожал плечами.
— Что вы хотите? Я — лицо подчиненное. Но если с ней что-нибудь случится, я не оберусь неприятностей, черт бы ее побрал!.. Здесь работаешь, рискуешь, а когда все организовано, является кто-то и делает свой... Да, впрочем, неважно. Но постарайтесь помочь ей.
— Н-да, вот как? А я-то... предположил другой повод вашего волнения — более романтический. Ну, все равно. Посмотрим, что удастся сделать. Где ваш неполноценный хирург? Ага, здесь уже! Так вот что: явлений со стороны брюшной полости я у вашей больной не нахожу. Нет, подождите с облегченными вздохами, ранение тяжелое. Повреждена наружная подвздошная артерия, врачу, надеюсь, понятно... (Алоис закивал головой.) Это — кровеносный сосуд, питающий ногу. Если бы кровь свободно выливалась наружу, — раненая погибла бы в несколько минут. Но рана узкая... Что там еще?
Дверь приоткрылась, и женский голос сказал, что пани Дива просит к себе пана Юзефа. Черноусый кивнул, но остался дослушать.
— Рана узкая, говорю я, закрылась сгустком, это пока спасает... А в глубине — больше литра крови, и кровотечение может возобновиться в любую минуту. Нужно оперировать немедленно. Заодно выясним вопрос о брюшной полости. Хорошо, что не взялись за операцию сами. Эта милосердная сестра, монашка, может дать наркоз? Отлично. Ну, покажите, где и чем будем оперировать. А вы сейчас идите к больной, предупредите ее о необходимости операции и скажите мне, согласна ли она. Порядок прежде всего.
Хирург мыл руки у старинного, с мраморной доской умывальника, нажимая ногой педаль. За его спиной сестра-монахиня уговаривала раненую считать и Алоис шипел на Юзефа — тот, в белом халате, за санитара, робел и совался без толку.
Сейчас, стоя в этой импровизированной операционной, профессор меньше всего думал о предстоящей операции. Одно заботило его — достаточно ли хорошо сыграл он взятую на себя роль, выпустят ли его живым отсюда? Как будто ему поверили. Когда майор заговорил о своих неприятностях, в его голосе звучала уверенность в сочувствии. Неужели этот человек так примитивен, что достаточно показать себя продажным, чтобы сразу стать ему «своим»? Судя по знанию языка, это «специалист по России» — хорошо же он разбирается в русских людях! «Некоторые мои настроения им тоже известны!» «Человек старой формации!» Вот самоуверенный идиот! Информирован хорошо, а понимает плохо. Что он, Румянцев, из старой дворянской семьи, что отец его был офицером и что сам он однажды неудачно выступил на партийном собрании и потом поспорил с замполитом? Этого им было достаточно, чтобы дать такую оценку?! Ну что ж, тем лучше. Очень противно и тяжело то, что он делает, особенно неприятна толстая пачка денег в заднем кармане, но так нужно. Первым делом — спасти эту гадину. Если майор не врет — она знает больше всех. А может быть, соврал? Где ей, такому птенцу! Скорее — фанатичная националистка из ясновельможных, хотя, с другой стороны, говорила-то она как будто по-английски. Ну черт с ней. Если ему все удастся, тогда разберут, что она такое. Да, попал он в историю! Лет пятьдесят назад у его матери был точно такой умывальник с педалью — мог ли он подумать, что придется...
— Пане профессор! Больная засыпает, — сказал Алоис.
«Только бы не убили меня, когда закончу, — подумал хирург. — Нужно пойти еще с одного козыря». Он бросил щетку и обернулся:
— Я готов. Но вот что: вы, врач, должны понимать и вы, господа, также имейте в виду — судьба конечности после операции неизвестна. Нога может омертветь, и за нее придется побороться. Если начнется гангрена и не удастся ее остановить, ногу нужно будет отнять. Ну, дайте вытереться — и спирт на руки...
Вот и кончились сразу волнения и тревога. Перед ним обложенный бельем ромб желтой от йода кожи и рана в нижнем углу его. Хирург уже не помнит ни о том, где он и кто его окружает, ни о том, кто лежит под этой простыней, ни даже о собственной своей судьбе. Это — обычное операционное поле, врач думает только о нем и о той обычной работе, которую начинает сейчас и которую должен выполнить так же хорошо, как всегда. Все обстоятельства, могущие возникнуть в ходе операции, и все соответствующие им решения отчетливо представляются ему. Да, как всегда.
Взяв скальпель и привычно подражая своему давно умершему учителю, он прошептал: «Ну, cum Deo![40]» — и вдруг с удивлением заметил, как монахиня и черноусый сделали постные лица и перекрестились.
...Операция была закончена. Приказав Алоису и сестре милосердия сделать переливание крови, хирург в сопровождении Юзефа вышел в столовую. Майор сидел, откинувшись на спинку кресла. Покрытое холодным потом лицо его позеленело, глаза были мутны. Он с трудом приподнялся навстречу хирургу.
— Ну, вот и все! Отдайте ей на память! — Хирург бросил на стол смятую автоматную пулю и крепко потер руки. — Говорил я вам — надо было уйти вовремя, вот и пришлось вас вытаскивать. Выпейте чего-нибудь. Эй, пан, дайте рюмку коньяку вашему шефу. Пожалуй, и я выпью глоток. Вот ведь странные люди — человека зарежут, не моргнув, а падают в обморок от окровавленной салфетки — больше-то вы ничего и не видели. А впрочем — suum quiquae![41] Выпейте же!
Но майор отстранил поданную рюмку.
— Нет, я не пью. Все прошло уже. Скажите, как она?
Хирург не спеша сел, закурил. Да, он думает, что раненая будет жива. И нога пока что питается неплохо. Все возможные в данный момент средства он применил. Ну, а что будет дальше — увидим. С неделю придется за нее поволноваться. Он скажет их врачу, чтобы вводил пенициллин и внимательно следил за ногой. На что именно обращать внимание — он также растолкует. Если появятся тревожные признаки — пусть делает блокаду симпатических узлов... «Если только понимает, с чем это кушают», — прибавил он про себя.
— И все это время она должна оставаться здесь?
— Да, безусловно. Чем больше покоя, тем лучше. Такой девушке не годится ходить на протезе.
— Так. Вам нужно будет самому последить за ней, — сказал майор решительно.
— Что? Значит, вас не интересует сохранение тайны? Ах, интересует. А как же я ухитрюсь ее сохранить, если не буду дома к утру? Это — явная нелепость. Или вы просто решили прикончить меня здесь, когда я стану не нужен? Нет, извините. Если вы не отправите меня домой немедленно, как было условлено, то уж не подпускайте меня к раненой и не слушайте моих советов. Мне жаль девушку, но если меня поставят в такое положение...
— Нет, нет! Остаться вам, конечно, нельзя. А не могли бы вы приехать еще раз? Конечно, не даром.
Хирург минуту подумал:
— На это можно пойти в крайнем случае. Нам, хирургам, свойственна слабость к удачно оперированным больным, и поездка не займет много времени. Но только в крайней необходимости, ночью, и разыскивайте меня сами — никаких свиданий я вам назначать не буду. А сейчас прикажите подавать машину. Ведь вы не будете объяснять, куда я исчезал на всю ночь?
— Вы правы, доктор! — Майор совсем пришел в себя и не скрывал своего удовлетворения. Как удачно все обернулось! Старик теперь попался, а за такое приобретение простят что угодно — не только ранение Дивы. Шутка сказать, главный хирург группы! Только не спешить, не пугать старика, пусть завязнет поглубже.
В темной покачивающейся машине профессор Румянцев сидел, откинувшись на спинку сиденья, опустив руки, совсем разбитый. Удалось! Он вырвался из этой западни, все благополучно. Через каких-нибудь два часа ему скажут, правильно ли он поступил, не напрасно ли перенес унижение и насилие над собой, оправдываются ли они доставленными сведениями. Сделать еще одно, последнее, а потом только ждать. Он тихо отколол одну из орденских планок, провел булавкой по коже сиденья и потом осторожно засунул планку в щель между подушками сиденья и спинки. После этого он закрыл глаза, восстанавливая в памяти все случившееся, отбирая наиболее важное, что должен рассказать в первую очередь, какие детали оставить для подробного, исчерпывающего рассказа, словно готовился к лекции. Поглощенный этими мыслями, измученный пережитым, Румянцев не следил ни за временем, ни за окружающим и не заметил, когда и почему машина остановилась.
— Пан профессор может выйти, — сказал черноусый; теперь он один сидел рядом с хирургом.
Так скоро? Неужели он настолько задумался?
— Разве приехали? Почему так быстро? — спросил он.
— Ехали короткой дорогой; до Любницы — полкилометра. Майор приказал извиниться, что не доставили вас до самого дома. Нам опасно въезжать в город так поздно.
Это было верно, а все-таки как-то странно: майор мог бы предупредить его сам. Жаль времени, но делать нечего.
Хирург открыл дверцу, выпростал ногу и, нагнувшись, начал вылезать из машины. И вдруг, в то время, как он стал на дорогу и выпрямился, он всем своим существом почувствовал, что за его спиной происходит что-то страшное. Румянцев стремительно наклонил голову — удар сзади, вспышка, грохот... Его швырнуло вперед, он ударился лицом об асфальт и остался лежать, полуоглушенный, чувствуя, как кровь течет из носа.
Несколько секунд прошло в полной тишине. Потом щелкнула вторая дверца, и сквозь звон в ушах профессор услышал незнакомый очень спокойный голос:
— Фу, черт! Ты напугал меня. С чего это тебе вздумалось? Майор же сказал — отвезти его домой!
— А Дива велела его убрать. Я дорогой подумал и решил, что правильно. Майор сегодня здесь, завтра за границей, а мы все остаемся. Может он узнать меня на улице?
Затылок ломило и жгло, но ясность мысли вернулась к хирургу. Он судорожно подергался и замер, стараясь дышать незаметно. Черноусый замолчал, вглядываясь, потом вылез из машины.
— Майор этих советских не знает... С ними не так легко договориться...
— Так стукни в него еще раз для верности, — предложил шофер все так же медленно и спокойно.
— Нет, хватит шума. Да ему снесло весь затылок, только раз дернулся... Выйдите-ка, помогите мне спустить его под мост.
Профессор почувствовал, как пачку денег вытащили из его кармана.
— Э, боюсь я этих ран. Лучше ты бери за плечи.
— Ладно, можете отвернуться, если не нравится. Подумаешь, словно самому никогда не случалось... Беритесь, беритесь спереди, вы в кожаном; запачкаетесь — так не беда. Эх, лесовод! Это вам не жолуди сажать! Ну, взяли? Смотри, какой грузный старик...
— Да, тяжел, и кровь капает... чертовски...
Они протащили тело несколько шагов и с трудом перевалили его через перила моста. Тяжело всплеснула холодная быстрая вода...
— Все! — сказал Юзеф. Убийцы смотрели вниз, но ничего не появилось на тускло блестевшей во мраке поверхности воды.
Хирург тихо вынырнул метров на двадцать ниже моста. Он сразу повернулся на спину, выставив из воды только глаза и нос, и отдался течению. Низкий силуэт моста расплывался в туманной темноте. Вот на мост упали яркие лучи фар, очертили полукруг, скользнув над головой хирурга, и исчезли. Шум мотора замер вдали.
Вода несла быстро, и даже в одежде можно бы уплыть далеко, но ледяной холод сводил руки и ноги, захватывал дыхание. Несколькими взмахами пловец достиг берега неширокой речки. Осторожно, ползком выбрался на прибрежную дамбу. Все кругом было пусто и тихо.
Кровотечение из носа прекратилось, затылок онемел. Ощупав его, хирург ощутил резкую боль, но не мог понять, была ли рана, — замерзшие пальцы ничего не чувствовали. Какие мерзавцы, какие сволочи... Румянцев снял и выжал мокрую одежду, стуча зубами и захлебываясь тихой руганью, — совершенно так, словно пришлось «искупаться» на охоте. Белье из тонкого шерстяного трикотажа отжалось легко и сразу дало немного тепла. Труднее было с кителем, но и его он кое-как выкрутил и одел, обулся, затянул голову мокрым носовым платком и, продолжая дрожать и браниться, бегом побежал по дамбе к мосту.
«Река Кацава», — разобрал он крупные черные буквы на дощечке. Куда идти? Конечно, не за машиной. Бесплодно поискав на дороге и в кювете свою фуражку, Румянцев перешел мост и быстро пошел по шоссе. Ноги все еще ничего не чувствовали и зубы продолжали стучать, но движение постепенно согрело его, и он не без тщеславия подумал о своем здоровом сердце и охотничьей закалке. Ну-ка, кто из его сослуживцев выдержал бы такое?
Вот перекресток.
— «Автострада — 0,5 км», — прочитал профессор на одном указателе, — «Кержно — 18 км» — на другом.
Теперь известно, где он находился; надо выходить на автостраду. Осмотревшись, Румянцев понял, что близок рассвет. Еще ярки были звезды, но на востоке небо посветлело, и у самого горизонта начинало смугло румяниться. Тонкий, ущербный месяц невысоко стоял на нем, и Венера, как прозрачная, розовая капля, сияла над полоской зари. Холодный предрассветный ветерок тянул с востока, пронизывая мокрую одежду. Все-таки, несмотря ни на что, профессор сумел выбраться! Дива! Ах, какая гадина! Подумать только, она вызвала в нем искреннюю жалость. Хирург с трудом верил, что не случайно, не обманом вовлекли ее в эту компанию. Наконец, он спас ей жизнь, а она... Ну, ничего, расплатится — и за него и за все!
Чувствуя небывалый прилив сил, хирург широко зашагал по обсаженной деревьями дороге. Ботинки хлюпали — вода опять набралась в них с одежды, но ноги начали согреваться. С каждой минутой светало. По обочинам дороги можно было уже рассмотреть то щетину прошлогоднего бурьяна, то узкие полоски полей — стерни, озимые и пашни. Их было много, молодая страна налаживала свое хозяйство; скоро совсем исчезнут эти еще недавно необозримые заросли высоких сорняков.
В стороне смутно затемнела роща, а на фоне зари обрисовался высокий готический шпиль деревенской церкви. Хирург начал узнавать местность и, когда, пройдя полкилометра, вышел к автостраде, не посмотрел на надпись указателя. Он и без того знал — до Любницы 20 километров. Нужна попутная машина, а скоро ли ее дождешься?
Звезды начали меркнуть, все сильнее разгоралось небо на востоке, в недалекой деревне прогоготали гуси, и первый невидимый еще жаворонок запел высоко над сизой от росы озимью. Хирург повернул на автостраду. Ее двойная светло-серая лента, окаймленная узкой черной полоской велосипедной дорожки, просторно лежала перед ним, уходя в низкие полосы тумана. Она была пустынна в этот утренний час воскресенья, и шаги гулко отдавались на широких бетонных блоках. Лишь один раз сзади зашуршали шины и два велосипедиста обогнали профессора: мужчина в фуражке, похожей на лыжную, и пожилая женщина, повязанная платком и в широких шароварах. Видимо, робея, они стрелой пронеслись мимо одинокой фигуры седого русского офицера, почему-то очутившегося здесь на рассвете без фуражки и шинели, в мокрой, грязной одежде; отъехав, замедлили ход своих роверов, оглянулись с недоумением и тревогой, но, видя, что он к ним не обращается, опять заработали педалями и скрылись в тумане.
Наконец, впереди, под неясным очертанием переездного моста, блеснули бледные, от рассвета огни и показалась легковая машина. Рассмотрев красный флажок на радиаторе, Румянцев поднял руку. Раздался писк тормозов, автомобиль остановился, и два знакомых удивленных лица высунулись с обеих сторон,
— Товарищ полковник! Вы чего здесь?
— Без ружья? И в таком виде? Авария, что ли?
— Видите — цел, а остальное когда-нибудь узнаете. Вот что, разворачивайтесь и подкиньте меня в город. Зарю вы все равно проспали и, конечно, не спрашивались у своего начальника — едва ли он пустил бы вас на охоту сегодня. Так что давайте-ка, живо! Дело важнейшее.
— Здесь или здесь?
Генерал Чугунов склонился над картой.
— Да, обе — в излучинах Орды. Постойте, вы говорили, что там электрический свет? Одну минуту.
Генерал снял трубку и набрал номер.
— Я говорю. Ну-ка, скоренько: восстановлена электропроводка в деревнях Ментно, бывший Мант, квадрат девять двенадцать, и Кунице — Кунцдорф, девять восемь? И что вообще знаете об этих поселках... Да, сейчас же, я буду ждать.
Держа трубку у уха, он снова нагнулся над картой.
— Покушение произошло здесь, значит, вас везли либо вот этой дорогой, либо вот так — видите? Они как раз сходятся недалеко от моста через Кацаву. Машина пошла прямо назад? Ну, тогда, значит, только по этой дороге, иначе вы бы долго видели ее. Следовательно... Да, слушаю... Хорошо, спасибо, тогда позвоните, — генерал положил трубку.
— Только здесь, в Ментно. В другом поселке света еще нет. И, глядите, тут рядом — громадное озеро — старица Орды. Ментно — значит мутное. Кругом лес. Вот откуда ваша дичь. Так вы говорите — девица очень красивая? Блондинка? Эдакое лирическое создание? И говорила по-английски. А ну, подождите минуточку...
Генерал Чугунов подошел к большому сейфу, открыл его и, немного порывшись, вернулся к столу с синей картонной папкой в руках. Он перебрал несколько документов.
— Посмотрите сюда. Нет ли здесь знакомого вам лица?
С одной из фотографий на Румянцева глянули большие светлые глаза под длинными, очень пушистыми ресницами. Дива!
— Она, товарищ генерал!
— Я так и предположил по вашему рассказу. Начинающая, но уже крупная разведчица и диверсантка. Видите, как обманчива бывает наружность? В сорок пятом году она в одной из народных республик попалась на таких проделках, что ей не миновать бы пожизненного заключения. Но тогда ее спасла дипломатическая неприкосновенность, и дело кончилось высылкой в двадцать четыре часа. Здесь же она, конечно, нелегально, в страну ее не впустили бы, да и я бы знал. Так вы ясно слышали, что именно она приказала вас убить?
— Да, то есть так сказал Юзеф. Она вызывала его к себе перед операцией. Подумайте, перед операцией, которую я должен был делать, спасая ее!
— Возможно, так оно и было. Мое мнение — женщины вообще лучше мужчин. Но бабы, которые берутся за такие дела, — всегда сущие дьяволы, много очков дадут вперед любому негодяю мужского пола. И чем красивее — тем опаснее, тем больше могут наделать зла. Эта — действительно красавица. Однажды она сбила с толку и погубила двух совсем не плохих ребят. А! Вот, верно, и полковник Заремба. Да, войдите!.. — В кабинет вошел высокий, еще не старый офицер в форме полковника Народной армии. — Доброе утро, Станислав Иосифович, простите, что потревожил вас в такую рань да еще в выходной день. Познакомьтесь с нашим главным хирургом, профессором Румянцевым. Станислав Иосифович — мой, так сказать, местный собрат по оружию.
Хирург пожал руку вошедшего.
— Иван Михайлович, сейчас я передам ваш рассказ полковнику, и мы начнем действовать, а от вас, мне кажется, я получил все, что необходимо в данную минуту, и вас нужно привести в порядок. Домой вам пока возвращаться нельзя: не нужно, чтобы вас кто-нибудь видел. Офицеров, которые вас доставили, я предупредил, чтобы молчали, и отправил на охоту — это избавит их от расспросов дома. Думаю, никто не видал, как вы заходили ко мне и как потом мы вышли вместе.
Чугунов вызвал адъютанта.
— Дайте лейтенанту ключ от вашей квартиры и расскажите, где и что у вас лежит. Он привезет вам переодеться — моя пижама вам явно мала. Там пришел наш врач со всеми принадлежностями, скажите ему, что и как вам сделать. А после перевязки закусите и ложитесь отдыхать — лейтенант вас устроит. Да выпейте граммов двести, а то не уснете. Вашему «хозяину» я позвоню — несколько дней вам придется состоять в «убитых», нам это важно. Ну, идите, перевязывайтесь, а мы с полковником потолкуем.
Около одиннадцати часов утра два грузовых автомобиля с крытыми кузовами остановились на шоссе перед подъемом на небольшую возвышенность. Из кабин вышли два офицера — капитан Смирнов и одетый в штатское поручник Народной безопасности Ставский. Они поднялись на холм и остановились. Перед ними открылась изогнутая огромной подковой долина Орды, полоса еще по-зимнему коричневых лесов, окаймляющих и скрывающих реку, высокая дамба, то выходящая из леса, то пропадающая в нем. По ту сторону дамбы сквозь безлиственные вершины огромных дубов блестело широкое озеро. К подножию дамбы прижалась дюжина домов — поселок Ментно. Шоссе проходило по его единственной улице. С горы как на ладони была видна деревня с черепичными и шиферными кровлями, с небольшими садиками. Столбы дыма из труб поднимались высоко и прямо в неподвижном воздухе. Улица была почти пуста — две-три кучки ребятишек возились на ней. В полной тишине слышались лишь тонкие детские голоса да аист трещал клювом на крыше единственного двухэтажного дома.
Едва офицеры успели осмотреться, как на дамбу выскочил из лесу крытый грузовик, мелькнул на прогалине, скрылся за купой деревьев и не показался больше.
— Точно, вовремя! — сказал Ставский, взглянув на часы. — А вот и Повала!
Ставский указал вправо, где на проселочной дороге, в полкилометре от них, остановились еще два таких же автомобиля.
— Начнем, капитан?
Смирнов кивнул. Ставский снял фуражку, помахал ею — милиционеры Народной республики и солдаты Советской Армии выпрыгнули из машин и разбежались. Не прошло и пяти минут, как по цепи передали, что деревня в кольце.
Ставский и Смирнов направились прямо к большому дому, второму от околицы деревни. Двухэтажный, железные ворота со сводом, гнездо аиста на крыше — это, конечно, тот самый дом, о котором говорил профессор. Над дверью, выходившей на улицу, виднелась зеленая вывеска с государственным гербом и дубовыми листьями, извещавшая, что здесь помещается контора Ментненского лесничества. Ставский махнул рукой — человек двенадцать автоматчиков, прижимаясь к стенам, окружили усадьбу. Поручник постучал в дверь, потом еще раз, сильнее. Послышались шаги, и мужской голос спросил, кто стучит? Ставский, почти прижав губы к двери, ответил:
— К панне Диве! Скорее, случилась беда!
Загремел засов, дверь приоткрылась. На пороге стоял высокий толстый старик с седыми усами.
— Идет облава! — сказал Ставский шепотом. — Где пани Дива?
И без того выпученные глаза старика чуть не выскочили из орбит, рот открылся, ноги подкосились. Не в силах что-нибудь ответить, он молча указал рукой вверх. Сомнений не оставалось. Поручник широко распахнул дверь, автоматчики схватили обеспамятевшего хозяина. Под присмотром солдат он остался в первой комнате, где стояли шкаф, два канцелярских стола и висел на стене большой план лесничества.
Офицеры прошли дальше в дом. На кухне возилась старуха хозяйка, а в небольшой комнате, рядом со столовой, крепко спал на кровати молодой здоровый парень. Они были арестованы, быстро и бесшумно и отведены в контору. Больше в нижнем этаже никого не оказалось.
По темной внутренней лестнице Смирнов в Ставский начали подниматься во второй этаж. До сих пор все шло совершенно гладко и тихо, но когда шедший впереди Ставский поставил ногу на последнюю ступеньку лестницы, сзади него, в конце коридора, открылась дверь, и, обернувшись, поручник увидел в ярко освещенном четырехугольнике силуэт человека, напряженно всматривавшегося в темноту. Ставский крикнул: «Руки вверх!», но черная фигура одним прыжком метнулась от двери в темный угол, и тотчас оттуда засверкали и загремели выстрелы. Завизжали пули, посыпалась штукатурка, воздух наполнился пылью и сладкой гарью бездымного пороха.
Первым же выстрелом Ставский был ранен в правую руку. Он бросился за большой шкаф, стоявший рядом с лестницей, и из-за него стрелял левой рукой. Смирнов, соскочивший на несколько ступеней вниз, выпрямился; его глаза оказались на уровне пола. Ждать, пока бандит расстреляет всю обойму? Ставский может погибнуть... Делать нечего! Смирнов положил руку на обрез пола, между балясинами перил, и выстрелил в темный угол — тяжелое тело упало поперек освещенной двери.
Перешагнув через труп, Ставский вбежал в комнату, за ним — капитан Смирнов. Раненая была здесь, она лежала на кровати, с закрытыми глазами, очень бледная. Старуха в странной монашеской одежде склонилась над ней, пытаясь вколоть иглу в ее руку. Капитан бросился к монахине и вырвал шприц. Раненая была без сознания. Когда вошедший сержант увел монахиню, офицеры осмотрели убитого. Это был худой молодой человек с черными подстриженными усиками. Обе пули попали ему в грудь; в обойме его маузера оставалось три патрона.
Больше в доме не оказалось никого, но явившийся милиционер доложил, что охраной схвачен еще один молодой человек, пытавшийся бежать через окно коровника.
Всех арестованных собрали в контору, кроме Дивы, оставленной наверху; к ней поднялись советский врач и сестра, приехавшие со Смирновым. Хозяин дома, Петро Коваль, сразу же назвал всех известных ему лиц: врача ближайшего городка — Зайонца, или Алоиса, и трех лесников, проживавших в соседней деревне или в лесу. Ставский немедленно отправил людей арестовать их. Не нашли только майора, или пана лесничего Ришарда Влоцкого, — под этим именем его знали в Ментно. Еще в семь часов утра он ушел пешком на станцию железной дороги.
Смирнов приступил к обыску, однако прежде чем начать его, долго ходил один по комнатам, двору и службам и, к большому удивлению ребятишек, щелкал маленьким фотоаппаратом, снимая грязь перед воротами лесничества.
— Итак, профессор, ваш приятель Юзеф убит, остальных удалось взять, кроме водителя машины и майора. Ищем их повсюду целую неделю, пока без толку. Как в воскресенье утром майор сел на брацлавский поезд, так и сгинул — дальше след совершенно потерялся. Боюсь, что он теперь уже за границей. В доме нашли склад оружия, радиостанцию. Есть, однако, в этом деле одно обстоятельство, в котором нужно разобраться. Вот я и приехал. Вы как? Голова не очень болит? Можете разговаривать?
— Да, вполне. С головой вообще пустяки, пуля немного ободрала кожу, сильно спалило волосы. А лежу я из-за болей в спине. После холодного купанья, как говорят, прострелило. Но это разговору не мешает, я слушаю вас с полным вниманием.
— Так вот. Из показаний арестованных следует, что майор, как и нужно было ожидать, агент разведки — попросту шпион одной крупной империалистической державы. В Ментно майор появился почти полгода назад под именем Ришарда Влоцкого — прибыл на должность лесничего. Он снял помещение под контору и квартиру для себя в доме, где вы были, у Коваля, или, вернее, Кочана. В лесном управлении воеводства в личном деле Влоцкого значится, что он — лесовод, с высшим образованием. В тридцать девятом году был призван в армию, попал в плен к немцам. В сорок пятом году освобожден из лагеря англичанами, но долго не мог выбраться на родину из Западной зоны. В деле имеются пометки о представлении соответствующих документов — диплома и прочего. В печке, в комнате, где жил майор, мы нашли пепел от свежесожженных документов. А поглубже, у самой стенки топки, была найдена вот эта штука.
Генерал достал из портфеля скрученный в трубку черный блестящий лист.
— Насколько я понимаю в медицине — это рентгеновский снимок. Удивительно, как он не сгорел? Вот мы и попросим вас разобраться в нем.
Хирург взял рентгенограмму и раскрутил ее.
— Несгораемая пленка... — заговорил он медленно. — Притом двухсторонняя. Эмульсия обгорела на одной стороне — и то лишь с края. Печка ведь не топилась?
— Нет, горело только несколько листков бумаги.
— А снимок был скручен, и внутрь трубочки пламя не проникло. Мы, врачи, всегда браним больных за некультурную манеру скручивать снимки, а вот она и пригодилась! Не будь пленка свернута — снимок погиб бы. Сейчас же на нем кое-что можно разобрать. Огонь чуть лизнул его.
— А именно? Что можно разобрать?
— Это — контрастный снимок желчного пузыря — холецистограмма. Вот довольно ясно виден его контур. Я думаю, если осторожненько смыть эмульсию с попорченной стороны, то по другой стороне удастся прочесть снимок во всех деталях. Но уже и теперь можно сказать, что у этого человека желчный пузырь больше нормального и деформирован — имеет форму песочных часов, так как перетянут спайкой. Камней в пузыре не видно, но нужно будет проверить, когда снимок приведут в порядок. Если их и не окажется, то они были прежде; во всяком случае этот человек перенес воспаление желчного пузыря. Ну, что еще? Это — мужчина, пожилого возраста, но не старый, большого роста и крепкого сложения — майор вполне подошел бы. Кое-что можно сказать и о самом снимке, но, может быть, это мало интересно...
— Нет, Иван Михайлович, как раз очень интересно. Продолжайте.
— Снимок сделан здесь, в Народной республике, на пленке, совсем недавно полученной из-за границы. Он сделан малоквалифицированным рентгенологом, в частном кабинете, оборудованном неважно... Или, если в лечебном учреждении, то по блату. Снимок производился наспех, притом не стационарному, а приходящему больному. Больше пока ничего не могу сказать.
— А вам мало этого? Черт возьми! Никак не думал, что из этого черного листка можно высосать столько сведений. Признаться, я не вижу, откуда вы все это взяли.
— Это же очень просто! Вот тут видна часть тени ребра; ребро мужское, притом крупное. Имеются возрастные изменения — реберный хрящ окостенел, но умеренно. Направление ребра и его изгиб показывают большую ширину грудной клетки. Техника снимка невысокая, и обработан он плохо — видите пятна? Это — недостаточная промывка. Будь дело за границей — майор, конечно, воспользовался бы услугами настоящего рентгенолога в квалифицированном учреждении. А здесь он обратился к тому, к кому было возможно. Кишечник подготовлен плохо, видимо, готовили больного «на ходу». Пленка не из старых довоенных запасов, а нового выпуска. Такая пленка появилась всего три месяца назад, и местные органы здравоохранения ими еще не располагают, только мы получили небольшую партию. Пленка либо контрабандная, либо украдена в каком-нибудь нашем госпитале.
Далее: на снимке нет ни даты, ни номера — вообще никаких обозначений, значит, снимок в регистрационный журнал не вносился. И, наконец, смотрите: снимок сушили, подвесив на английской булавке, а не на специальном зажиме, и из кюветы доставали не пинцетом, а пальцами — вот отпечаток, к сожалению, рисунка кожных линий не получилось. Вот и все, товарищ генерал.
— Совершенно ясно и очень здорово! Вы, профессор, прямо Шерлок Холмс!
— Ну что вы, я просто достаточно квалифицированный врач, а наблюдательность и умение анализировать для нас обязательны. Опытный рентгенолог, наверное, сможет сказать вам больше, особенно, если привести снимок в порядок.
— Спасибо, профессор, это было очень поучительно. А теперь вопрос: у человека с таким пузырем были основания воздерживаться от спиртных напитков?
— Я бы запретил такому больному пить, притом давно, так как процесс старый. Да, позвольте: это, наверное, снимок майора. Когда ему стало дурно во время операции, я хотел дать ему рюмку коньяку — он отказался.
— И Ковали показывают, что он ничего спиртного не пил и избегал есть жирное. А вот это не послужит ли еще одним доказательством? Это тоже из комнаты майора, или Влоцкого. Мы сделали анализ — в коробочке карлсбадская соль, а здесь — таблетки уротропина. Ведь это дают печеночным больным?
— Да, нередко. Я думаю, теперь с уверенностью можно сказать, что это снимок майора. Он перенес в прошлом воспаление желчного пузыря, и пузырь временами его беспокоит, но не очень, иначе он не рискнул бы забираться сюда. Знаете, товарищ генерал, попытка найти кабинет, где произведен снимок, пожалуй, не безнадежна.
— Мы непременно попытаемся найти. Но сейчас меня занимает другой вопрос... Ваше терпение еще не истощилось? Тогда продолжу, до главного мы еще не добрались, тут придется рассказывать подробно.
Ришарда Влоцкого на должность лесничего принял шесть месяцев назад старший специалист лесного управления воеводства Козинский. Человек проверенный, добросовестный, известный своей требовательностью. Он беседовал с Влоцким и убедился, что это образованный и опытный лесовод. Козинский даже записал для памяти некоторые мысли Влоцкого относительно ведения лесного хозяйства. Поговорив с Влоцким, Козинский представил его заместителю заведующего управлением, и Влоцкого оформили на работу в Ментно. Это было, напомню, полгода назад. С тех пор Козинский и Влоцкий в управлении не встречались ни разу. Новый лесничий в воеводстве был дважды или трижды, но всегда в отсутствие Козинского, с последним же виделся только раз, у него на дому, два месяца назад.
Дальше. Мы установили, что Влоцкий не только не приступил к выполнению своих проектов, о которых говорил Козинскому, но и вообще ничего не делал, работой объездчиков и лесников не интересовался, если не считать, что две вакансии заместил своими людьми и одного из старых лесников вовлек в шайку. Лесотехник Спивак, помощник Влоцкого, прямо утверждает, что Влоцкий — специалист слабый, во всяком случае без практического опыта. Всю работу он, по сути дела, свалил на Спивака.
Все это заставило меня задуматься. Мы вникли в дело поглубже, и оказалось, что при повторных посещениях лесного управления Влоцкого каждый раз принимали новые люди. Козинский отсутствовал, в отдел кадров Влоцкий не заходил и являлся не к заму, а к самому заведующему. Наружность его описывают по-разному. Высокий, бритый, блондин, крепкого сложения — с этим согласны все. Но по мнению Козинского, Влоцкий худой и волосы у него светлые, пепельного оттенка. А начальник управления и инспектора, видевшие Влоцкого, описывают его сходно с тем, как вы описали майора...
— А что говорят заместитель и работники отдела кадров?
— Ничего не говорят, то есть не помнят. На специальные темы Влоцкий ни с кем, кроме как с Козинским, не говорил, ловко сводил разговор на что-нибудь интересное для собеседника, например, заву чуть не час рассказывал об охоте и рыбной ловле — тот любитель. На квартиру к Козинскому он зашел, чтобы посоветоваться по поводу статьи, которую хотел написать в журнал «Пуща». В беседе жаловался, что встречает трудности, мешающие ему выполнить свои планы лесовосстановления. «Сейчас нечего будет вам показать, — сказал он, — но дайте мне полгода, а потом приезжайте и посмотрите». Козинский согласился и отложил намеченную поездку.
Ну, и еще один момент: Козинский при первом свидании, когда принял Влоцкого на работу, вышел из управления вместе с ним. Он любит немного выпить и затащил нового лесничего в ресторан, где они «обмыли» назначение. При второй встрече Козинский поставил на стол графин вишневки, Влоцкий пил и похваливал. А когда Влоцкого принимал заведующий и они беседовали об охоте, в кабинет был подан чай, в который хозяин хотел подлить рома из фляжки — он тоже не дурак выпить, — Влоцкий попросил прощения и отказался.
Вы меня простите за все эти мелочи — в них все дело. Скажите, у вас не возникает никаких предположений?
— Предположений? Мне кажется, что их двое!
— Да, да! Смотрите, что выходит: инспектора знают именно того Влоцкого, которого они найдут в лесничестве, если приедут туда. Козинский знает именно того Влоцкого, которому, как хорошему специалисту и энтузиасту, можно надолго предоставить самостоятельность. А на случай каких-нибудь дел с большим начальством — один Влоцкий известен заму, а другой — заву, значит, опять-таки можно сманеврировать. Конечно, долго так не протянешь, но долго-то ему и не нужно.
— Простите, товарищ генерал, это все так, но какая же цель? Зачем нужна такая сложная и рискованная механика? Почему тот человек, который имеет все данные, чтобы занять место лесовода, не поехал в лесничество? Зачем понадобилось посылать вместо себя другого?
— Ну, я думаю, затем, что настоящий лесовод работает в каком-то другом месте, под другим именем и может появляться здесь только изредка, когда нужно обработать понимающего человека, которому не вотрешь очки. При таком способе он как специалист может служить ширмой не для одной шпионской базы, а для двух и, может быть, больше. Ведь гастролировать он может за нескольких майоров. В стране еще не во всем наведен четкий порядок, бдительность хромает и такие махинации возможны.
Теперь вот какой — и последний — вопрос: Влоцкий номер один и Влоцкий номер два по наружности в общем похожи. Не заметили вы сходства между майором и шофером машины, на которой вас возили? Помнится, из слов вашего убийцы вы поняли, что водитель — лесовод?
— Да, я очень ясно слышал: «Эх, лесовод!» Но я не видел лица шофера и даже рост его затрудняюсь определить. По голосу он на «майора» не похож, а вот боязнь вида крови у обоих одинаковая.
— Ну, это, конечно, ничего не доказывает. Вы не помните, каким тоном говорил Юзеф с шофером?
— Довольно фамильярно, но все-таки на «вы», а тот говорил ему «ты».
— Примечательно, что шофер очень уж прятался — никто из Ковалей не видел его в лицо. Почему-то он особенно конспирируется. Я уверен, что мы в конце концов разберемся. Однако поздно уже, вы устали. Отдыхайте и поправляйтесь. Снимок обработают в фотолаборатории, потом наш человек придет с ним к вам — не откажите ему в указаниях. Желчный пузырь — единственная особая примета, которую мы знаем у Влоцкого номер два. Жаль, что по ней нельзя узнать человека на улице. Ну, выздоравливайте, берите пример с вашей пациентки. Три дня назад ее перевезли сюда, в госпиталь, а сегодня сняли швы — и все в порядке. До свидания, Иван Михайлович!
Генерал Чугунов вышел. Да, вот когда хирург испытывал удовлетворение. Он поступил правильно — нить, которую он дал, в надежных руках и ведет к какому-то очень важному клубку. И все же длинный разговор утомил профессора, голова разболелась, и он долго не мог уснуть.
Генерал тоже засиделся за работой в этот вечер. Чем глубже он вникал в дело, тем сложнее и интереснее оно ему представлялось. Влоцкий-майор, наверное, удрал за границу. Но где-то остался другой Влоцкий и вокруг него второе, может быть основное, гнездо шпионов и диверсантов. Как до него добраться? Попробуем подвести итоги — что и о ком известно?
Яснее всего с семьей Ковалей, или, по-настоящему, Кочанов. Они сразу все рассказали. Старик Кочан, хозяин дома, — украинский националист, кулак, уроженец Западной Украины. При фашистах был старостой на Львовщине. Сыновья его служили полицаями, потом их забрали в дивизию СС «Галичина», откуда они дезертировали во время изгнания немцев из Западной Украины. Они недолго скрывались в лесах, пристав к остаткам шаек Бандеры. Потом Кочан со всей семьей бежал из Советского Союза. Под видом переселенцев на новые земли и под фамилией Ковалей им удалось осесть здесь, на территории, воссоединенной с Народной республикой. Каким-то темным путем они сумели закрепить за собой богатое немецкое хозяйство. Тут их и нашел полгода назад майор. Он напомнил им прошлое и без труда завербовал. Устроившись на работу лесничим, майор поселился в доме Кочана. Роль Кочанов в «организации» Влоцкого до последнего времени ограничивалась собиранием антидемократических и антисоветских пересудов и сплетен. Первой «акцией» явилось покушение на командующего.
Кочаны знали только Влоцкого-майора и, видимо, не имели понятия о существовании его двойника — это вполне правдоподобно и оправдано требованиями конспирации.
Врач Алоис тоже имел дело только с майором и ничего не знал о подробностях его поступления на работу. Он, как и Кочаны, был до крайности напуган арестом и показания давал охотно. «Майор» завербовал его три месяца назад якобы с помощью шантажа — пригрозил ему, будто имеет доказательства, что он, Зайонц, в сорок первом году выдал немцам врача еврея, своего конкурента по частной практике. Этот факт Алоис отвергал настойчиво, но малоубедительно. Он утверждал также, что с первой встречи и до того дня, когда его привезли к раненой Диве, майор с ним не виделся и никаких заданий ему не давал. О болезни майора ему ничего не было известно.
Менее ясен вопрос с сестрой милосердия. Она, как оказалось, работала на медицинском пункте в соседней деревне. До того, как ее вызвали к раненой, никогда не встречала ни майора, ни Кочанов и ничего о их деятельности не знала. Ей сказали, что Дива ранена нечаянным выстрелом. Другие арестованные ничего о ней не могли сказать. Монахиня была местной старожилкой, работала еще при немцах, хотя сама — славянка. Жители, все новоселы, хвалили ее как старательного и полезного работника. Но одно обстоятельство говорило против нее. В шприце, который был отнят у нее при аресте, оказался раствор морфия. Монахиня утверждала, что хотела ввести глюкозу со спиртом и ошиблась флаконом, но такая ошибка опытного работника была более чем подозрительна. Однако монахиня продолжала упорно доказывать свою непричастность, и добиться от нее не удалось ничего.
Что касается организации покушения, то, по рассказу Кочанов, дело обстояло так: в течение последних полутора-двух месяцев майор очень часто выезжал, особенно в Любницу. Несколько раз его, на грузовике лесничества, отвозили не на ближнюю, а на более удаленную станцию железной дороги. В этих случаях он в пути переодевался в форму офицера Народной армии.
За неделю до диверсии в Ментно появились Дива и черноусый под именем Юзефа Корецкого. Их появление вызвало большое недовольство майора, хотя перед Дивой он его не проявлял, обращался с ней почтительно и дал всем понять, что она — начальство. Велено было говорить соседям, что Юзеф — кузен Влоцкого, а Дива — его невеста, столичная артистка.
Юзеф и Дива приехали поздно вечером на легковой машине, которая тотчас ушла. Дива оставалась в Ментно всю неделю, а Юзеф через два дня уехал по железной дороге и вернулся только в ночь на субботу на том же большом красивом автомобиле. Рано утром Дива, Юзеф и молодые Ковали уехали, но не на этой машине, а на грузовике лесничества. Легковой же автомобиль остался в сарае, и шофер при нем. Майор тоже остался дома.
Грузовую машину вел Стефек Коваль. В лесу их ждали три лесника. Все пассажиры легли в кузов, на солому, там же было спрятано оружие. Стефек накрыл их брезентом. Так они проехали около ста километров и выехали к автостраде Любница — Щитно, где и была устроена засада. Там одной из пуль, выпущенных охраной, ранило Диву. Ее привезли в Ментно. Майор отругал Юзефа и тотчас послал старого Коваля на лошади за сестрой милосердия, а Стефека на грузовике за Алоисом. Потом Стефек с доктором еще раз ездили за лекарствами. Уже под вечер Юзеф, надев пижаму, с молодыми Кочанами сел в легковую машину, и неизвестный шофер повез их в Любницу, откуда они доставили главного хирурга. Обратно хирурга отвозили только Юзеф с шофером. Вернулся Юзеф пешком — машина в деревню не зашла. Он прошел в комнату раненой, где находился в это время майор. Дива уже очнулась после наркоза. Они выслали Монахиню и говорили минут десять, потом майор вышел, а Юзеф остался у Дивы вместе с сестрой милосердия. Майор был очень раздражен и взволнован. Утром он собрался на поезд, сказав, что вернется завтра, если все будет благополучно. Проводив его и Алоиса, который уехал домой, все легли отдыхать и проснулись, когда дом был уже окружен.
Никто из арестованных так и не мог списать наружность шофера легковой машины. Он появлялся в темноте, из машины не выходил, не снимал больших шоферских очков и не опускал воротника кожаного пальто. В субботу он весь день провел в сарае, в машине. Майор носил ему еду и надолго оставался у него. Был ли на машине номер — никто сказать не мог.
Диву допрашивали только раз — позавчера: она была еще слишком слаба. Рассказ ее был прост. Ее зовут Диана Зембжицкая, ей 23 года. Она уроженка Дрездена, где давно поселилась семья Зембжицких. Все ее родные погибли во время воздушного налета в 1944 году. После войны, окончив учение, решила вернуться на родину своих предков. Три месяца назад она приехала в Брацлаву и, имея хороший голос и музыкальное образование, поступила в столичный оперный театр. Вскоре познакомилась с молодым инженером Юзефом Корецким, они собирались пожениться. Весной Юзеф пригласил ее погостить в деревне у двоюродного брата Ришарда Влоцкого. В субботу утром Юзеф с лесниками поехал на охоту за кабанами, она упросила жениха взять ее с собой. Приехав на место, охотники ушли в лес, а ее оставили с машиной около речки. Скоро в лесу началась стрельба, ее сильно ударило чем-то, она сразу потеряла сознание и не знает, как очутилась в палате госпиталя. Ничего не помнит ни о посещении главного хирурга, ни о том, как ей делали операцию.
Про своего жениха Юзефа Корецкого может сказать, что он очень милый, веселый, хорошо играет на рояле, а служит, кажется, на железной дороге и много зарабатывает. Она надеется, что никто не пострадает из-за раны, нанесенной ей, конечно, случайно. Она очень хочет повидаться с Корецким.
Следователь, допрашивавший Диву, не высказал никаких сомнений по поводу этого рассказа и ничего больше не стал спрашивать. В сумочке Дивы действительно нашли удостоверение на имя Дианы Зембжицкой, артистки оперного театра в Брацлаве. На телеграфный запрос театр ответил, что Зембжицкая служит там три месяца и сейчас взяла отпуск. Наружность Дивы была описана верно.
Что же, устроилась она аккуратно, но все это ей мало поможет. Ясно, она — одна из центральных фигур всего дела. Завтра предстоит вторая беседа с Дивой. Она-то должна знать что-нибудь о двойнике Влоцкого, если он существует!
Чугунов пригласил к себе полковника Зарембу со следователем, и долго еще окна его служебного кабинета светились в темноте ночи.
Утром генерал Чугунов приехал в госпиталь. Его провели в кабинет начальника госпиталя, где генерала уже ожидал следователь, капитан юридической службы Народной армии. Чугунов сел в кресло в темном углу, загороженном ширмой, следователь — за письменный стол.
— Все помните, капитан?
— Так точно. Начинаю с ее первого показания, потом сразу вопрос об убийстве профессора, ее настоящее имя, ссылка на второго Влоцкого и...
— Хорошо, правильно. Действуйте.
За дверью заскрипели колеса, медицинская сестра вкатила в кабинет больничное кресло, на котором сидела Дива. Все еще бледная, она не имела уже вида тяжелобольной, а ее волосы и лицо говорили о вернувшемся интересе к своей наружности. Но в кресле Дива сидела неловко, очевидно, рана продолжала еще беспокоить ее. Дива спокойно, приветливо поздоровалась со следователем. Сестра, подкатив кресло к столу, удалилась. Часовой, сопровождавший арестованную, по знаку капитана также вышел.
Дива заговорила первая. Она поинтересовалась, чем может быть полезна пану следователю.
— О, пустяки. Только уточнить некоторые сведения. С вашего разрешения, пани Зембжицкая, я прочитаю ваше показание, возможно, вы захотите что-нибудь исправить или дополнить.
Следователь начал читать, Дива слушала, утвердительно кивая головой, когда капитан останавливался и взглядывал на нее.
— Вот и все! — сказал он, окончив чтение. — У вас есть какие-нибудь замечания? Нет? Тогда у меня небольшой вопрос. Вы решительно не помните посещения профессора Румянцева, который вас оперировал и спас от смерти?
— Не помню, мне было очень плохо. Но, конечно, я глубоко благодарна профессору.
— Без сомнения... Почему же вы приказали его убить? — быстро спросил следователь.
Генерал, понимавший язык и внимательно следивший сквозь щель ширмы, готов был поклясться, что только одно глубокое изумление отразилось на спокойном, красивом лице Дивы. Широко открытыми глазами она молча смотрела на следователя.
— Ну? Почему вы не отвечаете? — Следователь подождал и не дождался ответа. — Пора открыть карты, мисс Маргрет Стил!
На этот раз самообладание ей изменило. Она отшатнулась и поникла в кресле, закусив губу и потупив глаза.
— Мы знаем о вас слишком много, чтобы стоило продолжать игру. Говорите правду. — Следователь усмехнулся. — Правду, всю правду и только правду, — добавил он по-английски.
Дива выпрямилась и взглянула ему в глаза.
— Ну что же... Все козыри у вас! — голос ее охрип и дрожал. — Но раз вы все знаете, что же вам от меня нужно?
— То, с чего я начал. Так называемый Юзеф убил профессора по вашему приказанию. Почему вы решили уничтожить вашего спасителя?
— Я не знаю, о чем вы говорите. Никогда не давала такого приказания. Профессор напал на Юзефа и чуть не задушил его. Юзефу пришлось защищаться.
— Ах, вот как? А почему же Юзеф сказал Влоцкому, что вы приказали убить профессора? Никакого нападения не было, просто Юзеф выстрелил профессору в затылок, когда тот выходил из автомобиля.
— Если Влоцкий утверждает это — он лжет, стараясь уменьшить собственную вину. Юзеф не мог сказать так. После возвращения он видел Влоцкого только при мне и нам обоим рассказал, как было дело. А потом он не покидал моей комнаты до самой своей гибели. Повторяю, Юзеф не говорил этого Влоцкому. Кстати, не называйте его Влоцким, его имя — Ричард Кларк.
— Да, мы знаем. Но все-таки Юзеф сказал это, только не Влоцкому-Кларку, а второму Влоцкому — лесоводу!
Ага! Подготовленный удар попал прямо в цель. Вот когда Дива растерялась! Растерянность отразилась на ее лице, она закрыла глаза рукой. Несколько секунд длилось молчание.
— Ну, что вы скажете теперь?
Медленно опустив руку, Дива смотрела на него расширившимися от ужаса глазами.
— Неужели вы арестовали Яна? — прошептала она едва слышно.
— Если Яном вы называете того лесовода, который имел дело с Козинским, то он арестован.
Дива с ужасом смотрела на следователя.
— Да, это Ян! — голос ее дрожал. — Значит, вы от него узнали, кто я такая?
— Конечно. И он утверждает, что убийство совершено Юзефом по вашему прямому указанию и вопреки намерениям его и Влоцкого... то есть Кларка. Предупреждаю, это сильно ухудшает ваше положение, мисс Стил!
Присутствие духа вернулось к Диве.
— Теперь я понимаю. Все это для того и придумано, чтобы переложить ответственность на меня. Если Юзеф действительно убил старика, как вы говорите, — значит, это Ян приказал ему, а теперь сваливает на меня. Но я здесь ни при чем, верьте мне!
Она заломила руки, слезы покатились по ее щекам.
— Ну, над вами и без того тяготеют достаточно тяжелые обвинения. Впрочем, мы дадим вам очную ставку с Яном. А пока расскажите все, что знаете о нем. Он говорит о вас не стесняясь.
— О, я ничего не могу сказать, ничего не знаю, да если бы и знала, то не сказала бы. Хотя Ян и в ваших руках, но если я скажу хоть слово, то погибну, он не пощадит меня.
— Чего вам бояться? Он — за решеткой, вы — тоже и в лучшем случае останетесь за ней лет двадцать.
— Все равно он найдет способ убить меня, если решит это сделать. Никакие решетки не помешают ему и не защитят меня. У него всюду есть руки.
— Ну, значит, он уже решил и уже пытался устранить вас. И если вы так уверены в его могуществе — то вам терять нечего.
Она смотрела не понимая.
— Вы помните момент вашего ареста?
— Нет, самого момента не помню. Мне было очень плохо всю ночь, но утром я задремала. Помню, что Юзеф спал на кушетке у двери, еще тут была сиделка. Я проснулась оттого, что она стала делать мне укол. Тут Юзеф вскочил, схватил пистолет и выбежал за дверь. Раздались выстрелы, я увидела, как Юзеф упал... Потом ничего не помню. Когда очнулась — возле меня был русский врач.
— Правильно. И вы бы совсем не очнулись, если бы наш офицер не удержал монахиню, когда она уже начала впрыскивать вам яд.
Дива с ужасом посмотрела на свои исколотые руки.
— Да, именно вот сюда, в руку. Еще немного — и мы с вами не разговаривали бы сейчас.
— Это правда? Вы меня не обманываете?
— Можете мне не верить, конечно, но это так. Подумайте сами: вы отлично перенесли операцию, совершенно очнулись после наркоза, помните, как вернулся Юзеф, что он рассказывал, как он погиб. А затем на несколько часов потеряли сознание. Почему?
Дива задумалась.
— Видите, какой это страшный человек. Его люди — везде. А мне сказали, что эта женщина не имеет к нам никакого отношения, что при ней надо молчать... Значит... Да, вы правы; мне уже нечего терять, действительно нечего!
В отчаянии она опять заломила руки.
— Хорошо, я расскажу о Яне все, что знаю. Но мне известно очень мало. Он — глава всей нашей работы здесь. Работает в каком-то институте или университете в Брацлаве, я слышала, как его называли профессором.
— Кто называл?
— Какой-то молодой человек на улице.
— Его зовут Яном, а фамилия?
— Ян — не имя, а кличка, фамилии я не знаю. Что он, когда нужно было обмануть Козинского, принял фамилию Влоцкого — вы уже знаете. Ян руководил всеми нами. Когда меня сюда сбросили на парашюте, я явилась в его распоряжение. Он помог мне поступить в театр и давал задания. Он прислал ко мне и Юзефа. Не знаю, зачем им понадобилось мое участие в покушении на русских генералов, — ведь меня послали сюда как разведчицу. Однако Ян дал мне понять, что можно только повиноваться... Меня еще там предупреждали, что он имеет право ликвидировать каждого из нас по своему усмотрению... Не верьте ничему, что он говорит вам. Повторяю, Ян — страшный человек. Если он узнает о нашем разговоре...
Она пугливо оглянулась на дверь.
— Куда же вы явились к нему?
— Явка была назначена в Брацлавский кафедральный собор. Я узнала Яна по условному знаку и сказала пароль. Мы вышли, сели в машину и ездили по городу, пока он меня инструктировал.
— По какому знаку вы узнали его?
— Черная повязка на левом глазу и на пальто, слева средняя пуговица больше и светлее остальных.
— Какое задание он вам дал?
— Познакомиться с генералом Репой и постараться увлечь его... но этот человек куда-то уехал. Тогда мне было приказано заняться полковником Кублицким. Я познакомилась с полковником, он за мной ухаживал, но Ян послал меня сюда.
— Как вы поддерживали связь с Яном?
— Через Юзефа. Лично меня он только раз вызвал, когда дал мне это последнее задание.
— Кто называл Яна профессором?
— Когда в первый раз мы встретились и выходили из собора, подошел молодой человек и попросил разрешения с ним поговорить. Ян ответил, что ему некогда — пусть зайдет завтра утром.
— Этот молодой человек узнал его, несмотря на повязку?
— Повязку он снял, когда я сказала пароль.
— В Ментно Ян отвез вас на своей машине?
— Нет. Машина как будто была та же, но правил незнакомый мне человек.
— Опишите его наружность.
— Я плохо его рассмотрела. Молодой, с большими усами, черными.
— И на этой же машине он привез Юзефа в день покушения?
Дива на мгновение замялась.
— Я не знала, что Ян приезжал в этот день. Мне Юзеф сказал только, что приехал в автомобиле. Сама я не видала — это ведь было ночью. Но раз они виделись с Юзефом в эту самую ночь — значит Ян там был, наверное, он и правил машиной.
— Он курит?
— Да, я помню его с сигаретой.
Следователь вынул из портфеля фотографию и, не показывая ей, сказал:
— Опишите наружность Яна.
— Он — высокий, бритый, с серыми глазами.
— Похож на Кларка?
— Да. Они, конечно, совсем разные, спутать их нельзя, но общие черты есть.
— С кем Кларк держал связь в Любнице? Откуда было известно о поездке и маршруте командующего?
— Повторяю, я совсем ничего об этом не знала, пока меня не привезли к Кларку. Он со мной не делился. Мне просто сказали, что я должна участвовать в диверсии, а как она готовилась, — не знаю.
— Так! Ну, на сегодня довольно. Вы еще слабы. На днях я опять побеседую с вами. Постарайтесь вспомнить все, что знаете о Яне, и приготовьтесь к очной ставке с ним. Предупреждаю, он вас называет организатором всей преступной работы, которая здесь велась.
Дива протянула к следователю руки:
— Я сказала все. То же я повторю ему в лицо. Но умоляю, защитите меня! Уверяю вас, я в страшной опасности. У Яна осталось еще много людей, и он найдет способ дать им указания. Даже, наверное, уже дал...
— Не беспокойтесь, с его стороны вам ничто не угрожает больше. Да, последний вопрос — опишите его машину.
— Большой темно-синий лимузин, очень шикарный.
— А марка?
— Не могу сказать. Я не знаю европейских автомобилей.
— Темно-синий, вы говорите?
— Может быть, темно-зеленый. Я видела ее только в сумерках. В общем — темный.
— Хорошо. Достаточно.
Он позвонил.
— Можно увезти!
Когда дверь закрылась и скрип колес затих в коридоре, генерал Чугунов вышел из-за ширмы.
— Ну, теперь ясно! А, признаться, у меня все-таки были сомнения насчет этого двойника — не в его существовании, правда, но в его значении. Вы, конечно, тоже заметили: сообщение о двойнике подействовало на нее сильнее, чем разоблачение собственной персоны. Удачно вы догадались — ввернуть насчет попытки отравления. Это ей сразу развязало язык. А Ян, видно, и вправду очень опасен; теперь нет сомнения, что монашка не случайно налила морфий вместо спирта. Выходит, как и говорил ваш шеф, мы держим только пальчик, а надо захватить всю руку. К Яну сходится много нитей, и мы до него доберемся, раз он существует.
— Разрешите заметить, товарищ генерал, что Ян существует — это теперь очевидно; но задача мало облегчилась. Что она в сущности сказала? Не то в университете, не то в институте, фамилия неизвестна, приметы — самые общие, и неопределенные. Лесоводов с такой наружностью в Брацлаве может оказаться много десятков.
— Но не профессоров. Впрочем, у студентов каждый педагог — профессор, особенно, когда его хотят о чем-нибудь просить. Конечно, будут еще большие трудности. Но нужно идти по двум путям — искать человека и искать машину. Похоже, приходится отказаться от предположения, что Ян сам вел машину в ту ночь. Юзеф не стал бы ему ссылаться на Диву.
— Товарищ генерал, а вы не думаете, что Юзеф вовсе не получал от нее такого указания? Она владеет собой неважно, а тут ничем себя не выдала.
— Юзеф, конечно, мог проявить инициативу, дело не в этом, а в том, что он прикрылся ее авторитетом, а шофер принял это как должное, без всякой критики. Она-то, безусловно, лжет, когда преуменьшает свою собственную роль в этом деле. Вот почему важно узнать, кто вел машину.
— С другой стороны, эта скрытность шофера...
— Да, тут еще много всяких вопросительных знаков. Но — не сразу, понемногу разберемся во всем... Ну, на этом закончим. Попрошу вас дать указание, чтобы Диву, по возможности скорее, забрали в тюрьму. Я со своей стороны предупрежу начальника госпиталя. Здесь действительно не очень надежно, как бы с ней и вправду чего-нибудь не случилось. Вон как она боится Яна, даже считая его арестованным, а ведь он гуляет на свободе.
Днем генерал Чугунов собрал совещание, на котором был намечен план дальнейших действий. Наибольшее внимание решено было сосредоточить на Брацлаве. Капитану Смирнову поручили организовать поиски таинственного автомобиля. Нескольким наиболее опытным работникам Народной безопасности — систематически изучить преподавательский состав учебных заведений, имеющих отношение к лесному хозяйству. Установить наблюдение в Брацлавском соборе — не появится ли человек с черной повязкой на глазу. Полковник Заремба осуществляет общее руководство поисками в Брацлаве. Работники Народной безопасности на местах продолжают искать следы Влоцкого-Кларка. Особая задача была возложена на майора Петренко — он должен был найти рентгеновский кабинет, в котором был сделан снимок Влоцкому. Если это удастся, то, возможно, обнаружится какая-нибудь новая нить, ведущая к Яну.
Генерал решил привлечь Козинского к участию в поисках Влоцкого. Козинский хорошо знал в лицо подставного Влоцкого и мог дать следствию ценные материалы.
На другой день вечером машина, посланная в Бялу-Суль, доставила Козинского к генералу. Чугунов увидел перед собой небольшого, сухощавого человека в сером пиджаке и бриджах. Его узкое лицо, без усов и бороды, с коротким подбородком и тонким, слегка вздернутым носом было моложаво, но в темных волосах просвечивала седина. Глаза, выпуклые, с большими, тяжелыми веками, смотрели внимательно и спокойно. Он вошел в комнату и остановился, стройный, подтянутый, привычно сомкнув каблуки щегольских, нерусского фасона сапог.
— Прошу, пане Козинский! — генерал шагнул ему навстречу и протянул руку. Небольшая рука Козинского была тепла и суха, пожатие — в меру крепкое и в меру продолжительное. «Воспитанный человек, и нервы хорошие», — подумал генерал.
— Садитесь, пане! Вы ведь говорите по-русски?
— Виноват, товарищ генерал, я член Народной рабочей партии!
Голос у Козинского был негромкий, очень отчетливый, по-русски он говорил почти чисто, но медленно.
— Простите, товарищ Козинский, я не учел. Сядем. Скажите, вы служили в армии?
— Да. В нашей старой немного, в девятьсот тридцать девятом году, а потом — в Народной армии, с сорок второго и до конца войны.
— Заметна выправка. Товарищ Козинский, я с большим интересом прочел! показание, которое вы дали о Влоцком. Вы — человек, доказавший свою преданность родине и демократии. Не говоря уж об этом, — он указал на орденские ленточки на пиджаке Козинского, — вы, если не ошибаюсь, в сорок пятом году помогли разоблачить фашистский шпионский центр, участвовали в его ликвидации, лично застрелили двух гитлеровцев, была ранены?
Козинский молча поклонился.
— Так вот, теперь вы можете опять помочь службе безопасности. Я говорю сейчас и от имени полковника Зарембы. Вы нужны нам в связи с делом Влоцкого.
— Товарищ генерал, я не могу простить себе своей оплошности и готов сделать все, чтобы искупить свою вину, — ответил Козинский так же медлительно и спокойно.
— Мы не считаем вас виновным. Вас обошли очень тонко. Послушайте, что получается, если сопоставить ваши сведения с тем, что мы знаем о Влоцком из других источников...
И генерал повторил все, что рассказывал главному хирургу. Козинский слушал его, внимательно, наклонив голову, полузакрыв глаза.
— Не наводит ли все это на некоторые мысли?
Козинский выпрямился, глаза его сверкнули.
— Неужели их двое?
— Правильно. Я тоже так предполагал. А сейчас это уже не предположение, а факт. Вам я могу доверить: мы получили некоторые дополнительные сведения, правда, очень скудные. Достоверно известно: человек этот существует, носит псевдоним Ян, работает в Брацлаве, по-видимому, в высшем учебном заведении, по специальности лесовод. Вы — единственный, кто хорошо знает в лицо этого человека, и вам нетрудно проникнуть в эти круги. Вы должны помочь нам отыскать его. Он — главная фигура всего заговора.
Козинский задумался.
— Будет нелегко, товарищ генерал. Ведь в Брацлаве имеются лесной институт, лесной техникум да, кроме того, в университете на биологическом факультете есть лесное отделение, которое я окончил в свое время. Профессорско-преподавательский состав университета, наверное, не менее двухсот — двухсот пятидесяти человек. Старых профессоров и преподавателей там почти не осталось, а в других учреждениях я мало кого знаю. Потом в министерстве лесного хозяйства тоже много специалистов...
— Да, безусловно. И все же терпением и настойчивостью трудности можно преодолеть.
— Понадобится много времени. Правда, насколько я мог судить, Влоцкий по преимуществу лесомелиоратор. Это до известной степени может сузить круг поисков. Но все-таки...
— Я не предлагаю вам пересматривать отдельно каждого лесовода во всех учреждениях. Этим займутся другие. А мы попробуем решить вопрос одним ударом — организуем общее собрание профессоров и преподавателей лесных учебных заведений. Органы Народной безопасности все устроят и дадут вам возможность незаметно присутствовать на собрании. А там уж смотрите в оба.
Козинский помолчал.
— Да, это — хороший способ. Я, конечно, узнаю его, если увижу. Правда, наши специалисты еще мало активны, многие могут не прийти на собрание... Ну таких мы пересмотрим отдельно. И вопрос нужно поставить такой, чтобы всех заинтересовал... Например, что-нибудь о заработной плате... А я приложу все силы, чтобы быть полезным. Разрешите вопрос, товарищ генерал?
— Пожалуйста!
— Вы сказали, что только я знаю этого Яна. Но из вашего рассказа я понял, что, кроме меня, вам известны люди, знакомые с ним.
— Да. Так что же?
— В большом зале, где соберется человек сто, сидя на месте, трудно всех рассмотреть. А ходить по рядам, конечно, нельзя. Если бы взять еще одного человека...
— К сожалению, это невозможно. Влоцкого знает одна из арестованных. Было бы слишком сложно тащить ее на такое собрание... Да сейчас она просто и не способна на это — ранена.
— А больше никто его не видел?
— Есть предположение, что с ним столкнулся наш главный хирург, которого эти мерзавцы пытались убить. Но это не достоверно. Профессор не разглядел его лица, а только слышал голос. Кстати, вас стоит свести с профессором, может быть, удастся решить, был ли это Ян, — для нас важно уточнить этот момент.
— Я к вашим услугам, товарищ генерал.
— И еще вот что: я не собираюсь вас пугать, да и вы не из робких, но советую вам соблюдать осторожность. Есть все основания считать этого человека очень опасным, а ведь вы знаете его в лицо. Уже была попытка устранить арестованную, о которой я вам говорил, и она панически боится Яна, даже считая, что он — в тюрьме.
Козинский с любопытством посмотрел на генерала.
— Как, уже после ее ареста?
— Да, при ней была сиделка, так она в момент ареста пыталась отравить раненую морфием. Видимо, боятся ее показаний.
— Я учту, товарищ генерал, но элемент риска только увеличивает интерес.
— Не ждал от вас другого ответа. Итак, готовьтесь. Вас уведомят, когда все будет налажено с собранием. А на днях мы с вами съездим к главному хирургу. — И генерал опять с удовольствием почувствовал не слишком крепкое, но энергичное пожатие сухой и теплой руки.
Майор Петренко, уже не молодой, очень опытный работник, был слегка обижен возложенным на него заданием, которое казалось ему мало перспективным. В стране насчитывается более двухсот частных рентгеновских кабинетов, а зарегистрированы далеко не все — попробуйте по таким данным найти тот, где снимался Кларк. А найдешь — так ведь еще неизвестно, был ли владелец кабинета соучастником Кларка или тот обращался к нему просто как больной. В этом случае — какой толк от кабинета? Дело явно второстепенное, не то что машина, которую ищет капитан Смирнов; найти машину — значит найти и человека. Но, поворчав про себя, Петренко приступил к выполнению задания так же обстоятельно, с той же методичностью, которую он привык вносить в любую работу.
Петренко начал с того, что посоветовался с главным хирургом и по его указанию с одним из советских военных рентгенологов. Оба утверждали, что пленка ввезена в страну не более двух — двух с половиной месяцев назад. Снимок сделан примерно в это время, во всяком случае — немногим позже. Он долго оставался скрученным — края кое-где надломились: его много дней носили в портфеле или в сумке. Кроме того, Кларк едва ли занимался своим пузырем в период непосредственной подготовки диверсии. Местный врач мог получить такую пленку только из советского военного госпиталя или через контрабандистов. Первое предположение отпало очень быстро. Полученная три месяца назад партия новой пленки была не велика, ее распределили между двумя лечебными учреждениями. В том и в другом рентгеновские кабинеты без труда отчитались в каждом полученном листе, пропажи не было. Оставалось второе — контрабанда. Несколько дней Петренко потратил на консультации с работниками таможни, пограничной стражи и уголовного розыска. В понедельник, рано утром, он сошел с поезда в небольшом городке, неподалеку от западной границы республики.
Одетый в штатское, майор не спеша пошел по главной улице города, свернул к рынку и против его крытых рядов увидел старое кирпичное здание, на фасаде которого висели потемневшая от времени вывеска и большая позолоченная корона.
— Аптека «Под короной», — прочел Петренко. Это была цель его путешествия. Хотя до начала торговли оставалось около трех часов и окна аптеки были закрыты ставнями, Петренко перешел улицу и дернул медную ручку звонка. Где-то далеко за дверью звякнул колокольчик. Долго не было никакого отклика, майор позвонил еще и еще раз, прежде чем в глубине дома послышались движение, кашель, шлепание туфель. Кто-то подошел к двери и остановился за ней прислушиваясь. Петренко постучал. Задребезжала внутренняя стеклянная дверь, хриплый голос спросил:
— Кто здесь? Аптека не работает, а магазин откроется через два часа.
— Мне нужно пана Прохазку, я имею дело до пана, — ответил майор.
В двери открылось крошечное окошечко, вроде тюремного «волчка», и слезящийся, красноватый старческий глаз уставился на спокойное, круглое лицо майора с небольшими висячими усами и густыми бровями. Убедившись, что перед ним незнакомый человек, хозяин сказал ворчливо:
— Не веду дел с неизвестными лицами. Магазин закрыт!
Заслонка «волчка» опустилась.
— Погодите, пан Прохазка! Давайте по-хорошему. Будет хуже, если я заставлю вас открыть именем Республики и Закона.
Слышно было, как старик закряхтел за дверью. Окошко открылось, вновь появился глаз, теперь смотревший сквозь стекло очков. Майор продолжал более мягко:
— Полно, пане! Ничего плохого я вам не сделаю. Но разговор секретный, когда откроется магазин — нам помешают. Взгляните-ка сюда.
Петренко поднес к окошечку агентское удостоверение Народной милиции республики, которым заранее запасся. Старик, схваченный приступом кашля, долго не мог отпереть. Наконец, он отодвинул засовы, приоткрыл тяжелую наружную створку и, впустив майора в помещение, запер за ним дверь.
Свет скупо проникал сквозь ставни, и Петренко не сразу разглядел, что находится в небольшой аптеке, вернее, в аптекарском магазине, так как на полках, украшенных латинскими надписями, лежали главным образом губки, зубные щетки, стояли флаконы с дешевым одеколоном, баночки с кремом и другая парфюмерная и косметическая мелочь.
Чучело небольшого крокодила, подвешенное к потолку над прилавком, и статуэтка мадонны в углу придавали помещению странный, средневековый оттенок. Под стать ему был и сам хозяин: большие очки, длинная седая борода и черная шапочка на голове вместе с широким темным халатом делали его похожим на неомоложенного еще Фауста. Только волочившиеся по полу завязки довольно грязных, в розовую полоску кальсон несколько портили впечатление.
— Разговор не долгий, но серьезный, — предупредил Петренко, опираясь на прилавок. — Садитесь, пане, и, не волнуясь, отвечайте правду. Скажу вам прямо — ваша судьба зависит от вашей откровенности и от того, поверю ли я вам.
Такое вступление окончательно напугало старого аптекаря. Бормоча что-то, он упал на дубовую скамью со спинкой, стоявшую у стены, и бессмысленно уставился на непрошенного гостя. По лбу его катился пот.
«Пожалуй, переборщил, — подумал майор. — Как бы его не хватил паралич!» — И он сказал почти ласково:
— Ну, ну! Не пугайтесь, может быть, на вас взвели напраслину. Говорят, вы в общем неплохой человек. Если скажете правду, я вам поверю. Выпейте каких-нибудь капель и успокойтесь.
Старик, несколько овладев собой, сделал отрицательный знак.
— Так слушайте, пане. Нам известно, что вы понемногу спекулируете контрабандными товарами: разные духи, крем, кое-какие лекарства. Не спорьте, мы знаем, но нас это не касается. То дело таможни, пусть она смотрит. Я о другом пришел говорить. По мне провозите хоть бочку парижских духов.
— Ох, пане! Вы смеетесь? Где теперь парижские духи? Последний флакон «Шанель» я видел год назад!
— Ну все равно, не духи, так пудру — нам нет дела. Вот если вы действительно взялись за патроны, — так это уже напрасно, пан Прохазка. Это уже серьезно, это политическое преступление!
Старик разинул рот:
— Что вы, пане? Какие патроны?
— Обыкновенные, револьверные. Из-за границы была доставлена большая партия, и, говорят, она прошла через ваши руки.
Аптекарь вскочил как ужаленный:
— Я?! Храни меня дева Мария и святой Вацлав! Никогда! Я простой торговец — контрабанда... то, конечно, бывает... Что же, когда нет чего кушать, то как жить! Но патроны?.. Пусть я умру на этом месте — ничего не знаю. И стал бы я — у меня на родине сын, он служит в новой армии, я могу показать письма...
— Правда, что вы ничего не знаете о патронах?
— Правда, как люблю господа бога!
— А может быть, вы не знали, что среди товаров имеются патроны? Вам же доставили партию контрабандных товаров месяца два назад?
— Пане, такое страшное обвинение... Я вам честно скажу: да, два, нет — два с половиной месяца назад я получил кое-что, то верно. Но разве я стану брать не глядя? Я деловой человек! И я могу вам точно сказать, что там было...
— Меня не интересует, что было, не было ли патронов? Небольшие картонные коробки без надписей?
— Ох, пане, неужели я взял бы? И мой поставщик, он старый человек, как и я, да он бы умер от страха возить такое. Клянусь святым Вацлавом и святым Войтехом! Нет, вы слушайте, что там было, я все помню: сульфидина кило, пенициллина сто флаконов по сто тысяч единиц, канадского, рентгенопленки тридцать на сорок — шесть коробок, дюжина резиновых чулок «Идеал», игл к шприцу — три гросса, сухие румяна — двадцать коробочек... Да вот, пане, чулок еще осталось три пары и иглы наполовину не распроданы!.. — Аптекарь вскочил и, обежав прилавок, начал выдвигать ящики.
— Святая дева свидетельница, ничего больше не было! А вы говорите — я не заметил.
— Не нужно, не показывайте. Что же, похоже на правду. И больше вы ничего не получали с тех пор?
— Скажу, как на исповеди, пан не захочет обидеть нищего старика. Три дня назад получил еще пенициллин и кое-какую резину, все еще здесь у меня... А больше ничего.
— Так. А кто может подтвердить ваши слова? Кому вы все это сбыли?
— Пане, как же подтвердить? Я торгую в розницу... Вот только пленка...
— Ну, хотя бы пленка. Кому вы ее продали, помните?
— Неужели же не помню? Две коробки взял пан доктор Барвинский из Бялей-Сули, прислал свою экономку; четыре коробки ушли в Брацлаву, в платную поликлинику товарищества врачей, приезжал их аптекарь, пан Тышкевич...
— Неужели к вам из Брацлавы ездят за такой ерундой? Разве в столице...
— О! Что значит — пан не медик. Такая пленка — где они ее достанут? Настоящая «АГФА», новейшего производства. Нет, Тышкевич знает, к кому обратиться! Уж если старый Прохазка достанет так достанет!
В его голосе появилась хвастливая нотка, он уже чувствовал, что страшный визит не будет иметь дурных последствий.
— Ага! Значит: платная поликлиника товарищества брацлавских врачей. Где она помещается?
— Площадь Францисканцев, пане!
— Хорошо, проверим. К этому, второму, пожалуй, можно не обращаться. Как вы сказали? Боровиковский?
— Барвинский, с разрешения пана, улица Костюшко, в Бялей-Сули. Спросите его, почтенный человек, уважаемый человек!
— Ну, уважаемый, так не будем его беспокоить. Да он вас, наверное, не знает?
— Что вы! Знает меня семь лет, с сорокового года. Как переехал из Львова, так все закупал у меня. О, Вацлав Прохазка тогда вел торговлю широко. — Он вдруг спохватился и добавил:— Но я и сейчас не обижаюсь. Разве мне много нужно? Живу!
Окончательно успокоившись, старик стал словоохотлив.
— Я понимаю, контрабанда есть контрабанда, это нехорошо. Но случается очень редко, и я брошу совсем, пане. Сын пишет, чтобы ликвидировал дело и возвращался на родину, в Моравию.
— И правильно. До добра вас это не доведет. Я вижу, что к делу с патронами вы непричастны. Но, значит, это сделал другой, такой же, как вы, спекулянт контрабандными товарами. Так и выходит — сперва пленка и чулки, а потом оружие. Это дорога опасная. Прощайте, пане. Помните, никому ни слова. Если пойдет разговор — так и будем знать, что проболтались вы. А тогда — берегитесь, плохо вам будет. Прощайте!
И, отказавшись от кофе, который предлагал ему до крайности обрадованный аптекарь, Петренко вышел из полутемной комнаты на ярко освещенную улицу.
Неужели сразу такая удача? Вот тебе и «не перспективное» задание! Петренко просто не верилось. Как повезло! Ведь он мог начать с любого другого из шести спекулянтов медицинской контрабандой, которых ему указали. А это — то самое: именно в Бялей-Сули мог лечиться Влоцкий — ведь там и лесное управление. А потом — Барвинский?! И из Львова?
Петренко остановился припоминая. Да, так и есть! Семья Барвинских во Львове во время немецкой оккупации запятнала себя многими отвратительными преступлениями. После изгнания оккупантов нескольких Барвинских, и в том числе, помнится, одного врача, судили за шпионаж, измену, пособничество гитлеровцам. А этот Барвинский, значит, сбежал оттуда раньше — в 1939 году, когда Западная Украина стала советской. Ведь тогда здесь был райх — надежное пристанище. Да, наверное, это птица из того же гнезда. Жаль, что нельзя было подробнее расспросить о нем аптекаря: не стоило проявлять интереса к Барвинскому. Все равно, и логика и инстинкт говорили — след верный. Барвинский заслуживал внимания, и Петренко решил не продолжать дальнейшего объезда перекупщиков контрабанды, а сразу заняться бяло-сульским врачом. Через два часа поезд доставил майора в центр воеводства.
Улица Костюшко находилась почти на окраине города, так что в конце пересекавших ее переулков видны были то простор поля, то деревья пригородных рощ. Улица имела благоустроенный вид — залитая асфальтом, с газонами вдоль панелей, с каменными вазами для цветов. Она была застроена по преимуществу двухэтажными особняками, утопавшими в садах. Только на левой, ближней к центру города стороне улицы два — три больших здания выходили фасадами прямо на панель. На фасадах этих зданий пестрели вывески маленьких частных магазинов. На улице было немноголюдно и тихо. Через нее, как через лесную поляну, то и дело перелетали из сада в сад большие дикие голуби витютни, такие странные среди города; их завывающее воркование доносилось со всех сторон. Воздух был густо насыщен ароматом цветущих плодовых деревьев.
В первой же лавочке, куда зашел Петренко, ему указали дом врача Барвинского. Он находился почти в центре улицы, с правой стороны. За высокой оградой из проволочной сетки, вдоль которой тянулась низкая живая изгородь из зацветающего розового боярышника, стоял довольно вместительный светло-серый каменный дом в два этажа, под черепичной крышей. У калитки, рядом с воротами, майор увидел небольшую медную табличку: «Доктор медицины С. Барвинский». Пониже на большой эмалированной доске, прежний немецкий текст которой был закрашен белой краской, было написано: «Внутренние и женские болезни. Лабораторные анализы. Рентгеновский кабинет. Прием от 4-х до 8 по понедельникам, средам, пятницам; от 10-ти до 3 — в остальные дни, кроме воскресенья». Готический шрифт на медной дощечке указывал время ее изготовления. Тоже подозрительно: в годы расцвета гитлеризма на территории райха врач славянин приобрел такой дом и, видимо, преуспевал. Впрочем, и сейчас усадьба всем своим видом говорила о благополучии. На тщательно разделанных клумбах перед домом пестрели нарциссы, ранние тюльпаны и крокусы; из земли, как зеленые клинки, выбивались первые листья ирисов и огненных лилий. По фасаду дома, до самой крыши, вилось какое-то растение, ветви его, еще безлиственные, увешаны тяжелыми кистями бледно-лиловых цветов. Мощеный кирпичный въезд упирался в ворота маленького бетонного гаража, запертые огромным висячим замком. За домом и гаражом, как снежные облака, стаяли цветущие черешни.- В саду тихо и пусто — ни души. Только черный дрозд с ярко-желтым клювом прыгал перед воротами гаража.
«Сегодня понедельник, прием вечером, можно попасть. Но надо подумать, стоит ли сразу показываться этому доктору. Попробую сперва разузнать что-нибудь стороной», — размышлял Петренко.
Он, не задерживаясь, прошел мимо усадьбы. На противоположной стороне улицы увидел овальную вывеску: «Restavracia». Вот это ему и нужно! Удивительно, как удачно все складывается сегодня.
Вход в ресторан был за углом, с переулка. Через две минуты Петренко уже сидел за столиком в небольшом и не очень опрятном зале и в ожидании заказанного завтрака беседовал с хозяином. Пожилой толстяк, с лихо закрученными рыжими усами и лысиной, старательно зачесанной с висков, передав заказ девушке, охотно вступил в разговор.
Майор спросил, не знает ли хозяин, верно ли указаны часы приема на доске у доктора напротив? Надпись ведь давнишняя.
Оказалось, все написано верно. А пан не здешний? Петренко сообщил, что приехал посоветоваться с доктором о своем здоровье и не угадал — приема нужно ждать до вечера.
Хозяин посочувствовал, но сказал, что подождать стоит — такого доктора поискать и в столице, многие оттуда едут, чтобы показаться ему. Правда, сейчас уже не то — многие стали лечиться бесплатно в казенных поликлиниках, а посмотрели бы с год назад — бывало люди по неделе ждали приема у доктора. А уж сколько выпивали пива, сколько бигосов съедали приезжие за этими самыми столиками! Сейчас больных хотя и порядочно, на прием все-таки можно попасть каждый день. Знаменитый доктор! Вы знаете, он безошибочно предсказывает каждой беременной женщине, кто у нее родится — мальчик или девочка! И это — за полгода до родов!
— Какой хороший у него сад! Верно, трудно ему, одинокому человеку, держать усадьбу в таком порядке?
— Держать в порядке? Да он и травинки сам не выдернет в этом саду!
Оказалось, что доктор не одинок, хотя и холост. У него живет экономка пана Тереза с сыном. Сын — дурачок, но здоровый и трудолюбивый парень, сердитый, не дай бог, если разозлится. Он ухаживает за садом, делает всю черную работу по хозяйству, мать ведет дом и помогает доктору на приеме. Доктор с ними никаких забот не знает, живет как за каменной стеной.
Раньше был и шофер, но уже с год взял расчет и куда-то уехал.
— Значит, доктор ходит пешком? Не легко такому старику! — заметил майор, принимаясь за кофе и пончики, поданные молодой рыженькой девушкой, очень похожей на хозяина.
Ресторатор ответил, что, во-первых, доктор еще очень бодрый человек. А во-вторых, он сам правит автомобилем, только мало ездит. Кому нужно — сам приедет за ним и отвезет к больному, но он не любит посещать больных на дому. А кроме, куда ему ездить? Разве что прогуляться на собственной машине.
— Да, верно. И, надо думать, имеет хорошее авто?
— О, там машина! Просто люкс! Новенький «мерседес», блестит, как жук, и внутри — настоящая кожа. В прошлом году, когда еще был шофер, доктор продал старую машину в Брацлаве, а на этой приехал — так вся улица любовалась. И такая красота стоит почти без употребления. Редко-редко когда выедет — и то все вечером, так что никто и не оценит. А гуляет доктор пешком, да ему и полезно от полноты. Хорошо, когда человек имеет время для моциона. Ах, эта сидячая жизнь, ничего нет вреднее, — хозяин с огорчением похлопал по собственному объемистому животу. — По себе чувствую, пане, по себе!
— Скажите, то не пан доктор возвращается домой?
— Так, так! Вернулся с утренней прогулки. У него порядок: один день гуляет утром, другой — вечером, как примет больных.
К воротам докторской усадьбы подходил человек небольшого роста, очень полный, почти квадратный, в щегольском светло-сером пальто и такой же фетровой шляпе. Через неровное и пыльное стекло Петренко мог рассмотреть только широкое красное лицо с большими седыми усами и острой бородкой.
Доктор, переваливаясь, помахивая толстой тростью, подошел к калитке. Едва он открыл ее, как навстречу выскочила огромная немецкая овчарка, вскинула лапы ему на грудь и, тотчас отскочив, начала носиться по улице. Видно было, как Барвинский звал ее, но пес, не обращая на него никакого внимания, продолжал обнюхивать тумбы и фонарные столбы и выполнять другие правила собачьего ритуала.
Доктор стучал палкой по асфальту, топал ногами, наконец повернулся к калитке и, нажимая кнопку звонка, закричал так, что звук голоса донесся даже через двойные рамы.
— Что он так волнуется? Пусть бы побегала собака!
— Ну нет, это такой зверь — хуже волка. Хорошо, что поблизости нет никого, а то беда: может ни с того ни с сего сбить человека с ног и, пожалуй, покусать. Зимой был случай — девочку соседа Яблонского, Зосю, свалил и держал лапами, напугал до смерти, пока Владек прибежал и отозвал.
— А кто это Владек?
— Сын экономки. Только его и слушается, чертова скотина. Да вот он бежит!
Калитка опять открылась, и на улицу выбежал человек огромного роста в синем рабочем халате. Петренко придвинулся ближе к окну, чтобы лучше разглядеть его — настолько необычна была эта фигура, на кривых ногах и с непомерно длинными руками. Маленькая остроконечная голова торчала на длинной и толстой шее. Низкий покатый лоб и огромную нижнюю челюсть можно было разглядеть даже издали; щетинистые черные волосы росли так странно, что казались ермолкой, надетой на голову. Плечи, грудь и руки говорили о большой физической силе.
Выйдя за калитку, человек остановился, коротко крикнул что-то, и овчарка, словно ее рванули за ошейник, повернулась. Ее задранный хвост повис, уши опустились, спина согнулась. С виноватым видом она подошла и припала к земле у ног человека в синем халате. Доктор продолжал орать и топать ногами. Великан стоял, опустив руки, втянув голову в плечи, ничего не отвечая. Доктор замахнулся на него тростью, но собака вдруг приподнялась с ощетинившейся шерстью, и Барвинский отступил и опустил палку. Он вытащил платок, вытер лицо, плюнул и ушел за калитку. Человек в синем халате посмотрел ему вслед, потом сказал что-то собаке. Она села перед ним, он тоже присел на корточки и, делая странные движения головой и руками, словно разговаривал с животным. Овчарка настораживала то одно, то оба уха, то снова прижимала их. Наконец она отвернулась и смущенно зевнула. Человек слегка шлепнул ее по морде, встал, повернулся, пес прижался головой к его брюкам, так они оба и ушли за калитку. Петренко и ресторатор захохотали.
— Вот так поговорили! — воскликнул хозяин. — Владек ее учит: «Видишь, пся кревь, попало мне за тебя от пана!» А она ему: «Ну, хватит, хозяин! Я больше не буду» — и пошли! Чистая комедия!
— Кто это? — спросил Петренко.
— Так это же и есть Владислав, сын экономки Терезы. Ума ему бог не дал, зато уж силы — на двоих. И работящий! Он пану доктору, как богу, молится. А тот, бывает, и ударит его — как не ударить дурака? Но только не при собаке, видели, доктор и сам ее побаивается. Как ей не по нраву пришлось, когда пан доктор замахнулся на Владека! Вот пес — с другими, как дикий зверь, а с Владеком — умнее ксендза.
— А больные не боятся ходить к врачу, у которого такая страшная собака?
— Что вы! Как можно? Она днем где-то заперта у Владека, редко выскочит, как сегодня. Только на ночь ее выпускают в сад — тогда беда вору, если вздумает влезть, то так! Ох, у пана кофе совсем остыл. Может, пан прикажет свежего?
— Нет, спасибо, мне пора. У меня еще дела есть в городе.
Петренко допил кофе, расплатился с хозяином и вышел на улицу. Что делать? Пойти на прием к Барвинскому? Ну и что проку? Петренко здоров, как бык, симулировать нужно с толком, а то сразу спугнешь доктора. Нет, спешить не годится. Походив немного по улицам и окончательно утвердившись в решении не торопиться, он отправился на станцию, дождался поезда на Любницу и в тот же вечер явился с докладом к Чугунову.
Генерал был не один — у него сидел полковник Заремба. Развернулись события, показавшие, что враг не дремлет, что он сильнее, хитрее и опаснее, чем они думали.
Первым событием была новая попытка отравить Диву — попытка до наивности простая и именно потому имевшая шансы на успех. Диве принесли отравленную передачу. Произошло это в воскресенье. В справочное бюро военного госпиталя, где все еще оставалась в отдельной палате и под стражей Маргрет Стил, явилась пожилая бедно одетая женщина. Она сказала, что принесла гостинец панне Зембжицкой, которая, будучи в Ментно, вылечила ее дочку от прыщей на лице, а дочка — невеста, пани понимает, какое то важное дело! Растяпа сестра, не думая об особом положении больной, как обычно проверила передачу. Найдя в свертке мазурку, печенье вроде кекса, нарезанное ломтиками, — блюдо, вполне дозволенное для передачи, — она надписала на пакете фамилию больной и приняла его. Посетительница рассыпалась в благодарностях и беспрепятственно ушла. Сестра даже не заметила как следует ее наружности. «Так, обыкновенная старушка», — говорила она потом. Только отпустив ее, дежурная сестра сообразила, что больная все-таки необычная, «Ну, в отделении разберутся», — решила она и отослала сверток вместе с другими старшей сестре отделения. Та спросила дежурного врача — можно ли дать Зембжицкой сладкое печенье к чаю, и, наверное, получила бы утвердительный ответ, если бы не добавила: «Чудесная мазурка, наши повара такой не испекут», чем и вызвала вопрос — откуда печенье? Узнав в чем дело, врач изъял печенье, попробовал — мазурка горчила. При исследовании в печенье оказался стрихнин; двух-трех кусочков было бы достаточно, чтобы отравиться насмерть.
Этот случай показал, насколько справедливы опасения Дивы, и заставил немедленно перевести ее из госпиталя в тюрьму, хотя частично нагноившаяся рана еще не зажила и требовала перевязок. Начальнику госпиталя, в понедельник утром, пришлось выдержать малоприятный разговор с генералом Чугуновым. Но едва он, красный как рак, выскочил от генерала, в кабинет вошел полковник Заремба с известием о новом, еще более важном событии — гибели Козинского.
В субботу, среди дня, Козинский из управления поехал на мотоцикле в ближайшее лесное хозяйство, в десяти километрах от Бялей-Сули; он пробыл там до вечера и уехал домой. А в воскресенье, после обеда, заведующий этим лесхозом Чемрак, приехав в Бялу-Суль, зашел к нему на квартиру и узнал от домохозяйки, что ее жилец домой не вернулся. Как вчера утром ушел на работу, так она больше его и не видела, но не беспокоилась, думая, что он остался в лесхозе. Между тем Козинский сам назначил Чемраку свидание у себя на дому в воскресенье.
Поднялась тревога, начались поиски. Справились везде, где бы мог задержаться главный специалист, но безуспешно. Последний раз Козинского видели на дороге в город, когда он в сумерках проезжал деревню в двух километрах от лесного хозяйства. А в следующей деревне, на четыре километра дальше, его уже не видели. Мало вероятно, чтобы Козинский проехал незамеченным, так как в субботний вечер движения по дороге почти не было и молодежь деревни гуляла по улице. Свернуть с дороги между этими двумя поселками было некуда. Наступившая темнота прервала розыски, и только рано утром в понедельник нашли в кювете окровавленную фуражку Козинского со сломанным козырьком. В двух десятках метров был мост через речку — приток Орды. Стали шарить баграми и вскоре вытащили мотоцикл, переднее колесо которого оказалось помятым. Не трудно было понять, что произошло. Дорога здесь с довольно длинного спуска круто поворачивала на мост, вокруг — густые, высокие кусты. Мотоцикл должен был идти быстро, видимость ограниченная — самое удобное место, чтобы сбить человека с седла хотя бы натянутой веревкой. Тела найти не удалось — либо его бросили в воду вместе с мотоциклом и течение унесло труп в Орду, либо он был куда-то увезен. Доставленная из Бялей-Сули ищейка не смогла взять следа.
Полковник Заремба, которого только что известили о событии, был вне себя. Коварная и сильная рука одну за другой старалась оборвать нити, ведущие к таинственному Яну, — и вот самой надежной уже нет. Сколько неудач в этом деле! Кларк ускользнул, Юзеф убит, машину найти не удается, от монахини не добиться ни слова. Не сумели использовать даже появление женщины с отравленной передачей, упустили ее. А теперь еще — потеря Козинского!
— Вот это, конечно, самое печальное. Жаль человека, — сказал Чугунов, выслушав взволнованного полковника. — Я упрекаю себя за то, что не законспирировал более тщательно его посещение. Нельзя было посылать за ним мою машину. Мне просто не пришло в голову предупредить адъютанта, а он прохлопал. Вот и погубили человека — хорошего человека. А ведь я предупреждал его!
— Да, за Козинским, безусловно, следили. Но что же делать теперь? Ведь собрание в Брацлаве назначено на сегодня.
— Собрания отменять не следует. Если Ян причастен к гибели Козинского, то это только покажет ему, что мы шарим вокруг, он, конечно, поймет, зачем затевалось собрание. Нужно продолжать поиски Козинского — где-то должно быть тело. Следует обыскать Орду и все окрестные дороги, может быть, ночью проходила какая-нибудь подозрительная машина. Контрольно-пропускные посты опять установлены.
— Хорошо, я займусь этим. Жаль Козинского! Вечером встретимся?
— Да, пожалуйста! И не отчаивайтесь. Потеря, конечно, большая, но в то же время она показывает, что Ян здесь, не ушел за границу. И теперь уже не уйдет — все закрыто накрепко. Терпение и настойчивость себя оправдают, увидите!
Вечером Заремба приехал рассказать, что все поиски оказались бесплодными. Как раз в это время доложили о майоре Петренко.
Выслушав его, генерал сказал:
— Вот видите, Станислав Иосифович, рано было отчаиваться. Очень возможно, что майор Петренко действительно нашел сразу и кабинет и машину. Признаться, фамилия Барвинского много обещает; я знаю львовское дело. Надо запросить Львов — не сохранились ли там какие документы, но ответа дожидаться не будем. Прежде всего надо посмотреть автомобиль. Но как? Явиться и под каким-нибудь предлогом потребовать осмотра машины — не годится.
— Конечно. Машина может быть другая, а Барвинский с Кларком все-таки связан. Тогда мы осмотром ничего не добьемся, лишь встревожим.
— Вот именно. Вызовем капитана Смирнова, пусть ловит случай посмотреть машину. Вы, Петренко, расскажите ему все и немедленно пошлите в Бялу-Суль. Сами продолжайте заниматься доктором, попадите на прием, только сначала посоветуйтесь с профессором Румянцевым, он подберет вам подходящую болезнь, а Барвинский пускай попытается ее вылечить. Вас, Станислав Иосифович, мы попросим организовать постоянное наблюдение за домом и его жильцами. Но только очень культурно, чтобы не спугнуть доктора. Кто у вас в Бялей-Сули?
— Войтехович, товарищ генерал.
— Помню, толковый парень. Вот ему и поручите. Строгий контроль входящих и выходящих. Если выедет автомобиль и пойдет в город — остановить на КПП и осмотреть, там это не вызовет подозрений. А беднягу Козинского ищите — дня через два-три всплывет где-нибудь на Орде. Вы, майор, несколько дней подождите. Не станем трогать доктора, пока не заблокируем дом и не приглядимся к его обитателям. Договорились? Ну, тогда будем работать дальше.
Майор Петренко, переговорив с главным хирургом, приехал в пятницу днем в Бялу-Суль и отправился на прием к Барвинскому. Румянцев рекомендовал затеять исследование желудка и желчного пузыря — процедуру довольно длинную и требующую повторных визитов к врачу. Он рассказал майору, на что жаловаться, как описывать начало и развитие болезни. «Трудно разоблачить симулянта, которого проинструктировал врач», — сказал Румянцев в заключение. Он советовал также добиться, чтобы Барвинский сделал майору рентгеновский снимок — сравнение со снимком, найденным в печке, могло кое-что дать.
Было без двадцати четыре, когда Петренко, пройдя через незапертую калитку, позвонил у подъезда. Маленькая немолодая женщина в белом фартуке с нагрудником и кружевной наколке на волосах впустила его в переднюю и помогла снять пальто. Отсюда он прошел в приемную — большую комнату, богато обставленную тяжелой кожаной мебелью. Здесь уже сидело несколько человек больных. Экономка Тереза — догадался Петренко — села за небольшой письменный стол с телефоном и предложила ему записаться и уплатить деньги за визит. Он назвал себя Яном Яновским, владельцем портняжной мастерской в Любнице, и, доставая бумажник, внимательно рассмотрел помощницу доктора. Вот уж никак не поверил бы, что это — мать Владека! Только в сильно выдающемся подбородке было что-то общее. А лицо острое, худое, с резкими чертами, пронизывающий, оценивающий взгляд, фигура тонкая, хрупкая. Записав Яновского в большую конторскую книгу и получив деньги, она молча указала ему кресло. Едва он уселся, пришел еще один пациент и вслед за тем начался прием.
Дождавшись своей очереди, Петренко вошел к врачу. Барвинский принимал в просторном, белом, больничного типа кабинете, с матовыми стеклами в окнах. За белым письменным столом сидел доктор — тот самый старик, которого майор видел через окно ресторана. Вблизи и в белом халате он казался еще толще — совсем шаровидным. На красном мясистом лице, как щелочки, блестели свиные глазки; маленький курносый нос, пухлые красные губы бантиком и особенно тонкий, писклявый голос, когда он заговорил, — все удивительно не гармонировало с его богатырскими усами, росшими не только на губе, но и от щек.
— Ну, что скажет пан Яновский? — спросил он, заглянув в лежавшую перед ним карточку.
«Смотри, совсем, как в поликлинике. Может, и на Влоцкого у него есть история болезни?» — подумал Петренко и начал свои жалобы.
Доктор терпеливо, кивая головой, выслушал длинный рассказ Яновского и задал ряд вопросов. Почти каждый ответ он перебивал словами: «Да, да! Можете не говорить, знаю!» Потом заставил майора раздеться, очень долго ощупывал его своими пухлыми руками с короткими в золотых перстнях пальцами, выстукивал, выслушивал. Петренко начал уже бояться, что при таком внимательном исследовании симуляция не замедлит обнаружиться. К его удивлению, закончив осмотр, Барвинский с огорченным видом покачал головой.
— Не хочу вас пугать, пане, но болезнь серьезная! — Он сдвинул на лоб свою белую шапочку. — Вы запустили ее, нужно было обратиться ко мне раньше.
В первый момент Петренко был так ошеломлен медицинским заключением, что вытаращил глаза, потом с трудом удержался от улыбки, но Барвинский, заметивший растерянность пациента, объяснил ее по-своему.
— Вы не падайте духом, все еще поправимо. Лечиться придется долго, нужно сделать ряд сложных исследований; должен вас предупредить, что это обойдется не дешево. Вы имеете средства?
Тут майор сообразил, в чем дело, и поспешил уверить доктора, что здоровье ему дороже денег и что он — человек обеспеченный.
— Какая же у меня болезнь доктор?
— Мы называем это... — Барвинский произнес очень длинное латинское слово, из которого Петренко запомнил только окончание «...патия». — Вам придется побывать у меня еще несколько раз, а месяца через два повторить курс лечения. Я бы вам советовал на время поселиться здесь, в городе. Ездить каждые три-четыре дня по железной дороге для вас будет утомительно. Моя помощница, панна Тереза, может порекомендовать вам местных жителей, сдающих комнаты.
Петренко поблагодарил, но сказал, что дело не позволяет ему надолго отлучаться из дома.
— Смотрите, как вам удобнее. Мы произведем анализы и посмотрим вас лучами, — сказал Барвинский, записывая что-то в карточке. — Скажите панне Терезе, что я назначил вам во вторник исследование желудка. А желчный пузырь поглядим в следующий раз. Она вас проинструктирует, как подготовиться. Только не падайте духом — мне случалось помогать и в более запущенных случаях.
Доктор любезно проводил пана Яновского до самой двери кабинета.
«Ну и попался! — думал Петренко, покидая дом Барвинского. — Слабительное пить, голодать сутки, а потом заставят глотать какую-то гадость или, чего доброго, начнут колоть, а то еще хуже — клизму поставят!»
Как все здоровые люди, не привыкшие к врачам, он очень не любил медицинские процедуры и даже побаивался их. А главное — приблизит ли все это к цели? Но делать нечего, назвался груздем — полезай в кузов.
И он, несколько удрученный, пошел по улице, отметив все же монтера, который с кошками на ногах карабкался на телеграфный столб перед домом доктора. Утром он возился с проводами на соседнем столбе, наверное, человек Войтеховича, наблюдает за домом. Счастливец! Ему не придется брать желудочный сок!
Однако события повернулись так, что хождение Петренко по медицинским мукам оказалось непродолжительным.
Когда во вторник утром он, приехав в Бялу-Суль, пришел на улицу Костюшко, она удивила его своим видом. В нескольких местах безукоризненный асфальт был взломан, желтели кучи выкопанной, глинистой земли. Невдалеке от дома Барвинского стояла пневматическая станция на автомашине, грохотал перфоратор, несколько рабочих рылись в траншее. Когда майор подошел к знакомой калитке, первое, что бросилось ему в глаза, был большой темно-оливковый автомобиль, стоявший на дорожке перед открытыми воротами гаража. Владек в том же синем халате чистил веником вынутый из машины ковровый половичок. Коренастый человек в спортивном костюме стоял рядом, словно следя за работой дурачка. Он обернулся на звук шагов — это был капитан Смирнов.
Офицеры обменялись быстрым взглядом. Смирнов, подмигнув, чуть заметным движением головы указал на Владека. Петренко мгновенно оценил создавшееся положение и понял, чего хочет от него товарищ. Он сделал несколько шагов по направлению к крыльцу дома и вдруг со стоном опустился на песчаную дорожку...
— Смотрите, пане! — услышал он встревоженный голос Смирнова. Шуршание веника прекратилось, немного погодя послышались тяжелые шаги, и глухой голос косноязычно забормотал:
— На землю сел!.. Эге! Зачем на землю сел?
Петренко опять застонал и лег на бок. Уголком глаза он увидел склонившееся над, ним лошадиное лицо с бесцветными тупыми глазами.
— Вот, вовсе лег... Эге! — бормотал Владек в недоумении.
— Ах, Иезус-Мария! — раздался рядом женский голос. — Ему плохо! Нужно нести его в дом, к доктору! Он больной!
— К доктору, к пану доктору! — подхватил сзади Смирнов.
Привычные слова «больной» и «доктор» дошли до сознания идиота. Петренко почувствовал, как его легко, словно ребенка, подымают на руки. Приоткрыв глаза, он увидел, что рядом суетится пожилая женщина в черном, вошедшая вслед за ним с улицы. Из окна приемной тоже заметили, что происходит в саду.
Щелкнул замок, входная дверь открылась, и резкий голос Терезы крикнул:
— Ну, Владек! Неси же пана скорее в дом!
Все так же, без малейшего усилия, великан с майором на руках поднялся на крыльцо, сопровождаемый женщиной в черном, и Петренко, опять приоткрыв глаза, с удовлетворением убедился, что от парадной двери гараж и автомобиль скрыты углом дома. Окна из приемной на ту сторону нет, припомнил он, а в кабинете — матовые стекла.
Владек внес его в приемную, которая на этот раз была полна народу — человек восемь больных. Все встали с мест. Майора положили на диван. Кто-то обмахивал ему лицо шуршащей газетой, кто-то взял за руку, нащупывая пульс. Потом он почувствовал резкий запах нашатырного спирта, чихнул и открыл глаза. Около него стоял Барвинский и смотрел каким-то новым, как ему показалось, испытующим взглядом. Едва их глаза встретились, как тревожное, напряженное выражение исчезло с лица доктора, свиные глазки забегали, губы заулыбались.
— Э, да это пан Янушевский?
— Яновский, пан доктор, я был у вас в пятницу.
— Да, да, как же! Что с вами случилось? Сильные боли в животе?
— Да нет, просто слабость... Голова закружилась... Наделал вам хлопот...
— Ничего, ничего, полежите, все пройдет сейчас. Пани Тереза, дайте пану валерианы с ландышем. Отдохните, сейчас мы вас посмотрим... Владек, ты иди отсюда, иди, иди...
Он почти вытолкнул дурачка в переднюю, вышел за ним, и из-за неплотно прикрытой двери донесся его писклявый голос, приглушенный и, как показалось Петренко, дрожащий от ярости. В приемную доктор вернулся более красный, чем обычно — почти синий.
— Ну как, лучше?
— Спасибо, доктор, все прошло.
Петренко уже сидел на диване, профессиональным чутьем ощущая, что произошло что-то неладное, допущен какой-то промах.
— Хорошо, так пройдем в кабинет. Панство простит нас, и я отпущу пана Яновского вне очереди — ему нужно скорее вернуться домой и полежать. Вот как обманчива бывает внешность, с виду — такой крепкий человек...
Продолжая говорить, он ввел Петренко в кабинет, раздел, положил на кушетку, быстро ощупал живот. Майору казалось, что Барвинский с трудом подавляет волнение, а короткие пальцы его слегка дрожат.
— Знаете, очень жаль, но придется отложить исследование. Неблагоразумно утомлять вас сегодня.
«Ему не терпится меня выпроводить. Что случилось?» — Петренко незаметно глянул на окно. Нет. Только встав на стул, мог бы доктор взглянуть поверх матовых стекол. В чем же дело?
— Что вы, доктор! Я сейчас совсем хорошо себя чувствую. Зачем утруждать вас лишний раз. И потом опять принимать слабительное? Может быть, от него мне стало плохо?
— Нет, нет, этого не может быть. Впрочем... — Доктору пришла новая мысль. — Как угодно, если вы в силах — прошу сюда.
Он провел Петренко в соседнюю освещенную электричеством комнату — небольшой рентгеновский кабинет. Доктор потушил свет, включил аппарат и, протолкнув майора за экран, минуты две вертел его туда и сюда.
— Пана когда-нибудь смотрели рентгеном? — спросил он.
— Нет, пан доктор.
Вспомнив наставление Румянцева, майор понял, что все делается только для вида — желудок так не исследуют. Что же, что случилось?
— Можете одеться. Должен вас поздравить — я ошибся, ничего серьезного у вас нет. Просто небольшое засорение желудка с раздражением печени. Пожалуйте в кабинет. Сейчас выпишем вам микстурку, все пройдет. Будете вполне здоровы и можете забыть о врачах.
Барвинский сел к столу писать рецепт. Петренко одевался, теряясь в догадках. Чтобы завязать галстук, он подошел к большому зеркалу над умывальником и понял все. Верхняя часть наклонно висящего зеркала отражала то, чего нельзя было увидеть через окно — ворота гаража и дорожку перед ними. Автомобиль был уже убран и ворота на замке. Ясно, Барвинский мыл руки, увидел в зеркало Смирнова около машины и заметил что-то, возбудившее его подозрение. Делать нечего, нужно уходить. Как у Смирнова? Может быть, и не потребуется больше разыгрывать больного?
— Вот, пожалуйста! Три раза в день по столовой ложке перед едой. И не думайте больше о своей болезни. Тереза скажет вам, сколько вы должны за совет и за исследование. Прощайте, пане Яновский!
Петренко покинул кабинет, удивляясь этому человеку — даже в очевидной тревоге он не забыл о гонораре. Последний, впрочем, оказался очень солидным. Расплатившись с Терезой и поблагодарив за участие больных и даму в черном особо, он вышел из дому. У ворот стоял Владек. Петренко и к нему обратился со словами благодарности, но тот сердито замычал в ответ и почти вытолкнул майора за калитку.
«Дурак, а понимает, что ему досталось за меня, — подумал Петренко, переходя через улицу. — А какая сила! Попадешься в руки, задушит, как котенка!»
Он поравнялся с окном ресторана и увидел Смирнова, сидевшего за столиком. Тот кивнул. Майор, завернув за угол, вошел и сел за соседний столик. Лицо Смирнова было невозмутимо; но когда хозяин, поставив перед майором бутылку пива и стакан, пошел обратно за стойку, Смирнов быстро протянул руку и открыл ладонь. На ней лежала орденская планка с двумя ленточками Боевого Красного Знамени и двумя — Отечественной войны. Таинственная машина была найдена.
— Как это получилось у вас? — спросил Петренко, когда они полчаса спустя уселись на скамейку в ближайшем сквере. В саду было немноголюдно. Кое-где на скамьях сидели молодые парочки, с кучи песка на кругу доносились детские голоса, и нянька катила колясочку в конце широкой аллеи. Легкий ветер шевелил ветви кленов, покрытые только что развернувшимися листочками и желто-зеленой пеной цветения. Большие неправдоподобные цветы стояли, как свечи, на голых ветвях единственного тюльпанового дерева, крупные бело-розовые лепестки, кружась, падали на землю. Было тихо, влажно и чуть туманно.
— Очень просто! — Смирнов сдерживался, но лицо его сияло. — Я держался здесь, поблизости, словно наблюдая за работами на улице — их затеял Войтехович. Сегодня один из ребят говорит, что Владек отпирает гараж. Я туда: смотрю, машина снаружи и этот троглодит ее чистит. Ну, я вошел, стал спрашивать, как попасть на прием к доктору, а из него клещами слова не вытянешь, да я и не спешил. Смотрю на автомобиль — восьмицилиндровый «мерседес», правая задняя покрышка — потертая «дэнлап», левая — новенькая «треугольник» — как на моем фото — я же снял следы в Ментно. Ну, я знаю, что либо вы сейчас придете, либо он вытащит подушку, тяну разговор, спрашиваю разные пустяки. Он начал уже на меня коситься — страшно несимпатичный тип, так мрачно смотрит, того и гляди выставит. А просто уйти уже неудобно, думаю — не миновать и мне идти на прием. Тут вы и явились. И здорово же вы меня поняли, разыграли, как по нотам, да еще эта вдовушка помогла. Пока они с вами возились — я осмотрел машину. Вижу, подушка поцарапана, сунул руку за сиденье — есть! Меня, знаете, даже жаром обдало! Вот повезло так повезло!
Обычно молчаливый, капитан говорил оживленно и торопливо.
— Ну, не совсем повезло. Барвинский видел вас и почуял неладное. Он очень взволновался, вообще весь как-то переменился. Меня выпроводил поспешно и раз навсегда.
— И пускай, теперь уже неважно. Деваться ему некуда, дом под наблюдением.
— Черт его знает, сейчас сядет в машину и уедет.
— Задержат на выезде из города.
— Может скрыться в самом городе, места много. Словом, наделает хлопот. Времени терять нечего. Поедем в военный городок и по ВЧ свяжемся с генералом.
— Зачем? Пошли к Войтеховичу, у него есть прямая связь с Зарембой. Правда, он при управлении милиции, но для такого случая можно нарушить конспирацию и зайти к нему.
— Ладно, идем, сядем на трамвай.
Они скоро добрались до места и, к своему немалому удивлению, увидели на улице перед домом хорошо им знакомый «оппель-адмирал» Чугунова. Генерал вместе с полковником Зарембой встретил их в кабинете начальника отделения Народной безопасности.
— Ага! Явились? А я уже послал искать вас. Есть кое-что новенькое... Впрочем, вы, кажется, тоже с новостями? Даже невозмутимый Петренко возбужден. Садитесь и докладывайте. Нашли машину, что ли?
— Так точно, товарищ генерал! — ответил Смирнов, кладя на стол орденскую планку. — Вот метка профессора Румянцева!
Генерал внимательно выслушал доклад офицеров.
— Так. А теперь послушайте наши новости. Станислав Иосифович, попросим Войтеховича повторить свой рассказ.
Скромно сидевший в углу молодой человек — хозяин кабинета — встал.
— Товарищам известно, что дом Барвинского под наблюдением. Следим и за живущими в нем, когда они выходят на улицу. Сам доктор почти все время дома — получасовая ежедневная прогулка по ближайшим улицам; один раз за все время был у больного на дому. Владислав тоже почти не выходит — только подмести улицу перед домом. Экономка каждый день ходит в город за покупками, тоже не далеко — на ближний рынок и в ближайшие магазины. Берет разные продукты, но никогда не покупает ни табаку, ни папирос. Это мы установили точно, после того как она в пятницу поехала на трамвае в центр города и там в киоске взяла три пачки сигарет — таких сколько угодно в лавочке на улице Костюшко, где она ежедневно берет хлеб. А вчера, в понедельник, она опять была в центре, но купила уже восемь пачек сигарет. Я заключил, — продолжал Войтехович, — что в доме Барвинского появился посторонний человек, курящий, которого прячут. Иначе почему бы ей не покупать сигареты в знакомой лавочке? А она ездит туда, где ее не знают...
— А я, — прибавил генерал, — заключил еще, что вы молодец. Я уже сказал товарищу Войтеховичу, что он правильно сделал, сообщив нам немедленно. Эти восемь пачек могут быть запасом на дорогу. Но это еще не все. Продолжайте, пожалуйста.
— Вчера керосинщик, по заказу Терезы, доставил доктору четыре канистры бензина. Мы выяснили, что столько же он доставил Барвинскому четыре недели назад — незадолго до покушения, — а перед этим доктор не брал горючего около полугода.
— Разрешите вопрос? — спросил Петренко и обратился к Войтеховичу: — Так вы считаете, что этот курящий появился у Барвинского с четверга?
— Нет, раньше. Со вторника дом под наблюдением, кто вошел в него, тот и вышел обратно, при этом посетители бывают только в часы приема. Значит, во вторник этот человек уже был в доме; очевидно, он имел запас — пачки ему хватает на сутки.
— Правильно! — сказал Заремба. — И я думаю, что это Ян. Он остался у Барвинского с ночи на воскресенье, после того как уничтожил Козинского. Отравленное печенье послано на утро. Где проще всего достать яд? У врача. Уверен, что мазурку испекла Тереза, она же и отвезла ее в госпиталь. Теперь Ян собрался менять убежище, сегодняшние события заставят его поторопиться, если только майор не ошибается насчет тревоги доктора.
— А что думает майор Петренко?
— Согласен, товарищ генерал. По-моему, Ян в доме. Барвинский потому и торопился меня выпроводить, чтобы скорее предупредить его об опасности.
— А вы, капитан Смирнов?
— У меня есть сомнения, товарищ генерал. Согласен, что в доме кто-то скрывается. Но зачем Яну прятаться здесь, когда он очень надежно законспирирован в Брацлаве, особенно, когда не стало Козинского? После его убийства или похищения Ян имел достаточно времени, чтобы вернуться в Брацлаву. Я бы скорее допустил, что у доктора скрывается Кларк. Он ведь тоже курящий. Может быть, Тереза уже давно покупает сигареты в центре? Наконец, но менее вероятно, не держат ли они здесь похищенного Козинского?
— Да, конечно — и заботятся, чтобы он, бедный, не страдал без табаку? Нет, это совсем неудачно. А вот насчет Кларка вы правы, такой возможности исключить нельзя. Но нельзя исключить и присутствие Яна. Учтите, от места гибели Козинского до Брацлавы шестьсот километров, до дома Барвинского — семь, а ведь убийцы были пешком и мокрые.
Все с недоумением посмотрели на генерала. Он улыбнулся:
— Установлено, что вечером в субботу и ночью этим маршрутом проходили только грузовые машины. Будь убийцы на грузовике, так увезли бы и мотоцикл. Значит, они были пешие и ушли по воде, причем вылезли на берег не скоро, так как собака не нашла следа. Мокрому и грязному нужно спрятаться поскорее. Вот и скрылся у Барвинского, чтобы переждать время.
— А труп?
— Где-нибудь под плотами, а может быть, унесло в море. Вода сейчас очень холодная. Но, товарищи, все это — домыслы, факт, что в доме есть чужой человек, которого надо взять, не теряя времени. Как думаете, Станислав Иосифович, сейчас будем брать или подождем до вечера?
— Стоит подождать, пока у доктора кончится прием. Незачем путать в это дело совсем непричастных людей, да и разговоров будет меньше.
— Согласен. Сколько у него больных сегодня?
— Когда я уходил, товарищ генерал, было одиннадцать человек.
— Так, к трем он закончит. Людей у нас здесь маловато. Товарищ Смирнов, возьмите эту записку, садитесь в мою машину и поезжайте в военный городок, пусть они помогут. Товарищ Войтехович, вы уверены, что выпустят только тех, кто вошел сегодня? Ну, и отлично.
Через час с небольшим Чугунов и Заремба, выйдя из автомобиля, зашли в ресторан на углу улицы Костюшко. Это место как будто нарочно было устроено для наблюдения за домом Барвинского. Пока хозяин, потрясенный появлением таких важных клиентов, менял скатерть и подавал стаканы, Чугунов рассматривал в окно ворота докторской усадьбы, перед которыми собралось до десятка рабочих. Не прошло и пяти минут, как в ресторан вошел Войтехович, в макинтоше, с большим шарфом на шее. Он почтительно поклонился генералу и полковнику, занял свободный столик и ждал, когда хозяин освободится. Заремба заказал яичницу с колбасой. Толстяк вышел.
— Все готово, — сказал тихо Войтехович. — Дом окружен, мои люди стоят в соседних дворах и на улице, солдаты заняли переулок сзади, там домов нет, только сады. Прием у Барвинского кончился, Славек доложил, что больная, которая сейчас вышла, — последняя. Прикажете начинать?
— Да, начинайте. А где Петренко и Смирнов?
— Здесь рядом, в сквере, с моими людьми.
— Так действуйте. Мы придем в дом минут через пятнадцать после вас.
Присланная хозяином девушка подала Войтеховичу бутылку пива, он быстро выпил ее, заплатил, раскланялся и ушел. Чугунов и Заремба видели в окно, как он появился из-за угла и, вынув из кармана платок, махнул им. Тотчас на улице загремел перфоратор, прогрохотал трижды и замолк. Войтехович подошел к машине с пневматической установкой, бросил шоферу шарф и макинтош, взял фуражку и, оказавшись в форменной одежде, направился к воротам. Через минуту к нему подошли шесть милиционеров и Петренко в штатском. Все они окрылись в калитке, за ними последовало несколько человек из «рабочих». Генерал взглянул на часы — они показывали двадцать минут четвертого.
— А где же капитан Смирнов? — спросил Войтехович, отворяя калитку.
— Не знаю, он отошел от нас минут десять назад и не вернулся, — ответил Петренко. — Все равно, не ждать же его. Пошли.
В саду не было никого. Милиционеры окружили дом. Войтехович позвонил — раз, другой, третий... Сильно постучал в дверь — никакого ответа, в доме все словно вымерли.
— Придется ломать дверь.
— Да, только не эту. Идемте на заднее крыльцо.
Оставив охрану на крыльце, они обошли кругом дома. Два человека с кувалдами стали у кухонной двери. Войтехович постучал еще несколько раз.
— Не отвечают. Ломайте!
Молот гулко ударил в дверь, филенка вылетела. Петренко протянул руку и снял крюк. Сени, еще одна дверь... Она немного приоткрылась, но дальше не шла — чем-то подперто...
— Бейте!
Загрохотали удары. Крепкие дубовые доски поддались не сразу, потом треснули, раскололись, что-то с шумом обрушилось за дверью, и она открылась. Войтехович, Петренко и два милиционера вошли в кухню. Угол большой кафельной плиты был отколот, упиравшееся в него длинное бревно валялось на полу, выложенном плитками. В кухне никого не было. Из нее вели две двери. Войтехович распахнул первую — маленькая комната за ней, несомненно, женская спальня, была пуста.
Петренко хотел подойти ко второй двери, в глубине кухни, и вдруг заметил, что она приоткрыта и в узкую черную щель на него смотрят в упор два глаза. Отражая падающий из кухни свет, они горели в темноте, как глаза животного, но находились очень высоко — выше головы Петренко. Несколько секунд Петренко неподвижно, как завороженный, смотрел в светящиеся зрачки, потом сделал движение к двери — и в этот момент она распахнулась. На пороге стоял Владек. Его обычно тупое, невыразительное лицо сейчас было свирепо, челюсть выдвинулась еще больше, губа отвисла, обнажая желтые клыки. С глухим ревом он прыгнул вперед, как огромная обезьяна, в его руках сверкнул занесенный топор... но тут Петренко бросился ему под ноги, и великан тяжело упал ничком. Топор со звоном ударился о пол, полетели осколки плиток. Войтехович и оба милиционера навалились на идиота, началась яростная борьба. Майор, вскочив на ноги, уже хотел принять в ней участие, когда сквозь шум возни услышал где-то, как будто внизу, резкий, визгливый голос, истерически кричавший:
— Фас, Дик, фас!..
«Собака!» — вспомнил майор и вынул из кармана пистолет. Он не успел приготовиться: об пол коридора застучали когти, и овчарка одним прыжком промелькнула мимо него, очутилась на спине милиционера и впилась ему в шею. Человек дико закричал. Не решаясь стрелять сверху в эту кучу живых тел, Петренко упал на нее рядом с собакой, уткнул ствол пистолета в пушистый бок под лопаткой и дважды нажал спуск. Тут кто-то сильно ударил его каблуком по голове, так что лязгнули зубы и потемнело в глазах. Когда он опомнился, кухня была полна людей. Войтехович брызгал ему в лицо водой. Петренко поднялся, держась за край плиты. На полу бился и рычал связанный Владек, три милиционера продолжали опутывать его веревкой, четвертый сидел на стуле, держась за прокушенную шею. У стены лежал громадный, плоский, с оскаленной мордой труп собаки. И покрывая все звуки, из дома продолжал доноситься отчаянный заячий крик. Пробежав по коридору, офицеры распахнули дверь в конце его. Она вела в знакомую майору переднюю. Парадная дверь была открыта настежь. На крыльце рвался из рук милиционеров и дико визжал пан доктор Барвинский.
— Держите его да смотрите кругом дома — не выскочил бы еще кто-нибудь. Идите за мной, Войтехович!
В приемной не было никого. Петренко открыл дверь кабинета и остановился. Кушетка, на которой его осматривал Барвинский, была загорожена белой ширмой, из-за нее слышались громкие, судорожные вздохи, какое-то всхлипывание и бормотание. Майор отодвинул ширму и остановился пораженный. На кушетке лежала пожилая женщина в одном нижнем белье. Ее полуседые волосы были растрепаны, лицо красное, глаза закатились. Она стонала и отплевывалась, стараясь согнуть колени, привязанные к кушетке полотенцем. Рядом, на маленьком столике, — какие-то инструменты, флаконы, марлевая маска. Острый запах эфира живо напомнил майору его ранение во время войны. Эфир! Она была под наркозом, значит, Барвинский еще не кончил приема. Странно!
— Накройте ее и пусть кто-нибудь останется здесь. Идем дальше!
В рентгеновском кабинете — новая находка: ставни были открыты, и у окна, стараясь отодвинуть шпингалет, возилась панна Тереза в белом фартуке и кружевной наколке. Увидя вошедших, она повернулась к ним и осталась стоять со спокойным, невозмутимым лицом. Ей надели наручники.
В последней комнате нижнего этажа — лаборатории — никого не было. Совершенно пуст был и второй этаж, где помещались спальня Барвинского, его кабинет и столовая — нигде никого.
Петренко и Войтехович возвратились в переднюю и столкнулись с Чугуновым и Зарембой. Здесь же сидел Барвинский; он продолжал скулить и взвизгивать, бессмысленно озираясь по сторонам.
— Никого нет? Не может быть! — воскликнул генерал, выслушав короткий доклад Петренко. — Он где-нибудь здесь, ищите на чердаке, в подвале... Нет ли какого-нибудь тайника? Не мог же он улететь!
Поиски продолжались. Из-под лестницы в передней дверь вела в подвал. Спустившись туда, осмотрели небольшую сводчатую комнату с маленьким окном — там стояла койка и лежал на полу собачий матрасик — это было, очевидно, жилище Владека. Осмотрели котельную, угольный чулан, кладовую. Решили подняться на чердак, но тут милиционер, остававшийся в докторском кабинете, позвал Войтеховича и доложил, что больная панна очнулась, плачет и требует свою одежду, а одежды в кабинете нет — только ботинки и кофта. Войтехович не успел ответить, как Чугунов бросился в переднюю, взглянул на пустую вешалку и в ярости ударил кулаком по ладони.
— Ах мы идиоты! Он же ушел в ее платье, ушел на наших глазах!
Офицеры поспешили в кабинет. Женщина сидела на кушетке, завернувшись в простыню. С трудом, прерываемая приступами тошноты,, она объяснила, что доктор усыпил ее для исследования, а теперь, где платье? Где доктор? Что это за люди?
— Как вы были одеты? В черное?
— Как же не в черное, если я — вдова? Юбка, жакет, шаль! Да где же пан доктор?
— Упустили, упустили из рук. Теперь уже не догнать, придется все начинать сначала. Войтехович, возьмите у этой ведьмы что-нибудь, дайте панне одеться. Не беспокойтесь, мы возместим вашу пропажу.
В это время, спустившись с чердака, милиционеры доложили, что там есть маленький светлый чулан. В нем нашли кушетку, мужские сапоги и кожаное пальто, но жилец исчез.
— Так и есть! Это — его вещи. Но как все было проделано! Доктора сюда!
Милиционер просунул голову в дверь кабинета и сказал, что пана полковника Зарембу просят к телефону. Чугунов и Заремба удивленно переглянулись и вышли в приемную. Полковник взял лежавшую на столе трубку.
— Заремба слушает... Да, капитан, слушаю вас... — на лице его вдруг отразилось удивление и радость. — Что вы говорите?! Постойте. Товарищ генерал, это — капитан Смирнов, он взял Яна, переодетого в женское платье, говорит из кабинета Войтеховича... Товарищ капитан, оставайтесь там, мы скоро будем.
И, поручив Войтеховичу продолжать обыск, а арестованных отправить вслед за ними, Чугунов и Заремба вышли и направились к автомобилю, сквозь порядочную уже толпу народа на улице.
Когда капитан Смирнов отошел от Петренко и милиционеров, ожидавших в сквере сигнала Войтеховича о начале обыска, он хотел только убедиться, что солдаты надежно охраняют заднюю сторону усадьбы. Заглянув за угол и увидев, что цепочка людей неподвижно и тихо стоит вдоль глухой кирпичной стены, капитан хотел вернуться назад, но услышал поспешные шаги. Кто-то догонял его. Не следует ни с того ни с сего поворачивать обратно. Лучше пропустить прохожего. Смирнов остановился и полез за портсигаром. Шаги раздались рядом, обогнали, он взглянул на прохожего. Женщина! Смирнов не понял, почему это удивило его. И фигура знакомая... Где он ее видел? Женщина прошла быстро, пересекла глухую улицу и оглянулась как раз в тот момент, когда капитан зажег спичку и закуривал, защищая огонек ладонями. Сквозь клуб дыма он успел рассмотреть, что из-под черной, кружевной шали, окутывавшей ее голову, глянул только один глаз, другой и половина лица были закрыты белой повязкой. Больная! Смирнов узнал старомодную, широкую и длинную черную юбку, просторный черный жакет с пелериной и кружевную шаль. Эта женщина утром приняла участие в Петренко, уговаривала Владека нести его в дом. Вон как разделал ее Барвинский! Глаз, что ли, резал? Так ведь он терапевт!
Смирнов продолжал медленно идти вслед за женщиной, постепенно отставая и ожидая, чтобы она свернула куда-нибудь. А конец переулка уже недалеко. За город, что ли, она идет? Ну, черт с ней, он повернет обратно — не все ли равно... Смирнов остановился и вдруг понял... Шаги!
Слыша позади себя шаги, он бессознательно ждал, что его обгонит мужчина — шаги были мужские! А забинтованное лицо?! Женщина скрылась за углом — неужели он упустил ее? Капитан кинулся вперед, добежал до угла и осторожно выглянул. Нет, не упустил! Это был последний квартал города, здесь кончались сады и редкие, в большинстве нежилые дома. За ними начиналось поле, по которому шла старая, плохо мощеная дорога, обсаженная с обеих сторон давно не стриженной живой изгородью.
По дороге быстро двигалась черная фигура. Сейчас она оглянется... Так и есть! Капитан поспешно спрятался, подождал и снова высунулся. Идет! Позвать никого не успеешь, нужно действовать самому... А вот и сигнал Войтеховича. Ну, там справятся и без него.
Смирнов, обогнув угол забора, перепрыгнул канаву и пошел по обочине дороги, скрываясь за кустами. Он шел нагнувшись, изредка поднимая голову, чтобы не потерять преследуемую из виду. В полях кое-где работали люди, но на дороге — только они двое. Куда она идет? В деревню, что видна впереди, километрах в двух? А не зря ли он пошел за ней? Нет — шаги были мужские, да и сейчас, когда она идет смело, походка какая-то странная, точно связанная...
Так они прошли с полкилометра. Впереди забелела лента шоссе, пересекавшего старую дорогу. На скрещении дорог — развалины каменного домика, окруженные кустами и деревьями, — разбитая будка сторожа. Черная фигура дошла до перекрестка и остановилась, капитан замер, глядя сквозь ветви шиповника. Она осмотрелась, свернула влево по шоссе и вскоре скрылась за руинами.
Тогда Смирнов, все так же пригнувшись, перебежал дорогу. Он решил, скрываясь за домом и садиком, срезать угол, догнать и остановить «ее» или «его»? Видно будет. Проскользнув между кустами сирени, капитан подошел к задней стене дома и выглянул из-за угла. Рядом, в боковой стене, зиял проем выломанного окна. Смирнов осторожно подкрался и одним прыжком вскочил на подоконник. В пустой комнате без потолка, среди битого кирпича и стеблей сухого бурьяна стояла «она», в упор глядя на капитана незавязанным правым глазом. Шаль была сброшена с забинтованной головы, черная юбка кольцом лежала на земле вокруг ног, одетых в толстые спортивные чулки и серые бриджи. «Она» увидела его и рванула пистолет из заднего кармана. Но капитан уже прыгнул с подоконника, вложив весь вес тела в удар — правой сбоку в висок, левой прямо в челюсть.
...— А потом, товарищ генерал, я скрутил ему руки этим же черным кружевом, вытащил на дорогу, остановил проходившую грузовую машину и привез сюда. Думал было доставить прямо к вам, в дом Барвинского, но водитель был так напуган, что согласился ехать только в милицию. Бинт мы тут с него сняли, ран под ним, конечно, никаких не оказалось, и вообще он сейчас в порядке, хотя был без сознания минут пять. Это уж я виноват, перестарался немного. Но было не до шуток, еще секунда — и он бы меня изрешетил.
Генерал обвел взглядом присутствующих.
— Вот, товарищи, учитесь и запоминайте, что значит наблюдательность и сметка, инициатива и решительность, да и хорошая физическая подготовка.
Он встал и выпрямился.
— Товарищ капитан, благодарю вас от лица службы!
Выслушав уставной ответ, Чугунов снова сел и продолжал обычным тоном:
— Должен признать, вы всех нас обскакали и взяли реванш у Петренко за найденную машину. Ну что же, посмотрим ваш трофей. Скажите, чтобы привели арестованного.
Дверь открылась, два милиционера ввели невысокого человека в сером костюме. Лицо его было бледно и обезображено большим кровоподтеком у левого глаза, губы распухли. Он стоял нахмурившись, потупив глаза, сжав кулаки. Генерал внимательно всмотрелся в него и встал.
— Да, капитан, наружность вы ему изменили, а узнать все-таки можно, хотя встреча и неожиданная. Ну, поздравляю с воскресением из мертвых, пане Козинский! Что это вам вздумалось вернуться в наш грешный мир?..
Позже из показаний арестованных выяснилось, что произошло в доме Барвинского после ухода Яновского, то есть майора Петренко.
Барвинский действительно увидел капитана Смирнова в зеркало и был сильно встревожен интересом незнакомца к его машине. Обморок Яновского, отвлекший Владека от машины, показался доктору подозрительным, а отличный пульс и румяное лицо «больного» разрешили все сомнения. Он увидел в Яновском уже не мнительного человека — источник хороших гонораров, — а симулянта, и это было страшно. Поспешив выпроводить опасного пациента, он бросился наверх к Козинскому. Тому не трудно было определить, что за усадьбой следят.
Козинский пробрался к задней стене сада, прислушался — там кто-то прогуливается взад и вперед. Сомнений не оставалось — выйти из дома незамеченным не удастся, остановят. С минуты на минуту можно ждать обыска... Однако, зная Барвинского, он успокоил его и уговорил продолжать прием. Наблюдая с чердака, Козинский убедился, что отпущенные доктором больные уходят беспрепятственно: одного из них он смог проследить до конца улицы. Но его-то не пропустят!.. Вызвав Терезу из приемной, он рассказал ей, в какое положение они попали.
Экономка предложила Козинскому воспользоваться платьем больной, усыпив ее под предлогом исследования. Пропажу платья объяснить просто — дурачок Владек стащил его и сжег в плите; пострадавшую нужно будет щедро вознаградить. Вызвали Барвинского. Он пришел в ужас от этого дерзкого плана и наотрез отказался, требуя, чтобы Козинский переоделся в платье экономки или в его собственное — как хочет, только чтобы уходил немедленно. Козинский ответил, что иначе, как в платье больной, он не пойдет, это бессмысленно. Он останется в доме и, если его захватят здесь, будет защищаться, при этом первую пулю пустит в доктора. Барвинский уступил. Осуществить задуманную хитрость можно было, отпустив всех остальных больных. Как ни спешил Барвинский, а чуть-чуть не опоздал.
Едва ушел страшный постоялец, едва Тереза сняла маску с лица потерявшей сознание женщины, в сад вошли милиционеры и с ними Яновский. Барвинский окончательно обезумел от страха. На что он рассчитывал, когда вложил топор в руки идиота, а потом пустил в дело собаку, — он и сам не знал. А Тереза не остановила его, так как не могла отойти от больной, которая плохо дышала. Только увидя, что все погибло и рассказ о сожженном платье не поможет, — она сделала попытку к бегству.
...— Вот, товарищи, я изложил вам факты так, как они выяснились для нас в настоящее время. Теперь займемся анализом, он очень поучителен. Приготовьтесь выслушать небольшую лекцию, скажем, в порядке командирской учебы.
Как видите, никакого двойника лесовода у Влоцкого не было, не было и таинственного, могущественного Яна. Был Кларк-Влоцкий и был его сообщник Козинский. Они организовали слежку за командующим, а затем и покушение на него. Зайонц, Кочаны, лесники — мелочь; Юзеф Стучек, или Корецкий, — крупный уголовник, наемный убийца; все они либо запуганы, либо куплены Кларком.
Когда все уже было готово, появляется Маргрет Стил и, как сказал Кларк профессору, «делает свой бизнес», то есть оттирает Кларка на второй план и берет на себя руководство диверсией. Кларк раздражен, но субординация заставляет его подчиниться.
Покушение не удалось, однако сыграло свою провокационную роль — почитайте западную буржуазную прессу: здесь и «Героическая страна восстает против большевиков», и «Гнев свободолюбивого народа», и, главное, вой о готовящихся в ответ на покушение «кровавых репрессиях», и о предстоящем «усилении гнета Москвы». Тут они по обыкновению просчитались, не зная, что уже есть решение о выводе советских войск из республики. Вам известно, что через месяц здесь не останется ни одного нашего солдата, так что, Станислав Иосифович, это, кажется, последнее дело, которое мы разбираем вместе.
Все же диверсанты свое задание выполнили. На их беду, мисс Маргрет Стил попала под пулю. А у нее такие покровители, что Кларк испугался, — нужно было спасти ее во что бы то ни стало. Пришлось похитить вас, профессор. И это их погубило. Но вернемся к двойнику. Кто он?
Козинский заговорил о высокой квалификации Влоцкого, чтобы объяснить, как случилось, что он принял на работу врага. Из показаний лесников мы узнали обратное: Влоцкий специалист слабый.
Так возникло предположение — сначала только предположение — о втором Влоцком.
При повторных беседах с Козинским мы своими вопросами, возможно, навели его на мысль о двойнике. И вот второй Влоцкий постепенно облекается в плоть и кровь, приобретает внешность, характер, даже привычки. О самом простом — о том, что Козинский лжет, — мы не подумали, загипнотизированные его репутацией. Между тем сейчас его роль в раскрытии шпионской организации в тысяча девятьсот сорок пятом году выглядит совсем по-другому. Оказывается, Козинский уже давно перешел на службу к новым хозяевам. Об этом знали двое — те самые, которых он застрелил при аресте. Но мы верили Козинскому!
Наше предположение о втором Влоцком мы решили проверить допросом Дивы. И, нужно честно признаться, этот орешек нам пришелся не по зубам. Зная точно, что никакого другого Влоцкого-лесовода, кроме Кларка, нет, Дива сперва растерялась, так как не поняла, о ком идет речь. Мгновенно создав Яна, она выяснила, о чем мы думаем, и очень тонко использовала нашу ошибку.
Зачем Диве понадобилась басня о Яне? Во-первых, чтобы самой отойти на задний план, показать себя лицом подневольным, чуть ли не жертвой. Это главное. Во-вторых, сбить нас с толку, запутать и затянуть следствие, выиграть время.
Нужно отдать должное ее проницательности и находчивости. Конечно, мы не во всем ей поверили, но в существовании Яна не усомнились, тем более, что оно объясняло и случай с морфием. Теперь-то экспертиза установила, что монахиня действительно ошиблась. Того количества морфия, которым располагала старуха, не хватило бы, чтобы отравить человека насмерть.
Прибегнув к помощи Козинского, я должен был рассказать ему кое-что из показаний Дивы о Яне. Козинский понял игру Дивы и, как говорится, ответил в ту же масть — послал в госпиталь Терезу с отравленным печеньем. По его словам, он был уверен, что передачу не пропустят, и рассчитывал только подтвердить опасность Яна — это помогало ему исчезнуть правдоподобно. А что ему пора сматывать удочки, Козинский понял, когда узнал, что вы, профессор, живы, слышали его голос, и встречи с вами ему не избежать. Но кто скажет, что он думал в действительности? Кларк скрылся, Юзеф убит, значит, только одна Маргрет Стил знала правду о Козинском. Поэтому перехватят передачу — хорошо, не перехватят, пожалуй, еще лучше. А дальше все очень просто: мотоцикл под мост, фуражка запачкана кровью из надреза на пальце, два километра по колена в воде — и он скрылся у Барвинского...
Какие выводы мы должны сделать? Нас сумели сбить с толку и направить по ложному следу. Почему же мы все-таки вышли победителями из этого дела? Только потому, что не впали в авантюризм и наряду с поисками несуществующего, но такого заманчивого Яна продолжали настойчиво, систематически разрабатывать те скудные, зато достоверные данные, которыми располагали.
Вот, товарищи, так и будем работать всегда. На этом закончим. Я хочу еще раз поблагодарить вас, товарищ профессор. Нашим успехом мы обязаны прежде всего вам — вашему мужеству, уму и наблюдательности. Жаль, что особая примета, которую вы нашли у Кларка, не пригодилась. Но — кто знает? Забывать о ней не следует — этот человек еще может встретиться на пути каждого из нас.
«...Да, вот и встретились! Неужели он?» — думал Румянцев, рассматривая снимок в. атласе Алейникова.
Нет, никаких сомнений — это именно та самая особая примета. Но как мог снимок желчного пузыря шпиона Кларка попасть в книгу советского рентгенолога? Может быть, Алейников работал когда-то за границей?
Профессор стал читать пояснения к снимкам: «№ 48. Больной Д. 49 лет. Желчный пузырь в форме „песочных часов“. Деформация за счет перетяжки спайкой. Диагноз подтвержден на операционном столе». Немного. Из введения известно, что материал накоплен за последние четыре года. Больного оперировали! Час от часу не легче — значит, теперь он избавился от своей особой приметы. Удивительное дело! Этот человек уже второй раз срывает профессору охоту и воскресный отдых. Но делать нечего.
Румянцев позвонил автору атласа на дом. Ответил женский голос и на вопрос профессора сообщил, что Бориса Константиновича Алейникова нет дома. Он уехал за город и вернется завтра к вечеру, часов в девять.
— Хорошо, спасибо; простите пожалуйста. Я позвоню завтра.
Румянцев положил трубку и невольно с облегчением вздохнул. Очень жаль было отказываться от поездки — первой за эту весну. Выходит, до завтрашнего вечера ничего предпринять нельзя. Сейчас только четыре часа, время еще не упущено. Еду!
Профессор запер рукопись в стол, взял портфель и, собираясь выйти, взглянул в окно. Опять большая белая чайка скользила в воздухе над парапетом гранитной набережной, маня к весенним водам, в оживающий лес.
В воскресенье вечером, вернувшись с охоты, Румянцев позвонил Алейникову, а на следующий день уже сидел в кабинете главного врача Первомайской больницы и читал историю болезни № 893 за 1949 год.
«Дергачев, Василий Петрович, 49 лет, служащий, топограф, место работы — Арктикдорстрой». Вот куда пробрался! «Домашний адрес — Третья Охтенская, 12, квартира 8... родных нет... Курит, не пьет... 25/IV, в 12.00, доставлен скорой помощью с жалобами на резкие боли в животе, начавшиеся час назад...» Ну, а как его описывают? «Высокого роста, атлетического сложения, тучен...» Так, располнел еще больше.
«Заболел в 1942 году... повторение приступов — в 1946, до 1949 г. болей не ощущал... За последние два месяца — третий приступ...»
Что же дальше? «Боли стихли, просит выписать...» Хорошо, что не послушались. Вот где начинается обследование: кровь, желудочный сок... желчь... Ага! Рука Алейникова: «6 апреля — холецистография...» Описание снимка желчного пузыря, диагноз... «ввиду значительной и стойкой деформации желчного пузыря, нарушающей его функцию... участившихся приступов... показано оперативное лечение. От предложенной операции больной отказался...» Понятно, весна — начало арктической навигации... А вот: «8/IV. 23.00. Вызван к больному по поводу сильнейших болей в правом подреберье, отдающих в шею и лопатку...» И утром: «9/IV. Ночью повторился приступ болей, продолжавшийся около часа и стихший после инъекции морфия... Больной согласен на операцию, но требует только местного обезболивания».
Конечно, под наркозом люди разговаривают... Все-таки смелый человек!
«15-го апреля — операция...» Ну, тут все, как и следовало ожидать. Двадцать шестого выписан в хорошем состоянии, с неокрепшим рубцом. Все. Значит, это было год назад, возможно, его уже и нет здесь...
Профессор отложил историю болезни и обратился к главному врачу больницы:
— Да, это — тот самый больной, которого я помню. Мы тогда поспорили с терапевтами — они возражали против операции. Интересно, как он чувствует себя сейчас. Не откажите попросить вашего секретаря... Вот что, милая девушка, будьте любезны позвонить в отдел кадров треста Арктического дорожного строительства — работает ли у них топограф Дергачев. Нам с Борисом Константиновичем интересно узнать отдаленные результаты операции. Буду очень благодарен.
В отделе кадров Арктикдорстроя сказали, что Дергачев по-прежнему служит в тресте. Румянцев попрощался с главврачом и вышел. Нашел! Он так был уверен, что это Кларк, что будь у него право — немедленно, без всяких рассуждений приказал бы арестовать Дергачева...
— На Литейный! — сказал профессор, садясь в автомобиль.
Прошла неделя, миновали майские праздники. Румянцев был уверен, что его сообщением заинтересовались и что дело идет своим порядком. И все-таки ни на минуту не мог выбросить из головы Кларка с его желчным пузырем — теперь уже удаленным — и волновался. Волнение усилилось, когда четвертого мая зазвонил телефон и он услышал:
— Профессор Румянцев? Здравствуйте, профессор, говорят из Первомайской больницы. С прошедшим праздником вас! Вы, профессор, искали больного Дергачева — он был у нас тридцатого апреля. Я вам звонила вчера и не застала.
Румянцев вздрогнул:
— Да? Зачем он приходил?
— Ему сказали, что о нем справлялись из больницы, так он зашел узнать в чем дело. Такой обязательный, очень культурный! Ну, я сказала ему, что это вы им интересовались.
Профессора бросило в жар:
— Да за каким же... — начал он, но сдержался. — А он не спросил, по какому поводу?
— Нет, я ему сказала, что вы проверяете больных Алейникова в связи с его книгой.
— Хорошо, благодарю вас. Напрасно вы беспокоились, дело не срочное.
— Что вы, что вы! Мы вас так уважаем...
Румянцев дождался, пока секретарь положила трубку, и чуть не швырнул свою. Правду говорят — услужливый дурак опаснее врага. Но и он-то хорош, черт его дернул... Не мог потерпеть, полез сам проверять... Правильно ему сказали, что со звонком в трест он поступил неосторожно. Кларк не мог забыть его фамилии — теперь он уже четыре дня знает, что профессор нашел его.
Румянцев поспешно набрал номер. Как нарочно, телефон долго был занят. Наконец ему ответили.
— Полковник Лузгин?
— Да. Кто спрашивает?
— Это генерал Румянцев. Товарищ полковник, моему больному с желчным пузырем, оказывается, сообщили, что я искал его и...
— Простите, товарищ генерал, не стоит об этом. Я хотел звонить вам. Нужно повидаться. Вы не разрешите заехать к вам часов в семь вечера с одним товарищем? Тогда бы и поговорили обо всем?
— Сегодня? Да, можно, пожалуйста.
— Куда прикажете — в клинику или на дом?
— Лучше в клинику. Я задержусь сегодня.
Посетители немного запоздали — было уже половина восьмого, когда профессору доложили, что его спрашивают двое военных. Полковник Лузгин первым вошел в кабинет.
— Здравия желаю, товарищ генерал! Привел к вам старого знакомого. Подполковник Петренко. Узнаете?
— Еще бы не узнать, очень рад! Он все тот же!
Румянцев крепко пожал руку Петренко; тот действительно мало изменился за пять лет — то же круглое, спокойное лицо, небольшие, зоркие глаза под густыми бровями, висячие усы; только виски слегка посеребрились.
— Подполковник Петренко прислан из Москвы, он привез вам привет от генерала Чугунова и еще кое-что. Но разрешите спросить, что случилось сегодня?
Румянцев подробно передал рассказ секретаря.
— Досадно! — заметил Петренко. — И в то же время подозрительно. Будь он просто Дергачев, чего бы ему волноваться и наводить справки? Теперь его встревожили. Впрочем, мог ведь посчитать, что вы действительно интересуетесь всеми больными Алейникова. Из-за такого пустяка едва ли откажется от той выгодной позиции, на которую пробрался. А настороже будет, но мы не дадим ему много времени озираться. Я хотел просить вас еще раз сравнить... — Петренко открыл портфель. — Вот снимок, который вы помните, тот, из Ментно. А вот этот я только что взял у Алейникова. Поглядите на оба вместе.
— Старый снимок сохранился? Отлично!
Румянцев подошел к маленькому столику с негатоскопом, прикрепил снимки и щелкнул включателем. На освещенном матовом поле четко обрисовались обе рентгенограммы.
— Смотрите! Ну что? Разве не ясно, что это не сходство, а именно одно и то же? Конечно, второй снимок несравненно лучше, просто безукоризненный, но пузырь-то тот же самый. Вот перетяжка здесь и вот она здесь; а изгиб шейки пузыря? Никаких сомнений!
— Мне, профану, и то кажется убедительно, — заметил Лузгин.
— Признаюсь вам, — сказал Петренко, — я начал с того, что показал Алейникову старый снимок. Он взглянул и говорит: «Этот пузырь есть в моей коллекции», — и сразу достал мне свой снимок.
— Вот видите? Есть старый медицинский анекдот: «Доктор, у меня геморрой, я уже был у вас два месяца назад». — «Не помню, разденьтесь, пожалуйста... Так, посмотрим... Ах, это вы, господин советник!»
Офицеры рассмеялись.
— Так и тут, ошибки быть не может. Чего вы ждете, подполковник? Берите этого человека, пока он не исчез.
— Возьмем! — ответил Петренко. — Я бы предпринял арест Дергачева даже по вашим данным, но у меня есть и другие. Не так давно за рубеж просочились некоторые сведения об Арктике — я как раз работаю над этим вопросом, ищу источник. И вот все приводит именно к этому учреждению, так что ясно — это Кларк. Сегодня ночью мы его арестуем. Тогда придется побеспокоить вас, профессор, чтобы вы еще раз опознали его — уже не по пузырю, а воочию. Теперь попрощаемся, полковник?
Офицеры ушли. Но не прошло и часа, как профессору стало известно, что сутки назад топограф Дергачев Василий Петрович выехал в Мурманск в составе высокоширотной экспедиции и вернется только к зиме.
Экспресс «Полярная стрела» только что отошел от станции Кола. Увлекаемый мощным электровозом, состав сразу набрал скорость. За окнами, в сумерках рассвета, все быстрее проносились очертания плоских гранитных сопок. Проводники начали будить пассажиров — последний перегон перед Мурманском.
В коридор жесткого купированного вагона № 4, сразу с двух концов, вошло несколько военных. Один из них, лейтенант, знаком подозвал проводника.
— В каких купе едет арктическая экспедиция?
— В пятом четверо и в шестом трое, но только...
— А не слышали фамилии Дергачев? Он в каком?
— Так я же и хотел доложить, — проводник понизил голос. — У нас один отстал в Кандалакше — как раз этот самый. Что? Или не случайно?
— Остался с вещами?
— Никак нет, без вещей. Да они от него в Африканде молнию получили — ногу, что ли, он повредил...
— Кто у них старший? У кого телеграмма?
— Пожалуйте, вот в этом купе.
Через минуту лейтенант, окруженный полуодетыми и смущенными членами экспедиции, читал на помятом телеграфном бланке: «отстал повредил ногу задержусь Кандалакше три четыре дня догоню Мурманске деньги есть не волнуйтесь Дергачев».
— Он одетый вышел?
— Да, вполне.
— А вещи?
— Полевая сумка с ним, а больше ничего...
— Постойте, он что-то брал из чемодана...
Открыли незапертый чемодан. Подняв лежавшее сверху полотенце, лейтенант увидел, что в плотно уложенном чемодане чего-то не хватает — осталось пустое место.
— Не знаете, что здесь было?
— Чудно! — сказал бойкий молодой парень. — Я видел, тут у него лежали две пачки патронов к охотничьему ружью. Зачем он их взял? Ружье-то вот оно? Продать, что ли, хотел?
Лейтенант на минуту задумался, потом расстегнул кирзовый футляр. Так и есть — дешевая курковая двустволка ТОЗ — такую везде можно купить. А вот патроны...
— В чем он одет? — спросил лейтенант, глядя на обычные городские пальто, качавшиеся на вешалках. Тот же юноша вдруг свистнул.
— Видите ли, — вмешался другой. — Мы все смеялись над ним, что он от самого Ленинграда нарядился в высокие сапоги, канадку и все такое. У нас все это в багаже, мы ведь недели три пробудем в Мурманске.
— Да, боюсь, ваш спутник отстал от вас надолго. А! Уже Мурманск. Граждане, прошу вас всех пройти со мной. Придется расспросить вас еще кое о чем.
Вечером Лузгин и Петренко получили из Мурманска донесение об исчезновении Дергачева. Работники на Севере не теряли времени даром и за день успели выяснить многое.
После отхода «Полярной стрелы» Дергачев зашел в отделение связи Кандалакшского вокзала и послал вдогонку поезду телеграмму. Ни к дежурному по станции, как отставший от поезда, ни в медпункт, как повредивший ногу, он не обращался, не был и в лечебных учреждениях города. Когда справились в местном магазине «Динамо», оказалось, что накануне перед закрытием магазина он был там, предъявил охотничий билет на имя Дергачева и купил двуствольную тулку 16-го калибра. Кроме того, он взял пояс-патронташ, заплечный мешок, топорик, походный котелок и кое-какую мелочь из снаряжения, в том числе переметный шнур. В бакалейно-гастрономическом магазине продавщицы запомнили покупателя, снаряженного, «как на охоту», который набрал консервов, масла, чаю, сахару, папирос, спичек и все запихал в рюкзак. До утра уходил только один поезд — на юг, и в числе пассажиров Дергачева не заметили. С соседней небольшой станции, в семи километрах южнее, сообщили, что какой-то охотник сел там на поезд в 24.00. Билет он брал до Сорокской, но ни до Сорокской, ни даже до Кеми не доехал, а сошел ночью либо в Чупе, либо в Лоухи, или, может быть, на одной из маленьких, слабо освещенных и безлюдных станций. Ввиду предположения, что Дергачев стремится к границе, уведомлена пограничная стража и милиция в населенных пунктах. Таково было содержание донесения, изложенного кратким, телеграфным стилем.
— Смотрите, какой чуткий зверь! — сказал Лузгин, когда они прочитали и перечитали донесение. — Значит, профессор все-таки спугнул его. Экспедиция была уже подготовлена. Дергачев решил рискнуть и подождать отъезда — легче испариться в дороге.
— Да, у него, видимо, все было обдумано и подготовлено; только вещей не удалось взять — даже ружья. Но сейчас он снаряжен — и, судя по снаряжению, готовится к долгому пути по ненаселенным местам. Давайте думать, где ему выгоднее было сойти с поезда. Хорошо бы достать карту!
— Сейчас достанем — и не только карту, — человека, который отлично знает эти места, вырос там, партизанил и воевал.
Лузгин позвонил и вызвал капитана Богоева. Через пять минут перед ними лежала двухкилометровая карта северо-восточной части Карело-Финской Республики, которую они рассматривали вместе с капитаном Богоевым — коренастым молодым человеком со светлыми волосами и веселым веснушчатым лицом монгольского типа. Ему кратко рассказали, в чем дело.
— Уверен, что Кларк будет пробираться к границе, — сказал Петренко. — Смотрите, как близко она здесь подходит к морю, а к железной дороге еще ближе.
— Да, самое короткое расстояние от станции Кантеле. Видите, — Лузгин взял линейку, — не будет и восьмидесяти километров, два дня пути.
— Простите, товарищ полковник! — возразил Богоев. — Если он представляет себе местность, — а не представлял бы, так не рискнул бы идти, — то тут он не пойдет. Смотрите, сколько здесь населенных пунктов. И никак их не минуешь, особенно вот в этих местах — тут узкие дефиле между озерами, по льду сейчас не пройти, нужно обязательно идти по дорогам, а там движение порядочное, места людные: лесопилка, возят доски, рабочие идут из поселков...
— Тем более, — вставил Петренко, — такой травленый волк. Он учитывает, что о нем уже оповещено, и непременно будет выбирать самые глухие места.
— Разумеется. Я, в его положении, сделал бы вот как: сошел с поезда на разъезде Мас-Варака. Отсюда до границы дальше — километров сто — сто десять, но зато полное безлюдье, ни одного поселка, никаких дорог. Это и по карте видно, а карта у него, конечно, есть. Путь, правда, страшно тяжелый, карта не совсем точная, так как съемку производили почти исключительно с воздуха... Я там бывал. Места такие, что даже в войну никто не ходил и никакой линии фронта не было. Зимой сорок второго немецко-финский отряд пробовал было выйти здесь к железной дороге, но с полпути повернул назад. Я видел потом их стоянки, мы-то везде лазили. Впрочем, в ту зиму очень много оставалось незамерзших моховых болот.
— Сейчас ведь тоже? Самая распутица?
— Нет, думаю, сейчас пройти вполне возможно. С осени долго не было снега, а морозы стояли крепкие, большинство болот должно было промерзнуть. Они еще не отошли, вода стоит поверх твердой «подошвы»[42], и ходить можно. Главное, пробраться первые километров сорок, потом начнется кряж — и пойдет к границе. Видите, вот он? Нет, если он что-либо смыслит, то пойдет только здесь.
— Все равно теперь не догонишь.
— Догнать трудно, у него почти сутки в запасе, а пока мы доберемся до Мас-Вараки, еще сутки пройдут. Только у самой границы он может застрять. Вот здесь труднее всего пройти. Видите, озеро Перкеле-Ярви, по-фински, значит — Проклятое озеро. Вот оно, словно двойное, с перетяжкой. Восточная часть вся наша; от нее идет вот этот пролив — по-карельски, салма — с полкилометра шириной и полтора в длину, потом западная часть озера. По западному берегу — граница. За ней, на чужой территории, такая же глушь. До войны тут ни погранлинии, ни охраны не было. Теперь граница охраняется. Но трудно ли в таких диких местах перемахнуть через нее?
— А почему он может застрять в этом месте?
— Смотрите, здесь, на карте, в обе стороны от озера показано труднопроходимое болото. Это так и есть. Вот эта часть, по бокам салмы, совсем непроходима — ни зимой, ни летом. Тут топь страшная, никогда не мерзнет, лоси гибнут. Она тянется километров на восемьдесят, в обе стороны, концами уходит за границу. И в ширину два — три километра. Пройти можно в двух местах: есть переход к югу от салмы, через топи — нас здесь провел старик охотник, когда мы ходили громить немецкие гарнизоны. Но кто не знает, нипочем не пройдет. Идти нужно все время выше колена в воде, с одной вараки — значит сопочки по-карельски, — на другую, то вперед, то вдоль топи, то назад, к этому берегу. Словом, от берега до берега два километра, а длина тропы — не меньше шести. Я ходил дважды и то не найду. Второй путь к границе — по озеру, через салму, летом на лодке, зимой — по льду, но только в самые сильные морозы. Дно озера — гнилое, озеро редко замерзает сплошь, а салма — в особенности. Если он выберет этот маршрут, то ему нет другого пути, кроме как по воде.
— А на чем же он может перебраться?
— Вот на это я и рассчитываю. Лодок на озере не должно быть, если и есть какая-нибудь старая развалина, то ее нужно еще найти. Сперва он попробует пройти через топь, на этом потеряет сутки, либо просто застрянет где-нибудь на вараке среди трясины и будет куковать. Потом, если выберется назад к озеру, — начнет строить плот.
— Да ведь у него и веревка есть!
— Все равно возня большая. Крупного леса возле озера нет, придется тащить каждую лесину почти километр. Вот и вторые сутки пройдут. Но, главное, он, конечно, будет упорно искать переход по болоту — по карте-то оно проходимое!
Лузгин с сомнением покачал головой.
— Вы же сами подсчитали, что у него почти двое суток преимущества. А на всю дорогу ему от силы нужно три дня...
Богоев рассмеялся:
— Что вы, товарищ полковник? Да здесь и летом-то не пройдешь тридцать километров в сутки! Сколько одних деревьев нужно срубить на лавы, мостки то есть, ведь все лощинки сейчас играют, всюду потоки, зажоры[43]... Нет, скорее, чем за четыре дня и я бы не добрался, а я умею ходить по нашим лесам.
— Но ведь и догонять будет не легче? Тоже четыре-пять дней?
— Нет, вдвоем — втроем все-таки легче, да и лавы останутся. Но, конечно, вся надежда на то, что он задержится у топи. Если бы он сразу начал с озера и нашел лодку — через три-четыре часа был бы за рубежом: по воде всего восемь километров, а там задержать некому, кроме медведя.
Петренко долго молчал и вдруг хлопнул рукой по карте.
— Решаюсь! Больше ему деваться некуда, тут и нужно его ловить. Только не догонять, а ждать!
Собеседники взглянули на него с удивлением:
— Ждать? А как же вы попадете туда раньше него?
— Как? На самолете! Раз есть озеро — значит сесть можно, не на лыжах, так на поплавках, в крайнем случае на парашютах спрыгнуть. Капитан Богоев, полетели бы со мной?
— Если начальник отпустит — я с удовольствием...
Веснушчатое лицо капитана загорелось радостью и азартом.
Петренко вопросительно посмотрел на Лузгина.
— Рискованно! Рискованная затея, — протянул тот с сомнением. — Все-таки это только наши рассуждения. Где гарантия, что он пойдет именно здесь? Впрочем... — Лузгин еще раз вгляделся в карту, — на всяком другом маршруте его могут поймать, так сказать, местными силами, об этом я позабочусь. А здесь... Да, здесь проскочит, если не принять специальных мер. Вы твердо решили? Ну что же, Кларк поручен вам, мое дело — содействовать. Насчет Богоева не возражаю, без него у вас, пожалуй, ничего не выйдет. Идемте, доложим генералу.
За Петрозаводском, где Петренко и Богоев пересели с пассажирского самолета на По-2, погода испортилась. Резкий, холодный ветер низко над землей гнал рваные облака, далеко в сторону сносил косые полосы дождя и крупы. Но маленький самолет храбро пробивался на северо-восток, то падая в воздушные ямы, то словно взбираясь на крутые горки. И будто в награду за его смелость, после Сег-озера, над северным берегом которого они пролетели, небо стало светлеть, а когда подлетали к Ухте — совершенно очистилось, и ветер стих. Самолет шел довольно высоко, и маленькая тень его быстро скользила то по зеленому плюшу хвойных лесов, то по белой глади озер — выпавший утром снег еще не растаял на поверхности льда. На эти гладкие, чисто-белые пятна Петренко с тревогой посматривал сквозь прозрачную стенку кабины: слишком мало здесь воды, все озера подо льдом, как-то сядет летчик на своих поплавках? Может быть, все-таки нужно было лететь на лыжах? И зачем их отговорили от парашютов? Он показал Богоеву на одну, особенно большую белую поверхность и укоризненно покачал головой.
— Лед! — крикнул он, стараясь перекричать рев мотора. — Лед везде!
Богоев улыбнулся и попытался ответить что-то, но подполковник не расслышал. Тогда капитан вытащил блокнот и написал: «Взгляните, какие забереги[44]; мы ведь высоко».
Петренко пристальнее посмотрел вниз. Действительно, по краям белой пелены берега озера имели какой-то странный вид, и он понял, что это каемка — дно, видимое сквозь прозрачную воду. С высоты эта полоса воды казалась узкой, на самом же деле она должна была местами достигать десятков метров. Подполковник успокоился. Значит, они сядут, а что сядут не напрасно — это уже вне сомнений. Перед самым вылетом из Ленинграда было получено еще одно донесение. В километре к западу от разъезда Мас-Варака на остатках снежных сугробов на опушке леса нашли след человека в новых кожаных сапогах. Ищейка, ознакомленная с багажом Кларка, взяла след, но вскоре он ушел в воду. Вечер и неподготовленность проводника собаки к далекому пути заставили отложить погоню до утра. Итак, Кларку некуда больше идти, как на Перкеле-Ярви. Сегодня утром преследование началось — с опозданием, конечно, но ничего; они-то на самолете перехватят шпиона.
Самолет летел прямо на север. Все больше становилось озер внизу, все меньше — признаков человеческой деятельности. Около четырех часов пополудни Богоев, сверившись с картой, указал вниз, на узкую желто-белую полоску, которую пересекла тень самолета.
— Дорога со станции Лоухи к границе! Последняя! Дальше полная пустыня! Теперь скоро! — прокричал он.
Минут через сорок летчик начал вираж и пошел на снижение.
Глубоко под сильно наклонившимся окном кабины Петренко увидел озеро, похожее на огромный бисквит с узкой перетяжкой. К удивлению подполковника, льда на озере почти не было. Его печальная, синевато-серая площадь только у одного из берегов нарушала веселый блеск свободной водной глади. Вокруг, насколько хватал глаз, расстилалась желтоватая поверхность мхов, по которой всюду, как осколки зеркала, сверкала вода и белели пятна и полосы снега. Местами темно-зелеными островками стояла сосновая поросль и совсем далеко, к востоку и к западу, чернели поросшие елями гривы.
Самолет невысоко облетел вокруг озера и пошел на посадку в восточной его половине. Скоро поплавки взбороздили воду, и шум мотора затих. Летчик посмотрел на офицеров через переднее окно кабины.
— Туда подруливайте, налево! Вон к той сопочке. Там скалы, должно быть глубоко. Выгрузимся хорошо, — сказал Богоев.
Вскоре По-2 тихо покачивался у подножия голого гранитного холма, окаймленного полосой невысокого сосняка. У самого берега деревьев не было, и поднятые самолетом волны с тихим плеском взбегали на гладкий красный камень.
— Ну, вот и прилетели. На этом Перкеле и льда совсем нет. Хоть купайся! — летчик опять повернул к ним худое обветренное лицо.
— Кто знает, может быть, и придется, — ответил Петренко.
Богоев, высунувшись из кабины, молча оглядывался по сторонам. Глаза его радостно щурились, он всей грудью вдыхал прохладный, пахнущий хвоей и сырым мхом воздух.
— Что, хорошо?
— Еще бы не хорошо, товарищ подполковник! Во всем мире нет мест, красивее нашего Севера, — ответил капитан и тотчас же спохватился: — Виноват, товарищ подполковник, я еще налюбуюсь, а сейчас надо выгружаться.
— Да, давайте-ка, не то наш воздушный извозчик не попадет засветло в Кемь.
Летчик усмехнулся:
— Как не попасть, товарищ подполковник, далеко ли тут; светло будет еще долго, здесь ведь ночи скоро совсем не станет — Полярный круг-то перелетели.
Им удалось подтянуть машину прямо к гранитному скату и, не набрав воды в сапоги, выгрузить на берег свою поклажу: складную брезентовую байдарку, спальный мешок и два рюкзака.
— Значит, будем ждать вас на этом же месте через четыре дня на пятый — одиннадцатого мая, в полдень. Если что-нибудь изменится и мы отсюда уйдем, оставим письмо. Где?.. Вот под этим камнем.
— Есть, товарищ подполковник, буду точно, разве что невыносимая пурга поднимется или гололедка.
Петренко и Богоев помогли летчику запустить мотор, и через несколько минут самолет, оторвавшись от воды, сделал круг над озером, набрал высоту, пронесся у них над головой, покачал на прощанье крыльями и лег на обратный курс.
Скоро рокот мотора затих вдали. Пала такая нетронутая, первобытная тишина, что Петренко, обратившись к Богоеву, невольно заговорил шепотом. Тот с удивлением взглянул на него:
— Он же не скоро появится, товарищ подполковник, можем хоть песни петь.
Петренко смутился:
— Я знаю, только больно уж тихо. Ни звука не слышно — даже в ушах звенит.
— Это самолет нашумел, а как успокоится все... Да вот слушайте, ямщик засвистел.
— Кто?
— Не знаете? Вот, посвистывает, пикает. Ямщичок, поползень иначе называется. Птичка, словно маленький дятел, только лазит вниз головой. А вон и настоящий дятел забарабанил. Как палкой по забору. А ведь тоже воображает, что песня не хуже других... Нет, какая тут тишина! Сейчас все поет. Послушайте на заре, что тут будет: и куропатки, и косачи, и журавли — загудит все.
Богоев с восторгом смотрел вокруг, прислушивался.
— А вот это слышите?..
— Слышу. Гуси?
— Нет, какие гуси!
— А кто же?
— Разве не разбираете? Птица же сама свое имя выговаривает...
— Так что? Неужели гага?
— Она и есть... Вот, вот!..
Петренко посмотрел вверх, ожидая увидеть птицу над головой, но бледно-голубое небо было пусто.
— Где же она?
— Выше, выше смотрите, под самые облака!
Подполковник вгляделся и на страшной высоте рассмотрел двух птиц, летавших друг за другом, по-утиному часто мелькая крыльями. Вдруг они круто развернулись и начали стремительно пикировать вниз, перегоняя друг друга. Раздался резкий, воющий шум, как от полета снаряда. Вправо, влево... вправо... Словно по маршам огромной невидимой лестницы, птицы спускались вниз — и сумасшедшее пике закончилось высокими всплесками воды: две крупные птицы сели на озеро, в сотне метров от зрителей.
— Здорово! — восхищенно воскликнул Богоев.
— Да, красиво. И смотрите, плывут, не боятся. Знают, что у нас нет, чем бы достать их.
— Ну, у меня, положим, найдется. Но нельзя их трогать — запрещено законом, да и жалко. Мясо неважное, а так, зря бить — не люблю. А вот глухарика... Ох, и много же тут глухаря!.. Давайте влезем на вараку, осмотримся.
Петренко и Богоев поднялись по гладкой, будто отшлифованной, поверхности гранита на вершину. Скала лежала, как половинка расколотого сильно выпуклого щита. Задний склон обрывался крутыми уступами, словно большими, неправильными ступенями. Стоя на вершине, можно было свободно смотреть поверх макушек тонких болотных сосен, окружавших скалу. С одной стороны открывалась поверхность почти круглого озера не менее трех километров шириной — скала стояла на северо-восточном берегу. Озеро окаймлялось сосняком. Только у восточного берега, как ощетинившаяся спина какого-то горбатого зверя, вздымалась большая группа черно-зеленых елей. Такие же еловые гривы, одни побольше, другие поменьше, с небольшими перерывами, цепью уходили к востоку, где на самом горизонте в бинокль были видны вершины сплошного высокого бора. К западу озеро вытягивалось в пролив между болотистыми берегами, дальше за блеском воды плохо было видно.
— Вон налево салма, а там — вторая половина озера и чужой берег.
Петренко посмотрел на север и северо-запад. За полоской сосен у подножия скалы начиналось желтое моховое болото, поросшее реденькими карликовыми сосенками, которые постепенно сменялись выбеленными солнцем и ветром колышками, остатками погибших деревьев. За ними — совсем чистая моховая гладь, изрезанная полосками воды и снега.
— Вот тут опасные места! — Богоев указал рукой на моховую пустыню. — Когда-то это были озера, теперь их затянуло мхом. Под ним жидкий торфяной кисель; местами четырехметровый шест уходит весь и не достает дна. И чем дальше к салме — тем хуже. С этой стороны болото непроходимо, с южной есть переход, о котором я говорил. Имейте в виду, ходить можно только там, где есть живые деревья. На глади нужно пробовать, а то можно ввалиться с головкой. Он придет, скорее всего, вот по этой гряде — видите, к востоку идет грива за гривой. Этот кряж тянется километров на сорок. На него Кларк должен попасть непременно, иначе будет идти недели две... Если разрешите, товарищ подполковник, я схожу в разведку. Как стемнеет — вернусь. Вас попрошу заняться хозяйством. Огонь разводите смело — никакого риска нет.
Богоев развязал спальный мешок, и, лукаво подмигнув, вытащил из него чехол, а из чехла — крошечную мелкокалиберную винтовочку с оптическим прицелом.
— Вот, никогда не расстаюсь! Полуавтомат, десять патронов в магазине. Взял у немецкого полковника в этих самых местах, там, поюжнее. Выстрела за сто метров не слышно, а бьет — просто уму непостижимо.
Он сбросил полушубок.
— Как пойдете?
— Обойду берег, Нет ли каких-нибудь плавучих средств, как говорят моряки.
Богоев спустился к озеру и исчез в прибрежном сосняке. Петренко остался стоять на вершине, по правде сказать, несколько подавленный окружающим. Уныло, сурово и все-таки величественно было все вокруг. И скала, лежащая на этом месте много тысячелетий, отшлифованная доисторическим ледником, и водный простор, и даже мертвая тундра — все говорило о древности земли. Странно думать, что и двести и пятьсот лет назад все было такое же точно, разве что больше стало мха и меньше воды. История человечества не оставила здесь никаких следов — век за веком природа жила своей собственной жизнью. Неужели только сегодня утром они покинули огромный город со всеми достижениями человеческой культуры?
Постепенно Петренко заметил, что вокруг было не так мертво, как ему показалось сначала. Испуганные самолетом обитатели пустыни успокоились и начали обычную жизнь. Из тундры донеслись звонкие трели кроншнепа, пара нырков — темная уточка и белый селезень — низко пролетели над водой, у самого берега. Аккуратная, в черном галстуке, трясогузка, подергивая хвостиком, забегала по камню. Где-то далеко визгливо кричали чайки.
Петренко встряхнулся и принялся за устройство лагеря.
Солнце село, но долгие северные сумерки еще не сменились темнотой, когда подполковник услышал ритмические всплески воды. Потом дерево стукнуло о дерево — кто-то подплывал на лодке. Петренко тихо свистнул, и голос Богоева ответил:
— Я, товарищ подполковник!
Он плыл вдоль берега, стоя в узеньком долбленом челне и отталкиваясь длинным шестом.
— Ну и глубоко же здесь — у самого берега едва достаю дно...
Нос лодки со скрипом влез на камень, капитан вышел и втащил челн повыше.
— Одну лодку нашел, такая развалюшка, что едва доехал — полна набралась воды, ей, пожалуй, лет пятьдесят. Но прибрать все-таки нужно. А вот и суп!
Богоев нагнулся и поднял из лодки большую черную птицу. Даже в сумраке были видны коралловые красные брови.
— Ого! Глухарь? — спросил Петренко.
— Нет, что вы. Сразу видно южанина. Косач, тетерев. Глухарь будет раза в четыре побольше. А вот вам северный виноград. Подснежная клюква. — Он протянул подполковнику свою шапку, до половины наполненную прозрачными рубиновыми шариками. — До чего крупна! И пропасть же ее здесь, видно, от начала мира никто не собирал. Попробуйте!.. Так разрешите доложить, — продолжал он, когда Петренко набрал полный рот лопающихся, кислых ягод, — этой весной никого тут не было. Снега по гривам порядочно — и ни одного следа, кроме лосиных. И на берегах — ни щепочки, ни уголька. По глади с грехом пополам можно ходить, но туда, к салме, — я чуть не ввалился — пути нет. Видно, всю зиму не замерзало. Значит, все в порядке, только сидеть и ждать. А у вас чайник кипит и консервы согрелись. Вы уж простите, товарищ подполковник, это для первого раза, дальше я буду кухарить... Сегодня переспим в мешке, а завтра днем построим шалашик. Ночью я, с вашего разрешения, прогуляюсь; вон там, за озером, в гривах, очень глухарки кокотали, а на мох, в сосны глухарь пролетел. Нет ли тока? Рассветет — и я вернусь.
Петренко был возбужден свежим воздухом и обстановкой. Он заснул не скоро, зато так крепко, что не слышал, как Богоев вылезал из спального мешка. Однако вскоре проснулся — одному стало холоднее. Он выглянул из-под мехового клапана. Была еще ночь, но небо на северо-востоке побелело, и слабый сероватый свет разлился вокруг. Укутавшись получше, подполковник снова задремал, как вдруг совсем рядом раздался крик, такой оглушительный и внезапный, что он привскочил в своем мешке.
— Эр-р-р-ре-ке-ке-ке-ке!.. — прогоготал дикий, отчаянный голос над самой его головой.
Петренко быстро встал на колени и схватился за пистолет, напряженно всматриваясь в темноту. Вот какая-то тихая возня в камнях неподалеку, шорох, шелест... И опять, но уже где-то далеко, в тундре — такой же гогот, издали похожий на барабанную дробь, и за ним странные звуки, будто вавакал огромный перепел. Что за чертовщина? Кто это перекликается? Вдруг в каком-нибудь метре от его лица на камне появилась крупная белая птица, такая белая, что он хорошо рассмотрел ее в темноте. Она яростно ударила крыльями и дико, торжествующе загоготала, залилась...
— Фу ты, бесова тварюка, это же, должно быть, белая куропатка. Сколько их здесь!..
Теперь уже с разных сторон и расстояний откликалось реготание белых петухов, но сосед Петренко, видимо, разглядел его и убежал под скалу, в мох, где исступленно заливался, хлопал крыльями, вавакал... А вот — и тоже со всех сторон, точно в серебряные трубы, затрубили журавли... Удивительно! Правда, страна непуганых птиц! Подполковник успокоился и заснул под этот весенний концерт.
Когда он проснулся, было совсем светло, ярко пылала заря и все гудело, словно где-то неподалеку клокотал, булькал и шипел огромный кипящий котел.
Вот эти звуки знакомые — это тетерева токуют. Петренко вылез из мешка, поеживаясь от легкого утреннего морозца. На побелевшей от инея тундре творилось что-то невообразимое. Бормотание, чуфыкание, курлыкание многих десятков голосов; хлопали крылья, темные точки непрерывно подскакивали в воздух и опять падали вниз. Петренко взял бинокль: батюшки мои, да тут их добрая сотня! Чудесная оптика приблизила к нему больших иссиня-черных птиц с красными бровями и хвостами лирой. Одни, замерев на кочках, с вытянутыми вдоль земли шеями, поднятыми, распущенными хвостами и раскинутыми крыльями, самозабвенно бормотали, другие дрались, взлетая в воздух, как петухи, или таская друг друга за шеи, третьи гоняли побежденных противников... Петренко не был охотником, но невиданное зрелище захватило его, он не мог оторваться от бинокля и не слышал шагов за спиной. Богоев окликнул его. Петренко обернулся. Капитан стоял перед ним красный, веселый, в расстегнутом полушубке, с трудом удерживая в протянутой руке двух огромных глухарей, связанных ивовым прутиком за орлиные бледно-зеленые носы.
— Ой-ой-ой! Вот это добыча!
— Ну и ток! Никогда не видал такого. Побольше двух десятков слетелось, дерутся! Жаль, что снега в сосняке порядочно, побоялся наследить, прошел только краем тока, по воде. А то бы можно еще к двум-трем подойти. Впрочем, куда их? Пересилил свою жадность, бросил. И то полные сапоги воды набрал. А тут-то что делается?! Вот косачей навалило!
— Да, я уже давно любуюсь.
— Видимо, со всей округи собрались. Что значит — нетронутый ток. Тут ведь никто и никогда не стрелял! И все-таки смотрите, где токуют — на самой воде, туда ведь и не пройдешь, да и шалаша не поставишь. А вот сюда-то посмотрите!
Богоев указал назад, на воду.
Пять огромных белых как снег птиц виднелись почти на середине озера. Петренко навел бинокль — лебеди! Они то плавали, красиво изогнув длинные шеи и парусом приподняв маховые перья, то вдруг начинали купаться, разбрызгивая воду ударами могучих крыльев.
— Ну и край! Здесь поневоле станешь охотником.
— Конечно. Я в десять лет уже рябцов силками ловил. Мой ведь дом недалеко — вот в эту сторону, — он указал к югу, — каких-нибудь полтораста километров. Если бы не война, наверное, так бы и остался рыбаком и охотником.
— А при чем война?
— Как же? Пошел партизанить, потом попал в армию, окончил школу и здесь же воевал лейтенантом.
— Да сколько же вам было?
— Начал войну шестнадцати, кончил — двадцати. Чего я тут не насмотрелся! В сорок втором году я был в отряде полковника Палли — ходили по финским тылам. Вот человек был! Прирожденный воин. Любил говорить: «Я, говорит, финн, но не белофинн». Не любил их — страшное дело. На той стороне — у финнов, значит, — родной брат его служил, тоже полковник и тоже отрядом командовал. Не знаю точно, что там у них были за счеты. Только между нами шел разговор, что этот брат в восемнадцатом, что ли, году повесил жену нашего полковника, коммунистку, — она работала в подполье и попалась. Она, значит, погибла, а полковник сидел в тюрьме, потом бежал в Советский Союз. В общем — верно не скажу, но охотились они друг за другом — эти братья... Один раз, значит, мы его прихватили с небольшой группой шюцкоров на хуторе. Перебили всех, только он один и ушел — на лыжах. Гнались — не догнали, а он старше нашего полковника. Ох, тот ругался, что упустили, — полковника-то самого с нами не было. «От меня бы, говорит, ни за что не ушел». Майор — доктор наш — спрашивает: «Неужели стали бы стрелять в брата?» — «Сдался бы, так не стал стрелять; только он мне не сдастся, знает, что немедленно повешу. И он меня повесит, если поймает».
— Ну и что же?
— Ничего. Слышал потом — этого брата будто бы убили под Печенгой, столкнуться им, значит, так и не пришлось.
Рассказывая, Богоев быстро орудовал у разгоревшегося костра: подвесил чайник, раскрыл консервы, развесил на палочках мокрые портянки, ловкими привычными пальцами начал ощипывать вчерашнего косача. Едва они успели позавтракать, как погода внезапно испортилась. Ветер повернул и усилился, принес низкие тучи, пошел дождь, потом крупа. Вода в озере потемнела, все кругом стало тоскливо и мрачно. Шалашик, сооруженный из чахлых сосенок, сильно протекал — рубить еловые ветви на гриве Богоев не решился, чтобы не оставлять следов присутствия человека. С вечера уже нельзя будет жечь костер — хоть и мало вероятно, а все же этой ночью Кларк может появиться.
Вечер пришел такой же ненастный, печальный. Кое-как поужинав, Петренко и Богоев еще засветло забрались в спальный мешок и тихо разговаривали. Темнело. Вдруг Богоев насторожился:
— Стойте... Послушайте...
Оба прислушались, но было тихо, только ветер свистел в макушках сосен да шлепала о гранит мелкая волна.
— Что такое?
— Рубят где-то... только далеко. Чуть-чуть ветер донес...
— Если ветер донес — значит, из-за озера, от границы?
— Выходит так. Но ничего больше не слышно, да и некому там рубить. Послышалось, наверное, а может быть, капли падали...
Скоро они заснули.
Их разбудил зычный гогот гусиного каравана, опустившегося на мох покормиться клюквой. Богоев, не вставая, высунул голову из шалаша. Было совсем светло, ярко горела заря на почти безоблачном небе, последние тучки уходили к северу, гонимые переменившимся ветром. Опять бушевали тетерева, а метрах в двухстах от шалаша ходило по мху десятка три крупных серых гуменников. Капитан поспешно вытащил из чехла винтовочку, лежа прицелился. Слабо щелкнул выстрел... Ближний гусь забился, закружился по земле. Остальные с тревожным криком поднялись в воздух. Богоев, а за ним Петренко выскочили из шалаша.
— Стой! Бросай оружие! — раздался окрик сзади. Почти у самого берега на воде покачивался плот, на нем — трое. Два солдата с зелеными петлицами на шинелях навели автоматы на офицеров. Богоев спокойно, не спеша нагнулся и не бросил, а положил на камень винтовочку и, выпрямившись, поднял руки. Петренко последовал его примеру.
— Что за люди? — спросил пограничник с погонами сержанта. — Дед, подгребай к берегу. Кто такие, спрашиваю?
— Офицеры из Ленинграда. Я — подполковник Петренко, а это — капитан Богоев.
— А вот посмотрим. Три шага сюда — и ложитесь.
— Чего смотреть-то? — произнес спокойно старик. — Митрий Богоев и есть. За охотой, Митька? Вы, ребята, не сумлевайтесь, человек мне знакомый.
— О! Дед Антон! Неужели живой?
— Живой, Митрий, живой! Сойди-ка, подтяни плот на скалу, да не порато[45], а то намокнем...
— Постой, дед, — остановил его сержант. — Извиняюсь, товарищи офицеры, а порядок нужен. Прошу подойти по одному и предъявить документы. Власов, не зевай!..
Проверив удостоверения личности и пропуска, сержант успокоился, еще раз извинился, и все трое вышли на берег. Богоев радостно обнял деда, маленького, кривого на левый глаз старичка с зеленоватой от старости круглой бородкой.
— Вот, товарищ подполковник, я вам про него говорил. Это он водил нас по этим местам в сорок втором году. А где же у тебя глаз?
— А вот нету глаза, Митрий. Жонка кочергой выбила... чтоб на молодых не смотрел! — Старик сипло засмеялся, очень довольный шуткой. — А я и одним-то глазом маху не дам...
— Полно тебе... Небось, бердану твою разорвало?
— Ее, ее! Затвор выбило...
— Постой, а здесь-то ты зачем?
— Да, товарищ сержант, — вмешался Петренко, — вы что здесь — задание выполняете?
— Так точно, товарищ подполковник. Так что вы уж простите, но помешаем вашей охоте, — он взглянул на глухарей, подвешенных к сосновой ветке, — придется вам отсюда перебазироваться.
— А не на одну ли дичь мы с вами охотимся? Вы ведь нарушителя ждете? Ну и мы того же человека поджидаем.
Петренко коротко объяснил, как они сюда попали.
— Вы Дергачева ищете?
— Так точно! — радостно воскликнул сержант. — Ну, теперь нас целый батальон. Как это вы в Ленинграде, а рассчитали... и прямо сюда! И начальник заставы тоже, как с дедом Антоном поговорил, так и решил — больше ему пройти негде. Старик нас и привел сюда, той стороной — больше двух суток добирались, такая трущоба. Топи... еле вылезли.
— Замучились?
— Есть-таки, товарищ подполковник.
— А ты как, дед?
— О! Я еще через ножку могу! — и дед показал, как он может подпрыгнуть через ножку.
— Так это вы вчера рубили в той стороне?
— Я, Митрий, я, плот вязал. А утром, как салму-то прошли, смотрю — что такое на вараке выстало? Банька — не банька, шатер — не шатер...
— Мы уж думали, что опоздали. А тут глядим — вас двое... Товарищ капитан, вы гуся-то убили? Вон, крыло трепещет! — воскликнул сержант.
— Фу-ты, я и забыл про него. Сейчас обуюсь — схожу.
— Да зачем вам? Власов, ну-ка сходи!
— Смотрите не провалитесь — тут топь! — крикнул Богоев вдогонку солдату. Но тот благополучно принес гусака, насквозь пробитого пулей.
— Теперь дело у нас пойдет, — сказал дед Антон. — У них-то, смотри, и котелок есть и чайник, по-богатому живут. Ну, я вас, робята, теперь спать повалю — ночью-то продрогли, а сейчас шелонник подул, днем тепло будет. А я буду обед варить.
Богоев запретил было разводить огонь, но старик запротестовал, утверждая, что днем костер жечь можно — у него дыма не будет, а дух унесет ветром за озеро. Петренко приказал пограничникам не стесняться — лезть в спальный мешок и отдыхать, а сам с Богоевым пошел по берегу озера, чтобы решить, как расставить свои неожиданно возросшие силы в ожидании близкого гостя.
Когда они вернулись, обед был готов, и старик будил крепко уснувших пограничников. За едой, выслушав мнения Богоева и деда Антона, Петренко принял решение: разделиться на две смены и поочередно сидеть в засаде в конце еловой гривы — единственного удобного выхода к Перкеле-Ярви. Выбрали высокую ель, с которой далеко просматривалась тундра и особенно гривы вдоль гряды, по которой должен был прийти беглец. В дневное время один из часовых наблюдает с дерева, другой, ему на смену, сидит у подножия ели. После наступления темноты оба отходят от гривы, один вправо, другой влево, на расстояние двадцати — двадцати пяти метров от опушки и прячутся между валунами. В случае, если с дерева будет обнаружен человек, часовой спускается вниз и утиным манком дает сигнал, по которому все, кроме деда Антона, собираются к гриве.
Если же беглец явится ночью и не разведет костра, а прямо направится к озеру — придется брать его вдвоем.
Поели. Первая смена, Петренко и Власов, отправилась на место. Сменять их в три часа дня должны были Богоев и сержант Бойко.
Прошел день, кончался второй — никто не появлялся на пустынных берегах озера. Петренко начал волноваться: послезавтра прилетит самолет. Неужели Кларк не успеет прийти? Или он погиб дор
Девятого мая, в девять часов вечера, на пост стали Петренко и Власов. Богоев, спустившийся с дерева, сказал, что ничего не видно, но два часа назад с востока донесся ружейный выстрел. Впрочем, он не уверен, может быть, просто дерево упало где-то далеко, на гряде. Небольшой ветер дул с той стороны и мог принести звук издалека.
Петренко занял свое место за двумя большими валунами, шагах в тридцати от опушки ельника. Отсюда хорошо просматривалась северная кромка гряды. Власов расположился метрах в пятидесяти от подполковника, наблюдая за южной опушкой. Вечерний сумрак сгущался, заря, медленно тускнея, передвигалась все дальше к северу. Затихали дневные звуки: смолкли трели кроншнепов над тундрой и песни певчего дрозда на ели. Только несколько бекасов, уже невидимых в темнеющем небе, продолжая играть над топью, блеяли, как барашки, да где-то бормотал и чуфыкал особенно азартный косач. Но и эти звуки постепенно умолкли. Вот с клохтанием пролетела в гриву запоздалая глухарка, и опять все стихло. Потом далеко на гряде загукала большая сова — настала ночь. Молодой месяц слабо освещал тундру и черную массу высоких елей, все казавшихся подполковнику ощетиненным хребтом огромного зверя. Минуты ползли, как часы.
Вдруг слабый звук долетел до слуха Петренко, словно легкое чмоканье мокрого мха под сапогом. Вот еще — и слышнее. Он затаил, дыхание и весь сжался, вглядываясь в черную опушку. Снова тот же звук — но что это? Он почти сзади... со стороны их стана. В ту же минуту раздался чуть слышный свист — это Богоев. Что-то случилось! Петренко также тихо свистнул в ответ и скоро увидел перед собой темную фигуру капитана.
— В чем дело?
— Дед дым почуял, говорит, где-то недалеко, на гряде, оттуда ветром наносит. Нужно влезть на ель, посмотреть, не увидим ли огня.
— Ладно, вы оставайтесь здесь, а я полезу.
Петренко направился к ельнику.
В темноте не просто было взбираться по частым колючим сучьям. Невидимая хвоя лезла в глаза, царапала руки. Чуть не порвав полушубок, подполковник добрался наконец до большого сука, откуда обычно вели наблюдение. Сейчас он был выше всех остальных вершин гривы. Вот чернеет следующий небольшой островок ельника, окруженный белесым болотом; большая дальняя грива за ним скорее угадывается, чем видна в темноте. Да может быть, она и не там? И тут, совсем ясно, он увидел яркую точку на кромке этой далекой гривы. Искорка вспыхнула и погасла, опять вспыхнула... Да! И в этом месте все время виден какой-то красноватый отблеск. Ясно, костер скрыт густыми молодыми елками и только по временам, когда пламя взовьется особенно высоко, становится виден. Петренко поспешно спустился с дерева.
— Костер! — сказал он, подходя к Богоеву. — В третьей гриве, с северной опушки. Это он.
— Что будем делать? Подкрасться можно... Он ведь заснет.
Петренко немного подумал.
— Нет. К чему торопиться? Он никуда не денется. В темноте мы можем упустить его, а утром он сам придет сюда, тут, на чистом, его и возьмем. Утром он обязательно выйдет к озеру. Ему же нужно подготовиться к ночной переправе.
— Верно. Все четверо разместимся здесь, за камнями, вон за той отдельной елочкой, полукольцом, дадим ему выйти из гривы и все.
— Да. В три ноль-ноль приходите с сержантом, и все останемся здесь. Идите, спите пока, если уснете.
Петренко опять остался один перед черным горбом елей, за которыми где-то, совсем недалеко, шпион Кларк проводил на свободе свою последнюю ночь.
Завтра, на рассвете, он выйдет между теми вот двумя группами елок и направится мимо Петренко прямо к озеру... И тогда...
...Уже совсем рассвело, когда они все четверо одновременно услышали, как в чаще треснул сухой сук, потом еще... Все произошло точно так, как представлял себе Петренко. Дав шпиону отойти шагов сорок от опушки, они поднялись из своих укрытий. Увидя прямо перед собой два наведенных дула, беглец остановился, быстро оглянулся — справа и слева, почти сзади, на него глядели еще два ствола. Он не сделал попытки снять висевшее на плече ружье. На его осунувшемся, давно не бритом лице застыла кривая улыбка. Карьера мистера Ричарда Кларка, Ришарда Влоцкого, Василия Петровича Дергачева — окончилась.
1. Вместо пролога 3
2. Черноусый 6
3. Дива 21
4. Двойник появляется на сцене 35
5. Ян 57
6. Успехи и неудачи 73
7. Пан доктор Барвинский 94
8. Развязка 103
9. Особая примета 125
10. Перкеле-Ярви 141
Безбрежное синее море окружало город. Казалось, он лежит на острове, на самом же деле сразу за окраиной начиналась степь. Высокими кручами она сбегала к морю. Море было продолжением степи, ветер пролетал над городом, не останавливаясь. Море никогда не бывало спокойным. В солнечную погоду легкие волны разбивались о мол, обессиленные, катились к берегу и там исчезали одна за другой в серой, раскаленной солнцем гальке.
В порт прибывали пароходы. Они останавливались на рейде, потом подходили к пристани. К ним подъезжали вагоны, и в люки глубоких трюмов сыпалось золотыми потоками зерно, тяжело падали черные, блестящие глыбы донецкого антрацита, проплывали над головами и исчезали во тьме тяжелые ящики и штабеля леса. Иногда из трюмов выгружали машины в деревянных ящиках, и поезда везли их в глубь страны по широким, покрытым роскошными хлебами, степям.
С моря ежедневно приходил экспресс. Он стоял два часа у пристани, потом стекла в окнах домов вздрагивали от густого рева, за кормой огромного черного теплохода возникал зеленый пенистый бурун, поднятый винтом, и экспресс шел дальше вдоль берегов Черного моря.
В порту целый день сновали маленькие катера, перетаскивая баржи, краны, грузоподъемники; перекликались самые разнообразные гудки - от тяжелого простуженного баса голландского парохода до тоненького гудочка двухместного катера клуба «Юных пионеров». На берегу работали грузчики в мешках, надетых на головы. как шлемы.
Порт замирал после четырех часов пополудни, и тогда оживал город, который весь долгий летний день лежал, млея в солнечном зное, тихий и безлюдный.
Днем солнце стояло над городом, прямо над головой. Оно было ослепительно яркое, неумолимое и сжигало изумрудную траву в городском саду. Только большие деревья еще сохраняли зеленые кроны. Под ними была густая тень, тишина и прохлада.
Приближалась осень, но солнце пекло еще совсем по-летнему, и каждый вечер пляж был усеян людьми.
На пристанях возвышались горы арбузов и дынь. Арбузы были продолговатые, темно-зеленые и напоминали дельфинов. Прозрачные дыни словно истекали сладким медовым соком; яркие пятна красных помидоров в плетеных кошелках горели, будто маки; мелкие сливы, покрытые сизоватым пушком, грудились, ссыпанные прямо на широкий темно-серый брезент.
Приближалась осень, и кое-где уже начал появляться первый терпкий и сладкий зеленый виноград. Его большие тугие гроздья лежали среди круглых, словно выточенных из кости, яблок, первых осенних яблок.
Вечером, когда садилось солнце и морской бриз приносил желанную прохладу, в аллеях городского сада зажигались фонари, и матросы сходили с кораблей в город. Они шли по чистым улицам, совсем не похожие друг на друга: рыжие, как солнце, ирландцы, белесые англичане, черные негры с яркими белками глаз и ослепительно-белыми зубами, косоокие скуластые малайцы, чернявые, невысокие греки и еще множество матросов всех наций.
Они бродили по городу, пока не разыскивали клуб моряков, скрывались там, и никакие гудки не могли зазвать их до двенадцати часов ночи на пароходы.
А в саду, где вечером было прохладно и свежо, собиралась молодежь со всего города.
Пары двигались одна за другой, поворачивая в строго определенном месте, и ни одна не проходила ни на шаг дальше. Здесь были грузчики порта и рабочие консервных фабрик, здесь были матросы дальнего плавания и почтальоны, капитаны и бухгалтеры, и еще множество разного люда, населяющего город. Все это гуляло по главной аллее парка, смеясь, разглядывая знакомых и знакомясь, поднимая пыль и запивая ее теплой сладкой водой у многочисленных киосков, разбросанных по всему саду.
Эго продолжалось до тех пор, пока в клубе моряков большой колокол не провозглашал начало спектакля или кино; тогда аллеи пустели и хозяйки киосков поспешно закрывали торговлю и тоже торопились в клуб.
Наконец город затихал, фонари в саду гасли, улицы становились безлюдными, и только кое-где возле домов особенно азартные грузчики продолжали стучать костяшками домино, да время от времени проходили запоздалые пары.
А когда уже последние матросы разбредались из клуба моряков, садились в лодки и отплывали на свои пароходы, в городе становилось совсем тихо, город засыпал, чтобы наутро снова начать солнечный, горячий трудовой день.
В один из последних дней августа 1928 года, когда солнце, перейдя зенит, уже начинало клониться к горизонту и в порту гудки возвестили окончание работ, теплоход «Крым» приближался к городу.
Осторожно проведенный лоцманом по неширокому проходу между подводными камнями, он вошел в тихую бухту и стал разворачиваться, чтобы причалить к пристани.
Высокий, стройный, окрашенный в черный цвет, с красной ватерлинией и красными кольцами на двух массивных трубах, он был очень красив, даже величествен. Люди густо заполняли все его палубы. На верхней палубе пассажиры, которые должны были ехать дальше, в Батуми, покачивались в плетеных креслах; внизу тесной толпой стояли те, кто собирался сойти на берег.
На корме теплохода, которая круто обрывалась вниз, как бы исчезая где-то под палубой, стоял рослый молодой человек лет двадцати семи и рассматривал город. С палубы теплохода были видны только здания порта, и человек, отвернувшись от берега, стал смотреть на зеленый, прошитый белыми полосами пузырьков, пенистый след от винта. У ног его стоял небольшой чемодан в синем чехле с красными каемками, а на руке лежал синий дождевой плащ.
Статный, широкоплечий, с голубыми глазами и русыми волосами, он ничем особенным не отличался от многих людей своего возраста. Манера сдержанно и неторопливо двигаться и то, как поводил он плечами, поднимая увесистый чемодан, говорили о большой силе.
Его лицо с высоким и чистым лбом, немного выдающимися скулами и красиво очерченными губами было привлекательно. Улыбка, спокойная и беззаботная, хотя и несколько ироническая, открывала ряд белых зубов.
Человек стоял на верхней палубе кормы и смотрел, как теплоход причаливает к пристани.
Вот, просвистев в воздухе, уже полетели на пристань тонкие веревки со свинцовыми гирьками на концах. Следом упали в воду тяжелые канаты, привязанные к ним. Матросы на берегу поймали веревки, вытащили канаты, и через несколько минут теплоход медленно, устало причалил к пристани. Бурун за кормой стих.
На сходни гурьбой кинулись пассажиры, и началась сутолока.
Высокий человек - его звали Борис Петрович Коротков - решил не толкаться и сел на свой чемодан, дожидаясь, пока схлынет толпа.
Теплоход остановился как раз там, где кончалась каменная пристань и начинался отгороженный невысоким заборчиком пляж.
Из города туда все время подходили люди.
Коротков видел грузчиков-силачей, которым ничего не стоило таскать по 10 пудов. Сейчас они смеялись, как малые дети, играя в море и стараясь затянуть друг друга в воду.
Он видел высоких загорелых девушек. Они всю жизнь прожили в этом городе на море и наверное сумели бы проплыть под теплоходом. Но больше других его внимание привлекла группа мальчишек, которые лежали у самого заборчика, изредка поглядывая на корму теплохода. Их тела, прожаренные до костей солнцем, просоленные морем, загорели до темно-коричневого цвета и под тонкой пленкой соли, покрывавшей их, казались сизоватыми. У всех были светлые, выгоревшие на солнце волосы, которые по сравнению со смуглыми лицами казались совсем белыми, и облупившиеся курносые носы.
Никакой одежды на мальчишках не было, кроме коротеньких трусиков. Только по форме и иве ту этих небольших полосок материи можно было отличить их одного от другого.
Мальчики были различного возраста. Младшему лет десять, самому старшему - тринадцать, но здесь, в этой компании, все они были равны и с одинаковым чувством собственного достоинства поплевывали в море и шлепали ногами по воде, когда волна с шелестом набегала па гальку.
Они почти не смотрели на Короткова, пока тот сидел один на чемодане, но когда рядом с ним стали двое - толстяк «курортного вида» в ситцевой пестрой рубашке, белых брюках и тюбетейке и дама в шляпе с большими полями, - мальчишки вдруг встрепенулись и подняли к теплоходу обветренные веселые лица.
- Дядя, - закричал один из них толстому мужчине, - дядя, кинь гривенник!
Толстяк вопросительно взглянул на свою спутницу, потом достал из кармана гривенник, размахнулся и бросил его на берег. Монета серебряным пятнышком вспыхнула на солнце, упала на гальку, подскочила, и в ту же минуту высокий мальчик в красных трусиках схватил ее и быстрым движением сунул в рот за щеку, словно проглотил. Самый маленький из компании крикнул на теплоход с ноткой презрения в голосе:
- Куда же ты бросаешь? В воду кинь! Мы и оттуда достанем.
Человек в тюбетейке заинтересовался; он порылся в кармане, вытащил целую пригоршню мелких монет и подошел к самому краю кормы.
Борис Петрович поднялся и тоже вслед за ним подошел поближе.
Первая монетка, маленькая и блестящая упала в воду, и в ту же секунду все мальчишки сорвались с берега и очутились в волнах.
Мальчик в красных трусиках плыл первым. Достигнув того места, где упала монетка, он нырнул. Следом скрылись под водой остальные ребята, и через несколько секунд там, где только что плавали десять беловолосых голов, покачивались только волны. Даже странно было: куда могли исчезнуть так мгновенно ребятишки? С кормы теплохода сквозь прозрачную воду было видно очень глубоко, хотя дно казалось темным и камни на нем рассмотреть было невозможно. Борис Петрович увидел целый рой гибких тел. Они опускались все ниже и ниже: монетка тонула, и мальчики ныряли за ней. Так собираются вокруг кусочка хлеба, брошенного в воду, маленькие серебряные верховодки; они возятся с ним, толкая в разные стороны и откусывая по крошке, пока хлеб не размокнет.
Мальчишки кружились в глубине, и сквозь толстый слой прозрачной воды казались длинными зеленоватыми рыбами.
Прошло с полминуты; тела сплетались и расплетались, чтобы сплестись снова, потом мальчишки по одному стали выплывать, и один из них. тот самый, в красных трусиках, поднял над водой мокрую руку.
Гривенник блеснул в лучах солнца и в ту же секунду исчез во рту мальчика.
Человек в тюбетейке захлопал в ладоши, его спутница тоже с любопытством смотрела на ребят, а на лине Бориса Петровича появилась широкая одобрительная улыбка.
Толстяку понравилась эта игра, он бросил еще одну монету, и снова рой тел закипел в воде, и снова мальчик в красном вынырнул и показал блестящее серебро. Торговка, сидевшая с яблоками возле самого пляжа, довольно усмехнулась. Человек бросал и бросал монетки в воду, и не было почти случая, чтобы кто другой из мальчишек взял добычу.
Щеки у мальчика раздулись от спрятанных за ними монет; казалось, что у него на обеих щеках флюс.
Наконец толстяку надоела эта забава. Он крикнул мальчикам что-то неразборчивое, то ли похвалу, то ли ругань, и отошел. Борис Петрович остался один.
Совсем неожиданно высокий человек в сером костюме, сидевший в кресле неподалеку от Короткова, поднялся и подошел к борту.
- А оттуда достанете? - спросил он, подбрасывая большую монету-полтинннк, и указал рукой на море с другой стороны теплохода.
Мальчишки, которые уже вылезли на берег, удивленно посмотрели на него, потом один покачал головой и предложил пассажиру самому лезть в море, если он хочет попасть на ужин крабам.
- Эх, вы, герои! - сказал тот, усмехаясь. - А еще хвастаетесь: мы, мы!
Мальчик в красных трусиках поднялся с гальки и стал у самой воды. Волна с шипением набегала на его маленькие ноги, а он стоял неподвижно, как небольшая, искусно отлитая из темной бронзы статуя.
Только теперь Борис Петрович рассмотрел его, как следует. Рассмотрел и понял, почему в этой игре мальчик всегда выходил победителем. Хорошо развитые плечи и грудь, руки с крепкими, выпуклыми мускулами были не по-детски сильны. Широкий в плечах, он как бы суживался к ногам, всем строением тела напоминая рыбу.
На его лице с облупившимся курносым носом горели темные, серьезные глаза. Мальчик смотрел на человека, и где-то глубоко в зрачках закипало возмущение.
- Кидай полтинник, - крикнул он и бросился в море, огибая корму теплохода. Он плыл очень быстро, хотя и не торопился. Не делал ни одного лишнего движения, и вода расступалась, легко пропуская его вперед. Он двигался в море так же свободно, как другой идет по берегу, вода была его второй стихией, мальчик чувствовал себя в ней превосходно.
Когда он обогнул корму, человек в сером костюме поднял руку и, размахнувшись, бросил полтинник. Монета исчезла под волной, и в то же мгновение мальчик нырнул. Человек посмотрел на часы.
На берегу, затаив дыхание, стояли товарищи мальчугана.
Секунды бежали, уже прошла целая минута, и Борис Петрович начал волноваться. Не придется ли звать осводовцев, спасать мальчика? Ему стало не по себе: и надо же этому человеку испытывать силы юного моряка!
Но страх его был напрасным: прошло еще сорок секунд, и мальчик вынырнул совсем не там, где его ожидали.
Он лег на спину, тяжело и сладко дыша, набирая полную грудь воздуха, смотрел на солнце, на Бориса Петровича, на товарищей, поднимал руку, и в руке его был полтинник.
- С самого дна достал, - крикнул он, и это было чистой правдой.
Совсем не двигая руками и работая ногами, словно рыба хвостом, он быстро подплыл к берегу.
- Одна минута сорок секунд, - спокойно отметил человек в сером и опустил руку с часами.
В этот миг густо заревела сирена на теплоходе. Через полчаса «Крым» отправится в путь. Борис Петрович вспомнил, что ему надо спешить. Он задержался из-за мальчишек и потерял напрасно много времени.
Схватив свой чемодан, он быстрыми шагами сбежал по трапу на нижнюю палубу и пошел к сходням, где уже давно не было ни одного пассажира.
Человек в сером костюме тоже взял свой небольшой кожаный чемодан, стоявший рядом с креслом, и не спеша сошел па пристань.
На окраине города в красивом домике из белого камня живет Варвара Павловна Кивенко. Варвара Павловна, высокая, полная женщина, проживает здесь уже очень давно. Соседи успели смениться несколько раз, а ома все продолжает жить в своем белом приветливом домике. Никто не знает, на что она существует, и никто никогда не видел, чтобы она ходила куда-нибудь на работу или работала дома. Однако Варвара Павловна, солидная, представительная, пользуется уважением у соседей, и иначе, как «мадам Кивенко», ее не называет никто.
В маленьком домике живет еще работница, которая днем торгует на пристани яблоками из сада мадам Кивенко, и мальчик Вася, дальний родственник Варвары Павловны. С утра он уходит в школу, днем пропадает неизвестно где, а вечером помогает работнице по домашнему хозяйству.
Иногда к мадам Кивенко приходят гости. Это люди, разные по возрасту, разные на вид. Заглядывают матросы с иностранных пароходов. Что они там делают - не знает никто, да никто и не интересуется этим: у каждого много своих хлопот.
А мадам Кивенко расхаживает по своим владениям - по саду и домику в красном халате и мурлыкает арии из оперы «Кармен».
Голос у нее хриплым, и когда она напевает лаже самую нежную мелодию, стекла в окнах тихо вибрируют и звенят…
Когда вечерние сумерки мглистой пеленой стали закрывать город и с моря подул легкий, приятный бриз, Петр Андреевич Глоба постучал в калитку сада мадам Кивенко.
Он постучал уверенно, хорошо зная, куда идет. Тотчас залилась звонким лаем собачонка, которую мадам Кивенко всегда носит на руках, спуская на землю только в чрезвычайных случаях.
Работница открыла калитку, и Петр Андреевич вошел в дом мадам Кивенко. Он нес небольшой кожаный чемоданчик. Золотые часы поблескивали на левой руке.
Мадам Кивенко встретила гостя на веранде. С минуту она рассматривала его, стараясь узнать.
Потом, наверное, узнала, заволновалась, засуетилась и поспешно пригласила в комнаты, испуганно оглядываясь вокруг.
Когда Вася пришел домой, Варвара Павловна и Глоба сидели друг против друга за столом, на котором стояло несколько бутылок молодого вина. В большой вазе лежали фрукты из сада мадам Кивенко, но гость не обращал на них внимания. Он наливал себе полстакана молодого, терпкого розового и прозрачного вина, потом доставал откуда-то снизу, то ли из кармана, то ли из-под стола бутылку водки, доливал в стакан, одним духом выпивал эту смесь и нюхал кусочек черного хлеба. Странно было, что он ничуть не опьянел, хотя и выпил, судя по пустым бутылкам, уже немало.
Когда Вася вошел, мадам Кивенко повернулась к нему вместе со стулом и протянула ладонью вверх руку - тяжелую руку с пухлыми короткими пальцами. Несколько колец впивались в пальцы в разных местах, и пальцы напоминали сардельки.
- Ну, давай! - сказала она.
Вася полез в карман и вытащил целую горсть серебряных монет и один бумажный рубль. Все это он с опаской высыпал на ладонь мадам Кивенко и отошел к двери.
Варвара Павловна начала считать деньги. Глоба с любопытством наблюдал эту сцену.
- Четыре восемьдесят, а где еще полтинник? - грозно спросила мадам Кивенко, и щеки ее, пылавшие от выпитого вина, стали сизыми.
- Мало бросали сегодня… - оправдывался Вася, краснея и пятясь к дверям, - завтра я больше принесу.
Вася жил у Варвары Павловны, и сна кормила его, по каждый день мальчик должен был давать своей тетке пять рублей. Он добывал их самыми разнообразными способами: доставал монеты с морского дна. таскал пассажирам чемоданы через весь город, но очень часто бывало, что пяти рублей не набиралось. Тогда Вася выдерживал целую бурю издевательств и гнева мадам Кивенко.
Так и в этот день она поднялась со своего места и подошла к Васе, грозная и красная.
- Давай сюда полтинник, - повторила она, сдерживаясь, чтобы не ругать Васю при Глобе.
- Не было никакого полтинника,- стараясь говорить твердо, отвечает Вася, но губы его дрожат. Он вот-вот наплачет. Ему очень не хочется расставаться с большой серебряной монетой. И не в том дело, что это пятьдесят копеек. Их можно заработать в порту. Но ведь этот полтинник он достал с морского дна почти на середине бухты. Там глубоко и темно, там скользкие камни и рыбы, которые ничего не боятся, там трещит и ушах от огромного давления воды. Он сам достал оттуда эту монетку, а теперь почему-то надо отдать ее мадам Кивенко.
Мадам Кивенко ничего не говорит. Величественным жестом она открывает дверь в кухню. В комнату врываются запах жареного мяса и лука, шипение сала на сковородке, треск поленьев в плите и звяканье посуды. Мадам Кивенко машет рукой, и и двери появляется толстое, грязное от угля и жира лицо торговки яблоками.
- Был полтинник? - грозно спрашивает ее мадам Кивенко. Торговка мелко крестится:
- Как бог свят, был! Чтоб мне до вечера не дожить, чтоб меня гром побил, - начинает клясться она.
- Давай, - снова протягивает Васе свою могучую длань мадам Кивенко.
Торговка уже спряталась за дверью; Вася стоит перед разгневанной мадам Кивенко молча.
Глоба смотрит то на мальчика, то на Варвару Павловну, и на его губах играет ехидная усмешка.
Вася оглядывается, словно ища спасения, но от Глобы нечего ждать помощи. Тогда Вася набирает полную грудь воздуха, глотает его. точно боится, что через несколько минут ему будет нечем дышать, сжимает кулаки, поднимает на мадам Кивенко глаза, стараясь не проронить ни одной слезинки, и впервые в жизни не слушается своей тетки.
- Не дам! - твердо говорит он, делая огромные усилия, чтобы мадам Кивенко не услышала, как от ужаса и удивления перед собственной смелостью мелко дрожат и стучат его зубы. - Не дам! Я за ним на самое дно моря нырял. Я за него вам завтра рубль принесу, а его не дам.
Мадам Кивенко на секунду остолбенела. Кровь отливает от ее лица, но тотчас щеки снова лиловеют, и она взрывается целым фонтаном черной злобы.
- Так вот какая благодарность, - кричит она, упираясь руками в бока. - Вот какая благодарность! Ты о нем заботься, ты корми его, ты беспокойся о нем, а он, грубиян этакий, будет тебе разные подлости делать! Да как ты можешь сказать «не дам», когда я тебе приказываю? Да как ты подумать об этом можешь!
Глоба видит, что Вася колеблется. Он вспоминает, что это - тот самый мальчик, который доставал монету с морского дна. Еще минута - и напуганный Вася отдаст полтинник. Глоба решает вмешаться.
- Варвара Павловна, - говорит он. Разъяренная мадам Кивенко мгновенно забывает свой гнев и пытается мило улыбнуться.-Варвара Павловна, я думаю, что в ознаменование наше встречи можно устроить маленький праздник для него,-он показывает пальцем на Васю. - Пусть будут все радостными и этот день, когда мы так приятно встретились.
Мадам Кивенко уже не помнит своих угроз. Она лаже ласково улыбается Васе, но Вася хорошо знает цену этой улыбке.
- Ну, иди на кухню, ты, грубиян, - смилостившись, говорит она,- да благодари Петра Андреевича. Если бы не он, плакал бы твой полтинник.
Петр Андреевич наливает в стакан вина и водки, залпом выпивает и говорит:
- Не за что благодарить. Услуга за услугу.
Вася выходит в кухню, так и не разобравшись в словах Глобы. Полтинник лежит у него в кармане; он достает монету, чтобы еще раз полюбоваться ею и вспомнить сумерки морского дна, усатых бесстрашных рыб и солнце, сверкающее солнце, солнце и ветер над морем.
Но Марья, торговка и кухарка, давно ждет мальчика. Горы немытой посуды, неколотые дрова, не вынесенные помои и сор и еще много всякой кухонной работы оставлено для него. Далеко за полночь, когда мадам Кивенко уже громко храпит в кровати, а кухарка засыпает в своем углу, светится окошко в маленькой кухне.
Вася ложится только тогда, когда вся посуда перемыта, перетерта и выставлена рядами в шкафу, медные тазы сияют, как солнце, под светом лампы, кастрюли сохнут на теплой плите; чисто вымытый. пол начинает подсыхать, а в окне, поднимаясь из-за бледный, серый, предосенний, рассвет.
Первым в школу явился Гриша Глузберг. Он пришел рано. Все двери еще были заперты. Грише пришлось ждать, пока проснется сторож.
Однако Гриша нисколько не жалел об этом. Ему надо многим поделиться с товарищами, а разве успеешь на нескольких переменках выложить все, что собрал за целое лето? Гриша расхаживал у дверей школы и ждал, когда, наконец, придут ребята. Рассказывать Гриша любил. Не все его рассказы были правдивыми, любое небольшое событие достигало в его изложении катастрофических размеров. Но говорил Гриша всегда с таким восторгом и так искренне верил в выдуманное, что не слушать его было невозможно.
Гриша был невысокий чернявый мальчик со спокойными, будто сонными глазами. Толстенький и неповоротливый, он редко и неохотно бегал и боролся, но уж если брался, то соревновался деловито, с воодушевлением и до конца.
Глузбергу надоело ходить около школы, и он сел на скамейку. Ну что же они не идут? Ведь у него столько новостей! Он ведь знает такое, о чем, наверное, ни один ученик не догадывается.
Вот, например, он узнал, что по географии у них новый учитель. Кто из учеников знает такую новость? А кто знает, как собирают чай в Батуми? Никто! А Гриша знает, потому что он туда ездил и видел, как обрывают листочки с чайных кустов. Кто видел чилийские пальмы и мартышек в Сухуми? Может, кто-нибудь и видел когда-нибудь, а Гриша - совсем недавно! И еще множество важных новостей есть у Гриши, а рассказать их некому. Обидно!
Начинают сходиться ученики.
Сначала пробегают малыши, школьники младших классов, они боятся опоздать и приходят на полчаса раньше времени. Наконец собираются Гришины товарищи, и он чувствует, что вот сейчас сможет освободиться от груза новостей.
Одноклассники подходят к Грише, здороваются, разглядывают друг друга, словно не виделись очень давно. И в самом деле, за лето все повырастали, загорели, окрепли, у некоторых уже начинает срываться голос, и они совсем не похожи на робких мальчиков, сдававших экзамены весной.
Гриша начинает рассказывать. Желанная минута на-стала, но все самые важные новости пролетают мимо ушей товарищей. У каждого есть что рассказать, каждым за лето увидел и узнал много нового. Грише с болью в сердце приходится признать, что он переоценил свои новости. Многие из его товарищей видели чайные плантации в Чакве, под Батуми, и сухумских мартышек, и, кроме того, еще тысячи вещей, о которых Гриша и представления не имеет. Однако на несколько минут Гриша становится центром внимания: это когда он значительно, и даже с таинственностью в голосе говорит о новом учителе географии, которого видел собственными глазами.
Но и тут ему не посчастливилось как следует насладиться. Звонок, чистый и мелодичный, звенит в школе, словно по камням набережной рассыпаются серебряные кольца.
Ученики, которые играли, болтали возле школы, гурьбой бегут к дверям, и этот поток уносит Гришу.
Школа встречает их приветливо. Заново отремонтированная, она сияет огромными, чисто вымытыми окнами. Свежепокрашенные полы так чисты и ярки, что по ним даже ходить неловко, а в воздухе еще носится немного едкий, приятный запах извести. Вазоны с цветами стоят на окнах в коридоре и в классах. Это непривычно и красиво. Даже самые отчаянные озорники притихают и ведут себя точно так же, как солидный Гриша Глузберг.
Учителя приветствуют школьников. Сегодня они веселые, приветливые, совсем не такие, как в тот момент, когда, например, ставят двойку.
Ученики и учителя встречаются, как старые знакомые, которые уже немало сообща потрудились и еще долго будут работать вместе.
И вот, когда все уже разошлись по своим классам и последние двери с шумом закрывались за учителями, в школу вбежал Вася. Он босиком, без шапки. Красный галстук повязан аккуратно, а книги под мышкой придают ему озабоченный и серьезный вид. Он успевает проскользнуть в свой класс как раз в ту минуту, когда Борис Петрович Коротков подходит к двери.
Борис Петрович открывает дверь и пропускает Васю вперед, улыбнувшись,
Васе не до смеха. Ему стыдно. Как это он мог опоздать, придти после звонка? Скорее на свое место на последней парте, у самой стены, и слушать, внимательно слушать, что расскажет этот новый учитель географии!
Рядом с Васей на парте не сидит никто. Его товарищ еще не приехал с каникул. Вася несколько минут смотрит на знакомые лица товарищей, на тщательно причесанные головы, на красные галстуки, на улыбающиеся лукавые лица и думает, что учиться будет так же весело, как в прошлом году, а если бы еще не было немецкого языка, - было бы совсем хорошо.
У Васи побаливает голова. Такое впечатление, словно кто-то сжимает виски. Он знает почему это: Марья заставила его почти всю ночь возиться на кухне, перебирать вместе с ней сушеные вишни, и спал он часа три; но это скоро пройдет, он уже привык.
И Вася начинает внимательно слушать, о чем говорит Борис Петрович.
Класс встречает учителя сдержанным гудением. Вот он какой, новый учитель географии, а они думали, что он совсем другой.
Всем интересно услышать, какой голос у нового учителя, и поэтому первое слово Борис Петрович произносит в полной тишине. Перед ним стоит большой глобус. У доски висят две большие карты полушарий. Какие-то альбомы с картинами и фотографиями лежат на столе.
Учитель не спешит начинать урок, а рассматривает милые, свежие детские лица. Как похожи они, и как в то же время различны. Вот прямо перед ним сидит русая, круглолицая девочка. Она внимательно смотрит на карты, словно старается запомнить их сразу на нею жизнь, и боится пропустить хоть одно слово учителя. Немного дальше - мальчик, стриженый, с черными маленькими глазками, которые бегают быстро, как мышата; он, наверное, первый озорник и забияка в классе, но сейчас сидит спокойно, сидит и приглядывается, нет ли чего-нибудь смешного в новом учителе. Дальше, у окна расположился маленький, солидный Гриша Глузберг, а совсем у стены видны среди веселых ученических лиц белые выгоревшие волосы и бледное лицо Васи.
Борис Петрович начинает. Он говорит спокойно, не-спеша, иногда улыбается; голос у него ласковый, приятный, и как ни старается Андрюша Кравченко к чему-нибудь придраться, ничего смешного найти не может. Особенно интересно становится, когда Борис Петрович открывает большие тяжелые альбомы на столе, и звери, птицы и растения неведомой, далекой и чудесной жаркой страны появляются перед школьниками. Андрюша. Кравченко сидит, полуоткрыв рот, и слушает, а уж если Андрюша слушает, то дело ясное: рассказ увлек и его.
Гриша Глузберг за всю свою школьную жизнь не может вспомнить случая, чтобы на каком-нибудь уроке было так тихо.
А на последней парте, стараясь внимательно слушать, сидит Вася, и лицо его бледнеет все больше и больше. Что-то все сильнее и сильнее сжимает виски. Смотреть на окна становится неприятно, свет режет глаза, и так хочется на секунду положить голову на руки и смежить веки.
Только на одну секунду. Этого же, наверно, никто не заметит, а будет так хорошо. И Вася, стараясь не пропустить ни одного слова, медленно опускает голову на сложенные руки. Через секунду он вдруг поднимает ее и, широко раскрыв испуганные глаза, смотрит, не заметил ли кто-нибудь, что он, Вася, чуть было не заснул на таком интересном уроке.
Но все заняты тем необыкновенным зверем, которого показывает Борис Петрович, и Вася с минуту тоже внимательно смотрит на странное животное, похожее не то на утку, не то на ежа.
Потом свет снова начинает резать глаза, и Вася понемногу, уже не борясь с дремотой, окутавшей его, подобно темной непроницаемой пелене, опять опускает голову. Он дремлет чутко, настороженно. Кажется, он слышит каждое слово учителя, но это только кажется, потому что Борис Петрович уже перестал рассказывать и сейчас вызывает к доске Нину Иванову, чтобы она показала на карте главные реки далекой страны.
Поднявшись со стула, Борис Петрович заметил, что на последней парте исчезло бледное лицо Васи. Пока Нина искала реки со странными названиями, Борис Петрович прошел в самый конец класса. Вася тихо дремал, положив голову на сложенные руки. Борис Петрович обернулся к доске и тогда уже легонько тронул Васю за локоть.
Все в классе были заняты - это же и в самом деле интересно - видеть, как Нина Иванова, лучшая отличница, смотрит в угол и безнадежно путается в названиях рек. Все в классе старались помочь Нине, - хорошо, что Борис Петрович пошел куда-то к задним партам,- но из этого ничего не вышло: Нина совершенно ничего не могла понять.
К счастью, пока Борис Петрович будил Васю, Нина пришла в себя.
Все реки, которые минуту тому назад причудливо переплетались, вдруг стали на свои места.
Борис Петрович отошел от Васиной парты. Только он и Нина видели, как проснулся Вася, как тревожно забегали его глаза.
Урок продолжался.
Недалеко от моря, на уютной неширокой улице, обсаженной каштанами и акациями, за невысоким забором стоит дом. Он стоит в саду, и ветки яблонь с крупными наливными яблоками лезут в окна и на веранду. Между деревьями разбросано много клумб, и цветы, самые разнообразные, самые яркие цветы покрывают их. Цветы сплетаются в дивные узоры, они подобраны по окраске и оттенкам. Клумбы напоминают огромные ковры, вытканные рукой опытного мастера.
Иногда под вечер, когда тишина и сумерки заполняют сад и входят в дом, на веранде слышна тихая музыка. Мягкие приятные звуки разносятся по саду и долго колышутся среди деревьев. Прохожие останавливаются у невысокого забора, чтобы послушать музыку. Затаив дыхание, стоят они, стараясь ничем не выдать своего присутствия.
Темными вечерами на веранде в глубоком кресле часто сидит седой старик и на столе перед ним лежит скрипка. Старику очень много лет, он многое знает и многое видел. Он пережил трех царей, видел три революции. За свою жизнь побывал в столицах всего мира. Когда-то он был знаменитым скрипачом.
Теперь старик ушел на покой.
Днем он работал в саду. На его клумбах раньше всех в городе появлялись нарциссы и позже всех исчезали астры. Красно-кровавые пионы и темно-красные георгины украшали его клумбы. Профессор знал и выращивал такие цветы, которых никто в городе не видел, и названий которых никто не знал.
Иногда профессору становилось грустно сидеть в своем саду, и тогда он выходил в город, на берег моря, опускался на набережной на скамью и смотрел на людей, на корабли, на море.
Однажды вечером профессор играл на своей скрипке, и звуки теплыми сияющими волнами заливали сад. В это время Вася проходил по улице мимо сада с яблонями.
Он остановился и, словно прикованный к доскам забора, стоял, прижимаясь к ним лицом, всем телом, чтобы лучше расслышать волшебную музыку, которая манила, не отпускала.
Пока играла скрипка, не существовало ничего - ни земли, ни неба, ни улицы, ни самого Васи. Были только звуки - сильные и нежные, могучие и прозрачные, бурные, всепобеждающие. Стоял, слушая, и чувствовал себя чудесно-взволнованным. Что-то сжимало сердце, не давало свободно дышать, от небывалого счастья кружилась голова и, казалось, сердце вот-вот перестанет биться. Но музыка умолкла, Вася вспомнил о поручении Варвары Павловны и быстро побежал в город.
С тех пор Вася часто появлялся перед садом с яблонями, старался как можно чаще проходить возле дома профессора и, когда слышал музыку, останавливался и стоял, словно окаменевший. Слушал, пока она не затихала, и такой день был для него праздником.
Сквозь доски он не раз видел высокого седого старика. Видел Вася, как профессор поливает цветы и выпалывает бурьян на клумбах, как отдыхает на солнце и глубоком кресле, но ни разу не видел, как профессор играет.
И вот однажды вечером, когда из притихшего сада на улицу долетела чудесная музыка, Вася не выдержал и, оглядываясь, словно воришка, быстро перелез через забор. Пробрался к веранде между клумбами, ступая
бесшумно и легко, как тень. Подкрался к самой веранде, откуда неслись уверенные, бурные аккорды
Два черных блестящих глаза выглянули из уголка, из-за перил веранды.
Вася увидел профессора, высокого, седого, в теплом халате. Профессор стоял у стола и держал в руках что-то блестящее, необыкновенное. В первую секунду мальчик даже не понял, что это - скрипка старинной работы. Вася не раз слышал, как играли на скрипке в оркестре, под аккомпанемент рояля, виолончели, бубна. Такие оркестры играли во всех парках и пивные города, но как не похожа была музыка тех скрипок ;на эту- полнозвучную и могучую, яркую ;и волнующую, как весеннее половодье, как бурливые горные ручьи.
Вася не видел ничего, кроме скрипки.
Профессор устал, смычок дрогнул в руке, и музыка вдруг стихла. Он положил скрипку в футляр на столе, медленно пошел в комнату, старчески тяжело переставляя ноги, мягко шаркая по полу туфлями.
Скрипка лежала в открытом футляре.
Вася застыл около веранды. Жгучее желание овладело всем его существом: пробраться в дом, взять в руки скрипку, попытаться почувствовать эту прекрасную музыку, или хотя бы прикоснуться к блестящему полированному дереву.
Раз подумав об этом, Вася уже не мог устоять против искушения. Колебался не больше минуты. Потом бесшумно подтянулся на руках и -в одно мгновение очутился возле стола.
Вечер наплывал из сада. На веранде стояли прозрачные сумерки. Вася видел скрипку до мелочей, до самой маленькой пушинки, слетевшей со струн.
Он протянул руку и осторожно, одним пальцем прикоснулся к блестящему дереву. Ему показалось, что это не дерево, а живое тело, которое вибрирует и трепещет под рукой. Быстро отдернул руку, но через секунду опять осмелился прикоснуться к струне. Струна ответила тихим гудением. Вася испуганно оглянулся, посмотрел на дверь и окаменел от ужаса.
Старый профессор стоял в дверях и глядел на него. В прямоугольнике темных дверей лицо профессора с белой бородой, белыми пышными волосами и густыми седыми бровями, нависшими низко на глаза, было та-ким грозным и страшным, что Вася мгновенно перелетел через перила в сад, упал, больно ушиб колено, промокал по дорожке к забору, перемахнул через него и во весь дух понесся по улице, как будто старый профессор мог погнаться за ним.
Если бы он не так испугался неожиданного появления хозяина скрипки, то мог бы разглядеть улыбку на губах профессора. Старик давно не видел, чтобы так робко, с обожанием, касались струн. Это напомнило ему самого себя, когда он впервые взял в руки скрипку. Воспоминание жило в груди, теплое и свежее, как будто все это случилось только вчера.
Профессор грустил без людей и пожалел, что этот подвижной темноглазый парнишка убежал так быстро. А Вася мчался по улицам города, пока хватило сил. Он успокоился только тогда, когда выбежал за город, к морю и твердо убедился, что за ним нет погони. Сел на большой камень над водой.
Камень был теплый, за день он нагрелся на солнце. Маленькие волны набегали на камень и с металлическим плеском разбивались внизу. Слева в предвечерней мгле лежал город. В порту уже начинали зажигать фонари, и длинные зеленые дорожки потянулись по воде. Далеко в море горели красные и зеленые огни. Они обозначали вход в порт. Справа расстилалась далеко на запад ровная степь, покрытая почерневшей стерней.
Прямо из глубины моря появились и двигались, медленно вырастая, неясные огни - откуда-то шел пароход.
Легкий ветер повеял с моря. Вася глубоко вдохнул воздух, поймал соленый запах морской воды и неожиданно для самого себя улыбнулся.
Здесь, вдали от города, один на камне между степью и морем, он чувствовал себя прекрасно н уже совсем забыл о приключении в саду профессора.
Невдалеке появились два человека с фонарями в руках. Бредя по колени в воде, они освещали морское дно, отыскивая больших темно-зеленых крабов, подползающих ночью к берегу. Люди прошли совсем близко от Васи, который лежал неподвижно на теплом камне, потом стали удаляться, но их тихий разговор еще долго был слышен в дремотной тишине.
И тогда Вася услышал странный звук. Он был похож на голос струны сверкающей скрипки. Неизвестно, что это было, может быть, крикнула ночная птица, или, может, в порту упало что-то металлическое, но сходство было таким ярким, что Вася даже вздрогнул.
В темной воде едва заметно светились тела больших медуз. Их прозрачные головы висели у самой поверхности моря. В Черном море медузы светятся очень редко, и несколько минут Вася с интересом наблюдал их, но вот опять повторился нежный мелодический звук, звук струны чудесной скрипки, и Вася забыл обо всем.
Он лежал, мечтая о том, как вырастет и купит себе такую же чудесную скрипку. Мечтал о музыке, о нежных и могучих звуках, заставляющих трепетать- его маленькое сердце. Вспомнил, как бежал от профессора и потер ушибленное колено.
Туда он больше не пойдет никогда. Хватит бродить под забором, воруя обрывки музыки. Вася решил это твердо и раз навсегда и нисколько не сомневался, что решение свое не изменит.
Шел домой, когда совсем уже стемнело. Босые ноги бесшумно ступали по мягкой пыльной дороге. Было приятно чувствовать солнечную теплоту земли и подымать ногами целые столбы пыли.
А на другой день, позабыв о своем решении, Вася опять стоял у забора профессорского дома и ждал, когда старый профессор появится на веранде со своей скрипкой.
В тот день профессор ходил в город и, возвращаясь домой, увидел маленькую фигурку, прижавшуюся к щели в заборе. Он сразу узнал вчерашнего гостя. Ступая как можно тише, подошел к Васе и взял его за плечо.
Вася испугался, старался вырваться, но профессор держал его крепко. Мальчик заплакал. Профессор сейчас отведет его к Варваре Павловне, и та уж припомнит ему все. Он горько плакал, просил и клялся, что больше никогда не будет прикасаться к скрипке, но профессор не обращал внимания на его слезы.
Он потащил Васю в дом.
Скрипка лежала на столе, и, когда Вася увидел ее, слезы высохли на его глазах.
Смотрел на скрипку, как жаждущий смотрит на воду. Он на все согласен-лишь бы дали ему прикоснуться к ней еще раз. Профессор поглядел на Васю, на лицо, которое и друг стало не по-детски серьезным, и тихо улыбнулся.
Так познакомился старый профессор с Васей. Это было за два года до того, как Борис Петрович Коротков пришел в четвертую школу, а Петр Андреевич Глоба переступил порог дома мадам Кивенко.
На другой день после уроков Вася пошел к профессору.
На каштанах и акациях листья уже начинали желтеть под жарким южным солнцем. Но цветы никогда не переставали украшать великолепные клумбы профессорского сада. Тщательно политые и старательно подстриженные, они красовались среди увядших трав, выделялись жаркими красочными пятнами на фоне осенней листвы.
Вася вошел в маленькую калитку уверенно, как старый, хороший знакомый. Легкими шагами взбежал на веранду, где сидел профессор. Тот встретил его приветливым взглядом.
Старик радовался, когда приходил Вася. Охотно учил его играть на скрипке. Он видел горячую любовь мальчика к музыке, и каждый успех и каждую Васину неудачу рассматривал, как собственный успех и неудачу. Вспоминал свои первые неумелые попытки, и его удивляла общность ошибок. Вспоминал свою молодость… Профессор никогда не жалел о ней. Он прожил большую, полноценную жизнь и прожил ее не зря. Сейчас он хотел облегчить первые Васины шаги, те шаги, которые с таким трудом давались когда-то и ему самому.
Профессор быстро оцепил необыкновенные способности к музыке своего маленького ученика и был уверен, что Вася станет великим скрипачом. Ему хотелось самому воспитать скрипача огромной силы и показать, как прекрасный цветок, всему миру его музыку.
Вася сел против профессора, и тот сразу заметил, что его маленький ученик бледнее обычного. Профессор не знал, как живет Вася. Несколько раз он заговаривал с ним об этом, но паренек отвечал сдержанно, с явной неохотой, и профессор прекращал расспросы.
Они начали, как всегда, урок с разговора о том о сем, о погоде, об астрах на клумбах. Вместе вышли в сад, потом опять вернулись на веранду, и Вася вынул из футляра скрипку профессора.
Стоило мальчику коснуться смычком скрипичных струн, и все на свете исчезало для него, оставалась только музыка, прекрасное гармоническое царство звуков, в котором так много дорог.
Вася играл «Аndantе саntabllе» Чайковского. А профессор сидел и думал, что скоро уже наступит время, когда он сможет показать Васю. Еще немного труда - но пареньке можно будет говорить, как о талантливом скрипаче, скрипаче-виртуозе огромной силы.
- Тебе, Вася, нужна скрипка. Понимаешь? Хорошая собственная скрипка, чтобы ты мог играть на ней, когда захочешь, а не только у меня.
Профессор умолк, вдруг оборвав мысль, не сказав больше ни слова. Вася вышел. Профессор долго смотрел ему вслед. Мальчик шел медленно, поднимая пыль босыми ногами. Профессор улыбнулся, возвратился на веранду и сел писать письмо. Он писал в Москву.
А Вася шел в порт искать теплоход, ловить монеты и таскать чемоданы. Пять рублей для мадам Кивенко заработать было не так-то легко.
На скамье у ворот сидели и мирно беседовали два водолаза. Вернее, один рассказывал, а второй слушал.
Рассказчик, Матвей Петрович Кравченко, могучего сложения человек, был местный житель и старожил.
А слушатель, Степан Тимофеевич Огринчук, чело-век еще нестарый и тоже крепкий, с обветренным ли-ним и черными усами, похожими ка пучки иголок, сравнительно недавно переехал в этот город из другого приморского порта. Он подружился с Кравченко и всегда внимательно и с интересом слушал рассказы старшего товарища.
Сейчас разговор зашел о гражданской войне и старик вспомнил, как удирали из города белые, когда Красная Армия так била их, что они едва добрались до моря.
Ветер налетел из степи. Смеркалось.
Старик рассказывал не спеша, солидно:
- Крейсеры и линкоры на рейде стоят, - говорил он, - французские, английские, немецкие и еще черт его знает какие. Орудия на город панели; из каждой пушки человеком выстрелить можно. В городе тишина, ни гу-гу, попрятались все, как крысы в трюме. Никто и на улицу не выходит. А за Графским молом баржа стоит. И вот туда каждую ночь везет кого-нибудь контрразведка. Ну, а кто на баржу попал, тому каюк и похороны но первому разряду. А в городе полковник Тимашов ловит правых и виноватых. Всех большевиками называет, и суд у него скорый: на баржу, колосники к ногам - и конец. Подняться бы всем народом, собрать бы всех матросов и водолазов, да Тимашова бы к ногтю, он и не пикнул бы, потому что в городе войска нет, только юнкера желторотые бегают. Но что же поделаешь, если пушки прямо на город наведены со всех кораблей…
Кравченко сплюнул в траву, несколько секунд посидел молча, словно припоминая, потом достал из кармана резиновый кисет с махоркой, вытащил из-за пояса маленькую трубку, набил ее, закурил и еще раз сплюнул. Попыхивая трубкой, выпуская густые клубы дыма, он продолжал рассказ:
- Ну, я тоже дома сижу, чего же мне на улицу высовываться, прямо Тимашову в лапы, если меня весь город знает… Вдруг как-то вижу: идут ко мне дорогие гости. В погонах, при оружии, морды блестят. Я не из трусливых, а тогда сердце так и екнуло. Поведут меня, думаю, на баржу и припомнят все - и партизанский отряд, и пристава убитого. Кинулся к окну, убежать хотел, а они и там своего поставили. Ну, думаю, конец мне. Входит в комнату этакий шпингалет в чине поручика и говорит мне вежливо так, еще и руку к козырьку прикладывает:
- Полковник Тимашов просит вас к себе в гости, так что прошу - с нами.
- Что за черт, думаю. Чего это они такими вежливыми стали. Прямо как будто и в самом деле в гости зовут. Вижу я, что от этого приглашения мне не отвертеться, и говорю: - Ну, что ж. Идемте, если полковник так по мне соскучился.
А поручик сердится:
- Прошу не смеяться и не шутить, - говорит. - Речь идет о репутации нашей белой армии.
«Что за черт, думаю, что ему от меня надо?» Однако ничего не поделаешь. Иду к полковнику. А они со мной рядом вышагивают, револьверы не вынимают, так что я понять никак не могу: арестован я или в самом деле в гости иду.
Ну, приходим в контрразведку. Часовые, пропуска, все чин чином, и провожают меня прямо к полковнику. Я только вошел, а он уже из-за стола поднялся и навстречу идет.
- А, - говорит, - Матвей Петрович, я вас давно жду, садитесь, пожалуйста.
Поглядел я на него, на палача всего нашего города, - такой неприметный, бледненький, в пенсне и лысеть начинает. Посмотреть - ангельской доброты человек, а сколько людей, собака, на тот свет отправил.
- Мы ждем от вас большой услуги, Матвей Петрович, - говорит полковник, когда я уже сел и сигару его закурил, - большой услуги. Видите, - говорит и штору на окне открывает, - вот там, на рейде возле Графского мола крейсер «Галифакс» стоит.
Посмотрел я в окно. Море синее-синее, - и так мне на свободу захотелось, потому что хоть и не арестован я, а душно мне с полковником. Вижу, стоит «Галифакс», крейсер трехтрубный и все двенадцать пушек на город нацелены.
Немного левее - баржа стоит, тюрьма самая страшная.
- Так вот, Матвей Петрович, вчера с крейсера «Галифакс» мертвого матроса в море сбросили с гирями на ногах. Теперь надо нам того матроса достать. Поспешили похоронить его. А если вы, Матвей Петрович, иг согласитесь, - говорит полковник и улыбается так приятно, словно он мне подарок дает, - а если не ми .паситесь, то все равно придется вам за тем матросом на дно моря пройтись, но уже с гирьками на ногах.
Посмотрел я на крейсер, а там ведь около него - глубина. Никто туда никогда, - ни раньше, ни теперь, не лазил. Однако ничего не поделаешь; хоть сам лезь, хоть спустят тебя туда - одинаково весело.
- Что ж, - говорю, - готовьте водолазный баркас и костюм и скафандр где-нибудь новый достаньте, чтобы все исправно было, потому что умирать мне не-: охота на дне морском, а матроса вашего я вам достану.
Мало у меня было охоты туда лезть, ну да они о моих желаниях не спрашивали. Быстро баркас снарядили, все будто из-под земли достали, и поехали мы с тем же поручиком к крейсеру, где матроса надо было искать. Остановились. Погода хорошая, зюйд-вест под вечер затихает, город лежит передо мной, словно вымерший, такая тишина вокруг.
На баркасе двое матросов с «Галифакса», ни черта по нашему не понимают, но, видно, водолазное дело знают: около скафандра и насосов орудуют хорошо. Только что-то замечаю я - настроение у них неважное. Молчат, мрачные, и не улыбнутся друг другу.
- Ну, говорю, держитесь, хлопцы. Берегите нервы и не волнуйтесь. Достанем сейчас со дна морского вашего браточка.
Молчат, ни слова. Только поручик на меня прикрикнул, чтобы я не очень болтал. Ну, я и замолчал.
Снарядили меня к спуску, все чин чином, и пошел и вниз.
Там глубоко, опускаюсь себе понемногу, а течение меня все относит в сторону; знаешь, там, у Графского мола, подводное течение, где родники. Где же тут матроса искать, если сто занесло, наверное, кто знает куда.
И вот становлюсь на дно, озираюсь, и даже похолодел весь; стоит около меня женщина, к ногам ее тяжелые камни привязаны, глаза навыкате, волосы распущены, а руки вверх подняты. Качает ее течение и, кажется, что жива она и идет за мной.
Матвей Петрович вздохнул и замолчал на минуту.
Огринчук тоже молчал.
- Посмотрел я на нее: рот раскрыт, зубы оскалены, словно смеется. Обошел стороной, вижу, их тут целая толпа. Все страшные, распухшие, качаются в воде, к колосникам привязанные. Мужчины, женщины, дети. Чудится, собрались они здесь на собрание какое-то. Руки у всех вверх подняты, будто проклятия они на белый свет посылают. Это их всех контрразведчики с баржи, чтобы пуль не тратить, просто в воду побросали. И так меня за сердце взяло. Ну, думаю, ироды, увидите вы своего матросика. Мало, должно быть, над живым поиздевались, так еще и мертвый вам понадобился. Отошел я подальше от мертвецов, а течение их качает, и кажется мне, что идут они за мной. В воде холодно, а меня еще и от ужаса мороз по коже пробирает, скорей бы убежать отсюда. Схватил я женщину, ту, которая первая мне на глаза попалась, привязал канатом: тащите, начальники, своего морячка. И потащили ее наверх, только след пенный по воде пошел.
- Ну и отправили меня в тот же вечер на баржу. Наверное, здорово господин поручик испугался, когда женщина эта мертвая ему из воды улыбнулась. Хотел пристрелить меня, а потом решил: пусть с баржи утопят.
Приятели посидели еще немного, поговорили о других делах, потом, когда завечерело, старик поднялся, пожал приятелю руку и пошел домой.
Не успел он отойти шагов двадцать-тридцать, как ему повстречался высокий человек в сером костюме с непокрытой головой. Он шел, внимательно разглядывая номера на домах маленькой улицы, кого-то разыскивая… Ясно - приезжий! Местный житель не будет искать так неуверенно.
Поравнявшись с человеком, Кравченко посмотрел ему в лицо. Ну, конечно, чужой.
Однако через минуту ему начало казаться, что где-то когда-то он видел этого, в сером костюме. Но где и когда? Хоть убей, старик не мог вспомнить. Ему даже показалось, что неизвестный его тоже узнал. Да нет, это, наверное, именно показалось. Старик пошел своей дорогой.
И все же неясное воспоминание не переставало его мучить. Где он этого человека видел? Вдруг вспомнил: если бы у человека была борода, большая, густая борода, было бы ясно! на кого он похож. Потому что фигура, походка; посадка головы…
Между тем незнакомец подошел к дому, где еще сидел приятель Кравченко, и спросил, не здесь ли проживает водолаз Огринчук Степан Тимофеевич. Тот сказал, что он и есть Огринчук. Неизвестный попросил разрешения зайти и поговорить о деле.
Огринчук пригласил его в дом, провел в небольшую, чисто убранную комнату, предложил сесть, поставил на стол бутылку вина, две рюмки и сел, ожидая, когда гость окажет что его привело сюда. А гость вытащил из кармана маленький- синий незапечатанный конверт, минуту подержал его в руке, словно колеблясь, потом передал Степану Тимофеевичу.
Огринчук взял конверт, положил перед собой, долго копался в боковом кармане,, вытащил оттуда очки в железной оправе, нацепил их на мясистый нос и только тогда достал письмо.
Это было письмо от одного случайного знакомого, с которым Огринчук некоторое время работал в Ленинградском Эпроне. Сейчас он рекомендовал Степану Тимофеевичу своего приятеля Петра Андреевича Глобу и просил всячески помочь ему в одном важном, ответственном деле:
- Ну, выкладывайте, что вам нужно, чем помочь,- грубовато, но добродушно сказал Огринчук и не спеша налил в стаканы вина.
Петр Андреевич начал говорить. Он говорил длинными и путаными фразами, понять которые, в конце концов, было не так-то легко. Разговор вертелся вокруг каких-то потопленных суден, водолазной работы, доставания с этих суден металлических частей.
Водолаз, слушал, но мало что понимал. Разговор не клеился. Говорин один Глоба, Огринчук лишь поддакивал, изредка глотая терпковатое вино, и рассматривал гостя все внимательней.
Глоба все толковал о каких-то затонувших яхтах, вспомнил для чего-то «Черного принца», лежащего глубоко на: дне, около входа в Балаклавскую бухту, но что ему нужно - Степан Тимофеевич понять никак не мог. И когда надоело слушать длинные, чрезвычайно плавные и округленные фразы, где все слова были подобраны, именно так, чтобы никто не мог понять главной мысли, Степан Тимофеевич допил свою рюмку, вытер рукой усы и сказал:
- Все то, о чем вы говорите, я знаю уже лет двадцать. Вы мне скажите, чем я вам могу помочь, только так, чтобы я понял.
Глоба вдруг умолк, словно не ожидал услышать такие резкие слова. Потом откинулся на спинку стула и рассмеялся. Внезапно оборвал смех и снова наклонился к столу, внимательно вглядываясь в лицо водолаза.
- Мне надо, Степан Тимофеевич, сказал он, - чтобы вы помогли достать одну вещь с яхты «Галатея». Вещь эта совсем маленькая, но за деньгами дело не станет. Эта вещь дорога мне, как память о моей матери. Когда белые бежали отсюда, она была на яхте. Я надеюсь, вы поможете мне это сделать.
Степан Тимофеевич смотрел в окно, потирая рукой щеку и с удовольствием ощущая легкие уколы побритой вчера бороды.
- Да… - сказал он, подумав. - Дело это нетрудное, только очень давно я уже под поду не хожу. Да и снасть всю вам в нашем городе не достать. А о деньгах, - так это пустое. Нам и своих хватает.
И вдруг оживившись, он оторвал взгляд от окна и посмотрел на Глобу весело и насмешливо.
- А вы обратитесь в Эпрон.
- Мне не хотелось бы иметь дело с Эпроном, - резко ответил Петр Андреевич, и лицо его стало неподвижным.
- Что, наверное, мамашину вещицу не всем видеть можно? - засмеялся водолаз, показывая Глобе большие желтоватые ровные зубы.
- Нет, почему же, можно,- улыбнулся Глоба.- А винцо, Степан Тимофеевич, у вас знаменитое.
Он начал распространяться о вине, о погоде, о всяких мелочах, какие только приходили в голову, старательно избегая разговора о материной памятке.
Водолаз смотрел на него, улыбаясь, и не мешал болтать. Степан Тимофеевич видел на своем веку немало людей и умел в них разбираться. Он хорошо заметил, как Глоба обходит предыдущий разговор, и гость ему не понравился. Чем именно не понравился Огринчуку этот высокий приятный человек - пока было непонятно.
И когда, поговорив еще с полчаса, Глоба выпил последнюю рюмку вина и, распрощавшись с хозяином, исчез за дверью в густой темноте южной ночи, Огринчук еще долго сидел у стола и все думал, что же это за человек побывал у него и что этому человеку, собственно, надо.
- Девчонки всегда спешат с выводами, - веско сказал Гриша Глузберг.
В другое время ему, может быть, и доказали бы обратное, но сейчас никто не собирался перечить Грише. Тем более, что эти слова он изрек солидным, убежденным тоном и, как всегда, сразу же умолк.
Белобрысенькая Нина Иванова, которая сидела недалеко от Глузберга, оскорбилась и начала придумывать, чтобы ответить ему такое же въедливое и обидное. Однако стычке не суждено было разгореться. Борис Петрович оборвал ее в самом начале.
Они сидели в шестом классе - Борис Петрович около стола, Нина Иванова, Гриша Глузберг, Андрюша Кравченко, еще трое ребят и две девочки на первых партах. Это было несколько странное собрание, где не было ни председателя, ни секретаря; и писать протокол тоже не собирались.
Энергичная Нина Иванова горячилась, говорила увлеченно, пытаясь переубедить своих собеседников, и если бы не Борис Петрович, то собрание уже давно превратилось бы в обыкновенную перепалку.
Короче говоря, Нина требовала от Бориса Петровича и от всех присутствующих самого решительного и самого сурового наказания для Васи. Вася опозорил весь класс, когда сегодня уснул на уроке. Еще хорошо, что Борис Петрович не захотел ославить класс на всю школу, а что было бы, если бы такой случай произошел, скажем, на алгебре? Просто подумать страшно!
Завтра же надо идти к директору, и пусть Вася учится в какой-нибудь другой школе, где его еще не знают…
И вот тут-то Гриша сказал свое знаменитое изречение о девчонках, которые всегда спешат с выводами. Две девочки, сидевшие позади Нины, одна - стриженая, белокурая, Фира, а другая с коротенькими, туго заплетенными косичками, торчавшими в разные стороны,-Клава, тоже обиделись, но высказаться не успели, потому что Витька Огринчук выскочил вперед и взял слово.
Был Витя Огринчук невысокий, чернявый, на диво юркий и в то же время полненький и ласковый паренек. Все называли его Огурчиком, и он ничуть не обижался на такое искажение его фамилии. Так вот, Огурчик выскочил из-за парты и закричал:
- Да, и я, и я… Девочки опешат… Я думаю, что… Он, пионер, так не делают!
Огурчик высказывался с воодушевлением. Слова не поспевали у него за мыслями, и понять то, что он сказал, было весьма трудно.
- Если бы все говорили так, как Огринчук, то делать доклады было бы невозможно, - сказал Гриша и снова замолчал так лее внезапно.
Андрюша Кравченко сидел, стараясь выглядеть солидным, и не высказывался. Вообще Андрюша Кравченко был человеком действия. Он мог выкинуть самое невероятное коленце, но говорить не умел. Уже давно прошло то время, когда он с презрением относился к девочкам, по и юн не одобрял слишком суровый приговор Нины.
Школьники смотрели на Бориса Петровича, разгадывая его мысли. Учитель только улыбался, слушая их, а говорить не спешил.
Витю Огринчука не огорчила первая неудача. Он решил обязательно высказаться. Пообещал себе, что будет страшно спокоен и выдержан. После такого обещания, ни минуты не колеблясь, он начал новую речь:
- Исключать нельзя, - сказал он, и все удивились, - как это у Витьки здорово получилось, - я повторяю, исключать нельзя. Кто знает, почему он… А Нина спешит с выводами.
Здесь Витя почувствовал, что вот сейчас опять начнут слова обгонять мысли, и попробовал остановиться.
Из этого ничего не вышло, и минуты две все с удивлением слушали отрывистые слова, слетавшие с Витиных губ. У него были предложения вполне продуманные и понятные, но высказать их он не мог.
Наконец он заявил:
- Все!
И сел как раз своевременно, потому что Андрюша Кравченко уже начинал смеяться, а Гриша намеревался сделать ехидные выводы относительно Витькиной речи.
Борис Петрович обвел глазами всех школьников, и тогда из-за спины Нины Ивановой раздался голос Клавы. Когда она говорила, косички ее взлетали в воздухе, а правая рука с измазанными чернилами пальцами простиралась вперед, словно у настоящего оратора.
- Мы должны рассмотреть этот вопрос со всех сторон, положительных и отрицательных. - Она точно произнесла последние, недавно вычитанные в книжке слова и победно оглядела собрание. - Да, товарищи, положительных и отрицательных.
- Положительных и отрицательных, - повторил Гриша Глузберг, словно любуясь красотой этих высоко-научных слов.
- Да, - обернулась в его сторону Клава, - и ничего не значит, товарищи, что в данном случае пионер Вася еще имеет в перспективе двойку по географии. Исключать его из школы нельзя. Да! Мы должны узнать, почему он уснул, и сказать ему, чтобы он больше так не делал, а был пионером, с которого можно было бы брать пример.
- Каждая речь имеет свои положительные и отрицательные стороны, - сказал Гриша.
- Да… узнать… Нельзя… - снова вскочил Витька, и хотя слов было сказано очень мало, все его поняли.
- А я думаю, что это не наше дело, - кокетливо поправляя короткие волосы, сказала Фира. - Ну, уснул, больше не будет. Ну. заснул и проснулся. Надо сказать, чтобы больше этого не делал, а помочь ему мы тут ничем не можем.
- Неверно! - крикнул Витя, и даже Андрюша Кравченко исподлобья посмотрел на Фиру, отвернулся н пробормотал что-то такое, чего собрание не услышало.
Борис Петрович слушал своих воспитанников, давая им возможность высказаться и самим придти к какому-либо решению. Однако школьники могли затянуть спор до самого вечера.
- Кто знает, с кем живет Вася? - спросил он, и неловкое молчание наступило в классе. - Что, никто не знает? Странно, очень странно. Ну, а где он живет, вы знаете?
- На Садовой, - ответил Андрюша, - на Садовой, в сорок восьмом номере.
Борис Петрович начал расспрашивать школьников, и оказалось, что никому неизвестно, как и с кем живет Вася, есть ли у него отец и мать. Знали только, что он ходит в эту школу уже третий год, двоек у него не бывало, однако о пятерках тоже не слыхать. Уроки он пропускает часто и всегда говорит, что был болен, хотя нередко в это время его можно увидеть на пристани.
Вот и все, что знали о Васе школьники. Обвинять их в том, что они мало интересовались товарищем, было трудно, потому что Вася держался в стороне, как-то настороженно, и близких друзей у него в классе не было.
Все это показалось Борису Петровичу несколько загадочным, и он решил дознаться сам, почему Вася уснул на уроке.
- Ну, так что же, товарищи, - сказал он. - Надо разузнать, как живется Васе. Сам он не расскажет. А нам надо было бы хорошо знать, как живет один из наших пионеров и как могло случиться, что школьник уснул на уроке географии.
- Крепкий сон - залог здоровья, - неожиданно для всех и для самого себя сказал Гриша, но никто не улыбнулся, и школьный философ обескураженно умолк. Нина махнула рукой в его сторону, и Гриша сделал вид, что это сказал не он. Борис Петрович тоже не обратил внимания на слова Гриши.
- Ну, как вы считаете? Как это сделать? Пойти мне завтра к нему домой, или можно узнать как-нибудь так, чтобы сам Вася об этом и не подозревал?
Нина Иванова молчала с того момента, когда все отклонили ее слишком суровое предложение. Теперь она собиралась предложить поставить Васин отчет на общем собрании отряда и хорошенько расспросить этого сонливого пионера о его жизни. Но неожиданно поднялся Андрюша Кравченко, и план Нины погиб навек.
Единственное, чего сейчас боялся Андрюша, это что его не поймут, как нужно. Выступать на собраниях он не умел, а момент был очень ответственный, и от волнения ему даже сжимало горло. Быть может, он всю свою маленькую жизнь ждал случая высказать такой гениальный развернутый план, план командира и сыщика. Он сказал так:
- Узнать нетрудно. На это мы потратим один день. Мы посылаем одного пионера в порт, одного на вокзал, одного в сад, есть еще два-три места, где надо быть постоянно, а еще трос остаются в запасе. Наш город небольшой. Один раз ляжем спать позже, зато будем знать все абсолютно. Всю организацию беру на себя.
Андрюша сел и вытер рукавом вспотевший лоб. Он так боялся, что его план не пройдет! Отчаянный озорник и драчун, он умел неожиданно для всех стать серьезным. И план его чрезвычайно понравился школьникам. Это напоминало приключения, о которых читали только в книжках.
Но Борис Петрович улыбнулся и сразу же разрушил весь стройный Андрюшин замысел.
- Ты, Андрюша, хороший план придумал, - сказал он, - но следить за Васей я вам не позволю. Сделаем так: завтра я пойду к нему домой, а если из этого ничего не выйдет, тогда еще раз подумаем.
- Только что высказанный план товарища Кравченко имеет недостатки, - провозгласил Гриша.
Борис Петрович поднялся, и на этом собрание закончилось. Учитель считал, что визит к Васе удобнее всего сделать в выходной день, послезавтра. Он сказал об этом школьникам. Несколько человек напрашивались сопровождать его, но Борис Петрович отказался от спутников.
Ребята разошлись недовольные. Могла получиться такая хорошая игра! Но для пионеров дисциплинированность - первый закон, и о том, чтобы ослушаться Бориса Петровича, не могло быть и речи. Только Андрюша еще надеялся: Борис Петрович ничего не узнает, и тогда все в школе согласятся с его планом.
В 1919 году недалеко от входа в порт, у скалы Дельфин, утонула яхта «Галатея». На город наступали красные части. Крейсер и линкоры с разноцветными флагами срочно снимались с якорей и выходили из порта. Белогвардейцы панически бежали за границу.
Яхта «Галатея» выходила из порта последней.
Полковник Тимашов, начальник контрразведки, последним покинул безлюдный мол. Когда садился в шлюпку, над молом начали рваться первые снаряды артиллерии красных. Адъютант полковника трусливо оглядывался на город, на опустевший мол, усеянный разбитыми, брошенными и забытыми чемоданами, и успокоился, только взойдя на палубу «Галатеи». Через три минуты яхта снялась с якоря и полным ходом двинулась к выходу в открытое море.
Адъютант полковника был приставлен к рулевому: Тимашов боялся, чтобы матросы не доставили его вместо Константинополя в Севастополь.
Адъютант положил небольшой пакет, завернутый в прорезиненный непромокаемый мешок, на полочку в рулевой рубке и стал проверять правильность курса. В пакете были последние материалы контрразведки, в том числе списки работников контрразведки, которые полковник Тимашов не успел взять, а адъютант забрал, чтобы потом использовать в своих целях. Многие из этих материалов касались лично адъютанта, и поэтому иметь их в собственных руках было очень важно.
Яхта вышла из порта и повернула на юго-запад. Она быстро проплыла мимо французского крейсера на внешнем рейде и направилась в открытое море.
Снаряды ложились совсем близко. Падая в воду, они вздымали высокие фонтаны серебристо-зеленых брызг. С каждым ударом адъютант и рулевой испуганно оглядывались, а капитан приказывал машинистам прибавить ходу. Яхта разрезала воду с изумительной быстротой. Два зеленых пенистых вала расходились от ее носа, и через несколько минут она уже была бы вне обстрела.
На мгновение снаряды перестали падать около яхты, и адъютант облегченно вздохнул, оглядываясь назад.
Крейсер тоже поднял якорь и разворачивался, выходя в открытое море.
Вдруг послышался страшный грохот, яхта покачнулась, потом снова выпрямилась и пошла замедленным ходом, все больше и больше оседая носом в воду. Она потеряла управление и шла теперь прямо к берегу. Низко накренившаяся к воде, она напоминала смертельно раненного зверя, который спешит в свое логово.
Среди команды поднялась паника. Все бросились спускать единственную спасательную лодку. Едва она коснулась воды, люди стали прыгать в нее. Лодка перевернулась и исчезла под водой, не успев даже отойти от борта яхты.
Яхта затонула недалеко от берега, возле скалы Дельфин. Она лежала на каменистом дне, и вершины ее мачт виднелись из-под воды.
Французский крейсер подошел к месту аварии и изо всей команды подобрал только полковника Тимашова. После этого, сопровождаемый проклятиями всей выплывшей и спасавшейся на скале Дельфин команды яхты, он исчез за горизонтом.
Красная армия входила в город.
Через два часа красноармейцы сняли со скалы перепуганную команду «Галатеи», но адъютанта полковника Тимашова там уже не было. Спасая свою жизнь, он рискнул проплыть три километра в свежую погоду и добрался до далекой песчаной косы на запад от города.
С того времени прошло немало лет. Многие из белогвардейцев были уже пойманы. Но многие еще оставались на свободе и продолжали служить разным иностранным разведкам.
Первым нашел дорогу к этим разведкам бывший адъютант Тимашова Петр Андреевич Глоба. Он долго жил где-то на Урале п занимал скромную должность. Но ненависть к Советской власти не покидала его. И, припомнив имена своих старых сотрудников из контрразведки, он постепенно втянул их в шпионскую работу в новых условиях. Глоба возглавлял целую сеть шпионов и диверсантов.
Вдруг стало известно, что «Галатею» собираются поднимать. Глоба и его хозяева встревожились. Если найдут списки и начнут разыскивать всех, кто в них значится, возможны большие неприятности, даже очень большие неприятности: люди могут оказаться слишком разговорчивыми, они расскажут вое, что знают.
Поэтому проклятый резиновый мешок надо было захватить любой ценой. Но где был этот мешок, знал только Глоба. Ему и поручили это дело.
О цели своего приезда Глоба известил мадам Кивеико. Та встревожилась: ее имя тоже значилось в списках.
Когда Глоба пошел к водолазу, она ждала его, сгорая от нетерпения.
Петр Андреевич вернулся мрачный, как ночь. Мадам Кивенко даже не решилась расспрашивать. Все было ясно. По хмурому растерянному лицу Глобы она видела: с водолазом ничего не вышло, а что делать дальше, к кому обратиться за помощью, - Глоба не знает.
Они молча сидели друг против друга в полутемной комнате мадам Кивенко. Каждый думал о своем. Варвара Павловна уже прикидывала, не пойти ли ей сейчас и заявить о том, что адъютант полковника Тимашова, Петр Глоба, приехал в город и сидит у нее в комнате. Но тотчас она сообразила, что если арестуют Глобу, то ей тоже недолго придется ходить по улицам города, и отбросила этот план как совершенно непригодный.
Так они сидели, углубившись в свои мысли, когда дверь приоткрылась и появился Вася.
Не сказав ни слова, он подошел к Варваре Павловне и, как всегда, протянул ей полную горсть серебряных монет. Мадам Кивенко сосчитала их и так же молча спрятала в ящик стола. Ее не интересовало, где и как Вася достает деньги. Она не знала да и не хотела знать, какого труда стоит это пареньку, сколько неприятностей переживает он, пока добудет эти пять рублей.
Вася повернулся и вышел в кухню, где его ждал ужин, целые горы не вымытой посуды и еще много грязной работы, которую не хотела делать кухарка Марья.
А когда Вася ушел, Петр Андреевич вспомнил высокую корму теплохода «Крым», полтинник, брошенный ребром в зеленоватые волны. Он представил себе мускулистое смуглое тело. Оно двигалось в воде быстро и уверенно.
Тогда мальчишка пробыл под водой минуту и сорок секунд.
Глоба сел поудобнее в глубокое кресло, молча обдумывая новый план.
Витя Огринчук вернулся домой в сумерки. За Графским молом под большими камнями водились круглоголовые бычки, и Витя с ребятами сегодня ходил на рыбалку. Ловить бычков - дело несложное. Недаром вместо «ловить» бычков, часто говорят «таскать». Такая замена слов вполне справедлива. Хотя бычок - рыба небольшая, однако прожорливость и рот у него огромные, он хватает все, от червяка до кусочка такого же бычка. Поэтому ловить бычков интересно и нетрудно.
Витя шел домой, как солидный рыбак с удачного лова. Он считал бы позором для себя принести меньше, чем полсотни бычков. С удочки, лежавшей на его плече, бычки длинной низкой свисали почти до самой земли.
Когда Огурчик подходил к калитке своего двора, высокий человек вышел ему навстречу, и Витя на миг остановился, рассматривая его.
Ему хорошо запомнилась рослая, затянутая в светло-серый костюм фигура и невыразительное продолговатое лицо незнакомца.
Этот мужчина не бывал у его отца раньше, по крайней мере он его никогда не видел. К тому же незнакомец был и в городе новым лицом, потому что Витя знал многих, если не всех жителей, а такого видного человека трудно было бы не запомнить. Витя еще с минуту смотрел вслед незнакомцу, который быстро шел вдоль улицы, потом свернул во двор, решив расспросить отца, кто это такой и зачем он приходил.
Но перед тем, как зайти к отцу, Вите пришлось еще немало поработать в своем небольшом, но хлопотливом хозяйстве. Оно состояло из аквариума, где плавали лупоглазые, длиннохвостые золотые рыбки, и маленького щенка, настоящей немецкой овчарки, в будущем грозного пограничного пса. Правда, пока что будущий герой-пограничник катался по крыльцу, словно темно-серый пушистый клок шерсти, однако это Огурчика мало тревожило. Он сам кормил свою собачонку и сам проверял ее здоровье, прикасаясь пальцем к черному влажному и холодному носику. Во время такой проверки Шторм - так звали мирного, тихого песика - старался лизнуть Витину руку или лечь на спину, задрав все четыре лапы вверх, и Витя должен был напоминать ему, что будущему пограничнику так вести себя совсем не к лицу.
Сменив рыбкам воду, Витя зашел в комнату, где около стола в глубокой задумчивости сидел отец. Водолаз даже не заметил, как вошел сын. Витя удивленно посмотрел па отца, огляделся, потом пожал плечами и тихо вышел.
Мать дала ему поужинать и, поев свежих, хорошо поджаренных бычков, вкусно хрустевших на зубах, Витя снова вернулся к отцу. Он обиделся. Как же отец может не обращать внимания, когда сын входит в комнату?
Но теперь Степан Тимофеевич встретил Витю совсем по-другому.
- Ну, что принес сегодня, герой-рыбак? - спросил он, улыбаясь.
При улыбке усы его шевелились, топорщились еще больше, чем обычно.
«Я уже давно пришел и заходил сюда, а ты на меня внимания не обращаешь», - хотел сказать обиженный Витя, но передумал и промолвил:
- Пятьдесят бычков. Все как один.
- Подумаешь! - поддразнил Витю водолаз. - Да когда я таким, как ты, был, то меньше сотни домой и нести не хотел.
В другой раз такая насмешка, наверное, очень рассердила бы Витю, но сейчас он пропустил ее мимо ушей. Все его мысли сосредоточились на одном: как бы это скорее и лучше узнать о высоком госте в сером костюме. То, что гость был именно здесь, Витя знал наверняка: недопитая бутылка вина и два стакана еще стояли на столе. Витя долго придумывал разные способы, как бы лучше подойти к этому деликатному вопросу, но в конце концов рубанул напрямик.
- Отец, это к тебе человек приходил?
- Ко мне, Витя, ко мне, - все еще улыбаясь, ответил водолаз, и вдруг хитро покосился на мальчика. -
А ты скажи мне, сынок, только правду скажи, ты когда-нибудь жулика видел?
- Нет…
- А я же тебя просил правду сказать, - снова покосился на Витю водолаз, - а ты мне просто в глаза прешь! Видел ты жулика, совсем недавно видел! Самого настоящего жулика… К нам он больше не придет. Завтра пойду, куда надо, - и каюк ему будет по первому разряду.
Степан Тимофеевич рассказал сыну, по какому странному и подозрительному делу приходил незнакомец:
- Достань ему предмет какой-то с «Галатеи». А «Галатея», он же сам сказал, была белогвардейская. Откуда же он знает, что там есть, на этой «Галатее». А?
В этот день Вася впервые в жизни играл Бетховена. Музыка захватывала его, поднимала и куда-то несла, пробуждая новые, незнакомые чувства.
Музыка Бетховена не казалась маленькому скрипачу трудной. Вася играл вдохновенно, а профессор слушал и вспоминал свой первый концерт, когда он неуклюже и неумело, в широком фраке, взятом на прокат, вышел на сцену. Его тогда встретили настороженно, холодным и несколько насмешливым молчанием. Много времени прошло с тех пор, а концерт вспоминается так, словно это было вчера. Тогда зал казался профессору тысячеголовым зверем, перед пастью которого он, маленький музыкант, стоял беззащитный на ярко освещенной эстраде. Он должен укротить этого зверя. Как индийские факиры зачаровывают противных ядовитых змей, так он должен музыкой своей скрипки очаровать толпу.
Тогда он играл Бетховена. Перед глазами профессора, словно в тумане, проносилось его первое выступление.
Он глубоко задумался.
Вася кончил играть. Профессор даже не посмотрел на своего ученика. Взволнованный, Вася несколько минут ждал, потом бесшумно положил скрипку на стол и сел в неглубокое кресло около стола.
Профессор молчал несколько минут. Вася тоже не чувствовал потребности говорить. В мозгу звучали последние аккорды, и не верилось, что это он, Вася, паренек с пристани, может так взволновать музыкой старого знаменитого профессора.
- Он был глухим! - неожиданно сказал профессор, и взгляд его остановился на клумбе, где цвели большие красные канны.
Вася вздрогнул. Было странно и даже неприятно после музыки вдруг услышать голос профессора. Профессор смотрел в сад. Неизвестно, обращается ли он к Васе, или сам себе говорит о чудесной и страшной судьбе гениального композитора, который оглох в самом расцвете своего творчества и никогда в жизни не мог услышать лучших своих произведений.
Наступал вечер, и на веранде было тихо. Вася испугался, не оглох ли и он! Но струна зазвенела, когда он тронул ее. Профессор словно понял Васины мысли и улыбнулся.
То, что скоро вечер, что Варваре Павловне надо отдать пять рублей, из которых не заработано еще ни копейки, вдруг отодвинулось куда-то далеко, за густую пелену тумана, а после того, как Вася взял первый аккорд, и совсем исчезло.
Но не только профессор слушал эту прекрасную, страстную и волнующую музыку. Совсем недалеко от того места, где кончался низенький забор профессорского сада, на скамье сидел задумавшийся Глоба, медленно обрывая листья с маленькой веточки акации. Сидел он здесь давно. Случайно проходя мимо, он услышал музыку, на миг остановился и увидел на веранде Васю со скрипкой в руках.
Это было весьма странно. И во всяком случае, стоило узнать обо всем этом до конца.
Ждать пришлось очень долго.
Поздно вечером, когда летучие мыши на своих бесшумных крыльях начали летать в саду, профессор отпустил Васю.
Вася попрощался с профессором, как всегда, коротким рукопожатием и через минуту, вспомнив о пяти рублях и о Варваре Павловне, уже бежал безлюдными улицами к порту.
Холодные мурашки ползли по его спине, когда он думал о том, как будет ругать его Варвара Павловна. В порту и на базаре уже нельзя было заработать ни копейки. Теплоход давно отошел, грузчики ушли из порта, шлюпки с иностранных пароходов, на которых приехали в город матросы, одиноко покачивались на воле у причалов.
Словно побитый щенок, возвращался Вася домой. Он не знал, что через минуту после того, как калитка профессорского сада закрылась за ним, Глоба взошел по ступеням на веранду, где на столе лежала еще теплая скрипка.
Старик встретил его удивленным взглядом, но когда Глоба назвался родственником Васи, пригласил гостя сесть.
Однако Глоба ничего особенного от профессора не требовал. Он только хотел узнать, в самом ли деле паренек - способный ученик и не надо ли ему чем-нибудь помочь.
Профессор сухо и неприязненно сказал, что Вася весьма способный мальчик, но ему еще надо много учиться, чтобы стать скрипачом. Возможно, старика охватило тревожное чувство ревности.
Глоба не понимал настоящей цены Васиной игры, но зато узнал: Васе нужна скрипка.
Этого ему было достаточно. Через пять минут он попрощался с профессором и прошел по хрустящему песку дорожки к выходу.
К калитке сада мадам Кивенко Глоба подходил как раз тогда, когда с другой стороны к дому приближался Вася.
Самое странное произошло позже, когда мадам Кивенко потребовала, чтобы Вася отдал ей дневной заработок. Он побледнел от страха и сказал, что денег у него нет.
Знал: на этот раз Варвара Павловна его не пощадит. Вдруг неожиданно Глоба, который все время молча сидел за столом и, казалось, о чем-то сосредоточенно думал, поднялся, взял Васю за плечи и позвал его погулять.
Они вышли, сопровождаемые удивленным взглядом мадам Кивенко.
Вася и Глоба вышли на улицу и не спеша побрели к набережной. Темнота южной ночи охватила их. Ночь была свежая, прозрачная, и это напоминало о приближении осени. Звезды висели в темноте большие, холодные, они уже тоже стали по-осеннему яркими. Темнота была наполнена множеством звуков, которые неизвестно откуда появлялись и исчезали, ничего не оставляя в памяти.
Вася шел рядом с Глобой. Сотни мыслей роились в его голове. Этот вечер был удивительным. Вася готовился к суровому наказанию, а вместо этого идет гулять с Глобой на набережную.
Мальчик не мог понять ни быстрой перемены в настроении Варвары Павловны, ни причины странного поведения Глобы. Такая прогулка была для него совсем необычной. Но она спасала его от беды, и Вася был благодарен Глобе.
Они медленно шли вдоль улицы по тротуару, выложенному из больших серых каменных плит, и тихо беседовали. Разговор прерывался недолгими паузами. Собственно, говорил один Глоба, а Вася отвечал на его незначительные, даже равнодушные вопросы.
Так они дошли до гранитного парапета и некоторое время смотрели на море. В порт входил большой пароход: он двигался по воде бесшумно и быстро. Огни на его мачтах и палубе издалека казались звездами.
Это был вечер перед выходным днем, один из прекрасных последних летних вечеров. Люди гуляли по набережной, они то заходили в городской парк, то снова появлялись у моря.
Вася и Глоба посидели на скамье, рассматривая толпу. Вдруг Васе показалось, будто он видит Витю Огринчука. Это удивило его. Шел уже десятый час, и то, что Витя бегал по набережной, было странно.
Вася несколько минут всматривался в темноту, потом решил, что ошибся.
Волны набегали на набережную, с шумом откатывались назад, одна волна, звонко хлюпая, старалась догнать другую и возвратиться в море. Вася понимал голос и разговор волн, когда море не играет, а только дышит. Волны говорили ему, что несколько дней про-держится хорошая погода. Это же обещали ясное, безоблачное зарево на западе и прозрачные капли росы па траве. Завтра Васе придется много работать, чтобы отдать долг Варваре Павловне. Но ведь завтра - выходной день, всюду будет много гуляющих, и заработать деньги будет легче.
Глоба предложил пойти в кафе, полакомиться мороженым и выпить воды. Васю уже не удивляли никакие неожиданности, и поэтому он спокойно поднялся и пошел по набережной рядом с Глобой. Они не спеша взошли на веранду кафе «Спартак».
Неожиданно в толпе, которая прогуливалась по набережной возле кафе, опять появилось и тотчас исчезло возбужденное лицо Витьки Огринчука. Однако и на этот раз Вася не был уверен, что видел именно его, и поэтому спокойно пошел следом за Глобой, выбирая столик. А впрочем, он ведь не делает ничего плохого, школьные товарищи могут встречать его и по-одиночке и даже целым классом. Беспокоиться ему не о чем.
Кафе «Спартак» помещалось на набережной, у самого синего моря. Широкая веранда, вся увитая густыми лозами дикого винограда, и две небольшие комнаты, где за буфетом хозяйничал высокий, черный грек, - вот и все кафе. На веранде стояли легкие, плетеные кресла и такие же столы, в комнатах мебель была посолидней, но летом туда никто не заходил. Все останавливались около удобных кресел, отгороженных от улицы густой завесой виноградной листвы. В летнюю жару никому и в голову не приходило располагаться в душных комнатах, и папа Мустамяки - так все звали грека - в белоснежном халате одиноко высился в своем буфете. Иногда он выходил оттуда и прогуливался по длинной веранде, критическим взглядом осматривая пол, стулья и белые скатерти на столах.
Но такого случая, чтобы папа Мустамяки заметил какой-нибудь непорядок в государственном кафе «Спартак», никогда не бывало. Папа Мустамяки раньше был боцманом на пароходе дальнего плавания и требовал, чтобы кафе блестело, как самое чистое во всей эскадре военное судно.
Три официантки понимали посетителей кафе с одного взгляда. Сюда было приятно зайти, и не хотелось уходить. Мороженое у папы Мустамяки было вкуснее, чем где-либо, хотя всем было известно, что в «Спартак» и в другие кафе его привозят с одного завода.
Попробовать этого мороженого и решил Глоба. Вместе с Васей они выбрали столик у самых перил веранды. Виноградные листья сплетались в пышный ковер, отдельные листки близко склонялись к чистой скатерти, оттеняя ее белизну.
Высокая девушка в белой пышной наколке и туго накрахмаленном фартучке принесла желтое и красное мороженое. Вода в высокой бутылке, покрытой мелкими росинками, кипела от пузырьков. Глоба налил два стакана, подвинул один Васе, второй поднес ко рту, отпил, потом посмотрел сквозь прозрачную воду на свет и начал говорить.
Когда Васе показалось, что в толпе он видит Витю Огринчука, он не ошибся. Витя действительно следил за своим товарищем и тем подозрительным незнакомцем, о котором отец сказал, что это «жулик», а может, даже больше чем «жулик».
В первую минуту, увидев их вместе, Витя остолбенел от удивления и испуга. «А что, - подумал он, - если этот жулик задумал сделать что-то нехорошее с пионером нашего отряда?»
Не лучше ли ему, Вите, сейчас же побежать и привести милиционера. Но через минуту он сообразил, что над ним могут посмеяться и не поверить. Тогда Витя решил проследить, как будут разворачиваться события.
Он спрятался в тени за стволом старого платана и стал ждать.
Тут его и нашел Андрюша Кравченко. Андрюша спешил домой, но, увидев товарища в такое необычное время на набережной, не мог пройти мимо. Витя явно прятался за платаном. Это было таинственно и интересно. Андрюша даже заговорил шепотом. Он рассчитывал услышать о какой-нибудь захватывающей игре, в которой участвует Витя, но действительность превзошла все его самые затаенные мечты. От сознания огромной ответственности Андрюша даже задрожал. Волнение сдавило ему горло,
Они смотрели на скамью, где развалился Глоба, с такой настороженностью и ужасом, словно там сидел выпущенный из клетки зверь. Их широко раскрытые глаза не пропускали ни одного движения Глобы. Нечего было и думать о том, чтобы идти домой. Но как же предупредить Васю о страшной опасности?
Глоба и Вася сидели на набережной очень долго. И когда терпение ребят уже истощилось, Глоба вдруг поднялся со скамьи и следом за ним встал Вася. Поднимаясь, он огляделся по сторонам, и ребята за деревом съежились, закаменели, прижались к платану и стали совсем незаметными. Они свободно вздохнули, лишь когда Вася и Глоба медленно пошли вместе с толпой по набережной.
Витю охватил страх: сейчас Глоба и Вася исчезнут в толпе, и тогда их не найдешь. Ребята побежали по тротуару, вьюнами пробираясь в густой толпе, и догнали Глобу. Они проводили Васю и его спутника до самых дверей кафе «Спартак», прячась за веселой компанией молодежи. Но под конец увлекшийся Андрюша сделал, бесспорно, ошибку, высунувшись вперед. В тот же миг Витя грубо схватил его за руку и потащил назад, но Кравченко показалось, что Вася его заметил.
Ребята бросились бежать и остановились, только промчавшись полквартала. Лишь убедившись, что никакой погони за ними нет и Вася, наверное, их не видел, осмелились подойти к обвитой диким виноградом веранде кафе. Глоба и Вася уже сидели за столом, и девушка в белом фартучке несла им, мороженое в хрустальных вазочках.
Затаив дыхание, поминутно останавливая друг друга, ребята залезли в глубину виноградных лоз. Там, между перилами веранды и зеленой стенкой, был узкий проход.
Осторожно двигаясь, стараясь даже не дышать, ребята добрались по этому проходу до того места, где стоял столик Глобы и Васи.
От ребят столик отделяла только тонкая досчатая перегородка, в которой были прорезаны разнообразные, довольно-таки нескладные узоры. Каждое слово Глобы и Васи слышалось здесь совершенно ясно. Мальчики застыли, стараясь не пропустить ни одного звука.
Глоба посмотрел сквозь прозрачную воду на свет и начал говорить. Он говорил так, словно рассказывал давно известную историю, медленно и лениво, но в то же время его внимательные, настороженные глаза напряженно следили за Васей, за тем, как он слушает. От этого зависело, удастся ли Глобе выполнить намеченный им план.
- В одном городе,-рассказывал Глоба,-жил знаменитый скрипач. Когда он играл, люди умолкали, и ничто не могло их заставить говорить, пока звучала скрипка. Скрипач жил в большом городе, он выступал в концертах, но частенько играл и у себя дома. Тогда у открытых окон собиралась толпа. У него была скрипка, каких не много на свете. Такие скрипки когда-то делали старинные итальянские мастера. Они создавали их так, как художники пишут картины: долго, любовно, точно и аккуратно подгоняя каждую деталь. И каждая скрипка, сделанная старыми мастерами, была настоящим художественным произведением… Знаменитый скрипач был очень богатым человеком. У него были прекрасные парки, замки, автомобили. Прекрасная белая яхта всегда ждала его, когда ему хотелось покататься в море. Она медленно, плавно покачивалась в порту на якоре, напоминая огромную чайку…
Глоба остановился и минуту помолчал, поглядывая на Васю. Он хорошо выбрал тему для рассказа. Ведь это было то, чем жил Вася, к чему стремился: стать настоящим скрипачом, иметь собственную скрипку…
Затаив дыхание, мальчик слушал Глобу.
В кафе играл небольшой оркестр. Скрипка, пианино, виолончель и барабан производили оглушающий шум. Даже за соседними столиками не было слышно ни слова из того, что говорил Глоба. Вася слушал, как фальшиво и путанно выводила скрипка ритмичную мелодию фокстрота, и с легким презрением усмехался. Воспитанный на суровой и высокой классической музыке, он считал фокстроты недостойной музыкой.
- Слава скрипача, - помолчав, продолжал Глоба, - разносилась широко по всей стране и по всему миру. И вот, когда произошла революция, скрипач не захотел играть на своей чудесной скрипке под аккомпанемент выстрелов. Когда выстрелы приблизились к городу, он взошел на свою яхту и приказал капитану выйти в море…
- Попросту сбежал за границу! Читал я о таких!- грубовато перебил Вася романтический рассказ, но Глоба не обратил на его слова никакого внимания.
- …И они вышли в море. Был ужасный шторм, полны катились через палубу яхты. Скрипач боялся за свою скрипку. Она могла намокнуть, и тогда старинная скрипка погибла бы. Он завязал ее в резиновый мешок и положил на полку в рулевой рубке, куда не могла достать ни одна волна. Яхта неслась по воле волн, шторм был такой сильный, что легкое, хотя и быстроходное суденышко, почти потеряло управление. Капитан старался держать яхту подальше от берега, чтобы полна не выбросила ее на прибрежные скалы.
Вскоре началась гроза, хлынул ливень, и большой прожектор, установленный на яхте, не мог осветить ничего, кроме густой, серой пелены падающей воды. И тогда случилось то, чего боялся капитан: в полной темноте яхта налетела на подводную скалу, и невидимые камни разодрали ее дно своими острыми краями. Яхта затонула недалеко от берега. Верхушку ее мачты ? ясную погоду можно видеть на волнах. Но тогда, в шторм, пи скрипач, ни капитан не смогли добраться до берега и погибли в пучине моря. Теперь лежит на дне морском в затонувшей яхте чудесная скрипка работы старого мастера, лежит и ждет той поры, когда ей снова будет дано очаровывать людей кристально чистыми звуками…
Глоба замолчал и долил воды в стакан. Потом придвинул к себе вазочку с мороженым и начал есть его, тщательно растирая кусочки ложечкой.
Эта история, рассказанная Глобой как бы между прочим, глубоко взволновала маленького скрипача.
Перед глазами Васи встала чудесная скрипка, во много раз лучшая, чем у профессора. Она сияла, отражая солнце, на морском дне, и рыбы задевали ее струны своими плавниками, словно пытались извлечь из них мелодические звуки.
Глоба хитро молчал: пусть мальчишка хорошо обдумает и прочувствует эту историю. У него был четко разработанный план.
После рассказа Глобы за столиком начался обыкновенный, малоинтересный разговор. Глоба расспрашивал Васю, где он учится, интересно ли в школе, есть ли у него товарищи.
Вася отвечал, а чудесная скрипка не выходила из его головы. Что бы он ни начинал говорить, мысли его тотчас возвращались к ней.
И когда Глоба, будто вскользь спросил Васю, кем он мечтает стать, Вася, ни секунды не задумываясь, хотя и смутившись немного, ответил.
- Скрипачом. Вот бы мне ту скрипку со дна моря!
- Скрипачом? - притворно удивился Глоба. - А ты разве умеешь играть на скрипке?
- Умею, - кивнул головой мальчик.
И сейчас же пожалел, что признался Глобе, - тот еще насмехаться станет над ним.
Но Глоба и не думал смеяться. С минуту он помолчал, потом взглянул на Васю и неожиданно встал из-за столика. Вася тоже поднялся, по рука Глобы легла ему на плечо. И он снова сел на свое место.
Глоба подошел к оркестру, поговорил недолго со скрипачом, что-то сунул ему в руку и взял у него скрипку. Неся ее, как палку, он подошел к столику, ткнул скрипку и смычок в руки Васе и приказал:
- Играй!
Вася покраснел, но не мог удержаться от искушения и взял скрипку в руки. Скрипка была плохонькая, она ничуть не напоминала чудесный инструмент профессора, но Васе это было сейчас безразлично.
Он уже прижал скрипку подбородком, но вдруг огляделся и опустил ее на колени. Ото всех столиков к нему тянулись любопытные, насмешливые взгляды. Все посетители кафе, а их было много, сейчас смотрели на парнишку со скрипкой в руках.
- Играй, не обращай на них внимания! - подбодрил Глоба, и в голосе его послышалось нетерпение.
И тогда Вася заиграл. Он не привык к этой скрипке, играл плохо, во много раз хуже, чем там, на уютной веранде профессора, но остановиться уже не мог.
В кафе сразу стало тихо.
Матросы и грузчики задумчиво слушали Васину игру, и даже сам папа Мустамяки вышел из-за буфетной стойки и, словно белый монумент, стал в дверях веранды.
Вася играл все, что приходило ему в голову.
Когда музыка кончилась, в кафе раздались дружные и громкие аплодисменты, а Вася покраснел еще сильнее. Отдав Глобе скрипку, он сел на свое место.
- Прекрасно играешь! - вздохнул Глоба, который ничего не понимал в музыке.
Скрипач из оркестра подошел к Васе, ни слова не говоря, взял скрипку, сердито повернулся, и через минуту отрывистые звуки фокстрота уже наполнили кафе.
Папа Мустамяки поморщился и исчез за дверью.
- Прекрасно играешь! - еще раз повторил Глоба, - прекрасно, а скрипки у тебя нет. Я помог бы тебе достать скрипку того знаменитого скрипача, но только там очень глубоко.
- Так это не сказка? Эта скрипка и в самом деле на дне моря лежит? - встрепенулся Вася, и глаза его впились в лицо Глобы.
- Ну, конечно, не сказка. Недалеко от скалы Дельфин, на утонувшей яхте «Галатея», верхушки мачт которой и сейчас торчат из воды, на верхней полке в рулевой рубке лежит скрипка и ждет, пока ее кто-нибудь достанет.
- Я достану! - вскрикнул Вася.
- Смешно, - спокойно сказал Глоба и улыбнутся.- Как же ты можешь ее достать? Там метров пят., если не шесть глубины. А может, и все семь.
- Да это ничего, - уверял Вася. От волнения лицо у него покрылось красными пятнами, он едва мог усидеть на месте. - Я нырял и глубже. А как вы думаете, она не погибла?
- Погибнуть скрипка не могла, только ты ее не достанешь.
- Петр Андреевич, - умоляюще сказал Вася, - помогите мне хоть немножко, и я вам всю жизнь благодарен буду.
Глоба посмотрел на Васю, улыбнулся:
- Ну, если ты так просишь, то, может быть, мы с тобой что-нибудь и сделаем. Только если ты в самом деле можешь ее достать.
- Я под килем теплохода проплыть могу, а это труднее, чем нырнуть на шесть метров,-выпалил Вася.
Буйная радость закипала в его груди, он не мог больше говорить и только улыбался счастливой улыбкой.
Глоба видел, что его план начинает осуществляться, и тоже повеселел. Вместе они стали тотчас планировать завтрашний день, потому что Вася не соглашался ждать ни одной минуты.
Когда уже все было условлено и оставалось только пойти на пристань заказать на утро лодку, к столику подошел папа Мустамяки и очень вежливо обратился к Васе.
- Простите, - сказал он, - но я имею интерес, чтобы вы каждый вечер приходили сюда и четверть часа играли на скрипке. Я имел огромное удовольствие, и в моем сердце было прекрасно. Конфет и мороженого - сколько хотите!..
- Нечего, нечего, - ответил вместо Васи Глоба,- мой племянник будет скрипачом с мировым именем. Вам я советую запомнить день, когда он играл здесь.
- Возможно, очень возможно, - смутившись, а это с ним случалось очень редко, пробормотал папа Мустамяки и с достоинством возвратился в буфет.
Андрюша и Витя сидели в своем убежище до тех пор, пока Глоба и Вася не вышли из кафе. Они едва не задохнулись от нетерпения и от всех новостей, которые им удалось узнать.
Следом за Глобой и Васей ребята пошли на пристань. Глоба заказал на девять часов утра небольшую трехместную лодку.
Затем мальчики проводили Васю и Глобу до самой калитки сада мадам Кивенко. Они начали обсуждать положение только тогда, когда выяснилось, что никаких событий сегодня больше не будет.
Серьезно взвесив предложение Глобы, они строили самые сложные комбинации, придумывали потрясающие преступления, которые им еще надлежит разоблачить. В конце концов поняли; одни они мало чем помогут Васе. Здесь нужен дельный совет и серьезная помощь, а к кому обратиться - ребята не знали.
Витя Огринчук всегда слишком увлекался и сейчас тоже был уверен, что Глоба намерен совершить страшное преступление. Зачем это нужно Глобе, он не знал, но был глубоко убежден в своей правоте.
Андрюша, более рассудительный, думал иначе. Правда, он тоже допускал, что здесь не все чисто, но преступления не предполагал.
И в самом деле, зачем бы Глобе обещать Васе скрипку, если бы он к нему плохо относился?
Вася прекрасно играет па скрипке, это одинаково обрадовало и удивило мальчиков. И подумать только - так хорошо, научился играть, а они, ребята, которые знали все в городе, даже и не догадывались об этом. Обидно!
Однако музыка Васи им очень понравилась.
Гуляющих на набережной осталось совсем мало, когда двое ребят решили, наконец, пойти к своему учителю, Борису Петровичу Короткову и посоветоваться с ним.
Приняв такое решение, они немедленно двинулись в путь и вскоре уже стояли перед дверью дома, где жил Коротков. Во всех окнах еще горел свет, и мальчики с облегчением вздохнули: поднимать Бориса Петровича с постели им не хотелось.
Несколько минут они спорили под дверью, кому постучать и кому первому войти. Потом Витя Огринчук набрался храбрости и с таким видом, словно он бросается в холодную воду, три раза сильно стукнул кулаком в дверь.
Ждать пришлось недолго. Дверь приоткрылась, и сгорбленная старушка появилась на пороге.
- Нам надо видеть товарища Короткова, - крикнул Витя. Он выкрикнул это изо всей силы и сам удивился, зачем кричит.
- Заходите, заходите, голубята, - прошамкала бабушка, шире открывая дверь.
Ребята вошли в коридор.
- Вот здесь он живет, в эту дверь стучите, - сказала бабушка и вышла.
Уже без пререканий Витя уверенно постучал в дверь, и, услышав негромкое «да», ребята вошли в комнату.
Борис Петрович был в комнате не один, и мальчики, переступив порог, остановились, смущенные. За столом, перед шахматной доской сидел человек в форме командира военного флота. Удивленно, как и Борис Петрович, он оглядел двух маленьких гостей и, улыбнувшись, отодвинул доску.
Борис Петрович был очень изумлен. Впервые ученики пришли к нему домой. У взволнованных, озабоченных ребят были, очевидно, очень важные новости, если они решились явиться так поздно. Должно быть, случилось что-то в школе или с кем-нибудь из учеников.
Борис Петрович встревожился, но ничем не выдал своего волнения.
- Добрый вечер, - приветствовал он неожиданных гостей, - что это вы не спите? Вам уже давно пора быть в постелях.
- Нельзя спать, - буркнул Андрюша и умолк; он не знал, как лучше начать разговор.
- Что же такое случилось, что даже спать нельзя? - засмеялся Коротков.
- Завтра Вася будет доставать из воды скрипку, - вдруг выпалил Витя и, сообразив, что из этих слов Борис Петрович поймет немногое, добавил: - С бандитом.
- Какую скрипку? С каким бандитом? - развел руками Борис Петрович. - Ничего не понимаю.
Андрюша мысленно выругал бестолкового Витьку и сам взялся за дело.
- Один человек, - сказал он, - завтра в девять часов поедет на яхту «Галатея» вместе с Васей. Там в воде в рулевой рубке лежит скрипка, и Вася ее завтра будет доставать. Этот человек бандит и контрразведчик. Это точно. Мы хотим, чтобы вы помогли нам спасти Васю.
- Первого числа мы начинаем поднимать «Галатею», - сказал эпроновец.
Но на Андрюшу и Витю это не произвело никакого впечатления.
Захлебываясь и перебивая друг друга, они начали рассказывать Борису Петровичу все, что узнали о Васе и Глобе, о том, как Глоба пришел к старому водолазу Огринчуку, как с водолазом у него ничего не вышло, как Глоба угощал Васю мороженым и заставил его играть на скрипке, как чудесно играет Вася, как папа Мустамяки предложил Васе играть в кафе, как Глоба рассказывал сказку о скрипаче и, наконец, как Глоба обещал помочь достать скрипку с утонувшей яхты.
История со скрипачом в изложении Вити Огринчуку выглядела несколько странно, однако Борису Петровичу и эпроновцу удалось в ней разобраться.
Когда все было рассказано и Борис Петрович понял, кто такой Глоба и зачем Вася поедет завтра к яхте «Галатея», эпроновец вдруг поднялся, неизвестно для чего передвинул пешку на доске, потом постучал королевой по черной клетке и сказал:
- Это мне не нравится.
- Мне тоже не нравится, - подтвердил Витя.
- И мне, - отозвался Андрюша.
- Больше вы, ребята, ничего не знаете? - улыбнулся Коротков.
Витя хотел еще рассказать, как ему понравилась игра Васи на скрипке, но Андрюша перебил его.
- Это все.
- Тогда идите спать. Мы тут сами подумаем с товарищем, что делать.
Ребята помрачнели. Они ведь надеялись, что им позволят принять участие в необыкновенно интересных и трудных приготовлениях к завтрашнему дню. А тут- на тебе: неожиданный и незаслуженный приказ идти спать.
Витино лицо искривилось, словно он сейчас заплачет. Увидев это, Борис Петрович похлопал Огринчука по плечу:
- Уже поздно, а вы с Андрюшей еще маленькие. Запомните, что вам надо ложиться спать в десять часов. А о Васе не беспокойтесь. За то, что сказали мне,- спасибо, но все остальное делать буду я сам. А теперь спокойной ночи и приятных сноп! Увидимся послезавтра в школе. Всего хорошего!
Борис Петрович кивнул головой, и ребятам не оставалось ничего другого, как сказать: «До свидания», повернуться и медленно, нехотя выйти на улицу.
Ох и досталось же от них Борису Петровичу, когда они вышли! И Андрюша и Витя были глубоко возмущены его несправедливостью. Неужели он так и оставит Васю на растерзание этому самому Глобе? Ну, конечно, если он с ними так обошелся, то и до Васи ему нет никакого дела.
Вконец рассерженные поведением Бориса Петровича, ребята решили завтра сами поехать в девять часов к скале Дельфин и посмотреть, что там будут делать Глоба и Вася.
Шлюпку можно взять на базе клуба «Юных пионеров». В компанию решили принять Нину Иванову и Гришу Глузберга, как наиболее надежных ребят. Когда все детали завтрашней экспедиции в помощь Васе были разработаны, мальчики еще раз недобрым словом помянули Короткова и разошлись по домам.
- Мне это не нравится! И очень не нравится, - сказал эпроновец и сделал ход слоном. - Шах!
- Чепуха, Саша!-ответил Коротков, защищаясь пешкой, - завтра возьмем твой катер, подъедем туда и все выясним.
Но Александра Михайловича - так звали эпроновца - этот ответ не удовлетворил.
- Здорово не нравится! - еще раз повторил он.- Ты понимаешь, на яхте «Галатея» когда-то из нашего города бежала вся контрразведка. Ребята, конечно, могли напутать, но если этот тип хочет достать с «Галатеи» скрипку, то это уж совсем подозрительно. На яхте может быть все что угодно, но я очень сомневаюсь, чтобы там была хотя бы плохонькая скрипка. Я не знаю, что он оттуда хочет выудить и могло ли там что-нибудь сохраниться за долгие годы, но заинтересоваться этим стоит.
- Действительно, действительно! - отозвался Коротков, озабоченный трудным положением своего короля.- Даже если ребята преувеличивают только наполовину, то и тут есть о чем подумать.
- Завтра без десяти девять я очень тебя прошу придти на пристань, - сказал Александр Михайлович, делая последний ход и вставая. - Тебе мат! Мы должны поспеть туда вместе с ними. Правда, можно было бы и не спешить - я не думаю чтобы этот мальчишка смог что-нибудь достать с такой глубины. А через месяц мы эту самую «Галатею» поднимем на свет и посмотрим, что там могло остаться в рулевой рубке.
Борис Петрович покачал головой. Черная корма теплохода «Крым» и пенистый бурун вдруг вспомнились ему. Он припомнил стройного, словно из бронзы отлитого паренька, который, секунду колеблясь, стоял на теплом песке, вспомнил полтинник, ребром брошенный в волну.
Минуту и сорок секунд пробыл тогда Вася под водой, разыскивая маленький кружочек полтинника на морском дне. Можно поверить, что мальчик возьмется достать с яхты несуществующую скрипку. Но там ему будет угрожать смертельная опасность. Ведь заплывать под водой через узкую дверь в тесную и темную рубку - это не то же самое, что вот сейчас выйти в дверь на улицу. Вася может зацепиться за что-нибудь, захлебнуться, потерять сознание, и тогда невозможно будет его спасти.
Нет, завтра он должен решительно помешать этому типу использовать мальчика. Завтра надо взять с собой в лодку кого-нибудь из пограничников, чтобы там же, на месте арестовать неизвестного.
Александр Михайлович и Коротков еще несколько минут потолковали о завтрашнем дне, сложили шахматы и вышли па улицу. Короткову хотелось погулять и заодно проводить Александра Михайловича домой.
Они медленно шли по затихающим улицам города. На набережной уже не было людей; опустевшая, она казалась незнакомой. Коротков и Александр Михайлович присели на скамью в самом конце набережной.
Монотонно плескалось внизу море. Оно простиралось далеко в темноту, черное и таинственное. Зеленые лучики звезд рисовали замысловатые узоры на его поверхности. Ночь была тихая, и только звезды, большие, сияющие выделялись на темном фоне бархатно-синего неба.
Вдруг крупная яркая звезда перечеркнула небо, оставив за собой длинный серебристый след. Это напоминало чудесный фейерверк, по было во много раз красивее.
Начался один из осенних звездопадов, иногда случающихся на юге нашей страны. Метеоры неслись две-три минуты: за это время их сгорело несколько сот. Потом звездопад прекратился, и большие, привычные звезды знакомых созвездий опять появились на потемневшем небе.
Вскоре Коротков попрощался с Александром Михайловичем и не спеша пошел домой. Приближалась полночь. Неожиданный шум за одним из заборов привлек внимание Короткова. Шептались звонкие детские голоса, иногда сбиваясь на громкий, оживленный разговор.
Под конец Борис Петрович услышал:
- Так смотри же, Нина, без четверти девять. - Калитка стукнула, и две маленькие фигурки быстро побежали улицей.
«Эти чертенята что-то затевают на завтра, - подумал Коротков, - непременно надо придти точно в девять».
Через полчаса после того как Глоба ушел, старому профессору принесли скрипку. Ее доставил невысокий молчаливый человек, возвратившийся в тот день из Москвы. Он не мог принести инструмент утром, сказал он, извинился, попрощался и вышел.
Профессор привычной рукой натянул струны и провел смычком, быстро перебегая с одной струны на другую. Скрипка завибрировала, словно прикосновение смычка электрическим током пронзило ее блестящее полированное деревянное тело.
Профессор положил скрипку в футляр и закрыл крышку, жалея, что сейчас здесь нет Васи.
Старику вдруг захотелось пройтись по тихим, безлюдным улицам города. Роса уже упала, вечер потеплел, и он мог без опаски идти гулять. В душе он надеялся увидеть Васю, сказать ему радостную новость, привести в свой дом и подарить скрипку.
Профессор старался не признаваться себе, что именно руководило им, когда он, опираясь на тяжелую суковатую палку, открыл калитку и пошел по улице к набережной.
Он шел не торопясь, медленно передвигая непослушные ноги. Дома по сторонам улицы расступались перед ним и снова сходились где-то далеко позади.
Постукивая палкой, старик шел к набережной, и каждый квартал был словно короче обычного.
Профессор уже устал, но все еще надеялся увидеть Васю. Когда он вспоминал своего ученика, улыбка появлялась на его губах.
На набережной скрипача встретили почтительные взгляды, и люди шепотом выговаривали его имя, когда он проходил мимо них.
В городском саду играла музыка. Несколько минут старик слушал бурные, огненные мелодии из оперы «Кармен».
Он прошелся по набережной. Хорошее настроение не покидало его. Правда, надежда увидеть Васю исчезла: было уже поздно - вряд ли мальчик мог бегать в такое время по улице.
Профессор прошел набережную до конца и повернул назад.
Музыка в саду умолкла, и звонкая южная тишина повисла над засыпающим городом. Слабый металлический плеск волн не нарушал ее, напротив - от этого приятного монотонного шума тишина становилась более торжественной.
Профессор подошел к кафе «Спартак» и вдруг остановился. Он стоял, прислушиваясь к музыке, которая широкой волной лилась из-за зеленой стены дикого винограда.
В кафе прекрасный мастер на плохой скрипке играл необычную вещь. Музыкант легко и беззаботно брал отдельные такты из произведений мировых композиторов и слагал их в дерзкую импровизацию.
С минуту профессор стоял, слушая, и улыбка исчезла с его губ. Он подошел к ярко освещенному входу в кафе и заглянул на веранду.
Земля качнулась под ним, он схватился за грудь. Потом стремительно отпрянул от дверей кафе, едва добрел до одной из скамеек па набережной и, тяжело дыша, сел.
Вася, мечтательный Вася, среди грязных, залитых пивом столиков, - так представлялось профессору, - играл на дрянной скрипчонке. Он стоял перед глазами профессора: забыть это было невозможно.
Мальчик кончил играть. В кафе загремели аплодисменты. Профессор болезненно поморщился.
Может быть, Вася снова начнет играть? Некоторое время профессор сидел на скамье, но музыка не возобновилась. Он поднялся, внезапно почувствовав большую усталость.
Теперь кварталы казались невероятно длинными, темными и пустынными. Старик несколько раз отдыхал, пока дошел до дома. Миновал сад, где удушливо сладко пахли последние цветы метеол, поднялся на веранду, опустился в кресло и некоторое время сидел неподвижно.
Сидел долго, и мысли спокойные, рассудительные приходили к нему. Должно быть, он ошибся, никто не крал у него ученика, и Вася исполнял это дерзкое попурри просто, чтобы посмеяться над музыкантами, которые только и знают, что бренчать фокстроты.
А может быть, Вася так зарабатывает деньги на хлеб? Впервые появилась у профессора такая мысль, и он с горечью подумал о том, что никогда ни о чем не расспрашивал мальчика и ничего не знает о Васиной жизни.
Потом вспомнилась широкая спина Глобы, затянутая в серый костюм. Он сидел возле того столика, где играл Вася. И снова профессору стало больно, снова появилось чувство обиды.
Скрипка лежала на столе в простом черном футляре. Профессор открыл крышку и несколько секунд смотрел на струны. Четырьмя светлыми линиями они прорезали коричневое дерево. Старик опустил крышку, отнес скрипку в комнату, положил в ящик большого темного шкафа и запер на ключ.
Когда он снова вышел на веранду, по небу неслись сияющие метеоры. Профессор смотрел на звездопад, и снова Васина музыка зазвучала в его ушах.
И неожиданно профессор понял: там, в кафе, Вася издевался надо всеми, кто хотел слушать затрепанные фокстроты; его музыка смеялась над Глобой, над всеми, кто хотел украсть у профессора настоящего мастера. И, поняв это, профессор облегченно вздохнул.
Они пришли в порт утром выходного дня. Празднично одетые люди спешили занять места на катерах, чтобы ехать к дальним песчаным пляжам.
Этой ночью Варвара Павловна запретила племяннику помогать Марье. Вася долго не задумывался над причиной такой нежности- Это его не интересовало. Не трогают, ну и хорошо!
Мальчик отдохнул, выспался. Его загорелое лицо весело улыбалось, когда Глоба говорил что-нибудь веселое, шутил. Вася торопил Глобу, и они вышли из дому на полчаса раньше назначенного срока. На пристани взяли заказанную со вчерашнего дня небольшую шлюпку. Вася сел за руль, а Глоба взял в руки весла, и шлюпка отчалила.
Они выехали из бухты и обогнули мол. Солнце поднималось за морем ясное, уже по-осеннему нежаркое. Оно отражалось в мельчайшей волне, и море искрилось под хрустальными лучами. Легкий ветер проносился с юго-запада и нагонял невысокие, даже не окаймленные белой пеной волны.
Море играло. Море искрилось под лучами солнца, множество солнечных зайчиков непрестанно появлялось на его поверхности. Волны слегка покачивали шлюпку, и мальчик как никогда сильно почувствовал прекрасный безбрежный простор моря под голубым бездонным небосводом.
Скрипка лежала на дне моря, и Вася должен был ее достать.
Он достанет ее с какой угодно глубины. Каким неожиданно хорошим человеком оказался этот мрачный Глоба!..
«Скрипка пролежала в воде уже много лет,- думал Вася, - но резиновый мешок не мог промокнуть, скрипка наверное не испортилась. Она цела».
Во всяком случае, он должен иметь собственную скрипку. Так сказал профессор, и так должно быть. Другой возможности добыть скрипку не будет. Может быть, вода ее немножко попортила, но это ничего. Можно будет отдать ее в починку, а своя скрипка, хоть и плохонькая, это все же лучше, чем чудесный инструмент профессора. На своей можно играть сколько захочется, а на профессорской только два часа в день.
Вася мечтал о скрипке, и Глоба не мешал ему. Под сильными ударами весел шлюпка быстро двигалась вдоль берега. Невысокая скала причудливых очертаний, которая неизвестно почему называлась Дельфином, уже появилась перед глазами.
С одной стороны скала полого спускалась к воде, с другой - круто обрывалась вниз. Надо было иметь очень богатое воображение, чтобы найти в ней сходство с плавником дельфина.
Между скалой и берегом лежала широкая полоса воды. Под водой, у самой поверхности моря, тоже виднелись скалы. Пловцы, переплывая с берега на скалу Дельфин, часто останавливались на них отдыхать. Тогда странно было видеть, как далеко в море, неизвестно на чем стоит человек.
Между подводных скал были глубокие, таинственные пропасти. Старые рыбаки говорили, что там, в бездонных морских провалах, водятся электрические скаты; никто их никогда не видел, но все верили, что они есть.
Шлюпка подошла к скале Дельфин, когда до девяти часов оставалось еще минут пятнадцать.
Подплыли совсем близко, и высокий камень вырос перед Васей и Глобой, словно стена. Обогнули его и причалили с другой, отлогой стороны. Вася провел шлюпку между большими камнями, закрывавшими свободный доступ к скале. Шлюпка зашла в маленькую бухточку с неподвижной водой. Глоба бросил весла и вылез на камни.
Не привязывая шлюпку, Вася выскочил вслед за ним. Вдвоем они взобрались на вершину скалы, и море широко открылось перед ними.
С двадцатиметровой высоты Дельфина было видно очень далеко. Город, еще повитый легкой утренней мглой, лежал влево от них. Там до туманного горизонта расстилалась ровная желтовато-серая безлюдная степь. А с другой стороны до самого неба раскинулось море. Стоял сентябрь месяц, и для начала осени море было на диво спокойным.
Большой пароход под флагом, цвета которого не мог разобрать даже Вася, входил в порт. Он шел в километре от скалы Дельфин, но все же казался огромным.
Вася быстрым взглядом окинул все, что можно было увидеть со скалы, и посмотрел вниз, в глубину моря.
С высоты скалы дно виделось так, словно воды и не было. Густые заросли красных и зеленых водорослей между камнями покачивались от подводных течений, словно от ветра. Скалы, поросшие серым подводным мхом и слоями черных мидий, подступали к самой поверхности воды.
Совсем недалеко от скалы, на небольшом плоском камне, накренившись на борт, лежал темный корпус яхты. Передняя мачта ее на полметра высовывалась из воды.
Вася видел вое: и высокую, причудливо украшенную прядями водяного мха рулевую рубку, и большую дыру в правом борту, пробитую снарядом.
Дверь в рубку была полуоткрыта. Заметив это, Вася радостно улыбнулся.
Там, уже совсем недалеко, лежала скрипка. Что бы ни было, а он ее достанет.
Однако, несмотря па то, что все его мысли, все желания рвались туда, вниз, он трезвыми глазами, рассудительно оценивал толщину тяжелого слоя воды над яхтой и слабое подводное течение, которое еле заметно колыхало водоросли.
Глоба стоял рядом, искоса поглядывая на задумавшегося мальчика.
«Должно быть, - соображал он, - парень вчера похвастался, а теперь увидел, как трудно и опасно искать скрипку, испугался п сейчас откажется»- И Глоба решил любой ценой заставить Васю достать пакет с яхты.
Пока что он тоже рассматривал обросшую мхом и водорослями и облепленную ракушками «Галатею» и ждал, что скажет Вася, «Если теперь же не удастся добыть пакет и выехать, - думал Глоба, - меня разоблачат, разоблачат немедленно! И не только меня».
Как ругал он себя за то, что был тогда слишком осторожен, что, убегая из этого города, так хорошо запрятал документы. Если бы не это, от них уже не осталось бы и воспоминания и не надо было бы стоять здесь, в ожидании Васиного решения.
Достанет их Вася или не достанет?
Для Глобы это был вопрос жизни и смерти, но он старался быть спокойным.
- Сейчас мы ее, Петр Андреевич, выудим! - весело сказал Вася.
И у Глобы отлегло от сердца.
Они осторожно спустились, перебираясь с камня на камень, к шлюпке, сели в нее, обогнули скалу и подплыли к мачте.
Перегнувшись за борт, Вася разглядывал расплывчатые контуры бортов яхты. С высоты скалы они были видны значительно лучше. Но Вася знал: контуры снова станут четкими, когда он нырнет в воду.
Глоба привязал лодку к верхушке мачты, оглянулся па Васю. Мальчик сидел на корме и напряженно смотрел в поду.
Впервые в жизни приходилось ему нырять на затопленное судно. Проплывая под килем парохода, он наверняка знал, что не зацепится ни за что. А здесь он должен был заплыть в маленькую рулевую рубку, где даже в нормальном положении негде повернуться, заплыть туда и достать скрипку. Она лежит здесь, совсем недалеко от него, и ждет, когда Вася возьмет ее в руки.
Когда Вася вспомнил о скрипке, представил ее себе, все колебания сразу исчезли.
Ему нужна скрипка - так сказал профессор, и он будет ее иметь во что бы то ни стало!
Он стал посредине шлюпки, поспешно разделся, оставшись в одних коротких красных трусиках, взял шнурок, обвязал себя вокруг пояса и закрепил крепким надежным узлом. Второй конец шнурка Глоба привязал к сидению,
Вася стоял на корме, всматриваясь в воду. Стоял, облитый ясными лучами ласкового утреннего солнца. Они ласкали его стройное, красиво сложенное, загорелое тело.
Еле заметный ветерок, теплый, на диво душистый, прилетел из степи. Мягкие струи воздуха приятно щекотали кожу, и Вася поежился.
Ветер принес запахи степи, запах сухой травы и черноземной пыли. И вдруг страх перед тем, что он может остаться там, на скользкой холодной яхте, охватил сердце мальчика. Но сейчас же вспомнился ему профессор. Теперь он, наверное, еще спит в своей темноватой комнате.
Это был конец всех колебаний. Вася повернул лицо к Глобе. Оно стало внезапно не по-детски суровым, серьезным. Топом приказа мальчик сказал:
- Когда дерну вот так два раза, - и Вася, показывая, потянул шнурок, - значит, мне плохо и тащите меня изо всей силы наверх!
- Ну, я думаю, дергать тебе не придется, - силясь улыбнуться, ответил Глоба.
Вася взглянул ему в лицо и вздрогнул. Сейчас оно было бледное, даже серое, и поражало странным своим выражением. Когда Глоба попытался улыбнуться, ничего похожего на улыбку не получилось. Только растянулись серые губы, открывая ряд темных, пожелтевших зубов, и сильнее сбежались морщины вокруг рта и глаз.
Вася подумал, что Глоба боится за него. Опасаясь, что он запретит ому нырять, мальчик решил не тянуть, начинять немедленно.
Табунок мелких зеленых рыбешек испуганно метнулся в сторону.
Гибкое тело Васи оторвалось от кормы, на какую-то частицу секунды словно застыло в воздухе и, совсем не подняв брызг, исчезло под водой.
Шлюпка покачнулась, чуть подалась назад. Тонкий шнурок, скользя по борту, с шуршанием шел в глубину.
Глоба облегченно вздохнул и стал смотреть в воду, где, как длинная, зеленоватая рыба, плыл Вася.
Зеленая прозрачная вода словно расступилась перед Васиными глазами. Бросившись с кормы шлюпки, он пошел вниз, стараясь не отдаляться от мачты.
С каждым метром пути становилось темней. Все вокруг было освещено фантастическим темно-зеленым светом, необычным и неясным.
Было уже очень глубоко, и в ушах стало потрескивать, появилось ощущение сильного давления. Однако Васе это было знакомо, и он ничуть не испугался. Он знал, что через несколько секунд потрескивание прекратится, и опускался все глубже и глубже к тому месту, где черной дырой темнела дверь рулевой рубки.
Вася не собирался сразу же, с первой попытки, достать из рубки пакет со скрипкой. Все рассмотреть, все выяснить и найти все возможные ходы и выходы - вот что было сейчас его задачей.
Достигнув крыши рулевой рубки, он ухватился за выступ и сквозь большое, в нескольких местах разбитое стекло, закрывавшее всю переднюю стенку, заглянул внутрь.
Долгая практика научила Васю исключительно экономно пользоваться тем запасом воздуха, который он набирал в легкие. Перед тем, как нырнуть, он набирал полную грудь, а потом через каждые пять-десять секунд выпускал изо рта по несколько больших серебряных пузырьков. Они быстро, бесшумно исчезали где-то вверху.
Если снаружи рубки было немного света, то в самой кабине, закрытой со всех сторон, царил мрак, и в первое мгновение Вася ничего не увидел. Но через несколько секунд, когда глаза привыкли к странному освещению, мальчик смог уже хорошо все рассмотреть. Потемки па такой глубине были необычными, загадочными: солнечные лучи здесь теряли свою яркость, и светилась только густая зеленая вода.
В рубке какие-то вещи, густо обросшие подводным жирным мхом, были разбросаны на небольшом столике и на полу около штурвала.
На компасе, который обычно блестит сияющей свежестью промытого стекла и начищенного металла, сидел большой темно-зеленый, почти черный краб. Он смотрел па Васю бесцветными, глубоко запавшими глазами, и на мгновенье пареньку стало страшно. Но страх тотчас прошел - крабы были старыми знакомыми. Вася переловил их не одну сотню и хорошо знал, как с ними обращаться.
Мальчик жадно вглядывался туда, где около задней стенки рубки на полке должна была лежать скрипка. Вчера в кафе Глоба все точно рассказал ему и даже нарисовал на клочке бумаги. Действительно, там что-то темнело, и Вася вздрогнул от радости. Ему ужасно захотелось сейчас же, не поднимаясь на поверхность, заплыть через дверь в кабину и взять скрипку. Но в легких появилось неприятное ощущение тесноты. Кончается воздух. Надо подниматься наверх, если он не хочет остаться в этой зеленой темноте навсегда.
Краб, который до сих пор сидел неподвижно, боком подполз ближе к лицу Васи, и мальчику снова стало не по себе. Медленно двигая большими, сильными передними клешнями, краб смотрел ему прямо в глаза. Сейчас этот огромный противный краб был единственным хозяином яхты, рубки, компаса и скрипки.
Вася выпустил изо рта еще несколько серебряных пузырьков и разжал руку. Вода тотчас мягко подхватила его, понесла вверх. Стайка рыб, неторопливых и бесстрашных, проплыла совсем недалеко от Васиных глаз. Рыбы плыли медленно, тяжело двигая красноватыми плавниками. Они и Вася были добрые старые знакомые, которым нечего бояться друг друга.
Вася поднимался все выше и выше. С каждым сантиметром все ярче становился солнечный свет.
Прищуренными глазами мальчик смотрел наверх. Солнце, лишенное яркого ореола жгучих лучей, висело словно огромный огненный шар. Тяжелый массив скалы Дельфин темнел вдалеке.
Вода выталкивала пловца с каждой секундой все сильней, он помогал ей умелыми ритмическими движениями рук и ног, словно опирался на нее. Его мокрая, потемневшая от воды голова появилась возле лодки в том же месте, под кормой, где минуту тому назад Вася бросился в море.
Свежий морской воздух могучим животворным потоком влился в грудь. С минуту Вася смаковал его, не отвечая на вопросы Глобы. Немного отдышавшись, он подтянулся на руках, быстрым движением вскочил в шлюпку и сел на свое место.
- По-моему, там все в порядке, и ее можно будет достать, - сказал он, не обращая внимания на вопросы Глобы.
- А почему же ты сразу не взял? - резко и зло крикнул Глоба.
Вася удивленно взглянул на него и даже вздрогнул от неожиданности: всегда спокойного, выдержанного
Глобу нельзя было узнать. Глаза гневно горели, лицо покраснело. Вася испугался. Вот-вот Глоба бросится на него с кулаками. Не понимая, почему именно Глобе так хочется, чтобы он достал эту скрипку с затонувшей яхты, Вася ответил тихим, виноватым голосом:
- Я сейчас ее достану. Вы не волнуйтесь.
- Марш в волу, - крикнул Глоба, и перепуганный Вася вскочил с места. Он не осмеливался даже взглянуть на разъяренного Глобу. Ему было страшно нырять снова к затонувшей яхте, в зеленую темноту, туда, где колышутся липкие водоросли и сидят страшные черные мертвоокие крабы. Но оставаться здесь было еще страшнее. Не колеблясь ни минуты, он стал на борт Шлюпки.
Снова, как и раньше, на мгновенье тело его застыло в воздухе, бесшумно исчезло в воде, и мокрый шнурок заскользил вниз.
Глоба не успокоился. Гневное выражение не исчезало с его лица. Минута, в течение которой мальчишка будет под водой, решает для него все.
А между тем Вася вновь подплыл к рулевой рубке. Осторожными, умелыми движениями, напоминавшими экономные движения лягушки под водой, он приблизился к открытым дверям. Так же осторожно, стараясь ни за что не зацепиться, проник в рубку и, держась за скользкое колесо штурвала, огляделся.
В рубке жили крабы, здесь было их царство. Они гнездились всюду - на полках, на компасах, на столе и под столом. Васе даже казалось, что он слышит сухое шуршание их твердых клешней. Но это только чудилось ому. Крабы, большие и маленькие, неподвижно сидели на своих местах.
Пересиливая омерзение и страх, Вася придвинулся к задней стенке, где должна была быть полка, о которой говорил Глоба.
Действительно, полка была там. Но Вася не увидел большого резинового мешка, в котором могла бы быть скрипка. На полке лежал маленький темный плоский пакет, напоминавший портфель.
Нет, это никак не могло быть скрипкой!
Уже не хватало воздуха, страх все сильнее и сильнее сжимал сердце, Васе хотелось заплакать от обиды.
Мальчик выплыл из рубки и стал подниматься вверх. Как и прежде, висело солнце, словно большой, огненный шар, но сейчас Вася уже не обращал внимания ни на что. Ни на рыб, ни на больших бело-розовых медуз, которых принесло тихое подводное течение.
Снова мокрая голова показалась из воды, и Глоба даже перегнулся через борт. Увидев, что у Васи в руках ничего нет, он злобно выругался. Чайки испуганно взлетели со скалы и закружились над шлюпкой.
- Там нет никакой скрипки,-сказал Вася, глубоко вдыхая воздух. - Там лежит маленький пакетик, это не скрипка.
- Это скрипка! - яростно вскричал Глоба. - Клянусь тебе, это скрипка! Она разобрана. Их всегда так возят - эти проклятые старинные скрипки!
Но Вася не верил, и Глобе пришлось просить его, почти умолять еще раз спуститься на яхту и достать пакет.
- Это же для тебя, это же все для тебя, - уверял Глоба.
И Глобе, наконец, удалось убедить мальчика,
И снова у Васи перед глазами густые зеленые сумерки, и снова мертвые глаза крабов холодно наблюдают за каждым его движением.
Теперь Вася заплыл в рубку гораздо увереннее, чем в первый раз.
Вот полка. В черном пакете, конечно, не могла уместиться скрипка, даже разобранная. Но Вася никогда не видел разобранных скрипок и поверил.
Отбросив большого краба, он попытался снять пакет с полки. Это было не так легко. Ракушки, маленькие, острые, густо облепили полку и словно цементом скрепили с ней пакет.
Зеленая вода возле Васиных рук вдруг порозовела. Вася почувствовал острую боль в пальцах, порезанных о раковины.
Наконец пакет был оторван от полки.
Не теряя больше ни секунды, Вася поплыл наверх.
Не хватало воздуха, темнело в глазах, и неподвижное солнце далеко на поверхности воды казалось черным.
Глоба встретил Васю радостным восклицанием, но мальчик ничего не слышал. Держась за борт, он хватал ртом воздух, стараясь вдохнуть его как можно глубже, как можно больше.
А Глоба не обращал на Васю никакого внимания: он выхватил у него из рук пакет, кинул па скамью, каблуком оббил острые ракушки, разорвал прорезиненную материю, и на свет появился небольшой, почерневший от времени портфель.
Глоба был настолько обрадован, что даже не заметил, как Вася влез в шлюпку. Мальчик уже отдышался.
Лицо его, посиневшее от нехватки воздуха, начало розоветь. Он хотел видеть скрипку, ту самую скрипку, из-за которой ему пришлось пережить столько жутких минут.
Но на скамейке перед Глобой вместо скрипки лежал небольшой портфель из крокодильей кожи, и ничего похожего на скрипку в лодке не было.
От возмущения Вася окаменел. Остановившимися глазами он смотрел, как Глоба поспешно раскрывает портфель, вытаскивает из него пожелтевшие бумаги. Он разбирал и раскладывал их, вздрагивая от радости и нетерпения.
Вася увидел большое фото. На нем молодой Глоба стоял в полный рост. Он был снят в офицерской белогвардейской форме. Мальчик тихо ахнул.
- А где же скрипка?-сказал он, придвигаясь к Глобе. - Где же скрипка?
- Молчи, щенок! - даже не повернув головы, ответил Глоба.
У Васи даже дух захватило от возмущения. Значит, этот Глоба подло обманул его?! Вместо скрипки он заставил достать какие-то документы!
На минуту Вася растерялся. Значит, никогда никакой скрипки на яхте не было, а Глоба просто использовал его умение нырять и плавать под водой! Вдруг Васе пришло в голову, что этот офицер, белогвардеец, должно быть, совершил когда-то страшные преступления, а он, пионер Вася, сейчас помог ему.
От обиды мальчик едва не заплакал.
Глоба, по-прежнему не обращая на него внимания, спрятал фото и продолжал дрожащими руками перебирать бумаги. И одного из этих документов было вполне достаточно, чтобы с головой разоблачить контрразведчика Глобу. Надо сжечь их немедленно, как только они выберутся на берег.
- Вы меня обманули! - сказал Вася, чувствуя, как рыдания сжимают ему горло. - Вы меня обманули!..
На этот раз Глоба удивленно поднял голову. В тоне, каким были сказаны последние слова, ясно послышалась угроза.
- Ты видел фотографию? - настороженно спросил Глоба, поворачиваясь к корме, где сидел все еще раздетый Вася.
- Видел!-дерзко ответил мальчик, и Глоба вздрогнул, - видел и знаю теперь, кто вы такой. Вы - подлец и белый офицер. Сегодня об этом будут знать все.
Металлические нотки зазвучали в голосе Васи. Он смотрел Глобе прямо в глаза.
Глоба сделал шаг к нему, и в то же мгновение Вася вскочил на борт шлюпки.
- Ага, испугался!
Глоба не ответил. Не спуская с Васи тяжелого взгляда, он переступил через скамью, лицо и глаза его покраснели, налились кровью, он был так страшен, что Вася, ни секунды не колеблясь, бросился в море и поплыл. Не отвязанный шнурок тянулся за ним. Другим концом он был привязан к скамье на шлюпке.
Глоба опустил руку в карман широких брюк и вы-тащил небольшой револьвер.
Синяя сталь блеснула на солнце, и когда Васина голова показалась из воды, Глоба выстрелил. Шлюпка покачнулась. Громкое эхо отдалось у скалы, и чайки снова взлетели в воздух шумной белоснежной стаей.
Гоночная лодка водной станции клуба «Юных пионеров» легко отошла от пристани.
Нина Иванова, держа в руках рулевые шнуры, устроилась на задней скамье. Андрюша Кравченко и Гриша Глузберг сидели на веслах, а на носу, стараясь удерживать равновесие и не раскачивать лодку, лежал Витя Огринчук.
Гриша греб ритмично, солидно, как делал он любое дело. Андрюша Кравченко нервничал, часто оборачивался, раскачивал лодку и поминутно получал справедливые упреки от Гриши и Нины.
Разрезая носом легкие волны, лодка быстро подвигалась вперед.
Ребята выехали из бухты через широкие ворота и повернули вправо, туда, где за невысоким отрогом поднималась скала Дельфин.
В сознании огромной ответственности пионеры молчали, Только озорной Огринчук то и дело опускал руку в воду, брызгал в Гришу, но Глузберг решил не обращать на него внимания. Разговор не клеился. Каждую минуту могли произойти неожиданные события. Удивляло, что нигде не было видно лодки Глобы и Васи. Ведь Андрюша ясно слышал вчера, как Глоба заказывал лодку к девяти часам.
Когда вышли из-за поворота и вдалеке появилась серая глыба скалы Дельфин, ребята совсем притихли. Заслонившись от солнца рукой, Витя Огринчук и Нина внимательно вглядывались вдаль. Ничто живое не двигалось па поверхности моря. Это их не удивляло, потому что тут пляжи были плохие, каменистые, дно скалистое, и даже рыбаки неохотно ставили здесь свои сети. Андрюша и Гриша гнали лодку изо всей силы. Она двигалась резкими рывками, быстро приближаясь к скале. В голове у ребят теснились страшные мысли. Им казалось, что там, за скалой Дельфин, где из воды торчат мачта «Галатеи», сейчас происходит что-то ужасное. Тишина, стоявшая над морем, нимало не развеивала их страхи и опасения за судьбу Васи.
Гребя изо всех сил, Андрюша мысленно ругал себя за то, что не проследил до конца за Васей. А вот теперь шлюпки нигде не видно, и если Глоба совершит что-нибудь ужасное и пионеры не успеют придти на помощь товарищу, то в этом будет виноват только он, Андрюша.
Нина, сидя у руля, волновалась, наверное, больше всех. Ежеминутно ее невысокая фигурка поднималась над лодкой, глаза внимательно всматривались вперед, но ни она, ни Витя ничего заметить не могли: «Галатея» лежала за скалой, и шлюпку Глобы увидеть было невозможно.
Когда лодка находилась в полукилометре от скалы, над морем едва слышно что-то щелкнуло. Это было похоже на удар длинного бича. Звук был негромкий, и в лодке никто не мог предположить, что это выстрел.
Но когда потом начало щелкать раз за разом, Нина заволновалась. Тревога охватила ее и передалась ребятам.
Еще сильнее налегли на весла Андрюша и Гриша, все быстрее мчалась по неподвижной воде лодка, и с каждой минутой становились все четче на фоне ясного неба ломаные линии скалы Дельфин.
Последние несколько десятков метров лодка пролетела со скоростью, которой могли позавидовать лучшие гонщики города.
Скала надвинулась на пионеров - высокая, крутая. Нина вела лодку у самого камня. Он опускался в море отвесной тяжелой стеной.
Лодка обогнула скалу и вырвалась на морской простор. Нина остолбенела от удивления и ужаса. Андрюша и Гриша перестали грести. А Витька заложил два пальца в рот и оглушительно засвистел…
В этот самый момент легкая белая моторка отчалила от эпроповской пристани. Медленно развернувшись, постепенно набирая скорость, она вышла из порта.
Перед ее острым белым носом разворачивался широкий пенный вал. Поднимаясь над водой, нос как бы отгребал волну, разрезая ее посередине.
В кабине сидели Борис Петрович Коротков, эпроновец Александр Михайлович и высокий светловолосый молодой человек с малиновыми петлицами.
Вчера поздно вечером к его начальнику пришли местные водолазы Кравченко и Огринчук и рассказали: один о встрече с бывшим адъютантом белогвардейского полковника Тимашова, второй - о визите какого-то подозрительного субъекта, предлагавшего ему за любую цену достать с «Галатеи» какую-то «мамашину памятку».
Начальник, естественно, заинтересовался этими сообщениями и поручил расследовать их одному из своих подчиненных. К тому же, сегодня утром Коротков и эпроновец сообщили ему продолжение этой истории.
Военный, получивший поручение, воспользовался катером чтобы посмотреть, что происходит у скалы Дельфин.
Говорили о том, о сем, но мысли всех были там, возле скалы, где под водой на большом, плоском камне лежала «Галатея».
До скалы Дельфин моторке оставалось десять минут ходу…
Пуля вошла глубоко в воду, оставив длинный белый след.
Сначала Вася не понял, что это прожужжало у самого его уха. Он взглянул на шлюпку и увидел: Глоба целится, чтобы снова выстрелить.
Мальчика охватил смертельный ужас, и он закричал. Но в этом крике не было даже признака мольбы, был только страх.
Вася настороженно следил за каждым движением Глобы. Пытаясь развязать узел, он раскачивал шлюпку, и Глобе было очень трудно прицелиться.
Когда палец Глобы на спуске едва заметно дрогнул, Вася нырнул в воду, и вторая пуля пошла в глубину моря, оставив за собой такой же пенистый след. Она прошла совсем недалеко от Васиной головы: мальчик хорошо расслышал мелодическое гудение рассекаемой воды.
Надо было любой ценой освободиться от шнурка. Под водой Вася мог бы доплыть до надежного убежища между камнями скалы Дельфин и спастись. Он ломал пальцы, развязывая намокший узел, и с ужасом думал о том мгновении, когда ему придется вынырнуть. Узел уже начал поддаваться, но воздуха в легких не хватало и волей-неволей надо было выплывать на поверхность.
Третий выстрел грянул в ту самую минуту, когда Вася вынырнул из воды.
Что-то горячее обожгло мальчику левый бок, однако боли он не почувствовал. Пуля прошла под кожей на бедре, и вода вокруг Васи порозовела.
Глоба снова прицелился.
Вася старался не смотреть на Глобу, не видеть его красных, налитых кровью глаз. Теряя силы, распутывал он туго затянутый узел. Развязать его удалось как раз в тот момент, когда Глоба выстрелил в четвертый раз. По шлюпка покачнулась от последнего Васиного рывка, и пуля со свистом пошла в воздух, куда-то далеко за скалу.
Вася несказанно обрадовался, наконец освободившись от тяжелого мокрого шнура. Он решил немедленно нырнуть в воду, под водой добраться до скалы и там спрятаться между камнями.
Но выполнить это было труднее, чем придумать. Силы понемногу оставляли Васю. В воде небольшая ранка совсем не болела, но кровь сочилась и сочилась, и это вконец обессиливало и так уже уставшего мальчика. Нырнув, он понял, что не только не доплывет до скалы, а даже под шлюпкой не сможет проскользнуть так, чтобы Глоба этого не заметил. Оставалось одно: держаться на поверхности, внимательно следя за каждым движением Глобы, и пырять, как только пошевелится палец на спуске.
Это была страшная игра, игра со смертью! На выигрыш у Васи не было почти никаких шансов. Но он решил бороться до конца.
Когда мальчику удалось отвязать шнур, в воздухе повисла яростная ругань. Три выстрела один за другим прозвучали над морем, лишь только Вася снова вынырнул на поверхность. На этот раз ни одна из пуль разъяренного Глобы не задела Васю.
Еще раз злобно выругавшись, Глоба сунул револьвер в карман. Теперь это оружие значило не больше обыкновенного камня: патронов не было.
Глоба огляделся. Ему послышались какие-то звуки, и он осторожно смотрел, не появится ли кто-нибудь, привлеченный выстрелами. Но вокруг никого не было видно. Где-то за скалой мирно жил неторопливой жизнью выходного дня город, а здесь было тихо и безлюдно, и только чайки над скалой кружились в воздухе и падали к воде в тревоге.
Осмотревшись, Глоба снова повернулся к Васе. Мальчик нащупал подводный камень и стоял на нем, отдыхая.
Глоба выругался. У него больше нет ни одного патрона, а неподвижная голова мальчика представляла собой прекрасную мишень, и попасть в нее сейчас было бы нетрудно.
Во что бы то ни стало надо избавиться от мальчишки. Он ведь наверняка не будет молчать.
Глоба решил попытаться поймать Васю. Он поспешно сел на весла и направил шлюпку к тому месту, где виднелась светловолосая голова.
Вася сначала не понял, почему прекратилась стрельба. Сообразив, в чем дело, он сразу воспрянул духом.
Теперь неизвестно, кто кого победит. Забыв о ране, сочившейся кровью, Вася был уверен, что ему удастся уйти. Он стоял на скале и спокойно смотрел на приближавшегося Глобу.
Шлюпка остановилась невдалеке от мальчика, и неожиданно Вася услышал ласковый голос Глобы:
- Ну, ты, герой, хватит плавать. Хватит в воде мокнуть. Лезь в шлюпку, будем мириться!
- Не обманешь, палач, погибели на тебя нету! - крикнул Вася. Он заметил, что Глоба слегка шевелит левым веслом, стараясь подогнать шлюпку поближе.
Глоба только сплюнул в ответ. Хитрость его не удалась.
Началась странная и дикая охота взрослого человека в лодке на раненого мальчика. Вася нырял в воду, проплывал под шлюпкой, иногда даже хватался за ее корму, а когда Глоба бросался к нему, отплывал на несколько метров и ждал, пока Глоба снова сядет на весла.
Но силы с каждой минутой покидали маленькое тело, и, увидев смертельно бледное Васино лицо, Глоба понял, что победа уже близка. Он нарочно кружил по воде, заставляя Васю как можно больше двигаться. Правда, Вася ухитрялся, цепляясь за корму, отдыхать несколько секунд, но эти секунды были такими короткими!
Глоба твердо решил убить Васю тут, за скалой Дельфин, куда редко заплывают. Здесь преступление могли обнаружить только много времени спустя или вовсе не раскрыть. Во всяком случае, пока найдут Васю, Глоба успеет исчезнуть в одном из больших городов Советского Союза.
Силы покидали мальчика. Все медленнее поднимались над водой руки, все непослушнее становилось тело, все сильнее болела рана на бедре. Глоба гонялся за ним упорно, настойчиво, уверенный в своей победе. Только чудо могло сейчас спасти Васю.
Он не просил пощады, ни одно слово не сорвалось с его посиневших губ. Пощады он не ждал. Даже страх уже прошел… Тело стало тяжелым, безвольным. В нем уже не оставалось сил, чтобы плавать, нырять, спасаться.
Вася снова оказался на той же подводной скале и остановился. Совсем недалеко высилась скала, вода плескалась о гладкие камни.
Там можно было спастись, но доплыть туда уже не было сил, если бы даже Глоба не мешал ему. Шлюпка подошла совсем близко, Вася не двинулся с места. Он смотрел прямо в глаза Глобе. Ожидая, что Вася снова, как всегда, нырнет в воду, Глоба с веслом в руках поднялся со скамьи.
Но Вася не шевелился. Его глаза смотрели сурово, зубы крепко впились в нижнюю губу, сдерживая крик.
Глоба понял: мальчишке не уйти. Здесь он и умрет.
Тяжелое красное весло высоко поднялось над беловолосой головой. Но ударить Глобе не пришлось.
Чайки с криком взлетели со скалы Дельфин, и громкий свист прорезал тихий воздух.
Глоба быстро опустил весло.
Прямо на шлюпку из-за скалы Дельфин мчалась гоночная лодка клуба «Юных пионеров».
Свист хлестнул Глобу по ушам, словно удар кнута. Отвернувшись от мальчика, он смотрел на гоночную лодку. Там виднелись только встревоженные детские лица. Глоба облегченно вздохнул… Однако, что они видели и что поняли из увиденного, эти ребята? Во всяком случае, надо задержать здесь неожиданных и нежеланных свидетелей, а самому как можно скорее добраться до пристани и бежать из города. И Глоба положил весло и спокойно сел на скамью, ожидая, пока лодка подойдет совсем близко.
Вася исчез. Сколько ни искал его глазами Глоба, на поверхности не было видно белокурой головы. Должно быть, силы оставили мальчишку и, не сопротивляясь больше, он ушел под воду, на дно, к зеленым крабам.
Лодка подошла совсем близко и остановилась в нескольких метрах от шлюпки.
Глоба смотрел на пионеров, и пионеры молча смотрели на Глобу. Начинать разговор никто не хотел. Но и без слов Глоба догадывался, что ребята появились здесь не случайно. Когда молчание стало уж слишком тяжелым и гнетущим, Глоба медленно опустил руку в карман и вытащил револьвер.
Дважды он подбросил его на ладони. Солнце сверкало на блестящих полированных гранях. Потом он взял револьвер в руку и не спеша наставил его на пионеров.
Школьники побледнели. Еще никогда в жизни им не приходилось встречаться с живым бандитом. Бандит обязательно должен был, по их мнению, бродить где-то в поле или в степи, обутый в сапоги, в какой-нибудь необычной одежде, а тут на тебе - высокий, чисто выбритый человек в модном сером костюме с ярким галстуком.
Ребята не ожидали такой встречи, и в первую минуту остолбенели от ужаса и удивления. Никто из них никогда и не воображал, что так неожиданно можно наткнуться на собственную смерть.
Сначала они даже подумали, что Глоба шутит, но сразу же им вспомнился рассказ Андрюши. Нет, здесь, видно, не до шуток… Однако Глоба, по-видимому, боится их, маленьких и беззащитных, если решил применить оружие!
- Где Вася? - звонко крикнул Витя Огринчук и сам испугался своей храбрости.
Глоба огляделся по сторонам и ничего не ответил. Так же пустынно было вокруг. Ничто не нарушало покоя степи и моря.
- А ну, марш все на скалу, - вдруг крикнул Глоба, - живо! А то я вас всех тут, как щенят, перестреляю!
Если бы пионеры знали, что в руках у Глобы синей сталью поблескивает незаряженный револьвер, они бы, конечно, не послушались его приказа. Но дуло револьвера смотрело на них маленьким внимательным черным глазом. Каждую секунду Глоба мог выстрелить. И поэтому медленно, путая весла, они двинулись к скале, к тому месту, где камни образовали естественную пристань.
У каждого мелькали в голове разнообразнейшие планы спасения. Но пристальный глаз револьвера следил за узкой, неустойчивой гоночной лодкой, и этот холодный, бездушный взгляд сковывал движения, замораживал мысли.
Лодка медленно подвигалась к скале, и следом за ней плыла шлюпка Глобы.
Вася не появлялся. Глобе, наконец, удалось навсегда избавиться от единственного, кроме него, человека, знавшего тайну яхты «Галатея».
Хотя очень плохо гребли пионеры, все же лодка, наконец, достигла того места, где скала покато опускалась в воду, и остановилась, ткнувшись носом о камень.
Мрачно посматривая на шлюпку, которая подплывала к лодке, школьники ожидали дальнейших приказаний. Нахмуренные лица ребят и слезы на глазах Нины выдавали их состояние. Каждый, если бы мог, разорвал бы Глобу на мелкие кусочки. Но синяя сталь блестела на солнце, и никто не решался даже пошевельнуться.
Шлюпка стукнулась о скалу в нескольких метрах от того моста, где остановилась лодка. Глоба выскочил на камни. Сначала он хотел привязать лодку к шлюпке, но потом понял, что ему будет не легко тащить на буксире такую тяжесть. К тому же пустая лодка могла вызвать подозрение. Он решил забрать у школьников весла. Без них добраться до города им было бы очень трудно; во всяком случае Глоба успеет убежать, пока пионеры вернутся назад.
Не спеша, играя револьвером, Глоба приказал пионерам немедленно выйти на скалу и вынести весла.
Ребята мрачно покорились. Револьвер в руках Глобы был слишком серьезной опасностью. Глоба приказал Нине снять даже руль, хотя без весел лодка и так никуда не годилась.
Но когда ребята вышли на скалу и нехотя начали отдавать Глобе весла, произошло что-то странное: лодка и шлюпка вдруг, неизвестно по каким причинам, начали удаляться от скалы. Нина заметила это сразу же, но решила молчать, а когда Глоба оглянулся, то лодки были уже метра за три от камней, и достать их он не мог.
- Прыгай в воду и подтяни лодки, - приказал Глоба Андрюше.
Андрюша покорно подошел к краю скалы, приготовился прыгать, но из-под кормы Глобовой шлюпки неожиданно раздался крик:
- Ребята, в воду! Быстро в воду!
В то же время круглая Васина голова появилась у кормы.
- Ни с места! - крикнул Глоба, поднимая руку с револьвером.
Но на мальчика это движение не произвело никакого впечатления. Он хорошо знал: у Глобы нет ни одного патрона. Если бы Васе удалось раньше добраться сюда, ребятам не пришлось бы подчиняться Глобе.
Когда раздался свист Огринчука, Вася из последних сил нырнул в поду и, пользуясь тем, что Глобу отвлекли пионеры, поплыл к камням, торчавшим из воды недалеко от скалы Дельфин.
Уже оттуда, немного отдохнув, он доплыл до скалы, ухватился за корму шлюпки и оттащил лодки от берега.
- Ни с места! - снова рявкнул Глоба.
- Что вы его боитесь? - крикнул Вася. - Ребята, прыгайте в воду! У него же патронов нет! Прыгайте, ребята! - надрывался Вася.
Секунду пионеры колебались, словно не веря его словам. Потом три загорелых тела мелькнули в воздухе, вода завихрилась, и трое ребят вынырнули около шлюпки, в которой уже сидел Вася…
Нина бросилась вслед за ребятами, но Глоба швырнул девочке под ноги весло, она споткнулась и тяжело упала на камень. Глоба схватил ее за руку, поднял, поставил на ноги и потащил туда, где скала круто обрывалась в море. Подводные камни, едва прикрытые водой, поднимали кверху острые шпили.
Глоба подошел к самому краю скалы, повернулся к ребятам, поставил рядом с собой Нину. Закусив губу, она старалась не плакать.
- А ну, быстро назад шлюпку, а то останется от вашей пионерки мокрое место, - и Глоба легонько толкнул Нину, словно показывая, как сбросит ее вниз со скалы.
- Ребята, уходите! Бегите, ребята! - вдруг закричала Нина.
- Молчи! - крикнул Глоба, но Нина не умолкала.
- Он и вас поубивает, - кричала она, - бегите!
Но пионеры и не думали бежать. Медленно они пригнали шлюпку и лодку снова к скале.
Вот когда пожалел Андрюша, что не попросил Бориса Петровича, или кого-нибудь из старших поехать с ними!
Ребята, насупившись, не глядя друг другу в глаза, вышли на скалу. У Васи по ноге еще текла кровь. Он обессилел, черные пятна плыли перед глазами.
Глоба, отпустил Нину и подошел к мальчикам. Его разъяренное красное лицо кривилось в злобной усмешке.
Он грубо схватил Васю за руку и толкнул в шлюпку. Измученный Вася, не сопротивляясь, упал на дощатое дно. Глоба подошел к гоночной лодке и начал яростно пробивать каблуком ее обшивку.
Тонкие стенки легко ломались под ударами каблука. Скоро лодка наполнилась водой и стала тонуть.
Со слезами на глазах смотрели пионеры, как гибнет их лодка. Когда уже стало ясно, что на ней никому никогда не придется плавать, Глоба, не обращая внимания на ребят, сел в шлюпку.
Он ударил веслами по воде, и шлюпка отчалила от скалы.
Вася без сил лежал на дне, и все же Глоба боялся, как бы он не спасся. Глоба решил связать мальчика, отъехать подальше от скалы и бросить его в воду, чтобы раз навсегда избавиться от свидетеля. Крепко, морскими узлами он затянул ему руки и ноги.
Увидя, что Глоба связывает Васю, ребята на скале закричали, стали бросать в шлюпку камни, по они падали, не долетая до нее, в воду. Сознавая невозможность что-либо сделать, чем-нибудь помочь товарищу, Нина заплакала.
Глоба отъехал от скалы и вдруг остановился. Ему послышалось тихое, ровное гудение. Он прислушался, однако, кроме тихого плеска волн среди камней, ничего не услышал. Он встал в шлюпке во весь рост и рывком поднял мальчика.
Вася закричал. Он кричал что-то непонятное, но страшное, и пионеры на скале заплакали навзрыд. И вдруг Вася умолк.
Белая длинная моторка с красными ватерлиниями, отбрасывая большую шумную волну, выплыла из-за скалы.
Эпроновец стоял около высокого белокурого человека с малиновыми петлицами. Кобуры у обоих были расстегнуты. За спинами эпроновца и военного виднелось взволнованное лицо Бориса Петровича.
Крик радости прозвучал над морем.
Пионеры кричали и смеялись сквозь слезы. И даже Вася нашел в себе силы улыбнуться. Моторка обогнула шлюпку Глобы и остановилась возле нее.
Глоба сел на скамью и незаметно придвинул к борту портфель. Лицо его, красное несколько минут тому назад, стало бледным, почти зеленым.
- Прошу в моторку, - сказал военный, держа в руке револьвер.
Глоба сидел неподвижно. Потом резким движением поднялся и сбросил в воду с таким трудом добытый Васей портфель. Один только Вася понял значение этого движения; больше никто не заметил его. Борис Петрович уже успел развязать узлы, которые больно затягивали Васины руки, и очень удивился, когда, не говоря ни слова, паренек бросился к борту шлюпки и нырнул в воду. Глоба злобно выругался. Борис Петрович вопросительно посмотрел на эпроновца и военного, но те понимали не больше, чем он.
Через минуту все выяснилось. Вася вынырнул из воды, держа в руке портфель.
Борис Петрович помог ему влезть в шлюпку. Вася отдал портфель военному.
Над скалой Дельфин все время стоял незатихающий радостный крик.
Глоба молча сидел в кабине моторки и наблюдал, как военный, не спеша, рассматривал подмокшие бумаги, вынутые из портфеля. Взглянув на фото, военный тихонько свистнул.
А Вася, робко поглядывая на эпроновца, рассказывал Борису Петровичу обо всех приключениях этого дня. Эпроновец тоже внимательно слушал и только морщил иногда лоб, словно стараясь что-то припомнить.
Они подъехали к скале, и пионеры веселой шумной гурьбой ввалились в моторку. Ребята поздравляли Васю и ругали Глобу.
Борис Петрович встревоженно осматривал рану на Васином бедре и доставал бинты. Мальчик посмотрел на товарищей, на эпроновца, на военного, на позеленевшего Глобу, и ему стало так хорошо, что захотелось смеяться.
Через минуту он лежал в полузабытье на мягкой подушке в кабине моторки и с сожалением думал о том, что скрипки у него все-таки нет.
Таща за собой шлюпку, моторка быстро приближалась к городу.
Профессор одиноко сидел на веранде. Первая большая белая хризантема распустилась сегодня. Вазон стоял перед профессором, и он любовался тонкими, кудрявыми лепестками, которые слагались в прекрасный белый цветок.
Рядом с вазоном лежала скрипка, Она была в футляре; время от времени профессор поднимал крышку и тихо прикасался к ней.
Вася не приходил. Профессор жадно вглядывался в каждого мальчика, пробегавшего мимо его дома, но Васи не было.
Тяжелые мысли приходили в голову старому профессору. Что, если Глоба украл у него Васю и завез куда-нибудь далеко, чтобы мальчик, как вчера в кафе, зарабатывал музыкой деньги?
Эта мысль была ужасна, она возмущала и отнимала покой у старика.
Профессор хотел даже идти искать Васю, но не знал, где живет его ученик, и отказался от своего намерения. Терпеливо ждал он, и скрипка лежала перед ним рядом с хризантемой.
И уже под вечер, когда профессор потерял почти всякую надежду увидеть своего ученика, послышались легкие, совсем незнакомые шаги, и маленькая фигурка, тяжело опираясь на палку, проковыляла по улице к калитке профессорского сада.
Старик даже привстал, когда скрипнула калитка и в сад вошел Вася. Мальчик двигался медленно, опираясь на палку. На его лице появилась радостная улыбка, когда он взглянул на профессора.
Вася взошел на веранду и увидел скрипку.
Это была не та скрипка, на которой он всегда играл… Но расспрашивать учителя было неловко. Вася сел в кресло. Профессор несколько минут смотрел на мальчика, любуясь им и радуясь.
Вася начал рассказывать, и профессор вместе с ним пережил все события этого необычного дня.
Он узнал о высокой скале Дельфин и о яхте «Галатея», лежащей глубоко под водой, о белогвардейце Глобе и зеленых крабах. О белой моторке с красными ватерлиниями…
Вася рассказал, как нырял на затонувшую яхту, чтобы достать скрипку, и профессор, услышав это, ласково улыбнулся. Но, подумав о том, что могло бы случиться, если бы моторка опоздала на пять минут, вздрогнул.
И когда Вася умолк, жадно поглядывая на новую скрипку, профессор улыбнулся и сказал:
- Эту скрипку прислали из Москвы для тебя. Жаль, что вечером мне не удалось тебя увидеть.
- Из Москвы? - тихо и удивленно переспросил Пася.
- Из Москвы, - подтвердил профессор. - Там не забывают даже о таких непослушных ребятах, как ты.
Профессор сделал строгое лицо, но улыбка проступила на нем, и Вася, еще не веря своему счастью, тоже смущенно улыбнулся.
Осторожно, словно боясь, что скрипка исчезнет, как только он коснется ее. он протянул руку к футляру. Осмелев, вынул скрипку и, все еще не веря своему счастью, провел по струнам смычком.
Профессор сидел, молча наблюдая восторг паренька, и лицо его сияло молодой лучистой радостью.
Вася осторожно поднял скрипку к подбородку и, позабыв псе на свете - страшный день, скалу Дельфин и зеленую тьму па утонувшей яхте, Глобу и боль в ноге, - заиграл.
Он играл уверенно и вдохновенно, как большой мастер. Могучие, сильные звуки слетали с гибких, пружинистых струн.
В этой музыке, которая широким потоком заливала веранду и сад, была молодая, непобедимая радость жизни, и старому профессору показалось, что на несколько минут молодость вернулась к нему.
Вася играл, и музыка его была широкой, как безбрежное море, волнующееся под порывами южного ветра.
Чернову вздумалось пойти домой через пустырь. Обогнув двор детского сада и перепрыгнув через ров, он не спеша шел по уже увядшей траве.
За пустырем начиналась Алайская долина. Ее окружали бесконечные горные цепи. Горы громоздились то в виде сказочных замков, то и виде остроконечных башен в шапках, сверкающих голубоватой белизной вечных снегов.
В самом центре Заалая в сизой дымке возвышался над облаками пик Ленина, весь залитый золотыми лучами солнца. Склоны Алая казались бурыми. Только кое-где узенькими полосками зеленела трава, — это ручьи поили ее своей ледяной влагой. Зато в долине, у самых берегов реки Кизыл-су еще пестрели огромные ковры зелени.
Осень в горах стояла в этом году необыкновенно теплая, однако в порывах ветра уже чувствовался холодок приближающейся зимы. Не сегодня-завтра мог повалить снег.
«Да. Зима не за горами, а продуктов всех мы завезти и не успели, — озабоченно думал Чернов. — Трудно будет…» Он вздохнул полной грудью и повернул голову в сторону склада. Там стоял ЗИС, возле которого деловито сновали кладовщик и трое рабочих, сгружая только что привезенные ящики.
«Ну вот, я и дома…» Чернов удовлетворенно потянулся всем телом. Это был человек богатырского роста, с крупным, мужественным лицом, которое так загорело и обветрилось, что кожа на щеках, большом лбу и кончике носа покраснела и облезла. Рабочие с уважением отзывались о нем. «Этот — свой, даром что начальник, а ни солнышка, ни работы не боится!»
Дома. Всего лет десять-двенадцать назад по горным тропам, через снежные перевалы, глубокие ущелья и долины, здесь проходил торговый караванный путь. Теперь вместо него пролегала прекрасная гравийная дорога. Начинаясь в областном городе Оше, она протянулась через весь Памир почти на тысячу километров, заканчиваясь в Хороге — самой южной точке нашей страны на границе с Афганистаном. Тридцать пять суток караванного пути уступили место тридцати пяти часам езды на автомобиле. В шутку об этой дороге отзывались так: «От Оша и до Хорога — тяжелая дорога, а от Хорога до Оша, эх! — дорога хороша!» Легко было вести машины, спускаясь все ниже и ниже с гор величественного Памира.
Сарыташ, один из участков, обслуживающих дорогу, расположился среди трех ущелий, которые, соединяясь вместе, образовали здесь небольшую котловину. Бурно вырываясь из среднего, узкого ущелья, по котловине бежала горная речка. Красиво огибая селение дугой, кое-где петляя, она мчалась вниз и впадала в бурые воды Кизыл-су, протекающей вдоль всей Алайской долины.
В Сарыташе шесть-семь фундаментальных домов и десятка полтора глинобитных построек. Электростанция, гараж, ремонтная мастерская, небольшая радиостанция, пекарня — составляли гордость Сарыташа. Население участка превышало двести человек. В большом кирпичном бараке жили постоянные квалифицированные рабочие. Вторую половину барака занимал клуб. Ближе к долине расположился жилой дом администрации и рядом с ним-детский сад. В общем, в условиях Памира — это был целый городок.
Обслуживать горную дорогу было нелегко. В суровую и продолжительную на Памире зиму едва успевали расчищать ее от снежных заносов. Весной — другая беда: оползни, бурные паводки, размывающие дорогу. Стремительные потоки подчас сносили мосты, как щепки, увлекали с собой все, что попадалось на пути. Страшно было смотреть, как громыхая катились с гор огромные каменные глыбы. Это были опасные дни, когда жизнь людей иной раз висела на волоске.
Поглядывая в сторону гор, где клубились густые, отяжеленные влагой облака, сползавшие с вершин по крутым склонам, Чернов направлялся к своему дому. За углом он столкнулся с электриком — смуглым кареглазым юношей в замасленной до блеска тужурке.
— А, Усманбаев! Что это ты вроде в масле выкупался?
Электрик смущенно заулыбался.
— С приездом, товарищ начальник! Дизель вот смотрел, масло уходит, прокладка новый ставил. Потом мотор главный баловаться стал. Механик крепко ругался, к чорту послал, сам пошел к Джабару буза пить. Я подумал, нельзя так. Свет хуже коптилка стал. Не утерпел, стал немножко смотреть… потихоньку работает теперь!
Теплое чувство всегда овладевало Черновым при встрече с этим трудолюбивым и умным парнем. Он крепко пожал Усманбаеву руку.
— Молодец, Исмаил! Ну, а учеба движется?
— Книжки? Читаю, Владимир Константинович… Механика вот, задачки, трудная наука. Через Алай легче перейти. Да ничего, потихоньку учимся, товарищ начальник!
«Если бы у всех было столько энергии, — думал Чернов, подходя к крыльцу, — горы можно было бы свернуть!»
Еще с порога он заметил, что у жены недовольное лицо. Настроение у него сразу испортилось.
Обед прошел натянуто. Лидия демонстративно молчала. Мельком бросая взгляды на жену, Чернов видел, что она еле сдерживает себя. В прищуре! ее глаз затаилась готовая вот-вот вспыхнуть злость. Однако, тарелки она принимала и ставила на стол с подчеркнутым вниманием и спокойствием.
— Что же ты ничего не спросишь о дочери?
Чернов проголодался с дороги и с аппетитом ел. Прядь черных волос свесилась над густой, углом очерченной бровью. Покрасневшее от солнца лицо его еще больше разгорелось от горячей пищи.
Лидия пожала плечами.
— Мне кажется, о дочери нужно рассказать, не дожидаясь вопросов. Надеюсь, дома всё благополучно?
— Дома? Да… Все живы и здоровы. Талочку еле успокоил: так ей хотелось поехать со мной…
В голосе Владимира Константиновича прозвучала грустная нотка.
— Ты всегда её расстроишь! — вспыхнула Лидия. — Никуда она из Оша но поедет. Мне вообще всё это надоело. Дочери по целым месяцам не вижу, мужа никогда не бывает дома, а ты сиди… в четырех стенах! Выйти даже некуда в твоем Сарыташе!
Чернов видел — ссоры не миновать. Лидии нужен только предлог.
— Но почему же — некуда? — спокойно возразил он, развязывая галстук и удобно усаживаясь на диване. — Природа у нас замечательная, воздух чудесный…
— Не издевайся. Можешь сам любоваться этими голыми скалами. Сидишь вечно одна…
Лидия вынула носовой платок и поднесла его к глазам. Чернов хмуро смотрел на отвернувшуюся к окну жену. Косой луч солнца озарял ее пышные чуть рыжеватые волосы. Тень от ее точеного профиля падала на стену. Ему стало жаль жену,
— Ты неправа, Лида. И напрасно льешь слезы. Занятие при желании найти можно, — мягко, но делая ударение на слове «желание», сказал он.
— Что ты меня агитируешь! — резко повернулась к нему Лидия. — Хватит уже, наслушалась от Вари Савченко. Та тоже всё уговаривает меня. Может быть, в судомойки пойти в вашу столовую?
— Зачем же в судомойки! Помогла бы заведующей детским садом. Елена Николаевна с ног сбилась, с утра до ночи одна с ребятишками…
— Ах, вот оно что! В няньки к вашей Елене Николаевне!
— Потом, — не слушая ее, продолжал Владимир Константинович, — у нас неплохая библиотека, ты историчка, с высшим образованием, могла бы руководить кружком, читать лекции…
— Что это за жизнь! Господи, что за жизнь! Месяцами не видишь даже своего ребенка!
— А кто виноват в этом? Почему же ты не хочешь забрать Талочку из города?
— Талочка будет жить у мамы. Я не хочу привозить ее в эту глушь. И вообще я намерена уехать туда на зиму. Хватит! — расплакалась Лидия, сморкаясь в носовой платок.
— Знаешь, что я тебе скажу, Лида? — не выдержал Чернов. — Никогда я не мог подумать, что ты такая…
— Какая? — перебив его повысила голос Лидия Львовна, — Договаривай! Лучшую нашел? Да? — уже чуть не в истерике кричала она. — Завтра же уеду! Ни одного часа больше не останусь в этой дыре!..
Чтобы не наговорить лишнего и успокоиться, Чернов наскоро оделся и вышел во двор. Расстроенный ссорой с женой, он постоял некоторое время на крыльце, машинально достал из кармана папиросу, закурил. Потом тяжело, устало побрел в сторону конторы.
На дворе уже было темно, а Чернов всё сидел в кабинете, не зажигая огня. Докладная записка, которую надо было приготовить на завтра для управления, так и лежала перед ним только начатая…
Памир! Его суровая, величественная красота поразила Чернова еще когда он студентом приезжал сюда с группой туристов. Окончив институт, он решил уехать из Ташкента в горы, на «крышу мира».
Мать и сестра таили надежду, что он устроится в их родном городе и будет жить вместе с ними. Сколько было разговоров, когда они узнали о его назначении на работу в город Ош, в управление Памирской дороги!
Чернову представились сборы, прощание, станция… Это было четыре года назад. Его назначили помощником начальника технического отдела управления дороги. Однако, кабинетная работа не нравилась Владимиру Константиновичу, и месяцев через пять он попросил о переводе на участок.
Помнится, почему-то особенно уговаривал его не забираться в горы заместитель начальника управления Казаков, давнишний знакомый жены. Просьбу Чернова всё же удовлетворили. Он получил назначение в Сарыташ. У многих тогда это вызвало недоумение: «Областной город променять на какую-то глушь в горах!..»
Очень неприятный разговор из-за переезда в горы произошел с родителями Лидии да и с пей самой. К тому времени он был уже женат.
Дочь местного врача Лидия Львовна Рогова давно нравилась ему — ее стройная фигура с гордо откинутой назад головой, большие голубые, с холодком, как он шутя говорил, глаза, красивый рот, обнажавший при улыбке мелкие зубы…
У Лидии оказался вспыльчивый, себялюбивый характер. Она была капризна и неуравновешенна. Иногда он думал, что Лида не любит его… Через год после женитьбы у них родилась дочь. Ее оставили у родителей жены в Оше. Лидия часто ездила в город навещать ее, но взять в Сарыташ ни за что не соглашалась Много было по этому поводу разговоров, всевозможных доводов, просьб, наконец, споров, но сломить упорство жены ему так и не удалось. Отсутствие ребенка создавало какую-то пустоту в доме и на душе всегда было немного тоскливо.
Однажды, когда Лидия была у родных, его неожиданно вызвали в Ош на совещание. Предупредить жену о своем приезде Чернов не успел и появился на квартире Роговых, как незванный гость, угодив прямо на вечеринку.
Лидия сидела за столом в центре шумной компании и весело смеялась. Двое слегка подвыпивших военных смешно спорили, стараясь отвоевать друг у друга ее рюмку, из которой каждому из них хотелось непременно выпить первому.
Растерянность жены, ее смущение больно отозвались в его сердце…
Эти воспоминания еще больше испортили настроение Чернова. Он зажег лампу, швырнул в ящик стола папку с неоконченной докладной и, потушив папиросу, впервые обратил внимание на пепельницу. Бронзовый медвежонок вызвал в памяти другую картину. Когда он вошел в дом Роговых и вытащил из портфеля игрушечного коричневого Мишку, как Талочка обрадовалась подарку! Она прыгала вокруг и лепетала: «Я хочу с папой в горы!». И как на нее прикрикнула теща, эта женщина с манерами старой барыни, калечащая ребенка…
С тяжелым сердцем Владимир Константинович вышел из конторы и остановился на углу.
Тишина, окутавшая участок, была такой глубокой, что Чернову на миг показалось, будто он один живой человек в горах, совсем один. Он стоял неподвижно, смотрел на светящиеся маленькие четырехугольники окон и думал: «Неужели Лида уедет на всю зиму?..»
Капитан Мороз ехал шагом на вороном коне. Он ловко сидел в седле. На загорелом, обветренном лице светились темно-карие глаза. Их взгляд из-под черных, с изломом, бровей, казался строгим. Зато яркие пухлые губы выдавали его добродушную натуру, а когда капитан улыбался, всё лицо его приобретало мальчишески-задорное выражение.
Ординарец Лукаш ехал шагах в пяти сзади. Лукаш видел, что капитан сосредоточен и чем-то расстроен. Значит случилось что-то серьезное, Лукаш хорошо знал характер своего командира. Недаром они служат вместе на Памире вот уже три года. Во всех операциях, объездах границы Лукаш неотступно находился при капитане. За эти три года всякое случалось здесь, в горах.
Когда Лукаш уезжал на Памир, в погранвойска, товарищи шутили:
— И выпадет же человеку счастье! Дыши свежим воздухом, стреляй диких баранов и набирай жирок от безделья!..
Воздух-то действительно свежий. Но и ухо здесь держи востро! На той неделе такая перепалка завязалась в горах-настоящий бой! Капитану пулей фуражку сбило. Чуть ниже п — поминай как звали! А «тех» всё же забрали…
— Лукаш! Огонек есть?
Закурили.
Пересекли Алайскую долину и теперь до Кордобы было недалеко.
Капитан вытащил из кармана стеклянные трубочки с отбитыми верхушками, посмотрел на них против солнца, понюхал, покачал головой и спрятал их обратно. Он был недоволен вчерашним днем. Чернова в Сарыташе не застал. А надо бы… Колхозная ферма на обширнейшем высокогорном пастбище Алая была по соседству с участком. Чернов шефствовал над ней, помогал автомашинами, электрифицировал ферму, хорошо знал люден. С ним не мешало посоветоваться…
Случай с падежом на ферме был необычным. За короткий срок, неделю, не больше, погибло несколько сот овец. Это произошло как раз перед тем, когда с фермы уже собирались перегонять скот на зимние пастбища в долины. Потом, так же неожиданно, как и начался, падеж сразу прекратился.
Капитан Мороз узнал об этом поздно. Почти двое суток он расспрашивал, осматривал, лазил по выпасам. И нигде никаких следов. Однако капитан настойчиво искал. Долгие годы службы в погранвойсках научили его безошибочно разбираться в событиях, замечать то, чего не замечали другие, и давать ему правильную оценку. Снова и снова ходил он по увядшей, объеденной овцами траве, лазил по обрывам, осматривал ручьи и загоны. Каждый оброненный пастухом предмет, каждая вмятина в трапе — всё тщательно рассматривалось им. И всё это было не то, чего он искал.
Но в последние минуты, когда он уже потерял надежду на удачное расследование, неподалеку от старого полуразрушенного склада, километрах в двух от фермы, у самого обрыва, он нашел эти две разбитые ампулы. Капитан внимательно осмотрел это место и установил, что кто-то поспешно бежал и при падении (очевидно, споткнулся о камни») выронил их. Дело было, по всем признакам, ночью. Гнались овчарки. Собачьи следы отчетливо сохранились. Бежать над таким крутым обрывом да еще ночью — опасно, нужно прекрасно знать дорогу, чтобы не свернуть шею. Значит, враг ее знал!
— Товарищ капитан! Кажется, наши по Алаю скачут! — прервал его размышления голос Лукаша.
Вдали полным карьером скакали всадники.
— Молодцы, ребята! — сказал капитан, посмотрев на ручные часы. — Поезжай, Лукаш, вперед и скажи старшине Соколову: остановки в Бордобе делать не будем, чтобы готовы были. Заночуем на Кизыларте. По дороге, пока светло, заглянем в ущелье.
Лукаш ускакал.
Капитан смотрел в бинокль на приближающихся пограничников, на черные, движущиеся но склону Алая пятна отар, на цепи гор, сверкающих в лучах солнца своими болоснежными шапками, на вершину пика Ленина, всю розовую и блестящую, и его охватило неизъяснимое ощущение простора, слияния с природой.
Па площадку, возле огромной остроконечной каменной глыбы, влетели двое пограничником, круто осадив взмыленных коней.
Задание выполнено, товарищ капитан! — взяв под козырек, доложил младший сержант Джумаев.
Ну, что там в Акбосаге? — спросил Мороз.
— Всё в порядке, товарищ капитан! С пакетом Федорчук приезжал. Газеты привез, последние сводки… В Сталинграде дерутся, в самом городе, товарищ капитан! Как же это? Эх! Туда бы… Руки чешутся фашистов бить!.. А под Киевом, говорит, партизан Ковпак здорово немецкие части почистил!
— Нам и здесь хватает кого… чистить, Джумаев.
Когда капитан Мороз с двумя пограничниками подъезжал к Бордобе, у шоссе его уже ждали Лукаш и старшина Соколов с бойцами. Вокруг колодца стояли автомашины, возвращавшиеся в Ош. Шоферы наливали воду в разогретые радиаторы, поправляли серые брезенты, которыми был накрыт груз, и перебрасывались шутками с пограничниками.
Один шофер рассказывал:
— Еду я как-то ночью. Фары, будто прожекторы — далеко светят. А впереди по дороге два зайца бегут. Подержал я их на свету минут пять, налетел ну и… готовы. Встал с машины, одного за уши поднял, в кузов бросил. Подхожу, второго беру, поднял, а он, стервец, видно очухался, да как ахнет меня в ухо лапой, ну, братцы, так все звезды с неба и посыпались… Залепил мне да и был таков! Всю ночь в голове звенело. Вот заяц, братцы, так заяц!
— Ох, и врет же! — смеялись пограничники.
— Мое дело врать, а ваше — слушать, — невозмутимо отвечал шофер.
— Что, прямо на станцию? — спросил Мороз, показывая на машины.
Так точно, товарищ капитан! Груз по маршруту на Сталинград пойдет. Второй рейс делаем…
По нашей дороге сейчас много грузов идет туда, — с гордостью сказал кто-то из рабочих.
Капитан Мороз козырнул на прощанье веселым шоферам и отряд умчался в горы.
Шоссе серой змеей уползло вверх по ущелью. Слева стояли неприступные скалы, справа — глубокая пропасть, на дне которой, между камней, шумел мутный Кизыларт. Оттуда тянуло пронизывающей сыростью. Возле громадного, нависшего над дорогой выступа шоссе постепенно стало снижаться, подходить ближе к реке и теперь ее шум беспрерывно звенел и ушах.
Отряд свернул в ущелье, проскакал до поворота и остановился. В этом месте горы были словно расколоты множеством расщелин. Одна из них вела в довольно широкую впадину, в конце которой возвышалось плато с еще зеленой травой. Косые лучи заходящего солнца, пробиваясь меж гребней гор, ярко освещали его.
Это была уже граница с Китаем. Здесь по еле проходимым и неприметным тропкам когда-то пробирались контрабандисты. В советское время им пришлось отказаться от этого и изведанного. хотя и рискованного пути. Близко проходил Памирский тракт, по нему шло беспрерывное движение, а пограничники зорко следили за рубежом своей земли.
Капитан огляделся. По склонам всё выше взбирались тени, как будто кто-то закрывал горы темным занавесом. Только белоснежные вершины еще горели в огне заходящего солнца.
Получив распоряжение, отряд разделился. Старшина Соколов с тремя пограничникам» поскакал по дуге ущелья, ужа окутанного густыми сумерками. Младший сержант Джумаев с бойцами направился в узкую расщелину, с высоты которой падал ручей красивым, звенящим каскадом. Капитан двинулся в сторону плато, где любили пастись архары. Теперь, напуганные людьми, они появлялись здесь редко. Лукаш немного поотстал и, ослабив повода, медленно ехал поодаль. Тропка шла над самым обрывом, внизу которого журчал ручей.
Было очень тихо. Силуэты скал стали черными и зловещими. И в это время раздался выстрел. В тишине он был таким резким и неожиданным, что конь под капитаном шарахнулся в сторону и встал на дыбы. Грянули еще два выстрела и пули просвистели близко над головой Мороза. Конь сделал несколько сильных скачков вверх по склону, замотал головой и что-то теплое, липкое брызнуло на руку капитана. Резко дернув за повод, он заставил коня сделать прыжок за уступ скалы, где было безопаснее осмотреться. Сверху, на противоположной стороне обрыва, откуда стреляли, сорвался и с грохотом скатился камень. Было ясно, что кто-то уходит, стараясь скрыть следы после неудачного покушения.
— Товарищ капитан! Вы не ранены? — подскакал сзади испуганный Лукаш.
..Всю ночь отряд во главе с капитаном безуспешно рыскал по скалам. Тот, кто стрелял, видно, очень хорошо знал эти места.
Было уже совсем светло, когда отряд возвращался на заставу. Капитан молча ехал впереди, стараясь разобраться в событиях последних дней. Пало несколько сот овец. Заведующий фермой никого не подозревает. Судя по всему — отравление. Найдены только две ампулы. Если их больше не было — какой же это сильный яд! Конечно, это «оттуда»! В каком месте «он» сумел пробраться? Кто стрелял в горах? Тот самый или другой? Где он сейчас? Один, двое? Вот задача… Задача, которую надо решить как можно скорее.
Фатима заглушила мотор. Каток остановился.
— Ну, вот и закончили! — с облегчением вздохнув, сказала она самой себе и оглянулась.
Позади катка, теряясь где-то далеко за невысоким выступом горы, тянулось отремонтированное шоссе. Отсюда оно казалось сначала разноцветным от свежеукатанного гравия, потом постепенно переходило в темно-серую, извивающуюся ленту.
Фатима улыбнулась, сняла платок с головы и стала поправлять толстые косы, упавшие ей на плечи.
Было раннее утро. Солнце еще только подымалось где-то за горными вершинами, а небо уже горело, озаренное его сияньем. Далеко, в глубине долины сверкало, как зеркало, большое озеро Кара-куль, отражая в сине-зеленых водах и горы, окружившие его тесным кольцом, и небо, и все тона красок разгорающегося восхода. У подножья скал, темнеющих вдали, края озера терялись в сиреневом тумане повисшем в воздухе, как легкая вуаль. Фатима вспомнила, что такое же озеро она видела на картине в квартире начальника.
— Пула-ат! Вы скоро-о? Ехать пора-аа!..
— Сейчас-ас! — донеслось в ответ и вскоре двое рабочих, нагруженных лопатами, кирками, сумками с едой, подошли к катку. Фатима сидела на пожелтевшей траве у края дороги, опустив в кювет ноги. В руках она держала кусок хлеба с брынзой, рядом стояла бутылка с холодным кофе. В черном комбинезоне, туго перетянутом в талии ремнем, Фатима казалась выше своего роста. У нее были строгие, с восточным разрезом, глаза, маленькие руки, измазанные маслом, и лицо, черное от солнца.
Позавтракав, они тронулись в путь. Медленно двигался каток по шоссе к перевалу. Гул его мотора оглушительным эхом отзывался в горах и мешал разговаривать. Рабочие, пристроившись у сиденья Фатимы, дремали. Один из них, Пулат, время от времени приоткрывал глаза и мечтательно смотрел на уползавшую из-под широких, тяжелых колес дорогу. Его крутой затылок напомнил Фатиме Исмаила. «Что он сейчас делает? Может быть, дежурит на электростанции. А может быть, дежурил ночью и, как всегда, сидел над книжкой? Упорный он, учится…» Как она соскучилась по нем! Ведь они не виделись больше недели!
..Когда каток подъехал к мосту, был уже поздний вечер. По ту сторону реки Маркан-су, почти у самой воды, белела палатка. К Фатиме подошел бригадир Савченко. Это был высокий худощавый человек лет сорока, с умными волевыми чертами лица. Недавно коммунисты избрали его парторгом участка.
— Как добрались? — спросил он. — Всё закончили? Это хорошо, что вы приехали. Завтра у нас горячий денек будет. Ваша помощь понадобится, Фатима! Задул нехороший ветер с песком… снег может пойти!
Большинство людей, утомленных за день работой, уже спали. Фатима, свернувшись калачиком, тоже примостилась на свободной половине матраца. За тонкими стенками палатки бушевал ветер и забрасывал ее песком. Мигающее пламя в керосиновой лампе на крохотном столике гоняло с места на место черные тени — они пугливо метались по брезентовому потолку.
Опасения бригадира оправдались. К утру искр не только не утих, но разбушевался с ноной силой. Песок больно ударял в лицо, слепил глаза. Рабочим пришлось надеть защитные очки. А тут как на зло пошли одна за другой неприятности. Не успел Савченко распределить бригаду по участкам работ, как к нему подошел шофер. Оказалось, сел аккумулятор, машина вышла из строя.
— Как не во-время! Скажите, пусть Абибулаев прицепит повозку к трактору и отправляется за камнем вместо вас. А что там со вторым катком, почему не выезжает?
— Не знаю, тракторист там… Никак не заведет мотор.
— Этого еще недоставало!
Отплевываясь и то и дело вытирая рот от песка, Савченко подошел к катку и увидел красное, потное лицо тракториста Абибулаева, тщетно пытавшегося завести мотор.
— Что случилось, Ахмет?
— Не пойму, товарищ бригадир! Разбирать надо… Только сейчас разве что-нибудь увидишь! Метет…
— А без этого обойтись нельзя?
— Ничего не выходит…
Выругавшись про себя, Савченко свернул на шоссе и пошел вверх по подъему. Недосыпание, тяжелые условия и обязательно какие-нибудь срывы в работе сделали его раздражительным. То задержка с горючим, то нет запчастей, то ломается и выбывает из строя поношенное оборудование, то, наконец, извольте, погода преподнесет чорт-те что! Хорошо, хоть люди добросовестно относятся к своим обязанностям, иначе, пойди-ка, поработай!
Савченко шел, поминутно заслоняя лицо рукой от бешеного напора ветра. Песок тучей носился над долиной, врывался в ущелье, засыпал людей, больно врезался в кожу, забивал уши, нос, забирался даже под прокладку очков. От него не было никакого спасения. В таких условиях работать почти немыслимо. По работать надо. Мог повалить снег и тогда весь этот участок в весенний паводок будет размыт. А это значит приостановить всякое движение на тракте. Нет! Этого допустить нельзя. Надо преодолеть все трудности и ремонт на спуске закончить.
Внимание Савченко привлек еле слышный шум мотора. За поворотом медленно двигался каток Фатимы. Дорожники готовили для обкатки полотно шоссе, заполняя выбоины и разравнивая гравий. Ветер срывал с лопат песок, мелкие камни. Адская работа! Дышать было трудно, люди чертыхались, сплевывали песок, который забивался в рот, скрипел на зубах.
— Товарищ бригадир! — донесся сквозь ветер голос одного из рабочих.
Савченко направился к нему.
— Что будем дальше делать? — стараясь, чтобы его услышали, фальцетом кричал тот. — Камень кончается! Подвозка нужна.
Перед Савченко стоял пожилой, небольшого роста каменщик. Его потное, с грязными потеками, лицо горело, как огонь. Шапка сдвинулась на затылок. Над розовым и облупленным носом, как два чудовищных рыбьих глаза, торчали защитные очки. Жиденькая рыжеватая бородка казалась пепельной от набившейся в нее пыли. Он то и дело хватался руками за шапку, чтобы ее не сорвало ветром.
— Машина стала, Прокопыч! Абибулаев трактором доставит.
— Как трактором! — воскликнул Прокопыч. — Он же нам тут всю дорогу испакостит!..
— А что делать? — кричал в ответ Савченко. — Другого транспорта нет. Не могу же я остановить работы.
Прокопыч хотел еще что-то возразить, как вдруг подбежал запыхавшийся Пулат.
— Товарищ бригадир! Абибулаев камень отказался возить!
— То есть как это отказался? Что ты мелешь!
— Зачем мелешь, правду говорю. Сказал, в такой погода пускай ишак работает! Сам в палатка ушел, спать завалился…
В душе у Савченко все так и закипело, но он сдержал себя. Отпустив Пулата и не глядя на Прокопыча, а только крикнув ему сразу охрипшим голосом: «Камень будет!..», он пошел навстречу приближающейся Фатиме.
Пронесшийся неделю назад ливень вконец вывел из строя и без того испорченную в этом месте дорогу. Образовалась «пробка». Вереницы грузовых машин застряли в пути. Пятые сутки люди ремонтировали шоссе, старались изо всех сил открыть проход, а тут, как на зло, этот песчаный смерч… С утра срывался снег. А если разойдется? Тогда — пиши пропало! Завалит все сугробами…
«А теперь еще этот Абибулаев. со своим гонором»… — гневно думал Савченко.
В облаках песка и пыли навстречу двигался силуэт машины. Фатима, наклонив вперед туго повязанную платком голову, сосредоточенно вела каток. Ветер расплетал и рвал выбившуюся из-под платка косу. Девушке некогда было ее поправлять. Казалось, вот-вот её, тоненькую, гибкую, в черном комбинезоне, снесет с сиденья ураганный напор ветра.
Савченко, не останавливая каток, зашагал рядом, рассказывая Фатиме о поступке Абибулаева.
— Вот как! Абибулаев не поехал за камнем! — воскликнула возмущенная девушка. — Хорошо, я привезу камень…
— Нельзя, Фатима, этот участок надо закончить обязательно.
— Я ночью буду работать. Факел зажгу…
Савченко недоверчиво посмотрел на Фатиму, будто впервые увидел девушку. В полумраке блестели ее сосредоточенно-напряженные глаза, билась на ветру шелковая прядь растрепавшихся волос. Маленькие, но сильные руки уверенно держали руль. «Стоящая дивчина! Не ошибся парень…» — подумал Савченко, вспомнив об Исмаиле.
— Факел, — вскричал он, — зажечь факел!.. А ведь это — дело! Ты, девка, молодец! Хорошо придумала. Ну, я пойду погляжу на этого барина.
В палатке, кроме Абибулаева, который лежал на животе, уткнувшись носом в тюфяк, он застал Пулата. Стены палатки трепетали под напором ветра. Пулат, возбужденный, стоял над трактористом. Очевидно, они только что горячо поспорили.
— Ты что здесь делаешь, Пулат? — спросил Савченко. — Иди…
— Зачем — иди? — закричал тот. — Все работают, а он отлеживается…
— Помолчи, — глухо отозвался Абибулаев. — В такой погода хозяин собака жалеет, а ты гонишь…
Савченко вспыхнул.
— На фронте труднее приходится, да не сдаются, стоят насмерть. Ну, что ж, отлеживайся. Как-нибудь обойдемся и без тебя. Пошли, Пулат! — У порога Савченко остановился. — Посмотрел бы ты на Фатиму. Девушка, разве сравнить по силе с тобой, а как работает! Впрочем, тебе и не угнаться за ней. Я бы сгорел от стыда!
Больнее уязвить горячего, самолюбивого Абибулаева было невозможно. Он подскочил на тюфяке, словно его снизу шилом кольнули.
— Что ты меня стыдишь!..
Савченко не дослушал и вышел. Когда-то давно, в молодости ему случалось водить трактор и теперь он решился испытать свое умение. Но едва Савченко успел подойти к трактору, на него сзади налетел Абибулаев.
— Уходи! — закричал он еще издали, весь красный и взъерошенный. — Уходи! — задыхаясь от бега, снова выкрикнул Абибулаев, на ходу вскакивая на трактор. — Здесь мое место!..
— Ты же сказал, что не будешь работать?
— Иди по свой дело. Куда камень доставить?
— Ну, ладно… герой! На крутой поворот. Прокопычу подвезешь.
К ночи ураган немного утих. Дорожники успели укрепить размытый кусок кювета и залатать выбоины. В глубокой темноте, раздираемой ветром, факел на катке Фатимы озарял причудливые выступы скал и усталые, почерневшие лица людей.
Приехал Чернов. Узнав о случае с Абибулаевым, он гневно подумал: «Попробовал бы у меня отказаться! Зимой у Савченко двое каменщиков на лопату перейти не захотели… Д-да… Мягковат наш парторг. Этак он мне всех рабочих распустит». Когда все собрались в палатку, он так отчитал Абибулаева, что тот, чуть не плача, стал просить:
— Не буду, товарищ начальник! Клянусь алла… — запнулся он и загорелся, как кумач.-
Старый привычка, товарищ начальник, — начал он оправдываться под смех товарищей. — Честное комсомольское слово даю… — и, повернувшись в сторону Фатимы, встретил ее насмешливую улыбку и взгляд, от которого готов был сквозь землю провалиться.
Фатима стояла возле столика, улыбаясь каким-то своим мыслям. Большая, колеблющаяся тень от ее тонкой маленькой фигуры падала на стену палатки.
Владимир Константинович взглянул на девушку и ему вспомнилось с каким сомнением отнеслись в управлении к его ходатайству о приеме Фатимы на курсы трактористов, и с каким трудом еще так недавно он отстаивал ее, когда Фатиму хотели забрать у него и перевести на Гульчинский участок. Фатима была не только трактористкой. Она была прекрасным токарем, не раз выручая участок скоростной обточкой деталей.
— Фатима! Почему вы не ложитесь спать? Вы же устали. Завтра рано выезжаем.
— Разве я не остаюсь? Я еще не закончила работу.
— Абибулаев останется вместо вас, а вы поможете в мастерской. Вечером, кстати, побудете на собрании.
От Чернова не ускользнуло выражение радости, вспыхнувшее в глазах у Фатимы. «Ишь, как обрадовалась! — подумал он. — С Исмаилом увидится, соскучилась…» И эта радость чистой девичьей любви коснулась своей теплотой и его сердца.
Несколько часов кряду северный ветер косился над Алайской долиной, свистел и завывал в печных трубах, бился и метался по ущельям, пока, наконец, не принес за собой густую метель. Снег напомнил животноводам, что пора уходить с гор. Скот стали перегонять на зимние пастбища. Целый день раздавалось мычание коров, блеяние овец, которые нескончаемым потоком двигались по шоссе.
Неделю назад, когда овцы стали гибнуть десятками в день, все растерялись. Непонятная эпидемия почему-то свирепствовала только на первом выпасе. На дальних — всё было благополучно.
Заведующий фермой Сарыков был в страшном горе. До сих пор на ферме всё шло хорошо. Прирост молодняка был немного большим, чем в прошлом году. И вдруг всё пошло насмарку. Несколько сот отборных овец погибло. Какая причина? Старик ходил сам не свой. Еще бы! За плечами семьдесят лет! Всё было рассчитано и подготовлено, как всегда, вовремя, а вот не уберег!
Сторож фермы, Джабар Салиев, был чрезвычайно доволен выпавшим снегом. На ферме, наконец, стало непривычно тихо. Скот ушел. С ним ушло и бесчисленное множество забот.
Падеж овец переполошил весь район: приезжал председатель колхоза, комиссия, капитан Мороз… С капитаном Джабар прямо замучился. Всюду ему надо было заглянуть, всё узнать. Под вечер Джабар весь мокрый, вспотевший, уже не в состоянии был двигать ногами. Мыслимо ли, обойти чуть не все пастбища! Пришлось поневоле отстать. Капитан ходил один, без него. Эти военные! До чего же они неутомимы! И сказать им ничего нельзя. Что капитан хотел, зачем всё осматривал? Видать, что-то подозревает…
Теперь Джабар останется на всю долгую зиму полным хозяином фермы. Имущество нм уже принято. Рано утром уйдут и две колхозные машины, ночующие сегодня у них. Машины заберут с фермы оставшуюся часть рабочих, двух студенток-практиканток и последнюю партию масла со склада. Уедет и заведующий фермой.
Главное, Джабар на всю зиму хорошо обеспечен. Хворосту и дров достаточно еще осталось от прошлой зимы. Жена, Саида, заготовила топливо. Корм для кутасов и коз есть. Неприхотливые животные эти кутасы. Их совсем и кормить не нужно. Чуть на дворе забрезжит рассвет, как они уходят далеко в горы, разрывают ногами снег и находят траву. К ночи возвращаются домой.
Есть у Джабара и сено. Колхоз доставил. Не возвращается Джабар с пустой кошелкой и после разноски молока своим покупателям. Корки хлеба, картофельная шелуха, остатки от еды — всё идет на корм скоту. Деньги от продажи молока складываются. Но что молоко! Буза в три раза больше прибыли дает. А Саида умеет варить бузу. Впрочем, тратить деньги некуда да и незачем. У Джабара есть всё, чтобы прожить вдвоем с женой без заботы^ о насущном куске хлеба.
Он, Джабар Салиев, — колхозник, пользуется уважением и доверием. У него есть в самом богатом колхозе свой дом с усадьбой, замужняя дочь, зять-тракторист…
Прошлое?
Э, что о нем вспоминать! О прошлом Джабара знает только Мирза Байбеков, приятель и земляк из кишлака Куги-лель, расположившегося в горах на самой границе с Афганистаном. А Мирза Байбеков теперь большой человек. Он работает председателем кооперации в городе Мургабе. И никому неизвестно, кроме него, Джабара, что Мирза родом из Куги-леля был предводителем басмачевского отряда. А в этом маленьком кишлаке, кроме оставшихся в живых двух-трех старых женщин больше никто не помнит ни о Мирзе Байбекове, ни о Джабаре Салиев. Время, что вода в реке, — всё уносит с собой в море…
Правда, знает кое-что мастер Быков, которого управление дороги перевело недавно с Мургабсксго участка сюда, в Сарыташ. Он теперь на Хатынарте. Но Быков свой человек!
С тех пор, как Мирза Байбеков стал работать в Мургабской кооперации, он зачастил на ферму. Проездом почти всегда ночует. Вот и сегодня пришлось уложить гостя соснуть с дороги на своей кровати, тут же в сторожке за деревянной перегородкой.
— Джабар! Тебя зовут, — оглядываясь на перегородку, тихо сказала жена, входя в сторожку.
— Сейчас иду, Саида. Ты приготовь молоко. Да смотри, чтобы опять голос не попал. Знай, кому молоко приходится носить. Да, вот еще- проснется Мирза, накормишь.
— Что это он привез? Тяжелое такое…
— Цыц! Много будешь знать — последние волосы вылезут. Не женского ума это дело!
Саида укоризненно посмотрела вслед уходившему мужу, поправила платок. «Эти мне мужские дела, одно беспокойство с ними!..»
Впервые за всё время заведующая детским садом Елена Николаевна освободилась раньше обычного. Хотелось поскорее, управиться с домашними делами, чтобы вечером не опоздать на собрание и после него посмотреть кинокартину.
Детский сад опустел. Едва Елена Николаевна вошла в свою комнату, как постучались. Пришел Джабар, принес молоко.
— Спасибо, Джабар. Поставьте кувшин на окно.
— Разве заведующая не идет в кино? Очень интересное, говорят, кино… Наверно, все там будут?
— Как же, пойду попозже. У нас давно не было кино, — сказала Елена Николаевна.
— Сам начальник участка, наверно, пойдет. Говорят, он очень любит кино.
— Возможно, и он будет…
— И партийный начальник тоже ходит в кино? — не унимался Джабар. — Он, кажется, вернулся с Кизыларта?
— Савченко? Да, вернулся. — Елена Николаевна взглянула на любопытного сторожа.
Поймав на себе пристальный взгляд, Джабар наклонился и поднял с пола кошелку. «Белая, полная, волосы светлые, как созревший ячмень. Не такая, как моя Саида, сухая… А глаза, ах, глаза!..» И Джабару представилось его лоскутное одеяло на вате, шитое руками Саиды. Как раз посредине красовались два кружочка в чёрных обводах. Они были необыкновенно красивого зеленого цвета. Джабар всегда любуется ими перед тем, как заснуть. Вот такие глаза у заведующей…
— Сам хотел пойти в кино. Нельзя ферму оставить.
И низко поклонившись, Джабар ушел.
«Странный человек и странные расспросы», — подумала Елена Николаевна, но через минуту она уже забыла о стороже и с удовольствием пила свежее молоко, забравшись на диван и по-детски поджав под себя ноги.
Она любила свой уголок — маленькую комнатку при детском саде, привыкла к этому шкафу с книгами, и к своей узенькой беленькой кровати, и к чахлому кактусу в глиняном горшке, стоявшему в углу возле стола.
Год назад она вошла сюда с одним чемоданом в руках. В нем было всё ее имущество, которое удалось увезти с собой. Среди вещей в чемодане хранились сберегаемые, как святыня, детское платьице дочери, погибшей во время бомбардировки, и последнее письмо мужа, пересланное ей уже его товарищем. Это всё, что осталось у нее от разрушенной войной семьи, самое дорогое…
Теперь, через год, острота горя уже притупилась. Работа в детском садике отбирала много времени. Размышлять особенно было некогда. И только оставаясь одна, она доставала из чемодана дорогие ей вещи и, глядя на них, уносилась мыслями туда, где когда-то было ее счастье…
— Елена Николаевна! — послышалось за дверью. — Где же вы?
В комнату быстро вошла врач участка Елизавета Хобта, молодая женщина в беличьей шубке. На лице вошедшей бросалась в глаза беззаботная улыбка. Нос с горбинкой тонкого рисунка и черные волосы делали ее похожей па цыганку. Смеющиеся глаза под цвет волос, казалось, не умели быть грустными.
— Что же вы сидите? Мы опоздаем! — напустилась она на Елену Николаевну.
— Не знаю, идти или нет… Я так устала.
— Вот еще глупости! Голова болит? Порошок дать? Надо пойти хоть людей посмотреть. Скучища адская. Вы знаете, Чернова уезжает в Ош, на всю зиму… Давайте проучим ее, поухаживаем за Владимиром Константиновичем!
— Не понимаю я эту женщину… Увезла ребенка, теперь уезжает сама, — пожала плечами Елена Николаевна.
— И вдобавок кокетничает со всеми мужчинами, — прибавила Хобта. — На днях я видела ее с капитаном Морозом. Интересный мужчина, правда?
— С капитаном Морозом? — спросила Елена Николаевна и, чтобы скрыть свое смущение, поднялась с дивана, подошла к настольной лампе и не торопясь стала распутывать шнур.
Капитан Мороз был с Лидией Львовной?
— Что вы там возитесь с лампой? Этак мы точно опоздаем!
Елена Николаевна подошла к вешалке и машинально начала одеваться.
Капитан Мороз! Почему, услышав его имя, она не может оставаться равнодушной? Почему даже мимолетная встреча с ним ее волнует? Это началось чуть ли не со дня ее приезда в Сарыташ. Хоть поначалу она ничего не замечала.
Тогда тоже была зима. Сугробов нагромоздило- горы! Машина спускалась в Сарыташ, а по обе стороны шоссе стеной лежал снег. Она так перемерзла, что когда машина остановилась, не в состоянии была шевельнуть ногой. И вдруг… чьи-то сильные руки подхватили ее и поставили на землю. Подняв глаза, она увидела перед собой военного. Застывшими от холода губами она еле прошептала: «Спасибо!»
Потом… потом это было летним утром. Проезжая мимо детского сада, капитан придержал коня. Вся детвора хлынула к калитке. Ребята половчее взобрались на забор, кричали, наперебой звали дядю капитана» и, еле доставая руками, пытались погладить коня. Капитан подхватил одного мальчугана и посадил к себе в седло. «И меня, и меня!»-закричали все в один голос. Она, чувствуя, как забилось ее сердце, снимала озорников с забора, с трудом скрывая свое смущение и не глядя на него. А когда Мороз, склонившись, передавал ей мальчика — их глаза встретились и Елене Николаевне показалось, что он особенно крепко пожал ее руку…
С тех пор она не может не думать о нем.
Возле дома Черновых стояла легковая машина. Лидия принимала гостя.
Дорогой японский халат сиреневого цвета, в больших темно-желтых разводах, изящно облегал ее стройную фигуру. Пышная прическа открывала красивую шею.
Заместитель начальника управления дороги Казаков, сухой, с чуть горбатым удлиненным носом и тонкими губами, придававшими его лицу хитрое выражение, сидел напротив хозяйки дома за столом и небрежно мешал ложечкой чай в стакана И словно не собственные, а с чужого лица были его темные, с поволокой глаза, немного навыкате, бычьи, как определил их Чернов: «Такие нравятся женщинам»…
Гость не спускал с хозяйки восторженных глаз, говорил комплименты и Лидия Львовна, польщенная вниманием, разрумянилась, повеселела и оживленно поддерживала разговор.
— Что вы, что вы, Алексей Иванович! Наоборот, мне кажется, что я похудела. Здесь от тоски можно известись…
— Я говорю это совершенно серьезно: с тех пор, как мы не виделись, вы удивительно похорошели, Лидия Львовна! Это сколько же? Наверно, месяца полтора прошло?
— Да. Помнится, мы виделись последний раз в театре, — Лидия Львовна вздохнула.
— Я вас понимаю… Скучаете по городу? А у вас нет возможности чаще навещать его?
— Ах, Алексей Иванович, вы не знаете Володю! Ему не нравится, когда я уезжаю.
— М… да, конечно, мужья не любят отпускать из дому своих жен, — засмеялся Казаков. — Это народ ревнивый…
Лидия Львовна поправила коротенькие крылышки рукава на плече.
Казаков скользнул взглядом по ее фигуре. «Хороша, да, хороша»… — подумал он.
— Нет, мне кажется не потому, — отвечала Лидия на его шутку. — Он просто привык сознавать, что жена ждет его, что жена встретит его, что ей некуда выйти…
— Как боярыня в терему, — снова засмеялся Казаков и, став вдруг серьезным, спросил:
— А скажите, Лидия Львовна, вы бы переехали в город?
— Не понимаю…
— Совсем, жить в городе. Если бы мы предложили Владимиру Константиновичу…
Лидия поняла. Смутная надежда на возможность переезда в Ош радостно взволновала ее.
— Я была бы счастлива… Право…
Он смотрел на нее в упор. Эта женщина ему чертовски нравилась! Еще до ее замужества он пытался ухаживать за Лидией и она была довольно благосклонна к нему. Во время ее поездок в Ош они почти всегда виделись. Ее родители были хорошими его знакомыми. Он бывал в доме Роговых. Но планы его шли дальше. Вакантная должность начальника техотдела управления при его, Казакова, усилии была уже предназначена Владимиру Константиновичу. А начальнику техотдела частенько приходилось бывать в длительных разъездах, это тоже неплохо.
Казаков сообщил о возможном назначении Чернова.
Это было бы замечательно! — воскликнула Лидия, но тут же помрачнела. — Только согласится ли Владимир…
— Но почему же? Это ведь повышение по должности, и оклад гораздо больше, — говорил своим мягким, вкрадчивым голосом Казаков. — Жить в городе, работать начальником техотдела… Какой смысл сидеть в этой дыре?
— Я поговорю с ним! Мне так надоели эти бесконечные поездки… Мы даже поссорились. Видите ли, Владимир советует мне найти работу в Сарыташе! А что я буду тут делать? — пожала она плечами.
— Полноте, Лидия Львовна! Владимир Константинович, конечно, пошутил. В самом деле, что вам здесь делать? А вы знаете, в городе у нас сейчас на гастролях оперный театр из Фрунзе. Прекрасно играют! Да, вот еще… виделся с вашей мамашей, соскучилась, повидаться хочет…
— Я, очевидно, завтра, в крайнем случае, послезавтра поеду.
— Завтра? — встрепенулся Казаков. — Так позвольте, Лидия Львовна, чего же лучше! К вашим услугам легковая машина и ваш покорный слуга! — приложил он руку к сердцу. — Возвращаюсь в Ош, подвезу.
— В самом деле…
— Владимир Константинович в конторе?
— В клубе. Там сегодня собрание, потом, кажется, кино…
— Собрание? Вот и хорошо, — поднялся Казаков из-за стола. — Я пойду, поговорю с Владимиром Константиновичем по делам, а заодно и насчет места, которое ему предлагает Управление. А вы уж, Лидия Львовна, — подходя к ней и целуя руку, прибавил он, — со своей стороны…
И, многозначительно улыбнувшись, Казаков ушел.
Лидия Львовна тяжело опустилась в качалку. Закинув руки за голову, она задумалась над предложением, сделанным Казаковым.
Вернуться в город, где у ее родных такая большая квартира, все удобства. Место для Владимира не ново, он уже там работал; там — общество, театр… а, главное, не будет этих упреков и неприятностей из-за дочери.
— Ах, как я от всего этого устала! Как мне всё это надоело!
Она лениво потянулась, взяла в руки подушечку, провела пальцами по вышивке, отбросила ее в сторону и, не зная, чем заняться, встала и подошла к окну.
Из глубины двора, где- возле клуба горели огни, доносился глухой шум людских голосов и обрывки песни:
Это киномеханик завел радиолу.
Клуб постепенно наполнялся людьми. Весть в том, что сегодня состоится собрание, а после него — кино, быстро облетела весь участок. Женщины, освободившись от домашних дел, пришли с детьми. Дети бегали по всему залу. От их звонкого смеха и криков нельзя было разобрать слов. В стороне, сдвинув два стола вместе, разместились болельщики домино.
Фатима волновалась. Ведь сегодня секретарь парторганизации Савченко будет говорить, как они работали. Потом придется выступить ей. А сказать есть о чем.
До начала собрания оставалось немного времени и Фатима решила забежать на минутку к Исмаилу. Он сейчас дежурит па электростанции.
Возле склада она столкнулась с отцом.
Ты куда так торопишься, дочь моя? Разве тебе на собрании не нужно быть?
— Книжечку и карандаш забыла, отец! Наверно, выступать буду, а сейчас…
— Так-так, — проговорил старик. — Беги, беги… А про себя подумал: «Ишь ты, карандаш! Ишь, за карандашами так прытко не бегают».
Сторож Бакир Кулатов, высокий, худощавый старик лет шестидесяти пяти, отец Фатимы, в теплом полушубке и мохнатой овечьей шапке, обходил участок.
Бакиру очень хотелось пойти на собрание и послушать, как будет выступать его дочь. Но с поста ведь не уйдешь. И, с сожалением покачав головой, старик пошел дальше.
Невдалеке на пригорке раздавалось мерное чоханье дизеля электростанции.
«Молодец Исмаил, сам мотор исправил, — механик не сумел, а он исправил, — рассуждал Бакир. — Всё книжки читает, учится. Умная голова. Зятем видно будет, хе-хе! Скрывают, думают, отец не видит. Отец всё видит! Вот только в армию ему скоро. Какая свадьба — одни слезы».
Обходя большой камень, черной глыбой торчащий посреди двора, Бакир остановился. Этот камень всегда вызывал в его памяти одно и то же воспоминание.
Полвека назад богатый бай, у которого отец Бакира и он сам служили пастухами, до полусмерти захлестал плетью его отца вот здесь, у этого несуразного камня.
Но Бакир отомстил баю. Однажды, собрав всё стадо со склонов Алая, он с тремя другими пастухами погнал его далеко в горы. Полторы недели гнали огромное стадо бая. О! Бакир знает дороги, знает трудно проходимые тропы в горах. Там, на чужой земле; в Кашгарии, они бросили стадо на произвол судьбы, а сами после месяца скитаний добрались до города Верного и поступили на кожевенный завод. Там Бакир женился, там и застала его революция. Много воды утекло с тех пор. Многое переменилось в его краю…
…На невысокой сцене за столом президиума сидел Чернов, рядом с ним — Савченко. Настроение Владимира Константиновича было вконец испорчено разговором с Казаковым. «И чорт его принес как раз к такому собранию!». Поглядывая на Казакова, сидевшего в первом ряду в непринужденной позе, Чернов еще больше раздражался самодовольным, развязным видом этого человека. «Расселся, как у себя дома! Рисуется… Что это им вздумалось перетаскивать меня в техотдел?..»
Вступительное слово сделал Чернов. Сообщение о том, что за хорошую работу дорожников переходящее красное знамя и в этом квартале остается за участком Сарыташ, было встречено шумными рукоплесканиями.
С докладом о работе и подготовке участка к зиме выступил Савченко.
Фатима немного опоздала и примостилась в задних рядах, близко около дверей. Уж этот Исмаил, от наго так скоро не уйдешь. И не держит, а уходить не хочется. Возле мастерской почти налетела на мастера Быкова, который разговаривал с каким-то незнакомым ей человеком.
— Вы разве не идете на собрание? — спросила Фатима.
У Быкова сначала было почему-то злое выражение лица, но потом он очень мило улыбнулся и торопливо сказал:
— Как же, как же, конечно пойду!..
Отсыревшая входная дверь была плохо прикрыта, оттуда дуло. Фатима тихонько встала и подошла, чтобы ее закрыть, и вдруг в ужасе посмотрела на небо. Оно было освещено красным заревом. Не успела девушка сообразить, что случилось, как из глубины двора донеслись крики. Кто-то размеренными, методичными ударами бил по рельсу и в воздухе плыли тревожные дребезжащие звуки.
— Пожар!.. — в одно дыхание пронеслось по залу.
В дверях мгновенно образовалась давка. Савченко старался перекричать шум:
— Спокойствие, товарищи, спокойствие!..
Скирды сена горели, как свечки. Огромные языки пламени со свистом и треском взметывались к небу и угрожали переброситься на коровник и стоявший чуть поодаль продовольственный склад.
— Тащите ведра! — крикнул Чернов. — Воду из речки, живее!
Рабочие кинулись оттаскивать уже начавшие тлеть дрова. Бревна были горячие, шипели и обжигали руки.
Елена Николаевна задыхалась. От дыма першило в горле. Она уже несколько раз бегала на речку и оттуда с ведром воды к огню. Ноги не держали ее. Она прислонилась к коровнику передохнуть. Деревянные стены были горячие и могли воспламениться. А ведь там коровы.
В суматохе Бакир потерял ключ и теперь безуспешно пытался сбить булыжником огромный замок.
Елена Николаевна выплеснула ведро воды на угол крыши. Животные истошно мычали и метались внутри коровника. Ах, если бы огонь был ближе к реке, оттащить его!
Мгновенно вспомнилось детство, пожар… и она, бросив ведро, кинулась туда, где распоряжался Чернов.
— Владимир Константинович! — закричала Елена Николаевна. — Трос, понимаете, трос! Взяться за два конца, перерезать скирды, оттянуть к реке, понимаете?
Да. Он понял. Трос, к счастью, разыскали быстро. Несколько человек взялись за оба конца. В середине троса укрепили три лома. Опоясали крайний стог, стоявший ближе всех к коровнику. Верхняя половина пылающего стога сдвинулась и свалилась по уклону вниз, к речке. Десятки ведер выплеснули на нее воду. Горячее сено зашипело, задымилось.
Огонь утихал, неохотно уступая людям свои позиции.
Елена Николаевна вместе с Варей Савченко продолжали работать. От намокшей одежды поднимался пар. К ним подошел Чернов. Крепко сжав руку Елены Николаевны, он горячо поблагодари ее.
— Не знаю, что и сказать вам. Утерли вы нос нам, мужчинам.
И в эту минуту увидел жену. Лидия стояла неподалеку в накинутой на плечи шубке, испуганная и возбужденная- Ома быстро подошла.
— Какой ужас! Володя, отчего оно загорелось!
— Этого я пока не знаю, — сухо ответил Чернов. — Ты иди… Уже потушили, — добавил он с раздражением.
Ему неприятно было смотреть на чистенькую жену в длинном японском халате под шубкой рядом с измученными Варей Савченко и Еленой Николаевной.
Лидия постояла в нерешительности. Она видела, что делать ей здесь нечего, но желание узнать, что скажет Владимир по поводу предложения Казакова, взяло верх и, уже шагнув назад, она спросила:
— С тобой Казаков говорил?
Владимир Константинович грубо крикнул, не в силах сдержать себя:
— Что говорил?! О чем говорил?!. Никуда и не собираюсь уходить из Сарыташа, так и знай…
— И, круто повернувшись, пошел к группе рабочих.
— Ты думаешь только о себе! — сорвавшимся голосом воскликнула вслед ему Лидия.
Врач Елизавета Хобта перевязывала обожженные руки Исмаилу.
Примчалась Фатима. На глазах у нее стояли слезы.
— Исмаил!
Она потянулась к нему, забыв, что кругом люди.
— Ай, ай, ай! Как буду работать? Как буду помогать тебе завтра точить части? — сокрушенно мотал головой Исмаил.
— Тебе больно, Исмаил?!
— Тебя не было — больно было. Ты пришла — не стало больно, — смеялся Исмаил.
Он взглянул на расстроенное лицо девушки и в самом деле перестал чувствовать боль…
С той минуты, как Байбеков впервые переступил порог сторожки, Джабар потерял покой. Разговоры за шипучей бузой всколыхнули воспоминания о давно минувшем, о родном кишлаке, в котором Джабар не был много, много лет. Потом Байбеков намекнул на их тесную, кровную связь и напомнил, что Джабар должен быть во всем послушен ему, Мирзе, как в те славные, боевые времена…
Теперь каждый приезд Байбекова вызывал тревогу и беспокойство. Джабар старался поменьше попадаться Саиде на глаза, но разве можно скрыть что-нибудь от собственной жены? Она сразу разобралась в его переживаниях.
— Джабар, — сказала она. — Чего нам недостает? Побереги свою старость. Не думай о том, чего у нас больше нет…
Джабар ничего ей не ответил и отошел прочь. Слова жены только сильнее смутили его душу. Прошлое властно напоминало о себе Не всё у Джабара покончено с этим прошлым, и он слепо пошел по опасному пути вслед за Байбековым.
Перед вечером Мирза пошел на участок поговорить о делах. Так он сказал…
Когда Джабар услышал звуки набата, а окно сторожки озарилось светом пожара, он вскочил и выбежал во двор. От страха у него дрожали и подгибались ноги. Но не пожара испугался Джабар… Он направился было туда, где полыхало зарево, но его догнала и остановила перепуганная Саида.
— Куда ты, Джабар? — удержала она его за рукав. — Там и так полно народу. Чем ты там поможешь?
Джабар покорился. Они стояли на краю каменного выступа и молча наблюдали за пожаром, пока огонь не стал утихать.
На тропинке показались возвращающиеся на ферму люди. Байбеков подошел, тяжело дыша.
— Несчастье, Джабар! — громко сказал он, переводя дыхание. — На участке сгорели чуть ли не все запасы кормов. Трудно будет им теперь в зиму…
Потом они сидели вдвоем за столом и пили вкусное теплое молоко. Байбеков поставил пустую кружку, вытер рукавом губы и сказал:
— Как я ни устал, а отнести это надо. Я всё сам сделаю, а тебе, Джабар, останется немного: послезавтра обязательно увидишься с Быковым. Ты понял меня? Послезавтра…
Мирза вытащил из-под кровати небольшой, но тяжелый чемодан.
— Вернусь, может быть, поздно, — предупредил он и ушел.
Джабар сидел, понурив голову.
Вот оно, уже началось, самое страшное! Теперь отступать невозможно. Когда они с Мирзой скакали на горячих конях по кишлакам, то там, в горах, они были полные хозяева. Сейчас — совсем другое время. Нужно быть осторожным. Как было хорошо и спокойно все эти годы. Теперь каждую минуту будь начеку, бойся людей, не смотри им в глаза… Когда-то было легко скрывать свои следы, а теперь — ох, как трудно…
Джабар схватился за ворот стеганого халата, ему стало вдруг душно. «Шайтан побрал бы этого Мирзу. Откуда он взялся на мою голову!..»
Савченко видел, как отброшенное кем-то в сторону бревно ударило по ноге его жену. Он подбежал, когда ее подняли с земли. Варя не могла ступить на ногу. Осторожно поддерживая жену, Савченко повел ее на пригорок, где возле глухой стены склада Елизавета Карповна бинтовала Исмаилу руки.
— Эх! Как же это тебя, Варюша, угораздило! Очень больно?
— Нет, нет, ничего!..
— Опирайся крепче.
Серьезного ничего не оказалось. Савченко помог жене дойти до квартиры, уложил в кровать и, нежно прикоснувшись рукой к ее волосам, сказал:
— Ну, Варя, я должен вернуться туда. Ты уж извини. Постарайся уснуть.
Варю всегда трогало заботливое отношение мужа. Они были уже немолоды. Отечественная война застала их в Донбассе. В первых же боях Савченко был ранен и направлен в тыл. Не успели обосноваться в Харькове, как пришлось эвакуироваться дальше. Почти три месяца мытарств — и вот они на Памире. За всю совместную жизнь они не знали, что такое ссора. Савченко всегда был чутким, отзывчивым, нежным…
Варя открыла глаза. Нога болела меньше. Со двора долетал еще шум голосов и в окно были видны отсветы утихающего пожара.
Варя хотела было встать, чтобы приготовить ужин, но почувствовала, что смертельно устала.
«Отчего случился пожар? Отчего так тревожно стало в последние дни?» — уже засыпая, думала она.
На месте пожарища осталась большая груда золы, среди которой то тут, то там вспыхивали и мгновенно гасли искры. Несколько рабочих были оставлены на дежурство. Они заливали водой кое-где тлеющие угли. После пожара ночь казалась особенно темной. Усталые от необычного напряжения люди разошлись.
Исмаил шел, и сердце его ликовало. Несмотря на сильную боль в руках, несмотря ка пожар, который он воспринял, как большое несчастье, сердце его готово было выскочить из груди. С той минуты, как Фатима, увидев его с забинтованными руками, кинулась и обняла его, это сердце положительно не давало ему покоя. Руки его были забинтованы, он ничем уже не мог помочь, однако метался вокруг пожарища, стараясь быть поближе к Фатиме. Не зная, куда девать свою энергию, он раз десять забегал на электростанцию, внимательно следил за приборами, прикасался забинтованной рукой к дизелю, выслушивал мотор и удовлетворенный снова мчался туда, где боролись с огнем люди.
Теперь, когда всё кончилось и ночь поглотила последние искры огня, Исмаил вернулся к себе на электростанцию и, хотя путь к ней можно было избрать более короткий, он всё же решил пройти мимо дома Бакира Кулатова.
В доме горел свет и в окно было видно большую часть комнаты.
Угрюмый Бакир сидел на деревянном топчане, служившем ему постелью, — Фатима на низенькой скамеечке. Они о чем-то разговаривали. Бакир погрозил дочери пальцем, а Фатима вдруг в смущении закрыла косынкой лицо.
Если бы эта ночь длилась вечно и не надо было идти на электростанцию, Исмаил не шелохнулся бы, так он был счастлив. «О ком это они говорят? — думал он. — Уж не обо мне ли?»
«Ах, как нехорошо подглядывать в чужие окна, — спохватился вдруг Исмаил и сделал шаг в сторону. — Даже если там сидит любимая девушка?» — нерешительно прибавил он.
А в это время Фатима вспоминала случай в Оше. Она тогда училась на курсах трактористов. Исмаил временно работал в мастерских при Управлении. В воскресенье они пошли в сад. Гуляя, вышли к реке Ак-буре и пошли вдоль берега. Это было солнечным утром в начале лета. Город утопал в яркой зелени. Река шумела среди камней, неся с гор мутные ледяные воды талых снегов.
Они поднялись по крутой насыпи на мост и услышали крики. Большая, тяжело груженная арба, на которой сидела старуха с двумя детьми, на спуске к реке зацепилась за столб и накренилась, готовая вот-вот свалиться. Исмаил подбежал к ней, подставил свое могучее плечо под арбу и выровнял ее. Сильный он!
— Я, Бакир Кулагов, плохо сторожил эту ночь, — прерывая ее мысли, произнес удрученно старик.
— Зачем так говоришь, отец! Все знают, что ты честный работник.
— Нет, Фатима! Плохо твой отец сторожил, о другом думал, — сокрушался старик. — Как смотреть завтра в глаза людям буду?!
— Успокойся, отец! Завтра всё расследуют, найдут виновного.
— Так-так, — поднимаясь, грустным голосом проговорил старик. — Пойду, обойду еще раз участок.
Чернов не спал. Нервное возбуждение после пережитых событий этой ночи мешало уснуть. Приезд Казакова, разговор с ним, собрание, пожар — всё это с новой силой вставало перед ним.
Почему место начальника техотдела предложили именно ему? Ведь все в Управлении знают, что он не любит кабинетной работы и сам попросился на участок. Работать непосредственно с людьми на производстве для него дороже всякого повышения. И потом этот Казаков, неприятный какой-то человек…
А тут еще пожар. С каким трудом заготовляли сено… В своих людях он уверен. Однако, не мешало бы разобраться, что это: неосторожность или умышленный поджог? Жалко старика Кулатова, а придется наказать.
Проснулся Владимир Константинович с тяжелой головой и когда вышел во двор, солнце уже поднялось над гребнем гор. С крыш капало. У стен домов на солнечной стороне с оттаявшей земли поднимался пар.
К Чернову подошел доктор Крымов, солидный, полный мужчина в больших роговых очках. В разговоре Владимир Константинович узнал, что тот вызван из Оша на заставу к капитану Морозу.
Они подошли к складу, возле которого стояли Казаков и Савченко. Чернов сдержанно поздоровался.
Савченко раскраснелся и расстегнул ворот ватной куртки — так припекало.
— Что, пригревает? — спросил доктор. — Здесь и зимой можно загореть, как на курорте. Удивительный край! Вы в Джилянде бывали?
— Проездом. Ведь я здесь недавно.
— Советую побывать и искупаться зимой на открытом воздухе в речке. Получите большое удовольствие!
— То есть, как это в речке, зимой? — удивился Савченко.
Казаков и доктор рассмеялись. Савченко смотрел на них непонимающе.
— Вы вот послушайте, как это было в первый раз со мной, начал доктор. — Как-то мне пришлось выехать зимой в кишлак Ак-тай-ляк,
Только мы спустились с уклона, вблизи Джилянды, как что-то случилось с машиной. Не то в карбюраторе, не то с зажиганием что-то разладилось — не помню, но, как это бывает у шоферов, стоп, остановились! Ну, ничего не поделаешь, встал я и пошел к начальнику участка. Тогда там Викторов был, помните, Владимир Константинович? Ярый охотник. Конечно, с радостью принял, в горах всегда рады свежему человеку, затащил к себе. А я, знаете, в горах уже больше недели пробыл, помыться захотелось. «Тазик бы мне да воды теплой, хоть лицо, шею, руки освежить», — говорю ему. Он молча снимает мохнатое полотенце, подает мне мыло и приглашает во двор. «Вот видите, дорожка пошла через речку Токуз-булак? Перейдете мостик и потом по той же стороне шагов через двести можете выкупаться, мое почтение!» Я так и вытаращил на него глаза. Смеется он надо мной, что ли? А он:-«Только осторожно-воду попробуйте, не обожгитесь!». Пошел я. Подхожу к этой самой речке. Вид, знаете ли, как на картине Судковского: горы, вокруг снег, над речкой пар стелется… Серой запахло. А солнце — так и жжет! Из трещин в скале ручейки выбегают, собираются в лужицы, из них — в речку. Я ткнул пальцем, интересно же! Да как вскрикну — кипяток! Вот так попробовал! Чуть палец не обварил. Ну-ка, батенька, думаю себе, это ты подшутить изволил! Даже рассердился было, что время потратил. Смотрю, чуть ниже бережок сухой. Пошел. Песок теплый, даже горячий. Присел. Жарко стало. Сбросил я с плеч полотенце, шапку, потом и пальто снял. Тепло. Что ж сидеть! Дай хоть лицо вымою. И знаете, что получилось? Вода — как шелк! Горячая, чистая, что слеза. Стал я снимать с себя барахлишко, остался в чем мать родила и полез в эту самую «ванну»! Выкупался, носки освежил, платок носовой, на песке погрелся. Над горой тучка проходила, снежок пошел редкий, крупный. То на плечо упадет снежинка, то на спину. Изумительно! Курорт! Просто от души советую побывать там., Вот какие тут, на крыше мира, чудеса бывают! Экзотика.
Словоохотливый доктор закончил свой рассказ как раз в ту минуту, когда Чернов уже начал терять терпение. Его ждали дела.
— Ну, что же, пойдемте, Владимир Константинович! — сказал Казаков. Мне пора ехать. Лидия Львовна, наверно, уже готова.
Они молча пошли рядом и у каждого из них не было никакого желания начать разговор первым.
У дома уже стояла легковая машина. Лидия суетилась, заполняя ее свертками, узелками, какими-то банками. Она как раз вышла на крыльцо с тяжелой корзиной, которую еле удерживала в руках.
«Опять — посылки. И когда она успела все это приготовить!» — с досадой подумал Чернов.
— Лида! Зачем ты так загрузила машину? — недовольным тоном спросил он. И только хотел помочь ей, как его опередил Казаков.
— Нет, нет! Ничего, услужливо подхватил он корзинку: — Это мне нисколько не помешает.
Чернов вошел в дом. Внешне безучастно он наблюдал, как деятельно Казаков помогает собираться в дорогу его жене.
С горечью смотрел Владимир Константинович на возбужденное веселое лицо Лидии. Она была уже не здесь…
— Как ты думаешь, Володя, надеть мне боты? — беззаботно спросила она мимоходом и это было всё, о чем она нашла нужным посоветоваться с ним.
От глаз Чернова не ускользнуло, каким взглядом окидывает Казаков его жену. «Ишь, каким фертом вертится!» — неприязненно подумал он. Ему было противно смотреть на самодовольную, предупредительную улыбку этого человека, на его приторную вежливость, смотреть, как он надевает перчатки, обтягивая каждый палец; неприятно, как он всё время касается Лидии, принимая от нее свертки. Когда Лидия на минуту оставила их одних, Казаков изучающе глянул на Чернова.
— Владимир Константинович! Кроме докладной о пожаре, вы больше ничего не передаете начальнику дороги? — любезным тоном спросил он.
— Я просил бы подбросить нам сена.
— А может быть, вы всё-таки подумаете о предложении…
— Я уже сказал вам: мое нынешнее место меня удовлетворяет, — сухо ответил Чернов.
— Что ж дело ваше, растягивая слова, проговорил Казаков. — Смотрите, не прогадайте…
Чернов не ответил, вынул папиросу, закурил. Отсюда, где он сидел на диване, была видна часть спальни, туалетный столик, лицо Лидии, разгоревшееся, оживленное… Да, она красива. Ей радостно сейчас, что она уезжает. Уезжает на всю зиму. В своей белой пушистой шубке она кажется совсем юной. И Владимир Константинович на мгновение увидел в ней прежнюю Лиду…
Тогда был осенний прохладный вечер. Они вдвоем сидели на маленьком деревянном крылечке. На ней была накинута белая шубка и Лида зябко поводила плечами. И, как всегда, чуть насмешливо, но с какой-то неловкой улыбкой ома тогда сказала:
— Ты, может быть, не поверишь, по я еще никогда не любила.
— А меня? — спросил он, привлекая ее к себе.
Она высвободилась, положила руки ему на плечи и посмотрела прищуренными, смеющимися глазами.
Тебя? Тебя я люблю, как сумасшедшая! — И, засмеявшись, спрятала лицо у него на груди и долго не хотела поднять его.
А когда ом, с ласковой настойчивостью, откинул ее голову и заглянул ей в глаза, Лида была по-девичьи смущенная и счастливая! Да, тогда они были очень счастливы на том деревянном расшатанном крылечке. С тех пор это ощущение не повторялось никогда. Никогда больше Лидия не говорила, что она любит его, как сумасшедшая, и никогда больше не было у нее такого лица…
Может быть, он сам в этом виноват? Очерствел, привык к их сдержанным, холодноватым отношениям, сам никогда больше не говорил жене нежных слов?..
Лидия вышла из спальни. От нее пахло духами. Все втроем они сошли с крыльца к машине. Чернов снял с шубки прицепившуюся черную нитку и посмотрел на жену долгим, грустным взглядом.
— Тебе не будет холодно? Надела бы пуховый платок.
— Нет! Мне жарко, — возбужденно воскликнула она.
— Не беспокойтесь, Владимир Константинович. Я полностью отвечаю за доставку вашей супруги в целости и сохранности. Можете положиться, — расшаркался Казаков.
Чернов не взглянул в его сторону.
— Садитесь, Лидия Львовна! — раскрыл дверцу Казаков.
— Лида, ты, может быть, забыла что-нибудь в комнатах? — спросил Чернов, посмотрел жене в глаза.
— Нет, всё здесь, — сказала она, усаживаясь в машину.
Он думал, что Лидия догадается, войдет с ним на минуту в дом, чтобы попрощаться наедине. «Уезжает, с таким легким сердцем… Нет. Не любит она…» — горько усмехнулся про себя Чернов.
Лидия подала руку. А когда он, задержал ее, заглянул в глаза, она потянулась к нему, подставляя щеку. Владимир Константинович поцеловал ее и, выпрямившись, сказал:
— Ну… вот, значит.
— Что же ты привета не передаешь папе и маме?
— А? Да, да, конечно. Талочку крепко поцелуй за меня… — с оттенком грусти проговорил он.
А когда машина тронулась, он быстро сделал несколько шагов ей вслед и остановился, опустив голову.
«Ну, вот ты один теперь, как старый бобыль…» И, не заходя в свою квартиру, Владимир Константинович побрел к конторе.
Утром Бакир решил убрать следы пожара. Он чувствовал себя виноватым в случившемся и потому хотелось поскорее навести во дворе порядок. Попробовал было вытащить одно обгоревшее полено, но не смог-верхние крепко прижали его к ряду. Бакир стал тащить другое, оно подалось, но где-то зацепилось сучком.
Наконец старик его вытащил. И вдруг, на куче осыпавшейся с бревен корыте тронутой пожаром, он увидел выкрашенные в красный цвет спички. Их было две штуки, одна из них сломанная.
Как будто кто ударил по голове, так зазвенело и застучало в висках Бакира. Наклонился, поднял… Уж не злоумышленник ли уронил в темноте?
Старик держал найденные спички на ладони так, будто они жгли кожу. Вытащил из кармана старенький цветной платок, бережно завернул в него находку и чуть не бегом поспешил в контору.
В дверях он столкнулся с Савченко.
— Товарищ парторг! — взволнованно сказал Бакир. — Вернитесь-ка на минутку. Важное дело есть.
Они вошли в контору и Бакир осторожно развернул свои платок. Савченко увидел две ярко-красные спички.
— Что это? — не понимая еще, что за ценность могут представлять эти две спички, спросил он.
— Нашел, товарищ парторг.
— Где нашел?
— Там, — кивнул головой Бакир в сторону пожарища.
Лицо у Савченко сразу стало озабоченным.
— Вот как! На участок, кажется, таких спичек не привозили-
— Нет, товарищ парторг.
— Так, так… Спасибо, Бакир. Это очень важно, но пока об этом никому говорить не надо.
Выйдя из конторы, Савченко быстро прошел к складу.
— Послушай, Мухтар? — спросил он кладовщика. — Мы получали когда-нибудь крашеные спички?
— Крашеные спички? — удивленно переспросил Мухтар. — Получали. Желтые. Прошлой зимой, кажется.
— А теперь, недавно?
— Нет. У нас только простые. Но когда я был с начальником в Оше, на базе отпускали красные…
— Красные?
— Ну да, красные, У начальника прикурить нечем было, ему одну такую коробку завскладом дал.
«И у начальника такие. Фу ты, чорт! Дело запутывается», — с досадой подумал Савченко.
— А ты не знаешь, кто тогда получал на базе такие спички?
— Постой. Савченко, что ты меня всё про спички спрашиваешь? — Кто получал, кто не получал! — заартачился Мухтар, недовольный тем, что его оторвали от дола.
— Погоди… Не горячись. Припомни, кто получал такие спички. Раз спрашиваю — значит надо.
— Такие спички? Управлению отпустили, Мургабский участок получил… Потом, кажется, Хорог. Да вот шофера приезжали, останавливались на ферме, тоже такие спички видал!..
— Ну, хорошо, Мухтар. Я тебя вот о чем попрошу: ты о нашем разговоре не болтай!..
Кладовщик от удивления открыл рот да так и застыл, глядя вслед удаляющемуся Савченко.
«Я, кажется, превращаюсь в незадачливого следователя. Может, лучше просто сообщить куда следует? Да, чорт его знает, вдруг всё эго окажется безосновательным: две обыкновенные спички. Еще засмеют…» — так думал Савченко, поднимаясь по косогору на ферму. В сторожке он застал только жену сторожа.
Саида в первую минуту растерялась, когда дверь неожиданно открылась и на пороге появился парторг участка, но потом, смахнув с табуретки пыль, предложила сесть.
— Джабара нет дома?
— Он на складе. Убирает. Позвать?
— Пожалуй, позовите!
У Савченко мелькнула было мысль поговорить с женой сторожа. Женщины более разговорчивы, могут иногда сболтнуть лишнее. Но тут же раздумал — хотелось без свидетелей осмотреться в комнате. Как только за Саидой закрылась дверь, Савченко быстро окинул взглядом комнату. Он сразу увидел на столе коробку спичек Открыл ее и разочарованно бросил обратно. Там были простые белые спички. На плите лежала еще коробка. Но и там тоже оказалось несколько обыкновенных спичек.
За дверью послышались шаги и через минуту в сторожку вошел Джабар.
— Приятный день! — поздоровался сторож.
— Здравствуй. Ну как, тихо стало на ферме?
— Тихо, товарищ Савченко! Вот только ночь беспокойная была. Несчастье у нас!..
— Да… Несчастье большое! Ваши люди тоже были на пожаре. Спасибо, помогли тушить.
— Все пошли. Только мы со старухой не могли оставить ферму… Саида! Налей гостю молока!
Саида достала с полки кувшин молока, налила полный граненый стакан. Савченко с удовольствием отпил несколько глотков.
— Кажется, к го-то из ваших даже руку обжег? — спросил он у Саиды.
— А это Сайдали, шофер из колхоза «Заря востока». У пас председатель кооперации из Мургаба, Мирза Байбеков, с двумя машинами останавливался, — охотно пояснила жена сторожа. — Утром уехали.
Джабар бросил быстрый, свирепый взгляд на жену. Та сразу осеклась.
Савченко пил молоко. Он заметил заминку в разговоре, но ничего не сказал.
— А у вас очень вкусное молоко, Джабар! Спасибо.
Обтерев губы платком, Савченко вытащил папиросу. Потом стал щупать свои карманы.
— Вот досада, кажется, спички забыл! У вас можно курить?
— Пожалуйста! Спички? Да вот они, на столе, — Саида услужливо подвинула коробку спичек.
— Постойте, вот беспамятный! Я же свою в боковой карман спрятал. — И, достав коробку,
Савченко вынул одну из найденных Бакиром красных спичек… — Я от своей прикурю, моя красивее!
— У нас тоже такие есть, — похвалилась Саида. — Мирза три коробки дал.
— Саида! Иди принеси дров. Печку пора топить, — хмуро приказал жене Джабар.
Возвращаясь на участок, Савченко с досадой думал о том, что узнал он очень мало. Одно ясно: красные спички были и у Байбекова. Что это за человек?
В ущелье Хатынарт люди расчищали дорогу от снежных сугробов, работая группами на некотором расстоянии одна от другой.
Молодежная бригада во главе с Пулатом закончила расчистку на своем участке и взяла «на буксир» соседнюю группу «старичков».
Прокопыч молча глянул на подошедших, а работавший в нескольких шагах его подручный Савелий запыхтел еще сильнее. Сгребая снег лопатой, как снегоочистителем, к краю шоссе и потом перебрасывая его могучим взмахом по другую сторону кювета, он нажимал, чтобы не отстать от товарищей.
Работа подходила к концу. Кое-кто из соседней группы, воткнув лопаты в снег, стал раскуривать цыгарки. Вдруг оттуда послышалось:
— Эй, каменщики! Поднажать надо, не задерживать! Может и нас в подмогу возьмете?
Прокопыч повернул голову и молча пожевал губами, продолжая свое дело. Он сразу узнал насмешливый голос старшего рабочего Ивана Рябцева. Еще осенью тот посмеялся над ним. Прокопыч тогда доказывал, что дорожник из него никудышный. «Где же мне да на лопатку! Молоток — вот это мой инструмент. Тут давай посоревнуемся, а лопатой я не мастак!» Но на лопату всё же пойти пришлось и Рябцев не упускал случая подтрунить над каменщиками.
Прокопыч хотел было сказать в ответ Рябцеву что-нибудь язвительное, но передумал и только усиленней заработал лопатой. Сзади уже подпирали подошедшие машины.
Слегка прихрамывая, по дороге прошел мастер Быков. Он осматривал сделанную работу и отдавал распоряжения на следующий дань. За плечами у Быкова было охотничье ружье. Как видно, прямо отсюда он собирался на охоту.
Прокопыч со скрытым восхищением поглядывал на первоклассное ружье Быкова. Давно уже мечтал купить такое.
— Эх, и ружьецо!.. — Он даже причмокнул языком.
Савелий толкнул Прокопыча локтем под бок.
— Голодной куме хлеб на уме. Ты обрати внимание на другое. На пожаре не был. дескать, ногу натер, а на охоту отправляется. Не нравится мне почему-то этот Быков.
Но Савелий ошибся. В этот день Быков не охотился. Вечером он сидел за столом в сторожке Джабара и потягивал из кружки хмельную бузу. Саида, стоя у плиты, жарила солонину.
— Что сегодня так долго возишься, Саида? Товарищу мастеру пора уходить, — поторопил Джабар.
— Сейчас подаю.
— Парторгу не нравится новый радист, — пристально взглянув на Быкова, сказал Джабар. — Не доверяет парторг новому радисту. Я разношу молоко, кое-что слышу.
— Это интересно, — оживился Быков. — Надо будет зайти к нему на радиостанцию, познакомиться. Он мог бы здорово пригодиться!
Саида подала мясо. Они молча принялись за еду.
— Ты почему до сих пор не покормишь коз? Не слышишь — голодные кричат!
Сердито взглянув на мужа, Саида вышла во двор. Когда она возвращалась, Быков уже уходил, а Джабар собрался его провожать.
Саида с сердцем закрыла за ними дверь. Она невзлюбила этого молчаливого мастера с сердитыми черными, как ночь, глазами. Когда он приходит со своим ружьем, Джабар постоянно идет провожать его на охоту и часто подолгу не является домой. «Подумаешь! Товарища нашел. Охотник! За всё время ни одного убитого зайца не подарил. Видно — скупой! Впрочем, из него и охотник!.. Бузу только пить… Сколько всегда выпивает, а Джабар с него денег не берет!..»
— Так значит Савченко приходил? — говорил тем временем Быков, близко наклоняясь к Джабару.
— Да, мастер, приходил. И кажется мне, подозревает он что-то…
— Ты так думаешь? Придется мне познакомиться с ним ближе…
На участке уже зажглись огни, когда Быков, возвращаясь с охоты, подошел к домику радиостанции. Дверь оказалась запертой изнутри. Быков постучал. Радист Пальцев открыл дверь и остановился на пороге, закашлявшись глухим, отрывистым кашлем. Его бросающуюся в глаза худобу дополняли впалые щеки с нездоровым румянцем и взгляд мрачно поблескивающих из глубоких орбит глаз Прежнего радиста призвали в армию и Пальцев только недавно заменил его. Неприветливого и молчаливого Пальцева чуждались в Сарыташе и, не зная его прошлого, относились с некоторым подозрением. Оборудование на радиостанции было старое, потрепанное, запчасти доставали с большими трудностями. Бесконечные неполадки тормозили работу, приходилось самому изобретать, сидеть по ночам. Пальцев никак не мог наладить регулярные передачи. «Чорт его знает, сапожника какого-то прислали, а не радиста, — ворчали рабочие. — Последних известий, и тех не послушаешь». Пальцев это слышал и еще больше замыкался в себе.
— Вы стучали? — посмотрел он на неожиданного гостя.
— Я.
— Что вам угодно?
— Гм… Мне ничего не угодно, — замялся Быков. — Я просто познакомиться зашел. Слышу, новый человек появился, вот и зашел.
— Сюда вход запрещен.
— Ну, что за формальности! — засмеялся гость и шагнул через порог.
— Позвольте…
— Видите ли, я радиолюбитель, тоже увлекаюсь… Зашел, как товарищ к товарищу, посмотреть, как у вас тут, послушать, — сказал Быков, усаживаясь на табуретку возле стола с приемником. — Вы, кажется, усилитель ремонтируете? О, да вы тут новшества вводите! Интересно…
— Руками нельзя трогать.
— Послушайте, Пальцев! Я вижу, вы нездоровы. На кой чорт, спрашивается, вы над этой петрушкой здоровье свое гробите? Просиживаете ночи напролет! Наладьте трансляцию — и хорошо. Пока здоров-ты всем нужен, а как заболел, никто не вспомнит!
— У вас есть ко мне какое-нибудь дело? — сухо спросил Пальцев.
— Да нет же! Говорю, так просто зашел.
Скучища тут. Каждому новому человеку радуешься.
Минуту они изучающие смотрели друг на друга.
— Курите? — прервав молчание, спросил Быков и протянул радисту коробку папирос.
— Нет. Здесь курить нельзя. И потом… вы меня отрываете от работы.
— Сейчас уйду. Не ожидал, что вы встретите так нелюбезно… Я же к вам по-хорошему! Зашел с охоты, посидеть, поговорить, радио послушать. А вы…
— Я нахожусь на службе, — хмуро буркнул Пальцев.
Быков поднялся. Радист поймал на себе его колючий, испытующий взгляд.
— Ну, что ж. Я ухожу.
«Строит из себя службиста, или в самом деле! такой? — раздумывал Быков, выходя на шоссе. — Ладно, разберемся». Не заходя на участок, он направился обратно к себе на перевал.
В холодное зимнее утро к зданию конторы участка подкатила грузовая машина, в кузове которой сидели пассажиры.
— Ну, вот и приехали, — весело сказал шофер, вылезая из кабины. — Это и есть Сарыташ.
Люди в кузове зашевелились, отряхивая густо осевший на одежду иней. Кто-то стал вытаскивать из-под лавки узлы. К машине подошли рабочие.
— Эй. дорожники! Принимайте новых поселенцев, — обратился к ним шофер.
Все с интересом посмотрели на вновь прибывших. Это были: пожилая, но еще крепкая женщина, ширина которой почти не уступала высоте, еще одна женщина, молодая, худенькая, с грустным усталым лицом, и мальчик лет десяти.
Толстуха не изъявляла никакого желания слезать на землю, а, воинственно подбоченившись, принялась отчитывать шофера:
— И куда это ты, ирод, завез нас, несчастных. Батюшки! Ничего не видать-одни горы. Ну и заехали. Прямо к самым небесам, в самое царство небесное попали!
Все вокруг дружелюбно рассмеялись.
— Ничего, ничего, мамаша, отсюда ближе в рай!
Рабочие кинулись стаскивать с машины вещи. Кто-то снял мальчика. Шофер захлопотал возле женщин.
— Осторожно! Осторожно, мамаша! Вот так, сюда, обопритесь ногой на колесо, так… — и он, подхватив «мамашу» подмышки, надсадно крякнул, опуская ее на землю.
— О-ох! Господи! Да полегче ты, верста коломенская! По воздуху кидаешь, прямо дух захватило! — рассердилась та.
— Мама! — укоризненно воскликнула молодая.
— Что — мама! Тут и так дышать нечем, воздуху не хватает… и куда ты нас завез, я тебя спрашиваю? — накинулась она снова на шофера, — А коли уже приехали, то куда идти? Где начальник?
Чернов видел всю эту сцену в окно и невольно улыбнулся. «Энергичная женщина!»
— Я — начальник участка, — сказал он, выходя на крыльцо. — Давайте знакомиться.
Неожиданное появление начальника вызвало растерянность у приезжих и они некоторое время молча рассматривали Чернова. Первая нашлась «мамаша».
— Ирина, ну что же ты стоишь! Подай начальнику бумаги.
— Потом посмотрим, успеется. Вы устали, замерзли, — мягко сказал Владимир Константинович, заметив, как дрожала от холода молодая женщина. — Сейчас мы вас устроим временно в комнате для приезжих. Мухтар! — окликнул он кладовщика. — Проводи товарищей…
— Мы — Дорошенки, — поспешила отрекомендоваться «мамаша». — Я — Аксинья Ивановна, а это невестка Ирина и внук Сережа.
— Очень приятно. Значит, полная семья!
— Полная да не совсем… Сын погиб на фронте, старший лейтенант, под Сталинградом…
Владимир Константинович не нашелся что ответить. Он встретился взглядом с грустными глазами Ирины, заметил ее усталое, бледное лицо. Она опустила голову, прижала к себе сына.
— Идите, отдыхайте, — сказал Чернов, с сочувствием поглядывая на молодую женщину. — Завтра поговорим о делах…
Ирина шла, еле передвигая ноги от усталости. Она тяжело дышала, с тревогой поглядывала на сына. Сказывалась высокогорность. Ей, жительнице степной Украины, с непривычки была непонятна странная скованность во всем теле, мешающая свободно двигаться. Это пугало. Как же они будут здесь жить? Крохотный кусочек долины, где сиротливо приютилось несколько домов, а вокруг-горы, горы… Она привыкла к бескрайним просторам полей, где так волнующе ощущается необъятность. А здесь всё замкнуто в тесном кольце оголенных скал. Они будто наваливаются на тебя… И почти не видно людей. Сколько их тут? Наверно очень мало. И найдется ли здесь для нее работа. Ведь она — педагог. А какая же тут школа?
Ирина с трудом сделала глубокий вдох и взглянула на своих. Им, как и ей, по видимому, было тоже не по себе. Аксинья Ивановна шла не торопясь, внешне строгая и спокойная. Только ее поджатые губы да изучающий взгляд, который она незаметно бросала по сторонам, говорили о волнении. Кто знает, что принесет им это новое место?
Комната для приезжих оказалась просторной и светлой. Здесь не было ничего лишнего. Четыре койки, заправленные чистым бельем, у стены — узенькая плита. Ирина окинула глазами комнату и, поставив чемодан, в изнеможении опустилась на стул.
«Измаялась! — подумала Аксинья Ивановна, внимательно посмотрев на невестку. — Похудела-то как, побледнела… Одни глазищи и остались!»-И шумно принялась хлопотать возле вещей.
Безучастная сейчас ко всему, Ирина сидела, закрыв глаза. После большого нервного напряжения, в котором она находилась всё время их утомительного трехмесячного путешествия, она почувствовала упадок сил. От сознания, что они, наконец, достигли цели, что их мытарства и лишения остались где-то позади, — не хотелось больше думать ни о чем.
Стук в дверь заставил Ирину вздрогнуть. В комнату вошла Елена Николаевна. Обе женщины с интересом посмотрели друг на друга.
— Что тебе, матушка? — спросила Аксинья Ивановна, отрываясь от распаковывания вещей.
— Простите, я только что узнала, что к нам приехали новые поселенцы, и вот пришла… познакомиться.
— Ну, проходи, будь гостем, садись, — доброжелательно пригласила Аксинья Ивановна, снимая со стула ворох всевозможных вещей и подвигая его Елене Николаевне. — А кто же ты будешь?
— Я работаю здесь заведующей детским садом.
— Детским садом? Откуда ж тут дети взялись, в горах этих?
— В Сарыташе живет почти половина дорожников с семьями. Дети у нас дошкольного возраста. А старшие — учатся в Оше.
— Вот как.
— А я думала, что здесь совсем нет людей, — сказала Ирина. — Мне показалось это место таким глухим и неприветливым.
— Мне тоже так вначале казалось, — улыбнулась Елена Николаевна. — Но здесь не так уж глухо и люди хорошие…
— Звать-то тебя как? — поинтересовалась Аксинья Ивановна.
Елена Николаевна снова улыбнулась и назвала себя. Ирине понравилась заведующая детским садом. Они разговорились и как-то сразу почувствовали взаимную симпатию.
— У меня так тяжело на душе, — призналась Ирина. — Что я буду здесь делать? Хоть бы какую-нибудь работу, только…
— А вы не согласились бы пойти воспитательницей в детский сад?
— Воспитательницей?.. — растерялась Ирина. — Но я не работала с маленькими детьми. Справлюсь ли?
— Будем работать вместе, я вам помогу…
— А начальник не будет возражать?
— Нет, что вы. Мне давно нужна помощница, а Владимир Константинович… он у нас очень душевный человек…
Ирина заметно оживилась.
— Это замечательно… Много у вас детей?
— Вот и определилась! — сказала Аксинья Ивановна. — А ты говоришь ничего и никого нет, одни горы да воздух…
— Да ведь ты то же самое говорила! — отпарировала Ирина.
Все рассмеялись.
Проводив новую приятельницу со двора, Ирина задержалась на крыльце.
День клонился к вечеру. Полыхали под солнцем снежные шапки вершин. От этого всё небо над Алайской долиной и над участком горело ярко-розовым заревом. Тени у подножий гор сгущались, меняя на глазах тона красок: из темно-голубых переходили в сизые, потом постепенно синели, становились темно-фиолетовыми и уходили в сумерки, окутанные дымкой тумана.
«А ведь тут красиво, — подумала Ирина. — Хоть и очень сурово». Она с восхищением и тревогой смотрела на это великолепие угасающего дня и думала, уживутся ли они здесь, в такой необычной для них обстановке. Ее радовала и тревожила предстоящая новая работа Маленькие дети. С ними, наверно, труднее, чем в школе. Справится ли она? Начальник — душевный человек, — сказала заведующая детским садом. Это хорошо. Он в самом деле приветливый человек. У него очень грустные глаза. Отчего бы?
Ирина долго стояла на крыльце со смутными, тревожными мыслями. Всё было ново и необычно для нее.
Капитан Мороз, мрачный, сидел за столом в своем рабочем кабинете на заставе и курил.
Во время его отсутствия на заставе случилось одно событие, которое, как ему казалось, имело связь с двумя пустыми ампулами, найденными при обследовании фермы в Сарыташе.
Шедшие из Сарыташа мургабские машины догнали невдалеке от моста через реку Маркан-су рабочего, который попросил подвезти его в Мургаб. На вопрос, зачем он туда едет, путник объяснил, что у них заминка с запчастями для тракторов и ему поручено получить недостающие детали в Мургабе. У рабочего был узелок, откуда он достал кусок хлеба и начал есть.
Возле высокой скалы, у ручья, как всегда, остановились на привал. Запаслись водой для радиаторов и питья, завтракали и обменивались новостями.
Оставив узелок в кузове, незнакомец тоже слез с машины. Опытному шоферу, подобравшему путника, личность нового пассажира показалась подозрительной и он решил, как только подъедут к заставе, мимо которой проходило шоссе, сказать о нём пограничникам.
Но едва машина остановилась, как шофер обнаружил, что незнакомый рабочий с узелком исчез. Бросившиеся по его следам пограничники до поздней ночи вели поиски в горах, но сбежавшего не обнаружили.
Капитан еще раз перечитал лежавшее перед ним заключение медицинской экспертизы, привезенное сегодня утром доктором Крымовым. Догадка Подтвердилась. В небольшом водоеме, из которого поили овец, обнаружен сильный яд. То же показало исследование крови животных. Действовать нужно немедленно. Враг ведет себя нагло, видимо, не боясь, что его обнаружат. Надо как можно скорее схватить преступников, иначе можно ожидать какой-нибудь новой беды.
В дверь постучали. Вошел ординарец Лукаш. Его веселое, румяное лицо дышало молодостью и здоровьем.
— Товарищ капитан, Цой пришел.
— Цой? Где он?
— Тут, товарищ капитан. Говорит, срочно надо. Сердится, что я не пустил к вам.
— Ну, зови, зови.
Цой! Давно его не было. В старике Цое пограничники нашли верного помощника и друга в опасной борьбе с контрабандистами. Он стал незаменимым проводником в горах. Родом из Северного Китая, Цой сорок лет промышлял охотой в горах, исходил все тропы, излазил все ущелья и перевалы от хребтов Маньчжурии до Тянь-Шаня. Нет такого места в горах, где бы он не смог пройти. Цой знал горные тропы так же хорошо, как знал свой маленький дворик с крохотным рисовым полем, затопленный в одну ужасную ночь наводнением. Тогда погибла вся его семья: мать, отец, младший брат, утонула невеста. Много горя причинило наводнение его родному селению. Мало кому удалось спастись. Молодой, еще полный сил Цой чудом уцелел, вплавь добравшись через бурную, разлившуюся реку до берега, С тех пор началась его кочевая жизнь. Был Цой и тигроловом, и искателем жень-шеня, и проводником научных экспедиций. Но в конце концов жизненные тропы привели его к профессии охотника. Сорок лет!.. Немало горя пришлось хлебнуть ему за свою жизнь, ох, немало… Но года четыре назад он перешел границу и сказал задержавшим его пограничникам: «Моя назад не ходи. Моя назад нет дорога…».
За всю свою бродяжническую жизнь Цой никогда не видел такого теплого, дружеского обращения, какое он встретил на советской земле. И теперь он всем сердцем полюбил свою новую Родину, людей. Поселили его недалеко от заставы, в кишлаке. Охота по прежнему осталась его главным занятием. Вот только нет-нет да и потянет его в Китай… Но нарушить закон Цой не решается. Он может часами смотреть куда-то в горную даль, вспоминая свою невеселую, полную приключений жизнь… Он ждет, когда Китай станет свободным…
Дверь открылась и Лукаш пропустил в нее Цоя. Это был высокий жилистый старик с худым безбородым лицом. Стеганый темно-синий, потерявший свой первоначальный цвет костюм был туго перетянут кушаком на очень тонкой талии, отчего и без того широкие его плечи казались непомерно раскинутыми в стороны. Чувствовалось, что этот человек обладает очень большой физической силой.
Низко кланяясь, Цой поздоровался.
— Здравствуй, капитана! В гости к тебе пришел. Мало, мало месяц не приходил. Далеко возле Китая ходи Цой.
Ты опять за свое! — протягивая ему руку, укоризненно сказал капитан. — Смотри, Цой: границу переходить нельзя, раз живешь теперь у нас. Ты ведь это знаешь?
— Я в Китай не ходи, на охоте был…
— Ладно. Садись. Будем пить чай, расскажешь. Лукаш! Организуй-ка!..
Это был уже давно заведенный порядок. Когда Цой приходил к ним в гости, они садились на низенький мягкий диван за невысоким круглым столиком у внутренней стены кабинета. Лукаш приносил чай в фарфоровом чайнике, две расписные пиалы, кусковой сахар, лепешки. Крепкий, душистый чай освежает голову, делает мысли светлыми, ясными. Начинался «большой» разговор, в котором каждый раз Цой признавался капитану в своем проступке: «Я мало, мало граница не переходи! За архарами бегал». Просил прощения и тут же рассказывал о каком-нибудь случае с ним.
Цой снял шапку и положил ее на пол под стенку. Мягко ступая, он подошел вместе с капитаном к дивану и, усаживаясь, вполголоса сообщил:
— Капитана! Люди ходи в нашу сторону… Плохие люди. Мало, мало один день будут близко…
— Лукаш! — крикнул капитан Мороз в приоткрытую дверь. — Ко мне никого не пускать. Рассказывай, Цой, — обернулся он к старику.
И Цой рассказал вот что.
Возвращаясь с охоты домой только ему известными горными тропами, он наткнулся на группу людей. Среди них Цой узнал одного иностранца, которого часто встречал в городе Кашгаре, будучи еще проводником. У этого господина была своя машина и слуги. Важный начальник. К его дому часто приезжали большие китайские правители, гоминдановцы. Цой притаился в камнях, подполз совсем близко. Их было пять человек. Немного в стороне сидели два проводника-китайца. Цой их тоже хорошо знает. За деньги они могут спокойно убить человека. Разговор шел на русском и еще одном языке, который Цой понимает не хуже, чем русский. Из их слов он понял, что эти люди прибыли откуда-то из Маньчжурии Некоторые из них уже бывали здесь. Они вели разговор о какой-то экспедиции.
Лежа среди камней, Цой слышал всё от слова до слова. Долго пришлось лежать несколько часов… Потом иностранец с одним проводником вернулся обратно, а четыре остальных с другим проводником спустились в ущелье. Цою пришлось быть очень осторожным. Только ночью он смог продолжать свой путь. И время, и дорогу, по которой они будут идти, Цой хорошо знает.
— Шибко ходи, прямо бежал… Всех лови надо. Очень опасный люди!..
Цой неторопливо прожевал кусок лепешки и с наслаждении отхлебнул глоток чаю.
— Спасибо, Цой! Ты настоящий друг. Это очень важное сообщение- А теперь отдыхай… погости у нас. Лукаш!
— Подожди, капитана! Я тебе еще не всё сказал. Один русськи перешел раньше тех. Дорогу хорошо знает. В горах встретил его. Стрелял меня. Мало, мало в плечо не попал. Одет совсем как рабочий, с узелком.
— Рабочий? С узелком?
— Да, капитана.
— Хорошо. Спасибо, Цой. Большое спасибо!
Быстрыми шагами Мороз ходил по комната, напряженно обдумывал всё услышанное.
«Нет, «рабочий с узелком» не мог непосредственно участвовать в отравлении водоема. Цой встретил его всего два дня тому назад в горах, недалеко от границы. Кто-то из врагов уже раньше находился здесь. Надо тщательно присмотреться к людям на участке. И на ферме. Особенно на ферме…».
Капитан Мороз мрачно уставился в окно, на громоздившиеся горы. Плохо. Очень плохо. Враги переходят границу, а он, Мороз, оказался неспособным предотвратить это. До сих пор не пойман отравитель.
Оставив Цоя, Мороз быстро вышел из комнаты. Минут через десять отряд пограничников направился в горы, по дороге, указанной Цоем.
Капитан Мороз, одетый, тоже приготовившийся в путь, опять зашел в комнату, отпустил Цоя и позвонил в Сарыташ. Его соединили с Черновым.
— Владимир Константинович! Здравствуйте! Говорит Мороз. У вас на участке Кизыларт-Маркан-су ремонтируют дорогу? Заканчивают? Бригада Савченко? Открыли проезд машинам? Уже? Очень хорошо! Поздравляю! Да ничего… Что? Пожар? Каким образом?! Вот как? Хорошо, расскажете, при встрече… Я буду у вас.
Резким движением Мороз положил телефонную трубку. Нет! Он обшарит каждую щель в горах! Он не может спокойно дышать, жить, пока распоясавшиеся враги ходят на свободе! Сейчас много их ринулось на советскую землю! Но там, на фронте, бой идет в открытую, а здесь, в горах, каждый камень, каждый уступ может скрывать врага. Нужно искать, искать и — находить!..
Неужели они не перехватят «экспедицию», встреченную Цоем?
Мороз задумался, потом, вынув из ящика бумагу, стал торопливо писать письмо. «Если бригада Савченко еще на этом отрезке дороги, значит надо, чтобы он помог нам… Пусть начнет завтра работы как можно раньше. Так…» — соображал капитан, быстро записывая.
Запечатав письмо, он вызвал Джумаева.
— Вот, товарищ младший сержант, это письмо надо немедленно доставить в Сарыташ и вручить начальнику участка Чернову лично в руки. Седлай мотоцикл и… в дорогу. Понял?
— Так точно, товарищ капитан! — лихо щелкнул Джумаев каблуками. — Будет исполнено.
Когда машина, в которой ехала бригада Савченко, подошла к мосту через реку Маркан-су, был уже поздний вечер. Свернув с дороги, машина осторожно спустилась к реке и остановилась на том месте, где обычно разбивалась палатка. Ее сейчас тут не было. Рассчитывая, что на ремонт моста будет затрачено не больше суток, рабочие палатки с собой не взяли. Они пристроились невдалеке под горой, в небольшом гроте. У входа горел костер, вокруг которого мелькали фигуры рабочих.
Новоприбывшие были шумно встречены; над костром появился второй чайник и начались расспросы.
— Как успехи, Пулат? — спросил Савченко, растирая над пламенем окоченевшие руки. — Что сделали на мосту?
— Все, сделали. Стропила заменили. В настиле новые доски положили. Мелочи остались…
— Завтра ребята, выйдем на работу с рассветом, — сказал Савченко, думая о просьбе капитана Мороза.
— Зачем так рано? — удивился Пулат.
— Так нужно. Начальник просил срочно закончить этот поворот.
Ночь была холодная. Кипяток приятно согревал. Из темноты доносился монотонный шум реки. Укладывались поближе друг к другу, чтобы было теплее.
— Ничего, в тесноте да не в обиде. Как-нибудь переспим. А завтра я договорюсь — переночуем на посту у пограничников, — сказал Савченко, примостившись рядом с Пула-том.
Но спать не хотелось. Лежали молча, каждый был занят своими мыслями.
— Пулат! А, Пулат!
— Ну, чего тебе?
— Договори про свою сестру. Что дальше было?
— Люди спят. Мешать буду…
— А ты негромко рассказывай.
— Что дальше было? — начал тихим голосом Пулат. — Когда басмачей прогнали, с ними ушли в Афганистан баи. Много добра увезли, много девушек угнали с собой. Из нашего кишлака мулла ушел, бай Айяк-Заде ушел… Жестокий человек был. Отец никак ему отработать долгов не мог. Старшая сестра Суракан к тому времени впервые! черное покрывало надела. Приглянулась баю сестра, стал свататься. «Не дашь дочь — силой возьму!» — говорил он отцу. Что делать было. Согласился отец, да не соглашалась Суракан. Плакала мать, жалко было отцу. Суракан грозилась со скалы броситься. Стала Красная Армия басмачей бить, гнать их. Пришел бай к отцу, забрал сестру и пошел с караваном к границе Афганистана. Сколько слез тогда в доме было! Отец одумался, решил спасти сестру. Кому же знать горы, как не ему! Подполз ночью и увел Суракан. Месяц пряталась в пещере, пока Советская власть не пришла. Стала сестра учиться, кончила школу, сбросила покрывало. Сначала старые женщины стыдили ее, а когда Суракан стала трактористкой- перестали. Теперь в колхозе «Светлый путь» работаегг… Знатная трактористка.
Под негромкий голос Пулата многие уснули. Усталость брала свое. Не договорив, уснул и рассказчик. Только река в тишине беспокойно шумела среди камней да в темном небе проглядывали сквозь редкие облака звезды.
Едва только стало светать, разошлись по своим участкам работ. Каменщики направились к большому повороту на подъеме заканчивать ремонт кюветов. Абибулаев и Пулат остались у трактора и катка.
Савченко слегка волновался. Всматривался в теряющуюся за поворотом дорогу. Каких людей думает задержать Мороз? Сколько их? Пройдут ли здесь? Да, другого пути тут нет, кругом пропасти и отвесные скалы.
Размышляя о поручении капитана, бригадир одновременно осматривал дорогу. Он остался недоволен. Работы еще было много. Не прокатан большой кусок полотна на крутом повороте. Машины там прыгают на ухабах* шоферы бранятся. Кюветы по правой стороне поворота во многих местах не выложены камнем. Все это будет размыто весенним паводком, если не укрепить сейчас.
Еще с утра начал срываться небольшой снег. Кое-где его сдувало с дороги ветром, но в кюветах уже собирались небольшие сугробы. А если повалит настоящий снег?
За выступом мелькнула река. У моста неподвижно стояли трактор и каток. Абибулаев усердно ворочал ключом. Пулат молча помогал ему. По их красным лицам можно было судить, что дела идут далеко не блестяще.
— Что, заедает? — безнадежно спросил Савченко.
— Сейчас, товарищ бригадир, сейчас! Еще немножко. Он у меня уже чихать начинает на доброе здоровье! — заверил Абибулаев.
После неприятного инцидента в бурю, Абибулаев стал очень расторопен; время от времени он все еще виновато поглядывал на Савченко.
— Похоже, что катку и трактору замерзать придется в Маркан-су! — сказал Савченко.
— Зачем замерзать! — воскликнул Абибулаев. — Каток уже готовый стоит. Сейчас Пулат сядет, погонять будет.
— Так что же ты молчишь. Ахмет! — Обрадованный Савченко шутливо сгреб тракториста в свои могучие объятия. — Ведь мы теперь много дела успеем сделать!
— Вай-вай! — рассмеялся Абибулаев, потирая замасленной рукой щеку и размазывая по ней грязь. — Что если б я девушка был! Поколол своим борода, как железный щетка!
— Не теряй времени, Пулат. Поезжай на подъем и постарайся прокатать крутой поворот.
Повеселевший Савченко ушел.
Пулат завел каток, взобрался на сиденье и медленно стал подниматься в горы. У него сейчас было, как никогда, хорошо на душе. Работа спорилась.
Проезжавшие вчера через мост пограничники сообщили такую весть: наши войска стоят насмерть под Сталинградом. Немцам не удается пробиться к Волге. Где-то там сражается брат… Может, теперь фашистов погонят?..
Пулат почувствовал в себе такую силу, что, казалось, мускулы железными стали. Он крепко сжал баранку руля. Захотелось петь. Пулат очень любил музыку и пение. Но однажды. когда он в компании затянул песню, на него замахали руками, заткнули уши и умоляюще попросили: «Замолчи, замолчи, Пулат! Наш козел — и тот лучше поет!» С тех пор самолюбивый Пулат никогда не пробовал петь при людях. И другая беда — слова песни всегда путались: начало из одной, конец из другой, середина самим придумана. Поэтому, когда близко никого не было, Пулат пел что взбредет на ум. Слуха не было, зато голос громкий, высокий — далеко слышно.
Вот и сейчас Пулату захотелось петь. Он все оглядывался — далеко ли отъехал? Позади скрылся мост, потом река, за поворотом — горы замкнулись, спрятав за собой всю долину. Он был один на дороге, уползавшей куда-то вверх за скалы. И Пулат запел:
Стоголосым эхом звенела его песня, на высоких нотах уносясь далеко в горы. Каток шел, как по шнурку, вдоль правого края, над самым кюветом, обкатывая полотно дороги.
Налетал ветер, принося с собой снежную пыль. Из нависшей тучи вырвался вдруг стремительный поток мелких снежинок и помчался по скалам, по дороге. Пулат глянул в небо. «Метет. Постой, постой! Поработать надо! Зачем метешь? — нараспев проговорил он. — Подожди немножко».
И, словно согласившись с его просьбой, снег поредел и скоро совсем прекратился. Разрывы между тучами стали появляться чаще, чаще выглядывало солнце, озаряя золотым потоком дорогу.
Пулат довольно заулыбался. Затерянный в горах уголок казался ему сейчас необыкновенно уютным.
Вдруг Пулат оборвал пение на полуслове. Его зоркий глаз заметил, как из-за выступа скалы вышли четыре человека. Появление людей в этих местах было редкой случайностью. «Кто такие? Откуда? Почему здесь?» — удивился Пулат.
Заметив его, незнакомцы остановились. Но один из них, с виду старший, что-то сказал своим спутникам и все четверо направились навстречу Пулату.
Пулат посмотрел в сторону спуска. Савченко не было видно. «Что им надо? Зачем идут сюда?» — соображал он, инстинктивно нащупывая под собой на сиденьи гаечный ключ.
Незнакомцы приближались. Теперь Пулат уже различал их хорошо. Шедший впереди был высокий, плотный, с небольшой бородкой, одетый в ватный костюм. Трое других были небритые, заросшие. На ногах у всех специальные горные ботинки на шипах. У бородатого в руках только толстая горная палка с железным наконечииком. У остальных кроме палок, — за плечами рюкзаки и охотничьи ружья. Пулат смотрел на них во все глаза.
— Слушай, малый! Как нам лучше пройти к перевалу Кашал-аяк? Только самым коротким путем. Мы отбились от экспедиции и теперь очень торопимся.
Экспедиция? Перевал Кашал-аяк? Он знает это место. Туда действительно недавно выехала экспедиция. Они ночевали в Сарыташе. Так значит эти ищут экспедицию? Что им сказать? Парторг Савченко всегда говорит: «Присматривайся, Пулат, к незнакомым людям!»
Пулат мялся, перекладывал ключ с места на место, с надеждой посматривая вниз, на спуск, и облегченно вздохнул: из-за поворота показалась крупная фигура Савченко.
— Товарищ бригадир! — закричал и замахал рукою Пулат. — Вот тут люди экспедицию ищут! От своих отстали. Ходи сюда! Помогать надо. Дорогу показать надо людям!
Савченко неторопливо подошел, поздоровался с незнакомцами. Лоб у него был потный, куртка нараспашку, кашне съехало на сторону. До поворота он бежал. Незнакомых путников он увидел еще за выступом скалы. Вытирая концом кашне пот, Савченко сердито сказал Пулату:
— Чортова работа! Снегу полные кюветы насыпало!
И лишь тогда повернулся к незнакомцам.
— Куда путь держите? — как бы без особого интереса спросил он.
— Нам нужно пройти к кишлаку Алтын-Мазар, — сказал высокий. — Мы отбились от своей партии. Поднялась метель и мы сбились с дороги.
— А что за экспедиция? — поинтересовался Савченко.
— Мы проводили метеоролого-глациологические изыскания.
— Как же вы попали сюда? Здесь ледников нет.
— Нам было поручено произвести наблюдение снежного покрова вон на той вершине, — показал высокий рукой. — И вот метель…
Ответ, казалось, вполне удовлетворил Савченко. Он повернулся и, указывая на едва видневшуюся тропу, стал подробно объяснять, как пройти к кишлаку Алтын-Мазар. В то же время он напряженно думал: «Как поступить? Не те ли это, кого ищет капитан Мороз? Надо немедленно сообщить на заставу».
— Вон той тропой спуститесь в долину, пересечете ее и выйдете к левому склону плато. От него по высохшему руслу ручья идите на юг. Это кратчайшая дорога к Алтын-Мазару.
— Очень вам признательны! — обрадовались члены экспедиции, поочередно пожимая руку Савченко.
Едва они скрылись за выступом горы, как Савченко преобразился:
— Пулат! Беги к ущелью! У самой реки найдешь капитана Мороза с его людьми. Пусть скачут сюда и подождут меня.
— Капитан Мороз в ущелье?! — раскрыл широко глаза Пулат. — Значит, эти люди…
— Некогда рассуждать, понял?
— Понял, бригадир.
Пулата как ветром сдуло с катка и он помчался вниз по дороге. Савченко взглянул ему вслед, свернул с дороги и большими шагами быстро пошел вдоль горы, за выступом которой начиналась тропа, круто спускающаяся в долину. Он торопился. Как бы не упустить их из виду!..
Шагах в двадцати справа — зияла глубокая пропасть. Тропка, обогнув выступ, сползала вниз, теряясь среди камней. Отсюда была видна вся долина. Савченко взглянул, и сердце у него забилось гулкими ударами. Нигде, сколько он ни смотрел, не было видно незнакомцев. Долина лежала, как на ладони, отсюда видны были даже отдельные камни, разбросанные то тут, то там. Неужели они успели перейти долину? Не может быть! Прошло всего минут пятнадцать, как они вышли.
Савченко растерянно оглянулся. И вдруг вполголоса выругался. Какой же он глупец! Поверил, что они пойдут по пути, который он укачал! Только время потерял. Но куда же они пошли? Конечно, в обход долины, по дну высохшего ручья. А потом вдоль склона под горой, где много выступов и больших камней. Там можно пробраться незаметно.
Савченко быстро спустился вниз. Теперь он уже не сомневался, что эти четверо никакого отношения к экспедиции не имеют. Продвигаясь осторожно вперед, он, наконец, увидел их. Они шли быстро. Савченко так обрадовался, как будто это были не враги, а его самые дорогие друзья. «Теперь вы от меня не уйдете, нет!».
Но чем дальше, тем труднее становилось идти следом. Место было почти открытое. Приходилось припадать к земле и переползать, используя малейшие укрытия. Но вот один из путников стал прихрамывать, вынуждая и остальных идти медленнее. Это дало возможность Савченко подобраться настолько близко, что, когда они переговаривались, до него долетали даже отдельные слова.
Внезапно от неосторожного движения из-под его ног сорвался камень. Схватившись за оружие, все четверо настороженно повернулись в его сторону. Затаив дыхание, Савченко притаился за невысоким валуном Эти короткие минуты показались ему вечностью. Осторожно выглянув, Савченко похолодел: «члены экспедиции» повернули назад и шли прямо на него. Бригадир почувствовал, как кровь ударила ему в голову и защемило сердце. Он был безоружен. Взгляд упал на увесистый, острый камень. Осторожно подобрал его, крепко сжимая в руке, и… облегченно вздохнул. Шагах в десяти от валуна враги остановились.
По обрывкам фраз Савченко понял, что тот, захромавший, идти дальше не может.
— Здесь мы прикрыты с трех сторон. Немного отдохнем. До Орлиного осталось не так уж много.
Савченко отметил это про себя.
— На сей раз мы легко отделались, — сказал кто-то из них.
— Мне не нравится этот бригадир… — донесся в ответ голос бородатого.
Они расположились у подножья нависшей козырьком скалы. Минут десять молча отдыхали, затем двинулись дальше.
Оставаясь в укрытии за валуном, Савченко соображал — как ему быть дальше… Идти за ними? Нет! Скорее назад! Рассказать капитану, где их можно настигнуть. И выждав, пока «члены экспедиции» скрылись за поворотом, он повернул назад.
Капитана Мороза с группой пограничников встретил Савченко уже в долине, у спуска к руслу высохшего ручья.
— Хорошо. Спасибо, Василий Иванович, — поблагодарил Мороз, выслушав бригадира. — Вы оставайтесь, теперь слово за нами.
Маскируясь среди камней, незаметно переходя от выступа к выступу, отряд пробирался по следам вперед.
«Орлиное гнездо, — рассуждал тем временем капитан, — в трех километрах от круглого плато- Этим трудно доступным путем почти никто не пользуется. Нужно хорошо знать дорогу; там на каждом шагу можно свернуть себе шею! Если они действительно остановятся там на привал — дело дрянь! Как подступиться? С трех сторон это место огорожено скалами, с четвертой — пропасть. Обороняясь, преступники могут уйти и скрыться в горах по единственной тропинке, проходящей у самого края пропасти. Площадка может стать хорошим укрытием для обороны и в их распоряжении останется выход. Тропинка, правда, хорошо простреливается, но в том-то и дело, что нарушителей надо взять во что бы то ни стало живыми!..»
С большой предосторожностью отряд приблизился к последнему выступу, метрах в пятидесяти от площадки, которая и называлась Орлиным гнездом. Дальше тропинка, теряясь в расщелинах, делала крутой поворот над обрывом. Отсюда хорошо была видна часть площадки. Наблюдая из-за укрытия, капитан Мороз заметил на ней рюкзак и чьи-то ноги, обутые в горные ботинки. Остальные скрывались за выступом скалы. Как видно, «путешественники» чувствовали себя здесь в безопасности.
Товарищ капитан! Давайте мы их… гранатами… — шепотом предложил один из молодых бойцов.
— Экий ты горячий, Джанашвили, — сдержанно улыбнулся капитан Мороз. — Тебе бы всё гранатами. Это дело несложное, да их живыми надо взять. Понятно?
Начальник заставы взглянул на часы. Скоро начнет темнеть. А тогда задача осложнится.
— Вот что, товарищи, — решительно сказал он. — Взять в лоб мы их не можем. Они перестреляют нас прежде, чем мы доберемся до площадки. Их надо отвлечь с той стороны входа. Эту задачу берусь выполнить я.
— Товарищ капитан! — вырвалось сразу у нескольких бойцов.
— Слушайте, — продолжал он. — Когда-то я был неплохим туристом. Знаю эти места. Над Орлиным гнездом есть еще одна тропа. Вот по ней-то я и думаю пробраться… Только мне надо помочь.
Лукаш с готовностью сорвался с места.
— Отставить, товарищ Лукаш. Со мной пойдет Джумаев. Он природный горец и лучше выполнит задание, чем ты.
— Эх! — только и нашел что сказать огорченный ординарец.
Капитан Мороз отдал распоряжение о дальнейших действиях и, взяв с собой всё необходимое для того, чтобы взобраться на почти отвесную скалу, вместе с Джумаевым скрылся в расщелине.
Потянулись мучительные минуты. Стояла гнетущая тишина. Бойцы, задирая головы, с тревогой поглядывали наверх. Но там ничего не было видно.
Прошло с полчаса.
На площадке зашевелились. Ноги исчезли, кто-то потащил к себе рюкзак и вскоре в пропасть полетела консервная банка. «Члены экспедиции» подкреплялись.
И вдруг взгляды пограничников устремились вверх. Высоко над их головами, цепляясь за выступы гранита, передвигались две фигуры. Капитан впереди, шагах в десяти за ним Джумаев. Они находились как раз над Орлиным гнездом, но оттуда их увидеть не могли: мешал нависший над площадкой выступ. На это и рассчитывал капитан.
Соединенные друг с другом крепкой веревкой, они. казалось, плыли по воздуху вдоль скалы. Сердца бойцов учащенно забились. А вдруг сорвутся! Затаив дыхание, они смотрели туда, где жизнь двух их товарищей зависела сейчас от личной воли, мужества и умения. Цель была ясна — капитан и Джумаев намеревались закрыть единственный выход из Орлиного гнезда в горы.
Всё ниже и ниже смельчаки. Капитан повис на руках и ищет ногой опору. Но что это! Зачем они спускаются по эту сторону выступа? Ведь их заметят! «Куда же вы?!» — чуть было не закричал Лукаш. Он не знал, что другого пути не было. Об этом капитан не сказал. Он сознательно шел на риск. «Кто не рискует, тот не побеждает!» — говорят военные. Бойцы замерли, следя глазами за каждым движением своих товарищей.
В это время на площадке послышались голоса, гулко стукнулась о камни консервная банка и в воздухе хлопнули один за другим три выстрела. Забыв об осторожности, пограничники бросились по тропинке к площадке. Никто из них не увидел, как капитан Мороз покачнулся и стал сползать вниз по крутому склону. Веревка натянулась, — Джумаев с трудом удерживал ее, боясь выпустить раненого капитана, и сам цеплялся за камни. Между бойцами и засевшими в укрытии врагами завязалась ожесточенная перестрелка.
…Расстреляв все патроны и увидев, очевидно, что деваться некуда, нарушители вышли с поднятыми руками на тропинку. Но их было… трое. Видимо, раненый капитан и Джумаев слишком поздно перекрыли выход из Орлиного гнезда и бородатый предводитель успел проскочить и скрыться в горах.
Капитан спешно послал двух человек в погоню. Но сумерки в горах сгущаются необычайно быстро. И вряд ли можно было в такой темноте рассчитывать на успех.
Начальник заставы был легко ранен в плечо. Лукаш очень искусно перевязал рану, повозился так долго и так жалостно причмокивал при этом языком, что капитану пришлось на него прикрикнуть.
На мосту пограничников встретили с нетерпением ожидавшие дорожники. Капитан пригласил их переночевать к себе на пост.
В Маркан-су добрались поздно. Но, несмотря на усталость после трудового дня и неожиданных волнений, многим не спалось. В большой просторной комнате люди лежали вповалку. Места на койках и скамьях хватило не всем. Расположились на полу, на постланных в ряд матрацах.
Пулат чувствовал себя героем. Он привел отряд, он помогал ловить диверсантов, он сразу догадался, что это люди подозрительные! Возбужденным шопотом Пулат делился с товарищами своими впечатлениями.
— Так бежал! Чуть мимо отряда не пробежал — такой разгон взял! Думал, остановиться не смогу!
Всю ночь шел снег. Утром, после горячего завтрака, приготовленного гостеприимными пограничниками, вся бригада во главе с Савченко приготовилась в обратный путь. Подвезти людей к месту вызвался на своей машине начальник заставы.
Перед тем, как ехать, капитан отвел Савченко в сторону.
— Так что вы думаете, Василий Иванович, о пожаре? — спросил он. — Что удалось установить?
Савченко замялся было, боясь показаться смешным в глазах капитана, и неохотно рассказал:
— Занялся было расследованием, да, видно, плохой из меня следователь. Эти крашеные спички имелись у многих людей. У приезжих.
— А в своих вы уверены?
Вопрос немного смутил Савченко.
В старых кадровых работниках — да, уверен. Новые… тоже как будто вполне надежные люди…
Он помолчал, перебирая в уме всех людей, работавших на участке. Ни о ком нельзя было подумать ничего дурного. А хорошо ли он знает всех людей своего участка?
— Вот что, Василий Иванович, — прервал молчание капитан. — Мы просим вас помочь нам. Понаблюдайте за фермой. Кто там останавливается, кто ходит туда из ваших людей, в какое время бывает. Только сделать это нужно, сами понимаете, осторожно…
Прощаясь, Мороз крепко пожал руку бригадиру дорожников.
Установилась настоящая зима. Кругом навалило такие сугробы, что пришлось расчищать дорожки. А снег всё сыпал густыми, крупными хлопьями. Снежинки падали медленно, как бы нехотя. В белом мелькании скрылись горы, очертания домов.
Сережа чуть не сшиб с ног мать. Он влетел в комнату красный, как кумач, весь в снегу. Ирина даже испугалась: не случилось ли чего-нибудь?
Мама! Ух и снег идет красивый! И, знаешь, и уже могу бегать!
— Побегаешь тут. Прямо за сердце тебя хватает, — буркнула Аксинья Ивановна.
— Это только сначала, бабушка! А потом ничего!
Первые два дня Сережа чуть не плакал: только попробуешь бежать — что-то сжимает грудь и мешает дышать — как в противогазе, когда он пробовал его надевать. Сережа знал, что это вызывается высокогорностью, мама объяснила, — в горах высоко, воздух разрежен. Но хоть и знаешь, от того не становится легче. Постепенно Сережа немного привык к высокогорным условиям и вот сегодня даже пробежался по-настоящему, как дома, на Украине, почти не запыхавшись.
Он уже успел побывать везде. Всё рассмотрел, обо всем расспросил. Кладовщик Мухтар обещал ему дать лыжи. У бригадира Савченко есть собака, Нерон. Она совсем не злая.
Ирина одевалась и с ласковой улыбкой слушала оживленную болтовню сына.
— Ну, что ж, пошли, что ли? — скомандовала Аксинья Ивановна. — Коль начальство вызывает, опаздывать не годится.
Секретарша в приемной Чернова попросила подождать.
Владимир Константинович занят.
Аксинья Ивановна поджала губы. «То приди сейчас, то ожидай! Показывает, что начальник!»
И хотя ждать пришлось совсем недолго, и как только из кабинета Чернова вышли посетители, начальник сразу же пригласил их к себе, Аксинья Ивановна настроилась воинственно.
— Ну, как устроились, товарищи? — приглашая женщин садиться, спросил Владимир Константинович.
— А чего же, устроились… не на курорт приехали. Потеснимся, — сдержанно ответила Аксинья Ивановна.
— Комната для приезжих — дело временное. Мы вам дадим квартиру, небольшую, правда. Как раз окнами против детского сада.
Чернов взглянул на Ирину. — Сейчас ее ремонтируют.
«Гм, а он, как будто, и ничего, заботливый», — уже теплее подумала Аксинья Ивановна.
— Понимаем, где уж тут в горах аппартаменты разводить… Мы — люди простые. И на том спасибо! — вслух сказала она.
Ирина поправила едва заметную прядку волос, выбившуюся из-под аккуратно завязанного платка. Ее словно вычерченные губы, чуть опущенные в уголках, дрогнули в улыбке.
Чернов спросил ее:
— Ну, как ваше впечатление о Сарыташе?
— Еще не разобралась. Я ведь украинка, привыкла к степным просторам… А в таких горах — впервые. Мне кажется, что я не смогу полюбить их!
— Почему же? Разве наши горы не красивы?
— Красивы, — согласилась Ирина. — Но в них есть что-то холодное… Как у некоторых людей: и красив человек, а сердце холодное…
Да, есть такие люди, — с неожиданно прорвавшейся горечью проговорил Чернов.
Ирина удивленно посмотрела на него.
— Есть люди, которые любят только себя, — жестко продолжал он и, усмехнувшись, невесело пошутил. — Должно быть, все женщины любят только себя.
— О, нет, что вы? — покачала головой Ирина.
И вдруг страстно сказала:
— Только женщины и умеют любить, забывая себя, жертвуя всем… Если бы мне сейчас сказали, что надо отдать жизнь, отказаться от всего… ради любимого человека, то я, не раздумывая… — Она вдруг замолчала и заметно смутилась.
Владимир Константинович невольно залюбовался ею. Ирина раскраснелась, ее большие глаза оживились. Поймав на себе его пристальный взгляд, она еще больше зарделась.
«Что это я разболталась о любви?»-подумала Ирина. Спокойное, открытое лицо Чернова, голос, весь его вид привлекали ее и внушали доверие. Он казался ей простым и сердечным. Может быть, это и вызвало ее на такой откровенный разговор. Ирина, испытывая неловкость, посмотрела на свекровь.
Аксинья Ивановна сидела по прежнему спокойная, но по слегка приподнятой брови и по глазам ее Ирина прочла немой вопрос: «Что это ты, голубушка, так разворковалась?»
Чернову понравилась непосредственность молодой женщины, но, заметив ее смущение, он перевел разговор на другую тему:
— Елена Николаевна уже с вами говорила о работе? Не возражаете?
— О, нет, конечно! Я так рада. Я думала, что здесь мне нечем будет заняться, и уже пришла в уныние.
— Что ж, товарищ начальник, только невестка работу получила? А я как же? — вмешалась Аксинья Ивановна.
— А может вы еще отдохнете с дороги?
— Время сейчас такое, что нечего сложа руки сидеть. Совесть не позволит. Не на горы же ваши я приехала любоваться.
Чернов с уважением склонил голову, подумал.
— В столовую заведующей пойдете?
«Ты смотри! Как по мыслям читает!» — изумилась Аксинья Ивановна.
— Пойду. Или сказал кто, что я столовой заведывала?
— Нет А вы, значит, работали в столовой? Очень хорошо, Аксинья Ивановна Как говорится, вам и тарелки в руки.
Только ведь вот чего… Требовать я буду.
— Требуйте.
— И от тебя в случае чего.
— И от меня требуйте.
Ну, значит, договорились, — сказала Аксинья Ивановна, поднимаясь. — Пойдем, доченька.
«Хорошая семья», — решил Чернов, оставшись один. Он надел шапку, меховую куртку и, сунув в карман коробку папирос, вышел из кабинета.
Не обиделась бы только Варя Савченко, что на ее место назначил нового человека. Впрочем, Варе трудно сразу и столовой заведывать, и в клубе работать. Она сама об этом поговаривала.
Снег продолжал падать. «Вот и зима», — подумал Владимир Константинович. Он посмотрел на мальчика, возившегося во дворе с собакой. Сын новой воспитательницы. Какие хорошие у него глаза, грустные, серьезные и светлые… Приятно смотреть, как барахтается в снегу мальчишка. Дочку бы сюда, Талочку. Взять бы ее и покатать на санках по этому пушистому снегу…
А Лидия не пишет…
Аксинья Ивановна поднялась чуть свет. Тихонько, чтобы никого не разбудить, особенно Сережу («Постреленок, так чутко спит») затопила плиту, поставила греть воду для умывания.
Вот они и пристроились, наконец. Окончились мытарства. Правда, забрались на самый край света, где кругом одни горы прямо в небеса упираются, ну, да ничего, зато тихо. Натерпелись от бомбежек и переездов достаточно. Аксинья Ивановна вынула из чемодана черное шерстяное платье, единственное, которое удалось захватить впопыхах.
Уже одетая, она присела у стола. Долго сидела, шелестя бумажками, — перебирала свои документы, справки с места работы, приказ о премировании в день восьмого марта, какие-то письма…
Из дому вышла она, когда невестка и внук уже поднялись.
Только на рассвете перестал идти снег. Всё было закутано в пушистую, белую пелену. Солнце старалось пробить толщу низких серых туч, и они кое-где уступали, бледнели и открывали маленькие оконца голубого неба, в которые мгновенно устремлялись яркие солнечные лучи Тогда на снег было больно смотреть, так ослепительно сверкал он.
Возле столовой Аксинья Ивановна встретила Варю Савченко. Они познакомились уже накануне. Аксинья Ивановна поздоровалась за руку, внимательно разглядывая Варю. Заметила, что та хромает.
— Ушибла ногу, что ли?
— На пожаре обожгла…
— А-а… слыхала.
На крыльце столовой лежал снег. Его притоптали ногами. Было скользко. Аксинья Ивановна поджала губы, смолчала. В столовой у порога было мокро и грязно от нанесенного снега.
За одним из столиков сидели несколько рабочих. Аксинья Ивановна подошла к ним, поздоровалась и строго спросила молодого парня в ушанке:
— Ты поел уже?
— Поел, — от неожиданности вскочив с места, ответил тот.
— А чего сидишь в шапке? Работы нету?
— Сейчас завтрак, — в замешательстве пробурчал парень, стащив с головы шапку. Остальные тоже сняли.
— А ты голову сегодня не разбил?
— Не-ет… — опешил парень.
Варя, удерживая смех, низко нагнула голову. Подошли девушка-официантка и повариха.
— Ну, остерегайся, а то разобьешь. Надевай-ка свою шапку, дружок, и вон там, видишь, веничек в углу, а если поискать — и лопата найдется. Возьми да пойди крылечко пообчисть хорошенько. Оно, гляди, и голова целая останется. Да быстренько! Небось, не старик, вроде меня.
Оторопелый парень подхватился и через минуту па крыльце застучала лопата.
— У вас лопаты при кухне есть? — спросила Аксинья Ивановна повариху.
Девушка сбегала, принесла.
— Вот. Как раз на троих. Ну-ка, молодые люди, немного физкультурой займитесь. Перед крыльцом площадку очистить надо, да как следует.
Рабочие переглянулись, взяли лопаты и вышли во двор. На крыльце раздался дружный хохот. В столовую донеслось:
— Вот так мамаша! Выполняй, ребята, команду!
— А ты кем здесь, голубушка, работаешь? — спросила Аксинья Ивановна девушку.
— Я подаю на стол и убираю посуду, — ответила та, смущаясь.
— Очень хорошо. А халаты у вас есть?
— Есть.
— А почему не надеваешь?
Грязные. Постирать некому.
Тут уж покраснела Варя.
Некому? — удивилась Аксинья Ивановна. — Ах, бедные! А ты что же, стирать не умеешь?
— Умею… — потупилась девушка.
Аксинья Ивановна повернулась к Варе.
— Пойдем посмотрим еще кухню.
Кто это? — шопотом спросила у Вари повариха.
— Новая заведующая столовой.
— А-а, — уважительно протянула девушка.
Аксинья Ивановна не пропустила ничего
Заглянула во все уголки, борщ попробовала, котлеты. Когда они возвратились в зал и уселись за чистый стол, вошел Чернов.
— Ну, как дела?
Аксинья Ивановна категорически заявила:
— Столовой принимать не буду!
— Что случилось, Аксинья Ивановна?
— Принимать нечего. Инвентарь никуда не годится. Бак проржавел, посуда — смотреть стыдно, вешалок нет, крыша протекает.
— Крышу починим, вешалки сделаем…
— Посуду, железки эти, надо заменить на фаянсовую.
— Фаянсовая посуда у нас есть, только мы ее на склад сдали, на хранение. — пояснила повариха, — по праздникам берем.
— Видали такое! — возмутилась Аксинья Ивановна. — Да человеку каждый день должен быть что праздник! Ишь, выдумали — по праздникам. Завтра же снести посуду сюда!
В столовую шумно вошли четверо рабочих с лопатами и вениками.
— Всё выполнено, товарищ… — они запнулись.
— Заведующая, — спокойно помогла нм Аксинья Ивановна-
— Натянули вы нам нос, Аксинья Ивановна — засмеялся Чернов. — Я считал, что столовая в порядке.
— Хорош порядок!
Аксинья Ивановна осталась в столовой, а Чернов и Варя вышли. Варя была очень смущена.
Ну, что? Нагнала жару? — дружески сжал её руку у кисти Чернов. — Вы не смущайтесь, Варя. Видать, хорошая старуха, энергичная.
— У меня было так мало времени…
Я знаю. Займетесь теперь целиком клубными делами.
Вернувшись к себе в общежитие, Варя всё еще переживала неприятности со столовой. Она не слышала, как постучали в дверь. Снимая с обожженной ноги валенок, она поморщилась. Нога всё еще болела. Стук раздался снова, более настойчивый и громкий. Решив, что это стучит соседка, Варя крикнула, не поворачивая головы:
— Войдите!
В комнату вошел мастер Быков с двустволкой за плечами и убитым зайцем, подвязанным к поясу.
Здравствуйте, — поздоровался он.
С валенком в руке, Варя недоуменно посмотрела на неожиданного посетителя.
— Простите, я, кажется, не вовремя… Я» собственно, по поручению вашего мужа…
— Что-нибудь случилось? — вскочила испуганная Варя. — Что с ним?
— Да с ним ничего, не волнуйтесь. Я насчет политучебы.
— Политучебы?
— Перед отъездом в Маркан-су товарищ Савченко сказал, что мы можем обратиться к вам за помощью. У нас в кружке прорабатывают сейчас диалектический материализм. Может быть, у вас есть что-нибудь популярное. Все-таки трудно изучать эту философию.
— Ах, вот в чем дело, садитесь, — предложила Варя.
— У вас перевязана нога. Я слышал, вы пострадали на пожаре? — усаживаясь, спросил Быков.
— Уже почти прошло, — ответила Варя, снова надевая валенок. — У меня есть хороший конспект. Могу дать на некоторое время.
— Большое спасибо. Скажите, я прошлый раз слушал ваш доклад о международном положении. Откуда у вас такой материал?
— Как откуда? Из газет, из последних известий по радио.
— Но ведь Сталинград почти взят. Это ужасно. Я понимаю, для успокоения людей…
— То есть, что значит — для успокоения? Известия по радио — это официальные правительственные сообщения. Еще позавчера муж сам слушал на радиостанции: идут бои на улицах, за каждый дом, но город не сдают.
— Да, изумительный героизм! Ваш муж бывает на радиостанции? Наверно, радиолюбитель. Я вижу у вас и радиожурналы. Ваш муж дружит с радистом?
— Нет, так… увлекается радио.
— Я тоже очень люблю радио. Но здесь в горах иметь приемник запрещено… Товарищ Савченко надолго уехал?
Не сказал. На неделю, может быть.
Вы, наверно, скучаете в одиночестве?
— Некогда скучать.
Хотя, ведь верно! Вы же наша единственная общественница. Наш духовный пастырь! И Быков засмеялся мягким, негромким смехом.
Варя начинала чувствовать себя неловко. Пришел за конспектом, расселся, уставился своими черными глазищами и завел какие-то непонятные разговоры. Не найдясь, что ему ответить, и еще больше оттого смущаясь, Варя встала и прошла в конец комнаты. Быков поднялся.
До свидания, — протянул он руку.
Варя почувствовала сильное пожатие и хотела выдернуть зажатые пальцы, но он не отпустил Кровь бросилась ей в лицо. Колючие глаза Быкова без стеснения разглядывали ее.
Я вас очень уважаю, — сказал он. — Возьмите от меня в подарок зайца.
— Что вы… — растерянно пробормотала Варя. — Зачем это?
Отвязав зайца и положив его на стол, Быков пошел к дверям.
— Конспект я принесу завтра, в конце рабочего дня, вечером. Вы будете дома? — И, не дожидаясь ответа, ушел.
Варя опустилась на стул. «Какой тяжелый человек!» — подумала она. — Неприятный…»
Со злостью посмотрела на подарок. «Отдам Елене Николаевне в детский сад. Будет детям на обед…».
Выполнив очередное задание, отряд пограничников возвращался на заставу. Придерживая коней, всадники осторожно спускались по узкой и крутой тропе в ущелье.
В горах Памира наступала зима 1942 года. Накануне разыгралась метель и завалила снегом ущелья и проходы. Путь преграждали сугробы. Они висели над пропастью, прицепившись к гранитным уступам, как комья ваты на новогодней елке. Бойцам приходилось спешиваться, браться за малые саперные лопатки и расчищать себе дорогу.
Минуя опасные места, пограничники спустились в долину. Сразу стало очень холодно. Сюда не проникали лучи заходящего солнца. Высоко, в безоблачной синеве, ослепительно блестели белоснежные вершины. Дорога стала широкой, до заставы оставалось немного, кони сами перешли в рысь.
Вдруг конь старшины, ехавшего впереди отряда, шарахнулся в сторону, заплясал на месте и скосил испуганные глаза на огромный придорожный камень.
Там, в углублении между скалой и камнем, притаился мальчик. Лохмотья изодранной одежды едва прикрывали его худенькое тело. Темные настороженные глаза искрились, как у зверька.
— Вот так находка! — произнес удивленный старшина. — Ну-ка, Джумаев, посмотри, что это там за человек?
Ловко спрыгнув с седла, боец подошел к камню.
— Мальчишка, товарищ старшина! Посинел весь, замерзает…
— Забирай его с собой! Да заверни хорошенько в полушубок.
Но едва Джумаев подошел ближе, мальчик, испуганно вскрикнув, бросился бежать.
— Ух, ты, какой дикий! — Боец от неожиданности отпрянул в сторону.
Однако мальчик, пробежав несколько шагов, со стоном упал на дорогу.
Джумаев подошел и, ласково мешая с русскими таджикские и китайские слова, какие только знал, стал поднимать его.
— Видно, китайский мальчик, — сказал подошедший старшина.
— Так точно, товарищ старшина, китаец, — подтвердил Джумаев.
Он усадил мальчика к себе в седло, завернул полами полушубка и отряд продолжал свой путь.
Согретый полушубком, убаюканный цокотом копыт, мальчик заснул, прислонившись головой к груди бойца.
Было далеко за полдень, когда отряд подъезжал к погранзаставе.
Маленького китайчонка встретили удивленными возгласами.
— Это что за новобранец к нам прибыл?
— Где ты его взял, Джумаев?
Капитан Мороз подошел к группе бойцов, окруживших мальчика. Необычайная обстановка, вид военных, громкие их голоса так напугали мальчишку, что он прижался к стене, как застигнутый врасплох мышонок.
— Отставить разговоры! — полушутливо сказал капитан. — Накормить ребенка и уложить спать.
Мальчика повели в столовую, но накормить его оказалось не так просто. Один из бойцов присел перед ним на корточки с тарелкой каши.
— Ну-ка, отведай нашей, солдатской!
Мальчик заслонился ладонью, как от удара.
Поен протянул руку, желая погладить его по голове. Мальчик отпрянул. Глаза его сверкнули, как два уголька.
— Ишь какой! Еще нос откусит, — поднялся пограничник с тарелкой. — Не гожусь, видно, в няньки.
Как ни пробовали бойцы накормить мальчугана — ничего не получалось. Он упорно заслонял лицо ладонью.
В столовую вошел капитан Мороз.
Ну, что, накормили гостя?
Не ест, товарищ капитан!
— Гм… Что ж это ты, брат? — Капитан положил руку на голову мальчика. Тот сжался, но не отстранился.
— Вас он признает, товарищ капитан!
— Дайте ему чаю, — сказал Мороз, испытывая щемящую жалость при взгляде на измученное лицо ребенка.
Джумаев, лукаво поглядывая на мальчика, уселся напротив него и с аппетитом стал пить чан из расписанной узорами пиалы. Он громко откусывал сахар и с наслаждением жевал румяную лепешку. Бойцы поняли уловку Джумаева и с интересом наблюдали, что будет дальше.
Причмокнув, Джумаев взял кусок сахару и протянул его мальчику.
— Возьми. Ли, хороший, сладкий. Якши!
Черные, как смородинки, глаза ребенка с восхищением уставились на сахар. Вдруг он быстро протянул руку, схватил сахар и зажал его в кулаке.
Ешь, ешь, малец, — послышались растроганные голоса.
Мальчик, метнув недоверчивый взгляд вокруг. поднес сахар к губам, не решаясь попробовать, и, внезапно сунув в рот весь кусок, стал с таким хрустом грызть, что все испугались за целость его зубов.
Минут через пять он уже сидел на скамье против Джумаева, пил чай и с жадностью уплетал лепешку. Знакомство продолжалось.
— Тебя как зовут? — спрашивал Джумаев. — Я, моя, Керим, Керим! — тыкал он себя в грудь, — Твоя — Ким? Ши-Ен? Ли-Цян?
— Чен, — послышался тихий ответ.
— Чен, ишь ты! — заговорили бойцы.
— Откуда же ты, Чен? Оттуда? — показывали они в сторону востока. — Из Китая?
— Сньцзянь, — прошептал мальчик.
После обеда Чена помыли в бане, одели и привели к капитану. Самый маленький размер обмундирования, который с трудом разыскали на складе, всё же был очень велик для мальчика. В своем новом наряде Чен выглядел так комично, что капитан Мороз не мог сдержать улыбки. Он опустился на корточки перед мальчиком и заглянул ему в глаза. Взгляд Чена, доверчивый и умоляющий, остановился на лице начальника заставы. Морозу захотелось подарить что-нибудь мальчику, порадовать его. Но ничего не было подходящего. Подойдя к полке с книгами, капитан начал перебирать их, искать какую-нибудь книгу с картинками и неожиданно обнаружил тонкую детскую книжку — «Пионерский лагерь». Как она сюда попала, он сам не знал. Обрадованный удачей, Мороз дал книжку мальчику.
— Вот тебе, Чен, подарок от меня.
Мальчик протянул руку, глаза его засветились благодарностью, на лице появилась застенчивая улыбка. Книжка так ему понравилась, что он целыми часами простаивал где-нибудь возле окна, положив книжку на подоконник и рассматривая картинки.
Скоро к мальчику все привыкли. Особенно крепкая дружба завязалась между ним и начальником заставы. В свободные минуты капитан учил Чена русскому языку, объяснял значение картинок. Через две недели Чен уже знал много русских слов. Он произносил слова певуче, с китайским акцентом, смешно их коверкая.
Как-то перед обедом пограничники вышли на учебные занятия по стрельбе. У глухой стены была установлена деревянная мишень. Стреляли на расстоянии двадцати шагов из нагана. Чен стоял в стороне и с интересом следил за результатами стрельбы.
Подошла очередь стрелять Джумаеву. Пока тот целился, на глазах у всех в воздухе мелькнул какой-то блестящий предмет и со свистом вонзился в самую середину мишени, в черную точку. Раздосадованный Джумаев бросился к мишени. В центре круга торчал нож с простой деревянной ручкой. Эта шутка была неслыханным нарушением воинского распорядка.
— Кто это сделал? — строго спросил старшина.
Бойцы, не чувствуя за собой вины, недоумевающе переглядывались. Старшина повторил вопрос.
— Нет виноватых? Хорошо. Всем двенадцати человекам — наряд вне очереди: чистить конюшню.
На лицах бойцов отразилась обида.
И только старшина хотел подать команду: «Кругом марш», как к нему подбежал Чен и со слезами на глазах, запинаясь, проговорил:
— Товарищ старшина. Моя нож кидай.
— Так это ты бросил? — удивился старшина.
Бойцы окружили Чена.
— Ай, ловкач!
— Здорово! В самую точку попал!
— А ну, давай еще разок!
Старшина сердито посмотрел на Чена, хотел прикрикнуть на бойцов, потом брови у него разошлись и он задорно подмигнул оробевшему мальчику.
— Попадешь еще раз в цель?
— Попадешь, попадешь! — так и загорелся Чен.
Он стал бросать нож. И каждый раз без промаха попадал в центр мишени.
Бойцы рассказали начальнику заставы о ловкости Чена.
— Где же ты научился? — спросил капитан, усаживая Чена рядом с собой.
Мальчик низко опустил голову, плечи его дрогнули и, вместо ответа, расплакавшись, он уткнулся лицом в колени капитана.
В один из морозных дней наступившей уже зимы на заставе появился Цой. Застигнутый в горах метелью, он несколько дней с трудом пробирался среди глубоких снегов, таща на плечах убитого им архара. Начинали сказываться годы. Решив переждать метель на за-ставе, старик отдал барана на красноармейскую кухню.
Цой сидел с капитаном Морозом за неизменным чаепитием, когда на пороге кабинета появился Чен с книжкой в руках. Старый охотник порывисто вскочил.
— Чем! Ты…
От неожиданности мальчик отступил назад, потом глаза его расширились, губы задрожали и он бросился навстречу старику.
— Дедушка Цой!..
Капитан, взволнованный, молча наблюдал за встречей. А мальчик, стоя перед Цоем, о чем-то быстро-быстро заговорил на родном китайском языке. По мере того, как рассказывал мальчик, лицо старика мрачнело, голова опускалась всё ниже на грудь, и когда Чен, вдруг всхлипнув, расплакался, Цой обнял его и, прижимая к себе, проговорил по-русски:
Плакать не надо, Чен! Твоя хорошо делал. Ночь кончается рассветом, горе-радостью…
…Когда Цой бывал еще в Кашгаре, он останавливался в доме своего приятеля, старого башмачника Ван Мина. Там он встречал его племянника Чена, забегавшего частенько подкормиться. Семья Чена ютилась в крохотной хижине у речки. Отец его работал на кожеконном заводе. Завод вдруг стал и отец остался без работы. Мальчика отдали на обучение балаганному фокуснику и жонглеру. Чен учился у него опасному искусству — метать ножи. Старый пройдоха фокусник водил мальчика по людным улицам Кашгара. Все собранные деньги балаганщик брал себе, — Чену доставались две-три мелкие монеты, которые он, зажав в кулаке, приносил отцу.
В одно морозное утро в поселок нагрянули солдаты. Они выгнали жителей из хижин, окружили место, где стоял поселок, колючей проволокой и стали ломать ветхие хижины.
На месте поселка образовалось огромное голое поле — аэродром.
Люди решили просить защиты у городских властей. Пошел с ними в город и отец
Чена. Их встретили солдаты и полиция. Мальчик видел, как повесили его отца и жестоко избили мать. В ту же ночь она умерла. Рано утром дядюшка Ван Мин вдвоем с соседом похоронили ее.
Чен часто слушал рассказы дяди Ван Мина, приютившего его, о советской стране. Для мальчика это была сказочная страна. В ней- ни богатых, ни бедных, а особенно хорошо живут там дети. Так говорил дядя Ван Мин. И Чен решил уйти в эту страну…
Капитан задумчиво смотрел на маленького китайчонка.
Цой потянулся к пиале, отхлебнул глоток остывшего чая. Потом сказал несколько слов по-китайски и ласково погладил мальчика по голове.
— Моя уходить надо, капитана, — сказал он, поднимаясь.
— Куда же ты пойдешь, Цой, в такую темень? Переночуешь у нас и мальчику будет приятно побыть с тобой…
Капитан позвал ординарца.
— Лукаш! Отведи Цоя и мальчика в столовую. Скажи, чтобы их хорошо накормили.
Когда они ушли, капитан задумался. Какая же должна быть воля у ребенка, чтобы пережить такое горе и преодолеть трудный и тяжелый путь через горы? «Ночь кончается рассветом, горе — радостью», — сказал Цой. Мальчик заслужил эту радость. Надо как-то устроить его. Для начала, может быть, отвезти в Сарыташ, в детский сад?
Рано утром, ни с кем не попрощавшись, Цой ушел к себе к кишлак.
— Что-то наш старик сильно расстроенный ушел, — доложил Лукаш начальнику заставы. — Такой хмурый стал прямо-весь черный!
— Не натворил бы чего, — озабоченно сказал тот. — Мальчик сильно растревожил его. Надо было бы не отпускать его так скоро с заставы.
Капитан стоял у окна и смотрел во двор Пограничники чистили лошадей. Трое бойцов переносили в конюшню вязанки сена. Чен старался помогать им. Он то и дело подтягивал длинные рукава гимнастерки или подвязывал громоздкие солдатские ботинки-
— Надо одеть мальчика, как следует. Куда это годится! — сказал капитан Лукашу.
Чен увидел в окне начальника заставы и глаза его заискрились радостью.
— Любит вас мальчонка, товарищ капитан, — сказал Лукаш.
— Ты думаешь? — спросил Мороз, довольно улыбаясь.
И какое-то новое чувство, радующее своей теплотой и горячей нежностью, шевельнулось у него к этому чужому черноглазому мальчику.
Комфортабельный пассажирский самолет на большой высоте шел курсом на запад. Под ним простирались горы Куэнь-луня. Самолет сильно качало, он то и дело проваливался в воздушные ямы.
Бланк, с побледневшим от беспрерывной качки лицом, плотнее прижимался к креслу и, чертыхаясь, поглядывал вниз за окно. Под крыльями самолета, где-то далеко внизу, сквозь обрывки клубящихся облаков, вырисовывались цепи гор. Они казались отсюда бесконечным полем, по которому только что прошелся гигантский плуг, оставив после себя глыбы вспаханной земли.
По этой трассе Бланк летал уже дважды и каждый раз путь над горами тянулся для него томительно долго, его укачивало, и он грыз спасительные лимоны.
Первый раз, незадолго до второй мировой войны, Бланк летел в провинцию Китая — Синьцзянь, главным образом, из-за коммерческой операции, сулившей ему большие барыши. Во время остановки в Шанхае он побывал на банкете в узком кругу высокопоставленных лиц. При участии военного представителя иностранной державы, занимавшего тогда в Китае ответственный пост, состоялась встреча с главой одного из «четырех семейств», крупнейшим китайским монополистом, благодаря которому он, Бланк, получил разрешение на закупку шерсти и вольфрама. Перед отъездом в Синьцзянь он нанес неофициальный визит влиятельному военному представителю и, заручившись письмом и кое-какими инструкциями, отбыл по месту назначения, в город Кашгар.
Первая поездка принесла удовлетворительные результаты. Были организованы изыскательские отряды вдоль границы Памира, куда не раз пришлось выезжать ему самому в компании с господином Таунсеном, консулом другой иностранной державы, не совсем приветливым человеком. Как ни недолюбливал его Бланк, но Таунсен был большим знатоком по восточным и, особенно, по русским делам, поэтому с ним приходилось считаться.
Откровенно говоря, Бланк нисколько не протестовал против таких поездок, где приятное сочеталось с полезным, хотя лететь над горами Куэнь-луня и не доставляло особого удовольствия и больших удобств. Однако эта провинция тянула к себе, как магнит, еще вот почему.
Немецкие армии вторгались всё дальше вглубь Советского Союза. Они заняли огромные территории и сейчас судьба страны решалась у стен Сталинграда. Очень похоже, что советским войскам не устоять, а тогда… Памир, а за ним вся Южно-Азиатская часть Советского Союза, эта богатейшая область страны, этот особенно лакомый кусок, может быть отторгнута!..
Бланка, как человека делового, очень привлекали такие перспективы. Памир — золотое дно. Времени терять нельзя. Не сегодня — завтра война может совсем плохо обернуться для русских…
К полудню Бланк прибыл в Кашгар.
На одной из центральных улиц этого города, за высокой каменной оградой расположился богатый особняк — резиденция Таунсена.
Чьи интересы представлялись им в этой части китайской провинции, в чем заключаются его дипломатические функции, пожалуй, сам верховный правитель Синьцзяна, генерал Ляо-Цай точно определить не мог. Хорошо было известно только одно: Таунсен связан особыми взаимоотношениями с гоминдановским правительством и пользуется полной свободой действий.
Генералу Ляо-Цаю не раз приходилось бывать в особняке Таунсена. Он любил здесь послушать хорошую музыку. В комнате, обставленной низкой мягкой мебелью в восточном вкусе, с персидскими коврами и диванами, стоял в углу мощный радиоприемник.
Частенько, проходя мимо особняка иностранного представителя, рабочие поглядывали на генеральскую машину и, кивая головой в сторону окон, откуда доносились приглушенные звуки модного фокстрота, шопотом говорили между собой: «Старая собака! Музыку слушает… Продает он нас оптом и в розницу…»-
В эту снежную зиму у генерала Ляо-Цая было много забот и неприятностей. Не давали покоя партизаны.
Сегодня впервые выдался тихий день и генерал в приподнятом настроении собирался в гости. Преклонный возраст сказался на его и без того щуплой, невзрачной фигуре. Проходя мимо высокого трюмо, генерал бодрился, выпрямлял сухую, сутулую спину, мельком бросая взгляды на свое отражение. Лицо его. изрезанное морщинами, без единого признака растительности, выражало удовлетворение.
Сквозь большие роговые очки поблескивали узенькие, бесцветные глаза.
Ляо-Цай собирался нанести визит иностранному консулу, к которому прибыл на самолете важный гость. Генерал уже был знаком с ним. В прошлом году он продал Бланку большую партию шерсти. Сейчас наклевывалось не менее удачное дельце.
Генерал остановился возле окна и посмотрел во двор. К парадному крыльцу подошла легковая машина. Ляо-Цай подсел к письменному столу и снял телефонную трубку.
…В глубоком обитом красным сафьяном кресле, у большого письменного стола сидел тучный Бланк с сигарой во рту. На его гладко выбритом лице отражалось самодовольство. Откинув слегка назад, на спинку кресла, голову, он пускал колечки дыма, искоса поглядывая на хозяина.
Чопорный, сухой, как осенний лист, Таунсен сидел с бесстрастным лицом, плотно сжав губы. Уже более получаса они перебрасывались репликами, которые служили скорее упражнениями для ума, чем деловым разговором. Вошедший слуга-китаец, мягко ступая по ковру, молча поставил перед ними на подносе бутылку виски, коньяк и содовую воду. Ловко обтерев салфеткой рюмки, он так же молча и неслышно удалился.
Бланк налил себе рюмку виски и одним глотком ее выпил.
— Я надеюсь, уважаемый Таунсен, вы поможете мне организовать небольшую экспедицию в горы?
— Да, конечно. Местное управление полиции обещало мне подыскать надежного проводника… К часу дня должны сообщить.
— Отлично… А как наши изыскательные отряды? Какие успехи?
— В том смысле, в каком имеете в виду вы, Бланк, — плохо.
— Не хватило средств?
— Не то… Почти во всех случаях — провалы.
Бланк, хмуро пододвигая пустую рюмку, иронически спросил:
— За что же мы тогда платим деньги?
Таунсен налил себе рюмку коньяка и, не спеша, выцедил ее сквозь зубы.
— А это, я полагаю, надо спросить у советских пограничников, — пожевав губами, произнес он.
— Милая шутка! — совсем невесело рассмеялся Бланк. — Просто были подобраны неучи, профаны… Надо организовать новую группу. Я попрошу вас помочь мне вызвать этого, как его, с бородой, Зарецкого и отобрать из числа опытных русских белоэмигрантов, знающих Памир, человек пять…
— Зарецкого уже нет. Он удачно сумел уйти во время операции, но был задержан, когда пробирался обратно… С ледником Федченко ничего не получилось.
— Как! Такой опытный офицер! Надеюсь, вы сами понимаете, как нам необходимо знать, ради наших общих интересов, результаты их исследований…
— Представляю.
— Надо набрать новых людей, лучше заплатить- Я не думаю, чтобы граница сейчас хорошо охранялась. Советам сегодня очень нужны люди в другом месте, на фронте…
— Попробуем, — прищурившись, ответил Таунсен. — Людей мы подобрали. Нужны опытные проводники.
Позвонил телефон.
— «Рахиму» передайте, что я недоволен им. Велико дело — отправить на тот свет какую-нибудь сотню овец и сжечь стог сена.
— Я с вами не согласен, Бланк. Вы забываете о панике! Нам важно посеять среди тамошних жителей панику…
— Наивный вы человек, Таунсен. Чтобы создать панику, надо провести целую серию больших и малых диверсий… Кажется, именно такое указание и было дано «Рахиму»?
Позвонил телефон.
— Да, — ответил Таунсен, прикладывая трубку к уху, — добрый день, генерал. Гость у меня Приезжайте.
Он повесил трубку.
— Через час пожалует генерал Ляо-Цай. Он питает к вам особое расположение, Бланк.
Генерал! — фыркнул тот. — Бросаем деньги на ветер! Сколько получают вооружения! До сих пор эти генералы вместе со своим Чан Кай-ши ничего не сумели сделать для мало-мальски организованного наступления на коммунистические районы.
Неслышно распахнулась портьера в дверях и слуга доложил:
— Пришел начальник полиции Ли Ван с проводником.
— Очень хорошо. Зови их сюда.
Минуты через две в кабинет вошел начальник полиции Ли Ван. На его скуластом, изрытом оспой лице застыла улыбка. Подобострастно склонившись, он часто кивал головой и растягивал слова:
— Добрый день, здравствуйте, господа! Нашел опытного человека. Знает горы, как моя теща свою печку! Кланяйся господам, Цой! Кланяйся! Проводник Цой, господа, рекомендую, старый охотник и вполне…
Прошло уже больше трех месяцев с тех пор, как семья Дорошенко поселилась па участке. Ирине Васильевне казалось, что она живет уже очень давно в этом маленьком поселке, затерявшемся в горах. Война отодвинулась куда-то далеко, далеко и, казалось началась она тоже очень давно, — так давно, что позабылась уже прежняя жизнь. Порою Ирина с недоумением вспоминала, что она иногда бывала чем-то недовольна в той, прежней жизни.
Так, она месяца два переживала из-за того, что ей дали «трудный класс» и считала, что завуч сделал это нарочно, потому что он ее недолюбливал. Где теперь ее «трудный класс», ее славные ребята? Ей не нравилась тогда их квартира, большая, светлая, но казавшаяся" ей неуютной. Какими незначительными выглядели теперь все эти маленькие житейские огорчения!
Теперь они всей семьей жили в небольшой комнате с крохотной кухонькой, в которой полная Аксинья Ивановна еле могла повернуться. Ирина спала со свекровью на одной койке; было очень тесно и неудобно. Она часто оставалась ночевать в детском саду. В комнате еще не поставили печь, было холодно, но теперь Ирина о всех этих неудобствах не думала. Наоборот, ей казалось, что они устроились неплохо, живут спокойно, не голодны, все здоровы, — чего же еще надо? И если на лице у Ирины частенько появлялось выражение грусти, то не ее нынешнее положение было тому причиной.
Она всё еще не могла свыкнуться с мыслью, что муж погиб. Скрывала свои переживания от свекрови и особенно от сына. Сережа был впечатлительный мальчик и очень любил отца. Известие о его смерти пережил крайне болезненно. Он убежал из дому и долго его не могли разыскать. Потом Сережа больше месяца пролежал в постели.
Ирина старалась поменьше напоминать ему об отце. И так живется нелегко. Незачем лишний раз травмировать сердце мальчика.
Но сын рос. наблюдательным и всё замечал.
Мама! Что с тобой? Отчего ты такая?
— Какая?
— Ну, такая, грустная…
— Ничего, Сереженька! Садись поешь и займись уроками, — как можно веселее отвечала она.
Сережа подружился с Черновым.
Любя детей и тоскуя по дочери, Владимир
Константинович привязался к мальчику. Сережа часто попадался ему во дворе. Они разговаривали, как взрослые,
— Ну, что ж, давай, заходи, — приглашал Владимир Константинович мальчика, когда тот, бывало, провожал его до самого дома.
Сережа, немного помедлив из вежливости, заходил. Они играли в шахматы. Тетя Саша, уборщица конторы, принявшая на себя заботу о домашнем хозяйстве Чернова, подсовывала мальчику что-нибудь вкусное.
Не дождавшись сына, Ирина заглядывала к Чернову. Иногда присаживалась и следила за игрой. Если сын выигрывал, она, не скрывая удовольствия, говорила:
— Вы невнимательно наблюдали за его конем.
Таких вечеров было немного. Они доставляли Чернову неизъяснимое удовольствие. Неожиданно для себя, он однажды понял, что ждет прихода Ирины с волнением.
Тетя Саша заключила:
Очень милая женщина.
Она приглашала всех к ужину. Владимир Константинович шутил с Сережей, смеялся; Ирина говорила мало, останавливала расшумевшегося мальчика.
Научившись ходить на лыжах, Сережа очень часто уходил далеко от Сарыташа, взбирался на горные склоны и скользил оттуда в долину. Было что-то упоительное в этом стремительном скольжении по ослепительной глади снега.
Даже трудный подъем «ёлочкой» наверх, чтобы снова повторить всё сначала, тоже доставлял немало удовольствия мальчику.
Но однажды Сережа попал в метель и заблудился! Его после долгих поисков разыскали в соседнем горном ущелье на рассвете. Чернов, лично принимавший участие в поисках, вместе с Мухтаром принес мальчика к себе домой.
Его встретила Ирина, еще более похудевшая за этот день, с опухшими от слез глазами.
— Он жив, он жив, мой мальчик… — шептала она. — Как я вам благодарна, Владимир Константинович…
Чернов вызвал врача и, пошатываясь от усталости, пошел в контору. Там ждали срочные дела.
Савченко встретил его сообщением, что пять человек в том числе Исмаил, призываются в армию.
— Придется готовить машину пораньше утром, чтобы отвезти призывников. Снова начался снегопад, как бы не застрять!
— Люди предупреждены? — спросил Чернов.
— Да. Эх, Исмаила жалко отпускать… — проговорил Савченко.
— Поубавится у нас людей. Трудновато будет. — Владимир Константинович вскрыл письмо из Управления. — Так, Василий Иванович… Еще новость. Письмо от начальника Управления. Предлагают нам принять все меры, чтобы в ближайшие две недели наша дорога была в проезжем состоянии. Предполагается пропустить без задержки большую автоколонну с грузом в Хорог…
— Автоколонну в Хорог?! — удивился Савченко.
— Да, в Хорог.
Савченко озабоченно присвистнул.
Чернов пошарил по столу нашел коробку, вытащил папиросу и принялся обминать ее пальцами.
— Колонна по правительственному заданию. Туговато нам, придется Василий Иванович. В такую суровую зиму… беспрерывные снегопады, метели! И потом… от Аличура дорога совершенно закрылась.
— Не представляю, товарищ начальник, как колонна сможет пройти? Для этого потребуется, я и не знаю, сколько людей! Не говорю уже о технических средствах!
— Трудное дело, бесспорно. Но в Управлении об этом знают. Им хорошо известно состояние дороги. Значит, задание настолько важное, что возражать не приходится. Колонну нужно пропустить.
Пропустить, но как? Когда?
Это другой вопрос. А пока что нам надо пересмотреть, как расставлены силы… Где сейчас мастер Аничкин? — спросил Чернов, закурив наконец.
На Алае. С бригадой. Там настоящее светопреставление! Аничкин звонил, что снегу намело в долине — местами телефонных столбов не видно! Слышимость отвратительная, еле разобрал!
— Надо вызвать его и сообща хорошенько посоветоваться…
В дверь постучали. Вошел Абибулаев.
— Ну, как? Малый снегоочиститель готов? — спросил Чернов.
— Шов заклепали. Можно погонять. Станок с Исмаилом закончили. Пробовали точить, работает… как часы. Исмаил, ай, радуется станком! Насилу из мастерской вытащили…
— Да, Абибулаев… Не придется ему работать больше на станке!
— Как так? Почему не придется?
— В армию уходит Исмаил, призывают…
— Ай-ай! Жалко парня! Золотой парень…
Чернов поднялся и заходил по кабинету. Ему и самому жаль было расставаться с Исмаилом.
Армии тоже хорошие люди нужны, Абибуласв, — садясь снова за стол, ответил Чернов. — Пожалуй, даже больше, чем нам.
— Это правда, нужны… — мял шапку в руках Абибулаев. — Эх, проклятые фашисты!..
Он никак не мог примириться с мыслью, что придется расстаться с приятелем.
Чернов снова закурил.
— Тяжелый выпал день, — сказал он. — Теперь у Фатимы будет целое море слез. Вы когда думаете направить ее в долину?
— Завтра с утра. Сегодня уже поздно. Снегоочиститель задержал.
— Да… Не хотелось бы расставаться с Исмаилом. Хороший он работник, напористый, дельный! — задумчиво продолжал Чернов.
— Растущий парень.
Чернов надел шапку.
— Я пошел домой — Сережа ведь у меня лежит. У них холодно да и тесновато. Надо выбрать время и поставить им печь… Если приедет капитан Мороз, вызовете меня.
Впервые Цой не сдержал слова которые дал капитану Морозу. Цой перешел границу. Уходя в Китай, он понимал, что поступает нехорошо, что это грозит ему большими неприятностями, может быть, даже судом, но изменить решение у старика не хватило сил.
Услышав от Чена рассказ о кровавом злодеянии в Кашгаре, Цой почувствовал, что, переполнен гневом. Он хотел действовать! Невыносимая тоска по родным местам измучила старика.
В морозную февральскую ночь сидел он под низким деревянным навесом на опустевшем дворе кожевенного завода. С ним было еще несколько мужчин. Говорили вполголоса.
— Так-так — вздохнул один из них- Хорошую сказку ты нам рассказываешь, Цой! Хотел бы я хоть одним глазом взглянуть, как горит электричество в кишлаках! Так, говоришь, и Хороге для народа дома большие поставили? И в них простые люди живут?
— Такие как мы с тобой.
— А мы последней чашки риса лишились. Дома па слом пошли. Аэродром для иностранцев строить понадобилось, — объяснил другой собеседник. — Счастливый ты человек, Цой. Дом нашел, друзей нашел, голодать не будешь!..
— Одно осталось — идти в партизаны. Семьи жалко, детишек… Что делать будут? С голоду погибнут…
— Денег немного я дам, остались припасенные… Зачем мне — я один.
— Спасибо, Цой. Да хранит тебя добрый дух от всяких несчастий и на много лет жизни! Помогаешь ты нам…
Когда идти собираетесь?
— Через два дня на рассвете. Нас поведет человек Ши Чена.
— Ши Чена?
— Да. Он пополняет запасы питания для отряда. Пойдет далеко в горы…
Ши Чен! Озорник-мальчишка, родной брат невесты Цоя, погибшей во время наводнения. Как давно это было! Ши Чен-командир партизанского отряда! Он здесь где-то близко. Как Цою хотелось бы поговорить с ним, повидаться. Ши Чен, наверно, видел Мао Цзе-дуна!..
От нахлынувших мыслей Цой не слышал, что ему говорили его друзья под навесом. Он сидел на корточках рядом с ними, склонив голову на грудь, унесясь в далекое, далекое прошлое.
— Ну, Цой! — вдруг услышал он, как сквозь сон. — Через два дня встретимся. Попрощаемся здесь. Отсюда безопаснее идти в горы… Ты где ночуешь?
— Пойду к старику Ван Мину. Если к сроку не буду — передайте привет Ши Чену. Скажите, Цой тоже не даром живет на этом свете! Прощайте, друзья! Деньги твоей жене, Чжу, передам…
Легкой походкой шел Цой по теневой стороне улицы, часто сворачивал в переулки. Новости, какие он узнал сегодня, сильно взволновали его. Картины далекой юности, вызванные упоминанием имени Ши Чена, рассказы его друзей крестьян, бедственное положение их семей, — всё это, как никогда, поразило Цоя. Живя на советской стороне, он уже привык быть свободным человеком.
Охваченный тревожными мыслями, Цой пробирался к центральной части города, где в небольшом домике жил его приятель, башмачник Ван Мин. Цой решил у него заночевать.
Полумесяц уже цеплялся рогом за выступы высоких гор, покидая потемневшее ночное небо Далекие звезды загорались еще ярче-
Неожиданно из-за угла, навстречу старику, вышла группа полицейских.
Стой! резко скомандовал один из них. Кто такой? Куда идешь?
Темноту ночи прорезал узкий пучок света карманного фонарика и застыл ярким пятном на лице Цоя.
— Ба! Да ведь это же старый наш знакомый Цой. Откуда ты взялся, старый хрыч? А мы шли и горевали, кто бы нас угостил стаканчиком рисовой. Где ты пропадал, старина?
— Далеко был. В Маньчжурии…
Цой мрачно смотрел па полицейских. Это были действительно его «знакомые». Лет пять назад, когда Цой еще жил в Кашгаре, они не давали ему прохода. Стоило старику вернуться с охоты, как эта свора начинала ходить за ним по пятам, выпрашивая угощение на заработанные им деньги. Потому-то они так и обрадовались, увидев Цоя.
А тут еще — приказ начальника полиции подыскать хорошего проводника.
— А-я-яй, как во время ты пришел, старина. Мы поведем тебя к самому Ли Вану, но сначала ты поднеси нам по стаканчику рисовой… А-я-яй!..
И подхватив старика под руки, полицейские весело потащили его за собой.
..Склонив слегка голову, Цой с достоинством поздоровался. Глазами, привыкшими оценивать человека с первого взгляда, Цой молча рассматривал этих двух, так непохожих друг на друга, иностранцев.
Таким же оценивающим взглядом смотрел на него Бланк.
— Хорошо! — удовлетворенно произнес он наконец. Я человек дела. Сколько возьмешь, чтобы провести людей через горы?
«Ага, вот зачем меня притащили сюда», — подумал Цой.
— Ну, чего же ты молчишь? — недовольно поторопил его Бланк.
Цой сделал вид, что взвешивает. «Отказаться? Пристрелят, только и разговора. Хорошо, я поведу их, я поведу…»
— Пять тысяч долларов, — спокойно сказал он.
— Ты с ума сошел, старик! — даже привстал с кресла Бланк.
— Нет, господин! Пять тысяч долларов, наличными.
— Две тысячи китайскими-и хватит с тебя на неделю пьянствовать! А потом ты не забывай, что мы можем просто заставить тебя вести людей!..
Цой чуть-чуть усмехнулся.
— Важный господин наверно плохо знает Цоя. Кто же будет вести меня силой в горы?
— Оставьте, Бланк, — вмешался Таунсен. — Мне говорили об этом старике. Лучше его никто не знает гор… Завтра явишься сюда утром. Будь готов в путь, — обратился он к Цою.
Цой поклонился и вышел. Сопровождавший его начальник полиции, который только что помыкал стариком, как хотел, теперь вел себя с ним чрезвычайно предупредительно.
За окнами послышалась сирена легковой машины. В комнату вошел слуга.
— Генерал Ляо-Цай!
Проси.
С еле заметной улыбкой Таунсен посмотрел на своего гостя.
— Вот и «верховный владыка» Синьцзяна прибыл. Вам предстоит удовольствие договориться с ним. Когда подойдет момент коммерческой сделки, я выйду, чтобы не смущать вас.
— Вы чрезвычайно любезны, Таунсен.
На другой день в кабинете Таунсена, кроме него самого и Бланка, сидел лысый человек с отечным лицом, в полувоенной форме, которого хозяин называл князем Мещеряковым.
Все трое стояли у стены, на которой висела большая карта юго-западного Китая и граничащих с ним Непала, Индии и советского Памира.
Мещеряков говорил:
Группа должна разделиться, как только она пройдет опасные места. При необходимости старика-проводника можно будет убрать… Вот эти наши люди, — он достал из бокового кармана список и зачитал фамилии, — должны снова попытаться пробраться к перевалу Кашал-аяк, на высокогорную станцию. Другая группа… Я не знаю, осведомлен ли об этом господин Бланк? — Лысый взглянул на Таунсена. Тот кивнул головой. — Другая группа будет ориентироваться на Мургаб и повторит попытку Васильева… «Рахиму» дано задание организовать операцию «три». Он передает, что там должна пройти большая автоколонна. «Рахиму» не трудно будет выполнить задание, он сам из тех мест, на ферме его приятель…
Мещерякова прервал телефонный звонок. Звонил генерал Ляо-Цай- Таунсен недовольно, коротко ответил и положил трубку.
— Надоел! Хочет приехать с каким-то сообщением … Продолжайте, князь!
— Я уже закончил.
Таунсен позвонил и велел слуге привести проводника. Когда Цой вошел, Мещеряков некоторое время молча разглядывая его, потом подошел вплотную.
Вот что, старик. Я хочу тебя предупредить. Ты отвечаешь своей жизнью за людей. Перейти должны все, понятно? Случись что-нибудь и… — выразительным жестом он махнул перед лицом Цоя.
Цой стоял спокойно, лицо у него было усталое и бесстрастное. Редкие, выцветшие ресницы слабо шевельнулись в ответ на угрозу…
К вечеру того же дня грузовая машина шла по дороге в горы. Люди, сидевшие в машине, выглядели простыми рабочими, дорожниками. Горные палки, кирки, лопаты, рюкзаки за плечами, кое у кого охотничьи ружья.
Сидя у борта машины, Цой смотрел из-под нависших густых бровей в сторону далеких, синеющих гор, где скрывался в легкой дымке Кашгар, его родная земля. С каждым поворотом всё больше удалялся дорогой его сердцу город.
Вчера Цой повидал партизанского посланца и передал ему на нужды отряда полученные от Бланка деньги. Партизан был изумлен.
— Молчи, — сказал ему Цой. — Я знаю, что делаю.
Всё ближе надвигались горы, его родная стихия, где Цой знал каждый камень, каждую тропку, каждую пещеру, десятки лет служившие ему и домом, и укрытием. Приближалась страна, где он нашел друзей, свою вторую родину, страна, где он впервые почувствовал себя настоящим человеком, равным со всеми.
Может быть, это будет последний путь в его долгой жизни?.. Надо было все-таки пойти с друзьями в горы и повидаться с командиром отряда Ши Ченом. Интересно, какой он стал? Узнали бы они друг друга?
Цой очнулся, когда машина вдруг затормозила и остановилась на небольшом перевале. Это были уже горы. Ни города, ни долины отсюда не было видно. Вокруг лежал лишь снег, да висело над головой низкое, серое небо. Стояла такая тишина, что звенело в ушах.
Люди прыгали с машины. Цой слез вслед за ними. Отойдя чуть в сторону, он терпеливо наблюдал, как они готовились к походу.
Скорее бы идти, лишь бы не стоять здесь в томительном ожидании.
…Несколько часов подряд группа людей шла гуськом за проводником. Нужно было обладать хорошим опытом и сноровкой, чтобы совершить такой путь, какой остался уже далеко позади. Но, по видимому, люди были натренированы и им уже не раз приходилось бывать в таких походах. Только один раз в течение дня сделали короткий привал.
К ночи мороз стал крепчать. Кто-то захотел было разжечь костер погреться, но Цой запретил.
— Нельзя, — коротко отрезал он.
К утру группа находилась вблизи границы. Шли еще осторожнее, маскируясь, стараясь лишним шорохом не выдать себя. Цой волновался. Он чувствовал, что на этот раз ему дышится в горах тяжело, не так, как всегда. Провести незаметно людей… О, кто же это сможет сделать лучше, чем он! Цой знает, хорошо знает, куда надо идти, чтобы попасть… в руки советским пограничникам…
Уже настолько рассвело что было хорошо видно небольшую, окруженную кольцом высоких гор котловину, куда осторожно стали спускаться по указанию Цоя люди. Это уже была советская земля.
Стоя чуть в стороне от тропы, Цой руководил спуском, время от времени осматривая окрестность. Едва последний из путников спустился по узкой крутой тропе в долину, как неожиданно со всех сторон раздались выстрелы. Люди в первую минуту растерянно заметались на открытом месте, позабыв о проводнике.
Цой, на этот раз замыкавший группу, спускался последним. При первом же выстреле он стал карабкаться обратно, вверх, цепляясь за обледенелые камни руками. Боковыми, одному ому известными тропами он взобрался на выступ скалы и глянул вниз. Нет! Отсюда никому не уйти. Ни одному человеку! Цой привел чужих людей, врагов прямо в руки советских пограничников.
Старый охотник смотрел вниз и на его черном от загара, заросшем лице отразилось суровое удовлетворение. О, нет! Он не даром живет на атом свете! Капитан Мороз может теперь наказывать его, как хочет, зато Цой сделал свое дело.
Старик понимал, что помог избавиться от шайки грязных диверсантов, но он и не догадывался, какой удар он нанес замыслам господ Таунсен а и Бланка.
Цой хотел уже было спускаться вниз, как вдруг услышал хриплый приглушенный окрик:
— А-а, старая собака! Вот где я тебя нашел!..
Не успел Цой оглянуться — грянул выстрел, второй, и что-то обожгло старику спину.
У Цоя потемнело в глазах. Он сделал усилие, чтобы не упасть. В нескольких шагах стоял начальник отряда с искаженным от злобы лицом, с пистолетом в руках.
Цой чувствовал, что быстро слабеет. Неужели это конец? Как глупо… в последнюю минуту он позабыл об осторожности.
Собрав всю свою волю, с быстротой, какую позволили ему слабеющие силы, старик выхватил из-за пазухи нож и, целясь врагу прямо в шею, метнул его. Дикий крик ударился о скалы…
Шатаясь, истекая кровью, Цой подошел к упавшему диверсанту, вырвал у него из рук пистолет, шагнул к краю выступа и, расстреляв в воздух все оставшиеся патроны, в надежде, что его услышат пограничники, упал без сознания…
Машина, разрезая светом фар темноту, пересекала Алайскую долину. Она осторожно пробиралась по узкому снежному коридору, который образовался после расчистки дороги.
Капитан Мороз сидел в кабине, придерживая Чена у себя между коленями. Машина часто буксовала. Приходилось делать остановки, пограничники брались за лопаты, расчищали снег. Вдали светились огоньки Сарыташа, всё приближаясь и радуя перемерзших людей предстоящим теплом.
Склонившись к мальчику, Мороз спрашивал: «Тебе не холодно, Чен?». И плотнее кутал его шубой.
Сделав короткий поворот, машина легко пошла под гору по хорошо расчищенному широкому шоссе. Они въезжали на территорию участка Сарыташ.
У ворот детского сада машина остановилась. Капитан взял мальчика за руку и повел. Он слегка волновался. За два месяца очень привязался к Чену. Хорошо ли ему здесь будет? Кажется, заведующая славная.
На пороге их встретила Елена Николаевна.
— Заходите же, скоренько, не напускайте нам холода… — проговорила она, закрывая за гостями дверь на крючок.
— Ну, покажись, какой ты? — обхватила Елена Николаевна Чена за плечи, заглядывая ему в лицо. — Ух, какой черноглазый! Вы перемерзли, наверное, пойдемте ко мне. Сейчас я вас напою горячим чаем, согреетесь, — хлопотала она, стараясь скрыть свою радость.
Они вошли в соседнюю, теплую, хорошо натопленною комнату- Пахло молоком.
— Ой, молоко сбежит! — кинулась она к печке.
Открыв дверцу маленькой духовки, Елена Николаевна вытащила оттуда кастрюлю.
— Видите, как у меня удобно: и греет, и варит. Это всё Прокопыч. Есть у нас такой каменщик… Что же вы не раздеваетесь, Дмитрий Михайлович? — спросила она всё еще стоявшего в нерешительности капитана и, подойдя к мальчику, стала помогать ему расстегивать ватную куртку.
— Теперь полезай на диван, поближе к печке. и грейся. Вот так!
Капитан снял полушубок, ушанку и, сложив одежду на стул, остановился посреди комнаты. Он смотрел, как Елена Николаевна хлопотала возле Чена.
— Я, кажется, и не поздоровался с вами, — сказал капитан, улыбаясь, когда к нему подошла Елена Николаевна.
Он несколько дольше задержал в своей руке мягкую, горячую руку хозяйки, разглядывая ее глаза с большими зеленоватыми зрачками.
Елена Николаевна вся вспыхнула.
— Ух, какие у вас холодные руки! — шутливо вскрикнула она и потащила его к дивану. — Сейчас будем пить горячее молоко. Я совсем забыла!
Поставила перед диваном табуретку, накрыла ее салфеткой, расставила стаканы, нарезала хлеб.
— Будем ужинать по-походному! — засмеялась она, усаживая мальчика рядом с капитаном. — Ты понимаешь по-русски? Как тебя зовут?
Мальчик посмотрел ей в глаза и заулыбался
Мороз с грубоватой нежностью погладил Чена по голове и пододвинул ему стакан молока.
— Пей, Чен, пей!
Елена Николаевна заметно волновалась. Она уже давно их ждала. Еще месяц назад Чернов сказал ей, что капитан хочет привезти к ним китайского мальчика.
Она обратила внимание на то, с какой доверчивостью Чен прильнул к капитану. Славный мальчуган! Видно, он уже крепко привязался к Дмитрию Михайловичу.
Эта мысль была приятна Елене Николаевне. Ощущение какой-то необычайной теплоты охватило ее. Они сидели втроем, пили молоко, болтали о пустяках. Потом Чена уложили на диван, н он, свернувшись в комочек, крепко уснул.
— Устал с дороги, — сказала Елена Николаевна, заботливо прикрывая его пуховым платком. — Мальчик, наверно, доставил вам много хлопот. Ведь на заставе за ним некому было смотреть?
— Как некому? А я?
— Вы?
— О, мы очень подружились! Мне даже грустно с ним расставаться… Я и не думал что так привяжусь к нему.
Капитан стал рассказывать о мальчике. Елена Николаевна налила по стакану крепкого чая. поставила варенье. Было уже поздно, но они не замечали этого. Впервые за всю свою холостяцкую жизнь Мороз испытывал сейчас какое-то особое, еще незнакомое ему чувство. Приятно было смотреть на эту женщину, следить за ее движениями, слушать се голос, ловить на себе взгляд ее зеленоватых глаз. Мороз сам себе удивлялся, что так долго засиделся, хотя ему нужно было еще повидаться с Черновым. Но он медлил, оттягивал расставанье.
— Скажите, Елена Николаевна, а как же Чей у вас всё же будет? Ведь в детском саду только дошкольники! И потом как у вас с питанием?
— Не беспокойтесь, Дмитрий Михайлович! Продуктами мы обеспечены.
— Да? Вот и хорошо. Я вас прошу, вы уж присмотрите за моим Ченом?
— За вашим? Он теперь и мой тоже… — глаза Елены Николаевны заискрились. — Мне кажется, что я его уже полюбила…
— Ну, спасибо. — Капитан задержался на минутку. Он почувствовал вдруг желание попрощаться как-то теплее с этой женщиной, но вместо того сказал:-А архарьего мяса мы вам всё же доставим для подкрепления! — И, засмеявшись, он сбежал с крыльца.
Шагая через двор к конторе, Мороз улыбался: как никогда, ему было легко и радостно.
Уже поздно вечером начальник заставы сидел в конторе участка с Черновым и Савченко.
— Красные спички, Василий Иванович, не дают нам в руки никаких доказательств, — говорил капитан.
— Но все-таки… Нам удалось установить, что такие спички были только у приезжих, — возразил Савченко.
До сих пор он немножко гордился тем, что установил это именно он, а теперь, оказывается, его усилия ни к чему.
— Приезжих у вас на участке было в тот день человек двадцать пять, не так ли? Не будем же мы ставить под подозрение всех этих людей?
— Конечно, всех подозревать не станешь… — разочарованно пробормотал Савченко.
— Странно, — задумчиво продолжал капитан Мороз, — на ферме отравили овец, здесь же обнаружены ампулы и здесь же спички… Странно. Я вас как-то просил установить наблюдение за фермой. Как там?..
— На ферму мы послали двух каменщиков, сказал Чернов. — Там надо исправить печи и выложить перегородку в помещении склада. Работы им хватит недели на две.
Что за люди? Можно на них положиться? — спросил капитан.
— Вполне. Это неразлучные друзья: Савелии Шутов и старик Прокопыч.
— А-а, знаю их, — кивнул Мороз. — Ну, что ж, узнали они что-нибудь интересное?
— И ничего особенного, — сказал Савченко, — На ферме останавливаются иногда колхозники-животноводы, руководители колхозов, приезжал зоотехник из Оша, один раз ночевал председатель Мургабского райпотребсоюза Байбеков… У Салиева останавливался
— Байбеков? Он, кажется, был здесь и в день пожара… — вспомнил Чернов. — Тоже помогал тушить.
— Да, он был, — подтвердил Савченко.
Насколько я понимаю, у Байбекова никаких дел на ферме нет. Что он, в гости ездит к сторожу? — спросил Мороз.
Чернов и Савченко признались, что не интересовались, в каких он отношениях со сторожем фермы.
Надо поинтересоваться, — заметил Моим роз. — Скажите, пожалуй, вашим каменщикам, пусть понаблюдают. Только как бы они там не выдали себя!
— Нет, Прокопыч — хитрый старик
Начальник заставы поднялся.
— Как ваше плечо, Дмитрий Михайлович? — спросил Чернов.
— Пустяки. Зажило. — Капитан помрачнел. — А вот старика мы подобрали в плохом состоянии, Цоя… Умер вчера…
— Умер? М-да-а… Таким молодцом оказался старик! В его годы!
— Да, он помог нам поймать крупную дичь. Это была его месть, так он мне сказал… Жалко старика.
Не отдыхая, капитан Мороз этой же ночью уехал на заставу.
Было еще совсем темно, а возле конторы уже раздавались голоса людей. Призывники собирались выехать пораньше: с ночи стал срываться снег, может забить дорогу. Надо прискочить два опасных места: в ущелье и на Тал-дыке. С этого перевала, высотой почти в три с половиной тысячи метров над уровнем моря, дорога сползает в долину, извиваясь по склону замысловатыми зигзагами. Серпантины-крутые повороты дорог-всегда доставляли много хлопот. Зимой малейший ветер заносил их снежными сугробами. Рабочие из Акбосаги уже вторые сутки расчищали здесь шоссе. В помощь им высылались люди из Сарыташа.
Подвезти их на перевал решили в машине, на которой уезжали в Ош призывники.
Трое призывников с вещевыми мешками стояли уже возле машины. Исмаил задержался прощаясь с матерью. Сидя по-восточному, на корточках, и обхватив голову руками, она тихо причитала.
— Мама! Перестань горевать. — Исмаил подошел к матери и опустился рядом, — Тебе будут помогать. Молодых коз продай, а старую с козленком обменяй у Мухтара на дойную. Я вернусь, свадьбу сыграем… Ты еще внучат няньчить будешь!..
Он отнял ее руки от лица, прижал к груди и так постоял мгновение с закрытыми глазами
— Пора…
Возле машины стояло много народу. Кто-то из женщин всхлипывал. Исмаил искал глазами Фатиму. Она стояла рядом с Варей Савченко. Исмаил бросился к ней и остановился в нерешительности. Варя подтолкнула Фатиму навстречу ему. Исмаил, позабыв об окружающих, торопливо целовал девушку, ощущая на своих губах слегка солоноватый привкус ее слез. Он чувствовал теплоту и дрожь ее тела. Наконец, он оторвался, взглянул на Фатиму заблестевшими глазами.
— Ты будешь ждать меня, Фатима?
Фатима рыдала, не в силах выговорить ни слова.
Не надо, дорогая! Не надо. Я вернусь…
Вот и уменьшилась наша семья на пять человек хороших ребят, — грустно сказал Чернов, когда машина с призывниками скрылась за поворотом.
Начинался обычный трудовой день. Некогда было задумываться и грустить. Погода портилась. Дорога была в плохом состоянии, а из Управления каждый день звонили: «не сорвите продвижения колонны…».
Еще на рассвете группа рабочих во главе с Пулатом ушла в ущелье расчищать шоссе от выпавшего за ночь снега. Остальных рабочих мастер Быков направил на перевал.
Ветер гнал сплошную череду темных, низко, почти над самой головой проносившихся туч. Они цеплялись за острые вершины гор, беспорядочно сползала со склонов, клубились, внезапно обрушивались густым снегопадом и уносились дальше. Мгла рассеивалась, становилось ненадолго светлее, появлялись смутные очертания оголенных, чернеющих скал, и снова налетал снежный вихрь, оставляя на шоссе горбатые сугробы. Работать было трудно. Ветер забивал дыхание, слепил снегом глаза, леденил тело.
В ущелье находилось девятнадцать человек. Люди работали, не разгибая спины. Никто не знал, который час. Часы были только у мастера Быкова. Принявший на себя обязанности бригадира Пулат чертыхался. Куда запропастился мастер? Чего он торчит вверху на перевале? Люди голодные, давно пора обедать. И табак вышел.
Пулат посмотрел на небо. Солнца не было видно. Окутанные серыми тучами, по обе стороны ущелья высились почти отвесные скалы.
Справа повис над ущельем наметенный ветрами огромный сугроб. Не раз на него с опаской поглядывал бригадир. «Как бы его убрать оттуда?».-
Пулат! Ты бы сходил на перевал, поторопил мастера, — окликнул его Абибулаев.
— Пожалуй, надо сходить, — согласился Пулат. — Вы, ребята, делайте привал. Вон там и костер можно разжечь, — показал он на небольшой грот в скале, метрах в ста от того места, где они работали.
Рабочие повеселели; с размаху втыкая в снег лопаты, они гурьбой двинулись вниз по шоссе.
— Попроси там повариху, пусть побольше картошки напечет! Аппетит сильно большой! — крикнул Абибулаев вслед уходившему бригадиру. Рябцев, помоги мотор завести. Снегоочиститель подальше от этой ямки поставлю, — сказал он, показывая рукой на глубокую расщелину, которая вплотную подступала к узкой ленточке дороги.
— Эх ты, насмешливо ответил Рябцев. — Тракторист, а ручки крутнуть не умеешь, как следует. Пока мы с тобой будем тут возиться- и перерыв кончится. Ну, давай уж, помогу.
Рябцев направился к Абибулаеву, на ходу поплевывая в ладони. И никто из них не мог знать, что эта задержка будет стоить им жизни.
Не успел Пулат дойти до Хатынарта, как его остановил глухой гул, похожий на отдаленный гром. Пулат побледнел. Сознание подсказало ему причину этого необычного грохота, но он не хотел верить страшной догадке. Обвал! Неужели в ущелье?!
От Хатынарга приближалась грузовая машина Пулат стоял бледный, растерянный. В глазах его застыл ужас Машина круто остановилась. Из кабины вышел Чернов.
Ты слышал? — не здороваясь, крикнул он.
— Обвал, товарищ начальник, — задыхаясь, проговорил Пулат.
— Как ты думаешь — где? — Чернов тоже был бледен и напряженно всматривался в горы.
— Не знаю… Боюсь, что в ущелье.
— Едем туда!
Они бросились к машине.
Пулат ехал, стоя в кузове. Тесемки от шапки развязались. Ветер рвал меховые наушники, свистел в ушах. Пулат не чувствовал холода. Глаза его, не отрываясь, смотрели вперед. Он хотел как можно скорее увидеть и боялся.
Они приближались к ущелью. Дорога сделала поворот и Пулат вскрикнул. Это был крик ужаса… и облегчения.
Там, где работала его бригада, лежала гора снега. Да, это была настоящая гора высотой с трехэтажный дом! Она заполнила зиявшую прежде рядом с дорогой расщелину и всю узкую часть ущелья. Но рабочие… рабочие стояли у ее подножья, опершись на лопаты, и был у них сейчас вид людей, только что избежавших смертельной опасности.
Машина резко остановилась. Пулат больно ударился грудью о кабину, спрыгнул в сугроб и имеете с Черновым и шофером побежал к рабочим.
Стояла мертвая тишина.
Ветер срывал мелкие снежинки и кружил их над ущельем. Все молча глядели на чудовищную массу снега и каждый боялся сказать первое слово.
— Спасибо, товарищ бригадир, — сказал, наконец, Пулату пожилой рабочий, — во-время ты нас отпустил отдохнуть, а то бы крышка! Как чувствовал. А вот Абибулаев с Рябцевым… не успели.
Раскапывать надо, а мы стоим, — горячо вскричал кто-то из молодых рабочих. — Может, они живы еще!
— Раскапывать, — горько повторил Пулат, — Да тут работы на месяц нашими силами.
— А где Быков? — спросил Чернов. — В Хатынарте сказали, что он ушел сюда. Разве он не приходил?
— Быков? Нет, не приходил.
— Не попал ли и мастер под эту шапку?
Все снова заволновались.
Чернов наконец овладел собой и собрался с мыслями. Распорядившись на всякий случай рыть тоннели в снегу, он вернулся с шофером к машине.
Люди дружно взялись за лопаты, хотя никто не верил, что можно остаться в живых под этой тысячетонной громадой.
Чернов приехал в Сарыташ поздно ночью. Там уже знали о несчастье. Савченко поднимал все население на расчистку обвала. Он молча посмотрел в осунувшееся лицо начальника участка.
— Я людей посылаю на подмогу, — сказал он. — Надо?
— Да, посылайте, — хмуро приказал Чернов. — Работы там… Ущелье засыпано почти на треть. Своими силами никак не обойтись.
— Абибулаев… там? — тихо спросил Савченко.
— Там… И Рябцев гоже.
— Вот как странно устроена жизнь, — с горечью продолжал Чернов. — Там погибли люди, а я сейчас думаю о другом: как бы дорогу открыть автоколонне. Не жестоко ли, Василий Иванович?
— Людей жаль, Владимир Константинович. Но и правительственное задание выполнить надо, — мягко отвечал Савченко. — Война…
Всю ночь сидели в маленьком кабинете Чернова. Думали, советовались, искали выход.
— Ну. гак что вы предлагаете, товарищи? — в который раз повторял Чернов, едва воцарялось молчание.
Бригадиры отводили в сторону уставшие, воспаленные глаза. Что можно предложить? Организовать расчистку ущелья собственными силами немыслимо — транспорта мало; рассчитывать на помощь машинами почти не приходится-ни погранзастава, ни Мургаб такой помощи предоставить не могут. К тому же много машин не удалось бы бросить сейчас в ущелье, они только загромоздили бы дорогу Нужны люди. Много людей! Без них ничего сделать нельзя. А где их взять?
— Все-таки надо послать машину на заставу, — предложил Савченко.
— Туда и обратно она проездит неделю, — угрюмо заметила Фатима.
При такой погоде — не меньше, — подтвердил мастер Аничкин.
Чернов рассуждал вслух.
Масса снега заняла по длине, примерно, метров двести и в высоту двадцать. Это тысяч шестьдесят кубических метров. Нужно не меньше пятисот человек, чтобы…
Пятьсот человек! — в отчаянии вскрикнула Фатима.
— Мы сможем мобилизовать человек семьдесят, — сказал Савченко.
— Да, пятьсот человек… — продолжал размышлять Чернов, — И работать им придется дней двадцать…
Чернов отложил карандаш и встал,
— Надо попытаться установить связь с Акбосагой, с мастером Розамамаевым.
— Но как же свяжешься? — недоумевал Аничкин. — Телефон не работает, очевидно, повредило обвалом, а пройти сейчас на ту сторону совершенно невозможно!
— Я это знаю. Надо поговорить с местными людьми, со стариками. Может быть, кто-нибудь знает дорогу в обход. Надо найти такую дорогу. И найти человека, который смог бы добраться до Розамамаева.
— Это очень трудная задача, — проговорил Савченко. — Но может быть, в самом деле…
— Всё, что нам сейчас предстоит сделать, — очень трудно. Но мы должны делать. Медлить нельзя ни минуты.
Вошел усталый, запорошенный снегом Пулат. Он только что пришел из ущелья. Все бросились к нему.
— Ну что?
Пулат безнадежно махнул рукой.
— Бесполезно. Еще копают, совесть велит…
Помолчав, Чернов спросил:
— Быкова до сих пор нет?
— Нет, — ответил Пулат. Когда рабочие садились в машину на перевале, он сказал им:
Вы поезжайте, а я через два часа тоже приеду к вам». Но он так и не приходил в ущелье.
— А на Хатынарте вы не спрашивали о нем?
— Спрашивал. Повариха говорит: был, взял узелок с едой и на лыжах пошел в ущелье.
— Странно. Может быть, вы разминулись с ним?
— Не могли мы разминуться… Дорога одна.
— Одна-то одна, а видать, всё-таки разминулись. Должно быть. тоже…
Савченко нахмурился и нервно зашагал по комнате.
— С рассветом — всем быть в ущелье, — приказал Чернов.
— Уже рассвет, Владимир Константинович, — заметил Аничкин.
Савченко сейчас был в таком состоянии, когда каждый нерв, каждый мускул были напряжены до предела. Ни спать, ни есть не хотелось. Он вышел во двор, вдохнул чистый морозный воздух. После прокуренной комнаты слегка кружилась голова. Было еще темно, хотя небо на востоке начинало бледнеть. Нигде не видно было огней, только в домике радиоузла сквозь ставни пробивался свет. «Что он там делает… этот тип? — с внезапно вспыхнувшим подозрением подумал Савченко. — Почему сидит ночами?»
Новый радист с первых же дней его приезда в Сарыташ не понравился ему. Молчаливый, угрюмый Пальцев почти ни с кем не общался. Он долго не мог наладить трансляцию последних известий и это многих злило.
Примостившись на табуретке возле приемника, Пальцев повернул ручку настройки. Всю ночь он провозился с трансляционной сетью и теперь, закончив работу, был как нельзя более доволен. Кажется, теперь уже не придется рабочим нарекать на него. Спать, собственно, уже было некогда и радист решил «пройтись» разок-другой по эфиру.
Среди хаоса звуков он улавливал станции разных стран. Вот говорит Москва… Плохо слышно. Забивают. А это Будапешт, Вена, София. Обрывки музыки. Чей-то низкий голос, подозрительно четко выговаривая русские слова, передает об окружении Москвы… Очередная утка немецкого командования, рассчитанная на то, чтобы сбить с толку людей. А вот выстукивает телеграф…
Пальцев повернул ручку настройки на более короткие волны. Приемник засвистел, послышались позывные. Шла перекличка шифрами, передача важных сообщений, неведомых никому, кроме людей, посвященных в особую, секретную азбуку. В этих звуках скрывался целый мир тайных взаимоотношений.
Но что это?
В комнате раздалась четкая, громкая передачи цифрового шифра. Для горных условий слышимость была настолько ясной и громкой, как будто передача проводилась где-то совсем рядом, не дальше семи — десяти километров от участка…
Да. Радист больше не сомневался. Где-то недалеко работал передатчик. А что, если это враг?
Пальцев схватил тетрадку и стал быстро записывать цифры, словно нанизывая их одну на другую… Долго сидел потом в раздумье, выключив приемник. Стало нестерпимо тихо, так тихо, что слышно было, как стучало и висках.
«Нервы, нервы, дружище! — успокаивал он сам себя. — Надо всё же об этом рассказать».
Ему вдруг стало душно в аппаратной, захотелось выйти на свежий воздух.
Савченко увидел появившуюся в дверях высокую и худую фигуру радиста.
Что это вы так налегке вышли, товарищ Пальцев, без шапки? — спросил Савченко, подходя ближе. Почему сидите так поздно? Или, вернее, рано…
Радист повернул голову в сторону приближающегося парторга и ничего не ответил на вопрос. «Странный тип…»-подумал Савченко, останавливаясь возле него, и тут только увидел действительно странное выражение его лица. При слабом свете электрической лампочки глаза на усталом лице радиста казались испуганными.
Вы нездоровы, товарищ Пяльцев?
Нездоров? Да. Впрочем, нет. Я-здоров. Вот только… зайдите-ка лучше в аппаратную.
Недоумевая, Савченко переступил порог вслед за ним.
То, что рассказал, сбиваясь и волнуясь, радист, вставило Савченко крепко задуматься… Да… В горах неблагополучно. Вряд-ли вблизи работала наша станция. Кажется, некому. Где-то затаились враги. Здесь, в глубоком тылу, тоже идет война. Надо быть настороже каждую минуту. Но кто? Кто? Неужели кто-то ходит среди них, может быть, разговаривает с ним, с Савченко, здоровается, шутит… Руки Савченко сжались в кулаки.
Он смотрел на цифровые записи в тетради. Сообщение врага. Как важно было бы расшифровать его. Надо немедленно сообщить Морозу.
Радист мучительно закашлялся, на лице его выступили багровые пятна. Савченко участливо посмотрел на него и словно почувствовал себя виноватым. Да ведь радист — совсем больной человек! Поневоле будешь хмурым и неразговорчивым.
— Вот что, товарищ Пальцев, — мягко сказал он, — перепишите мне эту шифровку и идите отдыхать. Нехорошо вы кашляете…
Радист махнул рукой.
— Я давно кашляю. Пойду в ущелье, немного поработаю. На воздухе мне легче.
— Э-э, нет. Лопатой вы не работник. Сделайте то, что я вас прошу, и идите домой.
— Нечего мне дома делать, — раздраженно пробормотал Пальцев.
В его словах Савченко неожиданно услышал прорвавшуюся тоску одинокого человека.
«Эх, не умею я еще распознавать людей! — сердито подумал Савченко. — Вот подозревал этого неприветливого человека, не расспросил, не узнал, что у него на душе… А он просто больной и, может быть, несчастливый человек. А кто-то другой, приветливый и добрый, творит у меня за спиной свои черные дела…»
— А еще скажу — думал я хуже о вас, Пальцев, признаюсь — ошибся. Как хорошо, что ошибся, — сказал он, пряча в карман листок с аккуратно переписанными радистом цифрами.
Савченко ушел, а удивленный Пальцев еще долго смотрел ему вслед и, может быть, впервые за свое пребывание в Сарыташе по-хорошему улыбнулся, как человек, вдруг почувствовавший, что он больше не одинок.
На другой день после обвала Пулат поехал в Мургаб за людьми. Владимир Константинович понимал, что, посылая в Мургаб машину, причем ненадежную, он рискует остаться без транспорта. Но другого выхода не было. Привезти хотя бы человек тридцать — уже большая помощь. Люди в ущелье работали сутки, а расчистка, казалось, совсем не подвигалась, гора снега высилась по прежнему. Конечно, это только казалось — были выброшены уже сотни кубометров снега. Пока не удалось обнаружить никого из погибших-
Аксинья Ивановна перебралась со столовой на Хатынарт, поближе к ущелью. Тут было устроено временное жилье для прибывших людей. Ночевали на перевале, чтобы не терять времени на ходьбу.
Вечером, когда Чернов появился на участке, к нему подошел Бакир. Владимир Константинович завел его в контору, усадил, сам рухнул на стул, на мгновение закрыв глаза от усталости.
— Вот что, аксакал… Я. хотел тебя видеть. Ты старый человек — хорошо знаешь горы. Скажи, можно ли сейчас перебраться на ту сторону ущелья?
Бакир приподнял брови, внимательно посмотрел на Чернова.
— Об одном думаем, товарищ начальник. Затем и шел к тебе… Надо людей звать. С той стороны ущелья, людей Розамамаева.
— Но как звать? Связи нет.
— Знаю, товарищ начальник.
Бакир помял шапку, пожевал губами, не громко сказал:
Я пойду за людьми.
Владимир Константинович с сомнением посмотрел на него.
— Я пойду за людьми, — повторил спокойно старик.
— Трудная дорога, Бакир. Пройдешь ли?
— Товарищ начальник! Послушай, что тебе скажет старый Бакир. Я знаю горы. Полвека назад, еще мальчиком пас я отары богатого бая Каждую тропку, каждый камень знает Бакир. Я на лыжах коротким путем пройду перевалы, вон в ту сторону, знаешь, куда ходят искать себе корм кутасы Джабара. В три раза это будет короче. Я расскажу Розамамаеву про обвал. Он поедет в Суфи-курган, приведет людей.
— Ты сделаешь большое дело, Бакир, очень важное дело!.. — воскликнул Чернов. — Но хватит ли у тебя сил? Ты ведь немолод.
— Не бойся за меня, товарищ начальник. У Бакира есть еще силы. Пиши бумагу Розамамаеву. До первого перевала, по тропке, где ходят кутасы, дорога не опасная. Можно спокойно идти. Пока я доберусь до вершины, наступит и минет ночь, а тогда будет светло. Пока спустится снова ночь, я буду уже у Розамамаева.
Чернов обнял за плечи старика, крепко потряс ему руку.
Проводив Бакира в путь, Чернов забежал домой. После того, как он принес полузамерзшего Сережу к себе в дом, события так завертелись, что ему некогда было и подумать о мальчике. Тихонько, на цыпочках, вошел он в спальню, где на его кровати лежал Сережа. Мальчик тяжело и часто дышал. Рядом, сидя на стуле и склонив голову на подушку, спала Ирина, освещенная слабым светом лампы. Нежные, чуть припухшие губы; по щеке разлился румянец; пышные, светлые волосы немного растрепались…
Чернов остановился, задержал дыхание. На мгновение ему показалось, что так будет всегда, что это грустная светловолосая женщина не уйдет из его дома и что удивительное чувство теплоты, которое захлестнуло его сейчас целиком, тоже будет продолжаться всегда.
И он сразу вспомнил о жене. Нет, не такая она. У Лидии на первом плане ее собственная личность. Ей нравится, — ей не нравится, она хочет — она не хочет, а как другие — ее не касается. И всё же Чернов любил жену. Как она теперь? Наверное там веселее, чем в Сарыташе. Да… было грустно и перед глазами вставала маленькая Талочка, которую он так редко видит…
Владимир Константинович, осторожно повернувшись, тихо вышел в столовую. Здесь он снял валенки и, не раздеваясь, повалился на диван.
А в это время Савченко сидел у себя Дома и смотрел на маленький листок бумага, на котором были записаны два ряда цифр. Лицо его выражало крайнее напряжение и досаду: Как прочесть эту шифровку?
Савченко прикидывал, пробовал подставлять различные буквы, но ничего не получалось. Наконец, он в сердцах свернул листок и сунул его в карман. Видно, только в приключенческих романах легко расшифровывают послания врага! Нет, тут нужен специалист.
Парторг посмотрел на свою опустевшую, истопленную комнату, поежился от. холода. Варя, как и все, ночевала на Хатынарте. Он достал из кармана бумажку и просидел над пей до рассвета.
Наскоро протерев снегом лицо и руки, Савченко решил проведать Пальцева. Радиста он застал в постели. Голова его была обвязана мокрым полотенцем, лицо горело, глаза казались большими и блестели, как покрытые лаком. У изголовья стояла табуретка, на ней стакан остывшего чаю.
— Вы что. заболели, товарищ Пальцев?
— Да нет, так, немножко… Грипп, по всей вероятности. — Радист закашлялся.
— К врачу обращались?
— Нет.
— Почему? Вот это уже нехорошо… Хотите совсем свалиться?
— Я принимал аспирин. Да вы не беспокойтесь. У меня это бывает, Пройдет. Что же вы стоите? Садитесь. Я, собственно, не так давно и пришел…
— Работали?
— Да. Но сегодня позывных не слышал. Как видно, те передачи только в определенные дни.
— Вы не пробовали расшифровать передачу.
— Пробовал. Ничего не вышло.
Плохие мы с вами следователи, товарищ Пальцев.
— Мне никогда еще не приходилось этим заниматься.
Пальцев снял с головы полотенце, намочил его в тарелке и снова закашлялся. На его бледных и худых щеках выступили слабые пятна румянца. Савченко пощупал его лоб, нахмурился.
— Вот что. Я вам сейчас пришлю врача.
— Э, бросьте! — досадливо отодвинулся Пальцев. — Что он мне поможет, врач.
— Человеку надоела жизнь… — с добродушной насмешкой сказал Савченко, — Напрасно. Сейчас только жить да драться. Врача я вам всё-же пришлю.
Савченко вышел.
Послав к Пальцеву Елизавету Карповну, он опять вернулся к себе в комнату и лег на кровать, пододвинув под ноги табуретку, чтобы не испачкать валенками одеяло. Однако, сна не было. Вечером, возвращаясь с перевала он думал, что заснет на ходу. А сейчас нахлынувшие мысли отогнали сон. В ущелье уже двое суток работали люди. Те, кому еще не приходилось так тяжело и много работать лопатой, выбивались из сил. Они проваливались по пояс в снег, натирали на ладонях мозоли, обмораживали пальцы и лица. Был брошен лозунг: «На фронте трудней!». Бригады сменялись каждые шесть часов. И всё же работа продвигалась медленно. Дорога по прежнему закрыта. Как они пропустят колонну? Никого из засыпанных уже, конечно, не удастся спасти… Дойдет ли Бакир до Розамамаева? Долго-ли оступиться, свалиться в пропасть. Стар он для такого пути. Савченко ворочался с боку на бок. Постепенно мысли смешались, стали теряться. Радист… Байбеков… Бакир… Лица появлялись и уплывали, а потом всё словно куда-то провалилось.
Савченко проспал всего часа два. Его разбудил Чернов, с которым он уговорился идти вместе на перевал.
Они вышли на лыжах.
Снегопад прекратился. Под лыжами приятно поскрипывало. Очертания гор, выступы скал — всё потеряло свою первоначальную форму под плотной, белоснежной пеленой.
— Я очень тревожусь за Бакира, — сказал Владимир Константинович.
— Надо было не отпускать его одного. Годы не те…
Дальше скользили молча.
Впереди за поворотом показался домик на перевале. Чернов и Савченко зашли на кухню. Повариха вся красная от жаркой плиты, с засученными рукавами, стряпала. Черноглазая девушка, та, которую в первый день знакомства Аксинья Ивановна пристыдила за грязные халаты, сидела на скамеечке и чистила картофель. Сама Аксинья Ивановна наводила порядок в кладовой, расставляя ящики с табаком, спичками, макаронами.
Савченко помог ей перетащить мешки.
— Как вам тут, Аксинья Ивановна? Не тяжело?
— Что ты, милый! Тяжело! А кому тут легко? Вон бабы с работы на рассвете пришли. Повалились, как мертвые.
Савченко заглянул в соседнюю комнату.
— Это чья же женская бригада — спросил он.
— Да твоей же! Варина!
Керосиновая лампа слабо освещала комнату. Восемь женщин, как были одетые в тулупах, платках, валенках уснули в самых разнообразных позах. Варя лежала на топчане, свернувшись калачиком.
Савченко с нежностью посмотрел на усталое лицо жены. Тяжело тут.
Они осмотрели все помещения, проверили запас продуктов.
Я наверно, вернусь обратно, Владимир Константинович! — сказал Савченко. — Надо
заглянуть на ферму. Посмотреть, что там поделывают наши каменщики. Не дают мне покоя все эти загадочные события. Кажется, что сам в чем-то виноват.
— Подожди, сейчас подойдет трактор. Фатима подвезет.
— С уклона на лыжах я скорее доберусь.
Савченко быстро спустился с перевала. Ферма… он почти забыл о ней. Каменщики находились там уже третьи сутки. А он ни разу не явился к ним. Тоже мне — следователь.
Поднимаясь по тропинке к ферме, он заметил, как из трубы над крышей сторожки поднимался тонкой струйкой сизый дымок.
Проходя мимо длинного общежития и склада, Савченко обратил внимание на кучи кирпича и остатки смерзшегося на морозе цементного раствора. Кирпичная труба над опустевшим общежитием была разобрана, кирпич аккуратно сложен в стопки.
«Работают ребята…» — усмехнулся он и от-крыл дверь сторожки. Его обдало горячим воздухом хорошо натопленной комнаты и запахом кислого молока. За столом сидели Прокопыч и Савелий, на кровати — Джабар. Каменщики завтракали.
— Ну, как тут наши работники, Джабар? Чем занимаются? — поздоровавшись, спросил Савченко.
Сторож степенно поднялся с кровати.
— Работают. Печи переложили. Завтра начнут класть перегородку в складе…
— В материале нехватка, — сказал Прокопыч. — Кирпича маловато.
— Садись завтракать, товарищ парторг, за компанию! — учтиво пригласил сторож.
— Не откажусь. Проголодался.
Савченко присел к столу, налил стакан молока, отломил кусок лепешки. Жена сторожа поставила на стол сковороду с дымящейся солониной. Некоторое время в сторожке царило молчание. Савченко видел по лицам каменщиков, с каким трудом они сдержали желание поскорее расспросить про обвал. Толком они еще ничего не знали. Прокопыч не выдержал.
— Василь Иванович! Как же это случилось?
Лицо Савченко помрачнело. Тяжело было говорить. Савелий уставился немигающим взглядом, у Прокопыча вздрагивала нижняя губа, щетина бородки встопорщилась. Каменщики низко опустили головы.
— Рябцев и Абибулаев… какие ребята… — голос у Прокопыча дрогнул и он проглотил последние слова.
Савелий тоже покривился. Было видно, как этот неуклюжий, огромный человек борется сам с собой, чтобы скрыть свое волнение.
Савченко наклонил голову.
— Вероятно, также и Быков, вторые сутки не появляется, — медленно произнес он. От его глаз не укрылось, что сторож слегка дернулся, когда он назвал фамилию мастера.
— Ай-ай! Какое несчастье… — сочувственно проговорил Джабар.
— Ну, так что же с кирпичом? — резко перебил его Савченко.
— Кирпич надо бы подвезти, — заметил Прокопыч.
— Подвода занята. Обходитесь без нее.
— Значит — точка, — сморщил нос Савелий, — больше работы нету.
Джабар оживился.
— Куда торопиться? Весной закончите. Тогда машины будут. Транспорт будет…
Савченко взглянул сторожу в глаза.
— Тогда каменщиков не будет, Джабар. Надо сейчас закончить работу. Разве на ферме нет кирпича?
— Кирпич есть, — ответил за сторожа Прокопыч, — да только дело это больно затяжное будет. Километрах в трех отсюда старый полуразрушенный подвал есть. Я его еще летом высмотрел. Но снегу возле него намело, — во — сколько! — Каменщик показал себе по грудь
— Возьмем носилки, натаскаем как-нибудь… — охотно согласился Савелий.
— Зачем таскать носилками, — угодливо поглядывая на Савченко, заспешил сторож. — За кубовой стоит стена старого сарая. Мы оттуда кирпич брали на летнюю кухню. Можно разобрать…
— Разобрать… — недовольно пробурчал, умело ведя свою роль, Прокопыч. — Попробуй сам на морозе стену разбирать. Это сколько времени потребуется!
— Ладно, — поднялся Савченко- Разбирайте стену, работайте! Раз надо — так надо.
— Вот правильно, товарищ парторг! — суетился возле Савченко сторож, подавая ему шапку.
Поговорить с каменщиками наедине не удавалось. Сторож увязался за ними по пятам. Савченко начинал уже злиться.
— У тебя, Джабар, брынза хороша! Продай с килограмчик. Жена сейчас на Хатынарте, дома готовить некому…
Сторож ушел.
— Ну? Какие новости? — тихо спросил Савченко.
— Ничего, Василь Иванович. Тихо, спокойно. Дежурим с Савелием. Собаку тут одну, вроде невзначай, прибили. Тявкала по ночам, ходу не давала. Всё привыкнуть к нам не могла. Теперь порядок. Пока ничего не слыхать…
— С кладкой перегородки не спишите. Сейчас там дозарезу нужны люди, а всё же вас не снимем. Важно…
— Это мы понимаем…
С Байбекова, если он появится, не спускайте глаз.
— Это уж не беспокойся!
На тропинке показался сторож с завернутым в цветную тряпицу куском брынзы. Расплатившись с ним, Савченко приладил лыжи и широким шагом направился к спуску.
«Отчего Джабар вроде вздрогнул, когда я упомянул о Быкове? — раздумывал он. — Или мне только показалось?».
На рассвете, едва начало сереть небо. Бакир, провожаемый мастером Розамамаевым, покидал его гостеприимный дом. Надо было собираться в обратный путь.
Здесь, в долине, еще стояла темная ночь, но очертания окружающих гор уже стали вырисовываться отчетливее-
— Счастливый путь, аксакал! — крепко пожимая руку Бакиру, прощался дорожный мастер. — Сто лет жизни тебе, смелый ты человек! Будь осторожен и осмотрителен. Как бы метель не налетела. Тучи что-то закрыли вершины…
— Спасибо на добром слове, Розамамаев! Прощай! Будешь в Сарыташе — в гости заходи! — И старик, поправив лыжу, заскользил по дороге в горы.
Километра два Бакир шел по тракту, потом свернул влево, на нетронутый снежный покров долины.
Он шел с чувством большой радости. Сегодня на серпантинах Талдыка зашумят машины с людьми. Много людей… Обвал будет расчищен вовремя. И этому помог он, Бакир.
Старик взглянул направо, туда, где в бледном свете наступающего утра четко выделялся на фоне гор заснеженный, напоминающий гигантскую сахарную голову — Талдык. Над вершиной его клубились тяжелые тучи и ветер гнал им навстречу снежную пыль.
«Большая работа, — думал Бакир. — Трудная. Дорожный мастер говорил, что его рабочие уже до седьмой серпантины добрались. Нели сегодня с людьми из Оша дружно возьмутся за расчистку-завтра до обвала дойдут.
Долина кончилась. Перед Бакиром выросло подножье крутой горы. Он стал с силой опираться на палки. Начинался подъем.
Утро застало Бакира на перевале. Ветер рвал полы его тулупа. Старые, выезженные лыжи скользили легко. Днем снег таял под горячими лучами солнца, а ночью застывал твердой коркой от сильного мороза. Местами такая корка гудела под лыжами Бакира, выдавая пустоту под собой. Свежего снега здесь выпало немного и его легко сдувало ветром. Старик зорко смотрел перед собой, выбирая удобную дорогу.
Давно Бакир не был в этих местах. Лег тридцать наверно. Не забыл ли пути? Нет, не забыл. Вон за тем горбатым валуном начинается спуск. Потом пойдет подъем еще на один перевал, а там снова спуск, опасный, крутой…
Память сохранила каждый поворот у обрыва в пропасть, узкую тропку над ней, где надо пройти шагов пятьдесят, сняв лыжи. Неосторожное движение — и можно сорваться в бездну. Там стоит острый и черный выступ скалы. Снег не держится на нем. Выступ стоит один среди облаков и снежного простора, как верный страж, охраняя пропасть, уходящую с правой стороны в глубокое, черное ущелье.
Бакир устал. Да не те уже годы! Вспомнил он Красную Армию, опасные задания в тыл врага, участие в борьбе с басмачами. Он помнит, как однажды встретился один на один с сыном бая, у которого пас когда-то овец. Встреча была короткая. Бакир был сильнее своего врага… Давно это было! А сейчас вот снова война. Исмаил ушел в армию. Тоскует Фатима по нем, ох, тоскует.
Бакир взглянул на небо. Оно было серое, плотное, как платок старухи Усманбаевой. Солнца сегодня не будет. Время? Часа два, наверно…
Он задумался и не заметил присыпанной снегом расщелины. Правая нога его куда-то провалилась. Бакир ударился коленом о что-то острое и упал в сухой и колючий снег.
Первое, о чем подумал он, — это лыжи! Старик облегченно вздохнул — лыжи были целы. Но палки, палки одной не было. Вероятно, она ускользнула куда-нибудь по склону горы. Это было неприятно. Шаря рукой вокруг себя, Бакир вдруг наткнулся на какой-то мягкий предмет. Стряхнул с него снег и удивленно раскрыл глаза. Это была рукавица. Обыкновенная рукавица, мехом внутрь, с краями, обшитыми синим сукном. Рукавицы Бакира были у него на руках.
«Вот чудеса, — подумал Бакир. — Откуда она тут взялась? Совсем новенькая рукавица. Кто-то потерял. Потерял человек, который недавно прошел этим глухим и опасным путем! Кто этот смельчак?»
Прикрепляя к ногам лыжи, Бакир ощутил сильную боль в колене. Остаток пути был по менее тяжел и опасен, чем уже пройденный. На уцелевшую палку пришлось больше опираться, чем отталкиваться ею, так как боль в ноге не унималась.
Много времени прошло, пока Бакир наконец подошел к пропасти, над которой повисла опасная, узкая тропа. Здесь надо было пройти без лыж. Старик присел передохнуть.
Да… В молодые годы много раз приходилось здесь проходить. И каждый раз Бакир ощущал, будто за спиной у него вырастают крылья и он летит над бездной: захватывало дух, еле различимое глазом, виднелось дно пропасти.
Бакир поднялся, привязал за спину лыжи. Он старался не смотреть вниз, выискивая в присыпанной снегом скале уступы, малейшие трещинку, куда можно было бы поставить ногу, чтобы лучше удержаться. Вперед подвигался медленно, пробуя, куда ступить, и опасаясь поскользнуться.
Порыв ветра взметнул облачко снежинок и обдал ими Бакира, засыпая лицо, забивая дыхание. Он остановился, закрыл глаза, прижался к скале. Так хотелось постоять с закрытыми глазами, отдохнуть, но отдыхать нельзя было, чуть ослабнут мышцы и… тогда неминуемо сорвешься.
Как прошел он эти пятьдесят метров над пропастью, которая уходила из-под его ног куда-то вниз бесконечной белой пеленой, сливающейся с облаками, как добрался до последнего перевала, Бакир потом вспомнить не мог. Какая-то неведомая сила перенесла его через весь остаток пути. Далеко внизу замелькали огоньки Сарыташа. Теперь пойдет спуск по знакомой тропке, по которой взбираются на гору кутасы Джабара искать себе под снегом корм, и… он дома!
«Что-то очень тихо и тучи жмутся к горе. Как бы и в самом деле не застигла метель!..» — подумал старик.
Он нащупал привязанный к поясу узелок с хлебом и куском жареного мяса, которые Розамамаев дал ему на дорогу. Захотелось есть. Воткнул палку в снег, присел рядом и принялся за еду. Понемногу к нему возвращались силы.
Как быстро пробежала жизнь! И как всё переменилось! В долинах выросли города, а в них школы, театры, красивые дома с большими окнами. А когда-то в кибитке отца было одно крохотное оконце и то не застекленное… На машинах стали ездить люди. Вспомнил, как давным-давно он сопровождал караван бая. Больше месяца шли верблюды к границе Афганистана, к тому месту, где сейчас стоит город Хорог. А теперь машиной туда можно доехать за четыре дня. Ай-ай! Чего не придумают умные люди!..
Вдруг будто кто-то вздохнул в горах, старика обдало мельчайшими снежинками, острыми и твердыми, как песок. От густых облаков стали отделяться длинные, извивающиеся клочья. Они заплясали перед одиноким пут-ником, сильный порыв ветра подхватил их, завыл, бросился на человека, стараясь сорвать с него одежду, сбить с ног…
Как всегда в горах, метель началась внезапно.
Бакир торопливо собрал узелок, привязал к поясу, укрепил на ногах лыжи.
— Нехорошо, — сказал он себе. — У самого дома быть застигнутым злой метелью-обидно.
А ветер крепчал и скоро забесновался. Словно издеваясь над одиноким, беззащитным человеком, он то закидывал его снегом, то силился свалить в пропасть, то кружил вокруг с присвистом и завыванием, то затихал на миг, чтобы с новой силой наброситься на свою жертву…
Бакир изнемогал. Но жажда жизни не покидала его. Он вдруг почувствовал, что умирать совсем не хочет, рано еще! Зачем умирать, когда жить стало так хорошо. Столько нового появилось в родных горах. И сам Бакир новый, другой человек стал, со всеми равный. А Фатима… Нет, он не должен погибнуть так рано…
Эта мысль прибавляла ему сил.
Было два часа ночи, когда Савченко возвращался с Хатынарта. Метель улеглась. Сквозь просветы между тучами пробивалась глубокая синева с крупными, мигающими звездами. Снег искрился, отсвечивая тысячами маленьких. зеленоватых звездочек. Казалось, нет конца пути в этой молчаливой ночи, укрывшей громады гор. Савченко любил такие минуты, когда можно побыть одному. Но сегодня он шел на лыжах с невеселыми мыслями. Работа в ущелье, как ни трудились люди, была совсем незначительная по сравнению с тем, что еще предстояло сделать. Пулат уехал в Мургаб и сквозь землю провалился, сколько дней ничего о нем не слышно. Бакир до сих пор не возвратился. Вдруг погиб старик! Что предпринять, если Бакир не добрался до Розамамаева? Какие бы трудности ни были, а колонне нужно очистить путь.
Савченко с маху ударил палками по насту и заскользил быстрее, подставляя ветру разгоряченное лицо. Еще издали он увидел в конторе, в кабинете Чернова свет. Не отдыхает начальник. Кажется, все за последние дни разучились спать.
Савченко вошел к Чернову с самыми невеселыми мыслями и от неожиданности застыл на пороге. За столом, напротив Владимира Константиновича сидел Бакир… В руке старика дымилась чашка чаю, оп жадно отхлебывал из нее и в промежутках о чем-то с трудом говорил. Лицо у него было изможденное, крайне усталое.
— Бакир! Ты вернулся? — Савченко подбежал, схватил старика за плечи.
— Вернулся, товарищ парторг. — Слабая улыбка сморщила лицо Бакира.
— Подожди, Василий Иванович, не тряси человека, — остановил Чернов. — Дай отдохнуть ему. Он только-что пришел, еле на ногах держится.
Савченко сел, не отрывая глаз от Бакира, с трудом удерживаясь от расспросов.
— Дошел ведь! Дошел до Розамамаева! — весело крикнул Чернов-
— Дошел?!
— На второй день был у Розамамаева, — слабым голосом пояснил Бакир. — Письмо в руки отдал. Мастер сразу по телефону звонить стал. В Суфи-курган. Ночью сам начальник из Оша с Розамамаевым говорил. Людей обещал утром машинами доставить. Прямо на Талдык.
— Ну, спасибо, отец. — Владимир Константинович крепко пожал руку старику. — А теперь, иди, отдохни! Ты сделал большое дело, Бакир! Постой! У меня тут, кажется, завтрак остался.
Чернов достал из кармана куртки сверток, развернул его и положил на стол два ломтика хлеба с маслом и кусок жареного мяса.
— Ешь, Бакир! Ешь, пожалуйста! — Владимир Константинович не знал как отблагодарить старика.
Бакир не стал отказываться. За эти двое суток он мало ел, больше глотал снег. Но теперь всё позади. Он дома.
И Бакир не спеша прихлебывал чай.
— Ну, товарищи, — сказал Чернов, — а теперь по домам- Уже третий час. Завтра с новыми силами за работу. А тебе, Бакир, мой приказ: отдыхать, пока не почувствуешь себя хорошо.
Они вышли из конторы.
Савченко помог Бакиру дойти до сторожки. Старик сильно хромал.
В сторожке было холодно. С того дня, как Бакир ушел в горы, сторожка оставалась не-топленной. Фатима неотрывно находилась в ущелье.
— Ты, Бакир, устраивайся, ложись! Я сам затоплю печь.
Старик лег на топчан и укрылся тулупом. Савченко разжег дрова — огонь весело заметался по сухой сосновой коре.
— Скажи, Бакир, ты сильно расшиб ногу? Может быть, позвать врача? Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, спасибо, бригадир. Нога пройдет. Не надо врача. Метель на вершине сильная была. Очень устал…
Савченко подбросил в печь дров. Ему очень хотелось еще раз услышать радостные вести.
— Значит, Розамамаев разговаривал по телефону с Ошем?
— Разговаривал.
И там обещали выслать утром людей?
Обещали. Обещали много людей.
Значит, в четверг или пятницу они могут быть п ущелье… — вслух размышлял Савченко.
— Да, вот еще. Совсем забыл. — Старик достал и подал ему рукавицу, — Нашел на склонах Талдыка, Зачем ей там быть? Где шел Бакир — там проходимой дороги нет-.. Кто-то торопился на лыжах, потерял.
— Савченко взял в руки рукавицу и вдруг до хруста в пальцах сжал кулаки.
— Где ты ее нашел? — глухо спросил он.
— Говорю же, на Талдыке. Может, не заметил бы, да как раз там упал, палку потерял, стал искать…
Но Савченко уже не слушал его. Он выбежал из сторожки и через несколько минут уже стучался в дом к Чернову. Тот еще не. успел улечься в кровать.
— Что, что случилось, Василий Иванович? — настороженно спросил он.
— А то, Владимир Константинович, что мои подозрения оправдываются. Вот Бакир нашел на Талдыке. — И он подал Чернову рукавицу.
— Извини, Василь Иваныч, но я что-то не понимаю тебя.
Рукавица-то Быкова, начальник. Я знаю это абсолютно точно. Не раз видел у него на руках. И в последний раз, когда на Хатынарг он отправлялся, стояли рядом, прикуривали. Тоже видел. У меня-то паршивенькие, еще, помню, позавидовал малость. А теперь она оказалась на Талдыке.
— Значит?
— Значит, Быков не погиб во время обвала!..
Сережа поправлялся. Он еще не мог сидеть в постели, но часто просил есть и с удовольствием измерял себе температуру, которая с каждым днем снижалась.
Ирина при малейшей возможности бежала из детского сада к больному сыну. Елена Николаевна прикрикнула на нее: «Оставайтесь с мальчиком сколько нужно! Справимся с ребятами и без вас». После этого Ирина стала дольше оставаться возле Сережи. Она сидела и что-нибудь вязала или помогала тете Саше убирать комнаты.
Заметив однажды, что у Чернова порванные перчатки, Ирина распустила свою старую кофточку и связала новые перчатки. Предложить их Владимиру Константиновичу она постеснялась. Улучив минутку, когда его не было, она сунула перчатки в карман его куртки взамен старых.
Чернов вернулся с работы поздно, тихо разделся и вошел в спальню. Сережа спал. Ирина сидела возле сына с журналом на коленях. Темно-зеленый абажур настольной лампы бросал тень на ее лицо. Владимир Константинович подошел, стал близко возле нее и какое-то мгновение молчал. Она смущенно приподнялась.
— Ирина Васильевна! Хорошая вы женщина… я вам очень благодарен!
Она увидела в его больших, темных глазах много невысказанных слов. Яркий румянец залил ее лицо.
— Пустяки, Владимир Константинович! Я… у меня есть свободное время… И право же… — путаясь и отчего-то волнуясь, отвечала она.
— Я не только за перчатки, а… за всё. За ваше внимание ко мне.
Он ничего не мог придумать, кроме этой обычной, стереотипной фразы. «Я благодарен вам за то, что вы живете и приносите мне радость. Ведь я так несчастлив». Вот, пожалуй, что ему хотелось сказать. Но он этого не сказал.
— Вы так устаете… — проговорила Ирина, поспешно закрывая журнал и принимаясь наводить порядок на столе.
Видимо то, чего не сказал Чернов, она прочла в его взгляде. Вдруг заторопилась, взяла со стола чашку и быстро вышла из комнаты.
Владимир Константинович долго лежал на диване и смотрел на полуоткрытую дверь соседней комнаты, где спал Сережа. Скоро он выздоровеет, и они уйдут. Уйдет женщина, к которой он так привязался за это короткое время. Приедет Лидия… Чернов честно признался себе, что мысли о жене всякий раз вызывали у него горечь…
На следующий день, еще раз осмотрев место обвала, Чернов подозвал одного из рабочих.
— Надевай-ка лыжи, дружище, и отправляйся на Алай. Скажешь Фатиме, чтобы она привела трактор в ущелье. Надо расширить дорогу и помочь людям. Вернешься вместе с ней на тракторе…
Не успел он договорить, как подбежал запыхавшийся рабочий и сообщил, что с противоположного конца ущелья появились люди. Впервые за эту неделю Владимир Константинович почувствовал, как страшная тяжесть, всё время давившая ему грудь, — отпустила его. Идут люди! Теперь они быстро расчистят дорогу. Колонна машин с военным грузом пройдет в Хорог!
В эту ночь Владимир Константинович дома не ночевал. Вдвоем с Савченко они допоздна лазили по склонам ущелья, расставляя людей, сумевших проложить тропинку над краем обвала. Сразу ожившее ущелье наполнилось шумом сотен голосов, стуком лопат. По ту сторону обвала работами руководил Розамамаев. Савченко еще с утра взялся вместе с кладовщиком Мухтаром за организацию временного общежития в клубе для вновь прибывших людей. Разместили всех.
Повеселевший Владимир Константинович подъехал утром к ущелью на тракторе Фатимы. Там было полно народу. Толстый слой снега на склоне смялся, утоптался под ногами. Мелькали сотни лопат. Над ущельем легким облаком стояла белесая пыль. Снежная толща убывала на глазах
Приезжие уже знали, что под обвалом погребены рабочие, но никто об этом не говорил. У каждого содрогалось сердце при мысли, что вот-вот одна из лопат обнаружит погибших. Работали молча, сосредоточенно…
Погода была тихая. Стоял небольшой мороз. В этой тишине, хоть в ущелье работало несколько сот человек, выдавая себя только приглушенным кашлем да редкими окриками, было что-то напряженное и печальное. Слышался непрестанный шорох отбрасываемого снега, словно учащенно дышала сама земля.
Через два дня вернулся Пулат. В общем, он съездил впустую. Все свободные бойцы заставы были заняты на расчистке тракта и выделить для Сарыташа капитан не мог ни одного человека. Дальше Ак-байтала Пулату добраться не удалось. Перевал был забит снегом. Там работали дорожники из Мургаба. Пулату удалось связаться по телефону с начальником Мургабского участка, но и тот тоже отказал в людях: все на аварийных работах- На эту поездку в оба конца ушло семь дней. И время затрачено даром, и людей не получили.
Что ж, этого нужно было ожидать. Зима нынче капризна и сурова. Владимир Константинович утешал себя тем, что хоть машина вернулась обратно, а она сейчас нужна дозарезу.
К тому времени работы в ущелье близились к концу. С противоположной стороны обвала расчистка шла, гораздо быстрее, там было много машин, а здесь снежный пласт лежал еще метра в три высотою.
…Абибулаева и Рябцева нашли лежащими навзничь возле трактора. Никто не вскрикнул, не заплакал. Молча обнажили головы и стояли так вокруг погибших товарищей, пока подошла машина.
Слишком велико было горе…
На месте обвала оставались последние кубометры и никто не собирался делать перерыва. Люди прилагали все силы, чтобы к утру открыть дорогу. Сообщение о том, что автоколонна уже пришла в Суфи-курган, быстро облетело ущелье.
Чернов всё еще смутно надеялся, что Бы коз обнаружится где-то здесь. Хотелось верить, что обвал- дело несчастного случая.
— Ну что? — спрашивал он Савченко. Хорошо просмотрели дорогу? Нет его?
— Нет, Владимир Константинович. Да и не могло быть, я в этом убежден…
— Не торопись с выводами, — не соглашался Чернов. — Ведь могло же его засыпать где-то в стороне?
— А рукавица?
— Что рукавица? Мало ли на свете рукавиц!
Чернов помолчал.
— Ты, Василь Иванович, не отправлял еще Морозу той шифрограммы, которую принял Пальцев? Нет? Передай, на всякий случай, и рукавицу…
В тихое безоблачное утро погибших похоронили.
Фатима подбирала снегоочистителем последние кучи кое-где обсыпавшегося со склонов снега. На мгновение ей представилось лицо Абибулаева.
Кто знает, если бы Исмаил не встретился на ее пути, может быть, судьба соединила бы ее с Абибулаевым. Она знала его давно, почти с детских лет. Ей нравился этот смуглый, стройный, немного порывистый парень. Она догадывалась о чувствах Абибулаева. Но он был горд. Он ничего не говорил ей о своей любви. Никогда. Только при встрече с ним Фатима замечала, с какой нежностью обращались к ней его глаза. А с тех пор, как Абибулаев узнал, что она невеста Исмаила, он стал избегать ее.
Так было… А теперь, теперь Исмаил далеко, может быть уже на фронте, а Абибулаева больше нет…
Девушка поправила косы, уложенные венком вокруг головы, глубже надвинула шапку.
На перевале Фатиму нагнали машины. Это шла по расчищенной дороге автоколонна. От рокота ее моторов гремело в горах. Машины растянулись по шоссе больше чем на километр. Они были доверху нагружены и плотно затянуты брезентом.
В головной машине ехал начальник Управления дороги. Выслушав Чернова о ходе работ на обвале, он расспросил о состоянии дальнейшего пути.
— Семьям погибших окажите помощь, — сказал начальник Управления. — Помогите продуктами и всем, чем только сможете. Мы со своей стороны тоже кое-что сделаем,
Машины одна за другой проследовали дальше.
Чернов стоял, пока они проходили и только потом спохватился, что забыл сказать начальнику о Быкове. Он вздохнул.
Обвал расчищен, колонна прошла…
Оставив уснувшего сына, Ирина пошла к себе. Дома было как-то пусто и неуютно. С того дня, как заболел Сережа, а Аксинья Ивановна перебралась на Хатынарт, квартира так и оставалась не топленной. По углам под по-толком появился иней. Вода в ведре замерзла.
Быстро сняв с себя платок, шубку, Ирина внесла из кухни дрова, затопила печь, убрала комнату. Надо забрать Сережу домой. Вообще получилось как-то неловко — они почти поселились у Чернова. Первое время, испуганная болезнью сына, она не обратила на это внимания. Но, кажется, есть люди, которые истолковывают это по-своему. Врач, Елизавета Карповна, недавно сделала ей какой-то игривый намек. Зачем это ей! И Чернов… как он странно смотрел на нее последний раз… Ах, как необдуманно она воспользовалась его гостеприимством!
В комнате становилось теплее, уютнее.
Ирина сняла с кровати ватное одеяло, достала Сережины новые валенки и, вытащив из коридора санки, пошла за сыном.
Вечером, вернувшись с перевала, Чернов первым долгом спросил тетю Сашу:
— Как Сережа? Спит?
— Мальчика уже нет.
— Как нет! А где же он? — даже испугался Владимир Константинович.
Он быстро вошел в спальню и зажег свет. Постель была аккуратно застлана. Книги и журналы на этажерке сложены в ровную стоику. Комната была тщательно прибрана.
Чернов еще раз посмотрел на пустую кровать и, подойдя к письменному столу, молча сел в кресло. Тетя Саша постояла на пороге, посмотрела на него и пошла готовить ужин.
«Вот и всё», — подумал он.
Неужели это конец? Конец душевному покою, который он обрел с появлением этой женщины. Те короткие вечера, когда они были вместе, доставляли ему тихую спокойную радость. Сейчас же он испытывал тоскливое одиночество. В квартире стало пусто и всё как-то потеряло свою значимость.
Тишина в комнате и во всем доме действовала угнетающе. Тиканье больших настенных часов мерно отдавалось в ушах Чернова.
Он долго сидел без движения, уставившись в одну точку, не слышал, как тетя Саша звала его ужинать.
— Владимир Константинович! Остынет ведь.
Поднялся и пошел к столу.
— Тетя Саша! У нас водка есть? Налейте мне.
Старуха посмотрела на него с удивлением. Владимир Константинович не пил. Водка хранилась для гостей. Ничего не сказав, она налила в стакан водки и поставила на стол. Чернов выпил двумя большими глотками и принялся за еду. Тетя Саша стояла, прислонившись спиной к двери, и молча наблюдала, как он ест.
— Когда они ушли? — немного охрипшим голосом спросил Чернов.
— С полчаса назад. Сережа не хотел уходить — вас подождать хотел. Но Ирина Васильевна закутала его в ватное одеяло и увезла на санках.
Владимир Константинович встал, прошелся по комнате.
— Скучно как-то стало? Правда? Без мальчика. Славный мальчуган Сережа…
— Что и говорить, милые люди! Я привыкла к ним прямо как к родным.
Наскоро поужинав, Чернов оделся и вышел во двор. С электростанции доносился мерный, чохающий звук дизеля. Где-то на противоположном конце участка залаяла собака. Изредка пробивался сквозь тучи слабый свет молодого месяца.
Сунув руку в карман за папиросами, Владимир Константинович нащупал мягкие шерстяные перчатки, недавно связанные для него Ириной, и клочок бумажки. Это было письмо от Лидии. Коротенькое, ничего не говорящее письмо в несколько строк. Небрежная записка…
Достав из кармана и перчатки, и письмо, Чернов долго в раздумьи смотрел на них. «Странно все-таки устроена жизнь».
Он горько усмехнулся.
Перегородку в складе можно было бы сделать уже давно, но работу нужно было растянуть Все же, как ни тянул Прокопыч, дело подходило к концу. А то, ради чего они сюда были посланы, так и не узнали.
Прокопыч ходил злой. Несколько раз наведывался Савченко, а они до сих пор ничего не могли ему сказать. Сторож посматривал на работу каменщиков и довольно потирал руки.
— Якши, хорошо! Еще денек — и стенка готова.
Прокопыч еле сдерживался, чтобы не обругать Джабара, кричал на подручного:
— Что за кирпич ты мне тычешь? Молоток разучился в руках держать? Обработай-ка!..
Савелий терпеливо сносил придирки своего друга. Он понимал, чем вызвано его раздражение, молча забирал из рук Прокопыча бракованный кирпич и подавал новый. Как ни верти, а придется кончать работу.
— Значит, завтра сворачиваем удочки, Прокопыч, а?
Старый каменщик не ответил, с ожесточением колотя молотком.
Если бы им предложили сейчас строить дом и носить за километр по кирпичику, они, пожалуй, охотно согласились бы. Провозиться столько времени на ферме — и бестолку! Парторг доверил им такое важное дело, даже на расчистку обвала не послал, а они… Впрочем, причем они, если на ферме было тихо, ничего подозрительного не случалось.
— Понапрасну только пса прикончили! — сплюнул Прокопыч, слезая с козел.
— Невзначай вышло…
— Лучше бы тому кооператору вместо пса невзначай голову открутить. Больше было бы. пользы.
Каменщики обтерли руки, сняли брезентовые фартуки и отправились в сторожку на обед.
Первое время они и ночевали там. Потом перебрались в маленькое помещение кубовой.
Так было удобнее и для них, и для сторожа. Шли молча, не спеша. Торопиться было некуда. Возле сторожки Прокопыч остановился, постоял немного и прошелся к противоположному углу дома. Узкая тропинка, тщательно расчищенная, вела от дверей сторожки вниз, в расщелину, на дне которой, скрытый подо льдом, журчал ручей. Но водой из ручья Джабар не пользовался, употреблял растопленный снег. Каменщики видели не раз. Прокопычу только сейчас пришло это в голову. Он толкнул подручного в бок.
— Видал?
Савелий сморщил нос, стараясь сообразить, на что намекает Прокопыч.
— Чего?
— Чего! — передразнил Прокопыч. — До рожка-то, в каком порядке. Куда он по ней ходит?
— Известно куда — по воду.
— По воду, по воду. И долго же до тебя доходит. Как до этого самого, как его, африканского животного.
Обидевшись, Савелий насупился.
Когда каменщики, пообедав, вышли во двор, стояли уже сумерки. Вдали, где-то внизу за горбатым выступом, светились огоньки участка. Над вершинами гор медленно выплывал серп месяца.
— Ишь, рога выставил. Словно бодаться собирается. На мороз!
Прокопычу хотелось поговорить. Его угнетало безлюдье в этом уголке фермы. Идти спать в тесную и душную кубовую не хотелось. Да было еще и рано.
— Эх! Забыли мы с тобой, Савелий, газету попросить у парторга. Почитать бы, что там на войне. А то тут такая глушь, одни собаки тявкают.
— Это да…
— Парторг говорил, что Курск давно в наших руках- Вот, брат, немцу-то жару какого задали! Думали, как техника, — значит, всё. Выходит, не так. У нас народ крепкий. Нет, брат, наш народ не сломишь.
Медлительный в суждениях Савелий только поддакивал. Впрочем, Прокопычу именно такой и нужен был собеседник. Когда хочется поговорить — главное, чтобы тебя слушали. Про обвал Прокопыч не поминал. Слишком тяжело было говорить о погибших товарищах.
Разговаривая, они прошли склад и остановились возле своего временного жилища.
Кубовая, пристроенная к летней кухне, стояла на пригорке. Отсюда были хорошо видны, Алайская долина, часть построек участка и, главное, из-за чего они сюда перебрались, — сторожка. Последняя была вся как на ладони, со своей тропинкой и сарайчиком для коз.
— Сходи за хворостом, Савелий. Чайку согреем, — попросил Прокопыч.
Он вошел в каморку, снял овчинный полушубок и посмотрел в маленькое оконце. При слабом лунном свете был виден удаляющийся Савелий. «Ну и плечи! Богатырь!», — полюбовался Прокопыч- Как все люди небольшого роста, старый каменщик немного завидовал могучему телосложению своего подручного и восхищался им.
Внимание Прокопыча привлекли далекие огоньки Сарыташа. Каменщик вздохнул. Соскучился он по настоящей работе, по товарищам. Надоело сидеть тут, по существу, не у дел. Прокопыч отошел от окна и улегся на широкий топчан, служивший им обоим постелью. Со двора послышалось рычание и визг подравшихся из-за кости собак. И снова наступила гнетущая тишина.
Старый каменщик лежал и думал о погибших под обвалом. Еще так недавно он работал с ними вместе. Рябцев, Рябцев… любил все пошутить. Веселый был человек. Абибулаев красивый парень… Когда остановился на мастере Быкове, почувствовал только неприязнь. Если погиб, то этого не так жалко, как тех двух. То были стоящие ребята.
Старик долго, лежал, раздумывая, и вдруг спохватился. Где же Савелий? Почему его так долго нет? Накинув полушубок, он вышел во двор. Савелий должен быть здесь где-то недалеко. Хворост, за которым он пошел, лежит за сараем. Почему же не слышно ни шагов, ни малейшего шороха? Уж не заметил ли он чего-нибудь? Взволнованный каменщик огляделся по сторонам и негромко позвал подручного. Никто не откликнулся. Тогда Прокопыч, минуту постояв в нерешительности, стал спускаться к расщелине.
…Когда Савелий подошел к куче хвороста, он обратил внимание, как по тропинке из темноты расщелины медленно поднимался наверх какой-то человек.
Едва этот человек шагнул в полосу лунного света, Савелий сразу же узнал его. Мургабский кооператор!
Прижавшись к хворосту, Савелий замер, не спуская глаз с пришельца.
Настороженно оглянувшись, Байбеков быстро вошел в сторожку.
Выждав некоторое время, стараясь, чтобы не скрипел под ногами снег, Савелий подкрался к закрытому окну и осторожно прильнул к щели, в которую пробивалась полоска света.
Байбеков сидел за столом и пил из кружки молоко. Сторож — напротив, на скамье. Они о чем-то говорили по-таджикски.
Но вот сторож стал возбужденно говорить, усиленно жестикулируя руками. Они заспорили, Подошла Саида и тоже вступила в разговор. Она что-то; сказала и взглядом показала на окно, отчего все трое умолкли. Джабар тоже посмотрел на окно и поднялся. Савелий отпрянул, быстро отошел к сараю и притаился за кучей хвороста. На углу показалась фигура сторожа.
К нему подбежали две собаки.
«Вот история! Как бы собаки не кинулись сюда!» Савелий напряженно следил, что будет дальше.
Месяц клонился к вершинам гор. Снег искрился в его мягком, зеленоватом свете и слегка поскрипывал под лапами собак. Джзабар прошел за угол, постоял несколько минут и вернулся в сторожку. Савелий снова пристроился у щели. Сердце громко стучало. Он услышал, как они снова заговорили, но теперь гораздо тише. Бай-беков вытащил из бокового кармана записную книжку и. раскрыв ее, стал пощелкивать по листку пальцем. Потом, спрятав книжечку обратно, поднялся из-за стола и на правился к дверям Савелий едва успел отбежать к сараю Выйдя из сторожки, Байбеков осмотрелся. Спросив о чем-то Джабара, он показал в сторону кубовой. Тот кивнул головой. Тогда они вдвоем подошли к тропинке и стала спускаться в расщелину. «Уходит куда-то! И Джабар с ним. Бежать к Прокопычу? Нет — можно упустить!».
Савелий незаметно подошел к углу сторожки. У спуска в расщелину сидели две собаки и поглядывали вслед хозяину. Нащупав в кармане кусок черствой лепешки, Савелий далеко отшвырнул его в сторону. Собаки набросились на приманку. Савелий осторожно стал спускаться по тропинке в расщелину, всматриваясь в темноту. Расщелина была узкая и извилистая. Добравшись до первого поворота, Савелий увидел Джабара и Байбекова шагах в десяти впереди себя. Они были так близко, что молодой каменщик от неожиданности отпрянул назад. Лед замерзшего ручья громко треснул у него под ногой и Байбеков с Джабаром резко повернулись. Деваться было некуда. Растерянный, весь на виду, стоял перед ними Савелий.
— Тебе что здесь надо? — заорал, бросаясь к нему, взбешенный Байбеков.
Еще ничего не успев сообразить, Савелий стоял и оторопело смотрел на искаженное злобой лицо Байбекова. Тот вплотную придвинулся к каменщику, схватив его за плечо. Опомнившись, Савелий с силой оттолкнул Байбекова и в ту же минуту в руке мургабского кооператора сверкнул нож.
— Мирза! Остановись! — вскрикнул Джабар.
Сторож подбежал, но было уже поздно.
Раскинув руки, Савелий без движения лежал на снегу.
— Чего стал?! — свирепо крикнул Байбеков. — Помоги тащить! В снег закопать надо…
Мысли запрыгали в голове Джабара. «Всё кончено… Значит я, Джабар тоже буду замешан в это дело. И если даже Мирзе удастся уйти, что я тогда скажу? Как оправдаюсь?!».
— Чего стоишь, как ишак?! — крикнул Байбеков.
Джабара била лихорадка. «Что. будет?! Ай-ай! Что будет? Пропал… Возьмут Байбекова… А меня, Джабара, разве помилуют?!»
Мирза наклонился к телу Савелия.
— Помоги…
Сторож быстро оглянулся. Неподалеку послышались шаги. «Каменщик! Старик…»
Ужас охватил Джабара…
Еще на тропинке Прокопыч услышал громкие, странные причитания Джабара. Предчувствуя что-то недоброе, старик поспешил к расщелине на голос сторожа.
Джабар шел навстречу, обхватив голову руками, раскачиваясь на ходу.
— Ай-вай, вай!..
— Ты чего воешь? Что случилось? Где Савелий? Да говори ты!.. Душу из тебя вытрясу! — схватил запыхавшийся Прокопыч сторожа.
Ай-вай, вай! Ай, беда! Подрался Савелий, там лежит… Ай, несчастье!..
Оттолкнув Джабара, Прокопыч кинулся вдоль расщелины. Не различая дороги, проваливаясь сквозь тонкий лед в ручей, он побежал изо всех сил, неестественно согнувшись и зачем-то сорвав с головы шапку.
На примятом снегу вытянулось огромное тело Савелия. В сведенных его пальцах был зажат тяжелый железный прут. Рядом с каменщиком, лицом вниз, с разможженной головой лежал Байбеков. Под его рукой виднелся окровавленный нож.
Прокопыч, весь дрожа, бросился к своему подручному, не веря себе, стал ощупывать тело, тормошить его.
— Савелий!! Савелюшка! Да как же это? Да что же ты!.. — шептал он.
И вдруг хриплый крик вырвался из груди старого каменщика.
— А-а!.. Тварюки проклятые! Убили!! Убили!!
Потеряв шапку, задыхаясь, Прокопыч бросился бежать к Сарыташу.
Спешно прибыв по звонку Чернова, капитан Мороз принял участие в допросе Джабара. В комнате уже был следователь — молодой человек в очках, с живыми глазами и темным пушком на верхней губе, немного мрачнова тын судебный врач и Савченко. Очевидно, шел горячий спор, следователь доказывал:
— С таким богатырским здоровьем каменщик, конечно, нашел еще силы нанести удар по голове этому Байбекову- Вы обратили внимание? Ведь затылочная кость совершенно раздроблена!
— Это всё так, но… — вяло возражал судебный врач.
С капитаном все радушно поздоровались, следователь долго тряс ему руку.
— Пришлось немного поморочиться на Алае? — улыбнулся Савченко. — Благополучно добрались?
— Застрял было на полпути да, спасибо, Фатима выручила, подцепила своим «вездеходом». Энергичная девушка… Ну, что у вас тут?
— Да вот доктор сомневается, — оживился следователь. — Говорит, обстоятельства довольно странные; как мог каменщик убить Байбекова!
— А может — наоборот?
— Это так, однако…
— Вы уже допрашивали свидетелей?
— Нет. Вчера мы занимались следствием. Снимали показания, делали снимки. Вы во время подоспели…
— Вы мне разрешите познакомиться с обстоятельствами дела? — попросил капитан.
— Как же, как же, прошу вас! — любезно пододвинул ему папку следователь.
Пока он распоряжался в соседней комнате и звонил по телефону, капитан просмотрел мелко исписанные листы дела и расспросил судебного врача и Савченко о происшествии.
Ну что, товарищ капитан? Каково ваше мнение? спросил вернувшийся в комнату следователь.
— А вот посмотрим, что скажут свидетели, — уклонился капитан.
— Что ж, давайте допрашивать, Введите сторожа, — сказал следователь стоявшему у дверей милиционеру.
Вошел Джабар. Он был бледен. На заросшем лице беспокойно поблескивали воспаленные глаза. Видно, не спалось ему ночью. После обычных вопросов, необходимых для протокола, следователь задал вопрос.
— Скажите, Джабар Салиев, часто ли к вам приезжал на ферму Байбеков? И зачем?
— Я таджик, товарищ начальник, он таджик. Мы — знакомые. Чай пил у нас, на моей кровати спал. Гость ведь! Раза три был.
— А где вы с Байбековым познакомились? С кем он еще, кроме вас, встречался на ферме?
Джабар замялся-
— Далекий вопрос капитан задает! Много лет назад я в Сталииабаде был, колхоз посылал. Там в лавке с ним познакомился… А на ферму мастер Быков заходил, бузу пил.
— А что, Байбеков был знаком с мастером Быковым?
— Да. Он же работал на участке в Мургабе. Они знали друг друга.
— О чем же они разговаривали, когда встречались у вас?
— Разное говорили, — пожал плечами Джабар. — О работе говорили, тяжелая работа на дороге. Про войну… При мне больше ни о чем не говорили.
— Где вы работали до того, как переехали сюда? — спросил капитан.
— В Араване. Колхозные отары водил.
— У вас там семья?
— Дочь замужем, зять — тракторист-
— А до Аравана вы еще где-нибудь жили?
— В колхозе «Красная заря» под Андижаном. Чабаном был. Пять лет там был.
— Так Байбеков у вас был всего три раза?
— Два или три раза. Не помню…
— Пригласите сюда жену Салиева, — обратился следователь к милиционеру.
Через минуту вошла заплаканная Саида и сразу же тревожно спросила о чем-то мужа по-таджикски.
— Не переговариваться. Ничего вашему мужу пока не угрожает. Скажите лучше, Салиева, — Байбеков часто бывал на ферме? Только без слез и говорите правду.
Саида испуганно посмотрела на следователя. Вот уж сколько раз говорила Джабару, что эта дружба с Байбековым до добра не доведет. Торопливо заговорила.
— Бывал. Как едет в Ош, так и ночует у нас.
— Что же он у вас делал? И мастер Быков в эго время приходил? — спросил капитан.
— Приходил. Часто приходил: ел, бузу пил, денег никогда не платил. Всё на охоту ходил. И Мирза с ним на охоту ходил. Джабар провожал… Только мастер никогда ничего не убивал. Плохой охотник.
Джабар терзал на месте, бросая на жену свирепые взгляды.
Не успели голубчики сговориться, — шепнул Савченко капитану. — Забрали его сразу.
— О чем же они разговаривали? Наверно всё о тяжелой работе на дороге? — снова спросил Мороз, поглядывая па Савченко.
— Зачем о дороге! Про радио говорили, о
больном радисте, о пожаре… Много о чем говорили. Только они больше без меня разговаривали. Джабар не любит, когда я вмешиваюсь в мужские дела…
— Ну, а как же, все-таки, произошло убийство?
Оба, и Джабар, и Саида, клялись, уверяли, что ничего не знают, никого и ничего не видели.
— Собаки залаяли, я вышел во двор, услышал громкий разговор внизу у ручья, где мы воду берем… По голосу узнал — каменщик спорит с кем-то. Пока подбежал, по дорожке спустился, они дальше ушли. Потом крикнул кто-то. Подошел — оба лежат… Очень испугался я!
— Что же вы после этого сделали? — спросил следователь.
— Сюда на участок бежать хотел. Старый каменщик меня встретил, сам на участок побежал. Очень испугался я!..
— Попросим старого каменщика? — предложил следователь.
— Я хочу задать еще один вопрос сторожу, — сказал капитан. — Скажите, Джабар, почему у Савелия оказался железный прут в руке? Где он его взял?
Железный прут? Не знаю- Наверно от собак взял. Где-нибудь на ферме нашел.
— Хорошо… — кивнул капитан, что-то отмечая в своем блокноте. — Уведите…
Через порог шагнул Прокопыч. Его трудно было узнать, так он переменился. Волосы, заметно поседевшие, сбились на одну сторону.
Нечесаная бородка будто свалялась. Покрасневшие глаза слезились. Он вошел, остановился посреди комнаты, нервно обминая руками свою шапку.
— Расскажите, Иван Прокопыч, по порядку. Как всё произошло?
Запинаясь, глотая от волнения слова, старый каменщик стал рассказывать, как они поужинали, как он послал Савелия за хворостом и как его долго не было.
— О чем мог спорить Савелий с Байбековым? Ваш товарищ вспыльчивый был?
— Смирный он, товарищ капитан! Чего ему лезть на рожон. Мы же знали, зачем посланы. Савелий, даром что большой да неловкий, осторожность соблюдал. Человек он сознательный. Убили они его, ироды!.. Помешал им…
Прокопыч закашлялся, засморкался в старенький цветной платок.
— А зачем Савелий железный прут с собой взял?
— Какой там еще прут! — сердито возразил Прокопыч. — На кой шут он ему сдался! Савелия собаки знали. Не нужен ему никакой прут. Откудова он у него очутился — не понимаю. Вы не верьте этому сторожу. Хитрая лиса, прикидывается!..
— В тот день на ферме никого не было посторонних?
— Никого. Мы с Савелием да сторож.
Когда каменщик вышел, в комнате наступило молчание. Капитан, нахмурившись, смотрел в окно, что-то соображая. Следователь, склонив немного набок голову, быстро писал.
— Что вы на всё это скажите, товарищ капитан? — спросил он через некоторое время. — Путаное дельце!.. — Шумно положив на стол ручку, следователь снял запотевшие очки и принялся протирать их углом скатерти.
— Что скажу? С Байбековым покончил Джабар.
Молодой следователь даже привскочил.
— Сторож? Убил своего приятеля? Как-то трудно допустить. Он выглядит трусливым.
— И все-таки — Байбекова убил Джабар, чтобы скрыть следы, выгородить себя. Очень хитро сделано.
— Да? Вы так думаете? — неуверенно переспросил следователь.
— Давайте так рассудим. Первым ударил каменщик, Согласно медицинскому заключению, смерть Байбекова наступила сразу- Как же тогда он мог еще свалить с ног такого детину, как Савелий! Если предположить наоборот, что первым ударил Байбеков, — что скорее всего и было, то от прямого ранения в сердце смерть наступила тоже мгновенно. Вот и посудите, как могли они одновременно убить друг друга.
— Вы совершенно правы, товарищ капитан. Это мог сделать только сторож, — подал голос до сих пор молчавший судебный врач.
— В таком случае сторожа придется арестовать, — заключил следователь.
— Мне кажется, что не следует этого делать, — сказал Мороз.
— Он может скрыться!
— Надо дать ему понять, что его ни в чем не обвиняют. Этого человека необходимо оставить на свободе. Он еще может нам пригодиться. Конечно, это мой совет, — поспешно добавил капитан. — Вы вольны поступать, как считаете нужным.
— Посмотрим… Я доложу о ходе следствия подполковнику Шестакову, — неохотно сказал следователь. Он был человек самолюбивый и вмешательство Мороза ему не совсем нравилось.
— Зеленый еше следователь, — сказал Савченко капитану, когда они остались одни. Тут дело яснее ясного, а он — «убили друг друга»
После обеда у Чернова капитан Мороз пошел в детский сад навестить Чена. Незнакомое до сих пор состояние испытывал он, приближаясь к серому каменному зданию. Не то волнение, не то робость… Робость? Этого еще не хватало! Капитан даже приостановился от этой мысли и крепче надвинул па лоб фуражку
Вечерело. Над Заалаем бледнели отблески заката. По склонам в долину сползала сиреневая, всё темнеющая мгла. И только величавый пик Ленина сверкал своей позолоченной вершиной. Капитан ничего этого не замечал, мысли его были сейчас полны другим.
Знает ли Чен о его приезде? Обрадуется, должно быть, мальчишка. И он, Мороз, очень рад будет его видеть. Никогда еще он не испытывал такой радости. От свидания с Ченом? Нет, не только, — что уж обманывать себя. Он хочет видеть Елену Николаевну. Глаза против воли перебегали от окна к окну — не мелькнет ли там ее лицо…
— Вы!.. — увидев на пороге капитана, воскликнула приятно пораженная Елена Николаевна. — Я не знала, что вы приехали…
— Как видите, приехал… А где же Чен?
— Он у Дорошенко, с Сережей, сыном моей помощницы. Пойдемте в комнату, я сейчас скажу, чтобы позвали его.
Капитан остался в комнате один. Он разделся, подошел к настольному зеркалу, осмотрел себя, поправил волосы. Рядом с зеркалом в тоненькой рамочке стояла фотография военного. Мороз взял ее в руки- «Погиб в 1941 году 25 июня, город Минск», — прочел он на обороте карточки. «Муж… тоже капитан, артиллерист. Хорошее лицо». Неожиданно Мороз почувствовал, как в нем шевельнулось что-то похожее на ревность или боль: она любила его, думает о нем…
В коридоре послышались торопливые шаги. Капитан поставил фотографию на место. Вошла раскрасневшаяся Елена Николаевна.
— Вот и я…
Они стояли некоторое время, молча рассматривая друг друга. Оба чувствовали легкое волнение.
— Чен всё время вас ждал… Он к вам очень привязан! Я так полюбила этого мальчика…
— Славный мальчишка! Как он тут ведет себя!
— Очень хорошо; ласковый, послушный. Он уже почти свободно говорит по-русски.
В коридоре хлопнула дверь, послышался топот бегущих ног и в комнату ворвался Чен.
— Капитана! — воскликнул он, широко раскрывая глаза и бросаясь к Морозу.
Тот обнял мальчика, погладил его колючую стриженую голову.
— О! Да тебя, брат не узнать! Кто же это сшил тебе такой костюм?
Чен быстро взглянул на Елену Николаевну и порывисто обхватил ее руками за талию.
— Эге, быстро вы сумели покорить хлопца, товарищ начальник детсада!
— Мы с ним друзья.
Она усадила Чена рядом с собой. Мальчик оживленно болтал, путая китайские и русские слова. Мороз и Елена Николаевна, улыбаясь, поглядывали на него и между ними шел свой, немой разговор. Оба испытывали радость оттого, что видят друг друга, и не умели ее скрыть.
«Мне очень хорошо и радостно, и я не знаю отчего это» — говорил ее взгляд, немного растерянный и смущенный.
«Я счастлив. Разве вы не знаете отчего?» — спрашивали его глаза. И всё же им казалось, что чувство, которое наполняет их, относится к мальчику, сидящему между ними, и они наклонил ни, к Чему, смеясь, переспрашивали его, хоть и не слышали ни одного слова.
Когда Чен убежал во двор, они замолчали и сразу стали серьезными.
— Вас вчера застала метель? — нашлась, наконец, Елена Николаевна.
Мороз рассказал, как их застигла метель, потом долго и подробно говорил о различных вещах и событиях, которые сейчас его очень мало интересовали. Ему было скучно говорить о них, но остановиться он не мог. Остановиться — значит, надо попрощаться и уйти или заговорить о том, что так волнует и радует его сейчас. Но это и совсем невозможно- Сказать о том, что он ее любит — женщину, которую видит всего второй или третий раз! Что она подумает о нем? Сочтет за ловеласа, одного из тех, кто может объясняться в любви первой встречной хорошенькой женщине. Нет, она не поверит ни одному его слову! Не поверит, что он сам вот сейчас только, когда она молча слушала его, чуть склонив голову, — он понял, что любит ее.
А Елена Николаевна думала о том дне, когда она впервые увидела Мороза. Странная мысль явилась у нее тогда. Вот человек, который пройдет мимо нее и никогда их пути не встретятся. И ей стало грустно оттого, что этот мужественный, с виду немного суровый человек пройдет мимо. Какие странные бывают мысли и желания! Но еще более странно, что желания эти могут осуществиться…
Чернов, не раз хваставший своим железным здоровьем, неожиданно заболел жесточайшим гриппом и пролежал в постели добрую неделю. Жене о своей болезни он не написал, со смутным беспокойством подумав о том, что
Лидия может приехать и тогда разрушится что-то бережно им хранимое, дорогое, то, что связано было с мыслями об Ирине и короткими встречами с ней.
Лидия прислала телеграмму: «Здорова. Деньги получила. Талочка тебя целует».
Владимир Константинович невесело усмехнулся. Даже письма ласкового не может написать. Хотелось равнодушно махнуть рукой, по, несмотря на все старания, равнодушия не было, а была обида и глухая, притаившаяся глубоко внутри боль.
Несколько раз его навещала Ирина. И всегда приходила не одна. Однажды он сказал ей:
— Я хотел бы поговорить с вами… Мне нужно так много сказать вам…
Она растерянно посмотрела на него, оглянулась на сидевшую поодаль с тетей Сашей свекровь, которая пришла вместе с ней. И сейчас же встала, собираясь уйти.
— Мне так хочется побыть с вами вдвоем… — тихо сказал Чернов. — Вы придете?
Владимир Константинович… Вам не надо ни о чем говорить… — беспомощно сказала она.
Обещайте, что вы придете… Без провожатых, настойчиво твердил Чернов.
Аксинья Ивановна, закончив разговор с тетей Сашей, направилась к ним.
— Перестаньте… Хорошо, я приду, — прошептала Ирина. Она сама не знала, как это получилось, что она ответила согласием на его просьбу.
Аксинья Ивановна, внимательно посмотрев на них, заговорила о делах своей столовой.
Через день Ирина зашла. Но не одна, а с Сережей- Чернов с легкой укоризной посмотрел на нее.
Разговаривать пришлось, главным образом, с Сережей, так как у мальчика всегда было о чем поговорить. Улучив минуту, когда он занялся журналом, Чернов сказал:
— Вы стали мне необходимы. Ирина… Я просто не могу без вас…
Она испуганно откинулась на спинку стула,
— Нет! Нет! Это невозможно, Владимир Константинович. Не надо, очень вас прошу, не надо говорить, об этом! Я очень ценю ваше… ваши чувства, но я ничего не могу сказать вам… И не должна…
Владимир Константинович долго смотрел на нее и молчал.
— Я понимаю вас… Ирина Васильевна, — грустно сказал он наконец.
Но Чернов не понял ее. Она сама не понимала себя. Вернувшись домой, Ирина в смятении долго сидела на скамеечке у печки — единственном месте, где можно было согреться в их комнате. Мало-помалу определилось решение. К Чернову она больше не пойдет. Ей не нужно ходить туда, потому что… потому что он любит ее, а она-., она тоже может… Нет, это неправда! Она просто испытывает сочувствие к этому одинокому, грустному человеку. Какая у него жена? Говорят, красивая. Но она, кажется, не любит его. Об этом тоже говорят здесь. Поэтому он так одинок. Но всё равно. У него есть семья, дочь. Вернется жена и они опять будут вместе. Мало ли чего не бывает в семье. И зачем ей думать о человеке, которого она знает всего четыре месяца?
Ирина никак не могла согреться, куталась в платок и подбрасывала дрова в печку.
Разве после того горя, которое ей принесла гибель мужа, она может думать о ком-нибудь другом? Она любила Николая. «И разве так бывает, что после одной любви приходит другая? Разве так бывает?» — шептала Ирина, глядя в озаренную красным пламенем дверцу. И ей вспомнились стихи одного поэта:
«Не всегда иди навстречу счастью…»
Дня через три после посещения Ирины Владимир Константинович сделал попытку выйти из дому, но почувствовал в коленях страшную слабость. Досадуя, он сел перечитывать старые газеты. Потом подошел к окну. Из окна было хорошо видно дорогу, которая терялась за крутым и высоким выступом горы. Дальше, над безмолвным простором долины, белели остроконечные пики Заалайского хребта. Над ними проносились легкие перистые облака.
«Эх, и красив же наш Памир! Суровый и величественный горный край…» — с восхищением подумал Чернов.
Перед окном появился Сережа на лыжах, с палкой в руке, за конец которой ухватился зубами пес Нерон, таща мальчика за собой. Следом за Сережей на лыжах шагал Чен. Они оба громко смеялись.
Владимир Константинович постучал в окно. Сережа подбежал, прижался лицом к стеклу, смешно приплюснул нос.
— Сережа! Может, в шахматы сыграем, а?
Сережа мигом отпрянул от окна и через минуту оба мальчика уже возились в прихожей, ставя в угол палки и лыжи. Нерон прыгал на крыльце и царапал лапами дверь.
— Что же ты, брат, так долго не приходил? — полушутя упрекнул Владимир Константинович Сережу.
— А мы же с мамой недавно были у вас.
— А как твои дела, Чен?
Мальчик посмотрел на Сережу и застенчиво улыбнулся.
— Хорошо, — ответил он.
Они втроем вошли в спальню и устроились за письменным столом. Сережа и Чернов играли в шахматы. Чен, приоткрыв рот, с увлечением следил за каждым ходом. Он еще только постигал эту сложную игру.
— А сегодня по радио передавали, что наши здорово фашистов бьют! Под Новороссийском, — передвигая пешку, сообщил Сережа. — Скоро Кубань освободят и мы уедем.
Чернов взялся за фигуру да так и застыл.
— Как это — уедем?
— Так, уедем. Поездом. Потом — пароходом!
— Это кто же сказал? Что ты выдумываешь?
— Мама бабушке говорила. В Пятигорск, к тете Дуне поедем.
Мама говорила?
— Ага.
Владимир Константинович сделал неверный ход.
— Шах королю, — услышал он голос Сережи.
Шах? Погоди… мы сейчас вот сюда его…
Куда? Вам же мат! — торжествующе воскликнул Сережа.
Да, брат, выходит, мат… — грустно согласился Владимир Константинович, думая совсем о другом.
— Если хотите, можете переходить, — великодушно предложил Сережа.
— Нет уж. Не всякую ошибку исправишь…
«Не всякую ошибку исправишь», — повторял он, расхаживая по комнате, когда мальчики ушли.
Как он сразу не понял, что глубоко безразличен ей? Просто, она была по-женски мягка и ласкова с ним. Пожалела заброшенного мужа, связала перчатки… А теперь собирается уезжать. Ну, что ж… Довольно об этом думать.
Но он ходил и ходил по комнате и, забыв о своем решении — не думать, всё думал о женщине, которая принесла в его жизнь то, чего он страстно всегда желал и чего так не-хватало ему до сих пор…
По предложению капитана Мороза Чернов предоставил Прокопычу отпуск. И без того не находя себе места от гнетущей тоски по своем погибшем друге, тот теперь не знал, как убить время. Целыми днями старик стал пропадать в горах, на охоте. Стрелок он был не ахти какой и долго никакой дичи не приносил. В общежитии, где он ночевал, подшучивали: «Где же добыча, Прокопыч? Или пасется еще?»
В один из таких охотничьих дней за Прокопычем увязался Пулат.
— Возьми с собой. Побродить охота.
Каменщик, скрепя сердце, согласился. Почти полдороги молчал. Но разве с Пулатом будешь молчать, когда он, как девушка, раскрасневшись от мороза, блестя глазами, без умолку говорит, смеется, пристает с вопросами.
Мало-помалу Прокопыч отошел, разговорился и к концу дня был даже доволен своим спутником. Сверх ожидания, старик нашел в Пулате внимательного слушателя, веселого собеседника, хорошего товарища, и на следующий день сам предложил ему идти вместе охотиться.
Теперь объектом для шуток стал Пулат, но он не обижался, наоборот, сам смеялся вместе с товарищами.
— Ладно, ладно, подождите, подстрелим зверя…
Так они несколько раз вдвоем ходили в горы.
Пулат обратил внимание на то, что Прокопыч всегда ходит одним путем и кружил почти в одних и тех же местах. С крутого склона, на который они поднимались, была видна ферма и дорога, идущая к ней. Пулат спросил об этом Прокопыча и своим вопросом страшно рассердил старика.
— Это не твоего ума дело! Природа мне здесь нравится. Хочешь со мной ходить — помалкивай. Пустых вопросов не терплю.
Пулат прикусил язык. Ему полюбились эти прогулки. В горах было столько интересного. Под одной скалой обнаружили глубокую пещеру, собрали там черепки, старинные изделия из камня. В другом месте натолкнулись на горячий источник. Над оттаявшим снегом клубился густой пар, тут же оседавший мельчавшими кристалликами, которые сверкали на солнце, переливаясь тысячами огоньков. Оголившаяся глыба камня была влажная, словно вспотела от душных сероводородных испарений. Из еле заметных трещинок вытекали струйки горячей воды. Несмотря на мороз, от источника тянуло теплом.
— Прямо, как в бане, хоть купаться полезай! — говорил Прокопыч. — Только веничка березового не хватает!
Когда шли на лыжах против солнца, в этом безлюдном уголке среди гор, снег так ослепительно сверкал, что приходилось прибегать к защитным очкам. Останавливаясь, они прислушивались. Пулат ловко щелкал языком, и горы откликались, унося звуки всё дальше, всё выше. пока они не замирали где-то в ущельях.
В один из таких морозных солнечных дней Прокопыч и Пулат отправились на охоту.
Едва они приблизились к краю выступа, за которым, виднелась часть плато с фермой, как оба заметили внизу человека, идущего им почти навстречу. Это был Джабар. Пулат хотел было уже окликнуть сторожа, как вдруг почувствовал, что ему кто-то сильно зажал рот рукой. Прокопыч проделал это настолько быстро и неловко, что потерял равновесие и чуть не упал.
— Ложись и не дыши! — прошипел он Пулату.
Старый каменщик проворно подполз к краю выступа и замер. Пулат улегся рядом с ним. Отсюда им было видно, как сторож остановился, осмотрелся и стал медленно взбираться на плато.
— Ах, леший тебя забери! К старому складу пошел. Что ему там надо? Туда уже лет десять никто не ходит.
Пулат молчал, не понимая толком, что всё это означает.
Тем временем сторож подошел к сооружению, которое Прокопыч назвал старым складом, и исчез.
— Видал? За каким бесом он туда пошел?
Они долго ждали, пока снова появится Джабар. Лежать без движения в снегу было холодно. Прокопыч отполз, стал за выступ, потоптался на месте, постукивая ногой об ногу.
— Идет!.. — услышал он шепот.
Каменщик второпях, как мешок свалился рядом с Пулатом. Сторож тем же путем спустился в расщелину и пошел обратно на ферму. Выждав, пока он скроется из глаз, Прокопыч и Пулат поспешили туда, откуда Джабар только что вышел.
— Вишь, как придумал! И следов не видать никаких! — проговорил старик взглянув на неглубокий овраг, сползавший с плато по уклону. Каменистое дно оврага было черно и бесснежно.
Не говоря ни слова, они поднялись наверх. Из-под глубокого сугроба торчал остов полуразрушенного склада. Земляная крыша почти вся провалилась. Но дверь уцелела и на ней висел заржавевший замок.
— Закрыто. Ну-ка, друг, поорудуй. Это по твоей части.
Пулат залез в карман, вынул пустой патрон, перевернул замок вниз дужкой и постучал патроном несколько раз по замку в одном месте, в другом… Замок сам собой открылся.
— Здорово! Это ты где же научился?
Пулат улыбнулся:
— Слесарное дело.
Они вошли в склад. Прокопыч чиркнул спичкой. На них глянули из темноты серые, заиндевевшие стены. В углу стояла вверх дном старая бочка. Чуть поодаль — два пустых ящика. Спичка погасла. Прокопыч зажег новую.
В стене над бочкой, одна над другой были устроены две ниши, заваленные кусками старой фанеры, кирпичами мусором.
— Что ж ему тут было нужно? Не пойму. А, Пулат? — разочарованно спросил Прокопыч и снова чиркнул спичкой. — А ну, смотри под бочкой, под ящиками.
Там ничего пе оказалось. Пулат порылся в нишах, но и в них ничего, кроме мусора, не нашел.
— Ну, врешь! Ни за что не поверю, чтобы он сюда просто так приходил — прогуляться!
Ползая на коленях, они обшарили всё помещение, но так ничего и не нашли. Запыхавшийся Пулат поднялся с колен, плюнул с досады.
— Вот что, парень, — упрямо сказал Прокопыч, — завтра возьмем лопаты и раненько — сюда. Перероем всё, до последнего вершка.
Голодные и усталые, они добрались до общежития только поздно вечером.
А Джабар эту ночь провел без сна. Когда он вернулся со склада домой, жена встретила его таким вопросом, от которого по спине сторожа забегали мурашки.
— Ты не знаешь, Джабар, зачем это в старый склад ходили двое рабочих?
— Какие рабочие? Это я ходил.
— Нет, после тебя. Я козам корм носила, своими глазами видела.
— Путаешь ты что-то, Саида!
— Зачем путаю! Что я, того старого каменщика с рыжей бородкой не знаю, который у нас на ферме работал? Я сразу узнала его. А кто с ним был — не разобрала.
Джабара бросило в пот. Он не стал даже обедать, всю ночь думал, что же сделать, а рано утром, с виду совершенно спокойный, стучал в дверь к Савченко.
— Здравствуй, парторг! — поздоровался Джабар, почтительно поклонившись. — Я пришел сообщить об одном нехорошем деле…
— Говори, я слушаю.
— Вечером на старом складе был. Туда кто-то ходит. Радиоаппарат нашел…
— Радиоаппарат? — удивленно вскрикнул Савченко.
Еще более поразило его то, что с таким известием пришел Джабар.
— А ты зачем туда ходил?
— Жена сказала — человека видела. Сам знаешь, склад старый, никому не нужен… Я подумал, какой человек? Что ему в складе делать?..
— И что же?
— Проверить пошел. Сторож я. Вот пришел к тебе сказать.
— Хорошо, что сказал. Что за человек ходил в склад?
— Этого не знаю. Жена сказала — человек ходил, а какой — она не рассмотрела. Далеко, плохо видно было…
— Где же ты нашел радиоаппарат?
— В яме был. Досками заложен. Сверху земля насыпана.
— Хорошо. Подожди пока здесь.
Савченко вышел. Он хотел найти Прокопыча и послать его вместе с Джабаром в старый склад. Но не успел он отойти и нескольких шагов, как Прокопыч сам нагнал его.
— Василий Иваныч! Разговор есть…
Вид у Прокопыча был несколько таинственный, но Савченко прервал его:
— Погоди, старина. Тут дела поважнее. Пойдешь сейчас в старый склад, что за большим плато… Там какой-то радиооппарат нашли.
— Кто нашел?! — Прокопыч в изумлении остановился и широко открытыми глазами уставился на парторга.
— Джабар…
— Джабар? Ах-х-ты… Ну, пес!
— Чего же ты ругаешься? Человек полезное дело сделал, бдительность проявил… — приподнял бровь Савченко.
Это он-то — бдительность?!
Прокопыч, торопясь и сбиваясь, рассказал о вчерашнем посещении Джабаром старого склада и о своих поисках.
— Ага, вот теперь дело яснее, — удовлетворенно проговорил Савченко. — Всё же, Прокопыч, надо показать, что мы относимся к Джабару с доверием. Понятно?
— Эх, жаль, не опередили мы его, хитрую лису! — воскликнул старый каменщик. — Всё обыскали, а оно, видать, в земле было закопано. Теперь у него козырь!
— Битый козырь, Прокопыч, — коротко отрезал Савченко.
Весна наступила сразу, неожиданно. Небо стало чистым, голубым, без единого облачка. На склонах гор и в долинах снег оседал, прижимался к земле, чернел. Только вершины гор по прежнему сияли нетронутой белизной. Невидимые ручьи журчали, прячась под хрупкой ледяной корой. Соединяясь, они устремлялись бурными потоками в долины. В горах начались частые обвалы.
Громадные массивы обледенелых сугробов, подмытые талыми водами, со страшным грохотом обрушивались вниз, засыпая ущелья и дороги. А наверху оголившиеся острогорбые выступы скал обсушивали и грели на солнце свои каменные спины. Горный ландшафт становился по-весеннему пестрым, разнообразным. Ребятишки приносили первые цветы: букеты памирских подснежников.
В долинах, где шумели пенящиеся реки, клубами поднимался пар. Недавняя мертвая тишина зимы была нарушена — всё вокруг на полнилось шумом и звоном наступающей весны. У подножья гор зазеленела первая трава.
Все рабочие Сарыташа были заняты борьбой с паводком.
Мастер Аничкин сообщил Чернову, что река Кизыларт прямо взбесилась. С гор несет такие камни, что страшно смотреть. В ущелье стоит грохот, как от канонады.
Автомашины, находившиеся в это время в пути, застряли в дороге. Проезд загородили оползни и такие стремительные потоки, что через них опасно было переезжать. Крупные камни, целые сосны, вырванные с корнем, неслись с такой легкостью, будто это были соломинки.
Борьба за горную дорогу через Памир с наступлением весны приобретала новые формы.
Как только пришла с Талдыка машина, Чернов немедленно поехал в Алайскую долину проверить, в каком состоянии находится мост.
Машина мчалась, разбрызгивая во все стороны лужи воды, врезалась в бурлящие ручьи, бежавшие через дорогу. У моста раскинулось целое море. Кто бы мог подумать, что небольшая речка, которую летом можно было перейти вброд, станет такой бурной и широкой!
По обе стороны моста возвышалась высокая насыпь, выложенная камнем, выгнутая против течения и служившая дамбой. Мутные, с красноватым оттенком воды реки доходили до самого ее края, выплескивая на мокрый гравий дороги грязную пену.
Навстречу Чернову шли Савченко и двое рабочих с лопатами и кирками. Мост поскрипывал вздрагивал под бешеным напором воды. Чернов услышал стук камней о стропила.
— Воды много прибавилось с утра? — громко, стараясь перекричать шум реки, спросил Чернов бригадира.
— Сантиметров на двадцать, — кричал в ответ тот.
— Плохо дело. Надо укреплять мост столбами.
— Я как раз хотел предложить то же самое. Укрепить с двух сторон. По шесть столбов, не меньше.
— Так не откладывайте. Надо спасать мост. Я сейчас вернусь на участок и пришлю машину с материалами, — распорядился Чернов.
Он уехал обратно в Сарыташ и немедленно отправил к Савченко машину со столбами, скобами и разным инструментом. Подумав немного, он зашел в контору.
С тех пор, как Лидия вернулась из Оша, он старался поменьше бывать дома.
На другой день после приезда Лидия насмешливо сказала:
— Ты, оказывается, здесь не скучал.
Владимир Константинович молча взглянул на нее.
— Удивляюсь, какое нужно иметь нахальство, чтобы поселиться в доме женатого человека! При живой жене.
— Что ты хочешь сказать? — сухо спросил он.
— Я хочу сказать, что мне противно жить в доме после того, как ты приводил сюда всяких…
— Лидия!! Как тебе не стыдно повторять сплетни! Мальчик тяжело болел. У Дорошенко очень холодная комната.
— Почему же ты не отправил его в больницу?
— Ты прекрасно знаешь, что у нас тут было… До больницы разве доберешься в таких условиях…
Лидия вдруг упала на стул и разрыдалась.
— Так дальше… продолжаться не может… — сквозь рыдания выговорила она.
— Ты права. Так дальше продолжаться не может, — холодно подтвердил он.
— Мне говорили… эта женщина хочет разрушить нашу семью…
— Не смей!.. Эта женщина…
Чернов направился к дверям.
Тревога овладела Лидией.
— Владимир! — испуганно крикнула она вслед мужу.
Он ушел, не оглянувшись.
Потом между ними состоялось молчаливое полупримирение. Они говорили мало, спокойно и только о самом необходимом.
Однажды из Оша Лидии пришло письмо. Владимир Константинович был дома. Он принял письмо из рук тети Саши и, не глянув, передал Лидии. Она посмотрела на адрес снизу, вспыхнула и разорвала письмо на клочки.
— Он еще осмеливается писать, этот пошляк!
— Кто? — равнодушно поинтересовался Чернов.
— Этот… Казаков!
Кажется, Лидия ждала вопросов мужа и волновалась, но Владимир Константинович ни о чем не спросил. Его вызвали к телефону.
Придя в контору, Чернов с трудом расслышал в трубку голос начальника дороги. А когда расслышал, тяжело вздохнул. Восемь человек призывают в армию. Сейчас отпустить восемь человек, когда на дороге такое тяжелое положение, — прямо несчастье! Он спросил начальника дороги; может быть, окажется возможным оставить хотя бы Пулата Ибрагимова, он сейчас комсорг, много работы с молодежью. «Нет, оставить никого нельзя». Чернов положил трубку и задумался.
Вот и еще уйдут люди на войну… полные сил и здоровья… вернутся ли? Он вызвал секретаршу и попросил написать приказ об освобождении призывников.
…Бригада Савченко замучилась с укреплением моста. Тяжелый, громоздкий столб, еле удерживая в руках, раскачали и погрузили в воду. Он коснулся дна и мгновенно всплыл, чуть не вырвавшись из рук. Одежда людей пропиталась ледяной водой, мокрые руки коченели. Наконец, при помощи каната и крючьев удалось вогнать первый столб в дно реки. Несколько человек, поднимая тяжелую чугунную «бабу», стали вколачивать столб глубже в грунт.
К вечеру пять столбов были вбиты в дно реки и укреплены. Мост всё еще вздрагивал и поскрипывал. Поднявшийся ветер гнал по воде грязные, пенистые барашки. Люди устали. Одежда вымокла, по лицам струился пот.
Когда возились с последним столбом, никто не заметил, как течение принесло огромную корягу. Нырнув под мост, она со страшной силой ударилась о столб. Плотника Григория, который поддерживал его, сбросило в реку, как пушинку.
Это произошло так неожиданно, что все замерли, глядя на то место, где исчез в воде плотник. Первым опомнился Савченко. Он рванул с себя ватную куртку и, перемахнув через перила, бросился вслед за Григорием. Сдавленный крик вырвался у людей. Все бросились к берегу, за шестами и веревками.
— Погибли! — в отчаянии закричал один из молодых рабочих.
В первое мгновение ледяная вода сковала тело Савченко. Захватило дух, голова налилась тяжестью и зазвенело в ушах. Но Савченко был неплохим пловцом. Когда-то, поспорив, он переплыл в самом широком месте Днепр. Он вынырнул и сразу же увидел далеко впереди барахтавшегося Григория.
Сильными взмахами рук Савченко стал приближаться к нему. Намокшая одежда и особенно тяжелые сапоги мешали движениям.
Течение было таким быстрым, что люди, бежавшие вдоль берега, не поспевали за Савченко.
Но вот на поверхности воды снова показалась голова Григория и вслед за нею, почти рядом, встопорщилась всё та же коряга.
— Григо-орий, берегись! — кричали с берега.
Видно было, что Григорий не расслышал, но испуганно метнулся в сторону. На берегу облегченно вздохнули. Расстояние между Савченко и Григорием сокращалось…
Варя чуть не заболела от испуга, когда муж весь мокрый, с израненными руками и лицом, появился на пороге.
— Вася!! Что случилось?
— Ничего… Ты не волнуйся. Дай мне переодеться и, пожалуй… стопку водки, — сказал Савченко.
Отогревшись и пообедав, он рассказал жене о случае на реке. Варя всплеснула руками.
— Вечно ты оказываешься в самом опасном месте!
— Ну-ну… А кто же должен оказываться в самом опасном месте? — примирительно улыбнулся жене Савченко.
— То ты гонялся за диверсантами, то ходил па эту ферму… Могли убить, подстрелить где-нибудь из-за угла… Теперь чуть не утонул!
— Ладно, Варюша… Человека надо же было спасать. А потом — я каждый раз вспоминаю: а как же на фронте?
— Да разве я говорю, что не надо! — воскликнула Варя, прильнув к мужу. — Просто боюсь я за тебя, Вася…
— Живем в таком краю, Варенька, где опасность может встретиться каждый день. Природа тут немилостивая.
Признаться, сначала Памир несколько испугал Савченко, потом поразил своим величием, потом покорил. Тяжелая борьба, которую вели тут люди с суровой природой, захватила и восхитила его. У него было крепкое здоровье, большие рабочие руки и поэтому он скоро перестал ощущать трудности жизни в этом заоблачном горном краю. Чуть не утонув в бешеной ледяной реке, он даже не простудился и теперь благодушно подшучивал над женой.
За стеной, в соседней комнате общежития раздавались шумные голоса и громкий смех.
— Что это там такое? — спросил Савченко.
— Это Пулату ребята проводы устроили. Разве не знаешь, — он уходит в армию?
— Как не знать — знаю. Уезжают ребятки помаленьку. Родина требует…
В дверь постучали. Вошел Пулаг.
— Василь Иванович, зайди, пожалуйста, посидим немного! На прощание, — попросил он.
В коридоре, освещенном тусклой электрической лампочкой, Пулат подхватил Савченко под руку и неожиданно потащил его в темный угол.
— Савченко, что тебе сказать хочу на прощание… — шепотом проговорил он. — Ущелье ходил я смотреть!..
— Ущелье? Зачем?
— Понимаешь, на склоны и в пропасть лазил, как кошка, каждый камень смотрел, чуть не сорвался…
— Что же ты там искал, золотой камушек?
— Какой там камушек. Быкова искал. Душа не на месте была. Кто его знает, думаю, может лежит где в стороне… Такой разговор ведь был. Вот и ходил проверить. Нет Быкова. Только кости зайца нашел да вот это. — Пулат вынул из кармана кусачки.
Кусачки? Ты где их нашел?
— На правом склоне, высоко на выступе, откуда обвал случился…
— Та-ак… Ну, ладно, Пулат. Авось не провалился он сквозь землю. Найдем. Спасибо, что сказал.
Савченко пощелкал кусачками.
— Что это у тебя за шум?
— Выпивают ребята немножко на прощание. Призывники собрались.
— Ну, пойдем.
Когда Савченко вернулся домой, Варя еще не спала. Она сочувственно посмотрела на усталое лицо мужа, улыбнулась.
— Что, «разводящим» был?
— Да нет… Всё в полном порядке.
Когда он улегся, Варя подсела, погладила мужа по руке.
— Вася! Что я хотела сказать тебе… Ты замечаешь, что в семье Черновых очень неладно?
— Да? Ссорятся, что ли?
— Нет, не ссорятся, но как чужие. И мне кажется, что Владимир Константинович тоже немного виноват.
— Не люблю я этой взбалмошной барыньки!
— Мне она тоже не особенно нравится. Но в последнее время Лидия Львовна как-то изменилась. Стала серьезнее. И грустная такая.
Все-таки она образованная женщина, закончила институт — не может быть, чтобы она была совсем пустышкой. Надо ее как-то втянуть в общественную работу, что ли? А, Вася?
— Попробуй…
— Погоди, что значит «попробуй». Ты скажи: «попробуем».
— Я, Варюша, не умею вести разговоры с такими деликатными дамами. А ты попробуй. Ты же у меня умница. А я агитирую больше киркой, лопатой… Станешь рядом — ану, давай, ребята!
— И ворочаешь за троих ребят, — ласково усмехнулась Варя.
— Ну, другой раз и приходится, зато убедительно получается.
Савченко засмеялся и, обняв жену за плечи, поцеловал в пушистые волосы.
Зной стоял нестерпимый. В кабине было душно, пахло нагретой резиной и бензином. Капитан опустил стекло и лицо его обдало горячим ветром. Машина неслась на повороте, спускаясь в ущелье. В кузове сидели Лукаш и двое пограничников.
Повстречалась группа рабочих, ремонтировавших ограждения. Донесся четкий перестук молотков о камни. Этот перестук вызвал в памяти Мороза осень прошлого года, каменщиков Прокопыча и Савелия. Капитан ехал впереди своего отряда на коне. Они возвращались на пост в Маркан-су. Было очень тихо. Горы в этом месте немного отступили от шоссе, раскинувшись широким амфитеатром. Каменщики сидели в кювете и работали. Мороза поразили звуки ударов их молотков о камни. Это была словно игра на каком-то особенном музыкальном инструменте. От ударов молотков о камни, то низких тонов, то высоких, — звук многократно отдавался в горах, создавая впечатление какой-то мелодии. Мороз даже улавливал ее обрывки: та-та, та-та-та… Он улыбнулся от этих воспоминаний, вполголоса пропев: та-та, та-та-та…
И, словно в ответ ему, по кабине что-то сильно стукнуло. Не успел шофер затормозить, как машину отбросило в сторону, передние колеса приподнялись и уперлись в скалу.
Капитана швырнуло в угол кабины, а шофер больно ударился грудью о руль. Первое мгновение никто не мог сообразить, что случилось. Мороз первый пришел в себя.
— Зинько, ты жив? — закричал он на ухо шоферу и потащил его к себе.
Тот повел глазами, ухватившись за грудь, и, пытаясь сделать глубокий вдох, широко раскрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Жив — наконец выдохнул он.
А кругом грохотало, словно палили из орудий.
— Выключай мотор! — крикнул капитан и выскочил из машины.
С горы катились огромные каменные глыбы, щебень. Пыль, сбиваясь в облако, потянулась вниз, вслед за обвалом в пропасть.
Один из пограничников лежал рядом с машиной, другой у края пропасти. Он силился приподняться. Капитан бросился к нему и оттащил в сторону.
— Куликов! Что с тобой? — прокричал Мороз.
— Бок, о-ох!..
Капитан еле разобрал, что он ответил, такой шум стоял кругом, и бросился на помощь к другому. Тот уже поднимался сам, потирая лоб и щупая плечо.
— Где Лукаш?
При мысли, что с ординарцем случилось несчастье, у капитана похолодело в душе.
— Лука-аш! — закричал он.
Шагах в пяти, посреди дороги сидел Лукаш и очумело покачивал головой.
— Фу-у! — подбегая к нему, вздохнул с облегчением капитан. — Я уже подумал, что ты- там! — закричал он на ухо ординарцу и показал вниз.
— Чорта с два! Я умею падать только сюда! — постучал рукой по земле Лукаш.
Гул от падающих камней ослабел. С горы еще сыпались мелкие камни, щебень, летела пыль, но опасность миновала.
— Вот чортова сторонка! Никогда не знаешь — доедешь живым или нет, — ворчал шофер.
Подшучивая друг над другом, все с опасением посматривали на скалу, откуда свалилась на них такая напасть.
Мороз спросил шофера:
— Ну, что? Поедем, Зинько? Может быть, я сяду за руль?
— Никак нет, товарищ капитан! Справлюсь сам. Уже легче. А сначала думал — дух вышибло!
Миновав глубокую извилистую выемку, машина вырвалась на простор небольшой долины — Ольгина луга.
Мороз с восхищением смотрел на чудесно изменившуюся картину. Ярко-красные, желтые и белые маки заполнили собой всё до самого подножья гор. Казалось, вся долина вспыхнула разноцветным огнем. У края дороги словно кто-то рассыпал золото — сплошное поле желтых маков. Потом — раскинулись, как огненное пламя, красные… Машина мчалась среди этого моря цветов.
— Нет, Зинько, — сторонка чудесная! — воскликнул Мороз, поворачиваясь к шоферу.
— Да уж это что говорить! Только будто в аду побывали, а теперь прямо в рай — красота какая!
Машина вынеслась на чудесную Кзыл-Белесскую дамбу. Вокруг, как пять братьев, возвышались караулившие ее горы Беш-ака.
Оставив в стороне городок Суфи-курган, дорога спускалась к горбатому каменному мосту. Это место особенно нравилось капитану своей исключительной величавостью и красотой. Перед глазами открылись два глубоких ущелья, на дне которых клокотали два бурных потока. Один был ярко-коричневого цвета от растворившихся в его водах горных пород. Другой- прозрачный, как слеза, цвета голубой лазури. Пена в нем белела, будто снег. У моста оба потока, с бешеным ревом вырываясь из ущелья, соединялись вместе, каждый сохраняя свой цвет. Так они неслись рядом, сверкая на солнце, один — словно разбавленный кровью, другой — прозрачный, голубой, как небо.
«Так и в жизни бывает, — подумал Мороз. — Живут люди, встречаются, а что у них в душе? У одного: светлые стремления, как в этом голубом потоке; идет человек к своей цели с ясным сознанием высокого долга… Другой, как вот этот мутный поток. Да только не распознаешь его сразу, как поток, — одежку-то он носит такую же, как и все. Задача нелегкая…»
Миновав мост, машина нырнула в Бель-Аулинское ущелье. Не так давно здесь совсем не было дороги. Сейчас она вилась по узкому карнизу, вырубленному в отвесных скалах. Тесно прижимаясь к ним, шоссе шло над самой пропастью, огражденное от нее только каменной стеной. Высокие, крутые скалы, слегка одетые зеленью арчи, повисли над ущельем. Внизу, среди камней, шумела река. На каменистом берегу зеленел кустарник, цвели облепиха, барбарис.
…Давно Мороз не был в Оше. И если бы не дела в штабе погранвойск, нескоро, пожалуй, пришлось бы попасть в город. Граница не пускает.
За мыслями Мороз не заметил, как машина въехала в предместье Оша, промчалась по центральным улицам, и только когда переезжали мост через реку Ак-буру, капитан очнулся от громкого шума воды и вспомнил, что его просил зайти подполковник Шестаков.
Шестаков радушно поднялся из-за стола, протягивая руку капитану.
— Садитесь, Дмитрий Михайлович.
— Вы хотели меня видеть? Что-нибудь новое по Сарыташскому делу?
— Есть и новое. Но, к сожалению, не всё еще стало ясным. Мы навели подробные сведения о Джабаре Салиеве.
— Да?
— Всё, что он сказал о себе на допросе, — подтвердилось… Кроме одного странного обстоятельства…
Мороз заинтересованно посмотрел на подполковника.
— Джабар Салиев действительно проживал пять лет в Киргизии. Был членом колхоза «Красная Заря», работал чабаном. Его хорошо там помнят. Салиев работал честно. Как лучшего чабана, его даже раза два премировали. И вот, посмотрите… — подполковник порылся в ящике и вынул пожелтевший газетный листок. — Портрет Салиева даже поместили в районной газете. Узнаете?
Капитан Мороз, не скрывая любопытства, потянулся к газете. Фотография была плохая, но Мороз без груда узнал Джабара.
— Любопытно.
— Любопытно другое… Дело в том, что чабан Джабар Салиев заболел и лет шесть назад умер…
Мороз в изумлении откинулся на спинку стула.
— Чорт… Это уже какая-то мистика!
— По видимому, документы были украдены, а сходство случайное.
— Значит, Джабар — не Джабар?
— Думаю, что так.
— Вы отдали приказ о его аресте?
— Пусть немного еще погуляет. Его «бдительность» принесла нам уже немалую пользу. — усмехнулся подполковник. — Мы без мороки получили радиопередатчик и узнали о связи Быкова с Байбековым. Кстати, спасибо вам за то, что приняли участие в расследовании дела на ферме. Следователь там был молодой неопытный и мог преждевременно спугнуть врага.
— У нас с сарыташцами крепкая дружба. Мы им помогаем — они нам.
— Савченко там у них молодец! Этого не проведешь.
— Скажите, удалось расшифровать перехваченную радиограмму?
— Вот, пожалуйста. — Шестаков вынул из папки листок бумаги.
Мороз прочитал:
«Операция № 3 поручена Быкову. Колонна отправляется двадцать седьмого. На квартире чужие. Жду ваших распоряжений. Рахим».
— Так… Рахим? Кто же это? Байбеков или Джабар?
— Джабар очень труслив. Думаю, что это Байбеков.
— Мерзавцы! — не сдержался капитан Мороз. — Теперь нет сомнения, что обвал — дело их рук! Быков исчез в день обвала.
— Вот по поводу Быкова я и хотел поговорить с вами, капитан. Два дня тому назад я получил сведения, что Быкова видели в Араване. Наш сотрудник, который немедленно выехал туда, уже не застал его там. Поиски продолжаем. По видимому, Быков собирается уйти за границу.
— А-а, — иронически протянул капитан Мороз, — в таком случае нам придется еще встретиться…
— Его узнал один из рабочих сарыташского участка, который приехал туда в отпуск к родным. Рабочий поступил очень неосторожно. Он так удивился, увидев пропавшего мастера в маленькой чайхане, что бросился к нему с расспросами. Быков ответил ему что-то невнятное и тотчас же скрылся. Тогда рабочий, что-то сообразив, пошел и сказал об этом участковому милиционеру.
— Досадная история! Вы правы. Теперь он будет стараться как можно скорее убраться.
— Вот я и хотел просить вас — усилить надзор. Я сообщил уже об этом другим заставам на Алае.
Капитан Мороз быстро шагал по направлению к штабу погранвойск, думая о Быкове.
Конечно, по широкому и открытому месту долины он не пойдет. Разную ширину имеет Алан: в ином месте и двадцать пять километров, а кое-где и не больше пяти. Такие узкие переходы есть в районе дороги на Иркештам. Там ближе к границе. Там ближе и к истокам реки Кизыл-су; много зарослей. Преступник попытается выйти где-то вблизи перевалов: или Кизыл-бель, или Тау-мурун. Самое удобное место. Вот там его и надо искать. Перейдет долину — в горах уже не найти… Нужно действовать, не откладывая.
Придя в штаб, Мороз сейчас же сообщил на заставу, чтобы, не дожидаясь его, старшина Соколов с нарядом пограничников немедленно выехал в район перевалов Кизыл-бель — Тау-мурун.
С делами в штабе Мороз покончил довольно быстро и вышел на улицу выпить кружку пива.
Жара не спадала. Тротуар, выложенный красным кирпичом, казалось, плавился от зноя. Улица была шумная. Спешили многочисленные прохожие, то и дело проносились машины. Витрины магазинов, вывески учреждений тянулись по обеим сторонам. Удивительно, как быстро вырос этот город! Давно ли здесь стояли кибитки, обнесенные глухими глиняными стенами?
В густой листве деревьев трещали цикады. Вдоль тротуаров журчали арыки, ярко зеленели пышные акации и тополи.
Акации цвели. В их белоснежных кронах стоял сплошной пчелиный гул. Знойный воздух был до того насыщен сладковато-пряным ароматом, что слегка кружилась голова.
Всё живое пряталось в тень. Ослепительное солнце освещало каждый уголок, каждую щелочку.
На углу улицы Мороза рассмешило одно маленькое происшествие. Небольшой ослик тащил чудовищный груз: мало того, что по бокам его болтались узлы с овощами, в мягком седле его важно восседала толстая старуха; впереди, почти на шее ослика, примостилась девочка, а сзади мальчик, уцепившийся за старуху. Видны были только длинные уши да мелькающие тоненькие ноги терпеливого животного. Вдруг ослик остановился и уперся мордой в спину идущей впереди женщины. Женщина испуганно. отпрянула в сторону, смешно взмахнув руками.
Мороз засмеялся. И сейчас же от радости учащенно забилось сердце. В женщине, испугавшейся ослика, он узнал Елену Николаевну. Толкая прохожих он с сияющим лицом догнал ее.
— Елена Николаевна! Вы? Каким образом вы очутились здесь?
— Ох! А вы? — Она протянула руку, от волнения чуть не задохнувшись. — Я — я привезла троих детей в школу, в интернат…
— Но это же чудесно!
Елена Николаевна смеялась счастливым, тихим смехом. Они остановились на дороге, прохожие толкали их.
— Пойдемте. Нас здесь затолкают, — засмеялась она. — На меня только что наехал осел.
— Я видел! Вы так смешно испугались…
— Я не испугалась. Я немного замечталась.
— О чем?
— Здесь так хорошо! Эти акации, эта буйная зелень кругом, река, арыки… Прямо не верится, что где-то идет война… И потом — шум города. Всё-таки я соскучилась в горах…
Боюсь, что после Оша я захандрю в Сарыташе, как Лидия Львовна…
— А она всё еще капризничает?
— Нет, знаете, что-то такое с ней сталось. Я ее видела несколько раз в библиотеке. Набирает помногу книг, что-то записывает…
— Вы так хорошо выглядите в своем чудесном платье! — восторженно глядя на Елену Николаевну в скромном, слегка вылинявшем платье, проговорил Мороз.
— Что вы! Эго совсем старое платье! Я так устала за последнее время…
У края тротуара, под густолистым каштаном. сидела группа детей, одетых в разноцветные, пестрые халаты. Дети продавали фрукты и наперебой кричали, зазывая покупателей. Черноголовый мальчуган с корзиной персиков преградил дорогу Морозу.
— Персик! Купи персик! Такой сладкий — сахар не захочешь.
— Давай твои персики! — сказал Мороз, потрепав по плечу мальчугана.
Они ели персики прямо на ходу, смеясь, когда сок брызгал в лицо, почти не обращая внимания ни на что вокруг.
Побродив часа два по городу, капитан и Елена Николаевна расстались, условившись встретиться вечером.
Нагретый за день знойный воздух был еще горяч, но со стороны реки уже тянуло прохладой. Справа, над городом высилась одинокая голая скала, черная тень, бросаемая ею, медленно надвигалась на город.
Они встретились в небольшом городском саду и пошли к реке. Косые лучи заходящего солнца, прорвавшись сквозь гущу ветвей, золотили дорожку аллеи, усыпанную песком. Цветы на клумбах распространяли тонкий запах. Река, вся в пене, билась и шумела неугомонно среди поросших мхом камней. На противоположном берегу зажигались в окнах домов огни.
Елена Николаевна и Мороз уселись на большой пень.
Они сидели близко касаясь друг друга, испытывая волнующее наслаждение от этих прикосновений.
— Если бы я верил в судьбу, я бы сказал, что она принесла мне в Оше самое большое счастье, — тихо сказал Дмитрий Михайлович. Он сейчас чувствовал себя робким юношей.
— Я думала, что никогда уже не смогу быть счастливой, после того… после того, как…
Мороз взял руку Елены Николаевны, мягко сжал в своей.
— Теперь вы не так думаете? Не правда ли?
Она склонила голову, перевела дыхание.
— Я люблю вас, Дмитрий Михайлович, — просто сказала она, — Я не знаю, как это случилось…
— Главное — что это случилось! — воскликнул он. — Я так боялся сказать вам…
— Видите, я сама объяснилась вам в любви… — смущенно засмеялась она.
Капитан молча привлек ее к себе.
Они сидели долго, обмениваясь изредка фразами — о реке, о ночи, о крике совы. Но о чем бы они ни говорили — они говорили о своей любви.
Лидия страдала. До сих пор ей никогда еще не приходило в голову, что Владимир может ее не любить. Правда, в их отношениях не было теплоты и нежности первых лет совместной жизни, но она объясняла это постоянной занятостью мужа. Ей нравилось ухаживания мужчин, нравилось слушать восторженные слова, признания. Она хохотала, слегка кокетничала. Так приятно, когда в тебя кто-нибудь влюблен, когда говорят о твоих глазах, когда вздыхают от немилостивого взгляда… Ее забавляла эта игра. Случалось, что Лидия даже забывала в такие минуты о муже. Но только потому, что знала — он всегда будет с ней, они всегда будут вместе. Впрочем, очень скоро поклонники, ничего не добившись, начинали скучать и отставали. Но шло время и Лидия чувствовала, что всё это начинает ей на доедать. А когда Казаков недвусмысленно намекнул ей, что о переводе Чернова в Ош он хлопотал ради встреч с ней, Лидией, — ей стало противно. Как он смеет так пренебрежительно говорить о ее муже? И она вовсе не хочет встречаться с Казаковым!
Но, поразмыслив, она поняла, что сама виновата. Ей нравились комплименты Казакова, его влюбленные взгляды, предупредительность. И вот всё, что тогда так нравилось ей, теперь сделалось противным. Она уехала из Оша, наговорив дерзостей Казакову и ругая себя. Нежность к мужу переполняла ее. А Владимир встретил ее, как чужой…
Неужели он в самом деле увлекся этой приезжей?
Лидия наблюдала за Ириной с острым, неприязненным любопытством. Она верила мужу: между ним и этой женщиной ничего не было. Он бы сказал прямо — таков его характер. Но он думает о ней и уже одно это — ужасно!
Теперь безделье угнетало Лидию. Она заметила, что люди на участке относятся к ней с вежливой холодностью. Женщины останавливались на минуту поболтать с нею о новом фасоне платья, о ценах на продукты, а между собой (Лидия слышала это не раз) они подолгу беседовали о событиях на фронте, о делах на участке, о книгах.
Стыд жег Лидию. «Вот как! Им не о чем со мной говорить! Фатима, эта девочка, окончившая семь классов, думает, что со мной можно говорить только об сборках на юбке! А ведь я закончила университет — могла бы учить таких девчонок!».
И понемногу Лидию охватила обида на мужа. Ему хорошо. У него здесь дело. А что делать ей? Чем заняться? Пойти в самом деле, официанткой в столовую или няньчить детей… с этой… его Ириной!
Лидия лежала на диване, заложив руки под голову. Раскрытая книга валялась рядом.
В дверь постучали.
Лидия лениво откликнулась и нехотя поднялась навстречу вошедшей Варе. При виде этой женщины у нее всегда вспыхивала зависть. Действительно хорошая семья, настоящая. Пожилые люди, а посмотришь со стороны — как молодожены. Вот только детей у них нет. Лидия не раз замечала, как Варя с тоской поглядывает на чужих малышей… Но к ее приходу отнеслась настороженно.
— Як вам за помощью, Лидия Львовна…
— Странно… — пожала плечами Лидия. — Кому и чем я могу помочь?
— Видите ли… — Варя опустила глаза. — Мне поручили провести беседу о Памире. Я тут набросала конспект и не знаю… Что-то не получается. — Она вполне натурально изобразила смущение.
Лидия всё еще недоумевающе смотрела на нее.
— Я хотела попросить вас, Лидия Львовна, помочь мне составить конспект. Литературы много, а на чем остановиться — не знаю. Вот тут интересное описание экспедиций на лед-пик Федченко…
— На леднике Федченко мечтала побывать и я… — оживилась Лидия. — Мой дядя, добираясь туда, погиб в реке. Научный работник Рогов.
— Рогов — ваш дядя?
— Да. Он участвовал в экспедиции в 1930 году.
— Ну как же! О Рогове упоминается в брошюре.
Лидия полистала брошюру, взглянула на стопку книг, принесенных Варей.
— Но… многого не читала о Памире. Что же я вам посоветую? — нерешительно сказала она, просматривая Варину тетрадку. — Мне кажется, что вступление длинновато.
— Я тоже это заметила, — охотно согласилась Варя. — И сократила, но всё равно — длинно.
— На сколько минут рассчитана беседа?
— Минут на тридцать…
— У вас здесь материала часа на полтора, — усмехнулась Лидия.
— Ах, ничего у меня не получится с этой беседой! — огорченно воскликнула Варя. — Я не умею ни писать, ни говорить коротко! Как начну, да как развезу… Лидия Львовна! Возьмитесь вы! Ну, право же…
— Я? — Лидия даже испугалась. Ну, что вы, Варя… Я же никогда еще…
— Вот и прекрасно! Новый человек. Все будут страшно заинтересованы. Вот увидите- весь поселок придет! А Владимир Константинович… Вы ему ничего не говорите, — как сюрприз! Вот удивится!
— Ох, и хитрая вы, Варя!
Лидия засмеялась, щеки ее порозовели. Она слегка взволновалась. В самом деле, Владимир очень удивился бы… да и остальные… А что, разве она не могла бы провести эту беседу? На практических занятиях в школе у нее неплохо получалось. Да нет, не стоит. Как-то неловко и неожиданно.
— Я, право, не знаю… — колеблясь, проговорила она.
Но Варя уже сунула ей в руки книги, потом сообщила, что беседу намечено провести в субботу, и поспешно убежала.
Пограничные посты на дороге Ош — Гульча — Суфи-курган — Сарыташ получили задание тщательно проверять документы у всех проезжающих лиц, безразлично, кто бы они ни были. Всех подозрительных задерживать.
Вернувшись из Оша на заставу, капитан Мороз взял с собой восемь человек бойцов и, ни минуты не задерживаясь, выехал в район перевалов Кизыл-бель и Тау-мурун.
Путь был немалый. От быстрой езды по горам кони были все в мыле. Добравшись до Бордобы, сделали небольшой привал и тронулись дальше.
Теперь дорога шла по ровной, как стол, Алайской долине. Справа, почти над головами, возвышались неприступные горы Заалайского хребта. Слева — раскинулась зеленая долина, окруженная на противоположной стороне кольцом пологих склонов Алая. Сюда доносился еле слышный шум протекающей вдоль долины реки Кизыл-су. К ее истокам, к диким болотистым зарослям пробирался отряд.
То и дело, чуть не из-под копыт лошадей выскакивали и быстро разбегались по норам сурки. Красивые зверьки с пушистым, ярко-желтым, как яичный желток, мехом были очень любопытны. Едва отряд удалялся от них на несколько шагов, как они вылезали на поверхность земли, становились на задние лапки и, словно подразнивая, свистели: фьиу, фьиу, фьиу…
Вдали, там, где терялся серой лентой тракт, виднелись красноватые черепичные крыши Сарыташа. Это было далеко, километрах в двадцати, но в чистом, как кристалл, воздухе, крыши были хорошо видны. Мороз подумал о Елене Николаевне и счастливо улыбнулся: она — там. Вспомнился Ош, вечер у реки, шум воды в прибрежных камнях…
Бойцы вполголоса разговаривали и вдруг умолкли. Необычайная тишина прервала мысли Мороза. Он оглянулся. Пограничники, все, как один, подняв кверху головы, смотрели в небо.
— Что там такое? — спросил капитан и тоже взглянул вверх.
Высоко, выделяясь черным пятном на фоне голубого неба, летел орел. Он что-то держал в лапах.
— Овцу тащит! Ну и бандит! — воскликнул Лукаш.
Медленно помахивая огромными крыльями, летела могучая птица, унося свою жертву к высокой и острой скале. Кто-то из бойцов вскинул на руку винтовку.
— Отставить, — сказал капитан. — Пусть попирует, если уж сумел раздобыть себе пищу.
Отряд галопом помчался вперед.
В кишлак Кокташ, крохотное селение, прижатое топью и дикими зарослями к подножью голых скал, добрались уже в густые сумерки. Над болотом стелился туман, его душные пары подползали к самому кишлаку. У крайней кибитки мелькали огоньки.
Капитана с отрядом встретил старшина Соколов.
— Ну, как дела? Докладывайте, Соколов, — с казал Мороз, когда они вошли в кибитку.
У очага на треноге висел котелок с кок-чаем. Капитан уселся по восточному обычаю на кошму, скрестив ноги.
— Всё спокойно, товарищ капитан. Диких кабанов попугали немного вчера…
— Неужели стрельбу подняли? — с досадой, строго спросил Мороз.
— Никак нет, товарищ капитан, всё тихо обошлось. Есть тут один бедовый парнишка, местность знает, что надо; так он их из лука пуганул. Здорово стреляет! На полета шагов, кабана ранил. В зарослях готового нашли. Ужинать будем — отведаете.
Капитан Мороз успокоился. Собственно, появиться здесь Быков еще не мог, если даже он и решил проскользнуть именно через эти места. В Араване видели его четверо суток назад.
За такой срок преодолеть такое расстояние, пробираясь малодоступными и опасными для жизни тропами, — невозможно.
Но если предположить, что ему удалось обмануть бдительность пограничников и в каком-то месте подъехать немного машиной, то в этом случае Быков мог быть и где-то неподалеку. Оставалось — смотреть в оба. Самое неприятное в этом было то, что капитан даже приблизительно не мог определить, когда Быкову вздумается переходить границу.
Время тянулось напряженно и нудно. Днем и ночью бойцы бродили по болоту, с трудом продираясь сквозь густой и высокий, почти в два человеческих роста, тростник. Ноги проваливались в вязкую топь, жесткие листья тростника больно хлестали по лицу.
Так прошло несколько дней. Мороз думал: неужели Быков решил пробраться где-то в другом месте? А вдруг он сумел каким-то тайным путем проскочить у них под самым носом?
В один из таких дней капитан Мороз и Лукаш, обутые в высокие болотные сапоги, набродились досыта по топи и вышли на каменистый островок отдохнуть.
Сбросив на землю плащи и поснимав фуражки, они принялись вытирать красные, вспотевшие лица. Огромная овчарка Джильда улеглась рядом.
Солнце жгло немилосердно. В зарослях тростника было до одури душно от затхлых испарений. Ноги ныли от усталости. Внимательно осматривая берег островка, Мороз вдруг заметил возле одного из камней неглубокую вмятину, будто кто-то в этом месте вдавил землю толстой палкой. В двух шагах дальше виднелась еще такая же вмятина.
— Джильда, сюда! — внутренне напрягаясь, негромко подозвал он собаку.
Подбежал Лукаш.
— Что за следы?
Собака вела себя спокойно. Следы были странные. Они проходили через весь островок и были расположены на расстоянии почти двух метров друг от друга.
— Что это такое? — спросил снова Лукаш.
Мороз взглянул на ординарца и ничего не сказал. Он сразу догадался, что это следы ходуль, но молодому бойцу еще не приходилось сталкиваться с такими вещами.
Они безуспешно пытались напустить на них Джильду. Собака равнодушно нюхала землю и особенного интереса к следам не проявляла.
Мороз еще раз осмотрелся. В другом конце островка лежал высокий камень. Капитан взобрался на него и осмотрелся вокруг. Отсюда была хорошо видна большая часть зарослей.
— Там дальше — тоже островок, — послышался сзади голос Лукаша.
— Да, есть. Попробуем к нему добраться, — сказал капитан.
С трудом пробираясь по топи, они вышли на берег островка, очень похожего на предыдущий. Следы пересекали и его, снова теряясь в воде.
Целый день капитан Мороз и Лукаш пробродили по болоту, утопая в мутной, вязкой топи, но ничего больше не нашли. Капитан нервничал. Он уже начал опасаться, что Быков успел проскочить через болото. А Соколов, прождав до вечера, забеспокоился, куда исчез начальник заставы с ординарцем, и выслал на розыски двух пограничников. Мороз передал им Джильду и приказ Соколову идти в обход, чтобы окружить все выходы из болота.
К ночи стало холодно. Сырость пробирала до костей. Сквозь испарения едва пробивался бледный свет луны.
Капитан Мороз и Лукаш притаились в засаде. Надо идти по следу. Но напрасно было бы искать его в такую темень, да еще в болоте. Теперь главная надежда была на слух.
Прошло часа три, как они вдвоем сидели без движения. Становилось совсем невмоготу. Одежда промокла. Хотелось курить и хоть немного расправить мышцы.
Руки сами собой крепко сжимали оружие.
— Ох, не могу больше, товарищ капитан, — прошептал Лукаш. — Хоть чуточку б поразмяться.
Мороз недовольно покосился на него, но ответить не успел, так как в эту самую минуту неподалеку в зарослях раздались выстрелы и крики.
Они оба мгновенно вскочили на ноги.
— Ну, вот теперь и разминайтесь, товарищ сержант, — резко сказал капитан.
Уже не скрываясь и не разбирая дороги, они побежали в ту сторону, откуда послышались выстрелы.
Их встретил старшина Соколов.
— Врага обнаружили, товарищ капитан! Двое их… Отстреливаться стали. В зарослях скрылись…
Старшина на ходу рассказал, что чуть повыше островка, где они впервые увидели следы, над самой речкой бойцы обнаружили в скале небольшой грот. Войти в него можно было только перейдя глубокую воду. Застигнутые врасплох, враги стали отстреливаться и ушли в заросли. Сейчас весь этот участок, куда они скрылись, окружен. В гроте нашли ходули, пустые консервные банки.
Капитан слушал и думал о том, что теперь осталось одно — терпеливо ждать.
Поднялся легкий ветер. Закачался, зашуршал тростник. Болото наполнилось таинственными ночными звуками. Чудились вздохи, какие-то надрывные, еле слышные стоны: это из почвы выходили на поверхность газы. Терся стеблем о стебель тростник.
До рассвета было еще далеко, но пограничники с удивлением заметили, что вокруг начинает быстро светлеть.
Запахло гарью. Заросли, окруженные бойцами, вдруг осветились бледно-розовым светом. Потом где-то. озарив водное пространство, в темное ночное небо вырвалось длинным высоким языком пламя.
— Пожар! Ах, мерзавцы! Тростник подожгли… — вскрикнул капитан — Следовать за мной!
Подгоняемый ветром огонь быстро распространялся. Густой дым стал застилать весь каменистый берег до самого подножья гор. Скорее туда! Пограничники задыхались. Сильно слезились глаза. Стало жарко. Позади слышался зловещий треск. Эго, настигая их, огонь пожирал заросли.
Приложив к лицу мокрые платки, по пояс в воде, брели они изо всех сил напрямик к берегу. Лукаш вдруг провалился в яму и ему с трудом помогли из нее выкарабкаться.
Джильда внезапно насторожилась и, резко рванувшись в сторону, бросилась в сплошную завесу дыма. Пограничники побежали за ней и увидели человека, отчаянно обороняющегося от собаки.
Но это был не Быков.
Оставив его под охраной старшины Соколова, Мороз, Лукаш и Джумаев быстро скрылись в дыму за Джильдой, рвавшейся по следу вперед. Они едва успевали за собакой.
Позади осталось озаренное пожаром болото.
Медленно наступал рассвет.
Идти становилось все труднее. Они были уже в горах, поднимались выше и выше по узкой извилистой тропе. За одним из поворотов они сразу попали в полосу света — над вершинами всплывала луна. Она висела в небе, круглая и красная, как фонарь. Тени под выступами скал стали еще чернее.
Неожиданно тропа оборвалась в пропасть. Идти дальше было некуда. Джильда заскулила и с остервенением принялась царапать лапами скалу, задирая морду.
Капитан взглянул наверх. Неожиданно оттуда с грохотом скатился камень, ударил собаку, и она, взвизгнув, исчезла в черноте пропасти. Мороз едва успел прижаться к скале, как еще несколько огромных камней, увлекая за собой целое облако щебня и пыли, пролетели мимо него.
Немного переждав, капитан обошел скалу с другой стороны. Ему было жаль Джильду, но сейчас надо было думать о другом.
— Ну, что ж, Джумаев, — сказал он. — Придется, брат, повторить нам «Орлиное гнездо». Держи конец… — И капитан принялся разматывать веревку.
Лукаш с замиранием сердца следил за двумя смельчаками. Они очень медленно продвигались к гранитной глыбе, за которой черным пятачком виднелась выемка в скале. Тень скрывала ее от глаз. Лукаш держал винтовку в руках, готовый послать меткую пулю, чуть только враг посягнет па жизнь его товарищей. Но скоро и капитан, и Джумаев скрылись за скалой и Лукаш потерял их из виду.
Было очень тихо, так тихо, что звенело в ушах. Только откуда-то снизу, из глубины пропасти, время от времени доносился глухой шум срывавшихся туда камней.
Крик, выстрел, другой… Лукаш сжал винтовку руками и чуть не заплакал от отчаяния. Он ничем не мог сейчас помочь. Он даже не знал, кто стрелял — там, наверху…
В субботу Владимир Константинович, не заходя домой, заглянул в клуб. Варя настойчиво приглашала его послушать лекцию. На вопрос Чернова — кто читает, она загадочно сказала: «Там увидите».
В клубе собралось много народу. Варя поманила Чернова и усадила его рядом с мужем.
— Садитесь, Владимир Константинович, мне надо на сцену. Я думаю, можно начинать?
К своему изумлению Чернов увидел и первом ряду Лидию. Вот как, она стала посещать клуб! Владимир Константинович посматривал па жену и ничего не понимал. Она сейчас была совсем другой, нисколько не похожей на ту, какой он привык видеть ее дома. Рыжеватые волосы Лидии были аккуратно подобраны и сколоты на затылке, отчего лицо приняло строгое выражение. Губы не подкрашены, даже пудры, кажется, не было,
Лидия взглянула на него, улыбнувшись одними уголками рта. В ее глазах он прочел: «Что, не ожидал увидеть меня здесь?». Он улыбнулся и кивнул ей. И сейчас же возле себя увидел Ирину. Словно почувствовав его взгляд, она повернула голову в его сторону.
Варя вышла к маленькой трибуне и сказала.
— Товарищи! Сегодня у нас небольшая лекция — беседа о Памире. Слово имеет товарищ Чернова.
Лидия поднялась. Лицо ее залила краска. Склонив голову, она быстро прошла на сцену.
Владимир Константинович откинулся на спинку скамьи, не отрываясь смотрел вслед жене. Что такое? Лидия будет читать лекцию? Как это случилось? Поймал лукавый, смеющийся взгляд Вари. Ага, — это Варя!
Владимир Константинович вдруг испугался за жену, заволновался. Как бы она не сплоховала!
Все взоры с удивлением устремились на сцену. Лидию Львовну привыкли считать барынькой, «женой начальника», капризной и своевольной. Никогда ее не видели в клубе, на собрании или даже во дворе участка. Поэтому сейчас все смотрели на Лидию Львовну настороженно, воспринимая ее появление в качестве лектора как каприз или какую-нибудь причуду. Кое-где зашептались.
Лидия справилась с волнением и стала говорить. Но голос ее все же дрожал. Неприязненную настороженность зала, которую почувствовали и Варя, и Владимир Константинович, увидела и сама Лидия. Она понимала, что в нее не верят. Но это как раз и придало ей сил. Лидия решила во что бы то ни стало провести беседу интересно.
Чернов сидел сам не свой. Он уже предчувствовал провал лекции. Ему заранее было стыдно и больно за Лидию, за всю эту затею. Что это дело Вариных рук, он нисколько не сомневался. «И как это их угораздило не сказать мне ни слова!».
Но вдруг Владимир Константинович с удивлением услышал, что голос Лидии стал крепнуть. Она просто, приветливо обратилась в зал:
— Хотите, я прочитаю вам одно стихотворение о Памире?
Из зала одобрительно откликнулось несколько голосов.
Лидия раскрыла томик и прочитала короткое стихотворение о горных вершинах, о бурных реках, суровой красоте Памира. Потом заговорила о прошлом «Крыши мира». Ее слушали. Сначала больше от удивления, потом с пробудившимся интересом.
Варя изредка поглядывала на мужа с довольным, торжествующим видом. Савченко усмехался и с недоумением рассматривал Лидию. «Плохо же я знаю людей, — думал он. — Эх, парторг, парторг, а ведь ты был уверен, что из этой барыньки толку не будет. Впрочем, иногда приятно ошибиться».
Когда Лидия закончила, ей дружно хлопали, задавали вопросы. Она отыскала глазами мужа и увидела, что он смотрит на нее с ласковой улыбкой. И впервые с тех пор, как она вернулась из Оша, Лидия почувствовала себя хорошо и легко.
Выступали старожилы, рассказывали о прежнем караванном пути, который проходил тут, о сыпучих барханах Маркан-су, где погребены сотни людей и верблюдов. Бакир с места окликал выступавших.
— А ты помнишь, Мирзаев, как погиб большой караван? — и, покачивая головой, приговаривал: — Ай-ай, кто бы мог подумать, что будут такие дороги! Столько машин!..
В конце вечера, когда молодежь затеяла танцы, Варя с мужем ушли домой.
— Ну, как, Вася?
— Ничего. Ты, жонка, молодец. Вот только боюсь я, что выступила она ради красивого жеста.
— Даже если и так! Важно, что сделано начало, — горячо возразила Варя.
Ирина шла домой с Еленой Николаевной, молча слушала, о чем та говорила. На вопросы отвечала невпопад. Не надо было ходить в клуб. Не надо было сидеть там и смотреть… как он ей улыбается, как жадно слушает, боясь пропустить слово. У нее красивые волосы и нежное, свежее лицо.
«Ах, к чему мне все это? — горько усмехнулась Ирина. — Вот придет письмо из Пятигорска и мы уедем… Скорее бы уехать!». Она почувствовала вдруг такую усталость, что еле подняла руку, чтобы постучать в дверь.
Когда в кабинет ввели Быкова, капитан Мороз некоторое время молча, с интересом разглядывал бывшего мастера. Тогда, на Тау-Муруне, он не успел это сделать, — его срочно вызвали на заставу.
Быков сильно изменился. Отращенная им рыжая борода делала его неузнаваемым: «Но ведь он же был черным! — вспомнил Мороз. — Выкрасил бороду. В самом деле, не узнать: мохнатая шапка, киргизский халат!».
Плотный, коренастый, с живыми черными, как уголь проницательными глазами, Быков производил впечатление умного и сильного врага.
— Скажите, Быков, почему вы скрылись и пытались перейти границу? — наконец спросил Мороз.
— Испугался ответственности, — выдерживая взгляд начальника заставы, ответил тот. — Я считал, что меня обвинят в гибели людей…
А почему вы это принимаете на себя? На участке ведь есть начальник?
— Содержание дороги в ущелье входило в мои обязанности. Я видел, что нависший над шоссе сугроб угрожал обвалом…
— Ну и что же?
— Я собирался предупредить об этом начальника участка.
— Почему же не предупредили?
— За работой все забывалось… А тут случился обвал…
— И вы, испугавшись, решили скрыться?
— Да.
— А как вам удалось уйти? Ведь обвал закрыл дорогу?
Быков замялся. Очевидно, ему не хотелось отвечать на этот вопрос.
— Я знал тропы… — нехотя ответил он.
— Вы хорошо знаете горы?
— Да. Знаю.
— Откуда же.
— Я тридцать лет работаю на Памире.
— Вы местный житель?
— Нет.
— А как вы сюда попали? Откуда?
— По семейным обстоятельствам… Из Крыма.
— Жили там, работали?
— Да, работал в порту?
— Откуда вы знаете Байбекова?
Быков взглянул на Мороза, чуть-чуть задержался на его лице. Спокойно ответил:
— Я работал в Мургабе. Байбеков был председателем райпотребсоюза.
— А что у вас за дела были с ним на ферме?
— Никаких дел. Встречались просто, как знакомые. Он мне иногда помогал продуктами…
— Имя Байбекова — Рахим?
Веки Быкова слегка дрогнули, но ответил он все так же спокойно.
— Его зовут Мирзой. Разве это вам неизвестно.
— А откуда вы знаете вашего второго компаньона, Али-бека, чайханщика из Аравана? Он что, тоже хотел уйти за границу?
— Нет. Он меня должен был провести.
— Али-бек добровольно согласился быть проводником?
— Да. Я ему хорошо заплатил.
— У вас много денег?
— Сбережения. Я ведь один…
Капитан не сказал Быкову, что об Али-беке ему известно многое. Это был опытный шпион и контрабандист, уже много лет находившийся на службе у господина Бланка. Пограничники долгое время безуспешно разыскивали «рабочего с узелком», которого однажды встретил в горах Цой. Все следы его были потеряны. И вот шофер, с машины которого так неожиданно тогда исчез путник с узелком, теперь опознал своего пассажира в Али беке.
— Скажите, Быков, зачем вы всё зто сочиняете? Джабар Салиев рассказал нам совсем другое. Он во всем признался. Очень переживает, что помогал таким преступникам, как Байбеков и вы, — пошел на уловку Мороз.
— Не знаю, в чем признался Салиев, я с ним не имел никаких дел, — зло отрубил Быков.
— А вам не знакомы вот эти предметы? — Капитан вынул из ящика кусачки и найденную Бакиром рукавицу и положил их на стол. Они вам ничего не напоминают?
Быков пожал плечами.
— Тогда, может быть, вы знакомы с содержанием одной шифрованной радиограммы: «Операция № 3 поручена Быкову. Колонна отправляется двадцать седьмого. На квартире чужие. Жду ваших распоряжений. Рахим», — зачитал Мороз.
Быков молчал.
— Вы только усугубляете свою вину, — сухо сказал капитан Мороз.
Быков молчал еще минут пять. Потом начал говорить. Хорошо, он расскажет всё как было. Он действительно встречался с Байбековым на ферме и тот уговаривал его произвести обвал. Но он, Быков, отказался. Обвал- дело рук Байбекова или Джабара Салиева. Капитан не знает Джабара. Это старый контрабандист, укрывшийся на ферме. Он активный помощник Байбекова. Их было два брата Салиевых и оба Джабары. Старший работал чабаном в колхозе «Красная заря», потом заболел, уехал в больницу и больше в колхоз не возвращался. Наверное умер. А младший
Джабар выдает себя за брата. Тот был честный человек.
— Почему же вы не сообщили о преступной деятельности Байбекова и Джабара?
— Байбеков угрожал мне. Он узнал откуда-то о моем прошлом.
— О каком прошлом?
Быков хмуро сообщил. Он служил в белой армии офицером.
Дальнейший допрос не дал ничего нового. Быков продолжал утверждать, будто сказал всё. Капитан Мороз позвонил в Ош и отправил его к подполковнику Шестакову.
Ирина и Елена Николаевна сидели на скамейке возле детского сада.
День угасал.
Солнце всё ниже опускалось над вершинами Алайского хребта. Узкая, как стрелка, тучка зарделась пламенем, ее прозрачные края вспыхнули и загорелись. Травы по склонам и в долине стали фиолетовыми. На темнеющем небе всплывал холодный серп молодого месяца.
Женщины тихо беседовали, очарованные картиной наступающего вечера. Ирина подняла голову, прислушалась.
— Что это?
Воздух еле слышно стал наполняться мелодичными звуками. Словно волшебная музыка доносилась с гор. Казалось, будто кто-то неторопливо перебирал струны арфы. Скоро явственно стало слышно, что эти нежные серебристые звуки издают колокольчики, сотни колокольчиков и бубенцов.
— Караван! Мама! Караван! — крикнул Сережа, бросаясь с ватагой ребят к шоссе.
Женщины направились вслед за детьми.
Далеко наверху, из-за поворота показался маленький ослик, а за ним верблюды — один, другой, третий…
Они шли не торопясь, мерно покачивая горбатыми спинами, нагруженные мешками, тюками, ящиками. Вызванивали привязанные к шее колокольчики и бубенцы.
— Прямо сказочное зрелище! — воскликнула Елена Николаевна.
Действительно, застывшие в бледнеющих красках горы, серебряный рог месяца, первые звезды на глубоком, темно-синем, как бархат, небе, чистый, прозрачный воздух, тишина, и в этой тишине — непередаваемая музыка колокольчиков и бубенцов!
Караван казался бесконечным.
Верблюды шли по десятку, соединенные вместе длинными поводьями. Впереди на маленьком осле восседал погонщик.
Первая группа верблюдов остановилась на зеленой лужайке сразу за Сарыташем. Животные осторожно опускались на землю, погонщики стали разбивать палатки, а караван всё тянулся по горной дороге и всё звенели колокольчики, нежно и грустно.
Ирина задумчиво смотрела туда, где, подернутые дымкой сумерек, шли верблюды. Ей было тяжело. Она думала о том, что пройдет немного времени и всё это станет воспоминанием. И этот чарующий вечер, и горы, и тишина, обволакивающая всё вокруг… Жизнь потечет по новому руслу В который уж раз?
Вероятно только что закончив работу, одетая в темно-синий комбинезон, из мастерских шла Фатима. В руках она держала письмо и на ходу читала его. Лицо девушки сияло такой нескрываемой радостью, что Елена Николаевна не удержалась от вопроса:
— Добрые вести, Фатима?
Девушка оторвалась от чтения, смущенно заулыбалась.
— Исмаил пишет, на фронте он. Жди, пишет, обязательно вернусь…
Ирина заметила, что Фатима говорит, а сама всем сердцем где-то далеко, возле милого.
— Счастливая, — прошептала она.
У поворота шоссе женщин нагнал Чернов. Елена Николаевна, как видно, не без умысла, заторопилась в детский сад и оставила Ирину вдвоем с Черновым.
— Мы не виделись целую вечность, — тихо проговорил он. — Мне сказали, что вы уезжаете? Это правда?
— Да… Я жду письма.
— Но ведь в Полтаве еще бои.
— Мы поедем пока в Пятигорск, к родственникам… Харьков уже освободили.
— Вы так торопитесь… Зачем? — голос Чернова прозвучал умоляюще.
— Я должна уехать, — наклонив голову, невнятно ответила Ирина.
— А если бы я попросил вас…
Ирина молча отвернулась. Но Чернов успел увидеть на ее лице выражение отчаяния и боли.
— Ирина Васильевна!.. Ведь вы не хотите уезжать. Скажите?! И потом… я так одинок…
— Вы не поняли себя… Не поняли ее… вашу жену… — слегка задыхаясь, сказала Ирина.
Чернов грустно покачал головой.
— У вас есть дочь, семья… и я должна уехать, потому что… вы видите почему?
Ирина порывисто прошептала последние слова и быстро пошла вперед, почти побежала.
— Ирина Васильевна! Ирина… — крикнул Чернов, бросаясь за ней.
Но она не оглянулась.
Аксинья Ивановна давно уже заметила, что с ее невесткой происходит что-то неладное. Она догадывалась об отношениях Ирины с Черновым еще с того времени как заболел Сережа. Аксинья Ивановна не подавала виду, что тайна невестки ей известна. Чернов нравился Аксинье Ивановне. Но о чем-то серьезном между ним и невесткой она не допускала мысли. Женатый человек, ребенок…
Заметив на глазах вошедшей Ирины слезы, Аксинья Ивановна вздохнула и тихо сказала:
— Дочка! Иди-ка сюда. Присядь.
— Что такое, мама?
— Скажи, милая, как перед попом, начальника любишь?
Краска залила всё лицо Ирины. Покраснели даже шея и кончики ушей. Она низко нагнула голову.
— Ну, что уж тут. Не чужая ведь! Не враг я тебе. А только, Ира, я так думаю, ничего из этого не выйдет. Он человек хороший, да ведь — женатый! Чего скрывать, жизни у него нету настоящей. А всё же муж да жена… Встретила это я его на днях, а он и спрашивает: «Были вы, мол, Аксинья Ивановна, в клубе? Жена выступала». Гордится ею. Вот то-то и оно. А пока узелочки не завязались крепко, давай уезжать…
Ирина Васильевна сидела и тихо плакала. Под конец, не в силах сдержаться, — разрыдалась.
— Ну, перестань, дочка. Не надо, милая! Сама молодая была, понимаю всё. Да только лучше сразу отрубить, чем мучиться…
Аксинья Ивановна гладила невестку по вздрагивающим плечам, голове и ласково приговаривала:
— Успокойся, милая! Поедем в родные края, еще счастье найдешь себе. Охо-хо!..
Как только пришло письмо от родственницы из Пятигорска, семья Дорошенко стала собираться в дорогу.
Радио приносило всё новые и новые радостные сообщения. Сережа влетал в столовую с ликующим криком:
— Бабушка! Таганрог освободили! Трофеев — ужас!! Скоро Полтаву освободим! — и убегал весь сияющий.
Наконец наступил день отъезда.
Аксинья Ивановна искоса поглядывала на невестку. Руки ее плохо слушались, она без надобности перекладывала вещи с места на место.
— Иди-ка лучше, милая, пройдись по воздуху или в детский сад ступай! Сама справлюсь. Посмотри-ка на себя! Сердце только надрываешь мне!..
Машина, нагруженная вещами, стояла во дворе. Аксинья Ивановна, расцеловавшись со всеми работниками столовой, подошла к Чернову.
— Ну, прощай, Константиныч! Спасибо за всё! — сказала она, целуясь и обнимаясь с ним по русскому обычаю троекратно и вытирая мокрые от слез глаза. — Жалко мне расставаться с тобой. Хороший ты человек, отзывчивый!
Аксинья Ивановна уселась в машине рядом с Сережей. Ирина, бледная, осунувшаяся, подошла к Чернову. У нее замерло сердце, перехватило дыхание.
— Прощайте… Владимир Константинович… — голос ее дрогнул. — Вспоминайте иногда…
Чернов с силой сжал ее руку, с тоской по-смотрел на нее… Чуть охрипшим голосом проговорил:
— Желаю вам счастья…
Ирина отошла. Но, садясь в машину, опять обернулась и уже не могла оторвать глаз от удрученного, постаревшего лица Чернова, от его слегка сгорбившейся высокой фигуры… Чернов поймал ее взгляд и грустно улыбнулся.
Машина тронулась и Сарыташ стал удаляться, опускаясь всё ниже и ниже.
Владимир Константинович круто повернулся и пошел в контору. Ему не хотелось сейчас никого видеть. По следом за ним вошел Савченко и возбужденно стал рассказывать.
Звонил подполковник Шестаков! Быкова таки приперли к стенке! Обвал устроил он. Хотел свалить всё на Байбекова, воспользоваться тем, что его уже нет в живых. Но Джабар всё выболтал. Отравление на ферме — дело рук Байбекова. Связь с «хозяевами» держал он. Он же давал задания своим подчиненным.
— Следствие закончено? — спросил Чернов.
— Нет, еще продолжается. Надо нам, Владимир Константинович, очень тщательно проверять наши кадры. Война, на дорогу идут всякие люди.
Савченко уселся, собираясь продолжать разговор, но, заметив, что Чернов расстроен, неловко замолчал.
— Привезли лес? — прервал молчание Владимир Константинович.
— Привезли. Хороший лес. Сухостой.
Савченко поднялся, нерешительно посмотрел на начальника. Что-то он не в себе, курит не переставая, молчит. Видно, в самом деле не ладится в семье. Только что встретил Лидию, та тоже заплаканная, встревоженная, спросила: уехали ли Дорошенки и где муж? Савченко подумал — не расспросить ли Чернова, но тут же отказался от своей мысли. Не умеет он распутывать эти семейные дела! Тут нужен тонкий подход. Пусть уж Варя действует.
Василий Иванович не рассказал, что, как выяснилось на следствии, Быков намеревался «убрать» и его, Савченко, потому что, сам того не зная, парторг больше всех мешал ему выполнять задания Байбекова. Но не успел.
— Ну, я пойду Пальцева проведаю, — поднялся он. — Уезжает он в санаторий.
— Я рад за него, — вышел из оцепенения Чернов. — Хороший человек. Пожелайте ему от моего имени здоровья… Окрепнет — пускай возвращается, рады будем…
Когда часа через три Савченко проходил мимо конторы, он увидел в окне Чернова. Тот стоял неподвижно и смотрел в окно на дорогу, убегающую в горы.
Осень стояла тихая и теплая, как и в прошлом году. Бакир говорит, что и нынче зима будет лютая, снежная. Старики-старожилы умеют точно определять погоду по приметам, только им одним известным.
В один из таких солнечных осенних дней Чернов добрался до перевала, остановился и посмотрел вниз. Вдоль наклонного плато вилась дорога. Сарыташ скрывался за поворотом в долине. Торжественно тихо было в горах. Чутким Слухом Владимир Константинович улавливал шорохи потревоженного ветерком щебня где-то далеко наверху.
Горы, горы. Суровые, недоступные, величественно прекрасные, манящие ввысь своими белоснежными вершинами. Вот он — Памир. Крыша мира! Можно часами стоять, смотреть, слушать нерушимое, завораживающее безмолвие.
В последнее время Чернов полюбил одинокие прогулки. Как только выдавалось свободное время, он уходил в горы.
Лидия опять уехала в Ош. Сказала — на три дня и посмотрела на него с загадочной улыбкой. Что ж, он уже привык быть один. Владимир Константинович пытался уверить себя, что отъезд Лидии ему безразличен, но это не удавалось. Он думал о жене. Считал дни. Сегодня был четвертый день. Конечно, она не приедет.
И, словно для того, чтобы опровергнуть это, из-за поворота совсем близко вынырнула машина. Чернов пошел навстречу, и вдруг сердце его радостно забилось. Сквозь запыленное стекло кабины он увидел улыбающееся лицо Лидии и на руках у нее Талочку.
Дрожащими от волнения руками он помог жене открыть дверцу кабины. Девочка обхватила его за шею и сразу выпалила новость:
— Папа! Я буду тут жить. Совсем! Мама сказала.
Чернов целовал раскрасневшееся, возбужденное личико дочери, подбрасывал ее в воздух. Они хохотали и перебивали друг друга.
— Вот я тебя сейчас заброшу вон на ту снежную гору! Ага, попалась! Держись!
Лидия со смущенной, чуть грустной улыбкой стояла в стороне.
— Осторожнее, Володя!
Чернов поставил дочь на землю и обернулся к жене.
— Я ждал тебя, Лида… — тихо сказал он.
г. Днепродзержинск.
Генерал Дорохов приехал на заставу шестого района через два часа после взрыва. С ловкостью бывалого кавалериста он выпрыгнул из открытого пропыленного «газика» и, коротко поздоровавшись с начальником района подполковником Астафьевым и начальником заставы капитаном Крутовым, спросил:
— Где он?
— В караульном, товарищ генерал, — ответил Крутов.
...В караульном помещении стоял смешанный запах свежей крови и разложившейся взрывчатки. Белесь раннего утра едва сочилась из окон.
— Включите свет, — приказал Дорохов.
При ярком электрическом освещении генерал увидел лежащего на брезенте человека или, вернее, то, что еще недавно было человеком. Грудь и живот трупа были искромсаны в клочья, голова и нижняя часть тела не повреждены. На бескровном лице с широко открытыми остекленевшими глазами застыло выражение не то испуга, не то удивления.
Дорохов внимательно рассматривал останки нарушителя, и вдруг его глаза остановились на торчавшем из кучи лохмотьев желтом кожаном лоскуте.
— Да, несомненно. Материал тот же... — проследив за взглядом генерала, подтвердил Астафьев.
— Что еще обнаружено на месте взрыва? — спросил генерал.
— Помимо обычных атрибутов — пистолета, документов и денег, — найдено несколько металлических деталей, — ответил Крутов.
— Таких же, как в прошлый раз?
— Да, товарищ генерал! Только сейчас их больше.
— Покажите.
Крутов ушел и вскоре вернулся с небольшим свертком в руках. Дорохов долго перебирал его содержимое — блестящие пластинки и деформированные дюралевые трубочки, потом подбросил их на ладони и твердо сказал:
— Одного поля ягодки! Пригласите свидетелей, товарищ капитан.
— Что вы думаете об этом, Павел Сергеевич? — сказал Дорохов, когда Крутов вышел. — Как по-вашему: фанатики это или смертники?
— Мне кажется, товарищ генерал, что взрывы произошли независимо от желания нарушителей.
— И я так думаю, — подтвердил Дорохов.
Вошел Крутов в сопровождении старшины Парфенова и сержанта Шахназарова, на участке которых была нарушена государственная граница. Увидев генерала, Парфенов и Шахназаров застыли у двери по стойке «смирно».
— Вольно! — сказал Дорохов. — Проходите. Рассказывайте.
Старшина Парфенов был истым волжанином, даже многолетняя служба в армии не изгнала из его речи исконное волжское «о». Этот звук перекатывался в его словах, как в трюме добротные, пахнущие утренней свежестью камышинские арбузы.
— ...Шахназарова я послал вперед, а сам отрезал дорогу отхода, — спокойно докладывал старшина.
— Ну, а дальше?
— Потом взял автомат наизготовку и крикнул: «Стой!» А он даже не оглянулся. И тут — взрыв! А потом...
— Вы помните, старшина, в каком положении у него были руки, когда вы крикнули «Стой!»? — перебил Дорохов.
— Отлично помню, товарищ генерал! Он в это время подтягивался на руках, поднимаясь на обрывчик. Вот так: ухватился за ветки куста и поднимался. — Старшина поднял руки над головой, хватаясь за воображаемый куст.
— А как же взрыв, старшина? По щучьему велению, если руки у него были заняты, а?
Парфенов смутился, красные пятна выступили на его лице.
— Не знаю, товарищ генерал! А насчет рук, я ручаюсь — он ими и шевельнуть не успел!
Отпустив пограничников, Дорохов прошелся по комнате, сел в кресло у окна и закурил.
— Любопытная картина, — вслух подумал он, — оба случая, как, две капли воды, похожи друг на друга. Взрывы последовали мгновенно после команды «Стой!», руки нарушителей непричастны к взрывам, следовательно, взрыватели сработали автоматически... Но это не основное, — обратился Дорохов к офицерам. — На этот вопрос, я думаю, ответит техническая экспертиза. Нам же, товарищи, предстоит ответить на другие, более важные вопросы. — Генерал встал, прошелся по комнате.
— Первый вопрос: что заставляет их с таким упорством рваться к нам, не утруждая себя даже переменой мест нарушения границы. Хотя... — генерал пригладил ладонью седеющие волосы, — хотя вторичная попытка перейти границу именно там, где не удалось, имеет психологическое основание. Кто они — это второй вопрос. И, наконец, третий: не от чего, а почему нарушители взрываются. Мы должны ответить на эти вопросы — и не мешкая.
— Но как это сделать, товарищ генерал? — спросил Астафьев.
— Как? — Дорохов улыбнулся. — Значит, Павел Сергеевич, вам сказать: как открыть ларчик, а потом вы скажете — что в нем?
Астафьев смущенно улыбнулся.
— Детали отправьте на экспертизу. До вечера я еще свяжусь с вами.
Дорохов пожал офицерам руки и вышел.
На дворе было уже совсем светло. С недалеких гор сползал туман, обнажая синие скалы. Птицы деловито приветствовали начало погожего сентябрьского дня. Мимо караульного помещения рослый пограничник провел волкодава. Поблизости, за деревьями, заржал конь, оттуда донесся голос: «Стой, Метеор! Стой, не фокусничай!» И опять — только птичий перезвон.
А где-то далеко, за спиной заставы, вскипает утренний прибой жизни: разноголосица заводских гудков, говор и смех людей, грохот трамваев, гудение моторов — за спиной заставы проснулась страна...
Дорохов сел в машину, она рванулась вперед, взметая дорожную пыль.
Красные, синие, черные, оранжевые линии сплетались в причудливые узоры. Шлихтер упорно водил взглядом по замысловатому орнаменту ковра, пытаясь проследить путь черной линии, будто он, этот путь, выводил из некоего лабиринта. Теперь, в третий раз, ему, кажется, удавалось это — уже пройден восьмигранник, на котором он постоянно сбивался...
Зазвонил телефон. Шлихтер вздрогнул. Черная линия метнулась в сторону и затерялась. Он поморщился и снял трубку.
— Слушаю. В шестнадцать? Отлично. Жду.
Его взгляд опять пополз по ковру, но уже рассеянно, скачками. Испытанный способ сосредоточить внимание сейчас не действовал. И вдруг из беспорядочной пляски мыслей, видений и фраз память четко выделила два слова: «Объективная случайность!»
Губы Шлихтера покривила презрительная улыбка, длинные, словно пергаментом обтянутые пальцы сделали первые па нервного танца. Он сжал кулаки. «Опять! Черт возьми!» Ему было неприятно, что за последнее время он часто ловил себя на внешних проявлениях нервозности.
Шлихтер посмотрел на часы. Сегодня его злила пунктуальность Вебера. «Дотягивает, чтоб не оказаться поспешным! А может быть, опять — „объективная случайность“?»
Бесшумно распахнулась дверь. Шлихтер готов был поклясться, что секунду назад в прихожей не было слышно ни звука. Между тем Вебер легкими кошачьими шагами уже приближался к столу.
«Что принес он на этот раз?» — пытался угадать Шлихтер, но безуспешно.
Длинное, чисто выбритое лицо Вебера было аскетически непроницаемым, тонкие губы сжаты, а светло-голубые глаза, обрамленные соломенными ресницами, спокойны, как лесное озеро в погожий октябрьский день.
— Докладывайте, — сухо, повелительно сказал Шлихтер. Вебер едва заметно вздрогнул и еще больше вытянулся.
— Во исполнение плана «Зюд-Шпрунг», в ночь на двадцать четвертое...
Шлихтер нетерпеливо шевельнулся.
— ...агент «Дубль-17» проник...
— Короче! — потеряв самообладание, рявкнул шеф. Желваки шевельнули мочки ушей Вебера, чуть-чуть, на одно лишь мгновение, и его лицо опять застыло.
— «Скорпион», господин полковник, — твердо сказал он.
— Объективная случайность, гауптман? — Шлихтер не скрывал сарказма.
Лицо Вебера осталось невозмутимым:
— Так точно, господин полковник! Операция была досконально продумана, но...
— Но, — подхватил Шлихтер, — все остается таким, каким было месяц тому назад, если не считать потери двух хорошо подготовленных агентов! — Его пальцы заплясали было по краю стола, но, сразу же успокоившись, потянулись к черной кожаной папке, лежавшей возле телефона. Зашуршала бумага.
— Читайте! — Шлихтер метнул на стол вдвое сложенный лист, резко встал и, заложив руки за спину, подошел к окну. Во дворе привычная картина: липовая аллея, посыпанная гравием, аккуратные, уже начавшие блекнуть, цветочные клумбы, высокая, из потемневшего от времени кирпича стена, а за ней, возвышаясь над хмурыми средневековыми домами Западного квартала, — остроголовая кирха.
Солнце светило ярко, но в воздухе уже чувствовалось дыхание осени — он был влажный, настоянный на пряных запахах увядания. В гуще изумрудных липовых крон тускло отсвечивало золото, и, когда набегал ветерок, то там, то здесь плавно, словно раздумывая: «Не рано ли?», срывались желтые крупные листья...
Шлихтер повернулся к Веберу.
— Можете сесть. Сложившаяся ситуация требует обсуждения.
Вебер слегка наклонил голову и сел.
— Так вот, вы прочитали одну из директив по реализации плана «Зюд-Шпрунг», которыми Рейлен буквально осаждает меня. — Шлихтер сделал паузу.
— Но, господин полковник, Рейлен опытный офицер разведки, он должен учитывать специфику нашей работы, тем более, когда операция намечается на территории России! Планировать — это одно, а...
— Согласен. Но что же вы предлагаете? Отказаться от операции?
— Нет, господин полковник, только — не торопиться. Хотя, мне кажется, что «Зюд-Шпрунг» и авантюра — синонимы.
— Вот как! Продолжайте, продолжайте...
Вебера, однако, не смутили грозные нотки в голосе шефа.
— Я не совсем точно охарактеризовал «Зюд-Шпрунг». Он — авантюра, но все-таки с микроскопической надеждой на успех.
— Не нужно сгущать краски. Отказаться от операции мы не можем, а тот, кто настраивается на проигрыш, — проигрывает. — Шлихтер щелкнул портсигаром и протянул его Веберу. Оба закурили.
— Рейлен умный и опытный человек, гауптман. Все, о чем вы говорили, он понимает, но обстоятельства вынуждают его торопить нас. Дело в том, что ассигнований бюджета достаточно нам, чтобы сделать вот так, — Шлихтер затянулся и, надув щеки, вдруг разжал бескровные губы: пфф-у! — Реализация «Зюд-Шпрунг» дала бы на приличный лоскут для заделки финансовой дыры. Время не терпит, заказчик нажимает, а Рейлену эта операция необходима для увеличения ассигнований. Но помимо дотаций мы надеемся получить с помощью «Зюд-Шпрунг» то, что заставит ежиться от страха наших партнеров...
Зазвонил телефон. Шлихтер взял трубку. По тому, как шеф вытянулся, как мгновенно сосредоточилось его лицо, Вебер понял, что звонит Рейлен. Когда Шлихтер положил трубку, его лицо было суровым и недовольным.
Вебер вскочил с кресла, словно подброшенный пружиной, и вытянулся. Шлихтер сделал вид, что не заметил этого, он не остановил Вебера, не предложил ему сесть.
— Вы, наверное, догадались, гауптман, кто это был? — сказал Шлихтер, кивком указывая на телефон.
— Так точно! — отчеканил Вебер.
— Приказано действовать немедленно. У вас остается последний шанс: посылайте своего лучшего воспитанника. Помните, что если через два дня вы повторите: «Скорпион», то очередным кандидатом... — Шлихтер замолчал и впился злым взглядом в лицо Вебера, — будете вы! — Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за лицом Вебера.
Никакого эффекта! Но едва уловимое движение все же прошло по каменному лицу гауптмана:
— Разрешите, господин полковник...
— Что?! — резко спросил Шлихтер.
— Отказаться от этого шанса. Я пойду сам.
Шлихтер был озадачен, однако он подавил удивление и, выдержав паузу, устало сказал:
— Хорошо. Но учтите, что вы пойдете на тех же условиях — вашим спутником будет «Скорпион».
И уже тоном приказа добавил:
— Дела «Спорт-клуба» сдайте Бранке. Досье резидентов получите в Бюро у Хорхе. Завтра вылетайте на место. Желаю удачи! Надеюсь на скорую встречу. — Шлихтер отвернулся. Интуиция подсказывала ему, что этой встречи не будет никогда...
После ухода Вебера Шлихтер несколько минут сидел неподвижно. Потом решительно позвонил по телефону.
— Алло, Хорхе? Через десять минут жду вас.
Хорхе вошел, щелкнув каблуками.
— Господин полковник?
— Садитесь, — отрывисто бросил Шлихтер.
— Вы, конечно, знаете, Хорхе, что гауптман Пауль Вебер родился не в фатерланде?
Хорхе молча наклонил голову. Наступила пауза, в течение которой Шлихтер подыскивал переход к существу дела, а Хорхе — лихорадочно обдумывал, к чему клонится разговор.
— Старая пословица говорит, что жена Цезаря — вне подозрений, но в нашем деле, Хорхе, таких лиц нет. История Вебера двадцатилетней давности, но тем не менее...
— Понятно, господин полковник!
— Вам, Хорхе, надлежит завтра отправиться вместе с ним. Поручаю проконтролировать подготовку к переброске, вплоть до последнего момента. Вебер должен идти на особых условиях, вы меня поняли?
— «Скорпион»? — спросил Хорхе.
— Да! Сейчас выдайте ему для ознакомления все досье из картотеки «S» и одно — из «Z», я думаю, что это должен быть Казанов. Об исполнении доложить мне. Все!
Хорхе щелкнул каблуками.
Неделя, всего неделя прошла с того, теперь оставшегося где-то далеко позади, дня.
— ...Болван ты, Гриша! Дуб мореный! Ведь ты за жизнь свою и городов-то не видел настоящих, — сказал механик Белянкин и плюнул на пол: «тьфу!»
Протасов стоял у окна. Казалось, что он не слышит слов своего закадычного друга. Но последняя тирада Белянкина словно разбудила его:
— Как это, не видел? А училище я где окончил?
— Подумаешь, город! «Рио-де-Жанейро!» — наседал механик. — Живешь, как библейский отшельник. Налетал, наверно, больше тридцати витков вокруг шарика, а что видел? Анадырь, Айон, Врангеля, Шмидта, Магадан... Названия, конечно, романтичные и разные... А природа? Что в лоб, что по лбу... Короче, ни хрена ты не видел, бирюк! А знаешь, что такое бархатный сезон на Черном море?
— Слышал, — спокойно ответил Протасов и зевнул.
— Слышал! Это видеть нужно! Всем телом и душой почувствовать! А он — слышал! Дуй, Гриша, в Сочи! Другим человеком вернешься!
— А такой, как есть, тебя не устраивает? — улыбнулся Протасов.
— Да не об этом я! — поморщился Белянкин. — Знаешь, как на Руси картошку внедряли? Батогами! А потом оказалось, что без нее жить немыслимо!
— И это знаю, и другое знаю: как табак внедряли. Внедрили, а теперь!? Канцерогенные вещества.
— Ох, Гриша! Знаю, что с тобой не сыграешь даже 1:0. Но все же — езжай в Сочи! Честно, потом спасибо скажешь! Я тебе и адресок дам старушки, у которой я прошлым летом три месяца квартировал. Кухоньку она мне сдавала. Рай! Полный хозяин: когда пришел, с кем пришел — ее не касается, свобода личности! Хочешь, на колени встану? Езжай в Сочи!
«Молодец Мишка! Хоть не батогами, а матюгами, но приобщил меня к этой благодати! Настоял-таки на своем, напористый черт!» — думал Протасов.
Он лежал на топчане, застеленном махровым пляжным полотенцем. У самых его ног, ленивые, разморенные жарой, набегали на берег волны, шуршали, перемывая песок, тихонько позвякивали глянцевитой галькой.
«Июль, август, сентябрь... да и в октябре здесь купаться можно. Приеду в Певек — как негр! Не узнают!»
Устроился он прекрасно: как только приехал в Сочи, сразу пошел по Мишкиному адресу. Кухонька была свободна. «Старушка» оказалась не ахти какой древней — лет пятидесяти с малюсеньким гаком. Однако — вдовствовала, дав клятву в том, что «ни один мужчина не перешагнет порога дома, где они в счастьи и согласии жили с Петрушей». И, в отличие от других местных жителей, имея трехкомнатный дом, сдавала курортникам только кухню-флигелек. Во дворе был маленький садик, заложенный мужем хозяйки, не вернувшимся с войны. Здесь, среди старых деревьев, и стояла уютная, чистая кухонька.
Григорий заплатил хозяйке сразу за три месяца. «Только пожара не наделайте, — сказала хозяйка, вручая Григорию ключ от флигеля. — А остальное меня не касается, живите, как вам привычней, как нравится». На том и поладили.
— Вы не возражаете, если я расположусь здесь? — услышал он приятный женский голос. Григорий привстал. Шагах в двух от него стояла стройная блондинка в голубом купальнике и соломенном сомбреро. На вид ей было лет двадцать пять. На купальнике, сразу под низким вырезом, — белая чайка с распростертыми крыльями. Девушка смотрела на Протасова, улыбаясь наивно и лукаво. Под тонкой верхней губой, среди ровных красивых зубов поблескивал один золотой.
Григорий отвел взгляд и, смущаясь, поспешно сказал:
— Пожалуйста... Пожалуйста...
Девушка расстелила тонкий поролоновый коврик и, положив в изголовье верхнюю одежду, завернутую в газету, легла на спину, сдвинув сомбреро на лицо.
Григорию было легче посадить самолет на «пятачке» среди оскаленных клыков ледовых торосов, чем проявить инициативу в смысле знакомства с женщиной. В авиапредприятии знали об этой странной черте его характера, подтрунивали над ним, а иногда пытались помочь Протасову преодолеть этот психологический барьер. Но попытки друзей были безрезультатными — тридцатидевятилетний Григорий оставался холостяком. Мать он помнил, она умерла в Анадыре, когда ему было шесть лет. Отца не помнил совсем. Воспитывался в детдоме на Чукотке. Комсомол дал ему путевку в жизнь, направил в летное авиационное училище. На фронт его не пустили — хватало дел на Востоке.
Так, не цветасто, без калейдоскопической смены событий, ровно текла его жизнь. Но сегодня...
Протасов вспомнил слова Миши Белянкина: «А девушки там какие! Это — прелесть! Может, за судьбой едешь! Понял, Гриша? Там, на море, сама обстановка такие морские узлы завязывает, что любой боцман затылок почухает и признается салажонком! Желаю тебе, Гриша, счастливого узла, крепкого!»
Рядом заскрипела галька, у Протасова оборвалось сердце: «Уходит моя чайка!» Он посмотрел в ее сторону. Девушка сидела, рассматривая его, и по-прежнему улыбалась. Протасов опять смутился.
— Вы знаете, почему я расположилась около вас? — спросила она.
— Не знаю, — растерянно ответил Григорий.
— Я из Техаса, слышали такой?
— Конечно, это в США...
— Вот именно, в Штатах, а я — убежденная расистка...
У Протасова перехватило дыхание:
— Расистка?
Девушка откинулась на коврик и звонко засмеялась. Она смеялась так заразительно, что даже на лице обескураженного Григория появилась некая гримаса, напоминающая улыбку.
Девушка снова села.
— Извините! Шутка моя глупая, конечно... Но обратите внимание на то, что мы с вами одного цвета кожи. Посмотрите на соседей, — добавила она, кивком указывая на распластанные тела купальщиков.
В самом деле, вокруг лежали чернокожие, желтокожие и краснокожие, и только он и его веселая собеседница казались «вполне европейцами».
— Вы недавно приехали? — спросила блондинка.
— Уже неделю нахожусь в этом райском уголке, более похожем на пекло преисподней, — настраиваясь на шутливый лад собеседницы, ответил Протасов.
— Удивительно! Цвет вашей кожи остался первозданно-кабинетным. Обычно за такой срок он уже созревает для индейской резервации. А вы издалека? Если не секрет, — добавила она.
— Ну, какой секрет! Я с Чукотки, — ответил Протасов и потянулся за сигаретами.
— О-о! Чукотка! Суровый край, населенный отважными авантюристами! Золотоискатели... Романтика риска... Охотники... Каюры... — Она перехватила по-детски обиженный взгляд Григория: — Нет-нет! Я не иронизирую! Романтика риска действительно мне импонирует. А вы кем работаете там?
— Я летчик полярной авиации...
— Как здорово! Мчаться в небесной бездне под дугой северного сияния...
— Да, жизнь на Чукотке не лишена поэзии, но все уже примелькалось, — в его словах послышалась затаенная грусть. Он взглянул на часы, — ого! Без четверти час! Пора обедать. Инфракрасное излучение менее полезно, чем хороший обед. Как вы считаете? — Протасов покраснел и добавил. — Я очень прошу вас пообедать со мной...
— Хорошо! Я принимаю приглашение, — очень просто, без кокетливых отнекиваний согласилась она, — но давайте же, наконец, познакомимся. — Она протянула Григорию узкую руку, хорошо ухоженную, мягкую и сухую: — Вероника.
Протасов слегка пожал ее: — Григорий.
Они пообедали в «Магнолии». Вероника оказалась приятной и остроумной собеседницей, вопросы задавала деликатно, на вопросы Григория отвечала охотно и обстоятельно. Протасова словно подменили: не было в нем теперь ни прежней скованности, ни застенчивой неуклюжести, ни робости — он рассказывал Веронике о своей жизни просто и доверительно.
Договорились встретиться вечером...
Незадолго до заката на заставу приехали два человека. Один — атлетического сложения, с вьющимися волосами и слегка насмешливым взглядом широко посаженных глаз.
— Никитин, — коротко представился он Крутову и протянул ему запечатанный пакет.
Второй был ростом ниже, но сила чувствовалась и в нем немалая. Черные густые волосы были аккуратно зачесаны назад, карие, глубоко сидящие глаза пытливым, умным взглядом смотрели из-под густых бровей.
— Громов, — сказал он, подавая руку начальнику заставы.
Крутов вскрыл пакет. Он был от Дорохова. Четко и лаконично генерал излагал задуманный им план.
Вызвав старшину Дронина, Крутов приказал:
— Устройте товарищей на жительство.
Вечером начальник заставы сам проводил инструктаж очередного наряда.
— С этого дня распорядок службы следующий. В случае нарушения границы — немедленно сигнализировать на заставу и, ничем не обнаруживая себя, преследовать нарушителя. После прибытия разводящего со сменой передайте дальнейшее преследование нарушителя им и возвращайтесь на свой пост. Категорически запрещаю попытки задержать нарушителя, кроме случая, если нарушитель обнаружит вас и попытается вернуться на свою сторону. Но и в этом случае вы должны действовать бесшумно, оружие применять только при крайней необходимости. Ясно?
— Ясно! — дружно ответили пограничники.
Скоро наряд ушел, и обычная тишина повисла над заставой.
...Прошло два дня. Все шло своим чередом: вовремя менялись часовые, веселый повар Гриша Тищенко разливал по тарелкам «гарный» украинский борщ, а по вечерам младший сержант Валерьянов брал аккордеон и «мотал жилы» — так говорил его друг ефрейтор Савкин.
В дневное время Громова и Никитина не было видно. Только когда угольно-черная южная ночь заливала окрестности, они появлялись в караульном помещении и садились играть в шахматы.
Так было и в ту ночь. Громов и Никитин сидели склоненные над доской, как прилежные ученики над контрольными, и только изредка бросали взгляд на квадратный серый щит с двумя рядами красных лампочек и черными цифрами под ними. Внизу щита торчал черный рупор мощного зуммера, напоминающий сигнальные рожки первых автомобилей.
За соседним столом у зуммера что-то писал разводящий старшина Ковалев. Молчали. Вдруг Никитин оживился и, опуская руку на ферзя, с веселым злорадством произнес:
— Ну-ка, Вася, попляши! Шах! Вилка!
Громов улыбнулся:
— Один мой ошибочный ход и...
Звук зуммера не дал ему договорить. Мгновенно все были на ногах. Лампочка № 4 смотрела на них красным тревожным глазом, тревожно и монотонно продолжал кричать зуммер.
— На четвертом! — Уже на ходу бросил Ковалев.
Хлопнула дверь, и все трое исчезли в темноте...
...Нарушитель шел на север. Шел быстро, не останавливаясь, как зверь, преследуемый лесным пожаром.
Старший секрета сержант Криуша молча указал Никитину и Громову, догнавшим его, в темноту, откуда смутно доносились шорохи и легкое похрустывание сушняка. Никитин кивнул: «Вижу!»
Старшина Ковалев и сержант Криуша повернули назад, к границе, а Никитин и Громов, не столько вглядываясь, сколько вслушиваясь в темноту, двинулись дальше. Лишь несколько раз, когда заросли редели, им удалось угадывать расплывчатый силуэт шагах в пятидесяти от себя.
Когда мрак рассеялся, преследователи по-настоящему увидели своего «подопечного». Правда, еще трудно было разглядеть, во что он одет, но теперь его долговязая фигура вырисовывалась так ясно, как это бывает на пустом киноэкране, когда что-нибудь попадает в полосу света от проектора.
Пришлось увеличить расстояние: опасность упустить врага из поля зрения миновала, а возможность обнаружить себя возросла. Теперь нарушитель находился так далеко, что даже в рассветной тишине не доносились звуки его шагов.
Он был завидно натренирован в ходьбе: имея за плечами около двадцати километров пути по пересеченной лесной местности, нарушитель шел все в том же быстром темпе, взятом им от самой границы.
Он торопился, зная, что преследование начнется рано или поздно. Нужно было проскочить опасную пограничную зону, а там, в долине, густо усеянной селениями, курортами, в оживленном движении поездов и автомашин, среди тысяч людей — попробуй кто его найди! Торопиться, черт возьми, стоило!
«Лети, хоть до ночной звезды, а быть тебе без бороды», — негромко продекламировал Никитин, потный, с прилипшими к одежде листьями. Громов настороженно оборвал шутку: «Тихо!» — нарушитель остановился так внезапно, словно его выключили. В следующую минуту «подопечный» удивил их еще больше: он начал раздеваться.
— Что это, никак загорать решил «курортник?» — шепнул Никитин и посмотрел на часы: — Без четверти одиннадцать, самое время...
Нарушитель снял уже пиджак, рывком стянул рубашку. Под ней оказалась желтая заблестевшая на солнце безрукавка, видимо, из кожи. Он снял и ее.
— Упарился, — комментировал Никитин. — Немудрено — тридцать километров отмахал рысью.
— Смотри, раздумал загорать, — тронул Никитина за плечо Громов.
Теперь «курортник» быстро одевался. Натянув пиджак, он поискал что-то глазами вокруг, взял длинный сухой сук и начал ковырять землю. Сейчас был хорошо виден его вытянутый профиль, скошенный назад лоб с прилипшей к нему прядью белесых волос. Работал он быстро и энергично. Кончив копать, отшвырнул палку и руками, как лапами собака, начал выгребать куски бурой слежавшейся листвы. Затем что-то положил в ямку и вновь засыпал ее. Осмотрелся, собрал охапку недавно опавших листьев и присыпал сверху. Потом вытер платком руки, отряхнул костюм и быстро пошел своим прежним курсом на север. Там уже виднелись просветы между кустами — лес кончался.
Громов сделал попытку встать, но Никитин остановил:
— Погоди, пусть уйдет подальше, посмотрим, что он там маскировал. Все равно сразу идти нельзя: там равнина, как ладонь, — заметит в два счета...
Они полежали еще немного. Над ними висели созревшие ягоды шиповника, похожие на крупные капли крови, готовые вот-вот сорваться...
— Пошли! — сказал, поднимаясь, Никитин.
Через три минуты они стояли возле тайника нарушителя. Что и говорить, он был замаскирован отлично, под ровной густой осыпью листьев угадывалась твердая земля. Только наметанный глаз мог заметить маленькую неровность...
Никитин начал разгребать листья. Тревожная мысль пронзила Громова. Он быстро шагнул к другу и сказал...
— Что вы сказали? — спокойным, но суровым голосом задал вопрос Дорохов, глядя на забинтованный лоб Громова.
— Только одно слово: «Стой!» и в это время...
— Остальное известно, — прервал его генерал.
Морщась от боли, Громов спросил, с трудом ворочая сухим языком:
— Что с Никитиным, товарищ генерал?
— Он, кажется, остался без глаз.
— А этого взяли?
— Нет! — резко сказал Дорохов.
Кажется, все продумал, взвесил, рассчитал, и вот одна недосказанная фраза и — провал операции. Ведь инструктировал же: «Никакого шума, в случае крайней необходимости брать без всяких звуковых предупреждений, быть немыми... — думал он. — Да кто предполагал такой оборот!» Это была попытка оправдаться перед самим собой. Но Дорохов тут же отбросил ее. «Должен был предвидеть все! А теперь что? Опять клочок этой желтой кожи, несколько погнутых дюралевых трубочек, яма в лесу на месте взрыва — это актив и два офицера, опытных оперативных работника, выведенных из строя, упущенный шпион, неизвестность его намерений — пассив». Дорохов поморщился: баланс операции был не в его пользу. Опять вспомнился лоскут кожи с фланелевой, подпаленной немного подкладкой.
— Чертова кожа! — сказал он вслух.
Заметив, что Громов смотрит на него, Дорохов наклонился и спросил:
— Как вы себя чувствуете?
— Ничего, товарищ генерал, рука немного ноет и шум в голове. Остальное, кажется, в норме. — Он слабо улыбнулся.
— Вот и хорошо, а у Никитина дело сложнее. Выздоравливайте — ждет работа. — Дорохов поднялся и протянул Громову руку. — Выздоравливайте.
Из палаты генерал отправился к главному врачу. Никитина ему посоветовали не тревожить, он был в тяжелом состоянии. Один глаз был поврежден осколком, второй очень сильно засорен землей. Кроме того была пробита лобная кость. Он лежал в шоковой палате.
— Как наши раненые? — спросил Дорохов у главного врача.
Главврач, пожилой полный флегматик, пожал плечами:
— Что касается э... э... Громова — его выпишем через недельку, в основном, — контузия. А другого вот...
— Никитина, — подсказал Дорохов.
— Никитина... пока трудно сказать. Будем надеяться на благоприятный исход, но пока положение опасное. Сегодня соберем консилиум.
Вечером генерал писал докладную записку:
«...В это время второму оперативному работнику — Громову пришла мысль о закладке нарушителем мины, и он попытался остановить действия Никитина. Как говорил сам Громов, он хотел сказать: „Стой! Нужно копать осторожней“. Но как только было произнесено первое слово, тотчас последовал взрыв. Оперативные работники ранены, Никитин — тяжело, Громов — легко. Раненые госпитализированы. Нарушитель скрылся в неизвестном направлении. Розыски его начаты спустя семь часов после случившегося.
Прилагаю заключение технической экспертизы:
„Имея в виду описание условий, при которых произошли взрывы, изучив детали неизвестного оборудования, обнаруженные на местах взрывов, техническая экспертиза установила, что:
а) в одежде, напоминающей жилет, между кожаным верхом и фланелевой подкладкой, в той части ее, которая находится между лопаток, был вмонтирован в эластичной влагонепроницаемой оболочке из полимеров заряд взрывчатого вещества, снабженный микроэлектрофонным реле;
б) микроэлектрофонное реле было настроено для реакции на определенные звуковые комплексы, независимо от частоты колебаний и силы звука. В данном случае все описанные взрывы произошли от звукового комплекса, образующего слово „стой!“, при котором реле получило команду для соединения контактов взрывателя;
в) не исключена возможность настройки мпкроэлектрофонного реле сразу на несколько комплексов“.
Жду ваших указаний.
Услышав взрыв, Вебер, словно отброшенный сильной пружиной, прыгнул в сторону и, выхватив из бокового кармана пиджака бесшумный пистолет, приготовился к обороне. Но вопреки его ожиданию из ближних кустов не выскочили повизгивающие от нетерпения ищейки и разгоряченные погоней пограничники.
Ни топота сапог, ни лая собак — мертвая, тяжелая, как ртуть, тишина заливала лес, давя на барабанные перепонки. Только свое прерывистое дыхание и учащенный стук сердца слышал он. Осторожно, прячась за кусты, Вебер подкрался к тому месту, где раздался взрыв. Воронка еще дымилась. Возле нее лежали два человека. Вебер внимательно вгляделся в их лица и, сунув пистолет в карман, быстро пошел на север.
Через час, предварительно приведя в порядок костюм, с тросточкой, на которой ножом было вырезано «Зина», он вышел на шоссе. А спустя еще полчаса, устало откинувшись на спинку сиденья и внимательно глядя из-под полуоткрытых век на спину шофера, Вебер мчался к соседней станции железной дороги. «Волгу» плавно покачивало, мотор монотонно жужжал, навевая дремоту, но Вебер не спал, он только смежил ресницы, готовый к любой неожиданности.
Пока все шло прекрасно. Но где-то в глубине сознания, словно светофор-«мигалка», вспыхивала и гасла мысль: «Не ловушка ли? След на контрольной полосе оставлен еще до рассвета, а сейчас... — Вебер посмотрел на свои „Спортивные“ — половина второго. — А что если на станции уже ждут его?..»
— Вы можете довезти прямо до Л.? — спросил он у шофера. — Не хочется поезда ждать...
— Мы не обслуживаем на большие расстояния. — Шофер посмотрел в зеркальце на клиента.
— А в порядке исключения?
— Что ж, если оплатите обратный прогон, могу подбросить.
— Многовато придется платить, — деланно печальным тоном сказал Вебер.
Шофер пожал плечами.
— Эх, да где наша не пропадала — вези, друг! За любовь чего только не отдашь!
Он откинулся на спинку сиденья, с видимым удовольствием потянулся и негромко, но так, чтоб слышал шофер, запел:
— Зина? — улыбаясь, спросил шофер, вспомнив слово на тросточке.
Вебер кивнул.
Когда за окнами «Волги» замелькали окраинные дома Л., Вебер тронул шофера за плечо.
— Вы, конечно, знаете, где заправочная станция?
— Та, что возле вокзала?
— Нет, — рискнул Вебер, — та, что... — Он закашлялся.
— Возле кинотеатра «Победа»?
— Да, оттуда мне два шага всего. — Он достал носовой платок и вытер слезы, набежавшие от кашля.
— Кстати, и мне заправиться нужно, — спустя несколько минут сказал шофер, подруливая к заправочной.
— Желаю удачи в амурной охоте! — весело добавил он.
— Да сбудется доброе пожелание! Счастливого пути и попутных пассажиров, — улыбаясь, пожелал Вебер и, хлопнув дверцей, пошел по улице.
Поток пешеходов подхватил его, и он затерялся в нем, как песчинка в водовороте...
Как только самолет набрал заданную высоту, молоденькая симпатичная стюардесса раздала пассажирам газеты и журналы.
Дорохов взял «Советский Союз» и, поудобней устроившись в мягком кресле, начал просматривать журнал. «Прекрасные иллюстрации, — подумал он, — но как поистине прекрасно и величественно это в реальности, в жизни! Иркутская ГЭС — целая эпопея труда, сотни, тысячи героев, вложивших часть своей жизни в громаду плотины, которая здесь словно игрушечная! Разъяренные волны Ангары, мчащиеся с грозным гулом по руслу, проложенному человеком! Тут они — не страшней весеннего ручейка». Генерал перевернул лист. «Большая химия», новый комбинат синтетического каучука — стройные громады корпусов, частокол гордо взметнувшихся труб. Череповец — «Новый Магнитогорск». Стапеля «Красного Сормова» — белые, как лебеди, волжские красавцы. Главный конвейер завода имени Лихачева — убегающая вдаль вереница блестящих автомобилей. Первый советский атомоход ледокол «Ленин».
Моторы монотонно гудели. И Дорохов незаметно для себя погружается в дремоту.
...Просторный светлый зал. Стены и крыша из стекла и нержавеющей стали, пол покрыт резиновыми дорожками, щиты с приборами. В центре зала — возвышение, на котором громадный мраморный щит.
Дорохов и еще кто-то (лица спутника он не видит) поднимаются туда по железной лестнице. Вот они наверху. На щите — поблескивающий бронзой рубильник. Но странное дело: он поднят и всей своей тяжестью повис на тонком волоске. Сквозь застекленные стены Дорохов видит плотину, перекрывшую гигантскую реку. Вода, беснуясь, бросается в шлюзы к турбинам...
— Сейчас будет посадка, — говорит безликий спутник.
Дорохов поворачивается и видит в его руках клинок — точь-в-точь дороховский, с которым он дошел в 20-м до самой Варшавы.
— Что это? — спрашивает Дорохов.
— Дамоклов меч, — тихо говорит человек.
Он взмахивает клинком и рубит волос, удерживающий рубильник. Качнулась земля. Дорохов видит, как плотина взлетает на воздух. Взрывная волна швыряет его в сторону...
— Москва! — объявляет бортпроводница.
Дорохов наклоняется и поднимает журнал, упавший к ногам.
Колеса «ИЛа» мягко несутся по бетонным плитам Внуковского аэродрома, все медленней, медленней... Бортпроводница открывает дверь, и Дорохов с наслаждением вдыхает ночной воздух.
Три часа. Ехать в Москву в такое позднее или, вернее, в такое раннее время было бы бессмысленно, и поэтому Дорохов остановился в гостинице аэропорта, на всякий случай велев горничной разбудить его в 7 часов.
Но делать этого не пришлось. Ровно в семь он был уже одет. Спустившись в буфет, позавтракал двумя бутербродами с семгой, запив их стаканом чаю, потом провел ладонью по щеке — пора бриться.
Дорохов терпеть не мог хотя бы самой малой неопрятности в костюме, прическе. Аккуратность была его манией. Еще в 1-й Конной бойцом, а потом и комэском он не раз по этому поводу слышал незлобивые, но едкие шутки товарищей.
А однажды дело повернулось всерьез. Шли, помнится, к Воронежу. Остановились прямо в степи, пока разведка выясняла обстановку, на малый привал. Задумал Алексей Васильевич побриться. Дело нехитрое: достал старенькую бритву, шарк о ремень, приладил осколок зеркала к седлу и бреется. Случись в это время рядом оказаться Гришке-анархисту. Пахомов его фамилия была. Бывший матрос. Прибился он к эскадрону, так и остался воевать, только бузотером был и любил, как говорили, «подъялдыкивать» товарищей при случае. Вот идет он, разухабистый такой, маузер болтается, постукивает его по колену. Увидел Дорохова, подошел и в струнку:
— Здра жла, ваш бродь! Никак к его превосходительству, в случае неустойки, перемахнуть собираетесь? Что-то больно о своем прообразе стараетесь?
Дорохов сперва отшутиться хотел:
— Иди ты, Гришка, в клюз к кобыле.
А тот обиделся, что какой-то «сухопут» морскую терминологию так неудобно пристраивает, откинул крышку кобуры и за маузер:
— Я тебе вот рукояткой по загривку долбану — это и будет клюз, буржуйская твоя образина!
Думал пугнуть, а может, и всерьез намеревался. А Алешка бритву к черту, клинок вон из ножен — и к анархисту. Не успел бы тот вытянуть свой маузер. Хорошо, взводный Ерохин с бойцом Панкратовым рядом оказались — не дошел бы Гришка до Воронежа, как пить дать!
В девять часов Дорохов уже входил в кабинет генерала Сазонова. Сазонов встретил его официально и, как показалось Дорохову, даже с подчеркнутой сухостью, хотя они были давними знакомыми — еще по работе в ОГПУ. Докладывая о случившемся, Дорохов в то же время внимательно рассматривал Сазонова. Та же стройная с военной выправкой фигура, большой покатый лоб с глубокими бороздами морщин, темные глаза, на первый взгляд усталые, но при внимательном рассмотрении вдруг обнаруживающие неугасимую энергию, сжатые губы с чуть приподнятыми уголками, словно сию минуту готовые улыбнуться, — таким знал его Дорохов всегда. Только некогда угольно черные волосы стали совсем седыми.
Сазонов внимательно слушал доклад, ничем не обнаруживая свое к нему отношение.
— Все? — спросил он, когда Дорохов кончил.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
— Так. Изложенные факты ясны. Теперь меня интересует другое: каковы ваши, — он сделал ударение на последнем слове, — выводы, предположения, планы?
Дорохов с минуту помолчал, потом начал:
— Я полагаю, что упорство и наглость, с которыми они рвались к нам, продиктованы неотложностью исполнения какой-то акции, а минирование агентов проведено с тем расчетом, что, в случае попытки задержать их, они взлетят на воздух, следовательно, будут молчать. Нет сомнения, что эти агенты располагают чрезвычайно секретными данными и те, кто посылал их, стараются, насколько это возможно, гарантировать их сохранение в тайне. Погранзона — наиболее опасное место для нарушителя, и поэтому агентам, видимо, давалось указание освобождаться от «жилетов» только за ее пределами. Так сделал, по крайней мере, нарушитель, который проник к нам. Исходя из этого, я склонен думать, что операция, которая поручена ему, выходит за рамки узко-местной диверсии, а тем более не является попыткой перебросить резидента-информатора. Что касается планов выявления...
Сазонов поднял руку, призывая к молчанию.
— Вы, Алексей Васильевич, пожалуй, правы. Мы имеем некоторые данные относительно этого дела, но они пока еще под вопросом. Поэтому не буду вас нацеливать на что-то определенное — это может только дезориентировать вас. Что же касается планов, то... — Он встал и подошел к висевшей на стене карте Союза. — Смотрите.
Дорохов приблизился к карте. Острый конец полированной указки Сазонова пополз по ней, тщательно очерчивая район предполагаемых действий.
— Вот все, что южней этой черты, должно быть под вашим контролем. С этого дня вы уполномочены на любые операции в этом районе. В вашем оперативном подчинении на этой территории все наши органы, за остальное не волнуйтесь — вы отвечаете только за этот район!
— Ясно!
— В поле вашего зрения должны быть любые происшествия, возможно, обыкновенная уголовщина. Так сказать, подготовительные или подсобные операции. И еще: мне кажется, вам лучше всего обосноваться вот здесь, — Сазонов ткнул указкой в крупный город возле моря.
— Все. Желаю, Алексей Васильевич, удачи. — Он протянул Дорохову руку, а потом хлопнул его по плечу. — Ты все такой же — Поддубный?
Через два часа Дорохов опять слушал монотонное гудение моторов «ИЛа». Самолет шел курсом на юг.
Шумный, яркий, пропитанный запахами нагретых солнцем цветов, теплый августовский вечер незаметно скатился в ночь.
Веселая толпа наводняла собой центральную улицу, ручьями растекаясь в стороны — к набережной, в центральный парк...
Один только человек не разделял всеобщего оживления и беззаботности. Он шел торопливо, все время глядя на стенды объявлений и редкие таблички частно-практикующих врачей. Его гладковыбритое продолговатое лицо выражало мученье, правая рука прижимала к щеке носовой платок. Было ясно — у него болят зубы. А всякий испытавший это готов поклясться, что нет на свете боли нуднее и безысходнее...
Итак, прохожий страдал. Остановив первую встречную девушку, он спросил, не отрывая руку от повязанной платком щеки:
— Скажите, пожалуйста, где улица Береговая?
Девушка сочувственно посмотрела на прохожего и пояснила:
— Первая улица направо и прямо-прямо вниз. Перейдете трамвайную линию — там спросите.
— Спасибо... — По лицу прохожего пробежала гримаса боли.
Девушке стало жаль его.
— Какой вам нужен номер? — Она хотела точней указать ему дорогу. Но тот прикрыл рот платком и только болезненно промычал. Махнув левой рукой, он быстро пошел по улице, обгоняя медленно плывшие пары.
На квадратной эмалированной дощечке, прикрепленной к углу старого трехэтажного дома, было написано:
«Зубной кабинет. Врач-стоматолог Н. С. Вербицкий.
Лечение, удаление зубов без боли.
Протезирование. Прием с 9 ч. до 19 ч.»
Внизу стрела и надпись: «Вход со двора. Звонить».
Пройдя маленький двор, человек остановился у темного входа, достал спички, чиркнул. «Здесь!» Об этом говорила прибитая к стене фанерка с надписью: «Врач. 2-й этаж». Освещая ступени спичкой, он поднялся на площадку 2-го этажа. Там было две двери — направо и налево. Осветив спичкой правую, он увидел фамилию врача и кнопку. Было слышно, как где-то далеко коротко прозвучала трель звонка. Он прислушался: никаких звуков. «Нет дома? А может быть, что еще?» Он переложил платок в левую руку, а правую опустил в карман.
Через несколько секунд позвонил вторично. Опять далекая трель, потом тишина, потом еле уловимое движение — кто-то шел к двери. Щелкнул замок, и она приоткрылась на длину цепочки. Помещение за дверью было слабо освещено, но можно было рассмотреть стоявшего там мужчину в пижаме и войлочных домашних туфлях, с маленьким носом и несколько крупноватой нижней челюстью.
— Вам кого? — голос прозвучал сердито.
— Зубного врача, — сказал человек, держась за щеку.
— Я принимаю только до 7 часов, а сейчас 11. Зайдите завтра. — Дверь сделала попытку закрыться, но человек удержал ее.
— Доктор! Страшная боль! Понимаете, слетела коронка, голые нервы...
— Какая коронка? — настороженно спросил голос.
— Коронка рядом с зубом мудрости. Не могу спать. — Говорящий затаил дыхание. Цепочка тихо опустилась, дверь приоткрылась.
— Что ж, входите! Абсолютно нет покоя! — проворчал врач, закрывая дверь за вошедшим.
В его движениях была чарующая артистичность. Работая бритвой, ножницами, расческой, машинкой, он сообщал каждому жесту какую-то необыкновенную изящность и завершенность. Его руки с пальцами пианиста колдовали над головой клиента: движения были поистине дирижерскими, отточенными, как его английские бритвы, и легкими, как щеточка, которой он обмахивал шею клиента, перед тем как виртуозно сиять с него простыню.
Когда он делал массаж — это было неповторимо! Пассы гипнотизера и едва уловимое прикосновение его мягких, теплых пальцев творили чудеса, выходившие за грань сферы услуг комбината бытового обслуживания, это была психотерапия.
И потому офицеры авиагородка никогда не посещали свою гарнизонную парикмахерскую. Даже когда времени было в обрез, они ехали на автобусе две остановки к Павлу Захаровичу, или, как прозвали его, «королевскому цирюльнику».
...Павел Захарович встретил очередного клиента, как всегда, приветливо улыбаясь:
— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! Садитесь, пожалуйста... Ого, что я вижу! Семейные обстоятельства заставили вас применить электробритву! Ну-ну, понимаю! Вам сейчас не до этого! — Он лукаво подмигнул клиенту.
Тщательно выбрив старшего лейтенанта, Павел Захарович нырнул за ширму и через мгновение появился, держа в руке небольшой сверток, перевязанный голубой лентой.
— Это первый мужской подарок вашей наследнице! Кажется, Маринкой назвали? — он протянул сверток.
— Ну что вы, Павел Захарович?! — растерянно сказал офицер.
— Берите, берите! Здесь не ахти какие сокровища, — он встряхнул сверток. Послышался мелодичный звон погремушки.
Офицер улыбнулся и взял сверток:
— Большое спасибо, Павел Захарович.
— Не за что! Не за что!
Проводив клиента, Павел Захарович с быстротой и ловкостью фокусника-манипулятора привел в порядок инструмент.
Майора Глазунова он встретил, поправляя чуть сбившийся галстук-бабочку.
— Здравствуйте, Павел Захарович! — пробасил майор.
— Здравствуйте, товарищ майор. Рад вас видеть. Что-то давненько ко мне не заглядывали? — то ли констатируя факт, то ли задавая вопрос, сказал парикмахер.
— Замотался совсем, — неопределенно ответил майор, откидываясь в кресле.
— Понятно. Полеты... — сочувственно вздохнул Павел Захарович.
— Если б полеты! А то — наземная беготня по инстанциям, — буркнул Глазунов.
— Что такое? — участливо осведомился Павел Захарович. — Неприятности?
— Наоборот, радость у меня! Восемнадцать лет искал брата и, наконец, нашел...
— От души поздравляю вас, товарищ майор.
— Говорят: нет худа без добра, но мне кажется, что нет и добра без худа. Брат оказался тоже авиатором и служит не очень-то далеко. Решил я перевестись к нему в часть... Вот тут и начались хождения по мукам...
— Какие черствые люди! — возмутился Павел Захарович.
— Дело не в черствости, а в том, что брат не в ординарной части служит... — Майор вдруг осекся. — В общем, формальности, они всюду. Но, думаю, через недельку-две получу перевод.
— Дай-то бог! — сказал Павел Захарович, взбивая пену. — А у меня тоже радость: племянник отыскался. Полярный летчик. Сестрин сынишка. Обещал скоро приехать, а сейчас на Черном море кости отогревает от Чукотки... Даже не представляю, какой он, не видел никогда.
Майор встал, расплатился и уже направился к двери, как вдруг остановился и, улыбаясь, хлопнул себя ладонью по лбу:
— Вот что значит замотался! Забыл, что принес вам маленький подарок, поощренье за безупречную работу. Вот, пожалуйста, абонемент на футбол. Капитан Кравцов от нас уехал, оставил. Ведь вы болельщик, я знаю.
— Товарищ майор, тысяча благодарностей! — просиял Павел Захарович. — Это моя страсть!
Дорохов внимательно просматривал сводные бюллетени. Ежедневно в 9 часов утра на его рабочем столе лежала ровная стопка аккуратных пакетов с грифом «Секретно». Это были сведения о происшествиях, случившихся за день на всей территории, которую неделю назад очертила указка Сазонова. «...Со двора центральной усадьбы похищено два новых ската для „ЗИЛ-150“. Подозревается...» Дорохов, не дочитав, перевел взгляд на следующее: «...дебошир задержан. Он оказался...» «Не то, все не то!» — с досадой подумал генерал.
В дверь кабинета постучали.
— Да!
Вошел Громов. Подойдя к столу, он вскинул руку к козырьку фуражки и отрапортовал:
— Товарищ генерал! Капитан Громов прибыл по вашему приказанию.
Дорохов встал и пожал ему руку.
— Садитесь, капитан. Как самочувствие?
— Теперь хорошее, товарищ генерал. В больнице чуть с ума не сошел...
— От скуки?
— Нет, от сознания того, что пока я валяюсь в постели, этот господин делает то, что ему нужно.
— Дел его пока не видно и не слышно, — сказал Дорохов. — Поплавки неподвижны.
— Какие поплавки? — не понял Громов.
— «Рыба», которую мы с вами пропустили через сеть, унырнула куда-то и — никаких признаков жизни. Последний ее всплеск замечен в Л. Портрет, нарисованный шофером такси, как две капли воды похож на тот, который нарисовали вы. В Л. он не задержался, в этом я уверен. Что ему там делать, он не на курорт прибыл. Но где он, это неизвестно. Очень хорошо, что вы приехали. Вы единственный, кто знает его в лицо.
— Но почему мы ищем его именно здесь, на юге, ведь...
— Вы уверены, что только здесь? — с иронией перебил его генерал.
Зазвонил телефон. Дорохов снял трубку:
— Да!
Голос в трубке торопливо что-то докладывал. Громов увидел, как седые брови Дорохова быстро поднялись.
— Вот как! На рассвете? Сразу троих?! До моего приезда ничего не трогайте. Выезжаю.
— Кажется, началось, — удовлетворенно сказал Дорохов то ли Громову, то ли самому себе. — Поедемте! Впрочем... нет, вам лучше не ехать. Кстати, с этого дня вы штатский. Ясно?
— Ясно, товарищ генерал!
Вебер посмотрел на часы и включил приемник. В соседней комнате спал Вербицкий. «Четыре года торчит здесь, дубина, а толку?! — со злостью подумал о нем Вебер. — Разве только в том польза, что ежегодно к нему из ведомства уплывают 60 тысяч марок?»
Лампы нагрелись, послышалась плавная задумчивая мелодия. Он повернул регулятор настройки, тонкая нить поползла по шкале, раздался свист, визг... Вебер прикрутил регулятор громкости и опять посмотрел на часы, потом вынул авторучку, достал блокнот и стал ждать. Опять зазвучала музыка, потом она смолкла, и диктор сказал: «Говорит радиостанция „Свободная Европа“», и тут же полился бравурный мотив, а потом в него вкрапились негромкие, но настойчивые звуки — это была морзянка. Вебер схватил ручку и начал быстро записывать: 736214876139805431...
Морзянка смолкла. Секундная стрелка на часах Вебера описала два круга, и опять назойливо запищала морзянка: 112268916435... Пауза и снова морзянка: 8896355110... В четыре приема Веберу удалось записать всю шифрограмму. Он выключил приемник и прислушался: Вербицкий с присвистом храпел.
Вебер достал пистолет, вынул из него длинную узкую обойму. Патроны, выталкиваемые большим пальцем, падали в ладонь. Последний Вебер зажал пальцами и сильно повернув пулю налево — вынул ее. Затем очень осторожно вытряхнул из гильзы маленький рулончик микропленки. Через четверть часа шифрограмма была расшифрована:
«Форсируйте „А“, зондируйте „Б“, случае необходимости используйте 9 мобильно. Резиденция вашему выбору. Распоряжение 16. Возврат 4-5. Ш».
...Дорохов прочитал шифровку и сказал вытянувшемуся в струнку старшему лейтенанту:
— Передайте Карпову: продолжать неослабное наблюдение за эфиром. Можете идти.
— Форсируйте... зондируйте, — оставшись наедине с собой, вслух произнес Дорохов. «Но что все это значит? Что такое „А“ и „Б“, эта таинственная „девятка“, которую разрешалось использовать „мобильно“? А „16“? И что это за „возврат 4-5“?» Дорохов пальцами потер седые виски. «А» и «Б», вероятно, объекты — сфера действия шпиона... А может быть, это части, разделы какого-то плана? «9» и «16», вероятно, резиденты, подчиненные вновь прибывшему... «Возврат»... Неужели он должен выполнить свое задание и к 4-5 сентября вернуться? Или это обратная связь, и 4-5 указывает на число или время, когда там будут ждать ответ?
Вызвав шифровальщика, Дорохов отправил две шифрограммы: одну Сазонову с изложением событий, вторую своему заместителю в Е. — приказ об усилении охраны границы.
К 12 часам он назначил свидание начальнику областного угрозыска майору Смирнову по поводу нападения на постовых ОРУДа. Картины всех трех нападений, произведенных на протяжении двух часов, были совершенно одинаковы: к постовому подбегала молодая женщина с растрепанными волосами и, заливаясь слезами, умоляла придти на помощь ее подруге, которую двое неизвестных пытаются изнасиловать «вон в том дворе»; постовой спешил на место преступления, женщина первой проскальзывала в ворота, а шагнувший за ней следом милиционер получал сильный удар по голове чем-то тяжелым... Оружие постовых было унесено. Судя по тому, что карманы пострадавших не были подвергнуты обыску, именно оружие и было целью нападений.
В маленьком погребке «Вино-табак» было человек десять посетителей. Одни выпивали стакан «Хирсы» или «Алабашлы» и, жуя на ходу конфету — традиционную закуску этого заведения, торопились к выходу. Другие уходить не спешили. Они стоя расположились за высокими столиками по двое, по трое и, прихлебывая вино, разговаривали.
Входная дверь, на которой висела дощечка с предупреждением: «Просьба не хлопать!», словно протестуя, очень громко хлопнула, и в магазин неуверенными шагами, пытаясь сохранить равновесие, вошел молодой человек в пыльнике и помятой капроновой шляпе. Подойдя к прилавку, он вынул из кармана несколько смятых трехрублевок, взял плохо повинующимися пальцами одну из них и протянул продавцу.
— Стакан чего-нибудь... этого... — он пошатнулся, — ну, сама знаешь. — Язык его заплетался.
Буфетчица налила стакан вина, отсчитала сдачу и, не забыв присовокупить к ней две конфеты, протянула ему.
— Пожалуйста!
Молодой человек взял стакан, не считая, сунул сдачу в карман, расплескивая вино, отошел от стойки. Потом, покачиваясь, остановился посередине комнаты, окинул ее мутным взглядом и направился к столику, у которого одиноко стояла женщина. Подойдя, он бесцеремонно, прямо стаканом, из которого выплеснулось вино, отодвинул ее стакан, поставил свой и принялся довольно пристально оглядывать соседку. Глаза молодой женщины вспыхнули злым, решительным блеском.
— Куда ты?! — со злостью выговорила она.
Он поднял голову и, уставя мутный взгляд на женщину, сказал:
— А-атвали, зараза!
Женщина покраснела, резко отодвинула его стакан.
— Ты-ы чиво?! — Он сильно толкнул ее рукой. Женщина взвизгнула и, схватив стакан, выплеснула ему в лицо вино. Он было замахнулся, но в это время сильная рука сжала его запястье. Обернувшись, он увидел милиционера.
— Вы что хулиганите?! — сурово спросил тот. — Пройдемте со мной! И вы, гражданочка! — Сказал он, обращаясь к женщине. — И вы, гражданин, — милиционер указывал на одного из посетителей.
В милиции составили протокол. Затем дежурный записал показания потерпевшей и свидетеля. Потерпевшей была Кривицкая Людмила Георгиевна.
Записав ее показания, дежурный дал ей прочитать текст и попросил:
— Распишитесь. Будем судить его за хулиганство.
Кривицкая взяла ручку и быстро положила ее назад: кончики пальцев были запачканы в темных чернилах. Дежурный поднял голову:
— Фу, черт побери! — возмущенно сказал он. — Опять кто-то пролил. Безобразие! — И добавил, обращаясь к Кривицкой: — Давайте я поухаживаю. Извините за неприятность. — Он взял чистый лист бумаги, наложил на испачканные пальцы, прижал его, промокая чернила, потом скомкал лист и швырнул его в корзинку для мусора.
— Петров! — крикнул он милиционеру. — Дай гражданке мыла и воды да наведите у меня порядок. Безобразие, второй раз проливает кто-то чернила!
Он еще раз извинился перед Кривицкой и они попрощались...
А через полчаса после ее ухода эксперт угрозыска Агафонов еще раз сличил два дактилоскопических отпечатка: один сделанный только что и второй — на губной помаде, оставшейся на гильзе папиросы «Беломорканал», найденной на месте одного из нападений на постового ОРУДа. Отпечатки принадлежали одному человеку.
Сентябрь и на юге не забывает о том, что он — месяц осенний. Правда, на первых порах и дождь еще не осенний, и ветер не леденящий — так вновь назначенный начальник, по нраву крутой, на первых порах не слишком крут, но придет время, и он возьмет свое...
С утра небо было чистым. В полдень из-за синей кромки западного горизонта вынырнула небольшая серая туча и не спеша двинулась на восток, потом разделилась надвое и скрылась за горизонтом. Спустя полчаса оттуда поползли густые серые клубы, и очень скоро все небо затянуло тучами.
Но это обстоятельство не омрачало лучезарного настроения болельщиков, в урочный час густо усеявших трибуны стадиона. Дождь так дождь! Есть на этот случай плащи, зонты, а нет — и это не беда. Но пропустить встречу, на которой решалось «быть или не быть» их любимой команде финалистом первенства страны — дело невозможное. И, пожалуй, объяви сейчас радио, что приближается разрушительный ураган, вряд ли кто-нибудь покинул бы трибуны.
В седьмом ряду левого крыла восточной трибуны сидели три летчика-майора. Как и все вокруг, они пытались предсказать ход сегодняшнего матча. Но, пожалуй, один из них, худощавый, строгий на вид майор, участвовал в разговоре без особого энтузиазма. За короткими репликами: «да», «нет», «может быть» — сквозило как будто бы даже недовольство всей этой шумной футбольной братией.
— Ты чего, Петя? — уловив его настроение, толкнул локтем в бок приятель.
Майор поднял голову, рассеянно улыбнулся: «Да так чего-то».
— Зря ты, Федя, его трогаешь. Он скоро за соседский «Спартак» будет болеть, — прогудел третий из компании, тоже майор, но широкоплечий, приземистый. — Не отвлекай его, он на старте.
Игра шла с переменным успехом, то одна, то другая штрафные площадки становились местами ожесточенных схваток. Шла 23-я минута игры, счет еще не был открыт. «Сейчас гости подадут угловой», — сказал радиокомментатор, и стадион затих в напряженном ожидании.
Удар, отчаянная схватка на штрафной площадке гостей... и скороговорка комментатора: «Удар был неточен, мяч уходит на свободный».
— Черт побери! Проиграют наши! — громко, с досадой сказал кто-то рядом с плечистым майором, сидевшим у прохода. Тот повернул голову и увидел стоящего возле него летчика ГВФ.
— Не проиграют! Голову на отсечение даю! — азартно заверил майор, увидев, что гражданский коллега переживает за «их» команду. Тот молча пожал плечами. Кто-то сыграл рукой. Судья назначил 11-тиметровый штрафной удар. Стадион гудел так, что, казалось, вибрация воздуха вот-вот разрушит трибуны. Потом наступила тишина. А когда раздался удар, рука гражданского сжала могучее плечо майора. Мяч прошел всего в полуметре левее ворот.
— Пронесло! — выдохнул пилот, убирая руку с плеча майора. — Извините...
Они посмотрели друга на друга и расхохотались. Первая половина игры закончилась.
— Как мы все меняемся, став «болельщиками»! — оживленно обратился пилот к соседу. — В прошлом году у нас в Певеке во время игры один болельщик от восторга вцепился мне в волосы, трясет и кричит нападающему: «Бей, Ваня, бей! Не води!» Еле вырвался. Вот и я сейчас — похоже, — смущенно добавил пилот.
— Певек... Вы с Чукотки? — спросил майор. — Так вы — племянник нашего уважаемого Павла Захаровича?
Разговор оборвался.
— И все-таки, судя по игре, я уверен, что наши проиграют, — сказал племянник «королевского цирюльника».
— Пари? — предложил майор, озорно блеснув глазами.
Пилот улыбнулся:
— Идет, коллега! Условие: если проигрывают гости, я ставлю... раз, два, три, — он пересчитал летчиков, — четыре, — указал пальцем на себя, — четыре бутылки «Шампанского», а проигрывают армейцы — вы. Согласны?
Майор протянул руку:
— Принято!
На шестой минуте второй половины игры хозяева поля открыли счет.
— Ага! — торжествующе сказал майор, хлопая пилота по плечу, — плакало ваше «Шампанское».
— Цыплят по осени считают, — ответил тот, улыбаясь.
За три минуты до конца игры второй мяч влетел в те же ворота. Болельщики ликовали.
Когда поток болельщиков вынес летчиков на улицу, майор-болельщик, по-видимому, признанный запевала в дружеской компании, протянул руку гражданскому пилоту:
— Ну, пока, коллега!
Пилот удивленно посмотрел на него:
— А «Шампанское»?
— В другой раз! — улыбнулся майор.
— Э, нет, ребята! Это не по-нашенски! — обиженно сказал пилот. — Спор есть спор, и проигравший — платит. Вы меня обижаете. — Лицо его было мрачно. Летчики переглянулись.
— Ну, идет! — махнул рукой майор. — «Шампанское» пьем, но никаких споров — платить будем по-студенчески, вскладчину. Принято? — И сам же решительно подтвердил: — Принято.
Остановили такси, дружно уселись, скомандовали шоферу: «На набережную», и машина плавно помчалась по ровному асфальту.
— Да, непривычная скорость, — пошутил пилот.
Военные заулыбались.
— По сравнению с «ИЛом»?
— А в сравнении с нашими эта «Волга» — черепаха!
— Но и наши — тоже еще не высший класс.
— Вот Петя, — майор кивнул на товарища, — скоро на новейшем будет дрозда давать!
— Новый получил? — поинтересовался пилот.
— Нет, уезжает от нас. Братан перетянул. Говорит: «Брось ты, Петя, на лайбах ползать, мотай к нам в „ИЧОН“ — крылья вырастут». — Он лукаво посмотрел на товарища. — Я тебе завидую. Глядишь, сунется какой-нибудь «РБ» или «У-2», а ты его чирк — и в море. Вот и орден! Давай я за тебя поеду, а?
В маленьком ресторанчике посетителей почти не было. Летчики заняли стол на открытой террасе. Уже были подняты фужеры, но пилот жестом руки остановил летчиков:
— Стоп! Глуши моторы! Мы же до сих пор не познакомились. Григорий Протасов, пилот Магаданского Управления ГВФ.
— Майор Глазунов! — представился тот, кого называли Петром.
— Иван Хворостов, Федор Крюков! — прищелкнули каблуками двое других.
— Вот теперь — другое дело! — сказал Протасов, поднимая фужер. — Итак, друзья, за сухой счет и знакомство!
Они чокнулись и выпили.
Дорохов мельком взглянул на вошедшего Громова и опять погрузился в бумаги.
Отмахнувшись рукой от намерения капитана рапортовать по всей форме, Дорохов спросил:
— Что-нибудь новое?
Это было, по существу, приказанием доложить о том, с чем Громов явился. А то, что явился он не с пустыми руками, генерал понял с первого взгляда.
— С того дня, — начал Громов, — когда дактилоскопические отпечатки пальцев Кривицкой и те, которые участница бандитских нападений на постовых ОРУДа оставила на мундштуке папиросы, оказались идентичными, я начал вести наблюдение за этой гражданкой. В течение нескольких дней я выявлял круг ее знакомств, сферу деятельности. — Он сделал паузу. — Сегодня можно сказать, что нить, ведущая к интересующему нас лицу, в наших руках.
— А точней? — хладнокровно спросил Дорохов.
— Дважды за это время она посетила квартиру одного частно-практикующего зубного врача. Фамилия его Вербицкий. В прошлом был в плену, в 1956 году возвратился из Западной Германии и с тех пор живет здесь...
— Пока не вижу не только нити, но и паутинки, — возразил Дорохов. — Что вы нашли в этом особенного, капитан? К врачу приходят разные пациенты.
— Это еще не все, товарищ генерал! На днях врача трижды посетил близкий знакомый Кривицкой, некто Борис Шаропов, в прошлом вор-рецидивист по кличке «Быча», а ныне шофер таксомоторного парка.
— Компания, действительно, подозрительная, — сказал Дорохов. — Но возможно, что это не более, как дезориентирующая нас случайность.
— Не исключено, — согласился Громов.
— Так что пока говорить о нити рано, — резюмировал генерал. — Кого еще из знакомых Кривицкой удалось выявить?
— Есть еще один — они его зовут Жорик. Студент. Любит одеться, посидеть в ресторане. Пока за ним ничего больше не числится.
— Так. — Дорохов несколько секунд помолчал, раздумывая. — Вот что: передайте наблюдение за ними другим, а сами переключайтесь на Вербицкого. У вас есть больные зубы?
— Нет, товарищ генерал. Но можно зайти к нему и с целью косметики — камни удалить, — улыбнулся Громов.
— Верно, — одобрил Дорохов. — Действуйте, капитан.
Громов направился к двери, но был остановлен коротким:
— Обождите.
Громов повернулся. В голосе начальника он уловил не совсем обычную интонацию.
— Слушаю, товарищ генерал!
— Поручая вам посещение квартиры Вербицкого, места, где может появиться иностранный агент, мы подвергаем вас риску, капитан, это вы понимаете? — Генерал внимательно и строго взглянул в глаза Громова. — После взрыва вы оба были в бессознательном состоянии, а шпион, как вы сами подчеркивали, находился от вас в пределах отличной видимости.
Громов пожал плечами.
— Безусловно, — продолжал Дорохов, — взрыв не мог не привлечь его, а следовательно... Короче, оружие должно быть при вас постоянно. Ясно?
— Ясно, товарищ генерал!
— Теперь можете идти.
Резким порывом ветра чуть было не сбросило шляпу. Вебер поглубже натянул ее, поднял воротник пальто.
Вдруг ему явственно представился кабинет шефа. Шлихтер читает шифрограмму от «девятки», в ней — известие о том, что он, Пауль Вебер... провалился. Лицо Шлихтера конвульсивно дергается... «Чертовщина!» — подумал Вебер.
Он хорошо знал себя, знал, что, в отличие от многих, его нервы не притупляются от постоянного напряжения, а наоборот — все больше и больше обостряются.
В этой обостренной восприимчивости были хорошие стороны, не раз сослужившие ему добрую службу, но сейчас... Вебер поймал себя на том, что его настороженное внимание к людям, к окружающему становится психозом, он все чутче спит, и за ночь не один раз его рука ныряет под подушку за успокоительной прохладой пистолета...
Вебер пошарил в карманах, но сигарет не оказалось.
«Что меня тревожит? — продолжал спрашивать он себя, шагая к табачному киоску. — Переход отличный. Явки в порядке. Рация готова хоть сегодня послать в эфир мое первое донесение». Лицо Вебера посветлело, что-то отдаленно напоминающее улыбку тронуло его губы, но в следующий момент лицо опять обрело обычное аскетическое выражение.
«Олух этот Вербицкий! Черт дернул его поручать этому дегенеративному уголовнику операцию по оружию».
Губы Вебера болезненно и зло покривились. Память живо восстановила недавнюю картину, которую он наблюдал из-за ширмы в квартире Вербицкого: тупое и безжалостное лицо Бычи, с глазами, сильно выступавшими из орбит, потрескавшиеся губы, которые он часто облизывал при разговоре, и, наконец, его слова, грубые и тяжелые, как булыжники:
— Лады! Шуму не будет!
А когда Вербицкий протянул ему аванс — две тысячи, он небрежно сунул их в карман и сказал, обращаясь к своему приятелю — бледному, с синевой под глазами пижонистому парню лет 19-20:
— Айда, Жорик!
Еще тогда, не зная, какой оборот примет дело, Вебер сказал Вербицкому после их ухода:
— Зачем вы тащите всякую сволочь сюда?
— Приемная врача открыта для всех, — хитро подмигнув, ответил тот. Фамильярность подчиненного резанула Вебера, но ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Скажите, Вербицкий, вы родились в Баварии?
— Нет, в Силезии. А что?
— Ничего. Я просто хотел выяснить, на какой почве растут такие остолопы!
— Я... я не понимаю. В чем дело? — заплетающимся языком пробормотал Вербицкий.
— Собой вы можете рисковать, хоть в петлю лезьте, Вербицкий, но здесь я! — Он не повышал голос, но Вербицкий все испуганней втягивал голову в плечи.
— Здесь я! — продолжал Вебер. — А поэтому подумайте о том, что в случае... — он не отрывал глаз от лица Вербицкого, — в случае провала вы умрете раньше, чем русские оформят это в своих судебных инстанциях. Ясно?
— Ясно, шеф, — пролепетал врач.
«Безусловно, троекратное нападение на милицию в одну ночь не могло остаться без последствий. Если квартира Вербицкого еще не под наблюдением советской контрразведки, то будет. Ведь после нападения, как сказал Вербицкий, к нему наведывались „Быча“ и его компания. Значит, если участники нападения известны органам, то...». В это время он подошел к табачному киоску. Окинув взглядом витрину, протянул деньги:
— «Приму». — Он любил крепкие сигареты.
После первой затяжки на душе стало спокойней.
«Так или иначе, но судьба пока на моей стороне, от самой границы. Если нападут на след, то Вербицкого придется убрать, ведь он знает, кто я».
Не дойдя одного квартала до улицы, которая ему была нужна, он свернул за угол. Начал накрапывать дождь. Вебер ускорил шаги, но через минуту вынужден был поспешно нырнуть в ближайший подъезд, у дверей которого висела размашистая вывеска «Оптика. Мастерская». Теперь дождь шел сильными струями. Брызги залетали в темный подъезд. Вебер отошел вглубь и с недовольной миной наблюдал за видимым участком улицы. Пробегали, перепрыгивая вспененные лужи, редкие пешеходы и исчезали из поля зрения.
— Фу, черт! — раздалось в подъезде. Вебер мгновенно напрягся: кто-то есть за спиной. Стараясь выглядеть как можно безразличнее, оглянулся: у стены стоял человек в синем костюме. Он застегивал носкодержатель. После нескольких неудачных попыток свести оба конца резинки ему это удалось. Человек выпрямился и, достав носовой платок, вытер им мокрое от дождя лицо.
Словно головокружительная пропасть разверзлась у ног Вебера. Память мгновенно воссоздала картину недавнего прошлого: опаленный куст шиповника и около него два лежащих человека. Лицо одного было в крови, но зато лицо другого Вебер запомнил хорошо.
Он! Он! Он! — гулко отбивало сердце...
Дождь между тем почти прекратился, только редкие крупные капли еще лениво шлепались на асфальт. Большая черная туча ушла на восток, и уже блеснул голубой клочок неба. Человек невозмутимо вышел из подъезда и пошел по улице. Спустя несколько мгновений Вебер выглянул ему вслед. Человек не оглядывался. Глубже натянув шляпу и немного наклонив голову вниз, Вебер вышел из укрытия.
Громов шел к Вербицкому, на ходу обдумывая избранную им роль. После свидания с Дороховым он долго и внимательно рассматривал в зеркале свои зубы: нужно было отыскать в них какой-либо изъян, который мог бы послужить поводом к посещению врача. Но все зубы были в полном порядке, и на «камни» тоже никакого намека. Тогда и родилась у Громова мысль искусственно вызвать необходимость посещения врача. Для этого он замазал зубы смолой.
Объяснение врачу было подготовлено такое: «Приехал друг из Сибири и угостил „серкой“, которую там жуют наподобие американского чуингвама. А „серка“ оказалась простой смолой и никак не отчищается. Помогите. В амбулаторию стыдно идти — смеяться будут».
Громов вошел в ворота дома и направился к двери, ведущей на 2-й этаж. Перед лестницей он вдруг остановился и, словно вспомнив что-то, стал внимательно осматривать свой костюм. Вид его был далеко не блестящий.
«Нельзя же этаким утопленником являться к врачу. С острой болью — другое дело, но чистить зубы можно и без спешки. Солнце светит — через часик, а то и раньше, костюм будет сухой».
Придя к такому решению, Громов повернулся назад. На улице было почти пустынно. Только в конце ее стояла грузовая машина, и двое рабочих не спеша укладывали на нее кирпичи. Краем глаза Громов заметил при выходе, что кто-то вошел в соседний двор. Он повернул за угол и начал спускаться к набережной.
Выждав несколько минут, Вебер вышел из соседнего двора и, подойдя к углу, проследил за удалявшимся Громовым. «Странный визит, — подумал он. — Может быть, Вербицкого нет дома?» Мысли работали лихорадочно быстро: «Выследили! Видел он меня или нет? Может быть, Вербицкий арестован ночью, а теперь ждут меня? Ведь эта сволочь выдаст сразу же. А может быть, это первый визит, зондирование? Или просто случайность? К черту! Какая случайность!» В уме Вебера созрело решение, и он твердыми шагами вошел во двор дома Вербицкого.
Два коротких, длинный и один короткий... «Дома! — Вебер уловил приглушенное знакомое пощелкиванье шлепанцев. — А может быть, у него гости?» — мелькнула мысль. Правая рука, опущенная в карман пальто, напряглась.
Щелкнул ключ, звякнула цепочка. Вебер сделал шаг назад. Увидев спокойное лицо врача, он мгновенно преобразился — напряжение исчезло, уступив место широкой улыбке.
— К вам можно, доктор? — подмигнув, спросил он. Вопрос был адресован соседям по площадке.
— Да, я принимаю, проходите! — ответил Вербицкий и, пропустив Вебера, удивленно посмотрел ему вслед: шеф улыбался.
Когда Вербицкий вошел в комнату, Вебер с еще более лучезарным лицом стоял у окна и, прищелкивая пальцами, вполголоса напевал.
— Значит, дела идут, шеф? — улыбаясь, спросил врач.
— И пришли к концу даже...
— Как? — удивился Вербицкий.
— Моя миссия окончена. Завтра отбываю, товарищ профессор!
— Неужели?! — не скрывая радости, воскликнул врач.
— А посему слушайте праздничный приказ, — балагуря, продолжал Вебер, — в ознаменование... Короче, нужна бутылка коньяку. Вот деньги, — Вебер протянул Вербицкому десятирублевку.
Через четверть часа они сидели за столом. На тарелках лежали ломтики ноздреватого пряного сыра.
Вербицкий принес две маленькие конические рюмочки.
— Э, нет! — возразил Вебер. — В России нужно пить по-русски. Давайте стаканы!
Вербицкий пошел к буфету. Сегодня он готов был пить хоть из ночного горшка, если это будет угодно Веберу, но зато завтра он — свободная птица. Стаканы налили по полной.
— Ну, поехали! — сказал Вебер, вставая. Вербицкий тоже встал. — За будущие успехи! — Они чокнулись.
— Ох, чуть не испортил праздника! — сказал вдруг Вебер, ставя стакан на стол.
— Что такое?! — встревожился Вербицкий.
— Я не могу обойтись предварительно без пары глотков воды. Привычка, — он улыбнулся. Вербицкий потянулся к графину с водой и подал его Веберу. Тот принял графин, приложил к нему ладонь:
— Теплая. Принесите, пожалуйста, свежей. — Вербицкий взял графин и пошел в кухню.
Услышав, как зажурчала вода, Вебер быстро, не спуская глаз с двери, сунул руку в боковой карман и, вынув небольшой предмет, протянул его к стакану врача. Тоненькая, с иголку, бесцветная струйка вонзилась в янтарную поверхность коньяка. Заслышав шлепанцы Вербицкого, Вебер громко чихнул.
— Будьте здоровы! — сказал Вербицкий, появляясь в дверях.
— Спасибо!
Вебер выпил несколько глотков воды и, взяв стакан, снова чокнулся с Вербицким: «За расставанье!»
Врач пил жадно, нижняя губа прикрывала добрую треть стакана. Вот и последний глоток. Вербицкий поставил стакан, Вебер, не отпивший и четвертую часть, медленно продолжал тянуть коньяк. Вдруг, пальцы его дрогнули, стакан скользнул вниз и, ударившись об пол, разлетелся на мелкие осколки.
— Черт побери! — сердито сказал Вебер.
— Посуда к счастью бьется! — засмеялся Вербицкий, глядя на шефа слегка посоловевшими глазами.
— Это русская примета. Надежда на будущее счастье — иллюзия, а то, что я лишился удовольствия выпить коньяк — это реальность. — Вебер улыбнулся. — Что ж, придется теперь мне идти! — со вздохом добавил он.
— Я схожу, пожалуйста... — засуетился Вербицкий.
— Нет, очередь моя. У вас есть сигареты?
— Конечно, есть! — Вербицкий, слегка пошатываясь, пошел в свой кабинет. Вебер незаметно взял стакан, из которого пил врач, и положил его в карман.
Закурив, он сказал Вербицкому:
— Закройте за мной дверь.
Когда они подошли к двери, Вебер добавил:
— На ключ не нужно, цепочку накиньте!
Вербицкий накинул цепочку, прислушался к удаляющимся шагам Вебера и спокойно пошел в комнату. Положив в рот кусочек сыру, тяжело присел на диван. «Разморило», — подумал он.
Внезапно острая боль сжала сердце. Гулко, учащенно стуча, оно рванулось к горлу, словно намереваясь выпрыгнуть через рот. Сознание стало ясным-ясным. Вербицкий, пытаясь встать с дивана, оперся об него холодеющими руками, но встать не смог.
— Майн готт! — попытался крикнуть Вербицкий, но губы не повиновались. Голова медленно поползла по спинке дивана... — Майн готт... — тихо шевельнулись губы.
...Если люди говорят умирая, они говорят на родном языке.
— Получите. Спасибо, — пассажир протянул шоферу деньги. Несколько секунд слышались его шаги по мокрому асфальту, потом наступила тишина. Шофер зевнул и посмотрел на часы.
Было три часа ночи. Город спал. Улица была пустынна.
Похожие на огромные неподвижные одуванчики, ровным пунктиром уходили в даль фонари. Там, где падали полосы электрического света, глянцевито блестела грязь.
«Холостым гнать назад — нет расчета», — подумал шофер, и, словно отвечая его мыслям, в ночной тишине послышались торопливо приближающиеся шаги.
Человек, появившийся из-за угла, почти подбежал к машине и нетерпеливо постучал по стеклу.
— Куда? — шофер приоткрыл дверцу.
— В Н. — человек назвал ближайший шахтерский поселок.
«Повезло!» — подумал шофер и кивнул:
— Садитесь!
Пассажир сел на заднее сиденье, заворчал мотор, машина резко взяла с места.
Вот уже город остался позади, мигнули и умчались назад фонарные гирлянды аэропорта, затем справа, под косогором, промелькнули реденькие огоньки спящей станицы, и ночь полновластно затопила пространство, тревожимая только узкими и длинными лучами фар.
Часы на щитке показывали 3 часа 45 минут. В гудении мотора шофер не услышал легкого шороха разжимающихся пружин, увлеченный своими думами и наблюдениями за дорогой, не заметил, как привстал пассажир...
Безвольное тело привалилось к дверце кабины, машина рванулась было к кювету, но цепкие руки в перчатках успели ухватить баранку, и «Волга», вильнув, ровно понеслась по шоссе.
Спустя 20 минут, она остановилась, и в нее сел новый пассажир с небольшим чемоданом в руке...
Устало щуря покрасневшие от бессонницы глаза, генерал Дорохов слушал доклад начальника оперативного отдела подполковника Тиунова:
— Первые позывные RTL, работавшего на волне 37,5 метров, были пойманы в четыре часа 32 минуты по московскому времени. Передатчик запеленгован. Его координаты соответствуют... Разрешите показать на карте, товарищ генерал?
— Вы говорите — RTL? —спросил Дорохов.
— Да, товарищ генерал! Тот самый, прошлогодний молчальник, — улыбнувшись, ответил подполковник.
— Наконец-то прорезался голос! — весело сказал Дорохов. — Все правильно! Мы этого ждали... Так где он объявился?
Тиунов подошел к крупномасштабной карте области и тупым концом карандаша очертил маленький кружок северо-западнее города.
— Отсюда посланы первые сигналы.
— Итак? — Дорохов слегка наклонил голову, ожидая продолжения.
— В 4 часа 37 минут, передав кодированный текст, передатчик замолчал, а затем 4 часа 42 минуты возобновил работу. На той же волне он вторично передал тот же текст, но второму сеансу соответствуют уже другие координаты.
На этот раз карандаш описал кружочек на расстоянии 5-6 километров от первого.
— И, наконец, прекратив передачу в 4 ч. 47 м., он возобновил ее в 4 ч. 52 м. и закончил в 4 ч. 57 м. Последний раз передатчик запеленгован вот здесь... — Карандаш опять начертил кружок километрах в десяти от второго.
Дорохов наклонился над картой и, еще больше щурясь, внимательно разглядывал едва заметные вмятины, оставленные карандашом Тиунова. Потом сел, откинувшись на спину кресла, задумался. Так прошла минута, другая. Из забытья вывел голос подполковника:
— Мобильность радиопередатчика...
— Стоп! Стоп! — немного привстав, быстро сказал Дорохов. В его сознании прозвучали слова перехваченной шифрограммы: «Используйте „9“ мобильно». — Поторопите с дешифровкой! — приказал он подполковнику.
Закрывая дверь, Тиунов слышал, как в кабинете Дорохова зазвонил телефон.
Дорохов взял трубку. Звонил Громов. По мере того, как капитан излагал обстоятельства неудавшегося визита к Вербицкому, широкие с густой проседью брови генерала медленно, словно снежные лавины, наползали на глаза.
— Вызовите милицию, — коротко, не задавая никаких вопросов, приказал он.
Едва положил трубку, как в дверь постучали. Вошел лейтенант Козлов, оперативный работник Управления. Четко козырнув, он протянул пакет.
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Да!
Дорохов вскрыл пакет, из него выскользнула большая свежеотпечатанная фотокарточка, затем — вторая. Генерал взял первую. На фотокарточке — кусок асфальтированного шоссе, кювет и съехавшая в него передними колесами, накренившаяся «Волга». Дорохов взял вторую фотокарточку. Та же «Волга», но только внутри. На переднем сиденьи, справа — человек с низко опущенной головой, возле правого виска большое черное пятно и от него по щеке извилистая полоска. Генерал положил фотокарточки на стол и вынул из пакета вчетверо сложенный лист. Это был рапорт о ночном нападении на шофера таксомоторного парка.
...Слушая доклад Громова, генерал слышал не все.
Вербицкий убит — это ясно. Но почему убит? Кем? Тем, который пришел из-за рубежа или его помощниками? Шофер тоже «им» или «ими». Вербицкий мертв, шофер — в глубоком шоке. Свидетелей пока никаких...
Вербицкий был иностранным агентом — это ясно, но во имя чего принесен он в жертву, что побудило к убийству? Боязнь провала?
В шифрограмме сказано: «А» отпало, в ближайшее время реализую «Б»... Что значат эти литеры? Безусловно, что «А» имеет связь с Вербицким. А может быть, «А» — он сам? Дорохов потер пальцами виски, закурил.
— Вы уверены, капитан, что в то время, когда вы приходили к Вербицкому, вас не видел, ну, допустим, убийца?
Громов ответил не сразу. Память восстанавливала картины всего виденного в тот день. «Улица была пустынна. Несколько рабочих грузили кирпичи... Я видел их лица», — думал Громов. И вдруг обожгла мысль: «Когда вышел из ворот, кто-то быстро, а может быть, это сейчас кажется — быстро, вошел в соседнюю калитку»...
— Не уверен, товарищ генерал! Даже думаю, что видел.
Брови Дорохова поднялись.
— Вот как?! Почему так думаете?
— Когда я вышел из подъезда Вербицкого, кто-то быстро вошел в соседний двор.
— И вы не поинтересовались? — голос Дорохова прозвучал сурово.
— Я не придал этому значения, товарищ генерал.
— Второй раз вы допустили ошибку. Вы это понимаете, капитан? — почти по слогам произнес Дорохов.
— Понимаю, товарищ генерал. — Лицо Громова вспыхнуло.
— То, что вы знаете «его» в лицо, — палка о двух концах. Он ведь тоже вас знает. Теперь в этом нет сомнения. Чтобы ошибка не повторилась, вы должны выйти из игры...
Громов побледнел.
— Но, — продолжал генерал, — предварительно вы поможете в идентификации личности истинного нарушителя и того, кто подозревается нами. Встреча с подозреваемым будет организована в ближайшее время.
— Значит... — начал было Громов.
— Значит, мы нащупали его. Но версия — это еще не истина. Нам нужно уточнить. Одним словом, ждите вызова.
Протасов плотно прикрыл дверь телефонной кабины, набрал номер.
— Будьте добры, попросите майора Глазунова. Скажите: Протасов. Пожалуйста!
Было слышно, как трубку положили. Немного погодя мембрана кашлянула и донеслось:
— Глазунов у телефона!
— Петя, здравствуй, друг! Выручай! — Помолчал, слушая ответное приветствие. — Да нет, не деньгами! У меня еще целая куча аккредитивов. От тоски-кручинушки спасай! Чем? А вот чем: есть у меня два билета на ипподром. Шесть заездов! Приезжай, а? Приедешь? Жду у входа. Начало через час. Жду!
Повесив трубку, Глазунов тотчас взял ее снова и набрал номер:
— Дежурный? Запишите: отлучаюсь на ипподром.
— Что-то Хворостов и Крюков исчезли? — спросил Протасов, когда они возвращались с ипподрома. — Совсем обирючились!
— Не в этом дело, — ответил Глазунов. — И рад бы в рай, да грехи не пускают. Полеты.
— А ты?
— Я? — Глазунов весело блеснул глазами. — Я сейчас, как товар в магазине, который отложен покупателем: и продать нельзя, и покупатель не приходит.
— То есть?
— Разрешение на перевод к брату получено. Машину сдал. Чемоданное настроение, но пока задержка...
— За чем же остановка? — спросил Протасов, зевая.
— Главный не подписал, в отъезде.
Несколько минут шли молча.
Сентябрьский, еще не набравший силы ветерок, лениво мел по асфальту золотую листву, сгоняя ее к кромке тротуара.
— Да-а, — вздохнув, начал Протасов, — через несколько дней и я уеду.
— На Чукотку?
— Нет. Туда мне еще рано. Поеду опять на юг. Нужно немного встряхнуться. Кстати, я ведь еще прописан там...
— Это правильно. Вид у тебя, Гриша, очень усталый, изможденный, — сочувственно сказал Глазунов. — Куда же ты решил двинуть?
— Пока не решил. Одним словом, к морю. Осточертело мне здесь. Скука. Хорошо еще, что встретил вас тогда на стадионе. И странное дело, не знаю, как тебе, Петя, а мне кажется, что мы с тобой сто лет знакомы...
— Мне тоже, — улыбнулся Глазунов.
— А ведь на самом деле знаем друг друга без году неделя... На стадионе — раз, — он загнул один палец, — потом еще так же — два, в музкомедии — три и сегодня — четыре. Четыре раза всего виделись с тобой.
— В общем, раз, два и обчелся, — засмеялся Глазунов.
— Впрочем, что тут странного! — продолжал Протасов, — русская душа — нараспашку! Пойдем по бокальчику, а?
— Стоит ли? — нерешительно сказал Глазунов.
— Посидим в ресторане, — настаивал Протасов.
— Нет, это слишком капитально. Что-нибудь облегченного типа. Например: «Соки-воды»... там есть «Цимлянское».
В павильоне четыре молоденькие официантки сидели за столиком, разговаривали.
— Милые девушки, — сказал Протасов, окинув взглядом витрину буфета. — Утолите муки жаждущих.
Официантки засмеялись. Одна подошла к ним.
— Садитесь за столик. Вам «Шампанского»?
— Вы удивительно прозорливы! — воскликнул Протасов. — Одну бутылку и два пирожных.
Выпили по стакану. Глазунов слегка наклонился над столиком и прижал руку к правому боку.
— Ты что?
— Сволочная штука. Аппендицит. Ноет и ноет. — Глазунов слегка поморщился.
— Вот тебе на! В наш просвещенный век ты не можешь избавиться от какого-то слепого отростка! — с укоризной сказал Протасов.
— Не хочу ложиться на операцию, — нахмурился Глазунов. — Нет ничего приятного.
Протасов насмешливо свистнул:
— Эге! Какая повышенная требовательность к жизни — чтоб даже болезнь и та была приятной.
— Ну, положим, это не совсем так, — Глазунов посмотрел на часы. — Однако пора ехать.
Протасов проводил Глазунова до остановки автобуса.
— Ничего, Петя, если я тебе завтра звякну?
— Вот чудак, конечно, звони. Я ведь сейчас как вольноопределяющийся.
Главный почтамт, как всегда, монотонно гудел голосами людей и перестуком штемпельных печатей.
Вебер подошел к окошечку, взял несколько телеграфных бланков, заполнил их четким упругим почерком:
Все телеграммы начинались одинаково: «Валентина выходит замуж. Ждем вас свадьбу...»
Телеграфистка улыбнулась понимающей улыбкой и втайне позавидовала незнакомой Валентине, на свадьбу которой телеграммы сзывали гостей из Москвы, Киева, Риги, Орла. После того, как Вебер вышел из почтамта, в ее кабинку вошел неприметного вида человек, Окошечко захлопнулось.
За окнами постепенно затихал, отходил к ночному покою город.
Дорохов ходил по кабинету, заложив руки за спину, шагал не спеша, видимо, обдумывая что-то.
Широкоплечий, стройный, высокий, размеренно шагал он по кабинету. И так был легок его шаг, что казалось — это не шестидесятилетний генерал, а тот, давний краском Первой Конной Алексей Дорохов, «Муромец», как звали его в то время, а потом, когда работал в ОГПУ, «перекрестили» в «Поддубного».
Посмотреть — легко, в достатке шагал человек по жизни! А на самом деле?
Детство — с кваса на воду в волжском селе Дубовка, потом с четырнадцати лет, как началась империалистическая, работал на французском заводе в Царицыне. В шестнадцать его арестовали: «мутил» рабочих на царицынских лесопилках. Как малолетнего выслали в Дубовку. Работал там на пристани — грузил баржи знаменитыми камышинскими арбузами, таскал тяжелые «пятерики» с пшеницей. Потом записался в Красную гвардию. Бился с Деникиным, Красновым, Врангелем, белополяками, Махно и более мелкой сошкой — бандитскими атаманами, что объявлялись то тут, то там и в большинстве случаев так же быстро исчезали, оставив на своем пути пожарища, трупы замученных сельчан, сирот, искалеченную, опустошенную землю.
С тех времен, к непогоде, вспоминал Алексей Васильевич и окоп возле Воропоново, в который свалился с плечом, пронизанным пулей, и холодную ноябрьскую ночь — по пояс в ледяной воде Сиваша, и бросок под Казатиным, когда косой вспышкой взметнулся над ним белопанский палаш...
А ОГПУ! Выстрелы из-за угла, бессонные ночи, распутывание вражеских хитросплетений.
Навали такое на дуб — не вынесет, сломится, а он вынес и даже не погнулся! Посмотреть — легко жил человек, и шестьдесят лет только и следа оставили, что возле рта горьковато-суровые русла проточили, да пеплом припорошило голову...
Дорохов посмотрел на часы — без пяти два. «Еще пять минут». Он потянулся, хрустнул пальцами и подошел к столу.
Рефлектор настольной лампы «журавля» был нацелен на объемистую черную папку.
Зазвонил телефон.
— Дорохов у телефона!
«Сейчас будете разговаривать. Не кладите трубку», — раздался слегка сипловатый голос.
— Хорошо.
Дорохов открыл папку. Поверх пачки бумаг разного формата, соединенной скрепками, лежала большая фотокарточка человека с аскетическим удлиненным овалом лица и холодными глазами, они смотрели куда-то в сторону.
В трубке щелкнуло.
— Здравия... — Дорохов осекся.
— Отставить! — сказал знакомый голос Сазонова. — Без официальности.
— Здравствуйте, Николай Самойлович!
— Здравствуй, Поддубный! — сказал Сазонов. — Ну, рассказывай, как живется-можется.
— Живется отлично, Николай Самойлович! Получили портрет кисти микроаппарата?
— Получил! — ответил Сазонов.
— Ну как он вам больше нравится: в профиль или фас? — Дорохов рассмеялся.
— Мне бы оригинал! — весело ответил Сазонов. И после паузы добавил: — Уже больше двадцати лет хочу взглянуть на него, а портрет, правда, только в фас, видел столько же лет назад.
— Не пойму! — удивился Дорохов.
— Не виню, Поддубный. Это для тебя из серии армянских загадок про Карапета. Ты и не пытайся понять. Одним словом, карточку в фас этого сукина сына я действительно видел очень давно. Изменился, конечно, но в общем тот же! Что нового?
— Все телеграммы даны по ложным адресам, но одна — в точку! Ждем гостя. Тройку «Бычи» взяли, разматываем клубок.
— Правильно. Обрубайте все отростки — авось что-нибудь новенькое прорастет, — ответил Сазонов. — Только не торопись, не поспешай! Как зрение?
— Зрение стопроцентное, умноженное на двадцать четыре. Большего обеспечить не могу! — улыбнулся Дорохов.
— Ты, консерватор, Поддубный! Неужели не можешь сутки продлить хоть на час? А эфир как?
— Молчит.
— Хризантемами занялся? Что ж, это смягчающее обстоятельство. Цветы — радость жизни. Ну, ладно, действуй, Алексей Васильевич! До скорого! И смотри, чтобы все протекало в русле легенды. — Мембрана щелкнула.
Дорохов положил трубку, взял фотокарточку, за ней лежала другая — то же продолговатое аскетическое лицо, но в профиль, посмотрел одну, затем другую и закрыл папку.
Клочья изорванных ветром туч низко стелились над землей. Напористый сырой ветер вычесывал золотую листву из подстриженных кустов, завихряя, гнал ее по летному полю. На мокром, местами выщербленном асфальте перрона стояла толпа встречающих. Курили, разговаривали и нетерпеливо посматривали на часы — самолет из Москвы опаздывал. Вебер стоял возле самой ограды, отделяющей перрон от летного поля, и, кося глаза то в одну, то в другую сторону, курил сигарету. Синяя велюровая шляпа с непросохшими отметинами дождя была низко надвинута на глаза, воротник плаща поднят.
Вот сквозь шиканье и шорохи ветра просочилось слабое ворчанье мотора, оно быстро приближалось, становясь громче, повисло над аэродромом, потом рокот мотора удалился — самолет заходил на посадку. На одно мгновение мелькнуло в разрыве туч длинное серебристое туловище, а спустя несколько секунд большой акулоподобный самолет, легко коснувшись земли, побежал по бетонным плитам. Разбрызгивая лужицы, к самолету помчались два электрокара. Было видно, как из самолета, словно из свинцового тюбика, выдавливалась черная масса и, стекая по трапу неспешным ручейком, тянулась к зданию аэропорта.
Вебер закурил новую сигарету, зябко передернул плечами, оглянулся. В это мгновение динамик трескуче кашлянул и объявил:
«Пассажир Казанов, прибывший самолетом рейса № 216, Вас ожидает на привокзальной площади автомашина № ГТ-67-18». Сделав паузу, динамик еще дважды пригласил пассажира Казанова в ожидающую его машину. «Угадаю или нет»? — думал Вебер, скользя взглядом по лицам проходящих рядом пассажиров. Три пассажира показались ему похожими на Казанова, каким он его мысленно нарисовал.
Прошли все. Дежурный закрыл трубчатые низкие ворота, посмотрел на Вебера и сказал:
— Не прилетела?
— Нет, — ответил Вебер, улыбнулся про себя: «И почему именно „она“?»
Такси ГТ-67-18 стояло возле подъезда. Острый глаз Вебера увидел сквозь поднятые стекла нового пассажира — одного из тех, которые были избраны им кандидатами в инженера Казанова. Он подошел к такси, открыл дверцу. Пассажир выжидательно посмотрел на него.
— Казанов, если не ошибаюсь? — Вебер улыбнулся.
— Да, — сказал пассажир.
— Глухов, — представился Вебер, протянув Казанову руку.
— Поедем? — спросил через плечо шофер.
— Сейчас, — сухо ответил Вебер и к Казанову:
— От имени дирекции я должен извиниться перед вами, товарищ Казанов.
Казанов вопросительно приподнял брови.
— Получилась неприятность: мы не смогли забронировать вам номер в гостинице. Поэтому придется на одну ночь устроить вас в н-ской гостинице.
— Это далеко? — вяло спросил Казанов.
— Нет, отсюда минут 35 езды. Так ведь? — обратился Вебер к шоферу.
— Как ехать, а то и за полчаса долетим.
— Хорошо, — согласился Казанов.
Вебер тронул шофера за плечо:
— Погоняй!
Через полчаса машина остановилась у подъезда небольшой гостиницы. Вебер расплатился с шофером. Казанов взял свой чемодан, и они вышли.
В номере оба разделись. Вебер сел, близко придвинув стул к столу, покрытому камчатой скатертью. Казанов подошел к окну, отдернул шторку, закурил.
Потом повернулся, чихнул.
— Шнупфен?[46] —тихо спросил Вебер.
— Как дважды два, — ответил Казанов.
— Итак, Валентина выходит замуж, — сказал Вебер.
— Как скоро?
— Завтра.
Сказав это, Вебер отодвинулся от стола, край скатерти, прикрывавший его колени, соскользнул.
Казанов усмехнулся — на коленях Вебера лежал пистолет.
Тут же взметнулась рука, и черный зрачок ствола замер на уровне груди Казанова.
— Руки! — тихо, но твердо сказал Вебер.
Лицо Казанова побледнело.
— Фалле![47] — почти прошептал он и поднял руки. Подобие улыбки появилось на лице Вебера.
— Прюфунг[48], — сказал он, пряча пистолет. — Садитесь.
Казанов сел напротив Вебера, закурил.
— Неприятный эксперимент, — настороженно сказал он. — Не пойму, в чем смысл?
— В подобных ситуациях человек должен заговорить на родном языке. Мое давнее убеждение подтвердилось. Не одобряю, кстати, вашего способа ношения оружия. Ведь вы не можете оказать сопротивления, если ваш пистолет находится там, где он сейчас, учтите это.
— Учту. Но если б ваше убеждение в отношении применения родного языка не подтвердилось бы сейчас?
Вебер пожал плечами.
— Не люблю разговаривать о несущественном. — В его тоне прозвучало начальственное раздражение. После затянувшейся паузы продолжал. — Завтра выедете в Е. Юго-восточней этого пункта расположен военный аэродром особого назначения. Но этот объект вас будет интересовать только с точки зрения ликвидации одного человека... — Он помолчал. — Запоминайте как следует: Глазунов Николай Аверьянович, возраст — 27 лет, звание — старший лейтенант, должность — командир звена... Фотокарточки нет. Срок исполнения 3 дня. Сообщить мне по адресу... — Вебер вынул из бокового кармана пиджака блокнот, авторучку и, быстро написав адрес, протянул листок Казанову. — Заучить сегодня и сжечь!
— Слушайте дальше. По телефону свяжитесь с аэродромом и передайте, что привезли письмо Глазунову от брата. Детали обдумайте. Ситуация подскажет.
Основной текст телеграммы об исполнении: «Галя выехала». Остальное: номер поезда, вагона, встречай, целую и прочее — в любых вариантах. Будьте осторожны. — Вебер встал и протянул Казанову руку.
В эту ночь Вебер в город не возвратился — ночевал у «девятки». Уехал утром, оставив шифрованный текст, который тот должен был передать по рации, как только получит от него сигнал.
Смешение эпох, культур, стилей, какая-то негармоничная, нелепая фантазия... Может быть, нарочитое стремление, а быть может, патологическая извращенность вкуса породила это здание, поднявшееся здесь в тот год, когда револьверный щелчок в Сараево разбудил миллионноголосое эхо.
Широкая, гранитная, в два десятка низких ступенек лестница с чугунной решеткой, словно характерный английский подбородок, упиралась в мощеную площадь. Она вела к порталу, бессмысленному, как лицо идиота, — чему-то улыбалось, на что-то смотрело бесцветно и пусто. На фронтоне — лепной барельеф: то ли вакханалия, где Вакх был словно типичный баварский шенквирт[49] , толстый и глуповато-добродушный, то ли это действительно был трактирщик, а вакханки, заблудившись во тьме веков, случайно забрели на баварскую ярмарку, и добродушный баварец угощал смазливых странниц. Все здание, двухэтажное, серое, было чудовищно непропорциональным. Правое крыло его оканчивалось квадратной башней, левое было похоже на минарет.
Сквозные, по всей длине фасада, лоджии тянулись уступами в зависимости от высоты колонн, которые без всякой последовательности представляли собой то готический, то романский, то вдруг мавританский стили. Словом, если останки этого сооружения предстали бы некогда грядущим археологам, то они пожали бы плечами, а вопрос о принадлежности данного памятника к определенной эпохе и национальности передали бы на рассмотрение психологов и электронных машин.
Архитектор, по-видимому, пожелал, чтобы его имя в связи с этим «шедевром» не упоминалось; если это так, то воля его была выполнена.
Что касается того, по чьей вине выползло на свет это чудовище, то некоторые сведения о нем есть. Карл фон Швиц, лотарингский дворянин — вот виновник того, что педантичная, чисто немецкая сухость и четкость ансамбля площади была нарушена.
Безудержный в искании жизненных удовольствий, он без оглядки на возможных косвенных наследников опустошал свой карман. В июле 1915-го года, вернувшись из госпиталя после контузии на Сомме, он однажды ночью приказал своему единственному слуге, на попечении которого находился нелепый дворец, зажечь весь запас свечей в большом зале второго этажа, а когда свечи были зажжены, фон Швиц потребовал выставить на столы весь запас его оскудевшего погреба.
Слуга принес 15 дюжин французского шампанского и рейнвейн.
Оставшись наедине с легионом бутылок, фон Швиц запер дверь. А когда пол начал раскачиваться, как палуба штормующего судна, а зрачки фон Швица расширились и побагровело лицо, он достал пистолет.
Гремели выстрелы, вздрагивали язычки пламени свечей, терпкая пенистая кровь растекалась по скатертям, жалобно звенели осколки бутылок, падая на потемневший паркет, и жалобно причитал за дверью старик-слуга, умоляя Карла «не делать глупостей».
Потом оказалось, что осталась одна обойма, а бутылки шли на него рядами, как французы на Сомме.
Последнюю пулю фон Швиц, как и подобает храброму офицеру перед лицом грозящего плена, пустил себе в висок.
Прямых наследников у него не оказалось, а косвенные помалкивали, вероятно, зная, что ничего, кроме неприятностей, связанных с уплатой долгов, наследство не принесет.
B том же году дворец купил с аукциона разбогатевший богемский еврей Коплер. Осторожный, расчетливый, он не поскупился — золотой ключ открыл врата и сердца магистрата. Чудище незадачливого фон Швица сделалось фешенебельным казино...
В тот год, когда в пивных погребках, громче обычного, стучали высокими глиняными кружками, и речи охмелевших завсегдатаев были угрожающими, как брожение молодого вина в ветхом бочонке, а в звуках «Хорст Весселя» слышалось голодное рычание льва-пустынника, в тот год к Коплеру пришел наследник фон Швица и заявил о своих правах.
Он пришел однажды вечером — и не один. Их было шесть в коричневых рубахах.
На улице шел дождь.
Наследник, как и следует главному действующему лицу, вошел первым, оттолкнув испуганную служанку.
Коплер вышел в шлафроке, руки его слегка дрожали, на лице тлела испуганная виноватая улыбка.
Наследник, долговязый шатен с плоским лицом и двумя стальными буравчиками под сросшимися бровями, разомкнул зубы:
— Отто Рейлен! А ты — Коплер?
— Да-да, Коплер... Садитесь, пожалуйста, — засуетился Коплер. Руки его затряслись сильней; он уже знал это имя — Отто Рейлен!
Отто Рейлен — это крики истязаемых, ночные выстрелы, пожары... Отто Рейлен — начальник штурмовиков.
Штурмовики стояли усмехаясь.
Рейлен шагнул к Коплеру.
— Ты знаешь, жид, чей это дом, а?
Коплер затрепетал.
— Это дом покойного Карла фон Швица... Я честно купил его у магистрата... — белыми губами прошептал Коплер.
— Честно?! Что значит честно, а?
— Я уплатил сумму...
— Ты знаешь, что я — наследник! — рявкнул Отто.
Коплер молчал.
— Сейчас я тоже честно заплачу тебе, Коплер, — спокойно сказал Рейлен, и в его руке появился тускло блестевший «вальтер».
Штурмовик выстрелил в упор два раза подряд...
На улице, укутанные в плащи, курили два постовых шуцмана. Они слышали выстрелы.
Спустя полчаса из окон второго этажа коплеровского казино начали выбиваться языки пламени...
— Смотри, Ганс, Коплер горит, — сказал шуцман другому, толкнув его в бок. Тот повернул голову, помолчал, наблюдая за пляской огня, потом сказал:
— Отто веселится! Пойдем отсюда.
...Отто Рейлен не любил вспоминать об этом. Забравшись поближе к Рейну, не афишируя своих прежних успехов в «третьем рейхе», Рейлен терпеливо ждал, всем своим существом ждал грядущего антрепренера.
И такое время пришло...
«Казино Коплера?» — удивленно спросит горожанин средних лет. — «Извините, не знаю».
«Ведомство Рейлена?» — горожанин любого возраста расскажет, как найти шедевр архитектуры, в котором некогда было казино, а теперь обитало таинственное ведомство Рейлена.
...Возле лестницы остановилась густо-кофейного цвета машина. Из нее легко выпрыгнул человек в элегантном коричневом макинтоше. В лице ничего выдающегося, если не считать чисто выбритого подбородка, очень похожего на лестницу, по которой приехавший бодро вбежал к порталу и исчез за массивной резной дверью...
В вестибюле приехавшего остановил человек со стандартным, незапоминающимся лицом.
— Я вас слушаю, — глухо сказал он, упершись взглядом в подбородок приехавшего и непочтительно держа руки в карманах.
— Мне нужен шеф! — выплюнул ему в лицо приезжий и брезгливо покривил тонкие губы, его подбородок на полдюйма выехал вперед.
Не поднимая глаз выше презрительно-угрожающего подбородка, стандартный тип спросил:
— Как доложить?
Гость назвал себя.
— Черт возьми! Поторопитесь!
Глаза служащего забегали, как мышата у закрытой норы. Словно отдернули бесцветную портьеру, закрывавшую солнечный свет, на лице появилась улыбка.
— Извините... Я предупрежден о вас. — Он почтительно наклонил голову.
Звонок из вестибюля опередил гостя, поэтому, когда он вошел в кабинет, Рейлен уже шел ему навстречу.
Обменявшись полупоклонами, погрузились в глубокие кресла.
Молчание прервал гость:
— Чем можете порадовать, мистер Рейлен?
— Сегодня ночью агент уведомил нас, что операция идет успешно... — твердым голосом сказал Рейлен.
— Как это выглядит конкретно?
— Развернутой информации мы получить не можем. Каждый шифр имеет ключ. Закрытое умом одного может быть открыто умом другого. Поэтому приходится довольствоваться лаконичными формулировками.
— Это не нуждается в пояснении, но тем не менее, мы, — он нажал на последнее слово, — не можем довольствоваться общими фразами.
— Но... — попытался возразить Рейлен.
— Мой сегодняшний визит, — не обращая внимания на эту попытку продолжал гость, — вызван необходимостью выяснить истинное положение и, в зависимости от того, каким оно окажется, принять то или иное решение. — Глазок сигары осветил на мгновение в сумраке кабинета тяжелую бронзовую тунику склонившейся над пепельницей Венеры.
— Мы потеряли трех опытных людей, из них одного отлично законспирированного там, в России. Это большая потеря.
— Прелюдия затянулась, — сказал гость, закуривая новую сигару. — Я уполномочен сделать вам жесткое предупреждение.
Как волчья пасть, промахнувшаяся мимо горла настигшей борзой, щелкнул портсигар.
— Я вас понял.
Оба встали.
Два полупоклона, две вежливо-холодных улыбки, и они разошлись, как расходятся два пса, обнюхавшие друг друга, — притворно-безразличные и настороженные.
Оставшись один, Рейлен позвонил Шлихтеру.
— Явитесь немедленно!
Едва ли кто-нибудь из соседей знал его ими и отчество. Знали только фамилию — Савосин и инициалы: Я. М.
Эту тайну освещал уличный фонарь, на стекле которого ниже номера небольшими черными буквами была написана фамилия нового владельца. Она появилась после того, как вызванный на похороны бабушки наследник приехал из Харькова, проводил в последний путь сухонькое морщинистое тело, некогда бывшее Ириной Захаровной Клюевой, а попросту среди соседей — «бабушкой Иринкой».
Через день после похорон на стендах «Горсправки» появилось объявление:
«Продается дом кирпичный 6х8 м, крыт черепицей, имеется сарай. Об условиях справляться по адресу: ул. В.Нагорная, 46, А. Николаев. От 9 утра до 8 ч. вечера».
Через три дня наследник уехал, а в теремке «бабушки Иринки» поселился новый владелец.
Ему было лет пятьдесят, был он крепкого сложения, широк в кости и немного сутуловат. Из-под невысокого, скошенного к переносице лба по-мышиному сторожко смотрели небольшие серые глаза, а длинный прямой нос немного скрадывала скобка рыжеватых прокуренных усов.
Недели две после его переезда во дворе кипела работа — два плотника ставили высокий, подогнанный доска к доске забор. Старый, очень удобный для бесед с соседками забор был превращен в штабель напиленных дров.
После того, как вырос новый забор, на калитке и воротах появились новые запоры, а двор был тщательно, под метелку прибран, во владениях Савосина наступила полная тишина.
А спустя два месяца соседский мальчишка Колька Щеглов ценой продранных штанов и последовавшей за этим взбучки первым узнал тайну савосинского двора.
Когда он, оттолкнувшись от шаткой спины Васьки Прохорова, пыхтя и от усердия закусив язык, взобрался на забор, его шкодливым глазам открылась картина, даже отдаленно не напоминающая прежний, знакомый до мелочей двор «бабушки Иринки». Прежней оставалась, пожалуй, только дорожка, ведущая в маленькую тесовую будочку в углу двора.
Весь двор занимали цветочные клумбы разных форм и размеров. Цветы, цветы, цветы... Некоторые уже цвели, горделиво взметнув мохнатые головы, другие были бутонами, зелеными от натуги в попытке раздвинуть неподатливые лапы подчашечных жестких лепестков.
С этого дня соседи, если заходила об этом речь, называли Савосина — «цветовод». Знали соседи, что получает он пенсию, третьего числа каждого месяца приходил почтальон и вручал ему деньги. Иногда приносил и письма.
Год за годом богаче и разнообразней становилось цветочное хозяйство. Но цветы Савосин не продавал, жил по-прежнему бирюком...
...Ветреная ночь медленно отползала на запад, теснимая наплывающей белесой мглой. Городок спал сладким предзоревым сном. На улицах — ни души, только ветер-непоседа гуляет по подворотням. Верхняя Нагорная — окраинная улица, на ней тем более в этот час не найти живой души.
Но вот торопливо и тяжело зазвучали шаги...
Человек вышел из-за угла, в руках чемодан — не очень большой, но, видимо, тяжелый; человек сильно кособочился и тяжело ступал.
Возле калитки дома № 46 он остановился, поставил чемодан, потом слабо щелкнул металл, и человек исчез во дворе. Калитка беззвучно закрылась.
Но не успела потревоженная тишина занять свои прежние позиции, как новые звуки вспугнули ее.
Длинная легковая машина промчалась по улице, ныряя на проточенных ручьями канавах, и остановилась на углу. Из нее вышли четверо и молча, быстро пошли к дому № 46.
Двое подошли к калитке, двое, обогнув дом, вошли во двор, на который выходил задний забор савосинского двора.
Один из приехавших постучал в калитку. В доме — ни шороха. Тишина.
Приехавшие переглянулись.
— Придется через забор, — тихо сказал один. Второй молча кивнул. Он нагнулся и, поустойчивей расставив ноги, стал к калитке, как это делают мальчишки, играющие в «козла».
Но в этот момент во дворе скрипнула дверь и чуть сипловатый голос спросил:
— Кто там?
— Откройте! Милиция, — ответил один.
— В чем дело?
— Откройте, объясним.
— Сейчас. Оденусь... — Тихо скрипнула дверь
И вдруг в глубине двора что-то слегка треснуло, потом глухо упала какая-то тяжесть... Властный голос крикнул: «Ложись».
Потом послышался топот многих ног, сухой треск выстрела, будто кто-то рванул пополам кусок клеенки.
Через несколько минут из-за угла вышли три человека. Впереди шел, руки назад, Савосин, за ним — приехавшие.
Пришлось перелезть через забор, открыть калитку.
— Обыск, товарищ капитан? — спросил один из приехавших у темноволосого коренастого капитана.
— Обождите. Может быть, не будем играть, Савосин? — спросил Громов.
— Играть? — прокуренная скобка распрямилась, обнажив крупные желтоватые зубы. — Вы лихой, капитан. Остудите пыл. — Глаза «цветовода» глянули на Громова со свирепой насмешкой.
— Где передатчик? — спокойно спросил Громов.
— Какой передатчик? — Савосин ухмыльнулся.
— Тот, который работал на волне 37,5 м.
— Вы, капитан, ошиблись адресом.
— Вот как! — Громов улыбнулся и, обращаясь к сотрудникам, приказал: — Произведите обыск!
Через полчаса оперативная группа Комитета госбезопасности покинула осиротевший дом, увозя Савосина и коротковолновый портативный радиопередатчик, обнаруженный в клумбе с подъемным верхом, над которой невинной белизной красовались пышные хризантемы.
— Ты сегодня прямо жених! — протягивая Глазунову руку, сказал Протасов.
— Завтра еду! — Глазунов хлопнул его по плечу.
— Ну, слава аллаху! А то ты уже так изождался, что и брат не узнает. Скажет: что это за святые мощи прибыли.
— Брат меня в любом случае не узнает, — с теплой грустью тихо сказал Глазунов.
— Это почему же? Пластическая операция? Неуплата долгов? — Протасов засмеялся.
— Я разве тебе не рассказывал? — Глазунов удивленно поднял брови.
— О чем?
— Свою семейную историю.
— Нет, Расскажи, Петя, только, погоди, не на улице. Пойдем-ка вон туда, на призывный свет аргоновой рекламы.
В ресторане, просматривая меню, Протасов спросил:
— Ты будешь что-нибудь?
— Нет, я недавно обедал.
Протасов позвал официантку.
— Бутылочку «Шампанского» и апельсинов.
Сдирая сочную кожуру с большого апельсина, Протасов сказал:
— Ну, Петя, ты меня закапканил обещанной историей, рассказывай!
— Рядовая история, — начал Глазунов. — Родился я в Волоколамске. Отец работал слесарем-котельщиком в депо, мать не работала. После родов мать долго болела, а потом не могла больше иметь детей, так говорили врачи. Но в тридцать третьем появился у меня брат Колька. А мне тогда уже 15 было. Отец умер перед войной от рака печени. Учился я в это время в институте. Пришлось бросить. Поступил механиком в гараж. Потом сорок первый. 16 июля из дверей теплушки последний раз помахал матери рукой.
Колька стоял рядом с матерью в штанишках с помочами и шмыгал носом. Вот когда я его последний раз видел. Был он тогда, как стручок болгарского перца... — Глазунов замолчал, отпил несколько глотков вина, глаза его смотрели мимо Протасова.
— Потом, — словно проснувшись, продолжал Глазунов, — швыряло меня с фронта на фронт — служил в бомбардировочной авиации стрелком-радистом. Получил от матери несколько писем, а в октябре пришло последнее — от соседей. В наш дом попала бомба. Мать откопали соседи, похоронили, а Колька уцелел — стоял в это время в очереди за хлебом. После оккупации пытался я разыскать его, но он как в воду канул. И вдруг спустя 18 лет получаю от него письмо. Оказывается, наши, отступая, увезли его с собой, сдали в детприемник в Москве, потом долго странствовал он по детдомам, а теперь... — Глазунов достал бумажник, вынул из него фотокарточку, протянул Протасову: — Видишь, какой?
Молодой широкоплечий старший лейтенант весело смотрел на Протасова. Он был не похож на Глазунова.
— Ну как, есть сходство с тем болгарским стручком, которого ты запомнил? — спросил Протасов.
— Очень слабое. Я, скорее, сердцем его чувствую, чем глазами.
— Ну, а ты ему послал свою? — спросил Протасов, возвращая карточку.
— Нет, к случаю — не оказалось, а теперь сам еду. Так даже интересней.
— Да, война много хитрых узлов завязала, — растягивая слова, сказал Протасов. — Не одного живого до сих пор, как покойника, оплакивают. Ну, Петя, давай выпьем за все, что хорошо кончается! За вашу встречу. — Они чокнулись, выпили до дна.
Заиграл джаз. Протасов задумчиво разминал сигарету, на его лицо наползала легкая тень. С каким-то ожесточением или отчаянием чиркнул спичкой, затянулся дымом глубоко, жадно.
— Ты что засентябрил, Гриша?
— Так... — неопределенно ответил Протасов. — Ты вот что, Петя, запиши-ка мой хабаровский адрес. Может, сведет еще жизнь...
— Ну что ты, в самом деле, размокропогодился! — с укоризной сказал Глазунов.
— Домой, что ли, ехать? — задумчиво сказал Протасов. — И там — один черт...
— Ты же хотел на курорт, к морю?
— Хотел...
— И вдруг перехотелось? Езжай, дурака нечего валять! Сдует с тебя морской воздух грусть, как пух с одуванчика!
— Нет, Петя, не сдует, — цепкая она, как репей! Так ты запиши все-таки мой адрес.
— Запишу. Только не здесь.
— А где же?
— В вагоне. Понял?
— Конечно, я провожу тебя завтра. Но почему именно в вагоне надо писать адрес?
— Потому, — глаза майора заиграли веселыми искорками, — что не ты меня будешь провожать, а я тебя! Довезу и вытряхну возле моря!
— А ведь это — идея! — Лицо Протасова засветилось, как озимь после дождя, залитая солнцем.
— Значит, идет?!
— Идет, Петя!
— Ну, что пойдем, нытик и пессимист?
— Пожалуй, — улыбнулся Протасов.
Они попрощались у остановки автобуса.
Монотонно постукивали колеса, отсчитывая стыки. За окном, исчерченным косым почерком дождя, — поля с почерневшими безголовыми подсолнухами, разлохмаченными стеблями кукурузы. Черные пространства зяби, безголосые прозрачные рощи, а вдоль насыпи, на столбах — обязательно вороны с начищенным до глянца оперением. Домики путевых обходчиков с просторными дворами, по-хозяйски сметанными стогами сена, важно ковыляющими гусиными стайками и озабоченно-деловитыми, нахохленными курами, ребятишками, которые на каждый проходящий поезд смотрят с одинаковым восторгом — словом, все примелькавшееся до невосприятия тем, кому часто приходится ездить в поезде осенней порой.
В купе было только два пассажира — Протасов и Глазунов. Да и в других — чувствовалось, что курортные месяцы миновали, — пассажиров было мало.
Глазунов отложил «Огонек», посмотрел на часы.
— Ого! Уже семь часов едем!
Протасов откинул с лица газету, приподнялся на локте:
— Что?
— Ничего. Убаюкало тебя? Это полезно, сонная терапия.
Протасов зевнул и сел на постели, поджав ноги.
— Перекусить надо, а? — сказал он.
— Рановато, пожалуй, — ответил Глазунов, укладывая в офицерский планшет содержимое бумажника.
Протасов сонливо и рассеянно смотрел в окно.
Уложив документы, Глазунов щелкнул кнопками и, накрутив длинный, тонкий ремень вокруг планшета, сунул его под подушку.
— Бр-р-р! Сыро, холодно, ветрено. — Протасов поежился и отодвинулся от окна. — Пойдем все-таки пообедаем? А?
— Ладно. Сейчас умоюсь, и пойдем.
Глазунов взял полотенце, мыльницу и вышел из купе.
...Причесываясь, Глазунов внимательно рассматривал себя в мутноватом от сырости зеркале. Улыбнулся и сам себе вполголоса сказал:
— Итак, ложимся на заданный курс к неведомой цели. — Потом достал из бокового кармана кителя маленькую коробочку, открыл, взял из нее какой-то шарик, похожий на витаминизированное драже, коробочку бросил в унитаз и нажал смывную педаль. Понюхал шарик, лизнул, бросил его в рот, проглотил и запил водой из умывальника.
Осенние сумерки приникли к окнам вагона. Колеса выстукивали торопливый однообразный мотив.
Летчики заказали порционные блюда, пришлось ждать. Протасов бесцельно бросал свернутую воронкой бумажную салфетку, целясь попасть в графин. Глазунов невидяще смотрел в темные окна.
Неловко повернувшись, майор задел столовый прибор: вилка, звякнув, упала на пол. Глазунов смущенно посмотрел на подходившую к столику официантку, быстро отодвинул стул, резко нагнулся, чтобы поднять вилку, но, громко охнув, схватился рукой за правый бок, а головой приник к столу.
— Что с тобой, Петя? — бросился к нему Протасов.
Подошла испуганная официантка.
— Что с вами?
— Уу-оо-х! — глухо застонал Глазунов. И, осиливая боль, перехватывающую дыхание, сказал: — По-мо-ги-те вы-ыйти...
Официантка подхватила его под левую руку.
— Берите, товарищ, с той стороны! — не очень вежливым тоном сказала она Протасову. — Нужно вывести в тамбур, на свежий воздух.
Глазунова вдруг начало тошнить, лицо резко побледнело.
Протасов, придерживая его за правое плечо, растерянно приговаривал:
— Ну что такое, что такое...
Появился начальник поезда.
— Заболели, товарищ майор? — соболезнующе спросил он, наклонясь к Глазунову. Начальник уже успел узнать у официантки, что майор ничего не пил и не ел — значит, просто какой-то приступ.
— Сейчас я сообщу в М. Там вас снимем, товарищ майор. Потерпите.
— Уу-ах! — Глазунов скрипнул зубами, плотней прижал руку к правому боку.
В М., куда прибыли через полчаса, поезд еще не совсем остановился, а в вагон № 6 уже прыгнул врач. На перроне стояли два санитара с носилками.
Осмотрев Глазунова, врач сказал:
— Снимать будем, товарищ майор. Острый аппендицит. А с ним шутки плохи.
Вошли санитары.
— Я, Петя, с тобой выхожу. Буду ждать, пока поправишься, — заверил Протасов.
Глазунов сделал попытку запротестовать, но Протасов обиженным тоном сказал;
— Не спорь! Я выхожу.
Глазунов слабо улыбнулся. Его положили на носилки.
Протасов снял свой и его чемоданы, откинул подушку на постели Глазунова и, взяв планшет, одел его через плечо. Минуту спустя он шел за носилками по перрону.
На следующий день утром Протасов нервно ходил по маленькому вестибюлю городской больницы, ожидая известия о состоянии Глазунова. «Бог дал, бог взял, — со злостью думал Протасов. — А тут случай дал, случай и взял. Черт побери. Остается всего две недели до двадцать пятого»...
— Кто к больному Глазунову? — спросила пожилая старушка-санитарка, выйдя в вестибюль.
Протасов быстро подошел к ней.
— Я к Глазунову, сестра. Как он?
— Вас просит к себе дежурный врач, — не отвечая на его вопрос, сказала санитарка. — Оденьте халат.
Протасов набросил на плечи короткий с ржавой отметиной больничный халат, пошел за санитаркой.
Врач сидел за столом и что-то писал.
— Тихон Владимирович, — сказала санитарка, — вот к больному Глазунову товарищ.
Врач поднял голову, заблестели стекла пенсне. «Наверно, страдает одышкой», — подумал Протасов, окинув его глазами.
— Садитесь. Одну минуту. — Он торопливо дописал что-то, встал и заходил по кабинету, потирая на груди маленькие пухлые руки.
— В положении вашего друга утешительного очень мало, товарищ... мм...
— Протасов.
— Товарищ Протасов. Диагноз подтвердился — острый аппендицит. Вчера сделана операция, но... мы опасаемся за исход...
— Как, чтобы от аппендицита умер человек?
— К сожалению, в народе бытует превратное представление об аппендиците, как, скажем и о гриппе. Люди не учитывают, что эти болезни чреваты осложнениями. Если примененные нами антибиотики победят и начавшийся перитонит будет погашен, то благоприятный исход гарантирован. Но если воспаление будет развиваться, возможны очень неприятные результаты, — невозмутимо ответил врач, немного наклонив голову набок, поблескивая стеклами пенсне.
— Как сейчас состояние? — спросил Протасов.
— Пока удовлетворительное.
— Он в сознании?
— Да, разумеется.
— Ему что-нибудь можно принести из пищи?
— Нет, сейчас следует воздержаться.
— Ну, а если, например, апельсины? Сок он может высасывать, а мякоть не глотать.
— Это можно, — сказал врач.
— Я обратил внимание, когда ждал в вестибюле, на расписание приема передач больным. Я вас попрошу в порядке исключения разрешить мне передать апельсины во внеурочное время. Можно? — Голос Протасова был почтительно-просящим, но без заискивания.
— Хорошо, я распоряжусь.
— Спасибо, доктор. — Протасов попрощался с врачом и вышел.
В гостиничном номере он долго возился с какими-то бумагами, что-то рисовал.
В полдень Протасов принес в больницу аккуратно упакованный сверток, в нем было пять крупных отборных апельсинов.
— Передайте, пожалуйста, больному Глазунову, — сказал он санитарке.
— Записку будете передавать? — спросила она.
— Нет, скажите, что зайду вечером. Пусть поправляется.
Вечером он не зашел в больницу, а позвонил туда.
«Городская больница слушает!» — сказал молодой женский голос
— Скажите, каково состояние больного Глазунова, — сказал Протасов. Правая бровь его дрогнула и сломалась.
— Глазунова? — голос прозвучал испуганно. — Одну минуту обождите, сейчас подойдет врач!
Желваки, скользнув вверх, шевельнули мочки ушей Протасова, лицо было каменно-спокойно.
— Алло! Кто у телефона? — спросил раскатистый мужской голос
— Я хотел узнать состояние больного Глазунова, — спокойно сказал Протасов.
— Вы — товарищ больного?
— Да.
— Кхм... Я попрошу, чтобы вы сейчас приехали к нам...
Протасов рывком повесил трубку.
Выйдя из будки, он остановил такси, заехал в гостиницу и на этой же машине уехал на вокзал. Спустя час скорый поезд мчал его дальше на юг...
Возле низкого летнего павильона автобусной станции сидело несколько пассажиров, ожидая автобуса на Л. Он должен был подойти через десять минут.
Немного в стороне от ровной асфальтированной дороги стояла легковая машина с брезентовым верхом. Возле нее, беседуя о чем-то, медленно прохаживались два офицера-летчика.
— Да, многое бы я отдал, чтобы не быть сейчас здесь, — сказал один из них — молоденький лейтенант.
— Я тоже, но что поделаешь? — хмурясь, ответил второй — старший по званию, похожий на монгола, со скуластым лицом и немного раскосыми глазами.
— Если б такое в книге прочитал, — продолжал лейтенант, — сказал бы, что автор искусственно притянул. Восемнадцать лет разлуки и... два дня не дожить до встречи!
— Жаль Николая! И летчик, и товарищ был каких поискать! — На и без того смуглых скулах «монгола» сгустился коричневый румянец.
— А почему его в Е. хоронили?
— Не все ли равно где хоронить? Ведь туда его привезли на машине охотники, которые нашли его.
— А кто от нас на похороны ездил?
— Командир и замполит.
Внезапно оба замолчали, прислушиваясь.
Где-то недалеко, за поворотом дороги, гудел мотор. Вот оттуда вывернул автобус и ровно, мягко подкатил к павильону.
Из автобуса выходили пассажиры. Один, второй, третий...
— Он! — залпом выдохнули офицеры, увидев, как из автобуса легко выпрыгнул худощавый майор в новом парадном мундире, с небольшим чемоданом в руке.
Майор поставил чемодан, огляделся по сторонам и, заметив застывших возле машины офицеров, улыбаясь, направился к ним.
— Вы, товарищи, из... — он назвал часть.
— Да, — хрипло, словно что-то застряло у него в горле, подтвердил старший из офицеров, прикладывая руку к козырьку. Второй тоже поприветствовал майора. Тот ловко кинул руку к козырьку и спросил:
— Меня должен был встретить брат, вы, вероятно, в курсе дела?
— Да, — тихо ответил тот же офицер.
— Он занят, вероятно? — спросил майор.
Встречающие, потупив глаза, молчали.
— Товарищ майор, — сдавленным голосом сказал лейтенант, — ваш брат, Николай Глазунов, погиб...
— Что-о?! — майор уронил чемодан и бросился к лейтенанту. — Что?! Что-о случилось?! — Правая рука комкала на груди тонкое сукно кителя.
— Он разбился на мотоцикле, товарищ майор. Ехал в город и...
— Он... погиб! — Майор глухо застонал, качнулся. Лейтенант поддержал его.
Минут десять стояли молча. «Монгол» положил в машину чемодан майора.
Несколько справившись со своими чувствами, майор сказал:
— Поедемте в часть. — Неуверенно, словно слепой, поискал ручку дверцы, нашел ее, повернул и, сгорбись, сел в машину.
Несколько дней после прибытия в часть брат Николая Глазунова бесцельно бродил по расположению... Когда кто-нибудь приветствовал его, он, словно просыпаясь, торопливо отвечал на приветствие и опять погружался в свои думы.
На второй день после прибытия майора буквально силком затянул на обед сосед по комнате инженер-капитан Алескин.
Алескин, румянощекий здоровяк, увлеченно и ловко орудовал ножом и вилкой, отделяя кусочек жареной баранины. Заметив бездействие соседа, капитан непроизвольно остановил на нем взгляд, полный сочувствия.
Майор почувствовал его, повернулся и, встретившись с глазами Алескина, встал из-за стола и молча пошел к выходу, шагая, как робот.
...Командир части подполковник Трегубов, мрачноватый, требовательный туляк, был нетерпим к бездеятельности. Его побаивались, но любили, видя в нем не педанта-службиста, который, боясь разносов «сверху», сам разносит подчиненных, а боевого умного офицера, требовательного командира и чуткого товарища.
Когда майор подошел к кабинету Трегубова, дверь открылась, вышел младший лейтенант, его лицо было в красных пятнах. Заметив майора, он смущенно улыбнулся, приложил руку к козырьку и быстро прошел к выходу.
Майор постучал.
— Да! — послышалось из-за двери. Майор вошел в кабинет и, вскинув руку к фуражке, сказал:
— Разрешите обратиться, товарищ подполковник!
— Да. — Трегубов встал и вышел из-за стола.
— Дайте мне какое-нибудь дело, товарищ подполковник! — сказал майор. — В работе я, может быть, забудусь хоть немного.
— Вы летали на...? — Трегубов назвал марку реактивного истребителя.
— Так точно, товарищ, подполковник!
— Хорошо, принимайте «четверку». Я дам команду.
Четко козырнув, майор вышел.
Трегубов увидел в окно, как он уверенной походкой прошел мимо.
Подполковник снял трубку телефона.
— Алло! Управление? Трегубов говорит, соедините меня с шестым... Алло! Вас опять беспокоит подполковник Трегубов... Здравствуйте... Я опять по тому вопросу. Потерпеть?! Но вы понимаете, что я не учился в ГИТИСе?! Да, не учился, а теперь поздновато! И кроме того, у меня не экспериментальный полигон! Я понимаю... Хорошо! Спасибо. — Он повесил трубку.
К вечеру Трегубов вызвал майора.
— Ну, как машина, в порядке?
— Так точно, товарищ подполковник! Спасибо, что доверили мне машину, на которой, — он глотнул воздух, — летал мой брат.
— Машина готова к полету? — почему-то хмурясь и упираясь взглядом в стол, спросил Трегубов.
— Так точно!
— В семнадцать ноль ноль вылетите в квадрат «4 А». Будете патрулировать. Высота 4 тысячи. С полным боекомплектом.
— Патрулирование в составе звена?
— Нет. Одиночно. Можете идти.
...Приземистые, косокрылые истребители стояли ровными рядами. При взгляде на них казалось, что это овеществленная, застывшая стремительность.
Летное поле было почти безлюдно, только возле одного истребителя, на крыльях и фюзеляже которого стояла цифра «4», возились три человека.
Майор в полной летной экипировке неторопливо прогуливался неподалеку.
— Ну как, готово? — спросил он, подходя к самолету.
— Сейчас, товарищ майор, — ответил ему голос из кабины.
— Четверка! Чет-вер-ка! — послышался крик.
По полю бежал к самолету человек.
— Что такое? — недовольно спросил майор.
Человек подбежал, запыхавшись...
— Товарищ майор, вас вызывает командир!
— Через три минуты вылет, — буркнул майор. Он на секунду замешкался.
— Готово! — сказал в это время механик, выпрыгнув из кабины.
Майор решительно шагнул к самолету, поднимаясь в кабину, сказал:
— Передайте подполковнику, что после полета я явлюсь.
Он хотел уже закинуть ногу в кабину, но один из механиков придержал его:
— Нельзя нарушать приказ командира! — громко сказал он.
Но майор скрылся в кабине.
— Спокойно! — услышал он. — Машина подняться не может. Вылезайте.
В кабине сухо щелкнул курок пистолета.
— Сволочи! — глухим нутряным голосом крикнул «майор» и тяжело спрыгнул на землю.
— Следуйте вперед! — коротко бросил один из механиков.
Прямо из аэропорта генерал Сазонов приехал в Управление.
— Ну, Поддубный, прибыл на твой бенефис. И с подарочком! — он хитровато подмигнул Дорохову, похлопывая по объемистому портфелю.
— Кончили комедию. Мне, честно говоря, она уже надоедать начала, — сказал Дорохов.
— Ничего, Поддубный! Выдержка — главное! Уже допрашивали?
— Нет, вас ждали, Николай Самойлович!
— Свидетелей всех собрали?
— Всех. Думаю, будет достаточно.
— Ну, что ж, покажите мне моего знакомца.
Дорохов снял трубку телефона:
— Приведите арестованного!
Через несколько минут вошел лейтенант.
— Разрешите ввести? — спросил он.
— Давайте, — ответил Сазонов.
Лейтенант приоткрыл дверь, сделал знак рукой.
Дверь широко открылась. Первым вошел Глазунов, за ним шли два конвоира.
— Садитесь, побеседуем! — сказал Сазонов, указывая на стул.
Глазунов сел, прямой, как столб, спросил:
— Курить можно?
— Курите.
Глазунов вынул сигареты, не спеша закурил.
— Чему я обязан быть здесь? — с холодной вежливостью спросил он, наблюдая за дымовым колечком.
— Атака — лучший способ обороны, это так, но задавать вопросы все-таки будем мы, — совершенно спокойно ответил Сазонов. — Товарищ генерал, начинайте допрос! — добавил он, обращаясь к Дорохову.
— Лейтенант Сенин, записывайте, — сказал Дорохов сидевшему за соседним столом офицеру.
— Ваша фамилия, имя и отчество? — спросил Дорохов.
Глазунов затянулся, его кадык двинулся к подбородку.
— Глазунов Петр Аверьянович, — ответил он.
— А точней? — немного склонив голову набок, спросил Дорохов.
— Не понимаю! — Глаза арестованного блеснули сухо и зло.
— Хорошо. Год рождения, род занятий?
— 1918 год, военнослужащий.
— Какой армии? — вставил Сазонов.
— Что за глупости?! — вскипел майор.
— Фамилия Глухов вам знакома?
— Нет! — резко ответил Глазунов.
— А Казанова вы знаете?
— Нет.
Дорохов поднял трубку телефона:
— Попросите третьего.
Майор, закурив новую сигарету, косил глазами на дверь.
Вошел Казанов.
— Арестованный, этого человека вы видели раньше? — Дорохов рукой показал на вошедшего.
— Нет, никогда!
— Капитан Поляков, — сказал Дорохов, обращаясь к мнимому Казанову, — вы знаете этого человека?
— Да, товарищ генерал! Это — Глухов. Во всяком случае, он представился мне как Глухов.
— Когда вы познакомились с ним?
— Второго октября он встретил меня в аэропорту. В номере н-ской гостиницы Глухов поручил мне немедленно выехать в Е. с целью убийства старшего лейтенанта Николая Аверьяновича Глазунова.
— Вы не припоминаете этого случая, Глухов?
— У кого вы спрашиваете? — спокойно сказал майор.
— Факты потом, генерал! — Сказал Сазонов. — Поговорим пока о настоящей фамилии. — Он выразительно глянул на майора. — Вы продолжаете утверждать, что ваша фамилия — Глазунов?
— Да.
Сазонов кивнул Дорохову: «Давайте!»
— Первого пригласите! — коротко приказал Дорохов.
Лицо арестованного опять насторожилось. Дверь открылась. Вошел майор Глазунов. Губы арестованного слегка дрогнули и сомкнулись.
Глазунов приложил руку к козырьку:
— Товарищ генерал-лейтенант, майор Глазунов прибыл по вашему приказанию!
— Садитесь, товарищ майор, — сказал Сазонов и обратился к арестованному: — Вы знаете этого человека?
Тонкие бескровные губы разомкнулись только на миг:
— Нет.
— Хорошо. С показаниями майора Глазунова, вашего абсолютного тезки, мы вас ознакомим потом. А сейчас скажите, не припоминается ли вам... ну, скажем, такая фамилия: Курасов?
Желваки подкатились к самым ушам, и там застыли:
— Нет!
Сазонов кивнул Дорохову, тот опять вызвал кого-то по телефону.
Опираясь на руку офицера, вошла дряхлая старушка, просто, по-деревенски одетая. Ее усадили на стул.
— Как ваша фамилия, бабушка? — спросил Дорохов.
Старуха дрожащей, морщинистой рукой отодвинула платок, прикрывавший уши:
— Ась?
— Фамилия, бабушка, — наклоняясь к ней, сказал офицер
— Мое фамилие, детынька?
— Да, бабушка!
— Курасова я, Пелагея, — проскрипела старушка.
— Вы эту гражданку видели когда-нибудь? — спросил Дорохов, обращаясь к мнимому Глазунову.
— Никогда! — отчеканил тот.
Старушка повернулась на его голос и, подслеповато прищурясь, всплеснула руками, по-старушечьи запричитала:
— Ах, батюшки! Вить это он, ирод окаянный, Пашка Веберов... Змея подколодошная... Ах, батюшки, товарищ командир! Вить Пашка это! Чтоб ему пусто было анчихристу. Позор поклал на наше фамилие. Ах, висельник!.. Тьфу в твои гляделки... Выкормила изменника непотребного...
— Скажите, бабушка, с какого времени вы знаете этого гражданина? — спросил Сазонов.
— Пашку-то?! Да вить с какого же? Как стали мы колгос гарнизовать. Отец-то его, Ганька Вебер, из колонистов... В той год, как гарнизовали, акурат председателя районного Пантюшку Хромова, бают, из ружья застрелил. Ну и забрали его в гепею. Опосля, бают, к высшим мерам суд присудил его за такое злодейство. А этот, — она протянула трясущуюся руку к арестованному, — вовсе зеленый остался, никак десятый годок в те поры был.
Сродства-то никакого у него не было. А мой-то Ванюшка, царствие ему небесное, бает: «Давай, мол, Пелагея, Пашку-то примем, до ума доведем, мальчонок-то, дескать за отца-убивцу не в ответе. Вот и выпестовали анчихриста окаянного.
Летчиком вить был, на командира выучился. То-то радовались мы с Ванюшкой. Только загодя возгордились. Годов, почитай, двадцать тому, словом, до войны, вызывают Ванюшку в енкеведу, все о Пашке порасспросили, а потом, как ростепель в светлое рождество: „Сбег ваш премок к фашистам!“» — Ее голова мелко затряслась, выцветшие глаза заслезились.
— Ну, бабушка, спасибо. Теперь отдыхайте, — сказал Сазонов.
Молодой офицер помог старушке встать и, придерживая, повел ее к двери.
— Так, Глухов, он же Курасов, — сказал Дорохов. — Что вы скажете об этом?
— Это глупый фарс, генерал, — ответил арестованный. Ни один мускул на его лице не шевельнулся. — Подставные субъекты, выжившие из ума кликуши... Что вы хотите от меня? — Он не повысил голоса.
— Мы хотим, чтоб вы осознали свой проигрыш и, поняв это, открыли ваши битые карты... — Сазонов мгновение помолчал и добавил: — Может быть, в этом — единственная возможность отыграть самое дорогое для вас. Вы меня поняли, Пауль Вебер?
— Нет, не понял.
— Напрасно. Видимо, сухие фразы допроса для вас не убедительны. Что ж, давайте разговаривать на языке художественных мемуаров, — Сазонов помолчал, прошелся по кабинету.
— Был теплый осенний день 1939 года, — Сазонов сбоку посмотрел на Вебера. Его лицо было непроницаемым. И все-таки сквозь ледяную кору безразличия на нем угадывалось какое-то движение.
Сазонов продолжал:
— В этот день молодой летчик-истребитель, лейтенант Красной армии Павел Курасов стартовал с Н-ского аэродрома в Западной Белоруссии.
Через полчаса после того, как его товарищи — механик Травкин и командир звена лейтенант Путивлев пожали ему руку и пожелали удачного полета, через полчаса после этого Павел Курасов, сделав посадку на оккупированной фашистами польской территории, рапортовал германскому офицеру о своем прибытии в распоряжение фашистского «Люфтваффен»... — Генерал, не глядя на Вебера, достал из портфеля небольшую фотокарточку и протянул ему:
— Вот так выглядел в то время лейтенант Павел Курасов.
Вебер покосился на фотокарточку. На слегка пожелтевшей от времени бумаге сидел молодой летчик. Продолговатое лицо, строгий, холодный взгляд, на петлицах по два кубика, скрещенные крылья и пропеллер, на коленях — планшет с прозрачным верхом, под ним — плохо заметная карта.
— Узнаете? — спросил Сазонов. Вебер промолчал.
— Дальше некоторый период жизни и похождений бывшего лейтенанта советской авиации не выяснены, но это неважно.
— Дальнейшее повествование автор мемуаров — бывший начальник особого отдела Н-ского отделения, в котором служил Курасов, ныне присутствующий здесь генерал-лейтенант Сазонов, передоверяет фашистскому официозу «Фёлькишер Беобахтер». — Сазонов развернул пожелтевшую газету.
Над черным заголовком — лозунг: «Фрайхайт унд брот!»
— Лейтенант Карпушин, переведите, — сказал Дорохов.
Сазонов начал читать по-немецки. Лейтенант переводил:
«...Крупные соединения английской и американской авиации совершили массированный налет на Гамбург. Патрулировавшая в момент налета эскадрилья наших истребителей смело бросилась в бой против превосходящих сил вражеской авиации. Во время боя „Мессершмитт“ „Ф-16-Л“, пилотируемый уже известным по боям над Кельном обер-лейтенантом Паулем Вебером, оказался оторванным от эскадрильи и окруженным шестью вражескими истребителями.
Но истинный сын фатерланда, солдат фюрера не дрогнул. Он вступил в бой.
Результат — сбито четыре вражеских истребителя. Пауль Вебер и его истребитель — невредимы.
В этом бою обер-лейтенант Пауль Вебер показал классический образец превосходства германского духа и вооружения.
На снимке: асу обер-лейтенанту Паулю Веберу вручается рыцарский крест».
— Вельх айн?[50] —сказал Сазонов, протягивая Веберу газету.
Тот мельком взглянул на фотографию, вяло бросил:
— Вайтер[51].
— Аллее! Дер Верлюст[52], — сказал Сазонов.
Вебер молча размял сигарету, закурил, вместе с дымом выдохнул:
— Что вы думаете мне инкриминировать?
— Это не в нашей компетенции. Мы устанавливаем факты, — ответил Сазонов. — Будете давать показания?
— Имеет ли это для меня смысл? — криво усмехнувшись, спросил Вебер.
— То есть?
— Зависит ли от моих показаний моя судьба?
— Возможно, — сказал Сазонов.
— Что вы хотите знать?
— Все, что связано с вашим пребыванием на территории Советского Союза со шпионским заданием, цели, которые были поставлены вам. Кто вас послал?
— Ведомство Рейлена.
— Какая задача была поставлена вам?
— Я должен был осуществить операцию, имеющую условное название «Зюд-Шпрунг».
— В чем заключалась эта операция?
— Захват советского военного самолета с целью вторжения на территорию соседнего государства.
— А затем?
— Я должен был обстрелять иностранный военный аэродром в районе X.
— Так. Эта провокация была приурочена ко времени проведения союзными войсками маневров в этом районе, — сказал Сазонов. — Не так ли?
— Да.
— Каким образом вы рассчитывали проникнуть на советский военный аэродром? Ведь то, что произошло, не могло быть предусмотрено при составлении плана операции.
— В буквальном смысле, да. Но такая, подобная ситуация бралась в расчет.
— В вашей радиограмме было сказано: «А» отпадает. В ближайшее время реализую «Б». Что это значило?
— «А» и «Б» — два варианта операции. Вариант «А», основной, предусматривал организацию здесь с помощью агентуры вооруженной группы в 10-12 человек под видом футбольной команды. Ее задача — напасть на охрану аэродрома с целью завладения якобы находящейся там крупной денежной суммой. В момент нападения, когда охрана была бы отвлечена, я должен был завладеть самолетом. Вот и все.
— Зыбкий вариант. Группа должна была быть вооружена?
— Безусловно. Одна попытка к вооружению была сделана.
— Нападение на постовых милиционеров?
— Да. Но агент допустил ошибку. Добыча оружия должна была производиться не в районе моих действий. В результате его ошибки, я думаю, вы нащупали меня.
— Вы говорите о Вербицком?
— Да. Он арестован? — спросил Вебер.
— После того, как вы угостили его коньяком с цианистым калием? — Сазонов усмехнулся.
— Я этого не делал. Он, вероятно, отравился сам.
— Вы хотели инсценировать его самоубийство. Даже стакан унесли. Но забыли унести свои окурки из пепельницы. Были и другие следы.
— А что представлял из себя вариант «Б»? — спросил Сазонов.
— Ничего определенного. Под ним подразумевалось все, любая случайность, которая могла бы привести к цели.
— Ясно. Уповали на «королевского цирюльника»?
— В некоторой мере.
— Напрасно, с тех пор, как он обосновался в городе, мы знали о нем, но не трогали, надеясь заполучить нечто более ценное. Скажите, Вебер, вы или Савосин ранили шофера такси?
— Он жив?! — не сдержал удивления Вебер.
— К счастью, жив. Так кто: вы или Савосин?
— Я. Но каким образом вы могли знать о моих намерениях?
Сазонов улыбнулся:
— Сопоставили некоторые данные, факты... В общем, гипотетически. Вот так-то, Пауль Вебер! Вы, кстати, заметили, что мы не упоминали сегодня Протасова? Хороший был человек, жаль его. Но о нем еще поговорим завтра, а на сегодня — достаточно. Хочу вам сказать, Вебер, что крах вашей провокации — это в миниатюре грядущий крах всех тех, кто пытается помешать установлению прочного мира на земле!
Кемель Токаев известен широкому кругу читателей как писатель детективно-приключенческого жанра. Его первые повести и рассказы «Искра», «Таинственный след», «Где они поселились» и другие с острыми, захватывающими сюжетами, поднятыми в них вопросами вызвали живой отклик.
Писатель на открытых и закрытых конкурсах, объявленных Союзом писателей Казахстана и Министерством внутренних дел Казахской ССР на лучшие художественные произведения, неоднократно получал премии.
В настоящий сборник включены повести К. Токаева «Особое поручение», «Таинственный след», «Убийство перед закатом» и «Ночной выстрел». В этих произведениях автор увлекательно рассказывает о героических подвигах партизан в тылу врага, о сложной, благородной работе работников милиции в раскрытии и задержании особо опасных преступников, о мужестве и находчивости советских чекистов в борьбе с иностранной разведкой.
Книга адресована массовому читателю.
Идет война. 1943 год... Наши войска стремительно продвигаются на запад. Часть, где я служу, движется вслед наступающим. В начале ноября наш состав с танками останавливается на какой-то станции.
— Эй, друзья, куда мы попали? Что это за место такое? — перекликаются танкисты друг с другом. Но в ответ им звучит только эхо.
Что это за станция? Вокруг зловещая, мертвая тишина. В вечерней мгле кое-где угадываются развалины домов. Здание вокзала зияет огромными черными провалами. Нигде не видно ни одной живой души. Только там, в головной части эшелона, суетится поездная бригада. Вскоре мы видим мелькающий вдоль нагруженных тяжелыми танками платформ бледный огонек фонаря. Огонек приближается, и перед нами вырастает фигура человека. Это железнодорожник. В руках у него молоток с неестественно длинной ручкой. Человек нагибается и дробно стучит молотком по колесам вагона. За долгую дорогу к фронту мы привыкли к этому и потому не обращаем на железнодорожника никакого внимания. Пусть он, как говорится, спокойно делает свое дело.
А по платформе спешит к нам капитан Кропычев, помощник начальника штаба нашего танкового полка. Мы узнаем его по энергичной походке, по громкому, чуть хрипловатому голосу. Он уверенно перепрыгивает с платформы на платформу.
— Товарищи! — радостно и взволнованно говорит капитан. — Мы приехали! Приехали наконец-то. — Потом он останавливается, и голос его вдруг срывается:
— Что же вы стоите как вкопанные? Готовьте машины к разгрузке. Снимайте брезенты, отцепляйте тросы...
Мы не обижаемся на резкость капитана Кропычева. Все его хорошо знают в полку и искренне уважают. Мы вместе воевали с ним еще под Сталинградом. Тогда он был командиром танка и носил звание лейтенанта. Воевал Кропычев дерзко, изобретательно. Как-то так случалось, что почти всегда первым оказывался перед вражескими позициями, впереди всех преследовал отступающих фашистов. Молодого офицера заметило командование, и перед штурмом Киева его назначили помощником начальника штаба полка. Однако, несмотря на высокую должность, боевые друзья называли его по имени и отчеству, а часто и просто по имени. Да и сам Кропычев, казалось, не обращал внимания на такую фамильярность.
— Николай, куда это мы приехали? — спросил у Кропычева командир машины Кравченко, когда тот оказался у его танка.
— Вот так раз! — удивился капитан. — Чего это ты, Сергей, свои родные места не узнал? Ведь это же Дарница. В Дарницу мы прибыли, разгружаться здесь будем.
— Это правда? Брат ты мой! — лейтенант Кравченко бросился обнимать капитана.
Кравченко действительно не узнал Дарницу, хотя и бывал здесь до войны. Он напряженно всматривался вдаль, озирался вокруг, но не мог отыскать никаких примет знакомого города. Неподалеку, за железнодорожным полотном, он знал, до войны стояли аккуратные, точно игрушечные, домики под красными черепичными крышами. Теперь на их месте лежало темное пространство, утыканное высокими столбами, с которых свисали зловещие кружева колючей проволоки. Столбы уходят далеко в темноту, и конца им не видно.
— Что загляделся, сынок? — услышал Кравченко тихий, грустный голос. Он обернулся на оклик и увидел рядом с платформой железнодорожника. Тот стоял, опираясь на длинную ручку своего молотка, и слабый свет красного фонарика вырывал из сгущающегося сумрака его неуклюжую фигуру. Кравченко разглядел, что перед ним немолодой уже человек. Белый полушубок, подпоясанный бечевкой, горбился на его спине, и оттого железнодорожник походил на древнего деревенского старика с клюкой, каких доводилось встречать лейтенанту в детстве. Полы полушубка оттопырены, на ногах старика — большие черные валенки. Казалось, эти валенки намертво припаялись к земле и не дают человеку сдвинуться с места.
— Откуда родом, сынок? — опять заговорил железнодорожник, и Кравченко, очнувшись от невеселых дум, с готовностью ответил:
— Из Переяслава, папаша, из Переяслава. Совсем недалеко отсюда...
— Так и я ж из Переяслава, — обрадовался железнодорожник. — Выходит — мы земляки с тобой.
— Земляки, — согласился Кравченко и, кажется, впервые за этот вечер тепло улыбнулся.
— А давно ли ты на фронте, земляк? — железнодорожник привстал на своих тяжелых валенках и приподнял фонарь, пытаясь получше рассмотреть лицо собеседника.
— С самого начала, отец, — ответил Кравченко и тяжело вздохнул. — С тех пор вот и о родных никаких вестей не имею. Живы, нет ли?
— Ах, сынок, война все перепутала. Не только дома порушила, но и людей по земле раскидала. Многие сгинули совсем. — Старик на секунду прикрыл глаза замасленным рукавом полушубка, затем срывающимся голосом сказал: — Да вот тут, к примеру, в Дарнице, немало людей свои головы сложили.
— Послушай, папаша, — перебил собеседника танкист, — вы здешний человек, до войны тут жили. Не знаете, случайно, такую девушку, Ирину Кравченко?
— Ирину, говоришь? — переспросил старик и почему-то еще пристальней стал приглядываться к танкисту. — Знаю Ирину. Да и то сказать, кто же не знает эту девушку? Добрым она была человеком. Ты, должно быть, помнишь, сынок, как перед войной в Дарницу со всех краев молодежь съезжалась. Комсомольский городок здесь тогда строился. Палатки по всей степи стояли. И радостно, и весело было. Словом, что там вспоминать. О хороших временах хорошая и память.
Старик умолк, приподнял полы своей громоздкой шубы и стал копаться в карманах. Он вынул небольшой мешочек с табаком и стал сосредоточенно набивать самосадом коротенькую трубку с кривым мундштуком. Все это он проделывал не спеша, обстоятельно, словно подчеркивая всю важность для него этой процедуры. Затем он зажег спичку, сладко затянулся едким дымом, откашлялся и снова начал рассказывать.
— Вон там, впереди, темная полоса виднеется. Это лес. А за ним — поляна просторная, такая, что тысячи людей вместить может. Помнится, выходной день тогда был. Ну точно, воскресенье. Вдруг видим, молодежь гурьбой к поляне повалила. И парубки, и девчата, и ребятишки. Впереди — колонна с флагами и знаменами. Гармошки играют, песни звенят, девчата то и дело в пляс пускаются. Всполошились старики: праздник, что ли, какой? И как же это мы его просмотрели? Оказывается, молодежь воскресник устроила. На поляне трибуну соорудили, ораторы выступают, речи говорят. А потом торжество началось. До того весело было, просто настоящий праздник получился. Всего и не вспомнить теперь. А радость, что тогда испытать довелось, до сих пор сердце тревожит...
Ты вот сейчас про Ирину меня спросил. Тогда-то в первый раз ее я и увидел. Звонкоголосая такая, веселая, среди всех она как-то выделялась, привлекала к себе. Да и я в ту пору не был еще таким стариком, от молодых не отставал, наравне с ними на стройке лопатой орудовал. Это война проклятая изломала и согнула меня.
Старик раскурил потухшую было трубку и опять задымил едким самосадом. Помолчал немного, повздыхал о чем-то, словно вспоминая пережитое, заговорил снова:
— На стройке мы, взрослые, вроде наставников были, молодых учили. Ирину частенько видеть приходилось. Она бригадиром стала, и бригада ее всегда первой была. В то лето сын моего двоюродного брата в гости к отцу заявился. В летной школе он тогда учился, на побывку его отпустили. Парень из себя видный, красивый. Познакомились они с Ириной, полюбили друг друга и тогда же поженились. Но не долго мы радовались их счастью. Пришла война и все враз изменила. Сын моего брата на фронт ушел, война к нам подступать стала. Посоветовались мы с братом и порешили Ирину к родителям в Переяслав отправить. Там, мол, ей у своих спокойнее будет. Но не тут-то было.
— Никуда я отсюда не уйду, — твердо заявила Ирина. — Теперь повсюду фронт, и от войны бегать не годится.
Как-то незаметно вокруг рассказчика собрались друзья Кравченко. К беседующим один за другим подходили танкисты и автоматчики, останавливались на минутку, а потом, увлеченные воспоминаниями старого железнодорожника, оставались около него. А старик, видя, с каким интересом его слушают, все продолжал и продолжал рассказывать:
— Так и осталась Ирина в Дарнице. А потом мы узнали, почему она не захотела уехать из своего городка. Видите впереди колючую проволоку? Тут был лагерь наших военнопленных. Это — ад кромешный, страшно и вспоминать о нем. Случалось, подойдешь близко к лагерю, душа каменеет. Раненые и больные пленные вповалку лежали на сырой земле, зарывались в норы. Многие не имели никакой одежды. В лагере — зловоние, грязь. Умерших не убирали неделями. Увидят пленные прохожих, зовут к себе, молят о помощи. А чем поможешь? Бывало, проберешься к проволоке, передашь кусок хлеба, картошки, вот и все. Да и за это часовые расстреливали жителей. Муки пленных были ужасны.
Однажды до нас дошли слухи, будто немцы отделили раненых военнопленных командиров и комиссаров и собираются их вскорости расстрелять. Кто говорит, что двадцать командиров, кто — тридцать, а кто и пятьдесят. В общем, точно не известно. Знаем одно, что ждет наших людей злая смерть. Весь город тогда заволновался, все только об этом и говорили.
Мы с братом заметили, что Ирина как-то сразу изменилась, повзрослела. Вечерами она часто задерживалась и на расспросы отвечала невпопад. Когда в городе разнеслись слухи о готовящемся расстреле пленных, Ирина объявила, что соскучилась по своим родителям и ей надо обязательно уехать в Переяслав. Без пропуска туда не попадешь, кругом шныряют оккупанты, и мы подивились этому ее желанию. Я в тот вечер был у своего брата. Он был сапожником и этим ремеслом зарабатывал хлеб в то трудное время. Сидим мы так, мирно беседуем; брат чинит мои сапоги, а его жена Агафья хлопочет по хозяйству. Вдруг открывается дверь и в комнату входит Ирина, а за ней — немецкий офицер. Мы просто опешили. А Ирина не обращает на нас никакого внимания, словно нас и нет в доме.
— Проходите, — говорит, — господин офицер, присаживайтесь к столу.
Ирина провела улыбающегося немца в передний угол, усадила на стул. Сама так это плутовато смеется, на офицера смотрит ласково, а на нас вроде бы даже косится. Немец кое-как объяснялся по-русски. Он с ходу заговорил с нами, Ирина, кажется, даже подзадоривала его.
— Нравится вам наш новый порядок? — спросил офицер и, не дожидаясь ответа, с восторгом отозвался об Ирине: — Ваша дочь очень карош. О, она все понимайт...
— Отец, — сказала Ирина, — завтра я еду в Переяслав, господин офицер помог мне достать пропуск.
Офицер заулыбался и похлопал Ирину по плечу. Это неожиданно взъярило Агафью. Она бросила тарелки с закуской на стол и презрительным взглядом обожгла незваного гостя. Досталось также и Ирине. Агафья вот-вот готова была броситься на сноху с кулаками. И только строгий взгляд мужа Миколы удерживал ее от этого опасного шага. Все-таки Агафья не выдержала и зло зашипела на Ирину:
— Я вот задам тебе Переяслав.
— О чем там болтает эта старуха? — нахмурился офицер и даже привстал со стула.
— Не сердитесь на нее, господин офицер. Моя мама очень добрая, я ведь говорила вам... — Ирина подошла к Агафье, обняла ее и наклонилась к уху, видимо, желая что-то объяснить свекрови. Но Агафья грубо оттолкнула Ирину от себя.
— Что это ты ерепенишься, старая?! — гаркнул молчавший до этого Микола и, обратившись к офицеру, извиняющимся тоном добавил:
— Не слушайте ее. Она, конечно, мать и ей неприятно, что за дочерью ухаживает человек другой нации и веры. Кушайте лучше, что бог послал.
Офицер немного успокоился и сел за стол. Они о чем-то говорили вполголоса, но беседа явно не клеилась. Немец то и дело холодно поглядывал на Агафью, та хмурилась и отворачивалась от него. Ирина заметно волновалась. Наконец они встали и ушли. Как только за «гостем» закрылась дверь, Агафья набросилась на Миколу.
— Не тебе ли говорила я, старый ты дурень, — кричала Агафья, — что сноху давно надо бы отправить к своим. Теперь вот полюбуйся, что она вытворяет. Уже и немцев в дом начала водить. И до чего же бесстыжая, сатана. Она, верно, и не подумала, что у нее есть муж. Что она скажет, когда вернется с фронта Андрей? Он ее не помилует. Да и я ей, вертихвостке, не спущу: пусть убирается из дому, куда глаза глядят. Наш дом не для фашистов и не для таких, как она. Придет час, задушу ее своими руками.
— Эй, баба, угомонись! — рассердился Микола. — Перестань болтать попусту. Разве людям сейчас до веселья. У снохи, видно, другое на уме, и ты не мешай ей.
— Известно, что на уме у бабы, которая шляется по ночам, — все больше волновалась Агафья. — У дурного человека и на уме и на душе дурное.
— Хватит! — прикрикнул Микола. — Постыдилась бы о такой срамоте говорить. Разбирай постель да ложись спать..
Я жил далеко от брата, и он уговорил меня остаться ночевать у него. Шло время, но мы никак не могли заснуть, Агафья плакала. Да и самим нам было впору разреветься. О чем ни заведем разговор, все к войне, к бедам и несчастьям нашим возвращаемся. Горе кругом, печаль и слезы, и нет этому конца. В полночь за окнами говор послышался, а потом и стук в дверь — Ирина приглашала кого-то зайти в дом. «Заходите, — слышим мы из сеней, — дома у нас никого нет». У меня даже сердце екнуло, неужели, думаю, она опять в дом немца своего зовет? Открывается дверь, кто-то входит, Микола прибавляет в лампе фитиль. Я вижу у порога мужчину в старой рабочей одежде с помятой кепкой в руках.
— Говорили — никого, а тут полна комната народу, — проговорил незнакомец и приветливо улыбнулся нам: — Что же вы, хозяева, не спите до сих пор?
— Разве до сна человеку в горе? — Агафья тяжело вздохнула и внимательно оглядела незнакомца. — Во сне одна беда только и грезится.
— Горю нельзя поддаваться. Сильный человек беды не боится, а вы, я вижу, люди не слабые, — пришедший опять улыбнулся и сказал, обращаясь к Миколе: — У нас есть небольшое дельце, и нам надо спокойно поговорить с Ириной.
Микола согласно кивнул головой и указал на дверь в комнату Ирины. Гость прошел туда с Ириной, и мы тут же услышали их торопливый разговор. Говорил больше мужчина, а Ирина только изредка вступала в беседу. Мы поняли, что речь идет о военнопленных, и невольно затаили дыхание. Неужели есть возможность спасти командиров и комиссаров от гибели? И неужели это наша Ирина участвует в таком серьезном деле? По разговору выходило, что так оно и есть.
— Жди людей у Борисполя, — слышался приглушенный голос из-за двери. — Будете идти только ночами. Учти, что среди них много совсем слабых. Если кто не сможет двигаться дальше, устрой их по этому адресу. Хорошо?
«Хорошо!», «Ладно!», «Есть», — это, мы слышим, отвечает Ирина. Потом разговор на некоторое время стихает. Мы сидим, боясь проронить хоть одно слово. Что затеяли эти люди? Удастся ли им выполнить задуманное? Наконец оба они появляются в нашей комнате, и мужчина говорит Ирине:
— Счастливого пути, дочка. Желаю тебе удачи. — Потом мужчина достал из кармана пистолет и передал его Ирине: — Возьми, в дороге пригодится. Только смотри, береги себя.
Ирина спрятала пистолет, с минуту постояла посреди комнаты и вдруг с плачем бросилась Агафье на шею. Обе женщины разрыдались. Микола не выдержал и тоже смахнул скупую мужскую слезу.
— На кого же ты нас покидаешь, дочка? — причитала Агафья. — И как же мы теперь будем без тебя, старые? За какие грехи на нас такая кара?
— Хватит, мать, не реви! — тихо проговорил Микола. — Судьба позвала ее, пусть идет, пусть поможет людям.
— Вот и добре, вот и простились, — заговорил незнакомец и повел Ирину к двери, — не будем ее задерживать, ей уже пора... А я, дорогой хозяин, если разрешите, останусь здесь до утра. Сейчас мне нельзя выходить.
Ирина ушла в ночь, а на рассвете как-то незаметно исчез из дома и незнакомец. Я проснулся от сильного шума и гама на дворе. На улице суматоха: трещат мотоциклы, гудят машины, лают собаки. Немцы торопятся, как на пожар. Мы было подумали, что к городу подошла Красная Армия и нагнала страху на фашистов. Потом припомнили ночного незнакомца и кое-что для нас прояснилось. Вскоре мы узнали, что ночью все приговоренные к смерти военнопленные сбежали из лагеря.
— Как могли эти слабые люди выбраться из каменных сараев? — удивлялись горожане.
— Двери целые, — передает кто-то новые подробности, — кто-то специально открыл замки.
— А как же охрана? Неужели не заметили?
— Часовые, конечно, всех бы перестреляли, но их самих нашли убитыми. Кто-то переоделся в немецкую форму и обманул фашистов.
Новость шла из конца в конец города, обрастая разными деталями. Люди радуются, однако, все тревожнее вглядываются в ту сторону, куда скрылся фашистский карательный отряд. Со стороны леса послышались выстрелы, и улицы начали пустеть. Я понял, что оставаться на виду у немцев опасно. Обозленные неудачей, они, пожалуй, начнут хватать и расстреливать мирных жителей. Я тащу домой своего брата, но он упирается, хлопает по своей левой ноге и подмигивает мне. «Не бойся, мол, за меня, немцы мне ничего не сделают».
Только тут я догадываюсь, почему так расхрабрился мой брат. Еще до войны он потерял ногу, был инвалидом, и ему, конечно, нечего было опасаться оккупантов. Он бродил по улицам весь тот памятный день, высматривал, прислушивался к тому, что говорят в городе о побеге пленных. А когда вернулся домой, то небрежно сказал Агафье:
— Все это, мать, одна бабская болтовня, немцы просто зря панику поднимают.
Агафья в этот раз ему не перечила. Она знала, что муж гордится своей снохой и потому так небрежно говорит о случившемся. Да и о чем много разговаривать: глядишь, болтовней этой и спугнешь радость. Я тоже не стал расспрашивать Миколу о подробностях события и ушел от него домой радостный и взволнованный. А когда через две-три недели я опять заглянул к Миколе, то застал стариков опечаленными. На кровати лежала бледная, без кровинки, Ирина. Была она измученная и худая. Я присел у постели Ирины.
— Чем больна? — спросил я у Агафьи. — Давно ли слегла?
— Я простудилась, — слабым голосом ответила Ирина. — Легко одета была, легкие, видно, застудила... Ничего, пройдет скоро.
Но Ирина встала с постели не скоро. Да и поправилась она на свою беду. В начале сорок второго года разнесся слух, что молодежь угоняют в Германию. Пленных отправляли уже давно, а тут дошла очередь и до мирных жителей. Я поспешил к Ирине, чтобы разузнать у нее подробнее об этих странных новостях. Захожу в дом и застаю там давнего ночного гостя. Он сильно изменился, похудел и полысел, но я его узнал и вежливо с ним поздоровался. Он едва кивнул мне головой. Видно, что оба были чем-то расстроены.
— Надо уходить, поторапливайся. Будет погоня — постараемся задержать, — они попрощались, и мужчина ушел.
Я и теперь жалею, что не расспросил тогда о нем у Ирины. Ведь я даже имени его не знаю. А это был замечательный человек. Может быть потому, что Ирина поспешно стала собираться в дорогу, я не посмел задерживать ее разными расспросами. Так или иначе, но я ничего не узнал. А через несколько дней довелось увидеть мне страшную картину. Немцы привели на казнь большую группу людей, и среди них я узнал того самого ночного незнакомца. Он был весь избит, изранен и едва стоял на ногах. Его поддерживали под руки товарищи. Я был близко, и он, увидев меня, слегка кивнул головой. А когда палачи набросили ему петлю на шею, он громко выкрикнул:
— Смерть немецким оккупантам!
Тяжкие, тяжкие дни мы пережили. Обо всем и не расскажешь, — старик вздохнул и начал неторопливо выбивать золу из своей давно погасшей трубки. — Через некоторое время арестовали и нашу Ирину. Люди говорят, что, пораженные стойкостью патриотки, фашисты отправили ее в Германию и будто бы ее не расстреляли. Может быть, эти слухи распространяли те, кто не хотел верить в смерть Ирины, я не знаю. Да и доведется ли узнать что-нибудь о ней еще? Вот теперь вы вернулись и нам стало легче. Теперь жизнь наша наладится и все будет хорошо.
— Послушай, сынок, — вдруг спохватился старик. — Я забыл даже спросить тебя, зачем это ты заставил меня рассказать об Ирине? Уж не брат ли ты ей? Помнится, она говорила, что брат ее в Оренбурге учился. А? Скажи, милый, не ты ли это?
Кравченко ничего не успел ответить старику. К платформе, запыхавшись, подбежал Кропычев. За ним спешил еще кто-то.
— Почему задержались? — закричал Кропычев. — Передняя колонна уже у Днепра, а вы здесь прохлаждаетесь.
Парторг полка майор Кузнецов поручил мне разобраться в случившемся.
— Товарищ Джолбарысов, — сказал майор, — узнай, что тут произошло. Тебе, как комсоргу, будет легче разобраться. Видишь, твои комсомольцы чем-то опечалены и расстроены.
Мне не составило труда разобраться в «происшествии». Танкисты — мои ровесники-комсомольцы — тут же рассказали мне обо всем. Я как мог утешил своего товарища лейтенанта Кравченко и пошел доложить майору о причинах задержки танкового экипажа с десантом автоматчиков.
— Кравченко узнал, что фашисты арестовали его сестру, — доложил я майору. — Ведь он из здешних мест, и ему рассказали об этом.
— Кто ему рассказал? — спросил майор. — Может быть, это неправда?
— Вон тот человек. — Я указал майору на удалявшегося старика с фонарем в руке и вкратце пересказал все, что успел узнать о беседе старика с танкистами.
— Тяжелое известие, — проговорил майор. — Прошу сделать так, чтобы поменьше напоминать Кравченко о его горе. Совсем парень расстроится, боевой дух потеряет.
...Ночью наш танковый полк прошел через Киев, а уже утром мы были у Радомышля, где получили приказ закрепиться и стойко оборонять западную окраину города. Радомышль — небольшой городок, раскинувшийся на склонах гор. Через весь город протекает река, рассекая его пополам. Стоял ноябрь, уже выпал снег, но зелень еще сохранилась. День выдался солнечный и ясный, однако холодный порывистый ветер быстро заледенил танковую броню. В танках холодно. Обычно в таких случаях танкисты согреваются у костров, но на этот раз о кострах не могло быть и речи. Почти с марша полк вынужден был отбивать атаки немецких танков.
Немцы атаковали яростно, густыми колоннами. Одна колонна за другой накатывались на наши позиции, пытаясь все сокрушить своим огнем. Прошел день, второй, третий. Целых восемь дней атаковали фашисты, танковые костры горели не утихая все это время. Иногда казалось, что горит вся степь перед городом. Фашисты любой ценой хотели вернуть потерянный Киев и потому все усиливали и усиливали свои атаки. Люди забыли, что такое сон, еда, отдых. Одежда танкистов превратилась в клочья, изможденные, закопченные лица обросли бородами. Мы несли большие потери. Почти каждый час кто-нибудь выбывал из строя, некоторые экипажи менялись по два-три раза. Случалось, что у танкистов не хватало сил для того, чтобы залезть в машину либо выбраться из нее. Вой снарядов не затихал ни на минуту все эти долгие жестокие восемь дней.
— Я участвовал во многих сражениях, — сказал тогда парторг майор Кузнецов, — но таких танковых боев еще не видел. Кажется, на Курской дуге и то было легче.
Майор Кузнецов вернулся из атаки в подбитом танке и тут же ему пришлось заменять раненого командира роты. Все дрались тогда исключительно упорно, зная, что за нами Киев, многострадальный город, только что освобожденный от фашистской оккупации. Мне почему-то часто вспоминалась тогда Ирина, старик, который о ней рассказывал. Я не верил, не хотел согласиться с тем, что она погибла. Думалось, что встретится нам Ирина на тяжелом фронтовом пути.
Немцы наконец прекратили атаки. Или они убедились, что на нашем участке им не прорваться к Киеву, или истощили свои силы, но на девятый день мы не услышали привычного лязга гусениц и грохота танковых пушек. День прошел относительно спокойно, не увидели мы фашистских танков и на следующее утро. Это нас начало тревожить. И не напрасно: вскоре мы услышали о прорыве нашей обороны на участке соседней стрелковой дивизии. Мы и сами видели, что обстановка резко изменилась. Еще вчера по дороге беспрерывно шли машины с боеприпасами, а сегодня их поток к фронту прекратился. Фашистские танки перерезали дорогу.
Полк получил приказ контратаковать врага. Нам предстояло переправиться через реку и выйти на восточную окраину города. Это оказалось самым трудным делом. Единственный мост через реку в черте города залило водой, а попытка найти брод кончилась потерей тяжелого танка. Время шло, а приказ оставался невыполненным. Совет командиров проходил бурно, но не пришел ни к какому решению. И тут к нам нагрянула большая группа партизан. Среди них была девушка, которая сразу обратила на себя внимание. Красивая, маленькая и юркая, в боевых доспехах, девушка смело направилась к нам. И тут мне опять вспомнилась Ирина. Я хотел представить ее в образе этой милой мужественной девушки. Именно такой мне виделась Ирина. Девушка подошла к танку и смело спросила:
— Кто у вас здесь главный из командиров?
— Поди ж ты, — удивились танкисты. — Главного ей подавай. А с рядовыми танкистами ты и разговаривать не хочешь?
— А чего с тобой разговаривать, — девушка указала рукой на меня и засмеялась: — У тебя не только никаких знаков отличия нет, но и на губе ни одного волоска еще не выросло.
Танкисты безудержно расхохотались. В полку у нас совсем не было женщин, и эта девушка показалась всем каким-то необыкновенным, ярко распустившимся цветком. Огрубевшие солдатские сердца враз растаяли и загорелись жарким пламенем. Каждый старался перекинуться с ней хотя бы одним словечком, каждый хотел, чтобы девушка наградила его своей доброй улыбкой.
— Поговори со мной, сестренка, я усатый.
— Да разве у него усы? Это просто недоразумение. Лучше уж со мной покалякайте, у меня и усы, и борода есть, — кричит издали огромного роста старшина-танкист и машет девушке рукой.
— А я сегодня, как на грех, побрился. — Это капитан Кропычев поддался настроению солдат и тоже начал шутить и смеяться.
— Ну пошутили и хватит, — нахмурилась девушка. — Что это вы здесь столпились? Налетят немецкие самолеты, и от вас одни щепки останутся. Лучше помогли бы нам пробраться к своим. Наши на том берегу с немцами дерутся, помощь нужна.
— А вам известен брод через реку? — спросил Кропычев. — Вплавь мы пройти не можем.
— Конечно, известен! — горячо заговорила девушка. — Следуйте за нами.
Через некоторое время, когда мы спустились вниз по реке, партизаны указали брод. Мы переправили танки прямо перед носом у немцев и с ходу вступили в бой. Приказ командования был успешно выполнен. А потом наш полк пошел на запад, и танкисты долго еще вспоминали эту чудесную девушку.
...С тех пор прошло много лет. И когда мне вспоминался Киев, то перед глазами неизменно вставали давние и трудные годы войны. Я всегда мечтал побывать в Киеве, походить по улицам этого великого города! И еще думалось мне, что удастся встретить кого-нибудь, кто видел и знал Ирину Кравченко. Однажды мы с партизаном Кали Утегеновым совсем было уже собрались в Киев, но поездка в тот раз сорвалась. Моя мечта осуществилась только через двадцать лет.
Воздушный красавец Ил-18 стремительно набирает высоту. Через некоторое время на горизонте встают остроконечные вершины гор, и многослойные облака надолго скрывают от глаз пассажиров землю. Короткая остановка в Ростове-на-Дону, и мы летим курсом на Киев. Киев! Этот город грезился мне в солдатских снах двадцать долгих лет. Каков ты сейчас, древний и вечно молодой город, какие люди ходят по твоим широким проспектам?
Самолет идет прямо на запад. Нас порою окутывают густые облака, а иногда вдруг открывается впереди огромная синяя яма, и нам кажется, что самолет, лишенный опоры, проваливается в нее. Но это впечатление обманчиво: стрелка высотомера стоит на одном месте. Вдруг впереди возникает огромный белоснежный перевал. Создается впечатление, что мы летим над высокими горами, и надо немедленно сворачивать в сторону либо набирать высоту, не то самолет врежется в гору. Самолет, действительно, поворачивает и летит вдоль гребня причудливых туч, так похожих на горы.
Впереди снова огромное облако. Наш лайнер с ходу таранит его, и за окнами наступает зловещая мгла. Самолет подрагивает, гул моторов становится слышнее. Наконец самолет пронизал облако, и перед нами открылась земля. Она все ближе, все явственнее проступает в сумерках. Внизу виднеются редкие огоньки. Панорама явно не похожа на киевскую. Пассажиры заволновались.
— Где же Киев? Разве мы не увидим его с воздуха?
Самолет пошел на посадку, и уже через несколько минут мы узнали, что приземлились в Борисполе. Отсюда до Киева — тридцать два километра. Мы вышли из самолета и увидели перед собой небольшое здание аэровокзала. Мы надеялись, что нас, журналистов, встретят наши коллеги. Но это ведь не Киев, а они, должно быть, ждут нас там. И тут я услышал оживленный смех своих товарищей.
— Друзья! — кричал кто-то. — Встреча с Киевом уже началась. Видите, Кали уже обнимается с кем-то.
Я увидел двух немолодых женщин, которые вели под руки сияющего Кали Утегенова. Оказывается, это были сестры Воронецкие, бывшие партизанки из отряда Кали. Одна из них, Надежда Воронецкая, была в отряде связной. Женщины о чем-то взволнованно разговаривали с Кали, то и дело слышалось: «Вася! Вася!» Так называли Кали в партизанском отряде.
— Товарищи! — сказал Кали, обращаясь к нам, — вы прибыли на мою родную землю, на мою вторую родину — Украину! С сегодняшнего дня я буду вашим проводником.
— Вася правильно говорит, — поддержали его Воронецкие, — он наш родной человек, а вы будете нашими дорогими гостями. Угощение готово, в городе вас ждет лучший дом. Добро пожаловать!
Мы быстро собрались и поехали в город. Широкое асфальтовое шоссе окаймлено густыми деревьями, их ветви протянулись почти к середине дороги. Едем по городу, я любуюсь яркими электрическими огнями, смотрю на красивые дома. В ту далекую осень 1943 года я навсегда запомнил этот город. Эти дома, эта пышная зелень чем-то неуловимо сильным притягивают меня к себе. Въезжаем на огромный мост через Днепр, и я пытаюсь восстановить в памяти давние события. Вот здесь стоял наш эшелон, кажется, здесь мы переправлялись через Днепр. Не было тогда красивейшего моста, не было столько яркого света. Наш маленький паром беспомощно метался по вспененным волнам седого Днепра. Теперь по мосту идут трамваи и автобусы, бесконечной рекой текут пешеходы. Это настоящие ворота огромного современного города.
Нас приютили в гостинице «Украина». Это здание построено еще до войны и в ту пору было одним из красивейших на бульваре Тараса Шевченко.
Бульвар Тараса Шевченко, где расположена наша гостиница, начиная от Крещатика, тянется далеко к западу. На пересечении двух улиц, на красном гранитном постаменте, возвышается величественный памятник В. И. Ленину. В 1943 году наш седьмой танковый полк, направляясь в Радомышль, проходил именно здесь, по этой улице. В ту ночь было темно, вокруг лежали развалины. Только шум танковых моторов нарушал тишину казавшегося вымершим города. По улицам украинской столицы шли русские и казахи, белорусы и грузины, татары, киргизы, узбеки... Шли те, кто под Москвой и Сталинградом, Курском и Харьковом громил фашистов. В то время тут не было памятника. Но мне чудится сейчас, что Ленин стоял здесь и тогда, приветствуя и вдохновляя воинов Советской страны.
Уже далеко за полночь к нам в комнату зашел Кали. Ему тоже не спалось. Он широко распахнул окна, облокотился на подоконник и долго молча смотрел на расцвеченный огнями город. Потом обернулся к нам и сказал:
— Не могу я жить без этих замечательных мест. Люблю Киев и тоскую о нем, как о самом дорогом человеке. Если бы я был богатырем, я бы прижал к груди всю эту каменную громаду, расцеловал бы всех людей. Без Украины, ребята, моя жизнь была бы намного беднее. Какие замечательные люди живут здесь! Вы завтра встретите их и сами убедитесь в этом.
...Очень долгой показалась нам эта первая ночь в Киеве. Мы с нетерпением ждали встречи с великим городом, с его людьми.
Первым человеком, с которым наша делегация журналистов встретилась на другой день, был Сидор Артемьевич Ковпак — легендарный партизанский полководец, дважды Герой Советского Союза. Прежде чем навестить его, мы с Кали решили позвонить в Президиум Верховного Совета Украины, где тогда работал Ковпак.
— Откуда вы говорите? Из Киева? — спросил Сидор Артемьевич. — Добро пожаловать! Жаль, что не предупредили раньше, я как раз собирался уезжать по делам. Впрочем, поездка отменяется. Прошу вас ко мне. Жду.
Всей группой мы немедленно поспешили к Дому правительства. Здание Верховного Совета Украины расположено между двумя зелеными парками — имени Первого мая и Советского. Оно довольно масштабно и красиво. Левое его крыло напоминает большую дугу. Во время войны фашистские оккупанты разрушили здание и разграбили имущество, но после войны по проекту архитектора В. Г. Заболотского оно было вновь восстановлено. Главный вход в здание украшен гербом Украины. Мы задержались в пути, рассматривая великолепную внутреннюю отделку здания, архитектурное оформление. Когда мы вошли в приемную, навстречу нам, оторвавшись от телефона, поднялась молодая белокурая женщина.
— Наконец-то, — улыбнулась она. — Уж не заблудились ли вы? Я только что разыскивала вас по телефону. Сидор Артемьевич ждет вас, заходите.
Сидор Артемьевич Ковпак встретил нас прямо у порога своего просторного кабинета. Был он человеком среднего роста, полный, седобородый. Борода несколько удлиняла лицо. Однако это не нарушало своеобразной мужественной красоты старого партизана. Наоборот, мне он показался привлекательным, настоящим богатырем. Сидор Артемьевич и Кали Утегенов крепко обнялись, а с нами Ковпак поздоровался за руки и всех пригласил сесть:
— Проходите, пожалуйста, рассаживайтесь...
Перед отъездом на Украину я побывал у заместителя Председателя Президиума Верховного Совета Казахской ССР Капитолины Николаевны Крюковой. Разговорились о предстоящей поездке, и Капитолина Николаевна с сожалением сказала:
— Верите или нет, а я ни разу не побывала в Киеве. Знаю, что это очень хороший город, все, кто там побывал, обычно с восхищением рассказывают о нем. Но мне вот не повезло: собиралась поехать, да все как-то дела не отпускают. А вы подготовились к дороге? — вдруг спросила меня Капитолина Николаевна. — Захватите подарки своим будущим друзьям? Или не подумали об этом?
— Нет, — смутился я, — не успел. Вчера только вернулся из отпуска, а завтра уже надо вылетать.
— Ах да, — проговорила Капитолина Николаевна, — времени у вас действительно не было. Ну, ничего. Мы сейчас что-нибудь придумаем.
Быстро подобрали красочные альбомы с видами Алма-Аты, значки, выпущенные в честь сорокалетия Казахской ССР, блокноты. Капитолина Николаевна и от себя приготовила подарок.
...И вот мы сидим в кабинете у Сидора Артемьевича Ковпака. Кали долго и подробно расспрашивает его о здоровье и самочувствии, потом поочередно представляет нас ему. Когда очередь дошла до меня, я передал Сидору Артемьевичу подарки.
Просто и непринужденно началась наша дружеская беседа с прославленным партизаном и выдающимся государственным деятелем Украины. Ковпак рассказал нам о положении дел в республике, о больших задачах, которые решает украинский народ. Он говорил с нами так, как будто мы ежедневно встречались с ним и занимались одним делом. Ковпак располагал к себе приветливостью, доверием к людям. Его легко было слушать, приятно с ним беседовать.
— Этот человек, — рассказывал мне Кали, хорошо знавший Ковпака, — очень мягкий, скромный, добрый и вежливый. Но вместе с тем, он и безмерно смелый, принципиальный и решительный.
Когда я особенно пристально разглядывал Ковпака, то мне казалось, что я нахожу в нем эти черты. Но стоило чуть отвлечься, и перед тобой — обыкновенный старый человек. Правда, много переживший, умудренный большим житейским опытом. Таким он у меня навсегда и останется в памяти.
— Вы уже посмотрели наш город? — спросил Сидор Артемьевич.
— Нет, почти ничего не видели, — ответил я.
— Как не видели? — возразил кто-то из товарищей. — По Крещатику ходили, стадион смотрели...
— Город наш большой, всю жизнь смотри на него — не насмотришься, — сказал Сидор Артемьевич. — Надо вам во всех примечательных местах побывать, своими глазами все посмотреть.
У Ковпака мы пробыли довольно долго. На прощанье сфотографировались с ним, поблагодарили за беседу. Сидор Артемьевич проводил нас и пожелал хорошенько познакомиться с городом. У подъезда нас ожидал уже легкий автобус. Нам попался такой разговорчивый экскурсовод, что мы только диву давались. Он сразу же завладел всем нашим вниманием и не отпускал нас из своего поля зрения во все время продолжительной поездки по городу.
— У вас очень мало времени, — сказал экскурсовод. — За один день вам не запомнить всех достопримечательностей. Наш Киев — город особенный. Поэтому я буду рассказывать о нем по дороге. Собирайтесь кучкой и слушайте.
Экскурсовод привел нас на площадь и показал на гранит из черной глыбы. Этот черный квадрат установлен в память о киевских рабочих, погибших в октябрьские дни 1917 года. Мы возложили к подножию памятника живые цветы и несколько минут постояли в полном молчании. Как мы узнали позже, именно с этого священного места начинаются маршруты всех экскурсий.
Город поразил нас. Киев стоит на крутом изрезанном оврагами правом берегу Днепра. Древний город богат историческими памятниками. Самый примечательный из них — Софийский собор, построенный руками зодчих древней Руси еще в 1037 году. Этот собор постоянно обновляется и реставрируется. До наших дней сохранилось множество старинных росписей и орнаментов, интересных древних рисунков. Софийский собор сейчас является как бы архитектурным заповедником. Он сохраняется украинским народом как свидетель многих важнейших исторических событий. После Переяславской рады 1654 года, где было принято решение о воссоединении Украины с Россией, киевляне поклялись в Софийском соборе хранить вечную дружбу с русским народом. А в 1709 году Петр I дал здесь царский обед в честь победы над шведами под Полтавой.
Знаменита и Киево-Печерская лавра. Сооружения лавры занимают огромную площадь в юго-восточной части города. Основан монастырь, по преданию, в 1051 году. Первые монахи проживали тогда в естественных пещерах, что и дало впоследствии имя Киево-Печерской лавре. Вокруг лавры простираются дремучие леса. Около нее захоронены 34 героя Великой Отечественной войны. На каждой могиле лежит мраморная плита. Среди этих героев мы узнаем знакомые имена. Это генерал-полковник М. П. Кирпонос, погибший в 1941 году, капитан Н. Шолуденко, первым ворвавшийся на своем танке в Киев в ноябре 1943 года. Здесь же, на видном месте, могила неизвестного солдата с памятником Славы и Вечным огнем. Увековечен в памятнике и образ прославленного полководца минувшей войны генерала армии Н. Ф. Ватутина.
Когда ходишь по Киеву, то почти на каждой улице встречаешь памятные места, отображающие историю древнего города. На площади перед Софийским собором стоит памятник Богдану Хмельницкому, у здания университета — Тарасу Шевченко, на улице Коминтерна — герою гражданской войны Николаю Александровичу Щорсу. Видели мы и домик, где останавливался А. С. Пушкин, и многое другое. Но особенно приятно нам было побывать в доме-музее Тараса Шевченко. Когда мы были у памятника великому поэту, Кали Утегенов подошел к экскурсоводу и сказал:
— Мы уже достаточно насмотрелись всего, теперь вези нас в дом нашего поэта. Мы хотим посмотреть, как жил в Киеве Тарас Шевченко.
— Как это понять — «наш поэт»? — ревниво спросил экскурсовод.
— Тарас Григорьевич, — заговорили мы наперебой, — много своих знаменитых произведений написал у нас, в Казахстане. Неужели вы не знаете об этом?
— А разве не Тарас Григорьевич вырастил городской парк в Киеве из черенков того самого дерева, которое он посадил когда-то на Мангышлаке?
— Да, да, конечно, — поняв, в чем дело, заулыбался экскурсовод, — Тарас Григорьевич Шевченко для всех нас родной и близкий поэт.
Дом-музей поэта стоит на улице Шевченко. Это небольшое одноэтажное строение под железной крышей. Когда знакомишься с музеем, то в памяти невольно возникают слова нашего великого земляка, писателя Мухтара Ауэзова.
«Такие великие таланты, как Шевченко, — писал он, — одни могут заполнить бесплодную пустоту, образовавшуюся за многие века».
В этом домике Шевченко жил весну и лето 1846 года. Здесь он создал «Русалку» и другие произведения, написал картину «Вид Киева». В музее хранятся произведения поэта, одежда, которую он носил в ссылке, кисти, краски, мольберт. Здесь находится и рубашка из белого холста с вышивкой, сделанной родной сестрой Тараса.
Картина Тараса Шевченко, изображающая Киев, очень интересна. Человек, впервые попавший в город, должен, по моему мнению, прежде всего познакомиться с этой картиной. Правда, она показывает панораму старого Киева, но именно это помогает лучше увидеть сегодняшний город. На картине Шевченко прямо в центре города изображены холмы, разделенные оврагами и ямами, а Крещатик представляет долину между этих гор. С какого конца города ни пойдешь — все дороги ведут к Крещатику.
Какой же сегодня Крещатик? Это сравнительно небольшая, но очень широкая и просторная улица. Здесь находятся лучшие магазины и кафе города. Своеобразно расположена на Крещатике гостиница «Москва». Огромное здание в двенадцать этажей, будто не желая заслонять красоту Крещатика, стоит несколько поодаль, на холме. В то же время гостиница «Москва» своей обособленностью дополняет красивейший ансамбль Крещатика. Множество лестниц и расположенных в разных местах маленьких площадей словно бы рассеивают скопление людей. Многолюдность этих мест не бросается в глаза. Ниже гостиницы «Москва» — здание консерватории. Дальше можно увидеть и магазины, прилепившиеся по склонам многочисленных ущелий. Разнообразные по стилю, построенные в разные эпохи дома гармонично сливаются в один общий характерный ансамбль.
Таков сегодня Крещатик. Его неподражаемая красота особенно проявляется в вечерние часы, когда улица расцвечивается огнями реклам. На улице шумно, бесконечным потоком идут троллейбусы, автобусы, легковые автомобили. И, конечно же, множество людей. Но они не спешат, как это наблюдается, например, в Москве. Люди идут степенно, не торопясь.
Мы вернулись с прогулки по городу довольно поздно, усталые, но довольные. Хотелось сейчас же лечь в постель, чтобы, встав поутру, снова отправиться в удивительное путешествие. Но нам с Кали отдохнуть не пришлось. В коридоре Кали остановила дежурная и сообщила, что его давно уже разыскивают.
— Вас ожидает ваш друг-партизан, — сказала она и взяла Кали под руку. — Он уже несколько раз приходил за вами и поручил мне привести вас к нему, как вы только появитесь. Идемте!
Кали ушел вместе с дежурной, а спустя некоторое время вернулся за мной.
— Нас приглашает к себе мой товарищ, — проговорил он, — отказываться просто неудобно. Сейчас же едем к нему.
Спустились вниз и у подъезда, рядом с машиной, увидели худощавого, светловолосого, чуть сутулившегося человека. Острый нос, глубоко посаженные глаза и овальные, в морщинах, щеки показались мне знакомыми. Я обратил внимание на его одежду. Он был в стареньком, полинявшем пиджаке, в стоптанных, ободранных желтых ботинках. Костюм явно не подходил для торжественного свидания с товарищем.
— Крячек, — сказал он, крепко пожимая мне руку, — Алексей Васильевич. — Потом, перехватив мой внимательный взгляд, добавил смеясь: — Удивляетесь моему наряду? Ведь я — автомобилист. Как надену добрый костюм, обязательно под машиной приходится полазить. Вот и стараешься приспосабливаться к обстановке. Но на этот раз, не сомневайтесь, доставлю вас с ветерком. Садитесь в машину.
Жил Алексей Васильевич на западной окраине города, довольно далеко от центра и по дороге успел рассказать нам о многом. Старые партизаны делились новостями, вспоминали друзей, знакомых. Крячек на своей машине частенько объезжает их и хорошо знает, как живут бывшие партизаны.
Весело было и дома. Гостеприимный хозяин жил в просторной двухкомнатной квартире. Жена хозяина уехала с внучатами погостить у родителей в деревне, и нас принимала в доме его старшая дочь Мария. Украинское гостеприимство ничем не уступает казахстанскому. Нам с Кали пришлось в этот вечер довольно трудновато... Мария просто не давала нам передохнуть, беспрестанно угощая.
— Ешьте, ешьте, — подбадривала нас Мария, предлагая блюдо за блюдом. — От еды человек крепче делается и веселее.
Мы отшучивались, но старались не обижать хозяйку и отдавали должное ее кулинарному искусству. Потом мы усаживаемся в кружок, и Кали с Алексеем Васильевичем начинают свой долгий партизанский разговор. Они перебивают друг друга, горячатся. Прошли годы, но старые друзья, вспоминая прошлое, говорят обо всем так обстоятельно и подробно, словно все это было вчера.
— А ты помнишь, как мы к тебе с Поповым ночью заходили? — спрашивает Кали.
— С Николаем-то? Как же не помнить? — улыбается Алексей Васильевич. — Мы еще упрашивали вас остаться, подождать, когда Днепр замерзнет получше. А вы не послушались и ушли.
— Когда полицаи арестовали нас, мы подумали: конец пришел, отпартизанились, — вспоминает Кали. — Но нет, нам повезло, удрали. Смерть по пятам гналась за нами. Удивляюсь, как только живы остались. Видно, правильно говорят, что смелого пуля минует.
— А я помню, как вы тогда рассказывали об этом, и тоже удивлялась, — вступает в разговор Мария.
— Э, где тебе помнить? — Кали улыбается, словно поддразнивая Марию. — Ты тогда в пеленках была.
— Да нет, что вы, — обиделась Мария. — Я лежала на печке и все слышала. А сколько раз я вам на руки поливала, когда вы умывались? Вы еще говорили тогда: «Неси полное ведро, а то грязь не отмою».
— Разве так было, Муся? — переспрашивает Кали и весело смеется, но вдруг лицо его грустнеет. — Тогда ты и вправду была совсем маленькой. А теперь уже мать троих детей. Тяжелое мы время пережили.
Друзья вспоминали минувшее, а перед моими глазами вновь вставала Ирина. Она тоже была подпольщицей, возможно, знала и Крячека. Несколько раз я порывался спросить об этом у Алексея Васильевича, но что-то сдерживало меня. Скорее всего, я боялся получить отрицательный ответ. Скажет, что не знает никакой Ирины, и тем огорчит меня. Но Алексей Васильевич заметил мое волнение и сам начал разговор.
— Вы о чем-то хотите спросить меня? — сказал он. — Я знаю, что вы участвовали в боях за Киев. Возможно, у вас есть здесь знакомые? Так мы поищем и, глядишь, найдем. Нам это частенько приходится делать.
— Какие в военное время знакомства? Бои, походы, сегодня увидел человека, а назавтра потерял его навсегда, — так ответил я тогда Алексею Васильевичу, а сам подумал: «А что я теряю, надо расспросить его». И я торопливо и сбивчиво рассказал о том, что услышал про Ирину Кравченко. Крячек слушал меня внимательно, опустив голову. Потом он спросил:
— Подождите, о какой Ирине вы говорите?
— О Кравченко, — ответил я, и сердце мое учащенно забилось: «Неужели знает?»
— Кравченко, Кравченко... Имя это мне будто знакомо, — задумчиво проговорил Алексей Васильевич. — Возможно, что это и она. Было это в начале 1942 года, да, да, именно сорок второго.
— Вы действительно знаете ее? — обрадовался я.
— По вашему рассказу выходит, что она, — сказал Крячек, — но это очень длинная история. Когда вы уезжаете? Нам потребуется много времени...
— Теперь я никуда не поеду. Останусь с вами, пока все не узнаю.
— Хорошо, — просто сказал Алексей Васильевич. — Машина у меня своя, куда потребуется, туда и поедем.
Через два дня казахстанские журналисты выехали в Кишинев и Одессу, а мы — Кали, Алексей Васильевич и я — отправились в Переяслав.
Вот уже несколько часов мы в пути. Коричневая «Победа» мчит нас по дороге на Харьков. Справа и слева от шоссе тянутся леса. Они то подступают к дороге редкими опушками, то уходят вдаль сплошными темными массивами. Степь здесь переменчивая, холмистая, не такая, как у нас в Казахстане — ровная и безбрежная. Часто попадаются речушки, тонкие, болотистые лужайки. Каждый клочок земли распахан и ухожен, мы нигде не видим сорной травы. Изредка среди полей стоят одинокие деревья, похожие на большие зеленые грибы. На полях и на огородах мелькают белые платки женщин. Слышатся ровные, мелодичные украинские напевы. Кажется, что это поет сама природа: степи, поля, леса. Песня то затухает, то вспыхивает вновь, но она слышна повсюду и сопровождает нас на всем нашем пути. Мы останавливаемся на опушке леса, выходим из машины.
— Вот это и есть украинская земля, — взволнованно говорит Алексей Васильевич. Он жадно вдыхает запахи степи и леса, щурится, подставляя морщинистое лицо под ласковые лучи солнца: — Я не крестьянин, я — врач. Но до чего же люблю вид вспаханного поля, запахи скошенного сена и свежей соломы. А лес просто завораживает, околдовывает меня. Может быть, кому-нибудь и покажется странным, но я, старый горожанин, ни одного дня не прожил бы без этих мест. Вы думаете, я купил эту машину потому, что у меня были лишние деньги? Вовсе не поэтому.
Во время войны мы, подпольщики, подвергались постоянной опасности. И когда наше положение становилось особенно безвыходным, мы уходили в леса, и они давали нам приют, оберегали нас. А сколько беженцев перевидали эти леса! В трудные для человека дни я заметил: его почему-то неодолимо притягивает к себе родная земля. Я часто задумывался над этим и часто спрашивал себя: «И что же за сила у этой земли? Много на свете прекрасных мест, но нет нигде дороже родных полей и лесов, родного неба и солнца, даже ветра, дождя и бури. Человек всегда стремится на свою родину. Даже умирая, он хочет, чтобы его укрыла своя земля». Я думал тогда: останусь жив, разберусь во всем, открою этот секрет земли. Моя машина пробежала уже сто тысяч километров, а мне все хочется ездить, ездить. Удивительно преображается наша земля. Проеду, допустим, сегодня по этой дороге, а возвращаюсь назавтра и вижу что-то новое. И все сильнее люблю я свой край и никак не могу налюбоваться им.
Когда мы отъехали от Киева на порядочное расстояние, за руль сел Кали. Мы с Алексеем Васильевичем устроились на заднем сиденье, усевшись поудобнее, он повернулся ко мне, улыбнулся своей доброй улыбкой и проговорил:
— Пусть вас не удивляет такое начало нашей беседы. Может показаться, что все мои рассуждения ровным счетом не имеют никакого отношения ни к Ирине, ни к тому, о чем я хочу вам рассказать. Но это не так. Человек, который не умеет любить свою землю, не сумеет в трудную пору и защитить ее. Война преподала мне на этот счет немало суровых уроков. Такие люди при случае легко становятся изменниками, предателями. Наша Ирина тоже стала жертвой подобных людишек. Слушайте, я расскажу вам, как все это было.
...Конец сентября в ту пору был дождливым. Облака с утра затягивали небо, а к вечеру обычно хлестал холодный ливень. Как-то уже за полночь мы сидели с Дмитрием в хате и слушали надоедливый шум дождя. На душе было тоскливо. Дмитрий уронил голову на подоконник, сгорбился, сник. На него жалко было смотреть. Вдруг он поднялся и хриплым, клокочущим голосом спросил:
— Алексей, что будем делать?
Дмитрий уже не раз задавал мне этот вопрос. Он был на несколько лет моложе меня, горячий, неуравновешенный. Перед войной Дмитрий учился в Киевском государственном университете и, когда немецкие войска подошли к городу, вместе со своими товарищами остался оборонять его. Киев пал, начались массовые казни, и он укрылся в деревне. Я тоже пришел в село Козино. Тут мы с ним и встретились. Эта встреча не принесла радости ни мне, ни ему. Оба молчали в тот вечер и думали об одном и том же: что делать нам, как быть дальше? Поэтому вопрос Дмитрия не был для меня неожиданным.
— А сам ты как думаешь? — сказал я.
— Что нам раздумывать? — вспылил Дмитрий, зло ударил кулаком по столу и болезненно скривился. — Ты поступай, как знаешь, а я завтра же убью какого-нибудь полицая, заберу оружие и уйду в лес.
— А потом?
— Буду воевать.
— Один, что ли?
— Да, один, — Дмитрий раскраснелся, глаза его заблестели. — Чем так сидеть и прятаться, лучше уж умереть!
— Смерть от нас не убежит. В этом деле спешить не следует. Если мы и вздумали бы бегать от нее, она все равно нас в свое время нагонит. Давай лучше подумаем, как вместе, группой или отрядом, собраться. Вот это было бы дело. Что, если в Киев пробраться?
— В Киев? — спросил Дмитрий. — Зачем?
— Чему ты удивляешься? Студенты, пожалуй, не все ушли из города. Может быть, кто и на подпольной работе оставлен. Надо разыскать нужных нам людей.
— А они нам поверят? — Дмитрий испытывающе посмотрел на меня. — Откроют тайну?
— Если не поверят, — твердо сказал я, — значит, ты был плохим комсомольцем, ненадежным товарищем. Тогда лучше сиди в деревне и никуда носа не высовывай.
— Нет уж, дудки, — Дмитрий сорвался с лавки и стал прохаживаться по избе. — Я сумею доказать, какой я есть в действительности. Посоветуй, что делать, и мы можем двинуться в Киев хоть сейчас.
Сказать вам правду, у меня не было никакой надежды на то, что Дмитрий сможет связаться с кем-нибудь в Киеве. Но к тому времени я уже знал, что мой хороший знакомый Александр Дубров находится в Дарнице, в лагере военнопленных. Человек он военный, член партии. Если его освободить, то он поможет организовать отряд, командовать им. В то время нам казалось, что воевать умеют только военные, и каждый солдат представлялся нам полководцем. Словом, прежде чем ехать в Киев, мне надо было побывать в Дарнице и подробнее разузнать об Александре Дуброве. Дмитрий стоял и ждал моего ответа.
— Если не возражаешь, можем выезжать завтра, — сказал я Дмитрию.
— Вот и хорошо, — обрадовался он и тут же начал укладывать вещи.
Но поехать в Киев нам не удалось ни завтра, ни послезавтра. За окнами послышались выстрелы, на улице поднялась суматоха. Мы выскочили во двор, кругом густая темень, проливной дождь. Выстрелы неожиданно стихли, и село снова замерло.
— Кто это мог быть? — думал я про себя.
Мы вошли в дом, молча расселись по углам. Дмитрий убавил свет в лампе, стало совсем темно. И тут за дверью послышался какой-то шум. Мы замерли в ожидании. Кто-то робко поцарапал по двери, мне почудился шепот и стон. Дмитрий вскочил и подошел к порогу.
— Кто там? — тихо спросил Дмитрий, но ответа не последовало.
— Открывай, — приказал я ему, — скорее открывай!
Открыли дверь и у порога в дождевой луже увидели человека, скрючившегося в жалкий комочек. Мы подняли его, перенесли на мою кровать. Прибавили огня в лампе и тут разглядели, что перед нами девушка, совсем молоденькая, лет восемнадцати. Я быстро снял с нее промокшую насквозь одежду, разбитые грязные сапоги, пощупал пульс, Дмитрий заметил на белой кофточке бурое пятно крови. Ранена. Пуля задела бок, повредила ребро. Я быстро обработал рану, наложил повязку. Девушка оставалась без сознания. По ее изможденному, усталому лицу можно было заключить, что она прошла большую и трудную дорогу, прежде чем оказаться у нас. Только часа через два она стала постепенно приходить в себя. Открыла глаза, застонала и снова опустила веки. Потом осторожно, из-под ресниц, оглядела нас, резко приподняла голову и спросила:
— Где я нахожусь? — руки девушки скользнули за спину. Мы поняли, что она приняла нас за врагов и ищет свое оружие. Но пистолет Дмитрий взял у нее еще тогда, когда мы внесли ее в хату. Он тогда же почистил оружие и оставил при себе.
— Не ищите, — сказал Дмитрий, вынул из кармана пистолет и передал ей. — Можете проверить: патроны все целы.
— Кто вы такие? — строго спросила девушка, когда пистолет оказался у нее в руках.
— Люди, обыкновенные люди, — Дмитрий пожал плечами и зачем-то протянул к ней руки ладонями кверху.
— Не сомневаюсь в этом. — Девушка проворно спрятала оружие под одеяло, уронила голову на подушку и закрыла глаза. Дышала она тяжело и прерывисто. Потом она прошептала:
— Спасибо вам...
Шли дни за днями, а мы никак не могли собраться в Киев. Дмитрий волновался, хотя и старался скрыть это. Но я видел, что его тяготит бездействие и неопределенность нашего положения. Но что нам оставалось делать? Не бросать же раненого человека без присмотра и помощи? Кругом немцы, полицаи, да и шпиков приходилось опасаться. Потом я нужен был и как врач. Дмитрий видел, как складывались дела, и, казалось, примирился с создавшейся обстановкой.
— Ладно, — говорил он мне, — как ты решишь, так и будем действовать. Мне, пожалуй, теперь все равно.
— Чем так сокрушаться, поговорил бы с девушкой, — посоветовал я. — Вы с ней почти одногодки, легче будет найти общий язык. Расспроси, откуда она пришла, что делала в селе. Может быть, она-то нам и поможет.
— Неужели ты думаешь, я до сих пор ее не расспрашивал, не говорил с ней! Вместо ответа она сама мне допросы учиняет. «Сколько студентов обороняло Киев? Есть ли среди них коммунисты? Почему ты, то есть я, здесь, а не в городе?» Она почему-то думает, что во всем теперешнем ужасе виноват я один. Мало этого, она прямо в глаза мне так и сказала: «Как же немцам не занять Киева, если человек, который должен был защищать город, удрал за сто километров в деревню?». Вот и поговори с ней после всего этого.
Эти слова девушки поразили меня в самое сердце. Действительно, почему отступает наша армия? Почему я и многие тысячи других оказались в тылу врага и вынуждены скрываться? Ведь фашисты, по существу, ни одного дня не должны быть в Киеве, на нашей советской земле. Как же так случилось? Что делать? Ждать, когда придет Красная Армия, а они устраиваются здесь по-хозяйски: строят казармы, заводят свою полицию. А может быть, и я виноват во всем этом?
— Дмитрий, — попросил я брата. — Выйди-ка на минутку на улицу, постереги, а я сам с ней поговорю.
— Хорошо, — Дмитрий хмуро посмотрел на меня и вышел, зло хлопнув дверью. А я открыл дверь в комнату, где лежала раненая, и спросил разрешения войти.
— Входите, пожалуйста, Алексей Васильевич, — пригласила девушка и приподнялась с кровати.
— Лежите, — приказал я. — Вам вставать еще рано, температурите.
— Ничего. Температура как раз и поднимается потому, что лежу без движения. — Она встала и, закутав ноги одеялом, присела на край кровати. Щеки ее немного порозовели, и девушка на первый взгляд казалась здоровой.
— Вы, оказывается, врач, а я и не знала. Это мне ваш брат рассказал. Хорошая профессия. Я тоже мечтала; стать врачом. Думала, что учеба не убежит от меня никуда. А тут война... — Девушка умолкла на минутку и вдруг спросила: — Вы давно здесь?
— Я здесь родился и вырос. Работал в Каневе. После института меня направили туда из Киева.
— А потом?
— Потом война началась...
— Ага. Попали в окружение, хотели пробиться к своим, но не сумели перейти линию фронта? К тому же армия отступила далеко на восток... Вы это хотите мне сказать, славный воин? — Девушка, скептически улыбнулась. — Все говорят одно и то же. Неужели нельзя придумать ничего умнее? Мне все понятно.
— Что это, допрос? — обиделся я.
Ирина (именно так просила она называть себя, когда мы с ней познакомились) низко опустила голову и долго сидела в глубоком раздумье. Своими маленькими, слабыми пальцами она теребила ворс одеяла, скручивала ворсинки и вновь распушивала их. Подняв голову, глубоко и тяжело вздохнула:
— Простите, что нагрубила вам. Не мне допрашивать и осуждать. Придет время, народ сам разберется, кто прав, кто виноват. Я просто от обиды говорю так. Больно смотреть на все, что происходит вокруг.
Я считал себя серьезным человеком и никак не думал, что такая вот неоперившаяся девчонка скажет мне столько значительных и правдивых слов. Я оказался в затруднении, мне нечего было сказать в свое оправдание. Мне многое было неясно. Очевидно, я не знал того, что знала Ирина. Она уловила мое замешательство и заговорила вдруг спокойно и ласково.
— Алексей Васильевич, почему вы сейчас не в Каневе? В трудное время человеку надо быть поближе к своим. Ведь в городе ваши сослуживцы, друзья, товарищи. Вас почему-то потянуло в глухую деревню, в свои родные места. Как это понять? Я спрашиваю это потому, что и сама поступила так же. Когда враги гнались за мной, я не кинулась бежать куда попало, а постаралась найти пристанище в родных местах. И, как видите, не ошиблась. И если бы меня кто-нибудь спросил, почему я так поступила, я бы также не смогла ответить.
— Вы разве здешняя? — удивился и обрадовался я. Мне казалось, что она теперь-то уж скажет, откуда и зачем пришла сюда, поможет нам. — Я рад, что у меня есть такая землячка.
— Мама жила в Переяславе, — словно бы и не заметив моих волнений, спокойно продолжала Ирина. — Я давно не была там и хотела с ней повидаться. Но разыскать не смогла. Никто не знает, куда она уехала. Искала маму и напоролась на немцев. Они были пьяные, еле отбилась от них. Вы сами видели, в каком состоянии я добралась до вас.
— Вот оно как! — я не стал понуждать Ирину к откровенному разговору, хотя хорошо понял, что она не хочет сказать мне правду. Придет время, все расскажет сама. Назойливость может только повредить делу. К тому же стоявший на часах Дмитрий подал тревожный сигнал, и было не до разговоров.
— Кто-то едет со стороны села Вьюнищи, — доложил Дмитрий, — кажется, полицай. Заворачивает прямо к нашему дому.
Ирина заволновалась, но я тут же успокоил ее.
— Послушайте, здесь вас никто не знает? — спросил я. — Нет? Хорошо. В таком случае на вопросы будешь отвечать так: ваш отец, Игнат Скорых, работает в Каневе заведующим районным отделом здравоохранения. Выглядит он таким образом: худой, рыжий, на глаза тяжело нависают лохматые брови. Говори, что немцы по какому-то делу послали его в Переяслав. В дороге разразился ливень, и отец вас оставил здесь. Ну и еще что-то в этом роде. Понятно? В эту минуту мне казалось, что полицай идет именно для того, чтобы арестовать Ирину и расправиться с ней. Я был так взволнован, что не мог владеть собой. Сердце подкатилось к горлу, я просто задыхался.
— Хорошо, — сердито сказала Ирина, — идите в другую комнату и постарайтесь держать себя спокойно.
Я вышел в прихожую, взял в руки подвернувшийся нож и стал строгать какую-то палочку. Строгаю и смотрю в окно. Все тело дрожит, словно в лихорадке. Огромного роста полицай остановил свою повозку прямо у крыльца, бросил сыромятные вожжи и неуклюжей походкой направился в дом. Это был полицай Говкалло. Все в селе знали, что он подхалимничал перед немцами, всячески помогал им. Он готов был обвинить и предать врагам любого, и люди старались обходить его. Зачем он забрел сюда? Или кто донес, что здесь Ирина? Пока я собирался с мыслями, полицай уже стоял на пороге. Пристукнув каблуками сапог и вытянув свою длинную лапу вперед, он хрипло прокричал:
— Хайль Гитлер!
Прихожая наполнилась густым запахом самогонного перегара. Полицай был зверски пьян, его качало из стороны в сторону.
— Глупый пес, разве ты не знаешь новых порядков? — полицай ткнул меня кулаком в грудь. — Почему не отвечаешь? Или тебе жить надоело? Смотри, скручу твою куриную шею и голову оторву к чертям.
— Мы ведь не встречаемся с немцами, как вы, может чего и не знаем, — ответил я робко. Сказать этому бандиту что-либо резкое боюсь, чтобы не навредить Ирине.
— Если не знаешь, поучись у знающих, — наставительно сказал полицай. Он прошел к столу, тяжело опустился на стул и важно откинул голову. У полицая был такой вид, будто он держал в своих руках всю власть и вершил какие-то непосильные для других дела. — Выехал я давненько, но после дождя земля расползается будто каша. — Он с презрением говорил о земле, где родился и вырос. — Черти бы побрали эту землю. Кобылу выпросил у людей. Едва плетется, собачья скотина, по хозяину, видно, скучает. Устал шибко. Нет ли чего подкрепиться? Неси, чего стоишь?
— Что вы, господин полицай, нет у нас ничего, не прежние времена...
— Шо ты мелешь, собака? — полицай ударил кулаком по столу. — Не прикидывайся сиротой, я вижу тебя насквозь. Ставь по-хорошему, не то все вверх дном переверну. Уразумил? Неси попроворнее.
В это время из другой комнаты послышался голос Ирины:
— Алексей Васильевич, к нам кто-то пришел? С кем ты там разговариваешь?
— Эге! Кто там у тебя? Откуда? — Говкалло стрельнул в меня глазами, поднялся со стула и кинулся в другую комнату. Я попробовал преградить ему путь, но он отшвырнул меня, сунул руку в карман за револьвером и ногой распахнул дверь. — Да тут сидит сама красавица. Посмотрим, что за птичка.
Ирина не растерялась. Она сидела у большого зеркала и заплетала косы.
— Господин полицейский, — строго сказала Ирина, — вы же видите, что здесь находится женщина. Почему не постучались и не попросили разрешения? Или вас не обучали правилам хорошего тона?
— Видать, тебя хорошо обучили, — рассмеялся полицай, — ишь, какие капризы выставляешь.
— Погоди же, — пригрозила Ирина. — Я вот скажу своему обер-лейтенанту про твои проделки, он живо расправится с тобой.
Я посмотрел на Ирину и ужаснулся. Она подняла руку к голове, как раз ту, где было ранение. Чтобы не закричать от боли, Ирина крепко сжимала в зубах приколку. А Говкалло, привыкший к тому, что ему все подчиняются и лебезят перед ним, пустился в непристойные, оскорбительные для женщины рассуждения. Сощурив свои блудливые, заплывшие глаза, полицай хихикал и кривлялся.
— А, скажите, если не секрет, как фамилия вашего офицера?
— Вы его не знаете, он не из здешних, мы живем в Каневе. Он вчера вместе с моим отцом уехал в Переяслав. — Ирина вошла в роль. Она вдруг повернулась к полицаю, погрозила ему кулаком, затопала ногами и закричала: — Да как ты смеешь, нахал, меня допрашивать? Вон отсюда, паршивая собака!
Говкалло остолбенел, растерялся и начал отступать от девушки. Вообще-то он не отличался большой храбростью, измывался только над слабыми. Но сейчас на него жалко было смотреть. Полицай пугливо озирался, заискивающе поглядывал на меня, ища защиты. Он вдруг сразу преобразился.
— Фрейлен! — завопил полицай. — Что вы? Как я смею вас допрашивать? Я ваш покорный слуга и преданный раб. Меня зовут Говкалло, Михаил. Да, да, Говкалло. Меня лично знает сам помощник начальника гестапо. Знаете, в сильный дождь, что был недавно, кто-то убил немецкого часового. Труп его нашли недалеко отсюда. А другого солдата тяжело ранили, в больнице лежит. Думали, что по пьянке друг в друга выстрелили, а когда раненый пришел в себя, то сказал, что на них напал партизан.
— Кто же посмел стрелять в солдат фюрера? — спросила Ирина.
— Вот мы и шукаем этих бандитов. Из Переяслава десять человек направили. Все разъехались по селам, а я сюда подался. Не беспокойтесь, фрейлен, убийцу поймаем. Мы тут всех подозрительных знаем наперечет. Стоит посадить одного-двух, и мы все выведаем. Господин помощник начальника гестапо не только живого, но и мертвого заставит говорить.
— Ну, хорошо, господин Говкалло, — сказала сурово Ирина. — Вы достаточно тут себя показали. Мы с вами еще встретимся и тогда, надеюсь, будем разговаривать иначе.
— О, конечно, фрейлен, будьте здоровы. — Говкалло угодливо склонился и попятился к двери, осторожно прикрыл ее и вышел. Я пошел за ним. Садясь в телегу, полицай обиженно сказал мне:
— Я думал, что ты робкий малый и ничего не знаешь, кроме своего коновальского ремесла. Оказывается, ты хитер. Знаешь, как подкатиться под бок, да еще и без щекотки. В наше время это тоже не вредно. Продолжай в таком же духе.
Полицай со зла стегнул кнутом вислобрюхую кобылу и поехал по раскисшей от дождей улице к центру села. Когда он скрылся, у меня точно гора с плеч упала. Немного успокоившись, я вошел в дом и сразу же направился к Ирине. Она лежала на кровати с закрытыми глазами. Пережитое, видно, далось ей нелегко. Лицо у нее побледнело, ресницы вздрагивали. Я залюбовался ею, так величественно проста и красива была она в эту минуту. Не открывая глаз, Ирина чуть слышно сказала:
— Садитесь, Алексей Васильевич. Вы разве знаете этого негодяя?
— Он из соседнего села. Перед войной куда-то исчез: не то в тюрьме сидел, не то за длинным рублем гонялся. А вот теперь объявился, у немцев в холуях ходит.
— Нет ничего хуже, как иметь врага среди своих. Предатель разит из-за угла. Надо быть осторожным. — Ирина помолчала немного, потом снова обратилась ко мне: — Есть у вас здесь близкие люди? Надо предупредить их. Подумайте и о своем положении.
— А как же вы? — спросил я и смутился от мысли, что она может посчитать меня назойливым.
— Я, наверное, сегодня же вечером уеду. Вы же сказали, что опасность мне больше не угрожает.
— Лучше бы полежать вам еще несколько дней, — посоветовал я.
Ирина отвернулась к стене и умолкла. Я понял, что она хочет остаться одна, и тихо вышел из комнаты. Погода улучшилась, выглянуло солнце, начала подсыхать земля. Вечер тоже выдался погожий. В этот вечер мы провожали Ирину в далекий путь. По дороге говорили о положении на фронте. Я пробовал было расспросить Ирину о киевских подпольщиках, об обстановке в городе. Но она от прямого ответа уклонялась.
— Не следует ждать каких-то указаний из центра, надо действовать самостоятельно. Подумайте и решите сами, что вам надо сейчас делать.
Мы долго шли молча. Я жалел о том, что Ирина не доверяет нам, скрывает от нас что-то. Однако чувствовал, что она приходила сюда неспроста и, может быть, очень скоро последствия ее визита будут нам известны. Прощаясь с нами, Ирина сказала:
— Большое спасибо вам за все. Будете в Киеве, загляните в Дарницу. Прошу заходить ко мне. Спросите Кравченко, вам всякий покажет, где найти меня.
— Вот при каких обстоятельствах мы повстречались с Ириной, — сказал мне Алексей Васильевич и надолго замолчал. Увлеченный его рассказом, я хотел сейчас же услышать продолжение истории об Ирине, о ее делах. «Вы же знаете, расскажите мне», — как бы говорил мой взгляд, обращенный к Алексею Васильевичу. Я долго крепился, но наконец не выдержал и снова обратился к собеседнику:
— После этого вы, конечно, опять встречались с Ириной?
— Да, — ответил Алексей Васильевич, — встречались. В смутное время, в тяжелые дни, когда война бросала людей из края в край по военным дорогам, можно было случайно встретить друг друга. Так мы и встретились: совершенно неожиданно. Однако я не смог как следует поговорить с этой прекрасной таинственной девушкой. На другой день после нашей случайной встречи мы условились увидеться с ней, но ее схватили фашисты. Но это тоже очень длинная история, я расскажу вам ее, когда немного соберусь с мыслями.
Алексей Васильевич, словно желая уйти от тяжелых воспоминаний, перевел разговор в другое русло. Опять в машине послышались шутки и раскатистый смех.
После того как Ирина ушла от нас, мы с Дмитрием стали поспешно готовиться к переходу в Киев. Но нас постигла неудача. По дороге в Киев, в селе Ерковцы, мы повстречали жандармов, и на этом «поход» был закончен. Нас арестовали, три дня держали без еды и питья, били, пытали. Допрос следовал за допросом. Жандармы очень хотели знать, зачем мы шли в Киев, кто послал, с каким заданием? Особенно их интересовали адреса людей, с которыми, по их убеждению, мы должны были встретиться в городе. Сидели мы с Дмитрием в разных камерах и не виделись друг с другом. Но мы еще в дороге договорились, как вести себя на допросах в случае ареста, и теперь твердили жандармам одно и то же:
— У нас есть сестра, вдова с малыми детьми, мы хотели забрать их к себе и за этим отправились в Киев. Вины за нами никакой нет. Жандармы так ничего и не добились от нас, но на волю не выпустили, а отправили в лагерь военнопленных, располагавшийся неподалеку от этого села. В лагере было очень много народу. Большинство пленных — раненые и больные, некоторые из них еле передвигались. Смертность ужасающая. К тому же охрана подолгу не разрешала убирать трупы, и в лагере то и дело вспыхивали эпидемии. Видя все это, я не выдержал и заявил охране, что я врач и хотел бы ухаживать за больными. Через некоторое время мне разрешили лечить раненых. Мое положение сразу же улучшилось, но я думал прежде всего не о себе, а о том, как облегчить страдания людей, как помочь им.
Пользуясь тем, что мне разрешалось свободно ходить по лагерю, я стал завязывать знакомства с военнопленными. Кое-что удалось сделать. Я со своими помощниками разыскал несколько командиров и комиссаров. Под предлогом, что они «опасно больны» или «неизлечимы», нам удалось освободить из лагеря немало людей. А это было очень важно. Как только фашисты устанавливали личность военнопленного командира или комиссара, следовал немедленный расстрел. Такой же участи подвергались евреи. В лагере были предатели, и мы опасались их больше, чем самих немцев. Они бродили в такой же полосатой одежде, как и все мы, но думали только о своей собственной шкуре. Выдавая охране офицеров и комиссаров, они надеялись купить этим свободу. Ради спасения собственной жизни предатели шли на все.
Один подлец, которого я даже лечил и поддерживал, донес на меня, что я выдаю подложные справки и выпускаю на волю «жидов и комиссаров». Я, оказывается, не врач, а большевистский агент. Меня немедленно подвергли строгому допросу. Я знал, что меня ожидает в случае разоблачения, и приготовился к самому худшему. Однако на этот раз мне удалось выпутаться, и меня оставили в покое. Но это, как выяснилось позже, было не так. Я заметил, что за мной усиленно следят. Каждый мой шаг был на виду у охраны, каждое выданное мною свидетельство тщательно проверялось. Иногда даже назначалось новое обследование моих больных.
Работать дальше в таком положении стало просто невозможно. Меня и мою маленькую группу ждал неминуемый провал. А конец известен — петля или расстрел. Мы стали готовиться к побегу. Подобрали всех, кто мог передвигаться, и однажды глубокой ночью бежали из лагеря. Мы надеялись встретиться с партизанами и с этой целью много дней бродили по лесам. Но никого не встретили. Надо было искать какой-то выход. Больные совсем ослабели, раны у пленных начали гноиться. К тому же мы все были разуты и раздеты. Решили разойтись по селам и укрыться там до времени. Пошли в свое село Козино и мы с Дмитрием. Он во время побега вывихнул ключицу, и его мучали сильные боли.
— Прошли те времена, когда мы могли идти и ехать куда угодно, — ругаясь и корчась от боли, говорил Дмитрий. — Теперь куда ни сунешься — всюду немцы, тюрьмы и полицаи. Неужели мы навсегда потеряли свободу? Неужели больше не видеть нам Киева?
В селе мы прожили довольно долго, и я понял, что в одиночку можно скрываться, можно сохранить свою жизнь. Но разве только для этого мы бежали из лагеря? И разве только для спасения собственной шкуры живем мы на свете? Красная Армия сражается с немцами, партизаны борются в тылу врага, а мы отсиживаемся в темном уголке. Нет, надо искать людей, организовываться. Один ничего не сделаешь, а вместе можно нанести немало вреда оккупантам. Но как подступиться к делу? Люди стали очень подозрительными, осторожными, сторонятся друг друга, избегают лишних разговоров. Все запуганы казнями, расстрелами, грабежами. Только попытаешься заговорить с кем-нибудь о партизанах, собеседник молча откланивается и уходит. И сам начинаешь бояться, как бы он не донес на тебя, не накликал беды на твою голову.
Однажды я решил побывать в Переяславе. День, думаю, сегодня базарный, город совсем близко, почему бы и не прогуляться. Совсем было уже собрался ехать, но тут открывается дверь и в хату вваливается какой-то человек. Его лицо показалось мне знакомым, но я никак не могу припомнить, где и когда видел этого человека. А он между тем стоял у порога, усталый, в замызганном, испачканном глиной пиджаке, в рваных ботинках. Стоял и смотрел на меня каким-то униженным, просящим взглядом.
— Алексей Васильевич, неужели не узнаете? — незнакомец шагает ко мне и бросается в объятия. — Я же Кирилл...
— Боже мой, что ты говоришь? Неужели это ты? — удивился я и бросился обнимать гостя.
Но никаких сомнений быть не могло: передо мной действительно стоял Кирилл Розовик, сын известного в этих местах старого революционера, участника гражданской войны Ивана Розовика. Видно, кто-то донес фашистам на них, семью Розовиков стали преследовать. Старший сын Ивана Розовика, Ефим Иванович Розовик, работал прокурором в Переяславе. Как только оккупанты вошли в город, Ефим был расстрелян. Я слышал, что гестаповцы искали и Кирилла, даже как будто арестовали его. И вот он стоит рядом.
— Прости, браток, — я обнял Кирилла и усадил его на стул, — нет теперь памяти у людей, война отшибла. Не узнал я тебя сразу-то. Рассказывай, где ты обитаешь, как живешь?
— Брожу по свету, — тихо начал Кирилл. — Иногда днем, а больше ночами по селам хожу. Сегодня в Переяславе базарный день, немцы меня обязательно будут искать в городе, вот я и надумал сюда податься. Обошел уже всех знакомых, больше идти некуда. Подумал про вас, Алексей Васильевич, вот и пришел искать пристанища.
— Хорошо, что пришел, — сказал я. — Расскажи, как поживают твои знакомые, у которых ты успел побывать? О чем говорят они, о чем думают?
— Что же тут рассказывать? — вздохнул Кирилл. — Вы же знаете, что я командир, летчик, член партии. Боятся меня принимать знакомые. Ведь это грозит им смертью, оккупанты в таких случаях расстреливают целыми семьями. Когда приходишь, конечно, не гонят, а когда прощаешься с хозяевами, то больше уже не приглашают. В общем, встречают невесело и провожают также. Но я не обижаюсь на них — они из-за меня рискуют жизнью. Вот так и живу, от людей прячусь, а люди от меня. Боятся.
— Ты, что же, и ко мне пришел, чтобы напугать меня? — засмеялся я.
— Да нет, я просто рассказываю вам, что со мной происходит.
— Ты, Кирилл, не думай ничего плохого. Я не из пугливых, смерти не боюсь. Нельзя жить и бояться смерти. Живи у меня, сколько тебе потребуется.
— Спасибо, — горячо поблагодарил Кирилл. — Я всегда думал, что вы не оставите человека в беде.
Так Кирилл поселился у меня в доме. Через него я познакомился с Григорием Спижевым. Он был специально оставлен Яготинской районной партийной организацией для работы в подполье. Мне очень понравился этот молодой рябоватый паренек. Он оказался медлительным, флегматичным человеком, не ведавшим, что такое робость и страх. Скорее наивный, чем хитрый. Спижевой обладал чуткой и открытой душой, ничего не жалел для своих друзей и товарищей. Однажды он поделился с нами своими заботами и тревогами.
— Такое дело, товарищи, — открыл он нам свой секрет. — Когда меня оставляли в тылу, то мне было дано одно конкретное задание: дождаться прихода специального человека и хорошо устроить в безопасном месте. Любые другие самостоятельные действия мне запрещены. Но вот прошли уже целые месяцы, а человека нет. Как вы думаете, Алексей Васильевич, что мне делать? Неужели я должен все время сидеть сложа руки?
— А может быть, этот человек попал в лапы к немцам? — предположил Розовик.
— Нет, этого не может быть, — уверенно сказал Спижевой и тут же добавил, — но как бы там ни было, нам надо действовать. Давайте организуем боевую группу. Я — человек малоопытный, необстрелянный и в руководители не гожусь. У меня есть предложение назначить командиром группы Алексея Васильевича.
— Дельное предложение, — согласился Розовик. — Поскольку мы все в сборе, предлагаю это наше решение оформить протоколом. Будем считать, что наша группа уже существует.
Решение товарищей застало меня врасплох. Какой из меня руководитель? Я врач и в своем деле кое-что смыслю, а вот руководить подпольщиками никогда не приходилось. Но делать нечего, начинать с чего-то нужно. Трудновато будет, конечно. Одно дело, когда в твоем распоряжении только твоя жизнь, и совсем другое, когда тебе придется отвечать за жизнь товарищей, за все их действия. Хватит ли у меня для этого умения, силы воли? У врача, правда, твердая рука, а сердце мягкое, гуманное. Такова уж у него профессия — делать людям добро. Несколько дней я раздумывал над своим новым положением и, признаться, колебался. Мне вспомнилась в ту пору Ирина, и я пожалел, что ее нет среди нас. Вот где пригодилась бы решительность этой девушки, ее опыт. Она бы наверняка посоветовала нам, как начать нашу трудную работу. Мое смятение заметил Розовик, и когда мы собрались вместе, он прямо сказал мне:
— Послушай, Алеша, что ты терзаешься? Ведь ты не один. Мы будем работать вместе, рядом друг с другом. Все пойдет хорошо, вот увидишь.
— Чем быть вожаком каравана, — сказал я Кириллу, — лучше быть рядовым погонщиком.
— Это верно, — согласился Спижевой, — но без вожака нам нельзя.
— Тогда ладно, — решительно сказал я своим друзьям. — Будем советоваться в трудных случаях, будем работать.
На первое время мы поставили перед собой такие задачи: освобождать военнопленных и арестованных граждан, укрывать их, отбирать надежных людей для партизанского отряда, выпускать листовки, разоблачающие ложь фашистской пропаганды. Гриша Спижевой выбрал для себя работу среди военнопленных. Розовик должен был собирать материалы для листовок. Так начала свою работу подпольная организация в селе Козино.
Как только у нас собралось достаточно материалов, мы сели за составление листовок. Готовые листовки надо было размножить. И это была самая трудная работа. Втроем мы просиживали целые ночи, переписывая от руки тексты. Первые листовки пошли в села Зарубенцы, Вовчиково, Луковец, а потом они появились и в Переяславе. Но наши листовки на первых порах не достигали цели. Мы просто ругали немцев — и только. А зверства фашистов люди видели своими глазами. Не располагая сведениями с Большой земли, мы не могли вести настоящую боевую агитацию.
Надо было что-то предпринимать для оживления содержания и действенности листовок. Вскоре выход был найден. Кирилл познакомился в Переяславе с девушкой Валей. Она работала в немецкой комендатуре, и через нее мы решили добывать различную информацию. Валя согласилась доставать для нас немецкие бюллетени, предназначенные для самих немцев. Вскоре мы получили эти бюллетени. Немцы расхваливали в них свои новые порядки, сообщали об успехах на фронте. Там было много вранья и противоречий. Мы научились умело пользоваться этим. Приведем выдержку из бюллетеня, а ниже даем свой комментарий. Люди видят, где правда, а где ложь. Гриша Спижевой оказался неплохим художником. На листовках, которые мы расклеивали на видных местах, стали появляться смешные, остроумные карикатуры. Это сильно задевало оккупантов и хорошо действовало на население.
Как-то в разбитом помещении правления колхоза отыскалась старая пишущая машинка. Нашлась и машинистка, маленькая, робкая девочка Зоя. Дело пошло веселее. Хоть и косо, и с ошибками, но листовки печатались на машинке, имели внушительный вид. Зоя была очень исполнительной, все делала быстро и доброкачественно. Она не вникала в содержание листовок, многого не понимала, но работой своей была довольна. И, знаете, ей первой пришлось пострадать за наше дело.
— Послушайте, как это случилось, — проговорил Алексей Васильевич, обращаясь ко мне. — До сих пор мне жаль бедную девочку, как вспомню о том, что я сам вынужден был причинить ей боль.
Все произошло неожиданно. Листовки печатались днем, с тем, чтобы ночью не привлекать к себе внимания патрулей. Но все же из-за предосторожности в это время Дмитрий находился во дворе и гремел чем только возможно. То он точит ржавую лопату, то выковывает нож из старой косы, в общем трудится не жалея сил.
Надо сказать, что к этому времени немцы начали уже принимать меры для нейтрализации нашей пропаганды. Они писали в газете о разных «смутьянах, разлагающих народ», всяческими мерами возбуждали к нам ненависть. Шпики так и шныряли по деревням. Бывало, привяжется какой-нибудь шпик и ходит за тобой по пятам. Они под видом нищих и горемык бродили по селам, высматривали, вынюхивали и сообщали жандармам обо всем подозрительном. Вот почему мы всегда выставляли караул. На этот раз во дворе снова был Дмитрий. Стук в окно предупреждал об опасности, мы прятали машинку, бумагу и расходились. И вот вдруг вбегает, забыв об условленных сигналах, Дмитрий, бледный, взволнованный.
— За соседним домом прячется подлый пес, — прохрипел Дмитрий.
— Кто? О ком ты говоришь? — спрашиваю я Дмитрия.
— Говкалло, — шепчет Дмитрий и хватается за машинку.
Быстренько открываем тайник, прячем пишущую машинку под печкой. Сверху набрасываем разное тряпье, дрова.
— Дима, — командую я, — спрячь бумагу, а ты Зоя, иди в другую комнату, изобрази больную. Сейчас я буду тебя лечить. Покажешь мне свои зубы, поняла?
Говкалло вбежал в дом с криком и бранью.
— Эй, доктор! — ревел полицай. — Куда ты провалился? На этот раз меня не проведешь, шельма. Попался ко мне на удочку!
— Открой рот, — говорю я Зое. Она послушно раскрыла рот, и я увидел полные челюсти прекрасных жемчужных зубов. — Терпи, родная. Я схватил щипцы и мгновенно вырвал здоровый, белый зуб. Кровь хлынула изо рта. Зоя закричала не своим голосом.
— Опять фокусничаешь? — заорал полицай, врываясь в дверь. — Ты ведь хирург. На кой черт лезешь к ней в рот?
— Что делать, пан полицейский? Теперь война, мне не приходится разбираться, рот это или живот. Приходит человек с жалобой, просит помочь. Разве откажешь? Да и мне пить-есть надо. Вот и зарабатываю на хлеб.
Говкалло заглянул зачем-то под кровать, отвернул одеяло, разбросал подушки. Подошел к Зое, увидел кровь и гадливо засмеялся.
— Не реви, привыкай, еще не то будет.
Тут я заметил в прихожей человека в полосатой лагерной одежде. Он уже успел распороть перину и теперь рылся в наших чемоданах. Рядом с ним стоял бледный и злой Дмитрий. Что нужно здесь этому человеку, очевидно бежавшему из плена? Я подумал даже, что он просто свихнулся и не знает, где находится. А полосатый лагерник бросил чемодан, подошел к яме у печки и стал разбрасывать поленья. Я похолодел, а Зоя забыла про зубную боль и во все глаза смотрела на человека в полосатом одеянии. Дмитрий стоит за спиной Говкалло с большим ножом в руках и подает мне знак, приказывая напасть на полосатого.
— Что ты там возишься? — вдруг зарычал Говкалло. — Иди переверни все в сарае, может быть, там найдешь.
Человек в полосатой одежде встрепенулся, быстро вскочил с колен и зашагал во двор. За все время он не проронил ни одного слова. Я успокоился, подошел к полицаю и спросил его:
— Кто этот человек? Он, случайно, не сумасшедший? — Зоя опять разревелась и побежала в другую комнату. Полицай проводил ее жадным, похотливым взглядом.
— Плачь, плачь, — со смехом сказал Говкалло, не удостаивая меня ответом. Потом покосился в мою сторону и спросил: — Чья это девчонка? Спелая, зрелая, в самый раз...
Я сделал вид, что не слышал его вопроса. Это возмутило полицая, и он опять начал разоряться:
— Не видишь, подлый человек, что к тебе гость пришел? Почему не угощаешь?
Полицай, как всегда, был сильно пьян. Эти подлые люди всегда заливали себе глаза самогонкой, чтобы не стыдно было куражиться над своими односельчанами. Все они, предатели, были одинаковыми, но Говкалло — это скот из скотов. Мне хотелось измочалить его мерзкую опухшую физиономию и выкинуть предателя за двери. Но я сдержался и ответил:
— Вы не гостем вошли в дом, потому и не угощаю.
Тут откуда-то появился Дмитрий с большой бутылью самогона. Он водрузил ее на стол и стал быстро резать огурцы. Говкалло обрадовался. Не дожидаясь, пока приготовят закуску, он схватил бутылку, налил себе полный стакан и, не отрываясь, опорожнил его. Полицай закрыл глаза, морда у него запунцовела от натуги, он еле-еле перевел дыхание. Потом засопел, крякнул.
— Вот это самогон! Спирту добавляли, наверное? Крепок, черт. У-ф-ф. Только сейчас отдышался, — полицай набил рот огурцами, со смачным хрустом прожевал их и спросил: — А где же та мадам? Да, да. Я про ту спрашиваю, что тогда в дождь, у тебя была. Где?
Я догадался, что полицай интересуется Ириной. Зачем она ему? Уж не попалась ли она им в лапы? Однако нет. Если бы ее арестовали, то и нам бы несдобровать. Просто любопытство одолело пьянчугу.
— Тогда, прямо следом за вами, сюда зашел немецкий офицер, и они уехали. Говорили они по-немецки, и я ничего не понял. Но было видно, что она чем-то недовольна, жаловалась ему и кричала на него. Бедный офицер просто не знал, как ей угодить. Потом они, кажется, помирились.
— Как ее звать? — поинтересовался полицай.
— Даже и не знаю. Она тут так на всех кричала, что не подступишься к ней. Да разве такая скажет правду?
— Зверь, а не баба. Хороша, черт бы ее побрал. Прямо красавица, собачья дочь, — полицай щурил свои заплывшие глаза, и сальная улыбка блуждала по его толстому лицу. — Когда я сказал о ней пану коменданту, он и рта не дал раскрыть. «Замолчи, говорит, это сам наш начальник со своей женой приехал».
Открылась дверь, и на пороге появился грязный и взлохмаченный человек в полосатой пижаме.
— Ну как? — строго посмотрел на него полицай. — Опять пусто?
— Не нашел, господин начальник, — пролепетал жандармский прихвостень, — ничего не нашел.
— Теперь будешь один ходить, — проворчал Говкалло и залпом выпил второй стакан самогона, — хорошенько надень свою шинель, застегни ворот, чтобы полосатая срамота не выглядывала. Сейчас двинемся. А ты, пан доктор, смотри: капут тебе будет, если ты проговоришься, что видел человека в полосатой одежде. Понятно?
Непрошеные гости убрались, и я зашел в комнату, где все это время, всхлипывая, сидела Зоя. Смотрю, она пригорюнилась, рукой за щечку держится. Увидела меня, встала и подошла к зеркалу, открыла рот, взглянула и опять залилась слезами. Я молча наблюдал за ней. Зоя перестала плакать, вздохнула и вдруг спросила:
— Алексей Васильевич, пока кончится война, у меня новый зуб вырастет. Правда?
— Когда кончится война, Зоенька, — ласково сказал я девочке, — мы тебе вместо этого из чистого золота зуб вставим. И будешь ты красивее прежнего.
Зоя радостно рассмеялась и захлопала в ладоши.
...Шли дни за днями, то радостные, то тревожные. Наша группа постепенно расширяла район своих действий. Население уже привыкло к листовкам, и как только случались какие-нибудь задержки, люди начинали волноваться. Разносились слухи об аресте подпольщиков, об их расстреле. Мы знали об этом и старались выпускать листовки по возможности регулярно.
Приближалась зима. Шли холодные дожди, мокрый снег, дороги стали непроезжими. Все это затрудняло нашу работу. Розовик уехал в Переяслав и застрял там. Мы ждали его и, конечно, волновались за товарища. Каждый стук, каждый шорох заставлял нас радостно вздрагивать. Но Кирилла все не было. На дворе уже темень, пора ложиться спать, но мы все ждем. Поздно ночью открылась дверь, и в дом вошел человек.
— Здесь проживает Крячек? — спросил он с порога, окидывая быстрым взглядом меня и Дмитрия. Поздний гость был в брезентовых грубых ботинках на деревянной подошве, сквозь дырявую шинель проглядывала полосатая куртка. Ясно: беглый военнопленный. Не сговариваясь, мы с Дмитрием вспомнили полицая и его спутника в полосатой лагерной одежде. И тут же решили — провокатор.
— Да, здесь. Я буду Крячек.
— Здравствуйте, — незнакомец приветливо кивнул головой. — Как хорошо, что я не заблудился. Можно присесть?
— Садитесь, — предложил я. Незнакомец робко примостился на краешке стула.
— Ваш адрес мне дала Ирина и посоветовала прийти к вам. Она ведь вам знакома?
При упоминании этого имени у меня дрогнуло сердце. Очень хочется спросить о ней, узнать, как она живет, здорова ли? Но в голове засела одна назойливая мысль: «А не подослал ли его ко мне этот прохвост Говкалло? Он тоже в последний раз спрашивал про Ирину». И я воздерживаюсь от этого намерения.
— Кто, говорите, послал вас? — переспросил я. — Кто она такая?
— Вы действительно не знаете Ирину Кравченко? — в свою очередь удивился он.
— Много ли имен запомнишь в такое трудное время, — уклончиво заговорил я. — Один уходит, а другой приходит. Сам-то ты кто такой? Откуда идешь? Прежде чем расспрашивать нас, расскажи о себе.
— Зачем ты слушаешь его болтовню? Или ты не знаешь, откуда появляются люди в такой одежде? — пробурчал Дмитрий. Он никому не хотел верить. — Лучше пусть проваливает отсюда.
— Браток, ты не шуми, я пришел не для того, чтобы просить у вас пристанища, а специально завернул передать вам привет и поклон от Ирины, — сердито проговорил парень, решительно встал со стула и направился к двери.
— Погоди, — остановил я его, — уже ночь на дворе, куда ты пойдешь? В этом доме найдется уголок для ночлега. Дима, налей в таз воды теплой, пусть наш гость умоется с дороги.
Гость сорвал с себя тюремную одежду и с наслаждением начал плескаться в воде. Дмитрий неприязненно косился на пришельца, проклиная меня в душе за то, что я заставил его ухаживать за каким-то подозрительным человеком. А тот умывался и переговаривался с нами.
— Тебя, оказывается, Дмитрием зовут? А меня Григорием, а фамилия — Проценко. Давно здесь живете?
— Родились и выросли здесь. Потом разъехались, а как началась война — вернулись.
— Работаете где-нибудь?
— Брат работал в Каневе, а я учился. Теперь вот дома сидим, — Дмитрий с явной неохотой отвечал Григорию. Чувствовалось, что он просто не хочет с ним разговаривать и поддерживает беседу лишь ради приличия. Григорий же делает вид, что не замечает холодности Дмитрия и продолжает говорить, залезает, что называется, к нему в душу.
— Вот и познакомились мы с Дмитрием. А вас я сам знаю, как зовут. Ирина сказала, — Григорий закончил умываться и сел за стол. Мы напоили гостя чаем, он отогрелся немного, и я начал его осторожно расспрашивать.
— О ком это ты напоминал мне недавно? Как ты назвал девушку? Кравченко, что ли? — Я на минутку задумался, потом, как будто что вспомнив, сказал: — А это та самая девушка... Помню, помню. Ну рассказывай. Вы в тюрьме с ней вместе сидели? Где она сейчас?
— Я ни за что не поверю, что вы не знаете Кравченко, — Григорий Проценко осуждающе покачал головой. — Но дело это ваше, не хотите сказать, не надо. Я ваш гость и не буду спрашивать, почему вы поступаете так, а не иначе. Но если вы, хозяева, спросите меня о чем-либо, то я готов держать ответ перед вами.
Проценко потеребил свою жиденькую бороденку, внимательно оглядел нас и глубоко вздохнул. Затем он задумался о чем-то, долго молчал. Мы тоже не проронили ни слова.
— Вижу, что вы не доверяете мне, — с обидой в голосе проговорил Проценко. — Но, что ж, ничего не поделаешь. Если хотите, я расскажу вам кое-что о себе.
— Рассказывай, Гриша, — стараясь быть приветливей, попросил я Проценко. И вот что мы услышали.
— Я расскажу вам об одной ночи, которую никогда не забуду, — тихо начал Проценко. — В ту ночь нас повезли на расстрел. Мы были в лагере, а как выглядят лагеря, вы, наверное, знаете. Со дня на день ждали, что с нами будет. На краю лагеря, у самой колючей ограды, стоял одинокий каменный дом. Сначала мы думали, что в нем живут охранники, но ошиблись. Это был «дом смерти». Вечерами туда пригоняли партии пленных, а на рассвете людей украдкой выводили из домика к дальнему оврагу и там расстреливали. Казнь была страшная. Скошенных пулями и сваленных в овраг людей обливали бензином и поджигали. Кое-кто еще оставался жив, но каратели жалели патроны, предпочитая, чтобы с раненными расправился огонь. Полуживые кончились в пламени, дико кричали. В первые дни фашисты все это проделывали тайно, но потом перестали стесняться. Так нам открылась тайна одинокого кирпичного дома и страшного оврага.
В ту ночь, когда нас привели в дом, мы и не думали спать. Все знали, как встретит нас рассвет. Он будет последним в нашей жизни. Люди волновались, нервничали. Особенно переживал один товарищ из Ферганы Ташматов. Накануне он с группой пленных видел, как расстреливают и сжигают его товарищей. Потрясенный Ташматов подбежал к оврагу и в исступлении начал кричать:
— Стреляйте, вешайте, делайте что хотите, но зачем вы сжигаете живых людей? Это ужас и зверство. Люди не простят вам этого!
Пленные оттащили Ташматова, спрятали его в толпе. А он бормотал что-то на своем языке, плакал и вырывался из рук. Теперь, когда ему самому предстояло сгореть в пламени, Ташматов просто сходил с ума.
— О аллах, — шептал он, — пощади несчастных, сохрани нашу жизнь.
Но аллах не спас Ташматова. Среди ночи он выскочил из своего угла на середину помещения и начал хохотать и бесноваться.
— Чего сгрудились в кучу? — кричал он. — Шире круг, отойдите. Сейчас Ташматов будет танцевать. Где дутар? Друг, играй веселее. Так, так, хорошо! Еще быстрее, еще, еще...
Ташматов метался по кругу, вздымал руки над головой, подбадривая себя гортанными криками. Потом он вдруг остановился, сверкнул огненными глазами и поклонился всем нам до самой земли. Выпрямился, тряхнул головой и закричал:
— Чего носы повесили? Не унывать! Руки по швам! Разве не видите, что перед вами начальство?
— Этот несчастный, кажется, помешался, — сказал мой сосед.
— Похоже на это, — ответил я.
— Эй, чего мы стоим? — продолжал шуметь Ташматов. — Кто смеет задерживать командующего?
Он рванул рубаху так, что полетели клочья, подбежал к двери и стал бить в нее ногами, стучать кулаками. На его губах появилась кровавая пена.
— Убьют этого несчастного, — сокрушенно сказал кто-то, — держите его.
Открылась дверь, и двое солдат набросились на Ташматова. Они били узбека прикладами, пинали ногами. Но с ним не так-то просто было сладить. Ташматов сам кидался на них, пытался вырвать оружие. Прогремел выстрел, и Ташматов рухнул на пол. Перед смертью он успел еще сказать что-то, но ничего нельзя было разобрать.
Часовые вышли и плотно закрыли дверь. Смерть товарища потрясла нас, и мы долго угрюмо молчали. Говорят, перед смертью человек вспоминает всю свою прошлую жизнь. Она проносится перед его глазами за какое-то мгновение. Не знаю, так это или нет, но мне в ту ночь припомнился большой луг у нашего села и речка, что петляет по лугу. Я увидел себя с ватагой деревенских ребятишек. Мы резвились на лугу, ловили бабочек и зеленых стрекоз. Потом поспорили и подрались. Увидел я и свою мать. Она стоит на лугу и осуждающе качает головой. Зачем, мол, вы, неразумные, шалите, играйте хорошо, не балуйтесь.
Перед мысленным взором встают друзья и знакомые. Я вижу их так ясно, как будто они стоят рядом. Вижу их глаза, улыбки, слышу голоса. Какой-то чудесный сон... Но вдруг видение исчезает и вокруг снова возникает знакомая жуткая картина. Тяжело вздыхают, ворочаются на нарах люди в полосатых одеждах, мои товарищи-смертники. Сердце больно сжимается. Пройдет еще час-полтора, и всему наступит конец. Уже без тебя будет всходить яркое ласковое солнце, без тебя цвести травы, так же будет плыть в небе луна и улыбаться влюбленным. Люди будут пахать землю и убирать хлеб, растить ребятишек, строить дома. Весну сменит лето, потом придет осень и зима, выпадет пушистый снег, но тебе не придется больше ходить по белому снегу. Смерть крепко держит нас в цепких объятиях, нет сил разорвать их.
— Э, люди, — крикнул кто-то, и я очнулся, — видите, зарево, засветилось?!
— Неужели пришел час? Неужели рассвет?
— Нет, нет! — сбивчиво говорит мой сосед. — До рассвета еще далеко, еще не время всходить солнцу.
Я увидел в каменной стене под самым потолком зарешеченное окно. Свет едва пробивался через него. Но рассвет приближался, а с ним приближался и наш конец. Пленные привстали на нарах и протянули руки к маленькому окошку, точно пытаясь преградить путь рассвету. И тут мы услышали ошеломившие нас слова:
— Товарищи! Бегите, спасайтесь... — голос был твердый и спокойный. Распахнулась железная дверь, и в камеру ворвался свежий воздух. Путь открыт, но люди не двигаются с места. Никто не верит в неожиданное освобождение. Мы столпились у стены и молча глядели в темный провал двери, не покажутся ли в дверях часовые и не начнут ли убивать нас так, как застрелили ночью несчастного Ташматова. Но голос снаружи торопит нас:
— Бегите, товарищи, скорее бегите!
— Э, все равно умирать! — крикнул я и бросился к двери. — За мной, друзья!
Все вдруг сорвались с места и бросились бежать. Очутившись на улице, узники разбежались в разные стороны. Через минуту на территории лагеря поднялась беспорядочная стрельба. Я бегу, не чувствуя земли под ногами. Кто-то торопится рядом со мной. Я не окликаю его. Чего кричать зря? Это один из моих товарищей по несчастью, и мы успеем еще с ним поговорить, если останемся живы. Спотыкаюсь, падаю, и на меня обрушивается бегущий сзади.
— Кто ты? — спросил я, но вместо ответа получил приказание.
— Молчи и слушай внимательно, — проговорил человек, упавший рядом со мной. — Собери всех, кого отыщешь, и веди в сторону Переяслава. Там много лесов, и вы сможете укрыться от погони.
— Это вы спасли нас, — обрадовался я. — Вот спасибо. Мы уже приготовились умирать, и вдруг такое чудо.
Человек в двух словах объяснил мне, кто он и откуда, и сообщил ваш адрес. Как вы, наверное, догадываетесь, этим человеком была Ирина. Она попросила меня обязательно побывать у вас. Я собрал группу беглецов и повел ее к лесам. По дороге многие остались в деревнях у своих знакомых. Нас теперь маловато, но люди, в общем, есть.
— Вот почему я пришел к вам, — закончил рассказ Проценко. — Надеюсь, теперь вы мне поверите и примете, как товарища.
Мы, конечно, поверили Проценко. Он принес весточку об Ирине, и эта весть очень подбодрила меня. Значит, она в Киеве, значит, подполье живет и борется. И нам теперь надо разворачиваться, привлекать к себе людей, не давать оккупантам покоя. А люди есть, их надо только поискать. В этом убедил меня рассказ нашего ночного гостя Григория Проценко.
...Если в нашем доме находился посторонний человек, то мы не гасили света, а только задергивали на окнах занавески. Это был условный знак для членов нашей группы. Так мы поступили и в этот вечер. Входить в таких случаях в дом нашим подпольщикам запрещалось. Однако Кирилл Розовик пренебрег предупреждением. Он впопыхах ворвался в дом и с порога оглушил нас неожиданной новостью:
— Алеша, немцы схватили Валю. Я целый день прождал ее на месте явки. Она не пришла. — Кирилл обхватил голову руками и тяжело опустился на стул. Мы с Дмитрием вскочили на ноги.
— Кто тебе сказал, что она арестована? — стараясь сохранять спокойствие, заговорил я. А сам с горечью думал: «Не успели приступить к делу, и уже — провал». — Может быть, Валя заболела?
— Нет, я узнавал. Оказывается, Валю вызвали в гестапо, и она больше не вернулась. — Розовик еще ниже опустил голову.
...Подпольная организация, только что родившаяся в тяжелых муках, понесла жертву. Последствия ареста Вали могли быть самыми неблагоприятными. Все мы почувствовали надвигающуюся опасность.
— Господа! — голос «пана старосты» Жлукто хрипел, он покачивался на своих нетвердых ногах. — Я предлагаю этот тост за представителя победоносной армии фюрера, за господина ефрейтора Мюллера!
— Хорошо говоришь, Жлукто, молодец!
— Удачно! Удачно! И красноречиво...
— Зачем бы мы выбрали его старостой, если бы не знали его умения произносить речи?
— Давайте поднимем бокалы, — нетерпеливо кричали любители выпить.
— Не галдите, — обрывает Жлукто. — Послушаем, что скажет сам господин Мюллер.
Ефрейтор Мюллер раскраснелся от обильной еды, подобрел и благосклонно поглядывает на лебезящего перед ним старосту. А тот с натугой склоняет свою жирную шею перед немцем. Ефрейтор доволен. Староста не поскупился, пустил под нож самую жирную свинью, а Мюллер умел ценить подобные жертвы. Он обласкал старосту своим начальническим взглядом, отодвинул от себя груду обглоданных костей, взял в руки стакан с водкой.
— Хайль Гитлер! — заорал ефрейтор и выпил водку.
— Вот спасибо, господин Мюллер! — обрадовался староста. — Вот уж порадовали, так порадовали. Кушайте и пейте на здоровье. — Жлукто наполнил стаканы и сам с удовольствием выпил.
— Э, староста! Ты думаешь, удивил господина Мюллера банкетом? — подзадорил кто-то хозяина. — Он уже давно привык к пышным приемам.
— А если ко мне пожалует господин Мюллер, — похвалился толсторожий пьяный гость, — на руках носить буду. Кто посмеет не угодить такому важному человеку?
Мюллер улыбается и милостиво кивает головой. Банкет у старосты ему определенно нравится. И компания собралась подходящая: бывшие кулаки, воры, полицаи. Рядом с Мюллером сидит помощник коменданта Пиддубный. Он изображает из себя хозяина села Григорьевки и, конечно, чувствует здесь себя выше всех собравшихся. Исключая, разумеется, немца-ефрейтора. На этом пиршестве оказался и Алексей Васильевич Крячек.
— Я тогда был в Григорьевке, — рассказывает Алексей Васильевич. — Село это находится на другом берегу Днепра, и мне давно хотелось побывать в нем, встретиться с подпольщиками. К тому же здесь жила моя двоюродная сестра. У нее был небольшой радиоприемник, и я надеялся воспользоваться им. И вот подвернулся случай: одной женщине надо было срочно сделать операцию аппендицита. Больная оказалась родственницей Жлукто, вот я и попал к нему в дом.
Жлукто был спесив сверх меры. Оказавшись рядом с почетным гостем, он и вовсе дал волю своему тщеславию. Староста хватал самые жирные куски свинины и подкладывал в тарелку ефрейтору. В то же время он успевал следить за гостями, важничал и насмехался над своими односельчанами. Ни у кого из них не было такого достатка, и потому, по его мнению, никто не мог равняться с ним.
— Эй ты, дармоед! — задевает он приютившегося в дальнем углу стола худенького, сгорбленного человека. — Твой кабан еще не разжирел? Когда ты его зарежешь? Никогда! Ты и мяса-то в жизни не видел. Теперь-то уж нажрешься на дармовщину.
— А ты, рыжий, — задевает староста другого, — чего уминаешь за обе щеки? Чего торопишься? Недавно чуть с голоду не подох, а теперь отъедаешься?
Рыжий отбросил кость и отодвинул от себя тарелку. Он покраснел от возмущения, но не стал перечить старосте. А тот расходился все больше и больше. Хозяин, видно, охарактеризовал бы таким образом всех своих гостей, если бы ему не помешал Мюллер. Ефрейтор морщился от шума и гвалта, бурчал что-то себе под нос.
— Не орать! Сейчас я буду говорить, — проворчал ефрейтор, взмахнул руками и поднялся со стула. Пиддубный поддерживает качающегося немца, следит, чтобы тот не шлепнулся на пол. — Господа! Мы являемся свидетелями великой эпохи. Вся Европа склонила голову перед нашим фюрером. Хайль Гитлер!
— Ур-ра-а! — разноголосо завопила пьяная компания. Жлукто рвется к Мюллеру, старается быть у него на виду. Каждого, кто пытается заговорить с ефрейтором, он обрывает, оттесняет своей тучной фигурой. Всем своим видом он норовит показать свою преданность и уважение к немцу. Староста вошел в роль и начал просто куражиться. Наконец и я попался ему на глаза, мне тоже пришлось выслушать оскорбительную болтовню Жлукто и его компании.
— Господин ефрейтор, разрешите поднять этот тост за вас, за славного сына немецкого народа. Наполняйте стаканы. А ты, Крячек, чего нахохлился? — староста глядел на меня пьяными глазами. — Печень, говоришь, болит? Не болтай зря, пей, ничего с твоей печенкой не случится.
— Не унижайся перед всякой собакой, — заорал вдруг Пиддубный. — Ты же видишь, что он не понимает ни почета, ни уважения.
— Браво, господа, хорошо! — Мюллер криво усмехнулся, вздрагивая от икоты. — Очень хорошо.
— Господин ефрейтор, когда вы с нами, мы спокойны. Эти бродяги-партизаны, как мыши, зарылись в свои норы. Правда?
— Правильно говоришь, — Мюллер хлопает старосту по плечу и тянется за рюмкой. — Эти бандиты уничтожены. Никто не посмеет теперь сунуться к нам.
В разгар пиршества раздался громкий стук в окно. Пьяная компания вдруг онемела. Староста посмотрел на Мюллера, тот поперхнулся водкой и даже перестал икать.
— Кто там? — испуганно спросил Жлукто.
— Это я, Григорий Михайлович, откройте, — послышалось с улицы.
— Эй, кто там поближе, откройте дверь, — приказал староста, вынимая револьвер.
В дом ввалился Григорий Проценко в форме полицая. Все облегченно вздохнули.
— Господин Жлукто, — пробасил Проценко, — с каких это пор вы стали бояться своего старшего полицая? Нехорошо...
Я сидел на этом пиру сам не свой. Даже жалел, что согласился на приглашение старосты. Но приход Проценко обрадовал меня. Теперь я чувствовал себя не так одиноко. Проценко — это наши глаза и уши. По заданию подпольной организации с помощью надежных друзей ему удалось пробраться в Переяслав и устроиться в комендатуре. Он быстро сделал свою «карьеру». За короткий срок Проценко сумел оказаться на виду у начальства, втерся в доверие и был назначен на должность старшего полицая. По долгу «службы» он объезжал села, передавал нам нужные сведения и увозил с собой соответствующие инструкции для подпольщиков.
— А, это мой тезка! Откуда ты, браток, проходи, пожалуйста, — заискивающе заговорил староста. — Что вы там столпились у порога, пропустите дорогого гостя.
Проценко не спеша разделся, повесил шинель, подтянул ремни. Потом он вынул из карман объемистую пачку бумаги и направился к столу.
— Гриша, что это за бумаги? Уж не думаешь ли ты составлять на нас протокол? — пошутил староста.
— Здесь листовки, которые распространяют партизаны. Я собрал их в селах. — Проценко глянул в мою сторону и незаметно подмигнул мне. Я хорошо знал, что Проценко листовок не собирал. Наоборот, под видом «реквизиции» листовок, он сам распространял их, а иногда и читал крестьянам. При упоминании о партизанах Жлукто разинул рот.
— Что ты говоришь? — спросил староста. — Какие партизаны? Они все уничтожены.
— Откуда мне знать, какие партизаны? — Проценко пожал плечами и бросил пачку листовок на стол. — Ясно, что это их дела.
— Проклятые собаки! — прошипел Пиддубный и мерзко выругался.
Одного упоминания о партизанах было достаточно для того, чтобы вывести из равновесия всю эту разношерстную пьяную компанию. Гуляки растерянно поглядывали друг на друга, веселье за столом угасло. Никто больше не заискивал перед старостой, да и на Мюллера как-то меньше стали обращать внимания. Это не понравилось немцу. Он нахмурился и зло приказал:
— О чем тут написано? Ну-ка, прочтите.
Я начал разбирать листовки. Мне была знакома в них каждая буква. Их печатала наша милая девочка Зоя на старенькой машинке.
— Читай! — закричал Мюллер и еще больше нахмурился.
— «Дорогие соотечественники, рабочие, колхозники и колхозницы! — Я начал читать срывающимся голосом, несколько боязливо, но потом осмелел и стал чуть ли не декламировать листовку: — Немецко-фашистские оккупанты вероломно напали на нашу Родину и ведут кровопролитную войну. Фашисты на весь мир протрубили, что за несколько недель уничтожат Советскую власть. Но идут один за другим месяцы, а наша Родина жива. Разбойники Гитлера несут огромные потери, Москва не сдалась врагу.
Судьба Родины в ваших руках, граждане. Все как один поднимайтесь на партизанскую войну!»
— Довольно! Прекратить! — заорал взбешенный Мюллер.
— Хватит, хватит. Ты так ловко читаешь, как будто сам написал эти листовки, — поддержал немца староста.
— Действительно, — проворчал Пиддубный. — Все они одного поля ягоды.
— А говорили, что Москву давно взяли? — недоуменно спросил кто-то за столом. — Выходит, немцы соврали.
— И я слышал об этом.
— Тут что-то не так. Партизаны больше знают, они и с Москвой, пожалуй, связь держат...
— Прекратить разговоры! — вспылил староста, видя, как его гости взялись вдруг обсуждать партизанскую листовку. — Все это — вранье. Никому не верьте. Наливайте бокалы, будем веселиться.
— Молодец, господин староста, правильно, — побагровел Мюллер. Он быстро трезвел от страха. — Никаких партизан нет больше. Это все выдумки большевистских агентов. Так ведь, господин старший полицай? Мы до них еще доберемся. Фюрер научил нас громить врага, мы победим!
— Да, мы победим! — громко сказал Проценко. — Обязательно победим!
Староста решил развеселить своих гостей. Он стал вдруг рассказывать какие-то смешные истории, но слушали его вяло, без всякого интереса. Я наблюдаю за компанией и радуюсь, что наши листовки даже тут произвели такое сильное впечатление. Жлукто, видно, угадал мое настроение и опять набросился на меня. Его возмущало, что я не пью и, значит, не поддерживаю хозяина, оскорбляю его.
— Доктор, что это значит? Тебе не нравятся тосты господина ефрейтора? Почему не пьешь?
— Я же сказал, что не пью.
— А если не пьешь, то за каким чертом пришел сюда? Знаю я тебя... Ты шляешься по деревням и агитируешь народ против немцев. Людей бунтуешь, — староста сорвался из-за стола, выхватил наган и кинулся на меня.
— Тише, не играй с оружием! — Проценко сжал руку старосты и отвел ее в сторону. Раздался выстрел, все вскочили со своих мест.
— В чем дело? — кричали гости. — Чего ты развоевался?
— Не кипятись, господин староста.
— Он просто с ума сошел от пьянства.
...Гости стали расходиться. Пошел и я. На улице меня догнал Григорий.
— Нельзя прощать старосте эти проделки, — сердито сказал Проценко, — надо убрать его.
— Не торопись, Гриша, придет время, он нам за все ответит.
— А чего ждать, Алексей Васильевич, — нахмурился Григорий. — Мне людям стыдно в глаза смотреть. Послужу вот полицаем, люди навеки меня проклянут.
— Не беспокойся, — утешил я Григория. — Я вот не проклинаю тебя.
— Люди бегают от меня, как от зачумленного, — продолжал сокрушаться Проценко, — даже близкий человек меня врагом считает.
— Кто этот человек? — спросил я. — Настоящий друг всегда поймет тебя и не осудит.
— Вы сами знаете, кто, — сказал Проценко. — Зачем меня об этом спрашивать?
На самом деле я и не догадывался, о каком друге вел речь Проценко. Но вскоре все разъяснилось. Я почти каждый день вел прием больных, ко мне приходили и приезжали из многих окрестных деревень. Как-то у меня собралось очень много людей. Среди ожидавших приема я увидел Зою. Она сидела на лавочке и терпеливо ждала своей очереди. Я подумал, что ее беспокоил зуб и, когда она села в кресло, спросил:
— Что, Зоя, дает знать старая болячка? Открой-ка рот, я посмотрю.
Зоя сняла с головы повязку и спросила:
— Проценко сегодня ночевал у вас?
— Да, ночевал. А зачем ты об этом спрашиваешь?
— Просто так, — Зоя опустила голову и стала в волнении теребить бахрому своего платка.
— Зуб болит? — переспросил я. — Дай-ка я осмотрю.
— Ничего у меня не болит, Алексей Васильевич...
— Вот тебе раз. Зачем же тогда пришла?
— Да так, — замялась Зоя.
— Просто так ко мне не ходят, — строго сказал я, — ты же знаешь, что без вызова тебе здесь появляться нельзя. Я думал, ты по важному делу, а тебе просто погулять захотелось.
— А у меня и есть важное дело...
— Что за дело? Выкладывай, — проговорил я и тут неожиданно догадался о причине ее прихода. Как это я раньше не заметил? Ну, конечно же, ее приход связан с Гришей Проценко. И когда это они успели сблизиться? Видно, любовь секретнее всех тайн на свете.
— Ну, слушаю тебя, говори, — обратился я к Зое.
— Что же тут говорить? — вздохнула девушка.
— Тебе лучше знать, о чем говорить. Ты за этим и пришла ко мне.
— Когда я увидела его здесь впервые, то подумала, что это какой-то особенный, настоящий человек, — тихо заговорила Зоя. — Дружбу мне предложил, просил чаще встречаться и вот оказался самым настоящим подлецом.
...За последнее время наша подпольная группа заметно выросла. Вместе с нашими «стариками» Проценко, Спижевым и Розовиком задания группы выполняли подпольщики Беляев, Киселев и другие. Для того, чтобы уберечь организацию от провала, подпольщики друг с другом лично не встречались, связь с ними поддерживалась через специальных людей. Проценко, например, знал только меня, а о том, чем занимаются остальные члены группы, сколько их, он и понятия не имел. Когда Проценко и Зоя познакомились, то ни он, ни она и словом не обмолвились что связаны с подпольной организацией. У обоих хватило выдержки не касаться этой запретной темы.
— Ты не права, Зоя, — проговорил я. — Гриша, по-моему, парень верный.
— Он только на вид такой, а на самом деле — обманщик. Если он честный и правильный человек, то зачем подался в полицаи? Разве нельзя найти другой работы, кроме прислужничества немцам?
— Зачем ты мне это говоришь, Зоя? Вы сами уже взрослые люди, сами и разбирайтесь. Поговорите, думаю, что найдете общий язык.
— Не желаю разговаривать с полицаем! — вспылила Зоя. — Брезгую. Понимаете?
— Но ведь ты его любишь? Почему бы и не поговорить?
— Постараюсь забыть, — Зоя затихла, еле сдерживая готовые брызнуть слезы. Потом она решительно спросила:
— Алексей Васильевич, я считаю вас своим братом. Ответьте мне на один единственный вопрос. Скажите мне, можно ли верить Григорию? А?
— Можно, — ответил я, — можно и нужно верить.
— Спасибо! Мне теперь все понятно. — Зоя поднялась со стула, подарила мне ласковый взгляд и с улыбкой вышла из комнаты.
Зоя ушла, а я опять принялся за свое привычное дело. Многие больные были моими односельчанами, постоянно посещали меня, и я всех их хорошо знал. Незнакомые люди бывали у меня редко. Но на этот раз я заметил в прихожей молодую женщину в черной шали. Она сидела на лавке рядом со старушкой и о чем-то с ней разговаривала. Раньше я никогда не встречал эту женщину и поэтому постарался прислушаться к их разговору.
— Что-то я не видела тебя в нашем селе, — тараторила старушка, — издалека к нам пожаловала, наверное?
— Издалека, бабушка, — ответила женщина, прикрывая шалью свое смуглое лицо с большими лучистыми глазами. Женщина сильно смахивала на еврейку, и я подумал, что ей небезопасно встречаться с немцами. Да и полицаи частенько задерживали евреев и отправляли их в лагеря.
— Эх, милая, — продолжала между тем старушка. — Разве люди умеют ценить хорошее? До войны больных доктора бесплатно осматривали. Мы даже и не замечали, что они есть. А теперь надо еще поискать доктора, да и заплатить ему. Бывало, в больницу лечь велят, а мы отказывались. И далеко, мол, до нее, и ухаживают там плохо. Дома все норовили отлежаться. А врачи по нашим домам бегали. И в грязь, и в холод, ни с чем не считались, лечили как полагается. Вот как было при Советской власти. А теперь больных много и никто к тебе не придет. Такие уж времена настали.
— Дарья, чего это ты Советскую власть расхваливаешь? — перебил старушку рыжеусый детина. — Брось свою агитацию.
— Э, Степан, ты уж лучше помолчи, — обиделась Дарья. — Разве я неправду говорю? Летом ты никогда ничего не делал, все по курортам разъезжал, легкие свои лечил. Советская власть тебе путевки давала. Если ты это забудешь, ничего доброго не видать тебе в жизни. Правда, я хвалю Советскую власть, и тебе ее благодарить надо. А если хочешь, то донеси на меня полицаю. Пусть меня казнят, я никого не боюсь.
— Ладно, ладно, — смутился Степан, — какая ты обидчивая. Я ведь ничего особенного не сказал. Помолчи лучше.
Женщина не вмешивалась в разговор, но зло и неприязненно поглядывала на Степана. Я все слышал, и мне понравилось, как старуха отбрила этого рыжеусого Степана. Вся очередь была на стороне боевой старушки. Она говорила правду, против возражать трудно..
— Ты, милая, издалека, так иди вперед, а я подожду, — обратилась старуха к женщине в черной шали, — у меня колено ноет, старость одолевает. А душа с телом расставаться не хочет, вот и надоедаю доктору.
— Спасибо, но я долго буду у доктора, мне нужна консультация, — поблагодарила женщина, — вы уж идите сами.
— Воля твоя, милая, — старушка вошла ко мне, и я быстро оказал ей помощь. Мне хотелось поскорее познакомиться с этой женщиной, разузнать, откуда она появилась в наших краях. Наконец она вошла и спокойно уселась в кресле.
— Я к вам, Алексей Васильевич, — тихо сказала женщина.
— Очень хорошо. Что вас беспокоит?
— Болезни у меня нет, — женщина внимательно посмотрела на меня. — Давайте познакомимся. Меня зовут Леной. Я послана к вам районным подпольным комитетом.
— Мадам, — начал я строго, страхуя себя на случай возможной провокации. — Никакие подпольные комитеты меня не интересуют. Я — врач и далек от политики. Если вы больны, я окажу вам помощь. Не впутывайте меня в ваши дела.
— Почему «в ваши дела?» — удивилась посетительница. — Эти дела также и ваши. Врачебная помощь, конечно, от вас потребуется. Но сейчас, как думаю, товарищи, которые меня к вам прислали, рассчитывают совсем на другую помощь.
— Что же им нужно от меня? — стараясь быть спокойным, спросил я.
— Вы хотите работать вместе со своими товарищами-единомышленниками?
— С кем именно?
— При встрече они сами представятся вам.
— Хорошо, — согласился я. — Сейчас я ничего определенного не скажу. Когда встретимся с вашими товарищами, там все и решим.
— Спасибо! — горячо поблагодарила Лена. — Вы меня излечили от всех болезней...
Мы еще не закончили разговора, как в дом вошел Проценко. Увидев у меня постороннюю женщину, Григорий, как заправский полицай, начал придираться ко мне.
— Погода скверная, на дворе мороз, — сказал Проценко и покосился на женщину. — Я промерз до костей. Ты, коновал, людей лечишь, наживаешься на их болезнях, поднеси-ка служивому стаканчик.
— Вы же видите, у меня пациент.
— Кто такая? Откуда? — спросил Проценко.
— Здешняя, местная.
Лена недружелюбно посмотрела на полицая, быстро закуталась в свою шаль и молча вышла из комнаты. Проценко улыбнулся и спросил:
— Кто она такая?
— Как кто? Больная, — ответил я. Проценко не стал допытываться, подошел к двери и плотно прикрыл ее.
— Что у тебя нового? — начал я допрашивать полицая. — Приехал неожиданно, — значит, есть о чем рассказать.
— Все по-старому, — Григорий потупил голову и вдруг ошарашил меня новостью: — Алексей Васильевич, я Зое все рассказал:
— Что рассказал?
— Все. И о том, что я подпольщик, и что полицай я не настоящий. Не мог я глядеть, как любимый человек мучается. А теперь судите меня, любую кару приму.
— Что ж, может быть, ты и прав. Когда веришь человеку, нельзя от него таиться, — сказал я и перевел разговор на другую тему. — А теперь рассказывай, куда путь держишь?
— Во Вьюнищи еду. Ко мне в руки попало анонимное письмо. В нем говорится, что тамошний житель, по фамилии Шпиталь, с самого начала войны укрывает в своем доме командира Красной Армии. Кроме того, он знает, где спрятано оружие, специально оставленное для партизан. Сам он, кажется, связан с подпольной организацией. Думаю поехать и все разузнать.
— Чудак ты, Григорий, — удивился я. — Ты же полицай. Разве он скажет тебе правду? К тому же, мы не знаем, что он за человек. Зачем ты будешь разоблачать себя перед ним? Лучше будет, если поеду к нему я.
На том и порешили.
— Ладно, тогда я отправляюсь, — Проценко вышел из дома, и я видел в окно, как он заторопился по улице. Куда же он так торопится? Через минуту все мне стало ясно: у колодца стояла Зоя. Григорий подбежал к ней, и они тут же скрылись в переулке.
Села Вьюнищи и Козино разделяет большой лесной массив. Они расположены недалеко друг от друга, и я в тот день довольно быстро добрался до цели своего путешествия. Как и говорил Проценко, я легко нашел дом, где проживал Шпиталь. Хозяин был во дворе. Он копошился в сене на крыше сарая, а внизу пегая корова, жалобно мыча, жадно подхватывала клочья сухой травы. Старенькая шапка-ушанка, ватная подпоясанная веревкой телогрейка, подшитые валенки ничем не отличали Шпиталя от сотен ему подобных деревенских жителей. Я долго наблюдал за его работой, не решаясь окликнуть хозяина. Да это, пожалуй, и не помогло бы. Он наверняка видел меня, но не обращал никакого внимания. Вот он закончил скидывать сено, обернулся ко мне, оперся на массивный черенок вил и затем спросил:
— Кто вам нужен?
— Это дом Шпиталя? — поинтересовался я.
— Да.
— Могу я видеть Сергея Миновича? Дело у меня к нему.
— Сергей Минович — это я, — проговорил Шпиталь, слезая с сарая. Он подошел ко мне и улыбнулся: — Что у вас за дело, товарищ доктор? Не удивляйтесь, что я вас знаю: в этих краях доктор один, а нас, болеющих, много. Пожалуйста, входите в дом.
— В этом году много снега, да и зима холодная, — начал я разговор, когда мы вошли в комнату и уселись у стола. — Крепкие морозы стоят.
— Старики говорят, что такого раньше не бывало.
— Кажется, немцам не нравится русская зима? — спросил я у Шпиталя, вызывая его на дружеский разговор.
— Кто их знает, — уклончиво ответил Шпиталь.
Разговор не клеился. Говорили о зиме, о сене, о корове. Вижу, что он мне не доверяет, опасается чего-то. Хозяин заметно волнуется. Он никак не может понять, чего ради приплелся доктор из своего села Козино во Вьюнищи? Что заставило его прогуливаться в такой мороз? Наконец я решаюсь на лобовую атаку.
— Про вас говорят, что вы сколотили подпольную организацию. Есть у вас и припрятанное оружие. Правда ли это?
— Товарищ доктор, все считают вас порядочным человеком. И я вас таким считал до сих пор, — Шпиталь побагровел и глядел на меня гневно и сурово. — Не хочу вас обижать, но если вы служите немцам, то, как говорится, на здоровье, желаю удачи, так поступайте и дальше. А если хотите отличиться и для этого надумали меня шантажировать, то, скажу вам, не на того напали. Я не тот, кто вам нужен. Ни о каких организациях, ни об оружии я ничего не знаю. И с тем катитесь отсюда к чертовой матери!
— Сергей Минович, зачем попусту сердиться и нервничать? Полиции известно, что вы вербуете людей в свою организацию.
— Полиции? — Шпиталь поглядел на меня в упор и громко расхохотался. — Доктор, да вы людей за дураков считаете. Если полиция знает, кто я и чем занимаюсь, то почему я на свободе, а не в тюрьме? Или полицейские тоже стали большевиками?
— Изменники никогда не будут большевиками, — сердито сказал я. — Но среди них есть наши товарищи. Письмо предателя, как раз попало к этим людям. Мне кажется, что кто-то из вашей группы хочет служить немцам. Посторонний человек не может ведь знать, чем вы занимаетесь. Эту бумагу написал кто-то из ваших.
Шпиталь изменился в лице. Он мусолил во рту толстую самокрутку, морщился от едкого дыма. Рука его, лежавшая на столе, мелко подрагивала. Мне показалось, что он готов поверить в мою добропорядочность. Но если я говорю правду, то кто же тот предатель, что служит немцам?
— Кто работает в полиции? — упавшим голосом спросил Шпиталь.
— Человек надежный, член нашей подпольной группы.
— А много членов в вашей группе?
— Как вам сказать? — улыбнулся я. — Если вы присоединитесь, то число их увеличится.
— Как, как, Алексей Васильевич? — изумленный Шпиталь впервые назвал меня по имени и отчеству. — Вы хотите вовлечь меня в вашу подпольную организацию? С этого надо было бы и начинать, а не пугать меня полицией.
— Таким делом не шутят, Сергей Минович. Я говорю вам правду. Специально пришел предупредить вас и предостеречь. Но пока вы не освободитесь от этой проказы, я вам больше ничего не скажу. Для разговоров у нас с вами время всегда найдется. Вы знаете, я принимаю больных. Людей у меня много бывает. Вот и вы приходите, поговорим...
— Всю ночь не спал, — сказал мне Шпиталь, когда на другой день приехал ко мне в село Козино, — от дум голова раскалывается. В нашей группе всего три человека. Если поверить вашим словам, то, выходит, один из нас — предатель. Сказать так о своих товарищах я не могу, язык не поворачивается. Оба они — коммунисты, военнослужащие, один из них давно уже живет у меня.
— А вы убеждены в этом? Немцы специально засылают шпионов к подпольщикам. Один такой в лагерной одежде шлялся как-то в этих местах. Не лишне будет проверить товарищей.
— Нет, я верю своим людям. — Шпиталь был непреклонен.
— У меня тоже нет особых причин сомневаться в них. Может быть, они действительно хорошие люди, но проверить надо. Потом вспомните, сами вы не могли где-нибудь неосторожно проговориться? Мы не проходили специальной подготовки, опыта подпольной работы у нас нет. Кто-нибудь услышал о вас краем уха и тут же донес в полицию. Вы, Сергей Минович, разберитесь в этом.
— Теперь мне все понятно, — вздохнул Шпиталь. — Пожалуй, мы сами виноваты, примем меры.
— Будьте осторожны, — посоветовал я Сергею Миновичу на прощание.
С этих пор мы стали встречаться со Шпиталем регулярно, наша дружба крепла, и дела подвигались вперед. Январь выдался лютым, морозным. Снег выпал такой глубокий, что не было ходу ни пешему, ни конному. Люди целыми днями отсиживались в своих домах, на улице редко можно было встретить прохожего. Вечерами шаги по морозному снегу слышались далеко вокруг. В один из таких зимних вечеров мы сидели с Сергеем Миновичем у меня дома, грелись у печки, беседовали о своих делах. Вдруг под окнами раздался громкий скрип снега, а через минуту открылась дверь, и в комнату, сгорбившись, вошел человек.
— Не узнаете, Алексей Васильевич? — голос показался мне знакомым, но я не мог догадаться, кто это в такой мороз решился навестить меня. — Что глядите так пристально? Или я так сильно изменилась?
— Лена! Откуда ты, милая? — Я наконец узнал свою пациентку. — Не думал, что придется встретиться. Что-то долго вестей не подавала. Как там ваши товарищи, живы?
Лена хотела было ответить мне, но, заметив у печки постороннего человека, подозрительно покосилась на него и замолчала.
— He бойся, Лена, это свой человек, — успокоил я ее, — знакомьтесь: Сергей Минович Шпиталь, из соседнего села, бывший председатель тамошнего колхоза.
— Мне нечего бояться, — улыбнулась Лена, — пусть враг нас боится. Я к вам, Алексей Васильевич, ненадолго. Передам поручение — и снова в дорогу. К утру мне надо быть уже на месте.
Лена сообщила, что меня ждут завтра в Переяславе. Время подходящее — базарный день, когда из деревень прибывают в город селяне со своим немудрящим товаром. Я должен побывать на базаре, отыскать там зеленый ларек, где меня ждет человек в серой шапке. Тот, в свою очередь, должен переправить меня дальше.
— Я думал, мы остались на необитаемом острове, — повеселел Шпиталь, — а нас, оказывается, много.
На другой день я был уже в Переяславе. Базар только что начинался. Надо сказать, что рынок в оккупированной местности представлял жалкое и страшное зрелище. Продуктов почти не было, торговали обычно старой рухлядью. Особенным спросом пользовались табак и соль. За соль люди отдавали последние деньги, последние тряпки. И в этот день больше всего людей толпилось у торговца солью. Я подошел поближе, чтобы посмотреть, как орудуют спекулянты, как наживаются они на людском горе.
— Ну, сколько фунтов дашь за брюки? — спрашивает пожилой мужчина, у спекулянта. — Не разглядывай, совсем новые. Сын мой, бедняга, покупал, а носить не пришлось. Только эта память о нем и осталась.
— На вид новые, — ворчит торговец, — а материал-то залежался, редеть стал. Покупать боязно, развалятся. Давай по рукам, пойдет за десять фунтов соли.
— Побойся бога! — взмолился продавец. — Грех тебе обижать бедных. Что значат десять фунтов? А брюки — это вещь, им износу не будет.
— Не хочешь — иди прочь, — сердится спекулянт, возвращая брюки. — Мне и не нужны такие тряпки. Десять фунтов — и ни грамма больше. Бери или проваливай.
— Что поделаешь? — сокрушается владелец брюк. — Дома нет ни крупинки соли. Бери штаны, чтоб ты подавился. Даром, почитай, отдаю.
Я потолкался по базару и пошел к зеленой лавке. Вошел в помещение, но нужного мне человека не увидел. Он должен был мне предложить табаку, а я в ответ сказать: «Если за марки, то беру». Но человека не оказалось, и наш разговор на этот раз не состоялся. Потом я заходил в лавку еще два раза и снова никого не встретил. Тогда я решил, что меня испытывают. Зайду, думаю, еще раз, и если никого не увижу, то придется отправляться домой. Захожу и вижу мужчину, которого искал с самого утра. Но как он здесь оказался? Я наблюдал за входом в ларек и этого человека не видел. Оказывается, это был сам лавочник. Он целый день торговал и не обращал на меня никакого внимания. Лавочник вел со мной разговор согласно условленному паролю, но он мне показался каким-то подозрительным.
— Кто вы такой? — спросил я.
— Не видите — приказчик? — ответил он мне недружелюбно и стал запирать лавку: — Вы идите... третий дом за прядильным цехом. Не робейте, прямо заходите в дом. Я пойду следом. Нигде не останавливайтесь и не задерживайтесь.
У дома меня встретила молодая женщина. Встретила ласково и приветливо. Посочувствовала, что мне пришлось так долго ждать на морозе.
— Одеты уж вы очень легко, — заохала женщина. — Промерзли, наверное, совсем.
— Э, нет, не совсем еще замерз, — ответил я и быстро вошел в дом.
Это был обычный крестьянский дом из двух комнат. Когда я вошел, то увидел, что в дальней комнате сидят двое мужчин и о чем-то беседуют. Один из них, сидевший у окна, был в военной форме. На нем была суконная гимнастерка, подпоясанная широким командирским ремнем с большой звездой на пряжке. Другой был одет в простой штатский костюм. Оба поднялись мне навстречу.
— Здравствуйте, Алексей Васильевич, — приветствовали меня хозяева. — Проходите сюда, садитесь. Ждем вас с нетерпением.
Человек в военной форме назвался Емельяном Демьяновичем Ломако, руководителем подпольной районной организации. Второй был членом этой организации, Дмитрий Никитович Яковец. Сразу же приступили к деловому разговору. Ломако подробно расспросил о каждом человеке из нашей группы. Он интересовался, где люди работали раньше, кто какое поручение сейчас выполняет.
— А что, Проценко надежный парень? — спросил Ломако. — Должность у него для нас подходящая.
— Свой человек, — заверил я.
— Нашу работу нельзя считать удовлетворительной, — сказал Ломако, — положение создалось тяжелое. Некоторые верят немецкой агитации, верят даже, что фашисты заняли Москву и Ленинград. Думают, что Советская власть пала, а потому и нет прока от нашей партизанской войны. Оккупантов поддерживают националисты. Они заявляют, что раз немцы сокрушили Красную Армию, то как могут тягаться с ними какие-то разрозненные группы подпольщиков? Партизаны взбудоражат население, а как придут карательные отряды, скроются, обрекут мирных людей на гибель.
— И, заметьте, товарищи, — продолжал Ломако, — эти слухи поддерживаются и распространяются людьми, которые жили и работали вместе с нами. Вообще многие находятся в заблуждении, не знают, кого слушать. А у нас мало людей, которые бы могли делом отвечать на вражескую пропаганду. Нам надо растить, воспитывать и закалять их в борьбе.
— Вот почему я так подробно расспрашиваю у вас о каждом человеке, — Емельян Демьянович смолк на минуту, а потом заговорил снова: — Мы связались с подпольными организациями Мироновки и Ржищева. У них работа идет более активно, там уже организуется партизанский отряд. Говорят, что у них есть связь с Большой землей. Нам тоже надо разворачиваться. Мы, члены комитета, не можем, как вы, появляться открыто. Это, конечно, мешает работе. Вот почему мы попросили вас явиться сюда. Нам нужна ваша помощь. Как вы на это смотрите?
— Я готов, Емельян Демьянович! — коротко сказал я.
— Хорошо. — Ломако положил руку на мое плечо. — Прошу вас в ближайшее время повидаться с Проценко. Что ему надо делать — скажу позже. А сейчас есть такое предложение: как вы смотрите на поездку в Киев?
— В Киев? — переспросил я. — А что я должен там делать? Да и пустят ли меня туда немцы?
— В том то и дело, что немцы не пускают в город, — вздохнул Ломако. — А мы хотим во что бы то ни стало наладить связь с киевскими товарищами. Надо найти подходящий повод для поездки в Киев. Подумайте об этом хорошенько, а потом мы все с вами обсудим.
...Через несколько дней я встретился с Григорием Проценко и передал ему боевое задание Ломако. Григорий выслушал меня и надолго задумался.
— Если не уверен, то не берись, — сказал я Григорию. — Силой тебя никто не заставляет.
— Не боюсь, и не о себе думаю, — возразил Проценко. — Разоружить полицейский отряд одному человеку просто невозможно. Нужны силы. А где их взять? Все, кто служит в полиции, сам знаешь, изменники и подлецы.
— Почему все? Ты-то не изменник?
— Я себя не считаю полицаем, — обиделся Проценко.
— А может быть, еще кто-нибудь не считает себя предателем? — сказал я. — Нам надо иметь это в виду.
— Для чего вся эта затея? — спросил Григорий.
— Как для чего? — удивился я. — Партизанам нужны боеприпасы, оружие. Фашисты нам не подарят, надо силой брать. Другого пути у нас нет.
— Хорошо, Алексей Васильевич. Я подумаю.
— Подумай, Гриша, подумай. Очень это важное дело.
А вскоре случилось такое, что и я, подобно Григорию, засомневался в успехе нашего предприятия. Мы сидели с Григорием у меня в доме, обедали. Вдруг с улицы донесся громкий плач женщины. Мы бросили все и выбежали во двор. Видим, из соседнего сарая полицай тащит огромную свинью. Рядом с ним шагает немецкий солдат с автоматом. Крик женщины и ее маленьких детей заглушает пронзительный визг обезумевшей свиньи.
— Пожалейте, — рыдала женщина, обращаясь к полицаю. — Ведь вы же люди. Подумайте, как я буду жить с малыми детьми? В доме нет ни хлеба, ни дров, только и богатства — свинья. А вы последнее отнимаете, изверги.
Полицай оттолкнул прикладом женщину и пригрозил ей расправой. На крик сбежались люди и молча смотрели на этот беззастенчивый грабеж. Но полицай ни на кого не обращал внимания. Свинью взвалили на телегу, и бандиты поехали по селу. Вслед им неслись плач и проклятия. Проценко, багровый от гнева, тянет руку к пистолету, но вовремя спохватывается.
— Это же разбой! — говорю я с возмущением.
— А что от них можно ожидать? — Проценко осуждающе посмотрел на меня. — Вы говорите, что их можно привлечь на свою сторону. Такую собаку никакая агитация не возьмет.
— Ничего, Гриша, — успокоил я товарища, — не горячись. Будет и на нашей улице праздник. За все тогда с ними посчитаемся.
Проценко долго в раздумье стоял передо мной, хмурился и молчал. Затем, прощаясь со мной, твердо сказал:
— Буду сообщать вам о ходе операции.
...Через неделю на явочной квартире я снова встретился с Ломако. Разговор наш был кратким.
— Мы будем контролировать все действия Проценко, — сказал Ломако. — Если потребуется, поможем. Словом, об этом не беспокойтесь. А вам необходимо выезжать в Киев. Никого подходящего, кроме вас, мы не нашли. А посылать в город кого попало мы не можем. Комитет поручает вам связаться с подпольным обкомом. Нам нужна помощь обкома. Когда выезжаете?
— Трудно сказать, — ответил я. — Надо подготовиться.
— Какой предлог выберете для поездки?
— Думаю сначала поехать в Канев. Там есть товарищи, с которыми работал раньше. Они помогут мне достать нужные документы.
— Ваше решение одобряем, — сказал Ломако. — Действуйте.
Вскоре я устроился на работу в районную больницу, потом друзья оформили мне командировку в Киев для приобретения медикаментов. По дороге в Киев я заехал в Козино. Друзья-подпольщики тепло проводили меня и пожелали удачи.
С тех пор как немцы захватили Киев, я впервые был в этом городе. Древний священный город лежал в развалинах. Прежний красавец Крещатик неузнаваем. По нему невозможно пройти. Повсюду валяются разбитые машины, искалеченные орудия, из-под снежных сугробов торчат башни сгоревших танков. На улицах сильная охрана. Людей поминутно останавливают, проверяют документы, многих задерживают и арестовывают. Я иду по Крещатику к площади Богдана Хмельницкого. Здесь я должен встретиться с одним человеком, зубным техником по профессии. Он живет на улице Островского.
Я нашел нужный мне трехэтажный дом и стал прохаживаться возле него. Стены дома густо залеплены всевозможными приказами и распоряжениями. Делаю вид, что читаю эти объявления, а сам осторожно озираюсь вокруг. Приближался вечер. Тени протянулись уже до середины улицы. Окна нижних этажей почти сплошь забиты досками. Похоже, что здесь давно уже никто не живет. Дверь среднего подъезда распахнута настежь, показался, точно пещера, коридор. Мне предстоит пройти по этому коридору и отыскать нужную квартиру. Найду ли?
Кое-где в окнах слабо замерцал свет. Можно бы и входить, но я задерживаюсь. На углу улицы давно уже стоят двое и о чем-то беседуют между собой. Не следят ли они за мной? В городе немало негодяев, прислуживающих оккупантам. Кажется, один из них изредка поглядывает на меня. На нем легкое пальто с приподнятым воротником, шляпа низко надвинута на глаза, и я не могу рассмотреть его лицо. Видно, он следит за мной. Это плохо. Но делать нечего, надо принимать какое-то решение. Я вхожу в дом. Если кто спросит, скажу, что живу здесь. Входя в дом, я заметил, как заметался человек на перекрестке. Быстро поднимаюсь на второй этаж. Навстречу мне идет старуха со свечкой в руке.
— Кого ищешь, сынок? — ласково спрашивает она.
— Врач мне нужен, где он? Зуб разболелся, никакого покоя нет, — ответил я и прислонил руку к щеке, изображая больного.
— Ох, милый, — вздохнула старуха, — давно уж немцы арестовали несчастного. Перед арестом он к нам заходил. Такой вежливый и добрый человек. «Много лет, говорит, были мы соседями. Простите, если в чем виноват перед вами». А в чем он виноват? Я, старая, больше ему мешала. Так ему и сказала тогда. На следующий день пришли немцы и увели его.
Я почти не слушал старушку, думая, где бы мне укрыться от преследования. Хлопнула входная дверь, я сделал знак старухе «молчать». Она очень перепугалась и попятилась назад, к своей двери. Мы быстро зашли в ее комнату.
— Этот проклятый пес, — сказал я шепотом, — ни на шаг не отстает от меня. Вы не бойтесь, я сейчас уйду.
Старуха поняла, что мне грозит опасность. Она тут же вышла со свечкой в коридор, я услышал ее громкий, ворчливый голос.
— Мария, где ты? Куда ты запропастилась, несчастная? Дома нет ни палки дров, а ты шляешься где-то.
— Не ори, нет тут никакой Марии, — раздался в ответ хриплый мужской голос. — Никто здесь не проходил? Я сейчас только разминулся с товарищем. А он города не знает, еще заблудится.
— Я девчонку свою ищу, — сказала старуха, — никого посторонних не видела. Если увижу, скажу.
Человек заторопился вниз по лестнице. Я слышал его частые, дробные шаги. Опасность миновала. Я попрощался со своей спасительницей и пошел по коридору во внутренний двор.
— Разве это жизнь? — проворчала мне вслед старуха. — Друг друга караулят, каждый всего боится.
В тот вечер я долго мотался по городу, путал свои следы. Наступила ночь, а я все еще не решил, куда мне податься. Наконец вспомнил адрес одного своего знакомого и пошел к нему проситься на ночлег. Мой знакомый хоть и жил в городе, но совсем не походил на городского человека. Он всего дичился, ходил небрежно одетым. Имя у него тоже было странное — Тик. Должно быть, даже не имя, а прозвище. Встретил меня Тик холодно и настороженно. После того как мы перекинулись парой ничего не значащих слов, он спросил:
— На старом месте работаешь?
— Да, на старом, — ответил я, как бы не замечая его подозрительности. — Приехал в Киев за медикаментами, да поздновато, никого из начальства не застал на месте.
— М-м, за медикаментами, — промычал Тик и заерзал на стуле. — Хорошая профессия — врач. На немца или на русского работать — все равно людей лечить. Я своему собачьему сыну Гришке сколько раз твердил: учись на врача, очень выгодное дело. Но разве будет толк в сыне, который не слушает отца. Не знаю даже, где его теперь черт носит.
Гриша, сын Тика, был пытливым и умным пареньком. Я видел его лет пять назад, и он мне очень понравился.
— Не отчаивайтесь, — утешил я Тика. — Сын ваш не пропадет. А что известий нет от него, так это понятно: немцы письма задерживают.
— Знаю, — Тик махнул рукой. — Просто так говорю об этом. Обидно мне, отцу, что сын непослушным вырос. Был бы врачом, работал бы спокойно, как ты. Немцы не всех же арестовывают да убивают. Им тоже специалисты нужны.
Я молча слушал болтовню хозяина, не возражал и не поддакивал ему. Тик заметил, что я не имею охоты поддерживать разговор, и нахмурился.
— Ну ладно, будем отдыхать, — сказал Тик и крикнул жене, гремевшей посудой на кухне: — Иди постели постель гостю. Устал господин доктор с дороги.
Тик, не попрощавшись, скрылся в другой комнате. У стены я увидел диван и стал устраивать на нем постель. Подложив под голову шапку и укрывшись шубой, я попытался заснуть. Но это не так-то было просто В комнате стоял собачий холод. Из щелей в окнах тянуло сквозняком. Я устал с дороги. Промерз, но Тик даже и не подумал предложить мне хотя бы стакан чаю. Война что ли огрубила людей, сделала их равнодушными к чужой беде. Так с этими невеселыми мыслями я и заснул. Утром меня разбудил Тик. Я подивился его игривому настроению. От вчерашней настороженности не осталось и следа. Тик просто расстилался передо мной.
— Ну, Алеша, и крепкий же сон у тебя. Еле разбудил. Посмотри, сколько уже времени. — Тик показал на часы. Был девятый час утра. Я увидел стол, заставленный всякими закусками. Посреди стола красовался большой медный самовар и поблескивала потными боками объемистая бутыль. Два дня я почти ничего не ел, и у меня от всего этого изобилия закружилась голова. Тик, вспомнил я, доводился мне дальним родственником. Видно, заговорила в нем совесть, проснулись так называемые родственные чувства.
— Вставай, Алеша, будем умываться, — Тик подал мне свежее, чистое полотенце. — Самовар давно уже кипит. Дважды свежих углей подсыпал, а старуха все не велит будить тебя. Пусть, говорит, поспит, пусть отдохнет хорошенько. А я не выдержал и разбудил.
Тик вертелся вокруг меня и покрикивал на старуху.
— Чего ты стоишь? Принеси подушку и положи на стул, чтобы гостю помягче было. Садись, Алеша, откушаем что бог послал.
Во время еды Тик говорил без умолку. Он все хотел угодить мне, сделать приятное.
— Давненько мы не виделись, — тараторил хозяин, — а мы ведь родственники. Мой дом — твой дом. Закусывай, не стесняйся. Сейчас водочки выпьем. Вы, врачи, спирт привыкли пить. Водка может показаться тебе горькой. Но у меня особая водка. Видишь, как роса чистая, хрусталем отливает.
— Пить мне нельзя, — сказал я. — Пойду в управление, неудобно.
— Господи, что тебе сделается от стаканчика? — удивился Тик. — Водку не так-то просто теперь найти. Старуха по соседям ходила. Сын, говорила, приехал, еле достала. Ты уж не обижай старуху, выпей.
Хозяин с хозяйкой почти насильно заставили меня выпить рюмку водки. После чая Тик пододвинул свой стул ко мне поближе и, противно хихикая, заговорил:
— Ты вчера сказал, что лекарства получать будешь? Много ли тебе причитается?
— Не знаю. Но все, что дадут, не откажусь, заберу, ничего не оставлю.
— Правильно рассуждаешь, — одобрил Тик, — сейчас каждый порошок — это капитал. Время, сам знаешь, какое.
— Как это — капитал? — удивился я.
— Наивный ты ребенок! Вот что значит молодость и неопытность, — хозяин взялся «просвещать» меня: — Сейчас война, и когда она кончится — один бог знает. Лекарства теперь — на вес золота. Страшная нужда на всякие порошки и пилюли. Взять этот, как его, сульфидин. Это же дефицит. Однажды ко мне приходил один человек, на коленях молил продать сульфидин. Часы золотые и кольцо предлагал. Ну я, конечно, не упустил такого случая. У старухи были какие-то порошки, пришлось отдать. Бедный рад был без памяти.
— Ты подумай об этом, — убеждал меня Тик. — Откуда в районе будут знать, сколько ты получил лекарства? Кто будет проверять в такое время? Продашь часть лекарства, и до конца войны можно лежать и в потолок поплевывать.
— Я вас не понимаю, — сказал я, поняв, куда клонит этот хищник.
— Ничего. Поймешь когда в кармане марки окажутся. — Тик даже подпрыгнул, предвкушая заработок. — А как все устроить, то ты об этом и не беспокойся. Я все возьму на себя. И покупателя найду подходящего, и о безопасности твоей позабочусь. Будут у нас деньги, самого Гиммлера купим. Согласен? Скажи только слово — и я все устрою.
— Разве можно менять лекарства, которые спасают людям жизнь, на какие-то марки? — возмутился я. — Деньгами здоровья не купишь.
— Почему не купишь? — испуганно спросил Тик.
— Война принесла много болезней, — спокойно сказал я хозяину, пытаясь убедить его не думать об этой позорной затее, — их не излечишь ни марками, ни золотом. Больным нужны только лекарства.
— Вот ты как рассуждаешь? — Тик даже позеленел от злости. — Понятно теперь, кого ты лечишь. К немцам в доверие влезаешь? Выслуживаешься? Не рано ли? А что ты скажешь, когда вернется Советская власть? Она не простит тебе измены.
— Посмотрим, — сказал я. — Как все, так и я оправдываться буду.
— Какое тебе дело до всех? Смотри, как бы беда не упала на твою голову.
— Запугивать хотите? — спросил я. Теперь я понял, почему Тик так ухаживал за мной. Он хотел просто нажиться. А когда увидел, что его надеждам не сбыться, Тик рассвирепел и готов был наброситься на меня. Он стучал зубами, брызгал слюной, его реденькая бороденка тряслась от злобы.
— Успокойтесь, — посоветовал я Тику, — зачем волноваться. И меня не пугайте. Я ведь могу сделать так, что вы ничего не сможете сказать обо мне, когда придут Советы. До жандармерии отсюда недалеко. Хватит одного моего слова, чтобы вас упрятали куда следует.
— Ха-ха-ха! — Так откинул назад свою голову и громко захохотал, обнажая желтые клыкастые зубы. — Парень! У тебя голова еще не созрела. Ты думаешь, что только один работаешь на немцев? Многие теперь этим ремеслом кормятся. Ну-ка, веди меня в гестапо. Там мне больше веры, чем тебе. Я даже и не скрываю свое лицо, как некоторые. Скажешь «Тик», и все понимают, что к чему.
Кажется, я попал в западню. Бежал от шпионов и оказался в самом логове матерого предателя. А Тик куражился и насмехался надо мной. Он всеми силами старался показать свое превосходство.
— Вот вы какой человек? — притворно изумился я. — Поздравляю! И спасибо за откровенность...
— А ты думал — я так прост? — не понял Тик моей иронии. — Мы, брат, тоже не лыком шиты, не хочешь иметь со мной дело — не надо. Пусть будет по-твоему: не надо мне лекарств, но, смотри, о нашем разговоре никто не должен знать. Не проболтайся. Ясно?
— Ясно! — ответил я, направляясь к порогу. — Знаю ведь, с кем говорю.
Выходя из дома, услышал грубую ругань. Это хозяин отводил душу. На улице было ветрено и холодно. Заиндевелые деревья качались у разрушенных, закопченных домов. Прохожих почти не видно. Изредка пройдет грузовик с немецкими солдатами, до глаз закутанными в шарфы. Иногда по мостовой прогрохочут танки. Они идут туда, на Восток, где сражается наша армия. С большим трудом отыскал медицинское, управление и сдал документы. Велели явиться через два дня.
Что же делать? Перед поездкой в Киев меня снабдили двумя адресами. По предложениям комитета эти люди должны быть непосредственно связаны с областным подпольем. Я должен во что бы то ни стало разыскать их и повидаться. Один из них — зубной техник. С ним мне не придется увидеться. Кто знает, где он. Может быть, оккупанты его уже расстреляли. Надо разыскивать второго. В комитете почему-то мне не назвали его полного имени. Сказали только адрес. Он живет в третьем доме от вокзала центральной железной дороги, на втором этаже, в сороковой квартире.
Встреча была установлена заранее. Мне должен открыть двери усатый человек с мохнатыми бровями. На мой вопрос: «Простите, не нужны ли вам лекарства от головной боли?» он обязан был дать такой ответ: «Слава богу, я пока здоров, но раз вы пришли, то возьму флакончик. Лекарство в доме не помешает». После того он должен впустить меня в дом.
Медицинское управление помещалось недалеко от вокзала, и я пошел по названному адресу. На вокзале тихо, нет прежней суеты, обычного шума и гама. В здании пусто. Только в дальнем углу зала ожидания стоят вооруженные немецкие солдаты. Они окружили какую-то женщину и что-то пытаются объяснить ей мимикой и жестами. Женщина старается вырваться от них, но солдаты хватают ее за руки и со смехом вталкивают в круг. Женщина увидела меня и рванулась от солдат.
— Пустите! — закричала женщина. Она подбежала ко мне и схватила меня за руку. — Спасите меня. Привязались, проклятые, ходу не дают.
Мы вышли из зала и пошли по площади. Солдаты остались стоять в своем углу. Они по-прежнему весело смеялись. Когда мы отошли уже на порядочное расстояние, женщина спросила:
— Куда вы идете?
— Я приехал сюда за медикаментами, — сказал я, — у меня взяли документы, должно быть, для проверки. Велели ждать. Если все уладится, то завтра поеду в Канев.
— Вы, оказывается, мой земляк, — обрадовалась женщина. — Я родом из Трахтомировки. Давайте познакомимся: меня зовут Надеждой, Надеждой Воронецкой. Я здесь живу у сестры. Если хотите, заходите к нам. Живем, как дикари, нет человека, с кем бы можно было словом перекинуться. Заходите, улица Кудрявского, недалеко отсюда.
— Спасибо, будет время, зайду.
Надежда заметила, что я в чем-то сомневаюсь, и постаралась развеять мои подозрения. Мы незаметно разговорились, и она стала рассказывать о себе.
— Я работаю в столовой. На заводе имени Калинина. А до войны была председателем местного комитета на обувной фабрике.
— Как дела на заводе? — прямо спросил я.
— Нас дальше столовой не пускают. За всеми очень строго следят, мы даже разговаривать боимся. Но все же кое-что делаем. Недавно выручили двух заключенных. Достали им справки, что они работают у нас на заводе. Они хотели перейти линию фронта. Не знаю, удалось ли? А я сегодня подругу провожала. Тут солдаты привязались. Спасибо, что выручили.
Я слушал Надежду рассеянно, думал о своем. После неприятной встречи с Тиком мне не хотелось ни с кем разговаривать. Все казались шпионами и предателями. Проводив Воронецкую, я долго ходил вокруг дома, где жил таинственный человек с усами и мохнатыми бровями. Войти в дом не хватает смелости. Кажется, что здесь живут наши обыкновенные люди. Они заходят и выходят из подъездов, куда-то спешат по своим делам. Наконец я иду к дому. Бояться мне, кажется, нечего. Документы в порядке. Если кто будет расспрашивать, сумею ответить, отговориться. Поднимаюсь на второй этаж и смело иду к сороковой квартире. Тут кто-то хватает меня за руки, начинают бить. Я и голоса не успел подать, как оказался уже во дворе, у какой-то машины. Меня силой затолкали в нее.
— В чем дело? Отпустите! — кричу я и пытаюсь вырваться.
— Не ори! — огромный полицай сбил меня с ног, придавил коленом грудь. — Чего тебе одному здесь разгуливать? Довезем до большевиков, там тебе будет веселее. Вы, большевики, любите коллектив.
Полицейские издеваются надо мной, хохочут. Машина мчится по тряским улицам и наконец останавливается в каком-то дворе, обнесенном высокой кирпичной оградой. Я узнал это место. Дом этот выходил фасадом на улицу Короленко. Полицаи подхватили меня за руки, втащили в дом и поволокли по длинному, темному коридору. Через минуту я оказался в большой комнате. У двери в смежную комнату за маленьким столиком сидела женщина и постукивала на машинке.
— К господину лейтенанту? — спросила она.
— Так точно! — гаркнул полицай.
— Господин лейтенант занят, у него посетитель. — Женщина торопливо стучала на машинке, не обращая на нас никакого внимания. Я увидел, что она печатает какой-то длинный список и догадался, куда меня привели. Это была жандармерия. В приемной прозвенел звонок, женщина бросила печатать, поправила прическу, вынула зеркальце, подкрасила губы и скрылась за дверью. Тут же она. появилась вновь и с улыбкой кивнула полицаю:
— Заходите.
Через некоторое время позвали и меня. За длинным столом у окна сидел «господин лейтенант». Он был таким крошечным и плюгавым, что и смотреть было не на что. Голова величиной с кулачок, глаза маленькие и бесцветные. Лейтенант разговаривал с мужчиной довольно крупного роста. Тот возвышался как гора, подавляя своим величием коротышку лейтенанта. Лейтенант откинулся в кресле и напыжился.
— Господин лейтенант, — доложил полицай, — этого человека мы схватили у сороковой квартиры, за которой мы наблюдаем. При задержании оказал отчаянное сопротивление.
— Сопротивлялся? — удивился лейтенант и, прищурив свои маленькие глазки, поглядел на меня.
— Так точно, господин лейтенант! — полицай сиял от удовольствия.
— Этот человек лжет, господин офицер, — сказал я, — он обманывает вас.
— Молчать! — заорал лейтенант и стукнул кулачком по столу. — Я не с тобой говорю, хам! Продолжайте докладывать, господин полицейский.
— Да, в общем, — заволновался полицай, — мы этому молодчику скрутили руки и сразу же приволокли сюда.
— Хорошо! — одобрил лейтенант и опалил меня грозным взглядом: — Вы знаете, где находитесь?
— Да, господин офицер. Я нахожусь у начальника жандармерии. Надеюсь, что офицер фюрера будет справедлив и сумеет разобраться в моем деле.
— О-о! Вы умеете красиво разговаривать! — улыбнулся фашист. — Мы вас долго не задержим. Вы только ответите на несколько вопросов. Кто вас послал в этот дом? С кем вы должны были встретиться? Можете не называть фамилии людей, которые вас послали. Я знаю, что вам трудно вспомнить имена людей, с которыми вы долгие годы общались и дружили. Требовать этого от вас просто неделикатно. Для нас будет достаточно, если вы назовете только их адреса. Видите, мы не толкаем вас на преступление перед вашими соотечественниками. Не так ли?
— Спасибо за ласку, господин офицер. При случае я воспользуюсь вашим советом, но в том доме у меня нет ни одного знакомого. Я врач, прибыл сюда из Канева, — как можно спокойнее проговорил я и достал из кармана бумаги. — Вот мои документы. Я только сейчас был в управлении.
— Если нет знакомых, то зачем вы шляетесь по чужим домам? — спросил лейтенант, брезгливо роясь в моих бумагах.
— Видите ли, господин лейтенант, врачи часто соприкасаются со спиртом. Короче говоря, любят выпить. У меня впереди свободен целый день. Вот я и пошел по домам поискать горилки. Если бы я знал, что меня ожидает, я бы стороной обошел этот проклятый дом.
— Когда прибыли в город?
— Вчера вечером, господин лейтенант.
— Где был этой ночью?
— Здесь живут родственники мужа моей сестры, у них я и ночевал.
Во время допроса в комнату вошел человек. Когда лейтенант спросил у меня, где я был ночью, этот человек закричал:
— Господин офицер, этот человек ночевал у меня.
— Тик! — невольно вскрикнул я. Офицер ошеломленно поглядел на Тика.
— У вас? — удивился лейтенант и покачал головой.
— Так точно, господин офицер! — Тик улыбнулся во весь рот и добавил: — Я его уже как следует проверил.
— Тогда другое дело, — задумчиво сказал лейтенант и, увидев полицая, растерянно стоящего перед ним, неистово закричал: — Паршивый пес! Так-то ты выполняешь мои приказы? Жирная свинья! Я прикажу сварить из тебя мыло. В тюрьму негодяя.
— Господин офицер, ваше превосходительство, — лепетал полицай. Но ему не дали договорить. Двое дюжих жандармов схватили его и выволокли из кабинета.
— Я вижу, вы умный человек, — устало сказал лейтенант. — Прошу не болтать о том, что здесь произошло. Будете болтать — расстреляю. Из-под земли найду. Поняли?
— Боже сохрани! — Я поднял руки кверху. — Зачем это мне? Я даже и не понял, в чем тут дело.
— Ну и хорошо, что не поняли, — лейтенант взял со стола мои документы и подал их мне: — Проваливайте!
Вышел я из жандармерии и со всех ног бросился в Дарницу. В двух местах меня постигла неудача, я потерял много времени. Оставалась единственная возможность хоть в какой-то мере выполнить задание комитета. С подпольем меня могла свести теперь только Ирина. Надо обязательно разыскать ее. Я приехал в Дарницу и по расспросам отыскал дом, где жила Ирина. В доме я увидел сгорбленного старика лет шестидесяти. Он сидел у маленького окошка и чинил сапоги.
— Здесь живет Ирина Кравченко? — напрямую спросил я. Старик бросил работу, оглядел меня и в свою очередь спросил:
— Что с того, если даже и живет? Ты-то откуда будешь?
— Я приехал из Переяслава. Вот и зашел по пути проведать.
— А? Так вы земляки с нею? — встрепенулся старик. — Тогда садись, сынок, гостем будешь.
Старик подошел к плите, развел огонь и поставил кипятить чайник. Его отчужденности как не бывало. Зная, что встреча с земляком будет приятна Ирине, он старался, видно, угодить ей.
— Все растащили, проклятые, — возмутился старик, — в доме лишней тряпки не найдешь. И еды нет никакой. Ирина со старухой в магазин пошла. Задержались чего-то. Ты посиди, они подойдут.
— Спасибо, спасибо. Мне сейчас некогда, — поблагодарил я старика. Мне нельзя было долго торчать здесь. Может быть за Ириной установлена слежка, и я могу навредить ей. — Я по дороге их встречу. Там и поговорю.
Ирину я увидел у вокзала. Она заметила меня, но не остановилась, а пошла рядом. Так мы на ходу с ней и разговаривали. Как будто случайно встретились два незнакомых человека. Ирина торопилась.
— Прошлой ночью, — сказала Ирина, — к нам прибыл секретарь подпольного райкома партии. Он хотел встретиться с членами комитета, провести заседание. Дом, где он находится, неожиданно окружили фашисты. Секретаря арестовали. О заседании никто, кроме своих, не знал. И вот кто-то нас предал. Кто — не знаем. С часу на час ждем новых арестов. Давайте встретимся завтра. Сейчас не могу. Мне кажется, что по пятам ходят сыщики. Вы можете напрасно погибнуть.
Мы расстались с Ириной, чтобы встретиться вновь и поговорить более обстоятельно. Но встреча не состоялась. Я пришел на условленное место, прождал много времени, а Ирина так и не появилась. Чувствуя что-то неладное, я пошел к вокзалу, рядом с которым находился лагерь. Здесь я увидел старика, свекра Ирины.
— Арестовали Ирину. Выследили, ироды, — старик горько зарыдал.
В село пришло горе. Кажется, за время оккупации люди всего насмотрелись, перестали удивляться произволу и грабежам, но такого и они не ожидали. Оккупанты начали насильно вывозить молодежь в Германию. У родителей отбирают детей и гонят их в рабство. Плач стоит над селом Козино. Улицы запружены народом. Горе подняло даже древних стариков и немощных старух.
— О моя доченька, моя единственная! Как же отдам я тебя в чужие края? Что ждет тебя в неметчине? — рыдает женщина, обнимая плачущую девушку.
— Отца загубили, а теперь и твоя очередь пришла. Бедный мой сыночек. Будьте вы прокляты, душегубы, — убивается пожилая седоволосая крестьянка. Сын, еще безусый юноша, стоит рядом и, как может, утешает мать.
— Хватит, не ревите попусту, — советует кто-то из толпы. — Слезами делу не поможешь. Разве только у вас одних такое горе? Весь народ бедствует. Бог терпел и нам велел.
— Говорят, что они здесь работать будут. В Германию их не повезут, — голос звучит спокойно и обнадеживающе. — Может быть, скоро Красная Армия подоспеет, выручит...
— Взрослые на войне гибнут и младшим готовят тот же путь, — плачущим голосом говорит мне Проценко. У него тоже большое горе: Зое вручили повестку о мобилизации на работу в Германию. Зоя идет рядом с Григорием, жмется к нему, слезы градом катятся из ее прекрасных лучистых глаз.
Я давно уже вернулся из Киева и с головой ушел в текущую работу подпольной группы. Медикаменты, которые мне с большим трудом удалось получить в Киеве, я до времени спрятал у сестры. О поездке в Киев я докладывал на специальном заседании комитета. Все сожалели о неудаче, но сведения, добытые мною в поездке, помогли комитету сориентироваться в новой обстановке. На этом заседании комитета Кирилл Розовик сообщил о намерениях оккупантов вывезти в Германию украинскую молодежь. Нам было приказано немедленно оповестить людей о грозящей опасности. Комитет подготовил и распространил листовку.
«Дорогие соотечественники, отцы, матери! — говорилось в листовке. — Немецкие оккупанты готовят новые злодеяния против нашего народа. Они хотят отправить молодежь — наше будущее, нашу надежду — в свою проклятую Германию. Позор и рабство ждут ваших детей. Поднимайтесь против фашизма, защищайте детей. Не верьте лживой агитации оккупантов: увезенные в Германию юноши и девушки никогда не возвратятся на Родину. Освобождение детей — в ваших руках.
Смерть немецким оккупантам!»
Листовка сделала свое дело, но многие, однако, скептически отнеслись к намерениям фашистов, не верили, что они действительно будут увозить молодежь.
— Сейчас зима, — говорили маловеры. — А какая может быть работа зимой. Значит, и люди немцам зимой не потребуются. Так только, болтают всякие паникеры. Никто никуда не поедет.
— В Германию не каждого пошлют, — уверяли другие. — Кто не желает ехать, неволить не будут.
Но кто бы и какие бы предположения ни делал, события разворачивались своим чередом. Молодые люди получали повестки и с плачем и проклятиями шли на сборные пункты. Так было и у нас, в селе Козино. Комитет знал заранее, как будет проходить мобилизация, и принимал свои меры. К этому времени у нас уже был небольшой партизанский отряд, которым руководил комиссар Емельян Демьянович. Комитет возлагал на него большие надежды. Уже действовал также и отряд имени Чапаева, которым руководил Иван Кузьмич Примак. Комитет усиленно работал в то время над пополнением отрядов людьми, снабжением их оружием и боеприпасами. За несколько дней до начала мобилизации молодежи у меня побывала Лена. Она сообщила, что комитет готовится к активным действиям против оккупантов.
— Что намерены предпринять? — поинтересовался я.
— Точно, не знаю, — сказала Лена. — Ломако говорил, что готовится серьезная операция, которую поручено выполнять партизану по кличке Вася.
Раньше я слышал от Ломако, что отряд Примака беспокоит немцев в районе Ржищева и Мироновки. Партизаны нападают на мелкие гарнизоны оккупантов, подрывают воинские эшелоны, жгут склады горючего и продовольствия. О боевых делах партизан по селам разносились самые разнообразные слухи. Часто дерзкие налеты на оккупантов связывались с именем какого-то Васи.
— Это, должно быть, старый и опытный партизан, — продолжала Лена. — О нем так много рассказывают, а я его ни разу не видела.
— Увидим еще, — сказал я Лене. — Говорят, что этот Вася сейчас находится где-то здесь.
Лена передала мне поручение комитета, ввела в курс действий подпольной организации и ушла из села по своим делам. Я вспомнил сейчас о приходе Лены и пожелал партизанам удачи. Надо припугнуть фашистов. Они совсем распоясались, обращаются с людьми, как со своими рабами. Диверсионный отряд Васи должен был перехватить воинский эшелон, следующий на Харьков. Разведчики донесли, что эшелон нагружен танками и снарядами. Если удастся подорвать его, то немцы на время забудут о молодежи, и многие смогут избежать мобилизации.
До боли в сердце жалко мне юношей и девушек. Вот они идут по улице, понурив головы, растерянные, запуганные неизвестностью. Что можно сделать для них? Проценко идет рядом с Зоей, старается утешить ее. Проценко — лицо официальное. По заданию Переяславской полиции он прибыл сюда с целью изучения настроения мобилизуемых в Германию. Он должен также наблюдать за порядком. Но Григорию, кажется, не до этого. Горе любимой девушки сломило его. Он так же хмур и растерян, как и десятки других людей, провожающих своих близких.
— Не плачь, родная, — говорит Проценко Зое. — Все обойдется. Придет время, и мы забудем все беды и несчастья.
— Время придет, а нас не будет, — Зоя снова горько заплакала. Но потом вдруг встрепенулась и с надеждой спросила Григория:
— Послушай, Гриша. Правда ли говорят, что замужних не посылают в Германию?
— Кто тебе об этом сказал?
— Моей соседке тоже пришла повестка, — рассказывала Зоя. — Они взяли справку у старосты, что она замужняя и повестку вернули. Говорят, что ее теперь не будут тревожить.
— Эх, Зоя, — вздохнул Григорий. — Разве немцы будут разбираться кто замужем, а кто нет? Им нужны рабочие руки, и больше их ничего не интересует.
Толпа все дальше продвигалась к центру села. Вместе с провожающими шел и я, тяжело переживая внезапно свалившееся на моих односельчан несчастье. Люди волновались и нервничали. Какая-то сгорбленная старушонка вела под руку юношу-внука. Она плакала и громко ругала кого-то. Вдруг старушка увидела Зою рядом с «полицаем» Проценко и разразилась гневной бранью.
— Эй, ты, бесстыдница! — кричала старуха. — Чего ты прицепилась к полицаю? Думаешь, за свою девичью честь купить свободу? Брось его, не подлизывайся к негодяям.
Я внимательно посмотрел на разъяренную старуху, мне показалось знакомым ее лицо. Где же я ее видел? Да ведь это Дарья! Та самая Дарья, которая в очереди на приеме ко мне отчитывала рыжеусого Степана. До чего боевая женщина. А Дарья между тем не унималась, голос ее все крепчал:
— Если бы не предатели, откуда бы немцы знали, у кого сколько детей? — возмущалась Дарья. — Из-за них мы страдаем. Эти подлецы были негодяями еще в утробе матери.
Старуха ругала Зою, а камни летели в Григория. Он, конечно, хорошо понимал это и крепился изо всех сил. Проценко все-таки не выдержал, подошел к Дарье и, видимо, желая оправдаться перед нею, сказал:
— Не расстраивайся попусту, бабушка. Никуда твой внук не поедет. Завтра же вернется к тебе, целый и невредимый.
— Что ты, бродяга, знаешь? Тебе только поросят из сараев таскать да людей обижать. Веселую жизнь себе устраиваешь, сукин сын. На вот тебе, выкуси!
— Видно, парень хорошо службу справляет, — подал кто-то реплику. — Откормили его немцы, как борова.
— Какие немцы? — громко выкрикнула молодая женщина, подливая масла в огонь. — Они полицаям только свои пятки лизать дозволяют. Эти бандиты на грабежах разжирели, на горе нашем.
Проценко задохнулся от ярости, но ничего не сказал в ответ. Он подтолкнул Зою вперед, а сам заторопился ко мне. Я в это время беседовал со Шпиталем о предстоящей диверсии партизан. Шпиталь знал о порядке движения немецких поездов и высказывал мнение, что партизанам будет трудно выполнить свою задачу.
— Немцы сильно охраняют железную дорогу, — говорил Шпиталь. — А перед проходом воинских эшелонов охрана еще больше увеличивается. По дороге все курсирует паровоз, проверяя исправность полотна.
— Партизаны знают об этом, — сказал я. — Все эти обстоятельства они наверняка учтут.
— Тише, — прошептал Шпиталь и дернул меня за руку. Он увидел идущего к нам Проценко в полицейской форме и прекратил разговор.
Проценко кипел и клокотал. Ругань Дарьи вывела его из терпения. Он подошел к нам и с возмущением начал говорить:
— Алексей Васильевич, я больше не могу. Что хотите со мной делайте, а от службы этой проклятой избавьте. Надоело мне выглядеть подлецом перед народом. Нет больше моего терпения. Брошу все и уйду в отряд. Не мучайте меня!
— Не я держу тебя в этой должности, Гриша, — попытался я успокоить Проценко. — Ты выполняешь поручение комитета.
— Вот вы и передайте мою просьбу комитету!
— Вечером тебе надо быть в городе, — сказал я Проценко. — Для нас с тобой есть задание: мы должны ночью потревожить немцев, чтобы они не чувствовали себя так свободно на нашей земле. Посторонние разговоры оставь и жди меня вечером в лавочке.
— Хорошо, Алексей Васильевич. — Проценко вздохнул и вытер холодный пот со лба. Он начал немного приходить в себя. — На сборные пункты поставлю своих людей, постараюсь все хорошо подготовить.
— Ты, Алеша, говорил, что в полиции служат наши люди? — спросил Шпиталь. — Это не тот ли парень, к которому попала жалоба на меня?
Я промолчал. Шпиталь понял, что коснулся запретной темы, и не стал допытываться. Вскоре мы простились со Шпиталем, и я поспешил в город. Вечером мы встретились на явочной квартире. Григорий был в приподнятом настроении. Казалось, что он уже забыл сегодняшнюю стычку с Дарьей.
— Я был на станции, — доложил Проценко. — Там все спокойно, никаких особенных перемен я не заметил. По графику сегодня ночью на восток пройдут два поезда. Один из них, должно быть, тот самый...
— Почему так мало поездов? — поинтересовался я.
— Где-то впереди взорван мост. Там скопилось много поездов.
— И кроме нас кто-то действует, — обрадовался я.
— Люди, оказывается, не сидят сложа руки.
— Люди работают, — улыбнулся Проценко. — Я как-то разговаривал с путевым обходчиком. Он сказал, что мост разрушили подпольщики. Но это, конечно, не сравнить с тем, что преподнесут сегодня фашистам партизаны Васи.
Проценко так же, как и я, не встречался с Васей, но молва о смелом партизане заворожила и его. Мы вместе порадовались партизанским успехам, тому, что наконец и наша группа начала действовать. Среди ночи мы услышали сильный взрыв и выскочили на улицу. В темном небе, поминутно увеличиваясь, алело зарево. До нас доносились взрывы, похожие на треск вскрывающегося льда реки, когда льдины стремительно сталкиваются друг с другом и рассыпаются в пенящейся воде. Через некоторое время все вдруг стихло, яркое зарево поблекло и свалилось за горизонт.
— Грохот был порядочный, — довольно сказал Проценко. — От эшелона, пожалуй, одни щепки остались.
Улицы Переяслава потряс пронзительный вой сирены. В городе поднялась невообразимая суматоха. Замелькали фары машин и мотоциклов, послышалась беспорядочная стрельба. За колонной машин с солдатами, лязгая гусеницами, прогрохотали танки. Немцы торопились к месту взрыва.
— С кем это они собираются воевать? — засмеялся Проценко. — Можно подумать, что в городе высадился десант.
— Судя по суматохе, удар пришелся в цель, — предположил я. — Очень уж запаниковали фашисты.
— Так им и надо, — зло проговорил Проценко. — Расположились на нашей земле, как дома. Молодец Вася, преподнес гадам пилюлю.
— Что же мы стоим? — спохватился я. — Нам тоже время действовать.
— Не беспокойтесь, Алексей Васильевич. Сейчас я дам сигнал. — Проценко вынул ракетницу и запустил в небо одну за другой две красные ракеты. Вслед за ракетами небо прочертила цепочка трассирующих пуль. В Переяславе стоял гарнизон, ночная стрельба и ракеты никого не удивляли. На выпущенные Григорием ракеты обратили внимание только те, для кого они предназначались. Через пять-десять минут после этого центр города осветило большое зарево. Снова поднялась стрельба, засуетились немецкие патрули.
— Хорошо горят списки, — сказал Проценко. — Мобилизация временно отменяется... Пока разошлют повестки и составят новые списки, пройдет немало времени. Многие молодые люди сумеют спастись от рабства.
Этой же ночью мы с Григорием вернулись в Козино. Если назавтра немцы вздумают устроить проверку, то мы окажемся вне подозрений: были дома, никуда из села не отлучались. По дороге встретили подпольщика Василия Диченко. Он участвовал в подрыве немецкого эшелона и тоже торопился в село, чтобы замести следы. Диченко-то и рассказал нам, как проходила операция.
На седьмом километре железнодорожное полотно круто огибает большую глубокую котловину. Берега котловины изрезаны крутыми оврагами, за ними тянется густой лес. Котловина зимой и летом почти до краев заполнена сточными водами. По другую сторону дороги далеко простирается ровная степь. По этой стороне располагаются сторожевые будки. Когда готовились к операции, Вася предположил произвести взрыв на этом повороте. Некоторые засомневались:
— Здесь сильная охрана, почти совсем открытая местность. Можно провалить дело.
— Это самое подходящее место, — настаивал Вася. — Какой толк валить эшелон на равнине. Нам надо обрушить его в овраги, поэтому будем готовить взрыв на повороте.
Подбирались к полотну мы с большим трудом. Опушка леса у оврага огорожена колючей проволокой, через которую пропущен электрический ток. Часовой стоял на возвышении, и ему хорошо были видны все подходы к железнодорожному полотну. Но все-таки в сумерках мы незаметно проползли к зацементированным кюветам и залегли. Долго сидели и наблюдали за часовым. Перемерзли порядочно, но никто даже не пошевелился. Мы находились так близко от охраны, что хорошо слышали шаги часового.
— Вася, долго ли мы будем сидеть? — нетерпеливо спрашивает кто-то. — Потеряем время и не успеем заложить взрывчатку. Эшелон может проскочить в любую минуту.
— Эшелон от нас не уйдет, — уверенно говорит Вася, — сидите тихо и ждите.
Когда наконец появился одинокий паровоз, все облегченно вздохнули. Паровоз сильными прожекторами освещает полотно дороги, идет осторожно, ощупывая каждый стык рельсов. Мы знаем, что за ним движется воинский эшелон, и готовимся встретить его. Вася отдает короткий приказ:
— Минер идет со мной. Ты, Диченко, уберешь часового. Подберись к нему сзади и окликни. Когда обернется, действуй. Тут и я подоспею на помощь. Пока мы управимся с часовым, минер сделает свое дело. Пошли!
Операция прошла довольно быстро. Оглушенного часового мы с Васей бросаем в ров, тут же появляется минер. Он управился мгновенно. Мы возвращаемся на свое место и укрываемся за цементными стенами кювета.
— В двух местах заложил? — спрашивает Вася у минера.
— Так точно, товарищ командир! — бодро отвечает минер.
— Мины должны взорваться одновременно, — вслух размышляет командир. — Паровоз споткнется, и весь состав полетит с обрыва.
— Так и будет, товарищ командир, — подтверждает минер.
Мы улавливаем отдаленный грохот. Приближается долгожданный эшелон. Мы сидим и с замиранием сердца прислушиваемся к жаркому пыхтению паровоза. Эшелон подходит все ближе и ближе. Кто-то не выдерживает и высовывает голову из укрытия, чтобы своими глазами увидеть катастрофу.
— Спрячьте головы, — сердито приказывает командир. — Не то снесет обломками.
Поезд уже совсем близко. На минуту мы глохнем от грома, глаза слепит яркое пламя. Вагоны летят с обрыва, внизу что-то ахает так, что трясется земля.
— Какой из себя этот Вася? — Прерывает Григорий рассказ Диченко. — Богатырь, наверное?
— Как бы тебе сказать, человек он, в общем, совсем обыкновенный, — говорит Диченко. — Ну, как я, или как ты. Ростом только чуть-чуть побольше нас.
— Вот молодец! — восхищается Проценко.
— А вы слышали, какой был взрыв? — спрашивает нас Диченко.
— Не только слышали, но и видели, — ответил я, — немцы в городе совсем очумели. Машины, мотоциклы, танки. — все погнали к вам.
— В то время мы уже в лесу были, — засмеялся Диченко, — Мы видели, как немцы метались около эшелона.
— Мы тоже кое-что сделали, — решил прихвастнуть Проценко. — Мои ребята сожгли дом гебитскомиссара и здание комендатуры. В огне сгорели списки мобилизованных. Теперь немцы не скоро примутся за это дело. Ну мы к тому времени еще что-нибудь предпримем. Не дадим угонять наших людей в Германию.
— Уберечь нашу молодежь от рабства — это очень важно, — тихо сказал Диченко. — Избавить от слез наших матерей — все равно, что пустить под откос эшелон с танками. А может быть, и важнее этого. Не так ли? Я искренне поздравляю вас с успехом.
В справедливости слов Диченко мы убедились буквально на следующий же день. Мы с Григорием прогуливались по селу и повстречали бабку Дарью. Она шла в обнимку со своим внуком, радостно говорила о чем-то и все заглядывала в глаза своему любимцу. Увидев нас, она бросилась обнимать Проценко. Того самого Проценко, которого еще вчера честила на чем свет стоит.
— Ах, сынок, прости меня, дуру старую. Как ты сказал вчера, что внучок мой вернется, так все и вышло. Ты просто святой человек или колдун добрый. Дай я тебя расцелую. — Дарья смеялась и плакала от радости.
Проценко подставил щеку, и старуха от души поцеловала своего вчерашнего смертельного врага. Сцена была просто потрясающая.
А через два дня на Большую землю ушло сообщение о взорванном немецком эшелоне. В нем ни слова не говорилось о Кали Утегенове, скрывавшемся под именем Васи. Таков закон партизанской войны: и успехи, и неудачи делятся поровну между партизанами, и никто не сетует на это. Ведь они защищают Родину.
Время шло, и мы начали поторапливать Проценко. Он должен был, подобрав надежных людей, разоружить отряд полицейских в Переяславе и уйти в леса. Эта операция, по расчетам подпольного комитета, должна была запугать полицейских, внести раздор в ряды изменников. Помочь Проценко в этом деле вызвался Дмитрий Никитович Яковец. Получив специальное задание от комитета, Яковец выехал в Переяслав.
До войны Дмитрий Никитович Яковец заведовал средней школой в селе Григорьевка, в том самом селе, где располагался штаб подпольного комитета. Мы посоветовали Яковцу реже появляться на людях, ни в коем случае не заезжать в Григорьевку. Он не был в селе уже полгода, и его появление там могло вызвать подозрение. Яковцу приказали после выполнения задания прибыть в Козино и передать мне собранные им сведения. А я, в свою очередь, должен был информировать комитет.
После отъезда Яковца ко мне в дом неожиданно нагрянули гости. Одного из прибывших, Николая Михайловича Попова, я знал, а второго видел впервые. Статный, плотного телосложения брюнет решительно вошел в комнату и протянул мне руку.
— Будем знакомы, — сказал он. — Меня зовут Васей. А вас как зовут?
— Алексей Крячек. — представился я.
— Вы врач?
— Да.
— Давно работаете здесь?
— Присаживайтесь, — предложил я гостям. — Третий год работаю, не так уж давно.
— Опыт у вас, конечно, есть?
— Кто его знает? Работаю, как могу, — ответил я. Когда Вася зачем-то вышел в другую комнату, я спросил у Попова: — Кто этот бородатый цыган? Чего он прицепился ко мне с расспросами?
— Тихо, — Попов поднес палец к губам. — Это не цыган, а казах. Он прибыл сюда с Большой земли со специальным заданием.
— Какое у него настоящее имя?
— Утегенов, — ответил Попов, — Кали Утегенов.
— Значит, это тот самый человек, который действовал под именем Васи? Я уже слышал о нем от Ломако. Это его партизаны взорвали недавно эшелон?
— Да, да, — сказал Попов. — Это тот самый человек.
— Чего вы шепчетесь, Николай? Боитесь, что вас услышат немцы? — Кали появился в дверях, шагнул к нам и весело рассмеялся.
— Садитесь, Вася, будьте гостем, — попросил я Утегенова и поспешил за угощением. В мой дом часто наведывались полицаи, и я всегда держал для них самогонку. И вот мне выпал случай принимать в своем доме знаменитого партизана. Я выставил на стол все запасы спиртного, нашлась и подходящая еда. Но гости очень торопились. Мы наскоро закусывали, Вася то и дело поглядывал на часы.
— Я слышал, Алексей Васильевич, — сказал Кали, — вы из Киева привезли много лекарств. Это правда?
— Да, правда. Привез.
— Не все еще израсходовали? — спросил Кали.
— Расходую помаленьку, — ответил я. — Ко мне обращаются и больные и раненые. Нельзя не лечить людей.
— Нашим партизанам тоже нужны медикаменты. Иногда нужнее, чем оружие. Я попрошу вас поберечь лекарства, — сказал Кали, поднимаясь со стула. — А пока прощайте.
— Хорошо, поберегу, — сказал я. — Постараюсь и еще раздобыть.
...Гости исчезли так же неожиданно, как и появились. Я несколько дней в тревоге ожидал вестей от Яковца. Он почему-то задерживался. Неужели его схватили? А может быть, группа Проценко попала в беду? Неизвестность тяготила меня. Я просто не находил себе места. Наконец поздно вечером ко мне прибежала связная Лена. Она скинула с головы тяжелую шаль, выпила с дороги целый ковш холодной воды, затем тревожно спросила:
— Алексей Васильевич, Яковец не приезжал?
— Если бы он приехал, я давно бы сообщил об этом комитету, — тихо сказал я. Лена бессильно опустила плечи и нахмурилась.
— Тогда положение наше плохое. Мы думали, что Яковец как-нибудь освободился.
— Что случилось? — встрепенулся я, почуяв неладное.
А случилось действительно непредвиденное. Яковец пренебрег предостережениями товарищей и пошел все-таки в Григорьевку. Он и раньше частенько говорил, что ему надоело прятаться и скрываться. Многие живут открыто, ходят куда хотят, и ничего. Чем же он хуже других? И вот, не заезжая ко мне, он прямо из Переяслава направляется в Григорьевку. Яковец смело шагает по центральной улице, рискует даже пройти мимо магазина, где в ту пору было много народу. В толпе у магазина стояла и Лена. Когда Яковец подошел к магазину, его окликнул какой-то полицай:
— Эй, ты, поди-ка сюда!
Яковец увидел Лену и по ее лицу понял, что ему грозит опасность. У него было оружие и листовки. Попадать с такими уликами в лапы полиции никак нельзя. Что делать? Яковец неторопливо шагает мимо магазина, делая вид, что не слышит окрика полицейского.
— Эй, черт возьми, это я тебе говорю! Глухой, что ли? — заорал полицай и выстрелил в воздух. Яковец понял, что ему не уйти. Он выхватывает наган, отскакивает в сторону и стреляет в бегущего к нему полицая. Тот падает. Тут же за Яковцом устремляются двое немецких солдат и несколько полицаев. Яковец по узкому переулку выскакивает из села и бежит к болоту. Лена наблюдала за ним, пока он не скрылся вдали. Перестрелка в той стороне не прекращалась до самого вечера.
— Значит, они его не догнали? — с надеждой спросил я.
— Догнать-то не догнали, — вздохнула Лена, — но Яковец, говорят, бросил в болото свое пальто. Хорошо, если в карманах нет никаких бумаг... Да, вот еще что: сегодня в село Харьковец приехала машина с жандармами.
— А наши есть в селе?
— Из подпольщиков никого нет, — ответила Лена. — Но ведь там живет семья Дмитрия Никитовича...
— Что ж из этого? — сказал я. — Чтобы подозревать семью, нужны веские причины.
— Вот я и беспокоюсь, как бы полицаи не нашли чего в пальто Яковца. — Лена задумалась и долго сидела молча. Оба мы ломали головы над тем, как помочь попавшему в беду товарищу. Жизнь его в опасности, он может погибнуть в любой момент.
— Хорошо, Лена. Я сообщу об этом товарищам. Нам надо точно знать, где сейчас находится Яковец. Если у тебя будут какие-либо новости, немедленно передавай их мне.
...Целую неделю наши подпольщики жили в большой тревоге. Вскоре мы узнали, что Яковец ушел от своих преследователей. Но он оказался в таком положении, что не мог появиться на людях. Без пальто, в изорванной и перепачканной одежде Яковец не рискнул идти в село, а решил податься в Переяслав. В городе он надеялся затеряться з толпе и как-нибудь выйти из создавшегося положения. Войдя в Переяслав темным вечером, Яковец робко стучится в дверь неказистого домика. Ему открыла дверь женщина. Вид путника напугал ее.
— Что вам нужно? — закричала женщина и попыталась закрыть дверь.
— Подождите, не закрывайте, — взмолился Яковец. Тут же он рассказывает женщине придуманную на ходу историю: — Я с приятелями приехал посмотреть здешний базар. Ради встречи выпили изрядно, поскандалили и подрались. Потом помирились и снова где-то пили. Очнулся я один, никого нет рядом. Видно, приятели меня бросили. Я устал и замерз. Не могу же я в таком виде домой заявиться.
Женщина нехотя впустила его в дом. На их разговор откликнулся хозяин дома.
— Эй, баба, с кем ты там балакаешь? — басом проворчал он из-за перегородки. Потом он появился на пороге, изумленно и сердито поглядел на Яковца: — Откуда ты, браток? Ну, ладно, жена, принимай гостя в дом.
Яковец снова торопливо рассказывает свою историю. Хозяин охает и делает вид, что верит ему.
— Это родимая водочка иногда такую беду накликает, только держись. Однако горевать нечего. Клава, — позвал хозяин жену, — налей гостю горячей воды, пусть помоется. А я за горилкой к соседям схожу. Надо обогреть человека.
Хозяин ушел. Яковец, хотя и заподозрил недоброе, решил не показывать своего волнения. Он снял одежду, умылся и присел к столу. Вернулся хозяин с бутылью самогона. После выпивки и ужина усталый Яковец крепко засыпает. Среди ночи его будят. Яковец открывает глаза и видит, что хата полна полицаев. Его связали и увезли.
Обо всем этом мне рассказал Проценко, приехавший из города. Я его специально вызвал к себе, когда узнал о происшествии с Яковцом.
— Как полицаи нашли Яковца? — спросил я. — Неужели донес хозяин?
— Трудно сказать, как все произошло, Алексей Васильевич. Скорее всего, его нашли с собаками по следу, — предположил Проценко.
— Надо в этом разобраться. Если хозяин дома предатель, следует предупредить товарищей. Яковца уже допрашивали? — поинтересовался я.
— Нет еще, — ответил Проценко. — Есть указание допросить его в Григорьевке. Он ведь тамошний житель, и о нем многие могут рассказать.
— Ты должен освободить Яковца, — предложил я Проценко. — Нельзя допустить до следствия. Это может всем нам сильно повредить. Подумай, как все лучше сделать.
— Хорошо, я его освобожу, — обещал Проценко. — Я же старший полицай. Но не отразится ли это на моей работе?
— Судьба товарища дороже всего. К тому же, надо думать и о подполье. Яковца многие знают в селе, и следствие над ним может плохо кончиться для всех нас.
— Хорошо, Алексей Васильевич, все будет сделано.
На другой день мы освободили Яковца по пути в Григорьевку. Все было условлено заранее, и операция прошла спокойно и гладко.
...А в селе Харьковец в это время разыгралась страшная трагедия. Когда в дом, где жила семья Яковца, ворвались жандармы, жена его, Мария, страшно перепугалась. Прежде всего она подумала, что с мужем что-то случилось. Иначе зачем бы сюда нагнали столько жандармов? Жандармы перевернули весь дом, обыскали сараи, двор. Потом они схватили отбивающуюся от них Марию и ее плачущую двухлетнюю дочку Раю и поволокли на допрос к офицеру.
— Где ваш муж? — грозно спросил немец. — Когда он был здесь в последний раз?
Оккупант кричал все громче, а на душе у Марии становилось все спокойнее. Значит, муж на свободе. Если бы он был в руках фашистов, то они не стали бы задавать ей, такие вопросы. Однако немцы, должно быть, знают, чем занимается ее муж. И она решила держаться, молчать, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не повредить Дмитрию. Мария молча стояла перед офицером, крепко прижимая к груди ребенка.
— Чего молчишь? Или оглохла? — допытывался немец. — Я знаю, что ты очень разговорчивая женщина. Скажи, где муж, и. мы оставим тебя в покое.
— Я ничего не знаю, господин офицер, — упрямо твердила Мария.
— Не знаешь, где находится твой собственный муж? — удивился офицер. — Очень интересно. Допустим, что это так. Тогда назови имена его товарищей.
— Каких товарищей?
— Тех, с которыми вы общаетесь, — ехидно улыбнулся офицер.
— К нам в дом никто не ходит, а прежних друзей я уже позабыла, — уклонялась от прямого ответа Мария.
— Смотри, какая забывчивая, — фашист внезапно вскакивает со стула и бьет Марию по лицу.
— Ну, как, вспомнила? Где муж? Где его товарищи? Отвечай, не то будет плохо.
Мария ожесточилась. Побои фашиста возмутили ее и придали ей новые силы. Она выпрямилась, отошла от стены и смело бросила в лицо офицеру:
— Я тебе ничего не скажу, ничего!..
В этом месте я прервал рассказ Алексея Васильевича и спросил его:
— А Мария действительно не знала товарищей своего мужа?
— Что вы, как не знала? — удивился Алексей Васильевич. — Она знала всех членов комитета, которые бывали у них в доме, многих подпольщиков. Но как ни пытали фашисты Марию, она не выдала ни одного человека.
Дмитрий Никитович в те дни находился в нашем селе и ничего не знал, что творится в его доме, каким жестоким издевательствам подвергается его жена. Мы тщательно скрывали от него случившееся, не хотели тревожить его истерзанную душу. Но Яковец чувствовал по нашим недомолвкам, что от него что-то скрывают, и тревожился. Однажды он пришел ко мне рано утром, поднял меня с постели и сказал:
— Алексей Васильевич, я всю ночь сегодня не спал. Перед глазами все время стоят Мария и Рая. Боюсь, как бы из-за меня они не пострадали. Как ты думаешь?
Что я мог сказать Яковцу? Нет сил обманывать товарища и нет сил открыть правду. Недавно я получил сообщение, что все, кто был причастен к Яковцу, арестованы. Комитет предупреждал нас о том, чтобы мы некоторое время не появлялись в селе Харьковец. Как рассказать об этом товарищу? В тот день из города должен был прийти Розовик. Он добывал данные о передвижении немецких войск и через меня передавал их в комитет.
— Дмитрий Никитович, — сказал я Яковцу, — сегодня ко мне придет Кирилл Розовик. Подождем его. Он толкается в городе и многое знает. Вот мы Кирилла и расспросим.
Яковец остался недоволен моим уклончивым ответом. Он прямо спросил меня:
— Алексей Васильевич, скажите правду, не скрывайте от меня ничего, жива Мария?
— В селе жандармы, — стараясь быть как можно спокойнее, ответил я. — Что там происходит, мы точно не знаем. Но ты не волнуйся. Какое дело немцам до твоей Марии?
Яковец стал молча одеваться.
— Дмитрий Никитович, куда это вы собираетесь?
— Я пошел, — мрачно сказал Яковец. — Я иду к Марии...
Трудно мне было удержать товарища, трудно утешить. Но и одного я не мог его отпустить. Кто знает, что может натворить человек в таком расстройстве? И я пошел с ним вместе.
На следующий день мы добрались до села. Немцы уехали отсюда перед нашим приходом. Село горело. Яковец побежал к своему дому. Я едва поспеваю за ним. У крыльца Яковец остановился. На пушистом белом снегу мы увидели алые пятна крови.
— Мария! Мария! — безумно закричал Яковец. Он метнулся в дом, тут же выбежал из него и помчался к пылающему сараю. Потом он снова забежал в дом. Во двор вышла старуха с плачущей девочкой на руках. Я подошел к старухе. Дмитрий опять появляется во дворе, мечется вокруг, ни на кого не обращает внимания. А старуха с плачем рассказывает мне о подробностях минувшего страшного дня.
Немцы всю ночь продержали Марию в холодном сарае. Ее допрашивали и пытали. Люди слышали стоны и крики, рыдания маленькой дочери Марии. Утром Марию вывели из сарая. Молодую женщину нельзя было узнать. Избитая, в порванной одежде, она еле шла по двору. Несчастная мать баюкала на руках ребенка. Офицер стоял у машины и поторапливал подчиненных.
— Шнель! Шнель! — кричал он. Мария поравнялась с ним, остановилась против фашиста и с презрением плюнула ему в лицо. Офицер подскочил к Марии, выхватил из ее рук ребенка и отбросил в снег. И тут случилось что-то ужасное. Мария бросилась на фашиста, как разъяренная тигрица. Слабыми руками она схватила его за горло и повалила на снег. Раздался выстрел, и Мария упала.
— Мамаша, где Мария? — подбежал к нам Яковец. — Вы ее видели?
— Ее увели немцы.
— Она жива еще?
— Откуда мне знать, — всплакнула старуха.
Яковец опять увидел кровь на снегу. Как безумный, он стал хватать руками окровавленный снег. Наконец заметил дочку на руках у старухи. Яковец взял девочку, крепко прижал ее к своей груди и горько заплакал. Мы молча стояли рядом, и никто не решился успокаивать его.
— Вот какое горе пришлось пережить моему другу, — со вздохом сказал Алексей Васильевич и грустно добавил: — Да разве только ему одному?
— Сейчас, — продолжал Алексей Васильевич, — Раиса стала уже взрослой, учится в Киевском медицинском институте. Будет врачом.
— Так и прошел 1942-й год, — продолжал свой рассказ Алексей Васильевич. — Росло подполье, росли и наши трудности. Жизнь проходила в постоянной тревоге. Порой приходилось задумываться даже над тем, когда тебя поймают немцы, когда повесят? И это были не пустые страхи. Оккупанты зверели с каждым днем. Они воевали не только против партизан и подпольщиков, но и стали уничтожать семьи коммунистов и командиров Красной Армии. Карательные отряды совершали набеги на села и истребляли мирных жителей. В огне пылали целые села. Среди повешенных и расстрелянных есть и члены нашей подпольной организации. Советские люди смело боролись с оккупантами, гордо и с достоинством встречали свою смерть. Борьба разгоралась...
Мы продолжали работать, несмотря ни на какие трудности. Подпольный комитет подбирал людей для партизанских отрядов, обучал их военному делу. По-прежнему мы всеми мерами препятствовали угону молодежи в Германию. Командир партизанского соединения Иван Кузьмич Примак уделял этому особое внимание. Однажды он специально вызвал меня к себе, чтобы поговорить о моей работе.
— Скольких людей ты освидетельствовал? — спросил Примак. — Скольких признал «больными»?
— Кто ко мне обращался, тех я и осматривал, — ответил я.
— А точнее?
— За последнюю неделю, кажется, около трех десятков человек получили свидетельства.
Примак, заложив руки за спину, долго прохаживался по комнате из угла в угол. Наконец он остановился перед Кали Утегеновым, который о чем-то разговаривал с Поповым, и спросил его:
— Как ты думаешь, Вася, правильно поступает наш доктор? Так ли надо действовать в подобной обстановке?
— Вы говорите о свидетельствах? Если немцы верят им и освобождают молодежь от мобилизации, то пусть доктор выдает их. Бумаги не жалко, — со смехом сказал Кали. Потом он задумался на минуту и уже серьезно продолжал: — Но надо думать о последствиях. Свидетельств выдается много, они однообразные и поэтому могут вызвать подозрение. А это плохо.
— Правильно говоришь, Вася, — перебил Кали Примак. — Если немцы усомнятся хотя бы в одном свидетельстве, они начнут проверять все подряд. Не говоря уже о том, что доктор сам подставляет свою голову под удар, весь труд пропадет даром. Сотни людей, получивших свидетельства, окажутся в рабстве. А потом мы даже всем отрядом не сможем освободить их. Надо искать другие методы. И ты, Вася, должен помочь Крячеку в этом деле.
...Алексей Васильевич задумался, что-то припоминая из прошлого, потом снова начал рассказывать. Он вспомнил об операции «Ирина», которая положила начало поискам новых методов и средств освобождения советских людей от германского рабства.
— Человек — не ангел безгрешный, — продолжал Алексей Васильевич. — У каждого есть свои какие-то недостатки. У иного изменчив характер, об особенностях которого он и сам не имеет представления, а другой — прямой, как штык, что тоже не бог весть какое достоинство. Мне нравятся люди с живым и разнообразным характером. Если человек робкий, ведет тихую, бесцветную жизнь, то это просто неинтересно.
В нашем партизанском подполье много было разных людей. И пришли они к нам разными путями. В основном, это были военнослужащие, попавшие в окружение или в лагеря военнопленных.
Надо сказать, что Вася выделялся среди нас и своим характером и своим поведением. Бывает такой человек: внешне он весел, выдержан, а внутри у него кипит, клокочет какой-то неистребимый огонь. Таким и был Вася. Он неожиданно преображался, становился неузнаваемым. Вася сражался беспощадно, храбро и находчиво. Бывало, спросишь: «Как же ты остался жив в таком переплете?» Он спокойно отвечает: «И сам не знаю. Должно быть, аллах меня спасает». Но какой там аллах? Просто смерть боится бесстрашных. А я Васю отношу к категории бесстрашных. Он тоже, конечно, не без слабостей, но у него всегда находились силы поступать так, чтобы с честью выходить из любого трудного положения.
Хочется вспомнить один эпизод. При переходе Днепра полицаи хватают Кали и Николая Попова и сажают в тюрьму. Впереди у них только ночь, утром их могут расстрелять. Как поступить им, что предпринять?
— Эх, Вася, — сокрушается Попов, — зря мы не послушались Крячека и поторопились уйти от него. Надо бы подождать темноты. Теперь не выйти отсюда.
— Откуда мы знали, что за нами следят? — отвечает Утегенов, — сами виноваты в этом.
— Что будем делать, Вася? — спрашивает Попов.
— Полицаев обмануть трудно, — размышляет Вася. — Они видят нас насквозь, знают наши убеждения и, конечно, не помилуют. Что можно предпринять в нашем положении? Путь остается один...
А вот что дальше говорит об этом Попов:
— Полицай, проводив меня ночью во двор, конвоировал меня снова в камеру. Только он открыл дверь, оттуда стрелой вылетел Вася и бросился на часового. Полицай и крикнуть не успел. Оказывается, Вася сразил часового его же собственным кинжалом. Я растерялся. Ведь между нами не было никакого уговора о нападении на охрану.
— Чего стоишь! — кричит мне он. — Беги, спасайся.
Потом я обижался на Васю. Почему он не сказал о своих планах? Ведь часовой мог первым прикончить его. А он только смеется в ответ.
Однажды я напомнил Кали об этой истории, об обиде Попова, и он мне сказал:
— Эх, Алексей Васильевич. Характеры у людей разные. Если бы я сказал Попову заранее, что надо убить часового, он бы начал рассуждать: а правильно ли это? А вдруг затея сорвется, и нам будет еще хуже. Он бы расстроился и извелся, прежде чем принял решение. Я и не стал его мучить, а все взял на себя. Обычно, когда встречаешься один на один с вооруженным врагом, какой бы ты ни был смелый, теряешься. А медлить тут нельзя. Мы как-то решили убить коменданта. Искали его повсюду: были на квартире, в комендатуре. И когда встретили его на улице, столкнулись нос к носу, то не знали, как поступить. Если бы мы чуть-чуть промедлили, комендант перестрелял бы нас, как цыплят. Самое главное в жизни — никогда не робеть и не теряться.
Пули щадили Кали, и он всегда выходил победителем. Однажды Утегенов с Примаком поехали вдвоем на конях в разведку и попали в засаду. Один полицай схватился за уздечку, другой в упор выстрелил в Кали и... промахнулся. Просто чудо какое-то. Не случайно, сам Примак частенько говорил: «Кто с Васей пойдет, того всегда ждет удача». Я вспомнил об этом при беседе с Примаком и подумал, что все будет в порядке, раз Кали Утегенов берется помочь мне выполнить поручение комитета. Кали был тогда в веселом настроении, много шутил и смеялся.
— Иван Кузьмич, — смеялся он. — Наш доктор — человек скромный и неразговорчивый. Надо подыскать ему товарища повеселее. Что если мы пошлем к нему женщину? Она развяжет ему язык.
— Можно, — улыбнувшись согласился Примак, — лишь бы дело шло хорошо.
— Какую тебе прислать? — допытывался Кали. — Высокую или низенькую, блондинку или черненькую?
— Ты все смеешься, Вася, — обиделся я. — Как у нас говорят: «Кошке забава, а мышке слезы». Нам поручено очень важное задание, не до шуток.
— Алексей Васильевич! — сказал Кали. — Где нет смеха, там и настоящего дела нет. Ты когда-нибудь видел, чтобы скучный человек хорошо трудился? Наверняка не видел... Однако приступим к делу. Я познакомлю вас с одним человеком. Умеет работать и человек сам по себе неплохой.
Через день Утегенов привел ко мне молодую белокурую женщину. Он сразу же представил ее:
— Надежда Воронецкая. Из здешних мест, родилась в селе Трахтомирове. Сейчас приехала из Киева.
Я где-то видел эту Воронецкую. Но вот где, никак не могу припомнить. Она тоже, кажется, знает меня. Все посматривает в мою сторону и улыбается.
— Алексей Васильевич? — сказала женщина. — Вас, кажется, так зовут?
— Да, — согласно киваю я головой.
— Помните, мы в прошлом году с вами в Киеве на вокзале встречались? Вы меня от немецких солдат избавили.
— Помню, помню! — засмеялся я и пожал Надежде руку. — Когда вы сюда приехали?
— Вообще-то я здесь больше месяца, — сказала Воронецкая. — Но за это время я и в Киев успела съездить.
— Вы, оказывается, друг друга знаете, — удивился Кали. — Выходит, я зря тут канитель развожу.
— Да, Вася, — улыбнулась Воронецкая, — мы старые знакомые.
— Какие новости в Киеве? Мне так и не удалось побывать там снова, — вздохнул я.
— В городе стало очень трудно, — нахмурилась Надежда, — особенно в последнее время. Люди живут в постоянном страхе. Не жизнь, а настоящая пытка. К тому же, наш сосед оказался доносчиком. Он следил за всеми, кто приходил к нам, и сообщал в гестапо.
— Выдавал тех, кого вы освобождали из плена? — перебил я.
— Да, и пленных, и бежавших из лагеря. Кроме того, мы укрывали евреев, — рассказывала Воронецкая. — Мы думали, что ни одна душа не знает, а этот негодяй все доносил в гестапо. И сама я чуть не попала к ним в лапы. Вышла из столовой и пошла домой. Какой-то человек подозвал меня и шепнул: «Домой не ходите, там вас ждут гестаповцы». Я догнала этого человека и спросила, кто он такой. Он ответил, что состоит в группе Ирины.
— Постой, постой, — остановил я Воронецкую. — О какой Ирине ты говоришь?
— А вы разве ее знаете? — Надежда удивленно и несколько растерянно посмотрела на меня.
— Да, да, — машинально твердил я, — знал я Ирину, давно знаком с ней... Вася, как ты думаешь, может ли человек живым вырваться из гестапо?
— Не только вырваться, но и бить их может как следует, — твердо сказал Кали.
Я рассказал Кали и Надежде о том, при каких обстоятельствах встретился с Ириной, как мы с ней познакомились. Вспомнил я и о последней своей встрече с нею, об ее аресте. История эта взволновала Кали.
— Какая замечательная девушка! — восхитился Кали. — Давайте предстоящее задание посвятим ей. Закодируем операцию ее именем. Так и назовем: операция «Ирина». Согласны?
Мы с радостью согласились. Так началась операция, условно названная нами именем замечательной патриотки. План нашей работы четко определил Кали, поручив мне держать его в курсе всех событий. Воронецкая, узнав, какое серьезное дело ей поручают, заволновалась.
— Не робей! — подбодрил ее Кали. — Будет трудно, помни, что мы рядом. Всегда придем на помощь.
— Когда приступить к работе? — спросила Воронецкая.
— Времени терять не надо, — сказал Утегенов, — посоветуйтесь, обговорите все между собой, и можете начинать хоть завтра.
...Староста села Трахтомирово носил фамилию — Бабак. Рыжий, низкорослый и не в меру толстый, Бабак тем не менее был довольно энергичным человеком. Ему шел уже шестой десяток, однако он пил горькую и не прочь был поволочиться за женщинами. О себе и о женщинах он давно составил определенное мнение: «Кроме меня, — рассуждал Бабак, — в селе настоящих мужчин нету. Куда она, негодница, от меня денется. Правда, поначалу покапризничает и пококетничает, но это ничего. Какая же она баба, если без хитрости?» Если женщина скажет ему теплое слово, то он готов тут же поверить, что она льнет к нему и не может жить без него. И вот, когда молодая красивая блондинка вдруг сама стала заигрывать с ним у колодца, Бабак чуть не лопнул от самодовольства. Он проворно подскочил к игривой бабенке и ущипнул ее за гладкий бок.
— Господи, срам какой! — притворно запищала женщина, а сама еще ближе подвинулась к кавалеру. — Разве я одна в селе? Вдов полна деревня, ухлёстываете за всеми, а девушек не замечаете. Целый месяц я слежу за вами, а вы на меня внимания не обращаете.
— Что ты говоришь? Кого, кого, а тебя, такую ягодку, я бы издалека заприметил, — распалялся староста. — Скажи, где ты остановилась?
— Живу у доброго человека, Бердаус его фамилия. Знаете такого?
— Федора Евдокимовича? Как же не знать? Быть старостой и не знать односельчан, как же это можно? Ты думаешь, что я с тобой болтаю о пустяках, так уж такой наивный человек? Я знаю, кто как живет и чем дышит. — Бабак гордо вскинул голову и подмигнул красотке.
— Ой, у меня ж вода на плитке стоит, — спохватилась женщина. — Должно быть, выкипела уже. Пустите меня.
— Когда же мы с тобой увидимся? — Бабак преграждает женщине путь и порывается обнять ее. — Скажи мне хоть словечко.
— Чего вы так торопитесь? Мы ведь только что познакомились, — кокетничает женщина, увлекая пылкого старосту. — Не задерживайте меня. Видите, люди на нас смотрят. Как-нибудь в другой раз встретимся.
Бердаус в это время внимательно наблюдал эту «сцену у колодца». Вот наконец женщина вырвалась из рук старосты, заспешила к дому. Когда она вошла в комнату, Бердаус спросил:
— Ну что, Надя, договорились?
— Договорились, будь он проклят, — ответила Воронецкая и брезгливо поморщилась, — несет от него перегаром, воняет он до невозможности.
Надежда Воронецкая доводилась Федору Евдокимовичу Бердаусу двоюродной племянницей. Родня не очень уж близкая. Но когда Бердаус узнал, что Надя прибыла по поручению подпольного комитета, он принял ее как нельзя лучше.
— Мой дом и все прочее в твоем полном распоряжении, дорогая племянница. Требуй любую помощь, не стесняйся. Я тебе помогу во всем.
— Задание у меня серьезное, дядя, — задумчиво проговорила Надежда. — А вот торопиться боюсь. Станешь навязываться старосте, еще заподозрит неладное, подождем денька два, он, может быть, сам сюда заявится. Вот мы тогда и поговорим с ним по душам.
— Правильно, Надя, — согласился Бердаус.
Через два дня, как и предполагала Воронецкая, Бабак появился в доме Бердауса.
— Что хотите со мной делайте, Надежда Ивановна, но я жить без вас не могу, — с ходу начал изливать душу распаленный Бабак, — работа из рук валится. Списки должен был сегодня в район отправить, так даже за стол не присел. Пропал день. Даже самогон в горло не идет.
— Какие там еще списки? — наивно спросила Воронецкая. — Для чего они немцам? Так, видно, от скуки вас тревожат.
— Э, нет, Надежда Ивановна, — сказал староста и покачнулся, видно, что самогон принимал вполне охотно, несмотря на расстройство. — Списки эти очень важные. По ним девчат и парней в Германию забирать будут. За это немцы очень строго взыскивают.
— А вы можете освобождать от мобилизации?
— Конечно, могу, — гордо сказал Бабак. — Напишу бумагу, пришлепну печать, и все в порядке... Я, Надежда Ивановна, большие права имею. Но о личной выгоде не забочусь. Другой бы на моем месте весь свет перевернул.
— Зато вас женщины уважают. Для чего вам другие почести?
Бабак, слыша такое, засиял от радости.
— Если бы ты меня приласкала да приголубила, никаких баб мне больше не нужно. Никто из них даже твоей пятки не стоит.
— Перестаньте, баловник. Дома же люди, а вы себе такое позволяете, — Надежда притворно отталкивает старосту и лукаво смеется.
— Душенька моя, скажи хоть словечко, — опять взмолился Бабак. — Нет мне никакого покоя.
— Вы такой большой начальник, староста, вам нельзя таскаться по селу, — уговаривает его Надежда. — Не солидно это. Приходите лучше к нам в субботу, посидим, поговорим да и повеселимся.
— Вот за это спасибо! — Бабак благодарно пожал Надежде руки. — Бога буду молить, чтобы солнце быстрее всходило и заходило, чтобы скорее пришла суббота.
Когда Бабак выбрался из хаты, Бердаус не удержался и послал ему вслед грубое ругательство. Он не выносил одного вида старосты и старался избегать его, как, впрочем, и многие в селе.
— Ему надо о спасении своей грязной души молиться, а не о бабах думать, — сердито проговорил Бердаус. — Но, видно, не зря говорят в народе: «Бык состарился, а нос у него еще молодой». Подлый человек. Глаза слезятся, руки трясутся от пьянства, ноги еле таскает, а все-таки всюду сует свой грязный нос.
— Не расстраивайтесь, Федор Евдокимович, — успокоила Бердауса Надежда. — Давайте лучше подумаем, как принять его. Конечно, вы понимаете, что я не могу с ним одна. Мне бы надо кого-нибудь для компании.
— Попробую позвать Антонину, — предложил Бердаус, — свою сестру Антонину. Она не из болтливых, умеет хранить тайну. Вдвоем вы сумеете околпачить старосту. Старый пес лопнет от радости.
— Это хорошо, — согласилась Надежда, — со мной должен быть верный человек, иначе все можно провалить. Надо, пожалуй, предупредить и своих товарищей. Как вы думаете?
— Делай как лучше, — сказал Бердаус, — а я тебе во всем помогу.
— О событиях в селе Трахтомирове, — продолжал свой рассказ Алексеевич, — мы узнавали через связную Лену. Когда Лена доложила нам о работе Надежды и попросила инструкций, я сказал ей:
— Инструкций никаких не будет. Надежда действует правильно. Желаем ей удачи и ждем ее возвращения.
— Алексей Васильевич вы не собираетесь в лес? — спросила вдруг Лена, и в голосе ее я уловил глубокую озабоченность.
— Мне и здесь неплохо. Зачем идти в лес? Что я там буду делать? — попробовал отшутиться я. Но Лена не разделяла моего веселого настроения.
— Что-то тревожно, — с грустью сказала Лена. — После разгрома эшелона немцы просто озверели. Они мстят людям. Половина жителей станции уже в тюрьме. Сегодня опять за Днепр переправился карательный отряд.
— Конечно, нам надо остерегаться, — согласился я с Леной, — но особых причин для паники нет. Если немцы что-то разнюхают, мы всегда успеем уйти в леса. Ты не беспокойся. Пробирайся побыстрее к Надежде. Там сейчас потише, да и поможешь ей.
— Сегодня вечером еду, — сказала Лена, — у меня есть кое-какие поручения от комитета.
...Лена уехала. Но Воронецкая так и не дождалась ее в Трахтомирове. Ночью Лену схватили немцы, и никто не знал, как это произошло. Ее увидел Проценко, когда Лена шла в окружении жандармов. Лена долго и пристально смотрела на Проценко, словно прощаясь с ним. Весть об аресте Лены сильно встревожила нас. Ведь она знала всех членов комитета, были известны ей и многие наши планы. Особенно встревожился Утегенов.
— Товарищи, среди нас есть предатель, — прямо заявил он в штабе. — Какой-то подлец выдал Лену, чтобы спасти свою шкуру. Надо найти и уничтожить негодяя.
Ни Ломако, ни Примак и никто из членов комитета не возразили Кали. Казалось, они также убеждены в том, что какой-то ловкий и подлый предатель действует в нашем подполье.
— Всем, кому грозит опасность, надо немедленно уйти в отряд. Пока не выяснится положение, запрещаю показываться на явочных квартирах, — отдал приказание Примак. — Утегенов прав: среди нас предатель. Мы отыщем его и покараем за измену.
— А тебе, Алексей Васильевич, и на этот раз придется остаться на своем посту. Кроме тебя, некому. Ты — доктор, к тебе многие обращаются за помощью, подозрений особых не будет. Отряду нужна связь с городом, и мы будем поддерживать ее через вас.
— Пусть будет так, — сказал я. — Ваш приказ выполняю.
— Не робей, Алеша, — подбодрил меня Кали, — что бы с тобой ни случилось, я всегда выручу тебя из беды. Счастливо оставаться!
— Спасибо, друг, — добрые слова товарища растрогали меня. Я знал, что друзья меня не оставят и всегда придут на помощь.
...А в Трахтомирове дела шли своим чередом. Надежда готовилась к свиданию со старостой. Тот не заставил себя долго ждать. Бабак шаром вкатился в дверь и, переваливаясь с ноги на ногу, устремился к Надежде. Тут же вошла Антонина. Женщины принарядились и в момент очаровали старосту.
— Райские девушки, — причмокнул губами староста, сбросил с плеча объемистый мешок и полез целоваться. — Да что там райские? С вами и ангелам не сравняться.
— Что у вас в мешке? — вырвавшись из объятий старосты, спросила Надежда. — Можно посмотреть?
— Конечно, можно. Это подарки для вас. Свиное сало, яйца. И самогон есть. Осторожно, бутылки не разбейте.
— Думали, что в гостях с голоду умрете? — иронически спросила Антонина: — Зачем это? Или вы думаете, что мы продажные люди? За кого вы нас принимаете?
— Что вы, что вы? Разве я унижусь до каких-то недостойных людей?
— Ну ладно, соловья баснями не кормят, — перебила спор Надежда. — Садитесь, пан Бабак, к столу, будьте дорогим гостем. Есть у нас и самогон-первач и закуска всякая. Пейте и кушайте на здоровье. Мы рады попотчевать такого важного и знатного гостя.
— Это вы верно подметили, Надежда Ивановна, — улыбнулся польщенный Бабак и опрокинул полный стакан самогонки. — Думаете, мало в селе образованных людей? Не пересчитать. Советская власть давала грамоту кому попало. А вот немцы из всех только меня выбрали. А почему? Потому что родители мои богатыми были, не чета другим. Немцы понимают, что из бедняка никакого толку не будет.
— Должность старосты не каждому по плечу, немцы знали, кого назначать, — подзадорила Надежда гостя. Довольный Бабак пил и бахвалился:
— Ваша правда, Надежда Ивановна. Разве легко управлять нашим развращенным народом? У людей ума нет ни капли. Нет того, чтобы сидеть смирно да властям угождать, так они все бунтовать норовят. Селяне скрывают у себя всяких бандитов, помогают подозрительным личностям. Я знаю таких людей, они все у меня на заметке. Слежу, кто у кого бывает, чем занимаются. Как только они соберутся вместе, тут я их и прихлопну. Вы не думайте, что Бабак ротозей и наивный человек!
— Разве можно обвинять людей только за то, что они ходят друг к другу? — укоризненно проговорила Надежда. — Вот мы сидим сейчас с вами и разговариваем, выпиваем, что же тут плохого? И вдруг кто-нибудь донесет, а мы пострадаем.
— Не о вас речь. Я давно слежу за людьми, среди них мои слуги ходят и все мне передают. Вот я вам сейчас расскажу, как это делается, — Бабак наклонился к уху Надежды и что-то зашептал ей.
— Фу, щекотно, — отстранилась Надежда от захмелевшего старосты. Бабак хохочет и пытается облапать то одну, то другую женщину.
— Антонина, сядь поближе, — сердито сказала Надежда. — Этот человек совсем потерял разум и позволяет себе непотребное.
— Я, я... что вы? — забормотал Бабак, еле удерживая склоняющуюся к столу голову. — Я не какой-нибудь простой человек или разбойник. Ясно? Выходи за меня замуж. Эх и заживем мы с тобой! Домик у нас с усадьбой будете свиньи, коровы, куры, всякая живность. Я очень поросят уважаю. Любо смотреть, как по двору бегают и хрюкают поросятки. Соберу их в кучу да на речку погоню. А ты будешь стоять у крыльца и улыбаться мне. Самыми знатными людьми в селе будем.
— Вот и выпьем за это! — Надежда подняла сбою рюмку и подала старосте объемистый стакан.
— О, я готов. Пьем за наше богатство! — Бабак выпил самогонку, встал со стула и, пошатываясь направился к двери. Он хотел, должно быть, пройти во двор, но ноги не слушались его. Бабак постоял немного и рухнул на диван. Надежда поднесла ему еще стакан самогонки. Бабак дико таращил глаза, пил, захлебываясь, и храпел. Потом он согнулся вдвое и тут же заснул.
— Подлый пьяница. Никакой меры не знает, льет, как в прорву. Теперь, пожалуй, до утра не проспится, — ворчала Антонина, убирая со стола посуду.
— Оставь все, как было, — попросила Надежда. — Поищи лучше бланки. Утром он посмотрит, что пил и ел, и не будет придираться к нам. А то от них всяких подлостей можно ждать.
Антонина принесла чистые бланки справок, и они вдвоем с Надеждой стали ставить на них печать со свастикой. Вскоре Антонине прискучила это работа.
— Чем так возиться, лучше украсть у него печать, — предложила Антонина. — Если спросит завтра, то скажем, что ничего не знаем.
— Нельзя так. Утерянная печать считается недействительной. Да и зачем нам нужно это делать? Будем пользоваться печатью вместе со старостой, так сказать, на равных правах.
...Утром на улице послышались выстрелы. Староста соскочил с дивана и проворно ощупал свои карманы. Убедившись, что все оказалось на месте, он успокоился. Бабак озирался вокруг, пытаясь что-то припомнить, а Надежда и Антонина лежали на печи и украдкой наблюдали за ним. Антонина слезла с печки и с ходу накинулась на старосту.
— И не стыдно вам? Всю ночь мне покоя не давали. Разве я вас к себе в гости приглашала? Вы на Надежду даже и не посмотрели.
— Ай-ай-ай! Неужели это так? Вконец опозорился. А что же Надя сказала?
— Что ей говорить? Рассердилась на вас и ушла спать. Можно ли так напиваться?
Тут снова послышался выстрел. Староста встрепенулся. Мутным взором оглядел он стол, заваленный остатками вчерашнего пиршества и со страхом спросил Антонину:
— Что это? Где стреляют? Почему?
— Пес их знает. Ты староста, значит, ты и должен за порядком смотреть. Болтают, что красные опять парашютистов сбросили.
— Красные? — Бабак дико сверкнул глазами, схватил шапку и вылетел из хаты.
А через два дня Надежда принесла мне несколько пачек чистых бланков, заверенных круглой печатью.
— Спасибо, — поблагодарил я. — Многих людей спасут эти бланки. Когда-нибудь молодежь поблагодарит тебя.
— О Лене ничего не известно? — спросила Надя.
— Нет. А ты откуда знаешь об ее аресте?
— Бабак сказал. Он сообщил мне, что в нашем отряде есть его человек по прозвищу Хромой. Вы не знаете такого партизана?
— Нет, не знаю. Хорошо, что принесла эту весть. Мы найдем этого изменника. Надо срочно сообщить в отряд. Придется тебе идти. Лену мы потеряли, и у меня нет связной.
— Если вы считаете, что операция «Ирина» закончена, то я готова идти хоть сейчас.
В эту же ночь Надежда ушла в лес.
Вторые сутки шли кровопролитные бои. Партизаны отступали в глубь леса. Оккупанты бросили против народных мстителей целый батальон хорошо вооруженных солдат. Фашистов поддерживали броневики и минометы. Немцы вначале обработали партизанские позиции с воздуха, потом начали обстреливать лес из тяжелого шестиствольного миномета. Это очень страшное и грозное оружие. Вдруг слышится пронзительный неприятный вой, затем резкий свист, и тут же один за другим раздаются шесть скрежещущих, ревущих взрывов. Вверх взлетает земля, деревья вмиг становятся голыми. Подрубленные осколками стволы падают, как подкошенная трава, лес наполняется едким, вонючим дымом.
Люди мечутся от дерева к дереву, падают, поднимают раненых, торопятся укрыться в глухой чаще. Треск автоматов и пулеметов слышится повсюду. Кажется, что немцы совсем близко и нет от них никакого спасения. Чтобы задержать карателей и спасти людей, навстречу немцам вышел отряд Ногайцева, с правого фланга к нему на помощь спешил отряд Константина Спижевого. Отряд Кали после утреннего боя стоял в резерве, партизаны отдыхали, приводили себя в порядок. Командир соединения Иван Кузьмич Примак вызвал к себе Кали и спросил:
— Как у тебя дела, Вася? Твои люди могут скоро понадобиться. Как ты думаешь, сможет задержать Ногайцев карательный отряд хотя бы пару часов?
Кали понял тревогу командира. Бой идет жаркий, много раненых. Чтобы подобрать их, оказать помощь и укрыть в безопасном месте, требуется немало времени. А немцы наседают. Мины рвутся совсем близко. Кали прикинул обстановку и успокоил Примака:
— Броневики по лесу не пройдут. Они только в поле страшны, черт бы их побрал. А без броневиков не пойдет и пехота. Думаю, что наши сумеют пока задержать карателей.
Во время этого разговора на маленькую поляну выскочил запыхавшийся связной. Он мчался к Примаку и на бегу кричал:
— Товарищ командир, немцы обошли нас с тыла. Ногайцев просит подмоги...
— А где отряд Попова? Он должен был прикрывать тыл. — Примак со связным скрылись в лесу, где к этому времени заметно усилилась перестрелка. Вскоре он вернулся, усталый, закопченный и грязный. Примак велел выстроить отряд Утегенова.
— Товарищи! — обратился Примак к партизанам. — Положение наше трудное. Если мы будем действовать так, как до сих пор, немцы уничтожат нас. Все надежды мы возлагаем теперь на вас. Судьба отряда в ваших руках. Надо задержать карателей до вечера. Выполним эту задачу — отряд будет жить.
Примак смотрел на хмурых, еще не отдохнувших людей, и сердце его сжималось от горя. Они беззаветно храбры, но измотаны двухсуточным боем. Командир требует от них невозможного. Но он верит, что партизаны выполнят приказ. Подошел к своим товарищам и Кали, их командир и боевой друг.
— Ребята, — сказал он. — Нам не о чем долго говорить. Положение вам известно. Мы должны выполнить важную задачу. Думаю, что выполним...
Партизаны дружно загудели в ответ. Примак развернул карту и стал объяснять Кали его задачу. На левом фланге лес разделяет широкая, до километра, долина. Отряд Утегенова должен пройти в лес за этой долиной и завязать бой с карателями. Немцы примут этот отряд за свежие партизанские силы и постараются его уничтожить. Отряд Кали должен, отступая, заманить карателей в Хоцкие леса. К этому времени основные силы партизан соберутся в кулак и ударят по фашистам с тыла. Отряд Кали должен во что бы то ни стало удержать карателей.
— Товарищ командир, — сказал Кали, — мы все сделаем, как надо, не беспокойтесь.
— Надо сделать, — Примак крепко пожал руку боевому товарищу. — Необходимо спасти раненых, отряд. Я верю тебе. После боя иди в зимний лагерь, там встретимся.
Предположения Примака оправдались. Отряд Утегенова прорвался через боевые порядки немецкой роты. Эта рота после атаки на партизан понесла большие потери и находилась на отдыхе на опушке леса. Немцев было чуть больше двух десятков. Неожиданно столкнувшись с партизанами, каратели не оказали никакого сопротивления и сдались. Только их командир, обер-лейтенант, не пожелал сдаваться и пустил себе пулю в лоб.
— Обойдемся и без лейтенанта. Так, что ли? — спросил Кали немецких солдат. Те шарахались от него, поднимали руки и твердили: «Гитлер капут!» — Ну, ладно, с вами после побеседуем.
Незаметно сосредоточившись вблизи немецких позиций, отряд Утегенова внезапно обрушился на них. Партизаны громко кричали «ура!», лесное эхо далеко вокруг разносило звуки выстрелов. Каратели в панике побежали. Но через некоторое время они пришли в себя и повели наступление на отряд Кали всеми своими силами. Бой был тяжелым. Немцы разбились на мелкие группы, пытаясь охватить партизан кольцом. Но партизаны разгадали тактику врага. Они медленно отступали, завлекали карателей в гущу леса, выигрывая время, так необходимое основным партизанским силам.
Через два дня, успешно выполнив поставленную задачу, отряд Утегенова пришел на зимнюю партизанскую стоянку. В отряде были раненые, но он почти полностью сохранил свой боевой состав. Все были рады благополучному возвращению отряда. Мы уже знали из сообщений радио о крупном поражении фашистов под Орлом и Белгородом. Немцы отступали, фронт приближался, и мы с нетерпением ждали встречи со своими регулярными войсками. Отряд Утегенова вернулся в радостный для всех день. Мы встречали их, как победителей. Совсем еще юный парень, раненный в ногу, увидев Кали, спрыгнул с телеги и, прихрамывая, поспешил к нему.
— Спасибо тебе, товарищ командир, — взволнованно сказал паренек. — Когда подошли немцы, я подумал, что пришла моя смерть. Что я мог сделать с ними, раненый? Приготовил уже для себя последнюю пулю. Но, оказывается, не кончились мои дни, осталась еще еда, которая была мне предназначена. Вася, ты спас мне жизнь. — Паренек со слезами на глазах бросился обнимать Кали. Потом он пошарил в своих карманах и достал красиво вышитый кисет.
— Вот, — сказал он, — это самая дорогая для меня вещь. Когда я уходил в отряд, мне подарила его мать. Он был со мной во всех переплетах. Прими от меня подарок матери, возьми от всех раненых. Пусть минует тебя вражья пуля.
Я стоял рядом с Примаком, и мы оба с интересом наблюдали за этой трогательной сценой.
Кали расцеловал юношу, взял подарок и проводил раненого к товарищам. Мы с Примаком уселись под деревом. Он занялся своей походной картой, а я, чтобы не мешать ему, наблюдал за хлопотливой жизнью лагеря. Чуть дымились вдали устроенные в земле кухни, на кустах висели выстиранные рубахи и портянки. На лужайках в тесные кружки собрались партизаны. Кто чистит оружие, кто напевает вполголоса. Кое-где слышится веселый смех. Кажется, что не было боев, не было убитых и раненых. Просто в тени деревьев отдыхают крестьяне-косари. Но недолго жила в моем воображении эта мирная картина. К Примаку пришел начальник особого отдела соединения Бычков:
— Товарищ командир, я проверил всех людей. Двое в отряде вызывают сомнение, один из них и должен быть Хромой. Но кто именно — неизвестно. Будем выяснять.
Тут же посоветовались и решили пойти на хитрость. Командир отрядил для похода в село четырех человек. Двое из них — подозреваемые. Им приказали идти попарно на определенном расстоянии друг от друга. Первая пара вышла из леса и направилась к селу. Вторая, которую подозревали, шла сзади. Как только они вышли на опушку, из леса послышался оклик:
— Привет, Хромой.
Один из подозреваемых чуть вздрогнул и приостановился. Догадавшись, что он неосторожно выдал себя, Хромой схватился за оружие. Но партизаны были начеку. Они быстро обезоружили предателя и доставили в лагерь. На допросе Хромой сознался, что выдал фашистам Лену и указал карателям место сосредоточения партизанского соединения. Теперь стало ясно, почему партизаны вдруг оказались в таком тяжелом положении. Партизаны негодовали и требовали смерти предателю. Хромого судил партизанский суд, и шпион был расстрелян.
...Отряд оправился от потерь, люди немного отдохнули, и снова пришло время действовать. Мне тоже пора было возвращаться в свое село и продолжать «врачебную практику». Перед моим отъездом в отряде провели небольшое совещание. Здесь были и Примак, и Утегенов, и Бычков, и другие командиры. Совещание открыл Примак:
— Случай с Хромым, — сказал он, — должен насторожить нас. Из-за одного предателя чуть не погибло все наше дело. Прошу вас, Алексей Васильевич, будьте осмотрительны и крайне осторожны. Эту же просьбу передайте и Проценко. Он должен быть особенно бдительным. Мы должны нанести оккупантам еще один удар. Немцы в последней операции понесли большие потери, но повсюду трубят, что уничтожили партизан. Надо разоружить полицейских и разгромить гарнизон Переяслава.
Я вернулся в село. Раненых партизан мы разместили по деревням у надежных людей, и я принялся за выполнение задания. По плану Примака группа Проценко разоружает полицаев и захватывает почту и склад с боеприпасами. В это время отряд Утегенова должен уничтожить гарнизон и взорвать учреждения оккупантов. Мне предстояло связаться с Проценко и передать ему план командования. Мы обычно встречались с ним на явочной квартире у подпольщика Беляева. Были и другие люди, готовые помочь партизанам. Я с утра собирался выехать в город и сильно торопился. Но тут ко мне неожиданно пришел Кирилл Розовик. Он был бледен и растерян.
— Что с тобой, Кирюша? — в тревоге спросил я. — Болен?
— Алексей Васильевич, Гришу схватили...
— Что ты говоришь? Когда? — у меня помутилось в глазах, ноги подкосились, и я рухнул на стул.
— Прошлой ночью схватили. И Романова арестовали, и Братченко, и Мустенко. Всего двадцать человек.
— Значит, разоблачена вся группа?
— Пожалуй, так. Идут повальные аресты. И Беляева схватили. Я видел это своими глазами. Бежал к нему, чтобы предупредить, и сам чуть не попался.
Убитые тяжелой вестью, мы с Кириллом долго просидели в полном молчании. Мне казалось, что все рухнуло вокруг, и мы остались в глухой пустыне. Я не мог опомниться от удара. Мы долгое время готовились к этой операции. В группу Проценко людей подбирали по одному.
— Опять мы встречаемся с предателем, — сказал я Розовику. — Это его рук дело.
— Да, нас предали. И так ловко все проделано, что даже Проценко ничего не мог предпринять.
— Мы не могли знать тогда, кто предал Проценко, — рассказывал Алексей Васильевич. — Только после войны по документам гестапо было установлено имя изменника. Это был Киселев, «друг» Беляева. Он-то выдал и Беляева и группу Проценко.
Фашисты приговорили Проценко к смертной казни через повешение, а его товарищей — к расстрелу. Но буквально через два дня ко мне прибежал Розовик с приказом гестапо и жандармерии. В этом приказе было сказано, что Проценко бежал из тюрьмы и за его поимку назначена награда. В приказе имелось подробное описание внешности Проценко. Тот, кто задержит Проценко, получит десять тысяч марок, муку, сахар и мануфактуру. Кроме того, была обещана бесплатная поездка по Германии. Немцы ничего не жалели за голову отважного подпольщика.
— Гриша, богатырь ты наш, вырвался все-таки, — радовались мы за товарища. — Где лее ты теперь скитаешься, дорогой друг?
Надо сказать, что нас всерьез занимал вопрос, где же скрывается Проценко? Он не знал о расположении отряда и не мог уйти к партизанам. Отыскать их в лесу без проводника было невозможно. Григорий наверняка кружит где-то поблизости. А это очень опасно. Вся жандармерия поднята на ноги, полицаи рыскают по селам, дороги перекрыты. Полиции помогают солдаты гарнизона.
— Интересный все-таки у человека характер, — сказал Алексей Васильевич, несколько отвлекаясь от основной темы своего рассказа. — Когда человеку грозит какая-то опасность, он обязательно стремится в родные места, к близким людям, хотя именно здесь чаще всего и подстерегают всякие неприятности. Как будто не разум, а какой-то инстинкт руководит его поступками в подобных случаях. Просто удивительно...
Так поступил и Проценко. Не сумев пробраться к партизанам, он пошел в свое родное село Вовчиково. Там проживали его близкие родственники. Из этого села были уже взяты двенадцать заложников. Оккупанты заявили, что будут держать их под арестом до тех пор, пока не поймают Проценко. Григорий пришел к своему двоюродному брату Дайнеко, надеясь переодеться здесь, подкрепиться и идти дальше. Во дворе он столкнулся со своей снохой Даркой, и та в ужасе закричала на него:
— О, ужас! Этот негодяй здесь, еще жив! Говорили, что утонул в озере, а он заявился. Уходи прочь! Сам пропал и нас хочешь угробить? Иди, иди. Сейчас же донесу коменданту.
Проценко растерялся. Он не ожидал такой встречи. Тут из сарая появился Дайнеко и прикрикнул на жену:
— Замолчи! Сама себе могилу роешь. Если донесешь — нас всех расстреляют.
Дарка трясется от страха, но не унимается. Она набрасывается и на мужа:
— Думаешь, мне жить надоело? — голосит Дарка. — Не пущу в дом этого бандита. Пусть идет отсюда и не путает нас. Он тебя не жалеет, а ты печешься о нем. Если он наш родственник, то пусть пожалеет нас и убирается отсюда.
Дайнеко наконец понял, какой опасности подвергает свой дом. Он нахмурил брови, подошел поближе к Проценко, снял с себя старенькую телогрейку и проворчал:
— На вот тебе, Гриша, телогрейку и мотай отсюда.
Григорий показал на свои ноги и на непокрытую голову.
Дайнеко возмутился.
— Какой ты бесстрашный человек. Неужели ты не сознаешь своего положения? Село окружено жандармами, тебе не уйти. Скоро тебя убьют, а ты беспокоишься об одежде. Зачем покойнику ботинки? Нет, браток, так не пойдет. Скажи и за это спасибо.
Обо всем этом мы случайно узнали от одного человека, вырвавшегося из села Вовчиково. Мы посоветовались с Розовиком и решили во что бы то ни стало выручить Проценко. Быстро разыскали легкую бричку, навалили в нее сена и поехали в село Вовчиково. Под вечер добрались до окраины села и тут случайно столкнулись и Григорием. Он прятался в каком-то курятнике и, когда увидел нас, вышел навстречу.
— Зачем вы сюда приехали? Вас могут схватить! — в голосе Григория слышался и страх и неподдельная радость.
— Мы приехали за тобой.
Григорий забрался на самое дно телеги, мы закидали его сеном и поехали в обратный путь. По дороге из села нас остановили полицейские. Их было двое. Один — мой старый «знакомый» Говкалло, другого я не знал. За Говкалло уже давно охотились партизаны, но он всегда умел вовремя удрать и остаться невредимым. И вот этот зверь в человечьем облике стоял перед нами и преграждал нам путь.
— Зачем приезжали в село? Куда едете? — строго спрашивал Говкалло.
— Пан полицейский, — робко и заискивающе отвечал ему Розовик, — мать у меня сильно заболела. Пришлось доктора издалека везти. Теперь домой его отправляю.
Второй полицай ходит вокруг телеги, присматривается к чему-то. Вдруг он забирается руками в сено, начинает ворошить его. Я замираю от страха и стараюсь разговорами отвлечь полицаев.
— Пан полицейский, вы меня, кажется, не узнали? Мы ведь давно с вами знакомы. Будет время, заходите в гости, с радостью приму вас... — рассыпался я перед Говкалло.
— Вот изловим бандита, обязательно заеду, — милостиво пообещал Говкалло и разрешил нам ехать.
— Ну, Гриша, — сказал Розовик Проценко, — одну беду миновали, может, и дальше нам повезет.
— Это был Говкалло? — доносится до нас глухой голос Григория. — Я эту собаку по голосу узнал. Жаль, не попался он мне раньше. Я бы с ним посчитался.
— Нам надо до села благополучно добраться, — сказал я Григорию, — а потом уж об остальном думать.
По дороге на Переяслав мы очутились в группе немецких войск. Мы ехали прямо по шоссе, на виду у всех, чтобы показать нашу, так сказать, лояльность. Немцы проверили наши документы и остались довольны. Еще бы! Ведь эти документы были напечатаны на бланках, которые добыла Надежда Воронецкая. Круглая печать со свастикой сделала свое дело. Колонна войск свернула на дорогу в Харьков, а мы поехали дальше. Наконец добрались до своего села. Нашу телегу обступили любопытные. Каждому хотелось знать, что это мы привезли из города? Заехав во двор, я круто повернул лошадь, телега опрокинулась, и сено свалилось на землю.
— Лежи тихо, — сказал я Грише, — когда будет все спокойно, позовем.
— Я зашибся, — ворчит Проценко, — упал на какой-то камень.
Вечером Григорий перебрался в дом. Вскоре появился еще один гость — Надежда Воронецкая. Перед отъездом в село Вовчиково я дал знать в отряд о побеге Проценко. Из отряда специально прислали Воронецкую, чтобы узнать, как у нас обстоят дела. Особенно в отряде интересовались подробностями провала группы Проценко. Вот что рассказал нам об этом Григорий.
Отбыв свое дежурство, Проценко возвращался в казарму. Никаких особенных изменений он не заметил, в казарме царила обычная обстановка. Двое полицаев стоят в углу, никак не могут поделить награбленное сало. Кто играет в домино, кто режется в карты. Большинство полицаев сгрудились возле игроков в «очко». Тут особенно шумно, игра идет на деньги и на водку. Когда Проценко подошел к ним, Говкалло подвинулся и освободил ему место.
— Садитесь, пан старший полицай, берите карту, — предложил Говкалло.
— Я не увлекаюсь картами, — сказал Проценко. — Да и играть не умею.
— Если не умеешь — научим. Не жадничай. Что тебе стоит проиграть недельное жалованье? Возьмешь с людей больше, — Говкалло просто привязывался к Проценко, и он насторожился.
«Что хочет от меня этот пес? — думал про себя Проценко. — Раньше он со мной так не разговаривал. Неужели что-то подозревает».
— Я сегодня без денег, — говорит Проценко, надеясь отвязаться от назойливого полицая.
— Дело не в деньгах, пан старший полицай, — гадливо смеется Говкалло. — Нет денег, играй на свою девку. Мы люди не гордые.
— Что ты мелешь, собака? — возмущается Проценко. — О какой девке говоришь?
— А ты знаешь? О той самой, из села Козино. Не надоела она тебе? Ставь ее на кон.
Ошарашенный Проценко пятится назад, лицо его наливается кровью.
— О, ты, оказывается, шуток не понимаешь? — говорит Говкалло. — Я ведь тебе ничего плохого не сказал.
Проценко наступает на полицая и со всего маху бьет его по лицу. Говкалло бешено взвизгивает:
— Знаю я твою девку. Она красным служит. Вот почему заступаешься за нее. Я до сих пор молчал из уважения к тебе. Но теперь пеняй на себя. Понял?
Полицаи сгрудились вокруг. Некоторые смотрят на Проценко с недоверием. Он чувствует это. Надо что-то предпринять, рассеять подозрительность. Проценко ведь старший полицай, нельзя терять авторитета. Он хватает Говкалло за шиворот и бросает его к стене.
— Ты, собака, всех неугодных тебе людей считаешь большевистскими агентами, орешь на каждом углу, что они связаны с партизанами. Твоя подлость известна. Ты озлобляешь людей против немцев, хочешь, чтобы весь народ ушел к партизанам. Знаю я твои подлые мысли.
Кое-кто из полицаев поддерживает Проценко и ввязывается в ссору. Они бестолково орут и суетятся.
— Этот пес хочет спасти свою шкуру и подыскивает союзников среди партизан.
— То-то он какой активный. Выслуживается. Выводи его на чистую воду.
— Этот подлец хочет продать нас тем и другим, а самому остаться чистым. Мы ему покажем, где раки зимуют.
Говкалло сообразил, что зашел слишком далеко, и стал искать выход из положения. Он счел за лучшее примириться с Проценко.
— Я не сдержался и сболтнул лишнее, — робко заговорил полицай. — Но и ты тоже виноват. Зачем ударил меня при всех? Я тебе не жена, а полицай. Давай забудем все это и прекратим ссору. Мы с тобой одну песню поем и на одном лугу пасемся. Так сказать, одного поля ягоды. Если вернутся красные, нас обоих повесят, разбираться не будут. Судьба у нас одна. Лучше будем помогать друг другу. Прости меня и дай руку.
После этой ссоры Проценко не находил себе места. Говкалло, конечно, неспроста напал на него. Подлец, видно, был связан с предателем и знал, что ожидает подпольщиков. Однажды Проценко спал после дежурства. Поздно ночью к нему ворвались жандармы, заковали в наручники и увели в тюрьму. А на допросе он узнал, что арестована вся его группа.
— Дальше вам все известно, — закончил свой рассказ Проценко. — Но я до сих пор не пойму, как им удалось арестовать всю группу?
— Кому был известен список полицаев-подпольщиков? — враз спросили мы у Проценко.
— О нем знали только Беляев и Киселев, — ответил Проценко. — Я с ними советовался по каждой кандидатуре отдельно.
— Их арестовали вместе с вами?
— Да, — вздохнул Проценко. — Кто же нас выдал? Нельзя же думать, что предатель тот, кто вместе с тобой томится в камере?
— Как же вам удалось убежать? — спросила Воронецкая. — Даже не верится в это.
— Я и сам не думал, что вырвусь из этой темницы. Значит, не суждено мне было умереть. В общем, получилось так. Меня охраняли сами немцы. Приговор был уже объявлен. Обреченному на смерть все равно: повесят его или расстреляют. Не попытаться ли спастись? Я хитростью заманил часового в камеру, быстро расправился с ним и сбежал. Никто, наверное, и не думал, что я решусь совершить побег средь бела дня. Это мне и помогло. Немцы бросились в погоню, когда я был уже далеко. Добежал до опушки леса, выскочил на берег озера и закричал во весь голос:
— Люди, я освобожден! Я жив! Вот и все...
Мы радовались чудесному избавлению товарища от гибели, но нас огорчал провал задуманной операции. Арест подпольщиков был таким же неожиданным для нас, как и недавнее нападение карателей на партизан. Мы проиграли на этот раз. И опять нас подвел предатель. Немцы в своих приказах широко оповестили население о разоблачении и уничтожении крупной подпольной организации. Кто предатель? Руководство подпольем решило обстоятельно разобраться во всем этом.
— Враг где-то рядом, — так начал я свой доклад руководству. — Иначе как бы могли немцы знать почти все планы работы комитета? Я лично проверял каждого, кто имел отношение к заданию Проценко. Нас всего трое: Беляев, Киселев и я. Двое сидят в тюрьме вместе с остальными. Неужели они предатели?
— Не ломай попусту голову, — сердито сказал Ломако. — Предатель вполне может находиться в тюрьме вместе со всеми. Негодяй может собрать там больше сведений, чем на воле.
Много позже я понял истинный смысл этих слов комиссара Ломако. Предатель Киселев спокойно сидел в тюрьме вместе со всеми и также спокойно проводил их на расстрел. Мы слишком поздно узнали об этом. Правда, Киселев не ушел от расплаты, после войны его разоблачили.
Несмотря на жестокие провалы, мы продолжали борьбу. Гибель товарищей не расхолаживала нас. Наоборот, люди еще настойчивее рвались в бой. Григорий Проценко, едва оправившись от пережитого, замышлял новые дела. Его невозможно было удержать. Проценко наотрез отказался идти в отряд, где бы он был в относительной безопасности.
— Алеша, — сказал он мне, — вот ты посылаешь меня в отряд. А с какими глазами я покажусь там? Мои товарищи погибли, а я должен радоваться, что остался жив? Нет, так нельзя.
— Не пойдешь, погибнешь и ты, — убеждал я его, — здесь нас выследят и в конце концов повесят. Ты этого хочешь?
— Вы рисковали жизнью и спасли меня. Спасибо. Конечно, я пойду в отряд, но не сейчас. Я хочу отомстить немцам, рассчитаться с предателями. Найдите мне только взрывчатку, и я проверну одно дельце.
— Взорвешь гестапо? — спросил Розовик.
— Нет, не то, — горячился Проценко. — Зачем мне этот пустой дом? Возле Григорьевки на причале стоят немецкие баржи. На них боеприпасы и оружие. Я там бывал и знаю, как незаметно подойти к баржам. Нужна взрывчатка, и все будет сделано.
Мы задумались над этим предложением. На каждой барже многие сотни тонн груза. Уничтожить их, — значит нанести фашистам большой урон. Конечно, с таким делом одному не справиться, потребуется целая группа вооруженных людей. Могут встретиться всякие неожиданности, поэтому надо хорошо подготовиться.
— Предложение дельное, — сказал я Грише, — но нам надо обязательно посоветоваться с руководством отряда.
Ночью Надежда Воронецкая и Розовик ушли в отряд. Отчаянная девушка порывалась уйти одна, но я не разрешил. По дорогам рыскали полицаи, и встреча с ними не сулила ничего хорошего. После их ухода Проценко на некоторое время успокоился, но потом снова начал приставать ко мне с расспросами.
— Алеша, как ты думаешь, в отряде согласятся с нашим предложением?
— Дела в отряде не очень хороши, — вслух раздумывал я, — совсем недавно были большие потери. Потом, у партизан есть свои задачи. Я даже не знаю, сумеют ли они помочь людьми. Будем ждать.
Несколько дней мы томились в ожидании вестей из отряда. Однажды под вечер в село нагрянули полицаи. Они шумно ехали по улице. Потревоженные собаки с громким лаем бежали за телегой. Полицейские начали стрелять в собак, громко хохоча и ругаясь. Они проехали мимо нашего дома, потом вернулись и остановились против окон. О чем-то разговаривают, спорят. Потом спрыгнули с телеги и пошли к дому. Мы с Гришей обомлели.
— Это за мной, — побледнел Гриша и выхватил наган. — Пока они будут ломиться в дверь, вы бегите через окно. Я их задержу, у меня шесть пуль.
— Никуда я не уйду! — ответил я другу, выхватил из-под подушки свой пистолет и встал у двери.
Во дворе громко разговаривали полицейские. Потом вдруг все стихло и в окно раздался стук. Мы ровным счетом ничего не понимали. Что это такое происходит?
— Кто там? — громко спросил я, едва владея собой.
— Свои, свои, открывайте! — Голос будто знакомый, но кто это, не могу узнать. Иногда и своих пугаешься. Все-таки я открыл двери. В комнату ввалился обвешанный оружием полицай.
— Что это ты, Алеша, своих не узнаешь? — сказал полицай и расхохотался.
— Вася! — изумился я, узнав в «полицае» Утегенова. У всех сразу отлегло от сердца, настроение сразу поднялось.
— Напугали мы вас? Ничего не поделаешь, пришлось замаскироваться, — Утегенов подошел к Проценко, который непонимающими испуганными глазами смотрел на него. — Как дела, Гриша?
— Вас ждем, — улыбнулся Григорий. — Дело хорошее подвернулось.
— За этим мы и приехали. Ты нас проведешь к пристани, а ты, Алексей Васильевич, тоже собирайся с нами: есть приказ всем уходить в лес.
— Я готов, — отрапортовал я. — Сверну свои пожитки, и можем трогаться.
— Надо торопиться, — сказал Кали. — Мне как «полицаю» нельзя у вас задерживаться.
Баржи стояли под крутым правым берегом Днепра. Нам хорошо видны их темные громады. Вокруг была необыкновенная тишина. Днепр спокойно катил свои воды, волны с мягким шелестом набегали на песок.
— Как будем переправляться? — спросил Проценко.
— Разве мы не полицаи? Кто нам запретит взять лодку и прокатиться по Днепру? — Кали пошел к берегу, за ним с ящиком мин двинулся Проценко.
Прошло уже много времени, а на том берегу все было спокойно. Ночная мгла все сгущалась. Вдруг до нас донесся какой-то говор. Казалось, что наши товарищи препираются с кем-то на том берегу. Это нас встревожило. Затем все опять смолкло. Мы увидели лодку, когда с того берега раздались выстрелы и пули зашлепали по воде. Над рекой вспыхнули ракеты, на том берегу загудели моторы.
— Вася, Гриша, бросайте лодку. Прыгайте в воду, здесь мелко, — закричали мы своим товарищам. Наш берег был отлогий, Кали и Гриша выпрыгнули из лодки и побежали к берегу в тучах брызг.
— Ну как, живы? — Кали и Гриша промокли с головы до ног. — Скорее в телегу.
— Все в порядке? — на бегу крикнул Кали.
Только мы отъехали от берега, как за Днепром взметнулось яркое пламя и раздался страшный взрыв. Это рвались снаряды.
— Уф! — фыркнул Проценко и в изнеможении привалился к плечу Кали. — Хорошо сработали мины. Правильно сделали, что заложили их прямо под снаряды. Слышишь, до сих пор еще рвутся.
Лошадка резво несла нас по степной дороге. Когда отъехали на безопасное расстояние, я пустил лошадь шагом. Все немного успокоились, первое возбуждение прошло, и мы начали анализировать прошедшую операцию.
— А ведь мы испугались за вас, — сказал я Кали. — Думали, не нарвались ли на охрану. Разговор какой-то слышали, возню подозрительную. Риск все-таки был порядочный.
— Нет, все обошлось. Часовых мы сразу убрали, — Кали рассмеялся. — Это я торопил Гришу, а он, знаете, какой номер выкинул? Только послушайте. Давай, говорит, Вася, красный флаг на берегу поставим. Он, оказывается, красное полотно с собой прихватил. Фашисты, говорит, твердят, что они уничтожили партизан. А люди узнают о нашей работе, увидят красный флаг и по-другому о нас думать будут. Мне пришлось согласиться, поэтому мы и задержались. Нашли шест подходящий и поставили флаг на берегу.
Я обнял своих друзей и чуть не расплакался от счастья. Новое утро мы встретим под этим гордым флагом советской земли.
Серая «победа» бежит по дороге, наматывая на колеса километр за километром. И нет этой дороге конца, как нет предела воспоминаниям и рассказам Алексея Васильевича. Я многое и о многом узнал из этих рассказов. Мне стали родными и близкими партизаны Сильвестр, Василий и Григорий Горовенко, Семен Власенко, Василий Клопов, Таня Похолог, Михаил Гром, Надя Широконос, Григорий и Константин Спижевые, Таня Матузько и многие, многие другие. Их жизнь и судьба взволновали меня, и мне хотелось без конца слушать о них.
— Давай-ка мне руль, — сказал Кали Алексей Васильевич, когда мы подъехали к Переяславу. — Ты — гость издалека, кто-нибудь по дороге остановит машину, и мне будет неудобно.
— А кто посмеет остановить Кали? — шутливо спросил Утегенов.
— Кали могут остановить, а вот Васю — едва ли. Васю все знают в этих краях, — проговорил Алексей Васильевич, и оба они довольно захохотали.
Друзья шутили, а мне хотелось вновь мысленно очутиться в давней обстановке жарких партизанских боев и дерзких походов. Перед моими глазами, как живые стояли образы Ирины, Яковца, Проценко, Розовика, Зои, Лены... Что с ними было дальше, где они сейчас?
— Алексей Васильевич, — сказал я Крячеку, — вы как-то оборвали свой рассказ о Проценко. О Розовике, об Ирине и Зое тоже ничего не сказали. Живы они? А Беляев вырвался из гестапо?
— Все они погибли, — тихо проговорил Крячек и надолго замолчал. Потом будто стряхнул груз тяжелых воспоминаний, стал рассказывать: — Двадцать лет прошло с тех пор. Даже больше. А это ведь возраст зрелого человека. Но ничего не забывается. Мне кажется, что все это было только вчера. А смерть Проценко я никогда не забуду.
Мы были в то время в Хоцких лесах. Стояли ясные летние дни. Солнце проникало даже в чащу, в темные партизанские блиндажи и землянки. Тогда шли упорные бои с карателями. Партизаны успешно отбивали натиск оккупантов. Взвод, которым командовал Гриша Проценко, участвовал в тяжелой схватке с немцами. Партизаны уложили десятки фашистов. В этом бою Проценко был смертельно ранен. Пуля пронзила легкие, искалечила ребра. Когда его принесли ко мне на перевязочный пункт, он уже умирал.
— Алеша, — говорил он мне, — хороший сегодня день, здорово дрались наши хлопцы. Немцы теперь сюда не скоро сунутся.
— Лежи, лежи, тебе нельзя разговаривать, — успокаивал я Гришу. У него уже кровь запекалась на губах и при разговоре изо рта появлялись алые пузыри. Но его нельзя было остановить.
— Хороший день, ясный, — хрипел Проценко. — Время уже хлеба молотить. Придет Красная Армия, и мы уберем урожай. Что ты так смотришь на меня, а?
— Не волнуйся, Гриша, помолчи.
— Ты однажды спас меня от смерти, — еле слышно говорил Проценко. — А теперь она снова схватила меня за грудь. Алеша, спаси меня! Дай мне возможность дожить до победы. Только до победы... Я не прошу у тебя лишнего, хочется своими глазами увидеть все это.
Но ему не суждено было дожить до победы. Он умирал, жизнь отсчитывала последние секунды. Гриша, видно, и сам понял это. Попросил приподнять голову, часто и прерывисто задышал.
— Я умираю, Алеша, — пробормотал Проценко и закрыл глаза.
Кирилл Розовик тоже умер на моих глазах. В бою за Днепром партизаны наткнулись на проволочные заграждения. Они были заминированы. Розовик пополз к проволоке, упал на мину и взлетел в воздух. Взрывом разметало проволоку, и по этому проходу партизаны прорвались на вражеские позиции. Своей смертью Розовик обеспечил победу.
— А судьба Зои, Беляева, Лены и многих других сложилась еще более трагично. Они пали мученической смертью в застенках гестапо. В Переяславе есть площадь, вы увидите ее. Там братская могила. Победа нам досталась дорогой ценой. Да что говорить об этом! Гибли целые партизанские семьи.
— Взять хотя бы семью Розовика, — продолжал рассказывать Крячек. — Когда погиб Кирилл, в семье оставалась только его четырехлетняя сестренка. И до нее добрались бандиты. Девочку отыскали жандармы и потащили в гестапо. Страшно, просто жутко рассказывать об этом. Девочка плакала и умоляла жандарма.
— Дяденька, — говорила она, — вы меня только не бейте, я вам сказку расскажу и песенку спою.
Столпившиеся на улице люди, слыша плач и невинный лепет девочки, пришли в ярость. Особенно разволновалась одна старушка. Она подбежала к жандарму и вырвала девочку из его рук.
— Злодей, — кричала старуха. — В чем провинилась эта девочка? Иди прочь! Не отдам я ее, душегубы проклятые.
Автоматная очередь уложила старушку и маленькую сестренку Розовика. Так погибла вся семья патриотов.
— В наше время молодежь живет счастливо, — сказал Алексей Васильевич. — Но я хочу, чтобы она знала, как мы пришли к этому счастью, через какие бои и жертвы. Я не согласен с теми, кто считает войну далеким прошлым и не хочет вспоминать о ней. Нет, забвения не простят ни живые, ни мертвые. То, что мы пережили, забыть нельзя. Разве, например, для Яковца, война — это старая тема? Конечно, нет. Это его биография. Он живет в этом городе, поговорите с ним, и вы узнаете, как он смотрит на это.
— Яковец живой?! — обрадовался я. — Надо обязательно с ним встретиться.
— Время идет быстро, — как бы догадываясь о моих мыслях, продолжал Крячек. — Война и в мирные дни дает о себе знать. Один за другим покидают наши ряды старые партизаны. Когда мы переходили через Днепр, в отряде у Васи было сто человек, а сейчас остались единицы.
Во второй половине дня мы прибыли в Переяслав-Хмельницкий. Это старинный, небольшой аккуратный городок. Место это историческое. В центре просторной площади установлен скульптурный памятник, символизирующий вечную дружбу русского и украинского народов. Первым делом мы побывали в районном комитете партии, расположенном тут же, на площади Дружбы. Когда вышли из райкома, Кали увидел человека в белом кителе и остановил нас:
— Алеша, это не Яковец ли шагает? — спросил Кали и громко окликнул прохожего: — Дмитрий Никитич!
Человек остановился, как вкопанный, обернулся, хлопнул себя руками но бедрам и побежал нам навстречу:
— Братцы! Родные мои, откуда вы появились?
— К тебе приехали, к друзьям своим, — говорил Кали, смеясь и обнимая своего старого друга. — Я из Киева Косте Спижевому звонил. Договорились встретиться на Днепре, у той самой березы, где стоял когда-то партизанский флаг. Едем с нами сейчас же.
...Перед закатом солнца наша машина подошла к берегу Днепра. Далеко внизу голубела днепровская вода, косые лучи солнца раскрашивали пенистые гребни волн. На реке показались лодки. Гребцы отчаянно работают веслами, люди в лодке кричат нам что-то и машут руками.
— Вот и наши партизаны едут. — Кали помахал руками друзьям. — Здесь почти все мне знакомо. Эти места я исходил вдоль и поперек. Тут мы встречали Красную Армию, помогали нашим войскам удержать Букринский плацдарм.
Это действительно было знаменитое место. В военно-исторических очерках «Вторая мировая война 1939—1945 гг.» так написано об этом плацдарме:
«...Нашим частям партизанское соединение имени Чапаева оказало большую помощь при переходе с боем через реку в этих местах (Букринский плацдарм — К. Т.). Партизаны, встретив наши передовые части возле села Григорьевка, дали им несколько рыбацких лодок, показали расположение вражеских боевых точек, находящихся на правом берегу Днепра, привели к переправе наши передовые части, выделили специальных людей нам в проводники...»
Я знал из печати имена гвардейцев, которые первыми переправились через Днепр. Это Сысолятин, Иванов, Петухов, Семенов и другие. Отважным воинам были присвоены звания Героев Советского Союза. Гвардейцы вплавь переправились через Днепр и в ожесточенных боях отстаивали Букринский плацдарм до тех пор, пока к ним не подошли основные части армии. Среди этих героев были и партизаны. Не известно почему, но нигде не упоминаются их имена. Кто эти люди? Где они? Живы ли? Мне очень хотелось встретить кого-нибудь из героев-партизан, участников сражений за Днепр. И я решил отклониться от маршрута своих товарищей-журналистов, направлявшихся в Молдавию, и заехать в Григорьевку.
...Встреча партизан состоялась недалеко от Днепра, на месте бывших партизанских стоянок. Горел костер, как когда-то, много лет назад, в котле варилась уха из свежей днепровской рыбы, текла неторопливая дружеская беседа. Мастером варить уху оказался Сергей Минович Шпиталь. Ему помогал старый партизанский завхоз Михаил Антонович Гром. От реки тянет прохладой, ветер шепчется о чем-то в густых кронах деревьев. Бойцы вспоминают минувшие дни. Друзья часто смеются, хотя вспоминают о не очень веселых временах. Впрочем, партизаны и тогда немало шутили. Константин Иванович Спижевой вспоминает вдруг о своей роскошной партизанской бороде.
— Даже сфотографироваться с бородой не смог. Была бы память, — говорит Спижевой и сердито смотрит на Кали. Тот лукаво улыбается.
Партизаны как-то отступали от карателей. Тяжелые стычки происходили несколько дней подряд. Кое-как оторвались от противника и решили отдохнуть в лесу. Привалившись к деревьям, партизаны крепко заснули. Спижевой спал рядом с Кали. Он проснулся первым, увидел бороду Спижевого, и она ему чем-то не понравилась.
— С такой бородой тяжело, пожалуй, от немцев, бегать, — сказал себе Кали. Он отыскал ножницы и обкорнал бороду у спящего товарища.
Случилось так, что Спижевого вызвал к себе командир отряда Тканко. Спижевой быстро вскочил и со сна не заметил, что сталось с его бородой. Вместо красивой роскошной бороды на лице Спижевого торчали жалкие клочья. Так он и явился к командиру. Тканко возмутился и обругал его.
— Вы же командир отряда. Разве можно так себя вести?
Спижевой подумал, что командир отчитывает за какие-то упущения в бою и не придал его гневу никакого значения. Командир был строг, и все привыкли к его выговорам. Но на этот раз Тканко распалился не на шутку.
— Да ты в уме ли? Чего молчишь? Посмотри в зеркало, на кого ты похож. От тебя не только люди, но и черти шарахаться будут, — шумел Тканко.
Спижевой посмотрел в зеркало и обомлел. Он не узнавал сам себя. Спижевой в ярости закричал:
— Я знаю, кто меня опозорил! Это Вася устроил. Я ему покажу. Застрелю разбойника.
Тут уж командиру пришлось удерживать Спижевого. Ему еле-еле удалось помирить товарищей.
— Борода — удел героев, — сказал Тканко. — Пока ты станешь героем, борода до пояса успеет вырасти.
— После этого я бороду не стал носить, — вздохнул Спижевой. — Правда, пытался отрастить, но борода получалась какая-то жидковатая, испортил мне красоту Кали...
Партизаны засмеялись. После ужина все уселись в тесный кружок. Мне почему-то подумалось, что не раз так вот сидели они прежде на своих коротких привалах. Вот так же, чуть согнувшись, сидел Шпиталь, рядом с ним, свалив голову на плечо, о чем-то думал Спижевой. Как всегда беззлобно спорили между собой Кали и Крячек, а Михаил Гром, морща лицо, мучительно прикидывал, как накормить сегодня усталых, измотанных походами партизан.
— Вася, — сказал Крячек и указал рукой на заросшую травой ложбину, — ты помнишь, мы, кажется, здесь встретили Николая? Я о Петухове говорю.
— Конечно, помню, — ответил Кали. — Помню даже, какая была тогда погода. Дождь лил, как из ведра.
— Точно, — согласился Крячек, — мы укрылись в засаде. Справа от меня лежал Спижевой. Лежали и наблюдали за небольшой группой немцев. Их было человек семь-восемь. Видно, заслон. Немцы надеялись остановить здесь шедшие к Днепру наши части, предупредить своих. Вдруг видим, к Днепру бежит русский солдат. Залег в ямку, потом снова вскочил. И тут по нему застрочили из автоматов. Видим, что немцы намереваются захватить его в плен. Они стреляют и пытаются окружить солдата.
— Рус! — слышим мы и видим поднявшегося во весь рост огромного немца. — Капут! Руки вверх.
— Нашел дураков! — крикнул ему наш солдат и вскинул автомат. Но выстрела не последовало.
Однако немец рухнул на землю. Солдат удивился. Не теряя времени, он перезарядил автомат и стал обстреливать немцев. Сначала стрелял очередями, потом перешел на одиночные выстрелы. У солдата был последний диск, и он экономил патроны. Немцы видят бедственное положение русского солдата, но почему-то не пытаются подойти к нему. Это очень удивляет солдата. Он нервничает и посылает в сторону немцев пулю за пулей. Вдруг он слышит громкие крики «ура» и падает на землю. Все, думает, спасен, пришло подкрепление.
Потом все затихло, и солдат опять увидел немцев. Они ползли к нему. Мы видим как солдат ощупывает себя, ищет, должно быть, патроны. Но патроны у него уже кончились. Солдат сжал автомат и приготовился к последней схватке. Вдруг он слышит какой-то говор.
— Солдат, чего ты лежишь? Вставай.
Солдат вскакивает и попадает к нам в объятия. Он сразу же сообразил, в чем дело, кинулся обнимать Спижевого, Васю, меня.
— Наши! Партизаны! Я думал, что один здесь оказался. Спасибо вам! — солдат пожал нам руки и сказал: — А теперь до свидания. Мне своих разыскивать надо.
Солдат ушел, а через некоторое время мы стали свидетелями незабываемой картины. Из кустов ракитника как горох высыпали наши солдаты. Они подбегали к берегу, черпали касками днепровскую воду, жадно пили ее и обливали друг друга. Долго, очень долго шли они к седому Днепру, и вот наконец он перед ними. Солдаты обнимались и кричали «ура». Мы тоже ликовали вместе с солдатами. Все это длилось каких-то десять-пятнадцать минут. Командир приказал солдатам укрыться в кустах. Мы тоже последовали за ними.
— Товарищи! — обратился командир к солдатам. — Пока враг не опомнился, нам надо срочно перейти Днепр. Кто желает первым перейти на тот берег? Есть добровольцы?
— Есть! — громко крикнул солдат и вышел из строя. — Рядовой Петухов.
— Смотрите, ведь это наш знакомый! — шепнул я Кали. — Тот, которого мы выручили.
А из строя один за другим выходили солдаты.
— Рядовой Сысолятин!
— Рядовой Иванов!
— Рядовой Максимов!
...Ночью началась переправа. К бойцам присоединились партизаны отряда Утегенова. Лодки и плоты быстро скользнули по воде. Казалось, переправа пройдет благополучно. Но уже на середине реки нас обстреляли. Полетели в небо ракеты, застрочили пулеметы. А потом в воде начали рваться снаряды. Вода кипела. Но и в этом аду люди оставались живы и упорно продвигались вперед. На правом берегу завязался короткий и ожесточенный бой.
Небольшой плацдарм, захваченный гвардейцами, получил впоследствии название Букринского и стал историческим. Отсюда наши войска повели наступление на Киев. Храбро дрались и гвардейцы и партизаны.
— Вот этот Днепр, наша священная река, — заметно волнуясь, говорил Алексей Васильевич. — Здесь погиб гвардеец Николай Петухов, здесь был тяжело контужен наш Вася. Многие легли на этом берегу. Если бы старый Днепр мог говорить, он рассказал бы нам много славных и героических историй.
Вот о чем довелось услышать мне от старого партизана Алексея Васильевича Крячека. Тот, кто был на войне, прочтет эти строки и о многом задумается. Он вспомнит и себя в солдатской шинели, и своих боевых друзей, вспомнит бои и священные солдатские могилы. Тогдашним солдатам и партизанам было не больше двадцати-тридцати лет. А сейчас они поседели, на лицах появились глубокие морщины. Но никто из них не жалеет о прошлом, а, наоборот, гордится им. Ведь им выпало счастье сражаться за свою Родину, за счастье будущих поколений, за нашу сегодняшнюю прекрасную жизнь. Они спасли мир от фашистской чумы.
Эти простые и скромные люди сейчас трудятся. Бывший командир отряда Константин Спижевой — директор средней школы, а его брат Григорий — художник. Шпиталь руководит колхозом. Гром заведует мельницей. Бывший партизан Яковец учительствует в переяславской школе рабочей молодежи. А у партизана Василия Горбенко, пожалуй, самая важная и романтичная профессия. Он зажигает на Днепре маяки и указывает путь кораблям. Даже в темную ночь ярко горят огни, возвещая, что путь свободен и безопасен.
1963 г.
Алма-Ата — Киев — Алма-Ата.
Во время ночного артиллерийского обстрела наших позиций погиб командир группы разведчиков Сулейменов. При нем находилась секретная военная карта со схемами огневого действия соединений, готовившихся к прорыву обороны противника. В планшетке Сулейменова этой карты не оказалось. Командование немедленно сообщило о происшествии штабу фронта. Отдел контрразведки срочно направил своего сотрудника майора Родионова с приказом разобраться в случившемся.
— Гибель Сулейменова, — сказал полковник Ильин, напутствуя Родионова, — тяжелая утрата. Последствия этого могут быть самыми неожиданными. Не исключена возможность, что карта попала в руки вражеских лазутчиков. Надо принять все меры. Нельзя допустить, чтобы этой картой воспользовался враг. Командующий фронтом приказал мне держать его в курсе расследования. Поезжайте и немедленно сообщайте о ходе дел.
Полковник не стал вдаваться в детали предстоящей операции. Он справедливо считал, что нужное решение можно принять только на месте. Направляя кого-нибудь из своих подчиненных на задание, Ильин полагался на их опыт, инициативу, умение самостоятельно разобраться в порученном деле. Эту особенность своего руководителя хорошо знал Родионов и поэтому не стал требовать от него каких-либо инструкций и наставлений. Он откозырял полковнику и отправился к месту назначения.
Дорога предстояла дальняя, и дело ждало Родионова довольно сложное. Майор поторапливал шофера, а сам мучительно раздумывал о случившемся. Как мог погибнуть Сулейменов? Кто находился рядом с ним в момент обстрела? Неужели в охрану штаба проникли шпионы? Сулейменов был достаточно опытным разведчиком, спокойным, рассудительным и осторожным. Штаб располагался далеко от передовой линии, был хорошо замаскирован. Обстреливать его могли только из дальнобойных орудий. Странно, что обстрел совпал по времени с приездом Сулейменова в штаб. Немцы не охотники до ночной стрельбы, и это не был обычный беспокоящий методичный огонь. Артиллерийский налет, очевидно, не являлся случайностью.
— Где же теперь карта? — спрашивал себя майор. — Неужели она в руках у врага?
Этот вопрос неотступно стоял перед ним все время, пока он опрашивал свидетелей ночного налета. Однако нужного ответа не находилось. Опросив всех, кто мог пролить свет на происшествие, майор вторично вызвал к себе начальника охраны штаба лейтенанта Маляра. Бравый, с настоящей военной выправкой лейтенант выглядел на этот раз растерянным и убитым. Во время обстрела погиб его родной брат сержант Маляр. В его гибели тоже было много неясностей. Он бросил свой пост и оказался далеко от штабной землянки.
Как это произошло? Лейтенант ничего толком не мог объяснить. Смерть брата, потеря карты при загадочных обстоятельствах совсем выбили его из колеи. Он смирился с тем, что его ожидало, готов был нести любую ответственность. Лейтенант так и заявил, что не уберег Сулейменова из-за излишней доверчивости к людям, в частности к своему родному брату. Его брат оказался трусом, бросил свой пост. Если бы он был на посту, никто бы не посмел шариться в сумке Сулейменова. Но он сбежал и дал кому-то возможность похитить секретную карту.
Но то, что Маляр сознавал свою вину, никак не подвигало расследование вперед. Совсем не этого добивался Родионов от лейтенанта.
Ясно, что Маляр не похищал карты. А его брат? Тоже маловероятно. Кто же? Кто проник в штаб? Это оставалось неясным. Лейтенант сидел перед Родионовым и думал о чем-то своем. Майор вновь и вновь заставлял повторять его рассказ о ночном случае, стараясь не упустить ни одной детали. Маляр отвечал на вопросы бессвязно, путался. Видно было, что он сильно переживал, волновался.
— Вы отдаете себе отчет в том, что произошло? — спросил майор. — Вы — штабной офицер и не можете не знать, в каком тяжелом положении вы оказались.
— Виноват, — убито проговорил Маляр. — Я просто не знаю, как это все произошло.
— Рассказывайте все подробно, — приказал майор. — И, пожалуйста, честно.
— Я вам уже все сказал, — угрюмо буркнул Маляр.
— Повторите еще раз.
— Ну, значит, мы с Мишей, — начал рассказывать лейтенант, — с моим братом, сержантом Маляром, в полночь вышли сменять посты.
Вспомнив о брате, лейтенант всхлипнул и скорбно опустил голову.
— Не волнуйтесь, — попросил майор, — рассказывайте как можно подробнее.
— Сержант Маляр должен был заступить на пост у штаба. Он сменил старшего сержанта Ефремова, с которым мы и вернулись в свой блиндаж. Едва успели закурить с ним, как снаружи послышался мощный взрыв. Мы выскочили из блиндажа. После взрыва все стихло, но мне эта тишина показалась зловещей. Я почувствовал какую-то неясную опасность. Из-за туч показалась луна, все вокруг потонуло в тумане.
— Шальной какой-то снаряд залетел, — сказал Ефремов, — опасаться нечего.
Слова Ефремова меня ничуть не успокоили. В жуткой тишине, казалось, притаилась беда. Так оно и случилось. Со стороны противника послышался гул, и тут же вокруг нас начали рваться снаряды. За минуту до этого я хотел пойти проверить посты, но обстрел помешал мне. Ефремов схватил меня, с силой втащил в траншею. Вокруг бушевал огненный ад. Осколки снарядов с визгом проносились над нами, в траншею осыпалась земля. Я все-таки улучил момент и выглянул из траншеи. Слева от нас, у склада с боеприпасами, я увидел пламя пожара. Окликнул Ефремова и побежал к складу. Когда бежал в сторону пожара, сзади услышал какой-то тревожный окрик. Кто-то вроде бы звал на помощь. Часовой у склада был на месте. Мы быстро потушили пламя, и я поспешил к штабу.
— Вот тут-то, товарищ майор, — с дрожью в голосе сказал Маляр, — я и увидел лежавшего у входа в блиндаж Сулейменова. Он был убит осколком в голову. На помощь ко мне подоспел старший сержант Ефремов, и мы вдвоем внесли тело Сулейменова в блиндаж. Сумка его оказалась открытой, внутри мы заметили пятна крови. Только тогда я обнаружил, что у штаба нет часового, моего брата. Несколько раз я громко позвал его, но мне никто не ответил.
— Вы никого не видели, когда сменяли часовых? — спросил майор.
— Нет, никого, кроме часовых, вокруг не было.
— Попробуйте вспомнить голос окликавшего вас человека, он не знаком вам?
— Я не разобрал, — ответил лейтенант. — В ушах еще был шум от разрывов.
— Он звал вас на помощь?
— Даже не знаю, — продолжал лейтенант. — Потом я оставил Ефремова у штаба, а сам пошел искать брата, но найти его ночью не удалось. Только утром обнаружили труп часового в яме под дубом.
— Вы похоронили его? — спросил майор.
— Нет, — сказал лейтенант со слезами. — Не смог. Сил не хватило. Но что же поделаешь: сержант Маляр бросил пост, нарушил присягу. Он — дезертир и изменник. Тяжело так говорить о родном брате, однако от фактов не уйдешь.
Родионов слушал Маляра, и в душе его все больше росло предубеждение против него. Почему Маляр держал брата около себя? Почему в эту роковую ночь лейтенант поставил его на самый важный пост у штаба? Может быть, все это сделано специально, чтобы скрыть предполагавшееся преступление. Сержант Маляр был на посту и не мог не видеть человека, похитившего у Сулейменова карту. Наверняка все было сделано при его непосредственном участии.
Можно предположить, что события развивались следующим образом: преступникам было известно, когда прибудет в штаб капитан Сулейменов. Знали они и о том, какие секреты хранит его карта. Воспользовавшись смертельным ранением капитана, сержант Маляр захватил карту и решил скрыться. Однако в пути его постигла неудача. С ним, разумеется, был кто-то еще.
— Кто же этот второй? — спрашивал себя майор. — Не брат ли убитого, лейтенант Маляр?
Майор раздумывал о происшедшем и так и этак, но положение не прояснялось. Он отпустил лейтенанта, хотя и сильно подозревал его. Подозрения — это еще не доказательства, а их-то как раз и нет, следовательно, необходимо добыть веские доказательства. Родионов сложил в вещевой мешок нехитрые пожитки погибшего сержанта и долго в раздумье курил. Затем он решил сообщить в штаб.
— «Береза!» «Береза!» Я — Родионов, соедините меня с «Орлом». — Вскоре в трубке послышался женский голос, и майор узнал голос следователя — эксперта Зайцевой. Он сказал ей: — Мне нужна ваша помощь. Если свободны, приезжайте сейчас же.
Майору, видимо, ответили согласием. Он быстро собрался и вышел из землянки. Окликнув ординарца, приказал ему позвать лейтенанта и старшего сержанта Ефремова. Майор решил снова тщательно осмотреть место происшествия.
День был ясный, тихий и приветливый. Солнце парило над лесом, купая в золоте верхушки стройных сосен. Ничто здесь не напоминало о войне. Даже траншеи и блиндажи, укрытые срубленными ветками, не нарушали естественного вида леса. Родионов и Зайцева шли мимо траншей, внимательно оглядывая все вокруг. Мимо них прошмыгнула неизвестно откуда появившаяся грузовая автомашина. Она с ходу въехала в оборудованное в земле укрытие. Солдаты тут же принялись вбивать колышки и натягивать над укрытием маскировочную сетку. В это время на борт вскочила смеющаяся девушка. Она легко и смело спрыгнула с машины на землю.
— Смотрите, какая коза, — восхищенно проговорила Зайцева и покачала головой. — Как настоящий парашютист. Она, пожалуй, без опаски могла бы спрыгнуть и с большой высоты. Отважная девушка.
— Вполне возможно, — согласился Родионов. Он и сам подивился свободным движениям девушки. Веселое, смеющееся лицо с лукавыми глазами, строгая, упругая фигура девушки, одетой в скромное форменное платье, — все в ней как-то привлекало к себе, обращало внимание.
— И красивая какая. Правда ведь, Виктор Леонидович, — тихо говорит Зайцева, а сама не может оторвать своего взгляда от девушки. Красота девушки напомнила Зайцевой ее молодость. Когда-то и она также легко и просто ходила по земле. В то время ее не называли, как теперь, «товарищ Зайцева». Юноши шепотом говорили ей «Галя» и находили много еще нежных и ласковых слов. Она многим нравилась, была весела и полна жизни. А теперь и лицо в морщинах и седина в волосах. Годы сделали свое дело.
— Да, она не может пожаловаться на свою внешность, — согласился Родионов, думая о чем-то своем.
— Молодость, — вздохнула Зайцева, — самая счастливая пора жизни.
Майор поспешил к своей машине. Там уже дожидались его Маляр и Ефремов. Родионов пригласил Зайцеву к машине, сам сел рядом с шофером и приказал ехать. Что он увидит сейчас там, где ночью разыгралась трагедия? Неужели ничто не прояснится? Майор снова и снова вспоминал и анализировал показания Маляра. Отчего он так растерян? Может быть, это просто уловка? Раздумья майора все время сосредоточивались на пропавшей карте.
Кто похитил карту? Это мог сделать либо часовой у штаба, либо начальник караула лейтенант Маляр. Только они могли знать о карте, ибо должны были специально охранять Сулейменова. Майор уточняет версию. Братья, завладев картой, решили уйти. Младший погиб, а старший, думая, что тот не справится с поручением, решил сам заглянуть в полевую сумку капитана Сулейменова. Но тут появляется Ефремов и нарушает планы лейтенанта. Если это так, то лейтенант Маляр ищет сейчас удобного момента перейти передний край, попасть к врагу.
— Вон тот дуб, — перебил мысли майора Маляр, — заворачивай.
— Нет! — сказал Родионов. — Остановитесь здесь.
Машина, качнувшись, замерла на месте. Родионов знаком приказал Зайцевой и Ефремову остаться с шофером, а сам пошел вперед. За ним понуро плелся Маляр. Вокруг пахло гарью. Закопченные ветки трещат под сапогами, цепляются за ноги. У глубоких воронок лежат разбитые снарядные ящики. Подошли к блиндажу с развороченным входом. Маляр, указывая на дыру вместо двери, сказал:
— Здесь было караульное помещение.
Из блиндажа пахнуло сыростью. Все вокруг разметано взрывом. В глаза следователю бросилась недокуренная папироса. Окурок был совсем свежий. Кажется, что недавно кто-то курил здесь. Папироса перепачкана в пепле, но мундштук еще не успел пожелтеть. Кто здесь курил? Когда этот человек успел побывать здесь? Родионов взглянул на Маляра, тот побледнел.
Положительно все складывалось против лейтенанта. И этот окурок также изобличал его. Дело в том, что уже месяц на складе нет «Беломора». Офицеры курят папиросы марки «Дели». «Беломорканал» был только у лейтенанта. Незадолго до несчастья Маляр получил из дому посылку с папиросами. Он сам угощал ими майора во время допроса, и Родионов сразу же обратил на это внимание. Тут-то Маляр и сказал о посылке. Значит, здесь мог курить только он. Но если допустить, что папироса выкурена не позже часа назад, то Маляр не мог сделать этого. Ведь в это время майор как раз допрашивал его.
Спрятав окурок, майор зашагал от блиндажа. Прежде чем вскрыть могилу сержанта Маляра, Родионов решил внимательно все осмотреть вокруг. Неподалеку от блиндажа виднелись какие-то странные следы. Они вели к дубу, под которым был похоронен сержант. Следы очень странные. Казалось, что человек прыгал на одной правой ноге, следов от левой не было. След от сапога глубокий. Человек, судя по отпечаткам, носил обувь сорокового размера и весил не менее шестидесяти килограммов. Все это опытным взглядом сразу же отметил Родионов. Как выглядит этот человек внешне? На этот вопрос мог бы ответить только сам сержант Маляр. Но что может сказать мертвый?
Майор подошел к могиле. Вместе с Маляром они быстро сняли небольшой слой земли и откинули плащ-палатку, которой было прикрыто тело сержанта. Он лежал странно скрючившись. Казалось, что смерть застала его врасплох, а последние минуты его жизни были мучительны. Челюсти судорожно сжаты, израненные, покусанные губы припухли и посинели. Кулаки крепко сжаты и лежат на груди. Родионов с большим трудом разжал кулаки убитого и между пальцев заметил несколько светлых волосков. Он внимательно осмотрел их, завернул в бумажку и положил в карман.
«Теперь мы узнаем, — подумал он, — кто тот человек, с которым перед смертью боролся сержант Маляр. Даже без специальных приборов видно, что волосы давно не стриглись и за ними не очень-то хорошо ухаживали. Волосы длинные и, по-видимому, принадлежат женщине. Но если это женщина, то какова же она должна быть, судя по глубоким и большим следам у могилы? Это ведь настоящий богатырь. Признаться, таких женщин майор не встречал. Может быть, человек из предосторожности прыгал на одной ноге, и потому остались такие следы? Но для чего он это делал?»
Раздумывая об этом, майор вновь и вновь внимательно разглядывал все вокруг. Ворот гимнастерки у Маляра оказался расстегнутым, гимнастерка на груди топорщилась. Родионов нагнулся над трупом и откинул ворот. То, что он увидел за пазухой сержанта, очень поразило его. Там была карта... Секретная военная карта, которую они искали. Майор поспешно вытащил ее и поднялся над окопом.
Лейтенант Маляр стоял чуть поодаль и отсутствующим взглядом смотрел на майора. Мысли его были далеко. Он думал о брате. Не о том, что лежал сейчас в полузасыпанном окопе, а о живом, веселом и жизнерадостном Мише, которого знал с самого детства и горячо любил. Теперь он не придет к нему в блиндаж, не затеет веселой возни. Только вчера Миша намеренно подставил брату ногу, и тот растянулся в блиндаже. Теперь бы он все-все простил Мише. Но Миша уже не нуждался в этом.
Когда они увидели мертвого сержанта, Маляр закрыл глаза. Ему казалось, что брат поднимется сейчас, улыбнется и зашагает в блиндаж, насвистывая веселую мелодию. Но он лежит недвижим, и крупинки земли, запорошившие его лицо, словно пристыли к нему навеки. Чего медлит майор? Пора уходить от этого страшного места. Вдруг Маляр увидел в руках у Родионова карту. Он заметался и страшно закричал:
— Миша! Разве это ты взял карту? Нет, не он... Слышите вы, не он! — Лейтенант преображается, из тихого, убитого горем он превращается в разъяренного тигра. Он мечется вокруг окопа и кричит: — Ты — предатель, Миша. Да, ты — предатель!
Лейтенант задыхается. Покачиваясь, он отходит к дубу и прислоняется к его шершавой коре воспаленными щеками. Все перемешалось в его голове, глаза застлал оранжевый туман. Лейтенант покачнулся, схватился за ветку дуба и замер.
— Кто предатель? Сержант Маляр, что ли? — громко спросил майор, опять склонившийся над телом убитого.
Но Родионову никто не ответил. Подошла эксперт Зайцева. Она тоже была в недоумении: неужели сержант Маляр похитил карту? Неужели старший брат убил младшего? Опять Родионову вспомнились папиросы, подозрительное поведение лейтенанта. Но почему он не попытался бежать? Ведь у него была для этого полная возможность? Наоборот, лейтенант Маляр все время старается быть на глазах и, кажется, обезумел от горя. Когда тело сержанта укладывали в машину, Маляр сокрушенно проговорил:
— Неужели это сделал ты, Миша? Эх, брат, брат.
— Не делайте поспешных выводов, — строго сказал майор и, обратившись к Зайцевой, попросил ее: — Срочно сделайте заключение, утром я зайду к вам.
— Хорошо, — ответила Зайцева, — завтра все будет сделано.
Итак, карта нашлась. Но Родионов и не думал считать, что справился со своей задачей. Вернувшись в блиндаж, он решил в спокойной обстановке разобраться в имеющихся фактах. Шаг за шагом анализируя случившееся, он не мог прийти к нужному выводу. От нервного переживания кружилась голова. Он разделся, присел к столу, чтобы разобрать вещи сержанта. Может быть, здесь кроется разгадка? В вещевом мешке не было ничего лишнего: котелок, ложка, запасная пара белья, тетрадь в твердом переплете, карандаш. Видно, сержант любил писать письма: тетрадь была объемистой. Между страниц Родионов нашел неоконченное письмо. Сержант писал матери. Отправить не успел. О чем же сообщал он матери?
«Дорогая мама! — прочел майор и поймал себя на мысли, что и он сам именно так начинал свои письма к матери. — Ты, кажется, сердишься на меня за то, что редко пишу. Недавно я уже отправил одно письмо, посылаю каждую неделю Сегодня получил от тебя большое-большое письмо! Ты спрашиваешь, что за блондинка Рая? Это очень хорошая девушка, и я ее давно знаю... — Ничего не скрывает от матери, подумал майор. — «Мама, — прочел дальше Родионов, — ничего не пиши о блондинке Сереже. Он же мой командир, и очень строгий. Может и наряд лишний влепить за мои похождения».
Судя по этим строчкам, младший Маляр питал к старшему добрые чувства, любил его и гордился им. Если закрыть сейчас дело, обвинив в хищении карты Маляра, то горе сразит и мать и старшего брата. Особенно будет переживать мать. Она растила сыновей для подвига, а не для предательства. И вдруг ее сын — изменник. Нет, нельзя сворачивать дело, хотя карта и обнаружена. Нужно твердо установить, кто именно похитил ее. Сейчас еще трудно говорить о том, что таинственный след, два волоска и окурок оправдывают или обвиняют Маляра. Это всего лишь предположения. Однако карта оказалась у Маляра. Не имел ли он связи с врагом? В это трудно поверить, но и не верить тоже нельзя.
— Толстов, — окликнул майор своего ординарца, — зажги свет.
Толстов быстро подключил электрическую лампочку к аккумулятору, и блиндаж залили потоки яркого света. Родионов достал окурок и высыпал табак на чистый листок бумажки. Потом он разорвал папиросу из своей пачки «Казбека» и высыпал табак рядом.
— Видишь, Толстов, какое тут недоразумение? — сказал майор ординарцу. — Табак от папирос марки «Казбек» очутился в папиросе «Беломорканала». Кому это было нужно?
— Это неспроста, товарищ майор, — ответил Толстов. Ординарец давно уже служил вместе с майором и достаточно изучил его характер и привычки. Родионов частенько избирал его в свои собеседники, спорил с ним, доказывал, проверяя правильность своих мыслей и выводов. Вот и сейчас он с готовностью начал беседовать с майором: — Какой-то ловкий хитрец это проделал.
— Вот хитрость его и подведет, — сказал Родионов. — Мы разоблачим этого негодяя.
Майор снова попытался представить положение, в котором оказался сержант Маляр. Сержант пришел на пост бодрым, хорошо отдохнувшим. Он внимательно вглядывался в темноту, по привычке угадывая предметы, расположенные вокруг. Вон там, впереди, — редкие дубы, в стороне — склад, за ним — траншеи, укрытия для машин. Все спокойно, но бдительный часовой не дремлет. Неожиданный взрыв снаряда настораживает его, он спешит к двери блиндажа, и тут его настигает целая серия разрывов. Вспыхивает пламя, сержант укрывается в траншее. Но оцепенение длится недолго. Сержант возвращается на свой пост и замечает вдруг бегущего человека.
— Стой! Кто идет? — окликает сержант.
Бегущий падает. Не ранен ли? Маляр решил проверить и подбежал к упавшему. Тот вскакивает и скрывается в темноте. Маляр на мгновение заколебался, не решаясь оставить пост, чтобы преследовать убегавшего. Сержант кричит что-то своему брату и бросается за подозрительным человеком. Луч света ослепляет его глаза, он чувствует страшный удар в бок. Из последних сил он бросается на человека, и в его руках остаются волосы нападающего.
— Сержант Маляр погиб от руки врага!
Придя к такому выводу, майор Родионов стал рассматривать свою версию дальше. Захватив карту, враг попытался скрыться. Но в этот момент стрельба прекращается, кругом слышатся встревоженные голоса людей, и он меняет свое решение. Карта в руках, надо надежно спрятать ее. Тогда враг скрывает карту на трупе. Если даже труп сержанта и найдут, то подозрение падет на кого угодно, только не на истинного виновника. Обвинят прежде всего сержанта и его брата — начальника караула. Никому не придет в голову искать вражеского шпиона. «Виновных» расстреляют — дело с концом. Так, очевидно, думал враг.
Кажется, враг хорошо знал лейтенанта: и его физические данные, и привычки. Тяжелый, глубокий след, явно оставленный с целью заподозрить лейтенанта, окурок «Беломорканала» — все это свидетельствовало о хитрости и коварстве врага. Но, путая следы, враг невольно выдавал сам себя. Это уже становилось ясным. Однако майор затруднялся сказать, почему понадобилось шпиону укрывать себя под видом Маляра.
Тут что-то кроется. Шпион мог уничтожить карту, однако он этого не сделал. Очевидно, не имея времени снять копию с карты, шпион вынужден был спрятать ее. Спрятать, чтобы затем вернуться и в удобный момент снова завладеть ею. Если это так, то шпион сейчас находится где-то здесь, неподалеку от штаба или даже в самом штабе. Под чьим именем скрывается он? Откуда он узнал, когда явится и штаб Сулейменов? А если знал, что Сулейменов располагает секретными данными, то почему не попытался добыть их раньше? Враг хитер, осторожен и действует, по-видимому, в одиночку. Если бы врагов было больше, то сержант Маляр в схватке с ними применил бы оружие. Шпион был один, и потому Маляр попытался поймать его.
Как бы то ни было, враг совершил свое черное дело. Думая об этом, майор почему-то вспомнил о девушке, поразившей его своей смелостью и ловкостью. Действительно, чтобы спрыгнуть с высокого борта грузовика, нужна порядочная натренированность. Солдат, прыгавший вслед за девушкой, не удержался на ногах, упал и несколько раз перевернулся. А он был куда крепче этой девушки. Может быть, она в свое время обучалась в спортивном институте? Но она, оказывается, санитарный инструктор. Впрочем, что же тут удивительного? Спорт у нас развит широко. Вполне возможно, что эта девушка обучалась прыжкам с парашютом. Прыжок у нее получился просто профессиональный.
Почему она, однако, приехала, не на санитарной, а на грузовой машине? Почему она в этот час оказалась далеко от штаба? Майор пригласил к себе шофера грузовика. Тот пришел сразу же, явно озадаченный вызовом к следователю. Дело в том, что он по дороге в штаб, заворачивал в деревню в надежде раздобыть самогонки. Неужели майор успел разузнать об этом? Однако Родионов задал шоферу совсем другой вопрос.
— В каком месте вы посадили санинструктора Белову в свою машину?
— У меня с этой девушкой, товарищ майор, ничего не было, — смутился шофер. — Она стояла на дороге у оврага, попросилась подвезти, я и посадил.
— Она была одна? — спросил Родионов.
— Я же вам сказал, что не был с ней, — начал горячиться шофер. — Зачем она мне? Я с ней даже и не разговаривал.
— А разве плохо понравиться красивой девушке? — майор не выдержал и рассмеялся. — Чего ты смущаешься?
— Не нужна она мне, — хмуро проворчал шофер, — знал бы, не брал ее.
Шофер ушел, так и не поняв, чего от него добивался майор. Он, конечно, не задумывался над тем, почему девушка бродит одна вблизи противника. Его это просто не интересовало. Просится человек подвезти, почему бы не оказать такую услугу?
Проделки Беловой показались майору подозрительными. Но в чем ее можно обвинить? Красивая, избалованная вниманием, она, по-видимому, позволяет себе много вольностей. Только и всего. Родионов, так ни до чего и не додумавшись, послал ординарца за шофером, а сам, торопясь, пошел к своей машине.
Майор шел по реденькому лесу и дивился необычайной тишине. Было слышно, как шелестит в ветвях ветер, тонко-тонко позванивают высокие стволы стройных сосен. Родионов остановился у березы, закурил. Дым тихо и плавно поднимался вверх, почти не расходился, и комочки его легко повисли на ветвях колючих кустов. За деревьями послышались тяжелые шаги, прерывистое дыхание. Майор оглянулся и увидел старшего сержанта Ефремова. Тот шел с котелком горячего чаю. Встретившись с майором, Ефремов остановился.
— А я к вам, товарищ майор, — сказал Ефремов. — Очень подозрительно себя медичка Белова ведет. Все про вас расспрашивает. Зачем тебе он, говорю?
— Да так, — отвечает, — очень хороший парень. Понравился сильно.
— Если нравится, — говорю, — иди в соседнюю часть, он там служит.
— Правильно поступил, Ефремов, — одобрил майор. — Ты откуда сейчас?
— Все о лейтенанте своем забочусь. Очень он переживает. Много курит, ничего не ест. Вот чаю несу ему, может быть выпьет.
По тону, которым говорил Ефремов о лейтенанте, майор догадался, что старший сержант хочет узнать, не грозят ли ему какие-нибудь неприятности. Но что он мог сказать Ефремову? Ему и самому многое неясно. Тут еще Белова выплыла. Кто она? Майор простился с Ефремовым и пошел к машине, которая уже вышла на дорогу, шофер нетерпеливо сигналил ему.
— Возможно, это она, — вслух сказал майор, когда уже сидел в машине.
— Кто это — она, товарищ майор? — недоуменно спросил Толстов.
— А, так, — смутился Родионов, — одна моя не совсем еще хорошо знакомая.
Родионов с нетерпением ждал в штабе своего начальника полковника Ильина. Говорили, что он ушел с генералом на передовую линию вручать бойцам правительственные награды и до сих пор еще не вернулся. А время шло. Родионов должен был уже сегодня доложить о результатах следствия и потому сильно волновался. Признаться, у Родионова не было сколько-нибудь четкого плана доклада. Это, конечно, не понравится полковнику. Ильин любил исчерпывающие, доказательные сведения. Таких сведений у Родионова пока не было. Скорей бы уже приезжал полковник. Ильин приехал часа через два а с ходу занялся докладом майора.
— Вы успели в самый раз, — одобрительно сказал полковник, узнав о том, что карта нашлась. — Кто знает, как все бы обернулось.
— Карта нашлась, — смутился майор, — а кто ее похищал, неизвестно. Я во многом не сумел разобраться.
— Разберемся, — Ильин порылся в бумагах на столе, мельком просмотрел какое-то донесение. — Сегодня наша контрольная рация перехватила очень важное сообщение. Кто-то передал на ту сторону о том, что задание выполнено, и просил помощи. Однако связь внезапно прервалась. Очевидно, кто-то помешал разведчику.
Родионов с сожалением покачал головой. Когда уточнили на карте место запеленгованной радиостанции, то обнаружилось, что шпион передавал из расположения части, откуда только что прибыл майор. Преступник, кажется, не знает, что карта уже находится в наших руках, и надеется еще завладеть ею.
— Ну, слушаю вас, — Ильин попросил Родионова продолжить свой доклад.
Родионов по возможности подробно доложил о расследовании. Не умолчал он и о своих неудачах. Ильин слушал его внимательно, не перебивая. Хмурился. Ясно, что он недоволен результатами расследования.
— Кто же, по-вашему, приходил за картой? — строго спросил Ильин.
— Об этом мы узнаем после тщательного расследования.
— Значит, сержант Маляр — не сообщник врага? — полковник Ильин нетерпеливо постучал карандашом по столу. — Так ли это?
— В деле много сомнительных моментов, — майор склонил голову и потупился.
— Выражайтесь точнее.
— По моим наблюдениям, сержант Маляр погиб не от осколка снаряда. Создается впечатление, что он пронзен отравленным кинжалом. Вокруг раны тело синее и уже разлагается.
— Об этом можно говорить только после экспертизы, — сказал Ильин, рассматривая дело, которое привез Родионов. — Не следует строить выводы на догадках. Пусть даже сержант Маляр погиб от руки врага. Но что из этого следует? Можно ли сказать, что он не был связан со шпионами? Главарь во имя своей безопасности обычно устраняет сообщника. Надеюсь, это вам известно?
Родионов смутился. Как он, старый, опытный следователь, не обратил внимание на такое важное обстоятельство? Преступник в личных целях всегда стремится избавиться от лишних свидетелей. Это основной метод, даже традиции шпионских организаций капиталистических стран. Враг мог хитростью вовлечь сержанта Маляра в свои сети, а потом, когда в нем миновала надобность, избавился от него. Нет, рано еще делать окончательные выводы. Судя по радиоперехвату, в деле с картой замешан не один, а два-три человека. Значит, он поторопился снять свои подозрения с сержанта Маляра.
Однако нельзя было не доверять и своему опыту, интуиции. Ни старший, ни младший Маляр не могли быть предателями. Это хорошо чувствовал Родионов, и ему не хотелось считать их врагами. Ильин тем временем рассматривал в лупу волоски, изучая их. Наконец он спросил у Родионова:
— Товарищ майор, вы можете сказать, при каких обстоятельствах эти волосы оказались в руках убитого?
— Да, — ответил майор и тут же кратко изложил свою версию.
— Это все философия следователя. Причем бездоказательная. Обоснуйте точнее невиновность Маляра.
— Сержант Маляр и его брат — комсомольцы, — заговорил, волнуясь, Родионов. — Эти люди учились в советской школе, воспитывались на нашей земле. Когда старший стал командиром и пошел на фронт, за ним потянулся младший. Он был молод, но все-таки добился, чтобы его послали воевать. На фронте братья не раз отличались в боях, имеют награды. В штабе о них отзываются как о стойких и преданных бойцах...
— Вот это кое-что значит. Мы должны верить в своих людей, — Ильин посмотрел на майора одобряющим взглядом и продолжал: — А теперь обсудим, кому принадлежали эти волосы. Их обладатель, несомненно, женщина. Причем, возможно, красивая и молодая, лет двадцати пяти-двадцати шести, не больше.
— Так точно, товарищ полковник, — обрадовался Родионов. Его мысли и выводы совпадали с мнением полковника.
— Но по рации слышался голос мужчины, — задумчиво проговорил полковник. — Как вы на это смотрите?
— А разве женщина, — спросил Родионов, — не может, при известной тренировке, подражать голосу мужчины? Таких случаев сколько угодно.
— Возможно, — согласился полковник. — Кого же вы подозреваете?
— Я вам уже докладывал: Белову. В ней я основательно сомневаюсь. Не наш это человек.
— Белова? — сказал Ильин и несколько раз задумчиво повторил: — Белова, Белова...
В штабе хорошо знали Белову. Эта героиня прославилась под Сталинградом. В тяжелых боях на Волге Белова спасла более ста раненых, награждена двумя орденами Красного Знамени. Правда, раньше она служила в другой части и попала сюда после госпиталя. Девушку приняли, как героиню, потому что слава ее разнеслась уже по всему фронту. Почему же у Родионова вызвала сомнения именно эта девушка? Может быть, она не Белова, а шпионка Лей, та самая Зимняя Ласточка, которая пыталась пробраться в наш тыл? Но ведь Зимняя Ласточка погибла. Парашют шпионки не раскрылся, и она погибла во время приземления. Заподозрить Белову в измене — дело серьезное. На чем же основывает Родионов свои подозрения?
— Скажите, майор, разве зимой ласточки летают? — хитро прищурившись, спросил полковник.
— Почему бы им и не летать, если подходящая атмосфера? — в тон полковнику ответил Родионов. — Конечно, такая «ласточка» не приносит весны, но летать может.
— Вы правы, — задумчиво сказал полковник и встал из-за стола. Он подошел к большой карте, укрепленной в проеме стены, долго что-то разглядывал в ней, потом решительно поставил в каком-то пункте жирный знак вопроса. Родионов понял, что Ильин разделяет его сомнения. Полковник задернул темной занавеской карту и, повернувшись к Родионову, спросил:
— Значит, вы не сомневаетесь, что Лей, она же Зимняя Ласточка — не погибла?
— Совершенно верно, товарищ полковник.
— Странная, однако, кличка Зимняя Ласточка, — задумался Ильин. — За этим должен скрываться какой-то смысл.
— Должно быть, — предположил майор — этой «ласточке» зимой удалось нам напакостить. Однако, если Белова — это Лей, то где же настоящая Белова? Не так просто действовать под ее именем.
— Хорошо, — решительно сказал полковник. — Будем вести работу в этом направлении. Дело не терпит промедления. Отдыхайте и возвращайтесь на место.
Родионов ушел в свою землянку и тут же повалился на постель. Спал он тревожно. Ему грезились разрывы снарядов, скрытые шаги в темноте. Он гнался за кем-то во сне, стрелял, боролся, кричал. Ординарец Толстов, разбуженный сонным бормотанием майора, поднялся с постели и плотнее укрыл Родионова своим одеялом. Наконец сон одолел майора, и он задышал ровно и спокойно.
Ранним утром Родионов был снова в дороге. И снова беспокойные мысли целиком завладели им. И путаные «одноногие» следы, и Маляр, и Белова, и Зимняя Ласточка не давали ему покоя. Машину трясло на ухабах, и только это иногда отвлекало его от тяжелых, навязчивых дум. На крутом повороте мимо них пронеслась встречная машина. Шофер придерживал рукой открывавшуюся дверцу, в кузове, опершись о кабину руками, стояла... Белова...
— Куда мчится этот шофер? — подумал Родионов. — И почему тут оказалась Белова?
Шофер Родионова, обругав сгоряча встречного лихача, сам прибавил газку и помчался по неровной дороге. Хотя машина шла быстро, майору казалось, что они ничуть не приближаются к цели. Он торопил шофера и заметно волновался. Из головы не выходила Белова. Как только Родионов прибыл в штаб, он немедленно занялся ею. Однако в действиях девушки не было ничего подозрительного. Белова с утра собралась поехать на склад за медикаментами. Тут подвернулся шофер из соседней части, также едущий на склад, и Белова воспользовалась попутным транспортом. Майор успокоился.
— Зайцева у себя? — спросил Родионов у телефонистов.
— Здесь, — ответили.
Майор поспешил к Зайцевой. Она встретила его приветливой улыбкой.
— Вовремя прибыли, — сказала Зайцева. — Я только что закончила экспертизу.
— От чего наступила смерть? — нетерпеливо спросил он.
Зайцева стала подробно докладывать:
— Осколок от снаряда в мягких тканях тела. Он не угрожал жизни сержанта, потребовалась бы совсем легкая операция. Но именно в это место затем был нанесен сильный удар ножом. В ране обнаружен яд...
Догадки Родионова оправдались: Маляра убил враг. Но кто? Явно не Белова. Чтобы нанести удар такой могучей силы, нужно быть очень крепким человеком. Убийца был мужчина. Это именно его следы, большие и глубокие, оставленные сапогом сорокового размера. Выходит, все нужно начинать сызнова. Надо снова вызывать лейтенанта Маляра, идти по прежним следам. Но притаившийся враг тоже не глуп. Он, должно быть, тоже следит за тем, как развертываются события. Какая досадная неудача! Нет, надо выждать, присмотреться и уж потом действовать наверняка.
Майор решил посвятить целый день так называемым хозяйственным делам. Чтобы отвлечься от служебных забот, взглянуть на свои повседневные дела со стороны, Родионов устраивал иногда такие паузы. В это время он отдыхал, перечитывал старые письма из дому, вспоминал мирную жизнь. Она была у него бесприютной в детстве, радостной и беспокойной в юности. Так, наверное, жизнь внешне складывается у многих людей, но у каждого есть что-то дорогое, близкое и памятное только ему. Свою жизнь Родионов считал счастливой. Родина воспитала его, дала образование, поручила ответственную работу. Что еще нужно человеку?
Обычно во время таких пауз верным собеседником майора был его ординарец Толстов. Как и всякий солдат, он тоже охотно вспоминал мирное время, своих домашних. Даже знакомые люди казались издалека родными и желанными. Единственно, о ком с неохотой вспоминал Толстов, так это о милиционерах. В свое время из-за неуравновешенного характера у него с милицией были, мягко выражаясь, неприязненные отношения. Майор же, наоборот, отзывался о работниках милиции с благоговением. И на то у него тоже были свои особые причины.
— Вот ты, Николай, частенько поругиваешь милиционеров. А за что? — с улыбкой спрашивает майор. — Ведь у них трудная и беспокойная служба. Взять регулировщика. Целый день он стоит на жаре, а зимой — на холоде, чтобы тебе, пешеходу, было спокойнее. Об этом ты даже и не думаешь, а помнишь только штрафы, которые брали с тебя, конечно, за дело, а не зря, как ты говоришь.
— Я их не хаю, — оправдывается Толстов. — Служба у них — не позавидуешь. Оттого-то они, видимо, и несправедливы порой. Я о себе говорю...
— А я, — мечтательно улыбнулся майор, — как увижу человека в синей шинели, так и вспоминаю усатого постового в нашем городе. Какой это прекрасный человек!
Усатый постовой, действительно, сыграл когда-то в жизни Родионова решающую роль. Если бы постовой высадил тогда Родионова из переполненного трамвая, то он ни за что бы не встретил свою Марину. Но постовой не сделал этого. Он только погрозил ему взглядом и отвернулся. А Родионов втиснулся в проход и оказался рядом с очень милой, очаровательной девушкой. Она сочувственно улыбнулась ему и все время, пока они ехали, до стадиона, ласково поглядывала на него. Родионов был счастлив. Он готов был ехать с этой девушкой в переполненном трамвае хоть на край света. Лишь бы она стояла рядом и улыбалась ему.
Родионов был скромным и застенчивым пареньком. Друзья в институте посмеивались над ним. Он не дружил ни с кем из девушек на курсе, сторонился их. А тут, в трамвае, он вдруг осмелел настолько, что стал заговаривать с незнакомой девушкой. Оказывается, она тоже ехала на стадион и болела за «Спартак». Родионов не болел ни за «Спартак», ни за «Локомотив», но с этого времени твердо решил, что будет поклонником «Спартака». Когда они после матча расставались, Родионов спросил:
— Марина, мы еще встретимся с вами?
— А зачем, Виктор? — слукавила девушка.
Виктор не ожидал такого вопроса. Он покраснел, растерялся и не мог проронить в ответ ни одного слова. Марина внимательно осматривала юношу, словно бы изучала его. Парень как парень, ничего особенного. Вихрастый, голубоглазый, с припухлыми губами. И очень робкий... Девушка сжалилась над ним:
— Хорошо, встретимся.
— А где? — спросил юноша.
— Там, — засмеялась Марина, — где вы за трамвай прицепились.
Друзья в группе сразу же заметили перемену. Виктор как-то преобразился.
— Ох и здорово же «Спартак» сегодня играл! — радостно сообщил ребятам Виктор. — Просто залюбуешься.
— Стой, стой. Когда это ты «спартаковцем» успел стать? Давай-ка, выкладывай свою тайну.
Тайна быстро раскрылась. Все вскоре узнали, что Виктор подружился с девушкой, работницей механического завода. Кое-кто не одобрил его выбора. Виктор — студент, скоро получит высшее образование и уедет по назначению. А разве мало девушек на курсе? Можно было бы жениться на любой из них и вместе поехать на работу. Но Виктор рассудил иначе. Марина ему нравилась, и он ничего больше не хотел знать. Они теперь часто встречались на той самой трамвайной остановке, и усатый постовой каждый раз, увидев их, приветливо улыбался.
Вот почему с такой теплотой вспоминал сейчас своего друга-постового майор Родионов. Он, казалось, оберегал светлую и чистую любовь Марины и Виктора. Майор перебирал письма, и мысли его уходили туда, к ним, к Марине и дочке. Они скучают о нем, беспокоятся. Марина работает и учится. Скоро она закончит электромеханический факультет института. С большим характером оказалась его жена: идет война, люди переживают большие трудности, а она находит силы учиться, воспитывать дочь. Все радует Родионова, придает ему силы. Особенно трогают его неумелые каракули дочери. Она тоже присылает ему весточки.
Майор долго просидел над письмами, мысленно беседуя со своими близкими. Но дела властно звали его к себе. Он с сожалением спрятал письма в дальнее отделение полевой сумки, разложил на столе бумаги и снова принялся за работу. Белова... почему она не выходит из головы? Надо запросить ее фотографию. Возможно, снимок найдется в военкомате или в штабе. Следует поискать также друзей Беловой. Но Родионов не успел сделать это. Под вечер ему сообщили, что медсестра из соседней части погибла во время поездки на склад. Родионов узнал, что на этой же машине ездила на склад и Белова.
В чем дело? Как могло случиться, что одна девушка погибла, а другая, находившаяся рядом с ней, осталась невредимой. Может быть, девушку силой вытолкнули из машины? Одному это сделать очень трудно. Значит, помогал шофер, значит, он соучастник преступления. Родионов запросил личные дела Беловой, погибшей медсестры Кондаковой и немедленно выехал в штаб соседней части. Это происшествие должно было вывести следователя на верный путь.
В лесу уже стемнело, когда майор добрался до места назначения. В землянке было душно, и он вышел наверх покурить. Вызванные люди еще не прибыли. Майор стоял под деревом и прислушивался к лесным шорохам и редким окликам часовых.
— Этим следователям просто делать нечего, — услышал Родионов сердитый, раздраженный голос. Показался шофер. — Подумать только, в какую даль пришлось идти. Сам, небось, побоялся прийти на передовую.
— Кого вы ищете? — спросил Родионов.
— Да следователя, будь он неладен.
— Идите за мной, — майор пошел в землянку, за ним, чертыхаясь, побрел шофер. Когда Родионов сел за стол, шофер нетерпеливо спросил:
— Где же следователь?
— Это я, — сказал майор. — Садитесь.
— Простите, — начал извиняться шофер. — Я не знал...
— Где вы выпили? — строго спросил Родионов, не обращая внимания на слова солдата. Тот чуть покачивался, глаза его были воспалены.
— Можете мне поверить: я не пил. Я вообще не пью.
— Пьете, только сознаться боитесь, — повысил голос Родионов, — мужества не хватает.
— Ну так что ж такого, товарищ майор, — сказал шофер, — немного выпил. Я же солдат. Выпил, но не пьян. А это главное...
— Солдат! — майор горячился. — Из-за вас погиб невинный человек.
— Что вы! — попятился шофер. — Я не отвечаю за тех, кто падает из кузова. Видно, такая уж доля у Кондаковой — так умереть.
— Сколько выпили?
— Совсем немного — стаканчик спирта, — шофер опять приободрился. — Почему и не выпить, когда угощает красивая девушка? Я думал, что все обойдется. Но вот случилось несчастье... Я не виноват.
— Кто угощал?
— Да все она же, Белова.
— Кто еще был с вами?
— Никого не было... Я отказывался, говорил, что нельзя перед дорогой. Но Белова уговорила, — растерянно забормотал шофер, — замерз, говорит, устал, не повредит...
— Что было потом? — спросил майор.
— Потом она побежала на склад и просила заехать за ней. Мы со старшей сестрой Кондаковой хотели уехать одни, но в кузове были вещи Беловой. Пришлось захватить, — шофер говорил поспешно, словно боялся, что майор не выслушает его до конца и прикажет арестовать. — Сама Кондакова тоже виновата. «Ни за что, говорит, не поеду, пока не увижу Белову, я с ней в госпитале лежала».
Езжайте быстрее, сказала нам Белова, когда мы ее взяли с собой. Я дал газу, ехал быстро. Вдруг слышу, стучат по кабине. Остановил машину и увидел, что Кондакова лежит на дороге с разбитой головой. Она была уже мертва, ни одного слова не успела сказать. Мы подняли ее тело и привезли в часть. Вот и все...
— Вы хорошо знали Кондакову?
— Как не знать? — оживился шофер. — Она одна у нас в части, все ее знают.
— Вы о ней рассказывали Беловой? — спросил майор, торопливо записывая показания шофера.
— Рассказывал. Она сама расспрашивала. Говорила, что с Кондаковой они — подруги и ей надо ее увидеть, — шофер горестно взмахнул рукой. — Не случись аварии, я бы не встретился с Беловой и ничего бы этого не было. Сама она со мной ехать навязалась.
— При вас Белова виделась с Кондаковой?
— Нет. Хотела встретиться, но как только доехала до места, сразу улизнула. Если не верите, можете спросить у Беловой.
Но на этот раз майор поверил шоферу. Белова сознательно избегала встречи с Кондаковой на людях. Она боялась, что та сразу же разоблачит ее. Решила расправиться с Кондаковой без свидетелей. С этой целью она споила шофера. Оказавшись вместе с Кондаковой в кузове быстро мчавшейся машины, Белова задушила попутчицу и выбросила тело на дорогу. Подвыпивший шофер не заметил ничего подозрительного.
Родионов отпустил шофера и собрался сейчас же допросить Белову, но передумал. Смерть Кондаковой еще недостаточная улика для ареста. Шофер был пьян, Кондакова проявила неосторожность и вывалилась из машины, такая версия вполне правдоподобна. Белова, конечно, так и объяснит все происшедшее. Нет, надо поймать врага с поличным. С арестом Беловой торопиться нечего. Майор вызвал к себе ординарца Толстова и приказал:
— Поезжайте сейчас же вместе с Ефремовым к могиле Маляра. Замаскируйтесь поблизости и зорко следите за этим районом. Без моего приказа никаких действий не предпринимайте.
Вскоре майор тоже выехал за Толстовым. Прежде чем отправиться на выполнение задуманной операции, майор решил навестить лейтенанта Маляра. Родионов застал Маляра в землянке. Тот сидел, низко склонившись за столом, и что-то писал.
— Что пишешь, Сережа? — Родионов впервые назвал лейтенанта по имени. Маляр встрепенулся, увидев майора, погрустнел.
— Пишу домой. Хочу сообщить матери, что сын ее оказался трусом и предателем.
Родионов с сочувствием оглядел лейтенанта. Маляр заметно осунулся, побледнел, глаза его ввалились. Чувствовалось, что он тяжело переживал неожиданное горе.
— Не торопись с письмом, Сережа, едем сейчас со мной.
Лейтенант недоверчиво посмотрел на Родионова. Видя, что тот всерьез приглашает его куда-то, Маляр быстро стал собирать бумаги. Через несколько минут они уже шли по еле заметной тропинке к дубу. Ночная мгла надежно укрывала их от постороннего глаза. Но она также хорошо скрывала врагов. Это хорошо знал Родионов и потому внимательно прислушивался к каждому шороху. Лейтенант неслышно шагал следом. Каждый его нерв напряжен до предела, сердце бьется гулко и учащенно. Лейтенант знает, что так бывает всегда, когда человек ждет чего-то неожиданного и неизвестного.
Родионов хотел было разыскать Толстова и Ефремова, но понял, что в темноте это не так-то просто сделать. Он знал, что они где-то здесь, хотя и ничем не обнаруживают себя. Майор и лейтенант миновали блиндаж бывшего караульного помещения и совсем близко подошли к дубу. Родионов шепотом приказал Маляру оставаться на месте, а сам юркнул в темноту и залег. Так он лежал час и другой, но ничего подозрительного не замечал. «Гость» задерживался. Еще днем ему позвонил Ильин и сообщил, что контрольная рация вновь перехватила зашифрованную радиопередачу. С той стороны поступил приказ агенту доставить карту через линию фронта.
Голос снова был не женский, и это сбивало с толку майора. Он почти уверил себя в том, что агент — женщина и эта женщина — Белова. Возможно, за картой придет не один человек, и это усложнит дело. В небе появился узкий серп луны, время пошло за полночь, а вокруг по-прежнему не наблюдалось ничего подозрительного. Родионов терпеливо ждал. Его тело пронизывал холод, он дрожал, но боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя. Вдруг послышались приглушенные расстоянием голоса. Потом они раздались ближе, у самого дуба. Показалось, что говорили несколько человек. Майор потянулся за пистолетом. У дуба появилась чья-то тень. Человек то прятался, то снова выглядывал из-за ствола дерева.
— Знаю, знаю, что вы шли за мной, — бормотал кто-то за деревом, — нечего прятаться.
Все опять затихло, а потом раздался женский голос.
— Не прячьтесь, не прячьтесь, идите сюда. Я вас вижу.
— Иду, иду, — ответил мужской голос.
Странно. Кто же это там разговаривает? Как только послышался мужской голос, силуэт человека скрылся за дубом. Неужели это Толстов и Ефремов откликнулись на голос женщины? Но им же приказано ничем не обнаруживать себя. Или это лейтенант вступил в разговор? Нет, Маляр подполз к майору, он, оказывается, был рядом. Кто же за дубом?
Тень появилась снова, из-за дуба блеснул яркий луч электрического фонарика. Родионов ясно различил силуэт женщины, даже успел разглядеть ее красивый профиль. Женщина ни от кого не скрывается. Кажется, что здесь у нее какое-то интимное свидание. Изредка вспыхивает фонарик, слышится заговорщический смех. Что же это, в конце концов, такое? Похоже, что у дуба воркует влюбленная парочка. А где же люди, которые должны прийти за картой? Наконец мужской голос утих. Женщина вроде бы осталась одна. Она стоит у дуба и ничем не выдает своего беспокойства.
Родионов поднялся с земли, приказал лейтенанту наблюдать за ним и решительно пошел к дубу. Он шагал осторожно, подкрадывался к женщине с тыла. Та по-прежнему неподвижно стояла у дерева и ни на что не обращала внимания. Майор был уже в двух шагах от нее, когда она неожиданно обернулась и тихо, совсем не испуганно, вскрикнула:
— А-ах. Кто это?.. Вы, товарищ майор! Я вас не узнала и немного испугалась... Брожу, скучаю. Вы тоже решили прогуляться?
Родионов на мгновение растерялся и не знал, как ему поступить. Действительно, что он здесь делает? Девушка, судя по всему, вышла просто прогуляться. Разве это запрещено? Она стоит перед майором без тени смущения или испуга. Даже в темноте чувствуется, что она улыбается. Однако Родионов взял себя в руки. Перед ним стояла Белова.
— Здесь нет того, что вы ищете, — сказал Родионов. — Идемте лучше с нами.
— Конечно же, — беспечно сказала девушка. — Все будет веселее...
Белову ввели в штабной блиндаж. Она только на миг задержала свой взгляд на уставшем хмуром лице Родионова, который тут же уселся на стул, и с удивлением вскинула вверх свои подвижные, красивые брови. Она была действительно красива и, безусловно, умела владеть собой. Белова присела на поданный ей стул и стала спокойно разглядывать скромное убранство штабного блиндажа. Фигуре Родионова она уделила ровно столько внимания, сколько и другим окружающим ее предметам!
«Беспокойная выдалась ночь, — думал про себя Родионов, — кажется, никогда еще не приходилось так волноваться».
Прежде чем приступить к допросу Беловой, майор сам себя подверг допросу «с пристрастием». Он начал с того, что попытался выяснить, почему у него возникло подозрение в отношении Беловой. Неужели этому дали повод несуразные следы у дуба и жалкий окурок папиросы? Ведь все это мог успешно проделать и другой человек, кроме Беловой. Белова не может также считаться полностью уличенной в гибели Кондаковой. Нет свидетелей. Белову задержали у могилы Маляра. Что ж, она, возможно, любила этого человека и пришла, тоскуя о нем. Правда, ночь не совсем подходящее время для этого. Все эти предположения и подозрения должны быть подтверждены при допросе задержанной.
— Я слушаю вас, — спокойно сказал майор, — рассказывайте.
— О чем же вам рассказывать, дорогой майор? — ехидно спросила девушка. — Это вы должны объяснить мне, почему меня задержали. Вам придется плохо, если командующий фронтом узнает, как вы поступили с Беловой. Вы унижаете достоинство бойца, защитника Сталинграда.
— Мы хорошо знаем Людмилу Белову. Она, действительно, героиня, и все уважают ее. Но вы — не Белова, а просто плохой исполнитель ее роли. Это так, как бы вы ни старались забыть свое настоящее имя.
— Я не понимаю вас, — возмутилась допрашиваемая. — Как вы смеете оскорблять меня?
— Конечно, вам было трудно вникать в новую роль, — продолжал майор, как бы не слыша ее вопроса, — сочувствую.
— Меня удивляют ваши слова. Объясните, наконец, в чем дело?
Родионов внимательно наблюдал за выражением лица «Беловой». Внешне она казалась спокойной, но опытный глаз следователя по еле заметным штрихам растерянности увидел страх в застывшем облике самозванки.
— Вы зря пытаетесь проявить свой характер, — тем же спокойным тоном продолжал майор, — совершили преступление, будьте готовы отвечать за него.
— Я, что ли? — воскликнула «Белова» и привстала со стула.
— Садитесь, — властно прервал Родионов. — Садитесь и слушайте. Вчера под предлогом получения медикаментов вы сумели выбраться из штаба и по радио связаться со своим шефом. Вам было поручено с картой перейти через линию фронта. Когда вы ночью пришли взять свой «трофей», то встретились с нами.
— Какая там карта? Я пришла проститься с любимым человеком.
— Что? — удивился майор. — С любимым?
— Да, да! Почему это вас удивляет? Я любила сержанта и не вижу здесь ничего странного. Некоторые любят майоров, но для меня чины не имеют значения. Если понравится, то и обезьяну полюбишь.
— Вот теперь вы заговорили на своем языке. Для вас что человек, что обезьяна — одно и то же. О любви и речи быть не может. Вы умеете только ненавидеть, — майор встал, подошел к ней и, извинившись, снял с рукава девушки волосинку.
Родионов вынул чистый лист бумаги, разложил на нем волоски и долго разглядывал их через лупу. «Белова», сидевшая до сих пор спокойно, начала волноваться. Она заметно побледнела, ерзала на стуле и кусала губы. Майор закончил осмотр и положил перед шпионкой лист бумаги с волосками.
— Которая из этих волосинок ваша? — спросил он.
— В таких делах я не разбираюсь. Вы специалист, вы и определяйте.
— Что ж, я помогу вам. Все эти три волосинки — ваши. Надеюсь, понимаете, в чем тут дело?
— Ничего я не понимаю, — зло проворчала «Белова». — Вы сами не знаете, чего хотите.
— Две из этих трех волосинок вы оставили в руках «любимого» человека. Расскажите, как вы убили Маляра?
— Я никого не убивала! — не удержавшись, вскрикнула девушка.
— Не скромничайте. Впрочем, — майор на минуту о чем-то задумался, потом сказал: — Вы ведь не спали всю ночь, идите отдохните немного.
Она встала и заспешила к выходу.
— Минуточку, — остановил ее майор и показал кинжал, лежавший на его раскрытой ладони. — Это ваш нож?
— Да, мой.
— Садитесь. Как он попал к вам?
Девушка удивленно пожала плечами и твердо ответила:
— Мне его подарил хороший друг.
— Вы меня не поняли, — майор указал на вырезанную на рукоятке кинжала дату — 4/II—43. — Что это?
— Это означает дату, когда капитулировали войска фельдмаршала Паулюса.
— Под Сталинградом?
— Да!
— Вы должны обижаться на свою память, — притворно посочувствовал майор. — Разгром окруженной фашистской группировки под Сталинградом был завершен не четвертого, а второго февраля 1943 года. К тому же вы, то есть Белова, получили тяжелое ранение 28 января и в этот же день были в госпитале. Неужели человек, который делал вам подарок, не разбирался в календаре? Если вы затрудняетесь, то объясню истинное значение даты 4/II—43 — это ваш агентурный номер. Он служит также вашим пропуском и паролем. Вот так-то, госпожа Лей. Могу вас называть и более нежно — Зимней Ласточкой. А теперь рассказывайте все по порядку.
Шпионка сразу сникла и посерела. Как-то вдруг ничего не осталось от ее наглости, самоуверенного, гордого вида. Она съежилась в комок, будто ее облили холодной водой. Медленно подняла она низко опущенную голову и посмотрела на следователя испуганным, просящим взглядом.
— Да, это так. Я — Лей. Но учтите, что это было моим первым заданием и я не совершила никакого тяжкого преступления.
— Не виляйте, — Родионов протер платком запотевшие стекла очков, водрузил их на переносице и облегченно вздохнул. — Человек, за которым вы охотились, был тяжело ранен. Вы безжалостно добили его и выкрали карту. Вы не заметили тогда, что вас обнаружил Маляр. Когда он побежал за вами, вы ослепили его электрическим фонарем и пустили в ход этот самый кинжал. Падая, сержант схватился с вами. Следы этой борьбы — два ваших волоска — остались в руках погибшего. Вы не могли сразу же воспользоваться картой и потому припрятали ее на груди убитого. Потом вам мешала Кондакова, искавшая встречи со своей подругой Беловой. Вы нашли способ избавиться и от нее. Видите, с какой решимостью вы убивали советских людей.
— Я сделала это в целях самозащиты, господин майор, вынужденно.
— Вы боялись разоблачения? Так ли?
— Какое это теперь имеет значение? — угрюмо ответила Лей.
— Вы и Беловой опасались? — спросил майор. — А она даже и не думала, что вы окажетесь такой вероломной.
— Я не видела ее.
— А как же у вас очутились ее документы? — майор открыл ящик стола и достал бумаги Беловой. — Вот эти?
— Мне их дал шеф там, за линией фронта.
— Этот? — Родионов показал шпионке фотографию. — Он успел сбросить вас с парашютом, а сам не вернулся. Прихлопнули его самолет наши зенитчики... Хочу сразу же предупредить, чтобы вы не пытались прятать свои преступления. Это только ухудшит ваше положение.
Лей надолго замолчала. Она впервые задумалась о том, что дело ее проиграно, и мучительно искала выход из положения.
— Господин майор, — тихо сказала она. — Мне кажется, что откровенные признания могут сохранить мою жизнь. Я очень прошу вас об этом. Я буду говорить вам только правду.
— Рассказывайте, — сказал майор, приготовившись записывать показания Лей. Та начала сбивчиво рассказывать:
— С юных лет я обучалась в секретной шпионской школе в одном из городов Америки. После школы меня перебросили в Европу с заданием поступить на службу в германскую разведку. Это мне удалось. Я познакомилась с немцем Гауфманом, стала его любовницей. Он-то и был моим шефом. Собирала сведения о Германии, о Советском Союзе, о военных действиях и переправляла их «хозяину». Но я должна была также служить и немцам, как их агент, иначе они бы меня немедленно разоблачили.
— Все это нам известно, — перебил майор, — рассказывайте о последней операции.
— Хорошо, — вздохнула Лей. — Я получила приказ шефа перебраться через линию фронта. Первым человеком, которого я встретила на вашей стороне, была Белова. Она только что выписалась из госпиталя и направлялась в вашу часть. Я сказала ей, что наш самолет сбили, экипаж погиб, осталась только я — радистка. Белова, конечно, не очень верила мне. Она следила за каждым моим шагом. Правда, продуктов не жалела, делилась со мной всем. Хорошо, что в тот день шел дождь.
— Потом? — сказал майор, почувствовав, как шпионка смешалась и замолчала.
— Что же мне было делать, господин майор? — разволновалась Лей. — Вы же знаете, что я пришла сюда не в куклы играть.
— Понятно, — нахмурился Родионов. — Вы пришли к нам убивать советских людей. В своих кровавых целях, конечно. Белова, Маляр, Кондакова — ваши жертвы. Не так ли?
— Я действовала в целях своей безопасности, — уклонялась от прямого ответа шпионка. — Иначе каждый из них мог меня легко разоблачить.
— Безусловно, — согласился майор. — Белову вы убили этим же кинжалом?
— Какая разница для мертвого, чем его убили? — состроив брезгливую гримасу, ответила Лей. — Если вам интересно знать — этим. Мертвая Белова меня порядочно измучила. Мне пришлось целых два дня тащить ее на себе к месту моего приземления. Там я надела на нее свой парашют, и она сошла за погибшего агента. Умерла, так сказать, почетной смертью.
— А вы не желаете себе подобного «почета»? — сердито спросил Родионов.
— Я рассказываю всю правду и надеюсь на снисхождение.
— Нет, не всю. Мы еще не знаем, как вы мучали израненного Сулейменова.
— Он мне достался легко, хотя и сопротивлялся, — продолжала Лей. — У него не было никаких сил, и я без труда завладела картой. Он все равно бы умер. Если не от осколка снаряда, то от другого.
— О чем вы говорите? — насторожился Родионов.
— Ведь он следил за мной, — разъяснила Лей. — И я в конце концов убрала бы его. Только мне очень мешали солдаты.
— Маляр, Ефремов и другие? — спросил майор.
— Да, да, они. Очень подозрительные были люди.
— Теперь, кажется, все ясно, — проговорил Родионов и распорядился вызвать охрану для сопровождения шпионки. Лей заволновалась. Уже на пороге она торопливо стала расспрашивать майора.
— Господин майор! Вы ничего не сказали о гарантиях. Могу я надеяться на помилование? Ведь я вам все сказала. Могу сообщить об агентах своей группы, о шифре «Зимняя ласточка». Я расскажу, как тренировала свой голос, как можно менять его на любой лад. Только дайте мне гарантии...
— Спасибо за помощь, — сказал Родионов, — по этим вопросам мы вас больше не потревожим. Готовьтесь отвечать перед законом.
На следующий день на опушке дубового леса друзья с почетом похоронили сержанта Маляра, мужественного, верного Родине воина. Над притихшим в суровом молчании лесом трижды прогремел салют.
Странного вида человек пришел на прием к начальнику уголовного розыска. Был на нем старенький, гремящий брезентовый плащ, а сам человек был худ необычайно, с глубоко запавшими глазами на скорбном лице и рыжей бородкой. Один рукав плаща был пуст.
Человек приоткрыл дверь и заглянул в кабинет. Глазки его настороженно обежали маленькую комнату, залитую светом от двух окон, выходящих на улицу. К самой стене был придвинут письменный стол, за которым углубленно работал майор Кузьменко, одетый в обычный штатский костюм.
Майор не стал отрываться от бумаг, видимо, полагая, что вошел по своим делам кто-нибудь из сотрудников. Рыжебородый нерешительно кашлянул. Кузьменко вскинул глаза и увидел человека, стоящего у порога.
— Товарищ начальник... Я к вам... Я...
— Почему вы стоите у порога? Прошу садиться! — предложил ему стул Кузьменко. — Что у вас стряслось? Рассказывайте.
Посетитель судорожно мял в руке старенькую кепку и не мог, казалось, выдавить больше ни слова. Глаза его наполнились слезами. Обветренные губы дрожали, и при каждом усилии заговорить в их уголках выступала пена. Человека трясло, словно эпилептика.
— Я... я... товарищ начальник, к вам по делу, — выдавил он наконец и вытер кепкой рот. — Простите меня, это результат контузии. Война, сами понимаете, она не только убивает. У меня же, видите сами, какие последствия, — он тихо вздохнул. — Простите, товарищ начальник, когда очень волнуюсь, всегда так случается, — и он виновато посмотрел на Кузьменко.
— Давайте знакомиться. Как вас зовут-величают? Петрушкин Андрей Алексеевич? Вот и хорошо. Человеку ваших лет следует избегать волнений, иначе и себя измучаете и делу не поможете.
Налив в стакан воды, майор поставил его перед посетителем.
— Слушаю вас, Андрей Алексеевич, рассказывайте.
Трясущейся рукой Петрушкин поднес ко рту стакан, отпил и перевел дыхание.
— Я специально к вам пришел, товарищ начальник... Я глубоко несчастлив. На старости лет такое испытание выпало. Жену ищу. Пропала куда-то, как в воду канула, можно сказать, прямо на глазах.
— Жену, говорите? Как же и когда она пропала?
Казалось, Петрушкин понял сомнения майора.
— Господи! Да все меня сумасшедшим считают и никто не хочет верить! — с надрывом сказал он. — Может, от того, что калека... только, куда ни пойду, нигде выслушать как следует не желают. Я кровью плачу, а надо мной смеются...
— О ком это вы говорите?
— Да есть у вас, оказывается, в райотделе лейтенант, смуглый такой да глазастый. Если не ошибаюсь, Байкин ему фамилия. А может, и другой фамилией назвался.
— Когда вы были в райотделе?
— Часто бывать приходится. Вот и вчера был, — сказал Петрушкин, глубоко вздохнув, — народ сейчас трудный пошел, а человека смирного обидеть легко. Помощь ведь хлопот требует, — Петрушкин изменился в лице, — пусть я маленький человек, пусть беззащитен и слаб, но я все же гражданин. Или думают, один-де, как перст, и заступиться за него некому. Но я тоже живая душа, и мне больно терпеть обиды. Коли здесь не послушают, я дойду и до большого начальства. Не просто пойду, с жалобой. Зачем же меня так мучить? Почему к жалобам моим относятся равнодушно? И если бог поможет, то я найду справедливость!
Разгневанный Петрушкин вскочил, прогремел своим жестяным плащом и снова сел, зажав его полы коленями. Казалось, сейчас начнется с человеком страшное, сильный приступ эпилепсии, но, к счастью, все обошлось.
— Я еще не знаю в чем дело, Андрей Алексеевич, а жалоб выслушал достаточно. Пора и о деле говорить.
Словно почувствовав недовольство Кузьменко, Петрушкин притих, начал всхлипывать, сетовать на судьбу, снова стал выглядеть пришибленным и жалким. Сразу понять его было трудно. Майор утешал его, успокаивал, совестил и даже прикрикивал, пока не узнал от него следующее.
В сумерках одного из недавних вечеров пропала, как растаяла, жена Петрушкина. Поначалу он не придал ее отсутствию большого значения. Подумал, бродит где-нибудь у соседок, судачит с товарками. Но прошел еще день, и он стал беспокоиться: «Куда же могла уйти баба?» Стал ходить по соседям и спрашивать, но никто ничего не мог ему сказать. Он не на шутку встревожился. И тогда-то пошел в районное отделение милиции. Там его успокоили, сказав, что, может, она загостилась у кого-нибудь из знакомых. С этим он ушел. Прошло еще несколько дней. Вконец испуганный Петрушкин снова пришел в райотдел и попал к дежурному Байкину, скучавшему за столом. Обрадовавшись неожиданному развлечению, тот с интересом начал разговор:
— Эй, что ты говоришь? Бабу потерял? Ох, ну и дела! И бабы стали пропадать. Повезло тебе, мужик. У меня вот никак не теряется. Подскажи, как это делается. Молодая хоть была? Пятьдесят! Брось болтать, у нас пятидесятилетние не сбегают от мужиков. Иди-ка ты домой, она уже и бутылочку приготовила, поди, ждет тебя, все очи выплакала по соколу такому.
Не выдержав оскорблений, Петрушкин явился прямо к майору.
Кузьменко хорошо знал, что в райотделах сейчас сравнительно спокойно. За последние дни в городе не произошло ничего из ряда вон выходящего. В отделах говорили, что апрель проходит хорошо. В докладе начальнику областного управления милиции полковнику Даирову Кузьменко особенно подчеркнул, что происшествий в городе не было. Будто сглазил. Произошло чрезвычайное — пропал взрослый человек.
Так же, как индивидуальна судьба человека, так отлична от других и судьба каждой семьи. В семье, казалось бы, дружной и сплоченной нет-нет да и вспыхнет ссора, холодом пройдет размолвка, больно сожмет сердце обида, и выльется в крике страдание. Тогда становятся холодными самые теплые дома, пустеют самые уютные квартиры и становятся чужими самые родные лица. Тяжело, но так еще бывает. Случается, что близкие когда-то люди не могут сломать эту ледяную стену отчуждения, смотрят друг на друга через мутную завесу обид и начинают таить зло и неприязнь. Проходит время — неделя, месяц, год, а может, и больше — пропадает острота обиды, и люди ищут былой близости, мирятся. Все это делается без помощи милиции. Но внезапное и загадочное исчезновение жены Петрушкина совсем не похоже на эти случаи.
Кузьменко задумался. Увидев, что лицо майора потеплело, Петрушкин приободрился и пустился в откровения:
— Без женщины дом пуст. Как она встречала меня, бывало! Придешь домой усталый, измотанный, а она выйдет навстречу, как дитя малое радуется. И усталость проходит сама собой. Недостатки мои скрывает перед людьми, а хорошее до небес возносит, гордится. По ее словам, выходил я, калека, лучше всех здоровых и красивых мужиков. И за что бог тебя у меня отнял, Матрена Онуфриевна? Кому я нужен теперь? Или делить теперь дни свои с цепным кобелем? О господи! И ребеночка-то не оставила мне в утешение, — Петрушкин, отвернувшись, смахнул слезу.
В комнате на мгновение воцарилась тишина. Молча слушает Кузьменко. Уклонившись от его внимательного взгляда, Петрушкин сказал:
— Верю, что не откажете в помощи, поэтому и пришел. Прошу вас, не оставьте без внимания мои слова, очень прошу.
По роду своей работы майору Кузьменко нередко приходилось встречать людей, далеких от честного труда, ходивших рядом с преступлением. У каждого из них была в жизни своя кривая дорожка, которая рано или поздно приводила к омуту. А куда дальше? Одни проходят по жизни с гордо поднятой головой, а другие пугливо жмутся в пахнущую плесенью тьму. Есть люди, живущие слухами, неважно какими, были бы слухи. Хоть о спичках, хоть о войне, хоть о соседе... Если нет слухов, он сам выдумает небылицу, хотя бы и о собственной жене. Сплетня пачкает, она зловонна. А если такого разоблачить, то он начинает гулко стучать кулаками в грудь: «Да я! Я, знаешь, какой честный! Во!» Иной же видит весь смысл своего существования в собственном домике, в тихом тараканьем углу, где он будет просиживать жизнь, жуя сладкий пряник. Не дай бог, ворвется в эту глухоту звонкий ребячий смех. Чужды им детские голоса. С большим удивлением глядят они на звонкий, большой, говорливый мир и качают замшелыми головами: «И как не сойдет с ума сосед с такой оравой сорванцов?!» Как обычно, бывают они алчными, хищными, цепкими и жестокими. Кузьменко не хотелось причислять Петрушкина к одному из этих видов. Майор не любил ярлыки.
Он понимал Петрушкина: как ему не горевать? Человек пожилой, инвалид. В таком возрасте очень нужно, чтобы тебя кто-то ждал. А ближе жены никого не остается. Где-то сложил голову отец, где-то на кладбище спит мать. Да и сам уже старше отца. Вот и ищешь плечо, на которое можно опустить усталую голову. Майор понимал Петрушкина и не осудил за слезы. Пододвинув посетителю коробку папирос «Казбек», предложил:
— Курите. Я всегда курю алма-атинские. Другие кажутся безвкусными, дерут горло и не приносят удовольствия.
Петрушкин деликатно отодвинул пачку.
— Дорогая вещь, товарищ начальник. Не всякому это по желанию дается. Карман подсказывает, кому что курить. Конечно, для курящего лучше папирос нет. А я с малых лет всякого насмотрелся, жизнь-то не очень ласкова была, всяко приходилось, поэтому к дорогим штукам привычки не имею. Махорку в дым обращаю. А у этих штучек ни запаха, ни вкуса не могу различить. Так что извините меня, товарищ начальник, свой табак закурю, — и Петрушкин, достав из кармана махорку, стал скручивать цигарку.
Майор не торопил его, ждал, что он заговорит снова, и оказался прав; выдохнув едкий клуб дыма, Петрушкин сказал:
— Человеку трудно забыть привычку. Не такая это штука, чтобы в окно можно было выкинуть. Ах, старуха, старуха, как она готовила! Я сам большой любитель косточки погрызть. Она об этом всегда помнила и частенько жарила грудинку. А работница была да кулинарка! Сам-то я работаю на мясокомбинате, сторожевые псы в моем ведении.
— А почему вы ее старухой называете? Она старше вас?
— Самую малость, всего на три-четыре года старше. Я-то ее уж не девушкой брал. Бросил ее тот, первый-то. Время было трудное, послевоенное, сами знаете. Вышел я из госпиталя совсем тощий — ветром от столба к столбу бросает. В молодости падучей страдал. Все к одному. Стала меня снова навещать эта падучая. Куда мне в моем положении бабу выбирать да кобениться? А тут готовая постель. Я и напросился сам. С самого начала ее ласково «старухой» звал. Так и повелось как-то.
— А где вы сейчас живете? В том же доме, что Матрена Онуфриевна выстроила?
— Оттуда мы съехали. В прошлом году новый дом отгрохали. Старые хоромы Матрене жалко стало ломать — и глаз привык, и сердце прикипело, так мы их под кладовые использовали. Летом там обедаем и сумерничаем, чтобы в новом доме мух не заводилось.
Майор смял окурок в пепельнице и сказал:
— Мужчины — народ сердитый. Из-за пустяка иной раз кипим, рвем и мечем по мелочам, бывает, воду в ступе толчем. Может, вы тоже невзначай обидели чем жену свою, а?
Петрушкин удивленно посмотрел на майора:
— Я?! Матрену?! Господь с вами! И говорить такое грешно. В другой раз я бы и обидеться мог за такие слова. Но вам невдомек... Эх, как мы жили! — он отвел взгляд и тяжко вздохнул. — Вы можете себя на мое место поставить? По сравнению со мной вы молоды. Нынешней молодежи трудно понять стариковское сердце. Жизнь кончается, когда уходит от тебя последний близкий человек. Остается одиночество, а оно — все равно, что смерть. Ты еще цепляешься, скользишь по жизни, зацепиться не за что, опереться не на кого, потому как ни сына, ни дочери, ни внучат нет под рукой. Так могу ли я обидеть человека, который пригрел и выходил меня, поставил на ноги? Не легче ли самому лечь и умереть? — Петрушкин нахмурился и опустил голову. Тяжелые слезы затерялись в бороде.
Кузьменко не выносил слез, мужских особенно. Он считал, что мужчина любую беду должен переносить с глазами сухими, но не равнодушными. Разговора с посетителем он не стал продолжать. После его ухода майор позвонил в райотдел и попросил доставить ему заявление Петрушкина.
Заявление было написано крупными буквами на тетрадных листах в клетку. Ошибки были исправлены густыми чернилами. Эти исправления были мельче и сделаны явно другой рукой. Похоже, кто-то внимательно ознакомился с написанным и тщательно выправил, прежде чем оно попало в милицию.
Кузьменко перелистал заявление и стал читать:
Товарищ начальник, на склоне лет меня постигло большое несчастье. Да и каким другим словом назовешь это, как не несчастьем? Лишился я неожиданно жены, с которой десять лет прожил в любви и согласии. Произошло это так: в воскресенье перед пасхой жена стала буквально тащить меня на базар. Не хотелось мне идти, да она сказала, что купит отрез мне на костюм, и пришлось уступить. Может, бог подсказал, но было на сердце тяжело, предчувствие какой-то беды, и стал ее отговаривать: «Давай дома посидим, отдохнем. От того, что меня приоденешь, я моложе не стану». Но и ее, видно, толкала какая-то иная сила. Уперлась, и ни в какую. Есть у нее такое упрямство. Не стоит, думаю, злить ее, обо мне же печется. Так и пошли мы с ней. На базаре черным-черно от людей. Многие торгуют старьем. Новых вещей мало. До самого обеда пыли наглотались, кружа по базару, но нужной вещи не нашли. Если встретится хороший материал, то денег не хватает, а за плохой отдавать трудовые жалко. Так и колесили полдня. Замучились вовсе. Я уже говорил о Матренином упрямстве. Пусть бог меня простит, коли я виноват. Несмотря на усталость, стали мы обходить городские магазины. Дело уже к вечеру пошло. Возле комиссионки встретилась нам одна молодуха, из себя видная. Волосы острижены коротко, ровно бы у мальчонки. Но на язычок востра. Быстро она мою Матрену к себе расположила. Женщины — они тут же общий язык находят. Стоят перед магазином и молотят всякий вздор. Вижу, конца этому не бывать. Подошел я к ним и говорю: «Пошли Матрена!», а она мне с досадой: «Погоди...», а потом, словно бы избавиться от меня захотела, и говорит: «Ты иди домой. Пока доберешься до дома, и я поспею. Явишься раньше, поставь кастрюльку на плиту, — и зашептала мне на ухо, — хороший костюм тебе принесу, иди не беспокойся».
Мне-то что? Возражать не стал, поплелся себе потихоньку в сторону дома. Как пришел, всю посуду перемыл, сварил пельмени, стал Матрену ждать. Сумерки сгустились, потом и вовсе темно стало. Выходил за ворота. Нету. Пожалел тогда, что не спросил адресу у той молодки. Проворочался я ночь в пустом доме, а рассвет с открытыми глазами встретил. Не пришла Матрена и на следующий день, и на следующий. Так, почти на моих глазах пропала жена...».
Дальше Петрушкин рассказывал, как справлялся о ней у соседей и знакомых. В конце заявления стояла подпись:
«Обучающий сторожевых собак городского мясокомбината А. А. Петрушкин».
Перечитав заявление, майор задумался. Пожилые одинокие женщины, если еще и бездетные, обычно бывают раздражительны и вспыльчивы. Многие из них излишне обидчивы, мнительны. Кроме своего дома, все на стороне для них плохо. «Своя дерюга дороже чужих шелков». Но все это не могло относиться к Матрене Онуфриевне, чьи годы успели погасить страсти, притушить обиды. В этом возрасте больше прислушиваются к рассудку, нежели к сердцу. Возможно, самым дорогим в ее жизни стало добро, нажитое за долгие годы, крепкий дом, словом, достаток. Слишком дорого все это для нее, чтобы оставить и просто уйти. Не могла покинуть. Даже если бы захотела развестись с мужем, она бы вернулась, чтобы отстоять свою долю. Она же просто ушла. Какие причины побудили ее так поступить? Почему она ушла из дома?
Кузьменко попробовал найти ответ на свой вопрос. Но на чем-нибудь определенном ему остановиться не удалось. Одно предположение тут же вытеснялось другим, совершенно непохожим. Несчастный случай? Но по городу не зарегистрировано подобных происшествий. Уехала в другой город? Тоже маловероятно — у Матрены Онуфриевны, по рассказу Петрушкина, близких родственников нет. Так где же она может быть?
Майор еще раз пробежал глазами заявление и вызвал к себе следователя. Капитан Карпов не любил торопиться. Вот и сейчас, слегка переваливаясь, вошел он к майору.
— Слушаю вас, товарищ майор.
— Садитесь, Григорий Матвеевич, — Кузьменко указал на кресло. — Вы конечно, помните, мы докладывали о том, что по городу у нас все нормально, неожиданных случаев нет? Как же получается, что среди бела дня исчезает человек, а мы об этом ничего не знаем? Где он, этот человек? Петрушкин ходит и плачется, что пропала жена, а его жалобы никто и слушать не хочет.
Кузьменко рассказал Карпову о происшедшем, но тот и бровью не повел.
— А может, паникер этот Петрушкин? Да мыслимо ли, чтобы средь бела дня человек пропал? В третьем отделении милиции точно такая была история. Ну, покоя не давал человек, замучил всех, где его жена, и все тут. А она, оказалось, в Ташкенте гостила. Через полтора месяца вернулась. Так муж ее на радостях участкового в гости пригласил. Кто знает, может, и эта старуха где-нибудь у знакомых.
— Вы предлагаете ждать полтора месяца?
— Я этого не говорил, — смешался Карпов.
— Подобные приключения с людьми пожилыми, Григорий Матвеевич, далеко не всегда кончаются пиром. Мне кажется, есть для нас во всей этой истории немало неизвестных. Будем искать. Следует заняться делом. Прежде всего, позвоните во все отделения милиции. Надо тщательно проверить каждый участок, уточнить список лиц, не имеющих прописки, в домовых книгах. — С этими словами майор положил заявление Петрушкина в сейф. — Во второе отделение милиции можете не звонить. Я туда сам наведаюсь.
Капитан Карпов удивлялся в душе нетерпению майора в этом деле. Мало ли чего не бывает в семье. Стоило из-за этого поднимать на ноги все отделения милиции? Но сомнения свои Карпов оставил при себе, не решился высказать открыто.
— Будет исполнено! — коротко ответил он.
Майор Кузьменко не стал терять время попусту. Как только ушел Карпов, он засобирался во второе отделение. В райотдел часто приходили люди из областного и городского управлений, знакомились со сводками, выносили решения, проводили инструктаж. Приход Кузьменко сотрудники отдела так и расценили, как «проверку сверху».
Дремавший у телефона дежурный, увидев майора, вытянулся и четко ответил на все его вопросы. Из начальства, как выяснилось, на месте никого не оказалось, все были вызваны на бюро райкома партии. Кузьменко заглянул в комнату отдыха. На диване в углу кто-то сидел, закрыв газетой лицо. Но в облике отдыхавшего было что-то знакомое.
— Кто это там? — громко спросил он и тут же протянул: — А-а-а, Майлыбаев! Здравствуй, Талгат. Трудно тебя сразу признать.
Майлыбаев вскочил с дивана, приветствуя майора:
— Да вот, товарищ майор, перед работой хотел пробежать, — Майлыбаев снял очки и спрятал их в нагрудный карман.
— Какие новости? — Кузьменко отогнул угол газеты, прочел название. — Не критикуют нас за то, что слабо боремся с правонарушителями, с пьяницами и хулиганами? У газетчиков язычок, как перца стручок, — и майор сам рассмеялся неожиданному каламбуру.
— Нас пока не задевают, — Майлыбаев показал майору третью страницу. — А вот эту статью советую вам прочесть, Петр Петрович. Интересно написано. Существует ли любовь? Поиск ответа. Собственно, и вопрос вечный и вечный поиск. Помните: «А любить — это что такое? Днем и ночью не знать покоя? Загораться легко, как порох? Отзываться на каждый шорох?»
— Я, дорогой Талгат, хоть и говорю по-казахски, но читать как следует еще не могу. Пока разбираю буквы, смысл, разбегаются буквы.
Оба помолчали. Потом майор сказал:
— Я вижу, ты вышел на работу. Давай провожу тебя до твоего участка, по дороге поговорим. — Кузьменко взял старшего лейтенанта под руку, и они вместе вышли на улицу.
— Отвлек ты меня своими разговорами о любви! А я ведь тебя искал по другому поводу, — начал он рассказ про беду Петрушкина. — Мне совсем не нравится, что пропадает взрослый человек. Может, кому и кажется мое нетерпение несолидным, да уж ладно, переживем. Речь идет о человеке, и промедление может привести к непоправимому.
— Вы верите тому, что сказал Петрушкин?
— У меня нет оснований ему не верить.
Майлыбаев помолчал. История эта показалась ему загадочной и интересной. Но свои соображения пока не стал высказывать, дабы не показаться легкомысленным перед старшим товарищем, которого он глубоко уважал.
На стыке железной дороги и шоссе, у шлагбаума стояла легковая машина. Когда пассажирский поезд прошел, машина, миновав переезд, понеслась дальше. Скоро из-за густых деревьев показался рабочий поселок. Домики по обеим сторонам прямых и ровных улиц оказались удивительно схожи друг с другом — красный кирпич стен и белый шифер крыш.
Кузьменко с Майлыбаевым быстро нашли дом Петрушкина. Это было весьма солидное строение — вытянутый, с высокими стенами под железной крышей дом походил на склад. Вокруг шел мощный, глухой забор, выкрашенный ядовито-зеленой краской.
Хозяина дома не оказалось. Огромный, с доброго теленка кобель, учуяв чужих, рванулся с цепи, задыхаясь в глухом и злобном лае...
Стоявших у ворот людей увидела молодая женщина. Наискосок через улицу направилась к ним. Похоже, что соседка Петрушкина. Прикрикнула на пса, взбудоражившего всех полканов и мосек в округе:
— А ну! Поди прочь, негодный! Людей не видел?!
И собака виновато заскулила, поплелась назад, погромыхивая цепью.
Женщина молода, на вид и тридцати не дашь. Очень стройна, красиво сложена, но с маловыразительным, неярким лицом. Глаза слегка косят. Покачивая призывно бедрами, она встала вполоборота к Кузьменко.
Тот, как бы не заметив ее ухищрений, сказал:
— Дьявол ее возьми, с такой злостью бросалась на нас, а вы подошли, присмирела. Узнала, видать, — он кивнул подбородком в сторону калитки. — Вы и хозяина, наверное, хорошо знаете?
— Не пойму что-то вашего вопроса. Что вы имеете в виду? То, что соседом мне приходится или что до баб падок?
— Ну-у, человек в годах, инвалид, чем он может женщину развлечь?
— Нашли старика, ха-ха! — и женщина звонко рассмеялась. — Коли по серьезному возьмется... Это сейчас он подавленный, с тех пор как старуху потерял. Как бы ни постыла, а все же грела постель.
— А разве не любил ее Петрушкин?
— Господи, как к другим бабам ластится, то «люблю-умираю», а свою поносит всякими словами, как и все мужики. А как получил свое, бежит без оглядки домой. Из таких вот иродов...
Из беседы выяснилось, что зовут соседку Глафирой, фамилия — Данишевская, отчество свое она не назвала.
— Не доросла еще, чтобы по отцу величали. Как сама себя в старухи запишу, то непременно сообщу. — Она горделиво подбоченилась. — Если у вас дело к однорукому, то он у своих собак пропадает, если ко мне, то милости прошу, вон мой дом. Что есть — не пожалею, чего нет — сами не просите.
— А вы были в этом доме с тех пор, как пропала Матрена Онуфриевна?
— Нет, сам он не приглашал, а мне-то к одинокому мужику как идти? Соседи тотчас судачить начнут, по-своему все обернут.
Глафира вдруг пристально, словно вспомнив что-то, посмотрела на Кузьменко:
— Постойте, а вы, собственно, кто будете? Чего здесь ходите?
Майор показал служебное удостоверение.
Глафира за голову схватилась:
— Милиция? А я-то, дура, несу невесть что! — Но тут же успокоилась. — Не принимайте моих давешних слов за правду. Бабья болтовня все.
Глафира когда-то водила дружбу с Петрушкиными. Сначала Матрена ревновала мужа к ней. Потом перестала, поняв, что Глафира ей не соперница, злобы на сердце не имеет.
В воскресенье почти все из поселка поехали на базар. Петрушкины потом решили еще и городские магазины обойти. Что было потом, она не знает. Глафира сама ужасно напугана странным исчезновением старухи. Мужа своего Матрена держала в ежовых рукавицах, как-никак молодой. Тем более не следовало ей столько времени пропадать. После того, как исчезла Матрена, Петрушкин затосковал, ходит, как в воду опущенный. Перестал пошучивать с ней, с Глафирой.
— Думаете, легко хозяйки лишиться? Дом содержала, его кормила-поила, обувала, а мужику все же под пятьдесят, как бы ни хорохорился, легко разве? Совсем с горя спятил. Скажешь чего, а он, как заговоренный, смотрит, ничего не понимает. Да его, вроде, и всерьез никто не принимает. В милиции тоже поиздевались и отправили восвояси. Вот что значит не иметь поддержки! — раскипятилась вдруг Глафира.
Майлыбаев подхватил изумленно:
— Выгнали, говорите Петрушкина из милиции? Кто это вам сказал? — он повернулся к майору, — видите, они еще не знают, что к чему, а уже всю милицию грязью облить готовы.
Глафира надменно выпятила губку:
— Вы еще молоды, юноша. Еще косточки поди затвердеть не успели, да и сердце не успело огрубеть. Вы уж, светик мой, своих братушек синерубашных не защищайте. Я-то имела с ними дело.
— Ну, если вы так хорошо знакомы с нашими порядками, надеюсь, что язык умеете держать за зубами? — Кузьменко серьезно посмотрел женщине в глаза. — Прошу вас, никому не говорите ни слова о том, что мы были здесь. Договорились?
— А зачем же от Петрушкина скрывать? Он, бедняга, обрадовался бы, увидев вашу заботу...
— Нет. И ему ни слова!
— Вот как! Ладно, даже если лопну от нетерпения, ничего не скажу.
Майор рассмеялся.
— Кажется, мы поняли друг друга.
— А чего не понять-то.
Когда они сели в машину, стоявшую на соседней улице, Майлыбаев сказал:
— Петрушкин-то какой! Всю милицию успел охаять. Жаловаться приходит к нам, а соседей против нас же настраивает. Что вы об этом думаете?
— Петрушкина трудно обвинять в чем-то. У человека большое горе, а в горе чего не наговоришь. Простая невнимательность кажется уже равнодушием, каждое неосторожное слово больно ранит. Во всем этом виноват Байкин, равнодушный к людям человек, — сказал Кузьменко гневно и повернулся к Талгату, сидевшему сзади, — помнишь, как я тебя уговаривал вместе работать, даже в отделение пришел специально, а ты тогда: «Хочу с народом пообщаться да опыта поднакопить». Ну вот, служба идет, а с людьми порой бывает нелегко.
Майлыбаев был недавно назначен участковым уполномоченным в этот поселок. Не все дома успел обойти, с людьми не успел познакомиться. Не знает и Петрушкина.
Когда машина остановилась у мясокомбината, Кузьменко сказал:
— А что, если мы сюда Байкина временно поставим вместо тебя? Как ты на это смотришь?
— Разве то, что я буду на месте, помешает делу?
— Мне кажется, это только усложнит дело, — Кузьменко помолчал, а потом задал неожиданный вопрос: — Как ты думаешь, куда могла пропасть старуха?
— Мужу решила характер показать.
— Так что же теперь — объявлять розыск?
— Преступление она не совершала, зачем же розыск?
— Приедем в управление, еще подумаем.
Двор комбината широк, просторен. Запах свежей крови из убойного цеха рвет ноздри. В отдаленном углу кто-то сидит на голых досках, обхватив колени руками. Кузьменко узнал Петрушкина и, задержав Талгата, сказал ему:
— Ты здесь подожди. Петрушкину не обязательно тебя видеть. Я потом расскажу, что решил.
Майор пошел по двору один. Талгат издали наблюдал за ним. Человек на досках, видимо, не заметил Кузьменко. Он не повернул голову даже тогда, когда майор остановился рядом. Он что-то бормотал себе под нос, как безумный, чертил мелком замысловатые линии на доске и тут же стирал их. Чертил и снова стирал.
— Здравствуйте, Андрей Алексеевич! Как ваши дела?
Петрушкин вздрогнул, услыхав голос майора, побледнел, изменился в лице. Какой-то миг он смотрел на него озадаченно, потом лицо его плаксиво сморщилось, он стащил с головы кепку и часто закивал.
— Здоровье, говорите? Какое может быть здоровье у такого человека, как я, товарищ начальник? Кусок в горле застревает, такая вот жизнь, — он засунул поглубже в карман пустой рукав, сполз с заскрипевших досок и подошел к Кузьменко. Собака, ворчавшая рядом, стала наскакивать на пришельца, норовя ухватить за ногу.
— Пш-ш-шла-а! Проклятая! — крикнул Петрушкин, притопнув ногой. Собака боязливо отскочила.
Петрушкин продолжил.
— Странно чувствую себя. Что-то жжет и жжет так, что больно дышать. Хочется уйти, куда глаза глядят. Ищешь чего нет. Или такое вдруг бешенство охватывает, что в глазах туман стоит алый, а сил справиться с этим отчаянием не хватает. Все раздражает, даже привычный лай этой вот собаки.
Петрушкин достал из кармана кисет, свернул цигарку, ловко действуя одной рукой, прошелся по краю бумаги языком. Неторопливо глотнул дым, выпустил клуб и снова заговорил:
— Какой мужик бабе своей цену знает? Встретишь какую-нибудь случайно, думаешь, мечту нашел. Хочешь всего себя, с душой и потрохами, ей отдать, а про жену забываешь, — он горько усмехнулся, покачал головой, — но все это оказывается обманом. С того дня, как пропала моя Матрена, понял я, какой одинокий и старый человек Андрей Петрушкин.
Кузьменко взяло сомнение: «Почему он о других женщинах заговорил? Может, Глафира Данишевская сумела оповестить его по телефону?».
— У Матрены Онуфриевны были подруги среди соседок? Может, с ними стоит поговорить? Помочь могут, а?
— Старушка моя по природе своей человек замкнутый. Не замечал я, чтобы она с соседями особенно хороводилась. Правда, Глафира — есть такая у нас соседка — бывало, захаживала. Бойкая бабенка. Пригласил я ее как-то домой, так Матрена такой скандал устроила!
— Вы, наверное, не думали, что Матрена Онуфриевна дома?
— Что вы?! Знал, конечно. Если бы что плохое было на уме, то разве привел бы Глафиру домой? Женщины, они всегда во всем плохое видят.
— Как же все это произошло?
— Обыкновенно. Долго рассказывать. В прошлый праздник, кажется, случилось. Да, точно в праздник. Дали мне премию за то, что я, значит, собак хорошо обучаю. Рад я был, это верно. Казалось, все люди знают и радуются вместе со мной. Шел домой веселый, в душе музыка, а навстречу из пивной Глафира выходит. В пивной водку обычно не продают, но для знакомых она находится — в пиво доливают потихоньку. Мы с ней сначала по соточке выпили, потом еще... А что бывает с человеком, когда он пиво с водкой мешает? Не помню, как дома очутился. Зело хмелен был. Просыпаюсь, в доме никого. Оказывается Матрена к соседям ушла ночевать. Едва потом старушку уговорил вернуться...
Долго еще рассказывал Петрушкин, Кузьменко терпеливо слушал, надеясь, что, может быть, выплывет какая-нибудь деталь, подробность, за которую можно зацепиться. По словам Петрушкина, Матрена Онуфриевна была женщиной одинокой. Из родственников никого не имела. В тот год, когда они поженились, захаживала к ним одна женщина, за родственницу себя выдавала, за троюродную сестру. Потом отношения между ними испортились, и та женщина ходить перестала. Живет она где-то в Киргизии. Матрену Онуфриевну попрекала, бывало, тем, что она бесплодная. Та очень обижалась и надолго замыкалась в себе. Может, отсюда и нелюдимость ее? Боязнь новых насмешек, нечаянных обид?
— А мне что? Мне, чтобы веселая была женщина. Ничем ее старался не обидеть. Про детей вообще помалкивал. Что поделаешь, коли бог не дает? К вам у меня одна только просьба: найдите мне ее, скажите, где моя Матрена. Все! Все, что есть у меня, все добро мое отдам за эту весть. Только одно и прошу...
— Успокойтесь, Андрей Алексеевич, возьмите себя в руки. Не было еще случая, чтобы мы не доводили поиска до конца.
Петрушкин разрыдался. Кузьменко посмотрел на него с подозрением: «А не дурачит ли он меня в самом деле? Что-то слез слишком много!». Но Петрушкин плакал искренне.
— Крепитесь! — сказал майор ему на прощание.
Покинув мясокомбинат, Кузьменко вернулся в поселок. Там он поговорил с соседями Петрушкиных. В конце дня отправился с себе в управление. Дорогой, забывшись, пробормотал: «Без меня и шагу не ступала». Майлыбаев удивленно посмотрел на него:
— Вы о чем, Петр Петрович?
— Что? А-а,-а, это так, Петрушкина слова вспомнил. Сам Петрушкин это признает. Куда же она могла скрыться?
— Они в поселке живут давно. Кроме Глафиры, никто к ним и носа не сует. Загадочно и странно.
— Скупые люди бывают нелюдимыми, может, они из таких?
— Перед ее исчезновением в доме у них кто-то побывал, — сказал Талгат.
— Что за человек? Кто сказал? — оживился майор.
— Данишевская видела. Низкорослый, с отвисшим животом и большим крючковатым носом. Косолапый. Передние зубы золотые. Лысый.
Кузьменко задумался.
— Петрушкин очень угнетен, переживает, — сказал он наконец, — не стоит к нему сейчас лезть с расспросами о госте. Давайте-ка в первую очередь старушку искать, своими сомнениями займемся позже.
— У жизни есть в запасе очень много загадок, о которых мы и не подозреваем, — отозвался Талгат. — Как вы думаете, Петр Петрович, чем кончится эта история?
— Трудно сказать заранее. Но, думаю, хлопот это дело доставит немало.
Майлыбаев молча кивнул, соглашаясь с майором. Он снова вспомнил разговор с Данишевской. Перед глазами стоял субъект с круглым животом, хищным носом и кривыми ногами.
После поездки в поселок прошла неделя. Большой город, отпраздновав шумный, веселый, богатый впечатлениями майский праздник, снова вошел в привычную, размеренную колею трудовых будней. Но отсвет большого праздника все еще лежал на его лице. На улицах трепетали флаги, на фасадах домов алели лозунги. Они казались еще ярче от моря солнечных лучей. Дети все еще носили в своей душе этот праздник, не в силах расстаться с ним ни на миг. Они пускали в небо разноцветные шары и восторженными глазищами следили за их полетом ввысь, туда, куда стремились они сами в своих мечтах. Они звонкими голосами спорили, чей шар лучше. Откуда-то доносилась музыка — словно это заблудился последний в мире военный оркестр, который должен был проводить по домам пограничное войско. Мир — он всегда прекрасен, как и весна.
Кузьменко сидел в прохладной комнате за бумагами. Встав, он подошел к окну, распахнул створки. Улица дохнула на него зовуще и горячо. У него расслабились мышцы, на душе стало необыкновенно легко. Он только сейчас заметил, что тонкие топольки покрылись первой листвой, свежей травой украсилась земля. Еще не раскрывшиеся цветы раскачивались на ветру, тянулись к солнцу. Стояли погожие весенние дни, каждый из которых сам по себе создан для праздника. Ко есть будни, и они, только они и порождают веселые праздники. Люди давно сбросили колючие пальто, стали добрее, доступнее, общительней. Кто-то вдали наигрывал на гармони, кто-то подпевал...
Каждый год в такую вот весеннюю пору любил он выезжать по выходным в горы. Во всех этих вылазках его неизменным спутником был сын Сережа — Длинный Карабин, Оцеола — вождь Семинолов, гроза прерий, следопыт, храбрец, великодушный охотник. Он сам заранее определял маршрут и план отдыха, сам заботился о снаряжении экспедиции. Кузьменко с удовольствием отдавал себя заботам сына, беспрекословно повиновался ему, наслаждался покоем и тишиной. Было так приятно ступать по мягкой хвое, вдыхая терпкие запахи смолистых шишек и бледных грибов. Было так покойно и надежно прислониться к коричневой груди могучей тянь-шаньской ели и, закрыв глаза, слушать гудение изумрудных и золотистых жучков, ворчливое пение реки, крики чернофрачной сороки, похожей на суетливого распорядителя танцев...
Из таких поездок он возвращался отдохнувшим, бодрым. Но на этот раз Сережа не приставал к нему с просьбами о походе. Сын уже умел понимать, когда отцу не до гор. Все последние дни отец был занят какой-то неотложной работой, сидел за бумагами даже по ночам.
Так оно и было. Последние дни выдались для оперативных отделений слишком уж хлопотливыми и беспокойными. Были подняты на ноги все участковые милиционеры, проверили каждый дом в поисках людей, проживающих без прописки, дали запрос в Киргизию, на станцию Пишпек. Матрена Онуфриевна как в воду канула.
Перед праздником Кузьменко еще раз поговорил с Петрушкиным. На этот раз тот уже не плакал. На все вопросы отвечал спокойно, обстоятельно. Он больше не говорил без конца о своем горе, вроде бы уверился в том, что жена уехала, не предупредив его.
— Хотите знать, товарищ начальник, — сказал он, — я, конечно, надежды не потерял, но день ото дня страх в душе растет. Иной раз сижу и думаю: не совершила ли та женщина, что перед магазином встретилась, какого-нибудь насилия? Нехорошо о человеке дурное говорить, да только показалась мне та молодуха подозрительной.
Сведения, собранные Кузьменко о Матрене, не совсем удовлетворяли его. На базар Петрушкина поехала с тремястами рублями[53]. Это видела и любопытная Глафира Данишевская. Предположить, что она нарвалась на грабителя и с ней случилась беда, трудно: слишком уже незначительна сумма. К тому же случаев убийств в городе не зарегистрировано. Последней, кто видел Матрену, была молодая женщина, встретившаяся у магазина. Но найти человека по одним лишь внешним данным — трудное дело, особенно в городе с более чем полумиллионным населением. Другого же выхода не было. Взглянув на притихшего Петрушкина, Кузьменко спросил:
— Если мы найдем ту женщину, которая встретила Матрену Онуфриевну у комиссионного магазина, сумеете вы ее опознать?
Петрушкин ответил не сразу:
— Кто ее знает? Нынешних баб сам черт не разберет. Поначешут себе волосья, сегодня так, а завтра этак, намажутся — не узнаешь. Да и времени прошло порядочно. Можно и забыть случайного человека. Но попробую вспомнить и узнать постараюсь, если не совсем еще свихнулся. Но как вы ее в таком большом городе найдете?
— Преступник, как бы ни старался делать вид, что он ничем не отличается от окружающих, как бы не заметал следы, в конце концов сам обнаруживает себя, запомните это. Он — тело инородное и не приживается в среде честных людей. Его везде разоблачат. Люди сами, бессознательно даже, держатся от него в стороне, и он остается открытым, на виду у всех.
Петрушкин недоверчиво покачал головой.
— Как же, «в стороне»? Откуда им знать, что он преступник?
— А жулики сами чувствуют себя неуютно среди нормальных людей. Можете в этом не сомневаться.
Когда Кузьменко передал свой разговор с Петрушкиным полковнику Даирову, тот задумчиво поглядел на него и спросил:
— Как вы думаете, правильный мы взяли курс в этом деле?
— Мы ищем не преступника, товарищ полковник, а человека, который пропал неведомо куда.
Полковник Даиров пересыпал из подставки в ладонь остро очищенные карандаши, потрогал их пальцем, покачал головой.
— Пропавшего человека, говорите, ищем? По-моему, все же надо искать преступника. Каждый день, проходящий впустую, не помогает нам в этом, а дает возможность тому, кого следует найти, замести след. Что толку от того, что мы найдем полуразложившийся труп? Трудно потом будет определить, своей смертью погиб человек или насильственной, не так ли?
— Товарищ полковник, вы считаете, что Петрушкина погибла? — в голосе Кузьменко слышалось сомнение.
— Точно так, Петр Петрович! — полковник холодно посмотрел на него и энергично мотнул головой. — Взрослый человек беспричинно свой дом не покинет. Судя по тому, что от Петрушкиной до сих пор нет никаких вестей, ее уже нет в живых. Кто ее убийца? Этого-то преступника мы и должны найти любым путем. Пересмотрите весь план будущих действий и доложите мне.
Потому-то Кузьменко сегодня, в воскресный день, был на работе. Он обдумывал программу будущих действий. Но, как ни ломал голову, уйти далеко от фактов, уже известных ему, он не смог. Подозрение рождается легко, но кого подозревать? Кого брать под сомнение? Нужен план. Но для плана нужны основания, а их у него нет. По сведениям, которыми он пока располагает, Петрушкин — покорный, забитый человек, вся жизнь которого прошла под каблуком у жены, властной, своенравной женщины. Единственно, чего он желал всю жизнь, так это тишины, спокойствия в доме. Иначе не выглядел бы он сейчас таким несчастным, не чурался бы собственного дома, не сидел бы угнетенным у собачьей конуры во дворе. С чего полковник Даиров решил, что человек, который пропал без вести, обязательно должен умереть? Или, может, он подозревает в убийстве женщину, которая увела Петрушкину?
Кузьменко подставил лицо под теплые, щедрые лучи весеннего солнца, потер уставшие глаза, сладко потянулся. Он попытался представить себе женщину, сумевшую перехитрить доверчивую Матрену Онуфриевну. Тонкое белое лицо, очень привлекательное. Волосы коротко острижены, завиты. Нос прямой, тонкий. Женщина, должно быть, приятной наружности. Пальто из синего бостона, ловко перехваченное в талии, слегка расклешенное книзу. Говорит жеманно, растягивая слова, при этом кокетливо водит бровями, приподнимая хорошенький подбородок. Особые приметы — две золотые коронки на зубах. Такой обрисовал незнакомку Петрушкин.
Чем больше мысли Кузьменко были заняты этой женщиной, тем яснее он себе ее представлял, тем больше ему начинало казаться, что он где-то ее видел. Где? В каком месте он мог ее видеть? Ответа на этот вопрос он не находил — мимолетное воспоминание, не оставившее следа.
Кузьменко просил у начальника управления разрешения привлечь к участию в деле старшего лейтенанта Майлыбаева, который мог бы помочь ему. По этой причине старшего лейтенанта временно освободили от его обязанностей. Талгат как раз уехал в Тастак. Вестей от него пока нет никаких. Похоже, что дорогое для них время проходит зря.
Неожиданно зазвонил телефон. Звонок был требовательный, настойчивый. Кузьменко с надеждой бросился к к аппарату. Звонил Сережа. Кузьменко выслушал сына, рассмеялся.
— Как говоришь, полчеловека не хватает? Выходит, по твоему решению, в магазин сходило полтора человека, да? Ну-ну, это очень интересно, сынок. А ответ какой? В ответе два человека? М-м... — Кузьменко почесал затылок, — ну, а я, сынок, не полчеловека, а целого человека, который на базар ходил, потерял. Да, человека потерял одного. Видишь, обоим нам трудные задачи выпали. Давай, Сережа, вот что сделаем: каждый по отдельности еще порешаем, подумаем как следует. Может, и найдем правильный ответ. Если он сойдется у тебя, созвонимся. Хорошо? Ну вот, договорились.
В трубке зазвучали короткие, колющие гудки. Майор, подержав трубку в руке, медленно положил ее на рычаг. Тут же на пороге возник запыхавшийся Байкин. Смуглое лицо его совсем почернело, загорело на солнце. Между бровями выступили крохотные капельки пота. Это на него жаловался Петрушкин, говоря: «Не принял он у меня заявления, когда я к нему с жалобой ходил. Посмеялся, выгнал с позором». Когда проверили жалобу Петрушкина, оказалось, что Байкин не грубил ему, просто бросил неудачную шутку. Байкина строго предупредили не за шутку, конечно, а за то, что не довел до конца важное дело. Желая загладить свою вину, Байкин часто приходил в управление, рассказывая обо всем, что в какой-то степени касалось Петрушкина. Тайным желанием его было — отличиться перед Кузьменко. Работники в отделении подшучивали над Байкиным. «Кожаш, а вы зачастили что-то в управление, — говорили они. — Случаем, не сватают вас там?» Спрашивали, а сами посмеивались украдкой. Байкин, не улавливая иронии в тоне товарищей, отвечал серьезно:
— А что? Они давно уже меня приглашают! Просто мне не хочется. К чему простому человеку чины? Сами пристают, помоги, говорят, вот и хожу, — он смеялся довольно, и ноздри его в этот момент раздувались особенно заметно.
Иногда он напускал на себя важный вид, прохаживался взад и вперед по комнате, говорил, будто отчитывал кого-то:
— Не все, кто носит фуражку с голубым околышем, — милиционеры. Чтобы быть настоящим защитником интересов народа, мало носить форму. Надо воображение иметь, ум. Ну, а у нас как раз со смышленостью туговато. Во многих случаях мы видим обратную сторону дела, выносим ошибочное заключение. Легкое дело превращаем в запутанное, тянем попусту время...
Товарищи по отделу догадывались, что не его это слова, выстраданные мысли, а просто повторяет он, как попугай, чужое, но вида не показывали, слушали. Забава. Послушают, послушают, а потом кто-нибудь из остряков и вставит:
— До большого кресла руки не доходят. А что может быть лучше места, где деньги большие платят? Да и слава тебе, почет...
— Хо! Нашел о чем говорить! — отзывался незамедлительно Байкин, не замечая, как всегда, иронии. — Если бы хотел я в управление, давно там сидел бы. Брат-то моей жинки в самом министерстве работает. Прошептал бы он, что надо, на ухо полковнику Даирову — и дело в шляпе. Но по мне пропади все такое пропадом! Уж лучше на ровном месте стоять, чем с высокого падать. Привыкнешь еще к высокому посту, с тоски подохнешь, как скинут, — заключал он и разражался довольным хохотом.
Кузьменко наслышан был подобных рассказов о Байкине. За время, пока разыскивал Петрушкину, он успел узнать его и сам. Байкин робел перед начальством, распоряжения выполнял беспрекословно, всегда выражал готовность исполнить любое дело. Быстрый и скользкий, как лезвие бритвы, не очень умный, он был трусоват, когда дело касалось его самого. Изыскивал любые способы, чтобы уйти от ответственности. Любил пошушукаться с начальством наедине, если удавалось услышать какую-либо новость. Потому Кузьменко улыбнулся против воли, заметив появившегося на пороге Байкина.
— Проходи, садись, Кожаш, — сказал майор приветливо. — Чую я, новостью пахнет. Ну-ка, выкладывай, послушаем.
Байкин вытащил из кармана платок, вытер им потную шею, лицо. Заговорил взволнованно:
— Ай, думаю, наверное, та самая гражданочка и есть, я и сам раньше по пятам за ней ходил. Но решил все же проверить для ясности. Как устный портрет получил, так после этого и вовсе уверился в своем предположении. Короче, догадка моя подтвердилась. — И он рассмеялся довольно. Положил ногу на ногу, откинулся в кресле с видом человека, совершившего большое дело. — А хитрая какая! Как лиса, со следа сбивает. Я вам из автомата позвонил нарочно, чтобы увидели сами, да занято было. Но ничего, теперь она никуда не уйдет.
Радости Байкина не было границ. Жалоба Петрушкина изрядно насолила ему: его незаметно, но настойчиво стали отстранять от оперативной работы. Теперь, как представлялось ему, выпала возможность обелить себя перед начальством. Он сам, по собственной инициативе взялся за поиски «загадочной женщины», не жалея на это свободного времени. И вот — нашел... Он ждал сейчас от майора слов благодарности, даже руку приготовил для ответного пожатия — вытер потную ладонь о колено.
Но Кузьменко повел себя почему-то не так, как ожидал Байкин. Облокотившись о стол, он застыл неподвижно, думая о чем-то. Не поблагодарил, теплого слова не сказал. Как будто вовсе не пожелал показывать своего отношения к делу. Равнодушие майора озадачило и огорчило Байкина. Стало обидно и досадно: «Я весь город облазил, все подошвы истер, чтобы найти эту бабу, а они вместо благодарности нос воротят. Небось, докладные потом начальнику управления слать будут, будто сами все сделали. Премии получат, звездочку на погоны добавят. Ну, а таким рядовым, как я, не достанется, конечно, ничего. Невезучий я человек, всегда моя доля другим достается. Да еще и насмешничают, черти. Но ничего, на сей раз не сорвется, посредников не будет. Ну-ка, пусть попробуют со мной не посчитаться, я им покажу такое, что света белого невзвидят...»
Кузьменко наконец очнулся. Байкин, уловив момент, вскочил на ноги, вытянулся перед майором.
— Вы, надеюсь, разрешите мне уйти? — сказал он, нарочито растягивая слова.
Кузьменко бросил на него быстрый взгляд и пожал плечами:
— Что-то ты слишком суетлив сегодня. Как это понять? Поспешишь, говорят, людей насмешишь. Садитесь и никакой нервозности, пожалуйста! — последние слова майор произнес приказным тоном. У Байкина была нехорошая привычка, и он об этом знал. Начнет говорить что-нибудь, вроде бы хорошо получается сначала, а конец речи смазывает. Сам не поймет потом, почему у него так получилось. Не раз он досадовал на себя, ругал на чем свет стоит за такую привычку. Давал слово не повторять ошибки в следующий раз, приучался не говорить много, и все же каждый раз отступался, поступал легкомысленно, опрометчиво. Вот и сейчас, поняв свою оплошность, уставился вопрошающе на майора.
— Кого видел?
— Да женщину ту, которую искал... с золотыми коронками.
Кузьменко поморщился.
— Да говори ты яснее, ради бога... Какая женщина, какие коронки?..
— Я... Я нашел ту самую женщину. Ту самую, с золотыми зубами, которая увела с собой старуху... Она, слово даю!
— Давно бы так и сказал. Хорошо. Надо проверить все сначала, не будем пока шума поднимать, — Кузьменко собрал бумаги. — Ну, пошли!
Байкин понуро поплелся за майором. «Ох, как вы мне завидуете! Не переносите чужого успеха!»
Есть люди, которым не приходилось испытывать нужду, которым не выпадали в жизни большие страдания. Они не знают, что жизнь может быть очень горькой на вкус, подчас невыносимо тяжелой. Но человек, не испытавший ударов жизни, не умеет ценить и радости, не умеет сочувствовать чужим бедам. Житейские грозы обходят таких стороной, и небо над ними бывает всегда ясным и безоблачным. Время не доставляет им особых хлопот и забот, жизнь становится слегка приторным наслаждением. Они живут в своем малом мирке и не знают, что у мелкого человека и неприятности бывают мелкими и радости тусклыми. Так бывает всегда, если ты не сопричастен жизни народа, не живешь его радостями, не томишься его болью.
К такому вот разряду «счастливых» людей относилась и семья Масловых. Родоначальник этой семьи славился богатством по всей Воронежской губернии. Могучий, широкобородый дед был одним из тех редких людей, что сумели пробиться в жизни правдами и неправдами. В свое время покровительствовали ему сановные особы, у жандармов он пользовался весьма лестной репутацией. Состарившись, он ушел на покой, стал вести жизнь тихую и мирную, дав своим Детям и внукам возможность учиться. Один из его правнуков, закончив инженерную школу, принял участие в строительстве Каргалинского суконного комбината. Потом он так и обосновался в Верном, полюбив его тихие, тенистые улицы, журчащие арыки и величественные горы, окружавшие городок. Ему нравились его незлобивые жители и всегда празднично побеленные опрятные дома. И здесь потомки Маслова росли и множились, как грибы. Родовитый дед был гордостью всех потомков, и поэтому даже дочери его, выходя замуж, не меняли фамилию, сохраняя в чистоте благословенное имя деда.
Твердо держалась семейных традиций и Галина Придановна Маслова. Переписала, к примеру, на свою фамилию мужа. Это был, по-видимому, роковой шаг с его стороны, так как первый муж проживал с ней после этого недолго. Маслова осталась хозяйкой всего состояния мужа, жила в селе Тастак, на южной его окраине. Большой, добротный дом на краю села говорил о том, что Маслова — женщина хозяйственная. На высоких, выкрашенных голубой краской воротах красовался деревянный петух.
От калитки к дому ведет выложенная блестящей галькой узкая дорожка, по обеим сторонам которой пламенеют цветы, стоят аккуратной шеренгой плодовые деревья. В саду чисто прибрано. В углу сада бьет прозрачный родник, он придает особую прелесть и очарование двору.
Кузьменко с Байкиным долго смотрели на дом через забор, потом решительно толкнули калитку. Толкнули и остановились озадаченно на месте, не веря своим глазам. В тени деревьев, на лавке сидели лейтенант Майлыбаев и хозяйка дома, потягивали ароматный чай. Самовар — видно, только поставили на стол — исходит еще паром. Стол заставлен лакомствами. Посуда поблескивает на солнце. Оба оживленно беседуют о чем-то, как давно не видевшиеся друзья. Беседуют, не замечая появления Кузьменко и Байкина, которых заслонили густые ветки.
Миловидная молодая женщина, в просторном халате из китайского шелка хлопотала у стола, заботливо ухаживая за гостем — подавала холодное мясо, свежие огурцы, зеленый лук.
Байкин, не выдержав, зашептал на ухо майору:
— Вот эта баба — она и есть! Видали, какая холеная, так и расстилается перед ним. Заарканила лейтенанта, как жеребца. Я ей сейчас покажу, как тут колдовство разводить! — Байкин рванулся было вперед, но майор преградил ему дорогу.
— Назад!
Оба снова нырнули за ворота, перешли на другую сторону улицы. Присели на деревянную лавочку под дубом. Кузьменко, вытащив из кармана папиросу, закурил. Ситуация, что и говорить, складывалась не совсем обычная. Не всегда сотрудники милиции допускают подобное «панибратство» с людьми, подозреваемыми в преступлении. А тут... уединенная беседа за столиком в саду, мирная трапеза.
Время шло. Можно было уже выпить не один самовар. Солнце уже стояло высоко над головой, стало душно, ни малейшего ветерка. Было такое чувство, что заглатываешь вместо воздуха раскаленный свинец, растекающийся в груди тяжелыми потоками.
А те пили чай. Байкин кипел. Он был страшно раздосадован тем, что Талгат раньше его пожаловал к Масловой. Будь его воля, он настроил бы Кузьменко против Майлыбаева, да разве тот послушает его?
— Товарищ майор! Чего мы здесь попусту жаримся? Преступник вроде бы рядом. Надо арестовать, допросить, произвести обыск. Ну, если вы не хотите подводить Майлыбаева, то уйдем отсюда.
— Погоди, Кожаш, может, Талгат что-нибудь узнал. Не думаю, что он позволит водить себя за нос.
Спокойствие майора разозлило Байкина еще больше.
— У нас бывает такое. Не узнаем человека как следует, а уже возносим его до самых небес, до облаков, на радугу сажаем, гимны поем, дифирамбы слагаем. Вот вам и результат подобного возвеличивания. Удивляюсь, как только таким людям доверяют особые задания.
— Товарищ лейтенант, здесь не место давать оценку поступкам Майлыбаева!
— Я кончил, — Байкин, поняв, что майор недоволен, замолчал, насупился.
Тут показался Талгат. Он заметил, что за ним наблюдают, и направился сразу к товарищам. Кузьменко, взглянув на раскрасневшееся лицо Талгата, недовольно произнес:
— Ну, философ, все еще жизнь изучаем? Какие же мы сделали открытия, позволь узнать?
Майлыбаев ответил не сразу. Подняв брови, усмехнулся, а глаза смотрели недоуменно и обиженно. Шрам на лбу побагровел. По этому шраму и понял майор Кузьменко, в каком состоянии был его молодой товарищ. Майлыбаев хмурился, когда был с чем-нибудь не согласен. Сейчас он, надо полагать, был недоволен. Было заметно, что он намерен защищать Маслову от любых нападок. Но у милиции свои законы. Каждое дело строится не на предположениях, а на фактах. А факты... Впрочем фактов пока еще нет, есть только предположения, подозрения. И только.
Майлыбаев разговорился лишь в управлении.
— Я, кажется, только сейчас понял, Петр Петрович, как трудно работать в милиции, — сказал он устало. — Раньше я увлекался всякими сложными делами. Меня и привлекала-то их сложность. Как было здорово, вступив в поединок с какой-то чуждой психологией, побеждать и всякий раз убеждаться в правоте своих убеждений, воспитанных всей жизнью. Распутывать нравилось. А теперь сам не знаю, наскучило все это, что ли? Охладел вроде бы. К примеру, бьешься дни и ночи, ищешь и находишь человека, который повинен не только в твоей бессоннице, но и в чужой беде и на которого можно было бы излить все свое справедливое негодование. Только нельзя так. Если начинаешь терять веру в людей, то следует уйти из органов. Ведь в любом случае мы боремся за человека, за доброе его имя, а то и за жизнь. Ну, а когда знакомишься с нарушителем, то, бывает, порой видишь перед собой милого и простого человека, скромного и душевного. Что прикажете делать в подобном случае? И зачастую заставляешь себя забывать про обаяние собеседника, становишься этаким Держимордой: «Где паспорт?», «Когда пропишешься?», «Почему нет свидетельства на ребенка?». А почему кричишь? Потому что власть тебе дана, да только забываешь, что не для крика и хамства она дается. А ведь люди встречают тебя приветливо, вежливы, обходительны и даже радуются, когда заходишь к ним, все угостить норовят. А власть-то нам не ими разве дана? Получается, что для нас хорошие люди где-то в стороне живут, мы ведь чаще с плохими встречаемся...
Байкин, оскорбленный до глубины души, вскипел, досадуя в то же время и на Кузьменко, который чуть заметно улыбался:
— Значит, кто чай распивает с преступниками, наслаждается их обществом, те умные, а кто, согласно указу, блюдет порядок — те дураки? Стало быть, по-твоему, мы грубияны и хамы, никому не верим и на всех орем? Вот у вас какое мнение о милиции, товарищ старший лейтенант? Запомним! А вы умный и проницательный? Нянька и воспитательница из детского садика? «Ах, милый убийца! Простите, что у нас в отделении стулья такие жесткие!» Так вас прикажете понимать?
Байкин взглянул на майора, ожидая его поддержки, но тот молчал. Талгат сдержанно сказал:
— Кожаш, вы напрасно горячитесь. Вас я не называл ни грубияном, ни дураком. Мне хочется, чтобы отношение людей к нам было уважительным, чтобы люди знали, что мы им не чужие, чтобы не из страха шли к нам. Я говорю о тех недостатках и пороках нашей работы, которые отталкивают людей от нас. Поймите, мы всегда на виду, и грубость или глупость человека, одетого в нашу форму, принесет больше вреда, чем вы думаете. Ну, а если вы не согласны со мной и вам по душе быть грубияном и глупцом, то я ничего не имею против, если это будет проявляться только в частной жизни. Впрочем, и это достаточно плохо и вредно. Но тут уж советами не поможешь, бог с вами, не стану вмешиваться.
Байкин не совсем понял Талгата, но по смеющимся главам майора понял, что над ним посмеялись. Проглотив обиду, он решил шуткой спасти положение:
— Я понимаю тебя, холостяка. Трудно, конечно, думать плохое о женщине, которая привечает тебя. Молода, красива, как в песне поется, русая коса. Вдова, ко всему. Не достойно мужчины желать плохое женщине, которая нравится тебе. Так?
— Я не осуждаю себя за то, что был в доме Масловой, — Талгат кивнул головой. — Если вы убеждены, что она совершила преступление, и у вас есть доказательства, вернитесь и арестуйте ее.
Кузьменко вмешался в этот разговор:
— Эти меры всегда можно применить. А пока я хочу знать ваше мнение.
Байкин воспрянул духом. Глядя на Майлыбаева, он сказал:
— Товарищ майор верно говорит. Самодеятельность тоже вредит нашему делу. Вы вроде бы защищаете подозреваемую. Смотрите, как бы самому не очутиться на скамье подсудимых.
Майлыбаев глянул сощуренными глазами на Байкина и рассмеялся:
— Я выполнял свой долг, а это далеко не самодеятельность. Но, имея свой взгляд, я обязан его защищать. Речь идет не о моем частном мнении — о судьбе человека, а этим играть нам право не дано. Что же касается скамьи подсудимых, то на ней окажутся только те, кто этого заслуживает.
— Я не мастер говорить загадками. Но не забывайте, что на красивых словах далеко никто не уезжал и чистыми руками в грязи никто еще безнаказанно не возился. Была бы моя воля, я бы арестовал Маслову.
— Наше дело надо делать чистыми руками. А если она не виновата?
— Тогда спишем с нее подозрение и отпустим.
— Вот как? А не кажется вам, что это может принести непоправимый вред и этому человеку, и нашему доброму имени?
— Ничего, закон нам это простит.
— Кожаш, мы с вами, я вижу, не договоримся, так что лучше отложим этот разговор до лучших времен, — Талгат повернулся к Кузьменко. — Простите, Петр Петрович, за не совсем уместный спор.
— Вы говорили о важных вопросах и сложных. Послушать было интересно. Только, Талгат, тот идеал работника милиции, который вы стараетесь нарисовать, надо воспитывать, прежде всего, в себе и в своих товарищах, так ведь?
— Согласен с вами. Но этого можно добиться лишь в том случае, если товарищ хочет воспитываться, — и оба они, к недоумению Байкина, расхохотались. — Меня удивляет, что Кожаш как-то связывает вдову со мной. Или в гневе сказал? Мне понятно состояние лейтенанта, но хочу вернуться к разговору о Масловой.
Узнав точно, что Петрушкина у нее была, я собрал о ней кое-какие сведения. Сначала она представлялась мне просто ловкой спекулянткой, но многое говорило и в ее пользу. Решил, что надо встретиться с ней лично. Вот и пошел. Меня встретили так хорошо и приветливо, что даже совестно стало — так плохо думал о людях. По-моему, они меня приняли за студента, ищущего квартиру. С Масловой в одном доме, оказывается, живет ее брат. Владимиром зовут, геологом будет, заканчивает в этом году институт. Я собрался уходить, а этот паренек преграждает мне дорогу, говорит, что у него сегодня день рождения и что он, ко всему, закончил дипломную работу, просит, в общем остаться, посидеть с ними за столом. Не скажу же я: «По служебным делам я здесь, а ты меня за стол тянешь». Согласился. Человек лучше всего раскрывается за столом. Из разговоров я узнал, что Петрушкина действительно была здесь. Что было бы, например, если бы я вдруг вскочил и закричал: «Вы виноваты в побеге Петрушкиной. Где она?». Я, разумеется, этого не сделал. Просто побеседовал и все, — Майлыбаев положил папиросу в пепельницу, повернулся к Кожашу. — Да, чуть не забыл. Лейтенант Байкин в последнее время все ходил за мной, можно сказать, по пятам, ни на шаг не отставал. Кто знает, может, он предполагал, что таким образом будет легче разыскать Маслову? Он знал, что и я занимаюсь тем же делом. Потому я и не удивляюсь опрометчивости его суждений насчет этой женщины. «Молода, красива да к тому же и вдова, потому и к мужчинам, может, снисходительна...» Всякий может такое подумать. Но у нее есть муж. И второй муж у нее, как и первый, — геолог. Сейчас он в поле, на разведке где-то у Каратау. Это меняет многое.
Кузьменко, внимательно слушавший каждое слово Талгата, тихо вздохнул.
— Ты и сам, Талгат, знаешь, что я против некоторых приемов в нашей работе. Но... Порой и невинный чай язык развязывает. Я, конечно, верю всему, что ты говоришь. И все же мы не можем оставлять Маслову без внимания. Петрушкина исчезла именно после того, как посетила Маслову. Кто может поручиться, что Маслова не имеет отношения к делу об исчезновении Петрушкиной? Пока не завершим дела, будем держаться каждый своего мнения. Договорились?
Майлыбаев промолчал.
Через два дня майор Кузьменко, ознакомившись со всеми имевшимися на руках материалами о Масловой, счел необходимым переговорить с ней. Не каждому по душе, когда его вызывают в милицию. Стоит кому-то получить повестку, он уже думает бог знает о чем, припоминает, не замешан ли в какую-нибудь историю. Даже умные люди и те впадают в панику. А Маслова отнеслась ко всему спокойно. На вопрос, знает ли она, почему ее вызвали в милицию, она, смеясь, ответила:
— Откуда мне знать об этом? В милиции бывать не приходилось. Чем здесь занимаются, мне больше известно из книг, вроде «Дело Пестрых». А вызов для меня — загадка. Решили, наверное, что мне надо познакомиться с вашей работой?
— Вы знаете гражданку Петрушкину?
Маслова задумалась.
— Нет, я такой не знаю, — помолчав немного, вдруг протянула, — а, а-а, вы про Матрену Онуфриевну, да? Такая низенькая, худая старушка с седыми висками... Знаю ее. Была она у меня.
— Когда?
— Да времени прошло порядком. Месяца два, наверное. Надо же, как время-то быстро летит! Так и жизнь пройдет, не заметим.
— А раньше вы были знакомы с Петрушкиной?
— Раньше я ее не встречала. Мы в тот раз случайно с ней увиделись.
— Где?
— Перед магазином.
— О чем вы с ней говорили?
— О чем, думаете, могут говорить женщины? Обо всем понемногу. Про попа, помню, вспоминали, что он прикарманил деньги, которые с прихожан собрал, — Маслова простодушно взглянула на Кузьменко, улыбнулась. — Удивляюсь, чем вас заинтересовала эта старушка? Знала бы я, что вы так интересуетесь Матреной Онуфриевной, я бы всю родословную ее узнала. Да она и сама говорила: «Зайду, как время выберу». Ничего, теперь умнее буду. Придет, сразу к вам поволоку.
— Вы верите, что она еще зайдет к вам?
— Ну, вдруг надумает...
Кузьменко в душе сомневался в искренности Масловой. Что-то, казалось ему, она скрывает. Но обвинять ее в чем-либо было трудно, не было никакой зацепки. Он глянул на Маслову, удобно сидящую в кресле, предложил сдержанно:
— Изложите письменно, как вы встретились с Петрушкиной, о чем с ней говорили, в какое время она ушла от вас. Думаю, что вы говорите мне правду, без всякой лжи.
Маслова не стала долго раздумывать. На листочке бумаги коротко написала о приходе к ней Петрушкиной. Кузьменко пробежал глазами написанное.
— Добавлять ничего не будете?
— А что еще?
— Спасибо. Прошу прощения за беспокойство. Можете идти.
На улице перед отделением милиции ее ждал брат Владимир. Он был обеспокоен тем, что сестру вызвали в отдел уголовного розыска, поэтому и пришел вместе с ней.
— Зачем вызывали? — спросил он, обрадованный тем, что сестру отпустили.
— Да так просто, — Галина Придановна махнула рукой. — Помнишь, к нам одна старушка приходила тогда? Про нее спрашивали.
— А что, натворила она что-нибудь?
— Не знаю.
Брат с сестрой долго еще обменивались предположениями. Дойдя до центральной улицы, пошли по ней вверх, в сторону гор, не садясь в проезжающие один за другим троллейбусы.
В тот же день после обеда майор Кузьменко вызвал к себе Талгата. Когда Майлыбаев пришел, он сказал ему:
— Я сегодня говорил с Масловой. Мне кажется, что она что-то скрывает. Вот ее объяснение. Читай!
Талгат стал читать:
Накануне пасхи, не помню в какой точно день, я пошла в магазин, чтобы купить сахара, чая, яиц. Я шла по тротуару, когда в одном из домов кто-то постучал в оконное стекло. Посмотрела, вижу, кто-то делает мне знаки, чтобы я подошла ближе. Оказалась — моя соседка, портниха. Сказала, что в ателье только что завезли дешевую импортную ткань. Посоветовала мне заказать костюм, пальто. Сказала еще, что у них новый мастер появился, опытный, квалифицированный, и что скоро их ателье со второго разряда перейдет на первый. Посоветовала быстрей заказывать, иначе, мол, клиентов много наберется, очередь будет большая. Пошла в ателье. Ткань мне понравилась. Заказала мужу костюм и себе платье. Посчитала, а денег у меня не хватает, и дома денег не было. Я не знала, что делать, жаль было упускать такой заказ, и тут встретилась мне старуха, искавшая костюм для мужа. Я повела ее домой, продала за свою цену новый, неношенный еще костюм мужа. Матрена Онуфриевна — так эту женщину звали — оказалась разговорчивой. Мы бы поговорили, да я в ателье торопилась и соседка, заглянувшая к нам, помешала. Не получилось разговора. Да и у меня, признаться, настроения говорить не было. Часу в седьмом интересующая вас Петрушкина ушла к себе домой».
Талгат, прочитав объяснение, положил его перед Кузьменко. Майор облокотился на стол.
— Как ты смотришь на это, Талгат? — спросил он.
— По-моему, изложено все логично.
— Ты так думаешь? — Кузьменко встал, подошел к окну. Помолчав немного, сказал: — Нам нужны сведения о Петрушкиной. А здесь их нет. Трудно поверить в то, что Петрушкина не могла почувствовать беду, нависшую над ней. Расстроенный чем-то человек всегда ищет собеседника, она могла поделиться кое-чем с Масловой. Почему бы такой любопытной особе, как Маслова, не заинтересоваться этим?
— Вы хотите сказать, что Маслова несомненно имеет отношение к исчезновению Петрушкиной?
— Я этого не говорил. Но Масловой не верю. Не может быть, чтобы она не знала, что не домой ушла Петрушкина. Она должна была обо всем этом написать, но правду, как видно, она не желает говорить. Так что сам делай из этого вывод.
— Голые мысли в совокупности с ложными обоснованиями к желаемым результатам не приводят. Как бы нам, в конце концов, к ошибочному заключению не прийти.
— Понимаю, Талгат, ты всячески выгораживаешь Маслову, как человека порядочного, не кривящего душой. Хорошо, пусть так. Но в нашей службе не всегда можно руководствоваться симпатиями или антипатиями к человеку. Зачастую требуются решительные оперативные действия. В таких случаях возможны и ошибки.
— Я предпочитаю иметь на руках неопровержимые доказательства вины человека.
— Они будут.
— Вы в это верите?
— Да!
Долгий опыт, внутреннее чутье не обманули Кузьменко и на этот раз. При обыске в доме Масловой были обнаружены шаль и сумка Петрушкиной. Шерстяную, с белыми полосками шаль Матрена Онуфриевна надевала, когда собиралась на базар.
При предварительном расследовании вместе с Масловой в управление вызвали и Петрушкина. Тот, увидев на столе знакомые вещи, вытаращил глаза.
— Бог ты мой? Жива! — вскричал он. — Наконец-то!
Маслова, не понимавшая, что происходит, испугалась. Прониклась тут же сочувствием к плачущему, спросила у Байкина, сидевшего рядом:
— Что, у этого бедняги жену убили, что ли?
— А вы будто и не знали! — насмешливо произнес тот. — Здорово! А откуда же у вас шаль и сумка, позвольте спросить? Петрушкина сама вам их оставила?
— Что вы хотите сказать?
Маслова только теперь поняла, что ее вызвали, подозревая в убийстве Петрушкиной. Догадка поразила ее. Она в упор посмотрела на довольного Байкина и сказала:
— Старуху я не убивала.
Следователь Карпов не обратил на эти слова внимания, и принялся с безразличным видом допрашивать Маслову. Она отказалась отвечать. Со времени ее беседы с Кузьменко прошло несколько дней. Она упрямо стояла на том, что дело обстояло именно так, как она изложила тогда в объяснении.
— К смерти Петрушкиной я никакого отношения не имею. Ваши подозрения считаю оскорбительными для себя, — заявила она.
— Мы далеки от того, чтобы оскорблять кого бы то ни было, — спокойно ответил капитан Карпов. — Нам в любом деле важна истина.
— К тому, что я уже написала, мне добавить нечего.
— Объяснение ваше я читал. Не знаю почему, но про вещи, оставленные Петрушкиной, вы забыли упомянуть. Как же так?
— Я действительно забыла, что сумка у меня.
— Вы ждали, что Петрушкина вернется. Дни, месяцы прошли, она не пришла. Вещи, у которых нет хозяев, присваивать легко. Никто их не спрашивал. Вы надеялись, что их никто и не спросит, потому, наверное, и молчали про них.
Маслова откинула назад упавшие на лоб мягкие шелковистые волосы, вздохнула тяжело. После недолгого молчания она сказала:
— Знала бы я, что эта шаль бедой для меня обернется, разве держала бы у себя дома до сих пор? Еще и на стенку повесила. Она же, эта шаль, — для меня ничто. Не от отца же в наследство получила. Зачем хранила? Думала, придет за ней она. Да и зачем мне было хранить ее, посудите сами, если бы я знала, что все это так плохо кончится?
— Вы казахский язык знаете?
— Ну а как же! Среди казахов живу, отчего же не знать? Да и соседи все казахи.
— Это хорошо, — протянул капитан Карпов, отодвигая бумаги подальше, на край стола. — Человек, который желает узнать обычаи и жизнь народа, среди которого живет, Должен перво-наперво его язык узнать. Лично сам я только начал изучать... Так вот, казахи говорят, что у женщины, прибегающей за огоньком к соседке, находится тридцать тем для разговора. Может, я слишком неумело перевел, но в этой поговорке передана характерная для всех женщин, какой бы она национальности ни была, черта — их склонность к беседе. Петрушкина тоже женщина. Я думаю, она не сразу ушла от вас. Поговорили, конечно. Припомните, пожалуйста, ее последние слова, если это возможно.
Маслова задумалась. Потом сказала:
— Кажется, когда я ее провожала, да-да, именно тогда... — она кивнула головой, — возле ворот мы с ней остановились. Она посмотрела на меня, в упор так посмотрела, изучающе и сказала: «Какой вы счастливый человек!» Я ей ответила: «Да слава богу, сейчас ни в чем не нуждаемся; одежонка есть и продуктов хватает». А старуха вздохнула, говорит: «Эх, Галина, не об этом я... Я всю жизнь о тихой, спокойной жизни мечтала... Но, видно, отказала мне судьба в хорошем. Как ни стараюсь — не получается. Ну ладно, пойду, не буду задерживать». Попрощалась со мной наспех. Вернулась я в дом, а там ее шаль и сумка. Не могла же я разыскивать ее. Решила: хватится, сама придет. И отнесла в сарай.
— Что было в сумке?
— Не заглядывала в нее. К чему мне чужое, посудите?
— Ответьте на последний вопрос: когда вы разговаривали перед магазином с Петрушкиной, вы заметили, что рядом был ее муж?
— Она была одна.
— Вы Петрушкина не видели?
— Петрушкин? А-а, наверное, этот однорукий, который сейчас плакал? Нет, я его у вас вижу впервые.
— Интересно! А он вас хорошо запомнил. Даже разговор ваш с его старухой запомнил. Это он, Петрушкин, и помог нам разыскать вас.
— Меня разыскивать и не надо было. Я не скрывалась. Я спокойно жила у всех на виду.
— Итак, вы утверждаете, что не видели Петрушкина?
— Да.
— На этом мы закончим сегодняшний разговор. Вы посидите пока, Галина Придановна.
Маслова расписалась в нижнем углу протокола допроса, и капитан Карпов вышел, захватив папку.
В тот же день Маслову освободили, не стали брать под стражу. Байкин едва не сгорел с досады, когда узнал, что Маслову не отправили в камеру. «Вот так и бывает, — горячился он. — Решили Майлыбаева выгородить, потому и отпустили. Где же справедливость?!» В тот же день он написал пространное заявление начальнику управления. Жена у него была филологом по образованию. Он дал ей исправить ошибки, переписал снова. Когда покончил с заявлением, почувствовал себя так, будто большое дело сделал. До самого рассвета обдумывал, каким образом он преподнесет это заявление начальнику. Ему представлялось, что с момента, как он вручит это заявление начальнику, он обретет покой. Может быть, получит повышение по службе. Злая радость распирала его, сердце заходилось в предчувствии хороших перемен...
Майор Кузьменко запросил дело у следователя. Внимательно прочитал ответы Масловой. Сопоставил их с ее объяснением. Поначалу он думал, что следователь поможет напасть на след человека, который исчез загадочно, но дело по-прежнему оставалось запутанным. По ответам Масловой выходило, что она раньше не видела Петрушкина. Петрушкин, в свою очередь, возражал, доказывая, что она видела его. Он так и заявил на очной ставке: «Эта гражданка врет. Я стоял рядом, когда они с моей старушкой судачили». А потом добавил с сожалением: «А что во мне есть такого в самом деле, чтобы баба на меня внимание обратила? Может, и правда, что не заметила. И все же она должна была услышать разговор между нами с Матреной. Не хочет признавать, что делать? Один бог — свидетель».
На первый взгляд, ничего особенного в том, виделись раньше Петрушкин с Масловой или нет, не было. Но для дела это имело особое значение. Если верить Масловой, то Петрушкин лгал с самого начала. Ведь можно допустить, что когда две женщины разговаривали, он, спрятавшись, выждал, и при возвращении Матрены Онуфриевны из дома Масловой... Если же верить Петрушкину, то выходит, что Маслова заманила к себе женщину, после чего ее никто не видел... Но одно обстоятельство снимало с Масловой подозрения: во всех своих показаниях Петрушкин оперировал тремястами рублями, которые якобы жена захватила с собой на базар, а в сумке, обнаруженной в доме Масловой, оказалось пять тысяч рублей. Петрушкин не знал ничего об этих деньгах, не видел их. Судя по всему, между супругами существовало недоверие, они таились друг от друга. К тому же неизвестно, для каких целей Петрушкина взяла с собой такую крупную сумму. Если бы Маслова убила старуху в расчете на эти деньги, она давно бы прикарманила их. И еще одно обстоятельство беспокоило Кузьменко. По показаниям Масловой выходило, что Матрена Онуфриевна ушла от нее в седьмом часу. Если идти пешком, то до комбинатовского поселка можно добраться за час. То есть, к восьми женщина наверняка должна была быть дома. Весной в восемь еще светло и нападение на человека на улице маловероятно. Да и денег при себе Петрушкина не имела. Стало быть, если Матрена Онуфриевна и была убита, то только после возвращения домой... А если, скажем, Петрушкину по дороге от Масловой встретил кто-то из знакомых, зазвал в гости и совершил преступление? Кем мог быть этот знакомый?
Супруги Петрушкины вели уединенную, замкнутую жизнь. С соседями почти не общались. Так что знакомых у них не густо. Наводили справки по поводу толстого пришельца, о котором мимоходом упомянула Данишевская, но больше того, что рассказала им Глафира, ничего не узнали. Глафира же и при повторной беседе сказала то же самое.
— Я тогда была пьяная. Помню только, что тот, с животом, был черный и лысый.
После этого случая Глафира «черного» не видела.
«Так кто же все-таки убил Матрену Онуфриевну?» — в который раз спрашивал себя Кузьменко. Он уже стал свыкаться с мыслью, что Петрушкину действительно убили, а не уехала она никуда, не сбежала.
Мысли майора прервал появившийся в кабинете Майлыбаев.
— Как вы дело Масловой решили, Петр Петрович? — спросил он с порога.
— Для задержания достаточных оснований нет. И все же подозрение с нее я не снимаю. Взяли у нее подписку о невыезде. — Кузьменко присел на краешек стола. — Преступник, получив необходимое ему, не возится обычно с жертвой. Он спешит скрыться, чтобы не попасть в руки правосудия.
— Да, это характерно для «мокрушников». Но... преступник прячет жертву, заметая следы, если человек, убитый им, был с ним долго связан и эта связь известна многим. Здесь не случайное, а продуманное, заранее подготовленное преступление. Потому и улик пока мало.
— Я тоже об этом думал. У Матрены Онуфриевны денег с собой не было, они остались в сумке. Значит, тот, кто ее убил, не собирался ограбить. Тут мотив совсем другой. Главное для нас — это понять, почему ее убили. — Кузьменко прикурил и заходил по кабинету. — Честный по натуре человек никогда не оправдывается, он не льет слезу и не вышибает ее у других. Я презираю боязливых, особенно, на вид боязливых. Эдаких тихих овечек.
Талгат резко повернулся к майору:
— Вы это про кого, Петр Петрович?
Кузьменко молча положил ему руку на плечо:
— Помнишь историю с Шамадиновым — убийцей Красниковой? Если не запамятовал я, задержали преступников при выходе из ресторана «Алатау»?
— Да-да.
Майлыбаев всем корпусом повернулся к майору. Как же забыть ему этого кровопийцу, хитрого, изворотливого бандита? Талгат все хорошо помнит. Шамадинов со своими дружками в тот день обмывал удачу. Вел он себя довольно развязно, нагло. За одним столиком с убийцей сидел тогда и Талгат. Ел вместе с бандитами, пил, смеялся. У него было особое задание — выявить бандитов, долгое время умудрявшихся скрываться целой шайкой. Шамадинов не был глуп, имел высшее образование. Трудно объяснить, почему он выбрал для себя такой темный и скользкий путь. В день окончания института он изнасиловал девушку, все эти годы учившуюся вместе с ним. После этой истории он исчез, решив, видно, замести следы и уйти от ответственности. Насильник стал грабителем. Хитрый, изворотливый, расчетливо намечающий себе жертву, умеющий прятать концы в воду, он сколотил себе стаю. В кучу их сбил страх перед возмездием, а смелость их была ничем иным, как отчаянием людей, знающих, что возмездие неотвратимо и уже близко. Все, что держится на страхе, — непрочно. Но, когда они вместе, им кажется, что не так страшно, и они, как волки в стае, жмутся друг к другу. Потом страх неизбежно переходит в злобу, а злоба толкает на новые преступления. И снова приходит страх...
«Новичка» Талгата Шамадинов решил сразу прибрать к рукам. Чтобы связать человека, нужно втянуть его в совместное преступление, чтобы все — на одной веревочке. Распоряжение главаря было кратким:
— Это твоя последняя рюмка. Больше пить не будешь. Не дам. Рука, держащая кинжал, не должна дрожать. Человек чтобы пикнуть не мог. Сам проверю. Посмотрю на что ты годишься. Отступишься, хорошего не жди. Мы народ тихий, кого режем — не кричит. Сам как козленка приколю.
В эту ночь головорезы готовили налет на ювелирный магазин. Убить сторожа было поручено Талгату.
Вся банда по приказу Шамадинова должна была наблюдать, как пройдет испытание новичка. Талгат, конечно, не предполагал, что попадет в такой переплет. Он попытался было удержать их от этого дерзкого плана, мол, магазин вручную открыть трудно, там сигнализация установлена, но на него прикрикнули: «Не размазывай! Магазин не твоя забота...» Если бы в ту ночь не подоспела вовремя оперативная группа Кузьменко, один бог знает, чем кончилось бы «первое испытание» Талгата.
— Почему вы об этом вспомнили? — спросил Талгат.
— А через кого они хотели сбыть награбленное?
— Если не ошибаюсь, через Темникову.
— Ее осудили. Кого они еще называли?
— Сейчас, — Талгат задумался, — про какого-то парикмахера Соломона вспоминали. Да-да, Соломон. Но какое отношение все это имеет к делу Петрушкиной?
— Имеет это отношение или нет, пока не знаю, ничего по этому поводу сказать не могу. Но чем занимается этот парикмахер, мы, к сожалению, до сих пор не выяснили. В стороне он остался. А надо бы выяснить, поручаю это тебе. Только будь осторожен, не мешает хорошенько отрастить бороду. Желаю успеха.
Талгат вышел от Кузьменко несколько расстроенный: вызвали его в управление по делу Петрушкина, а теперь, видно, решили держать в стороне. Или это наказание за то, что он поддержал Маслову? Стало быть, он не способен вести серьезные дела. Какое может иметь отношение парикмахер к делу Петрушкина?
Майлыбаев прошел немного по улице, потом оглянулся назад, на управление. Окно кабинета Кузьменко было открыто. Майор стоял, прислонившись к косяку. Улыбнулся ему, помахал рукой. «Интересный все же человек наш майор», — подумал Талгат, качая головой.
Рассвет только-только начинал вливаться светлыми струями в чернила ночи. Город еще не просыпался. Кое-где в домах светились окна желтыми, синими, оранжевыми пятнами. Может быть, там не спали поэты, которые подарят людям звонкие стихи? Или сидят над чертежными досками конструкторы, и пепельницы их полны окурков? А может, влюбленные не могут наглядеться друг на друга? Или это сидит без сна мать, ожидая прихода непутевого сына? Кто знает... В небе еще нет той чистой голубизны, которая приходит с солнцем. Оно словно тяжело переболело эту ночь и потому стало серым, утомленным. Но вот на востоке оно порозовело. Погустели живые краски. Зашаркали метлами дворники. Промчался одинокий автобус. Гасли окна.
Устав от работы, майор постелил себе на веранде. Ему хотелось дышать свежим воздухом. Спал он крепко, но проснулся неожиданно, не то от шума автобуса, не то от уличных криков. Он прислушался к звукам, не шевелясь, словно боясь спугнуть их. Глаза снова стали слипаться, словно зеленоглазая девушка Дрема присела на краешек постели и провела ласковой ладонью по его лицу. Тело цепенело от приливов сна. Зарывшись лицом в подушку, он снова смежил веки. Но пугливо упорхнула Дрема, ушел сон. Свежесть ли прогнала его или трезвая человеческая мысль? Кузьменко вскочил на ноги, обулся и вышел во двор. Уже показалось солнце. Цветы нежились под его первыми лучами, кивали головками.
Кузьменко любил выйти на зорьке во двор и размяться гимнастикой. Затем он умывался холодной водой и до завтрака просматривал газеты. Не успел он проделать и первое упражнение, как в окно высунулась его жена Евдокия Кирилловна и закричала:
— Петя, иди скорей сюда!
— Что тебе, Дуся? — Кузьменко вытянул шею в ее сторону. — Чай еще не скоро, могла бы не торопить.
— К телефону тебя зовут!
Кузьменко в два прыжка одолел ступени, шумно ворвался в комнату в предчувствии чего-то неожиданного.
— Кузьменко слушает. Алло! Когда? Сегодня? Сейчас буду!
Бросив трубку, он стал поспешно одеваться. Евдокия Кирилловна, давно смирившаяся с неожиданными вызовами мужа, быстро собрала на стол, принесла чай, бутерброд с колбасой.
— Ты хоть перекуси. А то и вечером вчера не поел как следует. Какая же работа на голодный желудок?
— Успею еще поесть. Некогда сейчас, — поцеловав жену в щеку, Кузьменко быстро вышел и уже со двора крикнул: — Если рано освобожусь, в кино сходим. Позвоню сам. А вы с Сережей пока чем-нибудь сами займитесь.
Перед домом его уже ждала машина. В ней сидел капитан Карпов. Дорогой он коротко рассказал о случившемся:
— Между тремя и четырьмя часами выкрали. Потому что, когда он просыпался часа в два, вещь была на месте. Короче — история получилась неприятная.
Кузьменко мало что понял из слов следователя.
— Откуда пострадавший и кто он?
— Приезжий какой-то. Турист из нашей Прибалтики.
Кузьменко повернулся к Карпову, глядя на него строго, даже чуточку зло:
— Кто дежурил в гостинице?
— Дежурный был там лишь до двенадцати. Лейтенант Байкин случайно прошел перед утром мимо гостиницы...
— А что там нужно было Байкину? Гостиница не входит в его участок.
— Не знаю, товарищ майор. Может, из гостей шел, по пути.
— Из гостей? Где он сейчас?
— В своем отделении.
— Охрану поставили у гостиницы? Это хорошо, — Кузьменко смягчился, — чтобы никто из посторонних в номер не зашел. А сейчас вызовите мне Байкина. Сами — живей к гостинице. Постарайтесь, товарищ капитан, как можно меньше людей привлекать к этому делу, и, пожалуйста, без шума.
Спустя некоторое время явился Кожаш с опухшим лицом, еще не совсем проснувшийся. Глаза слезятся, зевоту с трудом подавляет, но стоит важно, голову держит высоко.
Он, Байкин, нашел Маслову среди такого множества людей, а Кузьменко послушался Майлыбаева и отпустил на свободу преступницу. Разумеется, Байкин не сожалеет об этом. Если майору вздумается, к примеру, излить на него свой гнев, если он не послушает его, Байкина, что ж — он вынужден будет вручить заявление в руки большого начальства.
Равнодушный вид Байкина красноречиво говорил о том, насколько тот сейчас был уверен в себе. В кабинете наступила тишина. Майор, к удивлению Байкина, был настроен холодно, и это его несколько озадачило. Он заметно поостыл, нервно переступил с ноги на ногу.
— Звали, товарищ майор? — выдавил он наконец.
— Кто украл чемодан?
— Откуда мне знать? На рассвете кто-то поднял истошный крик в гостинице. Не разобрал я, что кричали: то ли украли что, то ли унесли.
— А вы где были?
— Не понимаю, товарищ майор. Что-то вы сердитесь на меня все время. Давайте по справедливости: во-первых, это не мой участок, во-вторых, имею я право после службы, как все нормальные люди, пройтись по городу, подышать свежим воздухом? Из-за какого-то туриста вы оскорбляете офицера милиции. Не слишком ли, товарищ майор?
— Милиционер не выбирает времени. В любой час дня и ночи он должен быть на посту. Люди видят в нас свою защиту. Человек, попавший в беду, не будет у вас спрашивать, с какого вы участка. Завидев милиционера, он просит помощи. Ну а вы, оказавшись на месте происшествия, не приняли никаких мер.
Байкин, видя, что дело для него оборачивается плохо, стал оправдываться:
— Все это верно, товарищ майор, мы обязаны всегда находиться на посту. Но откуда мне было знать, что творилось там в гостинице? Пусть пострадавший сам на себя пеняет, что не сумел собственный чемодан сберечь. Может, сам где-нибудь оставил чемодан? Выпил человек... всякое бывает. Какая же тут моя вина?
— Если действительно чемодан похищен, отвечать будете но всей строгости. — Кузьменко побагровел от досады. — Диву даюсь, как вы до сих пор своих обязанностей не знаете?
— Вы напрасно меня обвиняете, товарищ майор. Я здесь не при чем.
— Поймите, вы совершили служебный проступок.
Байкин, опустив голову, озабоченно тер ладонью козырек фуражки. Вид у него был виноватый. Переминаясь с ноги на ногу, он стоял перед майором, не решаясь сказать ему то, что было на душе, а потом, все так же виновато согнувшись, вышел.
Кузьменко выехал на место происшествия. До начала рабочего дня остались считанные минуты. Больше стало прохожих. Вокруг гостиницы работали оперативники с собакой-ищейкой, отыскивая след преступника. Прохожие останавливались, спрашивали друг у друга, что случилось, интересовались подробностями.
В десять часов Кузьменко зашел к Даирову, рассказал ему о происшествии в гостинице, о разговоре с пострадавшим, неким Дрейером. Даиров молча слушал майора, вытянув руки перед собой, положив их свободно на полированную поверхность стола. Не прерывал Кузьменко, пока тот не рассказал все. Только через некоторое время он откинулся на спинку кресла и закурил.
— Стало быть, чужих следов нет. Вы полагаете, что чемодан мог похитить лишь сам хозяин? Спрятал его, а потом забыл, где припрятал? Я так вас понял, товарищ майор?
Кузьменко кивнул:
— Так точно, товарищ полковник.
— Заявление туриста мы, разумеется, не оставим без ответа. Поручим, пожалуй, заняться этим делом лейтенанту Майлыбаеву — парень сообразительный и легкий на подъем. Ваше мнение?
— Старший лейтенант Майлыбаев выполняет сейчас важное задание: ему поручено прощупать парикмахера, — Кузьменко напомнил полковнику о задании, данном им раньше.
Даиров вдруг сделал неожиданное для Кузьменко заключение.
— Мне кажется, новое задание не помешает Майлыбаеву.
— Не понял, Мукан Даирович, — Кузьменко вопросительно взглянул на полковника, — парикмахер, Петрушкин, турист — что между ними может быть общего? Не улавливаю связи.
— Может быть, связи и нет. Но давайте подумаем вместе. У Петрушкиных появляется странный гость — «черный», вскоре исчезает хозяйка дома. В сумке, которую она оставила у Масловой, находится сумма, весьма значительная для людей среднего достатка. Откуда деньги? Далее выясняется, что Петрушкин не такой уж отшельник и кое-какие знакомства он поддерживает. Причем среди его знакомых есть и человек, которого подозревали в связях с бывшей шайкой Шамадинова. И, наконец, кража чемодана у туриста. Не окажутся ли эти события звеньями одной цепочки? Думаю, что надо пересмотреть план и расширить круг поиска преступника. Ни одна, даже самая мелкая, деталь не должна остаться без внимания.
То, что сказал полковник, было так необычно, с такой неожиданной стороны освещало уже известные факты, что Кузьменко глубоко задумался, зажав в зубах давно погасшую папиросу.
Даиров полистал бумаги в лежащей на столе папке и, как бы подводя итог разговору, сказал:
— Я ознакомился с материалами допроса Масловой. Ваши действия считаю правильными. Однако прошу вас и ваших сотрудников постоянно помнить о внимательном отношении к людям. Нельзя оставлять занозу в сердцах честных людей.
— Понимаю, товарищ полковник!
Даиров кивнул головой, разрешая быть свободным.
Городской парк культуры и отдыха. Очень людно. Прекрасный цветник сверкает сочными красками при ярком свете прожекторов. По тенистой аллее нескончаемым потоком вливаются в парк горожане.
Прогуливаются по парку и Анастасия Ефимовна со своей золовкой. На прошлой неделе студенты института организовали концерт, на котором Анастасия познакомилась с Кожашем, смуглым и весьма галантным молодым человеком. В следующее воскресенье они договорились встретиться в парке у фонтана, но мыслимо ли найти друг друга в этой толчее, если заранее не назначить места свидания?.. Вдвоем с золовкой они несколько раз прошлись вокруг фонтана, но никого похожего на своего нового знакомого Анастасия не приметила.
— Неужто и впрямь не придет? — спрашивала она, то и дело толкая локтем спутницу. — А я-то ждала этот день, с ума сойти можно!..
Золовка Анастасии, Ольга Степановна, была уже в том возрасте, когда прежние заботы о внешности отходят незаметно на задний план. Мужчины уже мало интересовали ее, однако любила Ольга Степановна, когда ее родственница знакомилась с кем-нибудь. Новый знакомый бывал обычно щедр, не жалел ничего ни для Анастасии, ни для нее. Все, что перепадало ей от встреч двух молодых — посещение кафе и ресторанов, редкие подарки, которыми ублажал дам очередной обожатель Анастасии — она принимала как должное. Со временем она привыкла к такого рода развлечениям, и теперь отсутствие Кожаша в назначенный час на месте свидания беспокоило ее.
— Что это с ним, а? Вы точно здесь договорились встретиться? Ты не забыла? — допытывалась она, вглядываясь в лица проходящих мимо людей, и, хотя не знала Кожаша, дергала за рукав Анастасию всякий раз, как замечала рядом чернявых мужчин. Вот и сейчас она нетерпеливо вскинула руку, показывая на кого-то:
— Вон тот черный, кудрявый — не он?
— Который? — Анастасия посмотрела в ту сторону, куда показывала Ольга Степановна, и тут же оскорбленно отвернулась. — Тоже нашла о ком говорить. Какой-то толстобрюхий. На что он мне?
Острые голубые глаза Анастасии блуждали по лицам гуляющих. Ни один человек не проходил незамеченным. Вдруг она насторожилась, толкнула локтем Ольгу Степановну.
— Идет! — прошептала она обрадованно.
Ольга Степановна, далекая от сантиментов, почувствовала, как забилось у Анастасии сердце.
Байкин, пройдя в ворота, остановился, огляделся по сторонам.
— Кожашка, я здесь — закричала Анастасия и, подбежав к Байкину, обняла его. Без всяких церемоний обняла, без оглядки на людей, отбросив всякую стыдливость. Прижалась к нему ласково, взяла под руку. Сам Байкин не особенно и удивился. Ее порыв, хоть и показался ему поначалу несколько странным, он воспринял как проявление любви и нетерпения той, к которой он, собственно, и пришел на свидание. За что же осуждать ее?
Анастасия представила ему свою спутницу.
— Моя золовка, Ольга Степановна.
Байкин почтительно поздоровался.
— Ну чего же мы стоим? — сказал он после приветствий. — Надо пойти куда-нибудь червячка заморить. С утра росинки маковой во рту не было.
Он предложил пойти в ресторан «Арал». Женщины не стали отнекиваться да и про опоздание ему не напомнили. Стоило ли, такой галантный и обходительный кавалер... Втроем они направились к ресторану. Шли, взявшись под руку, как люди, связанные давней дружбой.
В «Арале» было по-обычному оживленно. У входа толкались многочисленные неудачники, желающие попасть за ресторанный столик. Байкин прошел в зал, отвел в сторону одну из официанток, пошептался с ней и вскоре их усадили за столик в уединенном уголке. Помогла красная книжица, которую Кожаш показал официантке. Официантка не заставила себя долго ждать — принесла и поставила на стол бутылку армянского коньяка, холодное мясо, свежие огурцы, лимон, нарезанный дольками.
— Кожаш, ты сегодня решил нас угробить. Как мы со всем справимся? — кокетливо прощебетала Анастасия.
Ольга Степановна стрельнула в Анастасию глазами, подтолкнула ее незаметно, как будто говорила: «Пусть берет, чего волнуешься? Не твои же денежки плачут». Байкин не заметил этого. Нанизывая на вилку холодное мясо, сказал:
— О чем разговор? Пожуем, пока горячее принесут.
Наполнив рюмки, предложил:
— Давайте за здоровье, за благополучие наше выпьем. Все-таки жизнь — штука прекрасная! Все — благодаря жизни.
Он залпом опрокинул рюмку. Проследил, чтобы и женщины выпили до дна.
Весь вечер Байкин был внимателен к Анастасии. Сам подносил ей на вилке мясо, касался тихо губами нежной шеи, ушка, выражая признательность за то, что она делит с ним его сегодняшнюю трапезу. Анастасия в ответ шаловливо касалась его плечом, улыбалась мило, зазывно. Новый знакомый пришелся ей по вкусу.
Насытившись вдосталь, они откинулись на спинки стульев, потягивая холодное пиво. Байкин только теперь заметил, как высоко поднялось короткое платье Анастасии, обнажая ноги намного выше колен. Что и говорить, ноги у нее были великолепные!
— Вы мне нравитесь, — прошептала она, касаясь его уха горячими губами. Байкин крепко обнял ее за талию. Анастасия гибко подалась к нему и тихо сказала:
— Уйдем отсюда!
Словно забыв про Ольгу Степановну, они поднялись из-за стола, и, выйдя из ресторана, прямиком направились к дому Анастасии. Ольга Степановна с сожалением оглядела стол с недопитыми бутылками пива и недоеденными блюдами, вяло махнула рукой и устремилась вслед за молодыми.
Когда они, шумно переговариваясь, ввалились в дом, из соседней комнаты послышался слабый, надтреснутый голос:
— Настенька, ты вернулась? Дай, ради бога, глоток воды! В горле пересохло...
— Что б тебя... — злобно прошипела Анастасия, хлопнув дверью.
— Муж, — тихо сказала Байкину стоявшая за его спиной Ольга Степановна, — Ахметжан.
Ахметжан Алтынбаев преподавал физику в институте, где училась Анастасия. На последнем курсе миловидной студентке вдруг потребовались дополнительные консультации, самостоятельно с дипломной работой она не справлялась. Она почти ежедневно бывала у него в доме, и Ахметжан Алтынбаевич — человек уже довольно пожилой — понял, что студентка проявляет к нему интерес не только как к преподавателю. Она была красива, не глупа, и Ахметжан Алтынбаевич не устоял. Вскоре он оставил семью и женился на Анастасии.
Разочарование пришло довольно быстро. Анастасия не скрывала, что вышла за него замуж не по любви. Она вела себя вызывающе — задерживалась по вечерам, иногда и вовсе не ночевала дома. Предлог всегда находился: то она была у подружки, то золовка уговорила ее остаться на ночь у ней, то... Ложь нагромождалась на ложь. Семьи уже давно не было — были два чужих друг другу человека.
В последнюю зиму Ахметжан Алтынбаевич сильно сдал, часто болел, почти не выходил из дома, острые боли в пояснице вынудили слечь в постель. С тех пор Анастасия и вовсе отошла от него, перестала следить за домом. Муж раздражал ее, вызывал отвращение, даже ненависть.
Заслышав голос мужа, она выругалась про себя и буркнула:
— Вечно у него в горле пересыхает. Ольга, дай-ка ему воды, пусть заткнется! — и поманила к себе в комнату Байкина, нелепо застывшего на пороге. Обстановка в доме Анастасии смутила Кожаша, озадаченный присутствием другого мужчины, он не в состоянии был двинуться с места.
Анастасия сама подошла к нему, зашептала:
— Не бойся, он не встанет — парализован.
Ахметжан Алтынбаевич лежал, прикрывшись до подбородка одеялом, его лихорадило. Не было сил что-то сказать, что-то сделать. Он все знал и со всем смирился, считая теперешнюю свою жизнь наказанием за собственное легкомыслие.
Анастасия развалилась в кресле напротив кровати, положив одна на другую стройные ноги.
— Можешь не закипать, ничего не случилось, — проговорила она, закуривая сигарету. Сделав две-три затяжки, позвала золовку.
— Ольга Степановна, есть ли в холодильнике мясо? Поджарь, Ахметжан проголодался, пожалуй.
Потянувшись, Анастасия встала с кресла и пошла к двери, ни разу не оглянувшись на мужа.
По субботам в парикмахерской обычно была большая очередь. Майлыбаеву повезло — в очереди он четвертый. Сегодня он пришел сюда во второй раз. В салоне четыре мастера. Три из них — женщины. Все они стоят рядышком перед приставленными друг к другу большими толстыми зеркалами. Только у четвертого мастера, мужчины, рабочее место несколько в стороне, отдельно. Большое, в человеческий рост овальное зеркало поставлено боком к окну. Когда отодвигают занавески на окнах, в зеркале отражаются прохожие.
Год назад, когда была выловлена шайка Шамадинова, подручные главаря показали на суде, что дорогие вещи они сбывали через парикмахера Соломона. При расследовании оказалось, что человека с таким именем в городе нет. Майлыбаев позднее выяснил, что это не настоящее имя парикмахера. После тщательного изучения материалов дела, сопоставления фактов, — ко всему и приметы таинственного «черного» посетителя дома Петрушкина совпадали с описанием «Соломона», — Майлыбаев остановился на Сигалове.
Второй раз был Майлыбаев в этой парикмахерской, наблюдал за Сигаловым, но ничего подозрительного в нем не заметил. Приятное лицо. Очень добросовестен в работе. Если клиент, оставшись довольным, благодарит его, он почтительно кланяется в знак признательности. Обходительный человек... На слова, правда, скуп.
Майлыбаев делал вид, что читает последний номер журнала «Шмель», а сам краем глаза следил за Сигаловым. Парикмахер не оборачивался, когда входил очередной посетитель, но он видел каждого в небольшом круглом зеркальце, установленном на тумбочке. Посетитель, входя, задерживался обычно у вешалки в углу, и тогда его фигура полностью отражалась в зеркальце на тумбочке Сигалова.
За окном показались двое мужчин. Они едва не столкнулись, так быстро шли навстречу друг друга. Тут же появился третий, с холщовым мешком под мышкой. Задержавшись у окна, он всмотрелся вглубь, словно хотел убедиться — в парикмахерской ли интересующий его мастер. Сигалов не обратил на него никакого внимания. Только кивнул едва заметно, глядя в круглое зеркальце на тумбочке. Сам между тем продолжал заниматься делом. «Не горячо?» — осведомился он, заботливо прикладывая исходящее паром горячее полотенце к щекам клиента. Но Майлыбаев успел заметить, как изменилось, посерело вдруг смуглое лицо парикмахера, дрогнули пальцы.
«Кто встревожил Сигалова? Почему он так испугался?» — подумал Талгат и повернулся к двери. Двое мужчин, которые едва не столкнулись на улице, теперь появились на пороге парикмахерской, оба навеселе, чуть не сорвали портьеру с двери. Спросили последнего в очереди, а потом устремились к шахматам на столике. Почти касаясь друг друга лбами, они отчаянно сопели над доской. Вошел тот самый, с мешком, который останавливался у окна.
— Эй, куда прешь! — прокричал один из шахматистов, громадный молодой детина, а потом, уже обращаясь, видно, к товарищу, добавил: — Не двигай пешку, шах открывается.
В человеке, который вошел последним, Майлыбаев с удивлением узнал Петрушкина. И почему-то вспомнил, как тот говорил: «Сколько, думаете, протянет калека, да еще в таком положении? К чему мне оставшиеся годы, пропади они пропадом! Хорошо, когда Матрена была рядом, а теперь... К черту такую жизнь!..» Отошел, казалось бы, от жизни Петрушкин, махнул на все рукой, ан нет — от самого мясокомбината в город прикатил, чтобы красоту навести. На окраинах парикмахерских тоже достаточно, и народу там куда меньше. А вот Петрушкин приехал сюда. Зачем? Может быть, встретиться с Сигаловым? Что может связывать этих людей? Или он забрел случайно? Мотался по магазинам и заглянул? Но кого или чего испугался Сигалов?
Лицо Петрушкина невозмутимо, движения решительные, властные. Положив мешок на стул, он сел поверх него, закинув ногу на ногу. Ничего не скажешь — осанистый мужчина, слегка манерный. Чем-то на военного смахивает. Подошла очередь Майлыбаева. Но теперь с приходом Петрушкина его планы изменились. Надо было оставаться в парикмахерской подольше. Пропустить очередь? Но нужна причина. Выручила молодая красивая женщина, с ярко накрашенными губами и с броским лаком на ногтях, неожиданно появившаяся в парикмахерской. Она привела с собой мальчика лет шести. Не обратив ни на кого внимания, она прошла в зал. Поправив тонкими пальцами слипшиеся ресницы, она спросила:
— Чья сейчас очередь? Ваша, дорогой? — она с улыбкой глянула на Майлыбаева, кивнувшего ей в ответ. — Может быть, уступите на сей раз ее нам?
— Пожалуйста, пожалуйста!
— Ну вот, мерси, молодой человек! — проворковала она, на всякий случай одаривая его обворожительнейшей улыбкой.
Мальчишка надулся, не желая садиться в кресло, женщина прикрикнула на него:
— Негодник, а ну-ка быстрее к мастеру!
Женщина эта была Анастасией, а мальчик приходился внуком Ахметжану. Он жил в ауле, звали его Ашим. Ахметжан в последнее время часто упрекал жену в измене, и она, желая задобрить мужа, решила взять этого мальчика на некоторое время к себе. «Пусть город посмотрит», — сказала она обрадованному мужу.
Мальчик продолжал сопротивляться, не желая садиться в кресло и Анастасия зло рванула его за руку, наградив подзатыльником.
— Надо же, какой упрямый, а? Что из тебя потом будет? Какой-нибудь неотесанный невежа... Иди говорю, а не то дядя уши тебе отрежет. Видишь, какие у него ножницы острые... — она показала на Сигалова, щелкавшего ножницами. — Ладно, не трись о юбку, ради бога. Запачкаешь еще!
Ашим, привыкший к полной свободе в ауле, не выдержал такого обращения, заплакал беззвучно, потому что боялся зареветь в голос. Слезы бусинками бежали по его щекам. Анастасия брезгливо посмотрела на него и сказала в сердцах:
— Ох, и дети пошли вреднющие! Им хорошего желаешь, а они нос воротят. Ну-ка, перестань, ишь, лужу развел!
— Из таких вот упрямцев и вырастают бандиты, — вмешалась вдруг в разговор крайняя женщина-парикмахер. В голосе ее слышалось нескрываемое раздражение. — Думаете, с неба валятся те, что часы с рук снимают да в квартиры лазают? Вот из таких упрямцев вырастают. Все им надо по-своему. Слыхали, в прошлую субботу чемодан у приезжего утащили? Вот где сраму-то! И зачем только эта милиция нужна, если хулиганов да жулье урезонить не могут?
— Милиционеры, говорят, ищейку привели. Не нашли ничего? — поинтересовался старик из очереди, сидевший в углу,опираясь на палку.
— Откуда же собаке узнать то, что человеку неизвестно, — буркнула парикмахерша.
Анастасия многозначительно улыбнулась, желая показать, что ей об этой истории известно больше чем другим. Она кашлянула, привлекая внимание к себе.
— А знаете, — сказала она. — Я ведь этого человека видела. Совсем близко, как вас. Симпатичный мужчина. А наши-то как опозорились, просто ужас, вы даже себе и не представляете. Вместо того, чтобы вора поймать быстрей, они собаку приволокли да и перед гостиницей толпу собрали. А этот человек, знаете, что сделал? Бросил конфету собаке!
Майлыбаев не выдержал. Его оскорбили и тон женщины и все, что она сочиняла сейчас про его коллег.
— Как вы можете говорить такую чепуху? — возмутился он. — Все это ложь!
Анастасия вдруг сорвалась на крик:
— А ты, дорогой, милицию не защищай. Я их получше вас знаю. Строят из себя Шерлоков Холмсов, а на деле бездари одни! Бездельники — безграмотные, хамоватые и чванливые. Нечего их защищать!
— Ну зачем же так! Это же явная несправедливость! — сказал громко старик.
— Любят молодые нынешние оружие таскать, пистолеты разные, — сказала женщина-парикмахер.
Старик с палкой набил трубку, прикурил, а потом сказал:
— Не знаю, как другие, а я согласен с этим парнем, — он указал подбородком на Майлыбаева. — Все это наверняка, зря болтают, что у туриста документы требовали, да кричали. В милиции все же работают люди, которые законы знают.
— Вы сначала дайте себя обворовать, — нараспев протянула Анастасия, — тогда и узнаете, какая она, милиция. Не найдут ничего — полбеды, а ведь привяжутся еще, скажут: «Пьян был, сам вещи и распродал».
— А я как посмотрю, вас, барышня, не раз обкрадывали. Уж больно все вы знаете до подробностей.
Анастасия оскорбилась:
— Меня, может, и не обкрадывали, но я видела таких, которых обворовывали! — сердито мотнув подолом платья, она отвернулась.
— Один преступник не принесет столько горя, сколько вы и подобные вам люди, возводящие клевету на честных людей. Была бы моя власть, я бы вот таких болтунов в первую очередь обезвредил.
— Вот сейчас я покажу вам, как оскорблять женщин! — Анастасия вскочила с места как ошпаренная и в слезах вылетела из парикмахерской.
Майлыбаев сел в кресло, женщина-мастер, не принимавшая участия в споре, приготовила прибор для бритья. Двое мужчин, игравших в шахматы, до того увлеклись партией, что пропустили очередь, уступив ее Петрушкину. Петрушкин важно, не спеша устроился в кресле, глянув в зеркало, погладил свою густую бороду. Сигалов привычно склонился над ним, спросил:
— Ну что, бриться будем? — толстые пальцы его пробежали по спутанной бороде Петрушкина. Тот кивнул головой.
В это время вернулась с улицы Анастасия, ее сопровождал мужчина.
— Вот он, — Анастасия ткнула пальцем в старика, — при всех меня оскорблял, кричал, как на преступницу.
Майлыбаев увидел в зеркало, что с женщиной в парикмахерскую вошел Байкин.
— Какое вы имеете право оскорблять гражданку? — напустился Байкин на старика.
— Никого я не оскорблял, просто к слову пришлось, вот и сказал, никого не имея в виду из присутствующих.
Анастасия снова перешла на крик, лицо ее покрылось красными пятнами.
— Из ума выжил, обозвал как хотел, а теперь оправдывается? Ну, погоди, лейтенант научит, как разговаривать надо! — она повернулась к Байкину, — заберите его, пусть отсидит пятнадцать суток, может быть, вежливый станет.
— Где работаешь? — Байкин был зол и груб. — Чего расселся? Отвечай!
— Я уже не работаю, товарищ лейтенант. Вышел из этого возраста.
— А чем же занимаешься? Куплей-продажей! Знаю я, чем вы все дышите. Документы при себе имеются?
Майлыбаева раздражало и оскорбляло поведение Байкина. Но повернуться и вмешаться он не мог — это значило выдать себя, сорвать наблюдение за Сигаловым. Волей-неволей приходилось молчать.
— Кроме этого, никаких других документов нет, — старик вытащил из кармана свою пенсионную книжку. — Знал бы, что проверять меня будут, все документы взял бы. Слава богу, их у меня предостаточно.
— Не пререкаться, отвечать, как надо! — с этими словами Байкин взял старика за рукав. — Прошу следовать за мной!
Когда Байкин и старик выходили, Анастасия что-то шепнула на ухо Кожашу. Тот кивнул головой и хитро улыбнулся.
Майлыбаев поторопил парикмахера, не дал даже освежить себя одеколоном, выбежал на улицу. Позвонил из автомата дежурному по отделению, сказал ему, что пенсионера задержали необоснованно и что его надо срочно освободить.
Майлыбаева удивляло, что Байкин не замечал некрасивого и бестактного поведения этой женщины. Да и своего тоже. Он выполнял каждое ее требование, не давая себе отчета в том, правильно ли он поступает. Слишком уж он ей послушен.
Странно и то, что женщина так хорошо осведомлена о пропаже чемодана. Сейчас самое время наплыва туристов. Местные жители обычно не обращают на них внимания. Ну а эта прямо-таки всезнающая — и про собаку, и про конфету ей известно. Кажется, даже о заявлении наслышана, которое приезжий подал в милицию. Откуда ей все это известно?
Старший лейтенант Майлыбаев позвонил в отделение милиции, пошел к трамвайной остановке неподалеку и присел на скамью. Вспомнил все, что увидел и услышал в парикмахерской. Судя по всему, Сигалова не удивило появление в парикмахерской Петрушкина — клиент как клиент. Но какое-то подсознательное чувство подсказывало Талгату, что эти двое хорошо знают друг друга. Нет, ни словом, ни жестом они не обнаружили своего знакомства, но, может быть, именно это да еще то, что парикмахер изменился в лице, когда увидел кого-то в окне, заставляло предполагать, что Сигалова и Петрушкина что-то связывает.
По сведениям, которыми располагал Майлыбаев, Петрушкин после того, как исчезла жена, редко наведывался в город. После работы обычно шел домой. Возился у себя во дворе, починяя всякие пристройки и сарайчики.
Долгая сирена быстро промчавшейся машины «скорой помощи» отвлекла Майлыбаева от размышлений. Подняв голову, он посмотрел на висевшие напротив электрические часы. Была половина пятого.
— Четыре тридцать! — пробормотал он про себя. — Почему четыре...
Только что, расплачиваясь у кассы, он услышал, как девушка сказала Петрушкину в окошечко:
— С вас четыре рубля тридцать копеек.
Петрушкин тоже брился, как и Талгат. Но почему тогда он должен был заплатить четыре тридцать, а Талгат — два пятьдесят? Бывает, что парикмахеры «округляют» — в большую сторону, конечно, плату за услуги, но не вдвое же. И Петрушкин ничего не возразил, хотя не мог не знать таксы. Когда с него затребовали больше положенного, он только сказал:
— Двух копеек у меня не хватает. Будет ли у вас сдача с крупных денег?
— Какие у вас деньги? — спросила кассирша.
— Пятидесятирублевки, — ответил Петрушкин.
— С пятидесяти сдачи не будет. Платите сколько есть. Потом занесете две копейки.
Майлыбаев вскочил на ходу на подножку проходившего трамвая. Кондукторша заворчала:
— Умереть торопитесь, а если бы попал под колеса?
Майлыбаев, осторожно пробираясь между пассажирами, прошел вперед. Он спешил на встречу с Кузьменко, которая должна была состояться в парке у озера. Майор собирался там поговорить с одним лодочником, но об этом он не обмолвился ни словом. Только сказал:
— Сегодня в парке концерт. Братья Абдуллины выступать будут. Послушаем?
Когда спешишь, транспорт всегда медлит. Трамвай как будто испытывал терпение Майлыбаева. Выйдя из вагона, Талгат не стал дожидаться троллейбуса, пошел пешком.
Но майора Кузьменко на условленном месте не оказалось. Возле эстрады его тоже не было, хотя концерт уже шел.
Майора Талгат встретил возле кассы лодочной станции. Было около шести часов вечера. Лицо майора обветрело. Он тяжело дышал, словно только сейчас сошел с беговой дорожки.
— А ваша подопечная сбежала, — сказал он, как только увидел Майлыбаева. — Я только что оттуда, — в голосе у него была досада.
— Вы это про кого?
— Вы действительно не знаете? Удивляюсь, — Кузьменко взял Талгата под руку, отвел в сторону.
— Мы поверили ей и вам, в первую очередь. И вот результат — Маслова исчезла сегодня ночью. И никаких следов. Даже брат не знает, куда она делась.
Майлыбаев побледнел. Не знал, верить или не верить в то, что Маслова скрылась. Так, значит, она и впрямь имеет отношение к убийству Петрушкиной...
— Не знаю, что и сказать, Петр Петрович, — Талгат опустил голову. — Может, к мужу поехала?
— Мы ей не разрешили покидать город.
— Думаете, каждый всерьез принимает подписку о невыезде?
— Вы и сейчас ее защищаете? — жестко проговорил Кузьменко. — Объявлен розыск. Как только ее обнаружат, она будет арестована.
— Не опрометчиво ли это решение?
— Я вам расскажу, как обстоит дело. А потом делайте вывод. Петрушкина ушла от Масловой не в седьмом часу, а позже, когда было уже темно. В ту ночь Маслова не ночевала дома. Как стало известно, она заночевала у портнихи. Нам она лгала, как видите. Но главное не в этом, главное в том, что Маслова задержала Петрушкину до наступления темноты нарочно. К этому времени преступники тоже были наготове.
— За что, вы думаете, убили Петрушкину?
— Ясно только, что не ограбление. Когда арестуем Маслову, может быть, узнаем больше.
— Петр Петрович, откуда у вас такие сведения?
— Сомневаешься?
— Если вы сами считаете все это обоснованным, я не буду с вами спорить.
— Смешной ты, Талгат, — укоризненно и, кажется, обиженно произнес майор, — дело тут не в чьих-то правах, а в том, чтобы скорее разоблачить преступников, обезвредить.
— Бывает, что человеческая судьба превращается в игрушку. Я хотел, чтобы мы в своей работе не применяли ненужного насилия.
— Если бы мы ее тогда задержали, у нас сегодня не было бы хлопот.
— А если она не виновата? То и у нас покоя бы не было.
— Оправдали бы и отпустили. Помнишь, слова Байкина?
— Не понимаю, как можно думать так приземленно, как Байкин. Даже краткое пребывание в тюрьме невинного человека наносит ему душевную травму. А еще пятно останется на репутации. Станут судачить... Я о Масловой своего мнения пока не меняю.
За время расследования Кузьменко начал убеждаться, что преступления, различные по характеру и цели, совершались не группой людей, а скорее одним человеком. И этот человек, конечно, не Маслова. За Масловой было установлено негласное наблюдение. Распутывание же хитроумной задачи Кузьменко решил начать с Сигалова. Не встречалась ли Маслова в день, когда не ночевала дома, с Сигаловым, не провела ли она ночь у него? Давая Майлыбаеву задание проследить за Сигаловым, он рассчитывал выяснить следующее: имеется ли связь между парикмахером и Масловой? Если имеется, Майлыбаев мог лишний раз убедиться в том, что Маслова причастна к преступлению. И вот Маслова скрылась. Если она решила замести следы, значит, ничем не связана с Сигаловым и, стало быть, нет оснований подозревать в чем-либо парикмахера. Неожиданный поворот событий, связанный с исчезновением Масловой, озадачил майора.
Видя, что Майлыбаев нахмурился, Кузьменко сказал:
— Жалеть человека — это, по-моему, обижать и себя, и того, кого жалеешь. К примеру, возьмем тебя. Ты обеляешь Маслову, защищаешь ее, а она, твоя подопечная, сбежала, подвела тебя. А ты между тем все долбишь свое: «Не трогайте ее, она честная».
Майлыбаев вспомнил свой первый визит к Масловой. Тогда она представлялась ему женщиной тонкой, чуткой, отзывчивой. Маслова мило шутила, рассказывала много историй из жизни современной молодежи, говорила о будущем. Разоткровенничалась с ним, призналась, что сожалеет о годах, пролетевших так быстро, что если бы ее воля, родилась бы намного позже, чтобы вдосталь насладиться жизнью, которая впереди обещает быть еще лучше. Она буквально грезила будущим. Как может такой человек быть преступником?
Майлыбаев повернулся к Кузьменко:
— И все же я остаюсь при своем мнении. Я убежден, что Маслова не причастна к преступлению.
— Почему?
— Маслова не так глупа, чтобы не думать о последствиях. Знает прекрасно, что ее будут искать. Она и уехала, наверное, потому, что верит в свою правоту.
Кузьменко сделал вид, будто прослушал его замечание, кивнул в сторону репродуктора.
— Абдуллины пропели. Самое интересное упустил, — прикуривая сигарету, Кузьменко улыбнулся. — Талгат, в тебе ведь талант адвоката пропадает. Из тебя прекрасный защитник получился бы, вроде Плевако. Конечно, я тоже желаю, чтобы не было преступлений. Чтобы люди были избавлены от всякого проявления насилия и жестокости, но сам видишь, не все получается так, как того хочешь. Дело совершается без тебя. И пока добьешься ясности, можешь не раз ошибиться. В нашей работе главное — чувствовать, знать свои неудачи и промахи, уметь их исправлять. Прикрывать настоящее положение вещей, стоять заведомо в стороне от фактов, придерживаться лишь собственного мнения — это гиблое для нас дело. Мы, как ты говоришь, не можем играть судьбами людей.
Помню слова нашего полковника. Как-то мы поймали одного вора. Мальчишка еще, а при задержании оказал сопротивление. Я тогда молод был, опыта не имел. Не знаю, как другие, а я страшно обрадовался, что вора поймал. Следствие началось. Несколько дней прошло. Вызывает меня Мукан Даирович и спрашивает: «Что с этим вором делать будем?» Я поначалу не понял, о ком говорит начальник — дело следователи вели. «Какой вор?» — говорю, а он мне: «Да тот, которого ты поймал». «А он разве еще не в колонии? Самое ему там место». Полковник покачал головой. Я, не поняв, гну свое: «Общество ничего не потеряет без него. Посадить — и дело с концом». Конечно, Мукан Даирович мог не вызывать меня и не спрашивать ничего. Но, видно, хотел он, чтобы я с первого раза главный смысл работы своей понял — не просто карать, а воспитывать, возвращать обществу людей, сбившихся с дороги.
Прошли годы. Был, кажется, майский праздник. Дежурю у выхода с площади. Все демонстранты мимо меня проходят. Гляжу, впереди колонны одного из заводов идет группа знаменосцев. И один из них вроде бы знаком мне. На лицо. Где, думаю, видел его? Прошла колонна, и вдруг вижу — подходит этот парень ко мне, с праздником поздравляет. А сам смеется. Присмотрелся я к нему и вспомнил — тот самый мальчишка-вор, которого я ловил. Вытянулся, красивым парнем стал. Я, говорит, теперь на заводе сменным мастером работаю. Я, конечно, тоже руку ему пожимаю, а сам думаю: вот ведь как изменился человек, судьбу свою выправил. И понял я тогда справедливость слов Мукана Даировича. Теперь этот человек — главный инженер на заводе.
Конечно, я далек от мысли, что каждый человек должен обязательно пройти через ошибки и наказания. Воровство и прочие преступления — это наследство прошлого, и с этим надо бороться. Человек, которого мы разыскиваем сейчас, не похож на моего мальчика, ему, я думаю, хорошего будущее не сулит. Это преступник закоренелый. И, может быть, убил он Петрушкину потому, что встала она у него на пути, защищая справедливое дело. Пока мы не довели дело до конца, любого подозреваемого, пусть даже он будет нашим общим знакомым, мы не можем полностью оправдывать.
Кузьменко положил Талгату руку на плечо:
— Ну, как парикмахер? Говорят, если парикмахеру клиент не нравится, он его долго тупой бритвой мучает. Чтобы, значит, он во второй раз не приходил.
Майлыбаева тронул тон майора и то, что он не приказывал, говорил с ним на равных. Слова его заставили призадуматься. Опыт и знания Кузьменко давно восхищали Майлыбаева, и сейчас, преисполненный к нему благодарности, он поспешил ответить на все его вопросы. Он доложил ему и о своих наблюдениях в парикмахерской и об инциденте со стариком. Кузьменко одобрил действия Талгата.
— Хорошо, что вы сообщили дежурному о поступке Байкина. Мы не имеем права оскорблять людей, трудом заслуживших уважение! А встреча с Петрушкиным интересна. Не ожидал я, что он сейчас открыто к парикмахеру пойдет. Для меня это новость. Но почему он заплатил четыре рубля тридцать копеек? О чем говорит эта цифра?
— Мне кажется, это условленное время встречи.
— Я тоже так подумал. Где-то они должны встретиться в четыре тридцать. Где был Сигалов, когда расплачивался Петрушкин?
— Рядом с кассой раковина с краном, он там руки мыл.
— Глафира Данишевская, значит, не ошиблась. Нашли мы «черного», — Кузьменко помолчал задумчиво, а потом хлопнул себя по колену. — Вот как все это по-моему: две копейки, которых не хватило — это день их встречи. Значит, они встретятся во вторник. Время назначает, как видишь, не парикмахер, а Петрушкин. Значит, Сигалов подчинен ему. Замечаешь, как хорошо владеет Петрушкин правилами конспирации? Где он этому научился?
— Читал поди!
— Где? В школе? До тридцать девятого года он сапожничал в ателье. После этого — армия, война. В сорок пятом потерял руку. С сорок шестого обучает сторожевых псов на мясокомбинате. Где он этому обучился? А знаешь, что мне сказал Даиров в день, когда потерялся чемодан Дрейера? Он предостерег меня: «А не звенья ли одной цепи — исчезновение Петрушкиной и потеря чемодана? Проследи за этим». Мне кажется, полковник как в воду глядел. Хорошо, ты отдохни до вторника. Потом поговорим.
В этот день опять было пасмурно. Посмотришь кругом и кажется, что все предметы и люди окружены зыбким маревом. В городе, томимом зноем, давно не было дождя, весь он был словно пылью присыпан, и от того казался серым. Листья на деревьях пожухли. Прохожие на улицах редки, разве что у киосков толкутся кучки людей — за газировкой. В трамваях тоже пассажиров не много.
Где-то к четырем часам из троллейбуса, возвращавшегося с вокзала, вышел человек в белой соломенной шляпе. Никуда не сворачивая, он пошел напрямик через улицу. Голова опущена. У высокого дома человек остановился, стал прохаживать у фотовитрин на первом этаже. Курит одну за другой сигареты. Какой-то прохожий, видно, спросил у него что-то. Он покачал головой. В четыре тридцать он подошел к остановке у места пересечения троллейбусной и трамвайной линий. Забравшись во второй вагон трамвая, он подсел к мужчине в сером кителе. Вошедшим был Петрушкин, а тот, с кем он сел рядом — Сигалов.
Предположения Кузьменко и Талгата оправдались. Петрушкин встретился с парикмахером именно во вторник, ровно в четыре тридцать дня. В вагоне было пусто — о чем говорили эти двое? Когда трамвай подошел к остановке на улице Уйгурской, оба вышли из вагона и задержались у магазина, потом, дойдя до перекрестка, они разошлись в разные стороны.
У Петрушкина под мышкой, под пустым, заткнутым за пояс рукавом, был все тот же холщовый мешок.
Июльский день, душный, безветренный. Почувствовав в теле необыкновенную тяжесть, Кузьменко оторвался от бумаг. Ломило суставы, в ушах стоял звон, стучало в висках. Облокотившись о папку, которую перелистал сегодня бессчетное количество раз, он потер пальцами виски.
Папка с материалами по делу Петрушкина в эти дни выросла до огромных размеров, распухла от бумаг так, что ее с трудом уже можно было завязывать. Бумажки, исписанные различными почерками, давали пищу самым противоречивым предположениям.
Особое подозрение у Кузьменко вызвала пожелтевшая от времени бумажонка с обгоревшими краями, в которой описывалась история болезни Петрушкина. Бумага свидетельствовала о том, что Петрушкин десять лет назад находился на лечении в госпитале под Гомелем. Туда посылали запрос, из госпиталя ответили, что не располагают сведениями, находился у них в то время на лечении Петрушкин или нет — архив госпиталя сгорел во время пожара.
Майор Кузьменко понимал, что безнадежно устал, что надо отдохнуть хотя бы немного, но, отбросив решительно соблазн покинуть кабинет, снова углубился в документ. Писать что-нибудь он был не в состоянии. События недавних дней встали перед глазами.
Сегодня Петрушкин с Сигаловым встретились снова за городом у Алма-Атинского озера. День воскресный. На берегу много народа. Сигалов, выбрав уединенное место, лежал на песке раздетый, загорал. Волосатое тело его жарилось на солнце, а голову он спрятал в тень тальника. Когда Петрушкин подошел к нему и расстелил рядом свой мешок, Сигалов поднял голову и сказал что-то, затем улегся в прежней позе. На первый взгляд, ничего подозрительного в их встрече не было.
Петрушкин, побродив босиком по мелководью, вылез на берег и пристроился на траве у ног Сигалова, прикрыв лицо соломенной шляпой. Потом обулся, но глянув на обнаженного Сигалова, видно, передумал, расстегнул ремешки босоножек и снова разделся до пояса. Все это время они вполголоса переговаривались. И тут в дело вступил Карпов. Он подошел к ним, попросил у Сигалова спичку и прилег недалеко от Петрушкина, с наслаждением покуривая. Сигалов поднял голову, сел. Глянув на загорелое тело Карпова, сказал:
— Здорово загорел. Небось, на Черном море?
— Зачем мне Черное море, когда здесь красота такая. Денег у меня лишних много, что ли? — бросил Карпов.
— Это верно. Далеко ехать — деньги надо. Но море — не эта лужа, там и вода другая.
— Это верно, И дамочки там... — оживился Карпов, — любовь под пальмами...
— Куда уж нам до дамочек! — возразил Сигалов, — разве что со стороны полюбоваться.
— Брось ты, на вид вон какой молодец!
— Вид-то видом, да годы свое берут.
Петрушкин участия в разговоре не принимал. Он молча выкурил самокрутку, потом, зажав под мышкой одежду, так же молча пошел вдоль берега озера.
— Кто такой! — удивленно протянул Карпов. — Приятель?
— Так, знакомый вроде. Раза два в парикмахерской нашей бывал. Заполошный какой-то...
Сигалов заметил в оттопырившемся кармане Карпова бутылку. Глаза его заблестели, он прокашлялся.
— Это что у тебя? Водка? А ты, брат, сообразительный!
Карпов вытащил бутылку.
— Раздавим? — спросил он.
— Плачу за свою долю.
— Э-э-э, брось, мужик! У тебя найдется чем занюхать? — Карпов ловко откупорил бутылку.
— Нет, закусить нечем.
— Ну, ладно, обойдемся. У меня хвост остался от рыбки. Поделимся.
— А какую еще закуску, браток, надо! — еще больше оживился Сигалов, радуясь водке. Вдвоем они распили всю бутылку. Сигалов после некоторого молчания сказал:
— А я, брат, обрадовался твоему приходу. Этот, — он махнул в сторону, куда ушел Петрушкин, — чокнутый, припадочный какой-то. Заметил, как переменился в лице, когда ты появился? Глаза аж кровью налились. Зверь какой-то прямо. Страшно даже, когда он рядом. — Сигалов лег на спину, закинув руки за голову. — А водочка твоя кстати оказалась, нервы успокоила. А сам ты, друг, где служишь?
— Слышал что-нибудь об управлении рыбного хозяйства?
— Слышать-то слышал, да сталкиваться не приходилось.
— Так вот в этом управлении я и работаю. Инспектором.
— Рыбой, значит, командуешь? Э-эх, ушицы бы тройной! Слаще меда такая уха. Верно говорю. Сейчас рыбаки на Или сидят, сазана промышляют. А ты удочкой не балуешься? — Сигалов подозрительно глянул на Карпова.
— Сидел бы я здесь, если бы не жена. Из дома шагу ступить не дает. Ты говорит, не рыбу ловишь, а белорыбицу, покрупнее и повеселее. Не верит, значит. Ей только того и надо, чтобы я на глазах у нее был. Все остальное — трын-трава. Видишь вон ту, которая под березкой развалилась, она — сторож мой. Какая уж тут рыба, когда контроль такой?
Сигалов кивнул головой:
— Да, с бабами ладить трудно. От них, бывает, устаешь больше, чем от работы.
На этом и закончилась их встреча.
Жизненный путь Сигалова складывался иначе, чем у Петрушкина. У него было среднее образование. Когда-то поступал в институт иностранных языков, не доучившись, бросил. Будучи еще в стенах института, подрабатывал на жизнь в парикмахерской, а после и вовсе перешел туда на работу. До войны жил в Туле.
Когда немцы вплотную подошли к городу, эвакуировался в Москву, в тревожное для Москвы время он уехал в Казахстан. Здесь осел и вот уже много лет живет и работает в Алма-Ате.
В большом городе случай сводит порой самых разных людей. Но Петрушкина и Сигалова наверняка связывает какая-то тайна, иначе не стали бы они так тщательно конспирировать свои встречи. Кто-то третий узнал эту тайну. И этот «кто-то» — скорее всего жена Петрушкина, Матрена Онуфриевна. Возможно, Петрушкин так сильно верил в преданность жены, что даже мысли не допускал о ее «предательстве». Когда же она воспротивилась его делам, испуганный Петрушкин решил ее убить. В этом помог парикмахер. Итак, старуху убили ее муж и Сигалов.
Взвесив все факты, Кузьменко построил именно такую схему. Но теперь надо было мысленно воссоздать обстоятельства преступления.
Действительно, в тот день супруги Петрушкины ходили на базар. Однако Петрушкин вовсе не собирался приобретать костюм. Ему важно было протянуть время до темноты, чтобы выбрав удобный момент, увести Матрену из города. Старушка, не на шутку встревоженная неблаговидными и тайными делами мужа, все же не могла допустить мысли, что он пойдет на убийство. Однако она была осторожна и, по-видимому, готовилась куда-то уехать, исчезнуть из поля зрения мужа. С этой целью она и носила в сумке большие деньги. Когда супруги подошли к комиссионному магазину, уже вечерело. Петрушкин торопится, начинает беспокоиться. В это время им встречается Маслова. Кажется, нашелся предлог задержать жену до темноты. Он проследил за ней до самого дома Масловой. Он и Сигалов ждут Матрену Онуфриевну в машине неподалеку от дома Масловой. Выйдя на улицу и встретив мужа, женщина пугается, но увидев в машине знакомого человека, успокаивается. И идет навстречу собственной смерти. Если все было именно так, значит, убийство произошло перед закатом два с половиной месяца назад.
Логично предположить, что если Петрушкин из страха быть разоблаченным пошел на убийство жены, с которой прожил немало лет, то за ним числятся опасные преступления. Возможно, Матрена Онуфриевна хотела спасти мужа, отвести от него беду, просила бросить темные дела. Он ее не послушался, и она восстала. Об этом она, видимо, и хотела рассказать Масловой. Несчастный человек, что она хотела сообщить в последний час жизни?
Кузьменко раскрыл папку с делом и снова внимательно перечитал первоначальные показания Масловой. Правду ли она говорила или это хитрая уловка соучастницы преступления? Если она не знает за собой вины, то зачем же бежала? Понимала, что придется отвечать и ей? Разные мысли теснились в голове Кузьменко. Он взглянул на часы — было без пятнадцати минут шесть. Надо побывать у Петрушкина, осмотреть дом и, если удастся, поговорить с соседями. Может, это внесет какую-то ясность.
Спустились густые сумерки. Город зажег огни. Ночи Алма-Аты бывают обычно темными и теплыми. В жаркие летние месяцы небо уже не бывает синим, как весной. Оно словно выцветает от зноя, становится белесым, невеселым. Ночами оно усыпано множеством звезд, которые сияют призрачно и недосягаемо, точно далекие драгоценные камни на черном бархате.
Кузьменко, подойдя к дому Петрушкина, не вошел сразу, походил поблизости. Он уже успел зайти в два-три дома по соседству. Ничего существенного соседи о Петрушкине не сказали: сожалели о горьком положении калеки, со вздохами вспоминали его пропавшую жену, искренне удивлялись тому, что милиция пока ничем не помогла.
Кузьменко прошелся вдоль забора, постоял немного у калитки. Цепной пес не подавал голоса. Во дворе словно все вымерло — ни звука. Тяжелая тишина. Майор толкнул калитку, но она была заперта. И заперта изнутри. В это время за спиной раздался какой-то шорох. Кузьменко резко обернулся:
— Кто это? — спросил он, направляя луч карманного фонаря в сторону шороха.
В пятне света он увидел фигуру женщины. Она стояла, прикрывая лицо ладонями — то ли от яркого света, то ли не хотела, чтобы ее узнали. Но майор все же узнал Глафиру.
— Данишевская? Что вы тут делаете?
Глафира, услышав чужой голос, отпрянула.
— Кто там?
— Не узнали? Я из милиции, Кузьменко.
— А-а, как же, помню, — Глафира подошла ближе и поздоровалась, — здравствуйте вам! Я испугалась, думала, лихие люди. Вы хотели встретиться с Андреем Алексеевичем? Он дома. По-моему, не один он. Кажется, гость у него.
— Гость, говорите?
— Ага, если не ушел уже. Я сама недавно видела, как он прошел в калитку.
— Мужчина или женщина?
— Не разобрала. В черном каком-то балахоне, вроде попа.
— Говорите тише!
Глафира тихонько засмеялась.
— Вы что, однорукого боитесь?
Майора обожгла мысль: значит, Петрушкин на работу не ходил, остался дома специально, чтобы встретиться с кем-то. Кто же его гость? Что здесь делает Данишевская? Или ее поставили «на стрему»?
— А вы что здесь делаете?
— А что мне прикажете делать? Гуляю. Какое еще дело может быть?
— Вы его любите? — неожиданно даже для самого себя спросил Глафиру Кузьменко.
— Я никого не люблю. Мне мужа надо — хозяина в дом.
— Не обижайтесь, Глафира.
— Я уже устала на судьбу свою обижаться, зачем же мне на вас еще серчать. Любовь не терпит двуличия, обман для нее, как смерть. Я думала, что ради нее надо уметь жертвовать всем, и очутилась в колонии — не знала черных дел негодяя. Но толку что? Кайся не кайся, плачь не плачь — ничего не вернешь. Для меня теперь ночка темная милее светлого дня. — Она всхлипнула. — Да есть ли в наше время прямые и честные мужики?..
Кузьменко ощупал доски калитки, подтянулся и перевесившись стал на ощупь искать запор. Через минуту калитка была открыта. Глафира подошла к нему вплотную и зашептала:
— Осторожно, собака не привязана.
— Я не вижу ее.
— Заперта в сенях. Он всегда ее там запирает, если кто к нему приходит. Когда «черный» приходил, тоже запер.
— Как проникнуть в дом?
— Не знаю.
— Может, вы подержите собаку? Она вас знает.
— Если станет рваться, у меня сил не хватит удержать — больно здоровая.
Кузьменко прошел по дорожке к дому и постучал в дверь. Почуяв чужого, зашелся лаем волкодав, он бросался на дверь, и толстые доски ее ходили ходуном. Петрушкин не спешил открывать. Кузьменко терпеливо ждал.
— Я подам голос, может и откроет, — сказала Глафира, идя к двери, но Кузьменко строго и властно приказал:
— Отойдите сейчас же! И вообще — уходите отсюда немедленно.
Глафира, испуганная суровым тоном майора, пошла к воротам. Но когда майор снова постучал в дверь, она подбежала к нему:
— Будьте осторожны! Когда дверь откроется, пес может броситься на вас.
Слабо щелкнула задвижка, Кузьменко тут же подпер дверь плечом. И вовремя — огромный пес бросился вперед и, если бы не предосторожность майора, вцепился бы ему в горло. Послышался приглушенный голос Петрушкина:
— Эй, кто там?
— Андрей Алексеевич, откройте! Это я. — Кузьменко приложил ухо к двери.
— Кто это «я»? Говори по-человечески! А-а, товарищ начальник? Сейчас, сейчас, только собаку привяжу, еще покусает, тварь бессловесная.
В доме снова наступила тишина. Петрушкин уволок куда-то хрипящего пса. Прошло минут пять, пока дверь наконец открылась.
— Входите, входите, откуда вы на ночь глядя? С добрыми ли вестями пожаловали? Проходите.
В доме был беспорядок, какой обычно бывает в домах, где нет хозяйки. Стол заставлен грязной посудой.
— Не ждал я вашего прихода, а то бы подготовился как следует, теперь же не обессудьте, чем богаты, тем и рады.
— Спасибо, Андрей Алексеевич. Не беспокойтесь.
— Садитесь. Как же так, вы же гость, садитесь, угощайтесь.
Кузьменко прошел к столу.
— Издалека идете? — спросил неожиданно Петрушкин.
— Да вот, пропал чемодан у одного человека, гостя нашего города. Вора поймали аж в Каскелене. Оттуда сейчас и добираюсь. — Кузьменко надеялся, что Петрушкин поддержит этот разговор, но тот заговорил о своем.
— За то, что вспомнили и зашли к простому человеку, тысячу вам благодарностей, — хозяин накрыл на стол и поставил на него бутылку, — большая честь поговорить со знающим человеком. Разве сейчас с людьми поговоришь запросто? Все выгоду ищут, рабами наживы становятся. Вот, скажем, вы за чужую беду болеете, ищете, помогаете, дни и ночи покоя не знаете. А другие? Не-е-ет. Ничего тебе не сделают бескорыстно, то подмажь, то угости, не то останешься при своих интересах. Иной раз так тяжело становится, когда сядешь да подумаешь об этом. А когда хорошего человека встретишь, и на душе становится легче. Мы вот на вас смотрим со стороны и верим, что в обиду нас злым людям не дадите. А то жить было бы страшно.
Едва переступив порог, Кузьменко обратил особое внимание на расположение комнат, на обстановку. Прямо из сеней ведут двери в две комнаты по обе стороны дома. Двери открыты. В дальней комнате стоят две кровати — одна смята, другая аккуратно прибрана. В углах спальни уже завелась паутина. Всюду слой пыли. Шифоньер, видно, недавно открывали — на пыльной дверце видны следы пальцев: В комнате чувствуется легкий запах одеколона и хороших сигарет. Кузьменко внимательно осмотрел все, но присутствия другого человека — гостя Петрушкина — не обнаружил. Он показал на рюмки:
— Гостей принимали? Вы людей так сурово судите, а компанию, видно, любите.
— Товарищ начальник, и вы надо мной смеетесь? — Петрушкин сел на табурет напротив, достал из кармана пачку «Беломора» и закурил, — кому я нужен? Где уж мне гостей собирать? Это ведь гулякам: что горе, что радость — все едино, лишь бы выпить повод был. Есть тут у нас дурачок один, Савелий ему имя. Ни разу его трезвым на улице не увидишь. Жена у него давно умерла, у самого и щепки своей нет, а не знает ни слез, ни горя. Говорят, каждый день новая у него баба. А я вот однолюб... — Петрушкин опустил глаза и тяжко вздохнул, — сегодня у моей старушки день рождения. Мы его всегда вместе отмечали. Коли жива она, то вспомнит пусть. Вот и ей поставил ее любимую стопку, все легче — не один вроде, словно тут она, со мной сидит. А вы и это заметили. Ну и глаз у вас, товарищ начальник! Думал, может, Глафира зайдет — раньше-то она у нас в этот день бывала — прикупил кое-что. Да, видно, не до меня ей.
— А кто это, Глафира? — спросил майор.
Петрушкин удивился.
— Вы и в самом деле не знаете? А говорили, что в милиции есть списки всех, кто срок отбывал. Или зря все это говорят?
— Те, кто отбыл наказание — люди свободные, и права у них, как у всех. Зачем же за ними следить?
— И то верно.
Майор Кузьменко умел различать запахи разных сортов табака, одеколонов и духов. Как ни хотел Петрушкин забить легкий запах сигарет дымом «Беломора», майор определил, что курили здесь до его прихода сигареты типа «Лайка» или очень похожие на них. Значит, это может быть «Тройка». А запах одеколона очень напоминал смесь «Шипра» и «Жасмина». Видимо, человек, приходивший сюда, недавно побрился. Выходит, в доме побывал мужчина. Судя по отпечаткам пальцев, это он мог открывать шифоньер, чтобы взять оттуда какие-то нужные ему вещи... Петрушкин, видя, что майор задумался, забеспокоился, решил отвлечь его разговором.
— Товарищ начальник, а как с той женщиной, что вы задержали? Получила свое?
— О ком это вы?
— Да о той, у которой сумка жены нашлась.
— Ах, это вы о Масловой? Убежала. Скрылась. Никак не можем ее следов обнаружить.
— А говорили, что ее арестовали и следствие начали. Интересно, как ей удалось бежать? Вот ведь стерва, видно, и в милиции у нее знакомство было или же нашла себе благодетелей. Уж очень она хитрая. От такой всего можно ожидать. Жалко, что упустили ее.
— Матрену Онуфриевну убила не она, а другие люди, — и майор испытующе посмотрел на Петрушкина.
Петрушкин испугался:
— Что вы сказали? Матрену... убили?
— Да, если бы была жива, то подала бы весточку. Она, скорее всего, погибла. Сейчас мы ищем убийцу.
Петрушкин долго сидел молча. Потом спросил:
— Есть какие-нибудь известия?
— Нужна ваша помощь, Андрей Алексеевич. Вы же обещали заходить к нам, а потом перестали появляться.
— Я всегда готов помочь, товарищ начальник, — сказал Петрушкин. Он хотел сказать это безжизненным, тусклым голосом убитого неожиданной вестью человека, но страх был в его голосе, в его покрасневших, бегающих глазах. — Значит, Матрена умерла, говорите? — Он налил полные рюмки водки, выпил сам и сказал: — Простите, выпейте рюмочку, не побрезгуйте. Плохо быть одному в горе.
— Спасибо, Андрей Алексеевич, — Кузьменко поднялся. — Рад бы с вами поговорить в такой вот неофициальной обстановке, но служба есть служба. Поймали вора и мне немного легче стало, время выпало — и решил зайти к вам.
— Спасибо, что зашли.
Когда майор Кузьменко вышел на улицу, он неожиданно почти столкнулся с Майлыбаевым. Строго спросил шепотом:
— Что ты здесь делаешь? — и увлек Талгата в сторону от дома.
Когда они отошли на квартал, он сказал:
— Тебе нельзя здесь появляться, Петрушкин не должен тебя знать.
Майлыбаев вечером позвонил в управление. Девушка-секретарь сказала, что майор ушел куда-то один. Старший лейтенант забеспокоился и отправился в поселок, к дому Петрушкина. Он чувствовал, почти знал, что жалкий, несчастный Петрушкин в любой момент может обернуться жестоким и хладнокровным человеком, который не задумается перед самым страшным преступлением. Особенно, если поймет, что загнан в угол. Талгат решил подождать у дома и встретить майора.
Когда они сели в машину, Талгат сказал:
— Чуть не потерял я парикмахера. Сегодня он на работу не вышел. Я его ищу, с ног сбился, а он, голубчик, преспокойно дома сидит.
— Откуда ты узнал, что он дома?
— Кассирша сказала; по-моему, старый волк неравнодушен к ней.
— Ты совершенно уверен, что он дома?
— Конечно, Петр Петрович.
— В доме Петрушкина я увидел на дверце шифоньера отпечаток левой руки. У хозяина одна рука — правая. Значит, к нему кто-то приходил. Я думал, что у него был Сигалов. Выходит, кто-то другой навестил. Кто же это?
— Кто-то из знакомых Петрушкина, который неизвестен нам. Жаль, что мы его проглядели, — сказал Талгат с досадой и предложил: — А что если позвонить в гостиницу?
— Зачем? — удивился майор.
— Узнать, у себя ли в номере наш гость.
— М-мда, я об этом и не подумал. Давай быстрее в управление!
Дежурная по этажу сообщила: турист ушел в театр на оперу «Кыз-Жибек». Еще не вернулся.
Поблагодарив дежурную, Кузьменко повесил трубку. Спросил у Талгата.
— Ты не видел Данишевскую? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Досадно и грустно, что она попала в сети преступника. А очень даже неглупая девушка. От нее я узнал сначала, что в доме у Петрушкина кто-то есть. Но, кроме хозяина, я так никого другого не видел. Никаких других дверец, кроме входной, в доме нет. Подвала тоже — пол я простучал, никаких пустот. Окна были закрыты. Но человек исчез.
— Дом-то новый. Может, и есть в нем потайные места, о которых никто не знает. Надо выяснить, кто строил этот дом.
На следующее утро Кузьменко позвонил в городской отдел архитектуры. Собаковод, оказывается, отказался от услуг архитекторов и строил дом сам. Кузьменко вызвал к себе капитана Карпова.
— Как у вас с Сигаловым? — спросил он.
— Познакомились у озера, бутылка помогла.
— Очень хорошо. Сегодня же, вспомнив об этой встрече, идите в парикмахерскую. С этого дня будете его постоянным клиентом.
Капитану Карпову не хотелось вмешиваться в дело, которым занимался его молодой товарищ, ему казалось это не совсем честным по отношению к Майлыбаеву.
— Старший лейтенант уже давно занимается этим делом, удобно ли будет, если теперь я вмешаюсь?.. — начал он. Майор расхохотался:
— Да ведь у него и бороды-то нет, как есть Алдар-Косе! Как ни скреби, ничего не вырастет. Сам Талгат не возражает, согласен на замену. И потом — так решил полковник Даиров. Старшему лейтенанту Майлыбаеву дано другое задание, тоже важное. Ваша помощь ни в какой мере не обидит его. Приступайте к выполнению!
— Слушаюсь, товарищ майор! — капитан вытянулся и наклонил голову.
Майлыбаеву было поручено наблюдение за Петрушкиным, чье поведение становилось с каждым днем все загадочней.
Старший лейтенант Майлыбаев вот уже в течение трех суток дежурит в поселке. Ждет, что вот-вот кто-то навестит Петрушкина. Но никто не приходил, не искал с Петрушкиным встречи. И на улице и дома он всегда был один. Не торопясь, занимался он мелкой хозяйственной работой. Но делал все равнодушно, без интереса. Досками от старых ящиков он латал дыры и щели сарая. Завидев однажды Данишевскую, несшую от колонки воду, окликнул ее:
— Глафира, иди-ка сюда! Поговорить нужно. — Когда она подошла, он сказал: — Что-то не видать тебя в последнее время или нашла кого-нибудь, а? А то заходи, я сегодня свободен. Посидим немного, развеемся.
Глафира стала отказываться:
— Постирушку я сегодня затеяла. Некогда.
— Достоинство блюдешь — это хорошо. А я вот как увижу тебя, растрепу, так, ей-богу, в жар бросает...
— Брось! — засмеялась Глафира.
Это признание калеки показалось Глафире забавным. Она подняла свои косенькие глаза, посмотрела на него весело. Было в ее взгляде что-то дразнящее, какое-то смутное обещание.
— Какая мне выгода от того, что зайду к тебе?
— Все что пожелаешь, душу не пожалею.
— Сладко поешь, Андрей, и где только ты этому выучился? Я и не думала, что ты такой.
— Чего пожелаешь, душенька, только скажи.
— Эх, мне бы со своей-то жизнью сладить, не то что в чужую мешаться. Ты меня пустыми словами не тревожь. А коли задумка какая есть, говори прямо.
— Устал я, Глаша, один. Измучился. Иди за меня, Глафира... Вот закончится это дело со старухой, все эти неприятности, тогда и свадьбу сыграем.
Глафира задумалась.
— А ты один? Дома-то никого?
— Ни души, не бойся, заходи. — Петрушкин быстро пошел к двери, открыл ее перед гостьей. Глафира поставила ведра возле дорожки и вошла в дом.
В доме будто ждали ее прихода: стол был накрыт весьма богато. Было здесь и холодное птичье мясо, и нарезанный чужук, индейка, красная рыба. Были и малосольные огурчики, и помидоры в глубоких тарелках. Стояли тонкогорлые нарядные коньяки. Изобилие радовало глаз.
— К свадьбе, что ли, подготовку затеял? — спросила Глафира, взяв в руки пузатую бутылку импортного коньяка. — Что это такое, Андрей Алексеевич, не одеколон ли?
— Это коньяк, Глаша.
— Ну! И вкус как обычный?
— Давай откроем, — Петрушкин открутил пробку, разлил по рюмкам. — Попробуй.
— Я в жизни коньяк не пробовала. Говорили, что клопами пахнет. Правда это?
— Пустое. Коли выпьешь да закусишь конфетой, будет шоколадом пахнуть. — Петрушкин выпил.
— Уж не лучше ли привычная водочка? Что-то душа не желает это принимать.
— Это ты зря. Коньяк действует, как лекарство, если его в меру принимать. Да ты сама попробуй, — он взял ее рюмку и заставил выпить. — Ну как?
Глафира закивала головой. Через минуту щеки ее порозовели, глаза заблестели. Петрушкин подвинул свой стул к ней поближе, обнял ее, повернул к себе ее лицо и крепко поцеловал. Глафира, молча сопротивляясь, выставила локоть.
— Люблю я тебя, Глаша, — Петрушкин погладил ее по спине своей твердой рукой, — люблю, — и он снова пытался поцеловать ее.
— Борода у тебя колючая. Все лицо исцарапал. Перестань, — сказала Глафира и отвернулась
Петрушкин налил еще по рюмке.
— Глаша, хочу спросить у тебя... скажешь?
— Говори.
Петрушкин помедлил немного:
— Милиция здесь ходит вокруг да около, все выспрашивает что-то потихоньку. С тобой не разговаривали?
Глафира повернулась к нему, глядя широко раскрытыми глазами.
— Кто тебе сказал?
— Знаю. Слышал, что и с тобой говорили.
— Ты брось болтать такой вздор! Не сам ли ты позвал милицию, когда старуха пропала? Все плакался: найдите, утешьте. Если и приходили, то по твоему же делу, тебе помочь. Я ничего и слышать не хочу об этом! Я свой урок не забыла. На всю жизнь хватит!
— Ты не финти, Глаша, я добр, но и строг. Ничего не скрывай, говори прямо!
— Убей меня бог, если я понимаю, о чем ты говоришь! Я сплетнями не занимаюсь. Коли не к месту я здесь, могу и уйти! — Глафира рванулась с места, но Петрушкин удержал ее за плечо.
— Сиди ты! Не дрыгайся! — зло сказал он, когда Глафира снова брякнулась на стул. Рука у него была тяжелой и сильной. Глафира резко высвободила плечо.
— Чего тебе? Силу показываешь? Только на силу не надейся, вот тебе! — и она поднесла к его носу кукиш.
Петрушкин оторопел. Но, поняв, что здесь силой и угрозами ничего не добьешься, сменил тактику:
— И чего ты осерчала, Глафира! Наговорила бог знает что! Да ты садись, садись. Не обижайся. — Он подвинул ей новую рюмку, а голос у него был грустным. — Когда человек любит, он сам не свой делается. Вот представляю в мыслях кого другого рядом с тобой, и злоба берет, ревную. Я тебя, Глаша, и к этому милицейскому майору ревную. Вот почему я и спросил, зачем он тут ходит. Если что обидное сказал, прости. Моя тут вина.
Глафира уж и не знала, верить или не верить ему. Пристально вглядывалась она ему в лицо расширенными глазами. Петрушкин сидел грустный, виноватый, глаза полны слез. Добрая по натуре, Глафира пожалела его, обняла за шею, погладила седеющие волосы.
— Хорошо бы всю жизнь вместе. Правда, Андрюша?
— О другом и не мечтаю, — Петрушкин потянулся к ней. — Я боялся, что этот майор из-за тебя ходит. Как подумаю о нем — сердце горит. Ну теперь-то я спокоен. Верю тебе. А он за тобой не пытался ухаживать? Ничего не говорил? Ни словечка?
Глафира снова отодвинулась, разглядывая Петрушкина, словно видела его в первый раз. Не такой уж он, этот Петрушкин, тощий да высохший. Это его борода и старая одежонка таким делают. Так-то мужик крупный, жилистый, крепкий. И на лицо не плох — нос прямой и ровный, подбородок упрямый, глаза светлые...
Глафира привалилась к нему грудью:
— Не люблю я милицию. Всегда они кого-то ловят, всех подозревают. В тот раз, когда майор сюда приходил, я у ворот стояла.
— О чем же он говорил с тобой?
Хотя в голове у Глафиры и шумело, но правды она Петрушкину не сказала:
— Все милиционеры грубияны. Прогнал. «Не стой здесь! Уходи отсюда!».
— Ты ведь упрямая, неужели послушалась его?
— Ученая стала — с милицией связываться давно охоты нет. Ушла.
Петрушкин не поверил. Он налил ей еще одну рюмку коньяка.
— Ну, хватит, и чего мы вдруг об этом заговорили? Ну их к бесу! Они — сами по себе, а мы — сами собой, верно? Не будем портить себе настроение, давай выпьем по маленькой. Твое здоровье!
Они сидели за столом долго. Пили, ели. Когда допили наконец коньяк, Петрушкин сказал:
— Отдохнуть бы надо. Пусть хмель немного выветрится, — и сдернул с кровати покрывало.
В это время во дворе громко залаяла собака. Показалось, что кто-то открыл калитку и позвал хозяина. Петрушкин вздрогнул и сунул трясущуюся руку в карман. Потом быстро встал и, сделав вид, что поправляет подушку, достал что-то из-под нее и спрятал в карман. И тут же вышел во двор. Глафира ничего не заметила. Ей-то незачем было тревожиться: рядом с новым другом на душе у нее было покойно и радостно. Теперь ей стыдиться нечего, снова она сможет смотреть людям прямо в глаза — у нее будет свой законный муж.
В дом вошли двое мужчин. Один был человеком в годах, приземистым, другой — совсем еще юношей. Сзади на крыльцо тяжело поднимался Петрушкин.
— Вам кого? — спросила Глафира, чувствуя себя уже хозяйкой дома.
— Мы из пожарной охраны, — сказал толстый, посмотрел на Глафиру, — инспектируем дома, проверяем огнеопасные объекты. План дома у вас есть? Разрешите взглянуть.
Петрушкин достал из-под кровати запыленный чемодан, открыл его и вынул план дома. Инспектор посмотрел бумагу, проверил проводку. Подойдя к чулану, он недовольно и строго сказал:
— Не хватает вам большого дома, что ли? Вечно лепят какие-то пристройки! А проводку в чулан сделали неправильно. Самовольно делали? Придется отрезать, пока не исправите, придется без света обходиться.
Глафиру это задело, в ней заговорила хозяйка.
— В темноте сидеть будем? Как при царе Горохе? Тянул-то проводку ваш монтер, государственный. Где же его теперь искать, пьяницу несчастного?
— Пожар случится, не так кричать будете. Лучше вызовите электрика, пусть быстро исправит.
Глафира озлилась не на шутку: надо же, пришли и помешали, испортили все. Словно ее сердечный огонь ледяной водой окатили. Ее охватил гнев — все так хорошо складывалось, а тут эти... Петрушкин, видя ее состояние, сказал, чтобы избежать скандала:
— Глаша, иди к себе домой!
Глафира онемела. Она просто не знала, что сказать, и молча уставилась на Петрушкина. Господи! Да не ослышалась ли она? Неужели это он, который совсем недавно клялся, что жить без нее не может? Он гонит ее, свою будущую жену?! Ах, эти подлые, вероломные мужчины!
Петрушкин подошел к ней ближе и зашептал:
— Ты, Глаша, не обижайся. У меня дело есть в городе, сейчас вспомнил. На обратном пути зайду к тебе, ладно? — Глафира его не слышала. Глаза ее были полны непролившихся слез. Она, как слепая, пошла к двери.
— Кто это? — спросил инспектор.
— Соседка. Несчастная женщина, одинокая.
— Пьяная она что ли?
— Так ведь из колонии вышла недавно. Прикладывается немного.
Сразу же после того, как ушли пожарные, Петрушкин запер дверь, спустил кобеля и, сев в трамвай, поехал в город.
Майлыбаев позвонил в управление и сообщил, что Петрушкин направился в город, и двинулся следом за ним.
Через полчаса дрессировщик собак сошел с трамвая и подошел к доске объявлений на углу улиц 8 Марта и Горького. Там он долго стоял, изучая различные объявления о продаже домов, гарнитуров, аккордеонов и фикусов, о сдаче в аренду комнат и квартир. Потом, воровато оглядевшись, Петрушкин сорвал одно из объявлений. В нем сообщалось, что сдается большая светлая комната для четверых студентов. Улицу и номер дома старший лейтенант Майлыбаев знал наизусть. С этой бумажкой он успел ознакомиться раньше. Зачем только нужна «светлая комната» одинокому человеку, у которого есть собственный большой дом? Сорвав объявление, Петрушкин не стал больше задерживаться и, зажав под мышкой холщовый мешок, двинулся к зеленому базару. Побродив недолго по базару, он вроде бы бесцельно двинулся по улицам города, заходя во все магазины подряд. Но ничего не покупал. Только перед магазином «Динамо» немного задержался. Внутри магазина шел ремонт, и торговля велась на улице с лотков. Два охотника спорили о достоинствах двуствольного ружья, поочередно заглядывая в дула, ощупывая приклад и курки. Петрушкин подошел к ним. Он протянул руку к ружью, отделанному чернью с кавказской насечкой:
— Дайте посмотреть, — он повертел ружье и так, и сяк, тоже заглянул в стволы. — Да-а, вещь прекрасная! Отличная! Все сверкает! Богатая штука! Но и стреляет, наверное, точно.
Охотники оказались людьми разговорчивыми:
— А ты сам-то, знаток, стрелять умеешь?
— Да приходилось помаленьку.
— На птицу, небось, ходишь. На зверя-то, поди, трудновато?
— Да уж на кабана, пожалуй, не решусь. Но с меня и утки или фазана хватит.
— Брось прибедняться! Кто поверит?
В это время возле лотка появился Сигалов. Он задержался на одно мгновение и прошел дальше. Петрушкин не обратил на него внимания, но тут же тоже ушел. Правда, по другой улице.
В тот же вечер старший лейтенант Майлыбаев доложил обо всем майору. Они снова и снова обсуждали каждый жест, каждое слово Петрушкина. Сидели долго. Наконец майор спросил:
— Ты выяснил, сдается ли та комната?
— Узнал. Только хозяин уже сдал ее два с половиной месяца назад. Живут там семейные. И хозяин дома не писал в своем объявлении слов «желательно студенты».
— Удивительное дело, — майор Кузьменко сидел, черкая карандашом чистый лист бумаги. — Как же так? Знакомые люди при встрече обязательно здороваются. А эти словно боятся друг друга, избегают общаться. Видно, когда-то крепко обожглись. Но им, по-моему, и не нужно было останавливаться для беседы. Они и без того поняли друг друга. Особой хитрости в этом нет. Видимо, разгадка этой таинственной встречи будет такова: парикмахер встревожен тем, что ты четыре, понял, четыре раза был у него, а отсюда — комната на четверых. Сигалов обеспокоен, Сигалов информирует об этом Петрушкина: «Что делать, если этот человек «пасет» меня?» Конечно, его шеф не может оставить этот вопль без внимания — провал парикмахера грозит многими опасностями и ему самому. Он вызывает Сигалова в определенное место и в разговоре с охотниками дает ему ответ. «В стволе все чисто. Сверкает. И стреляет, наверное, точно». Это можно понять так: «Все в порядке, не беспокойся». Чтобы обменяться условными фразами, воспользовались старым объявлением. Зачем же им еще и лично встречаться? Но Сигалов допустил грубую ошибку. День был очень жаркий, по такой жаре не очень-то погуляешь. А он вон какой длинный путь проделал и, заметь, торопился, чтобы успеть за перерыв. Это при его-то комплекции и в его возрасте! И ничего в магазине не купил, даже какой-нибудь мелочи. Сразу от магазина он отправился прямо в парикмахерскую.
Кузьменко достал из коробки «Казбека» папиросу, продул мундштук и закурил.
— Мы не знаем, о чем говорили Петрушкин с Сигаловым в трамвае. Теперь уже ясно и это. Они условились о новом способе связи. Оба они хорошо знают, что милиция не бездействует. Чуют хищники опасность, маскируются. Не зря он сегодня Данишевскую к себе пригласил. Нам надо узнать, о чем они говорили.
— А Глафира расскажет?
— Завтра утром Петрушкин уйдет на работу, на целые сутки. Думаю пригласить Данишевскую сюда. Если Петрушкин допытывался у нее про нас, то, значит, мы правы — в убийстве он замешан. Если же мы ошибаемся, то все придется начинать сначала.
— «Пожарные» сообщили что-нибудь новое?
— Дом построен без отклонений от утвержденного плана. Лишних построек нет, — сказал Кузьменко.
Майлыбаев не курил, но тут он взял из пачки майора папиросу, отломил мундштук и закурил.
— По моим наблюдениям, Петрушкин и Сигалов не одиноки. Сегодня в три часа Петрушкин купил две пачки сигарет в киоске перед гостиницей «Иссык». Киоск газетно-журнальный и табачными изделиями не торгует. Кроме того, я не видел, чтобы он курил сигареты. По-моему, здесь есть какая-то тайна. Мне кажется, пора арестовать Петрушкина и произвести у него дома обыск. Я уверен, что найдем кое-что, проливающее свет на его деятельность. Иначе будет поздно.
— Ну, хорошо. Петрушкин арестован — что делать дальше? А если он не сознается?
— Прижмем, все скажет, как миленький.
— Не согласен, — майор покачал головой, — мы не можем арестовывать только по подозрению. Смирный человек, добросовестно трудится, а мы его раз — и взяли. А где улики? Где доказательства? Скажешь, с Сигаловым встречался? Ну и что, разве это преступление? Тот тоже работает на своем месте, его вина тоже не доказана. Согласен, очень подозрительны они оба. Прямых доказательств нет. В этом-то и вся трудность нашей работы. Некоторые горлопаны кричат: «Ой, такой-то совершил преступление и ходит на свободе как ни в чем не бывало. А милиция словно и не видит». А что, думаешь, не говорят про нас такое за глаза? И приходится выслушивать. По подозрению мы не имеем права арестовывать людей. Если ты уверен, что он виновен, докажи, схвати его за руку на месте преступления.
Майлыбаев пожал плечами, вздохнул глубоко. Он молча встал, хотел уже выйти, когда Кузьменко его остановил:
— Талгат, мы напали на след Масловой. Она у подруги своей живет.
— Где? В городе?
— В Джамбуле обнаружили. Кажется, собирается приехать. С арестом не стали спешить. От этой упрямицы мы еще поплачем.
— Что делать, насильно нас в уголовный розыск не тащили. Сами работу выбрали, сами и ответственность нести будем.
— Против вооруженного врага бороться легче, а сплетня, она тебя тайно выпачкает всего, душу отравит и отмыться от нее не просто.
— Сплетням я не верю. И не боюсь клеветы.
— Да ведь сплетня не пугает человека, а мучает!
Убедившись предварительно, что Петрушкин на работе, Кузьменко пришел к Данишевской. Подоткнув подол, Глафира мыла веранду. На ногах у нее были синяки и кровоподтеки. Лодыжка одной ноги была перебинтована. Кузьменко кашлянул. Глафира быстро подняла голову.
— А-а, товарищ майор? Здравствуйте! — она вытерла мокрую руку о платье и протянула Кузьменко. — Проходите. Я вас уже не ожидала увидеть.
— Как это, «не ожидала»?
— Так ведь у милиции хлопот и без нас хватает.
— Сегодня у вас хорошее настроение.
— А что, плакать мне, что ли? Замуж я собираюсь.
— Поздравляю. Когда же свадьба?
— Это уж от вас зависит, товарищ майор. Как только ваше разрешение будет, так и сыграем.
Кузьменко удивился:
— Как?! Требуется мое разрешение?
— А вы будто ничего и не знаете? Не похоже.
Кузьменко пожал плечами.
— Матрена Онуфриевна умерла. Чего ж Андрею жить одному? Я ему нравлюсь как будто. Вот и хочу выйти за него замуж. Как только дадите бумагу о смерти старухи, так и на свадьбу просим.
— За Петрушкина, говорите?
— Чему вы удивляетесь? Мы, двое калек, хотим связать судьбы, глядишь и будет одно целое. Судьба не всем приносит исполнение желаний. Будем довольствоваться тем, что есть.
В прошлую встречу майор намеренно сказал Петрушкину, что жена его убита и что идут розыски преступника. Если убийца — Петрушкин, то он обязательно постарается узнать, в каком направлении ведутся поиски. Возможно, он попытается сделать это через простодушную Глафиру. Если милиция не будет возражать против брака, то Петрушкину бояться нечего. Значит, милиция ищет кого-то другого. Сделав Глафиру пешкой в своей игре, он хотел узнать о планах милиции. Так понял майор это странное сватовство Петрушкина.
— Когда же он вам сделал предложение?
— Вчера обо всем уговорились. Мне, сами понимаете, и ломаться вроде незачем. Оба мы люди взрослые и кое-что знаем, каждый жил своим домом. Вы-то, надеюсь, не будете мешать нашему счастью? Скажу вам по секрету, Андрей Алексеевич меня к вам приревновал сначала.
— Ко мне?
— Ну да! Никогда в жизни никто меня ни к кому не ревновал, а мужчина ревнует, если любит, так ведь? Читала я в книжке одной.
Кузьменко понял, что дрессировщику собак удалось без особых трудностей заморочить голову этой женщине. Глафира была несколько обижена тем, что майор вроде не слишком радуется ее счастью.
— Вы не верите, что я буду счастлива? По-вашему, раз женщина была в заключении, значит, нечего ей и мечтать о настоящем счастье? А я жить хочу! Как люди! Я женщина, и мне хочется матерью стать.
— Я от всей души желаю вам быть счастливой. Но, вы, Глафира, сами знаете, что жизнь не гладкая дорога — она полна бугров и рытвин. Споткнешься — и вымажешься по уши грязью.
Глафира прямо спросила:
— А вам нравится Андрей Алексеевич?
— Что он, красная девица, что ли, чтобы мне нравиться? Я с ним детей крестить не собираюсь, — отделался шуткой Кузьменко.
— Я же серьезно спрашиваю, товарищ начальник.
— Чтобы дать кому-то характеристику, надо этого человека хорошо знать. А я Петрушкина, можно сказать, и не знаю вовсе. По делу встречаемся иногда, все о Матрене Онуфриевне речь ведем. Откуда же мне знать, если мы не откровенничаем с ним.
— Может, вы считаете, что мне не надо за него замуж выходить?
— Как вам сказать, пожалуй, прежде подумать надо.
— Вам не понять женщину в моем возрасте. Каждый день, проведенный в одиночестве, — это пытка. И все из-за единственной ошибки... Ведь из-за мужской подлости в колонию пошла. Не думаю, чтобы пожилой человек сделал мне зло.
— Глафира, ответьте мне на один вопрос. Кому вы больше верите — мне или Петрушкину?
— Я вас не понимаю, — Глафира покачала головой, — странно как-то вы говорите.
Кузьменко на минуту задумался:
— Вы еще не вышли за него замуж, не так ли? В таком случае, я просил бы вас пока довериться мне.
— Ну уж нет, на этот раз я вас не послушаю, товарищ начальник. Всю жизнь молила я бога о таком счастье, и теперь, когда оно так близко, я сама должна его оттолкнуть?
Кузьменко понял, что в таком состоянии Глафира вряд ли его поймет.
— Ну что ж, желаю вам счастья!
— А разрешение когда дадите?
— Какое же разрешение?
— Справку, что Матрена умерла. Бедную старуху все равно не воскресить. Не препятствуйте нам, пожалуйста.
— Милиция свидетельства о смерти не выдает, это в ЗАГСе.
— Андрей говорил мне, что эти справки выдает милиция. Выходит, и он не знал. Ну ничего! Как придет с работы, я ему разъясню.
— А когда на работу выходите?
Глафира засмеялась:
— Свидание хотите назначить? Я свою смену уже отработала.
— Зайдите завтра вечером в управление. Поговорить надо.
— Завтра вечером, говорите? Никак не могу. Андрей с работы придет, если меня не застанет, будет беспокоиться, искать. Как я его одного оставлю?
— Я вас не задержу долго.
Майор быстро вернулся в управление. Сразу, следом за ним в кабинет вошел Карпов.
— Григорий Матвеевич, вы поговорили с киоскером? — спросил его Кузьменко.
— Не успел. Упрямый и какой-то безответственный человек. Явился только по второму вызову.
— Где он сейчас?
— Здесь сидит.
— Позовите. Хватит уже канитель разводить, следует поторопиться. Петрушкин тоже не дремлет, он действует, принимает контрмеры. И довольно энергично.
Карпов ввел низенького карлика с круглым животом, толстого и несуразного. Кузьменко предложил ему стул.
— Садитесь. Меня зовут Петр Петрович, фамилия — Кузьменко. Разрешите узнать ваше имя?
— С милицией знакомиться у меня желания до сих пор не возникало. Зачем вызывали? Скажите сначала об этом.
— Вы не горячитесь, давайте говорить спокойно.
— Спокойно?! Зачем меня сюда вызвали? В чем я виноват?
— Отвечайте на мой вопрос: как вас зовут?
— Михаил Моисеевич Тюнин.
— Хорошо, Михаил Моисеевич, что вы нам можете сказать?
— А что мне говорить? Вроде бы ничего противозаконного не делал.
— Кому вы передали две пачки сигарет?
— Каких сигарет? — Тюнин явно испугался, огляделся по сторонам.
— Вам лучше знать.
Тюнин беспомощно развел руками, смотрел удивленно на майора.
— И давно вы торгуете сигаретами?
— Товарищ начальник, киоск у меня не табачный. Продаю газеты и журналы.
— Где вы взяли сигареты?
— Я не курящий. В сигаретах, к вашему сведению, не разбираюсь. Возможно, вы меня за кого-то другого принимаете.
— Когда такое дети говорят, им прощают, потому что от неведения это, а если это говорит взрослый человек... Хорошо, я вам напомню. Вчера без пяти минут три к киоску подошел однорукий человек с холщовым мешком под мышкой. Он попросил газет на восемь копеек. Вы спросили: «Вам старых или сегодняшних?» На это он ответил: «Лучше сегодняшних». Так?
Тюнин посерел.
— Да, это было, товарищ начальник. Очень уж тот, первый человек, просил передать своему другу сигареты. Говорил, что на самолет опаздывает. Я и согласился, оставил.
— Кто он, тот, что оставил вам сигареты?
— Я его не очень хорошо знаю. На лицо знаком. Он иногда покупал у меня газеты на английском языке. На вид человек очень культурный. Ничего особенного не заметил в нем, не заподозрил. А что, в сигареты что-нибудь подсунули?
— Это мы хотели узнать от вас.
— Поверьте, я даже не разворачивал.
— Что еще, кроме сигарет, он вам оставил?
— Пачки в газету были завернуты.
— В какую?
— Не заметил.
— Сколько вам заплатили за эту работу?
— Ничего особенного, так себе.
— Все же?
— Дали пятерку.
— Где она?
— Вот, — Тюнин достал из кармана пять рублей и положил на стол.
— Григорий Матвеевич, — сказал Кузьменко, вручая эти деньги Карпову, — отправьте на экспертизу. Пусть поторопятся с результатами.
Тюнин встал с места:
— Товарищ начальник, я могу идти?
— Куда вы торопитесь? — ответил за Кузьменко Карпов. — Мы с вами еще и не беседовали. Нет, уходить вам пока рано. Сначала расскажите обо всем, а потом запишите свой рассказ.
Тюнин снова опустился на стул, стал нервно гладить колени. Потом жалобным голосом обратился к Кузьменко:
— Товарищ начальник, одна у меня к вам просьба.
— Говорите.
— На службе меня считают неплохим работником. Не сообщайте, пожалуйста, об этом деле моему руководству. Начальство у меня очень строгое. Так и норовит человека наказать. Могут неправильно понять ваше сообщение и лишить меня квартальной премии.
— Об этом вы должны были подумать до того, как взяли за услугу пять рублей.
— Виноват, не подумал, товарищ начальник. Жадность что ли обуяла или не придал значения, не знаю.
Карпов и Тюнин вышли.
Кузьменко снял трубку, позвонил в госавтоиспекцию, попросив к телефону Боранбаева, заговорил:
— Привет, Еркин! Кузьменко беспокоит. Какие у тебя новости? Да, я тоже краем уха слышал. Да, мы тоже, в свою очередь, делаем все возможное. Поговорим, конечно. — И повесил трубку.
Пока майор говорил по телефону, в кабинет вошел Майлыбаев. Кузьменко протянул ему руку:
— Здравствуй, Талгат! Садись, — и стал рассказывать, о чем он говорил с ГАИ. — Сегодня, примерно в час дня, кто-то угнал машину вице-президента Академии наук. Прямо от института. Через час машину обнаружили на углу соседней улицы. Спидометр показывает, что за это время машина прошла сорок километров. Постовой милиционер видел, что похожая машина, тоже ЗИМ, около часа дня прошла в сторону Медео. Машину он остановить не решился.
— Кто же ее угнал?
— Пока неизвестно.
Майлыбаев заговорил о своем деле:
— Петрушкин, пригласив плотника, построил во дворе новый сарай. Уже закончил. С большим погребом, с цементированным полом. Несколько раньше он переделал сарай и старый дом Марены Онуфриевны. Зачем? Не понимаю, зачем он так спешно строит? Может, проверить следует?
— Сейчас сотрудники автоинспекции с товарищами из научно-технического отдела поехали по следам ЗИМа. Я тоже собираюсь туда. Посоветуемся, когда вернусь. Ты пока ознакомься с объяснительной Тюнина...
ЗИМ останавливался в рощице близ дома отдыха «Медео». Обнаружили там следы двух человек. Девушки, собиравшие яблоки в колхозном саду, видели издали, что к самому обрыву подъезжала большая черная машина. Но людей они не заметили.
Кузьменко, вернувшись в управление, сразу же позвонил в отдел кадров мясокомбината. Девушка, поднявшая трубку, сердито сказала:
— Вы что-то носитесь с этим Петрушкиным, как с писаной торбой.
Она не могла сказать точно, где был Петрушкин во время обеденного перерыва. По просьбе Кузьменко она кое-кого поспрашивала, но выяснить ничего не удалось: одни говорили, что он ездил обедать домой, другие утверждали, что он был тут, рядом со своими собаками.
Злоумышленник, угнавший машину вице-президента, исчез, как призрак. Загадка осталась загадкой.
Дежурный по управлению позвонил Кузьменко.
— Товарищ майор, к вам женщина какая-то пришла.
— Кто такая?
— Гражданка Данишевская.
Кузьменко посмотрел на часы.
— Что это она раньше времени явилась, — пробормотал он и сказал в трубку: — Пропустите.
Скоро Данишевская появилась в кабинете. Одета она была вызывающе нарядно, словно собралась в гости, подвела глаза.
— Заходите, — пригласил майор и, встав, предложил ей стул. — Мы с вами договорились встретиться после шести. Поторопились?
Глафира закатила вверх свои косенькие глаза, повела плечами.
— Решила пораньше зайти, чтобы и уйти рано. Андрюша-то беспокоиться будет. И без того обиженный судьбой человек, а коли я задержусь до ночи да еще с таким кавалером, то мало ли чего взбредет ему в голову.
Кузьменко посидел, задумавшись, потом сказал:
— Глафира, будем говорить откровенно, договорились?
— Я тоже не люблю, когда виляют.
— Вы еще не вышли замуж за Петрушкина, верно?
— Супружество, надо думать, не бумажкой решается. И без свидетельства о браке живут вместе люди.
— Вы говорили, что Петрушкин вас любит?
— Да.
— Я не верю этому.
Глафира удивилась:
— Почему не верите?
— Ну хорошо, послушайте. Я расскажу вам, как он «влюбился» в вас. Если не ошибаюсь, вы несли воду от колодца. Так было? Петрушкин вас остановил и пригласил к себе. Вы идти не хотели. Он начал говорить о своей любви к вам, о своем одиночестве, о том, что без вас жить не сможет. Все это показалось вам забавным и, пожалуй, тронуло. Потому что давно уже никто вам таких слов не говорил. Вы зашли к нему. Стол был уже накрыт. Выпили коньяку. Постепенно вы начали хмелеть. В это время Андрей Алексеевич стал спрашивать, приходил ли я и о чем беседовал с вами. Вы рассердились...
Глаза Глафиры чуть не вылезали из орбит:
— Кто вам рассказал все это? Откуда вы знаете? Или сторожа поставили?
— Все, что я рассказал — правда?
— Все верно.
— Мы не подсматриваем, Глафира, как живет у себя дома человек. Мы далеки от этого.
— Как же тогда вам удалось все узнать?
— Это секрет, — улыбнулся майор. — Но вам я могу сказать: все это вы рассказали мне сами.
— Я?!
— Слушайте. Увидев, что вы рассердились, Петрушкин снова стал говорить о своих чувствах и о своей ревности ко мне. Конечно, вам это его признание, его ласковые слова пришлись по душе.
— Вы что, умеете мысли читать?
— Зачем же Петрушкин все это проделал? — продолжал майор, не обратив внимания на удивление Глафиры. — Затем, чтобы узнать, не связаны ли вы с милицией, что предпринимается в деле о пропаже старухи. Ему хочется это знать. Вас же он использует в своих целях, как пешку.
Глафира задумалась. Было видно, что в душе у нее борются противоречивые чувства.
— Что же мне делать, товарищ начальник? — тихо спросила она. — Что?
— Сейчас я вам ничего подсказать не могу. Хочу лишь дать дружеский совет: не торопитесь выходить замуж. Мы еще не знаем точно, где Матрена Онуфриевна.
— Будет когда-нибудь конец этому делу?
— Надеемся.
— А если Петрушкин потом раздумает на мне жениться? Тогда не обижайтесь, от вас не отстану, прицеплюсь — не оторвешь.
— Если не раздумаете, Петрушкин никуда не денется.
— Ладно, пусть будет по-вашему. И в колонии терпела, не умерла...
В последние дни работники уголовного розыска трудились, не зная отдыха. Те, кто угнал машину вице-президента, еще не были обнаружены. В то время, когда майор Кузьменко сидел у себя, напряженно размышляя, в кабинет буквально влетел Майлыбаев. От самой двери он крикнул:
— Петр Петрович! Я нашел человека, угнавшего машину. Это — Петрушкин!
— Петрушкин? Откуда ты это знаешь?
В тот день, когда майор звонил в отдел кадров комбината, чтобы узнать, где был в обеденный перерыв Петрушкин, Майлыбаев тоже связался с комбинатом. И ему не удалось узнать, где был в момент угона Петрушкин. Вчера после работы он снова пошел в поселок. Убедившись, что Петрушкин на работе, он стал искать Глафиру, но ее тоже не оказалось дома. Когда Майлыбаев спросил о ней у соседей, те сказали:
— Она сейчас ходит и никого не замечает — видать, замуж собирается. Такая стала хозяйственная — глазам не верится. Если хочешь ее найти, то иди прямо на «хитрый» базар. Там она целыми днями околачивается.
На улице Ташкентской, слегка в стороне, на пути к городскому кладбищу был небольшой базарчик, который почему-то называли «хитрым». Ядром этого базара была чайхана и два-три магазинчика. К вечеру здесь обычно полно народу — торгуют сладкой тыквой, горьким перцем, насыбаем, мантами и лагманом; выносят прозрачную лапшу из рисовой муки, сочную редьку, сладкий виноградный уксус мутно-желтого цвета. Торгуют здесь из-под полы мясом и колбасой, вынесенной с мясокомбината. Милиция частенько прочесывает «хитрый», вылавливая спекулянтов, но базарчик все еще продолжает жить.
Майлыбаев увидел Глафиру среди продавцов мяса. Не найдя достаточно веского повода, чтобы подойти к ней, он несколько раз прошел мимо. Опытный взгляд Глафиры сразу обнаружил маневры Талгата, которого она и помнила-то весьма смутно. Она видела, что молодой человек почему-то заинтересовался ее особой.
— Эй, парень! Что-то мне твое обличье кажется знакомым. Мы раньше с тобой не встречались? — окликнула она Талгата.
— Может, и виделись, — сказал Талгат и, взяв ее под руку, отвел в сторону. — Глафира, я вас искал, хотел поговорить.
Она удивилась, но по привычке стала зубоскалить:
— Зачем это я вам днем понадобилась? Ночью дело другое...
— Я знаю, что вы собираетесь замуж за Андрея Алексеевича.
Глафира изумилась:
— И ты туда же? Да ты хоть знаком с ним?
Майлыбаев показал ей удостоверение. Глафира расстроилась:
— Чего это вы все выспрашиваете, то один, то другой? Делать больше нечего? Чем он перед вами провинился, что жить бедняге не даете спокойно?
— Виноват он или чист, это вам должно быть известно лучше, чем мне.
— Передо мной Андрей не виноват. Меня он не обижает, к словам моим прислушивается.
— Не кажется ли вам, что он все же не очень откровенен с вами и что-то скрывает?
— А нам скрывать нечего. Вся жизнь на виду.
— Думаете, у всех так?
— А что мне думать? Я его как свои пять пальцев знаю.
— Ой ли? Если вы так хорошо его знаете, то скажите мне, где он был позавчера во время обеденного перерыва?
— У себя на работе, на мясокомбинате.
— Нет, Глафира. В это время он совершал прогулку на чьей-то машине в сторону Медео и не один.
— Не ври! Я сама в обед разговаривала с ним по телефону.
— Если не верите мне, спросите у него самого. Вот здесь, рядом, есть почта, позвоните оттуда Андрею Алексеевичу.
— Какого цвета была машина, на которой он разгуливал?
— Черный ЗИМ.
— Ну ладно! Только учти и потом не обижайся, если соврал: я прямо к твоему начальнику пойду с жалобой.
Данишевская позвонила в проходную мясокомбината.
— Это Андрей Алексеевич? А где он? Позовите его, пожалуйста, к телефону. Да-да, Петрушкина.
Через некоторое время послышался голос Петрушкина:
— Кто это?
— Андрюша, это я. Как идет дежурство? А я купила мяса на базаре. Надоело одной сидеть, скучно стало. Ты по мне скучаешь? Брось ты... Не верю я этому ни на грош. Вечно ты меня обманываешь, Андрюша. Нет? А где же ты позавчера был? В перерыв. Сам клянешься мне в любви, а раскатываешься с другой? Я молчала, думала — сам скажет. А ты — ни звука. Да не слепая я, нечего мне мозги туманить, отговорки плести! Я своими глазами видела, как ты в черном ЗИМе мчался. Если не скажешь сейчас же, кто был с тобой, больше ко мне не заявляйся, на порог не пущу. Кто говоришь? — Глафира повеселела. — А машину где достал? Хорошо, дома все расскажешь.
Данишевская повесила трубку.
— Ну что, убедились? — спросил ее Талгат.
— И за это вы накажете его?
— Мне еще не приходилось наказывать человека, — Талгат помолчал. — Спасибо вам, Глафира, вы умная девушка.
— Эх, парень, да разве бабе ум нужен? Ей краса нужна, ножка полная да кожа нежная... — Глафира вздохнула. — Если у бабы рожа в порядке, то она мужиков меняет, как перчатки. Иная вертихвостка хуже меня, грязная нутром, а муж у нее законный, она и порядочная. А мне что прикажешь делать? Один калека обратил внимание, так и его вы мне не хотите отдать. И чем я так провинилась?
— Давайте будем друзьями, Глафира. Каждому человеку надо что-то пережить, чтобы он серьезно начал думать о жизни.
— Ну нет, парень, не желаю ни тебе, ни другим пережить такое. Слишком горько все это на вкус. Сердце может надорваться. Не надо, парень! А от дружбы твоей не отказываюсь, коли от чистого сердца предлагаешь. Но сам-то ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной? — она засмеялась.
После этого разговора Талгат и пришел в управление. Майор выслушал его внимательно и сказал:
— Ты нашел ниточку, за которую можно ухватиться. Это важно, но что гораздо важнее — у нас теперь есть повод привлечь Петрушкина к ответу, — он положил руку на плечо старшего лейтенанта. — Иной раз я смотрю на тебя с хорошей завистью: у тебя впереди интересная, богатая событиями жизнь. И ты к ней неплохо подготовлен. Ты молод и полон сил, талантлив, умен и образован. Подумай, сколько тебе дано. А возвращать надо всю жизнь, и все-таки будешь в долгу перед народом. Это чувство высокого долга присуще каждому честному человеку. У тебя впереди большой путь. Ты будешь расти по службе, но помни, Талгат, личный успех никогда не должен быть главным в жизни. Я радуюсь за тебя. Ты понял меня? — лицо майора стало добрым и хорошим. Талгат застеснялся. Тщеславие было чуждо ему. А похвалу майора он считал незаслуженной.
Словно поняв неловкость, которую испытывал его молодой друг, Кузьменко переменил тему:
— Как там Данишевская? Оправдалась моя характеристика? Много в ней наносного, много нехорошего зубоскальства, но все это, видимо, просто защитная реакция на удары жизни, панцирь.
— Говорим о справедливости. К сожалению, дорога справедливости вымощена искалеченными судьбами и залита слезами жертв. Данишевская тоже считает себя жертвой нашего произвола. Откуда ей знать, что мы боремся за нее же?
— Не хочу портить тебе настроение, Талгат, но я не могу с тобой согласиться. Но сперва давай закончим это дело, а потом сядем и поговорим со спокойной душой. А то ты прямо поэтом стал: «залита слезами, вымощена судьбами». Ты недавно только университет закончил. Возможно, мне будет трудно спорить с тобой. Я все же заочником был. Однако опыта у меня немного есть, — сказал майор и поднял трубку, чтобы позвонить капитану Карпову.
После прихода Карпова они долго сидели втроем, обсуждая свои будущие действия. Наконец все трое пришли к единому выводу: медлить больше нельзя. Надо арестовать Петрушкина, предъявив ему обвинение в угоне машины. За Сигаловым усилить наблюдение. Если он является соучастником преступления и членом преступной группы, то он постарается скрыться. При попытке уйти его можно взять. Об убийстве Матрены Онуфриевны скорей всего даст показания Сигалов, потому что Петрушкин будет все отрицать до конца.
Но этому плану не суждено было осуществиться. И не по вине этих троих людей.
Тяжело и прерывисто дыша, в кабинет вбежала девушка-секретарша из приемной начальника управления.
— Что случилось, Сауле? — изумился майор.
— Я звонила вам несколько раз, но все время было занято.
— Я ни с кем не разговаривал, — сказал Кузьменко. Он бросил взгляд на телефон — так и есть, сдвинута трубка.
— Вас срочно вызывает полковник.
Кузьменко посмотрел на часы. Было пятнадцать минут десятого. В это время полковник Даиров обычно не принимал. Значит, случилось что-то неожиданное. В эти минуты полковник слушал последние известия, просматривал газеты и подписывал срочные бумаги. Сотрудники, знавшие об этой привычке Даирова, старались не беспокоить его до десяти. Срочный вызов озадачил и встревожил майора.
— Полковник один?
— Нет, у него люди.
Кузьменко встал. Назойливая мысль не покидала его: «Может, мы где-то в чем-то ошиблись?».
В кабинете начальника сидели двое — секретарь партийной организации Колпашников и Кравченко, работник республиканского управления милиции — светловолосый, болезненного вида человек. Костюм из белой парусины висел на его худых плечах, как на деревянной вешалке. Из широких рукавов торчали руки — тонкие детские грабельки. Он сидел справа от полковника, положив локоть на край стола. Майор знал, что у этого человека желчный характер. В свое время Кравченко принимал участие в ликвидации банды Шамадинова.
Полковник Даиров спросил Кузьменко:
— Вы арестовали Петрушкина? — Вид у него был строгий, тон суховатый, брови нахмурены.
— Нет. Он еще не арестован. Завтра вечером кончается его дежурство. Тогда и решили взять.
— Почему именно в то время?
— Петрушкин дежурит полные сутки, а потом двое суток отдыхает. Мы решили вызвать его после работы в управление и начать следствие. За двое суток его на работе не хватятся, это поможет избежать лишнего шума.
— Человек, совершивший преступление, должен быть немедленно взят под стражу. У вас есть доказательства его вины? — спросил Кравченко.
— Мы знаем, что он был участником угона машины вице-президента академии. С этого мы и начнем.
— Машине нанесен какой-нибудь урон?
— Сотрудники технического отдела никаких повреждений не обнаружили.
— Временный угон машины является не таким уж серьезным преступлением.
— За временный и самовольный угон следует строго предупредить и наложить штраф, — поддержал Даиров.
Кузьменко замялся. Он знал, что полковнику известны все подробности дела, в том числе и подозрительная связь Петрушкина с Сигаловым. Вопрос об аресте был согласован с ним во всех деталях. А сейчас он задает какие-то странные вопросы, словно ничего не ведает об этом деле. Крайне удивленный Кузьменко сказал:
— Убийство и, возможно, другие преступления будут доказаны материалами дела.
Полковник искоса посмотрел на Кравченко и Колпашникова.
— О способе и времени ареста мы договорились. Верно? — и, не дожидаясь ответа майора, продолжил: — Речь сейчас не об этом. Угон машины Петрушкиным может быть поводом для допроса. По ходу дела постараемся выяснить другие сейчас еще не совсем ясные детали. Заметьте, Петр Петрович, в поисках преступников мы сами совершили нарушения.
— Не понимаю, товарищ полковник.
Даиров взял со стола папку и стал перелистывать бумаги. Потом вынул одну из них и, словно взвешивая ее на ладони, сказал:
— Вот тут говорится о нашем проступке. Товарищ Кравченко пришел как раз по этому делу. Этому первому заявлению можно было бы и не придавать особого значения. Будем считать, что оно клеветническое, написанное с целью помешать расследованию. Но второе уже серьезнее, и его нельзя оставить без внимания. Написал его наш сотрудник, офицер милиции. «Среди нас есть человек, способствующий преступникам, покрывающий их. Пора привлечь его к ответу!» Вот так прямо и написано. Когда такое сообщение исходит от офицера милиции и к тому же подается прямо в управление, то оставить его без внимания нельзя.
— Кто же написал заявление? Какое преступление мы совершили? Могу я это узнать, товарищ полковник?
Даиров оглядел Кузьменко с головы до ног.
— А почему вы стоите? Садитесь, — и он показал рукой на стул. — Дело не в том, кто и когда написал заявление, а в его содержании. Дело обстояло так: когда вы тщетно искали преступников, идя по заведомо ложному пути, лейтенант Байкин установил точный адрес преступника и привел вас прямо к его дому. Он оказался прав, именно в этом доме и были обнаружены шаль и сумка Петрушкиной. В ходе допроса было выяснено, что Маслова в ту ночь вообще не ночевала дома. Все это давало серьезные основания подозревать Маслову по крайней мере в соучастии в убийстве гражданки Петрушкиной.
— Однако...
— Слушайте! — мягко сказал Даиров. — Вы со старшим лейтенантом Майлыбаевым игнорировали явное и очевидное, а сами пошли по ложному пути. Вместо того, чтобы задержать Маслову, вы ее отпустили. И отпустили не просто от доброты душевной, а за взятку в пять тысяч рублей. В ту же ночь Маслова бежала, а взяточник Майлыбаев и его покровитель и соучастник принялись изготовлять ложные документы, подтасовывать факты, чтобы обвинить честного человека и привлечь его к ответственности. Надо строго наказать взяточников и нарушителей социалистической законности, клеветников, использовавших служебное положение в корыстных целях. Вот вам и содержание заявления. Есть и свидетели, вполне заслуживающие доверие. Под заявлением стоят их подписи.
Полковник Даиров откинулся в кресле, принял удобное положение.
— Вы знаете гражданку Алтынбаеву Анастасию Ефимовну?
— Я никогда раньше не слыхал этого имени да и видеть такого человека не приходилось.
— А Ольгу Степановну Лукину?
— Нет, не знаю.
— Как же это? — удивился полковник. — А они вас прекрасно знают. Короче, давайте выслушаем вас. Говорите!
Кузьменко был возмущен и оскорблен гнусным заявлением неизвестных ему лиц, но заговорил спокойно, Только голос его временами прерывался от обиды.
— У Петрушкина после убийства жены не было иного выхода, кроме как сообщить в милицию. Он понимал, что если скроет ее исчезновение, то рано или поздно ею, заодно и им самим, заинтересуются, и все откроется. А то, что он молчал, не беспокоился о жене, неизбежно вызвало бы подозрение. Но и сразу прийти он не решался. Он долго размышлял, взвешивал все «за» и «против», советовался с Сигаловым. Наконец, решился разыграть несчастного и убитого горем человека и принес заявление о пропаже жены.
Расследование показало, что, по всей вероятности, имело место предумышленное и заранее подготовленное убийство. Нельзя думать, что это сделано в припадке бешенства, нечаянно, в состоянии аффекта. Петрушкин явно преследовал определенную цель. Его замкнутость и молчаливость, умение хранить тайны, конспирация при встречах с сообщниками дают основания думать, что он прошел хорошую выучку. Это помогло ему на какое-то время убедить нас в своей искренности и направить наши поиски по ложному пути. Да, мы хотели верить, что он честный и несчастный человек, попавший в неожиданную беду. Не верить людям мы не имеем права. Проверить — дело другое. Но мы о нем не забывали ни на минуту, делали все возможное, чтобы помочь ему, несмотря на подозрительные поступки. Вот почему была так спешно допрошена Маслова. Но до самых последних событий, до угона Петрушкиным машины, мы с Масловой глаз не спускали. За ней велось постоянное наблюдение. Было ясно, что даже если и была Маслова преступницей, то все же она выполняла чью-то волю. Тогда мы подумали, а не идет ли все зло от парикмахера Сигалова? Стали следить за ним. Почему? Да потому что скорее всего именно он под именем Соломона упоминался в деле Шамадинова и его шайки. Тогда Сигалову удалось уйти от наказания за неимением у нас достаточных улик против него. В перестрелке был тяжело ранен и вскоре скончался, не приходя в сознание, главарь банды Шамадинов. Бандиты, попавшиеся в наши руки, не смогли сказать ничего о таинственном парикмахере. Они даже не могли сказать, в какой парикмахерской он работал. Возникло подозрение, что есть какое-то гнилое гнездо, откуда держали связь с бандитами, опирались на них. Продолжив поиски в этом направлении, мы и наткнулись на Сигалова. И мы не ошиблись. Связь с Сигаловым держали не Маслова, а Петрушкин. Сначала это показалось неожиданным для нас. Но потом были обнаружены конспиративные каналы связи, наблюдались тайные встречи этих двух людей. В ходе дальнейшего расследования выяснилось, что руководящая роль в этом сообщничестве принадлежит Петрушкину.
Кузьменко вытер платком пот с лица, помолчал и сказал:
— Меня удивляет, что между преступниками и подателями заявления есть какая-то связь. Называть Петрушкина невиновным и честным — значит, действовать на руку ему, помогать преступнику. Я так понял это заявление.
— Обвиняемая Маслова скрывается, находится в бегах. Как объяснить то, что вы освободили ее, не начав дела? — удивился Кравченко.
— Сейчас Маслова дома. Но у нас есть доказательства ее невиновности. Если бы она совершила преступление с целью наживы, то не преминула бы присвоить пять тысяч рублей, обнаруженных в сумке Петрушкиной. О том, что у его жены есть такая сумма денег, не знал и сам Петрушкин. Маслова не взяла этих денег.
Кравченко перебил майора:
— По-моему, Маслова не знала, что в сумке есть деньги. Это не честность. Это первое. Во-вторых, вы ничего не сказали о своей вине. Вас с Майлыбаевым обвиняют в тяжком преступлении, в том, что вы, пользуясь служебным положением, берете взятки. Что вы на это скажете?
— Это клевета, а на клевету я не отвечаю!
— Я лично очень уважаю вас, Петр Петрович, и верю вам. Но обвинение это предъявляет не кто-нибудь посторонний и не анонимщик, а наш же сотрудник, работник милиции. Мы не можем просто сказать, что вы правы, а он нет. Если все это клевета, то вам легко будет оправдаться. Но тут получается, что вы, ничего не сказав в свою защиту, не оправдавшись, нападаете на других. Это уже не дело!
Полковник Даиров строго посмотрел на Кузьменко, спросил резко:
— Где Майлыбаев?
— Сейчас должен прийти в управление.
— Пусть напишет объяснительную подполковнику Колпашникову.
— Старший лейтенант Майлыбаев выполняет важное задание. Правильно ли будет отрывать его... — начал было Кузьменко, но его перебил Кравченко.
— Получение взятки от преступника — это самое тяжкое обвинение. Разбор дела затягивать нельзя. Будет лучше вообще отстранить Майлыбаева от этого дела до выяснения всех обстоятельств.
— Кажется, лейтенант, Байкин помогал вам в деле Петрушкина? Инициативу проявлял, так? Не следует дальше держать его в стороне от оперативной работы. Тем более, что ему знакомы обстоятельства дела. Пусть возьмет на себя обязанности старшего лейтенанта Майлыбаева, — полковник с упреком посмотрел на Кузьменко, как бы говоря: «Я-то вам верил, как же это случилось?», помолчал, потом закончил: — Податели заявления обвиняют не только Майлыбаева, но и вас. Имейте это в виду. Сейчас не время разбираться, чья вина больше. Надо было и вас отстранить от работы, но время не терпит. Вас мы пока оставляем. Не забывайте, что всю ответственность за порученное вам дело несете вы.
Кузьменко не помнил, как вышел из кабинета начальника. Голова отяжелела от горьких дум: «Какая грязь! Словно в душу плюнули клеветники. Надо же, я и Талгат — взяточники! Вот и работай тут...»
В кабинете майора его уже ждал Майлыбаев. Увидев бледного расстроенного Кузьменко, он воскликнул:
— Что случилось, Петр Петрович? Дали разрешение на арест Петрушкина?
— Петрушкин еще погуляет, — сказал Кузьменко и сел на свое место, сжав ладонями виски.
— Как это, погуляет? — удивился Талгат.
— Виновниками-то оказались мы, а не Петрушкин. Помнишь, я тебе говорил о свойстве клеветы выпачкать человека? Говорил, что с вооруженным врагом легче встретиться лицом к лицу и бороться, а клевета — это нечто безликое, скользкое и страшно грязное. Ты еще не согласился тогда со мной. Вот теперь нам с тобой и придется оправдываться, — и Кузьменко рассказал обо всем, что было в кабинете Даирова.
Майлыбаев воспринял его слова как удар по лицу. Он, казалось, оцепенел. Ну, не одобрят твои действия, найдут серьезные упущения, дадут выговор, предупредят — это понятно, с кем не случается. Но такого он не ожидал. Даже во сне ему не могло присниться такое страшное обвинение. Вот и стал ты, Талгат, жертвой клеветы. Сердце горело от обиды, бушевало, кричало. Его отстраняют, когда дело идет к развязке. Теперь оправдывайся, доказывай, убеждай. Оказывается, и свидетели какие-то нашлись... Но он постарался овладеть собой и сказал майору:
— Петрушкина ни на минуту не выпускайте из виду. Он тоже действует, я уверен.
— Теперь этим делом займется Байкин.
— Кожаш с ним не справится. Не по зубам ему орешек, почему не поручить наблюдение капитану Карпову?
— Петрушкин хорошо знает Карпова. Они раньше встречались у озера. А мясокомбинат как раз рядом с участком лейтенанта Байкина. На его визиты мало кто обратит внимание.
В это время зазвонил телефон. Кузьменко поднял трубку:
— Слушаю вас!
Звонил Колпашников. Он искал старшего лейтенанта Майлыбаева.
— Тебя парторг спрашивает, — сказал Кузьменко Талгату. — Объясни ему все. Не горячись только. Криком тут не поможешь. Я должен ехать сейчас в Покровку. Прошлой ночью там обокрали сберкассу. Вернусь — сяду писать объяснительную. Ни минуты свободной!
В дверях Майлыбаев столкнулся с Байкиным. Веселый, самоуверенный, он, не задерживаясь, прошел к столу майора, протянул ему руку.
— Здравствуйте, Петр Петрович! Как дела? — просто и фамильярно заговорил он. Потом уселся в кресло, закинув ногу на ногу. Кузьменко сухо сказал, глядя вниз:
— Вам известно, что вы получаете новое задание? Прошу вас отнеситесь к нему со всей серьезностью.
Байкин еще не знал о решении полковника и спросил:
— Что это за поручение?
— Старший лейтенант Майлыбаев отстранен от работы. Вы будете выполнять его задание. Начальник управления приказал поручить его вам. Будете вести наблюдение за Петрушкиным и Масловой, не выпуская их из виду.
Узнав, в чем дело, Байкин пришел в восторг.
— Полковник сам говорил мне: «Затянули мы это дело, Кожаш. Не возьмешься ли ты за него?». Я сначала не дал согласия, но сегодня он еще раз вызвал меня, просил, уговаривал, ну я и не стал возражать.
Кузьменко хорошо знал, что полковник не беседовал с Байкиным и не вызывал его, но промолчал. Его охватил тяжелый стыд за другого человека. Тщеславие и бахвальство были ненавистны ему. Говорят, стыд — это гнев на себя. Но тут был стыд за этого молодого человека, стыд и чувство брезгливости. Кожаш ничего не замечал. Перед ним открылись блестящие перспективы. Теперь он покажет, на что способен! А что способен он на многое, он успешно сумел доказать.
— Вы о Петрушкине не беспокойтесь. Куда ему, калеке безрукому, деваться? Убежать ему некуда. Я его из-под земли достану, со дна морского, с облака сниму!
— Как раньше ходили по поселку, так и продолжайте. Они могут заподозрить неладное. Никакой самодеятельности!
— Я уже работаю в этом учреждении больше десяти лет. Слава богу, работу знаю, как свои пять пальцев. Надеюсь, что справлюсь не хуже других.
— Я не говорю сейчас о том, справитесь вы или не справитесь с заданием. Я хочу напомнить вам, что задание является серьезным и ответственным.
— Я только что был в республиканском управлении милиции. Там ведь работает лучший друг моего брата. Уж такие они дружные, даже завидно. Семьями дружат, в гости друг к другу ходят. От него я слышал: будут нас разбирать за то, что затянули дело Матрены Петрушкиной. До самого комиссара дошло. Впечатление у всех неважное, мнение тоже. Но я им сказал, что в управлении много работников и зачеркивать их деятельность и огульно чернить людей нельзя. Пусть найдут виновных и накажут, это другое дело. Прислушались к моим словам.
Майор не обращал внимания на болтовню Кожаша. Он снова напомнил ему о задании.
— Верю, что вы возьметесь за дело со всей серьезностью. Сначала внимательно ознакомьтесь с материалами, поговорите с Талгатом.
— Все сделаю, можете не беспокоиться.
Выйдя из управления, Байкин направился прямо в поселок мясокомбината. На встретившегося в коридоре Талгата он взглянуть не соизволил, а побеседовать да расспросить и вовсе не пожелал. Просто не снизошел — и все.
Солнце палит нещадно. Кажется, что его золотые лучи превратились в языки обжигающего пламени. Зной держится, несмотря на то, что день клонится к вечеру. Горячие краски густеют, небо становится розовым, золотым, алым, пурпурным. Кажется, земля изнемогает от жары, дышит с трудом, как и жители, покинувшие на это время улицы и площади.
Петрушкин пропустил уже два своих дежурства. Кузьменко узнал об этом в отделе кадров мясокомбината. Болеет, сказали ему. Проверили. Да, у Петрушкина действительно есть бюллетень — прямо в кабинете врача с ним случился приступ эпилепсии. Теперь он вообще никуда не выходит. На улице даже перестал появляться, калитка заперта. Во дворе и в доме все словно вымерло.
Кузьменко, хоть и видел все это своими глазами, не очень-то поверил. В управлении по телефону он вызвал к себе Байкина. С тех пор как Кожаш был допущен к оперативной работе, в здании управления ему выделили отдельную комнату. Когда Кузьменко приказал ему явиться, Кожаш помедлил с ответом, как человек, думающий, идти или не идти.
— Прямо сейчас? Ну ладно, — наконец сказал он лениво и повесил трубку первым. Он не спешил, заставил-таки майора подождать. Явился с недовольным и усталым видом, словно его оторвали по пустякам от важной и срочной работы.
Кузьменко не смотрел на Кожаша, боясь дать выход раздражению. Выходки Байкина ему основательно надоели. Вот и сейчас — уселся без разрешения в кресло, скрестив ноги, как обычно. Нелепая, вызывающая поза невоспитанного человека. Ждет, когда заговорит Кузьменко.
— Человек, за которым вы наблюдаете, не показывается целую неделю. Никакого повода проникнуть к нему в дом у нас нет. Он может обернуть все против нас же. Вот, мол, я болею, при смерти, а мне и тут покоя не дают! Думаю, что вам будет удобнее навестить его.
— Сейчас идти?
— Вы участковый, и никто ничего странного в вашем визите не усмотрит.
— Я выполняю сейчас задание полковника. Вот его закончу, тогда возможно...
Полковник Даиров не любил давать какие-либо поручения сотрудникам, не ставя в известность их непосредственных начальников. Он всегда в таких случаях выяснял в отделе степень занятости того или иного сотрудника, советовался. Зная об этом, Кузьменко засомневался в словах Кожаша, но что у него за поручение, не спросил.
— Чем скорее вы туда сходите, тем лучше, — сказал он.
В поселок Байкин пришел после работы. Петрушкин был дома один, лежал в постели. Но был почему-то в верхней одежде, запачканной землей, запыленной. В бороде его застряли кусочки глины. Внимательный глаз сразу определил бы, что человек этот только что работал. Но Байкин не обратил никакого внимания. Станет ли работать больной человек, когда и здоровый не очень охотно это делает? Петрушкин проявил неосторожность:
— Я несколько дней лежал, не вставая. Наконец решился дойти до нужника, а на обратном пути снова приступ схватил. Едва дополз до кровати, весь в грязи.
Байкин взял табурет и сел ближе к Петрушкину.
— Как же это, Андрей Алексеевич? Я-то думал, что вы жилистый, крепкий мужчина, а вы свалились.
— Давно не было приступов. Я уж думал, что совсем избавился от этого недуга. Возможно, из-за переживаний обострилась болезнь, уж очень тяжело мне стало, когда пропала старуха. Последний приступ был сильным. Места на мне живого нет — болит все. Кажется, по косточкам меня разобрали. Сил никаких не осталось. Руку сжать в кулак не могу.
— Нельзя поддаваться. Болезнь, она тоже знает, к кому цепляться. От сильного бежит, от слабого не отстает.
— Сила-то есть, да годы дают себя знать. Сейчас с болезнью бороться все трудней. Верх берет, валит меня на лопатки.
Байкин знал, что Петрушкин посматривает на Глафиру, и поэтому пошутил:
— Как можно человека стариком называть, если он новую семью заводить собирается?
Петрушкин покачал головой, фыркнул:
— Сплетни это все. А у вас жена есть?
— А-а, какая там жена, просто мать моих детей, ничего общего. Неряха, бесхозяйственная. Посуду неделями не моет, тараканы по тарелкам ползают.
— Да, трудно вам, а избавиться от постылой жены нельзя — с работы попросят. Легко ли молодому мужчине так мучиться?
— Да об этом как-то и не думаешь, Андрей Алексеевич. Чем дальше продвигаешься по службе, тем становится больше работы, да и ответственности больше.
Петрушкин решил задержать участкового, расспросить его, выяснить что-нибудь.
— Давно я хотел поговорить с вами. Хорошо, что пришли. Не к лицу мне лежать в постели, когда в доме такой гость, — он тяжело поднялся и стал накрывать на стол.
— Не стоит беспокоиться, я скоро пойду, — слабо запротестовал Байкин, но с места не двинулся. Петрушкин все это заметил и понял — гость не торопится.
— Доброе слово тоже лекарство. От порошков и пилюль я, честно говоря, устал. Да и толку от них не вижу, вред один: выпью таблетку — и сердце начинает частить, голова кружится. Присаживайтесь ближе к столу. Надо прополоскать организм от этих лекарств.
— Вы же еще слабы, как бы хуже не стало, — лицемерно посочувствовал Байкин.
— Волков бояться — в лес не ходить. Умереть не страшно. Все равно не избежать смерти. Все там будем. Какая разница, днем раньше или днем позже? Так уж лучше весело провести время. Садитесь ближе, товарищ лейтенант, — Петрушкин достал из холодильника коньяк, огурцы, мясо. Огурцы свежие, словно только с грядки, мясо из магазина. Байкин насторожился: «Все свежее, а ведь он давно не выходит никуда. Кто же ему приносит?» Но после того, как выпил граненый стакан крепкого коньяка, забыл о своих сомнениях. Они долго сидели, увлекшись беседой и не замечая бега времени. Если Петрушкин надеялся узнать из разговора с гостем что-нибудь важное для себя, то Байкин, в свою очередь, был рад угоститься даровым коньяком. Покрутив в руках бутылку, он сказал:
— Где вы берете такой коньяк? В магазинах он редко бывает. Дома, что ли, завод?
— Держу только для самых дорогих гостей.
На лице у Байкина выступили бисеринки пота. Лицо его порозовело, взгляд повеселел. Он покровительственно и фамильярно положил руку на плечо Петрушкина.
— Андрей Алексеевич, ты на меня не обижайся. Я тебя в тот раз, кажется, обидел, помнишь, в отделении? — незаметно для себя Кожаш перешел на «ты», решив не официальничать в такой милой и дружеской обстановке.
— Стоит ли вспоминать пустяки! В то время я очень переживал потерю старухи. А в горе чего не скажет человек? Горе-то меня и привело к твоему начальству с жалобой. Потом уже мне стало стыдно за свою ошибку. Давно хотел исправить ее и оправдаться перед тобой. Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди. Надо уметь быть великодушным. Коли не держишь на меня обиды, то я буду рад.
— Брось, Андрей Алексеевич! О чем это ты вдруг вспомнил? Я про это забыл давно! Эх, дорогой, да милиция в свой адрес и не такое слышит. Мы уже привыкли. Если хочешь знать, то в этом случае не ты виноват, а я. Кожаш свою вину перед человеком тоже умеет исправить. Я в долгу не останусь. Не привык! Ты это запомни, слышишь? Крепко запомни. Потом мне же спасибо скажешь...
Когда на следующее утро Кожаш пришел в управление, с нетерпением ждавший Кузьменко встретил его вопросом:
— Какие новости?
— Был я вчера в том доме. Петрушкин серьезно болен. Если не помогут лекарства, то вряд ли с постели когда-нибудь встанет, — скрыл Кожаш от майора свой разговор с Петрушкиным.
— Так он действительно болен? Вы сами видели это?
Кожаш вспыхнул:
— Я вижу, товарищ майор, вы не только Петрушкину, но и мне не доверяете. Я рассказываю, что видел. Верить или не верить — дело ваше.
— Если бы вам не доверяли, то не дали бы столь ответственного задания. Хорошо. Вы говорите, что Петрушкин болен и лежит в постели? Изложите все это в рапорте.
— Я уже написал, — Кожаш открыл свою папку, которую до этого держал под мышкой, достал из нее исписанный лист бумаги и протянул его майору. Кузьменко быстро пробежал по строчкам взглядом.
— Хорошо, — сказал он и спрятал рапорт в ящик стола.
— На сегодня будут какие-нибудь приказания?
Кожаш стоял, ожидая ответа, и майор сказал:
— Рабочий день начался. Давайте ознакомимся сначала с обстановкой. Если надо будет, я вас вызову, — и углубился в чтение оперативной сводки.
Совпадение или нет, но в эти дни и парикмахер Сигалов не выходил на работу — он взял отгул за сверхурочную работу в праздничные дни. Странное совпадение.
В кабинет вошел капитан Карпов. Кузьменко поднял голову:
— Хорошо, что пришли, Григорий Матвеевич. Я и сам собирался позвонить вам.
— Слушаю вас, товарищ майор!
— Садитесь.
Карпов сел поудобнее и положил на стол папку.
— Вчера лейтенант Байкин был у Петрушкина дома. Тот, видимо, серьезно болен, лежит в постели, разговаривал с лейтенантом лежа, — сказал майор.
— В самом деле болен? — удивился Карпов.
— Почитайте это! — майор протянул Карпову рапорт Байкина.
— Петрушкин очень осторожный, хитрый человек. Если не следить за каждым его шагом, за каждым движением, и словом, его голыми руками не возьмешь. Во всяком случае лучше бы его допросить. Глафира ходит к нему? Он это хоть узнал?
— Он, видимо, счел неудобным говорить на эту тему с больным человеком, — Кузьменко откинулся в кресле. — Я хотел как раз об этом посоветоваться с вами. Пойти и прямо поговорить с Петрушкиным нет повода. А выяснить кое-что надо.
— Ну, причину-то найти можно.
— Я был у него недавно. Вторичный визит еще сильнее насторожит его. И потом Байкин был там вчера, а следом я...
— Сложное положение.
— Трудно без Талгата, — Кузьменко вздохнул. — Я вчера его на улице встретил. Он шел из отделения. Проводил его до дому, долго беседовали. То, что его отстранили в решающий момент, очень нам повредило. Он считает, что зря мы оставили без внимания продавца Тюнина. Предполагает, что Тюнин является связным, а, может быть, и не только связным. Вот только по доброй воле или по принуждению?
— Предположение вполне вероятное.
— Кому же нам этого продавца-связного поручить? Не возьмете ли на себя, Григорий Матвеевич?
— И Петрушкин и Тюнин знают меня хорошо. Можем их спугнуть раньше времени. А что, если Талгата попросить помочь?
Кузьменко испуганно замахал руками:
— Боже упаси! Что вы такое говорите?! С этим заявлением и без того на нас косятся, а вы Талгата предлагаете! Никто нам не позволит этого, только неприятностей прибавится.
— Талгат — коммунист, офицер. Почему же он не имеет права помочь в трудном положении? Если уж правду говорить, то разве он не нашел важное звено во всей цепи?
— Мне-то вы можете не говорить об этом, я согласен. Но согласятся ли другие, как посмотрят на такую просьбу?
— Попробуйте поговорить с начальником управления...
Резко и требовательно зазвонил внутренний телефон. Звонил полковник Даиров.
— Зайдите ко мне! — коротко приказал он.
— Полковник вызывает, — сказал Кузьменко, собирая лежавшие перед ним бумаги, — Талгат должен быть у себя в райотделе. Если там его не найдете, позвоните ему домой. В любом случае доложите мне, ладно?
— Хорошо, Петр Петрович.
Кузьменко немного задержался в приемной. Кажется, полковник вызвал к себе еще кого-то. Спустя некоторое время в приемную вошел подполковник Колпашников. Он за руку поздоровался с Кузьменко и повернулся к секретарше.
— Сауле, полковник один у себя?
— У него человек.
Кузьменко подумал, что там сидит, наверное, Кравченко, занимающийся разбором и проверкой заявления. Было яснее ясного, что он не допустит и близко к оперативной работе Талгата. Сауле хорошо знала работников республиканского управления, которые приходили к полковнику. Кузьменко осторожно спросил.
— А кто у него? Кто-нибудь из наших?
— Незнакомый, не из нашего управления, — ответила Сауле, и в это время раздался звонок, вызывающий ее к полковнику. Девушка на минуту скрылась в кабинете и тут же появилась снова:
— Проходите, товарищи!
Кузьменко и Колпашников застали полковника, беседующим с молодым человеком. Полковник кивал головой, как бы соглашаясь с собеседником. Увидев входящих, он сказал:
— А вот и товарищи! Возможно, вы знакомы? — и он назвал присутствующих, знакомя их между собой. Оказалось, что Колпашников знает молодого человека. Он тепло поздоровался с ним, рассмеялся, пожимая ему руку.
Кузьменко приходилось видеть этого человека, но кто это такой, он не знал. Даиров, кажется, почувствовал это.
— Хорошее знакомство никогда не бывает лишним. Это майор Насир Бугенбаев из Комитета государственной безопасности. Петр Петрович, майор хочет ознакомиться подробно с делом Петрушкина. Вам придется ввести его в курс дела. Комитет государственной безопасности в течение многих лет разыскивает опасного преступника, предателя, который был во время войны карателем. Он служил в фашистской зондеркоманде СС 10-А. Эти палачи зверствовали в 1942 году в Крыму, уничтожали мирных жителей, потом лили кровь в Мариуполе, затем расстреливали и жгли людей и дома в Ростовской области. Тысячи мирных жителей были уничтожены ими и в самом Ростове-на-Дону. Даже среди этих нелюдей отличался особыми зверствами некий Штерн. Когда началось избиение жителей Ростова зондеркомандой СС, среди карателей был замечен и этот Штерн. Сотни людей он уничтожил своими руками. По сведениям, которыми располагают органы КГБ, в боях с партизанами Штерн был тяжело ранен и попал в госпиталь. По показаниям свидетелей, он умер во время операции. Помните тот вечер, когда вы были дома у Петрушкина, возвращаясь якобы из Каскелена? Тогда Майлыбаев предложил провести у Петрушкина обыск. Мы не придали значения его словам. И что же? Талгат оказался прав. Не поторопились ли мы, отстранив Талгата от этой работы? — и он посмотрел на Кузьменко.
— Мы хотели поручить Талгату одно дело, товарищ полковник. Если вы не возражаете...
— Какое задание вы хотели ему дать?
Кузьменко доложил о мнении Майлыбаева относительно киоскера Тюнина и о разговоре с капитаном Карповым. Даиров на минуту задумался, посмотрел на Колпашникова:
— По-моему, это внутреннее дело вашего отдела. Мы вмешиваться не станем. А вот рапорт Байкина на мое имя, мне, признаться, не понравился. Кажется, Байкин не понял существа дела. — Полковник перевел взгляд на Кузьменко. — Майор Бугенбаев специально пришел по этому вопросу. Я ему рассказ вкратце, почему мы заинтересовались Петрушкиным. Вы объясните ему все подробно, введите в курс дела, ознакомьте с материалами.
— Слушаюсь, товарищ полковник!
Весь этот день Насир просидел в кабинете Кузьменко, изучая дело.
— Да вы, я вижу, каждый факт, как пчелы мед, собирали. А этот парень, видно, создан для нашей работы, Талгат. Смотрите, как точно и ясно описана сцена передачи Петрушкину киоскером сигарет. Ни одного движения, ни одного жеста не упущено. Как раз в то время и я был недалеко от киоска, но, признаться, наблюдателя не заметил. А он и меня описал. — Насир с удовольствием прочитал рапорт Талгата. — А за что, за какой проступок он был отстранен от дела?
— Поступило заявление, что он имеет связи с преступниками и берет взятки.
— Правда это?
— Разве человек, который посвятил себя борьбе со всяческим злом, пойдет сам на преступление?
— Сам я не любитель заявлений и доносов. Анонимкам я не верю.
— На анонимки у нас тоже не особенно обращают внимание. Но дело в том, что заявление не анонимное, а подписано нашим же работником милиции.
— Кто же его написал?
— Начальство нам об этом не докладывает.
— Очень жаль, — Насир помолчал немного. — Что было в сигаретах, переданных Петрушкину, нам точно не удалось выяснить. Полагаем, что там мог быть быстродействующий яд. А может быть, и микропленка. А что, если вызвать Петрушкина сюда и допросить? Поводом может служить угон машины вице-президента.
— Сейчас это невозможно.
— Почему?
— Петрушкин болен, не встает с постели.
— А вы сами верите в это?
— Я верю врачам. А у него есть бюллетень.
— Я с врачами спорить не собираюсь, Петр Петрович. Последнее слово, конечно, за ними. Однако надо проверить. Это не повредит. Я всегда так делаю после того, как у меня сбежал труп.
— То есть как это? Мертвец убежал?
— Не верите? Был со мной такой случай, — и майор Бугенбаев рассказал интересную историю. — Возможно, Петрушкин и не владеет таким искусством, как мой «беглый труп», однако следует установить истину. Когда вы вызовете к себе Петрушкина, пожалуйста, сообщите мне. Будем допрашивать вместе. У нас есть кое-какой материал. Надо бы сопоставить с вашими данными.
— Хорошо, я вам позвоню, — сказал Кузьменко, находясь все еще под впечатлением рассказа майора.
— Буду ждать.
Через неделю после этого Петрушкину закрыли бюллетень, и он вышел на работу. От болезни не осталось и следа. Он выглядел посвежевшим, словно вернулся из дома отдыха. Свою клочковатую бороду он аккуратно подстриг, оставив только на подбородке, усы тоже были приведены в порядок. Он словно помолодел, лицо стало открытым, даже симпатичным. В таком виде он и пришел по вызову в управление милиции.
Майор Бугенбаев решил допросить Петрушкина сам и поэтому сидел в кабинете Кузьменко. Увидев здесь незнакомого человека, Петрушкин остановился и попятился назад.
— Это вы будете гражданин Петрушкин? — спросил Насир, резко подавшись всем корпусом вперед и глядя пристально на вошедшего.
Петрушкин замялся.
— Да, это я... Начальник вызывал, вот я и пришел. Торопился, места себе не находил, чувствовал, что ждет меня здесь радостная весть. А что же это он? Сам же вызывал...
— Майор вас вызывал, чтобы обрадовать?
— Да нет, я уж так болтаю. Ерунда это. Несбыточная надежда.
— Можно узнать, если не секрет?
— Я старуху потерял, такое несчастье случилось...
Насир усмехнулся:
— Вы о какой старухе говорите? Не о своей ли жене? Я об этом слышал. Очень интересно. Как это вы ее потеряли?
— Это долгая история, — глубоко вздохнул Петрушкин. — Я об этом писал уже в заявлении. Там все сказано.
— Услышать от самого человека лучше, чем узнать из написанного. Если вам не трудно, расскажите, пожалуйста.
— Если вам нравится бередить чужие раны, ладно, я расскажу, — грустно сказал Петрушкин. Прямо на глазах он превращался в придавленного горем человека. Он повторил то же самое, что говорил и раньше, уже известное милиции, повторил добросовестно. Насир его не перебивал. Наоборот, сделал вид, что слушает с интересом. Когда Петрушкин закончил рассказ, он сказал:
— Очень жаль, что Матрена Онуфриевна до сих пор не отыскалась. А что вам говорил товарищ Кузьменко?
— А что он мне может сказать? Все ищет, кажется. Я-то обрадовался, думаю, зря вызывать не станет. Все не оставляю надежду, пусть даже слабую. Он, оказывается, вам ничего не говорил.
В кабинет вошел майор Кузьменко. Бугенбаев, делая вид, что слушает Петрушкина, старательно сравнивал каждую черточку сидящего перед ним человека с фотографией Курта Штерна, карателя из зондеркоманды СС 10-А. Он проделывал это не спеша, тщательно.
Увидев холодное и строгое лицо Кузьменко, Петрушкин испугался:
— Товарищ начальник, вот я пришел по вашему вызову...
— Когда приступили к работе?
— Три дня назад.
— Мы говорили, чтобы вы сразу нам сообщили, как только выйдете на работу. Почему не пришли?
— Болезнь отпустила, а слабость еще держалась. Вот и не давали врачи покоя, каждый день к ним ходил на процедуры да разные анализы. Что поделаешь, здоровье дороже золота.
— Если так заботитесь о здоровье, то зачем же вы без спроса пользуетесь чужой машиной? А если бы случилось что-нибудь?
— Какая машина, товарищ начальник?
— А вы и забыли?
Петрушкин покачал головой:
— От милиции, видать, ничего не скроешь.
Если возникали какие-то вопросы по делу Матрены Онуфриевны, майор приходил к Петрушкину сам. Специально к себе не вызывал. Поэтому, получив повестку, Петрушкин испугался. Теперь, поняв, что ему ставят в вину лишь угон машины, он успокоился.
— Я ведь старый шофер, товарищ начальник, конечно, в прошлом. Но зато какой был шофер! Ну, вы-то знаете натуру настоящих лошадников и шоферов. Увидев новенькую, сверкающую лаком машину, я, признаться, не выдержал, допустил мальчишество. Ах, думаю, красавица, прокатиться бы разочек на тебе, погонять бы с ветерком, а там пусть хоть в Сибирь. Вот и сел я в нее, это правда. Готов отвечать по закону, если виноват. Ни на кого не обижусь. Я сейчас кровью плачу, сами знаете. Думал, немного развлечет меня это поездка.
— А вы случайно сапожником не были? — вступил в разговор Насир.
— Война заставила многих сменить трудовые профессии. На фронте тракторист становился танкистом, офицером, а скотник командовал ротой. Был у нас комиссар батальона. Ох и умел человек говорить! Чисто соловей был! Уж так говорил! Я-то думал вначале, что он большой работник, а он оказался всего-навсего учителем.
— А сейчас он в какой школе работает?
— В прошлом году умер. Сам я его хоронил. — Петрушкин бросил исподлобья взгляд на Насира. — А шофером я на войне стал. Водил любую машину, какая в руки попадется. Никто и не требовал прав.
— А права вы потом получили?
— Я вожу машину не хуже здоровых, но кто мне даст права, калеке? У нас ведь сейчас больше верят бумаге, чем живому человеку.
Кузьменко поставил стул и сел рядом с Насиром. Бугенбаев выдвинул ящик стола. Там лежало много фотографий деталей человеческого лица, лба, глаз, носа, щеки, подбородка. Хоть и принадлежали они, видимо, разным людям, но были очень похожи. Кузьменко, чтобы отвлечь Петрушкина, сказал:
— Я вас слушаю, Андрей Алексеевич, рассказывайте.
Насир, заметил, что Петрушкин насторожился, улыбнулся:
— Мы уже давно беседуем с Андреем Алексеевичем, — он закрыл ящик. — То, что Матрена Онуфриевна пропала без вести, кого хочешь заставит переживать. Надо во что бы то ни стало принять энергичные меры для розыска.
Кузьменко посмотрел на Насира.
— До сих пор мы старались помочь Андрею Алексеевичу, а у него от нас какие-то секреты появились. Он так и не сказал, куда он ездил на той машине.
— Какие уж секреты?! Сгонял до Медео и вернулся, опомнился. Не разучился, оказывается, машину водить. Ни один инспектор не задержал меня.
— Вы были одни?
— Как вам сказать, товарищ начальник? Признаться, был рядом со мной один человек.
— Кто такой?
— Скажу вам правду. Была со мной эта пустышка Глафира. Она-то меня и толкнула на это озорство. Как увидела черный сверкающий ЗИМ, так и стала тараторить: «Ах, прокатиться бы на такой машине, жизни не жалко!» А я и думаю: пусть судят меня потом, а это удовольствие ей доставлю. Садись, говорю, и повез ее на Медео. Но я в машине ничего не трогал. В том же виде доставил на место, — вдохновенно врал Петрушкин, не подозревая, что уже попался.
— Конечно, очень благородно выполнить желание дамы, но не следовало забывать, что угон машины является преступлением, — укоризненно сказал Кузьменко.
— Так уж вышло, товарищ начальник, простите великодушно. Я готов нести любую ответственность.
Кузьменко повернулся к Бугенбаеву:
— Что будем делать? Ограничимся штрафом на первый раз?
— Если машина в полной исправности, можно и так. Лишь бы в протоколе было указано, за что он штрафован. Но пусть Андрей Алексеевич напишет объяснительную: как, зачем, когда и с кем он все это делал. И еще, пусть даст слово, что этого больше не повторится.
— Сейчас написать?
— Да.
— Напишу, если это необходимо, — и Петрушкин взял предложенную ему бумагу и ручку.
Кузьменко, прочитав его объяснительную, сказал:
— Заплатить не забудьте!
— Все исполню, как сказали.
Кузьменко после ухода Петрушкина выдвинул ящик стола, чтобы внимательно сравнить фотографии. Но Бугенбаев шутливо ударил его по руке:
— Петр Петрович, потерпите немного. Сейчас Петрушкин вернется.
И в это время просунул в дверь голову... Петрушкин.
— Товарищ начальник, с этой бумагой можно идти в любую сберкассу?
— Да, можно, — кивнул головой Кузьменко.
Когда дверь за Петрушкиным закрылась, он повернулся к майору:
— Как вы догадались, что он вернется, Насир?
— Заговорив с Петрушкиным, вы стали пристально изучать фотографии в ящике стола. Он весь внутренне напрягся, догадываясь, что там есть что-то важное, касающееся его. Чтобы проверить возникшие опасения, он и вернулся. Увидев, что мы просто беседуем, смеемся, он, кажется, успокоился. Убедившись, что милиция ничего не знает о его других делах, он без опасений продолжит свою деятельность. Тогда мы сможем узнать о его тайной жизни. Сейчас лучше оставить его в покое.
Некоторые черты Петрушкина очень похожи на черты Штерна. Брови, взгляд — просто не отличишь. Но у того более выдающиеся скулы и челюсть массивнее. Если накрыть верхнюю часть бумагой, то лицо меняется совершенно.
— Пластическая операция?
— Да. Или мы идем по ложному пути.
— Не понимаю одного, как мог такой матерый волк пойти на угон машины? Ведь одно это вызовет неизбежный интерес милиции. В его положении надо бы временно «заморозить» все связи, вести себя ниже травы...
— Не все подчиняется логике. Кто знает, какой дальний прицел брал он? Мы не должны недооценивать врага, даже если видим его просчеты. Он все же человек, нельзя же и ему предусмотреть все.
— А если Глафира не захочет поддержать его ложь?
Насир достал из кармана папиросы, не торопясь закурил, с удовольствием затянулся душистым дымом.
— Это для Петрушкина не представляет затруднений. Если Данишевская станет противиться, то есть у него в запасе еще легенда. «Правда, что в машине был со мной другой человек. Глафира об этом знает. Я уже просил у нее прощения и полностью оправдался. Мне не хотелось, чтобы Глафира ревновала, вот я и сказал вам неправду. Каюсь, простите великодушно!» Что вы ему на это скажете?
— Я тоже думал об этом.
— Я это не сам выдумал, Петр Петрович. Когда читаешь материалы Талгата о Петрушкине, то невольно приходит в голову эта мысль. Помните, как здорово он описал встречу Петрушкина с Сигаловым? Не каждый обратит внимание на то, кто у кого брился, да сколько платил, да почему двух копеек не хватило. Если бы не Талгат, то скрытая связь Петрушкина с Сигаловым не скоро бы открылась. И давешнее известие было для нас похожим на китайскую головоломку. Не узнали бы мы и того, кто был в машине вице-президента. Талгат человек внимательный и думающий. Он правильно сопоставлял каждый жест, каждый условный знак этих людей. Для такого опытного и хитрого человека, как Петрушкин, обмануть простодушную Данишевскую не составило труда. Нет, он не станет давить на нее. Он сделает так, что она сама согласится.
В это время Петрушкин в верхней одежде лежал на неразобранной постели Глафиры. Выйдя из управления, он пошел прямо в поселок, не сворачивая никуда. Сначала он шел пешком, а на улице Ташкентской взял такси. Он торопился к Глафире, чтобы успеть предупредить ее. Глафира была дома. Она месила тесто, готовясь варить лапшу. Петрушкин закричал:
— Глаша! Да где же она, моя радость?! Ни минуты не могу без тебя! — Он обнял ее сзади одной своей рукой и впился в шею долгим поцелуем.
— У меня руки в муке, измажешься, Андрюша, — изогнувшись, Глафира повернула к нему лицо, подставляя губы для поцелуя. Петрушкин потянул ее к кровати.
— Пусти! Ты в своем уме? — Она дернула подол. — Ну и ручища у тебя! Это у больного-то такая силища?
Петрушкин лег на постель и громко захохотал:
— Ой, Глаша, разве калека соперник здоровому человеку? Ха-ха-ха!
Глафира нахмурилась, рассердилась:
— Что ты болтаешь?
Петрушкин сел.
— Иди сюда. Присядь, — он потянул за руку упирающуюся Глафиру. — Я как увижу тебя, словно чумной становлюсь. Люблю тебя, видно. Иногда сам себе удивляюсь. Кажется мне, что созданы мы друг для друга. Сегодня у меня радость, а ты и не спросишь ничего.
— Да ты не успел войти, как набросился. Было время спросить? — стала оправдываться Глафира. — Что же случилось? Или от бедной старухи есть весточка? Жива ли хоть?
— Э, о чем ты говоришь? — и Петрушкин отвернулся с обиженным видом.
— Не любил ты ее? А в чем ее вина?
— Ни в чем она не виновата. Но все равно не женой она мне была. Нет мне на этом свете иной жены, кроме тебя. Я только теперь это понял. Когда ты рядом со мной, то мне ничего не надо. Не могу я с собой совладать, прости, если обидел. Человек может терпеть голод, но от любви без ответа может и умереть.
— Мужчина должен быть сдержанным.
— Эх, Глаша, боялся я, что судить меня будут за то, что угнал машину без спроса. Не за себя боялся, о твоем счастье думал. Крепко меня это мучило, да избавился я наконец от этой тени. Штраф заплатил и избавился от напасти.
— Рада за тебя, за нас обоих! — она ласково ухватила его за волосы, крепко прижалась к нему лбом.
— Теперь нам ни одна живая душа помешать не сможет! — прижал ее к себе Петрушкин. — Если хочешь знать, то страшно мне подумать, что тебя вдруг не будет рядом. Боюсь потерять тебя. И за что мне такое счастье? Даже когда майор спросил: «Кто был с тобой в машине?», я как-то невольно механически сказал: «Глаша была со мной». И там я о тебе думал. Прости! Но ведь и вправду ты всегда рядом со мною, даже когда я один, на работе, в толпе... Ты знаешь, если спросят тебя, то ты скажешь правду: «Да я была с ним». Так и хотят помешать нашему счастью, а мы и так долго тянем.
Глафира оттолкнула Петрушкина:
— Разве ты не говорил, что был в машине с другим человеком? Зачем же на меня показал? — она быстро встала, вспомнив свой разговор с Талгатом. Тогда-то они вдвоем и открыли, что Петрушкин угнал машину. Тогда старший лейтенант милиции горячо благодарил Глафиру, словно она бог весть какое дело сделала. С тех пор Глафира стала сомневаться в Петрушкине и незаметно для самой себя отходила от него все больше и больше. Но если Петрушкин отделался штрафом, значит, не такое уж большое преступление — угон машины. Неужели милиция не может без того, чтобы не вбить клин между людьми, которые только нашли друг друга? В этот миг Глафира ненавидела и Кузьменко и Майлыбаева. Петрушкин казался ей невинным человеком.
— Глаша, что это ты так хмуришься?
Глафира присела рядом с ним. Положила голову на его плечо.
— Прости, Андрюша. Не хочется с милицией связываться.
— А ты не переживай, солнышко мое. Если бы я сказал, что с другой женщиной был, голову бы мне не сняли. Я не хотел причинить тебе боль. Ладно, поступай, как знаешь, пусть будет, как ты пожелаешь.
Глафира обняла Петрушкина. Петрушкин улыбался, но на душе у него скребли кошки. Он серьезно опасался киоскера. Сейчас он искал веский повод, чтобы послать к нему Глафиру.
— Ты меня вправду любишь?
— Ты же сам видишь.
— Сходишь в одно место, если я попрошу?
— Сейчас?
— Да.
Глафира удивилась: что за ненадежный и переменчивый народ — мужчины? Неужели он не понимает, что именно сейчас ей никуда не хочется уходить? Петрушкин угадал ее мысли. Хотел что-то сказать, но не успел — кто-то громко забарабанил в дверь.
Глафира откинула крючок, и в комнату ввалился некто огромный и черный, с большими и длинными ручищами. Через всю щеку пришельца тянулся широкий шрам. Левого уха не было, так, обрубочек какой-то, пенек.
— Корноухий?! Откуда ты взялся? — вскричала она, прикрывая собой Петрушкина. — Зачем сюда явился?
Корноухий с налитыми кровью глазами подошел к ней вплотную.
— Пш-ш-ла вон! — И он отбросил Глафиру в сторону. Она отлетела в угол и упала. Но то, что она увидела падая, очень удивило ее.
Подложив руку под голову, закинув ногу на ногу, в постели спокойно лежал Петрушкин. Корноухий подошел к нему, навис над ним всей тушей. Петрушкин не переменил позы, даже не шевельнулся. Незваный гость осмотрел его внимательно и, повернувшись к Данишевской, сказал с брезгливостью:
— Эх, Глашка, не везет тебе на хахалей. Вчера с одноухим спала, сегодня с одноруким. Да был бы хоть молодой и красивый, а то тьфу! — старика присушила. Не быть тебе, Глашка, счастливой!
Петрушкин пожевал мундштук папиросы:
— Глаша, подай-ка спички! Не слушай этого идиота — шпану уголовную.
— Заткни пасть, Полкан! — рявкнул Корноухий. — Замри и не гавкай, пока я тебе пасть не вырвал вместе с бородой!
— Ты смотри?! — удивился Петрушкин. — Силен, бродяга!
Почернев от гнева, Корноухий стал медленно поднимать тяжелый кулак.
— Хаким! Не трогай его! — взвизгнула Глафира.
— Не бойся! Я калек не трогаю! Не привыч... — он не успел договорить, коротко всхлипнул и упал, получив быстрый и страшный удар. Прошло немало времени, пока он открыл глаза. Над ним стоял однорукий. И увидев, что Корноухий пришел в себя, он слегка пнул его в живот. Схватившись за грудь, Хаким с трудом встал.
— У нас бьют не так, — прохрипел он и ударил Петрушкина, который хоть и удержался на ногах, но согнулся чуть ли не вдвое. Не давая ему опомниться, Корноухий схватил его за горло так, что у Петрушкина кровь пошла из носа.
— Хаким! Отпусти его! Убьешь человека! — завизжала Глафира.
— Заткнись ты, шалава! Я никогда никого не убивал! — Хаким отбросил Петрушкина, сел на табурет. Петрушкин отдышался. Протащился до койки и упал на нее.
— Да-а, рука у тебя тяжелая. Как кувалда, если неосторожно зацепишь, можешь все внутренности перевернуть.
Хаким успокоился, закурил.
— Я тоже не думал, что ты так здорово бьешь! Где научился?
— Ты много не болтай, дай спички, — протянул руку Петрушкин.
— На вид ты сморчок, — сказал Хаким, передавая коробок, — а бьешь насмерть. Я такое только в кино видел. Шпионов там обучают разным приемам.
— Из колонии? — перебил его поспешно Петрушкин.
— Оттуда.
— В бегах?
— Нет. Чистый, амнистировали.
Глафира маленькими шажками подошла к ним, придерживая разорванную блузку.
— Тебя освободили? Неужели правда? Похудел ты.
— М-мда, не из санатория...
Петрушкин спросил:
— Как твое настоящее имя?
— А ты не слышал? Она же меня Хакимом назвала.
— Ну, что тут рассиживаться, Хаким? Пойдем ко мне, отметим твое освобождение.
Хаким удивился:
— А ты разве не здесь живешь?
— Нет, по пути завернул. Я человек одинокий, старуха недавно умерла.
— А от чего кобра твоя загнулась?
На этот вопрос Петрушкин ответил только дома:
— Отчего, говоришь, умерла? А я и сам не знаю. Взяла да и пропала вечерком.
— Ну и фонари ты вешаешь, земляк! Как же могла бабка пропасть? — расхохотался Хаким, потирая пальцем подбородок. — Ты лучше сознайся, что сам ей башку свернул!
— Ты с этим не шути! — с угрозой сказал Петрушкин, ставя на стол водку и соленые огурцы. — Если бы я убил кого, то не ходил бы на свободе. Думаешь, оставили бы?
— Да ты не бойся. Я умею молчать.
Через некоторое время Петрушкин вернулся к Глафире один.
— А где Хаким? — испугалась она.
— Ты его любишь?
— Он был моим мужем.
— Да ты не пугайся. Он в город ушел.
Петрушкин помолчал и заговорил странным голосом, словно с самим собой:
— Нравятся мне дураки. Почему? Если найдешь в друзья дурака, то и жить легче. Незачем обманывать его, утруждать себя. Все, что захочешь, он сделает. Вот и этот...
Глафира молчала. Она прижала руки к груди и опустила голову. Ей вспомнилось прошлое.
Тогда Хаким не был таким. Услышав про драку, он загорался веселым, боевым задором. Он и не пикнул, когда отсекли ему ухо. Он сам оторвал висевшее на ниточке ухо и голыми руками чуть не поубивал тех троих. Мелкая городская шпана разбегалась, едва завидев Корноухого. И этот богатырь свалился от одного удара калеки-старика! Нет, он не похож на того Хакима, которого она знала в прошлом. Хаким был арестован, когда учился на последнем курсе техникума.
— Что-то ты задумалась. Старая любовь не забывается? Жалко Корноухого? Иди ко мне! — и Петрушкин потянул ее за руку.
— Пусти! — вырвалась Глафира. — Ты же хотел, чтобы я куда-то пошла? Говори, куда?
— Зачем я тебя буду беспокоить? Я Корноухого послал. Пусть немного проветрится. Полезно после тюрьмы. Вроде тренировки будет.
— Куда послал?
— А скрывать мне, Глафира, от тебя нечего. О тебе же все забочусь. Давно уж я деньги собирал на машину, «Москвич» хотел купить. Как-то и по займу выиграл. Трудно ведь при моей зарплате собрать такие деньги, а купить, что желаешь еще трудней. Есть здесь один знакомый, у которого в автомагазине связи. Он и обещал похлопотать, конечно, пришлось и ему за труды заплатить. Я и послал Хакима узнать, поступили ли машины. Эх, купим машину, Глафира, тогда не будем так сидеть. Везде побываем, посмотрим города, людей... Попутешествуем, — и Петрушкин потянулся, чтобы обнять ее, но она холодно отстранилась.
— Перестаньте!
— Вот как?! Ладно, я вижу, ты не в настроении. Я пошел, — на мгновение Петрушкин задержался в дверях, ожидая ответа, но ответа не было.
Глафира так и осталась стоять недвижима, с руками, прижатыми к груди, с опущенной головой.
Талгат стоял рядом с киоском неподалеку от гостиницы «Иссык», озабоченно похлопывая себя по карманам. Он остановил одного-двух прохожих, попросив спичек. Но все они оказались некурящими. Корноухого он узнал еще издали. Когда ему сообщили, что тот прямо от Петрушкина отправился в город, он стал ждать его здесь. Корноухий, видимо, тоже заметил, как Талгат останавливал прохожих, и шел без всяких опасений. Талгат остановил и его:
— У вас, случайно, нет спичек?
Хаким оглядел его с ног до головы, достал из кармана спички, дал прикурить.
— У курящего свои спички должны быть.
Талгат, не затягиваясь, выпустил дым.
— Если у курящего кончаются папиросы, то он просит закурить у другого. В этом нет ничего особенного. А спички попросить разве стыдно?
— Табак — это дело другое. Без курева уши вянут, но, бывает, и кончится.
— Закуришь, может? — протянул Талгат коробку болгарских сигарет. Увидев позолоченный мундштук дорогих сигарет, Хаким не выдержал искушения.
— Закурю. Заграничные? А как на вкус?
— А я во вкусе табака ни черта не смыслю. Только начал курить.
— Вижу. Держать вначале научись как следует.
— Да я от нечего делать курю. Так, баловство одно, чтобы время убить. Встретиться должен с одним человеком, вот и жду, табак жгу.
— Не барышню ждешь?
— Мужчин ждать не привык.
— Невеста?
Талгат улыбнулся, глядя в лицо Хакиму. Он заметил, что по другой стороне улицы медленно двигалось такси, в котором сидел пассажир в надвинутой на глаза шляпе и черных очках. По бороде он узнал Петрушкина. Значит, тот следил за каждым шагом Хакима. Увидев на углу улицы какую-то девушку, Талгат радостно вскрикнул, поднял руку и устремился к ней.
— Сауле! Я здесь! — он подбежал к девушке и обнял ее. Все это в считанные секунды прошло перед глазами Петрушкина. Если бы Сауле шла лицом к машине, то Петрушкин разгадал бы игру. Он, конечно, сразу узнал бы в ней секретаршу начальника управления милиции. Увидев бегущего к ней с радостным лицом Талгата, Сауле крайне удивилась и даже испугалась. Она уже два года работала в управлении, и за это время Талгат не то чтобы внимание уделить, но и посмотреть на нее не удосужился. Она сама пыталась вызвать его на разговор, спрашивала о разных пустяках, но он порой и не отвечал вовсе. А теперь вдруг бросился к ней, как влюбленный, так неожиданно... Сауле не знала что делать. Талгат сразу взял ее под руку — смело, по-хозяйски — и засмеялся:
— Что же ты так долго ждать заставляешь?
Улыбаясь, он наклонился близко к ее лицу и зашептал:
— Сауле, нужна твоя помощь. Долго не задержу. Сделай вид, что ты шла ко мне на свидание, что любишь меня...
Сауле покраснела: «Зачем же мне притворяться, господи! Зачем, когда я его и так люблю больше жизни? А он, глупый, не видит. Самые чуткие мужчины в таком случае становятся слепыми на удивление. Или это инстинкт? Защитная реакция, чтобы избежать тенет Гименея? Разве глаза ее не говорили ему об этом? Или стук сердца не выдал ее? Или порозовевшие щеки не сказали? День без того, чтобы не видеть Талгата, — пытка для нее. Когда Даиров вызывает Талгата, она не звонит по телефону, а бежит сломя голову с третьего на первый этаж, чтобы обменяться с ним хоть словом, чтобы увидеть его еще разочек. И вдруг он просит ее притворяться влюбленной. Заметив, что девушка задумалась, Талгат сказал ей:
— Да смотрите вы повеселее в конце концов! Или вы торопитесь куда-нибудь?
— Если вам нужна моя помощь, я готова.
— Спасибо, Сауле, — Талгат крепко пожал ее тонкие пальцы. Она не отняла руку, прижалась к нему. — Слушай, мы с тобой сейчас зайдем в гостиницу, не задерживаясь у киоска. Сделаем вид, что кого-то ищем. Ясно?
Сауле не совсем ясно поняла Талгата. Но она была согласна со всем, что бы он ни говорил. Она кивнула головой. В гостинице они не стали долго задерживаться. Вышли. Возле киоска очередь поредела, Талгат заговорил громко, чтобы слышал Хаким:
— Из-за тебя гостя прозевали. Ушел из номера. Да и сколько можно было ждать нас? На целый час опоздала! Где ты была все время? — раздраженным голосом стал он отчитывать ее. Сауле вспыхнула, покраснела вся. Талгат нахмурился.
— Посиди здесь, — сказал он. — Я газеты куплю.
Он встал в очередь через человека за Корноухим. Когда подошла очередь, Хаким просунул голову в окошечко. Послышался его грубый голос:
— Есть газеты почитать?
Тюнин пропищал:
— А вам какие надо?
— Ну, скажем, «Спорт».
— Сейчас уже нет. Многие спрашивают, а я последний номер еще позавчера продал. В пять часов привезут почту. Вы подождите.
— Есть у тебя что-нибудь пока почитать?
— Возьмите «Шмель».
— Хорошо, давай.
Видно было, что Корноухий давно не держал в руках газет и журналов. Он долго рассматривал рисунок на обложке, вертя его и так и сяк. Был там изображен дармоед, раскрывший широкую жабью пасть на большую ложку. Противная такая гадина! Бездельник и рвач. Ляжки у него жидкие, тоненькие, а брюхо большое и круглое. Жирные щеки, штаны не застегиваются на животе.
Корноухий и не стал раскрывать журнал. Он сел на скамейку, положил «Шмель» на колени и стал с интересом рассматривать прохожих, прислушиваясь к их разговорам. О чем это люди говорят, ну, хотя бы эти влюбленные голубки, прикрывшиеся газетой? Через некоторое время он встал, походил по тротуару.
За киоском остановилась машина. Из нее выгрузили большую пачку газет и журналов — целый мешок. Тюнин затащил его в киоск и кивнул Хакиму. Тот не стал мешкать, взял газету «Спорт», зажал ее под мышкой и направился к ресторану. В тот же момент стоявший на другой стороне улицы Петрушкин сел в машину и двинулся прочь.
Через два дня после этого Хаким за драку в ресторане попал в милицию...
— Идите, — сказал дежурный милиционерам, сопровождавшим Хакима.
Когда они остались вдвоем, дежурный сказал, предлагая папиросу:
— Что вы в ресторане-то учудили?
— Есть у меня дурная черта: не могу сдержаться, когда на меня орут или издеваются. Ответа хорошего найти сразу не могу, вот и учу кулаками.
Старший лейтенант внимательно прочитал составленный милиционерами акт и положил его на стол.
— Вы избили человека на глазах у его девушки, да еще при всем народе. Все лицо ему разбили. Да разве не опозорили вы его еще хуже? У парня не было достаточно силенок, чтобы дать вам ответ. Справились? Очень хорошо! А если бы он применил нож? Или другое оружие? Если бы не подоспела милиция? Вот вам и преступление.
— Если вы во всем разобрались, то, наверное, поняли, что не я начал ссору, а тот парень. Я нечаянно наступил ему на ногу во время танца, а он мне говорит: «Слонам, которым медведь на ухо наступил, здесь делать нечего. Надо музыку слушать». Его дружки-подружки засмеялись. Когда еще раз встретились, он снова усмехнулся: «К чему вам танцы? Вам больше пойдет свинарники чистить». А когда кончился танец, он подошел к моему столику: «Я-то думал, почему он не отвечает, а у него, оказывается уха нет, глухой. Ты читал сегодняшние газеты? Там есть объявление, что обществу глухонемых требуется работник. Мой дядя там работает. Могу по знакомству устроить». Я ему говорю: «Иди, парень, своей дорогой. Не лезь к человеку». А он: «Ты смотри?! Он, оказывается, умеет разговаривать!» Что мне оставалось делать? Думаю, может, поймет язык кулака».
Зазвенел телефон. Дежурный поднял трубку.
— Дежурный, старший лейтенант Джетыбаев слушает! Да-да, именно здесь. Когда? Прямо сейчас? Хорошо! Как? Слушаюсь, товарищ майор, — он положил трубку и сказал Хакиму:
— Вы знаете, где находится областное управление милиции?
— Зачем мне знать это? Мне и районного отделения хватает.
— Сейчас вы пойдете туда. Вас будут ждать в девятом кабинете.
— Меня?
— Да.
— А кто меня поведет?
— Без сопровождающего дороги не найдете? Некого с вами отправлять да и не нужно. Идите сами.
— А если я сбегу?
— Куда?
— Скажем, во Фрунзе.
— От себя не убежите. А Фрунзе — он рядом. Идите.
Хаким некоторое время ходил взад и вперед по коридору областного управления. Девятый кабинет он нашел сразу. Войти не решался. Углубившись в бумаги, простучала каблучками Сауле. Ей показалось, что она наткнулась на стену, отшатнулась и с трудом удержалась на ногах. Подняв голову, она увидела огромного черного парня.
— Кого вы ищите? Девятый кабинет? Сразу за поворотом. Идемте, я вас провожу.
Он шел за ней покорно, как ребенок. Увидев возникшего на пороге Хакима, майор Кузьменко спросил:
— Танатаров? Проходите, садитесь поближе, вот на этот стул, — и он представил его Насиру. — Это Хаким Танатаров. Вот какой джигит! Учился в сельскохозяйственном техникуме. Почти закончил... — и посмотрел на Хакима. — Вас когда освободили?
— Две недели как вышел.
— Где остановились? У Данишевской?
Хаким удивился:
— Откуда знаете? — он набычился, нахмурил брови. — Скурвилась Глашка. Все клятвы свои забыла. Я к ней не пойду. Раз она к безрукому притулилась под крылышко, мне там ловить нечего.
Насир не понял:
— Кто этот безрукий?
— Да сосед ее, видать. Старик, одной руки у него нет, — и Хаким рассказал про встречу у Глафиры и про драку с Петрушкиным.
— И подраться успели?
— Ну да.
— Как, по-настоящему? Как же вы подняли руку на калеку?
— Да этот калека таких, как вы, троих свернет в бараний рог. Я думал, он мне все кишки перемешал. Ничего, обошлось. За его движениями не уследишь, такой, стерва, быстрый. И рукой и ногами, гад, действует одинаково.
— Вон оно как!
— Ну, если на равных дрались, то ничего, — сказал Насир, глядя на Кузьменко, как бы говоря, «наша-то версия оказалась верной». — После того вы не встречали Петрушкина?
— Нет.
— Как подрались, так и расстались? И сразу в город пошли?
— Ну да!
— Вот ведь как получается! А вы лгать, оказывается, умеете. Не ожидал от вас, признаться. Спросите, почему? Сила, она не терпит мелочных уверток, трусливой брехни. Ей противно всякое притворство и зло. Сильный человек должен быть честным и добрым. Это мое убеждение. А вы заставили меня разочароваться в вас. Почему вы забыли то, что пили с Петрушкиным за «знакомство», за «освобождение», за «дружбу»?
— Кто вам это сказал? — вскочил на ноги Хаким.
— Сядьте, — приказал Насир, — так или нет?
— Не понимаю, — успокоился Хаким. — Сам я вроде никому не болтал. Никого еще не выдавал в жизни. Умею держать язык за зубами. А этот меня же уговаривал. «Никому, смотри, ни слова!». А сам стучит вам. Та-а-ак! Значит, Хакима хочет впутать, дело ему навесить и опять загнать в лагерь, чтобы не был ему помехой Хаким. Ну, мразь, попадись мне...
— Преступник всегда недалеко от решетки ходит.
— Хранить чужую тайну и не предавать человека — это тоже преступление?
— Скрывать преступную тайну, значит, быть соучастником преступления. Это-то вам известно, надеюсь? Итак, сколько денег вы передали киоскеру?
— Пятьсот рублей.
— Откуда вам было известно, что там было пятьсот рублей? Считали?
— Нет. Это Петрушкин сам сказал. Да и пачка еще не распечатанная, с наклейкой. И там было написано «500».
— Расскажите подробно, как вы передавали деньги Тюнину, — Насир что-то написал на листке бумаги, лежавшем перед ним, и протянул лист Кузьменко. Тот быстро пробежал написанное глазами и кивнул головой. Хаким не обратил на это внимания. Он начал рассказывать:
— Раздавили мы у Петрушкина полбанки. Сам он много не пил, я почти все оприходовал. Я бы в тот момент любую отраву выпил — только освободился, летел к Глашке, словно на крыльях, а нашел в ее постели этого старика. Тяжело было узнать. Думал, придерусь к чему-нибудь и навешаю ухажеру кренделей, а тут он меня самого свалил, я кое-как очухался. Но так психанул, что готов был обоих там же зарезать. Да и потом, когда водку пил у Петрушкина, все о том же думал. Искал повода придраться. Он, видно, разгадал мои мысли, попросил у меня прощения и поклялся, что за Глашу передо мной чист. Дал слово, что больше не станет с ней встречаться. Ну, в общем, водка меня размягчила и помирила с ним.
Увидев, что я собираюсь уходить, он попросил: «У меня к тебе небольшая просьба, снеси деньги». И дает мне пачку. Мне-то люди давно уже не верят, а этот деньги доверил! Я за доверие на смерть пойду! Я спросил, кому надо отдать деньги. «Я на машину деньги копил, — сказал он. — У него там в автомагазине знакомство есть, да уж больно жадный. Если не сунуть ему в лапу, то он и заартачится. В прошлый раз прозевал машину. Видно, кто-то раньше меня успел его умаслить. Это же спекулянтская шатия, пока всего не высосут из тебя, не отстанут. Даром ничего не делают».
Я собирался в город и подумал, что занести по дороге деньги не трудно, а человека выручишь. Не спеша дошел до киоска. Когда остались наедине, я сказал: «Нет ли подарочка для старика?» Безрукий-то сказал мне, что лучше не упоминать про машину. Люди пошли завистливые и горластые. Киоскер на дыбы встал: «Вы меня погубить решили? С меня одного раза хватит!» Я говорю: «Ты свои обиды ему высказывай, я-то здесь при чем? Зашел по дороге...» — и хотел уйти, а он шепчет: «Ты подожди, пусть тот парень уйдет, что за тобой стоит». А потом говорит: «От него подарочка нет?» Тут я отдал ему деньги, завернутые в газету. Сразу легче стало, словно груз свалился с души. Обрадовался, что избавился от денег. Он быстро развернул газету, взглянул, хихикнул и говорит: «Передай безрукому пусть будет осторожнее. Милиция им интересуется. Меня допрашивали. Кое-как выбрался. Не забудь, скажи!»
— Вы передали этот разговор Петрушкину?
— Я же говорил, что не ходил туда. Боюсь, что опять заревную и убью кого-нибудь или покалечу. А снова сидеть не хочу.
Насир открыл коробку папирос и предложил Хакиму закурить. Когда тот затянулся несколько раз, он спросил:
— Д в колонию за что попали?
— Вот этого я и сам не знаю.
— Вот тебе раз! Как это?
— Так!
— Может, вам не хочется ворошить старое?
— Нет. Я за собой вины не знаю. Совесть у меня чиста. Хоть десять раз случись такое, я поступил бы точно так же.
— Вот что мы знаем о вас. На складе работал грузчиком Артур Данилов, спокойный, застенчивый человек. Решив ограбить склад, вы стали уговаривать Артура. Он не согласился. Ему тоже нравилась Глафира. В драке перед женским общежитием вы дали слово убить его. Слово свое вы сдержали. В ту же ночь его нашли мертвым перед складом. Так?
— Если хотите знать правду, все было совсем не так.
В разговор вмешался Кузьменко.
— Но это признала на суде и Данишевская. Вы ее словам не верите.
— Глафира тогда сглупила. Она видела, что мне грозит, и дала такие показания, чтобы страдать. Кто-то ей ляпнул, что нам с ней вдвоем по тюрьмам скитаться, она и поняла это буквально, думала, что не разлучат нас, глупенькая.
— На суде вы тоже признали свою вину.
— Это правда, но преступления я не совершал.
— Я вас не понял, — встал с места Насир. — Все это дело прошлое, за это вас больше не будут наказывать. Так зачем же скрывать правду?
— Хотите знать? Слушайте: в то время я учился в техникуме. Глафира работала в ателье портнихой. Хотя мы и жили с ней как муж и жена, но отношения свои не узаконили, оставили «на потом». Решили свадьбу после окончания моей учебы сыграть. Однажды в общежитии студенты устроили вечер. Пришел туда и Артур. Он бывало, если выпьет, то куда и робость его и вежливость деваются. Выпивши пришел он и в тот раз. Со мной учился один парень, Дмитрий, его сестренка курсом ниже училась. Артур, как пришел, так и стал приставать к Светке. А была она симпатичной девушкой, с толстой русой косой, славная такая. Брат ее сложением хиловат был, а она плотная, свежая. В перерыве между танцами Артуру удалось вывести ее на улицу и в каком-то темном углу он стал к ней... Ну, сами понимаете... Соседские дети это заметили — они там играли в прятки — закричали, конечно. Ну мы выскочили, Светку вырвали из его рук. Слышали мы, что Артур — это не настоящее его имя. И кличка у него была — Удав. Чтобы показать, что Удав не отступает никогда, он снова стал преследовать Светку, уже в общежитии. Брат, рассвирепев, вбежал в комнату, схватил топор и зарубил Удава. Вот и все.
— А вас за что судили?
— А я за два дня до этого поцапался с Артуром. Нашу ссору видел вахтер общежития. Он-то и был на суде главным свидетелем. Я взял вину на себя. Сказал, что склад хотели молотнуть. Не хотелось мне Светкино имя марать...
— Ну а Дмитрий?
— Он везде писал, что виноват в убийстве Артура. Его тоже привлекли, но и он не сказал правду, просто, мол, шлепнул его — и труба. Никто в это не поверил. Даже смеялись над ним. Потом этим делом занялась специальная комиссия, которая и выяснила все. Узнали, кто такой был Удав. Нас оправдали и освободили.
— Чем вы сейчас занимаетесь?
— Я сюда из-за Глафиры приехал. Но вижу, что приехал напрасно. Завтра уеду в Талгар, думаю подготовиться и сдать экзамены за последний курс техникума. От Светы я получил телеграмму. Агрономом работает в колхозе. Зовет к себе. Если удастся закончить техникум, уеду туда.
Внимательно выслушав рассказ Танатарова, Насир сказал:
— Вы сможете задержаться в городе на недельку? Нам может понадобиться ваша помощь.
— Кому я должен помочь?
— Ну, скажем, нам, милиции. Вы рассказали очень поучительную историю. Мы не должны повторять подобных ошибок.
— Хорошо, — встал с места Хаким. — Я живу в доме номер 25 по улице Краснодарской. Когда буду нужен, вызовите, приду.
После ухода Хакима Насир тут же позвонил генералу. Когда он доложил, что Петрушкин передал пятьсот рублей продавцу газет Тюнину через Танатарова, Председатель Комитета госбезопасности, видимо, спросил, кто такой Танатаров. Насир рассказал о нем все, что знал. Сказал, что лично проверил документы об освобождении. В конце разговора он сказал: «Хорошо. Слушаюсь, товарищ генерал!» — и повесил трубку. Помолчав, он спросил у Кузьменко:
— Петр Петрович, смогу я сегодня увидеть Талгата?
— Он сюда редко заходит, наше задание у него да своя работа... Времени, конечно, мало остается. Если очень нужен, попробуем его найти.
— Если сегодня встретите его, то позвоните, пожалуйста, по этому телефону, — он написал номер на бумажке и передал Кузьменко. Кузьменко улыбнулся, словно увидел что-то забавное и знакомое, и кивнул головой.
Перед собранием Даиров вызвал Кузьменко к себе. Полковник был в хорошем настроении. Встав, он подал майору руку.
— Петр Петрович, — сказал он. — Помнится, вы говорили, что не хватает людей и трудно работать. Майор Бугенбаев хочет разгрузить вас, взяв основное на себя.
Сидевший напротив Насир улыбнулся.
— Прошу сообщить вашим людям, — продолжил полковник, — чтобы с этого дня оперативные работники, занятые делом Петрушкина, ничего не предпринимали без разрешения майора. Но с вас это ответственности не снимает. До окончания дела вы и Майлыбаев будете помогать майору Бугенбаеву, — он позвонил, вызывая секретаршу.
Вошла Сауле.
— Товарищи собрались? Пусть заходят.
Оперативное собрание было коротким.
— Отдел уголовного розыска проделал большую работу по раскрытию государственного преступника. От своего имени объявляю благодарность майору Кузьменко и капитану Майлыбаеву.
Присутствующие переглянулись. Кроме подполковника Колпашникова и майора Бугенбаева никто не понял, о каком деле идет речь и в чем оно заключается. Но спрашивать никто не стал — не принято. Каждый делал свое дело и умел молчать.
В конце своей речи полковник сказал, глядя на Кузьменко:
— Вы займитесь покровской историей. Следы бандитов, ограбивших сберкассу, еще не обнаружены. Советую связаться с товарищами в Киргизии. Дорог, ведущих из города, не так уж много. Скорее всего, они бежали в сторону Фрунзе. К нам приезжают товарищи из Москвы. Составьте заранее план действий. Потом поговорим более подробно.
На этом собрание закончилось.
Спускаясь по лестнице, Кузьменко увидел Байкина, прохаживающегося по коридору. Кожаш знал, что полковник проводит оперативное совещание и был обижен — его туда не пригласили. Это заметил Кузьменко и почувствовал уже знакомое раздражение. Проходя мимо Кожаша, он сказал:
— Лейтенант Байкин, зайдите ко мне!
Сухой тон майора еще больше усилил обиду Кожаша, но ответить дерзостью он не решился. Снова перешел на прежний, заискивающий тон:
— Хотите мне задание дать, товарищ майор?
— Садись, Кожаш, — майор предложил лейтенанту папиросу. — Мы достаточно намучились с поисками Петрушкиной. Никому не было ни дня покоя. Теперь это дело закрыто. Можете возвращаться в свое отделение и приступить к своим непосредственным обязанностям. Я уже говорил об этом с начальником отделения. Он ждет вас.
— Вы правы. Из-за этой старухи мы и Петрушкина замучили. Он себе места, бедняга, не мог найти. Все это из-за старшего лейтенанта Майлыбаева. И такой самоуверенный себялюбец не понес никакого наказания? Как же, товарищ майор?
— За что его наказывать?
— Вы делаете вид, что не замечаете, товарищ майор. Он же Маслову так защищал, даже когда нашли вещи. Разве это не преступление?
— Маслову освободил я. Меня и обвиняйте.
Байкин сник, но продолжал льстивым голосом:
— Вы честный и доверчивый человек. Такт не позволяет вам обидеть кого-нибудь. Но мы-то из-за этого прицепились совсем к невинному человеку.
— Кто виноват, а кто не виновен, покажет время, — и Кузьменко сказал про приказ полковника. — Теперь вы больше не ходите в поселок мясокомбината, держитесь подальше. Дело Петрушкина закрыто, поняли?
Кожаша этот разговор не удовлетворил. Он понял, что майор сказал ему далеко не все. В душе он чувствовал сильную неприязнь и к майору и к Талгату. Выходя из управления, он встретил Карпова:
— Здравствуй, Кожаш! Как дела? Поздравляю с общей радостью! — он пожал Байкину руку.
Сердце Кожаша радостно забилось. Он с надеждой посмотрел на капитана.
— Меня? С чем, Григорий Матвеевич?
— А ты не слышал? Майлыбаеву присвоили звание капитана.
— Кому? Майлыбаеву, говорите? Капитан?! — У Кожаша отвисла челюсть. Он побледнел. — Да за что?
— Ты не был на оперативке?
Кожаш не мог сказать, что его не позвали.
— Полковник дал срочное задание, я и не успел на собрание. Пришел, когда уже началось. Заходить неудобно было. — Он старался отвечать спокойно, но новость жгла его огнем. Неприязнь перерастала в ненависть, в черную зависть. — Сейчас майор Кузьменко говорил что-то о деле Петрушкина. Я задумался и не понял его толком.
— Прости, Кожаш, ничем не могу быть полезен. Я ведь тоже не был на собрании. Сам только что услышал.
Неожиданная новость, которую сообщил Карпов, вошла в сердце Байкина занозой и застряла там. Где же справедливость? Где? Надо что-то делать. Что-то предпринять. Надо помешать триумфу Талгата. О, как ненавистно это имя! И он — капитан! Кожаш задумался. Вдруг он вспомнил про Сауле. Байкин дошел до угла, где стоял телефон-автомат, и позвонил в приемную начальника управления.
— Саулеша? Это ты? Кожаш говорит. Здравствуй, душа моя! Как учеба? Молодец девочка! Ну-у, эти три-четыре года пролетят — не заметишь как. Да-а! И мы получим молодого, опытного юриста. Рад за тебя. Саулеша, мне очень надо с тобой поговорить. Когда мы сможем встретиться? Сегодня, говоришь? Сейчас я занят. Выполняю приказ полковника. Встретимся вечером, ладно? Буду ждать в «Арале».
В тот же вечер Кожаш встретил девушку на мосту, ведущем в ресторан на островке.
— Я не опоздала? Как всегда, когда торопишься, ни одного троллейбуса нет. Шла пешком.
— Я бы все равно не устал ждать, как бы ты ни задерживалась.
Сауле удивилась, покраснела. Кожаш взял ее под руку и с важным видом повел в ресторан. Народу было немного. В глубине зала в полумраке сидело три-четыре посетителя, слышались голоса из беседки, закрытой вьюном и хмелем. Кожаш посмотрел в сторону беседки и среди мужчин в тюбетейках увидел Анастасию. Анастасия, заметив Кожаша, заговорщицки подмигнула ему и лукаво улыбнулась. Кожаш побледнел от ревности. Не хотелось ему, чтобы Анастасия сидела среди этих базарных торгашей. Но пришлось сдержаться.
— Вы знакомы с той женщиной? Она, кажется, с вами поздоровалась.
— Кто ее знает, разве можно всех упомнить? — равнодушно сказал Кожаш и, чтобы вызвать ревность Анастасии, решил сесть к Сауле поближе, но девушка отодвинула стул. Кожаш растерялся. Злыми глазами посмотрел он на Сауле и буркнул:
— Съем я тебя, что ли, недотрога!
Сауле вспыхнула, крепко закусила губу. Тогда Кожаш изменил тактику и стал вести себя так, словно только сейчас познакомился с этой девочкой. Сауле сидела напротив. Кожаш наклонился вперед, вытянул шею, заговорил шепотом. Со стороны могло показаться, что он говорит девушке слова ласковые, волнующие девичье сердце, приятные ей. А говорил он вот что:
— Сауле-джан, ты не знаешь, какие вопросы рассматривались на совещании у полковника?
Кожаш замечал, что девушка неравнодушна к Талгату. Если разговор был о Талгате, если о нем отзывались хорошо, то она не преминет рассказать. А уж знает-то наверняка.
— А я не знаю. Что там рассматривали? — спросила Сауле у него самого.
Байкин успокоился. Значит, Карпов зря говорил. И, улыбаясь, он посмотрел на Сауле, заговорил о том важном для него, ради чего он и пригласил девушку сюда.
— Нельзя так, Сауле! Если ты не будешь знать такие новости, то отстанешь от жизни. Ушками не надо хлопать. Не для того они такие красивые.
— Я вас не понимаю, агай. Какое отношение ко мне имеет сегодняшнее собрание?
— А я-то думал, что ты знаешь. Ты, оказывается, и не слышала, что речь шла о Талгате. Интересно!
— Талгат? Что с ним? — она невольно схватила Кожаша за руку.
Кожаш скосил глаза: видит ли Анастасия. Сауле трясла его за руку.
— Ну, говорите же! Что там было? Талгат провинился?
Байкин вздохнул:
— Эх, Саулеша, ребенок ты еще. Многих вещей не понимаешь, — он вложил в свою ладонь ее тонкие пальчики и погладил их. — Трудно говорить плохое о товарище, с которым вместе работаешь. Сама знаешь, я Талгата уважаю. Никогда ему зла не желал и пакостей не делал, но его поступки просто выходят за все рамки.
Сауле испугалась:
— Что же он сделал?
— Это долгая история, Сауле. До этой минуты я никому ни слова не сказал об этом. Ты сама спросила, поэтому и говорю тебе, — Кожаш залпом выпил фужер пива и налил портвейна для Сауле, но она даже не шевельнулась. Вытерев салфеткой губы, Кожаш продолжил рассказ.
— Ты слышала, наверное, что здесь пропала одна старуха? Да, жена одного бедняги, который работает на мясокомбинате. Когда несчастный человек пришел с заявлением к Кузьменко, тот сказал ему: «Брось переживать! Она где-нибудь у знакомых, а ты панику поднял». Словом, не придал значения этому. За это дело взялся я и вскоре пришел к выводу, что старуха убита. Это свое мнение я доложил полковнику. Он со мной согласился. Тут же дал задание всем оперативным работникам. Мы стали искать убийцу старухи. Легко ли найти человека, если ничего о нем не знаешь? Время шло. Боясь гнева полковника, Кузьменко и Талгат изготовили фальшивый документ и стали преследовать невинного человека, мужа той старухи, калеку, больного инвалида. Красиво? Я настаивал на том, что преступник совсем другой человек. Конечно, чтобы не быть голословным, я собрал кое-какие доказательства. Все со мной согласились. В конце концов нашли преступника. Вернее преступницу.
— Что за ужасное злодейство! За что же было убивать бедную старуху?
— Слушай, Сауле, самое интересное дальше будет, — и Кожаш ласково пожал ей локоть. — Когда дело дошло до задержания преступницы, стали, как по волшебству, возникать разные препятствия. Может, хотели узнать ее связи, думал я, а потом уже арестовать? Но дни проходили, а преступница ходит на свободе. Я до сих пор удивляюсь этому.
— Кто же она, эта женщина?
— Вся беда в этом, Сауле, что она молодая и красивая женщина. У меня язык не поворачивается назвать ее убийцей. У нее есть свой дом, большой, как дворец. Живет богато.
— Нехорошее это богатство! Ворованное, видать! Добра от него не будет!
— Конечно, иначе откуда у молодой вдовы, одинокой женщины, столько добра! При обыске в ее доме нашли сумку и шаль убитой старухи. И все же ее оставили на свободе. Разгуливает себе среди честных людей и никого не боится. Я прямо поражен был, почему ее не арестовали? А потом присмотрелся и увидел, что ей есть на кого опереться. Майор-то человек прямой и доверчивый, Талгат как-то сумел его убедить и толкнул на ложный путь.
— Какое отношение имеет Талгат к этой женщине?
— Отношение? Это мягко сказано, Сауле. Сначала он добился ее освобождения из-под ареста, помог бежать. При проверке выяснилось, что «отношения» у них существуют давно и знакомы они хорошо. Отношения... Какие могут быть отношения между молодой вдовой и холостым парнем? Она ничего для него не жалела. Талгат катался как сыр в масле и, конечно, имел свою долю.
Глаза Сауле наполнились слезами. Она быстро встала, дрожа.
— Перестаньте, агай! Это ложь!
Кожаш схватил ее за руку:
— Куда ты спешишь, Сауле? Угощайся! — и он попытался усадить ее на место. Официантка принесла лагман. — За это же заплачено! Как же мы уйдем, даже не попробовав?
— Спасибо, я сыта.
Выходя из ресторана, Кожаш взял девушку под руку, склонил голову набок, проникновенно зашептал:
— Сауле, не только тебе, но и всем нам горько и обидно от того, что Талгат оказался нестойким. Его дело разбирала комиссия. Нельзя жалеть человека, так жестоко обманувшего всех. Он же пытался ухаживать за тобой? Все это тоже ложью было.
Сауле шла, ничего не видя перед собой. Лицо ее было мокрым от слез. В местах, освещенных фонарями, она отворачивалась, чтобы не показать Кожашу своего горя. Она молчала, до крови прикусив губы, не в силах произнести ни слова, боясь зарыдать в голос от смертельной боли. Кожаш видел ее состояние, но притворился, что не замечает.
— Никогда не пойму, как это можно унизить, обмануть девушку, грязными руками разрушить ее светлую мечту, не посчитаться с ее гордостью, с ее достоинством?! Я бы такого человека, с камнем вместо сердца, не пожалел, будь он даже моим лучшим другом. Это я тебе точно говорю, Сауле. Обиды нельзя прощать. Ты напиши несколько слов, как он хотел тебя соблазнить, обмануть. Пусть получит, что заслужил. Ты меня поняла? Завтра я буду по делам в управлении, по дороге зайду к тебе. Ты не расстраивайся, напиши и все, а остальное я на себя беру. Не стоит он твоих слез.
Сауле вздрогнула от отвращения, резко выдернула руку:
— Что с тобой, Сауле-джан? — нарочито простодушным тоном спросил Кожаш.
Она молча побежала к своему дому. Кожаш стоял и смотрел ей вслед недобрыми глазами. Потом он завернул за угол и скрылся в темноте.
Сауле разглядывала себя в зеркальце. Собственное лицо пугало ее, осунулось и почернело так, что страшно смотреть. Глаза покраснели, веки набрякли, щеки ввалились. Казалось, что и волосы потускнели, потеряли прежний блеск.
Неожиданно прозвенел звонок вызова, девушка вздрогнула, но взяла себя в руки, открыла тяжелую черную дверь. Войдя в кабинет полковника, она стала в стороне, не подходя близко к столу. Даиров что-то читал, делая пометки, подчеркивая, внося поправки. Перечитывая последние строки, он сказал:
— Ладно, пойдет и так. Перепечатайте! — протянув бумагу Сауле, он внимательно посмотрел на нее. — Вы не заболели? Что-то ваш вид сегодня не нравится. Идите-ка к врачу, дорогая моя!
— Я здорова, товарищ полковник. Просто вчера зачиталась допоздна...
— А-а, ну это бывает. Только очень вредно это, и на работе отражается. Прошу вас, перепечатайте срочно.
Сауле вышла, положила бумагу на свой столик и некоторое время сидела, сложив руки на каретке машинки. Она чувствовала страшную опустошенность, которая мешала приступить к работе. Огромным усилием воли заставила она себя взглянуть на бумагу. «Характеристика... капитан Майлыбаев...» увидела она первые слова. Сауле схватила бумагу, стала жадно читать, потом, воровато оглянувшись, прижала листок к груди. Это не просто характеристика — лекарство для нее.
Она стала быстро печатать. Пальцы легко, словно сами собой, летали по клавишам. В это время явился Байкин.
— Здравствуй, Саулеша! — улыбнулся он дружески, подошел к ней и стал бесцеремонно читать бумагу.
— Вы негодяй! Вы грязный человек! — с презрением сказала девушка.
Кожаш, успевший кое-что прочесть, попятился, и глаза его трусливо забегали. В приемную вошел Кузьменко, он слышал последние слова Сауле.
— Что случилось, Сауле?
Кожаш перешел в наступление:
— Да в своем ли уме эта девчонка? Я просто пошутил, а она все всерьез приняла. Мы же погодки с Талгатом, а она казахских шуток не понимает. Я же не знал!
Сауле уважала Кузьменко. Ей не хотелось при нем поднимать шум, кричать, что-то доказывать, и она промолчала. Взяв перепечатанную характеристику, она вместе с Кузьменко вошла в кабинет.
Подписывая характеристику, Даиров искоса бросил взгляд на Сауле. Глаза ее лучились радостью, щеки порозовели, ни следа не осталось от тех страданий, которые недавно так исказили ее лицо.
— Отправьте немедленно! — сказал он, подписывая на конверте адрес.
— Хорошо, — и Сауле быстро вышла из кабинета.
Байкина в приемной уже не было. Он очень испугался, был уверен, что девушка расскажет все полковнику и тогда добра ему ждать нечего. Ему сейчас очень хотелось найти человека, с которым можно было бы поделиться бедой. Выйдя из управления, он направился прямо в поселок мясокомбината. Сам он никогда не считал Петрушкина виновным, был недоволен, что Кузьменко с Майлыбаевым преследуют калеку, тихого и робкого человека. Он даже не отнесся серьезно к словам Кузьменко: «Не спускать с Петрушкина глаз». Считал это лишним. Он понял это так: Кузьменко, не найдя убийцу Матрены Онуфриевны, стал обвинять Петрушкина, чтобы самому избежать ответственности. Дескать, ошибся, извините, с кем не бывает. Но все же, мол, что-то делал, а не опустил руки. Не плохо было бы натравить Петрушкина на Талгата. С Кузьменко и Талгатом вместе ему, Байкину, не справиться. Но если очернить Талгата, то и Кузьменко не поздоровиться.
Когда Кожаш явился в поселок, Глафира была дома. Она готовила обед для Петрушкина, который собирался на работу и должен был вот-вот зайти. Увидев участкового, она сказала:
— Здравствуй, Кожаш! Что-то ты невесел, никак не дождешься повышения?
— А зачем мне высокий пост? Если бы я этого добивался, то сегодня мог бы получить место. Нет, мне и так хорошо. От добра добра не ищут. Чем выше залетишь, тем ниже падать, — верно? — громко захохотал Кожаш. Но видно было, что ему сейчас не до смеха. — Начальство дало важное поручение. Я и завернул сюда выяснить кое-что.
— Ну говори, что тебе нужно от меня? Говори, не виляй.
— Я же сказал, что выполняю приказ начальства.
— Это майор Кузьменко твой начальник?
— Ну нет. Что я совсем спятил, что ли, чтобы его задания выполнять? Стану я себя утруждать из-за него! Меня пригласил к себе сам начальник управления и попросил выполнить одно важное задание.
— Скажи, если не секрет, что за дело?
— Испугаешься, если узнаешь. Сначала мне самому надо проверить и выяснить. Видит бог, неправильно они действуют.
Петрушкин, выйдя из дома, заметил участкового, беседующего с Глафирой, и повернул назад. Неплотно прикрыв калитку, он стал следить за ними. Слов не было слышно, но по выражению лиц, по жестам он безошибочно определил, что разговор шел о чем-то секретном и важном. Он увидел, сперва Глафира очень удивилась, а потом стала смеяться.
К Петрушкину подошел Савелий.
— Как дела, Савелий? Что-то тебя не видно.
— Ты холостой и я холостой. Моя баба умерла и твоя пропала. У тебя уже молодуха есть, а у меня никого. Справедливо это? Нет! И по этому случаю выпить бы не мешало. Есть у тебя что-нибудь?
— Зайдем в дом, там в бутылке что-то оставалось, кажется.
Савелий радостно потер руки, заторопил Петрушкина, потянул за рукав.
На столе стояла начатая бутылка водки. Савелий налил себе почти полный стакан и торопливо выпил.
— А ты, видать, сомневаешься в Глафире. И не зря, мужики знают вкус сладкого. Что-то к ней милиция липнет, как мухи на мед собираются. Вот и теперь один заявился, — доверительно сказал Савелий, довольный, что так легко досталась ему выпивка. Он решил, что если сыграет на ревности соседа, то, глядишь еще что-нибудь перепадет. Но разговор прервала появившаяся к застолью Глафира. Отозвав Петрушкина, она сказала:
— Идем, Андрюша. Я тебе мяса пожарила. После работы поговори с участковым, у него, кажется, что-то важное.
— А мне-то что за дело до этого? Пусть уходит!
— Мне кажется, что это касается тебя. Я хотела узнать, но он мне не сказал, туману напускает. Хвастуны все такие. Если выпьет, может, что-нибудь и скажет, проговорится. А сейчас не хочет.
Петрушкин задумался, потеребил бороду:
— Ну хорошо, — сказал он наконец, — как я с работы завтра вечером приду, ты приготовь все — выпивки, закуски там разной...
— Где?
— У себя приготовь.
— Думаешь придет, если я позову? С мужчиной ему вроде будет не так зазорно. Давай здесь его встретим? Да и просторней, — сказала Глафира.
— Он может мое приглашение и не принять. Говорят про него, что слаб он насчет вашей сестры. Найди какую-нибудь причину. Скажи, что на именины его приглашаешь. Не станет же он в твой паспорт заглядывать? Если придет, то начинайте без меня.
— Ну а ты?
— Я приду попозже, будто и не знаю, что он у тебя. Об остальном поговорим дома.
Глафира вышла со двора и окликнула уходившего Байкина:
— Кожаш! Приходи завтра ко мне, ладно?
— Зачем?
— День рождения у меня.
— А кто еще будет?
— А ты кого хотел бы видеть?
— Тебя одну!
— Выдумал тоже! Зачем я тебе? Подруга с фабрики будет, моложе меня и красивей.
— Я трудно схожусь с незнакомыми людьми.
— Во сколько ждать тебя?
Байкин подошел поближе, как бы желая убедиться, что женщина не шутит. Но Глафира была серьезна. Байкину показалось, что кто-то с противоположной стороны улицы следит за ними. Он хотел тут же уйти, но искушение было велико.
— Завтра я не смогу, некогда, зайду послезавтра после шести.
— Буду ждать.
...Через день, в условленное время Байкин пришел к Данишевской. Глафира была дома одна. Стол ломился от всяких яств и бутылок. Увидев Кожаша, Глафира преувеличенно обрадовалась, за руку ввела в дом.
— Никого нет?
— Ты же сам хотел, чтобы я была одна.
— Умница! — Похвалил ее Кожаш и обнял за талию. Глафира не противилась. Она усадила его на почетное место и налила ему водки.
— За что выпьем? — смеясь спросила она.
— За новорожденную!
— Благодарю!
Байкин выпил до дна. Глафира только пригубила.
— Я приготовлю бесбармак. Сейчас отварю тесто, — и Глафира вышла в переднюю.
Они сидели долго. Уже стемнело, но света зажигать не торопились. Развалившись на кровати, Кожаш затянул песню:
В это время кто-то вошел, не постучавшись:
— Кто дома? Глафира, почему света нет? — Щелкнул выключатель, и глазам Петрушкина предстал Кожаш, лежащий на койке, и Глафира, стыдливо оправляющая платье. Байкин лежа протянул ему руку.
— А-а, это ты, Петрушкин? Здравствуй! Откуда взялся?
— Да, это я товарищ начальник, — польстил хмельному Байкину Петрушкин, — с работы пришел. Вспомнил, что Глафира просила топор наточить, дай, думаю, зайду.
Кожаш вел себя, как хозяин.
— Чего же ты стоишь, Петрушкин? Садись! Сегодня у Глафиры день рождения. Давай, выпьем с тобой за ее здоровье.
— Да я вообще-то бросил это дело. Но раз вы просите, не могу отказать, — Петрушкин сел к столу. Глафира принесла еще бутылку водки.
— Наша Глафира умеет гостей принимать, — засмеялся Кожаш, разливая водку по стаканам. — Ну, поехали!
Кожаш сильно захмелел, путался в словах, нес какую-то дичь. Петрушкин тоже что-то говорил заплетающимся языком, голову ронял на грудь. Кожаш дергал его за плечо:
— Мы ведь мужчины, верно? Мы имеем право выпить. Обязательно! Даже вот... должны мы... а? Мы же с тобой мужики, а? Ты скажи, имеем право?
— Нам сидеть за одним столом с большим человеком — большая честь. Вы человек умный, образованный, а вот нами не гнушаетесь. Больших людей отличает простота.
— Андрей Алексеевич, мы с тобой друзья. А друзья не должны ничего скрывать, а? Казахи таких друзей называют тамырами, а?
— Конечно, вы верно говорите, товарищ начальник. Я для вас, как пес верный. Куда пошлете, все исполню.
— Раз мы с тобой тамыры, я тебе должен верить, — тряся головой, Кожаш поднялся с места. — А ты знаешь, сколько у нас дураков? Ненавижу дураков. У-у-у! Я бы их... Знаешь, что они говорят? Они говорят, что Матрену убил ты! Ха-ха-ха! Понял? Ты! Ха-ха-ха!
Петрушкин сделал удивленное лицо:
— Я?!
— Да! Вот где глупость! Да разве такая божья коровка, вроде тебя, может убить? А зачем тебе убивать старуху? Ну, скажи мне! Не нравится баба, можно развестись, а? У нас, браток, если не могут поймать преступника, то за самого пострадавшего берутся. Как это тебе нравится? С этим надо кончать! Но ты у меня смотри! Никому ни слова, понял?
— Обижаете, товарищ начальник! Вы мне всегда нравились. Я просто восхищаюсь вами. Не в чинах дело.
— Чин? Если мне нужен будет чин, я завтра же его получу. У меня есть тамыр. Он работает в республиканском управлении. Стоит ему позвонить — и все в порядке, — Кожаш неверной рукой хотел налить себе водки, но это ему никак не удалось. Петрушкин помог наполнить стакан.
— Андрюша! Брось! Не давай ему больше! Сгорит еще. — Испуганно сказала Глафира.
Петрушкин зло сверкнул на нее глазами, налитыми кровью:
— Цыц! Никто еще не умирал от этого! Не болтай!
...В комнате глухая темнота. Ставни закрыты. В щели пробиваются иголочки серого света. Кожаш открыл глаза и долго лежал, ничего не понимая. Болела голова, в груди горело. Во рту был какой-то гнилой привкус, горло пересохло. Это состояние было Кожашу знакомо. Он пытался собраться с мыслями, что-то вспомнить, но в голове мельтешили какие-то обрывки, бред. Где был сон, где явь? Ох, как трудно встать! Он протянул руку и пошарил возле себя. Кружка! Поднес ее к запекшимся губам. Тьфу! Это были остатки выдохшейся уже водки и еще бог весть чего. Какие-то крошки. Мерзость!
— Глафира, где ты? — позвал он. Но ответа не было.
Снаружи донесся какой-то шум. «Что за крики?» — подумал Кожаш. Поднял голову, прислушался. Когда отворил дверь, яркое солнце ударило ему в глаза. Он прикрыл лицо ладонями, прячась от света.
Секретарь партийной организации управления подполковник Колпашников вместе с членами бюро рассматривал заявления, поступившие на Майлыбаева. Присутствовал на бюро и Кравченко. Были вызваны также Анастасия Алтынбаева и Ольга Лукина.
— Вы знаете Майлыбаева? Раньше встречались с ним? — спросили у Анастасии.
Глаза ее забегали, она переспросила:
— Как вы сказали?
— Вы знакомы с Майлыбаевым?
— А кто это такой?
— Вы и в самом деле не знаете его? — удивился Колпашников. — По-моему, вы утверждали, что хорошо знакомы с ним.
— Вообще-то у меня много знакомых мужчин, но это имя мне ничего не говорит.
— А Талгата вы знаете?
— Какого еще Талгата? — задумалась Анастасия. — Нет, не помню и такого.
В разговор вмешался Кравченко:
— Вы должны знать капитана Талгата Майлыбаева. В своем заявлении на имя начальника управления вы писали: «Старший лейтенант милиции Майлыбаев позорит имя офицера советской милиции. Он открыто живет с Галиной Масловой...»
— Господи! Да какое же это преступление? Мужчина же он, в конце концов! В чем же мне его винить?..
— Погодите! — резко прервал ее уязвленный Кравченко и стал читать заявление: «...Через своего любовника Майлыбаева Маслова знакомится с майором Кузьменко. Вдова становится и его любовницей. Когда преступление Масловой было раскрыто, а сама она была арестована, Майлыбаев, не без помощи Кузьменко, освободил ее и в ту же ночь помог ей бежать. Благодарная Маслова передала ему пять тысяч рублей, которые были поделены между Кузьменко и Майлыбаевым». А сейчас вы говорите, что никогда о нем не слышали. Или вас кто-то подучил так отвечать? Угрожал, может?
— Вы думаете, я так легко пугаюсь?
— Гражданка Алтынбаева, мы занимаемся делом очень серьезным, шутки здесь неуместны. Отвечайте как следует!
— О каком заявлении идет речь? Ничего не понимаю, хоть убейте! — Анастасия посмотрела на Лукину, как бы прося напомнить. Через минуту она сказал: — Ах, я теперь вспомнила! Это же тот парень, о котором говорил Кожаш!
— Кто это Кожаш? — Кравченко оглядел присутствующих.
— Как? Вы не знаете Кожаша? — Брови ее удивленно поднялись. — Он же в милиции работает, офицер.
Подполковник Колпашников догадался, о ком шла речь:
— Вы, наверное, говорите о лейтенанте Байкине?
— Конечно!
— Если вы не знакомы со старшим лейтенантом Майлыбаевым, то откуда вы знаете, что он берет взятки?
— Кожаш сказал, мы и подписали.
— Значит, это лейтенант Байкин заставил вас написать клеветническое заявление? — Колпашников посмотрел на Кравченко. Анастасия заметила, что эти двое были удивлены.
— Кожаш нас попросил, и мы с Ольгой Степановной написали. Он же лейтенант милиции. Уж, наверное, не станет милиционер врать!
Кравченко, показывая на майора Кузьменко, спросил:
— А с этим человеком вы знакомы?
Анастасия оглядела майора с ног до головы, покачала отрицательно головой:
— Нет. Никогда раньше не видела.
Подполковник Колпашников, обращаясь к Кузьменко, сказал:
— Значит, вы, Анастасия Ефимовна Алтынбаева и Ольга Степановна Лукина, написали заявление со слов Байкина? Обе вы ни разу в жизни не видели Майлыбаева и не знаете Маслову? Так?
Кузьменко спросил:
— Вы сами не видели, как Майлыбаев брал взятку. Зачем же вы написали об этом?
— Мы поверили Кожашу, — сказала Анастасия.
— Все так и было, — подтвердила и Лукина. — Он очень просил, мы и написали. Под диктовку.
В коридоре послышался шум, крики. Какая-то женщина ругалась с дежурным. Она ворвалась в комнату, где шло бюро и закричала с порога:
— Чего вы добиваетесь? Это же безобразие! Ваш Байкин сказал, что меня засудят и посадят в тюрьму. До выяснения настоящих виновников он посоветовал мне уехать. Я уехала в Джамбул. Теперь вернулась, а он мне снова покоя не дает. Письмо прислал. Вот: «Не копай себе могилу. Слушайся меня». Прямо-таки стихи написал!
Подполковник Колпашников взял у нее письмо.
— Он требует, чтобы я написала, что дала взятку в пять тысяч рублей старшему лейтенанту Майлыбаеву. Иначе грозится сгноить меня в тюрьме. Говорит, что я убила человека. Это кошмар какой-то, — она посмотрела на Кравченко. — Кто тут главный у вас? Можете вы обуздать своего Байкина? Иначе я пойду к комиссару.
— По-моему, вопрос ясен, — сказал Колпашников, тоже глядя на Кравченко. — С Байкиным надо разобраться. И принять строгие меры.
В комнату быстро вошел капитан Карпов. Он подошел к майору Кузьменко и прошептал ему на ухо:
— Горит дом Петрушкина.
— А где лейтенант Байкин?
— Не знаю. Уже сутки, как его нет дома.
Посмотрев на женщин, Колпашников сказал:
— Вы можете идти по делам. Когда понадобитесь, вызовем.
Когда они вышли, майор Кузьменко спросил:
— А где Сигалов?
— Его тоже нигде нет.
Колпашников, Кузьменко и Карпов выехали тотчас в поселок мясокомбината. Вокруг дома шумела толпа. В основном здесь были женщины, старики и дети. Дом уже догорал. Сиротливо чернели стены. Пожарные растаскивали тлеющие бревна. Вскоре приехали Насир, Талгат, эксперты из научно-технического отдела. Кузьменко был во дворе, когда к нему подошел Насир.
— Два дня назад наши работники видели здесь лейтенанта Байкина. Он разговаривал с Данишевской. Вы посылали его сюда?
— Нет. Он освобожден от этой работы и ему запрещено появляться здесь.
— Где он сейчас?
— Ищем. На работу он не вышел. Дома тоже нет.
Пожарные обнаружили под рухнувшей крышей обгоревший труп. Узнать его было невозможно. Оставив другие дела, эксперты стали обследовать тело, фотографируя его с разных сторон. У трупа отсутствовала левая рука, а культя обгорела. Рослый капитан Карпов заглядывал через головы экспертов.
— Сгорел, бедняга, — сказал он. Никто не откликнулся на его слова.
Кузьменко, пытаясь поднять обгорелые доски пола, подозвал Карпова:
— Посмотрите, какие толстые доски. Прибиты основательно. Очень трудно поддаются. Подсуньте сюда какой-нибудь рычаг, попробуем поднять.
Вскоре доски были подняты, открылся темный провал погреба. Стенки его были обложены плоскими каменными плитами, плотно пригнанными друг к другу. Кузьменко стал выстукивать каждый камень. Одна из плит издала глухой звук, угадывалась пустота. Сунув в зазор лом, вывернули плиту. За ней обнаружился лаз. Луч карманного фонаря не достигал конца — ход был длинным.
Кузьменко пополз вперед. В двух-трех местах обвалившаяся земля загораживала ход. Пришлось задержаться, чтобы очистить путь. Ход кончался в овраге, куда местные жители сбрасывали мусор. Когда грязный майор вылез из хода, глазам его предстал не менее грязный Савелий, сидящий на бугорке с широкой ухмылкой на лице.
— Кого ищете, начальник? — крикнул он.
— Вы хорошо знаете соседей?
— Десять лет здесь живу. Когда впервые попал сюда, здесь не только домов, ни одного деревца не было. Весь поселок на моих глазах вырос. Здесь я каждого знаю — и малого и старого.
— А где этот ваш сосед? — Кузьменко указал на дом Петрушкина.
— Петрушкин? Ох, и ревнив мужик был! Сгорел от злой ревности!
— О чем это вы говорите? От какой еще «ревности»?
— Хитрый вы! Втихаря делаете, а при людях ни о чем и не знаете, такие несведущие, просто ребенки! Зачем же обманывать, мы ведь тоже люди. Если молчим — это не значит, что ничего не видим. Петрушкин не выдержал всего, что на глазах у него творилось, и решил умереть. Есть здесь одна хохотушка, Глафира ее имя. Ну, на рожу она не очень красива, но мужика ублажить может. Ее Петрушкин обхаживал, жениться хотел. А пришел ваш участковый и сломал им всю любовь. Вчера напился и давай, пошла-поехала! Скандал из-за Глафиры начался. Петрушкин-то заревновал, заметно было. А участковый ему: «Это ты убил свою бабу! Я тебя раздавлю, как вшу!» Ну тот испугался, расстроился...
Вокруг них собрался народ. В толпе скрывался и Байкин. Услыхав слова Савелия, он вышел вперед:
— Товарищ майор! — закричал он. — Этот гражданин врет! Это же известный пьяница, не слушайте его!
— Эй ты! Ты кого здесь пьяницей обзываешь? — вскипел Савелий. — Я не больше тебя пью. Сам ты и есть скотина! Ты же только что из Глашкиной постели вылез. Это знают все вот эти люди. Когда меня вчера Глафира позвала, ты же в меня бутылку швырнул и выгнал из дома. Что? Неправда?
На Кожаша было жалко смотреть. Весь он был помятый и нездоровый. Китель вымазан чем-то, лицо опухшее.
Раздались голоса в поддержку Савелия:
— Старик правду говорит!
— Пить пьет, да зла никому не делает и не врет.
— Раз его Глафира позвала, он и пошел, надеясь на угощение, а там его чуть не убили... насилу ноги унес.
— Товарищ майор! Вы оскорбляете мое достоинство офицера милиции, позволяя такие провокационные высказывания. Здесь же собрались одни пьяницы и спекулянты. Вы им не верьте! Я буду жаловаться!
Кузьменко не выдержал:
— Какого черта вы здесь делаете? Я же вам приказал держаться подальше от поселка!
Байкин усмехнулся:
— Вы напрасно прицепились к Петрушкину, товарищ майор. Он честнее нас обоих, вместе взятых. Смотрите, как бы вам не пришлось отвечать за его смерть!
Майор сдержался, коротко приказал:
— Идите сейчас же в управление! Напишите рапорт о своих действиях. Вы поняли?
Байкин проходил мимо людей с высоко поднятой головой, бросая по сторонам вызывающие взгляды. У пожарища он заметил Талгата. На нем была новая, опрятная форма с капитанскими погонами. Лицо Кожаша перекосилось. Ведь он, Кожаш пришел в милицию гораздо раньше Талгата. Когда появился Талгат, у Байкина уже было две звездочки. Но вот как поднялся Талгат, вырос на глазах. И за что? За какие такие заслуги? А он, Кожаш, все еще лейтенант. Где же справедливость?
Последним, кто видел Петрушкина, был Савелий. Насир отвел его в сторону, расспросил.
— Кто из вас начальник? Кто главный? — спросил Савелий. — Покойный просил передать самому большому начальнику... Живые меня не считают за человека, а покойный доверился. Пусть не будет на моей совести, что я не выполнил его волю, — он достал из кармана вчетверо сложенный лист бумаги и передал ее Насиру.
Насир пробежал бумагу глазами и передал Талгату.
— Как ты думаешь, это его последнее письмо перед смертью?
Талгат не спеша прочел:
«Я — калека, несчастный человек. Не было места, куда бы я ни ходил с заявлением. Справедливости нигде не нашел. Я устал от такой жизни. Во всем виноват майор Кузьменко и его подручные. Они толкнули меня в могилу. А. Петрушкин».
— Что же мне делать с этим письмом? — спросил Талгат.
— Сохрани. Потом поговорим.
— Эксперты еще не пришли к единому мнению. Примерный вариант таков: Петрушкин был сильно пьян и случайно уронил спичку. Возник пожар. Сам он задохнулся в дыму. Или же уронил окурок, тогда загорелось сначала постельное белье, его одежда. Окончательно все выяснить можно только после лабораторных исследований.
Талгат хорошо изучил Петрушкина. Хотя ему и не приходилось говорить с ним лично, но он составил себе о нем представление — человек хладнокровный и жестокий. Не мог он так нелепо и легко умереть. Петрушкин был довольно высокого роста, а труп оказался ниже, короче, вроде бы и потолще. Но обгорелый ботинок принадлежит Петрушкину.
Подошел Кузьменко. Брови нахмурены, голос приглушенный, словно виноват в чем:
— Проглядели! Среди нас, оказывается, нечестный был. Поздно узнали, а то бы не довели до такого дела. С самого начала не надо было вмешивать его в эту работу. Ошибка наша.
Занятый своими мыслями Талгат не совсем понял, о чем говорит майор.
Когда все вернулись в управление, Талгат предложил:
— Петр Петрович! Давайте свяжемся с Госавтоинспекцией — не было ли случаев угона машины? Мне кажется, что дело с пожаром не совсем чисто.
Насир поддержал Талгата:
— Пусть проверят все личные машины, — сказал он. — У нас много таких, которые водят машины по доверенности владельца. На них пусть обратят особое внимание. И еще надо срочно выяснить местонахождение парикмахера Сигалова. Кажется, в его гараже нет машины. Следует узнать, куда и с кем он уехал.
Кузьменко засомневался — стоит ли? Труп налицо. Сгорел однорукий. Есть и свидетели. Дело и так сложное. Зачем же запутывать его еще больше? Но все же поднял трубку:
— Ну что ж, будем искать святого духа.
Насир рассмеялся:
— Если надо, будем гоняться и за призраками, Петр Петрович!
— Ты, я вижу, совсем еще молодой, а слова у тебя, что иглы острые. Я тебе в отцы гожусь. Ну что ты меня пытаешь, обвиняешь в смертных грехах, которые мне вовсе и не снились? За что мне передали пятьсот рублей, спрашиваешь? А что это за деньги такие даровые? В жизни еще ничего подобного не видел и в руках не держал. Петрушкина не знаю. У меня сын взрослый, как ты, семья, дети. Что же вы мою седую голову перед ними на посмешище хотите выставить? — Тюнин выдавил скупую слезу. — У тебя есть будущее, надежды, все! А у меня ничего не осталось. Доскрипеть бы что положено. Отпусти меня, прошу тебя!
Талгат уже второй раз вызывал Тюнина и допрашивал его. Киоскер все отрицает, не хочет признать ничего. Первые его показания были записаны на магнитофонную ленту. Сегодня он повторяет то же самое.
— Конечно, сила на твоей стороне, власть у тебя. Может, и кулаки в ход пустите, чтобы своего добиться? Но моя совесть чиста. Ваш сфабрикованный протокол я не подпишу.
— Гражданин Тюнин, я же не придумываю сам протоколы. Ваши ответы записаны слово в слово. Вот что вы говорили, послушайте, — Майлыбаев включил магнитофон, и Тюнин услышал свой голос. — Или вы пытались ввести следствие в заблуждение?
— Что вы? — замялся Тюнин. — Я говорю лишь то, что знаю.
— Вы только что говорили, что у вас есть взрослый сын. Как его зовут? Где он работает?
— Мальчик от первой жены. После развода он остался у матери, я платил алименты. Сейчас он где-то в Сибири прорабом работает. Вторая жена у меня ревнивая очень, если о сыне хоть слово услышит, сразу начинает кричать, что я и сейчас с его матерью связь поддерживаю. А годы у нас уже немалые. Старому человеку покой дорог.
— Вы пятьсот рублей у Петрушкина ради покоя взяли?
— Ты меня зря не пугай. Не думай, что на крючок твой поймаюсь. Нехорошо ты поступаешь.
— Вы не хотите отвечать на мой вопрос?
— На клевету у меня нет ответа.
— Гражданин Тюнин, значит, вы утверждаете, что не знакомы с Петрушкиным?
— Я такого человека не знаю.
Талгат позвонил. Вошел старшина.
— Пригласите свидетеля Танатарова!
Вошел Хаким. Он посмотрел на съежившегося Тюнина, потом на Талгата. Где-то он уже видел этого парня. Да, конечно, это тот самый, что перед гостиницей встретился, курить еще не умел. Рядом с ним была тогда совсем юная девушка. Когда парень покупал газеты, девушка сидела на скамейке...
Талгат понял, что Хаким узнал его, но не подал вида.
— Танатаров, вы знаете этого гражданина?
Хаким повернулся к киоскеру.
— Я его хорошо не знаю, но один раз встречался.
— Где и при каких обстоятельствах произошла встреча?
— Я этого субъекта не знаю. Пусть не врет! — крикнул Тюнин.
— Спокойно, гражданин Тюнин! — прикрикнул Талгат и, обратившись к Хакиму, сказал: — Продолжайте!
Хаким Танатаров подробно рассказал обо всем, что уже было известно Талгату.
— Когда я передал ему деньги, этот киоскер и говорит: «Передай Петрушкину, пусть будет осторожен. За ним следит милиция».
— Хватит! Довольно! Я сам все расскажу! — И Тюнин зло взглянул на Хакима, а когда тот выходил, он буркнул себе под нос: «Сука! Грязная сволочь!» Хаким резко обернулся. Увидев, что Талгат встал с места, он молча вышел.
— Говорите, гражданин Тюнин, я вас слушаю.
— Простите, гражданин следователь. Я и в самом деле знал Петрушкина. Но он человек темный, я всегда боялся, что меня впутают в какую-нибудь страшную беду...
— Как вы с ним познакомились?
— С Петрушкиным я познакомился на «хитром» базаре — за мясом ходил. Я пришел туда в самый разгар торговли. Прямо посреди базара стоит пивнушка. Я купил мяса и зашел выпить кружку пива. Народу там было полно. У самого окошечка стоял однорукий человек. Я попросил его взять пива и мне, дал ему денег на две кружки. Когда он взял пиво, то как-то само собой получилось, что мы оказались вместе. Взяли потом бутылочку. Выпили. Познакомились. Он тогда только строил тот свой большой дом, жаловался, что денег на шифер не хватает. Я занял ему пятьсот рублей. Потом он стал оттягивать время, отдавать не спешил.
— Танатаров принес вам эти деньги. За что же вы его сволочью назвали?
— Это очень плохо, когда в денежные дела вмешивают постороннего.
— Ваше знакомство с Петрушкиным и долг в пятьсот рублей — это выдумка.
— Мне больше нечего сказать. Я виноват, что помог человеку?
— Вы говорите о том доме Петрушкина, который сгорел?
По лицу Тюнина прошла усмешка. Он посмотрел прямо на Талгата.
— Так у этого несчастного сгорел дом? Это для меня новость. Не везет бедняге.
— Почему же Петрушкин не вернул вам деньги сам, а передал их через Танатарова?
— Этого и я не понимаю. Спросите у него самого, — Тюнин искоса, украдкой наблюдал за выражением лица следователя. Талгат спокойно ответил:
— Петрушкин находится сейчас в больнице.
— А что с ним случилось? Он жив?
— Уже поправляется. На днях устроим вам встречу. Смотрите, как бы вам трудно потом не пришлось.
Кузьменко и Насир в соседней комнате, включив динамик, слушали показания Тюнина. Когда Талгат сказал Тюнину о том, что дом Петрушкина сгорел, они были недовольны, считая, что тот совершает ошибку. Объяснили это неопытностью. Но потом поняли, что Талгат опередил Тюнина, который непременно потребовал бы очной ставки с Петрушкиным.
Талгат встал с места.
— Хорошо, поверим вашему рассказу. Но почему вы, получая долг, просили предупредить Петрушкина, что милиция напала на его след? Судя по всему, на совести Петрушкина есть какое-то преступление. А вы знаете и скрываете.
— Гражданин следователь, я о его преступлении ничего не знаю.
— Может быть, он знает что-нибудь про ваши дела?
— Бросьте, я-то что сделал?
— Об этом лучше расскажите сами.
— Я честный человек.
— Скрыть преступление — значит стать его соучастником. Если вы это забыли, то напоминаю. Раньше вы работали в аптеке, так? И тайно изготовляли и сбывали таблетки, прерывающие беременность. Хотели нажиться на этом. Однажды женщина, купившая у вас «лекарство», скончалась. Тогда, к сожалению, не удалось установить, что таблетки она получила от вас.
Тюнин погладил свои колени:
— Я никому не давал ядов. Те таблетки, что я готовил и продавал, совершенно безвредные.
— Вы, по существу, убили человека. И теперь снова совершаете преступление.
— Петрушкин, узнав, что я работаю в аптеке, попросил меня достать кое-какие лекарства...
— И поэтому вы решили любезно предупредить Петрушкина, что милиция напала на его след? Послушайте, Тюнин, и у лжи есть границы. Сначала вы долг выдумали, а теперь приплели и аптеку. Нет, не для этого вы ему были нужны.
— Если я скажу все, меня простят?
— Это решит суд.
— Гражданин следователь, я верю в гуманность и справедливость советского закона. Я думаю, что суд учтет мое чистосердечное признание. Я же вам говорил перед этим, что все мои несчастья начались с этого «хитрого» базара. Выпив водки и пива, мы с Петрушкиным пошли к нему домой. Старуха у него была женщина смирная. Посидели у него немного. Под конец Петрушкин сказал, что ему очень нужно лекарство, которое сразу усыпляет, если его понюхать. Я согласился достать ему. Он развеселился и сунул мне в карман пачку денег, сказав при этом: «Пригодятся, возьми на молочишко». Дома я стал считать деньги — ровно тысяча рублей. На следующий день Петрушкин пришел ко мне на работу. Я испугался, что он станет требовать свои деньги обратно — мало ли чего не сделает человек по пьянке? Но он даже не заикнулся о деньгах. Просто спросил, когда будет готово лекарство. Однажды он пригласил меня погулять за город. За выпивкой он сказал мне: «Ну, спасибо тебе, купец! С твоей помощью я избавился от старухи». «Что ты говоришь? Как?!» — испугался я. А он меня стал успокаивать: «Да ты не бойся! Никто ничего не узнает. Она глубоко запрятана. Она в последнее время стала строптивой и злоязычной, угрожает мне». И он странно так засмеялся. Мне захотелось бросить ему в лицо проклятые деньги и бежать прочь. Но бежать было уже поздно, убийство было и на мне. И еще... я уже боялся его. Думаю, старуху не воскресишь, а нам надо жить. После этого я долгое время не видел Петрушкина. Хотелось забыть совсем, что на свете вообще существует такой человек. Когда неизвестный человек оставил мне две пачки сигарет, я не думал, что придет за ними Петрушкин.
— А там в самом деле сигареты были?
— В одной пачке был зеленоватый порошок, похожий на купорос. Во второй пачке были сигареты.
— Почему вы это скрыли на первом допросе?
— Раньше я не думал, что милиции известно так много. Надеялся выкрутиться. Да и побоялся.
— Лучше скажите, что скрыли преступление.
— Нет, скрыть ничего нельзя, рано или поздно все становится явным, и человеку не уйти от ответа. Это как бумеранг. Если ты сделал зло, оно вернется еще большим злом и падет на твою же голову. Я убежден в этом и... Я устал. Я признаю свою вину.
— А дальше?
— Когда к киоску подошел Петрушкин и потребовал сигареты, я был поражен. Я был рад избавиться от этого таинственного груза. «Ты не открывал?» — спросил он. «Я вообще равнодушен к табаку», — отмахнулся я. Он испытующе посмотрел на меня, и я почувствовал ужас кролика под взглядом змеи. Но вида не показал. Я тогда уже понял, что Петрушкин ведет еще какую-то скрытую, зловеще-темную жизнь. «Ты знаком с фармацевтами, — сказал он, — мне нужно лекарство. В долгу не останусь». Отказаться я уже не мог. Рецепт был записан на бумажке, заклеивающей пачку денег. Компонентов требовалось много, и приготовление было сложным. «Лекарство» получилось похожим на сахарную пудру, только слегка коричневатую.
— Кто у вас забрал лекарство?
— Напротив гостиницы в парикмахерской работает мастером один человек. Ему я, по приказу Петрушкина, и отнес порошок.
— Вы были знакомы с парикмахером?
— Нет.
— Петрушкин вам за это заплатил?
— Да. Эти деньги и принес Корноухий.
— Ваша это «пассивная» помощь привела к гибели двух человек. Это очень тяжелая вина.
— Гражданин следователь, откуда мне знать, кто о чем думает и что собирается делать? Раз человек очень просил, а я мог выполнить его просьбу, то почему бы и не помочь ему? Надо же и нам жить. А попробуй поживи на одну зарплату! И не написано на деньгах — честные они или темные. Разве я думал, что совершаю что-то ужасное, оказывая небольшие услуги и принимая за это деньги? А после беседы с вами... Боже! Какой я глупец!
После того, как Тюнина увели, капитан Майлыбаев прошел в комнату, где сидели Кузьменко и Насир. Майор встал, пошел ему навстречу.
— Хорошо, Талгат, ты умно все сделал. Теперь стало ясным многое. Выходит, Петрушкин сначала усыпил жену, а потом хладнокровно убил. А может, это было не так?
— Об этом мы могли бы узнать раньше, если бы арестовали и допросили Петрушкина в свое время.
— В то время у нас не было столь веских улик, чтобы предъявить ему такое серьезное обвинение. Без признаний Тюнина дело бы так и не сдвинулось с места.
Насир слушал, не вмешиваясь в разговор. Он был занят изучением результатов экспертизы. Не поднимая головы от бумаг, он сказал:
— Здесь говорится о различиях пепла человека и пепла дома, то есть бревен, досок, тряпок и так далее. Труп сгорел при очень высокой температуре. Пепел мелкий. А пламя, охватившее дом, не могло быть таким жарким.
— Не думаете же вы, что человек возникнет из пепла подобно Фениксу? — покачал головой Кузьменко. — Человек умер. От того, что мы исследуем его пепел, он не встанет и не расскажет нам о своих делах.
Насир повернулся к Талгату:
— А вы как на это смотрите?
— Зачем понадобилось Петрушкину лекарство, которое он заказывал киоскеру в последний раз? Не горючее ли это, а не лекарство? Я об этом подумал, когда Тюнин давал показания. Может быть, кто-то специально сжег труп на очень сильном пламени? Отсюда и результаты экспертизы.
— Я тоже так думаю, — кивнул головой Насир.
— Если это не Петрушкин, то кто же? — удивился Кузьменко.
Насир поднял голову:
— Мы только вчера получили материалы из центрального архива. Мы думали, что разыскиваемый нами Штерн не имел каких-либо физических изъянов и был человеком здоровым. Мы знали, что он был ранен в грудь и в руку. Есть люди, которые сами это видели. А он же пошел на то, чтобы воспалить рану на руке и создать необходимость ампутации. А потом сделал пластическую операцию, основательно изменившую его внешность. Так он мог не опасаться быть случайно узнанным кем-нибудь из свидетелей его злодейств. Но все же, он это знал, будут искать его следы. В то, что он так легко сдался и умер столь нелепой смертью, я не могу поверить.
— Сгоревший — уж не Сигалов ли это?
— Нет, Сигалов жив-здоров. Посмотрите на это, — и Кузьменко положил на стол телеграмму от Сигалова. Была она послана из поселка Илийск на имя кассирши парикмахерской. Сигалов сообщил, что задерживается из-за поломки машины. Просит ее написать от его имени заявление о предоставлении ему трехдневного отпуска без содержания.
Кузьменко, заметив сомнение на лице Талгата, спросил:
— Ну, что ты скажешь на это?
— А телеграмму отправил сам Сигалов?
— Это нам неизвестно. Но отправлена она от имени Сигалова. Если Петрушкин жив, я думаю, он не стал бы рекламировать свой маршрут.
Насир прошелся по комнате, заложив руки за спину. Остановившись возле Кузьменко, сказал:
— А все же, Петр Петрович, по-моему, эту телеграмму отправил не кто иной, как Петрушкин. Полагаю, что события развивались так: Петрушкин, узнав от Байкина, что милиция напала на его след, дал им обоим с Данишевской снотворное, а сам срочно вызвал Сигалова. Просит того приехать на машине. Сигалов выполняет распоряжение шефа и едет к нему. Усыпив и его привычным способом, он убивает Сигалова, отрезает ему руку, сжигает его труп. Закончив все эти приготовления, он поджигает дом и через подземный ход выбирается наружу, садится в машину Сигалова.
Раньше они часто ездили вдвоем на Или. Человек в трудных обстоятельствах невольно следует привычным путем, сам того не сознавая. Вот и Петрушкин едет прямо к Или. Добравшись до Илийска, он понимает, что в этом направлении скрыться будет невозможно, так как на пути его нет больших населенных пунктов, где он мог бы затеряться. Чтобы выиграть время, ему нужно обмануть преследователей. Что же он предпринимает?
— Ему не остается ничего другого, как послать телеграмму от имени Сигалова, — сказал Талгат. — Он понимает, что мы будем искать Сигалова.
— Правильно, — согласился Насир, — Петрушкин жив. Во что бы то ни стало надо его найти.
— Старик Савелий своими глазами видел смерть Петрушкина. Он передал нам его посмертное письмо. Вы это оставили совсем без внимания, — сказал Кузьменко.
— Петрушкин отдал это письмо раньше. Возможно, в тот промежуток времени, когда вышел от Глафиры, а Сигалов еще не приехал. Савелий точно не помнит, когда Петрушкин передал ему письмо. Он подумал, что сгорел сам хозяин дома, потому что все на первый взгляд говорило об этом. Кроме того, никто ведь к Петрушкину не приходил. Все это подстроено самим Петрушкиным. Откуда же знать все уловки простодушному Савелию?
Кузьменко встал:
— Итак, как прикажете действовать, товарищ майор?
— Где будем искать преступника?
— В Илийске его уже, конечно, нет. У него одна дорога — на Фрунзе. Не сомневаюсь, что он вышел на трассу Алма-Ата — Фрунзе — Джамбул — Чимкент — Ташкент.
— У Петрушкина слишком много особых примет. Открыто передвигаться ему невозможно. Лучше искать его в местах безлюдных.
— Пожалуй, — задумался Насир. — Какого цвета машина Сигалова? Синяя «Волга?» Пусть проверят, проходила ли такая машина в сторону Фрунзе. Надо срочно объявить розыск.
Всем постам милиции полетело указание:
«...Синяя «Волга» АТЖ 58—65. Обнаружив, задержать... «Волга» АТЖ 58—65. Синего цвета... Немедленно задержать...»
Этот приказ пересек границу Казахской ССР, достиг милицейских постов Киргизии и полетел дальше.
Через час Кузьменко с Талгатом выехали во Фрунзе.
Талгат открыл глаза. Все вокруг слепило белизной. Лежал он на белоснежной постели. Рядом с ним сидела девушка в белом халате.
— Это ты, Сауле? Где я нахожусь? — Талгат хотел поднять голову, но все тело было сковано свинцовой тяжестью. Левую сторону груди иглой пронзила острая боль.
С разрешения врача Сауле дежурила у постели Талгата, сменяя медицинскую сестру. Три дня капитан не приходил в сознание. Когда Сауле обратилась к врачу, оперировавшему Талгата, с вопросом будет ли он жить, врач сказал:
— Он потерял много крови. Мы сделали все, что в наших силах. Теперь все зависит от его организма. Борьбу за жизнь поведет он сам.
Когда Талгат заговорил, Сауле заплакала от радости.
— Почему ты плачешь, Сауле?
— Так... просто... Вам не больно? — Сауле поправила одеяло и кончиками пальцев вытерла слезы. Глаза ее огромные, черные, глубокие и чистые, сияли счастьем. Талгату ее лицо показалось прекрасным. Нет, не той грустной красотой печальных мадонн, а теплой и веселой жизненной красотой, простой и понятной, от которой человека преполняет огромная нежность, такая, что хочется петь и плакать. Талгат взял ее руку и стал гладить тонкие пальцы. Он попытался вспомнить, как попал сюда, в больницу. Кажется, с тех пор прошло уже несколько дней. И тогда он тоже видел Сауле. Конечно же, видел. Когда они с майором Кузьменко выезжали во Фрунзе, Сауле вышла их проводить.
— Счастливого вам пути! Возвращайтесь скорее! — сказала она, пожав им руки.
В тот день, когда они выехали во Фрунзе, оперативная группа под руководством Насира уже была там. Им удалось узнать примерное направление, которое избрал Петрушкин. Двое суток назад синяя «Волга» прошла по направлению к Курдаю. Водитель был один. Заметили машину потому, что при выезде из города «Волга» столкнулась с телегой, возившей пиво в столовую. В результате была разбита фара, поцарапано и слегка помято крыло. Но машина не остановилась, а последовала дальше. Арбакеш был рад, что шофер не затормозил и не поднял шума. Оперативной группе без труда удалось установить, что за рулем сидел Петрушкин. Машина, получившая такие особые приметы, уже не могла идти по оживленной трассе и свернула на проселочную дорогу, где движение редкое. Машину начинают искать на всех малых дорогах. Наконец ее удалось обнаружить — совершенно разбитую — почти у самого перевала. Пустую. Куда мог скрыться водитель? В ближайшие населенные пункты ему заходить нельзя. Его там сразу заметят. Значит, только в город? Решили, что его надо искать в городе, куда он рано или поздно придет. Талгат сомневался в том, что Петрушкин задержится здесь. Город ему не был знаком. В гостинице остановиться он тоже не мог. Ему придется вернуться в Алма-Ату. Там есть знакомые, надежные связи. Там легче будет скрываться. Когда Талгат высказал это мнение, Насир его поддержал.
— Он, полагает, что его будут искать где-то здесь, раз нашли разбитую машину, попытается пустить нас по ложному следу. Талгат прав, его здесь уже нет.
Когда Насир связался с Алма-Атой, генерал тоже согласился с таким предположением, но приказал оставить группу оперативников и во Фрунзе, чтобы продолжать поиски. Посоветовал особое внимание обратить на дорогу, ведущую из Фрунзе в Джамбул.
В тот же день Насир с Талгатом вернулись в Алма-Ату. Во время многодневной слежки за Петрушкиным Талгат не заметил, чтобы тот заходил в какой-нибудь дом или ночевал где-нибудь. Но он узнал, что любимым местом Петрушкина была чайная в Тастаке, носившая неофициальное название «Голубой Дунай». После каждого выхода в город он непременно заворачивал в эту чайную пообедать. Здесь он долго пил пиво, перебрасывался шутками с буфетчицей, разбитной вдовой.
Веселая и приветливая раньше буфетчица очень переменилась, стала подозрительной и осторожной, боязливой и резкой. Это сразу заметил Талгат и подумал, что все это не случайно. А что, если Петрушкин скрывается в доме буфетчицы? Сначала Талгат хотел поговорить с этой женщиной в открытую, но потом раздумал. Если женщина любит Петрушкина, она будет защищать и выгораживать его до конца. Значит, надо было окружить ее дом и, выбрав удобный момент, войти и задержать Петрушкина. Буфетчица, уходя из дома, запирала дверь на замок, а на улице оглядывалась по сторонам, чтобы узнать, не следит ли кто. Видимо, она выполняла инструкции Петрушкина.
Что делать? Решили устроить ложный пожар. Обмотанные паклей шесты обливаются керосином и зажигаются. Пламя факелов подносится к окнам и поднимается крик: «Пожар! Горит!» По логике, все, кто был в доме, должны покинуть его, выйти во двор, а значит, обнаружить себя. В этой суматохе надо было задержать преступника. Талгату это дело показалось интересным и в то же время похожим на детскую игру. Огромные языки пламени в ночи создавали иллюзию настоящего пожара. Буфетчица с воплем выбежала во двор, а Петрушкин вышиб ногой окно и выскочил через него. Он скоро понял, что это был фальшивый пожар и, стреляя в каждую тень бросился в сад. В это время из соседнего дома выбежал ребенок. Сверкая любопытными глазенками, он захлопал в ладоши. Талгат успел закрыть малыша телом, и в этот самый миг блеснул огонь. Что-то тупое и горячее с силой толкнуло его в грудь. И Талгат упал. Падая, он успел выстрелить в темноту. Зрение его на миг обострилось, и он увидел, как выпал пистолет из руки Петрушкина. А потом пришла тьма...
Слабой рукой пожал Талгат пальцы Сауле.
— Я долго лежу здесь?
Сауле взяла его руку и прижала к груди.
— Нет, вы просто спали.
В палату вошел врач. Он проверил пульс, положил ладонь Талгату на лоб.
— Ну вот! — сказал он довольно. — Самое страшное позади.
Обращаясь к Сауле, сказал:
— Больному нельзя много разговаривать. Ему необходим абсолютный покой. Прошу вас проследить за этим.
В коридоре ожидали Насир и Кузьменко. Врач, проходя мимо, задержался, помолчал и сказал ворчливо:
— Я разрешаю только поздороваться с ним. Разговаривать ему нельзя. Он еще очень слаб.
— Я сегодня уезжаю. Разрешите зайти на минуту. Надо его ввести в курс дела, а то измучается, — взмолился Кузьменко.
— Хорошо, три минуты, не больше.
Насир в палате не задержался. Он, улыбаясь, пожал Талгату руку и, подмигнув, вышел. Когда к его кровати подсел Кузьменко, Талгат спросил:
— Петрушкин сознался в убийстве своей жены?
Кузьменко посмотрел в сторону двери:
— Талгат, тебе нельзя разговаривать, а то меня врачи выгонят отсюда. Я буду сам тебе рассказывать, а ты только слушай. Договорились?.. Петрушкин пытался вовлечь в свои темные дела и Матрену Онуфриевну. Та категорически отказывалась, угрожала ему разоблачением. Испуганный Петрушкин боится, что она успела рассказать все Масловой. Когда они вернулись домой, он усыпляет ее и отрубает ей топором голову. Хоронит он ее под цементным порогом сарая. Сначала он хотел сжечь труп, но, видимо, передумал. Труп уже успел наполовину разложиться. Когда тело извлекли, Глафира не выдержала, закрыла лицо руками, разрыдалась и убежала к себе. Жалею, право, глупую девчонку. Когда я пришел к ней на следующий день, ее дома не оказалось. Она совсем уехала из города. Куда, пока не известно. А вот о туристе, у которого «украли» чемодан, кое-что удалось узнать. Это был специальный связной, который приехал к Петрушкину. Вот и все пока. Остальное узнаешь потом. Время, которое мне отпустил врач, вышло. Ну, поправляйся, Талгат. Я сейчас еду в Покровку. Тех бандитов еще не поймали. Вернусь — поговорим. До свидания!
Кузьменко не торопясь вышел из палаты.
Короткий, призрачный, ломкий свет выхватывал на миг оцепеневший лес, а потом его снова проглатывала темнота. Плакал дождь...
Мырзаш стоял на пороге с двустволкой в руках. Он всматривался в ночь и слушал ее шепот. Успокаивающе шелестел дождь и не было больше никаких посторонних звуков. Снова сверкнула молния и выхватила на миг черный силуэт спускающегося с неба человека. Он мерно покачивался на дождевых струях.
«Да человек ли это? Что за наваждение?» Мырзаш вытянул шею, пытаясь что-нибудь разглядеть. Но лес уже снова погрузился в плотную тьму. «Видно, самолет потерпел аварию, а человек выбросился. Эх, да кто же летает в такую погоду?! Это же верная гибель!» Мырзаш постоял, глядя на непроницаемое небо, затем определил примерное направление и пошел по лесу искать человека, упавшего с неба в дикую чащу.
Есть в лесу место, которое называется «Шакалье логово». Рядом предательская трясина. На подходе к этому месту пузырится непросыхающая грязь. В эту сторону и шел старый Мырзаш мало кому знакомой тропинкой, которая вела самым коротким путем.
Он остановился и прислушался. Ему показалось, что в стороне кто-то прерывисто дышит, задыхаясь, спешит куда-то.
— Э-э-эй! Кто там есть? Иди сюда! Дальше топь! Туда нельзя! Погибнешь!
Старик снова прислушался, но ответа не было. «Уж не засосала ли беднягу трясина?» — с сожалением подумал он и заторопился. В небе изломанно вспыхнула синяя молния. В ее неверном свете он увидел согнутую фигуру человека, бегущего прочь. «Да в своем ли он уме? Почему убегает?» — подумал старик и крикнул:
— Эй, да ты не бойся! Иди сюда! Я лесник!
С треском ломая ногами сучья, отводя от лица тяжелые ветки, старый Мырзаш пошел в ту сторону, куда бежал неизвестный.
— Стой! Стрелять буду! — раздался резкий окрик. Старик невольно отпрянул. Кто-то навел ему в лицо сильный луч карманного фонаря. Прячась от света, Мырзаш жался к деревьям, снимая с плеча двустволку.
— Не двигаться! — приказал властный голос.
— Да кто же ты? Что здесь делаешь? — вскричал старик, поднимая ружье. В тот же миг сухо щелкнул выстрел. Казалось, луч света вонзился в грудь и горячим пламенем разлился по телу. Дрогнул лес, и земля рванулась из-под ног. Падали, кружась, деревья. И вместе с деревьями падал старый лесник.
Генерал стоял у открытого окна и смотрел в сторону гор. Синеватый дымок вился из его кривой трубки и таял, уносимый легким ветерком.
Зазвонил телефон. Генерал быстро подошел к аппарату и поднял трубку.
— Слушаю вас!
Послышался чей-то голос, густой и сильный:
— Товарищ генерал, докладывает двадцать четвертый. Службой противовоздушной обороны замечен самолет, нарушивший государственную границу СССР. Возможно...
— Я вас понял, товарищ полковник. Спасибо. Мы уже принимаем меры.
В кабинет вошел молоденький лейтенант.
— Товарищ генерал, оперативная группа собрана.
— Зовите!
В кабинет вошли Бугенбаев, Лопатин, Алтаев и несколько человек в штатском. Генерал Байтоков подошел к большой карте, висящей на стене, взял указку.
— Пятнадцать минут назад службой ПВО был обнаружен чужой самолет, нарушивший государственную границу Советского Союза. В районе нарушения идет сильный дождь. В верхних слоях воздуха шквальный ветер. Сначала предполагали, что самолет был вынужден изменить маршрут из-за непогоды, что он потерял ориентир из-за неисправности навигационных приборов, но самолет шел, прячась за тучи, выключив сигнальные огни. Теперь ясно, что самолет нарушил границу с весьма определенной, враждебной целью, — генерал показал маршрут самолета-нарушителя. — Если присмотреться, враг обдуманно выбрал именно этот участок, здесь на многие километры тянется густой лес. Есть места и вовсе непроходимые — овраги, густо заросшие кустарником, топи. Неподалеку проходит железная дорога, и сравнительно близко лежит город. Местные оперативные работники уже выехали в район нарушения границы, чтобы блокировать дороги и прочесать район полета самолета-нарушителя. Был ли сброшен диверсант, нам пока не известно. Но мы должны быть к этому готовы. Вот почему, товарищи, понадобится ваша помощь, — генерал посмотрел на светлолицего высокого человека. — Вместе с группой вылетайте немедленно, товарищ майор. Самолет уже подготовлен.
Бугенбаев вытянулся:
— Слушаюсь, товарищ генерал!
— Подробности обговорим по дороге к аэродрому. А вы, товарищ Лопатин, свяжитесь с пограничниками и составьте общий план операции. Посоветуйтесь с полковником. План обсудим вместе. Все понятно, товарищи? Вопросов нет? Тогда приступайте!
Солнце взошло, и лес, освеженный дождем, засиял чистыми яркими красками. Листва трепетала под ласковым утренним ветерком. Трава, казалось, стала гуще и сочней.
Бахытжан Алтаев опередил оперативную группу примерно на полкилометра. Он шел по колено в мокрой траве, временами останавливался и бросал внимательный взгляд по сторонам. Вокруг шла своя лесная жизнь, полная гомона, пересвистов и щебетанья. Все живое уже проснулось. Среди ветвей порхают птицы, занимаясь своими, птичьими делами. Тяжело пролетел филин, спешащий в свое дупло после ночной разбойничьей вылазки. Вспугнув целую птичью стаю, расположившуюся было на удобной ветке, Бахытжан прошел вперед. Земля под ногами пружинила и оседала, и следы сразу заполнялись водой. Обойдя густые заросли, он чуть не натолкнулся на человека, лежавшего под большим деревом. Алтаев нагнулся. Это был сухонький, смуглокожий старик с торчащей вверх бороденкой и окровавленной грудью. Выстрел опрокинул его на спину. Двустволка валялась рядом. Бахытжан махнул рукой, давая знак отставшим товарищам. Потом он встал на колени, приложил ухо к груди старика и долго прислушивался, затаив дыхание.
— Жив? — спросил майор Бугенбаев, подошедший раньше других.
— По-моему, сердце еще бьется, товарищ майор.
— Отойди-ка, — попросил майор и, опустившись рядом, стал слушать сам. — Дыхание есть, но очень слабое. Надо срочно вызвать машину и немедленно отправить его в больницу.
Бугенбаев и Алтаев тщательно исследовали окрестности и обнаружили следы. Следы, почти уничтоженные дождем, принадлежали явно не леснику. Их оставили тяжелые ботинки с рубчатой подошвой.
Показалась машина, она стремительно промчалась мимо группы людей и резко затормозила. Тотчас из нее вылезли люди с носилками. Ко рту старика поднесли кислородную подушку. Врач сделал ему укол, и машина снова унеслась, увозя с собой старого лесника. На вопрос майора Бугенбаева, будет ли раненый жить, врач коротко ответил на ходу:
— Ничего не могу сказать, он потерял много крови.
Бахытжан, не отрываясь, смотрел вслед удаляющейся машине.
— Это был единственный свидетель, встретившийся с врагом. Будет жаль, если он не сможет нам помочь, — сказал он.
— Не будем терять надежды, Бахытжан, — и Бугенбаев показал ему сырой гипсовый слепок следа. — Тот, кто оставил этот след, носит обувь сорок второго размера. Вес его примерно 75—78 килограммов. Это человек среднего роста, не старше сорока лет. Шаги у него энергичные. Судя по всему, человек он хорошо тренированный. Конечно, это пока предложения. Но все же теперь мы кое-что знаем.
Группа Бугенбаева прочесала весь лес, все проходимые места. Майор получал донесения с других постов: нигде не обнаружен чужой человек. Диверсант словно под землю провалился. Где же искать врага, уже поднявшего руку на одного из наших людей? Эта мысль не давала покоя майору. Если он успел выбраться из района приземления, то его придется искать, может быть, по всей республике.
— Но Казахстан так велик, товарищ майор! Как говорит поэт: «Пять Франций без Лувров, Монмартров...»
— Но что делать? Работа наша такая, Бахытжан, — чуть слышно вздохнул Бугенбаев и повернулся к капитану Сарбасову, молчаливо шагавшему рядом. — Уже нет необходимости всем нам быть вместе. Прошу вас остаться здесь и лично проверить каждый пост. Если возникнет ситуация, вызывающая сомнения, немедленно дайте знать мне. Попробуем по-другому...
— Хорошо, товарищ майор.
В тот же день Бугенбаев собрался выехать в областной центр. Неожиданное происшествие задержало его. На свалке, рядом со станционной столовой, был найден пистолет. Вскоре позвонил лейтенант Алтаев:
— Товарищ майор, на перроне задержан человек, ожидавший прихода поезда. Он назвался Османом Якуповым. В буханке хлеба, которую он держал в наволочке от подушки, обнаружены семь тысяч шестьсот рублей советских денег и компас. Задержанный находится в отделении линейной железнодорожной милиции. Какие будут распоряжения?
— Сейчас выезжаю, — коротко ответил Бугенбаев.
Якупов сидел в углу комнаты на табуретке. Волосы на бритой голове успели отрасти. Он грыз ногти, изредка шмыгая носом. Когда вошли Бугенбаев и Алтаев, он встретил их горящим взглядом, по-волчьи повернувшись всем корпусом.
— Кто вы? — спросил майор.
— Я рабочий человек, — ответил задержанный, поглаживая шишковатый лоб ладонью. — Я вижу, милиции нечего больше делать, если она стала задерживать просто так, из любви к искусству. Ни за что задержали меня.
— Где вы работаете?
— А вон в той бумажке все сказано.
— Я спрашиваю у вас.
— Работаю кочегаром на фабрике «Ява». Взял очередной отпуск недавно.
— Куда едете? Якупов вздохнул.
— Это долгая история. Нас было двое братьев-близнецов. В голодный год я потерял Акрама. Казахи любят детей. Не считаются с тем, свой ли, чужой ли, не делают различия. Я прослышал, что кто-то из здешних жителей усыновил его. Я понимаю, что он стал другим человеком, получил иное воспитание, но все же решил его отыскать. Думаю, не оттолкнет свою же кровь.
— Это все ваше? — Бугенбаев показал на кучу денег, разложенных на столе.
— Да.
— Конечно, своим трудом заработали?
— По-разному. И сам заработал, и по займу выиграл, и кое-чем, признаться, приторговывал. Думал, нужны будут, если поиски брата затянутся.
— А что в этой бутылке?
Якупов скосил свои прищуренные глаза.
— Ах это? Клей.
— Нет, гражданин Якупов, это не клей. Это специальный ядовитый состав, сбивающий розыскную собаку, напавшую на след. Им смазывают подошвы.
— Что вы говорите?! Значит, обманул меня проклятый торговец. Он выдал это за клей.
— Вы сами себя хотите обмануть. Откуда у вас этот пистолет?
— Не может быть! — он замахал руками. — Это какая-то ошибка. Сроду я такой штуки в руках не держал! Не знаю как и называется.
— Обыскать! Проверить каждый шов!
Якупов вскочил.
— Сидеть! — резко приказал Бугенбаев. — Не двигаться!
За подкладкой пиджака Якупова нашли девять справок о том, что предъявитель работает на табачной фабрике «Ява», что он находится в отпуске. Все они были заполнены на имя Османа Якупова, но каждая продлевала срок отпуска, указанного в очередной справке.
— Пистолет и все эти вещи немедленно отправьте на экспертизу, — приказал майор Алтаеву, а сам повернулся к Якупову. — Итак, куда вы направлялись? Я у вас спрашиваю, — и он подошел к задержанному вплотную. Тот молчал, сидел, низко опустив голову, и не реагировал на слова Бугенбаева.
— Ну, хорошо. Все проверим и выясним. Не пришлось бы потом только сожалеть, — и майор обратился к конвоиру: — Доставьте его в райотдел. Там поговорим.
Майор вышел.
Из кабинета первого секретаря райкома партии Бугенбаев связался с генералом. Он доложил о задержании Якупова, описал его внешность, результаты обыска и передал легенду задержанного. Генерал спросил о дальнейших планах майора.
— Жду результатов экспертизы, — сказал Бугенбаев, — но размер обуви и рисунок подошвы соответствует следам, обнаруженным возле лесника.
Генерал помолчал, видно, подумал о чем-то, потом спросил:
— Вы где будете? Я сейчас переговорю с Москвой, потом позвоню вам.
Генерал Байтоков позвонил через час. Он сказал Бугенбаеву, торопливо поднявшему трубку:
— Я говорил с Москвой. Описание внешности задержанного совпадают с портретом некоего Наматханова. На рынке стали продаваться вещи, которые уплывали из армейского склада. Задержанные спекулянты описали внешний вид Наматханова. Но вору удалось скрыться. Никаких следов не было обнаружено. Его кличка Черный Делец. Обратите внимание на это.
Эксперты обнаружили отпечатки пальцев Якупова на пистолете и на других вещах. Из пистолета было сделано два выстрела, хотя в обойме нет только одного патрона. Пороховая гарь в стволе показала, что произведены выстрелы были за 10—12 часов до ареста Якупова. Время совпадало с моментом появления неизвестного самолета.
Когда Якупова привели в одиночную камеру и заперли там, он долго плакал и бил себя кулаками по голове, расцарапал в кровь лицо. Увидевший это в глазок охранник доложил Бугенбаеву:
— Сам себя не жалеет, товарищ майор. Как бы руки не наложил...
— Трус не пойдет на самоубийство, — сказал Бугенбаев. — Не беспокойтесь.
На допросе задержанный все еще продолжал плакать, пытался встать на колени, говорил умоляюще:
— Агай, обещайте мне жизнь. Я... Я все расскажу. Не расстреливайте меня. Не надо! Я искуплю! Я ошибался, я был глуп!..
— Сейчас же встаньте! — крикнул Бугенбаев.
— Садитесь! — уже спокойно сказал майор. — Ваше настоящее имя?
— Якупов.
— Я спрашиваю вашу настоящую фамилию. Якупов опустил голову и тихо ответил:
— Наматханов... Спекулянты сами занимаются черными делами, а меня назвали Черным Дельцом. Это несправедливо.
— Значит, вы были завербованы иностранной разведкой?
— Да.
— Когда вас забросили к нам?
— Позавчера ночью.
— Вы были один?
— В том отсеке самолета, который доставил меня сюда, нас было двое.
— Кто второй?
— Инструктор. Он обучал нас в школе прыжкам с парашютом.
— Кто еще был?
— Я никого больше не видел.
— Вы стреляли в лесника?
Глаза Наматханова расширились:
— Что вы говорите? Я стрелял в человека?! Нет, нет! Я спекулировал, это верно. Но кровь человеческую я не проливал. Нет этого груза на моей совести. Боже меня сохрани, это клевета.
— Кто же стрелял?
— Не знаю.
— На этом пистолете нет других отпечатков, кроме ваших. Стреляли из него как раз в ту ночь. Не хотите на себя вину брать, а пистолет почистить даже не удосужились.
— Клянусь аллахом! Я не стрелял в лесника. Верьте мне.
— С аллахом на устах, с оружием в руках, выходит? Как же это?
Якупов-Наматханов насупился.
— Куда же вы направлялись?
— Я должен был не торопясь собирать сведения о военных заводах. Сначала надо было выйти к Тюмени, потом через Омск проехать весь Казахстан. Но я бы все равно не сделал этого. Я давно решил явиться в милицию с повинной.
— Зачем тогда было прятать в лесу парашют и рацию? Или вы хотели поиграть в жмурки?
Конвоир увел Якупова-Наматханова. Майор повернулся к Бахытжану.
— Вы объехали посты? Пусть проверяют каждого человека. Наблюдение оставлять еще рано.
— Так точно, товарищ майор!
По безлюдной проселочной дороге мчится машина. В кабине сидят двое. Уронив голову на грудь, дремлет рядом с шофером толстый казах с темным рябым лицом. Бросив на него короткий взгляд, шофер улыбнулся и покачал головой:
— Развеселая у тебя жизнь, Жуке! Ни забот, ни печалей, да и работы никакой. Баловень судьбы!
Толстяк вместо ответа густо всхрапнул. Машина виляла на поворотах, тряслась на кочках и выбоинах. Шофер заскучал с таким спутником и стал насвистывать какую-то мелодию.
Увидев на дороге двоих незнакомых людей с красными повязками на рукавах, шофер встревожился. Он толчками разбудил Жундыбая:
— Ой-бай, Жуке, пропали! Я же говорил, что пить не буду, так вы заставили. Пристали, как репей. Из-за вас все! Что теперь делать?
Жундыбай Сатпаков заморгал заплывшими глазками:
— Что случилось? Кто это?
— Инспекторы, по-моему. Присмотритесь-ка.
Сатпаков вытянул шею, внимательно всмотрелся.
— Если я знаю людей, то эти из тех хитрецов, что хотят добыть немного денег. Не бойся, парень, ты же вечером пил, перед сном, теперь уж и не пахнет. Этих я беру на себя. Я им покажу, где раки зимуют, — и он сел выпрямившись с недоступным и важным видом.
— Ох, агай, не надо их раздражать! Прошу тебя, не зли их напрасно!
— Ты, парень, за кого меня принимаешь? Твой агай не какой-нибудь там простецкий мужик, не пешедрал босоногий. Пусть знают, что есть в этих местах Сатпаков.
Двое просигналили красным флажком, шофер затормозил. Встав на подножку, Бахытжан Алтаев показал свое удостоверение.
— Прошу предъявить документы!
— И мне? — удивленно вытаращился Сатпаков.
— Вам тоже.
Шофер начал оправдываться:
— Агай, да что вы это? Мы уж по самой богом забытой дороге едем. Никаких правил уличного движения не нарушили.
— Почему нет отметки в путевом листе?
— Агай, мы же в районе, а не в городе и не на трассе. Мы, как приедем к месту назначения, так сами заполняем листы. Ей-богу! — И, как бы ища подтверждения, паренек повернулся к Сатпакову, толкнув его локтем. Тот заюлил, заискивающе глядя в глаза:
— Дорогой, ты и в самом деле забыл меня, не узнал? Я — продавец райпотребсоюза, Сатпаков. Да-да, меня зовут Жундыбай, — и дрожащими пальцами он полез в карман.
— А что в машине?
— Да сахар, чай для чабанов.
Бахытжан залез в кузов, все осмотрел и спрыгнул.
— Вы по пути не видели никого?
Сатпаков краешком глаза посмотрел на шофера и, встретив устремленный на себя взгляд, поспешил заявить:
— Нет, никого не видели.
— Может, запамятовали?
— Нет, нет, никого не встречали.
Когда машина отъехала от поста подальше, Сатпаков снова приосанился:
— Парень! Держись за дядю — не пропадешь!
— А кого они ищут? — спросил шофер, не отрываясь от дороги.
— Не твое дело, и не мое, — сказал Жундыбай, задетый тем, что его перебил шофер, — не нас с тобой ищут.
Жундыбай уснул. Машина мчалась к горам.
Центральная усадьба колхоза «Алга» — село Кушай, расположенное у подножия горы Ешки-Ульмес. Большинство новых домов, крытых черепицей, стоят ближе к равнине, а старые дома жмутся к горам. Место это было богато зеленью. По плоской низине вьется речка, вода в ней чистая, ледяная и прозрачная, как хрусталь.
На высоком берегу речки стоит пожилой человек с редкими усами и всматривается из-под ладони вдаль.
— Э-эй, Бекен, где ты? — вдруг кричит он.
Из дома неподалеку, над которым реет красный флаг, выходит юноша.
— Вы звали меня, ага?
— Опора моя, приведи мне мою лошадь. Надо на джайляу съездить. Люди там, поди, остались совсем без чая и сахара. Узнаю, привез ли им продукты этот лодырь Сатпаков.
— Хорошо, ага! — Бекен сбежал с пригорка в низину.
— Эй, осторожней! Особенно, когда путы снимать будешь! Конь с норовом, злой, как бы не покалечил!
Спустившись в лог, Бекен увидел коня. Тот пасется вольно, без пут.
— Старик из ума выжил, видать. Говорил, что спутал коня....
Бекен нашел путы — валялись в траве. Он поднял веревку, не замечая, что за ним настороженно следит человек, притаившийся в неглубокой яме, прикрытой кустом боярышника. Бекен повернулся к яме спиной. Человек сжался, как боевая пружина, готовый к смертельному прыжку, в руке его сверкнул нож. Он уже оперся на руку, приподнялся, но в это время Бекен бросился бежать к коню. Человек скрипнул зубами. Он обвел взглядом низину, близкие горы. В голове лихорадочно прыгали мысли: «Отсюда надо немедленно уходить. Нельзя оставаться ни минуты. Лучше всего вон к тем зарослям». Вытянув шею, он посмотрел в сторону села. Юноши, искавшего коня, не было видно. К реке спускалась женщина с коромыслом на плечах. Пустые ведра позванивали. Человек сунул нож за голенище, отряхнулся, набросил пиджак на одно плечо и в небрежной позе уселся у самой воды.
Калампур, проходя мимо, взглянула на него раз-другой и спросила:
— Эй, парень, кто ты такой? Что-то не узнаю!
— Из района, мамаша! Машина по дороге сломалась, вот и чапаю пешком, — незнакомец поднялся с земли.
— А не сыном ли ты приходишься мастеру Пашке?
— Узнали, наконец? — улыбнулся человек.
Пашке для Калампур был кузнец из райцентра, который дружил с семьей старого лесника.
— На днях твой батька был в ауле, остался пообедать. Они же кунаки с нашим стариком. Ну, как отец, здоров?
— Слава богу, здоров!
— Ну и хорошо.
— А как аксакал? Крепок еще здоровьем? — осторожно спросил человек.
— А старик лес охраняет. Слава богу, бодр. Я-то сюда приехала ненадолго. По детям больно соскучилась. А теперь вот о старике все думаю — одиноко ему в лесу. — Калампур оглядела стоявшего перед ней человека с ног до головы. — Пашке говорил как-то, что в городе у него сын есть. Мастер еще лучше, чем отец. Наследником называл. Значит, это ты?
— Да, мать, я и есть тот сын Павла.
— Я-то представляла тебя совсем молоденьким, а ты уж годишься сам в отцы. А плитку ты можешь починить?
— Почему не починить, могу.
— Дай бог тебе здоровья! А то нам не на чем чай вскипятить...
Русоволосый плечистый парень играючи нес полные ведра. Но, сохраняя на лице улыбку, он то и дело по-волчьи настороженно бросал холодные взгляды по сторонам. Калампур семенила за ним следом и тараторила:
— Раньше мы жгли кизяк. Он дает хорошее пламя, но дым от него все глаза выест, и чаю не захочешь. Эх, что может сравниться с огненной змейкой электроплиты? Пожарче кизяка будет, а? Не успеешь и рта раскрыть, а чайник уже кипит.
— Да, электричество — большая сила.
В это время на окраине села показалась машина. Парень побледнел. Отвернув лицо, он торопливо сказал:
— Мамаша, какой ваш дом? А-а, с зеленой калиткой? Так я пойду побыстрее, а вы следом подоспеете. А то плечи режет коромысло.
— Это с непривычки.
Добровольный помощник Калампур пошел быстрым спортивным шагом и шмыгнул в калитку. Поставив ведра, прильнул к щели. ГАЗ-69 свернул на другую улицу...
Рыжий старик седлал коня, собираясь на джайляу. Заметив машину, остановившуюся возле аулсовета, он задержался. Машину вел сам капитан Сарбасов. Он сказал сидевшему рядом Бугенбаеву:
— Вон тот человек — председатель аульного Совета Асылбаев. Человек он очень хладнокровный, его расшевелить трудно, даже если землетрясение случится. Работает здесь со дня образования Совета. Мы его называем Саке. Правда, настоящее имя его Нуржан, но женщины придумали ему прозвище. «Где у него видна нур — красота? Это же обыкновенный рыжий пастух — Сарыкойши». Так и прилипло к нему прозвище. Он и сам уже привык к нему. Постепенно люди забыли его настоящее имя. В конце концов и в документах он стал значиться под этим именем.
Асылбаев пошел навстречу людям, вышедшим из машины. После обязательных приветствий Бугенбаев сказал старику:
— Саке, мы к вам приехали по важному делу. По телефону связаться с вами не удалось.
— Не работает у нас телефон — видно, ветер был сильный, порвал провода где-то на линии. Мы тоже никак не можем с районом поговорить, — объяснил Асылбаев. — Прошу в дом!
— А в конторе есть кто-нибудь?
— Кроме парнишки-секретаря, никого нет. Люди все заняты хозяйственными делами. Я и сам собирался на джайляу.
— Соберите побыстрее всех активистов аула и депутатов пригласите. Если нужно, берите нашу машину.
— Э-э, не надо, близко здесь, можно и на коне съездить. Так даже лучше. В иных местах на машине не проедешь, — повернувшись в сторону конторы, Асылбаев крикнул: — Эй, Бекен! Позови-ка сейчас же агронома и учителей! Пусть поторопятся! Забеги и в правление колхоза. По-моему, председатель где-то здесь. Всех зови. Скажи, что приехали люди из столицы.
Скоро в контору стал собираться аульный актив.
Возле одного из домов несколько пожилых женщин оживленно обсуждали свои нехитрые житейские дела. Когда Калампур в кипенно-белом кимешеке проходила мимо, одна из старух остановила ее:
— Какие новости, Калампур?
— Какие могут быть у нас новости? — удивилась Калампур.
— Давай-давай, рассказывай! Сынок-то у тебя секретарем в аулсовете, а ты прямо ничего и не ведаешь? Что за люди к нам в аул приехали?
— Бекен-жан сегодня не приходил домой обедать. На работе, видно, задержался. Ничего не знаю, подружки. Пусть я оглохну, если слышала что-нибудь!
Одна из старух облизала пересохшие губы остреньким язычком:
— А ведь она и в самом деле ничего не знает! — и зашептала быстро, словно боялась, что ее кто-то услышит. — У Сарыкойши собрание было. Оказывается, враг прислал к нам пышпиена.
Калампур испугалась:
— Астапыралла! Что еще за пышпиен?
— Да не пышпиен, а ышпиян, — поправила подругу древняя старуха.
— А каким он хоть бывает из себя?
— А пес его знает. Говорят, он, как цыган, в дом войдет — и сам ему лошадь отдашь. Сразу станет своим человеком в твоем доме.
— Астапыралла! — схватилась за голову Калампур и со всех ног бросилась к своему дому.
— Что это с ней? — переглянулись старухи.
Дома Калампур застала сына, собирающегося в дорогу.
— Что случилось, Бекен-жан?
— Собирайтесь скорее, апа, в город поедем. Отец в больнице лежит.
— Ох, что ты такое говоришь, сынок?! О аллах! Да жив ли он?
Калампур схватила какой-то платок, кинулась к двери. Потом вернулась и стала рыться в недрах зеленого сундука. Что-то перекладывала, что-то отбирала. Вид у нее был как у тяжело больной. Она прижала к груди безрукавку старика, подбитую мехом выдры, и заторопила сына.
ГАЗ-69 выехал из аула и помчался стремительно на запад. Старухе показалось, что машина еле ползет.
По одной стороне дороги, ведущей к Ешки-Ульмес, тянется глубокий овраг, а с другой подступает непролазная лесная чаща. Это место называется Перисоккан. Редкие путники появляются здесь только днем, а чуть наступит вечер — не встретишь тут ни души, нехорошее это место. Когда-то в давние времена жил в ауле мулла Косеубай, обучавший мусульманских отроков грамоте и шариату. Был у муллы единственный сын, юноша по имени Кимас. Любил этот парень поволочиться за девушками.
Отправил раз мулла сына за топливом в горы, и парень не вернулся. Стали искать его всем аулом. Долго искали. Конные рыскали по дорогам и холмам. Пешие следопыты не пропускали ни одной сломанной веточки. Наконец нашли люди джигита в глубоком овраге у старых могил, где он играл сам с собой, смеялся и хлопал в ладоши. Безумие жило в его глазах, горело странным и диким пламенем.
И решили люди, что сам Косеубай повинен в этом — наслал на сына порчу. Значит, и не мулла он вовсе, а неугодный аллаху обманщик. «Не быть ему наставником!» — и перестали детей отдавать ему в учение. От свалившихся на него бед занемог мулла и странными стали его речи. Аульчане со страхом видели, что и он стал безумным. Но что удивительно, как только мрачный недуг охватил отца, сын его выздоровел. Рассказав эту историю, старые люди замолкают и сидят, поглаживая серебряные бороды коричневыми руками. И если заглянете вы в их глаза, то увидите в них печаль. С тех пор и называют это мрачное место Перисоккан — проклятое место.
Человек бежит вдоль Перисоккана, задыхаясь, спотыкаясь, падая. Лишь поняв, что его никто не преследует, он останавливается, переводит дыхание. Выйдя к самому краю оврага, садится у кромки дороги. Это тот, кого встретила у реки и привела в свой дом Калампур. В кармане у него рядом с запасной обоймой для пистолета лежат документы на имя гражданина Черноносова. Покинув дом лесника под предлогом, что ему нужно в правление колхоза, Черноносов незаметно скрылся из аула. И вот теперь он, словно волк в засаде, сидит на краю пустынной дороги.
Вдруг Черноносов насторожился — послышался натужный рев грузовика. Вынув пистолет, диверсант залег в высокой траве. Из-за поворота показалась машина с крытым брезентом кузовом.
В кабине двое уже знакомых нам людей — шофер Жамиш и Сатпаков, в кузове — продукты для животноводов.
Когда машина, одолев очередной подъем, вышла на относительно ровную дорогу, Сатпаков положил руку на руль:
— Эй, парень, не остановиться ли нам ненадолго? А то надоело трястись. Подкрепиться бы не мешало.
— Что вы, агай? Давайте хоть проедем Перисоккан. Нехорошее место, — стал отговаривать шофер, но Сатпаков уперся на своем.
— Там, где есть водка, шайтану нечего делать. Да он лишь увидит «Белого дядю», сразу хвост подожмет. Не бойся, парень! Впереди джайляу, здесь нас никто не проверит, — сказал он, — даже бог!
— Я не верю, что бог вездесущ, а вот в то, что вездесущ автоинспектор, я крепко верю.
— Брось! Останови машину, хоть ноги разомнем чуть-чуть.
Жамиш свернул на обочину и поставил машину на небольшой полянке. Постелив на траве брезент, он раскинул поверх него скатерть. Скоро на ней высилась пирамида из белых кусков жирного курдюка, старыми монетами рассыпался накрошенный шужук, аппетитно пахли соленые огурчики, распадался колечками сладкий лук...
Жамиш залез в кузов и достал из ящика бутылку коньяка.
Сатпаков поморщился:
— Эй, парень, зачем ты принес этот вонючий напиток? Тащи-ка лучше арак.
Шофер принес водку.
— Зелен ты еще, браток, — сказал Сатпаков. — Зачем пить то, к чему не имеешь привычки. Бог знает, что этот напиток сделает с тобой. Лучше уж старую знакомую, верно? — и он ударом ладони вышиб пробку из бутылки. Налив себе полный граненый стакан, выпил, громко глотая. Откусив пол-огурца, он набил рот кусками сахаристого курдючного сала.
За пиршеством зорко наблюдал Черноносов. Сначала он хотел пристрелить этих гурманов, набивающих утробу, взять машину и гнать на ней дальше в горы. Но раздумал. Хватит с него и случайной встречи со старухой. Зачем лишние следы?
Челюсти Сатпакова исправно перемалывали пищу, не останавливаясь ни на минуту. Он ловко, одним движением губ оголял кость, срывая с нее огромные куски мяса. Глаза его не отрывались от скатерти-самобранки.
Солнце перевалило за горы, краски на вершинах поблекли. Приближался вечер. Хмельной Сатпаков, отвалившись от дастархана, дурным голосом затянул глупую и бессмысленную песню.
— Эх, парень, ты и не знаешь лечебных свойств водочки, — сказал он убирающему скатерть Жамишу. — У меня в машине поясница разболелась, а выпил — и все как рукой сняло.
— Нам еще порядочно ехать до места. Надо добраться, пока люди спать не улеглись.
— Ехать так ехать. Ты, коли я усну, сворачивай туда, где дымок вьется. Давно не пробовал я свежей сорпы и нежной баранинки. Соскучился.
Сатпаков с трудом поднялся на ноги, потянулся, громко зевнул, зашел в кусты. Только он присел, как, оглянувшись, заметил среди ветвей чью-то голову. Ох, да что это такое? Дьявол? Привидение? Он крепко зажмурился, чтобы прогнать наваждение. Когда снова открыл глаза, голова пропала. Сатпаков бросился к машине. Он бежал тяжело, отбрасывая ноги в стороны, как это делают при беге женщины. Рот его раскрылся в беззвучном вопле, он придерживал руками спадавшие брюки. Лицо стало синим.
— Ой-бай, джигит! Заводи машину живей! Едем-едем! Ох, быстрей!
Жамиш в это время вытряхивал брезент, на котором они сидели. Увидев Сатпакова, бегущего с вытаращенными глазами, он чуть не свалился от приступа хохота.
— Жуке, что с вами? Вы решили на джайляу голым приехать?
— Не стой же, черт бы тебя побрал! Заводи машину! Чего стоишь?
Когда машина, виляя, выехала на дорогу, через задний борт в нее запрыгнул Черноносов.
Старый Мырзаш все еще был без сознания. Бороденка его свалялась. В груди что-то хрипит, слышно только слабое дыхание. Жизнь еле теплится в нем. Рядом с его койкой установлена стойка из никелированных труб с зажимами. На ней укреплен пузатый сосуд, от него тянется резиновый шланг, один конец которого надет на иглу, введенную в вену больного. Равномерно падают светлые капли. У изголовья старика сидит Калампур. Она не отрываясь смотрит на медленные капли и каждый раз повторяет про себя: «О аллах! Пусть это спасет ему жизнь!» — и проводит ладонями по лицу. Изредка заходит сестра, щупает пульс больного, что-то поправляет и уходит по делам. Ее ждут и в других палатах. Когда она снова появилась в палате, Калампур сказала:
— Доченька, старик будет жить? В ауле много родственников, надо им тоже дать весть... Скажи правду.
— Что вы сказали? — сначала не поняла сестра. — Ах, вот вы о чем? Да не беспокойтесь, апа, все хорошо! Еще на золотой свадьбе той справите.
Слово «той» успокоило старуху.
— Да исполнятся твои желания, милая! Мед тебе в уста!
Калампур не сомкнула глаз у постели больного. Уже к рассвету старик снова стал чувствовать боль от раны, застонал. Когда первые лучи солнца проникли в палату, он открыл глаза, затуманенные болью, чужие, слепые глаза. Он не узнал Калампур. Долго смотрел, как в пустоту, и не узнал. Устало прикрыл веки. После обеда он начал бредить, пытался встать.
— Эй, кто это? Стой! Стрелять буду! — слабым голосом крикнул он и снова потерял сознание.
В палату вошел врач, сопровождаемый целой стайкой женщин в белых халатах. Он прошел прямо к койке Мырзаша. Откинул простыню и стал щупать пульс. Потом сделал какие-то распоряжения и пошел к двери. У самого порога обернулся, помолчал и сказал, обращаясь к Калампур:
— Байбише, опасности больше нет. Сердце работает хорошо. Он долго пролежал на холодной земле, в сырости и застудил легкие. Но теперь кризис миновал. Вы можете спокойно возвращаться домой.
— Не будет мне ни отдыха, ни покоя, пока старик здесь лежит. Не прогоняйте меня, я хочу остаться с ним. Я пригожусь... Если он попросит чего-нибудь, то никто лучше меня не поймет его...
Все молчали. Наконец главврач сказал сестре:
— Поставьте ей здесь раскладушку, — и вышел.
Майор Бугенбаев доложил генералу о результатах своей поездки на границу. За это время Якупов-Наматханов был допрошен не один раз.
Такие методы, как заброска шпионов с самолетов, переход контрольной полосы на копытах, под водой, на воздушном шаре и другие считались безнадежно устарелыми. Однако на этот раз использовали почему-то старый прием, заранее обрекая своего посланца на провал. Нарушитель прыгал с самолета. Почему? Ведь локаторы все равно зафиксируют нарушение воздушных границ, несмотря ни на какую погоду, будь это даже в ураган. За самолетом-нарушителем следят бесстрастные глаза приборов. Его «ведут» каждый метр пройденного им пути. И это хорошо известно заграничным шефам разведки. Зачем же они пошли на столь откровенный и наглый шаг? Надо думать, что подготовка диверсантов обошлась им недешево и отняла немало времени. И все это, нате вам, на ветер? Значит, этим агентом жертвовали ради кого-то другого. И это нарушение совершено для отвода глаз. Какую же цель преследовали они? — об этом и говорили генерал и Бугенбаев после того, как майор доложил обстановку.
Байтоков вышел из-за своего стола, походил по кабинету и присел в кресло рядом с Насиром. Ему хотелось выяснить все до мелочей, которые, возможно, выпали из внимания.
— В обойме не хватает одного патрона. Остальные все на месте. Значит, из пистолета стреляли только один раз. Эксперты же утверждают, что стреляли дважды. Мы должны им верить, потому что они говорят на основании научных фактов, верно?
— Да, пороховая копоть в стволе подтверждает их выводы.
— Может, пистолет чистился раньше?
— Якупову оружие вручили перед самым вылетом и там же был сделан единственный проверочный выстрел.
— Почему же не было проверено, как следует? Ведь зачастую жизнь разведчика зависит от исправности оружия.
— Его заторопили к самолету.
— Что-то здесь не так! — генерал Байтоков встал с места, снова начал мерить шагами кабинет.
— Враг пошел на открытое нарушение границы и сбросил своего агента с парашютом, — сказал он, глядя прямо в глаза Бугенбаеву, — что думаете об этом вы?
— Возможно, они надеялись, что именно такое неприкрытое нарушение пройдет незамеченным, хотя и была в этом изрядная доля риска.
— По-вашему, это психологический расчет? Ставка на удачу? Ну, нет! Там сидят не фаталисты и спириты, учтите, и не дилетанты, а асы разведки. Надо искать скрытый смысл. Да-да. Бросив нам этого Якупова-Наматханова, они рассчитывали отвлечь наше внимание от чего-то более важного для них. Надо ждать удара с другого места. Если бы самолет не сгорел в воздухе, а был приземлен на одном из наших аэродромов, мы, возможно, получили бы ответ и на этот вопрос. К сожалению, так не получилось.
Когда вражеский самолет, «заблудившийся» в непогоду, выполнив свое задание, повернул назад, ему было предложено спуститься и произвести посадку. Но он попытался уйти в тучи и проскочить. Тогда-то он и сгорел. Об этом майор Бугенбаев узнал от подполковника Лопатина, когда связался с Алма-Атой. Пилоту, кажется, удалось выпрыгнуть, но парашют его не раскрылся. Потом, при проверке, выяснилось, что парашют с самого начала был собран неправильно. Раскрыться он никак не мог. Хозяева предусмотрели и это. В общем, летчик не должен был попасть в наши руки, что и случилось.
Майор Бугенбаев понял мысли генерала. Он и сам раньше подумал об этом и поэтому не стал снимать посты наблюдения, которые стояли на лесных тропах и проселочных дорогах, на перекрестках и у шлагбаумов. Но в последние дни ничего подозрительного замечено не было. Единственным человеком, встретившимся с врагом лицом к лицу, был старый лесник Мырзаш. До того, как идти к генералу, майор переговорил с главным врачом больницы. Больной еще не пришел в себя. Если предположить, что с самолета был сброшен не один человек, то следы, найденные на месте выстрела, говорят обратное. Все следы одного размера и одинакового рисунка. Словно угадав мысли Бугенбаева, генерал Байтоков сказал:
— Два человека могут носить одинаковую обувь и одного размера, — он подошел к карте. — Скажем, один из них вышел с другой стороны леса, краем болота. Кое-что мы в силах выяснить. Кто ведет расследование?
— Старший следователь подполковник Лесечко.
— Кто еще?
— Капитан Майлыбаев участвует в деле как помощник.
— А-а, это тот товарищ, который перешел к нам из милиции?
— Так точно! Он самый.
Якупов-Наматханов, которого по очереди допрашивали Лесечко и Талгат Майлыбаев, спасал собственную шкуру, продавал своих хозяев и, рассказывая следователю все, что знал, не забывал напомнить, что он чистосердечно раскаялся и дает показания добровольно.
Когда в кабинет следователя вошли генерал Байтоков и майор Бугенбаев, Наматханов повторял свои показания. Генерал был в штатском, но, увидев, как оба следователя встали и вытянулись, Якупов-Наматханов понял, что пришел какой-то высокий начальник, и весь внутренне напрягся. Ему показалось, что судьба его в руках этого человека. Генерал Байтоков, заметив, что Якупов-Наматханов повторяется, прервал его:
— Нет смысла повторять уже сказанное ранее. Все это уже известно. Предположим, что вам удалось добыть секретные данные об оборонных объектах. Но они не имели бы никакой ценности, если бы вы их держали при себе. Верно?
Якупов-Наматханов закивал головой.
— Кому вы должны их передать, когда и каким образом?
— Гражданин начальник, я не собрал никаких секретных данных. Видит бог... Все, что знал, я уже рассказал.
— Кому вы должны были передать сведения? Вы поняли мой вопрос? Отвечайте.
— Ко мне должен был прийти человек.
— Когда?
— Согласно инструкции, я должен собрать сведения, интересующие мое начальство, проехав по определенному маршруту, а потом сообщить об этом туда, за кордон.
— Человек, который должен встретиться с вами, появится оттуда или же проживает здесь?
— Этого я не знаю.
— Где должна произойти встреча?
— У центрального входа в парк культуры и отдыха.
— Как она должна произойти? По каким признакам вы узнаете друг друга?
— Он пройдет пятьдесят шагов по западной дорожке, ведущей к выходу, и посмотрит налево. Я в это время должен сидеть на скамейке напротив с развернутой газетой. Слева от меня должен лежать журнал. У человека, который должен встретиться со мной, будет зажата под мышкой папка. Проходя мимо меня, он должен закурить сигарету. Он дважды чиркнет спичкой о коробок. Она не зажжется. Выбросив пустую коробку, он подойдет ко мне со словами: «У вас есть спички?» Я должен ответить: «У курящего человека должны быть свои», — и протянуть ему спички. Он скажет тогда: «Магазин закрылся, и я не успел их купить». А я: «В нашем городе магазины открыты всегда». Так мы узнаем друг друга. Он, как бы по забывчивости, положит спички в свой карман, а мне отдаст другой коробок. В нем будет инструкция, как мне действовать дальше.
— А в какое время должна была произойти встреча?
— Когда мне давали задание, то учли, что здесь трудно устроиться. Еще подумали о времени, которое будет затрачено на выполнение задания по сбору данных об оборонных объектах и, конечно, на дорогу. На все это было отведено, примерно, месяцев семь-восемь.
Генерала Байтокова, кажется, озадачил столь продолжительный срок. Он переспросил:
— Вы не ошиблись? Семь-восемь месяцев?
— Да.
— Вот как! — генерал посмотрел на Бугенбаева. — Вы обратили внимание на то, что они не торопятся, готовы ждать семь-восемь месяцев? Странно, а?
— Гражданин начальник, сохраните мне жизнь! Аллах свидетель, я все рассказал.
Генерал, обращаясь к следователю Лесечко, сказал:
— Продолжайте допрос, — и быстро вышел. В коридоре он сказал Бугенбаеву. — Шеф Якупова-Наматханова хочет нас обмануть, дав агенту заранее безнадежное задание. Второй прислан с конкретным заданием и на короткий срок.
Через час в город Н. выехала оперативная группа, возглавляемая Бугенбаевым. В ее состав входили Бахытжан Алтаев и Талгат Майлыбаев.
Общий вагон многолюден. У самой двери на нижней полке сидят рядышком старая казашка и молодая русская женщина. Они запускают по очереди пальцы в трехлитровую банку, извлекая оттуда упругие малосольные огурчики, и едят их с черным хлебом, стряхивая на пол капли рассола.
В соседнем купе положение иное: хотя в общем вагоне все на виду, однако здесь сумели уединиться парень с девушкой. Они лежат на верхних полках головами к окну, друг против друга. И нет им дела до всего мира. Парень тихонько протянул руку и отвел газету — девушка делала вид, что читает. Девушка засмеялась, парень вздохнул.
— Скажите же хоть что-нибудь?
— Ну что вам сказать?
— Мы уже доехали почти, а вы так и не дали ответа. Если бы я мог надеяться хоть чуть-чуть, то сразу поговорил бы с родителями.
— Вы очень торопитесь.
На нижней полке молодуха кормила грудью младенца. Она услышала разговор юных и, словно вспомнив что-то радостное и веселое, рассмеялась.
На той же полке, где примостилась с краешка молодая мать, спал толстый казах с рябым лицом. Он причмокивал, сопел и присвистывал.
В соседнем купе четверка пассажиров резалась в преферанс.
— Ты будь доволен одной взяткой. В картах тебе не должно везти, иначе Сабиру не найдешь, — подшучивает кто-то из игроков.
В вагоне стоял шум, ровный, обволакивающий. Через эту пеструю сутолоку, неверно ступая, пробирался молодой человек. Он был пьян, рубашка на груди расстегнута, кепка надета козырьком назад. Поезд притормозил. Со стуком стали подталкивать друг друга вагоны. Потеряв равновесие, парень тяжело бухнулся прямо на спящего рябого толстяка.
— Астапыралла! Уж не крушение ли? — вскрикнул тот, испуганно оглядываясь по сторонам. Присмотревшись к парню, который никак не мог поднять с пола свою кепку, он воскликнул:
— Эй, батыр, это ты? Разве можно так людей пугать? Пьют, черти, словно умрут без этого!
— Пр... простите, аг-г-ай! — промычал Талгат, еле ворочая языком.
Многие в этом вагоне были жителями города Н. Они возвращались с торжества из дальнего района, куда ездили поздравлять своего земляка с присвоением высокого звания Героя Социалистического Труда. Талгату надо было пожить и поработать в этом городе. Решили, что ему лучше познакомиться кое с кем вот так, в дороге. Глядя на толстого пассажира, который не сводил с него глаз, он сказал:
— Про-простите, я не виноват, ей-богу! Если бы поезд не дернул, я бы и не упал. Это кочегар во всем виноват. Он и не подумал, что здесь человек может упасть. Значит, он меня не уважает. И не знал, что вы рассердитесь.
Девушка на верхней полке тихонько засмеялась:
— Почему же кочегар? Вы бы лучше сказали машинист. Кочегар ведь только огонь поддерживает в топке. В чем же его вина?
Талгат посмотрел наверх.
— Сестренка, если не будет огня, то как же эта телега поедет?
Девушка, обидевшись, прикрыла лицо газетой.
— Вот что, парень, ты, видать, немного выпил, так шел бы на свое место и проспался. Нечего к людям приставать! — сказал рябой.
— Вы говорите, немного выпил! Э-э, нет. Я выпил хорошо, сколько надо.
Кто-то из игроков поддержал рябого:
— И с какого горя надрался? Молодой же еще, а допился до свинского состояния.
— Чего вы к парню пристали? Выпил, перебрал немного, с кем не бывает? Сами-то вы безгрешные? Зачем же его на скандал вызывать? — сказала молодая мать. Талгат словно и не слышал ее слов, он поднялся с места, и, шатаясь, подошел к картежнику:
— С какого, говоришь, горя? Нет, вы не поймете. Разве ты знаешь, что такое любовь? Забыл? А я напомню! Это — кочегарка. Ух, все горит, пылает, спасу нет! Вот ее увидишь, запылаешь, уйдет Райхан, и сердце у тебя станет, как почерневшая головешка. Стоит ее увидеть — и все, пропала человеческая душа! На муки вечные, как мулла говорит. А она — цветочек аленький, браток. Сказка есть такая. Ну чего ты смеешься? Чего дразнишься? Я знаю, что ты трезвый, а не завидую. Тебе легко жить. Эх, ты! А она меня не любит. Хорошо, кто не знает моего горя.
Молодая женщина пожалела парня, такого смешного и глупого, несчастного и ласкового, как теленок. Ей было приятно, что жизнь оказалась не скудной на человеческие чувства, что есть любовь, которую глупые парни стараются залить водкой и плачутся в жилетку первому встречному, не понимая, что валяют свою любовь в грязи, низводят ее с небес в трясину.
Она недовольно посмотрела на картежника и, обращаясь к Талгату, сказала:
— Вы бы прилегли, отдохнули немного, — и она стала поправлять одеяло на соседней полке. Девушке на верхней полке все это казалось уморительно смешным: она так и не перестала хихикать. Молодая женщина мягко укорила ее:
— Еркежан, что с тобой, родная? Нехорошо.
Талгат послушно улегся. Видя, что девчонка не унимается, он показал ей язык и отвернулся к стенке.
На большой станции один из игроков вышел на перрон. В вагон он вернулся с новостью. В соседнем вагоне у кого-то чемодан украли.
— Когда?
Рябой вскочил с места, начал застегивать пуговицы на пиджаке.
— Вора поймали? Безобразие! Уже среди белого дня стали грабить.
Картежник поддержал рябого.
— От них и в поездах покоя нет.
— Где милиция? Куда она смотрит?
— А-а, они только акты могут составлять.
Эти слова услышала русская женщина. Она стала трясти за плечи старуху, которая успела сладко задремать:
— Ой, апа! Апа! В вагоне воры! Смотри за своим мешком, как бы не уперли.
— Что ты говоришь? — испугалась старуха.
Стала расспрашивать и сопоставлять, кто же был вором. Выяснилось, что вор и Талгат пили вместе водку в ресторане. Рябой бесцеремонно растолкал Талгата.
...Когда стало ясно, что Якупов-Наматханов не был единственным вражеским лазутчиком, было определено возможное направление второго шпиона, и по его следу посланы в разное время Бахытжан и Талгат, которые должны были встретиться в Н. Там их должен был ждать майор Бугенбаев. Пересаживаясь с поезда на поезд, Талгат очень устал. Потому он и уснул сразу, едва голова его коснулась подушки.
— А-а, так это был дружок этого щенка? Пусть он и найдет вора. Вставай, кому говорят! Ишь ты, глаза вытаращил! — Талгата схватили сильные руки и рывком поставили на ноги. Молодуха была недовольна действиями родственника.
— Чего вы к спящему человеку пристали? Чем он-то виноват?
— Я сам знаю, виноват он или нет. Не твоего ума дело. Не лезь! — он не сводил глаз с Талгата. — Где вор?
— Какой вор? — не понял Талгат.
— Ты посмотри на него! Агнец божий, безгрешный, ничего не ведающий. Где вор? Говори, мерзавец! — рябой обвел глазами окружающих и тряхнул Талгата.
— Убери руки! — гневно посмотрел на него Талгат. Освободившись от хватки рябого, он поправил одежду и сел. — Если вы считаете вора, укравшего чемодан, моим товарищем, то он и ваш друг в таком случае.
— Мой? — удивился рябой. — Как это мой?
— Да! Сначала тот парень сел за один столик с вами. Почему же вы его не знаете? Я подумал, что он ваш младший брат.
— Эй-эй, ты, парень, не вали с больной головы на здоровую.
— Вот как? Что же тогда вы мне-то его стали в друзья навязывать?
Картежник согласился с Талгатом.
— Нельзя так, товарищи. Мы ни за что ни про что можем оскорбить человека. Тот ворюга мог к каждому из нас подсаживаться. Кто же знал, что он вор?
Талгат снова прилег. Сон уже пропал. Он открыл глаза и встретился со взглядом молодухи, странным и волнующим. Она смутилась и стала укачивать ребенка.
Ночь. Поезд все еще в пути. Небо начинает бледнеть. На востоке пробивается едва видимый розовый свет, близится рассвет. В вагоне все угомонились, спят. Не спит один Черноносов. Он все еще сожалеет о неожиданной встрече у реки со старухой лесника. Теперь она, конечно, расскажет все чекистам и опишет его внешность. А тем не стоит особого труда составить его словесный портрет. Тогда он, считай, уже попал под наблюдение.
Об этом он раньше никогда не задумывался. И не предполагал, что его срочно забросят с важным заданием. Все получилось из-за собственной его глупости. Надо же было ему сказать, что он хорошо знает казахский язык! Он в разведшколе считался специалистом по Средней Азии. Вся эта напасть случилась, когда на занятия неожиданно пришел шеф. Он в то время рассказывал слушателям о казахских обычаях и традициях, об отличии их от соседних мусульманских народов — киргизов, узбеков. Черноносов чувствовал, что хозяев очень интересует Казахстан. Первую тропку в космосе Юрий Гагарин проложил с земли Байконура. Советская печать не делала тайны из того, что космические корабли приземляются на земле Караганды и Кустаная. В то время взгляды империалистических разведок были прикованы к Казахстану. Черноносов не удержался от соблазна похвастаться знанием этого края. Шеф спросил:
— Господин Скотников (там он числился под этой фамилией), вы каким языком азиатских народов владеете?
— С узбеком друг друга поймем, с казахом — договоримся, — отвечал «специалист».
— Это очень большое преимущество в наших условиях. Я высоко его ценю, — посмотрев на заместителя начальника разведшколы, он продолжил, — таких редких специалистов надо ценить, не препятствовать в продвижении по службе. Вы согласны со мной?
— Так точно, господин полковник. Скотников у нас на особом счету, — поспешил заверить низенький желчный майор. Черноносов был счастлив. Заметив его радость, шеф сказал:
— Зайдите ко мне, как только закончите занятия.
Черноносов с нетерпением ждал конца урока. Он был уверен, что шеф обласкает его еще больше и наградит чем-нибудь более существенным, нежели простая благодарность. Он надел лучший костюм. Зная, что постоянно потеет и от него несет кислятиной, Черноносов надушился, чтобы не вызвать отвращения у шефа. Он шел по коридорам и лестницам, предвкушая, как примет его шеф в своем огромном кабинете. Войдя в кабинет, он замер в растерянности. Там была темнота. Все смотрят какую-то хронику или иную ленту. Лица повернуты к экрану. Черноносов сначала не понял, что показывают. Но вдруг он узнал себя в новенькой эсэсовской форме. Он неторопливо идет вдоль строя изможденных людей, выстроенных у рва, и стреляет в каждого пятого. Стреляет с холодной радостью, в упор... Молодая женщина с распущенными волосами и безумными, молящими глазами старается ладонью закрыть от пули ребенка.
— Стреляй в меня! Режь! Жги! Не тронь дитя! — беззвучно кричит она и тянется к палачу. Черноносов криво усмехается, поднимает пистолет, целясь прямо ребенку в лоб. Хлещет кровь. Везде кровь. На снегу, на подошвах, на руках...
Черноносов испугался. Он не любил, чтобы ему напоминали о прошлом. Кто-то, стоявший за его спиной, положил ему на плечи руки и насильно усадил в кресло. Он этого даже не заметил. Сейчас его тревожила одна мысль: зачем они вспоминают события, которым уже много лет. На душе стало тревожно. От страха и неизвестности начало подташнивать. Как-то неуверенно подумалось: «Шеф меня недостаточно хорошо знает. Он хочет своими глазами увидеть, как я ненавижу Советы, чтобы знать, за что меня награждать». Но вялая это была надежда. Показывают документы, хронику, эпизоды разных лет войны. Горит деревня. Чернеет виселица. Падают в снег босые и раздетые люди под автоматными очередями.
И тут раздался голос шефа:
— Довольно, выключайте.
Резко вспыхнул свет. Черноносов невольно прикрыл глаза. Шеф в темных очках повернулся к нему вместе с вертящимся креслом.
— Ваша биография достойна изучения. Знакомство с вашей жизнью вызовет несомненный интерес и никого не оставит равнодушным. Ни друга, ни врага... Я и сам поражен, если бы каждый прожил такую богатую событиями жизнь, он мог бы, не хвастая, сказать, что пожил не зря, — шеф достал из ящика стола пачку фотографий и протянул Черноносову. — Я специально пригласил вас, чтобы посоветоваться. Пожалуйста, посмотрите эти фотографии.
Черноносов стал внимательно просматривать снимки. Все они походили друг на друга. По верхней части фотографии проходит белая полоска. На конце черточки стрела. Кажется, фотографировали с большой высоты. Все детали видны отчетливо, но очень мелки.
Шеф, не спускавший глаз с Черноносова, сказал:
— Итак, что вы заметили?
— Сразу же бросаются в глаза горящие самолеты.
— Чем их сбили?
— Похоже, в них стреляли снарядами, но...
— Вы проницательны, господин Скотников. Это меня радует. Если верить снимкам, все так и есть.. Мы не знаем, но должны любой ценой узнать секрет этого оружия.
— Я понял вас, господин полковник.
— Когда мы вычислили координаты по данным спутника, то это оказался край, который называют Казахстаном. Примерно, вот здесь, — и полковник показал на карте окрестности города Н. — Нам нужен человек, хорошо знающий обычаи и традиции, язык коренного населения. Есть ли кто-нибудь, отвечающий этим требованиям, среди ваших учеников?
Черноносов напрягся, задумался.
— Задание не терпит нерешительных и колеблющихся, — и шеф поднял вверх указательный палец. — Оно опасно и связано с большим риском. Но человек, который выполнит это задание, сразу станет богатым. Мы на это дело не пожалеем денег.
— Если позволите...
— Хорошо подумайте, господин Скотников. Если вы не хотите, то мы вас не заставим. Вы и здесь человек нужный.
Но Черноносову не хотелось упускать возможность сразу разбогатеть.
— Я подумал, господин полковник. Я хорошо знаю язык. Думаю, это поможет моему возвращению.
— Желаю вам счастливой дороги. Сейчас вы можете отдохнуть. Подготовку к переброске возьмет на себя майор.
— Благодарю за доверие.
Когда Черноносов уже подходил к двери, его остановил голос шефа:
— Кстати, вы знаете трагедию одного из вождей русской контрреволюции Бориса Савинкова?
— Приходилось читать.
— Савинков был очень умный и опытный человек, но и он попался Дзержинскому на крючок. Вы не должны никому верить. Ни одному человеку. Только деньги никогда не подведут, всегда выручат и купят все. Верьте в силу денег. Поите, кормите, дарите, не жалейте.
— Спасибо за совет, господин полковник.
Так превратился Скотников в Черноносова...
На этой земле многое изменилось. В людях нет страха. Они полны достоинства, культуры и сильны, не косятся друг на друга, нет вражды между народами. Все кажутся людьми одной нации, а он-то считал это пропагандой. Ничего они не боятся в своей стране. Вот и в поезде — вон та русская молодуха, невестка старухи-казашки. Это Черноносов слышал своими ушами. Если бы не знакомство на станции с Зинаидой Рябовой, то ему нелегко было бы смешаться с этой толпой советских пассажиров. Сейчас она храпит на полке напротив. Он представился ей как Свинцов Аркадий Антонович. Ей, видно, понравился этот не старый, крепкий и такой щедрый и веселый мужчина. Девушке было надежно под защитой Черноносова-Скотникова-Свинцова. Она же — защита ему. Но все же есть сомнение, А сомнение, значит — опасность. Сразу же по приезде в город надо применить испытанный способ...
Зинаида потянулась, открыла глаза, посмотрела на Черноносова.
— Аркаша, ты чего не спишь?
— Да сон какой-то страшный приснился, я и проснулся.
— А ты не думай. В сны только старые бабки верят.
— Я тоже верю, Зина, — тихонько, вздохнул Свинцов, — Если я стану калекой, будешь меня любить?
— Я тебя всегда любить буду. Не говори бог знает чего. Лучше постарайся уснуть.
Свинцов закрыл глаза и притворился спящим.
Рано утром, сойдя с поезда, Талгат Майлыбаев сразу направился в областное управление госбезопасности. Там его уже ждал майор Бугенбаев. Завидев входящего Талгата, он встал и пошел ему навстречу с протянутой рукой:
— Ну, как дела, товарищ капитан? Дорога не очень утомила? Какие новости у тебя? — с дружеской улыбкой он обнял Талгата за плечи, усадил в кресло напротив.
Из Алма-Аты Талгат и Бахытжан выехали в разных направлениях. Алтаев взял курс на город А., а Талгат — на город С. Если Якупов-Наматханов был заброшен к нам не один, то его спутник-невидимка выберет одно из этих двух возможных направлений. Полагали, что дальше этих городов он не уйдет — его задание в Казахстане. Талгат сел на ташкентский поезд. На одной из небольших станций он сошел с него и пересел на другой. Жизнь в поездах отличается тем, что люди здесь легко знакомятся, заводят дружбу, не чуждаются друг друга и хлебосольно потчуют своих соседей разными дорожными яствами, делятся порой самым сокровенным и, не скрывая, рассказывают все о своей жизни. Здесь все становится общим — шутки, смех, чай. В пути Талгат не заметил человека, который бы сторонился других, вел себя настороженно. Люди едут семьями, со знакомыми и в одиночку. У каждого свои дела.
Талгат, смеясь, ответил на вопросы майора.
— Устал я не очень сильно, Насир Бугенбаевич, но особых новостей у меня нет. Это была обычная поездка в общем вагоне пассажирского поезда.
— Почему к вам пристал рябой казах? Что там у вас за скандал произошел?
Талгат засмеялся:
— Товарищ майор, я думал, что пришел к вам с поезда первым, оказывается, кто-то меня опередил.
— Перед вашим приходом я говорил с линейным отделением милиции. Когда я спросил про новости и происшествиях в поездах, мне доложили о вашей стычке с рябым. Видимо, с вами ехал кто-то из работников отделения. Что за кража? Чемодан и в самом деле пропал?
— Нет, никто его не воровал. Мне нужно было видеть реакцию пассажиров на весть о краже.
— Никто ничего не заподозрил?
— По-моему, нет, — Талгат задумался. — Я ничего не напортил, товарищ майор?
— Нет, все правильно. Вы ехали вместе с местными жителями. С ними вам еще придется встретиться, ведь у «пьяниц» есть такая черта — дружков заводить. После того, как я услышал о происшествии в вагоне, мне пришла в голову интересная мысль.
— Можно узнать, какая?
— Сначала ответь на мой вопрос, где работает твой сосед, рябой казах? Сумел это узнать?
— Я понял, что он является директором городского таксопарка.
— Значительное место. А как его зовут?
— Фамилия — Даулбаев, а зовут — Кайракбай.
Бугенбаев встал с места и подошел к окну. Потом прошелся по кабинету, присел на ручку кресла.
— Дорога, ведущая в райцентр Коктал, идет вдоль полигона. Скрыть, как снаряды в воздухе поражают цель, мы не в силах — издалека это очень хорошо видно. Самолеты снабжены специальными приборами, которые определяют, с какой силой ударил снаряд в самолет, как точно. Это давно не секрет. Есть такие специальные аппараты и на зарубежных самолетах. Но секреты у нас имеются, и мы должны их оберегать. А теперь я вам скажу про свою идею... Как вы смотрите на то, чтобы «поработать» под руководством Даулбаева.
— Я думаю, что шофер первого класса сумеет справиться с работой, — понимающе кивнул Талгат. — В любое время я смогу вас доставить в любую точку планеты, то бишь, района.
— Мы не будем приказывать Даулбаеву, чтобы он взял вас на работу. В маленьком городке все друг друга знают. Пойдут разговоры, а это нам совершенно не нужно. Может, вы сами найдете с ним общий язык?
— Он же меня пьянчугой считает!
— Сам-то он пьет?
— Я не видел, чтобы он пил, все переживал, что печень болит. Неважно, что-нибудь придумаем. Схожу к нему завтра с утра.
— Желаю удачи, — сказал Бугенбаев, провожая капитана до самой двери. — Я сегодня после обеда вылетаю в Коктюбе. Возможно, мне придется задержаться там на несколько дней. Думаю поговорить с лесником. Мы же еще ничего толком не знаем.
— Счастливого вам пути, товарищ майор!
Попрощавшись с Бугенбаевым, Талгат направился в гостиницу и стал готовиться к встрече с Даулбаевым.
На следующее утро ровно в девять он уже сидел перед дверью кабинета директора таксопарка, ожидая приема.
В вестибюле толпятся люди. Они берут у выходящих халаты и по очереди заходят в палату проведать Мырзаша — друзья и родственники лесника. Врачи до недавнего времени запрещали всякие свидания. Больной был в очень тяжелом состоянии и, конечно, надо было оградить его от шума и волнений. Лишь Калампур с сыном постоянно находилась у изголовья старика. Только три-четыре дня прошло с тех пор, как опасность миновала и Мырзаш пришел в себя. Он уже в состоянии был есть легкую пищу. Родные и близкие, которые не видели старика вот уже две недели, прослышав, что он пришел в себя, двинулись в райцентр. Они-то и внесли столь неожиданное оживление в больничные покои. Завидев сестру, они понижали голос, разговаривали шепотом, а едва она скрывалась, как тут же забывали обо всем и продолжали громко делиться впечатлениями. Среди них были друзья — приятели Мырзаша, которые вместе с ним росли, вместе и старились. Под ногами вертелись многочисленные дети. Все были обеспокоены болезнью Мырзаша и явились выразить ему свое сочувствие. Здесь же стоял и майор Бугенбаев. Лечащий врач, с изумлением оглядев весь этот табор, только и сказал:
— Больной еще слаб. Много с ним не говорите, не мучайте расспросами. Если это условие будет нарушено, свидания придется прекратить.
— Ладно, доктор, мы понимаем, люди же. Пусть будет, как вы сказали. Мы его волновать не будем. Покажемся и выйдем, нам и это — радость, — прогудел кузнец Харитонов, подпиравший спиной дверной косяк.
Майор Бугенбаев отвел в сторону врача, чтобы поговорить без помех. Врач понимающе кивнул головой.
— Хорошо, — сказал он. И обратился к сестре: — Выдайте халат этому товарищу.
Когда Насир надевал белоснежный халат, врач предупредил его:
— Я могу разрешить вам свидание только на три минуты, больше его волновать не следует — больной слаб.
Оказывается, в палату успел пройти старый кузнец. Харитонов прошел прямо к койке Мырзаша, взял его истончавшую руку, свободно лежавшую на груди больного, осторожно пожал и загудел:
— Ты что ж это, друг, сплоховал? Какой-то кусочек свинца в постель тебя уложил. Твой предок Жилкайдар даже и не поморщился, когда в грудь ему копье вогнали, вот такое! Это был настоящий батыр. Эх, ты, дружок мой.
Мырзаш, посмеиваясь, наблюдал за Харитоновым. Видно было, что он рад приходу друга.
— Пашке, как ты сам? Дома все хорошо? — слабым голосом, задыхаясь, спросил он.
Харитонов прикрыл ему рот своей жесткой ладонью.
— Ты, козлиная борода, молчи! Ни звука не издавай, а то меня сейчас же выгонят. А здесь еще много народу своей очереди дожидается. Из-за меня их тоже могут не пустить, чуешь? Я уж сам найду, о чем говорить, а ты слухай. Мы все здесь, слава богу, живы-здоровы, куем коней, гнем железо. Недавно старшой со своей жинкой гостил. Он-то отдельно от нас жил-был. Как его ни тяни к себе, все одно «уеду да уеду», щенок этакий. Ну, думаю, коли таково желание, пущай едет. И отправил их к дядьке, к братану моему.
— Где бы ни был, лишь бы здоров был. Это нам радость, — проговорил Мырзаш.
Калампур была рада приходу кузнеца. Она вмешалась в разговор:
— Старший сын Пашке, мужик хоть куда! Мы-то мучались, не могли чаю согреть, когда плитка испортилась, так он, дай бог ему здоровья, мигом ее исправил.
Харитонов очень удивился. С Мырзашем он шутил, как хотел, но за старухой склонности к шуткам не замечал. «О чем это она?».
— Апа, ты о каком сыне говоришь?
— О том самом, у которого родинка на подбородке.
— С родинкой, апа?
Харитонов не знал, что и сказать. Он подумал, что старуха переутомилась за эти дни.
— Байбише, я рад, что увидел Мырзаша выздоравливающим. Слава богу, все хорошо! Ты теперь не торчи на его глазах, а возвращайся домой, отдохни, да и внучата, поди, заскучали, — сказал он.
— А я передавала в аул, чтобы привезли сюда моего Айдара. Сегодня невестка сама привезет. Пока старик не встанет на ноги, мы здесь поживем. Лучше ты иди домой да вели самовар ставить.
— Байбише, чай у нас всегда на столе. Я на днях у Сатпакова десять пачек чаю купил, для вас с Мырзашем берегу.
Мырзаш повернулся к Калампур:
— Я уже вполне хорош, старая. Даст бог, дня через два-три встану на ноги. Не бойся. Отдохни, приди в себя, — сказал он с теплотой.
Калампур привыкла слушаться мужа. Молча поднялась, сознавая справедливость его слов. Когда в палату вошел майор Бугенбаев, кузнец и жена Мырзаша уже направлялись к дому Харитонова.
Дом кузнеца был недалеко от больницы. Войдя в дом, Калампур почувствовала запах паленого. Черная шкура только что освежеванного барана висела во дворе. В большом казане варилось мясо. Старый кузнец, оказывается, пригласил на обед всех приехавших из аула родственников друга. В одной из комнат были расстелены ковровые кошмы и одеяла. Старик постоянно держал эту комнату прибранной по-казахски. Вскоре стали собираться в дом гости. Был расстелен дастархан, разнесся острый, возбуждающий аромат крепкого кумыса. Харитонов присел рядом с Калампур. Ухаживая за гостьей, он сам наполнял чаши и подавал ей кумыс. Когда гости утолили первую жажду, хозяин придвинулся к Калампур:
— Байбише, ты говорила, что видела моего сына. Как же он оказался в вашем ауле?
Бекен, который лежал рядом, облокотившись на пуховую подушку, быстро поднял голову и посмотрел на мать:
— О ком это ты говоришь, апа?
— О ком же, как не о сыне Пашке? — в свою очередь удивилась старуха. — Я-то старшего твоего не знаю. Вот только младшенького, рыжика. В тот день Бекен-жан не пришел домой обедать. Пришлось мне самой идти к реке за водой. А у речки, вижу, кто-то дюжий стоит. Я и так, и этак его стала рассматривать, да не признала. Спросила самого, а он мастером оказался, все починить может. Ну я тогда говорю: «Ты, наверное, сын Пашке?» А он засмеялся, вроде обрадовался, что я его узнала. «Да, я его сын», — говорит. И Калампур рассказала о своей встрече с Черноносовым.
— Нет, это не наш Костя. Не мог он там быть, но кто же, кто? — покачал головой Харитонов. — Наш-то парень в Темиртау. Я их в тот день как раз на поезд провожал. Байбише, вы кого-то другого видели.
Калампур прикусила губу:
— Так зачем ему было обманывать меня?
— Если не Костя, кто это мог быть? — посмотрел Бекен на старого кузнеца.
— Я и сам удивляюсь.
Бекен быстро встал с места.
— Ты куда это, сынок? — спросила Калампур.
— Я сейчас вернусь, — и он выскочил за дверь...
В тот же вечер майор Бугенбаев, Калампур и Бекен вылетели в город Н. Туда же прибыла и группа экспертов и других специалистов. По описанию Калампур был создан словесный портрет неизвестного. Рисунки были показаны Калампур. Она сказала: «Здесь у вас лоб вышел не таким и губы — они опущены. Нет, не похоже», — и отодвинулась в сторону, выражая недовольство. Калампур хорошо запомнила Черноносова, но описать точно не сумела. «Голубоглазый, рыжеватый, с родинкой на подбородке», — больше ничего нового добавить не могла. Сделали цветные портреты. Когда ей показали она выбрала один из всех:
— Вот этот немного похож. Только рисуйте его не с такими круглыми глазами и брови не так высоко.
Талгата в те дни не было в городе. Он возил директора таксопарка в Коктал. Недавно между Кокталом и Н. открылся новый маршрут такси. Познакомиться с трассой и стоянкой такси в Коктале и ездил Даулбаев. «Дорога не близкая, надо ехать на надежной машине, чтобы не застрять в пути», — сказал он и выбрал машину Талгата. Вернулись они через неделю. Когда Талгат позвонил из автомата, майор Бугенбаев сказал:
— Мы обязательно должны встретиться.
— Где?
— Ты еще не поставил машину в гараж? Тогда я буду ждать тебя возле памятника Дзержинскому.
Через двадцать минут они оба уже сидели в машине. После короткого приветствия майор, спросил:
— Как съездили? Долго вас не было.
— В районе нашлись дела. Пришлось объездить все населенные пункты, куда только можно было добраться на машине. Я сказал директору, что незачем мне знать эти поселки, мол, я дальше района не поеду, но он резонно ответил, что директор должен знать все возможные пункты, куда могут зайти его машины: «Завтра, скажем, шофер заявит, что застрял где-то, я должен знать где, и можно ли там застрять, а не сидеть, развесив уши. Или же вам нужно отвезти пассажира в какое-нибудь село — жена, положим, беременная. Вы должны доставить таких пассажиров к самому дому. Не положено? Прежде всего положено думать о людях, заботиться о них. Вот тебе и вся инструкция», — словом, начал вспоминать все случаи, которые имели место в парке. Я, пожалуй, рад был слышать эти слова от него. Неплохой он, в общем, человек.
— Мы нашли условный портрет другого диверсанта, — и майор протянул Талгату портрет, составленный по словам Калампур.
Талгат остановил машину у обочины. Внимательно рассмотрел портрет.
— Кто это?
— Это пока загадка для нас. — И майор Бугенбаев рассказал ему обо всем.
Вдоль улицы шли запоздалые прохожие.
— Генерал прав, — сказал майор, когда машина тронулась, — агент был не один. Я сначала этому не очень поверил. Вот, оказывается, что значит интуиция.
— Где вы советуете искать этого человека?
— Агент постарается приблизиться к цели своего задания. Если ему, а это скорей всего, поручено узнать что-то о полигоне, его надо искать поблизости.
— Этот портрет составлен только по описанию старухи? Мне кажется, я видел человека, похожего на него.
— Где?
Талгат покачал головой:
— Не припомню.
— Может, кто из твоих пассажиров, которых ты возил в Коктал? — стал помогать ему вспоминать майор. — Или в городе встречал? Вспомни, это очень важно.
— Устал, наверное, не могу. Голова гудит. Я вам позвоню, если вспомню.
— Я буду ждать, — и майор вышел из машины.
Талгат поехал прямо в гараж.
Случилось так, что Черноносов-Свинцов совершенно случайно познакомился с заведующим складом Глиновым. Его новая знакомая Зинаида жила вместе с матерью. Таисия Каменовна долгие годы проработала на обувной фабрике. Она была убеждена, что нет ничего лучше труда, и с этой меркой подходила ко всякому человеку. После того как Зина окончила восьмилетку, мать посоветовала ей идти в профессионально-техническое училище. Успешно завершив учебу и приобретя хорошую специальность, Зина стала работать в одном цехе с матерью. Освоить смежные специальности ей помогали товарищи по работе. Мать говорила, что если человек знает только свою специальность, то это еще не специалист. Вскоре Зина получила уже шестой разряд. Ее послали на совещание передовиков производства в Ленинград. А когда она вернулась, то привела с собой в дом какого-то мужчину. После обеда, убирая тарелки, Таисия Каменовна спросила у дочери:
— Кто это, дочка?
Зинаида солгала:
— Мама, мы с Аркашей познакомились в Ленинграде на совещании. После совещания я пригласила его к нам в гости. Он очень добрый и чуткий человек. Отпуск у него, вот и приехал.
— А где он работает?
— Как и я, на обувной фабрике. Он механик. Специалист по моторам.
Зинаида лгала вдохновенно, прекрасно зная, что мать ее в технике слаба, что не станет дотошно выпытывать то, чего не знает сама. Гостя не выгонишь. Первые дни Черноносов жил у Рябовых. Днем он никуда не выходил — сначала ссылался на дорожную усталость, а потом стал говорить, что без Зины ему скучно гулять. Этим он дал понять матери о своих серьезных намерениях в отношении Зины. Девушка стала невнимательной на работе, старалась побыстрей закончить свое дело, чтобы бежать домой. Мать, заметив поведение дочери, вздыхала огорченно:
— Ты, Зина, если любишь его, то выходи замуж. Я возражать не буду. Ты уже и сама взрослая. Но твое поведение, прямо скажу, мне не по душе. Ни к работе, ни к людям, ни к себе так относиться нельзя.
Но дело пока не двигалось, Черноносов только целовал ее крепко, говорил о любви, а о женитьбе и не заикался. Тогда Зина сама сказала ему:
— Неужели так и будем с тобой прятаться от людей? Найди какой-нибудь выход.
Черноносов обнял ее и поцеловал, словно укусил:
— Мне не нужно иной жены, кроме тебя, радость моя! Но у меня, как и у тебя, есть старая мать. Надо бы и ей сообщить да получить благословение.
Зина понимала правоту его слов и больше не заводила пока разговоров о свадьбе. Матери же она сказала:
— Чтобы узнать человека, нужно съесть с ним пуд соли. Мы только недавно познакомились, а ведь мне жить с этим человеком. Не торопи меня, пожалуйста.
— Если ты не знаешь его, то зачем вешаешься ему на шею? — с обидой сказала Таисия Каменовна. — Что это за разговоры? Живет в доме мужчина, а кто он такой? Муж не муж, брат не брат.
Черноносов догадывался об этих разговорах. Он, конечно, не мог прямо сейчас устроить свадьбу, пригласить множество чужих людей. Люди станут интересоваться, кто же жених Зинаиды, и можно захлопнуть мышеловку самому. Но и жить больше в этом доме было нельзя. Он бы давно ушел, но сейчас боится открыто показаться на улице. Его могут в любую минуту схватить. Что же делать? Таисия Каменовна любит жареную рыбу. Что, если добавить в ее тарелку яд? Тогда они с Зиной могли бы жить спокойно. Но это легко раскроют эксперты, и тогда снова потянется нить, которая может захлестнуться на его горле.
Выхода, казалось, не было. Но его выручила Зина. Когда она пришла с работы, Аркадий лежал на кровати, положив ладони под голову. Швырнув платок на спинку стула, она подбежала к Черноносову и обняла его. Он поцеловал ее, погладил волосы.
— Не знаю, что и делать, Зинуля. Надо мне уходить от вас, сам понимаю, да только без тебя не смогу. Нельзя нам с тобой расставаться. Целыми днями места себе не нахожу, жду, когда придешь с работы. Что делать?
— Мы будем вместе, Аркаша, — и Зина зашептала на ухо Черноносову. — Я нашла здесь квартиру для тебя. Хозяин живет один. У него сейчас крайняя нужда в деньгах. Когда я спросила его о комнате, он сказал, что пустит, если только ему заплатят за год вперед. Я и дом осмотрела. Комнаты хорошие, светлые и отдельные.
Черноносов обнял девушку и прижал к груди. Они целовались, забыв обо всем на свете, когда вернулась с базара Таисия Каменовна с продуктами. Увидев дочь в обнимку с гостем, она нахмурилась:
— Зина, ты почему не на работе?
— Ах, мама, не сердись, пожалуйста. Завтра Аркаша уезжает, я специально отпросилась с работы. Надо же собрать гостя в дорогу, — сказала она. — Было бы хорошо, мама, если бы ты приготовила что-нибудь вкусненькое, скажем, мясо по-казахски. Аркадий и не знает, что это такое.
— Когда вы уезжаете? — сухо спросила Таисия Каменовна у Черноносова.
— С ранним московским поездом. Мать у меня старушка уже. Я с ней сегодня переговорил по телефону. Скучает. Надо ехать. Поговорю с ней и вернусь к Зине. Я не обижу вас, Таисия Каменовна, я люблю вашу дочь и не хочу, чтобы у вас осталось ко мне плохое чувство. А мать без внимания оставлять не годится. Если мать обидеть, то и самому счастья не видать.
Таисия Каменовна немного смягчилась, и Зина поняла, что скоро они будут вместе, будут счастливы.
Еще не рассвело, Черноносов с Зиной стали собираться «на поезд». Не прошло и полчаса, как они уже входили в дом Глинова.
С тех пор прошло две недели. Черноносов живет у Глинова. Тот работает заведующим продовольственным складом. На недавней неожиданной ревизии обнаружилась недостача в три тысячи рублей. Поэтому сейчас хозяину нужны деньги. Когда зашел разговор о квартирной плате, Черноносов заметил алчный блеск в глазах Глинова и нарочно достал из кармана несколько крупных ассигнаций.
— Значит, за год двести рублей? Получите! — и он небрежно кинул на стол одну пачку, на которой стояла сумма «500». Это произвело впечатление.
— Здесь... больше, — насилуя себя, выдавил Глинов, а рука сама потянулась за деньгами.
— Отсчитайте, сколько вам положено, — сказал Черноносов, сделав вид, что не заметил его дрожащих рук и побледневшего лица.
Когда Зина ушла, Глинов засуетился, стал накрывать на стол. Он нарезал толстыми ломтями колбасу, достал водку. Ему очень хотелось уважить такого квартиранта, богатого и, видимо, не знающего цену деньгам. Людей с толстыми кошельками он уважал больше, чем бога, ибо вряд ли у бога был сейф с валютой.
— Ты сегодня мой гость, — сказал он, открывая вторую бутылку. — Трудно говорить о своей беде незнакомому человеку, но вот гляжу на тебя, и кажется мне, что мы с тобой давно дружим. Есть люди, которым сразу веришь. Ты такой. Надеюсь крепко, что выручишь ты меня из беды.
Черноносов понял, что ради этого разговора затеял угощение Глинов.
— Помогать ближнему — наш долг, Сидор Найденович. Вот только смогу ли я помочь вам?
— Если бы не мог, я бы и не стал говорить, Аркадий Антонович. Мне сейчас очень нужны деньги... Вот так, — и он провел ребром ладони по горлу, — а у тебя, я вижу, деньги есть.
— Чужие деньги считать легко. Я несколько лет копил их на машину. И очередь уже подошла. Могу ссудить, если ненадолго, — и, желая узнать сумму, спросил:
— Сколько вам нужно?
— Три тысячи.
— Три тысячи? Да зачем вам столько денег?
— Аркадий Антонович, я верю, что ты человек порядочный и тебе можно довериться — сумеешь молчать, — вздохнул Глинов. — Сам знаешь, у нас черной икорки днем с огнем не сыщешь. Я, понимаешь, отправил в одно место сто пятьдесят килограммов, а тут неожиданно ревизия нагрянула.
Черноносов, который достал было из кармана пачку денег, спрятал ее снова. Глинов следил за каждым его движением и сразу сник:
— Боишься, что не верну? Я через неделю верну, верь. Мне бы только из этой ревизии вылезти.
— Прости, Сидор Найденович, но, сам понимаешь, такую сумму отдать человеку не просто. Я много лет копил по рублику.
— Понимаю, Аркадий Антонович, мне тоже нелегко просить у незнакомого почти человека. Но другого выхода у меня нет. Я тебе расписку дам.
Черноносов задумался.
— Хорошо, пишите.
Черноносов вслух прочитал расписку Глинова, которую тот поспешно написал тут же на уголке стола:
«Я взял в долг у гражданина Свинцова деньги в сумме три тысячи рублей»...
— Сидор Найденович, да разве бывают такие расписки? Это нечестно. Ты не обременен большой семьей, у тебя есть хороший дом, пить-есть довольно. Кто же поверит, что ты брал три тысячи? Если тебе нужны деньги по-настоящему, то ты изволь написать, с какой целью ты их берешь. Тогда и я буду спокоен.
На Глинова словно ушат холодной воды вылили.
— Чтобы ты потом написал обо всем прокурору?
— Зачем же мне доносить и терять свои деньги?
— Хорошо, согласен.
...Глинов и не думал возвращать долг, хотя прошло уже больше двух недель. Он даже не заикался об этих деньгах. Не спрашивал о них и Черноносов. Глинов обычно возвращался с работы поздно. Ссылаясь на крайнюю усталость, он, пройдя в свою комнату, больше оттуда не выходил. Но сегодня он явился рано. Под мышкой хозяин зажал бутылку коньяка, в руке была банка черной икры.
— Аркадий Антонович, специально для вас раздобыл армянский коньяк. Да еще посмотрите какой! Давно мы с вами не сидели по-человечески, работа замучила.
Черноносов, заподозрив неладное, стал следить за каждым движением, за каждым жестом Глинова. Когда хозяин накрывал на стол, Черноносов спросил:
— Что-то я не вижу хозяйки. В гости, что ли, уехала?
О том, что жена Глинова умерла, ему сказала Зина. Спросил специально.
— Жена? Эх, добрая была душа! Так ведь смерть за каждым из нас ходит. Умерла, прожила все, что было ей отпущено.
— Давно?
— Больше месяца прошло. Сейчас ведь жаркое время. Она и отравилась испорченными консервами. Так и не выжила, бедняга.
Черноносов усмехнулся.
— Надеюсь, ты не станешь сейчас потчевать гостя такими консервами?
Глинов побледнел, ошарашенно посмотрел на жильца. Промолчал.
Когда он разливал коньяк, руки у него дрожали. Черноносов после первых же рюмок притворился пьяным. Голова его падала на грудь, глаза слипались. Раза два он ударился головой об стол. Глинов вышел в столовую, чтобы сполоснуть стакан, в который попала муха. Налив в этот стакан коньяку, он поставил его перед Черноносовым.
— Аркадий Антонович, давай выпьем за наше здоровье! — засмеялся он, поднимая стакан. Черноносов быстро вскочил на ноги, выхватил у него стакан и подал ему свой.
— Мы с тобой друзья. Раз мы пьем с тобой за здоровье, то давай поменяемся. — И он сжал задрожавшую руку Глинова. — Что? Не хочешь так? Пей!
Глинов пытался от бросить стакан, но сильная рука Черноносова помешала ему. Он так скрутил его, что Глинов согнулся от боли.
— Значит, не будешь пить? Так? — Черноносов вырвал у него стакан и несколько раз сильно ударил Глинова. Тот покатился вместе со стулом. Он, кажется, потерял сознание. Лежал и молчал, только смотрел ошеломленно. Черноносов поднес коньяк к его губам.
— Пей!
Глинов локтем выбил стакан и с жалобным видом поднял руки. Черноносов с размаху пнул его. Схватившись за живот, Глинов завыл. Черноносов схватил его за ворот, поднял и посадил на стул.
— Мало тебе того, что государство обворовываешь, так ты еще и на убийство пошел? Ну, теперь от меня не жди хорошего. Я твою расписочку доставлю прямо к прокурору. Ты знаешь, сволочь, где раки зимуют!
— Аркадий Антонович, прости! Рабом твоим буду, собакой! Все, что скажешь, выполню! Только не выдавая меня! Хочешь, я и дом, и все, что у меня есть, тебе отпишу? Пожалей бедного старика!
— Я ни одному твоему слову не верю. Ведь ты вон как отблагодарил человека, который тебя от тюрьмы спас. — Черноносов. дал ему бумагу и ручку. — На, пиши! «Я, заведующий центральным складом Глинов С. Н., взял у гражданина Свинцова три тысячи рублей, чтобы покрыть растрату. Мне не хотелось возвращать этот долг, и я решил его отравить. Я подсыпал ему яд...»
Глинов отбросил ручку.
— Прости мою глупость. Я и без письма выполню все твои приказания. Клянусь богом!
— Пиши! Или сейчас же пойду в милицию. Выбирай! — Черноносов встал с места.
— Давай! — И Глинов послушно написал все, что велел жилец. Черноносов положил бумагу в карман:
— И ты меня прости, Сидор Найденович! Если и причинил тебе кое-какую неприятность, то уж для своего спасения старался. Выхода не было. Теперь, если и умру я своей смертью, то ни одна собака этому не поверит. В тот же час и тебе крышка. Посадят. Я твои расписочки в конверт запрячу и передам верному человеку с просьбой вскрыть после моей смерти. Ты и сам знаешь, что за убийство тебя будет ждать расстрел. Теперь наши судьбы одной веревочкой связаны. День моей смерти можешь считать и своим последним днем. Запомни это накрепко и ни на минуту не забывай.
Глинов молча встал и поплелся в свою комнату. На следующий день он не пошел на работу. Не показывался на глаза и жильцу. Только в воскресенье Черноносов застал хозяина на рассвете сидящим на крыльце своего дома. Видно было, что он курил непрерывно — вокруг было раскидано множество окурков. Раньше Черноносов не замечал, чтобы Глинов курил. Он обнял хозяина за плечи, присел рядом.
— Закурим? — Свинцов вынул папиросу из пачки «Беломора», лежавшей на влажных досках крыльца.
Глинов не поднял головы. Черноносов глянул на него искоса:
— Да, браток, жизнь прожить — не поле перейти. Много в ней ухабов и острых углов. И все же нам нечего обижаться на судьбу. Сегодня выходной, стоит ли сидеть зря? Беру на себя расходы на угощение, — и он сунул сто рублей в вялую руку Глинова. — Ты сходи на базар да принеси свежего мяса. Может, Зина подойдет, так она нам пельмешек сварит. По пути заглянешь в магазин, выпить что-нибудь прихвати. А я пока яблок нарву.
— Зачем нам магазин? Дома же есть выпивка.
— Тогда считай, что ты уже купил спиртное, — Черноносов слегка пожал его руку, словно приказывая положить деньги в карман. Глинов улыбнулся, глядя в лицо квартиранта. Деньги неизменно приводили его в хорошее расположение духа.
Вернувшись с базара, он не поверил своим глазам. Крыльцо и все вокруг было в крови. Черноносов лежал на пороге. Вид у него был ужасающим. Все лицо разбито. Казалось, правый глаз был серьезно поврежден — совсем заплыл.
— Аркадий Антонович, вы живы? Что с вами? — Глинов присел на корточки и приподнял голову раненого. Черноносов застонал, дышал с трудом.
— Боже мой! Теперь скажут, что я его убил! — Глинов поднял лицо к небу. — Надо срочно вызвать врача. Потерпи немного. Я мигом!
У самой двери Глинова остановил холодный голос:
— Стой! Ты куда?
Глинов испуганно обернулся и увидел, что Черноносов поднял голову.
— Не надо врача! Есть у тебя йод или спирт? Промоешь сам и перебинтуешь.
Заметив удивление Глинова, он сказал:
— Сегодня воскресенье. Потом вызовешь.
Зина пришла около десяти. Через бинты Черноносова просачивалась кровь. Левая рука была на перевязи.
— Аркаша! Что с тобой, родной?
Глинов объяснил ей все:
— Я уходил на базар. Он за яблоками полез, а лестница старая — перекладины прогнили. Вот он и упал, поранился.
Черноносов заговорил со стоном:
— Зина, ты пришла, милая? А у меня, видишь, несчастный случай! Теперь меня дети станут пугаться.
Зина заплакала, прижавшись к его груди.
Уже прошло больше месяца, как Талгат работал в таксопарке. Майор Бугенбаев сказал о необходимости поездки в район. Бахытжан Алтаев был в Коктале. Во время сенокоса и хлебоуборки в Коктал съезжается множество народа для оказания помощи. Тогда здесь полно солдат и студентов. В центре есть большая столовая. Здесь, в основном, и питаются приезжие. На горячий сезон в столовую брали помощников. Бахытжан устроился там. Телефонная связь с районом была прервана, и майор Бугенбаев не получал оттуда никаких известий. Кроме того, имелось задание, которое надо было поручить Бахытжану лично. Талгат хотел найти предлог отпроситься в Коктал. Майор не согласился — какие могут быть дела у шофера так далеко, за целых триста километров? Ни родственников, ни друзей у него там не было. А ехать через голую степь нелегко, не каждый согласится отправиться туда. Если Талгат будет сам навязываться, то это даст повод для излишних разговоров. Но вскоре подвернулся удобный случай — нашлись пассажиры в Коктал.
Пассажирами оказались две русские женщины-врачи и с ними девушка-казашка. На груди у нее лежала толстая коса. Настоящая красавица, чернобровая, со жгучими глазами. На щеках играл румянец. Талгат узнал девушку, она ехала с ним в поезде. Он помнил ее веселый, задорный смех. Знал, что ее зовут Алтыншаш. Талгату пришла в голову мысль, что пьяный мог и забыть случайных попутчиков, и он поспешил отвернуться. Алтыншаш, не сводя с него глаз, чуть заметно усмехнулась. Талгат этого не заметил, сделал вид, что разговаривает с Кайракбаем:
— Кайреке, я никогда не отказывался, от работы. Поеду, куда вы пошлете. Это я просто, по шоферской привычке, бурчал.
Вскоре они уже выехали на дорогу, ведущую в Коктал. Дорога была долгой, день — жаркий. Две женщины заняли заднее сидение, Алтыншаш села рядом с Талгатом. По дороге Талгат разузнал о женщинах все. Та, что была толстой и рыжей, приехала из Алма-Аты, кажется, она работает в министерстве здравоохранения. Худощавая женщина, сидевшая рядом, была местной жительницей — врач областной детской больницы. Ей поручили сопровождать гостью. Он знал, что Алтыншаш учится в мединституте и сейчас находится на практике. Но он все же спросил:
— Вы тоже врач?
— Только учусь.
— Через год она станет дипломированным специалистом, — сказала работник министерства.
— Вы узнали о нас много, о себе не хотите рассказать. Кто вы? Давно машину водите? — загадочно улыбаясь, сказала Алтыншаш. — А какая ваша основная профессия?
Талгата смутил прямой вопрос о профессии, но он громко расхохотался:
— С тех пор, как начал работать, одна у меня профессия.
— Вы меня и в самом деле не узнали?
— Хоть и не был с вами знаком раньше, но не могу сказать, что не видел такой красавицы совсем.
Алтыншаш покраснела. Интересный разговор прервался сам собой, когда машина вышла на прямую дорогу, проложенную в невеселой степи. Каждый, думал о чем-то своем или тихо дремал. Солнце уже клонилось к закату, когда показались вдали заводские трубы, элеватор и синие деревья.
— Вот и Коктал, — сказал Талгат. Женщины завозились, стали смотреть вперед, вытягивая шеи. Теперь Алтыншаш скосила глаза и спросила:
— Мы ехали с вами в одном вагоне, помните? Вас тогда здорово шатало из стороны в сторону. Я очень смеялась. Хотите знать, почему я смеялась? Потому что вы не были пьяны.
— Как вам удалось это узнать?
— У пьяного глаза мутные, подернуты какой-то слизью, а у вас были смеющиеся глаза и очень трезвые.
— Я, видимо, протрезвел, когда вас увидел, — попытался обернуть Талгат этот опасный разговор в шутку. «Эх, неуклюже сработал. Молодая девушка заметила мою игру, а опытный враг сразу бы разоблачил. Надо обратить внимание на это, научиться работать тоньше», — подумал он.
Алтыншаш сказала:
— Хоть вы узнали многое за короткое время, вы это сделали не просто из любопытства. Итак, вы утверждаете что вы шофер?
— Вы слишком высокого мнения обо мне. Благодарю! Но вы говорите загадками, малопонятно.
— Не забывайте, что я будущий врач-психиатр.
— Среди нас, шоферов, редко встречаются психически больные. — Талгат поправил зеркало так, чтобы видно было в нем девушку. — Вы сомневаетесь в моей профессии? Да разве стал бы я мучиться по такой жаре, если бы имел за душой что-нибудь получше? Но я благодарен вам за то, что вы были откровенны, и из вежливости согласен со всем, что вы тут наговорили.
Скоро машина уже въезжала на окраину поселка. У самого въезда в толпе стоял Бахытжан. Он издали узнал машину Талгата, бросился за ней, схватился за ручку дверцы. Машина немного проехала и остановилась.
— Эй, парень, ты что, очумел?! Хочешь дверь вырвать?
Бахытжан, увидев Талгата, очень обрадовался. Радости своей он был не в силах скрыть.
— Жена у друга родила. На автобус я не успел. Да здесь ведь всего-навсего шесть километров. Будь другом, подвези.
— Ты же видишь, у меня пассажиры. Ничего сделать не могу.
Алтыншаш, видя радостное состояние Бахытжана, сказала Талгату:
— За друга можно и порадоваться. Мы сейчас сойдем возле гостиницы. Если вы не очень устали, отвезите товарища.
Талгат кивнул головой, разрешая садиться. Он вез Бахытжану одну из фотографий портрета, сделанного со слов Калампур. То ли он вспомнил об этом обстоятельстве, то ли слова девушки навели его на мысль, но он вдруг отчетливо осознал, что видел этого человека в поезде. Сошли она вместе. Талгат не смог сдержать волнения.
— Ну и золотая вы девушка, Алтыншаш! — воскликнул он, пожимая ей руку. Алтыншаш покраснела и вырвала руку. Талгат, ребячась запел:
Алтыншаш удивилась такому бурному проявлению радости, не сводила с Талгата глаз. У самой гостиницы она сказала:
— До свидания, загадочный человек!
Талгат думал раньше задержаться в Коктале дня на два, чтобы выяснить положение на месте. Хотел встретиться кое с кем. Но теперь он не стал медлить, а отправился в тот же день обратно.
Насир остановился не в гостинице, а на частной квартире. Оставив машину на улице, Талгат вошел во двор, в окне Насира горел свет. Постучал.
— Кто там? — спросил спокойный голос.
— Вы такси вызывали?
Насир открыл дверь. Обняв Талгата за плечи, он ввел его в комнату.
— Вы быстро вернулись. Что-нибудь случилось?
— Вспомнил я того, проклятого! — и Талгат рассказал, где он видел человека, который был на фотографии.
— Итак, он в этом городе?
— Я сам видел, как он сошел с поезда.
— Один?
— С ним была молодая женщина.
— Как она выглядит?
— Не помню. Ей, примерно, лет двадцать пять. Светловолосая. Но человек, которого видел я, не похож на этого. Тому уже за сорок и лицо у него грубое, словно вырубленное топором. Может, поэтому я и не вспомнил сразу.
— Опиши его подробно, — майор протянул Талгату лист бумаги.
Вскоре был готов новый портрет, сделанный с помощью Талгата. Захватив фотографии, Насир вылетел в пограничный район. Мырзаш, оказывается, выписался и уехал домой, в колхоз «Алга», и поставил юрту у подножья Коктюбе. В доме он жил только зимой. В юрте было множество ковров, гора пуховых одеял, расстелены богатые кошмы с темными узорами «рога архара». Пестрели текеметы, отливал тяжелым блеском шелк покрывал. Сам хозяин лежал на почетном месте, подложив под локоть подушки, и попивал чай. Увидев входящего Насира, и он и Калампур обрадованно вскочили на ноги.
— Это же давешний мальчик, — сказала Калампур.
— Проходи, сынок, будь гостем, — отозвался старик. — В доме все живы-здоровы? Здоров ли скот? Когда же ты приехал сюда? — он пожал майору руку и усадил рядом с собой.
— Только что приехал, аксакал. Сейчас с автобуса.
Калампур стала взбалтывать в сабе крепкий кумыс, разлила по пиалам. Это был очень вкусный кумыс, без острого кислого привкуса, которого не любил Насир. Майор с наслаждением выпил две пиалы. Когда гость утолил жажду, Мырзаш коротко приказал Калампур:
— Жена, где Бекен? Пусть едет в отару. А ты засветло приготовь дрова и воду.
В большом котле варилось мясо. Насир стал возражать против того, чтобы хозяева резали барана, но Мырзаш на согласился:
— Что ты говоришь, сынок? Ты же гость. А мы еще на разучились гостей принимать. Это еще от предков перешло, не к лицу нам нарушать священный обычай гостеприимства. Казахи еще не разорялись от того, что привечали гостя.
Вскоре был доставлен из отары черный баран, разделан со всеми обязательными церемониями, и мясо уже булькало в котле.
В этот вечер Насир не стал говорить о деле. В юрту набралось много народа, приезжали люди с соседних летовок, спускались с гор. Поговорили о деле лишь утром, перед самым отъездом. Когда Насир разложил перед Калампур несколько фотографий, она не колеблясь указала на того, которого описал Талгат.
— Вот он! Точно он! Только была у него родинка на подбородке. Где она?
Стало ясно, что вражеский агент уже прибегал к гриму и другим средствам маскировки. Выходит, он и впредь будет менять свой облик, словно оборотень. Да он и есть оборотень! Какой же он теперь примет вид? На каких дорогах искать его? Как схватить за руку?
Едва вернувшись в город, Насир стал советоваться с Талгатом. Как бы то ни было, агент не станет сидеть сложа руки. Если его интересует полигон, то он не станет засиживаться в городе, а постарается попасть в Коктал. Нынешняя работа Талгата удобна, чтобы следить за дорогой. Вместе с тем они пришли и к такому выводу: надо продолжать искать врага по портрету, необходимо найти девушку, с которой он ехал, и уберечь ее от неожиданностей. Девушка еще очень молода, возможно, она работает на одном из предприятий города.
...Прошла неделя. Днем Насир обходил городские учреждения и предприятия, а ночами изучал личные дела работниц, приказы и объявления. Он составил большой список женщин, уходивших в очередной отпуск или выезжавших в командировки около двух с половиной месяцев назад. Женщин, работающих на фабриках, было больше, чем мужчин. Раньше Насир этого не замечал. Список отдыхающих в других местах, выезжавших по делам достиг двухсот человек. Из них были отдельно выбраны те, кто ездил в западном направлении. Насир торопился. Чтобы выяснить, куда и зачем ездили те люди, он провел не одну бессонную ночь. Иногда ему помогал Талгат. Список постепенно сокращался. Теперь первой в нем стоит фамилия Зинаиды Рябовой. Решили с нее и начать.
Утром Насир позвонил на обувную фабрику, ему сообщили: девушка была на хорошем счету, передовая работница, активистка, ее посылали в Ленинград, но, к сожалению, случилась непоправимая беда — Зина утонула. На вопрос: «Когда? Как это случилось?» Ответили: «Четыре дня тому назад она утонула в искусственном городском озере. Нашли ее только через сутки — ребятишки увидели труп среди водорослей. При вскрытии в ее крови был обнаружен алкоголь. Следов насилия на теле нет. Позавчера ее хоронили». Насир целый день провел на фабрике, беседуя с подругами покойной. Ему рассказали, что девушка была очень доверчивой. Нет, ничего особенного в ее поведении в последнее время они не замечали. Только один раз она призналась, что собирается замуж. В столовой она спросила у подруг: «Сколько человек поместится в этом зале? Сто пятьдесят? Маловато. Я хотела свадьбу здесь отпраздновать, всю фабрику пригласить». Девушки стали спрашивать, кто же ее жених, какой он из себя, где он работает, но она отмахнулась: «Ну вас, девочки, я пошутила».
Возвращаясь с фабрики, Насир зашел к Рябовым. Плотные шторы задернуты. В комнате полумрак. За столом, подперев щеку, сидит безмолвная женщина в черном платке. Она не сводит глаз с портрета дочери. На вошедшего она не обратила внимания. Насир подошел к ней ближе.
— Таисия Каменовна, простите меня. Я глубоко сочувствую вашему горю. Но мы считаем, что Зина не утонула, а убита. Вы должны нам помочь.
Таисия Каменовна посмотрела на. майора выцветшими от горя глазами:
— Убили? Да за что же было, убивать ее, такую светленькую и ласковую? Кому она зло причинила, деточка моя?
— Я пришел специально ой этом с вами поговорить.
Таисия Каменовна встала и зажгла свет, молча предложила Насиру стул. Сама осталась стоять, забыв обо всем, кроме страшного слова «убита». Горе и гнев перемешались в ней.
— Кто убил мою дочь? Скажите матери, кто ее убил? Умоляю вас...
— Нужна ваша помощь, Таисия Каменовна, — мягко сказал Насир и, достав из кармана пачку фотографий, положил их на стол изображением вниз. — К вам не заходил мужчина 35—38 лет на вид? Я не стану вам его описывать, если вы его встречали, то узнаете сами.
Таисия Каменовна прошептала побледневшими губами:
— Неужели он? Нет, не может быть!
— О ком вы?
— В отпуск приезжал к нам один человек.
— Когда он был у вас?
— Давно уже. Месяца два прошло.
— Вы не ошиблись? Два месяца? Таисия Каменовна, прошу вас вспомнить хорошенько. Это очень важно.
— Нет, пожалуй, немного раньше приехал. Они вместе с Зиной приехали из Ленинграда. Недели две пожил у нас. — Она рассказала Насиру о Черноносове все, что знала сама. — Замкнутый он какой-то, нелюдимый. Я его с первого взгляда невзлюбила. Да вот вскружил девочке голову, она и рассудок потеряла, на все была готова ради него. Уже и при мне целует его, не стесняясь. Я стала укорять ее, стыдить, ворчала все, и он уехал к себе в Ленинград.
— А как его звали? Не помните?
— Как не помнить, Аркадий Антонович, а фамилия — Свинцов. Волосы у него ежиком, сам здоровый, плечистый, а глаза запавшие, старые.
— Свинцов?
— Да.
— Нет ли этого человека среди этих фотографий? — и он перевернул снимки.
Таисия Каменовна задержалась взглядом на портрете, сделанном со слов Калампур. Потом посмотрела на снимок, исправленный по описаниям Талгата.
— Как похожи эти двое! Близнецы никак? — и она указала на «талгатовского» агента. — Вот этот жил у нас. Ну и взгляд у него, прости господи!
Человек, которого встретили Калампур и Таисия Каменовна, представлялся под разными именами. Как же он убил девушку, которую, казалось, любил? Неосторожно? Или же у Свинцова не было другого выхода? Зина знала, где он скрывается, а ее, конечно, нашли бы сотрудники КГБ. Тогда провал неминуем. Этого и боялся Свинцов.
Таисия Каменовна ткнула пальцем в его фотографию:
— Этот убил мою дочь?
Насир помолчал немного и сказал:
— Мы должны сначала его найти, а потом я скажу вам точно.
Когда Насир вышел из дома Рябовой, уже стемнело, зажглись уличные фонари. Обойдя ярко освещенный перекресток, Насир свернул в темный переулок. Здесь он договаривался встретиться с Талгатом. Издали заметив майора, Талгат направил машину к нему.
— Рябова узнала человека, которого мы ищем. Фамилия его — Свинцов. Он остановился в этом городе, — сказал Насир, сев в машину. — По всему видно, он не собирается скоро покидать наш город.
Узнав о трагической гибели Зины, Талгат почувствовал боль и гнев. Ах, девочка, все могло быть иначе, если бы ты открылась подругам и не солгала матери! Разве решился бы Свинцов на такой шаг? Вот и погасла, как звездочка, короткая твоя жизнь.
Точно в это время разговор о Зине шел и в доме Глинова. После неудачной попытки отравить квартиранта хозяин превратился в его покорного слугу. Он научился понимать каждый жест квартиранта и не смел ослушаться. Но за ужином, после стакана водки, он попытался взбунтоваться. Что его толкнуло на это? Хмель? Или человеческая боль за молодую жизнь? Кто знает... Глядя вниз, он спросил:
— Почему сегодня не пришла Зина?
Черноносов делал себе перевязку перед зеркалом. Он удивленно оглянулся.
— Откуда же мне знать, где ее носит? Спроси у самой, когда придет.
— У самой, говоришь? — вскочил на ноги Глинов, но посмотреть в лицо Черноносова не решился, стоял с опущенной головой. — Как же у нее спросить, если она не придет сюда больше? Ведь она умерла. За что ты убил безвинную девочку? Что она тебе сделала?
Черноносов тряхнул его за плечи.
— Ты, собака, заткнись! Кто тебе сказал, что я убил ее?
— Знаю. Вы вместе ходили на озеро.
Черноносов отпустил его и расхохотался. Глинов поднял голову. Увидев лицо Черноносова, он испугался. Повязка сбилась. Свежие рубцы алели, глубокие шрамы безобразили улыбку.
— Что уставился? — толкнул его локтем Черноносов. — Девушку-то убил ты, а не я. Хочешь, гад, и меня держать на крючке? Не выйдет! Разве не ты к ней приставал: «Выйди за меня замуж. Со мной не пропадешь, у меня все есть, все тебе достанется. Зачем тебе этот бродяга?» Или не говорил ты Зине эти слова? У озера ты хотел ее изнасиловать. Когда это тебе не удалось, ты стал угрожать ей смертью. И убил! Да, ты убил ее, боясь, что она заявит на тебя. Кстати, это заявление она успела написать. Вот оно, у меня.
— Это неправда! Это клевета! Никто этому не поверит!
— Ты прав, Сидор Найденович, мне могут и не поверить. Но не сомневайся, ее-то заявлению поверят. Покойникам веры больше.
— Что ты от меня хочешь? За что мучаешь? Отстань от меня, прошу! Деньги тебе нужны?
— Что мне нужно, узнаешь потом. А впрочем ты, может, и сам догадываешься? — и он толчком усадил Глинова на место.
— Не такая уж это вина, что я взял у тебя деньги взаймы. Я же отдам.
— А ты думал, я тебе подарю то, что своим потом добыл? — он положил руку Глинову на плечо. — Веревка, которая затянется на моей шее, задушит и тебя. Помни об этом, Сидор Найденович. Теперь у нас одна судьба.
— Жалко мне Зинку, молодая еще. В чем ее вина? Что любила тебя, злодея? Какой же ты жестокий человек?!
Черноносов достал из кармана папиросы. Не спеша закурил. Скосил глаза на Глинова:
— Спрашиваешь, чем виновата? Вина у нее была очень большая — она знала о твоем преступлении. Я как-то показал ей твою «расписочку», так бедняжка испугалась, вырвала у меня бумагу, а сама шепчет: «Убьет он тебя, отравит, только момент выберет и убьет. Надо сообщить о нем в органы», — и бросилась бежать, Я ее у самых ворот догнал, еле удержал, с трудом уговорил молчать. Наконец пришлось сказать, что если она выдаст тебя, то между нами все кончено. Она хоть и послушалась тогда, но как-то раз в разговоре сказала: «Глинов очень плохой человек. Он знает, что мы любим друг друга, и все же ко мне пристает, преследует грязными предложениями. Только ты отвернешься, он уже ко мне липнет. Один раз пытался взять меня силой. Я написала заявление в органы милиции. Пусть старый развратник получит по заслугам. Ты ему не доверяй. Давай вместе отнесем заявление».
— В милицию?!
— Да.
— Почему же ты помешал ей?
— Какая мне польза от того, что тебя посадят? Ты все же должник мой, мне спокойней, когда ты рядом.
— А-а, Зина не успела подать заявление? Ты об этом не знаешь?
— По-моему, не успела. Она бы мне сказала.
Глинов благодарно положил руку на колено Черноносову:
— Я-то ее считал застенчивой, доброй, открытой, а она, оказывается, еще та змея. Тьфу! Туда ей и дорога! Не будем переживать!
— А я вот не могу не переживать, — вздохнул Черноносов. — Известие о ее смерти поразило меня и расстроило. Я еще тогда подумал, а не ты ли ее утопил?
Глинов с ужасом смотрел на этого страшного человека.
— Чего смотришь? Ты же к ней цеплялся. Не мог уговорить, вот и...
— Аркадий Антонович, давай не будем с тобой играть в прятки. У нас обоих вины больше, чем достаточно. Говорят, на корабле у всех одна душа, общая. Лучше подумаем о своей шкуре.
Черноносов засмеялся и взял хозяина за руку.
— Кажется, мы только начали понимать друг друга.
В это время на улице послышались какие-то крики. Кто-то забарабанил в калитку. Оба вскочили на ноги. Когда Глинов направился к двери, Черноносов достал пистолет а приказал:
— В дом не пускать! Задержи!
— Знаю! Не бойся! — отозвался Глинов и выскользнул во двор.
Оказалась соседка — старая татарка Рафида. Была она глуховата и, разговаривая, громко кричала, а слушая, прикладывала к уху ладонь. Глинов посмотрел сначала в щелочку — Рафида была одна. Он сделал вид, что не узнал соседку.
— Эй, кто это там бродит среди ночи? Кого нужно?
Рафида закричала в ответ пронзительно и громко, распугав ночную тишину:
— Эй, Сидор! Сосед! Открой! Это я!
Глинов ее не любил. Боясь, что она переполошит всю улицу, открыл калитку.
— Ах, это вы Рафида-апа? Входите!
— Здравсти, Сидор! Курсак польный? Карашо. Эй, сосед, ты совсем одна. Я знаю: днем дома ты нет. Сегодня к тебе чужой человек приходил. Я сам видела. Голова такой трупка завязал. Ух, какой! — показала рукой Рафида. — Твоя милисия ходи. Она воровать ходил. Я тебе говорит.
Говорила она, путая русские, татарские и казахские слова. Но Глинов, который немного знал казахский, все же понял ее.
— Жаксы, апа, рахмет. Очень хорошо, — ответил он на том же словесном винегрете и попытался закрыть калитку.
— Соседи мы, надо друг другу помогать. А то потом обижаться будешь, — не унималась старуха.
— Я другой замок поставлю, крепкий. Никто не зайдет! Спасибо! Возвращайтесь домой!
Рафида, с сознанием исполненного долга, отправилась восвояси. Глинов оглядел улицу и скрылся в доме.
— Кто это был? Что ему надо среди ночи? — спросил встревоженный Черноносов.
— В соседнем доме живет старуха. Видела, как ты входил сюда, вот и пришла меня предупредить. Подумала, что ты вор, который специально лицо забинтовал, чтобы не узнали. Советовала в милицию заявить.
— Я не видел никакой старухи.
— Зато она тебя видела.
Черноносов помрачнел, задумался.
— Старуха одна живет?
— Одинокая бабка, — ответил Глинов и тут же понял, о чем думал жилец. — Ты эти мысли выбрось из головы. Если со старухой что-нибудь случится, нас с тобой в покое не оставят, доберутся, не сомневайся.
— Ты что, старухи испугался?
— Дело не в старухе. У нее много разных родственников. Один из них здесь в газете работает. Он часто заходит к ней. Сейчас, видимо, на учебе где-то. Если тебе не терпится в тюрьму попасть, дело твое.
Черноносов походил по комнате. Затем подошел к столу, налил из графина полный стакан водки и залпом выпил.
— Мне больше нельзя оставаться у тебя, Сидор. На думай, что я испугался. Не из тех. О тебе забочусь. Из-за меня пострадать можешь.
— Но тебе нельзя в таком виде людям показываться. Надо залечить сначала раны. Мир широк, что-нибудь потом придумаем.
Выход нашелся. Однажды Глинов, придя утром на работу, увидел стоявшую у склада машину. У ворот на лавочке сидели шофер и глупого вида толстяк с отвисшим животом. Вход для работников был подальше. Глинов повернул было туда, как его остановил Сатпаков, крича и махая рукой:
— Эй, товарищ! Чего ты испугался? Иди сюда!
Глинов направился к нему. Пока он подходил, Сатпаков успел оглядеть его с ног до головы. Ну и образина! И как его мамочка не испугалась, когда родила!
— Ты не знаешь, где наш тамыр?
До Глинова складом заведовал некий Бори Карабаев. Проворовался, и его посадили. Когда-то он встречался с Сатпаковым и взял у него взаймы некоторую сумму денег. Жундыбай не мог отказать такому большому человеку. Глинов понял, о ком спрашивал Сатпаков, но сказал:
— А кто это?
— Ты что, моего друга не знаешь? Бори его зовут.
— Не знаю.
— О аллах! Он не знает Бури и, однако, живет на свете и не краснеет. Я у тебя про заведующего спрашиваю.
— Он сейчас здесь не работает, сидит в тюрьме.
— В тюрьме?! Что ты говоришь? — испугался Сатпаков, глядя поочередно то на Глинова, то на шофера. — А ты не врешь?
— Зачем же мне врать?
— Ну да, конечно. Впрочем, я и сам знал, что он этим кончит. Уж очень у него глотка была широкая да пузо обширное. Вот и получил соответственно. А вы, значит, будете новым завскладом?
— Да, что вы хотели?
— Вы мне сразу понравились. Есть такие лица, с первого взгляда нравятся. Я как увидел вас, очень обрадовался. Простите, я разговариваю с вами, а сам не представился, да и вашего имени-отчества не знаю. Стыд! Сидор Найденович? Очень приятно! А меня зовут Жундыбай Сатпаков, — и он протянул доверенность на получение товара.
— Как видите, мы с вами коллеги — оба торговые работники.
— Я вас, по-моему, раньше не видел. Давно вы работаете в нашей сети?
— Вы правы. Мы вот с шофером в эти края недавно приехали. Родные места наши далеко, у самого моря. Пришлось уехать. Связался я там с одной бабенкой, женой родича, ну и пошли разговоры. А здесь, в Коктале у меня родственничек живет по материнской линии. Оказывается, прежний продавец два года без отпуска мучился. Я и взял временно магазин. А этот паренек приехал сюда учиться. В техникум хотел поступить. Провалился и не хочет домой возвращаться. Стыдно ему чего-то. Остался жить у сестры.
Глинов вернул бумагу Сатпакову.
— У меня сейчас идет ревизия. Я не могу выдать вам все товары, указанные в заявке.
Сатпаков расстроился, почесал затылок:
— Ах ты, досада! Мы же издалека приехали. А сейчас время горячее, уборка идет. Если не обеспечить людей, то нам же шею намылят.
— Стоит расстраиваться из-за этого. Время летнее, дорога хорошая. Приедете еще раз, проветритесь, тогда и захватите все.
— Я бы в другое время и слова не сказал против. Но, поймите, много приезжих. Если я в этот раз вернусь с пустыми руками, то, считай, мне нет больше веры.
— А ты, оказывается, любишь поболтать, — Глинов перешел на «ты» и игриво толкнул нового знакомого локтем. — Чем соловьем разливаться, лучше бы ты, Жуке, заводил машину во двор. Для тебя, может, и найду что-нибудь.
— О! Давно бы так! — приподнялся с места Сатпаков и прикрикнул на шофера. — Чего расселся, как бай? Заводи машину во двор! Устал я тебя уму-разуму учить, бестолочь.
Когда машину загрузили, Сатпаков благодарно пожал своей пухлой рукой локоть Глинова.
— Прошу тебя, дорогой, в гости к нам приехать. Зачем тебе все время городскую пыль глотать? У нас там джайляу. Природа. Зелень. Красота! И воздух какой! Крепче спирта! Поваляешься на лужайке. Это не только вежливость с моей стороны, а просьба. Приезжай, увидишь, как Жундыбай друга умеет встретить.
— Спасибо, как-нибудь загляну.
— Буду ждать.
Глинов потянул Сатпакова за рукав, отвел в сторону:
— Жуке, у меня к тебе небольшая просьба. Дома у меня бабы нет, один я. А ко мне гость приехал. Вместе воевали, из одного котелка кашу ели. Заскучал мой гость. Хотел я ему показать наши края, да вот некогда все. Не захватишь ли его с собой?
— О чем речь? Машину жалко, что ли? Пусть едет с нами. Твой гость — все равно что мой гость, верно?
— В Коктале у меня сестра живет. У нее и остановится. Он тебе не будет в тягость.
— Эх, Сидор, о чем ты говоришь? Жундыбай не обидит гостя. От угощения никто еще не обеднел. Пусть едет, я ему наши места покажу.
— Когда вы возвращаетесь?
— Пока еще не жарко, думали добраться до Джетыбая. Там переждем жару и поедем дальше, по вечернему холодку.
— Ладно, договорились. Он будет ждать вас возле чайханы. Мне незачем провожать вас. Еще кто-нибудь хватится на работе. Не могу же я склад оставить.
— Да ладно, мы не убежим, не беспокойся.
Когда машина отъехала от склада, Жундыбай заныл какую-то песню. Настроение у него поднялось.
Перед чайной зеленела огромная лужа. Это вышел из берегов арык и затопил дорогу. Машина форсировала лужу и остановилась на сухом месте. Жундыбай высунул голову из машины:
— Лучше бы выехать сейчас, пока еще прохладно. Где же гость этого ненормального? — И он стал вертеть головой.
Черноносов в это время стоял неподалеку в тени дерева. Он видел, как остановилась машина, наблюдал за каждым движением сидящих в ней людей. Заметив, что они ждут его и даже проявляют нетерпение, он выждал еще немного и направился к машине. Увидев перед собой человека, лицо которого было так ужасно, Жундыбай испугался.
— Эй, парень, что за человек? Взгляни-ка на его рожу, ей-богу, это черт!
Черноносов заметил, что произвел неприятное впечатление на Жундыбая. Но ничем этого не выдал. Он вплотную подошел к ним и вежливо поздоровался.
— Здравствуйте! — и он чуть склонил голову. — Это машина идет в Коктал? Меня направил к вам Сидор Найденович.
— Это тебя зовут Ашрапов? Ганаудин?
Черноносов поклонился:
— Мы с Сидором на фронте вместе были.
— А сам ты откуда будешь?
Черноносову не понравился этот допрос прямо посреди оживленной улицы. Внезапная злоба охватила его, но он продолжал улыбаться:
— Мы из мамадышевских татар, приставших к среднему джузу. Отец вместе со своим хозяином-коробейником попал сюда еще в детстве. Ну и остался муллой, стал детишек учить шариату. В Мамадыше есть сестра отца. Она все пишет, что дети скоро забудут всю свою родню, совсем чужими станут, так хоть побывай, мол, у нас, когда отпуск дадут. Вот и побывал я там. На вокзале встретился Сидор Найденович и, несмотря на возражения, затащил к себе. Прямо с поезда снял, можно сказать, из вагона вытащил. А если человек в отпуске, не все ли ему равно? Решил и эти места посмотреть, узнать, какие здесь люди живут, — сказал Черноносов и, решив, что избавился от назойливых расспросов, поднял чемодан и приготовился садиться.
— Это хорошо, что ты думаешь узнать людей. Ты, оказывается, друг Сидора. Он нам тоже друг. Хороший человек никогда чужим не бывает. Может, зайдем по такому случаю в чайхану? Спрыснем первое знакомство.
— Я против водки ничего не имею. Но вот беда, с утра пить не могу. Не идет.
— Это хорошо, правильно. Ладно, доберемся до Джетыбая, там и покушаем. Садись, — и Жундыбай повернул голову, показывая на кузов, крытый брезентом. Когда Черноносов-Ашрапов уже полез в кузов, Жундыбай крикнул:
— Ганеке, мы тебе справа на ящиках место приготовили. Там кругом стекло, будь осторожен!
После полудня машина достигла Джетыбая. Издали был виден холм, на котором сверкал голубой купол мавзолея. Холм окружало озерцо, поросшее камышом и рогозом. Далеко разносились крики диких уток и гусей. И воздух здесь был какой-то особенный — вдыхаешь не раскаленные потоки, а бодрящие струи морского бриза. Но откуда здесь взяться морю?
Черноносов вылез из машины и сделал вид, что любуется открывшимся видом. Сказал подошедшему Жундыбаю:
— Удивляюсь, как среди этих солончаков и песков оказалось такое прекрасное озеро. Вода какая прозрачная. Откуда оно?
— В этом вот мавзолее покоится Джольбарс-ата. Он считается святым для всех Джалаиров. В джутовый год, когда народ обнищал и страдал от голода, умер он во время кочевки. Перед смертью он сказал своему народу, чтобы его тело погрузили на черного верблюда и отпустили повод. Пусть они остановятся там, куда приведет их черный нар. Там и будет спасение. Верблюд шел целый день, пока не достиг этого холма. В то время здесь властвовали пески и такыры. Аксакалы собрались на совет, недоумевая, как можно здесь жить целому народу? Но наутро люди увидели, что здесь появилось озеро удивительно чистой воды. Обессиленные жаждой и голодом, люди бросились к озеру, вознося благодарения аллаху и святому Джольбарсу. Но люди забыли вскоре о благодарности. Святой дал бездетным детей, кто хотел сына — сына, кто хотел дочь — дочь. Люди принимали все как должное, а построить мавзолей над могилой старца поленились, совсем забыли про это, пока один из его ученых потомков не выстроил вот этот мавзолей, — рассказал легенду Жундыбай, одну из тех, которых много живет в степи.
Черноносов-Ашрапов подошел ближе. Мавзолей был не велик, но весь отделан красными и синими изразцами. Краски очень чистые и долговечные. В глазури, как в зеркале, отражались вода и небо. На могиле лежала плита из белого мрамора, отшлифованного до блеска. Черноносов долго стоял задумавшись, потом, внезапно увидел в камне свое отражение, невольно вздрогнул и вышел из мавзолея.
Жамиш в это время достал из дорожной сумки холодное мясо, открыл консервы, словом, приготовил все для обеда на траве. Черноносов повалился на край красно-черного войлока. Только они успели выпить по рюмке и приступить к закускам, как на дороге показался мотоцикл. Ехали два джигита. Увидев их, Черноносов насторожился, отодвинулся от дастархана.
— Эй, Ганеке, ты почему не ешь ничего? — недовольно сказал Жундыбай и потом уже представил вновь подъехавших. — Этот вот парень, что за рулем сидел, сын председателя нашего райпотребсоюза. Сам он учитель, Арипбаем зовут. А его товарищ работает в районной столовой. Хоть и был его предок Джольбарс-ата святым человеком, этот оказался гнилым овощем, никакого образования не сумел получить. Его зовут Бахытжан-палуаном. Силач! Четыре человека не могут поднять канар, а он возьмет один и несет. Девки по нем сохнут, — хихикнул Жундыбай.
Черноносов украдкой следил за вновь прибывшими. Они стараются не смотреть в его сторону, скрывают отвращение. Но у Черноносова не проходило чувство близкой опасности. И водка не помогала.
— Отдохнем, поспим, пока жара не спадет, — сказал Жундыбай. — Выедем по холодку, а то не дорога будет, а сплошное мучение.
«Кто станет следить за мной в безлюдной степи?» — успокоился Черноносов, подстелил плащ и улегся в тени мавзолея. Водка размягчила его, стало клонить ко сну.
Черноносов огляделся и спрятал в карман очки. Он думал, что Бахытжан, лежащий за мотоциклом, спит. Не заметил, что тот с него глаз не сводит.
— Солнце уже низко. Вставай! — затряс Бахытжана Арипбай. — Пора ехать.
Бахытжан не сразу проснулся, отмахивался от товарища, как от назойливой мухи. Только когда Арипбай завел мотоцикл, он поднял голову. На Черноносова он и не посмотрел. Умылся и стал собираться в дорогу.
Черноносову стали смешны его недавние страхи. Стоило ли бояться этих разинь? Он покачал головой и проводил мотоцикл насмешливым взглядом.
...Установив, что вражеский агент в городе и скрывается под фамилией Свинцов, майор Бугенбаев вызвал Бахытжана из Коктала и хорошенько проинструктировал. Он предупредил его, что вражеский агент — человек сильный, хладнокровный, жестокий, решительный. От него можно ожидать всего. Он может встретиться в самых разных ситуациях и под каким угодно именем. Не исключено, что он владеет казахским языком. Следует на это обратить особое внимание. Если кто вызовет подозрение, не стоит поднимать шума, надо действовать разумно. Решили, что в таких случаях лучше связаться по телефону с Насиром.
...Молодой учитель Арипбай купил себе мотоцикл «Урал» и вилял на нем по улице, не умея как следует водить машину. Тут-то и встретился ему Бахытжан, который преподал ему несколько уроков «высшего пилотажа». С тех пор они и стали друзьями. Когда Бахытжана срочно вызвали в город, он решил, что удобней всего будет воспользоваться мотоциклом. На его просьбу Арипбай ответил вопросом:
— А не опасно ехать на ночь глядя? Куда ты так торопишься?
— Заведующий столовой отпустил меня на день. Завтра я уже должен быть здесь. Если не уеду сейчас, то не успею, а в городе мне надо быть обязательно. Сам знаешь, прошло немало дней, как я познакомился с той девушкой, а поговорить как следует не успел.
В селе всегда всем все известно. Тайна здесь явление условное. История о том, как девушка-практикантка, которая отвергла многих джигитов, вдруг подружилась с парнем из столовой, была известна многим. Арипбай же не придавал этому особого значения, считая, что легкомысленная девчонка решила скрасить свое пребывание здесь легким флиртом с красивым парнем. Правда, увидев красавицу Алтыншаш, он позавидовал своему другу.
Поехать с Бахытжаном Арипбай согласился, но предупредил:
— Я ночью еще не ездил, мотоцикл поведешь ты сам.
— Не беспокойся, дорогу и ночью видно хорошо.
Бахытжан выжимал из машины все, заставляя ее прыгать через рытвины и скакать через бугры. Арипбай едва держался сзади, но молчал, не желая просить ехать потише. Да и как запретишь другу ехать быстро, если ждет его любимая? А Бахытжан действительно был влюблен. Если он не видел Алтыншаш хоть один день, то места себе не находил. Но сейчас он мчал машину по другой причине. После разговора с Насиром и Талгатом он стал внимательней приглядываться к каждому человеку. Поведение Ашрапова Ганаудина ему сразу показалось подозрительным. Черные очки он надел только тогда, когда в небе появились самолеты. Если у него слабое зрение, то почему он не носит очки постоянно? Он надел их, увидев самолеты...
Через два часа они были в Коктале, а еще пятнадцать минут спустя он уже разговаривал с майором. Он сказал, что встретил в Джетыбае родственника, но сразу не узнал, тот очень изменился.
— Завтра приедет агай. Постарайся его встретить.
Насир говорил о Талгате.
Сколько ни говорил майор о терпении, Бахытжан потерял покой. С нетерпением ждал он приезда Талгата.
Было воскресенье. Столовая, занимавшая нижний этаж двухэтажного дома, не работала, в ресторане «Рахат», расположенном наверху, народу было много. Люди стояли и снаружи, ожидая своей очереди. Бахытжан держал для Талгата свободное место в углу зала, где они с Алтыншаш заняли столик. Они уже заказали обед и сейчас потягивали прохладный сок. Стены здесь были сплошь стеклянные, улица хорошо просматривалась. Алтыншаш первой увидела Талгата, который остановил машину перед столовой и рассчитывался с пассажирами. Она показала Бахытжану глазами на Талгата:
— Вы помните этого парня? Это тот шофер, который выручил вас, когда вы ехали к другу.
Бахытжан посмотрел в ту сторону, куда показывала девушка, и увидел капитана Майлыбаева. Он не уедет, не повидавшись с Бахытжаном. Но как его затащить сюда при Алтыншаш? Пока Бахытжан искал предлог, Алтыншаш сама предложила:
— Если вы не возражаете, пригласим его? Он нас весьма комфортабельно доставил сюда. Да и вас выручил. Так что мы в долгу...
Подведя Талгата к столику, Алтыншаш сказала:
— А с этим товарищем вы не знакомы? — и показала на Бахытжана.
— Кажется, где-то видел, но не припомню.
— Вы и вправду забыли?
— За день столько людей перевезешь, что себя не узнаешь. Извините, не могу вспомнить. Правда, девушку по имени Алтыншаш я запомнил накрепко.
Девушка покраснела, но ответила с достоинством:
— Мы давно не виделись. Спасибо, что не забыли.
— Вы же помогли мне найти то, чего не было. Как же вас забыть? — шутливо сказал Талгат.
В ресторане в это время сидел и Жундыбай с компанией. Услышав веселый разговор Алтыншаш с джигитом, он почувствовал досаду и зависть. Подняв мясистую руку, он подозвал официантку. Толстенькая, круглая, как шарик, женщина подкатилась к его столику и с трудом склонилась, слушая Жундыбая.
— Салима, что это за девушка напротив? Я ее раньше не видел.
— Это столичная штучка, из Алма-Аты, на практике здесь.
— Как ее зовут, знаешь?
— Как не знать? Живет неподалеку в «Кольбастау» сват наш. Так она ему какая-то родня по матери. Зовут ее Алтыншаш. У свата сноха родила, так мы с ней были вместе на торжествах.
Салима знала, что Жундыбай приехал сюда, бросив жену и детей. Понимая, куда Сатпаков метит, она расписывала Алтыншаш, не жалея слов, хотя знала о ней очень мало.
Жундыбай сунул ей в руку десятку и попросил:
— Ты бы попробовала с ней поговорить обо мне, а?
— Ой-бай, это не деревенщина с широким подолом, а девка ученая. Как же ее уговоришь?
— А кто она по специальности?
— Врач.
— Врач? М-м-м, — прикусил губу Жундыбай, задумался. — А кто с ней сидит?
— Не узнал? Это же парень из столовой.
— Я не о нем говорю. Кого она сейчас провела в ресторан?
— Ах, этот? Он шофер такси, пассажиров возит между городом и Кокталом. Его, что ли, испугался? — спросила Салима.
Мужчины за столом вели свой беспорядочный и оживленный разговор, не вслушиваясь в их беседу. Бог знает, о чем они говорили. Если спросить у самих, то и они вряд ли смогли бы ответить. Но вскоре они стали по одному прислушиваться, заинтересовались. Сидевший рядом с Жундыбаем джигит Карим просунул руку под локоть Салимы и ущипнул ее за бок. Та ударила его по руке.
— Не балуй, сажа печная!
— Чего брыкаешься, как необъезженная лошадь? Поди не один заезд выиграла! — пошляк расхохотался, оглядываясь на товарищей, но те его не поддержали.
Жундыбай, увлеченный Алтыншаш, облокотился на ручки кресла, откинулся на спинку и сказал громко, чтобы услышала девушка:
— Я-то думаю, кто здесь важничает, а это, оказывается, заведующий помоями!
Карим чуть со стула не упал от смеха.
— Ну, Жуке! Вот это отмочил! Прямо в яблочко! Молоток! Верно сказал, зачем им красавица, когда можно с грязными кастрюлями обниматься, ха-ха-ха! — довольный собой Карим продолжал хохотать. Все происходящее казалось ему забавным.
Алтыншаш сердито посмотрела на подвыпивших насмешников. В это время Бахытжан шепнул Талгату:
— Толстый, это продавец Сатпаков, он вчера ехал вместе с Ашраповым. Сегодня я того еще не видел.
Талгат кивнул головой. Алтыншаш заметила, что они о чем-то шепчутся, и решила, что ребята будут драться. Поэтому она сказала:
— Вы о чем-то шепчетесь. Прошу вас, не надо, — умоляюще сказала Алтыншаш.
Карим в это время подзадоривал своих собутыльников:
— Эх, джигиты, неужели мы уступим такую красавицу каким-то бродягам? Давайте сделаем так, чтобы они не только девушку, но и дорогу в ресторан забыли. Ну-ка, вставайте! — ему хотелось унизить ребят перед Алтыншаш.
Талгат не хотел допустить скандала.
— Не волнуйтесь, Алтыншаш, — сказал он и подошел к Кариму. — Я бы просил вас вести себя прилично, иначе...
— Ты посмотри! Он еще пугает! — Карим толкнул Талгата плечом и сунул ему под нос кулак.
— Убери руку!
— Этот кулак хочет познакомиться с твоим носом. Не могу же я отказать ему в этом маленьком удовольствии. — И он ткнул кулаком Талгата в скулу. Не успел он опомниться, как уже лежал на полу.
Жундыбай поднял вверх обе руки.
— Ну нет, увольте! Я не любитель всяких драк. Моя хата с краю! — он бочком стал уходить от опасного места. Дружки Карима стояли угрюмой кучкой, не решаясь вступиться за него. Карим не мог примириться с таким положением дел.
— Ах, ты так? Ну, гнида, держись! Так легко тебе не уйти! Хочешь своей крови глотнуть? — он тяжело, как бык, поднялся на ноги и выхватил из-за голенища нож. Сверкнуло лезвие. Люди отпрянули в сторону. Алтыншаш, встревоженная, вскочила с места. Согнувшись, Карим бросился на Талгата, выставив вперед оружие, но тут же снова упал на колени. Нож со звоном отлетел в сторону.
Алтыншаш посмотрела на Бахытжана блестящими глазами. Тот стоял спокойно, с видимым интересом наблюдая за схваткой. В это время подоспел милиционер с дружинниками. Всех участников скандала повели в отделение. Талгату это было на руку. Из допроса он узнал, где, когда и через кого познакомился Сатпаков с Ашраповым, где тот высадил последнего. В глубине души не особенно верил, что Свинцов пойдет на то, чтобы изуродовать так сильно свое лицо. Но слова молодого лейтенанта следовало проверить. За этим и приехал Талгат в Коктал.
Когда милиционеры и дружинники уводили Карима с дружками, Талгат поднял руку и улыбнулся.
Алтыншаш повернулась к Бахытжану.
— Этот человек не перестает меня удивлять. Кто он?
— Шофер такси.
— Он такой же шофер, как вы судомойка.
Бахытжан сделал вид, что не понял ее, и предложил мороженое.
Через полчаса пришел Талгат. Как ни в чем не бывало, он принялся за обед, рассказывая забавные и трогательные истории про пассажиров. Когда все вышли из ресторана, Алтыншаш извинилась, сослалась на дела и стала прощаться. Мужчины ее задерживать не стали. Через час они уже ехали в машине.
— Человек, которого вы видели, познакомился с Сатпаковым через некоего Глинова, заведующего продовольственным складом. Фамилия его Ашрапов, по национальности он татарин, — сказал в машине Талгат и подробно информировал Бахытжана обо всем, что узнал в милиции. Ашрапов сошел с машины на самой окраине райцентра, там, где раньше была свиноферма. На прощание он записал номер телефона Сатпакова, но до сих пор пока не звонил. Талгат повернулся к лейтенанту:
— Вот, пожалуй, и все, что мне удалось узнать о человеке, в котором ты сомневаешься. По профессии он шофер, но, кроме того, умеет ремонтировать часы. Он обещал Сатпакову починить его старые часы.
— Меня удивляет то, что Сатпакову не известно, у кого остановился Ашрапов. Мне показалось, что у них сложились приятельские отношения, собирались вместе ехать на джайляу колхоза «Кольбастау», и вдруг Сатпаков не знает, где сейчас его друг. Не понимаю.
— Ты в чем-нибудь подозреваешь Сатпакова?
— Я его еще по пограничному району знаю. Болтун. Человек ограниченный. Приходилось проверять его документы.
Машина Талгата повернула к озеру, что раскинулось сразу за райцентром.
— Нам надо узнать, где остановился Ашрапов. Не проверив твоих подозрений, я не могу уехать. Глядя на его поведение, в голову невольно приходит мысль: а не Свинцов ли этот Ашрапов? Если верить Сатпакову, то он привез гостя ради Глинова, который мог ему пригодиться в будущем. Сначала он и сам испугался вида Ашрапова. Говорит, что тот очень уж страшный. Это правда?
— Частично. Физиономия у него и вправду не очень симпатичная, но не настолько, чтобы в обморок падать. Я заметил, что рубцы свежие, некоторые даже не успели зажить. Шрам над правой бровью все еще кровоточит. Глаз постоянно слезится. Видимо, поврежден. Еще одно: перед тем как заговорить, он облизывает губы.
— А родинки на подбородке нет?
— Нет, и бороды не заметил. Подбородок гладкий. — Бахытжан с удивлением посмотрел на Талгата. — А почему вы об этом спросили?
— Существует специальная паста, при помощи которой можно всячески изменить лицо. Об этом часто пишут в западных детективных романах. Когда зашла речь о его обезображенном лице, сразу вспомнились слова Калампур. Она первой видела искусственную родинку на подбородке Черноносова.
— Вы хотите сказать, что Черноносов-Свинцов скрывается под фамилией Ашрапова?
— А сам ты как думаешь?
— Судя по портрету, между этими двумя есть сходство.
— Я еще не видел Ашрапова, поэтому ничего сказать не могу. Но именно сейчас, когда возникло подозрение, надо проверить его до конца. Если ты встретил у мавзолея Джольбарс-аты именно Черноносова, то будь начеку. От него можно всякой гадости ждать. Возможно, он больше и не встретится с Сатпаковым.
— Как это?
— Во-первых, Сатпаков не знает, у кого он останавливался в городе. Во-вторых, он прекрасно понял, что Жундыбай болтун и тупица. С таким связываться опасно.
Эти доводы показались Бахытжану вескими. Он ненадолго задумался:
— Гость не знает местности. Он постарается найти себе помощника. Кого?
— Трудно сказать. По-моему, станет искать знакомства с человеком неприметным.
— Как вы думаете, на ком он остановит свой выбор?
— Возьмет и тебя выберет.
— Меня?!
— Да.
— Вы шутите, товарищ капитан?
— Нет, я говорю серьезно. Удивляться тут нечему. Ты человек простой, незаметный, кроме того живешь отдельно, один. Сам ты парень здоровый, силой бог не обидел.
— Я раньше об этом не думал. Что же мне делать, если произойдет такая встреча?
— Мы ищем Черноносова. А вот кто такой Ашрапов, откуда он появился, нам пока не известно. Советовать что-либо заранее трудно. Однако нельзя терять времени, следя за человеком, к этому делу непричастным. Одним словом, сам видишь, что делать. Если где заметишь Ашрапова, немедленно сообщи мне. Я буду на базе. Завтра до десяти буду ждать твоего звонка.
— Если я почему-либо не смогу позвонить, то приходите сами в столовую.
— Ладно.
Ночь Бахытжан провел неспокойную. Утром же, придя в столовую, он своим глазам не поверил. В углу завтракал Ашрапов. Одна сторона лба и глаз перебинтованы. Через бинты проступила сукровица. Повар, увидев в дверях Бахытжана, подозвал его:
— Эй, джигит, иди-ка сюда! Здесь недавно был заведующий. Бедняга, видно, всю ночь не спал, совсем забегался. Не сегодня-завтра прибудут сюда шефы со своими машинами. Помогать будут на уборке. Их надо кормить? А чем? Сам знаешь, у нас мало свежего картофеля и капусты. Если приедут люди, то пустым чаем их не накормишь. Заведующий отправился на базу. Ты смотри, не уходи никуда. Если он привезет продукты, поможешь разгрузить машину. Слышишь, никуда не отлучайся!
— Ладно. Чай у вас есть? Дайте мне один чайничек, — попросил Бахытжан, кивнув согласно головой.
— С утра жажда замучила? Ты бы лучше поел. Я тут жаркое и почки приготовил.
— Спасибо, агай, ничего не хочется. Дайте чаю, а то вчера немного выпили, голова раскалывается.
Повар знал, что Бахытжан равнодушен к спиртному. Слова джигита удивили его было, но потом он хлопнул себя по лбу:
— Понял-понял! Можешь не говорить, все равно, знаю, — и он рассмеялся. — Невестушка приехала! А я-то думаю, куда ты запропастился. Значит, не выдержала, сама примчалась? Молодец, парень!
— Агай, вы говорите бог знает о чем. Зачем городской красавице деревенщина вроде меня?
— Э-э, ты мне зубы не заговаривай, выдумал тоже, себя ниже девки ставишь. Не кисни, держи голову повыше.
— Ладно, агай, принимаю ваши советы, — Бахытжан засмеялся смущенно. Взяв чайник, поискал глазами, куда бы сесть. Когда он проходил мимо Ашрапова, тот молча выдвинул стул, приглашая садиться.
— Спасибо, — сказал Бахытжан и, сев за его столик, принялся за крепкий чай. Заварен чай был умело, на одном пару, цвет его напоминал вишневый сок, а запах был вообще сказочный. Напиток освежал и бодрил и очень хорошо утолял жажду. Бахытжан с наслаждением пил пиалу за пиалой.
Через некоторое время Ашрапов заговорил:
— Мы с вами знакомы. Вы не узнали меня?
— Где-то встречал, но вспомнить не могу, — Бахытжан засмеялся глуповатым смехом. — К нам в столовую много людей приходит. Разве всех запомнишь? Иной раз и хорошо знакомого не узнаешь.
Ашрапов устремил на него свой зоркий глаз:
— Молодому человеку нельзя быть таким забывчивым. Мы с вами встречались в Джетыбае, на дороге.
— Джетыбай, говорите? — Бахытжан сделал вид, что задумался. — Ах да, вспомнил! Вы еще приехали вместе с продавцом Сатпаковым. Как же вас зовут? Сейчас вспомню. Ганаудин? Да-да! Если не ошибаюсь, вы приехали к кому-то из родственников? Ну, как, нашли его?
— Найти-то нашел. Но его дома не оказалось — в колхоз послали.
— Не повезло, — Бахытжан принес чистую пиалу и налил чаю Ашрапову.
— Думаю, раз приехал, дождусь. Сейчас я свободен, не знаю, чем и заняться.
— В отпуску?
— Я работаю шофером в автобазе. Говорят, кто приезжает в Казахстан на уборку, много зарабатывает. Наши шоферы два года подряд работали на целине, а вернувшись, купили себе машины. Я тоже хочу счастья попытать.
— Хотите здесь поработать?
— Да, — не моргнул глазом Черноносов, — я вчера слышал объявление по радио, ну и пошел в автобазу. Им шоферы нужны. Вот и ухватились за меня: «В колхоз поедешь? Заработаешь хорошо». Я обещал подумать. Раз решил заработать, спешить, думаю, не надо. Не знаю, что лучше: ездить туда из района или жить в колхозе. Не могу на чем-нибудь определенном остановиться.
Бахытжан внимательно его выслушал. Сверлящий глаз Ашрапова его не смущал. Но почему-то сейчас он не находил уже сходство между этим человеком и Черноносовым. Ашрапов казался ему человеком, думающим только о заработке. Это чувство помогло ему вести себя непринужденно, что было особенно важно в первые минуты.
— По-моему, лучше ездить из района. Тогда сохранится заработок на месте. Кроме того, будут платить командировочные.
Неожиданно Ашрапов спросил:
— А вы почему бросили шоферить?
— То есть как «бросил»?
— Я заметил, что вы неплохо разбираетесь в технике. Кроме того, я слышал, что ваша невеста сейчас живет в колхозе. Разве не было бы для вас лучше, если бы вы работали шофером? Как-то даже неприятно, что здоровый и знающий молодой человек возится с кастрюлями.
Этого Бахытжан не ожидал. Он задумался, подперев щеку ладонью. Потом засмеялся:
— Вы думаете, только за баранкой можно зарабатывать? Откуда вы знаете, что здесь я зарабатываю меньше других? Сами видите, на здоровье не жалуюсь. Питание хорошее, ем за троих. И получаю каждый месяц больше сотни. Этого мне хватает вполне. На еду я ничего не трачу, а заработок со стороны имею. Зарплата полностью сохраняется.
— Но ведь трудная работа, грязная.
— Это правда.
Ашрапов отхлебнул уже остывшего чаю:
— Говорят, вчера драка была в ресторане? Что-то из-за официантки началось, кажется. Приревновали, что ли? Ты не знаешь, что за скандал был?
Драку в ресторане видели многие. Конечно, уже пошли слухи, что все началось из-за девушки-врача. Все это известно Ашрапову. Его расспросы похожи на проверку. Надо говорить правду.
— Ничего особенного не произошло. Два-три джигита приехали из аула, выпили и стали нас задевать. Об этом, наверное, и говорят люди.
— К вам приставали? А я слышал, что какой-то таксист всех их раскидал. Вы-то при чем?
— Мы с девушкой сидели отдельно, обедали. Потом к нам присоединился таксист. Они-то, сами знаете, везде свои. А девушку он, видно, раньше знал, он сразу с ней разговорился, шутить стал.
— Это та девушка, о которой говорил повар?
— Да.
— Она, кажется, ваша невеста?
Бахытжан неопределенно улыбнулся, как бы говоря, кто знает, и продолжил свой рассказ:
— Девушку увлек разговором, она и забыла обо мне. Сидит, глаз с шофера не сводит. Я не знал, как избавиться от него. Хотел придраться, поссориться и уйти, но меня эти парни опередили. Началась драка. Явился милиционер и забрал всех в отделение. Кстати, и ваш знакомый был среди задержанных.
Ашрапов удивленно пожал плечами:
— Мой знакомый? Кто же это, интересно бы узнать?
— Продавец райпотребсоюза, здешний. Тот, с которым вы ехали в одной машине из города.
— Ах, этот! И его посадили, беднягу?
— Нет, он же не дрался. Его пригласили как свидетеля.
Черноносов хотел узнать именно об этом. С этой целью он и поджидал здесь Бахытжана. Увидев накануне, что милиционер и дружинники ведут группу людей, он узнал среди них Сатпакова и очень испугался, что того посадят и допросят. Если продавец назовет имя Глинова, то чекисты легко раскроют, что Зина ходила именно в тот дом. И ниточка потянется к нему самому. Верить никому нельзя. Сатпаков же продаст ни за грош. Да и Глинов не станет запираться. Ашрапов боялся этого. Узнав, что Сатпакова не стали задерживать и отпустили без допроса, он успокоился.
— Если парни дерутся из-за девушки, то, видно стоит того ее красота. А чего же этот толстопузый мешается? Эх, недаром говорят казахи, что у старого бугая глаза всегда похотливые, — и он рассмеялся.
В это время в столовую вошел Талгат. По вчерашней договоренности, они с лейтенантом должны были встретиться в десять у центрального магазина. Бахытжан не позвонил и на условленное место не пришел. Талгату самому пришлось сюда явиться. Войдя в столовую, Талгат сразу увидел Алтаева, пьющего чай с Ашраповым. И он отвернулся, сделав вид, что не видит их:
— Кому в город? Есть одно место! Кому в город?
Ашрапов даже головы не повернул, спросил шепотом:
— Этот таксист вчера дрался?
Бахытжан кивнул головой, недовольно поморщился. В столовую вошла женщина, ведя за руку зареванного малыша.
— Дорогой, я вот этого плаксу покормлю, а то без конца плачет. Ты подождешь немного? — сказала она Талгату.
Талгат пожал плечами:
— Вам же лучше, если раньше выедем. Потом солнце припечет, сами не усидите. Ладно, ешьте поскорее.
— Спасибо, родной, — поблагодарила обрадованная женщина и, глядя на доброе лицо шофера, осторожно спросила. — А по пути завернем к мавзолею Джольбарс-аты?
— Если оплатите проезд, я вас и в Бухару отвезу к святым местам.
— Слишком любит деньги, — неприязненно сказал Ашрапов, не повернув головы.
Бахытжан, словно не пожелав больше видеть «соперника», встал и ушел на кухню.
Ашрапов подошел к Талгату:
— Одно место, говорите, свободное? Вы меня не подбросите до третьей фермы совхоза «Пригородный»? Это недалеко. За тридцать километров отсюда, у самой дороги.
— Сзади сядешь. Рядом поедет женщина с ребенком — сказал Талгат и подозвал официантку. — Не буду скупиться, надо и мне червячка заморить. Дорогая, принеси мне рисовой каши. Чай подай без сахара.
Когда Ашрапов вышел, Талгат похлопал себя по карманам:
— Эх, сигарет надо купить, — и он прошел в буфет. Там он долго не задержался, вышел и стал есть свою кашу. Ел он с заметным аппетитом, хоть и с трудом заставлял себя глотать каждую ложку. Дверь в столовую была прикрыта неплотно, за каждым шагом шофера следил Ашрапов...
Когда машина выехала на дорогу, ведущую в город, Ашрапов полез в карман.
— Ах, черт! Курево забыл купить! — и он нагнулся к Талгату. — У вас не найдется сигаретки?
Талгат достал из кармана нераспечатанную пачку и протянул пассажиру. Тот закурил и вежливо спросил:
— Вам достать?
Ашрапов попросил закурить, зная, что Талгат прошел в буфет за сигаретами. Ему хотелось выяснить, за куревом ли ходил Талгат в буфет.
— Ты что, меня моими же сигаретами угощаешь? Добрый какой! — и он взял пачку из рук Ашрапова и положил в карман. — Ты брось эту привычку.
— Извини, руки-то у тебя заняты. Вот и хотел удружить.
— Не хочется вкусную кашу дымом портить, — шутливо сказал Талгат. — Потом покурю.
После этого Ашрапов замолчал. Возле фермы он коротко поблагодарил шофера, отдал деньги, вышел из машины и быстро, чуть ли не бегом, пошел по узкой тропинке. Казалось, человек очень спешит. На самом же деле Черноносову на ферме нечего было делать. События последних часов встревожили его. Все казалось подозрительным. И этот парень, что подручным в столовой работает, и скандал в ресторане, и то, что там был замешан Сатпаков, и еще этот скучный шоферюга, с которым не смогли справиться три мужика.
Прошло уже почти два месяца с тех пор, как он перешел границу. Все это время он живет в напряжении, в постоянном страхе. Больше ждать нельзя. Надо действовать решительно. Снимки кое-какие ему удалось сделать. Конечно, если доставить эти снимки шефу, ему бы хорошо заплатили, похвалили, но особенно много за них не получишь. Но он хотел узнать больше и для этого ему надо оставаться в Коктале. Даже если уехать в какой-нибудь колхоз, все равно не избежать встреч и разговоров с людьми, спрятаться совсем невозможно. Одно хорошо, что на земле казахов слово не лежит, а летит. С большой скоростью распространяется молва по древнему степному телеграфу, имя которому — узун-кулак. Люди уже знают, что с продавцом Сатпаковым приехал в район новый человек. «Приехал один остроглазый, рожа у него, бедолаги, вся в шрамах», — наверное, так уж говорили. У него нет другого выхода. Он сам должен проверять каждое возникающее подозрение. Садясь в машину Талгата, он хотел узнать, не встретился ли тот в буфете с Бахытжаном и купил ли он сигарет. Когда шофер передал ему новую пачку, он почувствовал облегчение. Едва машина скрылась вдали, он снова вышел на дорогу и стал ждать автобуса на Коктал. Через полчаса он уже сходил с автобуса в райцентре, даже не заметив в автобусе двух людей, которые стерегли каждое его движение.
Прошлой ночью Талгат связался с городом и поговорил с Насиром. Он кратко доложил ему об Ашрапове. Несмотря на то что капитану не удалось точно установить, что Ашрапов и Свинцов одно лицо, Бугенбаев послал двух сотрудников в Коктал, чтобы оградить полигон от возможных диверсий врага. Об этом он сказал Талгату и добавил, что чекисты выедут утренним рейсом. Талгат, завидев издали автобус, развернул машину и поставил посреди дороги. Потом открыл капот и стал копаться в моторе. Автобус подъехал ближе и остановился перед неожиданным препятствием. Вместе с шофером сошел еще один пассажир. Шофер оказался хорошим парнем, готовым прийти на помощь человеку, попавшему в беду. Он сказал:
— В народе говорят: «Пусть жена не умирает, когда ты стар. Пусть конь не подыхает, когда на полдороге встал». Ну, что случилось? Дай-ка, взгляну!
— Попробуй стартером поработать, может заведется, — озадаченно сказал ему Талгат и, когда тот сел в машину, шепнул стоявшему рядом человеку: — Оставил его на тридцатом километре. Левый глаз перевязан.
— Понял вас.
Машина завелась. Талгат закрыл капот.
— Надо же было мотору именно здесь заглохнуть. Спасибо за помощь! — и он, сев в машину, поехал дальше.
В три часа дня он был в городе. Поставив машину в гараж, Талгат позвонил Насиру. Через час были готовы фотографии Ашрапова, снятого в разных ракурсах. Их передал Алтаев. Насир разложил перед собой фотографии и стал внимательно рассматривать.
— Очень хорошие снимки. Видно каждое пятнышко, — сказал он одобрительно. — Ты обратил внимание, что правая сторона лица у него без единой царапины?
Он открыл ящик стола, достал оттуда портреты Свинцова и положил их рядом. Потом закрыл левую часть лица бумагой.
— Ну, теперь взгляни! Похожи?
Да, это было лицо одного человека. Все же Талгат долго рассматривал их.
— Это Свинцов, — сказал он убежденно и вскочил на ноги. — Будем брать?
— Где те деньги, которые он вам дал? Немедленно пошлите на экспертизу. Надо сравнить с отпечатками пальцев, снятыми в доме у Рябовой. Прошу вас заняться этим, а я схожу к Рябовой. Потом решим, что делать дальше.
Через полчаса Насир уже беседовал с Рябовой.
Из множества снимков она уверенно выбрала фотографию Черноносова, сказала:
— Удалось вам схватить убийцу Зиночки? Он, видно, сильно поранился, когда его задерживали. Весь перевязан. Прошу вас: покажите мне его один только раз. Очень прошу!
— Хорошо, я сам за вами приеду, — сказал, прощаясь, Насир. Теперь ему было ясно, кто скрывается под личиной Ашрапова.
Из областного управления госбезопасности Насир позвонил генералу. Генерал тут же связался с Москвой. Через час Насир уже готовился к поездке в Коктал. Он сказал Талгату:
— Может, проводишь меня до Джетыбая? По дороге поговорим.
— Мой рейс только через двое суток будет. Прикажете ждать?
— Все пусть останется без изменений, выезжайте, когда пошлют. Торопиться не следует, можем спугнуть Черноносова.
— Что же делать мне?
В это время зазвонил телефон. Талгат поднял трубку:
— Слушаю вас! Кого? Сейчас передам, — и он протянул трубку майору. Звонили с почты.
— Алло! Кто это говорит? Да, я, да, да. Когда принес? Зачитайте текст! Вы еще не отправили телеграмму? Хорошо, сейчас буду у вас, — положив трубку, сказал Талгату.
— Ну вот, а вы жаловались, что делать нечего. Вот и нашлась вам работа. За пятнадцать, минут до этого кто-то дал телеграмму Ашрапову. «Тетя больна. Приезжай».
— Кто отправитель?
— Худощавый человек средних лет. Идемте со мной.
Через десять минут они уже были на почте и разговаривали с девушкой, принимающей телеграммы. Отправителем оказался Глинов. Девушка-телеграфистка сразу узнала его на показанной ей фотографии. Насир поблагодарил девушку, и они с Талгатом вышли на улицу. Машина, которая должна была отвезти майора в Коктал, уже ждала их.
Когда машина вышла за город, майор повернулся к Талгату:
— «Тетя больна», что бы это значило? Кто «тетя»?
— Я тоже об этом думаю. Но несомненно одно: Глинов почуял опасность и предупреждает Ашрапова.
— Он, видимо, вел наблюдение за домом Рябовой. Мои посещения его насторожили. Об этом он и сообщает Черноносову. Но я не заметил, чтобы за мной следили.
— Видимо, он делал это не сам, а воспользовался чьей-то услугой, скажем, мальчишек подговорил или женщину послал, — Талгат опустил стекло машины. — Телеграмму будем отправлять?
— Нет, не спешите с этим. Мы еще не расшифровали ее текст. Наши предположения еще ни о чем не говорят. Однако следует отправить телеграмму из Коктала на имя Глинова, чтобы не тревожился.
— А если наш текст не будет соответствовать коду?
— Если наша телеграмма встревожит Глинова, придется его арестовать. Для того, чтобы не спугнуть Черноносова, дадим в газете информацию, что арестован расхититель народного добра, заведующий продовольственным складом и так далее. Это не должно сильно обеспокоить Черноносова, так как он понимает, что сесть за кражу и сесть за убийство — не одно и то же. Так что Глинову будет выгодней молчать.
Талгат не стал спрашивать, о чем говорил Насир с генералом и зачем едет в Коктал. Этого не принято делать. Он посидел молча, потом спросил:
— Что делать, если Глинов попытается уехать из города?
Насир понял ход мыслей Талгата и рассмеялся:
— У нас не было времени поговорить с глазу на глаз. Сейчас нам никто не даст разрешения на арест Черноносова. Ведь еще не известно, какую цель он преследует? Мы взяли Наматханова. Он оказался агентом-щитом, которым пожертвовали хозяева, чтобы сохранить другого шпиона. Кто еще работает на Черноносова? Какие у него связи? На кого он опирается? Как он встретился с Глиновым? Это мы должны узнать, во что бы то ни стало. Вас я в Коктал послать не могу, пока не придет ваша очередь. А Бахытжан хоть и подозревает, но все же не уверен, что Ашрапов не тот, за кого себя выдает. Он точно не знает, что это Черноносов. Не зная этого, он может допустить оплошность, которую потом трудно будет исправить. Мне кажется, что Черноносов сейчас очень внимательно следит за каждым шагом Бахытжана. Следует основательно подготовить Бахытжана к крупной игре, не торопясь. Поэтому и выехал я сразу в Коктал. Здешние дела до следующей поездки остаются на вас. Вы спрашивали, что делать, если Глинов попытается покинуть город? Что ж, мешать ему не станем. Если хочет, пусть едет. Все равно вернется. Черноносов ему не разрешит уехать. Вот, пожалуй, все. Буду ждать вас через два дня в Коктале.
У самого мавзолея Джольбарс-аты они догнали городской автобус, идущий в Коктал. Насир пересел в него, а Талгат с шофером повернули назад. Капитан сошел возле ресторана. Только увидев его неоновую вывеску, Майлыбаев почувствовал страшный голод. За обедом он обычно держался свободно, и, вставая из-за стола, чувствовал себя отдохнувшим. За это короткое время ему удавалось подвести итоги прошедшего дня. Одним словом, это были редкие минуты полного отдыха, которые приносили чувство спокойной радости. Он неторопливо прошел через весь зал к угловому столику и сел рядом с человеком, углубившимся в газету. В позе человека, в его руках было что-то знакомое. Талгат отодвинулся немного в сторону и чуть не ошалел от неожиданности: перед ним сидел Ашрапов-Черноносов. Левый глаз был прикрыт черной тряпицей. Откуда он взялся? Как он попал сюда? Или получил какую-нибудь другую телеграмму от Глинова? Почему же наши работники не сообщили ничего? А может, Черноносов заметил за собой слежку и решил скрыться, уехать совсем из этих мест? Все эти мысли успели в долю секунды промелькнуть в мозгу Талгата. Если бы в это время Черноносов посмотрел на сидящего перед ним человека, он бы сразу заметил, как изменилось его лицо. Талгат быстро сумел взять себя в руки. Он махнул рукой, подзывая официантку. Однажды после работы он отвозил ее домой. Она кивнула как старому знакомому, подошла и улыбнулась.
— Что будете заказывать? Есть борщ из свежей капусты. Мясо по-казахски. Очень вкусное. Или горячей самсы желаете?
Черноносов только теперь увидел соседа. Он поморщился, взял из пепельницы недокуренную сигарету и зажег спичку.
Талгат видел это краешком глаза. Но, словно все это его не касалось, обратился к официантке:
— С утра маковой росинки не было во рту. Голоден, как семь волков в лесу.
— Значит, мясо по-казахски?
— Прекрасно! Давайте по-казахски, по-русски, по-дунгански,только быстрей.
— Да, у шофера работа не легкая, попробуй целый день провести на колесах, — посочувствовала официантка. — Вы без машины? Может, стопочку принести?
— Несите, только быстрей, дорогуша!
Посмеиваясь, официантка ушла, покачивая бедрами. Черноносов, глядя ей вслед, сказал:
— Видно, неплохая женщина, — подбородок его непроизвольно дернулся. Черноносов достал из кармана сигареты. — Вы прошлый раз обиделись, что я вас вашими сигаретами угощаю. Прошу закурить моих.
Неужели Черноносов проделал путь в пятьсот километров, чтобы только выяснить свои сомнения? Талгат отодвинул пачку:
— До чертиков уже накурился, тошнит. Надо сначала подкрепиться, а то уже руки дрожать стали.
— Вы местный?
— Да, уроженец этого города.
— Женаты, наверное?
— Не скопец же я в конце концов.
— Вот вы какой обидчивый. Я просто спросил, чтобы за столом беседу поддержать. Не надо сердиться.
— Ничего страшного. Болеет жена, поэтому сорвался. Вы тоже простите.
— А что с ней?
— С почками неладно. Уехала на курорт.
— В Крым?
— Нет, в Сары-Агач, под Ташкентом. Зачем далеко посылать, когда рядом есть санаторий. Вода, говорят, там хорошая.
Талгат уже заканчивал обед, когда в зал вошел пьяный молодой человек, о чем-то переругиваясь со швейцаром. Видимо, он где-то падал, потому что брюки у него были в грязи.
— Так, у других деньги честные, а у меня что, ворованные? На свои пью, нечего мне мораль читать.
Он буквально рухнул на стул рядом с Талгатом.
— Дай закурить! — протянул он руку Черноносову.
Неловко достав сигарету, он всю ее замусолил и выплюнул. Взял другую, с трудом закурил. Талгат узнал молодого человека, он видел его в кабинете у майора Бугенбаева. Насир тогда их познакомил. Это Айдар Кыдырбаев. Видать, Бахытжан успел сообщить в областное управление, что Черноносов выехал из Коктала в город. Айдар ударился локтем о край стола, чертыхнулся. Талгат сидел и удивлялся его актерским способностям. Настоящий артист. Он бросил мутный взгляд на подошедшую официантку, икнул:
— Принеси-ка мне сто грамм.
— Какие тебе еще сто грамм? Иди проспись! Пьяным не отпускаем.
— Кто пьян? Я? Не-е-ет, вы ошибаетесь, барышня. Полбанки оприходовал Кушунбай, а пьян, выходит, я? В огороде кузина, в Киеве бузина, а пьян дядька? Я в ро-от сегодня не брал. Это у меня от вчерашнего запах.
— Вы уже и дням счет потеряли. Не знаете, когда пили. Я вам ни грамма не дам, понятно?
— Я же у тебя не бесплатно прошу, а за свои деньги. Неси! — и он застучал кулаком по столу. Локтем он столкнул со стола графин и тот со звоном разбился.
— Милиция! Позовите милиционера! — закричала официантка.
Милиционер увел Айдара, несмотря на его протесты. У того ноги разъехались, и он повис на плече милиционера. В качестве свидетелей в отделение были приглашены и Черноносов с Талгатом. На лице Ашрапова ни следа тревоги, он очень спокоен. Не торопясь, он поставил свою подпись под протоколом.
В отделении милиции Талгат узнал, почему так быстро вернулся в город Черноносов. Самолет, летевший в город Жанашар, вынужден был сесть в Коктале, потому что погода резко ухудшилась. И раз уж график полетов был нарушен, экипажу было приказано лететь в Жанашар через город Н. В самолете оказались свободные места, и их заполнили пассажиры, желающие попасть в Н. Среди них оказался и Черноносов. Выяснив это, Бахытжан срочно предупредил областное управление. И оперативная группа во главе с Айдаром прочесала город в поисках Черноносова. И вот нашли его в ресторане.
В то время, когда эксперты сопоставляли отпечатки пальцев, снятых в доме Рябовой, и с денег, которые Черноносов заплатил Талгату, Черноносов-Ашрапов ехал на грузовике в Коктал. В городе он пробыл очень недолго и не встречался с Глиновым. Это удивило Талгата: зачем Черноносов приезжал в город? Может быть, хотел узнать, следят за его действиями или нет?
Черноносов, вернувшись из города, стал действовать открыто и быстро. Он устроился на местную автобазу механиком и... зовет к себе Бахытжана: «Здесь можно сделать большие и легкие деньги. Только дай согласие, и деньги сами потекут в твои карманы». Ясно, что ему крайне необходимо найти себе сообщника.
— Ну и что вы решили?
— Пока ничего не предприняли. Сами знаете, быть рядом с Черноносовым очень опасно. Он в любое время может что-нибудь выкинуть. Нужен человек, который помогал бы Бахытжану.
— Бахытжан хоть знает, с кем он имеет дело?
— Мы ему ничего не говорили, но он догадался сам. Когда я спросил у него: «Что, если вы встречаетесь не с Ашраповым, а с Черноносовым, который ходит под чужим именем?» Он даже не удивился. Сказал: «Я это уже давно знаю».
— Правда? — Талгат, вытерев промасленной тряпкой руки,сказал:
— Настоящий джигит! Даже я, когда встретил Черноносова в ресторане, очень растерялся. Кто мог подумать, что я увижу человека, которого встречал утром за пятьсот километров отсюда, — и он рассказал всю историю, происшедшую в ресторане.
Насир, склонив голову набок, молча слушал. Когда Талгат кончил, он сказал:
— Трудно обвести вокруг пальца такого опытного врага, как Черноносов. Его и брать будет нелегко. Возможно, он попросит вас отвезти его куда-нибудь, ведь вы знакомы. Когда должны встретиться Бахытжан с Черноносовым?
— Послезавтра в обеденный перерыв в столовой. Сейчас Бахытжана нет в районе, он уехал в колхоз «Кольбастау».
— По графику послезавтра я должен быть в городе. Как можно встретиться с Бахытжаном?
— Придумайте что-нибудь.
На следующий день в самом центре города, как раз напротив ресторана, машина Майлыбаева столкнулась с грузовиком. Работники госавтоинспекции, прибывшие на место происшествия, решили, что виновен водитель такси Майлыбаев. Они определили, что Майлыбаев был пьян. Все это произошло на глазах людей, которые собрались вокруг. В тот день, когда Бахытжан должен был встречаться с Черноносовым, Талгат в десять часов утра сидел в столовой. Перед ним стояла пустая бутылка из-под водки. Бахытжан подошел и сел рядом.
— Здравия желаю, товарищ майор! Поздравляю вас с присвоением вам знания майора!
— Кто тебе сказал?
— Бугенбаев.
— Ты уже успел встретиться с Насиром? Когда ты вернулся?
— Сегодня на рассвете, на военном грузовике.
— Ты был один?
— У Алтыншаш в районе оказались дела — нужно пополнить запас лекарств, — мы приехали вместе.
— Это девушка проницательней, чем я думал. Она уверена, что по профессии я не шофер.
— Она и мне не верит. Однажды она даже спросила: «Когда вы вернетесь в Алма-Ату?».
— Что же ты ответил?
— Что я могу сказать? Ответил, что Алма-Ата далеко.
— А она?
— Просто усмехнулась — и все.
— Подумайте о том, чтобы она не могла встретиться с Черноносовым. Он очень осторожный человек, еще учует что-нибудь.
— Понял, товарищ майор!
— Когда решил перейти на работу в гараж? Говорил об этом с Насиром?
— Майор мне все рассказал. Сейчас жду заведующего столовой. Подпишет заявление, и я свободен.
— Встреча с Черноносовым здесь?
— Он должен прийти в обед.
В этот момент в окне промелькнула фигура Черноносова. Бахытжан заволновался.
— Что-то рано он пришел.
— Не беспокойся, Бахытжан, — шепнул Талгат и бросил на стол полпачки сигарет и коробку спичек. — Все, больше не буду курить, шоферы по два раза не повторяются. Все. Что, не веришь? Давай руку!
Бахытжан подал руку и громко заговорил:
— Теперь, если нарушишь слово, то не обижайся, сниму с твоей руки эти золотые часы. Посмотрим, как он бросит курить, — сказал он и поискал глазами свидетеля. Увидев появившегося в дверях Черноносова, он сказал: — Ганеке, подойдите сюда, мы вот поспорили с этим трепачом, что он бросит курить. Будьте вы свидетелем.
Талгат сделал вид, что пьян.
— Ты думаешь, я проиграю? Лучше готовься положить свои денежки в этот вот карман, — и он похлопал себя по пиджаку.
Черноносов, увидел на столе пустую бутылку, решил что Талгат и вправду пьян.
— Он не удержится долго. Через несколько минут снова закурит, — сказал Бахытжан, как будто он уже выиграл спор.
Черноносов покачал головой. Он попросил официантку принести ему водки и выпил с удовольствием. Ему хотелось натравить друг на друга шофера, который остался без работы, и джигита-здоровяка из столовой, хотел разжечь между ними вражду. Если верить разговорам, этот шофер легко справился с двумя-тремя джигитами. Видно, владеет кое-какими приемами. Где мог научиться им простой шофер? Вот если б эти двое сейчас схватились, он бы мог узнать, просто ли хорошо дерется Талгат или обучен этому специально.
Но ссоры не получилось. Талгат сидел молча, как человек, у которого по телу разлилась после водки дремота. Он пошарил в карманах, ища сигареты. Черноносов осторожно пододвинул к нему пачку, лежащую на столе. Взяв одну сигарету, Талгат посмотрел на Бахытжана, затем на Черноносова и сказал:
— Э-э, хитрецы! Сидят, будто ничего не знают. Вы думаете, что легко получите мои золотые часы? Вот, получите! — и он скрутил им кукиш. — Слово шофера — закон! Сказал — отрезал!
— Ты, джигит, потише! — сказал. Бахытжан и положил на стол свой огромный кулак. — Не кипятись. Закуришь — заберу твои часы и еще по шее наваляю.
Талгат долго рассматривал сигарету и затем положил в пепельницу.
— Я же не курю — просто в руки взял.
— Возьмешь в губы, хоть просто так, и я считаю, что ты проиграл. Это все равно, что насыбай употреблять.
— Э-э, ты это брось. Мы же не спорили на насыбай.
Бахытжан, увидев заведующего столовой, заторопился к нему. Сказал, обращаясь к Черноносову:
— Вы не отпускайте друга. Он, видимо, хочет нас дураками оставить. Ишь ты, насыбая захотел.
Тот кивнул головой в знак согласия.
Прошло немного времени, и послышался громкий голос заведующего столовой. Он кричал на Бахытжана, который словно прилип к нему.
— И не проси, все равно я тебя никуда не отпущу. Куда я тебя пущу в такое страдное время? В своем ли ты уме? Только тогда, когда на свое место найдешь такого же парня, буду говорить с тобой.
Бахытжан взмолился:
— Асеке, вы же тоже были молодым джигитом. Почему вы стоите на моей дороге? Я переведусь в гараж, тогда в «Кольбастау» буду чаще наведываться — мне это очень важно. А здесь вы в неделю не даете ни одного дня.
— Ты же только что из «Кольбастау». Умираешь, что ли, без нее?
В столовую вошла Алтыншаш. Кажется, она слышала разговор Бахытжана с заведующим. Подошла к спорящим, взяла Бахытжана за руку и сказала:
— Нашлась машина, идущая в «Кольбастау». Я сейчас уезжаю. Зашла попрощаться с тобой.
Заведующий столовой бросил взгляд на девушку, посмотрел на Бахытжана, словно спрашивая: эта твоя невеста? Тот кивнул головой. Заведующий покусал усы и сказал:
— Что делать? Давай заявление, подпишу.
Когда Алтыншаш вошла в столовую, Бахытжан невольно растерялся: только что они говорили с Талгатом о необходимости предупреждать встречи девушки с Черноносовым, и вот... Но делать ничего не оставалось.
Бахытжан взял подписанное заявление, помахал им в воздухе, подвел Алтыншаш к столу и усадил. Указывая на Черноносова, сказал:
— Познакомься, Алтыншаш, это механик нашего гаража — Ганаудин Ашрапов. С этого дня я в его распоряжении, в его воле — пускать меня в «Кольбастау» или нет..
Черноносов встал с места и поздоровался:
— Была бы моя воля, я отдал бы в ваши красивые ручки парня. Да и вообще отправил бы его в колхоз.
Алтыншаш рассмеялась и благодарно сказала:
— Агай, спасибо за комплимент! Мы с Бахытжаном используем вашу доброту.
— Я ничего для вас не пожалею, но у меня власти, силы не хватает.
— По-моему, для того, чтобы отправить человека в колхоз, не нужно ни власти, ни силы, — удивленно произнесла Алтыншаш.
Черноносов понял, что допустил ошибку, и стал оправдываться:
— Просто к слову пришлось. — И сразу же переменил тему разговора. — Удивляюсь я нынешним молодым людям. Вы вот врач, а Бахытжан простой рабочий, и все же вы сумели найти общие интересы. Вы — люди разных уровней, что вас может связывать?
Талгат сидел и дремал, словно окончательно опьянел. Услышав вопрос Черноносова, он весь внутренне напрягся; если девушка выскажет сейчас свои подозрения, можно считать, что операция потерпела крах. Остается одно: схватить Черноносова на месте. Бахытжан, тоже поняв это, стоял наготове.
Алтыншаш долго смеялась над словами Черноносова.
— Агай, вы говорите, словно только что спустились с небес. Вы что, марсианин? Любовь не выбирает людей.
Талгат и Бахытжан облегченно вздохнули, словно с их плеч свалился неимоверно тяжелый груз. Черноносов этого не заметил, поднял стакан:
— Вы обезоружили меня своими словами. Будьте счастливы! — и он опрокинул зелье в рот.
Алтыншаш повернулась к Талгату, голова которого склонилась на грудь, тряхнула его за плечо:
— Что с вами?
Талгат убрал ее руку.
— Вы все равно не сможете забрать у меня часы. Сказано — сделано!
От Талгата несло водочным перегаром. Алтыншаш посмотрела на Бахытжана:
— Он совершенно пьяный. Что с ним?
Черноносов ответил вместо него:
— Он вчера попал в аварию, машину разбил. Теперь ему кучу денег выложить придется в возмещение убытка, да и работы лишился. Вот и запил человек.
Алтыншаш встала:
— Бахытжан, не провожай меня. Отведи лучше этого человека домой и уложи его.
— Думаете, он послушается? Впрочем, попробую...
Когда Бахытжан почти волоком втащил Талгата в свою квартиру и закрыл за собой дверь, Талгат выпрямился и провел по лицу рукой, словно снимая маску.
— Цены нет этой девушке, — сказал он, — умница. И тебя любит по-настоящему.
Бахытжан уставился в пол и довольно улыбнулся.
Шли занятия на полигоне. Группы самолетов, пролетавшие над районом на рассвете на север, больше не возвращались.
Куда садятся самолеты?! Есть ли поблизости аэродром? Если он есть, то насколько он далеко от райцентра? Зачем здесь самолеты? Вот основные вопросы, которые волновали в эти дни Черноносова. Дорого бы дал он за то, чтобы получить на них ответ. Собранные же им материалы были весьма неконкретны. Чтобы их дополнить и уточнить, ему нужно было подобраться поближе к полигону, который, по его предположениям, располагался где-то недалеко от колхоза «Кольбастау». Но как туда попасть, какие найти для поездки причины? Причин, поводов не было. Вот почему он уговаривал Бахытжана перейти в автобазу.
С кем имеет связи Черноносов? Есть ли у него сообщники? Каково основное задание вражеского агента? — эти вопросы интересовали контрразведчиков. Вот почему Бахытжан из столовой перешел в автобазу.
Когда Бахытжан осматривал на яме одну из машин, к нему подошел Черноносов.
— Хочешь заработать?
— Кто же не хочет? Но я не вижу, чтобы деньги валялись на дороге.
— Мне тоже хочется подзаработать. Затем сюда и приехал. — Черноносов закурил, исподлобья наблюдая за Бахытжаном. — У меня есть один знакомый, ученый. Сам он живет в городе. Если присмотреться со стороны, он вроде как полоумный. Считает, что металл можно добывать не только плавлением, но и путем измельчения руды. Его сотрудники смеются над его мыслями. У ученых ведь денег много, хоть пруд пруди. Он просил добыть ему кое-какой металл.
Бахытжан, смеясь, ответил:
— Ганеке, вы говорите о чем-то непонятном. Если вашему ученому нужен металл, то в гараже полно обломков различных металлов. Давайте соберем и отвезем.
— Эх, дурачок ты! И как могла полюбить тебя девушка-врач? — Черноносов захохотал и, заметив, что Бахытжан нахмурился, потрепал его по плечу. — Не обижайся, браток! Просто пошутил! Думаешь, люди отдадут нам деньги за просто так? Моему ученому не просто металл нужен, а обломок самолета, сбитого снарядом. Он этого хочет.
— А где мы его возьмем? — Бахытжан не понял, о каком обломке самолета говорит Черноносов. Но спросить не решился.
— Сейчас, кажется, недалеко от «Кольбастау» идут стрельбы по мишеням. Думаю, что мы можем воспользоваться хоть одним обломком.
Бахытжан задумался.
— А директор гаража отпустит? — спросил он. Этот вопрос показался Черноносову вопросом не думающего рассеянного человека.
— Невеста твоя ведь в «Кольбастау» живет? Скажи, что она заболела, найди причину.
— Ганеке, не говорите такие плохие слова. Что такое заболела?
Черноносов, смеясь, сунул Бахытжану в руки пачку денег.
— Это ученый передал тебе на магарыч, не бойся. Плохие слова не действуют на деньги, как хочешь, так и транжирь. Ну как, договорились?
Бахытжан торопливо положил деньги в карман и сказал:
— Ну что ж, так и быть, привезу обломки, чтобы они упали на его несчастную голову. А еще деньги будут? — Бахытжан довольно улыбнулся. — Ой, мы тут смеемся, а о том не задумались, отпустит меня директор или нет.
— Деньги в кармане, вот и действуй.
— Но он мужик суровый. Все же попытаюсь.
— Говори ласково, чтобы за душу брало.
— А что, если я ему денег предложу?
Черноносов, добавив денег, глухо сказал:
— Здесь я ни при чем. Но только смотри, чтобы мы могли поехать в «Кольбастау».
Бахытжан в тот же день встретился с Талгатом и рассказал ему обо всем. Талгат задумался.
— Обломок самолета, говоришь? — спросил он.
— Да.
— Зачем Черноносову обломок сгоревшего самолета?
— Он думает только о том, чтобы побыстрее попасть в «Кольбастау». Не знаю, что он хочет там делать.
— Будь осторожен. Насир сегодня отправился в «Кольбастау». Если сегодня приедет директор таксопарка Даулбаев, то я смогу уехать в город. Не думай что ты останешься один, здесь действуют наши ребята. Они помогут, если возникнут трудности. Если будут неожиданные изменения, новости, жди спокойно, не торопись. По-моему, за нами кто-то следит. Быстро разойдемся. Ты достань деньги и дай мне. Ну, пока. — Талгат приложил к губам кредитку и пошел прямо в магазин.
И вправду, Черноносов видел, как кто-то преградил путь Бахытжану, но в темноте не узнал человека. Он подождал Бахытжана на углу и спросил:
— Кто это? — и указал в спину уходящему Талгату.
— Да это тот шофер, таксист. Выпросил у меня в долг пять рублей. Видимо, ждет своего директора. Кажется, всю вину сложили на него одного и хотят ободрать как липку. Парень не согласен, поэтому просит прислать из города экспертов. Видимо, с ними приедет и его директор.
— Все это вранье. Машина-то целехонька!
Бахытжан вздрогнул, побледнел. Днем Черноносов, несомненно, заметил бы это, но сейчас была ночь, темнота скрывала лицо парня.
«Откуда он узнал, что машина цела?» — удивился Бахытжан и спросил у Черноносова, идущего рядом:
— Вы говорите, что машина цела? Но ведь все видели, что она перед рестораном врезалась в грузовик!
— Все это для вида, а машина стоит в укрытии в гараже. Ты знаком с этим шофером, возможно, ты сможешь объяснить мне все это?
— Ганеке, вы пьяны? Откуда я могу знать, разбита у него машина или нет? Если хотите, спросим у самого шофера. Он пошел в магазин за водкой.
— Довольно, пусть он пропадет пропадом. Нам какое дело до этого? Лучше приготовь машину, чтобы мы смогли выехать отсюда, — он махнул Бахытжану рукой и свернул в темный переулок.
Бахытжан всю ночь не сомкнул глаз: «Неужели Черноносов догадывается, что авария была инсценирована?»
Назавтра, когда они ехали в «Кольбастау», Черноносов, видимо, желая выяснить все до конца, продолжил ночной разговор.
— Часто я вижу тебя с этим шофером. Везде вы встречаетесь. О чем только вы говорите?
— Я и с вами встречаюсь каждый день. Любой может спросить, какие отношения могут быть у меня с вами?
— Мы же работаем вместе, и в том, что мы ежедневно встречаемся, нет ничего особенного. А вот ты какое имеешь отношение к какому-то городскому тунеядцу?
Бахытжан держал руль одной рукой. Заметив, что Черноносов не сводит с него глаз, он сказал:
— Нас свела девушка из «Кольбастау». Сами знаете, я человек не ученый. Всю жизнь работал, ничто другое меня не интересовало, не трогало. Но, оказывается, на этом свете есть много интересного. И удовольствия есть. Все это я узнал совсем недавно. И только благодаря Алтыншаш. Иногда все это мне кажется сном. Но мне кажется, шофер нашел ключик к ее сердцу. Она его жалеет, может быть, даже больше. Это вы видели сами. Терпеть этого подлеца не могу...
Бахытжан и вправду соскучился по Алтыншаш, видимо, поэтому его слова прозвучали так, что не поверить им было невозможно. Черноносов, делая вид, что сочувствует ему, пожал его локоть и сказал:
— Если не можешь терпеть этого прохвоста, то почему подпускаешь его к себе? Прогнал бы...
Бахытжан удивленно спросил:
— Как?
— Не ребенок, сам должен понять.
Черноносов не доверял Талгату. Было бы здорово убрать его со своего пути при помощи Бахытжана. Бахытжан с глупым выражением на лице посмотрел на Черноносова.
— Меня же упекут, если я убью его. Лучше потерпеть. У этого шофера, кроме зубоскальства, ничего нет. Через две-три недели Алтыншаш уедет. Я подзаработаю и тоже не задержусь здесь долго. Ганеке, я слышал, что в городе людям не хватает денег. Я сам не жил в большом городе. За квартиру там много сдирают?
— Эх, да ты не понимаешь ничего. — Черноносов выплюнул окурок. — Ты сперва получи невесту, а деньги потом. Зачем тебе деньги, если они не принесут удовольствия?
— Не могу я взять на себя такой грех, убить человека. Я за всю свою жизнь и мухи не обидел. И не говорите.
— Я-то думал, что ты настоящий джигит, а ты, оказывается, слюнтяй. Ты же знаешь, что он падок на водку. Вот и добавь туда кое-чего, и дело с концом.
— Он сразу околеет, как выпьет это?
— Зачем же так? Тебя могут и заподозрить. Яд постепенно разольется по телу, как водка. И никто не подумает, что его отравили.
— Что делать, если узнают?
— От этого вещества и следа не останется, как оно смешается с водкой. Врачи скажут: «Умер от водки». Так что действуй.
— Жаль, что вы раньше не сказали. Надо бы дать его и тому повару, который с утра начинает орать.
— Тут баловству места нет, «лекарство» это на вес золота. Легко в руки не достается.
— Ганеке, а где вы берете такие редкие вещи?
— Эх, парень, есть человек, у которого и не такие вещи имеются.
— Видимо, этот человек самый богатый в мире.
— Скажи лучше, самый красивый человек на свете.
— Неужели это женщина?
— У того ученого, для которого мы с тобой стараемся, есть молодая жена. Стоит увидеть — не устанешь на нее смотреть. Я познакомился с ней, когда искал глазные капли. В аптеке работает.
— Ей можно доверять? А то возьмем лекарство и пропадем.
— Человек она надежный и рта не раскроет. — Черноносов подмигнул и улыбнулся. — Ученые спорят о возможности жизни на других планетах. А зачем женщинам другие миры, им нужна теплая постель на Земле.
— Ганеке, вы оказывается, кое в чем разбираетесь, — Бахытжан хотя и знал, что Черноносов врет о своих связях с ученым, но поддерживал разговор.
— Если ты не трус, а мужчина, то лекарство для тебя готово.
— Его можно получить сегодня?
Черноносов испытующе посмотрел на него:
— Да ведь шофера такси нет рядом. Зачем оно тебе сейчас?
— Человеку на колесах до района недалеко. А вдруг случай подвернется, где я вас буду искать?
— Что? Он хотел приехать в «Кольбастау»?
Бахытжан понял, что допустил ошибку.
— Он может приехать и без уговора, — и вздохнул: — Он же зарится на Алтыншаш.
— Вот как! — Черноносов захохотал. — А ты, оказывается, здорово ревнив. Ладно, получишь лекарство, как только приедем в «Кольбастау». Ты дашь его ему на моих глазах.
Не успев ничего ответить, Бахытжан замедлил ход машины, издали увидев стоявший на обочине «Москвич». Шофер — молодой русский парень — издали поднял руку навстречу идущей машине.
— Чего стал? — крикнул Бахытжан, высунувшись из машины.
— Аккумулятор сел. Дотащи до «Кольбастау» — заплачу.
Бахытжан повернулся к Черноносову. Тот спросил у шофера:
— А у тебя есть трос?
— Забыл.
Пока Бахытжан и шофер «Москвича» цепляли трос, Черноносов стоял в стороне. Сегодня по дороге в «Кольбастау» встречалось много машин и мотоциклов. Теперь вот и «Москвича» встретили. Все это не нравилось ему. Сев в машину, он недовольно пробурчал:
— Ты поменьше останавливайся. Надо добраться засветло.
На другой день Черноносов послал в город Н. телеграмму до востребования на имя Тарасова. Кто такой Тарасов? Где он работает? Чем он связан с Черноносовым? Черноносов не скрывал, что отправлял телеграмму. Когда они вышли из колхозного отделения почты, он сказал:
— Я был уверен, что здесь голая степь, а вон сколько фруктов да овощей. В городе все это не дешево стоит. Друг у меня есть, хочу ему посылку организовать. У тебя-то есть знакомые в Н.?
— Я дальше района не выезжаю. В городе раза два и был за всю жизнь. Девушке надо было подарок купить. Устаю я от сутолоки. Нет у меня там знакомых, да и не нужно.
В телеграмме Черноносова на первый взгляд ничего подозрительного не было.
«Здесь съестного много. Если будешь в городе, в конце недели пришлю посылку. Ашрапов».
Бахытжан несколько раз повторил про себя текст телеграммы.
Талгат сообщил Бахытжану, что майор Бугенбаев должен быть здесь. В селе сейчас много людей. И все куда-то спешат, группами уезжают на машинах. Но Насира он нигде так и не встретил. А Талгат перед отъездом напоминал ему: «Сам ничего не решай. В нужное время товарищи тебя сами найдут».
Бахытжан не хотел запоздать с сообщением о телеграмме Черноносова. Тот, заметив волнение Бахытжана, взял его за руку и отвел в сторону:
— Ты, друг, что-то суетишься очень. Ну-ка, что случилось?
— Я сюда приехал не для того, чтобы собирать фрукты. Мне свою девчонку найти надо, а я за вами хожу, как привязанный. Время зря теряю.
— Ты же ходил в правление. Что там сказали? — успокоился Черноносов.
— Одни говорят — на ферму уехала, другие, что она здесь. Говорят даже, что видели ее с военными, возможно, она уехала с ними.
— А ведь может и такое быть.
— Вы тоже решили поиздеваться надо мной?
— Ты попусту не злись, парень, — Черноносов сам сел за руль. — Здесь не город, никто не станет проверять. Ты пока успокойся, а я сам поведу машину. Человеку, когда он злится, нельзя садиться за руль.
— Куда поедем?
— Не с пустыми же руками возвращаться, захватим яблок. Я взял бумагу в правлении. Говорят, особенно хорошие яблоки на ферме номер три. Двинем туда, возможно, и твоя девушка там.
В то время, когда Бахытжан и Черноносов ехали в сторону третьей фермы, за сотни километров отсюда, в городе, Глинов получал на почтамте телеграмму.
Текст черноносовского послания уже был известен Бугенбаеву. От него же в Н. на имя Талгата ушла шифровка с приказом выяснить все, что можно, о Тарасове.
Наблюдение установило, что телеграмму получил Глинов. И тут же дал ответ:
«Жду посылку. Тарасов».
Размышляя о «посылке», Талгат решил, что Черноносов имеет в виду обломок самолета, но тут же отказался от этой мысли — не будет же он посылать его по почте, в его распоряжении машина. Значит, смысл слова «посылка» заключается в другом. Он связался с Алма-Атой и доложил все генералу Байтокову. Генерал, выслушав Талгата, коротко сказал:
— Постараемся как можно быстрей разобраться. Возможно, под «посылкой» подразумевается человек. Мне кажется, что на этой неделе он хочет встретиться с кем-то, скажем, с тем же Глиновым. Если дело обстоит именно так, предупредите людей об осторожности — перед отъездом он попытается скрыть все следы. Лучше будет, если вы сами поедете туда. Сколько километров от райцентра до колхоза? Сто пятьдесят? Ну, тогда счастливого пути!
Талгат прикинул: от Н. до Коктала примерно пятьсот километров — 7—8 часов на машине, потом еще часа два до колхоза. Если выехать вечером, утром можно будет пить чай в «Кольбастау». В тот же вечер он выехал из города.
Машина стояла в степи, Черноносов ухитрился незаметно для Бахытжана проткнуть оба передних ската — ему нужна была эта остановка.
Черноносов сидел в кузове. Он чувствовал, что находится рядом с тайной и должен приоткрыть завесу над ней. Он фотографировал все подряд — каждый снимок стоил денег.
— Заклеил камеру? — с нетерпением крикнул он. — Сегодня же выедем назад.
Бахытжан понял причину такой поспешности, но задал наивный вопрос.
— А дынь и арбузов не захватим?
— Купим по пути.
— Ганеке, я сегодня не поеду никуда. Пока не встречусь с Алтыншаш, с места не тронусь.
Черноносов сжал зубы, но промолчал. Он пристально смотрел в сторону села.
— Ты кончил?
Бахытжан понял, что Черноносов схватился за оружие.
— Садитесь, сейчас поедем, — сказал он спокойно, но внутренне готовый к схватке с врагом.
— Здесь есть прямая дорога в Н.? — спросил Черноносов, садясь в кабину.
— Не знаю, может, есть тропы для верховых, а для машины дороги нет. Это точно. Чтобы попасть в город, надо ехать через райцентр.
Только глубокой ночью вернулись они в «Кольбастау».
— Сейчас спать, — сказал Бахытжану Черноносов, — а утром двинем в город.
Утром, когда они входили в столовую перекусить перед дальней дорогой, Черноносов заметил Талгата. Насторожился, почуяв опасность. Талгат махнул рукой, подзывая их к себе.
— Идите сюда, садитесь с нами, — и он познакомил их с сидящим рядом толстым казахом. — Директор нашего таксопарка Кайракбай Даулбаевич. Обком направил его сюда уполномоченным.
Черноносов знал директора. Когда он только приехал в город, то хотел устроиться таксистом. Тогда-то Глинов и показал ему директора со стороны. Увидев Даулбаева, Черноносов успокоился, повеселел. Когда Талгат ушел в буфет, он под столом передал Бахытжану маленький пакетик и шепнул.
— Вот лекарство.
Тот понимающе кивнул головой.
— Ну, используй же удобный момент, не то не видать тебе девки, как своих ушей. Сыпь в его стакан и быстро едем.
Машина мчалась по хорошо накатанной дороге. Когда скрылись из виду последние домики колхозного поселка, Черноносов со злорадством спросил Бахытжана:
— Парень, а тебе известно, что за убийство дают расстрел?
— Я никого не убивал...
— А кто подсыпал яд шоферу такси? Кто это называется? Учти, я все это своими глазами видел.
— Ганеке, не губите меня. Я же голову потерял от любви. Ревность замучила, — Бахытжан незаметно протянул руку к заводной ручке. — Да вы ведь сами дали мне это лекарство.
— Сиди спокойно, парень! Убери руку! Пока ты возьмешь свою железку, я из тебя дух вышибу! — он выхватил из кармана пистолет и направил его на Бахытжана.
— Кто ты такой? Что тебе нужно от меня? Что ты за человек?
— Об этом ты узнаешь только в городе. Гони прямо в город. Да не вздумай по дороге кричать или еще какой фокус выкинуть. Убийце веры нет, запомни это. Понял?
Бахытжан молчал, будто сраженный неожиданностью и вынужденный подчиняться.
Насир с Талгатом слышали этот разговор — в кабине машины Бахытжана был установлен миниатюрный передатчик. Насир спросил:
— Бахытжан знает, что боевые патроны в пистолете шпиона заменены на холостые?
— Знает, я ему все сказал.
— В какое время они должны прибыть в город?
— Если даже будут выжимать из грузовика все, что можно, и то не раньше полуночи.
— Утром я говорил с генералом. Судя по тому, что они миновали райцентр и направились в город, Черноносов спешит к Глинову, у которого хранится рация. — Насир усмехнулся. — Придется нам встретить Черноносова. А пока идите к Кайракбаю Даулбаевичу, извинитесь и сообщите, что уезжаете в город.
Даулбаева Талгат увидел возле домика аулсовета, он беседовал с Алтыншаш. Девушка еще издали помахала Талгату рукой и подбежала.
— Вы Бахытжана не видели?
— Видел, они уехали.
— Как? Он же обещал, что захватит меня с собой.
— Значит, спешил очень.
Девушка погрустнела.
— А вы не увидите его скоро?
— Может, сегодня увидимся.
— Вы не смеетесь надо мной?
— Поверьте, я говорю вам правду.
Девушка повеселела. Она достала из сумочки свернутую вчетверо газету, быстро написала что-то на белом поле и протянула Талгату.
— Скажите ему, что я его жду.
Талгат повертел в руках газету.
— Не боитесь, что я прочту?
— Там ничего секретного нет. Можете почитать — вам тоже полезно будет знать.
— Вот как? — Талгат положил газету в карман. — Тогда обязательно прочту.
Кайракбай слышал разговор молодых людей. Он сердито посмотрел на Талгата.
— Эй, парень не морочь девушке голову! С этим не шутят. Ты этого юношу никак не сможешь увидеть. Мы с тобой сейчас поедем по отделениям.
Талгат отвел в сторону директора и показал ему служебное удостоверение. Кайракбай долго рассматривал фотокарточку Талгата, потом глянул на него и улыбнулся:
— Желаю тебе счастливого пути, сынок, — он крепко пожал Талгату руку.
Через час Насир с Талгатом уже летели в Н. на военном самолете. Когда машина набрала высоту и взяла курс на город, Насир сказал:
— Девушка, с которой ты прощался, Алтыншаш? Очень красива.
— Она о Бахытжане спрашивала. Написала ему записку. Разрешила и мне прочитать. Даже сказала, что полезно, — Талгат достал из кармана газету и развернул ее. — Ой, да это же Бахытжан! — и он протянул ее Насиру. Газета была прошлогодней. Со снимка на них глядел парень в шлеме мотоциклиста. Снимок был сделан на стадионе. Подпись гласила:
«В этом году особенно интересно прошли традиционные мотогонки. Обладателем специального приза молодежной газеты стал студент Казахского государственного университета мастер спорта Бахытжан Алтаев».
Насир не смог удержать улыбки:
— Мы-то его маскировали, в судомойки переквалифицировали, а она, оказывается... Почему же не сказала об этом Бахытжану?
— Может, не хотела мешать его работе. Как бы то ни было, а она оказалась умницей. Придется это послание передать незадачливому адресату.
Через час самолет приземлился на аэродроме города Н.
Той же ночью был арестован Глинов. Оперативная группа под руководством Насира устроила в его доме засаду. Ожидание затянулось. Черноносов все не приходил. Талгат начал сомневаться:
— А если он вообще не явится сюда?
— Судя по телеграмме — обязательно заглянет. Без денег и рации ему нечего делать. Никуда не денется, все его вещи, все шпионское снаряжение здесь.
В это время Черноносов лежал в саду, скрытый высокой травой. Прошло уже несколько часов, как он приехал в город. Слежки и погони за ним не было. Он лежал, грызя зубами травинку, и не сводил с дома глаз. Ставни были прикрыты. Это условный знак — «все спокойно, все благополучно». Но что с сердцем? Откуда это предчувствие близкой опасности? Ах, если бы не рация! Он ужом бы уполз из этого сада, муравьем бы перелез через кордон...
У Черноносова был свой ключ от двери. Решившись наконец, он тихонько вставил ключ в скважину и от внезапной слабости прислонился на секунду к косяку. Тихонько открыв дверь, он бесшумно скользнул в сени. Нет! Рванулся назад, но его схватили чьи-то сильные руки. Нет! Но на запястьях уже щелкнули наручники. Шею охватил широкий браслет, не давая опустить подбородок и с хрустом разгрызть ампулу с цианистым калием, чтобы обмануть чекистов, уйти из их рук. Все было напрасно! Поздно!
Когда Черноносова подвели к машине, он увидел в ней Бахытжана, которого сам сегодня вечером застрелил в упор на пустынной дороге. Когда воскресают мертвые, живые сходят с ума... И Черноносов понял: тот ночной выстрел в далеком отсюда лесу не достиг цели.
Село спит. Сентябрьская ночь. Упругий порывистый ветер кружит над полями, мечется по садам и улицам, швыряет сухие листья в слепые окна, завывает в трубах и проводах, обламывает сучья с одиноких тополей.
Косматые плотные тучи с востока низко несутся над землей. В них отражаются огни земли: багровые зарева пожаров, частые вспышки далеких орудийных и минометных залпов. По огням заметно, как быстро перемещается линия фронта на запад, к Днепру.
Спит село. И вдруг завывание ветра тонет в нарастающем свисте авиабомб. Взметнулся к небу вихрь огня.
Взрывная волна сдула соломенную крышу, обнажила голые ребра стропил, рванула штукатурку со стен, сорвала дверь, швырнула ее о стену и повалила часового в коридоре.
Рассыпалось стекло, и взлетела плащ-палатка, затемнявшая окно изнутри.
В метущемся свете маленькой голой лампочки, закачавшейся на проводе, взвилась над столом стайка бумаг. Невысокого молодого майора, вскочившего со стула, облепила белым саваном простыня карты-двухверстки. Свет заморгал. Наступила тьма.
Через разбитое окно в комнату врывался холодный ветер. Бумаги ползли по полу, шелестели и жались к стене, на которой мелькали огненные зайчики. Доносился треск горящей соломы и бревен.
Молодой майор наклонился нал столом, чтобы водворить на место облепившую его карту. Правый ее край он прижал телефоном, левый — пистолетом, посреди положил набитую бумагами папку. Под порывами ветра карта шевелилась, документы летали по комнате. Майор подхватил плащ-палатку, с которой со звоном посыпались осколки, и завесил окно. Плащ-палатка хлопала, как парус. Майор посветил электрическим фонариком, достал из угла гильзу от зенитного снаряда и зажег зажатый в ее горловине фитиль.
Он поднял с пата шифрованные телеграммы, боевые донесения, оперативные сводки и только после этого, стряхнув с плеч пыль и крошки мела, поднял и надел фуражку. Еще минута, и комната оперативного дежурного по штабу армии, которой командовал генерал-майор Королев Николай Иванович, приняла почти прежний вид.
Майор подхватил свисавшую со стола телефонную трубку и спокойно проговорил:
— Сысоев слушает. Продолжай докладывать обстановку. Трубка молчала. Майор подул в нее раз, второй. Ни ответа, ни привычного живого шороха.
— Бекетов! — крикнул майор через плечо. Часовой за дверью не отозвался.
— Бекетов? — еще громче крикнул майор, нетерпеливо раскрывая кодовую таблицу и подвигая к себе телеграмму, заполненную рядами цифр.
Часовой не появлялся.
Майор сунул пистолет в кобуру и вышел в сени. Рослый боец оказался не слева у двери, как ожидал Сысоев, а справа, в конце коридора. С автоматом на шее, освещенный заревом пожара, Бекетов казался окровавленным. Он стоял, опустив голову, хлопал ладонями по ушам и громко, будто рубил дрова, выкрикивал:
— Гу-гу-гу!
— В ансамбль песни и пляски собираешься?
Автоматчик продолжал гукать. Майор подошел, сильно тряхнул его за плечи и прокричал ему в ухо:
— Слышишь меня?
— А? Вроде слышу, товарищ майор. В ушах будто в железном котле: клепки заклепывают…
— Ранило?
— Вроде бы целый. А слышу-то — как с того света!
— Беги к связистам. Чтоб на этом свете у меня через десять минут была телефонная связь и электричество! Наружного часового оставь за себя. Повтори!
Когда Бекетов докричал свой ответ: «Мацепуру оставить за себя!»— у наружных дверей послышался хриплый голос:
— Я тут, товарищ майор.
Невысокий, широкий в плечах, пожилой автоматчик говорил степенно, стряхивая с себя песок.
Из дверей, ведущих во вторую половину дома, выглянула заспанная физиономия лейтенанта Винникова:
— В чем дело, Сысоев?
— Дело в капризе взрывной волны. Спи.
Дверь захлопнулась. К разбитому окну Сысоев и автоматчик привалили снаружи кусок дощатой стены от разваленного сарайчика.
— А тебя, Мацепура, не задело? — спросил Сысоев.
— Шостый раз чертов фашист кидает бомбу прямо в мене — и все мимо. Судьба! Фахт.
— Я было поверил, что Мацепура не боится ни огня, ни воды, ни черного болота, а ты, оказывается, каждую авиабомбу своей считаешь. К разбитому окну никого не подпускай.
Сысоев вошел в коридор.
— Один момент, товарищ майор.
Сысоев по голосу понял, что автоматчик хочет сказать что-то важное, остановился.
— Как Бекетов вернется, мы ваше окно организуем. Вы извините, только я вам хотел про себя такое сказать: я не новобранец, чтобы пугаться. За германскую войну имею два георгиевских креста и за эту — два ордена Славы, и сюда из госпиталя меня направили только потому, что я уже немолодой. Внуков имею, а на войну пошел добровольцем. Фахт!
Все?
— Нет, не все. Обратите внимание: почему фриц бросает бомбы только на то село, где мы расквартировываемся?
— Ну, это тебе так кажется.
— Никак нет! Вчора и позавчера, — перешел Мацепура на украинский, — колы мы розквартирувалысь в Но-виньках, бомбы тильке-тильке в нас не попалы — фахт!
— А ведь верно, упали метрах в шестидесяти — ста, — согласился Сысоев.
— А я шо кажу? А поза-позавчора? Итак усю нэдилю… Нам, наружным часовым, усе выдать. И нема того, шоб целить у столовку Военторга, к примеру, а усе норовыть попасты або в нашу хату, дэ оперативный дежурный и секретна часть, або в хаты, дэ расквартирован командующий, члены военного совета, начштаба, — фахт!
— Доложи коменданту и сам следи внимательно, может, и выследишь, кто наводит.
— Золоты слова, товарищ майор. Я и кажу, что нэ може бомбардировщик тэмной ночью, без ориентира, прилететь точно до цели.
— Вот и доложи коменданту.
— Докладывали. Сэрдиться. Везде бомбят, говорить, приказую, говорить, без паники. Приказа, што ли, не знаете — задерживать усих посторонних, што пыдходять до объехту. Почему, спрашувает, не задержали, колы видели наводчика? А мы его не бачили.
Сысоев направился в хату, но часовой снова остановил его:
— Извините, товариш майор у мэне до вас е вопрос.
— Говори скорее!
— Промеж нас пройшла чутка, шо у хрицев бувают таки рубашки из стали, шо их пуля не берэ. И что у хрицев з такими стальными рубашками е накыдка-невидимка. Одэнь таку накыдку — и нэ видать тебя, бо станешь прозрачным. Вы спец по таким делам, от мы и интересуемся.
— Чепуха. Нет таких накидок и плащей, чтобы делали человека невидимым. Есть маскировочные костюмы и халаты, плащ-палатки такого типа, как на тебе. Что касается пуленепробиваемых, бронированных жилетов, то у гитлеровцев испытывали опытные образцы еще в начале войны. Оказалось, что такой бронежилет не только пробивается бронебойной пулей, но пуля загоняет в тело еще и кусок брони, в которую ударила. Одним словом — ловите наводчика.
— А колы нихто у сели не подае свитовых сигналив, то чи може бомбардировщик сам, тэмной ночью, выйти точно на цель?
— Наводчик находится поблизости — радирует, куда лететь.
— Шоб хриц, та вызывал бомбы на себя? Не чув я такого. И бомбы, я же кажу, падають не просто на село, а там, де мы.
— Да… странно. Поинтересуюсь…
— Потому и доложил.
Из небольшой хаты стремительно выбежала молодая женщина в белом:
— Ой, рятуйте, люди добри! — крикнула она и, увидев двух военных, направилась к ним.
— Стой! — Мацепура вскинул автомат. Женщина испуганно остановилась. Что-то в ее облике показалось майору знакомым. Он шагнул навстречу. Давно уже он разыскивал свою жену. Организации, куда он обращался за справками об эвакуированных с Украины, неизменно отвечали ему, что не располагают сведениями о местонахождении Елены Сысоевой н ее сына Владимира.
Может, они переехали н теперь где-нибудь далеко на Урале или в Средней Алии ждут от него вестей… А вдруг немцы угнали семью в Германию? Или… самое страшное… Об этом Сысоев старался не думать; ему мерещилась Леля в каждой мало-мальски похожей на нее женщине, сын — в каждом мальчишке его возраста.
Колеблющийся красноватый отсвет пожара потемнел и погас. Над пепелищем еще вздымались клубы дыма, оттуда доносились возбужденные голоса.
Сысоев осветил женщину электрическим фонариком. Ослепленная лучом, она прикрыла глаза рукой и тревожно спросила:
— Ой, кто вы?
Майор подошел вплотную, отвел ее руки от лица. Женщина была ему незнакома.
— Свет! — донесся сердитый окрик с улицы. Подбежал боец, разочарованно протянул: — Май-op! — и пошел обратно.
Сысоев выключил свой фонарик и вздохнул.
— Тикаты, чи що? — спросила женщина, не открывая глаз.
— Вы местная?
— Это Катруся, хозяйкина дочка, — пояснил Мацепура и добавил: — Никуда тикаты не треба. Иди спи. Фашист не вернется.
— А ну забожитеся, що фашисты не вернутся.
Мацепура ожидал, что майор ответит женщине, но тот молча вернулся в хату. Ничего особенного вокруг не происходило. Шли будни войны.
— Ей-бо, пресь, ей-бо, фашист не вернется, Катрусень-ка, — весело подтвердил Мацепура и добавил: — А стоять здесь не положено. Иди до хаты, а то в одной рубашке застудишься.
…Сысоев сел за стол, обхватил руками голову и замер. Электричество уже горело, окно завешено. Он уставился в одну точку оперативной карты. Очеретяное — так называлась эта точка, небольшое село на берегу озера.
В Очеретяное, к родным жены, он привез их, Лелю с Владиком, пятилетним сыном. Туда приехала погостить и его мать. Отпуск кончился за две недели до начала войны; он, тогда еще лейтенант, вернулся в свою часть, на Буг. С тех пор Сысоев ничего не слышал о своих. От сестры, жившей в Горьком, он получил последнее письмо жены, посланное из Очеретяного за три дня до оккупации. Леля и мать очень беспокоились — «что с Петей», спрашивали, что им делать, но тут же писали, что фашистов, «как нам сказали компетентные люди», на левобережье не допустят. С тех пор прошло почти три года. Больше известий не было.
Воевал Сысоев на Буге, был ранен. После госпиталя сражался под Вязьмой, снова был ранен. Опять после госпиталя воевал под Новгородом. Был он и под Воронежем…
Сейчас войска, в которых сражался Сысоев, наступали в направлении села Очеретяное, расположенного в двадцати семи километрах от Днепра.
Сысоев знал, что фашисты оправдывали свои неудачи «теориями» «сезонной стратегии», «эластичной обороны», слышал о приказе Гитлера — создать восточный вал на правом берегу Днепра, чтобы отсидеться за ним до весны, а летом снова начать наступление.
А о новом приказе Гитлера он узнал только три дня назад: все лица мужского пола в возрасте от десяти до шестидесяти лет должны были эвакуироваться на правобережье. Тем, кто останется на левом берегу, угрожал расстрел за связь с партизанами.
Прошлой ночью уже были получены новые сведения. Фашисты начали сжигать деревни, уничтожать все живое на своем пути. Село Очеретяное входило в создаваемую ими зону пустыни — шестидесятикилометровую полосу вдоль левого берега Днепра.
Сысоев нетерпеливо подул в трубку. Телефон молчал. Через тридцать минут надо будет послать автоматчика разбудить информатора. К 6.00 информатор — капитан Степцов — должен составить и отправить срочное[54] боевое донесение в штаб фронта о противнике, боевых действиях и положении войск армии. По двум стрелковым правофланговым дивизиям есть лишь сведения на 21.00 вчерашнего дня, «Направленец» — майор Веселое, офицер оперотдела, находившийся при штабе правофлангового корпуса, в который входила эта дивизия, отвечал по телефону одно и то же: «Связи с двумя хозяйствами внизу еще нет. Уточняю».
Связаться по радио тоже не удавалось. Посыльные не приезжали, и все это злило Сысоева. Он не надеялся на капитана Белых, медлительного, нерасторопного и вечно сонного, хотя и храброго офицера, находившегося в дивизии Ладонщикова; но Курилко, его помощник Курилко, такой инициативный, энергичный! Этот должен бы из ада прислать донесение. Проспал? Невозможно это представить. За год совместной работы они узнали друг друга отлично. Курилко — исполнительный, внимательный человек. Кроме того, они друзья. Курилко отправили в дивизию, наступающую в направлении Очеретяного. Он еще обещал сразу же сообщить Сысоеву о его семье..
Молчание Курилко было тем более странным, что Сысоев поручил ему сразу же по прибытии в дивизию уточнить кое-какие важные сведения у пленного фашиста из разведгруппы «Олень», проводившей глубокую разведку в нашем тылу. Из-за отсутствия этих данных Сысоев не посылал в штаб фронта папку с важными документами и материалами. Эта папка сейчас лежала на столе, перед ним. Некоторые совершенно секретные материалы из этой папки он дал Курилко для уточнения на месте.
Дверь отворилась, и в комнату вошел капитан Степцов — информатор. Наполовину цыган, наполовину кубанский казак, был он высок, строен, очень красив. Не одна девушка заглядывалась на его огромные черные глаза, длинные ресницы и тонкие брови вразлет.
Сысоеву нравилась подтянутость Степцова. Капитан был всегда чисто выбрит, всегда с белоснежным подворотничком и всегда в начищенных до блеска сапогах. Казалось, что Степцов только что от портного — таким выглаженным, чистым и пригнанным по фигуре был его военный костюм. Он был всегда бодр, очень доброжелателен, весел и общителен. Майор симпатизировал Степцову, но его слегка коробило ухарство капитана, безрассудная смелость, вспыльчивость, самоуверенность и беспечность. Несколько времени тому назад Степцов, ранее работавший в штабе дивизии, за какую-то провинность был понижен в звании. Затем он отличился, был ранен, попал на курсы «Выстрел», потом в резерв армии, а оттуда как талантливый рисовальщик был взят на временную работу в отдел, и здесь остался. Пером и тушью Степцов владел мастерски. Картами Степцова гордился начштаба. К тому же Степцов умел прямо с оперативной карты диктовать машинистке боевые донесения и оперативные сводки, правильно оценивая и комментируя обстановку. Эти его информации почти не требовали исправлений.
Войдя, Степцов громко зевнул и потянулся.
— Бомба разбудила, — ответил он на вопросительный взгляд Сысоева и спросил: — Сильная бомбежка была?
— Одиночный самолет.
— Опять одиночный?! А ведь это уже не первый раз…
— Вот это и наводит на серьезные размышления. Часовые тоже заметили, что это не случай, а система.
— Наводчик?
— Безусловно!
Степцов вынул из планшета карту, красный, синий и черный карандаши и склонился над оперативной картой, чтобы дополнить свою. Сысоев, сам умевший отлично чертить, с завистью взглянул на его работу.
— Группировка противника та же, — подсказал Сысоев. — Перед фронтом армии — семьдесят вторая и пятьдесят седьмая пехотные дивизии и танковая дивизия СС < Викинг». О пленных из этих дивизий сообщишь в оперативной сводке в девять ноль-ноль. Наши войска, успешно преодолевая сопротивление противника, вышли… куда? На правом фланге это пока не ясно. От правофланговой дивизии Бутейко и соседней с ней дивизии Ладонщикова еще нет данных, а дальше отмечай.
— Опять мне, да и тебе влетит от начштаба за «ничего-незнайство»!
— Пока наноси то, что есть.
Автоматчик Бекетов заглянул в комнату и спросил разрешения впустить связиста. Вошел молоденький сержант, протянул две телеграммы и регистрационную тетрадь. Сысоев начал расшифровывать первую телеграмму. Веселое из штаба правофлангового корпуса сообщал новые координаты. Обе дивизии на правом фланге продвинулись на двенадцать — пятнадцать километров. Были освобождены двадцать два села, в плен взято сто шестьдесят восемь фашистов и трофеи: два танка, пять бронетранспортеров, орудия, автоматы…
Сысоев измерил расстояние от наших войск до села Очеретяное. Оставался шестьдесят один километр.
Еще три-четыре дня наступления, подумал он, засмеялся, дружески хлопнул Степцова по плечу и озорно крикнул:
— Танцуй!
— А что, снова мне мешок писем?
— Никаких писем.
— Ну и потеха: «Люблю до гроба», «Почему не отвечаешь?», «Неужели забыл нашу любовь?». И до чего же девчата падки на обходительность и лирику! Шоколадом не корми.
— My и пошляк же ты, Степцов! Нашел время разбивать девичьи сердца!
— Чего ты взъерепенился?
— Да вот не терплю пошлости, что прикажешь делать!
Блестящие черные глаза Степцова уставились в грудь
Сысоеву. Степцов слегка вращал глазами, и Сысоев ощутил странное состояние безволия.
— Блажишь! — рассердился Сысоев.
Степцов неприятно засмеялся и сказал:
— Я ведь не виноват, что девки за мной как очумелые ходят. — Голос у Степцова был удивительно мелодичен.
— «Квадрате И-31», — громко прочел Сысоев расшифрованные цифры на второй телеграмме. — Ищи на карте.
Степцов провел пальцами по клеткам:
— Это в расположении противника, впереди частей Бутейко…
— «Упал сбитый ПО-2 номер 12 тчк».
— Черт! Это же сбили Хайрулина из нашей штабной эскадрильи! Ну и что там дальше?
— «Летчик Хайрулин убит зпт захоронен тчк».
— Гады. Такого парня… Бог, а не летчик!
— Отличный летчик! — отозвался Сысоев. — А как ему попадало от командира эскадрильи за то, что он любил «шутки шутить». Это его умение спасло и ему и мне жизнь, когда мессер загнал нас в лес… Дальше. «Капитан Курилко ранен зпт отравлен ОВ[55] тчк Тяжелом состоянии эвакуирован полевой госпиталь 1245».
— Что? Нашего «Жив Курилка» тоже сбили? ОВ? Ну, знаешь… Ты что-то напутал. Откуда ядовитые газы?
— Все точно, — раздраженно ответил Сысоев. Он был лишен сентиментальности штатских. На войне, как на войне. Обычно Сысоев со снисходительным презрением кадрового офицера относился к раненым, как к людям, которые в результате собственной неумелости допустили, чтобы их ранило: кроме случаев, когда воины вызывали огонь на себя или когда это было явно неизбежно. Но в данном случае он не осуждал Курилко, так как не понимал, почему Курилко очутился в самолете, где и как применялись ОВ.
Сысоев разозлился. Будь это на передовой, эта ярость дорого бы стоила противнику, а сейчас? Ну что он может сделать?
Ничего… И это раздражало. Сысоев еще и еще раз проверил сообщение по кодовой таблице. Речь шла именно о Курилко и об ОВ, отравляющем веществе, ядовитом газе.
— Значит, фашисты все-таки рискнули применить ОВ! — пробормотал Степцов. Он был совершенно обескуражен. — Это же сверхчерезвычайное происшествие. Почему ж только сейчас сообщают?!
— Сам не могу понять… «Документы и бумаги Курилко направляем вам мотоциклистом», — читал Сысоев дальше. — «Положение наших частей на 5.30…» — Называлось еще пять занятых сел. Они-то и оказались в квадрате И-31. В телеграмме перечислялись новые трофеи, захваченные склады.
— Скорее же запрашивай об ОВ, — напомнил Степцов. Он попробовал позвонить, но телефон не работал.
Сысоев вызвал Бекетова и послал с ним закодированную телеграмму на узел связи.
— Мне пора, — заторопился Степцов. — Иду диктовать машинистке.
— Подожди сообщать об ОВ. А вдруг ошибка при кодировании.
Сысоеву было о чем подумать — единственный помощник его, к тому же и талантливый офицер, вышел из строя. И таким неожиданным образом!
Сообщение о применении ОВ требовало не только самой срочной, но и самой точной проверки.
Послышалась стрельба.
— Бекетов! — крикнул Сысоев.
Автоматчик вошел.
— В каком месте стреляют?
— За деревней на ферме, где узел связи.
— Ну, я побежал. Почти шесть часов. — Степцов ушел. Зазвонил телефон.
— Десятый слушает!
— Товарищ десятый, связь восстановлена, — послышался женский голос.
— Давайте сначала двадцать пятый.
— Комендант Кулебякин слушает.
— Сто раз просил без фамилий, есть код, вы — двадцать пятый! Срочно выясните и доложите результаты бомбежки. И что это за автоматная стрельба в нашем расположении?
— Одна двухсотпятидесятка упала возле дома, отведенного для шестого. Пожар потушили. Шестого дома не оказалось. Ранен часовой. Остальные три бомбы существенного вреда не нанесли. Одна попала в сарай. Одну минутку… одну минутку…
Сысоев ждал.
— Мои автоматчики, — докладывал комендант, — привели двух в штатском, третий, докладывают, убит при попытке к бегству. Эти тоже бежали, их задержали…
— А кто такие? Обнаружены ли у них электрические фонари? Может, наводчики?
— Прерываю, вызывает седьмой, — включилась телефонистка.
— Сысоев? — раздался голос начальника штаба.
— Десятый слушает.
— Что за стрельба?
— Автоматчики двадцать пятого задержали в районе узла связи двух штатских. Третий убит при попытке к бегству. Бомба упала возле дома, предназначенного для шестого.
— Это знаю. Составил ли Степцов донесение по последним данным?
— Да. Есть ЧП. Прикажете зайти и доложить?
— Докладывай так.
Сысоев рассказал о сбитом ПO-2 и об отравлении Курилко ОВ.
— ОВ? Я правильно тебя понял? Не путаешь?
— Так сказано в телеграмме тридцать первого из «Чайки».
— Может, напутали? Срочно вызови разведчиков, химиков, уточните, и тогда доложи мне. Я у двенадцатого3. Задержанных передай Северцеву.
Сысоев по телефону попросил срочно направить к нему майора Лндронидзе из разведотдела, капитана Пономарева из химотдела, записал о происшествии в журнале боевых донесений.
После короткого раздумья он позвонил майору Вес слову в штаб Бутейко и узнал дополнительно, что самолет ПО-2, номер двенадцатый, на котором Веселое прилетел в штаб корпуса, был послан за Курилко, чтобы доставить последнего в штаб. Химики корпуса и дивизии уточняют, и, как только уточнят, Веселое позвонит Сысоеву.
Захлопали зенитки. С пункта сообщили о фашистском самолете-разведчике «Раме», кружащемся над селом.
В комнату заглянул часовой и доложил: ждет комендант с двумя задержанными. Ждут офицеры.
— Зови коменданта. — Сысоев прикрыл оперативную карту. Другие офицеры так не засекречивали обстановку от своих, но Сысоев строго выполнял приказ.
Вошел комендант, немолодой капитан из кадровиков. Сысоев знал его как старательного, но ограниченного службиста, ходячую букву устава. Доложив по-уставному, комендант вдруг сказал:
В данном случае — у командующего.
— Зенитчики опять не сбили «Раму», а ястребок так и не явился. Теперь «Рама» точно явится через час. Вы бы позвонили нашим ВВС, пусть покажут свое мастерство.
— Позвоню. Долго шли, капитан. Что за люди?
— Окликнули их возле узла связи, что на ферме, за селом. Они — бежать. Часовой открыл огонь.
— Что за люди?
— Называют себя селянами. Говорят, прятались в лесах от немцев.
— Электрические фонарики обнаружили?
— Не обнаружил.
— Введите!
Автоматчик ввел двоих. Оба молодые, лет двадцати пяти — двадцати семи. Одеты в пальто, сапоги немецкие, с низкими голенищами.
Сысоев начал допрашивать.
— Та мы свои, — сказал тот, что ростом пониже. — Прятались от проклятущих фашистов в лесу, чтобы в Германию на работу не угнали. Топаем домой! — он весело улыбнулся.
— Куда именно?
— В Хорол на Полтавщине.
— А почему бежали?
— А мы испугались, подумали, что на немцев нарвались, — сказал второй, и хотя глядел в глаза прямо, Сысоев увидел в его взгляде что-то затаенное, настороженное, даже враждебное.
— Отведите их к Северцеву, — приказал Сысоев и поднял телефонную трубку.
— А я ему уже доложил, сейчас сюда придет, — сказал комендант.
— Обыскивали? — спросил Сысоев, у которого исчез интерес к задержанным штатским.
— Обыскали. Никакого оружия нет! — ответил комендант.
— И ножей нет? — удивился Сысоев.
— Нож есть, — процедил задержанный с настороженным взглядом.
— Почему не отдал?
— He спросили. Сами вывернули карманы, что нашли нужным взять — взяли. — Он не спеша расстегнул пальто, задрал полу пиджака. Сысоеву показалось, что мелькнуло что-то серо-зеленое. Задержанный подал финку и начал застегиваться. Сысоев положил финку на стол, подошел, распахнул его пальто, расстегнул пиджак. Под ним был серо-зеленый френч. Цвет гитлеровского обмундирования был ненавистен Сысоеву. Он стрелял в этот цвет, а люди в одежде этого цвета стреляли в него.
— Любопытно! — раздался глуховатый голос. Рядом стоял и многозначительно улыбался невысокий полный майор Северцев.
— Гражданин майор! — задержанный с добродушным лицом укоризненно улыбался. — Да если б мы служили у фашистов, неужели бы такими дураками были, чтоб не бросить проклятую одежду! Ведь каждый, кто увидит мундир, подумает про нас плохо. Обносились, вот и сняли это с убитых фашистов.
— Бывает, бывает, — снисходительно согласился майор Северцев. — Разрешите увести их к себе?
— Прошу, — ответил Сысоев.
— Полные сени людей, и все к вам, — как и прежде, громче, чем нужно, сказал вошедший Бекетов.
— Пропусти майора Андронидзе и капитана Пономарева.
— По вашему приказанию поднят по боевой тревоге и явился! — капитан Пономарев коснулся растопыренными пальцами фуражки, будто смахнул муху, поправил очки и уставился на Сысоева. Он казался сугубо штатским, только вчера по ошибке надевшим шинель. Действительно, совсем недавно он еще был учителем химии в тюменской школе. Военная форма сидела на нем неуклюже, и от него веяло чем-то домашним, мирным, нестроевым. Но он был чрезвычайно старательным, на его знания можно было положиться.
— В чем дело, дорогой? — улыбаясь, спросил майор Андронидзе, грузин со смуглым лицом и темным «бархатным» взглядом. Он производил впечатление очень сильного, очень уверенного в себе человека. Превосходный спортсмен, обучавший боевым приемам самбо не только разведчиков, но и офицеров штаба, он, похоже, слегка кокетничал своими пластичными жестами, мягкой тигриной походкой, легкостью и своеобразным изяществом.
— Понимаешь, иду, смотрю и вижу — идет красавица Марина, — с восточным акцентом говорил Андронидзе, — а наш Вано Пономарев превратился в каменную скульптуру. Я спрашиваю тебя, Вано, неужели так реагирует химик, когда видит красавицу?
— Я женат, и женщины меня не интересуют. Просто остановился протереть очки.
— Понимаешь, Петер, увидел Вано красавицу — глаза запотели. Забыл наш Паганель, как сам учил нас, что окуляры против запотевания надо протирать особым карандашиком.
Пономарев обиделся:
— Во-первых, я капитан Пономарев, а не Вано и не Паганель, это раз; во-вторых, я прибыл сюда не шутки шутить, а по боевой тревоге, это два… В-третьих…
— В-третьих, не кричи так. Кто не понимает шутки, тот не человек, а полчеловека. Слышишь, Петер, Вано пришел сюда не шутки шутить, а по боевой тревоге. Не томи полчеловека!
Пономарев дрожащей рукой поправил очки, покраснел от гнева.
— Мой долг… — начал он, но Сысоев, прервав его, рассказал об аварии самолета, о том, что Курилко отравлен ОВ, и спросил, знают ли они об этом ЧП.
— Ничего не знаю! — сказал Андронидзе.
— Я тоже не получал такого донесения, — ответил Пономарев. — Немедленно выеду или вылечу на место и уточню.
— Подождем донесения от Веселова, а после решим, как поступить дальше, — остановил его Сысоев. — Если бы это не был частный случай, то мы бы уже знали. А пока уточним, что нам по этому вопросу известно. Майор Андронцдзе, я слушаю вас!
Сысоев всегда и всем офицерам говорил «вы», даже если к нему обращались на «ты». Он был очень ровен в обращении с офицерами и с бойцами. Его выдержке завидовали многие офицеры. И сейчас, несмотря на то, что последние три дня его мысли все время возвращались к семье, он ничем не выдавал своего беспокойства.
Андронидзе раскрыл папку и, просматривая донесения, начал:
— Мы вчера захватили у противника автоматические десяти зарядные винтовки выпуска этого года. Это раз, как говорит мой друг Вано. Интересно?
— Интересно. Пришлите мне одну с патронами.
— Новых типов танков противника не обнаружено. Саперы действуют, как пехота. Не хватает живой силы. Это два, как сказал бы мой друг Вано. И теперь третье, самое интересное: разведчики перед фронтом армии обнаружили совершенно новые специальные батареи десятиствольных минометов калибра сто пятьдесят восемь. Интересно? Нет, ты скажи, Петер, интересно?
— Очень важно! Продолжай. — Сысоев записывал.
— Наша химразведка это подтверждает, — вставил Пономарев и протер очки.
— Ваши х им разведчики узнали об этом от наших. А потом наши привели «языка», и тот это подтвердил. Я продолжаю. В боекомплекте этой батареи есть мины реактивные и со сжатым воздухом, и эти батареи, калибра сто пятьдесят восемь, поступили на вооружение химчастей противника. Я правильно сказал, Вано?
— Противник, — начал Пономарев, — как я уже докладывал, усиливает химподготовку своих войск. Дегазацию прошли все части, находящиеся перед фронтом нашей армии. Это подтверждается.
Пономарев просматривал протоколы допроса пленных.
— Возможно, противник на нашем фронте уже начал пробы ОВ, — сказал Андронидзе.
— Сомневаюсь, — возразил капитан Пономарев. — Применение ОВ может быть эффективным только при внезапном и массированном ударе.
— Согласен с вами, капитан, — отозвался Сысоев.
— Противник хорошо знает, — продолжал Пономарев, — что для нас, после некоторых его попыток, применение ОВ уже не может быть внезапным. Если бы случай с Курилко был не единственным, мы бы давно об этом знали.
— А если это проба? — не сдавался Андронидзе.
Сысоев снова позвонил Веселову. Тот обещал ответить через несколько минут: к ним только что прибыл дивизионный химик, и вместе с корпусным они пошли к начштаба для доклада. Туда же направляется и он, Веселов. Но можно считать установленным, что на фронте противник не применял никаких ОВ.
— Подождем еще немного, — сказал Сысоев офицерам и, чтобы не терять времени, приказал Бекетову впустить ожидающих.
Особое его внимание привлек старший лейтенант в длинной до пят, широченной шинели. В том, как он, десятиклассник по виду, спросил разрешения войти, чувствовался вышколенный строевик. Движения были четки и точны. Сысоев ознакомился с документами, предписанием и взглянул на старшего лейтенанта:
— Так это вы — Николай Сотник! Рад. Сильно вас ранило?
— Пустяки… Вполне здоров. Но все-таки, если б не помог капитан Першин из артуправлення, отдел кадров не вернул бы меня на мою батарею.
— Когда мне капитан Першин как-то сказал, что при организации взаимодействия командиры стрелковых батальонов ссорятся из-за минометной батареи старшего лей тенанта Сотника, настаивают, чтобы именно эта батарея поддерживала их батальон, и даже предпочитают ее двум батареям артиллерии — я, честно говоря, не поверил.
— Правильно сделали. Преувеличивают.
— Не скромничайте. Вы добились снайперской точности и быстроты подавления целей, и все же именно вас, Сотник, я бы воздержался назвать сознательным офицером…
Сотник опешил.
— Где обещанная вами памятка минометчика? — строго продолжал Сысоев.
Сотник облегченно рассмеялся. Но Сысоев даже не улыбнулся:
— Старший лейтенант Сотник, сейчас же отправляйтесь к капитану Першину и доложите ему, что я приказал вам задержаться на сутки и составить памятку командира минометной батареи. Пять-шесть страниц. Схемы. Вместе с Першиным отредактируйте. Начальник отдела боевой подготовки Петрищев издаст ее.
— Товарищ майор, даю слово, что пришлю вам такую памятку из части! Отпустите на батарею!.. Да и о чем писать? Чтобы некоторые командиры дивизионов вели огонь с НП, а не отсиживались в блиндажах? Для этого нужен приказ штаба, а не моя памятка.
— Когда принесете мне памятку со схемами, я верну вам ваше предписание. Срок явки в часть продлю.
— Товарищ майор! Прошу вас…
— Выполняйте, товарищ старший лейтенант.
— Есть выполнять!
Звонил Веселов. Он сообщил, что самолет ПО-2 № 12 врезался в землю винтом, но не сгорел. На месте, где сидел Курилко, обнаружены небольшие картонные цилиндры с маркировкой — желтый крест, синий крест, черный крест… Всего пять штук. Как определили полковой и дивизионный химики, это были корпуса химических гранат с различными ОВ.
Курилко взял их на захваченном нами складе, который гитлеровцы не успели вывезти. При падении самолета в корпусе одной из гранат образовалась трещина, началась утечка ОВ. Противогаза на Курилко не было. Газовые гранаты привезет Сысоеву мотоциклист — он уже выехал. Других случаев отравления ОВ на фронте не отмечено.
Затем с Сысоевым говорил майор Северцев:
— Оба задержанных сознались в том, что служили полицаями, а последние три месяца учились в фашистской школе для полицейских офицеров, но якобы сбежали домой. Рассказывают охотно о многом, стремясь откровенностью смягчить свою вину. Но оба категорически отрицают, что являлись наводчиками. Не был, по их словам, наводчиком и третий, убитый, хотя они его мало знали. Пожалуй, этому можно верить.
— Ваше дело поймать агентов-наводчиков, — сказал Сысоев. Он хотел продолжать, но телефонистка прервала: майора Сысоева срочно вызывали к командующему.
Майор Сысоев шел, стараясь, как положено, держаться у домов, чтобы не привлекать внимания вражеских авиаразведчиков. Он был возмущен: что смотрит комендант? По улице сновали посыльные, офицеры, стояли автомобили, во дворах — незамаскированные штабные автобусы. Многодневное стремительное наступление и частые передислокации штаба ослабили маскировочную бдительность. Чего же тут выискивать наводчиков с фонариками! Кто же не знает, как отчетливо видно все с самолета!
Знакомый шум моторов ПО-2 доносился из-за рощи. Там была база штабных «уточек».
Навстречу Сысоеву, тоже стараясь держаться поближе к домам, шел пожилой, но молодцеватый полковник в пенсне. — с коротко подстриженными седыми усами — начальник отдела боевой подготовки.
В прошлом поручик царской армии, а потом военспец при красных командирах, вышедший в отставку по инвалидности, он сейчас снова вернулся в строй. Петрищев не только сохранил выправ но и культивировал особый офицерский лоск. Он был общителен, галантен, подчеркнуто вежлив в обращении с людьми.
По просьбе политотдела полковник Петрищев часто выступал с докладами о стратегии и тактике великих русских полководцев, о суворовском, фрунзенском стиле взаимоотношений командира и солдата. Он был человеком широко образованным и начитанным, его лекции и беседы охотно слушали. Интересно и живо пересказывал он эпизоды из истории войн, вскрывал причины побед и поражений, говорил об офицерских традициях, хороших и плохих. Офицеры часто обращались к Петрищеву с самыми различными вопросами. Он на все умел ответить, всегда давал дельный совет.
Сысоев, увидев Петрищева, заулыбался: конечно же, полковник попытается опередить его, чтобы приветствовать первым. Он помнил правило Петрищева: первым из двух равных по званию здоровается тот, кто вежливее. И с младшими по званию он тоже частенько здоровался первым, подчеркивая этим свое внимание.
— Здравия желаю, Платон Валерианович! — весело сказал Сысоев.
Полковник Петрищев ответил и сразу протянул ему еще не сброшюрованную книгу карманного формата. Этот «Справочник командира» они составляли вместе на основе новых уставов и новейшего военного опыта.
— Только сейчас вручили мне наши газетчики верстку, — сказал Петрищев. — Попрошу еще раз внимательно просмотреть насчет ошибок. Жду вас, Петр Иванович, завтра ко мне, в двадцать два ноль-ноль. Скучная, но все же дата: шестьдесят три года. Надеюсь, вы будете.
— Справочник прокорректирую немедля, — в тон Петрищеву пообещал Сысоев, — и тотчас верну вам. А завтра с удовольствием явлюсь поздравить вас.
Не круглая дата, но весьма почтенная.
Они снова улыбнулись друг другу, и Сысоев быстро зашагал вперед.
Он немного опаздывал. Командующий замечания не сделает, а вот начальник штаба полковник Коломиец осуждающе подожмет свои тонкие губы, и на его подбородке резко обозначится шрам от давнего ранения.
— Товарищ командующий, майор Сысоев по вашему приказанию явился, — доложил адъютант, капитан Орехов.
Дородный командарм кивнул головой. Он сидел в кресле у стола, во всю длину которого была разложена огромная оперативная карта.
Начальник штаба полковник Коломиец ходил по комнате. Увидев Сысоева, он демонстративно вскинул руку с часами к глазам и так сжал свои тонкие губы, что на подбородке резко проступил рубец.
Возле командующего сидел начальник оперативного отдела полковник Орленков, невысокий, смуглый, с пристальным взглядом карих глаз. Опершись на стол локтем левой руки, державшей телефонную трубку, он правой чертил на разложенной карте, что-то сердитое внушая трубке.
— Да что ты его уговариваешь! — выхватил телефонную трубку начальник штаба и сам закричал в нее: — Где Веселое? А почему ты, Белых, не знаешь обстановки? Что? На кой ляд нам такой офицер связи! Что? Да мне какое дело! Передай трубку двадцать девятому! Тихонравов? Отчисляю в твое распоряжение Белых. Что? Помощником. Хоть в оперотделение. Ну, хоть в полк, хоть в роту. Все. И чтоб сведения были мне через десять минут. Оторвались? Спите много… Для этого есть саперы. Нет саперов — научите бойцов, пусть сами разминируют. Я тоже не знаю, почему взрываются… Подрывайте на месте. «Огурцов» подброшу.
«Коробок» не дам, нужны в другом месте. Жду сообщения через восемь минут. Что? Действуйте!
— Я тебя вызвал, — сказал командующий, — по делу особой важности… — Он вынул портсигар, раскрыл его и жестом пригласил присутствующих закурить. Сысоев поблагодарил и отказался. Командующий с наслаждением затянулся папиросой.
— Обнаружилось что-нибудь новое? — спросил он после паузы, пытливо взглянув на Сысоева.
— На вале Геринга противник намеревается использовать десятиствольные минометы калибра сто пятьдесят восемь. На складах противника оказались газовые гранаты с различными ОВ. Капитан Курилко взял образцы и от одного из них случайно пострадал при падении самолета. Что же касается войск противника, то его пехотные и танковые дивизии уже вели бои на этом театре фронта в сорок первом году.
— Это что еще за вал Геринга? — недоверчиво взглянул на Сысоева начальник штаба.
— Так пленные назвали долговременные укрепления противника на западном берегу Днепра.
— А почему я впервые слышу о вале Геринга? — сердито спросил Коломиец, поджимая губы.
— Я не успел доложить, — быстро вставил Сысоев.
— А тебя я не спрашиваю, — оборвал его начальник штаба.
— О системе укреплений противника на западном берегу я уже докладывал, — сказал начальник оперативного отдела, — и схема укрепленной полосы, составленная разведотделом, у вас имеется. Мы ее уточняем.
— А почему не указано, что эти укрепления называются «валом Геринга»?
Полковник Орленков промолчал, и Сысоев мысленно выругал себя за то, что подвел начальника.
— Что же касается десятиствольных минометов, — сказал полковник Орленков, — то я думаю, что противник не посмеет применить химические мины.
Сысоев кивнул головой.
— Новым является то, — продолжал он, — что деревни на восточном берегу Днепра горят не только в результате боевых действий. Серия пожаров вызвана и тем, что противник систематически уничтожает огнем населенные пункты. Кроме того, фашисты угоняют скот и людей и расстреливают всех оставшихся мужчин от десяти до шестидесяти лет и тех женщин, которые их прячут. Они сжигают солому, сено, картошку заливают бензином.
— Я знаю об этом. Твой вывод? — спросил командарм.
— Противник создает тактическую зону пустыни, как предполье перед своим передним краем.
— Зона пустыни! — словно отвечая на какие-то свои мысли, повторил командарм. — Зона пустыни… Ну-ка, Орехов, соедини меня с Бутейко.
Сысоев сразу же представил себе Бутейко. Командир дивизии отличался большими способностями, знаниями, инициативностью. Но порой он несколько увлекался и совершал промахи. О его подвигах говорили много и многое преувеличивали: Бутейко был всеобщим любимцем. В штабе его не оказалось. С командующим разговаривал начальник штаба дивизии; он подтвердил сообщение о зоне пустыни. О положении полков сказал: уточняю.
— Ты что же, Сысоев, не говорил мне о зоне пустыни? — спросил Орленков вполголоса.
— О массовом уничтожении было указано в боевых донесениях и в оперсводке, которую вы носили на подпись.
— Там не было такого названия «Зона пустыни».
— Я его услышал от одного пленного, но тогда не придал значения, а сейчас вырвалось.
Командующий положил трубку.
— Отдайте распоряжения, — заговорил он. — Воспретить, не дать противнику создать зону пустыни! Надо выделить мобильные передовые отряды. Остальные войска свести в колонны. Передовые отряды пусть обеспечат мобилизацию подручных средств на берегу Днепра для переправы.
Недостаточно занимать села! Надо не только преследовать. но и опережать, окружать, уничтожать живую силу противника. Не уничтожим ее на левом берегу — встретимся с нею на правом. Мы обязаны помешать отводу войск и техники врага за Днепр. Никаких передышек противнику! Мы должны ворваться на правый берег на его плечах, закрепить плацдарм, выйти на оперативные просторы. Широко объявить: первые переправившиеся через Днепр будут представлены к награждению Золотой Звездой Героя Советского Союза! Я знаю, солдаты и офицеры очень устали. Но сейчас все дело в темпе наступления. Дайте передовым отрядам рации, зенитчиков, противотанковую артиллерию. Надо создать резерв…
Начальник оперативного отдела торопливо записывал в блокнот распоряжения командующего.
Начальник штаба обратился к Орленкову:
— Кого из офицеров можно сейчас же послать на ПO-2 — уточнить обстановку у Ладонщикова, а потом у Бутейко? Я откомандировал Белых.
— Все офицеры связи в своих хозяйствах, — пояснил начальник оперативного отдела. — Остались лишь мой заместитель Барущак, Степцов из отделения информации и метеоролог. Секретников не пошлешь… Сысоев вторые сутки — оперативным дежурным по штабу. От него требуют данных по изучению опыта передислокации марша и журнал боевых донесений, а он занят. Мы пропустили все сроки.
— Разрешите обратиться, товарищ командарм, — сказал Сысоев.
— Слушаю, — повернулся к нему командующий.
— Разрешите мне, после того как я составлю таблицу соотношения сил, выехать к Ладонщикову, а потом к Бутейко. Это необходимо, в частности, для уточнения некоторых данных по изучению опыта войны.
— Ты в здравом уме? — зло оборвал его начальник штаба.
Сысоев сам понимал, что не имеет права вступать в пререкания, но сейчас что-то заставило его продолжать, несмотря на поджатые губы Коломийца.
— Курилко не успел выполнить моего задания: не уточнил у раненого пленного из разведгруппы «Олень» систему организации и тактику их глубинной разведки. Оперативным дежурным можно оставить Винникова.
— Сысоев, ты еще не начальник оперотдела, — начал было начальник штаба. Но командующий жестом остановил его.
— Помнится мне, — сказал командующий, — что ты, Сысоев, узнав от пленного о прибытии на передовую офицера из «исторического кабинета» — органа военной разведай абвера, в котором изучается тактика и стратегия советского командования, — просил нас послать разведчиков в тыл врага, чтобы захватить этого офицера. Удалось его захватить?
— Никак нет! — отчеканил Сысоев, — не удалось.
— Почему?
Наступила пауза, после которой Сысоев сказал тихо и сдержанно:
— Все понятно, товарищ командующий.
— Что тебе понятно? — усмехнулся командарм.
— Сысоев наконец понял, — ехидно сказал Коломиец, — что офицер, участвующий в планировании операций, в частности — в составлении плановой таблицы боя, таблицы соотношения сил, графика взаимодействия всех родов наших войск, то есть основ нашей стратегии и тактики, и знающий все то, что мы знаем о противнике… Кто он, Сысоев? — требовательно спросил он.
— Находка для противника, — кивнул Сысоев, думая о своем.
— Именно. Об этом ты и раньше мог бы догадаться…
— В чем дело, Сысоев? — настойчиво, но не повышая голоса, спросил командующий. — Ты чего-то не договариваешь.
— Моя семья осталась перед войной в Очеретяном. В этом селе дивизия Бутейко будет через несколько дней. Хотел я войти в село с передовым отрядом…
— Так бы и сказал! Позвони комдиву от моего имени пусть командир передового отряда на участке Очеретяное разузнает и сообщит тебе о семье. Георгий Васильевич, — обратился командующий к Коломийцу, — надо сегодня же взять офицеров из резерва. Не только на штатные должности в оперотделе, но и еще человек десять — пятнадцать, чтоб послать их офицерами связи в дивизии и передовые полки.
— Разрешите, товарищ командующий. — Это был снова Сысоев.
— Слушаю.
— Я просил бы не назначать недостающих в моем отделении двух офицеров без моего согласия. Хочу их сначала проверить. Им недостаточно быть просто военно грамотными, им ведь необходимо отлично знать военную науку. Не спросив моего согласия, отдел кадров в свое время назначил ко мне майора Белых. По знаниям — это младший лейтенант. Я отчислил его. Отдел кадров назначил его помощником начальника оперотдела, а сейчас товарищ полковник снова отчислил его… Прошу разрешить мне предварительно знакомиться с кандидатами.
— Как же назначают таких? — спросил командарм, глядя на полковника Орленкова. Тот встал:
— Отдел кадров, в ведении которого находятся офицеры резерва, не может гарантировать должную степень военной грамотности офицеров из резерва, так как знания офицеров крайне пестры. Например, офицер долго пробыл в госпитале, и поэтому плохо знает новые уставные положения; а звание у него достаточно высокое, наград много, храбр. Будет, безусловно, правильнее, если майор Сысоев сам отберет, кто ему нужен. Сейчас офицеры резерва дислоцированы в селе Ефимовка, при штабе запасного полка армии. Некоторые из них проводят занятия с бойцами этого полка.
— Составишь таблицу соотношения сил, — сказал Коломиец, — зайди в отдел кадров. Захватишь там майора Быхалова с характеристиками офицеров и поедешь в Ефимовку. Кроме двоих для своего отделения, подберешь еще троих для оперотдела и двенадцать для направления в передовые части офицерами связи.
Начальник штаба подошел к карте, перед которой сидел командующий, и молча провел пальцами по правому берегу Днепра — «от» и «до». О правофланговом населенном пункте он сказал «включительно», о левофланговом — «исключительно». Стукнув средним пальцем по яркому кружку на высоком правом берегу Днепра, он произнес раздельно: «Ключевой». Так отныне будет закодирован этот большой промышленный город.
Правофланговый отрезок высокого берега Днепра он назвал, по имени деревни Ровеньки, «Ровеньковскими высотами». Главные точки закодировал так: 284,3 — «Помидор», центральную 258,4 — «Яблоко», а левую, что у села Станиславовки, — «Груша».
Указав на синие линии километрах в двадцати на запад от «Ключевого», у опушки лесного массива, где протекала речка и значилось болото, командующий спросил:
— Есть ли у вас данные о намерениях противника, о численности, техническом оснащении, характеристике частей? И кто командует в этой второй полосе обороны?
— Я подготовил справку, — сказал Орленков. — В лесном массиве имеются партизаны.
— Удалось связаться?
— Все три попытки успеха не имели.
— А теперь о том, зачем я тебя вызвал, — повернулся командарм к Сысоеву и машинально потянулся к портсигару.
Адъютант Орехов молча взял портсигар из-под его руки, и на мгновенье встретились их взгляды: недовольный — командующего и напоминающий о чем-то, известном только им двоим, — Орехова.
— Шифровка, полученная сверху, сообщает, — продолжал командующий, — что Гитлер обещал своим генералам в самом скором времени применить новое сверхмощное оружие, способное якобы в корне изменить всю стратегическую обстановку в пользу Германии. Цену гитлеровским клятвам мы знаем. Но в данном случае есть ряд серьезных оснований для форсирования поиска и расшифровки этого секретного оружия врага. Гитлер выразился так, — командующий взял со стола красный листок шифровки и прочел: — «Да простит меня бог за то, что, вынужденный к тому обстоятельствам», я применю такую адскую силу, когда один взрыв будет уничтожать сотни тысяч людей. Это поможет нам поскорее закончить войну и спасти от смерти миллионы арийцев…» — Командующий положил шифровку на стол. — Эту шифровку, кроме присутствующих, читали члены военного совета, знает ее полковник Гуров и начальник артуправления Поляков.
— Распишись, Сысоев, — приказал Коломиец.
Сысоев прочел шифровку, поставил свою подпись.
— В войсках я уже слышал разговоры о каком-то новом сверхмощном немецком оружии, — задумчиво произнес он. — Якобы при поражении им у человека все «лопается в груди» и глаза вытекают.
— Это из немецкой листовки, — проговорил Орленков.
— Мне кажется, это посерьезнее и опаснее самого оружия, — сказал Сысоев.
— Строго между нами, — начал командарм, затем, помолчав, сказал: — Впрочем… — опять замолчал, встал, подошел к майору вплотную. — Мой тебе приказ — сделай все, чтобы своевременно разузнать об этом новом оружии, которое собираются использовать или уже испытывают фашисты на нашем участке фронта. Разрешаю тебе знакомиться со всеми шифровками сверху.
— будет выполнено! — обещал Сысоев и, подождав, не добавит ли командующий еще что-нибудь, сказал:
— Я слышал, что на нашем участке спецгруппа, прибывшая из тыла, удачно испытывала новейшие образцы нашего оружия. В дальнейшем, если эти испытания будут проводиться на фронте нашей армии, разрешите мне принимать в них участие, товарищ командующий!
— Доложи Северцеву, от кого ты это слышал, — зло сказал начштаба.
Командарм поморщился.
— Я слышал от бойцов, на участке которых проходило испытание, — спокойно парировал Сысоев. — Ведь толком они ничего не знают, говорят: «Ну и дали фрицам жизни!». Об этом доложить?
— Можешь не докладывать, — сказал командарм. — Но поверь: нельзя тебе, Сысоев, участвовать в испытании новейшего оружия. Когда его примут на вооружение и мы его получим, обещаю тебе: ты первый будешь изучать опыт его применения. А сейчас занимайся делом, которое тебе поручено: старайся побольше узнать об оружии врага.
Командарм прошелся по комнате, вплотную подошел к Сысоеву и тихо спросил:
— Ты понял меня?
— Так точно! — отозвался Сысоев так же тихо и, оценив обстановку как благоприятную для «наступления», еще тише попросил, в связи с важностью задачи, выделить «виллис» и два мотоцикла в распоряжение своего отделения по изучению опыта войны.
— А не выделить ли в твое личное распоряжение и тройку самолетов? — саркастически спросил Коломиец, опасаясь как бы командующий не расщедрился за счет других отделов и управлений штаба.
— Тройку не надо, но хоть бы один ПО-2! — подхватил Сысоев, игнорируя сарказм Коломийца.
— Будет вам! — сказал командующий. — Дадим тебе «виллис» и два мотоцикла, на большее не надейся. Выделишь из резерва, — это было сказано начальнику штаба. — Отбирая офицеров резерва, — повернулся командующий снова к Сысоеву, — ты будешь знакомиться с их знаниями. Погоняй их как следует, а мне потом доложишь, что они знают и на что годятся. Военный совет армии получил тревожные сигналы об упрощенчестве в боевой подготовке войск. Я понимаю, что несколько часов — срок невелик. Но прежде чем посылать комиссию для проверки, хотел бы я иметь представление, хоть в общих чертах, понимаешь?
— Будет исполнено!
— У тебя есть еще что-нибудь ко мне? Сысоев кратко доложил о двух полицаях, задержанных в расположении штаба, о недостаточной маскировке наших людей и техники в селе.
Наконец его отпустили.
На обратном пути он старался догадаться, о чем же это умолчал командарм, но так и не догадался.
В дежурке Сысоева ждал мотоциклист, доставивший офицерскую сумку Курилко. В ней оказались не только взятые Курилко немецкие материалы, но и странички, исписанные его карандашом. Это были показания раненого гитлеровского офицера. Курилко выполнил задание и уточнил глубинную тактику гитлеровской поисковой группы «Олень». Сысоев подумал: не из этой ли группы появился наводчик бомбардировщика? Но сразу же отбросил эту мысль.
Он послал «виллис» в отдел кадров за майором Быхаловым и вызвал Винникова, чтобы передать ему дежурство.
Командир запасного полка принял Сысоева в кабинете. Это был тучный человек с багровыми прожилками на лице и до того багровым носом, что Сысоев невольно понюхал, не пахнет ли в воздухе спиртным. Здесь же находился невысокий молодой майор с розовым лицом и очень хорошенькая девушка — младший лейтенант.
Сысоев назвал себя. Оказывается, его ждали.
— Все офицеры резерва собраны, — сказал комполка, — но вот младший лейтенант Дорохова предупреждает, что горячее остывает и теряет вкус. Впрочем, для вкуса у нас найдется кое-что, после чего, говорят, легче работается. Да и после дороги не мешает…
— Не мешает! — как эхо подтвердил майор из отдела кадров, раскладывая папки на столе.
Сысоев заявил, что плотно поел перед поездкой, не рассчитывая на угощение. Личные дела рекомендованных отделом кадров офицеров резерва он просмотрит потом. А сейчас он просит представить его офицерам резерва, раз уж их собрали, как прибывшего для проведения командирских учений.
Вышли во двор.
Раздалась команда «смирно», и старший по званию, подполковник, доложил комполка, что по его приказанию офицеры резерва построены.
— Сейчас, — сказал Сысоев после церемониала приветствий и представления — мы проведем часовые занятия на местности и с картами. Командиром сводного отряда назначаю вас, товарищ подполковник; как ваша фамилия?
— Подполковник Овсюгов. Веду занятия с офицерами.
В списке кандидатов отдела кадров Овсюгов значился первым.
Выше среднего роста, худощавый, скуластый, с обветренными впалыми щеками, приподнятыми, как бы слегка вывернутыми ноздрями и недобрым взглядом, он производил впечатление решительного, но своевольного человека.
— Прежде чем начать занятия, — сказал Сысоев, — пусть те, кто недавно прибыл из госпиталя и не успел как следует усвоить новый устав, выйдут из строя. Из первой шеренги — три шага вперед, из второй — три назад, шагом марш!
Никто не вышел.
Удивленно и недоверчиво улыбаясь, Сысоев поднял брови и покачал головой.
— Обстрелянные! — донеслось из рядов.
— Отправляйте скорее на передовую! Отбирайте!
— Кто ж это вам доложил, что я буду отбирать?
Офицеры засмеялись. Сысоев тоже засмеялся, хоть ему и не слишком понравилась такая сверхосведомленность «Солдатское радио» — результат наблюдательности бывалых. А тут? Дорохова? Или из отдела кадров?
— Так на какие же должности, товарищ майор, будете отбирать? — в голосе Овсюгова звучала тревога. — Надеюсь, не в тыловики? Я лично симпатий к тылу и тыловикам не питаю, за исключением тех, кто носит локоны. Я боевой командир, прошу учесть это при назначении.
Сысоев окинул взглядом собравшихся.
— Мне поручили провести с вами занятия, — начал он, — и выяснить, как вы умеете организовывать, планировать бой, управлять в бою в соответствии с новыми уставами. Знаю: среди вас много опытных людей, прошедших большую школу войны…
Сысоев пошел перед строем офицеров, всматриваясь в лица, встречая смелые и требовательные взгляды, но видел и опущенные глаза.
— Вот я и попрошу вас, товарищ подполковник, — обратился он к Овсюгову, — объяснить товарищам офицерам, сколько, например, нужно боеприпасов и где их нужно разместить, чтобы оборонять рубеж в течение одних суток, прикрывая отход своих войск. Подход противника — к утру завтрашнего дня. У вас в запасе двадцать четыре часа. Изложите свое решение, диктуемое задачами тыла и боевых факторов.
Все ждали. Подполковник сопел, раздувая ноздри.
— А что мне решать? Я прикажу помощнику по тылу подготовить данные, — подполковник неловко хохотнул.
— Прошу, товарищ лейтенант, ответить на заданный подполковнику вопрос, — обратился Сысоев к левофланговому.
Лейтенант басовито, стараясь говорить громко и лаконично, начал:
— Лейтенант Баженов! Полагая, что за день придется отбить до шести атак противника, и считая на отражение каждой атаки по половине боекомплекта, с тем чтобы на поражаемый метр падало не менее пяти пуль и осколков, необходимо иметь два с половиной — три боекомплекта. Решаю — на переднем крае иметь на единицу оружия один БК, на ротном патронном пункте — пол-БК, на батальонном — один БК.
— Совершенно правильно, — похвалил Сысоев, разглядывая этого лейтенанта, человека не первой молодости, с небольшими усами, и не умея определить — новичок ли он или давно воюет. — Почему вы, товарищ лейтенант, были разжалованы?
— Разжалован не был.
— Недавно призваны?
— Пошел добровольцем в сорок первом. Так аттестован. — Лейтенант не стал продолжать и улыбнулся Сысоеву, будто старому знакомому. Сысоеву показалось, что этот басовитый голос и эту фамилию он где-то слышал. Думая об этом, он продолжал ходить вдоль шеренги офицеров и задавать вопросы.
Около двух часов занимался он с офицерами. Были среди них и знающие, но были и невежды; их он вычеркивал из списка — они не годились для работы в штабе армии.
Подошел майор — начштаба полка и напомнил Сысоеву, что время обеда на исходе. Сысоев прекратил занятия и попросил Овсюгова после обеда привести офицеров в рощу, видневшуюся в трех километрах западнее села.
Когда офицеры ушли, начальник штаба щелчком сбил пушинку с плеча Сысоева и пригласил его отобедать.
— Спасибо. Не хочется, — ответил тот, ощутив острую неприязнь к этому не в меру услужливому майору.
— Учтем! — многозначительно бросил майор. — Начальник отдела кадров сказал мне:
«Майор Бичкин, поручаю вам временно, пока выздоровеет Сабуров, заниматься… — он запнулся и поправился: — ведать офицерами резерва».
Фамилия Бичкин была Сысоеву хорошо знакома. По самодовольной улыбке майора и написанной на его лице готовности ответить было заметно, что он ждал вопроса, не родственник ли он члену Военного совета генерал-майору Бичкину. Они и внешне были похожи: тот же короткий, толстый нос, те же толстые губы и бесцветные брови. Сысоев нарочно не задал этого вопроса, зато спросил о другом.
— Кто сообщил офицерам резерва об истинной цели моего приезда?
— Во всяком случае — не я… «Солдатское радио»!
Сысоев недовольно поморщился, но промолчал. Через час он вместе с майором поехал на виллисе знакомиться с местностью. Осмотрев рощу, овраг и кустарник, они условились, что майор Бичкин переведет солдат запасного полка, занимающихся в роще, в кустарник по ту сторону оврага и что по сигналу красной ракеты солдаты начнут наступление на рощу, где позицию займут офицеры. Рощу Сысоев назвал «Дубовой», закодировал лески и высоты.
В роще «Дубовой», на большой поляне, сидели и лежали офицеры резерва. Под сильным ветром качались деревья. Ссохшаяся медно-бурая листва на дубках билась о кору, трепыхалась, вертелась и все же не отрывалась, а лишь издавала жестяной скрежет, будто над головой неслись тяжелые снаряды. Белели расколотые, расщепленные стволы.
Сквозь шум леса доносились короткие очереди: черный дятел деловито долбил клювом крепкий голый ствол. Мирное занятие дятла напоминало о таких далеких и таких родных сердцу мирных делах мирных дней. Под старыми дубами темнели провалы старых землянок, а рядом виднелись крыши обновленных, еще недавно жилых. Поперек дороги стоял почерневший от огня немецкий танк с опущенным стволом орудия. Валялась опрокинутая немецкая противотанковая пушка, вокруг нее разбитые повозки, лошадиные трупы. Они уже набухли, стали в два раза толще. Темнела свежая земля на могиле. Ветер прижимал к стволам обрывки бумаг. Пустые консервные банки, грязные бинты, куски серо-зеленой материи набились в свежие воронки. Повсюду — немецкие каски, противогазы.
— Неужели трудно было зарыть? — Сысоев кивнул на лошадей.
— Трупы гитлеровцев уже зарыли, хоть и не наше это дело. Зароем и эти, — примиряюще сказал майор и ушел.
Сысоев выделил группу общевойсковых офицеров, снабдил их картами, компасами, карандашами, бумагой. Хотелось успеть проверить людей на двух тактических задачах: стрелковый батальон в наступлении и стрелковый батальон в обороне. Конечно, решить обе задачи полностью — времени не хватит. Но выяснится главное: умение офицеров уяснить задачу, рассчитать время, принять предварительное решение, провести рекогносцировку, организовать взаимодействие, наконец — отдать боевой приказ… Сысоев знал: и этой проверки достаточно, чтобы определить, чего стоит тот или иной офицер.
На этих учениях отлично зарекомендовали себя подпоковник Казюрин, майор Корнилов, майор Филиповский, старший лейтенант Чернявский, лейтенант Баженов и еще двадцать три офицера. Их-то, вернувшись в село, Сысоев усадил за карты, вооружил цветными карандашами и курвиметрами[56]и отдал в роли комдива приказ на встречный бой полка. Он сообщал им динамику боя, и они ее наносили на карту, а ему «посылали» боевые донесения и оперативные сводки о боевых действиях их полка. Затем он попросил всех написать на картах свои фамилии и, наконец, отпустил их.
Он зверски устал, ему хотелось есть, но он «выдерживал характер». Быстро просмотрев графические решения задачи, приказы, сводки, донесения, Сысоев из двадцати восьми кандидатов отобрал восемнадцать.
Подполковник из отдела кадров удивился списку, но виду не подал и принес личные дела всех отобранных Сысоевым офицеров.
Сысоев перебирал папки, пока не остановился на личном деле лейтенанта Баженова. Где же он встречался с этим человеком?.. Он решил вызвать его первым.
В комнату к Сысоеву вошел лейтенант Баженов. Сысоев пытался вспомнить, где и когда он встречался с лейтенантом, а лейтенант с самого начала, с первой утренней встречи отлично помнил, где он впервые столкнулся с Сысоевым.
…Была суровая зима сорок первого года. Бои шли под Москвой. На переднем крае, точнее — на «ничейной земле», проходившей по топкому болоту, Сысоев увидел на сосенке, в ста пятидесяти метрах от переднего края, незамаскированного бойца-наблюдателя.
Ну куда после этого годятся гитлеровские снайперы!
Капитан Сысоев, выполнявший обязанности комполка, негромко приказал бойцу спуститься «пулей вниз». Пока боец не спеша выполнял приказание, Сысоев задавал вопросы: почему не в белом халате, почему демаскирует, почему подставляет свою дурацкую голову под пулю?
Боец, слезший с дерева, стоял перед капитаном и смущенно улыбался. На вид ему было лет тридцать, если не больше. На плохо стягивающем шинель поясе висела тощая кожемитовая кобура без пистолета.
Боец назвался военным журналистом Юрием Николаевичем Баженовым. Артиллерист-наблюдатель уступил ему на время свое место, предложил белый халат, а халат не налез — Баженов был рослым, косая сажень в плечах.
Сысоев потребовал документы. Проверив их, приказал журналисту уши. Бойцы, его сопровождавшие, молча наблюдали за этой сценой. Но Баженов, узнав, кто с ним говорит, увязался за капитаном. Он уверял Сысоева, что по совету начальника штаба дивизии «специально приехал к Сысоеву».
Они двинулись дальше. Посвистывали пули. Как ни старался Баженов «не кланяться», голова его дергалась сама.
Когда неподалеку начали рваться мины и методично шагавший Сысоев вдруг прислушался и быстро упал, а на него свалился молодой боец, Баженов остался стоять. Мина, разорвавшаяся неподалеку, оглушила Баженова. Чернел развороченный торф, воняло толом.
— Цел? — одними глазами как бы спросил Сысоев, вставая.
— Я не боюсь, — вслух ответил Баженов, у которого резало в глазах и болела голова.
— Видал я таких храбрецов. Не боятся потому, что не испытали боли. Ненавижу ухарство. Умереть и дурак может.
Подошли к землянке. Возле нее, в ходах сообщения, толпились бойцы.
— Молодцы! — обратился Сысоев к бойцам: — Ловко фашистов из деревни выбили. А ну, Новиков, дай им патефон, у них голоса охрипли от крика «ура». Пусть им Козловский и Барсова поют. Пусть им хор Пятницкого поет.
— Это зачем же? — удивленно спросил журналист.
— А вы полагаете, гитлеровцы дураки, что играют свои родные песни на чужой земле? Только журналисты считают их за это дураками. А где Петрунькин?
Явился младший лейтенант Петрунькин.
— Не видал тебя в ночной атаке, не слышал, — жестко сказал Сысоев. — Сегодня же пойдешь с группой в ночной поиск, в деревню Воропаево; уходя назад, сам подожжешь бутылкой штаб. Нам нужен огневой ориентир. Выполнишь — прощу!
— Выполню, — глухо ответил Петрунькин. Сысоев, а за ним Баженов вошли в землянку.
— Бойцы накормлены? — поинтересовался Сысоев, прежде чем он и бывшие в землянке человек восемь сели обедать.
За столом он затеял полушутливый разговор, который надолго запомнился Баженову.
— Ну и натерпелся я страху сегодня, — начал Сысоев, — слышу, летит на меня мина.
Я — хлоп! и на землю. И Новиков наш — хлоп! и на меня, сверху. Слышь, вестовой: чтоб больше этого не было! Тебе что, земли мало? — глаза Сысоева смеялись, а голос звучал сурово.
— Товарищ командир… — начал было Новиков, но засмущался и уткнулся в тарелку… На его счастливом зардевшемся лице было написано, как он любит командира.
«Вот так штука, — поразился Баженов: — говорили — Сысоев герой, Сысоев бесстрашен… А герой-то мины пугается!» Он даже есть перестал от удивления.
— Это что! — подхватил игру другой командир. — Вот я давеча испугался, так испугался. Вышли это мы с сержантом… — и он начал подробно расписывать свое приключение.
…Не сразу понял Баженов, что у Сысоева в части прощали испуг, страх, любое человеческое чувство. Не прощали другого: трусости, растерянности, потери человеческого достоинства. Не прощали малодушия…
Без ведома Сысоева, но ссылаясь на его разрешение, Баженов увязался тогда в ночной поиск. Он поступал, как все: шел, останавливался, полз, а услышав немецкую речь, замирал. Потом поспешно стрелял из винтовки по белым фигурам, выбегавшим из пылавшего дома, и винтовка прыгала в его руках. Затем, задыхаясь от волнения, он тащил два туго набитых немецких ранца и, боясь прослыть трусом, обратно не бежал, а шел позади всех, чем вызвал ярость Петрунькина, так как замедлял движение.
Добыли не только языка, но и консервов, и три автомата, и два пистолета, — это он помнил еще сегодня до мелочей.
…Баженов передал по телефону свой очерк о ночном поиске, рассказал о нем знакомым политработникам в политотделе дивизии. Сысоеву попало за то, что он пустил журналиста в ночной поиск: человек не разбирается, где опасность, у него даже звания нет — не солдат и не офицер. Нарвется на пулю, а мы отвечай. Отправить с передовой!
Это распоряжение передали журналисту от имени Сысоева. Сысоеву некогда было давать интервью, и он сунул Баженову свои дневники и рапорты о боевом опыте, а на прощание подарил трофейный парабеллум.
Потом в центральной газете появился большой очерк Баженова о Сысоеве. Волевой, необычный, молодой комполка представлялся Баженову «новым типом советского офицера».
Невысокий, худощавый, подтянутый, с острым взглядом светлых глаз и преждевременными морщинками, Сысоев выглядел старше своих двадцати четырех лет. Говорил он очень громко — сказывалась перенесенная контузия, в ушах всегда шумел гул битвы.
Петр Сысоев, сын кадрового военного, командира артиллерийского полка, погибшего на Халхин-Голе, с детства мечтал стать командиром. В военном училище он увлекался историей, сочинениями Суворова и Клаузевица, Энгельса и Фрунзе, серьезно изучал военное искусство. А где искусство, там и романтика — романтика военного дела, искусство борьбы и победы.
Он попытался было на комсомольском собрании изложить эту свою романтическую точку зрения, но присутствовавший политрук оборвал его. Военная служба, сказал он, это точное выполнение устава, и нечего затемнять мозги какой-то там романтикой. Кто не выполняет своего долга, тот несет наказание.
…После военного училища Сысоев командовал взводом близ границы. Участвовал в воссоединении Западной Украины. Первые бои Отечественной войны сделали его командиром роты. Он вступил в партию по боевой характеристике в первый же год войны. Солдаты любили своего требовательного, но справедливого молодого командира, всегда заботившегося, чтобы они были накормлены и одеты.
Сысоев всегда был подтянут, гладко выбрит. Война не была для него, кадрового военного, чрезвычайным происшествием в том духе, как понимали это гражданские. Он воспринимал войну, как быт.
Он старательно изучал немецкий язык и сам допрашивал пленных. Его интересовали не только данные в объеме сведений из солдатской или офицерской книжки — род войск, номер части или ее расположение, а намерения, командиры, вооружение, откуда прибыла и прочее. Его интересовала тактика, оружие, в частности и в особенности — мины. Элементарная истина гласит — чтобы побеждать врага, надо хорошо изучить его сильные и слабые стороны. Не надо переоценивать, но не надо и недооценивать.
Комдив невзлюбил Сысоева за нарушение уставных положений и его рапорты в оправдание этих нарушений. Комдив даже запретил подавать такие рапорты, но начальник штаба добился отмены. Ведь обобщению боевого опыта генштаб придает особое значение. И все же комдив подыскивал комполка для замены Сысоева. Вот тогда-то и приехал Баженов, а его статья укрепила положение Сысоева.
…После ранения Сысоев попал на курсы командиров полков, на знаменитые Высшие стрелково-тактические курсы «Выстрел». По окончании курсов ему присвоили звание майора и назначили на новую, чрезвычайно увлекшую его работу. Война сейчас представлялась ему поединком с умным, жестоким, сильным и опытным врагом. Чтобы победить, надо быть на голову выше этого врага…
Итак, в комнату к Сысоеву вошел лейтенант Баженов. Да, это был тот самый Баженов. О том, что лейтенант первым окончил курс командиров полков на «Выстреле», Сысоев понял из его ответов еще во время проверки. Баженов рассказал о себе. Сысоев спросил: — Хотите работать в отделении по изучению и использованию опыта войны оперотдела штаба армии?
— Разумеется, да, только захочет ли меня взять начальник этого отделения?
— Начальник я.
— Конечно, хочу! — Баженов даже засмеялся. — А что надо будет делать?
— Многое. Потом объясню. Как у вас с немецким?
— Читаю. Допросить могу.
— Хорошо управляете мотоциклом, автомобилем?
— Автомобильные права имею. На мотоцикле ездил, но экзамена не сдавал.
— Сдадите экзамен.
Сысоев задумался. Кого же еще выбрать? Вот подполковник Казюрин превосходно разбирается в военных вопросах, но начальник оперотдела обязательно его отберет. Хорошо бы взять и Чернявского, образ которого у него почему-то ассоциировался с образом Долохова из «Войны и мира»; хорошо бы и майора Корнилова: он казался наиболее подходящим для описания операций и ведения журнала боевых действий.
Сысоев отпустил Баженова и попросил его направить сюда майора Корнилова. Майор явился так быстро, будто ждал у двери, и это было недалеко от истины: все офицеры нетерпеливо топтались возле дома. Майор Корнилов очень охотно согласился работать с Сысоевым.
Была уже глубокая ночь, когда Сысоев разбудил майора Быхалова из отдела кадров и передал ему список.
В отделение по изучению и использованию опыта войны были намечены: майор Корнилов, лейтенант Баженов.
В оперативное отделение: подполковник Казюрин, майор Филиповский, майор Симонян, старший лейтенант Чернявский.
Майор Быхалов возражал: зачем брать лейтенанта на должность, рассчитанную на подполковника? И почему подполковника Овсюгова нет в списке? Ведь он вел здесь занятия, знающий офицер!
— Не очень!
— Мой начальник не согласится с вами.
— Решать будут в штабарме.
К полудню следующего дня серьезный майор Корнилов и улыбающийся лейтенант Баженов явились в распоряжение майора Сысоева.
Он повел офицеров к начальнику оперотдела. Полковник Орленков расспросил Корнилова и Баженова о прохождении ими военной службы, об их образовании.
— Военный язык, — обратился он затем к Баженову, — язык лаконичный. Очень точный. Необходима предельная краткость, но не за счет ясности. Вы говорите излишне пространно. Подозреваю, что составить оперативную сводку вам будет труднее, чем написать военный очерк на ту же тему.
— Я был не только журналистом. Я был и научным работником — начальником экспедиции. С зимовки мы передавали чрезвычайно краткие, но ясные сообщения по радио. Берегли батареи.
— С вами я еще потолкую, — полковник переглянулся с Сысоевым и отпустил офицеров.
Через полчаса они собрались у начальника штаба. Он тоже попросил каждого кратко рассказать о себе, задал несколько вопросов и остался, видимо, доволен. Еще через десять минут был подписан приказ об их назначении.
Баженов и Корнилов получили в АХО полагающееся им обмундирование, карточки в столовую военторга, постельные принадлежности и прочее. Корнилов получил пистолет «ТТ», у Баженова был парабеллум.
Оба офицера поселились в одной комнате с Сысоевым.
После обеда Сысоев расстелил на столе свою оперативную карту и ознакомил их с фронтовой обстановкой. Затем он начал посвящать их в дела и задачи отделения по изучению опыта войны.
— В боевых и полевых уставах всех армий, — начал он, — даются правила, как действовать в различных видах наступления и обороны. Казалось бы — изучи боевой устав войск противника и побеждай. Но вот ведь и в шахматной науке есть свой боевой и полевой устав; как, например, ходит пешка, слон, ладья и другие фигуры, как отразить тот или иной тактический или стратегический замысел. И что же? Ни в шахматах, ни на войне нет формулы победы. Без знания правил победить нельзя, но одних правил для победы недостаточно. Изучение всего нового — действий нового оружия, новых приемов, новых тактических решений, нового в оперативном искусстве — вот в чем наша задача. Мы изучаем не только то, что привело к победе, но и причины поражения. Для победы надо отлично изучить особенности боевых действий войск противника, неустанно следить за его новыми приемами и средствами, постоянно опережать его.
Сысоев проговорил с ними почти три часа. Они составили план работы — кто какие темы ведет, сроки исполнения.
Получалось так, что Корнилову надо было сегодня же закончить и отправить журнал боевых действий и некоторые другие материалы в штаб фронта и срочно садиться за обобщение материалов об опыте марша — «Армия на марше».
Баженову поручалась более оперативная работа по изучению опыта войны, связанная с выездом в соединения и части. Он должен был держать связь с бывалыми офицерами и солдатами, рационализаторами, изобретателями.
Сысоев повел обоих офицеров к Винникову, у которого хранились все материалы отделения. Корнилов остался работать, а Сысоев и Баженов пошли «домой».
— Я думаю о том, — сказал Баженов, шагая рядом с Сысоевым по тропинке у домов (теперь уже никто не шел по улице), — сможем ли мы предугадывать появление нового оружия? Вот, скажем, наша катюша — это реактивные снаряды. А еще недавно идея Циолковского о реактивных двигателях расценивалась как научно-фантастическая.
— Ну и что же вас удивляет?
— Темпы реализации научной фантастики. Ведь я и сам считал ракеты уделом двухтысячного года, а осуществили их теперь.
— Баженов, вы должны хорошо знать литературу, — задумчиво заговорил Сысоев. — Прочли, верно, немало фантастических романов. Вспомните-ка: о каком оружии говорится в этих романах? Пусть речь идет о самом фантастическом. Не помните?
— У Герберта Уэллса написано, например, об оружии марсиан: тепловой луч. Идет концентрированный пучок термической энергии и все сжигает на своем пути. Он же говорил о кейворите — управлении силами притяжения. Вдруг антигравитационные силы поднимают вражеские пушки в воздух, а снаряды и пули, направленные во вражеские войска, не попадают в цель.
— В каком это романе Уэллс говорил об этих непопадающих снарядах?
— Это мои фантастические вариации на темы Уэллса. Он писал о человеке-невидимке. Варианты: невидимая армия, невидимые разведчики, невидимые самолеты.
— Меня интересуют военные гипотезы в фантастических романах.
— Могу перечислить запомнившиеся: лучи смерти; лучи, сводящие с ума. Гипноз на расстоянии посредством гипнотизирующей машины. Лучи усыпляющие. Одним словом, всякие «икс»-лучи. Да, есть еще очень интересные лучи детонации.
Я когда-то читал фантастический роман о том, как некий герой направлял луч своего аппарата на крейсер, и крейсер взрывался. Точнее, взрывались все боеприпасы на этом крейсере. А то еще такое: направят магнитный луч на самолет — остановится мотор. Упадет самолет. Направят такой луч на танк — остановится танк…
— Продолжайте!
— Или, например, все, что связано с внутриатомной энергией, колоссальной энергией расщепленного атома. Бросят атомную бомбу на город — и нет города. Сколько мирных жителей погибнет! Тотальная война. Дай такую бомбу Гитлеру, он устроит ад на земле.
— «Да простит мне бог, но я употреблю такое оружие…» — сказал Сысоев и весело глянул на Баженова.
Лейтенант замолчал, не в силах понять, как можно радоваться такому.
Навстречу им шел полковник Петрищев. Баженов умолк, и оба приготовились поздороваться, но полковник на сей раз опередил их. Баженов растерялся и неловко приложил пальцы к пилотке.
Полковник Петрищев остановился.
Баженов ждал замечания.
— Лейтенант Баженов, с сегодняшнего дня — мой помощник, — представил Сысоев и тут же добавил: — В гражданке был журналистом. Человек с собственными вариациями на фантастические темы.
— Творческому офицеру без интуиции, без фантазии — нельзя, — полковник доброжелательно смотрел на Баженова.
— А я только вчера доказывал офицерам, — сказал Сысоев, — что без знания нового устава нет командира. Да, верстку «Справочника командира», которую вы мне дали, я прочитал. Замечаний нет, кроме мелких поправок. Вечером принесу.
— Вам нравится «На западном фронте без перемен» Ремарка? — обратился Петрищев к Баженову.
— Нет, сейчас не нравится, а когда-то эта книга меня потрясла. Она заражает пацифизмом, страхом. Хочется спрятаться, а я не намерен вести себя на передовой, как дичь, за которой охотятся. Я сам охотник.
— Ну, а «Поединок» Куприна нравится?
— Отлично выписанные образы. Простите, товарищ полковник, а почему вы меня об этом спрашиваете?
— Как ваше имя, отчество?
— Юрий Николаевич.
— Вам, Юрий Николаевич, придется работать и со мной — над изданием оперативной военной литературы. Будем с вами содействовать обмену боевым опытом. Я ведь тоже охотник, вот мы и сочиняем новые «Записки охотника». Знаете что, приходите ко мне с Петром Ивановичем вечерком. Отпразднуем день моего рождения.
Баженов так оторопело посмотрел на Сысоева, что тот рассмеялся.
— Война — это наш быт, мой милый, — пояснил Петрищев, — и нарушать семейные традиции не в моих правилах, если нет чрезвычайных причин. Придете?
Баженов вопросительно посмотрел на Сысоева.
— Придет! — ответил за него Сысоев.
Поздно вечером за двумя составленными сосновыми столами, застеленными белоснежной скатертью, собралось семь офицеров.
Стол, как показалось Юрию Баженову, был роскошно сервирован. Его не удивили ни вина в бутылках, добытые в военторге, ни фляги с водкой, ни консервы, ни колбаса, ни сыр, а удивили серебряные чарки-стаканчики, белоснежные салфетки возле приборов, продуманно расставленные тарелки, разложенные ножи и вилки и особенно — большущий пирог посредине. На нем рельефно выделялась сделанная из теста цифра.
Майор Андронидзе возглашал грузинские тосты и привычно кокетничал своей спортивной ловкостью. Баженову он предложил пари, что опрокинет его за семь секунд. Бороться не стали: Сысоев предупредил Баженова, чтобы он и не пробовал.
Толстый блондин Эггерт, немец по происхождению, оказался интереснейшим собеседником. Сейчас он был военным переводчиком в седьмом отделении, а до войны публиковались его переводы из Гёте и Шиллера. В штабе армии Эггерт сочинял листовки, предназначенные для гитлеровских войск.
Все было интересно: и колоритные рассказы Петрищева об офицерской бывальщине разных эпох, и тонкий юмор в его оценках офицеров штаба, и смелые споры на военные темы. Петршцев оказался ходячей энциклопедией. Он, например, продемонстрировал, как отдают честь во всех армиях мира. Баженова это навело на размышления.
Неискушенный в тонкостях строевой службы может подумать: а какая разница, приветствовать так или этак? Какая разница, каким движением отбивать направленный в тебя штык? Небось, сражающийся сам сообразит, как ему действовать. Нет, брат: весь секрет в том, что в сутолоке боя, грохоте взрывов, свисте осколков и пуль человек порой теряет самообладание. Где уж тут соображать, как сохранить себя как «боевую единицу», как лучше отбить удар и самому поразить врага! Легче всего, если боец научился действовать полуавтоматически, рефлекторно. А для этого и надо усвоить уставные положения, предписывающие предельную четкость исполнения. Эта привычка к четкости, даже во второстепенном, даже в приветствии, служит формированию военного человека, профессионала.
…Баженов захмелел. Он много смеялся и очень жалел, что забыл захватить записную книжку и карандаш. Богатый материал для очерков! А не запомнишь ведь…
Когда пирог был наполовину съеден, табачный дым уже щипал глаза, а майор Андронидзе под баян танцевал лезгинку, и все хлопали в ладоши и кричали «асса-асса», дверь отворилась, и вошел командарм.
— Товарищи офицеры! — радостно скомандовал Петрищев, и все встали.
— Прошу садиться и продолжать. Опоздал я, извини, друже! Сам понимаешь. Поздравляю тебя! — Командарм расцеловался с Петрищевым, пожал руки всем офицерам, и Баженову тоже, и сделал это так, будто они были давно знакомы.
Петрищев пригласил за стол, налил водки в серебряную стопочку, подал командующему, налил остальным.
— В командире, — начал командующий, поднимая стопку, — я ценю военную жилку, умение подчинять своей воле обстоятельства и солдат, умение побеждать малой кровью. Этими качествами, этим талантом полководца обладает Платон Петрищев. — Все чокнулись с виновником торжества и выпили. Командарм погрузился в воспоминания: — Помню, после революции у нас был командиром полка матрос-артиллерист, смельчак; военспецем у него был Платон Петрищев. Я командовал в этом полку разведкой и был потрясен, когда военспец пригласил нас вдруг отпраздновать день своего рождения…
У командующего была чисто, до блеска, выбритая большая голова, умные и волевые глаза. Баженову он казался профессором, надевшим военный мундир.
— Во всяких войнах победа обеспечивается духом тех, кто проливает кровь свою. Так выпьем за того, кто пролил немало крови за советскую власть, выпьем за опытного, стойкого офицера, который и меня когда-то обучал военному искусству. За твое здоровье и успехи, Платон Валерианович!
Все крикнули «ура» и снова опорожнили бокалы.
— Гляжу я на этот стол, — сказал командарм, — и вспоминается мне недавний разговор с пожилым бойцом, из «старичков». Спрашиваю: ну, как воюется? А он отвечает: — Харч хороший, воевать можно…
Все засмеялись.
— А ведь как было, когда создавали Красную гвардию? Помню, дали мне только что созданный батальон. Кто во что одет:
одни в лаптях, другие в рваных ботинках, стянутых проволокой, кто в шинели, кто в пальтишке, кто в офицерском кителе. Обмундировать бы надо, а ничего нет… Кормить нечем. Голод. Едет наш эшелон день, второй, третий. Морковный чай пьем с сахарином. Один сухарь на день. Тут являются ко мне пятеро красногвардейцев и говорят: местные мы, ежели сейчас отпустите нас домой повидаться, мы расшибемся, а доставим на узловую продовольствия на всю часть. Сбегут, думаю, а мне отвечать. Что делать? Народа еще не знаю. Рисковать или нет? Отпустил… Прибыл эшелон на узловую станцию. Час, два проходит, нет их. А нам стоять семь часов. И пятый час идет, и шестой — нет и все тут. Отправился эшелон дальше к фронту. А на следующей станции гляжу — вся пятерка ожидает нас на перроне с мешками сухарей, картошки, мяса, капусты. Им, оказывается, до этой станции попутный транспорт был. Уж как мы им обрадовались, описать трудно-
Командарм пробыл довольно долго. Он шутил, рассказывал забавные боевые эпизоды, держался непринужденно и очень понравился Баженову.
Наутро Баженова, Корнилова и других новых офицеров оперотдела повезли на аэродром, где базировалась штабная эскадрилья «уточек».
Летчики уже ждали их около своих самолетов. Баженов получил карту-двухкилометровку. Как он понял, самолет пойдет по неизвестному Баженову маршруту, а когда летчик потребует указать, где они летят, то наблюдатель Баженов должен будет назвать точные координаты.
Ему дали кожаное пальто, кожаный шлем со шлемофоном, рукавицы.
Его летчик — молодой, невысокий, неторопливый — сел на свое место, кивком указал Баженову на сиденье позади.-
Баженов хотел быстро и ловко влезть по крылу на место, но с непривычки ему пришлось карабкаться.
— Пристегнитесь, — крикнул пилот, — и следите за воздухом, увидите «мессера» — скажите.
Баженов нащупал на боках сиденья концы ремня, опоясался и скрепил их пряжкой.
— За тяжи и трубки не хвататься, — предупредил летчик и поднял руку, прося старта.
Мотор взревел. Баженов опустил на глаза очки — «консервы». Рокот усилился. Самолет побежал по полю, начал подпрыгивать, и вдруг толчки прекратились. Самолет лег на крыло, и Баженову показалось, что он вот-вот вывалится."
Хаты скоро стали величиной со спичечную коробку. Четкость линий исчезла, растаяла в синеватой дымке. И совсем уже неожиданно голова пилота оказалась вверху, земля устремилась на Баженова и завертелась перед его глазами. Затем самолет промчался над полем, круто взмыл вверх и снова начал кувыркаться с крыла на крыло. И пошло, и пошло: бочки, штопоры, иммельманы, виражи сменяли друг друга.
Баженов то чувствовал невесомость, то его вдавливало в сиденье; его подташнивало, перед глазами мелькали красные круги. А когда они наконец полетели по прямой и самолет перестал выделывать фигуры, Баженов услышал в наушниках вопрос пилота:
— Что под нами?
Баженов даже засмеялся от неожиданности. Он заглянул через борт и увидел узенькую полоску грейдерной дороги, взглянул на компас, на карту. Приближалось большое село с разбитой церковью.
— Красное? — почти наобум спросил он в микрофон.
— Правильно.
И снова штопоры, иммельманы, бреющий полет. Баженов старательно следил по карте. И снова:
— Где летим?
Под ними была железная дорога, маленькие домики и какие-то развалины.
— Полустанок Зеленое! — назвал Баженов.
— Станция Петухи! — поправил пилот и добавил: — Разбомблена.
Баженова бросило в жар. Он стал очень внимательно сверять карту с местностью и больше не ошибся ни разу. «Мессеров» он не видел, а «Раму» заметил. Пилот только пренебрежительно махнул рукой. Когда же Баженов обнаружил неподалеку большую группу самолетов, летевших со стороны фронта, и с волнением сообщил об этом пилоту, тот ответил: наши бомбардировщики.
— Подходяще ориентируетесь! — сказал пилот, когда они уже снижались.
После обеда Баженов получил оценку «хорошо» за езду на автомашине и «удовлетворительно» за вождение мотоцикла. В лесу он ехал на большой скорости по тропинке, и в низине, где было мокровато, мотоцикл повело и опрокинуло. Следы грязи на брюках и локте он постарался скрыть, но офицер из автобронетанкового отдела был достаточно опытен.
На следующий день штаб перебазировался в село, находившееся в двадцати километрах западнее. Успешное наступление продолжалось. Почти все офицеры оперотдела были в «хозяйствах».
Третий день Баженов решил целиком потратить на ознакомление с материалами по изучению опыта войны. В комнату Винникова, где он занимался, вошел оперативный дежурный старший лейтенант Чернявский и сказал:
— Ать-два! Галопом к начштаба!
Полковник Коломиец пытливо оглядел отрапортовавшего Баженова и потребовал:
— Покажи свою карту!
— Не захватил.
— На первый раз ставлю на вид. Подойди к столу. Объясняю обстановку. Противник поспешно отступает к Днепру
Наши бомбардировщики бомбят переправы на Днепре. Действуют лишь небольшие заслоны противника на главных магистралях и перекрестках дорог, у крупных населенных пунктов, создавая видимость обороны и даже контрнаступления. На некоторых участках группы противника в пять — десять танков с пехотой в количестве до роты и якобы до батальона контратакуют наши части. Я считаю оценку контрнаступательной активности противника преувеличенной, неправильной. — Коломиец отошел от стола и зашагал по комнате.
— Чтобы успешнее продвигаться, каждая дивизия создала передовой отряд. Задача такого отряда — действовать инициативно, энергично, чтобы, уничтожая заслоны противника или обходя их, прорваться к Днепру, — не допустить создания зоны пустыни, захватить подручные переправочные средства и понтоны противника и отрезать отходящие войска. Передовые отряды должны с ходу форсировать Днепр и закрепиться на западном берегу. В этих условиях очень важно, чтобы командиры передовых отрядов своевременно и правильно информировали о противнике, о своем продвижении, так как от этого зависит дальнейший успех операции. Туда, где будет наибольший успех, мы направим понтонный парк и прочее. Понятно тебе?
Баженов кивнул. Он слушал очень внимательно.
— От командира передового отряда дивизии Бутейко, у которой наибольший темп продвижения, уже пять часов нет никаких сведений. Это недопустимо. Два часа назад Бутейко послал туда своего офицера-оперативника с рацией, но до сих пор нет сведений и от этого офицера. Я послал к передовому отряду наш штабной самолет ПО-2, но его сбил «мессер». Поэтому для выяснения обстановки, для связи и для выполнения других заданий я решил послать группу офицеров штарма на радиоавтобусе — Андронидзе из разведывательного, Помяловский из инженерного. Оба занимаются изучением опыта войны. Ты возглавишь эту группу. Комдив Бутейко извещен об этом моем решении.
Коломиец остановился против Баженова и сказал тихо, глядя ему в глаза:
— Действуй от моего имени. Не позволяй ввязываться в бой там, где надо обходить, прорываться к Днепру. Обстановка требует решительных, быстрых и смелых действий. Если надо отстранить командира отряда — радируй мне. Сегодня к вечеру отряд должен выйти к Днепру, а ночью форсировать. Он действует (и это — ось твоего движения) в направлении Ефимовка, Комиссаровка, Самойловка, Очеретяное, Песчаное, Лозняки, Бережаны. — Карандаш начальника штаба пересек указанные деревни и уперся в Днепр. — Теперешним кодом пользоваться запрещаю. Получишь у Винникова новую таблицу и карту, кодированную только для связи штабарма с тобой. Подробные донесения отправляй шифровкой, для чего с тобой поедет шифровальщик. При нем будет автоматчик. Автомат у тебя есть?
— Автомата нет.
— Возьми трофейный, из имеющихся у Сысоева. Позаботься, чтобы у офицеров были с собой автоматы и гранаты. Оперативную сводку на карту нанеси условно. Не записывай ничего, что касается наших войск. Донесения высылай: первое — когда выедешь к Ефимовке, а затем — в зависимости от обстановки, но не реже одного в час. Сообщай данные опроса пленных, особенно все, что касается укреплений и частей на правом берегу. Узнавай о новом оружии, которое гитлеровцы грозятся применить. Действуй смело, но головы не теряй. Когда достигнешь берега Днепре, разведай, где есть лодки, и сообщи — где, сколько. Наши тяжелые понтонные парки еще на подходе, а надо форсировать с ходу. Повторяю, действуй от моего имени, пусть форсируют наступление. Направление главного удара, а значит, и ввод резерва, зависит, в частности, от того, какой передовой отряд первым создаст предмостное укрепление, закрепится на правом берегу. У твоего передового отряда есть для этого все возможности.
Начштаба так и сказал: «У твоего».
— Перед выездом уточни обстановку у оперативного дежурного. Справишься?
— Постараюсь!
Глаза у Коломийца сузились, губы на секунду сжались.
— Что за невоенный ответ? Послал бы кого-либо другого, да все оперативники уже в войсках и я хочу знать чего ты стоишь. Сысоев должен ехать с командующим. Да ему и нельзя находиться в боевых порядках. Помни, ты отвечаешь за подчиненных тебе офицеров.
— Справлюсь, товарищ полковник, — энергично сказал Баженов и, заметив недоверчивый взгляд, повторил: — Есть, выполнить ваше приказание!
— Действуй!
Обратно Баженов почти бежал. Когда он сообщил Сысоеву о полученном задании и попросил трофейный автомат, лицо его было таким возбужденно счастливым, что Сысоев счел нужным ему сказать:
— Не уподобляйтесь Пете Ростову. Главное для вас — не геройски умереть, а отлично выполнить боевое задание. С вами едет майор Андронидзе из разведотдела. Это опытный офицер. Советуйтесь с ним.
— Конечно, буду советоваться.
— Главное в вашем боевом задании — изучить опыт боевых действий передового отряда. Понятно? Это и будет первая ваша тема, и, конечно, особое внимание обращайте на все, что касается нового оружия врага. Расспрашивайте пленных. Расспрашивайте наших офицеров и солдат. Сами осматривайте и описывайте необычные ранения, повреждения боевой техники. Даже если это будут единичные случаи. Если надо будет — захватывайте образцы. Умно рискуйте. Если повезете образцы — поосторожнее. Помните о Курилко. Надо будет — вызывайте самолет. Умеете обращаться с немецким автоматом?
— На курсах мы изучали все образцы оружия противника.
— Гранаты лучше взять наши, я дам свои. А сейчас — поспешите. Я не хиромант, но у выезда из села вас может встретить начштаба.
Он подал Баженову автомат и пять магазинов к нему, дал бинокль и гранаты.
— Сухой паек, еда и все остальное — уже в радиоавтобусе. Минуту. У меня еще личная просьба. — Сысоев болезненно сморщился, помолчал. — На вашем пути находится село Очеретяное. Будете там — узнайте, не живет ли в доме учителя Вовк его дочь Елена с сыном… жена моя и сын. Владик. Сначала войны — ни писем, ни весточки…
— Непременно разузнаю, — горячо отозвался Баженов.
— В конце радиосводки — три слова: «Сысоеву — обнаружил порядке»… или «Сысоеву— не обнаружил». Все! А сейчас — бегом к дежурке.
Баженов бросился к дверям.
— Помните! При стрельбе длинными очередями автомат ведет вправо!
Разноцветный, как цирковой фургон, тяжелый автобус — радиостанция на трех парах колес, сильно кренясь то вправо, то влево, мчался по фронтовой дороге. На обочинах, почти через каждые двести метров, кучками лежали немецкие противотанковые мины. По рыхлым впадинам на дороге можно было видеть, откуда они вынуты. Дорога была минирована с немецкой педантичностью, и это позволяло с той же точностью ее разминировать.
Радиоавтобус проезжал через сожженные села, где на дымящихся пепелищах торчали оголенные белые печи. Часто встречались опрокинутые машины, разбитые повозки, убитые лошади, ящики с гильзами от снарядов, кое-где валялись трупы гитлеровцев. Черно-зеленые немецкие орудия, брошенные на огневых позициях, все еще целились на восток.
Юрий Баженов сидел рядом с шофером и смотрел вперед. На шее висел бинокль. Правой рукой он придерживал автомат на коленях, а левой держал на автомате планшетку с картой, на которую то и дело поглядывал.
Сначала за «воздухом» наблюдали из автобуса, для чего заднюю дверь держали открытой. Но за машиной вихрилось густое облако пыли, и радисты закрыли дверь.
Заслышав гул самолета, Баженов приоткрывал дверцу и высовывался. Время от времени он нетерпеливо спрашивал шофера:
— Ты что, молоко везешь?.. Ползешь, как черепаха… Что, газовать разучился?
Еще в начале пути немногословный сибиряк объяснил, что машина тяжелая, перегруженная, а рессоры мягкие, и потому нельзя быстро ехать по такой дороге. На все дальнейшие замечания и уговоры, именно уговоры, а не приказания, шофер упорно отмалчивался и лишь недоуменно, искоса, взглядывал на чрезмерно ретивого лейтенанта.
Когда же лейтенант разъярился и приказал:
— Жми на всю железку, а то сам сяду за баранку, — шофер погнал.
Дорога была сухая и сильно выщербленная. На ухабах, выбоинах, неровно засыпанных воронках машину подбрасывало и кренило с бока на бок. Потом она натужно выпрямлялась и так подпрыгивала, что Баженов, как ни упирался ногами, неизменно ударялся головой о крышу кабины. В стенку застучали, и майор из разведотдела попросил «от имени радистов» ехать потише.
Баженов выругал «чертовы рессоры», приказал сбавить ход и замолчал огорченный.
Вскоре догнали стрелковый батальон. Он шел в колонне. Навстречу ехала санитарная машина. За всю дорогу одна «Не слишком кровопролитные бои», — решил Баженов.
Вот и развилка дорог. На обочине — куча немецких противотанковых мин. Окопчик. Несколько трупов гитлеровцев без шинелей и сапог. Противотанковое орудие с задранным в небо стволом, опрокинутый немецкий пулемет с треногой.
Снова ехали по задымленным полям и перелескам. День был теплый, сухой, не ветреный. Баженов невольно подумал что лучшую погоду для охоты на вальдшнепов трудно себе представить, и усмехнулся своей мысли.
А Сысоев, наверное, сказал бы иначе: «Превосходная видимость», «летный день», «условия разрешают движение вне дорог…» Сысоев и деревню называл «населенным пунктом», и реку не рекой, а «водным рубежом». Привычка мыслить по-военному стала его второй натурой, и Юрий Баженов искренне завидовал ему. Он восхищался Сысоевым еще с первой встречи с ним. А сегодня он раскрылся еще и по-новому. Подумать только: совсем недалеко жена и сын, и неизвестно, что с ними, а Сысоев сохраняет такое спокойствие, так невозмутим! И не от холодности это, а от большой силы и сдержанности.
Баженов давно понял огромную разницу между собой, человеком глубоко гражданским, и кадровым офицером Сысоевым, настоящим военным. Он, Юрий Баженов, решил: если придется умирать, так с музыкой. Как человек азартный, увлекающийся, он полагал, что на войне человек становится либо титаном, либо пигмеем. Середины он признавать не хотел. Втайне он мечтал о подвиге, и в этой его мечте было еще много по-детски наивного.
Бежала перед глазами военная дорога, бежали перед взором картины прожитого.
…Первая встреча с Сысоевым под Москвой в суровую зиму сорок первого года… Первые раздумья о войне как науке… Высшие стрелково-тактические курсы «Выстрел», где он окончил курс комбатов, а затем курс командиров полков. И где ему, ранее не аттестованному, присвоили звание лейтенанта, хоть среди окончивших с ним курс комполков не было никого в звании ниже майора… Архангельский военный округ, где Баженов, знаток новых уставов, занимался с командирами резерва. Мечтая и надеясь, что его вот-вот вызовут в отдел кадров и вручат предписание на фронт. Но его не вызывали. Через три месяца он послал телеграмму в семьдесят два слова начальнику отдела кадров Наркомата обороны: затем ли он овладевал военными знаниями, чтобы преподавать уставы в тылу?!
Через сутки его отправили на фронт, а через неделю он попал в госпиталь.
…И вот здесь, два года спустя, он снова встречает Сысоева. Воистину мир тесен.
Юрий Баженов катил вперед, навстречу далеким орудийным выстрелам, лишь изредка поглядывая на карту. На всем пути, на развилках и поворотах, маячили одинаковые деревянные стрелы на шестах с лаконичной надписью готическим шрифтом «Мюллер».
«Этот Мюллер двигался, должно быть, по тому же пути, что и мы, — подумал Баженов. — По-немецки «Мюллер» — мельник. Мюллеров в Германии не меньше, чем Мельниковых в России. Интересно, кто такой этот Мюллер?»
Радиоавтобус подъехал к пепелищу. «Ефимовка», — установил Баженов по карте. Рубеж, названный утром начальником штаба. Было безлюдно: отряд уже ушел вперед. Майор Андронидзе указал на «виллис», укрывавшийся под вербами у пруда, метрах в двухстах отсюда. Баженов огорчился, что не он первый заметил машину — нет еще у него «военного глаза». Подъехали к «виллису». Баженов обрадовался заместителю начальника оперотдела подполковнику Синичкину, как родному. С ним были радистка с рацией и автоматчик.
Баженов доложил о задании. Подполковник Синичкин — худощавый, слегка сутулый — своей невнятной скороговоркой сообщил, что противник откатывается, подготовленных рубежей у него нет, попытка задержать наши части успеха не имеет. Наши части устали, но стремятся к Днепру, чтобы не дать уйти живой силе противника. На отдельных участках, вне дорог, наши части ушли дальше противника. Где наши, где фрицы — не сразу разберешься. Он, Синичкин, поехал было вперед по дороге, но в трех километрах отсюда его обстреляли из леса. Подполковник показал на карте, где это случилось. Пусть лейтенант Баженов продолжает выполнять задание, уточнит обстановку и радирует ему. Он останется здесь, чтобы обеспечить бесперебойную связь на дальних расстояниях.
Лейтенант Баженов возразил было, что начштаба приказал ему радировать прямо в штаб. Подполковник рассердился и повторил свое приказание — радировать только ему; он запрещает лейтенанту вступать в пререкания. Может, у журналистов дискуссии и приняты, но в войсках запрещены.
Баженов стал мучительно соображать — как же подполковник Синичкин собирается координировать действия частей, не имея с ними связи, не зная обстановки? Ане боится ли, попросту, подполковник ехать вперед? Или, быть может, он не имеет права рисковать?..
«Ну, черт с тобой! — подумал он, — придется, видимо, дублировать донесения: и тебе, и в штаб». А вслух он отчеканил уставное «разрешите выполнять?» и, получив разрешение, поехал дальше.
Теперь карта лежала на коленях у Баженова, а в руках он сжимал автомат. Он то и дело передвигал хомутик прицельной рамки в зависимости от объекта, где он предполагал врага. Офицеры в машине были предупреждены. Автоматчик стоял на левой подножке, следил за воздухом.
На подъезде к лесу и в лесу их не обстреливали. Поехали полем, перелесками. Перед крутым холмом, точнее — грядой, в которой была проложена дорога, стояло три машины, впереди — грузовая, за ней две санитарные. Рядом толпились шоферы, два офицера, санитарки. Поровняв-шись, Баженов велел остановиться и спросил, из-за чего задержка. Подошел коренастый пожилой старшина. Оказалось, они остерегаются ехать дальше, так как на обочинах не видно вынутых немецких мин. Непонятно: то ли дорога не минирована, то ли не успели разминировать?
— Но ведь части, повозки, артиллерия — прошли, — заметил Баженов. Подошли офицеры.
— Лошади не машины! — заметил врач майор. Остальные молчали.
Саперный капитан Помяловский, не ожидая приказа, вернулся к автобусу, достал миноискатель и пошел с ним вперед. Дорога прорезала высокий холм так, что отвесные стены поднимались метров на десять. По обе стороны окаймляли ее недавно вырытые глубокие канавы, исключающие объезд. Кому-то здесь вздумалось заставить машины двигаться только по колее; это настораживало.
Всмотревшись, Баженов обнаружил на дороге совершенно свежий след автомашины. Он показал его старшине с грузовой машины, вернулся в автобус и приказал своему шоферу ехать.
У шофера сразу посуровело лицо, и взгляд стал напряженным. Он повел машину так, что колеса не попадали в колею, а шли рядом с ней, и машину начало сразу подбрасывать. В стену забарабанили. Баженов подумал, что зря шофер перестраховывается. Ведь только что здесь явно прошла машина, где-то впереди проследовала и артиллерия, к тому же вот там в сотне шагов идет с миноискателем Помяловский. И все же Баженов промолчал: пожилой шофер внушал уважение,
Они уже съезжали с холма, приближаясь к Помяловскому, поджидавшему их на дороге, как позади раздался мощный взрыв, и автобус встряхнуло.
Автоматчик спрыгнул на землю. Баженов выскочил из кабины и оглянулся. Авиабомба? Но небо чисто. Мина? Но автобус-то проехал!.. А может, это то самое новое оружие, на которое намекал Сысоев?
Ехавшая за ними машина осела на задние скаты. Дым медленно рассеивался.
Офицеры высыпали из автобуса.
— Мина! — крикнул им прибежавший Помяловский. Одновременно с Баженовым подошли они к разбитой машине.
Мина взорвалась почему-то не под передним, а под задним скатом. Кузов разворотило, груз разбросало.
Баженов и Помяловский извлекли из кабины старшину и шофера. Старшина был, видимо, контужен, ему оторвало руку; шофер оказался мертвым. Старшине перевязали жгутами плечо и забинтовали. Он был в сознании, и Баженов отметил, что он не стонал, не кричал, лишь кряхтел.
Пока солдаты рыли могилу убитому шоферу, Помяловский осматривал место взрыва. Баженов увидел необычное углубление для мины, а круглый колодец глубиной более полуметра и шириной сантиметров тридцать — с противотанковую мину.
Колодец был сверху разворочен взрывом, но в глубине стенки сохранились. Баженов вслух удивился такой глубине колодца для мины, Помяловский в ответ только пожал плечами. Он сходил за железным шупом и вскоре обнаружил неподалеку еще одну противотанковую мину. По ней только что проехал их автобус…
Помяловский велел всем отойти подальше. Баженов остался и помог ему снять слой почвы, покрывавший мину в деревянной оболочке, и осторожно обнажить все устройство.
Мина была оснащена элементом неизвлекаемости, и под ней лежала еще другая мина с таким же элементом, под той — еще одна и еще. Всего тут оказалось пять мин одна под другой. Это было нечто новое!.. Лежа на земле, они всматривались в это адское сооружение, пока не разгадали его нехитрую механику.
Предохранительной чекой служил кусок довольно толстой медной проволоки. Нажмет на такую мину проезжающая машина — замок слегка надкусит медную проволоку, и та потеряет часть прочности; вторая машина проедет — еще надкусит… проедет третья — медная проволочка лопнет, и взрыватель сработает.
Баженов и Помяловский замерили и срисовали это устройство. Видимо, для их автобуса, второй или третьей машины на этой дороге, час еще не настал.
Обезвредив мину, они тронулись дальше. Миновали разрушенную Комиссаровку и почти не тронутую Самойловку.
Шофер гнал машину, надеясь, видимо, в случае чего «проскочить». Баженов был в напряженном ожидании, вот сейчас! Вот сейчас взорвется мина и… Перед его глазами стояло развороченное тело шофера и глаза старшины, обращенные к нему. Баженов постарался успокоиться, но когда мотор чихнул, он мало сказать вздрогнул — подпрыгнул и больно ударился головой о потолок кузова. Это его разозлило, и он перестал бояться.
Перевалив бугор, шофер вдруг газанул, резко свернул вправо и остановил автобус за уцелевшей стеной сгоревшего сарая.
— Фриц! Возле танка! — прошептал он и уставился на лейтенанта — неужели тот не заметил?
Баженов сунул карту в планшет и с автоматом в руках выскочил из кабины. Шофер тоже вышел и, подойдя к краю стены, показал пальцем. Слева у дороги стоял подбитый немецкий танк. Рядом копошился человек.
Сзади к Баженову подошел Андронидзе, поглядел в бинокль, определил:
— Гражданский. Похоже, раздевает трупы фашистов. Что делать будем? — Андронидзе с интересом поглядел на Баженова.
Баженов молча смотрел на горестные остатки села. Только голые, закопченные печи на месте домов. Он вспомнил, что не послал донесения из Ефимовки. Впрочем, подполковник Синичкин, наверное, уже сообщил, что в Ефимовке нет передового отряда.
Баженов набросал донесение: сообщил, что достиг Очеретяного (считали, что это село еще у противника), и упомянул о новой системе минирования дорог. Передал донесение шифровальщику и приказал радистам передать его в штаб и подполковнику.
Пока шифровальщик, невысокий, смуглый капитан Авекелян, удалив всех из машины и поставив у дверей своего автоматчика, кодировал донесение, Баженов и Андронидзе двинулись к танку. Они подошли шагов на двадцать, и Баженов окликнул мужчину. Тот повернулся, да так и замер. Затем вскочил и с воплем «свои, свои» кинулся к офицерам.
— Боже ж мой, — кричал он, заливаясь слезами. — Почему армия не пришла три часа назад?!. Ну всех, всех фашисты поубивали. Идут и стреляют, идут и стреляют. Вывели мою бедную жену на двор, вывели сына, дочку, и вижу — в жену стреляют. Сердце мое разрывается. Вижу, в моего дорогого сына тоже стреляют, и он кричит. Ой, горенько!..
Баженов стал успокаивать мужчину, но Андронидзе отнесся к его рассказу с недоверием. Он спросил, как его звать, откуда он и каким образом уцелел, если всех убивали.
Из сбивчивых его ответов выходило, что он нездешний, эвакуировался еще в сорок первом году из города, находившегося на правом берегу Днепра. Жил здесь, а когда расстреливали его семью, он случайно находился в погребке и наблюдал все это через щель в дверце.
— Кто может это подтвердить? — спросил майор.
— Неужели вы мне не верите?! Брезгливо морщась, Андронидзе обыскал его, развязал узел с одеждой, и во френчах обнаружил часы, электрические фонарики, военные немецкие документы.
— Возьмите себе. Я спешил, даже не заглянул в карманы, — сказал задержанный.
— Это Очеретяное? Очеретяное? — вдруг поспешно спросил Баженов, будто ему требовалось подтверждение, будто не он писал в донесении — «Очеретяное». Только сейчас он вспомнил о просьбе Сысоева, и все, рассказанное мужчиной, вдруг обрело для него новый, страшный смысл.
— Ну да, Очеретяное, а что? — спросил мужчина.
— А вы случайно не знали учителя Вовка?
— Слышал о таком.
— А где он жил?
— Этого я не знаю.
Андронидзе жестом потребовал тишины, и Баженов прислушался. Откуда-то издалека донесся плач и причитания женщин.
Андронидзе показал пистолетом в ту сторону и приказал мужчине: — Иди вперед!
Мужчина неохотно повиновался. Очень скоро у разрушенной церкви они увидели женщин. Баженова поразили глаза одной старухи — строгие, исступленные. Увидев офицеров, она подошла к ним, а узнав мужчину, закричала:
— Стреляйте его, подлюгу, стреляйте!
— Что вы, Мария Ивановна! Я семью потерял, а вы меня — стрелять?!
— Мы вже били йога. У тик! Стреляйте, кажу, а то дайте меня пистолет, я сама… Вы тальки гляньте: та хиба воно похоже на лвддину? Гнида, и та краще. Ой, лишенько! — Она стиснула голову руками. — В сели було сорок здоровенных отаких, як вин, сильных як бугаи, чоловиков, а гитлеровцев, що подпаливали та стреляли, було всет-навсего десятеро. Вы чуете — десять! И ходит ця десятка, и подпалюе, и стреляе, а ври мужикы — як вивци! Их ареляють, а воны голову под-ставляють або ховаюгся. Чи то не позор! Та взяли б и кинулись вси, як один, на ворогив. Ну нехай двадцать полегло, так скильки бы спаслось! Село б спасли! Боже ж мий, а вони — як оця паскуда! — Женщина показала на мужчину. — Ридных убивають на його очах, а воно сховалось, баче, як убивають, а боится заступиться. Нехай убивають и жилку и сына! Абы самому выжить. Ах, сволочь, — и женщина, подбежав к мужчине, стала бить его кулаками и пинать.
Ее и остальных женщин еле удалось унять.
— Скажите, Мария Ивановна, вы не знали учитедя Вовка? — спросил Баженов.
— Прокипа Федоровича? Вин же всем нам був як батько!
— Где же он? Где его дочка с сыном?
— Ой, голубе, не було их з нами, нема их в живых!
— А может быть, Вовк и его дочь с сыном тоже спаслись?
— Та вы що? Гляньте кругом. Кажу ж вам, тильке мы спаслись, та старый дид.
— Вы что-нибудь знаете точно?
— Писля того, як гитлеровец стукнув прикладом Про-кипа Федоровича по голови, тому уже мисяцев висим, у нього виднялысь ноги. Я казала Лели, тикайте до лису. А вона — не можу я кинуть хворого батька. От и осталась…
— Где ж они, где?
— А вы хто им будете?
— Мой друг — муж дочери Вовка.
— Кажу вам, нема в живых ни Лели, ни сына. Спалили их! Тильке дид, батько Вовка, остався.
— Покажите их хату! Старый-престарый дедок, сидевший на поваленных воротах, прошамкал:
— Один тильке я, бидолаха, застався у живых. Шо там взрослых, дитей и тих, иродови души, загубили!..
Единственное, что уцелело, были большие дубовые ворота, лежавшие на земле. На них мелом было выведено: «Мюллер». Стрелка показывала на запад.
Офицеров окликнула рослая, сильная и очень властная с виду пожилая женщина с сухими сверкающими глазами. Она назвала себя Солодухой.
— Чи пиймали Мюллера? — спросила она. — Так шо если пиймали, зменяемо наших двоих на нього. И тогда мы сами, селянки, расквитаемось з Мюллером. Кат из катов! Уси пожары — дело его рук. У си грабежи, уся кровь — усе через нього, чертова Мюллера! Мы вам за нього наших двох отдадим.
Оказалось, что женщины каким-то образом сумели взять в плен двух гитлеровцев. Они их держали в подвале. Пленные — сержант и унтер-офицер — были связаны. У них вынули изо ртов кляпы, развязали их и стали задавать им вопросы.
— Из какой дивизии? — спросил Баженов по-немецки
Не успели они ответить, как вспыливший вдруг Андронидзе кинулся на сержанта и закричал:
— Зачем прикидываешься немцем, сволочь продажная, предатель! Не спрячешься. Ну? Не будешь отвечать, застрелю, как собаку!
— Ка-ак! Русский?! И меня обдурил! — Солодуха бросилась на пленного.
Баженов и Андронидзе еле высвободили его из рук разъяренной женщины.
— Товарищи, не виноват!
— Кто тебе здесь товарищ, подлюка?!
— Не виноват! Вот, ей-бегу, все случайно! Пришлось надеть немецкую форму: ведь хотел бежать к своим. Другого пути к освобождению не было!
— Молчать! — бросил Андронидзе и обратился к женщине: — Расскажите, как вы их задержали.
— Гитлеровцы начали отступать, — взволнованно заговорила женщина. — Эти двое зашли в мою хату. Тогда еще село не горело. Искали еды. Искали мою дочку, она пряталась в сарае. Я испугалась, что найдут и снасильничают, и решила их угостить. Самогоном. Когда окосели, оглушила, связала. Дочка помогла перетащить их в подвал.
Пленные стояли, с тупым равнодушием глядя в пространство. Андронидзе расстегнул планшет и приготовился к допросу. Баженов внимательно вглядывался в лица пленных, прикидывая, что могло быть им известно — помимо стереотипных данных — о новом оружии Гитлера.
И тут подошла к Баженову седенькая, тоненькая, как подросток, старушка с растрепанными волосами. Казалось — дунь ветерок, и она упадет. В руках у нее был букетик ярко-красных искусственных роз на стеблях из проволоки, обмотанной зеленой бумагой, с зелеными же листочками, вырезанными из перьев.
— То огонь, огонь! — выкрикивала старушка, перебрасывая алый букетик из одной руки в другую, будто жег он ей пальцы.
— Бери цей огонь, — протянула она букетик Баженову, — верни його катам проклятущим! Пусть сгорят их души…
Безумный взгляд старухи встретился с глазами Баженова. Букетик дрожал и прыгал в ее руках, и сама она дрожала, протягивая его офицеру. Он взял этот алый букетик, и в горле у него застрял какой-то ком; он только кивал в такт старушкиному «То огонь, огонь» и не мог ни слова сказать.
В это время один из пленных, тот, что был русским, в два прыжка выскочил на улицу и кинулся наутек. Он петлял, падал, прыгал, падал и снова вскакивал. От неожиданности Баженов забыл об автомате, висевшем на плече, стрелял из пистолета и не попадал.
Андронидзе схватился за автомат Баженова. Тот, кривя губы, вырвал свой автомат, перевел дух, прицелился как мог хладнокровнее и выпустил короткую очередь.
Беглец споткнулся и упал, приподнялся и пополз. Задыхаясь, Баженов и Андронидзе побежали к нему, совершенно забыв о втором пленном.
Предатель, помогая себе рукой, быстро подползал к толстому дереву. Он поднял руку — возле уха Баженова свистнула пуля. Баженов влепил еще одну очередь в предателя. Тот упал на спину.
— Эх, ишак! — раздосадованно вскрикнул Андронидзе и даже схватился рукой за автомат Баженова. — Ну зачем стрелять в голову? Какой источник сведений пропал! — И, не переведя духа, с уважением добавал: — Молодец! Точно стреляешь!
Он обыскал убитого, взял у него карту, пистолет «вальтер», снял широкий холщовый, засаленный, тяжелый пояс с золотом, спрятанный на теле, под нижней рубахой, в котором среди прочего обнаружились золотые коронки, кольца, браслеты и семнадцать ручных часов.
Второго пленного тесным кольцом обступили женщины. Они собирались «порешить подлюгу фашиста». Андронидзе приказал пленного не трогать. Он пойдет с ними
До самого автобуса их провожала Солодуха. Она все настаивала, словно опасаясь, что они это забудут:
— Я вам его поймала, я! Если поймаете Мюллера, то отдайте нам…
Шифровальщик вручил Баженову приказ начштаба — быстрее двигаться вперед. Подполковнику Синичкину Двекелян не смог передать донесения, так как шифровальщика у полковника не было, а коды у них различные. Баженов попробовал связаться по радио с подполковником и клером[57]объяснить ему это, но связаться не удалось. Надо было двигаться вперед.
«Подполковник и сам догадается, почему не радирую», — решил Баженов.
Перед тем как сесть в машину, он тронул Андронидзе за плечо и, хмурясь, напомнил:
— Сысоев сказал так: если обнаружишь семью, то радируй, если нет — тоже сообщи. А семья, похоже, погибла. Так и радировать?
— Зачем? Думаешь, шинель делает сердце железным? Год я с ним дружу, а он ни разу не жаловался. Радируй — «не обнаружил». Вернемся, поговорим. Поймет.
За селом орудийные выстрелы слышались явственнее. Шофер вопросительно поглядывал на Баженова. Тот молчал. Вскоре они увидели у дороги наши орудия. Бойцы, кое-как окопавшись, спали. В лощине, в кустах, стояли повозки, на них минометы. Рядом паслись лошади.
Баженов и остальные офицеры вышли из машины. Их ожидала группа офицеров во главе с майором. Он был немолод и сдержан. Баженов назвал себя.
Майор кивнул Андронидзе, как знакомому.
— Командир передового отряда — майор Тарасов, — сказал он. Затем представил других.
Баженов объяснил свою задачу и спросил, почему майор Тарасов не шлет донесений, почему отряд задерживается.
— Значит, моего боевого донесения, посланного с санитарной машиной, комдив еще не получил, — задумчиво сказал Тарасов. — А радиограмм не посылаю — рация отказала. Головная походная застава моего отряда в двух километрах отсюда ведет бой с танками и пехотой противника. Встречный бой перешел в оборону с той и другой стороны. Моя застава заняла рубеж по восточному берегу речки Гнилушки. «Тигры» атакуют из леса. Пехоту противника рассеяли.
Баженову очень не нравилось это «пехоту рассеяли», попадавшееся в сводках. «Уничтожили» — это ясно, а «рассеяли»? Пехота рассредоточилась, вот и все. Нашел, чем хвастать.
— Как только саперы наладят разрушенный мост, чтобы могли пройти танки, артиллерия, повозки, сейчас же выступаю, — снова заговорил Тарасов. — А сейчас я почти всю свою артиллерию отправил вперед, чтобы огневым кулаком сломить сопротивление и двигаться дальше. Разведчики пошли в обход справа. А пока, — он показал на спящих в цепи бойцов, — люди отдыхают. В деревнях на большаке — ни сена, ни зерна, все сожжено; наши лошади на подножном корму. Полчаса назад мы отбили у немцев стадо коров и отдали его колхозникам. Они загнали скот в лес. Мы добили хромого быка и варим еду. Скоро будет готова. Не закусите с нами?
— Не помешает, — Андронидзе взглянул на Баженова.
— Не считайте меня сухим педанте»! — сказал Баженов, — но ведь до Гнилушки путь свободен! Там и заправимся, чем АХО расщедрилось. А если противника гонят дальше?
— Мне бы донесли, — возразил майор Тарасов. — Сейчас кухня отправится кормить бойцов на головную заставу, там и поедите.
Баженов торопил своих радистов, сразу же занявшихся ремонтом тарасовской рации. Один из них отозвал Баженова в сторону и сказал:
— Сверху только сейчас сообщили: перехвачено сообщение «Рамы», которое та вела клером. «Рама» указала координаты, в которых движется штабной автобус. Я проверил — речь идет о нашем автобусе. «Рама» вызывала самолет, чтобы нас долбануть, учтите.
— Учту! Сообщите всем нашим, и пусть пулеметчик будет наготове.
Баженов снова подошел к радистам:
— Как успехи, короли эфира?
— Накрылась рация!
— Рация капут!
— Сколько у нас раций?
— Три.
— Временно передайте одну майору.
— Товарищ лейтенант, обратно не получим! Возьмите расписку.
— Пишите расписку, товарищ майор, на рацию и на два комплекта питания, чтобы вы на антенне могли держать с нами связь на шестнадцать километров.
— Расписку радистам мой начштаба даст. За рацию спасибо, — вяло сказал Тарасов. — А почему вы сказали о связи на шестнадцать километров? Вы же будете двигаться с нами.
— С тобой, дорогой, только шашлык готовить можно, — усмехнувшись, заметил Андронидзе. — Наш автобус помчится вперед, прокладывая путь твоим танкам, артиллерии и пехоте. — И уже серьезно он спросил: — Почему двигаетесь по большаку? Держу пари, если бы шли проселками, давно были бы у Днепра.
— И попали бы в окружение.
— Да? Очень интересно! Понимаешь, давно не слышал таких благоразумных речей. Это только у тебя такое настроение? — Андронидзе многозначительно взглянул на Баженова.
— Да ты что, шуток не понимаешь? — майор покраснел. — А двигаюсь я по большаку потому, что именно захват большака обеспечивает быстрое продвижение частей нашей дивизии к Днепру, понятно?
— Вы, товарищ замполит, такого же мнения? — обратился Баженов к капитану.
— Мне бы не хотелось, чтоб у вас сложилось неправильное представление о настроении командира и бойцов. Во-первых, майор Тарасов сам сказал, что он шутит. Согласен, что такая шутка в серьезном разговоре неуместна. Наступательный порыв у бойцов очень большой. Могу показать боевые листки, сами убедитесь…
— Верю вам, — сказал Баженов.
— Устали, конечно. Может быть, действительно лучше наступать проселками, но мы выполняем приказ комдива.
— Познакомьте нас с приказом, с вашими решениями, — предложил Баженов. — Если ваша ГПЗ6 не продвигается и долго топчется на месте, значит, вы допустили просчет.
— Да мы здесь не долго, — вмешался Тарасов, — мы здесь только пятнадцать минут.
Андронидзе, выслушав сообщения о противнике («десять танков и до батальона пехоты»), с сомнением покачал головой.
— Авиация, — сказал он, — таких соединений не отмечает. — Узнав о двух пленных, он пошел допросить их.
Баженов передал боевое донесение в штарм и занялся с командиром и его начштабом. Документация, кроме приказа комдива, отсутствовала. Все приказания, в частности головной походной заставе, майор отдавал устно, и начштаба только сейчас срочно заносил их на бумагу. Немногословный, средних лет капитан чуть насмешливо поглядывал на чрезмерно требовательного, по его мнению, представитетеля штарма.
— А как действуют эти три танка? — спросил Баженов, ознакомившись с составом тарасовской ГПЗ[58].
— Танки? — майор растерянно смотрел на Баженова. — Два из них потеряны, когда выбивали гитлеровцев из села.
— Каким образом? Мины? Или танки противника? Артиллерия?
— Мины…
— Но это же черт знает что! Зачем же вы пустили танки без саперного обеспечения? Без пехоты!
— Выясним. А может, это была артиллерия. Там сейчас наш командир разведки. Обязательно выясним!
… Вместе с начальником штаба составили план изучения боевых действий передового отряда, и капитан обязался представить отчет не позже чем послезавтра с картами и схемами.
— Не пора ли нам, товарищ начальник? — спросил подошедший Андронидзе и добавил: — Бумажки заедают дорогое время.
Баженов заторопился. Надо было составить кодовую таблицу для связи передового отряда с радиоавтобусом. Оказывается, шифровальщик уже составил ее и передал майору Тарасову.
Радиоавтобус двинулся дальше. Теперь на левой ступеньке кабины стоял Андронидзе, наблюдавший за небом, справа Помяловский, всматривавшийся в дорогу.
— Фашист! — крикнул Андронидзе, показывая в сторону леса.
Прямо на них, из-за леса, на бреющем полете вынесся немецкий истребитель. Он промчался быстро и низко. Промелькнули над головой черные кресты на крыльях, и не успел еще стихнуть рев мотора, как позади оглушающе грохнуло.
Завизжали осколки. Глухо стукнуло в стену автобуса, кто-то вскрикнул. Завихрилась пыль и сухие листья. Шофер погнал автобус в лес; миновав опушку, быстро свернул влево, под старые дубы, и затормозил.
Все высыпали из автобуса. Осколки пробили крышу» дверь, стенку машины.
— Жизнь — индейка, судьба — копейка! — засмеялся Андронидзе.
Глядя на него засмеялись и другие.
— Вернется, черт, нас догонять. Надо достойно встретить дорогого гостя!
Андронидзе приказал радисту, чтобы тот подал ему из автобуса противотанковое ружье и «зажигательные».
Баженов послал пулеметчика на опушку и, отобрав противотанковое ружье и патроны у Андронидзе, побежал туда же.
Ох, как хотелось Баженову влепить в самолет пулю с зеленым наконечником! Как хотелось увидеть, что истребитель загорелся и, оставляя длинный шлейф, камнем падает вниз…
Звук снова запоздал. «Фашист» вынесся так же стремительно, и снова над большаком, и снова на бреющем полете.
Пулеметчик, привязывавший пулемет к дереву, запрокинул ствол кверху и принялся стрелять, когда самолет только показался.
Баженов вскинул противотанковое ружье, как охотничье, и тут только почувствовал, какое оно тяжелое. Выстрелить он не успел.
«Фашист» с шумом промелькнул мимо.
— Глупо и обидно, — пробормотал Баженов.
— Дал прикурить! — Андронидзе хлопнул пулеметчика по плечу и выбежал на дорогу, чтобы проследить за истребителем, но тот уже исчез за верхушками деревьев.
— Лучше бы я, — начал было Андронидзе, но, увидев огорченное лицо Баженова, вдруг сказал: — Прелестная вещь — крупнокалиберный пулемет! Обязательно надо иметь его на радиоавтобусе.
Выехали в поле.
Шофер гнал автобус, чтобы поскорее юркнуть в лесок за полем. Теперь и Андронидзе, и Баженов, и Помяловский смотрели в небо, которое быстро затягивалось тучами. Из-за туч снова вынырнула «Рама» и быстро юркнула
обратно. Следом выскочил наш ястребок. Второй летел под облаками. Непосредственная опасность миновала.
Вскоре подъехали к небольшому, мало разрушенному селу. Здесь было много тополей, верб, фруктовых деревьев. Изредка разрывались снаряды. Андронидзе указал шоферу на коровник, за которым лучше всего было укрыть автобус. «Мюллер» было написано на стене.
К речке пошли четверо: Баженов, Андронидзе, Помяловский и радист. У берега горело несколько хат — никто их не тушил. Село было безлюдным. Автоматчик проводил их к командиру головной походной заставы.
Рослый старший лейтенант в пыльной, потной, выцветшей гимнастерке, с пистолетом в кобуре и автоматом, свисавшим с плеча, стоял на высоком берегу речонки и распоряжался саперами, возившимися у покосившегося моста. Тут же на берегу, в низине за толстыми вязами, стоял легкий танк. Возле него прохаживался командир в кожаной куртке и шлеме. Он окинул изучающим взглядом появившихся офицеров и, приняв Андронидзе за старшего, обратился к нему:
— Да разве может танк перейти по такому мосту? Только сунулся, а он — как карточный домик! Еле успел дать задний.
— Незачем строить мост на сваях, лучше гатить реки бревнами от хат, — громко сказал Помяловский. — А чтобы не унесло, забить сбоку колья. В крутых берегах прорыть спуски.
— Ну и возьмись сам. Мне не советы, мне мост нужен! — крикнул старший лейтенант, обернулся и удивился, увидев незнакомых офицеров.
Баженов спокойно посоветовал прислушаться к словам капитана Помяловского.
— Орудия и автобус, — сказал Помяловский, — можно переправить через реку, уложив два бревна для правой колеи и два для левой.
А чтобы бревна не потонули, подложить под них концы других бревен. Где лошади? Можно танкеткой подтащить бревна от избы.
Работа началась.
Командир доложил Баженову, что в лесу, который был виден отсюда, — немцы. Сейчас там насчитывают десять «тигров». А с краю леса, у дороги, — батарея противника, препятствующая продвижению нашей пехоты. Пехота вынуждена была отойти по эту сторону речонки. Пока моста не будет, танк и артиллерия не смогут пройти.
— А сколько у противника пехоты? — спросил Баженов.
Старший лейтенант передернул плечами, помолчал и
уверенно сказал:
— До батальона…
— А может быть — полк? — спросил Баженов.
— Может быть!
— А если рота?
— Трудно сказать, — произнес старший лейтенант. — Группа разведчиков отправилась в направлении Медведов-ка, — он показал рукой на лесок справа, — жду донесений.
Мимо них со скрежетом пронесся снаряд, разорвался где-то позади. Все сбежали с высокого, видимо, насыпного берега.
— Это его артиллерия бьет из леса возле дороги, — старший лейтенант показал откуда.
Баженов внимательно всматривался вперед.
За речонкой расстилалось поле, за полем чернел лес. До леса было километра полтора, но левее лес подходил к речке метров на сто.
Как объяснил старший лейтенант, пехоту противника выбили из села без потерь.
— Танки противника отошли в лес и заняли оборону на опушке. Выходят поодиночке на поле и стреляют. Начнет наша артиллерия бить по ним — уходят в лес!
— Почему же они, интересно, выходят поодиночке? — задумчиво спросил Андронидзе.
— Как зачем? Контратакуют.
— Без пехоты? Какая же это контратака!
— А что же это?
— Демонстрация, — уверенно сказал Андронидзе. — Только с какой целью? Вы как оцениваете?
— Как? Мешают движению моей пехоты.
Баженов увидел, как на опушке леса, находившегося в полутора километрах от них, засверкали, слепя глаза, солнечные зайчики.
— «Тигр», — уверенно определил Андронидзе, следя в бинокль за танком, выходившим из леса.
«Тигр» остановился, блеснуло пламя, невдалеке разорвался снаряд.
— Беспокоящий огонь, — насмешливо определил Андронидзе.
Возле танка начали рваться снаряды, он, пятясь, скрылся в лесу.
Подошла группа артиллерийских офицеров во главе с капитаном, командиром дивизиона. Он доложил, что прибыл поддержать головную походную заставу, попросил объяснить обстановку и поставить задачу.
— Задача одна: надо уничтожить артбатарею противника в лесу у дороги и уничтожить танки, — сказал командир ГПЗ.
— Батарею уничтожить могу, танки — сложнее. Укажите рубежи.
Из другой части леса, южнее, вышел второй танк, выстрелил несколько раз, а когда рядом начали ложиться снаряды, ушел в лес.
Андронидзе, прислонившись плечом к стволу старого явора, наблюдал в бинокль за «тиграми» и поглядывал на часы.
Баженов спросил старшего лейтенанта, удалось ли обезвредить минные поля.
— А тут их не было. Гитлеровцы не успели заминировать.
— Но ведь танки, утверждает майор Тарасов, подорвались на минах?!
— Я вначале тоже так думал. Но слишком уж сильно разнесло их. Одни осколки. Скорее можно предположить, что боеприпасы в танке взорвались.
— Любопытно взглянуть. Дайте автоматчика, пусть меня проводит.
— Вот, — сказал автоматчик, когда они подошли к хате с развороченными стенами и сорванной крышей. Плетень был развален, фруктовые деревья поломаны. Под Москвой и на Калининском фронте Баженову приходилось видеть много мертвых танков. Одни подорвались на минах, в другие попали авиабомбы; были машины, сожженные бутылками с горючей смесью и подбитые снарядами, у иных взорвались боеприпасы.
Картина, которая предстала перед Баженовым, была ни на что не похожа.
Сначала Баженов решил, что в этот танк попала авиабомба и разметала его части. Башня валялась метрах в десяти от гусениц. Автоматчик, приведший его, сказал: «Авиабомб противник не бросал».
Баженов проследил путь танка, осмотрел гусеницы. Нет, мина под ними не взорвалась.
— Может быть, собаку подослали с миной на спине?
Автоматчик утверждал, что это не так.
Баженов внимательно осмотрел куски брони. Не было следов ни бронебойного, ни термитного снарядов. Здесь что-то другое. Но что? Баженов осматривал, срисовывал повреждения, искал осколки снаряда, но ни одного обнаружить не смог. Он нашел обрывки электрического провода, заделанного в стандартную резиновую изоляцию. Он внимательно осмотрел его и даже понюхал, перед тем как отбросить. Это был кусок самого заурядного электрокабеля — такой применяется на сотнях передвижных устройств, начиная от движка кинопередвижки и кончая электродоилкой…
Нашел он еще полузасыпанное колесико от тележки или коляски, тоже явно случайного происхождения, — больше ничего вокруг. Чем же разрушен танк?
Он пошел обследовать второй разбитый танк. Здесь картина была несколько иная. Осмотрев куски брони, Баженов обнаружил огромную дыру. Ее не мог сделать бронебойный снаряд…
Как утверждал автоматчик, в селе они застали не больше трех десятков гитлеровцев. Возле этого танка свалили троих, и один из них еще живой. Его уже допрашивал командир разведки отряда, тот самый, что недавно с разведгруппой ушел в тыл врага. Баженов попросил проводить его к раненому.
Гитлеровец лежал в избе на кровати.
— Безнадежен, — сказала сестра.
Глаза раненого были открыты, но явно ничего не видели; он редко и натужно хватал ртом воздух.
Жить ему осталось совсем мало, поэтому Баженов без лишних слов сразу же спросил, чем они так «классно» подбили советский танк. Раненый не отвечал и все так же судорожно вздыхал. Баженов настойчиво повторял свой вопрос. Наконец раненый что-то забормотал.
Баженов едва разобрал лишь три слова: «Панцерн» (танк), «Фрау» (госпожа), «Патронен» (патроны).
— Бредит, — сказала сестра.
Поняв, что толку ему не добиться, Баженов вернулся ко второму разбитому танку.
Внимательно его осмотрев, он зашел в хату, где лежали трупы двух гитлеровцев, осмотрел их, и пол, и стены… и ничего примечательного не заметил. Он обошел дом, зашел в огород. Увидел на земле пустые гильзы от немецкого автомата. У плетня, в траве, лежал немецкий противогаз, и еще валялась полая стальная трубка метровой длины, диаметром миллиметров пятидесяти с чем-то. Баженов жадно схватил ее, надеясь, что она поможет разгадать загадку. Но определить, что это такое, ему не удалось. Одно было ясно: это не мина и не снаряд. Внутри трубка была гладкой, словно ее шлифовали поршнем, а снаружи окрашенной в серо-зеленый цвет, но захватанной, неказистой.
Он все еще вертел в руках эту непонятную трубку, когда его нетерпеливо окликнул Андронидзе. Баженов взял было трубку с собой, потом раздумал и швырнул ее в огород: не то!
Подошел к Андронидзе, спорившему с командиром ГПЗ.
— Повтори, командир, сколько ты насчитал «тигров» в лесу! — настойчиво допытывался Андронидзе.
— Я же сказал — около десяти.
— А точнее?
— Десять, — уверенно сказал командир.
Андронидзе с горькой улыбкой долго качал головой, как бы сокрушаясь, что случай такой безнадежный; потом вздохнул и стал терпеливо, как маленькому, втолковывать:
— Перед тобой, дорогой мой, крутится один, всего-навсего один «тигр». — Он поднял указательный палец.
— Не разыгрывайте меня, товарищ капитан! И дело не шуточное, да и я, думается, заслуживаю более серьезного обращения.
— Заслуживаешь, дорогой, заслуживаешь. Потому и объясняю тебе. Я по часам следил за танком, понимаешь? Засекал его манипуляции. Он вылезет, попугает, уйдет в лес, выйдет в другом месте, попугает тебя снова, выйдет в третьем, снова постреляет. Есть там еще один танк. Он стреляет с места, в лесу у дороги, чтобы ты, дорогой, посчитал его батареей. Можешь мне верить: в лесу, дорогой, не пушки, а танк. Разреши, товарищ начальник, — он горячими, вдруг ставшими злыми глазами посмотрел на Баженова, — поохотиться на «тигров»! Дай трех бойцов с противотанковыми ружьями и взвод автоматчиков — и капут этим танкам!
— Зачем вам рисковать, сами справимся! — возразил старший лейтенант, желая как-то искупить свою оплошность. — Моя разведка уже в лесу.
— Твоя разведгруппа, дорогой, ты ж нам сам показал, пошла через лес справа от большака и идет, стало быть, к Медведовке;
а танки — слева. Ты уж лучше договорись с артиллеристами, пусть накроют танк у дороги и поставят заградогонь, когда буду отходить.
Условились о взаимодействии: красная ракета — прекратить артогонь. Две красные — отхожу, прикрывайте Зеленая — путь свободен
Группа Андронидзе спустилась к речке. Высокий берег прикрывал людей. В том месте, где деревья близко подходили к воде, бойцы переползли по полю в кустарник, — это были самые тревожные минуты для Баженова: встретит противник первых трех разведчиков огнем или нет?
Лес молчал. Баженов нетерпеливо следил в бинокль за маневрами танка. Кто кого перехитрит? Не может же быть, чтобы возле танка не было никакого прикрытия!..
Баженова мучили сомнения: имел ли он право подменять командира головной походной заставы? Правильно ли он сделал, что разрешил Андронидзе рисковать в деле, с которым справились бы и без него? И почему старший лейтенант так осторожничает? Чем это вызвано?
Время шло. Юрию Баженову казалось, что Андронидзе медлит и что он, Баженов, на его месте действовал бы активнее. Наконец из леса донеслись автоматные очереди. Конечно, Андронидзе ввязался в бой с пехотой. А что, если он погибнет?
В это время танк выдвинулся было в поле, но сразу М повернул обратно. Дивизион начал стрелять по площади, чтобы уничтожить второй танк у дороги.
Клубы светлого дыма поднялись над деревьями, поблизости от большака, уходившего в лес. Там, если верить старшему лейтенанту, находились орудия противника, если верить Андронидзе — танк бил из засады. Начал стрелять танк, ушедший в лес.
Вдруг над лесом взметнулся столб дыма, затем донесся глухой взрыв. Дым расстилался над лесом.
— Два танка горят, — определил старший лейтенант.
— Но ведь дым светлый! — возразил Баженов.
Старший лейтенант удивленно поднял брови и напомнил:
— У немецких танков легкое горючее. Вы этого не знали?
Баженов даже закряхтел от досады.
Вскоре на опушке появились солдаты. Старший лейтенант поднес трубку к уху, готовясь вызвать заградительный огонь артиллерии, но над лесом взвилась зеленая ракета.
Баженов по радио вызвал автобус, связался с майором Тарасовым и сообщил ему обстановку. Ответ гласил — выступаем.
…Бойцы катили пушки по бревнам. Лошадей переправляли вплавь. Легкий танк с автоматчиками и саперами на борту перескочил по бревнам и рванулся вперед. Пошла вперед и пехота.
Баженов составлял сводку в штарм. Как оценить обстановку? А нет ли впереди еще танков? Но тогда почему затихла стрельба? Переданное им донесение сообщало, что, уничтожив два «тигра» за Гнилушкой, передовой отряд движется к Днепру. Ему ответили, что противник очищает левый берег.
…Автобус остановился на опушке леса, где их ожидал Андронидзе.
— Начальник! Иди смотри! И ты, Помяловский, тоже иди сюда!
За первыми деревьями на опушке, рядом с дорогой, было вырыто углубление для танка. Высовывалась только башня с орудием и пулемет. Еще три таких же окопа были видны дальше по опушке. Но только в одном из них дымился танк — остальные окопы были пусты.
— Интересно? — спросил Андронидзе и сам ответил: — Очень интересно. Пленный говорит, три танка ушли час назад к Днепру, а эти остались прикрывать. Впереди гонят большое стадо скота, похоже — породистого.
Поехали дальше. Пехоту и артиллерию головной походной заставы автобус нагнал через двадцать минут. Оказалось, танк с автоматчиками и саперами двигался справа по полевой дороге, чтобы обойти Медведовку — оттуда еще доносилась стрельба — и разведать обстановку.
— Может быть, наши основные части уже опередили меня? — сказал старший лейтенант. Он советовал не вырываться с автобусом вперед, не рисковать, а двигаться вместе. Баженов успокоил его: по последним сведениям штарма, противник быстро откатывается. Надо спешить к Днепру.
И снова радиоавтобус покатил по «ничейной земле». Головная походная застава осталась позади. Легкий танк двигался где-то правее. До Днепра оставалось километров пятнадцать.
Погода портилась. Тучи сгущались. Рваные, клочкастые, они низко неслись над землей.
Дорога была гладкой и чисто укатанной, поперечных канавок не было заметно, и все же шофер старался не ехать по колее. Из-за леса впереди донеслись выстрелы. Кто-то в кузове забарабанил кулаками в стенку кабины: дескать, стоит ли рисковать?
— Надо, — решил Баженов.
Въехали в лесок. Остановились. Баженов и Андронидзе отстегнули мотоциклы, закрепленные по бортам автобуса, и осторожно, гуськом выехали к деревьям у опушки. За полем виднелось большое село.
— Возьми-ка бинокль, — сказал Андронидзе. — Предпоследняя изба слева. Гражданский с винтовкой. Левей смотри, в огороде.
— Вижу. Полицай?
— Одно из двух. Дам-ка я пару красных ракет, посмотрим, как будет себя вести.
Андронидзе выстрелил. Красная ракета описала дугу над полем. Мужчина в штатском исчез. В селе забегали люди.
— Машут! — крикнул Баженов. — Машут — и завел свой мотоцикл.
— Кто машет, где?
— Да вон — красным флагом машет! Не видишь?
— Да подожди ты, не горячись!
Но Баженов уже мчался вперед, Андронидзе догонял его и ругался. Баженов держал левой рукой руль, а правой автомат. Но автомат не понадобился: у околицы их ожидала толпа жителей с красным флагом. Их обнимали, им жали руки. Каждый спешил расспросить, высказать свое, наболевшее. Посыпались вопросы: не вернутся ли сюда гитлеровцы? Выкапывать спрятанные в землю вещи? Или, может, обождать? Что слыхать про молодежь, угнанную в Германию?
— Вот он, герой наш, — показывали на седого стройного старика со знаменем. — Сохранил с сорок первого боевое знамя полка, которое ему передал умирающий командир.
Оказывается, сюда тоже приходили поджигатели, но жители достали запрятанное оружие и разделались с ними.
Когда этот стихийный митинг заканчивался, Баженов заметил в толпе двух автоматчиков и подозвал их. Бойцы доложили, что они из разведгруппы, возвращаются с донесением. Разведгруппа уже возле Песчаного. Фрицы почти все переправились на правый берег. На нашем берегу, как утверждают жители левобережья, остались только отдельные танки и небольшие группы гитлеровцев: спешно минируют берег и подходы к Днепру.
— А вы почему задержались здесь? — спросил Андронидзе.
— Так за руки ж тянут, просят победу отпраздновать, неудобно ж отказаться, — оправдывались бойцы.
Посадив разведчиков позади себя на мотоциклы, офицеры вернулись к автобусу. Баженов отправил шифровку о том, что по сведениям, полученным от местного населения и нашей разведки, немцы эвакуировались с левого берега. Группы боевого охранения минируют берега и подъезды к Днепру. Одиночные танки маневрируют, создавая видимость танковых соединений. Он, Баженов, решил двигаться впереди ГПЗ передового отряда в направлении Песчаное — Тарасовка.
Ответная шифровка гласила: «Высылаю в район Песчаного тридцать автомашин, По дороге они захватят пехоту передового отряда. Срочно собирайте по селам годные лодки. прочие плавсредства. Прежние распоряжения остаются в силе. Проследите, чтобы части на вашем участке Бережаны — Ольховище заняли оборону по берегу Днепра, готовились ночью форсировать. Выезжает Бутейко».
Баженов передал данные разведки и распоряжение майору Тарасову, который ответил, что уже получил по радио приказ от комдива
Вторая шифровка Баженова была предназначена Сысоеву. В ней вкратце говорилось о применении противником новых, еще не распознанных Баженовым противотанковых средств, о танковых окопах, об оперативной маскировке одним-двумя танками. Заканчивалась она дипломатично, как полагал Баженов: «Сысоеву — пока не обнаружил».
Приказав Помяловскому двигаться в автобусе с головной походной заставой и ждать их в Тарасовке, Баженов и Андронидзе устремились на мотоциклах вперед.
Андронидзе настоял ехать первым: глупо рисковать двоим, а у него опыта больше. Баженов ехал «след в след».
Тучи совсем закрыли небо. Можно было не опасаться самолетов противника. Но и своей авиации нелетная погода мешала бомбить и наблюдать.
Поля — рощи, поля — рощи…
В Песчаном, в пяти километрах от Днепра Баженов и Андронидзе расстались, чтобы здесь же встретиться через три часа.
Андронидзе поехал по дороге вправо к селам Лозняки, Бережаны, Окуньки, Запань, чтобы там организовать сбор лодок, а Юрий Баженов с той же целью поехал в сторону Криниц, Тарасовки, Ольховища.
Солнце спускалось к горизонту. Баженов ехал лесом. Дорога была уже не твердая, глинистая, а песчаная, рыхлая — словом, трудная дорога. Чувствовалась близость реки. Стали попадаться колдобины с водой: видимо, остатки весеннего разлива…
Село открылось сразу. Целое. Несгоревшее. Баженов подъехал к группе людей, махавших ему руками и что-то кричавших.
— Гитлеровцы где? — спросил он, выключив зажигание.
— Минут двадцать, как последние отплыли.
Баженов сразу же начал расспрашивать стариков о лодках. Лодок по приднепровским селам всегда было много. В годы оккупации гитлеровцы мало интересовались ими. Они наводили понтонные мосты. Перед самым отступлением немцы вдруг стали уничтожать лодки, попадавшиеся им на глаза. Тогда их попрятали, кто как мог. Сейчас в этом селе припрятано шестнадцать вполне исправных лодок. В соседнем селе найдется, пожалуй, лодок двадцать пять, в следующем, большом, должно быть не меньше полусотни.
Баженов попросил послать верных людей по деревням и точнее разузнать, где есть лодки, сколько их и к кому за ними обратиться.
— А шо лодки — этого мало! — седенький дед усмехнулся. — Надо б ишо надувные лодки, або понтоны. Плоты надо вязать!
— Все будет, дидусь, — заверил его Баженов. — Но нам сейчас надо догнать немца по горячему следу, лодки нужны позарез и немедленно!
Дидусь вызвался сей же час послать людей по селам. Баженов решил подождать, пока посланные вернутся. Он оглядел толпу, окружавшую его.
И кого только здесь не было: старики и дети, молодицы и старухи. Заметил Баженов и немало мужчин призывного возраста; поинтересовался— кто такие, что делают здесь.
Отвечали охотно, наперебой: одни вышли из окружения и сразу домой. Других отпустили из колонны военнопленных как местных: гитлеровцы заигрывали с украинцами. Но все вернувшиеся хотят немедленно вернуться в строй, идти воевать, да не знают, к кому обратиться. Может, товарищ командир возьмет их в свою часть?
Вопросы так и сыпались. Каждый хотел, чтобы именно его услышали, именно ему ответили. Эти бывшие военные спрашивали, установлены ли случаи предательства в сорок первом году со стороны командиров Красной Армии.
— Почему в начале войны не было видно нашей авиации?
— В чем причина первых поражений?
— Почему воевали не малой, а большой кровью? И не на чужой, а на своей-территории?
Юрий Баженов понял, что в глазах этих жителей он не просто офицер, случайно посетивший село, а представитель Советской армии, полпред Советской власти. Встреча, как и в Медведовке, превратилась в импровизированный митинг, и Баженов чувствовал, что не имеет права препятствовать этому. Он поднял руку.
— Слухайте, слухайте, — прокатилось по толпе.
— Первое, о чем меня спросили, — вернутся ли сюда гитлеровцы. Отвечаю — нет, не вернутся. Многие из вас думают: — брешет офицер, еще в сорок первом слышали немало таких заверений. Но сейчас уже не сорок первый, и соотношение сил уже иное. У нас на счету Сталинград, Курск, Орел… Конечно, на отдельных участках контратаки противника еще могут иметь временный успех. Но сейчас перед нами великий Днепр. Не смогут немцы больше вернуться на этот берег, не пустим! Бомбить, обстреливать левобережье они, вероятно, будут очень сильно. Поэтому вам временно лучше б отойти километров на пятнадцать в тыл. Зачем зря рисковать под снарядами!
— Правильно!
— Верно!
— От спасибо вам!
— Будете тут стоять до весны?
— Нет! Ни часу стоять не будем. Не дадим гитлеровцам оправиться! Жали и будем жать, без остановок, до самого фашистского логова.
— До границы?
— До границы и за границу, и до Берлина, и куда нам еще прикажут. Нам выпала великая задача: не только уничтожить гитлеровскую военную машину, но и освободить порабощенные фашистами народы. Чтоб и дух фашистский не смердел на земле! Чтобы нам, советскому народу, и всем народам мира никогда больше фашизм не мог угрожать войной!
Он замолчал, переводя дух, и сразу снова дождем посыпались вопросы:
— Как теперь будет с колхозами, с землей?
— А правда, что всех, кто был под Гитлером, будут выселять в Сибирь?
— Верно ли, что священники в церквах призывают воевать с фашистами?
— А для чего в Советской Армии ввели погоны?
— Говорят, Гитлер изобрел какое-то страшное новое оружие. Не слышали, не применяет он его?
— Болтают, вроде американцы и англичане заключили тайное соглашение с Гитлером. Так, что, выходит, второго фронта не будет?
— Скажите, как вы думаете: можно ли уже выкапывать вещи, зарытые в землю?
Баженов снова поднял руку, призывая к спокойствию, и предупредил, что будет отвечать очень кратко — времени не оставалось. Вот уж никогда Юрий Баженов не предполагал, что придется ему выступать с политическим докладом. Если б знал — подготовился бы!.. — До границы и за границу, и до Берлина, и куда нам еще прикажут. Нам выпала великая задача: не только уничтожить гитлеровскую военную машину, но и освободить порабощенные фашистами народы.
Чтоб и дух фашистский не смердел на земле! Чтобы нам советскому народу, и всем народам мира никогда больше фашизм не мог угрожать войной!
Он замолчал, переводя дух, и сразу снова дождем посыпались вопросы:
— Как теперь будет с колхозами, с землей?
— А правда, что всех, кто был под Гитлером, будут выселять в Сибирь?
— Верно ли, что священники в церквах призывают воевать с фашистами?
— А для чего в Советской Армии ввели погоны?
— Говорят, Гитлер изобрел какое-то страшное новое оружие. Не слышали, не применяет он его?
— Болтают, вроде, американцы и англичане заключили тайное соглашение с Гитлером. Так, что, выходит, второго фронта не будет?
— Скажите, как вы думаете: можно ли уже выкапывать вещи, зарытые в землю?
Баженов снова поднял руку, призывая к спокойствию, и предупредил, что будет отвечать очень кратко — времени не оставалось. Вот уж никогда Юрий Баженов не предполагал, что придется ему выступать с политическим докладом. Если б знал — подготовился бы!..
Он коротко и дельно ответил на вопросы, которые были ему ясны и имели насущное, неотложное значение. Он честно признал, что на ряд вопросов не знает ответа, что они и его тревожат, но что к ним можно и должно будет вернуться после победы, когда настанет мир. Он не постеснялся сказать «не знаю» на вопрос — когда будут выборы сельсовета, и будет ли сейчас обложение и какое.
…Метрах в пятистах правее разорвался тяжелый снаряд. И пошло…
— Артналет! — определил Баженов. — Уважаемые громадяне, сейчас же расходитесь! И мой вам совет: берите вещички и отправляйтесь в тыл, а как только освободим тот берег— вернетесь.
— Та мы не боимся!
— Вы не боитесь за себя, но я боюсь за вас. Все! Поздравляю вас с освобождением от гитлеровцев!
— Ура-а-а-а! — пронеслось над толпой, и в этот момент вернулся один из посланных стариком за лодками.
Он доложил, что обнаружено семнадцать лодок, только перевозить их опасно: на дороге мины.
— Товарищи, кто из вас саперы — ко мне! От толпы отделилось человек двадцать бывших бойцов.
Вот когда пригодилось Баженову знание немецких противотанковых и противопехотных мин! Очень помогали старики и старухи, видавшие, где отступавшие гитлеровцы ставили мины. На утрамбованной песчаной дороге были еще хорошо заметны эти места.
Работа была окончена довольно быстро.
Баженов уже собрался двигаться дальше, как к нему подошла плачущая женщина, ведшая за руку перепуганного, подростка лет четырнадцати. Рука его была в крови, указательный палец оторван, а средний тоже перебит — он держался лишь на кожице. Баженов не был врачом, но так велика была вера этой женщины в то, что советский офицер все может, что он решил рискнуть: попросил ножницы, йод, вынул свой индивидуальный пакет.
— Ой, не надо! — крикнул подросток.
— Отвернись, — приказал Баженов мальчику и быстро перерезал ножницами кожу. Потом он залил йодом и забинтовал руку.
— Где это тебя так угораздило?
— Ой лишечко ж мое, та у этих чертенят где-то склад боеприпасов!
Баженов обещал матери «урезонить» ребят, отвел подростка в сторону, и тотчас же их окружили мальчишки. Наперебой они принялись хвастать своими трофеями: у них есть и мины, и гранаты! Левка, зараза, ковырял взрыватель, ну и ахнуло. В другой раз не полезет. Есть у них и два пулемета зарытых, и винтовки. Спрятано все еще с сорок первого года, когда наши отступали. Разумеется, они все это готовы хоть сейчас отдать советскому командиру, — пошли! Тут недалече, в песке. И никто ве знает!
Баженов поблагодарил, объяснил, что сейчас не может попросил ничего не трогать, даже не ходить туда, чтоб никто и не догадался, ладно? А немецкое оружие у них есть? Немецкого не было.
В ожидании сведений о наличных лодках Баженов охотно отвечал ребятам, жадно расспрашивавшим его о делах «там, у наших». А потом и сам стал расспрашивать об их житье-бытье и узнал занятную историю о немецком шоколаде…
С неделю тому назад немцы стали грузиться. Какой-то ящик упал в воду, солдаты загалдели, но подошел офицер, махнул рукой — не до того, видать, было: спешили. В галдеже ребята разобрали слово «шоколаде». Напросились нырнуть и достать ящик. Им разрешили. В ледяную воду полезли Гнат и Хома. От холода сводило руки и ноги, а все же ящик они достали. Фриц открыл его, отобрал и побросал им совсем уже размокшие плитки, а остальное снова заколотил. Пожалел, гад!
В селе в те дни были только дети да старухи, остальные в лесу прятались. В хатах немцы ночевали, до последнего дня: одни уйдут — другие придут. А вчера на рассвете жителей полицаи повыгоняли, сказали, село будут жечь. Ну, они, хлопцы, подались в лес, до своих: так мол и так, рятуйте хаты свои… Отстояли село.
А Гнат и Хомка решили все же разжиться немецким шоколадом: на берегу лихорадочно завершалась погрузка, | ящиков всяких полно было. Незаметно вползли они в прибрежные кусты, облюбовали было два ящика. Но тут на мотоцикле подъехали фрицы, стали грузить эти ящики в коляску.
С одного из них крышка свалилась, — спешили, не закрепили. Только никакого шоколада в том ящике не было. Обманул чертов фриц! Если б могли только, они бы уж надавали этому фрицу теми самыми железными палками по заду!..
— Какими палками?
— Ну теми, что в ящике лежали.
— А какие они из себя: вот такой длины, вот такой толщины? — спросил Баженов.
— Во-во! — подтвердили ребята.
— А рядом еще — вроде детских железных голов, — припомнил Гнат.
— Не головы, а кастрюли, — поправил Хомка.
— У тебя у самого — кастрюля.
Вдруг мальчишек как ветром сдуло. По обочине лесной дороги шли в маскировочных костюмах наши автоматчики, и ребята с гиканьем помчались им навстречу.
Баженов еще был погружен в глубокое раздумье над рассказом ребят (он сразу же вспомнил трубку, найденную и брошенную им утром), как перед ним вырос старший лейтенант — командир ГПЗ, вслед за разведчиками вошедший в деревню с ротой бойцов, с пулеметами, минометами, пушками. Он сообщил, что комдив Бутейко уже прибыл. Батальон ГПЗ занимает этот участок — он показал на карте.
За лодками прибыли грузовые машины — на них-то и приехали бойцы, саперы, пулеметчики и автоматчики. Противотанковые пушки везли на прицепе. Машины остались ждать в лесу восточнее Песчаного. Там же и радиоавтобус.
Баженов вскочил на мотоцикл и помчался в Песчаное. Он старался вести мотоцикл по своему старому следу. Не успел он отъехать и двухсот метров, как сзади, по берегу, начали ложиться немецкие снаряды. Видимо, наших бойцов на берегу заметили…
Баженов руководил погрузкой лодок на машины. Потом поехал с машинами в село. Двигались медленно. Впереди шли саперы. Это задерживало. Стемнело. Немцы методически обстреливали левый берег и освещали ракетами Днепр. Возле Тарасовки одна машина подорвалась на мине шальной снаряд с того берега подбил еще одну. К двадца. тн трем часам Баженов послал машины за лодками в дальнее село, а сам решил вернуться к радиоавтобусу, послал донесение штарму.
И надо же было случиться, что мотоцикл отказал. Что только ни делал Баженов: прочищал жиклеры, обжигал свечи, проверял искру— заводиться мотоцикл не желал, хоть бросай его и иди пешком!..
Потащил Баженов тяжелую машину по песку. Тащил ее сто метров, и двести, и пятьсот, и тысячу, и потом, выбившись из сил, пробовал завести, проклиная все на свете и ленд-лизовского «харлей-дэвидсона», и снова тащил его километра два. А когда совсем уж отчаялся, мотоцикл завелся. Легко и как ни в чем не бывало, словно издевался…
У радиоавтобуса Баженова ждали новые неприятности: майор Андронидзе не вернулся, шифровку-донесение не передали. Уж как ни старались радисты, а связаться не смогли.
Баженов нервничал. Подумать только: не передать такое важное сообщение! А как дальше поступать с лодками?..
За день все устали. В кабине похрапывали Помяловский и шофер. В кузове на шинели спал Авекелян, тут же рядом дремал его автоматчик. Пулеметчик расположился возле автобуса. Рядом прогуливался дежурный автоматчик.
Совсем стемнело. Радиосвязи все не было. Со стороны Днепра шел легкий сизый туман.
Снаружи донесся шум подъехавшей машины. Часовой вызвал лейтенанта Баженова.
Не из штаба ли армии, обрадовался Баженов и выскочил из освещенного автобуса в темноту.
— Полковник Бутейко — слышали о таком? — спросил незнакомец, протягивая руку.
— Здравствуйте. Очень рад… Никак не могу связаться со штармом. Можно рассчитывать на ваш «виллис», чтобы доложить о лодках?
— Как раз об этом я и хочу поговорить. «Студебеккеры» с лодками стоят в Тарасовке. Я должен с ходу, нынче же ночью, форсировать Днепр. Без вашего распоряжения лодок не дают. Дайте команду!
— Без начальника штаба я не имею права решать, куда и кому отправлять эти лодки. Он приказал собрать и хранить их до особого распоряжения, а связи нет.
— Сколько вам еще надо времени, чтобы связаться со штармом?
— Не знаю. И радисты не знают: рация в порядке, а связи нет!
— Хочу, чтобы вы поняли: у меня из-за отсутствия лодок сорвется успех операции. Ведь лодки-то эти вы собрали на участке моей дивизии, и я на них рассчитывал! Для успеха операции я решил одновременно форсировать Днепр против Ровеньковских высот и еще на двух участках. Не скрою, у меня есть надувные лодки А-3 и комплекты труднозатопляемого имущества, но ведь этого для переправы тяжелого снаряжения недостаточно! Словом, без ваших лодок мне не обойтись. Среди них есть и «дубы», то есть речные баркасы. Судьба операции в ваших руках. Решайте! — он замолчал.
С Днепра доносились орудийные выстрелы.
Низкие сплошные облака то светлели, то темнели. Туман понемногу сгущался.
— Легко сказать — решайте. Я ведь сам жду решения и приказа.
— А если не получите до утра? Получить приказ при отсутствии радиосвязи совершенно невозможно. Я вам приказывать не могу. Вы мое начальство.
Баженов усмехнулся:
— Какое уж я, лейтенант, начальство.
— Вы представитель штарма. Решайте! Время не ждет.
Полоска света прорывалась в неплотно закрытую дверь автобуса, освещая рослого широкоплечего молодого полковника с узким лицом, изогнутым носом и светлыми озорными глазами северянина. Он производил впечатление решительного, волевого и знающего командира.
Конечно, он был прав в том отношении, что захват именно Ровеньковских высот командующих над местностью, принес бы успех; но ведь эта «высота» была очень крепким орешком. А вдруг командующий решил форсировать Днепр против города «Ключевой», а Баженов без приказа отдаст лодки? Ох, как не хватало Андронидзе, чтобы посоветоваться!
— Не был ли у вас Андронидзе?
— Виделись! Помогает организовать разведку, отправляющуюся на тот берег. Просил предупредить вас, что хочет уточнить группировку противника.
— А сколько он лодок собрал?
— Сорок три. Все пущены в дело.
— У меня должно быть около ста пятидесяти, но в Песчаное пока привезли сто десять… Так куда их направить?
— Вот это деловой разговор! В случае чего я подтвержу, что вы дали приказ доставить лодки к Днепру под моим нажимом и при полном отсутствии связи со штабом армии. Мои проводники уже ждут у машин с лодками. Оставьте за себя офицера и поедем. Мой штаб размещается в Бере-жаны. — По военному обычаю комдив не склонял названий населенных пунктов.
Баженов оставил Помяловского «за себя», приказал радистам «разбиться в доску», но связаться со штармом и передать донесение, которое переписал заново. Лодки, говорилось там в частности, переданы в распоряжение Бутейко, но, если понадобится, они будут отобраны и переправлены согласно приказу.
Когда удастся передать и получить ответ, пусть двигаются по дороге Песчаное — Бережаны. Там он будет их ждать в штабе дивизии.
Бутейко гнал машину при полном свете фар. На поворотах ее заносило, и тогда сидевшие сзади адъютант и автоматчик наваливались на борт, чтобы «виллис» не опрокинулся.
— Замечательный туман! А облачность! Как по заказу! Фрицы развесили фонари над Днепром, но вы лично убедитесь в ничтожно малой эффективности осветительных ракет при низкой облачности.
Баженову позарез хотелось с первыми же лодками переправиться на тот берег. Было и резонное оправдание: изучал-де опыт форсирования на практике…
Когда грузовые машины с лодками двинулись из Песчаного и Баженов подошел к «виллису» Бутейко, чтобы ехать с ним дальше, тот сказал:
— Только что получил радостную весть. Наши разведчики без потерь, без выстрела, переправились на правый берег в районе Кресты, у Ровеньковских высот, захватили пленных, и так как — вы сами понимаете! — оставлять захваченный пятачок было бы непростительной ошибкой… В общем, Андронидзе ведет бой за пятачок…
— Андронидзе?
— Да, Андронидзе. Боевой офицер! На этот пятачок уже переправилось около двух рот при шести станковых пулеметах, минометной батарее, двух противотанковых орудиях и взвод саперов с минами. Наращиваем усилия. Начинаю форсировать еще в двух местах. Поэтому прошу: как только сюда прибудут машины с лодками, дайте приказание старшине — пусть машины следуют с моими проводниками. Прошу сейчас же направить один «студебеккер» с моим донесением в штаб корпуса, с той же машиной вы отправите и свое донесение в штарм. Я их прошу помочь мне артиллерией АДД7[59] и РГК[60]. Прошу направить мне два понтонных парка, чтобы переправить танки и орудия Может, вам все же удастся передать по радио? С этим же «студебеккером» доедете до своего автобуса.
— Сделаю все возможное. Поздравляю! Пишите донесшие.
— Чтоб скорее, передаю вам донесение, заготовленное для Штаба корпуса. Только допишу. Володя!
Адъютант привычно подставил свой планшет вместо столика и присветил электрическим фонариком.
— Поразительно! — воскликнул Баженов, не в силах сдержать радость: — Без артподготовки без потерь высадиться на тот берег! Нет, вы только послушайте, какой концерт сейчас устроили немцы по всему Днепру. Вот жарят!
Комдив писал и одновременно говорил:
— Молодцы ребятки. Да и погода маскирует: низкая сплошная облачность — авиацию противник применить не может. Туман — танков пустить не может. Артиллерийские НП — как слепые. Все не по уставу! Даю голову на отсечение: среди множества вариантов действий и контрдействий в их оборонительном плане низкая облачность, полный туман — не предусмотрены. А они превеликие мастера исписывать десятки метров бумаги «вариантами». И составляют такие планы хорошо, и действуют, вроде бы, организованно… но вот вы сами видите и слышите. Какая ночь!
— Уж ты ноченька, ночка темная, — почти запел Баженов.
— Вот именно! Ну вот. Берите донесение.
— Хорошо бы достать детальный план обороны гитлеровского полка или хотя бы батальона…
— Передам Андронидзе.
— И еще передайте, прошу вас, что я буду ждать его.
— Не уверен, надо ли вам ожидать его. И стоит ли сейчас сообщать о нем в штарм…
— Боитесь что его отзовут, а он вам нужен?
— И это тоже. Ведь он не имел приказа участвовать в форсировании. Победителей не судят, но не все им спускают.
С боевыми донесениями на «студебеккере» Баженов отправил Помяловского: радиосвязь наладилась только на рассвете. Баженов передал очередное донесение. Ответ начштаба предписывал вернуть освободившиеся машины и срочно возвращаться самому на радиоавтобусе. Баженов запросил, ждать ли ему Андронидзе, задержавшегося у Бутейко. Ответ гласил — Андронидзе не ждать.
В автобусе Баженов попытался уснуть. Но то ли потому, что машину сильно трясло, то ли из-за перенесенного волнения, но заснуть не удавалось. Утро было хмурое, туманное. Моросил дождь. Тучи задевали верхушки деревьев.
А с Днепра доносился шум, будто в сотнях кузниц ковали, били кувалдами, молотками и молоточками.
Частенько приходилось съезжать на обочину и пропускать встречные машины. Шла тяжелая артиллерия. Шли машины со снарядами. А пока ждали, когда проедут катюши, Баженов уснул. Шофер его разбудил, когда радиоавтобус остановился у хаты, где помещался оперативный дежурный.
Дежурный передал Баженову приказ — тотчас же явиться к подполковнику Синичкину.
— Проводная связь с Бутейко уже установлена, — сказал он. — На пятачке идут ожесточенные бои. Командующий, начштаба и начальник оперотдела уехали в штаб корпуса и к Бутейко. Подполковник Синичкин заменяет их обоих.
Когда вестовой ввел Баженова к Синичкину, тот говорил по телефону. Баженов ждал. Подполковник положил трубку, сердито посмотрел на Баженова.
— Как стоите? — крикнул он резко. — Выйдите, приведите себя в порядок и явитесь как положено
Баженов повернулся через левое плечо, чеканя шаг, вышел, застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, подтянул потуже ремень с пистолетом. Бледный от злости, постучал, приоткрыл дверь и спросил разрешения войти. Получив таковое, вошел и отрапортовал:
— Лейтенант Баженов по вашему приказанию явился!
— Почему ремень не подтянут? Баженов затянулся еще сильнее.
— Почему кобура на левой стороне, а не на месте, как положено?
Баженов передвинул кобуру. Когда кобура слева, вынимать пистолет и быстрее, и намного ловчее. На сей счет гитлеровцы не такие уж дураки.
— Отставить разговорчики!
Оказывается, от злости он думал вслух. Плохо! Меж тем Синичкин не унимался:
— Объясните, товарищ лейтенант, почему вы нарушили мое приказание и не передали мне ни одного донесения.
Вот оно что, догадался наконец Баженов и объяснил, что клером он не имел права передавать, а у его связистов был код только для связи со штабом армии. Можно было передать шифром, но шифровальщика у товарища подполковника ведь не было.
Подполковник сердился, называл объяснения Баженова неудовлетворительными — лейтенант не сообщил даже, что вышел на берег Днепра!
Подполковник не стал слушать объяснений Баженова и кратким «Можете быть свободны!» завершил аудиенцию.
Баженов облегченно вздохнул и направился к хате, где размещались «опытники».
Он шел, подбирая слова, чтобы тактичнее сообщить Сысоеву о вероятной гибели его семьи. В хате сидел майор Корнилов и что-то писал. Сысоева не было: утром уехал с командующим. Баженов обрадовался отсрочке неприятного разговора и, перекусив, завалился спать. Когда его в обед разбудили, Сысоева все еще не было.
После обеда Баженова вызвали к оперативному дежурному. Баженов захватил с собой автомат, бинокль и Планшетку с картой.
В дежурке собралось около двадцати офицеров, среди них и знакомые по офицерскому резерву: подполковники Овсюгов и Казюрин, капитан Чернявский и другие. Было накурено, все громко разговаривали, смеялись. Дежурный, плечом прижимая трубку к уху и что-то записывая, то и дело кричал им:
— Тише! Ничего же не слышно!
Вошли Андронидзе, Помяловский, Авекелян.
— Здравствуй, дорогой! — Андронидзе приветственно помахал рукой знакомым и присел рядом с Баженовым.
Дверь отворилась — появился Сысоев. Он выглядел усталым, резче обозначились морщины на осунувшемся аскетическом лице. Баженов поднялся ему навстречу.
— Ну как? — спросил Сысоев.
— Вы не получили радиограмму? Не нашел…
— Радиограмму получил. Удалось ли уточнить?
— Село сгорело. Свирепствовали гитлеровцы: создавали зону пустыни. А дальше к Днепру села уцелели. Ведь надо же!.. Сами колхозники их-отстояли… Выступили против поджигателей… Гитлеровцы даже коров расстреливали… Звери! — В глазах Сысоева он прочел осуждение своему многословию и торопливо, закончил: — Местные жители говорили — видели ваших незадолго до пожара… А некоторым удалось ведь укрыться в лесу… только теперь возвращаются. Так что надо надеяться…
— Я там был, — перебил его Сысоев. — Проезжал с командующим, узнавал. Мало надежды. Вот так!
— Товарищи офицеры! — скомандовал оперативный дежурный, и все вскочили. Вошли начштаба полковник Коломиец, замначштаба по политчасти полковник Ивашен-цев, подполковник Синичкин и начальник отдела кадров с майором, несшим толстый портфель.
Дежурный отрапортовал, что офицеры собраны, построил их в две шеренги.
— Вольно! — начальник штаба шагнул вперед и, бегло осмотрев офицеров, начал:
— Наши войска вышли к Днепру. В двух местах, на участке дивизии Бутейко, мы форсировали Днепр, закрепились на правом берегу и ведем упорный бой с контратакующим противником. За активное участие в оперативной передислокации армии, в боях при прорыве укрепленной полосы и при выходе на Днепр мы решили наградить отличившихся медалями «За боевую доблесть», «За отвагу». Знаю: некоторые заслуживают большего. Но штабных офицеров награждают скромнее. У каждого из вас есть возможность отличиться в будущем и заслужить ордена.
…Были награждены Сысоев, Степцов, Чернявский, Андронидзе, Авекелян, Помяловский.
Овсюгов и некоторые другие награждены не были. Лейтенант Баженов, в частности, награжден не был.
Он и огорчился, и обрадовался: «Хорошо еще, что не схватил выговор за задержку ночного радиодонесения».
Впрочем, лодки попали по назначению, и отсутствие радиосвязи, слава богу, не имело роковых последствий.
Когда начальство ушло, Сысоев подошел к Баженову и строго спросил, почему его не наградили. Пришлось рассказать о вызове к Синичкину, об отказавшей рации.
— Связисты утверждают, что временами ночью связь на коротких волнах нарушается, — закончил он.
Сысоев покачал головой и пошел к подполковнику Синичкину.
Вернулся он раздраженный.
— Невыполнение приказания вышестоящего командира — нарушение. Недонесение в срок — тоже нарушение.
— Все правильно!
— Дело не в этом. Медаль-то ты все же заслужил! Сдается мне, подполковник Синичкин решил, что ты хотел его
подсадить и поэтому не сообщил о продвижении войск. У нас, как и во всяком учреждении, довольно сложные взаимоотношения..
После совещания, чтобы не идти домой в тягостном молчании, Баженов начал рассказывать о поездке.
Сысоев знал о новом методе минирования: на других фронтах немцы уже применяли его, но подробности неизвестны. А на нашем фронте это первый случай. Сколько часов на описание «многоэтажной» мины с толстой чекой дал он Помяловскому? Даже не поручил?! Ошибка. Нельзя самому браться за все. Танковые окопы и маневрирование танками — тоже интересно! Пусть Помяловский опишет устройство танковых окопов, а Баженов — систему маневрирования. А вот что ночью нарушается радиосвязь на коротких волнах, это уже не первый случай. Поначалу объясняли неопытностью радистов, но это явление наблюдается и у опытных. Он, Сысоев, уже сообщал об этом
Особенно заинтересовал Сысоева рассказ о наших танках, подбитых неизвестным оружием. В хате он внимательно просмотрел зарисовки, дотошно расспрашивал, не обнаружил ли Баженов воронок, не заметил ли следов взорвавшейся мины. Как и Баженов, он пробовал догадаться, почему раненый немец бредил о «Фрау» и о патронах? Может, он командовал «Фойер!» (огонь), а не «Фрау»?
Он внимательно прислушался к рассказу о стальной трубке и обрывке электрического кабеля.
— Даже если б они при исследовании специалистами оказались деталями давно известноного оружия или даже бытового агрегата, все равно их надо было взять с собой, — сказал он наставительно. — Таков порядок. Ведь сам же подметил — трубка окрашена в зеленый цвет. Это цвет военной маскировки, он должен был тебя насторожить!
Баженов слушал, шагая по комнате; подошел к окну, понюхал красную цветущую герань.
— Нюхай, запоминай запах, — бросил Сысоев. — Тоже этакая «мелочь»…
— Запоминать?
— Пономарев из химотдела велел. Носит герань по всем отделам и настоятельно просит всех нюхать.
— Зачем?
— А затем, что, если почувствуешь где-либо запах герани, сейчас же надевай противогаз и объявляй химтревогу. А сейчас садись к столу и подробно опиши все, что как-то может быть связано с гибелью этих танков.
Сысоев позвонил в бронетанковый отдел — знают ли там о загадочной гибели двух танков у Гнилушки? Знают. А причины? Нет, не похоже на мины. Ну и неправильное у вас донесение. Мы тоже не знаем. Пока не знаем.
Смеркалось. Вдали затарахтел движок штабной электростанции, и над столом вспыхнула лампочка. Сысоев опустил на окно плащ-палатку.
Когда работа приближалась к концу, от оперативного дежурного явился вестовой с приказанием лейтенанту Баженову срочно явиться к шестому, то есть к члену Военного совета армии генералу Соболеву.
— Расскажите-ка, что это вы там натворили? — голос Сысоева выдавал сдерживаемую тревогу.
— «Расскажите вы ей, цветы мои…» — начал напевать Баженов, стремясь скрыть и свое беспокойство за показной шутливостью.
— Отставить, лейтенант! Член Военного совета без чрезвычайных причин не будет вызывать к себе лейтенанта. Ведь существуют и политотдел, и политуправление… Вид неряшливый! Какого черта у вас все время отвисает кобура!
— «Парабеллум» тяжелый.
— Добудьте портупею. Подтяните ремень потуже. Поправьте пилотку. Чуть вправо. И голову держите выше. Ваша так называемая выправка… Смотреть противно. Одно слово — скоростной выпуск… Наденьте шинель: может, пошлет с кем-нибудь из офицеров «сверху» на передовую.
Баженов быстро вбежал на крыльцо большого дома, в котором помещался генерал Соболев. Дорогу ему преградил рослый автоматчик.
Баженов попросил вызвать адъютанта. Автоматчик позвал второго автоматчика, и тот, выслушав лейтенанта, пригласил его зайти в коридор и подождать.
Баженов вошел и откозырял. Сухощавый полковник-юрист с толстым портфелем на коленях холодно посмотрел на него, на приветствие не ответил и продолжал сидеть, как нахохлившийся ястреб.
Полный, круглолицый подполковник интендантской службы кивнул и, шевеля губами, продолжал поспешно листать блокнот с записями.
Полковник медицинской службы, надевший фуражку на поднятое колено, заговорщически подмигнул Баженову и кивнул на стул рядом.
Баженов старался не сидеть как «скоростной выпускник» и, внутренне усмехаясь, подумал, что, как ни старайся, а в глазах этих полковников он, лейтенант, — все равно первоклассник. Военврач держался очень непринужденно. Тут же он стал рассказывать Юрию забавные эпизоды из медицинской практики и расспрашивать — где лейтенант служит, откуда родом, женат ли, есть ли дети, какая профессия у него была «на гражданке». А узнав, что Баженов до войны занимался журналистикой, сразу же перекочевал на литературные темы. Он горячо приглашал Баженова в свой госпиталь, где обещал ему «поразительный материал для сотни романов» и где «что ни врач — то художественный образ».
Сам полковник медицинской службы родом из Одессы, сейчас он начальник госпиталя однннадцать-двадцать шесть.
Если лейтенанту случится попасть к нему (но лучше, впрочем, если этого не случится) — он сделает все возможное и даже больше. Зовут его Матвей Иосифович Равич. Баженову очень понравилось, что полковник не «задается», а главное, что он, видимо, добрый, веселый и благожелательный человек. Юрию показалось, что они с ним — «люди без встречной неприязни», как гласит китайское определение.
За дверью, откуда доносился густой раздраженный баритон, уже побывал военюрист, заходил и интендант и выскочил оттуда красным и потным. После военврача была очередь Баженова, но со двора вошел еще один полковник. Еще с крыльца прозвучало его требовательное «У себя?»; ответа автоматчика он недослушал, на ходу скользнул взглядом по Баженову, будто не видя его, как по неодушевленному предмету, и взялся уж было за ручку двери. Но тут Баженов, рассердившись, решительно перехватил ручку, резко (и бессознательно в тон полковнику) бросив: «Из оперотдела, по срочному вызову!», прошел в кабинет.
За письменным столом сидел седеющий генерал.
— По вашему вызову лейтенант Баженов явился! Захлопнув папку, генерал внимательно взглянул на него сказал «подойдите» и вдруг спросил:
— Который час?
«Недоволен опозданием», — подумал Баженов, злясь на непослушную полу шинели. Достав наконец из карманчика брюк старые карманные часы, он начал было: «Девять…», но тут же поправился: «Двадцать один час семнадцать минут».
Соболев бросил взгляд на свои, ручные: — Переведи на пять минут назад. Спешат. Офицеру оперативного отдела нужны точные часы. Иногда минута решает. Не мог обзавестись лучшими?
— Привык, товарищ генерал-майор.
— А ты почему еще лейтенант?
Баженов кратко доложил, что не был аттестован, когда попал на курсы «Выстрел» — прямо из фронтовых журналистов. Генерал на минуту задумался.
— Нашей армейской газете нужен толковый журналист, — сказал он. — Ты не пошел бы?
Волнуясь и горячась, Баженов стал доказывать, что не затем он добывал военное образование, чтобы торчат! во втором эшелоне.
— Второй эшелон! — сердито повторил генерал. — Вот, — он хлопнул по папке: — гибнут офицеры и во втором эшелоне! Авиабомбы. Мины. — Он помолчал. Потом уже менее сердито: — Военный журналист обязан бывать на передовой. К сожалению, отсутствие специального образования мешает журналистам правильно оценивать многое… Мне нужен такой, как ты… Не хочешь — не надо. Я тебя вызвал вот зачем. При каких обстоятельствах ты застрелил пленного?
Баженову сразу стало жарко. За убийство пленного наказывали строго. Но он взял себя в руки и старался не волноваться. Докладывая, он не сводил глаз с лица генерала.
Тот сидел неподвижно, положив большие руки на стол, и лишь изредка посматривал на лейтенанта.
— Молодец. Правильно поступил, — кивнул он, когда Юрий умолк. — Я тебя вызвал потому, что капитан Авекелян передал моему адъютанту полную сумку золота: матерчатый пояс с золотыми монетами, зубами, кольцами, золотые часы… Сколько их там было-то?
— Семнадцать.
— Где они были — в ранце или в карманах?
— На обеих руках, от запястья до локтя. — Баженов вытянул руку и показал, где они были навешаны.
— А пояс с золотом — тоже с него сняли?
— Майор Андронидзе обнаружил на теле, под рубахой.
— Надо было составить акт наличия. Насыпали, не считая, в полевую сумку, как сухари, сунули Авекеляну и уехали.
— Капитан Авекелян — честнейший человек, ручаюсь! — воскликнул Баженов.
— Давно его знаешь?
— Вчера познакомились, — вынужден он был признал».
— Ты прав, он честный. Но по первому впечатлению судить о человеке не рекомендую: обожжешься… Авекелян хороший коммунист. А ты почему не в партии?
— Да как-то не пришлось… Часто переходил из учреждения в учреждение… ездил…
— Не получалось!.. А как получилось, что ты не посылал донесений?
— Посылал регулярно, днем и вечером!
— Товарищ лейтенант, ложь в армии — преступление.
— Я не лгу, честное слово. Можно проверить у штабных радистов, принимавших мои сводки, в шифровальном отделе, наконец, у опердежурного…
— Подполковник Синичкин доложил мне, что не представляет тебя к награде ввиду невыполнения его приказа: ты не прислал ему ни одного донесения. Если так, придется откомандировать тебя в резерв.
— Подполковнику Синичкину я не посылал.
— Но ведь ты только что утверждал обратное. Значит, обманывал меня?
— Не обманывал. Я посылал донесения в штарм, а подполковник Синичкин находился тогда не в штарме, а в деревне Ефимовка. Он не захотел дальше ехать, объяснил, что его обстреляли…
— Не сгущай краски!
— Я докладываю, как было. Он приказал мне все сводки для штарма передавать ему, а уж он сам хотел передавать их дальше. Ему, утверждал он, эти сводки нужны, чтоб управлять войсками впереди. Конечно, я и посылал бы ему, но потом уже оказалось, что у подполковника Синичкина шифровальщика не было, одна радистка. А у меня код был не общеармейский, а специальный, для связи только со штармом. Передавать клером мне запретил начальник штаба. Разве заместитель начальника оперотдела может отменить приказание начальника штаба?
— Продолжай, — заинтересованно проговорил генерал.
— Я не передавал подполковнику Синичкину, но, повторяю, в пггарм регулярно посылал весь день и вечер.
— Проверю. Но если соврал… Да! Ведь и начальник штаба ждал от тебя ночью радиодонесения!
— Товарищ член Военного совета! Моя вина в том, что не смог передать радиодонесения после того, как стемнело. Прервалась радиосвязь, а донесение с капитаном Помяловским на «студебеккере» я послал уже глубокой ночью. Мне необходим был приказ штарма — кому передать собранные нами лодки. Не имея приказа, передал все лодки комдиву Бутейко, потому что ждать было уже нельзя.
— Так это ты передал? Молодец! Правильное принял решение.
Загудел зуммер одного из телефонов. По тому, как поднялся генерал Соболев, протягивая руку к аппарату, и по его короткому кивку на дверь Баженов понял, что предстоит разговор, возможно — со ставкой Главного командования. Он поспешил к выходу. Вдогонку ему генерал крикнул, чтоб он «подождал там маленько», то есть не совсем уходил, разговор еще не окончен, и чтобы «ко мне — никого».
Выйдя в коридор, Баженов снова удержал полковника, рвавшегося в кабинет Соболева, довольно бесцеремонным «пускать никого не велено!».
— Нельзя ли повежливее, лейтенант?! — выдернув полковник свой локоть, за который придерживал его Баженов.
Баженов с превеликим усердием вскинул руку к пилотке, щелкнул каблуками и рявкнул на весь коридор:
— Есть, стараться быть повежливее!
И зашагал вдоль коридора, оставив ошарашенного полковника караулить у двери генерала.
Открылась одна из дверей, н перед Юрием Баженовым появилась дородная фигура пожилого майора в очках; майор широко улыбнулся и протянул Юрию руку, как доброму знакомому. Пожимая ее, Баженов силился вспомнить, где он виделся с этим человеком, и вдруг его осенило: Эггерт! Николай Николаевич Эггерт из седьмого отдела… День рождения Петрищева, праздничный стол и забавные рассказы майора Эггерта — все мигом воскресло в памяти.
— Вы куда спешите? — спросил Эггерт.
— Генерал приказал подождать у секретаря Военного совета майора Черных.
— Товарищ майор, к вам! — крикнул Эггерт через плечо.
Подошел немолодой майор с усталым лицом, и Баженов объяснил, кто он и зачем пришел.
— Заходите! Меня вызвал генерал, а вам, знакомым, и без меня будет о чем поговорить.
— Если не секрет, Юрий Николаевич, — начал Эггерт, и Баженов с завистью отметил, какая у него великолепная память, — расскажите, почему, собственно, вы оставили военную журналистику и перешли в командный состав?
— Какой там секрет… Просто я понял одно: надо отлично знать то, о чем пишешь. Прежде всего стать военно грамотным, чтоб не смотреть чужими глазами на военные действия. А чтобы верно понимать все, что видишь, мало быть пассивным свидетелем событий. Я заметил: перед журналистом люди замыкаются, сидят, как перед фотографом, делая умное лицо и произнося умные слова, заимствованные из газеты… Скучно! Иное дело, когда ты сам — активный участник военных событий, когда люди считают тебя «своим» и не знают, что ты, журналист, наблюдаешь за ними, чтоб потом написать о них. Решающую роль в моей жизни сыграл один знаменательный случай. Приезжаю однажды с журналистским предписанием на передовую, в отличившуюся часть. В военных делах абсолютно не разбираюсь.
Накануне моего появления бойцы в ночном поиске уничтожили много немцев и захватили трофеи в деревне Горошиловке. Я прошу повторить операцию: мне, видите ли, надо написать очерк!.. Командир, не подумав, позвонил старшему начальнику. Тот, польщенный «вниманием», одобрил атаку. Бойцы подошли так близко к деревне, что артиллерийскую подготовку не смогли провести. Атаковали без артподготовки. Я, как щенок, лезу вперед, делаю все не то, все не так, и все же не получил ни одной царапины. А самое главное — плохо понимаю, что происходит. Из полутораста наступавших уцелело шестьдесят… Ради какого-то дурацкого очерка, понимаете? Это меня потрясло, я почувствовал себя преступным невеждой. Я решил учиться… Постепенно смутное ощущение моей вины сменилось профессиональным пониманием ее: нельзя было соваться в эту деревню, расположенную в низине, когда над ней командовали вражеские высоты, не обезвреженные нашей артподготовкой, да еще сразу после ночного поиска. Разумеется, формально ответственность несли командиры, но я отлично осознал и свою вину. Не может военный журналист быть военно неграмотным, дилетантом!..
Эггерт слушал его внимательно, не перебивал, только кивал понимающе и одобрительно. Пришел майор Черных. Когда Юрий закончил свою взволнованную «исповедь», майор Черных улыбнулся:
— Вот, видите, генерал-майор Соболев, стало быть, прав, предлагая вам работу в армейской газете: теперь-то вы, надо думать, «военно грамотный» журналист, да?
«Какая чертовская осведомленность и оперативность!» — подумал Баженов. А вслух спросил:
— Это затем генерал-майор и велел мне подождать?
Его прервал телефонный звонок. «Слушаюсь», — сказал майор Черных в трубку, поднялся и жестом пригласил Баженова с собой.
У генерала было уже много народу: и начальник штаба, и подполковник Синичкин, и еще какие-то офицеры, и начальник отдела кадров…
— Вот так, подполковник! — зло закончил генерал Соболев.
— Слушаюсь! Так точно! — ответил Синичкин, стоя навытяжку.
Баженов отрапортовал о своем прибытии по вызову.
— Смирно! — скомандовал генерал. — За отличные боевые действия старший лейтенант Баженов награждается медалью «За боевую доблесть». Поздравляю с присвоением очередного звания!
Юрий Баженов так растерялся, что пробормотал: — Спасибо, — и лишь увидев, что начштаба от изумления сердито сжал губы, он опомнился и прокричал:
— Служу Советскому Союзу!
Генерал подал ему медаль в коробочке и, взглянув на его погоны, обратился к секретарю Военного совета:
— Майор, принеси-ка две офицерские звездочки для старшего лейтенанта.
Генерал еще раз поздравил Баженова, пожал ему руку и отпустил всех.
В коридоре начальник штаба подозвал Баженова и не без досады сказал:
— Почему ты сразу не объяснил мне всего? Подполковник Синичкин по-своему прав, но тебя винить не за что: ты выполнял мой приказ. А вот в том, что не доложил с берега, ты виноват. Единственное, что тебя оправдывает, — правильное решение насчет лодок.
— Рация отказала, товарищ полковник.
— Рация, рация! Все и всегда ищут объективные причины. Не мог послать с донесением кого-нибудь на мотоцикле? Ну, ладно уж! Поздравляю тебя!
Дома Баженов застал Сысоева вышагивающим из угла в угол. Остановившись, они долго смотрели друг другу в глаза, пока Юрий с напускным спокойствием и даже равнодушием доставал что-то из карманов. И достав, положил все на стол — так же молча, спокойно, — и коробочку с медалью, и офицерские звездочки.
Стены просторной комнаты были увешаны картами — от политической карты мира со схематикой средиземноморского, тихоокеанского и атлантического театров военных действий до огромной составной десятикилометровки, от Северного до Черного моря испещренной извилистыми красными линиями фронтов. Черные, красные и синие стрелы отмечали здесь пульс войны… Напротив одной из карт — той, что была затянута плотной зеленой занавеской, — у открытого настежь окна, в плетеном кресле полулежал командарм. Все его обмякшее тело — голова, устало покоившаяся на спинке кресла, расслабленно вытянутые вперед ноги, большие руки, тяжело лежавшие на ручках кресла, — выдавало сильнейшую усталость. После трудного и страдного дня и бессонной ночи в дивизиях Бутейко и Ладонщикова, которых он заставил перенести свои штабы вперед на правый берег, командарма клонило в сон. Разламывалась от боли голова, настроение было чертовски скверным.
…Ночное наступление захлебнулось.
Он очень рассчитывал на созданный им огневой кулак из армейской артиллерии дальнего действия и артиллерии
резерва Главного командования — кулак, который должен был обеспечить успех дивизии Бутейко на направлении главного удара. Поначалу все шло хорошо. Удалось соединить два разрозненных «пятачка» в единый плацдарм и ликвидировать между ними коридор противника. В этом коридоре — клине, доходившем до Днепра, — было уничтожено много живой силы противника, захвачены пленные, трофеи. Новый правобережный плацдарм занимал тринадцать километров по фронту при глубине до четырех с половиной. Но ведь не «коридор» был основной задачей! Главный удар предназначался высоте «Круглая», господствующей над местностью и открывающей выход на оперативные просторы. А затем, развивая успех, надлежало перерезать рокадную железную дорогу и овладеть важнейшим железнодорожным узлом — его так и закодировали: «Узел»…
Да, вначале наступление развивалось успешно. Сломили сопротивление противника, захватили первую и вторую линии немецких окопов во второй линии обороны. Почти овладели высотой. Почти!.. И вдруг это невероятное сообщение, что потеряны чуть ли не все наши танки!
Как это могло произойти? Соотношение сил было в нашу пользу. В глубине обороны встречались мины, но они не могли нанести такого урона. Даже если б действовали все противотанковые орудия противника (а большинство таковых было уничтожено), то и тогда наши танки не могли бы так пострадать.
Какое же неизвестное нам противотанковое оружие применили здесь гитлеровцы?..
Вспоминается: в докладе Сысоева о продвижении переднего отряда дивизии Бутейко говорилось, что у реки Гнилушки два танка оказались выведенными из строя каким-то необычным образом.
Так… А потом что? Потом противник, до этого действовавший мелкими группами, перешел в контратаку большим количеством танков и пехоты и потеснил наши части.
Выбил нас из второй и первой линий траншей. Заставил нас отступить почти на исходные позиции, то есть на захваченную сразу же после форсирования Днепра первую линию обороны. Потери наши значительны. Правда, частичный успех есть: соединились обе дивизии на общем плацдарме… Но главная задача не выполнена! Топчемся на месте…
А ведь другие армии успешно наступают.
Неприятно сознавать, что имеющимися силами и средствами на этом направлении задачу выполнить невозможно. Противник держит на нашем участке танковую дивизию СС «Викинг» и располагает, очевидно, каким-то новым противотанковым оружием, притом — в достаточном количестве.
Об этом он доложил «вверх», но там требовали одного — выполнения задачи. Командарм проявил настойчивость, и «сверху» обещали вскоре сообщить свое решение…
А когда это — вскоре? Через десять минут, через шесть часов, через месяц? Жди. И торопить нельзя: не один наш фронт у них, и не мы одни просим поддержки…
Сейчас самое правильное — поспать, отдохнуть как следует, да и некоторые личные дела пора бы уж решить. Надо бы написать другу в Москву, чтоб помог определить младшего сына в то же суворовское училище, где учится старший.
Надо бы, наконец, решить: утвердить или опять отставить награждение майора медицинской службы Нестеровой Ирины Игнатьевны орденом Отечественной войны второй степени. Он уже дважды отклонял награждение: хоть и было за что наградить… но ведь жена!
Член Военного совета Виктор Николаевич Соболев тогда пожурил его за излишнюю щепетильность. Может быть, он и прав… а может, и не совсем прав. Не обязанность ли первого офицера армии — быть примером для всех и во всех случаях армейского бытия!
Ну, а если Ирина заслуживает? Ведь действительно заслуживает!.. Что ж, многие еще большего заслуживают, а вот и не награждены. В этом и его вина. Ведь прорвали же ночью вторую линию обороны, почти захватили господствующую высоту, и вдруг…
Командарм снова вспомнил ход сражения, и все его тело напряглось. Чтобы расслабить его, требовалась своеобразная нервная разрядка. Усилием воли он разжал кулаки и последовательно заставил «уснуть» каждый палец в отдельности. Затем он перенес внимание на кисть, на руку от основания пальцев до локтя, затем до плеча, проделал то же и с другой рукой, с ногами, со всем телом. Вот сейчас все оно отдыхало. Этому искусству научил его комдив монгольской кавалерийской дивизии еще на Халхин-Голе. Комдив увлекался тибетской медициной и индийской гимнастикой…
Но первым условием полного отдыха было — не думать о том, что волнует. Командарм упрямо смотрел на кусты сирени перед окном. Видел голые ветки, темные от сырости… напоминавшие окопы и ходы сообщения, когда смотришь на них с самолета… Нет, он не в силах заставить себя не думать о людях, о трудном положении на фронте армии!
Из окна тянуло промозглой сыростью. Командарм сонно потер ладонью бритую голову. Ныли старые раны. Погода виновата: даже сейчас, в полдень, было сумрачно, хоть лампу зажигай. Сплошная густая облачность. Десять баллов. Свинцовая туча почти лежит на земле. Холодно. Мокро. Безветренно. Дождь незаметный, а все мокро. С пожелтевших сморщенных листьев сирени падают капли, по одной в секунду…
…Ох, испытал он на себе, особенно в империалистическую, что значит быть дни и ночи под дождем, по колени в окопной слякоти! Впрочем, если припомнить, в скольких и в каких боях и сражениях он участвовал, сколько лишений и тягот ему пришлось преодолевать на тернистом пути от солдата, унтер-офицера царской армии, до советского командарма, то об огорчениях, причиняемых дождем и непогодой, ей-богу, и вспоминать неловко!
В разговоре его собеседник, недовольный позицией командарма, просившего подкрепления, намекнул — «не помочь ли лично ему»…
Чертовски неприятный намек! Еще в империалистическую он получил четыре георгиевских креста. А орден Красного Знамени — когда был командиром полка, еще в Гражданскую войну. А орден за Халхин-Гол? А орден за финскую? А все остальные ордена?
В партии он с семнадцатого года.
Допускал ли ошибки? Не ошибается лишь гот, кто ничего не делает. Но сейчас дело не в нем, — тут нет никакой ошибки! И сколько ни коли его намеками, а на Ровеньков-ские высоты сейчас наступать бесперспективно: не хватает живой силы и танков. У добровольцев из местного населения много отваги, а знания новых боевых порядков нет. Чтобы раскусить систему обороны и силы противника, он проводит энергичную, активную разведку на всем фронте армии. Есть и другая задача у этих более частых, чем надо бы, разведок боем: сковать силы противника, не позволить ему отводить свои силы на другие участки фронта. Но ведь об этом не скажешь солдатам и офицерам, участвующим в бою!
Может быть, и ему не говорят, что боевые действия на Ровеньковских высотах назначены, в частности, сковать и отвлечь войска противника в интересах других фронтов?
Командарм уселся поудобнее. Уже не лежалось. Видимо, отдохнул. И все же главное— не дать противнику использовать против нас элемент внезапности. Ему припомнились и ядовитые газы во время империалистической войны, и появление первых танков, массированное наступление которых на западном фронте было весьма эффективным.
Каким же все-таки сверхмощным оружием грозится Гитлер?
«Тигры», «пантеры» и другое не дали ожидаемого успеха. Против них уже выработали контроружие.
А вот с какой целью немцы вооружили свои химически» части минометами калибра сто пятьдесят восемь? Демонстрация — или намерение применить ОВ? Ведь знают, что не застигнут нас врасплох!
Первоочередная задача — раскрыть секрет неизвестного оружия, от которого гибнут танки. Надо, чтобы Сысоев направил своих офицеров и выяснил.
Командарм закурил, выпустил дым в окно.
В этой ненастной погоде есть и утешение для бойцов — нелетная! А вот для него, командарма, нелетная погода — палка о двух концах. Впрочем, в сложившейся военной ситуации нелетная погода работает на него.
Он подтянул к себе папку с наградными листами, лежавшую на столике рядом, и начал листать. Наградные листы были написаны чернилами и карандашом, одни четким почерком, другие неразборчиво, неряшливо. Командарм просматривал то, что было подчеркнуто генералом Соболевым.
«Командир пулеметного расчета комсомолец Кастелья-нов, будучи трижды ранен, в течение шести часов продолжал сражаться, уничтожил 2 пульточки и 10 фашистов».
«Командир танка Речко, чл. КПСС, уничтожил танк, три орудия, пять пулеметов, около пятидесяти фашистов. Когда танк загорелся, снял пулемет и продолжал вести огонь».
«Сапер Новиков за ночь перевез на лодке 100 человек. Починял лодки под огнем. Разоблачил и задержал фашистского агента, власовца».
И снова — наградной лист на военврача Ирину Игнатьевну Нестерову, «которая отдает все силы, всю энергию… обслужила три тысячи сто двадцать три раненых» и т. д..;
Многие ему завидовали. Не красоте жены, — она не отличалась красотой. Завидовали ровности их отношений, ее преданности. Настоящая боевая подруга! Всегда вместе. Была медсестрой, потом училась…
Дверь приоткрылась. Просунулась голова адъютанта. Увидев, что командарм не спит, адъютант вошел:
— Завтрак ждет… и полковник Арамилев тоже.
— Зови!
В папке начальника шифровального отдела была лишь одна шифровка, но какая! Это было обещанное «решение».
Директива предписывала продолжать наступление на Ровеньковских высотах. Выполнять ранее поставленную задачу. Снова подчеркивалось первостепенное значение захвата «Узла».
Командарм вздохнул и чуть не застонал от огорчения, но дальнейшее сразу же изменило его настроение: по данным разведки, дивизия СС «Викинг» начала передислокацию в район Кривого Рога. Туда уже прибыл один танковый полк. В помощь нашей армии выделяется гвардейская воздушно-десантная бригада; ее выбросят в тылу ровень-ковской группировки немцев в срок, который будет определен особо. Активно взаимодействовать в наступлении будет армия левого «соседа»: перед ней поставлена задача — соединиться с войсками нашей армии в районе «Узла» и уничтожить окруженную группировку противника.
Одновременно начнет наступать и армия справа.
Армия Королева усиливалась артиллерией, в частности полком самоходной артиллерии — это было для многих новинкой, — а также танковым полком.
С армией будет взаимодействовать бомбардировочная и штурмовая авиация. Предлагалось представить план операции и прочие плановые документы.
Разговор командарма по телефону с первым членом Военного совета был весьма кратким и условным. Командарм просил весьма внимательно отнестись к «гостю», которого посылает к нему, и велел «через час просить всех на чашку чая».
Разговор командарма с вызванным начштаба тоже был кратким. Много лет они работали вместе и понимали друг Друга с полуслова. Командарм все же не удержался, чтоб не высказать свое неудовольствие плохой работой разведотдела.
Ведь это же позор для Гурова— узнавать от других о перемещении танковой дивизии «Викинг», которая под нашим носом!.. И когда же, наконец, разведка свяжется с партизанами в лесном массиве?
А что касается неизвестного противотанкового оружия, то, не выяснив хотя бы его характер, трудно надеяться на успех наступления.
Начальник штаба предложил такое решение: генерал-майор Дубинский выезжает сегодня на плацдарм, чтобы расследовать причины отступления наших частей с уже занятых траншей. Сысоев просил, в интересах изучения опыта войны, прикомандировать к Дубинскому старшего лейтенанта Баженова. Тем более, что Баженову поручено доставить с передовой экземпляр нового стрелкового оружия, испытывавшегося гитлеровцами. Это оружие захватил старшина Грицай во время разведки, но, будучи ранен, оставил на передовой. Надо поручить Баженову и Андронидзе раскрыть секрет или хотя бы характер секретного противотанкового оружия. Они первыми доложили о танках, разбитых этим оружием.
Командарм, то и дело поглядывавший на плотно закрытое тучами небо, попросил представить ему прогноз погоды на декаду. Прогнозы эти, как ни странно, в последнее время сбывались.
— Еще есть вопросы? — спросил Сысоев, нетерпеливо поглядывая то на часы, то на папку, лежавшую перед ним на столе.
— Еще одно, последнее сказанье: что представляет собой генерал Дубинский, с которым мне предстоит ехать?
— Заместитель командующего. Строгий. Требовательный. Ценит исполнительность. Не терпит «немогузнайства» и обмана. Педант.
— В дуэлях классик и педант, Любил методу он из чувства, И человека растянуть Он позволял не как-нибудь. Но в строгих правилах искусства…*
— Если вас не окажется в дежурке, где вы должны его ожидать, генерал «растянет» вас по всем правилам дисциплинарного искусства и заменит непунктуального и многословного старшего лейтенанта Баженова другим. Бегом!
Запыхавшись, Баженов вбежал в дежурку.
Степцов, увидев его, воровато оглянулся на Барущака. Майор Барущак стоял в углу, возле стола, на котором громоздились палки, и просматривал их. Одни откладывал, другие передавал Винникову, стоявшему рядом.
— Как там дела? — спросил Степцов. — Сысоев готовит таблицу соотношения сил?
— Нет. Он ничего не сказал мне об этом.
Степцов оглядел Баженова с ного до головы, обозвал его «святой простотой» и снова спросил:
— Ты не заметил, давали ли полковники Гуров и Сергеичев материалы Сысоеву?
— Степцов, — донесся хрипловатый голос Барущака. — Я плохо тебя слышу, повтори!
— Я не попугай, а ты мне не начальник.
— Это я спросил, — поспешил на выручку Баженов. — Что за человек генерал Дубинский? Мне с ним ехать.
Барущак не спешил с ответом. Он молча листал дела.
— В далеком прошлом, — наконец отозвался он, — Дубинский был поручиком, потом краскомом. Службист. Разбуди его ночью — наизусть процитирует любой параграф устава, даже нового. Он генерал, с моей точки зрения, суровый и требовательный. Ради дела не жалеет ни себя, ни других.
— Обсуждаете действия старших, товарищ майор, — не преминул заметить Степцов.
— О тебе, Степцов, тоже потом скажу. Не дай тебе бог Баженов, не выполнить приказания генерала, прекословить. Или даже проявить нерешительность, колебание Главное, не показывай, что испугался.
— А я не из трусливого десятка!
— Это ты связисткам голову морочь, на пару со Степцовым. А мы стреляные воробьи… Все боятся! Только одни боятся и дело все же выполняют, а другой боится и не выполняет. Вот эту папку, Вннннков, запиши на меня. Говорю тебе, Баженов, и виду не показывай, что испугался. Это не значит, что надо переть на рожон аки оглашенный или обреченный: от судьбы, мал, не уйдешь, если суждено быть убитым, то все равно ухлопают. Всегда помни заповедь: аще кто в нужный момент пашет носом землю, душу того черти не скоро вознесут на небо. Умеешь ползать по-пластунски?
— Учили.
— Значит, не умеешь. А жаль! Показал бы, да нет времени. Я, прежде чем выполнять задание, изучаю рельеф. Не по карте, а на местности. Глазомерная съемка. Когда это надо — бегу, а не жду, пока меня прострочит пулемет; когда надо — падаю, когда надо — прыгаю, понял?
— Понял, — ответил Баженов, так и не поняв, когда же что «надо», но спросить в присутствии других офицеров постеснялся.
— И еще один совет. Цени взаимную выручку в бою. В бою, а не дома. И Степана Степцова ты зря маскируешь: он сам мастер оперативной маскировки. Какие он дымовые завесы ставит для выполнения своих тактических задач — спроси у телефонисток, телеграфисток. Впрочем, сержант Луганская, как я слышал, отбила наступление.
— Кто тебе сказал? — запальчиво спросил Степцов.
— Запомни, Баженов, еще одну военную заповедь: излишне любопытных ждет штрафной батальон.
— Кто же тебе все-таки сказал насчет Луганской? — настойчиво допытывался Степцов.
— Служить бы тебе, Степцов, в разведке, — там бы сгодилось твое любопытство.
— Так он же информатор, — вступился Чернявский.
— Тем хуже. Информатор не может быть диктором «солдатского радио». А «солдатское радио» стоило нам слишком много крови при последнем наступлении на «пятачке».
— Значит, это я выдал военную тайну? Тебя послушать — я прямо-таки шпион!
— Нет, ты не шпион. Ты этакий штабной трепач; но не думай, что это менее предосудительно…
— Вот ты, Барущак, бывалый солдат, — с раздражением сказал Степцов, — а не понимаешь простого. Если радистам приказывают включать рацию только на прием, а некоторым рациям приказывают вообще молчать, то «солдатское радио» знает, что готовится…
— Как старший, — повелительно крикнул Барущак, — я приказываю прекратить все разговорчики на этот счет!
Степан Степцов шумно вздохнул и принялся сверять данные оперативной карты со своими. От излишнего нажима кончик карандаша ломался. Он брал другой и снова ломал.
Баженова подмывало спросить: если даже «солдатскому радио» ясна причина предписания работать только на прием, почему же не вводят в таких случаях радиомаскировку? Но он не спросил. Не сказать ли об этом Сысоеву?
Чернявский взял трубку зазвонившего телефона, выслушал распоряжение и выкрикнул, подражая вестовым:
— Старшего лейтенанта Баженова на выход!
Генерал Дубинский не захотел дожидаться ночи, как ему советовал комендант переправы, и, выйдя из машины, сразу направился к лодке. Его пренебрежение к опасности восхитило Баженова: на реке еще качались обломки «дуба» — речного баркаса, только что разбитого прямым попаданием.
Едва их лодка достигла середины реки, как с западного берега на них посыпались мины и снаряды. Вода бурлила. Свистели осколки. Опытные гребцы бросали лодку то вверх по течению, то вниз. Баженов, подражая генералу, сидел неподвижно, не вытирая забрызганного лица но все же потихоньку расстегнул шинель, чтобы было удобнее ее сбросить, очутившись в воде.
Когда они сошли на берег, генерал Дубинский — плотный, среднего роста здоровяк с могучей морщинистой шеей — зашагал в посвисте пуль спокойно, словно старый пчеловод среди роящихся пчел.
«Нарочно идет не спеша, чтобы меня испытать», — злился Баженов и старался держать голову так же прямо; но она сама, помимо его воли, дергалась книзу. Майор из политотдела, прикомандированный к генералу, тоже «кланялся».
Попытка Баженова выдать свои «поклоны» за порывистые движения тела, якобы вызванные необходимостью резко вытаскивать ноги из песка, не обманула адъютанта генерала. Этот немолодой капитан шел, не «кланяясь», с откровенным любопытством поглядывая на рослого старшего лейтенанта и, как тому показалось, насмешливо улыбался.
Баженов разозлился. Как ни странно, это помогло: он почти перестал кланяться.
Комдив Ладонщиков, два полка дивизии которого занимали левый фланг плацдарма и первыми начали отступление, встретил их в своей землянке. Вырытая в обрывистом склоне холма, укрепленная бревнами из немецкого блиндажа, она была почти неуязвима.
Генерал с ходу стал раздавать задания: майора отправил к политработникам; приказал вызвать Рогачева и Пер-шина, но получил от комдива копию их донесения: они уже отбыли в штарм. Генерал распорядился вызывать к нему командиров по очереди, по составленному им самим списку; потом спросил, что делает майор Андронидзе.
Комдив ответил, что Андронидзе сейчас в землянке дивизионной разведки — помогает подготовлять рейды двух разведгрупп в тыл противника.
Генерал кивком выразил одобрение и начал знакомиться с обстановкой по карте комдива.
Баженов, не дождавшись поручения, попросил разрешить ему самому сходить за трофеем Грицая, но генерал отказал; он поручил Ладонщикову распорядиться доставить сюда захваченный образец нового стрелкового оружия.
— Старшина Грицай был разведчиком в третьем батальоне полка Старостина, — напомнил Баженов.
Комдив Ладонщиков, невысокий, подвижный, обычно не стеснявшийся в выражениях, был сейчас насторожен, молчалив. Он не признался, что впервые слышит о трофее Грицая, и пообещал, что «сейчас доставят».
Баженов огляделся. В большой землянке, разделенной плащ-палатками на несколько отсеков, было даже уютно, пахло хорошими духами. Телефонистка — наиболее вероятный источник тонкого аромата — приветливо улыбнулась Баженову. У Юрия настроение несколько исправилось, и он шутливо подмигнул ей. Лицо девушки мгновенно посуровело. Комдив приказал ей смениться. Ее место занял сержант, старательный парень, начавший вызывать «Розу», «Ландыш» и «Незабудку» так, словно кричал с каланчи о пожаре.
Ладонщиков тем временем докладывал обстановку. Противник дважды контратаковал— в 7.00 и в 10.30, — стремясь вернуть коридор, ранее расчленявший наши две дивизии. Контратаки велись в трех направлениях: с юга, вдоль берега, с юго-запада и с запада. Контратаки были отбиты. Сейчас обе стороны ведут огонь. Наших сил маловато. Что касается данных разведки об отходе танковой дивизии «Викинг», то сведения эти подтверждаются показаниями пленных. Андронидзе намерен уточнить эти сведения разведкой в тылу врага.
Бутейко, которого генерал Дубинский предупредил по телефону о своем скором визите и спросил, виделся ли он с Андронидзе, ответил так:
— Зная привычки конкурента, что-то сомневаюсь, что-бы он стал выбрасывать папиросные коробки, когда так хочется закурить. Андронидзе уточняет.
— Уточняйте.
Прибыли вызванные офицеры.
Главной причиной, сорвавшей наше наступление, пехотные командиры считали непонятную массовую гибель наших танков.
Выяснением этого вопроса и занялся генерал. Баженов подробно записывал все в тетрадь.
Командиры АПП[61] утверждали, что все противотанковые орудия и семьдесят процентов орудий и батарей противника были уничтожены нашей артиллерией в период артиллерийской подготовки. Особенно хорошо поработали дивизионы АДД и АРГК. А танки подорвались на минах и сожжены противотанковыми гранатами. Поэтому виноваты не артиллеристы, а саперы.
Офицер-танкист с забинтованным лицом и левой рукой, висевшей на перевязи, высказал предположение, что танки гибли от особых снарядов.
— А орудия вы видели? — ревниво спросил начальник АПП. Танкист сказал, что орудий он не видел. Впрочем, как известно, наблюдать из движущегося танка вообще весьма трудно, а увидеть орудие на фланге и вовсе невозможно.
Генерал предъявил донесение Рогачева из бронетанкового отдела и Першина из Артуправления, в котором утверждалось, что причиной гибели танков оказались никогда ранее не применявшиеся снаряды-болванки, то есть снаряды, не начиненные взрывчаткой. Прошивая броню насквозь, они при ударе высекали искры и таким образом воспламеняли горючее и боезапас танка. Образец снаряда-болванки они увезли с собой в штаб.
Эту версию поддержал и комдив. Именно его офицеры нашли снаряд-болванку. Стреляли этими снарядами-болванками из «фердинандов».
— Вы с этим согласны? — обратился генерал к Баженову.
Не ожидавший такого вопроса Баженов смутился и не знал, что ответить.
— Изложите свое мнение, — приказал генерал. — Мне говорили, что вы уже изучали этот вопрос.
— Я должен посмотреть на разбитые танки.
— Проведите старшего лейтенанта на НП, пусть осмотрит в стереотрубу.
Вернувшись, Баженов доложил.
— Более близкие к нашему рубежу машины подбиты снарядами, сожжены, по-видимому, снарядами-болванками; но вот те танки, что разбиты поблизости от траншей противника…
— Как близко?
— Метрах в сорока — между траншеями и сразу же за траншеями. Смею утверждать, ибо недавно видел нечто подобное вблизи: они поражены не снарядом-болванкой.
— Ваш вывод?
— Разбиты другими снарядами.
— Почему именно снарядами?
— Не минами — это точно.
— Но почему именно снарядами? Ведь вы сами установили: танки разбиты вблизи траншей, то есть вблизи пехоты. Значит можно утверждать, что это оружие не дальнего, а ближнего боя.
— Именно так.
— А раз так, то это либо противотанковые гранаты большой силы, либо нечто иное, но в этом роде. Когда и как вы намереваетесь уточнить это?
— Пойду с разведгруппой, что отправляется ночью в тыл противника, и уточню.
Генерал скептически посмотрел на него и поручил комдиву дать дополнительное задание разведгруппе: разведать, какое новое противотанковое оружие появилось у противника.
Пехотное оружие, — подчеркнул он.
Затем комдив Ладонщиков доложил, что никакого трофейного оружия Грицай никому не оставлял; ни комбат, ни начальник дивизионной разведки о новом стрелковом оружии — если не считать уже известной десятизарядной винтовки — ничего не знают. Грицай был тяжело ранен, бредил. Можно ли ему верить?
Генерал молча посмотрел на Баженова.
— Товарищ генерал-майор, разрешите мне сейчас жр пойти и уточнить! Майор Сысоев со слов Грицая ознакомил меня с некоторыми подробностями.
— Уточните, когда пойдем инспектировать полковые, батальонные и ротные опорные пункты.
…Генерал не только проверял. Он помогал устранить ошибки в организации взаимодействия, корректировал систему огня. При нем почти неотлучно находился комдив или начальник штаба дивизии и командиры тех частей и подразделений, на участке которых происходила проверка.
Свистели мины, разрывались снаряды, пролетали пули. Генерал ходил по окопам, осматривал огневые точки, особенно на стыках. Он не бравировал, не выглядывал зря из окопов, но добросовестно выполнял свою работу. Время от времени он приказывал той или иной огневой точке открыть огонь.
Он требовал немедленно исправлять ошибки в организации опорных пунктов, в системе огня.
Планы обороны были разработаны не всеми. Организация взаимодействия явно хромала. Генерал сердился.
Баженов уже освоился. Осмелел задавал вопросы, подавал реплики.
Вникнув в систему обороны полка, он сказал генералу, что данный полк по количеству активных штыков почти равен стрелковому батальону штатного состава. Выходит, что этот так называемый полк, а по сути дела — батальон, обороняет участок, полагающийся трем батальонам истинного полка.
Поэтому изучать боевой опыт этой единицы в качестве полка, с целью внести соответствующие изменения в уставные требования, — значит совершить роковую ошибку, ввести в заблуждение.
Ох, и досталось же Баженову! Генерал сердился, кричал. Баженов стоял по стойке «смирно», упрямо молчал, но мысленно спорил с генералом.
Когда же, пробираясь по окопу дальше, они во время огневого налета лежали рядом, генерал сказал — глупо, вредно, недопустимо утверждать такое в столь сложной военной обстановке. Стойкость — то же оружие, и немаловажное. Плохой командир, не выполнивший боевого задания, всегда ищет объективные причины для оправдания. А здесь офицер штарма сам подсказывает!.. Он, Дубинский, весьма сожалеет, что, не зная качеств Баженова, взял его с собой. Он объявляет Баженову выговор и сообщит заместителю начштаба по политической части, чтобы тот позанимался с ним.
Грохот разрывов и обильно сыпавшийся на них песок мешал генералу отчитывать его.
Баженов мысленно согласился с генералом относительно морального фактора как оружия, но что касается изучения опыта обороны полка — решил поговорить с Сысоевым…
Ни командир полка, ни командир третьего батальона, в котором числился разведчик Грицай, ничего не знали о его трофее. К утверждению Баженова, будто Грицай вспомнил о нем только в госпитале, не только комдив, но и комполка и комбат отнеслись скептически. Разве можно верить тяжелораненому?
Одно было достоверно: раненый старшина Грицай полз из окопа боевого охранения, от пулеметной точки, — вот она отмечена на схеме — на стыке двух полков.
— В окопе боевого охранения, как объяснил мне майор Сысоев со слов Грицая, должен находиться один трофей. Второй он тащил с собой, но его ранило, и он потерял сознание.
— А сейчас эта пулеметная точка действует? — спросил генерал. По пути сюда он неоднократно приказывал командиру полка вызывать огонь той или иной огневой точки в интересовавших его направлениях. Эту огневую точку — станковый пулемет в боевом охранении — генерал считал весьма важной. Он приказал дать из этого пулемета две очереди. Комполка поспешно перечеркнул карандашом на карте изображение стрелкового пулемета и окопа боевого охранения на западной опушке рощицы и объявил боевое охранение погибшим.
— А пулемет?
— Наверное, подбит.
Вот это «наверное» очень рассердило генерала.
— Почему брошено оружие?!
Из опроса начало выясняться, что во время вчерашнего наступления пулемет еще работал. После отступления на прежний рубеж связь с боевым охранением не смогли установить. Трое посланных туда погибли в пути.
— Вы утверждаете, старший лейтенант, что трофей Грицая находится именно в окопе боевого охранения, где на карте обозначен пулемет? — карандаш генерала коснулся перечеркнутого изображения.
— Так утверждал Грицай.
— Отлично. Сейчас же отправляйтесь в эту точку! Если пулемет действует, дадите две коротких очереди. Заберите трофей и возвращайтесь обратно.
Комполка попробовал отговорить от безнадежной, по его мнению, попытки: светло, противник не пропустит. Генерал повторил приказ и обрушился на комполка. Тот уж не рад был, что вмешался.
Баженов вышел из блиндажа и остановился.
Итак, подумал он о себе в третьем лице, старший лейтенант Баженов отправляется на выполнение задания. Старший лейтенант Баженов постарается, чтобы генералу и штабным коллегам не пришлось краснеть за него.
Уж если погибать, то с музыкой… Но какого черта у него покойницкое настроение?! Главное — применяться к местности, как наставлял Барущак. И нечего воображать себя героем.
Комбат провел его в свою землянку. Это был кусок окопа, точнее — ответвление от него, углубленный аппендикс, прикрытый сверху гремя рядами бревен и землей. У входа на корточках пристроился телефонист. На узких нарах сидел адъютант комбата и что-то писал.
Комбат договорился по телефону с артиллерийским и минометным командирами, чтобы те прикрыли огнем продвижение Баженова, и подал ему каску. Баженов протянул ему свою пилотку.
Комбат сказал, что в окопчике со станковым пулеметом, куда направлялся Баженов, должны еще быть и бойцы. Хоть комполка сгоряча и перечеркнул точку на карге и хоть связи с ней нет, она отлично помогает отбивать атаки гитлеровцев: ведет фланирующий огонь и отсекает пехоту от танков. Фрицы несколько раз пытались подавить пулемет, занять окопчик. Но, во-первых, — перед окопом минное поле. На нем подорвался гитлеровский танк и сгорел. Из-под него, по-видимому, и постреливает снайпер. Во-вторых, перед окопчиком и сгоревшим танком наша артиллерия, когда надо, ставит неподвижный заградогонь. Да и отсюда пресекаем огнем все попытки гитлеровцев захватить окопчик. Так что неплохо бы подкинуть ребятам хоть «сидор» с хлебом, консервами, табаком и флягой воды. Как смотрит на это старший лейтенант?
— Тогда я маневрировать не смогу.
— Шинель, автомат, полевую сумку — оставьте. Только мешать будут. И пистолет тоже нужен вам, как щуке зонтик.
Баженов запротестовал.
— Ну, разве что для спокойствия духа. Суньте в карман пару «фенек». Карманная артиллерия — самое верное
дело. Наш «политик» просил передать бойцам вот эту газету с последними новостями.
Баженов отдал шинель, автомат, полевую сумку. Гранаты Ф-1 сунул в карман брюк. От «сидора» отказался, но табак три индивидуальных пакета и газетку сунул за пазуху.
— Комполка приказал дать вам на дорогу сто граммов… чтобы глаза не дрожали.
Баженов отрицательно покачал головой.
— Легче будет, — настаивал комбат: — Проверено. Огонь уж больно сильный. Два часа назад я послал туда бойца. Рядом с ним разорвалась мина. Ну, думаю, накрылся! А он Вдруг поднялся во весь рост и пошел, будто на свидание с милой; ну, его и срезали…
— А как лучше — ползти или бежать?
— Одним махом вам нельзя: мишень большая. Лучше от укрытия к укрытию. Только прячьте все тело, а то снайпер пришпилит. Долго не лежите — минами накроет. Из окопа сами посмотрите и сами решите. Пошли?
— Пошли!
Окоп был неполного профиля. Баженову пришлось идти согнувшись и стараться не наступать бойцам на ноги. Опершись спиной о стенку окопа, одни дремали, другие курили. Только наблюдатели были начеку.
Комбат привел Баженова туда, где окоп круто поворачивал влево и вниз, к Днепру. Пулеметная площадка была пуста. Пулемет стоял на дне окопчика, прикрытый шинелью. Рядом с ним спал пулеметчик.
— Долго разглядывать нельзя, снайпер снимет, — предупредил комбат. — Выглянул — и назад.
Две каски чуть высунулись над окопчиком. Протянулась указующая рука. Баженов увидел неровный, будто мятый лист бумаги, травянистый скат, а метрах в ста — начисто срубленную снарядами рощу. За ней и находился окоп боевого охранения.
— Неправильно двигаться к нему днем! — не удержался комбат.
— Что-то далековато расположили охранение. Не по-уставному.
Комбат усмехнулся, вынул из сумки листок и нарисовал окоп противника, окопчик боевого охранения, точку их стояния.
Когда Баженов уже один поднялся в третий раз, над его головой, дунув ветром, промчался рой пуль.
— Хорошо, когда патронов много, знай — пали! — с завистью заметил комбат, но Баженов не разделял его восторгов. Он переменил место наблюдения. В двадцати метрах он заметил отличную ложбинку, поросшую травой, в сорока — большой камень, в шестидесяти — бугорок, потом — поваленный ствол старого дуба. Вот бы где отдохнуть! Но за стволом уже «отдыхали» два трупа. Пристрелянное, видать, место. Так шаг за шагом Баженов намечал себе путь.
Затем он молча взял из рук комбата фляжку и пристегнул к поясу.
— Комполка приказал только сто граммов.
Баженов досадливо махнул рукой и подошел к углу
окопа. Тут он присел. Несколько раз глубоко вздохнул и кивнул комбату. Комбат подал знак рукой — пулеметчики подняли пулемет на площадку. Первый номер взялся за ручки и чуть оттопырил большой палец правой руки, готовый нажать гашетку.
Комбат подставил сомкнутые ладони, Баженов встал на них ногой, подпрыгнул вверх, опираясь на руки, перекинул тело через бруствер и, согнувшись, побежал изо всех сил к намеченной ложбинке.
Было пасмурно. Безветренно. Мокро. Пыль не поднялась. В трех метрах перед ним зашевелилась трава, будто кто-то невидимый, постукивая, водил по ней граблями взад и вперед. Баженов упал. Почему он это сделал на открытом месте и раньше, чем подумал?
А когда трава перед ним перестала шевелиться и чмокать, он прыгнул вперед, упал на руки, вскочил, метнулся и очутился в лощинке.
Вот тут и началось! Может, наш пулемет и раньше начал стрелять, но только сейчас Баженов его услышал. Стреляли пулеметы, рвались мины и снаряды. Затихший было огневой бой разгорался с новой силой.
Над головой завизжало. Баженов полз, но, как только мина разорвалась, он побежал, касаясь земли руками. Каска свалилась, он бросился к ней. Стайка пуль просвистела там, где он должен бы находиться, если б не бросился за каской.
За камнем он лежал на спине, шумно дыша открытым сухим ртом.
Но мины его застали не здесь, а за толстым стволом дуба, где уже лежали те двое. Он услышал полет нескольких мин и сразу же покатился от ствола вниз по склону. Потом поднялся и побежал. Он падал, полз, прыгал, снова бежал. Пули глухо чмокали рядом, впереди, позади.
Он дышал как загнанный конь, промок насквозь. Среди искореженных, расщепленных стволов бывшей рощи он почувствовал себя почти в безопасности. Но тут-то его снова накрыли мины: видимо, для немцев эта бывшая роща была линией НЗО[62]. Толовый газ затруднял дыхание.
Он выполз из рощицы. Окопчика не было. Засыпало? Поблизости начали рваться снаряды. Скорее бы окопчик! Он приподнялся на руках. Взрывной волной его подкатило к куче хвороста. Осмотрелся: ни бруствера, ни окопа. Может, он так обалдел, что пополз не туда, куда надо?
Вдруг он заметил большую кучу хвороста, а над ней — синеватый дымок. Под хворостом он разглядел пулемет. Спрятали и ушли? Или погибли все? Он подполз ближе и приподнял ветки. На дне глубокой ямы сидели на корточках двое бойцов. Их черные лица с воспаленными глазами были обращены к нему, и дула двух автоматов тоже.
— Свой! — крикнул он и, подгоняемый осколками, нырнул в яму, едва не опрокинув котелок с водой.
Бойцы не вскочили при виде офицера, не приветствовали его. Он поздоровался, сел против них, вытянул ноги, привалился спиной к стене и облегченно засмеялся.
Оба смотрели на него пристально и недружелюбно.
Баженова почему-то веселило все — и то, что он добрался до окопчика, и то, что встретил здесь пулеметчиков, и то, что ему еще не верят.
— Я от вашего комбата капитана Цьшлякова, — выпалил он и глубоко вздохнул: никак не мог отдышаться.
Автоматы, уставленные на него, легли на колени бойцов.
— В батальоне не знают, живы вы или нет.
Пулемет, говорят, изредка стреляет. А связи нет. Посылали к вам дважды — не дошли.
— Вернулись?
— Лежат. А где остальные из охранения? Один из пулеметчиков молча указал на ботинки.
Вокруг костра полукругом, на одинаковом расстоянии друг от друга, были расставлены солдатские ботинки и две пары сапог. Стояли они по-военному: каблуки вместе, носки врозь. Рослый старший сержант показал на поношенные солдатские сапоги, стоявшие на левом фланге, и сказал:
— Алексей Никифоров. Так шо с первого дня отвоевался. Карамазов, — палец, темный от пороха, копоти и машинного масла, показал ботинки рядом. — Того же дня, попал в грудь осколок. Так шо мы их ночью вытягли наверх, присыпали землей, ветками заложили. А к ним и другие прилегли.
Не спеша он перечислял погибших, их посмертные просьбы. Потом спросил о двоих из охранения, что отправились в разное время для связи, да так и не вернулись.
Баженов вспомнил об увиденных трупах; но ведь Грицай остался жив! Он рассказал о Грицае, находившемся в госпитале, а что касается остальных — в часть не прибыли.
— Жаль! Хорошие были хлопцы, — сказал тот же рослый, пожилой, с украинскими свисающими усами старший сержант, не сводя глаз с ботинок без хозяев. — А мы будем: сержант Богун — первый номер, боец Кураков — второй номер. На табачок не богаты? Прямо погибаем без курева.
Баженов вынул из-за пазухи пачку табаку «Ява».
— Вот это удружили! Вот за это спасибочко!.. Вот бумажки бы…
Баженов подал военную газету. Оба скрутили по козьей ножке, прикурили от угольков и глубоко затянулись.
— А я чую — стрельба, — меж двух затяжек говорил Богун. — Сдянули мы — не атакуют. А это из-за вас такой сабантуй родняли по всему фронту!
— Не из-за меня — из-за вас.
Баженов попросил дать две короткие очереди из пулемета. Оба пулеметчика категорически запротестовали. Они стреляют «под шумок», когда фрицы наступают, а сейчас нельзя, накроют. Тогда Баженов сам поднялся к пулемету. Кураков попытался удержать его за локоть. Пришлось прикрикнуть. Ему было стыдно требовать от людей, вынесших весь этот ад, «стать смирно», «слушать мою команду» и прочее.
Узнав, что это нужно, чтобы известить — «жив пулемет», Богун вызвался исполнить приказ. Он раздвинул сучья перед дулом, дал одну короткую очередь, затем вторую и сейчас же спустился вниз. Секунду наверху было спокойно… а потом началось: выли мины, дрожала и сыпалась земля, взлетали бревна. Когда налет окончился, Богун спросил:
— Еще дать?
Баженов не уловил иронии — он только видел шевелящиеся запекшиеся губы Богуна, голоса он не слышал.
Отстегнув фляжку, Баженов вытряхнул из кружки землю, налил водки и протянул Богуну. Тот осторожно взял,
понюхал, впервые улыбнулся, отпил половину и протянул кружку Куракову.
— Пей все, есть еще! — Баженов потряс фляжкой.
Баженов тоже выпил. Он отдал им фляжку с остатками водки и плитку шоколада. Его взгляд упал на приклад незнакомого автомата, лежавшего на второй пулеметной площадке. Баженов вспомнил о главной своей задаче. Он взял автомат, осмотрел его. Пули были меньше винтовочных, но больше обычных автоматных — нечто среднее между винтовочным патроном и пистолетным. На прицельной рамке значилась цифра «800».
— Невредная штука! — сказал Богун.
— Трофей Грицая?
— Два таких было. Один Микола оставил здесь, другой взял с собой.
— Я этот захвачу. Хорошо бы и второй найти — Грицай его не донес.
— Патроны в углу.
Огневой бой усилился.
— Скоро опять начнем молотить, — буднично сказал Богун. — А вы спробуйте этот карабин.
Прижимая к груди карабин-автомат — так Баженов окрестил новое оружие, — он поднялся ко второй пулеметной площадке. Меж веток, маскировавших окоп, он увидел пологий склон, поросший невысокой пожелтевшей травой. Выше на склоне и правее — темный ободок окопов противника, черные силуэты танков. Все поле в ямах — такие роют для посадки деревьев. Много трупов. В крутых изгибах вражеских окопов виднелись гитлеровские солдаты, пулеметчики. Отличная цель! Отсюда можно бы выследить гитлеровского снайпера, стрелявшего по окопу…
Осторожно просовывая ствол меж ветвей и пробуя, надежен ли упор, Баженов заметил, что уложил ствол на пальцы, торчавшие из земли. Он так отшатнулся, что толкнул Богуна, стоявшего позади.
— Ничего. Сергей Васильевич не обидится, що вы с его допомогою справите по ньому тризну. Я тоже не раз справлял. Бачите, скильке лежит хитлеров… Хорошее письмо я его жинци отписал… та и жинкам других тоже, тильке отправиты не с кем. Может, захватите? Хай там знають, як их герои положили свои головы за батькивщину…
Снова Баженов, как в сожженной деревне, ощутил остро саднящую боль в горле, и перед его мысленным взором возникла легонькая старушка с букетом красных роз: «То огонь, огонь…». Он со злобной решимостью передвинул регулятор на стрельбу одиночными, навел карабин-автомат на окоп, выискивая вражеского пулеметчика у станкового пулемета.
— Прицел триста, — подсказал Богун.
Баженов передвинул хомутик прицельной рамки и прицелился.
— Не поспешайте!
Баженов подвел мушку, выделил и плавно нажал на спуск. Пулеметчик боднул головой пулемет и осел в окон.
Баженову даже не поверилось, чтобы так вот просто, с первого выстрела…
— Метко стреляете, товарищ старший лейтенант.
— Хорошо бьет.
— Невредно.
Затем Юрий Баженов стрелял по другой цели, но свалил только на третий раз. Ему удалось подстрелить наблюдателя у танка и второго, убегавшего в свой окоп. Очень хотелось уничтожить вражеского снайпера, да так и не удалось его обнаружить.
Возле окопа разорвалось несколько мин. Богун посоветовал переждать.
Послышался рокот танков, выходивших с исходных позиций. Баженов снова поднялся к брустверу. Десять танков противника, покачиваясь как ваньки-встаньки, спускались по склону, пересекали боевые порядки, переваливались через первый окоп.
Перед танками возникали разрывы. За танками небольшими группами шли гитлеровцы.
Рядом громко застрочил пулемет Богуна. Баженов начал стрелять короткими очередями по офицерам. Двое упали. Но от его ли стрельбы?
«То огонь, огонь»… И он стрелял, стрелял в каком-то яростном раже.
Два гитлеровских танка двинулись в их сторону.
Богун положил рядом с Баженовым три противотанковые гранаты. Вместе с Кураковым они спустили вниз станковый пулемет. Кураков заботливо укутал пулемет шинелью. Богун пригнулся у пулеметной площадки.
Баженов не понимал его предосторожности до тех пор, пока танк не выстрелил. Выстрел был столь оглушительным и сильным, что Баженов даже попробовал, на месте ли голова. Танк стрелял через окоп. Эх, дать бы по ним!.. И, будто услышав Баженова, наша артиллерия «дала». На пути перед этими двумя танками взметнулось множество огненно-дымных вихрей. Над окопом завизжали осколки.
Богун и Кураков звали Баженова на дно окопа.
— Своими осколками заденет!
— Даст танк огнеметную струю! Сожжет!
Баженов понимал, как глупо высовывать сейчас голову над бруствером, а не мог не смотреть. Он впервые видел вблизи огненный забор заградительного артиллерийского огня. Танки поспешно пятились. Их огнеметов можно было не остерегаться — далековато.
Взрывы на этом рубеже прекратились, но огненный заслон возник на рубеже, куда отошли танки. Один из них задымил, из него начали выскакивать фрицы. Баженов стрелял. Второму танку удалось уйти.
Наконец режим артиллерии с огня на уничтожение и подавление сменился на методический и беспокоящий.
Все трое лежали на шинелях и отдыхали. Богун и Кураков курили, Баженов с его привычкой к самоанализу пытался разобраться во многом.
— Что вами движет, когда вы стреляете с такой страстью?
Богун внимательно посмотрел на старшего лейтенанта и сказал:
— Выполняю приказ.
— Нет, меня интересует другое… Личное…
— Помогаю хитлеру! Фюрер обещал своим воякам, каждому по маетку на нашей украинской земле. Так им же долго ждать, а тут я помогаю. Захотив украинской земли — на! Притулись! Послухай, як гуде… Як казав Тарас Шевченко — и вражею злою кровью землю окропяте.
— А вы, Кураков?
— Я? Какой спрос с бывшего шеф-повара? Будь она проклята, война! От страха умираешь по десять раз в день.
— Что-то я не заметил, чтоб вы трусили.
— Раз надо, то надо. Я за Иваном Онуфриевичем, как за каменной стеной!
— Опять? — усмехнулся Богун.
— Я остался бы с вами, — Баженов поднялся, — но приказ есть приказ. — Он положил «феньки на землю, наполнил карманы патронами, надел каску, взял карабин-автомат. Затем он пообещал, что ночью их обязательно сменят.
Пулеметчики ничем не выразили радости. Будто не верили, будто примирились с мыслью, что им двоим тут стоять до конца…
Баженов протянул на прощание руку.
— Так шо на тот свит поспешаете, товарищ старший лейтенант? Слышите? Карусель начинается! — сказал Богун. — Ночью, хоть хитлер и вешает в небе фонари и бьет, но больше по пристреленным местам. Поэтому старой дорогой не идите. Ишь, как вам шлем покарябало.
Баженов снял каску. Вмятина от пули или от осколка…
Баженов послушался Богуна и остался. Обратный путь ночью дался легче.
— Ну, счастлив твой бог! — сказал комбат, подавая ему пилотку и шинель. — Счастлив и наш бог, а то твой генерал уже затевает целое наступление, чтобы тебя выручать.
Явившись в землянку, Баженов по всей форме доложил о выполнении задания.
— А вы, товарищ командир полка, утверждали, что там все погибли и путь недоступен, — сердито сказал генерал. — Этой же ночью пошлите туда отделение и смените пулеметчиков.
Генерал внимательно осмотрел карабин-автомат, сказал: «Стоило рисковать!» — и приказал Баженову идти спать. Утром его разбудят.
Баженов повалился на нары в блиндаже, сооруженном еще немцами, уверенный, что мгновенно заснет. Но уже через минуту он увидел пистолет, направленный ему в лицо, и вскочил. Он снова заснул и снова с удивительной отчетливостью увидел, как на него наезжает танк. Он хотел бросить гранату, не мог поднять ее и изнемогал от усилий. В таких полуснах, полугаллюцинациях прошла ночь. И только на следующую ночь, после утомительного дня, проведенного с генералом, он заснул без кошмаров и сновидений. А проснулся отгого что его кто-то тряс, и услышал голос — «плесните холодной воды».
Баженов встал и пошатнулся. Перед ним, освещенный колеблющимся светом горящего фитиля катюши, стоял Андронидзе.
— Я тебе такое скажу, дорогой, что твой сон сразу улетучится. Понимаешь, танковая дивизия «Викинг» перед нами!
— Вернулась?
— Никуда не уходила. Все «Викинги» плюс полк «Тотенкопф».
— Ничего не понимаю. Сообщали же, что «Викинг» в Кривом Роге?
— Сообщали.
— Значит, ее там видели?
— Полученные разведданные были основаны на том, что в районе «Кривой Рог» засекли рации «Викинга».
— Ошиблись?
— Нет. Рации были.
— Ничего не понимаю!
— Оперативная маскировка! Ясно? Хотели ввести в заблуждение.
— Зачем?
— Затем, чтобы мы предприняли наступление на «пятачке», рассчитывая на их малые силы, и тогда они бы устроили нам сюрприз.
— А показания пленных?
— Тоже маскировка!
— Так это же поразительная новость!
— А я что говорю?
— Какой же ты молодец, что раскрыл их карты!
— Конечно… не я один, но и я молодец. Пошли скорее! Генерал уже ждет. Срочно возвращаемся в штарм.
Когда садились в лодку и трассирующие пули, как шмели, гудели в воздухе, Баженову было не до них, он еле держался на ногах. Генерал посмотрел на старшего лейтенанта, переставшего кланяться пулям, и одобрительно улыбнулся.
Под утро они возвратились в штаб.
Разыскав уже в другом, незнакомом селе отведенную им хату, Баженов вошел в комнату, где при свете лампы подполковник Овсюгов, судя по запаху, что-то поджаривал в печи. Подполковника почему-то очень рассердило появление Баженова, вошедшего без стука. Он накричал на него и выгнал, даже не объяснив, куда идти.
«Конечно, подполковник прав, — подумал Баженов, еле волоча ноги, — без стука врываться нельзя». Он вернулся к оперативному дежурному и попросил дать бойца проводить его.
Рано утром Сысоев разбудил Баженова, рассчитывавшего выспаться, тревожным вопросом:
— Где ваша оперативная карта?
— Как где? Одна в планшете, другая в секретной папке.
— Покажите!
Недоумевая, Баженов вынул планшет из-под подушки и показал карту.
— Сейчас же отправляйтесь к Винникову и предъявите ему!
— Хорошо. Поем и пойду.
— Сейчас же идите! В штабе ЧП: у Барущака исчезла оперативная карта. Проверяют у всех.
Не хотелось Баженову вставать, но пришлось. Винни-ков посмотрел на правый угол карты, где значился номер, сверил по книге и отпустил Баженова. Когда он возвратился, спать уже расхотелось. По комнате, сердито постукивая кулаком о кулак, ходил Сысоев.
— Все в порядке, — доложил Баженов. Сысоев кивнул и продолжал ходить.
В комнату вошел майор Барущак.
— Говорит, «не оставлял», — быстро сказал он и, как был в шинели, сел на стул, устало вытянув ноги.
— А вы хорошо помните, что именно у него оставили? — недоверчиво спросил Сысоев, останавливаясь перед ним.
— А кто еще, кроме меня, может назвать тебе на память численный состав наших корпусов до батальона включительно, фамилии всех командиров и боевой путь со всеми рубежами и населенными пунктами с точностью до дня и часа? Я всегда все помню.
— И много выпили?
— Чепуху. Кроме того, ты же знаешь, я крепок на голову. Мой планшет с картой лежал на столе. Я отлучился на двор по надобности, потом вернулся. Правда, сейчас вспоминаю, что планшет лежал не картой вверх, а спинкой.
Уходя, я не проверил, повесил планшет через плечо а пришел домой — карты нет. Я — к Овсюгову! А тот посылает к черту. И он же вскоре заявил, что я потерял оперативную карту. Еще одно: когда я впервые вернулся к его дому, он долго не хотел отпирать…
— Если ваша кандидатура в начальники оперотделения отпадет, то назначат его?
— Вот именно!
— Слушайте; — вскочил Баженов, — я ночью по ошибке попал к Овсюгову, он что-то жарил. Пахло гарью. Да… запах паленой бумаги!
— Ты подтвердишь? — Барущак вскочил.
— Подтвержу!
— Ничего не выйдет, — сказал Сысоев. — Мало ли что он жег. Яичницу разогревал.
Хорошо, если карта не попала к противнику, а сожжена, но ведь этого не докажешь. А что у вас было нанесено?
— Противник! Только! Уже без танковой дивизии «Викинг». Я хорошо помню, где наши.
— Но ведь этого не докажешь… — заметил Сысоев. — Плохо ваше дело.
— Трибунал?
— Пожалуй. Ну, вот что: я поговорю с командованием.
— С Орленковым и Синичкиным?
— Только не с Синичкиным! Для Орленкова это ЧП тоже может кончиться плохо. Пойду к командующему.
— А это только с разрешения Орленкова и Коломийца.
— Тогда пойду к члену Военного совета, как коммунист.
— И что скажешь?
— Найду, что сказать. Оба ушли.
Сысоев вернулся через час и был гораздо спокойнее.
— Ну как? — спросил Баженов.
— Говорил. Объяснил. Не знаю, как решит, но Барущак известен как боевой офицер, исполнительный, знающий штабист Надеюсь, под трибунал не пойдет.
Посмотрим. Ну, докладывай, как съездил.
Баженов начал рассказывать о своих острых переживаниях по пути к окопу боевого охранения, о двух бойцах, которых он там застал, о том, как полз обратно и уже не надеялся вернуться живым. Сысоев ходил по комнате, останавливался у окошка, смотрел на улицу, — видимо, все это не удивляло и не интересовало его.
— Научитесь мыслить по-военному, — сказал Сысоев своим обычным сверхгромким голосом. — Переживания оставьте для своих корреспонденций. Рассказывайте по порядку: противник и его поведение, наши войска и их замысел, динамика боевых действий. Донесения и оперативные сводки я знаю. А вот что было интересного для нас — поподробнее.
Баженов начал с противника. Он перечислил соединения и части восьмой немецкой армии, контратаковавшей на «пятачке», и рассказал об оперативной маскировке дивизии «Викинг».
— Знаю об этом. Очень интересно. Это может кардинально изменить наши планы. Но в вашем анализе есть весьма существенная ошибка. Вот вы называли дивизии и полки противника. А какого они состава?
— Не знаю. По-видимому, не штатного.
— По-видимому! Вы с начальником дивизионной разведки говорили?
— Heт.
— Надо было зайти.
— Но ведь генерал меня не отпускал ни на шаг!
— Надо было поговорить с Ацдронвдзе. Некоторые наши командиры в оправдание своих неудач любят считать дивизии противника полноценными. Это не только не поднимает дух у бойцов, но и не соответствует положению. У противника вместо пехотных дивизий созданы дивизионные группы. А почему? Восполнение за счет неоднократных чисток тылов нс смогло компенсировать дефицит людских резервов.
А какова численность дивизионных групп?
— Не знаю.
— До нескольких батальонов. А две такие «дивизии» сведены в корпусную группу и именуются корпусом, чтобы ввести нас в заблуждение. Вот, мол, какие крупные силы противостоят советским войскам! А что касается дивизии «Викинг», то это тоже не более, чем дивизионная группа, и в ней не пятьсот танков, а всего лишь сто шестьдесят семь. И вам это надо обязательно знать. И какие танки, и кто командир, и какие у него излюбленные тактические приемы, и какое настроение у солдат и офицеров. Продолжайте.
Когда Баженов упомянул о споре между офицером-артиллеристом и танкистом по вопросу о причине гибели танков, Сысоев заинтересовался. Он уже знал о снаряде-болванке от Першина, а вот удалось ли выяснить секрет нового противотанкового оружия? Баженов ответил отрицательно. — Как же так?
Баженов рассказал об интересном выводе генерала Дубинского, что это оружие — пехотное. Значит, надо усилить артиллерийско-минометную обработку окопов противника, чтобы, уничтожая пехотинцев, не давать им применять это оружие.
— Дельно! — согласился Сысоев. — Надо сообщить в оперотдел.
Затем Баженов поведал о своем неудачном предложении генералу Дубинскому — в целях объективного анализа опыта войны считать наши полки, которые сейчас по численности активных штыков равны батальонам, не за полки, а за батальоны, поскольку иначе можно ввести в заблуждение изучающих наш боевой опыт. Вот только что Сысоев говорил то же самое применительно к противнику. А генерал выбранил Баженова…
Сысоев обещал посоветоваться и уточнить, как быть.
Сысоев осмотрел трофейный автомат, который давал Баженову, и сделал старшему лейтенанту выговор «за безобразное состояние вверенного ему оружия». Баженову пришлось почистить автомат. Затем Сысоев потребовал показать «парабеллум», и Баженову снова пришлось чистить.
— А это трофей Грицая? — Скептически улыбаясь, Сысоев взял карабин-автомат, открыл затвор, но лишь только взглянул на патрон в магазине, как лицо его приняло сосредоточенное выражение.
— Гитлеровская армия, — сказал он, — испытывает в боевой обстановке новое стрелковое оружие. Из винтовки стрельба дает отличные результаты, но винтовка стреляет медленно. Автомат — скорострел, но на короткие дистанции, и точную стрельбу автоматом вести почти невозможно. А это, видимо, промежуточное оружие, с промежуточным калибром и прицельной стрельбой на восемьсот метров. Сколько у вас патронов?
— С полсотни.
— А ну-ка, пойдем испытаем! Предупредив оперативного дежурного и не слушая его протестов, Сысоев и Баженов сбежали в балку. Они стреляли по мишени на сто, двести, четыреста метров. Пули ложились в цель. Пришел автоматчик и передал вызов к дежурному.
— Нажаловался, конечно, и нам всыплют за стрельбу вблизи штаба, — сказал Сысоев, но это не испортило его превосходного настроения.
Оперативный дежурный приказал им сейчас же явиться к командарму с карабином, из которого они стреляли. Командующий, член Военного совета Соболев, генерал Дубинский и начальник артснабжения осмотрели карабин-автомат, о котором генерал Дубинский уже расказал им. Потому-то их и вызвали. Сысоев доложил о хороших результатах стрельбы.
Командарм, предупредив о секретности, сообщил офицерам, изучающим опыт войны, что подобный карабин oтечественного образца уже прошел испытания. Немецкий без штыка, а наш со штыком, и штык не носится отдельно, что ведет к потере штыков, и не приделан наглухо, что влияет на качество стрельбы, а находится при стволе, но откидывается, как перочинный нож, когда в штыке нет надобности. Немецкий карабин-автомат — ценный трофей. Командарм поблагодарил Сысоева и Баженова от лица службы.
Сысоеву поручалось отправить донесение о карабине в штаб фронта и оружие выслать туда же.
Баженов попросил командующего разрешить вызвать двух бойцов, у которых он взял карабин-автомат, чтобы с ними уточнить некоторые данные эксплуатации карабина-автомата… Командующий согласился, и соответствующее приказание было послано комдиву. Баженов надеялся, что его друзья из окопчика еще живы и что этот его вызов даст им возможность немного отдохнуть.
На обратном пути Сысоев насмешливо спросил:
— Ну, что скажете? Вам теперь ясно, что такое этот карабин-автомат? Мне кажется, вы хоть и добыли его, но не совсем хорошо представляли себе его ценность.
Баженов промолчал.
— Что еще упустили вы из увиденного и услышанного? — не унимался Сысоев. — Главного не сделали — не открыли секрета нового пехотного противотанкового оружия врага. Надо было дать вам список офицеров и бойцов-новаторов, вы бы опросили их. Они — наш золотой фонд! Когда едете в части, обязательно адресуйтесь к ним. А сейчас садитесь за стол и запишите все, что обнаружили нового.
Баженов написал о снарядах-болванках и обо всем остальном, о чем он уже докладывал. Вспомнил о надписи «Мюллер» на стрелках у Днепра, видимо, шифрованной.
— Знавал я под Москвой одного Мюллера, интенданта — заметил Сысоев. — Как сейчас помню: полный, кургузый, лицо мясистое, глаза навыкате, как у рака. Ехал принимать подмосковные склады. Делили шкуру неубитого медведя… Сбежал, черт. Надо было узнать о Мюллере у вашего пленного унтера и других пленных. Спрашивали?
— Нет.
— Эх, вы!
Чтобы уйти от неприятного разговора, Баженов рассказал о мальчишке Гиате, которому он перевязывал руку.
— Так говорил — железные детские головы на железных палках, и лежали они в ящиках? Если отбросить свойственное мальчишкам стремление к преувеличению, то это могли быть противотанковые бомбы или новый вид сосудов с зажигательными смесями… А вдруг в «сховище» у ребят, среди прочего собранного ими оружия, есть и это? Как же вы прохлопали и не уточнили?
— Гнат утверждал, что эти штуки он видел только издали.
— А какой величины и формы эти «головы», какова длина железных «палок»?
— Не спрашивал…
— Сейчас же отправляйтесь в то село и уточните!
— Сейчас?
— А зачем откладывать? Полковник подпишет предписание, садитесь на мотоцикл и — «с ветерком»!
Когда Баженов, получив предписание, одевался у себя в комнате, а Сысоев редактировал донесение, вошел полковник Ивашенцев — заместитель начштаба по политчасти — и с ним майор Северцев.
Сысоев поднялся со стула, быстро оглядел стол и окликнул Баженова. Молчаливый майор Северцев обычно появлялся незаметно и так же незаметно исчезал. После его посещения начотдела распекал тех, кто не соблюдал должной бдительности в разговорах и в обращении с секретной документацией.
Почему, например, в комнате, где лежали совершенно секретные документы, находился офицер щ другого отдела? То, что он засекречен, не дает ему права видеть «неположенное». Почему впустили хозяйку? То, что она принесла тарелку квашеной капусты, — не оправдание.
Полковник Ивашенцев, в прошлом секретарь райкома, нравился офицерам тем, что не мучил их ни длинными собраниями, ни скучными политзанятиями. Расчет у полковника был прост: всех офицеров оперотдела одновременно собрать невозможно, поэтому он проводил групповые беседы и даже индивидуальные. Он не требовал от оперативного дежурного «собрать», «организовать», «усадить», а приходил и запросто беседовал — то в дежурке, то в комнатах, то в столовой после обеда, то перед отправлением «вниз».
И эти беседы на любые темы — от дискуссии по вопросу «война все спишет» до проблем, затронутых в пьесе Корнейчука «Фронт», и до вопросов офицерской этики — нравились офицерам, так как полковник был начитан и эрудирован.
Он пригласил офицеров сесть и поинтересовался, что они делают и собираются делать. Сысоев доложил о составляемом донесении для штаба фронта. Баженов сообщил, что сейчас едет в село.
— Какое?
— Тарасовка. Я там уже был, когда собирал лодки. Надо кое-что уточнить.
Полковник почему-то начал подробно расспрашивать об этом селе, о разговорах, которые вел старший лейтенант Баженов с жителями села. Баженов отвечал кратко. Его сердило, что эта ненужная, как ему казалось, болтовня задерживала его выезд. Он даже намекнул на это. Майор Северцев ходил по комнате.
— Ну, что же, — согласился с ним полковник, — поговорим покороче. Вы, товарищ старший лейтенант, не договариваете, скрываете то, что произошло в деревне!
— Я?
— Да, вы! Кто уполномочил вас разрешить самосуд над бывшим старостой и двумя полицаями? Жители их повесили.
Баженов побледнел от неожиданности. Да, он вспоминает: они спрашивали, что им делать с «этими», он сказал… на их усмотрение… судите сами… Такого он не ожидал!.. Впрочем… Будь у него время, сказал он полковнику, он самолично расстрелял бы вольнонаемную фашистскую сволочь. А что с ними церемониться? Зачем оставлять предателей в тылу! Баженов разгорячился и начал обличительную речь, но полковник прервал его и поднялся со стула. Офицеры тоже вскочили.
— Я явился к вам по поручению члена Военного совета. Он очень недоволен вашим самоуправством и поручил мне выяснить обстоятельства дела. Если бы он узнал об этом раньше— ни медали, ни звездочек старшего лейтенанта вы бы не получили.
Полковник объяснил старшему лейтенанту его ошибку, а для того, чтобы ошибку не повторяли другие, обязал его сделать через три дня сообщение для офицеров штаба армии о правах и обязанностях офицеров и их взаимоотношениях с населением на только что освобожденной территории. Для этого мало использовать дисциплинарный устав и устав гарнизонной службы, надо ознакомиться с инструкциями, приказами комендантской службы, поговорить с майором Северцевым и комендантами еще не освобожденных городов, которые находятся во втором эшелоне. Он, Ивашенцев, поможет.
Когда полковник и майор уходили, Баженов не вытерпел и сказал:
— А все-таки народ справедлив в своем гневе к предателям!
… И в ответ выслушал от Ивашенцева чуть ли не целую лекцию о войнах справедливых и несправедливых, о народных мстителях в тылу врага, о воспитательном значении судов, в частности показательных.
Когда они остались одни, Сысоев погрозил ему кулаком и улыбаясь сказал, совсем по-граждански:
— У, чертяка! Я и не знал, что вы такой злой. А устав вы плохо знаете. Вступать в пререкания со старшими не имеете права.
С этого дня, с легкой руки Сысоева, среди офицеров оперативного отдела укоренилось мнение, что самый злой в штабе — это старший лейтенант Баженов. Это мнение укреплял и майор Андронидзе.
Баженов пошел к мотоциклу, но Сысоев вернул его и приказал, прежде чем ехать, пойти на узел связи и протелеграфировать в отдел по изучению и использованию опьгга войны донесение о всем том новом, что обнаружено, в частности — описание карабина-автомата. Одновременно надо туда же отослать этот карабин с патронами. Все это намеревался сделать он сам, но его вызывают срочно ехать с командующим.
Баженов пошел к оперативному дежурному, чтобы узнать дислокацию узла связи, и на улице встретил Степцова, идущего на узел. Они пошли вместе.
— Прехорошенькие девчонки, — говорил Степцов, шагая рядом, — только режим у них монастырский, а у офицеров-связистов никакого сочувствия к нашему брату! У тебя есть жена? Ты не маскируйся, не выдам.
— А я и не скрываю, что женат.
— Смотря от кого… Девчатам, небось, поешь: я холостой! Оно понятно: война войной, а любовь любовью. Война, брат, все спишет.
Баженов шел молча. Он сразу потерял интерес к Степцову.
Дежурный связист, молоденький младший лейтенант, впустил их в дом, где было чисто, как в больничной палате. За телеграфными аппаратами работали девушки в военной форме.
— Привет блондинкам, шатенкам и брюнеткам, а Мариночке особое бонжур! — Степан Степцов приветственно помахал рукой.
— Товарищ капитан! — раздался предостерегающий окрик младшего лейтенанта.
— Знаю, знаю: опять доложишь по начальству, что Степцов мешает работать.
— Обязательно доложу.
Юрий Баженов пошел было за Степиовым, но младший лейтенант остановил его, поискал глазами, к кому бы направить.
Он повел Баженова к телеграфистке, сидевшей предпоследней слева, спиной к ним; она о чем-то оживленно разговаривала с соседкой.
Младший лейтенант, явно повторяя чьи-то слова, бросил: «Опять разговорчики!», поручил сержанту передать донесение под диктовку старшего лейтенанта и заспешил к Степцову.
Баженов встретился глазами с повернувшейся к нему телеграфисткой и оторопел. Пауза затянулась; телеграфистка нахмурилась и сухо напомнила:
— Я жду.
— Скажите, у вас нет сестры Иры? — Юрий Баженов не узнал своего голоса.
— Можете не продолжать! — устало проговорила девушка. — Я могу это сделать за вас. Мой двойник Ира была вашей первой юношеской любовью. Но вот непредвиденные обстоятельства, капризы судьбы разлучили вас. Так?
— Да!
— А сейчас вы снова встретили ее, пусть не ту, но все чувства, тлевшие под пеплом времени, вспыхнули с новой силой. Роковая любовь с первого взгляда. И теперь эти чувства разрывают ваше пылкое сердце, и вы жаждете осчастливить меня. У Степцова все это получается лучше, но так же пошло. Диктуйте.
Старший лейтенант стоял багрово-красный. Телеграфа стка хотела «добить» его, но растерянное выражение его лица было столь жалким, что она снисходительно усмехнулась:
— Сядьте. Я жду.
Баженов осторожно опустился на табурет и начал, избегая смотреть на нее:
— В отдел по изучению и использованию опыта войны штаба…
— Почему не закодировано? — Девушка повернулась к Баженову.
Он взглянул на нее. Те же, что у Иры, большие голубые глаза, то же продолговатое лицо, тот же красиво очерченный небольшой рот и черные пушистые брови, смыкающиеся над прямым носом. Поразительное сходство!
Но главное сходство было не в чертах, а во взгляде, выражении губ.
— Вы меня задерживаете. Я спрашиваю, почему не закодировано?
— Как вас зовут?
— Все мужчины, как попугаи! Есть у вас разрешение передать клером?
— Сейчас… сейчас будет, — бормотал Баженов. Пришлось звонить полковнику. Тот разрешил передать клером, закодировав адрес. Баженов внес поправку и стал диктовать, открыто любуясь девушкой. Телеграфистка сбилась, сообщила об этом на другой конец провода и повторила начало передачи. Когда сбилась в четвертый раз, опустила руки и попросила:
— Не смотрите на меня так.
— Как?
— Вы сами знаете. Диктуйте!
— Как вас зовут? Я серьезно спрашиваю.
— Ваша серьезность оскорбительна для меня, — резко и громко ответила она. Стук телетайпов вокруг них сразу стих.
Даже не в самом ответе, а в тоне, в манере, как это было сказано, звучало столько горечи, что Баженов осекся и, лишь кончив диктовку, отважился тихо спросить:
— Почему вам так трудно назвать свое имя?
— Сержант Луганская, даже не дальняя родственница вашей Ире. Еще что?
— Не сердитесь и не обижайтесь, — скороговоркой и тихо, чтоб не слышали остальные, начал Юрий Баженов. — Дело не только в том, что вы мне кого-то напоминаете. Вы просто славная, очень! Меня зовут Юрий Баженов. До свидания!
Уже в дверях она его окликнула:
— Товарищ старший лейтенант Юрий Баженов! — и громко, чтобы все слышали, спросила: — Могу ли я верить вашим словам, что я просто славная и даже «очень»?
Послышались смешки. Молоденький младший лейтенант преувеличенно громко приказал: «Не отвлекаться!»
Юрий Баженов отчетливо произнес:
— Нет, вы не ошиблись, сержант Луганская, вы действительно очень славная. И мне только жаль, что вам уже столько раз говорили об этом, что слова и люди потеряли цену в ваших глазах.
— Товарищ старший лейтенант! — умоляюще воскликнул молоденький лейтенант связи.
— И вы, конечно, холосты, — не унималась Луганская. — И вы готовы поклясться, подобно Степцову, что весь мир, и себя в том числе, повергнете к моим ногам — разумеется, сразу после войны. А сейчас «война все спишет!», да?
— Сержант Луганская, если вы не прекратите, я доложу майору! — выходил из себя ее начальник.
— Товарищ младший лейтенант, это моя вина. Сейчас уйду. А на вопрос отвечу. Я женат. Ничего вам не обещаю и ничего не прошу.
— Маринка твердокаменная! — донесся из угла озорной голос. — Вы мне все это скажите, я добрая!..
Младший лейтенант связи крикнул, что идет доложить майору, и выбежал. Баженов вышел следом, окликнул его и уговорил не ябедничать.
— Вы понимаете, как трудно мне с этим зверинцем? жаловался младший лейтенант. — Еле успеваю отваживать ухажеров и сообщать их начальникам! Была б моя воля, я бы ни одного офицера и на пушечный выстрел к ним не подпускал.
— Я не ухажер.
— Все так говорят!
Баженов дружески похлопал собеседника по плечу.
— Его сильнее хлопать надо, — подошел к ним Степцов, — глядишь, и вышибет дурь, не станет по пустякам придираться!
— Я все равно доложу о вас, капитан, — вновь обозлился младший лейтенант и ушел.
— Вот что, журналист, ты на моей дороге не становись.
— Не понял?
— На какой дороге?
— Мариночку не тронь, вот на какой!
— Какую такую Мариночку?
— Да ты что? Марину Луганскую, которой ты шарики вкручивал, в любви с первого заезда объяснился.
— Ты ее любишь?
— За кого ты меня принимаешь! Чуть почувствую, что любовь привязывает к юбке, — сразу с седла долой.
— А если так, то при чем здесь Луганская?
— А при том, что она мне сказала «но пасаран». А я своего добьюсь. Вот ты и не порть мне беговой дорожки своими копытами.
— Вот что, Степцов, — Баженов еле владел собой от ярости. — Что ты задумал — это сверхподлость.
Степцов многозначительно свистнул:
— А то что будет? Эх, воевал бы ты лучше пером, женатик, и не толкался бы среди боевых офицеров со своими детскими заповедями. Мне, может, это единственная в жизни радость. Сегодня жив, а завтра — трах! и накрылся.
Баженов круто повернулся и пошел прочь.
Вскоре Степцов с присущим ему артистическим талантом рассказывал в дежурке, как глупо Баженов объяснялся Луганской в любви, как был осмеян и изгнан с позором. Все хохотали…
Баженов уже оседлал мотоцикл, когда к нему подошел Сысоев:
— Поедешь завтра. Ночью выполнишь особое задание. Срочно отправляйся в химотдел к Пономареву.
Ярко освещенная электричеством бритая голова командарма склонилась над текстом. Он внятно прочитывал фразу; молчал, ожидая, не выскажет ли кто своих соображений; не услышав возражений или дополнений, продолжал чтение.
Справа от него, положив ногу на ногу и облокотясь на стол, сидел генерал Соболев с папиросой в руке; глубоко затягиваясь, он не сводил глаз с читавшего. Слева сидел генерал Дубинский. Толстый генерал Бичкин, однофамилец майора, ведавший тылом, сидел по ту сторону стола. Он ерзал на стуле, писал и шевелил оттопыренными губами.
Начальнику штаба, нервно шагавшему но комнате, казалось, что от свежевыбритого черепа командарма исходит сияние, как от иконы. Эта смешная деталь ослабляла раздражение, вызванное необходимостью дважды переписывать документ. Командарм зачитывал текст перед зашифровкой и отправлением.
В нем говорилось, что по уточненным данным разведки противник в целях дезинформации и маскировки своих сил в районе Ровеньковских высот перенес несколько раций ТД СС «Викинг» в район Кривого Рога. В действительности же дивизия СС «Викинг» в прежнем составе находится в районе Ровеньковскнх высот. Дополнительно против войск армии введен в действие танковый полк дивизии «Тотенкопф». Противник применяет против наших танков снаряды-болванки (образец отправлен) и неизвестное нам противотанковое пехотное оружие большой разрушительной силы. Наступление в районе Ровеньковских высот считаем нецелесообразным. Решаю: связывая войска противника вспомогательными ударами на Ровеньковскнх высотах и в районе города «Ключевого», главный удар нанести в направлении Станиславовка — высота «Груша», в трех километрах от северной опушки лесного массива, с задачей — во взаимодействии с воздушнодесантной бригадой овладеть населенным пунктом Станиславовка и, действуя в направлении Перепелицы — Буряки силами танкового десанта, овладеть «Узлом». Танковая бригада прибыла. Прошу ускорить отправку тяжелого паромного парка в район леса севернее Тарасовки. Прошу под держать наступление двумя полками PC, бомбардировочной и штурмовой авиацией, поставив перед ними задачу…
Дальше шло перечисление задач, средств поддержки и материального обеспечения операции.
Командующий откинулся на спинку кресла и посмотрел на первого члена Военного совета.
Тот кивнул головой и, взяв бланк шифровки, на котором рукой начштаба был написан текст, расписался в углу.
— Правильное решение, — подтвердил генерал Дубинский.
— Необходимо увеличить просимые БК еще на один, — возразил генерал Бичкин.
— Зачем? — спросил Соболев.
— Поскольку неизвестное противотанковое оружие является пехотным, возникает необходимость сильнее обрабатывать окопы артогнем, чтобы, уничтожая пехоту, подавлять и эти ПТ средства. Артуправление просит еще один БК для минометов и орудий.
— Хорошо — отозвался командарм, — но мы это предусмотрим в плане наступления, когда утвердят наш вариант… Нехорошо получается, товарищи: сообщая о неизвестном оружии, мы расписываемся в своей неспособности разведать его тактические и прочие данные. Ведь я просил…
— Наши опытники недостаточно активны, — бросил генерал Бичкин.
— Разрешите! — вмешался Дубинский. — Старший лейтенант Баженов, бывший со мной, проявил достаточную активность и доставил образец нового стрелкового оружия. Но когда он просился на охоту за неизвестным противотанковым, я не разрешил, имея на то свои соображения.
— Если все разведчики нацелены на это и не справились, — начштаба остановился, у стола, — то что же требовать от двух офицеров, координирующих охоту за новым оружием?
— Хорошо еще, — сказал командарм, — что пока это лишь тактическое оружие, а не стратегическое, как грозил Гитлер. Главная задача сейчас — усилить все виды разведки, организовать оперативную маскировку, скрытую передислокацию войск. Пусть противник продолжает считать, будто мы заблуждаемся относительно района нахождения дивизии Викинг». Необходимо создать впечатление, что мы собираемся наступать в другом месте, у «Ключевого» например. Направление вспомогательных и ложных ударов надо хорошенько продумать. Если б удалось связаться с партизанами в лесном массиве, мы бы организовали взаимодействие с ними. Есть сведения от разведгруппы?
— Сведения есть. До сих пор не обнаружили, ищут, — ответил начштаба
— Но ведь это не иголка в сене! — рассердился генерал Соболев.
…Дежурные телеграфистки особелно напряженно работали в эту ночь, Шифрованные и кодированные телеграммы посыпались в корпуса, в дивизии, «вверх». Маленькая блондинка Катя Ступицина, улучив свободную минутку, спросила соседку:
— Маринка, почему ты относишься к Степцову и Баженову одинаково? Ведь они совсем-совсем разные.
— А как я должна относиться?
— Баженов влюблен в тебя, это же всякому видно!
— А мне-то что?
— А если б он предложил тебе выйти за него замуж?
— Какое это имеет значение? Я ведь не люблю его.
— Девочки, не отвлекайтесь! — предупредила Таисия Кульчицкая, худая молодая женщина в звании старшины, которую телеграфистки прозвали «селедкой».
— Ну, вот вы, старшина, скажите, — не вытерпела худенькая Аня Юрмашева, — разрешается любовь на войне или нет?
— Что за дурацкие вопросы! — строго ответила старшина. — Кончится война — обнимайтесь на здоровье, сколько угодно..
Черная неприглядная ночь. Сечет мелкий дождик. В облаках над Ровеньковскими высотами отражаются огни: вспышки орудийных выстрелов, разрывы снарядов.
Осветительные ракеты освещают мертвым светом безлюдный склон. И вдруг гитлеровские солдаты слышат немецкую речь:
«Здравствуйте, друзья! Узнаете вашего сослуживца Альфреда Гута? Я жив, здоров, сыт, и не надо больше бояться, что тебя накроет катюша и ты не доживешь до конца войны. Я не один здесь, нас много, и мы довольны, что сдались в плен».
Раздается знакомый свист, снаряды летят в направлении говорящего. Ухает разрыв, второй. Но Альфред Гут давно уже переполз со своим рупором дальше, и снова над окопами немцев звучит его голос:
«Печальная новость. Страшный налет авиации на наши родные города…».
Красные светлячки трассирующих пуль летят роями. Одни мчатся на восток, другие мчатся на запад.
На левобережье над лесом то и дело поднимаются в небо красные раскаленные снаряды, но через две-три секунды их уже не видно.
Опять тьма. Но вот то здесь, то там на склонах внезапно возникают огненные вихри.
…В боевой сводке, принятой Мариной Луганской, значится: «Противник не проявлял активности».
Ночь. По Днепру бесшумно мчится катер. Его не видно и не слышно. На нашем берегу вдруг начинается пальба, взрывы гранат, крики. Катер исчезает в темноте. А через час, уже в другом месте, против города «Ключевого», снова катер врезается в наш берег. Выстрелы. Взрывы. Крики…
Капитан Степан Степцов диктует сержанту Марине Луганской:
«Противник производит дерзкие налеты на быстроходных катерах на заранее засеченные огневые точки. Цель налета, как показали пленные с этого катера, — захват языка».
— Мариночка, почему вы ко мне так переменились?
— Диктуйте!
— Вы не верьте старшему лейтенанту. Хвастался: я не я буду, говорит, если не покорю Маринку! А сам к нашим машинисткам липнет… женатик.
— Диктуйте, или я позову дежурного.
— Что он вам наврал обо мне? — Эх, вы!..
Ночь. В лесном массиве идет советский разведчик. Ведет он себя отнюдь не так, как положено. Он не маскируется, не старается идти тихо. Наоборот, идет посвистывая, ломает сухие ветки, попадающиеся под руку, громко кашляет.
А позади него, метрах в пятидесяти, идут еще четверо. Идут тихо.
Уже третьи сутки разведчики бродят по лесу, разыскивают партизан. Не могут никого встретить. Выходили на опушку, к деревням, чтобы разузнать, где искать партизан, — деревни пусты, если не считать гитлеровцев.
Старшина, сибиряк Рябых, самый рослый и самый сильный. Он охотник. Он и в темноте видит так, как другие не видят при свете. Сам объясняет, будто «лицом чувствует» — где гуща, где поляна, близко ли вода. Слух у него отличный, но, при всех своих качествах, даже он не может обнаружить партизан.
Сейчас разведка возвращается домой. Старшина Рябых предложил младшему лейтенанту Ольховскому использовать последнее средство: вызвать на шум, на себя. Хоть бы окликнули его, пальнули в крайнем случае. Уже после этого как-нибудь объяснятся. Вряд ли сейчас здесь, в глухом лесу, будут немцы. А лес велик, ох, велик! Глубина леса — тридцать шесть километров, ширина — восемнадцать, площадь— шестьсот сорок восемь квадратных километров. Пойди найди партизан.
Землянки, оставленные ими месяца два назад, обнаружить удалось. Все вокруг было заминировано гитлеровцами. Разведчики разминировали.
Главную задачу они не выполнили, не связались с партизанами. Зато немецкую систему обороны разведали. Сплошных окопов нет. Деревья вырублены на один-два километра от берега, а дальше — лес. В лесу, вблизи Днепра расположились: в центре — крупное село, закодированное «Орешек», на юге — курортный поселок Сосны, на севере, в километре от северной опушки, — село Луковицы, а за опушкой, на Ровеньковских высотах, — большое село Станиславовка, районный центр.
Между этими селами и теми, что на южной опушке леса (Герасимовкой, Поляновкой), по лесным дорогам регулярно курсируют танки и бронетранспортеры. С южной опушки леса, в районе Герасимовки, виден город «Ключевой».
К самой дороге выходили медленно и осторожно. Лес метров на пятьдесят вправо и влево от дороги был минирован. Саперы-разведчики предложили лейтенанту заминировать дорогу немецкими же минами. Он запретил.
Разведчикам предстояло идти влево, за «Орешек», где в кустах была ими спрятана лодка. Чтобы двигаться быстрее, они решили идти по дороге. Если пойдет очередной рейсовый танк, спрячутся.
Треск мотоцикла, приближавшегося со стороны Сосен, они услышали издалека.
— Компенсируем? — спросил старшина, любивший мудреные слова.
— А провод есть? — спросил лейтенант.
— А как же! — Старшина и сапер протянули провод через дорогу на уровне шеи мотоциклиста и крепко привязали к деревьям.
Мотоциклиста вырвало из седла, и он ударился головой о сосну. Мотоцикл вильнул вправо, опрокинулся. Сапер выключил зажигание, чтоб мотор заглох, а затем снова включил его: пусть выглядит все, как несчастный случай.
Мотоциклист с разбитой головой уже ничего не мог сказать. Зато его сумка с бумагами очень заинтересовала лейтенанта. Это был офицер из размещенного в Герасимовке штаба саперного батальона 74 ПД.
Второго они взяли за «Орешком». Это был связист. С ним было еще двое, но тех в стычке прикончили. Пленный, галичанин, говорил по-украински. То, что он сообщил, надо было срочно передать по радио, но ведь засекут — не выпустят! Вот тут-то лейтенант и задумался. А если не передать по радио, а их потопят на обратном пути?
Перед рассветом командарма разбудил телефонный звонок. Начштаба просил разрешения зайти.
Держа в руках раскодированную радиограмму, принесенную начштаба, командарм только качал головой, удивляясь глупости немцев.
Село «Орешек» у берега Днепра, почти посреди восточной опушки лесного массива, оказалось стыком частей двух дивизий! Интересно… Глубина оборонительных сооружений противника не превышала двух километров. Лес не позволял ему маневрировать танками.
— Итак, — начал командарм, — при поддержке воздушно-десантной бригады, действующей с тыла, будем наносить главный удар в направлении Станиславовка и дальше, с задачей овладеть «Узлом». Для нас танкодоступнее «Западная речка» у северо-западной опушки лесного массива.
— Если утвердят, — осторожно вставил начштаба.
— Уже утвердили. Поздравляю. Будем форсировать Днепр на широком фронте: в направлении высоты 180,3 — «Яблоко», в направлении Станиславовка, а теперь и в направлении «Орешек». — Командарм задумался, потом спросил: — Разведчики у «Орешек» сильно потревожили противника?
— Интересовался. Усиления стрельбы на участке их переправы не наблюдалось.
— Отныне запретить всякую силовую разведку в направлении «Орешек» и лесного массива вообще. Вести активную разведку на отвлекающих направлениях, на «Ключевой», и намекнуть офицерам и бойцам, что это и есть направление главного удара. Надо сделать это так, чтобы противник поверил. Срочно разрабатывайте планы. Усильте подготовку офицеров и бойцов.
— А силы для наступления?
— Мы секретно выведем дивизию Бутейко с Ровеньковских высот, оставив там только ее рации, и два полка Ладонщикова. То есть теперь это уже будут полки не Ладонщикова, а Черкасова. Но это — перед самой операцией. Будем рисковать, но рисковать по расчету, — сказал командарм.
С утра Юрий Баженов не находил себе места. Ему так хотелось увидеть Марину!
«Для чего? — спрашивал он себя и сам же отвечал: — Просто так…»
Он непрестанно думал о ней. Он думал о ней дома и на заданиях, в боях и при составлении отчетов.
Он равнодушно выслушивал выговоры Сысоева относительно «слишком гражданского» стиля изложения. Он торопливо внимал поучениям о краткости и лаконичности военного языка, о том, что названия населенных пунктов в военной терминологии не склоняются.
— Буду придерживаться штампов, — обещал он Сысоеву.
Когда сегодня наконец отправили донесение на пункт связи, Баженов догнал посыльного, взял донесение и сам пошел передавать.
Дежурил незнакомый капитан связи. Баженов представился и, не спрашивая, кому диктовать, поспешно сел возле Луганской.
— Передайте! — кивнул в ответ на ее вопросительный взгляд капитан и вышел.
Баженов диктовал, заставляя себя не слишком часто поднимать глаза на Марину.
— Кажется, я немного виновата перед вами, — негромко сказала Луганская. — Я сожалею, что моя нарочитая перебранка с вами дала повод Степцову говорить о вас дурно. Надеюсь, что вы теперь и сами не будете давать повода к шуткам над вашими шутками.
— Неужели вы, такая проницательная, так и не поняли. что это никакая не шутка, а искренне, от всего сердца?
— Заблуждаться, ошибаться можно тоже искренне.
— Марина, вы можете мне не верить, но единственный человек, который сейчас дорог мне, это вы. Сейчас мы закончим передачу, и я уйду. Можете в дверях остановить меня, как тогда, и во всеуслышание спросить: «Правда ли, что я дорога вам, как никто, что вы готовы отдать мне всю свою кровь, если это потребуется, что вы любите меня?». Пусть хохочут. Но я скажу — даf
Он продолжал диктовать. Окончив, пошел к двери, как обреченный. Когда взялся за ручку, подумал: «Миновала меня чаша сия».
— Старший лейтенант Баженов.' — громко позвала сержант Луганская.
Стук аппаратов прекратился, как по команде. Ох, не легко было Юрию Баженову повернуться…
— У меня к вам вопрос!
— Пожалуйста, — сказал он тихо, но внятно, и поднял глаза.
— Который час?
Небо пестрое, как маскировочный халат. Солнце выглянет из-за укрытия, перебежит и опять скроется.
«Рама» тоже маскируется за тучками. Еще бы не маскироваться, когда один ястребок подстерегает ее снизу, а другой — поверх облаков!
Дорога в Тарасовку как будто знакомая и в то же время незнакомая. Тогда лес стоял чистый, а сейчас на листьях грязный песок, стволы в грязи. Да и на обочинах тогда не лежали дубы и грабы, поваленные авиабомбами и снарядами.
Юрий Баженов любил леса и поля. Вид древесных калек вызывал в нем протест и раздражение.
Как ни быстро он ехал, но даже эта шквальная езда не помогала. От самого себя никуда не скроешься. Безмолвно страдающий лес не мог отвлечь его от мысленного спора с Мариной.
Впереди на дороге, метрах в двухстах, с утробным ревом разорвался тяжелый снаряд. Баженов газанул, чтобы поскорее проскочить пристрелянное место. Следующий снаряд разорвался позади.
Из кустов вышла плотная маленькая регулировщица в плащ-палатке и повелительно показала флажком на дорогу, сворачивающую в лес.
У шлагбаума, под деревьями, помещался контрольно-пропускной пункт. У Баженова проверили документы, и он поехал дальше.
По лесу разбегались недавно проложенные дороги. Деревянные стрелы указывали путь в «хозяйства». Баженов ехал, придерживаясь направления — «Хозяйство Курдюмова». На ветвях и шестах тянулись черные, красные, зеленые телефонные провода.
Под деревьями выросли огромные кусты — замаскированные ветками танки. Были кусты побольше и поменьше. Пахло то бензином, то навозом, а то и кухней.
На очищенной от деревьев площадке, задрав к небу толстые дула, замерли под натянутыми над ними маскировочными сетями тяжелые орудия. Еще ближе к берегу, где бойцы рыли окопы сообщения и блиндажи, на огневых позициях выстроились тяжелые минометы.
Автомашины тоже были замаскированы. Часовые провожали офицера на мотоцикле настороженными взглядами.
Перед отъездом Сысоев рекомендовал Баженову обязательно познакомиться с новым вооружением танка — пушкой «76-ЗИС», превосходно расстреливающей «тигров», и с новым оружием — артиллерийскими самоходными установками «СУ», которых Баженов еще не видел. Да разве сейчас успеешь?
Главное, из-за чего он ехал сюда, это допросить пленного, галичанина по национальности, доставленного только перед утром с того берега и раненного во время переправы. Надо было поговорить с разведчиками и сельскими ребятами.
«Сейчас твоя главная задача — охота за новым противотанковым оружием, — сказал Сысоев, отправляя его, — но если хоть что-нибудь узнаешь об оружии стратегическом, бросай все и мчись в штаб».
Стрелка «Хозяйство Курдюмова» привела его к разрушенному и наполовину сгоревшему селу. То или не то? Солдаты буднично, будто копали огород, не спеша выбрасывали землю из ям. На дороге, еще не перерытой ходом сообщения, стояли офицер и автоматчик. Баженов остановил мотоцикл возле них и спросил, как проехать в штаб полковника Курдюмова.
— Предъявите документы.
Пришлось показать не только предписание, но и временное удостоверение.
— Это Тарасовка? — спросил Баженов.
— Тарасовка, — ответил офицер и пригласил его зайти в блиндаж к начальнику.
Баженов, раздраженный задержкой, последовал за ним. Возле стола сидел майор. Он просмотрел документы Баженова, позвонил в штаб оперативному дежурному и спросил, действительно ли посылали старшего лейтенанта Баженова в «хозяйство Курдюмова».
Убедившись в этом, он отдал документы, встал и попросил извинить за задержку. Два часа назад задержали двух власовцев в советской форме. Говорят — перебежали, чтоб искупить вину. А час назад задержали мужчину в штатском — назвался партизаном. Вот и проверяют. Майор рассказал, что всех жителей Тарасовки вывезли вместе с имуществом в безопасный тыл, куда именно — он не знает. Село трижды подвергалось артобстрелу.
Баженов попросил вызвать к нему старшего разведгруппы, вернувшегося из лесного массива. Узнав, что разведчики спят и комдив приказал не будить их, Баженов попросил проводить его к раненому пленному — «языку».
Пленный охотно отвечал, но болезненно морщился, говорить ему было трудно, да и знал он весьма немного.
Да, Гитлер, а особенно Геббельс грозили страшным «фергельтунг» (возмездием). Об этом солдатам много раз говорили. Это будет «фергельтунг» страшной силы: оно уничтожит все армии русских, англичан, французов ниже с ними и принесет победу Германии. О пехотном противотанковом оружии он слышал, но не видел его. Им, связистам, оно ни к чему. Говорили, будто крошит танки на мелкие куски…
Баженов вернулся к майору и выразил желание допросить власовцев. Майор отказал: власовцев и «партизана» уже отправили бы в разведотдел, если б не приказ члена Военного совета генерала Соболева задержать их до его приезда. Он здесь, в войсках, и с минуты на минуту должен появиться. Как бы не рассердился, если застанет старшего лейтенанта беседующим с власовцами.
— Я задам при вас только два вопроса и сразу же выясню, врут они или нет. Если врут — они мне не нужны.
И в этом майор отказал — по той же причине. Тогда Баженов попросил проводить его на наблюдательный пункт, откуда он мог бы осмотреть город. Это тоже было задание Сысоева: составить описание района операции.
Тот же боец провел его по ходу сообщения в окоп на НП. Здесь стояли две стереотрубы. В одну не отрываясь смотрел сержант и что-то диктовал бойцу. У другой стоял артиллерийский капитан и делал пометки на карте. Автоматчик доложил ему, кого и по чьему приказанию привел. Капитан жестом пригласил старшего лейтенанта к стереотрубе.
Прежде чем приникнуть к стереотрубе, Баженов облокотился на песчаный бруствер, глянул на тот берег, на Днепр, находившийся в десяти шагах от него.
Днепр! Сколько воспоминаний, мыслей и чувств связано с ним. Баженов любил эту могучую реку, реку своего детства.
…Взорван Днепрогэс. Взорваны заводы. А Днепр жив. И народ жив. Вот оно, свидание, о котором он так мечтал… Близкий разрыв на берегу вернул к действительности. — Так вас и убить могут, а я отвечай! — сказал офицер-артиллерист и заставил Баженова спуститься в окоп.
Артналет скоро прекратился. Через стереотрубу Баженов осматривал большой город на восточном песчаном берегу, поросшем травой и редкими деревьями и изъязвленном воронками.
До Киева ему, конечно, далеко, но город все же большой. Белели стены многоэтажных зданий. Правее по реке вырисовывался силуэт железнодорожного моста. Два его пролета были взорваны и упирались концами в дно реки. Наверное, вся подводная часть минирована. В левой части города темнели трубы заводов, расположенных возле берега. Офицер назвал ориентиры, а потом стал показывать.
Передний край противника, по данным разведки, был сильно минирован, колючая проволока — в шесть рядов, не считая той, что скрывается под водой. Берег минирован под водой. МЗП (мало заметное препятствие из тонкой проволоки), фугасы, надолбы… Эстакада. Над водой, в отвесном берегу, в бетонных колодцах — огневые точки. Первая линия окопов с блиндажами и ходами сообщения в подвальные этажи домов находится в метре и в полутора метрах от обрыва. Это глупо: стреляли тяжелыми, верхняя часть глиняной стены обвалилась, и обнаружилась траншея. Вместе с обвалившимся грунтом вывалилось гнездо с крупнокалиберным пулеметом. Послать бы саперов и подорвать стену с траншеей! В подвальных этажах каменных домов замаскированы доты. Два обнаружили: ориентир два, десять левее, правый угол, белый дом на краю улицы, и ориентир четыре, правее двадцать, у колокольни. Чтобы уничтожить, потребуется большой расход боеприпасов.
На НП пришел автоматчик и позвал старшего лейтенанта к генералу. У блиндажа Баженов увидел группу офицеров и среди них капитана Помяловского из отдела инженерных войск, с которым он ездил в радиоавтобусе. Баженов незаметно отвел капитана в сторону и спросил, нет ли чего нового и зачем он здесь.
— Езжу со своим начальством по всем хозяйствам. Интересуемся шириной, глубиной, скоростью течения, режимом реки, фунтом берегов и те де. А ты как здесь очутился?
— Приезжал допрашивать пленного. Сейчас вызван к члену Военного совета.
…Посреди блиндажа стояли двое в форме советских солдат — один русский, второй татарин.
— Входи смелее, Баженов, — пригласил генерал. — Эти «казаки» уверяют, что они и еще с десяток фрицев являлись «гарнизоном» островка, что на три километра южнее. И якобы этой паре удалось перебить остальных, то есть десяток фрицев… — Для наглядности генерал поднял вверх руки с растопыренными пальцами. — Говорят — перебили, когда те спали. Перебили, чтоб искупить свою вину. Советские шинели, что на них, якобы сняли с утопленников, прибитых к берегу. Ты о чем хотел с ними говорить?
— Интересно узнать о новом пехотном противотанковом оружии… если не будут врать. Но это легко проверить.
— Проверяй.
Юрий Баженов откашлялся и задал всего два вопроса: кто командует «казачьей» ротой и как она вооружена?
Оба — и высокий русский, и малорослый татарин — ответили правильно: командир — бывший директор универмага Клюев. В их артиллерии есть семидесятишестимиллиметровое орудие без колеса, которое они возят с собой.
Они рассказали, что из города давно уже выселены жители. В городе находятся только войска. Гражданские, которых заставили строить оборонительные сооружения, уничтожены.
Да, они берутся показать и на карте и на местности, где проходят траншеи, где в городе минированы улицы и перекрестки, где находятся известные им дзоты и доты.
Баженов спросил о новейшем противотанковом пехотном оружии.
— Какая-то «эфка» есть, — сказал высокий, со следами оспы на длинном лошадином лице. — Хвалились, будто крошит танки на крупу.
Только этих «эфок» еще мало. Нам не дали. Да и зачем они на острове, куда не придут танки?
— Чего ты врешь? — крикнул Баженов. — Эф-один — это обычная советская граната. Она поражает пехоту, а не танки.
— Ей-богу… хотя в бога вы не верите…
— А ты веришь? — спросил генерал.
— Заставляли молиться. Ну, клянусь, чем хотите, слышал, как наш командир говорил «эфка»…
— «Наш командир»? — с ударением на «наш» сердито повторил генерал.
— Будь он проклят. Шкура, сволочь! Против своих заставлял, гад. Ну, клянусь вам… ну, не могу больше. Не могу!
— Без истерики! — приказал генерал.
Высокий замолчал. Он стоял, понурив голову, и вдруг сказал:
— Если ефрейтор Фаст еще не подох от моих пуль, он может все сказать насчет «эфок». Поедемте со мной на остров, сами у него спросите…
Баженов, чтобы не свалиться с «виллиса», покрепче обхватил левой рукой власовца за талию. В правой руке, касавшейся сиденья, зажал пистолет. Нелепость вынужденной позы и смешила и злила Баженова. Он не слишком верил в искренность перебежчиков. А вдруг «там» решили ценой жизни десятка фрицев (да и фрицев ли!) заслать к нам разведчиков? Типичная рожа плута.
Когда же власовец, отвечая на вопросы, упомянул, что в двенадцать ночи к острову прибудет катер из города, чтобы сменить гарнизон, Баженов приказал шоферу сильнее «жать на железку».
Командир батальона располагался в пятнадцати километрах южнее островка. Комбат, старший лейтенант Сапегин, понравился Баженову деловитостью, фронтовым юмором.
Почему подчиненные так уважали своего комбата? Баженов попробовал это выяснить, пока комбат производил небольшую передислокацию своих подразделений. Пожилой телефонист, он же вестовой комбата, объяснял это так: «Верим ему все. Такой не подведет. Сам не доест, а бойцы сыты будут»…
Баженов познакомился с невысоким, худеньким школьником с погонами лейтенанта— командиром взвода Ольховским, выделенным, чтобы занять оборону на острове, и несколько удивился выбору комбата. Может быть, комбат считает островок плацдармом, не стоящим внимания, и посылает туда тех, кто ему не нужен?
— Зря вы подозреваете меня, что я действую по принципу «на тоби, боже, шо мени не гоже», — возразил Сапегин, когда Баженов прямо спросил его об этом… — Если б вы были охотником…
— Я охотник!
— Тогда вы должны знать, что нет более настойчивой, самозабвенно увлекающейся, не жалеющей своей жизни охотничьей собаки, чем маленький фоксик.
— Образ убедительный, хоть и не слишком лестный для характеристики офицера. В общем, вы хотите сказать, что не надо судить по наружности лейтенанта Ольховского о его качествах?
— Это не человек — это динамомашина в сто человеческих энергий! Да вы сами в этом убедитесь.
На лодке А-3 поплыли к острову.
Саперы разминировали восточный берег и заминировали западный теми же немецкими минами. Солдаты рыли новые окопы на западном берегу, в лозняке.
Баженов наблюдал за Колей Ольховским. Лейтенант поспевал всюду, приказания давал толковые, а если ошибался, не стеснялся исправить свою ошибку: конечно, не надо брать креплений из гитлеровских окопов на восточном берегу, как он вначале приказал, — ведь противника можно ожидать и с тыла. К тому же в восточных окопах можно будет отсидеться, когда противник будет бить по западному берегу, где окопы надо укрепить вербами и лозняком. Без креплений нельзя: песок.
Была в Коле Ольховском удивительная смесь романтических мечтаний о подвиге и трезвого расчета; подражание суворовскому аскетизму — и безмерная любовь к сладкому; гордое «я» — и умение принять разумный совет, пусть даже противоречащий его решению. Вообще же Коля Ольховский стремился подражать Сапегину, особенно в уважительном обращении с бывалыми солдатами. Он ел с солдатами, рыл землю вместе с ними.
По острову гитлеровцы не стреляли, считая его, видимо, занятым своими же солдатами. Наши же бойцы, работавшие на западном берегу, старались не показываться из лозняка, хоть на них и были немецкие плащ-палатки.
Радист Сапегина прежде всего занялся трофейной рацией. Радиоволны и позывные противника были ему известны, но если б он начал передачу, гитлеровцы в городе легко бы опознали не тот голос (не тот «почерк»), хотя таблица кода и была при рации. Поэтому радист начал работать так, будто рация испорчена. Он дал кодовый сигнал «прекращаю работу из-за неисправности аппарата».
Ефрейтор Фаст, ради которого приехал Баженов, оказался мертв. Да и как он мог быть живым, если его сначала оглушили таким ударом, что у него лопнул череп, а потом пристрелили пулей в затылок, как и остальных девять гитлеровцев.
— Да, я сказал неправду, — сознался перебежчик. — Хотел, чтобы кто-нибудь приехал сюда и своими глазами убедился, а то ведь генерал нам не верит!
Оружие убитых, зарытое в лозняке, не представляло для Баженова интереса. Коля Ольховский с увлечением объяснял Сапегину, как он залповым огнем из окопа сразу же срежет гитлеровцев на катере.
— Вот если б удалось захватить их живыми… — сказал Баженов.
— Да и катерок бы нам не помешал, — поддержал Сапегин. — Легче стало бы захватывать «языков» на том берегу.
— А мы так и сделаем, — горячо зашептал Коля Ольховский. — Пусть выйдут, а мы их схватим на берегу. Без выстрела. Кто будет сопротивляться — ножами.
— А моториста? — спросил Сапегин.
И чем дальше обсуждали, тем больше рождалось новых «вариантов».
Договорились до того, что хорошо бы на этом катере переправить взвод с огневым усилением на тот берег и под видом сменившегося гарнизона захватить сахарный завод, стоящий у самого берега…
Это так распалило воображение Коли Ольховского, что он тут же начал развивать, как он, захватив завод, будет овладевать домами и улицами города. Послушать его — судьба города зависела только от того, удастся ли «коменданту» острова захватить катер или нет. Подозвали перебежчика.
— Слушай, — обратился к нему Баженов, — если хочешь остаться в живых, говори только правду…
— Одну секунду, — прервал его Сапегин, — тебя, друг, как величать?
— Бывший боец Перепелкин.
— Как имя, отчество?
— Мое?
— Да, твое.
— Семен Семенович.
— Вот что, друг Семен Семенович, — начал Сапегин. — Ты поступил как герой, перебив этих гадов. Оправдался! Но еще больше будем тебя уважать, если ты поможешь нам захватить немецкий катер, а главное — захватить живьем моториста. Как думаешь, справимся?
— Очень трудно будет.
— Ты все условия знаешь, например, какие опознавательные знаки подает катер?
— Мигнет три раза красным глазком фонарика.
— А вы как отвечаете?
— Три раза зеленым и раз белым.
— Фонарик с цветными стеклами есть?
— Есть.
— А как происходит смена? Как бы ты организовал захват?
Катер стоял, уткнувшись носом в берег. Мотор работал на холостом ходу. Автоматчик, в прошлом керченский рыбак с сейнера, знакомился с мотором. Раненый немецкий моторист нехотя давал объяснения. Баженов переводил.
Трупы гитлеровцев стащили в одно место. Сержант обыскивал их, собирая документы. Лейтенант Ольховский и Сапегин выбирали кандидатов для первой группы. Нужны были люди смелые, дерзкие — и автоматчики, и пулеметчики, и саперы.
Сапегин настаивал, чтобы взяли с собой побольше гранат, особенно противотанковых. А их оказалось всего пять штук. Можно было послать катер на берег, но надо было спешить, чтобы гитлеровцы не заподозрили неладное.
Лейтенант Ольховский приказал первой группе грузиться. Еще и еще раз, уже на катере, он напоминал о порядке высадки на том берегу и повторял каждому его задачу.
Перебежчик Перепелкин вначале отказывался плыть, но Сапегин обещал, что его вернут с первым же обратным рейсом.
Со вторым рейсом отправятся минометы, мины, противотанковые гранаты, ПТР и еще один взвод.
Катер отбыл. Время шло. Стрельбы не было слышно. Ждали. На свой берег отправили двух раненых и боевое донесение командиру полка о выполнении задания и принятом решении.
Кроме того, Сапегин просил командира полка организовать артиллерийскую поддержку. В случае атаки гитлеровцев — окаймить сахарный завод заградительным огнем. Пристреляться можно было утром.
Со стороны сахарного завода донеслась наконец пулеметная стрельба и выстрелы пушки в сторону Днепра.
— Контратакуют? — спросил Баженов.
— На сахарном заводе есть дот, оттуда стреляют, — объяснил Сапегин и не ошибся.
Примчался катер. Моторист, керченец, передал донесение от Коли Ольховского. «Пустой сахарный завод заняли без выстрела, но чтобы овладеть дотом в нижнем этаже завода, срочно необходима взрывчатка». Далее следовала приписка: «Потеха! Блокировали дот, немцев не выпускаем, но и взять не можем. Немцы заперлись. Ничего сделать с нами не могут. Палят из бойниц в сторону Днепра, видимо, хотят вызвать тревогу в городском гарнизоне, а мы снаружи закрыли амбразуру дота куском разбитой стены. Скорее шлите взрывчатку!!! Пока писал — вернулась моя разведка; дома на улице пусты, за исключением одного, занятого фрицами. Решаю — продолжать операцию по овладению городом «Ключевой». Помогайте — займу весь город с ходу».
— Надо срочно ехать к командиру полка, — сказал Сапегин, — чтобы организовать все для развития успеха… во всяком случае — для защиты. Вот вам и «школьник»! Зарывается маленько, но золотой офицер!
На берег поехали на катере. По пути перебежчик Пе-репелкин возбужденно рассказывал, как захватывали завод и как лейтенант кричал немцам в дот: «Гитлер капут — ком хир!», а те ругались, не хотели выходить и подняли пальбу.
Комполка уже ждал их на берегу. Он шумно выражал свою радость по поводу неожиданного успеха. Катер сразу же был отправлен обратно с боеприпасами, минометами и уже в качестве буксира.
Он тащил за собой три лодки А-3 с бойцами.
Комдив Курдюмов. с которым они говорили по телефону, тоже радовался. Но уже после разговора с комкором он намекнул Баженову, что не худо бы «нажать», чтобы дивизии помогли, так как ему непонятно прохладное отношение командира корпуса. Это было сказано иными словами, завуалированно, но Баженов понял это как надо.
В штарм Баженов возвращался утром.
Со стороны сахарного завода доносилась частая стрельба. Стреляли автоматы, пулеметы, пушки. Полковник Орденков, которому Баженов доложил обо всем, повел его к начальнику штаба.
Полковник Коломиец внимательно, не прерывая, выслушал даже жалобу на прохладное отношение командира корпуса и спросил: какое решение о дальнейших действиях в городе группы Ольховского принял бы Баженов?
— Расширять «пятачок» у сахарного завода, занимать квартал за кварталом! Но для этого надо срочно перебросить туда живую силу и технику.
Начштаба молча показал Баженову на карту города, лежавшую на столе. Это был огромный коричневый лист. Улицы были объединены в кварталы, на каждом квартале стоял номер. И таких номеров было двести пятьдесят четыре!
Занятый Ольховским сахарный завод находился на южной окраине города, на низком берегу. Рядом с ним расположились жилые дома. Это и был квартал 254. Метрах в трехстах западнее берег круто поднимался. В пятидесяти метрах от обрыва проходило шоссе, за которым располагалась группа кирпичных заводов. Одна линия траншей тянулась по высокому берегу, вторая — за шоссе. На карте были обозначены ряды колючей проволоки. На высоком берегу — минные поля, МЗП, дзоты, доты.
Карандаш в руке начштаба пронесся над этой линией укреплений.
— Понял? — спросил он и тут же добавил: — Не надо считать немцев простофилями.
Но почему эта подробная карта города не спущена в батальоны?
— Как так не спущена? — начштаба пытливо посмотрел на начоперотдела.
— Выясню у топографов. Если они до сих пор не выполнили моего указания, ускорю.
— Вот если б нам удалось обойти город с запада и захватить эти кирпичные заводы, — карандаш начштаба коснулся труб на карте, — группа Ольховского нам бы очень пригодилась. Вот тогда ей и надо бы действовать!
— А сейчас какова ее задача?
— Только как отвлекающий удар. И это для нас очень важно. Пусть противник заблуждается. Но не вздумай проговориться! — Начштаба свирепо сжал губы, и знакомый Баженову шрам проступил на его подбородке.
— Разрешите мне послать лейтенанту Ольховскому карту города с нанесенной на ней обороной противника.
Начштаба неодобрительно покачал головой, усмехнулся и сказал:
— Через голову начальства? Хорошо, пошли. Но укрепления покажи только на участке Ольховского. Может, тебе еще надо объяснять, что, если карта попадет к противнику, ему станет ясна степень нашей осведомленности?
Баженов вернулся домой, доложил Сысоеву об итогах поездки. Вместе они пошли в военторговскую столовую. Знакомая официантка Даша подавала им еду и привычно подтрунивала над «молчальниками».
Баженов чувствовал себя усталым, но не оставался в долгу.
__ Я вас Не спрашиваю — Женаты ли, — сказал Сысоев. Знаю, женаты. А здесь вам мало ухаживать за сержантом Луганской, еще и Дашу контратакуете? Видно, лавры Степцова не дают вам покоя?
— А откуда известно, что я ухаживаю за Луганской?
— Информация информаторов. Аттестат жене послали? — Голос Сысоева звучал холодно. Лицо было худым, серым, глаза ввалились.
— Оформил.
— На много ли? — допытывался Сысоев.
— На все денежное довольствие. — Баженов говорил с какой-то горьковатой улыбкой, и непонятно было — то ли шутит, то ли всерьез.
— Вы что же — недавно женились?
— Женат давно, и с женой мы большие друзья. Но война — это война. Вносит в жизнь коррективы.
— Что за чушь! Моя ждала…
— И моя, вероятно, ждет. В общем, ей останется все. А мне на мой короткий век и пайка хватит.
— «Короткий» — это цыганка нагадала?
— Без цыганки знаю: долго не протяну. Так и жене написал.
— Да вы что?!
— А что? Мало людей погибает? Знаю, поймет она; нет У меня оснований считать себя застрахованным. Не сегодня, так завтра, не завтра… Э, да что там гадать! Днем раньше, днем позже, а убьют меня обязательно.
— Так уж и «обязательно», — зло усмехнулся Сысоев.
— Да. Обязательно убьют, — настаивал Баженов. — Потому что девиз мой таков: если уж воевать, так воевать, умирать, так с музыкой.
— Или голова в кустах, или грудь в крестах — орденах?
— Мне не кресты, мне характеры людские нужны! Эпизоды, до конца ясные мне! До сих пор кое-чего не могу толком понять. Только не смейтесь! У меня обнаружилось нечто, оказавшееся более сильным, чем чувство самосохранения.
Это «нечто» — как миллион магнитов манит, влечет, не подберу слова, в самый ад боя, велит крушить, уничтожать и при этом чувствовать себя чуть ли не богом, карающим дьяволов.
— Что за невоенная, идеалистическая система мышления! Бог… дьявол… магнит… Этак недолго докатиться до совсем противоположного вашему настроению… Был я еще командиром роты. Все время в бою. Солдаты устали. Опять атака. Почти всех поднял, а трое лежат, не поднимаются. Заставил их подняться. Пошли. А как пошли? Ни бросков, ни перебежек. Бредут, как овцы на бойню. Заранее решили — убьют. Ну, их и срезали… Не обрекайте себя заранее на смерть! Не ждите смерти. Ведите себя в бою так, чтобы вас было трудно убить. Не уподобляйтесь дичи, за которой охотятся, а сами будьте охотником. Я вам уже говорил об этом, а вы все за свое: «все равно убьют…».
— Да вы не поняли меня! Я именно так и веду себя. Вот это и есть, по-моему, — умирать, так с музыкой.
— Тогда говорите — побеждать, так с музыкой!
В тот же день офицеров собрали на занятия. Тема — форсирование водного рубежа. Действовали за командира дивизии, а когда явился начальник штаба и ознакомился с ходом занятий, то приказал сначала действовать за комбата, затем за комполка, а уж потом за комдива.
Для выбора предлагался любой пункт Днепра перед фронтом армии. Были сообщены необходимые данные о противнике, о своих войсках и соседях, характеристика реки. Требовалось принять решение на переправу, а для этого решить множество задач с одним и многими неизвестными.
Но основой всего был план боевых действий на противоположном берегу. Где наметить переправы, исходные районы? Где поставить дымовые завесы, а главное — форсировать после сильной артатаки и действий авиации или внезапно?
Когда разбирали решения задач, начальник штаба армии отвел Баженова в сторону и спросил:
— Ты сам придумал насчет взаимодействия с партизанами или что-нибудь знаешь?
— Когда я ездил в Тарасовку, туда, к члену Военного совета, доставили партизана с того берега. А там это единственный лес.
На второй день занятия продолжались. Впрочем, боевая учеба по форсированию шла во всех солдатских частях и подразделениях, не участвовавших в боях. Армия была и учебным комбинатом.
К оперативному дежурному явились двое бойцов. Согласно предписанию, имевшемуся у них на руках, он направил их в распоряжение Сысоева.
Баженов не узнал в них своих закопченных дружков из окопчика. Высокий, подтянутый старший сержант Богун, с чисто выбритыми щеками и подбородком и аккуратно подстриженными усами во всю губу, по бокам чуть свисавшими вниз на украинский манер, производил впечатление генеральского вестового, пользующегося услугами тыла. И шинель на нем была по фигуре, и кожаные, а не кирзовые, сапоги были не просто по ноге, а хорошо сшиты. Обычная пилотка сидела кокетливо. Богун производил впечатление знающего себе цену, следящего за своей внешностью, сильного, уверенного в себе и потому сдержанного человека. Как выяснилось из разговора, Богун «повидал жизнь», был умельцем. Он сам перешил шинель и стачал сапоги.
Низенький, полный боец Кураков, с широким безвольным бабьим лицом, коротким носом картошкой и толстыми губами, снова заставил Баженова вспомнить о бравом солдате Швейке. Тот, пожалуй, был практичнее: у Кура-кова и ботинки были большего, чем надо, размера; и шинель широка и не по росту; и обмотки выглядели неряшливо; и весь он имел вид штатского, случайно переодетого в военное.
Оказалось, Кураков отродясь не отбывал военной службы, работал шеф-поваром в московском ресторане, на войну пошел ополченцем, был ранен, а после госпиталя оказался в одном взводе с Богуном.
Богун принес еще один карабин-автомат и к нему полсотни патронов. Когда они узнали, зачем их вызывают, то с разрешения комбата разыскали второй грицаевский трофей. Баженов был в восторге: уж этот он оставит себе!
Он пошептался с Сысоевым, и оба встали.
— Смирно! — приказал Сысоев. — От имени службы объявляю вам благодарность за сохранение первого и доставку второго трофейных карабинов-автоматов. Буду просить командование о награждении медалями и присвоении очередного воинского звания. Вольно! Пробудете здесь дня два-три. Официально вы числитесь в моем распоряжении. Старший лейтенант Баженов еще будет беседовать с вами.
Баженов положил на стол фляжку, консервы и табак.
— Фляжку, — продолжал Сысоев, — вернете старшему лейтенанту. Но чтобы выпившими или болтающимися в расположении штаба вас никто не видел. Питаться и жить будете в комендантской роте. Сейчас напишу записку.
Под вечер, когда Сысоев был в дежурке, ему позвонил комендант, он же командир комендантской роты автоматчиков, и спросил, нельзя ли оставить обоих присланных бойцов для пополнения роты: Богун — отличный оружейник, и сапожник, и портной, и парикмахер. Второй — первоклассный повар. «Такой ужин сварганил из обычных продуктов — закачаешься».
— Вам, товарищ капитан, известен приказ, запрещающий содержать бойцов при штабе сверх штата? Просите члена Военного совета. Я не возражаю.
Комендант позвонил немного позже:
— Седьмой разрешил при условии, что я вместо них верну в часть двух своих. Когда вам понадобится Богун — пришлю.
В тот же вечер оперативный дежурный собрал у себя офицеров оперативного отдела по боевой тревоге.
В Что ты там наболтал? — негромко и зло спросил подполковник Овсюгов, вплотную подойдя к Баженову.
— А что именно?
— «Что именно»! Много берете на себя, старший лейтенант. — Подошел Сысоев, Овсюгов резко повернулся и отошел.
Вошли начальник штаба, заместитель начштаба по политчасти, начальник оперативного отдела и его заместитель.
Речь шла о чрезвычайном происшествии — о пропавшей оперативной карте, о повышении бдительности и ответственности. Был зачитан приказ: майора Барущака направляли в штаб дивизии начальником оперативного отделения, и это — только учитывая все его бывшие заслуги и награды.
Подполковник Овсюгов назначался на ею место, начальником оперативного отделения. Подполковник Синичкин назначался начальником оперативного отдела. Полковник Орленков переводился в заместители начальника ВПУ к генералу Дубинскому. ВПУ[63], в связи с готовящимся форсированием, предстояла большая работа. Кроме того, на ВПУ назначались подполковник Казюрин, майор Филиповский и старший лейтенант Баженов.
В ближайшие дни назначались занятия на местности по форсированию водной преграды. После этого все направленны, офицеры связи должны были отбыть по своим направлениям и дивизиям. Предстоит скрытая новая передислокация, широкая оперативная маскировка для введения противника в заблуждение.
Когда все разошлись, Сысоев отозвал Баженова в сторону:
— О чем вам говорил Овсюгов? Баженов передал их разговор.
— Понятно! Боится и злится. Барущак не пошел под трибунал, как он ожидал, а у Бутейко он себя покажет.
— А вы знали, что меня назначат на ВПУ?
— Рекомендовал. В план своей работы по изучению и использованию опыта войны включите тему «ВПУ во время наступления с форсированием широкой водной преграды». Программу разработки этой темы покажете мне. Не сомневаюсь, что ваша охота за «эфкой» окончится успешно… А пока возьмите в политотделе подшивки нашей армейской газеты за год и проанализируйте, как они подают опыт войны, военно-инструктивный материал. Выполните к вечеру. Необходимо для доклада члену Военного совета.
Баженов углубился в подшивку ежедневной армейской газеты. Поразительно, как много могут сказать даже заголовки!
«Боец! Прочти этот документ. Отомсти за смерть и кровь своих братьев и сестер!»
«Воинская задача армейской парторганизации». «Помни о химической опасности!» «Из бронебойки по самолетам врага» «Бессмертный подвиг комсомольца Красина». «Коммунист нашей роты». «Бой за водный рубеж». «В батальон прибыло пополнение». «Как переправляться вплавь». «Парторг батальона». В каждой газете — список награжденных. Юрий Баженов перечитывал статьи и заметки, обобщавшие опыт, учившие воевать. Их было маловато.
Подошел полковник Ивашенцев. Баженов вскочил, Ивашенцев снова усадил его и спросил:
_ О моем задании помните?
— Простите… о каком?
_ О докладе для офицеров штаба о взаимоотношении офицеров и населения в районах, только что освобожденных от оккупации.
— Совершенно забыл, виноват, товарищ полковник!
— Напрасно. Много осталось читать?
— Кончаю писать обзор.
— Тогда пойдемте со мной. Я собрал материал для вашего доклада, включая инструкции военным комендантам городов, — полковник улыбался.
— Товарищ полковник, а может бьггь, вы сами сделаете этот доклад?
— Товарищ старший лейтенант, научитесь лучше улавливать оттенки в разговоре военных. Если старший по чину говорит вам «прошу», считайте это вежливой формой приказания. В данном случае моя просьба — это приказание члена Военного совета генерала Соболева. — Полковник все так же доброжелательно улыбался.
Сысоев засел за таблицу «Соотношение сил». Впервые в ней фигурировала воздушно-десантная бригада, которую должны были забросить в тыл противника.
Баженова вызвал генерал Дубинский. Разговор о форсировании был длинный. Генерал интересовался не только этапами подготовительного периода, эшелонированием, но и всеми комендантскими службами на переправе, и оборудованием десантного пункта, и множеством других деталей.
Когда генерал замолчал и Баженов ожидал приказания ехать с ним, тот сказал:
— Инспектировать подготовку и боевые действия войск будем я, мой заместитель полковник Орленков, подполковник Казюрин и майор Филиповский. На вас я возлагаю следующие обязанности: организацию взаимодействия работы ВПУ с представителями других отделов, обеспечение ВПУ телефонной и радиосвязью.
Далее, организацию охраны, транспорта, помещений, питания, первой медпомощи. Подчиняться будете лично мне.
Когда-то Баженову приходилось, среди прочего, заниматься и хозяйственными вопросами, но это было давно… С чего же начать? Он решил обратиться за советом к Сысоеву. Тот охотно и со знанием дела набросал для него примерную схему ВПУ и штатный состав. Здесь был не только свой узел связи, но и противовоздушная оборона, и саперы.
Когда основные вопросы были решены, и Баженову стало ясно, с чего начинать и к чему стремиться, Сысоев вдруг посоветовал:
— Если хочешь, чтобы сержант Луганская попала на узел связи, то подполковнику связи Жаворонкову надо сказать совершенно обратное — только не направляйте, мол, Луганскую!
— Да мне даже спокойнее, если ее не будет. А вот Богуна и Куракова я хотел бы взять. Ведь автоматчиков дадут из роты охраны? Я думаю взять взвод.
Генерал принял представленный проект, и после его утверждения командующим приказал Баженову, чтобы через шесть часов все были в полной боевой готовности.
Конечно, комендант не захотел отпустить Богуна и Куракова, и Баженову снова пришлось идти к генералу.
Уточняя с подполковником Жаворонковым необходимые средства связи, Баженов попросил дать боевых телеграфисток — ведь придется быть в боевых условиях, — но только не таких, как эта Луганская. Сказал и сам удивился. «Там Марина будет подальше от Степцова», — мысленно оправдывал он себя.
Через шесть часов он знакомился с выделенными в его распоряжение связистами: Мариной Луганской и молоденьким младшим лейтенантом связи, свидетелем их первого разговора.
Марина Луганская скептически выслушала его наигранный возглас удивления и только сказала:
— Напрасные хлопоты, товарищ старший лейтенант.
В разрывах облаков показывается «Рама» и снова уходит за облака. Давно летает. Бойцы в окопах ругаются. «Рама», этот воздушный разведчик и наводчик, настораживает даже бывалых. В прошлые дни она только пролетала, а сейчас носится взад — вперед, утюжит небо над Днепром.
По дороге к Бережанам, пролегающей через лес против Ровеньковскнх высот, движутся танки. Другой лесной дорогой туда же движутся артиллерийские дивизионы.
По дороге к Криницам, южнее Тарасовки, тоже передвигаются артиллерийские дивизионы. Тем же трактом на машинах с прицепами движутся большие паромы.
Все это видит «Рама». Обо всем этом «Рама» радирует своему командованию.
Ночь. Звезды.
Над Днепром противник повесил множество ярких «фонарей».
Цепочки красных огоньков мчатся к «фонарю» — мимо? Тогда струя трассирующих пуль постепенно приближается к нему, и «фонарь» разлетается вдребезги. Огненные хлопья, осыпаясь, гаснут на лету.
Те же танки и та же артиллерия снова в движении. Только теперь они удаляются в тыл, чтобы завтра днем возобновить движение к Днепру. Пусть противник снова видит их, пересчитывает, суммирует? Затем и бензин и солярку тратят…
В эту ночь в районе железнодорожного моста чаше подразделение вело разведку боем. Задача операции состояла
в том, чтобы разведать систему укреплений на западном берегу, прощупать дороги, ведущие к «Ключевому», захватить «языка».
В бою участвовала артиллерия всех калибров. Нашим бойцам удалось зацепиться за берег, но гитлеровцы ценою больших потерь снова сбросили их.
В это же самое время гитлеровцы в свою очередь предприняли ночную атаку на сахарный завод, так как три дневные агаки успеха не имели.
По радиосигналу и красным ракетам-указателям наша артиллерия открыла огонь. Атака противника, как сообщил лейтенант Ольховский, была отбита.
В ту же ночь артиллерия противника на Ровеньковскнх высотах вела исключительно интенсивный огонь по сосредоточенным в левобережном лесу советским танкам и артиллерийским позициям; надо признать, что наши орудия первыми начали огонь. Сотни, тысячи немецких снарядов обрушились на лес! Скрежетали дубы. Трещали и рушились сосны, над лесом взлетали оторванные ветки. Противник мог быть доволен: он уничтожил, должно быть, немало танков и сокрушил много орудий…
На рассвете Помяловский, Сысоев, Баженов и другие офицеры осматривали «потери».
С лица Помяловского не сходила довольная улыбка. Макеты танков размещались на ложных выжидательных позициях, группами по четыре машины. Батареи фанерных орудий калибра 76 и 122 миллиметра также занимали ложные огневые позиции.
Колонна фанерных машин ЗИС-5 расположилась в непосредственной близости от «артиллерийских позиций». Пиротехники потрудились на славу: имитация орудийных залпов удалась настолько, что ответный огонь противника, подготовленного донесениями своей «Рамы», превзошел все ожидания. Здорово «набросали» немцы!..
Теперь, посте этой «битвы», саперы наводили порядок…
Группа офицеров вернулась в штаб.
Сысоев и Баженов зашли в разведотдел. Похудевший Андронидзе был в чрезвычайно веселом и воинственном настроении. На вопрос, чему он так радуется, Андронидзе ответил, вернее сказать — просипел (голос он потерял):
— Как не радоваться! Обе группировки противника остались на старых местах. Только к железнодорожному мосту он подбросил подкрепления. Пока наши труды не пропали даром! — Он трижды поплевал через плечо: — Лишь бы не сглазить…
Перегруппировка войск должна была начаться десятого сентября. Предстояло рокировать с правого фланга дивизию Бутейко. Чтобы она смогла проделать сорокакилометровый марш к району сосредоточения (Криницы — Тарасовка — Ольховище), ее надо было скрытно перевезти с правого берега, с «плацдарма», обратно на левый. Перед этим она должна не менее скрытно передать свои позиции частям дивизии Черкасова.
Если противник узнает об отходе дивизии Бутейко, он не будет держать на Ровеньковскнх высотах столько войск, и замысел всей операции рухнет.
Поэтому рации дивизии Бутейко продолжали работать на своих «старых», запеленгованных противником местах У Ровеньковскнх высот. Перегруппировку планировалось произвести за две ночи — с таким расчетом, чтобы тринадцатого начать форсирование.
Для генерального форсирования Днепра создавались три основные переправы: против Станиславовки (направление главного удара), против «Орешка» и в районе железнодорожного моста, против поселка Сосны. Кроме того, В создавались две дополнительные: одна — севернее Стаиис- Н лавовки, в районе с отметкой 80,0 против села Ключи (переправа № 1, всеми километрах южнее нашего «плацдарма» на Ровеньковских высотах), вторая переправа (№ 5) — в направлении сахарного завода, занятого лейтенантом — Ольховским.
Форсирование планировалось в три эшелона. Имелась, однако, только половина необходимых переправочных средств.
Чтобы военная тайна не просочилась, командиры и начальники отдавали приказы только устно. Штабы вплотную приблизились к своим войскам.
Особое значение приобретала сеть командирских наблюдательных пунктов непосредственно на берегу. На этих КНП уже дежурили офицеры штарма, уполномоченные, в частности, по возможности объективно характеризовать происходящие действия и тем самым корректировать не всегда точные сведения из соединений.
Взяв с собой Баженова, генерал Дубинский проводил командирскую рекогносцировку на участках трех основных переправ. Он же согласился на просьбу начальника оперативного отдела, чтобы Баженов побыл сутки оперативным дежурным.
Днем, во время дежурства, Баженов позвонил полковнику Ивашенцеву, что проработал все материалы и готов сделать доклад о взаимоотношениях офицеров с местным населением на территории, только что очищенной от оккупантов.
Полковник ответил:
— По известным вам причинам доклад придется отложить. Материал верните мне. Что надо для доклада — запишите.
Кодированные телеграммы стопками валялись на столе, но Баженов их даже не раскодировал: все они посылались только из расчета на перехват их противником.
Настоящие сведения привозили посыльные.
После обеда Юрий Баженов делал выписки ил инструкций и приказов военным комендантам городов. Он снова и снова думал о неизвестном пехотном противотанковом оружии, которое так и не удалось захватить, и почему-то вдруг вспомнил кусок черного провода в толстой резиновой оболочке, найденный им возле разбитого танка у Гнилушки. Пехотное противотанковое оружие — и электрический провод? Что у них может быть общего?..
Впрочем, он точно помнит, что те два танка все же были разбиты неодинаково, то есть не одним и тем же оружием…
Дверь открылась, и вошел Сысоев. У него был все тот же нездоровый цвет лица, те же ввалившиеся глаза, обтянутые кожей скулы. Он не сел на предложенный ему табурет.
Оглянувшись на дверь, которую он тщательно прикрыл, Сысоев спросил:
— Хочешь полететь «туда», — кивнул он на запад, — для связи с партизанами?
— Хочу, — мгновенно вскочил Баженов.
— А хорошо ли ты понимаешь, на что соглашаешься?
— Конечно! Во-первых, это исключительная возможность поохотиться за новым немецким противотанковым оружием, а во-вторых, я смогу собрать материал для очень интересной темы — «Взаимодействие наступающих войск армии, форсирующих широкую водную преграду, с партизанами, наносящими удар с тыла, для захвата батальонного пункта обороны немцев».
— Это так. Но, во-первых, не ясно, поступают ли условные радиосигналы от того самого партизана, которому они сообщены одновременно с вручением ему рации, или этого партизана захватили фашисты и выпытали код. А может, этот партизан и сам агент фашистов? Во-вторых, точно не известны ни силы партизан, ни их боеспособность. Насчитывается якобы пятьсот человек, вооружена из них лишь половина, противотанковых средств нет, орудий и подавно. Смогут ли они оказать эффективную помощь с тыла, или для фашистов это будут булавочные уколы?.. В-третьих, лететь придется этой ночью, садиться на поляне в лесу, где есть пеньки. Правда, обещали их убрать. Одним словом, шансов на успех мало… Я сам просился, да не пустили.
— Я же сказал, полечу, — ответил Баженов, начиная сердиться. — Только не знаю, отпустит ли Дубинский?
— Не твоя забота! Значит, согласен?
— Согласен.
— А с радиоаппаратом умеешь обращаться?
— Умею.
— Тогда жди вызова. Да… у меня личная просьба. Если среди пленных попадется «Мюллер», тот самый… помнишь Очеретяное?
— Помню. Не ты один его ищешь. Есть такая Оксана Солодуха, тоже наказывала мне сыскать его.
— Сохрани его для меня, не отправляй.
— Не сомневайся, Петер!
Баженова вызвали через двадцать минут. В комнате были командующий Королев, его заместитель Дубинский, член Военного совета Соболев и начштаба Коломиец.
— Не боишься? — спросил генерал Соболев.
— Никак нет!
Командующий объяснил предстоящую боевую задачу партизанского отряда. Ему придется действовать как стрелковому батальону.
Когда войска армии начнут форсировать Днепр, в частности в направлении села «Орешек», задача партизанского отряда — ударить по этому селу с тыла, из леса. Одновременно — не допускать подхода танков противника с севера и юга.
Для этого надо минировать дороги немецкими же минами. Организовать маневрирование минами, воспрещающее гитлеровцам маневрировать танками.
Командующий сказал еще, что хотя для плохо вооруженного отряда, не имеющего противотанковых средств, задача эта очень трудна, он считает ее все же выполнимой. А выполнить ее — значит обеспечить успех в захвате «Орешка», этого батальонного узла обороны. Подробности организации взаимодействия изложит начштаба.
Лететь Баженову придется на ПО-2 этой же ночью. Партизаны уже приняли сигнал о вылете и подтвердили это. Неясность обстановки, а отсюда и особая сложность задания заключается в следующем: после того как связного от партизанского отряда переправили через Днепр, от него поступил лишь один кодовый сигнал, подтверждающий, что он ушел, не потревожив немцев на бepeгy. На этом связь прервалась. Почему — неизвестно. Во всяком случае — не по вине армейских радистов!
Только сегодня утром связь возобновилась. Это была обусловленная волна, но партизаны стали передавать клером, и это насторожило. Предлагалась новая площадка для приземления — на расчищенной лесосеке близ Герасимовки. Обещали, что будет разложено много костров. Спустя некоторое время снова заговорила рация, на той же волне; но на сей раз это был, как установили радисты, «иной почерк». Подавались кодовые сигналы по таблице, врученной партизану для взаимодействия со штармом. Мы запросили о месте приземления. На карте этот квадрат в трех километрах западнее «Горы», в двадцати двух километрах от «Орешка», в шестнадцати километрах от Герасимовки, в пяти от северной опушки леса.
Надо быть готовым ко всяким неожиданностям, самым провокационным. Следовало бы предварительно послать разведчиков, но времени уже нет. О «Ч» с большой буквы сообщим по радио. Очень скоро!.. Надо рисковать. Иного решения не может быть.
Огромный риск — ночная посадка на поляну с пеньками. Самолет наверняка пострадает. Здесь главное — уберечь рацию, которую он повезет с собой. Есть еще риск приземлиться у немцев — они тоже разложат костры. Перед тем как послать кодовый сигнал «Приземлился у партизан», необходимо радировать пароль. Его нет в кодовой таблице и надо запомнить: три раза «семь-семь-семь-Орех». При второй передаче «пять-пять-пять-Лес». Каждый раз менять. Пароль повторять между сигналами кода. Георгий Васильевич все объяснит. Только, если этот пароль будет предшествовать кодовым сигналам, они будут считаться баженовскими, а не немецкими. Это касается всех кодовых сигналов, в том числе и сигналов прямого вызова артогня по объектам. То же правило действует для вызова грузовых самолетов с оружием, боеприпасами и продовольствием. Они уже готовы и ждут вызова.
Баженову будет вручена карта с нанесенными на ней разведданными оборонительными сооружениями, огневыми точками, ориентирами, целями. Баженов обязан сообщить сразу же о новых разведданных объектах, особенно в тылу врага. Еще будет вручена карта кодирования только для связи с ним.
Курит ли? Нет. Пусть возьмет спички, лучше зажигалку, и в случае необходимости сожжет все бумаги. Самолет поджечь, но лишь соблюдая условия обстановки: в лесу этого делать нельзя. Летчик знает, как вывести мотор из строя и все прочее.
Полетят без документов. Никаких погонов и офицерских шинелей. Наденет ватник, и не новый, чтобы не выделяться среди партизан, особенно при атаке.
Его роль в партизанском отряде — начальник штаба с чрезвычайными полномочиями. Командовать будет Льоха, это фамилия «Деда», командира партизан, в прошлом агроном. Но вмешиваться в его командование надо тактично. У «Деда» большой авторитет.
Вторая задача: как только будет сброшен наш авиадесант (за этим тотчас установить непрерывное наблюдение), сейчас же связаться через партизан с командиром бригады и организовать взаимодействие партизан с бригадой. Пусть комбриг вышлет офицера для связи с партизанами. Самому из леса не выходить.
Надо добиться, чтобы комбриг помог саперам командирами и трофейным оружием для организации маневра минами на дорогах.
— Авиадесант выбросят вот здесь, — показал командарм на карте. — Второй эшелон — западнее. — Это место он не счел нужным уточнять. — Не исключено, что часть авиадесантников приземлится в лесу. Чтобы они не блуждали, надо выделить небольшие группы партизан в качестве маяков в лесу, предварительно разведав, нет ли гитлеровцев на опушках. Если гитлеровцы для перехвата десантников заслали в лес полицаев и власовцев под видом партизан или «добровольцев» — задерживай, изолируй. Партизаны это сделают лучше тебя. У них на это особый нюх. Если парашютисты, попавшие в лес до начала сражения, не успеют присоединиться к бригаде — используй их. Все время держи при себе ракетницу и вовремя давай сигналы ракетой нашим самолетам, чтобы не приняли вас за гитлеровцев. Ну, вот, собственно, и все. Мы очень надеемся на тебя. Командарм помолчал.
— Что касается ведения нашего артогня по твоему вызову, имей в виду следующее: второй и третий дивизионы артполка будут работать только на тебя, а потребуется еще огонь — дадим, сколько надо. Организацию взаимодействия, равно как условные указания для авиации, сигналы и прочее уточнишь с Георгием Васильевичем. На тебя будут беспрерывно работать две наши мощные радиостанции. Можно считать установленным, что ночью короткие радиоволны иногда не проходят. Поэтому старайся передавать не ночью, работай не на штыре, а с двойной, тройной антенной. Ну, все это тоже уточнишь с Георгием Васильевичем.
В заключение командующий сказал:
— Помни: направление главного удара войск армии — «Орешек»!
Баженов даже не улыбнулся, хоть и знал отлично, что в действительности направление главного удара — Станиславовка. Он понимал желание командующего заставить его, Баженова, осознать всю ответственность возлагаемого на него задания.
О серьезности задания говорило и то, что на него будут работать целых два артиллерийских дивизиона, в их числе третий, укомплектованный двумя батареями тяжелых орудий калибра сто двадцать два миллиметра.
Уже перед самым уходом Соболев вернул Баженова, отвел его в сторону и спросил, глядя ему в глаза:
— Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что ни при каких обстоятельствах не можешь сдаться в плен?
— Понимаю. Не сдамся!
— Отбивайся и пробивайся, но в плен не попадай. Теперь ты знаешь направление нашего главного удара и можешь оценить важность твоей миссии. Во что бы то ни стало разыщи партизан и организуй взаимодействие. Я в тебя верю. — Он крепко пожал руку Баженову.
Начштаба повел Баженова к себе. Около часа они работали, а потом был вызван летчик. Баженов его и раньше видел, но только сейчас с ним познакомился. Это был плотный, добродушный улыбающийся парень в унтах и шлеме. О таких говорят: «свой в доску» и еще: «особых примет не имеет». Все звали его Вася-Василек.
Начштаба уточнил методику выхода к месту посадки и еще раз повторил приказ:
— Если окажется, что сели у противника, — живыми не давайтесь! Постарайтесь пробиться к партизанам.
— Будет исполнено!
— Ни с кем больше не разговаривай, — обратился он к Баженову. — Ожидай в комнате моего адъютанта. Тебе все доставят: ватник, автомат, рацию, ракетницу и прочее.
Ночью начальник штаба отвез Баженова к самолету, Вася-Василек встретил их сообщением, что ему приказано не на бреющем лететь, как было задумано, а забраться на тысячу триста. Карту района приземления он изучил досконально.
Начальник штаба пожелал обоим успеха и обоих поцеловал. Командир эскадрильи дал Баженову свой шлем и очки.
Баженов уселся поудобнее, поставил рацию на колени, автомат сбоку, на пол. У него было одно стремление — действовать.
Аэродром находился поблизости от штарма; чтобы на ПО-2 пересечь Днепр на большой высоте, надо было еще на нашей стороне забраться повыше. Баженов, тоже хорошо изучивший карту, вначале не понял, почему самолет полетел не к Днепру, а в тыл: Вася-Василек «крутил спираль», поднимая «Уточку» к заданному потолку.
Однотонный, уверенный рокот мотора вдруг как бы захлебнулся. Самолет встряхнуло, у Баженова возникло ощущение, будто они проваливаются в воздушную яму. «Уточка» переваливалась с крыла на крыло, эта болтанка усиливалась, и Баженов мечтал сейчас об одном — лишь бы не укачало… Снизу доносился гул и гром, а здесь в вышине наступила тишина. Слышался только нарастающий свист ветра.
Баженов выглянул через борт. Внизу проплывает широкий темный проспект, кое-где неровно освещаемый редкими фонарями, парящими в небе. По обеим сторонам проспекта вихрится огненный карнавал — яркие вспышки залпов и взрывов, многоточия трассирующих цветных огоньков, взлетающие ракеты…
«Уточка» бесшумно пролетает над Днепром.
По ним не стреляют: то ли не заметили, то ли умышленно «не замечают»…
Вот и западный берег. Остались позади разноцветные огни на черном бархате. Снова затарахтел мотор. Внизу теперь тьма. Вверху, в разрывах туч — холодные звезды.
Юрий Баженов внимательно поглядывал на часы. Два километра в минуту — двадцать два разделить на два — одиннадцать летных минут от Днепра. Светящаяся стрелка компаса, укрепленного на запястье, указывает на правый борт: они летят точно на запад.
Чтобы не улететь к Герасимовке, они условились держаться в двух километрах от северной опушки. За ней виднеются яркие огоньки. Огоньки движутся попарно: фашисты ездят при включенных фарах. Где-то там — Станиславовка.
Справа, вдалеке, быстро замигали красноватые вспышки. Неподалеку от «Уточки» в небе стали быстро возникать и так же быстро гаснуть огненные кляксы: скорострельные зенитки на ощупь работали шрапнелью.
Семь минут. Восемь. Лес внизу стоит темный, затаившийся. Девять минут… Двенадцать. В чем дело?.. Не возвращаться же! А если так и не будет костров? Где садиться?
Почти одновременно они вдруг протянули левые руки вперед и вниз: костры! Наконец-то… Симметричные группы светящихся пятен быстро приближались. Согласно условию, Баженов должен был ударом по плечу дать сигнал приземляться.
Но радость исчезла так же быстро, как и появилась: на поляне было слишком много костров… |
Много костров обещали им на лесосеке возле Герасимов-ки. Это было явно провокационное приглашение. Неужели они сбились с пути? Нет, опушка справа. Светящаяся стрелка компаса показывает направо. Это не Герасимовекая лесосека!
Почему же так много костров? Может, фашисты раскодировали радиограмму и захватили и эту поляну?
Среди множества разнокалиберных костров отчетливо виднелась буква Т: пять одинаковых костров с востока на запад и три в голове, с севера на юг.
Была бы одна эта буква Т — и не было бы никаких сомнений. Провокация или нет?
Приземляться или Нет, он не может вернуться в штаб. Не может! Как же быть?
Баженов сосчитал костры. Кроме костров в букве Т — еще пятнадцать. Какое же он как командир должен принять решение? Пункт четвертый приказа начинается словами — Я решил… «Я решил», — мысленно начал Баженов, но закончить не мог.
Летчик нетерпеливо оглянулся. Его командир высунул голову за борт и всматривался в огни, уплывавшие назад. Не дождавшись указания, Вася-Василек лег на обратный курс и снова пролетел вдоль костров, но уже с другой стороны. По ним не стреляли. А офицер почему-то не хлопает по плечу. Не решается, что ли?
Баженов тронул его за плечо и показал рукой — пройти пониже над буквой Т.
Самолет прошел бреющим полетом. У крайних костров отчетливо виднелись фигурки людей с запрокинутыми вверх лицами. Баженов поднялся и ударил летчика по плечу. Тот поднял руку: иду на посадку. Но еще дважды он пролетал над поляной, высматривая, как бы сесть так, чтобы не угодить в один из костров. «Вот олухи, — сердился он, — заставь дурака богу молиться…»
Выключен мотор. Костры мчатся на них. Ближе, ближе. Земля — черный провал, ни черта под собой не видно.
Баженов прижал рацию к груди, уперся ногами и локтями, предвосхищая сильный толчок. Его рвануло с места. Удержал ремень-пристяжка. Самолет с треском врезался во что-то и замер, задрав хвост кверху.
Баженова швырнуло лицом о козырек, но невероятным напряжением воли он удержал в объятиях рацию.
Кругом было темно и тихо. Контузия? Боли он не чувствовал, но ничего не слышал и не видел.
Кое-как повернув голову, он вдруг увидел силуэты подбегавших людей, услышал голоса — «опрокидывай обратно», кричал кто-то, — и тут он понял, что козырек не перед ним, а под ним. Удерживая левой рукой рацию, правой он сбросил очки, протянул руку вниз, — автомата рядом не было. Пошарил у ног — нет. Нащупал кобуру, вынул «парабеллум» и сунул его за пазуху. Самолет опрокинулся назад, и Баженов вернулся в нормальное положение.
На крылья вскочили двое. Один выхватил из рук Баженова рацию, второй потянул его за плечи, помогая вылезти.
Баженов стоял возле самолета, окруженный толпой, и держал руку за пазухой.
— Партизаны?! — спросил он. В его вопросе не звучала радость, которую должен бы проявить советский командир.
— А вы что, не к партизанам летели? — раздалось из толпы.
— А на кой черт так много костров развели?
— Возле пеньков жгли, чтобы вы не разбились.
— А вы на яме споткнулись!
— Да вы кто такой? — полюбопытствовал наконец кто-то.
— Кто я такой — об этом знает ваш командир. Где он?
— Чтобы говорить с командиром — отдайте оружие.
— Мой автомат выпал из самолета, когда мы тут кувыркались. Пистолет и финку можете взять, если надо, но кое-что я себе все же оставлю. — Говоря это, Баженов достал из кармана заветную «феньку», быстро выдернул чеку и поднял над головой.
— Вот так, — сказал он, — чека вынута.
Разожму пальцы — граната сработает. Если вы враги — у меня другого выхода нет. Если друзья — партизаны, отойдите, позовите командира.
— Та где же они? Живой? Не раненый? — донесся в это время басистый голос.
— Живой!
— Здесь они, — облегченно загудели партизаны. Толпа раздалась, и перед Баженовым предстал высокий бородач. Именно так выглядел Отто Юльевич Шмидт на фотографиях середины тридцатых годов. Он протянул обе руки, и Баженов должен был вложить в них свои, все еще сжимая в руке гранату.
— Пока еще живой, — впервые улыбнулся он, вставляя чеку на место и опуская гранату в карман.
Теперь они обнялись, и бородач заставил трижды поцеловаться с ним.
— Ну, я рад — так рад, что и передать невозможно, — гудел бородач. — Хлопцы, кричите «ура!»
— Ура-а-а! — прокатилось по поляне.
И не только то обстоятельство, что бородач походил на образ, описанный Соболевым, и не то, что рядом с Льохой стоял тот самый партизан, которого он видел в дивизии Курдюмова, а неподдельная радость на лицах, освещенных бликами костров, убедила Баженова, что он прибыл по назначению.
Он тоже кричал «ура», пожимал руки, тонул в крепких объятиях, кого-то хлопал по плечам, и кто-то его хлопал так, что дух захватывало…
Ему подали его автомат.
— Ну, орлята, — обратился Льоха к партизанам, — загасите костры. Все, кроме боевого охранения, — айда на базу! А вы, — обратился он к группе партизан, — идите не ближе десяти шагов впереди и позади, и чтобы никто к нам не подходил: у нас будет свой разговор.
Ночь была безлунная; «молодых» лишь обозначился узеньким серпом на небе. Баженов шагал рядом с бородачом. Позади них шли еще двое.
— Я Льоха, Кондрат Григорьевич. Опять же «Дед», и опять же «Борода». В прошлом агроном, а сейчас командую этим партизанским отрядом. А кто вы?
— Я Баженов Юрий Николаевич, помощник начальника оперативного отдела штаба армии Королева, прибыл к вам в качестве начштаба на время наступления.
— А звание у вас какое? — ревниво спросил шагавший позади немолодой мужчина с выправкой военного.
Баженов мысленно прикинул: этот не меньше, чем капитан или майор.
— Майор! Майор Баженов. Окончил Высшие Стрелкова тактические — «Выстрел». Слышали о таких? По курсу командиров полков.
— Слышал, — уже с уважением и, как показалось Баженову, с оттенком сожаления отозвался спрашивавший.
— А вы кто? — спросил Баженов.
— Начальник штаба, комбат Киселев. В сорок первом попал в окружение. Был ранен, захватили в плен. Дважды бежал. Второй раз — сюда.
— Товарищ Льоха, вы не возражаете против назначения меня вашим начштаба? Так будет удобнее для организации взаимодействия с армией Королева.
— Приветствуем. Комбат Киселев будет вашим заместителем.
Баженов спросил Льоху, не комиссар ли их четвертый спутник.
— Комиссара похоронили. Позавчера. А это наш боевой комроты Петро Бугаенко.
Бугаенко был невысокий, плотный. Баженов в темноте не мог разглядеть ни его лица, ни выражения глаз, отметил только, что ходит он вперевалку, как на палубе при шторме, — невоенная, в общем, походка. Рукопожатие — железное. Сильный мужчина!
Заговорили о противнике, о действиях партизанского отряда.
Положение отряда было трудным: противник блокировал партизан в лесу. Села вокруг леса — это опорные пункты противника. Партизанам удавались вылазки мелкими группами, но их эффективность была незначительной. Отряд в пятьсот сорок человек фактически бездействовал. Нынешней численности отряд достиг, когда немцы стали выселять местное население. Поэтому не все в отряде воины, есть и простые селяне, без какого-либо боевого опыта. С их приходом создалось тяжелое положение с продовольствием: в ближайших селах не осталось ведь ни населения, ни продуктов. Партизаны охотятся в лесу. Ловят рыбу в озерах. Отбивают у фрицев машины с продуктами. Но в последнее время гитлеровские машины движутся под прикрытием: спереди танк, сзади бронетранспортер. За галеты с таких машин приходится платить кровью.
Оружия тоже мало. Его хватает только на половину отряда. Поэтому оружие — кроме находившегося у разведчиков, пулеметчиков, бывалых солдат — было не закреплено, передавалось из рук в руки.
Около половины партизан так или иначе проходили в свое время военную службу. Некоторые же только здесь научились стрелять из винтовки.
Отряд состоял из двух рот, пулеметного взвода (три пулемета, и те ручные), взвода разведки, взвода связи, хозвзвода и медсестер… Словом, это был почти стретковый батальон, и это «почти» было весьма ощутимо. На исходе были и боеприпасы. У бывалых солдат оставалось по полусотне патронов, у других — по десять-двадцать штук на винтовку.
Чем больше вникал Баженов, тем больше расстраивался. Самым скверным считал он отсутствие противотанковых средств: остались всего три противотанковые гранаты в несколько бутылок с зажигательной смесью.
— Ну и положение, — вслух огорчался Баженов: — командарм рассчитывал на батальон, а здесь, учитывая количество пулеметов и боеприпасов, — только взвод, да я к тому до полного комплекта не хватает пулеметов…
И к танкам подступить не с чем!
— Не совсем так, — возразил Киселев. — Мы используем против танков немецкие же противотанковые мины. Выроем окопчик метрах в тридцати от дороги, а мину на веревке располагаем по ту сторону дороги; едет по дороге танк, а партизан эту мину ему под гусеницу подтаскивает…
— Но это на дороге в лесу. А при наступлении, в селе, например?
— При наступлении — хуже дело. Да, плохо с противотанковыми средствами! Есть у нас немецкое противотанковое орудие, но без снарядов. Могли бы в эти дни раздобыть, но генерал Соболев приказал никакой активности не проявлять. Будто партизан здесь нет. Были, да все вышли…
Половину землянки занимали нары, застланные сеном, прикрытым плащ-палатками. На стенах висели автоматы и винтовки.
На бревенчатом столе, при свете лучины, то и дело советуясь с Льохой, Киселевым и Бугаенко, Баженов составил заявку на оружие и боеприпасы, продовольствие и медикаменты.
Он просил сбросить парашюты с этим грузом в том же квадрате, где сам приземлился. Сообщил, что их ПО-2 вышел из строя. Закодировав текст, он передал его в назначенное время. В ответной кодированной радиограмме их поздравляли с благополучным приземлением и требовали сведений — производил ли противник перегруппировку войск.
Баженов послал подробное донесение о противнике по данным, которыми располагал отряд. Главным и достоверным было подтверждение, что противник не произвел изменений в группировках войск, за исключением Сосен, куда прибыло подкрепление — танки, пехота и артиллерия.
Своих выводов из этих наблюдений Баженов не сообщал: и так все было ясно… Андронидзе опять будет плясать лезгинку.
Ответ на предыдущую радиограмму гласил: «Заказ принят. Принимайте сорок пять мест груза в указанном вами месте. Жгите костры — четыре группы по четырем углам поляны».
Все обрадовались. Льоха отрядил на поляну партизан во главе с Киселевым и командиром роты.
В землянке Баженов снова и снова расспрашивал о противнике. Начальник разведки Павел Рупсовский отлично знал город. Он родился в нем, учился там, в школе и в пединституте, а когда вошли немцы, стал связным партизан, поддерживал радиосвязь. На улицах города он щеголял в шикарном костюме и галстуке бантом. Немецкие солдаты называли его «Американец», партизанская кличка была «Поль».
Баженов пожалел, что не захватил с собой карты города, но Поль начертил ему точный план и указал, где и какие оборонительные объекты были полмесяца назад, когда он последний раз под видом «казака» побывал в городе.
— А нельзя ли вам сейчас побывать там?
Трудно, — сказал Поль. — Очень трудно: идет проверка на каждом шагу. Но если надо…
— Перекур! — громогласно объявил Льоха-«Борода».
На столе появилась каша из пшеницы, коржи из смешанной овсяно-ячменной муки и четверть с самогоном.
— Откуда? — удивился Баженов.
— Разведчики разжились, — «Борода» кивнул на Поля.
— В ярах леса, что под «Узлом», — сказал Паль, — прячется тысяч двадцать пять народу. Я уже докладывал — фашисты готовят против них карательную экспедицию. А они без оружия. Уничтожат, если армия не поможет…
Баженов достал из своего вещевого мешка консервы, хлеб, чай, сахар, масло и положил на стал.
— Куришь? — жадно спросил Льоха.
— Нет, — сказал Баженов и вынул пачку табаку
— Вот это да! — «Борода» тут же соорудил толстенную, как сигара, самокрутку и задымил как паровоз.
— А еще есть?
Баженов вынул еще пять пачек.
Льоха вызвал хозяйственника и показал, как делить. Для себя и командиров (до взводных включительно) он оставил полпачки. Затем он налил кружку самогона и подал Баженову. Тот сослался на необходимость работы, отпил немного и передал Полю.
— Наша «девица» даже не пригубливает. Со встречей и за успех!
Льоха выпил до дна и закусил кусочком хлеба. Он пил много и почти совсем не закусывал.
Зато Поль ел жадно и в глаза не смотрел — стыдился, что много ест. Выпил чаю с сахаром. Льоха не пил.
— Я свой сахар, — сказал он, взяв два куска, — отдам раненым.
Баженов спохватился и попросил Поля отнести раненым весь сахар и оставшиеся продукты. Льоха задержал Поля, кое-что отделил «для нашего начштаба, не привыкшего к партизанским харчам», а остальное велел отнести медсестре. Баженов запротестовал и заставил Поля взять все.
Льоха полулежал на нарах, опираясь на левую руку, смотрел на огонь лампы и, дирижируя правой, негромко напевал «Ой, хмелю мий, хмелю». Они были сейчас одни в командирской землянке.
Баженов спросил, есть ли у Льохи немецкие карты, переписка, документы — и не получил ответа. Он повторил вопрос, и снова безрезультатно. Тогда, уже повысив голос, он сказал, что на месте Льохи он на время подготовки к наступлению и предстоящих боев запретил бы, под страхом расстрела, пить самогон, даже приносить его сюда.
И уж, конечно, кто-кто, а Льоха сам бы должен подать пример трезвости, а не… Он не договорил.
Льоха продолжал петь, не меняя позы, будто ничего не слышал. Баженов встал, взял бутыль за горлышко, но руку его перехватил Льоха:
— Ты погоди, погоди. Уж больно ты, майор, горяч на расправу. Не мне — раненым надо, раны промывать.
Баженов брезгливо посмотрел в пьяные глаза, взялся рукой за пояс и зашагал, затоптался на месте (по землянке не разойдешься!), потом сел.
Льоха тоже присел и начал делать самокрутку.
— И так не так, и то не так, а як? Ты когда-нибудь писал письма самому себе? — вдруг спросил он, пересыпая табак на другую, неразорванную бумажку.
— Себе? Как это понять?
— А так, как слышишь. Письмо к себе, к своему «я*…
— Не приходилось. До такого еще не допивался.
— А ты злой. Да… А мне довелось писать. И был я трезвый… а может, и не очень… Только это было не от водки. И от мыслей захмелеть можно. Случилось, разгромили нас каратели. Было это два года назад, в лесу под «Узлом», где сейчас народ прячется. Не было у нас тогда военного опыта. Уцелело человек восемь. Рассеялись, чтоб уже в этом лесу собраться. Пришел я в этот лес, ищу, ищу — никого нет. То ли погибли в пути, то ли сбежали. Дни идут, а я один. Совсем один на весь лес! Нет хуже, как быть одному, да еще без дела. Что на белом свете делается — не знаешь… Не привык я без дела сидеть. Пытка! Начал было везде землянки строить. Понастроил их много. А все никого нет. Беда… Начали за мной каратели охотиться, как за зайцем. Убегаю. Прячусь. Маскируюсь. Есть нечего, патронов нет. Пошел из леса — пулеметчики подранили. Забился, как раненый зверь, в глушь.
Льоха долго молча курил, прежде чем продолжать. — Вот тогда я и начал писать письма к самому себе. Не Кондрат Льоха пишет к Кондрату Льохе моей рукой
Партия ко мне пишет. Держитесь, Кондрат Григорьевич Льоха! Родина про вас помнит. Помнит и не забудет. Весь нарсш воюет — и вы воюйте! Не падайте духом, продолжайте борьбу… Не совсем этими словами, конечно, сейчас слова от ума идут, а те кровью сердца были написаны… Ну, и я пишу ответ — клянусь, мол, народу…
Он снова надолго замолчал.
— И много писем написали?
— Десятка полтора. Бумаги не было, так писал на немецких листовках, что с самолетов сбрасывали, — знаешь, что призывали сдаваться в плен…
— Куда ж вы те письма девали?
— В бутылку их прятал, а бутылку в дупло. Станет сумно, невмоготу, — прихожу и читаю. А когда начали партизаны собираться, тут уж не до писем стало…
— А целы эти письма?
— Может, и целы. Так и лежат в бутылке, в дупле.
— Очень прошу, если можете, отдайте их мне!
Льоха взглянул на него с недоумением, и Баженов поспешил пояснить:
— Я ведь до войны журналистом был. В жизни такое случается, что и нарочно не выдумаешь, сколько ни фантазируй.
— Золотые слова. Такое случается… — В голосе Льохи слышались и раздумье и тоска.
Он протянул руку к четверти. Баженов перехватил руку.
— Оставь, майор. Я вот расскажу тебе, какое такое в жизни случается… Кое-кто из моих партизан знает о том. Ох-? сурово спросят с меня, сурово…
Баженов выпустил руку. Льоха наполнил кружку, выпил, шумно понюхал корочку хлеба.
— Да не гляди так. Сам знаю, что плохо. Завтра ничего этого не будет. Не сомневайся. Так вот, спрашивал ты по пути сюда, известно ли нам, кто мог выдать фашистам военную тайну насчет встречи самолета, почему радиосвязь прекратилась и прочее, так? А я что на это ответил?
— Ответили — было такое дело. Предатель расстрелян.
— А ты знаешь, кто оказался предателем?
— Откуда ж мне знать!
— И я не знаю, — с бесконечной тоской выдохнул Льоха.
— То есть как — не знаете?! — вскочил Баженов.
— Атак: не знаю, и все тут.
— Значит, предатель не расстрелян? Он и сейчас среди партизан?
— С предателем и предательством покончено. Это уж точно. С запасом!.. — горько усмехнулся Льоха.
— Ох, Кондрат Григорьевич, не загадывайте загадок, — чертовски устал я, не разгадаю.
— И голову не ломай! Никогда не догадаешься… Слушай. Мы тут тоже поняли, что кто-то выдал секрет немцам. Всех подозревать не стали. Мог это сделать лишь тот, кто имел хоть какое-нибудь отношение, а таких было немного. Определяли методом исключения. Этот не мог, отсутствовал; этот — знаем его, не мог. В общем, осталось подозрение на троих. А чтобы установить, кто именно из этих троих, нужно время, а времени-то нет! Устанавливали я и мой комиссар. Погиб Потапыч. От предательской пули погиб. Тут каратели нас прижали. Мы пустили слух — уходим из лесного массива. Уходим в леса, к «Узлу». А сами должны были перейти сюда, в это единственное безопасное место. На переход оставалось нам три часа. Если предатель успеет выдать, куда мы идем, — конец нам. Тут как раз наступление готовится, и ждем мы его, как манны небесной. Голыми руками, лопатами готовы фашистов бить — пан или пропал! А среди нас орудует предатель. Знаем, кто-то из троих. А кто? Что делать? Этот один может сгубить сотни патриотов, — как тогда в лесу, когда нас разгромили. Я отвечаю за жизнь людей, мне и крест нести. — Льоха замолчал.
— Ну и как? — не выдержал Баженов.
— Решил так: пусть лучше умрут трое, чем погибнут согни. Не имел я права рисковать победой. Тебе невозможно понять, до чего же трудно, до чего же тяжко мне было…
Повел первого. Прощаюсь… плачу… и целую. Повел второго… По-человечески жалко; а вдруг не виноват? Да что делать-то, ну что мне делать? Другого выхода нет! Третьего тоже поцеловал. Попрощался. Все… сам Такого никому не поручишь.
Льоха допил самогон в кружке и поспешно вышел, забыв притворить дверь.
И все же трех парашютов с грузом найти не удалось. Посчастливилось разыскать парашют с табаком, в котором были и коробочки со взрывателями ко всем гранатам. Его обнаружили почти на самой опушке, висящим на дереве.
Командарм прислал двести семьдесят пять немецких автоматов и запасные обоймы с патронами к ним; сорок немецких ручных пулеметов и патроны к ним.
Тридцать немецких противотанковых ружей и патроны к ним.
Ящики гранат. Мотки бикфордова шнура и красного — детонационного.
Пять ракетниц с патронами для них — ракетами разных цветов. Много банок мясных консервов. Мешки с галетами, сухарями, колбасой, полуфабрикатами, сахаром, чаем. Медикаменты. Табак. Газеты и брошюры…
Новый комиссар Паратов собрал коммунистов, комсомольцев и беспартийных большевиков.
В пятнадцать часов одиннадцатого ноября радист передал Баженову кодированную радиограмму. Сообщение было столь важным, что Баженов попросил штаб повторить.
Теперь сомнений быть не могло: «Ч—2—00–13—11».
Большое «Ч», то есть час наступления, начало форсирования Днепра на широком фронте назначено на два часа ночи тринадцатого ноября.
А дальнейший текст смутил и огорчил Баженова. Он очень рассчитывал на мощную артиллерийскую подготовку, которая уничтожит огневые точки, мешавшие на его участке наступлению на «Орешек» с тыла, нарушит взаимодействие противника и прочее. А что оказалось? Форсирование будет вестись без артиллерийской и авиационной подготовки.
Он вспомнил первый удачный десант на «пятачок», осуществленный на «его» лодках. Форсирование велось без артподготовки. Он вспомнил высадку взвода Ольховского, захватившего сахарный завод. Правда, там была несколько иная обстановка.
А что, если группу партизан одеть в гитлеровские шинели, чтобы они действовали под видом «казаков»? Но все это мало реально. Надо начинать все заново, все перепланировать.
Для скрытых действий самое лучшее — создать штурмовые группы в объеме взвода, усиленного пулеметами, автоматами, парой ПТР[64]. В каждой группе выделить разведчиков.
Радиограмма запрещала партизанам наступать на «Орешек» до тех пор, пока противник не откроет огонь по нашим частям, форсирующим Днепр в направлении «Орешка».
…Когда Баженов закончил работу, он попросил Льоху вызвать Киселева. Льоха позвал и комиссара отряда Паратова. В прошлом Паратов был директором школы, членом райкома партии. Это был пожилой, неторопливый, спокойный, но решительный человек.
Баженов предупредил о том, что их разговор — военная тайна, и сообщил о предстоящем ночном наступлении войск армии. Предложил выделить надежных, хорошо знающих местность партизан для встречи авиадесантников и для связи с их командованием.
Он предложил создать и распределить штурмовые группы в соответствии с новой тактикой. Далее шел перечень сил и средств. Главная задача — занять «Орешек», чтобы обеспечить войскам армии высадку на правом берегу.
Чтобы воспретить противнику подтягивание резервов с севера, от Станиславоки на «Орешек», — овладеть на этой дороге селом Луковицы в лесу, занять там оборону и выдвинуть танковых истребителей на дороге к северной опушке. Группе Курослепова действовать в направлении Перепелицы, что западнее Станиславовки, чтобы установить связь с авиадесантниками.
Чтобы воспретить противнику переброску резервов по дороге «Ключевой» — «Орешек» и Герасимовка — «Орешек», захватить опорный пункт на развилке этих дорог, в котором, по сведениям партизанской разведки, помещался крупный склад боеприпасов. Там создать взводный опорный пункт с групповой обороной, используя местные оборонительные сооружения. Этот склад с боеприпасами настолько важно занять в первую очередь, этой же ночью, что сам Баженов пойдет туда с двумя штурмгруппами. Из них же организует оборону опорного пункта, после чего присоединится к группе Льохи у «Орешка».
Следовал перечень задач танковым истребителям, саперам и остальным, указания по взаимодействию, нахождение пунктов боепитания и т. д.
Выступление в выжидательные районы решили начать через час. На исходные позиции выдвинуться завтра с наступлением темноты. Обеспечить скрытность передвижения от воздушных и наземных разведчиков.
Юрий Баженов огласил приказ командирам штурмовых групп и отрядов. Командиром отряда из двух штурмовых групп, направлявшихся захватить опорный пункт на перекрестке дороги, был назначен комроты Бугаенко. Обе штурмовые группы были взводами его роты.
Для наступления на «Орешек» командиром отряда был назначен Киселев. Для наступления на Луковицы — комроты Мацко. Командир партизанского отряда Льоха действует вместе с Киселевым на главном направлении. При Льохе будет находиться радист.
Баженов вручил Льохе кодированные сигналы, в частности для вызова огня артиллерии с того берега.
Баженов нервничал. Он снова и снова проверял, хорошо ли все командиры поняли свою задачу, организацию взаимодействия, помнят ли сигналы опознания «своих» между собой, между партизанами и войсками армии, сигналы опознания для своих самолетов, какие донесения, когда, куда и о чем посылать.
Все это привело к тому, что выступили не через час, а через три часа. Впрочем, впереди была целая ночь и много светлого времени — весь следующий день. Однако командирскую рекогносцировку решили не проводить — во-первых, чтоб ненароком не насторожить противника, а во-вторых, командиры отрядов и штурмовых групп отлично знали оборонительные сооружения и даже нарисовали соответствующие планы, которые были уточнены и снабжены стрелками, надписями о сигналах и прочими необходимыми данными.
К узлу дорог Баженов взял лучших саперов. Он обещал, впрочем, обязательно привести их с собой к Льохе.
…Эту черную ночь Бугаенко назвал «глупая ночь».
Баженов не спит. Он полулежит, привалившись плечами к толстой сосне, и смотрит на звезды. Делать нечего. Еще вчера вечером, после его сигнала «выступаем», ему запретили радиопередачу до начала боевых действий. Понятно — чтоб не засекли. Но фашисты и так уже засекли его рацию. Иначе они не встретили бы в лесу двух полицаев, трупы которых лежат неподалеку.
Ветра нет, но иногда верхушка сосны шевелится. Там сидит разведчик, подросток. Лишь бы не заснул и не свалился! Ему дали веревку, чтобы привязал себя к стволу. Время от времени его освещает луч прожектора.
Прожектор установлен, по словам Бугаенко, на развилке дорог, на деревянной вышке, венчающей холм в самом центре опорного пункта. Это песчаный холм, пологий с южной и западной сторон, а с севера срезанный, обрывистый. В этом северном крутом склоне расположено семь дверей, ведущих в блиндажи-землянки. Три блиндажа слева — жилые, это точно установлено. Следующие два — нежилые, видимо, там хранятся боеприпасы. Крайняя правая — «маложилая», как определили партизанские разведчики. Есть еще одна землянка дверью на восток. В ней круглосуточно стучит движок — очевидно, их электростанция.
В жилых блиндажах справа и слева от двери устроены бойницы. Перед блиндажами — подковообразная траншея, от нее идет ход сообщения в окопы, опоясывающие опор ный пункт с трех сторон. Эти окопы сейчас не заняты солдатами: запасные, должно быть. Или ловушки: дно у них густо минировано.
Прожектор всю ночь шарит вокруг себя. Там лес редкий, кустарник вырублен. Дороги — просеки.
Первая задача — бесшумно снять прожекториста и погасить прожектор. Последнее не трудно — пучок пуль, и все. Труднее другое: преодолеть «многоярусное» заграждение из колючей проволоки и проволоки под высоким напряжением.
Особенно коварны малозаметные электрические заграждения вокруг опорного пункта, установленные в лесу.
«Первый круг» — тонкий электрический провод — окружает опорный пункт на расстоянии ста метров, второй — шестидесяти, третий круг — за двадцать пять метров до окопов. С этого малозаметного электрического провода свисают медные волоски разной длины. Коснись— шибанет током, и сразу же сработает сигнал на опорном пункте. Эти волоски расположены не симметрично, а «где густо, где пусто». Придется аккуратно проползти под проволочками, чтобы не вспугнуть врага преждевременно.
План разработан до мельчайших подробностей: когда, где и как заземлить электросеть, чтобы парализовать систему сигнализации. Как из винтовок-тихострелов снять часовых у ворот Как доставить в намеченные точки двух пулеметчиков, задача которых — с флангов перестрелять фрицев, бегущих к окопам. Как овладеть воротами, за которыми — уже внутри опорного пункта — стоят три танка и бронетранспортер…
Прожектор вновь осветил разведчика на сосне. Почему он так долго светит в нашу сторону? Заметили? До опорного пункта километра два, не должны бы обнаружить…
Баженов поднялся и, сложив ладони трубкой, крикнул вверх:
— Что там видно?
— Пожар! — донесся голос паренька.
— Где?
— Где — то за Станиславовкой. Ух, и пожарище! Пожалуй, все село горит. И второе горит!.. А вон еще! Братцы, аж три села горят, ей-богу! — Вдруг наблюдатель заметил главное: — Парашюты! С неба парашюты! По ним стреляют трассирующими, сволочи!
— Много парашютов? — спросил Баженов.
— Много. Ой, много Все небо в парашютах.
Баженов застонал от огорчения. Немцы ожидали десант и теперь подожгли целые села, чтоб при свете пожаров расстреливать десантников. Теперь десантники не смогут собраться и вынуждены действовать разрозненно, небольшими группами. Отбившихся парашютистов должны были встретить и привести на пополнение отряда Мацко в Луковицы. Пожалуй, много придет. Если бы десантникам удалось занять Станиславовну!
До генерального наступления оставалось еще больше трех часов. Но Баженов, взвесив новые обстоятельства, пришел к убеждению: надо начать действовать сейчас, немедленно, иначе вся их операция могла провалиться.
Баженову запомнилось, как они ползли по мокрой хвое, пахнувшей прелью, и старались не подняться, не коснуться спиной проволочек. Эти проволочки были отчетливо видны, когда вращающийся прожектор светил в их сторону, и почему-то напрочно врезались в память до мельчайших деталей…
Вот из начала боевой операции ни одной детали он не отметил: все было будничным, привычным, как будто давно известным. Не было ничего примечательного в том, как они сняли часовых, ворвались на территорию опорного пункта и, успев первыми вскочить в окопы, стреляли оттуда в гитлеровцев, выбегавших из дверей блиндажей.
Некоторые спросонок прыгали в окоп и там находили смерть.
Прожектор ослепить не удалось: стекло оказалось пуленепробиваемым, но прожекториста они подстрелили. Вдруг оживший танк тоже не удивил Баженова: видимо, он был дежурным, в нем спали танкисты и проснулись от стрельбы. Поджечь этот танк бутылкой и перебить выскочивших танкистов не составило труда. Так же нетрудно было завладеть бронетранспортером, развернуть крупнокалиберный пулемет и открыть стрельбу по гитлеровцам.
Оставшиеся в блиндажах вели шквальный огонь из автоматов и пулеметов. Убили партизана у крупнокалиберного пулемета. Двое партизан попытались влезть в молчавший танк, но обоих срезали.
В самый разгар боя из двери блиндажа внезапно выбежал гитлеровец с двумя странными приборами в руках и спрятался за ствол дерева. Это были какие-то не то палки, не то трубки с утолщением на одном конце. Оставив одно из этих орудий на земле, гитлеровец из второго прицелился в партизанского пулеметчика, лежавшего у сосны. Из- за спины гитлеровца вырвался сноп пламени. Да, не спереди, из ствола, а сзади, из-за спины! Баженов собрался было протереть глаза, но в эту же секунду там, куда целил фашист, вспыхнуло яркое пламя и раздался оглушительный взрыв. Огромная сосна, под которой лежал пулеметчик, медленно кренясь, с шумом рухнула на землю. Срезана! Где же пушка? Может, стреляет второй танк? Вдруг Юрия Баженова осенило: да ведь это та самая таинственная «эфка», за которой он охотился!
Гитлеровец подхватил с земли вторую трубку с набалдашником, похожим то ли на дыню, то ли на сплюснутый футбольный мяч.
Баженов навел автомат на гитлеровца и не отпускал гашетки, пока тот не упал. Все это исчислялось секундами, а казалось Баженову невероятно долгим. Не обращая внимания на выстрелы из блиндажей, он подбежал к раненому, стал тормошить его, выкрикивать ему вопросы в ухо, трясти перед его лицом этой самой трубкой, из которой он стрелял.
— Фауст-патронен? — со стоном переспросил гитлеровец, по-своему поняв Баженова. — Дорт, им Келлер[65]…
Ага! Не «Фрау», а «Фауст-патрон» — вот название этой таинственной «эфки»! «Фауст»— это ж по-немецки означает «кулак»… Вот оно что! Везет же тебе, лейтенант Баженов! Вот это да!..
Теперь бы еще добиться от гитлеровца одного — объяснения, как пользоваться фаустпатроном…
— Там! — только и был в состоянии ответить фриц, показывая на распахнутые двери блиндажа.
Тем временем партизаны пустили в ход гранаты. На этом, строго говоря, и закончился основной бой. В руках Баженова был трофей, за которым он так долло охотился. Поэтому он не полез «на рожон» в указанную ему блиндаж-землянку, а послал туда на разведку двух партизан. Электрикам он велел обесточить сеть заграждений, а связистам — передать сигнал о победе «резерву». Спиртного, если найдут, приказано было не трогать
Обыскать все блиндажи. Кто сдастся — брать в плен. Раненым оказать первую помощь и перевести их в жилой блиндаж. Впрочем, всем этим уже занимался Бугаенко.
Двое партизан, посланные в крайний правый блиндаж-землянку, вывели оттуда двух гитлеровцев. Один, с забинтованной головой, был офицер, второй, поддерживающий его, — сержант.
Офицер на вопросы не отвечал и все прикасался пальцами к потемневшей от крови повязке на голове. Зато сержант торопливо сыпал словами, то и дело испуганно поглядывая на своего офицера.
Баженов сказал:
— Говори медленно. Иди! — и показал дулом автомата на землянку.
Справа у окна стоял отличный письменный стол красного дерева с двумя тумбами.
На нем стояла завешенная темным шелком, явно не походная, а городская настольная лампа и бросала яркий кружок света на раскрытую папку. Рядом находился полевой телефон.
— Еще есть свет? — спросил Баженов. Сержант с той же лебезящей угодливостью метнулся к стене и повернул выключатель. Комнату осветила люстра.
Справа у стены — второй стол красного дерева, но с витыми ножками. Прямо — две никелированные кровати с пружинными матрасами. На стенах — ковры. На полу — ковры. Горка с хрусталем и серебром. Не мародерского-родного происхождения были лишь винтовка и пистолет, валявшийся на ковре, два раскрытых железных ящика-сейфа с документами, картами и бутылками и шесть длинных деревянных ящиков, стоявших в два ряда у стены, один на другом. В ящике без крышки Баженов увидел фауст-патроны.
Перепуганный сержант, заметив, как повеселел советский офицер, приободрился и сказал:
— Фауст-патронен! — Он вытянул правую руку вперед, левый кулак прижал у правого плеча и воскликнул: — Бум!
— Покажи мне, как стрелять. Без провокации. Понимаешь? — Баженов выразительно приподнял автомат.
Сержант жестикуляцией и мимикой дал понять, что выполнит любые требования «товарищей партизан» и что с его стороны им никакой провокации не надо опасаться. Он помогал себе отдельными русскими словами и целыми фразами, заученными, видимо, уже давно.
— Я Адольф, абер нихт Хитлер, нева? Я хочу жить. Адольф, — он похлопал себя ладонью по груди, — есть очень хороший человек, нева?
Причем здесь «нева» заканчивавшая каждую фразу немца, да еще в вопросительной интонации, Баженов никак не мог понять. Лишь потом, много позже, на практике ознакомившись с немецкой разговорной речью, он узнал, что этот «Адольф-не-Гитлер» попросту болтал на жаргоне. Литературное «нихт вар» («не правда ли?») в его устах и превращалось в «нева»…
Сержант взял из ящика фауст-патрон, снял и снова надел толстый набалдашник. «Зо, нева?» — пояснил он: набалдашник был съемным. Свободный конец трубки он зажал справа под мышкой, придерживая его левой рукой у плеча, а правой показал, что нажимает на спуск.
Баженов взял трубку, повторил приемы и положил палец на курок. Сержант испуганно крикнул: «Нихт дох!», выбежал и тотчас вернулся с трубкой от использованного фауст-патрона. Он упер ее задний конец в правое плечо, сказал: «Нет-нет, нихт зо!», и жестом показал, что плечо будет разорвано, а солдат (тут он закрыл глаза, склонил голову на плечо и высунул язык) отдаст богу душу, «нева?». Хло-стнув себя по лбу, он воскликнул: «Айн-момент!», снял крышку со второго ящика и протянул Баженову листок.
Это была точная инструкция с рисунками, как пользоваться фауст-патронами. Баженов поднес листок к глазам, начал изучать его, но свет погас.
Баженов мгновенно направил автомат на пленного и вывел сержанта из блиндажа. После яркого света на дворе не было видно ни зги. На зов Баженова подошел Бугаенко
— Ох, и добра! — весело сказал он. — Патронов, гранат, мин — полным-полно. Я уже поставил хлопцев к немецким минометам, к противотанковым орудиям и пулеметам. А что делать с танками? Танкистов у меня нет. Поджечь?
— Погоди. А почему нет света?
— Та наш электрик мудрит, проверяет. Сейчас даст. И когда вспыхнула лампочка в землянке, прожектор не загорелся.
Теперь бы он помогал партизанам, но нашелся, как водится, услужливый дурак. Хлопец, который безуспешно пытался погасить прожектор до боя, теперь дорвался до бронебойных пуль и ими расколол-таки упрямое стекло…
В землянке зазуммерил телефон. Баженов взял трубку, крикнул «алло» и тут же мысленно обругал себя.
После изрядной паузы он наконец услышал напряженный голос, спросивший по-немецки:
— Кто у телефона?
— Казак, — было первое, что пришло на ум.
— Какой казак? Почему? Откуда?
— Казак из роты Клюева, — по-немецки же залопотал Баженов. — Мы искать партизан… Возвращаться дорога. Огонь. Нас огонь. Нам огонь. Ошибка. Сейчас мы здесь. Сейчас все очень хорошо.
— Почему свет не горит?
— Свет?
— Почему не горит прожектор? Позовите к телефону оберста Юнга
— Он… он нет здесь. Он динамо ремонт исправлять. Он скоро будет говорить.
_ Позовите сержанта Гоцке!
— Гоцке?
Пленный ткнул себя пальцем в грудь. Баженов передал ему трубку и погрозил автоматом.
Гоцке сделал жест — не беспокойтесь, я же понимаю обстановку… Баженов прильнул ухом к другой стороне трубки.
Теперь только он понял: свет прожектора обозначал, должно быть, что на опорном пункте все в порядке. Надо будет это учесть…
Гоцке положил трубку и взволнованно сказал по-немецки:
— К нам уже вышли танки. Я сказал, что не надо танков. Возвратят их или они придут сюда, не знаю. Нам надо быстро уходить.
— Зачем? — спросил Баженов, отлично поняв сержанта.
— Варум? — переспросил тот. — Абер… Огонь! Смерть. Нева?
— Нет: смерть — танкам. Понял?
— Яволь! — согласился Гоцке, но поспешно добавил: — оберста Юнга надо паф-паф. Очень, очень плохой человек оберст. Их, Адольф, сам буду паф-паф оберста.
— Нет, — запретил Баженов и приказал сейчас же собрать партизан. Он показал им на уже отработавшей трубке нехитрую премудрость, как стрелять фауст-патронами. В трубке — пороховой заряд, который и выталкивает головку. а она взрывается при ударе по цели. Почему взрывается с такой большой силой, он еще не знает. Но оружие это эффективное. Будем уничтожать гитлеровские танки — гитлеровским же оружием.
Баженов приказал Гоцке выстрелить в сторону. Гоцке Держался, как конферансье на сцене. Он показал, как надо Удерживать левой рукой трубку под мышкой, высовывая ее конец подальше, затем велел задним отойти и прицелился. За его спиной вырвался сноп пламени. «Балбешка», как прозвали партизаны головку, метнулась вперед, ударила ч сосну и взорвалась.
Сосна, перебитая пополам, рухнула на дорогу.
— Устраивайте завалы! — напомнил Баженов, — Ноне этой штуковиной! «Балбешки» используйте только против танков.
Партизаны посмеивались, ахали, но на новое оружие поглядывали с опаской. Тогда выстрелил Бугаенко, и сразу появились охотники овладеть новым оружием.
Отрядили группу партизан с фауст-патронами для усиления тех, которые уже сидели в засаде у обочин дороги на Ключевой и на Герасимовку с противотанковыми гранатами и противотанковыми минами на веревках.
На опорном пункте Баженов и Бугаенко организовали круговую оборону. Баженов начал было показывать партизанам, как для стрельбы прямой наводкой целятся через дуло танковой пушки, но Бугаенко напомнил, что в прошлом он был артиллеристом и сам тут обучит, а Баженову пора «поспешать» к Льохе.
На облюбованный Баженовым бронетранспортер было уже догружено десять ящиков фауст-патронов, ящики с фанатами, патронами, снарядами для противотанковой пушки, которую прицепили к крюку бронетранспортера. Саперы восседали сверху. Они «расстарались и разжились» трофейным съестным и кое-чем в бутылках и фляжках.
— Только не налегайте, — предупредил Баженов, пребывавший по случаю нахождения «эфки» в добродушнейшем настроении.
С собой он взял сумку с немецкими картами и бумагами, захватил Гоцке и оберста.
Когда Баженов садился за руль, его начало лихорадить. Тревожило — сумеет ли, справится ли с задачей? Уж кто-кто, а он-то понимал, какую роль могут сыграть фаустпатроны против танков.
Для включения зажигания ключа не требовалось, надо было повернуть выключатель. Назначение рычагов и педалей, расположение скоростей — все было графически изображено неметаллических табличках перед водителем.
Когда мотор заработал и бронетранспортер, качнувшись, двинулся «со двора», талеры закричали «ура» и так дружно запели «Распрягайте, хлопцы, коней», будто ехали не в бой, а на свадьбу.
Надо бы послать разведчиков вперед. А вдруг дорога минирована, или встретится немецкий патруль? Баженов думал об этом и ехал, ехал…
Часы показывали половину третьего. Либо войска еще не начали форсировать Днепр против «Орешка», либо фашисты ничего не заметили? В той стороне было тихо.
Довольно сильно стреляли и позади, и справа — у железнодорожного моста. Стрельба доносилась и с северо-востока, выше Станиславовки, где приземлялись десантники. Вот сейчас и позади опорного пункта сильно грохнуло. Противотанковая мина сработала или фауст-патрон?
Лязг танковых пусениц по булыжнику впереди, на дороге, они услышали, не доезжая трех километров до «Орешка». Как быть? Имеет ли он право стрелять по танку и тем самым поднимать тревогу в еще тихом «Орешке»? А если не стрелять, то что делать? Прежде всего — замаскировать бронетранспортер в лесу.
Пока саперы обследовали, нет ли мин, а Баженов, оставив противотанковое орудие на дороге, пятил бронетранспортер задом в лес, послышалась сильная стрельба возле Днепра у «Орешка». Тогда Баженов послал вперед четырех саперов с фауст-патронами.
Он устанавливал противотанковую пушку, когда вернулся запыхавшийся сапер и доложил, что шли на них два танка, но оба повернули обратно, как только началась стрельба на берегу.
— Надо было догнать, уничтожить их, эх вы! Ведь танки обрушаться на наших же. Слышите?
Началась стрельба на западной окраине «Орешка». Едва они выехали за поворот, как увидели метрах в двухстах танк на дороге у села. Он стоял к ним боком и стрелял в западном направлении, в лес.
— А ну хлопцы, — сказал Баженов той же четверке саперов. — берите по два фауст-патрона и действуйте. Знаете, где школа? Мы будем метров триста западнее, в лесу, где на карте отмечена сторожка.
Выслушав Баженова, Льоха сказал: «Молодцы мои орлята, та й у нас не перелывки. Ворвались мои хлопцы в село, почти половину заняли, а тут немецкие танки и пехота насели: и в лоб, и с боку, и с тылу — ну, нас и потеснили. Часть хлопцев осталась было в домах, я их вывел и вызвал огонь артиллерии — слышишь, бьет по западной окраине?»
— Шум-гром слышу. Только это ведь не прицельная стрельба, а по площади. От нее тогда прок, когда есть время. А нам сейчас же надо наступать навстречу армии. Дай приказ прекратить огонь.
— Так ведь нас танки не пустят!
— А где твоя противотанковая пушка?
— Здесь, да без снарядов.
— Значит, с моей у нас две противотанковые плюс ручная артиллерия. Фауст-патроны
— Это еще что такое?
— То самое пехотное противотанковое оружие. Идем, покажу.
Льоха приказал передать артиллерии сигнал «прекратить огонь». Он был трезв. Баженову понравилось, как он командовал.
Партизаны пошли в атаку.
Баженов был удивлен и обрадован, когда, промахнувшись по танку, он попал фауст-патроном в дом, откуда тоже стреляли гитлеровцы; стены дома рухнули, обваливались балки, начался пожар. Гитлеровцы побежали, пулеметчики косили их. Значит, «фаусты» эффективны и против домов!
Трижды Льоха спасал Баженова. Один раз опередил автоматчика, стрелявшего по Баженову из окна чердака, второй раз спас от снайпера, третий раз опрокинул на землю, спасая от пулеметной очереди.
— Да ты что так осатанел? Не лезь на рожон! — Льоха приставил к нему четырех автоматчиков, которым приказал находиться неусыпно при начальнике штаба в качестве личной охраны.
Уже вновь заняли почти половину села; заняли бы больше, но как выковырять из окопов у дороги посреди села гитлеровцев, которых поддерживают танки?
Баженов и Льоха понимали, что главным препятствием сейчас была артиллерия противника, стрелявшая с близких позиций в лесу. Она же прикрывала и эту группу танков. Танки били из своих окопов, и как только рядом начинали рваться снаряды, танк быстро выбирался из окопа и нырял в другой.
Это было весьма интересно с точки зрения изучения тактики противника… но если подойдут танки из села Луковицы, отрежут партизан от леса и ударят с фланга, то может создаться весьма критическое положение — и не только для партизан.
Прискакал на коне посыльный от Мацко и сообщил, что вначале их отряду удалось занять село Луковицы, но потом гитлеровцы контратаковали со стороны Станиславов-Ц танками и пехотой, выбили их, и сейчас партизаны ведут бой в лесу у дороги.
— Отсиживаетесь! — закричал Льоха.
Посыльный далее рассказал, что большая группа танков, штук тридцать, уже выстроилась на дороге Луковицы — «Орешек», но еще не двинулась.
Второй связист прибежал из леса. Курослепов передавал: в лесу собралось несколько сот парашютистов. Он приказал им идти и помогать отряду Мацко, а парашютисты его не хотят слушаться и даже задержали его до выяснения. Пусть Баженов поскорее прибудет к командиру бригады.
Десантники предприняли было атаку на Станиславовку, но успеха не имели.
Только сейчас Баженов вспомнил, что, увлекшись боем он забыл послать донесение. Да, сейчас он действительно виноват! Связался быстро, доложил обстановку, включая данные о десантниках. Начштаба приказал основные силы, включая десантников, бросить на овладение «Орешком». Баженова подмывало опросить, почему же десантникам не ставится задача продолжать действовать на главном направлении, то есть на Станиславовку, да он не посмел.
Баженов и Льоха предложили Киселеву взять две группы партизан и устроить засады на дороге Луковицы — «Орешек». На узкой лесной дороге танки не могут маневрировать. Надо перед ними заминировать дорогу, применить и «ползучие» противотанковые мины, «фаустников», ПТР, горючие бутылки, гранаты — что угодно, но не пропустить их. Мало не пропустить: надо, чтобы отряд Мацко организовал засаду на дороге позади танков и уничтожил бы отступающих.
Основной отряд продолжал бой в «Орешке», но прорваться через окопы посреди села не мог. Мешала артиллерия противника. Вызвать огонь своей артиллерии, не имевшей НП, было опасно.
На левом, низком берегу Днепра не было высоток, с которых можно было бы просматривать местность и командовать артиллерийским огнем. Даже если влезть на самое высокое дерево, и то не увидишь ничего, кроме прибрежных зарослей, деревьев на восточной окраине села «Орешек» и стены деревьев на опушке леса.
Поэтому через Днепр переправились артиллерийские офицеры со связистами, чтобы командовать огнем с поля боя. Капитан Першин из артуправления и еще группа артиллерийских офицеров-наблюдателей, высадившихся на берегу с первым же рейсом, прошла дальше, чтобы выбрать пункт для наблюдения.
Противник вел огонь. Танки противника шли в контратаку.
Группа Першина попала в трудные условия: вражеский танк расстреливал дом, в котором они находились. И тогда Першин, взяв командование на себя, приказал бежать за ним — не назад, откуда нельзя было наблюдать, а в лес; оттуда он надеялся выйти к деревне. Командиры батарей попробовали было спорить — дескать, не имеем права бросать пехотных командиров. Но приказ старшего по званию и положению надо выполнять.
Вся группа скрылась в лесу. Оттуда они дважды пытались выйти к селу и оба раза натыкались на огонь гитлеровцев.
Вот тогда Першин и предложил захватить тяжелые немецкие орудия на огневых позициях, стрелявшие с южной опушки по селу.
Там, у этих огневых позиций немцев, и встретились Першин с Баженовым.
— Ждите и не вмешивайтесь, — оказал Баженов. — Наше дело — захватить орудия, а ваше дело — стрелять из них.
И захватили. Это не обошлось без потерь, но захватили.
Трудно описать панику в селе среди гитлеровцев, когда по ним начала бить их же артиллерия.
Першин сам наводил тяжелое орудие на танк в окопе и стрелял. Каждое попадание вызывало могучее «ура!» партизан. И все офицеры Першина кричали «ура», как мальчишки.
Ночь с двенадцатого на тринадцатое. Все готово к наступлению.
Командарм, генерал Дубинский и полковник Коломииц сидели в блиндаже на наблюдательном пункте ВПУ, отдыхали в ожидании «большого Ч», когда вошел подполковник Казюрин и внешне спокойно доложил, что противник поджег несколько деревень в районе Станиславовки, чтобы осветить небо. Видны опускающиеся парашюты, по которым противник ведет интенсивный огонь.
Все поспешили наверх.
Командарм хорошо видел в стереотрубу множество розовых от зарева парашютов, окруженных бесчисленным роем красных и белых искр — трассирующими пулями.
В небе вспыхивали разрывы шрапнели. Командарм смотрел н надеялся. На что? На то, что танки дивизии СС < Викинг» не успеют подойти к приземлившимся десантникам?
Даже если бы танки не подошли и противник не вел такого сильного огня, то едва ли удалось бы быстро собрать десантников, настолько беспорядочно рассылали их транспортные самолеты. Конечно, виноваты и тучи. А вывод? Вывод весьма неутешительный: вряд ли следует рассчитывать на взаимодействие с авиадесантниками на направлении главного удара. Разве что отвлекут силы противника от Станиславовки, и то хорошо, А вообще — плохо. Но этого никак нельзя показывать окружающим. Настроение командира, тон его голоса, а тем более его мнение — это дирижерская палочка. Не известно как, какими путями, но передаются ее колебания в самые низы…
— Плохо, что самолеты разбросали десантников, — сказал командарм, — а для десантников это лучше — меньше потерь. В целом же они уже выполняют свою задачу — отвлекают силы противника; нам будет легче наступать.
— Лишь бы это не лишило нас элемента внезапности, — негромко сказал начштаба.
Генерал Дубинский промолчал. Он тоже этого боялся.
Артподготовка была запланирована на случай потери внезапности, но это уже не то. Командарм обратился к начальнику штаба:
— Противник, безусловно, считает задачей авиадесанта удар на Ровеньковские высоты с тыла. Немцы видят, как неудачно рассеян десант, и в праве считать, что тучи помешали сбросить его ближе к высотам. Чтоб укрепить их в этом мнении, прикажите-ка открыть огонь по противнику на Ровеньковскнх высотах!
Начштаба ушел, командарм и генерал Дубинский остались на НП. Они поочередно поглядывали на часы.
Над Днепром, как обычно, взлетали осветительные ракеты, постреливали пулеметы.
Только на Ровеньковскнх высотах и в районе западнее Стаяиславовки слышалась все усиливавшаяся пальба.
Час сорок три. Час пятьдесят. Час пятьдесят одна. Час пятьдесят девять. Два часа ночи…
Командарм глубоко вздохнул. «Темная ночь, только пули свистят по степи..» — едва уловимо насвистывал он, мысленно представляя себе, как в эту минуту сотни лодок, плотов и фашин погружаются в воду и тихо устремляются на ту сторону Днепра. Гребцы стараются сдержать шумное дыхание. Многие смотрят на тот берег, а кое-кто поглядывает на студеную воду.
Лишь бы благополучно…
Генерал Соболев вчера докладывал Военному совету о политическом обеспечении операции. Главное внимание уделялось военно-тактической подготовке. Комдивы рассказывали бойцам о лучших воинах, о традициях, о подвигах героев-бронебойщиков. Бывалые бойцы, отличившиеся в боях, делились своим опытом.
Коммунисты и комсомольцы клялись быть первыми.
И вот сейчас бойцы и офицеры устремились вперед, без привычной артподготовки, без привычного сопровождения танками, расчищающими путь пехоте.
В два часа пятнадцать минут началась стрельба в районе переправы № 1, и почти одновременно противник открыл огонь в районах переправы № 4, у железнодорожного моста и у переправы № 5 — против сахарозавода, где держит оборону Ольховский.
Теперь противнику придется решать трудную задачу с пятью неизвестными — какая же переправа обслуживает направление главного удара. Зато впереди, в районе переправы № 2, в направлении главного удара на Станиславовку, и слева, на переправе № 3 на «Орешек», противник до сих пор не ведет огня. Неужели до сих пор не заметил? Или ждет в засаде?
Левая рука командарма лежала на бруствере. Он то и дело поглядывал на ручные часы.
Последние удары весел — и головные лодки с шелестом выползают на песок. На берег выскакивают бойцы и офицеры. Некоторые выскочили еще раньше, прямо в воду у берега. Бегут. Залегают. А противник молчит…
Пустые лодки уже мчатся назад.
Минутная стрелка продолжает свой путь. Командарм рассчитывает время движения.
Вот и второй эшелон плывет к тем же берегам.
И вдруг в районе переправы № 2, а затем № 3 взахлеб затарахтели пулеметы, автоматы. Битва началась… Ну, дай бог!
Неподалеку ослепительно разрывается снаряд, и осколки воют над головой.
— Очень прошу в блиндаж! — адъютант дотрагивается до локтя. — Очень прошу!
«Теперь не отвяжется. Надо идти, да и все равно ничего не видно: темная ночь… Только пули свистят…»
Начальник штаба нервничал. На переправах № 1, и № 5 — полная неудача. Там и не планировали удачу, но все же, «а вдруг», как это в военном деле случается… Но этого не случилось.
На направлении главного удара атакующие войска армии тоже не добились решающего успеха. Они овладели ближайшим селом. Захватили плацдарм — два километра в ширину, два в глубину. Противник яростно контратакует с запада, из Станиславовки, с севера, с юга, срочно подтягивает танки и пехоту с Ровеньковских высот. Кажется, теперь-то он догадался…
В «Орешке» бойцы ворвались на окраину, а их отрезали Атака захлебнулась. Противник контратакует. Крепкий «Орешек»! А Баженов донесения не шлет. Убит? Ранен? Экая нераспорядительность!..
Вошел Сысоев и доложил, что Баженов вызвал огонь приданных ему дивизионов артиллерии по западной окраине «Орешка».
Начштаба стукнул кулаком по кулаку и выругался. Значит, партизанам не удалось с ходу овладеть селом, на что мы так рассчитывали; или же они добились временного успеха, но их потеснили. Не потеснили, а совсем вытеснили из села. Иначе не вызывали б огонь по западной окраине.
Когда же Сысоев доложил, что Баженов дал сигнал прекратить поддерживающий его огонь артиллерии, начштаба чрезвычайно удивился.
Вскоре от Баженова пришло донесение, что партизаны заняли почти половину села, до окопов у грейдерной дороги, разрезающих село пополам. Заняли и важный опорный пункт на развилке дороги «Орешек» — «Ключевой» и «Орешек» — Герасимовка. Уничтожили двенадцать танков, захватили три исправных, один бронетранспортер, склады, пленных и прочие трофеи. Баженов просил прислать трех танкистов, умеющих водить Т-3 — трофейные танки. Начштаба поспешил доложить об этом командарму. Вот тогда и было решено, что направление на «Орешек» определялось как направление главного удара в предпринятом наступлении.
В район переправы № 3 двинулась пехота, ожидавшая У Других переправ. Двинулись зенитные части. В район переправы № 3 устремились почти все катера с других переправ.
В район переправы № 3 двинулся резервный тяжелый понтонный парк.
В район переправы № 3 двинулись артиллерийские дивизионы, танки, минометы.
В район переправы № 3 двинулись саперные войска ожидавшие своей очереди у других переправ.
В район переправы № 3 двинулись машины с боеприпасами, медикаментами, продовольствием…
Противник стрелял по переправе № 3 из тяжелых минометов и тяжелых орудий. Самолеты противника бомбили район переправы. Наши ястребки отгоняли их, завязывали воздушный бой с «мессершмиттами». Падали горящие самолеты, оставляя дымные шлейфы в воздухе.
Вскоре почти одновременно поступили радиограммы: одна от Баженова и Льохи, вторая от майора Филипов-ского, находившегося в полку дивизии Бутейко, третья от комдива Бутейко, четвертая от комкора.
Все четыре радиограммы гласили, что «Орешек» занят советскими войсками. Затем Баженов сообщил: авиадесантники и партизаны овладели Луковицами, вышли на северную опушку леса.
Еще через час Бутейко доложил, что его части заняли Сосны и, сломив сопротивление противника, ворвались на северо-западную окраину города «Ключевой». Овладели кварталами с четвертого по восемнадцатый включительно. Противник контратакует из 3,19 и 20-го кварталов. Бутейко просил артиллерийской и авиационной поддержки.
Командир авиадесантной бригады сообщил, что занял три деревни на северной опушке; противник контратакует его из Станиславовки. Необходима поддержка артиллерии и танков.
Еще не догорели сожженные танки, еще стреляли затаившиеся вражеские снайперы с чердаков домов в «Орешке», когда старшего лейтенанта Баженова, осматривавшего хаты для размещения ВПУ, вызвали в штаб.
Ему не дали даже сменить опаленную грязную телогрейку и смыть копоть с лица. Его повели в сельский клуб, куда собрали почти всех офицеров штаба.
Командующий сказал о большом значении «Орешка» как узла ключевых дорог, открывавших доступ в лесной массив и дававших выход к «Ключевому» на юге и к «Узлу» на западе. Затем командарм зачитал приказ о награждении помощника начальника оперативного отдела старшего лейтенанта Юрия Николаевича Баженова за отличное выполнение боевых заданий орденом Красного Знамени.
Под аплодисменты присутствующих командарм сам приколол орден к телогрейке Баженова и поцеловал его. Все это заняло десять минут, но какие это были минуты для Баженова!..
Еще по пути в клуб Баженов передал Сысоеву ящик, который тащил на плече, и объяснил, что в нем «то самое — вроде детских железных голов на железных палках» — фауст-патроны.
После награждения офицеры поздравили Баженова, и он захотел угостить товарищей по оружию — оперативников и Андронидзе, Помяловского, Авекеляна. Когда возвратились в дежурку, он вызвал Ботуна, дал ему денег и попросил купить водки в Военторге… Хоть Военторгу и запретили торговать спиртным в эти дни, Богун принес четыре бутылки водки, три — портвейна, целую гору лука, сала, соли и хлеба. И был бы Баженов на радостях зело хмелен, если б Сысоев не заставил его «на минутку» отвлечься и составить краткое донесение в штаб фронта с описанием фауст-патрона. А тем временем позвонил генерал Дубинский и вызвал Баженова к себе.
Генерал поздравил Баженова и приказал сейчас же ехать в «Орешек» и выбрать хаты для ВПУ. Старший лейтенант доложил, что хаты он уже подобрал; но вот как быть с хозяевами, если явятся, — впускать или нет? Или поселить в другой хате?
Хату, где будет жить он, Дубинский, и его заместитель, полковник Орленков, и хату для дежурных — полностью освободить. В других же, если хозяева не вызывают сомнений, занять половину.
— Ay кого же узнать об этих жителях?
Генерал рассердился, но объяснил: условия жизни в первой линии наступления таковы, что нам самим придется заниматься всем, вплоть до заготовки картошки. За это отвечает старший лейтенант, он же и комендант ВПУ.
Старшему лейтенанту Баженову с офицерами, прикомандированными из других отделов, автоматчиками, узлом связи и всем прочим выехать не позже чем через час. Он, Дубинский, подождет полковника Орленкова, возвращающегося с «Верблюда» (так была закодирована переправа № 2 в направлении главного удара), и они приедут вечером. Подполковника Казюрина и майора Филиповского он уже отправил в войска. Сейчас, когда первый эшелон выполнил свою задачу — прорвал передний край обороны противника на берегу и отражает его контратаки, — задача главных сил: прикрывая правый фланг на северной опушке лесного массива со стороны Станиславовки, нанести удар с фланга по «Ключевому». А для этого надо захватить села Герасимовку и Поляновку на южной опушке леса. Герасимовка — в семи километрах от города. Южнее лесного массива — открытая местность. В двадцати километрах от города на запад, где вдоль западной опушки леса течет среди болота «Западная речка», находится сильно укрепленная полоса противника и стоят его резервы. Их сейчас бомбит наша авиация. Необходимо прикрыть правый фланг войск, наступающих на «Ключевой».
Генерал стоял у стола, поставив ногу на стул, и показывал карандашом на карте. Называя населенные пункты, он заметил ищущий взгляд Баженова и спросил:
— Вы что, карту не изучили?
— Изучил!
— Плохо изучили! Когда я приеду, вы должны знать ее так, чтоб среди ночи, если вас разбудят, на память уметь нарисовать точнейшие кроки с нее, включая все дороги. Не будете знать — не посмотрю на орден, откомандирую! Переправляться будете так, чтобы не мешать перевозке боеприпасов, войск и техники.
Район переправы противник сильно обстреливает и бомбит, постарайтесь перебраться без лишних потерь. Лучше на лодках. Паром займите только для машин. В первый же рейс возьмите с собой рацию. О прибытии, о полном размещении ВПУ, о готовности помещения для меня доносите по радио. Выполняйте.
Баженов отсюда же, по телефону, назвался оперативному дежурному и сказал только два слова:
— Сообщи — «Чайка».
Так был закодирован приказ о сборе по боевой тревоге всего личного состава ВПУ. Они должны были собраться за селом, на поляне у лесной дороги.
Пока Баженов переодевался, Сысоев сказал:
— Вал Геринга, судя по вашим словам, оказался лишь укреплениями с тремя линиями окопов, дзотами, недостроенными дотами и танками в окопах и домах. А Гитлер весьма надеялся удержать линию Днепра как рубеж для зимовий. Не исключено, что именно теперь Гитлер, если это только не хвастовство, введет в действие то новое оружие суперогромной разрушительной силы, о котором я вам сообщал. Фаустпатрон — это тоже интересно. В артуправлении уже исследовали начинку головки: взрывчатка — тол, но впереди, в сплошной массе тола, отформована воронка, несквозная, с широким конусом наружу, — этакий диффузор, что ли…
— Но в чем же секрет силы взрыва — в качестве тола?
— В воронке, фокусирующей силу взрыва.
— Не понимаю.
— Я тоже не очень понимаю. Пока что это не подлежит оглашению: у нас уже есть такого же примерно рода оружие, созданное по принципу «направленного взрыва», — но не против танков, а против дзотов и дотов. Пять кило тола на треноге. Ставится сверху на дзот. Взрыв проделывает Узкий колодец, в крыше. Все, что внутри, — уничтожает.
— Но ведь надо еще заползти на крышу дзота или дота…
— Конечно. Заполз же Ольховский, а без взрывчатки оказался бессилен. Вам дадут две штуки, чтоб испытать во время боев в городе пришлем позже.
А пока продолжайте охоту за новыми «эфками».
— Слушаюсь, — весело ответил Баженов.
— Обязан вас предупредить. Я воспользовался вашим донесением, доставленной вами печатной инструкцией и уже составил краткое руководство для наших бойцов, как пользоваться фауст патронами и где их использовать. Передал Петрищеву. Овсюгов, который сейчас замещает Синичкина, находящегося в войсках, прочел ее, когда она была на перепечатке. Я выяснил: ему дала копию новенькая, Алла Дорохова, из запасного полка; знаете ее?
— Помню! Военная модница.
— Именно. Шваль! Прочитав мою инструкцию, Овсюгов подал рапорт начальнику штаба о том, что я-де прославляю оружие фашистов и тем самым подрываю моральное состояние наших войск.
— Вот оболтус!
— Жду вызова к начальнику штаба. В инструкции я указывал на хорошую эффективность, и только. Это же соответствует действительности! Вот копия инструкции для вас. Если генерал Дубинский сочтет ее полезной, размножьте и дайте в части, в частности — нашему активу.
Затем Сысоев объяснил, на что именно следует обратить особое внимание при изучении боевых действий наших войск в лесу и в населенном пункте. Помолчав, он спросил:
— Узнавали о Мюллере?
— Узнавал. Известный изверг и людоед. Партизаны за ним охотились, и на этом потеряли трех человек, а захватить не смогли.
— Где этот Мюллер сейчас?
— Скорее всего в городе.
— Вы твердо это знаете? — ноздри Сысоева побелели.
— Так говорят.
— Моя просьба остается в силе. Да, — описание операции, анализ взаимодействия армии и партизан в наступлении при форсировании… не затягивайте, прошу вас.
Все было в дыму, как в густом тумане. Не было видно ни леса, ни Днепра, ни берегов.
Саперы-пиротехники жгли дымовые шашки выше по реке, и северный ветер наносил завесу на переправу. Дым мешал противнику корректировать с воздуха дальнобойную артиллерию и прицельно бомбить.
И все же в лесу, на берегу и на реке взрывались снаряды и мины. Противник вел огонь по площади.
Баженов сразу понял всю сложность обстановки. Ведь эта переправа была оборудована лишь для вспомогательного удара, а сейчас обслуживала направление главного! У переправы скопились десятки, сотни автомашин. Для проезда по рыхлому песку были оборудованы фашинами Две дороги: одна для автомашин, подъезжающих к переправе, вторая — только для отъезжающих. Длинный хвост ожидающих своей очереди автомашин достигал леса.
И, как это обычно бывает во время усиленного наступления, инстинкт самосохранения притуплялся, все становились чрезмерно активными, инициативными. Часть шоферов и пассажиров с их машин, вместо того чтобы ожидать в специально вырытых для этого щелях на исходной позиции в двухстах метрах от берега, толпились у причалов, жадно расспрашивали прибывших и ловчили проскочить вне очереди. Послушать их, прибывающих из города, — вынесешь впечатление, будто в городе чуть ли не закончились бои, город почти очищен, а трофеев, трофеев!.. Нашлись и такие, что показывали «трофеи», захваченные у гитлеровцев, в городских домах.
Когда снаряд приближался и падал поблизости, не все ложились.
Из этого скопления машин и людей каждый снаряд вырывал жертв куда больше, чем должен бы — если б здесь хоть немного соблюдали правила безопасности.
Комендант переправы, рослый саперный капитан с пистолетом в руке, вместо того чтобы силой своей власти навести порядок, без толку кричал на шоферов. Он до того охрип, что его уже трудно было понять.
Пока он ругал одного шофера, без очереди втиснувшего свою машину в гущу столь же беспорядочно стоявших у причала других, второй, убедившись в беспомощности коменданта, взывавшего к сознательности, выезжал из очереди и рулил к причалу.
Вполне естественно, что шоферы стремились поскорее покинуть этот «адский» берег. Одни беспокоились за целость груза, другие спешили выполнить срочное задание, третьим попросту более безопасным местом казался правый берег и даже паром на реке, бурлившей от взрывов снарядов и мин.
И здесь же, в пяти метрах от этой шумной, взвинченной толпы, пожилой сапер спокойно варил на берегу уху в ведре…
Действовали два деревянных причала, оборудованных на отвальной линии. Саперы, стоя по пояс в воде, забивали сваю у правого причала, накрененного взрывом. Сюда подплывал катер с пятитонным паромом. А над трехметровым спуском к причалу уже нависали радиаторы пяти тесно сгрудившихся автомашин.
С левого причала, находившегося метрах в пятидесяти, на понтон съехала автомашина, и теперь туда втаскивали орудие. Здесь временно командовал артиллерийский офицер, и был порядок. Паромов, как выяснил Баженов, осталось из восьми пять.
Сломанные понтоны ремонтировались на берегу, невдалеке; оттуда доносилось уханье молотков, заколачивавших клинья в пробоины.
Выше по течению строились причалы и собирался тринадцатитонный паром из парка ДМП-42 для танков.
А еще немного дальше саперы уже забили первые сваи для девятитонного моста через Днепр.
В распоряжении коменданта из сорока больших лодок А-3 осталась двадцать одна. На взвод требовалось две такие переправочные единицы, на пулеметную роту — восемь. Пехота грузилась пять минут, артиллерия — пятнадцать.
Выяснив обстановку, Баженов представился коменданту и потребовал паром и лодки для переправы.
— Ну, что я могу?! Вы же сами видите!
Да, Баженов видел и сказал все, что он об этом думает.
— Исполню! Но на втором причале сейчас срочно грузится артиллерия, а после нее отправятся катюши… Сами понимаете. Сейчас я наведу здесь порядок и тогда переправлю ваши машины. Скоро подойдут лодки А-3. Я пришлю за вами связного. А сейчас хоть бы вы показали пример и ожидали не здесь, а там, где положено.
Баженов приказал радиоавтобусу и другим машинам, стоявшим в хвосте длинной колонны, временно укрыться в лесу. Но даже и сюда долетали снаряды. Своим связистам, кроме часовых, он приказал укрыться в вырытых Щелях.
С гражданской точки зрения погода быстро улучшалась. Низкие тучи поднялись, и в разрывах между ними начало проглядывать солнце. Ветер стих, затем снова задул, но не с севера, а с юго-запада. Дымы уже не образовывали сплошную пелену, они поредели, их относило.
Сержант Луганская смотрела в небо, где шел воздушный бой, и когда слышался близкий свист падающей бомбы, девушка лишь приседала.
— А вас, сержант Луганская, мое приказание не касается? — сердито крикнул Баженов.
— А я не боюсь… вы же стоите!
— Неправильно делаю… Лейтенант, проследите за выполнением приказа.
— Придирается! — уже уходя, услышал Баженов негромкий ропот Марины Луганской.
Время шло. Посыльный от коменданта не приходил. И тогда Баженов решил вмешаться.
— Почему не ставите дымы километра за два южнее переправы на том берегу? — спросил Баженов у коменданта.
— Послал саперов, сам не понимаю, из-за чего задержка.
А задержка получилась из-за того, что саперы попали под огонь дзотов на правом берелу и были перебиты.
Донесся знакомый шелест тяжелого снаряда, и невдалеке на берегу взметнулись комья земли, послышался вопль. В небе появилась «Рама».
Баженов не мог больше ждать. Он предложил коменданту временно прекратить движение на пути, предназначенном только для отъезжающего транспорта, и по дороге промчались к берегу машины ВПУ. Пока они грузились, снаряд угодил в паром, подплывающий с того берега. Пришлось помогать спасать тонущих. Снаряды и тяжелые мины разрывались и в воде, и на берегу, и в лесу.
Мины! Значит, противник не дальше шести километров. Почему не подавят минометные батареи? Баженов распорядился, чтобы офицеры и часть связистов ехали на катере, а на пароме остались лишь шоферы да по одному связисту на машину для охраны. Ястребки сбили «Раму», но противник усилил огонь артиллерии.
Переправив все машины и почти всех людей, Баженов перегрузил с разбитого парома на катер последний эшелон ВПУ.
С ним ехали оставшиеся связистки, лейтенант и младший лейтенант связи. Девушки тесно прижались друг к другу, сидели на дне катера, были бледны, оборачивались на близкие разрывы и опасливо поглядывали в небо, где снова завязался воздушный бой. Сталкиваясь лбами, они кланялись пулям с того берега, но в общем держались молодцом. Зато красивый младший лейтенант лег на дно катера между девушками и даже поднял воротник шинели.
Катер подплыл к причалу, и девушки помогли усадить раненых. Раненые были настроены по-разному. Послушаешь одних: «Город занят», послушаешь других: «Фрицы силом прут» и уже «быотея в селе».
— Там не только фрицы, — сказал один, — а якись «исты» — рексисты, хортисты та черт те що!
Над берегом посвистывали пули, летевшие со стороны села. Поблизости разорвалась мина. Переполненный катер отплыл.
Девушки отошли от берега, увидели окровавленные трупы гитлеровцев у окопов наверху, заторопились поскорее пройти дальше. Но и дальше тоже были трупы.
И здесь и в селе разрывались прилетавшие из-за леса снаряды. Чтобы уменьшить риск, Баженов разделил прибывших на две группы, объяснил, что хаты для связистов находятся на южной окраине села — три предпоследние на левой стороне дороги «Орешек» — «Ключевой».
Группу в семь человек повел Баженов по уже знакомой ему тропинке, через окопы, огороды, рощу, скотный двор и перелесок.
Шли в затылок, не сворачивая, чтобы не подорваться на минах.
Шли мимо трупов, разбитых и сожженных танков и орудий, брошенных пулеметов, винтовок, автоматов, противогазов… Подошли к роще, отделявшей огороды от фермы.
Часовые не пустили их в рощу: там временно сосредоточивались переправившиеся катюши. Вызвать сюда командира дивизиона PC? Слишком долго. Лучше пойти по опушке, в обход рощи. Вскоре они вышли на тот же скотный двор.
— Воздух! — первым крикнул младший лейтенант и испуганно вытянул руку.
Баженов увидел в небе «юнкерсы». Они летели один за другим. Семнадцать. Курсом прямо на восток, к Днепру. Пикировщики.
Баженов поискал глазами укрытие. Слева, в семидесяти метрах, — роща, в которой стоят катюши. Туда не пустят, да и катюши для бомбардировщиков всегда являются целью номер один.
Прямо и правее, метрах в ста пятидесяти, — длинные здания коровников. Один еще догорает. Рядом видны минометы, ящики с минами, трупы. Там должны быть щели. Надо туда!
Баженов хорошо запомнил это свое «надо туда», потому что именно в эту минуту головной пикировщик отвернул влево и помчался прямо на них.
— Ложись! — закричал Баженов. — Ложись и расползайся, — повторил он, схватил Луганскую за руку, потащил за собой и, отбежав шагов десять, упал вместе с нею.
На мгновение их закрыла тень пикировщика. Взрывная волна облепила чем-то мягким: они лежали на толстом слое старой, слежавшейся бурой соломы.
И снова — рев пикировщика. Близкий разрыв. Утробный визг осколков. Соломенный вихрь.
Баженов понимал, что не они привлекли внимание «юнкерсов», а катюши, находившиеся по соседству, в роще. Какое опасное соседство! И надо же…
Перебегать опасно. А если отползти?
Приподняв голову, он наблюдал, как пикирующие бомбардировщики стреляли, затем выпускали черные бомбы и, взревев, круто лезли вверх, как ложились на правое крыло и, описав круг, снова пристраивались в хвост друг другу-
Из рощи вынеслась автомашина с установкой PC и помчалась в сторону коровников.
Бомбы, нацеленные в эту катюшу, упали близко, и взрывная волна покатила лежавших. Маленькая блондинка испуганно закричала и вскочила.
— Лечь! — крикнул Баженов, подбежал, опрокинул девушку на солому и пополз прочь.
Худенькая брюнетка, глядя в небо, истово и громко ругалась:
— Бандиты, болваны, дураки!.. Сволочи!.. Убийцы!
Полная шатенка рыдала, содрогаясь всем телом.
Из рощи, откуда медленно поднимался пустой черный дым, вырвалась вторая катюша, третья. Третью подбили совсем близко от них, а потом начали расстреливать ее зажигательными пулями.
Из-за коровников, из леса хлопали зенитные душки. С юго-западной стороны двора, куда им надо было идти, донеслась дробь пулеметов.
«Может, это мои зенитчики, — подумал Баженов и снова огляделся. — Бежать — значит привлечь внимание. Лежать как убитые, и все!»
Снова пикировщик, и снова веер пуль, и снова, сбросив бомбы над рощей, он круто взмывал вверх и пристраивался для нового захода.
«Карусель» пикировщиков продолжалась. Баженов увидел, как из рощи выбежали трое, пытались перебежать двор; пикировщик из пулеметов расстрелял двоих.
Сноп пуль проносится над головой, будто взмах гигантского веера. Холодит.
— Лежать! — Баженов увидел, как младший лейтенант оглядывается, собираясь вскочить. И все же он вскочил и побежал к сараю.
— Назад! — пытался остановить его Баженов. — Назад!
Лейтенант то ли не слышал, то ли делал вид, что не слышал, продолжал бежать. В том же направлении за сарай помчалась катюша, а за ней очередной «юнкерс».
Соломенная крыша запылала.
— Лежать неподвижно! — Баженов заметил, что одна из связисток поднимается.
Если любой из «юнкерсов», пикируя на катюши в роще, чуть-чуть не довернет или начнет стрелять на полсекунды раньше, то пули попадут в них. Убежать? Не позволят. Посчитают их персоналом с катюш, а это ведь тоже ценная добыча. Лучше лежать и не шевелиться. Не привлекать внимания.
Очередь полоснула рядом, и солома задымилась. Стреляли зажигательными. Все лежали неподвижно, прижавшись к земле, и тяжело дышали.
Баженова поразило, как быстро пикировщики обнаружили место сосредоточения PC. «Раму» перед приездом PC сбили. Значит, это сделал наводчик, радист врага, находившийся где-то поблизости.
Очередной «юнкере» спикировал на зенитки. Авиабомба упала неподалеку, и сильной взрывной волной Марину Луганскую подкатило к Баженову, который лежал на груди, широко раскинув руки.
— Лежать! — яростно крикнул Баженов когда увидел, как Марина Луганская подняла раскрасневшееся лицо.
Марина попыталась вскочить, Баженов обхватил обеими руками ее плечи, прижал к соломе. Она хотела вырваться и не могла. Подняла пунцовое лицо и смотрела, как пикировщик несется на них. Дышала порывисто. Глаза расширились, округлились.
Страшно ли приговоренному к расстрелу стоять у стены, смотреть в наведенные на тебя дула и ждать, когда блеснет огонь? Вот на нее устремляются дула пулеметов. Стреляют. В нее!.. Боли нет: пронесло…
Ох, как трудно, как невыносимо трудно чувствовать себя совершенно беззащитной! Секунды кажутся минутами. Ох, как трудно лежать и смотреть в глаза смерти. Бежать из этого ада! Куда угодно бежать!
Сильная рука вновь удержала ее. Она опять разозлилась. Как она сейчас ненавидела Баженова, желавшего ей смерти! Но странно… неужели он сам не боится? Хорошо, что не одна. Не одна!
Марина опять подняла голову. Она тяжело дышала.
— Лежи!
— Обидно умирать так, — прошептала она. А когда пули ударили возле ее головы, она ахнула, схватила левую руку Баженова и уткнулась лицом в его ладонь.
Зенитные орудия замолчали. Зенитные пулеметы продолжали строчить. Один пикировщик на мгновение замер на месте, выходя из пике, и они подожгли его. Когда же, пристрелявшись, они точно так же сбили второй, «юнкерсы» начали пикировать на зенитные пулеметы. Появились и яростно напали ястребки. Горящий «юнкере» врезался в лес и взорвался. Остальные набирали высоту и уходили на запад, преследуемые нашими истребителями.
Марина Луганская, озорная Поля Сотник с черными глазами галчонка, Аня Юрмашева, Катя Ступицина, связист и техник вскочили и закричали «ура» так, будто их могли слышать наши летчики.
— А ты, Маришка, трусишка! — сказал Баженов, отряхиваясь. Это «ты» вырвалось невольно, но казалось таким естественным, будто они давным-давно дружат и другое обращение немыслимо.
— Ты ошибаешься! Я просто считаю, обидным быть убитой на грязной соломе. — Взгляд у девушки был какой-то странный: ласковый и сосредоточенный, удивленный и встревоженный, будто обращенный в себя… Баженов послал связиста-техника разыскать младшего лейтенанта, а с остальными пошел в деревню. По пути он встретил Богуна, прибежавшего его встречать. Первая группа связистов была уже на месте. Баженов приказал Богуну передать лейтенанту Стрепетову, чтобы автоматчики его взвода вырыли щели в садах возле домов, предназначенных для ВПУ, а если имеются старые щели — проверили их годность. Надо выставить часовых. Богун знает, где именно.
— А я уже приказал ему от вашего имени.
— Приготовить щели?
— И часовых выставить. А наши зенитные пулеметчики сбили-таки два «юнкерса»!
— Передай командиру — пусть подаст об этом рапорт на имя генерала. Наградят их непременно!
Баженов отвел связисток и зашел в хату к Андронидзе, возле которой стоял часовой. Старший лейтенант из разведотдела сообщил, что майор пошел допрашивать пленного. Баженов был раздосадован, так как оставил Андронидзе своим заместителем и просил его не отлучаться. Впрочем, сердился он напрасно: старший лейтенант передал ему все полученные боевые донесения, и Баженов мог составить и отослать свое первое донесение генералу Дубинскому. Город «Ключевой» обороняют части 72-й пехотной дивизии противника с танками. Противник отбил шесть занятых нами кварталов и непрерывно контратакует танками с пехотой. ВПУ — в полной готовности.
Дубинский сообщил по телефону, что через полчаса выезжает с двадцать вторым (Орленковым). Приказал воспользоваться проводной связью штаба дивизии с командиром полка Коваленко, ведущим бои в городе, и приказать от его имени майору Филиповскому, чтобы он выяснил причины отступления, а затем прибыл на ВПУ и доложил.
Баженов шел по улице и вспоминал подробности недавнего боя в селе. Этот подбитый танк, что виднеется впереди на перекрестке улицы, по определению Льохи, «дал им жару». А сейчас возле него копошатся две фигуры. Баженов машинально притронулся к ложу карабина-пистолета, висевшего на правом плече.
Две женщины — старая и молодая рылись в ворохе одежды. Женщины испуганно, выжидательно глядели ему в глаза.
Баженов стоял, смотрел на них и думал о том, что появление жителей создает новые трудности. Под видом жителей могут проникнуть враги. Может быть, на время запретить въезд, а явившихся выселять? Он окинул взглядом улицы, дома, огороды- Вон идет женщина с грузом на плечах и ведет за руку ребенка. А по улице, что тянется с запада, движется одноконная подвода, груженная скарбом, и вокруг нее шагает человек тридцать. У леса, где догорает дом, мечется несколько фигур — тушат пожар, что ли? А кто может лучше местных тушить пожары?
— Ну и шо? — грубым мужским голосом опросила старуха и властно выпрямилась. — Може вам жалко шмаття, какое это падло награбило в городе и везло в танке? Так вы скажите, товарищ командир, мы нарушать закона не будем…. як ще есть такой закон, чтоб не брать у бандитов награбленного.
Баженов молчал.
— Проклятущие выгнали нас з ридной хаты, выгнали за десять хвылин, щоб им повылазило! Я и одежду не поспела взять.
— Вы местные?
— А як же ж, от и моя хата. Заходьте. А це моя донь-ка, Марусенька. Як прознали, шо наши тут, то мы зараз до своей хаты. Чи не рано пришли? Чуете, як грюкае в лесу? Та й сюды попадав.
— Не бойтесь!.. Помогите мне, разыщите партизана из местных жителей — может, кто вернулся с семьей — и скажите: пусть сейчас же придет к коменданту.
— Ну, а… это? — старуха показала на отобранные вещи. Баженов молча махнул рукой и пошел дальше. Было ли это мародерством? Или они, пострадавшие, имели право на возмещение своих потерь?
Баженов шел и видел все новых и новых жителей. Они подбегали, жали ему руку благодарили так, будто это он лично освободил село. Спрашивали, не рано ли вернулись.
Пока вернувшихся было немного. Только к вечеру, как доложил Богун, «народ густо пошел».
В узле связи дивизии Баженов поговорил с майором Филиповским, который был сильно навеселе. Рассказывая о тяжелых эпизодах боя, он похохатывал. Поговорить с подполковником Казюриным, находившимся в Луковицах, не удалось. Комполка и Казюрин были в передовых частях.
Когда Баженов вышел, его уже ждал пожилой человек с красной повязкой на руке и винтовкой за плечами. Он, Онуфрий Андреевич Невысокий, партизан, привез свою семью; а Настя Кудленок послала его сюда, говорит — командир тебя требует. Баженов объявил, что назначает его, партизана Онуфрия Андреевича Невысокого, своим заместителем по гражданскому населению. Как назвать иначе, Баженов не придумал; не назначать же партизана председателем сельсовета! Поручил ему создать самоохрану — две-три группы по трое мужчин в каждой — и проверять всех возвращающихся. Подозрительных задерживать и доставлять ему.
Баженов шел по боковой улице и обходил труп бойца, когда над его головой свистнула пуля и донесся негромкий выстрел. Баженов забежал за ближайший дом и остановился. Выстрелов больше не последовало. Он выглянул в сторону крайних домов у дороги на Луковицы и не заметил никого. «Случайный» выстрел?.. Глупо было так поступать, но Баженов все же опять прошелся мимо трупа, и опять рядом свистнула пуля. Да, она прилетела со стороны крайних домов. Сидит снайпер на чердаке и постреливает.
Как ни велико было желание самому снять снайпера, Баженов зашел к командиру резервной роты и приказал прочесать все дома. Всех задержанных доставлять к нему.
А с переправы, мимо фермы, где они днем лежали на соломе, уже двигались танки, шли группы солдат.
Баженов шагал не спеша по улице и, погруженный в свои мысли, не оглядывался по сторонам. Он пытался понять, почему пережитая вместе смертельная опасность так сильно сближает людей? Не то слово, — роднит! Вот и после огня пикировщиков Марина стала совсем другая, будто ее подменили…
Навстречу шел молодой солдат. Вперив в Баженова чистый — «нараспашку» — взгляд светло-серых глаз, он четко и лихо вскинул руку к пилотке и прошел, чеканя шаг. Приветствие было выполнено безупречно, как на учении. Баженов даже оглянулся; оглянулся и боец. Был он ниже среднего роста, блондин. Даже брови были светлые.
Андронидзе зазвал Баженова в свою хату. Он допрашивал рексиста — бельгийского фашиста из тех, коими был укомплектован батальон «Валония». Может, у Баженова будут вопросы? Как показал пленный, батальон «Валония» получили приказ: без артподготовки двигаться через лес и внезапным броском вернуть село «Орешек». Одновременно другие части должны были овладеть Луковицами, тоже через лес. Расчет был на то, что лес пуст, так как партизаны присоединились к советским войскам; да и вряд ли красные офицеры, зная, что гитлеровские командиры избегают боевых действий в лесу, будут ожидать их наступления через лес.
Партизанские дозоры обнаружили наступающих и вместе с авиадесантниками разгромили их. При поспешном бегстве некоторые рексисты заблудились. Этого привели Мальчишки.
— Какие такие мальчишки?
Майор Андронидзе объяснил:
— Группа подростков. Их заводила — некий Игорек. Он повел их в лес — охотиться за брошенным оружием. Нашли несколько винтовок, а потом обнаружили вот этого. Когда он начал стрелять, подростки тоже открыли пальбу, ранили его и доставили сюда.
Баженов спросил пленного, откуда батальон прибыл, какого он состава; не видел ли он вот таких карабинов-автоматов. Пленный ответил, а про оружие сказал, что видит такое впервые.
Андронидзе вывел Баженова в садик и с присущей ему горячностью объявил, что ему не нравится, как Баженов расположил ВПУ. Выбирать надо было не в селе, а на самой окраине, и лучше всего — изолированные дома. И надо объявить село на осадном положении, запретить хождение граждан с восьми вечера, ввести настоящую комендантскую службу.
Андронидзе дал еще ряд советов и вдруг замолчал, заметив в небе одинокий «юнкере». Тот пикировал на них. Андронидзе и Баженов прыгнули в щель. И надо же было случиться, что бомба угодила в дом, откуда они только что вышли. Дом развалило, одно опаленное бревно даже упало поперек щели, в которой они сидели.
— Точно! — прокричал Андронидзе, когда они, оглушенные, вылезли и отряхивались.
Баженов рассказал о том, как немецкие пикировщики бомбили и обстреливали катюши. Работает наводчик! Таков был его вывод.
Андронидзе не согласился с ним. Там-то было все ясно: роща между селом и фермой находится вблизи Днепра, перед этим в воздухе была «Рама», был, допустим, и наземный наводчик. А вот как целенаправить бомбардировщик в обычный, ничем не примечательный дом среди других таких же? Считать дома на улице? Скорее всего летчик испугался и, не долетев до переправы, сбросил бомбу где попало, «вообще на село», а случайно попал именно в этот дом.
На улице уже толпились мальчишки. Прибежали автоматчики и лейтенант Стрепетов, командир из взвода охраны. Пленный и охранявший его автоматчик погибли при взрыве.
Баженова окружили подростки. Они спрашивали наперебой: Кто он по званию? Когда начали носить погоны? Когда освободят город? Скоро ли начнутся занятия в школе?
Будут ли показывать сегодня кинофильм? Какой системы у него карабин?
Баженов старался удовлетворить их любознательность как мог. Показал карабин. Не видели ли ребята такого раньше? Нет, не видели. Баженову пришелся по душе не по годам рослый, серьезный и очень любопытный Игорек Щербаков. Парню только пятнадцать лет. Сюда, к бабке, он приехал из города с мамой еще осенью сорок первого года. В город входили гитлеровцы, и они остались здесь. Потом их выселили в село за восемь километров отсюда. Отец, Тимофей Кузьмич Щербаков, электротехник, — в партизанах.
— Да я же его знаю, — сказал Баженов. — Мы с ним вместе брали опорный пункт на развилке дороги.
— Тогда и я про вас знаю! Отец рассказывал, когда забегал к нам днем.
До войны Игорек учился в ремесленном училище. В годы войны слесарил, чинил ведра и прочую утварь. Да, это они привели пленного. Да что толку? Бомбой весь дом разнесло, его тоже. Вот ухнуло! В соседних домах все стеклa повьшибало…
Баженов популярно объяснил ребятам, что такое радионаводка на цель и как действует наводчик. Намекнул, что и здесь, возможно, не без наводчика обошлось, к поручил ребятам следить, не обнаружат ли они где-либо подозрительного человека с радиоаппаратурой. Аппарат может быть где-нибудь спрятан. Если обнаружат — пусть потихоньку сообщат партизану Невысокому, Онуфрию. Знают ли они такого? Знают! Ну, вот и хорошо.
— Будем ловить шпиона! — с восторгом объявил Игорек и приказал своему летучему отряду строиться.
Баженов спросил у Игорька, нет ли где-либо в окрестностях села отдельно стоящих домов или группы домов.
Такие дома были: бывший ветеринарный пункт. Рядом — дом ветеринара. Поблизости от него еще один отличный дом под железной крышей. В нем живет гитлеровский староста. Полицаи, которые были при нем, убежали, а он дома. Игорек сам видел. Что будете с ним делать? Повесите?
Баженов попросил Игорька провести его в эти дома, а чтобы скорее, он повел его с собой к соседней хате, предназначенной для Дубинского, — там во дворе уже ждал его «виллис».
Баженов застал шофера на кухне. Здесь было чисто. На плите стояли кастрюли, гусятница. Кураков в белом фартуке и белой шапочке упросил старшего лейтенанта «одним глазком» взглянуть на столовую, чтобы сказать, будет ли доволен генерал. Как ни спешил Баженов, а все же зашел.
Стол был богато сервирован. Белая скатерть. Вилки, ложки и ножи серебряные. Бокалы различных размеров, бутылка французского коньяка, две бутылки итальянского вина— «Фраскати» и «Кьянти», — рыбные консервы из Швеции, плитки швейцарского шоколада…
Улыбающийся Кураков сообщил меню: на первое куриный бульон, на второе бифштекс, куры, рагу. Подавать обед?
— Как в кинофильме «Чапаев», — сказал Баженов. — Белые, то есть гитлеровцы, пришли — грабят, красные пришли — грабят. Где взял кур?
— Трофейные. Честное слово, трофейные! Из запасов гитлеровского генерала.
Кураков клялся и божился, что куры были реквизированы гитлеровцами в соседних селах и «сосредоточены» на бывшей птицеферме. Он взял два десятка кур и пять гусей и пустил их под крыльцо. Один сукин сын сунулся было за ними, так гуси такой устроили переполох! Он, Кураков, прибежал на их крик, а солдат уже убежал, не успев стащить ни одной курицы. В этом Кураков лично убедился, так: как лазил специально под крыльцо. Он просил и настаивал, чтоб и старший лейтенант заглянул под крыльцо: по отсутствию помета он убедится, что куры не из этого дома, а принесены.
— Так вот, имей в виду: генералу три четверти желудка удалили. Ест он пока только куриный бульон, сухари, куриное мясо, но без перца и прочих специй. Не переваривает ничего ворованного!
Подоспевший Богун подтвердил, что куры действительно «трофейные» и что ничего ровным счетом не взято у населения.
Баженов пригласил комвзвода автоматчиков охраны Стрепетова в «виллис». Вместе с Богуном и Игорьком они поехали к дому старосты. Дом был добротный, вместительный. Их встретила тощая женщина с беспокойными глазами и толстый мужчина, косолапо ступавший пятками врозь. Он уставился на Баженова маленькими, близко расположенными глазами и полуутвердительно спросил: «Собираться?».
— Переселяйтесь во флигель. Мы временно займем ваш дом. — Богуну он сказал: — Наведи здесь порядок. Поселим тут генерала Дубинского. Я осмотрю другие дома.
Бывший ветпункт он отвел под узел связи. Дом священника решил предоставить Андронидзе. Указав лейтенанту, куда кого переселять, он уточнил, где поставить счетверенные зенитные пулеметы. Дома были хорошо укрыты деревьями и кустарником.
Когда он вернулся к дому, первоначально предназначенному для генерала, Кураков и солдаты уже укладывали вещи на грузовую машину. К Баженову подбежал Игорек и подал ему небольшой картонный цилиндр.
— Что это? — Баженов взял цилиндр. Высота его не превышала двадцати сантиметров, диаметр — десяти. Он был полый, со съемной крышкой. Внутри были смонтированы какие-то радиодетали, общим объемом в три спичечных коробка.
— Я думал — ваш, упал, когда переносили вещи. Подобрал у крыльца.
— Нет, это не мой. — Он протянул цилиндр Куракову.
Тот пожал плечом:
— Я ж ее выбросил из-под крыльца, когда лазил смотреть, не украл ли тот мародер моих кур. Раньше я этой штуки не заметил под крыльцам, а потом гляжу — валяется… Захвачу с собой, что ли. Может, кто обронил. — Кураков бросил непонятную «штуку» на дно машины среди кастрюль и судков и велел ехать.
Вскоре Баженов тоже подъехал к новой квартире генерала. Он вылез из машины, и тут его приветствовал проходивший солдат. Баженов машинально поднес руку к пилотке, но внимание его привлекли легкие и бравые движения солдата, показавшиеся ему знакомыми. Баженов окликнул его. Солдат подбежал, лихо щелкнул каблуками и замер по стойке «смирно».
Баженов обратил внимание на странную деталь: солдат держал руки по швам, но сильно отставив локти. Впрочем, и Сысоев, помнится, как-то по-своему приветствовал, поднося руку не сразу к фуражке, а как бы в три такта. Баженов спросил у солдата, из какой он части. Тот подал солдатскую книжку и объяснил, что прибыл сюда с комбатом, а комбат отлучился, приходится искать его.
На мотоцикле подъехал связист и вручил Баженову радиограмму: Дубинский приказывал старшему лейтенанту встретить его у переправы на правом берегу. Баженов отпустил солдата. Он велел Богуну поставить часового у дома генерала, проверить щель в саду и помчался на переправу.
Реку и причалы на правом берегу сильно обстреливали. Генерала пришлось долго ждать. Когда «виллисы» Дубинского и Орленкова въехали на берег, Баженов подбежал доложить, но генерал досадливо отмахнулся:
— Потом! Поезжай вперед! — и сердито добавил: — Безобразная организация переправы, безобразная!
И местоположение дома, и расположение ВПУ генерал одобрил. А что касается обеда, то и генерал и особенно полковник Орленков были им чрезвычайно довольны. Генералу понравился бульон и сухари, а полковнику все остальное. Кураков с удовольствием выслушал похвалы, но больше всего его обрадовало, что генерал объявил его «своим поваром» — «на веки веков».
После обеда генерал удалился в отведенную ему комнату. Через полчаса он пригласил полковника и вызвал Баженова с каргой положения войск на 17.45, то есть полчаса назад.
Баженов, хоть недавно и обедал рядом с генералом, помнил о его строгости службиста, а посему вошел «по всей форме», стал в положение «смирно» и доложил:
— Старший лейтенант Баженов по вашему приказанию явился!
— Почему вы, советский офицер, стоите по немецкой стойке смирно? — вдруг рассердился генерал.
— Как это — по немецкой?
— А так: ладони по швам, а руки согнуты в локтях, разведенных в стороны!.. Перепробовали французского коньяку?
Баженов растерянно вытянул руки по швам. Может, тут и «мартель» виноват. Захотелось ему щегольнуть, вот он и сделал, как тот бравый солдат. А оказывается — «немецкая стойка»… Кто б мог подумать?
— Что же вы не докладываете?
Баженов доложил. Противник, согласно донесению подполковника Казюрина, выбил наши части и авиадесантников из занятых ими сел на подступах к Станнславовке. На северной опушке леса они ведут бои с контратакующим противником, стремящимся прорваться к Луковицам. На левом фланге, в городе, противник тоже потеснил наши войска, майор Филиповский выясняет причины отступления.
— А Герасимовка?
— Герасимовку занимает противник.
— Значит, он угрожает правому флангу наших войск, наступающих в городе. Ударит и отрежет! Какие части в Орешке»?
— Стрелковая рота дивизии Бутейко.
Баженов докладывал, а сам думал о «бравом солдате». Во что бы то ни стало надо его задержать! Л вот рации у этого бравого бойца он не заметил. Или она у него в вещмешке за плечами?
— За нами должен был переправиться командир партизанского отряда Льоха со своим начштаба, — говорил тем временем генерал. — Да, полковник Коломиец просил меня проверить правильность рапорта подполковника Овсюгова: правда ли, что вы, будучи у партизан, самозванно объявили себя майором?
— Да… пришлось!
— То есть как это «пришлось»?!
— Меня дослали временным начштаба партизанского отряда. Мой предшественник комбат Киселев очень ревниво к этому отнесся; ну, я и решил объявить себя майором… на два-три дня. Для авторитета. Обстановка была сложная.
— Безобразие… впрочем, чепуха. Но чтобы этого больше не повторялось! Уже не в чине майора, а старшего лейтенанта, вы разыщете командира отряда, товарища Льоху, а вы, полковник, поможете им организовать взаимодействие партизан с этой стрелковой ротой. В штабе дивизии вам скажут, какие средства усиления можно использовать для захвата Герасимовки этой ночью. Старший лейтенант отправится с этим отрядом как представитель ВПУ.
Генерал Дубинский продиктовал текст шифровки командарму: «На правом фланге совместно с авиадесантниками веду активную оборону на рубеже северной опушки лесного массива. Главные силы бросаю на расширение успеха в городе «Ключевом». Сегодня ночью захвачу Герасимовку, чтобы воспретить противнику фланговый удар. Готовлю наступление на город с запада».
Генерал оставил у себя инструкцию об использовании трофейных фауст-патронов и отпустил их. Вместе с полковником Орленковым и Богуном Баженов отправился в штаб дивизии.
Льоху и Киселева они застали в штабе. Сразу занялись разработкой плана захвата Герасимовки.
Пока полковник Орленков уточнял средства усиления отряда, Баженов поехал к лейтенанту Стрепетову и предупредил, что оставляет его исполняющим обязанности коменданта. Он описал наружность «бравого солдата» и приказал «перерыть все село, но чтобы к утру был».
Баженов проснулся в селе Герасимовке, когда часы показывали 11.55. Он с аппетитом позавтракал, даже выпил сто граммов «за компанию» с Льохой и прошелся с ним по селу, намечая жилые помещения для ВПУ. Потом он вернулся в хату и сел за стол. Он уже знал: если не запишешь сразу, потом не будет для этого свободного времени.
Он вывел крупными буквами: «Ночной бой за Герасимовку с использованием элемента внезапности». Кончив отчет, он спрятал его в полевую сумку и пошел к «виллису».
За рулем он вспомнил ночную операцию… Противник спал. Они залегли в двухстах метрах от села. Где-то вдали лаяли бездомные собаки. Успех скрытого подхода вселял уверенность, что атака удастся…
А паника фашистов после первых залпов! Выскакивали на улицу в чем были, а проще сказать, в исподнем. Вот и стреляли по этим белым привидениям, метавшимся во тьме, валили их без счета.
Вот когда Баженов воочию убедился, к каким громадным потерям приводит паника…
Он прислушался. Доносился далекий грохот разрывов на переправе. Можно было не очень спешить и сначала наведаться к Марине.
Въехав на улицу «Орешка», он сразу увидел Аадронидзе с двумя автоматчиками. Андронидзе поднял руку.
— У нас чепе, дорогой, — сказал он. — Только что повезли твоего генерала на переправу.
— Убит? — воскликнул Баженов.
— Тяжелая контузия от авиабомбы. И опять один «юнкере», как тогда. И опять одна — единственная бомба. Ударила возле дома. От автоматчика только руку нашли. Генерал был в саду. Контузия… Кто-то работает! Прочесываю. Тебя не спрашиваю, как дела, знаю: победа! Что на поле?
— Пустое поле. Никаких укреплений. В семи километрах от опушки — линия железной дороги на ключевой «Узел». Генерал в памяти?
— Смотрит, а говорить не может. Спешу, дорогой! Еще увидимся.
Андронидзе приветственно взмахнул автоматом.
Из-за леса вылетели «юнкерсы» — семь штук. Зенитные пушки и зенитные пулеметы начали стрелять. Задний «юнкере» спикировал и сбросил бомбы. Они разорвались неподалеку. Баженов подошел к месту взрыва. На улице лежал убитый офицер.
Позже, когда Баженов занял для полковника Орленкова и дежурки другой дом, Богун подал Баженову уже знакомый картонный цилиндр и пояснил:
— Опять под крыльцом, где куры, Кураков найшов эту штуковину. Кураков клянется-божится, шо этой штуковины там же не було, когда он сажал туда кур.
Баженов вызвал старшего радиста узла связи. Тот с профессиональным интересом осмотрел цилиндр.
— Радиоаппарат, — сказал он. — Такой вижу впервые. То ли приемник, то ли передатчик — сразу и не скажешь… Антенна встроена в виде спирали в цилиндре… Конденсатор переменной емкости того… закреплен стопором… Да на какой же волне эта штуковина работает и для чего, не секрет?
— Секрет. Сделайте так, чтобы не работала, только не очень ломайте устройство. Возможно?
— Легче легкого, — ответил радист. Он отключил антенну и батарейку питания, подмигнул штуковине», улыбнулся и сказал: — Теперь ясно: не нашенская…
— Если от моего имени вас вызовут сделать операцию таким же «штуковинам» — сделайте то же самое. И молчите об этом.
Затем Баженов вызвал лейтенанта Стрепетова и приказал направить автоматчика в штарм, к майору Сысоеву, — доставить секретный пакет и вот эту «штуковину». Баженов замолчал и подумал: а зачем он, собственно, засекречивает оружие врага?..
— Эта «штуковина», — сказал он, — гитлеровское оружие. Туда, где она лежит, «юнкерсы» сбрасывают бомбы. Я не буду заворачивать ее, упакуешь сам, но лишь после того, как покажешь его всем своим автоматчикам и офицерам на ВПУ, а потом оперативникам из штаба дивизии. Пусть автоматчики срочно поищут такие «штуковины» в домах, отведенных для ВПУ. Пусть ищут везде: под крыльцом, в сенях, на чердаке, в радиусе десяти — пятнадцати метров от дома. Если найдут, пусть сейчас же несут на ферму, к сараям. Вызови туда старшего радиста, пусть сделает операцию, он знает какую. А уж после операции несите мне. Бегом/
В эту же ночь от Сысоева пришла шифровка: «Радио-устройство-манок для наведения бомбардировщика на цель. Многое стало ясным. Если имеются еще такие аппараты — испытай на объектах. Об испытании доложи. Лишние вышли мне».
К этому времени у Баженова оказалось еще семь таких радиоустройств. Одно было обнаружено в собачьей будке, У их дома. Враг не спал. Но «бравого солдата» и слад простыл. Баженов не находил себе оправдания. Два раза он встречался с ним! Тот сам выдал себя, став по фашистской стойке «смирно», а он, офицер штаба армии, оказался хуже, чем простофилей. Знал организацию армии врага, знал еще Уйму всякой всячины, а самых элементарных строевых положений не знал! Непростительный промах…
Майор Андронидзе был весьма удивлен, когда старший лейтенант Баженов явился к нему во время допроса и начал дотошно расспрашивать пленного унтер офицера о самых незначительных мелочах немецкой строевой службы. Майор поинтересовался, зачем он об этом спрашивает.
— Ужасно не люблю оставаться в дураках, — мрачно ответил Баженов и рассказал о «бравом солдате».
Вечером прибыл подполковник Казюрин. Сейчас он не казался Баженову уставшим и ничем не желающим утруждать себя. Сейчас это был подтянутый, немногословный, старательный офицер.
Служил Казюрин командиром и батальона, и полка, и начальником штаба дивизии. Штабная служба была ему не по душе. Узнав о назначении в оперативный отдел, он попросил послать его на командную должность. Начальник штаба не отпустил.
На крыльце дома, где помещались оперативники ВПУ, Казюрин заметил Баженова, беседовавшего с гражданскими.
— Беседовать с гражданскими, — заметил он, — надо в другом месте, а не привлекать в засекреченное место посторонних. Уходите.
Баженов пошел с Невысоким, своим «заместителем по гражданскому населению», и еще тремя гражданскими из актива к соседнему дому. Онуфрий Невысокий докладывал, что задержали двоих, — куда их теперь? И пусть старший лейтенант отменит свой приказ хлопцам, а то житья от этих ретивых не стало: ведут кого хотят!
После случая в Тарасовке, где селяне повесили старосту и полицаев, Баженов стал осторожен. Он сказал, чтобы задержанных передавали Льохе, но только для предварительного допроса.
Вечерело. В вышине шуршали снаряды тяжелой артиллерии противника и разрывались в районе переправы.
Баженов поднимался на крыльцо дежурки, когда на мотоцикле подъехал майор Филиповский. Он долго тряс Баженову руку, говорил, что «умирать нам рановато», что он привез шнапс — «ужо нашнапсуемся!»
Это услышал вездесущий подполковник Казюрин и ядовито спросил:
— Не слишком ли часто, майор, «шнапсуетесь»?
— А ты побывал бы в городе, в этом аду, где я был. Там трезвому трудно. Думаешь, разведчикам зря водку выдают?
— Значит, занимаете храбрость у водки?
Быть бы ссоре, да вестовой позвал их к полковнику.
Майор Филиповский доложил о причинах отступления:
— В город ворвались без особого труда. Улицы длинные, домов много, а солдат мало. Пошли солдаты смотреть ближайшие дома, вошли по одному, по два в дом — и нет солдат. Занял батальон улицу, и не видно стало батальона, рассосались солдаты. А тут по улицам пошли гитлеровские танки и пехота; их тоже мало, а все же сила. Надо больше солдат!
— Прежде всего необходимо из наличных сил создавать штурмовые труппы, — возразил полковник Орленков. — Надо бить кулаком, а не тыкать растопыренными пальцами!
В тот же вечер полковник Орленков послал приказ о создании штурмовых групп в штабы двух дивизий, находившихся здесь же, а Казюрин и Филиповский выехали в части для проверки исполнения приказа и инструктажа.
Баженов спросил о судьбе инструкции насчет использования трофейных фауст-патронов. Оказывается, генерал Дубинский утвердил ее, и она уже спущена «вниз».
Полковник назначил Баженова оперативным дежурным.
Всю ночь, все утро, весь день прибывали все новые и новые части. Некоторым Баженов указывал район сосредоточения, других же с ходу, в соответствии с приказанием, направлял в город, где шли упорные бои.
Нашим частям удалось вновь отвоевать ранее захваченные кварталы и овладеть еще тремя новыми. Но что значит полтора десятка кварталов, когда их 254!
К вечеру возвратились Казюрин и Филиповский. Оба утверждали — боеприпасы на исходе. Об этом сейчас же послали шифровку в штаб.
Баженову так и не удалось ни утром, ни днем поговорить с Мариной. К исходу суток своего дежурства он буквально валился с ног от усталости. Не выдержал и сказал полковнику, что надо бы его сменить.
Полковник рассердился, напомнил, что приказы надо выполнять, не обсуждая, но все же обещал, что Филиповский сменит его после ужина.
Стемнело. Заработал движок передвижной электростанции, и над столом ярко засветилась лампочка. Пришел Авекелян и принес шифровку для полковника. На завтра было запланировано наступление. Задача — овладеть городом. Основная роль отводилась штурмовым группам. Упоминалось, далее, что полтора боекомплекта будут им доставлены в течение ночи.
— Надо немедленно обеспечить боеприпасами! — твердили Казюрин и Филиповский.
Через полчаса прибыл в распоряжение Орленкова подполковник Овсюгов с двумя офицерами.
— Ну и сумасшедший дом на переправе, — сказал он. — Переправлялись на пробитой надувной лодке! — Они попросили накормить их.
А еще через час, когда все офицеры и Орленков были в дежурке, дверь с силой распахнулась, и вошел начальник штаба. Его глаза метали молнии, губы были плотно сжаты.
— Товарищи офицеры! — крикнул Баженов. Все вскочили.
— Кто у тебя самый злой? — было первое, что спросил начальник штаба у полковника Орленкова. — Надо послать навести порядок на переправе. Я не… у меня не было времени.
— Старший лейтенант Баженов! — не задумываясь, ответил полковник.
Начальник штаба подошел вплотную к Баженову, пристально уставился ему в глаза:
— Возьми взвод автоматчиков и тех, что приехали со мной, и сейчас же отправляйся на переправу. Я приказываю тебе немедленно переправить все скопившиеся там машины с боеприпасами. Принимай любые меры, любые, но боеприпасы переправь! Помни, что ты действуешь от имени Военного совета Армии!
— Разрешите выполнять?
— Действуй!
Баженов взял автомат, прислоненный к столу, и вышел. Вот так задание! А откуда взять взвод? Да и зачем взвод? Достаточно и десятка автоматчиков. И Богуна!
Под сильным артиллерийским огнем Баженов переправился на левый берег. Он едва узнал место переправы. Толстых верб на берегу больше не было. Невысокий, но крутой берег был почти срыт. Множество воронок. Из всех причалов действовал только один, да и тот сильно накренился вправо и шатался — того и гляди рухнет. Съезд к парому преграждала машина, стоявшая боком, без передних колес. Груженные боеприпасами машины стояли в несколько рядов и создали пробку. Надо было ее ликвидировать, заставить машины отъехать; надо было исправить причал, наладить второй… Но мало приказать, надо еще суметь заставить шоферов выполнить этот приказ. Где же шоферы?
— Богун! — позвал он. — Эту машину разгрузи и — к черту отсюда!
Бегун с автоматчиками быстро сняли ящики с минами, подхватили машину кольями и — раз, два, взяли! — перекувырнули ее под берег. Позади стояли пять машин, почти упершихся в нее, как пять пальцев. Баженов осветил фонариком. Дальше, в разных положениях, стояли и лежали машины, но подавляющее большинство стояло. Целая колона и позади них сгрудились еще машины. На берегу лежало около десяти трупов, среди машин стонали раненые в шоферов было что-то не видать — считанные единицы…
— Потуши фонарь! — донесся истошный крик справа со стороны редких деревьев.
Баженов фонарика не выключил, и кричавший пустил над ним очередь из автомата.
Баженов побежал на выстрелы и услышал:
— Чего ждем? Надо в лес сматываться!
— Кто стрелял? — крикнул он, да как крикнул!
Воцарилось напряженное молчание. Баженов шарил
лучом вдоль щели. Щель длиной метров в двадцать была набита людьми так, как он никогда раньше не видел. Люди закрывали глаза под ярким лучом.
— Потуши, гад! — закричал тот же голос, что звал в лес сматываться.
Баженов быстро осветил его и увидел широкое скуластое лицо с моргающими плазами. Наверху где-то разорвался снаряд. Их обсыпало песком.
— Вылезай! — крикнул Баженов.
— А куда? На смерть! Чтоб разбомбило? Артналет окончится, тогда и вылезем. Потуши! Хлопцы, смерти он нашей хочет! До каких же пор, а?
Нельзя утверждать, что Баженов в ту минуту от ярости не помнил себя. Нет, он очень ясно сознавал все, даже с обостренной ясностью оценивал происходящее и свои действия в том числе. На примере Герасимовки он убедился, к чему приводят паника и паникеры. Отлично понимая, что делает, он выхватил пистолет и выстрелил в оскаленный рот труса. Единственное, чего он так потом и не понял, это зачем ему понадобилось расстегивать кобуру, доставать пистолет, когда в его левой руке был карабин… Но это уже детали.
— Вылезай! Шоферы, по машинам! — скомандовал он, водя острым, как лезвие, световым пучком вдоль щели. Послышались возгласы:
— Вылезай!
— По машинам, ребята!
— Хватить загорать. А все эта сволочь!. Люди поспешно выбирались из щели и бежали к машинам. Возле окопа осталось человек семь.
— Вы кто?
— Саперы мы. Этот приказал на время артналета всем уйти с берега.
— А где комендант переправы, ваш капитан?
Сапер указал куда-то вверх и тяжко вздохнул. Двое других обнажили головы. Баженов посветил вверх: на дереве была только нога в сапоге — застряла в развилке веток…
Оказалось, что ниже по течению есть еще уцелевший причал, но фашинную дорогу к нему саперы еще не закончили. Ниже по Днепру второй отряд саперов чинит поврежденные паромы. Есть два неповрежденных катера, два других ремонтируют. Положение не было безнадежным.
Баженов приказал саперам починить покосившийся причал, затем погрузил первые две машины с боеприпасами на паром и с шофером передал на ВПУ донесение: «Переправа работает нормально, на плаву два парома». После этого он заставил саперов почти наново соорудить причал выше по течению.
Но чтобы рассосать пробку, пришлось начинал» с «тыла», чуть ли не от самого леса. Обе дороги к причалу были забиты машинами, стоявшими «лицом» в сторону переправы. Иэ-за этого пустые машины не могли возвращаться в тыл. Чтобы очистить одну из дорог д ля порожняка, необходимо было либо развернуть все машины на этой дороге «лицом» к тылу, либо отводить их задним ходом. Рядом с дорогой был рыхлый песок. Богун организовал настилы из брезента. Наконец, начав с задней машины, очистили отьездную дорогу, увели порожняк, заставили большую часть груженых машин убрался с берега и снова заехать с тыла, восстановили контрольный
пункт на дороге к переправе, собрали еще три парома из жмок
А-3 — не слишком надежных, но надо было рисковать.
— Богун, умеешь водить машины? — спросил Баженов.
— Прав нет, а умею.
— Возьми документы расстрелянного и веди его машину. Вскоре Богун вернулся и доложил, что убитый — не шофер и не сапер. Он спрашивал и шоферов, и саперов — никто его не знает.
— А документы?
— Авиадесантника. А может, он и не наш, а только документы наши?
— Ты думаешь?
— А вы сами прикиньте! Кто звал в лес, кто восстанавливал против офицера, кто стрелял в вас?
В полночь прибыли полковник и подполковник из отдела боепитания. Они сообщили, что с их прибытием старший лейтенант освобождается от обязанности переправлять боеприпасы, — так приказал командарм.
Начальник штаба Коломиец диктовал телеграмму сержанту Луганской, когда к нему явился Баженов.
— Жив! — радостно вскрикнула Луганская, вскочила, но сейчас же заставила себя сесть.
— А мне доложили, — сказал начштаба, — что ты убит прямым попаданием!
— Не я, а комендант переправы, предшественник мой. Ваше приказание наладить переправу выполнил. Разрешите идти дежурить?
— А как ты… — начал было начальник штаба, но, вглядевшись в лицо Баженова, сказал: — Иди-ка ты спать.
Баженов зашел в дежурку и доложил полковнику Орленкову об этом распоряжении полковника Коломийца.
— Молодец! Не подвел ты нас! Иди спать. Дежурит Филиповский.
…Баженова разбудило чье-то прикосновение. Он открыл глаза и в свете луны увидел бледное лицо Марины Луганской.
— Ты что? — спросил он. — Принесла телеграмму.
Баженов взял телеграмму, посветил на нее:
— Ничего срочного. От Сысоева. Напрасно беспокоилась, да еще ночью.
Марина не отвечала. Ее широко раскрытые глаза казались черными.
— Неужели ты?..
Она закрыла ему рот ладонью.
Затем отняла ладонь от его рта и прижалась к нему губами.
— Что у тебя за дурацкие порядки! — с этими словами Сысоев вошел рано утрам в комнату к Баженову. — Богун говорит, контужен, нельзя, не приказано… — Сысоев осекся, посмотрел на сержанта Луганскую, расчесывавшую волосы перед зеркальной дверцей гардероба, сказал: — Зайду через пять минут, — и поспешно вышел.
Когда он вернулся, сержант Луганская была все еще в комнате. Она с некоторым вызовом смотрела на Сысоева, ожидая замечания или насмешек.
— В чем дело? — обратился Сысоев к Баженову.
— Сержант принесла твою телеграмму! — ответил Баженов.
В дверь заглянул Богун и обратился к майору:
— Так что подполковник связи желают войти.
— Пригласи.
В комнату быстро вошел пожилой, сутулящийся подполковник Жаворонков и увидев сержанта Луганскую, спросил:
— Вы здесь зачем?
— Принесла телеграмму, — объяснил Сысоев.
— Ну, я наведу здесь порядки! Что у них, бойцов нет, что гоняют телеграфисток? Можете быть свободной, товарищ сержант.
Луганская вышла.
— Я забыл спросить у вас, майор Сысоев: когда мы отправляемся дальше?
— Через полчаса, — ответил Сысоев. Заметив, что подполковник повернулся к двери, добавил: — Прошу задержаться, есть дело.
Он начал говорить о гитлеровском радионаводчике, еще о чем-то… Баженов вышел в коридор. Там сидел Богун.
— Так что не беспокойтесь, — сказал он. — Я сбегал к лейтенанту на узел. Он посердился, но я уговорил, чтобы без скандала.
— Спасибо тебе, Иван Онуфриевич. — Баженов был тронут.
Подполковник связи ушел. Сысоев требовательно спросил:
— Ты зачем мне врал?
— Я не врал, Петер; ты понимаешь… — и Баженов рассказал, как за пятнадцать минут пережитая опасность сроднила их с Мариной.
— Понимаю, — кивнул Сысоев и замолчал. Он ни с кем и никогда не говорил на интимные темы.
— Наши задачи в предстоящем наступлении таковы, — начал Сысоев, как будто и не было иного разговора…
А еще через час подполковник Орленков приказал Баженову ехать в Герасимовку и подготовить помещения для ВПУ. С собой пусть возьмет половину автоматчиков с лейтенантом, узел связи, его вестового и проследит, чтобы Кураков приготовил обед для всех. Они прибудут с Казюриным и офицерами других отделов через два часа.
Но еще до отъезда Баженова прибыл член Военного совета генерал Соболев. Он поблагодарил Баженова за помощь в доставке снарядов. Поблагодарил и за разгадку секрета радионаводки бомбардировщиков. Теперь понятно, почему было два прямых попадания — в замаскированный склад снарядов в лесу и на станции. Погибло два очень толковых интенданта. Жаль генерала Дубинского; контузия не такая уж тяжелая, но возраст!..
Баженов доложил генералу, что он не препятствовал населению возвращаться в село: пусть тушат пожары, налаживают снова жизнь… Рассказал и о своем «помощнике коменданта по гражданскому населению».
— По гражданским делам? — подсказал генерал.
— Помощник по гражданским делам, партизан Невысокий, — продолжал Баженов, — знает местное население и уже задержал двух нездешних для выяснения личности. Передали их командиру партизанского отряда Льохе.
— Оригинальнейший человек, познакомься поближе, — посоветовал генерал.
Расставаясь, Баженов попросил генерала Соболева приказать контрразведке выяснить личность расстрелянного им на переправе, так как шоферы его не знают. Авиадесантники, которым его показали, тоже не узнали.
— Переживаешь? Я выясню. Но будь этот провокатор шофером, десантником, кем угодно, — ты поступил правильно.
И уже перед самым отъездом Богун подошел к Баженову, разговаривавшему с полковником Орленковым, и спросил разрешения обратиться к старшему лейтенанту.
— Так шо машины и люди уже выехали в Герасимовку. Лейтенанту передал ваш приказ — готовить щели и чтоб искали «штуковины». Только остались двое связистов. Не прихватите ли вы их в свой «виллис»?
Разумеется, Баженов заехал за оставшимися связистами. Впрочем, там оставался всего лишь один: Марина Луганская.
Бывают холодные затяжные вёсны. И май уже, а почки не распускаются. А бывает весна ранняя, бурная. Бывает и так: еще вчера была зима, бушевала метель, а сегодня и небо голубое, и солнце припекает так, что за один этот день половодье заливает луга и пажити, деревья стоят по пояс в воде, и вдруг лопаются и распускаются почки и кажется, будто леса в зеленом дыму. Весна света, весна воды, весна зеленого шума…
Так случилось и с Мариной Луганской. Строгая девочка, дочь ленинградского профессора, она вместе с другими студентками, когда враг подошел к Ленинграду, добровольно пошла в армию. Сначала Марина была санитаркой, но так как она умела печатать — часто приходилось печатать отцу, — ее взяли машинисткой в штаб полка. Затем она стала связисткой-телеграфисткой, работала грамотно, четко; ее затребовал узел связи штаба армии.
Ее отца в тяжелом состоянии дистрофии эвакуировали из Ленинграда на самолете. Мать умерла от голода раньше: потихоньку, чтоб он не знал, отдавала она мужу часть своего пайка.
Сержант Луганская, комсомолка, ревностно выполняла свои обязанности.
Начитанная, с большой внутренней жизнью, умница и острословка, она умела постоять и за себя и за своих подружек и устроить непрошенным ухажерам «выходной спектакль».
Но вот и в Маринино сердце ворвалась весна — бурная, могучая, и половодье чувств смело все преграды и доводы рассудка. Она полюбила…
По глухой лесной дороге медленно двигался «виллис». За рулем сидел Юрий Баженов, рядом Марина Луганская. Можно бы проехать в Герасимовку более короткой и прямой дорогой. Да ведь сейчас это не дорога, а походный проспект. Сколько чужих глаз на свете!.. И кто знает, когда они снова смогут побыть наедине?
Неяркие блики солнечного света. Оранжевые листы кленов по дороге. И ни души. И выстрелов не слышно. Собственно, о какой войне идет речь? И кто сказал, что сейчас не весна? Чудесный день, замечательный день!..
Баженов запел. Пел — и сам себе удивлялся. Этой украинской песне научила его Ира:
Марина крепче прижалась к Юрию.
Баженов остановил «виллис». Пусть хоть миллион выговоров…
Они ничего не замечали вокруг.
— Мне так хорошо, так радостно, слов нет… — шептала Марина.
Баженов смотрел в лицо Марине и старался запомнить ее именно такой.
— Э-кхм! — послышалось невдалеке. Баженов вскочил.
— Так шо, пора ехать. В Герасимовку заезжали командарм и генерал Соболев и про вас спрашивали.
— Что ты ответил?
— Рекогносцирует, говорю, окрестности.
— Вы, Богун, наша добрая фея! — сказала Марина.
Они подъехали к опорному пункту. При дневном освещении опорный пункт с его проволочными заграждения-Ми, дзотами и блиндажами выглядел неприступнее, чем ночью. Вот и сосна, срезанная фауст-патроном… Трупы фашистов еще не зарыты. Белеют разбросанные бумаги.
Баженов поднял несколько листков: копии донесений, приказы, кроки опорного пункта… Эти документы надо бы отправить Андронидзе, ему было бы интересно.
Баженов пошел по блиндажам-складам. В одном из них нашел «штуковину». Конечно, он взял ее с собой. Отъехав на километр, он вернулся и положил «штуковину» на прежнее место: вспомнил поручение Сысоева — проверить это устройство в действии. Пусть наводит на этот объект! Только бы кто-нибудь посторонний из озорства или любопытства не подобрал… Баженов прикрыл блиндаж сорванной дверью и на двери написал: «Минировано». Тут же опомнился, отбросил, взял снова «штуковину» и отнес ее в лес: а вдруг пикировщик налетит, когда Андронидзе придет или кого-нибудь пришлет собирать бумаги?
Как же вести наблюдение за пикировщиком? Так и не решив этого вопроса, он сел за руль и не спеша поехал к Гераснмовке.
Поразительно, как скоро летит время! Они говорили — и не могли наговориться. Каждое, казалось бы, незначительное слово звучало, как объяснение в любви…
Въезжая в Герасимовку, Баженов увидел множество гражданских: уже вернулись! Были среди них и выселенные из «Ключевого». Баженов завез Марину на узел связи и приказал Богуну разыскать партизана из местных жителей. Когда партизан пришел, он расспросил его и назначил своим помощником по гражданским делам.
Здесь же он разыскал Барущака, начальника оперативного отделения дивизии. Хоть были они раньше мало знакомы, оба обрадовались встрече. Оказалось, что Барущак был очень доволен своим положением, но командирская должность была ему больше по душе. Он-то и ознакомил Баженова с обстановкой.
Получалась довольно странная картина. Ни у противника, ни у нас не было достаточно сил, вернее сказать — силы были сосредоточены в других местах, и поэтому на поле не было сплошной линии окопов. Кое-где в селах были
лишь ротные опорные пункты, но все на значительном расстоянии друг от друга.
Дорога из «Узла» в «Ключевой» была в руках противника и все, что южнее ее, в том числе и село Большие Хуторки, контролировал противник. От опушки леса до дороги на пятнадцать километров к западу от Герасимов-ки поле контролировали мы. Два вырытых гитлеровцами окопа, на роту каждый, находились в километре друг от друга и в километре от дороги. Эти окопы заняли мы. И получалось так, что значительная часть поля была как бы ничейной землей. Грейдерную и железную дороги то брали, перерезали, то отдавали. Главным для обеих сторон были сейчас бои в Ключевом и выход к «Узлу»…
Баженов подъехал к дому, который он выбрал для начальника ВПУ и «дежурки». Довольный Богун повел его в сад, где под деревом лежало пять «оперированных штуковин».
— Я сказал лейтенанту от вашего имени, шоб они шукали и того «бравого солдата», я кого вы заставляли шукать в «Орешке». Ще и двух часов не прошло, як переселили из этого дома хозяев, а нате вам — гостинчик вже пвд крыльцом!
С этими пятью «штуковинами» у Баженова стало тринадцать. Он послал Богуна предупредить лейтенанта, а через него автоматчиков: если заметят пикировщиков над лесом или услышат взрывы на развилке дорог возле бывшего опорного пункта — сообщить ему.
Барущак, дав Баженову срисовать карту с окопами, сказал:
— Плохо нам подчиняются десантники — еле уговорили. Это очень не понравилось Баженову. Ведь от Герасн-мовки до десантников и партизан нет ни одного окопа. А если противник контратакует Герасимовку? Батареи противотанковых орудий и взвода ПТР, конечно, недостаточно! Баженов сел на «виллис» и отправился к десантникам.
Как только он выехал в открытое поле, со стороны города прилетел снаряд и разорвался в двухстах метрах.
Потом второй. Баженов гнал машину, петлял. Отсюда он хорошо видел окраину города и возвышающуюся на этой окраине водонапорную башню — превосходный наблюдательный пункт, позволяющий контролировать степь.
В окопе, который должны были занимать десантники, таковых не оказалось. В бинокль он увидел, как по грейдерной дороге к городу двигался танк, за ним — пять грузовых машин и еще один танк. Почему же бездействует наша артиллерия? Доложи он об этом полковнику Орленкову, и тот крепко бы всыпал и комдиву, и его начштаба, и Барущаку…
Баженов подъехал к окопу партизан, находившемуся дальше от города. Партизаны сидели за бруствером, покуривали и явно скучали. Льоха сказал, что видел, как часа два назад десантники снялись и ушли в сторону леса. Он послал узнать, в чем дело. Они ответили, что за ними прислали. Отзывают.
Баженов злился. Снялись! Ушли. Окоп бросили. Хорошо еще, что гитлеровцы не заняли этот окоп. Он попросил Льоху сейчас же послать туда полсотни партизан со станковыми пулеметами. Не позже чем к вечеру их сменят солдаты. Это было сделано своевременно; через час туда явились гитлеровцы, были встречены огнем и отошли.
Баженов был на полпути от Герасимовки, когда увидел над лесом пять «юнкерсов». И он видел, как «юнкерсы» пикировали на одно и то же место, — как будто на ту самую «штуковину» у развилки дорог. Сам собой встал настойчивый вопрос — зачем? Зачем гитлеровцам посылать несколько «юнкерсов» для уничтожения незначительного склада?! Видать, надо было уничтожить что-то, что не должно было попасть в руки советских войск… Но ведь там ничего такого нет! Может, он плохо искал?
Пятый пикировщик уже был над Герасимовкой. Баженов с беспокойством наблюдал за ним. Ведь все «штуковины» изъяты! А вдруг — не все?!
Баженову оставалось проехать метров пятьсот, когда «юнкере» спикировал на село. Баженов оставил машину, встал и поднес бинокль к глазам. Бомба взорвалась в доме, где разместился узел связи.
Баженов плохо помнил дальнейшее. Он разгребал горящие, дымящиеся бревна. Рядом работали Богун и лейтенант связи. В доме, доложил лейтенант плохо повинующимся голосом, дежурили: сержант Луганская, техник Сапроев и связистка Юрмашева. К дому сбегался народ…
Потом Богун взял его под руку и повел в сад. Под деревом лежала голова Марины Луганской, забранная снизу во что-то белое. Лицо было чистое и спокойное, глаза закрыты.
— Это все? — зачем-то спросил Баженов, опускаясь на землю рядом.
— Все… — зачем-то ответил Богун и пошел отгонять любопытных.
Зачем?..
Сысоев вошел в комнату, где ничком на постели, лицом вниз, лежал Баженов, и сказал:
— Вставайте, соня! Кормите обедом. А нет обеда — я накормлю. У меня кое-что есть. — Он подошел к столу, вынул из вещмешка банку консервов, буханку хлеба, колбасу, фляжку. Оглядел комнату и подошел к окну; там лежало что-то, прикрытое полотенцем. Он снял полотенце:
— Да ты что… ты что?
Баженов не шевельнулся. Сысоев подбежал к нему, схватил за плечи, стал яростно трясти. Баженов вяло поднялся и сел. Сысоев заглянул в его невменяемые глаза, выпрямился, отчеканивая слова:
— Товарищ старший лейтенант, доложите о выполнении моих приказаний!
Баженов чуть вздрогнул, поднялся.
— Доложить исполнение!
— Противник… — выдавил из себя Баженов, кинулся
к Сысоеву, уткнулся ему в грудь и затрясся в немом рыдании. Так плачут люди, не плакавшие с самого детства.
Богун приоткрыл дверь, просунул голову.
— Нельзя? — крикнул Сысоев.
Баженов отошел, сел у стола, пятерней закрыл лицо.
Сысоев отвернул пробку у фляжки:
— Выпей.
Баженов глотнул.
— Надо больше!
Баженов мотнул головой:
— Не надо… Кто приходил?
— Богун.
Баженов позвал солдата.
— Так што вырыли. И место просто замечательное. На горобку, пид старым дубом.
Баженов запеленал вышитым полотенцем голову Марины и понес. Втроем они пришли под старый дуб.
Когда зарыли могилу, Богун сбегал за кусты и принес бутылку, кружку и кусок черного хлеба с салом и луком.
— Так шо по обычаю народному. Надо помянуть. Дуже гарна була дивчина. Так то ж война. Налью вам не якого там чертова шнапсу або коньяку, а украинской горилки. Пыйте, Юрий Николаевич, пыйте, та не дуже журитесь: не сльозми ликувати треба, а дилом. Мы ще дадим проклятущим жару!
Перед глазами Баженова возник красный цветок сумасшедшей старухи. «То огонь, огонь!.. Бери огонь и неси, до Берлина неси»…
Богун прибил к дубу дощечку с надписью, поправил звездочку на ней.
— Спасибо тебе за все, Иван Онуфриевич.
— Нема за що! А убыоть мене, уж вы отпишите моей Оксане и диточкам. Не забудьте! Чтоб не ждали. Не надеялись. Чтоб люди не кололи душу «без вести пропавшим».
В дежурке их ожидала «штуковина». Ее добыл все тот же Кураков. И снова из-под крыльца. Когда кур доставал для обеда.
— Наверное, работают на разных волнах, если этих радиомаяков несколько в одном населенном пункте, — вслух подумал Сысоев.
Баженов потребовал от командира взвода охраны объяснений. Почему плохо проверили? Он, Баженов, снимает лейтенанта с командования взводом и откомандировывает в штаб. Взвод передать старшине Богуну.
Потом он почувствовал, что силы иссякают.
— Пойду пройдусь.
Прибывшего полковника Орленкова встретил Сысоев. Он доложил ему обстановку, рассказал о прямом попадании бомбы в узел связи, о потерях, об отстранении лейтенанта, командовавшего взводом охраны, и временном назначении Богуна. Отсутствие Баженова он объяснил тем, что дал ему небольшое задание.
— Какое еще задание? Нельзя драть с одного вола семь ШКУР. — сердито заметил полковник. — Сейчас Баженов в моем подчинении, и потрудитесь все ваши задания передавать через меня.
Сысоев охотно согласился. Баженов возвратился через час. Был он молчалив, внешне спокоен.
К вечеру в Герасимовке сосредоточился полк Коленко. Прибыл Бутейко. Приехал начштаба Коломнец. Обсуждали план боевых действий.
Положение усложнялось тем, что самоходкам с противотанковыми орудиями на крюках нельзя двигаться вместе с полком в обход, по тылам противника: хоть и ночь, но шум моторов демаскирует. Надо, чтобы самоходки вышли к совхозу с севера точно в то же самое время, когда полк выйдет к этому же совхозу с запада, и тогда одновременно начать наступление.
Полковник Коленко, рослый добродушный украинец, нервничал. Он не хотел идти без противотанковых орудий.
А если навалятся танки? Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Условились, что он возьмет батарею 45-миллиметровых орудий на конной тяге и минометы на подводах.
— Будет трудно, очень трудно, — сказал комдив. — Я сам пойду с вами.
Начштаба назвал кандидатуру подполковника Овсюгова в качестве представителя штаба армии.
— Пусть Овсюгов, я старше по званию, — сказал Колен-ко, — но я предпочел бы старшего лейтенанта Баженова: знаю его по делам. Дайте Баженова, майор!
— Не возражаешь? — опросил начштаба у Орленкова.
— Пусть идет, — вмешался Сысоев. — Это целесообразно и с точки зрения интересов нашего отделения.
Баженов отнесся к назначению равнодушно. Незадолго до выхода он спросил у начальника штаба полка о количестве приданной противотанковой артиллерии и узнал: полк самоходок с противотанковыми орудиями на крюках и четыре ПТ орудия на конной тяге.
Взаимодействие бронегруппы с пехотой очень интересовало Сысоева, и он долго «преподавал прописные истины», как мысленно определил Баженов.
Баженов томился. Он вышел на крыльцо. Было тихо, тепло, звезды, еще недавно так ярко сверкавшие, еле лучились.
— Я смазал ваш карабин, — послышался рядом голос Богуна, — и вот вам до него двести патронов.
— Где достал?
— У партизан разжился. Чипляйте до пояса эти два патронташа.
— Тут я половины не будет.
— Остальные я понесу с собой.
— А взвод?
— Уже явился старший лейтенант, и мы отрапортовали полковнику о передаче.
— Оставайся!
— Нет, я уж лучше пойду. И вам веселее будет!
К ночи вызвездило и потеплело. Иней исчез, но мороз не отпустил землю. Она потемнела и обмякла только сверху. Южный ветерок родил туман над полем и утих. Густой внизу и редкий у головы, туман позволял видеть звезды и ориентироваться по ним.
Богун не раз выходил во двор, раздувая ноздри, шумно вдыхал туман, пытливо вглядывался в небо. И Стожары, и Воз, и Полярная хорошо проглядывались, несли свою службу небесных маяков.
Каждый раз он объявлял ожидавшим у дома:
— Саме враз! Красота!
В накуренной, чрезмерно людной комнате у края стола устало сидел Баженов и молчал.
Над картой, чуть не сталкиваясь лбами, маячили головы штабных и строевых командиров. Пять цветных и три черных карандаша колдовали над красными стрелами — направлениями ударов, над черными ромбами — движениями танков и самоходок, над черточками, обрубленными по краям короткими линиями, — здесь по радиосигналу возникнут сокрушительные смерчи артиллерийского огня, условно названные «Тигр», «Лев», «Волк»-.
Колдовали они над овалами — «сосредоточениями» и другими условными фигурами, за которыми стояли судьбы не топысо сотен воинов, но и тысяч мирных людей.
Город должны были атаковать с уже занятых кварталов, а главный удар намечался с запада, с поля, по району вокзала. Удар наносился и с юга, для чего усиленный полк Колен-ко перебрасывался скрытым рейдом через тылы врага.
Баженов уже хорошо знал все это, так как принимал участие в разработке операции. Он и слушал и не слушал. Его не спрашивали, и он молчал. Ему не хотелось спорить о том, как лучше взаимодействовать с усиленной группой Ольховского на сахарном заводе во время прорыва сильно укрепленной линии обороны в районе шоссе, отделяющего сахарный завод от третьего кирпичного завода. Как действовать, в частности, артиллерии, чтобы не бить по своим, атакующим с другой стороны? Баженов молчал отнюдь не из равнодушия к судьбе Ольховского. Азартный до самозабвения Ольховский был ему очень по душе. Причина пассивности была в ином. Ему все стало безразлично. Если б сказали ему, что сейчас произойдет прямое попадание в этот дом, он бы не шелохнулся.
Сказалось все сразу: и гибель Марины, и чрезмерное физическое переутомление, и перенапряжение нервов…
Комдив Бутейко, понимая всю сложность рейда через тылы противника, снова заговорил об успехе, о том, что он сам пойдет с Коленко. Конечно, эта весть сейчас же разнеслась и ободрила солдат.
Начальство отбыло. Бутейко велел участникам рейда поспать часок, прилег на постель и предложил Баженову лечь рядом.
Баженов остался на стуле, все в той же неудобной позе.
Впереди полка двигались разведчики, затем рота боевого охранения. Во главе первого батальона шли Коленко и начальник штаба полка майор Клетин, молодой и горячий
Вместе с ними шел Баженов, а при нем два радиста с «зла связи ВПУ, Богун и рослый сибиряк автоматчик, молчаливый Рябых.
Баженов отказывался брать его — «зачем, да и мишень велика», — но полковник Орленков на это ответил:
— Во-первых, Рябых бьет из автомата, как снайпер, во-вторых, кто тебя, в случае чего, выносить будет?
— Ну и шлепнут меня, и не вынесут, — эка важность.
— Товарищ старший лейтенант! Вам, с непривычки, ратный труд слишком в тягость. Но, при всех ваших личных переживаниях, главной вашей заботой должно оставаться отличное выполнение приказа. Тики так! — произнес полковник заключительное «только так», пытаясь юмором сдобрить свою нотацию.
Юрий Баженов видел данные авиаразведки и знал, что днем на огромном поле не было отмечено ни одной гитлеровской части. А ночью? А как в селе Большие Хуторки? Им предстояло пройти около двадцати километров по дуге, уклонявшейся к западу. На самой излучине дуги, уже за грейдерной дорогой, находилось село Большие Хуторки, которое они должны были обойти западнее, чтоб не повстречаться ненароком с противником
Часть двигалась быстро, «без разговорчиков» и курения, почти бесшумно. Только колеса подвод и орудий, обвязанные тряпками, нет-нет, да и громыхнут на мерзлом фунте.
…Вдали, справа, показались тусклые в тумане огни паровоза. Чуть поодаль, по грейдерной, двигалось шесть машин с зажженными фарами, а за ними, судя по шуму, — танк.
Не успеть перейти! Полк растянулся вдоль дороги и притаился. Приказ по цепи: не трогать. Бронепоезд и машины прошли метрах в ста, не заметив солдат. Когда они исчезли в тумане, все двинулись за командиром полка через грейдер. Потом через рельсы. И хотя командиры ври называли двигаться тише, солдаты почти бежали. Нахлестывали коней. Громыхали колеса…
Разведка донесла: в селе Большие Хуторки гитлеровцев нет. Седенький дедок подтвердил это. Он вызвался проводить до совхоза.
Остановились на короткий отдых за селом. Баженов лег на спину, заложил руки под голову и смотрел на мутные звездочки.
По степи бегал огонек. То он мчался на запад, то на восток. Солдаты высказывали всякие догадки, а кто-то даже вспомнил о бегающих огнях Ивановой ночи. Огонек промчался в село Малые Хуторки и повернул обратно, в Большие Хуторки.
Разведчики доложили: мотоциклист.
— Черт, нашел время кататься, нас задерживает, — сердито сказал Коленко.
Майор Клетин приказал разведчикам захватить мотоциклиста живьем. Вмешался Баженов:
— Мотоциклиста не трогайте. Обнаружим себя, нарушим элемент внезапности.
— Не беспокойтесь, — сказал Коленко. — Обойдутся без стрельбы, — проволокой.
Баженов хорошо помнил ночной прожектор в опороном пункте на развилке дорог. Потух прожектор — и сразу же к опорному пункту двинулись танки. Он рассказал об этом. Может, не зря колесит этот мотоциклист по ночной степи с зажженной фарой. Сидит наблюдатель где-нибудь на водонапорной башне в городе, следит. Потухнет огонь или остановится на месте, или двинется не по «маршруту» — повод поднять тревогу. Целесообразнее не трогать. Пусть себе катается, светит и усыпляет бдительность начальства.
— Верно, пусть работает на нас, — согласился Коленко.
Туман сгустился, и звезд не стало видно. Проводник уверенно шел впереди и успокаивал: «Завяжить мени очи, и то проведу!»
И привел. Он остановил Коленко за руку:
— За пил-километра — и хаг немного?
Спасибо, дед, теперь уходи.
— А я подивлюсь!
Оставалось еще сорок минут до назначенной встречи с самоходками.
Бойцы легли на землю. Некоторые даже прикладывали ухо к земле, слушали, не идут ли самоходки. Лошадей разнуздали и задали им сена. Кони мирно пофыркивали. Издалека доносился шум моторов. Это могли быть и танки, которые должны были выйти с десантом к станции.
Прошло и двадцать минут, и тридцать, и сорок. А самоходки все не появлялись.
С севера донесся шум боя: либо действовали танки, либо стреляли по подходившим самоходкам, либо самоходки сами ввязались в бой.
Время шло. Близился рассвет. Надо было принимать новое решение. Коленко отозвал в сторону Баженова, своего начштаба Клетина, его ПНШ-1[66] и капитана Самохина, ПНШ-2 по разведке.
— Ну, хлопцы, что будем делать? Майор Клетин уверял, что без самоходок и прицепленных к ним противотанковых пушек выполнить поставленную задачу будет очень, очень трудно. Лучше не рисковать, а подождать самоходок.
Капитан Самохин поднял палец:
— Слушайте, слушайте! Самоходки уже ввязались в бой. Предлагаю двигаться в район боя и во взаимодействии с самоходками выполнить поставленную задачу.
— Зная противника, — сказал ПНШ-2, - я считаю, что ему нельзя давать светлого времени для уяснения обстановки. Только внезапность! Только сейчас наступать! Иначе мы утратим какое бы то ни было превосходство на своем участке. Я думаю, что бой у станции уже насторожил противника во всем городе.
Теперь все четверо смотрели на представителя ВПУ.
— Судя по разведданным, — начал Баженов, — совхоз является ротным пунктом обороны, кирпичные заводы — тоже ротный пункт обороны. На первом есть живая сила, есть артиллерия и минометы. Самое серьезное — не совхоз и отнюдь не кирпичные заводы, а полоса обороны на шос-се. Если не успеем прорваться с хода, противник усилит живую силу и технику, рассчитанную только на оборону против Ольховского. Тогда придется вызывать «Тигра» и «Льва» — взламывать оборону. Во всем городе не больше ста танков. Конечно, противник будет маневрировать, но ведь для того чтобы сковать его, уничтожить по частям, армия наступает с северо-запада, с запада, с юго-запада и с юго-востока, с сахарозавода. К тому же наносится отвлекающий удар в направлении железнодорожного моста. Я согласен с ПНШ-два. Четыре «сорокапятки» против танков — это конечно, мало, но элемент внезапности.
— Снами только, две противотанковых, — поправил майор Самохин.
— Как две? — он посмотрел на полковника.
— Как две?! — повторил его вопрос Коленко.
— Да, две, — подтвердил майор Клетин. — Другие две подполковник Овсюгов приказал оставить в Герасимовке для прикрытия ВПУ. У вас и так, говорит, полк самоходок с противотанковыми пушками на крюках и батарея минометов. Пришлось оставить.
Не стесняясь в выражениях, Коленко выругал Клетина и объявил:
— Я решил — только вперед Наступать, не ожидая самоходок. Батальону Захирова придадим одну «сорока-пятку», батарею минометов, — пусть наступает на совхоз с севера. Батальон Самохина… Словом, зови командиров, отдам приказ.
Дав время третьему батальону Захирова сосредоточиться для атаки, Коленко двинул второй батальон на совхоз с юга, а первый направил прямо на кирпичные заводы.
Совсем развиднелось. Туман почти рассеялся. С совхоза донесся крик — ура*, пальба пулеметов, автоматов, винтовок…
Гитлеровцы убегали из совхоза по огороду, к деревьям, за которыми возвышались трубы кирпичных заводов.
Лошади в повозках тяжело галопировали. Второму батальону не потребовалось захватывать совхоз с юга: его солдатам оставалось стрелять в бегущих.
Падали убитые и раненые фашисты. Не так уж много для такого огня, — решил Баженов. Он шел позади и не стрелял, только наблюдал.
Немецкие пароконные повозки стояли запряженными по всему огороду. Значит, гитлеровцев напугала стрельба у вокзала, успели запрячь, — мысленно отметил Баженов. Он понимал, что крик «ура* нарушает элемент внезапности, что надо атаковать объект, а не просто бежать вперед, но порыв был всеобщим. Он тоже закричал «ура», побежал… И когда они миновали брошенные в совхозе на огневой позиции гитлеровские минометы, так и не сделавшие ни одного выстрела, и через огород выбежали к кирпичным заводам, их встретили снаряды, пулеметная и винтовочная стрельба.
Обстановка быстро менялась. Солдат третьего батальона уже не было видно, они продвигались вдоль южной окраины кирпичных заводов; слева от них было пустое поле. Они помогли второму батальону, наступавшему на заводы, через рощу, «в лоб», захватить два завода. Шел бой за третий.
Комбат Захиров, оставив в совхозе батарею минометов и взвод солдат для прикрытия тыла, а во рву перед заводами — роту с двумя противотанковыми пушками на фланге, остальными силами наступал на левом фланге полка и вел бои в пригороде.
Баженов ворвался было вместе с солдатами на первый кирпичный завод, но комполка Коленко велел ему не рисковать, вернуться в ров к роте Захирова, занимавшей там оборону, и оттуда установить радиосвязь с ВПУ. В донесении он просил указать, что свою задачу Коленко успешно выполняет, занял совхоз и два кирпичных завода, ведет бой за третий. Ольховский радировал — тоже ведет бой. Необходимо, чтобы срочно прибыли самоходки с противотанковыми пушками на крюках. Какого черта волынят? Навалятся немецкие танки — не отобьемся!
— А где вы заподозрили танки противника? — насторожился Баженов.
Коленко показал на юг. Баженов повернулся в ту сторону и обнаружил картину, какую видел лишь однажды, и то в кино. Только здесь панически покидали город не белогвардейцы, а гитлеровцы.
Во всю ширину шоссе, ведущего из города, хлынул этот поток. Мчались грузовые автомашины вперемежку с легковыми. Неслись телеги, повозки, даже фаэтоны. В бинокль было отчетливо видно, как возницы стоя нахлестывают лошадей.
Обгоняя поток, проносились по обочинам мотоциклисты. Это было поразительное, веселящее душу зрелище.
— Не туда глядишь, — раздраженно бросил Коленко и показал правее.
Километрах в трех-четырех, развернувшись в линию, по полю двигались маленькие, меньше спичечных коробок, танки. Баженов насчитал в первой линии одиннадцать машин. Позади них, тоже в строю, двигалось еще штук пятнадцать, а затем шел еще ряд танков — их было уже не сосчитать.
— Откуда столько? — ахнул Баженов.
— Я тоже не ожидал. Наверное, от соседа слева. Видно, не слишком он активно действует, плохо помогает нам, если не мог сковать танков перед своим фронтом. Радируй об этом на ВПУ.
_ я вызову заградогонь «Волк».
— И перекроешь шоссе? Не стоит задерживать убегающих. Черт с ними: нам будет легче. Попробуй вызвать авиацию.
_ Вон где бомбит, — Баженов показал на самолеты, кружившие над центром города, и предложил: — Надо бы роту Захирова перебросить на первый кирпичный.
— А совхоз? Если уйдем, его займут немцы. И ров займут.
— А что может рога и две пушки против двадцати танков?!
— Больше нет. Батарея минометов поможет. Главное, держи связь с ВПУ. А я — только вперед!
Ров — если стоять лицом к заводам — тянулся вправо, иа юг, метров на сто пятьдесят и под прямым углом заворачивал к Днепру. Влево ров тянулся метров на двести пятьдесят и под таким же прямым углом поворачивал на запад, к совхозу. За рвом была поляна, и с нее стреляла немецкая полковая пушка; вторая, подбитая нашей противотанковой, лежала набекрень.
— Фить-фить, — посвистывали пули.
Оба радиста были уже во рву и налаживали связь. Баженов воспользовался таблицей радиосигналов.
— Перешел в наступление в 6.50. Овладел объектом 1, 2, 3. Веду бой в районе третьего кирзавода. Противник оказывает сильное огневое сопротивление. Прошу бомбить скопление танков противника в квадрате 13, 7, 8. Срочно шлите СУ-76.
Кодированный ответ гласил: самоходки ведут бой в районе вокзала. Один дивизион СУ с боями пробивается к вам. Отмечено движение пятидесяти танков противника I пехотой из «Узла» по фейдеру в направлении «Ключевого».
Чтобы было вернее, Баженов послал Богуна с этим ответом к Коленко.
Слева, где-то за деревьями, послышался шум приближающегося мотора. Впереди стреляла все та же полковая пушка. За ней, из-за деревьев, строчил пулемет. Деревья мешали, и он бил левее.
На правом фланге, сразу за поворотом рва, наша пушка стреляла по приближавшимся с юга танкам противника. Слишком издалека стреляла! Положение становилось критическим. Баженов уже не пребывал в прострации, хотя к нему н не вернулся былой задор. Три солдата стреляли из рва по артиллеристам, но не могли попасть. Им вздумал помочь радист, но едва высунулся, как отпрянул назад, да так и остался лежать на дне рва.
— Эх, Васек! — горестно вскрикнул второй радист. Баженов осмотрел убитого. Пуля попала в лоб и прошла навылет. Юрий не мог больше оставаться в бездействии. Он занял место убитого, уперся локтями в бруствер, прицелился — и тут же его оглушило, будто выстрелили в правое ухо. Посмотрел направо — за деревьями ничего не видно. Опять прицелился. Его снова оглушило, и слетела фуражка. Он поднял ее, — верх прострелен. Пощупал макушку — пальцы в крови, голова гудит.
— Рябых! Справа, за рвом, проверь-ка окопчик: похоже, оттуда радиста срезали. Возьми двух бойцов. Действуй.
Рябых и два солдата побежали по рву вправо, а потом перемахнули через бруствер в кусты. Баженов вылез из рва назад, стал во весь рост, чтобы было удобнее целиться через кусты.
— Стреляйте из рва, а то убьет, товарищ старший лейтенант, — под руку крикнул радист. Он и промазал. Глупо стрелять по группе! Он был в ярости. Спокойнее!
Снаряд разорвался метрах в тридцати. Баженов подвел мушку к ногам немецкого наводчика и выстрелил; наводчик упал. А когда упал и заряжающий, остальные укрылись в окопе, сбоку от орудия. Подбежал офицер и заставил их вылезти. Баженов выстрелил, офицер завалился на бок.
— Ну и режете, товарищ старший лейтенант! — восхищался молодой боец, стрелявший с бруствера.
Баженов снова выстрелил и снова попал.
Гитлеровцы покинули свой окопчик и побежали. Баженов успел дать по ним две короткие очереди.
Примчался Богун:
— Комполка просил вызвать «Тигр» и «Лев», а «Волка» довернуть правее двадцать, по танкам. Взяли было третий кирпичный полностью, но наших выбили.
Еще принес новость: Ольховский с небольшой группой с сахарного завода прорвался не на шоссе против наших, а правее, в город. Ведет бой в квартале 253. Наши не могут к нему пробиться.
Богун оглядел окрестности и ров.
— Эх, убили нашего Васю. Жаль хлопца! Документы взяли?
Позади рявкнула противотанковая пушка. Все посмотрели в сторону, куда она стреляла. Левее, метрах в двухстах, из аллеи парка ко рву двигался танк, а за ним, теснясь, шло пятнадцать гитлеровцев.
Замысел противника был ясен: танк перейдет через ров на поле, развернется влево и ударит вдоль рва. Сколько еще танков у противника?
Наша противотанковая пушка поспешно стреляла в танк и не попадала. Баженов подбежал к пушке, навел, выстрелил и тоже не попал. Танк был метрах в тридцати от рва и в полутораста от пушки.
— Дайте, я! — вдруг сказал Богун, отстраняя Баженова. Он открыл затвор, навел через дуло, чуть довернул влево и крикнул: — Заряжай!
Захлопнулся затвор, и раздался выстрел. Вспыхнуло у основания башни танка, — с ним было покончено.
«То огонь, огонь!» — звенело в ушах, и Баженов стрелял, стрелял из карабина-автомата в гитлеровцев за танком.
— Ну и режете! — отмечал каждое попадание молодой боец снизу, из рва.
Подхватив двоих, фрицы быстро пошли назад, а когда из их группы еще двое упали, остальные бросили раненых и кинулись прочь.
Баженов оглядел поле боя. Справа, за поворотом рва, противотанковая пушка уже не стреляла; накренившись, она уткнулась дулом в землю. На поле метрах в четырехстах горели два танка. Из парка выбегали наши бойцы и убегпи через огород, в кукурузу. По бегущим били пулеметы из пяти танков.
— Куда вы?! — крикнул Баженов.
— Отходим из пригорода по приказу, будем накопляться, — ответил боец. Врет или нет? Не «забыл» ли сказать, что Захиров приказал отойти в этот ров?
Баженов подсел к радисту и начал передавать донесение условными радиосигналами. Возле противотанковой пушки запрыгали маленькие, злые, желтые вспышки: бил крупнокалиберный пулемет с танка. Легко раненные артиллеристы укрылись во рву. Хотел Баженов спасти пушку — не подойдешь! Подбили пушку. Танки надвигались.
— Надо закрепляться на ферме, — крикнул Богун.
И они пошли по рву. Теперь с танков по ним стреляли из пулеметов и из пушек.
— Нагибайтесь, товарищ старший лейтенант. Ну, нагибайтесь! Срежут, слышите, как дает?
— Отстань.
— Себя не жалеете, нас поберегите: ваша голова — ориентир.
Баженов пригнулся.
Впереди во рву сидел сухонький, пожилой боец. Он сидел в такой спокойной позе и смотрел на них так буднично, что Баженов закричал:
— Чего расселся, где твое оружие? Пошли!
— Отвоевался я, — негромко, спокойно, даже ласково ответил боец, по-волжски выговаривая «о», — обе ноги перебиты, рука перебита, две раны в живот. Так что отвоевался… Наши проходили. Автомат мой взяли, документы тоже.
Баженов приподнял на раненом гимнастерку и рубашку, посмотрел и поспешно опустил одежду. Удивительно было это просветленное спокойствие умирающего. Молча стоял перед ним Баженов, стояли другие.
— А если хочешь помочь, сынок, — слышал Баженов его окающий говор, — пристрели меня. Все равно, коль сейчас не помру, фрицы пристрелят.
— Не проси. Веришь, не могу…
— Верю. Передай тогда в Горький, на автозавод. Селезнев Михаил Осипович шлет свой последний смертный привет. А оттуда они и супругу мою известят.
— Передам. А ну, хлопцы, понесем!
Была отбита пятая контратака гитлеровцев, пытавшихся ворваться в совхоз. Горели совхозные конюшни — из них с топотом и ржанием выскакивали обезумевшие кони и разбегались во все стороны, высоко задрав головы с подпаленными гривами. Совершенно спокойно вышел из пламени белый жеребец — красавец под английским седлом на расшитой золотом красной попоне, — посмотрел вокруг и побрел к парку.
Никто на него и внимания не обратил, — не до коней тут было… Горели два сарая, и в них взрывались оставленные гитлеровцами патроны и гранаты, но и на это уже никто не обращал внимания. Из полутора рот, защищавших совхоз, в живых осталось меньше половины.
Кроме южного направления, обозначилось еще и юго-восточное, и восточное, и северовосточное, и северное — там гитлеровцы скапливались за деревьями и кустами. Их разговоры и команды были отчетливо слышны.
Сплошного фронта не было. Немцы контратаковали здесь силой до роты. Их танки с юга атаковали без пехоты. Наши минометчики не давали танкам подойти.
И Богун из пулемета, и Рябых, и Баженов, и другие легко отбивали контратаки этих групп пехоты без танков.
Глядя на немцев, Юрий Баженов вспомнил рассказ Сысоева о солдатах, которые идут в наступление без огонька, без желания победить, а лишь потому, что их принуждает офицер. Именно это угадывалось в нерешительности наступавших фрицев, в их глупом стремлении держаться поближе друг к другу, в том, что они не перебегали, а двигались во весь рост. Когда кто-либо из них падал, сраженный пулей, другие бежали назад еще более тесной толпой, и тут Богун «давал им прикурить».
При этом он покрикивал на соседей: «Не пугай, не порть мне кучность!»
Отлично действовали минометчики — особенно, когда фашисты накапливались для атаки.
И все же противник продолжал атаковать совхоз: надеялся, что с какой-нибудь стороны да удастся ворваться. Юрий Баженов, принявший командование, выслал вперед слухачей, немного понимавших немецкий, и те докладывали, откуда надо ждать врага.
Когда противник не атаковал, он стрелял по совхозу из пушек и минометов. Иногда это был методический обстрел, иногда артналет.
В совхозе число раненых увеличивалось. С командиром полка радиосвязь установить не могли. Полковник Орленков с ВПУ запрашивал, какова обстановка. Баженов сообщил, что противник отрезал кирпичные заводы. Радиосвязи с Коленко нет. Совхоз подвергается натиску противника с юга и северо-востока. Нами отбито пять контратак.
Орленков требовал удержать совхоз и установить связь с кирпичными заводами, с Коленко. Сообщал, что части армии овладели районом станции, захватили вокзал и ближайшие кварталы, продвинулись и в северо-западных и западных кварталах.
Давно бы два десятка танков смяли горсть защитников совхоза, не имевших противотанковых средств.
Но случилось то, на что невозможно было рассчитывать, что не предусмотрено в уставах, в разделах о противотанковой обороне: танки испугались наших минометов. Баженов только диву давался.
Наступило небольшое затишье. Старшина рассказал о Сотнике, командире минометной батареи. Баженов знал, что этот офицер — выдающийся минометчик, а его минометчики известны всей дивизии; о них много писали в газете. И хотя по настоянию Сысоева массовым тиражом была выпущена брошюра Сотника, в которой он делился опытом и раскрывал свои «секреты», из-за батареи самого Сотника все еще ссорились командиры всех батальонов. Знали: Сотник выручит и в самом безвыходном случае…
Баженов пошел к Сотнику. Молодой, сдержанный, «вышколенный» старший лейтенант рассказывал минометчикам что-то веселое, и те хохотали.
Баженов попросил Сотника показать ему «секрет» их сверхскоростной стрельбы.
— Надо бы дать по крайнему правому танку, да мин маловато, — вслух размышлял Сотник. — А дать все же придется…
Минометчик чуть ли не сел верхом на едва наклоненный ствол миномета. Ему справа и слева подавали мины, а он ловко бросал их в дуло — то правой, то левой рукой. Баженов залюбовался его виртуозной техникой.
— Лучше отойдите, товарищ старший лейтенант, — под шуткой прятал свое восхищение Рябых, — а то он так быстро доит миномет, что не успеет мина вылететь из дула, как он уже сует другую; как бы одна на другую не наскочила.'
Обстрелянный танк быстро пятился. Попятились и другие танки. Пятились и стреляли. Начался огневой бой.
Солдаты, верившие в минометчиков — богов этого боя, приволокли трофейные минометы. Еще не сгоревший сарай был полон ящиков с минами. Маленький юркий одессит Костя (тот самый, что во рву кричал Баженову «ну и режете!») теперь бегал по двору и возвещал:
— Минометчики показывают класс!
— Дают жару, — признавал Богун. Единственное, чего потребовал командир минометчиков, — выделить бойцов для переноски минометов. Частая перемена огневых позиций, объяснял он, обеспечивает живучесть и материальной части, и людей. И заодно вводит противника в заблуждение.
Опять наступило затишье. Изредка доносилось ржание белого жеребца, пощипывавшего кустарник у самого рва. Со стороны города сюда двигались танки.
Итак, наступление дивизии Бутейко захлебнулось. Эта и другие горькие мысли приходили в голову не одному Баженову. Шум танков то становился слышнее, то внезапно обрывался в саду, метрах в двухстах восточнее совхоза. До чего обнаглели! Сосредоточиваются для атаки.
Бойцы готовились: связывали по пять трофейных гранат. Прислушиваясь, как шумел очередной приближающийся танк, все настораживались… К Баженову подошел Богун и сказал:
— Боятся танков! А может, фашист нарочно маневрирует одним танком, чтоб, у кого кишка тонка, пугнуть отсюда?.. Атака беспременно будет. И сад и парк притыкаются к домам. Тут пулемету работы мало. Надо засыпать фашистов минами.
— Пойди сам, поговори с народом и подскажи коммунистам, чтобы и они побеседовали, — сказал Баженов.
— Солдаты, що притащили трофейные минометы, рассказуют, що в кукурузе сидять те, шо тикалы через ров. Обстановки не знают и ждут ночи, щоб тикаты до Гераси-мовки. Семеро, як узнали, что тут в совхозе свои, — прийшлы.
Пользуясь затишьем, на поиски заблудившихся отправились Баженов, Богун, Рябых, комвзвода и пять солдат.
— Айн момент! — задержал их в последнюю минуту Богун. Он сбегал к кустарнику и привел оттуда белого жеребца. Под одобрительные возгласы окружающих Баженов лихо вскочил в седло и дал жеребцу шенкелей.
Тот энергично закивал головой, стал грациозно перебирать передними ногами и закружился на месте, явно исполняя кавалерийский вальс.
Кругом захохотали. Баженов натянул поводья, проклиная свое легкомыслие, — и жеребец, исполняя недвусмысленную для него команду, тотчас опустился на колени.
— Ай, потеха! — закатывались бойцы. — Ну и цирк! От тоби и культмероприятие!
Наконец Богун догадался подать какой-то прутик, Баженов стеганул жеребца по крупу, тот вскочил и пошел коротким галопом, как на арене…
Трех солдат Баженов обнаружил сразу же, как въехал в кукурузу. Они обрадовались встрече и пошли в совхоз. Возле трех больших бомбовых воронок Баженов застал еще группу солдат. Они с любопытством осматривали— не столько его, сколько коня. Понимая, чем вызваны их настороженные взгляды, он сразу же спросил:
— Кто из вас меня знает?
Чтобы тяжелое молчание не затягивалось, он напомнил, как полк вышел ночью. Он, представитель штаба армии, шел с Коленко и Клетиным. Напомнил о мотоциклисте, об «ура» на рассвете и спросил, из какого они батальона — Захирова? Да, Захирова!
Из дальнейшего выяснилось, что они не очень верят ему, но согласны послать с ним двоих — убедиться, что в совхозе наши.
— А зачем же фашистам стрелять из совхоза по своим танкам?
— Для маскировки, — негромко сказал солдат, голова которого высовывалась из воронки.
— Маскируешься? — зло спросил Баженов, слезая с коня.
— По своей нужде сижу. Баженов подошел.
— Меня не обманешь, — скажи, что не хочешь воевать.
— Стрелять нечем! Винтовка испортилась, — ответил тот, не меняя позы.
— А вот мы сейчас посмотрим, — сказал Баженов, поднимая его винтовку с края воронки. Дернул затвор — не открывается. Ага, курок повернут. Баженов поставил курок на боевой взвод и повторил: — Сейчас проверим, стреляет ли. — Он дослал патрон в ствол и навел оружие на сидевшего.
— Не стреляйте! — закричал тот, вскакивая. — Сейчас пойду в совхоз. Я ж пошутил. Шутки не понимаете!
— Танки совсем недалеко, на поле, — сказал кто-то.
— Ну и что? — парировал Баженов. — А видели, сколько мы сожгли? Стоят танки. Боятся! А пойдут — зажжем их. Гранаты-то на что? Кто боится танков — выйди!
Никто, конечно, не вышел. Баженов приказал старшине построить бойцов и строем вести их в совхоз. Через сотню метров циркового галопа он нашел еще двоих, а потом заметил невдалеке на дороге подводу и при ней целое отделение. Баженов помахал им фуражкой — не видят. Он поскакал, и когда до них оставалось метров сто двадцать, он заметил их зеленые шинели — гитлеровцы! Баженов так рванул поводья, что белый жеребец стал на дыбы. Он хлестнул, жеребец завертелся на задних ногах, и тут кто-то из всей силы ударил Баженова железной палкой по затылку. Падая из седла и теряя сознание, он успел только подумать: «Как Петю Ростова!»
Он не смог бы сказать, что заставило его открыть глаза именно в эту минуту. Группа гитлеровцев шла к нему с винтовками наперевес. Баженов полуавтоматически, как бы даже без участия своей воли привстал на колено, сорвал карабин со спины и выстрелил. Сознание опасности внезапно вернуло его к действительности.
Он глубоко вздохнул, снова прицелился, выстрелил — и гитлеровец упал. Группа рассыпалась вправо и влево. Теперь они шли полукольцом. Когда Баженов свалил командовавшего ими, они залегли и начали стрелять. Баженов вскочил и побежал, петляя. Он подхватил вырвавшийся из рук карабин. В ложе оказалась дыра. Прострелили. Когда гитлеровцы вскочили, он залег и свалил еще двоих. Задыхаясь, он достиг аллеи, где можно было прислониться к стволу. Голова кружилась. Шатало. Хотелось пить. Подбежали два бойца. Один перевязал ему голову бинтом, и оба все удивлялись, что на затылке у него две ранки — входное и выходное отверстие.
Потом Баженов увидел фашиста, одного из своих преследователей. Фашист поднял винтовку и выстрелил. Солдаты юркнули за сосны. Баженову показалось, что пуля мелькнула и ударилась в землю у его ноги. Не трогаясь с места, он поднял свой карабин и тоже выстрелил. Спокойнее, еще спокойнее… Пока фашист стрелял, он прицелился, долго целился… фашист упал. И тотчас другие гитлеровцы подняли стрельбу из винтовок. Оба солдата и Баженов отвечали из автоматов. Фашисты, подобрав раненых, отошли.
На пути в совхоз Баженов встретил Богуна. Белый жеребец прискакал без седока, и это всех обеспокоило.
Богун обмотал своим бинтом набухшую кровью повязку на голове Баженова. Он рассказал, что вернулся разведчик, посланный на кирпичные заводы, с ним пришли комбат Захиров и майор Головин, парторг батальона. Пробраться на заводы можно…
Солнце заходило. Баженов сидел у открытой двери подвала. Там внизу, в длинном глубоком подземелье с бетонированными стенами, стояли гитлеровские ящики с боеприпасами, лежали наши раненые.
Баженова томила жажда. Богун поил его рассолом, разбавленным водой. Не помогало. Голова кружилась и очень болела.
Боль была такая, что временами он впадал в забытье. Поташнивало.
Подошел Захиров и пересказал устный приказ Коленко: всему батальону Захирова сосредоточиться на третьем кирпичном заводе, крайнем перед шоссе и немецкими окопами. Захиров прибыл сюда, чтобы собрать солдат, отступивших из пригорода и рва, и пробиться с ними на кирпичный завод. Это не так уж трудно. Гитлеровцев не хватает, чтоб опоясать заводы. Они держатся группами. В саду и парке танки не страшны.
Раненых нельзя провезти на кирпичные заводы через ров, да и незачем. Многим нужна срочная хирургическая помощь. Поэтому Коленко приказал ночью увезти раненых в Герасимовку по тому же пути, обойдя Большие Хуторки с запада.
Майор Головин добавил к этому, что успешная эвакуация раненых зависит только от скрытности продвижения. Охранять их будут легкораненые с автоматами. Придадут им еще пулеметчика.
Баженов связался с ВПУ.
Ответили сейчас же. Орленков запрашивал, куда ранен Баженов, и может ли он передвигаться.
Баженов ответил: царапина на голове.
Орленков приказал: полку занять круговую оборону на кирпичных заводах. Боеприпасы и продовольствие этой же ночью сбросят самолеты. Баженову — рацию и радиста передать Коленко, а самому, возглавив обоз с ранеными, возвращаться в Герасимовку.
Баженов настаивал на разрешении не возвращаться в Герасимовку и присоединиться к Коленко. Ответ гласил — выполняйте приказ. Захиров готовил группу прорыва, когда противник начал сильнейший артиллерийский и минометный обстрел совхоза. Все, кроме дежурных, спрятались в укрытие.
Мины и снаряды рвались везде.
— Скорее сюда! — позвал Богун, стоявший у входа в подвал для хранения фруктов и овощей, где тоже лежали раненые.
Баженов подошел. Почти все ступеньки были заняты.
— Сейчас придет майор Головин, будем начинать наше закрытое партсобрание, — объявил Богун. — А вы куда? — спросил он отходившего Баженова.
— А я не коммунист.
— Та не может быть!
— Мечтал, собирался, да вот так…
— Как, товарищи коммунисты, допустим нашего командира?..
— Допустим!
— Просим!
— Я думаю так, — продолжал Богун, — старший лейтенант Баженов доказал, и он достойный. И надо его принять. И я ручаюсь за него. И рекомендую. Кто еще?
Все подняли руки. Подошел майор Головин.
— Проведем, — сказал он, — открытое партийное собрание, на котором и примем достойных.
Оставили только боевое охранение. Собрание провели. Обсудили обстановку и задачи. Старшего лейтенанта Баженова приняли по боевой характеристике прямо в члены партии.
Многое хотел сказать Баженов, но времени не было. В громкоговоритель кричали: «Рус, сдавайся…» И вместо коротких слов «умру, но не посрамлю звание коммуниста», Баженов вдруг заговорил обрывками стереотипных фраз: «Оправдаю доверие…» Почему в минуты сильных потрясений человек начинает говорить цитатами из газет?
…А потом двое из принятых пошли в разведку и приволокли пленного. Его заставили указать — где танки, сколько, где пехота.
Противник опять готовился к атаке. А не воспользоваться ли атакой для контратаки и прорыва на кирпичные заводы? Так и решили.
Солдаты держались стойко, но если бы Баженова спросили, какое все же чудо дало им возможность отбить и эту и следующие атаки, он бы ответил: — Богун и минометы.
Он читал в газетах, в донесениях, что пулеметчики «выкашивали цепи противника», уничтожали взводы и роты пехоты и, будучи журналистом, считал такое определение не более, чем литературным образом. А вот когда он увидел, как Богун «поливает» из пулемета, то был, мало сказать, удивлен, — он был потрясен. Не увидев, невозможно поверить, как много врагов может перестрелять один пулеметчик-снайпер, мастер своего дела.
Казалось, что из двух слагаемых — человека и машины — Богун лишь неодушевленная, почти неподвижная станина, а пулемет в его руках — это нечто живое, пульсирующее, огнедышащее, ненавидящее, разящее, Богуна дважды «царапнули», по его выражению, осколки.
— Так шо присохне, як на собаци, — успокаивал он Баженова. — Мене невозможно убити, я невмирающнй.
Уж и минометчики Сотника «подоили» минометы! Огонь горящих танков и строений совхоза, подожженных зажигательными снарядами, озарял все вокруг. И когда гитлеровцы все же ворвались в совхоз, не многим из них удалось вырваться обратно. Убегающих долго еще преследовали все здоровые из батальона Захирова. Минометы и ящики с минами повезли навьюченными на лошадей.
Стемнело. Стрельба прекратилась. Только трещали горящие сараи, и в них рвались боеприпасы, создавая впечатление, будто из совхоза бьет артиллерия.
Уходили в одиннадцать ночи. Над городом стояло багровое зарево. В совхозе догорали конюшни, дома, склады.
Багровый отблеск огня лежал на стенах, деревьях. Казалось, будто и лица и руки людей в крови.
Баженов загрузил все девять повозок ранеными. Два минометчика, тоже раненые, требовали, чтобы погрузили и наши минометы, оставшиеся без мин.
Баженов сначала отказал, но потом согласился: не оставлять же оружие противнику. Сверху минометов посадили раненых. Легкораненые, кто мог владеть оружием, — охраняли. Трех бойцов послали вперед, а две пары шли по сторонам. Баженов с карабином шагал впереди обоза, чуть слева… На багряном фоне далекого пожара движутся люди и повозки. Из тьмы появляются одиночки, пары, небольшие группы и присоединяются к ним. Богун, Рябых и еще двое опрашивают их — не затесались бы власовцы. Когда через час остановились на первый привал, набралась почти рота.
На огненном фоне хорошо заметно, как вокруг черных силуэтов дымятся потные гимнастерки, потные спины лошадей.
Очень это трудно: быть проводником темной ночью, да еще в степи без ориентиров, да еще вести не напрямик, а по кривой, и чтобы на изгибе дуги непременно оказалось село Большие Хуторки, и притом обязательно с внутренней стороны дуги…
Единственный ориентир — пожар в городе. А глянешь на него, так после этого и небо и степь — сплошной черный полог. Закроешь глаза, долго не открываешь. Захочешь ориентироваться по звездам, а они кружатся, кружатся— звездный хоровод, да и только. Смотришь на компас, а стрелка двоится…
Шли они, долго шли. Раненые просят остановиться, дать отдохнуть, а хочется обойти село, вот тогда и отдохнуть. Оно ж должно быть видно на фоне пожара…
Много советчиков у Баженова. Одни советуют взять левее, другие — правее. А он вдет себе, как ему кажется правильным, и не мог бы сказать, что руководит его чувства ми и мыслями.
Легкораненые совсем притомились. Пришлось остановить обоз. Все пешеходы легли. И вдруг слева, из темноты, донесся крик петуха. Каких-нибудь метров сто! Всмотревшись, можно было увидеть чуть розовеющие стены. Село! Какое? А вдруг — Малые Хуторки?
Баженов послал на разведку Богуна и Рябых. И чтобы принесли воды напиться, а то тяжелораненые совсем извелись.
Лежали люди. Понуро стояли кони.
Богун и Рябых вернулись очень скоро. В селе полным-полно танков. Село-как вымерло. На танках кресты — немецкие!
Баженова удивило: как он точно вывел обоз; и испугало, что он привел раненых на смерть. Надо уходить, и поскорее.
Вдруг на темном фоне села засветился четырехугольник. Кто-то, оставив дверь открытой, вышел наружу. Часовой? Фриц по нужде? Или селянин? Вряд ли у селянина, да еще в такой час, будет гореть в хате яркая лампа.
— Лежать! Тихо! — приказал Баженов.
— Лежать! Не кашлять, — передал Богун.
— Лежать! Не шевелиться! Не кашлять! Не стонать! — пошло дальше по цепи.
Дверь не закрывалась. Если вышел по нужде, то уж что-то очень долго. А если наблюдает, то ведь силуэты лошадей и повозок очень хорошо видны на ярком фоне пожара. Чего же он ждет? Почему не уходит? Стоило фашисту их заметить, даже выпустить осветительную ракету, и танки, ослепляя фарами, ринутся на них.
Подполз Богун, а с ним еще двое.
— Так шо имеется два десятка счетверенных гранат. Я уже роздав их хлопцам. Як шо танки пидут на нас, то вы з подводами бежить до грейдеру, тильке не купно, а рассосредоточено, а мы хитлеров тут задержимо.
— Есть еще вариант, — зашептал лежавший рядом с Богуном. — Не ожидая, пока танки нападут на нас, мы сейчас же, первыми, нападем на них. Залезем в немецкие танки и будем бить из танковых пушек в другие танки и в фашистов.
А то можно поджечь гранатами головные танки на улицах, чтоб задержать другие.
Баженов подумал и объявил свое решение:
— Мы не можем, — сказал он, — рисковать ранеными. Если в селе фашисты поднимут тревогу, тогда и вы товарищ- как ваша фамилия?
— Старшина Стукалкин!
— Возглавите сводную роту. Богун будет спасать раненых, а мы…
— Товарищ старший лейтенант!
— Не вступайте, товарищ старшина, в пререкания!
Баженов так и не понял, как мог не заметить их фашист. Или он плохо видел в темноте, после огня лампы?
Так или иначе, но яркое пятно дверного проема исчезло. Баженов поспешно встал, и все вскочили.
— Двигаться тихо, не спеша, — приказал он.
И двинулись тихо и не спеша; но уже через сотню шагов заспешили. Затарахтели колеса по мерзлой земле.
Через рельсы и грейдер гнали коней вскачь. Кричали раненые в повозках.
А потом, успокоившись, медленно двинулись на северо-восток. Лишь бы не выйти на южную окраину Поляновки, которую удерживает противник!
Их окликнули партизаны, и все облегченно вздохнули.
— И как только вы не заблудились в степи, — удивлялись партизаны. Они дали своего проводника, и тот уверенно повел их в Герасимовку.
Лишь проходя мимо темных разбросанных бревен бывшего узла связи, Баженов ощутил гнетущую усталость. Хотелось лечь вот тут же, на дороге. Пульсирующая боль в голове затрудняла дыхание.
Баженов вошел к полковнику Орленкову, поднес руку к виску, хоть на голове и не было головного убора, и начал:
— Старший лейтенант Баженов… В Но тут он уставился на шелковый абажур, пробормотал: «То огонь, огонь…» и упал без сознания.
Еще недавно в селе Песчаном стояли машины, нагруженные лодками, а сейчас здесь размещается штаб армии, его первый эшелон. У открытых дверей сельского клуба стоит Кулебякин с автоматчиками Бекетовым и Мацепурой и пропускает офицеров.
На сцене клуба на деревянных подставках висят военные карты. Сысоев, Корнилов и Великанов пришпиливают листы со схемами поверх уже развешанных схем, чтобы потом, по мере надобности, менять их.
Без двух минут шестнадцать часов в зал, где уже ожидают начальники управлений, начальники отделов и отделений, офицеры штаба армии, входят командарм генерал Королев, генерал Соболев, генерал Бичкин и полковник Коломиец.
— Разрешите начинать? — спрашивает начальник штаба.
— Прошу! — отвечает командарм.
— Мне поручено произвести разбор, анализ трех этаи пов операции по овладению городом «Ключевой», — начинает полковник Коломиец. Он показывает указкой на схему, изображающую положение войск армии и противника в те дни, когда дивизия Бутейко заняла два (тогда еще не соединенных) пятачка на Ровеньковскнх высотах.
Полковник Коломиец начал разбор с боевых действий корпусов, дивизий, полков и отдельных групп. Он подробно проанализировал наиболее характерные действия пехоты, артиллерии, танков, авиации, саперов, связистов, тылов; осветил взаимодействие всех родов войск и работу штабов с точки зрения выполнения поставленных перед ними задач. Он приводил наиболее характерные примеры — и положительные, и отрицательные. Сысоев стоял возле запыленных декораций, изображавших лес, и по ходу доклада менял схемы, диаграммы, картограммы. Он отлично знал содержание доклада, так как готовил к нему материал. Корнилов помогал, а Великанов чертил.
Пришлось перечитать, проанализировать гору «журналов боевых действий», описаний операций, боев и прочих материалов, поступивших из корпусов, дивизий, полков. Сысоев жалел, что у начальника штаба нет времени произвести подробный разбор этой большой операции, а ведь почти каждая ее деталь, например описанный Баженовым «Ночной бой в Герасимовке с использованием элемента внезапности» или описанное Корниловым и Помяловским «Форсирование Днепра» и другие, — это же богатейший материал, кладезь опыта войны, интереснейшая тема для статей и научных диссертаций.
Полковник Коломиец докладывал почти два часа и закончил интересными выводами, обобщавшими боевые действия. Присутствующим они были известны лишь частично, то есть в той мере, в какой каждый из них принимал в них участие.
— Выбор направления главного удара, — сказал полковник Коломиец, — определялся следующими факторами: сосредоточением основных сил противника в районе Ровеньковскнх высот, где они сковывались частями армии и удачной оперативной маскировкой, введшей противника в заблуждение; сосредоточением второй крупной группировки противника в районе города в результате боевых действий в районе сахарного завода и нашей активной разведки в районе железнодорожного моста.
Очень помогла разведка, установившая стык двух дивизий в районе «Орешка».
Полковник говорил о том. что благодаря такой группировке и форсированию Днепра на широком фронте удалось создать в районе села «Орешек» решающее превосходство в силах и средствах.
В своих выводах полковник указал на большое значение учебы и тренировки войск в подготовительный период. на то, что войска уже имели опыт форсирования.
Большое внимание он уделил взаимодействию войск армии и партизан, чему помогла четкая работа оперативного отдела, в частности старшего лейтенанта Баженова.
Гитлер и его генералы считали, что ни одна армия в мире, в том числе и Красная Армия, не сможет с хода форсировать такую широкую водную преграду, как Днепр. И просчитались!
Противник использовал новые тактические приемы, пытаясь сорвать наше наступление. Гитлеровцы делали ставку на фауст-патроны — ручную артиллерию, способную уничтожать танки и деморализовать бойцов.
— Мы неожиданно быстро для них раскрыли секрет и этим устранили элемент внезапности. Кроме фауст-патрона мы раскрыли секрет радиомаяка, тайного наводчика для бомбардировщиков; раскрыли секрет нового стрелкового оружия, секреты минирования, новые тактические приемы. Но враг готов на все, и надо своевременно упреждать его замыслы, раскрывать его секреты. Наши опытники оказались на высоте, но и впредь не только им, но и всем надо стремиться узнавать новое оружие и тактику врага.
Таким образом, правильный выбор направления главного удара при форсировании на широком фронте, скрытая и умелая подготовка операции, внезапность нападения, стремительность действия и высокий наступательный порыв войск армии обеспечили успех.
— Хорошо постарался главный «фанатик» — генерал Соболев и его помощники, — бросил реплику командарм. —
Недавно Гитлер вынужден был так объяснить успехи советских войск на Днепре: «Коммунисты, заявил он, умеют воспитывать фанатизм масс». И все же в действиях наших войск было немало недостатков. Вот я и прошу вас, Георгий Васильевич, указать их. На ошибках учимся!
Полковник Коломиец, продолжая анализировать, указал на недостаточное количество сил и средств армии для развития успеха. Были недостатки в работе тыла, в доставке боеприпасов через Днепр. Недостатком являлось отсутствие штурмовых групп в городе при первом его штурме. Бойцы растекались по городу, управление было потеряно, и противник потеснил наши части.
Полк Коленко совершил ночной рейд через тылы противника, вышел к совхозу, а назначенная ему в поддержку бронегруппа заблудилась в тумане. Полк выполнил ближайшую задачу, овладел совхозом: первым, вторым, третьим кирпичными заводами. Но, лишенный противотанковых средств, дальнейшего успеха не имел. Отбил двенадцать контратак противника, причем танки противника прошли через его боевые порядки.
Сейчас войска армии ведут упорные бои на окраинах города и таким образом создали малое, не сплошное кольцо вокруг города. Захвачены: северная и северо-западная окраины, на западе — часть района железнодорожной станции, исключая вокзал, и бойни; на юге города — район кирпичных заводов, сахарный завод.
Войска армии — начштаба показал это на карте — наращивают большое кольцо окружения города. Связь противника по дорогам прервана. Противник яростно контратакует с запада. Войска армии теснят его к «Западной речке». Авиаразведка доложила о подходе крупных сил противника в район «Узла». В городе идут ожесточенные, упорные бои.
— Мы должны побыстрее овладеть городом, — сказал командарм. — Пока из двухсот пятидесяти четырех кварталов захвачено шестьдесят три. Город мешает нам бросить все силы на овладение «Узлом» и создает серьезную угрозу в тылу наших войск, если войска противника перейдут в наступление.
Ночь. Издали город кажется индустриальным центром с заводскими огнями и дымами, но это только издали. Черные силуэты городских кварталов очерчены отсветом пожаров. Разноцветные пунктиры трассирующих пуль, разноцветные ракеты в небе — только разведчики будущих побед.
Сыплется розоватый снег. В облаках мигают розовые вспышки зенитных снарядов. Бьют по «рус-фанере».
Пилот-девушка кружит над городом. Вторая, на заднем сиденье, сбрасывает пачки листовок. Они, словно большие розовые хлопья, падают вместе со снегом.
«Немецким офицерам, унтер-офицерам и солдатам!
Вы окружены. Ваше сопротивление бессмысленно.
По поручению Верховного Главнокомандующего Красной Армии я предлагаю вам немедленно сложить оружие и до 10 часов утра 29.11. прекратить всякое сопротивление, в противном случае вы все будете уничтожены.
Пришлите парламентера с белым флагом 29.11. к 10 часам в район скотобойни.
Не ожидая конца переговоров, выходите из блиндажеи и окопов с поднятыми руками и белыми флагами, без оружия. Так вы спасете свою жизнь.
Тем, кто добровольно сдастся в плен, гарантируется жизнь и возвращение на родину после войны.
По поручению Верховного Главнокомандующего Красной Армии —
Генерал-майор Королев Н. И.»
Патрули гитлеровцев бегают по улицам, скверам, дворам и лихорадочно собирают листовки. Гитлеровские солдаты слышат из громкоговорителей тот же текст. Офицеры приказывают стрелять по громкоговорителям. Начинается пальба.
Хмурится морозное утро. 9 часов 35 минут. В длинных больших корпусах скотобойни темнеют бойницы. Пулеметы молчат. Автоматы молчат. Молчат минометы на огневых позициях позади здания. Молчат оба танка и две самоходки.
Противник тоже не стреляет.
9.50. В небе слышится гул. На город идет первая группа бомбардировщиков Ю-87. За ней движется вторая, третья. Авиабомбы падают на скотобойню. Шестьдесят бомбардировщиков Ю-87 стараются стереть скотобойню с лица земли. Взахлеб бьют наши зенитки. Падает объятый огнем «юнкере», падает второй. Противник стреляет по скотобойне из пушек и минометов. Это шквальный огонь! Когда налетели наши ястребки, а «юнкерсы» повернули восвояси, не досчитавшись одиннадцати машин, противник атаковал дымящиеся развалины скотобойни.
И ожили развалины!.. Загорелся наступавший гитлеровский танк. Начали падать атакующие. В контратаку шли наши танки и пехота.
Снова ночь, снова идет снег. И снова розовые вспышки зенитных снарядов, — наших снарядов. Стреляют по фашистскому самолету. На ВПУ полковник Орленков разбужен телефонным звонком. Докладывает Филиповский. Противник сбрасывает блокированным войскам парашюты с грузом.
— С каким?
Этого он не знает. Все парашюты ночью упали в расположение противника.
— Действуют радиомаяки. Но попробуйте захватить хоть один парашют! Неужели ветер не отнесет в сторону?
— Ветра нет. Штиль.
Начальник группы немецких войск, защищающих город, — командир 72-й пехотной дивизии — получил по радио шифровку:
Снова ночь. На нашей (западной) окраине города бодрствует только боевое охранение. Слышится шум подходящих танков. Часовые окликают солдат, идущих впереди танков. Пароль правильный. Русская речь. И вдруг «свои» начинают стрелять. Боевое охранение смято. Танки рвутся в город. Взрываются противотанковые мины под танками…
На ВПУ звонит телефон. Докладывает Филиповский:
— Противник тридцатью танками и до батальона пехоты ворвался в район табачной фабрики. Передовые танки противника прорвались до Днепра. Части ведут бои.
Вдоль Базарной улицы стоят танки противника Прорваться-то они прорвались, но… все уничтожены. Еще гремят выстрелы, еще мелькают фигуры гитлеровских десантников…
Снова звонок: все десять танков уничтожены, десант тоже. Подробности получите в боевом донесении из штаба дивизии.
— А где же остальные двадцать танков?
— Ошибочка! — говорит Филиповский.
Село «Орешек» — белоснежное пятно среди черного леса. Село спит и не спит. По селу, от переправы и к пере-праве, движутся грузовые автомашины. Изредка вспыхнет фара и погаснет. Маленький луч фонарика в руке регулировщицы на перекрестке осветит машину, прохожего, — и снова тьма. А снежок сыплется и сыплется…
В большой классной комнате, превращенной в палату, полутемно и душно. Звуки доносятся сюда приглушенными, будто кто-то за стеной бьет палкой по листу фанеры. К запаху лекарств примешан тошнотворный сладковатый запах тлена. Слышится хриплое дыхание, сонное бормотание, стоны, бредовые выкрики. В этой палате лежат не просто тяжелораненые, здесь «отяжелевшие».
Юрий Баженов не спит. Он лежит в полузабытьи. Голова уже не раскалывается от бал и, как час назад. Пульсация крови отдается лишь ударами набата, методическими, гулкими. Не так уж много дней он лежит в этой длинной комнате с обсыпавшейся штукатуркой, с окнами без стекол, забитыми досками и затянутыми плащ-палатками.
В стене напротив — дверь. С входящими входит и морозный воздух. Двадцать две койки. Пустых не бывает.
Сейчас Баженову лучше. Кровь из двух ран на затылке перестала сочиться уже на второй день. В черепной кости обнаружили только легкую трещинку. Почему-то начались припадки острых болей в печени. Будто втыкают нож.
— Вам чертовски повезло! Пуля проехалась на миллн' метр от смерти, — сказал начальник полевого госпиталя военврач Матвей Иосифович Равич.
Раненый в углу справа от двери часто кричит в бреду: Вот они! Вот они! Да стреляй же гадов? Дай я, что ж ты не стреляешь?! Дай-ка я сам.'..» Он замолкает, но через минуту снова командует: «Пулеметчик, пулеметчик, длинной очередью, огонь!»
Слева от двери лежит офицер без руки. Страдая, тоже в бреду, он спрашивает тихим голосом, полным муки: «Как же ты не накормил бойцов перед боем? Нет, ты ответь мне, как же так, ты не накормил людей горячим?.. Ну и сволочь же ты… как же ты мог их не накормить?! Ведь людям в бой идти. Нет, ты ответь мне!»
У окна, в одном ряду с ним, крайним справа лежит младший лейтенант, совсем еще мальчик. Грудь упакована в вату и бинты. Днем, хрипло дыша, он рассказывает о боях в городе, о дуэли с немецким офицером, стрелявшим в него со второго этажа, из окна. Лейтенант стрелял со двора, без укрытия. Немец стрелял разрывными и попал в него. Бой за этот многоэтажный угловой дом вели с перерывами уже два дня, но тут бойцы яростно ворвались в него и уничтожили и этого офицера, и его отряд.
Ночью, в бреду, младший лейтенант пел тихим прерывающимся голосом.
Приходя в сознание, он протягивает руку и просит сестру подложить подушки под спину, через несколько минут — убрать их, потом просит повернуть его на бок…
Рядом с Баженовым лежит капитан, помощник майора Северцева. Его принесли три дня назад. Крошечный, как горошина, осколок авиабомбы пробил оконное стекло и глубоко врезался ему в живот. На ранке маленький кусочек марли, приклеенный по краям коллодиумом. В первый же день капитан объявил, что он здоров, и захотел уйти на работу. Его не отпустили. По утрам он требовал холодной воды для обтирания. Его красивое, сильное мускулистое тело обтирали одеколоном. Он кряхтел от удовольствия. А сейчас он в беспамятстве выкрикивает: «Смерть Гитлеру! Наше дело правое! Враг будет разбит!»
Затем лежит он, Баженов, а слева, весь в бинтах, — танкист. Только один глаз не забинтован. И этот глаз все время смотрит. Еще дальше лежит артиллерист. Он самый шумный. Он командует в бреду: «Орудия, к бою! По наступающим — осколочными! Огонь! Прямой! Горит, гад… Огонь!»
Час назад, когда сестра напоила танкиста и ушла, раненый в дальнем углу громко зашептал на всю палату:
— У сестры под халатом… передатчик… Видал, как мигает?.. Радирует фашистам… Шпионка… Все они, тва-ри… Сейчас войдет — задержать… Слушай мою команду! — истошно закричал он.
И было столько власти в его голосе, и такова была сила Дисциплины, что на койках начали подниматься тяжелораненые.
— Отставить! Слушай мою команду! — что было сил крикнул Баженов. — Приказываю всем лежать! Ложись! Это же бред! Товарищ бредит!
— Слушай мою команду, — не унимался гот. Держи Шпионку! Вон у нее передатчик… Хватай его! Встать
Баженову, врачу и сестрам с трудом удалось успокоить раненых. Но и ему потребовалось впрыскивание пантопона.
Сейчас он испытывает приятное полузабытье, но одна и та же мысль мучит его: «Уйти отсюда куда угодно. Уйти!»
Перед утром Баженов заснул, а проснулся почти здоровым. В голове стучали дятлы. И лишь когда он потянулся к градуснику, лежавшему на подоконнике, дятлов сменил набат. Температура была почти нормальной. Баженов попросил сестру вызвать начальника госпиталя.
— Чего мы хотим? — спросил военврач Равич еще от дверей. С ним Баженов познакомился когда-то в приемной члена Военного совета.
—
— Бред, а глаза осмысленные, — удивленно покачал головой военврач и коснулся пальцами его запястья. — Пульс нормальный…
— Это не бред. Это монолог Огарева, или доказательство, что я в здравом уме и светлой памяти. Вы правы, пульс нормальный, я совершенно здоров. Поэтому пусть мне вернут обмундирование, и я покину ваш гостеприимный кров.
— У меня работы по горло, а вы разыгрывать меня вздумали.
— Но я вполне здоров.
— Послушайте, если вы в здравом уме. У вас же в затылочной кости — трещина. Я бы на вашем месте остерегался даже громко декламировать. Единственное, что я могу сделать, это перевести в другую палату, там будет не так… — он не договорил.
Прибежала сестра, что-то взволнованно шепнула ему, и оба быстро покинули палату.
Баженов завтракал, когда дверь отворилась и в сопровождении начальника госпиталя и еще двух военных вошел член Военного совета генерал Соболев.
— Здравствуй, Баженов. Сиди, сиди! А вы, товарищ Равич, говорили: «Палата отяжелевших». Да он молодцом! Как себя чувствуешь?
— Хуже нельзя!
— Что так? Плохо лечат?
— Уже вылечили. Но какой смысл держать меня здесь, здорового?
Соболев вопросительно глянул на Равича.
— Старая песня всех раненых, — кивнул тот и стал объяснять генералу вполголоса, что старшему лейтенанту надо еще лечиться: сотрясение мозга, контузия с осложнением на печень и еще что-то по-латыни — Для убедительности, вероятно. — Так что лучше бы старшему лейтенанту пока не капризничать, — это уже прямо Баженову.
Баженов встал, ухватился за марлю на лбу, дернул ее вверх и назад и повернулся спиной к генералу. На выбритом затылке красовались два небольших ранения, входное и выходное отверстия. Выходное начало кровоточить.
— Чепуховые ранки! — вырвалось у генерала Соболева.
— Вот именно, — подхватил Баженов.
— Вот именно, — в тон ему повторил Равич. — И трещина в затылочной, кости. И воспаление печени. И все чепуховое.
— Лечись, Баженов, поправляйся! — вздохнул генерал Соболев.
— Товарищ генерал! И не с такими болячками люди в строю остаются! Ну, поверьте мне: я здоров. А тут меня снова сделают больным. Я очень прошу, очень! — совсем по-граждански закончил Баженов.
— Товарищ военврач, а может, рискнем да и выпишем
Баженова?
— И снова пошлем его в бой? Это самоубийство и убийство…
— А если он не будет участвовать в боях? — спросил генерал.
— Если не участвовать в боях, не делать резких движений, не переутомляться… — Равич с сомнением пожал плечами. — В общем, в санаторий?
— Да я и в бой могу! Здоров я. Товарищ член Военного совета, прошу, прикажите выписать меня!
— И рад бы помочь и боюсь беды наделать… Хочешь в газету— временно, в редакцию, без выездов?
— Никак нет!
— Ну откуда ж я тебе должность добуду такую, чтоб и не в тылу, и не воевать… впрочем, есть одна вакансия. — Генерал усадил Баженова на постели и сам подсел с краю. — Мне скоро потребуется знающий, энергичный и честный офицер. Полковник Ивашенцев говорил, если мне память не изменяет, что ты изучал материалы о взаимоотношении офицеров и населения в местности, только что освобожденной от оккупации, так?
— Готовился к докладу.
— Вот и отлично. Хочешь быть военным комендантом города Ключевого?
— Это следить за тем, ходят ли офицеры в белых подворотничках и ведут ли себя достойно? — в голосе Баженова слышалось разочарование.
— Ты только не путай! Есть военные коменданты городов, уже освобожденных от войск противника, уже находящихся в нашем тылу; а есть военные коменданты первой линии, — когда в городе еще идут бои, но часть города освобождена. Это дело трудное, и я бы не предлагал тебе, если бы в городе Ключевой было население. Но там, можно считать, населения нет. Будешь регулировать через своих помощников размещение тыловых частей в указанных для них границах и записывать боевые эпизоды. А освободят весь город, передашь обычному военному коменданту и снова отправишься на ВПУ. Подумай. — Генерал поднялся.
Чего уж тут думать, решил Баженов. Главное — вырваться из госпиталя.
— Согласен, товарищ генерал!
_ Ну, вот и поправляйся. Товарищ Равич пойдет нам навстречу да? А сейчас я от имени Военного совета должен вручить награды отличившимся.
— То же и Баженов! Ура! Товарищи разноначальники, встать! — весело скомандовал старший лейтенант Чернявский, дежурный по ВПУ в Герасимовке.
— А говорили, что ты… — начал Помяловский.
— Баженов мощный парень, — перебил его Филиповский.
— Дорогой! Генацвале! Скоро обед. Зайдем ко мне!
— Он наш, и мы будем его угощать.
— Я не пью, мне нельзя.
— Я тоже не пью, — сказал Филиповский: — двое лей, я держи! Ура!
— Ой, задушите, черти! Пустите! Меня ж нельзя трясти. Я треснутый. Где полковник? Пусть помогает выйти из окружения!..
Полковник Орленков говорил по телефону. Увидев Баженова, он кивнул ему на стул. Положив трубку, неодобрительно посмотрел на него и спросил:
— Ты понимаешь, как ты перемудрил?
— В чем?
— В чем? Дав согласие быть комендантом первой линии, вот в чем.
— Так ведь населения в городе нет. Буду с помощниками наводить порядок в размещении тылов воюющих в городе войск. Буду изучать опыт боев в городе. Буду поправляться, — улыбался Баженов.
Полковник прошелся по комнате, насмешливо взглянул на Баженова к сказал:
— Я получил приказание от генерала о твоем назначении, и я обязан выполнить приказ. Но мне хотелось бы, чтобы ты хорошо понял, на что ты согласился. Ты будешь военным комендантом не с обычными, а с чрезвычайными полномочиями… как на переправе. Ты одновременно будешь и начальником гарнизона со всеми правами — и тоже чрезвычайными. На эту должность, как правило, назначают самого старшего офицера, но сейчас у нас особое положение. Гарнизона в обычном смысле, кроме взвода автоматчиков из комендантской роты, у тебя не будет.
— Так это же капля в море!
— А ты забыл, сколько у нас активных штыков в полку? Как офицер ВПУ ты должен бы помнить: наша главная задача — овладеть «Узлом». Противник отверг наш ультиматум. В район «Узла» подтянул три новых дивизии… Разумеется, люди и тебе нужны. Дадим полтора взвода автоматчиков. Дадим тебе и зенитчиков со счетверенными и с крупнокалиберными пулеметами. Попроси Льоху, пусть даст партизан… если ему разрешат. Военнообязанные партизаны уже зачислены в наши части. А ты как начальник гарнизона особо проследи за обороной на западной окраине. Было дело: ночью через поля в наши кварталы пробилось десять танков — повторили ваш ночной рейд. Танки сожжены. Одним словом, интересуйся. Население, хоть это и запрещено, уже проникает… и под видом населения… Уже было несколько случаев: убивают наших. Из винтовки. Понимаешь, в нашей части города, на поперечной, не простреливаемой противником улице. Объяви город на осадном положении. Твоя задача — обеспечить железный порядок в занятой нами части города. Чтобы никаких диверсий, никакого мародерства. Чтобы прибывающие не подрывались на минах, а мин везде много, всяких и разных… Генерал сказал, что он тебе верит, вспомнил о доставленном золоте, взятом на власовце, вспомнил другие твои заслуги.
Действуй в городе так же энергично, твердо, принципиально, сообразуясь с обстоятельствами, — вплоть до применения самых решительных мер. Впрочем, не зарывайся, не забывай, что в для тебя существует военный трибунал… И еще генерал сообщил, что твоим заместителем по строевой будет майор Бичкин.
— Начальник штаба запасного полка?
— Ты его знаешь?
— Знакомы по запасному полку. Человек неглупый, но уж слишком любит весело пожить. Выпивоха и лентяй.
— Приказ есть приказ. Приструга». Второй твой заместитель, по политчасти, — майор Свешников. О нем отзываются как о знающем, толковом и тактичном офицере. К тону же он лектор политотдела. Пусть займется и населением. В случае нужды особого порядка обращайся к Северцеву.
— Когда выезжать?
— Хоть сейчас. Передай приказание через Чернявского, чтобы из Песчаного вызвали выделенных тебе автоматчиков. Они приедут на грузовых, и эти машины останутся в твоем распоряжении. Вызови и обоих помощников. Свешников находится во втором эшелоне.
— Я прошу дать мне старшину Богуна из комендантской роты. Его давно пора произвести в младшие лейтенанты.
— Тогда надо откомандировать на курсы младших лейтенантов.
— У него огромный опыт!
— Ладно, представь. Перешлю генералу Соболеву. Еще что?
— Прошу дать роту саперов. Ведь в городе, сами говорите, всюду минировано.
— Взвод саперов дадим. Используй дивизионных, находящихся в городе. Телефон тебе поставим от нашего узла связи. Штабы в городе пусть тянут свои нитки к тебе.
— Если придется включиться в бои на улицах, хорошо бы иметь батарею минометов Сотника, — размечтался Баженов.
— А танков и орудий не надо? Без авиации-то справишься?
Баженов вернулся к реальности.
— Понятно, — сказал он. — Использую фауст- патроны. Да попрошу двух радистов… на всякий случай.
— Дадим. Ты поезжай и осмотрись. Надо будет — генерал приказал помочь. Не забывай, что ты офицер ВПУ, и я тоже буду давать тебе поручения.
— Тогда я прошу дать Чернявского.
— И Филиповский и Чернявский будут в наших войсках от ВПУ. Прикажу им выполнять распоряжения, которые я буду тебе давать отсюда. Желаю успеха.
Вскоре дежурный Чернявский сообщил Баженову, что автоматчики уже выехали, а майор Бичкин и майор Свешников доберутся до «Орешка» на попутных и просят прислать за ними в «Орешек» машину.
— Я сам заеду за ними на «виллисе».
…Баженов подъехал к старому дубу. Под его сенью покоилась не одна Марина. Рядом с ней лежали товарищи. «Младший сержант Катя Ступицина. Погибла на боевом посту». И младший лейтенант связи тоже был тут. А чуть ниже под тем же дубом над братской могилой высился деревянный конус, увенчанный красной звездой.
Могилы были окружены невысокой оградкой, — чувствовалась добрая рука Богуна.
Баженов ехал в «Орешек», и до того тяжко ему было, что опять все разболелось. В госпитале он разыскал военврача Равича и попросил его выделить медикаменты и перевязочный материал для комендантской команды. И еще попросил дать ему несколько ампул пантопона и шприц.
— Не выдавливайте из себя улыбочек, — налетел на него Равич. — Сейчас же раздевайтесь и ложитесь. И слушать ничего не хочу Я подам рапорт, и ваше комендантство отменят.
Что за легкомыслие! Я же предсказывал… Вы знаете, что такое последствия?
Они поспорили, даже поругались, и все же Равич, хоть это и не полагалось, дал и пантопон, и шприц, и благой совет — не злоупотреблять наркотиками.
— Вы думаете, я делаю вам все это даром? Ошибаетесь! Вам придется дать мне взятку. Что вы так смотрите? Да, взятку! Щенками не беру. Беру домами. Лучший дом в городе вы сбережете для моего госпиталя! Только не такой дом, как этот. Разве это помещение для госпиталя? Это тихий ужас! Ни стекол в окнах, полы — и те сорваны. Вы сами лежали, знаете. И в таких условиях работаем!.. Короче, с вас причитается дом. И большой, и со стеклами, с ваннами, с электрическим светом и водопроводом. Хорошенько старайтесь! Кто знает, не придется ли вам опять попасть в мои лапы. Тогда берегитесь! И вообще берегите себя!
— Вы знаете, на войне это не всегда удается.
— А вы воевать воюйте, а голову все-таки не подставляйте. Это говорю вам я, человек, который годится вам в отцы, и который несмотря на ваш гадкий, паршивый, упрямый характер, относится к вам очень дружески!
На обратном пути в Герасимовку Баженов объяснил своим заместителям обстановку. Розовощекий, изящно одетый майор Бичкин покровительственно сказал:
— А ты, Юрий Николаевич (и где он только узнал имя и отчество!) мне и в запасном полку очень нравился своей старательностью, дотошностью, начитанностью. У этого старшего лейтенанта, подумал я, все впереди.
— Я тогда был лейтенантом.
— По знаниям — куда выше. А что касается комевдант-ства, давай сделаем так: ты ранен, поручи все мне н будешь как за каменной стеной. Всецело можешь полагаться на мой опыт. Я вижу людей насквозь, и еще на три метра под ними.
Тертый калач! А ты веди прелестную жизнь, знай изучай себе военный опыт да попивай шнапс.
— Вот что, — ответил Баженов. — У нас не хватит времени съесть пуд соли, чтоб узнать друг друга. Поэтому давайте сразу карты на стол. Начнем с меня. Мне тридцать один год. В далеком прошлом — научный работник, потом журналист. В армию пошел добровольцем. Недавно, по боевой характеристике, стал членом Коммунистической партии. И хочу оправдать это доверие. На деле! Не подумайте, что я стараюсь быть, как говорится, святее папы римского. Я не святой, у меня множество недостатков: упрямство, самоуверенность, бываю резок. Я злой, да, злой. Ненавижу обман, неискренность, чванство, подхалимаж, военную безграмотность, офицеров, не желающих учиться, и прочее. А ценю, ценю в человеке то, что Герцен ценил в Петрашевском. Эти качества я запомнил еще со студенческой скамьи: ценю чистоту побудительных причин к действию, отважность при всех обстоятельствах, простоту, готовность умереть на баррикадах, не заботясь, вспомнит ли кто о тебе после смерти. Теперь два слова о наших с вами взаимоотношениях. Вы, товарищ майор Бичкин как мой заместитель по строевой старательно будете выполнять мои распоряжения. Никакой отсебятины, кроме разумной инициативы. Я вас немного знаю по запасному полку. Вам придется работать, и много работать. Никакой «прелестной жизни»! Не будете справляться — отчислю. Если все, о чем я сказал, вам не нравится, теперь же подавайте рапорт об освобождении от обязанностей моего заместителя.
— Вы меня не так поняли, товарищ старший лейтенант. Я готов выполнять все ваши распоряжения, товарищ старший лейтенант. Я тоже член партии и тоже оправдываю доверие. У меня тоже есть недостатки, но я борюсь с ними; я тоже не святой, товарищ старший лейтенант.
— Обращайтесь ко мне, если не трудно, — товарищ комендант. А вам, майор Свешников, говорил ли генерал о ваших обязанностях? Работали в военной комендатуре?
— Не приходилось. Генерала я не видел, а начальник политотдела меня проинструктировал. В частности, сказал, что мне придется взять на себя городское население, когда оно начнет появляться. Ну, что могу сказать о себе? Мне тридцать восемь лет. В прошлом — доцент Ленинградского университета. Пошел добровольцем. Коммунист. Тоже не святой, и во мне, говорят, полно недостатков. Был в батальоне, потом замкомполка по политчасти и так далее. Постараюсь отлично выполнять свои обязанности; думаю, что и вы, товарищ военный комендант, поможете мне, да и сами, надеюсь, в сложной обстановке не откажетесь посоветоваться.
— Конечно! Наши функции уточним на месте. Установим наши дежурства по комендатуре, но будет нам, как я начинаю понимать, очень и очень нелегко.
«Ключевой» — большой город с широченными прямыми проспектами. Центр города находится на возвышенности, круто обрывающейся над берегом, но дальше к сахарному заводу, на юге, пологие склоны застроены одноэтажными домиками, и возле каждого дома — садик.
Этот старый уездный город очень вырос за годы Советской власти. Одно- и двухэтажные здания в центре стали трех- и пятиэтажными. Возникли новые жилые кварталы, заводы, фабрики. В городе много добротных старых домов с толстыми кирпичными и каменными стенами. Особенно толстыми каменными стенами отличается тюрьма и ограда вокруг нее. Есть и новые железобетонные здания: холодильник, элеватор, Дворец спорта и другие.
Город «Ключевой» — центр переработки сельскохозяйственных продуктов. Сейчас он является укрепленным районом противника. Гарнизоны на укрепленных курортных островках прикрывают город с севера. В бархатном песке городского пляжа скрыто множество мин. У самой воды — колючая проволока в три ряда.
Дзоты врыты под берегом в сторону Днепра. Амбразуры хорошо замаскированы прибрежными валунами, покрывающими берег.
Две линии траншей.
Вторая линия обороны, фронтом к Днепру, находится над обрывистым краем возвышенной части города. Вся набережная, улица Франко, насыщена пулеметными точками, окопами, траншеями, блиндажами, кое-где незаконченными. Железнодорожная ветка, имеющая ответвление к пристани, делит город пополам.
В ее насыпи врыты дзоты. За ней противотанковый ров. Здания у железнодорожной ветки приспособлены под дзоты, особенно в районе естественного рва-овражка, спускающегося к Днепру… Все заминировано. Кварталы — сегменты обороны.
Красавец Дворец спорта, школа № 1, водонапорная башня, — все это роковые для нас наблюдательные пункты противника, подлежащие первоочередному уничтожению. Благодаря им противник обозревает окрестности в радиусе десяти — двенадцати километров и ведет прицельный огонь, несущий все новые смерти.
Угловые здания служат ему взводными опорными пунктами. Его третья линия обороны — система опорных пунктов в зданиях — это сеть огневых точек на вторых этажах высоких зданий и на крышах домов, командующих над второй линией обороны.
Повсюду на улицах — проволочные заграждения, минные поля, скрытые огневые точки, окопы, ежи, надолбы. Прямизна проспектов и улиц — проклятие для наступающих. Противник маневрирует танками, СУ. Выстрелит танк вдоль улицы, и летит снаряд насквозь, поражает любую цель в противоположном конце улицы. Сбить бы гитлеровцев за железнодорожную линию!
Обо всем этом Баженов сообщил своим заместителям, когда вел «виллис» в город. Весьма пригодились планы оборонительных сооружений и минных полей, захваченные в штабе в Герасимова. Очень помог Андронидзе своей доскональной информацией.
Они подъезжали к городу с севера, через курортный поселок Сосны, мимо разрушенного железнодорожного моста-
— С почетом встречают, эскорт прибыл, — Свешников указал на «юнкерсы» в небе. Вскоре вблизи дороги начали рваться мины — где-то работала немецкая батарея.
— Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят, — отозвался Баженов.
— Потом насмотритесь, — сказал Бичкин, когда Баженов остановил «виллис» у траншеи при въезде в город. На обочине лежали извлеченные немецкие противотанковые мины. Если снаряд угодит в эту кучу…
Баженов въехал на проспект Тараса Шевченко, когда над головой, срывая ветром фуражки, пронеслась болванка. Вторая задела за дом, срикошетировала с визгом, ударилась о второй дом, продолжая визжать, ударила в третий. Начался артиллерийский обстрел, и Баженов завернул в первый же двор.
«Мин нет — Старшинов»— было написано мелом на воротах. Поставив «виллис» у стены, Баженов, Бичкин и Свешников вбежали в дом и спустились в полуподвальный этаж. Здесь стоял «фердинанд». Перед его дулом в стене зияла дыра. Валялись три гитлеровских трупа. Лежал убитый красноармеец.
— Захоронение тоже входит в нашу функцию, — напомнил Свешников.
— Еще не хватало, — мрачно отозвался Бичкин.
Свешников подошел к убитому бойцу, обследовал его карманы и извлек документы, письма, деньги. Он сердито покачал головой и молча сунул все это в свою сумку. Гитлеровские трупы, судя по вывернутым карманам, уже были обысканы.
— Где же я должен искать свой взвод? — спросил Бичкин.
— Все должны ждать нас в штабе Бутейко.
Баженов пригласил обоих осмотреть дом. Странное впечатление производил город без жителей. Обставленные квартиры, столы со скатертями, застланные кровати, а жителей нет. Только в первом этаже левого крыла оказались постояльцы: повара, кухни, лошади.
— Штаб Бутейко дальше, — объяснили им, — а здесь двумя кварталами дальше и кварталом правее — штаб дивизии Черкасова. На машине, да еще днем, лучше не соваться: гробанут.
Баженов отправил Свешникова и Бичкина с проводником в штаб комдива Бутейко, а сам, поручив стеречь «виллис», с другим проводником пошел к комдиву Черкасову. Он постучал в дверь и вошел.
— Сейчас же выйдите, товарищ старший лейтенант, и ждите! — приказал высокий худой полковник средних лет, сидевший у стола с двумя офицерами. На столе лежала карта.
— Я по срочному делу.
— Повторяю — сюда нельзя! Занят! Выйдите!
— Я военный комендант города.
— Какого такого города?
— Этого города, Ключевого.
— Рано прибыли. Он еще не взят.
— Я не только военный комендант, но и начальник гарнизона «Ключевого»!
— Вы! Старший лейтенант — начальник гарнизона?! Да вы что?
Баженов молча подал предписание Военного совета за подписью генерала Соболева.
Полковник трижды внимательно прочел предписание, даже заглянул на обратную сторону, снял трубку и вызвал «шестого».
Он сообщил генералу Соболеву о прибытии старшего лейтенанта Баженова. Считать ли в силе документ, выданный ему шестым?
— Понятно! Ясно! Есть, не сомневаться и выполнять. Будет исполнено!.. Садитесь пожалуйста и извините. Впервые сталкиваюсь с таким… У нас срочная работа. Готовим наступление. Что у вас?
— Во-первых, меня интересует обстановка. Во-вторых, как вы прикрываете правый фланг, западную окраину? В-третьих, мне нужны саперы для разминирования в городе; сколько можете дать? В-четвертых, дайте мне конец провода в комендатуру.
— А где вы разместились?
— Еще не знаю.
— А откуда я могу знать? К сожалению, мы многого не знаем, и как раз сейчас изыскиваем силы. Я не знаю, например, откуда взять силы и средства, чтобы занять оборону на правом фланге. Роты там мало. Убедились. Даже почти весь мой резерв — в боевых порядках. Бои идут ожесточенные.
— Ультиматум не помог?
— Нет. Есть перебежчики, но мало. Их напугали, что в плен не берут. Защиту западной окраины вам как начальнику гарнизона следовало бы взять на себя.
— Это ваш участок, и у меня только взвод автоматчиков.
Полковник присвистнул.
— Попросите командарма или генерала Соболева, пусть пришлет вам стрелковый и артиллерийский противотанковый.
— Не дадут. Как офицер ВПУ могу сообщить, что главные силы и средства уже брошены на прорыв второй оборонительной полосы противника на рубеже «Западной речки», чтобы захватить «Узел». Прогрызают оборону. Подходят новые дивизии противника.
— Позавчера, — Черкасов нахмурил брови, — из района кладбища противник бросил через наши тылы десять танков с автоматчиками нам во фланг, у табачной фабрики.
Мы пытались не допустить, но противник ворвался в город.
— Знаю: танки и десант уничтожены.
— Честно говоря, — вам надо точно знать, — мы сожгли на улицах шесть танков; четыре удрали, и их где-то там уничтожили. Что же касается гитлеровских автоматчиков, то часть их мы перебили, а человек двадцать рассеялись по домам.
— Переловили?
— Прочесываем. Поймали шестерых. Вы же видели, домов — сотни, пойди сыщи! Снять бы бойцов с передовой на прочесывание, но я не имею права оголять фронт. Теперь это ваше дело, товарищ военный комендант и начальник гарнизона, очищать город в тылу первой линии.
— Подкиньте мне бойцов, выделенных для вылавливания.
— Что вы, я сейчас же отзову всех. Им место на передовой. Трудно. Вы еще узнаете, что такое бой в городе, когда стреляет все. Да, да — все! Стреляют мины под ногами. Стреляют пулеметы из скрытых огневых точек и дзотов по ногам, вдоль улицы, которую боец перебегает. Берегитесь этого кинжального огня! Стреляют автоматы из окон нижних и верхних этажей. Стреляют снайперы с чердаков. Стреляют прямой наводкой орудия, стреляют минометы, стреляют кирпичи, разбрасываемые взрывами. Да и самолеты не спят. И мой вам совет — ходите только у стен домов, перебежками, из двери в дверь. И у себя, на поперечных улицах, и даже не видя противника, автомат держите в левой руке и на боевом взводе, а гранату в правой. И даже когда идете ночью, в темноте — точно так же. Я вот должен наступать, но мне уже третий день мешает многоэтажный угловой дом — взводный узел обороны противника. Ну никак взять его не могу! Отовсюду прикрыт огнем, мины и прочее, а не овладев этим ключом, не могу отпереть другие дома. Эх, выдвинуть бы тяжелое орудие и бить прямой наводкой! Так обстановка не позволяет. Не подвезешь. Я получил инструкцию об использовании фауст-патронов. Мы захватили с полсотни «балбешек». Сысоев прислал телеграмму, предлагает применять их по его способу.
Что ж, попробуем в завтрашнем наступлении и это и еще кое-что.
— Разрешите? — в дверях стоял Богун.
— Входите, старший сержант Богун, — пригласил Баженов.
— Разрешите, товарищ полковник, обратиться.
— Обращайтесь.
— Так шо есть подходящий дом. В старину там жил земский начальник и были какие-то службы, а перед войной было учреждение и жили люди. Дом двухэтажный, справный, семнадцать комнат, стены толстые, каменные. Есть подвал. Охрана уже выставлена. Ваши майоры тоже там. Связисты ВПУ поставили телефон. Майор Бичкин уже звонил и сказал: «брат хорошо меня слышит».
— Сейчас едем. Когда намечаете штурм? — обратился Баженов к Черкасову.
— На рассвете.
— Явлюсь к трем.
— Один ночью не ходите.
…Скоро утро. В городе, спокойно потрескивая, догорают несколько домов. Возле них дежурят бойцы комендантской команды. У бойцов вместо брандспойтов (в городе нет воды) лопаты, чтобы забрасывать огонь снегом.
Ночь спокойная. Осветительные ракеты взлетают не часто. Выпустит пулеметчик вдоль улиц кинжал из пуль и заснет. Протарахтит автомат и замолкнет. Каждые пять минут прилетает и лопается мина. В общем — спокойная ночь.
Поперечная южная улица между кварталами 56 и 71. Нечетные дома — наша передовая, четная сторона занята противником. Противником занята не вся улица до Днепра: через два квартала к Днепру передовая резко поворачивает по проспекту Калинина к центру города и, не доходя трех кварталов до железнодорожной ветки, круто сворачивает к Днепру, а потом снова в нашу сторону и снова к Днепру. «Чертова черескварталнца» называет эти зигзаги комбат Бутейко.
Вправо по улице передовая противника тянется на три квартала, тоже сворачивает на юг и по проспекту доходит до железнодорожной станции и вокзала, откуда нашу роту выбили в день ультиматума.
Кварталы города — как квадраты шахматной доски, с той только разницей, что кварталы имеют значение и силу фигур. Есть кварталы — пешки, есть кварталы — слоны, а есть даже кварталы — ферзи.
Занять квартал, в котором расположен «заколдованный» угловой дом гостиницы, — все равно что взять ферзя или объявить шах королю. А если одновременно ударить с флангов, то сразу можно совершить скачок до центра, до железнодорожной ветки, а может быть, и дальше. Все тормозит этот проклятый угловой дом — усиленный взводный узел обороны.
На углу, над тротуаром, — низкий гриб бетонированной с железным колпаком крыши дзота, почти дота. Ход в него из подвального этажа. В подвальном этаже с двух сторон оборудовано еще два дзота, и дулом в пробоину стоит «фердинанд». Весь дом — ощетинившийся дулами форт. Но стволов не видно. Все замаскировано. Стрельба редкая, и громкоговоритель слышен далеко.
«Унтер-офицеры и солдаты 124-го пехотного полка! В октябре вы сменили в городе полетевший к черту 105-й пехотный полк. Участь 105-го ожидает и вас! Посмотрите на свою первую роту. Еще 6-го числа в ней было сорок один человек, а сейчас осталось шестеро! Вместо живых людей — одни трупы и калеки! 9-го числа к вам прислали офицера в качестве командира роты. Вы его еще не успели узнать, как он был убит. Всех вас здесь ожидает кончина. Но есть выход! Сегодня ваши камрады Кенигбиссер, Сортнер, Тарцен, Вебер сдались в плен. Наш ультиматум гарантировал им жизнь, они будут жить и вернутся домой. Следуйте их примеру!* По дому, откуда слышится голос, начали стрелять. В пятнадцатый раз за этот вечер диктор переместился дальше. Теперь он ждет, пока стрельба стихнет.
Четыре часа утра. Темные проемы на четной стороне улицы изредка подмигивают огоньками выстрелов. В наших домах, на нечетной стороне, темно и тихо. Спят?
С пола одновременно поднимаются пятнадцать бойцов, прицеливаются фауст-патронами через оконные проемы в стены углового дома напротив. По команде стреляют и падают на пол. Раздается ужасающий грохот. Часть стены оседает и рассыпается глыбами кирпичей по тротуару и брусчатке улицы. И сразу из окон домов с нечетными номерами начинают стрелять автоматы и пулеметы.
Второй залп — и остатки наружной стены трехэтажного дома рушатся. Упавшие глыбы кирпича взрывают мины под тротуарами, брусчаткой. В сотах-комнатах мечутся уцелевшие гитлеровцы. В одной комнате три обалдевших фрица устанавливают пулемет. Во второй мелькнули спины убегающих. Из третьей стреляют, лежа на полу, автоматчики. Их косят пули с нашей стороны.
Из нижних окон нашего дома, что против этой угловой гостиницы, бьют две пушки по внутренним стенам здания. Из верхних этажей нашего дома на улицу летят толстые черные змеи — уложенные в «чулки» толовые заряды с зажженным бикфордовым шнуром. Они взрываются на улице и подрывают уцелевшие мины.
Вместе с минами взрывается фугас. Он разносит веером навалившиеся на него кирпичи, глыбы, камни, трупы фашистов. Каменные осколки со страшной силой влетают в окна, в комнаты без стены. Они калечат и убивают людей. Такой эффект не был предусмотрен инструкцией Сысоева. Красноармейцы за стенами, но фрицам в открытых комнатах досталось. Досталось и Баженову по плечу, — чтоб не высовывался.
Но дзот живет. Амбразуры в сторону дома, откуда стреляли «балбешками», завалило кирпичами, а из других сверкает огонь. Бекетов и Мацепура, выполняя поручение
Сысоева, ворвались со штурмовой группой в гостиницу. Пока другие уничтожали замешкавшихся фашистов, Бекетов и Мацепура быстро водрузили на крышу дзота треногу с небольшим «котлом» и скрылись в доме.
Это котлообразный, кумулированный заряд тола с фокусированной бризантностыо. Сноп его детонации ударил только вниз, и дзот замолчал. Из колодца, пробитого в металлическом колпаке и бревнах, медленно струится дым. Штурмовая группа овладела гостиницей. Штурмовая группа справа тоже овладела угловым домом. Штурмуют дальше — через окна, через двери.
Три немецких танка, став в ряд, простреливают проспект насквозь. Когда минометная батарея Сотника подожгла левый, два других двинулись и, маневрируя, стреляли по двум нашим тяжелым орудиям, выдвинутым для стрельбы прямой наводкой. Орудия дали залп, и танки скрылись в боковой улице.
Гаубицы стреляли прямой наводкой по каменным зданиям.
Водитель СУ Тарасов первым вырвался за вокзал, уничтожил шесть пулеметов, один шестиствольный миномет, три автомашины, двенадцать подвод, восемнадцать человек пехоты… Пал смертью храбрых.
В левофланговую штурмовую группу Бутейко передали
ЛИСТ0К-М0ЛНИЮ.
«…Деритесь с врагом так, как дерется сержант Самошкин. Он уничтожил автоматом и гранатами десять фашистов, забросал гранатами из окна минометную батарею во дворе…
…Передай по цепи — бойцы Черкасова уже захватили вокзал! Отрезают противника, наступая по железнодорожной ветке к Днепру. Наш старший сержант Белоус со своей штурмовой группой уже вырвался у Днепра на железнодорожную
У и ведет бой в районе рва-овражка. Белоус представлен к правительственной награде. Поможем Белоусу! Младший лейтенант Четверкин».
В 21.00 капитан Степцов передавал оперативную сводку.
«…Части дивизий Черкасова и Бутейко овладели кварталами 65 — 114 вкл. и закрепились перед железнодорожной веткой Вокзал — Пристань. По ту сторону ветки, в квартале 115, штурмовая группа Бутейко удерживает ров-овражек и дома за ним… Части продолжают выполнять поставленную задачу».
Утренняя боевая сводка сообщила, что «попытки прорваться через ветку успеха не имели».
Успех был, но противник выбил наши части за линию.
В тот день, день ожесточенных боев, майор Свешников вернулся только поздно вечером. Он сообщил военному коменданту Баженову, беседовавшему в своем кабинете с Льохой, что он выставил часовых у складов, подобрал дома для госпиталей и для штаба армии, но что делать с населением? Минуя контрольно-пропускные пункты комендатуры, люди, как одержимые, бегут в город. Бойцы комендантской команды пытаются их остановить, стреляют в воздух, а толку никакого.
Задержанных собрали в театре, человек пятьсот. Вывести их из города? Или отменить приказ, временно запрещающий возвращение жителей в город? Уже отмечено семь случаев, когда жители подрывались на минах. Раненых положили в медсанбат. Но военврачи протестуют. А чтобы открыть гражданскую больницу, нет ни врачей, ни сестер.
— И не думайте выгонять, не получится, — сказал Льоха. — Старый приказ, запрещающий въезд, не отменяйте а только твой, Юрий, сейчас же пиши свой, военнокомендантский. Город объяви на осадном положении, оружие, которое найдут, прикажи сдать, чужих вещей не трогать и прочее. Укажи границы жилых кварталов. А группу партизан, чтоб помогли и порядок навести, и разминировать, и прочее, я тебе пришлю.
В тот же вечер Сысоев услышал в трубке голос Юрия Баженова:
— Поздравляю. Испытание прошло отлично. Подробности письмом.
— Ну, знаешь, Баженов, легче попасть к командующему армией, чем пробиться к тебе! Два автоматчика у парадного, два в коридоре у двери, плюс старшина, опрашивающий ожидающих… Явно переборщил! — с этими словами Сысоев подошел и протянул руку.
— Здравия желаю! — приветствовал полковник Петрищев.
Баженов молча показал обоим на широкие мягкие кожаные кресла, стоявшие перед его огромным письменным столом, и сам опустился в такое же кресло.
Слева от Баженова у стены стоял его карабин. В ящике письменного стола лежал заряженный трофейный пистолет, на боку в кобуре — второй, в заднем кармане — маленький маузер, за открытой деревянной ставней — ручной пулемет. Может, это и смешно, но Баженов любил оружие.
Сысоев оглядел просторный кабинет. Стены были увешаны картинами русских мастеров. На столе красовался дорогой письменный прибор из малахита с золочеными крышками.
Два массивных серебряных подсвечника по бокам, кожаные папки с тиснением, маленький браунинг, похожий на коровинский. Но это была лишь трофейная зажигалка — мечта молодых курильщиков.
Хотя ты и представитель ВПУ, и военный комендант, ты прежде всего офицер отделения по изучению и использованию опыта войны. И если ты вызвал меня только затем, чтобы я изучал военный опыт по батальной живописи на этих стенах, то берегись! Что-то не пойму, куда мы попали. Нет, это не кабинет начальника гарнизона, насчитывающего два взвода. То ли картинная галерея, то ли имперская канцелярия?..
— Спасаем картины. Вот отобьют музей, назначим директора, — сдадим. Маленькая поправка: у меня не два взвода, а уже три роты — батальон.
— Не хвастай. Я-то знаю!
Баженов помолчал. Голова так болела, что каждое слово — как иголка в мозг.
— Не хвастаю. Кроме автоматчиков из роты охраны и саперов есть и еще бойцы.
— Откуда?
— Сформировал из возвращающихся из госпиталя в часть.
— Понятно! Они заходят спросить у тебя адрес своей части, а ты их зачисляешь к себе! Ты обалдел? Ведь есть приказ главнокомандующего, запрещающий это.
— Знаю. А кто будет вылавливать гитлеровцев на чердаках пустых домов?
— Как? В нашей части города?
— Вот именно. Уже захватили сорок семь пленных. Убитых — в три раза больше.
— Не понимаю!
— Кое-кто из недавнего танкового десанта, а большая часть — по приказу. Они выжидали, чтобы с началом их штурма действовать с тыла, поднять у нас в тылу панику. Называлось: операция «Троянский конь».
Ты назвал так?
— Их командир семьдесят второй пехотной. Дверь распахнулась, и вошел майор Бичкин, краснолицый, улыбающийся:
— Еще полтора десятка фрицев выудил! Один кричит — «их бин доктор». Когда будете допрашивать?
— Направьте в подвал.
— Там и так уже сорок семь ждут разговора с вами
— Почему не передашь Андронидзе? — спросил Сысоев.
— По той самой причине, по которой и тебя вызвал.
— Что ты такой бледный, даже губы серые?
— Голова побаливает.
— Бессонница?
— Работа. Спать некогда. Захватили мы спиртовой и пивной заводы. Спирт в подвалах. Мои часовые охраняют. Так бойцы с передовой повадились бегать на пивной завод за пивом. Оголяют фронт. Я приказал выпустить пиво на пол. И то норовят зачерпнуть котелком.
— Не впитывается в землю?
— Там бетонный пол. Воды нет, так однажды пожар этим пивом тушили…
— А нас ты пивом угостишь?
— Угощу.
— С пола?
— Нет, из бочки, где плавал фриц-утопленник.
— Мрачновато ты шутить стал.
— Какие тут шутки! В этом городе не до шуток. Мины.
— Масса мин, — вмешался Бичкин. — Боец открывает дверь — взрывается. Ступил на доску в комнате — взрыв. Гражданский берет дрова из кучи — взрыв. Идут по воду к Днепру — на берегу взрыв. А когда ничего в доме не взорвалось и в нем уже живут, он сам взрывается: мины замедленного действия. Полная передняя граждан, а зачем? Пришли просить: «Проверьте дом», «Дайте сапера».
— Майор Бичкин, попрошу вас принять посетителей.
— Разрешите принимать в кабинете Свешникова? Удобнее: он по ту сторону коридора, а ко мне надо подниматься на второй этаж.
— Действуйте.
— Ваш дом не минирован? — с наигранной пугливостью спросил Сысоев.
Баженов с интересом поглядывал на Сысоева. Обращается на ты. Пытается шутить. Баженов вынул из ящика стола радиомаяк и сказал, что нашли у стены этого дома.
— Удалось ли поймать «бравого»?
— Нет. Ищу. — Баженов спрятал радиомаяк. — А как Мюллер? — лицо Сысоева посуровело.
— Пока никак.
— Не смею злоупотреблять вашим временем, Юрий Николаевич, — заговорил Петрищев, — но в вашей сводке значится «типография». Я узнал, что политотдельцы уже точат на нее зубы. Вот мы и поспешили. Надо срочно отпечатать «Справочник для старшин» и некоторые инструкции. У вас действительно имеется типография на ходу?
Баженов достал из ящика стола сложенный листок коричневатой бумаги и протянул. Полковник развернул.
«Ключевски Висти № 1. Орган Ключевского РК КП(б)У, районной и миськои рад депутатив трудящих».
— Как, в городе уже функционирует райком и горсовет?
— Нет! Это посоветовал Льоха. Он же дал и редактора-организатора — Поля, и двух наборщиков из партизан.
— Поль — иностранец?
— Партизанская кличка. Павел Рутковский. Он же <Американец»!
— Петр Иванович, поглядите на эту газету номер один! Здесь и «От Советского информбюро», и статья «Битва за город», подписанная старшим лейтенантом Баженовым, и заметки о зверствах немецких оккупантов, и статья Льохи о возрождении города, и приказ военного коменданта, подписанный тем же старшим лейтенантом Баженовым…
— Из-за этого приказа я весь сыр-бор затеял, — сказал Баженов. — Если желаете, товарищ полковник, я прикажу проводить вас в типографию. Поль сейчас там. Только быстро перебегайте проспекты. Слышите, как садит?
— Если бы ты не вызвал меня, — сказал Сысоев, — я бы и сам приехал. Над о осмотреть на дзоте действие «казана», как окрестил его Мацепура. Но зачем ты меня вызвал? Что-нибудь экстрановое?
— И новое и не новое. Противник опять применил противотанковое оружие. Танк— вдребезги, в точности как тогда на Гнилушке. Понимаешь, это сработал не фаустпатрон. И снова я нашел неподалеку обрывки такого же провода.
Баженов достал из ящика и положил на стол кусок черного обугленного шнура. Сысоев внимательно осмотрел его.
— Обычный электрический шнур с толстой резиновой изоляцией.
— Знаю. Но что за повторяющаяся случайность, почему он опять возле уничтоженного танка?
— Может, это шнур передвижной электростанции или прожектора? И никакого отношения к танку не имеет, а танк разбило потому, что кроме мин или фауст-патрона взорвался собственный боезапас?
— Не знаю. Поедем, посмотришь, пока не стемнело, а то и опасно будет и плохо видно.
Вошел майор Свешников. Доложил, что у трофейных складов на улице Леси Украинки заменил дивизионных часовых комендантскими. Еле удалось…
— Мне уже звонили и Бутейко и Черкасов. Пусть обижаются, — сказал Баженов.
Свешников сообщил, что бывшая больница очень понравилась начальнику госпиталя Равичу, и он очень благодарил — и за дом, и за трофейные медикаменты тоже. Свешников направил группу гражданских и партизан к саперам для обучения технике разминирования. Свешников хотел продолжить свой доклад, но Баженов попросил его повременить, а сейчас подежурить: он сходит с майором в одно место, а через час вернется обедать.
Вернулись Баженов и Сысоев через полтора часа. Свешников передал Баженову приказание генерала Соболева срочно позвонить ему. Сысоев пошел допрашивать пленных. Он надеялся разузнать у них о новом противотанковом оружии. Баженов оказался прав. Плохо, если противник широко применит это оружие против наших танков. Оно не столько поражает материальную часть, сколько деморализует бойцов. А если срывается наступательный порыв, восстанавливать его трудно.
Генерал Соболев оказался у себя.
— Судя по твоей сводке, Баженов, в сорок первом году в Днепре, против города, было затоплено несколько десятков судов: пароходов, барж, катеров. Я правильно тебя понял: не потоплено, а затоплено?
— Да. так.
— Это значит, что моторы были перед затоплением законсервированы и могут быть быстро восстановлены. Так?
— Вот этого не знаю.
— А кто же знает?
— Мне рассказали об этом Льоха и партизан Кучеренко. Что суда затоплены, он точно знает, да и не только он. Все население знает. А вот в каком именно месте и в каком они состоянии — не знают.
— Ты смотрел на Днепр, что там?
— То лед, то ледоход, то «салок
— Значит, понимаешь. Нам срочно нужны катера. Мост не работает. Разыщи катера на дне Днепра, подними; наладь и подай к «Орешку» хотя бы два катера для работы на переправе. Через два-три дня сможешь?
— Я даже не знаю…
— Сколько тебе надо дней, чтобы узнать? Завтра вечером доложи. Все! — он повесил трубку.
Вошел Бичкин с Чернявским.
— Ясновельможному челом бью, В весело сказал Чернявский, оглядывая комнату. — Привел с собой одного с передовой, с левого фланга, где мы вклинились. Думал, они перебежчики, из власовцев; а этот говорит, будто знает тебя.
Он сообщил мне интересные сведения о противнике. Чтоб убедиться, что он не врет, я и привел его. — А как фамилия?
— Посмотри и узнай.
Перед Баженовым предстал подросток, но до чего же худой! Рваная шинель без погон висела на нем, как на вешалке. Провалившиеся щеки, запавшие глаза. Он улыбался, обнажая цепочку белых зубов, но это была страшная улыбка.
— Не узнаете?
Знакомый голос… Знакомые глаза, но кто он? И почему он такой истощенный, — из фашистского плена, что ли?
— Я Ольховский. Лейтенант Ольховский.
— Коля Ольховский?! — Вспомнился островок, где двое раскаявшихся власовцев перебили гитлеровцев; вспомнился этот азартный молодой лейтенант; вспомнился захваченный катер и на нем Коля Ольховский, объясняющий сержантам их задачу на сахарозаводе…
— Конечно, Чернявский, я знаю Ольховского. Герой! Садись же. Сейчас отправлю в госпиталь.
— Меня в госпиталь? Я не ранен.
— Но ты же от дуновения ветерка упадешь!
— Кто? Я? А ну давайте, кто кого! — Ольховский наклонился над столом и, упершись локтем правой руки, поднял ладонь.
— Да ну, полно!
— Я прошу. Я докажу. Или слабо? Вот что: если положите мою руку — выполню ваш приказ и отправлюсь в госпиталь, иначе нет.
Баженов засмеялся. Они сели, покрепче уперлись локтями в стол, сцепили ладони и понатужились — кто кого. Баженов с удивлением почувствовал отнюдь не слабенькую руку лейтенанта. Она дрожала, напрягалась и даже начала было клонить руку Баженова. Он двигал руку Ольховского то вверх, то вниз, чтобы доставить Ольховскому удовольствие, а затем прижал ее к столу и сказал:
— Сейчас кратко расскажите о себе и отправляйтесь в госпиталь к Равичу. Если принесете от него записку, что он отпускает вас ко мне, пусть укажет диету — оставлю.
Рассказ Ольховского был очень недолгим. Когда полк Коленко захватил кирпичные заводы, Ольховский не смог прорвать оборону противника на шоссе, чтобы соединиться с ним, и наступал с группой в тридцать бойцов вдоль шоссе в северном направлении. С ходу занял несколько почти пустых кварталов в низменной части города, а потом за ними начали охотиться фрицы. Ольховскому пришлось разделить бойцов на группы по три — пять человек, чтобы легче было просочиться к своим. Он со своей пятеркой поджег бензо-склад и один танк. Ночью, действуя из засады, уничтожили тридцать одного фрица. Есть было нечего. В живых, вместе с ним, осталось трое. Те двое легкораненые. Нашли парашют с грузом продовольствия. Окружили их в доме, блокировали. Отбивались. Фрицы не атаковали, решили взять измором. А потом, ночью, все же удалось ускользнуть. Еле добрались до своих. Принес интересный прибор.
Ольховский кивнул на Чернявского.
— Радиоприбор у старшего лейтенанта.
— Радиомаяк, — сказал Чернявский. — Я знаю, у тебя в комендатуре тоже есть несколько. Предлагаю следующее: пусть радисты настроят пять радиомаяков на эту же волну. И тогда транспортные самолеты сбросят парашюты и в нашу часть города. Надо только с умом выбрать место для радиомаяка, чтобы парашют не упал в горящий дом.
Баженов попросил Бичкина организовать радиоприманку а Чернявского послал в помощь Сысоеву допрашивать пленных. Когда они прощались с Ольховским, в комнату вбежал Богун. По его лицу текла кровь, губа была разбита.
— Товарищ комендант, грабят цистерны со спиртом на путях возле вокзала.» Надо автоматчиков. Сам пробовал прекратить — чуть не убили.
— Кто грабит?
— И гражданские, и военные. Чисто базар!
Так Богун определял отсутствие всякой дисциплины, анархию.
Баженов мгновенно представил себе, что это значит — перепившиеся военные. Попробуй урезонь вооруженного пьяного! Нет, недаром гитлеровцы оставили полные цистерны…
Через несколько минут «виллис» и грузовая машина с автоматчиками мчались к вокзалу.
На путях, заставленных разбитыми и целыми составами и вагонами, точнее — на пути, где стоял товарный состав из обычных платформ и крытых вагонов, находились две цистерны, обе по краям этого состава. Вокруг одной и другой колыхались уже большие толпы. Бросались в глаза гражданские, в их числе женщины. Но было немало и военных.
К Баженову и Богуну подбежали два автоматчика, один с окровавленным бинтом на голове.
— Что? Стрелять? Стрелять? — спрашивал он.
Второй, более спокойный, доложил:
— Как приказал старшина, стережем другие вагоны.
У первой цистерны, к которой они подбежали, творилось нечто невообразимое. Люди, как пчелы на сахар, лезли на цистерну с котелками, ведрами, их отталкивали верхние, стаскивали за ноги нижние…
Покрывая шум, раздавался один и тот же громкий голос:
— Эх, навались! Пропускай военных в первую очередь! Давай скорее!
Баженов дал вверх очередь из автомата. Только самые задние из толпы обратили внимание.
— Давай! — скомандовал Баженов, и дальше все действовали согласно намеченному плану. Шесть автоматчиков помогли Богуну взобраться наверх. Он поджег от цигарки конец бикфордова шнура и поднял над головой толовую шашку.
— Бомба, — закричал он, — сейчас взорвется! — и бросил толовую шашку в горловину цистерны.
— Спасайся! Отходи! — кричали автоматчики.
— Дурак!
— Добро губит! — раздавались голоса отбегавших.
В цистерне шумно бухнуло, выплеснул фонтан, швы разошлись, и спирт полился ручьями.
Бабы пытались черпать его из луж, бойцы, их отгоняли. Основная масса устремилась ко второй цистерне. Баженов, Богун и автоматчики тоже побежали туда.
Солдат, с ведром на веревке, черпал спирт из горловины цистерны и озорно зазывал:
— Не жалко! Навались! Кому самого крепкого? Давай, подставляй!
И подставляли. Увидев направленные на него автоматы и услышав приказ Баженова, солдат обратился к толпе за помощью.
Автоматчики стащили «черпалу». Тот сразу смолк. Просил отпустить. Вот это быстрое протрезвление и знакомые демагогические призывы к толпе насторожили Баженова. Черпалу захватили с собой. Богун повез его в подразделение, которое значилось в его книжке, и там сказали: не наш.
В приемной комендатуры Баженова ожидал военврач Равич. Баженов ввел гостя в кабинет, предложил накормить и угостить спиртом. Спирту, сказал он, хватит на несколько госпиталей— цистерна!
— За дворец для госпиталя спасибо. Пришел просить еще трофейных медикаментов, а лучше всего — отдайте мне ключ, там ведь есть и кокаин и прочее. У меня все будет в полной сохранности.
Равич шумно понюхал воздух и спросил:
— Откуда это пахнет?
— Отбивали у мародеров цистерну спирта для вас.
— А здесь у вас есть этот спирт?
— Есть. Отобрали несколько четвертей. — Баженов распорядился принести четверть.
Равич нагнулся к бутыли, понюхал содержимое, посмотрел на просвет и спросил:
— Пили?
— Пили, черти!
— А вы?
— Разве тут есть время выпить, даже если захочешь! Запах приятный.
— Чем пахнет?
Баженов понюхал.
— Яблоками. Не самогоном. Именно яблоками пахнет,
— Благодарите бога. Это яд! Метиловый спирт. Тридцать — пятьдесят граммов — слепота. Семьдесят — сто — смерть. Медленная, от удушья. Спасти почти нельзя.
— Значит, все выпившие…
— Да! Постарайтесь выявить — кто, может успеем кого-нибудь спасти.
— Значит, гитлеровцы нарочно оставили метиловый спирт?!
— Вы удивляетесь? Гитлеровцы отлично учитывают жадность к водке определенной категории солдат и даже офицеров.
— Метиловая мина замедленного действия!
— И безотказная. Вам определенно везет, товарищ комендант. Пусть мне дадут ключ от склада с медикаментами. Если мне не хватит моего дворца, займу ваш дом. Кто пил — гоните ко мне!
И вот перед Баженовым стояла новая задача. Нужно было срочно действовать.
— Когда ж у тебя закончатся срочные дела, — подкусывал Сысоев, — и мы наконец сядем обедать? Не знаю, как лейтенант Ольховский, но и Платон Валерианович и я проголодались.
— Срочные дела не кончатся никогда, пообедаем сейчас. Богун, дай команду, зови майоров, Чернявского.
Все уже рассаживались за стол, когда вошел майор Свешников и подал Баженову несколько листков курительной бумаги для махорки.
— Добрый дядя, — сказал Свешников, — раздавал нашим новобранцам из местных жителей махорку и эту вот бумагу для закрутки. Полюбуйтесь, что на ней написано.
Баженов вслух прочитал:
«Братья украинцы! Наши главные силы движутся на город. Не верьте коммунистам! Не давайте обманывать себя. Не идите в ряды Красной Армии, разгромленной нами, которая из последних сил…» А заканчивалось так: «кого захватим с оружием в руках, расстреляем на месте…»
— Что сейчас делается в батальоне?
— Это произошло в роте призванных из местного населения. «Угощавшего» задержал командир. «Угощавший» — некто Пасюк — выхватил из кармана пистолет и пальнул в командира. Бросился бежать, отстреливался, крикнул «Помогай, Федя!» И второй за ним. Обоих задержали. Оба ранены, легко.
— Поехали! И вы тоже, майор Бичкин.
Когда роту выстроили, перед ее фронтом, у стены, поставили обоих власовцев со связанными руками.
Баженов выступил перед бойцами. Затем говорил майор Свешников.
Бичкин командовал. Дезертиров и провокаторов, врагов своего народа, иуд, предателей, как их назвал Баженов в своей обвинительной речи, расстреляли перед строем.
— Зря поспешили, надо было передать их майору Север цеву, — сказал Свешников.
— Сегодня для меня главное — боеспособность роты, — возразил Баженов. — Командиру дано право — в экстренных случаях применять оружие. Я воспользовался этим правом. Готов отвечать за это.
Конечно, и полковник Петрищев, и Сысоев, и Чернявский не сели без них обедать. Пока Богун «организовывал» обед, Сысоев и Баженов вошли в столовую, где стоял накрытый стол.
— Мы с Чернявским допросили пленных, — сказал Сысоев. — Трое очень уверенно утверждают, что существует
специальная команда какого-то икс-оружия огромной силы. Оно разной мощности и, в частности, малый калибр употребляется против танков. Эту спецчасть охраняют, и никого близко к ней не подпускают. Пропаганда ли это? Судя по танку, который мы видели, это не только пропаганда. Надо сделать все, чтобы раскрыть секрет этого оружия, пусть хоть на малом калибре, и упредить… если это икс-оружие существует.
— А что я могу сделать? Ты же видишь!
— Ты? Очень много. Надо поохотиться за икс-оружием в городе, занятом противником.
— Ты как?
— Надо подумать… — Он оглядел комнату и вдруг спросил: — Что у тебя за купеческий вкус?
Баженов посмотрел вокруг. Он впервые увидел и этот широкий низкий диван красного бархата, и эти ковры на полу, и зеленые бархатные портьеры, и две горки с хрусталем, и серебряные чашки с серебряным кофейником, и какие-то удивительные кружева на столах, и искусственные цветы.
— Какого черта ты притащил все это барахло? — спросил Баженов у Богуна, помогавшего Куракову устанавливать супницу, гусятницу.
— Это майор Бичкин так приказали, чтоб вам красивее жилось. Не сгорать же такому добру.
— А цветы откуда?
— Так шо ти ж дивчата принесли: Тамара, Сусанна и Галя.
Сысоев даже не мог смотреть на Баженова, смотрел в окно.
— Выбрось цветы! — закричал в ярости Баженов. — А снова явятся дивчата, гони к черту. Понял? Как ты узнал их имена?
— Так шо товарищ майор Бичкин симпатизирует им, даже до себя в комнату приглашали. Дело молодое…
— Какого черта! Я же приказал ему!..
_ Не надо при бойце, — тихо заметил Сысоев.
_ Кураков, зови майоров и гостей обедать, — распорядился Баженов. — Только обосновался здесь, — все еще сердито продолжал он, — гляжу: «три красавицы небес шли по улицам Мадрида», — он замолчал, не уверенный, что сейчас уместно говорить цитатами.
— Ну? — нетерпеливо напомнил Сысоев.
— Ходят по тротуару туда-сюда, в окна заглядывают, а потом просят часового впустить. В чем дело? — спрашиваю. Оказывается, они местные, только что вернулись в город, одна — студентка; рады нам и предлагают свои услуги — убрать дом и даже украсить. Расспросил их, откуда, кто. Студентка — дочь партизана Невысокого из «Орешка». Верить, вроде, можно. Поблагодарил, выставил. Так нет же! Уже познакомились с майором. Я ему запретил. А он уже и в гости пригласил. Цветы ты, Богун, поставил?
— Так што я. Цветок — он не виноватый. Я у майора половину взял из тих, шо ему дивчата принесли.
— Что посоветуешь, Петер?
— От строевиков держи девчат подальше. Сам понимаешь… А что твои помощники собой представляют?
— Ты же их видел, поговори с ними!
— Я встречался с майором Бичкиным в запасном полку, когда он был начальником штаба, — типичный «фенд-рик»! — Так Сысоев называл недалеких офицеров, щеголявших своей «фронтовой» грубостью. Всем, кроме большого начальства, они говорили «ты» и любили хвастать своими якобы сверхгероическими похождениями.
Наконец все сели за стол. Выпили пива.
— Пиво, — сказал полковник Петрищев, — дают в Англии только раненым. Пиво быстро восстанавливает силы.
— Пиво и мне Равич прописал, — подтвердил Ольховский.
— После такого дня, — сказал Бичкин, — меня эта водичка не устраивает, мне нужно нечто более существенное. Как, товарищ комендант?
— Офицерам за обедом, — отозвался Петрищев, — не требуется разрешения старшего пить водку, если спиртное не запрещено.
— При исполнении служебных обязанностей запрещено, — возразил Баженов, — а работа у нас круглые сутки. Пейте, но в меру.
— Душа меру знает, — обрадовался Бичкин и налил из фляжки в фужер.
— Двое лей, один держи! — Чернявский подставил и свой бокал. Он выпил, захлебнулся воздухом, откашлялся и сказал: — Надо сильнее разбавлять.
Бичкин выпил еще и еще. Это он называл «пить по-фронтовому». Он раскраснелся и тараторил без умолку.
На просьбу Баженова воздержаться от «выражений» он ответил, что «фронтовая выпивка требует и фронтовых словечек».
— Он часто такой? — тихо спросил Сысоев.
— Нет. Оказался весьма исполнительным и боевым, но любит прихвастнуть, щегольнуть, стремится к «прелестной жизни» и периодически обнаруживает страсть к спиртному. Ну, что мне сейчас с ним делать?
— После обеда отправишь спать.
Опьяневший Бичкин, встречая осуждающие взгляды Баженова, Сысоева и Петрищева, говорил без умолку, говорил о трудностях фронтовой жизни, о том, что хоть на время обеда надо забыть о строгой дисциплине и «ослабить гайки».
— Никакая отвага в боях и никакие ордена, — сказал полковник Петрищев (у Бичкина на груди красовались три ордена), — не могут оправдать недисциплинированность. У советского офицера, как вам известно, должна быть иная сущность.
— Филиповский мне так объяснил, — перебил Бичкин, — почему он часто выпивает: очень, говорит, тяжело под огнем. Трудно выдержать. Выпьешь — легче.
Майора Свешникова, плотно сбитого, среднего роста, сдержанного, чуть медлительного, дисциплинированного, без «военной косточки», Сысоев мысленно назвал «лектором». Так он определял людей начитанных, умеющих четко, хоть излишне пространно, излагать мысли и любящих к случаю и без случая поучать других. И все же Свешников понравился Сысоеву. Такого можно оставить за себя.
За обедом Свешников сообщил, что по его подсчетам уже прибыло около тысячи жителей. Они пока остановились в домах пригорода. Час назад двое пошли за водой к Днепру и подорвались. Пришлось разминировать и эту часть берега. Всего же подорвалось одиннадцать гражданских. Написано «мины», а лезут в дом. Военврач Равич обещал помочь организовать больницу для местных с местным же фельдшером. Медикаменты есть трофейные.
После обеда Сысоев уединился с Чернявским, а Баженов отправил Бичкина спать и спросил Свешникова:
— Почему вы не остановили Бичкина? Ведь видите — не знает меры.
— Что же, прикажете мне опекать его?
— Да, опекать. Побеседуйте, если надо. Уводите от спиртного. Вам легче, вы одного звания, на меня обидится. Иначе придется откомандировать его.
— Не откомандировывайте. Буду опекать — Найдите радиста, узнайте, где поставлены радиомаяки, и организуйте наблюдение. Может, и сбросят парашюты. И еще: вместо Бичкина проверьте ночью все посты.
Ночь прошла спокойно. Стреляли, конечно, и мины разрывались, и вдоль проспекта летали снаряды. Ранило пятерых гражданских, и одного часового убило, и тушили Два загоревшихся дома. Еще выловили пятерых фрицев. в комендатуру доставили девять парашютов с грузом боеприпасов и продовольствия.
На рассвете полк Коленко, действовавший на левом Фланге дивизии Бутейко, занял большую часть нижнего города. Да что толку? Она отлично просматривалась и обстреливалась с высокого берега. Траншеи и дзоты по железнодорожной ветке и по линии Днепровского шоссе, на крутом берегу, не были ни прорваны, ни заняты.
Командарм сердился. Мало! Недостаточно активно действуют. Бои в городе сковывали две дивизии и другие части, необходимые для действий в западном направлении, на «Узел». Командарм торопил. Надо было упредить противника, подтягивавшего новые силы для контрнаступления на «Ключевой».
Сысоев, сидевший с Баженовым, Андронидзе и Чернявским в комендантском кабинете, был тоже недоволен, но по иной причине. Многие пленные, как об этом сообщил Андронидзе, находившийся в городе на КП дивизии Бутейко, сообщают о каком-то новейшем оружии огромной силы, которое вот-вот, со дня на день, обещают применить, чтобы уничтожить советские войска на западном берегу Днепра и двинуться на Москву. Будет ли это оружие применено одновременно на всех фронтах, или будет испытываться только на фронте восьмой гитлеровской армии, пленные не знали. И в чем принцип действия этого оружия также не знали. Сысоев сам допрашивал наиболее «перспективных» пленных, но так ничего и не уточнил. Массовые показания пленных заставляли быть начеку. Нет дыма без огня…
Баженов, Сысоев, Андронидзе и Чернявский обсуждали различные варианты, как лучше забросить Чернявского в город, занятый противником. «Просочиться» ни ночью, ни днем через городскую линию фронта (самое краткое расстояние) сейчас было почти невозможно. Оставался вариант — «просочиться» со стороны Днепра, но для этого надо было ехать через переправу и на лодке переправиться на сторону противника южнее города, — это заняло бы слишком много времени, да и процент вероятности удачи мал. Можно было пробраться с запада, через поля.
Но после рейда, в «котором принимал участие Баженов, очень усилил наблюдение за этим участком. Его авиация ночью «вешала фонари».
Все же этот вариант был наиболее деловым, и сейчас его обсуждали в деталях. Идти по полю одному Чернявскому или с группой? А если с группой, то какого состава, по какому маршруту, с какими задачами и прочее.
Баженов уже несколько раз замечал, что дверь в приемную слегка приоткрывалась и тотчас же закрывалась. А ведь часовому приказали — никого!
Баженов подошел к двери и быстро открыл ее. За дверью, возле часового, стоял Богун.
— Заходи, Богун!
Старшина вошел, и когда Баженов закрыл дверь, сказал:
— Так што можете отправлять меня прямо в штрафную роту…
И Сысоев, и Андронидзе, и Чернявский удивленно смотрели на него.
— Докладывай!
— Вот эти руки, — он поднял их, чтобы все видели, — держали хитлера, того самого «бравого» солдата! Убежал, гад! Ну, что вы скажете!
— Чего ж не стрелял?!
— Я и спрашиваю, чего не стрелял? — повторил Богун я сам же ответил: — Спугався в людыну стреляты. А то ж не людына, то хитлер!
— Ну вот что, — разозлился Баженов, — трусов и толстовцев мне не надо. К черту! Такому место только в штрафной роте!
— А опердежурный его защищает: не надо, говорит, в штрафную роту. Неизвестно, говорит, кто был на машине. А я говорю: и дитю видно — хитлеры, все до одного «бравые солдаты»!
— Ни черта не понимаю! Какой опердежурный, о чем Речь? Докладывай все по порядку. Ты говоришь, испугался стрелять по «бравому» солдату?
— Та не я! За кого вы меня принимаете? Испугался тот, цей придурковатый автоматчик, хай ему грець…
— Вы его усадите, товарищ комендант, — посоветовал Чернявский. — Смотрите, как его трясет, будто шаланду в шторм. Дайте ему водки, пусть войдет в гавань.
Баженов так и сделал. Выяснилось следующее. После долгах и тщетных розысков Богун напал на след «бравого», проявил изрядную находчивость, захватил его и, так как был около Герасимовки, зашел к опердежурному, чтобы тот известил Баженова. Появился подполковник Овсюгов и прогнал обоих из дежурки. Богун пошел на узел связи, а его и туда не пускают с арестованным. Снова пошел к опердежурному. Овсюгова не было, и Богун упросил, чтоб постерегли пленного, пока он один сбегает на узел связи.
Только зашел на узел связи, сел у окна писать донесение, глядь, а часовой из дежурки ведет «бравого» солдата, и рядом идет женщина-санинструктор, и идут они прямо к грузовой машине на дороге, а в кузове стоят пять автоматчиков. Подошли они, и те, что в машине, втащили «бравого» солдата и санинструктора в машину и газанули. А часовой стоит, как дурак, с автоматом в руках и не стреляет. Богун — к опердежурному. Оказалось, что пришла санинструктор узнать, куда дислоцировалась ее часть. «Бравый» солдат ее узнал. Из нашего медсанбата, говорит. А она: не я одна, все вон на нашей машине подтвердят. Вот и послал опердежурный часового с ними— выяснить. А часовой объясняет так: «неудобно ж стрелять в невыясненного человека, и в машине свои». Богун просил организовать погоню. Тут пришел Овсюгов, заставил все рассказать, выслушал и поднял Богуна на смех. Где, мол, это видано, чтобы шпионы и диверсанты ездили днем, открыто, на машине и даже заходили к опердежурному! Тогда Богун разыскал майора Северцева, и тот сразу же поднял тревогу и дал телефонограммы, куда надо. Богун поехал с Северцевым и с автоматчиками в погоню за «бравыми» на «виллесе». Нашли в лесу, у дороги, брошенную грузовую машину. И — ни- человека.
Собака повела по следу. Женщину с машины задержали. Северцев продолжает поиски других.
— Эх, Богун, Богун! — Чернявский засмеялся и добавляя — И на старуху бывает проруха, и хорошие капитаны иногда садят корабли на мель!
— Не огорчайся, — сказал Баженов, — иди отдыхай. В штрафную тебе еще рано. А того автоматчика из дежурки — надо бы. На, выпей!
Богун слегка захмелел. Он постоял, послушал, о чем говорят офицеры, и попросил:
— Так дайте слово мне. Старый конь борозды не испортит.
«Просачивать» Чернявского, сказал он, надо только в городе. И сделать так, как это однажды сделал Бутейко: дать противнику понять, что на таком-то участке у нас слабо, по наблюдателям противника не стрелять и так далее. Или же сделать это на участке, где будут действовать разведчики противника. А когда хитлеры двинутся на нас — отступить, оставив спрятанного Чернявского, переодетого в немецкое. Он смешается с хитлерами. А потом хитлеров потеснить, а с ними и Чернявский уйдет.
Посовещались, да на том и порешили. Чернявский, когда выяснит (не более чем за двое суток), что у противника есть в городе новое оружие, даст одну зеленую и одну красную ракету. А если икс-оружия в городе нет, то возвратится. В том случае, если представится возможность проникнуть в расположение противника за «Западной речкой» (бронетранспортеры противника иногда прорываются по полю), он даст Две зеленые ракеты. Откуда, когда и все прочие детали решили уточнить позже, по утверждении плана.
Андронидзе обещал сейчас же поехать и согласовать этот план со своим начальником и выше. Чернявский пусть готовится.
Баженов поручил Богу ну вернуться на грузовой машине в село и привезти обещанную Льохой картошку и овощи. В Герасимовке заодно узнает у Северцева о результатах погони за «бравыми».
Часовой придерживал за плечо подростка, рвавшегося в кабинет.
— Я до вас, товарищ комендант?
— А. Игорек из «Орешка»! Впусти его. Ну как? Нашел «бравого» солдата и шпионов с рациями?
— Условий не создают, товарищ комендант! Всех, кого мы приводили, Невысокий повыпускал и нас еще ругал.
— Чего же ты теперь хочешь?
Не по летам рослый, подвижной паренек подошел поближе к Баженову и, косясь на Сысоева, прошептал:
— Выполнил приказ старшины Богу на.
— Говори, это мой начальник.
— А я не один! Пусть пропустят моего отца и Петра Петровича. Старшина Богун приезжал в село за картошкой и спрашивал, где найти партизана Кучеренко, я сказал — покажу, а Петра Петровича дома не было. Я обещал привести, вот и привел.
— Это какого Кучеренко, штурмана?
— Этого самого и моего отца тоже.
— Так зови их сюда!
Вошли двое мужчин. Один коренастый, в замасленном старом кожаном пальто и такой же кепке, сапогах; второй высокий и худой, в старой шинели, ушанке и солдатских ботинках.
У обоих были красные нарукавные повязки и винтовки. Баженов вышел к ним из-за стола, пожал руки, спросил как их величать, пригласил сесть и сел сам. Бросил выразительный взгляд Сысоеву — дескать, чем только не приходится заниматься!
Коренастый партизан в кожанке оказался отцом Игорька — Тимофеем Кузьмичом Щербаковым, второй, высокий, в шинели, представился как Петр Петрович Кучеренко, штурман.
— Вас-то мне и надо! — обрадовался Баженов. — Товарищ Льоха с ваших слов утверждает, да и от других мы слышали, что где-то в Днепре затоплены наши суда.
Что вы знаете об этом?
— Когда наши войска отступали, а гитлеровцы были на подходе, то матросы из Днепровской флотилии затопили двадцать три речных посудины. Есть там и пароходы, на глубоких местах, а есть и катера, большие и малые. Все моторы в тавоте, в техническом вазелине, обернуты клеенкой и материей, заклеены в резину. Насчет пароходов рано, как я понимаю обстановку, но катера вам нужны, верно?
— Очень нужны! Поэтому и вызвал. Точно ли знаете, где лежат катера?
— Есть точный план затопления. Только находится он у Ивана Трофимовича Чулого, капитана. Говорил он мне, что план этот у него дома, то есть здесь, в городе, а домик его возле пристани.
— А где капитан Чулый сейчас?
— Погиб он…
— Дома возле пристани в наших руках, — сказал Баженов после паузы. — Идите ищите, но только берегите себя! Противник обстреливает с высокого берега. — Баженов взял лист бумаги и отбросил. — Коля, — обратился он к Ольховскому, дежурившему у телефона, — комендантских бланков из типографии не приносили?
— Не приносили.
— Пошли автоматчика в типографию. А товарищу Кучеренко дай автоматчика, пусть проводит, куда он скажет; задержат — пусть звонит к тебе.
Кучеренко ушел.
— А вы с чем, товарищ Щербаков?
— Сам я электротехник с нашей городской электростанции, — сказал Щербаков.
— Бывшей электростанции, — поправил его Сысоев.
— Светлой памяти электростанции, — подхватил Баженов: — Там ведь не только турбин и динамомашин не осталось, но само здание сильно разрушено. Идо того все Раскулачено, что гитлеровцы даже не пытались наладить ее, только заминировали и внутри и снаружи, а сами обходились движками.
— Да, да, — кивал Щербаков. — Я только узнать хотел: как вы думаете… не рано ли… налаживать, с военной точки зрения?
— С военной? С военной-то налаживать можно бы, здание электростанции прикрыто домами. Но ведь налаживать-то нечего! Станины и топки стоят пустые. Выгоднее, пожалуй, со временем привезти новые агрегаты, чем заказывать недостающие части к голым каркасам…
— А если мы возьмемся наладить? — спросил Щербаков.
Даже Сысоев засмеялся.
— Я ведь тоже кое-что в энергетике понимаю, — сказал он. — Стоит ли кустарничать? Ничего же вам не удастся.
— Удастся! — возразил Щербаков и поднялся. — Два с половиной года я берег эту тайну, даже сыну завещал, — на случай, если меня убьют, — а сейчас вам открою. Есть все, что нужно: и турбины, и котлы, и генераторы!
— Где?! — Баженову передалось его волнение. Он тоже не мог сидеть и встал.
— В земле! Возле электростанции, а кое-что и в самом здании. Догадывались фашисты! Старого Богдана, машиниста, пытали, чтоб выдал тайну. Погиб старый Богдан, а не выдал. Пробовали фашистские недоноски сами искать, рыли, шарили, расспрашивали… Не нашли!
— А вам известно, где что зарыто?
— Я и сам зарывал. Знаю, раз пришел.
— А не заржавело? — спросил Сысоев.
— Не должно! Тавота и прочего тоже не жалели.
— Значит, генералу можно доложить, что электростанцию будем налаживать! — загорелся Баженов.
— Рано докладывать! Надо найти места, отрыть, посмотреть, что сохранилось. А главное — разминировать. Я бы уже посмотрел, так ведь повсюду надпись — «мины».
Баженов тут же вызвал командира роты и распорядился выделить четырех саперов.
— Для этого города мало саперного полка! — бросил командир роты и пошел со Щербаковым.
Зазвонил телефон.
— Это я, дорогой! За речку ехать не пришлось. Все утряс здесь; где твой начальник? Есть изменение. Подробности потом. Вышли Чернявского. Он полетит к тому, с которым ты когда-то ездил на островок перед занятием сахарозавода.
— Ольховским?
— Зачем? С другой стороны… Я не могу.
— Понял. Все понял! Сейчас пошлю. Жаль, Богун уже уехал.
— Будем завтра вечером, — обещал Андронидзе.
Сысоев пошел в штаб войск. Баженов приставил к нему двух автоматчиков.
Командир саперного батальона еще не закончил доклада коменданту об удачном разминировании большого склада тяжелых снарядов и еще о предстоящем разминировании склада боеприпасов, обнаруженного в подвалах вокзала, когда в кабинет, оттолкнув часового, вошел подполковник Овсюгов.
Баженов, сидевший за столом перед картой города, испещренной индексами разминированных и еще не разминированных объектов, встал и приветствовал подполковника. Тот небрежно козырнул, кивнул на командира саперного батальона, двух офицеров и Ольховского и сказал:
— Пусть товарищи выйдут. Секретный разговор!
Баженов остановил уже направившихся к дверям саперных, офицеров, попросил их сесть и подождать и увел Овсюгова в свой рабочий кабинет. Подполковник прикрыл Дверь поплотнее и усмехаясь сказал:
— Тут вот какое дело… Говорят, в городе много всяких трофеев, так ли?
— Да! Могу показать копию уточненного списка трофеев, который я направил члену Военного совета. Вас, собственно, что интересует? Количество танков, автомашин, оружия?
Подполковник насмешливо улыбался.
— Или вас интересуют все трофеи, включая склады обмундирования и продовольствия? Вот что значит хранить все в одной половине города! Фрицы остались без складов, вы знаете?
— Не будем! Говорят, что когда фрицы за один час выселяли население, то все добро осталось. Часть население успело зарыть, а часть захватили фрицы, но не все вывезли!
— Есть и такой склад…
— Слушай, по-дружески, дай команду!
— Какую?
— Не строй из себя чудака!
— Я не понимаю вас…
— Ну, чтоб меня пустили на склад. Дошло?
— Не могу, товарищ подполковник. Не положено!
— Да брось, Баженов, не положено, не положено! А сам? — широким жестом подполковник показал на картины, гобелены, ковры, серебряную посуду, вышитые полотенца, фарфор. — Себе, так можно, а мне, так нельзя. Скомандуй там…
— Нет, не могу. А это все — не мое и не будет моим. Я думал, вы, товарищ подполковник, прибыли по фронтовым делам, или вас интересует секрет икс-оружия, поэтому я и прервал срочное донесение командира саперного батальона.
— Сейчас уйду! Слишком много берете на себя, товарищ старший лейтенант! — Голос Овсюгова звенел от злобы. — Я и прибыл в город по срочному заданию в штаб дивизии Бутейко.
Чем больше распалялся Овсюгов, тем спокойнее становился Баженов:
— Могу нанести на вашей городской карте дислокацию штаба Бутейко.
— Не надо! — в бешенстве крикнул Овсюгов, и его приподнятые кверху ноздри раздулись. — Лучше нанеси на блин вот это, — он показал на вещи, — и путь, который ведет в военный трибунал! — Выходя он с такой силой хлопнул дверью, что саперные офицеры вопросительно посмотрели на Баженова. Тот не стал объяснять.
Через окно он увидел подполковника Овсюгова, садившегося в «виллис» рядом с шофером. Позади, с этаким «недоступным» выражением лица, сидела молодая женщина в военной форме. Баженов узнал Дорохову. Впервые они встретились в штабе запасного полка; он диктовал Алле Дороховой заметку в стенгазету. А теперь она была одной нз трех машинисток оперотдела.
«Поразительна подчас роль женщины на фронте, — думал Баженов. — Забыв на время, что они женщины, подавляющее большинство из них выполняет тот же тяжкий ратный труд, что и мужчины. Рискуя собой, они спасают жизни на поле боя, бинтуют и выносят раненых, дают свою кровь, лечат. Они же снайперы, а бывают и командиры, они же указывают флажками путь войскам, они же уши и глаза войск — связистки и летчицы, они же отважные разведчицы, выполняющие труднейшие задания в тылу. А случается, что помимо военных обязанностей они еще и боевые подруги. Разные бывают боевые подруги. Одна становится невидимой миру причиной доблести и героизма, другая, глядишь, для кого-то превратилась в причину позора и несчастья…»
— Разрешите продолжать? — громко, чтобы на этот раз комендант услышал, спросил командир саперов.
Не день, а сплошные огорчения. Вернулся Богун с картошкой и овощами и спокойно доложил:
— Так шо майор Северцев сказали: втик наш «бравый». Я привез одного хитлера, не сам пиймав, отбыв у баб. Отвез у тюрьму.
Пришел из типографии Поль и тоже доложил:
— В типографию попала мина. Начался пожар, потушили, но один из двух наборщиков ранен в бедро, легко, а стоять у касс все же не может.
— Пусть сидит. А бланки?
Поль подал синие бланки с грифом «Военный комендант города».
Пришел Кучеренко и сказал:
— Перерыли весь дом, а плана не нашли. Ну, план маленький, а где вещи? Ценных вещей и даже белья тоже нет. Хозяин куда-то увез.
— Не мог увезти, — возразил Поль. — Не успел бы. Население эвакуировали за полчаса, вы должны это знать.
— Здоров, Американец! Может ты знаешь, где искать эту чертову карту?
— Поищите там, где спрятаны вещи.
— Если бы я знал где искать! Все перерыли. Пол сорвали.
— Знаете, товарищ комендант, — сказал Поль, — как ни странно, но жители будто сговорились, и почти все прятали свои вещи под дровами, а где дров нет — на чердаках. Я хотел вас предупредить: кое-кто уже занимается в городе «кладоискательством». Надо бы пресечь.
— Идите, Кучеренко, обратно и ищите в сарае под дровами, — сказал Баженов.
— Не знаю, успею ли. Красноармейцы говорили, что им приказано отступать из этого района.
— Кто приказал, когда?
— Не знаю. Не сказали.
— Поль, прошу, отправляйтесь бегом с Кучеренко и автоматчиком и найдите эту карту!
Когда они ушли, Баженов позвонил Бутейко и, пользуясь переговорной кодовой таблицей, спросил об отходе из этих кварталов. Бутейко подтвердил. Незачем занимать прибрежные кварталы. Это ничего не дает, кроме потерь. Он дал понять, что получил приказ передать свой участок соседу справа и передислоцироваться. Когда Баженов придет _ ВСе узнает. По телефону большего сказать не может. Баженов позвонил на ВПУ. Полковник сказал — обстановка очень, очень усложняется. Если приедет — узнает. Баженов попросил повременить с выводом полка Коленко до глубокой ночи и сделать это на одном участке так, как объяснит Андронидзе. Он тут же позвонил Андронидзе и сказал, чтобы Чернявский явился до темноты. Почему, пусть узнает у Орленкова.
— Чернявского вызову. Он улетел на самолете для «беседы», — сказал Андронидзе.
Баженов собрался ехать к Бутейко, но вошел Сысоев и объяснил обстановку. Дивизию Бутейко перебрасывают к «Западной речке». Наши войска занимают там оборону и с трудом сдерживают натиск, а это натиск еще не главных сил. В городе временно перейдем к обороне.
Сысоев рассказывал и о новой организации штурмовых групп у Барущака: просят вооружать их противодзотов-скими коммулятивными зарядами. Собираются применять их ночью.
Из приемной доносились спорящие голоса. Посетителей принимал майор Свешников. В дверях показался Богун.
— Разрешите?
— Заходи!
— Так што я опять насчет того хитлера, шо привез из леса.
— Но ведь он в тюрьме.
— Так шо явились гарни дивчата с самогоном к нашей охране в тюрьме — согласны на все, если им отдадут хитлера.
— Зачем?
— Их прислала громада, обчество. Дивчата не то шоб гУлящие, нет. Ихние мамаши сами их послали. Хотят заполучить того хитлера и прикончить. И ничего для этого не жалеют.
— А караульные?
— А что караульные? Дивчата ж свои. Благодарят за победу. Ну, караульные песни запели. Я порядок навел. Дивчат прогнал, а хто из наших пил — на губу. Сменил караул. Я бы этими мелочами вас не тревожил. Так тут целая делегация баб, до вас пришли. Мы их до майора Свешникова. Майор поговорил с ними. А теперь бабы вас требуют.
— Приглашай!
Вошло семь женщин. Впереди шла рослая пожилая и, как видно, властная женщина. У второй, такой же рослой, но худощавой, был исступленный взгляд. «Боярыня Морозова», — подумал о ней Баженов. У остальных лица тоже выражали решимость: они пришли не просить, а требовать.
— Ты комендант? — обратилась первая к Сысоеву. Он поспешно встал и указал на Баженова, сидевшего за столом.
— Да ведь вы Оксана Солодуха? — сказал Баженов, вставая.
— А, ты, ты… помню тебя. Ты застрелил ту паскуду, сволочь, того власовца… — Глаза ее чуточку потеплели, — А того, второго, ты не дал нам. Забрал. Ачи помнишь, голубе, про шо я тебя и того, другого, слезно просила, и все за это обещала?
— Извините! Вышибло! — Баженов коснулся пальцами перевязанной бинтом головы.
— А я не гордая! Я напомню. Отдай мне, говорю, за этих двух, шо я захватила своими собственными руками, катюгу Мюллера! Или этого не помнишь?
— Теперь вспоминаю.
— Значит, помнишь! Добре! А шо ты обещал?
— Обещал Мюллера вместо этих двоих, если поймаем… так ведь не поймали!
— Брешешь, хоть и советский офицер, а брешешь! Сидит цей самый Мюллер у тебя в тюрьме. Отдай его нам богом просим)
— Отдай! Отдай! — закричали женщины.
— Мы, — продолжала Солодуха, кивая на женщин, — дочек своих не жалеем, шоб ката з тюрьмы выцарапать, а ты дочек велел прогнать, добрых бойцов сменил, чтоб ворога не отдали. Ты против народа?!
— Я из народа и за народ воюю. А самосуда не допущу.
— Хочешь сберечь життя цьому кату? Не будет, бабы?!
— Не будет! Не будет!
— Будем судить его, и суд присудит. И если он военный преступник — а это ясно: об этом и вы свидетельствуете, — его казнят. Садитесь и пишите про него все, что знаете.
— И шоб судили не позже чем завтра, а то подымем народ и разнесем тюрьму, так и знай!
— И будут судить, и казнят, — ответил Баженов. — Сегодня же попрошу генерала.
— Слухай, комендант! Я всяких комендантов повидала на своем веку: и царских, и красных, и жовто-блакитных, и черных анархистов, и зеленых. И если, ты, комендант, меня обдуришь, нас, матерей, обдуришь, — не жыти тоби на свити. Помни, комендант! Пид землей найду!
— Что ж ты не сказал мне, что поймал Мюллера! — зло спросил Сысоев.
— Слово чести: только сейчас от этих женщин узнал, что Богун привез не просто «хитлера», а Мюллера.
— Мне с ним надо поговорить. Дай пропуск в тюрьму. Да не смотри так. Не пристрелю его. Может, эвакуировали… Если не веришь… — Сысоев вынул пистолет и положил его на стол.
— Спрячь пистолет. Богун. проводи майора в тюрьму и обратно.
И снова телефонные звонки. И снова ЧП. Приходят военные, их сменяют гражданские. Наконец вернулись Кучеренко и Поль. С картой!
— Точно указаны места затопления. Это выше моста, — сказал Кучеренко. — А как поднять? Нужны ж водолазы, а где их взять?
Баженов обо всем доложил генералу Соболеву. Генерал был доволен, обещал сейчас же выслать к железнодорожному мосту на правом берегу четырех водолазов, саперов, понтоны. Велел поднимать побыстрее. Ответственность за это возложил на Баженова.
— Разрешите обратиться с личной просьбой, — продолжал Баженов. — Не считайте, пожалуйста, что я боюсь ответственности. Сейчас в городе тихо, ведется методический огонь. Я совсем поправился. Прошу прислать обычного коменданта, а меня отпустить на ВПУ.
— Рано! Больше ничего объяснить не могу. Рано!
— Может быть, не впускать население?
— Вызовет панику.
— Я подам рапорт.
— Запрещаю. Выполняй приказание. Катера — залог успеха. Будешь слать мне донесения каждые шесть часов. Сысоев у тебя?
— В городе.
— Пусть тебя не настраивает и сейчас же выезжает к пятому. А ты — поднимай катера. Если сможешь, то займись и электростанцией, о которой ты мне говорил. Все пока!
Через три минуты — снова звонок от генерала:
— Саперный командир к тебе сейчас явится. Он в городе. Дай ему своего Кучеренко с картой, и пусть действуют.
Баженов предложил Кучеренко отдохнуть в комендатуре, пока придут саперы.
Явился начальник похоронной команды и напомнил Баженову его обещание — сказать краткую речь на братской могиле.
Баженов поехал. Ему особенно запомнился один убитый боец. На молодом еще лице запеклась кровь; на холоде она не побурела, и казалось, будто лицо погибшего прикрыто лепестками красных роз…
«То огонь, огонь…»
На всем пути с похорон перед взором Баженова стояло это лицо молодого бойца с лепестками роз, и он вдруг ной-мал себя на мысли, что завидует ему. Это длилось секунду, но он испугался. Что это? Последствия ранения или усталость? Надо хоть эту ночь поспать.
Перед комендатурой Баженов застал толпу кричащих женщин. В центре толпы он увидел высокую бледную девушку со взлохмаченными волосами, в разорванном платье. Вот еще, подумал он, нашли место и время ссориться. И на вой мин вокруг не обращают внимания…
Как выяснилось, эту «шоколадницу» — переводчицу немецкого коменданта, шпионку, — вели к нему.
Майора Свешникова не было, и Баженову пришлось записать показания женщин, их адреса. Поблагодарив их за бдительность, он их выпроводил.
Он сидел в кресле, голова у него ныла, а перед столом стояла шпионка из «шоколадниц» и ждала вопросов. Да, гитлеровцы знают толк в женщинах; взять хоть эту — изящна, стройна, с правильными и привлекательными чертами лица. Хоть сейчас под левым глазом синяк, а по лицу размазана кровь от побоев. Платье разорвано и висит на левом плече. И все равно — она хороша. Что же кроется под этой личиной кротости и красоты?..
Он перевел взгляд на протокол допроса.
«Малюта. Ольга Петровна. 1922. Украинка. В наст. вр. прожив, у тетки, гр-ки Поздняк Л.А., по адресу: «Ключевой», Набережная ул., д. 12, кв. 2. Отец учитель, умер, мать учительница, умерла. Род занятий до войны — студентка пединститута. Служила переводчицей у немецкого коменданта в период с X. 1942 по IX. 1943 г. Немецкий язык знает хорошо…»
— Только я не шпионка и не диверсантка!
Сами признались, что служили у штандатфюрера-
— Служила. Послали.
— Кто послал? Льоха?
— Нет. Была в городе группа Горобца. Он лично меня послал.
— Он подтвердит?
Она покачала головой.
— Гитлеровцы расстреляли его.
— Ну что ты врешь?! — закричал Баженов.
— Не вру я, честное слово! — она впервые заплакала и, пошатнувшись, оперлась обеими руками о стол. Он усадил ее.
— Как же было дело? Рассказывай подробно.
Малюта рассказала. Могло быть и так, а могло и не быть. Врет или говорит правду?
— Смотри мне в глаза! — приказал Баженов.
Она подняла на него большие голубые, полные слез глаза в уже не опускала их все время, пока Баженов задавал свои вопросы.
— У тебя подруги есть? — вдруг спросил он.
— Были. Много…
Баженов позвал Богуна и попросил привести «трех красавиц».
Привели. Все трое вошли улыбаясь.
— Знаете эту гражданку? — спросил Баженов.
— Эту? — Блондинка сделала гримаску. — И очень хорошо знаем. «Гражданка» путалась с немцами.
— И не с одним, — добавила брюнетка с темными глазами. — Сама видела, как она разъезжала в автомобиле с генералом.
— Было это? — спросил Баженов.
— Было! — тихо ответила девушка.
— Известная «шоколадница»! — сказала третья, высокая шатенка, с ненавистью глядя на нее.
— Эх, Оля, Оля! И куда ты докатилась! Чего ты еще запираешься и врешь? Признайся, как танцевала в баре с немецкими офицерами! И в каких нарядах, украшениях… Скажешь, мамочка подарила?
_ Было это? — спросил Баженов.
— Было, — чуть слышно ответила Малюта. И вдруг вскочила: — Было! Расстреляйте меня! Только сразу!
Баженов удалил девушек. Вот стоит перед ним продажная тварь и кривляется. А скольких она предала? Другие… другие гибнут под бомбами тех самых, кому эта предавала и продавала.
— Значит хочешь, чтобы расстреляли?
— Хочу!
— Признаешься?
— Нет! Не в чем мне признаваться.
— А свидетели?
— Свидетели чего? Того, что я была с гитлеровскими офицерами, танцевала, ездила в машине? Так ведь задание!
— Которого никто не может подтвердить…
— Да! Такая моя судьба.
— Женщины, которые задержали тебя, говорят, что ты удирала от нашего солдата.
— Да! Ему сказали, что я путалась с немцами… так он хотел… — она не досказала и опустила голову.
— Строишь из себя невинную?
— Я не строю! Я девушка, понимаете? — она устало махнула рукой: — Если б этим что-нибудь доказать можно было…
Она горько усмехнулась.
Баженов задумался. Нет, с такой неподдельной искренностью предатели говорить не могут. А может, и это — игра, а он, дурак, верит? Но если это действительно честная девушка, если ее действительно для дела подослали к немецкому коменданту, а свидетели погибли, — тогда как?
— Послушайте, Малюта, я хочу только одного: знать истину. Вспомните факты, которые свидетельствовали бы в вашу пользу.
Девушка стояла неподвижно. Она не плакала. Она смотрела в стену напротив, и на ее лице застыло горестное выражение обреченности.
— Что ты сделала для наших у немецкого коменданта?
— Крала бланки, пропуска; узнавала, когда облава, кого захватили, кто выдавал.
— Назови, кто выдавал! Малюта назвала.
Баженов позвонил Льохе в Герасимовку.
Льоха подтверждал, что бланки и сведения он получал от группы Горобца, автономно действовавшей в городе. Горобца расстреляли. Никакой Оли Малюты он не знает. Сейчас многие хотят примазаться к партизанской славе, а насчет бланков и прочего, если она служила у коменданта и знала о деле Горобца, то знает и это.
— Как же нам с тобой быть? — спросил Баженов.
— А вы лучше расстреляйте меня, и вам будет спокойнее, и для меня это единственный приемлемый выход. Всю жизнь носить клеймо Иуды — сил не хватит. Все равно застрелюсь или повешусь. Если б отпустили, подалась бы за Днепр.
Нет, подумал Баженов, эта не врет. Этой можно верить. А вдруг врет? Растрогался, дал убедить себя слезами, позой? Нет, это не поза.
Он незаметно для девушки выдвинул ящик стола, разрядил пистолет и протянул ей.
Только сперва напиши расписку, что сама кончаешь с собой.
Она спокойно взяла ручку и написала. Ох, и будет же ему от генерала за эти недопустимые методы!.. А что делать?
— Отдай пистолет! — сказал он, когда девушка, положив ручку, поднялась и взяла оружие. Но она уже приложила дуло к виску, курок щелкнул, и она в полуобморочном состоянии опустилась, почти упала в кресло.
Баженов так хлопнул ладонью по столу, что Мал юта очнулась и села прямо. В глазах ее застыла горечь отчаяния.
— Верю, — сказал Баженов. — На этом сегодня закончим. Пройдите пока в эту комнату и располагайтесь как дома, — Баженов кивнул на свой рабочий кабинет.
Баженов вызвал Кучеренко, и тот на карте показал прибывшим саперам место затопления судов.
Как быть, думал Баженов, ведь там противник обстреливает. Не попросить ли Черкасова и других комдивов организовать видимость подготовки к атаке, чтобы отвлечь внимание противника?
Когда саперы и Кучеренко ушли, Баженов заглянул в свой кабинет. Малюта спала на диване в том же разорванном платье. Баженов поручил Богуну подыскать для нее приличную одежду, обувь и прочее и дать ей помыться в их баньке. Когда Оля Малюта явилась вымытая, одетая, Баженов сказал:
— Я дам вам двух бойцов, они проводят вас к вашей тетке. Вот пропуск. Уже утром завтра вы можете быть на той стороне Днепра. Ясно?
— Я переночую здесь.
— Но ведь здесь ночую и я.
— Ну и что же? Я боюсь идти к тете.
— Ладно, ложитесь в третьей комнате на диване.
— Никому ни слова, — сказал он Богуну. — Засмеют! Да и никто не поверит, что девушка сама напросилась ночевать у меня.
Чернявского, одетого в немецкий маскировочный костюм, немецкий головной убор, вооруженного немецким автоматом, Баженов проводил в нижний пригород. Автоматчик, сопровождавший сюда Кучеренко, привел их в рай. Перед тем как опуститься в подполье, где под небольшой поленницей дров покойный капитан Чулый спрятал свой домашний скарб, Чернявский сказал:
— Я оставил письмо для матери в правом ящике твоего стола. В случае чего… отправь. Но только тогда, когда убедишься…
Она у меня старенькая, и у нее больное сердце. Единственное, что может выдать меня, — ракетница и ракеты. Но я их сразу же запрячу в надежное место.
Они поцеловались.
— Ауфвидерзейн, геноссе, — сказал на прощанье Чернявский и спустился в яму.
Ночью на левом фланге поднялась стрельба. Начавшаяся атака русских сразу же окончилась «неудачей». Контратака гитлеровцев окончилась зато успешно; они вернули два квартала нижней части города, до ветки. Попытались было прорваться, но их встретил организованный, губительный огонь.
Три наших автоматчика с разных чердаков неотрывно смотрели в южную сторону. Ракеты Чернявского не взлетали.
Рано утром за Баженовым пришел сапер. Просил пройти с ним к Днепру. Вызывает майор.
Баженов поехал. У берега стоял катер. Ржавчина была усердно очищена, а все же вид у катера был неважный. Да разве в красоте дело! Мотор работал. Работал мотор у катера, пролежавшего два года в воде! В катере сидел усталый, счастливый Кучеренко, сидел саперный майор и два сапера. Сел и Баженов.
Катер понесся по темным с белыми льдинками волнам Днепра.
— Как птица! — крикнул Кучеренко. Далеко катеру было до птицы, но радость переполняла всех — и Кучеренко, и майора, и Баженова, и саперов, и они нахально поехали по середине Днепра. Прилетели первые гитлеровские мины, а они радовались.
В том же радостном настроении Баженов сел завтракать с обоими помощниками и Олей Малютой, которую он представил, как работницу советского подполья.
Майор Бичкин изо всех сил старался произвести впечатление на Олю. Та была вежлива, но остротам его не смеялась. Баженов тихо беседовал со Свешниковым: приходили представители от населения, просили прислать докладчиков. Ведь два года они были под пятой оккупантов, теперь они хотели послушать правду.
После завтрака Бичкин отвел Баженова в сторону и сообщил, что их троих приглашают на именины три красавицы. Ну, он знает их. Баженов отказался и запретил Бички-ну идти. Майор обиделся, очень обиделся. Как так! Он был начальником штаба полка — и вдруг не имеет права отлучиться? Не с передовой, а из комендатуры, на каких-нибудь два-три часа? И так ночей не спит, работает; ведь он не маленький, чтоб ему запрещать. Выполняет он свои обязанности? И даже весьма толково? Так в чем же дело! Идет же Свешников в народ, вот и он с ним. Ну, на три часа!
Баженов колебался. Разве что вместе со Свешниковым… Он разрешил.
— А если нас пригласят и, чтоб не обидеть народ, придется зайти и выпить рюмку чаю, не будете возражать? — спросил Бичкин.
— Только вместе со Свешниковым.
— Мне бонна не нужна, но я дисциплинирован и согласен терпеть, — заявил Бичкин.
А когда майоры ушли, Оля Малюта, серьезно глядя в глаза Баженову, сказала, что она передумала уезжать. Если он хочет, она останется работать при комендатуре.
Хорошая девушка, подумал Баженов, ничего не скажешь. Многое припомнилось ему в эту минуту. Не хотел он обижать эту девушку отказом, который она воспримет как недоверие, а не мог иначе.
— Я верю вам и, конечно, согласился бы, но не могу. Понимаете, не могу принять ваше предложение! Вы хотели уехать, вас довезут до переправы…
Но я чуть не забыл; ведь вы были переводчицей у гитлеровского коменданта! Вы, наверное, многое знаете. Меня, в частности, интересует, как немцы минировали город? Не приходилось ли вам видеть схемы минных полей или слышать что-либо о минировании?
Оля Малюта схем не видела. На этот счет у гитлеровцев было строго. Но знает, случайно слышала о каком-то «сюрпризе», для которого требовалось очень большое количество тола, кажется, несколько тонн. Для чего и где, она не знает. Она вспомнила, что в этом разговоре было названо какое-то слово, какое — она забыла, а тогда обратила на него внимание лишь потому, что слово было интернациональное, а не чисто немецкое. Если вспомнит, скажет.
На карте города она указала места на улицах, где она, проезжая с немецким комендантом, видела, как вскрывали асфальт для мин. Баженов отдал команду, и через час уже были обнаружены и обезврежены четыре фугаса замедленного действия на площади, по которой все время преспокойно ездили и ходили, и такие же нашли по ее указанию еще на трех перекрестках.
Потом Малюта целый день писала обо всем, что знала по работе в комендатуре. Эти сведения Баженов направил Северцеву.
Баженов предложил ей денег на дорогу. Малюта отказалась. В Золотоноше у нее были родственники, она ехала к ним. Хотелось бы остаться в городе; так ведь все время придется оправдываться, а это, она уже знает, очень трудно.
Судьбы людей в боевой обстановке решать не так просто, — думал Баженов, — а сложных ситуаций было так много!..
Он пожелал Оле Мал юте успеха в жизни, отправил ее на попутной машине и сам уехал. Куда?.. Куда-нибудь, лишь бы не сидеть в комендатуре. Ну не лежит его сердце к этой работе!
…Он поехал взглянуть, удалось ли разминировать здание электростанции.
Баженов ехал на виллисе по окраинной улице мимо пустых глазниц домов, объезжал обгорелые бревна и груды кирпича. Железные листы с крыш, изогнутые и простреленные, гремели под скатами. При виде огромной толпы у здания электростанции у него мгновенно испарились остатки радостного утреннего настроения. Вид такой толпы не предвещал ничего приятного. Опять происшествие, опять что-то случилось! Неужели подорвались — и партизан Щербаков, электрик, и саперы?!
Мужчины стояли сплошной стеной, в несколько рядов, задние заглядывали через головы, а более энергичные пробовали протолкнуться, но получали отпор. Какой-то гражданин, стоя на возвышении, энергично жестикулируя, о чем-то говорил народу. Баженов вспомнил папиросную бумагу с гитлеровским текстом, вспомнил толпу у цистерны с Метиловым спиртом, толпу вокруг Оли Малюта… и нажал на педаль газа.
— Что случилось? — спросил он, покидая машину. Он не забыл взять с собой карабин-автомат и не спешил повесить его за плечо.
— Несут! — крикнул тот, что стоял на выступе.
Баженов потребовал, чтобы его пропустили. Стоявший на выступе крикнул:
— Дорогу коменданту! — и мужчины расступились. Что за черт! Все живы — и Щербаков, и саперы!
Навстречу ему куда-то спешили люди — перепачканные, но улыбающиеся, как молодые отцы в родильном доме, только что получившие сообщение о рождении первенца. Они уже очень много сделали: не только откопали агрегаты, узлы и детали, отмыли их в керосине, но и больше половины водрузили на место.
— Очередная десятка на электрораскопки! — крикнул тот, что стоял наверху.
Неизвестно, откуда население так быстро узнало о восстановительных работах на городской электростанции, но здесь успело собраться не меньше двухсот мужчин и до сотни женщин. А название какое придумали: электрораскопки!
Увидев, как очередной десяток людей с лопатами на плече отправился на работу, а десять других отошли отдохнуть, Баженов похвалил Щербакова за умение не только мобилизовать столько народу, но и четко организовать работу.
Щербаков был так занят, что не ответил. Да сейчас здесь, на дворе, был отнюдь не главный фронт работ. Основное наступление уже переместилось.
В глубине здания одни расчищали «зал», другие ручными лебедками и вагами устанавливали на станину первый котел, третьи возились вокруг турбины, где сверкал бенгальский огонь электросварки. Во дворе тарахтел армейский движок, У самого входа очищали от автола ротор динамомашины. Чумазые девчата очищали автол щепками, пальцами, спешили. Тут же отмывали детали керосином, протирали бензином. Несколько пожилых мужчин слева что-то монтировали. Озабоченные старушки очищали помещение от щебня и мусора. Справа в углу разместился верстак — там бригада налаживала двери, оконные рамы.
Ни тут Баженов увидел, что внутри работает не десять гражданских, а с добрый десяток бригад различных профессий. И работают здесь не с прохладцей и не ради выполнения наряда, а с охотой, напористо.
Специалистов нехватало, и не обходилось без курьезов. Новая дверь, сколоченная из подобранных поблизости досок, не влезала в коробку. Один взял фуганок, стругнул им по доске, но, видимо, не очень удачно: пришлось взять щепку и выковыривать из фуганка стружку. Тотчас же инструмент у него вырвал его напарник. И у того сразу набилась стружка…
В отроческие годы, да и много позже Баженов увлекался столярным и слесарным делом. И сейчас, когда так заразительно пахло стружкой, он не выдержал и попросил фуганок. Десятки глаз смотрели на него. Он повесил карабин за спину, взял в руки фуганок, вышиб прежде всего клин, затем установил как следует резак, заклинил и от-рихтовал его, и — начал стругать. Стружка побежала ровная, пахнущая смолой и мирным трудом, и он все стругал, стругал…
— Довольно!
— Хватит!
— Ты что? — услышал он удивленный голос Сысоева.
— Да вот, построгал малость! — ответил Баженов, испытывая какое-то удивительное блаженство. Как мучительно разрушать, и как радостно созидать!..
— У меня к тебе срочное дело. А вы много успели! Эй, друзья, надо получше очистить коллектор! — Сысоев подошел к пареньку, отобрал у него наждачное полотно и стал полировать до блеска позеленевшие от времени медные пластины, образующие рабочую поверхность коллектора на валу ротора, попутно объясняя окружающим принцип действия агрегата. А затем он помогал ставить меднографито-вые щетки, балансировать и отлаживать генератор. Баженов тоже помогал, и тоже с огромным удовольствием. Ему давно уж пора было возвращаться в комендатуру, да у
Сысоева было срочное дело, а они, как запойные алкоголики, не могли оторваться — помогали монтировать, перетаскивать, поднимать…
Сысоевым завладели те же чувства, что и Баженовым. Ведь и ему последние годы приходилось только разрушать — такова была логика войны. Он уничтожал, взрывал. поджигал. Города и деревни были для него опорными пунктами, реки — водными рубежами, леса — районами маскировки… А сейчас, впервые за всю войну, он работал не на разрушение, — он помогал создавать, он созидал! И это увлекало его, как увлекало Баженова, как увлекало всех этих истомившихся по работе людей.
Никто их не мобилизовал на эту работу, никто их не организовывал и не агитировал, они сами пришли сюда, и ссорились за право первыми приступить к работе, и не уходили вот уже пятые сутки. Это было похоже на субботники первых дней революции, это и была народная стройка — пусть небольшая, но зато первая в городе, отбитом у врага. И эта их работа должна была впервые, с тех пор как ушла Советская власть из города, а вместе с ней погасла лампочка Ильича, снова зажечь эту лампочку.
Еще в городе шли бои. Еще летали и взрывались мины и снаряды, а люди, истосковавшиеся по труду, труду на благо народа, уже взбирались на крыши и столбы, тянули провода.
Уже стемнело, а народ не расходился. Всем не терпелось испытать первую динамомашину, а паровая турбина была еще не готова, день-два еще требовалось на ее монтаж. Тогда Щербаков попросил у военных грузовик и вскоре откуда-то приволок древесный газогенератор.
Набросили приводной ремень… Когда газогенератор наконец разогрелся и запыхтел, и в темноте чуть покраснела нить контрольной электролампочки на щите, толпа затаила дыхание, а когда лампочка засветилась ясным белым светом — все закричали «ура».
Оставив саперов охранять электростанцию до прибытия наряда автоматчиков, Баженов и Сысоев усадили на свои «виллисы» Щербакова и особо отличившихся бригадиров и повезли их к себе ужинать.
Их руки и лица были грязны, от всех воняло керосином, но все были счастливы, вспоминали проделанное и перечисляли недостатки, нетерпеливо перебивая друг друга.
Богун ввел автоматчика. — Так шо, — громко начал Богун, а потом наклонился к уху Баженова, зашептал.
— Встать! — крикнул Баженов. Все поднялись. Радостно глядя на автоматчика, он торжественно объявил:
— От имени службы объявляю благодарность наблюдателю Голощекову за отличное выполнение поручения. Садитесь с нами закусить! — На вопросительный взгляд Сысоева он подмигнул и ответил:
— Две зеленых!
Уже ночь, а в служебном и рабочем кабинетах военного коменданта города «Ключевой», в приемной, в коридоре, возле дома — множество взволнованных людей. Здесь и электротехник Щербаков, и штурман Кучеренко, и командир партизанского отряда Льоха и многие другие.
В центре города, у «линии», идет ленивая, сонная перестрелка. Ни та ни другая сторона активности не проявляет. Зато за городом, со стороны «Западной речки», доносится низкий, густой рев. Стреляют десятки и сотни стволов. И военные, и жители смотрят в ту сторону, откуда слышится канонада. Будто тучи легли на землю. Казалось, бой идет совсем рядом с городом, постепенно приближаясь. К Баженову то и дело подходят горожане и спрашивают, нет ли угрозы, что гитлеровцы снова оккупируют город, — ведь канонада все отчетливее слышна.
Много раз отвечает Баженов, все уже наизусть знают его ответ:
— Непосредственной опасности нет. В направлении «Узла» идет бой. Ветер с запада, поэтому так отчетливо слышно.
Старик учитель ответил на это:
— В сорок первом тоже был такой же гул, и тоже мы волновались и спрашивали, как быть. А нам вот так же отвечали — опасности нет. А потом пришли гитлеровцы, и началось…
Льоха, Щербаков и другие поочередно отводили Баженова в сторону и по секрету спрашивали об «истинном положении», ведь им надо для дела. Партизаны перебазируются в лес, электростанцию снова превратят в «электросклад», катера спустят на дно…
Баженов получал сводки, часто звонил опердежурному на ВПУ. Когда они разговаривали на своем кодированном языке, в людной комнате воцарялась тишина, и тогда сильнее слышалась артиллерийская канонада.
Положение осложнялось. Противник перешел в наступление и после ожесточенных боев потеснил наши войска. Опердежурный называл квадраты, но у Баженова не было кодированной оперативной карты. Опердежурный нервничал, спешил, недоговаривал…
Толпа возле комендатуры все увеличивалась. Тогда Баженов написал краткое обращение к жителям, и Поль уже через час принес оттиски. Их немедленно расклеили по городу. Но ведь ночь, не прочесть их сейчас! И Баженов, как это делали в старину, приказал караульным ходить по улицам и объяснять жителям, что непосредственной угрозы нет.
Пришел Богун, отозвал Баженова в третью комнату и сказал:
— Так шо народ дуже густо повалил из города.
— Лучше бы совсем не приходили в город, чем создавать панику!
— А може, лучше сказать народу правду, что бой идет вже в Больших Хуторках…
— Да ты что, обалдел? Ветер с запада, вот и грохочет.
— Витер витром, Юрий Миколаевич, да ведь я бува-лый солдат. Не перший день на фронте.
— С чего ты это взял?
— Та вже бачил беженцев из Больших Хуторков. Об этом майор Бичкин приказал доложить вам и еще сказал, что он поднял батальон по боевой тревоге и занял положенную по плану обороны позицию на западной окраине. Рота лейтенанта Ольховского с «фаустами» и противотанковыми минами с саперами на машинах — в резерве, ожидает вашего приказа. Майор Бичкин выслал боевое охранение вперед. Бойцы из боевого охранения приводят беженцев на табачную фабрику, и майор Бичкин пока их дальше не пускает, чтобы паники не делали. Майор Бичкин спрашивает, какая обстановка и что прикажете?
— Зови сюда Свешникова, Льоху!
Когда оба вошли и Богун закрыл дверь, Баженов сообщил о положении.
— Весь твой батальон на обороне, — сказал Льоха. — А если те гитлеровцы, что в городе, прорвутся на наши улицы? Чего немцы хотят?
Во — первых, деблокировать свой гарнизон в городе, во-вторых, уничтожить советские войска, это ж ясно!
— Кто берет верх в Больших Хуторках?
— Гитлеровцы воспользовались ночью и туманом. Авиация наша бессильна. Танки слепы. Но наша пехота сильнее. Во всяком случае до утра положение не изменится. Если какая-то группа гитлеровцев и кинется на нашу западную окраину — не пустим. Майор Свешников, оставляю вас за себя. Еду к Бичкину и Ольховскому. Посыльных ко мне направляйте в штаб батальона.
Баженов из этой же комнаты позвонил Черкасову. Полковник Черкасов, как сообщил начальник штаба, находится в «квартире». Телефонная связь есть. Сейчас соединит.
Черкасов дал понять, что его полк на передовом рубеже перед городом отбил атаку противника со стороны Больших Хуторков и одновременную атаку гитлеровцев из города…
Пять танков противника все же прорвались в блокированную часть города. Он просит Баженова сменить своим батальоном участок, который занимает его батальон на западной окраине. Необходимо увеличить подвижной резерв. Только что получил сообщение — противник пробил коридор в свою часть города. Курсируют машины.
— Еду, — сказал Баженов. — Богун, за мной!
В оперсводке на 9.00, в частности, указывалось:
«Свой оперативный замысел — двигаясь вдоль дороги «Узел* — «Ключевой», прорвать «большое кольцо» и одновременно наступать из города — противник начал осуществлять в 22.00. Пользуясь густым туманом, части 3-й танковой дивизии, 11-й десантной дивизии и 57-го пехотного полка прорвали оборону наших войск. Противник овладел батальонным узлом обороны наших войск Большие Хуторки и частью сил прорвался в блокированную часть города.
К 9.00 прежнее положение восстановлено. Войска армии занимают прежний рубеж. Уничтожено до 1200 гитлеровцев, танков 41, бронетранспортеров 28, орудий 38…»
Из политдонесения:
«Полк Коленко после тридцати минут ожесточенного боя овладел Большими Хуторками, разгромил батальон противника и 5-й артполк танковой
дивизии вместе с его штабом».
* * *
«Боевое донесение. Штарм. Песчаное. 11.00. Противник силами 3 ТД, 11 ДД и 57 ПП при поддержке пятисот самолетов перешел в наступление на участке «Запад-
речка». Войска армии оказывают упорное сопротивление. На участке грейдер — железная дорога противнику удалось прорваться в квадраты 22–18, 22–19, 23–18».
Тумана нет, стреляют бездымным порохом, а все огромное поле окутано дымкой. Кочуют дымы горящих танков, машин, самолетов.
В небе десятки самолетов: «юнкерсы» и «хейнкели», «мессершмитты» и «фокке-вульфы». Наших истребителей и штурмовиков здесь маловато. И это действует угнетающе.
После мощного удара артиллерии и авиации по переднему краю и всем нашим узлам обороны в прорыв двинулись группы гитлеровских танков.
В первой линии группы движется двадцать танков.
Во второй линии тридцать танков.
В третьей — пятьдесят.
На танках сидят десантники. Танки сопровождают бронетранспортеры с пехотой. Над ними патрулируют самолеты противника.
Авиация противника действует группами в двадцать — пятьдесят самолетов.
Смерчи из огня, дыма и стали встают над степью.
Для прикрытия флангов противник выдвинул заслоны, состоящие из трех — пяти танков, одной-двух самоходных установок и бронетранспортеров. Танки мчатся на предельной скорости и ведут огонь с хода. Вот из-под переднего танка вырвался фонтан огня и дыма. Вот подорвался второй танк. Третий! Четвертый! Грохнул фугас из бутылок с горючей смесью. Кружатся объятые огнем, ослепленные танки. Останавливается вторая волна танков. Пятится третья…
Из леса вырываются Т-34 и мчатся во фланг, стреляя с хода. Горят гитлеровские бронетранспортеры. Поворачивают вспять уцелевшие.
Левая фуппа наших танков мчится на артиллерийские огневые позиции врага. Центральная группа ведет бой на грейдере и железной дороге. Группы танков справа пытаются прорваться на Большие Хуторки.
Первая линия нашей обороны — восточный берег «Западной речки».
Вторая линия нашей обороны: батальонные узлы обороны у леса, на полях; узел, седлающий обе дороги; узлы обороны в населенных пунктах.
А между ними — минные поля, артиллерия на огневых позициях с пехотным прикрытием, группы СУ.
Сражение — это множество боев в различных участках поля, и каждый бой состоит из множества частных стычек артиллерии, пехоты, саперов…
Сверкает и гремит над головой. Пылающие бомбардировщики и истребители, оставляя за собой дымные шлейфы, врезаются в землю, взрываются, пылают факелами.
На танкоопасном направлении у нас было много противотанковых орудий, противотанковых ружей и прочих средств. Группы, эшелонированные вглубину, имели между собой взаимную огневую связь.
И все же противник прорвался. И тогда командарм приказал ввести в бой полк танков Т-34 с пушками 76-ЗИС, дивизион тяжелых самоходок СУ-122. Они ударили с фланга и тыла. Расстреливали «тигров» и «фердинандов».
Наши танки гонялись по полю за гитлеровскими бронетранспортерами и броневиками, как за зайцами. Атака противника захлебнулась. Танки противника (кроме группы, прорвавшейся в блокированную часть города) отходили на запад. Наши танки их преследовали.
Вечерело. И когда наши «тридцатьчетверки» были уже в трех километрах от «Западной речки», от оставленного утром рубежа нашей обороны, три передние машины одна за другой были разорваны на части.
Далеко раскидало их обломки, будто в каждый танк угодила крупная авиабомба. Остальные танки остановились и вели огонь с места. Когда же взорвался таким же манером еще один танк Т-34, другие начали пятиться и отступили. Без танков наша пехота не смогла вернуться в окопы у «Западной речки».
Спустилась ночь. Поле осталось «ничейным». Обе стороны готовились к завтрашнему сражению. Группы наших автоматчиков, пехотинцев, сопровождаемых СУ, направлявшиеся в отбитые у противника узлы обороны, наталкивались на группы гитлеровцев. В темноте завязывались стычки, но быстро прекращались.
К отступившим танкистам выехали начальник бронетанковых войск, начштаба полковник Коломиец, майор Горбачев и Сысоев: надо было выяснить причины странного поведения танкистов.
Баженов находился в городе, в доме, где помещался штаб его батальона, и допрашивал пленных, когда вошел Сысоев. Перепоручив Ольховскому допрос, Баженов уединился с Сысоевым.
— Враг применил на нашем фронте то же самое неизвестное икс-оружие, терроризирующее танкистов и сеющее панику среди пехоты. Я был при допросе танкистов, дезертировавших на своих танках с поля боя. По неизвестной им причине наши танки взрываются так, что от них ничего не остается. Один танкист уверяет, что у гитлеровцев имеются какие-то таинственные лучи: стоит направить луч на танк — и танка нет. Второй танкист клянется, будто сам видел, как за танком его приятеля гонялась авиабомба: танк вправо — она вправо, танк влево — она влево, танк убегает — она за ним. Танк делает крутые повороты, петляет, хочет удрать — бомба его настигает, взрыв — почти пустoe место там, где только что была машина.
Один офицер-танкист уверяет: особая магнитная бомба. Ее притягивают танки. Вот так «один говорит», «второй уверяет» — в общем, об этих противоречивых баснях и слухах я мог бы рассказывать тебе до утра… Я приехал за тобой. Хоть генерал Соболев и возражал, командующий разрешил взять тебя на одни сутки. Обязанности коменданта временно возложи на твоего заместителя по политчасти. Положение такое: Чернявский, не обнаружив икс-оружия в городе, отправился к фашистам в район «Западной речки». Я выставил наблюдателей. Ракет не видно. Может, Чернявский погиб в пути, а может, и жив. Но мы ждать не можем. Завтра-послезавтра — решающие дни. Либо мы выясним сегодня же ночью секрет икс-оружия и скажем об этом танкистам и войскам, чтобы знали, с чем имеют дело, и принимали контрмеры; либо значительная часть наших войск завтра может оказаться небоеспособной. Приказ командарма: сделать все, но выяснить.
— Я возьму и Богуна и Ольховского, — решил Баженов.
— Поедем в комендатуру, — сказал Сысоев. — Там должен нас ожидать Андронидзе. Я захвачу его, и мы сейчас же выедем. Я на своем «виллисе», ты на своем. Погибнет одна группа, выполнит задание другая.
Баженову запомнилась их ночная езда. Сысоев, Андронидзе, шофер и автоматчик на одном «виллисе», и он, шофер, Ольховский, Богун на втором неслись то по полю, то по лесу, то по опушке. Перед этим здесь ехал Бутейко, и его машина подорвалась на мине. Погиб адъютант, шофер был тяжело ранен, я Бутейко жив и невредим и снова командует. Затем они и еще двое танкистов, как и было решено, из леса, по полю — где ползком, где бегом — просочились на то поле боя, где гибли танки от икс-оружия.
Трудно искать ночью, трудно искать в тылу врага, да еще близком, а они все шарили, ползали на животах возле разбросанных кусков танка и искали осколки — части того, что не могло быть частями танка. Надо было хорошо знать и толщину брони танка и другие данные, чтобы не перепутать — что от танка, а что не от него.
Потому и Баженову и другим приходилось то и дело подползать к майору Горбачеву, танкисту: они ему показывали, а он браковал.
Надо было вернуться до рассвета. Кое-что понабрали в вещмешки. А когда собрались уже уходить, их задержал Богун. Он кряхтя разрывал землю у гусеницы танка. Глупо! Ведь взрыв огромной силы, поэтому и искали не рядом. Сысоев торопил. Баженов тихо ругался. Приближались машины гитлеровцев. И Сысоев, и Баженов и другие поползли прочь. Богун догнал их у леса.
Рассветало. В руке Богун держал какую-то покореженную металлическую деталь не деталь, а какое-то колесико. Неужели икс-оружие движется на колесах? И управляется по радио? Управляемая подвижная мина?
Неужели так?!
Здесь же, на опушке леса, вынули из вещмешков то, что собрали в районе разбросанных остатков танка. Всех заинтересовали опаленные обрывки электропровода в толстой резиновой изоляции. Был ли такой провод в танке или не был?
Если он от икс-оружия, то оно на колесах, и от него идет провод, а если это провод от танка? Горбачев утверждал — не из танка. А может, эти куски просто валялись на поле?
Было высказано много предположений.
Доложили по радио командарму, и тогда он вызвал их всех к себе.
Командарм решил так: посадить Сысоева и Баженова в танкетки, послать танки в атаку и на поле проверить, в чем дело. Без этого, без твердого знания существа и особенностей икс-оружия, танкисты будут чувствовать себя неуверенно, и эта неуверенность будет передаваться пехоте, провоцировать пораженческие настроения среди неустойчивых. Ведь в войсках уже было пополнение из числа проживающих на оккупированной территории…
В этот день было отмечено девятьсот шестьдесят три самолето-вылета противника. Баженову раньше не приходилось ездить ни в танках, ни в танкетках. Он знал понаслышке, что вести наблюдение из танка трудно, но только сейчас убедился в этом лично. Задача его и Сысоева заключалась не в том, чтобы участвовать в бою, а в том, чтобы этот бой увидеть. Танкетка мчалась, подпрыгивала. Просматривалось небольшое пространство, да и оно быстро менялось, дергалось и скакало перед глазами; разглядеть, что и где творится, было невероятно трудно.
Баженов не увидел, а услышал взрыв икс-оружия, так как нашего танка, только что двигавшегося впереди них, вдруг не оказалось. Кругом грохотало. Рвались снаряды, авиабомбы, стреляли танки. Но этот взрыв особенно выделялся. Когда их танкетку подбило, сильно оглушенный Баженов лег в воронку. И здесь он увидел икс-оружие. Оно двигалось в пятидесяти сантиметрах над землей со скоростью километров шестьдесят, и прямо на танк, и тот его не видел. В этом тоже была одна из причин поражения. Танк свернул, и икс-оружие свернуло к нему. Оно не взлетало над землей, а двигалось на строго определенной высоте, оно ехало. Оно разорвало танк.
Танкетка Сысоева тоже загорелась от снаряда. Из нее выскочили люди и стали кататься по земле, чтобы загасить на себе одежду. Потом они побежали к лесу.
Что делать? Продолжать наблюдение, чтоб убедиться, как управляют икс-оружием, или и увиденного достаточно? — взвешивал Баженов.
Мимо него, в тыл, на заправку, уходили наши танки. Баженов погнался за ближним танком, влез на него и ударами приклада в броню башни дал условный сигнал: «свой». Ох, уж и били по этим танкам! Баженов не рад был, что сел на него. Он помог и тем двум, из горящей танкетки, взобраться на танк. Один из них был Сысоев. Баженов кричал ему в ухо о своих наблюдениях.
— Я видел черные провода, тянущиеся за движущейся миной, — прокричал в ответ Сысоев.
— Икс-оружие — просто мина, движущаяся на колесах и управляемая по проводам, — докладывал Сысоев командующему. — По проводам же передается и электрический ток в электромотор. Мы стреляли по такой мине, перебили провода, и она остановилась.
— И осталась там, на поле боя?
— Осталась.
— Постарайтесь добыть! А сейчас срочно опишите ее — шифровку в штаб фронта, листовку бойцам и танкистам. Нечего им бояться этого икс-оружия: самодвижущаяся мина! Только перебить ей провода, и она не пойдет.
Командарм сидел в лесу, возле телефона, вынесенного из блиндажа, и командовал боем.
Первый раз в жизни Баженов увидел (и по достоинству оценил) великую силу слова, несущего людям спокойную уверенность в правоте их дела, веру в нашу победу. Это происходило в тягчайших условиях: при отсутствии необходимых резервов, при форсированном нажиме со стороны противника, при том, что в небе господствовала авиация противника, а наши войска были малочисленны и потрепаны.
…Звонил комдив. Он докладывал, что авиация противника «смешала с землей» солдат в окопах; что столько-то его пушек подбито; что боеприпасов мало.
— Сколько самолетов тебя бомбит?
— Сто!
— Слишком круглая цифра. Ну, чего ты пугаешься! Помнишь, как под Красненским было? В три раза больше было самолетов, а удержались. Держись! Мы вот испугались икс оружия гитлеровцев, а на самом деле…
На других командарм сначала кричал, потом требовал решительных действий — наступать, а не обороняться! А потом говорил монотонно, со снисходительностью отца к ошибкам сына.
И смотря по тому, что и как говорил командующий, Баженов угадывал, что и на том конце провода командир, вначале пребывавший в истеричном, разгневанном, растерянном или ином небоевом состоянии, в результате беседы с командармом, умевшим самим тоном разговора внушить спокойствие и уверенность, — в свою очередь тоже изменял тон, ибо менялось к лучшему и его настроение. А затем, видимо, это настроение командира передавалось его подчиненным, офицерам и сержантам, наконец доходило и до массы бойцов, вселяя в них волю к борьбе…
Вскоре прибыл Чернявский с двумя бывшими власовцами. Они вышли на поле еще на рассвете, шли пешком. Рассказ его о том, как он раскрыл секрет самодвижущейся мины, был очень интересен, хотя он только подтвердил уже известное: самодвижущаяся мина управляется из окопчика. С помощью двух власовцев, перешедших на его сторону (за что он им гарантировал жизнь), Чернявский «накрыл» такой окопчик и добыл это управляющее устройство.
Бутейко жаловался командарму на потери комсостава. Эх, если б дали ему сейчас двух командиров полков, таких как майор Сысоев или старший лейтенант Баженов! Вот тогда бы он!..
Командующий послал — и Сысоева, и Баженова.
И пришлось Баженову командовать полком. Собственно, это был батальон, но со средствами, приданными и поддерживавшими полк. Пришлось отбивать и защищать село Большие Хуторки у грейдера, возле которого он побывал в памятном ночном рейде.
А ночью приехал «виллис» с майором, принявшим полк, и Баженов мог вернуться в город — исполнять свои прямые обязанности.
Ох, как мечтал Баженов приехать и завалиться спать! А вместо этого пришлось поездить по улицам, поговорить с горожанами, чтобы видели: военный комендант не сбежал, как утверждали слухи, а ездил на передовую уточнить положение войск, теперь вот вернулся и снова приступил к работе.
Уезжая от командарма, Баженов добился обещания, что на днях его сменит обычный комендант. Но вместо ожидаемой радости он вдруг почувствовал что-то вроде ревности и недоверия. Сумеет ли новый комендант закончить все начатое? Поймет ли, оценит ли он, какой подвиг совершили патриоты, сколько сил, энтузиазма, трудового героизма проявили эти простые советские люди в те дни, когда город был еще линией фронта?..
Шесть катеров возили на барках через Днепр танки и артиллерию. Перевезли и новую стрелковую дивизию.
Днем уже господствовала наша авиация.
Через день на правом фланге наша армия вышла на рубеж «Западная речка» и готовилась к наступлению на Узел. Противник был вынужден перебросить обе танковые дивизии на этот более угрожаемый участок фронта. На левом фланге, в городе, наши части заняли ветку, сбили противника с возвышенности и вели с ним бои в южной части города.
А еще через день весь город был освобожден. Все эти дни боев в городе Баженов проводил с Черкасовым, с его командирами полков и батальонов: изучал новую тактику наших войск и войск противника. В комендатуре его заменял Свешников.
В семь утра он вернулся на «виллисе» в комендатуру. В городе стояла необычная тишина. Отвечая на приветствия зенитчиков, часового у подъезда, часового в коридоре, Баженов прошел в свой служебный кабинет. За его столом сидел лейтенант Ольховский.
Лейтенант захлопнул книгу, которую читал, вскочил и весело отрапортовал, что за время его дежурства чрезвычайных происшествий не было, если не считать трех взрывов: одна мина в доме, одна на улице, одна на берегу. Один убитый, два раненых.
— Почему ты, Коля, здесь, а не командуешь вверенным тебе батальоном? — поинтересовался Баженов.
Оказывается, по приказанию генерала Соболева еще вчера прибыл назначенный комбат с офицерами, и батальон передан им. Ольховский хотел продолжать рапорт, Баженов снова прервал. Прежде чем заниматься комендантскими делами, он, Баженов, сменит одежду, умоется, поест, а уж после этого выслушает подробности. Пусть уж дежурный распорядится, чтоб принесли поесть.
Баженов не утерпел и взял перевернутую книгу.
— «Граф Монте-Кристо», — громко прочел он. — А как насчет Устава гарнизонной службы?
— Проработал! — засмеялся Ольховский.
Баженов сбросил одежду, покряхтывая от удовольствия, обтерся холодной водой, побрился и наконец-то почистил зубы. Усталость как рукой сняло: легкий запах мыла, одеколона, зубной пасты, эти спутники пробуждения и нормального утра, творили чудеса. Баженов надел свежее белье, чистую одежду и взялся было за обувь, когда заметил у кровати пару новеньких шевровых сапог.
— Чьи здесь сапоги? — крикнул он.
— Богун принес, говорил — ваши.
Баженов надел их. Легкие, по ноге, очень удобные!..
— Богуна ко мне!
_ Богун с вечера выбыл для выполнения вашего задания и еще не явился.
— Моего задания? — удивленно повторил Баженов, входя в кабинет.
Ольховский хотел объяснить, но Баженов отмахнулся — ладно, потом! — и взял дневник дежурного по комендатуре. Он требовал, чтобы записи велись регулярно и по дневнику можно было бы и без дежурных узнать, когда, где и что произошло.
Судя по дневнику, позавчера дежурил Бичкин, но его подписи, свидетельствующей о сдаче дежурства, почему-то не было.
— Коля, вы что же — один дежурили с позавчерашнего утра? Почему майор не передавал вам дежурства по форме? Сейчас же вызовите ко мне майора Бичкина!
— Майор Бичкин не совсем здоров. Спит он, — лейтенант был явно смущен.
Баженов заставил его доложить, ничего не скрывая. Оказывается, Бичкин, как только Ольховский сдал батальон, оставил его подежурить вместо себя до вечера. Вечером он отправился вместе с майором Свешниковым в город, проводить беседу, пришел поздно. Вчера днем заходил подменить, вечером опять ушел с майором Свешниковым на встречу с населением и явился только на рассвете, хмельной. Поднял комендантскую роту по боевой тревоге, собирался вести ее в бой. Его еле угомонили, и сейчас он спит.
— Подымите, окатите холодной водой, дайте четыре капли нашатырного спирта в чашке воды.
— Товарищ комендант, давали, только чуть-чуть помогло… Снова уснул. Ну что с хмельного спрашивать?
— А кто отменил боевую тревогу? Майор Свешников? — Я!
— А майор Свешников?
— Доставил Бичкина. Они приехали вместе. Сейчас тоже спит.
— Понятно, — машинально сказал Баженов, но ему было отнюдь не понятно, как это Свешников мог допустить, чтобы Бичкин так налился.
— Свешников явился тоже во хмелю?
— Я бы не сказал. Навеселе немного.
— Сдадите мне дежурство, а когда отправитесь спать, предупредите дежурного по роте и часовых: как только майор Бичкин проснется — сейчас же ко мне. И майора Свешникова тоже. Теперь объясните, какое мое задание ушел выполнять Богун?
Лейтенант Ольховский начал издалека:
— Сюда пришел боец из госпиталя, разыскивал свою часть. Документы у него были в порядке. Вышел этот боец, встретил бойца из комендантской роты и начал спрашивать, не примут ли его, хорошо ли кормят и прочее. Уговорил дать посмотреть ему «одним глазком», как живут: это, мол, и решит вопрос, так как с комендантом он знаком. Тот показал. Когда об этом узнал Богун, то приказал привести этого бойца; а боец уже ушел за вещами. Обещал через час вернуться. Богун — ко мне, спрашивает, каков из себя этот боец. Невысокий, молодцеватый, говорю, ярко выраженный блондин. Богун говорит: сяду на мотоцикл, поеду разыскивать «бравого солдата». Так и скажите коменданту: «бравого», он знает его. А тем временем, говорит, ищите «штуковины». И умчался. Я, признаться, так и не понял: какие такие «штуковины»?
— Кроме майоров, всю роту соберите по боевой тревоге во дворе.
Когда рота построилась, Баженов показал картонный цилиндр радионаводчика, объяснил новичкам, как он действует, и приказал разыскивать такие «штуковины» или похожие на нее в доме, в соседних домах.
Нашли. Здесь же, во дворе. В прикрытом досками колодце подвального окна. Вторую — в ротной спальне, куда «бравый» заглядывал «одним глазком». Обыскали и соседние дома; нашли в одном. Радист «оперировал» находки.
Баженов приказал сообщить во все части, находившиеся в городе: пусть ищут.
В дневнике дежурного была запись о посещении группы женщин во главе с Оксаной Михайловной Солодухой. По-видимому, опять насчет суда над Мюллером. И почему до сих пор нет следователя из трибунала? Или Свешников не доложил? Ну, пусть только проснется!
Баженова беспокоило долгое отсутствие Богуна. Он послал машину с двумя автоматчиками по всем постам — узнать, не видели ли Богуна…
В общем, снова началась «страда комендантская».
— Майор Бичкин по вашему вызову явился! — Он стоял перед столом вытянувшись, не шатался. Баженов внимательно вглядывался в лицо Бичкина, стараясь определить, совершенно ли он трезв.
— Доложите, какие чрезвычайные обстоятельства вынудили вас заставить лейтенанта Ольховского дежурить почти двое суток. Почему вы, мой заместитель, явились вчера вечером вдребезги пьяным, подняли роту по боевой тревоге?
— Виноват! — Глаза Бичкина были устремлены на него, черные, большие, незнакомые, и Баженов не мог избавиться от ощущения, что майор смотрит словно сквозь него, в пространство.
— Вы еще пьяны или протрезвились? — еле сдерживаясь, тихо и как можно спокойнее спросил Баженов.
— Трезв.
— Пройдите, пожалуйста, по одной половице!
Майор пошел, неуверенно, пошатываясь, и чуть не упал.
— Идите в свою комнату и проспитесь. Потом поговорим. Командование ротой передайте лейтенанту Ольховскому.
— Товарищ комендант!
— Кругом!
Майор Бичкнн повернулся по-уставному и пошел к двери. Он забирал все правее, правее, наскочил на угол изразцовой голландской печи, сильно ударился лицом, чуть не упал и, шаря руками как слепой, двинулся к окну.
— Бичкин, что с тобой? — с ужасом воскликнул Баженов. Он подбежал к нему, взял его за руки, подвел к креслу и усадил. Майор был бледен. При ударе он содрал кожу на горбинке носа. На лбу была ссадина.
— Ты что, не видишь?
— Вижу… только плохо… как в дыму… Просплюсь, все пройдет
— Сейчас же отправляйся в госпиталь! Где и у кого вы пили?
— Да у тех же, уже знакомых тебе трех красавиц. Прости. Больше не повторится. Виноват. Свешников затащил. Пить заставлял, а он выпил не больше четвертинки.
— Адрес?
— Хочешь сам? Просплюсь, поедем вместе.
— Адрес! — Баженов выругался.
— Садовническая, семь. Дом сгорел, живут во флигеле, во дворе.
Как Бичкин ни протестовал, его отвезли в госпиталь.
Записка военврача Равича гласила: «Отравление метиловым спиртом. Сделал промывание желудка и прочее. Надежды нет».
Следом отправили в госпиталь и майора Свешникова. Диагноз был таким же мрачным: тоже отравление метиловым спиртом. Состояние менее тяжелое. Все зависит от сердца. В лучшем случае останется слепым.
А ведь у Свешникова жена и двое ребят. У Бичкина жена и сын. Чудовищно! Отравить таких офицеров! И главное — кто отравил?! Оба, конечно, виноваты. Но ведь всю войну прошли, заслуженные, боевые. Да и он, Баженов, тоже хорош… Ну, погодите! Пусть его потом пошлют в штрафную роту, — за смерть товарищей он отомстит.
Баженов послал двух автоматчиков на машине — разыскать и доставить всех трех девушек. Все трое вошли… улыбаясь!
Баженов стоял за столом — сидеть он не мог, он еле сдерживался. Брюнетка подошла и протянула руку- Баженов непроизвольным ударом отшвырнул ее руку и сразу же обругал себя за несдержанность.
Брюнетка охнула, покраснела и оглянулась на подруг. Те смотрели удивленно, но не испуганно. Надо было вести протокол допроса, начинать с фамилий, занятий и прочего, но Баженов не мог так.
— Были у вас в гостях Бичкин и Свешников?
За всех ответила высокая шатенка.
— Были и Валя и Константин Петрович.
— Ах, Валя и Константин Петрович, — зло повторил Баженов и обратился к блондинке: — Вы, дочь партизана!.. Вы поили их спиртом?
— Мы ж не думали, что Валя так напьется. Константин Петрович вел себя совсем иначе.
— Ах, не думали? А сами вы пили?
— Пили!
— Врешь! Нагло врешь!
— А зачем нам врать? — неподдельно изумилась шатенка.
— Валя заставлял меня пить, — сказала брюнетка.
— Читайте! — Баженов подал ей номер газеты с его первым комендантским приказом населению города. — Громко!
Девушка начала читать и читала легко.
— Хорошо видите?
— Хорошо, — удивленно сказала брюнетка.
— А теперь, красавицы, ответьте мне, как вы отравляли метиловым спиртом боевых офицеров Советской армии, которые освободили вас от гитлеровской неволи! Рассказывайте все!
— Этого не может быть! — крикнула шатенка. — Мы пили самогонку. Мы же не отравились!
— Вы это серьезно?! — воскликнула брюнетка.
— Оба в госпитале. Умирают. И это вы отравили их! Таких офицеров… Отравить! Выкладывайте начистоту все, как было. По минутам. Что пили? Целовались ли? Выходили ли из дому? Кто к вам заходил? Словом, все! Говори ты: твое имя?
— Тамара Полозова, — ответила брюнетка и заплакала.
Так и не добившись признания, Баженов оставил двух под стражей, а Полозову отправил с двумя автоматчиками к ней домой — произвести обыск и привезти все бутылки.
А прием надо было продолжать. Люди шли по разным делам, и Баженов отпускал их одного за другим, а у самого мысли неотступно вертелись вокруг этой проклятой истории с отравлением.
Наконец привезли бутылки. Две пахли самогонкой, а третья яблоками. Полозова только сейчас припомнила, что эту третью бутылку Сусанна Кашицина (шатенка) покупала ночью у какой-то спекулянтки, когда Валя Бичкин потребовал еще самогона.
— А сами пили?
Нет, они уже перед этим исчерпали свою «норму», — пил только Валя и заставил за компанию выпить Свешникова. Тот отказывался, но Бичкин скандалил, и Свешников выпил, заручившись обещанием Бичкина — сразу же кончить и поехать спать.
Баженов вызвал Ольховского и послал его с автоматчиками по адресу, названному Сусанной Кашициной. Спекулянтку велел доставить сюда с автоматчиком, а самому произвести обыск в ее доме.
Ольховский вернулся с полдороги бегом: майор Сысоев просит коменданта срочно прибыть, чтобы вызволить его и Мюллера. Майор Сысоев вел Мюллера в комендатуру, их «видели женщины.
Сразу собралась толпа, не отпускают их, пытаются убить пленного. Майор с автоматчиком, которого оставил Ольховский, защищают Мюллера, но толпа растет и наседает.
Баженов с пятью автоматчиками помчался на выручку. На площади вокруг Сысоева и Мюллера собралось больше сотни женщин. Толпа стояла тихо, все смотрели на подъезжавшую машину: видимо, Сысоев уговорил женщин подождать коменданта. Толпа расступилась, пропуская «виллис», вплотную подъехавший к ее пленникам. Автоматчики мгновенно подхватили Мюллера в машину, Баженов дал было газу, но не тут-то было… Толпа с криком сомкнулась.
— Не дадим увезти! Бабы, становись! — Солодуха стала перед машиной. Стали и другие.
— Товарищи! Не надо самосуда! Преступник не уйдет от советского суда. Он в наших руках! Будем судить, открыто, при вас! Верите вы своей Советской власти?
— Советской власти верим, а тебе, комендант, нашей веры нет! Ты что обещал? Судить не позже, чем через два дня, а сегодня какой день пошел?
— Выполнял боевое задание! Помогал отбивать наступление, чтобы враг сюда не прорвался. Разве это не для вас?
— Спасибо тебе, комендант, от народа, а только давай сейчас суди палача. Ты можешь спасти его от наших рук, от нашей ненависти. Только для этого скажи своим автоматчикам, нехай прострелят каждой из нас сердце! А меня дави машиной, ломай кости. И если ты, комендант, хочешь, шоб народ еще сильнее верил в советскую правду, от тут на площади и суди ката! Тут он и расплатится за все наши слезы, за все наше горе. Слухай, комендант, то не я говорю, то голос народа!
Баженов переглянулся с Сысоевым и принял решение:
— Быть по-вашему! Принесите несколько столов, поставьте стулья на них. Выберите пять судей. Укажите свидетелей. Сейчас и будем судить. А до тех пор, если хотите тронуть Мюллера, сначала вам придется убить меня.
И толпа послушалась.
Баженов наклонился к Сысоеву:
— Садись в машину, поезжай к Черкасову, пока он не уехал, разыщи любого юриста и двух политработников.
Сысоев посмотрел на Баженова, на женщин, сказал: «Придется» и уехал.
…На сдвинутых столах возвышались стулья и столик, а вокруг него сидели судьи: Солодуха и еще четверо таких же настрадавшихся женщин. Председательствовал заместитель комдива Бутейко по политчасти, пожилой подполковник.
Страшен был перечень изуверских преступлений Мюллера!..
Мюллер ссылался на то, что выполнял приказ. Через три часа зачитали приговор. Мюллера повесили здесь же на столбе.
Весь еще во власти гневного суда народа вернулся Баженов в комендатуру. Ввели арестованную спекулянтку самогоном, некую Колуйскую Татьяну Борисовну. Ольховский еще не вернулся с обыска.
Баженов опешил. Перед ним стояла интеллигентная женщина с сединой. Маленькая, полная, со вкусом одетая, она держалась надменно, холодно, была обижена. На вопросы отвечала кратко и вежливо. Да, она торгует самогоном; все торговали во время оккупации. Она читала приказ коменданта, но о самогоне там ни слова. Нельзя торговать — не будет.
Баженов показал ей бутылку с яблочным запахом. Нет, это не ее бутылка. Устроили очную ставку с Сусанной Кашициной. Она уличала Колуйскую, напоминала, когда и как купила эту бутылку.
Колуйская отрицала:
— Милочка, вы ошибаетесь. Я понимаю ваше желание выгородить себя, но при чем здесь я!
Рыдающую Кашицину увели. Баженов готов уже был извиниться и отпустить Колуйскую, когда вошел Ольховский и поставил на стол четвертинку с желтоватой жидкостью.
— Трехведерный бочонок закопан в погребке у этой гражданки, — сказал он. — Почти наполовину наполнен вот этим, — он кивнул на четвертинку.
Баженов налил из бутылки на ладонь и понюхал — запах яблок.
— Встать! — крикнул он на арестованную, которой сам перед этим предложил сесть. Она поднялась.
Обида за погибающих боевых соратников, обида за заподозренных девушек, обида за себя, которого чуть не провела эта диверсантка, внезапно вылилась в такой гнев, что он уже не мог говорить спокойно. Он кричал, кричал на Колуйскую так, как никогда до того не кричал ни на кого. И вдруг эта сдержанная женщина тоже закричала*
— Ах, так! Так знайте же: я ненавижу вас! Всех вас, красных и красненьких! Вы убили моего сына, мстившего вам с оружием в руках. Я добиралась до тебя, красная сволочь! Я хотела отравить тебя, комендант! Ушел ты от кары. Зато не ушли другие. Я отомстила. Я хорошо отомстила! Будете помнить, проклятые! Ройте в песке за огородом. Убедитесь. Все равно вы обречены. Западная цивилизация против вас, азиатов!
— Лейтенант Ольховский!
— Я!
— Повесить! Повесить отравительницу-диверсантку там же на площади, где они казнили патриотов, и доску ей на грудь, чтобы знали врага, змею, предателя! Выполняй!
— Старший лейтенант Баженов, отставить! — крикнул Сысоев.
— Лейтенант, выполняйте приказание, приказание коменданта! К черту, не лезь, Петер, — я за себя не ручаюсь. Пойду в штрафную роту, а ее повешу!
Ольховский увел арестованную и свидетелей.
Баженов бросился в кресло и закрыл глаза. Его трясло, голова раскалывалась от боли. Сысоев подошел к телефону, вызвал генерала, кратко доложил и передал трубку Баженову. Баженов выслушал, начал было спорить, потом извинился, сказал: «слушаюсь! Будет выполнено!»
Он написал на листке Ольховскому, чтобы тот сдал арестованную в тюрьму, под расписку. Что-то вспомнив, приписал: «Хорошенько обследуй огород и песок за огородом Колуйской». Затем он снова взял трубку, обстоятельно доложил о ЧП с обоими помощниками и об импровизированном суде над Мюллером.
Заканчивая разговор, он вновь попросил освободить его от комендантства. Генерал ведь и сам видит, что нет у Баженова для этой роли ни должных способностей, ни выдержки, ни опыта…
Генерал был огорчен случившимся с майорами и обещал прислать врача-специалиста. Пусть Баженов пока продолжает комендантствовать, через два-три часа он направит ему двух помощников. Политработник подполковник Шемахин выполнял сложные поручения. Может быть его заместителем. Второй — уже знакомый ему командир роты охраны штаба. Демобилизационные настроена похерить! Почему он не доложил об успехах на электростанции? Это ж великолепно! Пусть сделают проводку к зданию театра. Завтра они привезут всю городскую власть, всех партийных руководителей, военного коменданта, милицию и прочих. Вечером пусть организует первое собрание освобожденных граждан в театре. Все не поместятся, пусть распределит приглашения через свои «квартальные тройки». После официальной части покажут последнюю кинохронику и художественный фильм, выступит ансамбль песни и пляски. И чтобы проследил, не осталось ли где в театре мины. Здание разминировано, но могут быть и «штуковины». Он уже знает об обнаруженных в городе.
Баженов пересказал Сысоеву весь разговор.
— Ты так и не понял, — заметил Сысоев, — от чего я тебя уберег.
— Ну, воевал бы в штрафном батальоне, — беспечно пожал плечами Баженов.
— Но прежде всего ты не получил бы ни ордена, к которому тебя уже представили, ни звездочки капитана. Аттестация, скажу по секрету, уже утверждена… Когда приедет Андронидзе, давай-ка обдумаем план описания «Ключевской операции», ладно?
— Я вот какой план обдумываю: давай-ка мы прежде всего поужинаем и немного выпьем; только не желтоватой.
На другое утро Баженов разговаривал с командиром партизан Льохой и приказал часовому никого не впускать. Вдруг дверь с силой распахнулась и не вошел, а ворвался Овсюгов. Он был преисполнен благородного негодования.
— Сейчас же наложи строгое взыскание на твоего лейтенанта и старшину! — Овсюгов указал на Ольховского и Богуна, вошедших следом. В открытой двери, не решаясь войти, остановился патрульный автоматчик из командирской роты. — Безобразие, до чего распустились! Приказание старшего офицера — закон. Я приказываю лейтенанту, а ему, видите ли, это не закон. На фронт вас надо, товарищ лейтенант! На передовую!
— Прошусь в часть, товарищ подполковник, комендант не пускает. Помогите, — парировал Ольховский.
— Доложите, лейтенант Ольховский, в чем дело?
— А что тут докладывать, — вмешался Овсюгов, — прикажи вернуть мою плащ-палатку! Ну, я поехал, — он направился к двери.
Автоматчики, стоявшие в дверях, не посторонились, один из них держал огромный узел.
— Товарищ подполковник, присядьте к столу и напишите. за что я должен наложить взыскание на лейтенанта и старшину. Товарищ лейтенант, доложите, в чем дело.
— Я, как старший, приказываю вам, товарищ старший лейтенант Баженов, чтобы мне вернули мою плащ-палатку и не мешали ехать на выполнение задания.
— Садитесь, разберемся.
— Как? Вы отказываетесь выполнять приказание старшего и велите подполковнику сесть?!
— Согласно предписанию Военного совета я, военный комендант первой линии, облеченный правами начальника гарнизона, могу отдавать распоряжения и полковнику. Ознакомьтесь!
Баженов протянул предписание Военного совета. Подполковник Овсюгов читал слишком долго — то ли был удивлен, то ли соображал, как себя вести. Он вернул предписание, сел у стола, стараясь скрыть беспокойство, сказал:
— Валяйте!
Лейтенант докладывал, Овсюгов поправлял, дополнял, обвинял во вранье. Оказалось, что патруль задержал сержанта Дорохову, когда она сортировала вещи, отобранные подполковником у двух жителей. Жители признались, что добыли эти чужие вещи из ямы под дровами во дворе дома номер восемнадцать по улице Ленина. Перед этим они очистили еще одну яму.
Баженов знал, что кое-кто из прибывших уже обнаружил известную закономерность «захоронения» беженцами своего домашнего скарба в ямах под дровами и занялся поисками таких кладов. Десятка полтора «кладоискателей», среди которых попадались и сельские жители, уже сидело за решеткой.
Когда патруль попросил подполковника приказать Дороховой вернуть вещи, уже уложенные на машину, тот воспротивился. Один из патрульных взялся за руль и выключил зажигание, чтобы задержать машину. Тогда подполковник попытался применить силу, и патруль вынужден был задержать его.
— Удали всех, потолкуем! — попросил Овсюгов.
Баженов велел выйти всем, кроме лейтенанта Ольховского. И как Овсюгов ни настаивал, Баженов не удалил Ольховского.
— Я там погорячился, — заявил подполковник, — и готов извиниться перед лейтенантом. Порви все, что ты написал. Я горячился, потому что не хотел, чтобы из-за меня упала тень на оперотдел. Это ты понимаешь?
— Это я понимаю. А вас, товарищ подполковник, я не понимаю. Ведь только недавно мы разговаривали на эту тему… Ну, почему вы не приказали отдать вещи?
— Почему? — Овсюгов усмехнулся. — Это уж не твоего ума дело… Говорю — погорячился. Можете взять их себе… — он зло посмотрел на офицеров, — если считаете, что у вас мало!
— Потрудитесь не оскорблять офицеров, выполняющих свои обязанности, — подчеркнуто официально предупредил Баженов.
— Да ладно тебе! Разводите тут формальности… Ну, пусть бы наши машинистки оделись, ведь трофейное!.. Нашли из-за чего шум поднимать!
Баженов колебался. Стоит ли ему заниматься делом Овсюгова? Не отпустить ли его? Ведь пятно на весь отдел…
Вошел Богун и доложил:
— До вас майор… виноват: подполковник Сысоев!
— Пусть подождет, — приказал Овсюгов.
— Проси, — распорядился Баженов.
Вошел Сысоев, поздоровался и сказал:
— Я за тобой. Прибыл генерал Соболев. Оформляй скорее и поедем.
— А тут нечего оформлять, не позорить же наш оперотдел! — поспешно подсказал Овсюгов и добавил: — Да и уместно ли в этом случае придерживаться буквы устава?
Сысоев переспросил, Овсюгов повторил.
— А мне показалось, я ослышался, — холодно сказал Сысоев. — Если не ошибаюсь, именно вы, подполковник
Овсюгов, когда разразилось ЧП с исчезнувшей оперативной картой Барущака, требовали везде и всюду придерживаться уставных положений.
Баженов больше не колебался. Он приказал внести плащ-палатку с вещами. Пришлось составить акт. Овсюгов отказался подписать. Допросили Аллу Дорохову и шофера. Она отпиралась, путала, лгала. Шофер все подтвердил.
— Не смею задерживать вас, товарищ подполковник, — сказал Баженов. — Сержант Дорохова и шофер — свободны. Свой рапорт по этому делу я направляю члену Военного совета. Напрасно вовлекли в это Дорохову.
— Чтобы так поучать, надо иметь на это моральное право. Забыл передать вам письмецо от вашей пе-пе-же!
Баженов, чтобы не упасть, уперся сжатыми кулаками в стол.
Овсюгов швырнул ему бумажку, сложенную треугольником.
Подполковник, Дорохова и шофер ушли. Баженов напряг все силы, чтобы преодолеть нахлынувшую слабость и тошноту, чтобы отогнать надвигающийся туман и эти огненно-красные цветы в тумане…
…Хоровод черных точек, замедляя вращение, постепенно превращался в круги и сплошные спирали, они утолщались, светлели, обретали контуры осмысленных изображений. Наконец, из тумана проступило лицо Сысоева, и Баженов очнулся.
Он лежал на кровати. Богун менял мокрые полотенца на лбу. Голова еще побаливала. — Вот так, — хрипло сказал Баженов, откашлялся, заставил себя спустить ноги с кровати и сесть. Сысоев сидел напротив и молча смотрел на него.
— Опаздываем в театр! — вспомнил Баженов.
— Еще не приехали, — успокоил Сысоев.
— Но ты ведь сказал…
— Камуфляж. Хотел подстегнуть тебя. Уж очень ты был настроен соглашательски.
— Так ведь Овсюгов прав: пятно на оперотдел!
— А уничтожение оперативной карты Барущака — это, по-твоему, не пятно? ЧП с Овсюговым — предупреждение другим.
Баженов осторожно встал. Голова кружилась. Он сделал несколько шагов и сел за свой стол. Взгляд его упал на письмо, сложенное треугольником. Он раскрыл его и прочел. «Спасибо за все! Отвечаю на интересующие вас вопросы. Наконец-то я вспомнила то слово: «Сейф»! Будете в Золотоноше — заезжайте. Ваша О. М.».
Баженов молча протянул письмо Сысоеву и крикнул:
— Богун, срочно пошли за командиром саперного батальона. Бери мой «виллис» и езжай за ним сам. Не будет его — привези любого саперного офицера. По боевой тревоге. Живо!
— «Я вспомнила то слово: «Сейф», — прочел Сысоев вслух и вопросительно взглянул на Баженова.
— Недавно я тут допрашивал… одну девушку, Ольгу Мал юту, служившую ранее у гитлеровского коменданта, насчет немецкой системы минирования. Она схем не видела, толком ничего не знала, но некоторые минированные объекты указала. Главное в другом. Она мельком слышала разговор гитлеровских офицеров о необходимости для какого-то минирования многих тонн тола. А для чего именно и где он заложен — не знала. Точнее говоря, она тогда не обратила на это внимания. Когда я попросил вспомнить подробности, Малюта сказала: «Припоминаю, говорит, что было произнесено какое-то иностранное слово, и я еще тогда именно потому обратила внимание, что слово не чисто немецкое, а интернациональное». Обещала, если припомнит, сообщить. А теперь называет — «Сейф». Значит, тонны тола в сейфах.
— Могут быть, а могут и не быть… Ты в сейфы заглядывал?
— Не могли открыть. Ключей нет. А до того, чтобы взломать — руки не дошли.
— И где же эти сейфы?
— Самые большие — в здании банка. А здание банка — рядом с театром, где собрался народ. Теперь понимаешь?
— Сейчас же удали всех собравшихся из театра.
— А если сейфы пусты? Имею ли я право по непроверенным подозрениям срывать первое торжественное собрание советских людей, освобожденных от гитлеровского ига? Тоже не выход…
— Пошли автоматчиков охранять сейфы, вернее, здание банка. Никого не впускать. Осмотреть, нет ли проводки к сейфам.
Баженов отдал соответствующее приказание.
Прибыл саперный комбат. Баженов оставил командира комендантской роты за себя и поехал с Сысоевым, комбатом и Богуном в банк. Подъехали с другой улицы и прошли дворами, чтобы не привлекать внимания.
В многоэтажном здании банка гулял ветер. Окна были выбиты. На полах и столах — снег и бумаги, а вдоль стен — стальные шкафы, сейфы. Были они самых разных размеров: встречались величиной и побольше платяного шкафа — таких было много в подвальном этаже, где когда-то хранилась наличность; были и поменьше, для хранения документации. И все они — под замками, открыть которые, даже имея ключ, но не зная секрета, было трудно, почти невозможно.
Все по очереди прикладывали ухо к сейфам — а вдруг удастся услышать тиканье часового механизма мины замедленного действия? Тиканье слышалось только Баженову, причем во всех сейфах, хоть он и понимал, что в действительности едва ли оно прослушивалось бы через толстые стенки сейфов. Да и не обязательно вовсе, чтобы был применен часовой механизм…
Что же делать? Решили так: вытащить один из маленьких сейфов из банка, отвезти его подальше, навесить ему на замок толовую шашку и взорвать. Допустим, толовая шашка и не вскроет сейфа; но если в нем есть взрывчатка, она детонирует, взорвется, и тогда будет ясно, что подозрения не напрасны.
Прибежал автоматчик и сообщил, что торжественное заседание уже началось. Генерал Соболев недоволен отсутствием коменданта и требует его на сцену, в президиум.
Поручив саперному комбату провести испытание, с сейфом и сейчас же ему доложить, Баженов ушел с Богуном. Сысоев остался в банке.
Докладывать генералу или не докладывать, вот в чем вопрос, — так сформулировал бы Баженов обуревавшие его сомнения.
Баженов не смог проникнуть в переполненный зал театра. До отказа заполнены были не только партер, ложи, бельэтаж, ярусы, но еще и в проходы набилось людей — яблоку упасть негде.
Баженов заблаговременно послал автоматчиков проследить за тем, чтобы проходов не занимали, но они, видимо, сделать ничего не смогли. И теперь вот, пожалуйста: люди сидят в проходах, прямо на полу, стоят у стен в несколько рядов… А если взорвется банк? От театра и фундамента не останется! А если еще и паника?..
Баженов чуть не застонал от мучивших его предчувствий. Он поспешил к служебному входу, за кулисы и на сцену, чтобы доложить генералу.
В президиуме он разглядел начальника политотдела, командира партизанского отряда Льоху и его заместителей; остальные, человек двадцать, были ему незнакомы. Видимо, среди них был и председатель горсовета, и секретари городского и районных комитетов партии, и все прочие
уважаемые люди… Хотел Баженов сообщить о ЧП генералу, но тот как раз выступал. Или прервать и доложить? Ведь судьба и жизнь этих людей, заполнивших зал, зависит от его решения. Прервать или не прерывать?.. А как жадно народ слушает генерала!
В передних рядах партера Баженов видел партизан, женщин, раненых солдат, подростков, девушек. Он узнал штурмана Кучеренко Петра Петровича, благодаря которому удалось поднять катера со дна Днепра; видел Оксану Солодуху и электрика Щербакова Тимофея Кузьмича с сыном… Здесь было тысячи две народу. В зале было светло. Сверкали электрические лампочки. И хоть все сидели одетые, в пальто, в шинелях и ватниках, долгожданный электрический свет казался праздничной иллюминацией, создавал приподнятое настроение. Да и как было людям не радоваться вновь возвращенной им Родине! Это ведь к ним, своим сынам и дочерям, освобожденным от гитлеровской неволи, обращалась сейчас Советская Отчизна со словами, идущими от самого сердца.
Слушал Баженов генерала и не мог прервать его.
Торжественно заверив собрание, что враг никогда больше не ступит на эту многострадальную землю, Соболев набросал светлые черты будущего города, восстановленного из руин и пепла… Уже сегодня, сказал он, патриоты города заняты восстановительными работами, хотя невдалеке еще идут бои. Когда генерал, перечисляя эти работы, упомянул наших славных саперов, которые так много сделали по разминированию, Баженов вздрогнул, вышел за кулисы и послал Богуна узнать — бегом!
Речь генерала прерывали дружные аплодисменты. Богун вернулся и доложил, что сейф достиг первого этажа.
Баженов не выдержал. Он вынул из планшета блокнот, тут же написал очень лаконичное донесение о грозящей опасности, вернулся на сцену и отдал сложенную записку соседу впереди, чтобы передали дальше. Не прерывая речи,
генерал развернул ее, прочел, аккуратно сложил, сунул в карман и, как ни в чем не бывало, продолжал развивать свою мысль.
Баженов усомнился: да понял ли генерал, какая смертельная опасность угрожает сидящим в зале?! Генерал закончил свою речь только через полчаса, призвав коммунистов выполнить свой долг. Потом он вместе со всем залом, поднявшимся в едином порыве, пел «Вставай, проклятьем заклейменный…»
Богун подошел и сказал: сейф будут грузить на машину. Задержка произошла в связи с тем, что в здании банка обнаружили «штуковину», явно недавнего происхождения. Ловили диверсанта — и поймали! Того самого, «бравого солдата»!
— Богун, прошу, очень прошу: возьми его, отведи в комендатуру и не спускай с него глаз. Ведь это он, гад, тогда… в Герасимовке!
— Будет исполнено! — Богун ушел. Майор-политработник сообщил, что сейчас будет показана кинокартина, затем состоится выступление ансамбля песни и пляски.
Генерал вышел и кивком головы позвал за собой Баженова. Тот доложил, как обстоят дела.
— Без паники. Ведь сейфы до сих пор не взорвались? А «штуковину» не «оперируй», а прикажи перенести за квартал отсюда в пустой дом и приставь автоматчика охранять. Если прилетит пикировщик, — а по логике событий он прилетит, — пусть автоматчик спрячется в укрытие по соседству. Если же в том сейфе окажется тол, выведи людей и перенеси собрание в помещение летнего театра в сквере. Только чтобы обошлось без паники; о минировании никому не сообщай. Я должен уехать в штаб, чтобы встретить гостей, прилетающих из Москвы. Прикажи авиаотделу от моего имени организовать перехват пикировщика.
Баженов очень кратко доложил о ЧП с подполковником Овсюговым и спросил, как быть.
— Все наши офицеры — честные и благородные. Если попадается один такой — надо исключить из партии и разжаловать. Перешли все материалы мне.
Генерал уехал.
Баженов говорил с Льохой, когда грохнул взрыв такой силы, что здание вздрогнуло и свет мигнул. Баженову не надо было подтверждения, что это детонировал тол в сейфе. Значит, и другие сейфы с начинкой. А вдруг там мина замедленного действия? Весь зал насторожился…
Баженов быстро поднялся на сцену:
— Товарищи, вы меня знаете, я военный комендант. Мы подорвали мину в сквере, вот и все! Помню, дня два назад некоторые из присутствующих здесь приходили ночью ко мне в комендатуру: нет ли опасности, ведь все ближе и сильнее стреляет артиллерия в западной стороне. Я говорю: «Бой идет далеко, слышимость сильная, а опасности нет». А в ответ слышу: «Они так и в сорок первом говорили». И что же? Я оказался прав. Близкого грохота пушек уже не слышно. Вот и сейчас я утверждаю: опасности никакой нет, но так как киноаппарат испортился, да и электропроводка не совсем в порядке, то кино пока отменяется. Прошу сейчас же всех перейти в летний театр.
— Киноаппарат в полном порядке, — выкрикнул майор-политработник.
— Вы не в курсе дела, аппарат испорчен! Товарищи, проходите в летний театр.
— Это я не в курсе дела? Я ведаю ансамблем и кино, и я-то знаю. Товарищи, не расходитесь, сейчас начнем!
Баженов подозвал не в меру старательного политработника, увел его за кулисы и приказал своим автоматчикам — отвести арестованного майора в комендатуру. Тот протестовал, сердился, но его увели.
— Электропроводка в порядке! — сказал подошедший Щербаков.
— Срочно тяни времянку в летний театр, шнур возьми в комендатуре!
Щербаков ушел.
Баженов снова вышел на сцену, сообщил, что хотя киноаппарат и в исправности, художественная часть и киносеанс — ввиду большого наплыва зрителей — переносится в летний театр. Тем более, что сегодня на дворе тепло, а здесь душно.
Баженов примчался в комендатуру. За его столом сидел Богун.
— Где «бравый солдат»?!
Богун встал и отрапортовал:
— Так што убит при попытке к бегству.
— Зачем же ты его! Ну и подлец же ты!
— Так шо вас жалеючи, Юрий Миколаевич!
Баженов несколько раз вздохнул так судорожно, будто
его окунали в ледяную воду.
— Прости, Иван Онуфриевич… сам понимаешь…
— Так шо все обеспечено. И вы меня извините за это самое.
— Ну, что там!..
— Нет, вы скажите, что извиняете и не сердитесь.
— Извиняю и не сержусь.
— Ничего. Бувае.
Начали стрелять зенитки. Послышалось знакомое прерывистое завывание вражеского самолета. Генерал не ошибся.
Баженов, а за ним и Богун выбежали на улицу. Баженов смотрел в бинокль. На фюзеляже черный уродец… такой же! Или тот же. Он видел, как бомбардировщик спикировал. Взметнулся огненно-дымный смерч… Когда пикировщик уходил, три ястребка бросились на него сверху. Трудно бомбардировщику спастись без защиты истребителей. И все же он сбил одного ястребка. Купол парашюта забелел в небе. Баженов вскочил за руль машины и газанул. Он следил за уходившим на запад бомбардировщиком и преследовавшими его ястребками более внимательно, чем за дорогой, по которой мчался. Машина уже выскочила из города и неслась напрямик по полю.
Вскоре случилось то, что и должно было случиться: загоревшийся бомбардировщик врезался в землю и взорвался. Летчик успел выброситься. Баженов помчался к приземлившемуся парашюту. В левом углу ветрового стекла образовалась дырка, а вокруг нее морщинки: парашютист стрелял. Баженов приподнялся, прицелился из автомата и, упираясь в баранку, чтоб автомобиль не сворачивал, начал стрелять по летчику, залегшему возле парашюта. Еще одна дырочка образовалась на ветровом стекле.
Машина не слушалась, но Баженов, прежде чем взяться за руль, выпустил еще длинную очередь.
— Так шо хватит тратить патроны! — раздался голос с заднего сиденья, когда он затормозил.
Они взяли документы убитого гитлеровца и перевязали Баженову раненую левую руку. Пуля прошила мякоть повыше локтя. На обратном пути Богун спросил:
— Так шо вы меня извинили за «бравого» и не сердитесь? Правильно?
— Правильно!
— Так шо и я говорю, шо правильно сделал, шо передал его Андронидзе.
— Ты же докладывал: застрелил при попытке к бегству?!
— Так шо таких як «бравый» ще целая автомашина непойманных ездит. Из них тильке одного поймали, того черпалу на цистерне с бутилом.
— А ты откуда знаешь, что он из той компании?
— То мени Андронидзе доложил, когда я к нему «бравого» доставил.
Баженов долго молчал, а отъезжая от госпиталя, куда они завернули, чтобы как следует перевязать руку, сказал:
— Ну и хитрющий же ты, Иван Онуфриевич!
— А нам, председателям колхозов, иначе нельзя. Как глянул я на ту кралю, шо сидела в машине с подполковником Овсюговым, то и подався за ними. Понял, зачем пожаловали.
— Так это ты их выследил?
— Так точно. — Снова настала долгая пауза.
— Подготовь акт передачи складов и прочего. Сегодня я сдаю комендантство новому военному коменданту майору Курочкину. С ним тебе будет легче.
— Та вы шо? Прогнать меня хотите! За що?!
— Вот чудак-рыбак! Я же о тебе, а больше о твоей Оксане забочусь. Чтобы не пришлось писать ей грустных писем. Уловил?
— Эх, Юрий Миколаевич! Шоб война кончилась успешно, то надо, шоб миллион таких хитрых Богунов, як я, не сыдили по тылам, а дали прикурить Хитлеру. Не знаете вы мене! Смотреть здалеку на войну — для мене все одно як карасю на горячей сковородци. Я буду при вас и при подполковнике Сысоеве. И мени, скажу я вам, дуже охота побувати у чужеземных странах, на капитализм посмотреть. Политрук наказував нам — мало, каже, побыты Хитлера, треба, щоб народы Европы могли жыты свободно, як захотят. И ще, скажу я вам, хитлеры забрали весь колхозный скот в моем колгоспу. Я тоди выберу немецких — у помещиков самый породистый скот! — и прыгоню в колгосп. Так шо давайте прямуваты на Берлин. Шо було — бачили, а шо буде — побачимо.
Много на земном шаре театров военных действий: Тихоокеанский, Южно-азиатский, Средиземноморский, Атлантический..
Ночью с немецкого аэродрома стартует транспортный самолет. Это необычная машина: кенгуру. Кенгуру несет под своим брюхом другой небольшой самолет. Кенгуру летит на запад, пролетает над «великой гитлеровской империей». В Бельгии (второго фронта все нет как нет!) к нему присоединяются быстроходные военные самолеты дальнего действия. Вся группа направляется к Англии. Самолет-кенгуру отпускает своего детеныша и поворачивает обратно.
Теперь детеныш летит самостоятельно. Он не сбивается с пути, хоть на нем нет пилота: его ведет автопилот, управляемый радиосигналами с другого самолета, летящего выше своей группы прикрытия.
Внизу город. Стреляют зенитки. Самолет с автопилотом послушно устремляется вниз и…
Взрыв! Рушатся дома, группы домов, целые кварталы. Английские офицеры выяснили: это взрываются огромные воздушные самолеты-торпеды — «Фау-1». За ними начали охотиться. Английские самолеты научились сбивать их еще на полпути к цели.
…В воздухе нет «Фау-1», но опять неизвесные «Фау» разрушают кварталы домов. Гибнут тысячи женщин и детей. Вспоминается страшное пророчество Гитлера: «Да простит мне бог, но я применю такое адское оружие…» Ползет слух, что Гитлер повторил его в новой редакции: «Да простит мне бог, но после испытательных полетов «Фау-2» я начиню их таким адским средством истребления…»
Люди в панике. Активнее действуют военные. Теперь английская и американская авиация чаще бомбят Германию, сильно бомбят населенные пункты и промышленные районы, подозреваемые как центры производства «Фау-2». Что собой представляет «Фау-2», пока неизвестно. Предположений много. Английская авиация удачно разбомбила железнодорожный состав, который — по точным агентурным сведениям — вез запас тяжелой воды в Германию. Обыватели шутили — вот новость, оказывается, вода бывает и тяжелой и легкой… Подумаешь, достижение — уничтожили эшелон с тяжелой водой! Им непонятно, почему уничтожение запаса тяжелой воды, захваченной гитлеровцами, вызывает такое ликование у специалистов. Газеты не разъясняли, для чего употребляется тяжелая вода, не хотели даже намекать на возможность производства атомных бомб в фашистской Германии. Атомные бомбы в руках Гитлера!.. «Да простит мне бог, но я применю оружие такой адской силы…»
Второй фронт в Европе еще не был открыт, но Восточный фронт — главнейший фронт войны против гитлеровской империи — действовал, и действовал активно.
Советские бомбардировщики дальнего действия совершали массированные налеты на стратегические центры противника. Советский Военно-морской Флот все чаще топил в Балтийском море военные суда гитлеровцев. Советские войска, оставив далеко позади границы своего государства, успешно освобождали от гитлеровской оккупации другие страны.
Юрий Баженов сидел в автобусе перед освещенным экраном, разделенным линиями на сегменты. На экране появились колеблющиеся зеленоватые ромбики. Объявлять ли воздушную тревогу? Вызывать истребители или не вызывать? Сегодня последний день его стажирования на радарной установке. Все радаристы ушли обедать, уверенные, что на обученного офицера можно положиться. Радарный автобус стоит на холме. Вдали, на западе, расположился большой город; его упорно удерживает противник. Первый рубеж обороны противника — за рекой перед городом. Может, появление воздушной эскадрильи противника, о которой сигнализирует радар, предвещает контрнаступление? Как быть?
Юрий Баженов нажал на кнопки боевой тревоги.
По сигналу «Воздух» зенитчики изготовили орудия, бойцы поспешили в укрытия. В небе появились наши ястребки. Прибежали радаристы и отменили воздушную тревогу. Капитану Юрию Баженову объяснили его ошибку: он поймал на экране верхушки заводских труб и принял их за самолеты противника.
К счастью, в дежурке, куда он пришел, некому было над ним посмеяться. Все, кроме дежурного майора Корнилова, были в войсках. Все же Корнилов бросил:
— Ну и отличился… радарист!
Баженов сменил Корнилова. Войска были готовы к прорыву оборонительной полосы.
День был ветренный, с дождями, какие бывают поздним летом. Ровно в 5.00 началась артподготовка. Заговорили тяжелые орудия — двести двадцать стволов на километр фронта. Юрий Баженов стоял в гимнастерке во дворе и, не обращая внимания на дождь и ветер, смотрел, слушал и радовался.
Ему и до этого нездоровилось, и он переламывал себя, а часам к десяти сильно заныли суставы, заболела голова, и когда, сменившись, он явился в санчасть, градусник показал тридцать девять и восемь десятых. Пришлось лечь в постель.
Пришел подполковник Сысоев. Он сердился, зачем Баженов выскакивал ночью без шинели. Еще бы не сердиться. Войска начали наступление, надо ехать и работать, а он слег… Баженов послушно глотал лекарства, часто полоскал горло, потом заснул.
— Вставай, Баженов, одевайся и — к полковнику Синичкину!
Баженов с трудом открыл глаза. Утро. Рядом — майор Поротько.
— Но я болен! Понимаешь, болен. Мне трудно двигаться, больно говорить.
— Полковник знает. Болен, говорит, а подними. Все офицеры в войсках.
Баженов чертыхаясь оделся и пошел. Полковник Синичкин, ничего не объясняя, провел его к командарму.
— Знаю, ты болен, — сказал командарм. — Знаю, тебе надо лежать и поправляться. Но полковник говорит, что все офицеры в войсках, а случилось ЧП. Мы донесли «вверх», что линия обороны противника прорвана, что мы овладели городом, и войска, развивая успех, прошли пя: надцать километров за город. А полковник генштаба поехал на машине в город и напоролся на немцев. Еле спасся. Машину сожгли. Теперь он утверждает, что мы обманули Главнокомандующего и никаких пятнадцати километров за городом не заняли. Надо срочно проверить, занят нами город или нет. Мой «виллис» отвезет тебя на аэродром. Проверишь с самолета, так скорее. Сядешь в районе кожевенного завода на автостраду, узнаешь, какая из наших частей в городе, — и обратно.
Борис Орехов уже ждал его за рулем «виллиса».
— Ох и дает же нам жару полковник из генштаба! Ты там не задерживайся.
У командира эскадрильи Баженов потребовал пилота Васю-Василька. После памятного полета с ним к партизанам Баженов очень верил этому летчику, и они не раз летали на задания. Однажды даже горели — «мессер» поджег при взлете.
Сейчас они летели низко, чтобы не привлекать внимания «мессеров». В небе начиналась «воздушная карусель», воздушный бой. Внизу стлались дымы. Пожаров было много — и маленьких и больших. Интересно с самолета осматривать поле боя. Видишь много такого, что и невдомек наземному наблюдателю. Подлетая к городу, Баженов приметил цепь наших бойцов, залегших метрах в двухстах от первой линии домов. Бойцы махали им. А вот и первые дома с остроконечными крышами. Улицы пусты. На площади перед костелом тоже пусто. По дороге справа от города в бинокль виднелись подводы и красноармейцы. Значит, «активные штыки» уже впереди. В бинокль видна была и наша артиллерия на той же дороге, уже за городом. Артиллерия шла в походном порядке. Чего же испугался полковник генштаба? Баженов отнял бинокль от глаз, взглянул на двор дома, который они уже пролетели, и увидел солдат, гитлеровских солдат. Они стояли, задрав головы, и смотрели на медленно пролетавший самолет, который вел себя очень мирно.
Вася-Василек так круто повернул назад, что «уточка» легла набок. Гитлеровцы открыли стрельбу. Баженов не слышал выстрелов за ревом мотора, но он видел наведенные на них дула винтовок, автоматов и пулеметов. На крыльях то здесь, то там возникали мотыльки из разорванной пулями материи.
Мотор чихнул раз, второй, третий и замолчал. Вот теперь Баженов услышал справа и слева свист пуль. Самолет потянуло к земле.
— Давай! Дальше! Жми! — заорал Баженов. И, будто испугавшись его крика, мотор снова взревел. Захлебывался, но все же тянул помаленьку.
Кусты были уже близко, но это была еще ничейная земля — расстреляют в упор! Мотор то взревет, то замолчит, и в этих паузах слышны и стрельба и визг пуль.
«Ну, все! Отвоевался!» — решил Баженов и откинулся на спинку сиденья. Страха не было, только удары сердца отдавались в горле. Вася-Василек нацелил самолет на поле перед кустарником. Там сейчас же возникли разрывы мин. Попробуй, сядь! Вася-Василек сделал все что мог, «уточка» только коснулась колесами тонких веток и через секунду бодро запрыгала за кустами. Они соскочили на землю. Хохотали и хлопали друг друга по плечам. Осмотрели самолет — весь как решето. И как только их не задело! Но долго радоваться не пришлось: прилетели первые мины. Можно бы расстаться с «уточкой» и — где ползком, где бегом — добраться до своих. Но Вася-Василек, не обращая внимания на разрывы, занялся мотором.
— Проводку перебило! — обнаружил пилот, и они спешно стали соединять перебитые провода.
— Крутни! — крикнул Вася-Василек со своего места. Мотор взревел.
— В городе противник, — докладывал Юрий Баженов. — Видел батарею противотанковых, батарею полевых пушек. Войск на улицах не видно. Только группы солдат во дворах первых домов, в окопах между домами и в одиночных зданиях. Наши части уже за городом. Наверное, обошли — в надежде, что части второго эшелона очистят город. А они лезут в лоб. Зашли бы с тыла. — Все ясно! Спасибо! Иди, болей. А выздоровеешь, получишь особое задание.
Баженов вышел от командарма и остановился. Ложиться в постель ему не хотелось, и он пошел завтракать. После недавних сильных ощущений он все еще пребывал в ратном раже. Именно этим он объяснил свой зверский аппетит. Когда же он разделся и лег в постель, то ни спать, ни лежать не хотелось.
«Вот ведь как перевозбудился, — подумал он, — даже температуры не чувствую». Измерил температуру — нормальная! Не поверил. Какая-то чертовщина! И горло не болит. Не иначе, микробы испугались стрельбы и удрали!
Баженов оделся, разыскал Сысоева и рассказал об этом ЧП в медицинской практике. Сысоев смеялся. Баженов спросил его, знает ли он, на какое «особое задание» намекал командарм.
— Знаю и готовлюсь. Если ты здоров — я доложу начштаба.
Командарм был весьма удивлен мгновенным выздоровлением Баженова, даже позвал свою жену, приехавшую навестить его. Военврач Нестерова объяснила: по-видимо-му, сказалось нервное перевозбуждение, погасившее грипп. Такие случаи известны, но это не значит, что следует обобщать такой, с позволения сказать, метод лечения гриппа. Она лично предпочитает менее остродействующие средства. Например, стрептоцид.
Командарм посмеялся, а потом сказал:
— Особое задание для вас — разыщите секретный военный завод, делающий «Фау». Даю вам, как говорят моряки, «свободное плавание». Но не вырывайтесь вперед, действуйте в районах, занимаемых нашими войсками. Только если риск очень оправдан — рискуйте, но расчетливо, умно. Поедете, чтобы не выделяться, на своих трофейных машинах. Как они, в порядке?
— Моя «Испано-суиза» в порядке, — сказал Сысоев.
— И мой Мерседес-бенц» работает как часы. — Баженов улыбнулся.
— Рации с собой возьмите, но брать ли с собой автоматчиков, и сколько, а также все прочие вопросы, решите с Георгием Васильевичем.
То был еловый лес, скучный лес, посаженный по линейке. Точно отмеряниые междурядья, без подлеска, без кустарника, просматривались далеко. И его увидели лежащим, — прятался, где спрятаться невозможно.
Богун и Бекетов справа. Рябых и Мацепура слева, в два счета окружили его и повели к машинам. Впервой сидели Баженов и Ольховский, во второй — Сысоев и Чернявский. Три часа назад они свернули с шоссейной дороги на лесную, но не были уверены, что уже не едут по ничейной земле, и фронт остался позади.
Перед ними стоял пожилой истощенный мужчина с черной с проседью бородкой, такими же длинными волосами и усами. На нем была полосатая одежда. Поняв, с кем он встретился, он заплакал. Жестами попросил поесть: он не говорил ни по-русски, ни по-немецки, ни по-английски, только по-французски, но французского языка никто из них не знал, если не считать двух-трех слов, известных Чернявскому.
— Так шо ясно, — сказал Богун, — как я понял, камрад родом из Пари и был в концлагере.
— Пари — это Париж, а что из лагеря, так это и без переводчика видно, — заметил Чернявский.
Заключенный жадно ел шоколад, галеты и запивал вином. Как выяснилось, француз бежал из лагеря, расположенного совсем недалеко. Он показал на пальцах количество километров — 12; показал, в какой стороне находится концлагерь.
— Комбьен там этих, ну… гитлерзольдатен? — лез из кожи Чернявский.
— Дэ сольда д'Итлер? — сразу же сообразил француз и показал на пальцах — получалось три десятка. Но то, что он объяснил дальше с помощью не столько слов, сколько жестикуляции и мимики, насторожило всех. Он дал понять, что они делали «се терибль фау-дё* — «эти страшные Фау-два», и он показал два пальца.
— «Фау»? — повторил Сысоев и тоже поднял два пальца. Француз утвердительно закивал головой.
— В концлагере? — допытывался Сысоев, для ясности потеребив арестантскую одежду узника.
Француз отрицательно качнул головой и показал пальцем в землю. Это и решило вопрос, ехать ли дальше. Француз жестом попросил дать ему карандаш и бумагу и стал рисовать план. По мере того, как он наносил на бумагу подробности, сопровождая каждую из них забавными пояснениями («та-та-та-та» — это был, видимо, пулемет), они обсуждали план действий. Решили сперва захватить сторожевую железобетонную будку с крупнокалиберным пулеметом у ворот, одновременно снять часовых на угловых сторожевых башнях. Сысоев распределил и уточнил задачу для каждого из них, а закончил так:
— Упорного сопротивления охраны при нынешней военной ситуации ожидать не приходится.
Это было поразительное «шествие из ада», как выразился Баженов.
Из ворот, сорванных фауст-патроном, шла длинная толпа мужчин в полосатых одеждах. Видимо, сюда подбирали людей по профессии и здоровью. Они даже не были особенно худы. Шли чехи, англичане, поляки, французы, итальянцы, болгары, венгры. Было и шестнадцать русских.
Да, работали. Да, делали детали. Гитлеровцы говорили им, что это запчасти для моторов, а потом кто-то шепнул — «Фау-два»… Но если гитлеровцам становилось известно, что кто-то из заключенных что-то знает, тот исчезал.
— А где помещается завод? — спросил Сысоев.
— Не знаем.
— Но ведь вы же работали на нем?
— Работали.
— Так где же он?
— Не знаем. Никто не знает.
— Да ведь вы там работали!? В какой он стороне?
— Поезд приходил с севера.
— Какой поезд?
— Товарный. По этой колее, что проложена на территории концлагеря.
— Рассказывайте подробно.
— А что рассказывать! Рано утром на территорию концлагеря подавали товарный состав без окон. Нас загоняли в вагоны. Закрывали наглухо двери и куда-то везли. Куда — не знаем. Около часа везли. Потом поезд останавливался и опускался.
— Как так опускался?
— Не знаю, как и где, а только когда нам открывали двери, то мы выходили в помещение завода. Дневного света не было. Был только электрический. Подземный завод.
Их уже три дня как не возили на работу. Один эшелон заключенных вывезли куда-то этим утром, должны были и за ними приехать.
Сысоев расспросил и собрал узников-коммунистов, бойцов сопротивления, организовал пять групп и вооружил их трофейным оружием.
У телефона в канцелярии сели два немецких коммуниста, хорошо знавшие местные порядки и фамилии гитлеровских начальников. Сел возле телефона и Чернявский.
Было три телефонных звонка. Вызывали Зигельмана, начальника лагеря, и, узнав, что Зигельман отлучился, передали распоряжение — подготовить заключенных к срочной отправке. Во второй раз опять настойчиво требовали Зигельмана. На это ответили, что начальник лагеря и еще двое с ним ушли и до сих пор не вернулись. Гитлеровец выругался и велел позвать Бюге. Заключенный у телефона, подражая хриплому голосу начальника охраны эсэсовца Бюге, выслушал приказ: срочно вывести заключенных из лагеря в каменоломню и там расстрелять их. Чтобы покончить с этим поскорее, в каменоломню сейчас же отправят отряд эсэсовцев.
Третий звонок раздался через пять минут.
— Вывели? — поспешно спросил эсэсовец.
— Выводим, — был ответ.
— Возвратите обратно, уничтожайте заключенных на месте своими силами и срочно выезжайте на шоссе № 8, к штабу!
Гитлеровцам было явно не до них. Нападения можно было не ожидать. Сысоев приказал своей группе, чтобы каждый подобрал себе гитлеровскую шинель по фигуре и головной убор. Солдатам — солдатское, офицерам — офицерское. На всякий случай.
Чернявский «отличился». Он снял трубку — отозвалась телефонистка. Он потребовал соединения с далеким Берлином, и хоть линия была перегружена, этот секретный завод был, видимо, столь важным объектом, что его соединили. Он вызвал военного коменданта Берлина, долго морочил ему голову, а потом сказал:
— Ждите меня, советского генерала Якова Чернявского, к себе в гости. Ауфвидерзейн!
Рано утром они двинулись на машинах вдоль железнодорожной узкоколейки. Вскоре достигли крошечного полустанка. Людей на нем не оказалось. Отсюда рельсы расходились в трех направлениях.
— Прямо поедешь, — сказал Баженов, — голову потеряешь. Направо поедешь — домой не вернешься. Налево поедешь — жизни лишишься. Решай, Петер, вместе поедем или отдельно.
— Ехать вместе — меньше риска, но у нас мало времени. Надо рискнуть.
Все еще раз внимательно изучили карту. Никаких железных дорог в этом районе не было обозначено, а позади леса значилась шоссейная дорога.
— Смотри, Юрий, — кончик карандаша Сысоева уткнулся в деревню. — Ты поедешь направо, я налево, здесь встретимся не позже восемнадцати ноль-ноль. Если кто-либо из нас приедет, а другого не будет, приехавший должен постараться связаться с ним по радио. Если не удастся, он выезжает навстречу — по этой дороге, но к 23.00 возвращается в это же село, на западную окраину, где кирха, и снова пытается связаться по радио. Утром сообщает в штарм и начинает искать.
Баженов повернул свой «мерседес-бенц» направо. Он сидел за рулем, рядом сидел Богун с пулеметом. На заднем сиденье помещались Рябых и Ольховский с автоматами и фауст-патронами. Машина была многоместная, широковатая и не слишком маневренная, но мотор работал отлично: на спидометре значилось всего 8375 километров пробега.
Вдоль такой же узкой железнодорожной колеи они въехали в лес. Молодой лес, еловый, посажен по линейке.
— Театральная декорация, — объявил Ольховский через несколько метров.
Баженов тоже заметил камуфляжную стенку. Высотой в два с половиной метра, эта занавеска, раскрашенная под еловый лес, тянулась далеко влево и вправо.
— Действие первое, картина первая, — сказал Ольховский, выходя из машины с автоматом. — Советские разведчики смело идут вперед и натыкаются на засаду гитлеровских танков. Вы, Юрий Николаевич, сидите. Богун пусть займет огневую позицию под деревом и в случае чего прикрывает нас пулеметным огнем. А я с Рябых — вперед.
С автоматами в руках они подошли к занавеске, легли, приподняли занавеску над головой, осмотрелись и исчезли за нею. Ни выстрелов, ни криков. Очень скоро вернулся Рябых. Пусто! Никого не видно!
Машина въехала за «театральную декорацию». За ней высился трехметровый забор из колючей проволоки. За ним, на расстоянии пяти метров, высился забор на метр
ниже, проволока на нем была укреплена на изоляторах, стало быть могла оказаться под напряжением. Третий забор был такой же высоты. Через проем распахнутых ворот виднелись две приземистые железобетонные башенки с бойницами, а чуть в стороне — домик. Метрах в ста от ворот, на развилке шоссейных дорог, виднелся дот. К нему-то и шел Ольховский по шоссе.
Если в доте есть хоть один солдат, они не успеют спасти машину от снаряда, а себя от пулемета. Но дот молчал. Лес молчал. И все же Баженов оставил машину у ворот и приказал идти цепью. Обыскали домик — людей нет. Ольховский крикнул от дота:
— Пусто!
Баженов подъехал на машине. И крупнокалиберный пулемет, и скорострельная пушка, и станковые пулеметы были в полном порядке. Боеприпасы — рядом. Бери и стреляй. Баженов распорядился привести оружие в негодность — вынуть и спрятать затворы, забить дула пулемета. Кто знает, не вернется ли кто-либо?
— Благоразумнее идти, а не ехать, — сказал Баженов, — но, судя по всему, персонал бежал. Откройте дверцы машины и, если я заторможу, выскакивайте, залегайте, ведите огонь.
Они увидели длинные стены низких заводских корпусов.
Вошли.
Цех. Сотни станков. Посреди цеха — железобетонная башня с бойницами. Богун пошел разведать. Под ногами ничего не взорвалось. В башне, предназначенной, видимо, для дежурного на время воздушных налетов, — также никого. Цехи длинные. Где же продукция? Где ее искать?
Ольховский подошел к небольшой металлической тележке — электрокару, на каких возят груз на вокзалах. Стал на подножку и начал знакомиться с рычагами управления. Тронул левый вниз — тележка попятилась, передвинул его вверх — тележка покатилась вперед. Правый рычаг направлял ее, соответственно, налево и направо. Ольховский мгновенно освоился и покатил по цементному полу цеха все быстрее и быстрее. На второй тележке поехал Баженов, на третьей Богун. Рябых дежурил у машины.
Они объехали все цехи, поднялись в большой светлый зал с десятками чертежных досок. Даже готовальни лежали открытыми: бегство отсюда было определенно поспешным. Здесь они обнаружили образцы различных фасонных деталей. Для «Фау-2»? Неясно. Готовой продукции нигде видно не было…
Поехали на машине дальше. Опять матерчатый забор. Они въехали на другую территорию, тоже с многочисленными асфальтовыми шоссе и ветками узкоколейки.
Снова они обследовали одноэтажные железобетонные постройки. Обнаружили склады различных материалов, деталей, собранных узлов, взрывных головок. И когда в углу этого сегмента, под камуфляжными сетками, обнаружились штабеля одно- и двухтонных авиабомб, Юрий Баженов чрезвычайно огорчился. По-видимому, узники- рабочие приняли эти огромные авиабомбы за «Фау-2». Но вот что странно: в обследованных домиках не было станков. Где же делались эти авиабомбы? В предыдущем секторе? Может, эти домики — лишь камуфляж тайных входов в подземелья, а они как слепые щенки тычутся в стены и не могут найти этих входов? Жаль, нет с ними эхолота…
В пятнадцать ноль-ноль они выехали через камуфлированный занавес-забор, прикрывавший снаружи несколько рядов колючей проволоки, с северо-западной опушки леса. Через двадцать минут они достигли поселка. Двухэтажные дома безмолвно застыли под своими остроконечными черепичными крышами. Крестьян не было видно. Отовсюду слышался многоголосый отчаянный рев: ревели недоенные, голодные коровы. Баженов остановил машину в центре поселка. Разошлись по домам в поисках жителей. Богун шел с Баженовым и, когда подошли к дому, вдруг решительно направился в глубь двора.
— Ты куда? — крикнул Баженов.
— Айн момент! — ответил Богун. Он вошел в коровник, где стояло восемь животных. — Сейчас, сейчас, — приговаривал он ласково, взбираясь по лесенке на сеновал. В кормушки полетели охапки сена. Коровы жадно припали к нему… Богун спустился, тронул у крайней коровы тугое, твердое вымя и сказал:
— Та разве ж можно так!? — Он присел и начал доить корову прямо на пол.
— У нас срочное задание, — зло сказал Баженов, — а ты тут коровами занялся.
— Эх, Юрий Миколаевич, не понимаешь ты селянскую душу! Корова она и есть корова. Она ж не виновата.
— Отставить! Пошли! — Богун нехотя пошел за Баженовым. Жителей в доме не было. Не обнаружил их Баженов и в другой и в третьей усадьбе, зато обнаружил исчезновение Богуна. Хотел разыскать его и приструнить, да передумал: Богун по пустякам не отлучался. Верно, что-то нашел. Подождем.
…Ольховский, Рябых и Баженов уже ожидали у машины минут двадцать, они и гудком сигналили, а Богуна все не было. Зато и мычанья коров почти не было слышно. Наконец Богун появился на том конце улицы в группе девушек. Поехали им навстречу.
Эти пять украинских девушек и один паренек прятались в подвале. Они радовались освобождению из неволи, много расспрашивали. На прощанье Богун им сказал:
— Так што не бойтесь. Напоите скотину и кормите. Раз бауэры сбежали до хитлера, мы эту скотину, с разрешения начальства, потом заберем до нас, у колгосп — взамен той, что угнали гитлеровцы.
Он угостил всех молоком из ведра. Поставил оставшиеся полведра в машину:
— По-моему, молоко подходящее, а? — ревниво спрашивал он.
И все же местных жителей нашли. Тоже невдалеке от леса, на усадьбе. Такие усадьбы или хутора — «форверк» называют их немцы, а мы переделали в «фольварк» — виднелись и дальше.
Баженов оставил Богуна у машины, Ольховского с Рябых послал обследовать другие «фольварки» и выяснить, не знают ли жители что-либо о подземных заводах. Сам он направился в ближайший дом.
В большой комнате, с обеденным столом посреди, пышной постелью в левом углу, зеркальным шкафом в правом и диваном справа у стены, он увидел старика и старуху. Оба стояли рядом перед столом, у обоих были бледные лица и испуганные глаза.
Баженов пригласил стариков сесть. Они послушно сели, но на краешки стульев. Он спросил стариков, почему лес окружен камуфляжной занавеской.
— Не знаем…
— Есть ли в лесу завод?
— Не знаем. Вход туда воспрещен под страхом смерти.
— Есть ли поблизости какие-либо заводы?
— В городе. До города пятнадцать километров.
Баженов нервно оглянулся и раз и второй. После пулевого ранения в затылок у него появилась странная способность — «чувствовать» присутствие человека позади себя. А сейчас позади человека не было. Он продолжал расспрашивать, потом не вытерпел, встал, подошел к шкафу, открыл дверку — платья, костюмы… Заглянул под кровать — пусто. Старики с ужасом смотрели на него. Он откинул одеяло с постели и увидел девушку лет шестнадцати
Старуха испуганно закричала и подбежала. Она просила, она умоляла не трогать девушку. Упала на колени.
— Встаньте! Как вам не стыдно. Сейчас же поднимитесь н сядьте! Мы не эсесовцы.
Старуха послушалась, но смотрела все так же пугливо.
— Фрейлейн, почему вы лежите на постели одетая? Больны?
— Бабушка велела. — Сядьте на стул.
Девушка легко соскочила, отряхнула свое платье, подсела к столу, с интересом посмотрела на офицера и весело улыбнулась.
— Элли! — возмущенно воскликнула старуха.
— Если вы, либе фрау, скажете еще хоть слово, я буду спрашивать фрейлейн без вас. Сколько вам лет, фрейлейн Элли?
— Семнадцать.
— Вы играли в этом лесу до войны?
— Да. Играли. Тогда там на холмах росли огромные деревья. — Она широко развела руки.
— Элли!
— Попрошу вас выйти. Ваш муж останется. Быстрее!
Старуха поспешно вышла.
— А где же эти деревья?
За дверьми послышались голоса. Баженов снял карабин, подошел к двери и дулом распахнул ее. В передней стоял и разговаривал со старухой высокий рыжеволосый немец средних лет, однорукий.
— Кто вы такой?
— Майн зон, — сказала старуха.
— Это моя мать. А в комнате моя дочь и отец. Вас, собственно, что интересует?
— Где в лесу заводы?
— Не знаю. И дочь ничего не знает. Никто ничего не знает, — сказал однорукий. Баженов оставил их в передней и вернулся в комнату.
Девушка сидела насупленная, опустив глаза, и на все вопросы отвечала «да», «нет». Видать, старик уже припугнул ее,
Баженов открыл дверь в переднюю, пригласил однорукого и старуху, а сам пошел к машине за коньяком. В машине сидел подросток. Богун пытался объясниться с ним и угощал шоколадом. Баженов сел рядом, стал расспрашивать о лесе. И вот что он узнал.
Еще три года назад здесь был старый лес, и рос он на холмах. Но пришли солдаты, лес вырубили, пригнали пленных, вырыли глубокие карьеры, потом что-то строили, потом все снова зарыли, сравняли и сверху посадили вот эти молодые ели. С тех пор никого туда не пускают. Картина стала проясняться.
Баженов взял из багажника бутылку коньяку, консервов, шоколаду, галет и вернулся в комнату.
Женщины охотно ели шоколад. Мужчины охотно пили коньяк и закусывали консервами.
Оказывается, дома у крестьян — это семейные гостиницы. Землю делить между детьми запрещено. Все достается старшему. Другие братья и сестры могут купить в отцовском доме комнату для себя, чтобы было под старость, куда притулиться. Работает брат в городе и присылает деньги на выкуп. Коровы только молочные, а мясного скота или птицы у них нет: обязаны сдавать. Крестьянам разрешено есть только кроликов.
Когда в комнату вошел Ольховский, в бутылке осталось уже меньше трети, а рыжий однорукий немец громко и сердито ораторствовал. Ольховский уловил слово «реванш».
— Ничего интересного для нас, — ответил Ольховский на вопросительный взгляд Баженова. — Задержал трех мародеров. Один русский, говорит — из концлагеря, а рожа сытая и глаза наглые. Что с ними делать?
— Сейчас Фридрих, — сказал Баженов, кивнув на однорукого, — поедет с нами в лес и покажет место, где надо искать лифтовый спуск, о котором он знает от друга, работавшего там. Он не поддерживает фашистов, но яростный шовинист. Левую руку он потерял во время первой империалистической войны, на русском фронте.
Они поехали. И Фридрих был смел, ругал фашистов, — пока не въехали в лес. Тут он увидел огромный плакат — мужчину в низко надвинутой шляпе и три крупные буквы: «Pst!..» Плакат произвел на него должное воздействие: он как-то сразу завял, стал прикидываться, будто все позабыл, и просил поскорее везти его домой. Баженов и просил его, и кричал, не помогало, тот так ничего и «не вспомнил».
Пора было ехать к Сысоеву. Попутно Баженов завез рыжего немца домой.
Сысоев уже ожидал их. Он обнаружил завод авиарадаров, маленьких радаров для самолетов, и захватил две штуки с собой. Узнав об истории с камуфлированным лесом, Сысоев сейчас же заторопился обратно к рыжему немцу. И они поехали. А когда приехали, то в доме все плакали.
Однорукий немец лежал с простреленной головой, и кровь залила подушку.
— Кто убил? — крикнул Баженов.
— Не знаю, — ответил старик. — Где же вы были? — горестно вздыхал он. Потом рассказал, что примерно двадцать минут назад к ним вошла незнакомая красивая женщина. Фридрих спал. Она подошла к нему, вынула из кармана пальто маленький пистолет, выстрелила ему в висок и сказала, что так будут расправляться люди, верные фюреру, с предателями рейха. — Где же вы были?..
Баженов вошел в здание советской военной комендатуры в городе, находившемся в пятнадцати километрах от камуфляжного леса.
Он подал свои документы майору из их армии, только что назначенному военным комендантом этого города.
— Чем могу быть полезен? — с готовностью спросил майор.
— В этом городе проживает Эрих Марк, инженер. Он нам очень нужен, понимаете, срочно нужен. Сейчас же. Прошу помочь разыскать его.
— Он военный преступник?
— Нет… Это военная тайна, но вам я скажу, чтоб вы поняли значение этого инженера для нас. Он строил лифтовый спуск в один из подземных заводов. Ясно?
— Очень ясно! У меня в комендатуре есть городские активисты. Я пошлю их, пожалуй, с двумя автоматчиками. Они и доставят его, если он в городе. Адрес знаете?
— Гинденбургштрассе двадцать один. Живет в собственном доме.
Все не нравилось Баженову в этом майоре: и его нерасторопность, и его нерешительность.
Можно же было все сделать гораздо скорее. Наконец Баженов вмешался в медлительные распоряжения коменданта и послал за инженером Богуна на своей машине с помощником коменданта и активистами. Баженов хотел было сам ехать с ними, но комендант предупредил, что отдаст инженера Марка только под расписку, а расписку капитан Баженов напишет, если инженер Эрих Марк окажется дома и его доставят сюда, что мало вероятно. Из города многие эвакуированы, а в других городах — почти все население. Почему же такой ответственный инженер будет дома?
— Потому что он не фашист, это мы уже знаем, и его вчера видели в городе.
Баженов нервно ходил по комнате, нетерпеливо смотрел в окно и поглядывал на часы. Наконец помощник коменданта и Богун ввели немолодого худощавого мужчину, державшегося с достоинством.
— Еле разыскали, — сказал помощник, — совсем в другом месте. Не хотел ехать.
— Инженер Эрих Марк? — спросил Баженов и представился. — Вы строили лифтовые спуски?
— Я вас не понимаю…
— Мне известно, что вы строили уникальные спуски и грузоподъемники в одном подземном заводе. Если вы не враг немецкому народу, если вы не фашист, если вы хотите, чтобы война закончилась без лишних жертв, и если вы хотите восстановить свою репутацию, то вы теперь же поедете с нами и покажете этот лифтовый спуск.
Инженер долго и пытливо оглядывал Баженова, а потом сказал:
— Хорошо. Я покажу вам лифтовый спуск, но только один. Другие лифтовые спуски и грузоподъемники строили другие инженеры. Мы даже не общались — для большей секретности. Но сделаю я это при одном непременном условии: сразу же после этого вы дадите мне возможность взять свои вещи, жену, детей и отвезете меня подальше на восток. Потом я уточню, куда именно.
— Почему такая срочность, если не секрет?
— Это необходимо, вот и весь секрет. Баженов вспомнил рыжего немца и сказал:
— Даю честное слово советского офицера, что выполню ваше условие.
— Тогда поскорее, как можно поскорее! — сказал инженер.
Дверь открылась, и вошел генерал-майор авиации, рослый мужчина с энергичной походкой и решительным выражением лица. — Товарищ генерал-майор, военный комендант города — майор Гаюшкин!
— Здравствуйте, товарищ майор! Как движемся — красота! Поскорее разыщите немецкого инженера Эриха Марка.
Я заезжал в его дом на Гинденбургштрассе двадцать один и не застал.
— А зачем вам инженер Марк? — ревниво спросил Баженов.
— А почему вы, капитан, задаете вопросы генералу? Кто вы такой?
— Офицер оперативного отдела штаба армии, выполняю особое задание Военного совета армии Королева. А вы?
— Да вы что?! Вы в своем уме — требовать рапорт от генерала! Распустились за время войны. Как стоите! Потрудитесь освободить комнату. Мне необходимо переговорить с военным комендантом!
Баженов молча взял за локоть инженера Марка и повел его к двери.
— Товарищ капитан, — в испуге крикнул майор, — не увозите инженера Марка до выяснения вопроса с генерал-майором!
— Как! Так вы и есть инженер Марк? Очень удачно! Разрешите пригласить вас поехать со мной.
— Я не отпущу Марка, — решительно заявил Баженов.
— То есть как это так— не отпустите? Да как вы смеете прекословить генералу? Обсуждать приказания высшего начальства!
— Я выполняю приказание самого высшего начальства — Военного совета!
— Ваша настойчивость мне нравится, но поймите, инженер мне нужен больше, чем вам.
— Для чего вам нужен инженер Марк?
— Вы хотите знать, для чего? Сначала предъявите документы.
Баженов показал.
— Ну что ж! Правильно действуете. Молодец! Так вот: Марк покажет мне, где в лесу запрятаны одно- и двухтонные авиабомбы, чтоб мои красные соколы могли сбросить их на немецкие города.
И тогда — забирайте вашего Марка. Сегодня же. Привезу сюда через час. Идите за мной, инженер Марк.
— Товарищ генерал-майор, дайте вашу карту, и я точно отмечу, в каком сегменте леса и в какой части сегмента находятся штабеля одно- и двухтонных авиабомб.
Генерал растерянно посмотрел на Баженова и сказал:
— Нет, нет! Я не верю вам… вы можете напутать, а дело срочное.
— Я не отпущу инженера Марка, — заявил Баженов и стал перед дверью с карабином-автоматом в руках.
— Капитан! Слушай мою команду! От двери — шагом марш!
Баженов не шелохнулся.
— Товарищ военный комендант города, наведите порядок. Я сообщу о поведении капитана Баженова командарму. Под трибунал пойдешь! Вот мои документы! — генерал сунул бумаги коменданту. — Кто старше — генерал или капитан?! Не будьте тряпкой. Прикажите Марку следовать за мной.
— Да ты что, капитан? — комендант подошел с документами генерал-майора. Баженову было не по себе. Удерживая карабин-автомат в правой руке, он левой взял документы и громко прочел:
— Генерал-майор авиации Иванов Иван Петрович…
— Убедились? — насмешливо спросил генерал-майор. И поскольку капитан Баженов все еще не думал сдаваться, майор вызвал своих помощников, и те чуть ли не силой удерживали Баженова, пока генерал уводил инженера Марка.
— Люблю горячих, — сказал генерал-майор на прощанье. — Через час, как из пушки, привезу вашего Марка.
Баженов сильно поругался с майором-комендантом, и оба пообещали друг другу пожаловаться командующему.
Баженов уже жалел, что погорячился. Надо было не спорить, а просто поехать вместе с генералом, не отпуская Марка от себя.
Он прождал и час, и два, и три. А потом по радио попросил штаб генерала Соболева срочно выяснить, кто такой генерал-майор авиации Иванов Иван Петрович.
Через полчаса был получен ответ: «Генерал-майор авиации Иванов И.П. уже месяц находится на излечении в Москве после ампутации ноги. Зачем загружаете связь праздными вопросами?»
Было около двенадцати часов. Ветра не было. Облачность высокая, пять баллов. «Эспано-суиза» Сысоева и «мерседес-бенц» Баженова мчались по шоссе. Мелькали домики, изгороди, бредущий по полю бездомный скот.
На переднем сиденье, рядом с Сысоевым, находился немецкий офицер. Он указывал, куда ехать. До камуфлированного леса оставалось километров семь, когда высоко в небе показалась цепочка гитлеровских бомбардировщиков. Они шли на значительном удалении друг от друга. Куда они идут? Почему таким строем? Головной бомбардировщик спикировал на лес. С высоты выпустил бомбу и отвернул.
Это не был обычный взрыв авиабомбы, даже очень крупного калибра. Это был взрыв неимоверной силы. Может, взорвались штабеля одно- и двухтонных авиабомб? Взлетели на воздух сотни деревьев…
— Стоп! Стоп! — испуганно кричал офицер: — Поздно!..
Когда бомбардировщики отбомбились и ушли, обе машины двинулись дальше, объезжая обугленные стволы, разбросанные взрывом.
Оставив машины на шоссе, а возле них Мацепуру и Рябых, офицеры пошли в лес. Собственно лес был сейчас уже только окаймлением. В центре ничего уже не было — ни леса, ни построек.
На огромной площади все было перекорежено, горело и дымилось. Песок перемешался с огромными глыбами бетона.
Зияли бездонные углубления. Торчали валуны, бугры, перекрученные рельсы, размочаленные стволы деревьев. Вокруг эпицентра — района больших взрывов — сперва шли куцые пеньки, за ними виднелись огрызки наполовину срубленных деревьев, затем стволы деревьев без верхушек…
Баженов брел по этой искалеченной земле, карабкался, ползал и прыгал по этим невиданным руинам, задыхаясь в синеватой дымке. Он уже перебрался через центр и выходил к южной опушке, когда вдруг увидел… Нет, невозможно! Не померещилось ли ему?
На земле лежало многометровое и толстое, почти с метр в диаметре, тело незнакомого снаряда с четырьмя короткими крыльями по бокам и рулями на хвосте.
Баженов подбежал к снаряду-гиганту, вскочил на него и крикнул:
— Готов!
«Почему «готов»? — подумал он. — Ведь это не заяц, и я не на охоте… Или это — та же охота?»
Подбежали Сысоев, Ольховский, Богун, Чернявский и Бекетов. Торопливо приблизился немецкий офицер.
— Это «Фау-два»! — объявил он. — Но где же его девятиметровый вышибной заряд? Не пойму… Похоже, что только эту головную часть и выбросило из-под земли…
Сысоев попросил всех отойти, сфотографировал снаряд. Пока Чернявский измерял его рулеткой, а Ольховский и Рябых растягивали антенну, Богун отстегнул фляжку, налил стаканчик, подал Сысоеву и сказал:
— Вьшьемо на радостях! Тильки сперва, будь ласка, послухайте стародавню присказку на новый лад. Хто ты? — пытаю я оцю чертовину. «Фау». — Богун ответил сам же каким-то жалким писком. — Звидкиля ты? — «3 гитлеровского раю!» — А пропуск у тебе е? — «Ни, нема». — От тут тоби, чертова кукла, и буде тюрьма! Пыйте, Петро Иванович, и мы уси, охотники за «фау», як окрестив нас Юрий Мыколаевич, тоже выпьемо за то, что взяли зверя, выполнили приказ командования!
А
Конец
Тушкан Георгий Павлович
ОХОТНИКИ ЗА ФАУ
Город горел. Горело не от бомбежки или снарядов. Его поджигали…
По главному проспекту с бешеной скоростью мчался "Опель-капитан". Перед ксендзом Пшеминским и унтерштурмфюрером Бреге, ехавших в нем, открылось ужасное зрелище. У огромного пятиэтажного дома именно в этот момент остановился бензовоз. Из кабины выскочил солдат. Разбил одно из окон первого этажа и, направив в него шланг, послал внутрь здания струю бензина. Автоцистерна двинулась с места. Второй солдат что-то бросил в дом, и оттуда вырвался язык прозрачного пламени. Через несколько секунд весь дом гудел в огне. А команда "факельщиков" уже орудовала возле соседнего дома – высокого, с большими окнами особняка. Дрожащие тени метались по тротуару. Багровые блики зловеще вспыхивали в стеклах очков Пшеминского. Рев пламени заглушал даже грохот боя, идущего на подступах к восточной окраине города.
Пшеминский перекрестился.
– Ад, настоящий ад, – сказал он на немецком языке.
– Не оставлять же все это большевикам, – возразил Бреге. – Они должны встретить зону пустыни. Такой приказ.
– Понимаю и не ропщу. Приказ надо выполнять. Все средства хороши в борьбе с этими…
Пшеминский не договорил, но жест сжатой в кулак руки был красноречивее слов.
– Впереди стрельба, – обернувшись, коротко сообщил шофер.
– Остановитесь.
Когда шофер затормозил, Бреге прислушался.
– Да, стреляют. Поверните направо и постарайтесь выбраться на шоссе боковыми переулками.
– Слушаю! – Шофер круто повернул машину и, не зажигая фар, не сбавляя скорости, помчался по узенькой улочке.
– Проклятые партизаны, – злобно сказал Бреге. – Не успели подойти советские войска, как весь город поднялся.
– А вы не ждали наступления? – Спросил ксендз.
– Еще вчера было тихо. А сегодня ночью появились их танки, сразу же за ними – пехота.
– Они обо всем договорились заранее. В нашем квартале стрельба началась примерно в одиннадцать часов вечера, после налета бомбардировщиков. Партизаны ломились ко мне в костел, пришлось бежать. Я даже не успел захватить список.
– Вы не взяли список? – Бреге с тревогой посмотрел на Пшеминского.
– Я не успел, – оправдывался ксендз.
Совсем близко, кварталов за два, закрякали мины, затрещали выстрелы, загремели взрывы гранат.
Пшеминский перекрестился.
– Как вы думаете, удастся нам выбраться?
– Не знаю, – сказал Бреге. – Ничего не знаю.
– Это ужасно!
Унтерштурмфюрер не ответил.
– Сколько фамилий в списке? – После минутного молчания спросил Бреге.
– Много, точно не помню.
– И там сказано, что эти люди работали на нас?
– Конечно. Их фамилии, адреса, клички, пароли, стаж – все.
– Проклятье! Надо бы хоть уничтожить его.
– Я не имел времени спуститься в подземелье! Пришлось бежать в самой сутане. Партизаны убили бы меня, – раздраженно сказал Пшеминский.
– Это правда, – согласился Бреге. - На их милость вам рассчитывать не приходится.
– Вот! И список не найдут. Он спрятан в надежном месте. О тайнике знаю только я.
– Тем лучше.
Автомобиль, наконец, вырвался из запутанного лабиринта улиц. Ровное шоссе протянулось на запад.
Пшеминский оглянулся на пылающий город.
– Кажется, главная опасность миновала.
Но ксендз ошибся. Не успел "Опель-капитан" выехать из пригорода, как в небе послышался нарастающий мощный гул.
– Больше газа, Крейц, – приказал Бреге шоферу, который и без того вел машину на предельной скорости. – Могут бомбить шоссе.
И действительно, через минуту послышалось вой бомбы. Взрыв прогремел в ста метрах от шоссе, второй – ближе, третий – еще ближе, четвертый…
Казалось, сама смерть, страшно завывая, летит прямо на них. Крейц нажал на тормоз, хотел выскочить из машины.
Но выскочить ни ему, ни пассажирам не удалось. Кабину осветило вспышкой пламени, автомобиль качнулся, взрывная волна толкнула шофера в лицо.
Затем наступила гнетущая тишина. В этой тишине Крейц и Бреге услышали хрип Пшеминского.
– Пшеминский! Что с вами? Пшеминский! А, черт! Ранен! Крейц, помогите вынести его из машины.
Ксендза положили на шоссе рядом с автомобилем. Крейц, который поддерживал голову раненого, ощутил на руках кровь.
– Пшеминский! – Бреге тряхнул раненого за плечи. – Опомнитесь! Вы должны сказать, где тайник. Понимаете – тайник. Где искать список?
Раненый захрипел.
– Тайник! – Бреге тряс его без всякой жалости, надеясь, что от боли Пшеминский придет в себя. – Где тайник, будь ты проклят!
– Двенадцать шагов… коридором, – вдруг заговорил Пшеминский. – Двенадцать шагов по коридору…
– Дальше! Дальше! Крейц, поднимите голову выше.
– Потом слева, третья камера и…
Опять завыла бомба. Крейц, бросив раненого, метнулся в темноту. Унтерштурмфюрер припал к земле. Она вздрагивала. Над головой свистели осколки.
Когда Бреге поднялся, Пшеминский уже был мертв.
– Крейц! – Позвал унтерштурмфюрер.
Никто не отозвался.
– Крейц!
Молчание.
– Крейц! – Последний раз позвал Бреге – Убит!
Унтерштурмфюрер сел в машину, нажал на стартер. Мотор заработал. Бреге включил скорость.
Когда "Опель-капитан" исчез в темноте, из придорожной канавы вылез Крейц. Ефрейтору Крейцу осточертела война, он давно мечтал перебежать к русским. Благоприятный момент настал – через час, а то и раньше, советские войска будут здесь.
Альтиметр показывал три тысячи метров над землей, а самолет все набирал высоту. Глухо, равномерно гудели моторы. Под машиной в ночной темноте клубились бесформенные легкие облака. В кабине становилось все холоднее.
– Это – самый опасный отрезок пути. Двадцать минут мы должны лететь над территорией врага, – сказал, зябко пряча руки в карманы форменной эсэсовской шинели, один из пассажиров – худой человек с глубокими, как шрамы, морщинами на длинном угловатые лице и бесцветными неподвижными глазами.
– Я не боюсь опасности, – пожав плечом, ответил тот, к кому обращался эсэсовец, – крепкий мужчина средних лет, широкоплечий, с невыразительным лицом и быстрым, точным взглядом узких глаз цвета спитого чая. – Да не в этом дело. Вообще эта поездка – ужасно глупое мероприятие. Меня отрывают от важных дел, а для чего? Выручать из плена болвана Муссолини, от которого все равно нет никакой пользы.
На лице эсэсовца появилась неопределенная гримаса – видно, ему не впервые приходилось выслушивать жалобы от спутника. Немного помолчав, он сказал:
– Отто Скорцени[67] настаивал на том, чтобы вас включили в его группу… Смотрите – линия фронта!
Тучи разошлись, под самолетом виднелась земля. Разглядеть, что там внизу – поле, лес, пустынный, разрушенный войной город, – не давала темнота. Изредка то здесь, то там вспыхивали огненные точки.
Впереди вырос луч прожектора, бледно-прозрачный, упругий, как струя воды. Забегал по небу, потом начал медленно, осторожно подкрадываться к самолету. Вслед за первым прожектором вспыхнули еще три, их лучи соединялись, пересекались, расходились в стороны, опять сливались в одну широкую полосу.
– Черт! – Выругался эсэсовец, вынимая руки из карманов: ему вдруг стало жарко. – Как назло, тучи разошлись!
Неожиданно серебристый луч уперся прямо в фюзеляж самолета. Машину резко качнуло – летчик совершил маневр, пытаясь выйти из луча.
На мгновение луч остался сзади, но самолет уже был пойман вторым лучом, третьим. Летчик, то делая крутые виражи, то резко снижаясь, пытался выскочить из ослепительного перекрестка – прожектористы схватили его крепко. Вскоре к самолету со всех сторон потянулись трассы: оранжево-красные – от крупнокалиберных орудий; тонкие, пунктирные, похожие на фейерверк – от скорострельных; почти сплошные струи пулеметного огня…
Вдруг послышался треск. В самолете появилась узкая, рваная пробоина. Острый, изогнутый, как серп, осколок застрял в шпангоуте. В кабину ворвался пронзительный ночной ветер.
Эсэсовец схватился:
– Черт! – Закричал он. – Нас собьют!
Его спутник тоже встал. Это был коренастый длиннорукий человек, в каждом движении которого чувствовалась большая физическая сила. Нервными рывками он пытался поправить парашют, съехавший набок. Потом, вспомнив что-то, спросил эсэсовца:
– Пилот и штурман знают, кто я такой?
– Я сказал, что едет важный офицер гестапо.
– Зачем вы это сделали?
– Чтобы они были особенно осторожны в воздухе.
– Глупости. Теперь надо уничтожить обоих. В плену они меня выдадут.
Беседовали быстро, стараясь перекричать бешеный рев моторов, покачиваясь из стороны в сторону при неожиданных маневрах самолета.
– Уничтожить их нельзя, – ответил эсэсовец. – Без управления самолет начнет падать, и мы не успеем выпрыгнуть. Может, летчику удастся сделать посадку. Это будет лучше…
Дверь кабины пилота неожиданно распахнулась.
– Самолет горит! – Изо всех сил крикнул с порога штурман .- Спасайтесь!
Долгорукий выхватил пистолет и нажал на спусковой крючок. Штурман медленно упал ничком на твердую пол кабины. Самолет накренился, и тело убитого откатилось в сторону, к сиденьям.
Почти не меняя позы, лишь повернув пистолет справа, длиннорукий выстрелил в эсэсовца. Тот вскрикнул, на морщинистом лице его застыло выражение удивления. Бесцветные неподвижные глаза закрылись.
– Так будет вернее, – пробормотал длиннорукий.
Бросился к двери кабины пилота, рванул, но они не поддались.
– Догадался, закрылся, проклятый!
Еще раз рванул дверь.
С той стороны раздался выстрел. Долгорукий схватился за шею – ее глубоко поцарапала пуля, посланная летчиком сквозь дверь.
Выругавшись, длиннорукий поправил парашют, быстро открыл аварийный люк и прыгнул в холодную, ветреную темноту. Уже качаясь под раскрытым куполом парашюта, увидел, как летит к земле клубок оранжевого пламени – горящий самолет…
…Рядовой караульного взвода роты "джи" Боб Дерри первый подбежал к парашютиста с подбитого немецкого самолета.
– Хенде хох! – Закричал Боб, как только парашютист оказался на земле. – Ты окружен.
Последнее Дерри добавил для того, чтобы напугать немца и подбодрить себя. Окружать парашютиста было некому – Дерри был один. А немец и не собирался оказывать сопротивления.
– Я майор немецкой армии Генрих Штафф, – на ломаном английском языке ответил он. – Я сдаюсь. Не стреляйте.
– Брось оружие! – Приказал Боб и осторожно, не отводя от пленного автомата, начал подходить к нему.
Штафф высоко поднял руки, пытаясь и позой, и выражением лица показать свое миролюбие и беззащитность.
Взяв парабеллум майора, Дерри повел пленника в штаб.
Но почти на краю села, где стояла рота "джи", произошло происшествие, о котором Боб не раз вспоминал позже.
Дерри медленно следовал за майором, не спуская с него дула автомата. Неожиданно сзади раздался знакомый голос Тома Баунти – приятеля Дерри.
– Подожди, Боб, я тоже веду ночную птицу.
Боб скомандовал майору замедлить хода; Баунти с пленным догнали их.
– Это немецкий летчик, которого поймали зенитки. Капрал приказал отвести его в штаб.
Увидев майора, летчик вдруг принялся яростно кричать, показывая на него.
– Что он хочет, Том? – спросил Дерри.
– Он говорит, что этот майор – большая свинья, – ответил Баунти, который немного понимал по-немецки. – Когда они спускались на парашютах, майор стрелял в него из пистолета. А раньше, в самолете, убил другого офицера и штурмана, потому что в машине их было четверо, а выпрыгнули только двое.
– Ну и тварь, – возмущенно пробормотал Боб и толкнул майора дулом автомата в спину.
То ли немецкий летчик понял этот поступок как проявление сострадания к его словам, то ли просто не мог удержаться, но, странно всхлипнув, он бросился на майора с кулаками.
– Назад! – Воскликнул Том и хотел оттолкнуть летчика в сторону, но Дерри остановил товарища, схватив его за локоть.
– Что тебе, Том? Небольшая беда, если два наци немного побьют друг друга! А до убийства мы не допустим.
– Да по мне, пусть дерутся, – успокаиваясь ответил Баунти. – Держу пари, что завтра, взглянув в зеркало, этот майор увидит вместо лица хороший сыр бифштекс.
Не спуская автоматов, солдаты с любопытством наблюдали, как летчик и майор катаются по асфальту шоссе, избивая друг друга.
– Я бы не сказал, что ты прав, Том, – глубокомысленно заметил Дерри. – Летчику тоже хорошо перепадает. Руки майора, как у гориллы… Во всяком случае оба не имеют ни малейшего представления о боксе. Это не драка джентльменов.
– Наци вообще не может быть джентльменом, – по-философски произнес Баунти.
– Что здесь произошло?
Оба солдата дрогнули. Они так увлеклись зрелищем, что не услышали, как подошел офицер – лейтенант Мидльфорд.
Первым опомнился Дерри.
– Мы ведем пленных, спасшихся с немецкого самолета, – отрапортовал он. – По дороге они устроили драку.
Лейтенант осветил карманным фонариком майора и летчика, которых Баунти тем временем успел разнять.
– Вы просто олухи, – сердито сказал лейтенант. – Разве можно допустить, чтобы обер-фельдфебель бил майора.
– Но нацистский фельдфебель и нацистский майор, – не сдавался Боб.
– Все равно. Так можно черт знает до чего дойти.
Дерри хотел возразить, но Мидльфорд крикнул:
– Хватит болтать! Ведите пленных!
Майора Генриха Штаффа поместили в небольшой комнате без окон в тихом доме на окраине города. Если бы не молчаливые стражи, регулярно менявшиеся, и не короткие прогулки по маленькому асфальтированной двору, огороженном со всех сторон забором, то окружающая обстановка нисколько не напоминала бы тюремной.
В течение целой недели майора никто не беспокоил. Но пленник понимал: это ненадолго. Пройдет еще некоторое время, и его неожиданно вызовут. Поведут по длинным пустым коридорам, эти коридоры он даже во сне видел. Просыпаясь, чувствовал боль в груди и холодный пот на лбу. Но в тот раз проснуться не повезет, его приведут в пустую комнату, где люди в форме зададут несколько вопросов и прочитают приговор. О том, что будет дальше, он старался не думать. Но разгоряченный мозг не слушался, рисовал страшную картину: туманное утро, приглушенные голоса, пушистый иней на стене, к которой его поставят лицом…
Он старался думать о другом, убеждал себя, что однажды удастся выкрутиться – ведь попадал он и не в такие переделки. А покрытая инеем стена стояла перед глазами как нечто совершенно реальное и неизбежное.
На восьмой день в комнату с часовым вошел сержант и знаком приказал пленному идти за ним.
Они спустились по широкой, обрамленный дубовыми панелями лестнице, миновали коридор. Он был уютный и короткий, совсем не такой, как во сне.
У дверей с номером "2" сержант остановился, постучал, потом знаком приказал Штаффу войти.
За небольшим письменным столом сидел лысый мужчина в штатском. Не глядя на пленного, он достал из ящика сигару, обрезал ее перочинным ножиком, щелкнул зажигалкой и неторопливо закурил. Только после этого сказал, будто продолжая начатый разговор:
– Вас погубило неумение владеть пистолетом. Летчик, которого не смогли подстрелить, сообщил, что вы работали в гестапо. О другом, хотя и не без трудностей, удалось узнать. Вот, почитайте. Это упростит нашу беседу.
Небрежным жестом бросил на стол желтую кожаную папку.
Генрих Штафф взял папку и, развернув ее, вздрогнул: на первой странице была помещена его собственная фотография, сделанная тридцать лет назад, а под ней – фотокопия расписки, в которой студент Кленовского университета Зенон Курипа обязывался быть тайным осведомителем контрразведывательной службы Австро-Венгерской империи.
Воспоминания пронеслись вихрем.
…Осенью 1913 года в университет Кленова, одного из городов Западной Украины, которая находилась тогда под властью Австро-Венгерской империи, был принят новый студент – Зенон Курипа. Отец его имел лавку и был богатым хозяином в селе под Кленовым. Он дал взятку чиновнику министерства образования, ведавшего приемом, и Зенону сравнительно легко удалось поступить в университет.
В университете Курипа сразу же попытался войти в круг "золотой молодежи". Сыну лавочника льстило быть на "ты" с графскими и баронскими сынками, он не жалел родительских денег на гулянки в "высоком обществе". Родовитые друзья охотно принимали приглашения Курипы.
Отец Зенона не только не возражал против такого поведения сына, но и поощрял его. Он понимал: "высокие" знакомства могут когда-нибудь пригодиться.
Словом, все шло хорошо до одного случая.
Стоя у тонкой дощатой перегородки, за которого была студенческая курилка, Курипа услышал знакомые голоса. Беседовали граф Казимир Дзендушевич и Стась Клонский – сын генерала.
– Понимаешь, нет денег, – жаловался Дзендушевич. – А завтра у Ядвиги день рождения. – Голос у графа – тонкий, пронзительный.
– Плохо дело, – басил Клонский. – Без подарка нельзя.
– Где достать, не знаю, хоть кради.
– Как можно! – Притворно испуганным голосом произнес Клонский. – Зачем же воровать! Воровать, ваше превосходительство, грех. Другой выход можно найти.
– Какой?
– Займи у этого мужика, у Курипы. Он даже рад будет – такая честь для него – одолжить графу Дзендушевичу без отдачи.
– Идея, – обрадовался Дзендушевич. – Как я сразу не подумал!
Курипа стоял у стены, красный от злости. Подслушанный разговор открыл глаза на многое. Теперь он понял двусмысленные перемигивания и улыбки, с которыми встречали студенты из аристократического круга его приглашение "провести вместе вечер". Вспомнил, что ни один из них ни разу не пригласил его к себе домой. А каким холодно-презрительным взглядом смерила его сестра Дзендушевича, когда во время случайной встречи в театре брат представил ей Курипу.
Мечты сына лавочника пробраться в "высший круг" погибли. Но Курипа не сдался. Не такой он был человек. С давних времен Курипы держали в своих руках все село. С давних времен отличались жестокостью, хитростью, настойчивостью в стремлении к наживе. Таким был и Зенон. Злоба, что душила его, не затмила разума. Он понял: надо найти другой путь, чтобы "выбиться в люди", и решил стать "демократом".
Правительство императора Франца-Иосифа строго следило, чтобы в учебные заведения не попадали "неблагонадежные" и "чернь". Учиться в университете могли только дети состоятельных родителей, которые доказали свою преданность монархии Габсбургов.
Лесь Кравец – однокурсник Курипы – был исключением из общего правила. Отец Леся, почтовый чиновник, пятьдесят лет верой и правдой прослужил Австро-Венгрии, его безупречный послужной список и помог сыну стать студентом университета.
Но Кравец не оправдал надежд, которые на него возлагались. В университете он вскоре приобрел репутацию человека, который сочувствует идее единения Галичины с "Великой Украиной" и Россией. Имя Леся Кравца начало пользоваться все большим и большим популярностью среди прогрессивной части интеллигенции города.
Курипа не жалел сил, чтобы войти в доверие к этому человеку, подружиться с ним. И вот однажды Кравец сказал:
– Сегодня пойдем к одному знакомому. Там будем читать книги, полученные из России.
С этого дня Курипа начал аккуратно посещать кружки, где читали вслух книги библиотеки "Русская беседа", устраивали лекции по русской истории и культуре. Проникнуть дальше, принять участие в политической деятельности Курипе не удавалось – ему не доверяли. Он это понимал и ждал случая, чтобы доказать свою преданность новым идеям. Курипа знал, что не пропустит удобного случая, и в мечтах уже видел себя блестящим оратором, выдающимся политическим деятелем.
Война разбила мечты Курипы…
Австрийское правительство сразу же, обвинив в шпионаже, бросило в концентрационный лагерь тех, кто хоть чем-то проявлял оппозиционные настроения. Кравец случайно остался на свободе: его не было в Кленове, он гостил у родственников в деревне. Что касается Курипы, то его вызвали в полицию и, прочитав родительское напутствие, отпустили.
– Вы молодой, – сказал седоусый, с пышными бакенбардами начальник полиции, который сидел в кресле под портретом Франца-Иосифа. – Нам жаль вас и ваше будущее. Постарайтесь исправить свои ошибки, иначе…
Начальник поднес к носу Курипы толстый, пожелтевший от табака указательный палец.
Курипа, не отрываясь, смотрел на палец полицейского. Рука не шевелилась, двигался только перст – предупреждающий и предостерегающий. В нем было нечто символическое. И Зенон Курипа понял, что снова влип в историю.
Из полиции Курипа вышел с тяжелым сердцем. И на этот раз ему не повезло выбиться в "хозяева жизни". Ни среди аристократов, ни среди либералов он не нашел себе места. Надо было искать новые ориентиры на темном жизненном пути.
Осенью 1914 года русские войска взяли Кленов. На балконах, по старому, еще средневековому обычаю, жители вывесили в честь праздника ковры. Толпа приветствовал усталых, пыльных воинов. Вскоре в магазинах появились объявления: "Здесь продаются лучшие российские товары из самой Москвы".
Лесь Кравец развернул кипучую деятельность. Он принимал участие в пикниках с российскими офицерами, организовывал благотворительные обеды в честь русских солдат, выступал на многочисленных собраниях "русофилов".
Курипа избегал встреч с Кравцом. От прежних "симпатий" к России у него не осталось и следа. В памяти представал угрожающий полицейский палец. Курипа не спешил публично выражать свои симпатии к русским, рассматривал, выжидал.
События подтвердили верность такой тактики.
Российские войска покинули город. Снова на улицах зазвучала немецкая речь, появились усатые венгерские солдаты с широкими сверкающими палашами, холеные гинденбургские офицеры смотрели на мир сквозь монокль, вставленный в презрительно прищуренные глаза. Прежняя власть, крепкая, готовая выдержать еще и не такие испытания, вернулась.
И, глядя на гладких, сытых лошадей немецкой тяжелой кавалерии, на пушки, которые, задрав в небо широкогорлые стволы, с грохотом катились на восток, слушая рокот "Таубе", что парили над крышами Кленова, Курипа решил сделать важный ход в жизненной игре. Он вспомнил о своих связях с либералами и пришел к выводу, что эти связи теперь могут ему пригодиться, правда, совсем не так, как он когда-то думал…
С прочитанных книг Курипа представлял контрразведку темной, мрачной зданием с множеством закоулков, покореженных переходов, где снуют таинственные люди, пряча лица под низко спущенными полями шляпы и высоко поднятым воротником пальто.
На самом деле все оказалось намного проще. Солдат провел Курипу в большую, хорошо меблированную комнату и вежливо попросил подождать. Такая комната могла быть приемной врача, адвоката, а то и просто гостиной в зажиточном доме. Кожаные кресла вокруг широкого квадратного стола, несколько иллюстрированных журналов на нем, коричневый диван, покрытый белым полотняным чехлом, создавали обстановку, похожую на домашнюю.
Минут через пять Курипу позвали в кабинет.
Тонкий, щеголеватый офицер с напомаженными, гладко зачесанными назад волосами, от которого очень пахло одеколоном, едва поднялся из-за стола, отвечая на почтительный поклон Курипы.
– Курите? – спросил офицер. – Прошу вас.
Зенон открыл лакированную коробку с сигарами, не подозревая, что крышка посыпана тонким слоем порошка и теперь на ней остались отпечатки пальцев "гостя". Когда Курипа пойдет, отпечатки переснимут, и они останутся в архиве контрразведки.
– Чем могу быть полезен? – обратился офицер. Курипа глубоко вздохнул, готовясь к долгой объяснения. Настал решающий момент.
– Я – искренний патриот Австро-Венгрии, – сказал он заранее обдуманные слова, – и верный подданный нашего монарха и поэтому решил сообщить о русском шпионе.
Курипа ждал, что офицер-то воскликнет от удивления и радости, пусть даже недоверия, во всяком случае то выразит свои чувства. Но на лице офицера не дрогнул ни один мускул. Единственное движение, которое он сделал – потер тыльной стороной руки щеку, пробуя, хорошо ли она выбритые.
Курипа смутился, замолчал.
– Ну? – Наконец спросил офицер после минутной паузы.
– Что? – не понял Курипа.
– Фамилия, приметы, адрес.
– Лесь Кравец. Высокий, блондин. Живет на хуторе, недалеко от села Маршлив.
– Кравец? – В глазах офицера пронесся едва уловимый выражение жестокости и злобы. Очевидно, фамилия была ему знакома.
"Ага, – подумал Курипа, – проняло тебя все-таки".
Но в следующее мгновение взгляд контрразведчика снова стал равнодушным, скучающим.
– Хорошо, проверю, – сказал он. – Откуда вы узнали об этом?
– От его брата, которого я встретил в Кленове.
Офицер встал, показывая этим, что разговор окончен.
– Ваши патриотические и верноподданнические чувства, – на лице офицера ясно было видно, что он нисколько не верит ни в патриотизм, ни в верноподданичество собеседника, – делают вам честь, господин Курипа. Вы получите соответствующее денежное вознаграждение, надеюсь, мы еще встретимся…
И действительно, через неделю Курипу вызвали в контрразведку.
На этот раз он зашел в кабинет бодро и даже немного развязно, как старый знакомый. Но офицер сразу испортил ему настроение.
– Нам известно, что вы участвовали в кружках, где проводилась вредная для правительства агитация. Вас даже предупреждала по этому поводу полиция, – сказал он. – Вы, конечно, понимаете, что поступки, на которые мы не обратили внимания тогда, могут быть совсем иначе расценены теперь…
Офицер сделал небольшую паузу будто для того, чтобы дать возможность Курипе полностью оценить значение сказанного.
– Вы какой-то мере исправили свою ошибку, указав на преступника, – продолжал контрразведчик. – Кстати, между нами говоря, он не шпион и будет строго наказан только для того, чтобы устрашить других. Дело не в этом. Вы должны составить список тех, кто бывал вместе с вами и Кравцом на собрании антиправительственных кружков…
С этого времени Зенон Курипа стал штатным агентом австрийской контрразведки.
…Об этом свидетельствовала папка, которую держал на коленях "майор Генрих Штафф". Она рассказывала о многочисленных преступлениях, которые хранились столько лет в глубокой тайне.
…Курипа оказался именно тем человеком, который был так нужен начальнику "особой службы" австро-венгерской армии капитану Максу Бинки.
Сначала Зенону давали мелкие провокаторские поручения, приказывали следить за теми, кем интересовалась контрразведка. Он бродил по кафе и ресторанам, прислушивался к разговорам, часто сам принимал в них участие, чтобы похаять "проклятую немчуру", рассказать новый неприличный анекдот про императора Вильгельма II. Когда собеседник ловился на крючок, Курипа знакомился с ним, втирался к нему в доверие, надеясь напасть на след таинственной организации и, раскрыв ее, прославиться. Как назло, "большая рыба" не попадала. Антивоенные настроения распространялись среди самых разных кругов населения, и для Курипы не составляло большого труда находить свои жертвы. Арестованных по доносам Курипы расстреливали, бросали в тюрьмы, но все это была мелочь, которая не приносила Курипе желанной популярности и авторитета среди коллег и начальства.
И все же он был на хорошем счету. Капитан Бинки, непосредственный руководитель Курипы, отмечал его беспощадность, решительность, неразборчивость в средствах. Вот почему он рекомендовал Курипу в школу диверсантов в Берлине.
Имя, прошлое, национальность – все исчезало для тех, кто попадал в небольшой трехэтажный дом на окраинной берлинской улице. Даже внешность будущих шпионов пытались сделать безликой, серой. "Вы должны выглядеть так, чтобы в день раз двадцать могли пройти мимо того самого человека и не привлечь к себе ее внимание", поучал своих питомцев один из инструкторов школы шпионажа Ганс Роттер.
Жили будущие шпионы в отдельных комнатах. Не только посещать друг друга, но даже разговаривать между собой им строго запрещалось. Дни проходили в изучении техники диверсии, шифров, фотографии, радио.
Из школы бывший Кленовский студент Зенон Курипа вышел "коммерсантом Петром Безюком – канадским гражданином украинского происхождения". Его переправили в нейтральную Швецию, а оттуда – в Канаду. Затем он поехал в Америку.
В Нью-йоркском порту Курипа стал клерком одной из торговых фирм, ему поручили следить за тем, какие пароходы и когда прибывают в порт и отплывают из него, чем их нагружают. Сведения, собранные им, проходили через много рук, но в конце концов попадали в немецкий военно-морской штаб, а оттуда – командирам подводных лодок.
Курипе везло. Американская контрразведка догадывалась о его существовании, но поймать его не могла.
За эти годы у Курипы выработались профессиональные навыки шпиона. Он был ловок, хладнокровен, быстро ориентировался в обстановке и всей душой презирал сыщиков.
Поражение кайзеровской Германии ошеломила Курипу, но ненадолго. В те времена о нем уже знал сам "таинственный полковник" Вальтер Николаи – руководитель немецкой разведки. Через доверенных людей Николаи приказал Курипе вернуться в Германию, жить на назначенную ему пенсию и ждать дальнейших распоряжений.
Дальнейшие распоряжения не замедлили поступить с приходом к власти Гитлера. Курипа побывал на Балканах, в Чехословакии, Франции, Турции. И везде, куда попадал сын лавочника из-под Кленова, он приносил с собой измену, преступления, смерть. Путь предателя повсюду помечался кровью. Кровью пассажиров, погибших в пущенных под откос поездах. Кровью рабочих, погибавших на военных заводах, взорванных диверсантами. Кровью летчиков, самолеты которых неожиданно разваливались в воздухе. Кровью прогрессивных деятелей, убитых из-за угла.
Когда Германия напала на Советский Союз, Курипа вернулся в город, давно переставший быть для него родным. Здесь он стал одним из главных тайных сотрудников гестапо.
…И вот теперь из-за нелепой гибели самолета, из-за того, что не удалось вовремя прикончить летчика, пришло время расплаты. Сведения, собранные в папке – точные и неумолимые, как обвинительный акт. Курипа снова и снова перечитывал их, а полный мужчина в штатском не отрываясь смотрел на него, спокойно посасывая сигару.
Постепенно Курипа начал успокаиваться и трезво обдумывать свое положение.
Для чего его вызывали? Что от него хотят? Если бы его собирались судить, то не начинали бы разговоры, а этот неизвестный упомянул о "беседе". Военный суд короткий – это Курипа знал хорошо. Нет, тут нечто другое. Надо только узнать – что. Узнать и не дать маху.
– Я прочитал, – коротко сказал Курипа, возвращая папку.
– Тогда начнем разговор. Я могу позволить вам послушать радио и посмотреть газеты. Вы убедитесь, что игра ваших хозяев проиграна. С ними не стоит больше связываться. А я вам предлагаю новый бизнес, более выгодный, чем тот, который вы имели до сих пор.
– Ну? – Курипа начал догадываться, в чем дело, и приободрился.
– Нам нужен человек для тяжелой работы.
– А если я откажусь?
Толстяк улыбнулся.
– Для этого вы слишком умны.
– Но все же?
– Я передам папку в военный суд. Вам знаком термин "военный преступник"?
– Не пугайте, я не из пугливых.
– Знаю.
Помолчали.
– Что нужно сделать?
– В одном из соборов Кленова, в котором, узнаете, когда договоримся окончательно, лежит документ. О содержании тоже узнаете позже. Надо его добыть и передать нам.
– И все?
– Все.
– Точно известно, где хранится документ?
– Не совсем, придется поискать.
– Я подумаю над вашим предложением.
– Согласен. Окончательный ответ послезавтра.
– Хорошо.
Толстяк добродушно улыбнулся, взял папку:
– Здесь еще будет дописано немало пикантных страниц, правда?
Курипа не ответил. Он не любил шуток, когда речь шла о серьезных делах.
Теплоход "Тускарора" прибыл в советский порт Энск вечером. Морские пути только-только начали заново прокладываться после войны, торговых судов прибывало немного, и "Тускарору", хотя она была обычным грузовым теплоходом, встречали даже с некоторой торжественностью.
На высоком бетонном причале, который фашисты не успели уничтожить при отступлении из Энска, собрались свободные от работы моряки, грузчики и просто зеваки. К последним принадлежал и сотрудник уголовного розыска Воробьев. Он горячо любил море и частенько в свободное время бродил по берегу, считая это лучшим отдыхом для себя.
Удобно расположившись на теплой от солнца чугунной тумбе, к которой крепят причальные канаты, Воробьев курил и с интересом наблюдал, как "Тускарора" осторожно подтягивает к пирсу свое длинное тело. Черный, с белыми надстройками, желтым дымоходом и мачтами, теплоход был прекрасен.
Метрах в пятидесяти от причала на "Тускароре" остановили машину, теплоход начал нерешительно двигаться боком, потом бешено заработал винтом, взбивая мутную пену, и, наконец, прижавшись всем бортом к причальному брусу, жалобно скрипнув, совсем затих.
С берега раздались одобрительные возгласы: капитан мастерски исполнил сложный маневр в незнакомом порту. В ответ капитан снял белый форменный картуз, приветливо помахал им.
Как это часто бывало в то время, когда регулярные пассажирские рейсы еще не открылись, "Тускарора" привезла не только груз. Когда с теплохода спустили трап и таможенники "открыли берег", с борта парохода сошли на причал и направились к автомобилю с иностранным флагом на радиаторе шестеро мужчин, по одежде и поведению которых можно было определить, что это не члены экипажа "Тускарора".
С интересом человека, которому некуда спешить, с профессиональной бдительностью, что за долгие годы стала для него привычкой, Воробьев осмотрел каждого прибывшего, отметив про себя и ту едва уловимую неуверенность, с которой шли они, отвыкнув за время рейса от твердой земли, и размашистые жесты рыжего верзилы, возглавлявшего процессию, и едва приметный шрам на шее невысокого коренастого мужчины, шедшего за рыжим, и манеру выпячивать губу у третьего пассажира и многие другие, незаметные для обычного глаза мелочей, которые автоматически откладывались в его сознании.
Приезжие сели в машину. Она фыркнула и умчалась. Зеваки, собравшихся посмотреть на швартовки "Тускарора", начали расходиться.
Воробьев тоже пошел. Посидел на молу, задумчиво глядя в сероватую даль горизонта; перекинулся несколькими словами с седым дедом, что чинил рваный "паук" – огромный сачок для ловли рыбы; покормил чаек специально припасенной корочкой хлеба. Он пробыл на берегу не менее двух часов и вернулся домой очень довольный отдыхом, забыв об иностранцах, приехавших на "Тускароре".
А иностранцы тем временем отдыхали. Номеров в отеле не хватало, и путешественникам предложили разместиться по двое. Пятеро без возражений согласились, но шестой решительно запротестовал:
– Прошу извинить меня, – вежливо, однако твердо заявил он, – я привык несколько часов в день проводить в молитве. Порой встаю помолиться и ночью. Присутствие постороннего человека в такие моменты для меня невыносимо.
– Мистер Блэквуд, – пытался урезонить его переводчик, молодой краснощекий юноша, которого коллеги фамильярно называли Дима, – потерпите всего несколько дней. Позднее будут свободные номера, непременно будут.
– Нет, – отрезал Томас Блэквуд. – Я могу уступить чем угодно, только не религиозными обязанностями.
Дима повернулся к администратору гостиницы, в присутствии которого происходил разговор, и стал просить его:
– Может, найдете, а, Мирон Михайлович? Не хочет вдвоем жить, и все, хоть кол на голове теши. Говорит, молиться привык… Оно и верно. Когда у человека привычка такая.
Администратор замялся.
– Есть номерок, и…
– Что?
– Меньший размеру, мебель хуже, окно не на море, а во двор.
– Мистер Блэквуд, номер есть, но не такой комфортабельный, как приготовлены для вас.
– О! – удовлетворенно ответил Блэквуд. – Я понимаю, что нахожусь в пострадавшей от войны стране, и на особый комфорт не претендую.
– Пойдем, – сказал Дима.
Носильщик взял вещи Блэквуда. Пробормотал:
– Чемоданы едва поднимешь. И что они туда кладут?
– Чтобы тебе работы добавить – пошутил Дима, – за тысячи километров железо везет.
Поднялись на третий этаж, горничная дала постояльцу ключ.
– Я вам нужен? – Спросил Дима, когда внесли чемоданы и Блэквуд разместился в новом жилье. – Хочу посмотреть, как устроились ваши спутники.
– Пожалуйста, уходите, – сказал Блэквуд. – Жду вас завтра в десять.
– Хорошо, до свидания.
Дима вышел.
Блэквуд запер за ним дверь, снял плащ, сел в потертое плюшевое кресло и, не спеша, с наслаждением закурил.
Синий дым прозрачной полосой тянулся к щели в форточке. Блэквуд смотрел на него, но не видел его – он что-то обдумывал.
На следующий день, точно в назначенное время, Дима вежливо постучал в дверь к Блэквуду. Иностранец уже ждал его. Предложил сесть, угостил ароматной египетской сигаретой. Дима не курил, однако из любопытства взял сигарету, затянулся и, закашлявшись, бросил ее в пепельницу. Между тем Блэквуд объяснял цель своего приезда в Советский Союз.
– Я один из членов Всемирной сектантской лиги. Имею достаток, который позволяет мне не беспокоиться о насущном куске хлеба и полностью посвятить себя делам, которые не дают прибыли здесь, но сторицей окупаются там, – Блэквуд поднял глаза к потолку.
"Ханжа, пожалуй, – подумал Дима. – Сколько иностранцев видел, а такого впервые".
– Лига уполномочила меня собрать сведения о положении сектантов в Европе после опустошительной бури, которая пронеслась по земле. Я побывал во Франции, в Италии, теперь приехал к вам…
Дима слушал с профессионально-вежливым выражением лица. Дела иностранца интересовали его мало. После сигареты першило в горле, хотелось кашлять.
– Я прошу вас помочь мне связаться с местными сектантскими организациями. Они, бесспорно, есть у вас, – закончил Блэквуд.
– Не знаю, – ответил Дима, – никогда не интересовался. Сделаем так. В облисполкоме есть специальный отдел, он, кажется, называется "Отделом по делам религиозных культов". Пойдем туда, и там нам дадут необходимые сведения.
– С удовольствием, – согласился Блэквуд.
- …Вряд ли найдется здесь для вас много работы, – чуть улыбаясь, сказал Блэквуд в облисполкоме летний седеющий мужчина с лучистыми глазами. – Вообще верующих в нашей стране с каждым годом становится все меньше, а сектантов – и подавно.
– Да, я слышал, – кивнул Блэквуд, когда Дима перевел эти слова. – Атеизм у вас делает удивительные успехи… Сколько молитвенных домов в городе?
– Два. Евангелистов и "слуг седьмого дня".
– Где живет пресвитер евангелистов? Надеюсь, мне разрешат с ним встретиться? В присутствии переводчика, разумеется. Я не знаю русского языка.
– Вы можете встречаться с кем угодно – в присутствии переводчика и без него. Адрес главы евангелистов, – работник облисполкома вынул блокнот, нашел нужную запись, – Краснофлотская, шесть, фамилия его Грошенков.
Блэквуд бережно записал адрес, фамилию. Поднялся. Потом, словно вспомнив, попросил через переводчика:
– Скажите, пожалуйста, еще и адрес руководителя секты "слуг седьмого дня". Может, заедем и к нему.
Просьба его была выполнена. Блэквуд так же бережно записал и этот адрес.
Автомобиль, нанятый Блэквуд на целый день, ждал у подъезда. Вскоре иностранец и переводчик оказались на тихой улице возле старенького поникшего домика, в котором жил пресвитер местных евангелистов.
Грошенков – не столько старый, сколько иссохший, с бледным лицом больного хронической язвой желудка – особого энтузиазма во время встречи с единоверцем не обнаружил. Но на вопросы отвечал обстоятельно и откровенно, честно признаваясь, что в секту входят только старики, молодежи там почти совсем нет, да и вообще количество верующих из года в год уменьшается. Грошенков говорил, глядя не на Блэквуда, а на Диму, как жаловался. С лица его не сходило кислое выражение, и Дима подумал, что все евангелистские дела, пожалуй, осточертели Грошенкову и пресвитер занимается ими лишь в силу многолетней привычки.
Когда вышли от Грошенкова, Блэквуд небрежно взглянул на часы и сказал:
– Знаете что, время еще есть, давайте заедем к этому, как его… – раскрыл записную книжечку, – Силаев…
…Силаев отличался от Грошенков как внешним видом, так и поведением. Это был мужчина лет сорока, совершенно лысый, с женской тучной фигурой, гладкими щеками и круглыми свинцовыми глазками под морщинистым мясистым лбом. Он производил впечатление человека неумного, но хитрого. Разговаривая, смотрел только на Блэквуда и вообще вел себя так, будто переводчик был неживой вещью, машиной, которая автоматически выполняет возложенные на нее функции.
– Скажите ему, – начал Блэквуд, – что я представляю Лигу сектантов и знакомлюсь с положением верующих в вашей стране.
Дима перевел.
– Что ж, положение, – голос у Силаева невыразительный, глухой. – Всякое положение…
Дима ждал, что он скажет дальше, но Силаев, как видно, считал свой ответ достаточно исчерпывающей и молчал.
– Много верующих посещает молитвенный дом "слуг седьмого дня"? – спросил Блэквуд.
– Посещают, как же, посещают, – ответил Силаев.
После нескольких вопросов и "дипломатических" ответов стало ясно: Силаев юлит, откровенно говорить не хочет.
Первым понял это переводчик, за ним – Блэквуд. Иностранец заметил с легким раздражением:
– Здесь моя беседа менее интересна, чем у мистера Грошенкова. Ну что ж… каждый поступает, как считает нужным. Я не имею претензий.
Прощаясь, Силаев руки переводчику не подал. В его взгляде, обращенном к Блэквуда, Дима уловил заискивание. "Если бы не было меня, непременно попросил бы денег", с отвращением подумал он.
Когда выходили из комнаты, произошла небольшая заминка. В дверях первым пропустили Диму. Силаев жестом показал Блэквуду, чтобы он шел следом. Но Блэквуд покачал головой и вежливо посторонился, давая дорогу хозяину. Тот с улыбкой сделал шаг назад. Тогда Блэквуд ласково взял его за талию и легонько подтолкнул вперед. В этот момент Силаев почувствовал, что в карман его пиджака проскользнул пакет. Потрясенный, Силаев чуть не вскрикнул, но гость сжал его руку и бросил на него такой красноречивый взгляд, что руководитель секты на несколько секунд потерял дар речи.
Проведя посетителей к крыльцу, Силаев долго смотрел вслед машине, пока она не скрылась за поворотом…
– В гостиницу, – сказал Блэквуд, когда отъехали от дома Силаева. – Благодарю вас за услуги, мой молодой друг.
– Я вам еще сегодня нужен? – спросил Дима.
– Мой деловой день кончился. К вечеру я сделаю небольшую прогулку для моциона, в одиночестве, я так привык.
Мистер Блэквуд сказал правду. Вернувшись в отель после бесед с руководителями сект, он немного отдохнул, затем, сменив дневной, спортивного покроя костюм на менее заметный, обычного темного цвета, спустился в ресторан. Ужинал долго, уставившись в тарелку, не поднимая глаз.
Когда совсем стемнело, Блэквуд расплатился и разваливающейся походкой человека, хорошо поевшего, вышел из ресторана. Не торопясь прошел один квартал, второй, третий, сворачивая то вправо, то влево. Казалось, он прогуливается без определенной цели.
Подойдя к многоэтажному дому на малолюдной улице, Блэквуд остановился у подъезда, достал сигарету. Закурил. Пристально огляделся. Юркнул в дверь.
Быстро поднялся по лестнице, перешагивая через ступеньку. Между четвертым и пятым этажами снова остановился. Никого нет. Тихо.
То, что произошло дальше, заняло несколько секунд. Блэквуд сорвал с себя пиджак, вывернул его на другую сторону и надел. Теперь на нем была грубая, поношенная куртка. Такие же простые синие штаны он вынул из-за пазухи и натянул поверх своих. Мягкую шляпу спрятал в карман, достал кепку, надвинул на лоб.
Из дома вышел человек, одеждой похож на рабочего-портовика, матроса торгового флота. С этого момента мистер Блэквуд стал Павлюком.
Он шел быстро, уверенно, как человек, который хорошо знает, куда ему надо попасть и для чего именно. Полчаса быстрой ходьбы – и Павлюк оказался у дома Силаева. Постучал тихо, отрывисто.
Загремел засов, дверь открылась.
– Один в доме? – спросил Павлюк в Силаева.
– Один.
– Тогда поговорим здесь.
– Как вам угодно, – Силаев был немного ошеломлен преобразованием мистера Блэквуда, но придерживался прежней выжидательной тактики – пусть посетитель сам скажет, что ему надо.
– Начнем с основного. Вот, – Павлюк вынул толстую пачку кредиток, протянул Силаеву.
Круглые глазки руководителя загорелись хищной жадностью. Павлюк понял, первый ход сделан правильно, добавил:
– Закончим дело – получите еще.
– А какое дело? Какое? – забормотал Силаев. Намек, что деньги даны недаром, немного испугал его. Однако он уже не мог преодолеть алчности и дрожащими руками засовывал пачку во внутренний карман, от волнения не попадая в него.
– Вы прочитали письмо, знаете, от кого он, знаете, что мне надо безоговорочно повиноваться?
– Знаю, ваша милость.
Павлюк уловил в голосе Силаева нотки неуверенности, сомнения. Пожав плечом, неожиданно сказал:
– Я тоже кое-что знаю. До войны вы сидели в тюрьме за мошенничество. Вышли, когда город заняли немцы.
Силаев не ответил.
– В годы оккупации служили чиновником городской управы. Сейчас живете под чужой фамилией… Как видите, нам с вами лучше ладить.
– Да я что? Разве я против…
– То-то… Мне надо поездить по стране, чтобы без всяких переводчиков и лишних свидетелей узнать о положении сектантов в Советском Союзе. Ничего страшного в этом нет, я не разведчик, не диверсант. Помогая мне, вы почти ничем не рискуете… Вам нужно сохранить некоторые вещи, которые я у вас оставлю, и перепрятать меня на время, пока утихнет шумиха в связи с моим исчезновением и меня перестанут охранять на выездах из города.
– Это так, это нужно, – подтвердил Силаев.
– И потом, когда вернусь, вы дадите мне убежище.
– Трудно, ох трудно, – забормотал Силаев. – Человек не иголка, где ее спрячешь? У меня здесь нельзя – верующие ко мне изо дня в день ходят, как бы не увидели. К кому бы другому повести…
– Нет! – Резко перебил Павлюк. – О моем приезде никто не должен знать.
– Да, я то и говорю… В молитвенный дом нельзя… Не понимаю, хоть в яму вас сажай…
– В какую яму?
Силаев махнул рукой.
– Здесь… один есть. Подвиг принять хочет. Как схимник, так сказать. На участке, где молитвенный дом наш, флигелек стоит. В флигельке подвал. Так он хочет в подвал сесть и три года там просидеть – богу на славу, себе на подвиг.
Павлюк пожал плечом.
– Интересно. А как же власти такую штуку позволяют?
– У властей, ваша милость, без того хлопот теперь достаточно: город немцы разрушили, жить людям негде, воды нет, трамвая нет… И потом, по закону, с ним ничего не сделаешь, порядка он не нарушает. Антирелигиозной пропаганде свобода и религии свобода. Здесь только убеждением можно, – пояснил Силаев.
– Хорошо, – сказал Павлюк. – Сразу придумать трудно. Завтра я с переводчиком посещу ваш молитвенный дом. Незаметно передам вам записку, там сказано, что делать.
– Слушаю, ваша милость…
…Минут через сорок Павлюк оказался в закутке между двумя сараями в большом дворе, пустынном и темном в это время.
Вышел из закоулка мистер Блэквуд.
Воробьев давным-давно забыл об иностранцах, приехавших на "Тускарора". Однако вспомнить о них пришлось. И вспомнить при необычных, даже трагических обстоятельствах.
Рано утром, еще до начала рабочего дня, Воробьеву позвонили домой. Произошло событие, которое нужно было немедленно расследовать. На берегу моря, километрах в трех от города, найдены вещи и бумажник с документами иностранного подданного Томаса Блэквуда. Есть основания подозревать самоубийство.
Когда подошла служебная машина, Воробьев уже ждал у подъезда. Минут через двадцать он был на месте происшествия.
Его встретил милиционер, и они вместе направились к морю. Воробьев внимательно разглядывал вокруг, пытаясь определить, где он находится, чтобы иметь точно представление о всех обстоятельствах происшествия.
Слева от города тянулся песчаный пляж, еще безлюдный в этот ранний час. Заканчивался пляж косой, которая образовывала небольшую мелководную бухту. К бухточки берег спускался узкой лощине, а дальше, справа, начинался отвесный обрыв, под которым в воде и возле нее в хаотическом беспорядке валялись глыбы пористого желтого камня.
Воробьев и его спутник спустились по склону лощине к воде.
– Пришел он сюда вечером, но не раньше десяти часов, – сказал милиционер, указывая на следы, ведущие к морю. – Под вечер шел дождь, в десять перестал.
Промокла земля подсохла, и отпечатки подошв сохранились прекрасно, как на гипсе. Воробьев осмотрел их, измерил и только тогда пошел к вещам самоубийцы.
На берегу, намного выше линии прибоя, лежал серый костюм и коричневые ботинки. Брюки, пиджак, рубашка были бережно, по-магазинном, составленные и притиснени массивным камнем. Ботинки на толстой каучуковой подошве стояли рядом, поблескивая тупыми носами. Все это выглядело очень буднично: аккуратная человек, бережно хранит свои вещи, пошла купаться. Вот сейчас она выйдет из воды, начнет растирать себя полотенцем.
Но морская гладь пустынна. Маленькие волны с легким шуршанием набегают на берег и отступают, сверкая на солнце радугой красок.
– Да, неприятная история, – заметил Воробьев. – И выдумает же человек такое – топиться.
Наклонился, поднял маленький окурок сигареты. Понюхал.
– Марка "Лаки страйк", американские… Что же в карманах?
– Вот, – милиционер, караулил у вещей, протянул фанерную дощечку, на которой лежало имущество самоубийцы: носовой платочек, две монеты – пятнадцать копеек и гривенник, квитанция об уплате за номер в отеле "Центральный", пачка из-под сигарет "Лаки страйк", где осталось две сигареты, бумажник. В бумажнике письма, какие-то бумажки и документ на право трехмесячного проживания в СССР, выданный Томасу Блэквуда.
– Мундштук? – Спросил Воробьев.
– Мундштук нет.
– Хорошо искали?
– Конечно, – с легкой обидой ответил милиционер. – А часы?
– Часов тоже нет.
– Странно, – сказал Воробьев. – Часы он мог, конечно, забыть, а вот мундштук… Ведь сигарету выкурено через мундштук…
Воробьев взял визу, долго рассматривал фотографию на ней. Четкая память быстро восстановила в мозгу картину: порт, теплоход "Тускарора", шестеро иностранцев, которые идут причалом к автомобилю. Один из них – невысокий, широкоплечий, с хорошо заглажена пластической операцией и все же заметным шрамом на шее – смотрел сейчас на Воробьева с фотографии.
– Вот оно что, – в течение сказал Воробьев .- А я его вроде знаю… Ну ладно, что же дальше? …
Наклонился и начал рассматривать песок.
– Да… Здесь он разделся, сложил вещи, остался в одном белье. Черт! Совершенно непонятно. Человек топиться надумала, а перед тем на берегу ждет, пока тело остынет, простудиться боится. Видите, следы вдавилися. Не менее двух минут стоял.
У берега дно заросло темно-зеленой морской травой. Камни, покрытое ней, стало бесформенным и скользким. А верхушки его над водой сохраняли свой естественный цвет яичного желтка с молоком.
На одном из камней, острый зуб которого торчал из воды в полуметре от берега, Воробьев нашел то, что превратило его догадку на уверенность.
– Смотрите! – Воскликнул он и в азарте бросился, не разуваясь, к камню. – На камне кусочки желтой кожи. С такой делают чемоданы. Очевидно, Блэквуд нос чемодан и, поскользнувшись, чиркнул о камень или, опустив чемодан слишком низко, задел им за каменный зуб.
Воробьев собрал драгоценные желтые кусочки кожи, положил в бумажный пакетик. Только после этого он снял туфли и вылил из них воду.
– Вот так зрелище! Входит мужчина в воду в одном белье, с чемоданом, часами на руке и мундштуком в зубах – топиться собрался. Думает, глупее себя нашел. Отправьтесь, товарищи, берегом справа, а я пойду налево. Где-то недалеко ресниц должен выйти из воды.
Воробьев не ошибся. Не успел он пройти и сотни метров вдоль пляжа, как наткнулся на цепочку следов. Размером и формой они были точно такие, как те, в бухточке… И так же, как те, вели в воду, а не из воды. Так по крайней мере подумал неопытный наблюдатель. Но Воробьев сразу установил по сильно вдавленные пятые, что "утопленник" вышел из воды спиной вперед. "Хитрый и предприимчивый", подумал он.
Воробьев пошел по следам, и они рассказали ему все так подробно, будто он сам присутствовал во время путешествия Томаса Блэквуда, который сначала "утонул", а затем снова "родился" из морской пены.
Подойдя к милиционерам, Воробьев приказал вызвать собаку-искателя и попытаться проследить, куда направился "самоубийца" с пляжа, а сам поехал в город…
Номер гостиницы, занятый Блэквуд, со вчерашнего вечера стоял пустой. Дежурная по этажа рассказала, что жилец, взяв с собой кожаный чемоданчик, пошел в десять часов, как только перестал дождь. Одет он был в серый костюм. Блэквуд вообще имел привычку регулярно ходить для моциона часа два-три по улицам. Иногда он брал с собой чемоданчик. Для чего – неизвестно.
Немногим более рассказал Воробьеву и переводчик Дима. Он описал внешность Блэквуда, рассказал о его посещении евангелистов и "слуг седьмого дня". Вспомнил об отказе Блэквуда жить вдвоем в одном номере и слова носильщика о тяжелый чемодан.
– А в этом мы сейчас убедимся, – заметил Воробьев на последнее сообщение Дымы. – Товарищ очередная, отключите, пожалуйста, номер.
Горничная успела утром убрать комнату, и жилье 'Блэквуда выглядело теперь так же, как и любой номер такого же типа в первом попавшемся отеле – безлико, не отражая привычек, вкусов и наклонностей своего жителя. Высокое окно с шелковой занавеской кремового цвета и плюшевый шторами, кровать, выслано пу-Шистов одеялом, круглый лакированный стол, кресло, мягкие стулья. На вешалке легкий плащ из прорезиненного шелка, костюм, в комоде немного белья. "Ушел без плаща, хотя дождь только перестал и мог начаться снова, – подумал Воробьев, – Не захотел обременять себя лишней вещью".
В углу стоял большой толстопузый Коферы.
– Не помните, сколько чемоданов было в Блэквуда? – Спросил Воробьев в Дымы.
– Кажется, два. Этот и другой – меньше.
– Тот он с собой взял, – добавила дежурная.
Воробьев подошел к Коферы, поднял его одной рукой.
– И он вашему носильщику показался трудным?
Дима и очередная удивленно переглянулись.
– Нашему дяде Васе силы никогда не хватало, – ответил Дима.
Воробьев кивнул.
– Дело ясное.
Около полудня Воробьев мог сказать, что общее представление о событии у него уже есть,
В своем донесении старший оперуполномоченный Воробьев писал:
"… Все произошло, очевидно, так: из отеля Блэквуд вышел около двадцати двух часов и направился к морю. В этот поздний час, после дождя, на берегу не было никого. Место для "самоубийства" Блэквуд присмотрел заранее и теперь шел в темноте уверенно, точно следуя направлению.
На берегу Блэквуд выбросил из мундштука окурок сигареты марки "Лаки страйк", разделся до белья, положил вещи подальше от воды, чтобы их не смыло, когда начнется прибой. Часов не снял, считая, что он ни у кого не вызовет подозрения, ибо теперь у многих есть часы иностранных марок. Мундштук тоже оставил – курильщики, как правило, привыкают к своим мундштуков и трубок и неохотно расстаются с ними. Бумажник положил В карман пиджака. Среди записок, найденных в бумажнике и переведенных на русский язык, оказался "предсмертное письмо" Блэквуда, перевод которого прилагаю. В своей смерти он просит никого не винить, потому что якобы самоубийство его вызвано разочарованием в религиозных идеалах, которое началось у него давно.
Место Блэквуд выбрал очень мелкое. Отойдя от берега метров на пять-шесть, он обогнул косу, прошел еще метров сто вдоль пляжа и вышел на берег спиной вперед, пытаясь тем самым создать видимость, будто следы принадлежат кому из тех, что здесь купались.
Дойдя до пляжной лавочки, сел, вынул из чемодана костюм, оделся и обулся. В задирци плохо остроганных лавочки найдено волоконца шерсти темного цвета, низкого качества, возможно, вырванные из костюма Блэквуда. По отпечаткам на песке удалось установить и образец обуви Блэквуда. Это военные ботинки американской фирмы "Броунз и К °", такие привозили нам во время войны по ленд-лизу. Носы и каблуки их подведены подкосами. Сидя на скамейке, Блэквуд курил с того самого мундштука советские сигареты "Верховина". Потом ушел. Собака-ищейка довел до трамвайной остановки маршрута номер 9. Здесь следует исчез.
В гостинице удалось установить: в Блэквуда были какие дела, которые не терпели свидетелей. Он категорически отказался жить, даже найтись несколько дней в одном номере с кем из своих спутников, хотя на пароходе "Тускарора", что привез их сюда, пассажиры были размещены по трое в одной каюте. Блэквуд заявил, что посторонний человек мешать ему во время молитвы. Однако спутники его единодушно утверждают, что на пароходе не видели, чтобы он молился.
Носильщик отеля гражданин Костюков В.Н. сообщил, что в Блэквуда было два чемодана, причем один из них – очень тяжелое. В номере найден только один полупустой Коферы. Это дает основание предположить, что Блэквуд привез вещи, которые хотел сохранить в тайне даже от своих спутников, и именно поэтому отказался от соседа по номеру. Он опасался, чтобы такой сосед случайно не увидел их в чемодане. Обращаю ваше внимание на нарушение таможенных правил. Мне удалось установить, что багаж Блэквуда был ввезен как дипломатический и поэтому не подлежал таможенному досмотру. Только в отеле его передали настоящему владельцу.
За несколько дней, прожитых в гостинице, Блэквуд сумел вынести частями привезенные вещи и спрятать их в неизвестном месте или передать неизвестным лицам. Что это за вещи, до сих пор неизвестно. На внутренней стене Коферы я нашел масляное пятно величиной с копеечную монету. Химический анализ показал, что это ружейное масло. Но делать на этом основании вывод, что Блэквуд привез оружие, нельзя.
Я опросил руководителей местных сектантских организаций Грошенков и Силаева, которые встречались с Блэквуда. С Грошенков он разговаривал трижды, с Силаев дважды. Беседа велась через переводчика гражданина Бабенко Д.К. и касалась только положения сектантов в нашем городе. Больше ни Грошенков, ни Силаев с Блэквуд не встречались. Других явных знакомств у него не было.
Все вышеизложенное приводит к выводу, что "самоубийство" инсценировано с целью замести следы, ввести в заблуждение органы государственной безопасности. Блэквуд надеется, что его сочтут погибшим и в этой связи не разыскивать… "
Вроде все так, как ему говорили. Вот и перекресток. Первый от угла фонарь, второй, третий…
Здесь к Павлюка должен подойти мужчина в зеленой шляпе и сказать:
– Прошу прощения, который час?
Павлюк даже вздрогнул от неожиданности. Как незаметно он появился!
– На моих часах ровно двадцать одна минута на пятку, – ответил Павлюк, замедляя хода.
– Я еще раз прошу простить меня. А у вас верный часы?
– Я купил его, перед войной, он отстает не более чем на три секунды в сутки.
– Значит, я могу поставить свои часы по вашему?
– Да, и не ошибетесь.
– Павлюк протянул незнакомцу руку.
– Рад встретиться с вами, Денис Торкун. Вы, как и прежде, живете на улице Льва? Как ваша жена и сыновья – Константин, Юрий, Михаил. А как жена пережила тяжелые военные годы? Урожденной госпожа Свидзинский, привыкшей к роскоши, наверное, затруднительно пришлось? А как ресторан? Процветает?
Это был любимый ход Павлюка – сразу показать подчиненному, что о нем все известно.
Однако на Торкуна он особого впечатления не произвел.
Торкун ответил вопросом на вопрос:
– А вы знаете мой ресторан?
– Бывал в сорок втором году. Тогда у вас весело развлекались.
– Мой ресторан, – сказал Торкун таким тоном, будто читал лекцию по истории, – существует триста лет. Его основал мой предок Фридрих Торген – выходец из Пруссии.
– А теперь?
– Увы, – грустно сказал Торкун, – это уже не ресторан "Триста лет", а просто "Буфет" и, видимо, скоро вообще придется его закрыть.
– Сочувствую.
Во время якобы совсем незначительной беседы Павлюк присматривался к своему новому сообщника. От тучного червоновидого когда хозяина, дела которого шли с большим успехом, не осталось и следа. Торкун похудел, и костюм висел на нем, как на вешалке. Под пиджаком была пестрая рубашка с накрахмаленным воротничком, на голове дешевый зеленый шляпа с коричневый шнурком.
Несколько минут они шли молча.
Каблуки тяжелых, подбитых железом солдатских ботинок Павлюка стучали об стерты каменные плиты тротуара. Звук возникал глухой, отрывистый и сразу замирал, будто подавлен тяжелой сыростью ущелья-улицы.
"Обо всем говорить ему не следует, – думал Павлюк. – Пусть даст мне убежище – и пока достаточно ".
– В одном вы ошиблись, – сказал Торкун, – я живу сейчас не на улице Льва – там мой дом разбит бомбой, а здесь, на улице Без рассвета. Теперь уже в одном доме – и ресторан, и квартира.
– Улица Без рассвета? Странное название.
– Средневековая. Улица расположена так, что солнце заглядывает туда только в час – после полудня.
Павлюк ничего не ответил. Еще минуту они шли молча.
– Вот, – показал Торкун.
Перед ними была маленькая, кривая, безлюдная улица. Темные дома средневековой архитектуры закрывали ее от солнца. Верхние этажи нависали над нижними, и на улице даже летом царил сыроватой полумрак. Улица похожа на глубокую, мрачную ущелье. Впечатление усиливается зелеными пятнами плесени на стенах и затхлым запахом, идущим из открытых отдушины подвалов. Улица Без рассвета…
Подошли к старому двухэтажного дома. Одна стена его выходила на улицу Без рассвета, вторая – на небольшую, узкую площадь. Над широкими деревянными дверями висела вывеска: "Буфет. Горячие и холодные закуски ". В нижнем уголке вывески мелкими белыми буквами было старательно выведено фамилия владельца – Денис Торкун.
Пройдя низкий сводчатый тоннель, напоминавший вход в крепость, новые знакомые оказались на узком полутемном дворе, вымощенной каменными плитами.
Открыв массивные, тоже похожи на крепостные, двери – черный ход – Торкун крутой винтовой лестнице повел Павлюка на второй этаж. Они остановились перед такими же прочными, надежными, как внизу, дверями с круглым отверстием-глазком.
Торкун прислушивался, размеренно постучал два раза. Потом еще три – быстро.
Ждать пришлось долго. Павлюк уже начал нервничать, когда на ячейке поднялась заслонка и кто пристально стал осматривать прибывших.
– Это я, Анелю, открой, – сказал Торкун.
Загремел засов, скрипнул замок, звякнула цепочка. Дверь немного приоткрылась.
– Ничего, ничего, – снова заговорил Торкун. – Со мной гость.
Дверь открылась совсем. Как было темно на площадке лестницы, в прихожей казалось еще темнее. Сначала Павлюк ничего не видел. Когда глаза немного привыкли, начал разглядывать.
Казалось, в маленькую прихожую принесли из всех комнат мебель и свалили как попало. Вдоль стен, оставляя узкий проход, через который едва могла протиснуться человек, стояли три шкафа. На одной из них лежал кверху ножками ломберный стол с Изогнувшийся от влаги лакировка. На второй было несколько чемоданов. Две тьмянозолоти рамы без картин криво висели по бокам дверей. Все пыльное, ветхое, заброшенное.
Осмотрев прихожая, Павлюк перевел взгляд на хозяйку. Это была высокая, худая женщина лет сорока пяти. Она держалась ровно и гордо. Острые черты лица, мелкие зубы, длинный хрящеватый нос делали ее похожей на хищную птицу.
– Познакомься, Анелю, – сказал Торкун. – Это господин Павлюк. Приехал из Волыни и поживет немного у нас.
Анеля бросила на Павлюка неприветливый взгляд и, небрежно кивнув головой, ушла в кухню.
– Бывшая госпожа Свидзинский не из любезных, – сказал Павлюк, пожав плечами.
Торкун успел заметить, что это его привычный жест.
– Время сейчас, знаете, какой, – прощающим тоном сказал Торкун. – Каждый приходится бояться. К тому же, она не знает, кто вы.
– Кстати, как вас сообщили, что я приеду?
– Еще в день эвакуации города ко мне пришел человек и наказал каждый пятнадцатого течение четырех лет быть в двадцать минут пятого на улице Льва, под фонарем. Он мне и пароль дал.
– В течение четырех лет? Как видите, я не заставил вас ждать так долго…
– Пойдем в столовую, – пригласил Торкун.
Столовая была довольно светлая и просторная, но казалась такой же тесной, как и прихожая, за обилия мебели. В центре стоял накрытый кружевной скатертью овальный обеденный стол с раковиной-пепельницей и полинявшим бархатным альбомом для фотографий. Почти половину комнаты занимал кожаный диван. Обивка на нем порвалась, с спинки торчал волос и пакли.
Справа от двери, у покрытой ковром кушетки с множеством вышитых гарусом подушечек, стоял круглый столик, обставлен креслами.
Гость устало опустился на диван.
Торкун сел в кресло и застыл, вытащив длинную спину и положив худые руки на колени.
Павлюк достал сигарету, закурил. Синие кольца дыма потянулись к потолку, цепляясь за погремушки большой неуклюжей, как и все в комнате, люстры.
– Прежде давайте поговорим, где вы меня устроите, – сказал Павлюк. – Я люблю комфорт.
– Мы отведем вам смежную с этой комнату.
– Там один выход или два?
– Два, два! Прямо из гостиной можно попасть в кухню, а оттуда парадным ходом на улицу или черным – во двор. Рядом с нашим двором лежат руины дома, разбитого во время бомбежки. Там легко спрятаться.
– Это хорошо.
– Наша квартира была ранее частью ресторана. Сюда поднимались мои ближайшие клиенты с девочками.
– Среди ваших постоянных клиентов был ротенфюрер Вайц?
Имя Вайца невольно вызывало в памяти Торкуна воспоминания о фашистской оккупации – счастливую пору для трехсотлетнего ветчину и его хозяина. Ссылаясь на своего предка Фридриха, выходца из Пруссии, Торкун добился, что его арийское происхождение было наконец установлено и, главное, официально засвидетельствован. Но больше подняла репутацию, Торкуна среди фашистских властей его деятельное участие в разгроме синагоги, которая находилась недалеко от его дома. Трехсотлетний кабак часто посещали гестаповские офицеры, бандиты из отрядов украинских националистов, сотрудничавших с гитлеровцами, различные дельцы из "рейха", что, как саранча, хлынули на богатую украинскую землю. В старинном доме до рассвета невгавалы песни, слышались пьяные крики, нередко стрельба – пьяные эсэсовцы часто решали спор с компаньонами по рюмке наиболее привычным для себя способом.
Когда советские войска подошли к городу, Торкун решил бежать с оккупантами. Но обер-лейтенанты и майоры, которые за бутылкой вермута благосклонно выслушивали рассказы о предке Фридриха, теперь не обращали никакого внимания на Торкуна, что ползал у их ног, умоляя дать место в эшелоне. А ротенфюрер Вайц даже пообещал повесить неудачника трактирщика, когда тот еще хоть раз осмелится побеспокоить офицера СС своими назойливыми просьбами. И Торкун отцепился от него, очень хорошо зная, что такие обещания герр ротенфюрер выполняет тщательно… Но сейчас, в тумане лирических воспоминаний о прошлом, ротенфюрер казался Торкунови совсем другим, чем был в действительности, и на вопрос Павлюка о гестаповца, трактирщик ответил:
– Да, конечно, герр ротенфюрер не раз удостаивал меня своим посещением. Между прочим, – сказал Торкун после короткой паузы, – мне кажется, я тогда и вас видел у себя.
Павлюк пожал плечом, хвастливо ответил:
– Таких людей, как я, не видит никто… Зато они видят всех.
– Возможно, возможно, – быстро проговорил Торкун, смущенный тоном собеседника. – Наверное, я ошибся… Простите, я должен вас оставить на несколько минут – пойду на кухню, узнаю, что там с обедом.
Павлюк кивнул, поудобнее уселся на диване, старался ни о чем не думать – отдыхал. Взял со стола альбом в плюшевый оправе, лениво начал листать его. За минуту пожал плечом, тихо выругался.
– Послушайте-ка, – сердито сказал Павлюк хозяину, что именно вошел. – Зачем вы держите, да еще и на виду, карточки, где вы сфотографированы вместе с шпиком? Зачем хранить такие памятники?
– А разве это шпики? Я и не знал, – наивно спросил Торкун и тревожно добавил: – А вы думаете, что сюда могут прийти с обыском?
"Э, да он не из храбрых", подумал Павлюк, а вслух сказал:
– Я ничего не думаю, но надо быть готовым ко всему.
– Да, конечно, карточки я уничтожу, все это были мои хорошие знакомые, я даже и не подозревал, что они шпики.
Из кухни пришла Анеля. С плохо скрываемым раздражением ставила на стол приборы, хлеб.
– А где ваши сыновья? – Спросил Павлюк.
– Отправил в деревню к родственникам, – коротко ответил Торкун.
Ели молча, изредка перебрасываясь незначительными фразами. Торкун косился на жену – она сидела мрачная, не поднимая головы от тарелки. Павлюк понимал: его присутствие не радует хозяев, но не придавал этому значения. Хотят они или не хотят, терпеть гостя придется.
Уже стемнело, когда закончили обедать. Торкун провел Павлюка в его комнату, предусмотрительно опустив плотные шторы на окнах.
– Никто из соседей не заметит вас вечером в окно, – пояснил он свою осторожность.
Эта комната своим видом не отличалась от других – та же теснота, накопления разностильных, угловатой мебели. Только диван был шире и новее, чем в столовой.
Прежде Павлюк осмотрел узкие, давно не крашенные двери. В замках торчали ключи – комнату можно было запереть как снаружи, так и изнутри. Павлюк проверил запоры. Они казались надежными. Потом погасил свет и, осторожно подняв край шторы, выглянул в окно.
Двор – маленький, заросший бурьяном. Одинокое дерево раскинула над бурьяном свои ветви.
По ту сторону двора виднелись развалины – часть срезанной, как ножом, стены, куча битого кирпича, покарлючени пожаром письма кровельного железа. В случае опасности достаточно перебежать двор, чтобы исчезнуть в хаосе развалин.
Павлюк пожал плечом, на этот раз жест выражал удовольствие. Опустил штору и снова зажег свет.
– Квартирой я доволен, – сказал он Торкуну, который молча стоял, за его спиной. – Теперь поговорим о делах. Они несложные. Ваша обязанность – давать мне приют, пищу и не болтать, что у вас есть жилец. Вот и все. Когда еще в чем возникнет необходимость, я скажу. Поняли? – Он строго посмотрел на трактирщика.
Из узких щелей под нависшим лбом на Торкуна смотрела воплощена неумолимая жестокость, не знает ни жалости, ни колебаний. Торкун невольно вздрогнул и поспешно ответил:
– Да, да! Конечно.
Павлюк видел, какой эффект произвели его слова, и улыбнулся, когда Торкун еще раз заверил: "Понял, конечно, понял!
– В случае проверки или еще чего такого, – закончил Павлюк уже без угрожающих ноток в голосе, почти дружелюбно, – особо не беспокойтесь. У меня есть документы. Они не хуже настоящих, а может, даже и лучше. Мы с вами случайно разговорились на бульваре, я попросил вас сдать мне на время комнату… А теперь – спокойной ночи, я устал.
– Спокойной ночи.
Павлюк тщательно запер обе двери, подергал защелки на окнах. Вынул из кармана пистолет, опустил предохранитель, положил оружие под подушку, разделся и моментально заснул.
Зато супруги Торкуны не могло сомкнуть глаз до утра. Гость нагонял на них ужас. Когда его громкий храп доносился из соседней комнаты, они вздрагивали и пугливо озирались на стену.
Анеля не переставала ругать мужа.
– Вечно твои выходки, – шипела она, потирая нарумяненные щеки. – Жили бы себе спокойно. Говорила же приятное: не ходи на улицу Льва. В случае чего сказал бы им, что болел, не мог встать с кровати. А теперь? Что теперь будет?
Торкун молчал. Он тоже не знал, что теперь будет.
Поиски "самоубийцы" Блэквуда не дали результатов. Ни в городе, ни на вокзале, ни на пристани, ни на заставах дорог, ведущих из Энск, не нашли человека, который хотя бы приблизительно напоминала Блэквуда. Он действительно как будто в воду канул. И постепенно оперативных работников, круглые сутки дежурили на своих постах, ожидая врага, приходилось снимать с этих постов и посылать на другие задачи – нельзя было заниматься только этим делом…
Однако поиски от этого не стали менее напряженными, только проводили их другими методами. Особенно энергично действовал Воробьев. Первым разоблачив "самоубийство", он считал своим долгом разыскать пропавшую человека.
Воробьев обдумывал возможные варианты побега Блэквуда, пытался обнаружить хоть какую ниточку знакомств, связей его в Энск, регулярно просматривал сводки различных происшествий, надеясь там найти нечто такое, что привело бы к цели. Но ничего подходящего для себя не находил.
И вот однажды в одном своде Воробьев прочитал, что исчез гражданин Сытник Семен Гаврилович, проживающий в Привокзальном переулке, дом 5, квартира 10. Событие было необычно, и Воробьев не оставил ее без внимания.
В минувшую субботу Сытник поехал за город, где у него был собственный домик с клочком земли, и не вернулся. Соседи по квартире заявили об этом в милицию.
В квартире номер десять Воробьева встретили неприветливо. На звонок дверь открыла женщина средних лет, в фартуке поверх слиняло ситцевый халата.
– До Сытника? – Повторила она слова Воробьева, осматривая гостя с ног до головы. – А вы что, знаком его или родственник?
– Нет, я по делу.
– В каком деле? – Не унималась женщина.
Воробьев объяснил, кто он и откуда. Женщина отошла от двери, жестом пригласила в коридор.
– Давно пора, – сказала она уже мягче голосом. – А то пропал человек, и будто это никого не касается.
– А может, поехал куда? – Спросил Воробьев, переступив порог.
Квартира была густо населена – в коридор выходило шесть или семь дверей. Где-то в дальней комнате шумели дети, рядом заливался патефон: "Парня встретил дружная боевая семья-а-а …", в конце коридора через открытую дверь видно кухонную плиту.
– Когда поехал, сказал бы, – уверенно возразила женщина. – Непременно: так, мол, и так, Марья Васильевна, еду… Бывало когда думает, что задержится, – он частенько на своем огороде допоздна возился, любил это дело – всегда предупреждал: сегодня поздно вернусь… Вот его комната, – перебила она сама себя, показывая на ничем не примечательные двери, покрашенные коричневой краской.
Воробьев слегка дернул за ручку двери. Заперта.
– Ключ в кухонном шкафу, – сказала Мария Васильевна. – У нас все по-простому, друг от друга не криемось.
Воробьев вызвал дворника, выполнил все необходимые для такого случая формальности, потом взял ключ, открыл дверь и вошел в комнату.
Разглядел. Комната как комната – скромно и опрятно убранные жилище холостяка. На столе клеенка вместо скатерти, три стула, табуретка, железная койка, застеленная байковым одеялом. На стене несколько фотографий и вырезанная из "Огонька" репродукция.
– Не знаете, родственники у него есть? – Спросил Воробьев Марию Васильевну, которая стояла на пороге.
– Нет, – ответила она. – Семья во время войны погиб. Семен Гаврилович человек болезненная, после контузии лечился.
Покончив с осмотром комнаты, Воробьев решил поехать за город, где у Ситника был маленький домик.
Он стоял в стороне от группы таких же, летнего типа, хибарок, ближе к морю, на краю обрыва, у подножия которой неугомонно шумел прибой. От большака сюда вела хорошо утоптанная тропинка. Она упиралась в калитку. Забор из колючей проволоки окружала небольшой клочок земли. Одну часть участка Сытник отвел под огород, вторую – засадил виноградом. Виноград был совсем молодой и еще не родился. Обшарпанный одинокий домик смотрел единственным тусклым взглядом.
– Эй, хозяин! – Громко крикнул Воробьев, подойдя к калитке. Никто не отвечал. – Хозяин!
Молчание. Только внизу мрачно шумел прибой.
Воробьев поднял щеколду калитки, подошел к окну и, заслонив ладонями глаза от света, заглянул в комнату. Пусто. Он заметил, что оконная защелка не вошла в свое гнездо на подоконнике и открыть раму можно без особых усилий.
Открыл окно, влез в дом.
Здесь все было так же просто, скромно и опрятно, как в комнате на Привокзальном переулке. На дощатом столе стояла воткнутая в бутылку полусгоревшие свеча, рядом валялся обгоревший спичку. "Уехал, как стемнело", отметил про себя Воробьев.
Не найдя в пустом доме ничего интересного, Воробьев снова вылез через окно и начал осматривать участок. Затем обследовал тропу и прилегающую к ней территорию. Делал это долго, со все большим волнением, а когда кончил, устало сел на камень, закурил и задумался. Следы рассказали Воробьеву все, что произошло здесь несколько дней назад.
К домику Сытника пришло двое: один – невысокий, легкий, второй – выше, гладкий, ступни его глубоко отразились в земле. Немного поговорив, все трое направились к шоссе. Сытник добровольно покинул жилище – в этом не было сомнения, никаких следов борьбы, сопротивления с его стороны Воробьев не обнаружил.
Следовательно, они заперли дом и ушли. К шоссе следы были хорошо заметны, но дальше, на асфальте, исчезали.
Перед Воробьевым возникли новые сложные вопросы. Куда делся Ситник? Почему он решил куда пойти, никому об этом не сказав? Что это были за люди, которые посетили его? Почему Сытник пошел с ними?
На один из этих вопросов Воробьев не мог ответить.
… Вот уже больше месяца, как местная милиция получила сведения о том, что в Новосибирске появились спекулянты, которые сбывают по фантастически дорогих ценах заграничные товары: женское белье, обувь, парфюмерию. Торговля ведется строго конспиративно, только дома у "надежных людей". Есть предположение, что товар сбывают подставные лица, а главный организатор пытается быть незаметным.
Сведения оставались неподтвержденными, неясными, пока однажды ночью сотрудники милиции не постучали в дверь заведующего продовольственной лавки номер 3 – Котельника. К такому визиту Котельник оказался вполне подготовлен. Без проволочек и лишних викручувань рассказал, что делал "операции" с халвой, сливочным маслом, селедкой и вообще со всем, что попадет под руку.
Во время обыска в квартире Котельника нашли, кроме золота и денег, коробку пудры "Ша нуар". Ярлык на коробке гласил, что месяца два назад она была во Франции.
Жена Котельника охотно объяснила, откуда взялась коробка: купила у женщины, которая и раньше приносила "интересные" вещи. Зовут ее Марфуша, пожилая, одевается во все темное, на голове черный платок. О своем приходе никогда не предупреждает.
Хорошенькая белая коробка с изображением черного кота на крышке стала очень хорошую службу уголовном розыске.
Работники розыска пришли к выводу, что пудра могла попасть из Франции лишь контрабандным путем через один из морских портов.
После длительного и пристального наблюдения удалось установить, что некоторое Игнат Гуровой ежемесячно, а то и дважды в месяц, получает посылки с Энск.
Начали проверять личность Турова. Оказалось, что доверие оно не вызывает.
Когда Гуровой был "мурашкивцем". "Мурашкивци" – одна из наиболее фанатичных религиозных сект.
В тридцатых годах на Волыни некий Иван Мурашко от имени господа бога объявил себя "Ильей-пророком" и "ангелом завета". Основания для этого, по словам Мурашко, были такие. Однажды прогуливаясь по полю, он, Мурашко, встретил женщину. Или от неожиданности, то ли по иным причинам женщина "помертвела". Из "помертвела" послышался голос Христа. Вещал он трое суток, а Мурашко аккуратно все это записывал. Наконец, Христос замолчал, и женщина "воскресла".
Эта бессмысленно-фантастическая история легла в основу "мурашкивськои веры", которая до сих пор кое сохранилась в нашей стране.
Особенно по-варварски относятся "мурашкивци" к женщинам. "Сестрам", которые вступают в секту, делают на спине крестообразный надрез бритвой. Кровь жертвы собирают в бутылку, смешивают с водой и крестят ней новорожденных, конечно, за хорошую плату, превращая человеческую кровь на деньги. Первой удостоилась "наложение креста" Любовь Ишенко. За это она получила титул "матери Сиона", и когда Мурашко, наторгувавшы за кровь немалую сумму, бежал в Аргентину, "иметь Сиона" осталась во главе секты, вместе с назначенными ею "апостолами",. агитируя верующих ждать "царства Сиона".
В годы войны Игнат Гуровой неизвестно как оказался на Херсонщине, в далеком селе, и образовал там секту "мурашкивцив". Ему повезло втянуть в свои сети несколько женщин, которые заботились о "пастыря", и Туровом жилось как у Христа за пазухой.
Но вот стали возвращаться домой фронтовики. Ни один из них не одобрил религиозного увлечении своей жены.
Законным порядком повлиять на гастрольной было хлопотно, да они и не хотели впутывать закон в свои семейные дела. Просто однажды вечером к дому, где был на квартире Гуровой, вошли двое мужчин и предложили ему до утра убраться из деревни. Глядя на их лица, на солдатские ордена, медали и нашивки за ранения, которые они получили в боях, Гуровой понял, что спорить на этот раз не только бесполезно, но и опасно.
"Беседа" с бывшими фронтовиками так повлияла на Турове, что с Херсонщины, заехав на короткое время в Энск, ресниц метнулся аж в Новосибирск. Жил здесь тихо и смирно, работал банщиком. Но об истинных заработки гастрольной стало известно только в последнее время, когда узнали, что к нему одна за другой поступают посылки с обратным адресом: "Энск, Гоголя, 4, квартира 9. П. Т. Малов ", а он так же регулярно направляет крупные суммы в Энск до востребования на имя П. Т. Карпов.
Собрав все необходимые данные и подождав пока Гуровой получит очередную посылку, уголовный розыск потребовал от прокурора санкции на обыск.
В грязной, темной каморке, которую занимал Гуровой, нашли на сто двадцать тысяч рублей различных зарубежных вещей. Как потом выяснилось, Гуровой и тут сумел найти двух мракобесок и образовать с ними нечто вроде новой "религиозной секты". По его поручению Саша и Марфуша сбывали товар.
А когда сотрудники уголовного розыска подняли половицы в коридоре Турове, то обнаружили "товар" уже другого сорта. Бережно завернутые в клеенку, там лежали пять брошюр "За что молятся" слуги седьмого дня ". На титульном листе было указано, где они печатались: "Бруклин, Нью-Йорк, США".
Гуровой рассказал, что вещи он действительно получил посылками от знакомого с Энск, а откуда взялись брошюры – объяснить отказался. "Не знаю, я их туда не клал", отвечал он. Следователь отметил, что на клеенке, в которую завернуты брошюры, отпечатки пальцев Турова. Тогда бывший "мурашкивець" придумал новую версию: буклеты отправлено почтой неизвестно кем, он, Гуровой, испугался, никому их не показал и спрятал. Эту басню он повторял с тупой упрямством.
Искали и сообщников Турове, что поставляли ему заграничные вещи. Как и предполагали сотрудники уголовного розыска, обратный адрес на посылке оказалась фальшивой – никакой Малов на улице Гоголя не жил, и вообще Маловым с инициалами П.Т. в Энск не нашлось. Но вот деньги, долю выручки за проданное, на фальшивую адрес Гуровой посылать, конечно, не мог. Получала их вполне реальное лицо – П. Т. Карпов.
Начали следить за Карпов. И тогда произошло событие, и завершила всю эту довольно сложную историю.
Однажды вечером на одной из улиц Энск, недалеко от порта, стоял моряк. Он был хорошо пьян. Держа в руках пиджак яркого модного цвета, моряк непрестанно повторял: "Купийт! Купийт! Три сто рублз! "Время от времени он хлопал себя пальцем по горлу, интернациональном языке жестов показывая, для какой цели нужны" три сто рублз ".
Поведение моряка никого не удивляло. После освобождения от гитлеровцев Энск все чаще посещали иностранные суда. И экипажи получили у местного населения пренебрежительное прозвище "барахольщики". Некоторые моряки просто на улицах продавали всякую мелочь, привезенный из-за рубежа.
С полчаса призывы купить пиджак остались напрасными, прохожие не обращали на них внимания. Только какая сердобольная бабушка заметила: "Вот она, водка, до чего доводит. С себя продает… Говорят, гипнозом от нее теперь лечат", и пошла своей дорогой.
Моряк начал хрипнуть, но все еще не переставал повторять свое "купите", но уже не так бодро, как прежде. Когда, казалось, иностранец уже окончательно потерял надежду продать пиджак, к нему подошел благообразно пожилой мужчина, пощупал, внимательно осмотрел вещь. Сторговались быстро.
Не успел человек отойти и полквартала, как его остановили, попросили предъявить документы.
Вместо документов мужчина выхватил новенький пистолет системы "Вальтер" и выстрелил. Работник уголовного розыска, который не ожидал такой прыти от благообразно старичка, едва успел уклониться от пули. Товарищ его выбил из руки неизвестного пистолет. Преступник бросился бежать. На его пути случился случайный прохожий, который и схватил его за шиворот. Как потом выяснилось, этим преступником был Карпов.
Только вспоров подшивку купленного пиджака, сотрудники уголовного розыска поняли, какую ошибку допустили, не задержав вместе с "покупателем" и "продавца", их встреча была заранее подстроено, в пиджак были вшиты листовки и брошюры, напечатанные в Бруклине.
…Все это произошло почти в то самое время, когда Воробьев разыскивал внезапно исчезнувшего Ситника…
Отец Иваньо имел небольшой домик с садом и жил одиноко. Знакомства своего никому не навязывал, но и соседей не чурался. Особенно охотно священник проводил время в обществе детей.
Вечерами дети часто собирались у него в саду, и отец Иваньо рассказывал им столь же интересны, насколько и спасены истории о приключениях миссионеров в далеких странах.
Любезностью в обхождении и разными мелкими услугами отец Иваньо сумел преодолеть среди жителей маленькой улице, где стоял его домик, то недоброжелательность, которая глубоко укоренилась в сознании простых людей этого края в отношении униатских священников верных слуг Ватикана. Конечно, к служителям униатской церкви новые знакомые отца Иваньо целом не изменили своего отношения, но для него делали исключение.
Даже старый враг церковников, ожесточенный безбожник Андрей Вершили признавал, что отец Иваньо не подходит под общую мерку. "Некоторое ненастоящий поп, – говорил он, – водки не пьет, ключницы не держит… Живет тихо, если не в церкви служит, то в саду своем копается или детям сказки рассказывает …"
Вершило и сам был не прочь поговорить с "ненастоящим попом", хотя и не хотел в этом признаваться. Беседовали они в основном о будущем урожае, об уходе за пчелами и другие такие же невинные вещи. От бесед, связанных с политикой, отец Иваньо явно уклонялся, а на попытки вершила подвергнуть сомнению догматы святой веры и первоапостольской церкви отвечал деликатным молчанием.
Эти беседы всегда оставляли у Андрея вершила двойственное впечатление.
– Будто ничего себе человек, – говорил он и, помолчав минуту, добавлял: – Правда, еще недавно у нас живет. Посмотрим, что будет дальше.
Дни мирной жизни отца Ваня спокойно проходили один за другим. Когда священник шел по улице в своей черной, простого покроя сутане и широкополой касторовом шляпе, встречные вежливо кланялись ему, приветливо, доброжелательно отвечая на его широкую улыбку.
Павлюк считал, что только он один знает настоящее лицо Иваньо – крупного деятеля греко-католической церкви в Закарпатье, заядлого поклонника Ватикана, исповедника всех обреченных в его округе гитлеровцами на смерть. Нередко после такой исповеди опять начинались аресты, проливалась кровь. Отец Иваньо ловко делал то, что не удавалось гестаповцам. С иезуитской коварством спрашивал у предсмертный час у какого-нибудь осужденного оккупантами к казни гуцула фамилии друзей, приятелей, "сообщников".
Когда на фронте дела хозяев пан-отца стали совсем плохи и Советская Армия начала стремительно продвигаться вперед на запад, Ваня исчез из Закарпатья. Появился он в Кленовые скромным священником одного из храмов. Соседям Иваньо рассказывал, что жил раньше на Холмщине, и при необходимости мог подтвердить свои слова официальным документам, выданным в канцелярии митрополита Шептицкого, которая содержалась в Львове, на Святоюрской горе.
Среди "надежных людей", на помощь которых рассчитывал Павлюк, отец Иваньо занимал первое место.
Встретиться с Иваньо Павлюк решил в костеле святой Елижбеты.
Огромный средневековый храм был украшен с пышностью, свойственной униатским и католическим церквям.
Позолоченная статуя Христа строго смотрела на одиночные фигуры молящихся. Свечи горели тусклым желтоватым пламенем, бросая теплые блики на холодный мрамор стен. Голоса певчих то поднимались до самых высоких нот и звенели где-то вверху под куполом, то опускались до низких, рокочущих, будто падая вниз.
Павлюк вошел в костел, когда служба близилась к концу. Подождав немного, попросил церковного служителя вызвать отца Ваня.
Священник медленно вышел из придела, ища глазами того, кто его звал.
Павлюк приблизился:
– Пан-отец, я хотел бы исповедаться у вас.
Ваня внимательно посмотрел на незнакомца. Настороженный огонек мелькнул в его глазах и погас, взгляд снова стал ласковый, как всегда. Это изменение не приховалася от опытного глаза Павлюка.
– Вы узнали меня, – сказал Павлюк, когда они вошли в исповедальню, похожую на высокий ящик. – Мы встречались однажды в приемной гауляйтера Украины господина Эриха Коха.
Румяное добродушное лицо Иваньо было спокойно.
– У меня плохая память, – ответил он.
Павлюк ожидал, что после этих слов Иваньо начнет его расспрашивать, но тот молчал.
Увидев, что священник не склонен заводить разговор, Павлюк пожал плечом.
– Я хотел бы поговорить с вами.
– О чем?
– Вы должны помочь.
– Кому?
– Тем, кто помогает вам и, будем говорить откровенно, кто руководит вами, батюшка.
Ваня молчал. Его длинные хищные пальцы перебирали четки – спокойно, методично.
– Чего вы молчите? – Не выдержал Павлюк.
– Я жду, что скажете вы.
– А что я должен сказать?
– Не знаю.
– С вами трудно разговаривать.
Ваня не ответил.
Павлюк вынужден был уступить.
– Я пришел к вам с просьбой.
– Обязанность христианина велит мне помогать ближнему.
– Даже в том деле, о которой я хочу вас просить?
Ваня встретился взглядом с Павлюком. То Павлюком показалось, то ли на самом деле – священник сделал едва заметный утвердительный знак. Только теперь Павлюк понял истинную причину уловок отца Ваня. Священник вел разговор так, чтобы против него не было ни одного доказательства, каждое его слово имело двойное значение.
Разгадав тактику Иваньо, Павлюк почувствовал себя увереннее.
– Вы напрасно боитесь меня, – сказал Павлюк. – В доказательство могу привести эти слова. – Наклонившись к уху Иваньо, он еле слышно прошептал несколько латинских фраз.
– С этого надо было и начинать, – холодно и строго сказал Ваня, – а не тратить время впустую.
– Что правда, то правда, – согласился Павлюк. – Моя ошибка.
– Мы не прощаем ошибок, – голубые, чуть навыкате глаза Иваньо, всегда так добры и добродушные, злобно блеснули. От этого взгляда Павлюк невольно смутился. Он пожал плечом и прощающим почти робким голосом ответил:
– Я не то хотел сказать. Вы меня не так поняли.
– Я понял вас, – Ваня говорил спокойно, многозначительно. – И понял очень хорошо. Вы придете ко мне вечером, в десять.
Ваня сказал адрес, протянул Павлюком руку для поцелуя и, перекрестив "исповеданные", размеренными шагами пошел.
Павлюк вышел из собора потрясен и злой. Он не мог простить себе, что проявил малодушие перед священником, таким тихим и добродушным на вид.
Ровно в десять часов вечера Павлюк был у дома отца Ваня.
Прямая улица, обсаженная вдоль тротуаров каштанами, терялась в темной дали. Из окна соседнего дома доносилась песня. Девушка, которая шла навстречу Павлюком, нарочито замедлил хода, чтобы послушать ее.
Павлюк не любил песни. Бросив вслед девушке подозрительный взгляд, умышленно пропустил калитку, на которой была прибита дощечка с указанным Иваньо номером.
Только после того, как девушка исчезла, вернулся назад и, убедившись, что на улице никого нет, толкнул калитку. Она была незамкнутая.
Узкой, посыпанной песком дорожке направился к дому. Двор почти все было засажено цветами. Золотые шары желтели в темноте. Чуть в стороне от дорожки шелестели листвой дубки. Ни одно окно в доме было темно.
Однако священник не спал. Только Павлюк осторожно постучал в дверь, как они открылись.
Хозяин взял гостя за руку и повел внутрь дома. Павлюк продвигался в темноте, не разбирая направления, только догадывался, что они идут в одну из задних комнат.
Отпустив руку гостя, Ваня сделал несколько уверенных, несмотря на сплошной мрак, шагов. Щелкнул выключатель. Павлюк прищурился от внезапного света.
Они стояли в небольшой комнате без окон. На полу насыпана кучка картофеля, в углу, у стены, – мешки с капустой и еще какими овощами, посреди комнаты – винная бочка.
Ваня сел на один из грубых неокрашенных табуретов. Второй небрежным движением ноги подвинул гостю.
Павлюка удивил выражение лица священника. Лицо было усталое, почти измученное. Уголки рта опустились, щеки обвисли, голубые глаза смотрели с тупой, мрачной злобой. Целый день Ваня вынужден был носить маску ласковости и добродушия и только поздно вечером становился самим собой, давал себе отдохнуть, возвращая лицу его настоящее выражение.
– Счастливо дошли? – Спросил священник. – Никто за вами не следил?
Голос в Иваньо сейчас тоже был настоящий – не елейно-певучий, как днем, а резкий, дребезжащий, мрачный.
– Нет, никто, – коротко ответил Павлюк.
Хотя Павлюк был очень высокого мнения о себе, он не мог не признать, что ему есть чему поучиться у этого ксендза.
Заметив, как внимательно Павлюк осматривает комнату, Ваня поспешил заверить его:
– Место надежное. Угловая комната с глухими стенами. Кроме нас, в доме никого нет, подслушивать некому.
– Это хорошо. – Павлюк пытался оттянуть решающую разговор, не зная, с чего начать ее, как лучше повлиять на эту двуликим, бесспорно хитрую и опасного человека. – Очень хорошо.
– Если хорошо, то переходите к делу.
Гость исподлобья посмотрел на священника. Помолчал немного, собираясь с мыслями, затем подробно рассказал о цели своего опасного путешествия.
Ваня слушал внимательно, не перебивая.
– Да, – сказал он, когда Павлюк кончил. – Вы взяли на себя тяжелый крест. Это зачтется вам перед церковью здесь и перед богом там, – он посмотрел на потолок. – Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы список попал в руки советских властей. Это было бы гибелью для нескольких десятков верных католиков…
-… И дало бы возможность доказать связь некоторых ксендзов из гестапо, – добавил Павлюк.
– А это еще хуже, чем гибель нескольких десятков верных сынов церкви, давно отреклись всего земного, – ханжеским тоном закончил Ваня.
Павлюк покосился на него.
– Так или иначе, – сказал священник, выдержав соответствующую паузу, – ваша миссия – подвиг на благо церкви.
Павлюк пожал плечом.
– Начать эту миссию мне помогли люди, которые ненавидят католическую церковь всей душой. Впрочем, так же как и православную, магометанскую, иудейскую и все остальные.
– Кто именно?
– "Слуги седьмого дня". Слышали?
– Мерзкая секта еретиков. Однако церковь позволяет для осуществления высоких целей использовать на-вить еретиков… Какую услугу они для вас сделали?
– Благодаря их помощи я для советских властей мертв, утонул.
Павлюк не собирался вдаваться в подробности.
– С чего начнем? – Спросил он у святого отца.
– У меня есть план подземелья. Я вроде знал, что он понадобится, сохранил. Сейчас принесу.
Вскоре он вернулся со свернутым в трубку листом бумаги. Стряхнул с него пыль, протянул Пав-люковые.
– Вот.
– Это нам поможет, – удовлетворенно сказал Павлюк. Придвинув табурет к высокой винной бочки, он развернул на ней план.
В этот момент в глубине дома раздался резкий звонок,
– Наконец, – с оттенком удовлетворения сказал Ваня.
В Павлюка звонок вызвал совсем другое чувство. Он встревоженно поднял голову, сунул руку в карман, вытащил пистолет.
– Это за мной, – успокоил Иваньо. – Наверное, старой Анне Матусяк совсем плохо, пора ее исповедать.
Отец Иваньо вышел на крыльцо, слышно было, как он разговаривает с кем. Все это время Павлюк сидел съежившись, как зверь перед прыжком, настороженно поглядывая вокруг и не выпуская пистолета. Наконец, отец Иваньо вернулся. В руках священник держал бутылку, стакан и тарелку с маленькими бутербродами.
– Чтобы вам было веселее в одиночестве, – объяснил он и поставил вино и закуску на бочку рядом с планом.-Я скоро вернусь.
Павлюк пожал плечом.
– Хорошо. Ждать.
Сутана Иваньо прошелестела в соседней комнате, хлопнула входная дверь, затем калитка на улицу. Тогда Павлюк спрятал пистолет, налил вина и, отхлебывая из стакана, начал снова очень внимательно рассматривать план, делая в ней пометки шариковой ручкой.
Когда Ваня вернулся домой, бутылка и тарелка пустовали, план, свернутый в трубку, лежал на бочке, Павлюк сидел задумчивый и курил.
– Вы, я вижу, времени даром не тратили, – Ваня с улыбкой кивнул на пустую бутылку.
– Да, я подробно ознакомился с планом, – Павлюк сделал вид, будто не понял намека. – Вы его возьмите в костел, он вам еще будет нужен.
– Непременно… А сейчас вам пора уходить.
– Боитесь?
– Нельзя, чтобы вас нашли в доме служителя церкви. Ее интересами не рискую…
– Да, вы правы, – согласился Павлюк. – Подготовьте все в костеле. Я еще только раз зайду к вам сюда. Все последующие наши встречи уже состоятся там.
– Согласен, жду вас в пятницу, в полночь.
Павлюк поднялся. Ваня тоже встал, выключил электричество. От внезапной темноты в Павлюка поплыли перед глазами зеленые круги. Но священник прекрасно ориентировался в этой темноте. Он взял гостя за руку и повел. Бесшумно открыл дверь.
– Здесь крыльцо, ступеньки, – прошептал Ваня. – Потом пойдете тропой прямо через сад до забора. Он низенький, перелез легко и окажетесь на прежний Бенедиктинский улице, теперь она называется имени Стефаника. Путь до центра города – направо, вниз.
– Понял. Значит, в полночь. Прощайте, отче.
Невнятная тень Павлюка растаяла в глубине сада, а Ваня, оставив дверь полуоткрытыми, еще долго всматривался и вслушивался в темноту ночи. Он стоял так минут десять. Только окончательно убедившись, что ночной посетитель выбрался из сада благополучно, запер дверь…
Высокий, стройный скромно одетый мужчина лет сорока остановился возле костела святой Елижбеты и начал внимательно рассматривать католический храм.
На крюках, у входа в костел, висели тяжелые чугунные ядра. По преданию, ими много лет назад турки обстреливали храм, но ядра "язычников" отскочили от стен обители католического бога.
Мужчина поднял голову, с любопытством разглядывая угловатые башню костела, острый готический шпиль, потом не спеша поднялся на паперть,
Главный вход в костел был закрыт. Мужчина постучал кулаком, подождал несколько минут. Глухой звук замер. Вряд ли его было слышно по ту сторону двери, массивных и больших, как ворота.
Поняв, что отсюда внутрь не пробраться, он пошел вокруг костела, надеясь найти какие другие двери.
И не ошибся. В уютном уголке между двумя статуями он увидел узенькие двери, окрашены под цвет дикого камня стен. Рассматривая их, заметил на перекладине кнопку электрического звонка.
– Ради бога надейся, а электричеством пользуйся, – пробормотал он, нажимая кнопку.
Следствие был такой же, как от стук кулаком в дверь. Мужчина снова нажал кнопку. Полная молчание.
И вдруг настырный посетитель почувствовал: за ним следят. Он не смог бы объяснить, почему возникло это чувство, но не сомневался: откуда сквозь хорошо замаскированный отверстие его с ног до головы осматривают очень бдительны, внимательные глаза, которые не упустят ни одной мелочи, постараются разгадать выражение лица, проникнуть в мысли.
Мужчина подождал с минуту, потом нажал кнопку третий и растерянно затоптался на месте.
Наконец, за дверью послышались неторопливые шаги, звон ключей. Дверь медленно бесшумно отворилась.
На пороге стоял священник. Казалось, он сошел со страниц старинной книги, прославляющей деяния столбов католической церкви. Среднего роста, с круглым румяным лицом, голубыми, чуть навыкате глазами, он представлял собой образец христианской покорности и радушия.
– Я священник этого храма отец Иваньо, – сказал он. – Чем могу быть полезен?
Голос его, мягкий и кроткий, полностью гармонировал с внешностью. Ваня немного наклонил голову, будто говоря, что всего себя отдает в полное распоряжение посетителя.
"Да, – подумал тот. – Ксендз не обратился ко мне с привычным в его лексиконе "сын мой". Значит, сразу догадался, что я не местный житель, а значит, и не католик… Смотри ласково, а за порог не зовет… С ним надо быть настороже. "
Пытаясь придать своему лицу ласкового выражения, посетитель сказал:
– Моя фамилия Грицай. Я – инженер. Хотел бы осмотреть подвал – подземелье под храмом.
– О, прошу, прошу! – Воскликнул Ваня, не двигаясь с места. Дородная фигура его заслонила дверь. – А зачем это?
– Во время войны квартал пострадал от сильного бомбардировки. Надо проверить, не треснул фундамент костела. От этого может зависеть сохранность всего здания.
– Пожалуйста, пожалуйста! – Любезно повторил Ваня, так же плотно загораживая дверь. – У вас, конечно, есть соответствующий документ от властей?
"Да… ксендзу пальца в рот не клади – откусит", подумал Грицай.
– Конечно, вот он.
Достал из кармана бумагу, развернул, отдал Иваньо.
Священник внимательно прочитал, посмотрел на обратную сторону – нет ли чего, проверил печать, подпись, потом вернул документ Грицай и, подкрепив слова любезным жестом, пригласил:
– Пойдемте.
Дверь закрылась, щелкнул американский замок. "Быстро отсюда не выберешься", подумал Грицай.
Долго шли по темному коридору, наконец, оказались в маленькой бедно обставленной комнате. Кроме стола и двух стульев старинной работы, больше никакой мебели здесь не было. В углу лежала куча темного тряпья.
Свет пасмурного дня сочится сквозь узкое стрельчатое окно, не столько рассеивая сумерки в комнате, сколько подчеркивая их.
– Садитесь, пожалуйста, – показал Иваньо на стул и только после того, как сел гость, сел. – Чем я могу вам помочь?
Ваня положил на стол руки. Они были большие, тяжелые. Хищные, длинные пальцы все время вздрагивали и шевелились, как змеи. Грицай подумал, что руки разоблачают истинную натуру Иваньо… И сразу же священник спрятал их под стол.
– Я не хочу вас беспокоить, – вежливо сказал Грицай. – Дайте план подземелья – вот и вся ваша помощь.
Ваня развел руками. По его круглом лице отразилось выражение сожаления.
– В том-то и беда, что плана у меня нет… Но я сам сопутствовать вам, – заискивающе добавил он. – Я прекрасно знаю подземелья, покажу вам все, со мной не заблудитесь.
– Что вы! Что вы! – Запротестовал смущенный и растерянный Грицай. – Я не хочу вас беспокоить, ведь обзор подземелья продлится не день и не два, работа кропотливая …, А, вы просто забыли, план у вас.
Ваня бросил пристальный взгляд на Грицая, но тот смотрел на него искренне, простодушно.
Священник смиренно опустил глаза, лицо его снова стало привычно ласковым.
– Почему вы так думаете? – С елейно улыбкой спросил он.
– Не хотелось причинять вам лишних хлопот. Поэтому я пытался разыскать план в архиве. Мне сообщили, что при эвакуации города фашисты вывезли документацию костела, но потом она вместе с другими трофеями попала в наших войск и была возвращена вам. Я даже видел вашу расписку о ее получении. Среди документов указан и план.
Грицай сказал все это с чрезвычайно любезной улыбкой.
Священник, как ни старался, не мог разгадать, что у него на уме и насколько правдива его рассказ. Ваня понимал, что дальше отпираться бессмысленно.
– Если так, план, конечно, где-то здесь. Посидите немного, я поищу.
– Пожалуйста, если вам не трудно.
– Что вы, такая мелочь!
Грицай остался один. Вокруг царила гнетущая тишина. Во всем огромном храме не было слышно ни звука. Только с улицы изредка доносились резкие автомобильные гудки.
Грицай взглянул на часы – уже тридцать две минуты, как ушел Ваня.
Наконец, он появился, смущенный, добродушный, с ласковой улыбкой.
– Мне так стыдно, я невольно обманул вас. В моем сане это непростительно…
– О, что вы! Пустое, – перебил его Грицай.
– Нет, нет, не утешайте меня. Это непростительно. Я должен был проверить все бумаги, прежде чем уверять, что плана нет. А он валялся на шкафу – заброшенный и забытый, В подземелье теперь никто не бывает.
Ваня протянул свернутый в трубку лист бумаги. Никаких признаков пыли Грицай на нем не заметил.
– Да на шкафу, говорите? – Между прочим спросил он.
– Да, на шкафу, поэтому я и забыл о нем.
"Да ты же им только вчера пользовался, – подумал Грицай, разворачивая на столе план. – Вот и свежие заметки шариковой ручкой ".
Уголком глаза он следил за Иваньо. Священник, не знал о пометки на плане, побледнел.
Но через мгновение на лице Иваньо не осталось и следа от пережитого волнения.
– Значит, так, – задумчиво произнес Грицай, внимательно рассматривая план. – Спуск в подземелье здесь винтовой лестницей. Вот – коридор и отдельные, не соединенные между собой помещения.
– Это бывшие темницы узников, – прощающим тоном объяснил Ваня. – Знаете, средневековье, инквизиция, суровые нравы… В одних камерах еретиков приковывали за локти к стене на долгие годы, у других – держали на цепи с чугунным ошейником.
Грицай напряг все силы, чтобы не выдать волнения ни движением, ни возгласом. Внешне он был совершенно спокоен, а мысли сновали быстрые и тревожные.
Кто-то ищет в подземелье то же, что и он. Это видно из пометок на плане. Кто-то идет впереди… И, возможно, уже достиг цели… "Двенадцать шагов по коридору", сказал ксендз Пшеминський, умирая. Примерно в этом месте на плане чья рука поставила едва заметную точку. "Потом слева", вот крестиком отмечено поворот, "третья камера и …" на плане она обведена толстым кругом. Получается, неизвестный тоже! …
Грицай оторвался от своих мыслей, начал прислушиваться к рассказу Иваньо:
– Говорят, что в подземелье до сих пор появляются призраки невинно замученных, слышать стоны и лязг цепей… Впрочем, – голубые глаза священника стали холодностальни, впились в Грицая с вызовом и даже угрозой, – вы же материалист и не верите в потустороннюю жизнь!
– Конечно, – спокойно ответил Грицай, тоже глядя прямо в глаза Иваньо. – Я материалист и не верю в загробную жизнь.
Священник мягко улыбнулся:
– Верить или не верить – право каждого.
– Совершенно верно… Значит, я могу идти?
– Я провожу вас.
Вышли в тот самый коридор, которым пришли сюда, но вернули не налево, к двери на улицу, а в противоположную сторону.
Коридор был темный, искореженный. Грицай считал повороты, двери, встречавшиеся на пути. Он знал, что эти сведения затем пригодятся.
Коридор упирал, ся в дубовые двери, окованные широкими железными полосами. Толстенный засов с замком-Пудовика прочно запирал их. Выломать такую дверь без специальных инструментов было невозможно.
Ваня вытащил связку ключей и вонзил крупнейший в щель.
Догадка Грицая, что в подземелье недавно кто спускался, подтвердился – замок отключился легко. НЕ заскрипели и петли дверей, Грицай и Ваня открывали их.
В лицо пахнуло затхлым, влажным воздухом. Впереди стояла густая, почти осязаемая тьма. Даже очертания предметов нельзя было распознать в этом сплошном, кромешном мраке.
Отец Иваньо достал из кармана сутаны толстую церковную свечу, серебряную зажигалку и чиркнул колесиком.
– Не надо, у меня есть фонарь. – Грицай получил и включил мощный электрический фонарь с рефлектором.
– Свеча не помешает, – священник все же зажег ее. Яркий белый свет фонаря выхватил из мрака узкие без поручней каменная лестница, нависшие арочные своды, коридор, который терялся в темноте. Век ока-лись бессильными перед камнями подземелья. Все здесь было очень старое, но крепкое – оно не подвергалось воздействию времени. Ничто не изменилось в подземелье с того времени, как по этой лестнице спускались инквизиторы в черных мантиях с капюшонами, которые закрывали лица; палачи в коротких красных камзолах; обессиленные пытками "еретики" – жертвы религиозного фанатизма.
– Прошу вас, – любезным жестом Иваньо предложил Грицай спускаться первым.
Спустившись вниз, Грицай повел лучом вправо, влево. Мрачные крепкие своды, каменные стены, вы заложена белым плитняком пол, изъеденные ржавчиной железные двери с обеих сторон коридора.
Высоко держа над головой свечу, Ваня уверенно спустился вслед за Грицай.
Первую ошибку священник сделал там, наверху, когда отдал Грицай план, даже не взглянув на него, не вытерев пометок шариковой ручкой.
Вторую здесь, в подземелье.
Оказавшись рядом с гостем, священник молча повел его путем, о котором говорил перед смертью ксендз Пшеминський.
Грицай с деланным удивлением посмотрел на Иваньо:
– Позвольте, куда вы меня ведете?
– Как куда? – Смешавшись ответил Ваня вопросом на вопрос.
Рука, державшая свечу, вздрогнула. Качнулись косые тени на низком своде.
– Я должен осмотреть подвал с самого начала, а вы идете в глубь подземелья. Чего?
Но Ваня уже овладел собой, хитруючы, ответил:
– Оттуда ближе к району, который подвергся бомбардировке. Я думал, вы там начнете.
– Нет. Простите, но у меня есть определенная методика, которой я привык следовать.
– Прошу, как вам угодно, – с напускным безразличием согласился батюшка.
"Хитрый, – подумал Грицай. – Хотел проверить, пойду я сразу к третьей камеры. Вероятно, он знает о тайнике Пшеминського и ищет его. Совершенно очевидно, что ищет… "
Грицай взялся за дело.
Метр за метром освещал лучом своего яркого фонаря своды, стены, пол, пристально рассматривал каждую трещину. Когда трещина была шире других, засовывал в нее тонкий стальной щуп, измерял длину перочинным метром, записывал сведения в блокнот. Казалось, он так погрузился в свою работу, что совсем забыл о Иваньо, который сидел на ступеньках и молча наблюдал за ним.
– Господи! – Вдруг дрожащим голосом воскликнул священник.
Из глубины подземелья донесся стон, сначала едва слышный, потом громче. Глухой, невнятный, он пронесся под сводами подземелья и замер.
Рука Грицая рванулась в карман, где лежал пистолет. Но уже в следующее мгновение, поймав на себе острый, пытливый взгляд Иваньо, он вместо того, чтобы сунуть руку в карман, хлопнул себя по боку, воскликнул:
– Что это?
Священник подошел к нему вплотную и испуганно прошептал:
– Души! Души погибших взывают о возмездии. Если бы вы знали, сколько крови невинных пролито здесь! …
– Оставьте! – Без всякого маскировки, вполне искренне рассмеялся Грицай. Трагический тон священника не произвел на него ни малейшего впечатления. – Вы знаете, что я материалист и не верю в загробных басни…
Стон, от которого даже в душе холодело, снова повторился.
Ваня перекрестился, забормотал молитву.
– Ну, ну, – насмешливо похлопал его по плечу Грицай. – Не волнуйтесь. Пойдем посмотрим, кто это подает голос.
Он спокойно направился по коридору, освещая его фонарем.
Ваня следовал за ним. Как только Грицай отвернулся, выражение страха сразу исчезла с священника. Кусая губы, он бросал полные ярости взгляды на широкую спину спутника.
– Где тут, – Грицай шарил лучом фонаря по стене. – Ага, так я и думал! Смотрите.
Луч холодного света уперся в небольшое отверстие в стене. Стон доносился оттуда.
– Своеобразная эоловая арфа, – сказал Грицай. – Здесь в вентиляционной трубе сделано некое устройство, образует звук, похожий на стон, когда наверху подует сильный ветер. Вот и все – никаких мертвых душ… Эти жуткие звуки, вероятно, входили в программу тероризации узников подземелья.
Ваня покачал головой.
– Не знаю, как заключенных, а меня они напугали очень.
– Вот вам одно из преимуществ атеизма, – с откровенной насмешкой сказал Грицай. – Атеисты храбрее.
Они вернулись обратно к входу.
– Может, вы подниметесь наверх, – предложил Грицай. – Что вам здесь сидеть – в темноте и сырости.
– Ничего. Мой долг христианина велит мне не оставлять вас одного в таком мрачном месте.
Грицай понял, что Ваня от него не отстанет. Но открывать священнику настоящую цель своих исканий не хотел.
– Хорошо, тогда я быстро обходить коридор и камеры, а потом, когда будет больше времени, возьмусь за дело как следует.
– Как хотите, – как можно равнодушнее ответил Ваня, тщетно пытаясь скрыть свою радость. – Я с вами.
Осмотрели центральный коридор, запутанные боковые ходы.
Коридор вел в большой зал с высокой ребристой потолком. В центре зала стоял квадратное повышении с гладко обтесанного камня. В углу – вторых, поменьше. За ним – камин.
– Зал судилища, – пояснил Ваня. – В нем допрашивали и судили еретиков. Вот здесь, – показал он на центр зала, – сидели судьи-инквизиторы. В том углу пытали подсудимых.
– Веселое место, – пошутил Грицай.
Внешне небрежно осмотрел Грицай и третью камеру, где, по утверждению ксендза Пшеминського, содержался тайник с документами. Ничего подозрительного не заметил. Камни нигде не сдвинут, потолок тоже цела. Грицай облегченно вздохнул. Теперь он был уверен, что неизвестный, который рассматривал план и сделал на нем пометки, документы еще не нашел. Надо его опередить любой ценой…
Часа через три полковник Грицай сидел у себя с кабинете, дожидаясь лейтенанта Данилко.
В дверь постучали.
– Заходите, – пригласил полковник.
Молодой человек в штатском костюме отрапортовал:
– Лейтенант Данилко по вашему приказанию прибыл.
– Здравствуйте. Садитесь.
Полковник следил, как Данилко уверенно легко перешел кабинет, сел в кресло.
– Вы были ранены в ногу? – Спросил Грицай,
– Так точно, товарищ полковник.
– Зажила рана?
– Так точно. Нога работает даже лучше, чем раньше.
Грицай улыбнулся. Он любил веселых людей и всегда откликался на шутку.
– Знаете, для чего я вас вызвал?
– Нет, товарищ полковник.
– Расскажите немного о себе.
В лейтенанта было простое, на первый взгляд ничем не примечательное лицо. Но если присмотреться лучше, привлекала внимание чистая ровная линия высокого лба, упорно сведенные брови, спокойные серые глаза. "Говорят, сероглазые – замечательные стрелки", подумал Грицай и спросил:
– Стреляйте метко?
– Ничего… Призы брал, – ответил Данилко, немного удивлен вопросом, что не касалось темы разговора,
– Правильно. Военный человек обязательно должен уметь хорошо стрелять… Расскажите…
– Родился я в девятьсот двадцать втором году в селе Борунив, километров восемьдесят отсюда на запад. Отец батрачил, я тоже сначала был батраком у кулаков, затем отправился в город. Работы в городе не нашел, перебивался как мог. Потом, когда Западная Украина стала советской, я поступил на завод. Когда началась война, добровольно пошел в армию. Воевал под Орлом, Сталинградом, освобождал Киев. Раненый во Ровно, был в госпитале, только сегодня вышел.
– Да, – после короткой паузы сказал Грицай. Открыл сейф, достал какую фотографию, положил на стол. – У вас есть знакомые в городе?
– Нет, товарищ полковник.
– Знает кто-то из ваших односельчан, где вы были эти годы, что с вами?
– Никто. Мать умерла давно, отец – перед войной, родственников у меня нет, в деревню ни к кому не писал.
– В форме выходили за ворота госпиталя?
– Нет. мы в пижамах ходили, а сегодня от вас принесли гражданский костюм и приказали прийти сюда в нем.
Отвечая на вопрос, Данилко удивлялся все больше и больше.
– Какие языки знаете?
– Кроме родного украинского, русский, конечно. Польский знаю, немного немецкий.
– Хорошо… Теперь слушайте внимательно… Вы, наверное, видели здешний костел святой Елижбеты?
Данилко кивнул.
– В подземелье под костелом скрыто важный документ – список униатских священников, которые накануне польско-немецкой войны были завербованы гестапо и верно служили ему до разгрома гитлеризма. Сегодня я побывал под костелом, убедился, что список ищут враги – вполне возможно, для того, чтобы передать шпионов новым хозяевам.
– Дайте взвод солдат, и я по камешку выберу весь костел, а тайник найду, – предложил Данилко.
– И это даст материал для провокационной кампании в буржуазной прессе, – в тон ему ответил Грицай. – Поднимут шум на весь мир, что советские войска разрушают храмы, издеваются над чувством верующих А попы-шпионы смекнут, в чем дело, и разбегутся кто куда – ищи тогда звали. Убежит и субъект, который ищет документ.
– Ага, понял, наконец! Надо его поймать, а он выдаст др.
– И опять не так, – улыбнулся полковник. – В нашем деле простейший путь к цели еще далеко не самый верный. Во-первых, совершенно неизвестно, Сын сообщников или нет. А во-вторых, нам нужен прежде список – настоящий, в полном порядке.
– Для чего? – Удивился лейтенант.
– Вы же родом из этих мест и не вам рассказывать, что униатская церковь всегда была самой верной служанкой реакции. Но среди верующих униатов большинство честных, хороших людей, которых просто обманули. Широко опубликован документ о сотрудничестве церковников с фашистами вызовет отзывы во всем мире – ведь украинский-униаты живут и в Северной Америке, и в Южной. Сейчас униатская церковь пытается надеть на себя тогу борца против фашизма. Список, который мы ищем, откроет глаза честным людям.
Зазвонил телефон.
– Я занят, – сказал Грицай, взяв трубку.
Кто отвечал ему прощающим тоном, но настойчиво.
– Примите его сами, – спокойно ответил полковник.
В трубке снова затрещало – кто оправдывался, уговаривал.
– Хорошо, выпишите пропуск, – наконец согласился Грицай. – Какой очень настырный посетитель хочет поговорить только со мной, – пояснил он Данилко. – Придется принять. Выйдите, пожалуйста, в коридор, поверните за угол и побудьте там. Я вас потом позову.
Через минуту-другую новый посетитель постучал в дверь кабинета Грицая.
– Пожалуйста, – пригласил полковник.
Мужчине, который так настойчиво добивался свидания с полковником, было лет шестьдесят.
– Этакого начальника мне и надо, – услышал уже с порога. – А то сидит молодой, у меня сын старший. Я с таким говорить не могу, мне надо серьезного начальника, который может внимательно выслушать и все основательно объяснить.
– Садитесь, – пригласил Грицай.
Дед сел, положил шляпу на небольшой столик для телефонов, приставленный к письменному, медленно расправил длинные седые усы:
– Дело у меня, товарищ полковник, такова, что даже я сам в ней разобраться не могу – то ли правда, или нет. Ничего не пойму.
– Может, вместе разберемся, – едва заметно улыбнулся Грицай.
– Может, и разберемся, – охотно согласился старик. – Говорят, одна голова хорошо, а две – лучше. Только здесь не две, может, целых двадцать нужно, чтобы маху не дать. Хочу сказать вам для начала, попов этих я всю жизнь терпеть не мог. Еще как жениться собирался со старой своей, то так же направления и сказал: "В церковь не пойду, хоть ты что!" И уж как она плакала, и отец мой ругал меня. Что греха таить – пришлось уйти. Что его поделаешь – время такое было, сами знаете. С работы бы выгнали, в полицию упекли. А безработных и без меня хватало. На любое место, только скажи, сразу десять прибежит. Вот и пришлось против своей совести идти. В церковь я таки пошел, а отца Григория – священник был в том селе, где моя старая жила, – ему и говорю: "Неверующий я. Атеист, если по-ученому ". А он и отвечает: "Да обо мне. Деньги плати, а в церкви, что скажу, то и делай ". Правда, под хмельком он тогда был, и все они выпить любят, сколько я их не встречал…
Старый помолчал, вынул из кармана огромный кисет с табаком. Грицай протянул ему коробку "Каз-бека". Тот презрительно сморщился: "Не употребляю", тщательно свернул папиросу и, пуская клубы едкого дыма, продолжал:
– Все они любят выпить, кроме одного – отца Ваня, что рядом со мной живет. Такой тихий поп, просто удивительно. Водки – ни-ни. Отношении женщин – тоже. Все с ребятишками возится, в саду возится, читает. И поговорить с ним приятно: вежливый, яды своей религиозной сеет. Думал: неужели этот поп не такой, как все, неужели польза от него, а вреда нет? Посмотришь, как человек как человек, а домой от него приду, посижу, обдумаю все и не верю. "Ой, говорю себе, Вершили (это меня так зовут – Андрей Вершили), не верь попу, все они одним миром мазаны".
Вершило снова прервал свой рассказ, достал из кармана большую красную платок, вытер вспотевший лоб. Грицай внимательно и добродушно поглядывал на собеседника.
– Так вот, товарищ полковник, вчера я допоздна в своем саду сидел. Повадились мальчишки у меня яблоки воровать. Днем пусть приходят. Я им сам выберу, дам, которое только понравится. Ребенок, она, сами знаете, вкусненькое любит. Когда с разрешения, я не против. А воровать – это не годится, до добра не доведет такое дело, да и дереву вредит. Сижу вот я в садике, в самый темный угол забрался. Сначала дремал, а потом посмотрел вокруг – такая красота. Ночь тиха, звезды ясные-ясные. И вдруг грустно мне стало. Вот, думаю, дед Вершили, жизнь ты прожил, а добра не видел – по чужим людям и по чужим домам шатался. Только теперь счастье наступило, а ты уже старик. Задумался я, вдруг слышу – шум. А надо сказать вам, мой сад и сад Иваньо – рядом. Вдруг, значит, слышу – шум. Что это, думаю, такое? Когда вижу, в доме ксендза открываются задние двери, в садик ведут. Хоть темно, а разобрать можно: вышел из дома человек. "До свидания, – говорит, – Ровно в полночь буду". И крадется через сад, да так тихо, осторожно, видно, чего ему прятаться надо. А батюшка за ним с открытой двери следит. Прошел этот человек совсем близко от меня, дыхание было слышно – трудно так дышит, сопит. Разбирательств я его немного. Ростом невысок, плечи широкие, руки очень длинные. Подкрался к забору, прислушался, затем перепрыгнул через него – только и видели. Утром пошел к соседу своему – Степы. Сверхсрочников он, старшина, десятый год в армии служит. Боевой парень. Я ему все рассказал, а он мне посоветовал, куда пойти. Действительно, думаю, надо пойти. Может, оно вам и без надобности, а все-таки на совести спокойнее. А может, думаю, какой подозрительный.
– Правильно сделали, АндрейЖ… Отчество как вас?
– Иванович.
– …Андрею Ивановичу. Хорошо сделали, что пришли сюда. Спасибо. – Грицай крепко пожал старику руку.
– Значит, правильно я подумал, что он проходимец какой? – Обрадовавшись, спросил Вершили.
– Этого я уже не знаю, Андрей Иванович. Мало кто к ксендзу ходит. Может, человек ребенка окрестить решила, а открыто этого делать не хочет, может, еще какое-то дело – всякое бывает, – улыбнулся Грицай. – Однако разговор наш прошу сохранить в тайне.
– Да разве я не знаю, – кивнул Вершили. – Нет ничего умнее, как язык за зубами держать.
Вершило встал, взял со столика свою шляпу и, попрощавшись, вышел.
Полковник тоже вышел в коридор, позвал Данилко. Молодой офицер стоял у окна, задумчиво глядя в высокое холодное небо.
– Пойдем, – сказал полковник. – Кажется, я только что получил очень важные сведения.
На свидание Павлюк появился точно в назначенное время. Соблюдением правил конспирации, он оглянулся, проверил, не следит ли кто за ним, и только тогда осторожно шмыгнул в калитку.
Как и в прошлый раз, священник уже ждал его и сразу впустил в дом.
Поздоровавшись, Ваня прежде сообщил об инженере Грицая.
– Я не думаю, чтобы его направили контрразведчики, – сказал он. - Впрочем … В нашем положении надо остерегаться всего. И кое в его … может, даже не в словах, не в поведении, а скорее во взгляде, в манерах показалось мне подозрительным. Особенно не нравится мне, что он видел ваши пометки на плане.Из них можно легко понять, что вы ищете.
Павлюк – удачливый и опытный шпион с многолетним "стажем", имел свое "профессиональное самолюбие" – признать свою ошибку ему не хотелось.
– Глупости, – сказал он намеренно небрежным тоном. - Ничего не поймет. Мало кто и с какой целью мог оставить пометки на плане. Все равно неизвестно, в какой камере нужно искать тайник.
– Все это так, но осторожность необходима.
Павлюк пожал плечом.
– Это правда, святой отец. И все же не так страшен черт, как его малюют. Я на своем веку имел дело с немецким, французским, турецким, американской контрразведками и, как видите, жив, здоров, не собираюсь умирать. Будем надеяться, что нас минует и советская контрразведка. Они в худшем положении, чем мы.
– Почему?
– Очень просто. Во-первых, они не знают, кто мы, где мы и каковы наши намерения. Затем представьте себе хуже: нас арестовали. Признаться, что мы искали тайник – для нас все равно, что подписать себе обвинительный приговор, этого мы никогда не сделаем. Правильно?
– Ну конечно.
– Во-вторых, они должны схватить нас именно в тот момент, когда при нас будет список – не раньше и не позже. Ранее – арест ни к чему не приведет, позже – мы исчезнем с важным документом. Как видите, задача у контрразведчиков не легкая.
– Тем лучше … Вы хорошо осмотрели третью камеру?
– По-моему, искать надо не там.
– А где?
– В одной из смежных – второй, четвертой или напротив – в десять. Словом, приблизительно три часа. Сколько всего камер в подземелье?
– Двадцать один.
– Порядочно, искать придется долго. Вот если бы был помощник … У вас случайно нет надежного человека, такого, чтобы и помогла и, конечно, не болтали. Надо найти подходящего мужчину. Когда все сделаем, то избавимся его …
Оба хорошо понимали значение слова "избавимся".
– Где такого человека найдешь, – с грустью сказал Ваня. - А ваш хозяин, трактирщик, для такого дела не подойдет?
– Старик, пуглив, ненадежный. Надо молодого, энергичного.
– Тогда придется делать все самим.
– Приготовьте электрические фонари: при свече много не сделаешь. Видимо, понадобится и ломик. Если в тайнике есть сейф, то может быть нужен и автогенный аппарат, чтобы резать металл.
– Где же я найду такой аппарат? - Воскликнул священник. - Под каким предлогом его покупать или одалживать?
– В нашем деле надо предусматривать даже мелочи, – сказал Павлюк, сердито пожав плечом. - Ведь мелочь может погубить нас. Девяносто девять шансов из ста, что аппарат не будет нужен, и все же мы должны на всякий случай иметь его.Представьте себе, в каком дурацком положении мы окажемся, когда разломаем стену, найдем тайник и не сможем добыть из него документ. Тогда уже поздно будет искать аппарат. Через час после того, как найдем тайник, меня не должно быть в Кленовые.
Священник задумался.
– Ничего не могу придумать,
– Безвыходных положений нет, святой отец,
– Скажите, – после паузы спросил Ваня, – а взрывчаткой открыть сейф можно?
– Берусь, – кивнул Павлюк, – мне приходилось.
Батюшка помолчал, то обдумывая, потом негромко произнес:
– Есть люди, которые до сих пор не сложили оружия, блуждают по лесам.
– Это из УПА[68]? - спросил Павлюк.
– Да. У них должна быть взрывчатка.
– А кто к ним пойдет?
– К ним идти не надо, – ответил Ваня. - Один их иногда бывает в Кленовые. Я смогу с ним встретиться и договориться.
– Тем лучше.
– Ну а что, если вдруг появится Грицай и застанет вас в подземелье? - Спросил священник, неожиданно меняя тему разговора.
– Слава богу и святым отцам-инквизиторам, спрятаться в подземелье есть где. В случае опасности выберусь через потайной ход в Зале судилища.
– Вы хорошо запомнили его? Нажать на правый край доски, играть камина раздвинутся, и вы войдете в камин – он широкий, как адская печь. Вместо дымохода-винтовые лестницы, которыми подниметесь прямо на крышу костела.Обойдите по карнизу шпиль. Правда, карниз достаточно узкий, но для человека с крепкими нервами это не страшно, не надо только смотреть вниз. Затем пожарной лестнице спуститесь в маленький дворик. Оттуда выбраться на улицу легко.
– Не забуду – доска, камин, винтовые лестницы, карниз вокруг шпиля, пожарная лестница, дворик.
– Правильно.
Павлюк взглянул на часы.
– Пора идти. Слишком поздний прохожий может вызвать подозрение.
– Идите.
Ваня тоже поднялся. Как и прошлый раз, потушив свет, чтоб кто с улицы случайно не увидел две фигуры в доме, за руку вывел Павлюка на крыльцо.
Гость попрощался, перелез через забор и быстро направился в ресторан на улице Без рассвета. Отсюда до него надо было идти с полчаса.
Шел Павлюк осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, не выпуская пистолета, держась подальше от крутых поворотов и больших подъездов, где могла притаиться засада. Однажды, когда обернулся, ему показалось, что от освещенного луной дома взмыла тень. Павлюк замер, начал пристально вглядываться в темноту. Не шевелясь, ничем не выказывая своего присутствия, стоял долго – минут десять. Однако ничего подозрительного больше не заметил и решил, что ошибся.
Миновав три квартала, Павлюк вышел на прямую, длинную, без переулков улицу, ведущую на просторную площадь с сквером. Улица и площадь были плохо освещены, как и вообще весь город, только-только пережил оккупацию, тяжелое военное время. В темноте Павлюк чувствовал себя увереннее, безопаснее.
Вдруг, уже почти возле площади, скорее инстинктом преступника, чем разумом, почувствовал опасность. Впереди – никого. Быстро оглянулся по сторонам.Прислушался. Позади нагоняют четверо. И тогда понял, откуда возникло ощущение опасности: эти четверо шагали по-военному, в ногу. Павлюк не мог понять, откуда они взялись. Недавно улица была пуста. Вероятно, вышли из некоего дома.
Павлюк ускорил шаг.
– Гражданин! Подождите! - Послышался голос сзади.
Что делать? Остановиться, начать с ними разговор, предъявить документы? А когда это патруль? Павлюк боялся ночной облавы – вдруг кого ищут? Тогда и Павлюка могут задержать, чтобы проверить документы, выяснить, кто он такой … Нет, надо любой ценой избежать опасной встречи. Павлюк пошел быстрее.
– Гражданин! Стойте!
Павлюк побежал. Как назло, некуда обратить до самой площади.
– Стой, стрелять буду! Стой!
Только бы успеть добежать до площади! От нее в разные стороны ведут несколько улиц …
Раздался выстрел. Пока стреляли вверх.
Павлюк мчался изо всех сил, думая только об одном: скорее бы достичь площади.
Но когда к желанной цели осталось не больше двухсот – трехсот метров, впереди в полумраке лих-тарив мелькнула несколько фигур. Павлюк понял: улица закрыта с обеих сторон.
Все еще бегу, он оглядывался вокруг, пытаясь найти хоть какой закоулок, где бы можно было хранения-ваться. Улица была темная и пустынная: неосвещенные окна, наглухо закрытые подъезды. А шаги позади приближались.
Вдруг, уже почти потеряв надежду на спасение, Павлюк увидел, что ворота, которые вели во двор одного из домов, немного отклонены. Инстинктивно, не раздумывая, бросился туда.
И сразу же пожалел. Ему показалось, что он в ловушке. Это был типичный двор-колодец – правильный че-тирикутник, со всех сторон окруженный стенами высоких домов. Выход из него был только один – на улицу. В бу-динок вело пятеро дверей – каждые в отдельную секцию. Одни из них были открыты. Павлюк бросился туда.
Оказался на крутой лестнице, грязных, пропахших котами. Не касаясь поручней, перепрыгивая через ступеньки, мчался с этажа на этаж. Задыхался, чувствовал, что сердце вот-вот выскочит, но не останавливался ни на мгновение, понимал: скорость – единственный шанс спастись от преследователей, голоса которых уже слышались во дворе.
Павлюк надеялся успеть подняться на чердак, вылезти на крышу и по нему перебраться на второй дом, третий, четвертый, пока не натолкнется где на спуск вниз.
Лестницы заканчивались площадкой, на которую выходили маленькие узкие двери.
"На чердак", подумал Павлюк, дернув их.
Но ошибся – оказался не на чердаке, а в каком совершенно темном помещении.Пытаясь сориентироваться, Павлюк сделал осторожный шаг вперед и сразу же замер на месте: в спину ему уперлось что-то твердое, холодное. Кто шепотом приказал:
– Руки вверх! Если скажете хоть слово или крикнет – застрелю!
Павлюку ничего не оставалось, как немедленно выполнить приказ. Он стоял в поднятыми руками, не в силах перевести дыхание после долгой погони. Он так устал от бега, не мог как следует собраться с мыслями, понять, что же произошло, в чьих руках он оказался.
Голоса внизу и топот сапог на лестнице приближались. Вот зоны послышались совсем близко, на последней площадке лестницы. Павлюк почувствовал, как пистолет, уперся ему в спину, вдруг вздрогнул, а его владелец затаил дыхание.
– Пойдем выше? - Спросил один из преследователей.
– Да нет его здесь, – возразил другой. - Говорю тебе …
– Все равно со двора ему не выбраться, – согласился первый. - Пойдемте.
Они начали спускаться, вскоре топот затих.
Павлюк молча ждал, что будет дальше. Испуг, охвативший его во время бегства, постепенно шло. Он понял, что попал к человеку, который сам боится советских органов государственной безопасности. Ведь стоило только позвать тех, которые поднимались по лестнице, и его бы арестовали.
Наступила тишина. Убедившись, что все спокойно, неизвестный лучом карманного фонаря осветил Павлюка сзади и неоспоримым тоном приказал:
– Идите вперед! Рук не опускать!
Держа руки над головой, Павлюк прошел узеньким коридором, свернул налево, толкнул негодные дощатые двери и оказался в маленькой комнатке с наклонным потолком, освещенной чадно керосиновой лампой. Жилье было устроено на чердаке. Железная койка, покрытая тряпьем, кривой стол и табурет – вот и вся мебель в комнате. Справа от входа темнели еще дверь, видимо, в соседнюю комнату. За окном на черном небе мигали звезды, большие и печальные.
– Сядьте на табуретку! Руки на стол!
Павлюк выполнил приказ.
Незнакомец сел на койку, напротив Павлюка.
Теперь Павлюк мог разглядеть того, кто так бесцеремонно распоряжается им "Он попал в плен к парню лет двадцати трех. Одет он был в изношен, смят серый костюм, из-под пиджака выглядела грязная рубашка. Очевидно, парню пришлось пережить немало лишений, однако голос и манеры его были проникнуты уверенностью. Возможно, одной из причин этой уверенности был парабеллум, нацеленный прямо на Павлюка. Павлюк не мог отвести глаз от круглого, темного ствола, зловещая точка, как магнит, притягивала взгляд.
– Ну, чего вы бежали? - Грубо спросил парень.
– А почему я должен вам это объяснять? - Когда шло страх, Павлюка возвращалось дерзость.
– Потому что иначе я вас пристрелю, – все так же грубо и решительно ответил молодой человек. - Я должен знать, с кем имею дело.
– А вы сами кто такой?
– Ты, сволочь, ответишь или нет? - Разъяренно воскликнул парень и поднял пистолет, целясь …
Павлюк понял: шутки плохи.
– Какой вы нервный, – с деланной улыбкой сказал он, пожал плечом. - Неужели не ясно, что если бы за мной не погнались, я бы не убегал.
– Оружие есть?
– Есть, – Павлюк вынул из кармана кольт. Пистолет парня был нацелен прямо ему в грудь. Взял кольт за дуло, протянул, парню. - Возьмите на некоторое время себе. Я не боюсь вас и доверяю вам.
Он понимал: парень все равно отнимет у него оружие, и решил его, инсценировав "до-ВИРЬЕМ".
Парень, взяв оружие, положил ее рядом с собой на кровать, но парабеллума не выпустил.
– Документы?
– И документы есть. - Пошарив в кармане, Павлюк протянул запасное удостоверение своих до-ющих документов решил до поры до времени из осторожности не показывать.
Парень левой рукой небрежно пролистал серенькую книжечку, презрительно скривился:
– Липа.
Павлюк пожал плечами:
– Вы не милиционер, с вас достаточно и такого.
Молодой человек подумал и согласился:
– Пусть и так.
Взял кольт, щелкнул пружиной, вынимая обойму, повернул оружие хозяину.
– Положите обойму в правый карман, пистолет в левую. Зарядить его можно только на лестнице, не раньше. Я буду следить, и в случае чего – пеняйте на себя … А теперь – убирайтесь вон отсюда.
Павлюк остолбенел.
– Я кому сказал – убирайтесь вон, – повторил парень.
– Послушайте, – начал урезонивать его Павлюк. - Вы меня выручили, а теперь хотите погубить. Ведь квартал, несомненно, еще окружен, и меня схватят.
Довод показался парню убедительным, поскольку, немного поразмыслив, он посоветовал:
– Бегите через крышу. Я покажу дорогу.
– Вы что, их за дураков имеете! По крышей они следят. Боюсь, что там засада.
– Мне до этого дела. Сбежали раз, убежите и вторично. - На Павлюка смотрели холодные глаза.
– Да чем я вам мешаю! - Вскипел Павлюк. - Я вас не собираюсь высказывать, а в случае опасности нам даже лучше защищаться вдвоем. - Сказав это, подумал: "Такой нам пригодится. Парень, видно, бывалый ". - Я могу быть вам полезен, если хотите знать.
– Вы? - Полные губы скривились в презрительной усмешке. - Для меня может быть полезен какой бандит, криминалист?
– Часто люди совсем не такие, какими кажутся, – многозначительно сказал Павлюк.
– Высказывайтесь яснее.
– Поговорим сначала о вас. С советской властью вы далеко не в дружеских отношениях …
– Допустим, – согласился парень. - Что же из этого следует?
– Много чего.
Павлюк видел, что разговор заинтересовала парня. Он опустил парабеллум, смотрел на Павлюка уже без пренебрежения. Однако раскрываться перед незнакомцем диверсант не спешил – многолетнее конспирация приучила его к большой осторожности. Прежде всего надо узнать, что представляет собой этот молодой человек. Тогда уже можно будет решить, можно ли ему доверять,
– Давайте сделаем так, – предложил Павлюк. - Вы позволите мне переночевать, а завтра познакомимся ближе и поговорим.
Парень согласился.
– Хорошо, идите сюда.
Открыл дверь в смежную комнату, провел туда своего нового знакомого, дал ему спички, свечку и показал на деревянный топчан в углу.
– Спите. Предупреждаю, что у меня острый слух: я услышу, когда вы встанете. Для верности защепну дверь со своей стороны на защелку.
– Как хотите, – пожал плечом Павлюк. Недоверие, подозрительность и грубость парня ему нравились. В нем все больше укреплялась мысль, что из этого молодого человека может выйти надежный помощник.
Утром он проснулся с твердым намерением узнать, кто этот загадочный парень.Тот в свою очередь тоже заинтересовался Павлюком, был заинтригован его многозначительными намеками. Разговаривать со своим "гостем" начал мягче, почти вежливо, пистолета из кармана не вынимал.
– Как вас зовут? - Спросил парень.
– Павлюк. А вас?
– Демьянко.
Хозяин достал из рассохшийся шкафчики в углу банка американской тушенки, кусок черного хлеба, а из-под кровати – бутылку с мутной жидкостью. Поставил все это на стол.
– Позавтракаем.
Мутная жидкость оказалась очень крепким самогоном-первачом. Павлюк незаметно завладел бутылкой, подливал и подливал в стакан хозяину. Сам же пытался пить как можно меньше. Такая тактика быстро дала свои результаты.Движения Демьянка потеряли четкость, язык начал заплетаться. Молодой человек стал многословен, откровенен. С лишними, совсем не связанными с делом подробностями он начал рассказывать, как в сорок третьем году завербовался в дивизию СС "Галичина", созданную гитлеровцами для борьбы на Восточном фронте. Когда Советская Армия наголову разбила ее, Демьянко – одном из немногих – удалось спастись. Некоторое время он бродил по селам, жил у крестьян. Но долго засиживаться на одном месте боялся: его могли заметить, спросить о документах, а их у бывшего эсэсовца, конечно, не было. Но однажды Демьянко таки повезло: хозяин хутора призрел на положение "отверженного" и дал ему паспорт своего сына, который бежал с фашистами. С этим паспортом Демьянко уехал в Клены и доныне, работает где придется, потому что на постоянную работу с таким документом устроиться опасно – сразу поймают.Сколько он так еще протянет, трудно сказать. Лучше всего было бы убежать за границу, но как …
Демьянко склонил голову, уставился на бутылку с самогоном.
– Понимаю, – сочувственно сказал Павлюк, положив руку на плечо парню.Почувствовал, как тот вздрогнул от неожиданного прикосновения. - Вы мне помогли, а я не люблю оставаться в долгу. Сверьтесь на меня, и мы устроим вашу жизнь. Вы еще попадете за границу, увидите мир и не раз вспомните меня добрым словом … А теперь выпьем еще.
– Выпьем, – тяжело мотнул головой окончательно опьяневший Демьянко. - Достаньте из-под кровати еще одну бутылку.
Богданна Багрий сидела в чайной села Вилиска, что протянулось вдоль шоссе Кленов-Дрогобыч. Чайная находилась в маленькой, грязной, оклеенной слиняли обоями комнаты с одним окном. Кроме Богданна, здесь был почтальон в форме, пожилой крестьянин в шляпе, с трубкой в зубах и трое проезжих – их грузовик Богданна видела возле чайной, когда заходила. Эти трое остановились перекусить. Один из них, худощавый мужчина, вынимал из солдатского мешка всевозможные припасы. Левый рукав его куртки был задвинут в карман, но и одной правой рукой он управлялся не хуже, чем другие двумя, ловко извлекая из мешка и раскладывая на столе сало, вареные яйца, домашней выпечки хлеб.
– Пол-литра? – Лаконично спросил однорукий.
– А не многовато, Стефане? – Возразил второй в потертой кожаной куртке.
– По сто мало, по двести много, выпьем дважды по сто пятьдесят, – пошутил третий, рослый, пышноусый, с черным чубом.
Однорукий Стефан то возразил, но Богданна перестала прислушиваться к их разговору. Человек, на которого она ждала, вот-вот появиться в чайной. Он подойдет к стойке, попросит три пачки "махорочных", коробку спичек и уйдет. Минут через пять Богданна надо выйти следом и направиться налево по шоссе. Он будет ждать ее. Девушка отдаст ему пачку денег и записку. После этого попутной машиной вернется в Клены и скажет пан-отцу Иваньо о том, что его поручение выполнено. Вот и все.
Богданна украдкой посмотрела на часы. Неизвестный почему запаздывает. На целых пятнадцать минут. Не случилось чего?
Опасения ее оказались напрасными. Двери широко распахнулись, и на пороге появился красивый, рослый детина в длинном пиджаке, зеленых бриджах с шнуровкой и добротных сапогах с высокими и ровными, как печные дымоходы, голенищами.
Новый посетитель подошел к стойке, протянул буфетчику зажаты в кулаке деньги и сказал:
– Три пачки "махорочных" и коробку спичек.
Услышав его голос, однорукий Стефан медленно поднялся. Богданна увидела, как побледнело его лицо.
– Длинный! – Проговорил он прерывистым голосом. – Длинный!
Мужчина отскочил от стойки, повернулся к Стефана. На побледнело, без кровинки, лице Стефана горели полны презрением глаза. Пальцы правой руки его сжимались и разжимались-
– Длинный! – Повторил Стефан. Чувство ненависти заставляло его снова и снова произносить это имя – Наконец, мы таки встретились, Довгий.
Он встал и, как слепой, перебросив стол, пошел на верзилу.
Но Довгий уже очнулся. Быстрым движением он швырнул под ноги Стефану стул и выскочил за дверь. Снаружи послышался скрежет засова.
Мгновение Стефан стоял ошеломленный, словно не понимая, что произошло. Потом бросился к двери, навалился на них всем телом, начал бить кулаками.
– Ой люди! – Вопил Стефан, и крик его резанул Богданна по сердцу, столько было в голосе однорукого ярости, ненависти, тоски. – Убежит! Втом-э-ече!
Товарищи его налегли на дверь плечами. Но доски и засов были крепкие.
Тогда Стефан схватил за ножку высокий табурет и силы ударил им по окну. С звоном посыпались стекла, разлетелась рама. Несмотря на острые осколки, торчащие из рамы, Стефан выскочил через окно. На улице раздался его взволнованный голос.
– Дер-ж-и-и! Бандита держи!
Пышноусый товарищ Стефана тоже вылез через окно и отодвинул дверной засов.
То, что увидела Богданна, выйдя на высокое крыльцо чайной, невольно напомнило ей облаву на волков, о которой рассказывал дед. В старину бывало оголтелые от голода волки забегали в деревню, и тогда против них поднимались все жители.
Так было и сейчас.
Долгое опор мчался к лесу, который темнел на расстоянии километра от шоссе. По бандитом на почтительном расстоянии бег Стефан. А за Стефаном крестьяне с топорами, вилами, кольями. С некоторых домов выскакивали молодые ребята с винтовками. Мужчина в пилотке, в солдатской одежде, но без погон, размахивая пистолетом, подавал команду.
"Ястребки", догадалась Богданна. Так местное население называло сельские отряды самообороны, организованные для борьбы против бандитских шаек, которые еще скитались по лесам сразу после войны.
"Ястребки" явно недооценивали предусмотрительности и хитрости врага, надеясь взять его живым. Лесные хищники обычно ходили тройками – "бойовкамы". Так было и сейчас. Долгое отправился в деревню, чтобы встретиться с Богданна, а сообщники его засели на опушке, осуществляя наблюдение за селом и шоссе.
Когда "ястребки" приблизились к лесу, оттуда ударили пулеметные очереди. Бандиты прикрывали отход Довгого. Преимущество было на их стороне. Оставаясь невредимыми в своем зеленом укрытии, они простреливали поляну между лесом и шоссе. "Ястребки" залегли. Только Стефан бежал дальше. Но человек в пилотке догнал его, сбил с ног, прижал к земле – и как раз вовремя: рядом свинцовый струя сбил пыль.
Из леса швырнули гранату. Она взорвалась, не долетев до "ястребков".
Перебежками, переползая по-пластунски, "ястребки" упрямо продвигались вперед. Но когда бойцы отряда самообороны вошли в лес, чтобы окружить врага с флангов, бандитов там уже не было – петляя оврагам и чащей, зоны исчезли в глубине леса. Преследовать их сейчас было бесполезно.
Стефан сидел на краю кювета, обхватив единственной рукой голову. Он издавал какие-то смутные ззукы. Казалось, он смеется.
К нему подошел командир "ястребков". Стефан поднял голову, по лицу его текли слезы. Стефан вытер их рукой и тихо спросил:
– Сбежал, а? Как же так?
Никто не осмелился ему ответить.
– Он же … Жену мою и дочь … Ребенка пятилетнюю на мать положил и ножом … Одним ножом обоих.
Вдруг Стефан вскочил, как подброшенный пружиной, и снова упал на колени в придорожную пыль,
– Люди добрые! – Крикнул. – Бейте бандитов! Где не увидите – бейте! Моих уже … не вернешь … Но он еще может погубить многих. Бейте волков окаянных, люди добрые!
– Успокойся! Успокойся, – командир "ястребков" взял Стефана за плечи, неуклюже, по-мужски обнял, помог встать.
Подошли оба спутника Стефана.
– Не надо, Стефане, – робко попросил пышноусый.
Стефан молчал.
Боясь, что она вот-вот заплачет, Богдана поспешно ушла …
Через полчаса она тряслась в кузове грузовика. На душе у девушки было тяжело, тревожно, мысленно она все время возвращалась к Стефану, к его страшной рассказы об убийстве жены и дочери.
Когда машину подбрасывало, Богдана чувствовала пачку денег в кармане, которые должна была передать Довгому, и девушке казалось, что они пекут тело даже сквозь толстое сукно жакета …
Отец Иваньо принял Богдану в углу храма, за колоннами. Лицо его, как и всегда, было непроницаемо-добродушное, длинные пальцы размеренно перебирали четки.
Богдана рассказала, почему не выполнила его поручение.
Ваня выслушал ее спокойно – четки падали медленно и методично, как капли воды.
– Служители церкви не вмешиваются в политику, дочь моя, – сказал священник. – Деньги, которые я попросил вас передать ему, он когда одалживал одном из моих прихожан… Я плохой судья в этих делах … Но, насколько мне известно, рассказы о так называемых зверствах УПА преувеличены и раздуваются официальной пропагандой.
– Мужчина, у которого убили жену и дочь, был очень искренен в своем горе, – сказала Богдана.
– Или был хорошим актером. Не знаю, не знаю … – Ваня начал перебирать четки в противоположную сторону – Конечно, в семье не без урода. Но чаще такие люди, как тот, с которым вам не посчастливилось встретиться, это идеалисты, искренние, пламенные патриоты, которые борются за христианскую веру и западную цивилизацию! Церковь одобряет их борьбу, а она знает все и не может одобрять неправедное дело.
– Да, конечно, – грустно сказала Богдана. – Церковь знает.
Ваня благословил ее, и она ушла.
Перебирая четки, священник долго смотрел вслед девушке. Рассказ Богданы и тон, которым она говорила, Ваня не понравились. "Нет надежных людей", со злостью подумал он.
Конечно веселый, жизнерадостный Воробьев последнее время стал задумчив, неразговорчив, его тяготила "плохое дело", так он называл "самоубийство", симулированной подозрительным иностранцем. Воробьев не хотел и не мог чувствовать себя побежденным. Поражение было бы первой за все годы его службы. Но даже и не это самое угнетало его. Он чувствовал личную ответственность за то, что преступник на свободе, готовится совершить, а может, уже и совершил какое преступление: не для развлечения же приехал Томас Блэквуд в Советский Союз. Снова и снова перебирал Воробьев факты, связанные с "самоубийством", сопоставлял их, пытался сделать какие выводы, но безуспешно.
К сожалению, такими же безуспешными оставались и розыски Ситника. В комнате пропавшего во время обыска не нашли ни документов, ни денег. Это обстоятельство привлекло к себе внимание Воробьева. После Ситника не стало, к обыску никто в его комнату не заходил. Следовательно, деньги и документы Сытник взял с собой, отправляясь в последнюю поездку за город. Но и в загородной дома их не нашли. Куда же они делись? Зачем их Сытник брал с собой, когда ехал за город? Сколько у него было денег? Вообще, на какие средства жил Ситник? Ведь он нигде не работал. Может, он связан с преступниками?
Найти ответ на некоторые из этих вопросов помогла Мария Васильевна – соседка Ситника.
– И ни за что не догадаетесь, – сказала она. – Такая история странная. Семен Григорьевич во время войны в каком иностранном городе нашел коробку с иглами в швейных машин. Ничего о ней ни командиру, ни товарищам не сказал и забрал с собой. А игл там было тысячи.
– Понимаю, – кивнул Воробьев. -Находку свою сохранил и, вернувшись на родину, начал торговать иголками.
– Не сам. Он их базарным спекулянтам сбывал, а те уже дальше. Все как есть распродал, большие деньги выручил.
– Конечно, если в коробке были тысячи игл, а товар это дефицитный. По рублю-полтора продать и то … А откуда вы узнали про всю эту историю, Марья Васильевна? Или не пустые это время сплетни?
– От него и узнала. Однажды Семен Григорьевич пришел навеселе, чай на кухне принялся Гр [идти, и я там как раз была. Слово за слово, и разговорились. Правда, он потом сожалел, пожалуй, что был такой откровенный. Наутро специально ко мне в комнату зашел и попросил: "Вы вчерашнего никому не передавайте, ведь неизвестно, как на это могут посмотреть, я официально живу на пенсию инвалида Отечественной войны …" Вообще Семен Григорьевич был немного странной человеком. Не злой вроде, а нелюдимый, печальный. Однажды, тоже на кухне, мы разговаривали, он говорит: "Несчастливая выпала мне судьба. Ни семьи у меня, ни дела любимой и вообще ничего, будто стороне жизни стою ". Может, поэтому он и мрачный был, и раздражительный очень …
Этот рассказ помогла Воробьеву яснее представить себе характер Сытника, но конкретных сведений не дала.
Тогда Воробьев попытался еще одно средство. Он посоветовался с товарищами, которые занимались борьбой со спекуляцией, и, по их рекомендации, обратился к одному заключенного по фамилии Зиньковский.
Зиньковский, маленький, юркий черноволосый человечек, тайны из своих намерений махинаций не делал. Да, были иглы к швейным машинам. Так, покупал по полтора рубля за штуку, а продавал по два. Сколько продал? Многие, с полтысячи. Где брал? На толкучке подошел мужчина и предложил взять сразу партию. Какой муж? Обычный. Кажется, белокурый или черноволосый или рус. Для Зиньковского внешность ни к чему, он не девушка …
На этом круг сомкнулось. Никаких ясных данных Воробьев получил.
Если Сытник распродал иглы хотя бы по полтора рубля, то у него собралась немалая сумма. А денег после него не осталось ни копейки. Где они? Где он вообще хранил свои деньги? …
Конечно преступники сберкассами не пользуются. Но Ситник не был преступником в полном смысле слова, во всяком случае преступником-профессионалом.
Воробьев сделал официальный запрос в ближайшую к Привокзального переулка сберкассу, потом в другую. Ответ пришел совершенно неожиданная. Оказалось, что у него есть несколько именных вкладов в разных сберкассах, а не так давно три из них он сделал вкладам на имя предъявителя.
– Или получено уже деньги? – Едва скрывая тревогу, спросил Воробьев.
Сотрудник управления сберкасс, в кабинете которого шел разговор, посмотрел на карту, лежавшую перед ним.
– Пока только из двух книг, на общую сумму сто двадцать одна тысяча триста сорок-две рубля восемьдесят три копейки.
– Спасибо! – Мрачно сказал Воробьев. – Спасибо!
Он был сам не свой от злости и досады. Потерять такой случай! Почему бы не подумать о сберкассу раньше!
Немного поостыв, Воробьев начал рассуждать спокойнее.
Прежде всего надо было разгадать, почему Сытник перевел свои деньги из именного вклада на предъявительский. Ведь такой вклад может получить из сберкассы каждый, кому он передаст сберегательную книжку и контрольный талон к нему. Так, может, деньги и являются причиной всего? Может, кто силой, обманом, хитростью заставил Ситника перевести деньги на предъявителя, а потом забрал их – сумма немалая, более ста тысяч рублей. Может, Ситника уже нет в живых? … Это казалось очень правдоподобным – убили ради денег, труп спрятали … Но Воробьев хорошо знал, что правдоподобных вариант не обязательно вероятный …
Вклады Ситника были взяты из двух книг. Оставалась третья: рано или поздно кто придет с ней в сберкассу …
Воробьев с нетерпением ждал этого.
Кто же мог соблазниться на деньги Сытника? Соседка Мария Васильевна? Но Воробьев сразу отбросил эту мысль. У женщины трое детей, муж – простая, хорошая, работящая семья, обычные советские люди, честные и справедливые.
О деньгах Ситника могли догадываться базарные спекулянты, с которыми он вел "дела". И именно среди них Воробьев продолжал поиски.
Это были мерзкие люди, готовые за пятак продать кого угодно. Каждый из них начинал с "сердечной" заявления, что отродясь иглами не спекулировал и вообще чуть представляет себе, что такое иголка в швейной машины. Таким был первый этап допроса. Второй тоже выглядел стандартно: спекулянт уверял, что иглы покупал на базаре у человека, которого не знает и не запомнил. В заключение он начинал плакать и, старательно размазывая слезы по грязному лицу, клялся, что больше ему нечего сказать. И Воробьев видел: это действительно так. Ни с кем из спекулянтов Ситник в близкие отношения не входил.
И вот, наконец, Воробьев случайно напал на след "Пашки Богомола" – Павла Тихоновича Карпов. Выяснилось, что Капров занимался не только распространением религиозных листовок, но и спекуляцией в чрезвычайно широких масштабах. Его квартира напоминала универмаг, столько было в ней скрыто дорогих тканей, шуб, обуви и других товаров, которые в послевоенные годы не часто можно было видеть на полках магазинов. Нашли в Капров три тысячи игл к швейных машин.
Увидев Капров, Воробьев сразу понял, это птичка совсем другого полета, чем базарные дельцы.
Капров было лет пятьдесят, а выглядел он значительно старше – тихий, сухонький, с медленными движениями. Под узким лбом, как мышата, бегали едкие, колючие глаза. Не верилось, что это один из главных спекулянтов Энск, что во время ареста он оказал вооруженное сопротивление.
– Гражданин Капров, у вас при обыске нашли три тысячи игл к швейным машинам? – Спросил Воробьев.
– Не знаю.
– Откуда они у вас, где вы их взяли?
– Не знаю.
Капров говорил, скорчив напивидиотську гримасу, глухим, равнодушным голосом.
– Он и на первом допросе так вел, – сказал работник прокуратуры. – Дважды на экспертизу направляли. Врачи говорят: здоров, строит душевнобольного.
– Послушайте, Капров, – сделал еще одну попытку Воробьев. – Вы не можете не знать, что было и чего не было в вашей квартире!
– Не знаю.
Поставив еще несколько вопросов и получив тот же ответ, Воробьев приказал вывести Карпов.
– А почему его прозвали "Пашка Богомол"? – Спросил Воробьев, оставшись наедине с работником прокуратуры.
– Ежедневно молится в камере, сектант.
– Вот оно что? – Заинтересовался Воробьев. – А какой секты?
– "Слуг седьмого дня". Изуверы окаянные, им из-за границы тайно литературу присылают.
– Очень подозрительная компания, – согласился Воробьев. – А какое положение занимал Капров в секте?
– Говорят, добывал для нее деньги. Все, что имел от спекуляции, нос им, ну и себя, конечно, не обижал. Но доказать этого пока не удалось.
Хотя разговор с Капров и не дала желаемых результатов, Воробьев остался ею доволен. Интуитивно чувствовал – он на правильном пути.
Вскоре Воробьев убедился, что напал на след. Может, о деньгах Ситника узнал Капров, который покупал у него иголки? Может, он сумел уговорить Ситника сделать предъявительский вклад, а потом … убил его? …
Однако вскоре произошло событие, опровергла все предположения Воробьева.
… В пятницу вечером в сберкассу вошел полный мужчина и, предъявив сберегательную книжку, сказал, что хочет получить вклад. Контролер посмотрел на номер книги: так и есть, та самая, о которой нужно сообщить.
– Полностью вклад снять хотите?
– Да, – коротко ответил неизвестный.
– Придется подождать. Такую большую сумму сейчас выдать не можем. Денег хватит. Зайдите часика через три.
– Хорошо, – посмотрел на часы. – Буду ровно в половине шестого.
– Пожалуйста.
О вкладчика немедленно сообщили Воробьева. В пять часов вечера он сидел за большим столом в зале сберкассы и сосредоточенно заполнял какой бланк. Помощник его примостился на скамейке в углу, равнодушно поглядывая вокруг. Он явно скучал. Еще двое дежурили на улице.
Время шло быстро.
Хотя Воробьеву не раз приходилось бывать в таком положении, он все же начинал нервничать, невольно поглядывал на большой электрические часы.
Четверть шестого. Полшестого.
Разведчик утроил внимание, незаметно и пристально вглядываясь с каждого нового посетителя, пытаясь определить, кто из них "он".
Тридцать пять минут шестого. Сорок шестого.
В пять часов сорок минут до Воробьева подошел начальник сберкассы.
– Только позвонил предъявитель. Раздумал брать деньги сегодня, просил приготовить на завтра.
– На завтра! – Воскликнул Воробьев. – А вы уверены, что это он? Ни с кем не спутали?
– Нет, он назвал номер книги и сумму, которую хочет взять.
– Странно.
Воробьев задумался, силясь разгадать, что кроется за неожиданным изменением планов преступника. Или не почувствовал опасности? Это хуже всего. Или хитрит, пытается максимально возможно обезопасить себя от провала.
– Когда закрывается сберкасса? – Спросил Воробьев начальника.
– В восемь.
– Хорошо, мы еще побудем здесь.
Расчет его оказался правильным.
Через два часа, за пятнадцать минут до закрытия сберкассы, когда Воробьев окончательно потерял надежду, к окошку контролера подошел грузный мужчина с небольшим чемоданчиком и протянул сберегательную книжку на предъявителя.
– Выдайте деньги, – потребовал он. – Все.
Голос у него был несколько отрывистый, нервный.
"Боится, – подумал Воробьев. – Душа в пятки спряталась. Убили Ситника, мерзавцы … "
Воробьев не торопился. Подождал, пока неизвестен выполнил все необходимые операции, кассирша отсчитала на-висимости сумму. Только тогда обратился к незнакомцу.
– Гражданин, ваши документы.
– А? Что? Какие документы? – Испуганно спросил неизвестный, и гладкие щеки его мелко задрожали. Но уже в следующее мгновение он сумел взять себя в руки, достал паспорт, протянул Воробьеву. – Вот, прошу.
– Федор Прокофьевич Силаев, – прочитал Воробьев. – Пройдемте со мной.
– Одну минуточку. – Силаев проверил выданные кассиршей пачки, взял одну на выборку, перечислил кредитки, положил деньги в чемоданчик и обратился к Воробьева, который спокойно наблюдал за ним: – Пожалуйста.
Воробьев пригласил его в маленькую служебную комнатку сберкассы, жестом предложил сесть. Тот примостился на краю стула. Внешне сектант был спокоен, выдавал его только мышца на гладкой щеке, который то и дело дергался, и еще робко-заискивающий выражение круглых, оловянного цвета глаз. Это опять навело Воробьева на мысль, что Сытник погиб, убит.
Назвав себя и показав документ, работник уголовного розыска спросил:
– Свои деньги получили?
– Нет, – ответил Силаев.
– А чьи?
– Знакомого.
– Фамилия?
– Ситник Семен Григорьевич.
"Что за чертовщина, – выругался в уме Воробьев. – Даже не собирается отказываться … Но он боится, очень боится … Какую подлость, либо мошенничество прячут эти круглые глаза? "
– Да, – задумчиво произнес Воробьев. – Сытника, значит, деньги? А где же он?
– Живет у нас в молитвенном доме.
– В каком это молитвенном доме?
– "Слуг седьмого дня". Господь привел его в нашу семью.
– А вы?
– Мне выпала честь быть руководителем секты, – гордо ответил Силаев.
– Ситник и сейчас у вас?
– Да.
Воробьев видел, что Силаев не врет. Но почему же он боится? Он весь напряженный, как струна, по точности и лаконичности его ответов кроется страх, боязнь проговориться, выдать себя неосторожным словом, даже интонацией.
– Он поручил вам взять с сберкассы деньги?
– Да, вот доверенность, – Силаев вынул из бумажника лист бумаги. Воробьеву показалось, что в круглых оловянных глазах вспыхнуло ехидство.
Действительно, документ, предъявленный Силаева, был поручению на получение денег. Составлен он был в надлежащей форме и датирован вчерашним числом. Внизу стоял неуклюжий подпись – С. Сытник.
"Живой, – подумал Воробьев. – И для чего только я заварил эту кашу ". Возвращая поручения Силаев, спросил:
– А зачем доверенность? Ведь по предъявительскими вклада деньги можно получить и без него?
– Для верности, – улыбаясь – страх уже прошел – ответил Силаев. – Сумма слишком большая, вот на всякий случай и запасся бумажкой.
"Опять резонный объяснения", подумал Воробьев.
– Что ж, – протянул он паспорт. – Простите, гражданин Силаев, за заботы.
– Ничего, ничего! – Силаев не мог сдержать радости, но тут же взял себя в руки и уже другим, солидным тоном повторил: – Ничего. Разве я не понимаю – служба.
– Конечно, служба.
– Да могу идти?
– Пожалуйста …
Казалось, все было хорошо: Сытник жив, деньги получены по его доброй согласия, на законном основании.
И все же Воробьев не успокоился. Многолетний опыт подсказывал ему – здесь кроется преступление, тщательно замаскированный, умело выполнен! Доказать его пока было нечем, но Воробьев был уверен, что Силаев знает и о спекуляции Капров, и о "литературу", которую тот получал из-за рубежа. В свою очередь Капров было известно о Ситника и его деньги. А посещение Блэквуда? О них, конечно, Силаев рассказал Карпов. Вообще все они связаны между собой невидимыми, но прочными нитями. Надо эти нити распутать.
Узнав, что Силаев, Капров и Сытник принадлежат к секте "слуг седьмого дня", Воробьев решил выяснить, кто еще входит в эту секту.
Сектантов оказалось в Энск немного – около двадцати "слуг седьмого дня" и двенадцать адвентистов. Почти все они малограмотные, темные люди. Многие из них с травмированной психикой: больные, которые не верят врачам и ищут "чудесного" исцеления, одинокие неудачники, как Ситник, слабоумного-наивные, готовые принять на веру первую попавшуюся басню; наконец просто истерики и истерички. Всю эту жалкую компанию возглавлял Силаев.
А Блэквуд? Какое отношение имел к ним Блэквуд?
На этот счет у Воробьева были предположения, которыми он до поры до времени ни с кем не делился. Чего Блэквуд ездил в Грошенков и Силаева? Только с этими двумя он виделся в Энск, во всяком случае легально. Грошен-ков, ко всему равнодушен, больной, усталый, подозрения в Воробьева не вызвал. Незапятнанным было и его прошлое: мелкий служащий, работал всегда честно, в армии не служил из-за болезни, эвакуировался на Урал, работал в артели, хорошо работал. Кончилась война, вернулся в родной Энск.
Другим был Силаев. Воробьев не сомневался: его сектантство – в лучшем случае средство жить за счет других, в худшем – ширма для более подозрительных махинаций.
"Мурашкивець" Гуровой показал на следствии, что познакомился с Капров перед отъездом в Новосибирск, именно тогда у них и зародился план спекуляции зарубежными товарами. Силаев остался в стороне. Однако Блэквуд посетил именно его …
А что, если Блэквуд – хозяин Силаева?
И Воробьев решил не оставлять дела Ситника, хотя, по сути, дела уже не было – никого не обманут, никто не пострадал.
… Неожиданная встреча Воробьева с шестнадцатилетним паренек Жорой Чередниченко, учеником слесаря на судоремонтном заводе, подтвердила правильность его намерений.
Началось, как ни странно, из милицейского протокола.
Одного субботнего вечера во дворе молитвенного дома "слуг седьмого дня" послышались спор, шум. Растворилась калитка, и двое сектантов, держа за руки, вывели парня. Это был Жора. Он не упирался, но во весь голос разоблачал своих противников.
– Боитесь правдивого слова! Применение физической силы не доказательство. Сеятели суеверия!
Сектанты грубо толкнули Жору. Он не удержался на ногах и упал на землю.
К такому обращению парень-рабочий не привык. Он вскочил и ударил одного сектанта в грудь, другой – в лицо. Завязалась драка. Сбежались интересные, появился милиционер, и все три повели.
В отделении милиции Жора сразу признал, что сделал неправильно, погорячился.
– А чего это тебя вдруг в молитвенный дом понесло? Ты комсомолец? – Мрачно спросил дежурный.
– Для агитации, – смущенно ответил Жора.
– Какой агитации?
– Антирелигиозной. Сектанты в клуб на лекции не ходят, вот я и хотел среди них агитработу провести. Учтиво с одним из них поговорил. Но вместо ответа, меня вывели, да еще и в грязь толкнули.
– Глупости! – Отрезал дежурный. – Разве это агитация. Вот сообщим в комитет комсомола, там тебе доброго чеса дадут.
Жора опустил глаза. Он тоже не сомневался, что "дадут чеса".
– Ну что, граждане, – обратился очередной сразу ко всем трем. – Будем еще нарушать?
Все трое энергично замотали головами.
– Тогда уходите. А о тебе в комитет комсомола обязательно сообщим.
Понурый, пристыженный шел Жора домой. Вдруг на полпути остановился, будто что-то вспомнил, и торопливо направился обратно в отделение.
– Опять ты? – Сказал дежурный. – И не проси, сообщим в комитет.
– Я, товарищ дежурный, кое-что рассказать хотел …
Выслушав Жорина рассказ, дежурный дал распоряжение немедленно отвезти парня служебной машиной в управление к товарищу Воробьева.
– Садитесь, – пригласил Воробьев Жору, – расскажите, как вы кулаками против религии боролись. Агитатор …
Жора покраснел.
– Не стесняйтесь, правда молодцу глаз не колет. Я бы тоже не стерпел, если бы меня в грязь турнули … Не надо было до этого доводить … Так расскажите.
Идея проводить антирелигиозную пропаганду непосредственно в молитвенном доме сектантов возникла в Жоры давно. Однако осуществить ее он решился только тогда, когда под большим секретом узнал от своей тети, что у сектантов "спасается отшельник …"
– Вот я себе думаю, – продолжал Жора, ободренный интересом Воробьева, – пойду прямо к отшельника …
Спасался отшельник в яме под полом флигельке, что стоит за молитвенным домом. В полу был прорезан лаз, через который днем отшельнику подавали еду, а ночью он выходил во двор подышать свежим воздухом. С людьми отшельник не разговаривал.
Парень выбрал момент, когда никого поблизости не было, шмыгнул в флигельок и просунул голову в лаз.
В освещенной керосиновой лампой яме он увидел отшельника, который сидел в углу на скамейке. Жора поздоровался с ним.
– А он? – Скрывая улыбку, спросил Воробьев.
– И разговаривать не захотел, – с грустью ответил Жора. – "Идите, говорит, парень, туда, откуда пришли. Я с вами разговаривать не желаю ". Правда, учтиво так говорит, не то что второй, тот просто псих.
– Какой другой?
– Сейчас я вам объясню. Ничего я от этого отшельника не добился и ушел домой. А потом думаю: негоже после первой неудачи отступать. Снова в флигельок пробрался, глядь – а там уже другой сидит. Меня увидел, и как загорлае – настоящий псих … На крик два паразиты прибежали, ну, меня и … вывели.
– Да, – сказал Воробьев. – А ты уверен, что это был другой отшельник?
– Уверен, – твердо ответил Жора.
– А чем именно?
– Первый – ниже, гладкий, а второй – высокий, худой. И к тому же голоса разные.
– Куда первыми делся? Не знаешь?
– Не знаю.
– Какого числа с первым разговаривал?
– Двадцатого.
– Точно?
– Точно. Я после того товарищу пошел, у него двадцатого день рождения.
– А второго не видел?
– Двадцать шестого.
– Когда в яму они залезли?
– Второй не знаю, а первый шестнадцатого.
… Много позже, анализируя свои поступки, Воробьев понял, что подсознательно он все время помнил о встрече Блэквуда с руководителем секты "слуг седьмого дня", о найденных в Капров брошюры, о том, что Блэквуд исчез в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое.
Воробьев достал из ящика стола две фотографии, протянул Жоре.
– Смотри.
– Они! Честное слово они! – Обрадовался Жора. – Вот первый, – ткнул пальцем в фото, перезняте с визы Блэквуда. – А это тот псих, – показал на фотографию Ситника,
– Спасибо! – Воробьев встал, крепко пожал Жоре руку. – Ты великое дело сделал … Оставь свой адрес, может, даже завтра утром придется пригласить тебя на минутку к нам, первого отшельника узнать поможешь.
Воробьев надеялся, что Блэквуд из ямы перешел в дом Силаева и там повезет захватить. Вся история с отшельничество стала вполне понятной – нашли место, где "самоубийца" может безопасно пересидеть горячее время, пока его ищут. "Придумано неплохо, – улыбнулся Воробьев. – Кому придет в голову в отшельника документы проверять … "
Наблюдение за домом Силаева установили сразу после разговора Воробьева с Жорой. А ночью жилье руководителя "слуг седьмого дня" окружили.
Воробьев первым поднялся на крыльцо, нажал плечом на дверь. Они не поддались.
Тогда он постучал. Ответом было полное молчание. Воробьев постучал еще раз – сильнее.
Неожиданно с другой стороны дома с грохотом растворилось окно, послышался звон стекла, испуганный вскрик. Воробьев поспешил туда. Двое его подчиненных держали за руки какого-то человека. Воробьев направил луч фонаря на задержанного.
– Гражданин Силаев? Снова встретиться довелось.
– Так точно! Так точно! – Толстые губы Силаева дрожали, озноб трепал его гладкое тело.
– В доме есть кто-нибудь?
– Есть, есть парень.
– Больше никого?
– Никого, совсем никого.
– Скажите ему, чтобы открыл.
– Слушаю! Поднялись на крыльцо.
– Открой, Василек, – дрожащим голосом приказал Силаев.
Дверь отворилась. Вышел мальчик лет тринадцати.
– Со мной живет, – бормотал Силаев. – Шустрый такой мальчишка. Ничего, Вася, не бойся … Свет зажги … Нет …
Василек включил электричество.
Две большие комнаты, сени, кухня. Везде чисто подметено, убрано. Пожалуй, Силаев не ожидал ареста, но после стука Воробьева почувствовал недоброе и с перепугу выскочил через окно.
Когда вошли в комнату, Силаев трудно плюхнулся на стул.
Вызвали понятых, начался обыск. Подчиненные Воробьева осмотрели, прощупали, простучали вон весь дом от подвала до чердака, но никаких следов Блэквуда не нашли. "Вылетела птичка, – мрачно думал Воробьев. – Поздно я за это взялся ".
Силаев с тупым равнодушием смотрел, как все переворачивают в его жилище. В глубине оловянных глаз прятался страх.
Именно этот страх побудил Воробьева сделать рискованный ход.
– Ну, хорошо, – сказал Воробьев, когда обыск был закончен. – Говорите откровенно, Силаев. Куда делся иностранец, которого вы прятали под видом отшельника?
Несколько долгих секунд Силаев не отрываясь смотрел на Воробьева. Потом голова его упала на грудь, и он зарыдал. Полные, как у женщины, плечи его вздрагивали.
– Не хотел! Видит бог, не хотел! – Воскликнул он сквозь рыдания.
– Перестаньте, – с отвращением сказал Воробьев. – Выпейте воды и рассказывайте …
Секта "слуг седьмого дня" возникла в Америке в период колонизации страны. Основал секту какой Джошуа Паркер, он же стал ее первым "живым богом". В условиях жестокой борьбы за существование среди суровой, дикой природы и враждебных индейских племен большинство религиозных организаций того времени имела полувоенный характер. Такой была и секта "слуг седьмого дня". Эта секта делилась на семерки, которые получили название "кораблей", во главе "корабля" стоял "рулевой". Семья кораблей "образовывали" седмицу ", ею руководила" совет семи вождей ". "Рада" выбирала "семь драконов". А над "драконами" стоял "живой бог", которого избирали из своей среды "драконы". "Богу" подчинялись все, он не отчитывался ни перед кем. В секте царила необычайно строгая иерархия и жестокая дисциплина: только за попытку оспорить хотя бы "кормчему" ослушника немедленно убивали, а потом, когда нравы смягчились, навсегда изгоняли из секты. Всем остальным "слугам" строжайше запрещалось поддерживать с такими любые связи, и путь к секте закрывался для непокорных навсегда.
Касается "теоретической" стороны, то она у "слуг седьмого дня" всегда была туманной и путаной. Они верили и в "конец света", и в "приход Мессии", отвергали все без исключения существующие религии и считали, что только они "уходят к спасению". Но общий смысл всех этих туманных рассуждений сводился к одному: воспитывать у рядовых членов секты безоговорочную покорность, пренебрежение к жизни, готовность умереть по первому приказу "вождя" и вообще "старших". Это тоже диктовалось интересами военной борьбы колонизаторов против коренных жителей – индейцев, которые не хотели повиноваться захватчикам.
Проходили десятилетия. Секты "слуг седьмого дня" постепенно начали возникать и в других странах, в том числе и в России. Однако "гаванью кораблей", "местом пребывания драконов", как и раньше, оставалась Америка. Там безвыездно жил и "бог".
Военный характер секта с годами потеряла, но дисциплина и чинопочитание оставались в ней прежними. Все так же от каждого вступающего в секту "слуг" требовали присяги в беспрекословном повиновении "старшим".
Такие же порядки царили и в секте, созданной в Энск. Формально секта не поддерживала связи со своими заокеанскими единоверцами, в действительности же, нелегальный связь существовала.
Силаев уверял, что Капров, ведавшего финансовыми делами секты, сначала скупал у иностранных моряков только "товары" и перепродавал их с "наценкой". А потом как-то так получилось, Силаев и сам не знал как, что вместе с "товаром" начали поступать и книжечки религиозного содержания. их брали, читали …
– Ну, в этом мы еще разберемся, – перебил Воробьев "кормчего". – А зачем вам нужен был Ситник?
Припертый к стене, Силаев нехотя рассказывал.
Капров, который часто встречался в "торговым делам" с Ситником, понял, что он – "карась с хорошим кошельком". Рассказал об этом Силаева. Тот сумел познакомиться с Ситником, войти к нему в доверие. План Силаева и Капров был прост: привлечь неудачника к секте и постепенно обобрать.
Сытник, одинокая, неуравновешенный человек, все больше проникался мистическими настроениями, все с большим доверием относился к Силаева, умевший подчинять себе людей слабой воли. Уже через месяц Сытник по приказу "вождя" перевел часть своих денег из именного вклада на предъявительский. Затем нового "слугу" уговорили "принять подвиг" – засесть в подвал на три года. А между тем Силаев и Капров надеялись захватить все его деньги.
Но вот появился человек, который разрушил все их планы.
Кто этот человек, откуда, Силаев не знал. Первый раз он пришел в молитвенный дом с переводчиком и представился Томасом Блэквуда. Оставляя дом, сунул хозяину в карман пакет. Это был "седьмой лист" – высшая святыня для "слуг". Дает "седьмой лист" только "бог", поэтому владелец "письма" действует якобы от имени "бога" и повиноваться ему надо, как "богу".
Вечером Блэквуд появился сам. В руках у него был чемодан. В этом чемодане оказался еще один – старый, потертый. Его Блэквуд оставил в Силаева. "Кормчий" хотел проверить, что в чемодане, но он был заперт. На следующий день Блэквуд пришел снова с переводчиком, потом опять сам.
Силаев уверял, будто он долго отказывался помогать Блэквуд, но тот настаивал, угрожал смертью, и, наконец, Силаев пришлось подчиниться.
"Вот теперь понятно, почему этот сектант перепугался в сберкассе, – подумал Воробьев. – Мошенничество с Ситником ничем особенным не угрожало, он боялся, что откроется помощь Блэквуд ".
Решили использовать намерение Ситника "принять подвиг". Силаев сказал Ситнику, что место для отшельничества еще не готово, надо немного подождать. А между в подвал вместо него полез Блэквуд. Он просидел там долго, именно ему и сделал свой первый "визит" Жора Чередниченко. Затем Силаев купил Блэквуд железнодорожный билет и посадил его в поезд …
– До какой станции билет? – Перебил рассказ Воробьев.
– В Винницу, – ответил Силаев. – Только он не туда ехал, гражданин начальник. Я слышал, как он в справочном бюро о поезд из Винницы на Кленов спрашивал, Я вам все, гражданин начальник, как на исповеди … Прошу заметить и учесть мои откровенные признания.
– Далее.
Тот самый день, когда Блэквуд оставил Энск, Силаев сообщил Сытника, что "келья" приготовлена. Сытник навел порядок у себя в комнате, потом направился за город и убрал в своей избушке, задержавшись за этой работой до вечера. Вечером к нему пришел Силаев с Капров, и все трое поехали в молитвенный дом. Сытник сел в яму, где сидит до сих пор.
– Запишите: утром туда надо послать врача, – приказал Воробьев своему помощнику. – Боюсь, не религиозное безумие в него.
– Истинно, истинно говорите, гражданин начальник, – сразу подхватил Силаев. – Разве можно так …
Воробьев не выдержал:
– А кто довел до этого! Ваша работа … На деньги его польстились … Продолжайте …
Дальнейшая рассказ Силаева была короткой.
Деньги на предъявительские вклады Ситника оба раза получал Карпов. За риск, связанный с этой операцией, он брал две трети суммы, а третью отдавал Силаева. Затем Капров арестовали. Силаев долго мучился: жаль было бросать "зря" деньги на третий книжке и вместе с тем боялся идти в сберкассу. Наконец, решился.
Боясь, чтобы его не постигла судьба Капров, "вождь" решил захватить деньги и сбежать, бросив сектантский "корабль" на волю бушующих житейских волн. Трюк с телефонным звонком в сберкассу был рассчитан на то, что сотрудники уголовного розыска, когда они ждут "вкладчика", поверят звонке и уйдут. Оформив все необходимые документы для получения денег Сытника, Силаев все же не хотел, чтобы знали, кто забрал эти деньги.
– Ясно, – мрачно сказал Воробьев. – Все ясно … Ну, гражданин Силаев …
– Я к вашим услугам, – сказал, немного поднявшись, "кормчий". Круглые глазки его забегали, ловя взгляд Воробьева.
– Нет, ничего, – отмахнулся Воробьев, понимая, что стыдить Силаева зря, не такой он человек. – Этот ваш… Блэквуд… Оба чемодана с собой забрал?
– Один, только один, гражданин начальник. Старик.
– А второй, с которым он после "самоубийства" до вас появился?
– Не знаю, не могу понять, куда делся.
– Не крутите, Силаев!
– Вот как перед богом, гражданин начальник! В подвал он с обоими чемоданами влез, а когда вышел, смотрю – в руке у него один.
– Не врете? – Нахмурил брови Воробьев.
– Гражданин начальник! – Силаев скорчил оскорбленную гримасу. Оловянные глазки его жалобно замигали. – Я перед вами – весь. А нисколько, ни крупинки не утаил.
– Проверим, все проверим, – пообещал Воробьев, поднимаясь со стула. – А теперь собирайтесь, гражданин Силаев …
С арестом Силаева "плохое дело" распуталось окончательно. Стало понятно, почему Блэквуд инсценировал "самоубийство", какая роль в этой истории руководителей сект и обманутого ими Ситника.
"Существование секты, – рассуждал Воробьев, – промах в нашей идеологической и воспитательной работе, с которой немедленно воспользовался враг. Наносит удар в слабое место … Недаром Блэквуд был уверен, что в Сила найдет сообщника … "
"Плохо дело" распуталось, но главное было еще впереди. Сообщники преступника, Силаев и Капров, были арестованы, а сам преступник гулял на свободе, осуществлял свои замыслы раза в Кленовые или в другом городе.
И Воробьев решил просить разрешения у начальства поехать в Клены. Он мотивировал это тем, что, во-первых, хочет сам довести дело до конца, а во-вторых, у него больше шансов поймать преступника, чем у любого другого – ведь он однажды видел Блэквуда в порту, когда тот сходил с теплохода, запомнил его и сможет узнать даже при случайной встрече на улице.
День клонился к вечеру, когда за стеной послышались скрип койки и хриплый кашель. Павлюк, который давно проснулся и лежал с открытыми глазами, понял: его новый знакомый очухался после утренней попойки. После второй бутылки самогона Демьянка совсем разобрало. Он вдруг снова начал выгонять Павлюка, ругать, и тот с трудом утихомирил своего пьяного хозяина. Кое-как он заключил Демьянка, потом вышел в соседнюю комнату и тоже лег. Выпил Павлюк мало, в голове только немного кружилась, и он мог хорошо обдумать все происшедшее.
Почему за ним гнались?
Объяснить было нетрудно: по улицам всю ночь ходили патрули, проверяя у подозрительных прохожих документы.
В то время, сразу после войны, ночной патруль ни у кого не вызвал удивления. Не удивлялся ему и Павлюк. От таких встреч он не гарантирован, надо только быть осторожнее и бдительнее.
Постепенно его мысли перескочили на другой объект. Начал обдумывать, как в дальнейшем обращаться с Демьянко.
Павлюк был очень высокого мнения о себе, ему нравились люди, похожие на него удачей. Он нисколько не огорчился, когда Демьянко хотел выгнать нежданного гостя из своего жилья, совершенно не заботясь о том, что тот попадет прямо в руки контрразведчиков. Павлюк сделал бы так же, ибо всегда и везде думал только о себе. Грубость Демьянка тоже нравилась Павлюком. Вызвала доверие и рассказ о службе в дивизии СС "Галичина", о бездомные скитания, беспросветная будущее.
"Именно такой субъект мне и нужен, – рассуждал Павлюк. – Деться ему некуда, служить надежно. Не трус, видно, сорвиголова. Когда закончу здесь, попробую забрать его с собой, там его вимуштрують … "
Убедившись, что сосед проснулся, Павлюк вошел в его комнату.
Демьянко сидел на кровати, хмуро глядя перед собой.
– Трещит голова, – пожаловался он. – Давно не пил. Ни с кем было, да и боялся: напьешься, заснешь – тебя возьмутся голыми руками.
– Ничего, – успокоил Павлюк. – Теперь будем защищать свою жизнь вместе – надежнее.
Парень посмотрел на него, ничего не ответил.
– Помните наш разговор? – Спросил Павлюк.
– Помню.
– Ну и? …
– Я не прочь, чтобы работать вместе с вами, но при одном условии – если вы поможете мне бежать за границу. Здесь меня все равно когда посадят … Но я должен знать, с кем имею дело.
– Узнайте, – ободряюще кивнул Павлюк. – Обо всем узнаете в свое время. А пока вы должны полностью доверять мне и подчиняться.
Демьянко молча, пристально смотрел в глаза Павлюком. Смотрел долго, не отрываясь. Казалось, он хочет проникнуть в сокровенные мысли своего нового знакомого. Но узкие, цвета спитого чая глаза Павлюка не выражали ничего.
Тогда Демьянко встал, подошел вплотную к Павлюка, выхватил из кармана парабеллум и, приставив дуло к груди собеседника, сказал четко, размеренно, с холодной яростью:
– Хорошо, я обещаю беспрекословно повиноваться и помогать вам. Но имейте в виду, я удалю вас, ваше поведение вызовет хоть тень подозрения. Моя жизнь все равно пропащее. Запомните это раз и навсегда.
Павлюк скривил губы в улыбку. Предупреждение ему понравилось: он тоже не доверял никому и понимал это чувство в других.
– Ну-ну, достаточно, уберите пистолет. Предавать вас не в моих интересах. Выполняйте мои распоряжения, и все будет хорошо. Пойдем.
– Куда?
– Одвикайте от вопросов. Разве своем офицеру вы ставили вопрос?
– Хорошо, пойдем.
Молча оделись и вышли на улицу. Смеркалось.
– Мы идем в костел святой Елижбеты, – пояснил Павлюк, по привычке оглянувшись направо и налево. – Там нас ждет один человек. Вернее, ждет меня, о вас он ничего не знает, и зря.
– В костел, то в костел, – равнодушно ответил Демьянко.
Людей в костеле было немного. Они столпились вокруг прилеплены к колонне балкона, с которого Отепя Иваньо читал проповедь. Он говорил о важнейшая обязанность каждого христианина – всеми помыслами устремляться к Богу.
Последний солнечный луч падал из узкого верхнего окна, прозрачной золотистой стеной отделяя священника от прихожан.
Павлюк шепотом сказал что спутниковые. Они стали сбоку, дожидаясь конца проповеди. Лицо Павлюка выражало глубокую набожность и внимание к словам священника.
Демьянко поглядывал на молящихся, пытаясь просто из любопытства разгадать, что побудило каждого из них прийти сюда.
Бедно одетая, худая старушка, видимо, безрадостная старость, одиночество привели ее в церковь …
Две быстроглазая веселые девушки вбежали в костел посмотреть на необычное зрелище.
Молодая заплаканная женщина в черном платье и черной траурной шали надеется смягчить молитвой горе от потери близкого человека …
Высокий, стройный старик с военной выправкой. Религия для него – многолетняя привычка …
Товстогубий парень, судя по поведению, мелкий преступник …
Наконец, проповедь кончилась. Отец Иваньо сошел с кафедры. Люди опустились на колени. Священник не спеша осенял их широким крестом. На Павлюка даже не взглянул. Он и Павлюк прекрасно понимали друг друга без слов и взглядов.
– За мной, – коротко скомандовал Павлюк, когда отец Иваньо ушел в алтарь и молящиеся поднялись с колен. Он повел Демьянка за колонны, в придел храма. Здесь было темно, глуше звучал пение хора.
Павлюк уверенно шел в отдаленный угол. Демьянко заметил маленькую дверь с кольцом вместо ручки. Павлюк вернул кольцо, нажал на дверь – они открылись.
– Идите, – приказал Павлюк.
Они оказались в узком, плохо освещенном коридоре. Павлюк закрыл дверь и направился с Демьянко длинным коридором. Вошли в комнату. У стола сидел Ваня. Он уже успел переодеться в будничную скромную сутану. Не поздоровавшись, пристально посмотрел на Демьянка. Тот почувствовал, как мороз пошел по коже. Казалось, ни одно, даже самую сокровенную мысль нельзя скрыть от святого отца. Во время первой встречи с Иваньо Павлюк признался себе, что ему есть чему поучиться у этого ксендза. О том же подумал сейчас и Демьянко. Ваня превосходил Павлюка не только хитростью, беспощадностью, едкостью, но и умом.
Минуту в комнате царила гнетущая тишина, ее нарушил Иваньо.
– Кто это? – Спросил он скрипучим, злым голосом, не отрывая от Демьянка холодных голубых глаз.
– Зовут меня … – начал Демьянко можно спокойнее и тоже глядя священнику прямо в глаза, но Павлюк перебил его.
– Мой новый знакомый, которому я обязан спасением …
И рассказал о том, что произошло ночью, о прошлом Демьянка.
– Да, – голос Иваньо стал немного более приветливым, но взгляд остался подозрительным, недружелюбным. – Поступок ваш похвальный … Вы верующий?
– Видите, святой отец … – запнулся молодой человек. – Оно, конечно, верующий, но вообще, знаете, война …
– Надо верить, – сурово сказал Ваня. – Вера дает любовь и ненависть … Подойдите ко мне.
Демьянко выполнил приказ.
– Сюда! – Священник встал со стула, поднял Демьянка к стене, на которой было прикреплено большое черное распятие. Тело Христа выгнулось на кресте в предсмертных судорогах. – Повторяйте за мной … Перед лицом бога моего …
– … Моего бога …
– Клянусь …
– Клянусь, – как эхо, повторял Демьянко. На мгновение ему стало жутко от непривычной обстановки и необычных слов. Присяга была короткой, требовала полной покорности и лютой ненависти.
– … Смерть и вечная гибель во веки веков, – с неповторимой жестокостью сказал Ваня заключительные слова присяги, угрожавшей отступнику страшной карой.
– … На веки вечные, – повторил Демьянко.
– Помните, – многозначительно сказал священник. Потом обернулся к молчаливого свидетеля этой сцены – Павлюка: – Пойдем в подземелье. Молодой человек останется наверху, охранять нас.
– Зачем? – Возразил Павлюк. – Мы замкнемся изнутри и все втроем начнем простукивать стены.
– Демьянко останется наверху, – безоговорочным тоном повторил священник.
– Ну, как хотите, – пожал плечом Павлюк. – Не надо терять времени.
– Вы будете стоять здесь, – сказал священник Демьянко, когда все трое остановились у спуска в подземелья и Ваня открыл дверь. – Если в коридоре появится кто, дайте нам знать.
– Как? Крикнуть? – Спросил Демьянко.
Священник вынул из кармана маленький колокольчик.
– Бросите его вниз по лестнице, мы услышим.
– А не лучше мне быть у входа в коридор? – Возразил Демьянко.
– Для чего? – Сердито спросил Ваня.
– Когда придут посторонние, я встречу их и сумею задержать, пока вы выберетесь из подземелья. А когда я останусь здесь, вы можете оказаться запертыми, как в ловушке. Или из подземелья есть еще выход?
– Второго выхода нет, и вы, вероятно, правы … Подождите здесь, – обратился священник к Пав-люка. – Я сейчас вернусь.
Ваня с Демьянко пошли обратно по коридору. Ваня показал на узкое, как щель, окно.
– Отсюда очень хорошо видно всех, кто с той стороны подходит к двери костела.
– Понятно.
– А вас отсюда ни видеть, ни слышать нельзя. Не открывайте двери никому, ни при каких обстоятельствах не вы-представляют своего присутствия. Когда кто появится, сообщите нам.
– Хорошо.
– Когда мы закончим, я вас позову. Не отходите от окна.
– Хорошо.
Демьянко прижался к стене, не отрываясь смотрел в окно. А внизу, в подземелье, говорили о нем.
– Не нравится он мне, – недовольным тоном заметил Ваня.
– Почему?
Ваня все больше начинал раздражать Павлюка: священник держался как старший, явно командовал. Это злило Павлюка. Он считал Иваньо за своего помощника и не хотел ему подчиняться.
– Я взял его и я за него отвечаю, – сказал Павлюк. – Нечего вам в это дело вмешиваться, святой отец.
– Я отвечаю за все дела не меньше вашего, а может, и больше, – сердито возразил священник.
– Более, чем я, невозможно – моя голова поставлена на карту, – пожал плечом Павлюк.
– А я, кроме головы, рискую репутацией церкви!
– Ну, знаете, – криво усмехнулся Павлюк. – Репутация вашей церкви среди местного населения за годы войны и без того …
– Не обращайте внимания на слова мирян. Пути церкви доступны только богу, – спокойно возразил Ваня,
– Как бог, то пусть и бог, я плохо разбираюсь в богословии … А Демьянко все же останется. Причин подозревать его нет ни у меня, ни у вас.
– Мне он не по душе. У меня против него внутреннее предубеждение.
– Я вовсе не уговариваю вас влюбитися в него. Но он молод, здоров и вряд ли имеет представление о совести и прочая дребедень. Такие люди нужны не только здесь … Очень нужны. Мне хорошо поблагодарят, когда я привезу его с собой.
– Посмотрим, – коротко сказал священник. – А теперь за дело.
Поиски их пока не дали никаких результатов. Павлюк обшарил и простучал все стены третьей камеры, но никаких признаков тайника не обнаружил. Грубо обтесанные камни, скрепленные известью, которая от времени тоже превратилось в камень, плотно прилегали друг к другу, нигде не было заметно трещин, следов того, что камни сдвигали с места. Поэтому Павлюк и Ваня решили искать тайник в других камерах, смежных с третьей, – недаром же Пшеминський вспоминал о ней перед смертью.
Обзор камер занял много времени. Павлюк светил фонариком, а Ваня простукивал стены молотком. Потом они менялись – молоток принимал Павлюк, а фонарь – Ваня. Ни один сантиметр не остался непроверенным.
Первым спасовал Иваньо – он был менее вынослив, чем Павлюк, который отличался большой физической силой.
– Не хватит на сегодня? – Спросил священник, опуская фонарь и вытирая лоб тыльной стороной руки.
– Кончай, – согласился Павлюк. – Черт возьми, так Пшеминському. Не мог сдохнуть на минуту позже. Сколько хлопот через него.
– Да, – сказал Ваня. – Все это далеко сложнее, чем мне казалось … И, возможно, осложнится еще больше. Давайте посоветуемся здесь, без Демьянка.
Пошарив в кармане сутаны, вынул почтовую открытку, протянул Павлюк:
– "Дорогой батюшка, – начал читать Павлюк. – Спасибо за приглашение, но приехать я не смогу, заболел. Живу, как и раньше, в той же комнате, что вам так нравилась, только она такая уж старая, другую строить пора. Приезжайте вы к нам, батюшка, угощу вас медом. А как сами не можете – пусть кто от вас приедет, и дам ему меда. Целую ваши руки, батюшка. Стецько ". Это шифр?
– Пишет один из "бойовкы". Стецько – это его кличка. Я же говорил вам, что попробую связаться с ними и получить взрывчатку! Так вот я встречался с одним из них, он обещал принести тол. Но теперь, как видите, надо ехать самому. И сделать это как можно быстрее – они собираются переходить через Карпаты, пробиратимуться в Западную Германию. Нелегкая наступила для них. Во время войны они еще могли кое-как скрываться, но теперь …
– Как же им удалось послать открытку?
– Это не сложная вещь, ночью зашли в село и бросили в почтовый ящик … Вообще, – Ваня слегка запнулся, видно, ему неприятно было признаваться в этом, – вообще они могут появляться в населенных пунктах только ночью – для операций.
Павлюк без объяснений понял, о каких "операции" идет речь.
– Недавно, – продолжал Ваня, – старший из "бойовкы", Длинный, осмелился зайти в деревню за деньгами, которые ему должны были передать от меня и чуть не погиб, его слишком хорошо знают. Из этих трех только Стецько легальный – он лесник, живет сам.
– Пусть им черт всем, – мрачно сказал Павлюк. – Как же достать тол? Вам ехать по нему нельзя.
– Я и сам думал, – согласился Ваня. – Священник – лицо примечательна. Мое появление в лесника может вызвать нежелательные кривотолки.
– Я тоже не хочу подвергать себя лишний риск, – сказал Павлюк. – Попадешь на проверку – и пропадешь ни за что.
Помолчал, подумал.
– Давайте пошлем Демьянка.
Ваня нахмурился.
– Повторяю еще раз: у меня к нему нет доверия.
– Полноте, святой отец!
– А как он выдаст и Довгого, и нас?
– Ну, это уж извините. Он не выдал меня в самый для этого момент, когда патруль был рядом. Зачем ему высказывать теперь, когда он связан с нами по рукам и ногам? Где логика?
– И все же …
– Никаких "все-таки! – Отрезал Павлюк. – Пошлем Демьянка.
Батюшка достал четки, задумчиво начал перебирать их. Размеренное движение пальцев помогал сосредоточиться.
– Ну, хорошо, – наконец согласился он. – Но с Демьянко надо послать еще одного человека – для взаимного контроля.
– Кого?
– Мою прихожанку.
– Вы решаетесь впутывать в такие дела женщину? Напрасно!
– Это молодая девушка из очень религиозной семьи и сама глубоко религиозна. Воспитывалась в католическом пансионе, где ее отец преподавал математику. Он умер в войну, девушка живет с матерью, обе аккуратно отвел-дуют храм.
– Думаете, этого достаточно, чтобы доверять ей?
Ваня ответил не сразу. Белые пальцы, перебирая четки, шевелились на черном платье сутаны.
– Надо сделать так, чтобы ей можно было доверять, – священник скорее высказывал вслух свои мысли, чем отвечал Павлюком. – Надо сделать так, чтобы она провинилась перед советской властью, и тогда девушка невольно станет ее врагом …
"Правильно, – подумал Павлюк. – Смотри далеко вперед ".
– Длинный и его товарищи не стоят ни копейки, они уже свое отпели, – сказал далее Иваньо, – а кроме них … кроме них, у меня нет никого.
– Вы правы, святой отец, – согласился Павлюк. – Полную прав. Привлечем девчонка, а она найдет других … Кто знает, будут они нам нужны или нет, а может, и будут. Вы меня убедили, пусть едет с Демьянко … Где живет Стецько?
– Возле села Воля Берецька, за Бродами.
– Кстати, молодая парочка, отправилась в лес на прогулку, ни у кого не вызовет подозрения … Теперь еще одно. Надо найти пристанище для Демьянка. Его старое место мне не нравится – как ловушка. У вас нет на примете?
– Возьмите его к себе, – посоветовал священник.
– Нет, – резко возразил Павлюк. – В таких делах я опытнее вас, святой отец. Я Демьянко доверяю, но пока знать лишнее ему не нужно.
Подумав немного, Ваня сказал:
– Поселим его в Багрия.
– У кого?
– У, тех прихожан, о которых я вам только что говорил. У них есть свободная комната, и госпожа Михайлина раз просила меня подыскать ей жильца.
– Тем лучше. Там надежно?
– Вполне.
– Кажется, обо всем договорились? Пойдем скорее вверх, а то сырость здесь до костей пробирает.
Поднялись по лестнице, закрыли за собой дверь.
Демьянко стоял в той же позе, в которой его оставил Иваньо.
– Надоело? – Сочувственно спросил Павлюк. Обратился с вопросом лишь для того, чтобы показать Иваньо свою симпатию к молодому человеку.
– Ничего, – равнодушно ответил Демьянко.
– Не притворись с себя скромника … Сейчас святой отец поведет вас на квартиру, где вы будете жить.
Демьянко молча кивнул.
– Идите не рядом со святым отцом, а сзади, шагах в десяти, – поучал Павлюк. – Догоним, когда он остановится у подъезда. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – ответил Ваня.
Священник посмотрел в окно-бойницу. Убедившись, что все хорошо, приоткрыл дверь и выпустил Пав-люка.
Вернувшись на свою квартиру, Павлюк прежде вызвал Торкуна. Шинкарь вошел, пугливо озираясь. С каждым днем он все больше боялся своего жильца:
– Как с автомашиной? – Не здороваясь, спросил Павлюк. Он не хотел оставаться в городе ни одной лишней минуты, после того как будет найден документ, и поэтому заблаговременно готовил все необходимое для побега из Кленовая.
– Есть, подыскал, – торопливо ответил Торкун. – По соседству живет один человек, мы знакомы еще с довоенного времени. У него был свой "мерседес", у меня – "фиат". Мой забрали немцы, а он схитрил – разобрал машину на части и спрятал. Теперь его автомобиль снова на ходу. Машина старенькая, не очень комфортабельная, скорость ее невелика, но ездить можно.
– Даст ее вам?
– Когда угодно … За деньги, конечно. Плату запросил высокую, но вы позволили не скупиться?
Павлюк утвердительно кивнул.
– Я ему сказал, что хочу поехать в деревню за продуктами для своего буфета – там они дешевые.
– Правильно, – одобрил Павлюк. – Машиной управлять умеете?
– Призы брал на любительских гонках. Да и шоферские права имею. Мне даже предлагали выгодную работу в гараже, – с гордостью произнес Торкун.
Павлюк пренебрежительно посмотрел на него.
– Что ж, улаштовуйтесь … Чуть позже, я вам позволю …
… В это время священник и Демьянко входили в подъезд пятиэтажного дома в конце улицы, круто поднималась вверх. "Бывший дом для пролетариев в белых воротничках", подумал Демьянко. "Пролетариями в белых воротничках" в панской Польше называли интеллигентскую бедноту: мелких чиновников, учителей, служащих. Они населяли вот такие огромные дома с узкими лестницами, с комнатами-коробками – минимум удобств для жильцов и максимум прибыли для хозяина.
Лифтов здесь, как правило, не было. Демьянко заметил, что священник ступает с ступеньки на ступеньку легко, дыхание его ровное. Подумал: "Здоровый батюшка, как бык".
Остановились на пятом этаже. Ваня нажал кнопку электрического звонка.
Дверь открыла девушка лет двадцати. В желтом свете маленькой лампочки Демьянко разбирательств круглое лицо, белокурые волосы и темные глаза. Увидев священника, девушка приветливо улыбнулась, гибко, с не-осознанной грацией молодости склонилась перед ним. Поймала его руку, поцеловала. Ваня перекрестил девушку, чуть посторонился, пропуская вперед спутника.
– Господин Демьянко, сын моего хорошего знакомого.
Девушка протянула руку.
– Богданна.
Молодой человек пожал ее теплую, крепкую ладонь.
Вошли в комнату: фабричные мебель, несколько вышивок на стенах вместо картин, портрет мужчины с усами стрелой, обведенный траурной полосой. "Отец, – догадался Демьянко, переводя взгляд на Богданна, – у нее такая же мягкая линия губ, выпуклый лоб, ямочки на щеках".
Пожилая женщина, сидевшая в углу за вязанием, быстро поднялась и тоже склонилась под благословение священника.
– Госпожа Михайлина, вы просили подыскать вам хорошего жильца. Господин Демьянко именно такой.
У пани Михайлины усталое и немного грустное лицо женщины, которая прожила нелегкую жизнь. Несмотря на это, в глазах ее порой вспыхивают такие же веселые искорки, как в Богданна.
– Очень рада. – Госпожа Михайлина произносит слова мягко, сердечно. – Надеюсь, вам у нас понравится.
Так Демьянко нашел новое пристанище. Ему отвели комнату в конце коридора, она принадлежала когда главе семьи. Мать и дочь занимали две другие …
Дома Демьянко бывал мало – шел рано утром, возвращался поздно вечером. Целые дни проводил в костеле, охраняя Павлюка и Ваня. Однако обязанности священника то и дело отрывали пан-отца от поисков документа, и Демьянко с Павлюком часами ждали его в отдаленной комнате храма. Павлюк не мог скрыть злости – время было слишком дорогой, а они часами сидели без дела. Однако по настоянию Иваньо, к "работе" Демьянка не привлекал. В своем недоверии к молодому человеку батюшка остался непреклонен. Пробирались Павлюк и Демьянко в костел можно незаметнее, и вряд ли кто из священнослужителей храма святой Елижбеты знал, что к Иваньо регулярно приходят посторонние люди.
Богданна Демьянко почти не видел. Девушка работала кассиршей в заводской столовой, приходила уставшая, сразу ложилась спать. Встречаясь, обменивались короткими, незначительными фразами, она явно избегала Демьянка, свободное время проводила у себя в комнате за книгой.
Зато с ее матерью Демьянко подружился быстро. Он целые вечера просиживал с госпожой Михайлиной, слушая ее рассказы о прошлом, о муже, о долгой жизни, которое промелькнуло незаметно. В комнате так тихо, что даже слышно, как тикают спицы госпожа Михайлины.
Так было каждый вечер, и Демьянко НЕ надоедали однообразие. Впрочем, он все равно не имел права выходить из дома: Павлюк строго запретил "слоняться по улицам без нужды".
Вероятно, мать не раз говорила с дочерью о жильца и, видимо, говорила о нем только хорошее – Демьянко стал замечать приветливые улыбки Богданна, ледок в отношениях между ними понемногу таял. Девушка чаще стала заходить в комнату матери, слушая вместе с Демьянко ее рассказы. И тогда молодой человек ловил себя на чувстве, что вечер наполняется для него особым смыслом.
Единственное, что не нравилось Демьянко в Богданна и ее матери, что неприятно поражало его – это их фанатичная религиозность. Обе ежедневно молились дома, тщательно посещали церковь, ревностно выполняли религиозные обряды и обычаи. Демьянко, привыкший считать религию утешением старых и людей с нарушенной психикой, сначала просто не верил, что молодая, здоровая, жизнерадостная девушка может так искренне, фанатично поклоняться богу. Но вскоре ему пришлось убедиться, что это так.
Однажды зашел разговор об отце Иваньо.
– О! – Зажжен воскликнула Богданна. – Это святой человек! Он недавно поселился в этом городе, но его уже все полюбили. Мы с мамой ходим молиться только в костел святой Елижбеты, где он правит. Отец Иваньо всем помогает. Когда мама заболела – она часто болеет – он и ей помог.
– Лекарства дал? – Высказал догадку Демьянко.
– Нет, – Богданна немного смутилась. – Лекарства дал врач. А отец Иваньо дважды отправил молебен за ее выздоровление.
– Ну, небольшая помощь! – Засмеялся Демьянко. – Что с вами? – Вдруг воскликнул он, пораженный изменением в девушке.
– Слушайте, – ледяным, звенящим от внутреннего напряжения голосом, раздельно чеканя каждое слово, сказала Богданна. – Если вы безбожник, скажите сразу. Я ненавижу и презираю безбожников.
Неприятная зла гримаса исказила ее милое лицо, в глазах вспыхнули тусклые огоньки фанатизма.
– Что вы, Богданна, вы меня не так поняли! – Поспешил заверить ее Демьянко.
– А как? – Не унималась она.
– Я вовсе не хотел посмеяться с вашего религиозного чувства, я просто пошутил. У меня привычка шутить.
– Плохая привычка, – удивительно суровым для нее тоном сказала госпожа Михайлина. – Есть вещи, которыми не шутят. К ним относится религия.
– Простите, – насколько мог, искренне извинился Демьянко. – Не будем больше об этом говорить.
– Хорошо, – согласилась Богданна, а госпожа Михайлина низко опустила голову.
В следующее воскресенье состоялась поездка в лес, надолго запомнилась и Богданна, и Демьянко.
За рулем старенького закрытого "мерседеса", серая краска которого местами облупилась, сидел Торкун – накормлена, ко всему безразличен. На звонкое "здравствуйте!" Богданна едва ответил. Глядя на него, девушка, которая сначала безмерно радовалась путешествия, сразу нахмурилась. Вспомнила требование Иваньо: никогда никому ни при каких обстоятельствах не рассказывать, куда ездила, с кем виделась, кто послал ее; следить, чтобы Демьянко ни с кем не разговаривал, Довгого и его товарищей; в случае проверки документов утверждать, что она и Демьянко вместе пошли погулять в лес, с Торкуном они незнакомы, он догнал их по дороге и предложил подвезти за деньги … Приказы священника были не бог весть какие сложные, однако Богданна почему все время боялась забыть их. Может, потому, что думать о них не хотелось …
В то время на городских заставах еще стояли КПП – контрольно-пропускные пункты, проверяли документы у шоферов, а иногда и пассажиров автомашин. Чтобы не рисковать, Павлюк приказал Демьянко выйти из города пешком и ждать машину по два-три километра от КПП. Демьянко так и сделал. Окраинными улочками выбрался на пустырь, по которому начиналось поле, перешел гаек и сел на обочине шоссе.
Ждать пришлось недолго. Только собрался еще раз закурить, как из-за поворота выкатился "мерседес" и тут же затормозил.
Демьянко поздоровался с Богданна и Торкуном. Примостился на заднем сиденье, рядом с девушкой. Торкун включил скорость.
Ехали молча. Торкун склонился над баранкой, всматривался не отрываясь в бесконечную серую ленту, которая мчалась под автомобилем. Богданна растерянно поглядывала вокруг, на вопрос Демьянка, как она себя чувствует, ответила неохотно, и он замолчал, несколько обиженный.
День был холодный, пасмурный, в кабину врывался свежий ветерок, но девушке казалось, что в машине невыносимо душно. Хотелось вздохнуть полной грудью, расправить плечи и – не имела сил.
Так ехали долго, оставляя позади километр за километром.
– Где тут, – через плечо, не оборачиваясь, сказал Торкун. – До Воли Берецькои недалеко.
Большой камень у дороги, за ним – тропинка. О том, как найти дом лесника и что сказать во время встречи, Богданна подробно растолковал Иваньо.
Вскоре Торкун увидел камень, нависший над кювету шоссе, и затормозил машину.
– Может, вам лучше остаться здесь, Богданна? – Спросил Демьянко. – Я пойду сам.
– Нет, нет, я с вами! – Возразила девушка и вышла из машины. И вдруг подумала: "Ведь мне поручено шпионить за ним. Так, шпионить, иначе не назовешь! … – Но сейчас же успокоилась: – Отец Иваньо на плохое дело не пошлет ".
Поспешным ответом она высказала себя. Лицо парня стало суровым, чужим. Он сухо сказал:
– Как хотите.
Повернулся к шоферу:
– Ждите нас с трех часов. Поднимете капот и поратиметеся у мотора, словно то испортилось.
– Хорошо.
Машина рванула с места. Молодые люди остались одни на пустынном шоссе.
Тропа за камнем была узкая, заросшая, давно не расхождений. Демьянко шел впереди, Богданна – за ним. Оба молчали. Демьянко понял: спутница приставлена для контроля. Это его обеспокоило. Или не догадываются Павлюк и Ваня? Будто причины для подозрения у них нет … А все же …
Думала о своем и Богданна. В памяти представал скорбный образ однорукого Стефана. "Добрый актер", сказал о нем Иваньо. Хотелось верить святому отцу … В груди нарастало глухое, тяжелое чувство. Девушка не понимала, что с ней произошло, и пыталась прогнать непрошеные мысли, утолить чувство тревоги, поступать так, как велит вера. "Вера – высшая добродетель, – не раз говорил Ваня. – Разум – слепой ".
Так шли с полчаса и вдруг издалека увидели на опушке приземистое дом под крышей, а еще дальше, за полем, – село.
"Удобное: подходы к дому видно издалека", подумал Демьянко.
Коротко сказал спутнице:
– Вот, пожалуй, и есть дом лесника.
У старой, облупленной, заброшенной хаты не было ни огорода, ни сада. Лохматый пес, привязанный ржавым цепью к поникшего крыльца, оскалился на незнакомых людей, зарычал.
– Эй, кто дома есть! – Позвал Демьянко. – Не подходите ближе, Богданна, укусит.
Пес зарычал еще яростнее, зашарпав цепь.
– Люди добрые, откликнитесь!
Распахнулась дверь, и на крыльцо вышел мужчина неопределенного возраста, босой, волосы взъерошены, как после сна, глаза наглые, руки в карманах галифе.
– Ну? – Вместо приветствия сказал он.
Тон его не понравился Демьянко, и молодой человек в тон ему грубо спросил:
– Ты лесник?
– Ну и что, когда лесник?
– В доме кто есть?
– Никого.
– Мы от отца Ваня. К Стецько.
Несколько секунд молчали. Пес, который лег было на место, поднялся, снова оскалил зубы.
– Я Стецько, – негромко сказал хозяин дома. – Заходите.
– Не укусит? – Богданна робко посмотрела на собаку.
– Своих не трогает.
Внутри дом был такая же заброшенная и грязная, как и снаружи. "Никогда пола не моет", подумала Богданна, на ее лице появилось выражение брезгливости. Стецько криво улыбнулся:
– Мы люди простые, живем, как умеем.
– Нет, что вы! Что вы, – смутилась Богданна. Села на скамье у окна. Положила руку на подоконник и невольно отдернула ее – попала в нечто липкое, отвратительное.
– Мы по "мед" … который вы святому отцу обещали, – многозначительно сказал Демьянко … – "В этой церкви, являющейся пристанищем для всех …
– … Служба одинакова для каждого ", – закончил Стецько условную фразу, которая была и паролем, и ответом. – Слава вождю!
От поздравления украинских националистов, явно скопированного из фашистского "хайль Гитлер", Демьянка передернуло. Однако и знать не дал, в тон Стецько ответил:
– Вождю слава!
Лесник прочалапав босыми ногами за грубую, выдвинутую на середину избы, за несколько минут вышел одетый и обутый.
– Посидите, я скоро, – и оставил Богданна с Демьянко вдвоем.
Пригнувшись к зеленого от старости, подслеповатого окошка, Демьянко увидел неуклюжую фигуру Стецько, мелькнувшую между деревьями. Однако отойдя метров на сто, Стецько повернул обратно к дому. "Днем спят здесь, на чердаке или в сарае, – догадался Демьянко. – Для конспирации, чтобы нас обмануть, удаватиме, что дружков из леса привел ".
В щелях шуршали тараканы. Пахло кислыми портянками, овчиной. Богданна сидела, опустив голову. Тоска не оставляла ее. Девушка спрашивала себя: как она оказалась здесь, почему … – и не могла ответить.
Иначе чувствовал себя Демьянко. Он был в возбужденно-радостном настроении. Не ожидал удачи: попасть в гнездо "бойовкы".
– Слава вождю!
Демьянко вздрогнул. В дверях стоял Довгий. Он был в той же одежде, что и тогда, во время неудачной встречи с Богданна. На груди у него висел автомат, сбоку – пистолет.
Из-за его спины выглядывал Стецько.
– Вождю слава! – Демьянко поднялся. Подумал: "Третий на улице".
Долгое розшаркався перед Богданна, как ему казалось, очень элегантно, Демьянко протянул руку. Пришлось ее пожать.
– Вот, берите "медок", для святого отца последний отдаю, – Стецько подал Демьянко и Богданна два пакета. Они спрятали взрывчатку в кармане.
– Последний запас, – подтвердил Довгий. – Спасаемся отсюда скоро, жизни нет.
Большой рот его перекривився, тонкие губы задергались в нервной судороге.
– Мне идти? – Спросил Стецько.
– Иди, – разрешил Довгий. Объяснил гостям: – Вместе со Збигневом стоить, поговорить спокойно можем.
"Збигнев – третий в" бойовци ", подумал Демьянко.
Долгое снял с груди автомат, положил на лавку и подошел к сундуку в углу. Поднял крышку, достал бутыль, банка консервов, хлеб, две щербатые чашки, мутную стакан.
– Давай выпьем … Зовут тебя как?
– Демьянко.
– А вас, сударыня?
– Богданна.
– Вот и познакомились. Я – Довгий. Слышали?
"Бандитские честолюбие", подумал Демьянко и ответил:
– Не приходилось.
Он решил держаться независимо, даже несколько вызывающе, чувствуя, что таким образом вызовет у Довгого больше уважения.
Долгое сморщил узкий лоб, пошевелил бровями – ответ и ему не понравилась. Однако ничего не сказал.
Разложив угощение на столе, хозяин вытащил из-под пиджака кинжал, висевший на ремешке от брюк. Кинжал был черный, с фигурной рукояткой – такими вооружал Гитлер отборных головорезов – эсэсовцев.
Воткнув острие в консервную банку, Довгий ударил ладонью по рукоятке. С пробитой дыры сплюнул томатный соус. И вдруг Богданна подумала: может, именно этим кинжалом Довгий убил жену и дочь Стефана. Горло девушки сдавила спазма. Богданна почувствовала, что не сможет заставить себя проглотить хотя бы кусочек угощение Довгого.
Он уже открыл консервы, нарезал хлеба, доверху налил в стакан и чашки самогона. Стакан подсунул Демьянко.
– Выпьем! За ваше здоровье, Богданна. Не ходят к нам девушки, а такие, как вы, – и подавно.
– Спасибо, – спазма все еще душила горло. Богданна взяла кусочек хлеба, поднесла к губам.
– Пейте! – Долгое тянул к ней свою чашку, чтобы чокнуться.
– Спасибо, не пью.
Глаза Довгого налились яростью.
– Что значит "не пью"? … Может, общество вам не по душе?
– Зачем обижаться, – сказал Демьянко. – Нельзя ей, врач запретил.
Долгое засмеялся невеселым смехом.
– Врач! До ста лет жить надеетесь? Всех нас … пуля ждет! Пей, тебе говорю!
И только теперь Демьянко понял, что Довгий пьяный, может, запой длится у него уже целую неделю. Глаза его были мутные, большой тонкогубый рот дергался. Настороженность зверя помогали ему скрывать свое состояние, но иногда на мгновение алкоголь брал верх, и разум Довгого тьмарився.
"Вот гад! Как же быть? – Подумал Демьянко. – Ссору с ним поднимать нельзя, не время ".
И ласково сказал:
– Выпейте, Богданна, не оскорбляйте хозяина.
Мнения Демьянка будто передались девушке. Она поняла: раздражать бандита, полусумасшедшего от злобы, страха и водки, нельзя. Надо выполнить его требование.
Медленно взяла чашку, глотнула вонючего самогона и закашлялась.
Долгое залпом выпил свою порцию и насмешливо посмотрел на Демьянка, который отпил три четверти стакана:
– Что, тоже врач запретил?
– Ты сейчас завалишся на сено, а мне сорок километров ехать, тогда городом идти, – спокойно возразил Демьянко.
С какой вкрадчивой любезностью Довгий предложил:
– А вы не торопитесь ехать, побудьте немного с нами. Бояться нечего, охрана есть. Ты уснешь, а мы с Богданна посидим.
Он смотрел в сторону, говорил безразличным тоном, но было в его голосе нечто такое, от чего Богданна сжалась, услышала беду.
Не понравилась его предложение и Демьянко.
– Нет, задерживаться мы не можем.
– Врешь! – Губы Довгого задергались, хватая. – Все вы врете! Обманули, предали.
– Никто тебя не обманывает.
– Много ты знаешь! – Губы бандита двигались, как два красных блестящих черви.
"Надо убираться отсюда, – подумал Демьянко. – Совсем эту тварь разобрало ".
Долгое снова налил самогона всем троим. Богданна с ужасом смотрела на полную чашку. Неужели придется снова пить? Нервы ее были такие напряженные, что даже самый прочный "первач" не захмеляв, но сам вид самогона вызывал тошноту.
– Много ты знаешь! – Повторил Довгий. – В Западную зону бежать надо, а что я буду делать в Германии их? Что? … Но память здесь по себе оставлю, ой оставлю! – Яростно заскрипел зубами. – Вовек Довгого не забудут!… Пей!
– С нас достаточно, пора, – твердо сказал Демьянко, отодвигая стакан. Он понял: больше уступать нельзя – от уступок бандит нахальнее. Если бы молодой человек был один, он бы не боялся бы ничего, но Богданна …
Поднялся из-за стола. Девушка тоже встала.
Долгое внимательно осмотрел Богданна, узкие глаза раздевали, липли к стройной фигуры девушки.
– Хорошо, – совсем трезвым голосом сказал Довгий. – Ты иди … А вы, Богданна, останьтесь.
– Нет, – на скулах Демьянка заиграли тугие желваки. – Мы пришли вместе и вместе пойдем.
И бандита уже трудно было остановить. Спокойно, но упорно он повторял:
– Не лезь не в свое дело, убирайся.
– Оставь, Довгий, – Демьянко еще не терял надежды покончить миром.
Губы бандита искривились. Одним прыжком он оказался у скамьи, схватил автомат, направил на Демьянка и прохрипел:
– Убирайся!
Богданна была сама не своя. Если Демьянко попытается сопротивляться, Довгий застрелит его.
Однако молодой человек уже нашел выход из положения. Как и в фашистской армии, в бандах украинских националистов основу основ составляла слепое повиновение "низших" "высшим". Вот на этом и сыграл Демьянко. Даже не взглянув на автомат, он убрал горделивую позу и, чеканя каждый склад, сказал.
– Это что-о и-ке? Как ты со старшим офицером разговариваешь, хам, быдло! Распустились!
Расчет был правильный. Холуй, привыкший глумиться над беззащитными, дрожал перед сильными, знатными, богатыми. Долгое понял, что позволил себе лишнее. А что если Демьянко оттуда, из Мюнхена? … Пристрелишь его здесь, а там – тебя … Бандит не терял надежды пробраться в Западную Германию.
Секунду длилась напряженная пауза. В Богданна онемели ноги.
Долгое медленно опустил автомат.
– Слава вождю! – Спокойно, будто ничего и не было, сказал Демьянко и жестом показал Богданна, чтобы она шла.
– Вождю слава, – вслед им ответил Довгий.
Спустились с крыльца. Пес не поднял головы, только искоса взглянул в их сторону. Стецько сидел на завалинке – отсюда он следил за дорогой, ведущей от дома к селу.
Демьянко попрощался с ним небрежным кивком. Богданна сказала: "До свидания" и тут же почувствовала, как глупо звучат сейчас эти слова.
– Идите спокойно, не торопитесь, не обертайтесь, – вполголоса произнес Демьянко. – Бояться не надо.
Богданна догадалась, почему он держится сзади, а не рядом – защищает себя от выстрела в спину. У девушки забилось сердце. "Какой он храбрый и хороший", думала она о Демьянко.
Тропа петляет в зарослях орешника, теряется в зеленой глуши. Тихо.
Демьянко скосил глаза, посмотрел через плечо – дом едва видно. Погони нет.
– Ну, вот и все, выбрались! – Вздохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз и добродушно рассмеялся.
Богдана вдруг разрыдалась. Пыталась сдержать слезы и не могла – нервное напряжение было слишком большим.
– Что вы, Богдана, не надо, не надо, – уговаривал ее растерянный Демьянко. Взял руки девушки в свои.
Богдана подняла голову, посмотрела ему в глаза. На длинных ресницах дрожали слезы.
– Я вам так благодарна, – взгляд ее стал густой, глубокий.
И Демьянко неожиданно поцеловал девушку в губы, щеки, глаза. Богдана спрятала лицо у него на груди. Он погладил ее мягкие волосы
Девушка напомнила:
– Нас ждет … этот …
Демьянко чуть не вскрикнул от внутренней боли. Смысл случившегося, стал беспощадно ясен: Богдана считает его не за того, кем он был в действительности. Между ними никогда не может быть любви, настоящей, чистой, искренней любви.
А обманывать Богдану он не хотел.
– Пойдем, – тихо сказал Демьянко.
Голос его удивил девушку – он вдруг стал холодным, суровым. Решила, что ошиблась. Радость любви наполняла ее.
Но счастье вмиг исчезло, как только вышли на шоссе и Богдана увидела облупленный, как съеден парша, "мерседес". Действительность снова вступила в свои права, действительность темных дел, заговоров, бандитских тайн, к которым теперь стала причастна и Богдана. "Я люблю его, а кто он? – С тоской подумала девушка. – Может, как Довгий, людей убивал?… Ведь он назвал себя "старшим офицером". Получается, такой же бандит, как Довгий, только образом высший… А кто дал чин?… Фашисты, гитлеровцы… За что? За что отмечали фашисты?…"
От этой мысли по телу пробежал нервную дрожь: "Нет!" Хотелось крикнуть во весь голос.
Молча сели в машину, молча ехали, еще более далеки друг другу, чем тогда, когда между ними ничего не было.
…Дорога была плохая, немощеной, машину часто подбрасывало на ухабах, и она скрипела всеми суставами. Демьянко не замечал страданий "мерседеса". Сидел, уставившись в одну точку, рассматривал какую грязную пятнышко на лобовом стекле. Думал о сложности человеческой жизни, об испытаниях, выпавших на его долю, о будущем Богданы.
Въехали в пригородный лес. Богдана взглянула на Демьянко, лицо спутника показалось ей постаревшим. Да и сам Демьянко, позже вспоминая эту поездку, говорил, что она была тяжелее фронт, за тяжелые госпитальные недели.
– Сейчас – город, – сказала девушка.
– Сойдем здесь – недалеко контрольный пункт, – ответил Демьянко.
– Почему? – Спросила Богданна, опять забыв о необходимости конспирации.
– У меня ненадежные документы, у нас обоих в карманах взрывчатка.
– Да, да, конечно, – печально сказала девушка.
Подались тем же путем, каким Демьянко выбирался из города – через рощу, поле. Никто не обратил на них внимания – что может бытии естественным, чем парочка, которая возвращается с загородной прогулки в воскресенье.
Быстро падали сумерки. Демьянко взял Богдана под руку – держаться холодно, отстраненно нельзя – пошел рядом, чувствуя тепло девичьего тела.
У девушки тоже не было желания разговаривать. События сегодняшнего дня сделали полный перелом в ее душе.
Молчаливая, замкнутая, Богдана всегда держалась в стороне своих сверстниц, которые не одобряли ее религиозности. Девушка вполне повиновалась матери и священнику. Однако за смирением и сдержанностью крылись пылкость и решительность, которые обязательно должны были когда проявиться. Это время наступило под влиянием чувства, вспыхнувшего в Демьянко, первого юношу, с которым она по-настоящему подружилась. И в сознании девушки, пока неясна для нее самой, началась напряженная борьба.
Счастливо миновав предместье, поднялись по крутой улочке к дому.
– Может, зайдем на минутку в парк? – Попросила Богданна. – Я так люблю это место.
В парке, который тянулся по склону горы, было безлюдно, мрачно и тихо. Теплый воздух наполняли запахи увядших листьев.
Молодой человек и девушка остановились над обрывом. Отсюда был виден весь город. Цепочка огней на улицах менялся, мелькал, суетливо бегали яркие блики автомобильных фар.
– Погас огонек, – сказала Богданна.
– Где?
– Вон там, – показала в темную даль.
– Я не видел.
– Когда огонек горит, мы не обращаем на него внимания. А когда погаснет, вспоминаем, какой он был яркий и веселый.
– Это верно.
– Так и с людьми. О человеке, который ушел туда, – она посмотрела на высокое, черное небо, – мы думаем лучше, чем о живом.
Помолчали.
– Ну хорошо, – Богданна круто повернулась спиной к обрыву. – Пора домой.
Госпожа Михайлина радушно встретила их, начала расспрашивать о впечатлениях от прогулки. Богданна, сославшись на усталость, отказалась от ужина, пошла спать. Демьянко поговорил с хозяйкой и тоже ушел в свою комнату. Полежал немного, а когда все в квартире стихло, встал, зажег лампу, сел к столу: надо было написать шифрованное донесение о событиях дня. Завтра по дороге в костел Демьянко зайдет в маленькую лавочку на Брестской улице, вынет из кармана пачку с последней сигаретой, закурит, пустую пачку бросит в угол и купит новую. Через полчаса выброшена пачка окажется на столе у полковника Грицая. Еще минут через двадцать-тридцать полковник прочитает расшифровано и напечатанное на машинке донесения своего сотрудника.
Тогда, во время первого разговора в Грицая, молодой офицер Данилко немного скептически отнесся к новой работе. "Разве большая хитрость следить за двумя шпионами и в нужный момент арестовать их, – думал он. – Это не фронт … "Но теперь ежедневно приходилось убеждаться, что обстановка, в которую он попал, не легче, а порой даже сложнее фронтовую.
Увлекшись работой, требовавшей исключительного внимания и сосредоточенности, Демьянко не услышал легких шагов по коридору. Спохватился, когда неожиданно открылась дверь. Демьянко схватил пистолет. На пороге стояла Богданна.
Всегда добродушное спокойное лицо Демьянка сейчас было суровое, решительно. Синие глаза потемнели, челюсти сжались так, что на скулах выпятились желваки. Пистолет был нацелен прямо в грудь девушке.
– Вы? – Выдохнул он. Пистолет исчез, напряженная фигура Демьянка обмякла. Сразу поправился: – Ты?
Смущенно смотрел на нее.
Девушка поняла, как может истолковать Демьянко ее ночной приход к нему в комнату. Первым желанием было вернуться и пойти. Но Богданна полюбила слишком горячо, чтобы слепо поддаваться чувству гордости.
Повинуясь истинному душевному порыву, она почти повисла на руках у Демьянка, заплакала горько, взахлеб, как плачут маленькие дети.
Демьянко растерялся, начал успокаивать, гладя ее золотистые волосы:
– Ну что тебе, что? Не надо, перестань.
Она подняла покрасневшее лицо и, пристально глядя на него заплаканными глазами, горячо зашептала:
– Нельзя так! Нельзя со зверями. У нас вся жизнь впереди! … Неужели ты убивать, грабить, как тот – Длинный!
Слушая лихорадочную, путаное язык, Демьянко сначала не понимал, о чем Богданна говорит.
– Сдавайся! – Богданна припала к его груди, просила, умоляла. – Пойдем расскажем, нам простят … Ты же читал приказ об амнистии? Я верю – простят …
Демьянко с радостью подумал, что не ошибся в Богданна. Он не знал, насколько крепко девушка связана с преступниками, но теперь был уверен: она полна решимости вернуться в семью честных людей. И вернется, Демьянко ей поможет.
– Что же ты молчишь?
Юноша спохмурив. Ответ Богданна? … Объяснить, кто он на самом деле, Демьянко не имел права. Обязанность заставлял молчать. А отвечать хитростью на искренний порыв любимой девушки не хотел.
– Я сделаю все, что ты хочешь, – тихо, но откровенно сказал он.
В глазах девушки блеснула радость.
– Тогда пошли! Сейчас же пойдем. Сейчас!
Он покачал головой.
– Нет, Богданна, не сейчас. Немного погоди.
– Чего ждать? Ждать нельзя. Решись!
"… Ну что придумать? – С тоской думал Демьянко. – Как убедить ее? "Вслух ответил:
– Я не хочу терять товарищей. Пусть уйдут, тогда …
Руки Богданна беспомощно повисли, голова наклонилась.
– Только сейчас, – решительно сказала девушка. – Сейчас!
– Подожди.
– Нет!
Повернулась и вышла, ступая, словно во сне.
Демьянко машинально закрыл за ней дверь. Сел на кровать, обхватил голову руками. Сидел долго, выкуривая сигарету за сигаретой. Но найти выход из положения так и не смог …
Протомилась ночь без сна и Богданна. Она твердо решила спасти любимого, хотя бы даже вопреки его воле …
Едва дождавшись утра, Богданна побежала в костел святой Елижбеты к отцу Иваньо. Священник был в костеле и вышел к ней
– Святой отец, – сказала Богданна. – Вы добрый, мудрый, я верю вам, как самой себе … Даже больше … Я прошу у вас совета.
Священник пристально посмотрел на ее осунувшееся лицо, обведенные темными кругами глаза. Пригласил ласково:
– Прошу, дочь моя. Зайдем сюда, в исповедальню.
– Святой отец, – девушка стояла перед Иваньо на коленях, говорила ровным, глухим голосом. Но за внешним спокойствием скрывалось необычайное волнение. – Я пришла сказать, что вас обманывают подлые и жестокие люди. Я имею в виду Довгого, к которому вы дважды посылали меня.
Румяное лицо священника было незыблемым. Круглые голубые глаза ничего не выражали.
– Долгое? – Равнодушно спросил Ваня. – Да, да … Помню, вы уже что-то рассказывали мне о нем.
– Святой отец, он не борец за демократию, как вы думаете. Это бандит, настоящий бандит. Мы видели его с Демьянко.
– Ну … и что же?
– И Демьянко такой! – И тут же опровергла сама себе. – Нет, не такой, он не может быть таким! Я … Я люблю его!
– Истинная любовь возможна только к Богу, – наставительно произнес Ваня.
– Я хочу спасти его, уговорить, чтобы он пошел и покаялся во всем.
Глаза Иваньо чуть сузились.
– А вы знаете, чем не грозит? Его арестуют, сошлют в Сибирь. Вы никогда не увидите любимого человека.
– Нет, не может быть. Ведь обещано полное амнистию тем, кто придет добровольно.
Ваня вынул четки, начал перебирать их длинными пальцами.
– Он согласился? – Вкрадчиво спросил после минутного молчания.
– Нет, отказывается, как я не убеждала.
– Что же вы хотите сделать?
– Я пойду и заявлю на него. Лучше тюрьма, чем такая жизнь. И тюрьма не вечна. Когда его все-таки уволят, мы будем вместе, навсегда. Иначе погибнем, все погибнем.
– Ваши гражданские чувства делают вам честь.
– Благословите меня, святой отец! Прикажите мне идти, не теряя ни минуты. Тогда мне станет легче, легче!
Священник молчал. Голубые глаза его были обращены этаж Богданна на желтую стену исповедальни. Казалось, Ваня читает на ней невидимые письмена.
– Я помогу вам, – негромко сказал он. – Я поговорю с Демьянко и постараюсь убедить его.
– Спасибо, святой отец! Спасибо!
Горячими губами пришлась длинных, хищных, пальцев, Ваня перекрестил ее.
– Идите с богом, дочь моя, и пока не делайте ничего. Все будет, как богу угодно.
Как только Богданна ушла, Ваня направился в отдаленную комнату, где его ждали Павлюк и Демьянко.
Взглянув на священника, Павлюк сразу понял: произошло что-то неладное. Пожав плечом, сорвался с места, быстро спросил:
– Что случилось? Говорите, святой отец. Быстрее!
Не отвечая, священник сел к столу, навалившись на него локтями. В позе Иваньо чувствовались усталость, отчаяние, тоска.
– Ну! – С угрозой сказал Павлюк.
Не поднимая головы, глухим, надтреснутым голосом батюшка пересказал разговор с Богданна. Закончил:
– Сегодня мне удалось убедить ее, но она может пойти завтра, послезавтра …
– Эх, отец, отец, – с горечью сказал Павлюк. – Что вы наделали! Я же говорил, что нельзя полагаться на девчонку.
Ваня вскочил. Казалось, голубые глаза его сейчас выскочат из орбит, румяное лицо густо покраснело, длинные пальцы судорожно скорчились.
– А на кого, на кого я могу положиться!? – В голосе священника неожиданно послышались истерические нотки. – Улица, город, страна – вокруг люди, тысячи людей, и нет! Они не хотят знать бога, они ненавидят нас с вами … и как я ненавижу их! Господи, как ненавижу! Я должен скрывать свои мысли даже здесь, в храме, от таких как я, служителей бога!
Он замолчал: злость и страх не давали ему говорить. Павлюк изумленно смотрел на священника. Он не ожидал такого признания от всегда спокойного, выдержанного Иваньо. Павлюком вдруг стало страшно, грустно, но он притворно бодрым тоном сказал:
– Не впадайте в отчаяние, святой отец. Не так страшен черт, как его малюют … Давайте лучше обсудим, что делать с девчонкой. Вы уверены, что она донесет?
– Уверен, – тяжело кивнул священник. После истерического возбуждения его охватила полная апатия. – Кто-кто, а я хорошо знаю людей, их характеры и не сомневаюсь, что донесет.
– Плохо. Неужели придется ликвидировать? – Размышлял вслух Павлюк.
– Как это "ликвидировать"? – С дрожью в голосе спросил Демьянко.
– Не ставьте глупых вопросов. Вы хорошо понимаете, о чем идет речь, – огрызнулся Павлюк. – Ваше мнение, святой отец?
– Не знаю, – не поднимая головы, ответил Ваня. – Делайте, как знаете.
В комнате снова воцарилось молчание. Павлюк то обдумывал.
– Да, – сказал наконец он. – Хочешь не хочешь, а придется … Вы, Демьянко, должны во что уговорить девчонку поехать завтра с вами …
– У нее рабочий день.
– Ничего! – Скривился Павлюк. – Придумайте что угодно, лишь бы она согласилась поехать к Чертовой скалы. Хорошее место – под скалой река, она спрячет следы. Поняли? – Глаза цвета спитого чая впились в Демьянка.
– Да, – коротко ответил молодой человек.
– Потом вернетесь сюда, – приказал Павлюк. – Вы тоже, святой отец, позаботьтесь, чтобы вас ничто не задержало. Надо действовать как можно быстрее, пора кончать игру.
… Вечером, когда госпожа Михайлина вышла из комнаты, Демьянко сказал:
– Богданна, завтра пранци поедем за город, и ты все поймешь.
Девушка посмотрела с удивлением и надеждой.
– Я не могу, мне надо на работу.
– Ничего, потом скажешь, что была больна.
– И ты сделаешь, как я просила?
– Обо всем узнаешь, Богданна. Все узнаешь завтра …
И вот они снова в кабине "мерседеса". За рулем Торкун. Дорога на Чертову скалу запущена, ездили ней мало, контрольно-пропускного пункта здесь не было. Выехали из города все вместе.
Километрах в десяти от города их обогнал большой черный "лимузин". Демьянко заметил военный номер и плотные шторки на окнах.
– Куда и чего мы едем? – Спросила Богданна.
– Потом все поймешь, – коротко ответил Демьянко.
Перевернулись еще несколькими ничтожными фразами. Почти всю дорогу молчали. Наконец, добрались до скалы.
– Вы, Торкун, останетесь здесь. А мы – на скалу, – сказал Демьянко, когда "мерседес" остановился.
Богданна молча согласилась, взяла из машины большую хозяйственную сумку.
– Мама пирожки положила, – ласково улыбнувшись, объяснила она.
– Оставь здесь, мы сейчас вернемся, – сказал Демьянко.
– Хорошо.
На лесной тропинке под ногами шелестела листва. Осенний воздух вливали бодрость. Богданна еще девочкой приезжала сюда с отцом и матерью. До войны Чертова скала была любимым местом горожан для воскресных прогулок. Теперь скалу посещали редко. Здесь была тишина.
Вышли на просторную, залитую солнцем поляну. Красавиц бук раскинул над ней пышные багровые ветви. По буком – каменистая площадка, обрывалась, падала пропастью. Это и была Чертова скала – мрачное, хаотическое нагромождение валунов. Со дна пропасти доносился шум горной порожистой реки,
– Как приятно, – восторженно сказала Богданна. – Хорошо.
– Да, очень красиво, – как эхо отозвался Демьянко. Остановился, внимательно посмотрел на девушку. – А ты знаешь, что я обещал сделать, когда придем сюда?
– Нет, – с удивлением посмотрела на него. – Откуда мне знать.
– Когда придем сюда … – он говорил каким странным, неживым голосом. – Когда придем сюда, я обещал застрелить тебя и труп бросить в реку.
Богданна отшатнулась от Демьянка.
– Не шути так страшно! …
– Не бойся! Не бойся! – Торопливо успокоил он, увидев, как побледнело лицо девушки. – Я не убить тебя хочу, а спасти. Лишить тебя жизни хотел …
– Кто?
– Отец Иваньо, которого ты так обожуеш. Ты должна понять, сколько бед могла натворить за свою слепоту.
На лице Богданна выражение страха изменился гневом, когда она услышала имя Ваня. В глазах заиграли тусклые фанатичные огоньки.
– Я поняла, все поняла, – брезгливо, с презрением сказала девушка. – Ты и Довгий обманывали святого отца, а теперь возводите напраслину на него, боясь расплаты. Звери! Проклятые звери, не достойны целовать сапоги святого человека. За меня отомстят и тебе, и Довгому.
– Кстати, Довгого уже нет, – вдруг послышался сзади спокойный голос. – Сегодня ночью бандитское логово окружили. Долгого убит в перестрелке.
Богданна обернулась. Перед ней стоял незнакомый пожилой мужчина в легком сером плаще и такого же ко-Леру мягком шляпе.
– Товарищ полковник! Сами приехали? – Радостно воскликнул Демьянко.
– Как видите! Будем знакомы, Грицай, – полковник слегка приподнял шляпу. Богданна машинально про-стащила руку. Поздоровавшись с Демьянко, Грицай заметил:
– Нельзя в один миг потерять веру в том, чему поклонялся всю жизнь. Поэтому я приехал сюда поговорить-рыть с вами, – обратился он к девушке. – Может, вы меня послушаете … Однако сначала надо написать коро-тенька записочку.
Вынул блокнот, карандаш, протянул Богданна,
– Прошу вас … "Люба мама! Не беспокойся за меня, я неожиданно поехала на десять дней в очень важном деле. Вернусь точно в срок. Целую. Твоя Богданна … "Написали?
Потрясенная девушка, все еще ничего не понимая, вернула блокнот Грицай.
– Это нужно для того, чтобы не волновать вашу мать, – пояснил полковник. Вырвал исписанный арку-шик из блокнота и отдал его Демьянко. – Покажите своему "шефу", прежде чем вручите по назначению.
– Будет исполнено, товарищ полковник, – Демьянко взял бумажку, сунул в карман.
– Ну, вот и все … А теперь, Богданна, прогуляемся и поговорим …
Грицай взял девушку под руку, и они скрылись за валуном.
Демьянко с благодарностью посмотрел вслед полковнику. Достал из-под пиджака парабеллум, выстрелил вверх.
Когда пассажиры вышли из машины и скрылись в лесу, Торкун поудобнее примостился в углу сиденья, ожидая их возвращения. Цель поездки совсем его не интересовала.
Ждал долго. Вдруг со стороны скалы раздались выстрелы – один, другой.
Торкун не предоставил им значения. Издалека увидел Демьянка, идущего из леса.
– Поехали, – сказал тот, садясь в машину.
– А девушка? – Спросил озадаченный Торкун.
– Она … ушла.
– Куда?
– Не ваше дело! Поедем!
Торкун ничего не мог понять. И вдруг вспомнил о выстрелах. Почувствовал, как в животе что-то оборвалось, зашевелились волосы.
– Вы! … Вы! … – Торкун не мог произнести страшного слова.
Демьянко сжал его за плечо. Сказал, с холодной яростью чеканя слова:
– Да! Я! И если вы сейчас же не двиньтесь с места, я вас удалю, как собаку!
Решительность Демьянка испугала Торкуна. Плохо сознавая, что делает, нажал на стартер, развернул машину. "Мерседес" рванулся вперед. Старенький мотор ревел, захлебывался, а напивзбожеволилий от ужаса Торкун пытался еще и еще увеличить скорость. То и дело поглядывал через плечо.
Но сколько Торкун не оглядывался, он видел на заднем сиденье только одного Демьянка с сигаретой в крепко сжатых губах …
Их обогнал тот самый черный "лимузин" со спущенными шторками на окнах. Больше всю дорогу они никакой машины не встретили.
Когда предместье было уже совсем близко, Торкун заметил мужчину, который не спеша направлялся навстречу машине. Мужчина поднял руку. Торкун внезапно затормозил:
– Давно вас жду, – недовольно сказал Павлюк, распахивая дверцу, и плюхнулся на сиденье рядом с Демьянко. – В костел нельзя: приехало духовное начальство, и отцу Иваньо сейчас не до нас. Плохо, очень затягивается дело.
После паузы спросил:
– Ну, что? … Впрочем, понятно.
– Прочитайте, – коротко сказал Демьянко, протягивая Павлюком записку Богданна. – Заставил ее написать.
Павлюк прочитал, одобрительно посмотрел на Демьянка.
– Хорошо, лучше не надо. Через десять дней мы будем в Энск … Или в другом надежном месте, – добавил он, решив, что на радостях ляпнул лишнее.
"Энск! Отсюда он намерен бежать в Энск ", отразилось в памяти Демьянка.
Павлюк заметил большую сумку. Раскрыл.
– Ого, пирожки!
Достал один, начал с аппетитом жевать.
– Неплохие, попробуйте.
Демьянко взял пирожок. Торкун почувствовал тошноту.
Павлюк одобрительно поглядывал на Демьянка, думал: "Да, с него будут люди."
Отдохнуть после двухчасового полета из Энск в Клены Воробьеву не повезло. Как только он приехал с аэродрома у отель, умылся и собирался поужинать, как в дверь постучали.
– Прошу!
Вошел высокий, пожилой, с седыми висками человек. Представился:
– Грицай.
– Товарищ полковник! – Улыбнулся Воробьев, протягивая руку. – Да мы же уже встречались с вами. На Ровенщине. Вы командовали диверсионной группой, а я приезжал к вам связным от партизан.
Грицай пристально посмотрел на Воробьева.
– Теперь припоминаю. Вас трудно узнать, вы так изменились. Куда собрались? – Неожиданно спросил Грицай.
– Перекусить с дороги. Но если …
– Поехали ко мне. Там и поужинаем, и поговорим. Хочу ознакомить вас с делом и предложить на завтра совместную операцию.
Когда Грицай и Воробьев вошли в кабинет, на маленьком лакированном столике, покрытом белой салфеткой, уже были поставлены тарелки с нехитрыми яствами вийськторгивськои столовой. Телефонные аппараты, снятые со столика, стояли тут же, рядом, на полу.
– В ресторане вас накормили бы лучше, но зато сего там не дали бы, – Грицай пошарил в тумбе письменного стола, достал бутылку, торжественно поставил на стол …
– Ого! Армянский марочный, – похвалил Воробьев. – С довоенного времени такого коньяка не пробовал.
– Я тоже. Вчера приятель прислал. Может, и вы его знали. Мартиросян Степа, у меня в группе сержантом был.
– Не помню.
Когда поужинали, Грицай убрал тарелки на подоконник, поставил на место телефоны и сказал:
– Я ознакомился с копиями ваших рапортов. Скажите, найден большой чемодан Блэквуда?
– Нет, – ответил Воробьев. – Меня это тоже очень беспокоит. Похоже, что у него есть еще один союзник, о котором мы ничего не знаем, ему он отдал чемодан, когда сидел в яме.
– А может спрятал – закопал под полом или в другом месте? – Выразил сомнение Грицай.
– Мы обыскали и подвал, и флигель, и двор, – ответил Воробьев.
– Обыскали? А как новый отшельник, не прогневался?
– Его дела плохи. Он в психиатрической больнице. Религиозное помешательство на нервной почве. В Ситника фашисты зверски убили всю семью.
– Какая подлость – воспользоваться горя человека, хладнокровно доводить ее до сумасшествия, чтобы выманить деньги. По молитвенным домом следите? – Спросил полковник.
– Весь время … По квартирами Силаева и Капров тоже. Я собирался приехать на прошлой неделе, но именно поэтому пришлось задержаться.
– Ясно … Ну, а здесь положение такое … – Грицай помолчал, то обдумывая.
– Скажите, – перебил его мысли Воробьев, – почему вы так поздно взялись за дело? Ведь уже столько времени прошло, как погиб Пшеминський …
– Немецкий ефрейтор Крейц, случайно узнал о тайнике, был ранен бомбой из фашистского самолета, когда переходил к нам. Он долго лежал в госпитале, и вообще вся эта история вылетела у него из головы. Вот время и прошло. А гестаповский офицер, ехавший из Пшеминським, очевидно, жив и здоров, сообщил о тайнике новых хозяев. Они прекрасно поняли значение списка и послали за ним Томаса Блэквуда.
– Понятно … Так вы начали об положение здесь, – напомнил Воробьев полковнику.
– Обстановка сложная и во многом для вас, людей, приехавших из восточных областей республики, необычная. Вы мне простите, если я немного заглиблюсь в историю?
– Пожалуйста,
– Кленов – очень молодое советское город. Крестьяне еще только начали объединяться в колхозы, причем кулаки оказывают яростное сопротивление. Им помогают бандитские шайки из остатков созданных некогда гитлеровцами воинских формирований украинских буржуазных националистов и других предателей. Позавчера ликвидирована еще одну "бойовку". Командовал ею бандит по кличке Длинный. Местное население активно помогает вылавливать бандитов, но за день, даже за месяц их не уничтожишь.
– Тем более в лесном краю, – отметил Воробьев, – между пальцами проскользнет.
– Да … Много надо сделать для наведения порядка и в городах. Здесь еще можно найти частные лавочки, ресторанчики, буфеты, на базарах "комерсують" спекулянты. А католическая церковь! Эта сила еще тоже весьма ощутима.
– Это понятно, католичество насаждали здесь веками, – сказал Воробьев.
– Такое общее положение. Завтра пойдем в костел, осмотрим подземелья и решим, как быть дальше. Кстати, чуть не забыл! Еще одно обстоятельство романтического характера.
– Ну? – Улыбнулся Воробьев. – Интересно.
Полковник рассказал о Богданна.
– Мы очень долго разговаривали с ней, и, по моему мнению, ее вера в бога порядком пошатнувшееся … Правда, такие вещи сразу не искоренены. Главное, девушка умная и честная, сама разберется. Так вот, надо обдумать и действовать. Я и отдохнуть вам не дам, медлить нельзя.
– Ничего, небольшая обида. Главное, застукать Блэквуда врасплох, не упустить момента, не позволить уничтожить список. Увидит, что дело плохо, и сожрет бумажку. Поймаем тогда, как говорится, хлебавши.
Грицай улыбнулся:
– Подавится.
На следующий день Демьянко пришлось оставить наблюдательный пост у окна. Ваня и Павлюк уже давным-давно спустились в подземелье, чтобы наверстать время, упущенное вчера через посещение костела церковным начальством. Демьянко заметил, что Павлюк начал нервничать. Инстинктом преступника чувствовал недоброе и беспокоился, не понимая причины тревоги. Он готов был день и ночь сидеть в подземелье, только быстрее найти документ и быстрее бежать из Кленовая.
Пробежав по коридору, Демьянко рванул дверь, закрывавшие вход в подземелье, встревоженно позвал:
– Святой отец! Идите сюда!
Ваня быстро поднялся. Правую руку держал под сутаной, навыкате глаза его смотрели пристально и беспокойно.
– В чем дело? – Шепотом спросил он.
– Какие двое подошли к двери, звонят.
Действительно, с противоположной стороны коридора донесся дребезжащий звук электрического звонка.
– Двое? – Повторил Ваня. – Только двое?
– Да.
– Вы уверены? В стороне НЕТ засады?
– Уверен.
– Хорошо. Павлюк!
– Я вас слушаю, святой отец.
Павлюк тоже вышел из подземелья и внимательно слушал быструю разговор.
– Зайдите в ту комнату и сокройтесь в нише. Начну стрелять, атакуйте их с тыла.
– Пойдем, Демьянко.
… Ваня встретил Грицая, как старого знакомого.
– А, это вы! Как поживаете?
– По-разному. Пожалуйста, знакомьтесь, мой помощник, техник-строитель Воробьев.
Ваня поклонился. Воробьев ответил кивком.
– Все дела, дела, – говорил Грицай, поддерживая, заданный Иваньо фамильярный тон и, не дожидаясь приглашения, вошел в коридор, жестом призвав за собой Воробьева. Ваня, не собирался пускать в костел гостей, вынужден был отступить перед этим вежливым нажимом. Прост в манерах и речи, Грицай неоднократно наносил чувствительные удары хитрому Иваньо. Священник понимал это, в душе злился, а сделать ничего не мог. Грицай моментально сообразил, какие преимущества дает фамильярность в обращении. Он направился по коридору, весело гуторячы, словно был уверен в том, что своим появлением сделал священнику огромное удовольствие.
Воробьев шел вслед за товарищем, с любопытством рассматривая все вокруг. Позади них шел Ваня. Голубые глаза его налились холодной яростью и страхом. Боялся Иваньо зря. Они с Павлюком так поспешно выскочили из подземелья, забыли там инструменты – молоток и стальной ломик, которым выдалбливали камни из стены. Их непременно заметят незваные гости. Заметят и еще кое далеко важнее … Ни нельзя пускать их вниз … Ни за что! Ваня чувствовал непреодолимое желание вытащить пистолет и выстрелить в широкую спину Грицая. Однако понимал, что стрелять нельзя. Контрразведчики Воробьев и Грицай или строители – все равно они где-то сказали, куда идут, когда вернутся. Если убить их, поиски начнутся сегодня же вечером и в первую очередь здесь, в костеле. И тогда все погибнет … Да и убить их не просто – оба сильные, крепкие, пока прибегут Павлюк и Демьянко, неизвестно, чем кончится схватка …
– Послушайте, – окликнул Иваньо. – Подождите минутку.
– Пожалуйста, – остановился Грицай.
– Сегодня день моего святого, и я хотел бы угостить вас в его честь. Выпьем вина.
– Вина? – Предложение удивило Грицая. – Что ж, после прогулки по подземелью это не так плохо. Какого вы мнения? – Обернулся он к Воробьева.
– Я полностью согласен с вами.
– Нет, не потом, а сейчас. Я, наверное, не пойду с вами вниз.
Отказываться то было неудобно.
– Если так, можно и сейчас, – неохотно согласился Грицай.
– Только ненадолго, – предупредил Воробьев. – Через два годен нас ждут в конторе.
– Успеете. Прошу вас сюда. – Ваня ввел их в комнату, где принимал Грицая во время первой встречи.
– Садитесь …
Из шкафа в углу достал пузатый, опутанный соломой бутыль.
– Токайское, из монастырских погребов.
Поставил на стол три стакана, налил вина.
– Берите – которая на кого смотрит.
Сам взял стакан последним. Грицай улыбнулся.
– Напрасная предосторожность. Не думаем, чтобы вы хотели нас отравить.
– Как знать, что вы думаете, – многозначительно сказал Ваня.
– Кто-кто, а вы наверняка знаете, – в тон ему сказал Грицай.
Священник поднес к губам стакан.
– За ваше здоровье.
– Спасибо! За ваше здоровье, – ответил Грицай.
Выпили.
– Скажите, а давно существует этот костел? – Спросил Грицай.
– Более четырехсот лет, – охотно ответил Ваня. – Основан в тысячу пятьсот девятом году.
– И с тех пор не перестраивался? – И себе спросил Воробьев.
– Нет, отчего же. Он расширялся. Были построены новые боковые алтари. К шестнадцатому веку принадлежит только центральная часть храма.
– А подземелье осталось без изменений с тех пор? – Спросил Воробьев. – Это я к тому говорю, – пояснил Грицай, – что в средневековые времена инквизиторы любили всевозможные тайные помещения, секретные ходы между стенами. Может, и здесь такие есть, надо посмотреть. Там стена ослаблена и поэтому может треснуть быстрее, чем обычная.
– Вы правы, – согласился Грицай.
– У нас в подземелье ничего такого нет, – возразил отец Иваньо.
– Вы уверены? – Спросил Воробьев.
– План, – коротко ответил священник. – Первый план готовили специально для епископа. От него ничего бы не крыли.
– Это так, – согласился Грицай. – Дайте, пожалуйста, план, сейчас проверим.
– Проверьте, – охотно согласился Ваня. – Я сейчас поищу его, а вы тем временем выпейте.
– Без хозяина? Ни за что! У нас на Украине так не делают.
Ваня сделал вид, будто не понял намека на то, что его считают за чужестранца. Налил всем поровну. Потом достал из шкафа план, протянул Грицай. Священник был спокоен: он знал – тайный ход в Зале судилища как одну из тайн инквизиции никогда не обозначали на планах костела. Каменщиков, которые его построили, казнили.
Грицай внимательно рассмотрел план. Пометки шариковой ручкой исчезли. Передал план Воробьеву.
– Действительно, никаких секретных камер и ходов нет.
– Тем лучше, – сказал Воробьев. – По моему мнению, трещин не найдем … Пойдем?
– Куда? Куда? – Забормотал Ваня. – Выпьем еще по стаканчику.
– У вас что – бездонный бутыль? – Пошутил Грицай.
– Старинный. Наши предки умели лучше строить и лучше пить, чем мы.
Ваня с ужасом почувствовал, что комната начинает кружиться, сидеть на стуле становится все труднее, язык деревенеет … "Что делать? Как не пустить их в подземелье?
Вдруг у священника мелькнула мысль несравненная своей простотой. Он нашел выход из вроде безвыходного положения. Сегодня эти двое в подземелье не попадут! А завтра? Посмотрим, до завтра далеко …
Священник налил всем вина, сделал несколько глотков, откинулся на стуле и, уткнувшись в Грицая, с запинкой сказал:
– А вы кто такой?
– Ишь спохватился! Да я инженер Грицай, в прошлый раз вам документы показывал.
– Ин-инженер? Люблю инженеров, но все они … безбожники. Не люблю безбожников …
Навалился грудью на стол, шатаясь, встал.
– О-обаче … Сам н-не понимаю, что говорю. Я. с-спать …
– Куда? – В один голос воскликнули Грицай и Воробьев.
– Спать. Простите.
Грицай потемнел от гнева. И он, и Воробьев прекрасно понимали: Ваня корчит дурака, притворяется пьяным, однако делает вид, как опытный актер. В подземелье добром не пустит, а применять силу пока что не входило в их намерения.
– Завтра, – бормотал Ваня. – Завтра зайдите.
– Нам надо сегодня побывать в подземелье, – строго сказал Грицай.
Ваня и слушать не хотел.
– Богородица, пресвятая д-и-и-во! – Запел он во все горло и вдруг замолчал, огляделся с деланным испугом.
– Прошу вас, идите! Я не сам в костеле. Упаси бог, услышит кто-то из причта, донесут начальству …
Шатаясь, дошел до двери, приоткрыл их и исчез в комнате.
Гостям ничего не оставалось, как подчиниться.
– Обманул, проклятый! – Выругался Воробьев, когда отошли от костела. – Круг пальца обвел!
– Шустрый, – согласился Грицай. – Но почему он так не хотел, чтобы мы спустились в подземелье?
– Может, действительно пьян? – Предположил Воробьев. – У меня, признаться, хорошо в голове шумит.
– Нет, он не такой уж пьяный, как притворялся, – покачал головой Грицай.
– От лейтенанта сведения есть? – После паузы спросил Воробьев.
– Нет. Он либо еще не имеет их, или не может передать …
Полковник не ошибся: Демьянко ничего не знал о событиях дня. А они были нешуточные.
Павлюк и Ваня спустились в подземелье и тщательно простучали стены третьего и смежных с ней камер тайника это было. Разочарованные, утомленные, злые, они стояли, опустив руки.
Вдруг Павлюк отверг молоток, вырвал из рук Иваньо фонарь, направил луч на пол.
– Вот где надо искать! – Прошипел он.
– Господи, неужели мы достигли цели! – Обрадовался уставший от непривычной работы и почти отчаявшийся в поисках священник. – "Третья камера и …
– … Вниз ", – закончил Павлюк.
Пошарив несколько минут лучом, выругался.
– Идиоты! Сколько времени потратили, а разгадка так прост.
В дальнем углу камеры при внимательного осмотра пола он заметил, что одна из каменных плит неплотно прилегает к другим.
– Ломик! – Приказал Павлюк. Священник подал инструмент.
Ломик заложили в щель, совместными усилиями попытались поднять плиту. Однако сдвинуть ее с места не удалось.
– Может, позовем Демьянка? – Предложил Павлюк. – Втроем быстро вывернем ее.
– Никакого Демьянка, – сердито ответил священник. – Справимся и сами. Вы отдохнули? Наддал еще разок. Надо сначала расшатать ее.
Только приступили к работе, как Демьянко позвал священника вверх.
Чуть позже, проводив нежелательных гостей, Ваня запер дверь, вернулся в комнату, где сидели Павлюк и Демьянко.
– Мне действительно что-то плохо, – пожаловался он. – Тошнит, голова кружится.
– Сплоховали, святой отец, – Павлюк не скрывал насмешки. В глубине души он даже злорадствовал – Ваня, такой предусмотрительный и осторожный, не рассчитал своих сил. – Поспите немного. Ночью надо все кончать и ехать. Быстрее ехать. Мне очень не нравятся эти строители. Пора …
Быстро взглянул на Демьянка, желая проверить впечатление от своей откровенности. Однако Демьянко, казалось, не обратил внимания на его слова.
– Вот что, Демьянко, – после короткого молчания твердо сказал Павлюк. Он принял важное решение. До сих пор как Павлюк, так и Ваня не хотели открывать Демьянко своей тайны. Но теперь выхода не было. Ваня ни на что не способен, а самому Павлюком не справиться. – Мы ищем клад – церковные драгоценности. Их во время войны спрятали в подземелье. Мы уже почти добрались до тайника. Но там, видимо, есть сейф … Так просто его не откроешь …
– Пустое, – перебил Демьянко. – Драгоценности не продашь, поймают с ними.
– Не перебивайте меня бессмысленными замечаниями, – пожав плечом, злобно сказал Павлюк и продолжал: – Тол и воспламенители лежат у меня на квартире. Пойдем вместе. Поняли?
– Понял.
– Святой отец! Э, да он уже … Ну, ладно.
Ваня задремал, положив голову на стол. Вышли из костела через внутренние двери, заперли их и направились в ресторан.
Павлюк шел бодро, немного сутулясь, держа руки в карманах. Он внимательно оглядывался по сторонам. За всю дорогу не произнес ни слова.
Молчал и Демьянко. Ему было не до разговоров. Он лихорадочно обдумывал, что делать дальше. Планы Павлюка ясны. О них надо немедленно сообщить Грицая. Хотя бы на несколько минут остаться самому, найти телефон и позвонить! … Но как избавиться Павлюка? … Он 1 на минуту не отпустит …
– Пришли, – коротко сообщил Павлюк.
Демьянко оглянулся. Они были на улице Без рассвета, около старинного дома с вывеской над дверью "Буфет".
– Мне здесь подождать? – Спросил молодой человек. То в его тоне не понравилось Павлюком.
– Нет, – сердито сказал он. – Пойдемте.
Вошли в буфет. Длинная комната с низким потолком. В глубине – стойка, рядом с ней – дверь. Над стойкой газовый рожок, посреди потолка – второй. По углам – густые сумерки. Посетителей немного – за одним столиком группа подвыпивших парней, по второму – человек в шинели без погон, видно, демобилизован,
– Сядьте, – кивнул Павлюк в угол, – и ждите. Я сейчас.
Проходя мимо стойку, моргнул буфетчику. Тот не торопясь вышел за Павлюком в коридор.
– Возьмите у вашего знакомого машину и около полуночи приведите сюда, – быстро приказал Павлюк. – Когда спрашивать, почему едете ночью, скажете, что хотите на утро добраться в далекое село на базар.
– Опять? – Хмурое лицо Торкуна исказила гримаса страха.
– Что "опять"? А, вы о путешествии с той девушкой! – Пожал плечом. – Нет, не то. Поставите в машину мой чемодан.
– Вы едете насовсем? – Недоверчиво спросил Торкун.
– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Может, еще и не поеду.
– Будет машина, будет! …
Торкун вернулся в зал, подошел к Демьянка.
– Чего изволите? – Торкун и знать не давал, что знает молодого человека.
– Кружка пива.
Павлюк действительно вернулся очень быстро. Демьянко отметил про себя: на улицу не выходил, был где-то внутри дома. Ясно, пристанище его здесь. Надо немедленно сообщить полковника … Любой ценой связаться с ним! Эта мысль не давала покоя.
Павлюк принес два свертка: один бумажный, второй – из грязного простыни. Бумажный отдал Демьянко.
– Пойдемте.
Молодой человек допил пиво, расплатился, и они вышли.
Шел дождь. Холодные потоки лились из крыш, шумели в водосточных трубах, пенились у решеток на мостовой. Навстречу неслись машины, поднимая фонтаны брызг.
– Погода, как по заказу: святой отец вымолил, – отметил Павлюк.
Демьянко не ответил. Его знобило. Плохонький плащ не защищал от воды, и молодой человек чувствовал во всем теле отвратительную сырость … Как позвонить Грицай?
– Зайду в магазин, куплю курево, – сказал Демьянко. – Я вас догоню.
– Зайдем вместе, у меня тоже нечего курить.
Купили. Молча пошли дальше.
Демьянко вдруг быстро произнес:
– Идите прямо, не оглядывайтесь, ждите меня у костела, – и юркнул в подъезд.
Павлюк сунул руку в карман, опустил предохранитель пистолета. Посмотрел направо, налево …
Ничего подозрительного не заметил. Навстречу шли средних лет, молодая женщина и парень.
Странно …
Свернул в переулок, оглянулся – следом не идут.
Попетляв из осторожности еще в лабиринте узких улочек, окончательно убедился: никто не следит и, не понимая, в чем дело, направился в костел.
Демьянко уже ждал его.
– Неприятная встреча, – сказал молодой человек. – Заметили летнего мужчину в темном пальто, который шел навстречу?
– Кажется, был такой.
– Знакомый моего отца, страшный пройдоха, знает, что я служил в "Галичине". Мог выразить.
– Вовремя вы его заметили.
– Я сам не знаю, как успел разглядеть его. Хорошо, что все благополучно обошлось, – сказал Демьянко. У него были основания радоваться, он не упустил времени зря …
Ваня впустил их сразу после звонка.
– Ну что, болит голова, святой отец? – Подмигнул ему Павлюк.
Ваня не ответил. После короткой паузы спросил, где они были. Павлюк рассказал, потом попросил чего-нибудь согреться.
– Промокли насквозь, – пожаловался. он.
С той самой бутылки, из которой угощал Грицая и Воробьева, священник налил им по стакану вина. Залпом опрокинули стаканы до дна.
– Пойдем, – сказал Павлюк. – Нельзя терять времени, сегодняшняя ночь будет решающей.
– Демьянко, на свой пост, – приказал Ваня. – Смотри не запев, проверять.
– Я достал длинный лом, – сказал священник Павлюком, когда они вдвоем спустились в подземелье. – Им поднимем плиту без помощи Демьянка.
– Хорошо, – ответил Павлюк, кладя принесенные свертки на пол. – Это взрывчатка. Может, она и не потребуется. Пшеминському тогда было не до сейфов.
– Может, и так, – ответил священник.
Всунув в щель тяжелый лом, расшатали плиту и чуть приподняли ее. Павлюк посветил в щель.
– Сейф! – Хрипло сказал он. – Это тайник.
С новыми силами нажали на лом, орудуя им, как рычагом. Плита поднялась выше.
– Сюда … Сюда … сдвигании набок … Какой вы неповоротливый, святой отец! Еще … Да! …
Наконец, плиту вывернули. Теперь она лежала сбоку, открыв вырытую яму. В яме стоял массивный металлический ящик. Павлюк попытался открыть ломом. Ящик не поддавался.
– Без взрывчатки не обойдется, – сказал Павлюк и начал прилаживать к ящику заряд.
– Отойдите, святой отче, на всякий случай. Вон туда, за выступление.
Грянул глухой взрыв, толстые стены подземелья поглотили его. В ящике образовалась треугольная рваная дыра. Павлюк просунул туда руку.
– Здесь, – радостно воскликнул он и достал плоский, потемневший от сырости металлический футляр.
Футляр закрывался герметично, и документ сохранился в нем очень хорошо. Павлюк и священник быстро просмотрели список. Как и говорил Пшеминський унтер-Штурмфюрер Бреге, в документе были все сведения о гестаповцев в рясе: фамилия, имя, адрес, сан, кличка, "стаж", "заслуги" и другие данные, неопровержимо доказывали, что еще до нападения фашистской Германии на Польшу в 1939 году гитлеровская разведка среди униатских священников всех рангов многочисленную и надежную агентуру.
– Страшно подумать …
– Что? – Оторвался от чтения Павлюк.
– Что такой документ мог попасть в советских властей: его опубликования вызвало бы чрезвычайно досадный международный резонанс.
– Если уж попал ко мне, к ним не попадет, – самоуверенно сказал Павлюк. – Видели когда-нибудь такую штучку?
Достал из-под рубашки плоскую металлическую коробочку, розгвинтив ее на две части. Аккуратно сложив листок, убгав его в коробочку и завинтил ее снова.
– Обычная ладанка, – сказал Ваня.
– Не совсем обычная. Видите? – Павлюк показал на кнопку в стенке коробочки.
– Вижу.
– Достаточно нажать кнопку, чтобы внутри чиркнула зажигалка. Сразу вспыхнет особая смесь, и содержимое коробки моментально превратится в пепел.
– Остроумно …
Вдруг Павлюк резко повернулся.
– Стреляйте, батюшка! Стреляйте! – Воскликнул он.
Тяжелая дверь, прикрывавших вход в подземелье, растворились. Из коридора прыгнул мужчина, за ней – вторая, третья, четвертая …
Павлюк готов был поклясться, что первым прыгнул в подземелье Грицай.
– Сдавайтесь! – Прозвенел голос в густом мраке.
Ваня тоже послышался голос Грицая.
В ответ на предложение сдаться священник выстрелил.
Молчание. Длинная, гнетущее молчание. Павлюк понял: их хотят взять живыми. Чувствовал, что контрроз-Водники подползают все ближе, ждал: еще секунда – и его схватят сильные руки.
Недалеко послышался шорох. Ваня выстрелил. Кто ахнул, и снова наступила гнетущая тишина. Священник по-слал одну за другой несколько пуль туда, откуда послышался стон. Но раненый больше ничем не проявлял себя.
Павлюк бесшумно поднялся и тихо начал отступать по коридору. Чтобы не сбиться, пальцами левой руки вел по стене. В правой держал пистолет.
Неожиданно пальцы наткнулись на человека. Сильный удар по руке, и пистолет упал из рук Павлюка. Услышав шум, Ваня снова начал стрелять. Воспользовавшись смятение, Павлюк вырвался и побежал по коридору. Наконец, коридор кончился. Павлюк стоял на пороге Зала судилища. Вынул гранату, опустил предохранитель. Широко размахнувшись, швырнул в темноту и прыгнул к камину.
Багровое пламя взрыва осветило мрачные своды средневековой тюрьмы, людей, пришлись по под-логи.
– А-а-а! – Истошно заорал Ваня. Казалось, все силы вложил священник в этот вопль, полный смертельной тоски и отчаяния. Вопль перешел в булькая хрип.
Взрывом гранаты Иваньо разорвало сторону. Фонарь отвергло. Ударившись о камень, он загорелся. И тогда в бледном тусклом свете на расстоянии нескольких метров от себя священник увидел Демьянка.
Чувствуя, как туман заволакивает глаза, Ваня поднял пистолет, выстрелил. Молодой человек схватился за плечо. Ваня хотел выстрелить еще раз, но не смог. Пистолет выпал. Рука с намотанными вокруг запястья четками потянулась к нему, длинные пальцы тронули холодную грань оружия, дрогнули и ослабли.
В темноте лихорадочно забегали лучи.
– Где второй? Второй! – Встревоженно выкрикивал Грицай. – Он не мог убежать …
Пробежав по коридору, Воробьев оказался в большом зале. Обвел вокруг фонарем. Никого. Вдруг заметил на полу у камина круглый предмет – шляпа Павлюка. Подскочил к камину, направил фонарь внутрь. "Тайный ход", понял он.
Не колеблясь, Воробьев прыгнул в камин и поспешил по следам преступника.
На крыше костела дождь лил, казалось, больше, чем внизу. Вода хлестали со всех сторон, и Воробьев моментально промок до нитки. Ветер неистовствовал, рвал одежду, словно хотел сбросить Воробьева наземь, но он крепко держался за выступления,
Внизу единичными огнями светился город, а здесь было темно. Причудливые украшения, статуи, повороты образовывали настоящий лабиринт. Найти в нем преступника до рассвета казалось просто невозможным. Воробьев всматривался в каждый уголок, надеясь, что враг выдаст себя хотя бы чем-нибудь – он ведь тоже понимает: когда рассветет, его легко найдут.
Вдруг Воробьеву подумал, что преступник в темноте сейчас берет его на прицел. От этой мысли мороз прошел по коже. "Хоть бы скорее стрелял, что ли?" С тоской подумал он.
Но выстрела не последовало. Завывал ветер, хлопали о крышу струи дождя. Тогда Воробьев решил, что его появления на крыше преступник просто не заметил.
Однако он ошибался. Павлюк, спрятавшись в нескольких метрах от Воробьева за статуей святого, видел, как тот вылез из дымохода. Он чуть не лопнул от злости, вспомнив о потерянном пистолет.
Не поднимая головы, всем телом прижимаясь к мокрой, холодной крыши, Павлюк пополз к шпиля, чтобы обойти его вокруг по карнизу и затем спуститься с противоположной стороны во двор. Но именно в тот момент, когда Павлюк достиг гребня крыши и хотел перевалить через него, Воробьев увидел темный силуэт.
– Руки вверх! – Воробьев подскочил к Павлюка, направил на преступника пистолет. Тот начал медленно подниматься, возвращаясь к Воробьева боком.
– Быстрее! Ну! – Воробьев сделал шаг и … поскользнулся, попав ногой в рештака. Дуло пистолета, направленное на Павлюка, качнулось в сторону.
Этого момента было достаточно. Павлюк вскочил, бросился на Воробьева, схватил его за горло, второй рукой пытаясь отнять оружие.
Началась ожесточенная борьба, в разгаре которой противники не заметили, как оказались на краю стремительного крыши. Отчаянным усилием Воробьев сумел увернуться, навалился всем телом на Павлюка, и тот повис над бездной.
– Вместе сдохнем! – Хрипел Павлюк. – За собой потяну.
Воробьев напряженно думал, что делать дальше: сбрасывать преступника вниз совсем не входило в его планы – врага надо любой ценой взять живым, узнать о его сообщников, о всю шайку. Воробьев мысленно ругал себя за то, что понадеялся только на свои силы, не позвал никого из товарищей.
– Пусти! Сдаюсь! – С трудом произнес Павлюк и перестал тянуть к себе пистолет Воробьева.
Это было так неожиданно, что Воробьев несколько ослабил хватку. Тогда Павлюк ударил его головой в об-лицом.
Темнота ночи вспыхнула красными и белыми искрами. Когда искры погасли, Воробьев увидел преступлений-нец бежит по крыше до карниза главного шпиля.
– Стой! – Закричал Воробьев. – Стой! Стрелять!
У-у-у! – Отозвался ветер.
Павлюк вскарабкался на карниз шириной в четверть метра, стал лицом к стене и, распластав руки, пытаясь уцепиться за малейшие выступы стены, боком двинулся вдоль карниза. Воробьев пошел за ним.
Двое пробирались узким карнизом на высоте пятиэтажного здания. Дождь и ветер все еще бушевали. Воробьеву казалось, что достаточно оступиться, и он полетит в бездну. Но Воробьев упорно преследовал во-рога, метр за метром оставляя позади.
Дойдя до поворота, Павлюк вдруг почувствовал, что камень под ногой качается. У него задрожали коли-на. Он инстинктивно сделал опрометчивый движение, чтобы быстрее миновать страшное место, и чуть не сорвался. Тяжело дыша, прижался лбом к стене. ее холод помог успокоиться. Осторожно прошел поврежден карниз. Оглянулся. Преследователь метров за пять. Павлюк немного подался в сторону, ухватился за выступ, нажал ногой на расшатанный камень. Еще … еще … Поврежденная часть карниза с грохотом обвалилась. Павлюк скрылся за поворотом шпиля, прежде чем Воробьев успел сообразить, что произошло. Теперь от преступника его отделяла гладкая стена. Обойти или перепрыгнуть поврежденное место было невозможно. С риском для жизни пришлось возвращаться назад снова тем самым трудным и опасным путем.
Между Павлюк узкой, едва заметной в углублении стены лесенкой спустился во внутренний дворик, надежно спрятанный между глухими стенами костела. Быстро оглянулся и, не заметив ничего для себя подозрительного, бросился со всех ног на улицу Без рассвета.
Торкун уже ждал его в машине.
– Чемодан здесь? – Спросил Павлюк, садясь рядом с Торкуном.
– Вот, – показал Торкун себе под ноги.
– Поехали!
Павлюк вынул из чемодана пистолет и сунул его за пазуху.
Машина тронулась. Дождь и тьма спрятали ее …
… Когда Воробьев спустился в подземелье и вместе с товарищами выбежал на улицу, Павлюка уже и след простыл, он словно растаял в ночной дождевой мгле …
Контрразведчики отстали от Павлюка лишь на несколько минут. Когда погоня появилась на квартиру Торкуна, испуганная, полная злобы госпожа Анеля могла сообщить только одно: человек с севера стоит в автомобиле, должен ехать. Куда – ей неизвестно.
Пока выясняли, в каком направлении уехал серый "мерседес" с пассажиром, Павлюк был уже далеко.
– Быстрее! Быстрее! – Торопил он шофера.
– За поломанную машину хозяин подаст в суд, – резонно ответил Торкун.
– Ничего! Когда нас догонят, суд будет серьезнее. – Испуганный Торкун все нажимал и нажимал педали газа. Автомобиль развил небывалую для него скорость.
На крутом повороте машину чуть не занесло в кювет.
– Дождь, шоссе скользко, – оправдывался Торкун.
Павлюк не ответил. Такие мелочи его не интересовали. Главное – быстрее вперед. Вперед!
Павлюк не мог понять, откуда взялись контрразведчики. Как им удалось устранить Демьянка? Он не такой, чтобы; упустить. Павлюк верил в бдительность своего помощника … Наверное, пробрались в коридор из храма через двери с кольцом и обезоружили Демьянка, прежде чем тот успел дать знать в подземелье об опасности … И откуда они вообще узнали о тайнике? Как удачно выбрали момент для нападения. НЕ оглянись случайно Павлюк – документ был бы сейчас в советской контрразведке, а он сам – за решеткой.
Вздрогнул, зябко поежился. Впрочем, все это не имеет значения. Важно то, что его не поймали, а расстояние между ним и преследователями немалая, документ на груди под рубашкой. Чтобы не догнали. Эта мысль не давала покоя.
Павлюк прекрасно понимал, что сзади на ночном шоссе мчится автомобиль преследователей. Разница в скорости между ним и стареньким "мерседесом" большая, уйти от погони на машине вряд ли удастся. "Тор-куна с его старой таратайку неизбежно схватят … И он расскажет обо мне все, что знает …" быстро мерку-вав Павлюк.
Но он ошибался. Его спутник думал совсем о другом.
Лет двадцать назад, во время кровавых событий во Львове, когда пилсудчики зверски расправлялись с восставшими пролетариями, Торкуна случайно арестовали. его схватили на улице, где только что прошла демон-страции под красным флагом. В участке хорошо побили, а потом предложили выбор: тюрьма за бунтарство или служба информатора в контрразведке Пилсудского. Он выбрал последнее.
Настоящим шпионом Торкун не стал – не имел к тому способностей. Просто его трехсотлетний кабак превратился в место свиданий полицейских с различными неопределенными лицами.
Потом война, оккупация. Торкун прочно связал себя с гитлеровцами. После гитлеровцев им завладели новые хозяева. Все это Торкунови порядком надоело. Он знал, что советский закон милостив к тем, кто приходит с повинной. "Увезу этого проходимца, куда он хочет, – рассуждал Торкун, – и там же пойду заявлю о себе. Я никого не убивал, ничего мне не сделают. Поеду в Сибирь или Среднюю Азию, работать шофером, доживу возраста спокойно … "
Впрочем, быть откровенным до конца Торкун не собирался. О Павлюка намеревался умолчать.
Машина неслась и неслась, оставляя за собой схльостани дождем километра.
На повороте машину снова занесло, Павлюк ударился головой о стенку кабины.
Неожиданный удар перебил ход мыслей. Павлюк вспомнил: скоро мост через глубокое ущелье. На дне ущелья – быстрая река.
Тихонько попытался, открываются дверцы – очень легко.
С стремительного спуска машина мчалась еще большей скоростью. Ревел мотор. Брызги хлопали в лобовое стекло, словно пули.
Городов. Красивый, легкий, он перевернулся со скалы на скалу. По обе стороны ущелья мощные корабельные сосны. Ветер гнет их верхушки, и кажется, что они хотят заглянуть во мрак бездны, в бурлящую внизу реку.
Въехали на мост. Торкун замедлил ход. Мягко зашуршали шины по гладкому настила.
– Уменьшите скорость, – приказал Павлюк.
Торкун уменьшил газ.
Неожиданно Павлюк ударил своего спутника кулаком в висок. Бесшумно тот склонился на стенку. Крутнувши рулевое колесо, Павлюк выскочил из кабины.
"Мерседес" на мгновение остановился, потом подъехал к перилам, проломил их и полетел в пропасть. Она была такая глубокая, что автомобиль успел дважды перевернуться в воздухе. Река подхватила его и понесла, разбивая о крутые лбы подводных валунов. Через несколько минут машина превратилась в бесформенную глыбу смятого железа. Течение несло его все дальше и дальше …
С Торкуном покончено. Исчез свидетель. "Авария введет в заблуждение и контрразведчиков, – рассуждал Павлюк – Пусть думают, что в" мерседеса "испортилось управления и машина с двумя седоками упала в пропасть. Это задержит их. Пока разберутся, в чем дело, пройдет не один день. Когда вообще разберутся – река надежно хранит тайны ".
В целом он считал, что события разворачиваются благоприятно. О судьбе брошенных сообщников не очень беспокоился. Демьянко ничего не сможет рассказать. Он, видимо, поверил, что искали клад. А Ваня достаточно хитер, выпутается. А если не выпутается? … Плохо, конечно, но … Павлюк знал всю глубину ненависти Иваньо к советского государства и был уверен, что священник не выдаст сообщника, даже постарается под видом "чистосердечного признания" направить контрразведку на ложный след. О гибели Иваньо Павлюк не догадывался.
От моста до железнодорожной станции Долбуново, если идти по извилистой тропе через горы и лес, было километров три-четыре. До войны Павлюк сходил эти места вдоль и поперек, командуя диверсионной группой, и теперь заблудиться не боялся.
Он свернул с шоссе, начал карабкаться по скользкой от дождя тропинке вверх.
Дождь лил непрерывно, и Павлюк промок насквозь, идти было трудно, однако он ни на минуту не останавливался отдохнуть – торопился. На рассвете он уже должен быть в Долбуново.
Выбравшись на скалу, Павлюк увидел внизу огни станции. Желтые пятнышки весело подмигивали сквозь дождевую мглу. Они наполняли надеждой, верой в спасение.
Почти бегом Павлюк спустился с горы и вскоре уже крался пустынным улицам города, прочно пришло предутренний сном.
Надо было где обсушиться и хоть немного привести в порядок себя. Мокрым, обляпаним грязью в поезд не сядешь: привлечешь к себе внимание, запамьятаешся.
Отель Павлюк оставил на крайний случай: обращаться туда – значило "наследить". Сначала решил заскочить к давнему знакомому.
В Кленовский университете вместе с Зеноном Курипою учился Ярослав кутья. Курса не окончил, стал художником и поселился в Долбуново. Когда Курипа случайно встретился с Кутем, и художник произвел на него впечатление человека аполитичного, не интересуется ничем, кроме искусства.
Таким надеялся Павлюк увидеть его и теперь. "Ну, а если Кутья нет? – Спрашивал он себя. – Может, уехал? Умер? Что ж, придется извиниться за слишком ранний визит и уйти. Тогда отель – единственное пристанище ".
Кутья жил одиноко в небольшом доме. Павлюк подошел к калитке, потрогал ее – она была закрыта. Постучал, подождал. Молчание. Чтобы не поднимать лишнего шума, перелез через забор, прыгнул в сад. Постучал в дверь. Наконец, в окне засветилось. Хриплый со сна голос спросил:
– Телеграмма?
– Нет, Славцю, это я.
– Кто?
– Твой старый однокашник – Зенон Курипа.
– Курипа? – Дверь быстро распахнулась. – Вот неожиданная встреча! Заходи!
Давние знакомые обнялись.
– Кого-кого, а тебя никак не ожидал встретить в наших краях, – тепло говорил художник. – Ты только раз побывал здесь за столько лет.
– А теперь, видишь, снова забросила судьба.
Кутья повел его в большую, уставленную мольбертами комнату с стеклянным потолком, что правила и столовой, и за гостиную, и за мастерскую.
– Э, да ты весь мокрый, – засуетился кутья. – Погоди, сейчас растопку в печке. Я сегодня парубкую. Натальи мои поехали в горы.
– Натальи?
– Да, у жены и дочери одинаковые имена, то я их обоих называю Наталья.
– Вот как! Ты женат, уже стал отцом семейства. Поздравляю.
– Спасибо … Побудь минутку сам, я – на кухню.
Павлюк удовлетворено прислушивался к треску розколюваних на поджог осколков. "Хорошо, что жены и дочери нет", думал он.
– Раздевайся, – скомандовал кутья, вернувшись из кухни. – Откуда ты в такую непогоду?
– Ехал с Чагова попутной машиной. Она сломалась, и пришлось идти по шоссе пешком, – нарочно сказал направление, противоположное тому, откуда прибыл в действительности.
– Неприятная приключение … Ну, переодевайся, вот белье. Снимай костюм, я его повешу над плитой, пока посидишь в моей пижаме … Доставай все из карманов, клади вон туда, на стол.
Павлюк пожал плечом. Он не ожидал, что кутья в порыве гостеприимства предложит свой костюм. Это Павлюка совсем не устраивало. Ведь у него в карманах пистолет, непромокаемый пакет с документами и немалая пачка денег, на груди – металлическая коробочка, в которой спрятано ценный список. Как объяснить наличие всех этих вещей, необычных для простого, мирного путника? … "Вот незадача, Додумался – костюм свой навязывать! Болван! "
– Не клопочись, – сказал Павлюк с деланной улыбкой. – Костюм и на мне просохнет, Спасибо за заботу, но это лишнее.
– Излишне? – Удивился художник. – Да брось манирничаты. Из тебя течет. Смотри, – показал лужу на полу.
– Да, конечно, но … – забормотал гость.
– Никаких "но", – решительно сказал кутья. – Переодевайся.
– Ты мне прости, Ярослав …
– Ну, что?
– Я ужасно не люблю надевать чужое, особенно белье. Ты не подумай чего, это так, странность с моей стороны …
– Действительно чудачество! Сидеть в мокром, когда можно переодеться! Ну, как хочешь. Садись тогда к столу, давай завтракать. Кофе готов … Водки выпьешь? Надо, а то простудишься.
– И поем, и выпью с удовольствием.
Кутья посадил гостя за стол, налил ему водки, придвинул поближе тарелку с едой.
Сказать по правде, кутья никогда не относился к бывшему однокашника с особой симпатией. Еще когда они вместе учились, ходили темные слухи о связях Курипы с австрийской полицией. Кутья не поверил им веры. Однако какая-то бессознательная неприязнь к Курипы осталась. Художник считал ее ничем не обоснованной и, чтобы не быть несправедливым, встретил товарища очень гостеприимно.
– Сколько лет прошло, как мы виделись, – сказал гость с улыбкой, выпив вторую рюмку и заившы ее большим куском сала.
От этой улыбки, кривой, явно неискренне, в душе Кутья зашевелилась бывшая неприязнь. Превозмогая себя, ответил улыбкой на улыбку.
– Много! – Не знал, о чем говорить. – Ты изменился, постарел.
– А ты, думаешь, не постарел! – Фамильярно-шутливым тоном воскликнул гость. – Годы свое берут.
– Это правда, берут, – повторил кутья. – Годы и горе.
– Горя много, – поспешил подхватить Павлюк. – На всей нашей земле горе.
– На всей нашей земле? – Удивился кутья. – Вот с таким мнением я не согласен. Я про себя говорил. Дочь болеет, с легкими неладно. А вокруг? Горя не вижу. Посмотри, как быстро восстанавливается разрушенное войной. У нас фанерный завод строят … Винодельческий и два скотоводческих колхозы организовали …
– Ты прав, конечно, – поддакнул гость. – Хотя некоторые утверждают, что идеал нашего крестьянина – небольшое хозяйство, свое, в котором он сам распоряжается. Только там он чувствует себя по-настоящему счастливым.
– Старая песня! – Отмахнулся кутья, как от чего надоевшего. – Так говорят те, кто хотел бы вернуться к временам Франца-Иосифа и Пилсудского,
– Может, я не знаю, – осторожно ответил гость. – Я никогда не интересовался политикой.
– Разве? А мне помнится, ты активно участвовал в политических кружках.
– Когда это было! – С вынужденно-добродушной улыбкой воскликнул собеседник. – Молодость, молодость! Кто не мечтает в молодые годы переделать мир на свой лад!
– Со мной случилось наоборот, – засмеялся художник. – Смолоду мне казалось, что политика – это не дело служителя искусства. Нелегко было найти правду.
– Что же тебе помогло найти ее?
– Долго рассказывать. Пил время войны я стал артиллерийским офицером. С того времени и начинается мой настоящий путь художника.
От выпитой водки, тепла, усталости Павлюка разморило, хотелось спать. Потеряв контроль над собой, он неожиданно спросил:
– Вот как! Значит, ты был на фронте, в артиллерии? И кому же ты служил?
Художник посмотрел на него с удивлением и гневом:
– Я не понимаю вопроса. Неужели, по-твоему, я мог служить гитлеровцам?
– Что ты! Что ты! Ты меня не так понял! Я думал, ты был в партизанском отряде.
– Нет, я служил в регулярной армии, был под Москвой, Воронежем … Ну, а ты? Где ты был все эти годы? Последний раз мы, с тобой виделись в тридцать пятом году. Ты приезжал сюда из Чехословакии, кажется?
– Да. Потом поехал на Волынь учительствовать.
– И где же ты учительствовал?
Павлюк на мгновение заколебался, прежде чем ответить, потом назвал первое попавшееся город, пришло в голову:
– В Горохове.
– В Горохове? Интересно! Я там тоже был в тридцать шестом году. Не мог найти здесь работы, а в Гороховский школе мне предложили должность учителя рисования. Только почему же я тебя там не видел?
– Я, наверное, тогда уже уехал … Конечно, уехал. Ты когда приехал туда?
– Осенью, точно не помню.
– Видишь, а я именно осенью и уехал.
"Странно", подумал кутья. С этого момента в душу художника стала закрадываться подозрение.
Правда, еще неполная, неясная, но все же подозрение.
– И куда же ты уехал? – Спросил кутья.
– В деревню. Там меня и война застала. – Павлюк лихорадочно думал, как изменить тему разговора. – Над какой картиной сейчас работаешь? – Вопрос поставил нарочно, зная, что наиболее неисчерпаема и приятная тема разговора для художника – его произведения.
Кутья интуитивно почувствовал намерение отвести разговор в сторону, и снова тень недоверия, предчувствие чего-то плохого мелькнула в сознании. Отгоняя эту мысль, ругая себя за бессмысленную подозрительность, чего вспомнил, что месяца полтора назад в горах пограничники задержали бандеровскую банду, которая пробиралась на запад …
– Начал картину "Утро на заводе". Времени вот хватает, – искренне посетовал кутья. – Но ты же не доказал, что с тобой было во время войны.
– Остался там, где жил, – нехотя ответил гость. – Куда мне было ехать, одинаково! С фашистами, конечно, не сотрудничал, преподавал в школе, и все.
– Преподавал по программе, составленной в Берлине? – Пристально глядя в глаза, спросил кутья.
– Ну зачем так! – Недовольно сказал гость. – Это хорошо на митинге. Я преподавал математику – абсолютно аполитичной науку.
"Математику? Мы же учились на историческом факультете! – Вспомнил кутья. – Какое все странное в его рассказе. Да и сам странный … "А вслух сказал:
– Аполитичный наук нет.
– Ох, эти громкие фразы, – не мог сдержать раздражения гость.
Усталость валила его с ног, но Павлюк не поддавался. Разговор с Кутем все больше настораживала его. От спокойной уверенности в том, что здесь он найдет приют, не осталось и следа. Павлюк снова стал хитрым, настороженным, бдительным. Он понял, что совершил ошибку, явившись к Кутья. "Вклепався, – думал Павлюк. – Как развеять его подозрения? "Резко изменить тон, говорить противоположное тому, что говорил за минуту до этого, было бы глупо и явно неискренне. И Павлюк решил надеть маску советского человека, который любит "покритиковать недостатки".
– Все фразы, фразы! – Повторил он. – Часто за громкими фразами мы скрываем равнодушие.
– Бывает.
– Вот ты, например. За кого ты своего давнего друга? – Вложил в эти слова можно больше сарказма. Понимал: нападение – лучший способ защиты.
– Нет, отчего же, – неуверенно ответил художник. – Просто интересуюсь, как сложилась твоя жизнь.
– Ты кривишь душой! Ты мне не веришь! Ты меня очень обидел, Ярослав. Я уйду отсюда, но чтобы у тебя не оставалось сомнения, – вот мои документы. Проверь их, когда у тебя хватает совести думать плохое о человеке, которого ты знаешь с детства.
Вся эта гневная тирада была рассчитана на то, что деликатный, скромный кутья смутится, вполне поверит гостю. Документы, конечно, не проверять.
Быстрым движением Павлюк выхватил из кармана паспорт и швырнул на стол. Истрепанные зеленкуватосира книжечка раскрылась на миг. В глаза Кутеви упала фотография владельца паспорта и фамилия – Павлюк.
В ту же секунду гость, будто не помня себя от гнева, схватил паспорт со стола и, потрясая им, возмущенно воскликнул:
– Вот! Смотри! Вот паспорт.
Рука его дрожала. "Заметил ли не заметил фамилию в паспорте?"
"Теперь все ясно", мелькнуло в голове художника. Молчал. Гость стоял перед ним с паспортом в руке.
– Хорошо, хорошо, – сказал наконец кутья. – Спрячь свои документы, они никому не нужны.
"Видел ли не видел?" Не оставляла Павлюка назойливая мысль.
– Ты мне прости, Ярослав, но обидно слышать от тебя такие слова.
"Видел ли не видел?" Стучало в висках,
Художник устало провел ладонью по лицу.
– Хорошо, оставим это. Каковы твои планы на сегодняшний день? – Посмотрел на часы. – Скоро шестая.
– Если позволишь мне отдохнуть немного, то останусь у тебя до поезда.
"Посмотрю, как он будет реагировать. Смотря, постарается задержать у себя ", думал Павлюк.
– Ну конечно! Ложись, поспи, – заметно повеселел художник.
"Обрадовался, уговаривает поспать. Видел! – Иглой кольнула тревожная мысль. – Наверное, хочет задержать у себя до рассвета ".
Заметив, что по лицу гостя пробежала тень, кутья понял свою ошибку.
– Впрочем, как хочешь. Может, тебе неудобно у меня. Если имеешь на примете лучшее место – выбирай, – говорил спокойно, равнодушно.
"Черт его знает, может и не видел", с сомнением подумал Павлюк, сбитый с толку безразличием художника.
– Я неприхотлив, – сказал гость. – Комфорт мне совсем ни к чему.
– Если так – милости просим, – ответил кутья, и снова в его голосе Павлюк почувствовал тревожные нотки.
"Конечно, видел, нечего зря здесь терять время. Как теперь уйти отсюда? "
– Знаешь что, – поднялся со стула. – Сначала пойду на вокзал, точно узнаю, когда поезд, и возьму билет …
– Да куда ты пойдешь так рано!
– Ничего, зато потом со спокойной душой отдохну,
– Я провожу тебя, – встал кутья,
– Не беспокойся, я сам.
"Вот проклятый! – Не шло из головы. – Не хочет отпустить ".
– Ничего, какая там забота. Выпьем еще по рюмочке. У меня есть бутылка великолепного ликера, и тогда уж пойдем. Подожди, сейчас я принесу.
Не дожидаясь ответа, художник быстро вышел в соседнюю комнату.
"Что он задумал?" Павлюк неслышно подошел к двери, за которой исчез кутья.
Прислушавшись, уловил легкий шелест. Наклонился, посмотрел в замочную скважину,
Кутья стоял у телефона и быстро листал тонкую книжку – искал в справочнике нужный номер.
Павлюк резко распахнул дверь, вошел в комнату.
– Славцю! – Крикнул он. – Что ты хочешь делать?
– Ты знаешь.
– Зачем ты хочешь меня высказать? Ведь мы с тобой украинский, земляки!
Голос Павлюка звучал мягко, нежно. Левую руку глаз положил на телефон, правой ощупывал в кармане рукоятку пистолета.
– Ты не смеешь называть себя украинским! – Гневно сказал кутья.
– Мы выросли на одной земле, Славцю, – подступая ближе к художнику, умолял Павлюк.
– Да, но мы всегда были разными … Забери руку с телефона!
Кутья оттолкнул Павлюка, снял трубку:
– Станция! Алло! Станция!
Павлюк выхватил из кармана пистолет. Но художник успел увернуться.
Удар тяжелой рукояткой пришелся не по голове, как рассчитывал Павлюк, а по плечу.
В ответ кутья толкнул Павлюка, повалил на пол.
Художник был сильный и надеялся сам на сам справиться с "гостем". Впрочем, если бы он и позвал на помощь, никто бы не услышал.
Но силы изменили Кутья.
Раненая рука отказывалась служить. Павлюком удалось вырваться. Он размахнулся. С Кутем было покончено …
Павлюк выбежал из дома, машинально захлопнув за собой дверь. Он плохо понимал, что делает. Кутья, этот кроткий, деликатный, далекий от политики "служитель искусства", разрушил все его планы …
На улицу Павлюк вышел спокойно, уверенно и направился к вокзалу. Дождь перестал, ветер стих. Чувствовалась пронзительная предутренний свежесть.
Воздух рассек фабричный гудок, его призыв полетел далеко в горы и откликнулся эхом. На улицах уже появлялись первые прохожие.
Павлюк решил вокзал не заходить. Он понимал, что пассажиров в это время немного и его приметят, Носильщики, дежурные, уборщицы, если надо будет, смогут описать его внешность.
Он остановился на углу возле привокзальной площади, начал всматриваться в прохожих. Заметив мужчину в железнодорожной форме, с сигаретой в зубах, перевалистою походкой пошел ему навстречу. Вынул из кармана пачку:
– Позвольте прикурить.
– Пожалуйста,
Павлюк глубоко затягивался, раскуривая видволожену сигарету.
– Не знаете, когда, – снова затянулся, – поезд Киев-Энск прибывает?
– В четырнадцать двадцать пять.
– Спасибо.
Железнодорожник пошел своим путем, Павлюк – своим.
Миновав кварталов три, Павлюк обратил на железнодорожное полотно, пересек его на переезде и отправился снова на вокзал, но уже с другой стороны.
К платформе подошел пригородный поезд. "Рабочий, в мою сторону", подумал Павлюк.
Решение созрело мгновенно. От пригородного поезда Павлюка отделяли несколько товарных составов. Он побежал вперед, остановился почти у исходной стрелки, пролез под вагонами, стал у крупного товарного Пульмана.
Ждать пришлось недолго. Паровоз сипло засвистел, выпустил струю пара. Звякнули буфера. Поезд тронулся, медленно набирая скорость. Когда он проходил мимо Павлюка, тот вцепился за подножку и влез в тамбур.
"Лимузин" выехал из Кленовая гораздо позже, чем "мерседес", и к мосту прибыл только перед рассветом.
Хотя ехали очень быстро, Грицай заметил в сероватый мгле поломанные перила. Велел остановиться. Вместе с Воробьевым вышел.
– Совсем недавно сломаны, – сказал полковник.
– Очевидно, они?
– Похоже, – ответил полковник. – На парапете следы серой автомобильной краски – машина чиркнула по нему боком.
– Произошла авария, и машина с двумя седоками полетела в пропасть?
– Да, полетела, – задумчиво ответил Грицай. Наклонился, начал пристально рассматривать настил моста. Потом вдруг резко выпрямился и сказал уже другим тоном: – Полетела, но не с обоими. Один выпрыгнул из машины, причем выпрыгнул на ходу – видите, не удержался, проехал по настилу моста, подкованными каблуками оставил на досках глубокие царапины.
– Вполне возможно, – согласился Воробьев. – И спасся именно пассажир, он сидел с этой стороны.
– Что же дальше? – Рассуждал Грицай. – Что он сделал после гибели "мерседеса"? Нас не обгоняла и не попадалась навстречу ни одна машина. Итак, сесть на попутную машину он не мог. Идти по шоссе не решился бы, понимая, что мы сразу догоним. Единственная дорога …
– … В горы, – закончил Воробьев.
– Правильно, но куда именно в горы? Туда, – полковник махнул рукой на северо-восток, где гигантскими волнами тянулись горные хребты, густо поросшие соснами, – в дикие, безлюдные места, без мыслил-ской оружия, боеприпасов, снаряжения лучше не соваться – с голоду пропадешь. Мне кажется, он отправился на станцию Долбуново, чтобы сесть на поезд и бежать дальше.
– Других станций или полустанков, кроме Долбуново, поблизости нет?
– В одну сторону на двадцать пять километров, во второй – на все пятьдесят с лишним. Это по железной дороге, а по шоссе ближе чем в сорока километрах от Долбуново не найдешь жилья.
– Тогда на станцию, – предложил Воробьев. – Поедем машиной. Все равно следы давно смыл дождь.
– Поехали, – согласился полковник.
Грицай и Воробьев прибыли в Долбуново чуть позже, чем тот, за кем они гнались. Еще перед рассветом на заставах дорог стали чекисты, готовы задержать врага. На вокзале сидел Воробьев, незаметно, но внимательно оглядывая всех, кто заходил и выходил. Под наблюдением был весь перрон.
Когда кутья очнулся, за окном уже совсем рассвело. Художник приподнял голову – острая боль пронзила мозг и, казалось, прошел по всему телу. Медленно, стараясь не делать резких движений, кутья дотянулся до телефонной трубки, так и повисла на проводе, брошенная во время схватки.
– Алло! Станция! Алло! … Пришлите скорую помощь, – попросил он, когда телефонистка ответила.
В больнице кутья окончательно пришел в себя. Рана, как оказалось, была неглубокая – рукоятка пистолета скользнула по кости, не задев ее. Кутья вызвал просто в палату милиционера и все рассказал ему. О случае с художником немедленно сообщили Грицая. Все это еще раз подтвердило, что погоня на правильном пути.
На окраине Энск стоит одноэтажный дом, огороженный сплошным, окрашенным в зеленый цвет высоким забором. Над калиткой забора доска с грубо вырезанным из дерева изображением солнечного диска, от которого во все стороны расходятся семь круглых, похожих на макароны лучей. Это молитвенный дом "слуг седьмого дня".
Почти целую неделю калитка плотно закрыта. В субботу, вечером, она гостеприимно распахивается, и попасть за зеленый забор может каждый, кто захочет. Более того, высокий, седобородый вратарь встретит посетителя приветливым: "Просим заходить". Войдя в калитку, посетитель увидит посреди широкого двора, немного наискосок к другим домам улицы, молитвенный дом – небольшую, в форме правильного четырехугольника здание без окон. Над дверью ее прикреплено то же изображение солнца с семью макаронными лучами. Со двора посетитель попадает прямо в длинный зал, на потолке которого опять повторено изображение семипроменевого солнца. Стены зала обшиты досками. Естественное освещение заменяют семь светильников, каждый из которых окрашен в один из цветов радуги.
Одну из дверей молитвенного дома обращены на восток, другие – на запад. Через восточные заходят рядовые члены "корабля" и случайные гости. В дымном пламени светильников сектанты становятся лицом к западному входу – мужчины справа, женщины слева – и поют духовный гимн.
Затем из западных дверей выходит "рулевой". Он обращается к "слуг" с длинной проповедью на различные духовные темы. После проповеди вновь начинают петь. Иногда бывает, что на кого из присутствующих, чаще всего на женщин, "находит святой дух" – бедная начинает кликушествуваты.
Поздно вечером, пожертвовав кто сколько может на "корабль", "слуги седьмого дня" расходятся до следующей субботы.
… Однажды субботним вечером к калитке подошел незнакомый мужчина, оглянулся. Вратарь встретил его, как и всех, кто заходил в молитвенный дом, любезным: "Просим". Незнакомец кивнул ему и прошел в молитвенный дом.
В зале было душно, пахло горелой елеем и потом.
Светильники угорали – вверх тянулись тонкие струйки дыма.
Пели гимн. Нестройный мужские и женские голоса тоскливо выводили: "Тех, кто сердцем не лука-а-вить …"
– Как грядет господь в день седьмой! – Раздался голос, и из западных дверей вышел "рулевой". Незнакомец удивленно уставился на него.
– А Силаев где? – Тихо спросил он, наклонившись к соседу, волосатого мужчину, который, сложив руки на животе и раскрыв неопрятного рта, тупо смотрел на "рулевого".
Волосатый недовольно посмотрел на незнакомца, пробормотал:
– Где ему место, там и есть – за решеткой.
– А Капров?
– Они друг без друга жить не могут.
– Братья и сестры! Возлюбленные чада корабля нашего! … – Начал проповедь преемник Силаева.
Грубо расталкивая "слуг седьмого дня", случайный посетитель вышел из молитвенного дома. Больше ему здесь нечего было делать.
Читатель, конечно, уже узнал в незнакомце Пав-люка. Опытность и осторожность помогли ему избежать преследования. Проехав рабочим поездом два перегона, он вышел на одной из станций, пересидел здесь сутки, пропустил экспресс Киев-Энск. Он знал, что в этом поезде его ищут. Подстерегают его и на вокзале в Энск.
Прямым поездом Павлюк вообще не воспользовался. ехал с пересадками рабочим. Сошел на последней пр::-огородный платформе перед Энск, в город достался автобусом.
Прибыв в Энск, Павлюк сразу пошел к дому Силаева. Долго наблюдал за ним. Усадьба "рулевого" казалась нежилой – никто не заходил туда и не выходил оттуда. Это пробудило подозрения, Павлюк почуял недоброе. Решил сначала пойти в молитвенный дом и там все узнать.
Арест Капров и Силаева встревожил его. В Силаева Павлюк надеялся найти убежище. Теперь надо было быстро перестраивать планы. Пришлось обратиться к человеку, с которой он должен был встретиться только перед отъездом из Энск.
Этим человеком был счетовод автобазы Тимошков, скромный, незаметный, невзрачный на вид, но энергичный и настойчивый человек. Еще во время гитлеровской оккупации Энск он сбил "корабль" и уговорил стать его "вождем" Силаева, которого фашисты выпустили из тюрьмы вместе с другими уголовниками. Тимошков на первых порах обеспечивал секту деньгами, без его помощи она не просуществовала бы и месяца.
Именно по совету Тимошков, Капров в свое время начал скупать у иностранных моряков зарубежные товары и спекулировать ими. Но это составляло лишь часть хорошо обдуманного плана. Однажды Капров обнаружил в карманах купленной у американского матроса пары брюк религиозные брошюры антисоветского содержания. Прочитал их, дал почитать Силаева, а тот – "надежным" людям. Затем появился и Павлюк-Блэквуд, который крепко держал руководителей секты в своих руках. Сектантский "корабль" постепенно превратился в гнездо иностранных резидентов.
Тимошков и был тем неизвестным сообщником Павлюка, о существовании которого подозревали Грицай с Воробьевым. Когда Павлюк сидел в яме, Тимошков ночью втайне от Силаева прокрался во флигель и забрал его большой чемодан. В чемодане были спрятаны два акваланги-аппараты для подводного плавания. Павлюк и Тимошков намеревались использовать их во время бегства из Советского Союза,
Преступники условились встретиться только перед бегством, чтобы не подвергать друг друга опасности. Но теперь, после ареста Силаева, Павлюк вынужден был обратиться к Тимошков.
Сразу после того как Павлюк побывал в молитвенном доме, на городской доске для объявлений появилось объявление, в котором сообщалось, что пропала собака породы терьер по кличке Цезарь. Того, кто найдет собаку, просят привести его за приличное вознаграждение, и указывался адрес.
Провисело это объявление недолго-то руку налепила на него новое: "Ищу комнату для одиночки. Плата по соглашению. Обращаться: Главпочтамт, до востребования. Чумакову ".
Так была установлена связь между Павлюком и Тимошков. Письмо Павлюка к Тимошков состоял всего из двух слов: "Суббота, двадцать". О месте встречи они договорились еще перед отъездом Павлюка в Клены. Спрятавшись в толпе, Павлюк ждал возле кинотеатра. Приближался начало сеанса, и людей у входа становилось все меньше. Тимошков все не было.
Наконец, в ярких огнях кинорекламы Павлюк увидел невзрачного человечка средних лет в ветхом пальто и сдвинутых на затылок кепке.
Не поздоровавшись, не сказав ни слова, Тимошков прошел мимо Павлюка. Дойдя до угла, оглянулся и, убедившись, что Павлюк идет следом, засеменил дальше.
Шли долго. Павлюк вскоре понял, что Тимошков ведет его в район, смежный с портом. Отступая из Энск, гитлеровцы здесь взорвали целые кварталы. После войны руины кое-как расчистили, в уцелевших подвалах жили люди, которым пока не было возможности дать лучшее жилье в городе, до основания разрушенном фашистами. Были здесь и такие, кого жизнь в руинах вполне устраивало, – не надо было подавать документы на прописку.
К ним принадлежал и Тимошков. Он не сомневался, что его ищут, но бежать из города пока не мог – ему строго было приказано дождаться Павлюка, чтобы переправить его с ценным документом за границу. И Тимошков метался, как загнанный зверь: он не решался пренебречь приказ хозяев и вместе с тем понимал, что любое промедление может стоить ему жизни. Он почти не выходил на улицу, пока не стемнеет, просиживал в своей норе дни и ночи, боясь сомкнуть глаза; сводил пистолет, услышав меньше шорох …
Когда спутники оказались на Нижне-Портовая улица, Тимошков замедлил хода, тихо скомандовал:
– За мной! Скорей! – И юркнул под крышу, едва держался на железной балке. Павлюк исчез вслед за ним.
В хаосе развалин бродили долго. Наконец, Тимошков спустился в яму, окруженную обломками. Оттянул бляху, прикрывавшая вход в подвал. Оба осторожно ступали по скользким ступеням. Тимошков чиркнул спичкой, зажег лампу. В ее тусклом свете Павлюк увидел убогую обстановку: сорваны с петель двери, заменяли стол, грязный матрац в углу, запыленный жестяной чайник и такую же кружку у дыры, пробитой в дымоходе, – очаги, где хозяин готовил еду.
– У вас тут не очень комфортабельно, – бросил Павлюк.
– Зато безопасно, – ответил Тимошков. – Отсюда несколько выходов. Один из них – бывшая канализационная труба – очень надежный. Спустившись в эту трубу, можно выйти только в соседнем квартале. Взять меня здесь невозможно.
– Вас и так не разыщут в этих развалинах, разве что с самолета, – пожал плечом Павлюк.
Тимошков понизил голос. Небритый, помятое лицо его, вытянулось:
– Мне кажется, что за мной следят. Я совсем потерял покой.
Павлюк вздрогнул, машинально сунул руку в карман, нащупал пистолет. Спохватился, иронически сказал:
– Если бы за вами следили, вы были бы не здесь, а с Силаев и Карпов. Кстати, за что их арестовали?
– Не знаю, их забрали совсем неожиданно. Вероятно, за спекуляцию. Я говорил, что пора прекратить, но они совсем бешеный от алчности.
– Плохо дело. Ну и черт с ними. Они все равно мало что знают.
– О вас не знают, вы – "погибший Томас Блэквуд". А меня ищут, непременно ищут.
– Да уж, наверное, не забудут, – согласился Павлюк. – Ну, так что же делать дальше? Я не хотел обращаться к вам, но пришлось. Больше идти некуда.
– Понимаю, делать то, что собирались. Пароход за нами, как условлено, придет лишь в конце месяца. Акваланги я успел спрятать. Они в полной сохранности. Теперь нам надо узнать, когда в грот прибудет "Генерал Грант" и у которого причала ошвартуеться. Ночью мы подберемся к нему под водой. С борта парохода, со стороны моря, каждую ночь специально для нас спускать канат.
Павлюк кивнул.
– Придется днем ходить выглядеть пароход. Это делать вам.
– Я? – На лице Тимошков появилась язвительно улыбка. – А вы будете отдыхать в полной безопасности? Нашли дурака! Это вы пойдете к пароходу. Вас здесь не ищут, вы можете в любое время появляться на улицах!
Тон его был настолько решителен, что Павлюк сдался.
– Ну хорошо, черт вас возьми!
– Во продукты тоже ходить вы, – категоричным тоном добавил Тимошков.
Павлюк понял, что возражать бесполезно. Постоянный страх перед арестом доказал Тимошков до предела. Он боялся всего, даже собственной тени.
"В целом он прав, – подумал Павлюк. – Никто не знает, что я здесь ".
Это напоминало игру в шахматы. С той разницей, что неверный ход в этой "игре" мог стоить жизни. Сам по себе арест Павлюка особых трудностей не представляло. Но Грицай был уверен, что документа преступник с собой не носит, и схватить врага – еще не значит добыть список. А именно список, который помог бы изобличить не один десяток шпионов в рясах, список, который открыл бы глаза тысячам и тысячам искренне верующих людей на действия "святой церкви", оставался главной целью операции. Надо было выбрать такой момент для ареста врага, чтобы ценный документ был при нем. Причем сделать это неожиданно – Грицай опасался какого-либо трюка со стороны преступника.
Грицай и Воробьев провели немало часов вместе, выкурили не одну пачку сигарет и, наконец, пришли к общему решению.
… К вечеру Павлюк возвращался с базара, куда ходил за продуктами для себя и Тимошков. Он купил все необходимое, благополучно добрался до развалин и юркнул в них. Вдруг перед ним появился тот, кого он меньше надеялся встретить, – Демьянко.
Всегда помня об опасности, Павлюк схватился за пистолет. Не вынимая оружия из кармана, навел дуло на Демьянка.
– Вы? – Спросил потрясенный. – Вы?
– Я, – хмуро ответил Демьянко. – Бросьте пистолет, ничего плохого я вам не сделаю.
Здесь только Павлюк заметил, что левая рука Демьянка висит на перевязи. Молодой человек похудел, побледнел и имел еще более изнурительный вид, чем тогда, когда они впервые встретились в мансарде.
– Как вы сюда попали? – Встревоженно спросил Павлюк, опустив оружие. Однако руки из кармана не вынул.
– Дважды проводил вас с базара, а сегодня решил встретить здесь. Что ни говорите – спокойнее, – прежнему хмуро и грубо ответил Демьянко.
– О, черт! А почему на базаре? И чего это вдруг вы в Энск?
– О Энск вы мне сказали, я не дурак, запомнил. А чего на базаре вас искал? Где же вас искать еще? Продуктов в магазинах мы с вами не покупаем, продовольственных карточек у нас нет.
– А если бы я не сам ходил, а кого-то другого на базар посылал?
– И об этом думал. Тогда мне одно – пропадать … Слушайте, нам надо поговорить,
– О чем?
– О многом.
Павлюк лихорадочно думал. "Держаться с Демьянко надо осторожно, отталкивать его нельзя: неизвестно, что он сделает, когда ему приказать убираться к черту. Надо пока сохранять видимость дружбы ".
– Я в поезде познакомился с одним человеком, – сказал Демьянко, будто угадав мысли шефа, – и временно живу у него. Сегодня, выходя из дома, оставил пакет и сказал, чтобы его распечатали, если я не вернусь, через неделю. В пакете описаны вашу внешность и наши общие "подвиги",
– Ну и дурак вы! – Воскликнул Павлюк. – Идите немедленно назад и заберите пакет.
– Ничего, пусть полежит до времени, – возразил Демьянко. – Так надежнее.
Он стал снова наглым и грубым, как во время первой встречи с Павлюком. От прежнего беспрекословного послушания шефу не осталось и следа. Это опять навело на мысль, что с Демьянка после соответствующей "обработки" мог бы выйти квалифицированный разведчик. Но теперь об этом поздно было думать. Демьянко не вызывал больше доверия. "Как же он все-таки спасся? То здесь не так, – думал Павлюк. – Надо как-то избавиться его ".
– Пока пакет там, я уверен, что в безопасности, – откровенно добавил Демьянко.
– С вами и так ничего не случится, – успокоил Павлюк. – Говорите: что вам надо?
– Только одно. Выполните обещание и возьмите меня за границу, Я честно помогал вам, будьте и вы честны.
"Прикончить? – Рассуждал Павлюк, безразлично слушая Демьянка. – А что если он действительно оставил пакет? Розпечатають, отнесут в контрразведку. Нет, до поры, до времени придется подождать … "
– Как вам удалось бежать из костела? – Спросил Павлюк. – Где отец Иваньо? Что случилось тогда наверху?
Демьянко опустил глаза, чтобы Павлюк не заметил огонька радости, блеснул в них. Молодой человек понял: Павлюк не прогоняет его. Теперь надо узнать, где он хранит документ …
– Что с отцом Иваньо, не знаю, – начал рассказывать Демьянко. – Выдал нас кто-то из костельной причта. Вошли чекисты через внутренние двери. Я услышал шум и обернулся. Передо мной стояли два солдата с автоматами. Остальные бросились вниз. Когда началась стрельба, один из тех солдат, караулили у меня, побежал в подземелье. Второго я сумел сбить с ног. Он выстрелил и ранил меня в плечо. Но мне все же удалось бежать тем же ходом, которым они вошли в костел.
Павлюк пожал плечом. Рассказ казалась правдоподобной.
– А потом?
– В Кленовые есть женщина, которая за хорошие деньги дала мне приют, пока рана немного затянулась. Я знал, что оставаться в Кленовые – значит погибнуть. Вспомнил о Энск: больше ехать некуда. Добирался сюда кружным путем, с тремя пересадками.
"Нужно держать его под контролем, все время при себе, – думал Павлюк. – Сейчас отпускать нельзя, потом посмотрю, что делать дальше ".
– Пойдем, – сказал вслух. – Я еще раз убеждаюсь, что на вас можно положиться.
"Покончит с ним в самый последний момент, когда никакие пакеты с разоблачением уже не будут для меня страшные …" Тимошков встретил Демьянка с испугом и злостью,
– Вы с ума сошли! – Набросился Тимошков на сообщника. – Отчего вы приводите сюда посторонних людей?
– Он не посторонний, – огрызнулся Павлюк. – Это мой помощник по Кленовая.
В глубине души Павлюк думал то же, что и Тимошков: вести сюда Демьянка не следовало. Но что он должен был делать?
– Помощник, – язвительно прошипел Тимошков. – Может, вы сюда еще и личную секретаршу приведете?
– Полноте, – спокойно ответил Павлюк. – Сейчас не время для ссор. Неужели вы думаете, что я своей головой дорожу меньше вашего своей?
Волей-неволей Тимошков пришлось замолчать.
Существование этих трех, таких разных людей, было невыносимо тяжелым. Сутками сидели в грязной норе, среди руин. По бляхе, что закрывала спуск в подвал, хлопал холодный осенний дождь. В подвале было очень сыро, а зажигать огонь, пока не стемнеет, Тимошков не позволял. Страх все больше пронизывал его сознание. Иногда казалось, что он сходит с ума. Заросший попелястосивою щетиной, с мутным, застывшим взглядом, Тимошков целые сутки мог сидеть молча, прислушиваясь к свисту ветра среди руин, держа пистолет наготове.
Червь разочарования начал грызть и Павлюка. Тупой, бычий покой, выработанный в результате многолетней привычки к опасности, начал изменять его. Исходя вместе с Демьянко за продуктами, он всегда покупал водку. Пить сразу много боялся, чтобы не опьянеть, не потерять ума и силы. Водку употреблял небольшим! порциями в течение дня. От повседневного пьянства лицо его распухло, узкие глаза превратились в две щелочки. Он тоже боялся ареста, хотя не проявлял страха так открыто, как Тимошков. Когда один из ник ложился спать, второй в это время караулил, внимательно прислушиваясь к малейшему подозрительного шума. В случае опасности преступники могли немедленно воспользоваться одной из лазеек, подготовленной Тимошков специально для побега.
Демьянко во время короткого свидания с Грицай имел полное основание доложить, что преступники продумали все, неожиданно арестовать их просто невозможно.
Лежа без сна осенними ночами, прислушиваясь, как барабанит дождь по жести, Демьянко вспоминал все пе-режиме с тех пор, как он вышел из госпиталя и явился в кабинет к полковнику Грицая. Часто думал о Богданна. Она снова жила у матери, надеялась, что Демьянко вскоре вернется в маленькую квартирку, во-возвратится НЕ жильцом, а членом семьи – мужчиной. "Береги себя, – сказала девушка, когда они расставались. – Береги себя … "Молодой человек улыбнулся. Что ж, он бережет себя … как может …
Вспоминал о своем нищее детство, голодную батрацкая юность, безнадежные скитания безработного в капиталистическом Кленовые. Чтобы все это вернулось, чтобы Демьянко и такие, как он, снова стали бессловесным "быдлом", стараются Тимошков и Павлюк, старались Иваньо и волки в человеческом обличье с "бойовкы" Довгого.
В думах и воспоминаниях проходила ночь, засыпал он под утро, а следующий день снова начинался хриплым кашлем Тимошков, похмельным басом Павлюка.
Ни Тимошков, ни Павлюк не доверяли ему. И Демьянко чувствовал это. Если бы не предупреждение о пакете, Павлюк давным-давно прикончил бы своего "помощника". Только эта осторожность спасала ему жизнь. Но до каких пор? … Молодой человек не знал и не мог знать. Он жил, как на лезвии ножа, ежедневно, ежечасно, ежеминутно рискуя собой.
Правда, последнее время Павлюк начал отпускать в город его самого, но Демьянко догадывался для чего: чтобы беспрепятственно поговорить с Тимошков. Между узнать, где спрятана документ, Демьянко так до сих пор и не удалось. А спрашивать он не хотел, боясь выдать себя.
Все на свете имеет конец. Наступил конец и их томительном ожиданию.
Однажды Демьянко, возвращаясь из очередной экспедиции в город, еще на лестнице в подвал крикнул:
– Прибыл!
– Кто пришел, чего вы орет? – Напустился на него Тимошков.
– Пароход прибыл – "Генерал Грант".
Помятое лицо Тимошков постепенно начало покрываться багровыми пятнами.
– Вы сами видели?
– Сам.
– А в какой части порта? – Спросил Павлюк.
– Во Приморским бульваром, рядом с угольной гаванью.
Павлюк встал:
– Пойду посмотрю.
– Вы мне не доверяете? – Демьянко сделал вид, будто обиделся.
– Я тоже не всегда доверяю, – пожал плечом Павлюк. – Почему же вы хотите, чтобы я доверял вам?
Часа через два вернулся.
– Да, "Генерал Грант", – ответил на вопросительный взгляд Тимошков. – Сегодня ночью попробуем счастья … Извлекайте подводные костюмы.
Тимошков принес чемодан, раскрыл. В нем лежали друг на другу два акваланги.
– Нас трое, но когда Тимошков доберется до парохода, я вернусь с его костюмом к вам. Вам придется подождать не более десяти минут, – объяснил Павлюк Демьянко, который с интересом рассматривал аппараты.
Неизвестно, поверил ему Демьянко или нет, но возражать не стал.
– Сделаем так, – продолжал Павлюк. – Разгружать пароход днем и ночью. Пространство вокруг него будет хорошо освещен. Соседний причал метров за пятьдесят, я хорошо разбирательств его сверху, с Приморского бульвара. Он завален бревнами, между которыми есть узкий проход к воде. Переберемся туда – с той стороны легче подплыть к пароходу. Выйдем с таким расчетом, чтобы попасть в порт часа в четыре – это самая темная пора …
Ни Демьянко, ни Тимошков не возражали.
– Пойду куплю водки, – сказал молодой человек.
– Идите, – поддержал Павлюк. – Надо будет выпить перед погружением. Вода в море теперь холодная.
– Нелепая идея это подводное плавание, – ворчал Тимошков. – Неужели нельзя было придумать что-то попроще?
– Что именно? – Ответил Павлюк вопросом на вопрос. – Придумайте, как иначе попасть на пароход? Может, подняться по трапу в качестве почетных гостей?
Демьянко раз выходил из подвала и поэтому не слышал ответа Тимошков.
– Неужели вы действительно собираетесь возвращаться за этим молокососом? – Спросил Тимошков.
Павлюк пожал плечами:
– Не будем преждевременно сушить этим головы. Посмотрим.
Когда Демьянко, сообщив Грицая о планах преступников, вернулся, Павлюк и Тимошков мирно беседовали между собой. Но как только он появился, сразу замолчали. Демьянко понял: говорили о нем.
Солнце медленно двигалось по небу. Когда оно зашло, наступили еще томливиши часа – ночные. Демьянко не находил себе места: ложился, вставал, снова ложился – пытался заснуть, курил. Павлюк, словно окаменевший, неподвижно сидел в углу. Тимошков ходил, семеня ногами, от стены до стены.
Полночь Павлюк вышел. Вернулся с плоским металлическим футляром. Наклонившись к чадно лампы, просунул в ушки на краях футляра прочную тясьму, повесил футляр на шею. Демьянко понял: в нем документ.
– Пора, – сказал Павлюк. – Проклятый месяц. Светло, как днем. – Вернулся в Демьянка: – Выкиньте все это в канализационную трубу.
Убогие пожитки жилья Тимошков полетели в вонючий колодец.
Наконец, отправились в путь. Добрались до места, которое Тимошков присмотрел еще раньше. Здесь стена, окружавшая порт, делала выступление, по которому можно было укрыться от посторонних глаз. Павлюк и Демьянко высадили своего хилого спутника на гребень стены. Он посмотрел вниз. Никого. Подал руку Павлюка, а когда тот оказался рядом, вместе вытащили Демьянка, и все трое соскочили со стены.
Постояли, прислушались. От причала, где разгружали "Генерала Гранта", доносились грохот лебедок, звонкие голоса.
Убедившись, что опасности нет, двинулись дальше: Павлюк впереди, за ним – Тимошков, сзади – Демьянко.
Пересекли железнодорожное полотно, ступили на причал. Он весь был завален толстыми бревнами. Проход между ними тянулся параллельно причалу, лишь в конце возвращал просто к воде.
Демьянко обогнал Тимошков и пошел сразу за Павлюком.
– Куда вы? – Зашипел Тимошков. – Не лезьте вперед.
– Тсс! – Цыкнул на него Демьянко. – Потом объясню.
Обещания он так и не выполнил.
Когда Павлюк повернул за угол, перед ним выросли трое с автоматами наперевес. В тот самый миг кто прыгнул сверху, прижал к земле Тимошков.
– Стреляйте, Демьянко! – Крикнул Павлюк, надеясь в общем смятении сунуть руку за пазуху и включить механизм, который сожжет документ. – Стреляйте!
– Моя фамилия не Демьянко, а Данилко, – не без иронии объяснил молодой человек, держа Павлюка за руки и не давая ему пошевелиться. – Выньте у него из-под рубашки футляр, товарищ Воробьев. Список предателей.
Солнце закатывалось за лес, когда Николай Момоль остановил оленей на берегу затерянной в тайге речки. Откинув назад волосяной накомарник, он слез на землю и ладонью похлопал старого быка по мокрой от пота спине. Олень сделал шаг в сторону и, высоко вскинув голову с. ветвистыми рогами, бесшумно прыгнул в кусты. Вслед за ним побежала самка оленя. Над рекой повисла глубокая тишина.
Момоль устало сел на ствол сваленной бурей пихты и с чувством человека, неплохо закончившего рабочий день, довольно улыбнулся. Он видел, что у речки — нетронутые пастбища, и олени за ночь должны были хорошо поесть и отдохнуть. А завтра чуть свет он поедет дальше и следующую ночь проведёт у Горячего Ключа, затем переночует в Широкой пади и, если олени побегут всё так же быстро, в конце дня будет в Городе. Там он остановится у старого друга — охотника Петра Матвеевича Шубина и отнесёт председателю райисполкома большой пакет с важными колхозными бумагами. После этого можно будет погостить денёк-другой в городе и, хорошо отдохнув, не торопясь поехать обратно.
И не то оттого, что колхоз поручил ему такое почётное дело, как доставка в город важных бумаг, не то от ожидания близкой встречи с Петром Матвеичем Момоль развеселился. Откинув сползающий на глаза накомарник, он затянул импровизированную песню:
Эхо подхватило песню, и она, замирая, покатилась над тайгой. А Момоль, полузакрыв глаза и слегка раскачиваясь в ритм песне, пел ещё долго и самозабвенно. Лишь когда солнце скрылось за островерхими ёлками, он умолк и, подойдя по скрипучему песку к самой воде, остановился, восхищённо прищёлкнув языком.
Речка сверкала розоватыми отблесками вечерней зари. Стояло затишье, и белоснежные облака чётко отражались в спокойной глади. Лишь ласточки, стремительно кружась над самой водой, изредка черкали по ней концами крыльев. Тогда круги разбегались далеко по речке, колебля отражённое небо.
«Однако, ужинать время, — вспомнил Момоль. — Песнями сыт не будешь.»
Он достал из дорожной сумки крючки и привязал их к срезанным гибким прутьям, затем начал ворочать валежник, разыскивая червей.
Наживив крючки и забросив их в воду, Момоль воткнул удилища в песок и присел на корточки.
Теперь, когда Момоль перестал петь и двигаться, тишина стала вязкой и липкой, как болотная тина. Она окутала его со всех сторон. Казалось, весь мир погрузился в эту мёртвую тишь и нет силы, способной разорвать её цепкие путы.
— Э-э! — крикнул громко путник, чтобы нарушить гнетущую тишину. Эхо лениво, еле слышно повторило:
— Э-э!..
И снова незримая тяжесть повисла над тайгой. Момолю почему-то вспомнилось далёкое время, когда жена его рожала первого ребёнка. Что-то похожее на эту тишину охватило стойбище. Люди бросили работу, не ели, не курили. Молча сидели они в своих чумах у потухших костров и ждали. Молчали старики, молчали дети. Так прошёл весь вечер и половина ночи. Потом вдруг звонкий детский плач разорвал тишину. И сразу заговорили, засуетились люди. Кто-то запел песню. Залаяли собаки. И в этом шуме услышал Николай желанное, радостное слово:
— Сын!..
Так и сейчас… В голову невольно приходили странные мысли о том, что в природе свершается что-то большое, важное, что в недрах земли-матери зарождаются какие-то новые, никому неведомые силы…
Момоль усмехнулся своим мыслям и окинул взглядом тайгу. Всё было так же, как и час назад, только на востоке появилось большое чёрное облако. Оно разрасталось вширь и, неуклонно поднимаясь, вспененным гребнем клубилось над тайгой.
«Вон что! — догадался Николай. — Гроза будет.»
Надвигалась непогода, а у Момоля ещё не было поймано ни рыбки. Торопясь закончить ловлю, он собрал удочки и по залому перебрался на другой берег речки. Ему вспомнилось расположенное на той стороне чудесное, кишащее рыбой озерцо.
Перейдя неширокую гриву, отделявшую речку от озера, Момоль спустился в котловину и, раздвинув руками ветки кустов, спрыгнул на песок. Но тут, взглянув перед собой, он широко открыл глаза и, выронив удочки, попятился.
Вода в озере, исчезла. Котловина была наполнена чёрной жидкостью. Маслянистую поверхность её слабо освещали отблески вечерней зари. Неподвижный воздух был насыщен запахом керосина.
— Мёртвая вода! — в ужасе вскрикнул Момоль. Прыгая через кусты и валежник, спотыкаясь о кочки, бежал он всё дальше и дальше от страшного озера. Одним духом перемахнул Николай через речку, вылетел на полянку и оказался у своих оленей. Бык испуганно шарахнулся в сторону, но Момоль успел вспрыгнуть ему на спину. Колотя животное под бока пятками, размахивая руками, он исступлённо кричал:
— Хор!.. Хор!..
Олень, вскинув рога, рванулся вперёд. В лицо стегнули ветки, что-то больно ударило по голове. Навстречу пахнул ветер, и по сторонам замелькали стволы вековых деревьев.
На краю городка Т., у обрывистого берега великой сибирской реки, стоял старый двухэтажный дом с голубыми ставнями. Над высоким крыльцом его, покрытым затейливой резьбой, уже много лет висела потускневшая от времени вывеска: «Краеведческий музей». И самый дом, и вывеска на нём так примелькались горожанам, что они уже перестали их замечать, как не замечают привычных предметов в своей комнате. Очень возможно, что именно по этой причине жители городка посещали музей довольно редко. Летом его двор зарастал густой травой, на которой обычно паслась коза уборщицы музея.
Только с прибытием пароходов тихие залы музея оживали. Пассажиры с любопытством разглядывали чучела зверей и птиц, удивлялись огромным размерам бивней мамонта, подолгу простаивали у древних воинских доспехов. Лишь на богатейшую коллекцию полезных ископаемых мало кто обращал внимание. Камни, камни и ещё камни… Конечно, это было интересным далеко не для каждого!
Всякий раз, видя равнодушие посетителей к коллекции ископаемых, директор музея Игорь Окунев вздыхал и начинал теребить отпущенную неведомо для чего жидкую бороду. Эта коллекция была его любимым детищем. Настойчиво, кропотливо собирал он новые экспонаты, и каждый невзрачный на вид камешек приводил его в восторг. О любом из них он мог бы прочесть целую лекцию.
— Обратите внимание на карту нашего района, — говорил Игорь посетителям, заинтересовавшимся ископаемыми. — Легко сказать-сто семьдесят пять тысяч квадратных километров! На этой территории разместились бы Португалия, Дания и Швейцария. А ведь эти огромные пространства до сих пор ещё очень мало исследованы. Есть места, где ещё не ступала нога человека. Какие богатства скрыты в дикой тайге в недрах земли? Кто знает! Сейчас нам известно, что в районе находятся громаднейшие залежи каменного угля. Геологоразведкой у нас обнаружены железные руды, золото, медь, алюминий, марганец, графит, охра…
Перечислив ещё добрый десяток наименований, Окунев хлопал ладонью по испещрённой условными знаками карте и восклицал:
— Мы — на пороге больших событий! Скоро, очень скоро поднимутся в нашей тайге копры шахт, вырастут домны, появятся заводы, фабрики. Через горные хребты и болотные топи протянется железная дорога, у городка возникнет шумная речная пристань. И в область преданий отойдёт время, когда мы, ходя по земле, не знали, что топчем золото…
Свою взволнованную речь Игорь обычно заключал восклицанием:
— Вот о чём рассказывают эти камни!..
Впрочем, директор музея изливал душу
перед посетителями далеко не всегда… Если он замечал, что человек слушает его без особого интереса, сразу же обрывал свой рассказ и предлагал:
— Советую осмотреть бивень мамонта. Интересный экспонат…
Это значило, что Окунев низвёл посетителя до уровня обычного зевака…
Лишь с одним человеком Игорь разговаривал откровенно, без боязни, что тот его не поймёт. Это был Пётр Матвеич Шубин. Страстный охотник и следопыт, вечный таёжный скиталец, он всей душой любил свой край и тоже мечтал о его большом будущем. Несмотря на немалую разницу в возрасте, Шубин и Окунев крепко подружились. И не раз, возвратясь из тайги, Пётр Матвеич Приносил в музей сумку самых различных образцов.
— Вот это — огнеупорная глина, — деловито объяснял он. — У Гремучего ключа нашёл. Эвенки из неё горшки делают. Любой жар выдерживают те горшки. Теперь — бутылка. В ней солёная вода. Понимаешь, бьёт в одном распадке горячий родник. Попробовал воду на язык — солёная, вроде как на курорте… А в этом камне какие-то блёстки. Не золото?..
Шубин был заражён страстью исследователя и во время своих скитаний по тайге внимательно прислушивался к рассказам эвенков о всяких диковинах. Так им были открыты залежи графита и медной руды. Поэтому понятно, с каким интересом отнёсся он к сбивчивому сообщению Момоля о «чёрном озере». «Неужто нефть?» — мелькнула у него догадка. И, даже не допив стакана чаю, он побежал к Окуневу.
Игорь встретил Петра Матвеича на крыльце.
— Давненько не виделись! — произнёс он, делая шаг вперёд и разводя руками, словно собираясь обнять старого друга. — Где пропадал? Я уж думал…
Тут он внезапно замолчал, заметив необычное возбуждение Петра Матвеича.
— Нефть! — воскликнул Шубин, срывая с головы кепку.
— Что? — не понял Игорь.
— Нефть, говорю, нашли в тайге! Уразумел?
Окунев на мгновение застыл с открытым ртом, словно в столбняке. Потом сорвался с места, сильными пальцами вцепился в рукав Петра Матвеича.
— Нефть… Ты не шутишь? Где?.. Да говори же, говори!..
Шубин повторил рассказ Момоля.
— Радоваться погоди, — попытался он охладить восторг Окунева. — Мало ли что могло почудиться Николаю…
— Но ведь он сказал, что пахло керосином? Уж этого ему показаться не могло!
— Что верно, то верно… — поскрёб в седеющей бороде Пётр Матвеич. — Обманывать Момоль не станет.
А Игорь, снова начиная трясти за рукав друга, восторженно восклицал:
— Нефть! Кровь для Сибири! Ты подумай-ка, откуда её к нам привозят? За тысячи километров! В копеечку обходятся государству эти перевозки. А тут — на месте… Вот когда забурлит жизнь в нашем районе! Всё поднимем из земли: и уголь, и медь, и железо…
— Постой, постой, — перебил его Пётр Матвеич. — Я вот о чём думаю, откуда она вдруг взялась на озере?
— Откуда? — удивился Игорь. — Всё было очень просто. Мы знаем много случаев, когда под напором скопившихся газов нефть выходит на поверхность земли. Так получилось и здесь. Только пробилась она не на сушу, а в котловину озера. А так как нефть легче воды, она и поднялась вверх. И, видно, немало её вышло, если озеро стало чёрным!
Окунев увлёк друга в свою комнату и здесь возбуждённо зашагал из угла в угол, натыкаясь на мебель, ероша пальцами и без того вихрастые русые волосы. Затем остановился у окна, побарабанил ногтями по стеклу и решил:
— Ехать туда надо, посмотреть. И ехать немедленно. У тебя время есть?
— Идти сейчас в тайгу мне, по правде говоря, некстати, — отозвался Шубин, — но для такого дела время найду. Не так уж много его требуется. Неделя туда, неделя обратно.
— Чудесно! А теперь не расспросить ли нам этого эвенка более подробно? Где его найти?
— У меня остановился. Пойдём, он ещё, поди, не уснул.
Друзья вышли из дома, и тут Игорь предложил:
— Знаешь, что я думаю? Говорить об этом пока никому не следует. Ещё неизвестно, что мы там найдём, у Чёрного озера. И, если нефти не окажется, засмеют нас потом… Но главное не в этом. Дело-то получается государственной важности, вот в чём штука!
— Это верно, — согласился Пётр Матвеич. — В таком деле трепать языками не приходится.
Стоял полярный день. Часы показывали первый час ночи, но незакатное солнце большим красным шаром висело над горизонтом. На улицах было пустынно, и городок казался вымершим. Лениво колыхавшиеся у пристани безлюдные катера и наглухо закрытые ставни окон ещё более усиливали это впечатление.
Друзья прошли улицу, вымощенную бревенчатым настилом, и направились в узкий переулок, ведущий к дому Петра Матвеича. Они свернули за угол и, вздрогнув, остановились.
Перед ними лежал труп эвенка. Левая рука его была прижата туловищем, правая откинута в сторону. Из-под груди, обращённой к земле, по дорожной пыли расплылось большое бурое пятно. Потрёпанная пыжиковая шапка сиротливо валялась на дощатом тротуарчике.
Николай Момоль был убит выстрелом в спину.
Таежная тропа, извиваясь и делая петли, вела то среди сплошных зарослей пихтача, то взбегала на сопки, то тянулась по кочковатым болотам. Тайга, внешне однообразная и скучная, открывала перед путниками всё новые и новые неповторимые картины. Там, где хвойный лес надвигался на тропу сплошной стеной и только вверху голубел крошечный клочок неба, видны были лишь ближайшие деревья и тенистые прогалины между ними. Порою шли вперёд много часов и не встречали ничего, кроме обомшелых стволов столетних деревьев, мохнатых ветвей и бесконечного, нагромождённого во много ярусов валежника. Зато с перевалов горизонт раздвигался на много километров. Путникам, стоящим на вершине сопки, казалось, что под ними шумит необъятное темно-зелёное море, что волны, накатываясь одна на другую, звенят и зовут за собою в бескрайнюю даль…
Это были места, хорошо знакомые Шубину и Окуневу. Сколько раз пробирались они здесь в летний зной и в зимнюю стужу, под проливным осенним дождём и во время весенней распутицы… Каждая падь и сопка были ими тут изучены, каждую извилину тропы они помнили безошибочно. Неведомые дебри раскинулись впереди, а пока можно было, сидя на оленях, вести неторопливые разговоры.
Там, где путь пролегал через болота, Игорь всякий раз вздыхал и начинал рассуждать:
— Ты посмотри на эту площадь, Матвеич. Ведь тут гектаров пятьсот будет. Чудеснейшие луга! Не хватает одного: водосточных канав…
— Не хватает людей, — поправлял Шубин. — Канавы сами не появятся.
— К чему я и речь веду! — подхватывал Игорь. — Осваивать надо тайгу, звать людей на эти нетронутые земли. Трудно будет только сначала, а потом… даже представить невозможно, какая тут жизнь забурлит!
— Места привольные, что и говорить, — соглашался Пётр Матвеич. — Взять хотя бы гари. Сколько лет прошло с тех пор, как сгорел там лес, а ведь так они стоят и по сей день. А земля-то, земля какая на гарях! Чернозём, перегной… Вот где пустить бы тракторы да посеять хлеб! Не гляди, что север, вымахала бы рожь не хуже, чем в тёплых краях.
И Шубин так красочно рисовал будущую жизнь в тайге, что Игорь шутливо говорил:
— За чем же дело стало, Матвеич? Давай подберём людей да и организуем колхоз на какой-нибудь таёжной гари!
— Сперва нефть разыщем, — серьёзно отвечал Шубин. — Это, я думаю, сейчас поважнее.
При упоминании о дели их путешествия Окунев становился задумчив. Нефть… Слово это каким-то образом связывалось в его мыслях с загадочным убийством Николая Момоля. Как установило следствие, убийца стрелял из-за угла из малокалиберного, но сильного пистолета. В спину эвенку была выпущена лишь одна пуля, но она прошла навылет сквозь сердце, и смерть наступила мгновенно. Убийство совершалось, по всей вероятности, не с целью грабежа: национальный эвенкийский костюм Момоля, сшитый из грубой ткани, был так истрёпан в беспрерывных кочёвках по тайге, что вряд ли им соблазнился бы самый невзыскательный преступник. Денег или денных вещей у эвенка не было, да убийца, по всем признакам, после выстрела даже не подходил к своей жертве. Значит, здесь крылось что-то другое. Но что? На этот вопрос Окунев не мог дать ответа.
Из многократно повторённого рассказа жены Петра Матвеича также нельзя было извлечь ничего полезного. Она пошла в спаленку укладывать в постели детей, Момоль тем временем остался на кухне допивать чай. Потом она слышала, как Николай, имевший привычку разговаривать сам с собой, сказал вслух: «Однако, покурить пойти». Вслед за тем скрипнула входная дверь, и некоторое время Момоль кашлял на крылечке. Тут она стала кормить грудью ребёнка и незаметно задремала на кровати… Разбудили её Пётр Матвеич и Игорь.
Следователь, вёдший дело об убийстве, был, как видно, новичок в своём деле. Именно поэтому он держался в высшей степени самоуверенно и старался показать, что уж ему-то ничего не стоит распутать нити преступления.
— Я разберусь! — повторял он не раз. — От меня преступник не скроется.
Слушая его слова, звучавшие как бахвальство, Пётр Матвеич еле приметно иронически усмехался. Когда же следователь слишком уж подозрительно начал допрашивать Шубина и Окунева, оскорблённые друзья пришли к выводу, что умом этот новоявленный Шерлок Холмс совсем не блещет…
В конце концов расследование не дало никаких результатов и было прекращено.
Несмотря на то, что со времени убийства Момоля прошло уже немало дней, Окунев всё ещё не был спокоен. Откуда-то из глубины души поднималась смутная тревога, державшая в напряжении нервы и заставляющая снова и снова думать об одном и том же.
— Знаешь, Матвеич, о чём я думаю, — сказал однажды Игорь. — Нам, пожалуй, всё-таки не надо было молчать о нефти. Чует моё сердце — связано это убийство каким-то образом с нефтью…
— Сердце!.. — фыркнул Пётр Матвеич. — Ненадёжный инструмент… Ты меньше приключенческих книг читай, проще на жизнь смотреть будешь. Ну при чём здесь нефть? Никак не вяжется. Момоль никому, кроме меня, и рассказать-то о ней не успел… Может, оно и правда следовало рассказать, да только не такому дураку. Ишь, к чему он гнул, а зачем я вышел из дому, когда ко мне гость приехал, а не видел ли я у Момоля денег, а нет ли у меня пистолета… Тьфу! Ещё следователем называется…
Шубин сердито плюнул и умолк. Крепко обидело его, честного человека, нелепое подозрение следователя!
Так ехали путники по извилистой таёжной тропе, изредка перебрасываясь короткими фразами. Когда же молчание принимало слишком затяжной характер, Пётр Матвеич командовал:
— А ну, спешивайся!
Он первый слезал с оленя и пешком шёл впереди своего «каравана». Игорь замыкал шествие. Всякий раз при этом Шубин объяснял своему спутнику, что беречь оленя в пути — первая заповедь таёжника. Всё это было правильно. Но Пётр Матвеич умалчивал ещё об одной причине, ради которой он устраивал длительные пешие переходы. Шубин хорошо знал, что когда человек чувствует усталость, ему совсем не до размышлений.
И в этом старый охотник достигал полного успеха. Когда раздавалась команда «стой!», оба они настолько уставали, что думали только о том, как бы взобраться на спины оленей.
Впрочем, скоро одно неожиданное происшествие внесло некоторое разнообразие в дальнейший путь.
Случилось это в узком, глухом распадке. Пётр Матвеич, ехавший впереди, вдруг остановился и, приподняв накомарник, стал прислушиваться. Игорь сделал то же самое. С минуту не было слышно ничего, кроме монотонного звона комаров. Потом в этот звон вплёлся новый, еле уловимый звук.
Путники проехали ещё около сотни шагов и остановились снова. Ждать пришлось недолго. Звук повторился, на этот раз совсем близко. Где-то за кустами стонал человек.
Игорь и Пётр Матвеич бросились вперёд. Возле тропы на измятой траве лежала вся облепленная комарами молодая женщина. Рядом с нею валялись двуствольное ружьё и пустые гильзы.
Услышав над собой голоса, женщина шевельнулась и открыла глаза. Её смуглое лицо вдруг покрылось бледностью, а правая рука с дрожащими тонкими пальцами потянулась к ружью… Но в следующее мгновение она отдёрнула руку и, с трудом разжимая сухие губы, прошептала:
— Пить!..
Игорь склонился над женщиной и, приподняв её голову, поднёс к губам фляжку с водой. Незнакомка жадно прильнула к алюминиевому горлышку. И пока она пила, путники смотрели на неё с затаённым любопытством.
Женщине, по всей вероятности, было около сорока лет, но на первый взгляд она казалась значительно моложе. Чувствовалось, что она уделяла себе много внимания. Это заметно было и по завитым со вкусом чёрным волосам, и по тщательно, подбритым бровям, и по свежему маникюру. Одета она была в клетчатый спортивный костюм и аккуратные хромовые сапожки.
— Как она сюда попала? — с изумлением произнёс Игорь, глядя на Петра Матвеича, словно надеясь услышать от него ответ. В это время женщина приподнялась на локте и слабым голосом заговорила:
— Я ехала к эвенкам, в колхоз «Новый быт». Табак у них там кончился, вот меня и послали с небольшим грузом… Я продавец «Табакторга»… В дороге олень испугался медведя, бросился в сторону, я упала и, кажется, сломала ногу. Сколько лежу — не знаю. Наверное около суток. Сперва стреляла, думала — кто-нибудь услышит. Потом патроны вышли… Соболева Нина Павловна меня зовут.
Пётр Матвеич, выслушав этот сбивчивый рассказ, присел на корточки и легонько стал ощупывать ноги Соболевой. Он делал это с таким серьёзным видом, словно был опытным врачом-профессионалом.
Внезапно Шубин сильно дёрнул левую ногу Нины Павловны. Соболева, глотнув широко открытым ртом воздух, ойкнула, и на глазах у неё выступили слёзы. А Пётр Матвеич улыбнулся и сказал:
— Вот и вся операция. Никакого перелома нет, обыкновенный вывих. Случаи такие в тайге не в диковину. Теперь надо холодный компресс приложить, и через сутки всю болезнь как рукой снимет.
До вечера было ещё далеко, но путникам поневоле пришлось устраиваться на ночёвку. Окунев нарубил пихтовых веток, устроил мягкую постель и уложил на неё Нину Павловну. Затем он развёл маленький костёр, а когда огонь разгорелся, забросал его свежей травой и слегка присыпал землёй. Костёр стал дымить, комары, не дававшие покоя Соболевой, исчезли. А Пётр Матвеич тем временем занялся приготовлением обеда, и к смолистому запаху дыма стал примешиваться аппетитный запах жареного мяса.
Скоро Соболева почувствовала себя значительно лучше. Она села, поправила причёску и, взглянув на Окунева, улыбнулась, сверкнув золотым зубом.
Игорь, заметив её улыбку, смутился. Ох уж эти женские улыбки, попробуй угадать, что под ними кроется! Окуневу почему-то всегда казалось, что женщины могут относиться к нему только иронически, с затаённой насмешкой. Ну кому же, в самом деле, может понравиться его долговязая фигура, его усеянная веснушками физиономия…
Веснушки были истинным наказанием для Игоря. Они не сходили с его лица ни зимой, ни летом, густо усыпая не только нос и щёки, но перекидываясь даже на уши. А друзья Игоря в шутку говорили, что веснушки у него видны на белках глаз. И кто знает, может быть, именно по этой причине Окунев в присутствии девушек, женщин терялся и не знал, о чём говорить, и что, их общества, он до сих пор оставался холостым…
Между тем Соболева, продолжая улыбаться, спросила:
— Невеселые у вас мысли, правда?
— Почему же? — окончательно смутился Игорь.
— Ну как же: не было печали… Возись в тайге больной женщиной…
— Что вы, что вы! — запротестовал Окунев. — Какая возня! Сядете завтра на оленя и поедете. Мы ведь всё равно пешком идём.
— Хлопот вы нам не прибавили, — вставил и Пётр Матвеич. — До старой шахты, куда мы пробираемся, теперь недалеко. Отдохнём там денёк-другой и в город вернёмся. Вот как только вы будете за оленя да за груз отчитываться?
— Не знаю… — вздохнула Соболева. — А что, разве олень в город не вернётся?
— Какая нелёгкая его туда понесёт, — усмехнулся Шубин. — В тайге ему приволье… Видно, придётся на обратном пути поискать его, сейчас-то нам некогда. Ну, а если уж не найдём, пусть за всю эту историю Павел Иваныч отвечает, заведующий вашего магазина. Как ему пришло в голову послать в тайгу одну женщину…
— Он не посылал, я сама настояла, — засмеялась Нина Павловна. — Смотрю я на здешних женщин-сильные, смелые они, ничего не боятся. Давно им завидую. Вот и подумалось мне: чем же я хуже их?.. Я ведь хоть и давно здесь живу, а о тайге почти не имела понятия, один раз всего по этой тропе проезжала… с заведующим…
— М-да… — ухмыльнулся в густую бороду Пётр Матвеич. — Теперь будете иметь некоторое представление… А вы откуда к нам приехали, позвольте полюбопытствовать? Встречаю-то я вас в нашем городишке уже несколько лет, с лотка вы махорку да папиросы продаёте…
— Из Подмосковья я, — тихо и как бы с усилием ответила Соболева. — Все родные мои погибли во время войны, мужа убили на фронте… Я сюда эвакуировалась. Так здесь и прижилась…
Видно было, что Нине Павловне очень тяжело вспоминать прошлое, и Окунев поспешно перевёл разговор на другую тему.
Время летело незаметно. Солнце скрылось за лес, и вокруг разлился мягкий полумрак. Лишь кое-где между деревьев пробивались узкие полоски солнечного света, словно мечи, рассекающие сумрак. Лёгкий ветер, еле проникавший в тайгу, затих, и стало душно, как в полдень.
— Пора спать, — объявил Пётр Матвеич. — Завтра у нас большой переход.
Он притащил себе охапку пихтовых веток, расстелил их толстым слоем и, натянув на лицо накомарник, сразу же захрапел. Игорь тоже расположился близ него, но уснуть долго не мог. Неожиданная встреча не выходила у него из головы. Он восторгался этой храброй женщиной, рискнувшей в одиночку пробираться к далёкому эвенкийскому стойбищу, удивлялся её самообладанию. «Из неё получился бы хороший геолог-разведчик», — подумал Игорь и тут же, чтобы отвлечься от мыслей о Соболевой, начал сам себе возражать. Чему он, в самом деле, удивляется? Экое событие — женщина в тайге… Мало ли работает их в самых глухих уголках: учительниц, врачей, метеорологов, продавцов… Нет в этом никакого подвига, просто каждый выполняет своё дело. И у него, у Окунева, тоже своё дело: разыскать нефть. И пока это дело не будет закончено, не следует отвлекаться ничем посторонним…
Игорь повернулся на бок и закрыл глаза. Тяжёлая дремота сковала веки, но в голове всё ещё носились обрывки мыслей, образов, фраз. Вот вьётся по глухой тайге бесконечная, еле заметная тропинка, и он, изнемогая от духоты, идёт по ней.
И вдруг тропинка кончилась на берегу зыбуна. Игорь шагнул в болото и сразу же до плеч погрузился в тёплую вязкую тину. Он хотел взмахнуть руками, но руки тоже увязли в трясине, попытался крикнуть — язык будто прилип к пересохшему нёбу. А зыбун всё засасывает глубже и глубже…
Окунев рванулся всем телом и проснулся. Он быстро сел, испуганно оглянулся вокруг. Шубин лежал всё в той же позе, сладко всхрапывая и посвистывая носом. Нина Павловна, приподнявшись на левом локте, смотрела на спящих.
— Духота!.. — прошептала она и, откидываясь на спину, широко расстегнула воротник куртки.
Окунев ничего не ответил. Морща веснушчатый лоб, Игорь никак не мог сообразить: во сне или наяву видел он, как в правой руке Соболевой сверкнул пистолет и вдруг исчез не то в заднем кармане широких спортивных брюк, не то в пихтовой подстилке…
Задолго до революции поселенец Пашка Обухов, путаясь по тайге, наткнулся на богатое месторождение россыпного золота. Работая кайлой и лотком, он намыл за лето кожаную сумку драгоценного металла и, выйдя «в жилуху», несколько недель кутил и дебоширил. А когда были пропиты последние штаны, Пашка продал за ведро водки найденное им место купцу Ступину. Какова была дальнейшая судьба Обухова, никто не знает, но зато многие старики хорошо запомнили историю купца Ступина.
Набрав артель из деревенской голытьбы, Ступин двинулся с нею в тайгу. Придя на место и увидев первые крупинки золота, купец словно обезумел от жадности. Он не давал ни минуты покоя своим рабочим, сутками не выпускал их из штольни. И чем больше росла добыча, тем усиливалась его алчность. Дошло до того, что он сам стал варить обед и, чтобы люди не теряли времени, приносил пищу в ведре на место работы.
Наступила осень, выпал первый снег, а Ступин, как одержимый, всё копал и копал. Он и слышать не хотел о возвращении домой до зимы.
В конце концов рабочие от него сбежали. Тогда купец взял кайлу и сам стал в забой… А через несколько месяцев Ступина нашли в штольне мёртвым. Закоченелыми руками он крепко сжимал мешок с золотом…
После смерти купца наследники его стали было продолжать работу, но скоро вынуждены были её прекратить: золото вдруг кончилось, самые тщательные поиски ни к чему не — привели. Штольню забросили, и вскоре о ней все забыли. Только покосившийся, полусгнивший домик, построенный здесь ступинскими наследниками, напоминал случайному’ путнику о давным-давно минувших днях…
К этому домику и стремились Шубин и Окунев. Это был конечный пункт их пути. Чёрное озеро находилось отсюда в какой-нибудь сотне шагов. А там…
Впрочем, теперь, когда из-за деревьев вот-вот должна была показаться крыша дома, оба они старались не думать о том, что ждёт их впереди: радость или разочарование.
Соболева, поднявшаяся утром с жалобой на головную боль, молчаливо ехала на олене Игоря. Окунев шагал вслед за нею и всё никак не мог отделаться от неприятного ощущения, оставшегося после сегодняшнего сна. Из головы не выходил пистолет в руке Нины Павловны. Было это в самом деле или мучает его всего лишь нелепый сон?..
Поздним вечером олени вышли на маленькую полянку и путники оказались перед хилым, покосившимся домом. На завалинках его и у самого крыльца буйно кустился малинник, с чердака сквозь проломы крыши к свету тянулась высокая лебеда, стены зеленели от моха. Осколки стёкол, кое-где сохранившиеся в рамах, лишь усиливали печальную картину запустения.
Пётр Матвеич, раздвинув кустарник, поднялся на полуразрушенное крыльцо и, оборачиваясь к спутникам, воскликнул:
— А ведь тут недавно кто-то был!
И он указал пальцем на свежесломанную веточку.
— Видимо, медведь, — высказала предположение Соболева. — Кругом — малина…
Но стоило им открыть дверь, как в глаза бросились следы сапог, чётко выделявшиеся на покрытом слоем пыли полу.
— Кто-нибудь из эвенков, — решил Игорь.
— Нет, — покачал головой Шубин. — У эвенков обувь другая, на манер чулка…
Присутствие в этом месте неведомого человека встревожило друзей. Кому и зачем потребовалось забираться в такую глушь?.. Однако, поразмыслив, они решили, что удивляться нечему. Невдалеке проходила вьючная тропа. Мало ли кто мог свернуть с тропы!
Не без колебаний пустили в тайгу развьюченных оленей. Проводив их взглядом, Пётр Матвеич тряхнул головой и решительно сказал:
— Ладно уж, чего тут бояться… Пойдёмте к озеру!
Время приближалось к полуночи, но определить это можно было лишь по часам. Небо над тайгой, словно в полдень, сияло ослепительной голубизной. Только тучи гнуса, колыхавшиеся в воздухе и не дающие ни минуты покоя, лишали всякого желания любоваться неповторимой прелестью полярного дня.
Впрочем, компания, спускавшаяся к озеру, меньше всего думала о красотах природы. И, пожалуй, если бы с ясного неба вдруг пошёл дождь или снег, вряд ли кто из троих обратил бы на это внимание. Все стремились скорее достичь берега озера. Даже Соболева, ещё заметно хромавшая, ни на шаг не отставала от своих спутников.
И вот, наконец, впереди осталась только узкая полоска береговых кустов. Игорь, волнуясь, первый пробрался сквозь густые заросли тальника и, застыв на краю обрыва, прервавшимся голосом прокричал:
— Нефть!..
Узкое, уходящее вдаль озеро, лежало перед ним. Оно было чёрное, словно тушь. Только там, где на поверхность его падали косые лучи низко стоящего солнца, чернота отливала маслянистыми бликами.
Выдернув из кармана бутылку, Игорь спрыгнул вниз, на влажный песок, жадно вдыхая резкий. керосиновый запах. Он опустил в Воду руку и определил: нефть разливалась по озеру слоем толщиной примерно в палец.
Наполнив бутылку чёрной жидкостью, Окунев поднялся на обрыв и тут почувствовал страшную усталость. Он опустился бессильно на землю и, словно заворожённый, не отрывая взгляда от озера, повторял:
— Нефть… Сколько нефти! Какое богатство!..
Потом, забыв об усталости, вскочил на ноги, широко раскинул руки:
— Знаете, что тут скоро будет? На этих вот берегах вырастут железные вышки, появятся дома, загудят паровозы… От глухомани не останется и следа. Из таёжной земли поплывёт нефть. Она растечётся по всей Сибири, попадёт на каждый завод, в каждый колхоз… Наш район начнёт жить новой жизнью. Кончилась тишь! Кончилась!
Игорь обернулся к Соболевой и умолк. Нина Павловна, прислонясь спиной к дереву, мрачно смотрела в землю. На лбу её залегли глубокие морщины, прищуренные глаза горели лихорадочным блеском…
— Что с вами? — очнулся от своего восторга Окунев.
— Нога болит… — прошептала Соболева и, по видимому через силу, улыбнулась. — Устала я… — добавила она еле слышно.
«Какая-то странная она…» — подумал Окунев. И снова помимо воли мысли его вернулись к пистолету. Игорь отошёл от берега так, чтобы ему был хорошо виден задний карман спортивных брюк Нины Павловны. Нет, карман, по всей видимости, пуст…
— Идём на отдых! — распорядился Пётр Матвеич. — Сегодня мы имеем право спать хоть
круглые сутки. Говорят: кончил дело — гуляй смело.
Он первый повернулся спиной к озеру и, ныряя под низко опущенные ветки деревьев, широко зашагал вперед.
Внезапно Шубин остановился. Наклонясь, он стал внимательно что-то рассматривать на земле.
Рядом с их следами на песке ясно был виден свежий след обутого в сапоги человека. Он шёл зигзагами, от дерева к дереву, иногда задерживаясь на одном месте. Так движется рысь, по пятам выслеживающая свою жертву.
Кто-то ходил за спиной искателей нефти, следя за каждым их шагом.
Несмотря на усталость и позднее время, путники не ложились спать. Нервы их были натянуты до предела. Было радостно, оттого что подтвердилось наконец важнейшее открытие, вызывавшее до этого момента большие сомнения, и в то же время пугала близость неизвестного странного человека. Почему он за ними следил, тщательно скрываясь за деревьями? Кто он и что здесь делает? Каковы его замыслы по отношению к ним? Во всяком случае было ясно одно: добрый человек скрываться от людей не станет, ему нет надобности выслеживать путников по следам…
Сидя на земле возле крыльца, друзья молчали. Жестяные кружки с остывающим чаем стояли почти нетронутыми.
— Подальше бы надо от этого места, — сказал наконец Окунев. — Кто знает, что за человек тут бродит…
— Чего паниковать? — пожал плечами Пётр Матвеич. — Мы же не видим пока никакой опасности. Бродит, ну и чорт с ним, пусть бродит. Давайте-ка лучше выспимся, отдохнём, завтра наполним ещё несколько бутылок нефтью, а потом уж и домой поедем.
— Правильно, — подтвердила Соболева.
— Да уж правильно или неправильно, а больше делать нечего, — отозвался Шубин. — Давайте устраиваться на ночёвку. Только без дежурства никак нельзя. Будем стоять с ружьём по очереди.
— Я стану Первый, — вызвался Игорь.
— Прошу уступить первую вахту. мне, — обратилась к друзьям Нина Павловна. — У меня так ноет нога, что я всё равно скоро не усну. К тому же, — добавила она с улыбкой, — я страшно не люблю, когда прерывают мой сон.
— Согласен, — тряхнул кудрями Окунев. — Только с одним условием, разбудите меня через два часа.
— Через три, — ответила Соболева тоном, не допускающим возражений, и, взглянув на ручные часы, поднялась с ружьём на крыльцо.
Окунев и Шубин вошли в дом, кое-как устроились на полу, подложив под головы вьюки. В старом доме стало тихо. Лишь ветка берёзы, протянувшаяся к самому окну, еле слышно шелестела листьями у разбитого стекла.
Игорь решил ни в коем случае не спать. Его подозрительность к случайной спутнице всё увеличивалась. Это уже походило на навязчивую идею, и Окунев попытался сам себе возражать. На чём, в самом деле, основаны его подозрения? Пистолет… Но ведь он сам не уверен — видел это во сне или наяву… Допустим, что пистолет у
Соболевой всё-таки есть. Это ещё ни о чём не говорит. Она уехала в тайгу одна и могла его взять для самоохраны. Откуда у неё это оружие? Могло остаться со времени войны, ведь о её прошлом он, Окунев, ничего не знает…
Тут мысли Игоря начали путаться, и он усилием воли переборол охватывавший его сон.
«Нет, так не годится, — решил Окунев. — Уж если не спать, так надо выйти на крыльцо. Скажу, что одолела бессонница…»
Он выглянул из дома. Соболевой на крыльце не было.
— Нина Павловна! — всполголоса позвал Игорь.
Никто не ответил.
— Нина Павловна! — крикнул он во весь голос.
— На… на… — насмешливо откликнулось где-то вдали эхо…
— Ты чего кричишь? — поднял голову разбуженный Шубин.
— Соболева исчезла…
— Как исчезла?
Окунев молчал.
Вдвоём они снова вышли на крыльцо. Солнце, закончив свое стояние у горизонта, поднималось уже над тайгой, в кустах шумно щебетали проснувшиеся птицы. Лёгкий ветер доносил с Чёрного озера запах сырости и нефти.
— Может быть, она уснула где-нибудь в кустах, — высказал предположение Пётр Матвеич. — Надо посмотреть…
В этот миг совсем рядом грохнул выстрел. У самого уха Игоря дзинькнула, словно пчела, пуля и впилась в дверной косяк, отколов длинную сухую щепку.
Пётр Матвеич молча прыгнул в дом, увлекая за собой Игоря.
— Ложись! — скомандовал Шубин, падая на живот. Снова прогремел выстрел, и вторая пуля черкнула по потолку, сбивая остатки штукатурки.
Друзья заползли в угол, поднялись. Пётр Матвеич поспешно переменил в стволах патроны, взвёл курки. Игорь хотел сделать то же самое, но дрожащие от нервного напряжения пальцы перестали повиноваться, а из памяти совсем вылетело, что патроны, заряженные пулями, были не в патронташе, а в рюкзаке.
Но тут Пётр Матвеич вскинул ружье и выстрелил в распахнутую настежь дверь. Игорь заметил, как рыжий парень с большим шрамом на щеке метнулся среди кустов и исчез. Вслед за этим послышался треск сучьев в еловой поросли под окном.
— Бандиты!.. — произнёс Шубин прерывающимся от волнения шопотом. — Они, наверно, убили Соболеву…
В мыслях Окунева снова мелькнул злополучный пистолет, но он не успел ничего сказать.
Пётр Матвеич оглянулся вокруг и решительно распорядился:
— Становись за угол печки и следи за теми вон двумя окнами. Как кто появится — стреляй. Старайся бить в цель… Я беру эти окна и дверь.
От уверенного тона Петра Матвеича и его скупых, рассчитанных движений Игорь стал успокаиваться. Нервная дрожь-прошла, на смену ей в душе рождалась суровая решимость. И, прислонив ствол ружья к выступу печи, Окунев подумал, что за этим укрытием он может отразить нападение целой шайки.
Но бандиты больше не показывались. Раза два в кустах слышался подозрительный шорох, и опять наступала тишина. Потом оттуда донёсся чей-то простуженный бас:
— Бросьте ружья и выходите! Не тронем…
— Подойдите сами! — ответил Шубин.
Бас крепко ругнулся и умолк.
Время шло в томительном напряжении. Малейший звук заставлял учащённо биться сердце, до боли в суставах сжимать ружьё. Порой казалось, что бандиты уже подползли к самым стенам, что ещё минута — и они ворвутся в дом… Но тревога оказывалась напрасной. В тайге царила настороженная тишина.
— Может быть, они ушли? — проговорил Игорь.
Пётр Матвеич хотел, видимо, что-то ответить и осёкся на полуслове. Окунев заметил, как у него задрожали губы и побледнело лицо.
— Что?.. — испуганно спросил Игорь.
Шубин молча показал пальцем вверх. Сквозь
широкие щели в потолке пробивался огонь. Красные языки пламени жадно лизали сухие доски.
При виде пламени первой мыслью Игоря было- бежать из дома. Он инстинктивно рванулся к открытой настежь двери, но Пётр Матвеич остановил его коротким словом:
— Убьют!
Игорь беспомощно огляделся вокруг. Огонь стремительно охватывал весь дом. Уже пылала дощатая крыша, занимался пламенем потолок и трещали снаружи толстые брёвна. Дом наполнился чёрным, удушливым дымом.
Окунев бросил ружье и, теряя самообладание, прохрипел:
— Что делать!?
Он подбежал к Шубину, судорожно вцепился в его плечи, словно видел в них единственный путь к спасению.
— Не теряй головы! — резко сказал Пётр Матвеич и снял с плеч руки друга.
Игорь притих и, подняв ружьё, с надеждой посмотрел на бывалого охотника.
А старый дом трещал и гудел, как громадный костёр. Рухнула часть крыши, и в небо взметнулся столб искр и головешек. С минуты на минуту грозил обвалиться потолок. От жары и дыма перехватывало дыхание.
— Подполье!.. — крикнул вдруг Пётр Матвеич и бросился за печку. Он упал на колени и протирая ладонями слезящиеся глаза, стал шарить по полу. Нащупав ржавое железное кольцо, изо всей силы дёрнул его к себе. Тяжёлая крышка со скрипом поднялась.
— Прыгай вниз! — скомандовал Шубин.
Игорь исчез в чёрном квадрате ямы.
В это время почти у самого порога раздался всё тот же бас:
— Выходи, кто цел!
Шубин разрядил ружье на голос и, спускаясь вниз, захлопнул над головой крышку. В ту же минуту на пол с грохотом обрушился горящий потолок.
Пётр Матвеич спустился в глубокую яму по шаткой лесенке, сел на землю. В подполье стоял сырой, затхлый воздух, но дыма почти не было, и Шубин с облегчением вздохнул. Сквозь щели пола пробивались отблески пламени, и в этом слабом свете можно было рассмотреть фигуру сидящего в углу Игоря.
— Жив?. — спросил Пётр Матвеич.
— Жив! — донесся голос из полумрака.
Теперь, когда они избежали, казалось, неминуемой смерти, Окунев приободрился. Ему стало неловко перед другом за свою недавнюю растерянность.
— Сейчас начнет гореть пол, — сказал Игорь, — и эта яма может стать нашей могилой.
Шубин молчал.
— Нам надо что-то предпринимать, — продолжал рассуждать Игорь.
— Надо, — согласился Пётр Матвеич.
Друзья оглядели все стороны подполья… Оно оказалось довольно большим, но никакой лазейки отсюда не было.
— Должно ведь быть где-нибудь окно-отдушина, — произнёс Шубин. — Может, удалось бы незаметно вылезть через него…
— Надо поискать, — подхватил Окунев. — Вон там что-то вроде прорези в брёвнах. Только туда рукой не достать…
Игорь прошёл в угол подполья и подпрыгнул на месте, пытаясь ухватиться руками за кран ямы. Но пальцы его скользнули по сырому суглинку, и он тяжело упал вниз. В то же мгновение под ним обрушилась земля, и Окунев, не понимая, что с ним происходит, провалился в отверстие. Шубин, хотевший что-то сказать Игорю, так и остался стоять с открытым ртом.
С минуту снизу не доносилось ни звука. Потом Игорь заворочался, чихнул. Слышно было, как он зажёг спичку.
— Лезь ко мне! — послышался наконец голос из-под земли. — Не бойся, тут не глубоко.
Пётр Матвеич спустил-ноги в провал и, чувствуя под собой пустоту, повис на руках. Сапоги его тотчас же стукнулись о твёрдую почву. Шубин потерял равновесие, но его поддержал подоспевший Игорь.
— Смотри, куда мы попали, — сказал Окунев, зажигая спичку.
Друзья находились в обычном шахтовом штреке. Оба конца его терялись в темноте, но в круге света ясно виднелось сплошное крепление. Оно уже пришло почти в полную негодность, кое-где обвалилось. В одном из таких мест, где крепление сгнило совершенно, а слой земли, отделявший штрек от подполья, был очень тонок, и провалился Игорь.
Неожиданное спасение от огня и бандитов подняло настроение. Всё, происшедшее несколько минут назад, стало казаться кошмарным сном. Хотелось лечь на сырую землю и лежать неподвижно целую вечность. Но Шубин, преодолев это желание, сказал:
И друзья, низко сгибаясь, а кое-где становясь на четвереньки, двинулись вперёд.
Это был неприятный и тяжёлый путь. Мокрое, осклизлое крепление порою образовывало завалы, и приходилось подолгу разыскивать лазейку, через которую можно было бы пробраться дальше. Встречались места, где обрушенная порода почти наглухо закупоривала подземный ход. К счастью, такие «пробки» были невелики, и друзья, пуская в ход ножи, мало-помалу продвигались по штреку.
— А что если где-нибудь впереди — сплошной завал?.. — тревожно проговорил Игорь.
— Увидим… — буркнул Пётр Матвеич, перелезая через груду крепёжника.
Внезапно навстречу потянула струя свежего воздуха. Через несколько шагов путники оказались в широком подземном коридоре. В одном из его концов брезжил слабый дневной свет. Здесь, по всей вероятности, была основная штольня, от которой в стороны расходились боковые штреки.
— Вышли! — радостно сказал Игорь, и его неуклюжая, долговязая фигура заметалась на сером пятне просвета.
— Похоже, что так, — подтвердил Пётр Матвеич, облегчённо вздыхая.
У выхода на поверхность штольня расширялась и напоминала большую пещеру. Теперь уже ясно виднелся клочок голубого неба и трепещущая на ветру берёзовая ветка. Где-то впереди журчал ручей, дружно щебетали птицы.
Путники подошли к последнему нагромождению камней и обломков гнилой древесины. Они лежали ровной высокой стеной, словно сооружённая человеком баррикада.
Игорь уже поднял было руки, чтобы схватиться 34 верхний край этого своеобразного барьера, но тут же стремительно отдёрнул пальцы от камня, как от раскалённого железа, и присел на корточки. Пётр Матвеич, ещё не понимая в чём дело, тоже согнулся. И оба друга совершенно ясно услышали хриплый бас за барьером:
— Вот мы, наконец, и встретились с тобой, Пантера!
— По правде говоря, никогда я не надеялась на такую встречу, — ответил женский голос.
Это был голос Соболевой;
— Она с ними! — прошептал Игорь, услышав голос Соболевой. И, напружинив мускулы, он крепко сжал рукоятку кинжала, по видимому, намереваясь тотчас же броситься в схватку с бандитами. Но Шубин, заметив это движение, предостерегающе поднял палец, и Окунев неохотно вложил кинжал в ножны.
— Слушай… — еле уловимо выдохнул Пётр Матвеич, подползая ближе к завалу.
Друзья замерли. В тиши подземелья снова отчётливо прозвучали слова Соболевой:
— Ну, Журба, рассказывай.
Это обращение к бандиту было произнесено тоном, каким обычно разговаривают между собою старые приятели. И одного этого тона было достаточно, чтобы Шубин и Окунев поняли страшную правду.
— Рассказывать можно долго, — отозвался между тем бас. — Тебе это, пожалуй, не интересно будет… Постараюсь короче. Мы с тобой последний раз где виделись?
— В Киеве, когда ты получал в гестапо документы для перехода в тыл, — напомнила Пантера.
— Ну так вот… — начал Журба. — Линию фронта я перешёл удачно. Разыскал своих людей, и начали мы действовать. Взорвали один мост на шоссейной дороге, пустили под откос поезд… А потом получил от тебя задание выяснить расположение аэродрома. Помнишь? На этом деле я и завалился… Короче говоря, дали мне двадцать лет заключения. Завезли на стройку дороги, копать землю заставили… Долгонько поработать пришлось, пока не подвернулся удобный случай…
Убежали мы с одним парнем, временно обосновались в этой глуши. Вот и вся история…
Журба умолк и хрипло, надсадно закашлял.
— История несложная, — усмехнулась Пантера. — Впрочем, получилось так не с одним тобой… У меня, правда, сложилось несколько по-иному. Перед капитуляцией было мне приказано ехать в Сибирь и тут прижиться. Должна я всё видеть, всё слышать и, до поры до времени, помнить…
— Какой же чёрт понёс тебя на эту нефтяную операцию? Ведь приказа не было? Или ты уже…
— Собственная инициатива, Журба! — засмеялась шпионка. — Не могу я отказаться от этого лакомого кусочка… Как услышала о нефти, так и решила сразу, не должен о ней знать никто, кроме меня! Моя это нефть!
— Что-то не пойму…
— Ты и раньше не отличался сообразительностью… Хватит мне загребать своими руками жар для других. Сколько верёвочке не виться… Мне ещё пожить хочется. Я дорого продам это месторождение после войны! На всю жизнь хватит. А война будет…
— Та-ак… — хрипло выдавил Журба. — Компаньоны, значит, тебе не нужны…
Наступила короткая пауза. Видимо, Пантера поняла, что выболтала слишком много лишнего, и теперь лихорадочно обдумывала ответ.
— Мне кажется, тут хватит на двоих, — сказала наконец она. — А тот… третий… лишний.
— Он мне пока нужен, — прохрипел Журба. — После уберу… Но вот вопрос: знает ли об этой нефти ещё кто-нибудь?
— Знали, — ответила шпионка, и в ее голосе прозвучала усмешка палача. — Первый — эвенк Момоль. Его я убрала сразу. Он только приехал в город, вышел на крылечко покурить и увидел меня с тележкой. Подошёл купить махорки и разболтался. У меня сразу план созрел… Не думала я тогда, что успел эвенк рассказать о нефти тем двоим… Надо было мне всё самой проверить. Вскоре и случай подвернулся, послали в эвенкийский колхоз с табаком. В дороге со мною несчастье произошло: упала с оленя, ногу вывихнула. Когда те двое подъехали, мне совсем плохо было. Хотела я покончить с ними на первой же ночёвке, а потом решила, что спешить не следует. Нога у меня сильно болела, одной мне из тайги, пожалуй бы, и не выбраться… Потом твои следы новую задачу мне задали. Должна я была её решить…
— А ведь я тебя узнал сразу… там, у озера, — перебил Журба. — И, по правде говоря, ничего в этой истории не мог понять.
— Ну, а я-то уж никак не думала встретить здесь тебя! — захохотала Пантера. — Догадывалась только, что бродит тут человек, имеющий основания скрываться от глаз людских… И решила я во что бы то ни стало встретиться с ним. А тут нате вам, высовывается из кустов знакомая образина!
— Ну, а если бы это была не «знакомая образина»? Для чего ты хотела встретиться чёрт его знает с кем?
— А для того, что нужен мне здесь на некоторое время надёжный парень. Я до сих пор не знаю, рассказали ли эти двое следователю о нефти. Похоже, что умолчали, иначе сюда уже кто-нибудь, кроме них, приехал бы. Если же сказали, тогда гостей надо ждать со дня на день. Вот и придётся за этим проследить.
— И тут их… — с готовностью подхватил Журба, видимо сопровождая свои слова каким-то жестом.
— Нет… — ответила шпионка. — Это уже не поможет. Значит, тайна перестала быть тайной, и мы бессильны сохранить это месторождение…
У входа в штольню послышались чьи-то шаги, посыпались под откос камешки.
— Машкин идёт, — сказал Журба, и через минуту мужской голос коротко сообщил:
— Дом догорает. Те двое… так и не показались.
— А нефть? — нетерпеливо спросила Пантера.
— Поджёг. Все озеро полыхает…
— Так… — облегчённо вздохнула шпионка. — Теперь слушай внимательно, Журба. Вы оба останетесь здесь. Для чего — я только что сказала. Мне нужно вернуться в город. Оттуда я…
Она не договорила. Подобно внезапному удару грома, в штольне прогремело:
— Ни с места! Руки вверх!!
Игорь и Пётр Матвеич невольно высунули головы из-за своего барьера.
У входа в штольню стоял отряд милиции. В воздухе дрожали чёрные кружки наведённых в упор пистолетов.
Не прошло и двух минут, как все, находящиеся в штольне, оказались со связанными руками. Эта участь постигла и Окунева с Шубиным. Выстроив арестованных цепочкой, лейтенант милиции громко объявил:
— Шаг вправо, шаг влево буду считать побегом. Оружие станем применять без предупреждения. Понятно?
Никто не ответил.
— Вперёд! — скомандовал лейтенант.
Процессия тронулась в глубину леса.
Впереди всех шла Пантера. Высоко подняв голову, она каждым своим жестом подчёркивала крайнюю степень возмущения. Шпионка так хорошо играла роль честной, незаслуженно оскорблённой женщины, что Игорь, не умевший скрывать своих чувств, плюнул и выругался.
Вслед за Пантерой шагал Журба. Окунев с любопытством рассматривал крупную фигуру матёрого диверсанта. Это был широкоплечий, краснорожий верзила с низким лбом, почти до бровей закрытым чёрными волосами. Порванная рубашка обнажала расписанную татуировкой грудь. Полуприщуренные глаза не выражали ничего, кроме звериной злобы.
Рыжий парень с багровым шрамом через всю щёку по сравнению со своим товарищем казался пигмеем и, видимо, был у Журбы кем-то вроде холуя. Даже здесь, под конвоем, он следил за каждым движением Журбы и всем видом выражал собачью готовность выполнить любое его приказание.
Что же касается Игоря и Петра Матвеича, то они, ещё не осмыслив толком происшедшего, покорно шагали, куда их вели конвоиры.
Шли долго, пока впереди не показалась полянка со стоящим в центре шалашом из пихтовых веток. Здесь, по всей вероятности, была «штаб-квартира» отряда.
— Садись! — скомандовал лейтенант, и арестованные расположились на покрытой мохом земле. Лейтенант сел на пень, расстегнул полевую сумку и, достав фотографические карточки, стал внимательно их изучать, поглядывая на каждого из арестованных.
— Журба? — спросил он наконец.
— Ну, я… — неохотно отозвался диверсант.
— Долго мы за тобой охотились… А ты Машкин?
— Машкин… — подтвердил рыжий парень.
— Так… Кто же будете вы? — обратился он к шпионке.
— Я — продавец «Табакторга», еду в колхоз «Новый быт». В пути вывихнула ногу, олень мой убежал. Меня подобрали эти вот бандиты, — она кивнула в сторону Окунева и Шубина, — и привезли сюда, к атаману своей шайки. И я… я удивлена, товарищ лейтенант, почему вы приказали связать мне руки, почему ведёте меня под конвоем вместе с этой сволочью…
— Баба говорит правду… — глухо подтвердил Журба. Рыжий тоже поспешно кивнул головой.
Лейтенант явно колебался. Он посмотрел на Шубина и Окунева и, словно размышляя вслух, сказал:
— А этих-то людей я знаю. Они в городе живут.
— Точно, — отозвался Журба. — Это наши связные.
— Хлеб, водку и боеприпасы нам доставляли, — добавил Машкин.
— Наглая ложь!.. — выкрикнул с возмущением Игорь. — Не думаете ли вы, что, оклеветав честных людей, спасёте свои шкуры?
Шубин, до этого смотревший на свой арёст, как на забавное недоразумение, которое выяснится при первом же разговоре с лейтенантом, тоже забеспокоился. Положение принимало серьёзный оборот, и Пётр Матвеич, волнуясь, растерянно пробормотал:
— Это как же можно так бессовестно брехать, а? Товарищ лейтенант, вы и в самом деле не подумайте про нас чего плохого. Ведь мы…
Но лейтенант захлопнул сумку и сухо перебил:
— Следствие разберётся, кто прав и кто виноват. Я обнаружил вас в одной компании, и моё дело — доставить вас в органы МВД.
— Так вы и доставляйте преступников! — с жаром заговорил Окунев. — Нельзя же хватать людей без разбора. Мы просим выслушать наши объяснения…
Лейтенант поднялся с пня и отрезал:
— Объяснитесь со следствием. Прекратить разговоры!
— Постойте! — крикнул Игорь и, вскочив на ноги, сделал шаг вслед за уходящим лейтенантом. Но конвоир угрожающе поднял винтовку и, щелкнув затвором, скомандовал:
— Садись!
Окунев подчинился. Он, будто подрубленный, плюхнулся на землю, повернул измазанное копотью лицо к Шубину. Пётр Матвеич ободряюще кивнул ему и сказал:
— Ничего… Придётся малость потерпеть…
Полянка опустела. Лейтенант забрался в шалаш, милиционеры разбрелись по кустам. Только два конвоира неподвижно стояли на своих местах, и незаходящее солнце сверкало на примкнутых к винтовкам штыках. Похоже было, что командир отряда решил дать своим людям заслуженный отдых.
— Давай-ка и мы отдохнём, — проговорил Шубин. — Утро вечера мудренее.
Он вытянулся на покрытой ягелем земле и, кажется, уснул. Игорь тоже лёг, но связанные тонкой верёвкой руки нестерпимо ныли, а. комары, которых нельзя было согнать, лезли в нос и уши, впивались в лицо и шею.
Рядом с Окуневым сидел Журба. Сгорбясь, он исподлобья смотрел на конвоиров, изредка делая еле уловимые знаки своим товарищам.
Игорь повернулся к шпионам спиной и закрыл глаза. Только теперь он почувствовал, как измотали его. события прошедшего дня. Тело стало неповоротливым, будто чужим, голова отяжелела, на смену возмущению и ненависти пришло полнейшее ко всему безразличие. «Будь что будет», — вяло подумал Окунев, погружаясь в глубокое болезненное забытьё.
Долго ли он проспал, Окунев не смог бы сказать. Он потерял всякое представление о времени. И когда кто-то сильно толкнул его в плечо, Игорь, через силу открыв глаза, никак не мог сообразить — прошли сутки или всего лишь несколько минут. Впрочем то, что он увидел, можно было принять за бредовый, кошмарный сон.
Над тайгой клубился чёрный удушливый дым. Он закрывал всё небо густой пеленой, и сквозь эту пелену не пробивалось ни единого солнечного луча. Полярный день померк. В зловещем полумраке, окутавшем тайгу, стоял всё нарастающий гул приближающегося лесного пожара. Уже между деревьев видны были стремительно скачущие по валежнику огненные змейки, уже падали сверху горящие ветки и всё жарче становился насыщенный запахом гари воздух.
Как ни растерян был Игорь, но он сообразил, что произошло. Пока отряд отдыхал, поднялся ветер. Никто не обратил внимания на то, что дует он со стороны горящего Чёрного озера. Огонь же, подгоняемый ветром, стремительно рвался вперёд. Он начал обходить поляну с флангов, и огненное кольцо грозило с минуты на минуту замкнуться.
Прозвучала торопливая команда:
— Становись!
Арестованные поднялись с земли. Милиционеры окружили их тесным кольцом и повели к речке, торопясь уйти от пожара.
Но они опоздали. Перевалив через холм, отряд увидел впереди сплошную стену огня. Спасительная речка была отрезана.
— Назад! — прокричал лейтенант, и люди охваченные паникой, бросились в пихтач. Порядок нарушился, конвоиры и арестованные сбились почти в одну кучу. Каждый торопился скорее выбежать на безопасное место, и никто не слушал, что кричал еле поспевающий за ними командир.
А пожар надвигался всё ближе. Уже трудно было дышать раскалённым воздухом и всё чаще падали на голову и плечи крупные искры. Люди в отчаянии метались из стороны в сторону, натыкаясь на стены огня.
Внезапно один из конвоиров, охнув, выронил винтовку и сдёрнул с головы тлеющую фуражку. В тот же миг Журба, изогнувшись, ударил лейтенанта головой в живот и одним прыжком скрылся в дыму. Дальше Игорь ничего не видел. Он споткнулся и упал за толстую колодину, а когда поднялся, возле него уже никого не было. Где-то в горящем пихтаче раздался звук, похожий на выстрел, да сквозь треск и гул донёсся слабый голос кричащего человека.
Окунев, задыхаясь от жары и дыма, куда-то побежал. Через некоторое время он почувствовал, что провалился до пояса в тёплую воду. Игорь хотел выбраться на сушу и бежать дальше, но для этого не хватило сил. Он, упав на колени, погрузился в грязное болото по самую шею и только-тут понял, что в болоте — его неожиданное спасение.
После, когда эти страшные события остались далеко позади, Окунев никак не. мог восстановить в памяти всё, что произошло с ним в те часы. По-видимому, сидел он в болоте долго, пока не отбушевал пожар. Хорошо запомнилось, как в двух-трёх шагах от него с грохотом упал горящий кедр. Игоря с головой окатило вонючей зелёной «одой. Когда же он, отплёвываясь, открыл глаза, дерево уже не горело пламенем и от обугленного шипящего ствола тонкими струйками поднимался пар.
Кое-как выбравшись на берег, Игорь сел на сваленную пихту. Он сидел в каком-то забытьи до тех пор, пока не начала высыхать одежда. Вывела его из состояния оцепенения верёвка, врезавшаяся в запястья. Связанные за спиной руки занемели, и ими невозможно было пошевелить.
Тлеющее рядом дерево навело Окунева на счастливую мысль. Повернувшись спиной к обугленному, красному от жара сучку, Игорь начал пережигать верёвку. Мокрая, она сперва тушила жар, потом в конце концов затлела и распалась. С чувством огромного облегчения Окунев размял плечи и взмахнул освобождёнными руками.
Пожар кончался. Ещё пылали вековые завалы и время от времени падали подгоревшие деревья, но воздух был уже чище и свежее, сверху больше не падали ни головешки, ни раскалённые угли.
Окунев постоял, огляделся вокруг и нетвёрдой походкой побрёл по дымящемуся пожарищу.
Пожар, словно языком слизнувший лес на огромной площади, откатился куда-то в глубину тайги, оставив после себя безобразную гарь. Дымная пелена, затянувшая дали, не позволяла определить размеры опустошений.
Бредя по пожарищу, Игорь с трудом узнавал знакомые места. Вот здесь стоял старый дом. Теперь от него остались груды золы и закопчённых кирпичей. Дальше всё ещё дымилось, распространяя запах керосина, Чёрное озеро. В каменистом-обрыве зиял чернотой вход в штольню. И нигде — ни следа человека…
Мало-помалу Игорь начал соображать, что его тайная мысль — встретить здесь Петра Матвеича — нелепа. В лучшем случае можно было попасть опять под конвой, в худшем — в руки диверсантов…
Раздумывая над своим положением, Окунев пришёл к выводу, что возвращаться в город прежним путём никак нельзя. Он не знал, что случилось с остальными людьми. Допустим — перевес оказался на стороне милиции, они не упустили. диверсантов. Но, не досчитавшись ещё одного «участника шайки», лейтенант, конечно, устроит на тропе засаду для его поимки. Точно так же поступят и диверсанты, если им удалось бежать… Они будут подкарауливать своих врагов…
Выходило, что надо искать другой путь.
Игорь хорошо знал карту этой местности, и он решил избрать иное направление. Невдалеке отсюда протянулся отрог горного хребта. Через него не было ни дорог, ни троп, путь предстоял очень трудный. Но, перевалив через отрог, можно было уже легко выйти к реке и затем попасть в город с любым попутным судном.
Никакого иного выхода у Окунева не было, и он, не теряя времени напрасно, отправился в путь.
Идти следовало всё время только на юг. Стояло ясное время лета, и опасности потерять направление не было. Это успокаивало Игоря, который прекрасно понимал, что заблудиться в тайге без оружия и без пищи значило наверняка погибнуть.
Через несколько часов Окунев достиг края пожарища. Здесь на пути огня встала какая-то речушка с болотистыми берегами. Прыгая с кочки на кочку, Игорь кое-как пробрался к ней и, припав пересохшими губами к холодной воде, долго и жадно пил. Не раз он отрывался от воды, вытирал рукавом лицо, потом снова ложился на живот и пил, и пил, не в силах утолить жажду…
Напившись, Окунев увидел своё отражение в спокойной речушке. Увидел — и невольно отшатнулся. Что у него был за вид! Покрытое пятнами сажи лицо, потрескавшиеся губы, обожжённая щетина бородки, воспалённые глаза… Трудно было бы узнать в этом образе всегда элегантного директора краеведческого музея!
Только теперь Игорь почувствовал, что он страшно голоден. Ему казалось, что он мог бы есть что угодно, есть без конца — лишь бы это было съедобно. Но у него не было буквально ничего…
На другой стороне речушки Окунев нашел кусты чёрной смородины. Ягоды были ещё недозрелые, от них сразу же появилась оскомина, и всё-таки Игорь съел их несколько горстей и набрал в карманы.
Наломав пихтовых веток, Окунев устроил некое подобие постели и тотчас же уснул. Проспал он долго, вероятно, не менее полусуток. Проснулся бодрый, но распухший от комариных укусов и ещё более голодный…
Дальнейший свой путь по тайге Игорь впоследствии вспоминал как тяжёлый, полузабытый сон. Несколько суток шёл он напрямик через таёжную чащу, то карабкаясь на кручи, то спускаясь в узкие распадки. Случалось, что направление его пути совпадало со звериными тропами, и тогда продвигаться вперёд было легче. Но тропы виляли, делали зигзаги, уходили в сторону, и Окунев снова лез напрямик через кручи и бурелом.
Игорь неплохо знал местные растения, и это ему сейчас очень пригодилось. Он выкапывал съедобные корни, рвал, где только было можно, черемшу, жевал лиственничную хвою. Всё это почти не утоляло голода, но поддерживало жизнь, и Окунев мог, хоть и медленно, брести к своей цели.
Лишь к концу пути Игорю случайно повезло.
В глухом ущелье он наткнулся на свежие следы медведя. Несколько часов назад зверь ворочал здесь колодник и камни, сгребая лапами мох…
Встреча со свирепым хищником не сулила безоружному путнику ничего хорошего, и первым его желанием было уйти от опасной близости. Но тут Окунев обратил внимание на груду камней и валежника. По всему было видно, что именно эту груду и сложил медведь.
Игорь начал поспешно разбирать завал. Это было совсем не лёгким делом для обессилевшего человека, но всё-таки через некоторое время Окунев добился своего. Впервые за последние дни на его лице отразилось радостное оживление. Под завалом лежал добытый медведем олень!
Окунев слышал об этой особенности сытого медведя — оставлять свою добычу в укромном месте до тех пор, пока у неё не появится «душок». Раньше Игорь считал подобные рассказы досужей выдумкой охотников. И как же он приветствовал теперь оригинальный вкус мохнатого гастронома!
Найдя плоский острый камень, Игорь занялся разделкой туши. Мясо было совсем свежее, и Окунев, взвалив его на плечи сколько мог, поспешил уйти из ущелья.
На вершине каменистой сопки Игорь провёл весь день. Преодолев отвращение, он прежде всего наелся сырого мяса и нашёл его не так уж плохим. Утолив голод, Окунев стал думать, как сохранить Остальной запас. Вспомнив, что ему не раз приходилось есть у эвенков вяленую оленину, он развесил длинные полосы мяса на солнцепеке, и, блаженно улыбаясь, растянулся на земле…
По всем расчетам Игоря получалось, что путь его подходит к концу. И действительно, на другой день он увидел с возвышенности сверкающую впереди гладь реки. До неё было ещё немалое расстояние, но что это значило по сравнению с тем, что осталось позади!
Повеселевший Окунев спустился в широкую долину. Здесь тянулась всё та же глухая, нетронутая тайга, однако Игорь был твёрдо уверен, что скоро увидит следы людей. Он выбирался наконец к обжитым местам!
И это случилось значительно скорее, чем предполагал Окунев. Идя по берегу говорливого ключика, Игорь почуял, как навстречу ему пахнуло дымком. Костёр в тайге! Что может быть желаннее для выбившегося из сил, изголодавшегося путника, несколько дней не видевшего ни огня, ни горячей пищи, ни человеческого лица…
Игорь прибавил шагу. Он уже заметил вьющийся среди пихтача дымок и с наслаждением вдыхал доносящийся по ветру его запах.
У крутого изгиба ручья Окунев увидел наконец маленький костёр, горящий над самой водой.
У огня, спиной к Игорю, сидел человек и что-то поджаривал на прутике. Игорь хотел его окликнуть, но тут незнакомец повернулся в профиль, и Окунев, холодея, бесшумно отступил за толстое дерево. В человеке, сидящем у костра, он узнал Журбу.
Жителям рыбацкого станка Подсопочного были не в диковину таёжные драмы. Живя на краю освоенных людьми мест, они привыкли ко многому. Поэтому, когда в избу одного рыбака вошёл долговязый оборванный человек и, видимо не в силах сдержать себя, потянулся к столу за краюхой хлеба, хозяин и хозяйка не особенно этому удивились.
— Налей ему ухи, — коротко бросил рыбак жене.
Странный незнакомец мгновенно уничтожал всё, что ему подавала сердобольная хозяйка, до тех пор, пока рыбак не остановил его:
— Хватит, парень. Нельзя этак сразу…
Незнакомец с жадностью посмотрел на недоеденный хлеб и, неохотно отодвигаясь от стола, спросил:
— Куда это я вышел?
— На станок Подсопочный, — ответил хозяин. — Откуда же ты бредёшь и кто такой будешь?
— Долго рассказывать… — произнёс путник, с удивлением глядя на своё отражение в стенном зеркале. — Из города я, директор музея. Окунев фамилия…
Слова рыбака дошли до его сознания, казалось, только теперь, и он встрепенулся:
— Станок Подсопочный… Это здесь живёт учитель Василий Михайлович Перевалов?
— Здесь, здесь, — подтвердил хозяин. — Знакомый, поди?
— Давнишний… А как его разыскать?
— Проще простого. Четвёртый дом налево.
Окунев пожал рыбаку и его жене руки и нетвёрдой походкой направился к указанному дому.
С учителем его связывала старая дружба. Когда-то они учились в одной школе, вместе рыбачили и охотились. В последние годы встречались хоть и не слишком часто, но вспоминали друг о друге с неизменной теплотой.
Перевалов не отличался невозмутимостью рыбака, у которого только что был Игорь, и поэтому встретил нежданного гостя залпом вопросов. В конце концов он понял, что другу его сейчас совсем не до разговоров, и уложил Окунева спать.
В нормальную колею Игорь начал входить лишь на следующий день. Побрившись и сменив свои лохмотья на костюм товарища, он только теперь стал походить на самого себя.
Василий Михайлович принял самое живое участие в делах Окунева. Друзья долго обсуждали план дальнейших действий. Они решили прежде всего связаться по рации с начальником районного отделения милиции.
Сделано это было немедленно. Приняв сообщение Окунева о Журбе, начальник ответил лишь одним словом: «Благодарю». После этого Перевалов снабдил друга деньгами, необходимыми для проезда до города, и проводил его на пристань.
И вот большой пароход отвалил от причала.
Стоя на палубе, Игорь долго махал другу рукой, пока тот не слился с толпой провожающих и любопытных, считающих своим обязательным долгом выходить к каждому пароходу.
После перенесённых лишений Окунев чувствовал себя довольно скверно. Ныло всё тело, болели обожжённые руки… Он с удовольствием полежал бы сейчас в постели, но каюты ему не досталось, а спускаться в третий класс, где было его место., не хотелось из-за стоявшей, там духоты.
«Ладно, пересижу здесь, — решил Игорь. — До города-то не так уж далеко».
Облокотись о перила, он смотрел на проплывавший мимо берег. Тайга казалась отсюда совсем не страшной и даже приветливой. Горный отрог, перевалить через который Окуневу стоило таких трудов, выглядел невысокой живописной грядой, прогуляться по которой — одно удовольствие…
«Как часто многое бывает издали обманчивым!»- вздохнул Игорь, вспомнив о Пантере. Где она сейчас, эта матёрая шпионка? Сидит за крепкими решётками или прячется в тайге, что так обманчиво обещает неискушённому человеку тишину и покой?
Размышлениям Окунева никто не мешал. Дав-«о уже перевалило за полночь, на палубе не- было ни души. Размеренно дышала машина, убаюкивающе шумела у борта вода, мчалась прочь от парохода бесконечная пенная струя…
За спиной у Окунева послышались чьи-то тихие, крадущиеся шаги. Игорь лениво оглянулся и мгновенно вскочил. Втянув голову в плечи, — весь подавшись вперёд, к нему приближался… Журба.
Дальнейшее произошло молниеносно. Журба бросился на противника и взмахнул ножом, но Игорь ударил его кулаком по руке, и нож упал в воду. Почти одновременно диверсант сжал рукой, словно клещами, горло Окунева, и перед глазами у того поплыли разноцветные круги. Потом Игорь почувствовал, как его швырнуло куда-то волной, на какую-то секунду захлебнулся и когда начал соображать, где он и что с ним происходит, пароход был уже далеко. Белый, стройный, он удалялся спокойно и величаво, и на его палубах не было ни души…
— По-мо-ги-те!.. — крикнул, наконец, Окунев, но его слабый голос затерялся в плеске волн…
Намокшая одежда начинала сковывать тело, и Окунев отчаянно заработал руками и ногами. Он плыл к берегу, но берег, казавшийся минуту назад с парохода таким близким, теперь был недосягаем. Игорь перестал бороться с течением. Он понял, что сил у него для этого не хватит и что главное сейчас — удержаться на поверхности, стараясь в то же время подгребать в одну сторону.
Пароход давно скрылся из вида, а Окунев всё барахтался в воде. Временами его охватывало отчаяние и он готов был отказаться от борьбы. Но жажда жизни брала верх, и Окунев, преодолевая смертельную усталость, всё плыл и плыя…
Внезапно в стороне возник, словно вынырнув из воды, катер. Игорь хотел крикнуть и сам не услышал своего голоса. Волна захлестнула его с головой, и когда он снова всплыл на поверхность, катер был совсем близко и шёл прямо на него.
Игорь видел, как упал рядом с ним спасательный круг. Собрав последние силы, Окунев поймал круг и, кажется, на каких-то две-три секунды потерял сознание. Открыв глаза опять, он увидел в нескольких метрах от себя иллюминатор катера. Из-за круглого прозрачного стекла, словно из рамы, на него смотрела Пантера.
Игорь рванулся от катера, но было поздно. Дюжий матрос, повиснув над самой водой, схватил его за воротник.
Увидев Пантеру, Окунев ни минуты не сомневался, что попал в лапы диверсантов. Вероятно, у них были сообщники, и теперь все они, завладев чьим-то катером, спасаются бегством…
Когда матрос поймал Игоря за воротник и потащил на палубу, тот сделал было отчаянную попытку освободиться. Но что мог сделать он, окончательно выбившийся из сил, с крепким парнем атлетического сложения! Сильной рукой матрос прижал его к палубе, не дав соскользнуть в воду, и Окунев услышал за своей спиной чьи-то слова:
— Обезумел он, товарищ лейтенант.
Игорь проворно обернулся, отбросил нависшие на глаза мокрые пряди волос. Вокруг него стояли уже знакомые ему милиционеры и среди них — тот самый лейтенант, который арестовал их с Шубиным.
Но тут из-за спин милиционеров протиснулся Пётр Матвеич и, бросившись к Игорю, радостно прокричал:
— Игорёк! А я-то уж думал…
— Поднимите его, — приказал кому-то лейтенант. — Окажите первую помощь.
— Я сам… — проговорил Окунев, поднимаясь на ноги и начиная, наконец, соображать, что произошло. — Я-.- здоров…
— Очень хорошо, — ответил лейтенант. — В таком случае позвольте прежде всего извиниться перед вами за то, что произошло там… в тайге. Пётр Матвеич нас уже, кажется, простил…
Лейтенант улыбнулся и тотчас же снова стал строг и официален.
— Как вы попали в воду?
— Журба… На пароходе- Журба… — начал бессвязно рассказывать. Окунев. — Он на меня напал…
— Уже на пароходе… — задумчиво произнёс лейтенант. — Что же, этого следовало ожидать… Позовите радиста!
— Я здесь! — отозвался юноша в майке.
— Готовьте аппаратуру к переговорам. А вы… — обратился лейтенант к Окуневу, — идите к Петру Матвеичу в кубрик, отдыхайте. О вас там позаботятся…
Матрос, вытащивший Игоря на палубу, принёс в кубрик белье и парусиновый костюм.
— С собственного плеча, — пошутил он. — Будет немножко широковато, но это ничего. Часочка через два повариха Глаша доставит ваш костюм — сухой и выглаженный.
Он исчез куда-то на минуту и вернулся со склянкой спирта, авторитетно заявив:
— Испытанное лекарство. После длительного пребывания в воде рекомендуется доза без ограничения.
Игорь глотнул обжигающей жидкости и вскоре почувствовал себя значительно лучше. Смертельная усталость начала проходить, нервное напряжение исчезло…
Тем временем Пётр Матвеич неторопливо рассказывал о своих приключениях.
Во время лесного пожара из всей партии потерялись только двое: Окунев и Журба. Уведя людей в безопасное от огня место, лейтенант организовал поиски беглецов. Но это ни к чему не привело, кроме потери времени. А пожар между тем перекинулся в район тропы, ведущей к городу. Тогда лейтенант принял решение — выходить напрямик к реке.
Путь до реки проделали без всяких событий. Вышли к большому посёлку лесозаготовителей, расположенному невдалеке от станка Подсопочного. Лейтенант связался по рации с начальством, и только тогда Шубин был, наконец, освобождён из-под ареста. Пётр Матвеич хотел немедленно возвращаться в тайгу на розыски Игоря, но лейтенант отговорил его от этого, пообещав сразу же по возвращении в город организовать хорошо оснащённый отряд опытных людей.
Скоро из города пришёл специальный катер. Диверсантов посадили под надёжной охраной в один из кубриков.
Уже на пути к городу по рации было получено переданное Окуневым сообщение, что Журба бродит в районе Подсопочного. Так Пётр Матвеич узнал, что Игорь жив и невредим.
Лейтенанту был передан приказ как можно быстрее доставить арестованных в город и, приняв, на борт ещё нескольких человек, немедленно возвращаться в Подсопочный.
— Теперь уж возвращаться не придётся, — закончил свой рассказ Пётр Матвеич. — Журба. лезет в сети сам.
И действительно, все пути у диверсанта оказывались отрезанными. Он плыл на пароходе в полной уверенности, что удачно избавился от знавшего тайну человека, не подозревая, что каждая минута приближает его к заслуженному возмездию…
До города было совсем недалеко. Уже отодвинулась от берегов тайга, уступив место лугам и пашням. Всё чаще возникали впереди сёла и деревни. На спокойных волнах тёмными поплавками покачивались рыбацкие лодки.
Чем меньше расстояния оставалось до пристани, тем больше нервничали Окунев и Шубин. Выйдя на палубу, они нетерпеливо топтались на носу, дивясь невозмутимому спокойствию лейтенанта…
Но вот, наконец, прошли последний изгиб, реки и на крутом берегу показались первые городские строения. Через несколько минут открылась и пристань. Пароход ещё стоял у дебаркадера. Шла погрузка рыбы, даже невооружённым глазом можно было различить матросов, катящих по трапам из склада бочки.
Катер приткнулся носом к берегу невдалеке от дебаркадера. Не дожидаясь, пока матросы укрепят чалку, на песок вслед за лейтенантом спрыгнули Окунев и Шубин. И едва они взобрались на обрыв, как к ним подошёл начальник милиции и, улыбаясь одними глазами, сказал:
— Взяли. Пытался оказать сопротивление… Ну, а где остальные?
Из кубрика вывели арестованных. Машкин шёл молча, тяжело сопя и глядя под ноги, Пантера же снова играла уже знакомую роль:
— Товарищ начальник, это что же такое! За кого меня принимают? Схватили ни за что ни про что, водят под конвоем с какими-то бандитами… Я жаловаться буду!..
Но чувствовалось, что она понимает, всё это теперь уже лишнее, игра закончена…
— Спасибо, товарищи, — пожал руки Шубина и Окунева начальник. — И… извините. Сами, наверное, понимаете, что лейтенант не мог иначе поступить. Бывают в нашем деле ошибки. Видите, — кивнул он на Пантеру, — как мастерски роль исполняет. А ведь по наведенным нами справкам, всё, что вы случайно услышали, чистая правда…
Шпионка метнула в сторону своих бывших спутников полный ненависти взгляд и, съежась, прошла к закрытому автомобилю…
— Отдыхайте, — сказал начальник, прощаясь с Игорем и Петром Матвеичем. — Скоро вам придётся повторить ваш путь к Чёрному озеру. На этот раз — со специальной экспедицией.
И он ещё раз пожал руки друзей.
Вахту стоял Фред Селливен, когда на мостик поднялся сам «старик», капитан «Маринеллы» Джеймс Кент.
— Как дела, чиф [69]? — спросил капитан, отдуваясь после подъема по крутому трапу. На торговых судах капитана зовут «стариком» независимо от его возраста, но к Кенту прозвище подходило полностью — свое шестидесятилетие он отмечал два года назад.
— Как дела? — повторил вопрос Кента Селливен, высокий худощавый блондин с серыми озорными глазами. Он прикоснулся к козырьку фуражки, приветствуя капитана, и ответил: — Превосходно, сэр. Наша старушка показывает чудеса скорости. Если так пойдет дальше, после своего последнего рейса она сможет претендовать на голубую ленту чемпиона трансатлантических гонок.
— Вы смеетесь, Фред, а я уверяю вас, что «Маринелла» вовсе не плохое судно. Мне приходилось плавать на гораздо более скверных.
«Она держится на воде только благодаря такому капитану, как вы», — едва не вырвалось у Селливена, но он сдержался. Кент мог принять его слова за лесть, а льстецов старый моряк ненавидел.
— Хозяин другого мнения, — вслух возразил Селливен. — Ведь решено окончательно сдать ее на слом, когда мы вернемся домой, не так ли?
— Решено, — с невольным вздохом ответил Кент. — Предполагалось, что из Стамбула мы отправимся прямо к себе, но в последний день перед отходом я получил по радио приказ зайти еще в Энск.
— А какой груз возьмем в Энске?
— Пока неизвестно.
Капитан повернул голову к открытому иллюминатору рулевой рубки и громко спросил:
— На румбе?
— Двести восемьдесят три, сэр! — донеслось оттуда.
— Селливен, вы определяли, где мы находимся?
— Да, сэр, час тому назад по звездам. Тогда не было туч.
Кент подошел к крылу мостика. Из темноты навстречу кораблю неслись пологие, без гребешков волны. Облака закрывали луну, и вокруг «Маринеллы» не было видно ничего. Лишь у борта, освещенная судовыми огнями, маслено поблескивала густая вода. В снастях начал посвистывать крепчавший ветер.
— Вы меня простите, сэр, — сказал Селливен, — но мне непонятно, почему вы решили итти курсом двести восемьдесят три. Ведь обычный путь на Энск гораздо восточнее.
— Я решил! — сердито фыркнул капитан. — В радиограмме точно сказано не только куда я должен итти, но и как итти. Очевидно, дело в том, что этот путь короче на добрых полсотни миль и хозяева хотят сэкономить на топливе. Их право, капитану остается подчиниться.
— Конечно, — согласился Селливен.
Несмотря на уверенность в своих навигационных расчетах и точности курса корабля, капитан Кент, приближаясь к Энскому заливу, чувствовал безотчетное беспокойство. Оно и заставило его подняться на мостик в неурочный час. Капитан знал, что Селливен задал резонный вопрос: все корабли идут на Энск гораздо восточнее, по морской столбовой дороге, и в глубине души Кент осуждал приказ своих хозяев.
После минутной паузы Селливен первым нарушил молчание.
— Скоро мы должны быть в Энске, сэр, — сказал он.
— Если все будет благополучно, — торопливо ответил капитан, по суеверной морской привычке схватившись за дерево — поручень мостика.
— А что может случиться, сэр? — беспечно возразил Селливен. — Война окончилась, все испытания позади.
— Мир, — задумчиво сказал капитан. — Снова ферма, тишина, покой. А вы знаете, Фред, я буду скучать без всего этого.
— Без чего, сэр? Без торпедных атак?
— Вы опять шутите. Я говорю о море, о капитанском мостике, о команде «Маринеллы» — ведь у нас есть хорошие парни.
— Очень хорошие, сэр!
— Живя на берегу, чувствуешь, что твой земной рейс кончается, ты больше никому не нужен. Для человека, побывавшего под всеми широтами, последним капитанским мостиком станет веранда коттеджа. На ней скучно, Фред. Разве только внучата?.. Я буду им рассказывать о том, как плавал… У вас есть дети?
— Нет, — Селливен опустил требуемое официальной морской вежливостью слово «сэр» — к тому располагал интимный, дружеский тон беседы. — До войны я был слишком молод, чтобы думать о женитьбе, во время войны не стоило этим заниматься. Вот вернемся домой, тогда…
— Женитесь, обязательно женитесь, Фред. Я прожил со своей Джен сорок с лишним лет и никогда не жалел, что обзавелся семьей. Если бы не семья, то сейчас, в старости, я бы вообще не знал, что делать и зачем жить. Наверное, остался бы плавать. Хотя меня все равно спишут на берег, хочу я этого или нет. В войну я был нужен, а теперь ни одна компания не станет держать капитана моего возраста.
— Дьявол с ними, с судовладельцами, — сердито ответил Селливен, — раз у вас есть свой уголок на берегу.
— Нелегко было приобрести его, Фред. Столько лет мы с Джен копили деньги, чтобы иметь кров под старость.
— Открылся маяк, сэр, — перебил вахтенный матрос, — три проблесковых огня, один длинный и опять три проблеска.
— Вижу, — ответил Селливен, — входим в Энский залив… Да, о чем мы с вами говорили, капитан?.. О семье? Конечно, вы правы. Я тоже часто думаю, что пора свивать себе гнездо. Все утряслось в мире, наступила спокойная жизнь. Подумать только: еще совсем недавно каждый из нас утром не знал, доживет ли до вечера. Теперь я чувствую себя как бы родившимся заново. Наверно, и вы также?
Капитан улыбнулся.
— Кажется, да. А пора бы привыкнуть, ведь я был и в той заварухе — в девятьсот четырнадцатом. Но, видно, человек никогда не привыкнет к войне.
— Однако, хотя вы списались на берег еще перед войной, потом, во время войны, сами вернулись на море со своей фермы, — возразил Селливен.
— Что же мне было делать еще? Много моряков взяли в военный флот, для торгового людей не хватало. Когда я узнал об этом, то понял: если считаю себя человеком, сидеть на берегу мне нельзя. Ведь честь моряка и патриота — не пустой звук… Правда, Фред? Я пришел в контору компании, которая транспортировала военные грузы, и попросил дать мне любую работу на любом судне — от четвертого штурмана до капитана включительно. Вот меня и послали на «Маринеллу»… И она неплохо вела себя во время войны, ничего, что стара. Помните, как мы оставили в дураках нацистский рейдер? Он с полчаса палил в туман, хотя нас там давным-давно не было.
Пока капитан и старший помощник беседовали, коротая часы ночной вахты, жизнь на «Маринелле» шла своим чередом. В кочегарке звенели об уголь лопаты, в машинном отделении вахтенный механик Файст подремывал, примостившись в углу на трехногом стуле. Спать Файсту не хотелось, но он насильно заставлял себя заснуть, чтобы не вспоминать о случившейся неприятности: вчера он проиграл в покер второму помощнику капитана сто двадцать долларов. В кубрике перед сном болтали матросы.
— В Марселе возьму у старика расчет, — жестикулируя, мечтал вслух Эжен Лансье — низенький, длиннорукий француз, в свое время переплывший на спортивной шлюпке Ла-Манш, чтобы не оставаться в оккупированной гитлеровцами Франции, — и в Париж! Эх, ребята, и соскучился же я по нему за все эти годы!
— А я дослужу до конца, потом спишусь на берег и открою табачную лавочку, — сказал толстый, с плутоватым лицом боцман Келли. — Замечательная штука! Она не боится никакого кризиса — при любых неприятностях люди продолжают курить. Даже курят еще больше, чем обычно: больше волнуются. Нет, с табачной лавочкой не пропадешь.
вполголоса, тихо аккомпанируя себе на банджо, напевал старую морскую песню негр-матрос Герберт Лунс.
— Выбери что-нибудь повеселее или замолчи, — посоветовал Лунсу старший рулевой Геттль. — Что ты там причитаешь о воде! Завтра в Энске мы будем пить настоящую русскую водку.
— Я пил однажды русскую водку на их корабле, — сказал Лансье. — Мы плелись под конвоем эсминцев в Атлантике, и наш «Либерти» торпедировали. Я болтался в холодной воде с час, пока меня не подобрали русские — их торговые суда входили в наш караван. Со мной выловили еще шестерых. Русский врач суетился вокруг нас, как будто мы законные дети английского короля. Каждый получил по полному стакану водки. Дали бы и больше, да стыдно было просить… А миноносцы эскорта и не подумали остановиться, чтобы спасти людей с гибнущего судна.
— Русские дружные ребята, — согласился Геттль. — Ты заметил, что они никогда не дерутся между собой? Однажды во Владивостоке…
Но никто так и не узнал, какой случай из своей жизни хотел поведать товарищам рулевой «Маринеллы» Ник Геттль.
Страшной силы взрыв потряс судно от киля до клотиков мачт.
Нос корабля подпрыгнул вверх, отломился от средней части корпуса и мгновенно пошел на дно. Сидевшие в кубрике не успели понять, в чем дело. Спокойное выражение еще оставалось на лицах, еще, казалось, не замерли последние слова Геттля, а в кубрик хлынула густая черная волна. В несколько секунд море покончило с мечтами Лансье о Париже, с расчетами боцмана открыть табачную лавочку — со всеми планами этих людей на будущее.
Середина и корма «Маринеллы» тонули медленнее носовой части. Пароход сперва резко накренился на левый борт, потом выпрямился и в таком положении начал уходить под воду. Из машинного отделения наверх не выскочил никто. На мостике при взрыве погибли рулевой, вахтенный матрос и Селливен. Осколок железа с острыми зазубренными краями ударил Кента в левое плечо. Крепко держась неповрежденной правой рукой за поручни, капитан продолжал стоять на своем месте. Он понимал: командовать, пытаться спасти судно и людей бесполезно. «Маринелла» получила смертельное повреждение, а из всего экипажа только он и остался в живых, да и то ненадолго. И капитан Кент думал об одном: надо умереть, как подобает моряку. Он стоял, выпрямившись, на палубе погибающего корабля, и седую бороду его трепал ветер. Посвист ветра, монотонное хлюпанье волн стали особенно слышны в тишине, наступившей после надсадного грохота взрыва.
Капитан почувствовал холод в ногах. Это вода… Вот она дошла до колен, потом все выше, выше, выше…
Скоро от «Маринеллы» не осталось ничего, кроме нескольких приплясывающих на волнах обломков дерева.
Откуда-то издалека, с берега, донесся еле слышный вой сирены…
После полуночи реку затянуло туманом. К тому времени, когда Рустам Кулиев заступил на пост у бензосклада, противоположный берег Эльбы исчез. Белая пелена серебрилась над рекой. Луна ярко освещала туман, и казалось, что река вышла из берегов, сделалась густой, как вата, а образовавшиеся на ее поверхности большие пологие волны застыли, скованные неведомой силой.
Пост Рустаму достался спокойный. Держа винтовку и солдат думал свои думы, мечтал о скором возвращении в родной Баку.
Мечты, однако, не мешали Кулиеву чутко прислушиваться к каждому шороху. Внезапно часовой услышал едва уловимый, очевидно, очень далекий, необычный плеск на реке, не похожий на плеск волн. Кулиев отступил в тень, крепко сжал винтовку, напряженно вглядываясь в туман
Плеск становился громче, но туман попрежнему не давал возможности разглядеть что-нибудь на реке. С берега виднелась небольшая темная полоса воды шириной метров в пять, а дальше Эльбу скрывала белая муть, но Рустам определил, что загадочные звуки приближаются.
В ожидании прошло несколько минут. Наконец Кулиев увидел три круглых темных пятна. Они становились яснее и яснее. Вскоре Кулиев разглядел головы и плечи плывущих людей. Солдат хотел окликнуть их, но раздумал. Пусть сперва выберутся на сушу.
Они выбрались, трое пошатывающихся от усталости мужчин.
— Приплыли, — прерывающимся не то от холода, не то от волнения голосом сказал один. — Даже не верится, что мы у своих. Вот счастье-то, товарищи!
— Побегать надо, иначе околеешь с холода, — перебил второй.
— Теперь не околеем, скорей бы кого из красноармейцев или командиров увидеть, — весело возразил третий.
— Руки вверх! — Кулиев, выступив из своего укрытия, направил винтовку на неизвестных. Все трое на секунду застыли от изумления: они и не подозревали, что здесь есть еще кто-либо, кроме них, а затем быстро выполнили команду.
— Откуда? — сурово спросил Рустам. Спросил больше для проформы, так как уже догадался: перед ним перебежчики с того берега Эльбы.
— Из лагеря мы, — весело ответил самый высокий, который первым сказал о счастье попасть к своим. — Бежали из него, будь он проклят.
— Выясним, — солидным баском пообещал Кулиев. — Сейчас мне смена будет, отведу вас в штаб. Потерпите минут пяток. Руки опустить можете, но с места не сходите.
Смена не заставила себя ждать. Кулиев доложил обо всем разводящему и по его приказанию повел задержанных в штаб батальона. Там, наконец, Рустам смог как следует рассмотреть всех троих: двое худы, истощены, как люди, которые годами не ели досыта, третий выглядел здоровее, но все трое казались измученными до предела. Ветхая мокрая одежда висела клочьями, один был бос, у двух других на ногах подвязанные веревками полуразвалившиеся ботинки на деревянной подошве.
Неизвестные рассказали дежурному по батальону лейтенанту Милетину, что они советские граждане, были в гитлеровском плену. Два дня назад гестаповцы, поняв, что их власти в лагере приходит конец, решили расстрелять всех заключенных, но это не удалось: узники подняли восстание.
— Вот молодцы, не струсили! Герои! — восхищенно сказал лейтенант. — А когда лагерь остался без охраны, решили, значит, пробраться к нам?
— Так и было, — торопливо ответил один из перебежчиков, среднего роста, с круглым лицом и серыми невыразительными глазами. — Я давно удрать хотел, но все робел, а тут подвезло. Уж очень тяжело было в этом постылом месте оставаться. Днем итти нельзя — все прятался. Вчера ночью встретился вот с ними. В одном лагере сидели, вместе все муки сносили. Они, оказывается, тоже, как и я, решили сразу из лагеря уйти. Жаль, не знал я этого раньше, а то сразу бы вместе отправились.
Лейтенанта глубоко взволновал рассказ и самый вид этих измученных людей. Неоднократно приходилось Милетину встречать узников, вырвавшихся из концлагерей, но ни лейтенант, ни его товарищи не могли привыкнуть к виду их. Волна искреннего сочувствия, непреодолимого желания помочь подкатывалась к сердцу Милетина, когда глядел он на жертвы гитлеровского «нового порядка».
Лейтенант крепко пожал руки всем троим и сказал:
— Поздравляю, товарищи! Всей душой рад избавлению вашему от бед.
Затем Милетин начал допрос перебежчиков.
— Ваша фамилия?
— Мушкин, товарищ лейтенант.
— Откуда вы?
— Из Орла. Служил в двенадцатой армии: шестая дивизия, четвертый пехотный полк, второй батальон, первая рота. Старший сержант, командир отделения.
— В плен как попали?
— Ранен под Харьковом. В бессознательном состоянии меня взяли.
— А потом?
— Потом был чернорабочим в военных мастерских в Киеве. Пытался бежать, да неудачно — поймали. Увезли в Германию, на шахту. За саботаж отправлен в концлагерь. Там и сидел.
— Хлебнули горюшка!
На худом лице Мушкина выступили тугие желваки.
— Ничего, — сквозь зубы процедил он. — Что было, то прошло. Теперь им за все расплата.
— Верно, — кивнул лейтенант. — Сядьте пока на лавку там в углу, я с другим вашим спутником побеседую.
Савчук родом был из Куйбышевской области, в плен попал, выбираясь из окружения. Ночью в деревню, где он остановился на пути, нагрянул фашистский отряд. Пятеро гитлеровцев ворвались в хату, связали сонного Савчука. Дальнейшая судьба его была, как у Мушкина: рабский труд на заводах, шахтах, попытки бежать, концлагерь, постоянная угроза смерти.
Настала очередь третьего.
— Откуда вы, товарищ? — снова задал Милетин вопрос, с которым обращался к Савчуку и Мушкину.
— Я-то? Из Энска. Дынник моя фамилия.
— Из Энска? — обрадовался лейтенант. — Земляк. А где жили?
— На Садовой, недалеко от цирка.
— Как же, знаю, знаю. Знакомые места. Я с приятелями часто там бывал — цирк любил. А пляж в Отраде помните?
— Что за вопрос! — Дынник украдкой бросил настороженный взгляд на Милетина. «Проверяет, не вру ли, или действительно в воспоминания ударился?» — спрашивал он себя. — В воскресенье на пляже в Отраде весь город собирался. Яхт, шлюпок сколько!
— А на Морском бульваре вечером! Сколько раз во время войны я наш бульвар вспоминал! Все мечтал хоть на минуту попасть туда.
— Вы среди друзей вспоминали, — грустно сказал Дынник, — а я в гитлеровском концлагере или в шахте под землей. Голодный, измученный…
— Не надо вспоминать прошлое. Скоро приедете домой, устроитесь. Семья есть у вас?
— Не знаю, — горестно потупился Дынник. — Были жена, дочка. Найду ли теперь их…
Сердце Милетина сжалось еще сильнее, и он участливо посмотрел на человека, которому выпало столько испытаний.
— Найдете, найдете, — уверенно сказал лейтенант.
— Я тоже надеюсь, — со вздохом ответил Дынник. — От войны Энск сильно пострадал… — В положении Дынника задавать вопросы не полагалось, и он произнес эту фразу полувопросительно, полуутвердительно. Он хотел незаметно взять инициативу разговора в свои руки и помешать Милетину задавать новые вопросы, на которые Дынник вдруг не сможет как следует ответить.
Милетин поддался на уловку.
— Сильно! Целые кварталы разрушены.
— Ах, беда! Вы бывали там после освобождения города… — Опять вопрос и не вопрос.
— Пришлось. После госпиталя отпуск дали.
— К родным ездили? — раз Милетин охотно отвечает, Дынник решил спрашивать прямо. Вначале он хотел свести допрос к дружеской беседе двух «земляков», теперь рискнул на большее. «Вдруг удастся?» — подумал он.
— К отцу, — сказал Милетин.
«Иметь жилье пусть на первые два-три дня, пока связь налажу со своими, очень важно, — быстро соображал Дынник. — А ну-ка…»
— Папашу проведали! — лицо Дынника расплылось в блаженнейшей улыбке. — Похвально! Стариков забывать нельзя. Если желаете, могу зайти к нему, ваш — сыновний привет передать. Или вы скоро домой собираетесь?
— Домой рановато, — улыбаясь, ответил лейтенант. Земляк, с добродушной наивностью расспрашивающий о родном городе, о близких, забавлял Милетина. Приятно было также побеседовать, пусть с незнакомым человеком, об отце. — Специально просить об этом не хочу, незачем вас утруждать, а если время свободное найдется, пожалуйста, загляните. Передайте, что я жив, здоров… Ну, и привет там. Адрес старика: Песчаная, двадцать, Павел Афанасьевич Милетин.
«Песчаная, двадцать, Павел Афанасьевич Милетин», — надолго отпечаталось в мозгу Дынника.
— Помилуйте, помилуйте, какое же утруждение! Обязательно побываю, — торопливо и сердечно проговорил Дынник.
Задержанным дали поесть. Старшина штабной команды принес солдатские гимнастерки, шаровары второго срока и сказал:
— Пускай берут. Вишь на них лохмотья какие — голое тело светит. Разве можно в такой рвани ходить! Ботинки с обмотками тоже подберу. Хватит, пощеголяли в деревяшках берлинского фасона.
За хлопотами незаметно шло время. Начался день.
— Ну, товарищи, — сказал Милетин, — полуторка уходит в штаб дивизии, подбросит вас прямехонько к репатриационному пункту. Шофера я предупредил, он вас высадит, где нужно. Счастливо добраться до дома, может, и увидимся когда… Сомов! Пакет сдайте в канцелярию репатриационного пункта.
— Будет исполнено, товарищ лейтенант. — Шофер включил мотор, и грузовик тронулся.
— Зря вы с ним откровенничали, — сказал помощник дежурного по части, сержант, провожая взглядом уезжавшую полуторку.
— Откровенничал? — удивился лейтенант. — С кем?
— Да с этим земляком. Даже адрес отца сообщили… — Сержант был лет на десять старше Милетина и считал себя вправе сделать упрек командиру.
— Что же страшного? Неужели отцовский адрес — военная тайна? Чудак вы, Захарченко! К людям надо с добрым сердцем подходить.
Сержант нахмурился еще больше, но, повинуясь дисциплине, перечить офицеру не стал.
Посмеиваясь над «чудачествами» Захарченко, Милетин еще раз мысленно пожелал успеха всем троим вернувшимся на Родину и в первую очередь симпатичному земляку.
…Напутствуемый этими пожеланиями, наевшийся солдатского супа, напившийся солдатского чая с хлебом и сахаром, одетый в опрятный прочный костюм, Дынник ехал в кузове грузовика, подставляя лицо свежему встречному ветру. «Начал неплохо», — думал Дынник.
«Доброе сердце» лейтенанта Милетина помогло Дыннику в первом испытании. А как действовать на репатриационном пункте, он уже обмозговал.
Репатриационный пункт вмещал несколько тысяч человек, принадлежавших более чем к полутора десяткам национальностей. Большинство составляли советские граждане — бывшие пленные, «восточные рабочие», но, кроме них, встречались французы, голландцы, бельгийцы — тоже рабочие с гитлеровских шахт и заводов; немцы-антифашисты, спасенные из концлагерей; американские, английские, канадские летчики с самолетов, сбитых над Германией; поляки, чехи, болгары, итальянцы, югославы.
С восходом солнца пункт начинал гудеть, как улей, и не умолкал до глубокой ночи. Вникнуть в его хаос было очень и очень нелегко. Все было Дынником рассчитано точно: в этой огромной разношерстной толпе он совершенно затерялся. Рассказ почти любого обитателя репатриационного пункта о том, как он попал сюда, что делал, находясь в плену у гитлеровцев, приходилось принимать на веру: большинство репатриируемых вообще не имело документов, а если кто и имел, то выданные фашистами.
Шофер привез троих в канцелярию репатриационного пункта, сдал пакет, посланный Милетиным. Побывав в канцелярии пункта однажды, Дынник больше там не появлялся. Он стремился уехать как можно скорее. Понимая, чти поступает неосторожно, зная, что его хватятся и будут искать, он все же ничего не мог сделать с собой. Никакими доводами рассудка, трезвой логики он не мог заставить себя зайти в комнату сотрудника репатриационного пункта, спокойно сидеть и отвечать на вопросы о своем прошлом. Дынник чувствовал, что не сохранит хладнокровия: слишком много преступлений совершено им, — и он боялся своих глаз, своего лица, своих мыслей, боялся какой-нибудь мелочью выдать себя. Он чувствовал, что если сотрудник, с которым придется беседовать, окажется проницательным, обмануть его не удастся. И Дынник уговорил себя, что успеет замести следы раньше, чем на пункте заметят, что он слишком долго не приходит в канцелярию.
Скорее, как можно скорее покинуть пункт, скорее связаться со своим человеком в Энске — вот дорога к успеху.
Привести план в исполнение ему удалось. Энск, крупнейший южный порт, после войны стал местом, откуда отправляли на кораблях по домам солдат и офицеров союзных войск, попавших в плен к гитлеровцам и освобожденных Советской Армией. Из Восточной Германии, Польши, Австрии шли в Энск эшелоны с французами, американцами, бывшими воинами английских колониальных частей. Ехали в том же направлении советские граждане — уроженцы юга Украины. Вместе с ними и отправился к цели своего путешествия Дынник.
Для большинства официальных и неофициальных лиц, с которыми ему приходилось встречаться, он звался Ральфом Моро — журналистом. Редакция послала его в Энск написать книгу о первых послевоенных месяцах советского города, который прославился героическим сопротивлением врагу. Несколько отрывков из будущей книги Моро уже опубликовал в печати. Экземпляры газет со своими произведениями он постоянно носил в кармане, показывая их всем кстати и некстати, стараясь, чтобы его литературные труды стали широко известны в Энске. «У каждого своя слабая струнка, — посмеиваясь, объяснял Моро. — Я тщеславен, меня хлебом не корми, а похвали мои журналистские способности». Их хвалили — обо всем виденном в Энске Моро рассказывал добросовестно, объективно, тепло.
Друзей Моро не имел никогда, а немногие приятели называли его «Рекламный Ральф». Высокий, стройный, с густой шевелюрой каштановых волос, в которых приятно пробивалась седина, с узкими безмятежно веселыми глазами, улыбкой, обнажавшей ровные белые зубы, Моро в самом деле напоминал стандартного джентльмена рекламных плакатов.
Фамилия и прозвище Ральфа Моро были известны более или менее широко. А имя — агент «Д-35» — в Энске знал лишь один человек…
Глубокой ночью в гостиничном номере со спущенными шторами, оставшись наедине с самим собой, Ральф Моро сбрасывал маску, которую носил при людях. Исчезали его лицемерное добродушие, наигранная веселость. За столом в пустой комнате сидел не разбитной, немного ограниченный и пустоватый «рубаха-парень» — корреспондент, вместо него появлялся сосредоточенный, напряженный тайный сотрудник разведки — агент «Д-35». Методично, тщательно он просматривал отрывочные, не понятные никому, кроме него, записи в своем блокноте, сделанные за день, систематизировал их, вспоминал виденное и слышанное сегодня, сопоставлял с узнанным вчера. Так готовился рапорт.
Получал рапорты от «Д-35» некий Винтер. Среди дипломатических работников и представителей международных организаций в Энске он занимал едва ли не самый незначительный пост. Это, однако, не мешало ему давать своим начальникам «советы», ничем не отличающиеся от приказов, и распоряжаться капитанами некоторых кораблей, прибывающих в Энск. Шифрованные радиограммы или письма, которые сдавал Винтер, отправлялись без всякой очереди. В их число входили и рапорты «Д-35», самые разнообразные по содержанию.
«Д-35» берегли и до поры до времени не обременяли никакими определенными заданиями. Его интересовало все: вооружение советских кораблей и планы восстановления порта; цены на базаре и типы новых советских самолетов; настроение демобилизованных солдат и производственная мощность энского судостроительного завода. Добывались сведения с трудом, с большим трудом. Не то чтобы к Моро относились с предубеждением или подозрением, — человек, который стремился рассказать и рассказывал своим соотечественникам правду о Советском Союзе, везде встречал радушный прием, — но радушие не имело ничего общего с простодушием. Для большинства советских людей сдержанность, привычка не болтать лишнего стали второй натурой.
Больше всего бесило агента «Д-35» то, что ни одно из испытанных в других странах средств в этой стране не годилось. Например, деньги. В других государствах деньги открывали все двери, а здесь…
— Фанатики какие-то, — жаловался «Д-35» Винтеру в минуту откровенности. — Уборщица в конторе судостроительной верфи… Ну, что она там получает! А предложи я ей тысячи за ничтожный клочок бумаги, она помчится доносить. Приходится быть чертовски осторожным. Я еще ни с кем не входил в прямой контакт и довольствуюсь случайно собранными данными. Как долго это будет продолжаться, не знаю. Мне кажется, что вокруг меня воздвигнута какая-то стена.
С тем большей энергией, настойчивостью, хитростью стремился «Д-35» пролезть в любую брешь этой стены. Настоящей находкой были для него несколько слов, покровительственно оброненных хвастуном, который стремился блеснуть перед иностранным корреспондентом осведомленностью в государственных делах. Ценным порой был бесхитростный рассказ матроса или грузчика представителю дружественной СССР державы — «простому свойскому парню». Многое давали и подслушанные в трамвае обрывки разговора умников, считавших, что если назовут они спуск со стапелей нового корабля «вводом в строй коробочки», никто не поймет о чем идет речь. «Д-35» не пренебрегал ничем — неутомимо вертелся среди людей, слушал, запоминал, иногда очень осторожно сам задавал вопросы.
Крупным своим успехом «Д-35» считал дело с минами «голубая смерть».
Моро не случайно занимал в гостинице номер, из окна которого открывался вид на весь порт. Каждое утро «корреспондент» осматривал гавань в бинокль, выясняя, какие суда ушли, какие прибыли, какие доставили грузы.
Появление пяти новых транспортов сразу привлекло внимание Моро. «Д-35» решил узнать, откуда они, и принялся за осуществление намерения очень энергично. В течение нескольких дней Моро безустали рыскал по клубам, летним садам и другим местам, где проводят свободное время возвратившиеся из рейса моряки. Наконец ему повезло. Сидя на танцевальной площадке, рассеянно наблюдая за танцующими парами, он услышал произнесенную неподалеку фразу: «У нас на «Орле». Имя «Орел», как уже было известно Моро, принадлежало одному из пяти транспортов, недавно бросивших якорь в Энске.
Моро осторожно поглядел в сторону говорившего — парня лет двадцати трех. Ладную фигуру молодого человека плотно облегала форменная морская рубаха. Говорил он с двумя девушками.
Не дожидаясь, пока кончит играть оркестр, Моро перешел на другой конец площадки. Когда музыка замолкла, он с толпой танцоров приблизился к скамейке, где сидел моряк, занял соседнее место и бесцеремонно, запросто обратился к нему:
— Простите, у вас нет ли спичек? В моей зажигалке кончился бензин… — Он вытащил зажигалку и крутнул колесико.
— Пожалуйста, — вежливо ответил моряк, протягивая коробок.
— Очень благодарен. Хотите? — Моро протянул моряку сигарету, но тот отрицательно покачал головой.
— Не люблю. Запах у них слишком сладкий, не натуральный.
— Да, — согласился Моро, — у русского табака совсем другой вкус, но знаете, кто к чему привык. Я предпочитаю эти сигареты даже вашей «Тройке», хотя знатоки уверяют, что «Тройка» выше любых похвал.
— Вполне возможно, — тон моряка был холодно вежлив. Видимо, он не испытывал желания продолжать разговор с незнакомым иностранцем.
Моро сделал несколько глубоких затяжек, пуская дым длинными тонкими струями, и после минутного молчания задумчиво произнес:
— Вот сижу здесь, наблюдаю, как веселится советская молодежь, и еще больше укрепляюсь в мысли, пришедшей ко мне давно: у вас умеют хорошо работать и хорошо отдыхать.
Молодой моряк ответил что-то неопределенное. Ему не терпелось рассказать девушкам о своих впечатлениях от рейса, но было бы невежливо не ответить на обращенные к нему слова. А еще — в чуткой душе парня шевельнулась жалость к немолодому уже иностранцу, наверно одинокому здесь, тоскующему по родной земле. Моряк хорошо понимал эту тоску — ведь и ему не раз приходилось подолгу бывать в чужих странах.
— Я журналист, — гак же медленно, задумчиво продолжал Моро. — Не подумайте, что какого-нибудь бульварного листка, нет. Наша газета — солидный, демократический, объективный орган.
Моро не соврал. Его газета действительно старалась прослыть «объективной» и «демократической». Это помогало посылать в другие государства «корреспондентов», подобных «Д-35». И это помогало «корреспондентам» втираться в доверие граждан этих стран.
— Так вот, — говорил Моро, — до войны мне приходилось посещать СССР, и организация отдыха населения у вас меня всегда восхищала. Эти грандиозные парки, эти дворцы культуры, эти санатории! Я, например, бывал до войны в санатории, который находится на вершине скалы на берегу Энского залива. Какое величественное здание!
— Нет того санатория, — грустно сказал молодой моряк. — Разрушили фашисты.
— Не может быть! — Моро даже подскочил на скамейке. — Такое огромное здание! Как жаль! Однако там есть еще немало санаториев и домов отдыха. Я не знаю их названий, но помню, что они тянутся вдоль всего побережья километров на двадцать.
— Почти все разрушены. В сорок первом году фашисты, высаживая десант, подвергли долгому артиллерийскому обстрелу весь прибрежный участок.
— Простите, — Моро со смущенным видом посмотрел на парня, — я не сомневаюсь в ваших словах, но мне кажется, вы немного преувеличиваете. Разве можно одним артиллерийским налетом уничтожить сразу столько зданий? Вероятно, вам рассказывал кто-нибудь, кто не совсем точно знает это.
— Я видел сам, — обиделся моряк. — На прошлой неделе наш «Орел» шел тем районом милях в семи от берега. Войдя в залив, мы приблизились к скалам мили на три. Я без бинокля рассмотрел остатки санатория, который вам так понравился.
— Ай-ай-ай, — сокрушенно покачал головой Моро. — Какое варварство! Я обязательно включу этот факт в свою книгу. Человечество никогда не простит нацистам их злодеяний… Ну, мне надо итти. Попрошу у вас еще спичку и распрощаюсь.
«Д-35» узнал ошеломляющую новость. Из рассказанного парнем было ясно, что транспорты прошли через минное поле с «голубой смертью» и ни один из кораблей не погиб, иначе моряк не говорил бы о рейсе столь спокойно. Значит, русские сумели справиться со сверхмощными минами в Энском заливе. А ведь «голубая смерть» — последнее достижение гитлеровской военно-морской техники. Эти мины не мог уничтожить ни один из существующих тралов.
«Человек есть человек, — самодовольно рассуждал сам с собой «Д-35» по дороге в гостиницу, — к нему важно найти свой подход. Допустим, я предложил бы этому парню за деньги подробно рассказать о рейсе, — он немедленно поволок бы меня в милицию. Или затащил бы я его в надежное место и стал резать на куски, требуя сведений, — тоже пустое занятие. А я без хлопот в три, минуты узнал то, на что другому потребовался бы месяц. Узнал, ничем не рискуя».
О полученных сведениях «Д-35» срочно доложил Винтеру, а тот — своему начальству.
Молодой моряк скоро забыл короткую незначительную беседу с незнакомым иностранцем о санаториях Энска. Не помнит о ней и сейчас. Ведь ему этот разговор казался таким незначительным, пустым! Но этот разговор, став известным за рубежом нашей страны, послужил одной из причин важных и трагических событий в жизни многих людей.
Матрос с «Орла» не знал капитана первого ранга Марченко, никогда не встречался с ним. Но Марченко и его товарищам пришлось приложить немало сил и даже рисковать собой из-за коротенького разговора, о котором молодой моряк быстро забыл…
Вскоре после описанных событий Винтер пригласил к себе Моро. В кабинете, кроме них двоих, не было никого. Большая комната казалась неуютной, хотя на полу был ковер, на стенах картины, на столе безделушки из бронзы и слоновой кости. Хрустальная многоламповая люстра освещала каждый уголок кабинета.
— К чорту иллюминацию! — не поздоровавшись, сказал Моро, войдя в кабинет. Он не любил яркого освещения.
— Как хотите, Ральф, — любезно ответил Винтер. — Готов исполнить ваше желание.
В обращении с Моро Винтер держался независимо. Однако в манерах, голосе невольно проскальзывали признаки страха. Опасный человек — так Винтер оценил «Рекламного Ральфа». Осторожность, добрые отношения с ним никогда не помешают.
В противоположность Винтеру Моро чувствовал себя свободно.
— Виски у вас есть? — спросил он, когда хозяин выключил верхний свет и зажег лампу, стоящую возле покойных кресел, в которых расположились собеседники.
Винтер молча открыл ящик письменного стола, извлек оттуда бутылку. Не ожидая приглашения, гость налил себе виски и жадно выпил. Винтер последовал его примеру.
— Целый день бегаешь по городу, к вечеру так пересыхает в глотке, что готов пить любую мерзость, — пробормотал Моро, снова потянувшись к бутылке.
— Это вовсе не мерзость, — обиженно возразил Винтер. — Вполне приличное виски.
— Не сердитесь. Я говорю вообще, а не по поводу вашего угощения… Ну, зачем я вам нужен?
Винтер пододвинул свое кресло ближе к Моро и заговорил вполголоса:
— По поводу мин «голубая смерть». Там, — Винтер махнул рукой в неопределенном направлении, куда-то в угол комнаты, — очень встревожены вашими сведениями о том, что русские раскрыли их секрет и выработали меры борьбы с ними.
— Есть отчего встревожиться, — ухмыльнулся Moро. — На «голубую смерть» возлагались большие надежды еще Гитлером.
— Прибыл приказ достать сведения о трале, которым их подрывают. Там, — Винтер опять показал рукой в угол комнаты, — считают, что, зная его конструкцию, можно внести изменения в мину, и «голубая смерть» станет опять эффективной.
— Смысл в этом есть, — кивнул Моро.
— Советским инженером Василием Борисовым сконструирован трал. Сейчас Борисов возглавляет специальное конструкторское бюро, которое продолжает совершенствовать трал. Находится это бюро на Пушкинской улице. Вот все, что пока удалось мне узнать, — закончил Винтер.
— Иными словами, почти ничего. Вы не слишком утруждаете себя. — Моро помолчал, устремив на собеседника острый взгляд узких зеленоватых глаз. От этого взгляда Винтеру стало не по себе. — А послушайте, не пытаетесь ли вы взвалить на меня порученное вам?
— Ральф, Ральф! — с негодованием воскликнул Винтер. В голосе его звучал глубокий пафос. Такой пафос особенно присущ продажным адвокатам. — Мы не первый год знаем друг друга. Ну, могу ли я вас обманывать?
Лицо Моро сохраняло непроницаемое выражение. Он ждал, что скажет Винтер дальше, не выказывая, верит ему или нет.
— В конце концов, доказательством, что «голубая смерть» поручена именно вам, служит присылка сюда специального человека, который вам поможет. Вы же знаете, я не имею права связываться ни с кем из секретных агентов, кроме вас.
— Очень хорошо знаю. Вы работаете в белых перчатках. Туда, где трудно, опасно, суют Ральфа Моро. Он ломовой конь, он вывезет. Везде Моро. В спокойные места едут маменькины сынки, имеющие протекцию, а с проклятой русской контрразведкой имеет дело Ральф Моро.
— Возглавляет морскую контрразведку в Энске капитан первого ранга Марченко, — вставил Винтер. — Вы не знакомы с ним?
— Я пытался познакомиться с ним в сорок третьем году, — злобно ответил Моро. — И только его совершенно необычайная хитрость и настороженность помешали мне стать последним его знакомым на этом свете.
— Обладив дело с «голубой смертью», вы заодно отомстите Марченко. Его обязанность — охранять инженера Борисова и секреты морского конструкторского бюро.
— Слабая компенсация за риск, связанный со всей затеей.
— Не сомневаюсь, что данные о «голубой смерти» оплатят особо. Мне говорили, что в них заинтересован Биллингс. Знаете? Фирма «Биллингс, Рибейро и сыновья».
— Слышал. Выпускает морские мины и торпеды. Надо сперва достать сведения. А что за человек будет помогать мне?
— Русский… Вернее, бывший русский, — поправился Винтер. — Фамилия Дынник. Прибыл сюда как беженец из фашистского лагеря. Ждет вас каждую среду в пять тридцать вечера на углу Черниговской и Белинского. Наденьте серый костюм с красным цветком в петлице, серую шляпу с лентой стального цвета и пройдите мимо не останавливаясь. Он последует за вами. Возле парикмахерской, что на улице Белинского, задержитесь, оботрите голубым платком лоб.
— Тогда он заговорит со мной?
— Надо соблюсти максимальную осторожность. Он попрежнему останется в отдалении. Поведете его за собой в Шевченковский парк, в нелюдном месте швырнете окурок. Вечером явитесь туда, он будет вас ждать.
— А насколько ему можно верить? Не испортит ли он нам все дело?
— Как я могу вам ответить? Мы с вами хорошо знаем, что вообще никому нельзя верить. Раз его послали, значит он в наших руках. По некоторым данным я склонен думать, что от него со временем нужно будет отделаться.
Моро и в голову не пришло уточнить слово «отделаться». И Винтер и Моро превосходно знали его смысл.
— Понимаю. — Моро встал, еще раз наполнил свой стакан. — Будем действовать. За успех!
«Д-35» и Винтер чокнулись.
Утро не принесло Моро знаменательных событий. Как всегда, «Д-35» после завтрака осмотрел порт в бинокль. Новых кораблей нет. Обложившись городскими газетами, которые он взял за правило регулярно прочитывать от первой до последней строки, Моро еще некоторое время пробыл в номере, а потом вышел из гостиницы и отправился бродить по улицам без определенной цели, размышляя о своих делах.
Первое свидание с Дынником прошло благополучно. Моро точно подал все сигналы, о которых говорил Винтер, и Дынник пришел к нему. Моро разговаривал с ним сурово, немногословно, подчеркивая, что не потерпит никаких возражений. «Д-35» старался внушить Дыннику, что от него требуется безоговорочное послушание. Моро властелин, он отдает приказы, которые надо выполнять без рассуждений. Когда, по мнению Моро, во взаимоотношениях между ним и Дынником была установлена полная ясность, «Д-35» перешел к заботам о своем новом подчиненном.
— Вот деньги, — он протянул Дыннику сверток. — Истратите, дам еще, но зря не швыряйтесь. С документами хуже. Если вы зарегистрировались на репатриационном пункте под фамилией Дынника, а потом скрылись оттуда, она вам больше не годится. Между прочим, совершенно не понимаю, почему вы не постарались получить на пункте документы тем же порядком, как все репатриированные.
Дынник потупился. Рука его, лежащая на колене, дрогнула, и он засунул ее в карман брюк.
— Незачем задавать такие вопросы, не ваше это дело.
— Все, что касается вас, — мое дело, — настаивал «Д-35».
— Что ж, — Дынник как бы выталкивал слова, — если вам очень хочется знать, я скажу: не получил документов, как все, потому, что я не такой, как все… И вы тоже.
— Ну, это психология в духе вашего русского писателя Достоевского. Не стройте из себя кающегося грешника. Вы попросту струсили. На пункте народ, как русские говорят, дошлый, и они сумели бы выведать от вас то, что вы хотите скрыть. Пожалуй, с этой точки зрения вы правы: являться к ним не следовало… Итак, пока могу предложить вам только годичный паспорт. Он… он совсем как настоящий, но у вас есть пословица: береженого и бог охраняет. Не показывайте паспорт без особой надобности. Когда найдете жилье и хозяин потребует от вас документы, вы…
— Уже нашел жилье, — перебил Дынник. — В беседе с офицером части, в которую я попал на советской территории, мне удалось выпытать адрес его отца, живущего в Энске. Этот любезный офицер даже поручил передать папаше сыновний привет. Я все исполнил и попросил у старикашки временного приюта. Он, конечно, не отказал и ни о каких документах не заикнулся. Несколько недель я у него поживу, а там увидим.
— Правильно, — «Д-35» поощрительно улыбнулся. — Признаться, меня ваше жилье очень беспокоило. Если первые трудности улажены, приступайте к работе.
Моро приказал Дыннику узнать о Борисове все, что возможно: каков образ его жизни, когда он уходит из дому и когда возвращается, где бывает, а самое главное, постараться выяснить, где Борисов хранит свои бумаги, не берет ли чертежей из бюро домой.
— Э, нет, — решительно запротестовал Дынник. — Вы предлагаете начать форменную слежку за Борисовым, а его могут охранять. Охрана заметит меня, начнет, в свою очередь, следить за мной и сцапает. Спасибо за такое предложение.
Моро серьезно посмотрел на Дынника.
— Вы, может быть, и правы, но как поступить иначе? Пока мы не знаем о Борисове ничего, а, повторяю, должны знать все. Вам необходимо хоть однажды повидать Борисова, запомнить его в лицо. Надо иметь какие-то, пусть пока предположительные сведения о том, где он хранит чертежи. Иначе мы не сможем начать действовать.
Дынник заколебался.
— А вы сами не смогли бы последить за Борисовым? — спросил он.
— Нет, это исключено. Не забудьте, что я иностранец, человек приметный. Если я начну слишком часто появляться в районе бюро, ходить за Борисовым, это сразу бросится в глаза.
— Вы правы, — согласился Дынник.
— Наша профессия невозможна без риска, — убеждающе сказал Моро. — А в слежке за Борисовым я и риска особого для вас не вижу. Вряд ли у него есть охрана днем. Возможно, сторожат его квартиру и бюро.
Довод показался Дыннику веским. Не станет же Борисов ходить средь бела дня с охраной. А без «знакомства» с Борисовым не обойтись. Моро верно говорит: сейчас не знаешь, с какого конца браться за дело. Вообще ничего не знаешь. Рискнуть необходимо.
— Давайте условимся так, — предложил Дынник. — Я очень осторожно, не больше одного дня понаблюдаю за Борисовым, запомню его внешность. Что делать дальше — подскажут обстоятельства.
— Согласен.
…Сегодня Дынник должен доложить о результатах слежки. Насколько полными окажутся сведения, собранные Дынником, какую пользу принесут они, — эта мысль не давала Моро покоя. Он походил по улицам, посидел в пивной возле порта, заглянул в несколько магазинов. Совсем бесцельным это хождение нельзя было назвать. «Д-35» стремился чаще бывать среди людей, побольше слышать и видеть. Неплохо, если советские знакомые Моро или официальные лица заметят его гуляющим по городу или греющимся на солнышке в сквере. «Д-35» репутация бездельника не вредила.
Проходя мимо комиссионного магазина, Моро решил заглянуть и в него. Тут он увидел единственного покупателя.
Это был юноша лет двадцати, очевидно из числа тех, кого в этой стране окрестили кличкой «стиляга». Непременной принадлежностью «стиляги» в Энске были сильно набриолиненные и гладко зализанные назад волосы (у этого юноши — черные, чуть вьющиеся), тонкие усики, полубакенбарды, яркий костюм, ботинки на каучуковой подошве. Это было модно, и юноша, пришедший в комиссионный магазин, соблюдал моду тщательно.
Полное лицо его с досиня выбритыми и напудренными щеками выражало недоумение, капризную досаду.
— Вы должны были оставить, — возмущенно говорил он. — Что, вы не знаете меня? Типичное хамство.
— Очень сожалею, — ответил продавец и скорбно склонил голову. — Продали вчера. Подождите, через несколько дней подберем другой.
— Мне нужен именно тот галстук, настоящий холливудский, — юноша произнес это слово, как иностранец: «х» вместо «г» и сильно растягивая «л» и «у». — Для меня могли бы придержать на день.
— Очень сожалею, — повторил продавец. — Однако, — он многозначительно поднял палец, — правила советской торговли незыблемы. Не имеем права держать товар под прилавком. За это карают по всей строгости существующих законов.
— Простите, — Моро шагнул к юноше. — Я невольно услышал ваш разговор и подумал, что могу вам помочь. Взаимная выручка, как говорил старик Суворов. Ха-ха-ха… Если я правильно понял, вы хотите купить хороший галстук?
— Вчера я случайно имел в кармане всего пару червонцев, прихожу сегодня — галстук продан. Как вам это понравится? Типичный абсурд.
— Беда невелика, — показал в улыбке зубы Моро. — Я недавно купил у своего приятеля, капитана танкера «Эсперанс», галстук моднейшей расцветки. «Ананасы в шампанском» — определил бы такой цвет Игорь Северянин, знаменитый когда-то в России поэт. Могу предложить этот галстук вам, в цене, надеюсь, сойдемся.
— Если вещь в моем вкусе, я ее беру, цена значения не имеет, — с апломбом заявил юноша.
— Несомненно, этот галстук вам подойдет. Однако разрешите представиться. Ральф Моро, журналист. Русские друзья иногда зовут меня Ральфом Ричардовичем.
Лицо юноши от удовольствия покрылось легким румянцем. Он и не старался скрыть, что новое знакомство пришлось ему по душе.
— Очень, очень рад. Я Розанов, Семен Розанов. Вам проще называть меня Сэм. Так называют меня и наиболее близкие друзья. Учусь в институте иностранных языков.
— Приятно встретить человека, посвятившего себя изучению культуры других наций. Впрочем, в Советском Союзе такие люди не редкость. У вас ценят тот вклад, который внес Запад в мировую цивилизацию. Что касается галстука, я уверен — мы поладим.
— У моряков вещи не всегда доброкачественные. Лучше наведайтесь к нам завтра-послезавтра, — посоветовал продавец.
— Нет, избавьте, — с выражением капризной досады на лице ответил Розанов. — Один раз вы меня подвели и довольно… Пойдемте, гос…
— К чему такая официальность! Зовите меня просто Моро, без всякого господина. Ведь в Советском Союзе не принято это слово.
— Гос… Пойдемте, Моро. Если вы имеете время, мы можем отправиться за галстуком хоть сейчас.
«Ну и отправляйся, — подумал продавец. — Мотай папенькины денежки, раз ты такой прыткий».
— Как хотите, — произнес он вслух. — Только у нас правила для всех покупателей одинаковы.
— Мне на правила плевать! — оборвал Розанов.
— Ваше дело, — сердито ответил продавец, пожав плечами.
Моро постарался задобрить продавца на всякий случай:
— Я вовсе не собираюсь отбивать у вас покупателя. Просто хочу сделать одолжение приятному молодому человеку. Я всегда питал слабость к молодежи. «Молодежь — барометр общества», — сказал великий Пирогов. Золотые слова!
Моро и Розанов вышли из магазина и свернули по главной улице вниз.
— Я живу в гостинице «Театральная», — сказал Моро, — недалеко отсюда.
Какую пользу можно извлечь из встречи с Розановым, Моро пока не знал, но все равно следует составить о себе хорошее впечатление. Мальчишка — франт, обрадуется галстуку, последней новинке заграничной моды, будет чувствовать себя обязанным… Это никогда не лишнее. А что Моро галстук? Хватит их у него.
Новые знакомые обогнули сквер перед массивным зданием оперного театра и вышли на Морской бульвар. Внизу раскинулся порт. Тонкая линия брекватера смело вытягивалась в голубую гладь залива. Ночью прошел шторм, и море еще не утихло. Зеленые с белыми прожилками валы ударялись о бетонные глыбы, обросшие морской травой. Стена пенящейся воды неожиданно возникала над брекватером, на секунду замирала в неподвижности, затем медленно опадала. Океанский пароход огибал мол, входя в гавань. Краска на черных бортах парохода выцвела, бурыми стали белые надстройки, потемнела яркожелтая труба. Вид судна говорил об оставленном за кормой трудном многомильном пути.
Подъемные краны на причалах торжественно склоняли гигантские ажурные шеи; перенося с берега в разверстые корабельные трюмы кучи тюков, гроздья бочек, связки двухохватных бревен. Мелодично позванивали юркие, снующие между пакгаузами электрокары. Тонко свистел маневровый паровоз, подталкивая черные угольные гондолы. На рыбачьей шхуне с песней поднимали сероватый, лениво хлопающий парус. Каждый уголок гавани жил своею жизнью, и все это вместе сливалось в одну волнующую картину величия мыслей и дел человека, заставляющего покорно служить себе и море, и ветер, и силу пара, и незримый электрический ток.
Розанов лениво окинул взглядом огромное пространство раскинувшегося под бульваром порта. «Смешно, — подумал он, — возятся, как муравьи, суетятся». К чему? Семену Розанову такая жизнь, во всяком случае, не по вкусу. Ну что хорошего? Грохот, пыль. Было время, когда и он увлекался всякими воскресниками, но это было давно, в первые годы войны, в эвакуации. Спасибо матери, помогла понять, что это не для него. Тогда он протестовал: а как же товарищи, ведь я слово дал ехать со всеми! Но теперь понимает, что она была права.
Особенно запомнился один случай. Ребята выбрали его тогда звеньевым, и он возбужденный прибежал домой:
— Мама, сделай мне на рукав красную повязку. В воскресенье едем всем классом в колхоз, а я буду звеньевым.
Но мать решила по-другому. Отец Семена Яков Владимирович Розанов работал в крупном тыловом госпитале, и она уговорила его достать для сына справку «о болезни».
— Глупый ты, — уговаривала мать обидевшегося Семена, — не понимаешь, что для тебя это делаю. Зачем тебе ехать?
Семен действительно очень скоро привык, что ему совсем не обязательно вместе с ребятами расчищать школьный двор, сажать деревья или колоть дрова для семей фронтовиков…
Шло время…
Однажды Семен подошел к окну и показал отцу на трехтонку, проехавшую мимо их дома. В кузове стояли ребята, сверстники Семена:
— Тоже, наверное, на воскресник, как и наши. Подумай только, они протрясутся еще час по пыльной дороге, потом будут под солнцем целый день собирать колоски или сгребать зерно и вернутся вечером усталые, измученные. Тоже удовольствие.
У отца защемило сердце:
— Послушай, Семен, а почему ты не вместе с ребятами? Почему тебе, сильному, здоровому парню, я должен писать всякие справки? Тебе следовало поехать, в твои годы я за честь считал участвовать воскресниках. Не дело вы с матерью затеяли.
Семен, пожимая плечами, в глазах скука, возразил:
— Брось, папа, вечно ты с нотациями. Не понимаю, из-за чего ты сердишься, ведь тогда совсем другая жизнь была.
— Нет, Семен, так не годится. Ты живешь, как барчук, даже матери не хочешь помочь, а ей ведь иногда трудно одной.
— Ах, Яша, — вмешалась мать, — не нужно об этом. Вырастет — поймет. Пусть детские годы не будут у него ничем омрачены. Разве мало мы в детстве горя видели? Так пусть он живет счастливо.
И отец умолк.
Тот спор происходил давно, однако и сейчас, уже став студентом, Семен попрежнему не понимал отца.
«Предок мой любит говорить: «Мы построили нашим детям счастливую жизнь». Значит, моя жизнь должна быть счастливой. Теперь другое время, у нас другие стремления. Когда я был маленьким, мне интересно было слушать его рассказы о гражданской войне, но ведь гражданская война — история. Да и в семье нашей теперь совершенно другая обстановка. Мне от жизни хочется гораздо большего, чем могли и мечтать отец и люди его поколения. Я окончу институт, может быть, поеду за границу…»
Уверенный, что все тяжелые годы и жизненные испытания выпали на долю старшего поколения, а ему приготовлена гладкая дорога, и действительно еще не встречавшийся с трудностями Розанов, шагая рядом с Моро, чувствовал себя на вершине блаженства.
— Представляю себе улицу большого западноевропейского города ночью, — ораторствовал Семен, и глаза его блестели. — Миллионы огней, роскошные витрины, очаровательные лица кинозвезд на афишах…
— Иная кинокрасавица, — прервал Моро восторги Семена, — может позавидовать внешности девушки, что идет навстречу и смотрит на вас. «Одно из славных русских лиц», — писал о таких Лермонтов. Вы с ней знакомы?
— Однокурсница, вместе учимся… Хэлло, Ася!
— Здравствуй, Сема.
— Познакомься, Ральф Моро, журналист, — последние слова Семен произнес многозначительно и гордо: вот с кем я дружу, дескать. Настоящий иностранный журналист!
Девушке, которую Розанов назвал Асей, было лет восемнадцать. Строчка из стихотворения Лермонтова, процитированная Моро, действительно очень подходила к ней. Лицо ее не обращало на себя внимания ни тонкими чертами, ни глазами, «как бездонное море», ни чем-либо иным из ряда вон выходящим. Оно было только славным: розовощекое, с задорно вздернутым носом, пухлой нижней губой, веселыми глазами и выцветшими, как у подростка-мальчишки, бровями. Роста Ася была ниже среднего и, наверно, поэтому имела привычку, разговаривая, слегка приподнимать голову, внимательно и доверчиво поглядывая снизу вверх. Эта манера всегда очень подкупала собеседника, вызывала на откровенность.
Взгляд Аси с доброжелательным любопытством обратился к иностранному журналисту. Она протянула Моро руку: «Ася Борисова», и сразу повернулась к Розанову.
— Ты дашь мне, наконец, хрестоматию по английской литературе?
— О'кей, дорогуша, слово Розанова — закон.
— Какой там закон! Ты уже неделю назад обещал дать мне ее.
— Не ной, детуля, завтра отдам, заверяю, как джентльмен.
Во время разговора Аси и Семена «Д-35» всматривался в девушку. Вполне возможно, что она дочь инженера, занимающегося «голубой смертью», хотя фамилия «Борисов» очень распространена в России. Глупец назвал бы такую встречу случайностью, везением, как и знакомство с Розановым. Чепуха! Везения на свете не существует. Моро знает точно. В его расчетах случайностям не должно оставаться места. Он ищет людей, которые ему нужны, и находит. Он мог познакомиться не с Розановым и дочкой инженера, а с сослуживцем Борисова, соседями, приятелем. Судьба столкнула его с этим юношей и этой девушкой действительно случайно, но своей цели — войти в близкие отношения с Борисовым — он достиг бы все равно. Рыбак не знает, какая рыба попадет на крючок, но если он настойчив и терпелив, без добычи не останется…
Однако раньше времени обольщать себя надеждами не следует. Надо разузнать у мальчишки, кто ее родители. А если отец ее в самом деле тот инженер Борисов? Тогда что? Тогда… И в мозгу «Д-35» начали зарождаться наметки нового плана.
— Я тороплюсь, — сказала Ася, — будьте здоровы! Завтра жду книгу, Сема.
— О'кей, — ответил Розанов.
— Очень симпатичная девушка, — сказал Моро.
— Мировая девуля, — развязно ответил Семен, — вообще — девчонка что надо. Правда, слишком активная и чересчур старательная… Английскую и американскую литературу знает хорошо, большая поклонница Уитмена.
Лоб Моро с выступающим вниз мыском волос сморщился. «Интерес» к русской литературе, знание пословиц, цитат из произведений русских писателей, которыми он щеголял, его заставили приобрести в «школе», где он стал агентом «Д-35». Интересоваться американской литературой ему никогда и в голову не приходило. Кто такой Уитмен? Кажется, писал стишки лет сто или двести тому назад. Взбредет же в голову девчонке, вместо того чтобы искать мужа, увлекаться стихами поэтов, которых давным-давно забыли.
— Одобряю ее вкус, — осторожно сказал Моро.
— Она у нас вообще самая способная на курсе. А как она английский язык знает!
— Почему? У нее кто-нибудь в семье владеет иностранным языком? — «Д-35» постарался направить разговор в нужное русло. — Вряд ли занятий в институте достаточно для приобретения основательных практических знаний.
— Борисов — морской инженер, много бывал за границей, одно время работал в военно-морской миссии в Америке. Он немного помогает Асе. Василий Петрович ничего дядя, только нудный, настоящий тип без широкого кругозора. Вы же понимаете: мог совсем недавно поехать в заграничную командировку, причем надолго, на несколько лет, и отказался. «Не нравится на чужбине», — вот его слова. Типичный абсурд.
— Трудно хвалить его или осуждать в данном случае, — мягко сказал Моро. — Есть люди — домоседы по складу характера. А в Энске Борисов давно?
— С сорок четвертого года. Участвовал в десанте, когда брали город, был ранен, да так и остался здесь. Руководит конструкторским бюро.
— Интересное дело.
— Типичная скукота, — пожал плечами Розанов.
— Почему же вы считаете профессию Борисова скучной? — продолжал Моро.
— Не для меня она, всегда был равнодушен к технике.
— Напрасно. Иногда технические проблемы оказываются очень увлекательными, особенно если их решают в больших масштабах. Чем, например, занят Борисов сейчас?
— Право, не знаю. Все эти проекты, расчеты, чертежи — типичная муть.
«Осел», — с досадой подумал «Д-35», но, сохранив на лице благодушное выражение, сказал:
— Вот потому вы и равнодушны к технике, что не интересуетесь ею.
— Вполне возможно, — согласился Розанов. — Вот ваша гостиница. Я подожду вас на бульваре?
— Что вы, какие могут быть церемонии! — Моро любезно взял Розанова за локоть и повел к стеклянной вертящейся двери. — Не позволю ни за что. Милости прошу в наш шалаш, как говорится в русской поговорке.
У двери номера Моро вежливо посторонился и пропустил Розанова вперед.
Повинуясь приглашающему жесту, юноша сел в кресло, огляделся. Обычный номер гостиницы: круглый стол посредине, письменный в углу, несколько мягких стульев, пара кресел, шкаф из карельской березы, такое же трюмо в простенке между окнами, широкая кровать. На письменном столе ни бумаг, ни книг. Вообще в комнате нет ничего, говорящего о вкусах, привычках живущего здесь. Временное пристанище человека, который привык кочевать и не обращает внимания на окружающую обстановку.
— Я не люблю откладывать дела, — говорил Моро, роясь в шкафу. — Начну сразу с цели вашего прихода, надеюсь, не обидетесь? Вот галстук.
Полоска материи в руках Моро переливалась невообразимыми оттенками и сочетаниями ярких цветов. Пройди в воскресенье всю улицу Чкалова — любимое место прогулок щеголей Энска, — ни на ком не увидишь такого галстука. Семен представлял себе завистливые взгляды приятелей, когда он безразличным тоном процедит сквозь зубы, что «оторвал» шикарный галстук «у одного близкого приятеля — иностранного журналиста».
— Нравится? — спросил Моро, небрежно бросив галстук на спинку кресла.
Розанов молча кивнул.
— Тогда берите.
Семен медленно, как зачарованный, протянул руку, свернул галстук, положил во внутренний карман пиджака, проверил, надежно ли он там спрятан, не выпадет ли, и только тогда спохватился:
— Сколько я вам должен?
— О, — махнул рукой Моро, — как вам не совестно упоминать о такой мелочи! Примите мой маленький подарок в знак начала нашего доброго знакомства, которое, надеюсь, успешно продолжится.
«Чорт с ним, с галстуком, — думал «Д-35». — Такой убыток меня не разорит. Гораздо важнее войти в доверие к мальчишке. За паршивый галстук я куплю его целиком в полностью».
— Но мне, право, неудобно, — бормотал смущенный Розанов. — Как же так? Ваша вещь, вы за нее платили деньги. Мне совестно… — «Моро щедрой души человек», — думал он, вслух повторяя: — Очень прошу назвать цену галстука.
— Бросьте! — с грубоватой фамильярностью прервал Моро и снова полез в шкаф. — Давайте лучше выпьем. Наступил «адмиральский час», как говорили в старину русские моряки. Что вам больше по нраву: джин, виски, бренди?
Нерусские названия музыкой прозвучали в ушах Розанова. Семен чувствовал себя настоящим героем заграничного романа. Шутка сказать: он сидит с иностранным журналистом в фешенебельном отеле, готовится пить виски, настоящее виски, о котором раньше только читал в книгах.
Против ожидания, оно оказалось изрядной пакостью — неприятного цвета, с запахом лекарства. Розанов поперхнулся, закашлялся и испуганно покраснел: вдруг Моро подумает, что Семен не умеет пить! Но Моро смотрел в сторону и не видел или делал вид, что не видит смущения собутыльника. Собрав всю силу воли, Семен поборол отвращение и одним глотком осушил стакан.
— Ого, — поощрительно заметил Моро, — вы не робеете перед выпивкой. Еще?
Семен выпил еще, и через минуту, а то и раньше, добрый, щедрый Ральф Моро стал казаться Семену еще более милым. С трудом ворочая заплетающимся языком, Розанов рассказывал: давно хочется познакомиться с настоящим иностранцем; в институте не с кем поговорить по душам, никто не понимает его стремлений. Большинство однокурсников стремится скорее окончить институт. А дальше? Учить ребятишек? Семен Розанов иначе смотрит на жизнь. Его мечта — путешествовать по разным странам, стать настоящим «гражданином мира», одинаково хорошо чувствующим себя в любой столице.
Трудно определить, чего больше содержала полупьяная болтовня Розанова: мальчишеского желания поразить собеседника «глубиной» и «оригинальностью» своих взглядов, казаться похожим на персонажей авантюрных романов, или просто говорил он, что в голову взбредет… Возбужденный вином, новым знакомством, приоткрывающим перед ним уголок той жизни, о которой он до сих пор знал только по кинофильмам и книгам, Семен говорил, говорил, говорил…
«Д-35» слушал, не пропуская ни одного слова. Узкие зеленоватые глаза его не отрывались от лица юноши. Новый план, зародившийся в мозгу Моро при встрече с Асей Борисовой, приобретал все более и более ясные очертания.
Дул «савук» — так называют черноморские рыбаки и матросы холодный осенний ветер. Он гремел оторванным железом крыш, посвистывал в узких городских переулках, гнал по мостовым и тротуарам подсолнечную шелуху, мятые бумажки, остатки самокруток — папирос в ту пору не курили, их не было. Ледяной, воющий осенний ветер, казалось, пронизывал весь город, чтобы, вырвавшись в степь, с утроенной яростью помчаться дальше над маленькими городками, где еще недавно по нескольку раз в день менялась власть; над селами без огня в окнах хат; над полями, где не столько трудился плуг, сколько солдатская лопата с рукоятью, лоснящейся от давнего и частого употребления. Гражданская война только-только кончилась, молодая Республика Советов переживала свои первые годы.
В степи были хоть какие-то признаки жизни, а в море, откуда прилетел «савук», — ничего. Грозно вздымались сизостальные валы с бурлящей на них пеной. Иногда с гребня вала оглядывал горизонт большой шар с настороженно торчащими во все стороны рожками — «кораблиная смерть», шаровая мина. И очень редко в угрюмой морской дали показывался косой рыбачий парус или хищный силуэт военного судна. Даже те немногие смельчаки, которые решались выходить в море, торопились отыскать спокойное место, если срывался «савук». Пятые сутки пережидала в гавани шторм и маленькая двухмачтовая шхуна «Святой Николай». Морские волны грохотали, расшибаясь на брекватере, а в укромный уголок порта долетал лишь ветер, слегка покачивающий суденышко. Тонко скрипел деревянный корпус, борт терся о каменный причал. Надежды на перемену погоды не было никакой. Георгий Марченко подумал об этом, выйдя из кубрика и глянув на тяжелые густые облака, которые нависли, как своды подвала.
Ветер мгновенно забрался под старенькую куртку. Молодой матрос хотел вернуться обратно в кубрик — пусть там холодно, но хоть нет ветра. Помешало появление Анания Титыча — капитана и хозяина шхуны. Распахнув дверь своей маленькой каюты на корме, Ананий Титыч по привычке, которая входит в плоть и кровь каждого, кто связан с морем, посмотрел на небо, на горизонт, прикидывая, изменилась ли сила ветра, и позвал:
— Егорка!
Матрос подошел к хозяину. Ананий Титыч плотнее запахнул венцераду[70] — до костей пробирает проклятый ветер! В руке у хозяина Георгий заметил разноцветные бумажки.
— На, — протянул их Ананий Титыч Георгию.
— Що воно такое? — недоумевающе спросил Марченко.
— Що, що! — передразнил Ананий Титыч. — Не видишь, деревенщина? Деньги!
Марченко разглядел на бумажках цифры и размашистую подпись. Это был росчерк атамана Лебедь-Юрчика. Георгий вспомнил одноэтажный особняк на Ришелевской, в котором, как говорили, атаман печатал свои деньги: во дворе два пулемета и дежурные «сичевики» из личной гвардии Лебедь-Юрчика. Несмотря на столь надежную охрану, Лебедь-Юрчик успел отшлепать только одну сторону своих банкнот. Вторая осталась чистой — атаман удрал из города, оставив на произвол судьбы целые пачки «денег». Такую пачку, наверное, где-то подобрал Ананий Титыч и теперь протягивал ее матросу.
— А на кой они мне? — продолжал недоумевать Георгий.
— То уж, господин хороший, не моя печаль. Хочешь в шинок иди, не хочешь — верфь покупай, она без хозяина, — Ананий Титыч махнул рукой в сторону бурых, с выбитыми окнами цехов верфи. — Нонче свобода полная. Мое дело простое: если расчет тебе даю, заплатить должен.
— Как расчет? — дрогнувшим голосом спросил Марченко. Он сразу вспомнил косые взгляды, которые все чаще бросал на матроса Ананий Титыч, и разговоры хозяина: придется зимовать в этом порту, а дармоедов на шхуне держать незачем. — Да вы шуткуете, дядько?
— Я не девка, с тобой баловаться. Улова нет, возить нечего, на зимовку остаемся. У меня не пансион. Весной приходи, а сейчас собирай барахло и геть с судна.
У Марченко задрожали колени. Холодный ветер, завывающий над гаванью, казалось, стал еще холоднее. Положение юноши было ужасным. Минувшей весной отец Георгия с трудом упросил Анания Титыча взять парня на шхуну. В родном селе под Бердянском Георгий прокормиться не мог: у них с отцом не было ни лошади, ни земли. Старый Марченко весь свой век батрачил, мать Георгия умерла.
Ананий Титыч, прежде чем согласиться, заставил хорошенько попросить себя, хотя и смекнул сразу, что беззащитный сын батрака будет трудиться на совесть. А парень он молодой, здоровый. Хозяин шхуны не промахнулся: Георгий работал, не жалея себя. Теперь же хозяин его прогонял. Прогонял в городе, где у парня ни одного знакомого. До родного села не доберешься. А если и доберешься, что там делать? Как и здесь, умирать с голоду?
— Дядько Ананий, — жалобно и растерянно бормотал Марченко. — Помилосердствуйте. Как же воно так?..
— А никак, — спокойно ответил хозяин. — Поработал и хватит. Поклонись еще, что деньги даю.
— Какие ж то деньги! — не вытерпел Марченко. — Кто их у меня возьмет, когда Лебедь-Юрчика давным-давно и следу нема?
Ананий Титыч, усмехнувшись, с издевкой сказал:
— Не нравятся деньги? Может, вам, господин хороший, прикажете долларя американские предоставить? Или хвунты стерлингов?
— Не смейтесь, дядько. Платить, так платите законными — советскими.
— Ах, господину хорошему советские подходят! — Весь этот разговор забавлял Анания Титыча, скучавшего на стоящем без дела судне. — Нет у меня советских. Понял? Нет!
Бледный, растерянный, Марченко оглянулся, как бы надеясь найти у кого-нибудь сочувствие и поддержку. Но он стоял с хозяином один на один. Да еще на пирсе возле шхуны задержался случайный прохожий.
Обветренное, красное лицо Анания Титыча хранило тупое спокойствие. Просить его бесполезно; он решил и не изменит решения. Когда Георгий понял это, в сердце безропотного юноши начал закипать гнев. Терять нечего, так хоть выскажет хозяину все, что думает о нем.
— Не денег у вас нема, — еле шевеля онемевшими от волнения губами, сказал Марченко, — совести у вас нема.
— Чего? — белесые ресницы Анания Титыча дрогнули. — Ой, Егорка, помолчи! Хуже будет.
— Хуже?! — Марченко показалось, что вал с моря перелетел через брекватер, поднял, закружил шхуну: дрогнула палуба под ногами, темно стало в глазах… Нет, это не морская волна… Это от гнева закружилась голова. — Кровосос ты, чтоб ты издох, чтоб тебе на том и на этом свете без пристани приставать! — Георгий выпаливал запас ругани, накопленный за время пребывания на шхуне, залпом.
— Пава! — бросил через плечо Ананий Титыч.
Стукнула дверь, и на пороге кормовой каюты появился еще один член экипажа — зять Анания Титыча Пава Крысько: на тонких губах хулиганская улыбочка, походка вразвалку, руки по локоть засунуты в карманы брюк «клеш». Взгляд черных глаз не туповато-злобный, как у Анания Титыча, а горячий, быстрый, меткий. Ананий Титыч, если его разъярить, засопит, полезет драться, а Пава сунет нож под ребро и пойдет себе вразвалочку дальше.
— Чего изволите, папаша? — не вынимая изо рта самокрутки, процедил сквозь зубы Пава.
— Господин хороший со шхуны уходить не желают. Понравилось даровой хлеб трескать.
— Этот? — Пава сплюнул через борт, едва не задев Марченко. — Напрасно вы, папаша, свою особу утруждаете. Я с ним побеседую.
Пава шагнул к Марченко. Матрос отодвинулся.
— Вы, папаша, в каюту идите, бо продует, а я в секунд все улажу… Ты, дельфин безмозглый! — Пава рывком вынул из кармана смуглые костистые кулаки.
— Погоди-ка! — внезапно раздался голос с причала.
Трое на шхуне застыли не шевелясь. С высоты пирса на них смотрел незнакомый человек — прохожий, которого Георгий заметил, когда разговаривал с хозяином. На нем были галифе с кожаными леями, потертая коричневая кожаная тужурка и черный суконный картуз. Стоял незнакомец, расставив ноги, твердо упираясь ими в бетон пристани, — сразу с места такого не сдвинешь. Руки он заложил за спину, чуть склонив голову набок, и сверху вниз поглядывал на всех троих.
— Погоди-ка, — повторил незнакомец.
— Чего мне годить? — грубо ответил Пава. Однако он остановился, спрятал кулаки в карманы, — узнал Яна Рауда, сотрудника Чека. — Не суй свой нос, куда не надо. Ты что, контрабанду у нас нашел? В море без спроса выходим? Знай свое дело — бандюг ловить, а к нам не лезь.
— Знаю свое дело, знаю, не беспокойся. — Серые, как сегодняшнее штормовое море, глаза чекиста встретились с горячим взглядом Павы. В один миг мускулистое тело Крысько напряглось, он даже присел, как волк, готовящийся к прыжку. — А с контрабандой ты тоже от меня не смоешься, — продолжал Рауд, как бы не замечая злобного взгляда Павы. — Уплатите парню, что следует.
— Я и плачу, — ответил Ананий Титыч. — Полный расчет до последнего карбованца.
— Не лги. Я тут стоял, слышал и видел, как ты ему вместо денег бандитские бумажки совал.
— Ой, лишенько! Что ж это делается? — по-бабьи заголосил Ананий Титыч.
Пава молчал, стиснув зубы, косо поглядывая на Рауда.
— Ты, парень, — Рауд повернулся к Георгию, и глаза чекиста сразу посветлели, из серых стали голубыми, веселыми, — крой в кубрик, собирай вещички свои, пока хозяин будет мошну развязывать. Тебе на шхуне оставаться больше нельзя, сам понимаешь.
Георгий исчез в кубрике. Крысько кинулся было за ним.
— Стой! — коротким восклицанием Рауд как бы пригвоздил Паву к месту. — Чего тебе там надо?
Пава скрипнул зубами, но, скрывая ярость, встал спиной к Рауду, засвистел веселенький мотивчик.
— Нету у меня денег, хлеба не на что купить! — ныл хозяин «Святого Николая».
Рауд, не обращая на Анания Титыча никакого внимания, равнодушно поглядывал на подплывший к борту шхуны обломок спасательного круга с полустертыми буквами«…ий» — остатком надписи названия корабля. «Так и человек — сорвется со своего места и пропадет, понесет его неизвестно куда, — подумал Рауд. — Надо помочь парню. Молодой он еще, может попасть на плохую дорогу».
Уложить вещи для Георгия оказалось делом несложным. Через минуту он выскочил из кубрика с небольшим свертком в руке и остановился в нескольких шагах от Анания Титыча.
— Так, — не повышая голоса, сказал Рауд. — Рассчитывайся.
Ананий Титыч побагровел.
— Не будешь? — Рауд спросил спокойно, без малейшей угрозы, но Пава сразу понял: чекист настоит на своем, платить придется.
— С какого времени ты на шхуне? — обратился Рауд к Марченко.
— С пасхи, — ответил Георгий.
— Платил он тебе?
— Нет.
— С весны до глубокой осени ни разу?
— Ни разу.
— Развязывай мошну, хозяин. Добром советую.
Пава был злее, но и умнее своего тестя.
— Отдайте ему, папаша, — хмуро посоветовал он. — Чтоб тебе наши деньги колом в глотке стали.
Расстегнув венцераду, Ананий Титыч достал из-под рубашки холщовый мешочек на грязном шнурке. Долго мусолил деньги. Придирчиво отбирал самые мятые и потрепанные.
— Живей! Не с миллионами расстаешься, — в конце концов не вытерпел Рауд.
— На, — глухо сказал Ананий Титыч. — Бог милостив, я с тобой еще встречусь, ты меня еще попомнишь.
— Пойдем, товарищ, — Рауд протянул руку Георгию, помогая прыгнуть со шхуны на пирс. — Как звать тебя?
— Егор Марченко.
— Георгий? А откуда сам? Родные есть в городе?
Они шли вдоль причала мимо пустых пакгаузов, полуразрушенных портовых зданий, покинутых командами судов.
— Плохо дело, — подвел Рауд итог рассказу о положении Марченко. — Специальности, говоришь, никакой, денег мало, родных и друзей нет. Ладно, не горюй, всем трудно сейчас. После гражданской войны разруха — порт, видишь, пустой, у биржи безработные с утра до вечера толкутся… Но ничего, беляков одолели и с разрухой справимся. Главное — теперь власть наша, не выпустим, — вытянув руку перед собой, Рауд сжал кулак. Было в этом жесте столько силы и уверенности, что Марченко проникся бесконечным доверием к новому знакомому.
— Пока пойдем ко мне, — решил Рауд. — А там видно будет. Определю тебя, не бойся.
Так Георгий Марченко познакомился с чекистом Яном Раудом — в прошлом политическим ссыльным, эмигрантом, который состоял в партии большевиков со дня ее основания. Рауд не бросил на произвол судьбы неопытного деревенского парня, который не имел никаких средств к существованию и в большом городе мог или умереть с голоду, или стать преступником. Рауд знал лучше других, что, например, Савка-Ухарь особенно охотно вербует в свою шайку молодых, не знающих жизни парней. Савка постепенно втягивает их в «дела», превращает в закоренелых преступников, которым нет возврата в общество. И Ян Рауд, коль скоро это зависело от него, не имел права допустить, чтобы хоть одного человека постигла подобная судьба. Юноша ему понравился. Рауду казалось, что парень напоминает его самого, каким он был много лет назад в маленькой латышской деревушке, затерянной среди высоких сосен. Сосны росли на дюнах мелкого, как пыль, бело-кремового песка. Когда дул ветер с моря, песок с сухим шелестом струился меж толстых древесных корней…
Марченко прожил у Рауда три дня. Эти три дня, впоследствии часто вспоминал Марченко, дали ему больше, пожалуй, чем вся предыдущая жизнь. У себя в селе Георгий окончил четыре класса, и не довелось ему потом прочесть ни одной книги. Интересы его ограничивались кругом насущных житейских забот: прокормиться, помочь отцу. Мечты не шли дальше собственной хаты, лошади, клочка земли. Однажды он подумал: хорошо бы найти клад, купить собственную шхуну, вроде «Святого Николая», но тут же рассмеялся: клады находят только в сказках. Знал Егор: была гражданская война, красные победили белых и хотят теперь сделать счастливыми всех бедняков. Как это будет сделано, он не представлял и никогда не думал, что и сам может участвовать в строительстве новой жизни.
В тот вечер, когда Марченко покинул шхуну, Ян Рауд много рассказывал юноше о революции, о своих скитаниях, обо всем, что происходит в молодой Советской республике. Огромный мир раскрывался перед парнем из глухого приморского села, мир, где сражались и, если нужно, отдавали жизнь за великую идею коммунизма, мир больших чувств и больших подвигов, мир, который должен принадлежать и будет принадлежать трудящимся. Вздрагивал оранжевый язычок коптилки, в окна бился холодный ветер, а Георгий не видел и не слышал ничего, кроме спокойного, неторопливого рассказа Рауда. И стены неуютной холодной комнаты раздвигались, и Марченко видел всю свою родную страну с ее тысячеверстными просторами, полями, лесами, величавыми реками, с Кремлем, где жил и работал Ленин. Ленин! Его Ян Рауд встречал не раз и рассказывать о нем мог без конца.
Так продолжалось три вечера подряд. На четвертый Рауд не вернулся домой. Егор прождал его всю ночь напролет. А утром пришел человек в длинной кавалерийской шинели.
— Пойдем, — не здороваясь, сказал он. — Товарищ Ян хочет тебя видеть.
Больше он не сказал ничего, но у Марченко тревожно забилось сердце.
Они сели в открытый тупоносый автомобиль. Разболтанная старая машина на ходу то дребезжала, то грустно попискивала. Георгий впервые ехал в автомобиле, и необычное путешествие отвлекло от мыслей о Рауде.
Остановились у трехэтажного дома с широкими окнами. Спутник Марченко знаком позвал за собой юношу. Они шагали по длинным коридорам, в которых стоял неприятный, не знакомый Георгию запах лекарств.
У двери в конце коридора их ждала женщина в белом халате.
— Ну? — отрывисто спросил спутник Марченко.
Она молча покачала головой.
— Неужели?..
— Да… — опустила глаза женщина.
Егор порывисто отстранил своего спутника и ворвался в комнату.
На железной койке, под полинявшим байковым одеялом, лежал Ян Рауд. Он с трудом повернул голову.
— Пришли… Спасибо, товарищ Фомин. И тебе спасибо, Георгий… Хотел повидать тебя… Я, вот видишь… Всё… Пять пуль… Не выберусь… — Он говорил не спокойно и веско, как всегда, а торопясь, невнятно. — Товарищ Фомин… Сведи его… к комиссару… пусть пристроят… В городе никого нет… никого у него нет…
— Не надо, Ян, — сказал Фомин, — ты непременно выберешься. Комиссар приказал привезти профессора.
— Профессор был… Я знаю… Всё…
Фомин посмотрел на медицинскую сестру и по взгляду ее понял: раненый не ошибается.
— Георгий, подойди сюда…
Марченко приблизился к койке и встал, вытянувшись, как солдат у знамени.
— Помни… Надо жить так, чтобы не было страшно умирать… Помни это, Георгий… Дай руку.
Он хотел протянуть руку Марченко и не смог — чуть-чуть зашевелились худые длинные пальцы. Марченко неловко и нежно пожал их.
Раненый закрыл глаза. Оказывается, стоит только сделать это, и превратишься в молодого парня — сверстника Георгия. Вот Ян идет с Велтой по дюнам. Ноги увязают в мелком белом песке, перешептываются над головой сосны. У Велты ласковые глаза, от солнечных лучей ее волосы светятся, как янтарь, который выбрасывает море после шторма. Велта хочет ехать в Ригу, поступить на фабрику. Ян поедет с ней, в Риге они поженятся. Согласна, Велта? Она пожимает Яну руку. Вот и хорошо, Велта! Все будет хорошо…
Трое, стоявшие у койки, слушали отрывистые, бессвязные слова на незнакомом языке.
— Велта, — тихо сказал Фомин. — Наверно, деревня, где он родился?
— Нет, — так же тихо ответила медицинская сестра. — Это латышское женское имя.
— Велта, — последний раз позвал Рауд и замолк. Это было очень страшно. Но еще страшнее стало Георгию, когда вдруг всхлипнул Фомин — седой крепкий человек. Слезы медленно текли по небритым щекам, и Фомин не старался утирать их.
Властным материнским движением женщина обняла Фомина за плечи.
— Перестань. Этим не вернешь, — сказала она.
Фомин наклонился, поцеловал Рауда в лоб:
— Прощай, товарищ Ян.
Георгий тоже прикоснулся губами ко лбу человека, которого мало знал, но полюбил на всю жизнь.
Оставив медицинскую сестру в комнате умершего, Фомин и Марченко опять зашагали по бесконечному коридору.
— Кто его? — спросил Марченко, когда садились в машину. Он не мог выговорить «убил», гнал от себя мысль, что Рауда уже нет. Фомин понял вопрос и без этого последнего слова.
— Савка-Ухарь во время облавы. А сам бежал.
За всю дорогу больше не проронили ни слова. Марченко думал, что Фомин отвезет его обратно в тот дом, где он жил с Раудом, но машина поехала в другом направлении и остановилась.
— Идем, — приказал Фомин.
В большой накуренной комнате, на подоконнике, на деревянном, с поломанной спинкой диване сидели люди.
— Где комиссар?
— Там, — указал один на полуоткрытую дверь. Фомин осторожно постучал. Когда ответили: «Войдите», — толкнул Марченко вперед.
— Товарищ комиссар! Вот парень, о котором просил позаботиться товарищ Ян. Его фамилия Марченко.
Комиссар выглядел бы не старше тридцати пяти — сорока лет, если бы не седые виски и не усталое лицо.
— Здравствуй, — он энергично пожал руку Георгия. — Что думаешь делать дальше?
Юноша почувствовал: сейчас решается его судьба и именно сейчас надо высказать мысль, которая родилась у койки умирающего Рауда. С той минуты она все больше овладевала всеми помыслами Георгия.
— Я прошу… — от волнения Марченко не мог говорить, и прошло какое-то время, пока он овладел собой. — Прошу вас взять меня к себе… Мне надо отплатить за Яна Арвидовича. Я все равно убью того бандюгу.
— Правильно! — вырвалось у Фомина.
Комиссар сел за стол. Может быть, в одном из ящиков этого стола среди других бумаг лежала и инструкция, в которой было предусмотрено, кого, как и по каким правилам зачислять в сотрудники Чека. Может быть, по этой инструкции следовало отказать этому парню. Однако комиссар знал, что нет инструкций на все случаи жизни, и еще он знал, что память о Яне Рауде всегда будет священной для Марченко и получится из него настоящий человек, если помочь ему сейчас. Комиссар принял решение:
— Ты будешь работать у нас…
Прошло около недели. Георгий впервые участвовал в выполнении оперативного задания. Стало известно, что сегодня Савка-Ухарь с несколькими приближенными ночует на Сахалинчике — в окраинном районе за вокзалом.
После полуночи чекисты оцепили длинное низкое здание. Окна его были завешены изнутри, поблизости не было ни одного постороннего. Марченко поставили у пролома обветшавшей каменной стены. От нее неприятно пахло сыростью. Прикоснувшись к камню, Георгий почувствовал под пальцами влажный, осклизлый мох.
— Он вряд ли пойдет сюда, но ты гляди в оба, — Фомин указал Георгию на пролом, ободряюще тронул Марченко за локоть и исчез в темноте.
Прямо перед Георгием белела стена дома, правее — бесформенное приземистое строение, наверное сарай. Почему так тихо и так темно? Хоть бы луна выглянула! На небе ни звездочки. Далеко, должно быть возле Чумной горы, залаяла собака. Сколько он стоит здесь? Четверть часа? Час? Почему так тихо? Вдруг Савки-Ухаря не оказалось дома, и все ушли! А Савка вернется сюда. Пять пуль! Он всадил в Рауда пять пуль!..
Георгий крепче сжал наган и, почувствовав тепло рубчатой рукоятки револьвера, немного успокоился. Вовсе не час он стоит на посту! Десяти минут не прошло с тех пор, как скрылся Фомин. Конечно, десяти ми…
— Руки вверх! Сдавайся! — разорвал тишину голос комиссара. Сразу пропали остатки страха. Георгий, прислонившись к стене, напряженно всматривался в темноту. В ответ комиссару защелкали револьверные выстрелы, разорвалась граната.
Затем наступила тишина. И в этой тишине Марченко внезапно услышал дыхание приближающегося человека, заметил темную тень, бегущую прямо к пролому.
Марченко никогда не видел Савки-Ухаря, а если бы и знал его в лицо, в такой темноте все равно не смог бы рассмотреть, кто бежит. Но, сам не зная почему, и ни на секунду не сомневаясь в правильности своей догадки, Георгий сразу понял: перед ним убийца Рауда. При этой мысли Марченко забыл о револьвере. Не пулей — своими руками он должен расправиться с Савкой-Ухарем! Марченко прыгнул бандиту навстречу, сшиб его с ног. Что произошло дальше, Георгий помнил плохо. Под его кулаками вздрагивало дряблое жирное тело, и, потеряв от ярости всякий контроль над собой, Марченко колотил по нему. Он бил не только Савку-Ухаря. Он бил хозяина шхуны, злого и наглого Паву Крысько, богатеев, издевавшихся над отцом Георгия, — весь ненавистный старый мир, с которым боролся Ян Рауд, самый дорогой для Георгия человек.
Сильная рука схватила Марченко за воротник, отбросила в сторону. Он прислонился к стене задыхаясь.
— Перестань! — сердито сказал неизвестно откуда появившийся Фомин. — Так нельзя… А ты, гад, вставай…
С тех пор прошло почти тридцать лет. И, глядя на Георгия Николаевича, одетого в скромный домашний китель, занятого шахматными этюдами — любимым развлечением, посторонний человек никогда бы не подумал, что этот самый Марченко один заставил сдаться целую шайку бандитов в Одессе, застрелив в упор их главаря Сеньку-Декольте. Что первый свой орден Марченко получил, раскрыв готовившуюся крупную диверсию на судостроительном заводе. Что под руководством Марченко ликвидирована крупная организация контрабандистов, раскинувшая сеть в нескольких портовых городах.
Работал Марченко и на Черном море, и на Каспии, и в Ленинграде. На груди его краснел глубокий шрам — след от удара бандитским ножом; на предплечье и бедре оставили неизгладимую память пули маузера; спину в том месте, где когда-то была глубокая рана, нанесенная осколком гранаты, перечеркивал тонкий рубец. Эту гранату бросил в контрразведчиков начальник группы гитлеровских шпионов, арестом которых руководил Марченко. «Мне всегда, везло, — шутил Георгий Николаевич, если речь заходила об опасностях. — Убивали шесть раз, но до смерти — ни разу». В трудные и опасные двадцатые годы, работая в Чека, Марченко женился на сестре своего друга, тоже чекиста, убитого басмачами. Глаша Волкова оказалась настоящей подругой своему мужу. Несмотря на частые переезды из города в город, а может быть, благодаря им, Глафира Прокофьевна каждый раз устраивалась на новом месте так, как будто здесь предстояло жить долгие годы.
Вечера муж и жена любили проводить вместе в столовой, занимаясь каждый своим делом. Он — рослый, сильный, без малейших признаков приближающейся старости, несмотря на без малого пятьдесят лет, с характерными чертами лица: прямой, крупный нос, пристально глядящие из-под мохнатых бровей глаза, крепкий подбородок. Она — живая, энергичная, тоже казалась бы моложе своего возраста, если бы не глубокие морщины на лбу — следы постоянной тревоги за мужа. Но в такие вечера все забывалось, и казалось Георгию Николаевичу, что не было тревог и опасностей прожитых лет и сидит за столом против него та самая Глаша, с которой познакомился он в трудные годы своей молодости.
Не имел Георгий Николаевич оснований сетовать и на сыновей: один учился в медицинском институте, второй плавал штурманом на торговом судне.
В общежитии капитан первого ранга (каперанг иногда сокращенно говорят моряки) Марченко слыл человеком общительным, веселым.
Его считали интересным собеседником, и был он во многих домах желанным гостем. Он тоже охотно принимал у себя гостей.
В Энске Георгий Николаевич особенно сблизился с соседом — морским инженером-конструктором Василием Петровичем Борисовым. Борисов был вдов, жил с восемнадцатилетней дочерью Асей, студенткой института иностранных языков, и частенько Марченко и Борисовы проводили вечера вместе.
Мужчины играли в шахматы, Глафира Прокофьевна вышивала, а Ася рассказывала об очередном увлечении: то это была музыка, то парусный спорт. Сейчас ее заинтересовала вышивка «крестиком» — занятие хитрое, требующее сноровки. Глафира Прокофьевна была великой мастерицей этого дела и охотно делилась с Асей его секретами. Муж и жена Марченко в свое время мечтали о дочке, — веселая, бойкая Ася нравилась им. Сыновья были далеко, и, может быть, девушка в какой-то мере смягчала тоску о вылетевших из родительского гнезда птенцах.
Однажды вечером все четверо друзей были в сборе. Глафира Прокофьевна и Ася разбирали новый рисунок покрывала, раздобытый Асей у подруги, мужчины окончили очередную шахматную партию и беседовали.
— Георгий Николаевич, — неожиданно заговорила Ася, — скажите, был ли хоть один случай в вашей жизни, когда врагам удавалось уйти от вас? Мы поспорили с Глафирой Прокофьевной, и я говорю, что от вас не удрал бы даже самый ловкий шпион.
— Ты не права, Асенька. Враг ведь хитер. Чувствуя близкий провал, он не складывает оружия. Именно здесь начинается самая ожесточенная борьба, и, что греха таить, не всегда дело идет так, как тебе хочется. Иногда неудача постигала людей и потолковее меня.
— Кстати, что значит «потолковее» применительно к вашей профессии? — вмешался Борисов. — По-моему, чекистом надо родиться. Есть ряд определенных качеств, необходимых для этой работы, выработать которые, по-моему, нельзя. Например, самообладание, постоянная выдержка, храбрость наконец. Не все же могут стать храбрецами.
— Конечно, — Марченко ответил не сразу, а помедлив долю секунды, как бы предоставляя собеседнику возможность высказать мысль до конца. — Храбрость — качество, присущее далеко не каждому. Но выработать его возможно. У меня был подчиненный. Когда он пришел к нам, он был очень труслив но со временем из него выработался храбрый, надежный работник.
— Почему же он перестал бояться? — спроса инженер. — Откуда взялась храбрость?
— Попробую объяснить. Он, конечно, боится. Боится опасности, боли, смерти, да и вряд ли есть люди, которые не боятся этого. Но он знает: иногда нужно, не раздумывая, рисковать жизнью. Вот этому он научился, работая у нас.
— В этом и я с вами согласен, но я говорю о другом, — не сдавался инженер. — О тех качествам которыми должен обладать именно чекист. Педагог допустим, должен любить детей, иначе он не станет хорошим педагогом, летчик — не бояться качки. Такова специфика профессии. Есть она и в вашем деле. Меня например, поражает ваша способность замечать и запоминать все до мелочей.
— Привычка, — Георгий Николаевич начал расставлять шахматные фигуры на доске. — Иногда пустячной мелочи зависит многое. В какой руке? — Марченко протянул Борисову зажатые в кулаке фигуры. — Сыграем еще партийку? Или вы устали?
— Нет, отчего же. Давайте… Я даже последнее время решил подражать вам, попробовал столь же внимательно смотреть на все вокруг.
— И что же получилось? Ваш ход.
— Сейчас. Долго вообще ничего не получалось. А сегодня вот могу немного похвалиться: наверное, сказалась тренировка — заметил, что встречаю одного и того же человека трижды в течение дня, причем в разных частях города.
— Одного человека трижды за день? — каперанг сказал это совершенно спокойно, но Глафира Прокофьевна, за много лет совместной жизни изучившая значение малейшего оттенка в голосе мужа, подняла глаза от вышивки, пристально посмотрела на Георгия Николаевича и, не сказав ничего, снова занялась делом.
— Где же вы его видели? — спросил Георгий Николаевич.
— Конем мы походим сюда… Хотя нет, постойте, дайте подумать. А, была не была… Первый раз встретил у ворот нашего дома, потом, когда выходил из конструкторского бюро, — он шел по другой стороне улицы, а в третий раз в трамвае.
— Ваш конь может наделать мне хлопот. Пешку беру. Посмотрим, как теперь вы выйдете из положения.
— Без особых затруднений. Шах.
— Этот вариант я предусмотрел. Ухожу от шаха.
Несколько минут игра продолжалась в молчании, прерываемом только короткими возгласами: «Так!», «А вот так!», «А мы его сюда», — и односложными замечаниями женщин, занятых вышивкой.
— Да, — грустно сказал инженер. — Сдаюсь. А всему виною тот конь. Не надо было им шаховать. Сегодня вы из четырех партий три выиграли.
— Не огорчайтесь. Давайте лучше чай пить.
— Не возражаю.
Пока Глафира Прокофьевна с помощью Аси накрывала на стол, беседа продолжалась.
— Выработать в себе постоянную внимательность к окружающему не так сложно, как вы думаете, — сказал каперанг. — Нужна определенная система и тренировка. Чем привлек ваше внимание человек, о котором вы только что рассказывали?
— Ничем особенным. Когда я в первый раз его увидел, то подумал: могу ли я, как вы, например, угадать профессию первого встречного? Вгляделся в него получше, стал определять, что он собой представляет.
— И что определили? — улыбнулся Марченко, — улыбка очень шла к нему.
— Мужчина лет под сорок. Одет в потрепанный военный костюм, — инженер невольно стал подражать манере каперанга говорить короткими фразами. — Значит, демобилизованный. На ногах ботинки с обмотками. Значит, бывший солдат. Офицеры ботинок не носят. А дальше, как ни ломал себе голову, догадаться больше ни о чем не мог.
— Но были у него свои приметы, характерные черты?
— Нет, физиономия неопределенная, роста среднего.
— Поношенный военный костюм, — повторил Mapченко. — Ботинки с обмотками? Коричневые или черные?
— Не помню.
— На голове пилотка?
— Тоже не заметил.
— Короче говоря, — сказал Марченко, — вы по-настоящему не рассмотрели ничего. Сейчас на улицах можно видеть сотни людей в военных костюмах и ботинках с обмотками вместо сапог. Поэтому-то вам показалось, что вы снова и снова встретили одного и того же человека.
— Вовсе нет, — чуть обиженно возразил инженер. — Не настолько уж я рассеян. У бюро был именно тот, кого я видел утром: в том же костюме, шел так же неторопливо, засунув руки в карманы.
— Ага, вот выясняется конкретная деталь. Ходит неторопливой походкой. Держит руки в карманах. Но почему вы так уверены, что в трамвае оказался опять он?
— Я ведь внимательно рассматривал его в первый раз, потому запомнил и костюм, и обмотки, и манеру держать сигарету в углу рта.
— Вы настоящий Шерлок Холмс! — с насмешливой интонацией воскликнул Марченко. — Сколько примет рассказали! Среднего роста. Черты лица без особых изъянов или других примет. Одет в старый военный костюм. На ногах — ботинки с обмотками. Ходит неторопливой походкой. Руки в карманах. Курит не папиросы, а сигареты. Держит сигарету в углу рта. Неплохо.
— Неужели я все это вам рассказал? — искренне удивился Борисов.
— А кто же еще?
— Действительно, я оказался зорче, чем думал.
— Вы сами опровергли свое утверждение о моей необыкновенной наблюдательности. Я вижу то, что и все люди, но умею систематизировать наблюдения и делать из них выводы. Сначала для этого требуется определенное усилие. Потом входит в привычку, совершается автоматически, незаметно для самого себя.
— Побежден, сдаюсь. В споре, как и в шахматах, вы одержали верх. Хотя то, о чем мы говорили сейчас, наблюдательность, так сказать, самого низшего сорта. В настоящем чекистском деле требуется гораздо более сложная и тонкая.
— Конечно, я показал вам простейший пример. А бывают гораздо более трудные.
— Что и говорить!.. Однако мы засиделись, пора и честь знать! Спокойной ночи. Прощайся, Ася.
Проводив гостей, Глафира Прокофьевна подошла к мужу:
— Что, Егор, неспроста все это?
Марченко успокаивающе прижал к груди голову жены:
— Ничего, Глашенька, не волнуйся.
Капитан первого ранга направился к себе в кабинет, снял телефонную трубку:
— Дежурный? Говорит Марченко. Передайте, чтобы завтра в десять тридцать ко мне явился лейтенант Бурлака.
Предварительно взглянув на часы, которые показывали ровно половину одиннадцатого, Иван Бурлака, франтоватый флотский лейтенант, щеголяющий безукоризненно сшитым форменным костюмом, ослепительным блеском накрахмаленного воротничка и выдраенных пуговиц, постучался в дверь кабинета Марченко.
— Разрешите войти, товарищ капитан первого ранга?
— Пожалуйста. Садитесь.
Опустившись на стул, лейтенант вопросительно взглянул на своего начальника. По нахмуренным бровям, сердитому взгляду каперанга Бурлака сразу понял: Марченко чем-то недоволен.
Мгновение в комнате стояла тишина.
— Как провели вчера свободный вечер? — спросил Марченко.
— Отлично, — неуверенным тоном ответил лейтенант. Стариковски-брюзжащие нотки в голосе Георгия Николаевича укрепили уверенность Бурлаки в том, что Марченко не в духе. О причине недовольства Бурлака пока мог только гадать.
— На пляже, наверно, были? Купались?
— Так точно, товарищ капитан первого ранга. — Иван начал понимать, в чем дело.
— Хорошо выкупались?
— Так точно, товарищ капитан первого ранга.
— Далеко плавали?
— Никак нет, товарищ капитан первого ранга. Всего тысячи на полторы метров от берега.
— Ну, а может, на тысячу восемьсот? Или на восемьсот?
— Никак нет, товарищ капитан первого ранга. Не больше двух.
— В сильное волнение заплывать на два километра от берега! Да еще девушку за собой потащил!
— Ах, так вот кто вам насплетничал! — вырвалось у лейтенанта. — Ася! Сама же меня подстрекала, а потом…
— У вас есть своя голова на плечах. Сколько раз я делал вам замечания! Если офицер в неслужебное время совершает глупости, то может их сделать и на работе. Нельзя так рисковать. А вдруг сердечный припадок?
— Что вы, товарищ капитан первого ранга! Какой там у меня сердечный припадок? Со здоровьем — порядок полный.
Георгий Николаевич глянул на Ивана и невольно рассмеялся. Худощавое, покрытое загаром лицо Бурлаки, гибкая, стройная фигура, крепкие руки никак не вязались с мыслью о болезни.
— Ну ладно, — продолжая смеяться, сказал Марченко. — Действительно, ты и болезнь — понятия несовместимые. Однако батьке твоему сообщу. Обязательно.
— Как хотите, товарищ капитан первого ранга. Он-то и учил меня моря не бояться. Сам пловец первостатейный, азартнее нас с Асей.
— Ничего. Если я пожалуюсь, задаст перцу. Ну ладно…
Марченко вышел из-за стола, задумчиво посмотрел на Бурлаку и сел в кресло напротив лейтенанта.
— Вчера узнал новость. Из разговора с Борисовым. Неожиданную и скверную. Похоже, за ним следят. Он встречал одного и того же субъекта трижды за день.
— Я требовал выделить человека для постоянной охраны Борисова, вы меня не поддержали, — считая себя правым, лейтенант не скрывал своих мыслей.
— Вы меня упрекаете?
— Да.
Каперанг сам никогда не стеснялся прямо выражать свое мнение и ценил это качество в других. Однако сейчас Георгий Николаевич считал, что Бурлака отстаивает неправильную точку зрения.
— Напрасно. В охране не было необходимости. Мы очень сдружились с Борисовым, часто видимся с ним. Я и так узнаю все, что у него случается за день. Это тоже охрана.
Бурлака не мог не согласиться с начальником. Днем на улицах большого города Борисов в безопасности. Вот если его заманят в подозрительную компанию, в далекое от посторонних глаз место — дело другое. Но Марченко не допустит, и сам Борисов не ротозей.
— Учтите и психологический фактор, — продолжал каперанг, — Борисов — конструктор, человек творческого труда. Ему надо сохранять спокойствие духа. А если к вам ставят охрану, какое тут спокойствие! Самый хладнокровный утратит равновесие.
— Вы поделились с Борисовым своими подозрениями? — спросил лейтенант.
— Зачем зря волновать его? — ответил Марченко вопросом на вопрос.
— Да, да, конечно.
— Но я под благовидным предлогом попрошу Борисова в эти дни чаще появляться на улице. Постараемся установить: простое совпадение то, о чем он рассказывал, или действительно это слежка, — сказал каперанг.
— Если обнаружим — возьмем врага и будет полный порядок!
— Увы, далеко не полный, — улыбнулся Марченко одному из любимых выражений лейтенанта. — В нашем деле самый короткий путь не всегда верный. Ну, задержим неизвестного, найдем улики, разоблачающие его как шпиона. Допустим, даже он во всем сознается, выдаст сообщников. Вы думаете, они станут ждать, пока мы за ними придем? Нет! Они немедленно скроются. Уйдут в глубокое подполье. Замрут до поры до времени.
— Понял, надо, в свою очередь, выследить того, кто организовал наблюдение за Борисовым, — сказал лейтенант.
— Вот именно. Однако нити, которые мы должны ухватить, длиннее, чем вы думаете. Сопоставьте факты. Начнем, казалось бы, с очень далекого. Вам это может показаться неожиданным, а для меня это звенья одной вероятной цепи. Капитан судна, которое плавает не у наших берегов, может не знать о минной опасности в Энском заливе. Но если он идет в наш порт, начальство обязано сообщить о минных полях капитану. Всех, кого следует, мы информировали достаточно широко. Сообщили данные: мины исключительной мощности неизвестной ранее конструкции, не подрываются существующими тралами. Позже установлено и название — «голубая смерть», последняя новинка гитлеровской морской техники. Применить ее широко не успели — война кончилась. Завод, где их изготавливали, взорван. Кто работал там, погибли. Чертежи «голубой смерти» бесследно исчезли.
— Уничтожили при взрыве завода?
— Неизвестно и не столь важно. Важнее другое. Одному из знающих о «голубой смерти», некоему фон Грауницу, удалось бежать на Запад. Его видели. Живет под своей фамилией, не скрываясь.
— Ясно, — с глубоким вздохом сказал лейтенант. — Стараясь кой-кому прислужиться, фон Грауниц сообщил про «голубую смерть». А господа империалисты, вместо того чтобы опубликовать секрет конструкции мины, а затем сделать специальный трал и уничтожить «голубую смерть», держат ее в секрете.
— История раскроет много тайн, похлеще этой, — пожал плечами Марченко.
— А когда впервые обнаружили мины в Энском заливе?
— Перед самым концом войны. На них взорвался французский теплоход «Эжени Самбор». Вторая жертва — советский рыболовный сейнер «Гагара». Погибло пять человек команды. На «Эжени Самбор» никто не уцелел. Минировали, вероятно, с гитлеровской подводной лодки. Глубины большие, подойти она могла. С риском, конечно, но не особенным. Однако это только предположение. Что происходило в действительности, мы не знаем.
— Так или иначе, — вставил Бурлака, — район объявили запретным для плавания из-за минной угрозы. В двадцати милях на юг от Энска, пересекая пеленг мыса Островной, все суда должны поворачивать на северо-северо-восток и, лишь пройдя двенадцать миль, снова взять курс на Энск…
— По непонятным причинам пароход «Маринелла» пренебрегает опасностью, идет через запретный район. В результате гибнет, как «Эжени Самбор» и «Гагара», — продолжал рассуждать Марченко. — Дальше. Многим известно: в Энске живет и работает крупный специалист по минам инженер Борисов. Он, например, руководил работами по разминированию акватории нашего порта.
— Точно, не только руководил, но и лично разряжал гитлеровские «сюрпризы», — подтвердил лейтенант.
— Видели его тогда и работники консульства и различные представители, приезжавшие на иностранных судах. Догадаться, что Борисов займется минами в Энском заливе, не трудно. Так? — Марченко взглянул на Бурлаку и сам себе ответил: — Так. Теперь возле Борисова крутится неизвестный. И я уверен: между гибелью «Маринеллы» и слежкой за Борисовым есть определенная связь.
— Не пойму, — недоумевал Бурлака.
Марченко посмотрел в упор на лейтенанта и убежденно сказал:
— «Маринелла» погибла не случайно.
Лицо Бурлаки выражало недоверие.
— Неужели… Неужели вы думаете, что ее капитана умышленно не предупредили об опасности?
— Да, — тихо, почти не разжимая губ, сказал каперанг.
— Не верю! — вырвалось у Бурлаки. — То-есть, простите, я сомневаюсь не в ваших словах, а в данных, по которым вы пришли к такому выводу. Послать на верную смерть людей! Наконец погибло же судно, владелец его потерпел убыток.
— К сожалению, — медленно и грустно сказал Марченко, — бывают на свете события, в которые трудно поверить… Но они бывают. Владельцам погибших судов выплачивается страховка. Умышленные аварии на море не раз практиковалась еще до войны, особенно в годы кризиса. Сейчас судовладелец, кроме страховки, получает специальную премию от правительства. «Маринелла» — старый пароход. Он пошел бы на слом или стоял на приколе, не принося хозяину ничего, кроме убытка. Война кончилась, и в любом крупном капиталистическом порту уже бездействуют десятки более современных и совершенных, чем «Маринелла», кораблей. Утонув, она дала хозяину прибыль. Вы скажете: а люди? Но мы знаем факты более вопиющие, чем гибель тридцати-сорока моряков.
Бурлаку подавляла жестокая логика рассуждений каперанга.
— Еще больше, чем коммерческое, гибель «Маринеллы» имела военное значение, — говорил Марченко. — Судите. Ваше предположение верно. Фон Грауниц сообщил военно-морской разведке о минах новой конструкции, ранее неизвестных. Конечно, секрет их постарались приберечь, очевидно, поставили на вооружение своего флота. Сведения ценные. Однако надо быть слишком наивными, чтобы поверить фон Грауницу на слово, А наивных людей в разведке нет. Не надейтесь. Начальник, который узнал о «голубой смерти», сразу организовал проверку. Очевидно, не случаен пылкий интерес некоего господина, посещавшего Энск, к обстоятельствам гибели «Эжени Самбор» и «Гагары». Он, видите ли, руководил организацией, занимающейся благотворительностью среди семей моряков, погибших на войне. Я еще тогда отметил у себя в памяти этот интерес, не зная, впрочем, какую он может сослужить службу впоследствии.
Бурлака продолжил мысль каперанга:
— Очевидно, того, что они узнали о гибели «Эжени Самбор» и «Гагары», не хватало для точных выводов. Надеяться, что еще какое-нибудь судно попадет на минное поле, бессмысленно: раз мы объявили район опасным, то корабли обходят его стороной. Требовалось послать кого-нибудь специальным курсом на мины. И, — лейтенант зло насупил брови, — и послали старую «Маринеллу», гибель которой принесла хозяину барыш, разведке — уверенность в полученных ею данных, а морякам… смерть.
— Да, и мы должны сделать, чтобы они были последними жертвами этих мин, — сказал Марченко.
— Точно, — продолжал Бурлака, — но дальше я теряю нить. Борисов взялся за «голубую смерть». Ему удалось сконструировать трал «Надежный», который в значительной мере обезвреживает ее. Скоро Энский залив станет совершенно безопасным для кораблей. Попытка сохранить гитлеровское изобретение для себя провалилась. Чего ради теперь-то пытаться мешать Борисову?
— Видишь ли, — незаметно Марченко перешел на «ты». — Есть много причин пытаться противодействовать Борисову. Некоторые из них, наверное, навсегда останутся нам неизвестны, но кое о чем можно догадаться. Радиус действия трала, сконструированного Борисовым, пока ограничен. «Голубая смерть» побеждена не до конца. «Надежный-2», работу над которым Борисов заканчивает, победит ее окончательно. Это одна сторона дела. Но есть и другая, не менее важная. Существуют, например, магнитные мины. Их уничтожает специальный трал. Для комбинированных магнитно-акустических мин нужно конструировать иной. В данном случае задача обратного порядка. Узнав, каков «Надежный», изменить мину, обезопасить ее от трала. И она опять будет страшной. Вот почему нельзя, чтобы чертежи «Надежного» попали во вражеские руки.
— Раз нельзя, значит не попадут, — громко сказал Бурлака. — Порядок полный.
— Излишняя самоуверенность вредна в нашей работе, — резко ответил Марченко.
Бурлака покраснел. «Глупость сказал, — выругал сам себя лейтенант. — Подумает еще Георгий Николаевич, что я хвастуном заделался».
— Но в общем вы правы, — переходом на «вы» каперанг подчеркнул недовольство. — О «Надежном» могут знать лишь те, кто не станет использовать его в преступных целях… Вот это и есть твой «порядок».
— Будет вам о нем вспоминать, товарищ капитан первого ранга, — жалобно сказал Бурлака. — Не подумавши я ляпнул, просто с языка сорвалось.
— У нас с тобой ничего с языка срываться не должно, — добродушно сказал Марченко. — Вот за это я тебя и корю. Знаю, что ты не из породы хвастунишек… Итак, товарищ лейтенант, обстановка вам полностью ясна. Получите подробно разработанное оперативное задание и действуйте.
— Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга.
Бурлака поднялся со своего места и встал по стойке «смирно». Встал и Марченко.
— Дело сложное, — сказал Марченко. — Тем более сложное, что пока совершенно неясно, с чего оно должно начаться. По существу, мы еще не знаем намерений врага, а нам необходимо их разгадать. О вашей работе докладывайте ежедневно в двадцать три ноль-ноль.
— Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга.
— Можете итти. Желаю успеха.
— Спасибо, товарищ капитан первого ранга.
Задание было очень трудным. Марченко имел основания думать, что вражеские разведчики пойдут на все, стараясь раскрыть секрет «Надежного», но как начнут они, когда, Марченко не знал.
Каперанг отвечал на телефонные звонки, выслушивал доклады сотрудников, подписывал бумаги, но мысли все время возвращались к Борисову и его изобретению…
Бурлака тем временем направился на Пушкинскую улицу. Конструкторское бюро размещалось в особняке, стоящем в глубине старого сада. За садом из-за деревьев виднелись стены разбитых бомбежкой и невосстановленных зданий. С одного бока к саду примыкал гараж, с другого — жилой дом. Квартал был людным, но не шумным: трамваи, троллейбусы, основной поток автомашин сворачивали на главную улицу, не доходя до Пушкинской. Здесь проезжали лишь отдельные автомобили.
«Обстановка для конструкторской работы подходящая, — размышлял лейтенант, медленно шагая по тротуару, — как на даче. Но и пробраться в бюро ночью не особенно сложно. После двенадцати живой души не встретишь, охрана мала. Надо попросить Марченко усилить внутреннюю охрану».
Бурлака миновал бюро, спустился по Пушкинской вниз, к вокзалу. «Как легко и просто на фронте, — размышлял он, — знаешь, где враг, знаешь, как бороться с ним. А теперь? Теперь враг надел маску, притаился в укромном уголке. Он может быть в толпе, торопящейся по делам. Он может сидеть рядом в ресторане, спокойно разговаривать о погоде, о качестве съеденного бифштекса. Многолюдье большого города скрывает лучше всякой шапки-невидимки…»
Бурлака не обратил внимания на шедшего по другой стороне улицы высокого человека. Мало ли прохожих попадается на пути!
Моро тоже не заметил лейтенанта. «Д-35» тревожили свои мысли, мысли мрачные и злые. Он подозревал: в донесениях начальству Винтер приписывает себе сделанное Моро. Грязный мошенник: хочет изобразить Ральфа Моро лишь исполнителем винтеровских гениальных планов. Ничего не выйдет. Моро сумеет постоять за себя, а вернувшись домой, еще успеет изрядно насолить Винтеру.
…Лейтенант советской контрразведки Иван Бурлака и агент «Д-35» Ральф Моро при встрече разошлись, не взглянув друг на друга.
Галстук не прочен. Его можно разорвать одним резким движением. Но галстук-подарок постепенно связал Розанова с «Д-35» крепче железной цепи.
— Я раскусил мальчишку, — хвастался Моро Винтеру, — его можно использовать. У русских есть пословица… Как бы ее понятнее перевести?.. Приблизительно так: там где нет рыб, и омара можно считать рыбой.
Винтер сердито вздохнул:
— Да, это главная трудность нашей работы: абсолютно не на кого опереться. В любой стране я приобретал нужных людей в любых слоях общества — от членов парламента до бандитов. Здесь таких людей нет, и я не знаю, как их найти.
— Вот и приходится довольствоваться сопляками, вроде Розанова, — добавил Моро.
Оба собеседника помолчали. Моро устало смотрел на высокий узкий бокал с вином, стоящий перед ним.
— Все пустяки, все на свете пустяки, — тихо сказал Моро и громко добавил: — Розанов от меня не уйдет.
— Зачем он вам все-таки нужен? — спросил Винтер, оторвавшись от своих дум.
— Дынник носится с мыслью проникнуть в бюро и украсть чертежи трала, у него наклонности уголовника…
— А вам хотелось бы заставить работать на себя профессора эстетики? — с саркастической улыбкой перебил Винтер.
— Да, — серьезно ответил Моро. — Я предпочел бы профессора. Так о чем я говорил?.. В возможность незаметно попасть в бюро я не верю, оно охраняется. Марченко, которому, как вы говорили, поручена охрана бюро, хитер и опытен. Однако старина Моро не глупее его. Я нанесу удар с неожиданной для Марченко стороны. Вот послушайте, — Моро положил руки на стол, близко склонился к собеседнику. — Розанов уже познакомил меня с дочкой инженера, дочка познакомит с отцом. Каждый человек имеет свои слабости, надо уметь их нащупать. Борисов, может быть, тщеславен. Я предложу ему генеральский чин, работу в лучших конструкторских бюро нашей страны. Он может любить выпить. Я превращу его в пьяницу, втяну в долги. Быть может, он труслив. Я сфабрикую историю, угрожающую ему тюрьмой. Что я сделаю, еще не знаю. Пока мне прежде всего надо войти в семью Борисовых. Войти своим человеком, может быть даже женихом дочери инженера. Поможет мне Розанов. Он, правда, кажется, неравнодушен к Борисовой, и моя близость с ней может прийтись ему не по вкусу, но я найду способ полностью подчинить себе Розанова. Это неплохо во всех отношениях. Вдруг он понадобится еще для чего-нибудь?
— Не мне вас учить, Ральф. Следовательно, вы обрабатываете Розанова?
Моро кивнул в ответ.
К цели своей «Д-35» шел настойчиво, его встречи с Розановым стали ежедневными. Новые друзья проводили вместе по нескольку часов почти каждый день. Семену льстила близость пожилого, много повидавшего на своем веку человека, он кичился дружбой с иностранным журналистом.
Многое из сказанного Моро находило сочувственный отклик у Семена. Почти безотчетные, неосознанные мысли Розанова формулировались Моро откровенно, без обиняков.
— Сила сильных — вот закон жизни, — любил повторять Семену Моро. — Надо быть сильным и жить только для себя.
— Это все теоретические рассуждения, — махнул рукой Розанов.
— Смотря для кого, — сухо возразил Моро. — Есть две морали. Одна — толпы, другая — умеющих проникнуть в суть бытия, тех, у кого свой взгляд на окружающее. Можете назвать меня эгоистом, эгоцентристом, чем хотите, но я вам выскажу свое мнение. В жизни бывает всякое, и если иногда приходится пренебречь условностями — тем хуже для условностей.
Разговор этот происходил за столиком ресторана «Волна», расположенного в дальнем конце Морского бульвара. Посетителей сейчас, когда еще не кончился рабочий день, было мало. Никто не обращал на Розанова и Моро внимания.
Моро налил водки Розанову и себе.
— Знаете, почему вы считаете мои слова теоретическими рассуждениями? — продолжал Моро, когда оба выпили. — Я вам объясню. Вы слишком прониклись общепринятыми правилами и не можете отрешиться от них.
«Мальчишка хочет казаться оригинальным, необыкновенным, — думал «Д-35». — Он презирает своих: сверстников, их взгляды. А я его поглажу против шерсти».
— Я? — Моро достиг цели, задев самолюбие Розанова. — Откуда вы это взяли?
— Вы меня извините, Сэм, но старина Моро прямой человек… Вы мыслите по общему шаблону, ваш жизненный путь размечен заранее, в нем нет места романтике, приключению. Институт, затем работа в пыльной канцелярии или школе — вот что вас ждет.
— Не знаю, что меня ждет. — Обида Семена, не прошла, он хотел заставить Моро изменить мнение о себе. — Но я согласен с вами, надо брать от жизни все и только для себя. Какое мне дело до других, до всех громких фраз о пользе для общества!
— Вы правы, — Моро, как бы ставя точку в заключение беседы, крепко хлопнул ладонью по столу. — Думая, а главное, действуя в этом духе, вы сумеете провести свой век безбедно. Поверьте опытности старины Моро, желающего вам добра. И еще: никогда никому не уступайте, Сэм, люди всегда норовят подчинить себе слабых.
Из «Волны» приятели поехали на пляж, искупались, посидели в ресторане-поплавке. Из поплавка перекочевали в шашлычную и заканчивали вечер в ресторане «Театральный» при гостинице, где жил Моро. Семен к этому времени совсем опьянел. Он развалился на стуле против Моро и, бессмысленно глядя в пространство, заплетающимся языком отвечал на односложные реплики собеседника.
— Простите, Сэм, — поднялся со стула Моро, — я на минутку оставлю вас.
Розанов не ответил. От смеси коньяка с шампанским, которой его угостил Моро, Семену стало нехорошо. Лица сидящих за соседними столиками расплылись в мутные пятна, большой зал ресторана то кружился, то начинал покачиваться.
Розанов тяжело откинулся на спинку стула и при этом задел кого-то плечом или его задели — он точно не разобрал.
— Послушайте, — раздался над Семеном раздраженный голос. — Вы толкнули даму. В таких случаях обыкновенно извиняются.
Семен поднял голову и тупо уставился на мужчину лет сорока, который держал под руку молодую женщину в длинном вечернем платье.
— Я говорю, что вежливые люди в таких случаях извиняются, — повторил мужчина.
Розанову не хотелось ни ссориться, ни вообще разговаривать, однако устроить скандал в ресторане считалось среди «стиляг» признаком особой «доблести», и больше по привычке, чем сознательно, Семен произнес, еле ворочая языком:
— Пшел!
— Что? Как вы смеете?
— Пшел вон!
— Вы нахал! — взвизгнул мужчина. — Вы меня оскорбляете!
Спутница потянула его за руку и тоже очень громко сказала:
— Оставьте его, Макс, не связывайтесь. Вы же видите, что он совершенно пьян. Пойдемте.
Громкий разговор привлек внимание посетителей ресторана.
— Никуда я не уйду, — кипятился мужчина. — Я не позволю всякому мальчишке оскорблять меня!
Розанов, пошатываясь, встал и, взявшись обеими руками за спинку стула, чтобы сохранить равновесие, закричал:
— Я тебе покажу, сволочь, ты у меня вылетишь вместе со своей…
Он качнулся в сторону мужчины, и неизвестно, что бы случилось дальше, если бы не появился Моро.
— Вы с ума сошли, Сэм! — гневно сказал он. — Вы понимаете, что вы делаете! Немедленно прочь отсюда!
— Об-бождите, в-вот я его… Я ему…
Моро бесцеремонно схватил Розанова за локти и потащил к дверям, не обращая внимания на его пьяное бормотанье.
На улице стояло такси. Моро втолкнул Розановав машину, сказал шоферу адрес, дал деньги:
— Везите его живее…
Часов в десять следующего утра мать робко постучала в комнату Семена:
— Тебя…
— Что нужно? — перебил Семен.
— Тебя просят к телефону, извини, Сема.
— Какой оболтус вздумал звонить в такую рань? — ворчал Розанов, натягивая пижаму («Моднейшая, цвет — умереть можно», — рассказывал о ней приятелям Семен), и нехотя зашлепал в столовую к телефону. — Да. Я слушаю!
— Сэм? Это я, Моро. Как ваше самочувствие?
— Здравствуйте, здравствуйте, спасибо, что позвонили. Я в порядке, полном порядке, — с Моро Семен говорил иначе, чем с матерью.
— Я попрошу вас, Сэм, сейчас же заехать ко мне.
— С удовольствием, всегда рад провести с вами время…
— Произошла очень дрянная история, — перебил Моро излияния Розанова, — не мешкайте. Быстрота и натиск, как говорил гениальный Суворов.
Обуваясь, Семен долго не мог продеть шнурок в дырочку ботинка. Пальцы дрожали — от вчерашней выпивки или от волнения? Что такое могло произойти? Он, кажется, наскандалил вчера в ресторане?
Не позавтракав, Розанов направился к Моро.
«Д-35» сидел за столом, перелистывая журнал.
— Рад вас видеть, Сэм, в добром здоровье. Прошу, — он указал гостю на кресло рядом с собой. — Вы помните, что произошло вчера? — спросил Моро, в упор глядя на собеседника.
Розанов выгнул дугой подбритые брови:
— Что за вопрос! Мы хорошо погуляли с вами, хорошо побеседовали, хорошо выпили.
— А что было потом?
— Потом? — Розанов немного смутился. — Потом я немного поспорил с каким-то типом.
«Д-35» наклонился вперед. Лицо его стало суровым, резче, чем всегда, обозначились морщины у глаз.
— А знаете, с кем, — Моро сделал ударение на этом слове, — если употребить ваш термин, вы «поспорили»? Вы оскорбили словами и, если бы не мое вмешательство, оскорбили бы действием Макса Винтера — иностранного гражданина, который находится в Советском Союзе по служебным делам.
Розанов, то краснея, то бледнея, с испугом смотрел на Моро.
«Туповато соображает, — подумал «Д-35», — не понимает, что случилось. Ничего, я объясню».
— Мы знакомы с Винтером, — продолжал Моро. — Я еще лежал в постели, когда он позвонил мне и потребовал назвать фамилию молодого человека, с которым я вчера был в ресторане. Винтер взбешен, он хочет обратиться к советским властям с жалобой на вас и потребовать, чтобы вас привлекли к ответственности за хулиганство. Он настаивает, чтобы я был свидетелем на суде.
— На суде! — ахнул Розанов.
«Готово! — обрадованно сказал себе «Д-35». — У него душа ушла в пятки. Еще немного припугнуть, и тогда из него хоть веревки вей».
— А что вы думаете? — сердито ответил вопросом на вопрос Моро. — Вас похвалят за такие выходки?
— Да как же так? — жалобно сказал Семен. Во рту у него пересохло. Он никак не мог овладеть собой.
— Старина Моро откровенный человек и не станет кривить душой. Вашу фамилию Винтеру я назвал — запирательство ни к чему не приведет. Я ваш друг, Сэм, но если меня вызовут в суд, я буду вынужден рассказать истину, хотя это и повредит вам. Присяга, честное слово — святые понятия для меня, Сэм, и я не могу лгать даже ради вас, которого люблю всей душой.
— Я понимаю… присяга… суд, — Розанов и сам не знал, что говорит.
— Эх, Сэм! Ну можно ли вести себя так? В любом состоянии надо оставаться корректным. Я уже не говорю о самом факте: вы обругали женщину и пожилого человека — гостя вашей страны, чуть не избили его, вели себя крайне разнузданно. Но подумайте, какие последствия будет иметь случившееся для вас, для всей вашей жизни. Приговор суда угадать трудно, однако ясно, что из института вас исключат. Ваши мечты о карьере, дипломатическом поприще, для которого, не скрою, у вас есть блестящие данные, останутся мечтами, горькими мечтами, Сэм, и все из-за пьяного скандала в ресторане. Какую глупость вы совершили, мой дорогой!
Моро говорил с горечью, сочувственно, и это делало его слова особенно убедительными. Розанов понимал: Моро не преувеличивает. Если попадешь под суд, с институтом придется распрощаться. Итти работать на завод? В контору? Стать таким, как все? Ну, нет! Ни за что! Ни за что! А вдруг — тюрьма?.. Семен Розанов в тюрьме. Какой ужас!
— Что же мне делать? Как спастись? — Семен по-собачьи преданно глядел на Моро. Воля Розанова была сломлена, он ждал совета и готов был беспрекословно подчиняться.
«Взят крепко. Со временем его можно будет заставить выполнять и действительно серьезные поручения», — подумал Моро.
— Я ваш настоящий друг, Сэм, — проникновенно сказал «Д-35», — постараюсь помочь вам. Я поговорю с Винтером, во что бы то ни стало успокою его, упрошу, чтобы он не подымал шума, не губил такого молодого человека.
— А он согласится? — с робкой надеждой спросил Семен.
— Я превзойду в красноречии самых знаменитых адвокатов.
— Не знаю, как мне и благодарить вас! — Семен в избытке чувств обеими руками схватил руку «Д-35».
Моро сиял улыбкой. Его лицо более чем когда-либо оправдывало прозвище «Рекламный Ральф».
— Не стоит благодарности, Сэм, и простите, что сегодня говорил с вами Слишком резко, но я это делаю для вас же, чтобы больше в вашей жизни такие выходки не повторялись.
— Нет, нет, что вы, никогда! — захлебываясь, уверял Розанов.
— Считаем дело улаженным, я не сомневаюсь, что Винтер согласится с моими доводами… Теперь у меня к вам просьба, — голос Моро оставался благожелательным, ровным. И только на мгновение, хорошо спрятанные, прозвучали в нем торжествующе-ехидные нотки. — Познакомьте меня получше с девушкой, которую мы с вами встречали, с Асей Борисовой.
Просьба оказалась неожиданной и неприятной.
С некоторых пор Розанов «приударял» за Асей. Не дружил с ней, а именно «приударял». Этим циничным словечком характеризовалось отношение к девушкам среди парней, близких Розанову.
Однажды в перерыве между лекциями Розанов с несколькими приятелями начал говорить об Асе: она дружит со многими на курсе, но никому не отдает предпочтения.
— Подумаешь, недотрога! — презрительно сказал Семен. — Строит из себя гордячку, потому что на нее никто не обращает внимания. Вы ж понимаете!
Разгорелся спор. В конце концов Семен заявил:
— Захочу — через неделю будет, как миленькая, шляться со мной на танцы.
И Розанов начал выполнять обещание. Асю его поведение смешило. Лукаво улыбалась она выспренним речам Розанова о «разбитой душе», «одиночестве». Незаинтересованный наблюдатель поймал бы скептическую гримаску на ее лице, когда Семен гнусавым голосом напевал сентиментальные песенки, размахивая руками и откинув голову, декламировал: «Любимая, меня вы не любили…» Однако, смеясь в душе над Семеном, Ася не отвергала его. Ей было чуть-чуть приятно иметь поклонника.
А Розанов, начавший с «приударяния», постепенно влюбился в Асю. Влюбился, как эгоист, стремящийся во что бы то ни стало настоять на своем. Розанов все больше и больше думал о ней. Пренебрежительно-развязный той, усвоенный Семеном в разговоре со всеми девушками, в том числе и с Асей, не соответствовал настроению Семена. Поддайся Ася, он оставил бы ее. Но раз она не отвечала взаимностью, Семен, как и большинство избалованных, своевольных людей, увлекался сильнее и сильнее…
Моро просит его стать посредником в более близком знакомстве с Асей. Зачем? «Она ему нравится», — сразу пришла догадка на ум Семену. И помогать ему? Ни за что! Но… Но ведь тогда Моро тоже откажет в помощи… Как же быть? Как быть?..
Тоска охватила Семена. Как все эгоисты, он был трусом, первая же трудность в жизни испугала его, Приходилось выбирать между собственным благополучием и Асей, приходилось решать: отвечать за свой хулиганский поступок или увильнуть от ответственности.
И Семен выбрал:
— О чем речь? Завтра же мы увидим Асю.
«Что мне Ася, — мысленно утешал он себя, — найду другую. Правильно говорит Моро: провались все на свете, лишь бы мне было хорошо и спокойно. Так надо жить».
Малодушие и эгоизм, уже давно проявлявшиеся у Семена, в трудную минуту подавили все другие чувства, и отныне именно этим определялось все дальнейшее поведение его. Такова логика событий, такова жизнь. Струсивший однажды струсит и в другой раз; тот, у кого не хватило мужества честно ответить за свое поведение, не найдет этого мужества и потом.
Но люди не родятся себялюбцами, эгоистами. Семья, школа, коллектив, романтика труда, подвига — все это не было чуждо Семену-мальчику.
…День, когда Семена приняли в пионеры, был для него большим праздником. Важные лица ребят, выстроившихся в светлом зале, торжественные слова пионерской клятвы, вынесенное с барабанным боем знамя — все это волновало до слез. Чувствуя слева и справа прикосновение локтей товарищей, которые стояли в одном ряду с ним, Семен опускал глаза, чтобы еще и еще раз увидеть на своей груди пионерский галстук. Он звал в дальние странствования с пионерским отрядом по густому лесу, где можно воображать себя путешественниками вроде Арсеньева. Он обещал военные игры в просторном поле, встречи с моряками, командирами, летчиками, которые будут запросто приходить к пионерам, рассказывать о былях, увлекательных и необычайных. Он обещал летний пионерский лагерь, где так хорошо спать в палатках, а в походе можно варить с ребятами кашу на костре, печь картошку в углях. А потом песни у костра и мечты о том, что будет, когда все они вырастут. И обязательно сдать нормы на значок БГТО. «Будь готов к труду и обороне» — это очень гордые слова. Он будет готов трудиться, потому что он теперь пионер, и он теперь должен быть лучше, чем был до сих пор. А если нужно, будет готов и к обороне, и к трудностям, и ко всему, что потребуется от него. Семен стоял взволнованный, гордый и видел, что ребята думают о том же.
Первого сбора отряда, на котором он будет присутствовать не в качестве гостя, а полноправным пионером, Семен ждал с нетерпением. После уроков он наскоро пообедал, вопреки обыкновению старательно намазал ботинки ваксой, почистился и даже посмотрел в зеркало — хорошо ли повязан галстук.
Все оказалось в порядке, и Семен побежал на сбор. Нетерпеливый мальчик явился слишком рано и долго бродил по широким школьным коридорам. Ожидание не томило его — слишком много радости наполняло маленькое сердце, и эту радость ничто не могло омрачить.
Наконец наступил долгожданный момент: ребята собрались, пришла пионервожатая Лена Чернякова, и сбор начался:
— Ребята, вы теперь пионеры и должны хорошо учиться. Чтобы помочь вам усвоить пройденный материал, мы проведем сейчас сбор на тему «Безударные гласные». Толя Ромченко! Объясни нам, что такое безударные гласные.
Толя Ромченко встал.
— Вынь руку из кармана, — потребовала Лена.
Ромченко нехотя повиновался. В кармане у него лежала рогатка, четверть часа тому назад он выменял ее у Славки Кокорева. О такой рогатке — не деревянной, а из толстой проволоки, с упругой красной резиной — Толя мечтал давно.
— Ну, так что такое безударные гласные?
— Безударные гласные — это… — вяло забубнил Ромченко, глядя в окно мимо плеча вожатой. По соседней крыше пробирался кот. Попадешь из рогатки отсюда в кота? До него метров пятнадцать, не больше… Честное слово, можно попасть!
Рука Толи сама потянулась к карману, но мальчик спохватился и, отвернувшись, продолжал рассказывать о безударных гласных.
— Правильно, молодец, — похвалила Лена. — Теперь ты, Нина Прокофьева.
— А меня мама за хлебом в магазин посылала, и я уроки не успела приготовить! — бойко выпалила девочка.
Лена улыбнулась мягкой покровительственной улыбкой:
— При чем тут уроки, Нина! Ведь мы не в классе, а на нашем пионерском сборе. Расскажи, как умеешь, о безударных гласных.
— Вон в тринадцатой школе сбор на рыбачьем сейнере проводили, — угрюмо пробасил кто-то сзади. — Мишка Сарыгин штурвал трогал и на компас глядел. Он мне сам рассказывал.
— Отставить посторонние разговоры! — перебила пионервожатая. — Мы ждем тебя, Нина.
Следующий сбор посвятили состязанию: кто быстрее решит арифметические задачи, составленные Леной Черниковой. На третий сбор Розанов не пошел: «Ну их, там все как на уроке».
Страстью мальчика стали книги — у отца была большая библиотека. На полках массивного и широкого — во всю стену — шкафа из мореного дуба поблескивали золотом корешков полные собрания сочинений Толстого, Пушкина, Гончарова. Яков Владимирович радовался увлечению Семена и часто горделиво думал: мальчик растет любознательным, читает умные и полезные сочинения. А Семен брал книги с других полок. Там стояли тома, посвященные храброму д'Артаньяну и его друзьям, чуть ниже — бесконечная серия «Интимная жизнь монархов». Находил Семен и Клода Фаррера, а стал постарше — Октава Мирбо, Арцыбашева, Пшибышевского.
И никогда отец не догадался спросить, какие книги Сема любит больше других.
Семен читал запоем. Он воображал себя среди герцогов, небрежно бросающих тупоголовому лакею кошелек с золотом; жил среди вылощенных джентльменов и леди, которые сияют ангельской красотой. Он вместе с героями книг посещал таверны, играл в покер, разъезжал на собственном лимузине. Мечты о пионерских кострах и военных играх забылись. Семен начал отдаляться от своих товарищей, перестал разделять их стремления. Уже в ту пору появилась у него манера скептически посмеиваться над окружающими.
Якова Владимировича все это не тревожило и, пожалуй, радовало: «Сын умнее своих сверстников — видит больше, чем другие, и умеет смеяться над недостатками. Из него выйдет незаурядный человек. Это счастье, что я могу создать мальчику все необходимые условия для развития его способностей».
Сам Розанов-старший прошел нелегкий жизненный путь. Еще учась в гимназии, он зарабатывал себе на хлеб, давая домашние уроки в богатых домах. Упорством, трудолюбием, настойчивостью добился он успеха в жизни, стал видным хирургом, получил ученую степень. Его уважали, ценили. Но со временем появились в характере Якова Владимировича весьма неприятные черточки. Розанову, например, ничего не стоило потребовать увольнения пришедшегося не по нраву сотрудника, заявив директору клиники: «Он или я», наперед зная: уйдет не ведущий хирург, а рядовой врач. В присутствии сына Розанов, не стесняясь, обрывал подчиненных; дворнику, домработнице, своему шоферу, официанту в ресторане говорил «ты». Семен любил отца, подражал ему и мало-помалу перенял его тон. Со временем Семен усвоил и мысль, которую Яков Владимирович не скрывал и не считал нужным скрывать: благодаря заслугам отца перед сыном раскроются любые двери. Семен Розанов, из мальчика превратившийся в юношу, стал думать, что он не такой, как все, и предназначен для иной судьбы, чем сидящие рядом с ним на институтской скамье. Какой — он не знал. В мечтах Семен Розанов представлял себя элегантным и остроумным, путешествовал, переживал невероятные приключения в экзотических странах, вел беседы с дипломатами, художниками, писателями. Вспоминались герои прочитанных книг: они жили без труда, забот и огорчений. И они правы, думал Семен. Вот и Моро, бывалый, опытный человек, не раз говорил то же самое. «Эгоизм — естественное состояние человека», — пришла на ум где-то и когда-то вычитанная фраза. Стоит ли из-за какой-то Аси ссориться с Моро! Тем более теперь, когда он обещал свою помощь в этой скверной истории. Да, конечно, он выполнит просьбу, поближе познакомит Моро и Асю. Провались все на свете, лишь бы мне было хорошо. Так надо жить…
Бухгалтер Павел Афанасьевич Милетин в минуты откровенности говорил о себе, что он «слабый, очень слабый человек». Говорил не зря. Трехлетним ребенком он сломал себе ногу и остался хромым. Мальчиком, а потом юношей Милетин стеснялся больших компаний, не принимал участия в веселых и шумных затеях сверстников. С возрастом робость, нерешительность его стали проявляться еще больше.
После смерти жены и ухода сына в армию Милетин одиноко жил в своем маленьком домике.
Под вечер, когда Павел Афанасьевич, вернувшись с работы, варил обед, в дверь постучали.
Вытирая руки на ходу, Милетин поспешил отпереть. Он был уверен, что стучится почтальон со всегда желанной весточкой от сына. Но на этот раз Павел Афанасьевич ошибся. Отворив дверь, он увидел незнакомого человека в потрепанном военном костюме без погон. Неожиданное посещение удивило старика. Милетин вопросительно посмотрел на гостя.
— Товарищ Милетин? — спросил незнакомец.
— Вы ко мне? — растерянно сказал Павел Афанасьевич. — Проходите, пожалуйста, в комнату. У меня немного не прибрано и запахи кухонные всякие, так вы, голубчик, не обессудьте. Живу один, вдовец.
Робость в отношениях с людьми Павел Афанасьевич маскировал многоречием, попыткой казаться развязным. Кроме того, Милетин, несмотря на свою любовь к одиночеству, замкнутость, не был сухим, черствым и всегда старался сделать приятное другим.
Войдя за хозяином в комнату, Дынник бросил вокруг быстрый, шарящий взгляд.
Оклеенные когда-то веселыми, розовыми, а теперь потемневшими обоями стены, на которых висит несколько вставленных в рамки фотографий. Большой желтый буфет, обеденный стол, несколько стульев с плетеными сиденьями, комод в углу. Фотография в рамочке на комоде привлекла внимание Дынника: портрет лейтенанта, с которым Дынник беседовал после того, как переплыл Эльбу, в новеньком, с иголочки мундире при золотых погонах. Под снимком надпись: «Дорогому папе от любящего сына Миши в день выпуска из училища».
И еще одна особенность комнаты бросилась в глаза Дыннику — люк с кольцом в дощатом, выкрашенном бордовой краской полу, очевидно спуск в подвал.
— Я к вам, уважаемый Павел Афанасьевич, порученьице небольшое имею от сыночка, — Дынник для верности еще раз скосился на подпись под фотографией на комоде, — от сыночка Миши привет передать.
— Привет от Миши! — при этих словах старик заулыбался. Не только глаза, все лицо его осветилось теплым внутренним светом.
— От него самого, — бодро подтвердил Дынник. — Встретились мы случайно, разговорились. Узнал он, что я в Энск еду, говорит: «Зайдите к папаше моему, поклон, привет от меня передайте».
— А как выглядит Миша? Здоров он?
— Конечно, здоров, — улыбнулся Дынник. — Парень молодой, какая болезнь его возьмет! А опасность теперь не угрожает — врага разбили, с победой домой возвращаемся.
«Приятный человек, — думал Милетин, слушая гостя. — Однажды и Мишенька так вот постучится в дом. Встречу я его, обниму… А еще лучше: я с работы прихожу, а он уже здесь».
От этой мысли у старика навернулись слезы. Он незаметно смахнул их и сказал, стараясь унять дрожь голоса:
— Сейчас вместе пообедаем, поболтаем. Вы где остановились, голубчик?
— Пока нигде. Квартиру, в которой я до войны жил, бомбой разбило, семью гитлеровцы проклятые уничтожили. — Дынник потупился, как бы подавленный тяжелыми воспоминаниями.
Отзывчивому Милетину стало тяжело от его слов. «Вот она, война, — подумал он, — сколько горя принесла людям! Всю семью убили, один-одинешенек на свете остался. Такой хороший человек».
— Понимаю вас, — сердечно сказал Милетин. — Не падайте духом.
— Я стараюсь, тяжело только, когда вспомнишь… Ладно, хоть на вас тоску нагонять не стану… А насчет жилья… Где-нибудь найду, удобств особых не ищу.
— Знаете что, голубчик мой…
— Дынник моя фамилия, Андреем Андреевичем звать.
— Голубчик мой, Андрей Андреевич, остановитесь у меня. Конечно, у меня! Я вас не выпущу. Такую радость мне принесли — от сына весточку.
— Что же, если не стесню, то с удовольствием. Я на несколько денечков всего.
— На сколько хотите! О каком стеснении может итти речь? Прямо Мишину комнату и занимайте, на его кровати спите. Пойдемте, покажу хоромы ваши, там очень удобно. Пока мыться, переодеваться будете — обед поспеет.
— Благодарствую, от всей души благодарствую. А сами-то вы где спите?
— В столовой, здесь вот помещаюсь на кушетке, как раньше, когда с сыном жил, так и сейчас.
— Так уж лучше я здесь.
— Ни-ни, не спорьте! Идите за мной.
В соседней комнате, куда провел Милетин Дынника, стояла узкая, скромно убранная кровать, возле нее полка с книгами, у окна стол. Очевидно, все оставалось таким, как в те годы, когда Михаил жил дома. На столе даже лежала стопка тетрадей. На верхней тетради было написано: «Ученик 10-го «А» класса Милетин Михаил», а чуть ниже: «Алгебра».
— Вот тут, голубчик, располагайтесь, чувствуйте себя, как дома, — суетился Милетин. — Обед сейчас будет. Уборная и умывальник в коридоре направо.
— Очень и очень вам благодарен.
Умывшись, Дынник вышел в столовую, позвал:
— Павел Афанасьевич! Где вы?
— Здесь, здесь, — отозвался из кухни Милетин. — Сейчас второе дожарю, иду на стол накрывать.
— Может, вам помочь надо? Вы располагайте мною, как вам угодно. Дровишек там нарубить или что другое, — скажите. Вы человек пожилой, вам не все под силу.
— Спасибо, спасибо, голубчик. Сам справлюсь, привык хозяйничать.
— Сегодня так и быть, а завтра я помогать вам буду.
Когда собрались садиться за стол, Милетин неровной, прихрамывающей походкой подошел к буфету и с таинственно-торжествующим видом достал бутылку вина.
— Заветное, — негромко сказал Павел Афанасьевич. — Алма-атинское, из эвакуации привез. Две бутылки у меня таких есть, обе к Мишиному возвращению берег, да уж нельзя одну сегодня не распить ради праздника.
— Помилуйте, Павел Афанасьевич, — скромно возразил Дынник. — Какой праздник! Зачем вы?
— Ни-ни-ни, голубчик, не спорьте!
Павел Афанасьевич бережно разлил по рюмкам вино и тихо сказал:
— За воинов наших, за славную их победу.
— Да, да, именно, — Дынник чокнулся с хозяином и, запрокинув голову, выпил.
Ел Дынник с жадностью. Милетин ласково поглядывал на него, подкладывая новые порции. Сам Милетин от радостного волнения почти не мог есть. Не вызвало аппетита и вино, от которого у старика с непривычки закружилась голова.
Из рассказов Павла Афанасьевича Дынник понял: сам старик беспартийный, но сын его комсомолец, причем активный — Павел Афанасьевич, с гордостью подчеркнул, что в школе Мишу избрали комсоргом класса, в училище — в комсомольское бюро. В армию Михаил ушел добровольцем, до призыва, еще из эвакуации. Юношу направили в военное училище, он окончил его на «отлично» и получил звание лейтенанта.
Старик был готов рассказывать о сыне сколько угодно. Дыннику в конце концов надоело слушать. Он взглянул на часы и зевнул.
Милетин догадался, участливо спросил:
— Устали, голубчик? С дороги ведь. А я-то, старый, разговорился. Пора, давно пора спать.
— Простите меня, — ответил Дынник. — В дороге — не дома, и ехал я не в мягком вагоне, а в эшелоне воинском.
— Нечего, нечего объяснять, все понимаю. Постель готова, ложитесь, отдыхайте, голубчик.
Так началась совместная жизнь Милетина и Дынника. Дынник был ею доволен: жилье удалось найти без всяких хлопот и, нужно сказать, очень удобное жилье. Старик уходил из дому рано утром, возвращался поздно вечером. Весь день Дынник хозяйничал в квартире, никто ему не мешал.
Гораздо хуже было с выполнением задания, ради которого он приехал в Энск. Правда, он уже «познакомился» с Борисовым — встретил инженера у его дома, проводил до бюро, ехал с ним в одном трамвае.
Марченко и Бурлака надеялись, что неизвестный подозрительный человек будет следить за Борисовым хотя бы в продолжение нескольких дней. Надежда не оправдалась. Дынник оказался хитрее и осторожнее, чем они предполагали. Одного дня наблюдения хватило ему, чтобы сделать выводы. Если человек часто носит с собой важные служебные бумаги, то он всегда, по привычке, ходит с портфелем. Борисов вышел из квартиры, а затем из бюро, не имея в руках ни портфеля, ни папки. Дынник успел хорошо запомнить инженера в лицо.
В то утро, когда Марченко рассказывал Бурлаке о неизвестном человеке и всех обстоятельствах, связанных с «голубой смертью», один из сотрудников контрразведки получил задание обнаружить «спутника» Борисова. Он высматривал неизвестного на следующий день и позже, но одинаково безрезультатно. Дынник скрылся. Видя, что Борисов не носит с собой служебных бумаг, он решил отыскать способ пробраться в бюро. Моро отнесся к такому намерению скептически, обругал Дынника. Дынник, однако, не оставляя своего намерения, обдумывал один вариант за другим. Люк в полу столовой натолкнул его на удачную мысль. Разработав план, Дынник решил посвятить в него Моро.
Очередное свидание Дынника и Моро состоялось у моря. Защищенные высокими береговыми скалами, они могли спокойно беседовать, не опасаясь посторонних глаз и ушей.
Моро злился. Порученное дело до сих пор не сдвинулось с мертвой точки. Дочь Борисова удалось повидать лишь дважды. Беседовала она с Моро любезно, но не долго — торопилась в институт. Дынник бестолку шатается неизвестно где, никак не может ничего придумать.
Но сегодня Дынник порадовал «Д-35».
— У меня есть хорошая мысль, — сказал он, когда Моро тяжело опустился на камень у самых волн и небрежным жестом разрешил сесть Дыннику, — уверен, вы ее одобрите.
— Слушаю, — коротко бросил Моро.
— Вы знаете, что в сорок втором году я жил в Энске…
— Были тайным агентом гестапо по борьбе с партизанами, — уточнил Моро.
— Да, — Дынник удивленно глянул на собеседника. — Что же из этого?
— Ровно ничего, — спокойно ответил Моро. — Я хочу сказать, что ваша биография известна мне полностью, но можно все простить тому, кто хочет принести нам пользу.
— Тем лучше… Однажды мы выследили гнездо партизан и окружили их дом. Однако по оплошности одного нашего агента часовой нас заметил и поднял тревогу. Началась перестрелка. Они защищались отчаянно, и скоро мы поняли, что своими силами нам их не взять. Вызвали на подмогу роту эсесовцев, но когда эсесовцы ворвались в дом, он был пуст.
— Куда же делись партизаны? Сквозь землю провалились, что ли?
— Не провалились, — многозначительно ответил Дынник, — ушли. Ушли!
— Понимаю: дом имел спуск в катакомбы, и партизаны им воспользовались.
— Мы тоже пошли в катакомбы. Через пять минут командир эсесовцев взорвался на подложенной партизанами мине. Стало ясно, что вести преследование глупо, отыскать их в этом лабиринте под городом не удастся.
— Дальше, дальше, — нетерпеливо понукал Моро. — Вы или беспечны, или легкомысленны. Переходите к сути дела.
— Потерпите, — миролюбиво сказал Дынник. — Без подробностей нельзя подойти к основному. Вскоре после нескольких других подобных случаев наше командование начало большую операцию по очистке катакомб. Я в ней участвовал.
— Из нее ничего не вышло?
— К сожалению, партизаны скрылись дальше под землю, и оттуда их не удалось выкурить даже газом. И вот в той операции я неплохо ознакомился с катакомбами под центральной частью города.
— Вас потому и выбрали для посылки сюда, что вы знаете город, его специфические особенности.
— Да, Энск мне знаком… Так вот, Милетин, у которого я остановился, как вам известно, занимает маленький старинный домик. Он единственный жилец в нем, соседей не имеет. Под домом подвал, который, как большинство подвалов старых домов, сообщается с катакомбами. Я решил попробовать…
— Пройти в бюро под землей! — воскликнул повеселевший Моро. — Однако, — лицо его опять стало хмурым, — на какой улице живет Милетин?
— На Песчаной.
— До бюро далеко, — вздохнул разочарованно Моро, — вы напрасно проблуждаете под землей.
— В центре города катакомбы проложены не глубоко и запутаны они гораздо меньше, чем на окраинах, где до самой революции продолжалась пробивка новых и новых штолен. Имея компас, найти путь по намеченному направлению можно. Я этот путь нашел. Пользуясь отсутствием Милетина, который на работе весь день, я спускался в катакомбы и составил схематический чертеж участка. Вот он.
Дынник протянул Моро кусок бумаги.
— Синим крестиком отмечен дом Милетина, — объяснял он, — красным — бюро. Оно находится в третьем доме от угла улиц Пушкинской и Киевской. Пушкинская идет на северо-восток, Киевская пересекает ее приблизительно под углом сорок пять градусов с севера на юг, соответственно расположены и канализационные системы под этими улицами.
— Я, кажется, зря ругал вас, — одобрительно вставил «Д-35», — вы парень не промах.
Польщенный Дынник с оживлением продолжал рассказ.
— Я отыскал под землей то место, где сходятся Пушкинская и Киевская. Канализационные и водопроводные трубы проложены прямо в катакомбах и повторяют направление улиц. Это мне помогло. Конечно, полазить под городом пришлось долго, но когда угловая точка пересечения двух улиц нашлась, остальное было уже легко. Наверху, на улице, я отмерил шагами расстояние от угла до дома бюро, заметил направление по компасу, затем спустился вниз и уже безошибочно вышел к подвалу бюро. Он отделен от катакомб кирпичной стеной, ломом разобрать ее не трудно.
— Господин Дынник, — впервые Моро назвал Дынника господином и сделал торжественную паузу, чтобы тот мог как следует оценить оказанную ему честь. — Я прямой человек и еще раз повторяю, что не всегда был справедлив к вам. Вы стоящий работник.
Глаза Моро излучали поток добродушия, ровные зубы обнажились до десен в широчайшей улыбке.
— Вас ждет большее будущее, господин Дынник, поверьте слову старины Моро… А как вы поладили с этим… Милетиным? Он не мешал вам в подземных экспедициях?
— О Милетине я хочу с вами посоветоваться. Он уходит на работу в половине девятого и никогда не возвращается раньше шести. Днем я полный хозяин в квартире, но ведь в бюро надо итти глубокой ночью.
— Да, — в раздумье сказал Моро. — Вы спуститесь в катакомбы, а старик случайно проснется, заподозрит неладное, поднимет шум. Вас возьмут в катакомбах, как в западне. Надо привлечь Милетина на нашу сторону. Воздействуйте на него страхом, деньгами, чем хотите, но сделайте безвредным. Нет замка, к которому нельзя было бы подобрать ключ. Так и люди. Постарайтесь.
— Проще убрать Милетина, — деловитым тоном предложил Дынник.
— Конечно, это самый удобный выход. Но допустим, что с первого раза проникнуть в бюро не удастся, ведь кирпичная стена, о которой вы говорите, может оказаться слишком толстой, и вы не сумеете за одну ночь проломить ее. А если вы уберете Милетина, квартиру его придется оставить сразу. Старик не явится на работу, за ним пришлют из учреждения или случайно заглянут соседи. Найдут труп, начнут вас разыскивать, и тогда вообще все пойдет к чертям. Есть только один вариант — сделать Милетина нашим.
— Согласен, — кивнул Дынник. — Вы правы, без старика не обойтись. Уберем его позже, чтобы не болтал.
— Чертежи трала хранятся, конечно, в сейфе, — развивал план Моро, — есть там, без сомнения, и еще секретные документы. Возьмите все, что удастся взять. Бумаги, связанные с тралом, сфотографируйте и оставьте на видном месте вблизи от дома Милетина.
— К чему? — запротестовал Дынник. — Столько возни, когда дорога каждая минута. Мне не до упражнений в фотографии.
— Это необходимо, — тоном приказа ответил Моро. — Если чертежи трала пропадут бесследно, русские догадаются, что секрет нового трала раскрыт. Тогда инженер Борисов станет работать над другим способом борьбы с минами «голубая смерть», и мы будем вынуждены начинать все сначала. Выбросив сфотографированные чертежи как ненужные, вы направите контрразведчиков по ложному следу.
— Верно, — согласился Дынник. — Придется сделать снимки.
— Все для фотографирования и портативный автогенный аппарат, которым вы вскроете сейф, я вам дам. Аппарат умещается в небольшом чемоданчике, его легко пронести в квартиру Милетина заранее. Оружие у вас есть… До завтра.
— До завтра, — Дынник встал.
— Идите первым, — приказал Моро. — Завтра явитесь сюда и сообщите, как удалось поладить с Милетиным.
— Хорошо.
Вернувшись после разговора с Моро, Дынник прошел в «свою» комнату, сел на кровать. Милетин еще не вернулся с работы. Это даже лучше, можно спокойно подумать. Как воздействовать на старика? Глупо пытаться купить его… Угрожать? Но чем? Жизнь его чиста, без пятнышка — его не запугаешь. Самое уязвимое место Милетина — любовь к сыну. Посулить устроить неприятность Михаилу? Какую? Он далеко, До него не доберешься. Старик прекрасно поймет…
Взгляд Дынника упал на тетради Михаила, попрежнему лежащие на столе. Рядом с ними, сложенные в аккуратную стопку, — конверты. На верхнем был написан адрес: «Энск, Песчаная, 20, П. А. Милетину». Дынник взял его, вынул письмо. Подпись: «Твой, Миша». Датировано прошлым месяцем… Как он не подумал раньше!..
Они стояли на Морском бульваре втроем — Ася, Моро, Розанов. Выполняя обещание, данное Моро, Семен несколько раз постарался устроить «случайные» встречи с Асей на улице. И каждый раз неудачно — девушка то спешила по делам, то была с подругами. Лишь сегодня она согласилась погулять на бульваре, полюбоваться морем.
Моро казался Асе человеком безусловно интересным, самым настоящим другом советского народа (газету со своими статьями Моро успел ей дать), к тому же веселым, общительным.
Ася облокотилась на высокий парапет над обрывом, под которым раскинулся порт. За портом открывался синий, свежий морской простор.
День был ветреный, по небу, догоняя друг друга, плыли огромные пушистые облака. От них на море падала темная тень, и тогда вода приобретала стальной оттенок, волны тускнели, а затем, вырвавшись из затемненного пространства, блестели еще ярче.
Девушка- задумчиво смотрела на волны, на облака, на далекий-далекий, поднимающийся прямо из воды дым идущего за горизонтом корабля. Ася выросла у моря и не могла представить разлуку с ним. Лес, степь казались ей скучными, горы — слишком громоздкими. Иным было море, бесконечно меняющееся, поражающее беспредельной игрой красок и настроений. Наблюдая за морем, не думая ни о чем определенном и думая обо всем сразу, она могла стоять часами.
Глядя в бесконечный голубой простор, девушка внимательно слушала Моро, а он говорил безустали, описывая приключения в Африке, где побывал несколько лет назад, громко, раскатисто смеялся, шутил. «Д-35» был в ударе. Много надежд возлагал он на эту встречу.
С жаром рассказывая о каком-то очередном приключении, он фамильярно и ласково взял Асю за локоть. Девушке это не понравилось. Она ничего не имела против знакомства с Моро, но такой жест был ей неприятен. Спокойно отодвинув локоть, она пошла вдоль бульвара.
Скоро все трое оказались у сияющих стеклами и начищенными медными ручками дверей гостиницы, в которой жил Моро. «Д-35» умышленно привел сюда своих молодых знакомых.
— Вот мы почти у меня дома, — сказал Моро, — давайте зайдем на минутку в номер, передохнем, а потом — спустимся в ресторан. Я хочу угостить вас обедом. Можно? У меня сегодня маленький праздник — так, воспоминание о некоторых личных переживаниях.
Асю предложение удивило.
— К вам в номер? — спросила она, и «Д-35» с тревогой уловил в ее голосе настороженные нотки. — Чего ради?
— Что тут особенного! — засуетился Моро. — Вам надо отдохнуть, привести себя в порядок. Я знаю, как важна для женщин забота о внешности. Посидите у меня, и пойдем в ресторан.
— Благодарю за любезность, — тон Аси был вежлив и чуточку суховат, — но меня дома ждет отец. Я не могу принять ваше приглашение.
— Позвоните ему по телефону, скажите, что вы задержались в городе, — посоветовал Моро.
— Брось ломаться, Ася! Неужели предок не может побыть час без тебя? — поддержал приятеля Розанов. Ему хотелось на зависть друзьям посидеть в ресторане с иностранным корреспондентом и красивой девушкой. Подобное времяпровождение полностью соответствовало его понятиям о «шикарной» жизни. — Не соскучится, типичные сентименты.
— Откуда ты знаешь, может, и соскучится? Ему ведь, как и нам, обедать нужно, я должна успеть все приготовить.
— Пустяки, пустяки! Отговорки, которым никто не поверит, — рассердился Моро. — По-моему, вы просто не хотите составить нам компанию. Вы обижаете меня, Ася.
«В самом деле, может, пойти?» — заколебалась Ася. Ну что же плохого, если она посмотрит, как живет Моро… А отец? Останется без обеда?
— Напрасно обижаетесь, снова заговорила Ася. — Как же так, отец без обеда, а я в ресторане сижу. Ждать меня папе некогда: почти сразу после обеда он уедет и останется на работе до поздней ночи, у них сегодня совещание.
«Надо предупредить Дынника, вдруг он сегодня попробует осуществить свой план», — подумал «Д-35» и сказал:
— Мы напрасно теряем время. Вы не деловой человек, Ася, не умеете ценить минуту, и рассуждения ваши под стать кисейной барышне.
— Не знаю, сожалеть или радоваться, — насмешливо ответила Ася. — Мы попусту теряем время, вы правы.
— Старина Моро всегда прав. Приличия он знает не хуже, а, скорее, лучше вас, простите за откровенность. Я человек прямой, — развел руками Моро. — Побывав у меня, вы и Сэм не сделаете ничего плохого. Отказавшись — обидите старину Моро, гостя и друга вашей страны.
«Зайдя ко мне, приняв мое угощение, она будет обязана ответить мне тем же, — думал Моро. — Русские не любят оставаться в долгу. Вот я и попаду в дом к Борисову. У Моро голова на плечах есть».
«Действительно, что плохого, если я пообедаю с ними?» — думала Ася.
— Дочерняя любовь должна быть разумной, — говорил «Д-35». — Ведь вы взрослая девушка, у вас своя жизнь, свои интересы, и отец не должен быть таким эгоистом.
«А пожалуй, правильно. Я только об отце и думаю, а о себе ни крошечки, — такая мысль пришла в голову Асе впервые, и девушке стало стыдно. — Нет, конечно, Моро не прав, но немножко развлечься мне хочется. Я и с ними побуду немного и домой успею».
— Если вы обижены моим отказом, беру его обратно, — весело сказала Ася. — Пошли.
— Вот и чудесно! — радостно воскликнул Моро.
Во время обеда он был, как говорится, на седьмом небе, постарался как можно больше расположить к себе девушку. «Вот так удача! Недаром ценят «Д-35». Если старина Ральф захочет — своего добьется!»
«Д-35» не знал и не мог знать, что его «удача», которой он так радовался, сделалась его ошибкой.
…Марченко находился в худшем положении, чем Моро и Дынник. Капитан первого ранга не знал ничего о тех, с кем ему сейчас приходилось бороться. Каков будет первый удар в невидимой схватке и состоится ли сама схватка, Марченко предугадать не мог. И прежде всего ему необходимо было узнать, кто именно охотится за секретом трала.
Марченко решал задачу со многими неизвестными. Субъект, которого трижды за день видел Борисов и в котором можно подозревать шпиона, больше не появлялся, никаких следов его контрразведка не обнаружила. Он исчез — как в воду канул.
Рассуждая формально, Марченко мог не тревожиться. Вдруг инженер столкнулся с одним и тем же человеком несколько раз за день чисто случайно. Совпадение — и ничего больше. Однако Георгий Николаевич был слишком опытным в этих делах, чтобы успокоиться. Он не имел права ждать, пока враги начнут действовать. А рано или поздно они начнут, Марченко не сомневался. Слишком большое значение имела работа Борисова, уничтожавшая «голубую смерть».
Кто такой «иностранный корреспондент», какова его роль в Энске, Марченко мог лишь предполагать, основываясь на своей интуиции старого чекиста. Однако интуитивных догадок недостаточно для обвинения, и Марченко ни с кем не делился своими подозрениями. Если Моро не тот, за кого себя выдает, то он опытный, умелый разведчик. До сих пор он соблюдал крайнюю осторожность и не давал никакого повода подозревать себя во враждебных Советскому государству действиях. Беседы его с советскими людьми, обширные знакомства оправдывались естественным профессиональным любопытством журналиста дружественной державы, желающего шире узнать жизнь страны, ближе сойтись с ее гражданами. Моро не лез, куда его не приглашали, не спрашивал лишнего, не навязывался никому.
Так было до тех пор, пока он не постарался сблизиться с Асей Борисовой. Девушка привыкла быть откровенной с отцом и рассказала ему о знакомстве с иностранцем, о нескольких встречах с ним и, конечно, об обеде, устроенном Моро для Аси и Розанова. От инженера узнал про обед и Марченко.
«Чем вызван интерес иностранного журналиста к рядовой студентке? — рассуждал Марченко. — Хочешь знать, как живет советская учащаяся молодежь? Загляни в институт, в общежитие. Ну раз, другой увиделся с девушкой, а зачем приглашать ее к себе в номер? В ресторан на обед? И именно Борисову — дочь инженера-конструктора, работающего над тралом «Надежный». Почему Моро вдруг воспылал симпатией к Борисовой? Влюбился? Но он не может не понимать: Ася ему не пара, женой его никогда не станет. А что, если один из участников будущих событий появился на сцене?..»
Отношения между Моро и Асей волновали не только капитана первого ранга. Думал о них и Бурлака. Бурлака считал: он и Ася Борисова — друзья. Познакомились они у Марченко случайно, когда Бурлака зашел к нему по какому-то срочному делу. Сначала молодые люди встречались редко, со временем сблизились. От недели к неделе, от месяца к месяцу крепла их дружба. Помогала и общая привязанность к морю — чаще всего они встречались на пляже, в яхтклубе, на лодочной станции. Они могли проводить вместе целые дни, и никогда не иссякали у них темы для бесед, никогда не скучали они вдвоем.
Ася не делала секрета из своих встреч с Моро. Узнал о них и Бурлака.
— Он очень, очень забавный, а повидал сколько. Нам с тобой и во сне не приснится, что он пережил, — оживленно рассказывала она. И от оживления, симпатии, с которой говорила Ася о новом знакомом, у Ивана защемило сердце.
Они были на пляже, собирались купаться. Бурлака посмотрел на Асю, стоявшую рядом. Короткие, модно остриженные волосы то и дело выбивались из-под косынки — красной, как и Асин купальный костюм. Ася поправляла их плавными движениями тонких рук. Если бы эти руки обняли его, ласково привлекли к себе, у него остановилось бы дыхание, разорвалось сердце, внезапно подумал Бурлака, и от мысли этой ему стало и неловко и хорошо.
Солнце подходило к той черте, где густая зелень моря отделялась, от ало-синего закатного неба. Освещенное последними лучами, лицо девушки напоминало Бурлаке картину какого-то знаменитого художника. Где видел он эту картину, Иван не знал. Может быть, во сне?..
В вечерний час на пляже оставались самые завзятые любители купанья, вроде Аси с Бурлакой. Волны, маленькие, непрерывно шепчущие что-то непонятное, набегали на берег и медленно растекались по песку. Одна из волн подбежала почти к ногам Аси, и в ней заалели отблески заката.
Беседа не клеилась. Занятый своими мыслями, Бурлака невпопад отвечал на вопросы Аси; когда же она замолкала, начинал сам говорить, но сегодня разговор его был сбивчивым, неинтересным.
Странное дело, до сегодняшнего вечера Иван всегда чувствовал себя в присутствии Аси легко и свободно, а теперь никак не мог попасть в прежний товарищеский тон. Он старался изо всех сил казаться остроумным, веселым — выходило натянуто.
Ася заметила, что с Иваном происходит что-то неладное.
— Ты рассеян сегодня, — сказала она. — Пошли лучше купаться, а то скроется солнце, и будет холодно выходить из воды.
Бурлака молча последовал за ней к трамплину.
Ася первая взбежала по дощатой лестничке, звонко шлепая босыми подошвами по мокрым ступеням.
— Гоп! — задорный возглас Аси прервал мысли Бурлаки. Изогнувшаяся в полете фигурка девушки мелькнула перед Иваном.
— Что же ты стоишь? Прыгай! — позвала Ася, отплывая от вышки.
Иван оттолкнулся от упругого, вибрирующего трамплина и через секунду плыл бок о бок с Асей.
— Хорошо! — сказала она. — Так бы плыла и плыла до Кавказа.
— А меня Марченко журит, если мы с тобой далеко в море забираемся, — сказал Бурлака.
— Георгий Николаевич ужасный педант.
— Иногда и это не плохо.
— Ну-ну, не поддавайся его агитации! Того и гляди предложишь мне купаться со спасательным кругом и не дальше, чем в пяти метрах от берега.
Искупавшись, они вышли на песок, стали одеваться.
Балансируя на одной ноге, Ася вытряхивала песок из туфли. Стоять Асе было неудобно, — вот-вот девушка могла упасть. Ивану следовало бы поддержать ее. Непонятное чувство мешало так поступить. Сегодня все было не так, как обычно, и Иван, сам не зная почему, в неуклюжей и нерешительной позе ожидал, пока Ася обулась.
Каменистая тропка шла между скалами, поднимаясь к широкой, обсаженной акациями и платанами парковой аллее.
— Постоим здесь, — сказала Ася. — Я устала, очень крутой подъем.
Она взяла Ивана под руку. Возникшим в ней женским чувством Ася отгадала тревогу и смятение Бурлаки. Девушка, еще недавно в коротком платьице бегавшая в школу, в этот момент сознавала себя сильнее, тверже, решительнее, чем Бурлака — бывший партизан.
Короткие южные сумерки окончились быстро. Темнота наступила почти одновременно с заходом солнца. Вспыхнула, обрамляя аллею, длинная цепочка электрических огней.
Отцветала акация, и ветер срывал тонкие, похожие на пух лепестки. Их было много, очень много. Они кружились в воздухе, как снежинки в метель, устремляясь то вверх, то вниз, как будто стараясь догнать друг друга.
Внизу шумел прибой. Из густотемного морского простора смотрел зеленый глаз бортового корабельного огня. Что таится в морском пространстве, что ждет уходящий в далекий рейс корабль?
Они шагали сквозь причудливую летнюю метель молча, понимая друг друга без слов. Пусть ничего не было сказано, этот вечер стал вечером их первого объяснения в любви.
А из морского простора на молодых людей поглядывал зеленый огонек — цвета надежды.
Милетин давно уже приготовил ужин, прочитал газету и теперь ждал Дынника. Услышав, наконец, шаги на крылечке, старик отворил дверь. Дынник поставил на пол маленький чемоданчик, пожал руку Милетину и спросил:
— Заждались меня? Извините уж, товарища фронтового встретил, заболтались с ним, не заметил, как время прошло. Он на несколько дней уезжает, так чемоданчик с вещичками своими мне оставил — больше некому, других знакомых здесь у него нет. Не возражаете?
— Что вы! Пожалуйста. Давайте я в вашу комнату отнесу.
— Не тревожьтесь, я сам, — не разрешив Милетину прикоснуться к чемоданчику, Дынник поднял его с пола. Тяжелый не по размерам чемодан, в котором лежал портативный аппарат для резки металла, ломик и еще несколько инструментов, необходимых взломщику, мог вызвать подозрение Милетина. Дынник, хотя и понимал, что старик прост, бесхитростен, был настороже.
Сели ужинать. Разговор не клеился: каждый думал о своем. Дынник виделся сегодня с Моро дважды — днем и поздно вечером, — из-за второго свидания опоздал к ужину. Моро передал Дыннику документ, на который оба возлагали большие надежды, и полностью одобрил его действия.
— Я почти уверен: никто не знает о наших с вами встречах, — сказал Моро. — Все-таки теперь, когда предприятие идет к благополучному концу, будьте особенно осторожны, иначе какая-нибудь глупа случайность подведет нас. Пленку с фотографиями чертежей и бумаг, взятых в сейфе, вам держать у себя нельзя, вы передайте ее мне в надежном месте. Километрах в пяти по дороге из Энска на Воскресенск есть курган. Ждите меня там завтра в половине, третьего, я проеду мимо на автомобиле. Как только увидите черный «форд» с нашим флажком на радиаторе, возьмите пилотку в левую руку. Это будет означать, что все благополучно. Тогда я остановлюсь, вы быстро отдадите мне пленки и я скажу, как действовать дальше. Пилотка в правой руке — знак опасности.
Моро старался устранить всякую возможность провала. Если его схватят в момент получения от Дынника пленки, не сдобровать ни тем, кто послал «Д-35» в Советский Союз, ни самому Моро. Автомобиль уменьшает риск до предела: на машине можно уйти от погони, успеть спрятать пленку, а потом показать ничего не значащую бумажку, якобы полученную от Дынника. Главное, не попасться с поличным, остальное не важно. Без веских улик с Моро ничего не сделать.
Дынник разгадал Моро. «Боится быть уличенным в связи со мной. Хочет при любом исходе выйти сухим из воды», — думал Дынник.
— Я вас понял прекрасно, — хмуро сказал Дынник. — Никаких «фордов». Я отдам пленку в каюте корабля, который вывезет меня из Советского Союза.
«Ах, вот как! — подумал Моро. — Решил предъявить свои требования! Я тебе их припомню».
— Слушайте, Дынник, — начал убеждать Моро. — Неужели вы мне не доверяете?
— Доверяю, но думаю и о себе.
— Так будьте разумны, позаботимся вместе об успехе. Поймите, держать документы у меня надежнее, я сразу отвезу их в такое место, куда советским властям не добраться. А вы? Мало ли что может случиться! Вдруг потеряете пленку или ее обнаружат случайно? Вам невыгодно возиться с пленкой и бумагами, они, наконец, неоспоримое доказательство того, что вы шпион.
— Неоспоримое или нет, предоставьте знать мне, я не хочу, чтобы меня бросили здесь или отделались другим способом. Фотопленка и бумаги — залог вашей заботы обо мне. Так вернее.
«Будь ты проклят! — решил Моро. — Пререкаться с ним пока бесполезно. Соглашусь».
— Прекратим спор, иду на ваши условия. Пусть это будет доказательством того, что старина Моро доверяет вам гораздо больше, чем вы ему. Но у кургана вы сообщите мне, как прошла операция в бюро, и там же условимся о месте следующей встречи. Надеюсь, она произойдет вечером на корабле. Точно сейчас сказать не могу, но постараюсь сделать все от меня зависящее.
— Так-то лучше, — ответил Дынник. Он был доволен. Теперь Моро сделает все, чтобы помочь Дыннику скрыться.
Весь вечер Дынник думал о предстоящем «деле». Удастся его благополучно закончить, и тогда — судно под иностранным флагом, а там награда и спокойная жизнь в далекой стране. Пусть попасть на корабль не просто, пусть побег из Энска связан с опасностями, — они пустяк в сравнении с кражей документов из бюро.
Мало говорил за ужином и Милетин. Его мысли, как всегда, уносились к сыну. Павел Афанасьевич старался представить себе, как сложится дальше жизнь Миши. Он мечтал стать врачом, не передумал ли за эти годы? Может быть, решил остаться на военной службе? Будет учиться в академии?
Павел Афанасьевич вообразил Мишу полковником, а затем генералом — строгим, подтянутым, в блестящем мундире, и невольно рассмеялся.
— Чему это вы смеетесь? — спросил Дынник, подозрительно глянув на Милетина. Дынник сам смеялся редко и не любил веселых людей.
— Ничего особенного, голубчик, — ответил Павел Афанасьевич. — Глупости всякие в голову лезут. Правду говорят: старый, как малый… Успели вы сделать намеченное на сегодня?
— Почти все. На работу собираюсь устроиться. Заходил в отдел кадров судоремонтного завода — я ведь токарь по специальности, — обещают подобрать подходящее место. Торопиться с устройством не буду, но и без дела сидеть не хочу.
— Правильно, голубчик, поспешность ни к чему. Надо осмотреться хорошенько, а уж поступить — так прочно. Я вот в одном учреждения двадцать лет подряд работаю.
Беседа оборвалась. Дынник украдкой поглядывал на часы. Как медленно ползут стрелки! Без четверти одиннадцать, осталось пятнадцать минут до момента, назначенного Дынником для решающего разговора с Милетиным. С каждой минутой, приближавшей роковую беседу, Дынник чувствовал, как сильнее и сильнее начинают дрожать его руки, становится ощутимее во рту противный металлический вкус, которого не мог заглушить до горечи крепкий чай с двойной порцией сахара.
Вооруженный, сильный Дынник боялся слабого, почти беспомощного старика. Это был извечный страх преступника перед честным человеком…
До войны Дынник, который носил тогда другую фамилию, работал инженером-экономистом. Он был на хорошем счету: дело свое знал, относился к работе добросовестно. В общественной жизни коллектива особенной активности не проявлял, но и не отмалчивался на собраниях, иногда выступал в стенгазете со статьей к празднику, толково и аккуратно выполнял поручения месткома.
Дынник не чуждался и товарищей по заводу, любил выпить в хорошей компании, организовать загородную поездку, играл в волейбол и даже заслужил звание заводского чемпиона. Короче говоря, его считали заурядным молодым специалистом с определенными достоинствами и некоторыми невинными недостатками.
Имел Дынник одно качество, из-за которого проницательные люди относились к нему с холодком: Дынник всегда старался ладить со всеми. Принципиальный или мелкий разгорался спор, шла речь о подъеме производительности труда или о месте для пикника на будущее воскресенье, Дынник выжидал некоторое время, а потом присоединялся к тем, чье мнение одержало верх. Он никогда ни с кем не ссорился. Никто никогда не сказал о нем плохого слова… Десятки людей знали Дынника, встречались в дружеской компании, на волейбольной площадке, в служебном кабинете, десятки людей были с ним на «ты». И каждый из них оставался для Дынника не ближе и не дальше остальных. Не видел Дынник приятеля месяца два-три — забывал о нем. Встретившись, радостно улыбался, хлопал по плечу, восклицая: «Сколько лет! Ну, как ты?» И снова «дружил» с ним.
Некоторые в глаза называли его мещанином и были, конечно, правы. От дореволюционного мещанина его отличали лишь немногие черты, порожденные необходимостью приспосабливаться к требованиям эпохи. Суть же оставалась неизменной. Дынник мечтал прожить жизнь тихо, спокойно, никого не трогая, ни с кем не ссорясь, дослужиться пусть до скромного, но хорошо оплачиваемого и необременительного поста, обзавестись квартирой, супругой, детками. Так и потянутся незаметно годы без волнений и тревог в маленьком домашнем мирке.
Скорее всего, он так и прожил бы век, никого не обижая, ни с кем не ссорясь, если бы не война. Опасность обнажила характеры людей. Сотни тысяч стали героями. Миллионы — беззаветными воинами фронта и тыла. А единицы…
Дынника мобилизовали в первые дни боев. Полк, в который попал Дынник, отступал на восток тяжелым и страшным путем. Фашистские танки прорвались далеко вперед. Полк попал в «клещи». Атаки сзади, спереди, с боков — буквально со всех сторон, начинались с зарей и кончались в ночной тьме. Бомбы выли надсадно, оглушающе, и казалось, каждая летит именно на тебя. Ночью горизонт пылал от зарева горящих деревень.
Дынник вел себя, как другие: шел, тяжело волоча ноги, по команде стрелял, отбивал атаки, услышав свист бомбы, падал, прижимаясь к ласковой и теплой земле. Сперва он выполнял все автоматически, без рассуждений, не в силах собраться с мыслями, подавленный, ошеломленный, отупевший от грохота, визга, воя, усталости.
Человек привыкает ко всему, постепенно вживается в любую обстановку. С течением времени и Дынник немного опомнился, осмотрелся.
На одном из привалов он оказался рядом с Умангалиевым — низкорослым, худым солдатом, лет тридцати. Эти три десятка лет Умангалиев прожил в киргизской степи, перегоняя овечьи гурты. Большой город он увидел из окна теплушки, которая везла его на фронт.
Умангалиев сидел, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на оторвавшуюся подошву своего тяжелого армейского ботинка. Ее требовалось прикрутить проволокой. Подходящий кусок Умангалиев припас, но заниматься починкой у него не было ни сил, ни желания.
— Плохо, — сказал Умангалиев, не обращаясь ни к кому. — Очень плохо. Все тут пропадать будем.
Дынник не ответил. Он лежал, прислушиваясь к боли в уставшем теле. Издалека донесся зудящий голос моторов. Шли «юнкерсы». Через пять-десять минут они будут здесь, и тогда снова обрушится смерть на измученных людей.
— Пускай! — вдруг закричал Умангалиев. — Я убил двенадцать фашист. Пока пропаду — убью еще двенадцать. Человек пропадет, колхоз не пропадет, рота не пропадет, страна не пропадет. У меня три брата, у тебя три брата, у него три брата — каждый убьет по двенадцать фашист. Мы не пропадем… Нет! — с веселым вызовом он посмотрел на небо, где нарастал, близился самолетный гул.
Гнев прогнал усталость. Умангалиев быстрым движением снял ботинок, ловко прикрутил оторвавшуюся подошву.
— Вставай, друг, — обратился он к Дыннику, — плохо думать не надо, хорошо думать надо.
Дынник отмахнулся. «Умангалиеву все равно, он не видел и не увидит на веку ничего, кроме овец, — думал Дынник. — Он не знает того, что знаю я, и не может так дорожить жизнью. Нужно что-то делать. Никто ведь не позаботится обо мне. Я сам должен о себе позаботиться».
Пришедшая однажды мысль «позаботиться о себе» больше не оставляла Дынника.
Собирая хворост для костра, Дынник нашел гитлеровскую листовку и украдкой прочитал. Составленный с деловой сухостью пропуск через фронт гарантировал предъявителю полную личную неприкосновенность со стороны германских войск. Верховное командование обязывалось содержать бойца или командира, имеющего пропуск, до конца войны в лагере для военнопленных, где режим установлен в соответствии с международными конвенциями.
Дынник снова и снова читал листовку.
«Кто спорит, там не курорт, но ничто не угрожает. Они культурные люди и, конечно, строго соблюдают законы ведения войны».
Лагерь для военнопленных представлялся желанным местом. На улице воет пурга, а в большом, чисто выбеленном бараке ярко раскалена чугунная печка. Вокруг нее собираются бывшие товарищи по оружию, беседуют, гадают, скоро ли кончится война. Чем она кончится — сомнений нет. Достаточно посмотреть на вереницы машин, идущих по русским дорогам, армады воздушных кораблей в русском небе, пожары русских городов и сел. Ну и пусть! Инженеры-экономисты нужны всякому строю. Он, как и раньше, будет служить на заводе, получать жалованье, по воскресеньям ездить за город.
Дынник спрятал листовку на груди под гимнастеркой и ночью отстал от полка, укрывшись в глухом лесном овраге. Когда гул сражения передвинулся далеко на восток, дезертир вылез из своего убежища. Вокруг было тихо. Рассвет был пасмурный, серый, туманный, предвещая хмурый, дождливый день. По блестящей коре деревьев стекали струйки воды. Они двигались сначала поодиночке, медленно, неторопливо, ниже соединялись с другими, превращались в маленький извилистый ручеек, который падал с веток на землю, глухо стучал о пожухлые листья. Над деревьями, цепляясь за верхушки, проходили белесые полосы тумана.
Винтовку и патроны Дынник оставил на дне оврага. Красноармейскую звездочку, «с мясом» вырвав из пилотки, отбросил далеко в сторону. Она зашуршала, цепляясь за блеклую траву и последний раз, гневно, укоризненно блеснула из-под прикрывшего ее листа. Сделавши несколько шагов, Дынник вернулся, ногой втоптал звездочку в землю, но долго еще ему казалось, что в спину смотрит зоркий беспощадный глаз.
Брел Дынник по лесу наугад, рассчитывая найти дорогу, выбраться по ней к населенному пункту и там сдаться в плен. Итти было нелегко. Корни цеплялись за ноги. Кусты рвали одежду. Деревья обдавали дождем брызг. Молоденький, стройный дубок ударил Дынника по лицу. Удар прозвучал хлестко, как пощечина. Дынник выругался, сломал непокорно хрустнувшую в его жестоких пальцах ветку.
Лишь через несколько часов Дынник выбрался на опушку и сразу увидел тех, кого искал. Навстречу шел эсесовский отряд — человек полтораста-двести во главе с обер-лейтенантом.
Высоко подняв обе руки, размахивая листовкой над головой, Дынник побежал к настороженно вскинувшим автоматы эсесовцам. Неведомая сила согнула Дыннику колени в двух шагах от обер-лейтенанта. Униженная поза понравилась офицеру. Он почти ласково потрепал Дынника по плечу, дал приказ обыскать неизвестного русского и вести его с собой подконвоем.
Дынник попал в гитлеровский лагерь для военнопленных. Против его фамилии в списке заключенным была сделана секретная пометка. Сведущему человеку пометка показывала: Дынник стал предателем один раз, значит станет и в другой, и в третий, и в десятый. Об этом позаботились командование лагеря и гестапо.
Пересидеть спокойно войну не удалось. Отказаться выполнять приказы хозяев он не мог: вступив на путь измены, он шел по нему все дальше и дальше. Именно этот путь и привел его в тихий, уютный дом, где доживал век Милетин — старик, никому не причинивший в жизни зла. Дынник не сомневался в этом и тем сильнее ненавидел Милетина, как каждого, кто был честен, добр, справедлив…
Ладони Дынника покрылись липким холодным потом. Велик был страх перед тем, что предстояло ему сейчас совершить, но еще сильнее боялся Дынник гнева хозяев, полностью завладевших его судьбой.
Тихо было в уютной комнате Милетина. Лампа под большим абажуром ярко освещала стол, оставляя углы в тени и усиливая общее впечатление спокойствия, безмятежности. Голова Павла Афанасьевича незаметно склонилась на грудь, он на мгновение вздремнул. Сегодня на службе выдался хлопотливый день, Павел Афанасьевич хотел отдохнуть, но намекнуть на это гостю из деликатности не решался. Заскрипел стул — Дынник, переменил позу и положил руки на стол. Волосатые кулаки его резко выделялись на белой скатерти. Проснувшийся от шума Милетин немного испуганно взглянул на Дынника.
— Павел Афанасьевич, — с запинкой сказал Дынник. — Нам надо серьезно поговорить. Советую отнестись к моим словам разумно и не принимать необдуманных решений.
— Пожалуйста, голубчик, пожалуйста. Готов всем помочь, — Милетин вначале не обратил внимания ни на странный тон голоса Дынника, ни на смысл сказанного. Только через мгновение старик почувствовал что-то неладное.
— Каких необдуманных решений? — тихо спросил он. — Я не понимаю вас, объяснитесь.
— Сейчас поймете. Вот. — Дынник доехал из кармана гимнастерки лист бумаги, развернул его и дрожащей от волнения рукой протянул Милетину. — Прочтите этот документ, и станет ясно. Только предупреждаю вторично, — голос Дынника стал еще более откровенно зловещим, — не делайте глупостей.
Милетин совершенно растерялся. Он не мог сообразить, что случилось, чего от него хотят.
— Простите, голубчик, — бормотал Павел Афанасьевич, шаря по карманам. — Вот только очки найду, без них мне не прочесть. Да вы сами расскажите, в чем дело, странно как-то.
— Перестаньте валять дурака! — Дынник в нетерпении стукнул по столу. — Очки у вас на носу. Чего вы их ищете!
— Да, да, — попытался улыбнуться Милетин. — Верно, на носу. А я-то их, глупый, ищу. Стар стал, рассеян…
«Слишком запугивать не стоит, еще с ума спятит», — подумал Дынник и проговорил как можно мягче:
— Вы не волнуйтесь, Павел Афанасьевич, речь идет о небольшой услуге, которую вы мне должны оказать. Не даром, конечно. Вы получите хорошее вознаграждение, а главное, избавите своего сына от очень крупных неприятностей.
— Сына? — Милетин невольно схватился за грудь. — Что такое с Мишей, говорите!
— Ничего, ничего, не беспокойтесь. Пока ему ничто не угрожает, остальное зависит от вас. Прочтите же бумагу, которую я вам дал… Читайте вслух. Лучше поймете смысл.
— «Отец, — запинаясь на каждом слове, читал Милетин. — В свое время я помог иностранной разведке. Сейчас надо помочь еще раз — последний, — и я совершенно свободен от своих обязательств. Во что бы то ни стало выполни все требования подателя этого письма, иначе я пропал, меня могут расстрелять. Не спрашивай ни о чем, подчиняйся беспрекословно. Так надо. Спаси меня. Твой Миша».
— Вот и все, — цинично-весело сказал Дынник, когда Милетин замолк. — Коротко, но достаточно убедительно. Не правда ли?
Минута прошла в молчании. Милетин не шевелился. Только прерывистое дыхание показывало, что он жив.
— Очнитесь, выпейте воды, — Дынник налил воды в стакан, левой рукой подал его Милетину. Правая рука его все время оставалась в кармане, сжимая рукоятку приготовленного на всякий случай ножа: мало ли что может взбрести на ум старикашке?
Павел Афанасьевич вялым движением оттолкнул протянутый стакан.
— Миша, мой Миша! — простонал он. — Что ты сделал?
Вся жизнь вспомнилась ему в эти короткие мгновения: и как не спал ночей, когда заболевал Миша, как отказывал себе в лишнем куске, чтобы купить сыну красивый костюм, послать его на лето в санаторий, и как провожал Мишу в школу, и то счастье, каким всегда были для него беседы с Мишей, совместные воскресные прогулки.
— Ваш Миша сделал пустяк, — ответил Дынник. — Он дал письменное обязательство помогать разведке. Если вы пойдете мне навстречу, мы уничтожим бумагу, и ваш сынок окажется перед советской властью невиннее ягненка. Если нет — можете еще раз прочесть, что его ожидает.
— Мой Миша! Нет, вы лжете! Этого не может быть!
— Собственноручное письмо вашего сына — доказательство достаточно веское, оно убедит любого прокурора.
Милетин снова взял письмо. Буквы прыгали у него перед глазами, он еле различал их. Но содержание письма не оставляло сомнений. Пальцы Милетина бессильно разжались, бумага выскользнула из рук.
— Не устраивайте трагедий, — сказал Дынник. — Поймите своей глупой головой: в вашей власти избавить сына раз и навсегда от всех бед.
— Чего вы хотите? — Милетин говорил тихо. Казалось, Павел Афанасьевич спрашивает машинально, думая о другом, очень нужном, очень важном.
— Дошло в конце концов, — грубо сказал Дынник. — Хочу немногого. Сидите спокойно здесь, пока я спущусь в ваш подвал и через катакомбы пройду кое-куда. Я вернусь скоро, и тогда увидим, как быть дальше.
Лицо Милетина побледнело до синевы. Лишь теперь Павел Афанасьевич понял, с кем имеет дело.
— Вы… Вы шпион? — отшатнулся он от Дынника. — У себя в доме я принимал шпиона!.. За этим столом я ел вместе со шпионом!.. — гримаса отвращения и ужаса появилась на лице старика.
— К чему мелодраматические выкрики? — издевательски ответил Дынник. «Подожди, я с тобой рассчитаюсь, ты еще и презираешь меня!» — подумал он, а вслух сказал: — Не забудьте одно немаловажное обстоятельство: вы отец шпиона. Нечего смотреть на меня свысока.
«Вы отец шпиона». Жестокие слова резкой болью отозвались в сердце Милетина. Павел Афанасьевич гордился сыном, верил, что его Миша настоящий человек, честный гражданин своей страны. Любовь к сыну помогала отцу переносить любые трудности, с Мишей связывалась и надежда на тихую беззаботную старость. Любовь к сыну составляла все самое светлое, самое чистое, самое святое у Павла Афанасьевича. Теперь любовь рушилась — растоптанная, оплеванная, безжалостно исковерканная несколькими словами, написанными дорогой рукой на клочке бумаги. «Отец шпиона!» Погибни Миша на фронте, Милетину было бы легче. Он горько оплакивал бы сына, наверно, умер бы от отчаяния вслед за Мишей, но, умирая, знал: его сын с честью погиб за Родину.
Родина…
В минуту, когда его постиг жестокий удар, Павел Афанасьевич понял: кроме любви к сыну, у него есть еще одна святая и чистая любовь — любовь к Родине. Она оказалась выше родительских чувств, выше желания жить, выше всего на свете…
Павел Афанасьевич Милетин никогда в жизни не подвергался опасностям. Тихий, робкий, он даже в кино на приключенческие фильмы не ходил, считая их слишком беспокойными. Как действовать, что предпринять, он не знал. И он сделал первое, что пришло на ум: подбежал к окну, рванул к себе не закрытую на задвижку раму, глубоко вздохнул, собираясь крикнуть как можно громче — на улице люди, услышат.
Крикнуть он не успел.
Дынник с размаху всадил старику в спину нож — прямо против сердца.
Прогулка с Асей длилась всего несколько минут, казалось Бурлаке. В действительности они провели вместе не один час, Без цели и направления они бродили по большому парку. Из освещенного яркими огнями центра его непрерывно лилась музыка: то задорная полька, то грустный вальс, то торжественный гавот. Потом духовой оркестр смолк. Его сменило радио — передавали концерт из Москвы. Скрипки и флейты вторили теплому женскому голосу, сливаясь с ним. Песня была привольной, широкой, протяжной. Слышалась в ней мирная прелесть блещущей утренней росой березовой рощи, безудержный степной разгул, звенящая стужа русской зимы. Все оттенки песни — от щемяще-печальных до неудержимо веселых — находили отклик в душе Бурлаки, и юноша невольно подумал: до сих пор он по-настоящему не понимал и не любил музыку.
Расставались у подъезда Асиного дома. Уличный фонарь покачивался от налетавшего с моря ветра, и по лицу девушки пробегали густые шаловливые тени. Глаза Аси радостно поблескивали в перемежающейся игре света и теней, и Бурлака никак не мог собраться с силами, чтобы пожелать Асе спокойной ночи.
Они стояли долго-долго. Вокруг не было ничего: ни огромного, вечно бодрствующего города, ни троллейбусов, которые, гудя, мчались по мостовой, ни слепящих своими фарами автомобилей, ни прохожих, с добродушно-понимающей улыбкой оглядывавшихся на них. Все сегодня исчезло в этом мире для Бурлаки, осталось лишь бесконечно дорогое лицо подруги с играющими на нем бликами света и тени.
Со вздохом, который она не могла и не хотела скрыть, девушка еще раз пожала Бурлаке руку вошла в подъезд. Бурлака остался на месте, вслушиваясь в дробное постукивание каблучков ее туфель о каменные ступени. Скоро на втором этаже гулко хлопнула дверь: Ася вошла в квартиру.
Бурлака глянул на часы. До одиннадцати, когда он должен явиться с рапортом к Марченко, оставалось сорок пять минут. Время есть, на троллейбус садиться незачем, можно итти пешком. Ему хотелось побыть в одиночестве…
Марченко принял Бурлаку, как всегда, точно в назначенный срок.
Георгий Николаевич был озабочен.
— Усилили охрану бюро?
— Так точно, товарищ капитан первого ранга.
— Регулярно наведывайтесь туда ночью. Лишняя проверка не мешает… А в общем, — Марченко сердито отбросил карандаш, — очень плохо.
Что такое? — встревожился Бурлака.
— Командование запрашивает, как поставлена охрана «Надежного», требует усилить бдительность. Вы понимаете, что такой приказ зря не дается. Значит, у командования есть важные причины, о которых мы можем не знать. Дальше. Если преступники попытаются проникнуть в бюро, их неминуемо задержат. Но пока никто не пытался туда проникнуть. Приняты все меры для охраны Борисова. Однако ему пока ничто не угрожает. Одним словом, тишь и гладь. Ничего, понимаете, ничего подозрительного! Ни одного факта, от которого можно оттолкнуться. А о чем это говорит? — Марченко взглянул на лейтенанта и, не дожидаясь ответа, закончил: — Враги спрятались глубоко и надежно. Готовятся выступить в тот момент, когда мы меньше всего ожидаем. Вот почему мне так не нравится эта тишина.
— Да, неизвестность хуже всего. Вот на фронте по-другому — порядок, — вставил Бурлака..
— Подозреваю я одного, — рассуждал сам с собой Марченко. — Н-да… Попробую-ка поймать его на удочку. Вдруг удастся. Завтра к девяти утра — ко мне. Скажу, что надо делать дальше. Можете итти.
— Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга.
Марченко склонился над бумагами, углубившись в работу. Гнетущие мысли не оставляли его. Капитан первого ранга снова и снова продумывал свои действия. Меры для охраны «Надежного» приняты. Но все ли предусмотрено? Главная задача, стоящая перед Марченко, — охранять секрет трала. Не менее важно, однако, найти преступников, изловить их, передать в руки суда. Для этого надо знать, где враги, кто они, что собираются предпринять. Этого Марченко не знал.
Перед тем как отправиться домой, Бурлака побывал в бюро. Ни один посторонний человек не мог снаружи попасть в дом незамеченным. Бурлака ушел со спокойным сердцем.
Однако не успел он заснуть, как раздался телефонный звонок.
— Лейтенант? — голос Марченко мигом прогнал сон. — Немедленно в бюро. Я уже послал за вами машину.
— Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга. Что-нибудь случилось?
— Да. Здесь узнаете.
Улицы были тихи. С моря двигался густой туман, уныло моросил мелкий дождь. Мостовая поблескивала от света фар одинокой машины, оставлявшей позади квартал за кварталом. Струйки грязноватой воды бежали по стеклу автомобиля, ветер срывал их, и они исчезали в пространстве.
За поворотом показался сад, в глубине которого сквозь серый полумрак скорее угадывался, чем виднелся, домик. Бурлака посмотрел на часы. Поездка от квартиры до бюро заняла четыре минуты, хотя Ивану казалось, что прошло, по меньшей мере, полчаса.
Лейтенант на ходу выпрыгнул из машины и почти бегом направился через сад по дорожке к дому.
— Где капитан первого ранга? — спросил Бурлака, отдав приветствие старшине, стоявшему у входа.
— В кабинете главного конструктора.
Марченко стоял у окна, спиной к двери, нетерпеливо барабаня пальцами по стеклу. Услышав шаги лейтенанта, он обернулся.
— Товарищ капитан первого ранга, чертежи целы? — Бурлака даже задержал дыхание, ожидая ответа Марченко.
— Целы, но… — и так невеселое лицо Георгия Николаевича помрачнело еще больше, — преступнику удалось скрыться.
Шагая из угла в угол, Марченко начал рассказывать Бурлаке о том, что случилось.
Около двух часов ночи дежурный внутри здания услышал подозрительный шум в коридоре возле кабинета Борисова. С пистолетом в руке он заглянул в коридор. Там было темно, хотя дежурный отлично помнил, что оставил электричество включенным.
В недавнем прошлом сержант-пехотинец, дежурный оказался не робкого десятка. Опасаясь, что преступник может убежать, он не стал звать товарищей и без колебаний решительно шагнул в темноту коридора: «Стой! Руки вверх!»
В ответ прогремел выстрел, посыпались мелкие куски штукатурки.
Дежурный, стремясь схватить врага живым, почти не стрелял. Он надеялся, что товарищ прибежит на помощь.
Иначе действовал враг. Понимая, что теперь терять нечего, он начал беспорядочную стрельбу. Когда второй дежурный, находившийся в саду, услышал выстрелы и прибежал, его товарищ, раненный в живот, лежал на полу коридора. Преступник исчез.
Рассказ Марченко был внешне бесстрастен, сух. Капитал первого ранга точным, почти протокольным языком излагал события, никак не комментируя их.
Иначе отнесся к ним Бурлака.
— Но в дом… Как он попал в дом? — не владеясобой, крикнул лейтенант.
Марченко бросил на подчиненного такой взгляд, что Бурлака мгновенно опомнился.
— Я хочу сказать, что окна здания забраны надежными решетками. Их не сломаешь быстро и незаметно. — Теперь Бурлака говорил хладнокровно, сдержанно, так же, как Марченко. Капитан первого ранга одобрительно усмехнулся и ответил:
— В том-то и дело. Все внимание мы сосредоточили в одном направлении. И дали возможность врагам избрать другое.
Марченко вышел в коридор. Бурлака за ним.
— Борисов знает о случившемся? — спросил лейтенант.
— Нет, — ответил Марченко. — Сообщать ему сейчас не считаю нужным.
Почти незаметная, узкая, крутая лестница вела вниз в котельное помещение. Марченко показал в дальний угол. Там в кирпичной стене виднелось свежее отверстие. Было ясно, что кирпичи выбивали ударами лома с внешней стороны котельной.
Бурлака заглянул в отверстие. В лицо пахнуло затхлым, сырым воздухом. Марченко достал из кармана два электрических фонаря, один протянул Бурлаке. Узкий луч выхватил покрытые плесенью стены подземного хода, низко нависший, казалось, готовый вот-вот обвалиться потолок. В десятке метров от входа в котельную подземный коридор круто поворачивал.
— Катакомбы! — воскликнул Бурлака. — Из катакомб можно попасть сюда!
— Можно, — кивнул Марченко, — и преступник использовал эту непредвиденную нами возможность. Скрылся он тоже этим путем. Там, за поворотом, потолок подземелья едва держался. Убегая, враг обрушил его за собой, чтобы затруднить преследование. Однако потолок мог упасть и сам. Такие случаи часты в катакомбах. Здесь все время рушатся старые ходы и возникают новые. Но скорее всего, это все-таки дело рук преступника. Опытен. Преследовать его сразу оказалось невозможным. Сейчас завал раскапывают. Идемте. Узнаем, куда ведут следы.
— Но кто мог знать? — растерянно пробормотал Бурлака. — Кто мог знать!..
— Чекист обязан знать все. — Марченко говорил веско, делая ударение на каждом слове. — Все видеть. Все предусмотреть. Иначе он потерпит поражение.
На мягкой земле, покрывавшей подземелье, следы были хорошо видны.
— Что вы предлагаете? — спросил Марченко.
— Считаю необходимым, как только раскопают завал, итти в катакомбы по следам. Двух человек мне будет достаточно.
Капитан первого ранга удовлетворенно улыбнулся. Говорят, старики любят жаловаться на молодежь: в наше, мол, время люди были другие. Если так, он не старик. Бурлака во многом напоминает молодого Егорку Марченко, пылкостью, неумением порой держать себя в руках, сохранять хладнокровие в нужную минуту. Оба временами излишне самоуверенны… Но ничего, все это уйдет с возрастом. Суть не в этом. Марченко вела стихийная ненависть к врагам революции. Ян Рауд и другие люди, с которыми жил Марченко, помогли деревенскому парню найти жизненное призвание. Он рос вместе со своей страной. Каждый этап развития страны — этап биографии Марченко. Таких этапов страна пережила несколько к тому времени, когда Бурлака подрос и начал понимать окружающее. О кулаках, судовладельцах, батраках он знал лишь по книгам и никогда не видел их. Светлым, радостным было его детство, и другим он вошел в жизнь… У каждого поколения своя романтика. Романтикой молодого Марченко были лихие схватки, доходившая до безрассудства отвага, физическая выносливость. Этими качествами гордились в молодости ровесники Марченко. Бурлака тоже храбр, силен, несмотря на молодость, успел закалиться в боях. Но романтика этого поколения в ином. Бурлака упорно учится, он много знает и хочет знать еще больше, а молодой Марченко к учению долго относился скептически, считал его необязательным. Помнится, злился, когда первый раз послали на курсы… Джордж де Риаль считал себя одним из лучших разведчиков мира — двадцатидвухлетний Марченко выследил его и арестовал, а месяц спустя Марченко усадили за парту. «Мы с тобой родные братья: ты рабочий, я мужик», — читала стихи преподавательница русского языка. Она была моложе самого молодого из курсантов и, наверно, упала бы в обморок при виде револьвера.
«Я пришел в Чека мстить за Рауда, — продолжал размышлять Марченко. — О большем тогда не думал… Лишь по совету комиссара не оставил Чека после ареста Савки-Ухаря. Иные пути привели в органы государственной безопасности Бурлаку…»
Стать военным Бурлака решил еще в школе. Но началась война, и после захвата гитлеровцами Энска он вместе с отцом, инструктором райкома партии, попал в партизанский отряд. Был у него в отряде приятель, с которым Бурлака делил и последний кусок хлеба и все трудности партизанских будней. Приятель оказался фашистским шпионом, едва не погубил отряд.
Наверное, это и побудило парня из многих военных специальностей выбрать контрразведку… Как-то признался: «Обязательно поступлю в академию, буду писать научную работу — тема есть». Ишь ты, скорый — уже и тема есть! Молодость, все кажется легким. А ведь добьется… Да, Егорка Марченко не был хозяином жизни. Он лишь боролся за право стать им. Бурлака — хозяин. Марченко отвоевал место, на котором должны строить здание, Бурлака строит, отбрасывая и уничтожая тех, кто пытался мешать или вредить…
— Завал раскопан, — перебил лейтенант размышления Марченко. Бурлака хотел итти первым, но Марченко отстранил его. Он зашагал по коридору, светя под ноги и по сторонам фонарем, время от времени останавливаясь, чтобы получше рассмотреть следы.
— Пойду с вами, — сказал Георгий Николаевич. — Раз приехал, надо довести дело до конца. Вызывать капитан-лейтенанта Сидорова — терять время.
Бурлака скептически пожал плечами. Хитрит каперанг, придумывает отговорку. Он не должен участвовать в операции, он даже не имеет права подвергать себя опасностям подземного путешествия. Но любовь начальника к оперативной работе давно всем известна. И на этот раз, как всегда, Марченко пред- почитает видеть все сам. Насчет Сидорова тоже отговорка. Ведь успел же приехать он, Бурлака, и Сидоров приехал бы.
Посмотрев на Георгия Николаевича, Бурлака увидел, что начальник расстегнул кобуру пистолета. Лейтенант последовал примеру командира.
Маленькая группа бесшумно двигалась вперед. Узкие лучи электрического света шарили по стенам, потолку, вырывая из темноты мрачные своды, освещая неожиданно открывающиеся ходы в другие подземные коридоры. Бурлака старался держаться поближе к капитану первого ранга, готовый заслонить собой командира при первом же признаке опасности. В каждое мгновение из катакомб мог раздаться выстрел, вылететь граната. Фонари Марченко и его спутников освещали только ближнюю часть коридора, а дальше — непроницаемая душно-сырая темнота.
— Чорт бы тебя взял! — зло пробормотал Марченко.
— Что такое? — спросил Бурлака.
Марченко пошарил лучом фонаря по полу коридора. Следы исчезли. Казалось, преследуемый дальше двигался, не касаясь — земли, причем неизвестно куда — перед каперангом и его спутниками зияли сразу три отверстия подземного лабиринта.
— Эх, если бы план катакомб иметь, — сокрушенно сказал Бурлака, — видно было бы, куда он мог направиться.
— Чего нет, того нет. Снятый до войны план устарел. Новый пока еще не составляют, — буркнул Марченко, всматриваясь в пол коридора.
Бурлака направил фонарь туда же. Следы вели только в одну сторону — к бюро.
— Может, он прыгнул? — неуверенно произнес лейтенант.
— Чепуха! На какое расстояние может прыгнуть человек? На метр, два, три, — возразил Марченко.
— Но не полетел же он дальше и не растворился. Должны где-то быть следы.
— С этого и начинайте… Он, несомненно, двинулся дальше. Однако как? Ага… Да… Да…
Марченко поднял руку. Луч фонаря, осветил стену коридора, затем другую. Каперанг вглядывался в каждый сантиметр поверхности, смотрел долго, пристально.
— Хотите пари, лейтенант? — вдруг спросил Георгий Николаевич.
— Какое пари? — опешил Бурлака.
— Что вот там, — Марченко указал на самый узкий проход, — шагов через пяток-десяток мы увидим те же следы. Ставлю бронзовые пуговицы своего кителя, на которые вы давно завистливо поглядываете, против вашего пустого спичечного коробка. А? Как видите, не боюсь проиграть и не хочу обижать вас. Идет?
— Не знаю, — смутился Бурлака.
— Не соглашайтесь. Все равно проиграете. Двинулись, товарищи.
Бурлака почувствовал, что скованность и тревога, охватившие его вначале, проходят, и понял, что, предлагая в шутку пари, командир хотел подбодрить своих подчиненных.
Марченко еще раз внимательно осмотрел стены и свернул в узкий коридор.
— Ну?
На земле опять появились отчетливые отпечатки грубых тупоносых ботинок. След был даже глубже обычного, как будто после прыжка.
— Как вы объясняете?
— Не понимаю, совершенно не понимаю, — ответил Бурлака. — Впрочем… — Он вгляделся в стены узкого коридора. — Конечно же! Преступник уперся ногами и руками в стены и так некоторое время двигался… Таким приемом хотел сбить нас с толку.
— Правильно, — подтвердил Марченко. — Пошли. Быстрее.
Марченко торопил спутников, а сам чувствовал, что итти трудно, мучит одышка. Виновата духота подземелья? Нет, не только она. Лейтенант шагает легко, как на прогулке. Сказать ему об одышке — удивится. Виноваты почти тридцать лет, стоящие между Бурлакой и его начальником, — три десятилетия напряженной, опасной, тяжелой работы, бессонные ночи, бои. Еще сколько-то лет, и пора подавать рапорт об отставке…
Недавно Георгий Николаевич с женой были у знакомых. Среди других гостей там встретились специалист по озеленению городов и цветовод. Они беседовали друг с другом весь вечер: спорили, как лучше транспортировать многолетние липы — горсовет решил обсадить ими несколько главных улиц, вспоминали цветники, бульвары, парки, насаженные ими в других городах.
Георгий Николаевич слушал их и представлял свою беседу с собратом-контрразведчиком. О чем они могли вести профессиональный разговор? О методах «работы» шпионов? О недавно обнаруженном приспособлении для взрыва в воздухе пассажирских самолетов? Не клумбы роз и парки останутся после Георгия Марченко, а пыльные тома в архивах, которые прочтет лишь узкий круг людей.
Значит, жизнь прошла не так, как нужно? Значит, он видел одни мрачные стороны ее? Георгий Николаевич добродушно улыбнулся. К счастью, в темноте никто не увидит и не станет недоумевать, чему улыбается командир в такую минуту. Действительно, стал стар, до чего додумался! Нет, если бы снова вернулась молодость, если бы снова пришлось выбирать одну из бесчисленных жизненных троп, Марченко выбрал бы ту же самую, тяжелую, не всякому по плечу и этим особенно заманчивую…
Забыв об одышке, Марченко прибавил шагу. Казалось, капитан первого ранга и не думал об опасности. Лишь по особой сдержанности движений, почти беззвучным шагам, быстроте и точности, с которой Марченко обводил лучом фонарика подозрительные уголки, Бурлака чувствовал: командир настороже, готов к любым неожиданностям.
Бурлака и сам был наготове, в нем снова проснулся былой партизанский разведчик.
Характер Ивана формировался среди партизан — прямых, грубоватых, смотрящих на жизнь и смерть с простотой воинов, которым постоянно грозит гибель от вражеской пули. А с простотой, внешней суровостью крепко соединялась солдатская чуткость, забота о товарище.
Шагая по катакомбам бок о бок с Марченко, Бурлака слышал трудное дыхание каперанга и думал о том, что Георгию Николаевичу приходится тяжелее, чем другим. Если бы не боязнь обидеть командира, Бурлака предложил бы итти медленнее. Но знал Иван, что сказать этого нельзя, и лишь старался не ускорять шагов. Но Бурлака не жалел Марченко. Иван думал о своем начальнике с гордостью и восхищением, старался подражать ему во всем. Пройдет много лет. Бурлака будет сам командовать, как Марченко, и тогда снова и снова с благодарностью вспомнит своего учителя…
Постепенно узкий коридор стал просторнее, шире, выше, пол круто поднимался, воздух сделался чище: приближался выход из катакомб.
— Все потушите фонари, — полушепотом скомандовал Марченко. И сейчас же наступила темнота — цепкая, густая, липкая. Тоненький-тоненький лучик (Марченко оставил свой фонарь непогашенным, заслонив его рукой), как длинная беспокойная игла, прорезал ее, метался из стороны в сторону, тычась в покрытые плесенью стены.
Еще несколько шагов, и луч фонаря осветил груду камней, наваленную почти до самого верха коридора. Оставалось незаложенным лишь небольшое отверстие, в которое все же мог протиснуться человек.
Марченко остановился, прислушался. Стояла гнетущая тишина. Бурлака вдруг услышал, как учащенно и звонко, бьется в груди его сердце. Ритмичные удары, почудилось Ивану, раскатываются гулким эхом в многокилометровом лабиринте катакомб.
Марченко приблизился к груде камней, посмотрел в отверстие и посветил фонарем.
— Сделайте шире эту дыру, — попрежнему полушопотом сказал он. — Только тихо. Мы выбрались к подвалу какого-то дома. Выход из него по лестнице наверх. Возможно, враг и его сообщники там.
Ловкости, с которой действовали солдаты, мог позавидовать опытный каменщик. Ход был заложен большими, правильной формы кусками «ракушечника» — мягкого известняка, наиболее распространенного строительного материала в Энске. Солдаты брали полупудовую глыбу осторожно, как ребенка, и бережно опускали на землю.
— Хватит, — сказал Марченко, когда отверстие стало достаточно широким. — Пошли.
В подвале пахло огуречным рассолом, квашеной капустой. В углу стояли бочонки; в них, наверно, зимой хранили разные домашние яства. У деревянной лесенки, ведущей наверх, лежал насыпанный горкой уголь. На полу валялся разный хлам: рваные сапоги, сломанный ящик, серые от пыли бутылки. Подвал, какие есть в каждом доме.
Лучом фонаря Марченко показал на лестницу. Ступени ее сохранили хорошо заметные следы тупоносых ботинок. Лестница упиралась в квадратный люк. Он прилегал неплотно, и сквозь щель проникал дневной свет.
«Вот, наконец, и добрались», — подумал Марченко. Сколько там врагов, угадать невозможно. Но вряд ли больше двух-трех, иначе в бюро, во всяком случае в подземный ход, ведущий к бюро, отправился бы не один.
Вероятнее всего, другое. Дом пуст, преступники заблаговременно скрылись. Значит, посылать за помощью нет необходимости, хватит сил группы. Задача — всем четверым неожиданно для врагов, если они есть там, выбраться наверх, немедленно обезвредить и арестовать всех.
До этого пункта размышления Марченко совпадали с мыслями Бурлаки и солдат. Но, в отличие от подчиненных, капитан первого ранга старался предугадать и направить в нужное для себя русло дальнейшие события.
Пока шло преследование, программа действий стала ясна.
Марченко посмотрел на светящийся циферблат ручных часов: «Время еще есть… Не слишком ли я полагаюсь на интуицию? Вдруг — ошибка? Ладно, нечего гадать…»
Марченко оглянулся на спутников. Первым должен подняться по лестнице Бурлака. Посылая молодого офицера вперед, заставляя его рисковать больше других, капитан первого ранга оказывал ему самое большое доверие, какое может оказать начальник подчиненному. Марченко охотно поменялся бы с Бурлакой местами, но долг службы не разрешал. Командир обязан руководить действиями группы. Он отвечает не только за успех сегодняшней операции, но и за все дело.
Марченко сделал знак рукой. Повинуясь безмолвному приказу, Бурлака начал осторожно подниматься по ступеням. Одна из них скрипнула, Иван замер на месте.
Тишина…
Плечами Бурлака уперся в крышку люка. Чтобы приподнять ее, достаточно небольшого усилия. Спутники его приблизились вплотную к лестнице. Все четверо держали в руках пистолеты.
В городе начинается обычное суетливое утро. Хозяйки с кошелками спешат по чистым, прохладным улицам на рынок. Распахиваются окна домов. Гремит голос диктора, призывающего приступить к физкультурной зарядке. Ася, наверное, проснулась и нежится в постели, вспоминая прошедший вечер. Она думает об Иване и не знает: он стоит, согнувшись, в душном, темном подвале, ему предстоит открыть крышку люка, ведущего в квартиру, где, возможно, ждут хорошо вооруженные враги. Может быть, первое, что встретит Бурлака в незнакомой комнате, будет сухой щелчок выстрела, багровая вспышка огня, и затем навсегда исчезнет для него большой солнечный мир с его овеянными ветром просторами, морем, шумными городами, в которых Бурлака никогда не бывал…
Лейтенант Бурлака сильным движением выпрямился, отбросил громко стукнувшую крышку люка и с пистолетом в руке выскочил из подвала.
Его примеру последовали остальные. Четверо вооруженных людей стояли в пустой комнате. Было светло, прохладно, издалека доносился городской шум. Сквозь приоткрытую половинку окна влетал утренний ветер, сквозняк колыхал пеструю ситцевую занавеску, и она то выгибалась, туго натягиваясь, как парус, то бессильно обвисала.
— Смотрите! — крикнул Бурлака.
На полу перед окном, протянув вперед руки, лежал человек. Остекленевшие глаза его смотрели куда-то далеко, и выражение непреклонной решимости навсегда застыло в них. Рот был широко открыт, как будто человек хотел крикнуть, но не смог.
Марченко подошел к лежащему.
— Убит ударом ножа, — после короткого молчания сказал капитан первого ранга. — Несколько часов назад.
Пароконная повозка для транспортирования тяжелых грузов неторопливо двигалась по дороге, ведущей из Энска в дачный пригородный поселок Воскресенск. Такие повозки на Украине называют площадками. Впрягают в нее самых сильных ломовых лошадей.
На высоком сиденье площадки удобно разместился Люся Гречко — ломовой извозчик артели «Прогресс».
В Энске, да и некоторых других портовых городах Азово-Черноморья, существует своеобразное обыкновение в дружеском или семейном кругу называть мужчин женскими именами. Поэтому имя «Люся» вовсе не означало, что битюгами Голубкой и Ласточкой, впряженными в площадку, правила девушка. На девушку Люся Гречко — по паспорту Алексей Севастьянович Гречко — походил менее всего. Голос у Люси был грубый, большие мозолистые руки его свидетельствовали о привычке к тяжелому труду, лицо — о добродушном, прямом характере. Рассердившись на кого-нибудь или на что-нибудь, Люся терял контроль над собой и тогда разговаривал, не заботясь о правилах приличия.
Настроение у Люси сегодня было неважное. Вчера на общем собрании артели председатель обвинил Гречко в плохом уходе за лошадьми. В глубине души Люся сознавал, что председатель прав, но обида не проходила.
— Не покормил, — рассуждал вслух Гречко. — Ты так и скажи, по-товарищески, значит: мол, Люся, ты, братец, того… А он, бувайте здоровы, в доклад меня. В виде отрицательного примера, значит… Родственник еще, шуряк! Когда Нинку сватал, так, як тот змей, вился. Кабы знать, что ты такой, — не видать тебе Нинки, как своих ушей без зеркала. Я бы тебе со двора по потылице, по потылице…
Ласточка и Голубка ритмично постукивали копытами по мощенной камнем дороге. С одной стороны шоссе, метрах в трехстах отсюда, круто обрывался над морем скалистый берег, с другой — раскинулись виноградники, огороды, сады, в которых прятались небольшие домики — дачки горожан и «курени» рыбаков. Правда, на участке, где ехал Гречко, — километров шесть-семь от Воскресенска — не селился никто. Дачники и рыбаки предпочитали строить свои жилища ближе к городу. Раскаленная дорога, побуревшая под горячим солнцем степь производили унылое впечатление. Недаром это место и особенно стоявший здесь курган в былые годы пользовались дурной славой. Старые рыбаки рассказывали: под курганом похоронен контрабандист грек Анаталаки, убитый здесь русской пограничной стражей. Происходили эти события лет сто назад. Насколько правдивы рассказы о гибели Анаталаки, никто толком не знал, но дурная слава жила.
Дорога круто огибала курган, спускалась в низину и дальше без всяких помех вела прямо в Воскресенск.
«Может, побоялся смолчать, боягуз, — все думал Люся о вчерашнем докладе. — Ведь родственник, семейственность пришьют. Но ты бы по совести говорил, крика не подымал… Нерадивый — про меня кажет… В болото катится… Обожди, я тоби за гнилую сбрую, что ты купить распорядился, тоже…»
Рявкнул автомобильный гудок. Люся оглянулся. Увлекшись планами мести председателю артели, он незаметно выехал на середину шоссе. Догнавший площадку большой черный автомобиль сигналом требовал, чтобы извозчик свернул в сторону. Шофер, видимо, торопился — машина подошла вплотную к повозке и продолжала беспрерывно гудеть. На длинном радиаторе автомобиля болтался маленький иностранный флажок.
— Пидождешь, — сердито произнес Гречко, неторопливо дернув возжи и хлестнув кнутом по спине Голубку. — Не на пожар.
Машина рванулась вперед, едва не задев Ласточку, та испуганно отпрянула. Лошади вот-вот могли понести без дороги, опрокинуть повозку, порвать упряжь.
Мимо Гречко мелькнул вытянутый хищный силуэт автомобиля. Рядом с шофером сидел единственный пассажир. Он даже не повернул головы в сторону извозчика, которому нетерпеливая машина наделала хлопот.
— А, цаца! — крикнул разозленный Гречко вслед автомобилю. — Чтоб тебе повылазило!
Крепкой рукой сдерживая все еще не успокоившихся лошадей, Люся продолжал ругаться на чем свет стоит. В автомобиле его, конечно, не слышали. Машина быстро обогнула курган и скрылась из поля зрения Гречко.
Через несколько секунд Гречко услышал гудки.
«Еще чего? — подумал он. — Не задавил ли кого?»
Он ударил по лошадям, чтобы скорее увидеть, что делается за курганом. Машина гудела случайному прохожему, шагавшему по шоссе. Прохожий свернул к обочине, торопливым движением снял с головы пилотку, вытер лоб. Шофер резко затормозил, прохожему что-то передали из автомобиля, затем машина умчалась.
Сперва Гречко не придал этому никакого значения. Однако потом он забеспокоился. О чем может беседовать пассажир машины с иностранным флажком со случайным прохожим? Узнавать дорогу? Узнавать-то нечего — одно шоссе без развилок и перекрестков ведет из Энска в Воскресенск. Захочешь — не собьешься с пути. А что передали из машины? Тут дело не чисто.
Без долгих рассуждений Люся подхлестнул лошадей и вскоре догнал прохожего.
Это был Дынник. Тяжелые раздумья одолевали его. Налет на бюро провалился. Надо еще благодарить судьбу, что удалось благополучно унести ноги. Неужели контрразведка что-то пронюхала и приняла меры?
Дынник испуганно оглянулся, как бы ожидая увидеть рядом с собой преследователей. Никого, однако, не было, кроме ломового извозчика на грохочущей повозке.
Как быть дальше? Что случилось с Моро, что помешало ему явиться к условленному месту встречи, к кургану? Когда машина с иностранным флажком притормозила, Дынник увидел в ней не Моро, а совершенно незнакомого человека. Сердце Дынника сжалось, но он, овладев собой, продолжал итти прежним шагом, игнорируя автомобиль и сидевших в нем.
— Дынник! — негромко, но достаточно внятно позвал пассажир машины.
Дынник не оглянулся.
— Дынник? — автомобиль ехал теперь рядом с идущим Дынником. — Я от Моро.
— Не знаю ни вас, ни Моро. Не понимаю, чего вы от меня хотите.
— Моро предупредил, что вы будете остерегаться меня. Я вас ни о чем не спрашиваю и ничего вам не говорю, — торопливо продолжал незнакомец. — Понимаю вашу осторожность. Возьмите записку от Моро. В ней все сказано. Быстрее, пока извозчик далеко, не надо лишних свидетелей нашей встречи.
Рука незнакомца высунулась из машины и втолкнула клочок бумаги в грудной карман гимнастерки вяло сопротивлявшегося Дынника.
Машина поехала дальше к Воскресенску, оставляя за собой желтый след пыли. Дынник быстро вытащил записку, прочел, сунул в брючный карман и испуганно проследил взглядом за скрывавшимся в низине автомобилем. «Что случилось? Почему Моро прислал на свидание кого-то другого?» — спрашивал он себя.
В таком же, если не большем, беспокойстве находился и «Д-35». Он старался и не мог догадаться: происходящее с ним случайность или подготовленная заранее ловушка? Следует еще раз проанализировать, как все это было. Утром в номере, где жил Моро, раздался телефонный звонок. Корреспондент советской газеты, некто Глебов, с которым Моро ранее виделся несколько раз, просил разрешения посетить иностранного коллегу. Моро не возражал. Через пятнадцать минут Глебов вошел в номер.
— Окажите мне помощь, — сказал Глебов после приветствия. — Я получил срочное задание редакции написать очерк о теплоходе «Виктори» — том самом, который стал почти легендарным во время войны. К несчастью, я не знаю ни одного иностранного языка и не знаком со спецификой морского дела. Не чета вам, старому морскому волку.
— О да, — кивнул Моро. — Я провел немало времени и на торговых и на военных судах.
— Обычный переводчик мне мало пригоден, — продолжал Глебов. — Хочу обратиться к вам. Вы сможете подсказать мне, на что обратить внимание, готовя очерк о моряках.
— Пожалуйста, с большим удовольствием, — верный правилу всегда быть приятным, завязывать, где можно, дружеские отношения, «Д-35» нелицемерно обрадовался просьбе Глебова.
Радость его, однако, померкла, когда оба журналиста пришли в порт: оказалось, что «Виктори» стоит на внешнем рейде, и добираться к теплоходу нужно катером не менее часа.
Глебов оказался на редкость старательным журналистом: он не пропустил ни одного члена команды, подробно беседовал с каждым. Корабельные склянки пробили одиннадцать, полдень, час пополудни, а разговорам Глебова не виделось конца. Тревога и злость Моро все росли.
— Не знал, что русские журналисты так тщательно собирают сведения для своих очерков, — с кислой миной заметил Моро.
Глебов принял его слова за комплимент.
— Да, да, вы правильно подметили… Итак, в момент налета «юнкерсов» второй штурман находился возле зенитного орудия. Спросите, пожалуйста, кто открыл огонь? — И осточертевший Моро разговор о приключениях «Виктори» продолжался.
В половине второго Моро не выдержал.
— Очень сожалею, коллега. Я должен ехать на берег по неотложному делу.
— На берег? — поднял брови Глебов. — Так рано? Я просил подать катер к шести часам.
— К шести часам! — ахнул Моро. Он понял, какой промах совершил, согласившись поехать с Глебовым. — Невозможно! Абсолютно невозможно.
— Простите, — обиделся Глебов, — вы сами дали согласие сопровождать меня. Уехав, вы лишите меня возможности выполнить поручение редакции. Вы журналист, вам незачем объяснять, что это значит.
— Откуда я знал, что вы так долго будете здесь копаться!
Глебов пожал плечами:
— А я откуда знал, что вы торопитесь? Если бы вы меня предупредили, я бы» обратился к другому.
— Спорить бесполезно, — резко ответил Моро. — Я должен уехать — вот и все.
— Совсем не все, — тон Глебова тоже стал резким. — Я вынужден буду пожаловаться на вас, вы меня ввели в заблуждение. Очень жаль, но такое поведение никак нельзя назвать дружественным, господин Моро. Это выглядит очень странно и совершенно непонятно.
Последняя фраза заставила «Д-35» внимательно посмотреть на собеседника. Полное, с холеной каштановой бородкой лицо Глебова выражало обиду и ничего больше. Черные задумчивые глаза сердито смотрели на Моро. Мыслей его не разгадаешь. Случайны слова о «странном, совершенно непонятном» поведении или за ними кроется намек? Что за игру ведет Глебов? Надо соблюдать осторожность, вдруг тут кроется ловушка! До сих пор для «Д-35» не существовало безвыходных положений. Он найдет выход и теперь.
Моро улыбнулся одной из улыбок, снискавших ему прозвище «Рекламный Ральф».
— Какой вы горячий! Стоит ли нам, собратьям по перу, ссориться! Я охотно приеду с вами сюда завтра и пробуду столько, сколько вы пожелаете.
— Завтра очерк должен лежать в редакции, — не сдавался Глебов. — Я обязан написать его сегодня за ночь и утром передать по телефону своей газете.
«Вот упрямый осел!» — внутренне кипел от злости улыбающийся Моро. Но если он только упрямый осел, еще не беда. Гораздо хуже, если за упрямством скрывается определенная цель. Как быть? Не увидеться сегодня с Дынником невозможно. Но уйти с «Виктори», бросить Глебова, пока не разгадана его игра, тоже нельзя. Как быть? Моро в раздумье глядел через открытый иллюминатор на близкий и недосягаемый берег. Город ровными рядами многоэтажных зданий поднимался над морем, над портом. Морской ветерок из иллюминатора обвевал лицо, помогая успокоиться, собраться с мыслями. Терпеть поражение не в обычае Моро. «Ладно, приятель, — мысленно сказал «Д-35» Глебову. — Ты не с простаком имеешь дело. Старина Ральф одурачит тебя, как ребенка».
— Что же вы мне не сказали, что задание срочное! — всплеснул руками Моро. — Я бы не спорил с вами, долг профессиональной солидарности призывает меня пожертвовать своими делами ради ваших. А долг превыше всего… Прошу прощения, мне надо сказать несколько слов капитану, а затем я вернусь к столь приятным для меня обязанностям вашего толмача. Так, кажется, звали в старой Руси переводчиков?
Нехотя, колеблясь, не понимая, в чем дело, капитан «Виктори» все же выполнил полупросьбу, полутребование Моро. С теплохода спустили вельбот. В нем, кроме матросов, ехал на берег первый штурман. Он имел два поручения: официальное — навести кое-какие справки в консульстве, неофициальное, главное — немедленно, в собственные руки передать Винтеру посланный Моро пакет. В пакете лежала записка для Дынника и подробная инструкция Винтеру, как и где встретиться с «бывшим русским». «Д-35» не уронил своей славы изворотливого разведчика. Не повидавшись с Моро, Дынник все же получил от него весть…
Проводив машину долгим взглядом, Дынник опять зашагал по дороге. Отсутствие Моро пугало Дынника. Ему срочно нужна помощь. Дынник не строил себе иллюзий, он знал, что его уже ищут. По катакомбам, а вероятнее всего, уже добравшись до дома Милетина и найдя труп старика, движется группа хорошо знающих свое дело, настойчивых и сильных людей. Их можно на время сбить со следа, обмануть тем или иным приемом, но они не успокоятся, не отступят, будут итти вперед и вперед, день, ночь, еще день, еще ночь — столько, сколько потребуется, чтобы настичь Дынника. Единственный шанс на спасение — как можно скорее оторваться от преследователей, бежать, исчезнуть в надежном месте. Предоставить такую возможность может только Моро. Что же случилось?..
— Эй, приятель! — громкий голос Гречко оборвал размышления Дынника. — Садись подвезу.
Дынник рассеянно взглянул на извозчика и ответил:
— Спасибо, не хочу.
— Сидай, сидай, чего стесняешься. Зараз в Воскресенске будем. Ты не думай, я не за гроши — по доброте своей.
Слова Гречко не произвели никакого впечатления. Дынник отрицательно покачал головой и повторил:
— Сказал — не хочу, значит не хочу.
«Вот незадача, — подумал Люся. — Мабуть не с того боку я за дело взялся. Как же теперь быть? Уйдет!»
Гречко оглянулся. Дорога попрежнему была пустынна. Ни души не видно ни на кукурузном поле возле кургана, ни в степи, раскинувшейся за полем.
«Що робыть? — соображал Гречко. — Уехать вперед, потом навстречу ему милицию послать? Негоже. Пока того милиционера найдешь, пока растолкуешь ему, пока сюда вернешься, паразит скроется… А что нечистый он человек, видно сразу… Эх, была не была!»
Гречко спрыгнул с повозки, подошел к Дыннику и произнес тоном, в котором угроза смешивалась с тщетной попыткой сохранить вежливость:
— Тогда вот что: закурить есть у тебя?
Дынник остановился. Мутноватые глаза его уставились на Гречко. Во взгляде их Люся прочел беспокойство. Это еще больше укрепило уверенность, что прохожий — человек подозрительный.
Двое молча стояли друг против друга. Было тихо, только пофыркивала Голубка, норовившая шутя укусить за плечо Ласточку. Та отодвигалась, цокая копытами.
— Закурить? — медленно произнес Дынник. — Есть. Так бы сразу и начинал.
Он вынул пачку и протянул Гречко, не отрывая глаз от его лица. Дипломатические подходы, какие Люся мог придумать, были исчерпаны, новые на ум не приходили. Гречко решил действовать в открытую.
— Ты брось мне комика строить, — сказал он. — Чего ты там с субчиками балакал? Чего они тебе передали?
Глаза Дынника стали острыми, как два шила. Вместе с тревогой в них вспыхнула злоба и ненависть. Толстые, грязновато-серого цвета щеки побелели.
В противоположность Дыннику Гречко почувствовал себя увереннее. Игра пошла прямая, а это больше соответствовало характеру Люси. Он смело встретил злобный взгляд Дынника. Весь облик Гречко выражал упрямство и непреклонную решимость заставить Дынника подчиниться.
— Что ты ко мне вяжешься? — заныл Дынник. — Курить просил, а сам не берешь, теперь с машиной пристал. Напился, как свинья, и людям прохода не дает. Отстань!
— Э, нет, — громко сказал Люся. — Ты от меня не отделаешься! Сидай на площадку, доедем до Воскресенска. Доставлю тебя, куда положено, там разберутся.
Его слова окончательно убедили Дынника: извозчик настаивает неспроста, мирно с ним не поладишь. Но в любую минуту на дороге могут появиться еще люди, и тогда Дынника задержат. Это побудило его предпринять еще одну попытку успокоить извозчика.
— Никуда я не поеду, свои дела у меня есть. А ты напрасно колготишься. Иностранцы спросили у меня дорогу на Знаменку, я объяснил — по шоссе прямо, через Вознесенск.
— А передали тебе что?
— Вот какой настырный! — произнес Дынник, как мог миролюбивее. — Ничего от тебя не скроешь. Ладно, я таких хлопцев люблю — сам такой. Деньги мне дали — благодарность за то, что дорогу им растолковал, не хотел с тобой делиться, да уж бери. Тридцатку мне сунули, на червонец. По-честному, по совести, для хорошего человека не жалко.
Гречко недоумевающе посмотрел на протянутую ему мятую кредитку. То, что рассказывал прохожий, было, пожалуй, похоже на правду, но намерения своего Люся решил не менять.
— Гроши так гроши, — возразил он, — мне все равно. Поехали. Там документы свои предъявишь и все расскажешь.
— Псих ты, ей-богу! Тебе-то что за польза? На, держи деньги — и выпить хватит и жинке подарок сделать. Есть жена-то? Так и быть, ради нее еще дам. Вот — не червонец, целых пять. Тебе за них сколько дней работать, а я просто так даю, понравился ты мне.
Люся побагровел.
— Купить меня, гад, хочешь? — вне себя от гнева закричал он. — Меня, Люсю Гречко! Чтоб я за червонцы твои паршивые Родину продал? Иудой стал? Залазь, тоби кажу, на площадку! Довольно чикаться!
Выдержка, хорошие манеры никогда не относились к числу достоинств Люси Гречко. Попытка подкупить окончательно лишила Люсю самообладания, и он шагнул к Дыннику, чтобы силой заставить того подняться на площадку. Дынник бросил быстрый взгляд по сторонам. На дороге никого нет. Все так же пустынны поля вокруг. Будь что будет! Надо справиться с извозчиком без шума. Ничего иного не остается. Арест — верная гибель. Милиция передаст его контрразведке, там дознаются, кто убил Милетина. Как ни рискованно, а прикончить извозчика надо.
— Кажу, полезай! — Гречко приблизился вплотную к Дыннику, обдавая врага горячим дыханием. — Хуже будет.
— Вон, смотри! — испуганно крикнул Дынник.
Люся невольно оглянулся. В то же мгновение Дынник выхватил нож и кинулся на Гречко. Люся успел уклониться, удар пришелся не в грудь, как метил Дынник, а в левую руку у предплечья.
— Вот ты как, сука! — в бешенстве заорал Гречко. — Получай же, получай!
Тяжелый кулак с размаху ударил Дынника по физиономии, — на недостаток силы Гречко не жаловался. Сгоряча, еще не чувствуя боли от раны, Люся схватил правую руку Дынника, стиснул ее. Пальцы Дынника разжались, звякнул о камни шоссе выпавший нож.
— Вот тебе! Вот, вот! — Гречко, не помня себя от ярости, продолжал молотить правой рукой. Нос и губы Дынника раздулись, посинели.
Однако Гречко скоро почувствовал: силы оставляют его, рана делает свое дело. Ноющая боль охватила левую руку, которой он держал врага.
Дынник дернулся изо всех сил, вырвался от Гречко и отскочил на несколько шагов. Люся поднял с земли нож и снова кинулся на Дынника. Тот отбежал за повозку, выхватил пистолет. Из кармана при этом вывалилась бумажка, но Дынник не обратил на нее внимания. С ножом в руке, кровавым пятном, проступающим сквозь рубашку, выражением яростной ненависти на лице Люся был страшен. И Дынник струсил. Пора удирать. Не удалось расправиться с извозчиком без шума — надо удирать. Стрелять нельзя. Выстрел неминуемо кто-нибудь услышит, и тогда арест неизбежен.
Не давая приблизиться Гречко, Дынник побежал к кукурузному полю.
— Стой, гад! — крикнул Гречко. Дынник не остановился, Гречко схватил камень и швырнул его вслед бегущему. Камень попал в спину между лопатками. Дынник передернул плечами, как от холода, и помчался еще быстрее.
Гречко пытался преследовать Дынника и даже сделал несколько неуверенных шагов, но перед глазами поплыли зеленые круги, и он, зашатавшись, тяжело упал на жесткое шоссе. Попробовал встать, но не смог. Тогда он пополз к площадке. Полз долго, сам не помнил, как залез на нее, взял вожжи, тронул лошадей. Потом приподнялся, опираясь на сиденье, посмотрел вокруг, надеясь еще раз увидеть врага, но того и след простыл. Дорога была пуста, ветер гнал по ней маленькие столбики пыли — «колдунчики». Люся опять погрузился в забытье…
Вскоре на окраине Воскресенска заметили едущую по шоссе повозку с лошадьми. Кучера на обычном месте не было, лошади брели, никем не управляемые. Когда подошли к повозке ближе, увидели лежащего там без сознания человека. Вокруг него по грязным доскам растекалось кровавое пятно. В руке он сжимал нож.
Доставленного в больницу Гречко тут же в палате допросил сотрудник уголовного розыска. Опытный в своем деле, он сразу понял, как важны полученные от раненого сведения, и немедленно передал их в контрразведку. Не прошло двадцати минут после его сообщения, как возле Воскресенской районной больницы остановился легковой автомобиль. Из машины вышли Марченко и Бурлака.
— К вам, — сказала санитарка, входя в палату, где лежал Гречко, — двое военных. Не возражаете?
— Угу, — сердито ответил Гречко. Его злило, что врагу удалось уйти. Беспокоила и рана — ныла не сильно, но настойчиво. «От дела, — упрекал сам себя Люся. — Не будь того ножа, чорта лысого он бы от меня утек. Погано получилось».
Негромко постучав, вошли два офицера в морской форме: один — пожилой, представительный, как определил Гречко, второй — молодой.
— Лежи, лежи, — Марченко придержал Гречко, пытавшегося подняться на постели. — Береги силы. Крови много потерял, ишь бледный какой.
— Слабость напала, — виновато улыбнулся Гречко, — а вообще-то я ничего, хлопец крепкий.
— Ну и отлично. Скоро поправишься… Побеседовать с нами, рассказать, что с тобой произошло, можешь?
— А чего ж нет? Позовите сестрицу, она вам стулья принесет.
— Не надо. Лейтенант на подоконник сядет. Я — прямо к тебе на койку. Не возражаешь?
— Добре, добре, товарищ офицер. Сидайте.
Ведя ничего не значащую беседу, Марченко приглядывался к Люсе, определяя, можно ли положиться на точность его сообщений. Парень заслуживает доверия — к такому выводу пришел капитан первого ранга. Лицо бесхитростное, с огоньком в глазах, огоньком, не притушенным даже болезненным состоянием. Говорит, глядя прямо на собеседника, не задумываясь, не заботясь, понравятся или нет его слова; мыслей своих не скрывает. У него на уме и на языке одно.
Марченко осторожно присел на край кровати, выдул коробку «Казбека» и, раскрыв, протянул ее Люсе.
— А может быть, тебе курить нельзя? Болен ведь.
— Не, не, дайте папиросу, пожалуйста. С того самого часу еще ни одной затяжки не сделал.
Закурил и Марченко. Синие полосы дыма потянулись к открытому окну, медленно просачиваясь через марлевую занавеску.
— С какого «того самого часа»? — спросил Георгий Николаевич.
— Как паразита встретил. Шпиёна, — пояснил Люся.
— А почему ты уверен, что это был обязательно шпион?
— Шпиён или нет, я, конечно, не знаю, но что паразит — я вам совершенно точно скажу, хоть на куски режьте, — убежденно сказал Люся. — Рожа его выдает, такая рожа у честного человека не может быть. Ох, я ему ее разделал! — Люся широко улыбнулся, глаза его повеселели. — Як бог черепаху. Неделю себя в зеркале узнавать не будет.
— Неделю, говоришь? — переспросил Марченко. — Так. Есть примета. Но погоди, погоди. С самого начала давай. Рожа, как ты выражаешься, еще не доказательство. Откуда ты решил, что перед тобой подозрительный тип? Рассказывай по порядку. Не забегай вперед.
— Еду я, товарищ офицер, спокойно, о делах своих думку имею. Оно, конечно, в них государственной важности нема — ломовой извозчик я, биндюжник, как говорится, однако у каждого свои заботы. Нашего председателя артели вспомнил, вяжется он ко мне…
Бурлака, примостившийся на подоконнике, нетерпеливо пошевелился. Скорей бы Гречко добирался до сути рассказа. Важное дело, а он распространяется о председателе и об уходе за лошадьми.
Марченко сердито глянул на лейтенанта, осуждая его невыдержанность. Георгий Николаевич в рассказе Гречко ценил все. Пусть сказанное не относится непосредственно к делу, по которому каперанг и лейтенант приехали в Воскресенск, все равно не надо прерывать Гречко, мешать ему. Пусть выскажет, что есть на душе.
Тактика Георгия Николаевича в беседе оправдалась: Люся сообщил множество ненужных, несущественных подробностей, но видя, как внимательны посетителя к его словам, постарался не забыть ничего, связанного с происшествием.
— Значит, ты как увидел, что он получил что-то из машины, заподозрил неладное и попробовал вмешаться? — спросил Марченко, когда Люся закончил рассказ.
— Конечно, что же еще робить? — с недоумением ответил Гречко вопросом на вопрос.
— Молодец! — от всего сердца сказал Марченко. — Спасибо тебе.
— Что вы, товарищ офицер! — смутился Гречко. — Упустил паразита, а вы — спасибо.
— Хоть и упустил, но дал нам новые сведения о нем. Теперь постараемся дознаться, куда он направился после того, как от тебя удрал.
— От то гарно! Значит, споймаете его?
— Не уйдет, — уверенно ответил Георгий Николаевич. — Сам посуди: он один, а таких, как мы с тобой, миллионы. Если бы только наш брат за ним гнался, можно было бы гадать — поймают или не поймают, а от народа скрыться невозможно.
— Невозможно, — подтвердил Гречко, — от народного глаза и под землей не сховаешься.
— Жена знает, что с тобой стряслось? — перевел разговор Марченко.
— Нет.
— Дай мне свой адрес. Я сейчас возвращаюсь в город. Сам заехать к тебе не смогу — дело срочное есть, а шофера пошлю. Он захватит твою жинку и привезет ее сюда. А то пока она на автобусе в Воскресенск доберется, сколько времени пройдет.
С благодарностью взглянув на Марченко, Люся оказал:
— Спасибо вам, товарищ…
— Георгий Николаевич меня звать. Благодарности не стоит…
— Спасибо вам, Георгий Николаевич, дуже добрый вы к людям.
— Смотря, брат, к каким, — невесело засмеялся Марченко. — Тот, с которым ты дрался, этого не скажет, нет, — в голосе Марченко зазвучали жестокие ноты. — Не скажет. Век мою доброту помнить будет.
— Так то ж не человек.
— Пожалуй, ты прав, — грозное выражение лица Марченко снова сменилось улыбкой. — Ну, давай прощаться. Жинка твоя через час будет здесь.
Марченко и безмолвный свидетель разговора Бурлака, попрощавшись с Гречко, вышли из больницы. Перед тем как сесть в машину, Георгий Николаевич спросил провожавшего их врача:
— Опасное ранение у Гречко?
— Ничего серьезного, через недельку поправится.
— Ну и хорошо. До свидания, доктор.
Миновав кварталы поселка, автомобиль помчался по дороге в Энск. Завыл на высоких оборотах мотор. Марченко нравилась быстрая езда. Шофер знал эту склонность своего командира и всецело одобрял ее.
Марченко, молчаливый, задумчивый, сидел рядом с шофером, лишь временами поглядывая вперед. Когда проезжали мимо кургана, капитан первого ранга тронул шофера за плечо. Тот понял знак. Скрипнули тормоза.
— Три гудка, — коротко, в своей обычной манере, приказал Марченко.
Из-за кургана появился человек в штатском. Он приблизился к машине, по-военному поздоровался с Марченко, опустив руки по швам и наклонив голову.
— Здравствуйте еще раз, товарищ Терентьев, — сказал Марченко. — Ну что? Обыскали это место?
Терентьев достал из кармана клочок бумаги, бережно расправил и протянул капитану первого ранга. Марченко прочел написанное, довольно улыбнулся, но тут же спросил:
— Это все?
Терентьев утвердительно кивнул.
— А хорошо искали?
Ответом был взгляд, лучше слов говоривший: «Неужели вы думаете, что мы могли искать плохо?»
— Простите, — Марченко понял. — Я напрасна задал вопрос. Следы нашли? Куда они ведут?
— На юго-запад, через кукурузное поле. Примерно в двух километрах отсюда трамвайная линия. Думаю, там он сел в вагон.
— Сколько вагонов ходит по этой линии?
— Шесть.
— Расспросите кондукторов. Они могли запомнить приметного пассажира — у него сильно избито лицо. Человек, который пытался задержать преступника, утверждает: следы побоев останутся на неделю. Неделя не неделя, но за несколько часов не сойдут, тем более, что смыть кровь с лица и вообще привести себя толком в порядок он не успел. Не до того ему было.
Терентьев молча кивнул, как бы говоря: «Все понятно, сделаю».
— Постарайтесь узнать, на какой остановке он сошел в городе.
— Слушаюсь.
— Желаю успеха. Едем.
Автомобиль опять помчался к Энску.
Марченко долго вглядывался в каждое слово полученной от Терентьева записки, потом посмотрел, нет ли чего на ее обороте, и, лишь проделав все это, осторожно положил ее в карман.
Бурлака не хотел беспокоить сейчас капитана первого ранга своими недоуменными вопросами, хотя для Ивана многое оставалось неясным в событиях последних суток. Кто убил Милетина? Почему? За что? Какую роль вообще играет Милетин? Сообщник это, которого по каким-то причинам убрали с дороги, или жертва? Как отыскать преступника, зверски расправившегося со стариком и затем проникшего в бюро? Он не оставил ни одной улики на месте преступления. Гречко довольно подробно описал внешность неизвестного, встреченного на шоссе, но какие основания предполагать, что подозрительный тип, ранивший Гречко, и убийца Милетина — одно и то же лицо?.. Лейтенант терялся в догадках, а Марченко молчал, занятый своими мыслями.
Автомобиль въехал в Энск и сбавил ход.
Это было промышленное предместье города. По прямой широкой улице, в центре которой и вдоль тротуаров росли невысокие, с пыльной листвой акации, грохотали грузовики, тяжелые подводы, большие зеленые автофургоны. За каменным забором судостроительной верфи надсадно вздыхал паровой пресс, наперебой трещали пневматические молотки клепальщиков, возившихся у корпуса нового танкера. Прямо над улицей, на высоте трехэтажного дома, протянулась труба теплоцентрали. Из фланца ее выбивалась тонкая струйка пара и, взметнувшись вверх, таяла, играя на солнце всеми цветами радуги.
Многолюдная оживленная улица промышленного района казалась капитану первого ранга очень красивой. Георгий Николаевич любил эту часть города больше центральных старинных кварталов с их строго-спокойными памятниками зодчества, тенистыми, прохладными скверами и бульварами, манящими к отдыху. Здесь, где все проникнуто напряжением труда, Марченко чувствовал себя особенно хорошо.
Казалось, Марченко никогда в жизни не занимался производительным трудом: не строил домов, не стоял за станком, не собирал корабли. Он лишь охранял тех, кто делал это. И в каждом воздвигнутом цехе нового завода, в каждом спущенном со стапелей корабле, в каждом километре железнодорожных путей, проложенных через пустыню, были бессонные ночи, энергия, кровь чекиста Марченко. Да, не только энергия, но и кровь. Диверсант, ранивший Марченко и застреленный каперангом в схватке один на один, имел задание взорвать недавно пущенную домну. Группа вредителей, раскрывая которую Марченко чуть не погиб, готовилась вывести из строя несколько шахт. Георгий Николаевич Марченко знал, что его труд так же необходим, как труд тех, кто ведет сейчас машины, кто сжимает обеими руками трепещущий, как живое существо, пневматический клепальный молоток, кто обтачивает острым резцом упругую блестящую сталь…
С удовольствием глядя по сторонам, Георгий Николаевич думал о своем. Марченко мысленно собирал в одно все полученные данные, оценивал происшедшие события, выводил из них заключения.
Деловые мысли перемежались с житейскими: Глаша жалуется на боль в нотах, должно быть ревматизм, надо купить для нее путевку на курорт; не плохо бы и самому съездить, с довоенного времени не отдыхал…
Вот, наконец, здание контрразведки.
Марченко вышел из машины.
В вестибюле начальника остановил дежурный офицер.
— Разрешите обратиться, товарищ капитан первого ранга! Пакет от товарища Глебова. Принес он сам, просил передать.
— Ага! Давайте. — Марченко торопливо разорвал конверт. — Так… «Ваше поручение выполнил… Были вместе на «Виктори», — вполголоса читал каперанг. — Вернулись только что… Посылаю образец почерка — его записку для меня к одному из сотрудников консульства…» Вот она, — Марченко глянул на небольшой листок бумаги, вложенный в конверт вместе с письмом Глебова. — «Рад немного помочь вам… С приветом! Глебов». Молодец! Сделал все.
Каперанг спрятал письмо и, неожиданно легко шагая через две ступени, поднялся по лестнице к себе в кабинет. Бурлака не отставал от начальника.
— Ну, лейтенант, — Марченко повесил фуражку на вешалку в углу, тщательно пригладил все еще густые волосы, — период догадок и предположений кончился. Посмотрим, что находится в нашем распоряжении.
Марченко подошел к массивному шкафу, установленному у стены. Певуче скрипнула дверца. Каперанг достал коричневую папку и положил ее на стол.
— Бумаги эти, — говорил он, развязывая тесемки, — найдены в квартире Милетина. Письма старику от сына Михаила, записка за его же подписью, лежавшая под столом. Приобщим к ним письмо, которое наши товарищи отыскали на дороге возле кургана. Проглядите все. Что вам это говорит?
— Ну? Прочли? — обратился Марченко к лейтенанту через некоторое время. — Что думаете?
— Мне кажется, — ответил Бурлака, перебирая бумаги, — дело обстояло так: шпиону каким-то образом стало известно, что по катакомбам из дома Милетина можно пройти в бюро. С письмом Михаила Милетина он явился к старику, требуя помощи и угрожая в противном случае рассказать о предательстве Михаила Милетина. Старик отказался, тогда его убили.
— В общем я с вами согласен, но как вы объясните одну деталь. Откуда взялось письмо Михаила Милетина? Ведь если младший Милетин предатель, нужно время, чтобы найти его в армии, выманить от него такое вот послание, а сделать это нелегко. Затем нужно опять вернуться в Энск. Довольно сложная и затяжная штука, не правда ли? Явиться сюда с готовой программой действий и готовым письмом Михаила Милетина шпион не мог. Подобные шаги предпринимаются непосредственно на месте, когда ясна конкретная обстановка.
— Да, — признался Бурлака, — этот вопрос я уже задавал себе и не нахожу на него ответа.
— А он очень прост. Смотрите.
Марченко положил рядом одно из последних писем Михаила к отцу и записку, в которой лейтенант умолял старика помочь шпиону.
— Я тоже встал в тупик перед загадкой, но мало-помалу добрался до истины, когда стал сличать почерк обоих документов. Займитесь и вы этим…
— А-а!.. — Бурлака в горячности вырвал из рук Марченко обе бумаги и стал внимательно вглядываться в них. — «О» здесь круглое, закрытое, а здесь — с хвостиком наружу. Одно «т» с толстой верхней чертой, другое — с чертой потоньше. Точно: почерк на записке Михаила Милетина подделан. Михаил не писал ее. Вот теперь порядок полный, все ясно.
— Конечно, не писал, — улыбнулся Марченко. — Шпион сумел втереться в доверие к старику, получил доступ к письмам его сына. Одно из них украл. В спокойном месте и сфабриковал эту записку, подделав почерк.
— Надо разобраться, как шпион познакомился с Милетиным, почему попал в его дом, — сказал Бурлака.
— Верно… Когда записка была готова, шпион показал ее старику. Тот, очевидно, на предательство не согласился. Затем, наверное, все произошло именно так, как вы предполагаете. Убив Милетина, шпион спустился в подвал, прошел до бюро. Разобрал кирпичную кладку в стене котельной, поднялся наверх и там встретился с охранником. Ну, и так далее. Теперь перейдем к записке, найденной на дороге.
Марченко взял ее, положил рядом с фальшивым письмом Михаила Милетина.
— Попробуем, — продолжал капитан первого ранга, — установить, есть ли связь между ночным убийством, неудавшимся налетом на бюро и случаем возле степного кургана. Такая связь, несомненно, есть.
Бурлака с удивлением посмотрел на своего начальника. Почему каперанг говорит так уверенно?
— Вы уже сравнивали записку, якобы посланную Михаилом Милетиным, с его подлинными письмами. Это дало отличные результаты, — говорил Марченко. — Теперь сравните ее с той, что нашли у кургана. Первое — сходство бумаги. И там и там она линованная, причем совершенно одинаково — тонкими голубыми линиями. Пробелы между линиями, ширина обоих листочков, толщина линий — все одинаковое. Сорт и химический состав бумаги тоже одинаковы — анализ подтвердит, вот увидите. Наконец смотрите, — капитан первого ранга зажал обе записки большим и указательным пальцами, как держат игральные карты. — Оба листка вырваны из блокнота. Видите зубчатую линию отрыва? Ясно?
— Ясно, товарищ капитан первого ранга.
— Чья бумага? Чей блокнот? — каперанг хитро подмигнул Бурлаке и эффектным жестом фокусника достал из кармана листок, полученный вместе с письмом Глебова. — Прошу. Образец почерка. Сделан журналистом Моро, посланным с «дружественными», — Марченко усмехнулся, — целями в нашу страну. Здорово, а? — По голосу каперанга чувствовалось, что он очень доволен достигнутым.
— Мо-ро?! — немного недоверчиво протянул Бурлака.
— Не верите? Вот именно, Моро. Я, признаться, тоже не поверил, когда пришло на ум первое подозрение. Читал его статьи. Приятные. Без всякой клеветы на Советский Союз. Вел он себя в Энске очень сдержанно, а червячок меня грыз и грыз. Решил проверить Моро, выработал один план. Теперь этот план не понадобился. Записка, которая у нас есть, ценнейшая вещь для следователя, особенно когда соединишь ее с первыми двумя — все три по величине, форме, рисунку линий абсолютно сходны. Если сличить почерк записки, найденной на дороге, и той, которую Моро дал Глебову, увидим, что он совершенно тождествен. О совпадении не может быть и речи.
— Кроме того, на бумаге должны сохраниться отпечатки пальцев.
Марченко одобрительно кивнул.
— Кто добыл эту записку? — спросил лейтенант.
— Очень толковый человек. Зовут его Глебов. Журналист.
— А как он вмешался в это дело? — удивился Бурлака.
— Как Гречко, как любой советский человек, — пожав плечами, ответил каперанг. — Когда вы налаживали преследование убийцы Милетина, я уехал к себе. Меня не оставляла мысль: Моро имеет непосредственное отношение и к ограблению бюро и к убийству. Лично он ни в том, ни в другом не участвовал — не так глуп. Он организатор, руководитель. Как руководителя его необходимо изолировать от шайки хоть на время. Но каким путем? Не арестуешь же Моро без всяких оснований. Позвал к себе Глебова, вкратце рассказал, в чем дело. Объяснил, под каким предлогом можно задержать Моро. Глебов все сделал великолепно.
— Вот злился-то Моро! — усмехнулся Бурлака.
— Злиться, может, и злился, — возразил каперанг, — однако не растерялся. Сумел передать записку своему подручному. По правде говоря, я на это не рассчитывал. Благодаря Гречко хитрость Моро обернулась против него самого. Я просил Глебова достать образец почерка Моро, чтобы сравнить его с почерком письма, полученного Милетиным, чтобы или отбросить свои подозрения относительно Моро, или окончательно укрепиться в них. А Гречко дал нам третий документ… — Марченко сделал небольшую паузу. — Кстати, мне пришлось читать много иностранной литературы о нас. Каждый из авторов по-своему объясняет успехи советской контрразведки. Один говорит даже, что мы привлекаем на помощь «астральные силы». Потусторонний мир, иначе говоря. А ларчик открывается просто. Стал бы в капиталистическом государстве ломовой извозчик, малограмотный человек, помогать контрразведке? Не стал бы. Вот и разгадка. Никакой мистики… Но я в лирические отступления ударился. Задача наша — выследить убийцу. Уже после того, как он будет раскрыт, дать ему возможность встретиться с Моро и схватить обоих вместе. Наши люди идут по следу врага. Записка, найденная на дороге, облегчает, положение. — Марченко взял со стола записку, раздельно, останавливаясь на каждом слове, прочитал ее вслух: — «Сегодня, в восемь сорок пять вечера, на девятой скамейке от конца прибрежной аллеи парка Шевченко». Так пишет Моро. Тон приказа.
— Надо задержать того, кто явится в парк, — сказал Бурлака, — вместе с Моро.
— Э, лейтенант, не так-то просто это сделать. Они не глупее нас с вами. Вы были когда-нибудь на той аллее?
— Был… вчера. — Бурлака чуть-чуть покраснел. Марченко заметил и шутливо спросил:
— Тоже, наверно, свидание назначили? Только другого характера. Ну ладно, ладно. Не вмешиваюсь в ваши сердечные тайны. Но вот за то, что не запомнили расположение аллеи, похвалить не могу. Она идет прямо над обрывом вдоль берега. Со стороны парка ограждена низким декоративным кустарником и большими газонами. Внизу — пляж. Позиция — лучше не надо. Подойти к сидящим в центре аллеи, — а ручаюсь, что девятая скамейка именно в центре, — невозможно. Они сразу почуют опасность, спустятся по одной из нескольких тропинок вниз, а то и прямо сбегут по склону. И там ищи-свищи их между скалами! Время тоже с умом выбрано — перед закатом. Хорошо видно, что делается вокруг, а почти сразу после встречи, — Марченко посмотрел на листок настольного календаря, где были указаны часы и минуты захода солнца, — наступит темнота. Все предусмотрели. Задали нам хлопот! Ну, да мы и сами с усами.
— Что же делать?
— Вы Нефедову знаете?
— Знаю, товарищ капитан первого ранга.
— В восемь двадцать вы должны с ней сидеть на восьмой или десятой скамейке той аллеи. Не дальше. Вы молоды, собой не дурны, она тоже — вполне за влюбленных сойдете, и ни у кого не возникнет никаких подозрений. Смотрите в оба. Ваша обязанность увидеть, как встретятся преступники. Что произойдет дальше, предсказать трудно. Когда они выйдут из парка, к вам присоединятся трое. Командуете вы. Задача: узнать, где их логово, окружить его. Возьмем всю шайку. Для завершения операции приеду сам. Пока более подробных инструкций дать не могу. Сам не знаю, как обернется дело. Скажу одно. Действуй наверняка. Не промахнись. Понял?
— Товарищ капитан первого ранга! — обиженно воскликнул Бурлака. «Неужели Марченко сомневается во мне?» — с горечью подумал он.
— Молчите и слушайте! — резко перебил каперанг. — Я давно капитан первого ранга! Нечего обижаться, когда вам дело говорят. Вы уже видели, к чему приводит малейшая наша ошибка. Мы не подумали о том, что в бюро можно попасть через котельную. Простукай мы там стены, преступник попал бы в засаду и уже был за решеткой. А он на свободе гуляет. Одного человека зарезал, другого пытался зарезать, третьего чуть не застрелил.
Бурлака испуганно смотрел на каперанга. Он никогда не видел Марченко в таком состоянии. Привыкнув, что капитан первого ранга всегда спокоен, выдержан, Бурлака считал Марченко немного флегматичным. В эту минуту лейтенант понял, что ошибся. Под внешней выдержкой, самообладанием старого чекиста скрывалась горячая, страстная натура.
Ненависть, которой дышало сейчас лицо каперанга, прогнала сомнение Бурлаки. Он понял: Марченко посвящает борьбе всего себя без остатка, он чувствует огромную личную ответственность за людей, чей труд и безопасность бережет.
— Перед тем как отправиться к Гречко, я звонил в больницу, где лежит товарищ, раненный при охране бюро, — немного успокоившись, сказал Марченко. — Он сейчас в тяжелом состоянии, но жить будет. Так врач меня заверил. Представим к ордену, наградной лист я подписал.
«Сейчас, когда каждая минута на учете, каперанг не забыл осведомиться о судьбе раненого и подумал о том, чтобы достойно отметить его храбрость», — мелькнуло в голове Бурлаки.
— Но Милетина не вернешь! Не вернешь! — горькие ноты зазвучали в голосе Марченко. — За него можно только отомстить… И отомстим… Понятно, как действовать?
— Понятно, товарищ капитан первого ранга.
— За резкость на меня не обижайся. Хочу, чтобы ты понял: противники у тебя не лыком шиты. Смените, дорогой товарищ лейтенант, гнев на милость.
— Простите меня, Георгий Николаевич, — тихо сказал Бурлака.
— Э, пустяки. Сам когда-то таким был. Учили и меня, да только по-другому — пулями. От такой учебы тебя охраняю. Ну, — все. Можешь итти. Условьтесь с Нефедовой о встрече.
— Слушаюсь, товарищ капитан первого ранта.
— До свидания, — сказал Марченко и улыбнулся своим невоенным словам.
Отпустив Бурлаку, он стал просматривать телефонограммы, донесения работников, направленных по следам убийцы Милетина. Обыск в квартире старика, произведенный самим капитаном первого ранга, беседы с людьми, которые могли обратить внимание на одинокого человека, проходившего рано утром в районе дома Милетина, дали возможность, правда не очень уверенно, предполагать, в каком направлении скрылся убийца. Капитан первого ранга верил: его подчиненные не позволят врагу уйти далеко.
Происшествие на дороге возле кургана изменило положение. Контрразведка получила новые ценные сведения, и Марченко быстро ими воспользовался. Однако каперанг учитывал, что, потеряв записку и предполагая, что она могла попасть в чужие руки, преступник может не явиться на место встречи в парк. Поэтому Марченко не снимал с выполнения задания и вторую группу, выслеживавшую преступника независимо от Бурлаки.
Руководил этой группой Терентьев — контрразведчик, который нашел записку у кургана. Почти в то самое время, когда капитан первого ранга и Бурлака обсуждали, как быть дальше, Терентьев беседовал с трамвайным диспетчером. Войдя в тесную комнату, он протянул служебное удостоверение пожилому человеку с длинными, свисающими вниз «запорожскими» усами.
Диспетчер долго рассматривал красную книжечку, а потом привычным движением расправил усы.
— Меня Петрушко звать, Гаврила Степаныч, прошу любить и жаловать. Садитесь, говорите, чем полезен буду.
— Мне, Гаврила Степаныч, нужно расписание движения трамваев по двадцать девятому маршруту.
— Пожалуйста, это мы сейчас, — диспетчер порылся в стопке бумажек, лежащей на столе, достал нужную. — Вот оно.
Терентьев записал несколько цифр себе в блокнот.
— С тринадцати сорока пяти до четырнадцати часов сорока минут на остановке «улица Полевая» побывало три вагона?
— Совершенно справедливо, — подтвердил Петрушко.
— Где они теперь?
Петрушко самодовольно погладил усы.
— До точности могу указать. У нас, как на железной дороге: график — закон. — Гаврила Степаныч взял у Терентьева расписание, повел по нему толстым пальцем с пожелтевшим от табака ногтем. — Вагон номер двадцать два семнадцать недавно вышел отсюда, приближается к остановке «Ярмарочная площадь». Вагон одиннадцать сорок три — к остановке «улица Толстого». Пятьдесят ноль семь идет по Адмиральской. Проверяйте не проверяйте, так и есть.
— Скоро приедут сюда?
— Это тоже без запинки отвечу. Через тридцать две минуты — один, через двадцать — другой и через одиннадцать — третий.
— Ладно, спасибо. А скажите, бригады на них не менялись?
— Чего им меняться? — удивился Петрушко. — Кондукторы и вагоновожатые те же, что с утра.
— Я подожду их, побеседовать надо.
Петрушко погладил правый ус, искоса глянул на Терентьева и нерешительно сказал:
— Вы меня извините, товарищ Терентьев, спросить вас хочу.
— Пожалуйста, что за церемонии.
— Случаем, не хулиганов ищете, которые гражданина избили?
— Хулиганов? Нет. А почему вы про них вспомнили?
— Так просто, извиняюсь, тут у нас странное происшествие.
— Рассказывайте, рассказывайте, люблю про странные происшествия слушать, — улыбнулся Терентьев.
— Тома Бахелова говорила: к ней в вагон пассажир сел, весь избитый, в крови, хулиганы на него напали и поколотили. Тома в милицию заявить посоветовала, он сначала отказывался, а потом согласился, с трамвая сошел. Сойти сошел, а когда поехали, Тома на него глянула и видит — не идет он в милицию, ждет чего-то.
— Чего же он ждет? — спросил Терентьев, не пропустивший ни слова из рассказа Петрушко.
— Откуда нам знать? Бахелову сомнение взяло. Приехала сюда и ко мне. Что, мол, такое? Я говорю: звони в милицию, спроси, был избитый гражданин? Оттуда отвечают: не был, ничего не знаем. Вот какая история! — Петрушко тыльной стороной ладони подбил кверху усы, опустившиеся во время длинного рассказа.
— Всякое случается, — уклончиво ответил Терентьев. — А где Бахелова?
— На номере одиннадцать сорок три. Будет здесь, — диспетчер посмотрел на часы, — через двадцать три минуты.
— Когда вернется, пригласите ее сюда.
— Слушаюсь! — ответил Петрушко тоном бывалого вояки.
— Разрешите, я позвоню — по телефону?
— Действуйте, действуйте.
Терентьев набрал номер:
— Сошел с трамвая у отделения милиции, куда направился, не установлено. Проверьте аптеки — он мог заглянуть туда, чтобы купить иод и прочее.
Приехавшая Тома Бахелова охотно рассказала о странном пассажире, описав его лицо, фигуру, костюм. По описанию это был именно тот человек, которого избил Гречко. Терентьев представлял себе его так ясно, как будто встречал не раз. Приметы врага получили агентурные работники на вокзале и пристани, начальники контрольно-пропускных пунктов, в те первые послевоенные месяцы еще не снятых с дорог у въезда в город.
Оставить Энск Дынник теперь не мог. Кольцо вокруг преступника сжималось. И все же дальнейшие события развернулись иначе, чем предполагал капитан первого ранга.
В парке тихо, прохладно, уютно. Солнце спускается за море, и мягкий медно-красный цвет усиливает впечатление покоя. Легкие порывы ветра доносят с газонов аромат цветов, шевелят листву деревьев. Из центральной части слышны голоса, музыка, а на аллее почти безлюдно. Временами, не торопясь, проходят гуляющие — больше молодежь, небольшими группами или парами.
Высокий подтянутый молодой человек и черноглазая девушка присели на скамейке отдохнуть. Они весело разговаривают, не обращая внимания на окружающих.
Некоторое время молодой человек и девушка были одни в этой части парка, но вскоре на соседней скамье расположился мужчина средних лет. Ему, очевидно, тоже надоело бесцельное блуждание по парку, и он решил побыть немного здесь, полюбоваться вечерним морем.
Так подумал бы каждый, издали глядя на безмятежную позу мужчины, его ленивые, беспечные движения. Но подойди посторонний наблюдатель поближе а посмотри внимательно на «отдыхающего», он бы заметил во взгляде этого человека беспокойство, страх.
Наступила очередь Моро заниматься догадками и предположениями. Как обстоят дела у Дынника? Очень скверно, что не удалось его повидать. Был ли он в бюро? Вопреки всем своим правилам, «Д-35» рискнул — прошел мимо бюро несколько раз. Ничего особенного, никаких признаков тревоги он не заметил. Будь все проклято! Глупо забивать себе голову бесполезными догадками. Через десять, — Моро глянул на часы, — нет, уже через восемь минут Дынник должен явиться. Пусть только попробует опоздать хоть на секунду…
А Дынник опаздывал.
Убегая от Гречко, Дынник думал только об одном: скорее скрыться, спрятаться, уйти от этого неожиданного врага. Два с лишним километра от кургана до трамвайной остановки Дынник бежал, задыхаясь, чувствуя, что сердце вырывается из грудной клетки. На счастье — или несчастье? — в ту минуту, когда Дынник оказался у остановки, подошел трамвай. Дыша хрипло, со свистом, едва не теряя сознание от усталости и волнения, Дынник вскочил в вагон, упал на первую свободную скамейку.
Что с вами, гражданин? — заботливо спросила кондуктор, удивленно глядя на пассажира с окровавленным, разбитым лицом. — Где это вас так?
— Напали… Хулиганы… Грабители… — Дынник никак не мог отдышаться.
— Среди бела дня! В милицию заявить надо!
— Милиция! — скептически сказал соседний пассажир с длинным лицом, на котором особенно выделялся уныло опускавшийся к подбородку нос. — Им бы только к нашему брату водителю придираться, права отбирать, а как за порядком следить, так их нет.
— Не говорите глупостей, — отрезала кондуктор. — Сейчас мимо третьего отделения проезжаем, я специально для вас остановку сделаю. Идите туда, возьмите милиционера — и за жульем. Поймаете, далеко не уйдут, — она протянула руку к веревке сигнального звонка.
Красное, потное лицо Дынника побелело.
— Погодите, не надо, — торопливо сказал он.
— То-есть как не надо? — удивился длинноносый пассажир. — Очень даже надо. Вы на мои слова насчет милиции, товарищ, не склоняйтесь, я так, со зла. Права у меня вчера отобрали за превышение скорости. А хулиганам спуска давать не следует. Если вам самому трудно, я помогу.
Придумать выход из внезапно сложившегося опасного положения Дынник не мог. В милиции спросят его документы, отправятся вместе с ним искать «хулиганов», наткнутся на извозчика. Ни за что нельзя итти в милицию! Как отделаться от чересчур участливых попутчиков? И нет сил встать, покинуть вагон. Кружится голова, дрожат ноги…
Собрав силы, Дынник поднялся, тихо выговорил пересохшими от ненависти губами:
— Умно вы говорите, оставлять такое дело нельзя, пойду заявлю.
— Помочь вам? — участливо спросил шофер.
— Нет, не надо, я один.
Дважды прозвенел звонок. Трамвай остановился.
— Что случилось, Тома? — спросил вагоновожатый, высунувшись из своей кабины.
— Пассажиру сойти требуется. Хулиганы его избили, он в милицию заявит, — ответила Тома.
Дынник тяжело спрыгнул с высокой ступеньки, медленно направился к дому, на который ему указали. Из окон вагонов трамвайного поезда на Дынника глядели по меньшей мере четыре десятка любопытных глаз. Каждый из пассажиров, тем более кондуктор, запомнит, сможет опознать в случае надобности. Проклятие!
До здания, в котором находилась милиция, от трамвайной линии было метров двести. Дынник остановился, стараясь оттянуть время, ожидая, пока тронется трамвай.
— Поехали! — скомандовала Тома.
Позванивая, красный поезд скрылся за поворотом.
Дынник немедленно зашагал в другую сторону — прочь от милиции.
Встречные удивленно оборачивались вслед Дыннику. Он понял, что должен немедленно найти убежище, в котором можно привести себя в порядок, отдохнуть. Иначе он в конце концов покажется кому-нибудь подозрительным, и его задержат.
А куда итти? В огромном городе, среди сотен тысяч людей он был одинок. Никому не может он открыться, никто не станет помогать ему. Каждый встречный: молодой майор с орденами на груди; худая, просто одетая женщина с кошелкой, из которой торчит рыбий хвост; парень в железнодорожной форме — любой из этих и других людей ненавидит, презирает Дынника.
Был ясный, солнечный день. В такую погоду сами собой прибавляются силы, становится легче на душе, каждой клеточкой существа своего чувствуешь радость бытия.
Но солнце светило не для предателя. Дынник чувствовал бы себя гораздо лучше в дождливую, хмурую ночь. Тогда бы он мог итти по улицам, закутавшись, не привлекая ничьего внимания. А сейчас он со злобой и страхом озирался вокруг, желая скорей покинуть людные, светлые улицы, внушавшие ему ужас, стремясь скорей спрятаться в тайной берлоге и, подобно раненому зверю, зализать раны.
Чисто звериный инстинкт привел Дынника за город, к пустынному морскому берегу. Кроме чаек, с жалобным писком нырявших в воду, здесь не было никого. Уныло шумел прибой. Бесформенным выступом нависала аспидно-серая скала. Между ее основанием и водой оставалась небольшая полоска грязноватого песка и гальки.
Дынник прошел под скалой, надеясь найти укромное место для отдыха. Он увидел квадратное отверстие в поперечнике больше метра и заглянул туда. Пещера. В ней сухо, чисто. В глубине ее темно. Оттуда тянет сыростью катакомб.
Один из укромных выходов к морю, которым пользовались контрабандисты. Таких лазеек много на побережье. Через них в тайные склады, расположенные на другом конце города, доставлялись грузы без бандеролей таможни. Это было давно. Теперь вряд ли известно о существовании пещеры, и лучшего места для отдыха не найти.
Дынник сполоснул лицо и руки в мере. В расщелинах скалы росла жесткая, режущая ладони трава. Разбросав травы на пол пещеры, он сделал себе подстилку и лег. Во время последней встречи Моро дал своему подручному маленькую по размерам, но большой взрывной силы гранату. «На всякий случай», — объяснил он. Теперь Дынник положил ее рядом с собой слева. Под правой рукой был заряженный «парабеллум», в кармане — запасные обоймы с патронами.
Дынник собирался лишь подремать, но бессонная ночь и волнения этого дня сделали свое дело. Незаметно для себя он заснул.
Спал Дынник чутко, вздрагивал, порой судорожно поднимал голову, дико оглядывался красными, воспаленными глазами и опять засыпал.
Очнулся он перед закатом. С сожалением вспомнил о разбитых в драке с Гречко часах. Посмотрел на запад и по солнцу определил: срок свидания с Моро приближается.
Дынник снова умылся, почистился и торопливо зашагал через окраину города к парку. Отдохнув, он чувствовал себя бодрее и, главное, спокойнее. Еще не все потеряно. Моро даст денег, можно уехать в другой город, переждать, пока уляжется суматоха, вызванная убийством Милетина и неудачным налетом на бюро. Об этом следует договориться с Моро. Откладывать отъезд нечего. Оставаться в Энске опасно.
Выйдя на аллею, Дынник увидел: снова неудача. Хотя он прибыл на свидание, опоздав всего на минуту-две, его начальник оказался не один. Рядом с ним сидела девушка.
…Ночь, прошедшая в тревоге для многих людей, оказалась беспокойной и для Аси, — но по другой причине. Расставшись с Иваном, девушка долго не могла уснуть. Она сидела у раскрытого окна, вдыхая ночной ветерок.
Ася полюбила впервые в жизни. Правда, еще в седьмом классе она считала себя влюбленной в известного киноартиста. Ребячество! Вспоминая теперь об этом, девушка смеялась.
Всегда строгая девушка, недотрога — звали ее сверстники, вдруг поймала себя на неожиданной мысли: ей хотелось, чтобы Бурлака поцеловал ее. Сделай он так, она бы рассердилась и, очевидно, даже поссорилась с Иваном, но наедине с собой девушка чувствовала обиду. А еще бывший партизан, разведчик! Трусишка.
Ася вдруг засмеялась, укоризненно покачала пушистой головкой и, разобрав постель, легла.
Утром, как всегда, она отправилась на занятия, а прямо из института побежала домой. Она ждала телефонного звонка Бурлаки, как они условились, в три часа, но телефон молчал. Молчал и в четыре, и в пять, и в шесть. Ася понимала: Ивана могли задержать дела, но в семь часов начала сердиться. Слишком важным событием в жизни стал вчерашний вечер, и она не могла представить себе, что Иван забудет о данном обещании. Он не думает об Асе? Она ждет, не отходя от телефона, волнуется, а он…
Чувствуя себя очень несчастной, Ася вышла на улицу и побрела в парк — к той аллее, где вчера гуляла с Иваном.
И первый, кого заметила Ася здесь, был Бурлака! Он сидел в штатском костюме на скамейке, оживленно болтая с красивой брюнеткой примерно Асиных лет.
Ася сумела овладеть собой и даже сохранила внешнее спокойствие, но только внешнее. В ней бушевали и обида, и злость, и стыд. Она затопталась на месте, не зная, как быть. Повернуть обратно? Глупо! Получится, будто она испугалась встречи с Бурлакой. Поздороваться с ним? Еще чего не хватало, здороваться! Пройти мимо, не замечая его? Пожалуй, самое правильное.
Вздернув маленький розовый подбородок, Ася решительным шагом двинулась мимо Ивана и его собеседницы.
Увидев Асю, Иван радостно вскочил, но девушка и бровью не повела в его сторону. Лицо ее было не холодно-непроницаемым, как ей хотелось, а просто обиженным.
Иван остановился в недоумении. Он хотел сказать что-то вслед Асе, но не находил слов. Нефедова, понявшая, в чем дело, кусала губы, едва удерживаясь от смеха.
Ася чувствовала: если Бурлака ее окликнет, она оглянется против воли, — не сможет не оглянуться. Выручил Моро, которого девушка заметила на скамейке неподалеку.
— А, добрый вечер! — радостно воскликнула Ася. Девушка действительно обрадовалась возможности заговорить с Моро и таким образом выйти из трудного положения. — Вы тоже здесь! Любуетесь заходом солнца?
— Вот именно, это прелестный уголок, — хмуро ответил Моро. — Тут хорошо отдохнуть, устав от «жизни мышьей беготни», как писал великий Пушкин.
Моро встал. Девчонка появилась в неподходящий момент. С минуты на минуту придет Дынник. Увидев Моро с нею, Дынник не рискнет приблизиться. Надо от нее отвязаться…
А Ася не собиралась уходить. Она хотела посмотреть, как станет вести себя дальше Бурлака. Неужели у него хватит бесстыдства ухаживать за другой в ее присутствии?
— Вполне с вами согласна, что место замечательное. Что же мы стоим? Садитесь. — Ася села сама и потянула Моро за рукав, заставив опуститься его на скамейку рядом с собой. — Я провожу тут почти каждый свободный вечер.
— А их много у вас, свободных вечеров? — Моро покосился на конец аллеи. Вот-вот подойдет Дынник. Куда сплавить надоедливую девчонку?..
— Почему это вас интересует?
Кокетливый тон вопроса удивил Моро. Странно, до сих пор кокетства не замечалось. Что произошло? Ухаживания подействовали?
— Потому, что я хочу просить вас уделить сперва один такой вечер мне, — галантно ответил Моро.
— Сперва один, а потом?
«Она явно заигрывает со мной, — думал Моро. — Я понимаю. До сих пор мы виделись в присутствии Розанова — лишнего свидетеля. Она сдерживала себя, боясь сплетен. Как я не догадался раньше! Хорошо, очень хорошо».
— Большое всегда следует за малым, — Моро старался изображать любезного кавалера.
— Не всегда, — Ася громко засмеялась. «Чему я смеюсь? — подумала она. — И какие пошлости я говорю».
— Вы так часто бываете тут, — сказал Моро, — что даже завели себе знакомых. Парень, сидящий на соседней скамейке, поздоровался с вами. «Ба, знакомые все лица», так сказать.
Ася покраснела.
— Случайная встреча. Моряк один, я его почти не знаю.
— Моряк? Я ревную вас к нему! Моряки всегда пользуются успехом у девушек: дальние плавания, штормы, романтика…
— Во-первых, вы еще не имеете права ревновать меня к кому бы то ни было. Во-вторых, он не ходит в дальние плавания, он служит в морской контрразведке… Что с вами?
— Со мной? Ничего.
— Мне показалось, вы вздрогнули.
— Да, да! Солнце совсем село, у моря становится холодно. А я, как это оказать по-русски, мерзляк, боюсь холода.
— Мерзляк! Какое смешное слово!
Теперь Моро почти не слушал девушку. «Случайно или нет сотрудник морской контрразведки в штатском оказался на месте встречи Моро и Дынника? — спрашивал себя «Д-35». — Если бы знать, как обстоят дела у Дынника, тогда можно было бы определить размеры надвигающейся опасности. Но Дынника нет и поговорить с ним не удастся. Скверно».
Ареста Моро не боялся. Пока еще, так он думал, его нельзя обвинить ни в каком нарушении советского закона. Но все изменится, если Дынника схватят и он даст показания о своей связи с «иностранным журналистом».
Рука Моро непроизвольно комкала и мяла носовой платок. Только этот скрытый жест выдавал тревогу. Моро попрежнему беспечно перебрасывался с Асей пустыми фразами.
Ничем не выдал «Д-35» своего состояния и при появлении Дынника. Он шел очень быстро. «Д-35» отвернулся от Дынника и, наклонившись к Асе, оживленно заговорил с ней, притворяясь, что целиком поглощен беседой. А Дынник подходил.
Странная была эта картина — трое мужчин и две женщины, связанные сложными отношениями, до конца неясными никому из действующих лиц этой сцены. В тихом вечернем уголке парка шел один из эпизодов тайной схватки — тайной, но жестокой и упорной. В любую минуту она могла стать и явной. Нервы Бурлаки и Моро — двоих, более или менее осознавших обстановку, — напряглись до предела. Беззаботно болтавший с Нефедовой Бурлака, готовый к любой выходке противников, держал в кармане пистолет. Моро с замиранием сердца ждал, как поступит дальше контрразведчик.
По поведению Моро Дынник понял, что надо сделать. Торопливым шагом он прошел мимо «Д-35», ничем не выдав знакомства с ним. Когда Дынник оказался совсем близко, Моро громко сказал:
— Завтра я буду здесь в это же время.
Легкий, чуть заметный кивок — Дынник понял. Но невпопад сказанную фразу не поняла Ася.
— Что? — переспросила она.
— Я говорю, что завтра опять буду здесь, раз вы часто посещаете это место.
— Ах, вот вы о чем! — засмеялась Ася.
Пара с соседней скамьи собралась уходить. Они немного поспорили — молодой человек намеревался итти налево, девушка взяла его за руку и тащила, несмотря на шутливые протесты, в обратную сторону — туда, куда пошел Дынник.
Моро все понял. За Дынником, несомненно, следят. Невзначай оброненное Асей слово помогло «Д-35».
Моро был слишком опытен, чтобы надолго растеряться, узнав об угрозе разоблачения. Дынник известен контрразведке, за ним слежка. Жаль, он был очень старателен. Попробовать спасти его, тайно посадить на уходящий за границу пароход нельзя: поздно. Слишком большой риск, можно серьезно себя скомпрометировать и дать противникам в руки козырь, которого они ждут. В другой город не отправишь — если следят, то не выпустят, все равно рано или поздно арестуют. Итак, Дынник пропал. А самому пора бежать. И нужно сделать это быстро, не теряя ни дня, пока Дынник не арестован. Время покинуть Советский Союз, но уедет он не один…
— Ася, — повернулся «Д-35» к своей собеседнице. — Я имею к вам просьбу.
— Что? — от возбужденного состояния девушки не осталось и следа. Она сидела поникшая, молчаливая, стараясь заставить себя не смотреть в ту сторону, куда ушел Бурлака. — Что вы сказали?
— Есть к вам просьба.
— Какая?
— Я знаю, что вы бывалая яхтсменка. Я тоже люблю этот спорт. Как видите, наши вкусы сходятся.
— Что же из этого следует?
— Давайте совершим небольшое путешествие под парусами, ну… ну, хотя бы до Гендровской косы. Вы, я и наш общий друг Сэм. Он свой человек в яхт-клубе, член спортивного общества. Благодаря ему мы сможем на несколько часов получить яхту в наше полное «распоряжение. Согласны? Только сразу. Говорите: «да».
— Нет, не могу, я занята.
— После полудня? Неправда. Вы ведь говорили, что освободитесь в половине одиннадцатого.
«Я успею найти Розанова, — соображал «Д-35», — скажу ему, чтобы он приготовил яхту. Надо сообщить Винтеру — пусть капитан «Мери Джильберт» приготовится к отплытию. Неизвестно, что произойдет за ночь, но постараюсь оставить Марченко в дураках».
— Правильно, у нас заболел один из педагогов. Но я не могу принять ваше предложение.
— Почему все-таки? Объясните. Разве плохо совершить небольшую прогулку вместе с друзьями? Какие у вас старомодные взгляды!
«Вот привязался, — думала Ася. — Что ему сказать? Не скажешь ведь ему, что мне не хочется видеть ни его, ни вообще никого на свете. А, ладно, пообещаю и не приду».
— Определенно ответить вам сейчас не могу.
— Нет, нет, — перебил Моро. — Я не люблю останавливаться на полдороге, мне по душе конкретность. Соглашайтесь.
— Согласна… Извините меня, мне пора итти.
— До свидания. Завтра встретимся в яхт-клубе. Думаю, лучше всего часов в одиннадцать поутру, а?
— Хорошо, хорошо. Прощайте.
— Счастливого пути.
Расставшись с Асей, Моро немедленно отправился к Винтеру.
«Рекламный Ральф» старался сохранить свой обычный нагловато-самоуверенный вид и держался, как всегда, развязно, не стесняясь в словах и поступках. Однако Винтера — хитрую, видавшую виды лису — было не легко обмануть, он сразу понял: у «Д-35» неудача. Спрашивать, что случилось, Винтер не стал. Это было не в его характере. «Рекламный Ральф» сам объяснит.
Винтер оказался прав. Произнеся несколько пустых фраз, Моро внезапно замолчал, вынул сигарету. Винтер спокойно ждал, что будет дальше. Он понимал: «Рекламный Ральф» соображает, как лучше заговорить о главной цели своего прихода.
— Да, чуть не забыл, — небрежно сказал Моро. — Когда уходит «Мери Джильберт»?
— Точно не знаю, — ответил Винтер, не понимая, с какой целью задан вопрос. — Кажется, послезавтра утром.
— Ей надо поднять якорь завтра вечером. Капитан оформил необходимые документы?
— Да, судно задерживал мелкий ремонт. При желании его смогут без всякого ущерба отложить. Но чем вызваны ваши вопросы о корабле, Ральф?
— Тем, что я на нем уеду отсюда.
Винтер ожидал чего угодно, но только не этого. От растерянности он поперхнулся дымом сигареты и надсадно закашлялся. Справившись с кашлем, он выговорил:
— Вы с ума сошли, Моро! Как же с чертежами трала? Если вы явитесь без них, вам оторвут голову и будут вполне правы. Этими вещами не шутят.
— Оторвут или нет, мы еще посмотрим, а здесь мне оставаться нельзя.
Винтер оглянулся по сторонам и, хотя в комнате, кроме них, никого не было, наклонясь к Моро, тихо спросил:
— Контрразведка напала на ваш след?
— Слежка за Дынником. Его ареста следует ждать с минуты на минуту.
Винтер тяжело перевел дух. Он был менее опытен, чем «Д-35», и хуже владел собой.
Моро с презрением взглянул на коллегу и процедил сквозь зубы:
— Вы-то чего перетрусили? Ваша шкура в безопасности.
— Я… Я понимаю. Но могут быть осложнения, официальный запрос. Вы же знаете, что русские не прощают таких вещей, они в высшей степени щепетильны в вопросах этики.
— Этика! — презрительно повторил Моро. — Какая, к дьяволу, этика, когда наш агент лезет к советским военным секретам. Мне приходится думать не об этике, а о том, как удрать благополучно. Вы обязаны мне помочь.
— С радостью, дорогой Ральф, с радостью.
«Помочь нужно, — думал Винтер, — если его разоблачат, это отразится и на моей карьере».
— То-то, — говорил Моро. — Не беспокойтесь, я придумал возможность и благополучно унести ноги из Советского Союза и выполнить задание по тралу «Надежный».
— Вы, как всегда, блестящи, Ральф, — лишний раз задобрить «Д-35» не мешает, тем более, беседа ведется без свидетелей.
— Завтра я выхожу в море на яхте, предоставит мне ее известный вам Семен Розанов. На яхте со мной будет он и дочка инженера Борисова. Часам к трем мы окажемся у Гендровской косы и там остановимся. Под любыми предлогами я задержусь у косы подольше, возвращаться будем ночью. Пусть «Мери Джильберт» отчаливает из порта с таким расчетом, чтобы встретить нас между Гендровской косой и маяком Поворотный.
— Затем вы погрузите на пароход Борисову и Розанова, сядете сами…
— Что касается Розанова — увидим, как с ним поступить, а насчет Борисовой вы правы. Когда она окажется в надежном месте и полностью в наших руках, сообщим папаше: жизнь дочери зависит от него. Даст копию чертежей — дочка останется целой и невредимой, не даст — пусть пеняет на себя.
Винтер молчал, обдумывая предложение Моро.
— Постойте, Ральф. Вдруг Борисов кинется доносить о нашем требовании в контрразведку? Станет известен наш интерес к тралу, это недопустимо.
— Не кинется, — почти уверенно возразил Моро. — Я все обдумал. Я разрабатывал этот план до того, как Дынник сунулся с предложением попасть в бюро через катакомбы. Жаль, что я не отправил его ко всем чертям.
— Он попадет туда без вашего напутствия… Каков был ваш план?
— Близко познакомиться с семьей Борисовых, как можно чаще появляться в людных местах с его дочкой, афишируя свои отношения с ней, добыть образец почерка Борисовой и сфабриковать записку, которая компрометирует ее перед советской властью, как мы сфабриковали записку Михаила Милетина.
— Кстати, что произошло в квартире Милетина?
— Откуда я могу знать? Непредвиденная случайность или ошибка погубила Дынника. Вы надеетесь сохранить в тайне наши планы относительно трала. Думаете, Дынник станет молчать на допросе? Наивно!
— Может, его не возьмут живьем.
— Это было бы лучше всего… Слушайте дальше. Предъявить записку Борисову в обмен на копии чертежей я хотел заставить Дынника. Я никогда не был законным отцом, однако знаю их психологию. Борисов вдов, дочка у него единственная. Она заботится о папаше, любит его, живет с ним дружно. Неужели он отвергнет наше предложение, погубит дочь, останется одиноким на старости лет?
— Ход мыслей у вас правильный, Ральф, жаль, что все это дело прошлое.
— Почему? Сущность не меняется. Похитив дочь, мы возьмем Борисова в свои руки еще крепче, чем имея только записку.
Винтер состроил недовольную мину.
— Ральф, такую штуку, как похищение советской гражданки, в тайне не сохранишь. Разгорится международный скандал…
— Если Борисов столь же бестолков, как вы, конечно, — зло процедил сквозь зубы Моро. — Подумайте сами. Выйдя в экстерриториальные воды, несколько часов спустя после встречи с нами, капитан «Мери Джильберт» даст радиограмму: у него на борту находятся спасенные с потерпевшей аварию советской яхты. «Аварию» сделать нетрудно.
— Так, так, понимаю…
— В первом же порту Борисову ссаживаем с «Мери Джильберт», оставляем жить на частной квартире под незаметной и надежной охраной. Советских представителей к Борисовой не допустим, например, под предлогом ее болезни.
— …Продолжающейся несколько недель, — подхватил Винтер.
— Наконец начали соображать! Инженеру дается выбор: мы получаем чертежи, девчонка возвращается в Советский Союз, где ее даже не арестуют — она ни в чем не виновата, аварию можно объяснить любой причиной.
— Или… — улыбнулся Винтер.
— Или печать всего мира облетят сенсационные антисоветские статьи за ее подписью. Пусть Борисова даже не захочет ставить подпись под ними, мы с вами знаем, как делаются такие дела.
Ухмылка Винтера стала еще шире и еще гаже.
— Благодаря статьям, — закончил объяснение Моро, — Борисов может жаловаться на шантаж с нашей стороны сколько угодно. Мы ответим: он клевещет на нас, стремясь оправдать поведение дочки за границей.
— Вы думаете, поверят нам, а не ему? Вы еще более наивны, чем я.
— Поверят или не поверят, безразлично, — пожал плечами Моро. — Главное — никаких законных оснований для дипломатического скандала не будет. А у Борисова, как я слышал, больное сердце, и если он выйдет из строя, то работы, связанные с тралом «Надежный», задержатся надолго. Это тоже нам наруку. Будет себе валяться с инфарктом в больнице.
— Убедили, — сказал Винтер. — Самый последний вопрос. Представьте себе такой вариант: Дынник не убит при аресте и сознается во всем. Как мы поступим тогда?
Моро молчал долго, очень долго. Злобная гримаса исказила его лицо, дыхание стало прерывистым.
— Не знаю, — с усилием выдавил он из себя. — Не знаю. В моих планах есть два уязвимых места. Первое — если Дынника поймают живым, второе — если завтра не придет Борисова. Тогда все рухнет. Проклятый Марченко, я чувствую, понимаете, чувствую, как он загоняет меня в тупик. Все было хорошо, я наступал, а теперь… Неужели я никогда не рассчитаюсь с ним!..
Глаза Моро налились кровью от бешенства.
«Ты упрекал меня в трусости, а сам трусишь перед Марченко не меньше моего», — подумал Винтер.
Моро достал из пачки новую сигарету, закурил.
— Девчонка должна ехать со мной, иначе не может быть, — уже более спокойно сказал он. — Я верю в успех.
…Бурлака, не зная того, помог Моро уговорить Асю ехать на яхте. Вот как это произошло.
Лейтенант явился к Марченко доложить о сделанном и получить дальнейшие инструкции.
У кабинета начальника Бурлаку попросили подождать: капитан первого ранга занят, говорит с Москвой. Бурлака обрадовался свободной минуте и, не мешкая, позвонил на квартиру Борисовым.
— Я слушаю. — У Ивана отлегло от сердца. Ася дома, жива, здорова, ничего с ней не случилось.
— Это я, Ася, Иван.
— Вы? В чем дело? — лейтенант никогда не предполагал, что Ася может говорить таким неприятным, металлическим, злым голосом.
— Когда ты свободна? — он решил не замечать Асиного «вы».
— Какое вам дело?
— Нам надо встретиться, я все объясню.
— Нечего нам встречаться и нечего мне объяснять. Все ясно и без ваших объяснений.
— Слушай, Ася, — в голосе Ивана звучало неподдельное отчаяние, но и оно не тронуло обиженную девушку. — Неужели ты не можешь уделить мне полчаса?
— Не могу, я занята.
— Как занята? Ты же завтра рано освободишься.
Секунда молчания, затем ответ:
— Занята для вас. Весь день я буду кататься на яхте с Моро и Розановым.
— С Моро? — невольно вырвалось у Бурлаки. — Ты с ума сошла!
— Я не знала, что вы не только бессовестный человек, а еще и грубиян.
Щелкнула положенная на рычаг телефонная трубка. Бурлака молча смотрел на блестящий лакированный аппарат.
Собравшись с мыслями, снова набрал знакомый номер.
— Я слушаю.
Девушка повесила трубку.
Попытка Бурлаки позвонить в третий раз ничего не дала. Телефон гудел на противной низкой ноте, подходить к нему в квартире Борисовых не собирались.
Огорченный, вошел Бурлака в кабинет капитана первого ранга и рассказал о том, как выследили преступника.
— Обернулось иначе, чем мы думали, — говорил лейтенант. — Он прячется не в доме.
— Не в доме? А где?
— В катакомбах.
— Что? — привыкший угадывать настроение начальника по тону голоса, Бурлака понял: известие взволновало каперанга.
Марченко подошел к стене, на которой висел план города.
— Расскажите подробно еще раз.
— Слушаюсь!
Лейтенант взял со стола карандаш и повел тупым концом карандаша по плану.
— Вот парк Шевченко, прибрежная аллея…
…Самым трудным, когда пришло время уходить, было подняться со скамьи. Ася стала для него самым близким, самым дорогим человеком на свете. А надо было подняться со скамьи, уйти, оставляя бесконечно дорогую девушку наедине с Моро, которого он знал как главаря шайки иностранных разведчиков и убийц. Ася неопытна, беззащитна, беспечна, и сейчас она рядом с врагом, не зная, что он враг. Подойти к ней, сказать, что она должна немедленно покинуть парк! Хоть намекнуть на опасность! Это так легко! Легко — и невозможно. Предупредить Асю — предупредить Моро. Он поймет и немедленно сделает для себя вывод…
Громко смеясь в ответ на какую-то шутку Нефедовой, лейтенант Бурлака прошел мимо Аси.
Покидая парк, он не выдержал — посмотрел назад. Тоненькая и показавшаяся Бурлаке совсем-совсем слабой, как маленькая девочка, не понимающая, что происходит вокруг, сидела Ася возле Моро.
— Ничего, не волнуйся, — неожиданно сказала Нефедова. Ее теплая сильная ладонь тронула руку лейтенанта.
— Спасибо! — ответил он, а потом подумал: к чему относятся ее слова? Может быть, она решила, что он трусит?
— Ты думаешь, я… — начал он.
— Не глупи, я все понимаю… Лысов и Парфенчук на месте?
— Я вижу их.
Квартал за кварталом оставались позади. Лысов и Парфенчук шли по противоположной стороне улицы, немного обогнав Бурлаку и Нефедову.
— Он не заметил нас?
— Нет, — без колебаний ответил Бурлака. — Если заметит, начнет петлять, сбивать нас с толку. А пока идет в одном — направлении.
— К Ученической?
— По-моему, к Ученической… Так и есть!
«Между параллельными улицами Судостроительной и Ученической — квартал небольших, деревенского типа домиков. Возле каждого огород, садик, часты проходные дворы», — вспомнил Бурлака.
— Передай им: на Судостроительную, живо, — приказал лейтенант. — Я — по Ученической, ты — за мной.
— Слушаюсь!
Двое преследователей шли по Ученической, не выпуская врага из виду, двое свернули на Судостроительную, чтобы встретить его, если он попадет туда через проходной двор.
Однако преступник не менял направления. Силуэт его промелькнул мимо последних домов на Ученической, за которыми был пустырь, а дальше — морской берег.
— Куда его несет? — удивился Бурлака. — На пустырь?
Тень врага растворилась в темноте…
— Мы ждали, что он зайдет в один из домов на Ученической или на Судостроительной, — продолжал Бурлака свой доклад капитану первого ранга, — и совсем не думали, что направится на пустырь.
— Вы потеряли его из виду?
— Так точно, однако не больше чем на полминуты. Нам с Нефедовой пришлись сильно отстать, потому что на пустыре мы могли вызвать его подозрение. Вперед окончательно выдвинулись подоспевшие с Судостроительной Лысов и Парфенчук. Они скоро увидели, как он спускается к берегу.
— За эти полминуты он ни с кем не мог встретиться?
— Куда там! Собаки, и той поблизости не было.
— Продолжайте. Он зашагал к берегу…
— Берег там крутой, он спустился с обрыва. Подбежали мы к краю и успели увидеть, что он юркнул в катакомбы, Лысова и Парфенчука я оставил вести наблюдение, к ним посланы еще люди, сам вернулся сюда.
— В каком месте вход?
— Вот здесь, — показал на плане Бурлака.
Марченко молча отошел от стены, сел в кресло.
— Садись. Когда, по-твоему, можно извлечь его оттуда?
— Попозже, к полуночи, товарищ капитан первого ранга. Заснет, и будет порядок. Раньше нельзя, позиция в дыре удобная, сопротивляться можно долго, хотя уйти некуда.
— Некуда, говоришь? — задумчиво переспросил Марченко. — А глубже, под землю? В катакомбы?
— Оно, конечно, да тут ничего не поделаешь. Ближайший выход из катакомб в четырех километрах. Коридоры там запутаны, в них сам чорт ногу сломает,
— До смерти не люблю, когда у врага остается лазейка. Однако ничего иного не придумаешь, — со вздохом сказал Марченко. — Давай надеяться, что операция в катакомбах пройдет успешно. Не отлучайся далеко. Понадобишься примерно через час.
Бурлака шевельнулся, как бы собираясь уходить, но нерешительно остановился.
— Георгий Николаевич, — робко сказал Бурлака.
— Что такое? — поднял на него глаза Марченко.
— Я хотел вот что… Не знаю, удобно ли…
— Говори. Потом посмотрим, удобно или нет.
— Я, Георгий Николаевич, с Асей поссорился…
— Ну, это еще не горе, — спокойно начал Марченко, но, взглянув на расстроенное лицо юноши, переменил тон. — А-а… Понимаю, понимаю! Ну, не журись, казак. Девичье сердце отходчиво.
— Она, Георгий Николаевич, завтра кататься едет, на яхте.
— Знаю. В принципе не против. Свежим ветром жар сдует.
— И с кем знаете? — недоуменно спросил Бурлака.
— И с кем знаю. С Моро. С Розановым.
Марченко молча смотрел на лейтенанта. Молчал и Бурлака, не понимая, почему капитан первого ранга так хладнокровно относится к этой прогулке Аси.
— Напрасно удивляешься, — пожав плечами, сказал Марченко. — Я предвидел, что Моро может предпринять что-нибудь по отношению к дочери Борисова. Не зря же он с ней знакомился. Ася с отцом живет дружно, не таится от него. Я просил Борисова немедленно сообщить, если Моро пригласит Асю на пикник, в гости или еще куда-нибудь.
Зазвонил телефон. Марченко снял трубку.
— Слушаю. Диспетчерская порта? Так! Выяснили? Намерен выйти в море не послезавтра утром, а завтра вечером? Прекрасно.
— Прекрасно, — с довольным видом повторил капитан первого ранга, кончив телефонный разговор. — Теперь все на своем месте.
Иван недоумевал. Отчего капитан первого ранга с удовольствием встретил весть о предполагаемой поездке Аси? Чему-чему, а уж этому Бурлака не видел причин радоваться.
— Думает на яхте попутешествовать, — говорил Марченко, быстрыми шагами меряя кабинет. — Ловко. Ладно, лейтенант. Идите. Вернетесь через час. За это время я кое с кем побеседую.
Катакомбы Энска имеют почти столетнюю историю. Эти многочисленные и запутанные подземные переходы образовались, когда жители Энска брали камень для постройки дома прямо возле участка, где дом воздвигался.
По мере роста города увеличивалась нужда в строительном материале, повысилась стоимость участков Камень начали добывать не из открытых котлованов, а из подземных разработок — штолен. Постепенно штольни соединялись одна с другой, образовывая сложную и совершенно беспорядочную систему коридоров.
Катакомбы успешно использовали контрабандисты, да и не только контрабандисты. В недалеких от Энска селах, маленьких городках еще и поныне можно услышать рассказы стариков о бесследно исчезнувших красивых девушках, женщинах. Похищенных проносили тайной подземной дорогой к выходу среди скал на берегу. Ночью невдалеке бросал якорь одинокий корабль без огней и флага, с судна спускали шлюпку. Ненадолго пристав к скалам, она вскоре возвращалась обратно. Кроме матросов, в ней сидели несколько надежно связанных, с заткнутыми ртами «пассажирок». А через неделю-другую в гаремах турецкой знати появлялись новые пленницы.
До самой революции катакомбы разрастались, достигая длины десятков километров. И Бурлака с полным основанием отрицал возможность из глубины катакомб подойти к пещере, где засел враг. Капитан первого ранга понимал это. Марченко никак не мог отрезать Дыннику пути к отступлению.
Но Дынник пока не думал об отступлении — у него не возникло даже и подозрения, что он выслежен. Гораздо больше тревожило Дынника несостоявшееся свидание. Моро ясно дал понять: свидание переносится на тот же час следующего дня. Завтра Дынник не опоздает. Однако проволочка может обойтись дорого — ведь надо как можно скорее оставить Энск.
Размышляя таким образом, Дынник покинул парк. Наступала темнота, и под ее покровом он чувствовал себя гораздо увереннее, чем днем: шмыгнул в переулок, другой — и поминай как звали. На крайний случай, — в кармане пистолет, под гимнастеркой — граната. В случае необходимости он применит ее не задумываясь. На малолюдных окраинных улицах, которых почти машинально, по вкоренившейся привычке придерживался Дынник, застать его врасплох было невозможно. Увидев группу людей, идущих навстречу., он переходил на противоположный тротуар; держался в отдалении от больших подъездов; на расстоянии огибал уличные углы — избегал всех мест, в которых могла быть засада. Так же машинально Дынник ускорял шаг, оказавшись под фонарем; если его освещала проезжающая мимо машина, втягивал голову в плечи, старался сделаться незаметным.
В уличном буфете Дынник выпил стопку водки, немного поел. Чувствуя легкий туман в голове, он шагал к своей пещере. Ему хотелось как можно скорее заснуть.
В логове Дынника ничто не изменилось. Предусмотрительно поставив на боевой взвод пистолет и пощупав, на месте ли спрятанная под гимнастеркой граната, Дынник заснул.
Сколько длился сон, Дынник не знал. Не понял он и отчего проснулся: то ли от инстинктивного предчувствия опасности, то ли от постороннего шороха. Подняв голову, Дынник увидел у выхода из пещеры силуэт человека. Не рассуждая, кто этот человек, зачем он пришел сюда, Дынник схватил пистолет и выстрелил. Звук выстрела гулко пронесся под сводами пещеры, замер в дальних коридорах катакомб. Со сна Дынник плохо прицелился, не попал. Человек исчез.
Прильнув к земле, Дынник, не отрываясь, смотрел на выход из пещеры. Мигали холодные звезды. Небо было густым, мрачно-синим. Может быть, он ошибся? Может, почудилось со сна? А что, если он не ошибся? Если его убежище раскрыто? Ноги и ладони стали влажными от холодного пота. Мысли мелькали лихорадочные, бессвязные. Он старался скорее сосредоточиться, найти выход из положения, но ничего не мог придумать.
В томительном ожидании прошло несколько минут, полчаса, час. Дыннику хотелось выглянуть из укрытия посмотреть, что делается снаружи, но опыт подсказывал: поступать так не следует. Если противники действительно осадили пещеру, они рассчитывают имение на то, что у него не хватит выдержки. Нет, напрасно надеются! Он не так глуп. Дынник, не шевелясь, лежал на каменистом полу, напряженно вглядываясь в квадратный, пробитый в камне вход.
Вдруг он увидел: снизу медленно-медленно поднимается небольшой круглый предмет. Движение было плавным, неторопливым, чуть заметным.
Когда предмет поднялся достаточно высоко, Дынник тщательно прицелился и выстрелил. В сторону отлетел легкий черный круг. Дынник разгадал хитрость: на палке поднимали фуражку, желая проверить бдительность Дынника. Сомнений не оставалось: он в осаде. Отсюда ему не выбраться.
Дынник постарался подавить страх и хладнокровно оценить обстановку. Войти в пещеру незаметно контрразведчики не могут. Атаковать тоже не удастся — сквозь узкий вход одновременно протиснется не больше двух человек, троим не войти. Предпринявшие подобную попытку окажутся беззащитной мишенью надежно укрытого, хорошо вооруженного Дынника. Они это прекрасно понимают и не станут рисковать. Но и от своей цели они не отступят.
Дыннику скоро пришлось убедиться в изобретательности своих противников. Выход из пещеры опять что-то заслонило — на этот раз большое, бесформенное. Дынник выстрелил. Неизвестный предмет продолжал надвигаться. Теперь Дынник понял, в чем дело. Контрразведчики толкают перед собой большой камень и под его надежным прикрытием двигаются в пещеру. Скоро они будут здесь. Пистолетом их не остановишь.
Дынник приподнялся на четвереньки и, пятясь задом, начал отступать вглубь пещеры. Спрятавшись за выступ, он остановился. На некоторое время он снова в безопасности, однако главное преимущество потеряно. Враги проникли в пещеру. Теперь темнота столь же надежно защищает их, как и его. Пользуясь темнотой, они не замедлят продолжать наступление.
Было тихо-тихо. И это больше всего угнетало Дынника. Он знал: преследователи близко, возможно совсем рядом, в нескольких шагах. Но он не видел и не слышал их и не мог предугадать, откуда они нападут.
Легкий, еле слышный шорох. Дынник опять выстрелил в темноту. Ответом было полное молчание. А может быть, ему почудилось?
Тем же способом — на четвереньках — Дынник отполз еще немного назад, в неведомый ход. Куда он ползет и зачем, Дынник не знал. Желание уйти, убежать, скрыться заслонило все, парализовало волю.
…Давным-давно наступила ночь. Город спал спокойным сном труженика после хорошего рабочего дня. Свернувшись калачиком под легким одеялом, забыла во сне свои огорчения Ася.
Вечером в квартиру Борисовых на несколько минут заглянул Марченко. Георгий Николаевич о том, о сем поболтал с инженером, пошутил с Асей, спросил, между прочим, правда ли, что она завтра едет кататься на яхте. Ася колебалась: сдержать или не сдержать обещание, данное Моро? Ехать ей не хотелось, и лишь из одного желания досадить Ася сообщила Бурлаке о предстоящей экскурсии как о деле решенном. А на вопрос Георгия Николаевича уклончиво сказала:
— Предлагают устроить небольшой пикник, причалим у Гендровской косы, побудем немного и вернемся обратно. Присоединяйтесь.
— Именно меня там не хватало! — расхохотался капитан первого ранга. — Ну, а может, ты откажешься?
— Почему?
Объяснять, по каким причинам он не рекомендует девушке отправляться на прогулку, Марченко не собирался. В такого рода дела Асю посвящать незачем.
— Да так, — неопределенным тоном ответил Георгий Николаевич. — Не нравится мне Моро.
— Разве вы его знаете?
— Немного. Но вполне достаточно, чтобы составить незавидное мнение.
— Не знаю, чего вы от него хотите? Человек как человек. Много путешествовал, многое видел. А вы читали его статьи? Очень правильно пишет.
— Правильно, правильно, — согласился Марченко и неожиданно добавил: — Брось лучше ненужную затею.
«Ах, вот что! Бурлака сказал о предстоящей прогулке Марченко. Иван не хочет, чтобы Ася ехала с Розановым и Моро и поэтому попросил Георгия Николаевича отговорить ее, зная, что он имеет на нее влияние. Раз так — хорошо же! Ничего из их хитростей не выйдет! Она поедет назло им. Назло! Назло!»
— Нет, бросьте меня уговаривать, — мстительно сказала девушка. — Хочу — значит, поеду. Никто не может мне запретить, я взрослый человек.
— Не столь взрослый, судя по некоторым признакам, — подмигнул Марченко. — Ну-ну, не надувай губы. В котором часу собираетесь выехать?
— Не позже одиннадцати.
Так и не убедив Асю, Марченко ушел.
После беседы с Георгием Николаевичем настроение Аси испортилось окончательно. Отказавшись от ужина, она заперлась в спальне, легла в постель, натянула одеяло на голову и расплакалась. Плакала она долго, тихо, с удовольствием, так и заснула в слезах, продолжая всхлипывать во сне, как маленький обиженный ребенок.
Не лучше чувствовал себя и Бурлака.
Знай Марченко о горе своего младшего товарища, он сумел бы утешить его. Но капитану первого ранга было не до любовных переживаний своих подчиненных. В этот вечер у Марченко было много дел: он вызвал начальника яхт-клуба и побеседовал с ним, потом читал какие-то бумаги, относящиеся к иностранному пароходу «Мери Джильберт». Уже глубокой ночью приходил к нему командир подразделения пограничных катеров. Долго шагал капитан первого ранга из угла в угол кабинета, мысленно проверяя себя: все ли сделано так, как надо, нет ли ошибки, которой мог бы воспользоваться противник.
Бодрствовал почти всю ночь и Моро. После беседы с Винтером «Д-35» немедленно позвонил Розанову. Приглашение «провести вместе вечерок» Семен принял с нескрываемой радостью.
Встретились в ресторане при гостинице, в которой жил Моро. Обоих здесь хорошо знали. Был у них и свой излюбленный столик — в углу, у окна. Проходя к нему, Розанов небрежным кивком и громким «Хэлло!» поздоровался со знакомыми — двумя парнями и двумя девицами. Компания, очевидно, лишь приступила к ужину, но выпили все уже изрядно. Девушки визгливо хохотали, взмахивая длинными, густо накрашенными ресницами, их кавалеры без нужды повышали голос и после каждой рюмки молодечески оглядывались вокруг, желая видеть, какое впечатление производят они на окружающих.
Знакомый официант быстро принес ужин. Графинчик с охлажденной водкой покрывала белая мутная испарина.
— Виски лучше, — сказал Розанов, глотнув холодно-жгучую жидкость.
— На чей вкус, — равнодушно ответил «Д-35».
Заиграл оркестр. Не в пример остальным танцующим посетителям ресторана знакомые Розанова отплясывали свой танец — «линду». Каждая пара исполняла ее по-разному, благо ни один из стилей «линды» не требовал хореографического искусства и даже простого умения танцевать. В центр зала вышла миловидная девушка в излишне коротком платье и парень в долгополом, дымчатого цвета пиджаке. Эта пара демонстрировала стиль «лошадка»: дама крутится на все лады вокруг партнера, а он стоит на месте, изредка сгибая ногу в колене и выбрасывая ее вперед, подобно скучающему жеребцу. Двое других танцоров предпочли «гамбургский» стиль — с каменно-равнодушными лицами описывали они на блестящем паркетном полу квадраты: шаг влево, шаг вперед, шаг вправо, шаг назад.
— Мирово отрываем! — бросил парень в дымчатом пиджаке, проплывая мимо столика, за которым сидели Моро и Розанов.
— Шик, — сказал Семен.
Моро не глядел на танцующих. «Д-35» ловил себя на мысли: он ждет внезапного появления Марченко. Никогда и никого еще за всю свою многолетнюю «деятельность» Моро так не боялся и ни к кому не испытывал такой ненависти, как к Марченко. «Д-35» был уверен в себе, его всегда ценили, посылали на самые трудные задания, и всегда он справлялся. А против Марченко он бороться не смог, Марченко оказался сильнее. — Моро позорно удирал, самоуверенность его исчезла, и он еще не знал, удастся ли привести в исполнение задуманный план.
— Сэм, — сказал Моро, — сегодня я встретил Асю, и мы решили предложить вам прогулку на яхте.
— Ол райт, — ответил Розанов. — А когда?
— Завтра в одиннадцать часов.
Розанов заколебался. Моро удивленно и сердито посмотрел на него. Не хватало, чтобы еще этот заупрямился!
— У меня завтра семинар по лингвистике, к двум обязательно надо в институт, — нерешительно пробормотал Розанов, боясь обидеть Моро.
Моро налил Розанову и себе водки.
— Сэм, Сэм, друг любезный! Не узнаю вас. Неужели вы способны дурацкую лингвистику предпочесть морской прогулке? Пользуйтесь жизнью, пока молоды, успеете насидеться над пыльными книгами. Выпьем? Правильно сказал великий Блок: истина в вине.
Выпили.
А Моро, пожалуй, прав: лингвистика не уйдет! Вместо душной аудитории — прогулка по морю с Моро, а на следующий день, как бы между прочим, рассказ об этом сгорающим от зависти приятелям, — разве могут быть два мнения о том, что лучше! Мелькнула щемящая мысль: он пропустил и предыдущий семинар, последнее время занимается только урывками, а скоро экзамены, но Семен отогнал ее: «Наверстаю. Я не из тупиц, которым надо зубрить изо дня в день». Бесшабашное пьяное веселье охватило его.
— О'кэй! Едем, согласен.
Розанов чокнулся с «Д-35» и выпил, крякнув, как заправский кутила.
— Иного я от вас и не ожидал. Так можно надеяться, что вы приготовите яхту?
— Прямо с утра, — уверенно кивнул Розанов. — Жду вас, и точно в срок мы отчалим. Все эти лингвистики — типичное засорение мозгов.
— Не может случиться так, что яхта будет занята кем-либо другим? — на всякий случай осведомился Моро. — Получится очень неловко перед Асей, если обещанная ей прогулка сорвется.
— Не беспокойтесь, — Семен покровительственно улыбнулся. — Вы ж понимаете, если Розанов берется, то все будет как часы.
— Верю в ваши организаторские способности.
— Мы пойдем на «Метеоре». Постойте, — Розанова осенила блестящая мысль. — Хэлло, — он помахал рукой компании юношей и девушек. — Идите сюда, парни. Парни! — провозгласил Семен. — Приглашаю вас совершить морское путешествие. Моя яхта к вашим услугам. Шик!
Моро не мог не выругаться от досады. Вот так сюрприз! Что делать с ордой мальчишек? Они испортят все. Неудача за неудачей! Как выпутаться из скверного положения? Будь проклят трижды идиот Розанов!
— А, — пьяно ухмылялся Семен, — неплохая идея стукнула мне в голову? Возьмем и девчонок, будет мировое времяпровождение.
— Блеск, — удовлетворенно сказал дымчатый.
— То, что надо, — согласился второй.
Моро оставалось с кислой улыбкой присоединиться к их восторгам.
— Неплохо, очень неплохо придумано, вы компанейский человек, Сэм.
— О, рад слышать вашу похвалу. В одиннадцать завтра в яхт-клубе, парни.
— В двенадцать, — быстро поправил Моро.
— Вы же сказали в одиннадцать? — удивился Семен.
— Я? Вам показалось. Но вам-то все равно, вы придете туда утром?
— О'кэй.
Поздно ночью вернулся Моро в свой номер. Долго горела у него настольная лампа. Тщательно проверил «Д-35» содержимое своих чемоданов, боясь оставить какую-нибудь улику. Все бумаги, кроме совершенно безобидных, он сжег в массивной каменной пепельнице. Черные хлопья, в которые превратилась бумага, перемешал, залил водой из стакана, а жидкую кашицу вылил в умывальник.
Проделав это, «Д-35» открыл окно: в комнате стоял едкий дым. Распахнув створки, Моро внезапно сделал шаг назад. Ему показалось, что из темноты смотрят зоркие, внимательные глаза, они видят каждое движение «Д-35» и могут проникать даже в его мысли. «Глупо! — обругал «себя Моро. — У меня третий этаж, никто сюда не заберется. И сейчас ночь, город спит».
Город спал. Мирный трудовой город, в котором жили мирные люди.
А один из тех, кто пытался нарушить их труд и покой, ползал на четвереньках в темном сыром подземелье. Ползал, потеряв всякое ощущение времени, почти не сознавая, что делает, весь во власти животного страха перед неминуемой гибелью. Время от времени он посылал в беспросветную тьму слепые пули. Как змея, которую переехало колесо повозки, продолжает извиваться, брызжет ядом на пустую пыльную дорогу, так и Дынник в слепой злобе был еще опасен.
Сколько он находится в катакомбах и где находится, Дынник не знал. Нащупав в темноте очередной коридор, он устремлялся туда. Одежда его изорвалась в клочья о камни, лицо и руки были расцарапаны до крови. Дынник понимал: спасения нет, но теперь ему было все равно. Трижды из темноты твердый и властный голос предлагал сдаваться. В ответ Дынник стрелял.
Погоня в катакомбах измотала и контрразведчиков. Они действовали в абсолютной темноте, бесшумно продвигались вперед, рискуя наткнуться на врага и получить пулю в упор.
Так продолжалось много часов. Уже взошло солнце. Никому из жителей города и в голову не приходила мысль о том, что буквально под ногами идет смертельная схватка. Конец ее был близок. Дынник чувствовал, что руки и ноги отказываются повиноваться ему, необычайно тяжелым стал пистолет, заряженный последней обоймой патронов.
Вдруг Дынник увидел вдали серый, еле различимый луч. Блуждая без всякого направления, он оказался возле неизвестного выхода из катакомб.
Может быть, это спасение? Он постарался овладеть собой, побороть усталость. Свет падает отраженно, значит, выход там, за поворотом. Надо остановить преследователей и кинуться к выходу. Патроны кончаются, но осталась граната. Выскочив наверх, он бросит ее в контрразведчиков, которые побегут следом за ним. Граната большой разрывной силы, уложит всех, особенно в узком проходе, где они невольно столпятся тесной кучкой.
Твердой рукой Дынник навел пистолет в темноту. Звуки выстрелов не доходили до его сознания. Он нажимал на спусковой крючок, стараясь стрелять как можно чаще и по всей ширине коридора. Под беглым огнем противники не смогут поднять голову, залягут. Расстреляв обойму, Дынник кинул бесполезный пистолет и побежал.
Извилина коридора, поворот — и в лицо Дыннику пахнуло чистым морским ветерком. Дынник очутился на площадке над невысоким прибрежным обрывом. Внизу был пляж. С шаловливым клекотом набегали на берег упругие стеклянно-зеленые волны. От пестрых зонтиков и купальных халатов зарябило в глазах. Шум многих голосов, более сильный, чем шум прибоя, стоял над пляжем. С веселым визгом барахтались в волнах мальчишки.
Дынник понял: надежды на спасение нет. Как только он, в изорванной одежде, окровавленный, покажется в этой веселой, чистой, праздничной толпе, его задержат. Никакая граната не спасет. Пришел конец…
Сильный удар сзади сбил Дынника с ног.
Погоня, продолжавшаяся всю ночь, окончилась.
С утра день был хмурым, но с каждым часом облака становились реже, прозрачнее. Сквозь них то тут, то там пробивались солнечные лучи. Часам к десяти Ася увидела в окно ясное синее небо, по которому медленно плыли маленькие пушистые комочки. Девушка посмотрела на часы. Занятия кончаются в десять пятьдесят. Только-только хватит времени прямо из института побежать в яхт-клуб. Заглянуть домой не удастся. Ехать она решила твердо — пусть Бурлака позлится.
Едва кончилась лекция, в аудиторию неожиданно вошел Борисов. Он появился немедленно после звонка, как будто ожидал за дверью.
— Ты? В чем дело? Случилось что-нибудь? — удивилась и встревожилась Ася.
— Особенного ничего, — спокойно ответил инженер. — Пойдем ко мне, поможешь перевести статью из английского технического журнала.
Ася недовольно поморщилась.
— Неужели нельзя вечером? Ты разбиваешь мои планы. Сам переведешь не хуже, я слаба в технических терминах.
— Хочу дать тебе попрактиковаться. Пошли.
— Что за капризы? — сердито сказала Ася. — Мне надо итти, меня ждут в яхт-клубе.
— Ничего, обождут, если захотят. Не такие важные персоны, чтобы ради них пренебрегать отцовской просьбой.
— Папа, — Ася взяла Василия Петровича под руку. — Ты не договариваешь. Перевод — пустой предлог.
— Верно, Ася, — инженер сменил шутливый тон на серьезный. — Моя цель задержать тебя на час-другой.
— Зачем?
— Чтобы яхта с теплой компанией ушла без тебя.
Ася выдернула свою руку из руки отца.
— Тогда я иду в яхт-клуб. Ты не имеешь права вмешиваться в мои дела, я еще ни разу не давала повода. Своих знакомых я выбираю себе сама.
— Я тебе не препятствовал. Но послушай меня. С утра позвонил Марченко и потребовал, чтобы я обязательно удержал тебя в городе до отхода яхты. Не спорь, Ася, так нужно.
— А какие основания у Марченко указывать нам с тобой, как поступать? Указчик нашелся! — вскипела Ася.
— Георгий Николаевич ничего не делает без оснований, — веско сказал Борисов, — поняла?
— Разве Моро?.. — У девушки перехватило дыхание, и она не смогла выговорить больше ни слова.
— Возможно, — сказал, как отрубил, инженер.
Отец и дочь долго шли молча, рука об руку.
— Жизнь, — задумчиво проговорила Ася. — Трудно ее узнать.
— Все приходит с годами…
— Ладно, хватит об этом. Идем переводить, или сделаешь без меня?
— Переведу как-нибудь, не успею — вечером вместе посидим. Согласна?
— Согласна. Тогда я домой.
— Хорошо.
Ася медленно шла по знакомым улицам. Наверное, и Бурлака не так сильно виноват перед ней, как кажется. Считая себя виноватым, он не стал бы звонить, добиваться встречи, объяснения. И вообще Иван хороший. Он позвонит еще раз, попытается встретить ее, и тогда…
Ася улыбнулась, зашагала быстрее, весело размахивая портфелем, в котором лежали учебники. Дойдя до конца Севастопольской улицы, она остановилась. Отсюда было видно море, и каждый раз, возвращаясь домой, Ася задерживалась здесь на минутку.
Сейчас ветер был тише, чем рано утром, но море оставалось неспокойным, его покрывала темная морщинистая рябь. Кренясь на левый борт, из спортивной гавани выходила яхта. По необычному узкому парусу Ася узнала «Метеор». На нем, конечно, Розанов и Моро. Без нее. Ну и хорошо. Спасибо Георгию Николаевичу.
Одновременно с Асей на «Метеор» смотрел еще один человек — Винтер. Прижав к глазам сильный морской бинокль, он долго наблюдал за маневрами яхты.
Опустив бинокль, Винтер сказал, размышляя вслух:
— Только двое. Моро и с ним тот парень. Девчонка отвертелась… Да, «Рекламный Ральф» — конченый человек.
Через некоторое время он снял телефонную трубку:
— Вызовите сюда капитана «Мери Джильберт», немедленно…
Кроме беседы с капитаном «Мери Джильберт», размышления Винтера имели еще один результат.
…Недели три спустя, поздним вечером, к вилле, расположенной на окраине города одной страны, не так уж отдаленной» от советской границы, подъехал многоместный автомобиль. Шторки на его окнах были плотно задернуты.
Из машины вышел человек, именовавший себя «майор Вайц». Подчиненным приходилось звать его именно так, хотя некоторые знали, а другие догадывались: по чину он не майор и фамилия его не Вайц.
«Майор Вайц» миновал палисадник, отделяющий дом от улицы, по-хозяйски уверенно рванул на себя входную дверь. Пройдя узкий коридор, он очутился в просторной комнате с низким потолком.
За квадратным столом в центре сидели трое. Четвертый расположился в стороне, у камина. Компания за столом как раз собиралась выпить, когда заскрипел паркет под ногами «Вайца». Трое мгновенно вскочили с мест. Четвертый поднялся медленнее.
— Они готовы? — спросил на своем родном языке «Вайц», обращаясь к четвертому.
— Все, — коротко ответил тот.
— Вы готовы? — повторил «Вайц» по-русски.
— Да! — три голоса прозвучали одновременно и одинаково: глухо, невесело.
— Поехали.
«Вайц» сел рядом с шофером, который, очевидно, знал, куда ехать: без приказания включил мотор и тронул автомобиль с места, как только хлопнула дверца, закрытая последним пассажиром.
Машина мчалась по бетонированной автостраде с выключенными фарами. В кабине царило молчание. Первым его нарушил «Вайц»:
— Небо ясное, уж сегодня погода не помешает.
Ворота аэродрома распахнулись перед машиной, и, не сбавляя хода, автомобиль свернул в дальний конец взлетной дорожки. Здесь стоял истребитель-бомбардировщик без опознавательных знаков на крыльях и фюзеляже.
Пассажиры вынесли из автомобиля три небольших, тщательно упакованных тючка.
— Парашюты в самолете, — сказал «Вайц» по-русски.
Никто ему не ответил.
— Друзья, — продолжал «Вайц». — Ваша работа начинается. Задачу вы знаете, фамилию инженера запомнили: Борисов. Храни вас бог, друзья! Верю в вашу Удачу.
Пожав руки троим, «Вайц» проводил их до самолета. Четвертый остался стоять у автомобиля.
Завыли моторы. «Вайц» прощально помахал вслед. Не сделав над аэродромом традиционного круга, самолет взял курс на северо-восток.
…Истребитель-бомбардировщик без опознавательных знаков еще не окончил своего пути, когда в пограничной советской воинской части объявили боевую тревогу. «Те или не те? Ведь тех ждали позапрошлой ночью?..» — думал командир, отправляя на задание группу.
Но все эти события произошли недели три спустя после того, как Винтер проводил взглядом «Метеор». А пока…
…Успокаивающе журчала за кормой вода, к горизонту уходил Энск. Склоняясь под порывами свежего бриза, «Метеор» шел в открытое море, держа направление на Гендровскую косу. При таком ветре до нее оставалось не больше трех-четырех часов хода.
Моро глядел, как затягивало дымкой очертания Энска. Узкие, вечно настороженные глаза «Д-35» видели город, но Моро не замечал ни величественной панорамы бульвара, ни известной всему миру, увековеченной на многих картинах лестницы, которая ведет из порта прямо к центральным кварталам, ни блестящего в солнечных лучах, как. маяк, купола здания оперного театра — гордости Энска. Красота утреннего города не увлекала Моро. Другие мысли владели им.
Последняя ставка «Д-35» оказалась битой. Борисова не пришла. Почему она не пришла, Моро не знал и с тайной дрожью думал: неужели и здесь не обошлось без Марченко? Догадывался контрразведчик о планах «Д-35» или нет, Моро оставалось неизвестным. Они поменялись ролями. Раньше Марченко почти не мог предугадать намерений врагов, ныне капитан первого ранга полностью захватил инициативу, а Моро оставалось лишь обороняться и ожидать с любой стороны удара. По. воле Марченко или нет, но факт оставался фактом: Борисова не пришла. Она могла и опоздать, случайно задержавшись. Моро ждал ее до половины двенадцатого, ждал бы и дольше, если бы этот дурак Розанов не пригласил своих приятелей, но Борисовой все не было, а компания могла нагрянуть с минуты на минуту. Моро сидел, как на иголках, вот-вот ожидая появления непрошенных спутников. Взять их на яхту — значило сорвать весь план бегства.
Ровно в половине двенадцатого, отчаявшись дождаться Борисову, Моро решил поднимать паруса. Когда Розанов заикнулся о приятелях, Моро пожелал им провалиться ко всем чертям. Розанов не посмел спорить. Покинув город-, Моро размышлял, как быть дальше. Оставаться в Советском Союзе нельзя. Пока — на Гендровскую косу, ночью — встреча с «Мери Джильберт».
А что делать с Розановым?
Моро посмотрел на обиженное лицо Семена.
— Как самочувствие, Сэм? Замечательная прогулка, — весело сказал он. — Я даже доволен, что Ася не пришла. Проведем денек тет-а-тет с вами.
От дружеского тона Розанов повеселел, обида его быстро прошла.
— Вы правы, она бы стесняла нас.
Розанов начал, по обыкновению, болтать: он расспрашивал о яхтах «знаменитых» миллионеров, о развлечениях на модных курортах Америки и Европы, о ночных клубах, обо всем, что взбредет на ум.
Моро отвечал коротко, не всегда охотно, глядя в сторону, на море.
Показалась Гендровская коса — узкая, изогнутая, как серп, далеко вдающаяся в море. «Метеор» обогнул ее, зашел с прибрежной стороны.
— Искупаемся? — предложил Моро.
После купанья ловили рыбу, вытащили несколько бычков и две камбалы, затем Моро лег вздремнуть.
— Куда нам торопиться! — сказал он Розанову. — Отдохнем как следует, а к вечеру — обратно.
Долгая стоянка не входила в намерения Розанова, однако, как всегда, возразить он не посмел и послушно растянулся на палубе под тенью паруса.
Спал Моро долго. Розанов громко кашлял, пытаясь разбудить спутника, поглядывал на низко опустившееся солнце, даже осмелился деликатно потрясти Моро за плечо.
Вечерний береговой ветер пошевелил вымпел на мачте. Розанов набрался храбрости, толкнул Моро:
— Пора обратно.
«Д-35» открыл глаза, посмотрел на солнце, на часы.
— Как поздно! Что же вы меня раньше не разбудили, Сэм?
— Я будил, — оправдывался Розанов.
— Плохо будили. У кого чистая совесть, у того и крепкий сон.
Моро был доволен. Затянуть стоянку удалось. Встреча с «Мери Джильберт» произойдет в назначенное время.
Перебирая руками шершавый канат, они подняли паруса. «Метеор» лег на обратный курс.
Вялость «Д-35» как рукой сняло. Он фамильярно заговаривал с Розановым, шутил. Узкие зеленые глаза его следили за каждым движением Семена.
Моро уже решил, как быть со своим «другом».
Слепое орудие в руках «Д-35» сослужило свою службу и теперь становилось опасным. Кто знает, размышлял Моро, согласится ли мальчишка уехать на «Мери Джильберт»? А если и согласится, то зачем он? Выдрессировать его для «работы» в Советском Союзе не удастся — ненадежен. Больше ни на что не годится, но может стать лишней уликой при разборе неблаговидных действий «корреспондента» Моро в Советской стране. Мало ли что взбредет Розанову в голову, когда он попадет за границу! Еще явится в советское посольство с повинной и расскажет там все. Нет, Розанова надо убрать. Моро один пересядет на «Мери Джильберт», потопит яхту, в полном смысле слова схоронив концы в воду. И без Розанова хватит хлопот. Ведь чертежей трала «Д-35» не достал, а начальство не привыкло оставлять такие промахи без наказания.
Когда наступила темнота, ветер усилился. Яхта то и дело сильно кренилась, уходя бортом в воду. Ритмично поскрипывали трущиеся в блоках снасти.
— Сядьте на минуту за руль, — попросил Розанов. — Канат подобрать надо, свалится.
Моро выполнил просьбу. Розанов встал, по наклонной, выскальзывающей из-под ног палубе начал пробираться на нос «Метеора».
Момент, которого ждал «Д-35», наступил. Моро выхватил из кармана пистолет, сделал несколько шагов вперед и прицелился в спину Розанова.
Неожиданный удар выбил пистолет из его руки, пуля пробила парус.
— Руки вверх! — раздался за спиной Моро незнакомый голос.
От порыва ветра яхта сильно накренилась, и растерявшийся Семен свалился за борт.
— Руки вверх или буду стрелять! — Приказ не давал и секунды для размышлений. Моро поспешил выполнить команду. — Не оборачивайтесь. — У «Д-35» тщательно ощупали карманы, проверяя, нет ли там еще пистолета или ножа.
— Пройдите вперед и сядьте. Не двигайтесь. Руки можете положить на колени.
Теперь Моро оказался лицом к противнику. Он узнал молодого человека, который сидел на соседней скамейке в парке. Левой рукой контрразведчик правил яхтой, а в правой держал пистолет, нацеленный прямо на Моро. Моро видел: хотя яхту крепко качает, черный зрачок пистолетного дула ни на сантиметр не отклоняется в сторону.
— Помогите, помогите мне, я утону, — просил испуганный, ничего не понимающий Семен. От самонадеянного до наглости «стиляги» не осталось и следа.
Лейтенант ничем не мог сейчас помочь Семену — нельзя было ни на секунду отвернуться от Моро, но Бурлака видел, что Розанов успел ухватиться за канат, свисающий с яхты, и поэтому не беспокоился.
Бурлака попал на «Метеор» с ведома начальника яхт-клуба, предупрежденного Марченко. Иван закрылся в маленькой и тесной кормовой каюте «Метеора», где лежали старые паруса и канаты, задолго до появления на пристани Розанова и Моро. Он знал: лезть сюда Розанову, а тем более Моро незачем, присутствие его на «Метеоре» останется до поры до времени неизвестным.
Марченко приказал лейтенанту сидеть спокойно и ждать того момента, когда яхта встретится с «Мери Джильберт». Необходимо было поймать Моро с поличным на незаконной попытке оставить Советский Союз. Наблюдая за Моро, Бурлака увидел, что тот достает пистолет, и выскочил из своего убежища.
Моро исподлобья глядел на Бурлаку, обдумывая, как вырваться из западни, в которую его неожиданно поймали. Различные планы приходили на ум, но Моро их отбрасывал как негодные. Он понимал, что схвачен надежно. Справиться с противником, который зорко держит «Д-35» под дулом пистолета, вряд ли удастся без посторонней помощи.
Ветер стих, взошла луна — веселая, яркая. Она добросовестно освещала гладкую поверхность волн, и в серебристых лучах Моро издалека увидел громаду «Мери Джильберт». Пароход на полной скорости шел к намеченному месту встречи с яхтой.
— Вы неплохо разыграли первый роббер, — с нескрываемой издевкой сказал Моро, — но сейчас ваши карты биты. Пароход — мой козырь, оскандалились, советский Пинкертон!
Присутствуй каперанг на «Метеоре», он снова бы подумал о разнице между сверстниками — Егором Марченко и Иваном Бурлакой. Егор, увидев Савку-Ухаря, обезумел от гнева, кинулся на убийцу Рауда с кулаками. У Бурлаки палец сводила судорога, казалось, он, помимо воли Ивана, нажмет на спусковой крючок пистолета, но молодой контрразведчик, ни словом, ни жестом не выдавая своего состояния, внимательно и бесстрастно смотрел на человека, который хотел погубить Асю. Лейтенант выполнял боевой приказ. Приказ гласил: доставить врага живым.
На «Мери Джильберт» включили прожектор и быстрым воровским лучом осветили яхту.
— О-гой! «Мери Джильберт»! Меня держит советский детектив. Подойдите ближе и угостите его хорошей порцией свинца!
До «Мери Джильберт» было еще далеко, и там не слышали зова. Опять вспыхнул прожектор, нагло уткнулся в яхту, потух. Пароход развернулся и пошел прямо на «Метеор».
— Что они делают? — голос Моро дрогнул. — Они ведь потопят нас!
Огромный корабль несся на хрупкую яхту. Через несколько минут он раздавит ее, как скорлупку.
И вдруг «Д-35» догадался о причине непонятных маневров корабля. Ясно: капитан «Мери Джильберт» получил инструкции, как поступить, встретив «Метеор». Моро не смог справиться с делом, которое ему поручили, о побеге его могут узнать советские власти, и Винтер решил избавиться от серьезно скомпрометировавшего себя агента.
В двух шагах от Моро сидел контрразведчик, готовый пристрелить «Д-35» при первой попытке к сопротивлению. Неотвратимо приближался корабль, чей форштевень опрокинет, подомнет под себя «Метеор». Помощи ждать неоткуда.
И все же «Д-35» не растерялся.
Он мгновенно придумал, как использовать события, обернувшиеся для него трагически.
— Послушайте меня! — Моро говорил умоляющим, жалким голосом. — Нельзя терять ни секунды, нас хотят погубить, пароход разобьет яхту. Надо взять спасательные круги и прыгнуть за борт. Они не заметят в темноте, решат, что мы утонули с яхтой. До берега не больше пяти миль, с кругами мы доплывем. Поберегите себя, заклинаю вас!
«Как только очутимся за бортом, — думал Моро, — твой пистолет тебе не поможет, я утоплю тебя, как щенка, а сам на круге доберусь до берега. Следы будут заметены чисто».
— Что же вы молчите? Медлить нельзя.
Бурлака, не обращая внимания на бессвязную речь «Д-35», временами поглядывал в сторону берегового мыса.
— Медлить нельзя, надо спасаться, — повторил Моро. — На коленях умоляю вас!
Он действительно сполз со скамьи, как бы собираясь встать на колени, и, полусогнувшись, чтобы пуля прошла над головой, если противник успеет выстрелить, — кинулся на Бурлаку. Моро хотел схватить его за ноги и отправить за борт. Там он будет беспомощен — удара багром или другим тяжелым предметом по голове достаточно, чтобы утопить плывущего. Затем Моро спокойно возьмет спасательный круг, доберется до берега, а гибель спутников по яхте свалит на «Мери Джильберт»…
Осуществить намерение Моро не удалось. Когда «Д-35» бросился вперед, Бурлака успел, отпустив руль, стукнуть врага кулаком.
Моро свалился на прежнее место.
— Пусть так, — после секундного молчания сказал он, чувствуя соленый вкус крови на разбитых губах. — Мне крышка, но и ты не…
Моро не успел договорить.
Над морем разнесся низкий вибрирующий звук — уверенный, раскатистый рев мощных моторов. Из-за мыса, рассекая волны, протянув за собой длинный пенный бурун, выскочил быстроходный катер. Он мгновенно обогнал «Мери Джильберт», приблизился к яхте, и стал борт о борт с ней. Узкий, длинный корпус военного судна продолжал вздрагивать, как тело призовой лошади после азартного бега.
Пароход, как ни в чем не бывало, изменил курс — бороться с хорошо вооруженным катером капитан «Мери Джильберт» не решился.
На «Метеор» перепрыгнул офицер-пограничник. Два матроса в черных клеенчатых плащах держали яхту под прицелом автоматов.
— Он? — офицер подошел к Моро. — А где второй?
— За бортом. Помогите ему выбраться, — ответил Бурлака.
— Встаньте, — приказал офицер Моро. — Идите на катер. Вы арестованы.
Пассажирский дизель-электроход «Русь» отчаливал в четыре часа пополудни. Красивое судно гордо высилось над причалом. Сверкающая белизной надстроек палуба его достигала уровня крыши двухэтажного пакгауза на берегу.
Как всегда при отходе корабля или поезда, вокруг бурлила праздничная и чуть суматошная толпа.
Рев корабельного гудка покрыл все звуки. Когда он смолк, на пристани несколько мгновений стояла тишина, а потом еще громче послышались восклицания, прощальные приветы, смех.
С любопытством людей, которым нечего делать и некуда спешить, Бурлака и Ася смотрели с прогулочной палубы на стоявших внизу. Багаж — один чемодан на двоих — отнесен в каюту, ключ от нее лежал у Ивана в кармане.
— Блестяще ты придумал эту поездку, — сказала Ася. — Догадливый мне попался муж.
Бурлака с шутливым самодовольством выпятил грудь. Оба засмеялись.
С мостика послышалась команда отдать швартовы.
Между белым высоким бортом корабля и пирсом показалась полоска воды. Дизель-электроход двинулся тихо, плавно, и только удаляющийся берег показывал: «Русь» отчалила.
Город повернулся вокруг судна, как бы давая возможность хорошо рассмотреть себя. Мимо борта проплыл маяк.
— Энский залив, — сказала Ася. — Раньше здесь не проходило ни одно судно, боялись мин.
— Теперь бояться нечего, — ответил Бурлака.
— Как ты уверенно говоришь!
Иван промолчал.
На мостике зазвенел машинный телеграф. В ответ под палубой энергичнее зарокотал винт. Корабль набирал скорость.
«Русь» вышла в море.
Альтиметр показывал три тысячи метров, а самолёт продолжал набирать высоту. Глухо, равномерно урчал мотор. Под машиной скорее угадывались, чем виднелись в ночной темноте бесформенные очертания редких, клубящихся облаков. В кабине становилось холоднее и холоднее.
Один из пассажиров — среднего роста, худой, с глубокими, как бы вырубленными топором морщинами на длинном угловатом лице и бледно-мутными неподвижными глазами, сказал, зябко пряча руки глубже в карманы форменной эсэсовской шинели:
— Сейчас — самый опасный участок пути. Двадцать минут мы должны лететь над территорией, занятой американцами.
— Я не боюсь опасности, — ответил тот, к кому обращался эсэсовец. — Но в общем эта поездка — глупейшее предприятие. Меня отрывают от важных дел в Кленове и посылают за несколько тысяч километров для того, чтобы выбрать из пленных офицеров генерала Андерса каких-то субъектов, которые всё равно не смогут сделать для нас ничего путного.
Эсэсовец состроил неопределённую гримасу, не желая дальше продолжать разговор на такую тему, и после некоторого молчания сказал:
— Смотрите. Это линия фронта.
Облака разошлись, под самолётом виднелась земля. Темнота не позволяла рассмотреть, что там внизу — поле, лес, обезлюдевший город, разорённый войной. Только изредка то тут, то там вспыхивали огненные точки — орудийные и миномётные выстрелы.
С земли вырос луч прожектора — бледно-прозрачный, упругий, как струя воды, направленная гигантским шлангом. Сделав несколько взмахов по горизонту, луч начал медленно, осторожно подкрадываться к самолёту. Вслед за первым прожектором зажглись ещё три. Их лучи соединялись, перекрещивались, расходились в стороны, потом опять сливались в одну серебристую широкую полосу, концом своим упирающуюся в далёкие, мигающие звёзды.
— Чёрт! — сказал эсэсовец, вынимая руки из карманов, — ему внезапно стало жарко. — Куда делись эти проклятые облака? Небо чисто, и нет ничего легче, чем нащупать нас.
Как бы в ответ на его слова один из лучей упёрся прямо в фюзеляж самолёта. Машину резко качнуло — лётчик сделал манёвр, пытаясь уйти от прожектора. И тотчас же почти под самой плоскостью медленно проплыли огненные разноцветные шарики — трасса снарядов скорострельного орудия.
На секунду серебристый луч остался где-то сзади, но самолёт был уже пойман вторым лучом, третьим. Тщетно лётчик крутыми поворотами, потерей высоты пытался выйти из ослепляющего перекрестия — прожектористы ухватили его прочно. А вслед за ними вошли в дело зенитчики. К самолёту со всех сторон потянулись трассы: оранжево-алые — крупнокалиберных пушек, тонкие, пунктирные, похожие на фейерверк — скорострельных, почти непрерывные, клонящиеся к земле струи — пулемётного огня.
В самолёте раздался дребезжащий треск. Сзади, недалёко от того места, где сидели пассажиры, появилось узкое, продолговатое отверстие с рваными краями. Острый, изогнутый, как серп, осколок застрял в шпангоуте. По кабине засвистел сырой пронизывающий ночной ветер.
Эсэсовец испуганно вскочил.
— Всё пропало! — закричал он. — Нас собьют.
Его спутник побледнел, поднялся со своего места. Это был невысокий, коренастый, длиннорукий человек. Неуверенными, судорожными движениями он старался поправить съехавший на бок парашют, потом, вспомнив что-то, спросил эсэсовца:
— Пилот и штурман знают, кто я такой?
— Да. Я сказал, что едет важный офицер гестапо.
— Зачем вы это сделали?
— Чтобы они особенно внимательно и осторожно везли нас.
— Глупости! Теперь нужно уничтожить и того и другого. В плену они меня выдадут.
Двое разговаривали быстро, стараясь перекричать друг друга в бешеном вое мотора, качаясь из стороны в сторону при неожиданных маневрах самолёта.
— Уничтожить их нельзя, — ответил эсэсовец. — Неуправляемый самолёт начнёт падать, и мы не успеем выпрыгнуть. А может, лётчику удастся произвести посадку. Это безопаснее всего...
Распахнулась дверь рубки пилота. На пороге появился штурман.
— Самолёт горит! — что было силы крикнул он. — Спасайтесь!
Вместо ответа длиннорукий выхватил пистолет и выстрелил в штурмана. Тот медленно упал лицом на жёсткий пол кабины. Самолёт накренился, и тело убитого откатилось в сторону, к сиденьям.
Почти не меняя позы, только повернув пистолет вправо, длиннорукий продолжал вести огонь — по эсэсовцу. Эсэсовец охнул, угловатое длинное лицо его с грубыми, точно прорубленными топором морщинами, приобрело недоумённое выражение. Бледно-мутные неподвижные глаза закрылись.
— Так будет вернее, — пробормотал длиннорукий. — Жаль, что нет времени расправиться с лётчиком.
Ещё раз поправив парашют, длиннорукий рванул дверь пассажирской кабины и прыгнул в холодную, сырую ветреную темноту...
Рядовой третьего взвода роты «Койот» Боб Деррей первый подбежал к парашютисту, спустившемуся с подбитого немецкого самолёта.
— Сдавайся! — крикнул Боб, как только парашютист очутился на земле. — Ты окружён!
Последнее Деррей прибавил для того, чтобы испугать немца и подбодрить самого себя. Окружать парашютиста было некому, если не считать самого Деррея. Но немец и не думал сопротивляться.
— Я майор германской армии Генрих Штафф, — на ломаном английском языке ответил он. — Я сдаюсь. Не стреляйте.
— Брось оружие! — приказал Боб и осторожно, не спуская пленного с прицела автомата, начал подходить к майору.
Штафф стоял, высоко подняв руки, стараясь всей позой и выражением лица, насколько это было возможно в темноте, показать своё миролюбие и беззащитность.
Подняв валявшийся тут же майорский «парабеллум», Деррей повёл добычу в штаб.
Но почти у самого края деревни, где расположилась рота «Койот», случилось неожиданное приключение, о котором Боб не раз вспоминал впоследствии.
Деррей медленно шагал вслед за майором, продолжая держать его под дулом автомата, когда сзади раздался хорошо знакомый голос. Боба окликнул Том Баунти — приятель из того же третьего взвода.
— Подожди, Боб, — просил Баунти. — Я тоже веду ночную птичку. Это немецкий лётчик. Его поймали зенитчики, а капрал поручил отвести в штаб мне.
Боб и майор замедлили шаги. Баунти с пленным догнали их. Увидев майора, лётчик начал яростно и быстро говорить, показывая на него.
— Что он хочет, Томми? — спросил Деррей.
— Он говорит, что этот майор — большая свинья, — ответил Баунти, который немного понимал по-немецки. — Когда они спускались на парашютах, майор стрелял по нему из пистолета. А еще раньше, в самолёте, говорит лётчик, майор, наверно, убил другого офицера и штурмана, потому что в машине их было четверо, а выпрыгнуло только двое.
— Вот скотина, — с сердцем пробормотал Боб и толкнул майора прикладом автомата в спину.
То ли немецкий лётчик счёл этот толчок за проявление сочувствия к своим словам, то ли не мог больше сдержать негодования, но он как-то странно всхлипнул, кинулся вперёд и начал что было силы молотить майора кулаками.
— Это ещё что такое! — воскликнул Том и хотел отбросить лётчика в сторону, но Деррей, взяв товарища за локоть, удержал его.
— Слушай, Том, — сказал Деррей. — Зачем тебе лезть в чужую драку? Какая беда в том, что два нациста немного поколотят друг друга? А до убийства мы не допустим.
— Твоё рассуждение не лишено смысла, — успокаиваясь, ответил Баунти. — Держу пари, что завтра, поглядев в зеркало, этот майор увидит нечто, очень напоминающее хороший сырой бифштекс.
Не опуская автоматов, солдаты наблюдали, как лётчик и майор катались по асфальту шоссе, щедро награждая друг друга оплеухами.
— Пожалуй, ты не совсем прав, Том, — глубокомысленно изрёк Деррей. — Лётчику тоже достаётся изрядно. Майор старше, но тяжелее, и у него длинные руки — как у гориллы. Во всяком случае у обоих — понятия о боксе никакого. Это не схватка джентльменов.
— Никакого, — согласился Баунти.
— Что здесь происходит?
Оба солдата вздрогнули. Они были так увлечены занимательным зрелищем, что не слышали, как подошёл офицер — лейтенант Мидльфорд.
Первым опомнился Деррей.
— Мы ведём пленных, спасшихся с немецкого самолёта, — отрапортовал он. — В дороге они захотели немного подраться, и... и мы им решили доставить это удовольствие.
Лейтенант осветил карманным фонариком майора и лётчика, которых Баунти тем временем успел разнять и поставить на ноги.
— Вы оба идиоты, — сердито сказал лейтенант. — Разве можно допускать, чтобы обер-фельдфебель бил майора!
— Но ведь это нацистский фельдфебель и нацистский майор, — не сдавался Боб.
— Всё равно. Так можно чёрт знает до чего дойти. Вы должны уважать всех офицеров, понимаете — всех.
Деррей хотел возразить ещё, но Мидльфорд крикнул:
— Ведите пленных! Довольно болтать.
— ...Вы понимаете, — говорил лейтенант Мидльфорд своим приятелям, рассказывая об этом случае. — Сегодня солдат разрешит нацистскому оберфельдфебелю бить майора, завтра солдат начнёт возражать мне. На пути к либеральным идеям важно сделать только первый шаг. Да и вообще среди нацистов, — мне приходилось по делам нашей фирмы бывать в Германии до войны, — есть очень приличные люди...
— ...Никак не могу сообразить, в чём дело. — сокрушался Боб Деррей, сидя под арестом, куда его отправили по приказанию Мидльфорда. — Ведь нацисты — в каком бы они чине ни были, — наши враги. Что же я этому майору кланяться должен?..
...Той же ночью, когда был сбит гитлеровский самолёт, офицер, назвавший себя майором вермахта Генрихом Штаффом, был отправлен в контрразведку армейского соединения.
Около недели его никто не беспокоил: комната без окон в тихом доме где-то на окраине города, регулярно сменяющиеся безмолвные часовые, короткие прогулки по маленькому, асфальтированному, огороженному со всех сторон высоким забором, двору. В сердце рождалась надежда. Может, о нём забыли? Может, так и будет до конца войны?
На восьмой день в комнату, вместе с часовым, вошел сержант и знаком приказал заключённому следовать за ним.
Они спустились вниз по широкой, отделанной дубом лестнице, миновали коридор. У двери, на которой была написана цифра 2, сержант остановился, постучал, затем так же знаком показал Штаффу, чтобы тот вошёл.
Лысый, обрюзгший человек в штатском сидел за небольшим лакированным письменным столом Не глядя на арестованного, человек медленно достал из ящика сигару, отрезал перочинным ножиком её конец, щёлкнул зажигалкой, закурил. Только после этого он, глубоко затянувшись, сказал, как бы продолжая начатый разговор:
— Вас погубило неумение владеть пистолетом. Лётчик, которого вы не смогли подстрелить, сообщил, что вы работали в гестапо. Остальное, хотя и не без трудностей, удалось установить. Вот, почитайте. Это облегчит нам дальнейшую беседу.
Небрежным жестом он бросил на стол переплетенную в жёлтую кожу папку.
Генрих Штафф взял папку. Человек в штатском внимательно следил за ним. Когда была раскрыта только первая страница, нацист вздрогнул всем телом. Глаза его стали пустыми, отсутствующими. Очевидно, он старался быстро взять себя в руки, найти путь к спасению.
С первой страницы папки на Генриха Штаффа глядела его же собственная фотография, снятая тридцать лет назад, а под ней фотокопия расписки, в которой студент кленовского университета Курепа обязывался быть тайным осведомителем контрразведывательной службы Австро-Венгерской империи.
Воспоминания вихрем пролетали в мозгу Штаффа. То, что когда-то тянулось неделями, месяцами, сейчас мелькало в памяти за секунды.
...Осенью 1913 года в кленовский университет поступил новый студент — Курепа. Отец его был одним из богатых хозяев в селе под Кленовом, имел лавку. Он дал взятку чиновнику австрийского министерства просвещения, ведавшему приёмом, поэтому Курепе удалось поступить в университет сравнительно легко, хотя для украинцев существовала строгая процентная норма — больше двух человек на сто студентов их не принимали.
В университете Курепа попытался войти в круг «золотой молодёжи». Отпрыску лавочника льстило быть на «ты» с графскими и баронскими сынками, он не жалел отцовских денег на кутежи в «избранном обществе». Родовитые друзья охотно принимали приглашения Курепы, хлопали его по плечу, говорили, что характером он настоящий дворянин. Отец Курепы тоже не возражал против такого времяпрепровождения сына. Он понимал, что высокие знакомства могут когда-нибудь очень и очень пригодиться сыну.
Словом, всё шло хорошо до одного случая.
Проходя университетским коридором, Курепа услышал знакомые голоса. Граф Казимир Дзендушевич и Стась Клонский, сын генерала, беседовали за тонкой дощатой перегородкой, отделявшей студенческую курилку от коридора.
— Понимаешь, нет денег, — жаловался Дзендушевич своему товарищу. — А завтра у Ядвиги день рождения. Надо во что бы то ни стало преподнести ей хоть букет.
Голос у графа был тонкий, пронзительный. Посторонний человек мог подумать, что говорит старая женщина.
— Плохо дело, — Клонский в противоположность собеседнику густо басил. — Без подарка нельзя.
— То-то и оно. У отца я все карманные деньги вперёд взял, больше старик не даст. Где теперь достать — не знаю. Хоть укради.
— Ба! — хлопнул себя по лбу Клонский. — Зачем красть. Воровать, ваше сиятельство, грешно. Я другой выход нашёл.
— Какой?
— Займи у этого мужика, у Курепы. Он даже рад будет — такая честь для него ссудить графу Дзендушевичу без отдачи.
— Верно, — обрадовался Дзендушевич. — Как я сразу не вспомнил!
Красный от злости, с трясущимися руками, отошел от стены сын лавочника. Подслушанный разговор открыл ему глаза на многое. Теперь он понял двусмысленные перемигивания и усмешки, с которыми встречали его приглашения «провести вместе вечерок» студенты из аристократического круга. Вспомнил и то, что ни разу не был ни у кого из них дома, хотя иногда прямо напрашивался на это. Вспомнил и то, каким холодно-презрительным взглядом окатила его сестра Дзендушевича, когда при случайной встрече в театре брат представил ей Курепу.
Мечты сына лавочника пробраться в «высший круг» рухнули.
В жилах Курепы текла кровь многих поколений деревенских хищников — кулаков, торговцев, шинкарей. С давних пор Курепы держали в своих руках всё село, с давних пор были известны жестокостью, коварством, настойчивостью в стремлении к наживе. Таким был и Курепа. Однако злоба, душившая его, не затемнила рассудка. Он понял, что надо найти другой путь, чтобы «выбиться в люди».
...И вот, тридцать лет спустя, переплетённая в кожу папка снова восстанавливает те давние события.
Правительство императора Франца-Иосифа строго следило за тем, чтобы в учебные заведения не попадали «неблагонамеренные» и в первую очередь «чернь». Одним из методов осуществления этой политики была строгая процентная норма для украинцев, остриём своим направленная против представителей «неимущих классов»: сыновья богатых, такие, например, как Курепа, всегда находили лазейку, чтобы обойти закон. Следовательно, попасть в университет или институт могли только дети состоятельных родителей, доказавших свою преданность монархии Габсбургов. Таков был почти полностью состав кленовского университета. Лишь очень редко попадались среди студентов дети неимущих родителей. В частности, к ним можно было отнести Леся Кравеца — однокурсника Курепы.
Отец Леся — почтовый чиновник, пятьдесят лет верой и правдой прослужил Австро-Венгрии. Безупречный послужной список отца помог сыну стать студентом университета.
Но Лесь не оправдал тех надежд, которые на него возлагались. В университете он скоро приобрёл репутацию человека, сочувствующего идее единения Галиции с «Большой Украиной» и Россией.
Если в университете, среди помещичье-кулацких сынков и реакционных профессоров — верных слуг габсбургского режима, — Лесь Кравец был одинок, то у прогрессивной части интеллигенции города его имя начало пользоваться всё большей и большей популярностью.
Тяга к Москве, к Киеву никогда не прекращалась в массе коренного населения города — украинцев. На Русской улице, звавшейся так еще со времён седой истории, в частных кружках шло изучение русского языка, литературы, говорились пламенные речи о России. Эти настроения находили искреннюю поддержку и одобрение среди городского пролетариата и крестьянства, изнемогавшего под ярмом «тюрьмы народов» — Австро-Венгрии. Особенно ярко это проявлялось после революции 1905 года в России, когда передовые люди городов и сёл Западной Украины поняли, что единение с русским народом — самым революционным народом, — поможет освободиться от национального и социального гнёта.
Вместе с тем это движение было далеко не однородным. С действительно честными, прогрессивными людьми к нему примыкали, отдавая дань «моде», различные буржуазные либералы, часто — откровенные проходимцы. Какой-нибудь адвокат, потерпевший неудачу при попытке пробраться на должность государственного прокурора, вдруг громогласно заявлял о своей «оппозиции» к австро-венгерскому правительству, о «дружбе» к России и начинал вести дела «только украинцев», рассчитывая тем самым расширить круг клиентуры. Торговец вывешивал на своей лавке «лозунг» «Свой к своему» и требовал, чтобы покупатели брали товар только у него и ни в коем случае — упаси боже! — не у его австрийских, польских или еврейских конкурентов. Такие субъекты всячески афишировали свои «прорусские» настроения, помогали «единомышленникам» в карьере. На это последнее обстоятельство и надеялся Курепа, увидев, что аристократические знакомства не помогут ему найти тёпленького местечка после окончания университета.
Не откладывая в долгий ящик, Курепа сразу же отправился искать Кравеца. Тот сидел и читал возле окна в одной из пустых аудиторий. Лесь Кравец был юноша лет двадцати трёх, высокий, тонкий, несколько болезненный на вид.
— Добрый день, Лесь, — сказал Курепа.
Они учились вместе, но были очень далеки по своим интересам, знакомствам, настроениям. Им почти никогда не приходилось беседовать друг с другом. И приветствие Курепы удивило Кравеца.
— Добрый день, — сухо ответил Лесь.
«Что ему надо?» — подумал Кравец. Лесь никогда не симпатизировал Курепе, считая его бездельником и панским подхалимом.
— Слушай, Лесь, я знаю, ты не любишь меня за то, что я вожу компанию со всеми этими дзендушевичами да клонскими, — говорил Курепа, — а ты хоть раз пробовал поговорить со мной, рассказать, что надо делать, чтобы нам, украинцам, легче жилось?
«Что правда, то правда», — подумал Кравец.
— Тебе некогда такими вопросами интересоваться, ты всё с панычами кутишь, — сказал он вслух.
— Может, оттого я и связался с ними, что больше не к кому мне итти, а без товарищей что за жизнь!
«Говорит-то он красно, — думал Кравец, — а всё же не доверяю я ему. Свожу его один раз в кружок, там скучно ему покажется и отстанет. Отказывать тоже нельзя — начнёт болтать, что сборы у нас секретные, пускают на них только по выбору».
— Хорошо, — решил Лесь. — Сегодня мы пойдём к одному знакомому. Там будут читать книги, полученные из России.
Курепа сделался аккуратным посетителем кружков, где читали книги из библиотеки «Русской беседы», слушали лекции о русской культуре и истории. Проникнуть дальше, принять участие в политической деятельности он не мог — ему не доверяли. Курепа это понимал и ждал удобного момента показать свою «преданность» новым идеям.
Но тут началась мировая война.
Австрийское правительство сразу же обвинило в шпионаже и заключило в концентрационный лагерь Талергоф тех, кто хоть чем-нибудь проявлял оппозиционные настроения. Кравец по счастливой для него случайности остался на свободе. В то время его не было в Кленове, он гостил у родственников в селе. А может быть, до Кравеца просто не дошла очередь — количество отправляемых в Талергоф насчитывалось буквально тысячами, и жандармы не могли арестовать одновременно всех, недовольных цесарским режимом.
Что касается Курепы, так его только однажды вызвали в полицию и, прочитав отеческое внушение, отпустили.
— Вы еще молоды, — сказал седоусый с пушистыми бакенбардами начальник полиции, сидевший в большом кабинете под портретом Франца-Иосифа. — Мы щадим ваше будущее. Постарайтесь исправить свои ошибки, иначе...
Начальник поднёс к самому носу Курепы свой толстый, пожелтевший от табака указательный палец и внушительно покачал им в воздухе.
Курепа, не отрываясь, смотрел на палец полицейского. Кисть руки не шевелилась, двигался только перст — указующий и предостерегающий.
Из полиции Курепа вышел с тяжестью на сердце. Судьба разрушала все его попытки выбиться в среду хозяев жизни, не знающих ни забот, ни труда, ни преград своим желаниям, живущих роскошно и блистательно.
Либералы оказались слишком непрочной основой, чтобы на них строить своё благополучие. До тех пор пока разрешала власть, они кипятились, говорили речи, выдвигали проекты. Стоило появиться предостерегающему полицейскому персту, как рухнули планы, замолкли речи. Что ни говори, цесарская власть — единственная надёжная опора. Этот полицейский никогда не учился в университете, а всё же живёт и будет жить лучше, чем он, Курепа. Его окружает почёт, уважение, всеобщая боязнь.
Осенью 1914 года русские войска взяли Кленов. На балконах по старому еще средневековому обычаю были вывешены в честь праздника ковры. Толпа рукоплескала усталым, запылённым воинам. В магазинах появились объявления: «Здесь продаются самые лучшие русские товары прямо из Москвы».
Лесь Кравец с утра до вечера бегал по городу. Он устраивал пикники с русскими офицерами, благотворительные обеды в честь русских солдат, выступал на многочисленных собраниях, был одним из организаторов создания «Холма Славы» — кладбища, на котором похоронили русских, погибших при взятии Кленова.
В то время Курепа старался не встречаться с Кравецом. От былых «симпатий» к России у Курепы не осталось и следа.
«Чёрт их знает этих русских, — рассуждал сам с собой Курепа. — Пришли и уйдут, а за них потом отвечай». И он не торопился публично высказывать свои симпатии к русским, осматривался, выжидал.
События, как ему казалось, подтвердили правильность такой тактики.
Русские войска покинули город. Снова на улицах зазвучала немецкая речь, появились усатые венгерские гонведы с широкими бряцающими палашами, выхоленные гинденбурговские офицеры, рассматривающие мир через монокль, вставленный в презрительно прищуренный глаз. Прежняя власть вернулась.
И, глядя на толстых, сытых коней немецкой тяжёлой кавалерии, на пушки, которые, задрав к небу широкогорлые стволы, катились с грохотом на восток, слушая рокот «таубе», реявших над крышами Кленова, Курепа решил сделать серьёзный ход в жизненной игре.
Контрразведка по книгам представлялась Курепе тёмным, мрачным зданием со множеством закоулков, извилистых переходов, где снуют неведомые личности, скрывающие лицо под низко опущенными полями шляпы и высоко поднятыми воротниками пальто. На каждом шагу здесь спрашивают пропуск, и попасть в это таинственное место очень трудно.
В действительности всё оказалось гораздо проще. Солдат провёл Курепу в большую, солидно обставленную комнату и учтиво попросил обождать. Когда он вышел, Курепа бросил вокруг себя шарящий взгляд. Эта комната могла быть приёмной врача, адвоката, а то и просто гостиной в зажиточном доме. Кожаные кресла окружали широкий квадратный стол. На столе лежало несколько иллюстрированных журналов. Кожаный диван был совсем по-семейному покрыт белым полотняным чехлом.
Минут через пять Курепу позвали в кабинет.
Тощий, хлыщеватый офицер с напомаженными, сильно пахнущими одеколоном и гладко зачёсанными назад волосами чуть приподнялся из-за стола, отвечая на почтительный поклон Курепы.
— Курите? — спросил офицер. — Прошу вас.
Курепа открыл лакированную коробку с сигарами, не подозревая, что крышка посыпана тонким слоем порошка и теперь на ней остались отпечатки пальцев «гостя». Когда он уйдёт, отпечатки будут пересняты и останутся в архиве контрразведки.
— Чем могу быть вам полезен? — сказал офицер.
Курепа глубоко вздохнул, готовясь к длинной речи. Наступил решительный момент.
— Будучи истинным патриотом Австро-Венгрии, — произнёс он заранее обдуманные слова, — и верным подданным нашего обожаемого монарха, я решил сообщить вам о русском шпионе.
Курепа ждал, что офицер издаст восклицание удивления, радости, пусть даже недоверия — во всяком случае как-то выразит свои чувства. Этого не случилось. Ни один мускул не дрогнул на лице собеседника Курепы. Единственное движение, которое сделал офицер — потёр тыльной стороной руки щеку, пробуя, хорошо ли она выбрита.
Курепа не ожидал этого, смутился, замолчал.
— Ну? — наконец, спросил офицер, после минутной паузы.
— Что? — не понял Курепа.
— Его фамилия, приметы, адрес.
— Лесь Кравец. Высокий, блондин. Живёт на хуторе недалеко от деревни Маринив.
— Кравец? — в глазах офицера промелькнуло неуловимое выражение жестокости и злобы. Очевидно, эта фамилия была ему знакома.
«Ага, — подумал Курепа, — проняло тебя, всё-таки».
Но взор контрразведчика принял прежнее безразлично скучающее выражение.
— Хорошо, мы проверим, — сказал он. — Откуда вы узнали это?
— От его брата, которого встретил в Кленове.
Офицер встал, показывая, что беседа закончена.
— Ваши патриотические и верноподданнические чувства, — лицо офицера ясно показывало, что он ни на грош не верит ни в патриотизм, ни в верноподданничество своего собеседника, — делают вам честь, господин Курепа. Вы получите соответствующее денежное вознаграждение. Надеюсь, мы еще встретимся.
Эти слова оказались сказанными не даром. Через неделю Курепу вызвали в контрразведку.
На этот раз он вошёл в кабинет бодро и немного развязно, как старый знакомый. Но офицер сразу испортил настроение Курепе.
— Нам известно, что вы тоже принимали участие в кружках, где проводилась вредная для нашего правительства агитация, и даже были по этому поводу предупреждены полицией, — сказал он. — Вы, конечно, понимаете, что поступки, на которые мы не обратили внимания тогда, могут быть совсем иначе расценены сейчас...
Офицер сделал небольшую паузу, как бы давая возможность Курепе полностью оценить значение сказанных им слов.
— Вы во многом исправили свою ошибку, указав нам на преступника, — продолжал контрразведчик. — Кстати, он не шпион, говоря между нами, и будет сурово наказан только для устрашения других. Дело не в этом. Вы должны составить список тех, кто бывал вместе с вами и Кравецом на собраниях в тех кружках.
С этого часа Курепа стал штатным агентом австрийской контрразведки, и этот час определил всю его последующую жизнь.
...Об этом рассказывала папка, которую держал на коленях «майор Генрих Штафф», белые страницы её, казалось, набухли кровью, пролитой в многочисленных преступлениях, столько лет хранившихся в глубокой тайне.
...Курепа оказался одним из таких людей, которые требовались начальнику «особой службы» австро-венгерской армии капитану Максу Ронге. Без малейших колебаний Курепа отправил под расстрел Леся Кравеца, на смерть от голода, холода, побоев в Талергофе — всех, кого только смог оклеветать более или менее правдоподобно. Порвав со старыми знакомыми (друзей у него никогда не было), Курепа стал человеком без привязанностей и без родины.
Первое время ему давали мелкие провокаторские поручения, заставляли вести слежку за кем-нибудь из тех, кто интересовал контрразведку. Курепа бродил по кафе и ресторанам, вслушивался в беседы окружающих, часто сам принимал в них участие, чтобы ругнуть «проклятую немчуру», рассказать новый неприличный анекдот об императоре Вильгельме II. Если собеседник шёл на удочку и поддерживал Курепу, последний старался войти к нему в доверие, познакомиться с ним поближе, надеясь напасть на след тайной организации и прославиться её раскрытием. Как на грех, «крупная рыба» не попадалась. Антивоенные настроения распространялись всё шире и шире среди самых различных кругов населения, и отыскивать свои жертвы Курепе не доставляло особенного труда. Арестованных по доносам Курепы расстреливали, заключали в тюрьмы, но всё это была «мелкая сошка», поимка её не приносила Курепе желанной популярности среди коллег и славы у начальства.
Тем не менее он был на хорошем счету. Капитан Бинке — непосредственный руководитель Курепы — отмечал его беспощадность, злобность, неразборчивость в средствах. И капитан Бинке порекомендовал Курепу в школу диверсантов в Берлине.
Имя, прошлое, национальность — всё исчезало для тех, кто жил в небольшом трёхэтажном доме на одной из окраинных берлинских улиц. Даже внешность будущих шпионов старались сделать безликой, серой, ничем не выдающейся. Их учили одеваться в костюмы, наиболее распространённого цвета и фасона для той страны и того города, где придётся находиться; носить усы, если вокруг много усатых; бриться, если окружающие предпочитают не иметь растительности на лице. «Вы должны выглядеть так, чтобы могли двадцать раз пройти за день мимо одного и того же человека, не обратив на себя его внимания», — говорил своим ученикам один из инструкторов школы шпионажа, Ганс Роттер.
Жили будущие шпионы каждый в отдельной комнате. Разговаривать и вообще общаться между собой им строго воспрещалось. День за днём проходили в изучении радиодела, фотографии, шифров, техники диверсий.
Школу бывший кленовский студент Курепа оставил с паспортом коммерсанта из Монреаля Петра Безюка — канадского гражданина украинского происхождения. Из Германии его переправили в нейтральную Швецию, а оттуда в Канаду. Из Канады он уехал в Америку.
В Нью-Йоркском порту Курепа стал клерком одной из торговых фирм. Он следил за отплытием пароходов, за грузами, которые они везут в Европу. Сведения, им собранные, проходили много рук, но в конце концов попадали в германский военно-морской штаб, а оттуда — командирам подводных лодок.
Курепе везло. «ФБР» — американская контрразведка — догадывалась о его существовании, но где и как он работает, узнать не могла.
За эти годы у него выработалось профессиональное умение и изворотливость шпиона. Он был хладнокровен, быстро ориентировался в обстановке и от всей души презирал сыщиков. В той незримой войне, которая велась между ним и контрразведкой, он считал себя в более благоприятном положении. Имея деньги, он всегда мог найти в любом городе тайный приют, покровителей, сообщников. Опыт научил его предугадывать действия противников. «Они делают своё дело, а я своё, — говорил о контрразведчиках Курепа, — широкой публики это не касается и, если нужно, доллары всегда помогут мне скрыться».
Поражение кайзеровской Германии застало Курепу врасплох, но не надолго. В те времена о студенте-недоучке знал уже сам «таинственный полковник» Вальтер Николаи — руководитель немецкой разведки. Через доверенных людей Николаи дал Курепе приказ: возвратиться в Германию, жить на установленную ему пенсию, ждать дальнейших распоряжений.
Дальнейшие распоряжения не замедлили последовать с приходом к власти Гитлера. О Курепе не забыли. Он побывал на Балканах, в Чехословакии, Франции, Турции. Менялись его имена, профессии, которыми он якобы занимался, страны, в которых он жил. Не менялось одно — всюду, куда попадал Курепа, сын лавочника из-под Кленова, он приносил с собой измену, преступления, смерть. Путь предателя отмечался кровью. Кровью пассажиров, сброшенных под откос поездов. Кровью рабочих, погибших при взрывах на военных заводах. Кровью лётчиков, чьи самолеты внезапно разваливались на высоте в тысячу метров над землёй. Кровью прогрессивных политических деятелей, убитых из-за угла.
Когда Германия напала на СССР, Курепа вернулся в город, давно переставший быть для него родным. Здесь он стал одним из крупных секретных работников гестапо. Не многие знали, что он занимается организацией сети мелких и крупных провокаторов для борьбы с партизанами, поддерживает непосредственную связь с украинскими националистами.
...И вот теперь, из-за нелепой гибели самолёта, из-за того, что не удалось вовремя прикончить лётчика, пришла пора расплаты за всё. Сведения, собранные в папке, были точны и неумолимы, как обвинительное заключение. Курепа ещё и ещё раз перечитывал их, а толстый человек в штатском, не отрываясь, смотрел на него, спокойно посасывая сигару.
Однако постепенно Курепа начал успокаиваться и более хладнокровно обдумывать своё положение.
Зачем его вызвали? Чего от него хотят? Если бы его собирались судить, то не стали бы разговаривать, а этот неизвестный субъект упомянул о «дальнейшей беседе». Военный суд короток, — это Курепа знал на множестве примеров. Нет, здесь что-то другое. Надо только узнать — что? Узнать и не промахнуться.
— Я прочёл, — коротко сказал Курепа, возвращая папку.
— Тогда мы начнём говорить. Я могу дать вам послушать радио и просмотреть газеты. Вы убедитесь, что игра ваших хозяев проиграна. С ними не стоит больше связываться. А я вам предложу новый бизнес, гораздо более выгодный, чем тот, который вы имели до сих пор.
— Ну? — Курепа стал догадываться, в чём дело, и наглел.
— В Кленове у вас за последнее время появились широкие связи. Скоро этот город будет взят русскими. Как только его возьмут, вы поедете туда и проверите, кто из ваших старых знакомых остался на месте, выберете людей, на которых можно положиться.
Курепа ухмыльнулся:
— Хотите иметь возможность делать пакости вашим нынешним союзникам?
— Вы умный человек и понимаете, что война с Гитлером — ошибка. Но раз ошибка сделана, её надо исправлять, пока не поздно. Западная Украина много лет была пистолетом, направленным в грудь Киеву и Москве. С Западной Украины начинал свой путь со Лжедмитрием гетман Жолкевский. Оттуда наступали армии Гинденбурга и Пилсудского. Оттуда посылал в Советскую Россию своих агентов небезызвестный вам митрополит Шептицкий...
— Вы, я вижу, не плохо осведомлены в русской истории, — вставил Курепа.
— Конечно, — кивнул, не прерывая своей речи, лысый, обрюзгший человек. — Кленов всего два года был советским. Там остались люди, которые могут быть нам полезны: есть колеблющиеся, есть прямо недовольные советской властью, есть скомпрометировавшие себя сотрудничеством с фашистами и боящиеся советского суда. Таких, кого не найти дальше к востоку, вы встретите в Кленове. Ваша задача — привлечь их к себе. Вот почему, я говорю откровенно, вы нам нужны. Так согласны?
— Мне надо подумать.
Курепа кривил душой. Долго думать он не собирался. Чем, в конце концов, новые хозяева хуже старых? Платить они будут больше, если этот тип не врёт. Они смогут обеспечить будущее Курепе. Не так уж плохо скопить денег и открыть свой бар где-нибудь в штатах. Сразу соглашаться, однако, не следует. Надо набить себе цену.
— Окончательный ответ я дам послезавтра.
— Не возражаю. Хочу только добавить одно. Вы достаточно опытны в этих делах и понимаете, что мы примем меры, которые обезопасят нас от какой-нибудь вашей выходки там, на советской территории.
Курепа молча кивнул головой.
...Вот какой путь совершил невысокий, приземистый длиннорукий человек, одетый в элегантный коричневый костюм, прежде чем высадиться ранней осенью 1944 года в советском порту с документами представителя ЮНРРА[71].
Пароход прибыл утром. В полдень дверь одного иностранного консульства захлопнулась за этим человеком.
Четырнадцатью часами позже — около двух часов ночи — тёмная фигура появилась в глубине консульского сада. Вокруг было тихо. Город спал. Только из порта доносился неумолчный грохот лебёдок, да где-то вдалеке протяжно и печально прогудел паровоз.
Человек перебросил солдатский вещевой мешок через невысокую решётку ограды, осмотрелся ещё раз и быстрым движением перелез через ограду, тяжело спрыгнув на тротуар. Улица была всё так же пустынна и тиха. Широкими, небыстрыми шагами неизвестный направился к вокзалу. Он не торопился — поезд в Кленов уходил через час.
Всё было так, как ему говорили. Вот с перекрёстка начинается улица Елижбеты. Маленькая, кривая, она пустынна. Тёмные дома средневековой постройки закрывают её от солнца. Верхние этажи нависают над нижними, и от этого на улице даже летом всегда царит сырой полумрак. Улица похожа на глубокое, мрачное ущелье. Это впечатление усиливается зелёными пятнами плесени, лежащими на стенах, затхлым запахом, тянущимся из открытых отдушин подвалов.
Днём отсюда не видно солнца, а ночью, наверно, звёзд. Хорошо, что хоть фонари есть — такие же старые, как сама улица, покосившиеся.
...Первый от угла фонарь, второй, третий...
Здесь к Дасько должен подойти мужчина в зелёной шляпе и сказать...
— Я прошу извинения, который час?
Дасько даже вздрогнул от неожиданности. Чёрт возьми, откуда взялся этот субъект! Должно быть, прятался где-то в подворотне. И вышел оттуда тихо, незаметно, как выползает мокрица...
— На моих часах ровно двадцать одна минута пятого.
— Я ещё раз прошу извинить меня, а у вас верные часы?
— Да. Я купил их перед войной. Они отстают не больше чем на тридцать секунд в сутки.
— Значит, я могу поставить свои часы по вашим?
— Да, и не ошибётесь.
Дасько протянул незнакомцу руку.
— Рад встретиться с вами, Денис Кундюк. Вы попрежнему живёте на улице Льва? Как ваша жена и сыновья? Ведь сыновей у вас трое, не так ли? Их зовут Юрко, Кость и Михайло. Жена хорошо перенесла тяжёлые военные годы? Ей было трудно, наверно, она же урождённая пани Свидзинская и привыкла к роскоши. Именно из-за неё вы решились в 1935 году на растрату. Так, кажется, вы объясняли следователю криминальной полиции на допросе?
Это был излюбленный приём Дасько — с первой же минуты ошеломить подчинённого, показать, что о нём известно всё, что Дасько держит его в руках. Как правило, этот приём действовал успешно, но на Кундюка не произвёл особенного впечатления. Кундюк тряхнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания, и сердито ответил:
— Бросьте. Это дешёвый эффект. Я знаю, что вы скажете дальше. В тюрьме я стал провокатором, выдал пять коммунистов. Потом работал в «двуйке» — контрразведке Пилсудского, и тоже выдавал коммунистов. Пришли фашисты, — стал служить в гестапо. И поэтому теперь я должен выполнять все ваши приказания, иначе вы сообщите обо мне советским властям и меня будут судить как военного преступника.
— Вот именно, — не без удовольствия в голосе, с ехидной ласковостью подтвердил Дасько. — Как видите, эта короткая беседа не прошла без пользы для вас. Со своей стороны могу сказать, что вы очень понятливы и хорошо ориентируетесь в обстановке.
Несколько шагов они прошли молча.
Каблуки тяжёлых, окованных железом солдатских ботинок Кундюка глухо стучали об истёртые временем каменные плиты тротуара. Звук возникал резкий, отрывистый и сразу угасал, как бы сдавленный плотной сыростью ущелья — улицы.
Дасько, чуть отстав, приглядывался к Кундюку.
«Выполз из подворотни, как мокрица, и похож на мокрицу, — думал Дасько. — Неважный у меня помощник».
У Кундюка были короткие ноги, с которых брюки свисали мешком, длинное, вихляющееся на каждом шагу тело, маленькая, приплюснутая у висков голова с бледным, почти бескровным лицом. На этом бледном лице особенно резко выделялись яркокрасные губы, как две чёрточки. Они блестели влажным блеском — Кундюк чуть ли не ежесекундно облизывал их.
Одет Денис был в серый изрядно потрёпанный костюм. Под пиджаком пёстрая рубашка с крахмальным воротничком («воротничок — довольно грязный», — отметил про себя Дасько). На голове — дешёвая зелёная шляпа с коричневым шнурком вместо ленты.
— Я должен выполнять все ваши приказания, — после минутной паузы сказал Кундюк. — А я даже не знаю, кем вы посланы и кто вы такой. Кажется, я где-то вас видел.
— Таких людей, как я, — напыщенно ответил Дасько, — не видит никто, но они — видят всех.
Кундюк насмешливо скривил свои красные губы, но ничего не сказал.
— Зовут меня, в настоящий момент, Роман Дасько. Я учитель, приехавший с Волыни, чтобы отыскать своего брата, которого фашисты заключили в Кленовский лагерь за помощь партизанам. С вами мы разговорились случайно, в парке, я попросился пожить у вас несколько дней. Плачу вам за это тридцать рублей в сутки. Ясно? Всё остальное вы узнаете позже.
— Хорошо... — Кундюк хотел добавить ещё что-то, но его прервал встречный прохожий, неожиданно обратившийся к Дасько.
— Слушай-ко, где здесь пройти на Госпитальную? — прохожий говорил по-русски, делая округлые ударения на звуке «о».
Дасько резко остановился. Правая рука его незаметно опустилась в карман.
Несколько долгих секунд шпион пристально всматривался в незнакомца. Перед ним стоял старик лет шестидесяти, немного сгорбленный, но, видимо, еще сильный и здоровый. Большие чёрные глаза его смотрели открыто, бесхитростно, стараясь поймать ускользающий, вёрткий взгляд Дасько.
— Не разумеешь? — старик попытался перейти на украинский язык. — На Гошпитальную, Шпитальную, по-вашему сказать, улицу, спрашиваю, как пройти?
— Не знаю, — отрезал Дасько, и, повернувшись на каблуках, зашагал прочь.
Старик остался стоять на месте. Вид у него был обескураженный и немного обиженный.
— Напрасно вы с ним так грубо обошлись, — сказал Курдюк, когда они завернули за угол и старик скрылся из вида. — Можно навлечь на себя подозрение. Большинство кленовцев, особенно простолюдины, очень вежливо и доброжелательно относятся к русским.
«О, да он и трус в довершение всего, — окончательно раздражаясь, подумал Давненько. — Неужели мне не могли подобрать более надёжного человека?»
— Чьё же подозрение я могу на себя навлечь? — процедил сквозь зубы Давненько. — Милиции? И меня оштрафуют за нарушение правил социалистического общежития. Так, кажется, у них это называется?
Кундюк не обратил внимания на пренебрежительный тон своего собеседника. Понизив голос и склонившись на ходу к уху Дасько, он сказал:
— Подозрение чекистов.
Дасько улыбнулся снисходительно, даже ласково, и в то же время презрительно дёрнул плечами. — Я работал в Англии и меня не поймала «Интеллидженс Сервис». Десятки раз я обводил вокруг пальца ту самую «двуйку», которой вы служили верой и правдой. В Америке я оставлял в дураках лучших агентов Федерального бюро расследований. А вы хотите, чтобы я боялся русских чекистов!
— Вы должны знать, как быстро и умело они ликвидировали вражескую агентуру у себя в тылу.
— Так то были гитлеровцы. Они оказались глупы. И я глуп, что связывался с ними. Теперь я сумею это исправить.
Кундюк вздохнул и ничего не ответил.
Разговаривая, они вышли в центр города. Дасько с любопытством оглядывался вокруг.
Всего лишь два месяца назад советские войска вступили в Кленов. Фронт ушёл на запад, но город жил суровой и напряжённой боевой жизнью.
Среди прохожих было много военных. С горечью и злобой отмечал Дасько взгляды гордости и уважения, которыми провожали штатские каждого военного. На бульварах не было праздных гуляк, которые в прежние годы заполняли улицы, как только солнце начинало итти к закату. На стенах домов еще розовели не успевшие потемнеть от непогоды оспины выщербленной пулями, осколками снарядов штукатурки. Всё говорило о том, что еще совсем недавно была здесь война. Но в то же время не ощущалось той свинцовой тяжести, предчувствия мрачного будущего, что наблюдал Дасько в городах фашистского тыла. Кленов начинал жить напряжённой, трудовой, но полной радости и надежд жизнью.
Под опадающими каштанами кричали дети, сбивая с веток большие, покрытые иглистой кожурой плоды. Девушки задорно улыбались офицерам. Из репродукторов лилась лихая мелодия украинской песни.
Дасько помрачнел ещё больше. Не в первый раз, — всегда было так, — зрелище чужой радости будило в нём злобу. Если смеялись, ему казалось, что смеются над ним — над его нескладной фигурой с длинными болтающимися руками, тупым шишковатым носом, узкими, всегда насторожёнными глазами. И тогда Дасько хотелось ударить того, кто смеётся, оскорбить его, увидеть, как вместо радости лицо человека исказит обида и боль.
Сейчас, шагая по залитым тёплым осенним солнцем улицам, Дасько думал о том, что если удастся дело, которому он решился служить, то в городе всё станет попрежнему. Эта челядь уйдет к себе на окраины, где ей и место, он — Дасько — будет опять разъезжать на удобной чёрной автомашине, его имя будет наводить на всех ужас, перед ним будут заискивать, как перед хозяином жизни.
Кундюк тоже погрузился в свои мысли — очень невесёлые, судя по тому, как он мрачно покачивал головой и ещё чаще, чем обычно, облизывал тонкие красные губы.
Так они миновали центр, спускаясь вниз, к Подзамчью.
— В одном вы ошиблись, — с тщательно скрытой насмешкой сказал Кундюк. — Я живу уже не на улице Льва. Вот мой дом, вернее дом, где я живу, — сказал он, вводя Дасько в грязноватый, выкрашенный масляной краской до высоты человеческого роста, вестибюль. Серый потолок с едва заметными от толстого слоя пыли следами росписи нависал над головой. Каменная лестница с железными перилами вела на второй этаж. В воздухе стоял тяжёлый, затхлый запах.
— Ну и ароматы у вас, — не утерпев, заметил Дасько.
— Мы с женой варим мыло и продаём на базаре, — виновато ответил Кундюк. — Не пойду же я работать на их завод, а как-то существовать надо?!
Дасько пожал плечами. Кундюк уже успел заметить, что это его любимый жест, по мере надобности выражавший все оттенки настроения — от гнева до весёлости, если только можно было представить Дасько весёлым.
На втором этаже они остановились. Куидюк прислушался, нет ли кого внизу, и медленно постучал три раза. Потом ещё дважды — быстро.
Ждать пришлось долго. Терпение Дасько истощалось, когда, наконец, в круглом дверном отверстии — «глазке» — поднялась заслонка и кто-то внимательно стал осматривать пришедших.
— Это я, Анеля, открой, — сказал Кундюк.
Загрохотал засов, щёлкнул дверной замок, за ним другой. Дверь чуть приоткрылась, сдерживаемая цепочкой.
— Ничего, ничего, — снова заговорил Кундюк. — Со мной гость.
Только после этих слов дверь отворилась окончательно. Как ни было темно в вестибюле, здесь, в передней квартиры Кундюка, оказалось ещё темнее. В первый момент Дасько не увидел ничего. Только когда глаза немного привыкли, он начал осматриваться.
Маленькая передняя создавала такое впечатление, будто сюда снесли из разных комнат мебель, свалили кое-как и оставили.
У стен, оставляя узкий проход, в который еле-еле мог протиснуться человек, стояло три шкафа. На одном из них лежал вверх ножками ломберный стол под красное дерево, с покоробившейся от сырости лакировкой. На другом шкафу хозяева поместили несколько рыжих чемоданов. Возле двери поблескивали тусклым золотом две большие рамы без картин. Всё это было старое, грязное, ветхое. На вещах — чемоданах, шкафах, рамах — лежал толстый слой пыли. Видно было, что этот хлам лежит здесь давно, им никто не пользуется.
Осмотрев переднюю, Дасько перевёл взгляд на хозяйку, женщину лет сорока пяти, старавшуюся казаться «дамой без возраста». Высокая, худая, она держалась прямо и чуть надменно, причём чувствовалось, что в случае надобности эта надменность может смениться самым откровенным подобострастием. Острые черты лица, мелкие зубы, длинный хрящеватый нос придавали Анеле сходство со злобным и пронырливым животным. Пёстрая повязка скрывала её грязноватые волосы. Одета жена Кундюка была в серое летнее пальто, перепоясанное тонким засаленным кожаным ремнём.
— Познакомься, Анеля, — сказал Кундюк. — Это господин Дасько с Волыни, мой старый знакомый. Он поживёт у нас немного.
Анеля бросила на Дасько недружелюбный взгляд и, не вымолвив ни слова, ушла в боковой коридорчик. За коридорчиком помещалась кухня — Дасько догадался об этом потому, что оттуда пахло газом и слышалось громыхание передвигаемых Анелей кастрюль.
— Однако бывшая пани Сзидзинская не из любезных, — криво усмехнувшись, сказал Дасько.
— Время сейчас, знаете какое, — извиняющимся тоном ответил Кундюк. — Каждого приходится бояться. К тому же она не знает, кто вы.
— А, кстати, как вам сообщили, что я приеду?
— Перед самой эвакуацией города ко мне явился человек и приказал каждое пятнадцатое число в продолжение двух лет быть в двадцать минут пятого на улице Елижбеты. Он мне и дал пароль.
— В продолжение двух лет! Как видите, я не заставил вас ждать так долго. Вы должны ценить мою вежливость и относиться ко мне хорошо.
В последних словах Дасько прозвучала открытая угроза. Хотя Кундюк понял и оценил эту угрозу, он сделал вид, что ничего не заметил и посчитал слова Дасько шуткой. Кундюк даже засмеялся. Смех у него был хриплый, невесёлый, короткий.
— Пройдёмте в столовую.
Эта комната была довольно светлой и широкой, но казалась тесной из-за большого количества мебели. В центре стоял накрытый кружевной скатертью овальный обеденный стол, на нём лежала большая раковина-пепельница и полинявший бархатный альбом для фотографий. Чуть ли не половину комнаты занимал широкий клеёнчатый диван со спинкой. Обивка дивана порвалась, из спинки вылезал волос и куски мочалки. Справа от дверей выстроилось несколько кресел, маленький круглый столик, опять-таки с бархатным альбомом, кушетка, покрытая небольшим ковриком украинской работы, вышитыми гарусом подушками, пыльными пуфиками. Впрочем, пыльными были не только пуфики. Когда уставший Дасько, не ожидая приглашения хозяина, опустился на заскрипевший диван, над ним поднялось целое облако пыли, такое густое, что Дасько чихнул.
Кундюк сел в кресло, вытянув свою длинную спину, положив длинные худые руки на колени, по привычке продолжая часто облизывать тонкие красные губы.
Дасько вынул папиросу и закурил. Синие кольца дыма потянулись вверх, цепляясь за стекляшки большой базарно-пёстрой люстры.
— Прежде всего давайте поговорим о том, где вы меня устроите, — сказал Дасько, ловко выпуская плотные кольца дыма. — Должен признаться, что люблю комфорт — это моя слабость, а у вас, кажется, не особенно...
Кундюк мысленно выругался. С каждым часом этот тип становился для него всё более ненавистным. Наглец, держится, как хозяин. Да, в сущности, он и есть хозяин Кундюка. Пора привыкнуть к такому обращению. Разве лучше вёл себя с Кундюком пан Матусяк-Зборовский из «двуйки»? А гестаповские шпики? Среди своих они были самой последней шушерой, а с Кундюком корчили из себя чуть ли не генералов. Вот и Дасько, явившийся неизвестно откуда, неизвестно, кто такой, хамит в доме Кундюка, И имеет на это право — право сильного. Захочет Дасько, и Кундюку придётся встретиться с вдовами тех, кого он послал на расстрел, смотреть в глаза выданных им и изувеченных в гестапо. Нет, что угодно, любое унижение, любая мерзость, только не это! Надо молчать и пусть Дасько делает, что хочет.
Кундюк глубоко вздохнул, облизал губы и, стараясь изобразить любезную улыбку, сказал:
— Мы вам отведём самую лучшую комнату, где раньше была гостиная.
— Там один выход или два?
— Два, два, — поспешно ответил Кундюк. — Прямо из гостиной можно попасть на кухню, а оттуда парадным ходом на улицу или чёрным — во двор. К нашему двору примыкает разбитый бомбой дом. Там очень легко скрыться.
— Это хорошо.
Оба замолчали. О чём им было ещё говорить?
Из кухни появилась Анеля. С плохо скрытым раздражением она ставила — швыряла — на стол приборы, хлеб, маслёнку, на дне которой осталось чуть-чуть масла.
— Где же ваши сыновья? — спросил Дасько.
— Я их отправил в деревню к родственникам.
— У вас есть родственники в селе? — оживился Дасько. — Как они живут?
— Плохо. В селе скоро будет колхоз. Тех, кто раньше считались первыми людьми, теперь и слушать не хотят. Зажиточному хозяину стало трудно.
— А ваши родственники из зажиточных? Куркули, как сейчас говорят? — съехидничал Дасько, пожимая плечами.
— Да, — хмуро мотнул головой Кундюк.
Остальная часть обеда прошла в молчании. Кундюк ел мало, облизывал свои тонкие губы, переглядывался с женой. Она молча катала по столу хлебные шарики. Один Дасько чувствовал себя неплохо. Он любил это ощущение — знать, что люди боятся тебя, зависят от тебя, хотя в душе их и клокочет ненависть.
Поев, Дасько встал, потянулся, не стесняясь присутствием женщины, и потребовал, чтобы Кундюк показал ему комнату.
Уже стемнело, и, прежде чем зажечь свет в гостиной, Кундюк опустил плотные шторы.
— Военное время, светомаскировка, — объяснил он. — А это очень кстати — никто из соседей не заметит вас вечером через окно.
Эта комната не отличалась убранством от других — та же теснота, то же нагромождение аляповатой дрянной мебели. Только диван здесь был без спинки и поновее, чем в столовой.
— Спать будете здесь, — показал Кундюк на диван. — Сейчас Анеля вам постелит.
Первым делом Дасько осмотрел двери — узкие, давно не крашеные. В каждой из них торчал ключ. Можно было запереться и снаружи и изнутри. Выйдя на кухню, Дасько проверил запоры. Они тоже казались надёжными. После этого он потушил свет и, осторожно приподняв штору, выглянул в окно.
Двор был маленький, заросший бурьяном. Одинокая яблоня раскинула над бурьяном свои ветви с уже начинающими опадать листьями. По ту сторону двора виднелись бесформенные развалины — кусок отрезанной, как ножом, стены, груда битого кирпича, искривлённые пожаром листы кровельного железа. В случае преследования стоило только перебежать двор, чтобы найти себе убежище среди обломков стен, или в подвале, безусловно сохранившемся благодаря прочному фундаменту.
Дасько удовлетворённо пожал плечами, опустил штору и снова зажёг свет.
— Квартирой я доволен, — сказал он Кундюку, всё время молча стоявшему за его спиной. — О делах мы поговорим завтра. Сейчас хочу вам напомнить только об одном, чтобы внести окончательную ясность в наши отношения. Как я уже успел заметить, моё присутствие особенно вас не восхищает. Но знайте: если вы выдадите меня, я выдам вас. Если вы попытаетесь подстроить мне какую-нибудь ловушку, или просто убить меня, то есть люди, которые всё равно выдадут вас и тем отомстят за меня. Вы в крепких руках, Кундюк, и самое умное, что вы можете сделать — это беспрекословно выполнять мои приказы. За это вас ждёт награда. Ну, поняли? — последние слова Дасько проговорил особенно чётко и раздельно, глядя в упор на Кундюка.
Кундюк хотел отвести взгляд и не мог. Из узких щёлок под нависшим лбом на него глядели глаза убийцы.
— Значит, поняли? — повторил Дасько. — Никаких фортелей.
— Вы напрасно говорите мне это, — притворяясь обиженным, сказал Кундюк. — Я всей душой готов бороться за Украину.
— Вот-вот, — засмеялся Дасько. — Правильно. Тем более, что об Украине ни вы, ни я никогда не думаем. Но за такие слова платят долларами, а доллар — очень хорошая монета, могу вам сказать по собственному опыту. А теперь — спать. Я устал.
За несколько дней до того, как на улице Елижбеты произошла встреча, оказавшая влияние на судьбы многих людей, капитан Ростислав Дрига выписался из госпиталя.
Капитан ждал выписки с нетерпением. В бою под Кленовом осколок снаряда противотанковой пушки надолго приковал Дригу к больничной койке. Полк ушёл дальше. Товарищи писали, что скоро конец войне и Дриге надо торопиться выздоравливать, если он вместе с ними хочет попасть в Берлин.
Капитан тяжело переживал вынужденное бездействие. Это было его четвёртое ранение за войну, но сейчас, когда приближалась заветная цель — победа, казалось особенно обидным оставаться далеко в тылу, проводить дни в чтении, беседах.
Время текло необычно медленно, неторопливо — от завтрака — к обеду, от обеда — к ужину. В перерывах между этими нехитрыми занятиями Дрига вспоминал товарищей, строил предположения — присвоили или нет полку звание гвардейского (слухи об этом были в штабе дивизии, еще когда подходили к Кленову), гадал, что сейчас делают полковые друзья, с которыми так сжился Ростислав за боевые годы.
Мысли о товарищах настраивали на лирический лад. Дрига даже попытался писать стихи, однако ничего не получилось. Тогда он перешёл на прозу — на повесть о своей жизни.
Попросив санитарку Богданну купить в городе хорошую клеёнчатую общую тетрадь, Ростислав аккуратно вывел на первом листе заглавие: «Моя жизнь. Повесть в трёх частях. Сочинение капитана Дриги». На втором листе он так же аккуратно и красиво написал: «Я родился в небольшой деревне на берегу Буга. Деревня наша находилась на территории бывшей панской Польши».
Дальше этого дело не пошло. Дриге хотелось рассказать очень многое. Отец его всю жизнь батрачил на кулака Стефанишина. Сам Дрига, чуть только подрос, тоже пошёл в наймы — пасти кулацкое стадо. Летними вечерами, когда коровы и овцы были загнаны по дворам, Ростислав до звёзд сидел на крыльце с букварём, разбирая трудные и непонятные буквы, которые ему показал солдат Дмитро — чуть ли не единственный грамотный человек в селе, если не считать ксёндза и «пана посторункового» — полицейского.
Двадцатилетним парнем Ростислав решил бросить родное село и уйти на заработки в Кленов. Заработков он не нашёл — в городе хватало своих безработных. Пришлось голодать, перебиваться кое-как до самого тридцать девятого года. Когда Кленов стал советским, Дрига поступил на завод. Днём работал, вечерами учился, был принят в комсомол. Началась война, — Ростислав ушёл из Кленова солдатом Советской Армии.
После окончания неудачных литературных опытов в госпитале стало ещё скучнее, и всей душой Дрига рвался на фронт.
— Как дела, капитан? — спросил Дригу главный врач, вызвавший Ростислава, чтобы ещё раз осмотреть перед выпиской.
— Прекрасно, товарищ подполковник медицинской службы.
— Да, действительно не плохо, — согласился врач, ощупывая мускулы бедра на месте зажившей раны. — Так не больно? А так? Так? Что ж, через неделю сможете делать двадцатикилометровые марши.
— Значит, снова в свой полк, в пехоту-матушку? Это хорошо. А то я боялся, что из-за ноги в какие-нибудь другие войска переведут. Обидно было бы уходить: всю войну в этом полку провёл, как родная семья он для меня.
— Насчёт полка, не знаю, — врач взял со стола небольшую бумажку, на которой крупным размашистым почерком было что-то написано. — Мне приказано направить вас к полковнику Всеволодову.
— Всеволодову? Кто это такой?
— Там всё узнаете. Вот адрес.
Капитан, недоумевая, вертел в руках предписание. Он был встревожен и немного расстроен, не зная, зачем понадобился неизвестному полковнику.
Однако приказ есть приказ. Его надо выполнять. Выйдя из госпиталя, после того, как были окончены все необходимые формальности, капитан направился прямо в указанное место.
Наступал тихий вечер начала осени. Дрига с особым удовольствием человека, к которому возвратились силы и здоровье, оглядывался вокруг, чётко «печатая шаг» по тротуару.
После долгого пребывания в госпитале ему казались необычайно весёлыми и нарядными кленовские улицы, красивыми костюмы прохожих, звонким и заразительным девичий смех.
Ростислав Дрига ушёл из Кленова в сорок первом году, когда фашистские части уже ворвались на окраины города. На всю жизнь запомнились Ростиславу дымы пожаров над горизонтом, пустынные кварталы, едкая пыль и зной дорог отступления. И потом, далеко на востоке, где вёл бои полк Дриги, Ростислав не переставал думать о Кленове, надеяться и верить, что снова вернётся в этот город.
Теперь, наконец, Дрига шагал по кленовским улицам, с искренней радостью отмечая, что город сравнительно мало пострадал от войны.
Средневековые дома на площади Рынок хранили вечное, чуть нахмуренное спокойствие. Ратуша вздымала ввысь свою стройную четырёхугольную башню. Над башней, в пепельной голубизне неба, реял большой красный флаг.
Недалеко от ратуши стоял костёл. Ядра, которыми Богдан Хмельницкий когда-то обстреливал княжеский замок-крепость, висели на своих цепях, напоминая о бурной и мятежной истории города. Готический шпиль костёла — угловатый, мрачный, нескладный, тянулся к облакам.
На Первомайской Дригу оглушили звонки трамвая, гул автомобилей — кипучая городская жизнь. Капитан особенно любил эти предвечерние часы, когда солнце золотит купол здания оперного театра, тень от каштанов становится гуще, и фонарщик с длинной палкой, на конце которой синим огоньком вспыхивает намоченная в бензине вата, начинает обход своего нехитрого хозяйства. Зажжённые газовые фонари отмечают его путь, бросая вокруг себя пульсирующий зеленовато-белый свет.
Пройдя ещё два квартала, Дрига оказался у цели. Дежурный проверил его документы и попросил подняться на четвёртый этаж в комнату номер тридцать два.
Постучав и получив разрешение войти, Дрига распахнул дверь:
— Капитан Дрига прибыл по вашему приказанию.
— Здравствуйте, капитан, садитесь.
Из-за широкого письменного стола навстречу Дриге поднялся полковник лет пятидесяти. Спокойные серые глаза его внимательно и дружелюбно осматривали молодого офицера. Однако взгляд полковника не упускал ни одной мелочи. Широкое гладко выбритое лицо, с несколькими глубокими морщинами поперёк лба, говорило о большой выдержке и твёрдом характере. В чёрных густых волосах выделялась одна тонкая серебряно-седая прядь.
— Моя фамилия Всеволодов, — сказал полковник и, помолчав немного, спросил:
— Вы знаете, зачем я вас вызвал?
— Нет, товарищ, полковник.
— Я хочу перевести вас к себе.
Полковник сделал несколько медленных шагов по комнате. Ковёр заглушал стук тяжёлых армейских сапог, только жалобно поскрипывали плитки паркета — Всеволодов был высок и грузен. Его фигура отличалась той массивностью, которая даётся здоровым людям, привыкшим с детских лет к физическому труду.
— Вы очень нужны нам, — продолжал полковник после небольшой паузы, — Вы уроженец этого края, хорошо знаете его людей, владеете русским, украинским, польским и, кажется, немецким? Да?
— Так точно, товарищ полковник.
Всеволодов не оставил без внимания официальную сухость ответа. Полковник ещё раз внимательно посмотрел на Дригу.
Капитан сидел прямо, но не напряжённо, в свободно сдержанной позе. Он был одет аккуратно, даже щеголевато — во всё новое, с жёлтыми, сильно пахнущими кожей ремнями снаряжения. По тому, как ловко и свободно облегал его тонкую фигуру китель, чувствовался бывалый кадровый военный. Всеволодов сам был аккуратен до педантичности и ценил это качество в других. Ему нравилось, когда молодой офицер старался щегольнуть подтянутостью, точным выполнением требований устава не только в работе, но и в одежде. «Значит, человек уважает форму, — говорил полковник, — понимает, что офицеру не к лицу одеваться кое-как».
Внушало симпатию Всеволодову и лицо Дриги — простое, с задорным взглядом чёрных глаз, в глубине которых секундами появлялась суровая задумчивость, свойственная людям, не раз встречавшим угрозу смерти.
Когда полковник сказал, что хочет взять Дригу к себе, на лице капитана появилось выражение растерянности.
— Я знаю, о чём вы думаете, капитан, — сказал Всеволодов. — Вы обижены тем, что вас — боевого офицера, храброго и опытного командира — переводят из действующей армии в тыл. Но это не так. Вот посмотрите, — Всеволодов встал, подошёл к окну, распахнул его. В комнату упругой волной ворвался свежий ветер. — Перед вами спокойный тыловой город. Он спит. В мирных домах отдыхают люди, проведшие день в напряжённом труде для фронта. Мать баюкает на коленях ребёнка; студент сидит над книгой, готовясь к экзамену; учёный обдумывает новое открытие... И где-то среди тысяч людей, на одной из тихих, спокойных улиц, притаился враг. Враг всех мирных людей, ваш враг, капитан Дрига.
Всеволодов стоял, опершись обеими руками о подоконник, всматриваясь в темноту. Казалось, его зрение стало фантастически острым, и пожилой человек с тонкой седой прядью в волосах приобрёл способность видеть сквозь мрак ночи, сквозь стены и крыши домов.
— До сих пор вы знали врага — он был по ту сторону фронта, носил зелёный мундир гитлеровской армии. Всё было очень ясно и просто. Где же враг теперь? Кто он? Как он одет? Притворился ли рабочим, торговцем, крестьянином? Что он делает в этом уснувшем после трудового дня городе? Пишет? Разговаривает? Ест? Вы ничего этого не знаете, капитан Дрига. Но вы должны будете узнать. Должны будете среди тысяч честных, благородных людей найти одну ядовитую гадину. Найти и обезвредить её, прежде чем она успеет сделать своё гнусное дело.
Всеволодов закрыл окно и медленно зашагал по кабинету. Дрига молчал, стараясь не пропустить ни одного слова полковника. Тонко и жалобно поскрипывал паркет под ногами Всеволодова.
— Конечно, задача эта трудная, капитан. Но у нас с вами много друзей и помощников. Наши враги всегда поражаются успехам советской разведки, выдумывают про нас всевозможные фантастические истории. Они не могут понять одного: в их странах со шпионами воюют сыщики, у нас — народ. Народ даёт нам силу, окружает нас своей поддержкой, против которой бессильны ухищрения самого матёрого шпиона. Партия учит нас бдительности, воле к победе, ясному пониманию своих задач. Вы должны всегда думать об этом, капитан Дрига. Вы — защитник народа и слуга его...
Полковник, круто повернувшись, сел за стол.
— Я совсем не знаю, как браться за дело, — нерешительно сказал Дрига.
— Вам предстоит кропотливая, на первый взгляд даже скучная работа. О ней никто не будет знать. Но эта работа нужна стране. Вот что произошло со мной много лет назад, когда я только вступал на этот путь. В те годы у нас еще не было своей тракторной промышленности, мы покупали тракторы за границей, платили за них втридорога золотом и валютой. Наши враги применили метод экономической диверсии — контрабандой вывозили ценности из советской страны, чтобы нам нечем было платить за купленные машины. Я в то время служил на границе. Это была не лёгкая служба, капитан, — возиться с трусливыми, хныкающими контрабандистами, отыскивать в потаённых местах золото, бриллианты, доллары. Я тяготился этим, мечтал о ярких подвигах, а поздно ночью в своей тетради отмечал, сколько сегодня было найдено и конфисковано ценностей. И когда я подсчитал общую сумму, то оказалось, что её хватит на покупку десяти тракторов. Я — рядовой солдат отряда чекистов — помог приобрести стране десять тракторов! А вы знаете, чем для нас были в ту пору тракторы. Вот наша работа, капитан. С тех пор я по-настоящему полюбил её, приучился смотреть на всякое, даже самое маленькое дело, широко, с государственной точки зрения. Если и вы будете понимать свое дело так, то вам не страшны никакие трудности, связанные с ним. Мы — коммунисты, и как коммунисты выполняем свой долг... Вот, пожалуй, всё, что я хотел сказать вам перед тем, как вы примете окончательное решение. Если не хотите работать у нас, — не настаиваю.
Дрига уже принял решение.
— Я согласен, товарищ полковник, — твёрдо сказал он.
— Вот и чудесно, Ростислав Петрович, — полковник протянул Дриге свою большую с длинными, тонкими пальцами руку. — А теперь я вызову майора Боренко, и мы разработаем ваше первое задание.
Кварталах в пяти от центра Кленова, на площади Рынок, стоит старое, но хорошо сохранившееся трехэтажное здание. Тот, кто минует низкий сводчатый тоннель, напоминающий, как и в большинстве средневековых домов, вход в крепость, очутится в узком полутёмном дворе, выложенном стёршимися от шагов многих поколений каменными плитами. С правой стороны двора, над дверью, любопытный прохожий мог увидеть вывеску: «Буфет. Горячие и холодные закуски. Флячки. Обеды, как у мамы». В нижнем углу вывески мелкими белыми буквами была тщательно выведена фамилия владельца — «Семён Тыскив».
Если верить словам самого Тыскива — тучного, красноносого человека, с быстро бегающими глазами, медленными, осторожными движениями по-женски пухлых, всегда потных рук, то под этой скромной вывеской скрывалась одна из достопримечательностей Кленова.
— Моё заведение — самое старое в нашем городе, — говорил Тыскив тем из посетителей, кто удостаивался его особого доверия и уважения. — Оно существует триста лет. Это — историческое заведение, его основал мой предок Фридрих Тиссен, выходец из Пруссии.
Справедливость требует отметить, что такие беседы Тыскиву приходилось вести не часто. Для большинства посетителей трёхсотлетнего кабака его «историческое» прошлое не представляло никакого интереса.
В годы немецкой оккупации Кленова дела Семёна Тыскива шли неплохо. Взывая к памяти своего предка Фридриха, выходца из Пруссии, Тыскив добился того, что его чисто арийское происхождение было установлено и, главное, официально удостоверено. Ещё более подняло среди фашистских властей репутацию Тыскива деятельное участие, которое он принимал в разрушении находящейся неподалеку синагоги «Золотой Розы», и то, что его сын пошёл добровольцем в дивизию СС, сформированную по специальному заданию Гитлера для карательных экспедиций по сёлам и борьбы с партизанами.
Те годы были периодом расцвета «заведения» Тыскива. Его часто посещали гестаповские офицеры, связанные с предателями из среды украинских буржуазных националистов, и их менее высокопоставленные коллеги — обычные бандиты, которые почувствовали себя в безопасности в городе, подпавшем под власть фашистов. До зари не смолкали песни в старинном доме, слышались пьяные крики, а часто — стрельба: какой-нибудь загулявший эсэсовец разрешал спор с собутыльником при помощи наиболее привычного для себя способа.
Бежать с гитлеровцами, когда советские войска подходили к городу, Тыскив не смог. Обер-лейтенанты и майоры, так благосклонно выслушивавшие его рассказы о предке Фридрихе за бутылкой вермута, теперь не обращали внимания на Тыскива, ползавшего у их ног, умоляя уступить место в эшелонах, отправлявшихся на запад. А роттенштарфюрер Вайц — один из наиболее частых посетителей «заведения» и даже должник Тыскива — пообещал повесить незадачливого кабатчика, если он осмелится ещё хоть раз побеспокоить офицера СС своими назойливыми просьбами. После этого Тыскив больше не появлялся в комендатуре, прекрасно зная, что такого рода обещания герр роттенштарфюрер выполняет более чем аккуратно.
Потомок выходца из Пруссии сменил крикливую, написанную по-немецки вывеску «Ресторан «Три столетия» на более скромную, уже виденную нами «Буфет», и принялся ждать событий.
После бегства фашистов из Кленова дела Тыскива шли всё хуже и хуже. Правда, прямых улик о каком-либо нарушении советского закона против него не было, а о прошлом Тыскива и о судьбе его сына ходили пока только слухи, совершенно недостаточные для обвинения, но Тыскив понимал, что рано или поздно все им сделанное откроется и тогда наступит расплата.
Роман Дасько появился в буфете Тыскива под вечер, когда фонари на площади Рынок были уже зажжены и бросали свой неяркий свет на стройную статую Дианы, стоящую посреди бассейна у Ратуши.
Войдя во двор, Дасько осторожно оглянулся. Ничего подозрительного он не заметил. С площади доносились звонкие детские голоса, цоканье копыт ломовой лошади, тянувшей нагруженную ящиками подводу.
Дасько дёрнул резко заскрипевшую дверь и поднялся по узкой без перил винтовой лестнице на второй этаж. Здесь и помещалось «заведение» Семена Тыскива — большая комната со сводчатым потолком и узкими окнами-бойницами.
В глубине комнаты находилась стойка, за которой расположился сам Тыскив. Над ним висела газовая лампа с пятью рожками. Другая лампа — в три рожка — была над входной дверью. Тыскив считал ненужным и даже вредным слишком сильно освещать своё «заведение». Мало ли какие дела могут быть у людей, и если для этих дел нужен тёмный угол, то долг хозяина позаботиться, чтобы такой угол имелся.
Войдя, Дасько на секунду остановился у порога, внимательно оглядываясь. Затем он приблизился к Тыскиву, любезно раскланивавшемуся с посетителем — первым за этот вечер.
— Дайте мне кружку пива и чего-нибудь закусить, — сказал Дасько.
— Прошу, прошу... Может быть, флячки?
— Хорошо.
Дасько внимательно следил, как хлопочет хозяин. Когда флячки были принесены, Роман пригласил Тыскива присесть с ним за стол.
— Вам всё равно больше нечего делать, — сказал Дасько. — Торговля, как я вижу, идёт неважно.
— Неважно, — вздохнул Тыскив. — Посетителей с каждым днём становится всё меньше.
— Не то, что пару лет назад? — прищурившись и пожимая плечами, спросил Дасько.
Маленькие быстрые глазки кабатчика забегали ещё быстрее. Потная рука под столом дрогнула.
— Что вы этим хотите сказать? — ответил он вопросом на вопрос.
— Ничего особенного. Просто я бывал у вас в сорок втором году и помню, как веселились в ресторане «Три столетия».
Тыскив молчал. Взгляд его всё также метался от предмета к предмету, не в силах остановиться на одном месте.
— Тогда вам не приходилось думать о том, чтобы свести концы с концами, — не унимался Дасько. — Даже кое-что про чёрный день отложили. А?
— Я не понимаю, к чему весь этот разговор, — пробормотал Тыскив.
— Поймёте. Не надо торопиться. Разве ваш друг роттенштарфюрер Вайц не говорил вам об этом важнейшем правиле — никогда не торопиться?
Тыскив молчал. Теперь уже не только руки, но и лоб, шея его покрылись крупной испариной.
— Так вот, — ударил кулаком себя по колену Дасько. — Я пришёл сюда не для пустых разговоров. Мне нужна ваша помощь. Кто я такой, думаю, объяснять нечего.
— Нет, не могу, — тяжело мотнул головой Тыскив. Толстые щёки его затряслись при этом движении.
— Не говорите этого, узнайте сперва, какая будет плата.
— Плата? — маленькие глазки кабатчика сверкнули жадностью. Так вспыхивали они всегда, когда заходил разговор о деньгах. — Плата?
— Да. Вы заработаете очень хорошо. А потребую я от вас пустяки — не замечать, кто к вам приходит, и иногда, очень редко, передать, кому надо, несколько слов.
— И всё?
— Всё.
Тыскив шумно вздохнул. Алчные огоньки в его глазах разгорелись сильнее, потом погасли.
— Нет, не могу. Боюсь.
— Но чего же вам бояться? Ведь я говорю о совсем маленькой услуге, хотя выиграть от неё вы можете очень много.
Дасько придвинулся ближе к Тыскиву, заговорил с жаром, убеждающе.
— Вот уже теперь в вашем буфете почти не бывает посетителей. Пройдёт ещё год-два и его совсем придётся закрыть. Куда вы тогда пойдёте? А я вам помогу пробраться за границу. У вас будут деньги, у вас будут все возможности стать хозяином, зажиточным самостоятельным человеком. Вот, смотрите...
Дасько вынул из кармана бумажник, раскрыл его, достал аккуратно обернутую в бумагу фотографию.
— Видите?
Тыскив вздрогнул, как от удара, но сумел быстро овладеть собой.
— Что?
— А, чёрт, — досадливо поморщился Дасько. — Да не валяйте вы дурака! Я вовсе не собираюсь вас шантажировать, так чего же вы боитесь признать собственного сына? Ведь и вы и я прекрасно знаем, что это — фотография вашего сына, унтер-офицера дивизии СС. Он сейчас в плену у американцев и чувствует себя превосходно. Он ждёт вас, вместе с сыном вы еще будете делать дела и сколотите себе состояние.
Тыскив судорожно проглотил комок, застрявший в горле.
— Я должен подумать, — сказал кабатчик. — Сразу нельзя принимать таких решений.
— Думать нечего. Я вам раскрываю заманчивые перспективы, вы должны были бы еще поблагодарить меня. Другой на моём месте, — Дасько многозначительно посмотрел на кабатчика, — просто пригрозил бы, что сообщит о ваших прошлых проделках советскому прокурору, и вы бы не стали колебаться. А я еще деликатничаю, даю вам задаток...
Дасько достал из кармана пачку кредиток, помусолил пальцы, начал отсчитывать.
— Пятьдесят, сто, двести, триста. Берите. Это ваши.
Тыскив почти машинально, как во сне, протянул руку.
— Хорошо, — сказал он. — Что я должен делать?
— Сегодня — ничего. Завтра — увидим. Расписки я не требую. Я вам доверяю.
Дасько аккуратно собрал корочкой хлеба остатки соуса с тарелки, допил пиво и, не прощаясь, вышел. Тыскив сидел без движения, устремив пустые глаза на захлопнувшуюся за неожиданным пришельцем дверь. Когда шаги Дасько на лестнице стали затихать, кабатчик поднялся, хотел подбежать к окну, крикнуть что-то, но, почувствовав в руке деньги, передумал.
Выйдя в соседнюю комнату, он сдвинул с места широкий дубовый шкаф. Взяв тонкий перочинный нож, Тыскив всунул его в щель между двумя плитками паркета. Открылось маленькое углубление-тайник. Там, тщательно завёрнутые в тряпку, хранились две золотые челюсти и с десяток обручальных колец. Тыскив присоединил к ним измятые, мокрые от его потных рук бумажки.
Всю ночь Семён Тыскив не мог заснуть. Страх мучил его. Гудки автомобилей, шаги прохожих, раздававшиеся особенно чётко в ночной тишине, бросали его в холодный пот — Тыскиву казалось, что идут его арестовать. Несколько раз он вставал с постели и подходил к окну, всматриваясь в темень двора. Там, в углу, под низкими сводами входа-тоннеля, чудились Тыскиву человеческие тени.
Забылся сном Тыскив лишь под утро. Сон его был тревожен и неспокоен. Он увидел своего предка Фридриха. Одетый в костюм средневекового бюргера, Фридрих стоял за стойкой и ободряюще подмигивал Семёну.
Этот сон, или розовые лучи солнца, разогнавшие ночные страхи, ободрили Тыскива. В конце концов, может быть, всё обойдётся благополучно.
Дасько тоже долго не мог заснуть. Он размышлял о том, как идёт выполнение порученного ему дела. Пока особыми успехами похвастаться нельзя. Некоторые из тех, кого знал Дасько в годы оккупации, или уехали с гитлеровцами или скрылись какими-либо другими путями. Те, кому не удалось бежать, были арестованы — население города деятельно помогало органам государственной безопасности вылавливать военных преступников и пособников оккупантов. Таким образом, восстановить старые связи Дасько не удавалось.
Но шпион не терял надежды. Он предполагал, что при энергии и настойчивости сумеет найти нужных людей.
Встреча с Тыскивом была только началом задуманного Дасько плана. Прежде всего шпиону нужно было найти безопасное место для встреч и свиданий, а что может быть лучше в этом отношении, чем пивная, куда приходит и откуда уходит кто угодно, не вызывая подозрений. Дасько намеревался использовать Тыскива как связного — через него передавать приказания своим людям.
Все эти соображения ободряли Дасько. Он считал, что не теряет времени даром.
Кундюк с женой жил в квартире номер три. Четвёртую квартиру занимали брат и сестра — Михаил и Стефа Гнатышины.
Человек, склонный к высокопарным выражениям, сказал бы, что Кундюков от их соседей разделяла не лестничная площадка, а пропасть — так далеки они были друг от друга по своему характеру, прошлому, мыслям.
Декабрьской ночью 1941 года проходивший по железнодорожным путям полицейский увидел возле одного из вагонов тёмную фигуру. Полицейский подкрался ближе и окликнул неизвестного. Тот хотел бежать, но полицейский выстрелил и ранил его в ногу. Неизвестный оказался осмотрщиком вагонов Зеноном Гнатышиным. Он сыпал песок в буксы вагона с грузом для Восточного фронта.
Все старания гестаповцев найти сообщников Гнатышина ни к чему не привели — Зенон молчал под самыми жестокими пытками. Его расстреляли.
Когда гестапо явилось на квартиру Гнатышиных, то там никого не обнаружили. Товарищи-рабочие сумели предупредить Михаила и Стефу. Матери у них не было.
Пожив несколько недель в деревне у дальних родственников, брат и сестра ушли в партизанский отряд. Вернулись они в Кленов только тогда, когда город был освобождён от фашистов, и поселились в своей старой квартире. Михаил стал работать в том же депо, где столько лет служил его отец; Стефа, которой исполнилось уже восемнадцать лет, намеревалась поступить на курсы подготовки в медицинский институт.
Зенон Гнатышин был человеком общительным, имевшим много друзей. Стефа и Михаил характерами пошли в отца. У них дома всегда собиралась гурьба сверстников: одноклассники вместе готовили уроки, подруги прибегали к Стефе поделиться своими девичьими секретами.
— Правильно, ребятки, — говорил Зенон, наблюдая за молодёжью. — Так и надо. Не имей сто рублей, а имей сто друзей.
Это было до войны.
Возвратясь в родной город, Стефа не раз чувствовала себя одинокой. Михаил порой неделями не выходил из депо — приходилось срочно восстанавливать разрушенное гитлеровцами железнодорожное хозяйство. Возвращался он домой усталый, еле успевал переброситься несколькими словами с сестрой и тотчас засыпал, чтобы завтра до рассвета опять уйти на работу. Старые знакомые Стефы за время оккупации потерялись из вида — кто был арестован и погиб, кого увезли в Германию, кто бежал от фашистов из Кленова. В партизанском отряде жителей Кленова почти не было, и теперь Стефе не часто приходилось встречать кого-либо из своих боевых друзей. Стефа думала было поступить на службу, но курсы, где она собиралась учиться, должны были открыться с недели на неделю, и Стефа не хотела себя связывать работой, пока не выяснится положение с учёбой. Всё это привело к тому, что в часы, свободные от занятий и домашних дел, Стефа оставалась в одиночестве, тягостном для неё.
Когда встретивший Стефу на улице управдом сказал, что в пустующую после смерти отца комнату квартиры Гнатышиных поселится новый жилец, девушка была от души довольна. Обрадовался этому и Михаил.
— Всё тебе веселее будет, — сказал он. — А то ты целыми вечерами сидишь одна.
Новый жилец не заставил себя долго ждать. На следующее утро в дверь к Гнатышиным постучали. Михаила не было, открыла Стефа.
На площадке стоял мужчина лет тридцати, одетый в не новый, но аккуратно выглаженный и тщательно вычищенный костюм. С наблюдательностью бывшей партизанки, Стефа сразу успела заметить, что незнакомец должен быть очень ловок, силён, несмотря на свою тонкую фигуру; характер у него добродушный, покладистый — об этом говорил мягкий взгляд, весёлые лучики вокруг чёрных глаз, спокойная и уверенная речь.
— Здесь живёт Михаил Гнатышин? — спросил незнакомец.
— Здесь, — ответила Стефа. — Я его сестра. Проходите, пожалуйста.
— Меня направил к вам управдом. Сказал, что в вашей квартире есть свободная комната.
— Как же, как же, есть. Раньше в ней жил отец, а теперь она нам не нужна. Не зря же ей стоять!
— Вот и хорошо. Куда мне пройти?
Стефа показала новому соседу его жилище, дала ключ.
— Вот и хорошо, — повторил пришедший, ставя на пол небольшой фибровый чемоданчик, который держал в руках. — Теперь давайте познакомимся. Фамилия моя — Шостак. А зовите просто Василем.
— А меня — Стефой, — сказала девушка, протягивая Василю руку.
— Ладно. Теперь буду устраиваться.
У Стефы было в характере свойство, унаследованное от матери — склонность к хлопотам о порядке, уюте в доме. «Ох, и суетливая же ты, — частенько говорил ей Михаил. — Снуёшь туда-сюда. Успеешь пол подмести, посиди немного». Сестра обычно не обращала на эти речи внимания, не успокаивалась, пока в квартире не оставалось ни одной пылинки, даже в самых укромных местах.
Так и сейчас — Стефа немедленно забегала, засуетилась.
— Как же вам устраиваться, — ответила она Шостаку. — Ведь всё имущество ваше в одном чемоданчике. Ни кровати, ни матраца, ни мебели. Ну да не беда — сейчас уладим дело.
Василь, немного смущённый, не успел опомниться, как она уже собирала принесённую из кладовой раскладную кровать, вытирала пыль на подоконнике, выдвигала из соседней комнаты шкаф для платья и небольшой стол.
— Напрасно беспокоитесь, вам же самим все это нужно, — бормотал Василь.
— Молчите, — командирским тоном ответила девушка. — Купите себе мебель — отдадите эту обратно. Не купите — и так хорошо. Всё равно без толка стоит.
Лишь когда долго пустовавшая комната снова приобрела жилой вид, Стефа успокоилась и ушла к себе, добавив на прощанье:
— Если что нужно, — не стесняйтесь, говорите.
«Хорошая девушка, — думал про себя Дрига (это он под фамилией Шостака поселился у Гнатышиных, чтобы иметь возможность лучше следить за квартирой Кундюка), — очень хорошая».
Михаил пришёл в этот день с работы раньше обычного, и брат с сестрой позвали к себе нового соседа пить чай.
— Бросьте церемониться, — махнула рукой Стефа в ответ на отказ Василя. — Идёмте.
Шостак улыбнулся её решительному тону и пошёл в столовую, где его ждал Михаил.
Брат Стефы был юноша лет двадцати — на два года старше сестры, ниже её ростом, с характерными резкими чертами лица. Такие лица бывают у рано повзрослевших, рано узнавших горе, рано привыкших преодолевать жизненные препятствия. Но горе не сделало Михаила угрюмым, замкнутым. Протянув руку Василю, он улыбнулся широко и доверчиво. Эта улыбка как бы осветила его, и Василь понял, что Михаил, несмотря на многое пережитое, сохранил веру в людей и любовь к ним.
— Как понравилось на новом месте? — спросил Михаил, когда садились за стол.
— Лучше и не надо. Беспокойства только много вашей сестре причинил.
— Какое же беспокойство, — вмешалась Стефа. — Надо же помочь человеку.
— Да, она у меня хлопотунья, — рассмеявшись, сказал Михаил. — В партизанском отряде её так и звали: «сестра-хозяйка». Бывало в землянке увидит, что кто-нибудь не на место поставил сапоги — целый скандал поднимет.
— В партизанском отряде? — переспросил Василь. — А вы были в партизанах?
— С сорок первого по сорок четвёртый. Вместе с Советской Армией вошли в город.
— Молодцы. Обстрелянные, значит, хотя и молодые.
— Вы, наверное, тоже воевали? — спросила Стефа.
— Пришлось. Под Сталинградом был, под Москвой.
— Под Москвой! — вместе воскликнули брат и сестра. — И в самой Москве были?
— Был.
— Еще до войны мы со Стефой туда попасть мечтали. Отец в августе сорок первого года отпуск должен был взять, билет ему бесплатный полагался — он на железной дороге работал. Очень мы к этой поездке готовились, да вот... — глаза Михаила потемнели...
Стефа первая прервала молчание.
— Расскажите нам о Москве, — попросила она.
— Что же рассказывать... Тогда Москва необычная была — военная, суровая... С вокзала я пошёл прямо на Красную площадь. День был серый, холодный, по асфальту метёт снег, а я холода не чувствую — шутка ли: в Москву попасть удалось. Обо всём забыл. Стал против Кремля и думаю: а вдруг сейчас к окну сам товарищ Сталин подойдёт и я его увижу!
— Я тоже об этом мечтала! — воскликнула Стефа. — Помнишь, Михайлик, тебе рассказывала: как приедем в Москву, целыми днями буду у Кремля стоять — ждать, может, товарища Сталина удастся хоть на секунду увидеть.
— Значит, мечты у нас с вами одинаковые, — сказал Василь и смутился. Стефа, тоже не зная почему, покраснела.
— Не только у нас, — возразил Михаил. — Кто из советски людей не мечтает об этом... Ну, да рассказывайте дальше.
— Сталина увидеть мне не пришлось, но передумал я за час, что стоял на Красной площади, столько, сколько в другой раз на целый день хватит. Всю свою жизнь вспомнил, и о будущем сам с собой говорил, и о товарищах, и о всей стране нашей... Большой это был час для меня.
Василь замолчал, охваченный своими мыслями. Взглянув на часы, он поднялся из-за стола.
— Заговорился я с вами, молодые хозяева. Итти пора.
— Жаль, — искренне сказала Стефа. — Очень жаль.
Слова эти вырвались у неё от души, но, произнеся их, девушка покраснела, как тогда, когда Васнль сказал об общих мечтах.
— Устали, наверно, отдыхать ляжете, — быстро сказала Стефа, чтобы скрыть своё смущение.
— Нет, — ответил Василь. — В город надо сходить.
— В город? — удивился Михаил. — Поздно ведь.
— Дела есть, — коротко ответил Шостак.
— Что ж, раз надо, так надо. Ключ от парадной двери дай, Стефа.
— Симпатичный парень, — сказал Михаил сестре, когда они остались вдвоём.
Стефа привыкла делиться с братом всеми мыслями, но на этот раз не ответила ничего, хотя была полностью согласна с Михаилом. Что заставило её промолчать, девушка и сама не знала.
Убрав со стола, Стефа ушла в свою комнату. Она хотела позаниматься перед сном, но мысли отрывались от учебника. Думалось о Москве, о Красной площади, о том, как Василь стоял под холодным снежным ветром и, не отрываясь, смотрел на кремлёвские окна.
Девушка отложила учебник и взяла томик стихов. Читала она долго — так и заснула, не потушив лампы, положив руку на раскрытую книгу.
Сквозь сон Стефа слышала, что вернулся домой новый сосед за полночь. Вышел он из своей комнаты только часам к одиннадцати утра.
— Поздненько вы вчера загулялись, — шутливо сказала Стефа, когда они с Василем встретились в коридоре.
— Я не гулял... Впрочем — и погулять пришлось.
Он круто повернулся и ушёл в свою комнату. Стефа недоумённо посмотрела ему вслед, не понимая, почему Василь так резко оборвал разговор. «Обиделся он на меня, что ли? — думала девушка. — Но за что же? Вот чудак! А если не хочет со мной разговаривать, то и не надо».
Вечером, когда Михаил спросил, где Василь, Стефа только пожала плечами.
— Откуда я знаю, — ответила она, немного погодя. — Только мне и дела, что за ним смотреть.
Про себя Стефа решила, что если Василь явится и Михаил будет его приглашать, как вчера, то она уйдёт в свою комнату — заниматься. «Нечего зря время проводить, — уговаривала себя девушка. — Запустишь учёбу, потом не наверстаешь. Да и интересного в его рассказах ничего нет».
И всё же, против воли, Стефа прислушивалась к шагам на лестнице, гадая: не Василь ли это? А когда Василь, наконец, пришел, она тут же попросила брата:
— Пойди, Михайлик, позови его чай пить.
— Я и сам хотел итти за ним, — ответил Михаил. — Ему одному скучно в своей комнате.
И опять они просидели втроем весь вечер.
Так началась дружба Дриги со Стефой.
Ростислава привлекал открытый, прямой характер девушки. «Надёжным другом она должна быть, — думал Ростислав о Стефе. — Не даром боевую школу в партизанском отряде прошла».
Когда Дриге выпало несколько свободных часов, он предложил Стефе пойти погулять вместе. Девушка с радостью согласилась.
Они отправились на Княжью гору — старый парк, раскинувшийся по склонам холмов, возвышавшихся над городом.
В парке было тихо, безлюдно. В воздухе носился тонкий, чуть уловимый запах увядшей листвы. Бурые листья дубов, ржавые — каштанов, яркокрасные и желтые — клёнов шуршали под ногами. Этот лёгкий звук, обрывающийся при каждом шаге, навевал прозрачную, неясную, беспричинную грусть.
Ростислав и Стефа, безотчётно поддавшись очарованию осеннего парка, шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами.
Но печаль — недолгая гостья в молодом сердце. Когда Дрига и его спутница вышли на небольшую площадку почти у самой вершины, настроение их сразу переменилось.
Перед ними раскрылся город — бесконечные ряды домов, острые шпили соборов, прямые ленты улиц. Давно перевалило за полдень, солнечные лучи превращали в червлёное золото черепицу крыш, пронизывали багровыми стрелками дрожащие волны тепла, поднимающегося от нагревшихся за день стен, мостовых, тротуаров. Неясный гул — голос большого города, в котором трудно было уловить отдельные звуки, как трудно уловить слова песни, которую хор поёт вдалеке, — доносился сюда, к вершине горы, и в этом голосе была нескончаемая бодрость, уверенность, сила.
— Как хорошо, — первой прервала молчание Стефа. — Смотрите, вон институт, в котором я буду учиться.
Девушка показывала на прямые строгие корпуса, блестевшие широкими окнами.
Дрига ловил каждое слово девушки, но в то же время прислушивался к какому-то другому разговору, внутреннему, который, казалось Ростиславу, происходил между ним и Стефой. Что говорили они друг другу в этом разговоре, Дрига не знал, но понимал: что-то очень хорошее, дружелюбное, ласковое. И этот разговор не отвлекал Дригу от других мыслей, не мешал видеть красоту озарённого вечерним заходящим солнцем города — наоборот, делал Ростислава особенно восприимчивым, чутким, зорким, способным без конца впитывать в себя новые и новые радостные впечатления.
— Смотрите, смотрите, — тормошила своего спутника Стефа. — Вот там наш институт. Я говорю «наш», как будто уже учусь, там, — засмеялась она сама над собой. — Но это ничего. Не такие крепости брать приходилось, — глаза её из лукавых, с лучистыми, вспыхивающими искорками, стали твердыми, упорными, холодными.
Дрига понял: она не отступит от поставленной цели. — Вот туда, правее, — политехнический, за ним — университет. Видите?
— Вижу.
— Скоро кончится война, — задумчиво сказала Стефа, — снимут затемнение, и мы опять придём сюда — вечером. Вы увидите, как красив Кленов — он весь в огнях. В сорок первом году мы со школьными подругами часто бывали здесь. Ночью освещённый университет похож на корабль — большой, сильный, рассекающий волны. А политехнический институт — как целый посёлок, столько сияет в его окнах огней. Я часто думала тогда: скорей бы мне стать совсем взрослой, студенткой, сидеть поздно вечером там, в лаборатории, когда вокруг тихо-тихо, и готовиться к важному открытию, такому, чтобы о нём узнали по всей стране. Не из честолюбия, нет, пусть моя фамилия даже осталась бы неизвестной, но чтобы о моём открытии знали все, чтобы каждому советскому человеку оно принесло пользу.
— Значит, вы хотели учиться в политехническом институте? Почему же теперь выбрали медицинский?
— А разве только в технике можно делать открытия? В медицине даже ещё больший простор для исследователя. Что может быть благороднее борьбы за здоровье человека, за жизнь его, против болезней, которые приносят несчастье и горе.
— Да, я всей душой одобряю ваш выбор, — сказал Ростислав.
Они присели на старенькую, давно некрашеную скамейку, на спинке которой крупными буквами было вырезано имя «Богдан» и овальное, похожее на сливу, сердце, пронзённое длинной, покривившейся стрелой.
Капитан и его спутница сидели молча, наблюдая за большим розоватым облаком над горизонтом — облаком, похожим на огромную снежную бабу. Снежная баба плыла в голубоватосинем небесном просторе медленно, не торопясь, с чувством собственного достоинства. Незаметно её очертания стали меняться, расплываться и через минуту на месте бабы оказался ребрастый, худой крокодил, с хищно вытянутым носом.
Над городом пронёсся протяжный звук гудка ближней фабрики, ему ответил другой, третий, четвёртый — кончилась дневная смена. Гудки — одни чуть с хрипотцой, старые, натруженные, другие — молодые, задорно резкие, рассказывали о честном трудовом дне, о заслуженном отдыхе рабочего человека, о том, как хорошо, вернувшись домой, смыть холодной струёй из-под крана усталость и думать о том, что ещё один день не ушёл зря, можно с гордостью вспоминать о том, что сделано сегодня.
Слушая голоса гудков, чувствуя близость Стефы, Дрига ощутил глубокий прилив бодрости, сил, энергии. Он думал о том, сколь велика честь быть часовым и защитником этого мирного труда, грудью встречать опасности, грозящие людям, даже и не предполагающим об этом, защищать возможность для Стефы и подобных ей делать открытия, которые станут известны всей стране, для рабочего — трудиться за своим станком, для поэта — слагать стихи, для только что родившегося младенца — прожить солнечную, наполненную радостью труда и побед жизнь.
Неслышный, внутренний разговор, который вёлся всё время между Ростиславом и Стефой, чувствовал не только он, но и она. Мысли её отдалённо, неясно и в то же время точно совпадали с думами Ростислава, откликались на них. Сейчас она, глубоко вздохнув, сказала:
— Мы с вами молоды, а нам уже многое пришлось пережить, и всё-таки я рада, что родилась в такое время. Люди будущих поколений будут с восхищением читать о наших современниках и в глубине души, может быть, завидовать нам. Ведь наша эпоха — это эпоха самых грандиозных и самых героических дел.
— У каждого поколения свои героические дела, — возразил Дрига. — Люди станут покорять природу, отправляться на другие планеты.
— Это верно. А всё же на нашу долю выпала большая честь — начать строить коммунизм.
— Я читал о тех, — Дрига говорил, отвечая своим и в то же время понятным Стефе мыслям, — которые посвятили себя борьбе за счастье будущих поколений, а сами отказывались от всех радостей, становились какими-то монахами, аскетами, что ли. По-моему, это неправильно. Можно всего себя отдать великой цели и в то же время любить красоту, а прежде всего чувствовать радость от того, что избрал верный путь в жизни, пусть этот путь и будет суровым.
Стефа понимала внутренний, глубокий смысл его слов — неслышный разговор продолжался.
— Я согласна с вами, — ответила девушка. — Только в кино партизанская жизнь состоит из лихих набегов и увлекательных приключений. В действительности, кроме этого, бывало и многое другое: холод, голод, усталость, когда готова упасть лицом в болото и так заснуть. А всё же никто из нас не ныл, не жаловался, не представлял себя какой-то жертвой. Мы были простыми, весёлыми парнями и девушками — дружили, в подходящую минуту любили петь песни, плясать, случались у нас и партизанские свадьбы. А когда нужно — каждый готов был итти на смерть. Мы гордились тем, что сражаемся за родину, и никто не променял бы свою сырую землянку или ночлег на снегу, под елью, на самые пышные хоромы, если бы для этого пришлось отступить перед натиском врага... Однако мы с вами заболтались, — прервала Стефа. — Пора домой. Скоро вернётся Михаил, и я должна успеть разогреть ему обед.
Они взялись за руки и побежали вниз с крутого склона. Листва шуршала под ногами уже не с тихой печалью, а бодро, как шуршит о гальку морской прибой.
Стефа подобрала два кленовых листка, полыхающих всеми оттенками красного цвета — от розового до рубинового. Один лист она прикрепила себе к берету, второй — к пиджаку своего спутника. Необычные украшения очень понравились обоим. Ростислав и Стефа громко рассмеялись, сами не отдавая себе отчёта в причине смеха.
Эта небольшая прогулка ещё больше сблизила Стефу и Ростислава. Дружба их крепла.
Все свободные вечера они проводили вместе. У Дриги было теперь своё, «узаконенное», как сказал Михаил, место за столом — прямо напротив двери. По левую руку от него сидел Михаил, по правую — Стефа. Ростислав всей душой полюбил эти вечерние беседы. Ему, долгие годы лишённому семьи, своего угла, было особенно радостно в тихой, уютной комнате с людьми, к которым он успел привязаться всем сердцем.
Как-то заговорили о будущем.
— Кончу институт, — говорила Стефа, — обязательно поступлю врачом на пароход. Представляете, как интересно: повидать весь мир, попутешествовать!
— Да, это хорошо, — согласился Василь. — Даже позавидовать вам можно.
— К чему завидовать. В каждой специальности есть своя романтика. Вот вы, например, кто по профессии?
— Я? — Василь остановился, как бы обдумывая ответ. — До войны — слесарем был. Теперь демобилизован по ранению, еще не знаю, что с собой делать, куда поступить.
— Идите к нам в депо, — предложил Михаил. — Хоть путешествовать и не придётся, а работа замечательная. Я, правда, на фронт просился, да не пустили. Говорят: кто паровозы ремонтировать будет, если все на фронт уйдут? Оно, конечно, правильно... А работа мне нравится. Когда паровоз из ремонта выходит — чистенький, блестящий, смотришь на него и думаешь: тут тоже доля твоего труда. Даже сердце чаще биться начинает.
— Я подумаю, — уклончиво сказал Василь, и перевёл разговор на другую тему...
Дрига рассчитывал повидаться вечером со Всеволодовым. Общение со Стефой и её братом вызвало в нём много вопросов, на которые он хотел получить ответы от полковника.
На первый стук в дверь кабинета полковника Дрига не получил ответа. Только когда он постучал вторично, раздалось: «Войдите».
Всеволодов сидел не за письменным столом, а в углу, в кресле. В опущенной руке полковник держал листок бумаги, исписанный неровным почерком.
Может от того, что Всеволодов расположился не на постоянном своём месте, или от взгляда, который полковник бросил на вошедшего офицера — взгляда задумчивого и рассеянного, Дриге его начальник показался не таким, как всегда. Перед Ростиславом сидел не полковник разведки, а начинающий стареть мужчина, утомлённый напряжённой работой и множеством забот, ушедший в свои мысли. Но это продолжалось какую-то долю секунды, и Дрига даже не успел по-настоящему осознать своё впечатление.
Полковник встал, протягивая Ростиславу руку, пригласил его сесть. Теперь это был обычный Всеволодов — решительный, строгий, собранный как пружина, в любое мгновение готовая к действию. Глядя на него, Дрига понял, какой железной волей обладает этот человек — волей и верой в правоту, величие выполняемого им долга.
— Получил письмо, — сказал Всеволодов тоном, в мягкости которого сохранились отзвуки мыслей, только что занимавших полковника. — От дочки. В пятый класс перешла. Большая совсем, просится ко мне приехать.
— А что же вы ответите?
— Нынче нельзя — учиться ей надо. Летом, на каникулы, пусть является. Соскучился я, признаться, без семьи. Но сейчас — невозможно. Неделю-другую в школе пропустит, потом ой-ой как трудно нагонять будет. Я ведь сам педагогом был. Феликс Эдмундович направил меня однажды заведывать детской колонией...
— Значит, товарищ полковник, — сказал Дрига, — война кончится — в отставку, снова педагогом станете?
Всеволодов ответил не сразу.
— Нет, Ростислав Петрович, — заговорил он после некоторого молчания. — Чекисты никогда не бывают в резерве. Берлин возьмём, все по домам пойдут, а для нас война не кончится, и в отставку уходить нельзя. Всегда надо помнить о том, чему учит нас товарищ Сталин. Пока будет оставаться капиталистическое окружение, враги будут пытаться засылать к нам шпионов, диверсантов и прочую мразь. Из этого указания мы и должны исходить во всей своей деятельности... Ведь тот, за которым вы охотитесь, не гитлеровцами прислан, правда?
— Конечно, — согласился Дрига.
— Новая мировая война начала готовиться задолго до того, как стал виден конец этой. И надо быть очень бдительными, Ростислав Петрович, очень сильными, чтобы разрушить планы тех, кто снова пытается грозить нам. Один из залогов этого — успешные действия нас, солдат невидимого фронта.
Дрига, наконец, вспомнил о цели своего сегодняшнего прихода к Всеволодову.
— Я вот что хотел спросить, товарищ полковник. Как мне держать себя с... с штатскими людьми. Есть одна девушка...
— Девушка? — резко перебил полковник. — Фамилия? Она с вами познакомилась или вы с ней? Когда? Почему не доложили сразу?
Дрига не ожидал таких вопросов и смутился. Сбивчиво он начал говорить о Гнатышиных.
Суровый взгляд Всеволодова потеплел. Он пригласил Дригу пересесть на стул возле себя.
— Рассказывайте...
— Я буду откровенен, товарищ полковник, — сказал Дрига. — Эта девушка — Стефа — она очень славная девушка и она... она мне очень нравится.
— Ну так что же? Если вы уверены в том, что это действительно хорошая девушка, то кто вам мешает быть её другом? Вы оба молоды, я вас понимаю. Нелюдимому, как говорят, «сухарю» трудно жить на свете. — Полковник немного помолчал. — Я имел счастье знать Феликса Эдмундовича Дзержинского. Это был прекрасный товарищ, человек исключительного обаяния и кристально чистой души. Председатель ЧК, от одного имени которого бледнели враги, находил время для того, чтобы заботиться о судьбе беспризорных детей. Не одна тысяча тех, кто из малолетних преступников стал врачом, инженером, агрономом, с глубокой благодарностью вспоминает о Феликсе Эдмундовиче. С него надо брать пример нам всем... Мой начальник, — в глазах у полковника запрыгали озорные огоньки, — был у меня посажёным отцом на свадьбе. Учтите это, капитан, — Всеволодов хлопнул Ростислава по колену.
— Что вы, товарищ полковник. Вы уже сразу и о свадьбе. Она меня и не замечает совсем.
— Ну, смотрите, смотрите. А не позовёте на свадьбу — обижусь... Теперь перейдём к гораздо менее приятным делам. У меня разработан план, выполнение которого поручаю вам...
Дасько тоже разрабатывал свои планы. Вызвав к себе в комнату Кундюка, шпион читал ему долгую и нудную нотацию.
— Вы исключительно бездарный человек. За всю жизнь я не имел худшего подчинённого, — говорил Дасько.
— Вы сами не знаете, чего хотите, — огрызался Кундюк. — Я же вам сказал, что найти сейчас единомышленников нам трудно, почти невозможно.
— «Единомышленников»! — сморщился Дасько. — Слово-то какое подобрали! На кой чёрт мне нужны ваши единомышленники. Мне нужны люди, которые согласны получать доллары. Вы понимаете — доллары. А за доллары можно сделать всё, можно привлечь каждого.
— Вы не знаете здешних условий, — не соглашался Кундюк.
— Я знаю человеческую натуру, — ответил Дасько. — Она везде одинакова.
— Мне тоже кажется так, но иногда я начинаю думать, что мы с вами ошибаемся.
— Если кто и ошибается, то вы, а не я. Перестаньте рассуждать и слушайте. Вы должны искать. Искать людей с тёмным прошлым, недовольных советской властью, уголовных преступников. Будете говорить с ними сами и только после того, как убедитесь в их надёжности, приведёте ко мне. Не сюда, конечно, в другое, условленное место. Скажете им, что сейчас от них ничего не требуется, им придётся ждать своего часа — начала новой войны. Плату обещайте щедрую. Поняли?
— Да, — кивнул головой Кундюк.
— Тогда приступайте к делу. А то вы всё ноете и слоняетесь из угла в угол.
— Вы тоже как будто не особенно заняты, — не вытерпел Кундюк.
Дасько окинул его своим холодно-презрительным взглядом. Каждый раз этот взгляд пугал Кундюка. «Прикончит меня Дасько когда-нибудь, — думал Кундюк. — Заставит сделать всё, что ему нужно, и прикончит».
— Занят я или нет — не ваше дело, — произнёс тем временем Дасько. — Если хотите знать, то самые трудные участки работы я оставляю за собой.
Говоря так, Дасько врал. Он вовсе не собирался подвергать себя риску, а заниматься вербовкой среди незнакомых людей, значило рисковать быть проваленным. Это он возлагал на Кундюка. Если Кундюка арестуют, Дасько успеет скрыться. Для чего же ещё существуют такие, как Кундюк, если не для того, чтобы распоряжаться ими без всякой пощады и снисходительности?
Для себя Дасько оставлял другую роль. После того как Кундюк сумеет кого-нибудь завербовать, Дасько даст завербованному инструкции. Сам он будет обращаться только к надёжным людям. Это гораздо безопаснее и проще. Для свиданий со своими будущими подчинёнными Дасько облюбовал пивную Тыскива. Надо сходить туда ещё раз, удостовериться, что этот прохвост не выкинул чего-нибудь.
Лишний раз показываться днём на улице Дасько не хотел во избежание какой-нибудь случайности. Только поздно вечером отправился он на площадь Рынок.
Кабатчик слегка вздрогнул и изменился в лице, когда заскрипела дверь и на пороге появился Дасько. За эти несколько дней Тыскив уговорил себя, что, может, всё обойдётся благополучно, надо только содрать с этого субъекта побольше денег. В соответствии со столь несложным планом Тыскив и приготовился действовать.
Дасько подошёл к стойке и попросил кружку пива. Тыскив чуть кивнул головой, сделав предостерегающий жест. В углу за столиком сидели два человека.
— Кто это? — шёпотом спросил Дасько.
— Не знаю, — также шёпотом ответил Тыскив. — Зашли недавно, сидеть, наверно, будут долго — заказали ужин.
— Хорошо. Я приду завтра.
Расплачиваясь за пиво, Дасько протянул Тыскиву тридцатирублевую бумажку. Кабатчик пробормотал что-то на счёт отсутствия сдачи, но Дасько так злобно выругался, что Тыскив сразу спустил белую потную руку под стойку и вытащил оттуда необходимое число кредиток.
Дасько вышел.
Часы на ратуше пробили три четверти двенадцатого. Улица была пустынна. На секунду Дасько показалось, что под колоннами Ратуши мелькнула тёмная фигура. Он присмотрелся лучше. Никого. Дасько подумал, что ошибся, но на всякий случай решил проверить — не следят ли за ним. Медленными шагами он пересёк площадь и углубился в лабиринт узких, кривых улочек, окружающих район возле армянской церкви.
Эти улочки полны крутых поворотов, неожиданных тупиков, и Дриге, который крался вслед за шпионом, стоило большого труда не упустить его из вида в ночной темноте.
Они прошли несколько кварталов. Дасько поворачивал то в ту, то в другую сторону, переходил с одного тротуара на другой. Ростислав никак не мог определить, каково же истинное направление его пути.
Пристально вглядываясь в ночной мрак, Дрига видел приземистую длиннорукую фигуру впереди, тихую заснувшую улицу, яркие звёзды над ней, — звёзды, тепло и дружески подмигивающие капитану. Дрига думал о том, что наступит время, когда будут уничтожены такие люди, как тот, за которым сейчас следил Ростислав, и капитан разведки сможет вернуться к мирной деятельности. Он вырастит яблоневый сад над Бугом, там, где был сожжённый панский фольварк. Весной яблони покроются бело-розовыми нежными цветами.
Эти думы были в глубине сознания, главная мысль Дриги была о деле: не выпустить из поля зрения преследуемого. Дрига весь превратился в зрение и слух, шагал тихо и незаметно. Ненависть вела капитана, ненависть к тем, кто хотел, чтобы над родной землёй Дриги вновь вспыхнуло зарево пожаров. Эта ненависть делала особенно зорким взгляд Дриги, твёрдой — руку, сжимавшую пистолет, осторожно-бесшумными — шаги. В этот тихий ночной час Дрига чувствовал себя бойцом передовой линии фронта, защитником тех, кто мирно отдыхал в нескольких шагах от Дриги — за стенами домов. А ещё дальше — за Кленовом, далеко-далеко на восток, во всю ширь необъятной страны, миллионы людей, которые никогда не слышали и, может быть, никогда не услышат имени Ростислава Дриги, верили в него, желали ему успеха.
Капитан Дрига думал о любви и ненависти. Дасько — только о ненависти. Заметив, что за ним следят, Дасько лихорадочно изобретал способ избавиться от своего преследователя, подстроить ему коварную и жестокую ловушку. Как затравленный одинокий зверь, он находился в состоянии злобного бешенства. В припадке такого бешенства загнанная в угол крыса прыгает что есть силы, стараясь впиться своими кривыми острыми зубами в горло человека, который приближается к ней. Глаза крысы горят красным ядовитым огнём, зубы оскалены, она хрипит и мечется из стороны в сторону. Крыса бессильна против человека, и всё же может наделать бед.
Дасько не замечал ни мягкой тишины уснувшего города, ни весёлых, точно умытых звёзд. Он думал только об одном — как спасти свою жизнь, как уйти от преследования.
Они приблизились к самой армянской церкви. Неожиданно для Дриги Дасько нырнул в какой-то закоулок и исчез из вида. Капитан пошёл быстрее, почти побежал. Он свернул в тёмный проходной двор, куда, как показалось Дриге, зашёл Дасько.
И тут жестокий удар по голове заставил капитана потерять сознание.
Вор-взломщик, носивший среди своих коллег по профессии не совсем благозвучную кличку «Шимек-язва», был задержан около шести часов утра.
Перед этим Шимек совершил ограбление магазина. Он подкрался сзади к старику-сторожу, сперва зажал ему рот рукой, а потом заткнул тряпкой и связал незадачливого охранника. Когда главное было сделано, Шимек-язва без особого труда сорвал маленьким ломиком висячий замок и проник в магазин, втащив за собой для безопасности сторожа.
В магазине Шимек быстро убедился, что все его хлопоты пропали зря — на полках ничего не было подходящего, кроме куска сукна. Ругая на чём свет стоит заведующего, не догадавшегося привезти в магазин побольше ценных товаров. Шимек-язва взял сукно подмышку, пнул ногой сторожа, посоветовав ему лежать смирно не менее часа, и удалился в неизвестном направлении.
Направление это не долго оставалось неизвестным. Сторож не внял совету Шимека, кое-как освободился от верёвок, которыми его связал бандит, вынул изо рта тряпку и поднял крик.
На место происшествия привели милицейскую собаку. Она обнюхала платок, забытый Шимеком, и быстро взяла след. Через каких-нибудь тридцать минут сотрудники уголовного розыска были возле дома, где безмятежным сном труженика спал Шимек-язва.
При обыске у Шимека, кроме сукна, нашли ручные часы с выгравированной на крышке надписью «Младшему лейтенанту Р. П. Дриге за отличную боевую подготовку от командования училища».
То, как к нему попали эти часы, Шимек объяснял довольно неправдоподобно. Он говорил, что попросту нашёл их. Они, дескать, лежали на мостовой. Возвращаясь с «дела» на рассвете, Шимек увидел часы и подобрал.
Следователь, допрашивавший Шимека, отнёсся к рассказу с явным недоверием. Зная характер деятельности Шимека-язвы, следователь имел все основания предполагать, что часы достались Шимеку гораздо более сложным путём.
Вскоре Шимек-язва попал в кабинет полковника Всеволодова. Дрига находился уже там. На душе у капитана лежала гнетущая тяжесть. Он понимал, что совершил непростительную ошибку. К душевным страданиям капитана прибавлялись физические. Нестерпимо продолжала болеть рана на голове.
— Вы сами установите себе меру взыскания, — говорил Дриге полковник, — я не хочу этим заниматься. Как старший офицер могу сказать, что всё произошло от того, что вы еще недостаточно серьёзны. Что это вам, забава? Это боевое задание, капитан. Вы чуть не погибли сами, дали шпиону знать, что за ним следят. Вот цена вашей ошибки. Советую вам подумать о своём поведении.
— Слушаюсь, — тихо ответил Дрига.
Всеволодов понял состояние Ростислава.
— Кто вас нашёл?
— Рабочий с обувной фабрики, — угрюмо ответил Дрига. — Натолкнулся на меня в подъезде, внёс в свою квартиру и вызвал врача.
— И в карманах у вас всё цело?
— Всё, кроме портмоне, что лежало в брюках. Там было рублей сорок. Да еще сняли с руки часы.
— Странно, очень странно...
Всеволодов снял телефонную трубку и приказал ввести Шимека.
— Ну, — сказал полковник, когда вошёл Шимек, — как же всё-таки попали к вам эти часы?
Маленький, юркий, с тонкими чёрными усиками на бледном испитом лице, Шимек-язва завертелся на стуле под пристальным, спокойным взглядом полковника.
— Да, пане полковник, разве ж я могу что-нибудь такое нехорошее сделать! Пане полковник знает мою специальность. А чтобы людей грабить — никогда этого со мной не было. И отец мой порядочный человек был, может, слышали: Шимек-сатана? Магазин — да, моё дело. А человека я пальцем не трону.
— Как же часы к вам попали?
— Нашёл, пане полковник. Клянусь памятью моего отца, сердцем пресвятой девы Марии — нашёл.
По лицу Шимека-язвы текли крупные слёзы. Вся его лисья, вытянутая физиономия выражала последнюю степень отчаяния. Чувствовалось, что Шимек не врёт.
— Ладно, — сказал, наконец, полковник. — Успокойтесь и расскажите подробнее, где вы их нашли.
Прерывая речь всхлипываниями и клятвами в своей невиновности, Шимек-язва рассказал, как он возвращался домой и на мостовой, возле люка подземной канализации, увидел что-то блестящее. Это были часы. Обрадованный находкой, которая хоть немного могла возместить усилия, затраченные впустую при ограблении магазина, он схватил часы и ещё быстрее зашагал своим путём. На улице больше никого не было. Шимек был в этом уверен, так как хорошо огляделся вокруг, прежде чем поднять часы, боясь какого-нибудь подвоха.
Вот и всё, что мог сообщить Шимек-язва в своих показаниях.
Шимека увели. Всеволодов зашагал по кабинету.
— Несомненно это так, — говорил Всеволодов, скорее рассуждая сам с собой, чем обращаясь к Дриге. — Дасько хотел выдать себя за простого грабителя, чтобы направить нас по ложному пути. Правильно? — с живостью, несвойственной его летам и массивной фигуре, повернулся Всеволодов к Дриге.
— Да, скорее всего так и есть, — согласился капитан.
— А потом часы выкинул, чтобы как-нибудь не попасться с ними. Хотел бросить в канализационный люк, да промахнулся, не удалось, помешал кто-нибудь — может, тот же Шимек.
— Что же делать? — спросил Дрига.
— Прежде всего вам надо отправиться домой, хорошенько отоспаться, а то как бы рана не разболелась сильнее.
— Ничего, не разболится.
— Идите, — приказывая, сказал Всеволодов. — Я к вам пришлю врача.
Понимая, что дальше возражать бесполезно, Дрига отправился к себе.
Всеволодов остался один и по своей привычке зашагал из угла в угол кабинета — это помогало размышлениям.
Он чувствовал тот прилив энергии, ту особенно чёткую работу мысли, которые приходили всегда, когда, как выражался полковник, приходилось «браться за дело вплотную». Всё, чем занимался до сих пор Дрига по указаниям своего начальника, было лишь подготовительным этапом. Ячейка за ячейкой плелась сеть — незаметная, но прочная. Врага окружало созданное Всеволодовым кольцо. Оно смыкалось плотнее и плотнее. Оно должно было сомкнуться так, чтобы шпион и все его сообщники нигде не могли найти лазейки. Подобно инженеру, проверяющему свой чертёж, Всеволодов ещё и ещё раз старался представить себе возможные действия преступника, намечал свои контрудары. И эти удары должны были быть безошибочными.
Сейчас полковник рассуждал так. Очевидно, сразу же после совершённого, как он думал, убийства, шпион отправился на свою квартиру, уверенный, что больше за ним никто не следит. Вполне возможно, что он там и останется, но гораздо более вероятно другое: преступник попытается сразу же скрыться, замести следы.
Отдав приказания, нужные для того, чтобы была выполнена первая часть намеченного им плана, Всеволодов продолжал думать о том, как открыть новую неизвестную явку шпиона, на которую тот, несомненно, рассчитывал. И постепенно у полковника начала рождаться программа дальнейших действий...
Отмеривая шаги от угла к углу, Всеволодов взглянул на часы. Ого, добрые люди в это время уже готовятся к обеду, а он еще не завтракал! За думами полковник не заметил, как прошло время. Он почувствовал голод и решил отправиться в столовую, когда дежурный доложил, что начальника разведки спрашивает девушка, назвавшая себя Стефанией Гнатышиной.
Появление Стефы в кабинете Всеволодова так же было следствием событий, разыгравшихся минувшей ночью.
Стефа не знала, что её сосед не возвращался домой с вечера, и была очень удивлена, встретив его утром у входа в дом бледного, усталого, с повязкой на голове, сквозь которую просачивалось пятно крови.
— Василь! — воскликнула испуганная Стефа. — Что с вами?
— С трамвая упал, расшибся, — глухо ответил Дрига.
— Да разве можно таким неосторожным быть! На фронте жив остался, а тут мог ведь насмерть разбиться! Пойдемте домой скорее.
Дрига пытался отказываться, но спорить со Стефой было невозможно. Не слушая, что бормотал раненый, она взяла его под руку и повела наверх, в квартиру.
Здесь Стефа быстро приготовила постель, заставила Дригу лечь. Нагрев воду, она стала менять перевязку.
Когда бинт с головы был снят и обнажилась рана, Дрига почувствовал, как дрогнули пальцы девушки, прикасавшиеся к его горячему лбу. «Здорово, видно, он меня угостил, — подумал Ростислав. — Даже Стефа испугалась, увидев рану».
Дрига ошибался. Девушка вздрогнула по другой причине.
Б
Ран Стефе пришлось повидать и лечить много. Увидев окровавленную, содранную кожу на голове Василя, она сразу поняла, что он ей солгал. Такая рана никак не могла быть получена при падении с трамвая. «Рана нанесена твёрдым тупым орудием, скорее всего — рукояткой пистолета», — эта мысль и заставила Стефу вздрогнуть.
Девушка ничем не выдала своих чувств. Она только перестала охать и жалеть своего пациента, молча закончила перевязку, ушла к себе.
Запершись в своей комнате, Стефа почти без сил опустилась на кровать. Тяжёлые мысли овладели ею. До сих пор Стефа как-то не обращала внимания на то, что Василь каждый вечер уходил из дома, а сегодня его не было всю ночь. Почему? Где он бывает допоздна? Идёт война. Все честные люди или на фронте, или трудятся для фронта в тылу. Василь нигде не работает и, судя по всему, не собирается устраиваться на работу. На какие средства он живёт? Кто нанёс ему эту рану? Что заставило его солгать Стефе? Все эти вопросы задавала себе девушка и не находила на них ответа. Ясно ей было одно — Василь подозрительный человек.
Глубокое горе охватило девушку. Только сейчас она призналась себе в том, что старалась скрыть от других и от себя самой: она любит этого человека. Любит с первой встречи, с первой беседы тогда, вечером, когда он рассказывал о Москве. Ей нравилась его размеренная, спокойная манера говорить, его выдержка, его чёрные глаза, вспыхивающие, когда Василя что-нибудь задевало.
Девушка уткнулась лицом в подушку и горько заплакала. Так не плакала она с тех пор, как узнала от друга своего отца, что Зенон Гнатышин расстрелян в «Бригидках» — кленовской тюрьме и что даже могилу его никогда не удастся отыскать.
В маленькой стефиной комнатке долго еще слышались всхлипывания.
Наконец, Стефа подняла голову с подушки.
Она любит этого человека? Нет, теперь об этом нечего и думать...
Для Стефы не могло быть борьбы между чувством и долгом. Стефа сумеет найти в себе силы, чтобы и не вспомнить об этой любви, еще не начавшейся, а уже пришедшей к столь горькому концу. Это очень тяжело, но это нужно. И нужно начать действовать.
Девушка оделась, приоткрыла дверь в комнату Василя. Он чуть пошевелился. Как бы по рассеянности, Стефа взяла ключи от входной двери с собой, чтобы без неё Василь не мог уйти, и быстро сбежала по лестнице.
На улице она остановилась. Куда итти? С кем посоветоваться?
Прежде всего, конечно, с братом. Они давно уже доверяли друг другу самые сокровенные мысли и чувства. Тем более необходимо рассказать Михаилу всё сейчас, когда дело столь важное.
Стефа села на трамвай и поехала в депо.
В большом цеху с арочной, застеклённой тёмными, прокопчёнными стёклами крышей, стоял неумолчный шум от грохота молотков, скрежетания резцов, впивающихся в металл, громкой оживлённой переклички рабочих. Ремонтируемые паровозы — без тендеров, с пробоинами от бомб в лоснящемся железном боку — выглядели усталыми, отдыхающими после долгого трудного пути.
Стефа не раз бывала здесь ещё тогда, когда приходилось носить отцу на работу завтрак. Привыкшая к обстановке депо, она шла быстро, лавируя между грудами паровозных деталей, между станками. Вот здесь, возле этого сверлильного станка всегда стоял её отец. Он еще издали кивал Стефе, завидев дочку, пробиравшуюся к нему с аккуратным узелком в руке. Улыбка на его чёрном, запачканном сажей и маслом лице казалась особенно яркой и радостной. Сейчас на месте отца стоял незнакомый Стефе рабочий. Он внимательно смотрел на деталь, в которую погружалось сверло, и не обратил внимания на девушку.
Михаила Стефа нашла в дальнем углу депо. Он о чём-то оживлённо спорил с товарищем, размахивая руками и показывая на лежащее тут же паровозное дышло.
Увидев Стефу, Михаил быстро подошёл к ней.
— Что-нибудь случилось? — тревожно спросил он, вглядываясь в расстроенное лицо и красные, припухшие глаза сестры.
— Да, — кивнула головой Стефа. — Шостак пришёл сегодня утром с перевязанной головой, в крови. Мне сказал, что упал с трамвая. Когда я стала менять ему бинт, то увидела рану. Он ниоткуда не падал, Миша. Его ударили чем-то по голове — рукояткой пистолета, прикладом, каким-нибудь железным прямоугольником.
— Ну, и что?
— Почему он мне солгал, Миша? Почему придумал эту историю с трамваем?
— Мало ли почему! Не хотел тревожить тебя. Всякое с человеком бывает — хулиганы напали, выпил и сам с кем-нибудь подрался. В конце концов мы для него — посторонние люди и он вовсе не обязан посвящать нас в свои дела.
— Я об этом тоже подумала. Но всё-таки его поведение очень подозрительно. Ведь он нигде не работает, как ты знаешь, чуть ли не каждую ночь уходит, неизвестно куда.
— Вот история! — Михаил сдвинул свою старую, засаленную рабочую кепку на самый лоб, а потом обратно на затылок. — Надо подумать, посоветоваться. Мы своими подозрениями можем ни за что ни про что человека обидеть. А если рассудить... В общем следует всё хорошенько обмозговать, чтобы и человека не обидеть, и ротозеями не оказаться.
Так и не придя к определённому решению, Стефа вернулась домой, сняла пальто, прислушалась, спит ли Шостак, и села в столовой у окна.
Она сидела так долго, погружённая в свои невесёлые думы. Только звонок Михаила, пришедшего с работы, вывел её из забытья.
Вместе с Михаилом был Антон Кованьский, по прозвищу «Малыш». Пятнадцати лет от роду этот кругленький не по возрасту, краснощёкий, курносый паренёк с задорно блестящими глазами, был принят в тот же партизанский отряд, что Михаил и Стефа. За короткий срок Антон завоевал себе славу отважного разведчика. Обычно медлительный, спокойный, «Малыш» преображался, получив боевое задание. С исключительной ловкостью и бесстрашием Антон умел проникать в самые опасные места, действовал хладнокровно, умело, а когда позволяла обстановка — с бесшабашной лихой удалью. Прокравшись, например, через тройную цепь немецких часовых, похитив в штабе важные документы, а заодно оставив издевательски-ругательскую записку хозяевам этих документов, Кованьский благополучно возвращался к товарищам и на все расспросы отвечал медленно, нехотя:
— Трудно было, не просто. А вообще — ничего.
Больше от него никто, кроме командира, которому Антон докладывал, как полагается — подробно, обстоятельно, ничего не мог добиться.
Фашисты в своё время обещали большую награду тому, кто доставит им живым или мёртвым «злоумышленника, по имени «Малыш».
В отряде Антон и подружился с Михаилом. Вместе они участвовали в нескольких операциях, вместе, когда Кленов был освобождён, стали работать в депо.
Михаил пригласил Кованьского, как своего и Стефиного близкого друга, посоветоваться по поводу происшедшей неприятной истории.
Все трое прошли в спальню Стефы, отделённую от комнаты Шостака коридором и столовой.
Девушка села на кровать, Михаил поместился в удобном кожаном кресле — любимом кресле отца, Антон — на кушетке.
— Я всё рассказал Антону, — сказал Михаил.
Кованьский молча кивнул головой, подтверждая, что он в курсе событий.
— Дело-то, конечно, тёмное, — сказал после некоторого молчания Кованьский. — Но решить его надо и решить быстро. Проще всего — сходить да и заявить, куда следует: так, мол, и так, подозрительный тип, не работает, неизвестно, на что живет, — посоветовал Антон.
— Неудобно, — покачал головой Михаил. — Фактов-то нет никаких, кроме этой раны, а Стефа могла ошибиться. Зачем по пустякам людей беспокоить. Если заявлять, так чтобы уже настоящие основания были.
В это время раздался звонок в прихожей.
— Здесь живёт Василий Шостак? — спросил открывшую дверь Стефу солидный мужчина в добротном драповом пальто и широкополой мягкой шляпе.
Это был врач, присланный Всеволодовым.
— Да.
— Можно к нему пройти?
— Пожалуйста.
Врач разделся в комнате Дриги.
— Ничего, — сказал он, сняв повязку и осмотрев рану. — Бывает хуже. Примете лекарство, и всё пройдёт. Отделались лёгким испугом, как писали раньше газеты в отделе происшествий.
— Значит, завтра можно на работу? — полувопросительным тоном сказал Дрига.
— Конечно. Вы с соседями в хороших отношениях? Попросите их, чтобы сходили в аптеку купить вот это, — врач протянул Ростиславу рецепт.
— Попрошу.
— А как вы объяснили им ранение? Спрашивали ведь?
— Сказал, что с трамвая упал.
— С трамвая, так с трамвая, — равнодушно согласился врач. — И то ладно, хотя лучше было бы на грабителей свалить. Прощайте.
— До свиданья, — Дрига пожал протянутую ему мягкую белую руку. — А историю с грабителями придумать я просто не догадался. Не до того было.
В коридоре врача остановил Михаил.
— Скажите, доктор, как здоровье нашего соседа?
— Ничего. Завтра будет в порядке. Я ему оставил рецепт, сделайте любезность, сходите в аптеку за лекарством.
— Сходим, о чём и говорить. А отчего у него рана?
— Упал с трамвая и прямо головой о камень. Хорошо, что хоть трамвай не быстро шёл. А то бы не один день полежать пришлось.
— Вы уверены, что именно так и было, как он рассказывает?
— Уверен, — врач удивлённо посмотрел на Михаила. — Даже по характеру ранения определить можно. А почему вы меня об этом спрашиваете ?
— Да так, — смутился Михаил. — Просто так.
Врач вежливо приподнял шляпу в знак того, что разговор окончен, и ушёл.
— Доктор говорит, что даже по характеру ранения можно определить — Василь расшибся, — сказал Михаил, входя в спальню, где его с нетерпением ждали Стефа и Антон.
Стефа могла бы успокоить себя словами врача, найти удобный компромисс для того, чтобы поверить Василю, и всё бы между ними осталось попрежнему. Но девушка не хотела никаких компромиссов, не могла пойти на сделку со своей совестью. Лишь после того, как всё будет ясно до конца, она сможет от всей души пожать руку Василю, открыто посмотреть в глаза ему. Если же оправдаются самые худшие предположения — что ж, она сумеет справиться со своим горем.
— Доктора можно обмануть, — возразила Стефа Михаилу. — А где Василь бывает чуть ли не каждую ночь? Почему не работает? Ты забыл об этом?
— Вот что, — хлопнул ладонью по столу потерявший терпение Антон. — Довольно толочь воду в ступе. Будем действовать. Есть люди, которые быстро выяснят, что из себя представляет ваш Василь. Если окажется, что мы их зря беспокоили, то ни они, ни сам Шостак нас за это не осудят. Каждый на нашем месте поступил бы так же.
— Правильно, — поддержали Антона Стефа и Михаил.
— Стефа — собирайся, пойдёшь со мной. Ты, Миша, побудь здесь.
Так Стефа попала в кабинет полковника Всеволодова.
Полковник внимательно посмотрел на Стефу. Глаза Всеволодова встретились со Стефиными, и девушка почувствовала себя увереннее, спокойнее под пристальным и тёплым взглядом этого пожилого высокого человека.
Когда она шла сюда, то боялась, что не сможет рассказать всё подробно, обстоятельно, пожалуй, еще собьётся, а то и снова расплачется. Опасения оказались напрасными. Говоря, девушка как бы слушала себя со стороны, удивлялась, что кто-то так спокойно повествует о том, что причинило ей столько горя.
Полковник не прерывал Стефу. Глаза его становились всё теплее и ласковее, но с удивлением Стефа увидела где-то в глубине их мягкий смех. Это было так неожиданно, что Стефа остановилась на полуслове.
— Ты славная девушка, — сказал Всеволодов, внезапно переходя на «ты». — Очень славная. Твой отец мог бы гордиться тобой.
— Почему «мог бы» ? — воскликнула Стефа. — Откуда вы знаете, что у меня нет отца?
Полковник чуть улыбнулся. Это был весь его ответ, но Стефа поняла.
Всеволодов проводил Стефу до двери и крепко пожал ей руку. «Ай да Дрига, — смеясь, думал полковник, — в бандиты попал. А девушка хорошая, он не ошибся в своём выборе».
— Рассказала? — спросил Стефу Антон, дожидавшийся её внизу.
— Конечно. Всё рассказала, — улыбаясь, ответила Стефа.
— Ну и что?
— Поблагодарил нас всех полковник. Молодцы, говорит. А насчёт Шостака, — сказал он, — сомневаться нечего.
— Значит, всё в порядке? Я отправляюсь домой.
Пожав друг другу руки, они расстались.
Никогда в жизни Стефе не приходилось переживать такого быстрого перехода от горя к радости. Она глядела вокруг светлыми, сияющими глазами, сама не помнила, как добежала до дома. В квартире было тихо. Стефа заглянула в комнату Дриги. Он лежал без движения, закрыв глаза.
«Спит, наверно, — с нежностью подумала Стефа. — Это хорошо — набирается сил».
Дрига не спал, как думала Стефа. Он был погружён в свои мысли.
Капитан Дрига получил хороший урок.
Он должен был сознаться самому себе, что неопытность подвела его. Как нужно всегда быть настороже, сохранять хладнокровие, потому что малейшая ошибка может повлечь за собой провал задуманного дела, а то и гибель. Если бы он точно выполнил то, что говорил Всеволодов, никакой ошибки не случилось бы.
Урок не прошёл даром. С этого дня у Дриги начали вырабатываться качества настоящего чекиста — хладнокровие, внимательность, бдительность...
Предположения полковника Всеволодова о поведении бандита были безошибочны. Дасько думал, что убил своего преследователя. Как и догадался Всеволодов, шпион хотел обставить дело так, как будто Дрига подвёргся нападению грабителей. Не зная, что Шимек-язва нашёл часы и был арестован с ними, Дасько оставался в полной уверенности, что план его удался. В то же время шпион считал необходимым принять некоторые меры предосторожности.
Домой он вернулся рано утром и сразу разбудил Кундюка, позвав его к себе в комнату.
— Ну, что ещё? — грубо спросил Кундюк, когда они зашли в комнату Дасько и он запер двери на ключ. В обращении со своим шефом Кундюк переходил от грубости к откровенному подхалимству. Он ненавидел Дасько и в то же время боялся его. Этим и объяснялись такие быстрые переходы.
— Скажите вашей жене, что для её же безопасности лучше не подслушивать и не подсматривать за нами в замочную скважину, — столь же грубо ответил Дасько.
— Она не делает этого, — пробормотал растерявшийся Кундюк.
— А вы всё-таки скажите.
— Только за этим вы меня подняли так рано с постели?
— Нет. Сегодня ночью я обнаружил, что за мной следят.
Кундюк побледнел. Ноги его подкосились. Он тяжело упал в кресло.
— Кто следит? — с трудом выговорил Денис.
— Кто бы он ни был, больше он этим заниматься не сможет. Напрасно вы трусите.
Слова успокоения не подействовали на Дениса. Руки его дрожали так, что он с трудом мог вытащить сигарету и закурить.
Дасько с презрением смотрел на своего собеседника. Сам он тоже далеко не был храбрецом. Только привычка, многие преступления, которые сходили ему с рук безнаказанно, выработали у него наглость, самоуверенность.
— Так или иначе, — сказал Дасько, — нам надо принять меры. Я сейчас ухожу. К вам сегодня не вернусь, у меня есть важное дело. Вы пойдёте к Тыскиву, посм
— Хорошо.
Кундюк повернулся, чтобы уйти, когда в парадную дверь постучали. Дасько инстинктивно сделал такое движение, как будто хотел выскочить в окно. Тотчас же он опомнился и сказал Кундюку:
— Узнайте в чём дело. Не открывайте сразу.
Кундюк скрылся в полутёмной передней. Через приоткрытую дверь своей комнаты Дасько слышал его голос. Ответы того, кто находился на площадке лестницы, доносились глухо, неразборчиво. Дасько тяжело опустился на диван. Дрожащая его рука судорожно сжимала рукоятку пистолета.
Загрохотал засов, заскрипели бесчисленные крючки, цепочки, замки, преграждавшие вход в квартиру Кундюков.
— Это знакомая жены, — сказал Кундюк, входя в комнату. — Всё в порядке.
— Какого же чёрта она является так рано, когда все спят!
— Они с Анелей должны ехать утренним поездом в село, кое-что купить...
Дасько уже давно вышел из дома и шагал по наполнявшимся первыми прохожими улицам, а всё еще не мог успокоиться. Только что он хвастался перед Кундюком своей выдержкой, а тут его нервы сдали. Дасько сам не мог понять, как это случилось. Наёмник, шпион, он оставался наглым, самоуверенным до первого поражения. Поражением было то, что его обнаружили, за ним следили. Ясно, — он раскрыт. Разбито первое звено в той цепи, которую он собирался протянуть — буфет Тыскива не годится теперь для явок и свиданий. С самого же начала «работы» в Кленове Дасько попал впросак. Чья-то воля, более твёрдая, чем его, чей-то ум, более гибкий и проницательный, чем у него, парализовали все усилия Дасько.
Отец Иваньо казался сошедшим со страниц старинной книги, прославляющей деяния столпов католической церкви. Среднего роста, с круглым румяным лицом, говорившим о завидном здоровье, голубыми, чуть на выкате, глазами, мягкими, размеренными движениями и бархатисто-вкрадчивым голосом, отец Иваньо являл собой образец христианского смирения и приветливости. Жил он одиноко в небольшом домике с садом, соседей не сторонился, особенно охотно беседуя с детьми.
По вечерам ребята часто собирались у него в саду, и отец Иваньо рассказывал им столь же интересные, сколь душеспасительные истории о приключениях миссионеров в дальних странах.
Любезностью в обращении, различными мелкими услугами отец Иваньо сумел преодолеть среди жителей маленькой улицы, где находился его домик, то недоброжелательство, которое глубоко укоренилось в сознании простых людей Кленова и всего этого края по отношению к униатским священникам — верным слугам Ватикана. Конечно, лучше ко всем служителям униатской церкви знакомые отца Иваньо относиться не стали, но его самого выделяли из числа приверженцев унии.
Даже старый Андрей Вершило, бывший всю жизнь ярым безбожником, врагом церковников, признавал, что отец Иваньо является исключением из общего правила.
— Ненастоящий поп, — говорил Вершило, когда речь заходила об отце Иваньо. — Горилки не пьёт, экономки не держит. Живёт тихо, если не в церкви служит, то в саду своём копается или ребятам сказки рассказывает.
Вершило, по секрету говоря, и сам любил побеседовать с «ненастоящим попом». Разговоры их больше касались видов на урожай винограда, способов ухода за пчёлами и других, столь же мирных предметов. От тем, связанных с политикой, отец Иваньо явно уклонялся, а на попытки Вершило подвергнуть сомнению догматы святой веры и первоапостольской церкви отвечал деликатным молчанием.
Эти беседы всегда оставляли у Андрея Вершило двойственное впечатление.
— Вроде ничего человек, — говорил он, а потом, помолчав минуту, добавлял: — Недавно он у нас живёт. Посмотрим, что дальше будет.
Дни мирного жития отца Иваньо текли один за другим, ничем не нарушаемые. Когда священник шёл по улице в своей чёрной, простого покроя сутане и широкополой касторовой шляпе, встречные приветливо кланялись ему, отвечали на широкую улыбку толстых губ отца Иваньо так же радушно, благожелательно.
Дасько считал, что только он один знает подлинное обличье Иваньо — крупного деятеля греко-католической церкви в Закарпатье, ярого сторонника Ватикана, непременного исповедника всех приговорённых в его округе гитлеровцами к смерти. Часто случалось, что после такой исповеди снова начинались аресты, лилась кровь. Отец Иваньо делал то, что не удавалось гестаповцам — с иезуитской тонкостью выпытывал в предсмертные часы у какого-нибудь осуждённого оккупантами ни за что ни про что гуцула фамилии друзей, приятелей, «сообщников».
Когда дела хозяев отца Иваньо на фронте стали совсем дрянными — Советская Армия взяла Киев и неудержимо пошла дальше на запад, — отец Иваньо исчез из Закарпатья. Появился он в Кленове скромным священником одного из многочисленных униатских храмов. Соседям Иваньо рассказывал, что жил раньше на Холмщине и в случае нужды мог подтвердить этот рассказ официальными документами, выданными в канцелярии митрополита Шептицкого, помещавшейся во Львове, на Святоюрской горе.
Расчёт Всеволодова был верен. Убежище у отца Иваньо Дасько приберегал для себя на самый крайний случай. До сих пор он не говорил о нём никому, даже Кундюку, и теперь, почувствовав опасность, хотел обратиться к Иваньо, чтобы окончательно сбить со следа разведку. Кундюка он намеревался, пока обстановка не станет более безопасной, оставить на произвол судьбы. Всё равно толку от него нет никакого. Когда тревога уляжется, можно будет снова вернуться к Денису.
Встретиться с Иваньо Дасько решил в соборе.
Огромный средневековый храм был убран с пышностью, присущей униатским и католическим церквам.
Позолоченная статуя Христа, изогнувшись в предсмертном отчаянии, смотрела на одинокие фигуры молящихся. Свечи горели тусклым желтоватым пламенем, бросая тёплые блики на холодный мрамор стен. Голоса певчих то взлетали к куполу, где, весело попискивая, носились стрижи, то опадали до низких рокочущих нот, гулко разносившихся по всем уголкам зала, окаймлённого массивными колоннами.
Дасько вошёл в собор, когда молебен окончился. Обождав немного, он попросил церковного служителя вызвать отца Иваньо.
Священник вышел из бокового придела, медленно, оглядываясь — ища того, кто его звал.
Дасько приблизился к нему.
— Отец Иваньо, — сказал Дасько, — я хотел бы у вас исповедаться.
Иваньо внимательно взглянул на своего собеседника. Встревоженность мелькнула в глазах священника и сейчас же угасла, взор Иваньо принял обычное профессионально-ласковое выражение. Однако это не укрылось от Дасько.
— Вы узнали меня, — сказал Дасько, когда они вошли в исповедальню, похожую на поставленный вертикально большой ящик. — Мы встречались однажды в кабинете гаулейтера Украины господина Эриха Коха.
Румяное, добродушное лицо Иваньо сохраняло спокойствие.
— У меня плохая память, — ответил он.
Дасько ждал, что за этими словами последует вопрос. Но Иваньо молчал. Он предпочитал, чтобы этот неизвестный человек сам сказал о настоящей цели своего прихода.
Видя, что священник не склонен завязать беседу, Дасько пожал плечами и заговорил снова:
— Я хотел бы побеседовать с вами.
— О чём?
— Вы должны помочь.
— Кому?
— Тем, кто помогает вам и, будем откровенны, пан отец, руководит вами.
Иваньо молчал. Грубые, в сущности очень примитивные, несмотря на их внешний эффект приёмы Дасько, выработанные в камерах следователей и шпионских притонах, разбивались об иезуитскую увёртливость священника. Если Дасько можно было сравнить с тяжёлой узловатой дубиной, которой разбойник убивает встреченного в лесу крестьянина, то Иваньо походил на отравленный кинжал — тонкий, гибкий, уничтожающий мгновенно и бесшумно...
— Что же вы молчите? — не выдержал Дасько.
— Я жду, что скажете вы.
— А что я должен сказать?
— Не знаю.
— С вами трудно говорить.
Иваньо не ответил.
Дасько окончательно должен был признать своё поражение.
— Я пришёл к вам с просьбой.
— Долг христианина повелевает мне помогать ближнему.
— Даже в том деле, о котором я хочу вас просить?
Иваньо встретился взглядом с Дасько. Или шпиону показалось, или это произошло в действительности — священник сделал чуть заметный утвердительный знак. Только теперь Дасько понял истинную причину увёрток отца Иваньо. «Ловок, пан отец, — подумал Дасько. — Ведёт беседу так, чтобы ни одной улики против него не было, любое слово можно было истолковать, как хочешь».
Разгадав тактику Иваньо, Дасько почувствовал себя увереннее.
— Вы напрасно боитесь меня, — сказал шпион. — В доказательство могу привести эти слова. — Наклонившись к уху Иваньо, Дасько еле слышно прошептал несколько латинских фраз.
— С этого вы должны были начать, — холодно и строго сказал Иваньо, — а не терять зря время.
— Что верно, то верно, — фамильярным тоном согласился Дасько. — Моя ошибка.
— Те, кто послал вас, не прощают ошибок, — голубые, чуть на выкате глаза Иваньо, обычно такие ласковые и добродушные, блеснули ядовитой злобой. От этого взгляда даже видавшему виды Дасько стало не по себе. Невольно вздрогнув, он пожал плечами и, извиняясь, почти робко ответил:
— Я не то хотел сказать. Вы меня не так поняли.
— Я понял вас, — Иваньо говорил спокойно, многозначительно, вкладывая в слова гораздо больший смысл, чем это казалось на первый взгляд. — Понял очень хорошо. Вы придёте ко мне вечером, в десять.
Иваньо сказал адрес, протянул Дасько руку для поцелуя, как требовал церковный ритуал и, перекрестив «исповеданного», размеренными шагами ушёл.
Дасько покинул собор злой, немного изумлённый. Он не мог простить себе, что выказал слабость перед этим священником, таким тихим и добродушным на вид.
Ровно в десять часов вечера Роман Дасько был возле дома отца Иваньо.
Прямая улица, обсаженная вдоль тротуаров каштанами, уходила в тёмную даль. Из окна большого пятиэтажного дома доносилась тихая мелодия песни. Песня была медленной, широкой, плавной. Девушка, шедшая навстречу Дасько, как показалось ему, даже замедлила шаги, чтобы послушать эту песню подольше.
Дасько не любил песен. Девушке он бросил вслед подозрительный взгляд. Шпион умышленно миновал калитку, на которой была прибита дощечка с указанным Иваньо номером.
Только после того, как девушка скрылась, Дасько, убедившись, что на улице никого нет, вернулся обратно и толкнул калитку. Она оказалась незапертой.
По узкой, посыпанной песком дорожке Роман пошёл к дому. Двор был почти сплошь засажен цветами. Одуряюще-терпко пахли белые большие цветы табака. «Золотые шары» желтели в темноте. Чуть поодаль от дорожки, почти у самого дома, шелестели листьями дубки. Все окна в жилище Иваньо были темны, ни в одном из них не виднелось даже малейшего луча света.
Однако священник не спал. Только успел Дасько осторожно постучать в дверь, как она отворилась, и голос отца Иваньо произнёс:
— Сюда.
Хозяин взял гостя за руку и повёл внутрь дома. В темноте Дасько не разбирал направления, только догадывался, что Иваньо ведёт его по коридору в одну из задних комнат.
Иваньо отпустил руку Дасько, сделал несколько уверенных, несмотря на сплошной мрак, шагов. Щёлкнул выключатель. Дасько зажмурил глаза от внезапного света.
Роман стоял посреди небольшой комнаты. Это была кладовая без единого окна. На полу лежала горка рассыпанного молодого картофеля; в углу — мешки с капустой и ещё какими-то овощами.
Иваньо сел на одну из грубых некрашеных табуреток. Другую, небрежным движением ноги, пододвинул Дасько.
Дасько невольно удивился выражению лица священника. Оно было усталым, даже измученным. Углы рта опустились, щёки обвисли, голубые на выкате глаза смотрели с сонной, унылой злобой. Весь день Иваньо был вынужден носить маску — ласковую, добродушную маску, и лишь в поздний вечерний час становился самим собой, давал себе отдохнуть, возвращая лицу его настоящее выражение.
— Благополучно дошли? — спросил священник. — Никто за вами не следил?
Голос у Иваньо тоже был настоящий — не ласково-певучий, как днём, а резкий, дребезжащий, угрюмый.
— Нет, никто, — коротко ответил Дасько.
«Я был высокого мнения о себе, — подумал шпион, — а кажется, мне есть чему поучиться у этого попа».
Заметив внимательный взгляд, которым Дасько осматривал комнату, Иваньо сказал:
— Место надёжное. Угловая комната с глухими стенами. Кроме нас, в доме никого нет, подслушать некому.
— Это хорошо. — Дасько оттягивал решительный разговор, не зная, с чего начать, как лучше подействовать на этого двуликого, несомненно, очень хитрого и опасного человека. — Очень хорошо.
— Раз хорошо, то приступайте к делу.
Дасько посмотрел на священника исподлобья. С неудовольствием шпион вспомнил, что так же смотрел Кундюк, когда Дасько обращался с ним особенно грубо.
— Вы очень торопитесь? — сделав над собой усилие, чтобы победить замешательство, нарочито наглым тоном сказал Дасько.
— Да, — отчеканил Иваньо. — Не позже, чем в начале двенадцатого вы должны уйти. Здесь оставить вас на ночь я не могу. Придётся еще думать, как вам незаметно покинуть мой дом.
Заявление Иваньо разрушало план Дасько найти убежище в доме священника.
— А я, признаться, хотел переночевать у вас, — сказал Дасько, стараясь придать голосу льстиво-дружеский тон.
— Нет, — так же резко, как и в первый раз, повторил Иваньо. — Я и так допускаю неосторожность, принимая вас здесь. Мне нельзя рисковать, да я и не хочу рисковать — своя безопасность мне дороже вашей.
— Сегодня я не спал ночь, а после утреннего свидания с вами весь день ходил по городу — не имел места, чтобы отдохнуть. — Дасько пытался разжалобить священника.
— А это уже ваше дело, — хладнокровно ответил Иваньо. — Я не касаюсь ваших планов. Каждый сам за себя — таков закон жизни.
— Но если меня арестует на улице ночной патруль? Думаете, я буду молчать о вас?
— Я не идиот, чтобы хоть на минуту допустить такую мысль. Вы назовёте меня сразу. А доказательства, факты? Без них мне ничего не грозит, кроме короткого ареста. Вот если вас найдут здесь, — тогда другое дело.
Дасько понял, что дальше спорить бесполезно. Холодный, эгоистический расчёт двигал помыслами отца Иваньо. Ни о каких человеческих чувствах не могло быть и речи. «Вот мерзавец», — думал Дасько. совершенно забывая, что Иваньо поступает с ним точно так же, как он сам поступил с Кундюком, заботясь о своей безопасности. Иваньо был прав: «каждый сам за себя», — таков был закон жизни всех этих людей.
Стараясь сделать вид, что ничего не произошло, Дасько искусственно беспечным тоном сказал:
— Ладно. Если вы не желаете продлить удовольствие беседы со мной, буду краток.
Шпион на минуту остановился, собираясь с мыслями:
— Империя Гитлера разгромлена. Это ясно для каждого. Ваш ватиканский старец поставил не на того, на кого надо...
— Не судите слишком поверхностно, — прервал Иваньо. — Намерения его святейшества знает только бог.
— Вот об этом я и говорю, — криво усмехнувшись, пожимая плечами, сказал Дасько. — Но, кроме бога, есть ещё кое-кто, не плохо знающий папу римского и его политику. И этот, вернее, эти «кое-кто» уверены, что в Ватикане найдут союзников, несмотря на пламенные молебны, которые возносились католической церковью за победу Гитлера пару лет назад, а может быть, именно благодаря этим молебнам. Союзниками должны быть и мы с вами, отец Иваньо. Мы будем бороться по одну сторону фронта до нашей общей победы. Когда победим, мы выйдем из тёмных убежищ, где вынуждены скрываться сейчас, мы заставим себя бояться, мы будем править — править беспощадно и жестоко. Гитлер был не так глуп, заливая кровью покорённые им страны, и нечего бояться прямо сказать — нам надо итти по проторённой им дороге.
Когда Дасько говорил это, лицо его покрылось багровой краской, губы тряслись, крепко сжатый кулак ударял по колену. Шпион делился своими сокровенными, не раз продуманными мыслями.
— За всё это надо бороться сейчас, — уже овладев собой, более спокойно, продолжал Дасько. — Я не требую от вас ничего особенного. Вы должны быть готовы к тому, чтобы начать действовать в решительную минуту, когда понадобится. Когда придётся действовать — увидим. Единственное, что нужно будет сделать немедля — это начать подбирать нужных людей. Таких людей, на которых вы могли бы положиться, дать им то или иное задание. Подбирать осторожно, обдуманно. Пусть их будет немного, но чтобы они были надёжны, готовы по первому вашему слову к действию. Согласны?
Иваньо молчал, постукивая пальцами о шершавые некрашеные доски табурета. Лицо священника стало ещё более утомлённым и зловещим, чем было в начале разговора.
— Мы с вами служим одним хозяевам... Между прочим, как вас зовут?
— Дасько. Роман Дасько, — торопливо вставил собеседник Иваньо.
— ...одним хозяевам, Дасько, и нам надо выполнять их приказы. Я принимаю ваше предложение. Завтра в двенадцать придёте ко мне в храм. Я сообщу вам, с кем из надёжных людей можно будет связаться в первую очередь.
Дасько думал, что священник протянет ему руку для пожатия. На мгновение казалось, что Иваньо хочет это сделать, но, передумав, он ещё сильнее застучал пальцами по табурету.
— Так, — шумно вздохнул Дасько. — Значит — союз.
Иваньо молча кивнул головой.
— Мне всё-таки надо уходить отсюда?
Иваньо снова молча кивнул, всем своим видом показывая, что разговоры о ночлеге Дасько в этом доме напрасны.
— Каким путём уходить? — спросил Дасько, поняв, что священника не уговорить.
Иваньо поднялся со своей табуретки, выключил электричество. От резко наступившей темноты у Дасько поплыли перед глазами зелёные круги.
Священник прекрасно ориентировался в этой темноте. Дасько услышал его удаляющиеся, уверенные шаги. Скрипнула дверь. Минут через пять Иваньо вернулся и, взяв Дасько за руку, повёл к выходу.
— Вы попадёте в сад, — тихо сказал Иваньо. — Идите прямо по дорожке, упрётесь в забор. Он низкий, перелезете легко и очутитесь на бывшей Бенедиктинской улице, теперь она называется имени Тургенева. Путь к центру города — направо, вниз.
— Позвольте, отец Иваньо, — запротестовал Дасько. — К чему это? Разве я не могу выйти так же, как вошёл? Если даже это и опасно, то человек, перелезающий через забор, подозрителен вдвойне. Может заметить какой-нибудь случайный прохожий.
— Постарайтесь, чтобы не заметил, — сухо ответил Иваньо. — Прохожих на этой улице очень мало, она тихая. А если вы выйдете через парадный ход, вас увидят почти наверняка. Через три дома отсюда стоит военная часть, и солдаты ходят целую ночь. Вас непременно остановят, проверят документы, а то и арестуют.
Дасько ничего не мог возразить.
— Хорошо, — сказал он, спускаясь с заднего крыльца в сад. — Значит, завтра, в двенадцать. Прощайте, отец Иваньо.
Священник пробормотал что-то неразборчивое.
Шаги Дасько замерли в глубине сада, а Иваньо, оставив дверь полуоткрытой, продолжал прислушиваться. Он стоял так минут десять, и, лишь окончательно убедившись, что ночной посетитель убрался благополучно, запер дверь.
Всеволодов говорил, расхаживая по привычке из угла в угол кабинета.
— Чтобы полностью скрыться от нас, враг спрятался в новое логово, — подчеркнул Всеволодов. — Прибыл он сюда с планом активных, наступательных действий. Теперь же, еще ничего не сделав, он перешёл к обороне. Он скрывается, он прежде всего думает о том, чтобы спастись от наших ударов, а выполнение задания своих хозяев отложил в сторону. Но скоро шпион придёт в себя, к нему вернётся часть потерянной наглости, и он будет стараться снова взяться за то дело, которое ему поручено. Наша задача — не только не пропустить момента, когда он приступит к восстановлению старых связей, но и ускорить этот момент. Нам нужно...
Стук в дверь прервал речь полковника.
— Войдите.
— Какой-то старик хочет говорить с вами, товарищ полковник, — доложил дежурный.
— Пригласите его сюда.
Посетителю было лет шестьдесят. Одет он был в поношенный, но аккуратный костюм старинного покроя — такие носили лет сорок тому назад, в руках держал узкополую коричневую шляпу. С порога, только войдя в кабинет, он начал говорить.
— Вот такого начальника мне и надо. А то сидит молодой — у меня сын старше. Я с таким говорить не могу, мне надо серьёзного начальника, который всё обстоятельно послушать и объяснить может. Я сам старый человек и с таким, как я, говорить хочу.
— Садитесь, пожалуйста, — предложил Всеволодов.
Старик сел, положил шляпу на небольшой столик, приставленный к письменному — для телефонов, медленно и важно разгладил длинные, серые «запорожские» усы, не прекращая своей речи.
— А дело у меня, товарищ полковник, такое, что даже я сам в нём разобраться не могу — или то правда, или то нет. Ничего не понятно.
— А вы расскажите, может быть, вместе и разберёмся, — чуть заметно улыбнулся Всеволодов.
— Может и разберёмся, — охотно согласился старик. — Говорят, что ум хорошо, а два — лучше, — Дригу, как человека молодого, посетитель, видимо, игнорировал. — Только тут не два, а может быть, целых двадцать умов надо, чтобы ошибки не дать. Хочу сказать вам для начала, что попов этих униатских да католических я всю жизнь не любил. Ещё как жениться собирался на старухе своей, то прямо и сказал: «В церковь не пойду, хоть ты что хочешь!» Уж она так плакала, и отец мой ругал меня. Таить не буду — в конце концов пришлось пойти. Что поделать, — тогда время такое было, сами знаете. С работы бы выгнали, в полицию бы таскали. А безработных в Кленове и без меня хватало. На любое место, только скажи — сразу десяток прибежит. Вот и пришлось против своей совести итти. В церковь-то я пошёл, а отцу Григорию — священником был в том селе, где моя старуха жила, отец Григорий, — ему и говорю: «Я — неверующий. Атеист, если по-учёному назвать». Он и отвечает: «Мне, — говорит, — плевать. Деньги плати, а в церкви, что скажу, то и делай». Правда, выпивши он в тот час был, да и все они выпить любят, сколько я их ни встречал.
Дрига взглянул на Всеволодова, ожидая, что полковник попросит старика перейти к сути дела — ведь сегодня такое напряжённое утро. Но Всеволодов молчал. Лицо его было спокойно, взгляд, как обычно, внимательный, сосредоточенный. Полковник слушал, ничем не высказывая нетерпения или усталости.
А посетитель тем временем продолжал:
— Все они любят выпить, кроме одного — отца Иваньо, что рядом со мной живёт. Такой тихий поп, что только удивление берёт. Горилки — ни-ни. Насчёт женского пола — тоже. Всё с ребятишками возится, в саду копошится, читает. И поговорить с ним приятно: вежливый, отравы своей религиозной не сеет. Думал я: неужели этот поп не такой, как все, неужели от него вреда нет? Вроде посмотришь — так и есть — человек как человек. А домой от него приду, посижу, мозгами пораскину, и не верю. «Ой, — говорю себе, — Вершило, — это меня звать так — Андрей Вершило, — не верь униатскому попу, все они одним миром мазаны...»
Вершило прервал свой рассказ, вытащил из кармана большой красный платок, вытер им вспотевший лоб.
— Так вот, товарищ полковник, вчера я до ночи в своём саду сидел. Ребятишки у меня яблоки воровать повадились. Днём пусть себе приходят. Я им выберу, дам какое яблоко понравится. Ребёнок, он, сами знаете, вкусное любит. Если с разрешения — я не протестую. А красть — это не порядок, до добра не доведёт такое дело, да и порча дереву. Сижу я, значит, в саду, в самый тёмный угол забрался. Сперва дремать было стал, а потом посмотрел вокруг — такая красота. Ночь тихая, звёзды яркие-яркие. Хорошо и грустно мне стало. Вот, думаю, дед Вершило, всю ты жизнь прожил, а жизни не видал — по чужим людям да по чужим домам скитался. Только теперь счастье пришло, а ты уже стар. Задумался я так, вдруг слышу — шум. А надо вам сказать, что мой сад и сад Иваньо — рядом. Вдруг, значит, слышу шум. Что это, думаю, такое? Вижу я, у попа в доме дверь отворяется, задняя дверь, что в сад ведёт. Хоть темно, а разобрать можно: появляется из дома человек. «До завтра, — говорит. — Ровно в двенадцать буду». И крадётся через сад, да так тихо, осторожно, сразу видно, недобрые дела у них с попом, если так таиться надо. А Иваньо за ним из открытой двери следит. Прошёл этот человек совсем близко от меня, даже дыхание было слышно — тяжело так дышит, сопит. Рассмотрел я его полностью. Роста невысокого, плечи широкие, руки длинные-длинные. Подкрался он к забору, прислушался, потом — раз! — перепрыгнул через забор, и поминай как звали.
Вершило снова вытащил свой платок, но обтирать пот не стал, а только помахал платком в воздухе, как веером.
— Утром пошёл я к знакомому своему — Стёпа такой есть, старшина, в доме напротив живёт. Сверхсрочник по-военному называется, десятый год в армии служит. Боевой парень, орден и три медали имеет. Я ему всё рассказал, а он мне посоветовал, куда сходить. Правильно, думаю, если вам это не нужно, значит, зря я прошагал, а всё равно на совести спокойнее. А, может, думаю, пользу государству принесу. Будет, тогда так, что хоть и стар Вершило, а всё помог армии нашей...
— Правильно, Андрей... По батюшке, как вас?
— Иванович. Иваном моего отца звали.
— ...Андрей Иванович. Хорошо вы сделали, что пришли сюда. Спасибо. — Всеволодов крепко пожал руку старику. — Разговор наш прошу сохранить в секрете.
— Да разве я не понимаю, — кивнул головой Вершило. — Дело военное, язык за зубами надо держать.
Вершило встал, взял со столика свою шляпу и, поклонившись, вышел.
— Вот, Ростислав Петрович, — сказал Всеволодов, когда за стариком закрылась дверь, — где бы враг ни пытался укрыться, зоркие глаза наших помощников увидят бандита и разоблачат его. В этом залог нашей с вами силы, уверенности и победы. Вот благодаря сообщению Вершило можно гораздо быстрее восстановить след, чем я предполагал.
Всеволодов сделал ещё несколько шагов и сел за стол.
— Это не значит, конечно, что мы с вами можем сидеть и ждать, сложа руки. Народ помогает нам, учит нас, а сражаемся мы... Как вы думаете, какое место у них может быть назначено для встречи?
— По моему мнению, — ответил Дрига, — в церкви, где служит Иваньо. Там можно спокойно поговорить со священником, не вызывая подозрения.
— Правильно, — подтвердил Всеволодов. — Связной пункт шпиона перенесён из кабака Тыскива в божий храм. Туда вы и отправитесь...
Около полудня скромно одетый молодой человек вошёл в собор, где отправлял службу отец Иваньо.
После шумной солнечной улицы здесь особенно приятно ощущалась тишина и прохлада. Молящихся было немного. В углу, возле древней иконы, стояла пожилая заплаканная женщина, поближе к алтарю — несколько стариков и старух.
Молодой человек не торопясь огляделся и отошёл в сторону, за колонны. Отсюда Дрига мог наблюдать за всем происходящим в храме, сам оставаясь незамеченным.
Не прошло и получаса, как почти рядом с Дригой опустился на колени, набожно шепча что-то, сутуловатый, приземистый, длиннорукий человек.
Всего каких-нибудь десять дней назад Дрига кинулся бы на врага, схватил его. Так действовал Ростислав на фронте. Но пережитое за время работы в разведке многому научило капитана. Ни один мускул не дрогнул на лице Ростислава. Дрига даже не повернулся в сторону человека, который недавно пытался его убить. Капитан продолжал стоять спокойно, внешне погружённый в свои мысли, безучастный к окружающему.
Это не помешало, однако, Дриге заметить мгновенный взгляд, которым обменялись шпион и появившийся из алтаря Иваньо. Широким движением руки священник перекрестил шпиона. Тот поймал руку Иваньо и поцеловал её. Как ни быстро было движение, а Дрига увидел, что в тот момент, когда шпион подносил к своим губам руку священника для поцелуя, Иваньо передал ему маленькую, сложенную в несколько раз бумажку. Затем Иваньо подошёл к пожилой заплаканной женщине, стоявшей возле иконы.
Дрига увидел всё, что ему нужно было увидеть. Он вышел из собора и, перейдя на другую сторону улицы, стал ждать.
Теперь капитан чувствовал себя так, как это бывало в былые дни, перед боем. Да и действительно Ростиславу предстояло выдержать опасную схватку...
Дасько появился на улице. Бросив несколько осторожных взглядов по сторонам, он повернул направо, к парку.
Дасько чувствовал себя совершенно обессиленным. Двое суток он не спал — первую ночь бродил по улицам, спасаясь от преследования, вторую — просидел в зале ожидания вокзала.
Ноги Романа подкашивались, он думал только об одном — где-нибудь упасть и заснуть. Но если бы это случилось, он бы привлёк к себе внимание. Значит, надо итти. В парке удастся подремать, сидя на скамейке, хоть как-нибудь дотянуть время до вечера. Вечером Дасько рассчитывал найти приют у старого знакомого.
Дрига сделал знак своему товарищу, который охранял другой выход из собора, и они вместе на некотором расстоянии последовали за Дасько.
На площади перед Ратушей отряд пионеров, весело перекликаясь, ждал, когда пройдёт автомобиль, чтобы перебежать улицу. Ребячьи голоса, звонкие и радостные, вырывались из уличного шума, разносились далеко-далеко.
Дасько обратил внимание на ребячью стайку. В памяти мелькнуло давнее воспоминание — пятнадцатилетний мальчишка, арестованный эсэсовским патрулем за то, что ночью расклеивал на улице листовки с призывом бить немецко-фашистских оккупантов. Листовки были написаны аккуратным детским почерком со сползающими вниз концами строк и тщательно стёртыми резинкой следами клякс.
Вслед за мальчиком арестовали его отца и мать. На допросе отец паренька, слесарь, плюнул Дасько в лицо. При воспоминании об этом Дасько сжал кулаки. Злоба, которая никогда не утихала в его сердце, вспыхнула с новой силой. «Эти, когда вырастут, будут такими же», — подумал он.
Вот и парк — весёлый, солнечный. Гуляющие, дети, носившиеся во весь дух по аллеям, раздражали Дасько. Он забился в самый дальний угол, где почти никого не было, сел на скамейку, развернул записку Иваньо.
«Пока могу сообщить только об одном подходящем человеке. К сожалению, не знаю номер его дома, но вы найдёте легко — на улице Ператского, сразу за бывшим заводом Гроттара, угловой дом, квартира два, во дворе, направо, первый этаж. Спросить Войтека Леонтковского. Скажете, что пришли от меня».
— Вот дурак, — пробормотал Дасько. — Где я найду этот бывший завод? Как он называется сейчас?
Но делать было нечего. «Спрошу у кого-нибудь», — решил Роман.
Откинувшись на спинку скамьи, Дасько чутко, неспокойно задремал.
Оставив своего товарища наблюдать за шпионом, Дрига отправился к Всеволодову.
Полковник сидел у себя за столом и писал. По довольному лицу Дриги Всеволодов сразу догадался, что капитану удалось добиться успеха.
— Как дела? — спросил Всеволодов, откладывая в сторону блестящую, сделанную из пластмассы ручку. — Порядок?
— Так точно, товарищ полковник, — весело отвечал Дрига. — Сейчас он сидит в парке, отдыхает.
— Под наблюдением?
— Так точно.
— Пора кончать, капитан, с этим субъектом. Почти всё, что требовалось, мы установили. Сегодня вечером при любых обстоятельствах он должен быть арестован.
— Слушаюсь.
— Взять его надо живым. Впрочем, если он увидит, что проиграл, то сам сдастся живым. Но надо гарантировать себя от каких-либо выходок с его стороны — тип отчаянный и сумеет использовать любую вашу ошибку.
— Слушаюсь! — Дрига отдал честь, повернулся и вышел. Всеволодов посмотрел ему вслед ласково и задумчиво. С каждым днём он всё больше привязывался к этому молодому офицеру.
Ростислав сегодня был в особенно приподнятом настроении. Вчера произошло окончательное объяснение между ним и Стефой.
То, что пережила Стефа после ранения Василя, открыло перед ней её чувства к этому человеку — чувства, в которых она до тех пор не могла дать себе отчёта. Пережив неуверенность, сомнения, оказавшиеся напрасными, Стефа поняла свою любовь. Впервые пришла любовь к Стефе, и, узнав её, девушка прониклась непонятным беспокойством, тревогой за то большое, незнакомое, что вторглось в её жизнь. Против своей воли, даже не понимая, что с ней творится, Стефа безотчётно сторонилась Василя, присматривалась к нему издали, как бы проверяя самоё себя.
Дрига не мог понять причины наступившей внезапно холодности в их отношениях, отчуждённости в поведении Стефы, сердился, недоумевал — думал, может быть, он чем-нибудь обидел девушку. Сейчас, когда они виделись мало, разговаривали урывками о всяких будничных, неинтересных вещах, Ростислав особенно остро понял, как много значит для него Стефа, как привык он каждый день, каждый час ощущать её дружбу, слышать тот неслышный разговор, который начался во время памятной прогулки на Княжью гору. И Дрига, чуждый хитростей, уловок, открытый, прямой, решил поговорить со Стефой на чистоту, выяснить происшедшее между ними недоразумение.
«А может и недоразумения никакого не было, — говорил себе иногда Дрига. — Что я для неё — хороший знакомый, и всё...» «Нет, объясниться всё же надо, — приходило новое решение. — Она на меня за что-то сердится. При первом же удобном случае объяснюсь», — твёрдо сказал себе Дрига.
Удобный случай представился вчера вечером.
Они сидели в столовой: Михаил, Ростислав, Стефа и «завернувший на огонёк», как он объяснил, Антон. После того как все подозрения относительно соседа Гнатышиных были рассеяны, Антон очень подружился с ним. Особенно сблизила их общая страсть к шахматам. Случалось, они проводили за доской по нескольку часов, причём Кованьский постоянно проигрывал, сердился, по-детски надувая губы, и оправдывался:
— Моя беда, что вы теорию знаете, а я нет. Вот обождите, возьму учебник шахматной игры, вызубрю от корки до корки, тогда вам против меня не устоять.
Михаил, а за ним остальные подтрунивали над Антоном, говорили, что он играет «как Чигорин в детстве». «А Чигорин, — пояснял Михаил, неизвестно откуда почерпнувший эти сведения, — стал играть только в двадцать пять лет».
В этот вечер Антон с Дригой уже расставили фигуры на доске, но Кованьский не торопился начинать — он увлёкся разговором с Михаилом. В депо токарь Николай Ключко применил новый способ обточки поршневых колец, позволяющий в три раза сократить срок выполнения этой операции. Как всегда, нашлись сторонники нового метода, нашлись и противники его. Антон принадлежал к первым и тщательно изучал приёмы работы Ключко, готовясь использовать их на своём станке. Об этом он рассказывал Михаилу, который только слышал о Ключко, но не знал еще, в чём суть дела.
— Есть у тебя бумага и карандаш? — спросил Антон. — Я начерчу, и ты сразу поймёшь.
— Есть и то и другое, — ответил Гнатышин. — У Стефы в комнате.
— Пойдём туда, на чертеже будет всё ясно.
Они вышли.
Стефа и Ростислав остались одни. Дрига почувствовал, что настало самое подходящее время поговорить с девушкой о том, что его тревожило.
В эти дни Ростислав несколько раз обдумывал, с чего начать беседу, приготовил целые фразы, но сейчас они вылетели из головы, он никак не мог вспомнить ни одной из них и молчал, прислушиваясь к стуку собственного сердца.
Молчала и Стефа. Взглянув на взволнованное лицо Василя, она поняла, о чём он заговорит. На душе у неё стало весело и чуть-чуть страшно: начнётся разговор, от которого, может быть, зависит вся её дальнейшая жизнь.
— Стефа, — чуть запинаясь, проговорил Дрига. — Отчего вы на меня сердитесь?
Стефа ответила не сразу. Она тоже не знала, что сказать, мысли её смешались и приготовленная фраза забылась, а вместо неё пришла другая — внезапная, искренняя.
— Да разве я могу на вас сердиться?
Больше между ними не было произнесено ни слова, и этими двумя фразами было сказано всё, что они хотели, всё, что было нужно для того, чтобы понять друг друга до конца.
Дрига смотрел в лучистые, сияющие открытой радостью глаза девушки, и не мог оторвать взгляда. Он взял стефину руку в свою. От неловкого движения Стефа локтем столкнула со стола чайную ложку, но ни Ростислав, ни девушка не услышали её дребезжания, продолжали смотреть друг на друга, а Дрига в это время крепко-крепко сжимал руку Стефы. Он отпустил её только тогда, когда из соседней комнаты послышались голоса и в столовую вошли Михаил с Антоном.
Остаток вечера Стефа и Ростислав молчали. Они сидели рядом, невпопад отвечая на вопросы собеседников.
Когда проводили Кованьского и все разошлись по комнатам, Дрига долго не мог заснуть. В темноте он продолжал мысленно ощущать на своём лице ласковый взгляд девушки, в своей руке — мягкое пожатие её руки.
Утром Стефа как бы невзначай вышла в коридор, когда там, уходя, надевал пальто Ростислав. Дрига был уверен, что она выйдет, и нарочно одевался медленно, прислушиваясь, не раздадутся ли в столовой знакомые лёгкие шаги.
— До свидания, — сказала девушка. — Приходи скорей.
Впервые она обратилась к Ростиславу на «ты», и это «приходи» глубоко отдалось в сердце Дриги. Он хотел ответить ей, но слова — такие, как ему хотелось, выражающие всё его чувство, необычно яркие, — никак не удавалось подобрать, и он не знал, что сказать. Простившись, Стефа убежала в свою комнату. Тотчас же оттуда донёсся её звонкий голос, распевающий веселую мелодию.
Эта мелодия весь день не оставляла Ростислава — слышалась в такте шагов, в музыке радио. Сам того не замечая, Дрига машинально несколько раз начинал напевать её.
Ростислав вспомнил о книге, которую ему дал почитать Всеволодов, — воспоминаниях одного видного американского контрразведчика. «Когда я соприкоснулся с этим миром — миром предательства, убийств, интриг, — писал автор книги, — я понял, что сам больше никогда не смогу верить в человека, в его добрые намерения и помыслы, в дружбу, в честность».
«Какая чушь», думал Дрига. Ему тоже пришлось узнать подлость, козни преступников, измерить глубину падения растленной души. Но это не нарушило его веры в человека — в настоящего Человека, потому что те, с кем боролся Дрига, не имели права называться людьми. Дружба, любовь, верность, честность стали ещё дороже для Дриги, он ещё больше верил в красоту человеческого характера — ведь он видел все эти черты в своих друзьях, а друзьями капитана разведки Ростислава Дриги являлись все советские люди. Его враги, стоящие по ту сторону чести и совести, были уродами, порождёнными социальным строем, уходящим в прошлое. Они вышли из прошлого, и руками, судорожно коченеющими от ненависти к новому, светлому, цеплялись за прошлое, а жизнь — непобедимая, беспощадная ко всему отжившему, отметала их в сторону, чтобы превратить в ничто...
От былой самоуверенности, с которой Дасько ехал на советскую территорию, не осталось следа. Инстинктом шпиона с многолетним «стажем» он чувствовал неминуемую близость провала. Когда Дасько начинал обдумывать и вспоминать всё происшедшее за это время, то как будто ничего особенно тревожного, за исключением ночного преследования, обнаружить не мог. И всё же страх охватывал Дасько всё больше и больше. Когда Дасько был в Америке, во время первой мировой войны, он знал: доллары и ловкость всегда помогут. Хорошая порция долларов могла побудить не только постороннего человека, но, и сыщика «не заметить» шпиона.
Здесь же всё было по-другому. Ни откуда, ни от кого шпион не мог ждать помощи, ничто не могло спасти его в трудную минуту. Кундюк, Тыскив, даже Иваньо в счёт не шли. Они были такими же отверженными, как сам Дасько, обманом и лицемерием скрывавшими свои подлинные мысли. У каждого из них в душе горела злоба, а рядом с нею — ужас. Ужас перед прошлым, настоящим и, самое главное, перед будущим.
Дасько не отличался тонкой душевной организацией. Чувства его были грубы, несмотря на внешнюю, выработанную многолетней привычкой к интригам, быстроту решений. И Дасько не мог дать себе отчёта в том, что делается у него на душе. Он понимал только, что «работать» в Кленове труднее, чем в любом из не советских городов, где ему пришлось бывать. Страх, ещё непонятный ему самому, но уже ставший сильным фактором в сознании Дасько, порождал у когда-то самоуверенного и наглого шпиона неуверенность, колебания, а это приводило к необдуманным решениям и ошибкам.
Одной из таких ошибок стало посещение Дасько Ярослава Бабия — кленовского художника, которого Дасько знал с детских лет. Они были земляками, выросли в одном селе, начинали учиться в одной школе.
Мысль посетить Бабия родилась у Дасько внезапно, когда он, проходя по улице, увидел в витрине художественного магазина картину, подписанную знакомым, хотя почти полузабытым именем.
«Может быть, он укроет меня, — подумал Дасько. — Тогда не придётся искать этот завод, который указал Иваньо. А через несколько дней пойду снова к попу и узнаю другие адреса».
Дасько сидел почти без движения на облюбованной скамье в парке до самых сумерек. Только когда стемнело, он встал.
Солнечные людные улицы раздражали Дасько. Ему казалось, что прохожие смотрят на него особенно пристально, оглядываются вслед. В каждом встречном он чувствовал врага.
Ночью настроение Дасько менялось. Никем не замеченный и невидимый, как он считал, шпион скользил по улицам, стараясь держаться ближе к стенам домов, избегая перекрестков, быстро пробегая освещённые места.
До квартиры Бабия пришлось итти с полчаса. Бабий жил на одном и том же месте лет двадцать. Дасько несколько раз бывал у него раньше и сейчас сразу нашёл квартиру художника.
Квартира Бабия помещалась на первом этаже. Распахнутые окна её были прикрыты большими, хотя и не плотными занавесками. Дасько прислушался. Голосов в комнатах не слышно. По всей вероятности, Ярослав один.
На стук Дасько дверь отворил сам художник. Секунду он вглядывался, не узнавая ночного гостя, а узнав, дружески протянул Дасько обе руки и ввёл его в столовую.
— Очень рад, что ты заглянул ко мне, — сказал Бабий.
Дасько не ответил. Он вглядывался в Ярослава, стараясь разгадать, что он за человек теперь, как изменился его характер и взгляды за то время, что они не виделись.
Бабий был высокий, худой, с утомлённым и бледным лицом. Он казался старше своих лет из-за совершенно седых волос. Поседел художник за один день — 22 июня 1941 года, когда фашистская бомба убила его жену и двух дочерей.
Издалека Бабий казался старым, осунувшимся, поблекшим человеком. Но это впечатление сейчас же исчезало, стоило лишь подойти к нему поближе и заглянуть в глаза. Окружённые сетью мелких морщинок, как у большинства людей, которым часто приходится напрягать зрение, они выглядели необычно молодо под шапкой седых волос, говорили о пылком, неугомонном характере. Таков и был Ярослав Бабий в действительности. Он никогда не сидел без дела, не уединялся в своей мастерской. Маленькая квартира художника с утра до вечера пустовала, а её хозяин уезжал куда-нибудь на завод — делать эскизы к картине о кленовских стахановцах, вместе с молодёжью — своими учениками — бродил по городу, отыскивая и зарисовывая живописные уголки, на недели отправлялся в село и там жил. Кипучая энергия Ярослава вошла в поговорку среди его друзей, а друзей у Бабия было много.
Усадив гостя, Ярослав в свою очередь бросил несколько внимательных взглядов на Курепу — Бабий не знал, что сейчас этот человек носит другую фамилию.
Сказать по правде, Ярослав никогда не относился с симпатией к Курепе. Ещё в те годы, когда Курепа учился в университете, ходили тёмные слухи о его связях с австрийской полицией. Некоторые из общих знакомых Бабия и Курепы утверждали даже, что сын лавочника выдавал жандармам прогрессивно настроенных студентов. Бабий не верил этим слухам. Но всё же в глубине души у него осталась безотчётная неприязнь к Курепе.
— Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз! — улыбаясь, сказал Дасько.
При виде этой улыбки — кривой, явно неискренней, в душе Бабия поднялась прежняя неприязнь. Пересиливая себя, он ответил:
— Да, много. — Бабий не знал, с чего начать разговор, и обрадовался теме, предложенной собеседником. — Ты изменился, постарел.
— А ты, думаешь, нет? — воскликнул Дасько фамильярно шутливым тоном. — Годы не красят.
— Не красят, — подтвердил художник. — Годы и горе.
Глаза Бабия, мгновенно выражавшие каждый оттенок мысли, стали грустными.
— Горя много, — не замедлил подхватить Дасько. — На всей нашей земле горе.
— На всей нашей земле? — удивился Бабий. — Вот с этим я не соглашусь. Наоборот, — посмотри, как быстро восстанавливается всё, что было разрушено войной. А будет еще лучше.
Говоря, художник сразу оживился. Грусти как не бывало в его глазах, они блестели совсем юношеским задором. Ярослав придвинулся ближе к Курепе и быстро, как бы боясь, что его прервут, стал рассказывать.
— Вчера только я вернулся из нашего села. Знаешь, что там делается? Колхоз хотят организовать. Да, да, колхоз! — на всю комнату воскликнул Бабий таким тоном, как будто приглашал собеседника разделить его радость. — Это в нашем-то селе, где из века в век из бедности не выходили, где за клочок земли были готовы друг друга убить. Разве это не здорово!.. И планы у них какие! Я с молодым Василишиным встретился — сыном того Василишина, которого в тридцатом году жандарм шашкой зарубил. Впрочем, ты тогда где-то за границей путешествовал и не знаешь. Так этот Василишин мне говорит: «Электричество во все хаты проведём. Молочную ферму организуем. Пруд выроем». Вот, брат, какая жизнь пришла, а ты говоришь — горе. Это говорят те, кто хотел бы вернуться к временам Франца-Иосифа или маршала Пилсудского, чтобы были холопы и были паны, пекущиеся об интересах народа. Помним мы, как они пеклись! Спроси у крестьян, они тебе скажут своё мнение на этот счёт.
— Может быть. Я не знаю, — уклончиво ответил Дасько. — Я ведь никогда особенно не интересовался политикой.
— Разве? А мне помнится, что в прежние времена ты активно участвовал в политических кружках.
Дасько почувствовал, что совершил промах.
— Когда это было! — с натянуто добродушной улыбкой воскликнул он. — Молодость, молодость! Кто не мечтает в молодости переделать по-своему мир!
— Со мной происходит обратное, — тихо засмеявшись, сказал Бабий. — В молодости мне казалось, что политика — не дело художника, что я, человек искусства, должен быть далёк от будничных интересов «толпы», — это слово Ярослав иронически подчеркнул, — и лишь теперь я понял, как ошибался, теперь нашёл своё место в жизни. Но я особенно не виню себя за прошлое: ведь меня таким воспитывали — профессора в художественной академии, маститые мэтры в своих книгах, политики в своих речах. Не легко было найти правду.
— Что же тебе помогло найти её?
— Народ, товарищи, с которыми я встретился на войне. Когда я говорил с художниками, солдатами, рабочими, когда я видел города, где все — от ребят до стариков — работали для фронта, когда я почувствовал, что моё искусство может быть нужным и полезным народу, я понял, что так жить, как я жил до сих пор, нельзя. Я стал артиллерийским офицером и, знаешь, с этого дня начался мой путь как художника... Ну, а ты? Где ты был все эти годы? Последний раз мы виделись с тобой, кажется, в тридцать пятом году. Ты приехал тогда из-за границы, из Чехословакии?
— Да. Потом я отправился на Волынь учительствовать.
— Где?
— В... — Дасько секунду колебался прежде чем ответить, потом назвал первый пришедший на ум город. Курепа был слишком утомлён, разбит неудачами, чтобы следить за собой так же строго, как всегда. — В Горохове.
— В Горохове? Позволь, позволь. Ведь я был там в тридцать седьмом году! Я не мог найти работу здесь, а в Гороховской школе мне предложили место учителя рисования. Правда, когда я приехал, оно было уже занято, но тебя я не видел.
— Я... наверно, отлучался куда-нибудь, — смешавшись, ответил Дасько. — Конечно, отлучался. Ты в каком месяце был там?
— В декабре.
— Видишь, я как раз уезжал в эта время.
«Странно, — подумал Бабий. — Я познакомился со всеми педагогами в Гороховской школе. Тут что-то не то». С этого момента в душу художника начало закрадываться подозрение — еще очень неопределённое, неясное, но всё же подозрение.
— Там, в Горохове тебя застала война? — спросил Ярослав.
— Да. — Дасько думал о том, как переменить тему разговора, оказавшуюся слишком скользкой. — Ты сейчас работаешь над какой-нибудь новой картиной? — Дасько задал этот вопрос умышленно: ведь самая неистощимая и... приятная тема беседы для художника — это о его произведениях.
Бабий почувствовал намерение Дасько отвести разговор в сторону.
— Начал... Только вот времени не хватает. Двадцать четыре часа в сутках, а мало, — искренне пожаловался Бабий, как будто в силах его гостя было продлить сутки. — Так ты не досказал, что с тобой было во время войны.
— Остался там, где жил, — с неохотой проговорил Дасько. — Куда мне было ехать — одинокому. С фашистами, конечно, не сотрудничал. Преподавал в школе — и всё.
— Преподавал по программам, составленным в Берлине? — в упор спросил Бабий.
— Ну, Ярослав, зачем ты так говоришь, — поморщился Дасько. — Это хорошо где-нибудь на митинге. Я преподавал математику — абсолютно аполитичную науку.
Нервное напряжение последних дней, злость, сознание своего одиночества среди тысяч и тысяч враждебных ему людей заставляли Дасько всё больше и больше терять самообладание. Он всегда считал Бабия человеком далёким от «житейской суеты», замкнувшимся в искусство, и, что самое главное, — мягким, уступчивым, неспособным на решительные действия. Поэтому-то Дасько и направился сюда, к Бабию, в надежде на спокойное убежище.
— Ещё немного и ты начнёшь видеть в своём друге преступника, — Дасько постарался вложить в эти слова как можно больше беспечности и сарказма.
— Нет, зачем же, — неопределённым тоном ответил Бабий. — Просто мне интересно знать, как сложилась твоя судьба.
— Ты мне не веришь. Но чтобы у тебя не осталось никаких сомнений — вот мои документы. Возьми проверь их, раз у тебя хватает совести думать плохое о человеке, которого знаешь с детства.
Вся эта тирада была хорошо обдумана. Дасько рассчитывал, что Бабий — деликатный, нерешительный, каким его всегда знал Дасько, смутится, начнёт извиняться, полностью поверит своему собеседнику. Смотреть документы он, конечно, не станет.
Театральным жестом Дасько вынул из кармана паспорт и швырнул на стол. От резкого движения потрёпанная зеленовато-серая книжечка раскрылась. Стала видна фотография владельца паспорта на первой странице и его фамилия: «Роман Дмитриевич Дасько».
Почти в ту же секунду Дасько, как бы вне себя от гнева, схватил паспорт со стола и, потрясая им чуть ли не у самого носа Бабия, хрипло, возмущённо воскликнул:
— Вот, смотри, вот паспорт!
Рука Дасько дрожала. «Видел или не видел он фамилию в паспорте? — думал шпион. — Ведь он меня знает как Курепу».
Как ни быстро убрал Дасько паспорт, но художник успел прочитать, что там стоит вымышленная фамилия.
«Теперь всё ясно, — сказал себе Бабий. — Ясно».
Бабий молчал. Дасько стоял перед ним, с паспортом в руке.
— Хорошо, хорошо, — сказал художник. — Спрячь свои документы. Они никому не нужны.
«Видел или не видел?» — не оставляла Дасько настойчивая мысль.
— Ты меня прости, Ярослав, но обидно, когда ты, — понимаешь, ты! — выражаешь мне недоверие.
Художник потер ладонью лоб, как бы обдумывая какое-то решение.
— Ладно. Оставим это. Ты давно приехал в Кленов?
— Недавно. Думаю устроиться здесь в какой-нибудь из школ.
— Что же, это не плохо. А где ты живешь?
— Пока нигде. Если бы ты был так любезен, Ярослав...
— Что?
— Не разрешишь ли переночевать у тебя сегодня?
«Завтра рано утром уйду, — думал Дасько, — и больше не вернусь сюда, ну его к чёрту. Видел он или не видел фамилию в паспорте?»
При этих словах художник заметно повеселел.
— Пожалуйста, пожалуйста, — быстро ответил он. — Свободная комната у меня есть, кровать тоже найдём.
Этим Бабий в свою очередь совершил ошибку.
«Что он так обрадовался, когда я попросился ночевать? — подумал Дасько. — Видел, — мелькнула у него тревожная мысль. — Хочет задержать у себя до завтра».
Заметив смущение Дасько, Бабий понял свою оплошность.
— Только матраца у меня нет, боюсь, неудобно тебе будет. Если имеешь на примете ночлег комфортабельнее, выбирай. — Ярослав говорил спокойно, безразличным тоном.
«Не видел», — подумал Дасько.
— Да я человек неприхотливый, — сказал шпион. — Солдатом хоть и не был, а по-солдатски — где угодно могу спать.
— Если так — милости просим, — ответил Бабий, и снова в его голосе послышалось что-то, вызвавшее тревогу у Дасько.
«Видел. Дай-ка я проверю».
— Знаешь что, — Дасько встал со стула, — тут неподалёку есть одни знакомые, я у них оставил свои вещи. Схожу за ними и через четверть часа вернусь.
— Я провожу тебя, — тоже вставая, предложил Бабий.
— Зачем же тебя затруднять, я сам.
«Видел, видел, — стучало в висках Дасько. — Не хочет меня отпустить».
— Ничего, ничего. Какое тут затруднение! У меня есть бутылочка — ликёр ещё от Бачевского[72], выпьем, закусим и пойдём. — Не дав Роману сказать ни слова, художник быстро вышел в соседнюю комнату.
«Что он задумал?» — пробормотал про себя Дасько.
Ступая на носках, осторожно, неслышно, шпион подошёл к двери, за которой скрылся Бабий. Прислушавшись, Дасько уловил лёгкий шелест бумаги. Нагнувшись, он поглядел в замочную скважину.
Бабий стоял возле телефона, быстро перелистывая небольшую книжку — очевидно, искал в справочнике нужный номер.
Дасько понял, что игра проиграна. Надо снять маску.
Понял это и художник, когда его ночной гость рывком распахнул дверь и вошёл в комнату.
— Славцю[73], — первым заговорил Дасько. — Что ты хочешь делать?
Бабий посмотрел в глаза Дасько и, не колеблясь, ответил:
— Сообщить органам государственной безопасности, что у меня сидит подозрительный тип.
— Как ты можешь! Ведь мы оба с тобой украинцы, земляки. Зачем ты хочешь выдать меня!
Голос Дасько звучал мягко, нежно, грустно. Левую руку Дасько положил на телефон, правой нащупывал в кармане рукоятку пистолета.
— Украинцы, земляки! — насмешливо повторил Бабий. — Когда я был под Сталинградом, мы — украинцы, сидели в одном окопе с русскими, грузинами, казахами. Разговаривали между собой на том языке, на котором говорил Лёнин, говорит Сталин, вместе сражались за советскую власть. А на каком наречии объяснялся ты тогда? На гитлеровском, скорее всего! Ты не украинец, ты не смеешь называть себя так!
— Мы выросли вместе, Славцю, — придвигаясь ближе к Бабию, сказал Дасько. Он уже решил покончить с художником, пусть это было и рискованно. Но уговорить Ярослава, Дасько это понял, не удастся.
— Да, вместе. Я пас коров твоего отца. Я не мог пойти в школу потому, что твой отец не уплатил нам денег за то, что мы целыми днями гнули спину на его поле. Ты и поповский сынок избирали нас мишенью для своих острот и издевательств. Хотя мы и родились в одном селе, но мы всегда были разными украинцами, Курепа. И ты это называешь расти вместе?.. Убери руку с телефона!
Бабий оттолкнул Дасько и снял трубку.
Художник, несмотря на свою открытую и доверчивую натуру, вовсе не был излишне беспечным человеком. Уголком глаза Ярослав всё время следил за Дасько, опасаясь какого-нибудь подвоха с его стороны. И когда Роман выхватил пистолет из кармана, Бабий успел увернуться. Удар тяжёлой рукоятки пришёлся не по голове, как рассчитывал Дасько, а по плечу художника.
— Вот теперь ты заговорил по-настоящему, — сквозь зубы произнёс Ярослав и, схватив Дасько, повалил его на пол. Бабий был силён, в своё время он усиленно занимался спортом и сейчас надеялся, что ему удастся справиться со шпионом один на один. Впрочем, если бы художник и стал звать на помощь, то никто бы не отозвался — в маленьком особняке они были одни. Верхний этаж пустовал с начала войны.
Несколько минут продолжалась борьба. Противники катались по полу, опрокидывая и ломая мебель.
Дасько пытался освободиться. Бабий — отнять оружие. Если бы ему удалось это сделать, художник под угрозой пистолета заставил бы шпиона сдаться.
Надеясь на свою силу, Бабий не подумал о том, что он ранен первым ударом Дасько. А рука художника отказывалась служить — удар был жестоким. Дасько воспользовался этим, оттолкнул Ярослава, разорвал занавеску и выпрыгнул в окно.
Из тени, падающей от дерева, к нему бросился человек. Дасько выстрелил, но промахнулся. Сделав ещё несколько выстрелов, Дасько побежал вдоль по улице.
Бабий поднялся с пола и подошёл к окну, когда Дасько уже скрылся в темноте. Художник выскочил тоже через окно, прямо на цветочную клумбу. Он хотел бежать вслед за Дасько, но кто-то сильный остановил Ярослава и незнакомый негромкий голос спросил:
— Что у вас здесь произошло?
— Держите его! — задыхаясь от волнения, выкрикнул Бабий. — Держите! Это преступник!
— А... — флегматично протянул незнакомец. — Задержим, задержим. Вам же советую вернуться домой и вызвать врача. Я вижу, у вас сильно ранено плечо. Кровь выступила сквозь рубашку.
Вернувшись от Всеволодова в парк, Дрига нашёл своего товарища на том же месте, где оставил. Вдвоём они продолжали вести наблюдение за шпионом и проследили Дасько до квартиры художника.
Капитан решил арестовать Дасько сразу же, как тот выйдет на улицу, чтобы не подымать излишней суматохи в доме. К тому же в незнакомой для Дриги и знакомой для Дасько квартире у шпиона было больше шансов на сопротивление.
Но дальнейшие события развернулись совершенно неожиданно для Дриги, как, впрочем, и для всех участников этих событий.
Сквозь открытое окно капитан услышал возбуждённые голоса, шум падающих стульев и почти сразу же после этого увидел выпрыгивающего в окно шпиона. Товарищ Дриги хотел задержать Дасько, но преступник начал стрельбу и попытался скрыться.
Дрига приказал вести преследование.
Проще всего было организовать настоящую погоню и уничтожить бандита. На это капитан не мог согласиться, помня слова Всеволодова о том, что преступника надо взять живым. Из показаний арестованных: Тыскива, Кундюка, Иваньо и других, Дрига знал все места, где может шпион попытаться найти убежище. Там его будут ждать помощники Дриги, а сам капитан был уверен, что настигнет преступника еще до того, как он успеет добраться до какого-нибудь своего логова...
Дасько бежал изо всех сил. Он и не подумал о возможности засесть где-нибудь в надёжном месте и оказать вооруженное сопротивление. Ведь это значило в конце концов или сдаться, или пустить себе пулю в лоб. А Дасько хотел жить. Жить во что бы то ни стало, сохранить свою жизнь любой ценой.
Шпион был потрясён неудачей. Он никак не мог предполагать, что Бабий будет пытаться задержать его, да ещё и начнёт с ним борьбу. Всю свою жизнь Дасько действовал из-за угла, едва ли не впервые ему пришлось вступить в открытую схватку, и к этому шпион был менее всего подготовлен. Такой оборот дела никак не входил в его планы и намерения.
«Неужели я перестал понимать людей? — рассуждал сам с собой Дасько, шагая по тёмной, безлюдной улице. — Здесь всё по-другому, чем бывало у меня раньше».
Раздумывая о происшедшем, Дасько пришёл к твёрдому убеждению: с него довольно, надо бежать отсюда. Своя шкура дороже дурацких планов этого мистера, обещавшего хорошо платить, но ни словом не обмолвившегося о трудностях обстановки. Надо сматывать удочки. Дасько предполагал, что ему удастся вернуться в консульство, откуда он направился «на дело», а там найдут удобный способ посадить его на пароход, уходящий за границу. Будь что будет — новые хозяева Дасько, конечно, очень и очень неласково встретят шпиона, не выполнившего задания, но всё-таки он сохранит себя. Как-нибудь удастся с ними договориться.
Дасько не знал, что и эта дорога для него закрыта.
В один из дней, еще тогда, когда Дасько только появился в Кленове и был полон самых радужных надежд, в консульстве, предоставлявшем в свое время шпиону приют, произошел знаменательный разговор.
Поздно вечером консул, возвратившись из поездки в город, прошел к себе в кабинет и вызвал одного из сотрудников — молодого человека, которого все его коллеги характеризовали как «подающего большие надежды». Эти «большие надежды» основывались на том, что молодой человек неплохо знал русский язык и, как он утверждал сам, характер и обычаи русской нации. Должность в консульстве молодой человек занимал незначительную, но консул, по всем признакам, выделял его из числа остальных сотрудников и, кажется, даже побаивался своего подчиненного.
Войдя в кабинет, «подающий большие надежды» молодой человек молча приблизился к письменному столу, за которым сидел консул, и бросил на своего шефа вопросительный взгляд.
— Вы помните субъекта, которого недавно послали в Кленов? — спросил консул.
Молодой человек кивнул головой.
— Сегодня меня, между прочим, — консул с ядовитой иронией подчеркнул слова «между прочим», — спросили, не знаю ли я, где находится сотрудник ЮНРРА, прибывший на пароходе «Нанси Роллер» и посетивший наше консульство.
По лицу молодого человека пробежала тень тревоги.
— Что же вы ответили? — быстро спросил он.
— Что! Что! — консул раздраженно отшвырнул в сторону подвернувшийся под руку костяной нож для разрезания бумаги. — Я мог ответить только одно: не знаю, о ком идет речь. Ведь ясно — этого мерзавца выследила, а скорее всего уже арестовала советская контрразведка и теперь хочет доказать его связь с нами.
— Да, вы правы, — согласился молодой человек. — Но надо сделать всё, чтобы их план не удался, иначе произойдет непоправимый скандал. Наша с вами карьера этим скандалом кончится.
— Знаю не хуже вас. А что если тому типу удастся всё же ускользнуть от контрразведчиков? Он обязательно явится сюда. Больше ему деться некуда.
В глазах «подающего надежды» молодого человека замелькали огни злобы.
— Мы его выдадим советским властям и тем отведем от себя подозрение.
— Он разболтает всё, — возразил консул.
— Будем отвергать. Заявим, что это гитлеровский провокатор и пусть попробуют доказать обратное.
— Да, — консул утвердительно стукнул кулаком по столу. — Это самый лучший, более того — единственный выход из положения...
Вот почему Дасько, так спешивший вернуться в консульство, спешил навстречу своему неминуемому поражению, сам шёл по пути, приготовленному для него полковником Всеволодовым.
Но пока еще Дасько находился в Кленове, он не знал и не мог знать, что Всеволодов сумел предусмотреть все его возможные ходы. Пока еще Дасько думал о том, чтобы подыскать приют и ночлег до отхода поезда.
К Кундюку Дасько итти не мог, к священнику и Тыскиву — тоже, не без основания опасаясь, что там ждёт засада.
«Что за скотина этот поп, не мог дать точного адреса. Теперь изволь искать! На улице Ператского, сразу за бывшим заводом Гроттара. И улица-то теперь называется по-другому. А где этот завод, как его найти?» — погружённый в такие мысли, проклиная Иваньо, Дасько шагал всё быстрее и быстрее. Он всё же надеялся расспросить о заводе кого-либо из встречных.
Уже давно пробило полночь, и прохожих в этом отдалённом от центра рабочем районе не было. Только дойдя почти до конца улицы, Дасько увидел на противоположном тротуаре паренька лет восемнадцати, направлявшегося навстречу ему. Вероятно, он шёл на завод или возвращался с вечерней смены. Он был в чёрной спецовке, в таком же чёрном картузе с низко опущенным на лоб козырьком, скрывавшим часть лица.
— Эй, послушай! — крикнул Дасько.
— Ну, что? — сердито ответил парень, останавливаясь. В его голосе сквозило явное неудовольствие этим не слишком-то вежливым обращением.
Дасько понял, что сделал оплошность, и продолжал говорить гораздо мягче, почти заискивающе:
— Не знаешь, где бывший завод Гроттара?
— Бывший завод Гроттара? — глаза парня насторожённо блеснули из-под низко опущенного на лоб козырька. — А зачем он вам?
Голос рабочего был строг и серьёзен. Дасько почувствовал замешательство. Такого вопроса он никак не ожидал.
— У меня там товарищ работает, — сказал Дасько. — Встретить его нужно. Я приезжий.
— Приезжий, — парень оглянул Дасько с ног до головы. — Если приезжий, то тем более ночью дома сидеть надо, а не заводы отыскивать.
— Я только с вокзала.
— Там утра бы и обождали.
— Пожалуй, так и сделаю, — произнёс Дасько нарочито равнодушно и беспечно.
— Вот это лучше будет, — заметил парень.
Не говоря больше ни слова, он зашагал прочь от Дасько.
Отойдя шагов двадцать и оглянувшись, Дасько увидел, что парень снова остановился и смотрит ему вслед.
Если бы не ночная темнота, то, оглянувшись ещё раз через две-три минуты, Дасько увидел бы, что к рабочему подошли два человека. Это были Дрига и его помощник. Расспросив, о чём спрашивал неизвестный рабочего, Дрига сказал помощнику:
— Я обогну квартал и направлюсь ему навстречу, вы следуйте за ним сзади, как можно ближе.
Спутник Дриги молча кивнул головой.
...Восточная поговорка говорит, что на верблюда можно накладывать очень много груза, но наступит такой момент, когда достаточно добавить ещё соломинку, чтобы животное упало под тяжестью вьюков.
Нечто подобное произошло в сознании Дасько. Встреча с парнем стала той соломинкой, от которой рухнула вся наглость, напускная самоуверенность шпиона. Страх, зародившийся в нём много дней назад, страх, в котором Дасько сам не хотел себе признаться, сейчас охватил все его мысли.
Встреча и короткая беседа с рабочим пареньком, который никак не мог быть чекистом, не знал Дасько и всё же отнёсся к нему с подозрением, эта встреча с беспощадной ясностью раскрыла Дасько подлинные причины всех его неудач: его преследовали, против него боролись не только чекисты. Против него был народ. Как могучая несокрушимая стена стоял он, и об эту стену разбивались усилия Дасько, Тыскива, Иваньо, Кундюка и небольшой кучки им подобных. Как невозможно горстью песчинок разрушить скалу, так невозможно этой кучке добиться успеха. Всюду её окружает отвращение и ненависть.
Дасько почти физически ощущал на себе это презрение и ненависть. Он привык внушать людям ужас, а теперь сознавал себя бессильным.
Как безумный, бежал Дасько по тёмной, безлюдной улице. Он не разбирал дороги, не видел ничего вокруг себя, ощущал только одно — страх и лютую неуёмную злобу. Если бы он мог, он взорвал бы этот город, всю страну превратил бы в чёрную пустыню. Он отомстил бы за свой страх, за своё бессилие, за предчувствие неминуемого конца.
«Всех уничтожить, всех, — хрипел Дасько, задыхаясь от бега. — Всех». В его лице с налитыми кровью глазами, перекошенным ртом, пеной в углах губ, не оставалось ничего человеческого. Это был зверь, затравленный бешеный зверь.
Внезапно Дасько остановился. Навстречу ему шёл человек. В неярком свете газового фонаря Дасько узнал его. Это был тот самый, которого, как предполагал Дасько, он убил в тёмном подъезде возле армянской церкви.
Уже не думая ни о чём, охваченный суеверным ужасом, Дасько круто повернулся — хотел бежать обратно по той же дороге, по которой только что направлялся сюда. Но бежать он не смог: повернувшись, шпион увидел прямо перед собой второго человека. Откуда он взялся, как долго шёл почти по пятам Дасько, шпион не знал.
Чувствуя, что силы изменяют ему, Дасько последним усилием воли заставил себя выхватить пистолет. В ту же секунду железные пальцы схватили его руку у кисти. Застучал о камни тротуара выпавший «кольт». Дасько рванулся, но его держали крепко. Он перестал сопротивляться, понимая, что это бесполезно.
Те, кто шёл по пятам шпиона, смыкая вокруг него кольцо, действовали по указаниям полковника Всеволодова, а он нёс на своих плечах всю полноту ответственности. И хотя полковник был уверен в правильности своих приказов, в храбрости и исполнительности своих подчинённых, он с нетерпением ждал известий об исходе операции...
Предупреждённый заранее дежурный провёл Дригу немедленно к Всеволодову.
— Ну как? — спросил полковник, лишь только Ростислав появился на пороге распахнутой двери.
— Разрешите доложить, товарищ полковник! Задержали, потерь нет. — Глаза Дриги блестели, он говорил с нескрываемой гордостью.
— Молодец, капитан. Сопротивлялся он?
— Пытался, да не успел, товарищ полковник. Вы сержанта Ефремова знаете! Уж если он схватит, так сопротивляйся — не сопротивляйся, всё равно не вырвешься.
— Ефремов парень здоровый... Ну, пусть введут этого субъекта.
Вряд ли кто из прежних его сообщников смог бы узнать сейчас Романа Дасько. Таинственный агент гестапо, чей взгляд с трудом выдерживали даже его собратья по кровавому ремеслу, международный шпион — беспощадный и удачливый, за эти несколько часов превратился в осунувшегося мрачного проходимца, по внешнему виду ничем не отличающегося от заурядного бандита, к тому же бандита пойманного. Голова Дасько клонилась на грудь, руки дрожали, он, как волк в клетке, сновал глазами по сторонам, ища, куда бы скрыться.
— Вот мы с вами и встретились, господин Дасько, — спокойно сказал Всеволодов. — Ведь ваша последняя фамилия Дасько, не так ли? О том периоде, когда вас звали Курепой, вы, наверно, успели забыть?
Дасько неохотно сел на стул. Под насмешливым взглядом полковника шпион попытался вернуть себе былую наглость.
— Мы никогда бы не встретились, — глухо выдавливая слова из пересохшего рта, сказал он, — никогда бы вы не поймали меня, если бы не глупая случайность.
— Случайность? — улыбнулся Всеволодов. — Капитан Дрига легко может разубедить вас в этом. Не правда ли, Ростислав Петрович?
Из статного бравого офицера Дрига вдруг превратился в старика. Он ссутулился, притушил блеск глаз, медленно, с ударением на «о», проговорил:
— Слушай-ко, где здесь пройти на Госпитальную?
Дасько мгновенно вспомнил первый день своего приезда в Кленов, старика, который заговорил с ним, когда Дасько и Кундюк шли вместе.
— Тогда! — дрожащим голосом воскликнул Дасько. — Еще тогда?
— Нет, — резко ответил Всеволодов. — Не тогда. Вас могли арестовать в ту минуту, когда вы перелезли забор известного вам консульства. Но нужно было узнать наверняка, зачем вы приехали, кто ваши сообщники. Вы их выдали одного за другим, они выдадут остальных. А при первой встрече с вами капитан — новый человек у нас — должен был присмотреться вблизи к вашей физиономии, чтобы запомнить её и узнать в любом месте. Так что не стройте себе иллюзий: вы пробыли здесь ровно столько, сколько вам позволили. Все эти обстоятельства я рассказываю для того, чтобы вы учли их в беседе со следователем и не вздумали отпираться.
Дасько увели.
— Вот и всё, — задумчиво сказал Всеволодов. — На сегодня всё. Можете итти домой. Вас ведь ждут, наверно?
— Ждут, — с нескрываемой радостью ответил Дрига.
— А когда свадьба? — в глазах Всеволодова снова забегали озорные искорки. — Не забыли, я — посажёный отец?
— Если бы и забыл — Стефа напомнит, — улыбнулся Ростислав.
Дрига ушёл.
Всеволодов сел за стол, нажал кнопку звонка, вызывая дежурного.
— Приготовьте доклад о том, что произошло вчера в доме номер три по Пушкинской улице. Это какая-то скверная история, надо её расследовать...
Обычные думы вновь завладели полковником. Он зашагал по кабинету, подошёл к окну, распахнул его. Начинался рассвет. Первый луч солнца скользнул по лысой макушке горы над городом, позолотив её. Стала видна яркокрасная листва клёнов, тёмный убор стройных сосен парка, окружающего гору. Ещё через минуту светлые лучи спустились в низину, озарив сиянием улицы, вспыхивая в окнах домов. Осторожно прозвенел первый трамвай, ему откликнулся сердитый гудок автомобиля.
Наступило утро. Свежее и солнечное трудовое утро.
Тысячи людей отправлялись по своим делам. Среди них были и мы с вами, читатель. Мы спокойно провели ночь и так же спокойно пошли на работу. Мы шагали, погружённые в свои будничные деловые мысли, даже не думая о солдатах невидимого фронта, которые охраняли этот покой.
Моим братьям Мирзе и Асрару Фаткудиновым, павшим смертью храбрых, посвящаю.
Порывистый майский ветер сметал с тротуара потемневшие прошлогодние листья, взвихривал их, бросал на дорогу и в воды Казанки. Было свежо. Жуков потер руки и нетерпеливо посмотрел на часы. «Что-то Ильдар опаздывает, — подумал он. — На него это не похоже. Наверно, что-нибудь на работе».
Александр подождал еще несколько минут и позвонил Закирову на работу. Телефон молчал. «Видимо, уже двинулся сюда», — решил Александр.
Жуков подошел к чугунной ограде и, задумавшись, стал смотреть на воду. Мысли кружились вокруг дела об убийстве работника горисполкома Древцова и ограблении его квартиры.
К этому делу Жукова подключили два дня назад — вел его лейтенант Треньков, но сдвигов не было. Случай оказался сложным. Во-первых, не ясны мотивы: террористический акт с попыткой подвести его под хищение со случайным убийством или, наоборот, хищение с не предусмотренным заранее убийством. Во-вторых, раскрытие дела затруднялось некоторыми ошибками, допущенными Треньковым в ходе первоначальных следственных действий.
При повторном осмотре места происшествия и допросе новых людей Жуков выявил свежие штрихи, которые дополняли картину. По ним он пришел, пока что для себя, к выводу: основная цель преступника — похитить из квартиры Древцова фамильные драгоценности, доставшиеся тому от отца, известного художника.
Теперь Жуков разрабатывал другую, противоположную существующей, версию. При новом осмотре квартиры потерпевшего в бачке унитаза обнаружили тяжелую мраморную пепельницу, куда забросил ее преступник. Экспертиза показала: именно этим предметом был убит Древцов. Жукову бросились в глаза тщательность поиска ценностей и быстрота действий преступника. Оказалось, что Древцов в день гибели вернулся с дачи, куда он выезжал на лето, можно сказать, случайно: срочной телеграммой вызвали родственники на междугородние переговоры.
За сегодняшний день Александр просмотрел картотеку «домушников» прочел, как грустные рассказы, несколько уголовных дел, покрытых архивной пылью. Успел послать запросы в Москву. Нужно было еще «процедить» из бумаг данные об одном прожженном «домушнике», но это он решил сделать завтра.
Оторвавшись от мыслей, Александр критически осмотрел свой единственный цивильный костюм, начищенные до глянца ботинки и остался доволен. Форму офицера НКВД он надевал не часто. Сегодня они с Ильдаром, закадычным другом, идут в ресторан, где должны собраться бывшие одноклассники.
Жуков услышал торопливые шаги. Он медленно, словно не желая оторвать взгляда от воды, повернулся. То был Закиров.
— Привет, Сашута! Извини, дорогой. Как говорится, нищему и ветер навстречу.
— Чего так?
Закиров перевел дыхание.
— Знаешь, уже выходил, и буквально на пороге поймал Михаил Иванович Нурбанов. Он шел от начальства. Короче, в отдел переправили одно занятное дельце, ну а он, не мешкая его мне...
Александр понимающе кивнул.
— Вообще, работы — завались, а мы, как чокнутые, понеслись куда-то...
— Не хнычь. Если уж решили — надо идти. — Жуков слегка подтолкнул ладонью Закирова. — Увидишь сейчас Элечку Бабанину, и заботы рассеются, как дым на ветру.
Друзья заспешили к ресторану «Центральный». Их кто-то окликнул. Оба оглянулись. Цокая по асфальту коваными сапогами, приближался запыхавшийся военный.
— Здорово, ребятишки! — выдохнул он, поравнявшись. — Как борзые несетесь. Еле догнал.
Это был Колька Батенов, бывший одноклассник. С Батеновым они иногда виделись — тот учился в военном училище и дважды в год приезжал на каникулы к родителям. А теперь в его петлицах весело поблескивали по два малиновых кубика — год назад присвоили лейтенанта.
— Я в автобусе ехал, увидел вас, голубчиков, а он — за угол и на полквартала протащил, — проговорил он. — Вот и пришлось: ноги в руки — и за вами!
Николай снял фуражку, осторожно приложил платок к вспотевшему лбу, вытащил из кармана большие часы:
— Кажется, запаздываем.
— Ничего, не на работу, — сказал Закиров, — успеем...
За длинным столом сидело человек пятнадцать бывших одноклассников, о чем-то оживленно беседуя.
— О-о-о!.. — закричала хором повеселевшая компания. — Сколько лет, сколько зим!
Начались рукопожатия.
Постепенно подходили остальные запоздавшие. Пришла и Эля Бабанина, стройная, в голубом платье. Золотая цепочка дважды обвивала ее красивую шею. Большие голубые глаза с густыми ресницами излучали нежность и доброту. Ильдару показалось, что она стала еще прекраснее, и сердце его дрогнуло. Нет, не прошли, оказывается, чувства к ней. Откуда-то появились скованность, нерешительность. Приготовленные слова разом улетучились. Мозг одеревенел.
«Вот та, к которой так неудержимо тянет, — думал Ильдар. — Сколько лет совсем рядышком живет. А вот, поди ж, попробуй, скажи ей о своих чувствах. А что, если все-таки признаться ей сегодня?..» От этой мысли его бросило в жар. Ему стало душно.
— Ты чего, старикашка, загрустил? — прикоснулся к нему Александр. — Пригласи ее танцевать, а то уведут.
За разговорами не заметили, как наполнился зал. Желающие танцевать толпились вокруг оркестровой площадки. Танго и фокстроты сменяли друг друга. Наконец в привычный звуковой фон оркестра решительно вклинился звонкий голос молодого певца:
Разудалая песенка вдохнула энергию, многие от столов цепочкой потянулись к танцевальной площадке. Красивый тенор с нотками грусти продолжал:
— Ну чего, как телок, хлопаешь ушами? — зашептал Жуков. — Иди скорей, лучшего случая не будет.
Ильдар поднялся и, застенчиво улыбаясь, пригласил Элю танцевать.
«Неужели это та неприступная отличница Эля, на которую я боялся взглянуть в школе? — думал он. — Да и сейчас, кажется, не могу похвастаться смелостью».
С замиранием сердца чувствовал на щеке ее дыхание, ощущал тепло ее рук. Надо было что-то сказать, поговорить с ней! Но на ум ничего путного не приходило. «Во дубина! — ругал себя Ильдар. — Но что сказать? Что давно люблю? Что все эти годы думал о ней? А если поднимет на смех? Ну и пусть! Но сказать надо... Только подумать, как это лучше сделать. Вот сейчас в спокойной обстановке за столом подумаю, затем приглашу еще раз танцевать и обо всем скажу». От этого решения пересохло во рту.
Закиров очнулся, когда солист кончил петь. Они добрались до стола. Жукова на месте не было.
— А где Сашутка? — спросил Ильдар у сидевшего по соседству Буренкина.
— А черт знает, куда его понесло! Увидел какого-то бородача, ну и ходу за ним, как охотник за добычей.
— Давно?
— Как только ты пошел отплясывать.
В душу сразу же закралось беспокойство. Александр обязательно предупредил бы его об уходе. Что еще за бородач? А может, какой-то знакомый? Решил с ним поболтать? А может...
Закиров подошел к Эле:
— Н-надеюсь, мы еще разок станцуем...
Та посмотрела на него широко раскрытыми глазами:
— Конечно, конечно...
— Я на минутку, Эля. Я сейчас...
Он поспешил к выходу. Жукова нигде не было. На вопрос швейцар пояснил, что недавно вышли трое мужчин.
Беспокойство переросло в тревогу, и Закиров бросился на улицу.
Вечерняя прохлада дохнула на него. День угас, но облака, подкрашенные в розовый цвет, мягко светились в вышине. Фонари еще не горели.
Всматриваясь в силуэты прохожих, Ильдар заспешил по центральной улице. Лица причудливо расплывались в темноте. Знакомой фигуры не было видно. Куда же он подевался?
«Неужели засек кого-то из древцовского дела?» — подумалось Ильдару.
Он вернулся назад и побежал в переулок, озираясь по сторонам. Останавливался у подъездов домов, прислушивался к шорохам. Никого.
Через два дома завернул в покосившиеся, без единой створки ворота. В глубине безлюдного двора белел квадрат поленницы. Левее от нее густела тьма арки. Двор был проходной.
Ильдар перебежал двор, нырнул в мрачную подворотню и выскочил на соседнюю узкую улочку. Поблизости никого не было.
Он вернулся во двор. Замер, напрягая слух и зрение. Густеющие сумерки заволакивали окружающие предметы. Несло пищевыми отходами и хлоркой.
Ему послышался шорох. Осторожно сделал нескольку шагов к подъезду. Из щелей рассохшейся двери просачивался слабый, мечущийся свет.
«Спички, что ли, жгут? Прикуривают? А может, ребятня балуется?» Закиров подошел к подъезду, быстро отворил дверь.
Увиденное ошеломило его.
У самого входа лицом к двери стояли двое мужчин, разглядывая какие-то бумаги. В руке одного из них — пистолет, другой держал зажженную спичку.
Чуть левее — под деревянной лестницей — неподвижно лежал мужчина. Его рубашка в бурых пятнах белела в полумраке.
Сердце перестало биться от минутного ужаса: «Неужели это Сашка?!»
В нежилом подъезде эти двое, видимо, не ожидали никого, но все-таки первым опомнился рослый мужчина.
— Легаш? — угрюмо-угрожающе выдавил он, направляя оружие на Закирова.
Глухой хриплый голос заставил Ильдара действовать, и он стремительно ударил верзилу ногой по руке — пистолет упал в темноте где-то слева. Чернявый мужчина с бородкой бросил спичку и замахнулся. Ильдар сильным ударом кулака сбил его с ног. Тут же Закиров бросился на здоровяка, пытаясь провести удар под ложечку. Тот попятился, но, запнувшись о ступеньки, растянулся на лестнице, увлекая за собой Закирова. Он попытался сбросить с себя Ильдара, но тот вцепился мертвой хваткой, не давая ему выбраться.
— Волоки за ноги! — заорал верзила своему напарнику. — Пырни его пером! Скорей!
Чувствуя, что тот, с бородкой, уже поднялся с пола, Ильдар попытался рывком встать, чтобы с ходу нанести еще удар, но толстяк, словно клещами, захватил обе руки. Закиров подтянул ногу, уперся ею о стенку и сместился чуть в сторону. В тот момент, когда силуэт бородача показался на фоне открытой двери, откуда исходил тусклый свет, Ильдар пнул его ногой. Бородач пошатнулся и осел у двери.
Закиров рванул правую руку, но преступник был сильнее его и высвободиться не удалось.
— Зажги, Космач, спичку! Подними пушку и пали!
Слышно было, как тот, у двери, словно проснувшись, начал шарить в темноте.
— Пали, скорее, сука! — зарычал снова бандит. — Только сбоку подходи! Меня не задень!
Критическая ситуация подсказала решение: Ильдар резко ударил головой в лицо преступника и рванулся изо всех сил. Тот не сумел на этот раз удержать его.
Закиров прыгнул в темноте наугад на другого преступника, но промахнулся. Тот успел отыскать пистолет и полыхнул из него.
В тесном деревянном подъезде выстрел показался пушечным грохотом.
Закиров перехватил руку бородача. Ахнул выстрел — с потолка посыпалась штукатурка. Попытка отнять оружие не увенчалась успехом — сильный удар подскочившего второго преступника кулаком в грудь выбросил его за дверь. Он упал.
— Пали, падла! — донеслось из подъезда. Но там на секунду замешкались.
— Дай сюда! Я сам! — грозно раздался тот же голос. Ильдар сунул руку в карман за оружием. Мелькнула тоскливая мысль: «Кажется, опоздал — с предохранителя не снят».
Закиров выхватил пистолет, но в это время здоровяк, прячась за косяк, выбросил руку с револьвером в дверной проем. Ильдар, лежа, рванулся в сторону, пытаясь заслониться дверью. Грохнул выстрел. Пуля ударила где-то рядом. И тут, скорее инстинктивно, чем обдуманно, он изо всех сил толкнул ногой дверь. Это спасло ему жизнь: сухая дощатая дверь, резко захлопнувшись, уперлась в металл оружия, в то же мгновение тишину разорвал новый выстрел преступника.
Сняв с предохранителя пистолет, Закиров дважды выстрелил в дверь и рванулся к стене.
В подъезде снова хлопнул выстрел, и мелкие щепки брызнули по сторонам. Послышался топот по деревянной лестнице.
«Уходят, гады», — с этой мыслью Ильдар рванул дверь и несколько раз выстрелил. Кто-то охнул.
Он, как пловец, нырнул в темноту подъезда, распластался под лестницей. Прислушался. В глубине подъезда кто-то хрипел. Из квартиры донесся звук выбиваемых стекол.
«Один, кажется, готов, а другой уходит», — мелькнула у него мысль. Он поднялся по лестнице и на ощупь по стенке двинулся к двери квартиры. У самого порога запнулся о чье-то тело и больно ударился головой о косяк.
Закиров зажег спичку. Привалившись к стене, сидел мертвый преступник, стрелявший в него. Ильдар взял его оружие и толкнул дверь, но она не открылась. Навалился всем телом — бесполезно.
Он бросился к выходу, перебежал двор, выскочил на соседнюю улицу — никого. Побежал обратно. Тревожно стучало сердце: «Неужели под лестницей Саша?» Не хотелось верить. Запыхавшись, влетел в подъезд.
Не переводя дыхания, Ильдар зажег спичку, всмотрелся в лицо лежавшего, и сердце больно сжалось — это был Александр. Ильдар прижался ухом к его груди: сердце как-то отдаленно стучало. Жив!
— Жив! — бешено закричал он от распирающей грудь радости и выскочил на улицу. — Сашутка жив! Эй, есть тут кто-нибудь?
Двор ответил угрюмым молчанием. И он во весь дух понесся к ближайшему телефону.
Настроение у дежурного второго отделения Советского райотдела милиции Светловолжска старшего лейтенанта Геннадия Севчука было неважное — поругался с женой.
В последнее время что-то у них не стало ладиться. На службу приходил с настроением, как он выражался, «на нуле», был вял, к тому же появилась рассеянность. О семейных неладах долгое время ни с кем не делился, даже со своим приятелем Равкатом Измайловым. По натуре он был скрытен.
Резко задребезжал телефон. Севчук снял трубку, выслушал и начал уточнять:
— Так... На какой улице, говорите?.. На Правобулачной? А приметы их?.. Хорошо... Сейчас будем.
— Равкат, — сказал он Измайлову, — на Правобулачной около дома номер пятьдесят, совершен грабеж. Потерпевшая будет ждать. Бери машину и — мигом.
— Есть!
Измайлов кинулся к выходу, застучали по коридору сапоги оперативников, хлопнула дверь, и все смолкло.
Севчуку нелегко было оставаться одному: вытащил учебник немецкого языка, нашел нужную страницу, но склонение артиклей не поддавалось — мысли рассеивались. В голове была неразбериха: всплывали какие-то события, люди...
«Да, в таком состоянии много не осилю сегодня», — перелистывая оставшиеся страницы учебника, мысленно сказал себе Геннадий.
Тоскливые думы его неоднократно прерывались за вечер всякими сообщениями. В час ночи позвонил сторож стройуправления — сообщил, что около двенадцати ночи неизвестный злоумышленник проник через окно в контору и учинил погром: разбросал бумаги, разорвал на куски спецодежду, выдрал подкладку. Из казенного имущества ничего не взято. Сторож предположил, что преступник, видимо, порезался о стекло — на полу пятна крови.
Севчук машинально занес это сообщение в журнал происшествий и, особо не задумываясь, решил: это дело рук пацанов.
Подобный случай в его практике уже был. «Вернется оперативная группа — пошлю, — подумал Севчук. — Но все-таки надо пока поставить в известность участкового уполномоченного».
В это время позвонила жена.
— Знаешь, Геннадий, я решила завтра подать на развод. Нам надо разойтись. Так будет лучше для нас обоих.
Она выпалила это в одно дыхание. Хотя Геннадий приходил сам к тому же выводу, слова жены оказались для него неожиданными. Он растерялся.
— Зачем же так торопишься? — хриплым незнакомым голосом выдавил Геннадий, понимая: оттяжка вряд ли что изменит. Но какая-то сила заставляла цепляться за развалины семейного очага. — Слушай, давай пока не будем разводиться, а? Я очень прошу. Поживем на расстоянии и увидим: нужны мы друг другу или нет. Ну, пожалуйста, больше я ни о чем не буду просить...
— Все это бесполезно, — сказал почти незнакомый женский голос с металлическим оттенком, и в трубке зазвучали короткие гудки.
Севчук оказался окончательно выбитым из колен. Дальнейшее происходило как во сне. Группы прибывали и уезжали вновь. Приводили кого-то. Составлялись разные протоколы, брали объяснения с задержанных. Все было как обычно.
На рассвете, когда уже проснулись птицы и сон клонил голову Севчука к столу, пришла телефонограмма из Народного комиссариата внутренних дел республики.
Всем райгоротделам милиции республики.
Немедленно примите меры к розыску и задержанию преступника: среднего роста, шатен, полного телосложения, носит бороду и усы. Ранен из огнестрельного оружия в правое плечо или в руку. Скрылся от преследования около 22 часов. Преступник вооружен. О всех известных фактах, имеющих отношение к данному сообщению, немедленно доложить.
Севчук словно очнулся от оцепенения — по телу пробежал неприятный холодок, засосало под ложечкой: верный признак неприятностей. «О всех известных фактах, имеющих отношение к данному сообщению, немедленно доложить», — повторил он про себя.
Геннадий чувствовал, что сообщение сторожа стройуправления имеет отношение к телефонограмме.
«А что же я предпринял по тому сообщению? — встрепенулся Севчук. — Неужели ничего?!» Он с испугом схватил раскрытый журнал и обнаружил: в графе о принятых мерах по сообщению не было никакой записи.
— Та-ак, — вслух произнес он, бессильно опускаясь на стул. — Вот это да. Как же я так оплошал? — И Геннадий вспомнил звонок жены.
Сердце заныло от тревожного предчувствия.
Он вскочил и торопливо начал ходить по комнате. Мысли, перегоняя друг друга, носились в голове: «Да он и разорвал эту тужурку потому, что надо было перевязать рану, — вдруг осенило его. — А бумаги? Бумаги, пожалуй, раскидал, чтобы капли крови прикрыть, дабы не заметили сразу, чтоб прошло определенное время. Выиграть время! А я, балда... — Он схватился обеими руками за голову. — А я тут нюни распустил... Надо срочно послать туда Измайлова. Он все сделает, что может, все...»
Севчук кинулся в коридор, крикнул постовому:
— Позовите быстренько Измайлова... Быстрее!..
Мысли отчетливо нарисовали дальнейшую картину: «Через два-три часа закончат осмотр места происшествия, и можно будет сообщить о нем. Спросят: почему не сразу доложили по получении телефонограммы? Начнут выяснять детали: что да как, да когда... Выяснится мое бездействие — нагоняй обеспечен. Не будешь же ссылаться на жену. Это только усугубит положение: могут еще аморалку прикрутить».
Он вернулся в комнату. «А если доложить сейчас? Что тогда? А, собственно, что докладывать? Свои догадки? Выдать их за осмотр места происшествия, а тем временем Измайлов прояснит обстановку. Соблазнительный выход. Во всяком случае, есть шанс выкрутиться».
Севчук снова высунулся, в окно и резко покрутил головой, точно готовил себя к испытаниям на центрифуге, затем подошел к столу. «Нет, — решил он. — Если и мы будем ловчить, кому же верить?!»
Он оперся обеими руками о спинку стула, тихо, отрешенно произнес вслух:
— Черт знает, что со мной происходит! Видимо, Неля права: никчемный я человек, раз на ум приходят такие подлые мысли.
Через несколько минут Измайлов с двумя оперативниками, прихватив проводника с собакой, выехали на место происшествия.
Совсем рассвело. Солнце поднялась над горизонтом, и лучи его, проникая через листву, рассыпались по комнате неровными пятнами. Геннадий прикрыл глаза ладонью, как козырьком, и через запыленные, давно немытые стекла всматривался в проезжую часть дороги. Было плохо видно, и он приоткрыл другую створку окна.
«А вдруг я ошибаюсь? — с надеждой подумал он. — Могли же там пошуровать мальчишки!? Вполне. Если так, то группа должна сейчас вернуться».
Но группы не было ни через час, ни через два. «Может, собака след взяла и теперь работают по нему? — гадал Геннадий. — Если это матерый волк, вряд ли он даст возможность использовать собаку, тем более прошло уже столько времени...»
Между тем группа Измайлова обследовала контору стройуправления и обнаружила на полу кровь. Проследив предполагаемое движение ночного гостя и направление падающих капель крови, решили, что неизвестный ранен в правую часть тела — в руку или плечо.
Дальше стали искать след. Нашли. Привел он к продовольственному магазину и затерялся. Решили: тот тип умчался на машине. Стали искать сторожиху. Минут через десять появляется.
Оказывается, она напротив живет и наблюдает, по ее словам, из окна своей квартиры. Сначала оперативники усомнились в этом, но на их вопрос насчет бородача она тут же выдала:
— Видела его. Крутился около часа ночи. Думала: присматривает, что плохо лежит, ведь два раза обошел магазин-то, забрел, как бездомный пес, и в будку мою. А тут как раз сосед Фуат на своем драндулете-полуторке. Этот мужик-то — к нему. Не знаю, об чем они там толковали, да после тот-то, похожий на дьяка, сел к нему в кабину и — айда. А куда? Бог его знает. Но сосед эдак через час-два вернулся.
Измайлов этого соседа — с койки. Тот сказал, что повез бородача за четвертную в Святовский поселок.
Взяли шофера с собой. Показал где незнакомец сошел.
Собака с трудом взяла след. Несколько раз теряла. Совсем потеряли след около Волжского монастыря, точнее, на его каменных ступенях. Лестница спускалась к самой Волге. Пришлось изрядно полазить, но без толку...
Прибыл Измайлов только около восьми утра.
— Знаешь, старина, — начал он уже с порога, — не повезло мне сегодня. Видишь, фендель какой на лбу поставил? И надо ж, на ровном месте поскользнулся, на лестнице — к воде спускался...
— Слушай, не тяни кота за хвост, рассказывай быстрее, — перебил Геннадий. — Время не терпит — давно пора докладывать.
Совещание следственного отдела НКВД республики началось в шестнадцать часов. В нем участвовали и некоторые сотрудники райотделов милиции. Заместитель начальника полноватый и лысеющий майор Галямов изложил всем суть дел последних дней. Докладывал стоя, привычно медленно раскачиваясь с пяток на носки. В бумажки не заглядывал — обладал отменной памятью. Остановился и на событиях вчерашнего дня. Чуть надтреснутым усталым голосом поведал о попытке милиции задержать неизвестного, следы которого затерялись в районе Волжского монастыря, в поселке Святовске. Майор высказал предположение: раненный Закировым преступник и лицо, проникшее в контору стройуправления, — один человек. Привел при этом доводы: идентичность отпечатков обуви, характер ранения и кровотечения, последовательность событий по времени. Он отметил, что одна из причин, позволивших преступнику скрыться, — медлительность работников второго отделения милиции Советского района.
— Товарищи, — продолжал Галямов, глядя в распахнутое окно, — сейчас еще не ясно, почему Жуков заподозрил тех двух, которых преследовал. Сам он сейчас находится в больнице в тяжелом состоянии. По заключению врачей, если все будет нормально, с Жуковым можно будет побеседовать не раньше, чем через неделю.
Галямов налил из графина в стакан воды и немного отпил.
— Я напомню присутствующим, — заговорил он чуть бодрее, — Жуков совместно с Треньковым вели дело об убийстве Древцова и ограблении его квартиры. Мы уже слушали Тренькова о состоянии дела. К сожалению, он нас не порадовал. — Майор снял очки и тоном приказа заключил: — Руководство отдела поручает старшему лейтенанту Закирову возглавить расследование.
Он повернулся к Закирову и, окинув его быстрым оценивающим взглядом, немного тише произнес:
— Товарищ Закиров, у вас есть возражения по этому поводу?
Закиров нерешительно поднялся с места:
— Нет. Но на мне висят два срочных дела и...
— Все дела вы передадите капитану Черных, — не дал ему договорить Галямов. — Он завтра из отпуска выходит. И учтите, Закиров, надо что есть мочи налечь. Уже две недели прошло, а результаты — кошкины слезы.
Потом с председательского места поднялся молодой еще, чуть седеющий красивый шатен с тремя шпалами в петлицах.
Шепот в кабинете мгновенно стих, воцарилась тишина. Откуда-то издалека донесся перестук трамвайных колес.
— Товарищи, — начал полковник Нурбанов, возглавлявший отдел, — последние дни Жуков изучал картотеку и архивные дела по выдвинутой им версии. Не исключена возможность, что он увидел в ресторане лицо, причастное к убийству Древцова. К тому же нельзя не учитывать и другого: дела, которые расследовал Жуков, все без исключения окончились поимкой преступников. Мне представляется, что выдвинутая им версия заслуживает пристального внимания, во всяком случае, она в большей степени увязывает известные нам факты и события в одну цепь, хотя и здесь много белых пятен. Полагаю, что не исчерпана и предыдущая версия: террористический акт в отношении ответственного советского работника. Поэтому Тренькову надо поработать некоторое время в этом направлении. Сколько ему работать, определит Закиров. Видимо, не нужно пока противопоставлять эти версии.
Зазвонил телефон, соединяющий с наркомом автономной республики.
Нурбанов взял трубку. Судя по тому, как напряглось его лицо и он нервно начал записывать данные, все поняли: случилось что-то серьезное.
— Извините, товарищи, — сказал он, закончив разговор. — Продолжим далее... Итак, товарищ Закиров, постарайтесь немедленно установить личность убитого преступника и, по возможности, бородача, его сообщника. Это первое. Второе: я вам рекомендую побывать на месте происшествия — квартире потерпевшего. Это многое прояснит, даст пищу для размышлений. Все. Совещание закончено.
Нурбанов попросил остаться некоторых сотрудников отдела. Он немного постоял в раздумье, внимательно посмотрел на каждого из присутствующих, словно определял их готовность воспринять и оценить то, что хочет сказать.
— Только что звонил нарком... В восьми километрах от Светловолжска, вниз по Волге, в три часа ночи в течение нескольких минут работала неизвестная рация. Часть передачи удалось записать. Над шифровкой работают. Оперативная группа установила: следы затерялись на берегу Волги, в шести километрах от Волжского монастыря, если взять его за крайнее строение населенного пункта Святовска. При прочесывании в придорожных кустах найден велосипед с проколотыми шинами. Есть предположение, что этим велосипедом оставлены следы на месте работы рации. Соответствующие документы сейчас будут доставлены. А пока давайте-ка взглянем на карту.
Нурбанов пригласил всех к карте республики. Он взял указку и повел ею по разноцветным значкам.
— Видимо, здесь он работал, потом подался по извилине дороги. Она, видите, здесь наиболее близко подходит к Волге?..
— Не исключается, что здесь он пересел в лодку, — предположил старший следователь майор Стеклов, — и по течению — вниз. Скорость течения тоже надо учитывать.
— Не исключается, — подтвердил Нурбанов, — но впереди, примерно в полукилометре, находится развилка дорог... И можно допустить, что там ждала его машина. Отсюда радист мог двигаться в трех направлениях. Следовательно, извилина к реке... использование лодки могут оказаться лишь прикрытием. Расчет: ввести нас в заблуждение. Но может быть и наоборот: противник исходил из близких наших соображений, с учетом, конечно, своих практических возможностей.
— Одну дорогу, товарищ полковник, можно все же исключить: вряд ли он поехал навстречу опергруппе. Это единственная дорога сюда из Светловолжска, — сказал Закиров. Но тут же засомневался в собственном предположении: — Хотя здесь еще надо учесть фактор времени: когда опергруппа может прибыть на место передачи.
— Верно. Теперь поразмыслим именно...
— Разрешите? — раздался голос появившегося в дверях посыльного.
Нурбанов повернулся.
Посыльный, обратившись по форме к полковнику, передал пакет с данными, связанными с деятельностью неизвестного лазутчика.
— ...именно с этих позиций, — продолжил Нурбанов, быстро знакомясь с содержимым пакета. — Радист исходил, конечно, из худшего — работа рации и ее местонахождение будут известны контрразведке. Но сколько для этого понадобится времени? При удаче для пеленгации и прибытия на место нахождения рации необходимо как минимум сорок — сорок пять минут. У развилки дорог мы можем оказаться минут через тридцать пять — не раньше. А что же предпринимает радист? Для сбора, упаковки рации ему с лихвой хватает пяти минут. До развилки дорог два километра. На велосипеде по проселочной дороге со скоростью двадцать — двадцать пять километров их можно преодолеть за шесть-семь минут. Таким образом, у него остается в запасе не менее двадцати минут. Если даже сломается велосипед, радист значительно раньше достигнет развилки, чем мы. Именно на этот случай, видимо, шпионом предусмотрена дополнительная страховка: автомашина или лодка...
Для проверки различных вариантов действий радиста руководство отдела решило создать специальные группы.
Решено было также организовать поиск рации. Предположили, что ее хранят в тайнике где-то в лесном массиве, прилегающем к ближайшим населенным пунктам.
Галямов и Стеклов считали, что рацию надо искать в районе от развилки дорог до Святовска по крутым безлюдным откосам берега. Пришли также к выводу о необходимости обратить особое внимание на три ближайших населенных пункта.
Майор Петр Прохорович Стеклов — в прошлом активный участник гражданской войны, помощник командира особого отряда губернского ЧК — настаивал начать серьезную работу по поиску радиста со Святовского поселка, в котором, как он полагал, немало затаившихся недобитков, темных людишек. Он, как уроженец Святовска, считал, что Волжский монастырь, который находится на территории этого поселка, — обитель с неразгаданным мрачным прошлым.
После выступления Стеклова совещание закончилось, но расходиться не спешили.
— Петр Прохорович, — обратился Нурбанов к майору, — я много слышал об этом монастыре. Ты расскажи-ка нам буквально за пять минут, — он посмотрел на часы, — что примечательного в его истории.
Стеклов поведал, что монастырь-крепость был построен по инициативе патриарха всея Руси Никона еще при царе Алексее Михайловиче почти триста лет назад и пользовался особым покровительством высшего столичного духовенства и членов царской семьи. Его положение не изменилось, когда сам патриарх Никон попал в опалу за попытку подчинить себе царя, возвысить власть духовную над властью светской. Вокруг монастыря селился разношерстный люд. С годами это селение получило название Святовска. Монастырь служил форпостом для борьбы со всякой крамолой, особенно с раскольниками. Сторонники Никона считали, что раскольники-староверы приносят вред православному учению больший, чем иноверцы, — они подрывают веру изнутри. Поэтому в монастыре при его строительстве были предусмотрены тайные палаты, где расправлялись с еретиками-старообрядцами. Впоследствии преследование старообрядцев активно начала светская власть, фактически подменив в этом официальную церковь. Это соответствовало желаниям церкви, поскольку православная вера отрицала насилие. Церковь вдохновляла на проявление насилия, но свою причастность к этому пыталась скрыть. Когда ересь в округе была искоренена, а оставшиеся старообрядцы попрятались по лесам, тайные палаты стали использоваться для сокрытия церковных ценностей от набегов разбойников.
Говорил майор Стеклов с юношеской горячностью, хотя ему было за пятьдесят. Он отметил, что тайны монастыря были использованы в гражданскую войну врагами советской власти и одно время монастырь был убежищем атамана Мефодия. Трижды его накрывали в монастыре — и каждый раз главарю банды удавалась непостижимым образом уйти через сплошной заслон красноармейских частей особого назначения.
— Когда мы выследили атамана и окружили монастырь последний раз, — рассказывал Стеклов, — я собственными ушами впервые за свою жизнь услышал, хотя жил у монастырской стены около тридцати лет, странный гул из-под земли. Мне, мальчишке, еще дед говорил: «Когда дьявол ударит в подземный колокол, быть беде: кого-то из обитателей монастыря мертвым найдут — сатана вилами насквозь пронзит». Я не поверил ему. Но когда мы ворвались в монастырь после перестрелки, в церкви святых апостолов нашли нашего человека, внедренного в банду. Он был убит именно тем способом, о котором говорил мне дед-пономарь. Кстати, сам он тоже умер таинственным образом.
Майор подошел к окну и закурил. Все выжидательно молчали. И он, поняв это, продолжил:
— Отец мне тогда сказал: «Дед твой умер раньше божьего предначертания — слишком много знал. Я должен отплатить за его смерть настоятелю монастыря отцу Викентию. Но что может сделать бедный поденный работник? Ничего! Он прихлопнет меня как комара, и вы, мои кровинки, пойдете по миру». Так и остался долг за архимандритом Викентием.
Стеклов потушил папиросу и отошел от окна.
— Позднее, когда уж царя скинули, отец пояснил мне историю с дедом немножко подробней. Но об этом как-нибудь потом.
— Так что ж, тот человек, которого вы нашли в монастыре, действительно был убит вилами? — спросил Закиров с легким налетом то ли смущения, то ли сомнения.
— Насчет вил сатаны утверждать не берусь, — улыбнулся Стеклов. — А вот то, что он был прошит ровной строчкой, словно толстой машинной иглой, это собственными глазами видел.
— Вы, Петр Прохорович, считаете, что атаман и его шайка бежали через подземные убежища? — спросил Нурбанов.
— В этом я убежден. И думаю, их могут использовать темные элементы в своих целях. Михаил Иванович, я должен уточнить тут: спасался каждый раз лишь атаман, члены банды уничтожались либо сдавались нам в плен. Никто из пойманных бандитов не знал, каким образом и когда исчезал их главарь. Правда, когда Мефодий направлялся в монастырь, он брал с собой десять — пятнадцать человек, не более. А в банду входили человек сто пятьдесят. Короче говоря, в монастыре он был как дома. Был уверен в недосягаемости, поэтому и брал с собой немногочисленную охрану. В других же случаях он никогда не рисковал отправляться куда-нибудь в столь малочисленном сопровождении.
— А вы не задумывались, майор, почему все-таки уходил от вас всегда один он, даже без ближайших помощников? Иными словами, мог ли он объективно только один укрыться в своем убежище или сознательно оставлял своих людей на верную гибель, лишь бы не раскрыть некую тайну?
— Откровенно говоря, я задумался над этим вопросом не сразу и не вдруг. Эта мысль мне пришла намного позже, когда было покончено с бандитизмом в наших краях, а сам атаман Мефодий, по рассказу одного знакомого, был убит где-то под Астраханью. Полагаю, что атаман имел возможность укрыть от преследователей сразу несколько человек. Но почему он этого не делал — трудно сказать. Бесспорным мне представляется одно: тайна, которую он так оберегал, видимо, стоила человеческих жизней. Вот почему я и предлагаю начать со Святовского поселка и монастыря.
— Товарищ майор, откуда взялся в этих краях атаман Мефодий? — поинтересовался лейтенант Закиров.
— Видите ли, он был сыном настоятеля монастыря отца Викентия.
— А-а, — протянул удивленно тот. — Так вот почему он тут околачивался и так хорошо ориентировался...
— Товарищи! — произнес Нурбанов. — Мы немного засиделись, мне пора в горком партии. Думаю, что история, которую поведал нам Петр Прохорович, не только занимательна, но может оказаться и полезной. Поручаю вам дело о радисте, майор. Но не увлекайтесь Святовским поселком. Думаю, что и Светловолжску надо уделить внимание. Соответствующую информацию вражеская агентура может добывать только там. Другие населенные пункты не имеют более или менее значимых предприятий. Радист начал работать — стало быть, наша информация начала уплывать. Возможно, он сообщил своим шефам лишь о начале деятельности. Будем надеяться на это. Иначе выходит: мы тут даром едим государственный хлеб.
Все начали расходиться.
— Товарищ майор, — обратился Закиров к Стеклову, — позвольте узнать, что все-таки поведал вам отец?
Подошли молодые сотрудники отдела Юрий Мишанов, Тагир Матыгулин и с затаенным дыханием уставились на Стеклова.
— Пойдемте-ка потихоньку, по пути и поговорим... Видите ли, ребята, тут дело связано с легендами, ходившими в Святовске не одно столетие. А они, как это водится, бывают малоправдоподобны. Истина с годами окутывается домыслами, словно корабль, канувший в морскую пучину, илом — до нее добраться трудно...
Майор снял очки, протер стекла куском марли и не торопясь продолжил:
— Дед незадолго перед своей внезапной смертью рассказал отцу такой случай. Накануне после вечерни уснул он прямо на колокольне. Тепло было, солнышко только что зашло, ветерком обдавало, вот и притулился в уголке. Проснулся: темно, чует, словно кто-то жерновами крутит над изголовьем. Встрепенулся он, глянул по сторонам и не поймет, в чем дело. На краю проема колокольни, не доходя, однако, края стены, вроде как колодец образовался. Смотрит: отверстие-то уменьшается, и показалось в черноте колодца лицо самого настоятеля монастыря — отца Викентия. Подумал, это сатана в облике его явился, осенил себя крестным знамением и зажмурил от страха глаза. А когда открыл их — ничего уж и не было.
Майор помолчал, положил очки в нагрудный карман.
— В Святовске и поныне ходят легенды: якобы люди в прошлые века видели, как на колокольне — не знаю, на которой из трех, мой дед как раз на ней устраивал перезвон — появлялся в полночь черный гроб на фоне белой стены, освещаемый каким-то таинственным огнем. При этом очевидцам казалось, будто там бегали призраки. Вот такие дела...
— А как же ваш дед? К какому, так сказать, выводу он пришел? — спросил лейтенант Матыгулин.
Стеклов улыбнулся:
— К какому он пришел выводу, я не знаю. Отец мне сказал, что дед после того случая поверил в слухи и кое-кому рассказал об увиденном. Именно это, как считал отец, погубило его: на другой же день отравили... Ведь дед столовался в монастыре.
Они остановились в конце коридора у окна. Тут находился кабинет Стеклова. Майор смахнул невидимую пыль с подоконника, положил папку, вздохнул и тепло посмотрел на столпившихся вокруг него молодых людей. Он любил молодежь. И те тянулись к нему.
— Ну, если уж я сегодня уподобился старушке-страннице, которая разносит слухи и легенды с примесью небылиц, то должен сказать еще кое-что... Если подземный гул или, как считал мой дед, подземный колокол извещал об убийстве раба божьего — обитателя монастыря, то появление гроба на колокольне было другим драматическим предвестником: на следующий день находили мертвым одного из «смутьянов-еретиков» среди жителей Святовска. Поселок жил в постоянном страхе. Это уж я по себе знаю...
Майор кончил курить, достал из брючного кармана ключи от кабинета, на миг задумался.
— Отец мой, умирая в семнадцатом году от чахотки, полученной на кирпичном заводе при Никишине, владельце его, наказывал: «Никогда не отступай от дела рабочих. Развороши волчье логово — это будет платой за деда... Слова мои помни всегда...»
Стеклов глубоко вздохнул:
— Слова его помню и свято чту, а вот настоятель монастыря исчез. Оставил после себя сына, атамана разбойников, темные дела да мрачные легенды. Не хотелось бы мне уйти на пенсию, не доведя дело до конца.
— Товарищ майор, неужели вы не пытались осмотреть монастырь, хотя бы колокольни? — спросили его.
— Осматривал, изучал и не раз, все пока свелось, как говорят гадальщицы, к пустым хлопотам. Все чрезвычайно искусно сработано старыми русскими мастерами. Я уверен: там есть что разгадывать...
Стеклов не стал рассказывать другие легенды — те вообще не внушали доверия, хотя считал, что их тоже следует проверить.
— Товарищ майор! — крикнули с другого конца коридора. — Вас просит к себе замнаркома.
Стеклов извинился и направился к начальству.
Прошел май с его грозами и неожиданными заморозками. В первых числах июня после сильной духоты прошумели дожди вперемешку с градом. От влажной земли повеяло приятной прохладой. Через раскрытое окно больничной палаты доносился пьянящий запах молодых листьев тополя и ясеня. Александр Жуков смотрел на дождевые капли, искрившиеся на нежно-зеленых листьях.
Голова гудела. Ноги и руки казались стянутыми резиновыми жгутами. Где-то в глубине мозга не давало покоя: «Как это случилось?.. Как я мог оплошать?» Лицо его было бледно, с оттенком желтизны.
Правда, лечащий врач заверил родственников и друзей, что все худшее позади. Тем не менее разговаривать ему долго не разрешали. Закиров, ежедневно наведывавшийся в больницу, попал к другу только на девятые сутки.
Ильдар многое хотел сказать Александру, но решил не утомлять его. Осторожно пожал его бессильную руку, вглядываясь повлажневшими глазами в лицо больного.
— Ты, Сашутка, будь молодцом. Главное, не расстраивайся. Врач сказал: все у тебя в порядке. Нужно только немножко отлежаться. Понял?
Александр утвердительно качнул головой.
— Да, чуть не забыл: все наши огромный привет тебе передают.
— Спасибо... Им тоже... привет, — тихо произнес Жуков. — А как бородач и его сообщник?..
— Сообщник на том свете. Личность его пока не установлена. Бородач, которого ты узнал, да?..
— Да... — глухо отозвался Александр.
— ...Зовут его, как ты помнишь, Фролов Валерий, по кличке Космач. Так?
— Да, так...
— Ты молодчага, Саша. Я по той фотографии, что в деле, ни за что не узнал бы...
...Жуков разглядел преступника в ресторане. Взгляды их неожиданно встретились. Бородач насторожился, заерзал. Забеспокоился и сидевший рядом с ним здоровенный детина.
Александр понял: он допустил ошибку, увлекшись наблюдением. Звериным чутьем бородач безошибочно определил: нужно бежать как можно быстрее. Он зашагал к выходу. Сосед его остался за столом, к Жукову спиной. Поэтому лица верзилы не удалось рассмотреть.
Александр хотел было предупредить Закирова, но побоялся упустить преступника. Он отправился за бородачом вслед. Миновали переулок, свернули в проходной двор. Фролов шел спокойно, не оглядываясь.
Жуков был уверен, что тот нырнет под арку и попытается уйти от него. Но борода, как мысленно окрестил его Александр, к удивлению его, обошел поленницу и вошел в подъезд.
Контрразведчик начал вести наблюдение за ним из-за поленницы. Он заметил появившегося во дворе мужчину. Тот шел мимо, не обращая ни на кого внимания. Тут дверь в подъезде распахнулась и появился Фролов. Внимание Александра переключилось на преступника. Он и глазом не успел моргнуть, как тот, проходивший мимо мужчина, оказался рядом. Жуков увернулся от удара бородача и в следующее мгновение приемом уложил его на землю. Он приготовился было встретить поспешившего на выручку другого преступника, но вдруг почувствовал адскую боль в голове. Дальше ничего не помнил. Очнулся уже в больнице...
— Фролов бросил в тебя поленом... — пояснил Закиров.
— Выходит, я сыграл роль по их сценарию... Они перехитрили...
Приоткрылась дверь, и раздался негромкий женский голос:
— Заканчивайте. Больному долго разговаривать нельзя. Закиров еще раз взял руку Александра, тихонько сжал ее ладонями:
— Пока, дружище. Твоя версия верна. Сейчас я по ней работаю.
Закиров встал. Чтобы не расстраивать Александра, он сознательно ничего не сказал о том, что Космач скрылся.
— Ну еще раз до свидания, Сашута. Скорее выздоравливай! Завтра опять приду.
Закиров осторожно закрыл за собой дверь.
После его посещения настроение у Александра немного улучшилось. Не только оттого, что Ильдар успокаивающе действовал на него, но и потому, что лед расследования тронулся.
Александр попытался покопаться в деле Древцова, но не смог.
Память, как из глубокой ямы, вытаскивала из затуманенного сознания какие-то лица, слова.
...Вот он увидел себя на лыжах. Рыхлый свежевыпавший снег ярко искрится на морозном солнце, слепя глаза. С высокого крутого берега Волги мчатся редкие смельчаки.
К берегу вплотную примыкала сосновая роща, нависая над застывшей волжской равниной. В роще сновало множество лыжников. Одни любовались с высоты местностью, другие стояли на краю спуска, примеряясь: можно ли отсюда съехать. Лыжники весело уговаривали друг друга скатиться разок, показать удаль. Некоторые решались, но редко кто не падал. Обычно падавший вызывал веселье: он подымал клубы снежной пыли, в которых на некоторое время исчезал, как при дымовой завесе, летели в стороны палки и лыжи.
Александр увидел белокурую девушку, направлявшуюся из рощи к обрывистому берегу. Впереди шел на лыжах парень, неестественно выбрасывая вперед почти прямые руки. Палки проносились слишком далеко и отталкиваться ими было трудно. Но он изо всех сил старался развить скорость, частил ногами. Длинный шарф развевался по ветру, путался в ногах.
— Ишь, фрайер, наяривает как на лыжах, — донеслось до Александра. Он оглянулся — недалеко стояло четверо подвыпивших мужчин, двое на лыжах. Они о чем-то говорили вполголоса, глядя на приближающуюся парочку. Те остановились рядом.
Один из четверых, обращаясь к спутнику блондинки, сказал развязно:
— Слышь, мастер, общественность просит, чтобы ей показали на этом косогоре урок слалома. И девушка, надеюсь, ждет того же.
Те невольно взглянули вниз — он от страха попятился назад, а блондинка испуганно заговорила:
— Да вы что, шутите?! Тут костей не соберешь!
Здоровый верзила небрежно бросил:
— Поможем собрать кости, пусть не беспокоится! — И, обращаясь к другому своему дружку, сказал: — Помоги проявить мужество и героизм скромному товарищу. Я знаю — он хочет этого, нужен только стимул...
Долговязый мужчина, что стоял ближе к парню, проворно подскочил к нему и с силой потянул за длинный шарф, подтаскивая, как телка, к обрывистому берегу. Другой хулиган подтолкнул парня в спину.
Все стали смотреть, что произойдет со стремительно уносящимся вниз лыжником. Вначале тот балансировал, словно переходил по жердине глубокую речку, готовый вот-вот рухнуть. Но затем, к удивлению всех, принял устойчивое положение. Однако, домчавшись почти до середины спуска, парень споткнулся, точно кто-то накрепко схватил его за ноги, и, ломая лыжи, снежным комом покатился вниз.
— Как вам не стыдно? — опомнившись, крикнула блондинка. — Ведь угробили человека!
— Она хочет выразить, так сказать, на ушко сочувствие своему хахалю, — снова подал голос верзила. — Снарядите и ее в путь-дороженьку, к милому... — И он похабно выругался.
— Слово Бугая для меня закон, — весело отозвался долговязый и, взяв ее за локоть, потянул к краю спуска. У нее от испуга расширились глаза. Беспомощность, однако, сменилась активными действиями: она обеими руками судорожно уцепилась за одежду долговязого, попыталась остановиться. Другой — неопределенного возраста тип — наступил ей на лыжу, она упала. На нее нарочно повалился долговязый.
Александр чувствовал: без столкновения с этой братией не обойтись. Он хотел снять лыжи, но передумал и решительно направился к девушке.
Долговязый не спешил вставать.
— Ай да Дюдя Хлебный, клевую бабу призыркал! — заржал его дружок Бугай.
Дальнейшие события произошли стремительно. Жуков рванул долговязого за ноги и спихнул его вниз, куда только что столкнули лыжника. Находившийся рядом дружок его кинулся на Александра. Жукову удалось увернуться от удара и отправить этого вслед за первым. Подвыпивший мужчина потерял равновесие и кубарем покатился, зарываясь в снег.
Девушка между тем встала и отъехала в сторону, растерянно глядя на происходящее.
Двое остальных — на лыжах — угрожающе двинулись на Жукова. У одного в руке был нож.
— Ну что, шпана! — поддел их Александр. — Поехали с горки, там и поговорим. Хотя вы же от страха сразу окочуритесь!
Жуков придвинулся к краю крутого спуска и, решив отвлечь внимание хулиганов от девушки, скомандовал:
— Дешевки, за мной!
Один не выдержал обидных слов и рванулся следом. Набирая скорость, оба понеслись вниз. Чувствуя за спиной преследователя, Александр резко повернул влево. Тот оказался опытным лыжником: сделал тот же вираж. Александр несколько раз менял направление спуска, стараясь одновременно сбить непомерно высокую скорость, но мужчина, как тень, не отставал от него.
Жуков понимал: при удобном моменте тот ткнет ему острием лыжной палки в спину, собьет с ног и тогда ему придется туго.
Несмотря на большую крутизну, спуск временами резко переходил почти в равнину, напоминая лестницу с ее площадками. Этим и решил воспользоваться Жуков. Преследователь, не задумываясь, копировал его «ходы», но на мгновение позже, при этом находился постоянно немного выше его. Миновав уже середину спуска, после очередной такой равнинной площадки Жуков резко повернул в сторону, сразу же повторил этот вираж и преследователь, но оказался в это время на площадке, сопротивление лыж резко возросло, он потерял равновесие и полетел в снег. Мужчина был явно увлечен погоней и не заметил вовремя неровности спуска.
Жуков остановился неподалеку от упавшего. Тот еле встал с одной лыжей на ноге, вытер лицо от снега, зло взглянул на Жукова и с яростью рванулся было вверх, к нему, но нога без лыжи заскользила, и он съехал еще ниже.
Теперь, на больничной койке, Жукову вдруг показалось, что где-то он снова видел это перекосившееся от злобы лицо. Точно видел! В предчувствии серьезного открытия у него появилось внутреннее напряжение, дыхание затруднилось.
«Да, точно... Это был он, Бугай!..»
— Сестра! Сестра! — слабым голосом позвал он. — Скорей позвоните в НКВД — немедленно пусть приедут!..
Карусель последних дней вертела Закирова нещадно: поджимали сроки, а заметных сдвигов не было. К делу об убийстве Древцова цеплялись, как колючки репейника, мелкие и крупные заковыки. Одни удавалось отскоблить, как пустую шелуху, быстро, другие, забирая много времени и труда, так и оставались пока что неясными задачками. Но Закиров считал, что появление некоторых из них можно было предвидеть и их нельзя относить к неожиданностям. К примеру, при расследовании было установлено: за три месяца до гибели у Древцова исчезли на работе ключи от квартиры. Эта деталь была выяснена до конца — желаемых результатов она не дала.
Не показалось Закирову неожиданным, что кто-то на протяжении нескольких недель, как пояснила дочь Древцова, названивал по телефону и, не отвечая, вешал трубку. Звонки приходились на различные дни недели.
«Изучали расписание домочадцев, — решил Закиров. — Вряд ли это сердечные вздохи по замужней неинтересной женщине».
Она же высказала предположение: «По-видимому, звонивший живет где-то недалеко. Я как музыкант улавливаю различную степень звучания коротких гудков: звонят издалека — гудки после того, как повесят трубку, слабые, а с близкого расстояния громкие. Преобладали громкие гудки».
Все это время Ильдара не покидало ощущение: в квартире потерпевшего орудовал преступник, ранее бывавший в ней. Жуков и Треньков перебрали многих знакомых Древцова; не остались без внимания и случайные лица — слесари, агенты госстраха.
Мучил и другой вопрос: как преступник сумел подобрать ключи к сложным замкам, изготовленным по индивидуальному заказу. Техническая экспертиза бесстрастно заключила: дверные замки открыты дубликатами ключей. Следы отмычек отсутствуют.
Вчитываясь в бумаги и мысленно представляя дом и квартиру Древцова, Закиров снова и снова задавал себе вопрос, каким образом преступник достал ключи. Человека, изготовившего их, нет в живых. Мастер не знал, кому предназначались замки. Заказчиком их был фронтовой друг Древцова. Вот и замкнулся проклятый круг.
А если предположить, что ключи хозяина квартиры на короткий срок перекочевали в чьи-то руки, скажем, для снятия слепков с них? Можно допустить такой вариант? Пожалуй, можно. Вытащили у него незаметно из кармана. Но когда? Для этого нужно ведь знать наверняка, где находятся ключи. Преступник, возможно, следил за Древцовым, наблюдал с лестничной площадки, сверху, когда тот закрывал двери.
Зная время ухода Древцова на работу, злоумышленник должен был находиться в подъезде пять — десять минут. Это в лучшем случае для него. Так сказать, если везло. Но чтобы убедиться в своих наблюдениях, что ключ постоянно он кладет в одно и то же место, преступнику понадобилось бы несколько раз топтаться на лестничной площадке — курить и прикидываться гостем соседей. Видимо, так оно и было. А что из этого можно выжать? Опросить жильцов, не фигурирующих в деле? Попытаться подтвердить причастность Космача к убийству? Это уже кое-что. Тогда версия будет покоиться на фундаменте фактов.
«Надо будет еще по ходу тщательно обследовать лестничную площадку и подоконник», — решил Закиров.
Где все-таки вытащили у Древцова ключи и положили их обратно? За то время, что он проходил от двери до подъезда, где ожидала его служебная машина, не успеть даже цирковому иллюзионисту. Ведь еще надо снять слепки и положить ключи обратно.
Такое же примерно расстояние от стоянки автомашины до служебного помещения.
«Тогда где же ему залезли в карман?»— продолжала беспокойно метаться мысль в голове.
В баню Древцов не ходил — предпочитал душ и ванну. От магазина и прочих хозяйственных дел спасали женщины. Заходил лишь изредка к друзьям и знакомым.
— Так... так... — вслух проговорил Закиров. — И снова тупик...
Он встал и зашагал из угла в угол в своем небольшом кабинетике, смахивающем на билетную кассу. Окно комнаты выходило во двор, где стояло несколько чахлых лип.
Ильдар вспомнил Жукова. Посмотрел на часы. Посещение больных — с 18-00. «Через три часа можно будет двинуть к нему», — подумал он.
Ему очень не хватало Александра. Они понимали друг друга с полуслова. Мысли Жукова и Закирова «витали», как говорил их начальник, полковник Нурбанов, на одной волне. Присутствие одного придавало уверенности другому. И так шло со школьной скамьи.
Закиров посмотрел во двор. Там сооружали леса для ремонта здания. Он позавидовал этим рабочим. «Они точно знают, что делать, а я — нет, — думал он. — Иду к цели как с завязанными глазами: то и дело теряю направление, спотыкаюсь. И конца-краю этому не видно. С превеликим бы удовольствием камни ворочал, землю пахал, лишь бы дело двигалось. Где же концы искать?»
Он присел на стул, обхватил голову руками.
— Ну, ладно, хватит причитать, — вполголоса сказал он себе. — Надо больше думать. Думать надо...
«Что я сегодня могу сказать Александру? — подумал Закиров. — Ничего».
Кто под кличкой Бугай бегал, неизвестно. А отсюда и подходов к Космачу не видно. Он, конечно, затаился и на поверхность вряд ли вынырнет сейчас. Хотя, как знать, что может повлиять на его поведение?
Зазвонил телефон.
— Я слушаю.
— Товарищ Закиров, как у вас дело движется? — послышался в трубке голос Нурбанова.
— Пока ничего нового нет, товарищ полковник.
— Что предприняли за два дня? Узнали, кто такой Дюдя Хлебный?
— Мы с Треньковым перерыли в архиве дела за последние три года. Ознакомились с картотекой судимостей, но пока ничего...
— Дайте запрос в Москву. Это первое. Второе: поговорите с народом, проживающим в доме, где жил Древцов. Я думаю, нужно еще побывать и в домоуправлении. В общем, надо думать и думать. Пора максимально активизироваться. Через два дня, в пятницу, прошу доложить, — и он положил трубку.
Нурбанов был серьезно озабочен состоянием расследования. Это понимал и до предела взвинченный Закиров.
«А ведь мог с полным правом и вздрючить — дело-то ни черта не движется, — подумал Ильдар. — Знает, на кого и как нажать, а самое главное — умеет давать разумные советы, в дальновидности которых уже неоднократно убеждался за время работы».
В кабинет вразвалку вошел Треньков и уселся на стул.
Отец Тренькова, как поговаривали сотрудники, был «тузом» в легкой промышленности. Судя по всему, работой в детстве его не утруждали. И здесь Треньков черновую работу не любил — старался уйти от нее. Работал импульсивно, неровно. Иногда проходил мимо главного, находясь в плену собственных «конструкций» и «моделей», оторванных от реальности. Но ему делали скидку на молодость, на неопытность. Многие недолюбливали Эдуарда Тренькова за бесцеремонность и самомнение. Некоторые выражали свое отношение к нему открыто, другие молча.
Когда к делу Древцова, которое было в производстве у Тренькова, подключили Жукова, следователь Черных заметил: «Ну вот, запрягли в одну упряжку трепетную лань с козлом».
Сомнений ни у кого не было, кто лань, а кто козел. Разве только у самого Тренькова.
Закирову не приходилось раньше сталкиваться по работе с Треньковым, и знал он его мало.
Треньков тем временем закурил и начал рассказывать что-то о женщинах. Ильдар погрузился в свои мысли и не вникал в его слова: «Надо будет ему сказать: пусть завтра займется жильцами дома, может, что и узнает. А я обойду в округе мелкие организации — Космач предпочитает работать именно в таких конторах».
— Так вот, — словно издалека донеслись до него слова Тренькова, — я пришел к выводу: идеальных женщин нет. Вернее, они бывают, но лишь в двух случаях: это та женщина, которую мы любим, и та, о которой мы ничего не знаем.
— Но во втором случае выходит: женщина существует лишь в воображении, — сказал Ильдар только для того, чтобы продемонстрировать свое внимание.
— Почему же? Не только в воображении. Вот, к примеру, увидишь на улице незнакомую, очаровательную женщину и воспринимаешь ее как идеальную. Она ведь существует реально — не только в воображении. Понятно, что ты в мыслях дорисовываешь ее внутренний облик. Но стоит познакомиться да приблизиться — и недавнее очарование исчезает, как туман на солнце. По опыту тебе скажу: много я разных красоток повидал — все на одну колодку сшиты: сверху — зеркальный блеск, а внутри — коряги да теснота душевная.
— А жена твоя разве...
Треньков небрежно махнул рукой, вид его говорил: «Понял тебя, можешь не продолжать».
— Женился, а мозгами до этого не пошевелил, не прислушался и к отцу. А он истину глаголил. Не пытайся, говорит, Эдик, накинуть супружескую узду на красотку — не удержишь. Красивая женщина — это скорее общественное достояние, чем личное. Ею любуются, как произведением искусства, все, кому не лень, ведь глаза другим не запечатаешь сургучом. Вот и начинает у них кружиться голова. А красота — не признает ума.
«Видно, перегрелся в семейной жаровне, — подумал Закиров, — вот и разоткровенничался. А может, человек такой — с душой нараспашку?»
— Вот здесь я кое-что набросал по делу Древцова, посмотри.
Он передал Тренькову план-вопросник — что нужно сделать в ближайшее время.
— Будут какие идеи — давай. Обсудим.
Они просидели над бумагой битый час. Ильдар поведал о звонке Нурбанова.
Затем Треньков стал названивать какому-то приятелю, приглашая в гости к себе. Судя по разговору, тот отказывался. И тогда Эдуард с кавказским акцентом произнес:
— Дарагой, если гара нэ ыдот к Магамэту, то я пайду к ней.
Закиров корпел над бумагами, мучительно раздумывая все над тем же вопросом: где преступник раздобыл ключи?
Догадка к нему пришла неожиданно, когда Треньков говорил про Магомета: если преступники не могли к нему подъехать, то они могли как-то заставить его прийти туда, где можно снять слепки с ключей. Как же я об этом раньше не догадался, болван! Они могли это сделать под каким-нибудь благовидным предлогом. Скорее всего под видом общественных мероприятий. Он же был активным участником гражданской войны, известным человеком в городе.
Мозг лихорадочно работал, перебирая различные варианты действий преступника. Возможно даже, послали какое-нибудь письменное приглашение. Скажем, на встречу с ветеранами или молодежью, в домоуправление, в какую-нибудь другую организацию или в школу, где действительно в это время происходило мероприятие. В общем, на такое мероприятие, где нужно было снять верхнюю одежду — пальто, плащ. Именно там он всегда носил ключи, несмотря на замечания родственников. Он очень, как говорила его дочь, верил людям и слышать не хотел, когда ему что-то говорили об осторожности.
Закиров сунул папку с бумагами в сейф, надел пиджак, снова вытащил бумаги, схватился за телефон. «А вдруг этот ход не подтвердится? Что тогда?» Ему стало жарко, он сбросил пиджак.
«Успокойся, — мысленно приказал он себе. — Будь что будет — надо немедленно, сейчас же действовать».
Он набрал номер домашнего телефона Древцовых. Никто не отвечал. Ильдар быстро собрался и поехал к Древцовой на работу.
Майор Стеклов глянул с моста вниз. Поверхность воды напоминала огромную мраморную плиту, переливающуюся неровными щербинками в косых лучах заходящего солнца. Лишь небольшие волны от приближающейся лодки напоминали о воде.
Очень ему хотелось выкупаться, да опасался: схватит радикулит, проклятый, потом будет не разогнуться эдак недели две. Но больше боялся другого: выйти из строя — работа не ждет. Ох, не ждет! Из головы не выходил радист.
Сегодня целый день обшаривали с группой солдат и работников милиции местность — прибрежные кусты, проверяли щупом сомнительные кочки, в некоторых местах снимали пласты дерна. Но рацию не нашли. Он понимал, что искать рацию на площади в несколько километров равносильно поиску меченого зверя в тайге.
Стеклов пришел к выводу: смена средств передвижения радиста была заранее предусмотрена. Майор установил: велосипед был брошен не потому, что, шины спустили, — они были проколоты радистом. Лишь в нескольких метрах от того места, где найден велосипед, на проселочной дороге, обнаружили следы накачанных велосипедных шин. Это был след найденного велосипеда. Никаких колющих предметов не обнаружили. Следовательно, вражеский лазутчик пытался ввести этим ходом в заблуждение контрразведку.
«Итак, допустим, радист пересел в лодку, — вновь начало в голове прокручиваться, как испорченная пластинка. — Вряд ли он пошел вверх по Волге к Светловолжску. Во-первых, на веслах против течения далеко не уйдешь. Утром, 29 мая, как свидетельствуют рыбаки, моторную лодку в этом районе не замечали. Прошли две баржи и пароход „Казань“. Последнее было подтверждено справкой пароходства.
А что же во-вторых?.. — задумался Стеклов. — Ба! Да, мы ведь могли послать в этот район из Светловолжска патрульные милицейские катера. Ошибка наша, конечно, что мы их не послали. Но радист-то рассчитывал, очевидно, их встретить. Поэтому, какой же резон ехать им навстречу в лодке с рацией? Правда, он в любой момент мог сбросить рацию за борт. Нет, опытный шпион на этот шаг не пойдет — не виден смысл риска. Остаться в разведке без рации, хотя бы на короткое время, это все равно что потерять руки. Ведь не всегда удается использовать почтовую и иную связь».
Стеклов вытащил блокнот и карандаш, начал прикидывать: где быстроходный катер мог настичь лодку, если радист направил ее по течению. Он учел расстояние, время возможной отправки катера, его скорость и скорость лодки с радистом. По его расчетам получалось: катер настигал лодку в черте Святовского поселка. «Стало быть, он должен был выйти из лодки раньше, до Святовска примерно за километр — полтора. Именно на этом участке и надо сконцентрировать поиски». И он заторопился.
Из телефонной будки позвонил в наркомат, попросил срочно прислать машину и одного-двух сотрудников.
Через четверть часа он и лейтенант Тагир Матыгулин уже мчались по направлению к Святовскому поселку.
Тусклые, красноватые лучи солнца еще виднелись на макушках деревьев. Падающие на дорогу тени кое-где уже начали сливаться с густеющими сумерками и легкой дымкой тумана. К вечеру стало холодать. Через приспущенное стекло на крутых поворотах хлестали по лицу прохладные струи воздуха, настоянные на аромате хвойного леса.
Все молчали.
«В молодости, — думал Стеклов, — как-то не замечаешь, не очень ценишь прелесть природы. Ее воспринимаешь как должное...»
Его мысли перебил возглас Матыгулина:
— Смотрите, смотрите — косой бежит!
Ему, коренному горожанину живой заяц был в диковину.
Заяц, немного пробежав по дороге, нырнул в придорожные заросли крапивы.
— Вот ведь черт! И крапива его не жжет, — благодушно улыбнулся шофер. — А если б потемнее было да фары горели — бежал бы зайчишка по освещенной дороге добрую версту.
Снова воцарилась тишина.
Матыгулин высунул руку из кабины. Воздушный поток приятно обтекал и холодил ладонь. Показалась развилка дорог.
Стеклов нагнулся к шоферу:
— Муса, останови машину, не доезжая до Святовска за километр.
Тот кивнул.
После поворота дорога оказалась разбитой. Машину сильно подбрасывало на ухабах. Рослый Матыгулин схватился на всякий случай за сиденье и время от времени пригибал голову.
Казалось, только Стеклов не замечал тряски. «Если бы попытались организовать специальную контору по разгадке различного рода шарад, головоломок и тайн, — думал он, — то я бы сказал: она уже существует, только вывеску надо сменить. Действительно, чем только не приходится заниматься нашему брату — от дверных замков до современных самолетов. Диапазон немалый. И так во всем».
Справа, где-то за лесом, сверкнуло.
— Зарница, — тихо, как будто себе, сказал майор.
«Все-таки загадки разгадывать труднее, чем придумывать их, — продолжал размышлять Стеклов. — Не потому ли в сказках цари предпочитали загадывать загадки, а не отгадывать. Ну, а если загадка сложная да очень важная для кого-то — ее уже принято называть тайной. Н-да... На раскрытие иной тайны не хватает порой целой жизни». И мысль его, как луч выхватила из памяти Волжский монастырь, не дававший ему покоя, как зубная боль.
— Товарищ майор, до Святовска — километр с небольшим. Где остановиться? — спросил шофер.
— Давай, Муса, влево. Чтоб машины не было видно с дороги.
— Понял.
В лесу царил сумрак. Начали подавать нудный голос комары. Матыгулин прошелся, старательно снимая с лица невидимую паутину.
— Муса, ты ждешь нас здесь!
— Есть, товарищ майор.
— Пошли, — майор махнул рукой Матыгулину.
Они продирались через кустарники и заросли папоротника вперемежку с крапивой. Матыгулин, чтобы не обжечь руки, держал их на уровне плеч. Майор шел чуть впереди, иногда дотрагивался рукой до шершавых толстых стволов елей и время от времени подносил руку к лицу. Прошли с километр.
— Знаешь, Тагир, — повернул Петр Прохорович голову, — с детства люблю запах смолы. Вот и сейчас нюхаю, как некоторые табак...
Он что-то хотел еще сказать, но впереди всполошилась сорока. Майор остановился и зашептал:
— У тебя глаз острый, присмотрись-ка, что там.
Оба замерли.
— Там виднеется вода.
— Это я и так знаю. Сорока ведет себя так, когда человека заметит близ своего гнезда... Никого не видно?
— Нет.
Стеклов осторожно двинулся, забирая чуть вправо. Часто останавливался и прислушивался, прижимаясь к деревьям. Его действия копировал и лейтенант. Он уже не отмахивался от наседавших комаров. Майор остановился. Это встревожило Матыгулина, появилось внутреннее напряжение.
«Почему же он взял крен вправо, почти параллельно реке? — машинально подумал лейтенант. И тут он догадался: — Сорока, судя по трескотне полетела влево, вдоль берега. Значит, человек в противоположной стороне. А вдруг это рыбак? Да мало ли кто здесь может околачиваться? Ведь не фронтовая нейтральная полоса, где почти каждый встречный — враг. Неясно, чего это он так насторожился».
Лейтенант хотел было высказать свое предположение, как вдруг справа, метрах в сорока, ему показалось: качнулись кусты. Лейтенант затаил дыхание, крепко прижался к дереву. Он осторожно дотронулся до руки Стеклова.
— Справа, в кустах, есть кто-то...
Майор повернул голову туда, присел на корточки и с видом охотника, почуявшего дичь, замер.
Ждали долго.
«Может, мне показалось? — засомневался уже Тагир. — Вот будет стыдоба, если никого там не обнаружится. Хоть бы какой зверек выбежал, и то легче было бы».
Чем дольше шло время, тем больше ругал себя Матыгулин: «Дернул же шайтан меня за язык. Понапрасну отвлек внимание Стеклова».
Вдруг от темного пятна кустов, очертания которых уже почти слились с густым мраком вечернего леса, отделилась сгорбленная человеческая фигура. Издалека казалось, что это движется тень.
Радость охватила лейтенанта. Напряжение сменилось облегчением.
Незнакомец немного постоял, поднял с земли большую бельевую корзину и, прихрамывая, направился в сторону поселка.
— Да это, кажется, хромой старикан, — немного разочарованно прошептал лейтенант. Но тут же усомнился: «Что же он так долго делал в кустах?»
Майор, пригнувшись, бесшумно двинулся к тому кусту, откуда вылез старик.
А вот и кусты. Оба присели. Майор немного подождал, озираясь по сторонам, включил фонарик. Сноп света вырвал у темноты густые ветви осинника и лопухи чертополоха. Стеклов пошарил рукой по земле, затем начал продираться через зеленую стену. От земли несло сыростью и прошлогодней прелой листвой. К этому примешивался запах молодой листвы и еще чего-то.
Лейтенант потянул носом воздух. «Так и есть, превратил кустарник в отхожее место. Может, поэтому он здесь прохлаждался? Бог его знает».
Майор выключил фонарик.
— Тагир, ты оставайся здесь. Чуть что — действуй по обстановке. А я за ним. — И он растворился между деревьями.
Матыгулин вытащил пистолет и привалился к дереву, прислушиваясь к темноте.
Шума воды не было слышно, хотя река текла рядом. Но запах воды ощущался, когда небольшой ветерок, словно очнувшись от дремоты, набегал на лес. Сквозь деревья чернотой нефти поблескивала вода.
Откуда-то издалека донесся пароходный гудок. И снова все замерло.
...Майор тем временем настиг хромого старика и шел за ним в нескольких десятках метров позади. Тот не останавливался — изредка только поворачивал голову, глядя по сторонам.
«Видимо, у старика развито боковое зрение — видит, что творится сзади, — подумал Стеклов. — Неужели это он работал на рации?»
Старик шел спокойно, даже слишком спокойно. И это вызывало двойственное чувство: внешне было трудно поверить, что он враг, но что-то в нем настораживало.
Судя по тому, как легко нес старик корзину, майор был уверен — рации там нет.
Под ногой Стеклова треснул сучок — старик внешне никак не прореагировал. «Что, он еще и глухой? Возможно. А может, это тонкая игра. Пожалуй! Надо сейчас же его проверить».
Майор ускорил шаг. Ему показалось, что старик тоже заковылял быстрее. Дальше начиналось кладбище.
— Стойте! — крикнул Стеклов, приближаясь к старику.
Но тот продолжал идти и встал только у глубокого рва. Старик медленно повернул голову. Теперь, метров за пять, майор мог рассмотреть этого ночного странника. Горбоносый профиль и сутулая фигура показались ему очень знакомыми.
И прежде чем он сообразил, где с ним встречался, тот, повернувшись с необычайной легкостью, швырнул в него корзинку и прыгнул в ров.
Майор, откачнувшись от корзины, сделал «нырок», как боксер, уклоняющийся от прямого удара противника. Рванулся вперед, но запнулся о толстый корень сосны, выпиравший из земли. Это спасло ему жизнь. Полыхнул выстрел, и как ветром сдуло фуражку.
Уже падая, майор вырвал из кобуры пистолет и, когда распластался на земле, дважды выстрелил. Стеклов чувствовал: неизвестный уходит по дну глубокого рва к реке.
Он встал, но дикая боль пронзила ногу. Стеклов упал. Внизу по откосу высокого берега затрещал кустарник. Это, как бык, напролом шел вооруженный преступник.
Майор оперся рукой о дерево, встал и, превозмогая боль, запрыгал на одной ноге к крутому, обрывистому спуску. Стоило ему появиться в пределах видимости старика, как тут же хлопнул выстрел — пуля цвикнула у самого уха. Майор сел и несколько раз пальнул в убегавшего в сторону поселка врага. Промахнулся! Тот юркнул в кустарник. Стеклов понял: теперь он спокойно уйдет, никак не остановишь.
В первую минуту майор подивился быстроте и ловкости хромого старика, а главное — меткости стрельбы. Но тут же на него навалились со всей силой обида и досада за свой глупейший, как он считал, промах. Такой досады он не испытывал никогда. За всю свою жизнь и работу в ЧК. «Позорище. Какое позорище! Ведь все это в рапорте придется написать! Как мальчика провели. Скажут: „Шел за хромым, немощным стариком, а тот чуть не зашиб его корзинкой. Стеклов со страху упал, а бандит невредимым спокойно ушел“.
А все же не зря несколько дней ломал голову — уразумел-таки, где эта рация припрятана. Додумался и до того, что первые дни не рискнут прийти за ней. Конечно же, радист или кто-то там другой знал о наших прочесываниях, во всяком случае — предполагал. Небось соображал: пусть себе ищут днем — вечером спокойно можно будет ее забрать. А мы тут-то и нагрянули! — Майор тяжело вздохнул. — Теперь хоть бы уж рацию найти. Не то будет пшик».
Стеклов в эти минуты переживал, пожалуй, такое же состояние, как крестьянин, который в голодную годину запахал свое поле, посадил и вырастил тяжелым трудом хлеб, но по своей неосторожности сжег его. Он ощущал такую же безысходность и смертельную горечь. Они парализовали его волю и мысль. И эта горечь усиливалась со все большей силой по мере того, как память медленно, но неотвратимо воскрешала события почти десятилетней давности.
«Теперь, кажется, вспомнил, кого я упустил... Это сам Варев Вячеслав — матерый шпион и головорез, на совести которого не одна человеческая жизнь, — прошептал пораженный своим открытием Стеклов. И почувствовал, как стала выступать холодная испарина на лбу. — Из-за него погиб мой лучший друг Вася Быков, с которым прошли всю гражданскую войну».
Тогда, на похоронах его, Стеклов дал себе клятву — найти этого мерзавца. А теперь вот он здесь был, рядом был — и ушел! Ушел из-под носа, чуть самого не отправив на тот свет.
Снова безграничная обида и бессилие охватили его. То была обида на самого себя, а она ранит вдвойне.
Майору не было знакомо ощущение беспомощности. Но сегодня он познал ее в полной мере. К этому стало примешиваться еще и чувство собственной никчемности.
И теперь здесь, в лесу, Стеклову казалось мелочью то, как оценят его действия товарищи, начальство. Через все эти мысли и ощущения в сознании у него пробивались, как растения через асфальт, лишь две суровые реальности: побег врага и плохой пример для молодежи.
Его охватила ярость, вернувшая ему силы. Нужно оцепить немедленно весь район, перекрыть дороги! Но где люди? Поздно! Уже через час это ничего не даст. Сейчас прибежит Матыгулин. Но пускать его в погоню за Варевым бесполезно — в темноте без собаки не найти.
Эта мразь теперь затаится, ляжет на дно, отыскать будет нелегко. Вряд ли он живет в Святовске. Для него — столь приметного — это что лодке в дождевой луже торчать — сразу бросится в глаза. Не иначе, толчется в Светловолжске — народу там полно, легко затеряться. Но в Светловолжск прибыл, наверное, недавно. Ну ничего — найдется. А рации в корзине не оказалось. Видимо, заметил нас раньше, чем мы его. Хитрая и коварная бестия.
...Десять лет назад Стеклов впервые услышал о Вареве. Тогда он работал в конторе одного завода, где произошла авария. В ОГПУ было возбуждено дело о диверсии. Расследование затянулось — сдвигов не было. В конце концов, почти через полгода, удалось очертить круг более или менее подозреваемых лиц — четыре человека. Среди них оказался и бухгалтер Варев Вячеслав Мефодьевич.
Вася Быков работал на этом заводе инженером. Он активно помогал следствию. С его помощью многое было выяснено и разоблачен один из вредителей. Но тот при аресте оказал вооруженное сопротивление и был убит.
В ОГПУ некоторые считали: акт саботажа был организован убитым преступником, то есть без соучастников. Иначе считал инженер Быков, полагая, что саботаж — дело рук не одного лица. Он заподозрил Варева, своего соседа по лестничной площадке. Однажды ночью он видел, как к нему приходил разоблаченный саботажник. Варева начали проверять. А Быков решил ускорить дело и самолично разоблачить затаившегося врага.
Его действия санкционировал следователь, у которого было это дело в производстве. Но он не подсказал Быкову одной мелочи, которая стоила ему жизни.
Быков по долгу службы соприкасался с секретными документами — это и попытался он использовать. Василий обратился к бухгалтеру Вареву с просьбой: одолжить на три недели две тысячи рублей. Цель этого хода сводилась к следующему: не потребует ли Варев расписки с Быкова и не станет ли ею как-то шантажировать должника. Если же бухгалтер не возьмет с него расписки, то не будет ли проверять мотив займа, заподозрив, что ему расставили ловушку?
Быков пришел к Вареву за деньгами и объяснил, что у сестры его, заведующей в Бугульме промтоварным складом, обнаружилась крупная недостача. Если он не добудет денег — ей тюрьма.
Бухгалтер согласился дать ему в долг, но сказал, что вынужден снять деньги со сберкнижки, и предложил после работы вместе сходить в сберкассу. Так и сделали. Варев получил деньги и, прежде чем отдать их сидевшему в стороне Быкову, подменил, как выяснилось позже, другими, номера которых были записаны.
За Варевым установили тщательное наблюдение. Но тот, казалось, не проявил ни малейшего интереса к родственникам Быкова. Через три недели Вася вернул ему деньги, а вечером был найден убитым у себя во дворе. Варев после этого исчез. Задержали убийцу — некоего Николаева. Он и поведал, в чем ошибся Быков, как сам угодил в ловушку.
Следствием было установлено: Варев, бывший царский жандарм, присвоил документы убитого им красноармейца. В гражданскую служил в контрразведке у адмирала Колчака. После разгрома белых армий сколотил банду и разбойничал на Волге. Позже было сообщение из Москвы о розыске крупного шпиона Варева — Поленского. Как оказалось, он — агент германской разведки, неоднократно переходил государственную границу. Еще в те годы Варев был обложен, как волк, красными флажками, но снова выскользнул.
Сила матерого преступника Варева заключалась в том, что, обладая опытом, интуицией и умом, он быстро сходился с нужными людьми и время от времени устраивал окружающим своеобразные экзамены. Причем эти проверки для многих оставались незамеченными.
И в последнем случае, о котором стало известно Стеклову, была знакомая история. Варев познакомился с Дочковым, инженером одного из наркоматов, завел с ним дружбу на почве выпивки, женщин и осторожно выведывал нужную информацию. А когда почуял внешне незаметные новые штрихи в поведении Дочкова, решил проверить того.
Действительно, в это время инженер сообщил в ОГПУ о своих подозрениях в отношении Поленского (новая фамилия Варева), заверив, что его приятель ничего не узнает об этом.
Варев, задумав несложную комбинацию, предложил Дочкову помочь устроить их общую любовницу на работу в наркомат. Пояснив при этом, что красотка Нелька быстро будет замечена начальниками, которые приблизят ее. Скажем, возьмут секретарем. Появится, таким образом, рычаг, который можно будет использовать для служебного роста.
Нельку приняли в наркомат, как обычно принимают в этих случаях рядовых сотрудников. Этот этап не вызвал особых подозрений у Варева.
Сотрудник ОГПУ, который занимался этим делом, расценил так: Варев хочет внедрить своего человека и использовать как источник информации. Стало быть, во-первых, Варев ничего не подозревает о сообщении инженера Дочкова, иначе бы он свертывал, а не разворачивал свою деятельность. И, во-вторых, Варев рассчитывает использовать оба канала для сопоставления и оценки получаемой информация. Следовательно, все это он предполагает использовать продолжительное время, по крайней мере — несколько месяцев.
Незримо помогая устроиться на работу Нелли Чудиновой, следователь пытался через нее доказать шпионскую деятельность Варева, а самое главное — выйти на его сообщников.
Запустив Чудинову в наркомат как наживку, Варев стал с напряжением ждать, что дальше будет. Любой перевод на верхнюю «ступеньку» должен был стать сигналом об опасности. В этом и крылась проверка. Преступник хорошо знал возможности Дочкова. Тот действительно мог помочь устроиться на работу в свое управление техническим работником, но проталкивать Нельку выше ему было не по зубам. Такой перевод могли устроить ей, скажем, органы безопасности. Это дало бы основание предполагать, что Дочков сообщил о нем в ОГПУ. Для Варева особенно важно было знать, в какой срок будет осуществлен перевод на новую работу и к кому именно.
Уже через полтора месяца Нелька оказалась техническим секретарем у одного из заместителей наркома. Варев, не теряя больше ни дня, скрылся, использовав канализационный колодец. Наблюдение за домом не помогло.
Стеклов, собиравший в свое время сведения о Вареве, знакомился с бумагами, проливавшими свет на всю эту историю. Он тогда, как ему помнится, отметил две ошибки: в переводе Чудиновой встревожил матерого шпиона не только срок. Главное: ее определили к руководителю, ведавшему промышленным производством особого назначения.
Вся эта история, связанная с деятельностью Варева, промелькнула перед мысленным взором майора Стеклова как трагическая картина, нарисованная одной только черной краской.
От усталости майор лег на землю. «Да, вот какого зверя я упустил сегодня! — казнил он себя. — Выходит, я переплюнул в своей глупости всех. А еще копаюсь в чужих ошибках».
Появился запыхавшийся лейтенант Матыгулин. Он остановился у рва, граничившего с кладбищем, и начал озираться.
— Это ты, Тагир? — спокойно окликнул его Стеклов.
— Что с вами, товарищ майор? — Матыгулин испуганно кинулся к нему. — Вы не ранены?
— Я ничего. А ты вот чего? Почему ушел от кустарника? Быстрее назад! И смотри в оба.
Матыгулин опешил. Он видел: с майором творится что-то неладное — тот лежал в неестественной позе с пистолетом в руке.
— Может, вам помочь? — растерянно предложил Тагир.
— Знаешь... дерни-ка посильнее за стопу левой ноги... Кажется, подвихнул. А потом — бегом туда.
Лейтенант потянул ногу Стеклова, и тот потерял сознание. Пришел в себя, когда Матыгулин, сбегав вниз, к воде, сделал ему примочку.
— Тагир, — произнес он негромко, — немедленно беги туда... к тем кустам. Возможно, там кто-нибудь сейчас появится. Действуй!
— Товарищ майор, как же вы...
— Немедленно иди. Если я не появлюсь до утра, пошли ко мне Мусу.
— Понял. Бегу, товарищ майор.
Лейтенант Матыгулин просидел в кустах несколько часов, но никто за это время не появился. Ноги задеревенели. Ночная свежесть леса медленно подбиралась к нему, и под утро стало неприятно холодить тело. Вконец одолели комары, но укусов он не чувствовал. С востока заструился матовый свет. Начали просыпаться птицы, включаясь в нестройный хор.
Было четыре утра, когда Тагир отправился к машине. Шофер, закрыв окна в кабине, спал сном праведника.
«Хорошо устроился, — поежившись от холода, отметил про себя Тагир, — но придется будить».
Шофер очень быстро пришел в себя и, выслушав Матыгулина, погнал машину в Святовск.
Лейтенант тем временем вернулся назад, было около пяти утра. Рассвело. Лес был еще окутан легкой дымкой. Матыгулин начал внимательно осматривать местность. Обошел кусты. И тут он оцепенел: там, где они вечером осматривали при свете фонарика заросли, увидел выкопанный куст чертополоха. Тагир осторожно схватился за основание толстого стебля и потянул на себя. Его взору открылась полуметровой глубины пустая яма. На дне ее были видны сохранившиеся отпечатки квадратного предмета. Матыгулин смерил площадь отпечатка и пришел к выводу: в яме хранилась рация! У него перехватило дух, как когда-то в детстве при падении с крыши сарая. Во рту пересохло.
«Когда же ее успели утащить? — растерялся лейтенант. — Неужели, пока я бегал к Стеклову?»
Слабой надеждой пронеслась в голове мысль: «А может, рации уже вчера здесь не было? К тому же чуть сдвинутый от ямы пласт земли, оплетенный корнями растения, майор мог не заметить — все это закрывают лопухи и ветви кустарника». Матыгулин покрутился вокруг этого места еще минуту и решил, что оставаться здесь больше не имеет смысла.
Закиров застал Светлану Древцову на работе. Она аккомпанировала на фортепьяно высокой черноглазой девочке, старательно выводившей слова из песенки «Сурок».
Ильдар нетерпеливо прохаживался в коридоре, поминутно посматривая на часы. Росло внутреннее напряжение. «Если сейчас не подтвердится версия о действиях преступника, позволивших ему снять слепки с ключей квартиры Древцова, значит, надо все начинать сначала». Закиров от нетерпения снова открыл дверь аудитории, откуда доносилась нежно-грустная мелодия. На этот раз Древцова заметила Ильдара и, извинившись перед юной вокалисткой, поспешно вышла.
— Светлана Петровна, извините, кажется, оторвал вас... но дело срочное, — как-то неуверенно начал Закиров. — Я вас постараюсь не задержать.
— Да-да... Я слушаю, пожалуйста...
— Скажите, зимой или весной вашего отца никуда не приглашали?
— В смысле? Куда? Кто?
— Ну... например, в военкомат, в домоуправление на собрание, на встречу ветеранов или куда-нибудь в этом роде...
Она задумалась. Закиров замер, на его лице застыло выражение, похожее на мольбу: пожалуйста, очень прошу вас, выручите меня, вспомните, это чрезвычайно важно.
Древцова хотела уже отрицательно покачать головой, но, взглянув на него, помолчала, уставившись отсутствующим взглядом в невидимую точку.
«Все ясно, — оборвалось у него внутри, — судя по всему, моя догадка имеет право на жизнь не больше, чем мыльный пузырь». И когда она тихо произнесла: «Не помню», — внутреннее напряжение совсем спало, уступив место зыбкому равнодушию.
Оба молчали.
Закиров пальцами водил по широкому крашеному подоконнику, глядя на улицу. «Я, видимо, снова разбередил ее душевную рану, — подумал он, — и это, несомненно, мешает сразу вспомнить детали из жизни дорогого ей человека». Как бывает на экзаменах: вытащишь билет, тут же у стола преподавателя прочтешь его — и почти всегда от нервного напряжения напрочь отключается память, кажется: этих вопросов ты не знаешь. А стоит успокоиться — все становится на свое место. У него вновь появилась надежда.
— Светлана Петровна, вы еще разочек в спокойной обстановке подумайте. Пожалуйста. А я, с вашего позволения, зайду сегодня вечером. Может, ваш супруг что-нибудь прояснит.
Древцова посмотрела на часы:
— Вы знаете, он сейчас дома. Так что, пожалуйста, можете прямо сейчас. А я скоро заканчиваю — и прямо домой.
Закиров согласился с ее предложением.
Муж Древцовой, Николай Петрович, открыл дверь тотчас же, словно только и ждал его звонка. Узнав Закирова, зачастил скороговоркой:
— Пожалуйста, пожалуйста, товарищ следователь, проходите. Я тут чай соорудил, так что прошу прямо к столу.
Поблагодарив за гостеприимство, Ильдар удобно расположился на кожаном с валиками диване. Оглянул взглядом комнату и отметил: все осталось без изменения.
На его вопросы Николай Петрович отвечал быстро, почти не задумываясь, как отличник-второклассник таблицу умножения.
Собственно, Закиров не очень-то надеялся услышать что-нибудь утешительное. Он знал: у них с тестем были прохладные отношения и каждый жил своими интересами. Вскоре пришла Древцова. Уже с порога заявила:
— К сожалению, ничего не припомнила. Видимо, ничего такого и не было.
Закиров встал, чтобы уйти, и на всякий случай спросил:
— Светлана Петровна, где у вас лежат письма, открытки?
— А мы их того... — ответил за нее муж, выразительно жестикулируя руками.
— Но рвете и выбрасываете, очевидно, вы свою корреспонденцию. А хозяин-то, может, ее хранил?
— А впрочем, может... — неуверенно согласился тот.
— Знаешь, Коля, посмотри-ка папин ящик в комоде, — вмешалась Светлана Петровна. — Там он поздравительные открытки от своих друзей хранил.
— Я не хочу в его вещах копаться. Посмотри сама, — недовольно ответил ее супруг. И тут же высказал предложение: — А лучше, если сам следователь ознакомится с содержанием этого ящика.
Закиров тут же поддержал эту идею.
В комодном ящике лежали давнишние фотокарточки Древцова, грамоты, открытки и письма друзей. Ильдар перебирал их осторожно, хотя в ящике царил хаос. «Копалось в этих бумагах в последнее время немало народу, — подумал он, аккуратно складывая их в стопку, — каждый чего-то ведь искал». Но он-то был уверен, что ищет самое главное — ключ к раскрытию тяжкого преступления.
Через полчаса он устал читать содержание грамот, писем и открыток и, взяв очередной конверт с напечатанным на машинке обратным адресом, вдруг встрепенулся. Лихорадочно посмотрел на почтовый штемпель, и сердце бешено заколотилось. Быстро вытащил из конверта четверть листочка и громко, повернувшись к домочадцам, зачитал:
Дорогой Петр Львович!
Коллектив средней школы 32 убедительно просит Вас выступить на вечере встречи выпускников с воспоминаниями о гражданской войне.
Вечер состоится 15, марта, в субботу сего года. В 19 часов.
Заранее сердечно благодарим Вас.
Закиров подошел к Древцовой.
— Вам это приглашение ни о чем не говорит?
Та уставилась в бумагу и зашептала:
— Постойте-ка, кажется, его действительно приглашали. Да-да, верно.
— И он, конечно же, ходил? — больше утверждая, чем спрашивая, произнес следователь.
— Да. Сейчас вспомнила — он был на вечере. Но быстро вернулся.
— Что он вам после этого вечера сказал?
— Ничего. А может, и говорил. Память у меня стала дырявой после случившегося.
Закиров с разрешения хозяев оставил у себя письмо и немедля поехал в школу.
Ему повезло: в школе шли консультации у выпускников и он выяснил — организатором вечера была учительница истории Валентина Геннадьевна Зайцева. Через несколько минут уже разговаривал с ней. Выяснилось: приглашений в письменном виде никому не посылали.
«Фу... появилась хоть реальная зацепка, — с облегчением вздохнул Ильдар. — Теперь надо ее как следует раскрутить».
Он вышел на улицу. Было семь вечера. В больницу опоздал. Решил позвонить, наконец, Эле Бабаниной. Вошел в телефонную будку. Вновь появилось волнение. Ответил отец. Оказалось, что она уехала в командировку.
На следующий день с утра Закиров занялся жильцами дома, где проживал Древцов. А Тренькову поручил поработать с найденным накануне письмом-приглашением. И снова ему повезло: один из жильцов соседнего подъезда показал, что около двух недель назад видел во дворе незнакомого бородатого мужчину. Приметы, которые он описал, были весьма сходны, с приметами Фролова — Космача. Свидетель при этом подчеркнул, что бородатый мужчина, похожий на попа, вошел в первый подъезд. Именно там и находилась квартира, подвергшаяся ограблению.
Правда, у Космача в «послужном списке» не было до сих пор убийств. Видимо, преступник заранее и не помышлял об этом. Потерпевший явно пришел для него неожиданно и, очевидно, хотел задержать преступника. В завязавшейся схватке Космач схватил первый попавшийся предмет — мраморную пепельницу — и нанес Древцову смертельный удар. Так, по крайней мере, считал Жуков. Теперь эту версию подкреплял свидетель.
Из уголовного дела Фролова вытекало, что тот последние годы действовал в одиночку. Это предопределило его тактику: поселяться рядом с объектом предстоящего преступного посягательства, изучать тщательно обстановку — затем действовать.
Он старался не поддерживать связей с остальным уголовным миром и не доверялся случайным наводчикам. Не любил и добычу делить. Жил, как рак-отшельник, в одиночестве и не посещал шумных мест. Иногда поступал на работу, но и то чтобы подобраться поближе к намеченному объекту да чтоб не привлекли к ответственности за тунеядство.
Именно эти обстоятельства укрепили решение Ильдара срочно проверить ряд близлежащих организаций, где мог работать Космач.
Чем внимательней вчитывался Закиров в протокол осмотра места происшествия и воссоздавал в памяти план квартиры потерпевшего, тем больше ему казалось, что преступник ранее побывал там. Уж слишком быстро прибрал к рукам самое ценное. При этом бросалось в глаза — в квартире не было следов слепого поиска: в основном вещи находились на своих местах. «Может быть, преступник подслушивал телефонные разговоры и кое-что сумел выудить? Ведь Древцовым можно звонить лишь через коммутатор». И он начал поиск с телефонной станции.
Но надежды его не оправдались: на станции Фролов не работал.
В разговоре с одной из телефонисток выяснилось другое: несколько дней тому назад звонил какой-то мужчина и интересовался неким Фроловым Валерием Марковичем. «Я почему запомнила, — пояснила она, — сначала этот голос спросил бородача. А когда я пошутила: „Кого из бородачей? Их тут у нас двое околачивается?“ — назвал фамилию Фролова».
Закиров сначала подумал: звонок — дело рук Тренькова. Тот имел моду, как говорили товарищи, опережать при случае события, не поставив никого в известность. Но тут же засомневался: за это время он обязательно сказал бы о своей догадке и соответствующих действиях. И все же надо будет у него спросить.
Весь оставшийся день Ильдар ходил по небольшим организациям. В мастерской «Металлоремонт» его ждал тот же сюрприз, как на телефонной станции. Но здесь спрашивали его просто по фамилии. Закиров обратил внимание: в помещении мастерской, похожем на сарай, не было видно телефонного аппарата. Он обратился к приемщику:
— Позвольте, а как вас спрашивали, ведь, кажется, вы работаете без телефона?
— Видите ли, он приходил сюда — такой представительный, с черной бородой и в кепке, надвинутой на глаза.
Ильдар спросил еще одного работника мастерской о деталях внешности незнакомца, его голосе, одежде. Но тот мало что добавил к сказанному.
Теперь уже не оставалось никаких сомнений — опережает его в поисках Космача не Треньков, а кто-то другой. Но кто? Кому еще понадобился «домушник» Фролов? Кто-то идет на известный риск быть схваченным. Значит, цель его в конечном счете выше, чем этот риск.
«Для кого-то Фролов, как и для нас, представляет большой интерес. А может, разыскивает его шпана, для того чтобы содрать мзду? Но тогда откуда они знают об ограблении квартиры Древцова? Нет. Вряд ли в основе их поиска шкурные денежные дела. Тут что-то другое».
Ильдар поспешил в больницу к Жукову. Погруженный в размышления, не заметил, как внесла его спешащая, напористая толпа в трамвай, как втиснула в угол.
«Зачем же он понадобился? — снова и снова задавали себе вопрос. — Может, хотят взять в долю и тем самым использовать его квалификацию? Пожалуй, это всего верней». Фролов — опытный преступник. В последние годы ушел на дно: не появлялся в поле зрения ни у милиции, ни у субъектов, промышляющих темными делами. Надо полагать, затевается какое-то большое дело. Но Фролов, как видно, скрывается не только от милиции, но и от собратьев-уголовников.
И все же, как пришла им идея искать Космача именно в этом районе? Для этого, по крайней мере, нужно знать, во-первых, о совершенном преступлении, во-вторых, повадки Космача. И, пожалуй, кто-то из компании темных личностей должен был видеть, случайно, разумеется, в этом районе Фролова. Это в-третьих. «А ими заправляет не дурак, далеко не глупый субъект, — размышлял Закиров. — Постой, — вдруг встрепенулся он, — а почему я до сих пор считал, что ищут Космача? Ведь тот, кто ищет, сам смахивает на Фролова! Точно... Получается: Фролов ищет самого себя?! Ложный ход, дабы запугать следствие?»
— Черт-те что! — недовольно проговорил Закиров, обескураженный новой догадкой.
Стоявшая рядом пожилая женщина с подозрением взглянула на него и энергично начала проталкиваться в другой угол трамвая.
«Принимают уже за чокнутого», — усмехнулся Закиров.
«Парк культуры», — объявила кондуктор. Ильдар пробрался к выходу. Осмотрел пуговицы — как будто целы.
Накрапывал дождь. Через низкие серые клубящиеся облака просачивался скудный свет. Казалось, обрывки облаков задевали макушки высоких тополей. Ветер дул в лицо, поднимая еще не прибитую дождем пыль.
Закиров пересек улицу и торопливо зашагал вдоль железной ограды к воротам больницы. Здесь его уже знали, и сидящие на скамеечке больные показали, в каком конце сада находится Жуков. Сегодня третий день, как ему разрешили выходить на воздух. Нашел друга сразу, Александр уж собирался в палату.
— Привет, Сашок! — уже издалека крикнул Ильдар. — Как ты тут? Надеюсь, все нормально?
— Нормально, — пожимая его руку, улыбнулся Жуков.
— Ты, дорогой, извини, вчера закрутился и...
— Да брось ты. И так почти каждый раз теряешь у меня уйму времени. Ты лучше порадуй меня чем-нибудь.
Дождь усилился. Они поспешили в помещение. В коридоре сели в глубокие кресла.
— Знаешь, утешительного мало, Сашок. Но кое-что поведаю тебе. Кстати, когда, хотя бы приблизительно, тебя выпишут? Швы вчера сняли?
— Да, сняли. Выйду, наверное, дней через десять.
— Ну и прекрасно, — обрадовался Закиров. — Совсем уже скоро.
— Слушай, не тяни резину — рассказывай.
Закиров начал подробно освещать события двух последних дней. Изредка Александр что-то уточнял, переспрашивал. Когда Ильдар кончил свое повествование, Жуков положил ему на плечо руку:
— Тебя можно, старина, поздравить — молодец. Ей богу, молодец!
— Так-то оно так, — задумчиво начал Закиров. — А тебя не смущает, что некий бородач, похожий на Фролова Валерия — Космача, разыскивает свою тень?
— Ты допускаешь — настоящий Фролов будет искать самого себя, чтобы запутать следы? Так я тебя понял?
— Совершенно верно.
— А ты сам, на месте преступника, сделал бы такой ход?
— Видишь ли, об этом я уже думал. Лично я не стал бы этого делать, если бы наверняка знал, что следствие не выходит на меня.
— А если бы знал, что напали на след?
— Пожалуй, не стал бы и тогда. Ведь тут другой конец палки — надо мозолить глаза кому-то, а это лишние люди, которые в любую минуту могут оказаться нежелательными свидетелями. Во всяком случае, этим поиском доказываешь некую связь между преступником и собой. В этом случае следственные органы обязательно начнут искать и это лицо, появившееся в поле зрения.
— Я, Ильдар, думаю так: Фролов не пойдет на этот ложный ход. Ну, хотя бы по той простой причине: он до конца не уверен, что мы связываем убийство Древцова с его персоной.
— Но тогда кто же так с нами играется? К чему этот маскарад?
— Если исходить из твоего же предположения, дорогой мой следователь, — устало улыбнулся Александр, — о поиске Фролова уголовничками на важное дельце, то выходит: они устраивают тебе маскарад.
Ильдар задумался, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Возможно и так. — Ильдар вскочил. — Действительна так! Почему бы им по ходу не пустить дымовую завесу, чтобы на определенное время прикрыть его — он же им нужен. Пока следователь протрет глаза после дыма да разберется что к чему — время будет упущено.
— Вот именно. Тут надо еще подумать, почему неизвестный в поисках Космача обратился в мастерскую, где изготовляют ключи по индивидуальным заказам? Ясно: они думают так же, как и мы, поэтому и шарят в этом районе. Но мне кажется, что преследуется и другая цель: узнать, разыскивается ли Космач, а заодно прощупать, нельзя ли использовать мастерскую для своей цели.
— Пожалуй, вряд ли, Сашок, они будут обращаться за услугами в мастерскую. Это мякина, на которой хотят нас провести. Создают видимость — дескать, им нечего бояться, они честные люди и собираются воспользоваться мастерской для бытовых нужд. Я, конечно, понимаю — им нужны инструменты. Но второй раз в эти конторы они все-таки не придут.
Закиров взглянул на Александра, спохватился:
— Ох, остолоп же я — совсем утомил тебя. Заболтался.
Александр улыбнулся. Осунувшееся его лицо имело уже розовый оттенок. Но большие глаза выражали усталость. Он взглянул в окно.
— Кажется, дождик прошел? Может, подышим свежим воздухом?
— Пошли, пошли, Саша.
Уже в саду Жуков вытащил из кармана больничного халата небольшую книжку.
— Вот начал читать Державина — родоначальника русской поэзии. Сосед по палате дал. Производит довольно сильное впечатление.
— Не зря же восхищалась им в свое время Россия, — заметил Ильдар. — И Пушкин о нем писал. Н-да... Жили же такие люди! И время их прошло. Их время останется навсегда с ними. Наверное, им тоже, как и нам, простым смертным, казалось, что они не состарятся, и жизнь воспринималась как некая вечность. Но в чем они оба не ошиблись, так это в том, что дела их никогда не умрут. Им было легче.
— Это неизвестно, легче ли им было. Может быть, наоборот... Живи они дольше — принесли бы народу еще большую пользу. Неизмеримо большую, чем кто-либо другой. А может быть, каждый из них, особенно Пушкин, считал, что лучшие произведения — впереди. Поэтому великим людям уходить из жизни по-своему тяжело... Вот так-то, Ильдарчик.
Жуков сел на влажную скамейку. С шумом втянул в себя пьянящий воздух сада.
— А ты, кстати, читал стихи Гавриила Романовича?
— Кого? — переспросил Закиров.
— Значит, нет. Признаюсь — я тоже до этого не читал. Но ты все же, Ильдарчик, почитай, тем более что Державин — выходец из татар; впрочем, как и российский историк и писатель Карамзин.
— Иди ты!
— Вот и «иди ты». Прочти подстрочный текст на этой странице. — Александр передал Закирову раскрытую книгу. — Здесь написано: «Державин считал, что род его начинается от татарского мурзы Багрима».
— Точно... — опять удивился Ильдар. Он сел рядом с Жуковым и почесал затылок. — Уличил ты меня в невежестве.
Неожиданно где-то рядом сверкнула молния, и почти сразу же раздался оглушающий гром.
— Бежим, старик, — вскочил Жуков, — Сейчас ливень сыпанет!
Оба поспешили в палату.
Всю ночь лил дождь. Время от времени раскаты грома сотрясали оконные рамы, и Стеклов просыпался. Ныла нога. Часто вставая, ковылял на кухню. Курил. От скрипа половиц просыпалась Анастасия Федоровна, жена его.
Она чувствовала: с мужем творится что-то неладное. Тот никогда ей не рассказывал о своих служебных делах, но за многие годы совместной жизни она научилась определять, ладится у него на работе или нет.
— Поспал бы хоть маленько, Петя, все мечешься да мечешься, — полусонным тихим голосом промолвила она. — При таком вывихе покой нужен.
К утру сон совсем пропал. Петр Прохорович пытался не думать о своих служебных заботах. Сначала это удавалось, но потом горькие мысли о недавнем промахе вконец одолели, вытеснив из головы все остальное. Сегодня решил выйти на работу. Ему было невмоготу: два дня сидел дома.
В шесть утра он уже был на ногах. Встала и Анастасии Федоровна. Приготовила завтрак. Петр Прохорович включил радио: передавали сведения о военных действиях германских войск во Франции.
— Петя, а немец-то потом на нас не пойдет с войной?.. — спросила жена с тревогой в голосе. Стеклов, немного помолчав, мрачно буркнул:
— Кто его знает...
В восемь утра, опираясь на трость, отправился на службу. Нервное напряжение, не покидавшее его, притупляло ощущение усталости. Обычно если он не высыпался, то чувствовал себя скверно.
В отделе майор узнал: на велосипеде найдено несколько отпечатков пальцев. За это время были также изучены заявления граждан в отделы милиции о пропаже велосипедов. Но владелец велосипеда, найденного близ развилки дорог, не объявлялся.
Послали запрос на завод-изготовитель, чтобы узнать, в какую местность отправили партию велосипедов, в котором был и этот с соответствующим шестизначным номером.
Около полудня позвонил оперативник Хусаин Зарипов, который сообщил Стеклову о любопытном заявлении, поступившем в четвертое отделение милиции Советского района.
В заявлении гражданина Смирнова содержалась просьба о принятии строгих мер к его соседу — тунеядцу Чемизову, занимавшемуся спекуляцией велосипедами.
Вечером Чемизов уже давал объяснения по поводу этого заявления. Он подтвердил продажу велосипеда марки ПВЗ, который, по его словам, собрал сам по болтику. Чемизов заявил: велосипед продал на толкучке в Светловолжске примерно месяц назад неизвестному мужчине среднего роста, чернявому. Других примет не помнит, поскольку тот не торговался.
Предъявленный для опознания велосипед Чемизов сразу же узнал. При этом назвал такие технические особенности, что не было сомнений: велосипед собран им.
Выяснилось и другое: некоторые отпечатки пальцев на велосипеде принадлежали ему.
«Ну и что дальше? — задал себе вопрос майор. — Что надо делать, чтобы заполучить радиста».
В рапорте майор указал: Варев слишком крупная фигура, чтобы довольствоваться ролью радиста.
Факты не подтверждали его вывода. Напротив, они опровергали его предположение. Ведь он и сам не отрицал — Варев приходил за рацией. А будет ли крупный, матерый шпион подвергать себя риску, когда вот уже несколько дней подряд идут поиски по побережью Волги от развилки дорог до Святовского поселка? Вряд ли.
«Пожалуй, Варев годится и на роль резидента, — прикинул Стеклов. — Годится-то годится, а кто он на самом деле? Но ясно одно — здесь он действует не один, и, надо полагать, Варев — далеко не пешка».
Мысли его прервали: вызвали к Нурбанову. Стеклов шел с тяжелым чувством вины.
Полковник встретил его приветливо. Поинтересовался самочувствием. Упрекнул за то, что Стеклов как следует не подлечился.
— Петр Прохорович, я тут кое-что предпринял, — сказал Нурбанов, стараясь не замечать подавленного состояния майора. — Съездил позавчера утром к тайнику, покуда тебя в больнице охаживали врачи.
«Ишь ты, чертяга, и туда уже успел», — удовлетворенно отметил про себя Стеклов.
— Так вот. Вначале мне показалось: там у вас в лесу разыгрались события, близкие к картинке в детской книжке, когда один ворон клюнул собачку в хвост, а другой, воспользовавшись тем, что собачка бросилась на обидчика, утащил у нее жирную косточку...
Стеклов подался вперед. Мысль, что его перехитрили именно таким образом, взволновала его.
Нурбанов продолжал:
— Но затем засомневался: уж слишком рискованные и тонкие ходы. За то время, пока ты, Петр Прохорович, с Матыгулиным отлучался от кустов, надо было в темноте отыскать и унести рацию. Слишком мало времени. К тому же район мог быть оцеплен. Ходить в темноте вокруг капкана да еще вдвоем — слишком опасно и вряд ли оправданно.
Нурбанов полез в сейф, взял там несколько бумажек, подошел к Стеклову.
— Но, с другой стороны, следы рации в тайнике, появление Варева — он ходил, конечно же, не на прогулку — все это вместе взятое создает противоречивую картину. Это вынудило привлечь биологов-почвоведов из университета. Вот их заключение. — Он подал документы майору.
Полковник сел на стул, налил в стакан воды и запил таблетку аспирина: со вчерашнего дня его нещадно знобило, он боялся окончательно разболеться. Нурбанов не представлял, как можно в такие горячие дни болеть; боялся не за себя — за дело.
Майор оторвался от чтения:
— Судя по этому документу, пласт земли, служивший своеобразной крышкой тайника, оставлен не менее трех-четырех дней до проведения исследования. — Он посмотрели на дату. — Семнадцатого июня... «При этом определялись влажность пласта, осыпание грунта... — выборочно читал он, не спеша, — изучена корневая система растений...», — Стеклов отложил бумаги в сторону и уже от себя сказал: — И так далее и тому подобное. Выходит, пласт земли трогали тринадцатого или четырнадцатого числа. А Варев появился шестнадцатого... Стало быть, в тот злосчастный день — шестнадцатого июня — они не уносили рации... Но если унесли ее раньше, то зачем было ему там околачиваться? Нет, Варев попусту крутиться не будет. Тут какая-то собака зарыта. Но несомненно одно — это чрезвычайно важная бумага, — кивнул Стеклов на заключение биологов. — Она, во всяком случае...
— Не даст нам раньше времени запутаться, — с улыбкой договорил за него Нурбанов.
Стеклов выжидательно смотрел на начальника, лихорадочно прокручивая в голове варианты своих предложений. Документ, составленный биологами-почвоведами, в корне менял дальнейшие оперативные мероприятия.
— О значении документа, — продолжал подполковник, — мы поговорим немного позднее... Я еще хотел сказать вот что: для большей достоверности ученые выкопали аналогичную яму рядом, в тех же кустах. Она находилась так же в приоткрытом состоянии сутки. Так вот, в сравнении с ней...
— Выходит, и они, Михаил Иванович, вроде как следственный эксперимент провели.
— Выходит. Я хочу тебе доказать степень достоверности этого заключения, Петр Прохорович. А то я тебя знаю: всю дорогу потом будешь сомневаться.
Нурбанов потрогал лоб рукой, измерил пульс:
— Что, Михаил Иванович? Или заболел? — с беспокойством спросил его Стеклов.
Полковник замахал руками:
— Нет-нет, ничего.
Только сейчас Стеклов заметил, что у Нурбанова неестественно красное лицо с черными подглазьями.
— Михаил Иванович, дорогой, тебе надо отлежаться, — с отеческой теплотой проговорил Петр Прохорович. И в самом деле, Нурбанов по годам годился ему в сыновья.
— А ты сам, Петр Прохорович, чего не лечишься? Врачи, кажется, велят тебе полежать дней десять, не так ли?
Тот промолчал.
— Давай теперь, Петр Прохорович, немного о деле поговорим.
Нурбанов провел руками по лицу, словно пытался снять с него следы болезненной усталости, и облокотился о стол.
— Итак, если бы рация была в тайнике, агент оставил бы вскрытым тайник, который можно заметить невооруженным взглядом?
— Нет.
— Совершенно верно. Не стал бы. Значит, рацию унесли из тайника раньше на несколько дней, чем ты вычислил ее местонахождение и нагрянул туда. Так?
— Пожалуй, так.
— Поехали дальше. Почему все-таки не закрыли как следует яму, где хранилась рация?
— Я думаю, Михаил Иванович, это не случайно.
— Я тоже. Оставили с целью — чтобы обнаружили. Так?
Стеклов задумался.
Нурбанов, не ожидая его ответа:
— Так. После обнаружения пустого тайника мы, по их расчетам, должны потерять интерес к этой местности. Вероятно, так и было бы, если бы не встретился Варев, и не привлекли ученых-биологов. Этого как раз и не предвидели наши противники. В раскладке они ставили, себя вместо нас — и пришли к выводу: эту местность мы оставляем без наблюдения. Ибо какой же дурак сюда снова попрется?
— Стало быть, Михаил Иванович, по твоей теории, тайник в кустарнике использовался лишь как ширма, чтобы поиск в данной местности прекратили вообще? И, видимо, ты склонен считать, что в этой яме рацией и не пахло?
— Правильно ты меня понял.
— А отпечаток рации на дне ямы? — И, не давая Нурбанову сказать, ответил на свой вопрос: — Видимо, специально оставили след. — И тут же усомнился: — А чем эта деталь может быть подтверждена?
— Видишь ли, дорогой Петр Прохорович, на месте радиста ты рацию возил бы или носил?
— Наверное, старался, чтоб как можно меньше глаз на эту штуковину щурилось.
— Ну и...
— Ну и какой-нибудь рюкзак или мешок для этого дела приспособил, набил бы туда тряпья или чего-нибудь другого. Постарался, одним словом, форму изменить.
— Во! Дорогой мой Петр Прохорович, ты ответил. В тайник ты бы этот аппарат тоже в мешке сунул.
— Конечно. Какой же смысл вытряхивать? К тому же нервное напряжение, спешка, повышенная влажность бывают ведь и дожди... Тут без брезента или какого-нибудь его заменителя трудно обойтись.
— А они, Петр Прохорович, сунули рацию в яму голенькой. Отпечаток изучен специалистами. Вот еще одна бумага на эту, как ты выразился, деталь.
Стеклов повертел в руках листок бумаги и вернул ее Нурбанову. Тот собрал со стола бумаги, положил их в сейф. Повернувшись к майору, он предложил:
— Давай теперь с тобой сделаем отсюда вывод. — Полковник тяжело опустился на стул. — Лично я, Петр Прохорович, пришел к такому заключению: рация где-то еще находится поблизости.
Майор резко поднял голову и взглянул на Нурбанова.
— Да-да, майор, она где-то там, родимая. Именно за ней тогда приходил твой старый знакомый Варев. Но ты со своим помощником спугнул его. И тогда он попытался спрятаться в кустах, пересидеть. Вместе с тем преследовалась и более дальняя цель: если его засекут в этих кустах, направить следствие по ложному следу. Для этого заранее подготовили тайник.
Стеклов задумчиво кивнул головой:
— Так что ж, ты взял ту зону под усиленный надзор?
— Взял. Еще позавчера утром. Но сам понимаешь: в лесу очень трудно устанавливать наблюдение. Что-то надо придумать. Само собой разумеется, не сегодня, так завтра они должны пожаловать. Надо полагать, в маскарадной форме: будут рядиться под какого-нибудь грибника или туриста. В общем, в этом духе. И если заметят что-то подозрительное, исчезнут навсегда. Поймут, что их ход разгадали. Надо как можно быстрей удалить из леса лишних людей — бросается в глаза.
— Михаил Иванович, ответь, почему все же наши противники цепляются за эту местность?
— Видишь ли, — начал Нурбанов, — намного лучше действовать на непроверяемом участке, а не там, где в любую минуту могут нагрянуть искатели. Это одно. Второй момент — удобное место: рядом населенный пункт, близко от Волги и от дороги. Ты, кажется, прав, Петр Прохорович, в твоем родном поселке кое-кто окопался. Уж слишком много наверчено вокруг него в последнее время.
Стеклов тотчас оживился. Его обрадовало, что Нурбанов всерьез заинтересовался поселком. А это значило многое: пока не докопается до сути — он не отступится. В поле его зрения попадет и Волжский монастырь, а это для него, Стеклова, главное. Петр Прохорович давно лелеял мечту распознать до конца тайны монастыря.
После гражданской войны и разгула бандитизма в двадцатые годы поселок не вызывал интереса у органов госбезопасности: там было спокойно. В те далекие годы некогда было заниматься разными легендами и слухами, ходившими вокруг монастыря, к тому же не все верили в них. В тот исторический период надо было бить зримого врага, восстанавливать народное хозяйство. Да и ощущалась нехватка квалифицированных сотрудников в ЧК.
И вот после столь продолжительного времени — практически после разгрома банды Мефодия — поселок вновь начал привлекать внимание.
Нурбанов поручил Стеклову провести тщательный поиск рации на прилегающей к кустам местности.
На следующий день — уже в семь утра — группа поиска начала действовать. Очертили круг примерно в сотню метров и с длинными металлическими щупами и миноискателями шаг за шагом кололи и слушали землю. Когда поиски на этой площади не дали результатов, Стеклов решил сместить группу поиска ближе к реке.
Солнце стояло уже высоко в небе. Было жарко и сильно парило. К полудню люди изрядно устали.
Майор тяжело опустился у сосны, под которую только что подкапывались солдаты. Уныло наблюдал за всей этой картиной.
В голове вертелись вопросы: «Где же рация? Неужели здесь нет ее? В чем мы с Нурбановым ошиблись?» И поскольку эта операция имела для него еще сугубо личный характер — ведь он упустил шпиона — присущие ему хладнокровность и трезвость неожиданно покинули его. Он нервничал и чувствовал: в поиске есть бессистемность, которая мешает найти рацию. Но в чем должна была проявиться эта «системность», логичность действий, Стеклову не удавалось понять.
Стоит только не пошевелить мозгами несколько дней — и теряешь остроту мысли. «А может, это просто возраст?» — переживал майор, глядя на солдата, который возился у толстого обгорелого пня.
Несколько человек во главе с лейтенантом Матыгулиным копались у берега. Лейтенант снял сапоги, засучил галифе, вошел в воду и медленно пошел вдоль берега, напряженно всматриваясь в песчаное дно.
Солдаты недоуменно посматривали на него. Кто-то не выдержал, спросил:
— Рыбу, что ли, товарищ лейтенант, высматриваете?
— Смотрю, какие камни здесь водятся.
И он действительно поднял со дна несколько пластин светло-коричневого известняка, начал их внимательно рассматривать. Немного еще походив по воде, лейтенант обулся, взял длинный металлический пруток, заостренный на конце, и направился к кустарнику, где отсиживался недавно матерый враг.
Матыгулин остановился, вонзил пруток до отказа в землю, вытащил его, замерил часть прутка, которая уходила в землю. Проделал это несколько раз вокруг кустарника. Металлический стержень уходил каждый раз в землю на глубину до шестидесяти — семидесяти сантиметров и упирался в твердый слой окаменевшего известняка. Такой же слой плодородной почвы оказался в середине кустарника, который возвышался над прилегающей местностью.
«Холмик, конечно, удобен для тайника: грунтовых вод нечего опасаться, — размышлял лейтенант, — рация могла бы лежать неделями. А главное, в середине кустарника можно было копать, пока не надоест, — случайные прохожие не заметят. Кто же полезет в заросли чертополоха?» Он с берега смотрел, прикидывал, где бы сам стал делать тайник, и поймал себя на мысли: «Здесь нет подходящего места, кроме кустарника». Любые земляные работы могли быть замечены случайными лицами как с суши, так и с реки.
Ему пришла и другая мысль: «Если рацию прятали под землю, то, видимо, копали яму до слоя извести». Не было сомнения, что всю выкопанную землю и плиты спресованной извести толщиной в три пальца выбрасывали в воду. Вот он и искал их в воде. А когда нашел, убедился в своем предположении. Значит, выдалбливали и твердые породы. А раз так, щуп должен уйти больше чем на шестьдесят — семьдесят сантиметров.
Каждый раз, проделав одну и ту же операцию и замерив пруток, повторял про себя: «В норме».
Матыгулин остановился над обнаруженным лжетайником, где на дне как насмешка виден был отпечаток рации. И, двинувшись дальше, на ходу сунул туда щуп, измерил — семьдесят пять сантиметров. Он снова повторил — до твердой породы в этом месте было чуть больше, чем в других местах. «Видимо, вынули немного известняка, а сверху насыпали земельки, чтоб лучше отпечатывался след рации. Но позвольте, позвольте господа шпионы. Для чего же вынимать лишний грунт, а потом снова насыпать? Не легче ли просто?..» И внутренний голос осекся — горячая волна крови ударила в голову от неожиданно дерзкой догадки. Он опустился на колени и начал лихорадочно выгребать землю из тайника. Добрался до твердого грунта и, ломая ногти, пытался снять слой известняка. Когда ему удалось это сделать при помощи стрежня, под плитой оказался большой камень. Подняв его, Матыгулин увидел сбоку ямы нишу, в которой лежал вещевой мешок. Он поспешно пощупал его: рация была здесь!
— Нашел! — радостно закричал он, как мальчишка. — Нашел, товарищ майор!
Майор вскочил, забыв про больную ногу, и, прихрамывая, побежал к кустарнику. Развязал мешок, вытащил рацию, завернутую в клеенку. У рации отсутствовала крышка.
— Так вот чем делали отпечаток — крышкой! Стеклов взглянул на окаменелый слой породы, на металлический прут, линейку — и все понял.
— На сколько сантиметров они ошиблись? — тихо спросил он Матыгулина.
— Недоучли около пяти сантиметров, товарищ майор.
Окружавшие не понимали, о чем они говорят.
Взволнованный майор шагнул к лейтенанту и обнял его.
— Спасибо тебе мой мальчик. Спасибо. Сегодня ты лучше думал, чем я.
— Будьте любезны, позовите Элеонору, — попросил Закиров, придерживая рукой незакрывающуюся дверь будки телефона.
— Минуточку. Сейчас, — ответил женский голос.
«Кажется, ее сестра, — подумал он. — А голос ее можно спутать с Элиным».
— Я вас слушаю, — послышалось в трубке.
— Эля, здравствуй, — чувствуя какую-то внутреннюю скованность, произнес Закиров. — Это тебя беспокоит Ильдар.
— А-а-а... Ильдарчик, привет. Рада слышать своих недавних однокашников.
— Эля, я тебе как-то звонил. Сказали... в командировке.
— Да. Вот приехала вчера. Масса впечатлений. Это моя первая командировка.
— Значит, понравилось?
— Интересная поездка, — будничным голосом ответила она. — Но дома — лучше.
Закиров понимал: Эля Бабанина воспринимала его лишь как одноклассника. И боялся перевести разговор в желаемое русло.
Возникла пауза.
— А вы... А ты... — начал он, чуть заикаясь, — что делаешь в субботу? — И, не дав ей ответить, выпалил: — Пойдем, Эля, в театр.
— А кто еще из одноклассников пойдет?..
— Мы вдвоем...
Эля немного помолчала.
— Знаешь, Ильдар, это как-то неожиданно... Потом в субботу и воскресенье я занята.
— Очень жаль... Тебе еще можно позвонить?
— Ну, конечно, Ильдар. Мы же одноклассники... Знаешь, позвони на той неделе.
— Спасибо, Эля. Обязательно позвоню.
На этом разговор закончился.
«Проклятая робость! Если я был бы посмелей, наверное, мог бы с ней подружиться еще в девятом классе. Ведь она однажды на школьном вечере сама меня пригласила танцевать. Почему же я так оробел? Не пригласил в ответ... Почему? Можно не сомневаться: робость лишила меня счастья», — сокрушался он.
Ему казалось: подружись он тогда с Элеонорой в школе, эта дружба переросла бы непременно в любовь. Ильдар был в том состоянии, когда желаемое воспринималось как действительное — так велика была потребность в ответной любви. А поскольку неразделенное чувство существовало, оно беспощадно цеплялось за любой повод.
Закиров, терзаемый тоскливыми мыслями, направился на службу, точнее, в одно из домоуправлений.
С утра было пасмурно. Но к середине дня облака рассеялись и показалось солнце. Стало сильно припекать.
В первой половине дня Закиров побывал в нескольких небольших организациях района. Усилия его оказались бесплодными.
Войдя в темное полуподвальное помещение, отдаленно напоминавшее коридор учреждения, он толкнулся в первую попавшуюся дверь.
У пожилой интеллигентной женщины в пенсне, точно сошедшей со страниц произведений Чехова, узнал, где находится начальник конторы. В глаза бросался контраст между этой женщиной и маленькой неуютной комнатушкой с зарешеченными окнами, где давно не проветривалось.
Его появление не произвело на начальника конторы никакого впечатления, словно прием работников НКВД было каждодневным занятием.
Ильдар давно заметил: так реагируют люди, уставшие или неудовлетворенные работой, безразличные к ней. К этому начальнику, пожалуй, больше подходило последнее. Всюду в кабинете виднелись следы запустения: пыль на подоконниках и на столе, грязные окна, пропускавшие днем скудный, сумеречный свет, разбросанные повсюду окурки, сваленные в углу папки, обшарпанные стены.
Закиров представился и сказал о цели своего прихода.
— Фролов Валерий у нас не работал, — ответил начальник. — Во всяком случае, в последние три года.
— Скажите, а бородатый брюнет среднего роста у вас в штате не состоял? Ну, скажем, последний год.
— Бородатый брюнет, говорите? — задумался он. — Кажется, был такой. Да, определенно. Работал техником-смотрителем. Уволился недавно.
Скрывая волнение, Закиров попросил разрешение посмотреть личное дело бывшего техника-смотрителя.
Тот снял трубку телефона:
— Лидия Павловна, к нам пришел товарищ из НКВД, ознакомьте его с личными делами работников. — Он взглянул на посетителя и ровным бесстрастным голосом произнес: — Вторая дверь направо.
Лидия Павловна, женщина средних лет, сразу же назвала фамилию и имя техника-смотрителя: Фроловский Валериан.
Она открыла дверцу массивного деревянного шкафа и начала искать его личное дело. Личного дела бывшего техника-смотрителя не оказалось на месте. Оно исчезло.
Лидия Павловна растерянно развела руками:
— Но оно было здесь. Я точно помню.
Закирову было ясно: техник-смотритель, уходя, прихватил дело с собой. К чему лишние следы?
Среди нескольких фотографий, показанных ей, Лидия Павловна взяла со стола фотографию Космача:
— Это он. Фроловский Валериан.
— Ясно, — облегченно вздохнул Ильдар.
Оказалось: Космач уволился с работы месяц назад — незадолго до убийства Древцова, проработав в конторе около года.
Закиров попросил отпечатать на машинке текст письма, найденного им в квартире потерпевшего. Когда письмо было готово, он сам сел за машинку: «Фролов — не профессионал, — решил он, — и удары его пальцев по клавишам пишущей машинки иные, чем у Лидии Павловны». А для проведения экспертизы, идентификации шрифта машинок это имеет важное значение. В домоуправлении была одна машинка.
Отпечатав текст, он попросил никому не рассказывать об их разговоре.
Лидия Павловна улыбнулась:
— Вы, то есть ваши работники, так все скрываете друг от друга, что не знаете, кто что делает.
Закиров насторожился:
— В каком смысле?
— Да в таком: был тут один до вас и тоже просил никому не говорить. Тоже из НКВД.
— Когда был?
— Наверное, недели две. А может, и три. Только Фроловский уволился — он и заявился.
— Показывал вам свое удостоверение?
— Нет. Мне как-то ни к чему. Особого-то секрета нет: работает или не работает человек.
Закиров долго расспрашивал, как тот выглядел. Сравнивая приметы, о которых говорили Лидия Павловна и приемщик из мастерской «Металлоизделий», Закиров не находил между разыскивавшими Космача ничего общего, кроме, пожалуй, роста.
Следователь после некоторого раздумья спросил:
— А карточка сотрудника сохранилась?
— Ну, конечно. Про нее-то я и забыла.
Она просмотрела картотеку. Но и карточки не нашлось.
— Все понятно... — задумчиво произнес Закиров. — А вы не помните местожительства бывшего вашего работника?
Расстроенная неожиданно обнаружившейся пропажей документов, Лидия Павловна не могла сразу сосредоточиться:
— Сейчас, сейчас... я подумаю... Кажется, он жил где-то в районе автовокзала... Во всяком случае, я несколько раз видела его там... А вот улицу, простите, что-то не припомню...
— Кто может знать, где живет Фроловский?
— Вот этого я не могу сказать.
— Он с кем-нибудь дружил здесь?
— Что-то не припомню. Он всегда был один. Бывало, слесаря соберутся отметить какой-нибудь праздник, а они часто собираются, так Фроловский не участвовал, спешил домой.
Закиров решил переговорить со всеми сотрудниками жилищной конторы. Их оказалось более двух десятков.
Лишь к вечеру кое-что прояснилось. Один из работников заявил, что техника-смотрителя Фроловского видел на улице Нариманова, когда тот выходил из углового двухэтажного дома, что находится в конце улицы.
Вместе с этим работником Закиров поехал на улицу Нариманова.
Отыскали дом. Оказалось: Космач проживал около года в качестве квартиранта у пенсионерки Минкиной. Затем переехал, по словам Минкиной, в общежитие компрессорного завода. Туда он устроился на работу.
Закиров усомнился в этом — Космач слишком осторожный преступник, чтобы оставлять визитные карточки.
Допрос свидетельницы Минкиной показал: Космач — она узнала своего недавнего квартиранта по фотографии — часто ездил с субботы на воскресенье куда-то за город. Куда? Этого он ей не говорил. Ездил на автобусе. Она несколько раз видела, как квартирант выбрасывал длинные ленты автобусных билетов в мусорное ведро.
На вопрос следователя, какую сумму денег составляла одна такая лента билетов, Минкина довольно определенно ответила: «В ленте было не более семи пятнадцатикопеечных билетов. Я тогда еще подумала: на целковый я живу почти день, а Валериан легко выбрасывает эти деньги на автобусные бумажки в один конец».
На автовокзале Закиров узнал: за рубль пять копеек можно добраться до четырех близлежащих к Светловолжску населенных пунктов, в числе которых был и Святовск.
Закиров проверил сведения, полученные от Минкиной о местонахождении Космача, но того среди работников компрессорного завода, как он и ожидал, не оказалось.
Безрезультатно закончились и поездки сотрудников НКВД в близлежащие села. Среди населенных пунктов, куда, очевидно, ездил преступник на автобусе, поселок Святовск был самым крупным. Там теперь постоянно находился сотрудник, знакомившийся с личными делами работников местных организаций.
На следующий день эксперты дали свой ответ на вопрос: на какой машинке отпечатали приглашение в школу Древцову. Текст был отпечатан на машинке «Континенталь» домоуправления, где ранее работал Фролов Валерий.
Таким образом, причастность Космача к совершенному преступлению не вызывала сомнения.
Теперь нужно было сделать главное: задержать Космача. Фотографию его разослали по всем райотделам НКВД.
Поздно вечером Закиров докладывал результаты расследования по делу об убийстве Древцова Нурбанову и Галямову. Свой доклад он заключил предложением:
— Я считаю опровергнутой версию о террористическом акте в отношении Древцова. Это видно из собранных материалов. Расследование этого дела должны завершить органы милиции и прокуратуры, поэтому необходимо передать дело по подведомственности.
— Так. Как я понимаю, это ваше личное мнение? — спросил майор Галямов, — Какая точка зрения на этот счет у Тренькова?
— Он сейчас болен, товарищ майор. Но я с ним накануне разговаривал. Он остается на своей позиции: считает — здесь террористический акт против ответственного советского работника.
Закиров опустился на стул.
— Мне кажется, Михаил Иванович, — обратился Галямов к Нурбанову, — надо подождать с передачей дела. Собранные материалы, конечно, подтверждают вывод следователя Закирова. Но в расследовании имеются белые пятна, которые бросают тень на версию Жукова — Закирова.
Он привел несколько доводов, сводившихся в основном следующему. Преступник, намеревавшийся осуществить террористический акт, решил воспользоваться услугами Космача. Космач, разнюхав подходы к квартире Древцова, ждал сигнала террориста. А тот, узнав о телеграмме и рассчитав время прихода Древцова, вместе с Космачом проник в квартиру потерпевшего. Один занялся ценностями, другой поджидал хозяина. Преступники опытные — инсценировали драку, пустив в ход пепельницу.
— Во всяком случае, до сих пор не доказано, был ли Космач один, — подчеркнул Галямов. — Я не утверждаю, что действовало два преступника, но такую возможность следует допускать. Это прояснится после ареста Космача.
Начальник отдела Нурбанов решил повременить с передачей дела.
Через несколько минут после доклада, едва Закиров вошел в свой кабинет, его вызвал Галямов.
— Товарищ старший лейтенант, — обычным сухим, официальным тоном обратился он, — сегодня мы получили одну анонимку. Ознакомьтесь. Может, она что-нибудь вам говорит?
Закиров взял четвертушку бумаги с наклеенными на нее печатными буквами, вырезанными из газет.
Начальнику ЧК — НКВД республики.
Начальник! Не пускай своих козлов-агентов в мой агаруд[74] — Каримово. Анда[75] моя жены (гарем) пасется. Туды ходить вредно для здоровья — зарезать могут.
— Странное письмо, — задумчиво произнес Закиров. — Мне кажется, анонимщик преследует цель — привлечь наше внимание к Каримову. Для чего? Пока трудно сказать.
— Вот именно. Но вы правы...
В кабинет вошел Нурбанов.
— Что, разгадываете ребус?
Оба встали.
— Сидите, сидите, — махнул рукой полковник, присаживаясь на стул.
— Михаил Иванович, мы тут с Закировым приходим к одному выводу. — Он изложил суть дела и добавил: — А не пытаются ли они отвлечь наше внимание от других населенных пунктов?
Майор Галямов подошел к карте республики.
— Посмотрим на карту. Рядом с Каримовым находятся Макфирово, Ключищи, Святовск. Все на более или менее одинаковом удалении. Так? — Нурбанов и Закиров молча смотрели на карту. — Если исходить из того, что в последнее время немаловажные события произошли вблизи Святовска, — продолжал Галямов, — то наше внимание, естественно, сконцентрировано именно на нем.
— И что же вы предлагаете? — спросил Нурбанов, откинувшись на спинку стула. — Вообще не реагировать на анонимку?
— Село Каримово насчитывает около трех тысяч жителей. Появление каждого нового человека не останется незамеченным. Следует проверить, кто появлялся там из приезжих, ну хотя бы за последнюю неделю...
— Марс Ахметович, вы считаете, как я понял, что письмо написано не жителем Каримова?
— Да. Полагаю, что коренной житель вряд ли будет писать, вызывать, так сказать, огонь на себя. Он бы, пожалуй, указал другой населенный пункт, скажем, Макфирово.
— Вполне возможно, — поддержал его полковник. Он встал, посмотрел на карту. — Значит, автор специально приезжал в Каримово, чтобы бросить там свое сочинение?
— Во всяком случае, почтовый штемпель свидетельствует об этом, — ответил Галямов.
Нурбанов вернулся на место. Прикрыл ладонью глаза. На какое-то мгновение замер. Потом стремительно встал, подошел к телефону, набрал номер заместителя наркома внутренних дел, ведавшего милицейской службой в сельских районах республики.
— Николай Иванович? Здравия желаю. Беспокоит вас Нурбанов. Мне хотелось бы узнать об обстановке в селе Каримово.
Трубка замолкла. Яшенков, замнаркома, обменялся репликами с кем-то.
«Оторвал, кажется, его от важного разговора», — отметил про себя полковник.
— Извини, Михаил Иванович... Спрашиваешь, все ли спокойно в Каримово?.. Знаешь, до вчерашнего вечера несколько лет не было ничего серьезного. Все было тихо...
Нурбанов напрягся. Лицо застыло. Кажется, предчувствия не обманули его.
— ...а вчера совершено убийство нашего работника... Ножом...
— Участкового?
— Нет. Старшего лейтенанта Севчука из Советского райотдела.
— Преступник задержан?
— Скрылся. Всех подняли на ноги. Пока ничего... — Яшенков закашлялся. Потом спросил: — Что? И до твоей конторы донеслось?
— Нам анонимку прислали. Грозятся убийством.
Оба решили: им есть о чем поговорить. Нурбанов со своим заместителем Галямовым направились к полковнику Яшенкову.
Вернувшись в свой кабинет, Закиров задумался. Как ускорить поимку Космача? В душе он был рад, что дело оставили в отделе — ведь многое уже сделано. Да и расследование этого преступления по-настоящему увлекло его, Закирову представлялось: в ближайшее время дело может быть закончено.
Мысль перенеслась к Элеоноре. Сегодня понедельник — настала новая неделя. «Может быть, сегодня позвонить ей? Пожалуй, неудобно. Лучше уж в середине недели».
Позвонили из домоуправления, где на днях побывал Закиров. Сначала Ильдар не понял, о чем говорит домоуправ. Да и мысли у него были далеки от дел. Но тут же встрепенулся:
— Алло, алло! Что вы сказали? Повторите, пожалуйста! Какое удостоверение?
— Как? Разве это не вы звонили с полчаса назад?!
— Куда? Кто звонил? — переспросил Закиров, вставая со стула.
— Мне позвонил мужской голос и сказал: «Извините, это звонят из НКВД. Я на днях был у вас и забыл свое служебное удостоверение». А я сказал ему, что вернул его вам. И пообещал спросить у Лидии Павловны. У ней тоже никто ничего не оставлял, кроме номера вашего телефона.
Закиров плюхнулся на стул. Мысли роем, как из потревоженного улья, неслись в разные стороны. «Ловко, однако ж, узнали, напали мы на след преступника или нет. Кто-то сильно подстраховывает Космача. А может, это его проделки? Раньше за ним вообще-то такое не водилось. В любом случае — факт неоспоримый — его искал свой, из уголовного мира».
Он сидел растерянный.
Позвонили из секретариата наркома — просили срочно к Рахматуллину.
«Час от часу не легче, — думал Закиров, шагая по длинному коридору. — Зачем это так срочно понадобился самому наркому? Во всяком случае, не за благодарностью. Чего-чего, а срочности в поощрениях не бывает».
В кабинете у наркома сидели Нурбанов, Галямов и Яшенков.
Закирову предложили присесть.
— Как у вас обстоит дело с расследованием убийства Древцова? — спросил нарком, внимательно глядя на Закирова. — Когда думаете его закончить?
Закиров кратко изложил основные этапы расследования. Известил присутствующих о звонке начальника жилищной конторы.
— Долго вы возитесь с этим делом, — сухо проговорил Рахматуллин. — Бандиты совсем распоясались, уже начали контролировать наши действия. Очевидно, почувствовали вашу беззубость.
Нарком встал, прошелся по кабинету и остановился у окна. Он кивнул Яшенкову:
— Пожалуйста, Николай Иванович, проинформируйте товарищей.
Тот взял листок и начал читать: «Вчера, в воскресенье, около 19 часов старший лейтенант Севчук, находясь в селе Каримово у родственников, заметил гражданина, разыскиваемого органами НКВД. Выйдя из клуба после просмотра кинофильма, этот гражданин со своим знакомым спешно направился к лесу. Севчук, подозвав Галимзяна Гареева, 13 лет, попросил сбегать за участковым Зотовым. При этом просил передать ему: „Дядя Геннадий признал Космача и решил проследить, куда он пойдет. Космач со своим приятелем направился в сторону Чистопольского тракта, к лесу. Пусть возьмет оружие и догоняет“.
В 19-25 сержант Зотов увидел на дне оврага, недалеко от леса, неподвижно лежащего человека. В нем признал Севчука. Он был мертв. Убит ударом ножа в спину».
Закиров был поражен. Он знал Геннадия Севчука. Случившееся казалось невероятным. И опять — Космач!
— Вот что такое медлительность в нашем деле. Чем она оборачивается, — проронил нарком.
Все молчали.
Закиров поднял голову, перед ним сидел Галямов. Весь его вид говорил: «Вот видишь. Я же говорил, нельзя исключать того, что Космач действует не один. И версия твоя дает, кажется, трещину». Закиров не сомневался: окажись они с Галямовым не здесь, он бы сказал это вслух.
Рахматуллин горестно, по-стариковски вздохнул:
— Жалость-то какая. В такие годы — и на тебе. Паренек-то какой!
Опять воцарилась тишина.
— Что думаете предпринимать в ближайшее время? — тихо, усталым голосом обратился нарком к Нурбанову. — И вообще, усматриваете ли в случившемся какую-то закономерность, внутреннюю логическую связь с известными недавними событиями?
— Зариф Рахматуллович (нарком не любил, когда в подобных ситуациях к нему обращались по званию), вы имеете в виду связь между убийством Древцова и гибелью Севчука?
— Это внешняя, зримая связь, Михаил Иванович. Я спрашиваю о внутренней, невидимой связи. Кстати, то, что лежит на поверхности, в нашем деле меньше всего подтверждает закономерность тех или иных событий, их связь между собой. Вы это не хуже меня понимаете.
— Зариф Рахматуллович, если говорить в этом смысле, то мой вывод может показаться нереальным, пустым плодом нервного возбуждения, фантазией.
— Это кому же? — быстро спросил Рахматуллин. — Вы что ж, думаете, если теперь не работаем вместе в одном отделе, так и разучились одинаково соображать? Ну-ка, давайте, Михаил Иванович, вашу фантазию, — улыбнулся он. — Так ли она оторвана от грешной земли?
— Мысль эта окончательно еще не созрела, — начал Нурбанов, — преждевременно я не хотел об этом говорить. — Он повернул лицо к окну. Бледность не сходила с его лица. Видно было: он еще не здоров. — Убийство Севчука — это одно звено в цепи событий, — продолжил Нурбанов. — А именно: действие неизвестного радиста, события у Святовского поселка, то есть случай со Стекловым, обнаружение рации.
И прежде чем продолжить свою мысль, Нурбанов посмотрел на наркома. Он хотел узнать по его лицу, как тот воспринял сказанное. Заметив веселый всплеск в глазах Рахматуллина, Нурбанов понял: их мысли, как и прежде, совпали. «А Рахматуллыч молодец, в форме, в мыслях не закостенел», — пронеслось у него в голове. И обрадовался — версия верна! Теперь получится цельная картина событий, в которой можно будет разобраться.
— Первое: думаю, что связь между убийством Древцова и Севчука случайная, то есть, здесь нет общей цели. Их объединяет лишь одно лицо — Фролов по кличке Космач. Этот тип — чистый уголовник. Полагаю: в первом случае убийство заранее не предусматривалось. — Тут Закиров взглянул на майора Галямова. Тот сидел с непроницаемым лицом. — Это во многом подтверждается материалами дела.
Нурбанов мельком взглянул на присутствующих — все напряженно слушали.
— Второе: Космача усиленно искали темные личности...
— Со светлыми головами, — вставил, усмехнувшись, Яшенков.
— ...которые, пожалуй, связаны как с уголовниками, так и с иностранной разведкой. Бесспорно, руководит ими какой-то прожженный и очень неглупый человек, хорошо знающий обстановку. Таким образом, Космача, по всей вероятности, использовали как приманку в комбинации. Заодно, естественно, стремились привязать его к мокрому делу — убийству Севчука.
Нурбанов выпил стакан воды, вытер платком влажный лоб и продолжил:
— Кто-то всеми силами хочет отвлечь наше внимание от других населенных пунктов, и в первую очередь, конечно, от Святовского поселка. Именно рядом с этим поселком разыгрались неожиданные события как для нас, так и для наших противников. Они никак не ожидали, что мы так быстро нападем на их след. Другое дело, что мы в полной мере не воспользовались этим. Во всяком случае, сами того не подозревая, мы после стычки с Варевым, вынудили их сделать отвлекающий наше внимание ход. Поэтому они пишут анонимку нам, в органы госбезопасности, а не в милицию. А затем идут на крайний шаг — убийство.
Нурбанов взял из папки конверт.
— Почтовый штемпель на этом конверте свидетельствует об отправке анонимки в субботу. Убийство совершено в воскресенье. Мы получаем их сочинение в понедельник. Следовательно, мы могли предпринять соответствующие действия лишь в понедельник. Они, конечно же, знали, сколько времени идет письмо. Значит, действовали без особой опаски, ведь на селе был один участковый милиционер. Им было все равно, кого убивать. Лишь бы привлечь внимание к этому селению. Это я подчеркиваю еще раз.
Нурбанов немного помолчал, оперся обеими руками на спинку стула и продолжил ровным голосом:
— Вот, так сказать, эскизный набросок картины. — Затем Нурбанов перешел к деталям, подробно обосновывая каждый штрих.
Когда он кончил говорить, нарком оживленно подтвердил:
— Ваша точка зрения предельно ясна, Михаил Иванович.
Нурбанов тяжело опустился на стул. Ему не нравилось свое выступление. Показалось — мало аргументировал, да и последовательность речи могла быть лучше.
— Какие будут вопросы? Кто хочет еще высказаться? — спросил нарком.
Все молчали. Почти для всех высказанное Нурбановым предположение явилось неожиданным — и никто не был готов выступить «за» или «против». И поскольку своей концепции никто не имел, а по мелочам настолько высоком уровне спорить не хотели, дабы не выглядеть несолидными, выступающих не нашлось.
— Ну что ж, товарищи, — произнес нарком, — раз никто не желает выступать, придется сказать мне.
Он вытащил исписанный листок из ящика стола, взглянул на него.
— Я знакомился с материалами и сделал некоторые пометки для себя. Грешным делом, у меня тоже витали мысли, которые здесь высказал Михаил Иванович, правда, не в столь рельефном виде. У меня тут есть такая запись. «Подумать о взаимосвязи убийства Севчука с действиями радиста и осуществить проверку этой версии».
Нарком отложил листок в сторону, протер очки и продолжил:
— Правда, выдвинутая Нурбановым, версия почти ничем не подтверждается. Но она, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Лично я поддерживаю ее. Вывод, надо прямо сказать, неожиданный. Хотел бы высказать некоторые соображения.
Нурбанов и Закиров приготовились записывать.
— Мне кажется, используя Космача в Каримово, преследовали двоякую цель. Во-первых, хотели узнать: засвечен он или нет. Это подтверждается сегодняшним звонком преступников в домоуправление. И, второе, как здесь было, уже сказано, использовать Космача в качестве приманки. А заодно связать его кровавым узлом. Но отсюда напрашивается другое. Если Космач попал в сферу влияния иностранной разведки, его будут использовать в своих интересах. Значит, он выйдет из разряда обычных уголовников. При этом возникает вопрос: с чего это так носятся с Космачом? Это настораживает. По всей вероятности, замышляется какое-то новое крупное дело, где без этого «домушника» не обойтись. Надо полагать: иностранную разведку не интересуют квартирные кражи. Их волнует секретная информация или диверсионные акции. Исходя из этого, нужно нам в самое ближайшее время провести ряд мер.
Выступления Нурбанова и Рахматулнна Закиров слушал затаив дыхание, словно периферийный студент столичных профессоров.
На совещании, однако, было признано нецелесообразным пока объединять в одно производство дела об убийстве Древцова и Севчука.
Совещание еще долго продолжалось после того, как Закирова отпустили с него.
Без малого три недели бились шифровальщики над перехваченной шифровкой. Обратились с просьбой в Москву. Питали небольшую надежду, что такой шифр уже встречался. Там действительно был записан на пленку очень сходный по характеру шифр, состоящий из пятизначных цифр, чередующийся в определенной последовательности с комбинацией из трехзначных цифр. Но тексты шифровок еще не были прочитаны.
Стеклов ежедневно наведывался в отдел. Он допускал, что противнику удалось, меняя время и диапазоны волн, передать одну-две шифровки и оказаться незапеленгованным. Видимо, так и было.
Разгадке шифра помог случай. А точнее, один ученый-историк, который в тот памятный день пришел к своему приятелю — сотруднику шифровального отдела Николаю Старовойтову.
Не замечая, что Николай о чем-то мучительно думает, историк Тимофей Денисов принялся рассказывать о своей недавней поездке вверх по Волге.
Он для себя сделал открытие, что представители Булгарского государства — предки поволжских татар — в двенадцатом веке уходили вверх по Волге и создавали небольшие поселения — слободы. И жили в мире и дружбе с коренным населением — русскими. Такая слобода существует и в Костроме. И тут историк назвал цифру: время основания татарского кладбища в Костроме — 1151 год.
Старовойтов, уловив цифру, машинально стал примеряться с ней к шифровке. Затем, переспросив, вдруг кинулся к книжному шкафу за Библией, которая осталась от бабушки. Вытащив толстый фолиант издания священного Синода православной церкви 1896 года, он с невероятной поспешностью начал раскрывать ее страницы, поглядывая на шифровку.
Его приятель, не понимая, что творится с Николаем, перестал говорить и с удивлением смотрел на него.
Круглое лицо Старовойтова вдруг совершенно изменилось: как будто он надел веселую маскарадную маску. Подскочил к Тимофею и обнял его.
— Ты не можешь себе представить, как помог мне! — взволнованно проговорил он и, извинившись, помчался на службу.
Вот такая случайность помогла прочесть шифровки, до недавнего времени лежавшие бесполезными бумажками.
Стеклова он нашел у начальника отдела Нурбанова, доложил им о своей разгадке и пообещал через час принести расшифрованные радиограммы.
Стеклов вытащил пачку «Казбека», затянувшись, облегченно вздохнул:
— Ну, теперь кое-что прояснится.
— Должно, должно, — выразил надежду Нурбанов. — И так начальство жмет. А вчера из обкома партии звонили... Очень надеются на нас, Петр Прохорович... А партийный долг отличается от профессионального долга неизмеримо большей моральной ответственностью и полной самоотдачей, до последнего дыхания. А мы, по-моему, еще далеки от этих требований — мало работаем.
— Ну, это уж к тебе, во всяком случае, не относится, — возразил Стеклов. — Пашешь, как ломовая лошадь. До сих пор не можешь оклематься. Куда это годится? Отлежаться тебе надобно. А то, не дай бог, осложнение какое-нибудь прицепится.
Нурбанов махнул рукой:
— Полно тебе, Прохорыч, опять начал увещевать меня. Работа, она...
— Болезнь работы не боится, — перебил его Стеклов и тихим, добрым голосом, от которого веяло чем-то домашним, произнес: — Не нужно, Миша, испытывать здоровье, не нужно. Оно еще тебе, ох как, пригодится! Жизнь еще впереди.
Нурбанов усмехнулся:
— Ты словно сговорился с лечащим врачом. Тот грозится позвонить наркому. Обещаю: как разрубим этот гордиев узел, так подлечусь, вернее, в отпуск куда-нибудь махну. — Он посмотрел на часы. — Скоро увидим, что там, понаписали противники.
— Расчет у них был определенный: чекисты не читают Библии, ее Ветхий и Новый заветы. К тому же ключ необычный, не вяжется с Библией. Одним словом: контраст!
— И действия их не вяжутся с Библией, — заметил Нурбанов. — Если верить Ветхому завету, где говорится о бытии, бог выслал Адама из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. А что же получается? Что делают современные разновидности Адамов? Они возделывают зло. Убивают людей. Мешают спокойно жить нам.
В комнату торопливо вошел шифровальщик. Нурбанов взял радиограммы, потряс ими в воздухе:
— Вот они, не оплаченные нами векселя. — И начал читать.
Штольцу.
Нашел двух нужных людей. Их клички Бугай и Чмо. Разыскиваю с их помощью третьего. Через него должен выйти на объект.
Нурбанов отложил в сторону прочитанный листок в, бросив взгляд на майора, продолжил:
Мефодию.
Привлеките к розыску тринадцатого. Попытайтесь выйти на главный объект через Розу.
— А вот и последняя, — проронил Нурбанов неудовлетворенным голосом.
Штольцу.
Подготовку завершаю. Убит Бугай. Место обитания третьего установил. Должен появиться скоро. Роза плакала. Дела потекли.
Нурбанов положил на стол последний листок.
— Как это вам удалось? — спросил он шифровальщика, кивнув головой на радиограммы. Хотя чувствовалось: мысли его уже целиком были заняты содержанием шифровок.
Шифровальщик пожал плечами:
— Просто пришла неожиданная мысль... основанная на крайней противоположности от исходной посылки — от ключа.
— Да-да, — торопливо согласился полковник. — Спасибо вам большое. Будете представлены к поощрению.
Когда шифровальщик ушел, Стеклов, перечитав радиограммы, произнес:
— Тут теперь кое-что проясняется, но новых вопросов — ого-го! — на две тележки наберется.
— Что ж, на то мы тут и грузчики, чтобы эти тележки возить да разгружать. Ты лучше скажи: не твой ли Мефодий воскрес, как птица Феникс из пепла? Или это случайное совпадение?
— Если бы он был жив, то вряд ли упоминалось бы имя. Я, например, Михаил Иванович, на это не пошел бы. Тут уж не до тщеславия.
— Может, оно и так, Петр Прохорович. Я так же считаю. А вдруг они на это и рассчитывали?
— Какой же резон? Что, имен разве не хватает? А впрочем, возможно, они хотят тем самым увести нас в сторону. Чтобы начали проверять события почти двадцатилетней давности. Пока мы тут будем возиться, время терять, они тем временем свои дела обтяпают.
Нурбанов, немного подумав, заметил:
— Очень может быть даже и так. Пустить нас по ложному следу в случае разгадок шифровок — неплохая для них мысль. Не имея определенности и ясности на сегодняшний день, мы должны, Петр Прохорович, предусмотреть проверку наших сомнений. Но об этом после.
Они еще долго анализировали содержание шифровок, сопоставляли их с различными датами, событиями. Оба пришли к выводу: речь в радиограммах шла о том преступнике под кличкой Бугай, который был убит в перестрелке с Закировым. И второй вывод, который не вызывал у них особых сомнений, сводился к тому, что радиограммы были переданы до того, как рация была запеленгована и начат ее поиск.
Сделали предположение: третьим, кого искал шпион, судя по шифровке, мог оказаться Космач.
Нурбанов и Стеклов также допускали: рацией могли воспользоваться в период ее поиска. Отсутствие шифровки не опровергало эту мысль: она могла оказаться по каким-либо причинам не перехваченной.
Кто такая Роза? Почему она «плакала»? Что означает «дела потекли»? Где находится «главный объект»? Существует ли тогда, наряду с главным, другой объект? Все это оставалось неизвестным.
От шифровок Нурбанов и Стеклов перешли к организации засады около тайника с рацией.
Накануне, на совещании у наркома НКВД, было решено: убрать палатки «туристов» в районе местонахождения тайника. Предлагали взамен им подогнать поближе к берегу баржу и вести наблюдение оттуда.
Однако в этом варианте нашли изъяны: преступник мог скрыться прежде, чем от баржи доплывут до берега. К тому же в ночное время вести наблюдение с баржи не приставлялось возможным.
Решили обратиться к помощи цыган, кочевавших в лесу, недалеко от Каримова. Нашли работника милиции происхождением из цыган. Через него и организовали переход табора на берег Волги. Это не должно было вызвать подозрения, тем более что раньше цыгане останавливались там.
Вплотную к цыганским приткнулся схожий шатер оперативников. Ни внешностью, ни одеждой шестеро сотрудников НКВД не отличались от обитателей табора.
Нурбанов старался максимально представить, как все произойдет. Прикидывал варианты. Кажется, все было предусмотрено, но он вновь и вновь возвращался к этой операции, обсуждал ее детали со Стендовым и Галямовым.
На следующий день болезнь свалила Нурбанова. Вместо него остался Галямов.
...Прошло четыре дня, как тайник был взят под круглосуточное наблюдение, но никто не появлялся.
Табор жил своей размеренной жизнью. С утра женщины отправлялись в Светловолжск и близлежащие населенные пункты. Мужчины пасли лошадей, заготовляли дрова, спали, играли в карты.
Вечером табор оживал: возвращались женщины, а вместе с ними шаловливые детишки, раздавались веселые голоса, смех. А когда чернота ночи окутывала табор, шатры, стоящих неподалеку полусонных лошадей, мелодичные, зажигательные песни неслись над водной гладью вместе с искрами цыганских костров. Песни сменялись стремительными плясками. Потом снова слышались песни в сопровождении грустно-нежных скрипок и гитар.
Вечера проходили быстро. Хуже было оперативникам в дневную духоту, когда палатка нагревалась так, что напоминала натопленную русскую баню. В ней находились постоянно два-три человека, а ночью все сотрудники.
Утром трое из них отправлялись пасти лошадей вместе с обитателями табора. Полагали: неизвестный мог выведать незаметно у цыган интересующие его сведения. Опытному агенту достаточно было узнать: вырос ли табор за последние две-три недели и за счет кого, чтобы сделать соответствующий вывод.
Чекисты ждали хозяина рации в разных обличиях, Стеклов, например, считал: неизвестный обязательно сначала побывает в таборе, дабы убедиться, что там нет лжецыган. Всего скорее, как он говорил, может появиться рыбак, чтобы продать свой улов, а заодно разнюхать обстановку. Галямов полагал, что шпион или его подручный попытаются выудить сведения у цыган, отлучающихся днем из табора. И на этот случай были приняты кое-какие меры.
Развязка наступила на шестой день после того, как табор перебрался к Волге. В тот день Наталья Волшанинова и Рада Биленко добрались на попутной машине до Светловолжска без всяких оказий. Целый день ходили по магазинам и городскому базару. После полудня, скрываясь от солнцепека, остановились в привокзальном саду и начали предлагать прохожим определить предначертания их судьбы на ближайшее будущее. Желающих узнать, какое счастье скоро им привалит и кому они будут обязаны этим, было немного.
Волшанинова, не надеясь на успех, предложила свои услуги неторопливо проходившему мужчине плотного телосложения. Тот окинул ее взглядом, улыбнулся и встал у дерева недалеко от скамейки.
В руках у нее замелькали карты. Мужчина вытащил из кармана пятерку.
— Издалека, наверное, приезжаете сюда на заработки? — спросил весело мужчина.
— А что делать, красавец? Семья, вон детишки, — кивнула она на двух девочек, лузгавших на скамейке семечки. — Вот в такую жару из Святовска, мой яхонтовый, пришла. Позолоти за это ручку как следует, мой бриллиантовый.
Волшанинова рассказала своему клиенту, какие счастливые минуты тот должен пережить в самое недалекое время. Мужчина кивнул, отдал ей деньги и собрался уходить. Но гадальщица была цепкой, преградила ему путь и предложила прояснить теперь судьбу его жены и детей.
Незнакомец пожал плечами:
— Что ты можешь сказать о моей семье, если, наверное, и про свою-то большую семью, про табор толком ничего не знаешь?
— Кто не знает? Я не знаю?!
Мужчина тем временем полез в карман и начал копаться, всем видом показывая, что достает деньги. Но руку из кармана не торопился вытаскивать.
— Ну, сколько сейчас у вас в этой семье народу? — тихо, с безразличным видом проговорил он, доставая десять рублей.
— Семьдесят два.
— А если я приду в табор, в гости? Значит, будет семьдесят третьим, что ли?
— Нет, зачем же? Будешь просто дорогим гостем, — проговорила она, поглядывая на деньги.
— Что ж, у вас сейчас и гостей никого нет?
— Да есть. Шестеро. Приехали из Горьковской области.
— Хороший гость не более трех дней живет. А эти небось зажрались у вас там на дармовщине? Поди, и песен не поют, мужички-то? А уж о пляске и не спрашиваю. Беспробудно только дрыхнут. Так ведь?
— Все правильно говоришь, дорогой. Спят только. Пользы мало от них, от мужчин-то.
— На своем языке они хоть говорят-то? Или совсем позабыли?
— Позабыли, дорогой мой. Только один и говорит, — протягивая руку за деньгами, проговорила она.
— А может, они и не цыгане?
— Кто их знает? Может, и не цыгане.
— Так сколько они уже гостят?
— Неделю завтра справят, мой драгоценный.
Мужчина передал ей десятку:
— Давай раскинь карту на мою семью в на меня еще разок. Уж больно хорошо говоришь.
Та снова начала без умолку тараторить, обещая море счастья и несметные богатства.
Незнакомец посмотрел на часы, заторопился:
— Ох ты, черт. На поезд опаздываю. — И чуть ли не бегом пошел прочь.
Дальше события развернулись для Волшаниновой совершенно непонятно. Не успела она присесть на скамейку, как подошел к ней какой-то мужчина в черном костюме и начал расспрашивать, о чем они разговаривали с незнакомцем, который был так щедр с ней.
Вначале она попыталась отмахнуться, но тот сказал, что он из милиции, и показал удостоверение. Работник милиции нервничал, то и дело посматривал вслед удалявшемуся мужчине.
И когда она на его вопрос, спрашивал ли тот что-нибудь про табор и его гостей, ответила утвердительно — милиционер побежал за незнакомым мужчиной в коричневой тужурке.
Тот шел в противоположную от вокзала сторону. Переходя улицу, он оглянулся: видимо, почувствовал что-то неладное. И, увидев бегущего к нему мужчину, поспешно свернул в переулок.
На этой тесной улочке народу было мало. Мужчина в тужурке снова оглянулся. Милиционер в штатском настигал его: оставалось каких-нибудь тридцать метров. И тут, работник милиции скорее почувствовал это, чем заметил, мужчина хотел было рвануться, но из ближайшего двора неожиданно для них обоих появился сержант милиции.
Тогда преследовавший крикнул:
— Одну минутку, гражданин! Задержитесь!
Тот нехотя остановился, повернулся вполоборота. Когда с ним поравнялся сержант, он молниеносно сделал отмашку правой рукой — нанес удар милиционеру в живот и кинулся по переулку.
— Стой! Стрелять буду! — закричал милиционер в штатском, вынимая из кармана пистолет.
Незнакомец, не обращая внимания на предупреждение, со всех ног несся к перекрестку. Он понимал: преследователь вряд ли будет стрелять в людном месте.
Прохожие с недоумением смотрели на происходящее.
Грохнул выстрел. И снова:
— Стой!
Остановившиеся поглазеть любопытные шарахнулись по сторонам.
Какой-то мужчина попытался было преградить беглецу дорогу, но тот, не останавливаясь, выбросил ногу вперед и опрокинул его. Заметив, что преследователь не отстает, преступник выдернул из-под ремня револьвер и, не целясь, выстрелил в настигавшего его работника милиции. Но промахнулся.
Сотрудник милиции отпрянул в сторону, к стене кирпичного дома, нижние окна которого чуть возвышались над тротуаром. Зазвенели стекла.
Преступник, прежде чем скрыться за углом, еще дважды шарахнул из нагана. Грянули ответные выстрелы.
Послышались крики, женский визг. Кто-то из мужчин истошно завопил:
— Помогите! Бандиты! Убивают! Ка-ра-у-ул!
Преступник перебежал улицу и помчался к ближайшему дому, чтобы нырнуть во двор.
— Держите бандита! — крикнул милиционер, увидев впереди парочку.
То был Треньков с какой-то девушкой. Он обернулся, глянул на вооруженных мужчин, стремительно приближавшихся к нему, и страх, как жесткий холод, сковал его. Кровь отхлынула от головы, и, побледнев как мел, он прижался к стене.
Находясь от Тренькова в двух шагах, преступник снова вскинул оружие. Бежавший за ним мужчина, опережая очередной выстрел, кинулся на землю, как волейболист, достающий безнадежный мяч, и выстрел не повредил ему.
Стрелявший пронесся мимо Тренькова, пахнув на него запахом пота, и свернул во двор.
Эдуард, стараясь побыстрее убраться с этого места, ничего не видя от испуга, шагнул было к своей спутнице, но столкнулся с бежавшим, прихрамывая, работником милиции. Тот, скользнув взглядом по лицу Тренькова, чертыхнулся и побежал во двор.
Треньков был вконец обескуражен: ведь это был Юрка Герасимов, оперативный уполномоченный городского управления милиции. Лейтенант Герасимов значился у них в резерве как перспективный работник и привлекался иногда к подобным операциям.
И тут другой страх обуял его: «А что, если на работе узнают о моем бездействии?» Этот страх погнал его вслед за Герасимовым во двор.
Двор оказался непроходным, И когда там захлопали выстрелы, страх быть убитым взял у него верх над страхом прослыть трусом, запятнать свою честь; он повернул назад.
В душе теплилась надежда: «Вряд ли Герасимов узнал меня в этой обстановке. Ну конечно же нет», — успокаивал себя Треньков, все дальше уходя от злосчастного места.
«И надо же так угораздить. Какого черта я поперся сюда? — сокрушался Треньков. — Могли ни за понюх табака прихлопнуть как муху. И все эта проклятая Людка: „Пойдем гулять, милый“, — и он зло посмотрел на нее. — Надо с ней побыстрей расстаться. Есть же на свете люди, которые приносят одни неприятности и осложнения! Такая несовместимость, пожалуй, похлеще психологической или биологической. Это жизненная несовместимость».
Треньков, очнувшись от своих невеселых мыслей, заторопился. Объяснил своей спутнице, что сейчас должна прийти домой жена. И, махнув на прощание рукой, затерялся в толпе.
А в это время преступник, как загнанный волк, метался по двору. Вот он исчез в подъезде двухэтажного дома, израсходовал, последние патроны. Забрался на чердак, затем на железную крышу и загромыхал по ней к пожарной лестнице.
Герасимов не стрелял — хотел задержать того целым и невредимым. Выбравшись на крышу, он понял, что настигнет преступника на краю крыши, на лестнице, пока тот будет делать первые шаги по ее ступенькам.
Это понял и преступник. Перспектива оказаться в невыгодном положении не устраивала его. Он остановился на середине крыши. Как только Герасимов приблизился, бандит кинулся на него, как разъяренный пес. Работник милиции увернулся от удара, но не позволить тому приблизиться к себе вплотную не смог. Мужчина оказался недюжинной силы, сгреб оперативника в железные объятия. Герасимов все же успел нанести сильный удар локтем в челюсть, и тот на миг ослабил свой натиск. Тут же он попытался достать его еще кулаком, но ответный тяжелый удар по голове помутил сознание Герасимова. И чтобы не упасть, он бросился на своего противника, пытаясь схватить того за горло.
Оба, сцепившись, покатились по крыше и упали вниз с высоты двухэтажного дома.
В последующие дни Закиров метался из одного населенного пункта в другой, побывал в Каримове, Макфирове, Святовске. Преступники петляли.
Было установлено: поздно вечером в субботу их видел пастух недалеко от Макфирова. В самом селе их никто из опрошенных не приметил. Около 22 часов одного из преступников заметил сторож склада лесоматериалов Святовского поселка.
Он пояснил, что упитанный мужчина невысокого роста с бородой и длинными, как у попа, волосами черного цвета соскочил с грузовой автомашины «ЗИС-5», следовавшей со стороны Макфирова.
Закирову удалось отыскать грузовик, принадлежавший местному колхозу «Кызыл Яр». Шофер ничего определенного не смог сказать. Лишь выразил предположение, что неизвестный мог сесть к нему в кузов с дровами, скорее всего, на повороте, у густых кустарников, где он сбавлял скорость. Это примерно в полукилометре от Макфирова.
Следы Космача, таким образом, затерялись в Святовском поселке.
От Святовска до Светловолжска можно было добраться двумя путями: на автобусе и на трамвайчике по Волге.
Но ни на автобусной станции, ни на пристани Фролова — Космача не видели.
«Если, как полагает Стеклов, в Святовске свила гнездо важная птица, которая во многом влияет на происходящие события, — размышлял Закиров, — значит, Космач не станет окапываться в этом поселке. Во всяком случае шеф вряд ли разрешил бы ему здесь околачиваться». Такой вывод перекликается и с мнением полковника Нурбанова. Следовательно, Фролова искать нужно не в этом поселке.
«А может, он ослушался своего хозяина и остался здесь?» — предположил Закиров.
И тут он вспомнил: ведь Космач ездил куда-то за город на автобусе по билету, стоимостью около рубля. За такую сумму на автобусе можно было добраться до четырех населенных пунктов, в том числе и до Святовска. Если же учесть, что Космач был раньше «чистым домушником» и не якшался с иностранной разведкой, то он мог позволить себе проживать там, где ему хотелось. Сейчас же у него, видимо, ситуация изменилась: есть шеф, который регламентирует его действия. Надо полагать, и местожительство. Если исходить из того, что раньше он приезжал в Святовск, то сюда Фролов может ездить по старой памяти, без разрешения своего хозяина.
«Видимо, в этом и кроется противоречие: между убийством Севчука, цель которого отвлечь внимание от Святовского поселка, и появлением Космача в этом населенном пункте», — подумал Закиров.
Эта догадка укрепила его решимость искать преступника именно в Святовске.
«С завтрашнего дня перееду в поселок», — решил Закиров.
Вечером, приехав из Святовска, он позвонил Бабаниной.
Ильдар был порядком измотан беготней. И, видимо, усталость притупила обычное волнение. «Кажется, уже сил на волнение не осталось», — подумал он, слушая ее голос.
— Знаешь что, Ильдар, — долетел по проводам ее голос из другого конца города, — у меня есть предложение.
Ильдар насторожился. Приятное предчувствие чего-то неожиданного и необычного, что должно было произойти в их отношениях, вмиг вытолкнуло усталость.
— Сейчас 19-40. Так?
— Верно, — подтвердил Закиров, взглянув на часы.
— Моя подруга отмечает сегодня окончание института. Есть приглашение. Одна я не хотела идти. Если хочешь, пойдем.
— Да мне неудобно, наверное. Меня-то не приглашали, — стушевался Ильдар, но, поняв, что говорит не то, торопливо согласился: — Я, вообще-то, с удовольствием...
Они договорились о месте и времени встречи. Ильдар с трудом разыскал букет цветов. Купил коробку конфет.
Бабанина пришла без опоздания. Она была в красивом длинном платье из черного панбархата. Небольшое декольте четко обрамляло бледно-матовую шею, на которой висел золотой кулон с изображением гордого профиля царицы Клеопатры.
Ильдар вручил ей цветы, и они направились к стоящему неподалеку четырехэтажному кирпичному дому — там жила ее подруга.
Дверь открыла сама виновница торжества — белокурая розовощекая девушка с длинными ресницами.
— Наконец-то! — обрадованно воскликнула она, с любопытством взглянув на Закирова. — А я уже думала — не придете.
В прихожую из полуоткрытой двери соседней комнаты доносились голоса, смех.
Хозяйка протянула Закирову руку.
— Фарида.
— Очень приятно, — ответил он. И, чуть наклонив голову, произнес: — Ильдар.
Бросался в глаза интерьер большой прихожей, украшенной мраморными каннелированными пилястрами и скульптурным панно.
— Прошу вас, — хозяйка открыла дверь, приглашая пройти в гостиную.
Большая комната была освещена лишь свечами в настенных бронзовых подсвечниках, обрамленных хрустальными подвесками. Подвески чуть раскачивались, и по стене двигались световые «зайчики».
За длинным столом сидело около двух десятков гостей почти всех возрастов.
Ильдара и Элеонору усадили рядышком, придвинул к столу два мягких старинных стула. Такие стулья Закиров видел на сцене театра в пьесе о жизни дворянства прошлого века.
Все в этой квартире говорило о горячей приверженности хозяев к старине: и лепные потолки, и золотисто-розовый гобелен на стенах, и декоративный беломраморный камин, и холсты картин в паутине чуть заметных трещин, обрамленных массивными темно-золотистыми рамами.
Вся эта обстановка вначале действовала как-то сковывающе. И на память почему-то пришло первое в жизни посещение Эрмитажа в Ленинграде. Тогда увиденное поразило его: он сам себе показался букашкой. Великолепие творений рук человеческих подавляло. И привыкнуть к этому было нельзя, невозможно.
И тут, к своему удивлению, Ильдар увидел Эдика Тренькова, сидевшего в конце стола. Тот уже насмешливо поглядывал на Закирова: дескать, попал впервые в приличную квартиру и рот разинул, не замечает людей.
Закиров кивнул ему, но Треньков уже бесцеремонно рассматривал Элеонору.
— Что это за красавец-повеса так нагло, с ухмылочкой, уставился на меня? — тихо спросила Эля, — Вы, кажется, знакомы?
— Знакомы. Работаем в одной конторе. Зовут его Эдуардом.
Гости потребовали Фариду. Ее встретили шутливо-укоризненными замечаниями: почему она покидает гостей, без нее всем скучно и пропадает аппетит. Потом посыпались разнообразные тосты.
Закиров дважды поймал взгляд Фариды на себе. Это не осталось незамеченным и Элей:
— А ты, кажется, приглянулся моей подруге.
— Да что ты, Элечка, это тебе показалось.
— Ну, не скажи, не скажи. Уж я ее хорошо знаю. Я и не замечала, чтобы она так на кого-то смотрела. Между прочим, у нее нет никого, — улыбнулась Эля.
Чтобы перевести разговор на другое, Закиров спросил:
— Что за дедуля сидит рядом с именинницей?
— Ой, извини меня, Ильдар. Забыла сказать, что мы находимся в гостях у профессора Хабибуллина, вернее, у его дочери.
Гости пили мало, но за столом царила непринужденная обстановка. Сидевший напротив толстяк сыпал остротами, все смеялись. Постепенно скованность прошла и у Ильдара.
Начали крутить пластинки. Появились танцующие пары. Эля танцевать не хотела, и Ильдар старался занять ее веселыми историями.
Тот же толстяк от имени собравшихся гостей попросил Фариду что-нибудь исполнить на скрипке.
Фарида не заставила себя уговаривать. Ей подали скрипку. Она проверила настройку инструмента, встала и коснулась смычком струн — нежные звуки заполнили комнату.
— Этот вальс из балета «Шурале» Яруллина меня всегда волнует, — прошептал Ильдар, обращаясь к Эле. — А она играет очень хорошо.
— Ты молодец, Ильдар. Оказывается, и в классической музыке разбираешься, не только в боксе...
Закиров промолчал. Ему не понравилась эта похвала: «Невысокого, однако ж, мнения обо мне Эля. Надо, пожалуй, постараться изменить его сегодня же».
— ...Она училась со мной в музыкальной школе. Там мы и подружились. Затем она музфак пединститута закончила.
Когда Фарида кончила играть, все встали и дружно зааплодировали. Ее просили сыграть еще что-нибудь. Но Марк Егорович — так звали толстяка — громко заявил:
— Дорогие гости, не забывайте, что не Фаридочка нас, а мы ее должны развлекать сегодня. Позволим же имениннице немного отдохнуть.
Начали выходить из-за стола. Треньков и какой-то мужчина громко говорили о музыке.
— Даже настоящая современная музыка, — рассуждал Треньков, — сегодня еще не может считаться классической. Она, в лучшем случае, будет таковой через много лет, когда автора уже не будет в живых. Иначе говоря, чтобы стать великим, надо умереть. Особенно это видно в другом виде искусства — живописи.
— Ты пока не трогай живопись, — просил Тренькова его собеседник, — мы говорим о музыке и о времени.
Эдуард продолжил:
— Люди к прошлому снисходительны, к настоящему суровы. Пример в музыке? Пожалуйста. Оперу всемирно известного ныне Жоржа Бизе современники освистали! А сейчас «Кармен» считается вершиной французского музыкального искусства девятнадцатого века. Так что, дорогой Прокофий Никанорович, время — всему судья. Оно заставляет по-другому взглянуть на одни и те же вещи.
— А я с этим не спорю. Но ты же, Эдуард, заявил, что железная метла времени «сметет к чертовой материи» все на земле. С этим я не согласен. А теперь ты уже говоришь, что время выявляет истинно ценные произведения. Стало быть, время не сметает, а, наоборот, выявляет и утверждает подлинно великие дела людей. Так что, сам противоречишь себе. И потом, ты смешиваешь две вещи — психологию людей, их отношение к прошлому и настоящему, и время.
— Ну ты, как всегда, в своем репертуаре, — раздраженно махнул рукой Треньков, привлекая к спору внимание гостей, — разрываешь в своем анализе на части вещи, которые должны рассматриваться в органическом единстве. Как же можно рассматривать время в отрыве от людей и их психологии? Ума не приложу! Ведь речь идет о людских делах, а не о камнях. Дела отживших поколений растворяются, постепенно забываются, наконец, заслоняются другими, более крупными однородными делами здравствующих поколений. И таким образом время безвозвратно стирает, сметает, закрывает все...
В разговор вмешался отец Фариды — Мирза Хайдарович:
— Я позволю себе заметить, что действительно в топке времени сгорают люди, их чувства и мысли. Иначе говоря, все, что только может сгореть. Остаются лишь великие идеи и имена их авторов — лишь они не сгорают и не плавятся. Они тверже и крепче любой стали, долговечнее любого материала, который только существует на земле.
Мирза Хайдарович повернул голову к Ильдару и Элеоноре и проговорил:
— Если же говорить обобщенно, что является вечным в этой жизни, то здесь следует исходить из следующего. Поскольку дела людей совершаются для народа, ради народа, то можно твердо сказать: на земле вечно то, что необходимо человеку.
Хабибуллин обвел глазами присутствующих и продолжил:
— Мертворожденные же идеи и основанные на них дела, не приносящие людям пользы, незамедлительно отвергаются народом, они исчезают так же быстро, с точки зрения истории человечества, как мерцание падающих метеоритов на ночном небосводе.
Профессора позвали к телефону и он, извинившись, ушел в другую комнату.
— А твои идеи, дорогой коллега Закиров, простираются не далее уголовного дела, — развязно произнес захмелевший Треньков. И тут же добавил: — А время летит. Ох как летит! Мы занимаемся с тобой черт знает чем, вместо того чтобы сочинять великие идеи, творить большие дела.
Закиров пожал плечами:
— Кто ж тебе мешает? Сочиняй. Твори. А вообще о времени не только говорят, но и поют. Иная музыка заставляет почувствовать стремительный бег времени сильнее всяких слов.
— Говори конкретнее, — набычившись, произнес Треньков.
— К примеру, взять «Элегию» Массне в исполнении Шаляпина. Это же крик души об безвозвратно ушедшем бесконечно дорогом времени, апофеоз страданий о прошлом, которое для некоторых во много раз дороже, чем все их будущее.
— Между прочим, приятнее слушать музыку, чем-то, что о ней говорят, — заметил Треньков. — Ты бы лучше нам здесь исполнил эту «Элегию». Ведь болтать с видом всезнающего специалиста каждый может.
Закиров понимал: Треньков старается посадить его в лужу. Он вначале хотел в том же тоне парировать реплику Эдуарда, но затем решил, что в создавшейся ситуации лучше всего действительно сыграть, чтобы не оконфузиться. И тут он, уже в который раз, с благодарностью вспомнил мать, которая за руку водила его в музыкальную школу, хотя он и упирался.
Рядом стояло великолепное красного, дерева пианино «Клингман» с барельефом Бетховена и с бронзовыми канделябрами.
— Видимо, к советам коллеги иногда нужно прислушиваться, — улыбнулся Ильдар. И, обращаясь к Фариде: — Вы не возражаете?..
— Что вы! Напротив. Просим вас...
Инструмент издавал необычно густой красивый звук. «Лишь бы не сбиться», — с волнением подумал Ильдар, стараясь расслабить кисти рук. Он без ошибок исполнил вступление и запел негромко грустно-задумчивым баритоном. Ильдар чувствовал мелодию «Элегии». Правда, он еще не воспринимал слова и мелодию так остро, как воспринимают ее люди пожилого возраста, потому что они живут не только будущим, но и прошлым. А молодые о прошлом не грустят.
Пел и играл Закиров с настроением, а когда окончил, то все повторилось, как и с Фаридой.
— Вот ведь где таланты скрываются! — с неподдельным восхищением сказала Фарида, глядя на него.
— Ильдар, как это тебе удалось на протяжении многих лет так ловко скрывать свои достоинства от нас, одноклассников? — спросила Элеонора с улыбкой.
— Скрывающий достоинства — мудрый человек: не будит зависти у недругов своих, — лукаво произнес Марк Егорович.
— Скрывающий свои достоинства однажды посрамит любого, — заметил вернувшийся в комнату профессор. — Такой человек не может быть нескромным.
Элеонора захлопала в ладоши, вспомнив, как несколько минут назад снисходительно похвалила Закирова, будто учительница посредственного школьника, неожиданно хорошо ответившего урок.
Ильдара заставили снова петь и играть. Исполняя романс «Я встретил вас», он украдкой бросал взгляды на Элю, стоявшую чуть впереди, прислонившись к стене. Эти взгляды она замечала.
Потом Фарида снова играла на скрипке. Затем начали танцевать модные танго и фокстроты.
Когда Ильдар и Элеонора присели отдохнуть после очередного танца, к ним подошел Треньков и пригласил Элеонору танцевать.
К Ильдару подсели Фарида и незнакомая худая девушка в очках, похожая на тех, кого принято относить к «синим чулкам». Она поправила очки и, неприязненно глядя на танцующих, заявила:
— Еще в Древней Греции, в начальный период развития античной эстетики, Еврипид писал, что музыка не только не ведет к добродетели, но, наоборот, склоняет к распутству и похоти. Он близок к истине.
Сидевший рядом и жевавший со скучным видом Марк Егорович оживился:
— Вот как? Это очень интересно. Я где-то читал: Платон и Эпикур на всех перекрестках бранили музыку. Но таких решительных выводов, кажется, не делали. Как я понял, вы разделяете точку зрения Еврипида?
— Несомненно.
— Вы что ж, любую музыку отрицаете? — не вытерпел Закиров.
— Нет, почему же? Классическую допускаю. А вот эту, — она кивнула в сторону танцующих, — эту музыку — под хороший амбарный замок!
Закиров подумал, что сказанная глупость, как афоризм, они живучи одинаково. А вслух сказал:
— Но это уже из области вкуса и, как говорят: De gustibus non disputandum[76]. В общем, кому что нравится. — Закиров обратился к Фариде: — А вы как считаете?
— Tempora mutantur[77]. Сейчас права на жизнь имеет любая музыка, если она кому-то нравится, — ответила она. И весь ее вид говорил: «Хоть мы и не изучали латынь в институте, в отличие от вас, но и мы кое-что знаем. И не зазнавайтесь, пожалуйста».
«Ишь ты какая, — подумал Ильдар, глядя на нее с уважением. — Эта не похожа на простушку, может постоять за себя». И тут он вспомнил, что собирался позвонить.
— Фарида, можно я от вас позвоню на службу?
— Конечно. Пожалуйста.
Она встала и проводила его к телефону. Трубку взял Галямов.
— Где вы там пропадаете? — вместо приветствия недовольно буркнул он. — Мы уж тут с ног сбились, разыскивая вас и Тренькова. Немедленно явитесь сюда.
— Товарищ майор, случилось что-нибудь непредвиденное? — спросил Закиров. чувствуя, как кровь приливает к голове. Тревога разом навалилась на него, и от хорошего настроения не осталось следа.
— Случилось. Куда прислать машину?
Он назвал адрес.
— Машина сейчас выезжает. Случайно, вы не знаете, где Треньков?
— Он тоже здесь.
— Вот как?! Передайте ему, чтобы выехал с вами.
«Если посылают за рядовым следователем машину к месту его отдыха, то дело серьезное», — невесело отметил про себя Ильдар, подходя к Тренькову.
Узнав в чем дело, Эдуард взорвался, наговорил Закирову кучу неприятностей.
— Езжай один, я не поеду! — отрезал он, поглядывая на Бабанину. И, нагнувшись, зашептал ему на ухо: — Я болен. Понятно тебе? Так и передай майору.
Элеоноре Закиров сказал, что его срочно вызывают на службу и, если она желает, он может ее подбросить до дома. Она без раздумий согласилась.
Узнав, что Элеонора решила ехать домой, Эдуард изменил свое решение и поехал вместе с ними.
Уже в машине Эля прошептала:
— О чем ты думал, когда смотрел на меня во время игры на пианино?
Ильдар посмотрел на сидящего на переднем сиденье Тренькова, как бы примеряясь: слышит он разговор их или нет, и так же тихо ответил:
— О тебе, Эля. Я давно думаю о тебе, с тех пор как увидел. Но не мог... не решался тебе сказать об этом... я не могу без тебя, Эля...
Она остановила на Закирове долгий, незнакомый ему серьезно-грустный взгляд и ничего не сказала.
Элеонору подвезли к ее дому, и машина стремительно понеслась дальше, в наркомат. Треньков спросил у Закирова:
— Какие у тебя отношения с ней, если, конечно, не секрет?
— Слушай, если нажрался — молчи! — вспылил Закиров. — И не лезь в наши отношения!
Эдуард медленно повернул голову и остановил рассеянный взгляд на Закирове:
— Она мне понравилась. Так что не обессудь. Что я могу с собой поделать?
Наконец машина остановилась у подъезда наркомата.
Ильдар с волнением открыл дверь кабинета майора Галямова. Тот копался в бумагах. Вот он поднял голову, его вечно недовольное лицо выражало крайнюю усталость.
«Тяжело ему приходится без Нурбанова, — подумал Закиров. — Отдел — тяжелый воз, и тащить одному явно не под силу».
Галямов предложил им присесть.
— Сегодня около 18-30, — сразу же начал он, — неизвестные лица проникли в квартиру заместителя главного конструктора важного предприятия Ахматова и вскрыли его домашний сейф, о существовании которого знали только члены его семьи. Конструктор имеет склонность работать поздним вечером и ночью, поэтому у него в квартире и был оборудован сейф-тайник. За десять минут, как теперь установлено, преступники открыли дверь квартиры без взлома, отыскали ключ от сейфа и вскрыли его. Есть основание полагать, с бумагами, хранившимися в сейфе, вражеская агентура ознакомилась. Но об этом позднее, после соответствующей экспертизы.
Галямов, глядя то на одного, то на другого следователя, бесстрастно и быстро говорил, словно читал по бумажке:
— Мать конструктора Ахматова найдена в коридоре квартиры мертвой, без видимых признаков телесных повреждений. Врачи пока затрудняются что-либо говорить конкретно по этому поводу. Но это еще не все.
Майор остановил свой взгляд на Закирове:
— А вам, старший лейтенант, другой сюрприз: все это произошло опять-таки в том доме, где жил убитый Древцов, только в другом подъезде. Короче, некоторые элементы данного преступления чем-то сходны с делом, которое вы до сих пор не можете закончить.
«Укоры, как шишки из мешка, сыплются от начальства, — тоскливо отметил про себя Ильдар. — Надо действительно кончать с делом Древцова. Все уперлось в этого проклятого Космача. Ничего не попишешь, — такова горемычная доля следователя».
— Так вот, товарищ Закиров, вы закопались со своим делом, поэтому возьмите в свое производство и это. А сейчас езжайте с Треньковым на место происшествия — там наши товарищи. Отпечатки пальцев по всей квартире ищут. В общем, производят опыление всего и вся, как в колхозном саду.
Ребята собрались уходить. Уже с порога Закиров попросил у майора разрешения поехать завтра в командировку дня на три, на четыре в Святовск. Он выразил уверенность, что Фролов ушел на дно именно в этом поселке.
Галямов махнул рукой:
— Это потом, старший лейтенант, — завтра решим. Но я вам не советую отлынивать от поручаемого дела. В свое время, когда я работал следователем, у каждого из нас в производстве было почти по целой дюжине самых разнообразных дел. И ничего — справлялись.
— Да я не уклоняюсь...
— Ладно, — перебил его Галямов, — мигом оба сейчас туда... Хотя минутку, — остановил их майор. — Мне кажется: ключ к разгадке преступного посягательства на конструктора Ахматова кроется во времени, которое злоумышленники потратили на поиски сейфа, ключа от него и вскрытие сейфа. Иначе говоря, в этом деле участвовала личность, которая все это точно знала. Ключ от сейфа был сделан таким образом, что он являлся частью ноги чучела филина. — Догадаться об этом очень трудно. Сами увидите. В общем — действуйте!
— Ваши фамилия и имя? — спросил Галямов, уставив тяжелый взгляд на чернявого мужчину плотного телосложения с забинтованной ключицей.
Тот лежал с отрешенным взглядом и никак не прореагировал, словно вопрос относился не к нему.
— Вы что, глухой? — ровным голосом задал ему вопрос майор. Допрашиваемый нехотя скосил глаза на Галямова, процедил:
— Начальник, я больной. Дай отдохнуть.
— Отдыхать некогда.
— А мне торопиться некуда. Впереди капитальные нары. Лежи — не хочу.
— Нет, дорогой гражданин... Как вас?..
— Не кныжься, начальник. Я никто.
— Ну, напрасно, гражданин. Заговорите вы, заговорите, некуда деваться.
Мужчина здоровый рукой сделал широкий жест, покрутил головой и недобро ухмыльнулся:
— Да, хаза кирпично-железная — деваться некуда. — И, чуть подавшись вперед, сказал: — Дубово допрашиваешь, гражданин начальник: без психологии, без обходного, так сказать, маневра. Напролом лезешь. На уроках криминалистики, небось, трекали по-другому. Вот когда меня первый раз поволокли на нары за фарцовку, начальник один толковище вел со мной. Ох и вел! Во выкобенивался так выкобенивался! То, как лисица, завиляет хвостом, то котиком ласковым замурлыкает, то ослом заорет...
Галямов не перебивал задержанного преступника, оказавшего яростное сопротивление оперуполномоченному милиции Герасимову, который сейчас лежал в больнице со сломанными ногами и сотрясением мозга после падения с крыши. Майор хотел разобраться, что за птица попалась в расставленные силки: уголовник-рецидивист или вражеский агент.
Дождавшись, когда тот смолкнет, Галямов строго произнес:
— Вот что, гражданин. Вы здесь находитесь не за продажу ворованных штанов, а за шпионаж. О нарах, о решетке вам только мечтать. Слышите? Только мечтать! А так — стенка!
— Какая стенка?! За то, что попросил погадать цыганку?! Ну, имел наган... стрелял из него нарочно, чтобы хвост отстал: ведь в него я не целился, а то бы каюк! Тяну я на две статьи: незаконное хранение оружия и стрельба на улице — хулиганство.
— Нет. Легкую жизнь себе рисуешь, гражданин никто. Пасьянс раскладывается иначе: попытка получения и передачи жизненно важной информации для иностранной разведки, а именно: существует засада в расположении цыганского табора, около тайника с рацией, или нет. Это одно. Покушение на жизнь сотрудника милиции — это другое. Обе статьи в уголовном кодексе предусматривают в качестве меры наказания расстрел. Иначе говоря, стенка. Вот так-то.
Майор, не отрывая глаз от лица преступника, сел на табурет.
— А теперь давай серьезный разговор вести. Кому должен был передать информацию после опроса цыганки?
Больной, откинувшись на подушку, молчал. Лоб его покрылся испариной.
— Я устал, я болен, начальник. Не могу больше.
— Можешь, можешь. Здоров как бык. Даже после падения с крыши чуть не исчез. Если бы не сознательные прохожие, убежал бы.
— Смысла нет говорить, начальник. Ты же говоришь, припаяют мне две расстрельные статьи. Один конец.
— Одно дело, гражданин, когда ты вообще ничего не будешь говорить. Другое — когда выложишь все начистоту. Это суд обязательно учтет. Ведь одни и те же действия иногда имеют разные окраски. Мне кажется, что здесь именно тот случай. Сам пойми: то ли тебя использовали на подхвате, то ли ты сам иностранный агент. Ведь твои действия подтверждают и то, и другое. Как видишь, в твоих же интересах пояснить нам что к чему.
— Ишь как загнул! Нехорошо говоришь, начальник. Шпионаж ты мне не клей. Ты же видишь, что я блатной.
— Наколки и терминология в данном случае не главное для квалификации. Главное здесь — твои действия, только действия, гражданин. По ним судят. Ты это не хуже меня знаешь.
Галямов вытащил из папки листы чистой бумаги.
— Сам будешь писать или помочь? — произнес он будничным тоном как о деле, давно решенном и предельно ясном.
— Пишите сами, — переходя на «вы», ответил преступник.
Майор уселся у тумбочки.
— Горошкин Василий Сафоныч, по кличке Косолапый. Отмотал семилетний срок два месяца назад. Вернулся из солнечной Колымы. Взяли мы семь лет назад здесь одну лавчонку. Осужден Приволжским районным нарсудом...
— Кого брали в дело?
— Тогда был шестеркой. Не я был закоперщиком.[78]
— Дальше, Горошкин.
— На Колыме познался с Бугаем. Он из здешних краев.
— Фамилия его? — насторожившись, коротко спросил Галямов.
— Ивеев Бугуруслан. Жил на улице Ямашева, 23...
— Так, дальше, — торопил майор, опасаясь, как бы тот не отключился: лицо допрашиваемого стало напоминать меловую маску.
— ...через него снюхался с Чмо. Он предложил мне за кусок — тысчонка мне позарез нужна была — достать велик на ходу. На барыге в Светловолжске купил его. У кого? Не знаю. Толкач смахивал, в общем, на мелюзгу.
— Когда это было?
— Вроде в конце мая, а вроде в начале июня. Не помню, начальник.
— Дальше, дальше, Горошкин.
— Отдал его Чмо.
— Кто такой Чмо? Адрес его?
— Не знаю. Он мне не говорил. Чмо меня сам находил — знал, где я живу. Два дня тому назад предложил вот это дело. За пять тысчонок. Три куска авансом отвалил, а остальные два, сказал, после того, как узнаю что к чему. Но я, ей-богу, не знал, для чего это им надо. Ей-богу, не знал. Матерью клянусь. Ни о какой рации он мне не говорил. Он просто мне сказал: «Узнай у цыганок, есть ли там у них в таборе или рядом с ними энкеведисты... И когда они пожаловали в гости». Чмо научил меня, как лучше с ними говорить. Я только повторил цыганке его слова, его вопросы.
Горошкин, из последних сил напрягая зрение, впился в лицо майора, силясь узнать, верит тот сказанному или нет. Видимо, это стоило ему больших сил — преступник начал обливаться потом и часто, тяжело дышать, как загнанная лошадь. Он закрыл глаза.
Майор решил его как-то подбодрить:
— Ну, допустим, что вы не знали о рации и для чего эти сведения нужны. Вполне возможно.
Майор подал ему алюминиевую кружку с водой. Горошкин судорожно сделал несколько глотков. Сейчас это был жалкий, раздавленный человек. От первоначальной наглости не осталось и следа. Преступник решил полностью раскрыться, понимая, что это единственный шанс на спасение. Это состояние уловил майор.
— Кому и где вы должны были передать добытые сведения?
— Я должен был поехать в речной порт. Там, на второй пристани от 19-00 до 19-30, ко мне должен был подойти Чмо.
— Когда должны были встретиться с ним? Какого числа?
— В тот же день, позавчера, — поспешно ответил Горошкин. — Других дней он не назначал.
— А почему же вы пошли сразу не на трамвайную остановку, откуда можно податься к пристани?
— Мне Чмо сказал: «Зайди по дороге в промтоварный магазин на Серова и прихвати пару калош сорок третьего размера».
— Для чего?
— Не знаю, начальник, Чмо не говорил, В магазин велел идти проходными дворами — заодно нужно было проверить, не прицепился ли хвост.
Горошкин подробно рассказал майору, какими дворами должен был он следовать к магазину.
«Видимо, в одном из этих дворов поджидали Горошкина, — прикинул майор. — Для чего тогда Чмо определил Косолапому столь точный маршрут движения к магазину? Ведь есть и другая, более короткая дорога».
Горошкин, всего скорее, выполнял роль наживки: исчезнет он по пути к магазину или пристани — значит, на него клюнули. А отсюда вывод: все обитатели табора под наблюдением, дабы не просочилась информация о засаде. А отсюда совсем уже нетрудно догадаться, что рация найдена. Если бы они обнаружили наблюдение за Косолапым после разговора с цыганкой, вывод был бы тот же. Чмо, по-видимому, шел по пятам.
Галямов, очнувшись от размышлений, спросил:
— Где вы, Горошкин, взяли наган?
— Чмо дал перед тем, как пошел на дело.
— Кого вы знаете из его дружков?
— Не знаю никого. Он о себе ничего не рассказывал.
— А откуда его знал Бугай?
— Тоже не знаю. У нас лишних вопросов не задают. А сам он мне не рассказывал. Говорил: «Чмо вор в законе и очень хитер и опасен. Чуть что — перо в бок, и панихиду не успеешь заказать».
— А вы его не боялись?
Косолапый криво усмехнулся:
— Да я любую шпану заделаю. Монеты могу гнуть руками. Пасть порву и ему, ежели нужда появится.
— Дело не всегда в физической силе, Горошкин. Пока что он сделал тебя шестеркой: бегал у него на подхвате. Чмо тебя вместо себя подставил под гибельные статьи.
— Когда выйду на волю, верну ему должок. За мной не пропадет.
— А ты не дожидайся — то время далекое. Верни сейчас.
— Подскажи, начальник, как?
— Куда делся Бугай? — вопросом ответил Галямов.
— Мне Чмо говорил, будто его ваши кокнули в мае месяце. Сам я видел его в числах двадцатых. Бугай и Чмо, кажется, брали вдвоем сельмаг в Ключищах. Потом они захаживали в одну малину в Ивановском переулке. Мне как-то Бугай об этом проговорился. Обещал и меня туда взять.
— Куда он, этот Ивеев, еще ходил?
— Вроде хаза у него была на Вахитовской. Там он пасся у Наталки-хваталки. О ней я слышал от Гнутого, пока тот не загремел в начале мая. Она и его там согревала. Баба, говорят, фартовая, но жутко жадная: под грабительские проценты сдает угол и себя. Мне там было делать нечего: копья нема — в клифах карманы худые. А в долю ни к кому не хотел идти. Думал на работу устроиться.
Майор улыбнулся про себя, услышав, с каким недовольством произнес преступник слова: «грабительские проценты».
— Бедные воры и грабители, бедные уголовнички! Оказывается, находятся ж такие бессовестные люди, которые их самих грабят, — вслух произнес Галямов. — Плохие это люди, правда, Горошкин?
Тот молчал.
— Эх, Горошкин, Горошкин. Понимаешь, что ты и подобные тебе жутко мешаете простым людям спокойно жить и работать? Вот представь, что твоя мать, сестра или брат заработали честным трудом деньги, строили, исходя из них, какие-то планы. И вдруг приходит субъект, который отнимает это кровно заработанное, еще бьет их за то, что отнимает, а иногда и убивает. А за что? Ты мне скажи, за что, Горошкин? За что он им рушит их личные планы, рушит счастье, ломает судьбу? Мы, Горошкин, не можем мириться с такой вопиющей несправедливостью. Не для этого отцы и братья делали революцию двадцать три года назад.
Галямов встал, нервно заходил по камере. Потом, немного успокоившись, снова сел и продолжил допрос.
Горошкин не знал, где находится Космач. Хотя и слышал, что тот «работает» в том же стиле: один, без помощников. А вот о Дюде Хлебном Косолапый кое-что поведал.
— Дюдя Хлебный, говоря производственным языком, многостаночник. Он — верткий фармазонщик, облапошит, глазом не моргнет; средней руки «домушник», да и с мокрушниками корешится. Видел я его один раз с Гнутым. Они кореши. Этот Дюдя Хлебный, как мне трекал Гнутый, был лютый до бабцов. Его принимают в малинах города. Сорит деньгой — бабы и любят.
— А он знает Чмо?
— Не могу ничего прояснить на сей счет, начальник. Вроде знал. Наверно, знал: Чмо ведь тоже не евнух при гареме персидского шаха. Любитель шикануть по высшему разряду. Я сейчас вспомнил: Бугай как-то об этом толковал, когда звал меня в кабак.
— Значит, он сказал, что с ним будет Чмо?
— Вроде так.
— А почему ты не пошел?
— Я ж толкую тебе, начальник, копья не было, на мели вертелся. А в долг — не люблю. Потом как шавку на веревочке поволокут на мокрое дело: будешь дуба давать на стреме. А навару — котлов не купишь. Вишь, начальник, без них хожу, — Косолапый потряс в воздухе здоровой рукой. — Время не засекаю.
— Горошкин, ты хочешь сказать, что не совершал убийства?
— Начальник, я тебя на понт не беру. Мокрыми делами — ни-ни. Матерью клянусь. Ни один фрайер об этом не скажет. Даже стукачам нечего о Косолапом сбрехнуть.
Позднее показания Горошкина во многом подтвердятся. При опознании Чемизов покажет на Косолапого, что именно ему продал велосипед. Этого не отрицал и преступник. Таким образом, история с велосипедом, который был использован неизвестным радистом, отчасти прояснилась.
По показаниям того же Косолапого разыскали в колонии строгого режима Гнутого. Тот назвал адреса злачный мест — в Ивановском переулке, на Ярославской улице, а также где проживает Наталка-хваталка, к которой частенько залетала разная блатная шушера.
Гнутый сказал, что Абдулова Ленариса по кличке Дюдя Хлебный в дело брал сам Чмо. Из его показаний следовало, Дюдя Хлебный не имеет, как перекати-поле, постоянного пристанища. Живет с разными женщинами, в основном крутится у Наталки-хваталки. Часто ошивается в малинах.
О Космаче толком ничего не знал.
Установили наблюдение за злачными местами и за Наталкой-хваталкой — Натальей Хватовой.
В райотделе милиции узнали, что притон в Ивановском переулке прикрыли две недели назад. Арестовали лишь хозяйку дома.
Наблюдение в течение недели не дало результатов: ни Чмо, ни Дюдя Хлебный на горизонте не появились. Где-то на исходе второй недели поступил сигнал с Ярославской улицы от участкового уполномоченного: в деревянном доме барачного типа, стоящем на отшибе в конце улицы — за ним велось наблюдение, — поселилась большая группа туристов из района. Несколько комнат барака с отдельным входом использовались одним из местных предприятий в качестве гостиницы для приезжих. Часто это заведение пустовало.
Лейтенант Зарипов, дежуривший в тот день, решил проверить приезжих. Сквозь закрытые ставни барака темноту прорезали лишь тонкие, как лезвие сабли, полоски света, отражавшиеся в небольших лужах. Через щели ставен ничего нельзя было рассмотреть. Из помещения доносились отдельные неясные звуки.
В коридор, который вел в комнаты для приезжих, было не попасть: дверь оказалась запертой. Тогда лейтенант через другой подъезд проник в коридор коммунальной квартиры, оттуда поднялся по деревянной лестнице на чердак барака. Включил электрический фонарик и, осторожно ступая, двинулся к люку, через который можно было проникнуть в коридор общежития.
Люк оказался запертым изнутри на металлическую задвижку. Деревянная крышка сильно рассохлась, и в образовавшийся зазор между крышкой и потолком можно было просунуть пальцы.
«Пожалуй, задвижку можно будет отодвинуть обычными ножницами», — подумал Зарипов.
Лейтенант приложился ухом к щели. Откуда-то справа доносились пьяные мужские и женские голоса.
Из ближайшей комнаты отчетливо слышались слова какой-то хулиганской песенки.
Заглушая все голоса, могучий пропитой бас зарычал:
— Ох, тяжело на свете без нагана...
Внизу, как раз напротив люка, в полутемном коридоре два субъекта, пересыпая речь жаргоном отпетых уголовников и нецензурной бранью, выясняли отношения, хватая друг, друга за грудки. Появившаяся женщина тщетно пыталась их разнять. Звук ее шагов растворился в шуме, который донесся из распахнутой двери комнаты. Почти тотчас свирепо загрохотал пьяный бас:
— Ша, падлы! Раздухарились фрайера! За глотку надо мусоров брать, а не корешей из кодлы!
«Что-то не похожи эти отдыхающие на подшефных колхозников, приехавших знакомиться с памятниками культуры города, — подумал лейтенант Зарипов. — Нужно немедленно вызывать оперативную группу».
Через полчаса барак был окружен. Фонари не горели, и фигуры сотрудников милиции и госбезопасности сливались с чернотой ночи. Облавой руководил майор Галямов.
В коридор проникли через люк в чердаке, открыли наружную дверь, и часть сотрудников устремилась к комнатам.
Из угловой комнаты, дверь которой была приоткрыта, простуженный тенор изливался козлетоном под аккомпанемент гитары.
Чья-то кудлатая голова высунулась из двери и сразу же:
— Легавые! Легавые, братцы! Спасайся!!! — провизжал кудлатый, как недорезанный поросенок.
Вмиг полусонный коридор и комнаты наполнились топотом и криками заметавшихся людей.
Неожиданно во всех помещениях погас свет. Загремели выстрелы. В одной из комнат оглушительно загрохотал упавший шкаф. Послышались звуки выбиваемых стекол. К дверям угловой комнаты было трудно подступиться: оттуда беспрестанно палили из пистолетов.
Выстрелы захлопали и на улице.
Чтобы никто не скрылся, пользуясь темнотой, было решено по сигналу подогнать к бараку автомашины и осветить прилегающую местность фарами. Когда ставни распахнулись и из окон начали выпрыгивать бандиты, — включили фары.
— Стой! — скомандовал бандитам майор Галямов. — Бросайте оружие! Будем стрелять!
Те вначале опешили от неожиданного света, но тут же не обращая внимания на предложение сдаться, кинулись врассыпную, как тараканы к спасительной темноте. Двое оказали отчаянное сопротивление и были убиты. Троих задержали. Среди них был и Дюдя Хлебный.
Ни Чмо, ни Космача среди убитых и задержанных не оказалось.
Абдулова Ленариса, Дюдю Хлебного, допрашивали, как говорится, по горячим следам. Допрос длился до четырех утра.
Он показал, что Чмо (фамилии не знает) в первых числах мая организовал хищение в специализированном комиссионном магазине мехов и взял его в долю. В конце мая Чмо поручил ему поиск Космача, который, по его словам, лег на дно после ограбления квартиры художника (имелась в виду квартира Древцова).
Абдулов не без гордости заявил, что он все-таки нашел место последней работы Космача. Правда, ранее Чмо схематично нарисовал пути поиска. Из домоуправления Фролов успел, по его словам, уволиться несколько раньше, чем он напал на его след. Абдулов подтвердил предположение чекистов о том, что в поиске принимал участие и сам Чмо. В частности, он посещал телефонный узел и мастерскую «Металлоизделия». При этом рядился под самого Космача, приклеивал черную бороду и усы.
Чмо таким образом хотел ввести в заблуждение оперативников и запутать следы. Ему, Абдулову, он как-то сказал, что Космач — прирожденный специалист по замкам и что он нужен для одного очень тонкого, деликатного дела. Но какого именно, Абдулову не было сказано. За поиск Космача тот отвалил ему семь тысяч. И обещал особое вознаграждение, если Дюдя Хлебный укажет местонахождение разыскиваемого. После того он, Абдулов, побывал в жилконторе, под видом работника милиции, и разговаривал с одной уволившейся оттуда работницей, через которую узнал о любовнице Космача. Он сказал об этом Чмо, тот с тех пор словно в воду канул. Как понял Абдулов, Чмо нашел через эту бабу Космача, иначе бы он с живого не слез: все время требовал бы искать Фролова.
Присутствовавший на допросе Закиров понял, что при поиске Фролова допустил ошибку: не говорил с людьми, уволившимися из жилконторы. А на лице Галямова он прочел: «Преступники оказались сообразительнее, чем вы, следователь».
Абдулов заявил, что Чмо после ограбления комиссионки решил на год залечь, как медведь в спячку. Чем вызвано это решение, Абдулов не знал. Тот стал чрезвычайно осторожным: встречи назначал редко, большей частью Чмо появлялся неожиданно. Иногда звонил по телефону домой. Естественно, Абдулов не знал, где тот обитает.
— Скажите, Абдулов, как Чмо узнал, что ограбление квартиры художника — дело рук Космача? — спросил Галямов.
— А это нетрудно определить. Космач работает только по квартирам и в одиночку, без помощников. И если где-то взяли хорошую квартиру, а об этом из нашей братвы никто не знает, значит, сработал Космач. Тем более что у него заметный почерк — не ломает замки.
— Космач убийствами занимается?
— Нет. Разве что если кто-то хочет его задержать из граждан, но не из уголовки. Он терпеть не может тюрягу.
Галямов усмехнулся:
— А кто ее любит? Вы, может быть?
— Ну, все-таки другие как-то спокойнее к ней относятся. А я не очень переживаю, умею настроиться. Там хоть ни о чем не думаешь.
Абдулов рассказал про подружку Фролова — некую Косовскую, работающую в продовольственном магазине на Зеленодольской улице.
— Значит, вы, Абдулов, лично не знаете Космача? — внимательно глядя на него, спросил Галямов. — Тогда, может быть, вы знаете его родственников?
— Я его, гражданин начальник, несколько раз видел: угрюмая, неприятная личность, как поп толоконный лоб, только без рясы. А вот насчет его сестры мне кто-то говорил, что она — просто цветок. Может, поэтому и назвали ее Розой.
Галямов тут же вспомнил шифровку, в которой упоминалась некая Роза. «Может, Фролова и разыскивают из-за нее?» — мелькнула у него мысль.
Стараясь скрыть появившееся волнение, майор ровным голосом задал другой вопрос:
— Сестра у него родная?
— Родная.
— Замужем?
— Что, начальник, хочешь намылиться к ней?
— Так замужем она? — спокойно переспросил Галямов, словно не слышал подковырки.
— Замужем, вроде.
— Откуда вы это знаете?
Абдулов рассказал, как однажды — было это года два назад — Космач завалился к Наталке-хваталке пьяными. Это удивило Абдулова: Фролов был трезвенником. Тогда-то он и сказал, что пропил на свадьбе родную сестричку.
Абдулов не вспомнил, кто ему рассказывал про сестру Фролова, но предположил, что это мог быть Чмо: раньше у него с Фроловым были какие-то общие дела, но потом между ними пробежала черная кошка.
Больше из Абдулова выжать ничего полезного не удалось.
В 9-00 к открытию магазина на Зеленодольскую прибыл сам майор Галямов и участковый милиционер.
Продавца Косовской на работе не оказалось: уехала на днях в отпуск. Куда — никто не знал.
Допрошенная Наталья Хватова ничем не дополнила показаний Абдулова.
«Нет теперь никаких сомнений, — размышлял Галямов, — что Чмо действует по указке иностранной разведки. И насколько быстро мы его задержим, настолько ускорим выход на радиста. Значит, Фролов ими отыскан, следовательно, он тоже в этой же орбите крутится. Итак, Чмо или Фролов для нас сейчас важнее? Пожалуй, все же Фролов. Ведь ради него преступники пошли на риск, организовав столь настойчивый поиск. Он-то теперь, надо полагать, в курсе намерений вражеской агентуры. К тому же его фигура приобретаем некую новую значимость: у него объявилась сестра. Не через нее ли агенты хотят выйти на какой-то главный объект? Возможно, так. Это может нам прояснить сам Фролов. Итак, Фролов — Космач может во многом открыть нам глаза. Пожалуй, надо удовлетворить просьбу Закирова, хотя он очень здесь нужен, и командировать его в Святовский поселок. Не исключено, что преступник действительно окопался там».
Галямов отдал необходимые распоряжения по поиску молодой женщины по имени Роза на всех предприятиях (у него не было уверенности, что она сохраняла свою прежнюю фамилию).
Квартира конструктора Ахматова находилась на втором этаже. Густые кроны тополей, образуя сплошную зеленую стену, загораживали окна от проезжей части дороги и от стоявших по другую сторону широкой улицы пятиэтажных кирпичных домов. Стоя у окна, Закиров силился рассмотреть через листву происходящее на улице. «Каким же образом преступники сумели увидеть через окно сейф? — снова и снова задавал себе вопрос Закиров. — Через такую пышную листву ничего не видно».
Мысль, что преступники наблюдали откуда-то с улицы, не давала ему покоя, как только он осмотрел квартиру Ахматовых. В самом деле, о существовании сейфа, кроме домочадцев, никто из посторонних не знал. Люди, монтировавшие сейф, абсолютно проверенные. Утечка информации от членов семьи? Как утверждал сам глава семьи Ахматов, его мать общалась только с одинокой соседкой, которая почти не выходила из дома. К тому же мать была не из болтливых женщин.
Что касается его жены, Нины Васильевны, то она сама работала с засекреченной информацией и умела держать язык за зубами. Ну, а маленький трехлетний Альбертик не в счет.
При посторонних конструктор, по его словам, никогда сейфа не открывал.
Сейф находился напротив окна. Дверца сейфа была оклеена обоями и ничем не отличалась от стены. К тому же сейф прикрывала солидная картина. Ну, а найти ключ от сейфа было совсем уж нелегким делом.
Закиров был спокоен. Это какое-то глубинное, внутреннее спокойствие придавало уверенность в разгадке тайны. Хотя никаких оснований, как он сам мысленно отмечал, для спокойствия не было. Напротив, совершено тяжкое преступление, сходное с делом Древцова, которое до сих пор оставалось нераскрытым. Предшествующее дело печально предвещало, что и данное преступление может повиснуть в воздухе. Почерк преступления был схож: преступники проникли в квартиру без взлома замков, в квартире никого не было. Около 18-00 мать Ахматова отправилась в детский сад за внуком вместе со своей подругой-соседкой. По дороге зашли в магазин, но у Ахматовой не оказалось денег. Вернувшись в квартиру (магазин располагался на первом этаже), застала там посторонних мужчин. От испуга у нее произошел разрыв сердца. К такому заключению пришли медики после вскрытия трупа.
Обеспокоенная долгим отсутствием Ахматовой, вернулась соседка. Дверь квартиры оказалась незапертой. В прихожей она увидела неподвижно лежащую подругу. В передней было натоптано обувью большого размера (в подъезде шел ремонт). Она позвонила в «Скорую помощь» и в милицию.
Вначале это происшествие расценили как попытку ограбления квартиры. Но, когда домой прибыл Ахматов и проверил сейф, оказалось, что его вскрывали: бумаги в нем лежали в ином порядке. И это дело получило совсем иную окраску. На место преступления вызвали чекистов.
Измерили отпечатки обуви — они оказались сорок третьего размера. «Странное совпадение, — задумался Закиров. — Горошкину Василию Чмо наказывал купить калоши такого же размера. Может, именно для этого случая? Но где доказательства, что здесь побывал этот матерый преступник?» Таких доказательств не было.
Криминалисты обратили внимание, что кожаные домашние тапочки хозяина квартиры внутри выпачканы известью, словно кто-то надевал их, не снимая обуви. Так оно и оказалось: их надевали, чтобы не оставалось следов на полу. Тапочки тщательно обследовали с точки зрения дактилоскопии. Уже через несколько часов при идентификации отпечатков пальцев на них обнаружили кроме пальцев хозяина квартиры, отпечаток указательного пальца... Фролова Валерия. Это была большая и неожиданная удача. Этот отпечаток пальца во многом прояснил не только конкретную обстановку, но и позволял построить целое теоретическое здание, в которое можно было в качестве ее кирпичиков уложить и содержание перехваченных шифровок.
Закиров решил, что одна из причин поиска преступниками Фролова — использовать его для проникновения в квартиру конструктора Ахматова и вскрытия сейфа. А почему нужно считать, что они воспользовались ключом?
Он подошел к Ахматову:
— Вагиз Ахмерович, а где вы нашли ключ от сейфа?
Тот поднял голову:
— Как где? На месте, в лапке филина.
Закиров подошел к шкафу, начал рассматривать чучело филина. Филин с расправленными крыльями, словно собиравшийся взлететь, смотрел на него большими желто-зелеными глазами.
Лапы филина ничем не отличались друг от друга. «Если не знаешь, что ключ прячется здесь, не догадаешься, — решил он. — Видимо, о месте хранения ключа не знала и иностранная агентура. Не поэтому ли, главным образом, они искали Космача как специалиста по замкам».
И тут ему показалось, что он совсем близок к разгадке тайны: каким образом узнали преступники о существовании сейфа? Он пытался сосредоточиться, но желанного озарения, догадки не было.
Взгляд его упал на Ахматова. Тот сидел на диване, закрыв лицо руками, плечи его вздрагивали. «Видимо, жалеет мать, — подумал Закиров. — Интересно, при жизни он так же ее жалел?» В памяти всплыл недавний эпизод на похоронах Геннадия Севчука. Когда жена покойного, рыдая, положила на могилу мужа охапку цветов, Рафкат Измайлов, хорошо знавший, как она относилась к Геннадию, сказал о ней: «Людей при жизни надо чтить, не после смерти».
Закиров перевел взгляд с Ахматова на окно. «Позволь, — сказал он себе, — ключ от сейфа хранится в спальне, а сам сейф находится в кабинете. Так. Если допустить, что преступники наблюдали в окно кабинета, они, естественно, не могли знать, куда прячут ключ. Со стороны двора, видимо, нельзя было организовать наблюдения. Предположим. Далее. Если бы здесь орудовал человек, вхожий в эту семью, он знал бы не только о сейфе, но и где хранится ключ от него. Но коль человек знает о месте нахождения ключа, ему не нужен специалист по замкам. К чему тогда Космач? Ведь дверь в квартиру могли осилить и другие „домушники“. Следовательно, здесь действовал посторонний человек, который тщательно вел наблюдение за этой квартирой снаружи».
Закиров вернулся в кабинет конструктора, и взгляд его снова уперся в густую листву за окном — непреодолимое препятствие, о которое вдребезги разбивались его мысли.
Не на дереве же они сидели?! Их тут же заметили бы. Тем более, что внизу магазин, всегда много народу.
«Хотя, стой! — напрягал он изо всех сил память. — Они ведь следили не день и не два, надо полагать, а месяцы... Точно! Они начали наблюдать, когда на деревьях не было листвы! Как же я об этом пустяке сразу не догадался?!»
Сейчас начало июля. Значит, следить за Ахматовыми и его квартирой начали в апреле — мае. А может, и раньше.
«А откуда следили? — задал он себе вопрос. — С противоположной стороны улицы? Но оттуда не видно, что делается в квартире. Можно рассматривать лишь с расстояния пятнадцати — двадцати метров, причем через тюль. — Радость ему показалась преждевременной. — Значит, все-таки надо взобраться на дерево? Но это невозможно. Тогда как же?»
И снова догадка, как луч, осветила сознание. «Применялся бинокль! Ну, конечно же! Или труба! А учитывая, что использовать оптику на улице при народе для подобных целей нельзя, стало быть, наблюдение велось из окна какой-нибудь квартиры или с чердака дома напротив».
Он отступил к стене, встал рядом с сейфом и пытался таким образом определить сектор видимости из противоположного дома, но мешали деревья.
В комнату вошел Треньков, недоуменно посмотрев на Закирова:
— Ты чего это принял позу стрелка, прицелившегося в десятку?
— Ты, Эдик, отгадал: хочу попасть в десятку. Только вот деревья мешают взглянуть на мишень — дом напротив.
— А-а, — понимающе протянул тот. — Я уже обмозговывал эту идею. Но она, как горох, отскакивает вон от той зеленой стены, — кивнул Треньков на деревья.
— Вот и надо им верхушки обкорнать, чтобы не мешали прицеливаться в тот дом.
— Ты думаешь, это делали и шпионы? — ухмыльнулся Треньков.
— Им незачем это было делать.
— Не понял.
— Наблюдение они вели весной, а может, и зимой. Кто их знает.
— А это, слушай, идея! — встрепенулся Треньков. — Ну, конечно же, они вели длительную подготовительную работу. А раз так, не исключена возможность, что они в эту фатерку заглядывали не впервой. Или собирались заглянуть еще разок. Для чего тогда им было запирать снова сейф, время тратить? Опять-таки лишний риск.
Ход мыслей Тренькова был несколько неожиданным для Закирова. И он задумчиво произнес:
— Пожалуй, ты прав, Эдик. Надо это проверить. Займись.
По просьбе Закирова из райотдела НКВД позвонили в домоуправление, в ведении которого находился этот дом, и вскоре верхушки деревьев перед домом были срезаны.
На глаз определили: из противоположного дома можно было обнаружить сейф, пользуясь оптическими приборами, со второго по четвертый этажи, примем из крайних шести окон.
Закиров позвонил майору Галямову, изложил свое предположение и попросил поручить кому-нибудь из сотрудников проверить квартиры, к которым относятся эти восемнадцать окон.
Майор, немного помолчав, ответил, что людей сейчас нет, поэтому поручит заняться этим делом лейтенанту Тренькову.
По голосу майора Закиров понял: тот с трудом воспринял его идею о том, что наблюдение за квартирой Ахматова велось из противоположного дома и что оттуда надо разматывать клубок.
Обследование чертежей, выполненных конструктором Ахматовым дома, которые в момент проникновения преступников в его квартиру находились в конструкторском бюро, показало: на уголках нескольких чертежей остались почти невидимые для невооруженного глаза чернильные следы. Эксперты высказали предположение: на уголки чертежей ставился пузырек с чернилами или чернильница.
Конструктор пояснил, что дома у него на столе стоит пузырек с чернилами, но он никогда не использовал его в качестве грузика при работе над чертежом. К тому же сам пузырек был испачкан чернилами — их разлил сын.
Возникло предположение: пузырек с чернилами использовался в спешке агентом при фотографировании чертежей, хранившихся в домашнем сейфе конструктора Ахматова.
Догадка Тренькова, таким образом, приобретала реальные очертания: преступники знакомились с содержимым сейфа не первый раз. Но сколько раз? Когда сейф Ахматова стал для них доступным?
Треньков силился установить это с помощью Ахматова.
— Вагиз Ахмерович, вы не припомните, когда работали над этими чертежами и расчетами? — спросил он, передавая Ахматову свернутые в рулон листы, на которых обнаружили следы от пузырька.
Тот внимательно перебрал их, отложил некоторые сторону и тяжело вздохнул:
— Вообще, должен пояснить вам: выполненные работы я не держу дома больше двух-трех дней. Вот эти, — он показал на ватманы, — я завершил двадцать восьмого июня, в пятницу, и на следующий день собирался прихватить на работу. Но потом захотелось еще разок их проверить, да к тому же и поработать в воскресенье. Вот остались в домашнем сейфе. А в понедельник я их отвез на работу.
— Значит, вы точно помните, что закончили работу с этим чертежам двадцать восьмого числа?
— Да, конечно. Это нетрудно установить: расчеты мы ведем по каждому отдельному узлу изделия. А изготовление изделий осуществляется в определенной последовательности и по временному графику.
— А эти расчеты когда закончили? — показал рукой Треньков на лежавшие в сторонке несколько листов бумаги, испещренных математическими формулами.
— Два дня тому назад.
— Второго июля, во вторник?
— Да.
— Когда их отвезли на работу?
— Вчера.
— А когда начали работать над ними?
— Параллельно вот с этими чертежами, — кивнул конструктор на рулоны.
— Когда?
Ахматов наморщил лоб.
— Видите ли, идея создания узла у меня появилась недавно, недели две назад. Пока ее вынашивал, еще дня два-три прошло. В общем, начал работать дней десять назад, не больше. — И, как бы прочтя мысль следователя, Ахматов добавил: — Дома я сделал лишь наброски чертежей и отнес их на работу несколько раньше, чем свои расчеты. Там должны были подготовить чертежи...
— Скажите, Вагиз Ахмерович, по вашим наброскам и расчетам вражеская агентура может определить, над чем работает конструкторское бюро завода?
— Ну, что выпускает завод, видимо, в городе знают. Завод ведь по выпуску этой продукции специализируется около десятка лет. Другое дело — какие тактико-технические данные имеет это изделие. Я заявляю, что по отдельному узлу, который мною разработан, не определить качества изделия в целом. Но в этом узле содержится новое техническое решение, иначе говоря, есть элементы изобретения.
— Вот как?! — Треньков подался вперед. — Час от часу не легче.
Галямов, узнав результаты экспертизы, проведенной по чертежам и расчетам Ахматова, срочно собрал совещание отдела.
На совещании не было майора Стеклова, уехавшего в командировку в Астраханскую область для выяснения обстоятельств смерти атамана Мефодия.
Майор окинул взглядом собравшихся, нервно прошелся несколько раз от стола к окну, потом, посмотрев на часы, кивнул лейтенанту Тренькову:
— Прошу вас, лейтенант, известить нас о ходе расследования. Пять минут вам.
Треньков рассказал об экспертизе, о сообщении конструктора Ахматова и заключил:
— По моему мнению, вражеская агентура с помощью уголовника Космача стала проникать в квартиру Ахматова и знакомиться с содержимым его сейфа с прошлого воскресенья, то есть 30 июня, — не раньше. Экспертиза, во всяком случае, не обнаружила следов, подтверждающих, что документация, над которой Ахматов работал дома, побывала в руках у агентов. Это во-первых. А во-вторых, реальная возможность проникнуть в квартиру Ахматова появилась лишь 30 июня — после обеда вся семья уехала к родственникам в гости и вернулась около десяти вечера. Именно за это время Космач разобрался с механизмом сейфа. А следующий заход их в квартиру конструктора — 2 июля, во вторник. Двадцати минут, на которые они рассчитывали, преступникам хватило бы, но вышла накладка со старушенцией...
— Скажите, товарищ Треньков, вы тоже, как Закиров, полагаете, что за квартирой Ахматова велось наблюдение через окно? — спросил майор, вкладывая в свой вопрос сомнение.
Треньков заколебался:
— Это маловероятная идея. Конечно, можно проверить...
«С Треньковым все ясно, — подумал Закиров. — Не хочет вызывать неудовлетворения у начальства».
— В таком случае, как иностранная разведка пронюхала о сейфе в квартире Ахматова? — задал вопрос Галямов докладчику.
Отказавшись от идеи Закирова, Треньков еще не совсем был готов к ответу на этот вопрос.
— Я думаю... тут женщины виноваты... все они болтливы... через них произошла утечка информации... их окружение надо прощупать...
Галямов кивнул и сделал рукой жест, означавший: садитесь.
— У кого-нибудь есть вопросы к Тренькову? — строго спросил Галямов. И немного помолчав: — А может, какие соображения?
— Можно мне, товарищ майор? — откликнулся Закиров, сидевший в углу, у входа.
— Прошу.
— В основе своей мысль лейтенанта Тренькова верна... — начал Закиров.
Майор повернул к нему голову и вскинул свои рыжеватые брови, кожа на лбу сложилась гармошкой, что означало — об этом знали все сотрудники — удивление или крайнее неудовлетворение.
Закирова это не смутило, и он продолжал:
— ...эту мысль можно подкрепить и тем, что преступники Чмо и Дюдя Хлебный отыскали специалиста по замкам Фролова приблизительно две недели назад. Это подтверждается и нашими поисками, и показаниями Дюди Хлебного. Следовательно, иностранная агентура раньше не могла добраться до сейфа Ахматова. После того, как был найден Фролов, агентура выжидала, выискивая возможность скрытного проникновения в квартиру Ахматова. Напролом преступники не хотели идти, по-видимому, желая пользоваться источником информации длительное время. Это дало бы им возможность узнать о важных качествах изделий, выпускаемых заводом. И вот такой день представился: воскресенье 30 июня, после обеда, когда семья Ахматовых уехала в гости...
— Это мы уже слышали, — прервал раздраженно Галямов. — Что нового вы можете сказать?
Закиров изложил свои предположения, что сейчас иностранная разведка постарается замести свои следы.
— Если некая Роза, о которой говорилось в шифровке, — не сестра Фролова, то он теперь для них — балласт, они постараются от Космача избавиться. Вообще, он слишком заметная и примелькавшаяся фигура — это они понимают. Нужно во что бы то ни стало срочно найти Фролова. А искать его нужно в Святовском поселке.
— Что ж, попробуйте отыскать его. Разрешаю вам поехать в Святовск завтра же. — Галямов полистал перекидной календарь: — Сегодня у нас четверг, а в понедельник утром жду вас здесь. Ясно?
— Так точно, товарищ майор.
— Но с вами еще я разговор не закончил, товарищ Закиров. — Майор откинулся на спинку кресла. — В вашем суждении есть неувязка с тем, что вы раньше доказывали. Точнее говоря, противоречие: вы утверждаете, что уголовник Фролов предопределил успех иностранной агентуры в истории с домашним сейфом конструктора Ахматова, так?
— Да, я в этом уверен.
— Тогда почему Фролов так упорно гонялся за ключами от квартиры Древцова? Что, разве дверные замки сложнее, чем замок сейфа? Это же совершенно не так. Если же Фролов не смог вскрыть те входные двери, то с сейфом ему тем более не справиться.
— Тут есть, конечно, над чем подумать. Но мне кажется, здесь загвоздка в следующем: дверной замок у Древцовых сделан по индивидуальному заказу, и ключи здесь не подобрать. Короче: без отмычки не обойтись. А орудовать отмычкой в подъезде, где постоянно ходят, трудно и нужно время. В этой ситуации мало шансов забраться в чужую квартиру незамеченным. Ломать замки фомкой тоже не могли: в соседних квартирах почти всегда находятся жильцы. При этом нельзя не учитывать такого важного момента: напротив, в двери соседней квартиры врезан глазок, и где гарантия, что в него не смотрят. Поэтому у двери в квартиру нельзя было задерживаться дольше минуты, а для этого нужны ключи.
Закиров взглянул на майора, который что-то записывал, и, повернув лицо к большому окну с французской шторой, заторопился:
— В квартире Ахматова замки стандартные, то есть магазинные, и подобрать к ним ключи для такого матерого преступника, как Фролов, все равно, что семечки разгрызть. Ну, а сейф для Фролова — не препятствие, и семи часов вполне достаточно. Разгадав секрет замка, Фролов без труда мог бы при необходимости вскрывать сейф за короткое время...
Галямов махнул рукой:
— Уголовно-правовая наука — не исключение из всех наук, старший лейтенант, в ней можно выдумать любую теорию и объяснить противоречивые явления, в том числе и несуразицу. И в нелепице есть своя логика.
Хозяин кабинета включил вентилятор, пытаясь разогнать летнюю духоту, спустил белоснежную штору до подоконника.
— Вот вам второй вопрос: если за квартирой Ахматова наблюдали, скажем, с биноклем из противоположного дома в зимнее или осеннее время, то есть когда окна квартиры не заслонялись зеленью, то как они вели наблюдение летом? А они его вели. Пример тому: преступники точно узнали, что семья Ахматовых уехала в гости воскресенье. Не могли же они постоянно торчать в подъезде или во дворе в течение нескольких месяцев? Я считаю, агент находится где-то рядом, возможно, проживает в этом доме, и связан с членами семьи Ахматова или с людьми, которые вхожи в эту семью.
Закиров промолчал, затем тихо проговорил:
— Это уже, товарищ майор, другая ария, которая имеет право на самостоятельное существование...
Майор, не терпевший в деловых разговорах цветисто-витиеватых фраз, незаметно для себя пошел на поводу у Закирова:
— Говоря языком музыковеда, арии здесь действительно разные, но все они связаны одной, так сказать, музыкальной канвой. В отличие от законченного музыкального произведения, здесь еще не ясно, какая из них главная.
— А я бы не стал их противопоставлять: обе они могут оказаться главными. Несомненно сейчас одно — ту и другую версии необходимо срочно проверить.
Майор усмехнулся:
— По-вашему, тут окопалась целая шайка шпионов. От этого несет душком шпиономании... Но, безусловно, обе эти версии будут проверены самым тщательным образом.
— Товарищ майор, у меня к вам просьба — позволить опрос жильцов дома напротив, я имею в виду квартиры, из окон которых, возможно, вели наблюдение.
— За какой срок нужно проверить?
— Хотя бы за последний месяц.
Майор повернулся к Тренькову:
— Слышали, лейтенант? Это вас касается.
Треньков, вставая:
— Будет выполнено, товарищ майор.
Майор поручил Тренькову обратить особое внимание на лица, которые хоть как-то соприкасались с женщинами из семьи Ахматовых.
На следующий день Закиров на семичасовом трамвайчике отправился в Святовск, так и не успев позвонить Элеоноре.
А Треньков с утра выполнял поручение майора Галямова. Имел часовую беседу с соседкой Ахматовых, которая первой обнаружила происшествие. Не почерпнув у нее ничего существенного, он познакомился с уборщицами подъездов дома. Те за последнее время ничего подозрительного не замечали. То же примерно сказал и дворник.
После обеда, когда солнце стояло в зените и сильная жара размягчила тело, Треньков с удовольствием ощутил прохладу подъезда кирпичного дома, где должен был побывать в шести квартирах. В домоуправлении он выяснил, кто проживает в квартирах со второго по четвертый этажи. Почти все были давнишними жильцами. За последние два года прописался лишь один новичок — горный инженер. Сведений о квартирантах в домоуправлении не было; там сказали, что случаев проживания посторонних лиц без временной прописки в доме не наблюдалось.
«Знаем мы, как не проживают без временной прописки, — думал Треньков, поднимаясь на второй этаж. — Частенько живут всякие ханурики, нарушая паспортный режим». Он остановился у квартиры номер 17, позвонил. Вскоре за дверь послышалось шарканье ног. Загремела цепочка, дверь приоткрылась, и недовольный женский голос сказал:
— К Маньке, што ли? Пес-то дери, в душу вас всех!..
Треньков, не ожидавший такого приема, опешил.
— Не пущу, — проскрипел тот же голос, и дверь захлопнулась.
Треньков снова позвонил.
— Я ведь сказала! — крикнула женщина из-за двери. — Али милицию позвать?!
Треньков, вплотную подойдя к двери, громко сказал, что он сам из НКВД и хочет поговорить с ней.
Наконец дверь открылась. Он предъявил удостоверение. Пожилая женщина окинула его цепким взглядом с головы до ног, словно приценивалась к его одежде, и нехотя отступила в сторону, пропуская следователя в коридор коммунальной квартиры.
Под потолком горела запыленная, тусклая лампочка. Из общей кухни несло керосином, квашеной капустой и еще каким-то кислым запахом.
— Чаво нужно? — без излишних церемоний приступила старуха к выяснению цели его визита.
«С такой соседкой не соскучишься в общей квартире», — подумал Треньков, присаживаясь на ящик где, по-видимому, хранилась картошка.
— У вас в квартире проживают временные жильцы?
— Все, чай, под небом божьим временные жильцы. Ты о ком толкуешь-то? О постояльцах, што ли?
— Да, о них.
— Так бы и говорил русским языком, — недовольно пробрюзжала та. — Таковых здеся не имеется.
— А вы не торопитесь, гражданка. Вот в жилищной конторе сообщили, что жил два года по этому адресочку некто Матюгов. Так?
— Вроде.
— Он когда и куда уехал?
— Почитай, милок, енто месяц прошел, как выписался. А куды направился — бог яво знает. Мне не сказывал.
— А как же с квартирой?
— Тута яво баба осталась. Ето яе второй мужик. С первым-то развелась давно... развратник и пьяница был. После разводу-то поехала она тогда в Воркуту... А там, знамо дело, — шахты. Вот и выкопала там какого-то горного енженера. Привезла его сюды. А он-то и впрямь оказался кладом: не пьет, не курит, не дерется и не гуляет. Ведь в нонешнее-то время неуж такого сыщешь — кругом одни кобели да пьянчужки бродят...
Треньков ухмыльнулся:
— Что ж, по-вашему, все кругом развратники? — И, как бы не замечая, что она собирается что-то сказать, подавив улыбку, нарочито строго произнес: — Есть и честные кобели, так сказать, совестливые: знают только своих подружек.
Путаясь в догадках — шутит следователь или говорит серьезно — хозяйка на всякий случай поспешила согласиться с ним.
— И что же дальше? Что теперь... и этот, как его...
— Петр Петрович, — подсказала хозяйка квартиры.
— ...Да, Петр Петрович — ангел с крылышками — упорхал от вашей соседки?
— Да хто их разберет-то? Вроде он завербовался куды-то. А она не хотит туды ехать, говорит, там холодно.
— А может, он не завербовался, а посадили его?
— Не знаю, милок, ужо вечером вернется Клашка, вот и спросишь об жизни ее да про еённого Петруху.
Треньков уточнил, чьи окна выходят на улицу. Одно находилось в угловой комнате, где проживала, судя по домовой книге, гражданка Сыркина.
— А гражданка Сыркина постояльцев не держала?
— Манька-то? — уточнила старуха, но ничего не ответила, только неопределенно пожала плечами.
— Кстати, где она сейчас?
— Не хотела греха на душу-то брать. Напраслину-то, ей-ей, не говорю, а вот прямо всякому скажу, об чем думаю, не постесняюсь...
— Короче давай, — перебил ее Треньков.
Она кивнула головой в сторону угловой комнаты и вполголоса начала:
— Шибко любила в сладкие игрища играть, не боясь, — вот теперь в роддоме... Крутились туточки всякие да разные... Сказывала я ей тогда, што до добра...
— Ясно, ясно. Скажите-ка мне: а жили у нее ухажеры без прописки и как долго?
— Да нет. Боле недели не задерживались. А потом сама я не дозволяла тута бардаки разводить. Говорила ей: «Али расписывайся да живи по-человечьи, али пусть не топчут здеся полы, грязь не разводят». Грозила ей пойти в участок, в милицию. Не пущала некоторых сюды-то в квартеру. И милицию вызывала, энто когда здесь разодрались еённые мужики.
Треньков начал расспрашивать ее о соседях. Женщина оказалась хорошо осведомленной и рассказала ему, кто к кому приезжал и на какое время. По ее рассказу выходило, что длительное время проживает какой-то командированный на третьем этаже, в квартире, расположенной над ними. Тот появился здесь еще зимой.
— Ентот мужик-то и к нам постояльцем набивался, — пояснила она, — да я отшугнула, харя у яво блудистой показалась: как бы чаво не спер.
Треньков направился на третий этаж к Метелевой, у которой, по словам собеседницы, проживал квартирант. Самой домохозяйки дома не было — лежала в больнице. В квартире оказалась ее сестра, приехавшая из другого города, чтобы поухаживать за больной, о квартиранте она ничего не знала.
Окна двух комнат, которые занимала Метелева, выходили на проезжую часть улицы, и из них хорошо просматривалось окно квартиры Ахматова.
Узнав, в какой больнице находится Метелева, Треньков отправился к ней.
Метелева лежала в урологическом отделении, страдала почками. Треньков, представившись ей, начал расспрашивать о квартиранте.
По словам ее, Постнов Анатолий Сергеевич, квартирант, исключительно интеллигентный и порядочный человек. Комнату она сдала ему в феврале месяце до лета. Деньги отдал вперед за шесть месяцев. Приехал в командировку из Магнитогорска, с металлургического завода. Проживал у нее не постоянно, иногда подолгу отсутствовал: говорил, что он снабженец — вот и приходится разъезжать по долгу службы туда и обратно. Такой квартирант вполне устраивал, к тому же он был очень аккуратным. О временной прописке как-то не подумала. Комната, в которой поселился Постнов, принадлежала ее сыну, погибшему в финскую войну.
— Мой сосед-то по квартире, Нигматуллин Шамиль Искандерович — геолог. Он предпочитает жить круглый год в палатке. Появляется в нашей коммуналке раза два в год, и то на короткое время. Вот, чтоб не чувствовать одиночества, и пустила этого квартиранта.
— А где сейчас ваш квартирант? — спросил Треньков.
Метелева вдруг поджала губы, лицо ее приняло горестное выражение:
— Да помер он.
— Как помер?!
— Недели две или три назад поехал домой, в Магнитогорск.
— Значит, в середине июня съехал из вашей квартиры?
— Кажется. Вот числа не припомню.
— А откуда вы знаете, что он умер?
— Письмо я получила, товарищ следователь. — Метелева полезла в тумбочку. — Вот оно.
Треньков повертел конверт, взглянул на почтовый штемпель.
— Та-ак... отправлено двадцать восьмого июня... а пришло первого июля. — Он вытащил письмо и начал читать.
Дорогая Мария Петровна! Сообщаем вам, что многоуважаемый Постнов Анатолий Сергеевич, наш сосед по квартире, скончался 26 июня сего года. Все мы глубоко скорбим о безвременной кончине нашего дорогого товарища.
— А я собиралась ехать туда и остановиться у Анатолия Сергеевича, — произнесла слабым голосом больная. — Там мой муж похоронен, умер от тифа в гражданскую... Вот видите, какой это человек. Даже перед смертью не забыл позаботиться обо мне, чтоб, приехав туда, не оказалась в трудном положений с жильем — там у меня никого нет...
Треньков тем временем размышлял так: «Письмо отправлено двадцать восьмого, в квартиру Ахматовых агенты иностранной разведки проникли тридцатого. Значит, естественно, отправителя письма в это время не было здесь. Если даже он был жив, не успел бы сюда добраться за одни сутки. Скорее всего, Постнов жив и послал письмо, чтобы Метелева не приезжала. Кому хочется возиться с больной, почти незнакомой старой женщиной?»
Эдуард немного поколебался: взять письмо или оставить. Решил на всякий случай взять, хотя был уверен, что оно не имеет отношений ко всей этой истории с ахматовскими чертежами.
«Вот у Закирова рожа вытянется, — подумал он, — когда узнает, что его версия лопнула как мыльный пузырь. Мужика явно тащит на умозрительные абстрактно-схоластические версии, высосанные из мизинца левой ноги».
Треньков посмотрел на часы: рабочий день окончился час назад. «Ого! А я еще вкалываю, вот дурак», — проговорил он про себя.
И снова вспомнил Закирова. «Интересно, как он поведет себя, когда узнает, что я уже названиваю его Элечке? А что будет, если отобью? — заулыбался Треньков. — Припадок хватит».
Мысль об Элеоноре взбодривала его, и вялость в теле, вызванная дневной духотой, неожиданно исчезла. Ему стало легко и весело. От предвкушения встречи с ней приятно защемило сердце.
Почему-то вдруг вспомнилось, как Юрка Герасимов недавно гнался за преступником, а он, как сторонний наблюдатель, глядел ему вслед. И тоскливая мысль о том, что узнают о его трусливой бездеятельности, разлилась в сознании. Прекрасное настроение вмиг исчезло. «До чего же гадко устроен человек, — подумал Эдуард. — Не успеешь подумать о прекрасном, ощутить прекрасное в полной мере, а уж пакостная мысль тут как тут: выскакивает из закоулка в памяти и чернит грязной метлой все светлое в душе, отравляет сознание. И ничего почти не остается». Он вздохнул и пошел прочь из палаты.
На следующий день поздно вечером из четвертой городской больницы, где лечилась Метелева, поступило сообщение: отравилась колбасным ядом больная урологического отделения Тараткина. Неизвестное лицо передало пакет с продуктами в приемный пункт больницы, адресовав его Метелевой. В палате Тараткина попросила Метелеву угостить ее колбасой. Сама Метелева в тот момент есть не хотела. Вскоре Тараткина скончалась.
В Гурьеве майор Стеклов разыскал своего старого товарища по чоновскому отряду Бажанова Сергея. Тот работал в горпищеторге. За шестнадцать лет, с тех пор как они не виделись, Сергей изрядно изменился: располнел, от некогда густой шевелюры остались одни воспоминания, стал очень степенным и важным. Но его великолепная память осталась неизменной. В спокойной домашней обстановке он рассказал о событиях давно минувших дней, которые произошли в прикаспийских краях.
Осенью 1924 года, после возвращения со службы, Бажанов работал уполномоченным ОГПУ Астраханской области по городу Гурьеву. Время было неспокойное: в окрестностях города иногда появлялись банды, по ночам вспыхивали перестрелки.
В город забредали кутеповские эмиссары: бывшие царские офицеры, мечтавшие восстановить монархию. При проведении одной операции в руки чекистов попал бывший поручик царской армии Шергин, связанный с монархистскими элементами в Поволжье. Он-то и поведал об атамане Мефодии — Волковском Александре Викентьевиче. Бывший атаман, как оказалось, перебрался в относительно тихую гавань — в Астрахань и иногда зачем-то наведывался в Гурьев.
Поручик Шергин, происходивший из знатного дворянского рода, когда-то учился в гимназии вместе с Волковским и был дружен с ним. Они продолжали давнишнюю дружбу своих родителей. В доме Шергиных говорили, что отец Викентий по богатству может потягаться с самыми состоятельными людьми России, что только в Волжско-Камском банке вклад у него составляет более миллиона золотом.
— Поручик Шергин говорил нам тогда, — вспоминал Бажанов, разливая по чашкам крепко заваренный ароматный чай, — что видел на руке у атамана Мефодия изумительной красоты золотой перстень с бриллиантом, каратов эдак на пятьдесят, необычной конфигурации. А под бриллиантом кроваво-красный крест. Атаман Мефодий хвастался, что перстень — ключ к раскрытию тайны, за которой гонялось множество людей и не одно столетие. Будто сам по себе перстень стоит ничтожно мало в сравнении с теми ценностями, к которым можно добраться с его помощью. Волковский собирался прихватить ценности и махнуть за границу. Обещал привлечь к этому делу Шергина, разумеется, за большое вознаграждение. Поручик заявил, что его приятель в то время больше думал не о реставрации монархического строя, а о том, как живым унести ноги за рубеж; он в последнее время не принимал участия в каких-либо преступных акциях.
Бажанов придвинул к майору чашку, взял свою и, подув на чай, неторопливо отхлебнул. Посмотрев на утомленного Стеклова, предложил:
— Знаешь, Петро, давай допьем чай и немного поспим. Сегодня воскресенье — сам бог велел. А потом я тебе дорасскажу про этого атамана, идет?
Стеклов согласился. Но спать он не мог. Дневной зной сильно донимал его.
Горячий ветер, суховей, после полудня начал слабеть, и уже часам к пяти подул прохладный влажный ветерок со стороны Каспия. Стеклов пришел в себя лишь вечером, когда в доме стало совсем прохладно.
— Слушай, Серега, как ты ежедневно переносишь такую баню? Я здесь второй день — и уже чуть концы не отдаю.
Тот лишь улыбнулся.
После ужина хозяин дома продолжил свой рассказ:
— Благодаря показаниям поручика Шергина, мы напали на след нашего старого знакомого атамана Мефодия. В этих краях он бегал уже под другим именем. На одной из явок в Астрахани, наконец, удалось его накрыть. Сдаваться атаман не пожелал и был убит в перестрелке. Его опознал Шергин. И хозяйка явочной квартиры подтвердила личность убитого — Волковского, атамана Мефодия. Вот, кажется, и все, что я знал об интересующей тебя истории.
— А этот загадочный перстень у атамана обнаружили?
— Ах да! Забыл сказать: перстня у убитого не нашли; обыскали его одежду, как говорится, до последней строчки, перевернули кверху дном явочную квартиру — и ничего.
— Может, хозяйка квартиры припрятала?
— Она категорически заявила, что такого перстня никогда не видела у атамана.
Оба помолчали. Бажанов включил свет и закрыл окна.
— Мошкара налетит, — пояснил он, — спать не даст.
Стеклов, немного подумав, спросил:
— А не удалось выяснить связи атамана, его ближайшее окружение?
— Ничего существенного в этом роде не узнали тогда... Только вот хозяйка той квартиры, где мы застукали атамана, сказала, что к нему приходил какой-то красивый молодой человек с женскими чертами лица, чем-то похожим на самого атамана. К этому молодому человеку атаман относился очень тепло.
— А этот тип не был пойман?
— Нет. И личность его так и не была установлена.
— Где учились Волковский с Шергиным?
— Подожди, подожди... — наморщил лоб бывший чекист, — не то в Костроме, не то в Ярославле. Помню, что где-то в Верхнем Поволжье... Он еще рассказывал про Ипатьевский монастырь... От Шергина узнал я тогда, что первый русский царь из династии Романовых был провозглашен в том самом монастыре... К своему стыду, не знаю, в каком из городов он находится...
— В Костроме, — о чем-то думая, подсказал Петр Прохорович. — Там был провозглашен боярин Михаил Романов царем Российского государства.
— Ну, выходит, учились они в Костроме, — заключил Бажанов.
— Этот молодой красавец не братом ли приходился атаману Мефодию?
— Не могу, Петя, тебе на сей счет ничего сказать. Упустил я тогда этот вопрос, — Бажанов пожал плечами, — а почему не выяснил его у Шергина, сам сейчас не пойму.
«Ну, если дети учились в гимназии, значит, и родители там же, в Костроме, находились. А поскольку родитель атамана был священником, то концы надо искать в церковных архивах города. Видимо, отец Викентий заправлял там каким-то приходом, — размышлял Стеклов. — Если этот молодой человек — брат атамана Мефодия, тогда в какой-то мере можно понять, почему ожила тень атамана и кто под этим именем скрывается сейчас. Придется покопаться в архивах и выяснить родословную отца Викентия».
До поздней ночи говорили друзья, вспоминая боевых товарищей и события, которые волновали обоих.
На следующий день Стеклов выехал в Светловолжск. По прибытии доложил руководству отдела о результатах командировки.
Галямов заявил, что эта командировка мало прибавила к тому, что было уже известно, и предложения откомандировать сотрудника в Кострому не поддержал.
— Эти сведения мы можем получить и в порядке отдельного поручения, — заявил он. — К тому же я очень сомневаюсь, что есть некая родственная преемственность между атаманом Мефодием и тем Мефодием, который фигурирует в шифровках иностранной разведки. В разведке не принято соблюдать подобную, если так можно выразиться, семейную традицию. Она чревата последствиями. А если враг идет на такое, то с единственной целью: запутать, пустить контрразведку по ложному следу.
— Все это так, Марс Ахметович, но нельзя не учесть пересечения событий и фактов: ключ от шифра связан с историей Костромы и там же, оказывается, жила семья Волковских. А внешнее сходство с атаманом одного из его подручных? По-видимому, это был брат, а раз так, нужно учесть психологический момент: желание продолжить «жизнь» брата, хотя бы символически...
— Но это уже из области домыслов, — перебил Галямов. — Хотя ваши доводы заставляют призадуматься. Я сейчас не берусь, Петр Прохорович, утверждать что-либо определенное. Пожалуй, действительно нужно сначала проверить, — начал сдавать позиции Галямов. — На днях должен выйти на работу Жуков, я его вчера навестил — вот его и пошлем. А пока отправьте отдельное поручение в Кострому с пометкой: «Весьма срочно».
Галямов посетовал на то, что отдел буквально задыхается от работы: не хватает сотрудников. Да еще, кажется, ЧП назревает. Стало известно, что при задержании работником милиции Герасимовым преступника там находился лейтенант Треньков, который, судя по всему, проявил трусость и исчез, не оказав соответствующей помощи.
Стеклов угрюмо покачал головой:
— Если подтвердится, ляжет темное пятно на отдел.
Доставили перехваченную радиограмму.
Мефодию.
Почему молчите? Используйте второй вариант связи. Место встречи: 3 — М, под куполом трех парашютов, по четвергам в 11-00, Дашкова.
— Полюбопытствуйте, Петр Прохорович. — Галямов передал шифровку майору.
Подождав, когда тот прочел, Галямов сказал:
— Сплошные загадки. Но, видимо, «3 — М» — это не что иное, как условное место встречи. А вот что обозначает «под куполом трех парашютов»?
Стеклов пожал плечами.
— Не думаю, что речь идет о прыжках с парашютом. Но тогда что это означает, ума не приложу.
— Этот текст уже некому передать на расшифровку. Главные специалисты — мы. — Галямов еще раз прочел шифровку. — Фамилия «Дашкова» может означать пароль. Неясно только, устно должны произнести это слово или... постой, — приложил ладонь ко лбу майор. — Кажется, была книжка, автор которой Дашкова. Она, если мне память не изменяет, была президентом Российской Академии наук при императрице Екатерине Второй. А вот названия книги не помню.
— А может, речь идет о другой Дашковой? — усомнился Стеклов. — Мало ли у нас в стране ученых и писателей Дашковых? Хотя это можно выяснить — надо покопаться в картотеке республиканской библиотеки.
— Верная мысль, — одобрил Галямов без особого, однако, энтузиазма, понимая, что при неизвестности места встречи агентов это почти ничего не дает.
Так, не придя ни к чему определенному, они разошлись.
Стеклов следующие дни посвятил розыску приходно-расходной книги по вкладу Волковского Викентия в архивах бывшего Волжско-Камского банка. Кингу удалось найти. Пожелтевшие листки бесстрастно свидетельствовали, что к августу 1914 г. вклад Волковского составлял два миллиона восемьсот пятьдесят тысяч рублей золотом.
Майора удивила эта огромная сумма, и он вспомнил рассказ Бажанова. «Не зря, значит, родитель поручика Шергина говорил о колоссальных богатствах отца Викентия. Но куда исчезли эти деньги? В графе расходов книги значилось, что вся сумма снята первого августа 1914 года, то есть в первый же день начала первой мировой войны. Отец Викентий не без оснований решил снять деньги; он понимал, что война с ее неожиданными поворотами могла лишить его состояния. Он боялся колоссальной инфляции и в связи с этим возможного решения правительства „заморозить“ вклад либо запретить производить расчеты золотом. А замена золота бумажными купюрами в военное время, он понимал, равносильна разорению».
«Да, хитрая была бестия, — подумал Стеклов. — Но куда такую сумму спрячешь? Только по весу золотые монеты потянут на несколько сот килограммов. Тайник нужен огромный. Одному ему не под силу было перенести такую ношу и спрятать где-то. Но кому он мог доверить тайну? Пожалуй, только детям. Не эти ли ценности имел в виду атаман Мефодий, когда рассказывал Шергину о тайне перстня? Но каким образом перстень связан с тайником? А может, отец Викентий успел переправить золото за границу?
Обирал безбожно прихожан этот поп Викентий, а то откуда ж такие громадные деньги? — размышлял Стеклов. — Это золото, что припрятано им, омыто слезами тысяч обманутых простых людей и принадлежит народу».
Тут он вспомнил, как дед его рассказывал о неслыханной жадности настоятеля монастыря, в то время еще молодого отца Викентия. Он обирал даже монахов, экономил на их питании. «А ворованную деньгу, — говорил дед, — прячет в божьем храме и греха не боится. Вот ведь окаянный какой».
«А не там ли спрятал этот поп присвоенные миллионы? — подумал Стеклов. — Вообще-то, более надежного места не придумаешь».
И снова на пути его мыслей, как непреодолимый горный перевал, встал Волжский монастырь. «Не монастырь, а гордиев узел. В конце-концов должен же быть найден путь к монастырю. Неужели мне не хватит жизни для этого? Взять бы экскаватор и перекопать там все. Ан нет, нельзя: памятник архитектуры. Стало быть, дорогой Петр Прохорович, — сказал он сам себе, — надо искать другой путь. Но какой?»
По прибытии в Святовск Закиров направился в поселковый Совет — там должен был встретиться с оперуполномоченными Денисовым и Измайловым, недавно перешедшим из милиции. Оба сотрудника НКВД несколько дней работали в поселке: просмотрели личные дела работников кирпичного завода, посетили местное пошивочное ателье, магазины, а также лиц, отбывавших наказание. Установили дежурство в магазинах — полагали: Фролов должен заявиться за продуктами, но тот упорно не появлялся.
Похоже было, что Фролов, как сурок, впал в дрему и на свет появляется крайне редко, только по необходимости. Возможно, продукты ему кто-то носит на дом. Но кто? Не сомневались в одном — он живет у какой-то женщины. По справке паспортного стола, в поселке проживало около двухсот одиноких женщин; из них в возрасте до сорока лет и имеющие свои комнаты или дома — около трех десятков человек.
В тот же день сотрудники НКВД под видом пожарных инспекторов вместе с председателем поссовета обошли интересующие дома. Но это ничего не дало.
— А может, — засомневался Измайлов, — он живет где-нибудь в другом месте и поплевывает в потолок?
Его поддержал и Денисов.
— Здесь он, ребята, здесь, — уверял их Закиров. — Автобусные билеты об этом говорят. Да и после убийства Севчука нырнул сюда. Не сомневаюсь, он вернулся в Святовск и после наскока на жилище Ахматова. И запомните оба: будем караулить этого мерзавца здесь до тех пор, пока не поймаем! — И уже раздраженно: — Думайте, думайте, шайтан задери!
На следующий день контрразведчики снова установили наблюдение за магазинами. Закиров курсировал между автобусной остановкой и пристанью.
К полудню небо заволокло тучами. Подул прохладный северный ветер, и волны чаще начали набегать на крутой, обрывистый берег, издавая почти непрерывный шум. Пристань чуть покачивало, словно люльку. Пошел мелкий дождик.
В пустом зале ожидания пристани Закиров остановился у окна. «С какого же конца искать теперь этого Фролова? — постоянно преследовала его мысль. — Остается один активный ход: показать фотографию преступника работникам магазинов и ателье». Но следователь понимал: шансов мало — на фотографии семилетней давности преступник изображен без волос, что сильно меняет внешность. Если же и это не поможет — остается только ждать, надеяться на случай.
«Неужели он живет один? Нет, это, пожалуй, исключается: иначе бы уже появился у магазина... Значит, замешана все-таки женщина... Одиноких вроде „просмотрели“. Неужели пригрелся у какой-нибудь замужней, муж которой длительно отсутствует? А что, идея! — встрепенулся Закиров, глядевший отсутствующим взглядом на поверхность воды, покрытую бесчисленными ровными дождевыми кругами. — Такие случаи редкость, но бывают».
Он торопливо зашагал в отделение милиции, решил выяснить: у кого из женщин муж отбывает наказание. По дороге завернул к магазину. Подошел к лейтенанту Денисову. Судя по его лицу, ничего нового.
— Товарищ старший лейтенант, — обратился он к Закирову, — а Космач курит?
— Курил. Сейчас не знаю.
— Вряд ли он бросил. У меня одна мыслишка возникла.
— Давай, Коля, — торопливо сказал Ильдар.
— Нужно у продавца выяснить: кто из женщин покупает папиросы.
— Так, — думая о чем-то своем, проговорил Закиров. — Что дальше?
— Ведь курящих женщин в таких маленьких населенных пунктах мало, в отличие от городов...
— Это верно, но зато курящих мужей, которым покупают курево любящие жены, предостаточно. А вообще-то... — Закиров очнулся от своих мыслей, полностью владевших им, — вообще-то, верная идея! Ведь местные жители хорошо знают друг друга. И если кто-то вдруг начинает регулярно покупать табак или водку — это не остается незамеченным. Тем более, когда речь идет о женщине одинокой или оставшейся на время без мужа.
Лейтенант обрадовался, что нашел единомышленника:
— Я об этом как раз и думал.
— В общем — действуйте с Измайловым, а я сейчас сбегаю в отделение, справочку одну надо навести.
Денисов торопливо направился было к магазину, но Закиров остановил его:
— Вот что еще. Если произойдет осечка, покажи продавцу фотографию Фролова. Понял?
— Да.
— Ну, давай.
Отделение милиции, насчитывающее четыре человека, находилось неподалеку от магазина. У пожилого седоусого сержанта, на котором форма висела как на палке, узнал, что год назад были осуждены за хулиганство двое с кирпичного завода. Один из них — Васька Топтыгин — женился за несколько месяцев до приключившейся с ним оказии. И сейчас пребывает в воркутинских краях. Брак их не расторгнут. Жена его проживает по Гражданской, 7. По словам сержанта, ей было не более двадцати пяти, а по внешнему виду очень хороша. Зовут ее Зинаидой.
Закирова заинтересовало: откуда он так хорошо ее знает.
— Она что, вам знакома?
— Ну, кто же ее не знает? Она продавцом в магазине работает.
— Вот как? — привстал со стула контрразведчик. — В каком?
— А вот он, магазин-то, — махнул сержант рукой в сторону окна, рядом с прудом.
Закиров стремглав бросился к выходу. Сержант с удивлением смотрел ему вслед, ничего не понимая.
Было ровно час дня. Закиров боялся опоздать: магазин закрывался на обед. Надо было во что бы то ни стало не упустить из поля зрения продавщицу Топтыгину. В том, что Денисов и Измайлов ушли от нее ни с чем, он не сомневался. По его расчету, Топтыгина сейчас же поспешит домой, если, конечно, Фролов прячется у нее. Фролов — прожженный преступник, сообразит что к чему, и тогда — ищи ветра в поле.
Закиров примчался к магазину. На двери висел замок. Он суетливо покрутился: не было ни продавца, ни ребят. Побежал к ближайшему переулку. «Где же эта чертова улица?» Рядом — ни души. Не у кого спросить, попрятались от дождя. Закиров постучал в окно ближайшего дома, выглянула рыжеволосая девочка. У нее узнал, где находится Гражданская улица.
Он побежал во весь опор, не разбирая луж, разгоняя уток и кур. Когда, наконец, свернул на узкую, утопающую в зелени садов улочку, Ильдар посмотрел на покосившуюся фанерную дощечку. «Улица Гражданская», — прочел он.
Впереди, метрах в двухстах, увидел торопливо шагавшую дородную женщину. У большой березы, что стояла наклонившись к дому с драночной крышей, женщина встала, оглянулась и торопливо вошла в палисадник. Она была очень хороша собой.
«Кажется, это она, — подумал Закиров. — Заметила! Но это уже неважно. Фролов поздно получит сигнал тревоги, если он, конечно, там. На этот раз он не уйдет от меня».
Закиров прошел мимо дома с березой. Дом значился под номером «7».
«Надо срочно предупредить ребят, — решил Ильдар. — Но как это сделать? Ведь отсюда уходить нельзя!»
Чтобы Фролов не ушел через двор, Закиров перелез через забор и обошел дом Топтыгиной. Встал за углом бани так, чтобы был виден выход из сеней. Правда, это позиция имела один недостаток — Фролов мог уйти через окно, выходящее прямо на улицу. Закиров полагал, что днем преступник не полезет в окно. К тому же он не знал, где находится Закиров и есть ли вообще наблюдение за домом.
Контрразведчик решил: если хозяйка выйдет и будет проверять, не крутится ли тут рядом незнакомец, значит Фролов здесь.
Дождь перестал. С крыши бани еще капало. Воздух был необычайно чист и ароматен.
Прошло с полчаса, когда в сенях раздались негромкие и неторопливые шаги. Закиров плотнее прижался к стенке, вытащил оружие. На ступеньках появилась знакомая особа.
Женщина, даже не посмотрев во двор, заперла дверь и спокойно вышла на улицу, на мгновение остановилась у калитки, поправила платок, пошла в сторону центра поселка.
Ситуация стала казаться Закирову совершенно непонятной. От былой уверенности не осталось и следа. «Неужели Космача здесь нет и вообще не было?» Видимо, от большого желания найти преступника он начал выдавать желаемое за действительность.
— Помогите-е!.. Убивает!.. — донесся истошный женский вопль откуда-то с улицы. Закиров рванулся было, но тут же опомнился и остановился у сеней. Душераздирающий вопль повторился.
Из соседнего двора какая-то женщина сказала кому-то:
— Это Федька снова колошматит Таньку свою... Пережрал самогонки... Иди, помоги...
Причитания и проклятия стали стихать. Послышались глухие удары, возня, хрип. Кто-то громко взывал к совести.
Осторожно ступая, Закиров обошел дом и посмотрел через щель забора на улицу. Двое мужчин связывали третьего, распластавшегося на земле. Тут же стояла разлохмаченная женщина. К ним подошел знакомый сержант. Радость всколыхнула Ильдара. «Надо сказать, чтобы Денисов и Измайлов немедленно подошли сюда».
Загородили щель: кто-то стоял у забора. Закиров осторожно подтянулся на руках и выглянул через забор. Взгляд его встретился со взглядом Измайлова.
Пауза.
— Как вы здесь оказались? — зашептал тот.
— После, лейтенант. Позови сержанта.
И, обращаясь к Денисову:
— Перелезай сюда. Скорее!
Закиров объяснил его задачу: тот должен был блокировать окно с улицы. Измайлова он послал за Топтыгиной. Сам встал на углу, у сеней.
Подошел Денисов, зашептал:
— Нам позвонил Галямов. Допросили Косовскую... Она объявилась неожиданно... От нее узнали, что Фролов Валерий снимает угол у какой-то Зинки в этом поселке... Сержант нам и сказал, что вы очень заинтересовались Зинаидой Топтыгиной... И мы сразу сюда...
Появилась встревоженная Топтыгина. Когда она открыла дверь в сенях, Измайлов шмыгнул через палисадник за ней.
Закиров немного подождал и тоже зашагал по ступенькам. И тут, как из-под земли, предстал перед ним Космач. Преступник, не останавливаясь, мгновенно нанес удар и устремился к соседскому забору.
Закиров покатился с лестницы.
Денисов бросился наперерез ему и настиг Фролова у забора, когда тот был готов уже перемахнуть преграду.
Завязалась схватка. Фролову удалось подмять Денисова. Потом, как ошалелый, он рванулся к забору, но тут пришел на помощь Закиров. Вдвоем они одолели Космача.
Фролов сидел в доме Топтыгиной со связанными руками. На вопросы отвечать не желал.
При обыске нашли часть ценностей, которые им были украдены в квартире Древцова. В слесарном ящике обнаружили причудливой конфигурации ключ, со свежими заточками — судя по всему, от сейфа со сложным замком. Там же валялся кусок пластилина.
Денисов положил на стол перед Фроловым ключ и кусок пластилина:
— Для кого вы точили ключ по слепку, гражданин Фролов?
Тот, как глухонемой, и бровью не пошевелил.
— Черт с ним, пусть молчит, — подал голос из-за печки Закиров. — Когда возьмем Чмо, он все нам расскажет. К тому же, мы и так почти все знаем.
При упоминании Чмо Фролов заерзал.
Измайлов спросил у понятых:
— Вы как соседи не замечали, кто к ним заходил?
Бабуля в выцветшем платке прошамкала:
— Родимай мой, дак енто за всеми разе углядишь? Дома-то токо-токо управишься с чугунками, подоишь козу — глянь, а уже и потемки пришли. Некогда в окошко-то зыркать.
Сидевший рядом старик поддакнул ей:
— Только бездельники все видят да замечают, а работящему человеку недочего. А работы у нас хватает.
Закиров, пошарив за печкой, подошел к Топтыгиной.
— Скажите, Зинаида Семеновна, при вас точил ваш... квартирант этот ключ? — он взял со стула ключ.
Та покраснела, опустила голову.
— Да, точил.
— А его приятели сюда заходили?
— Какой-то мужчина раза три-четыре приходил.
— Обрисуйте его внешность.
Хозяйка квартиры рассказала, что из себя тот незнакомец представляет.
Фролов впился глазами в Зинаиду, но та не смотрела в его сторону. Особо не задумываясь, она отвечала на все вопросы.
— Судя по всему, — Закиров повернулся к Фролову, — сюда залетает Чмо. Жирный гусь! Мы не поленимся, подождем его.
Топтыгина села на стул и нервно затеребила платок.
— Вы знали, чем занимается ваш возлюбленный? — спросил у нее Закиров.
— Не знала. Он мне говорил, что работает геологом и сейчас находится в длительном отпуске.
У нее же узнали: 30 июня, то есть в воскресенье, Фролова не было дома — приехал только в понедельник. А потом снова исчез...
— А исчез ваш Валерочка во вторничек, второго июля, — подсказал ей Закиров. — Так?
— Кажется. Да, так.
— Он как геолог исследовал в те дни недра чужой квартиры — конструктора Ахматова, — произнес следователь, внимательно глядя на преступника.
Тот безнадежно махнул рукой:
— Ладно, гражданин следователь, хватит выкамариваться с бабой-дурой. Скажу сам... Только учтите — что я это сам...
— Договорились, — согласился Закиров. И он заспешил с давно мучившими вопросами: — Как фамилия Чмо?
— Муратов Марат Минаевич. Это я для него ключ со слепка, который он мне принес вчера... обещал прийти завтра.
— Сестра у вас есть?
Фролов, немного помолчав, сказал:
— Да. Есть.
— Как зовут ее и где она работает?
— Зовут Розой... Роза Полыханова... Она на заводе трудится инженером...
— В квартире Древцова вы одни были?
Фролов отвернулся к окну: под левым глазом у него появился тик. Он промолчал.
— А кто в Каримове работника милиции убил? Вы?
— Нет. Я не убивал его, — дернулся всем телом преступник, поворачивая голову. — Это Чмо... Муратов...
— А кто старуху прикончил на квартире у Ахматова?
Фролов съежился. Его сильное тело обмякло.
— Она от страха... сама, — выдавил он с трудом.
— Сейф у конструктора в квартире вы сработали?
— Я.
— Когда?
— Тридцатого числа, в воскресенье.
— Кто там был еще?
— Я его не знаю. Он старик, немного прихрамывает, но проворный, как молодой барбос. Свел меня с ним Чмо. А сам Муратов был на стреме.
— Старик горбоносый?
— Горбоносый.
Закиров сглотнул слюну: «Неужели сам Варев — матерый шпион и убийца — вынырнул на поверхность?»
— Кто наводчиком был?
— Похоже, этот старик.
— А что ему надо было в квартире у конструктора?
Фролов рассказал, что старик фотографировал чертежи. А он сам лишь занимался дверными замками и сейфом. За этот визит ему отвалили десять кусков.
Закиров снова вернулся к квартире Древцова. Но преступник никак не хотел брать на себя этот эпизод. Позднее под тяжестью неопровержимых улик Фролов сознался, что убил Древцова, когда тот пытался задержать его в своей квартире.
...Потом Закиров бегал докладывать майору Галямову, что Фролова поймали. Тот поздравил с успехом и выслал за ними машину.
В квартире Топтыгиной оставили засаду.
Установили, что Полыханова, сестра Фролова, общается с чертежницей конструкторского бюро Розой Зеленской, надменной особой, одевающейся с большим шиком. Муж Зеленской работал зубным техником, имел большой «левый» приработок и фигурировал уже в бумагах местного отделения милиции и финотдела.
«Вот, кажется, задача с двумя неизвестными, — подумал Закиров. — Интересно, про какую Розу говорилось в шифровке вражеской агентуры? А может, эти женщины здесь и ни при чем?»
Полковник Нурбанов, появившийся на работе после болезни, в срочном порядке поручил проверить, подходит ли изготовленный Космачом ключ к одному из сейфов на том заводе, где работали Полыханова и Зеленская.
На завод отправился Закиров. Начальник отдела, тучный лысеющий мужчина с орденом боевого Красного Знамени на лацкане темно-синего пиджака, после тщательной проверки удостоверения личности вытащил из опечатанного объемистого сейфа связку ключей и положил их на стол перед Закировым.
Следователь вытащил свой ключ и они вдвоем начали сопоставлять его с ключами из связки.
— Максун Назмутдинович, — обратился Закиров к начальнику отдела, — случаи утери ключей у вас были?
Тот молча поднялся, вытащил из сейфа журнал и зачитал:
— «19 октября 1938 года был утерян ключ от сейфа № 27 заместителем начальника цеха Гареевым. Найден в цехе 20 октября, то есть через сутки». — И уже от себя добавил: — Других случаев не было. А сейф тот мы поменяли.
— Почти два года назад, значит... А где этот ключ, он в связке?
Тот быстро нашел нужный ключ. Закиров примерил свой ключ. Не подошел.
Когда Закиров перебирал четвертый десяток ключей, ему показалось, что ключ от сейфа № 19 очень схож сего ключом.
Начальник отдела, до этого спокойно и невозмутимо записывавший номера просмотренных ключей, встал и нервно, с дрожащими пальцами, взял оба ключа. Повертел их в руках и глухо произнес:
— Что-то вроде похожи, но мне просто не верится, чтоб у нас на заводе...
— Где этот сейф?..
— Приписан к сборочному цеху... там, где все чертежи скапливаются... — растерянно пробормотал начальник отдела.
В обеденный перерыв оба направились в сборочный. Там в специальном помещении и находился сейф № 19. В присутствии начальника цеха вскрыли сейф запасным ключом, хранившимся в отделе. Когда же Закиров вставил в замочную скважину «свой» ключ, щелкнул замком и дверца мощного сейфа медленно открылась, у начальника отдела проступили на лбу капельки пота, а начальник цеха на происходившее смотрел как на некое чудо.
Закиров установил: в сборочном цехе работала Роза Полыханова и имела отношение к рабочим чертежам изделий.
Доступ к сейфам имели, кроме начальника цеха, его заместитель и начальники смен. Не было сомнений, что слепок с ключа снял кто-то из работников завода: ключи сдавались под расписку и хранились в специальном опечатанном сейфе. Практически невозможно было постороннему человеку проникнуть в помещение сборочного цеха и тем более воспользоваться ключом. Все это давало Закирову основание полагать: во-первых, слепок с ключа снят человеком, который непосредственно общается с одним из четырех должностных лиц, имеющих доступ к сейфу, и, во-вторых, ключом хотел воспользоваться работник данного цеха либо тот, кто имеет право доступа в цех.
Закирову представили список лиц, которые посещали сборочный цех. Среди них оказалась и подруга Полыхановой — Роза Зеленская. Они учились вместе в средней школе.
Следователь начал проверять ближайшее окружение работников, имеющих доступ к сейфу, при этом стал брать во внимание лишь работников сборочного цеха и тех, кто имел право доступа в цех.
Закиров обратил внимание на заявление гражданка Федорук, адресованное в парторганизацию цеха, с просьбой воздействовать на ее мужа за аморальное поведение в быту: он встречался с Розой Зеленской. Федорук работал начальником смены и имел доступ к сейфу.
Секретарь партбюро пояснил, что заявление имеет, очевидно, под собой почву — Зеленская частенько без всяких поводов забегает в кабинет Федорука.
Докладывая полковнику Нурбанову результаты проведенной проверки, Закиров подчеркнул:
— За Зеленской нужно установить тщательное наблюдение.
Допрос Федорука он считал преждевременным.
Нурбанов, слушая его, раскладывал перед собой, как карты, листки со старыми шифровками. Полковник посмотрел на докладчика.
— Насчет Федорука... считаете — допрос его будет известен тому лицу, кто снял слепки с ключа? — И не давая ответить Закирову: — Да, такая опасность существует...
По всему было видно, что мысли Нурбанова были заняты еще чем-то.
— Товарищ полковник, если Зеленская — та самая Роза, ее не будут хозяева держать без дела...
— И возможно, именно для нее предназначался найденный у Космача ключ, — уточнил полковник.
— Совершенно верно, — согласился Закиров. — Так вот, она будет таскать им информацию, к которой имеет доступ сейчас. Конечно, то, что она может взять у себя, — это крохи в сравнении с информацией, хранящейся в сейфе № 19. Вражеская агентура хотела добыть информацию о новом изделии, как говорится, одним махом. Сейчас главное: передает ли Зеленская информацию? Если да, то кому и как?
Закиров взглянул на Нурбанова — тот отодвинул от себя бумажки, собираясь что-то ему сказать.
— Ильдар Махмудович, вот о чем я сейчас подумал. Не насторожит ли того человека, который ждет ключ, то обстоятельство, что Фролов взят? И не притихнет ли он, пока не прояснятся что к чему?
— Мне кажется, что это может случиться. Но, с другой стороны, это зависит от связующей цепи, которая тянется от Космача до «потребителя» ключа.
— То есть?
— Мы ведь пока не знаем, выходит ли Муратов непосредственно на агента, работающего на заводе, или между ними вертится еще кто-то. Вот этот самый «кто-то» может определять характер деятельности агента — предположим, Розы.
— Вы допускаете, что звеном между Муратовым и, скажем, Розой является Варев?
— Вполне, товарищ полковник.
Нурбанов заметил, что Варев — старый, хитрый лис и, пока не убедится, что агент, орудующий на заводе, на крючке у контрразведки, не будет его убирать. А, следовательно, до этих пор будет черпать от него нужную информацию.
— А какие у него опасения, что на его след напали? — продолжал полковник. — Арест Фролова и даже Муратова, если, конечно, нам удастся его взять, еще не выводит, с его точки зрения, на Розу. Варев полагает, что шифровки для нас — неразгаданные загадки. Значит, о Розе мы ничего не знаем. Так?.. Дальше. Заметьте, Фролов не знает, где притаился Муратов. Когда же Фролов нужен, его тотчас находят. Как видно, связь односторонняя. Убежден: аналогичная связь и между Муратовым и его хозяином. Это, конечно, имеет известный недостаток: затрудняет контакты, но зато уменьшает опасность провала вышестоящих звеньев. Так ли это, узнаем, надеюсь, у Муратова.
Дальнейшие события в Сватовском поселке, однако, произошли не по задуманному сценарию.
На следующий день после ареста Фролова поздно вечером к Топтыгиной постучались. Она открыла дверь — перед ней стоял какой-то мальчишка. Тот попросил вызвать дядю Валю.
— А, ты... Заходи, мальчик... — растерянно произнесла Топтыгина, не зная, как поступить дальше. Но тот сказал, что лучше подождет на улице.
Она скрылась в сенях, пообещав вызвать дядю Валю. Вскоре в дверях появился лейтенант Денисов.
— Что скажешь, мальчик?
— Там, у колодца, — махнул рукой мальчишка, — ждет тебя дядя Марат. Он просил меня передать.
Для оперативников это был неожиданный ход Муратова. Денисов в нерешительности застыл. «Что делать? — пронеслось у него в голове. — Идти — значит обнаружить засаду. Наверняка, он сейчас притаился где-то на полпути к колодцу и ждет. Нет, мне идти нельзя. Надо послать Топтыгину, а нам следом, но чтоб не видел».
Лейтенант придержал мальчонку, понимая, что его втянули в эту опасную игру случайно.
— Сейчас с тобой пойдет тетя. А я не могу — вывихнул ногу, — сказал он и, сильно хромая, ушел в дом.
Топтыгина и мальчишка не торопясь пошли к колодцу. Она должна была сказать Муратову, что Фролов вывихнул ногу.
У колодца никого не было. Женщина, немного подождав, пошла обратно. Когда она прошла второй дом от угла, где находился колодец, кто-то тихонько окликнул ее. Топтыгина остановилась.
Из ворот показался Муратов.
— А где Валерка? — озираясь, спросил тот.
— Он ногу вывихнул, — за нее ответил мальчик.
— А может, он и бороду потерял? — повернулся к нему преступник. — Что молчишь? Дядя был с бородой?
— Темно было... но бороды-то вроде нету...
Муратов резко повернулся к женщине.
— А ты что скажешь? — угрожающе прошипел он, выхватывая из кармана финский нож.
Топтыгина от страха онемела, взгляд ее приковал тускло поблескивавший в темноте нож. Она неопределенно покачала головой и шагнула назад.
Муратов схватил ее за волосы и приставил нож к горлу.
— Шлюха продажная, энкеведистов пригрела?! Ну, говори, обманешь — прирежу... — преступник похабно выругался.
От страха мальчишка сначала попятился, потом бросился бежать к топтыгинскому дому.
— Куда?! — грозно рыкнул Чмо. — А ну, падла, стой!
Из соседнего двора вышел мужчина, прикрыл калитку и спокойно направился по тротуару к ним.
Муратов вытащил пятерню из волос Зинаиды, схватил за руку, приставил нож к боку.
— Пикнешь — убью, — предупредил он.
Со стороны могло показаться, что стоит влюбленная парочка. Дальше произошло все неожиданно.
Мужчина, мгновенно повернувшись, нанес преступнику сильный удар кулаком в голову. Тот стукнулся затылком о дощатые ворота и выронил нож.
Зинаида инстинктивно рванулась и оказалась между преступником и мужчиной. Это не дало возможности мужчине, в котором она узнала Денисова, нанести серию сокрушающих ударов. Муратов опомнился, рванулся к калитке, попытался выхватить из кармана пистолет.
Денисов кинулся к преступнику, перехватил его руку, но в ночной тишине ухнул выстрел: Чмо пытался стрелять, не вынимая оружия из кармана.
В разных концах поселка разом залились собаки, Топтыгина дико закричала.
— Убили-и!.. Ой, убили-и-и!!!
Денисову не удалось обезоружить противника. Когда он прижал преступника к забору и отвел его руку с пистолетом в сторону, из темноты вынырнул Измайлов.
Увидев его, Муратов сообразил: «Засада!» С бешеной силой он подался всем телом к калитке, а локтем левой руки нанес Денисову удар в челюсть. Натиск Денисова ослаб. Высвободив теперь и правую руку, преступник уже намеревался было выстрелить в упор в наседавшего на него второго сотрудника НКВД. Но в последний момент, уже падая, Денисов дотянулся кулаком до его правой руки, и выстрел не причинил вреда Измайлову.
Муратов проскользнул в ворота. Измайлов кинулся на землю, ближе к подворотне, понимая, что Чмо будет сейчас нещадно жарить из пистолета.
Измайлов бросил напряженный взгляд из-под ворот во двор: преступник уже достиг середины двора и, не оборачиваясь, стрелял в ворота. Оперативник понимал, что Чмо сейчас мог уйти или затаиться — поди потом найди его в темноте!
И когда силуэт преступника готов был исчезнуть за углом, Измайлов дважды выстрелил. Фигура дернулась. Сделав несколько неровных шагов, Муратов остановился у самого угла дома, привалился к стене и медленно осел на землю.
Потом Измайлов будет оправдываться, что целился тому в ноги, а попал в позвоночник... Муратова не удалось спасти. И ниточка, которая тянулась к Вареву, оборвалась.
В 9-00 Эдуард Треньков приехал в больницу, где лежала Метелева. Он намеревался проверить обстоятельства отравления колбасным ядом.
Заведующую отделением он застал за утренним обходом больных. Она пояснила, что была в передаче записка, но ее кто-то затерял. В ней адресатом значилась больная Метелева, а подпись неразборчива. Принес продукты мужчина.
— И поэтому вы подняли хай на всю республику? — с раздражением проговорил Треньков. — Делать вам нечего.
Он подошел к столику, набрал номер телефона квартиры Метелевой.
— Алло! — крикнул он в трубку. — Это кто?.. Надежда Петровна?.. Вот как раз вы-то мне и нужны! — Треньков сел на стол. — Сосед ваш вчера приезжал?.. Да-да, сосед! Говорите громче, не слышно! — гаркнул Эдуард.
— Молодой человек, пожалуйста, потише — здесь больные, — выразила недовольство врач.
— ...Вроде приезжал, говорите?! А почему так считаете? — продолжал кричать Треньков, словно не слышал сделанного ему замечания. — Рюкзак и шляпа в коридоре на вешалке... Понятно... Все ясно... — И он положил трубку.
— Вот видите! — напустился он на завотделением. — Пока вы тут бездельем мучились, приехал ее сосед по квартире. Нетрудно догадаться, кто принес продукты. Вам бы взять трубочку да позвонить. А вы сразу — в колокола. Ну, а колбасный яд — естественное явление, порча продуктов; никто от этого не застрахован...
Треньков, не попрощавшись, ушел.
Через какой-нибудь час он уже докладывал о проведенной проверке по этому факту Нурбанову. Тот, выслушав его, спросил:
— Вы сами-то в квартире у Метелевой сегодня были?
— Ну как же не быть, — соврал Эдуард. — Видел эти вещички геолога.
— А его самого?
— Нет. Но эта бабуся... сестра Метелевой, подтверждает, что тот приехал... и с продуктами... в общем, носился...
— Куда носился? Говорите ясней.
Вошел в комнату Галямов. Присел на стул и мрачно взглянул на Тренькова. Тот почувствовал что-то недоброе.
— Она сказала, то есть сестра Метелевой, что ее сосед — Нигматуллин — ходил с продуктами в больницу.
— Значит, вы этого Нигматуллина совсем не видели?
Треньков, взглянув на Галямова, пожал плечами:
— Но, по-моему, это уже совсем не решающий момент...
Тем временем Галямов раскрыл свою папку, вытащил несколько листочков и положил их на стол перед Нурбановым.
— А вдруг никакого Нигматуллина нет? — выразил сомнение полковник.
— Как это?.. — растерялся Треньков. — Ведь он там прописан и живет.
— Это ясно. Я имею в виду: Нигматуллина, может, сейчас и в городе-то нет. Может, он вообще и не приезжал? Вы не допустили такую возможность?
— Но как же вещи? Они ведь не от сырости взялись...
— Понимаете, — продолжал убеждать его Нурбанов, — их могли просто подбросить. Да-да. Подбросить. Я смотрю, вас ни капельки не настораживают такие факты: проживание какого-то командированного в доме, откуда можно вести наблюдение за квартирой конструктора Ахматова; исчезновение квартиранта, его неожиданная смерть; отравление продуктами, предназначавшимися для Метелевой, у которой проживал этот таинственный квартирант. Разве все это не может настораживать? И разве нельзя усмотреть связь между всем этим? Я почти убежден, лейтенант, что здесь не просто нагромождение случайностей вокруг Метелевой. И очень сожалею, что вы по-настоящему во все детали этих событий не вникли.
Но на этом неприятности у Тренькова не кончились — они, как оказалось, только начинались. Нурбанов, пробежав глазами бумаги, которые принес майор Галямов, незнакомым голосом предложил рассказать о случае, где он, Треньков, при задержании работником милиции лейтенантом Герасимовым опасного преступника по кличка Косолапый был посторонним наблюдателем.
Внутри у Тренькова все оборвалось. Он понял — это конец; за трусость в подобных случаях с треском вышибают из органов НКВД. Трусость и подлость здесь выжигают каленым железом.
Он не помнил, как оправдывался, пытался предъявить происшедшее иначе, изворачивался, юлил. Но это не помогло. Его прижали фактами, и он сдался. А в заключение полковник Нурбанов с волнением сказал:
— У вас, лейтенант, не хватило смелости даже для признания своей ошибки. У вас нет элементарной самокритичности и порядочности человека советского общества.
После этого разговора руководство отдела поставило вопрос об увольнении Тренькова из органов НКВД. Но чья-то рука притормозила выполнение требования отдела. В отделе кадров заявили, дескать, молод, исправится и надо вести с молодежью воспитательную работу.
Полковник Нурбанов, принципиальный и требовательный, настаивал на своем. И чаша весов — оставить или уволить Тренькова — заколебалась.
Тем временем после длительного лечения приступил к работе Александр Жуков. И сам того не зная, он помог перетянуть эту чашу в сторону Нурбанова. Расследуя события, происшедшие вокруг Метелевой Марии Петровны, Жуков установил, что Нигматуллин, сосед ее, не приезжал из командировки и, естественно, передачи Метелевой в больницу не носил. Кто принес продукты, никто не знал. А сестра Метелевой категорически отрицала, что она якобы говорила Тренькову о продуктах, которые носил в больницу Нигматуллин. Она и в глаза не видела в тот день следователя. И Нигматуллина не видела. Ложь Тренькова обнаружилась.
Вскоре приказом наркома он был уволен из органов НКВД.
При очередном допросе Фролова спросили, каким образом он так хорошо ориентировался в квартире Древцова? Тот, криво усмехнувшись, сказал, что при современной оптической аппаратуре вовсе не обязательно бывать в квартире. Это можно компенсировать, без вреда для собственного здоровья, биноклем или трубой. Он без колебаний заявил, что в этом смысле они независимо друг от друга пришли к одному «открытию» с горбоносым стариканом.
— Я рассматривал свою фатерку со двора, вернее, с чердака крыши, а он — квартиру Ахматова — с другой стороны улицы. Так что шейте, начальник, поплотнее шторы, — посоветовал Космач, — и не пренебрегайте техникой безопасности. А то, взгромоздившись на верхние этажи, как петухи на насест, думаете, что там вас не узреют, не положат глаз на ваши шмотки? Ошибаетесь. Такие, как я...
— Такие, как вы, — перебил его Жуков, — у нас единицы. И то, судя по вашей биографии, вы бывший беспризорник. Жертва войн. К тому же вы на определенном этапе жизни не раскинули умом, поддались соблазну легкой наживы. Бежав из детдома, где была и ваша сестра, вы начали промышлять на железной дороге. В конце концов попали сюда. Теперь вас ожидает суровое наказание за тяжкие перед народом преступления.
Фролов безразлично махнул рукой:
— То, что меня шлепнут, я и без тебя знаю. Какая разница: раньше, позже — все равно умирать. А мертвому все равно.
Затем Фролов начал сокрушаться, что вовремя не скрылся.
— Говорил Чмо тогда, когда разыскал меня, что НКВД на хвосте висит, я не поверил. — Он схватился обеими руками за голову. — Мне казалось, что это он с понту, чтобы я кому-то в этом поселке не мозолил глаза или нечаянно не навел ваших охотников на след какого-то зверя.
— Почему вы так подумали? — насторожился полковник Нурбанов.
Фролов поднял голову, прислонился к стенке, произнес с тоской:
— Однажды я случайно увидел Муратова — тот чего-то, как шакал, поджав хвост, шнырял у монастыря, а потом кинулся на кладбище. В тот день он ко мне вообще не приходил. Потом... на следующий день, он мне предлагал стыриться в Светловолжске. Это была не просьба, а скорее требование. Вряд ли он тогда думал обо мне... Тут что-то другое было. Вот тогда я и подумал, что кому-то, видно, мешаю. Это и притупило мою осторожность.
— Не боялись, что Чмо и его хозяин, использовав ваши руки, могли прихлопнуть вас? — спросил Нурбанов.
— Не надо, начальник, не считай меня придурком. Я все-таки этим местом кумекаю. — Фролов постучал пальцем по лбу. — Я знал: им пока без меня, как телеге без колеса, далеко не уехать. А через недельку хотел смотаться отсюда совсем.
Нурбанов вытащил из папки листок и показал его Фролову:
— Эту анонимку с угрозой прислали из Каримова. Вы там были. Ваша рука?
— Чего нет, того нет, гражданин начальник. Лишнего не хочу на себя брать. И вообще не имею моды такие трактаты сочинять.
Когда Фролова уводили, он в дверях остановился и спросил Жукова:
— Где-то я тебя видел, начальник. А вот где — никак не припомню. Сидел вот и гадал.
Ответил Нурбанов:
— Что-то вы забывчивы стали. Вашими стараниями старший лейтенант чуть на тот свет не угодил.
Фролов удивленно уставился на Жукова.
— Не ломайте голову, Фролов, — заметил Жуков. — Вы, видимо, забыли майский вечер, ресторан, проходной двор и... полено.
Преступник сделал жест рукой, означавший: «Не надо — вспомнил».
— Этот эпизод вам тоже вменят в вину, — спокойно пояснил Нурбанов.
Фролов, не сказав ни слова, повернулся и устало шагнул через порог.
Нурбанов тотчас же распорядился, чтобы работающие в Святовском поселке два сотрудника уделили теперь внимание монастырю. В бывшем доме настоятеля монастыря и в монастырских кельях проживало несколько сот человек. В основном это были приезжие, поселившиеся там после гражданской войны.
Потом он заявил, что, поскольку Закиров, кажется, верно угадал, каким образом преступники обнаружили сейф в квартире конструктора Ахматова, подозрительные события в доме, откуда могли наблюдать за квартирой Ахматова, необходимо досконально изучить. Нужно просеять как через решето всех, кто живет и кто жил со второго по четвертый этажи. И, уже обращаясь к своему заместителю майору Галямову, Нурбанов отдал приказ:
— Марс Ахметович, выделите двух-трех человек для этого. Нужно срочно выяснить, что за человек этот геолог Нигматуллин. Проверьте, чем дышал бывший квартирант Метелевой снабженец Постнов. Сплошной туман и с отравлением гражданки Тараткиной продуктами, предназначенными для Метелевой. Словом, дел хоть лопатой разгребай.
Жуков решил сам съездить в Магнитогорск: нужно было разузнать все об умершем Постнове. Туда он намеревался выехать через три дня, а до этого нужно было завершить срочные дела. Сегодня, в субботу, Александр хотел заглянуть в городскую библиотеку, просмотреть литературу о пищевых ядах, в частности, о биологических процессах образования колбасных ядов. Он полагал, что эти сведения могут помочь в какой-то степени понять случай с пищевым отравлением в больнице.
Когда, наконец, вечером он оказался в библиотеке, выяснилось: нужная книга была на руках.
Огорченный и погруженный в размышления, не замечая никого, Жуков направился к выходу. Он не обратил внимания на белокурую девушку, которая, кажется, поздоровалась с ним и остановилась, очевидно, в надежде, что и он остановится.
— Извините, пожалуйста... — донеслось до него сзади.
Александр медленно обернулся.
— Извините еще раз... — пролепетала блондинка. — Я, кажется, не ошибаюсь... ведь это вы были тогда... на лыжах?
И оттого, что на сумрачном лице молодого человека появилась улыбка, сомнение ее исчезло.
— Я тогда не сумела вас поблагодарить за помощь... Я очень вам признательна...
Он уже не вникал в ее слова, а тонул в ее больших голубых глазах, обрамленных длинными темными ресницами, которые излучали проникающее в душу тепло.
Когда она кончила говорить, Александр не нашелся, что ей сказать.
— А катаетесь вы на лыжах великолепно. Я всегда мечтала научиться, но, видимо, бестолковая...
Девушка сказала, что ей частенько приходится бывать в библиотеке и она предпочитает ходить по субботам...
«Приду тоже как-нибудь в субботу», — решил Жуков и посмотрел на часы.
— Я вас задерживаю, да? О, извините...
— Ничего, ничего, — махнул рукой он. — Всего вам доброго. — И Жуков решительно направился к выходу.
В воскресенье Жуков и Закиров решили отдохнуть за городом.
— Ты бы пригласил Элеонору, — предложил Александр другу. — Подходящий случай...
Ильдар позвонил ей.
— Это Эдик? — спросил женский голос на другом конце провода.
Ильдар насторожился. Пауза. Он понял — ответила ему Элина сестра.
— Позовите, пожалуйста, Элю.
Трубка замолчала.
— Да, Эдуард, я слушаю, — донесся ласковый голом Эли.
Поначалу Ильдар хотел было повесить трубку, но том передумал.
— Добрый день, Эля, — глухо отозвался Закиров.
Молчание.
— А-а, это ты. Ильдар! — как-то растерянно проговорила она. — Как твои дела?
Он ответил неопределенно и тут же предложил съездить за город.
Она отказалась, сославшись на чрезмерную занятость.
Закиров медленно положил трубку. В голове закружился вопрос: «Кто такой Эдик?» Где-то в закоулках мозга мелькнула, как искра, мысль: «А может, это Треньков?» Но тут же она и погасла: «Этого не может быть. Разве она будет с таким охламоном общаться? Исключается».
На душе было противно — словно червь, шевелилась тревога. Ноги подкашивались, как после изнурительной болезни. Ехать за город расхотелось. Он повернулся и посмотрел на Александра.
— Кажется, терплю крушение. Какой-то Эдуард появился...
— А может, у нее просто какие-то деловые, или, как их называют, служебные отношения?
Ильдар пожал плечами.
— Скорее всего, деловые, — пытался успокоить его Александр. — Эля девушка серьезная.
Они поехали на Лебяжье озеро около полудни. Солнце, казалось, стояло без движения и старалось за один день отдать все свое накопленное за год тепло. От жары не спасало и легкое дуновение ветерка.
Загорали молча.
Наконец Закиров нарушил молчание:
— Саш, как ты думаешь, любовь — это психическая болезнь?
Тот немного помолчал и, не поворачивая головы, сказал:
— Глядя на тебя — определенно. Правда, эта болезнь действует больше на твое физическое состояние — становишься тряпкой. Ну, а вообще, — добавил он, поворачиваясь к нему, — неразделенная любовь — это, несомненно, тяжкое страдание: человек мучается, не спит, проклинает себя и другого, плачет, ненавидит и ничего не может сделать. И так каждый день. А сказанное, между прочим, из области психики. Как, не возражаешь?
— Н-да... Нарисовал ты мне, однако ж, радужную перспективу...
— Все будет у тебя нормально, старина, — сказал Александр без особой уверенности. — Успокойся. Возьми, наконец, себя в руки, — решительно велел он своему приятелю и улегся на спину, закрыв глаза.
Домой отправились вечером.
В понедельник Закирова и Жукова ждали две новости. Была перехвачена шифровка. Зачитал ее сам Нурбанов.
Мефодию.
Переданные сведения разрознены, и нельзя определить технические данные изделия. Активизируйте Розу. После создания букета роз Космача убрать. Рация выслана. Связь прежняя.
— Принимают обычным радиоприемником. Работают на коротких волнах в диапазоне 41 метр, — пояснил полковник. — А обратная связь здешней агентуры известна вам по предыдущей шифровке. Вот так-то. Мы с вами, пока что, выполняем роль статистов.
Нурбанов нервно заходил по комнате.
— Космачу мы показали эту бумажку, — он еще раз взглянул на радиограмму. — Она ему не понравилась. — Полковник устало улыбнулся. — Точнее, его прежние друзья. И он выдал на-гора одну любопытную деталь. Вернее, две. Во-первых, он скрыл, что его уговаривали воздействовать на свою сестру, дабы она начала взаимовыгодный обмен: информация — деньги. Он пообещал. Именно на это обстоятельство он и надеялся, что его пока не уберут. А отсюда следует: Роза, о которой упоминалось в ранее перехваченной шифровке, это не его сестра. А другая. Это подтверждается и текстом радиограммы, а именно словами: «После создания букета роз». Значит, привлекая вторую Розу, они рассчитывали составить своеобразный букет. Тогда Космач становится ненужным. К его сестре уже будет проторена дорожка.
Полковник внимательно взглянул на присутствующих.
— Ну, и вторая деталь: Космач сказал, что смастерил два ключа. Первый он передал за два дня до нашего к нему визита.
Закиров удивленно посмотрел на своего начальника.
— Преступник, как оказалось, обладает незаурядной памятью: он в деталях изобразил на бумаге изготовленный им ключ. Потом ему предъявили связку ключей — те самые, которые старший лейтенант Закиров уже держал в руках, будучи на заводе. И Фролов, представьте себе, и тут же отыскал тот ключ, копию которого он изготовил для Муратова. Чтобы убедиться, не ошибается ли он, поставили ключ и эскиз, нарисованный им, — совпадение полное.
— И от какого же сейфа оказался этот ключ? — не выдержал Закиров.
Полковник сказал, что это ключ от одного из сейфов конструкторского бюро, где работает Роза Зеленская.
И, уже обращаясь к Закирову и Жукову, сказал шутливо:
— Вот, товарищи, я вам доложил, какую мы работу выполнили за воскресенье, пока вы изволили сладко почивать да телеса на солнышке греть. Мы вас хотели вызвать, а вы — как ветер в мае...
Жуков поставил Нурбанова в известность, что сегодня выходит из больницы Метелева. До выяснения всей ситуации он предлагал кого-то поселить в ее квартире.
Полковник, немного подумав, ответил:
— Не нравится мне вся эта история. Пожалуй, вы правы — надо поставить охрану. Правда, с людьми очень трудно: разрываемся на части. — Но тут же отдал необходимые распоряжения.
Жуков в тот день занялся жильцами дома, где проживала Метелева. Начал с ее допроса, но ничего нового не установил. Вернулся к себе в отдел в конце рабочего дня: нужно было получить командировочные документы — завтра, во вторник, выезжал в Магнитогорск.
Поглощенный своими бумагами, Жуков на стук в дверь привычно, не поднимая головы, подал голос:
— Да-да. Входите.
— Можно? — послышался знакомый женский голос. — Вы не скажете, где сейчас капи...
Жуков поднял голову и замер от удивления. А заглянувшая девушка осеклась и замолчала.
— Вы?! — удивилась она. — Как вы здесь оказались?.. Разве вы?..
Александр опомнился:
— Пожалуйста, проходите, присаживайтесь.
— Спасибо, — ответила девушка. — Но мне нужен капитан Назмутдинов. Кабинет его закрыт, а мне сказали, что он где-то здесь...
— Вы подождите... он придет...
Незнакомка присела.
— Странно как-то все... — сказала она, о чем-то думая.
Александр смотрел на нее и как-то по-детски улыбался.
Она повернула лицо к раскрытому окну, к которому тянулись чуть тронутые пылью ветки ясеня.
— Значит, вы здесь работаете?.. Следователем?..
Александр утвердительно кивнул головой.
— А я судмедэксперт. Вот принесла свое заключение капитану Назмутдинову. — Она кокетливо повернулась к нему. — А ваша фамилия, товарищ Жуков, между прочим, мне известна.
— Вот как? Не знал... Откуда ж?
— А разве вы не получали судебно-медицинских заключений, которые проводила Галахова Галина Ивановна?
— Ах, да!.. А разве вы и есть та самая Галахова?
— Та самая! — улыбнулась очаровательная блондинка.
— А меня зовут Александр. Ну, а все остальное знаете.
— Не знаю, таинственный молодой человек. Встречаемся с вами в третий раз, а вот знаю только, что вы следователь Александр Жуков. И все.
Жуков смотрел в ее красивые голубые глаза и не мог оторваться. На ее щеках неожиданно выступил румянец. И Галина заторопилась:
— Наверное, уже Назмутдинов пришел? — Она поднялась и в нерешительности остановилась. — А вы, Александр, смелый человек и с достоинством. Такие... — Она хотела сказать: «нравятся женщинам», но вместо этого выдавила из себя: — Такие запоминаются...
— Куда же вы? — подался вперед Жуков. — Пожалуйста, я очень вас прошу, еще минуточку побудьте здесь, — прорвало его. И, видя, что девушка заколебалась, добавил: — Ну, пожалуйста. Я... мне хочется с вами поговорить...
— Что вы обо мне подумаете? Ведь я к вам ворвалась... Можно подумать все что угодно.
Он подошел к ней и тихо спросил:
— Вы сейчас не спешите?.. Вернее, когда закончите здесь дела?..
— Нет, не спешу.
— Позвольте, я вас подожду на улице, у входа? Я провожу вас.
Девушка пожала плечами и вышла. Из коридора донесся звук закрываемой двери. «Назмутдинов пришел», — отметил про себя Александр и поспешно начал собираться. Позвонил Закирову, но того не было на месте.
Ему не пришлось ее ждать долго. Она осторожно прикрыла за собой дверь и легко спорхнула с лестницы. Чувствовалось: настроение у нее было приподнятое.
— И куда же мы идем? — непринужденно поинтересовалась она.
— Пойдемте на Волгу, — предложил Александр. — Люблю смотреть на пароходы и баржи.
— Надо же, какое совпадение! — она взглянула на него, точно видела первый раз. — Я тоже к этому занятию неравнодушна. Во время летних сессий в институте бегала учить на бережок...
— А вы, Галя, здесь учились?
Она покачала головой:
— В Ярославле.
— То-то я вас раньше не видал, — улыбнулся Александр. — Иначе бы уже давно был с вами знаком. Непременно встретились бы на берегу Волги.
Незаметно для себя они добрались до волжских причалов и присели на скамеечку в тенистой аллее.
Было тепло и безветренно. Красноватое солнце, словно перегревшееся и уставшее от дневной работы, клонилось к горизонту. Окна стоявших на причале пароходов, отражая солнечные лучи, горели ярко-оранжевыми фонарями.
— Я вот, когда смотрю на пароходы, — задумчиво начала Галина, — всегда думаю: каких только людей не перевозили эти трудяги за свой долгий век! Какие только города не повидали! И все берега — их изгибы и крутизна — им, наверное, хорошо знакомы на всем протяжении великой реки. А ведь берега после весенних половодий и паводков очень изменяются: вода подмывает и проглатывает их растительность. Нависающие над рекой леса безропотно платят частицей своей жизни установленную суровой природой дань: отдают реке сосны, ели, березы, кустарники... Деревья, которые лес отдает в жертву, тихо умирают, без обиды — воспринимают гибель как должное, как рок судьбы. И перед тем, как умереть, высохнуть навсегда, они кланяются реке и просят, чтобы вода приняла их ставшие почти бесчувственными тела, чтобы в воде еще немножко продлить свою жизнь. И все это, наверное, видят пароходы. И этот пароход «Писемский», — она кивнула на стоявшее у причала судно, — тоже на своем веку немало повидал. — Она посмотрела на внимательно слушавшего Александра: — Правда?
Он улыбнулся:
— Правда.
— Я что-нибудь не то говорю? — засомневалась она, глядя ему в глаза.
— Да нет. Наоборот. Очень интересно. Мне даже показалось, что вы и стихи пишете.
— В юности кто не пишет? — уклонилась она от ответа.
Помолчали.
— А у меня ассоциации, когда я вижу деревья на косогорах, немножко иные. В молодости...
Он не заметил, как его собеседница улыбнулась.
— ...мне казалось, что эти деревья ночью бегали к воде, чтобы поблаженствовать, но слишком увлеклись и не заметили, как пришел рассвет. Выскочили из воды и замерли тут же, у берега, чтобы никто не заметил их ночных шалостей.
— Простите, а сколько вам лет, раз о молодости вы говорите, как о далеком прошлом?
— Прожил больше четверти века.
— Подумать только! — покачивая головой, усмехнулась девушка. — Предпенсионный возраст.
— А что? Как только человек начал работать, он уже в предпенсионном возрасте! — весело подхватил Александр. — Другое дело: сколько лет заключено в этом «пред».
— А мне двадцать три, — сказала она просто. — Раньше казалось, что это очень много.
— Верно-верно! — поддержал ее Александр. — Когда мне было семнадцать, то двадцатипятилетние казались взрослыми мужчинами. А тридцатилетние вроде как уж доживали век. Теперь вот двадцать шесть, а кажется: только что начал жить и все впереди. А что изменится через четыре года? Ничего. То же самое и через десять лет. Короче говоря, с возрастом свой возраст молодеет. Такова человеческая психология.
Скованность прошла, заговорили о театре и кино. Потом спорили о роли женщины и мужчины в обществе. Свое суждение о роли мужчины в обществе Жуков свел к его долгу перед государством и семьей.
— Есть у меня друг детства, — сказал он, — Закиров Ильдар. Так вот, мы как-то с ним тоже дискутировали на этот счет. В конце концов мы пришли к одному знаменателю.
— Это очень интересно! — весело произнесла Галина, повернувшись к нему вполоборота. — Так что же в ней, в этой формуле, значится?
Александр устремил взгляд куда-то вдаль, насупил брови и сказал:
— Только прошу вас не смеяться, ладно?
— Нет-нет. Зачем же?
— Мужчина рождается в долгах: два из которых вечны — перед отчизной и матерью. И только смерть снимает их с мужчин. Два других долга — продлить свой род и достичь в труде успехов — мужчины погашать должны всегда.
Жуков посмотрел на нее, она сидела с серьезным видом. И он с веселыми нотками в голосе продолжил:
— Ну, два последних долга — это кому как повезет... — И выразительно посмотрел на девушку. — Я имею в виду продолжение рода...
— Почему ж, это мужчине сделать намного легче, чем женщине.
— Не знаю... жениться по любви — трудная штука... Мужчина ведь тоже не жердь с глазами... А с возрастом и у него избираемость уменьшается по геометрической прогрессии... Чем выше интеллект, тем труднее жениться, и наоборот.
— Вы хотите сказать, что вам очень трудно жениться? — Галина лукаво посмотрела на него.
Александр понял ее подковырку и с оживлением в голосе произнес:
— Я вовсе, Галя, не хочу сказать, что я страдаю от интеллектуального избытка. И не напрашиваюсь на комплимент, не хочу себя расхваливать...
— Любят, любят мужчины похвастаться — хлебом их не корми! — подзадоривала она. — Понимают они, что женщина многое может простить мужчине, только не тупость.
Жуков не стал оправдываться и постарался перевести разговор в прежнее русло:
— Я ведь говорил о семье и о любви...
Пароход «Писемский» тем временем начал отшвартовываться от пристани, послышался скрежет, тяжелое шлепанье колес, напутственные крики провожавших. На мачте зажегся огонек. Отплыв от берега, пароход дал короткий густой прощальный гудок.
Галина задумчиво сказала:
— Счастливые. Едут отдыхать куда-то. — Она вздохнула. — Так вы, Александр, говорили что-то о любви...
Он промолчал. Казалось, все его внимание было занято пароходом, который оставлял за собой расходящиеся волны.
— Говорить о любви нелегко... — замялся он. — Особенно с вами...
— Это почему же? — усмехнулась она. — Вы думаете, я не в состоянии понять?
«Что это: приглашение к откровенному разговору или она просто смеется? Нужно, пожалуй, не торопиться, а то попадешь еще впросак. Кавалерийская атака здесь не годится», — сказал он себе и неожиданно взял ее руку. Рука была прохладная.
— Вы не замерзли? — Он, словно проснувшись, огляделся по сторонам и посмотрел на небо.
— Нет, — тихо ответила девушка.
Солнце уже село. Наступали сумерки. От воды веяло прохладой. Он снял пиджак и, несмотря на протест Галины, накинул ей на плечи.
— Признаюсь вам, я еще никого не любил и силу, степень воздействия любви на человека знаю, в основном, по книгам.
— Неужели? — с любопытством взглянула она на него. — А вы вполне сгодились бы на роль искусителя: в вас много достоинств. — Она мягко улыбнулась. — А вообще, — начала Галина серьезно, — свои чувства к мужчине я соизмеряю так: мысленно прикидываю, хотела бы закрыть его телом от пули или нет. — Она бросила на него короткий взгляд и задумчиво добавила: — Тогда уж знаешь, любишь или нет.
Александр улыбнулся и, посматривая на девушку, проговорил:
— Однако ж суровым испытаниям вы себя подвергаете! И часто вы себя ставили под пули?
Она не обиделась и в тон ему шутливо произнесла:
— Был такой случай, да все прошло...
«Она свободна!» Дыхание сдавило. Кровь прилила к голове. Он выпалил:
— А я вот сейчас бы за вас встал к стенке!
— Это вы серьезно? — привстала девушка.
— Правда-правда! — проникновенно проговорил он.
— Как же так? Мы ведь по существу встречаемся первый раз.
Он отрицательно покачал головой:
— Третий. Тогда, при первой встрече, — хрипло заговорил Александр, — вы поразили меня. С тех пор я не могу вас забыть.
— А может, вам кажется? Я ведь обыкновенная.
— Нет. Вы для меня не обыкновенная. Мне даже не верится, Галя, что вы сейчас со мной. Это, наверное, прекрасный сон. Я и мечтать об этом не мог. Не мог, слышите, Галя, милая! — Он прижал ее к груди.
На темном небе крупными светлячками высыпали звезды. Но луна запаздывала, затерялась где-то в тучах, медленно наплывавших с левой стороны неба. Подул слабый ветерок — донесся запах воды.
— Ой! — слабо воскликнула Галина, — уже ночь. Надо идти.
Они встали.
Так прошел понедельник — день тяжелый, но столь счастливый для Александра Жукова.
Наступил вторник. Жуков уезжал в командировку. Поезд уходил в семь утра, но Галина Галахова пришла провожать. Когда объявили, что поезд отправляется, он привлек ее к себе и крепко поцеловал.
— Я люблю вас, Галя! — с дрожью в голосе сказал Александр.
— Идите, Саша, идите. Уже пора. Я буду ждать вас, — проговорила она проникающей в сердце скороговоркой.
Он долго стоял у раскрытого окна и смотрел, пока она не слилась с разноцветной толпой и не скрылись из виду привокзальные строения. А губы шептали слова любимого поэта:
Воскресный июльский день для лейтенанта Матыгулина оказался обычным рабочим — дежурил на улице Чехова у дома, где проживала чертежница конструкторского бюро завода Роза Зеленская.
Страстная охотница до больших и малых «сабантуев», она вдруг охладела к ним, повела размеренный образ жизни: работа — дом — работа. Контрразведчикам было не ясно, чем вызвана такая перемена. Может, ее поведением кто-то руководит? Если бы за ее спиной стоял Варев, он действовал бы осмотрительней. Это очень опытный агент. Кто же тогда? И стоит ли вообще? Может быть, Зеленская здесь ни при чём?
Ответ на эти вопросы должно было дать наблюдение. И вот теперь Тагир Матыгулин парился в засаде. Правда, его спасали деревья школьного сада: оттуда, через щель в заборе, присматривал он за подъездом дома. Высокая пахучая трава скрывала его от любопытных глаз. Надсадно гудели пчелы — недалеко виднелся улей школьных юннатов. Стрекотали кузнечики. Лейтенант, лениво отмахиваясь от надоедливых мух, беспокойно посматривал на темный квадрат двери — там в любое время могла появиться Зеленская.
Она появилась около 17-00. Быстро, не глядя по сторонам, направилась в сторону рынка. Села в трамвай и, доехав до центра, вошла в ресторан.
«Вот те на! — усмехнулся Матыгулин. — Пост у ней, однако, недолго длился». Минут через пять, примкнув к веселой ватаге, появился в зале и он.
Зеленская сидела в самом углу спиной к входу. Лейтенант осмотрелся. Народу было еще немного. Косые лучи солнца, легко проникая через тюлевые занавески, неприятно слепили глаза. Дежурный по залу аккуратно зашторил окна, и сразу же в помещении наступил вечер. Зажглись неяркие светильники. Стала лучше восприниматься скрипка, исполнявшая «Цыганские напевы» Сарасате.
Матыгулин не видел лица Зеленской. «Неужели пришла просто отдохнуть? А может, это отвлекающий ход?» — гадал он.
Он сидел и медленно жевал бутерброд. «А что, если...». — Лейтенант поспешно встал. Расплатился с официантом и зашагал к выходу. Позвонил в отдел, сообщил, где находится Роза, попросил прислать кого-нибудь вместо себя. Сказал, что много народу, и все он объяснит потом.
Лейтенант побежал назад, к трамваю. Через четверть часа был у знакомого дома на Чехова, вошел в подъезд. Медленно поднимаясь, осматривал подъезд и лестницу, прикидывая, где можно спрятать вещь, размером со швейную катушку. Причем так спрятать, чтобы никто об этой тайнике не мог догадаться, но вместе с тем легко было бы изъять спрятанную вещь.
Тагир поднялся до пятого этажа, хотя Роза жила на втором, но ничего подозрительного не заметил.
Снизу послышались неторопливые шаги. Матыгулин решил еще разок обследовать лестницу, но при постороннем этого не хотел делать и стал ждать, пока человек пройдет.
Внизу, по всему чувствовалось, не спешили. Лейтенант посмотрел в лестничный проем, то был почтальон, разносил вечернюю почту. Старик часто останавливался, переводил дыхание и, посматривая наверх, двигался дальше.
«Ни к чему лишний раз мозолить глаза», — решил Матыгулин и отошел к стене.
Почтальон допыхтел до четвертого этажа и повернул назад.
«Чего это он?», — не понял лейтенант, на всякий случай решив присмотреть за стариком.
Тагир снова глянул вниз. Старик, не останавливаясь, спускался по лестнице. Осторожно ступая, лейтенант двинулся следом, не выпуская его из виду. На третьем этаже почтальон бросил в почтовый ящик, прикрепленный к двери, письмо и, не оглядываясь, начал спускаться дальше. «Видимо, действительно лишний этаж прихватил», — подумал Матыгулин, уже по инерции двигаясь за стариком.
Но вот почтальон остановился у квартиры Зеленской, не торопясь, достал открытку, посмотрел по сторонам, потом левой рукой быстро вытащил из бокового кармана тонкую металлическую линейку и сунул ее между дверью и почтовым ящиком. Оттуда вылез наполовину конверт. Почтальон с быстротой фокусника спрятал линейку, бросил свою открытку в почтовый ящик, сунул коричневый конверт в сумку, зыркнул вниз-вверх глазами — контрразведчик успел отпрянуть к стене — и зашлепал по каменным ступенькам вниз.
«Вот, товарищ лейтенант, и разгадка! — с удивлением сказал себе Тагир, на мгновение оторопев. — А конверт-то под цвет двери. Старик, выходит, проверял, а вовсе не по ошибке заполз на этаж выше», — мелькали у него обрывки мыслей.
Велико было желание догнать почтальона, отобрать коричневый конверт, а самого арестовать. Но он понимал — этого нельзя делать: снова оборвется конец нитки, с таким трудом найденный в этом проклятом запутанном клубке.
Почтальон направился к соседнему дому. Не выпуская его из виду, Матыгулин зашел в телефонную будку и, пока старик разносил почту в соседнем доме, доложил дежурному офицеру ситуацию.
Уже через час кое-что прояснилось. Не далее, как три недели назад почтальон Шугаев уволился из ЖЭКа № 14, где работал дворником. К участку его уборки относился и двор дома, где проживал конструктор Ахматов.
«Так вот где собака зарыта! — сделал открытие майор Галямов, приехавший в почтовое отделение, чтобы познакомиться с личным делом новоиспеченного почтальона. — Дворник — фигура неприметная, потому были уверены: интересоваться очень-то им не будем. А ведь он, именно он, сообщил о том, где находятся члены семьи конструктора Ахматова. Иначе Варев с Космачом так шустро не смогли бы орудовать, — размышлял майор, читая автобиографию почтальона Шугаева Шавката. — Потом решили перебросить его сюда, пользуясь нехваткой почтальонов. Все верно».
А еще через час телеграф отстучал запрос на Шугаева.
Весьма срочно.
Начальнику НКВД г. Оренбурга.
Прошу Вас сообщить данные о Шугаеве Шавкате, уроженце Г. Оренбурга, 1881 года рождения, работавшего с 1902 года по 1916 год путевым обходчиком на железнодорожной станции Оренбурга.
Нарком НКВД З. Рахматуллин
...В конструкторском отделе предприятия царила непривычная тишина — был выходной день. Но время от времени тишину большой светлой комнаты прерывало хлопанье ящиков, шаги, шелест бумаги. Закиров со своими помощниками осматривал рабочие места чертежницы Зеленской и одного из сотрудников конструкторского бюро инженера Чревова. Работали молча.
Закиров выехал на завод, как только контрразведчики вышли на связника Зеленской. На работу вызвали начальники конструкторского бюро, секретаря партбюро и начальника отдела.
Начальник КБ Шугуров, сухощавый моложавый мужчина, сумрачно и непонимающе смотрел на происходящее. Он никак не мог поверить, что Зеленская подозревается в самом страшном, на что способен человек, — шпионаже, измене Родине. Шугуров, конечно же, читал в книгах о таких людях, но они ничем не напоминали безобидную на вид сотрудницу, которая работала рядом в течение нескольких лет.
Шугуров рассказал, когда поинтересовались, с кем Зеленская дружит, о странной общности интересов Розы и инженера Чревова Валентина, человека болезненно мнительного, неуживчивого в коллективе. Эту дружбу начали замечать с весны.
— Инженеру Чревову поручались сложные производственные задания, и он знает очень многое. Как источник информации — ценный кадр, — заключил Шугуров.
Закиров вытащил из ящика стола общую тетрадь, на обложке которой было написано: «Дневник Валентина Чревова за 1940 год».
Закиров полистал странички и нахмурил брови: автор ежедневно писал плаксивым тоном, что некоторые личности откровенно хотят его покусать и что терпение его вот-вот лопнет — он начнет огрызаться.
Шестнадцатое апреля.
Душа моя уже кричит: «Караул! Помоги, Яков Михайлович, заклевали! Шушера заклевала. Тут, в КБ, сгруппировались и распоясались завистники, бездельники, интриганы-наушники, склочники-анонимщики и прочая сволота. Видимо, надо организовать свою команду и сделать все, чтобы насолить этим людишкам. Посоветуй, Яков Михайлович, как быть».
Семнадцатое апрели.
Отослал письмо Якову Михайловичу. В письме развил вчерашние мысли из дневника. На душе просветлело.
Все внимательно смотрели на следователи и ждали, что же еще он огласит из дневника.
Закиров перевернул страничку, пробежал по ней взглядом и продолжил чтение:
Двадцать третье апреля.
Получил письмо от Якова Михайловича. Он написал мне: «Дурак ты, Валька! Два года просидел в КБ и не разнюхал атмосферу в коллективе. Ты должен был, словно опытный синоптик перед ураганом, определить, откуда и куда дует ветер, чтобы не оказаться на его пути и при необходимости с быстротой и проворностью таракана юркнуть в ближайшую щель. И сидя там, нужно шевелить сначала только усами и то лишь в такт общего хора коллектива, а точнее, заправляющей там группировки. А если не успеешь разнюхать климат в коллективе в первые же недели и не успеешь сориентироваться, — наделаешь опрометчивых шагов. А потом потребуются годы, чтобы вписаться в этот коллектив. Для некоторых, вроде тебя, не хватит и их. Каждый будет норовить вытереть о тебя ноги, как о половик. Уметь построить нужные взаимоотношения в коллективе — целая наука, Ты, как видно, в ней ни бельмеса не соображаешь. Запомни: ориентироваться в сложном коллективе не легче, чем в тайге. Опирайся на женщин — часто они являются пружинами всего интеллектуально-производственного механизма — и умей быть полезным. Гонор выбрось в помойное ведро». Пожалуй, восприму совет родственничка — деваться некуда. Навострю-ка я свои лыжи на Розу Зеленскую. С ее помощью можно будет кой-кому дать по мозгам, а некоторых растопят ее лучистые глаза. Через это и мне полегчает.
Закиров положил на стол дневник Чревова и задумчиво произнес:
— Вот, кажется, и разгадка этой дружбы. Только неизвестна пока цена ее.
— Вы считаете, что благосклонность Зеленской этот прохиндей завоевал своей осведомленностью о наших разработках в КБ? — спросил Шугуров.
— Вполне возможно. Чтобы кому-то насолить, Чревов передавал, видимо, соответствующую информацию Зеленской. Ведь он ослеплен в своей обиде на коллектив.
— Вот мерзавец! — не выдержал Шугуров. — Как ведь клевещет на коллектив!
— А мы-то с ним возились сколько! — подхватил секретарь партбюро Смирнов. — Воспитывали, уговаривали, путевочку в санаторий лечить нервную систему... А он нам за все хорошее чем отплатил?! Ну и ну... — покачал он головой.
С завода Закиров ушел, когда солнце клонилось к горизонту. Длинные тени, падавшие от строений и деревьев, уже предвещали близкие сумерки. Низко над землей метались с щебетанием ласточки.
«Домой чего-то неохота, — подумал Закиров. — Надо поговорить с Элей». Позвонить или поехать прямо к ней? Решил ехать. Будь что будет.
Когда громыхающий, запыленный трамвай остановился недалеко от Элиного дома, Закиров заколебался: сойти или нет? И тут он увидел на остановке Элеонору. Ильдар заспешил к выходу.
Она удивилась, увидев его. Ильдару показалось, что она как-то даже растерялась.
Они поздоровались.
— Какими судьбами в наши края? — поинтересовалась Бабанина. — Надеюсь, не служба?..
— Да нет, не служба... — неторопливо ответил он, не решаясь сказать, что ехал к ней.
И вдруг она спросила:
— Скажи, как ты относишься к Эдуарду?
— К Тренькову, что ли?
— Да, к нему.
Он пожал плечами, а про себя подумал: «Причем тут Треньков?.. Так, значит, это он названивает ей...» — похолодело у него внутри.
— Правда, ведь, он необычный? — спросила Элеонора.
Ильдар ничего не ответил, только бездумно кивнул головой.
— На нем, говорят, весь отдел держится?
Он все понял. И то, кого она здесь ждет. Но ему не хотелось верить.
— Уже не держится, — еле разжал он губы. — Он больше не работает у нас.
— Как не работает? — удивилась Элеонора. И уже с беспокойством: — Его ранили? Убили? Ты об этом приехал мне сказать?
— Жив-здоров он. Треньков сам, надеюсь, все расскажет тебе.
Вдали послышался шум — приближался трамвай. Бабанина взглянула в ту сторону и нервно заговорила:
— Понимаешь, Ильдар. Я любила одного человека. И эти чувства еще крепко сидят во мне. Чтобы забыть все, что было, нужно время или необходим другой необычный человек. Я не знаю, каким он должен быть. Но, видимо, умным, красивым. Чтобы он смог заполнить образовавшуюся пустоту, чтобы я испытала... чтобы ко мне снова пришло счастье...
Она не успела договорить — последние слова утонули в скрежете тормозов трамвая.
Закиров выжидательно смотрел на нее.
— И вот встретился Эдуард. Мне показалось — это он. Мне хочется верить в это! Ты понимаешь?! И не обижайся на меня. В общем, извини... — Она виновато улыбнулась. — А знаешь, от тебя без ума моя подруга Фарида...
Кто-то грубо подтолкнул в спину, над ухом раздался громкий голос Тренькова:
— Кончилось твое время, Закиров! Гуляй давай, гуляй! — подвинул его плечом Треньков, стараясь встать между ними.
Он повернулся к Ильдару и дохнул на него спиртным перегаром:
— Слушай, не путайся больше под ногами у нас...
— Ну зачем же так, Эдуард? — слабо запротестовала Эля.
При виде наглого, самодовольного Тренькова Закирову нестерпимо захотелось ударить его. Но усилием воли он подавил это желание.
Треньков тут же попытался все свести к грубой шутке:
— Во, народ пошел горячий! Плюнь в морду — шипит. А где выдержанность, товарищ коллега?!
— Бывший коллега! — отрезал Ильдар.
Треньков замялся, но тут же попытался перевести разговор на другое:
— Тебя твои дети ждут, а ты тут прохлаждаешься. — И повернулся к Эле, чтобы уйти.
— Они не мои. Они подшефные. Сейчас они на каникулах. А вот твой сын — это уж наверняка — ждет тебя дома.
Треньков на миг замер, медленно повернулся к Закирову с перекошенным от злобы лицом и чуть слышно процедил сквозь зубы:
— Скотина!
— Твое счастье, что мы здесь не одни, — ответил Закиров, еле сдерживая нахлынувшую ярость. А где-то в глубине сознания пронеслось: «Значит, скрывал, что женат, и я оказался чем-то вроде ябедника. Ну и черт с ним! Я же люблю Элю, и судьба ее мне небезразлична».
Видя, что мужчины готовы сцепиться, обескураженная Элеонора шагнула к ним:
— Вы что?! С ума сошли?! — Повернувшись к Тренькову, она спросила сдавленным упавшим голосом: — Значит, вы, Эдуард, женаты? И у вас ребенок?..
— Но... я... мы... сейчас в суде бракоразводный процесс начинаем... — не нашел ничего другого сказать Треньков.
— Зачем же нужно было лгать?! — Эля закрыла лицо руками. — Господи! Какая грязь! — И она пошла прочь.
Эдуард бросился за ней:
— Эля! Я объясню вам! Вы все поймете! Вы мне очень дороги. Я до вас никогда никого...
Она замедлила шаг и бросила:
— Оставьте меня! Я не желаю вас больше знать!
Ильдар смотрел ей вслед, и ему не верилось, что все, о чем мечтал многие годы, рухнуло так неожиданно. Он понимал: она уходит навсегда не только от Эдуарда, но и от него...
С тех пор, как Мария Петровна Метелева выписалась из больницы, у нее поселился другой квартирант — лейтенант Измайлов. Обосновался он в той самой комнате, где до недавнего времени проживал скоропостижно умерший снабженец. Мария Петровна тепло вспоминала о нем. Говорила, что с хорошими людьми эдак чаще всего случается.
Хозяйка редко выходила из своей комнаты, на улице почти не бывала: чувствовала себя еще плохо. За больной ухаживала ее сестра.
В последнее время Марию Петровну начала беспокоить бессонница. Сегодня с необычайной силой нахлынули воспоминания о погибшем сыне. Горестные думы так поглотили старушку, что она не слышала, как выходил в коридор из соседней комнаты Измайлов, чтобы проверить дверные запоры, его приглушенного покашливания. Не слышала, как хлопотала на кухне ее сестра.
Наконец все угомонились. В коридоре поселилась вкрадчивая тишина.
За стеной, у соседа, часы пробили два ночи. Мария Петровна закрыла глаза, но сон не шел. Правда, настольную лампу она не выключила. В комнате царил полумрак. Она спала при свете. Сон, в конце концов, начал притуплять душевную боль. Сколько прошло времени, как заснула, она не знала. Проснулась от короткого звука. Ей показалось, что кто-то хотел постучать в дверь (дверь она запирала с внутренней стороны, по совету Измайлова), но передумал.
Послышался шорох. Она взглянула на дверь и оцепенела: белая рука, извиваясь как змея, медленно втягивалась в щель между дверью и косяком. Метелева изумилась: каким же образом открыли дверь, если в замочной скважине она оставила ключ? Когда чья-то рука, украшенная большим бриллиантовым перстнем, нащупала дверную цепочку, страх, как лютый холод, сковал ее тело и мозг. Она не могла ни крикнуть, ни постучать в стенку, как ей наказывал лейтенант Измайлов.
Метелева смотрела на эту руку, как загипнотизированная, и ждала: вот-вот цепочка, не позволяющая полностью открыть дверь, будет снята. Вывел ее из этого жуткого состояния зловещий кровавый отблеск, упавший от перстня. Затуманенное сознание молнией прорезало мысль: «Это ж перстень умершего квартиранта Постнова! И рука его!»
Дикий вопль разорвал густую тишину:
— А-а-а!!! Помогите-е!!!
Обезумевшая от страха, с растрепанными волосами женщина кинулась к окну, рванула створку рамы, но шпингалеты крепко ее держали. Она ударила руками по окну: посыпались стекла.
Тут Метелева вспомнила об Измайлове.
В тот миг, когда она метнулась от окна к стене, в коридоре гулко ухнули выстрелы. Мария Петровна не знала, что через дверь стреляли в нее. Она из последних сил забарабанила окровавленными руками о стену, за которой находился Измайлов.
Услышав крик, Измайлов кинулся к двери, откинул крючок, но дверь не открылась! Кто-то замкнул ее с той стороны. Изо всех сил рванул дверь на себя — безрезультатно. Выхватил из кармана «ТТ» и выстрелил в петлю двери. В коридоре начали стрелять — контрразведчик отпрянул к стене. Сквозь грохот пальбы послышался стук в стенку.
Измайлов выстрелил в другую дверную петлю, просунул пальцы в щель поверх двери и с силой потянул на себя. Дверь отошла от косяка, посыпались шурупы: пули с «мясом» вырвали из тонкой филенчатой двери половинки петель.
И тут до лейтенанта донеслось, как хлопнула коридорная дверь. Он выскочил в коридор, вмиг очутился у двери, пулей вылетел на лестничную площадку, огляделся и понесся вниз, как расшалившийся не в меру школьник, не разбирая ступенек.
Измайлов нырнул в уличную темень. Встал, переводя дыхание. Слышны были лишь слабые порывы ветра да шелест листьев выстроившихся в ряд берез. Черная ширма ночи надежно скрывали от глаз все окружающее. Он бросился к ближайшему углу дома, выбежал на дорогу. Однако пустынная улица заставила его тотчас же вернуться назад.
Прибывшая оперативная группа с собакой многое проясняла. Установили: неизвестный проник в квартиру, используя дубликаты ключей. А дверная цепочка оказалась каким-то образом снятой. Контрразведчики гадали: откуда же враг узнал, что в квартире находится посторонний человек.
Лейтенант Зарипов высказал догадку: «Когда я вошел в эту квартиру — почувствовал, что кто-то из жильцов — курильщик. Табачный дым стоек — некурящий может учуять его и через сутки. Ну, а поскольку здесь живут женщины, вывод сделать нетрудно».
Собака взяла след. К изумлению Измайлова, проводник с собакой направился вверх по лестнице.
«Выходит, когда я, как ошалелый, несся вниз, преступник с усмешкой смотрел мне в затылок?» — с горечью подумал Измайлов.
Следы вели к люку на чердак. Он оказался открытым, хотя накануне — Измайлов проверял — там висел увесистый замок. На пыльном чердаке обнаружили следы. Майор Стеклов присел на корточки, смерил след линейкой и недоверчиво присвистнул:
— Тридцать седьмой размер. Похоже, женщина!.. Что-то не то. Может, это старый след? — Он посмотрел на проводника.
Тот решительно покачал головой:
— Свежий, товарищ майор. Иначе бы Тобик не взял его.
След привел к слуховому окну. Выбрались на крышу. По ней перешли на другой дом. Следы привели к пожарной лестнице. Собака уверенно взяла след, вывела в переулок и закрутилась на месте. На песке виднелись четкие отпечатки тех же женских ног, которые были обнаружены на чердаке соседнего дома.
— На машине, видно, отъехала, — высказал предположение проводник, показывая на след автомобиля.
Теперь уже ни у кого не было сомнений: ночью в гости к Метелевой приходила женщина.
— Почему же она хотела убить Метелеву? — спросил Галямов, сидя напротив полковника Нурбанова.
— Не будем гадать, Марс Ахметович, — ответил тот. — Допросим вот Метелеву — многое прояснится. Но одно, по-моему, сейчас ясно: отравление в больнице отнюдь не случайно. Кто-то упорно, с большим риском для себя пытается убрать эту бедную женщину. Видимо, она знает нечто такое, что кого-то страшит.
— Всего скорее, этим неизвестным является ее бывший квартирант, — предположил Галямов.
— Пожалуй, что так... Поездка Жукова в Магнитогорск тоже кое-что прояснит.
Около девяти утра прибыл Стеклов. И уже с порога:
— Любопытные вещи творятся на этом свете! — Он поочередно за руку поздоровался с Нурбановым, Галямовым и присел на краешек стула. Достал из папки исписанные листки и продолжил: — Вот протокол допроса потерпевшей.
— Как ее самочувствие? Не нужно ли чем-нибудь помочь? — спросил Нурбанов.
— Чувствует сносно. Поранила руки изрядно. Устроили мы ее в отдельную палату...
Майор положил на стол перед Нурбановым бумаги и кратко пояснил, что перстень, который Метелева видела нынешней ночью на таинственной руке, принадлежит ее бывшему постояльцу Постнову. Она как-то без стука вошла в комнату квартиранта, а он в это время переодевался. Постнов схватил лежавшие на стуле брюки и прижал их к груди. Из брюк выпал перстень с большим камнем с красными прожилками. Метелева поспешно вышла из комнаты. А раньше она видела у Постнова большое родимое пятно на левой руке. Вот по этим приметам она и признала — вроде как ожил покойник-то.
— Она раньше не замечала, какую обувь носит Постнов? — оторвался от бумаг подполковник.
— Нет, не замечала. Это отражено в протоколе допроса.
— Я вот о чем думаю, — заметил Стеклов, — не тот ли это перстень, что носил атаман Мефодий? Ведь в Гурьеве мой старший товарищ рассказывал о неком большом бриллиантовом перстне с огненно-красным отблеском, в котором якобы заключена большая тайна.
— Такие перстни — редкость, — подчеркнул Галямов. — Будучи следователем, мне много приходилось заниматься делами, связанными с драгоценностями, но я никогда не видел подобных ювелирных изделий. На этот счет я переговорю со специалистами.
— Такая справка нам не будет излишней, — поддержал его Нурбанов. — Что касается связи между атаманом Мефодием и этим перстнем, который видела Метелева, то определенности здесь пока не видно. Но исключать подобную возможность нельзя. — И обращаясь к Галямову: — Кстати, как обстоят дела с отдельным поручением по отцу Викентию?
Галямов сказал, что из Костромы пришел ответ, из которого явствует: Волковский Викентий Александрович заправлял приходами Галического уезда Костромской губернии с 1892 по 1894 год. Последующие два года служил в костромском Ипатьевском монастыре. Имел двоих детей: сына и дочь. В конце 1896 года по решению святейшего Синода направлен настоятелем Волжского монастыря в Святовск.
— А место и год рождения детей Волковского неизвестны?
— Нет, Михаил Иванович.
— Маловато. Но все-таки они жили в Костроме, Может быть, отсюда и взят ключ к шифру, который связан с историей этого города? Теперь вот перстень выплыл на поверхность... — размышлял Нурбанов.
Старейшина местных ювелиров Касиев заявил, что вкрапление в бриллиантовые камни красок или цветной эмали обычно не практикуется в ювелирном искусстве. Оправы подобных драгоценных камней изготовляются из золота и специально цветовой фон под бриллиантовые камни в перстнях не делают. Считают — и справедливо — что бриллиант в красках не нуждается.
— Подобных перстней с бриллиантовыми камнями, о коих вы, Марс Ахметович, говорите, — резюмировал ювелир, — я не видел. Правда, я читал в одной старинной книге, посвященной ювелирному искусству, что в средние века одному епископу римско-католической церкви был изготовлен перстень с граненым бриллиантом — гробом, под которым в виде фона красовался черный крест. Так что перстень с крестом красного цвета — это, надо полагать, уникальный случай.
Когда ювелир ушел, Галямов сказал Стеклову:
— Нельзя, видимо, действительно исключать того, что перстень атамана Мефодия каким-то неведомым образом перекочевал к Постнову.
— Да... Этот перстень мне не дает покоя с самого Гурьева, — ответил Стеклов. — Подождем сообщения Жукова. Ведь оно покажет: обозналась от страха Метелева или нет.
В обед пришла телеграмма от Жукова.
Товарищу Нурбанову.
Заболевший наш знакомый жив. Нуждается в уходе.
Жуков.
Прочитав ее, Нурбанов отдал распоряжение: немедленно составить словесный портрет Постнова, бывшего квартиранта Метелевой, и срочно ознакомить с ним всех сотрудников, работавших по этому делу. В числе особых примет разыскиваемого значилось: родимое пятно величиной с копеечную монету чуть выше запястья левой руки.
К вечеру неожиданно налетел ветер, закрутил в спирали пыль, загудел в проводах. И сразу стало темно, как ночью. Доносились далекие раскаты грома. Вспышек молнии еще не было видно. Посвежевший ветер врывался в раскрытое окно, надувал шторы, как паруса. Полковник Нурбанов закрыл окна. Посмотрел на часы: к 17-30 вызвал Закирова для доклада.
Тот явился вовремя, но с покрасневшим лицом и запыхавшись.
— Чем порадуете, Ильдар Махмудович? — спросил Нурбанов. — Теперь вы у нас как свет в окошке.
Закиров слегка сконфузился и начал докладывать. После того как почтальон Шугаев сунул в свою сумку коричневый конверт, его не выпускали из виду. Полагали, что он передает информацию обычным, так сказать, естественным для него путем — как почтальон. Правда, трудно верить в то, что в одном маленьком микрорайоне, который по долгу службы обходит почтальон, оказались и источник информации, и ее потребитель. Этот потребитель мог, конечно, объявиться там, но не раньше, как была завербована Зеленская, то есть приблизительно весной. Вот и проверили, кто в это время поселился в этом районе. Шли и по другому пути: кто со второго квартала выписал корреспонденцию — ведь, скажем, в газете легче передавать информацию. Они выходят регулярно, не то, что письма. И, наконец, вынуждены были уточнить, какие именно дома обслуживает Шугаев. Не забредает ли он, как блудливый козел, в чужой огород.
— В общем, наши потуги во всех этих направлениях оказались тщетными. Однако в поведении Шугаева насторожил один момент. Зачем, спрашивается, старому человеку, который за день набегается до упаду, совершать длительные утомительные прогулки? Он устает и с десяток раз присаживается на скамейки. На прогулки неизменно выходит с тростью.
— А как разносит корреспонденцию?
— Ходит без трости. Да, по-моему, она ему и не нужна.
Нурбанов поинтересовался, как часто и где Шугаев устраивает прогулки. Спрашивал подробно о трости. Посоветовал особенно быть бдительным в местах отдыха почтальона. Может, в какой-нибудь скамейке устроен тайник? Рассказал, какие бывают трости: трости-ружья, трости-тайники, трости-ножи.
Потом подполковник достал из ящика стола телеграмму и подал ее Захарову:
— Ознакомьтесь.
Старший лейтенант прочел:
Наркому НКВД автономной республики тов. Рахматуллину.
Шугаев Шавкат, 1881 г. рождения, уроженец г. Оренбурга, работал в депо железнодорожной станции обходчиком с 1902 по 1916 год. В июле 1916 г. призван в действующую армию. Согласно данным архива бывшего военного ведомства, погиб 11 декабря 1916 г.
— Значит, в декабре шестнадцатого появилась живая тень погибшего Шугаева? — произнес Закиров, не отрываясь от телеграммы.
— Не обязательно с декабря. Документами убитого могли воспользоваться значительно позже.
Закиров почесал затылок.
— Н-да... Что за субъект этот почтальон? Может, это «тринадцатый»? Ведь в шифровке, адресованной Мефодию, предлагали использовать некоего агента под этим номером.
— Может быть... — задумчиво ответил полковник. — Но не нужно забывать о воскресшем Постнове. Это весьма активная фигура, с повадками матерого волка.
— Товарищ полковник, а чья это агентура действует здесь?
— По всей вероятности, германская.
— Многие сейчас обеспокоены, товарищ полковник, что немцы после выхода к Ла-Маншу повернут оглобли на Восток, на нашу страну, — неожиданно сказал Закиров.
— Продвижение фашизма теперь можно остановить только силой, — мрачно ответил Нурбанов. — Реальная сила в Европе, которая может противостоять фашизму — это наша страна.
— Значит, вопрос времени... — нахмурился Закиров.
— Да. Война — вопрос времени... Но тут у нас уже идет, Ильдар Махмудович, своя война. А она, как мне кажется, движется к развязке. И поэтому прошу вас приложить максимум усилий. — Нурбанов убрал телеграмму в стол и добавил: — Хотя можно было вам этого и не говорить.
За окном ярко сверкнуло, и тотчас ударил гром.
— И вот еще что, Ильдар Махмудович. Обо всех мелочах информировать меня лично.
Мефодию.
Форсируйте операцию. Контрразведка может выйти через провалившихся уголовников на тринадцатого или на женщину. Возможно, их нащупали. Проверьте.
Шифровка была неожиданной для всех и для Нурбанова тоже. И без того натянутые, как электрические провода, нервы у него испытывали в этот день большое напряжение. Невидимый Штольц чувствовал ситуацию.
Нурбанов метался по кабинету. В голове роились мысли.
В 18-45 доложили: «Зеленская сунула конверт за почтовый ящик на двери ее квартиры».
19-07. «Конверт изъят почтальоном Шугаевым. Взамен его Шугаев бросил в ящик толстый конверт, похоже — пачку денег, и газету».
19-35. «Почту вытащила из ящика Зеленская».
В 20-10 позвонил Закиров, который сообщил, что конверт, полученный от Зеленской, почтальон на этот раз сунул в карман и при разноске корреспонденции из кармана не вытаскивал. Значит, адресат, которому предназначен этот конверт, проживает не в этом микрорайоне, и, стало быть, информацию Шугаев передает не при исполнении обязанностей, а всего скорее на досуге.
В 21-40 сотрудник технического отдела Хайретдинов сообщил, что почтальону Шугаеву позвонили неопределенным голосом (как пояснил он, то ли мужчина женским голосом, то ли женщина мужским голосом). Интересовались здоровьем почтальона и предложили сходить завтра в кинотеатр «Родина», который находится рядом с четвертой сапожной мастерской на восемнадцатичасовой сеанс. Звонили из автомата с автовокзала.
Спокойно слушавший это сообщение полковник Нурбанов вдруг устремился к телефону:
— Справочная автовокзала?! Скажите, пожалуйста, есть ли автобус до Святовска с 21-30 до 22-00 часов?
Пауза.
— В 21-45.
Нурбанов посмотрел на часы: «Уже отправился. Послать погоню? Поздно. Агент успеет доехать до поселка».
В 23-10 позвонил нарком НКВД республики генерал Рахматуллин. Нурбанов доложил ему обстановку. Нарком посоветовал послать в Святовский поселок машину с двумя оперативниками: организовать ночное дежурство в самом монастыре. Днем в числе рабочих-реставраторов в монастыре работал лейтенант Денисов.
На следующий день Шугаев позвонил на работу и сообщил, что заболел. Около двух часов дня он появился на улице и, опираясь на трость, направился в поликлинику. Оттуда поехал на автовокзал. Приобрел билет за один рубль десять копеек и пошел в ближайший продовольственный магазин: купил поллитровку водки и закуски.
«Для кого это он купил билет?» — мысленно задал себе вопрос Закиров.
Около 16-30 Шугаев занял место в автобусе, следовавшем до Святовского поселка.
«Вот это да! — удивился Закиров. — Значит, он сам едет. А как же встреча в кинотеатре? Видимо, в восемнадцать часов он встречается с кем-то, но в другом месте. Потом... когда неизвестное лицо звонило Шугаеву, в разговоре упомянули четвертую мастерскую. Цифра четыре, наверное, обозначает условное место встречи... Ну, посмотрим...»
Закиров вместе с пассажирами направился к автобусу.
Шугаев сошел в Святовском поселке. Расположился на лужайке, недалеко от Волжского монастыря. Залпом осушил стакан водки, пожевал и тихонько потащился к монастырю. Присел на скамейку прямо напротив жилого здания, находящегося за высокой и толстой стеной крепости-монастыря. Просидев битый час, ровно в 18-00, Шугаев зашагал во двор монастыря, изредка оглядываясь.
На огромном дворе монументально высились многочисленные белокаменные соборы и звонницы. Недалеко от главной звонницы, почти примыкавшей к братскому корпусу, сиротливо прижалась к земле скамейка. Ее-то и облюбовал Шугаев. Он снял пиджак, вытащил недопитую бутылку, взглянул на двойные Екатерининские ворота, откуда только что сам появился, выпил. Мутным взглядом окинул Зеленую башню, архиерейский корпус и уставился на вагончик реставраторов-ремонтников, который приткнулся к монастырской стене. Почтальон подошел к вагончику, обошел его, внимательно посмотрел на висячий замок и остановился. Осмотрелся. Вытащил сверток и сунул его под толстые, пахнущие смолой доски. Вернулся к скамейке. Посидев еще немного, Шугаев двинулся к пристани и восьмичасовым трамвайчиком вернулся в Светловолжск.
Ремонт монастыря как памятника культуры начали в 1939 году и предполагалось закончить работы на следующий год летом. В ходе ремонта сооружений монастыря жильцов из монашеских келий братского корпуса переселили в новый дом. Архиерейский корпус оставался заселенным: в поселке не хватало жилья.
С тех пор, как вражеская агентура начала шнырять вокруг поселка и Волжского монастыря, контрразведчики стали уделять внимание бывшим офицерам царской армия и чиновникам, проживавшим в архиерейском корпусе. Некоторые из них вызывали подозрения в связях с иностранной разведкой. Вот тогда-то и было решено: включать состав рабочих-реставраторов, работавших непосредственно в монастыре, оперативника. Нужно было выяснить: не появляется ли здесь Варев? Приметы его были известны.
После того как «ожил» Постнов, не исключали возможности встретить его в поселке или в монастыре. А со вчерашнего дня, кроме того, ввели ночное дежурство: для этого было удобное место — вагончик реставраторов, где хранились инструменты и ценные строительные материалы. Два маленьких окна размером чуть больше кирпича выходили в разные стороны. Можно было вести наблюдение и через щель в двери.
Дежурившие в этот день контрразведчики Матытулин и Вильданов видели, как Шугаев прятал сверток. Вильданову показалось, что в тот момент, когда Шугаев вставал со скамьи, ручка трости стала намного тоньше.
— С чего бы это? — зашептал он на ухо Матыгулину.
Тот пожал плечами.
— Может, то, что здесь прятал под досками, — просто финт ушами? — не унимался Вильданов. — А на самом деле собака зарыта под скамейкой?
— Посмотрим, — неопределенно отозвался в темноте Матыгулин. — Ясно одно: надо смотреть в оба туда и сюда.
Темнота во двор монастыря опускалась поначалу нехотя: небо к вечеру начало очищаться от облаков. Лучи скрывшегося за горизонтом солнца цеплялись за жидкие перистые облака. Но вскоре и они растворились в темной бездне неба. Выступили слабые звезды. Где-то к полуночи на небо выкатилась почти круглая луна. Монастырский двор, пересекаемый причудливыми тенями соборов и сторожевых башен, застыл. Лишь изредка тишину прогоняли ночные сверчки.
Контрразведчики по очереди наблюдали за монастырским двором. Но пока никто не появлялся ни у скамейки, ни у досок.
Лейтенант Матыгулин уже было задремал, когда Вильданов толкнул его в бок:
— Тагир, ты слышишь, какой-то странный звук доносится от главной звонницы.
Тот встрепенулся. Прислушался и прошептал:
— Кажется, никого...
— Да ты проснись! — горячо зашептал Вильданов. — Приложи ухо к щели.
Матыгулин вновь прислушался:
— Скрежет железа, что ли?
— Вот именно. Кажется, кто-то пилой орудует. Звук доносится со стороны главной монастырской звонницы.
Вскоре все стихло. Вильданов взглянул на боковое зарешеченное окошечко звонницы и застыл в удивлении: там были видны сполохи огня.
— Смотри на звонницу, — произнес он. — Откуда там огонь? Вход ведь заперт.
Вильданов на ощупь двинулся к двери.
— Ты куда? — удивился Матыгулин.
— Как куда? — тихо отозвался тот. — Надо проверить. Не черти ж это... Кто-то туда пробрался...
— Выходить нельзя! Может, это нарочно делают: проверяют, нет ли наблюдения.
Тем временем свет в оконце померк и через некоторое время совсем исчез. Оба до боли в глазах всматривались в темноту: не выйдет ли кто из звонницы, хотя на толстых кованых дверях ее висел замок.
Оба контрразведчика гадали: каким же образом неизвестный, словно призрак, оказался внутри звонницы, ведь они обязательно увидели бы появление человека. И что ночью нужно кому-то в этом сооружении монастыря?
Луна, пройдя по небу полукруг, исчезла. Вскоре стало светать. Утром пришли рабочие. Среди них был и лейтенант Денисов.
В обед в вагончике остался Вильданов, а Матыгулин вместе с рабочим ушел в поселковую столовую. Там он доложил результаты ночного наблюдения прибывшему в Святовск майору Галямову.
— А вам не показалось? — усомнился майор. И улыбнувшись: — Может, со страха?..
— Да что вы, товарищ майор, — обеспокоился Матыгулин, — собственными глазами видели. И слышали...
— Ну, хорошо. Будем так и считать, как вы доложили. А теперь езжайте отдыхать: все-таки сутки не спали.
— Товарищ майор, — взмолился Матыгулин, — разрешите мне и сегодня на ночь остаться?
Но майор, сославшись на график дежурства, отказал ему. Увидев, как тот расстроился, суховатый Галямов неожиданно напомнил ему, как маленькому, историю про конька-горбунка:
— Даже в сказках сторожат по очереди, товарищ лейтенант, а вы хотите за всех... — Но, немного подумав, добавил: — Хорошо. Сейчас идите отдыхать. На ночь заступите вместе с Жуковым дежурить с внешней стороны монастыря в районе кладбища.
К ним подошел Стеклов. Поздоровавшись, он пригласил их пойти к дочери, проживавшей здесь в Святовске, в бывшем родительском доме.
Матыгулин отправился спать в соседнюю комнату.
Усевшись у окна, Стеклов сказал:
— Есть кое-какие данные, Марс Ахметович. По поручению Михаила Ивановича — вы, конечно, в курсе, — мы изрядно потрудились в светловолжских и местном архивах. Наводили справки о некоторых жильцах архиерейского корпуса. На четвертом этаже в квартире № 24 поселился некто Григорин, приехавший из Сибири в прошлом году. Возникает вопрос, каким образом только что приехавший человек получает квартиру? Ведь люди стоят в очереди по нескольку лет. Работает он в Светловолжске, часто меняет работу и разъезжает по разным городам. Одним словом, сомнительная личность.
Потом он вытащил из папки план архиерейского корпуса, датированный 1764 годом. Архиерейский корпус, по его словам, перестраивался. Перестройка коснулась внутреннего интерьера, были кое-где переделаны перегородки. Короче: до перестройки и после архиерейские покои оставались неизменными. А жил сам архимандрит на втором этаже. Стеклов ткнул пальцем в план.
— Вот она, опочивальня отца Викентия. Она сейчас занята жильцами квартиры № 5 Шарафетдиновой и Розовой.
Майор отложил бумаги в сторону и произнес:
— Решили на всякий случай проверить и их. Оказалось: Розова проживает в этой квартире с двадцать пятого года. А вот Шарафетдинова — с конца тридцать восьмого. Она обменяла двухкомнатную московскую квартиру на две комнаты в коммуналке. С чего бы это? Ведь она могла выменять на свою квартиру целые хоромы в Светловолжске или, тем более, здесь.
— А где она родилась? — спросил вдруг оживившийся Галямов.
— На Урале, в Нижнем Тагиле.
— Стало быть, нельзя объяснить этот шаг любовью к родным местам?
— Выходят, что нет. К тому же зачем женщине не христианской веры рваться в монастырь, вернее, поселяться на его территории?
— Да... — задумчиво произнес Галямов, посматривая на башни монастыря. — ...К этой Шарафетдиновой надо срочно присмотреться.
Оба замолчали. Каждый, о чем-то думая, смотрел в окно, где перед взором высилась громада монастыря.
Волжский монастырь и примыкавший к нему Святовский поселок возвышались над широкой гладью реки. Золотые купола монастыря горели на солнце, как маяки, и виднелись на многие версты. До революции в престольные праздники, особенно в пасху, причаливали сюда пароходы с гостями из соседних губерний. Наезжали и представители духовенства из Петербурга. Окрестности монастыря и улицы поселка — тогда уездного городка — заполняла праздничная пестрая толпа. Двухсотпудовый колокол, ровесник монастыря, издавал густой, тягучий, как мед, звук, который далеко разносился по полям и волжским просторам, проникал в лесные чащи. Звук его заглушал на время молитвы и смех, песни и кабацкую ругань.
После праздников Святовск снова превращался в захолустье, каких было великое множество на окраинах Российской империи — с кривыми улочками, покосившимися домами, грязью, пылью, беспробудным пьянством.
Многое из всего этого видел Стеклов. И всякий раз, когда он смотрел на монастырь, вспоминал разные эпизода из далекого детства и юности, годы гражданской войны. Незаметно для себя мысли его возвращались к сегодняшним дням. Он тяжело вздохнул и сказал Галямову:
— Этот монастырь у меня вызывает двойственное чувство: с одной стороны, дорог как памятник прошлого, тесно связанный с моими предками, с другой — как заноза в сердце. — Майор досадливо махнул рукой: — Ну ее к лешему, эту занозу! И говорить о ней не хочется. Давайте-ка лучше обмозгуем, где людей расставим. Монастырь-то вон ведь какой...
К вечеру все уже были на местах. В вагончике остались Денисов и Измайлов. Рафкат Измайлов долго не мог привыкнуть к запаху краски, которая тут хранилась. Жаловался на головную боль. Но, в конце концов, появившееся невесть откуда нервное напряжение заставило забыть обо всем.
После того как стемнело и из-за туч выглянула луна, в вагончике стало прохладно. Измайлов прошептал: «Вот теперь благодать, вместе с жарой и запах улетучился». Он еще о чем-то шептал, но Денисов уже не слышал: до него донесся со стороны звонницы звук упавшего предмета. Оба смотрели в ту сторону. Луна, как назло, нырнула в тучу.
Сгорбленная черная фигура, словно тень, оторвалась от стены и бесшумно поплыла к скамейке. Измайлов сжал рукоятку пистолета. Денисов коснулся плеча Измайлова:
— Пошли.
Поочередно быстро вылезли из вагончика через люк, сделанный в полу.
Тем временем еле заметный силуэт уже находился у скамейки.
Денисов, пригнувшись, двинулся вдоль монастырской стены к звоннице. Он должен был опередить этот ночной призрак и задержать его.
Задача Измайлова была отрезать путь возможного ухода шпиона через Екатерининские ворота или к архиерейскому корпусу.
Выглянула луна, и ровный свет бесстрастно обнажил монастырские сооружения и двор. Черная фигура метнулась со скамейки к архиерейскому дому.
Денисов понял: его заметили. И он бросился за мужчиной, вытаскивая оружие.
— Стой! — крикнул он звонким голосом. — Стреляю!
Наперерез врагу рванулся Измайлов. В сложившейся ситуации шпиону деваться было некуда: бежать можно было лишь вправо, а там церковь да высокая монастырская стена.
Черная фигура в кепке с лицом, завязанным темным платком, метнулась к церкви Преображения.
Сухо треснул выстрел — это, не поворачиваясь, на звук выстрелил враг. Денисов, словно споткнулся, покатился по земле.
Измайлов дважды полыхнул в темноте из своего «ТТ», стараясь попасть в ноги противнику. Но тот добежал до церкви и юркнул в дверь.
Контрразведчик, ожидая выстрела, начал петлять. Но преследуемый не стрелял, и Измайлов благополучно добрался до входа. Как только открыл дверь — пуля цвикнула у самого уха.
Измайлов растянулся на каменном полу, больно ударившись коленками. Под внушительными сводами церкви торжествовала густая чернота. Лишь в маленькие зарешеченные церковные окошки скудно проникал лунный свет, расплывавшийся на полу чуть заметными желтыми пятнами, и что-либо различить было трудно. Когда он попытался ползти, грянул выстрел, гулко отдаваясь под каменными сводами. Пуля, выбив сноп искр, шлепнулась о кирпичную стену.
«Никуда ты теперь не уйдешь, — подумал Измайлов, лежа на полу. — Дверь-то одна».
Из дальнего конца зала вдруг послышался какой-то странный звук, очень сходный с тем, какой исходит при вращении мельничных жерновов.
«Что за чертовщина! — удивился Измайлов. — Уж не слуховые ли галлюцинации от напряжения? А, может, здесь есть еще какой-то выход, никому неизвестный?» При этой мысли он пополз по-пластунски в направлении звуков.
В голове снова заметалась мысль: «Чем же это он может издавать такие звуки? В помещении ничего нет».
Тут Измайлов вспомнил о фонарике. Поднял его над собой — яркий луч выхватил на противоположной стене потускневшие образы святых апостолов. И тут от неожиданности он замер: один из святых — самый крайний — медленно двигался!
Раздались выстрелы.
Лейтенант выключил фонарик и покатился по полу, — решил сменить позицию.
Измайлов сразу не мог толком понять происходящее. В памяти всплыли рассказы о таинственности монастыря, о появлении гроба на колокольне в ночное время, о привидениях на кладбище, о чудесах исчезновения атамана Мефодия и гибели красного разведчика в этом храме.
«Ерунда все это», — мысленно сказал себе Рафкат, скорее взбадривая себя, чем опровергая услышанное.
Измайлов был уже близок к разгадке увиденного, когда хлопнула сзади дверь. Он оглянулся, направив туда луч фонаря.
Это было его ошибкой: он невольно осветил себя и дал возможность противнику прицельно выстрелить.
Звук выстрела слился с пронзительной болью в теле. В помутившемся сознании пронеслась горькая мысль: «Неужели снова прошляпил? Неужели проиграл? — И, страх совсем улетучился, оставив место равнодушию. — Так глупо все получилось, а главное — бесполезно. Бесполезно, говоришь? — Измайлов встрепенулся. — Ну нет! Эту сволочь я должен достать. Должен». Он собрал все свои силы. Поднялся и, покачиваясь, сделал несколько шагов.
Вдруг в глаза ударил пучок света. Свет струился почему-то из-за стены, точнее, из невесть откуда образовавшегося проема в стене, на которой были изображены печальные лики двенадцати апостолов.
«Значит, один из апостолов скрывает вход в тайное убежище, — мелькнула в затуманенном сознании догадка. — Вот как исчезал атаман Мефодий!»
Измайлов не слышал голоса Денисова, который крикнул ему: «Ложись!» Он не стал прятаться — знал: тогда не хватит сил подняться и дойти до цели. А он очень хотел дойти. Предчувствуя, что в него будут стрелять, Рафкат поднял слабеющей рукой оружие и выстрелил в проем.
Грянул ответный выстрел — его толкнуло в грудь.
«Вот и все, — почему-то отчетливо пронеслось в сознании лейтенанта. — Убит. А как же мать?! Ведь она не переживет! Ой, мама! Прости меня. Я не подумал о тебе. Но я иначе не мог. Мама...»
Он дошел до стены и упал в зияющий проем. До гаснувшего сознания донесся женский визг: «Женщина?.. Откуда она здесь?.. Ах, это мама... Мама моя... Не плачь, родная...»
Измайлов уже не почувствовал, как упавшая сверху толстая решетка, похожая на большие вилы, пронзила его тело — он был мертв. Не слышал он и того, как где-то далеко под землей протяжно загудел колокол.
По небу плыли тучи, заволакивая и снова открывая луну. На некоторое время слабый лунный свет выхватывал из темноты деревья, кусты, мощные монастырские стены, которые сплошным кольцом окружали внутренние постройки. Сторожевые башни, словно былинные богатыри, накрепко подпирали каменные стены монастыря-крепости.
На возвышенности, чуть поодаль от монастырской стены, время от времени появлялись в лунном пятне могильные холмы и черные кресты. Судя по размерам этого старинного кладбища, можно было предположить, какое огромное множество божьих послушников обитало в монастыре за прошедшие века.
Жуков и Матыгулин залегли в кустарнике ольхи между стеной и кладбищем. Давно миновала полночь. От неподвижности потихоньку затекали руки и ноги. Ночная прохлада и сырость с запахом прелой листвы медленно пробирались внутрь.
Чтобы легче было переносить неудобства, Жуков думал о Галине. Перебирал в памяти все события, ее слова, улыбку и поцелуи на вокзале, когда она встречала его...
С монастырского двора донесся слабый звук выстрела. Оба переглянулись и замерли в ожидании. Хлесткие выстрелы разорвали ночную тишину. Матыгулин привстал:
— Может, надо там помочь?
Обеспокоенный Жуков отрицательно покачал головой:
— Наше место здесь. Смотри по сторонам.
Потом послышался приглушенный звук колокола. Оба когда-то слышали рассказ майора Стеклова о таинственном подземном колоколе, неожиданно оживавшем при гибели человека.
— Неужели это тот самый колокол? — испуганно проговорил Матыгулин. — Кто? Денисов или Измайлов?
— Да нет. Не должно, — растерянно произнес Жуков, понимая, что в монастыре происходят серьезные события. Но все-таки он не мог поверить, что колокол извещал о смерти кого-то из товарищей.
Они ловили малейшие звуки, глядя на высокие стены монастыря. Прислушивались ко всем ночным шорохам. Но все было тихо.
К двум часам ночи стало совсем зябко. Луна переместилась в правую часть неба. Крупные звезды проглядывали через промоины облаков. На душе у обоих было тревожно, мучила неизвестность в монастыре.
Жукову показалось, что один из могильных холмов вздрогнул. В первое мгновение подумал: «Уже мерещится». Он продолжал пристально всматриваться в темноту. Холмик, казалось, чуть покачивается, точнее, колебалась его тень. Александр тронул за плечо Матыгулина:
— Смотри!..
Матыгулин не успел толком вглядеться, как туча причудливой формы, напоминавшая гигантскую королевскую корону, накрыла луну. Очертания окружающих предметов расплылись в черноте ночи. Набежавший ветерок монотонно зашумел, на короткое время заглушив шорохи, и снова исчез.
— Кажется, что-то двигается там, — прошептал Тагир.
Оба предельно напрягли слух и зрение. Наконец лунный свет начал заливать местность. Черное пятно двигалось по направлению к ним, затем слилось с тенью толстой многовековой сосны и замерло.
— Выжидает, — шепнул Александр.
Когда вновь все потонуло в темноте, пятно поплыло снова. Но вот уже можно было различать среди ночных шорохов еле уловимые звуки шагов. Наконец черное пятно приняло очертания старушечьей фигуры.
«Батюшки светы! — разочаровался Матыгулин, опуская оружие. — Женщина!»
Сильно ссутулившаяся женщина, пригнувшись, прошла от них в нескольких шагах, свернула налево и по тропинке вдоль монастырской стены двинулась в сторону поселка.
— Ты здесь останешься, а я за ней, — сказал Александр, поднимаясь из кустов. — Смотри в оба. — И он растворился в темноте.
В поселке женщина остановилась у почтового ящика (Жуков не видел, сколько писем опустила она) и повернула обратно.
Прошло более получаса, когда Матыгулин вновь увидел ту же ссутулившуюся женщину. Поминутно оглядываясь, она торопливо прошла мимо. Лейтенанту показалось, что это еще не старая женщина.
«Странно, зачем она идет обратно на кладбище? — удивился он. — Ведь глухая ночь».
Вскоре, как из-под земли, появился Жуков. Он, пригнувшись, то и дело приседая, проследовал за ней, словно привязанный невидимыми нитями.
Матыгулин вопросительно смотрел на Жукова: «А что делать мне?» Но тот лишь махнул рукой что означало: «Оставайся на месте».
Предполагая, что женщина пойдет снова по той же тропинке, Жуков решил двигаться сбоку чуть позади нее. В центре кладбища та остановилась, огляделась по сторонам и присела, скрывшись за могильным холмиком. Александр подобрался поближе. Ему показалось, что один из крестов, каких было здесь великое множество, двигается, вернее, медленно поворачивается вокруг своей оси. Это было немного левее — через два могильных холмика от того места, где пряталась женщина.
«Что за наваждение? — терялся в догадках контрразведчик, приподнимаясь. Он осторожно двинулся туда, но, к его удивлению, там никого не оказалось. — Куда же она запропастилась?»
Подошел вплотную к таинственному кресту. Могильный холм венчала массивная мраморная плита, на которой было начертано: «Здесь покоится раб божий Онуфрий».
Огляделся. Никого. Вернулся к Матытулину и они вдвоем пошли осматривать то место, где исчезла женщина.
Обошли несколько похожих, покрытых мраморными плитами могил. Жуков подошел к могиле со знакомой надписью, уперся ногой о плиту и попробовал повернуть крест. Крест подался, и когда он повернул его на пол борота вокруг оси, то едва не упал, потеряв под собой опору: могильная плита ушла из-под ноги. Один конец плиты провалился, а другой, как у качелей, приподнялся. Пахнуло плесенью.
Матыгулин от удивления тихонько свистнул:
— Что за чертовщина?
— Сейчас посмотрим, — с деловым видом ответил Александр, вытаскивая из кармана фонарик.
Он посветил в образовавшуюся черную пустоту. Взору предстала глубокая, как колодец, выложенная тяжелым булыжником яма. Почти от самой поверхности земли вниз шли каменные ступеньки. Жуков спустился по ним и начал внимательно осматривать стены. Не было никаких признаков, что эта странная яма имела куда-то выход.
Пока Жуков находился внизу, Матыгулин вел наблюдение за прилегающей местностью.
Из ямы, из-под могильной плиты, просачивался свет, освещая черный крест. Матыгулин невольно подумал, что если б он увидел такую картину, эдак лет пятнадцать назад, мальчишкой, то сильно испугался бы.
Прошло изрядно времени, когда Жуков высунулся из ямы.
— Ну что? — подошел к нему Матыгулин. — Нашел?
— Нашел. Спускайся сюда.
Матыгулин спустился в яму и плитой прикрыл за собой вход. Александр нагнулся и вытащил булыжник из пола рядом со стеной. Запустил туда руку по локоть и поднял металлический штырь, служивший засовом, а другой рукой нажал на стену, она стала медленно отходить назад. Образовался проем величиной с пивную бочку.
Жуков направил туда электрический луч и, наклонившись, шагнул в проем.
— Осторожно! — прошептал Тагир. — Не торопись. Подожди, я пролезу.
Держа оружие наготове, они медленно двинулись. Небольшой коридор высотой с человеческий рост привел в просторное помещение с каменными сводами, где на невысоком кирпичном постаменте стояло три почерневших гроба.
На запыленном полу виднелись следы женской обуви, как установили, тридцать седьмого размера.
— Между прочим, на крыше дома, где живет Метелева, тоже обнаружены следы тридцать седьмого размера, — сказал Матыгулин, открывая крышку гроба. — Ого! — воскликнул он. — Посмотри-ка сюда!
В гробу с человеческими костями находилась рация с антенной. Александр вытащил ее и произнес:
— Улов неплохой. А вот женщину все-таки упустил.
— Придет, никуда не денется. Тут мы ее и возьмем.
— Так-то оно так, А вот каким образом она отсюда испарилась? — вслух размышлял Александр, осматривая стены помещения. — Тут, брат, надо сутки, не меньше, искать продолжение подземного хода.
В 1-35 ночи была перехвачена шифровка.
Штольцу.
«Купец» под наблюдением. Предполагаю, на него вышли через Розу. Жду указаний.
В 2-10 ночи полковнику Нурбанову по телефону сообщили о событиях, происшедших во дворе монастыря.
В 2-50 Жуков доложил Галямову об обнаружении тайного склепа и рации.
В 4-00 утра в Святовский поселок прибыл из Светловолжска Нурбанов, которому доложили подробно обо всех событиях ночи.
Он сразу же направился в церковь Преображения. Тело Измайлова вытащили из проема ранее прибывшие на подмогу Закиров и Вильданов; они дежурили недалеко от Екатерининских ворот.
Полковник Нурбанов подошел к накрытому шинелью Измайлову, присел на корточки, взял его холодную руку в ладони и молча смотрел на него.
— Прости всех нас, Рафкат... что мы не уберегли тебя... — проговорил он. — Мы клянемся всегда помнить о тебе, наш дорогой друг...
Когда санитарная машина увезла погибшего чекиста, Галямов горестно произнес:
— Вот ведь как бывает! Жили два друга Севчук и Измайлов и оба погибли в один год. Погибли в мирное время... Уму непостижимо...
Раненный в ногу Денисов был помещен пока в местную больницу. Он-то и рассказал полковнику об услышанном женском визге, когда Измайлов дошел до роковой черты — проема, и что из тайника никто не выходил. Куда исчез шпион, было загадкой.
Около пяти утра Нурбанов собрал всех свободных от дежурства сотрудников в поселковом отделении милиции.
Первым делом он распорядился о засаде в склепе. Жукова с Матыгулиным подменили, и сейчас они находились здесь. Жукову поручалось изъять корреспонденцию таинственной ночной странницы (санкция прокурора была только что получена). Матыгулин должен срочно раздобыть фотографию бухгалтера кирпичного завода Шарафетдиновой. Он поехал будить начальника отдела кадров.
Полковник отправил свою машину за Метелевой Марией Петровной.
Отдав все необходимые указания, Нурбанов заметил:
— В нашем распоряжении два часа. В семь народ отправится на работу. Некоторые — и того раньше. А из монастыря нельзя никого выпускать. Я уверен — шпион, убивший Измайлова, там.
В 5-25 из Светловолжска доставили расшифрованную радиограмму.
Нурбанов прочел ее вслух.
Мефодию.
Используйте перстень.
Воцарилась тишина. Каждый силился понять, что означает «используйте перстень». Начали высказывать свои соображения. Пришли к общему выводу: «перстень» — условная операция, которая предусматривает, по всей вероятности, срочное свертывание деятельности отдельного агента, составляющего звено между Шугаевым и резидентом, либо всей агентурной сети. Так или иначе, нужно было спешить, опередить противника.
Нурбанов посмотрел на часы:
— Сейчас 5-50, товарищи. Мы должны попытаться через тайный ход из церкви Преображения выйти на иностранного агента. Во всяком случае, подземный ход, а он, видимо, существует — прольет свет на возможные действия агента в сложившейся ситуации. — И обращаясь к Галямову: — Марс Ахметович, берите людей и действуйте.
Находившиеся в церкви сотрудники НКВД ощупывали буквально каждый сантиметр кирпичной стены в обнаруженном тайнике, но к приходу группы Галямова вход в подземелье еще не был найден.
Начали осмотр с механизма движения потайной двери, на которой был изображен один из двенадцати апостолов. Чтобы апостол пришел в движение и образовался проем в стене, — нужно было вытащить один из кирпичей в двух метрах от него, сунуть туда руку и нажать на рычаг. Дверь с изображением апостола под воздействием этого рычага начинала медленно двигаться, издавая звук, напоминавший скрежет мельничных жерновов. Тот, кто входил в эту потайную дверь, обязательно наступал на порог-ловушку. Под тяжестью тела порог приходил в движение и приводил в действие несложный механизм. В результате — с крюка слетала толстая просмоленная веревка, удерживавшая над дверью тяжелую чугунную решетку с острыми копьями внизу. Решетка падала и насквозь прошивала человека. Так раскрывший тайну расплачивался за нее жизнью.
Контрразведчики обнаружили, что другая веревка, привязанная к решетке, тянется в подземелье, к пятнадцатипудовому колоколу. Он и издавал тот страшный звук, извещавший о смерти человека.
Майор Стеклов, обследовавший всю эту механику, заметил:
— Колокол должен был извещать властителей монастыря о каждом, кто осмеливался посягнуть на его тайны.
Если бы кому-нибудь случайно и удалось миновать смерть и проникнуть в тайное убежище, тот оказался бы в каменном мешке без окон и дверей. Вот уже несколько часов чекисты бились в поисках выхода из этого тесного помещения.
Галямов заинтересовался большими чугунными подсвечниками, торчавшими из стены, на которых виднелись крохотные, почерневшие от пыли огарки свечей. Внимательно осмотрев их, майор обнаружил, что на одном подсвечнике пыли почти не было.
— Кто-нибудь трогал эту штуковину? — спросил Галямов, показывая на подсвечник. Оказалось, что никто из сотрудников не прикасался к нему.
Он потрогал массивный фигурный подсвечник, потом потянул его на себя — тот немного вылез из стены, словно головка наручных часов при переводе стрелок. Майор, немного подумав, принялся крутить его.
— Смотрите! — с удивлением воскликнул Закиров. — Стена начала двигаться.
Часть стены в виде неровной глыбы отступала вглубь. Все бросились к майору.
Между полом и стеной начал образовываться зазор. Когда щель оказалась такой, что в нее можно было протиснуться, туда посветили фонариком.
Закиров наклонился и хотел шагнуть в потайную дверь.
— Стой! — схватил его за руку Стеклов. — Рисковать нельзя. Надо сначала обследовать. А то, может, и здесь смерть караулит. На алтарь этой тайны и без того положены человеческие жизни. Слишком дорого она стоит. — Все молча слушали майора Стеклова. — Эх, жаль Измайлова! — горестно вздохнул он, наклоняясь к зияющему проему. — Лучше бы мне, старику...
Майор, внимательно осмотрев каменную лестницу, уходящую далеко вниз, медленно наступил на ее первую ступеньку, потом на вторую. Остановился и огляделся. Кругом свисала почерневшая паутина, пахло сыростью плесенью. На толстом слое пыли, бесцветным ковром лежавшей на лестнице, отчетливо были видны свежие следы.
Галямов послал сотрудника доложить обо всем полковнику Нурбанову.
Стеклов начал спускаться. За ним последовали Закиров, Галямов и Герасимов. Остановились внизу.
Закиров взглянул вверх:
— Ого! Вот это лестница! Метров пятнадцать будет.
— Не меньше, — подтвердил Стеклов, направляя луч фонаря в черный зев длинного коридора.
Подземный ход был выложен валунами и крупным булыжником. Высота коридора позволяла идти, почти не пригибаясь.
Дошли до поворота. Майор остановился, присел и что-то внимательно начал рассматривать под ногами.
Закиров посветил фонариком в конец коридора и оторопел: там кто-то стоял в черной мантии и шляпе. Выдернул из кармана пистолет и, не спуская глаз с человеческой фигуры, шагнул вперед, но тут же под ногами исчезла опора. Закиров каким-то чудом, уже падая, сумел повернуться на пол-оборота и уцепиться из последних сил за край каменного пола. Снизу донесся звук разбившегося фонарика.
На помощь бросились Герасимов и Галямов. Схватили за руки. Подоспел и Стеклов; втроем вытащили Закирова из ямы. С пола подняли его пистолет.
— Куда ж ты, мил человек, так помчался? — заметил Стеклов, посветив в яму. — Видишь, что тебя ждало?
Закиров глянул вниз и замер — прошиб холодный пот: дно каменной шестиметровой ямы было сплошь утыкано длинными, в человеческий рост, металлическими пиками. На дне виднелись кости скелета.
— Во гады! — не вытерпел Герасимов, глядя вниз. — И здесь ловушку устроили.
Крышка ямы тем временем снова стала на свое место. Она мало отличалась внешне от пола: толстые просмоленные доски, покрытые гравием и плоскими камнями.
— Вишь, — произнес Герасимов, — а камни-то с досок не падают.
— Налеплены на горячую смолу при обработке досок, — спокойно пояснил Стеклов.
— Ловко придумано, — сказал Галямов. — А чтобы отвлечь от ловушки внимание случайно попавшего в подземелье, установлено чучело в мантии и шляпе.
Стеклов, изучив устройство этой ловушки, чуть приподнял крышку, вытащил из стены замаскированный толстый брусок-фиксатор и опустил на нее крышку.
— Вот теперь можно идти, — сказал он. — Но нет гарантий, что такая бяка не встретится еще. Поэтому давайте-ка идти буквально ощупью.
Без приключений добрались до чучела.
— Это пугало отстало от моды, — пытался шутить Закиров, — не производит сильного впечатления. Лучше б его нарядить в черта или жандарма.
Шок у Закирова прошел. Он испытывал неприятное, гнетущее чувство и старался от него избавиться.
Подземный ход привел в тупик. Начали искать потайную дверь. Ее вскоре обнаружили при помощи зажженных спичек. Спички подносили к самой стене, и когда пламя потянуло в сторону, все начали ощупывать стену в этом месте. Секрет замаскированной двери разгадали, и Стеклов пролез в образовавшееся отверстие в стене. Его взору предстала длиннющая винтовая лестница. Штопор лестницы, казалось, ввинчивался в само поднебесье. Медленно поднялись по ней.
Стеклов тяжело дышал:
— Ну и ну! Куда это мы интересно вскарабкались? Уж не предбанник ли самого господа бога!
Лестница уперлась в потолок. Открыли люк, и все выбрались в небольшое помещение с кирпичными стенами без окон и дверей. В углу стоял гроб, рядом медный чан со смолой. Тут же, на полу, валялись длинные палки с намотанной на концах смолистой паклей.
— Да тут жгли факелы! — воскликнул Закиров. — Странно. Зачем это?
— Ба! — удивился Герасимов. — Тут какие-то лебедки.
К нему подошел майор Стеклов. Взялся за почерневшую железную рукоятку и начал ее со скрежетом крутить.
С шумом движущейся театральной сцены начал раздвигаться потолок. Пахнуло свежим воздухом. Образовался продолговатый четырехугольный проем. Точно огромный гриб, над чекистами навис медный колокол.
— Вот это да! — поразился невозмутимый Стеклов. — Это ж колокольня! Мы оказались на главной звоннице монастыря!
Герасимов хотел подняться наверх — его удержал Галямов:
— Могут увидеть из архиерейского дома. Не нужно раньше времени раскрывать наши карты.
Закиров вспомнил рассказ Стеклова об истории своего деда-пономаря.
— Товарищ майор, а старик, видно, правду рассказал вам о колокольне.
— Да, выходит. Но я тогда рассказал не все легенды. Судя до одной из них, в прошлые века на звоннице ночью частенько появлялся таинственным образом гроб, освещаемый неведомым огнем. Издали казалось — гроб парит в воздухе. И появлялся он накануне чьей-то смерти в Святовском поселке. В общем, был печальным предвестником. В поселке обитали темные элементы, связанные с церковниками. Они-то и убивали неугодных монастырскому начальству людей. Нетрудно представить, какой страх вселяло жителям поселка появление летающего гроба. А чтобы привлечь внимание к появлению гроба, в полночь раздавался колокольный звон.
Майор перевернул легкий, сколоченный из очень тонких досок гроб, и все увидели отверстие размером с кулак, которое чернело посредине гроба. Он поднял рядом лежавшую жердь, сунул ее в отверстие и поднял гроб.
— Вот таким образом и появлялся на колокольне этот ящик, а снизу освещали факелами. Для этого представления достаточно двух действующих лиц.
— А каким образом неизвестное лицо проникали внутрь звонницы? — спросил Герасимов. — Вчера ночью там видели свет в окошке.
Стеклов поставил все на место, стряхнул с брюк пыль и решительно направился к люку.
— Это сейчас нетрудно будет установить. Думаю, туда надо искать потайной ход с лестницы.
Он оказался прав: небольшая, почти незаметная дверь располагалась в самом углу, куда вплотную подходила лестница. Когда через нее проникли в помещение звонницы и спустились вниз по широкой кирпичной лестнице, увидели следы ночных похождений неизвестной личности: замок с перепиленной дужкой.
Закирову показалось, что уже много часов идут они по тайному ходу. Взглянул на часы и удивился: прошло чуть больше получаса.
— Неужели из церкви Преображения враг вернулся сюда и уже здесь исчез? — вслух подумал Закиров.
Майор Стеклов отверг эту мысль:
— Двор монастыря все время был под наблюдением. Это одно. А другое — обследованный нами подземный ход здесь не единственный. Подтверждение тому — кладбищенский склеп, обнаруженный ребятами. А он уж точно соединен с подземным ходом. Ведь женщина растворилась именно в этом месте.
Галямов поддержал мнение Стеклова и сделал для многих неожиданный вывод:
— Женщина, которую ночью засекли на кладбище, и тот, кто появлялся около часа ночи у тайника, — одно и то же лицо. Сами подумайте: в церкви Преображения при перестрелке обнаруживается присутствие женщины. Потом она где-то около двух ночи объявляется на кладбище. Идет в поселок, чтобы по почте предупредить кого-то о провале связника.
Когда он доложил о своих догадках полковнику Нурбанову, тот сразу же одобрил их и подал Галямову исписанный карандашом тетрадный листок.
Пробежав его глазами, майор выразил удовлетворение:
— Михаил Иванович, оказывается, мы одновременно пришли к одинаковому выводу.
Нурбанов улыбнулся:
— Когда люди думают одинаково, легче работать.
Где-то в восьмом часу прибыла Метелева. Нурбанов, подавляя волнение, предъявил ей несколько фотографий, среди которых была и фотокарточка работницы кирпичного завода Шарафетдиновой.
— Мария Петровна, к вам большая просьба внимательно посмотреть на эти лица. Нет ли среди них знакомых?..
Когда Метелева взглянула на фотографию Шарафетдиновой, она напряглась, поднесла изображение ближе к глазам.
— Кажется, где-то видела эту женщину. А вот где, не помню.
Нурбанов внутренне ликовал. Его догадка подтвердилась! Полковника не смущало, что Метелева не назвала имени этой женщины и не вспомнила, где ее видела.
— Петр Прохорович, — обратился он к Стеклову, — срочно задержите Шарафетдинову. Возьми несколько человек. А мы скоро будем.
Бухгалтер Шарафетдинова начинала работу в восемь утра — выходила из дома за полчаса. Ждали ее у ворот монастыря. Но ее не было. Около восьми Стеклов и его помощники направились к ней на квартиру.
Оцепили дом. На втором этаже, напротив квартиры номер «5», остановились.
— Звоните соседке — два звонка, — шепнул Стеклов.
Закиров, глядя на дверь, подумал: «Вот где пригодилась бы помощь Космача».
Закиров уже протянул было руку, чтобы позвонить, но в это время кто-то начал внутри отпирать дверь.
Стеклов махнул рукой: «Расходись». У дверей остался он один.
Дверь открылась. На пороге появилась старуха с ведром.
— Я из пожарного надзора, — представился майор. — Велено посмотреть печные трубы и электропроводку.
Старуха растерянно отступила в сторону.
— А соседка-то дома?
— Да, кажись, здеся. Сказывала — захворала.
Стеклов достал из папки бумажку и сказал:
— Передайте соседке это извещение. А я пока посмотрю печку.
Старуха поставила ведро и, шаркая ногами, пошла к соседской двери.
Стеклов подал знак рукой: «Сюда».
Дверь комнаты Шарафетдиновой оказалась запертой.
Розова постучала:
— Наиля Габдуловна! Бомашку пожарник ужо оставил. Прочла б...
— А где пожарник-то? — донесся голос из-за двери.
— Тута. Печку смотрит.
— Потом возьму, — ответила Шарафетдинова. — Я сплю.
Старуха увидела мужчин, растерянно заморгала. Подошел Стеклов и шепнул ей на ухо:
— Это помощники мои. Вы не беспокойтесь.
Та кивнула, взяла ведро с мусором и вышла. Стеклов посмотрел в замочную скважину. Перед ним предстала странная картина: на стуле стояла женщина и крутила тяжелую почерневшую люстру.
«Зачем она это делает?» — удивился майор.
— Бегом за ломом! — шепнул он лейтенанту Вильданову.
Тот исчез за дверью.
Шарафетдинова продолжала медленно поворачивать люстру вокруг оси. Беспокойно посмотрела на дверь. Прислушалась.
Запыхавшись, с ломом влетел Раис Вильданов.
Стеклов постучал.
Женщина не ответила, а заспешила к окну.
— Открывайте, НКВД! — крикнул майор.
Молчание.
— Скорее лом! — почуял недоброе Стеклов.
Вильданов сунул лом между косяком и дверью — начал отжимать дверь. В образовавшуюся щель майор увидел, как Шарафетдинова забралась на подоконник.
«Неужели хочет выпрыгнуть из окна?» — мелькнула у Стеклова мысль.
Вильданов и Герасимов дружно навалились на дверь — посыпалась многочисленные замки. Открыть дверь полностью помешала толстая колодезная цепь.
На глазах у контрразведчиков женщина, стоявшая на широченном метровом подоконнике, юркнула в черный проем, образовавшийся в боковой стене окна. Вход за ней тотчас закрылся.
— Срывайте цепь! — крикнул майор.
Рванули — цепь слетела. Бросились к окну. Попытались вскрыть потайной ход, но дверь не поддалась, не помог и лом.
— Она же уйдет! — растерялся Герасимов.
Стеклов огляделся, быстро отдал распоряжение:
— Герасимов остается здесь. Остальные — за мной.
В дверях столкнулись с Галямовым:
— Что случилось?
— Шарафетдинова скрылась. Воспользовалась тайным ходом.
— Когда?!
— Только что.
— Что намерены предпринять? — быстро спросил Галямов.
— Окружить монастырь.
— Вот что, — решительно начал Галямов, — двоих пошлите блокировать подземный ход церкви Преображения. Одного — в главную звонницу. Двор держать под неусыпным наблюдением. Всем остальным — блокировать монастырь снаружи: особое внимание кладбищу и поверхности воды.
— Какой поверхности? — не понял Стеклов.
— Не исключено, что один из подземных ходов выходит прямо в воду. Бегом по местам! — скомандовал Галямов.
Узнав, что Шарафетдинова бежала через тайный ход, Нурбанов решил привлечь для ее задержания местных работников милиции. Их ознакомили с фотокарточкой преступницы. Полковник понимал: подземный ход, который пока не обнаружен чекистами, мог тянуться от монастыря на несколько сот метров. В этом радиусе он и ожидал появления исчезнувшей преступницы. Но полковник сомневался, что она вынырнет на поверхность днем, а не ночью.
Потом он начал размышлять о перехваченных письмах, брошенных в почтовый ящик ночью. На них не было обнаружено никаких отпечатков пальцев. По этой корреспонденции и начали работать.
Одно письмо было направлено на имя некоего Рассохина Никиты Лукича, проживающего по Сенной, 20. А другое — до востребования Колеганову Серафиму Трифоновичу.
В 8-05 полковнику Нурбанову сообщили, что некто Григорин, недавно поселившийся в архиерейском корпусе, вернулся домой под утро. Установили: приехал из Светловолжска.
В 8-30 полковнику Нурбанову стало известно, что Стеклов и Герасимов вскрыли потайную дверь, которое воспользовалась шпионка, покрутив вокруг оси, как это делала хозяйка квартиры, тяжелую чугунную люстру. Сначала тайный ход шел посредине стены на уровне подоконника, затем лесенкой сбегал далеко вниз. Узкий, как гроб, ход заканчивался глубоко под землей обширной комнатой. И там контрразведчики застряли: дальше хода не было. Вернее, не нашли.
В 10-00 прибыл лейтенант Зарипов, доложил:
— В подземном ходе, который идет к главной звоннице, неожиданно появилась человеческая фигура. Различить — мужчина или женщина — не удалось. Неизвестный проник в подземелье из потайного, пока что не рассекреченного хода. Обнаружив засаду, враг сделал несколько выстрелов и исчез.
В 12-15 Жуков сообщил из Светловолжска: «Рассохин — семидесятипятилетний старик, активный участник гражданской войны. Живет бобылем. Приятель его, сосед Фирсов Семен Абрамович, с которым часто видится, — пенсионер».
В 12-50 доложили, что связник Шугаев звонил Рассохину. Этот разговор можно подразделить на две части, то есть он как бы адресован двум лицам. Первая часть содержания разговора ничего не значила, а вторая — после слов «так сказать», — изобиловала цифрами.
В 13-05 звонок Жукова: «Колеганов, на имя которого отправлено письмо до востребования, среди жителей Светловолжска не значится. Взял под наблюдение Фирсова».
В 18-40 сообщение Жукова: «Фирсов на главпочтамте получил корреспонденцию на имя Колеганова».
Взвесив все «за» и «против», Нурбанов отдал приказ: немедленно задержать Фирсова. Содержание писем, посланных шпионкой, внушало опасение: они предупреждали условным текстом о провале связника Шугаева. А раз Шугаев выходит, правда, не прямо, на Фирсова, он мог скрыться.
В 18-55 полковник Нурбанов вместе со Стекловым выехали в Светловолжск, поручив проведение операции в монастыре майору Галямову.
В 19-45 Нурбанов доложил наркому Рахматуллину обстановку. Тот одобрил решение Нурбанова арестовать Фирсова. Предложил задержать и остальных — Шугаева и Зеленскую.
В 20-20 задержали Фирсова. Оказал отчаянное сопротивление: ранил сотрудника НКВД. При обыске его квартиры нашли оружие и крупные суммы денег. Под плинтусом обнаружили провод, который был тайком подсоединен к телефону соседа — Рассохина, о чем тот не подозревал. Стало ясно: разговаривая с хозяином телефона, Шугаев передавал условными цифрами короткие донесения Фирсову.
Около 20 часов арестовали Шугаева и Зеленскую.
Кличка Шугаева — Купец. До революции был купцом второй гильдии. Присвоил документы убитого. Это стало известно кайзеровской разведке, которая шантажом заставила его работать на немцев. По указанию разведцентра, как пояснил Купец, был подчинен Мефодию в 1939 году. Шугаев видел Мефодия всего три раза и только ночью; лица его не разглядел. Для связи пользовались тайниками — почтовыми ящиками, которые были под условными номерами. С Рассохиным познакомился по указанию Мефодия «на шахматной ниве», по выражению Купца, для того, чтобы названивать ему по телефону. Этим телефоном Шугаев пользовался крайне редко. Чаще звонил ему сам шеф. Точного адреса проживания Мефодия Шугаев не знал. При аресте у Шугаева отобрали трость с секретом: при сжатии рукоятки из трости выпадал миниатюрный водонепроницаемый контейнер землистого цвета с микропленкой. В условленном месте эта информация оставлялась совершенно незаметно для постороннего глаза. А чтобы отвлечь внимание в случае слежки, Шугаев открыто выбрасывал или прятал ненужные предметы. Так поступил он и в монастыре: спрятал под доски остатки пищи.
На допросе Зеленская призналась, что все началось в январские дни сорокового года с одной из попоек, устроенной в ресторане. Зеленскую пригласил с соседнего столика импозантно одетый мужчина лет пятидесяти. Тогда она была одна: муж поехал подработать в райцентр. После ресторана он проводил ее до дома. Напросился на чай, подарил золотой перстень с драгоценным камнем. Потом остался ночевать. Альфред, новый поклонник, сорил деньгами, не скупился на подарки. Сначала она, ничего не подозревая, охотно рассказывала ему о производственных делах, а потом он предложил добывать секретную информацию за большие деньги. Зеленская поначалу, испугавшись, отказалась. Но деваться было некуда — она вконец запуталась в расставленных сетях и, в конце концов, согласилась. Слепок ключа от сейфа сборочного цеха она сняла, пользуясь ротозейством Федорука, ее давнишнего воздыхателя. Черпала информацию и от конструктора Чревова, разобиженного на весь белый свет. Тот, не задумываясь, в слепой ярости рассказывал ей обо всем, лишь бы навредить, как он думал, своим недругам. Чревов был убежден, что все эти сведения о новых важных разработках, в которых он участвовал, идут «наверх», к начальнику. А там должны были оценить его способности и выполняемую при этом роль. Вот он и старался...
Что касается Альфреда, он вскоре исчез, передав Зеленскую в подчинение Шугаеву. Как выяснилось позже, Альфред был убит при попытке перехода государственной границы.
В 21-00 доставили на допрос Фирсова. Когда майор Стеклов увидел его, не поверил своим глазам: перед ним стоял Варев. «Ай да Жуков! — пронеслось у него в голове. — Какого матерого кровожадного зверя поймал!» Он не мог сдержать своих эмоций:
— Вот это встреча! — Стеклов встал со стула. — Никак сам Вячеслав Мефодьевич к нам пожаловал! Какая птица попалась!
Тот холодно парировал:
— Вы ошибаетесь, гражданин следователь. Впервые слышу эту фамилию. Я — Фирсов.
— Ну, конечно-конечно, Варев. Было б странно, если бы признались, кто вы такой. Но ничего, не расстраивайтесь: мы освежим вашу память.
Молча смотревший на эту встречу Нурбанов спокойно спросил:
— Ваша кличка как агента?
— Какого агента?! Я вор! Вор в законе. Чего вы меня сюда приволокли! Со мной должна иметь дело уголовка.
— Агента по кличке Мефодий знаете? — снова задал вопрос полковник.
Шпион, не задумываясь, ответил:
— Понятия не имею.
— Эту кличку вам дали, учитывая ваше отчество, или в память об атамане бандитской шайки, действовавшей когда-то в этих краях?
— Не понимаю, о чем идет речь.
— Речь идет о том, — невозмутимо продолжал Нурбанов, — что вы представились Купцу, то есть Шугаеву, как Мефодий. — Полковник подошел к Вареву. — Вы проиграли, Вячеслав Мефодьевич. И надо иметь мужество признать это. Если вы тогда, в лесу под Святовском, сумели скрыться, оставив на память корзинку с еловыми шишками — мы признаем свой промах.
Варев изменился в лице, устало опустился на стул.
— Я Шугаеву представился по отчеству — Мефодьевич, а не Мефодием. Это, видимо, ему от страха послышалось.
Полковник подал ему листок бумаги.
— Вот заключение экспертизы. Отпечатки пальцев, обнаруженные на рации, которую вы спрятали в лесу, идентичны вашим.
Кинув короткий взгляд на документ, Варев сказал:
— Моя фамилия Фирсов. Клички не имею. Да, я радист. Но не больше. Никого не убивал, ничего не взрывал, никакой секретной информации не воровал. Я лишь исполнитель.
— В таком случае вы — Тринадцатый...
Варев вздрогнул.
— Несчастливую цифру вы себе подобрали.
Полковник положил перед ним одну из расшифрованных радиограмм.
— Видите, здесь упоминается Тринадцатый. А центральная фигура — Мефодий. Так кто же вы, Варев, в действительности — Мефодий или Тринадцатый?
— Я же вам сказал, что не имею клички. Меня в это дело втянули три месяца назад. А остальное вам и так известно. К тому же, можно сказать, я анкету заполнил. Читайте. Там изложил все, как на духу.
Полковник спросил агента: знает ли тот Фролова по кличке Космач.
Варев пожал плечами:
— Не слыхивал.
Доставили Фролова. Космач заявил, что с этим человеком он в конце июня проник в квартиру конструктора Ахматова и там вскрыл по его указанию сейф. Потом этот мужчина фотографировал чертежи.
— А вы говорите: секретную информацию не воровали, — произнес Нурбанов, внимательно глядя на шпиона.
Варев молчал.
Допрос Варева ничего нового не дал. Осталось неясным, кем на самом деле был Варев — резидентом или радистом-контролером.
Майор Стеклов решительно заявил, что Варев — резидент этой агентурной сети.
Тоскливый шум ветра на кладбище застревал в низкорослых кустарниках. Старший лейтенант Закиров, находясь недалеко от тайного склепа, чутко прислушивался ко всем шорохам. Он видел, как накренилась плита и над могильным холмиком появилась голова Вильданова, который махнул ему рукой. Закиров подошел к нему.
— Ты давай туда, а я здесь побуду, — зашептал он. — Майор велел.
Закиров спустился вниз, на ощупь по стенке коридора добрался до подземной комнаты.
Кто-то дотронулся до его плеча.
— Вы тут оставайтесь за старшего, — зашептал Галямов, — а я узнаю, что творится в монастыре.
Майор ушел.
В подземелье царили кромешная темнота и тишина. Казалось, в комнате пусто. Разговаривать и курить запрещалось. Закиров посмотрел на свои часы: фосфорический циферблат высвечивал 23-00.
Прошло не менее часа, когда Галямов вернулся и тихо сказал:
— Там все по-прежнему. Ход в подземелье из бывшей опочивальни настоятеля монастыря пока не нашли. Так что надо ждать эту особу здесь.
Закиров был почему-то уверен, что враг появится из какой-нибудь потайной двери в стене. А вот с какой стороны — не знал.
Вдруг ему показалось: кто-то еле слышно шагает. «Проявляют ребятки нетерпение», — подумал он.
Шаги смолкли. Минут пять царила звенящая тишина.
Теперь отчетливо донесся шорох откуда-то снизу, из-под земли. Внутри возвышения, где стояли гробы, что-то заскрипело, словно открывалась дверца допотопного шкафа. Потом будто выдвинулся ящик стола.
Закиров, ступая на носки, приблизился к подозрительному месту и присел на корточки.
Все стихло. Минуту или две все сидели, затаив дыхание.
Неожиданно крышка среднего гроба чуть приподнялась, и оттуда, в образовавшуюся узкую щель, пробился свет электрического фонарика.
«Так вот где замаскирован тайный ход!» — пронеслось в голове у Закирова.
Тем временем крышка гроба и находящийся там скелет начали медленно подниматься; свет разливался по склепу, прогоняя темноту.
Закиров увидел руку, поднимавшую скелет и крышку гроба. Показалась голова.
«Сейчас разглядит засаду, — подумал он. — Нырнет обратно и поминай как звали! Надо немедленно брать».
Контрразведчик резко, как пружина, прыгнул к гробу и в мгновение ока схватил за руку таинственного пришельца. Рука инстинктивно рванулась вниз. Крышка гроба со скелетом уперлись в плечо чекиста. Подлетел Матыгулин, схватил неизвестного за подбородок. Подоспели Галямов и Зарипов.
Майор откинул, чтобы не мешала, крышку гроба со скелетом; Зарипов подхватил ночного странника под руку. Незнакомец остервенело вырывался. Вчетвером, изо всех сил напрягаясь, контрразведчики начали медленно вытягивать из щели шпиона, точно глубоко забитый большой ржавый гвоздь. И когда это извивающееся тело вытащили, подземелье огласилось диким, полным отчаяния и ужаса женским воплем:
— А-а-а!
Галямов, глядя на женщину в мужской одежде, мрачно спросил:
— Оружие есть?
Шпионка молчала.
— Что у вас в кармане брюк? — И, не ожидая ответа, Галямов кивнул Матыгулину: — Проверьте.
Лейтенант вытащил из ее кармана маленький, с ладонь, бельгийский браунинг.
— Гадина! — задыхаясь от ярости, проговорил он. — Это она, сволочь, угробила Измайлова и ранила Денисова. Найденные гильзы — от браунинга этого калибра.
— Ничего, лейтенант. Она получит свое. А сейчас осторожненько спуститесь туда, вниз, и осмотритесь повнимательнее. — Майор посветил в щель, откуда появилась шпионка. — Тут каменная лестница, но дальше нее — ни шагу! Ясно?
Матыгулин быстро спустился в подземный ход. Но тут же показалась его голова:
— Лестница как будто к самому шайтану!
— Дальше не ходить! — повторил приказ Галямов. — Нарветесь на ловушку — голову потеряете!
— Товарищ майор, тут какая-то сумка.
Галямов принял тяжелый дорожный баул. Раскрыл его — в пучке света тускло блеснули золотые червонцы с изображением Николая Второго. Он что-то поискал там и взглянул на задержанную.
— Где перстень?
Та пожала плечами и отвела взгляд.
Снова из щели высунулся лейтенант:
— Вот еще что нашел! — подал Галямову массивный золотой перстень с огромным бриллиантом. — Валялся прямо на лестнице.
— Так и знал, что успела выбросить, — проронил майор, внимательно рассматривая находку. — Думаю, эта вещица поможет нам кое-что понять.
Женщина побледнела, как мел, и закрыла лицо руками.
— Товарищ майор, — взмолился Матыгулин, — разрешите обследовать хоть начало подземного хода. Там длиннющий коридор на большой глубине с какими-то боковыми дверями...
— Это потом, лейтенант. Обследуем в ближайшее время. А сейчас — в Светловолжск.
Уже наверху Галямов приказал Вильданову оставаться на месте.
В Светловолжск прибыли в два ночи. Полковник Нурбанов ждал их в своем кабинете.
Шпионка отвечать отказалась. Решили допрос отложить до утра. Обследовали содержимое изъятой сумки: там были иностранная валюта и золото.
Особое внимание присутствовавших привлек перстень. Нурбанов разглядывал его через большую лупу. Под огромным бриллиантом огненно горел крест. Вскоре он нашел к нему ключ — снял бриллиант и под ним на золотой пластинке обнаружил цифры и миниатюрные рисунки, располагавшиеся вокруг ярко-красного инкрустированного эмалью креста.
— Тонко сработано! — наконец произнес полковник. — Трудился ювелир высочайшего класса. Схема подземных ходов в монастыре, судя по этому перстню, выполнена в виде креста. — Он снова взял лупу. — Вот здесь изображены окно и люстра. То есть обозначен тайный ход из покоев владыки монастыря. И тут же значится цифра «66» на ступеньке лестницы. Вот где, оказывается, надо было искать ход — на шестьдесят шестой ступеньке. А Герасимов, говорите, искал его в стенах подземной комнаты?..
На золотой пластинке значился и тайный склеп на кладбище.
Нурбанов передал перстень Галямову и сказал:
— А за поверхностью реки мы присматривали не напрасно: один из тайных выходов — прямо в Волгу. Под каменной лестницей, спускающейся от монастыря к реке...
— Кстати, ловушки здесь обозначены черепами — их наберется с чертову дюжину! — произнес Галямов. — И множество цифр...
— Их надо будет расшифровать на месте, — сказал Нурбанов. — Большинство этих цифр указывает на местонахождение замаскированных дверей и тайных комнат, находящихся глубоко под землей. Тут целый подземный замок с изолированными для непосвященных коридорами. Одним словом, этот перстень — ключ к подземельям Волжского монастыря, к его тайнам.
— Не случайно о загадочности перстня говорил и атаман Мефодий, — напомнил Стеклов. — Надо полагать, и сокровища отца Викентия где-то упрятаны в подземных тайниках. Часть золота прихватила с собой эта особа...
Утром возобновили допрос шпионки.
Нурбанов поинтересовался ее фамилией. Задержанная назвалась Шарафетдиновой — бухгалтером кирпичного завода.
Устроили ей очную ставку с Метелевой. Когда Метелева увидела Шарафетдинову, она поразилась:
— Господи, святая богородица!.. — Мария Петровна опустилась на стул. — Да никак... квартирант мой ожил... Как же это?..
— Это провокация! — вскочила с места шпионка. — Я ее и в глаза никогда не видела. Я женщина, а не мужчина.
Метелева, ничего не понимая, смотрела на происходящее.
— Да неужто это не Анатолий Сергеевич Постнов? — растерялась она. — А ведь так похожи...
Нурбанов попросил ее назвать особые приметы бывшего квартиранта. Метелева вспомнила о существовании родимого пятна на левой руке.
Женщина махнула рукой:
— Уведите старуху. Я расскажу...
Она призналась, что жила на квартире у Метелевой под именем Постнова, снабженца из Магнитогорска, но пыталась отрицать свою шпионскую деятельность. Выдавала себя за воровку, которой случайно достался перстень. Стреляла из браунинга в целях самообороны. Убивать никого не хотела. Это случайно...
Спокойно слушавший этот рассказ Нурбанов неожиданно прервал ее:
— Хватит врать, Волковская...
Она замерла, не в силах произнести ни слова. Лицо покрылось желтоватыми пятнами, как у мертвеца.
Полковник будничным голосом тихо спросил:
— Наталья Викентьевна, где был убит ваш брат, атаман Мефодий?
— В Астрахани, — не задумываясь, ответила та.
— Значит, это вы бывали у него на конспиративной квартире?
Волковская отрешенно кивнула головой.
— Поручика Шергина знали?
Шпионка вдруг вся подобралась, глаза ожили:
— Так вот кому мой брат обязан своим провалом. Мразь! Я так и чувствовала... Тогда вы все знаете, — упавшим голосом произнесла она. — Это немыслимо: Шергина нашли! — Она обхватила голову руками. — Единственный человек, кто знал...
Волковская рассказала, что перстень перешел ей от брата накануне его гибели. До революции она была актрисой Императорского Казанского театра. Отсюда и искусство перевоплощения.
— Кличку Мефодий вы в память брата взяли? — спросил Нурбанов.
Шпионка дернулась всем телом и отрицательно закачала головой.
— Стало быть, вы — Тринадцатая, и в склепе ваша рация?
— Да. Я радистка.
— Тогда поясните, что означает в радиограмме: «Используйте перстень».
— Это команда радисту свертывать свою деятельность. Иначе говоря: исчезнуть.
— Как и кому вы передавали расшифрованные донесения? Кто вам их приносил?
Волковская немного подумала и начала:
— Я получала сведения через тайник, находящийся под лавкой во дворе монастыря. А зашифрованные радиограммы оставляла в тайнике на кладбище, недалеко от склепа.
Она подробно рассказала о местонахождении его.
— А если срочное донесение для резидента, то есть для Мефодия? — Полковник встал и снял трубку телефона. — Ведь бывают в разведке срочные приказы резиденту из центра.
Все ждали, что скажет Волковская.
Она мучительно думала: дошло ли ее предупреждение об опасности до Варева? Сумел ли он скрыться?
Тем временем Нурбанов распорядился по телефону привести к нему арестованного из камеры № 6.
— Ну, так как? — повторил свой вопрос полковник, усаживаясь на стул.
— Я звонила Рассохину в Светловолжск...
— Значит, он и есть резидент?
Волковская кивнула головой.
Нурбанов понял ее ход. Если Варев не получил сигнала, то он поймет, что к чему, пока контрразведка будет заниматься его соседом. Волковская не теряла надежды, что Варев еще не раскрыт. А если он скроется, значит, можно будет о многом умолчать, иначе преподнести события и факты и все свалить на Варева.
— Куда ваш отец девал золото? — спросил Стеклов.
Волковская заявила, что он не был богатым человеком. И ни о каком золоте она ничего не знает. Что касается золотых монет найденных при ней, — это все, что досталось от отца.
Дверь открылась — на пороге появился Варев. И снова Волковская окаменела, как при очной ставке с Метелевой.
— Нервы сдают, Наталья Викентьевна, — произнес Галямов. — Очень вредную профессию избрали.
Поняв, что дело проиграно, Варев сразу же заявил:
— Шарафетдинова — она же Постнов, резидент по кличке Мефодий. Я был подчинен ей в тридцать девятом году.
— Клевета! — вскричала Волковская. — Это я ему была подчинена! Это он резидент! Кличку ему дали исходя из его отчества. Варев — матерый шпион и убийца.
Оба агента топили друг друга, стараясь во что бы то ни стало спастись.
Варев заявил, что по ее приказу ездил в Москву и встречался с агентом в метро Маяковская под куполом, где изображены три парашюта.
Волковская кричала, что это она ездила в Москву и встречалась с человеком, который держал в руках книгу Дашковой. Он передал ей рацию.
«Значит, 3 — М, как значилось в одной из шифровок, — это Москва, метро Маяковская, — подумал Нурбанов. — Ну что ж, примем по этим сведениям необходимые меры. Задержим и того агента, передавшего рацию».
Стеклов непонимающе смотрел на препирательства агентов.
Нурбанов нажал кнопку — вошел дежурный офицер.
— Тринадцатого увести.
Варев и Волковская встали.
— А вы, резидент, останьтесь, — обратился Нурбанов к женщине.
— Это ошибка! Не я Мефодий. Это же мужское имя. Как вы этого не поймете?!
Когда Варева увели, Нурбанов сказал:
— Мне было не совсем ясно до вчерашнего вечера, гражданка Волковская. Дело в том, что резидент обязательно должен был находиться в монастыре. Судите сами. О том, что за агентом Шугаевым ведется наблюдение, стало известно вам позавчера ночью, то есть после того, как вы нарвались на засаду во дворе монастыря. И буквально через час с небольшим, точнее — в 1-20 ночи, в центр полетела шифровка о том, что Купец провален. За час-полтора вы не смогли бы связаться с резидентом, если бы он находился вне монастыря. Ведь нужно было еще составить шифровку, добраться до рации, развернуть ее на кладбище и передать. Для этого нужно около одного часа.
Полковник встал и начал медленно ходить.
— Шифровка подписана Мефодием. Вы прекрасно знаете, что в разведке радист не может подписываться за резидента. А раз так — резидентом могли быть вы или некто Григорин. Но Григорина в эту ночь в монастыре не было. Он оказался спекулянтом средней руки. К тому же ваши письма, отправленные ночью из поселка, тоже подтверждают эту мысль. Вот так-то!
Женщина вскочила и забилась в истерике:
— Я ненавижу всех вас, гадов! Вас надо давить! Слышите, давить! Я жалею об одном — мало убивала вас! — Волковская дико захохотала. — А золото вам не найти! Тайну эту я унесу в могилу, но вам не скажу!
Ее увели.
Полковник Нурбанов устало взглянул на сотрудников и сказал:
— Ну вот, можно считать, что операция завершена. Тайны Волжского монастыря больше не существует. За нее мы заплатили самым дорогим — жизнью наших товарищей Измайлова и Севчука. Но это не напрасные жертвы. Погибшие помогли раскрыть зло, которое мешало жить нашему народу. А за это стоит отдать жизнь.
— Товарищ полковник, — обратился Матыгулин, — а что же сокровища отца Викентия?
— Вот завтра начнем обследовать подземелья монастыря.
Но на этот раз полковник Нурбанов ошибся. Огромные богатства настоятеля Волжского монастыря отца Викентия не были найдены ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Все условные обозначения, обнаруженные в перстне на золотой пластинке, чекисты расшифровали. Но ни в одном коридоре, ни в одном помещении, ни в ямах-ловушках, зловеще ощетинившихся металлическими пиками, не нашли ни одной золотой монеты. Не нашли даже то место, где ранее хранилось золото, которое изъято у Волковской. Это сразу же натолкнуло чекистов на мысль: в Волжском монастыре имеется загадочное, хранилище, которое неизвестно никому, кроме, конечно же, арестованного резидента. Но она молчала, точно закаменела. В конце концов, чекисты пришли к выводу: Волжский монастырь, подобно Киево-Печерской лавре, имеет двойную систему подземных ходов и сооружений, но засекреченную. И они пока что раскрыли только одну из них.
1978-1979
В Казани живет писатель, которого я про себя называю «казанским Дэном Брауном». Он, как и его американский коллега, перед тем как сесть за новую книгу, долгое время проводит в библиотеках и исследует исторические места. Лишь потом, основываясь на реальных фактах создает приключенческий роман.
Одна из книг — «Тайна стоит жизни» — в свое время взбудоражила весь Советский Союз. Еще бы — речь в ней шла о тайных подземных ходах монастыря на Волге. Сегодня мы предлагаем вам туристический маршрут, который 40 лет назад был засекречен… КГБ!
— Сейчас мало кто знает, что в советское время все книги проходили проверку в Комитете Государственной безопасности и мой роман «Тайна стоит жизни» не стал исключением, — признался порталу «Кошк@Казань» Зуфар Фаткудинов
Книгу запрещали к печати трижды, но казанский писатель воспользовался своими связями и роман все же вышел в свет. Забегая вперед скажем, что реакция «кэгебешнииков» на это была суровой: практически все подземные ходы, упоминаемые в романе, были замурованы.
Отрывок из книги:
На автовокзале Закиров узнал: за рубль пять копеек можно добраться до четырех близлежащих к Светловолжску населенных пунктов, в числе которых был и Святовск.
Как вы уже поняли, действие книги разворачивается в Казани, однако в романе фигурирует другое название города — Светловолжск.
— Мне в КГБ сказали: нужно менять название, иначе начнется настоящее паломничество любителей приключений, — объясняет Зуфар Фаткудинов. — А когда туристы начнут общаться со священниками, то есть шанс, что им понравятся рассуждения о Боге, и они свернут с пути к светлому коммунистическому будущему. Передо мной поставили ультиматум: или меняйте название города, в котором происходят главные события, или мы не пропустим ее. Так Казань стала Светловолжском, а Свияжск — Святовском. Реальные названия улиц в романе разрешили оставить.
Исторический факт:
Действие романа происходит в начале ХХ века, тогда добраться до Свияжска можно было на автомобильном транспорте. Затем, при создании Куйбышевского водохранилища, поселок стал островом.
Отрывок из книги:
Друзья заспешили к ресторану «Центральный». Их кто-то окликнул. Оба оглянулись. Цокая по асфальту коваными сапогами, приближался запыхавшийся военный.
«Центральным» писатель назвал ресторан при гостинице «Казань», что на улице Баумана. Как вы уже поняли, его название пришлось менять по той же причине, что и название города. Сам Зуфар Максумович признается, что просил сотрудников КГБ оставить ресторан «Казань» в книге, но те были непреклонны и ему с болью в сердце пришлось его переименовать.
Любопытный факт:
При реконструкции гостиницы «Казань» были обнаружены подземные ходы, которые шли под улицей Баумана. Сотрудники организации «Казань-Космопоиск», исследовавшие подземелья, смогли пройти по ним метров сто — дальше все было замуровано. Сейчас нет и этого участка подземного хода — он был уничтожен во время строительных работ.
Отрывок из книги:
— Равкат, — сказал он Измайлову, — на Правобулачной около дома номер пятьдесят, совершен грабеж. Потерпевшая будет ждать. Бери машину и — мигом.
Улица Право-Булачная, действительно, есть в Казани. Вот только дома на ней идут под нечетными номерами, поэтому дом 50 следует искать на другой стороне протоки Булак — на Лево-Булачной улице. Сейчас это трехэтажный жилой дом с кафетерием на первом этаже.
Здание Народного комиссариата внутренних дел находилось на улице Черноозерской Правой
Отрывок из книги:
...Он, как уроженец Святовска, считал, что Волжский монастырь, который находится на территории этого поселка,— обитель с неразгаданным мрачным прошлым.
Ну вот, наконец, мы добрались и до главной тайны романа — к монастырю, по подземным ходам которого прятались шпионы. Многие читатели ошибочно решили, что Волжский монастырь находится в городе... Волжский (Волгоградская область). На самом деле никакого Волжского монастыря не существует. Дело в том, что это собирательный образ сразу трех российских святынь — Свияжского, Раифского и Ипатьевского
— Все эти монастыри, за исключением Раифского, находятся на берегу Волги, отсюда и название, — объяснил Зуфар Фаткудинов нашему сайту. — И в каждом из них существуют подземные ходы — в своем романе я ничего не выдумывал, просто описал то, что видел в трех монастырях. К примеру, мне показывали подземный ход в Раифе, который выходит из-под главного храма за стену монастыря прямиком к озеру. Этот тайный ход обнаружили случайно, когда сносили светелку на берегу озера, чтобы поставить там киоск для туристов.
Отрывок из книги:
В образовавшуюся щель майор увидел, как Шарафетдинова забралась на подоконник. На глазах у контрразведчиков женщина, стоявшая на широченном метровом подоконнике, юркнула в черный проем, образовавшийся в боковой стене окна. Вход за ней тотчас закрылся.
— Помню, как в детстве бегал мальчишкой по крышам и чердакам церквей в Ипатьевском монастыре
По словам писателя, остров Свияжск был практически весь изрыт подземными ходами. Как и в романе, один из тайных ходов выходил прямо к Волге. Зуфар Фаткудинов лично исследовал эти ходы в конце 70-х годов. В то время церкви и храмы были брошены на произвол судьбы и никем не охранялись.
— Считается, что один из подземных ходов вел из монастыря в Свияжске на берег Волги, — подтверждает слова писателя руководитель казанского отделения «Космопоиск» Мария Петрова. — То есть можно было по нему пройти под водой, если не затопило, конечно.
Из первых рук:
Один из российских телеканалов ведет переговоры с писателем об экранизации романа «Тайна стоит жизни». Несколько лет назад кинофильм должен был снимать Сергей Говорухин, но он скоропостижно скончался. Съемки должны были пройти на территории Свияжского монастыря.
Автор этой книги, Дмитрий Георгиевич Федичкин, — человек необычной, удивительной судьбы. Он — профессиональный разведчик, более пятидесяти лет своей жизни отдавший борьбе с тайными и явными врагами нашей Родины, выполнявший самые ответственные задания на «горячих» участках невидимого фронта. Почти двадцать лет он проработал за пределами Советского Союза. Партия и правительство высоко оценили заслуги Д. Г. Федичкина перед советским народом, наградив его орденом Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Боевого Красного Знамени, тремя орденами Отечественной войны, целым рядом других орденов и медалей. Ветеран Коммунистической партии, гражданской и Великой Отечественной войн, заслуженный работник органов государственной безопасности, он и сегодня не помышляет об отдыхе, ведет большую общественную работу, передает свой богатый опыт молодому поколению.
Сын подмосковного крестьянина-бедняка, переселившегося с семьей в начале века в поисках лучшей доли на Дальний Восток, Д. Г. Федичкин с ранних лет познал жестокий гнет и произвол царизма. Поэтому, когда на Дальний Восток пришла революция, он, не задумываясь, встал в ряды борцов за Советскую власть. Его наставниками были коммунисты-революционеры, всецело посвятившие себя делу служения трудовому народу. Дмитрий Георгиевич выполнял важные поручения большевистского подполья: добывал оружие для рабочих, распространял антивоенные листовки среди солдат японского гарнизона, вел разведывательную работу. В 1921 году, учась в нелегальной партийной школе, организованной, во Владивостоке, он стал членом партии большевиков. Когда белогвардейцы, поддерживаемые японскими интервентами, предприняли вооруженное выступление и власть Дальневосточной республики в Приморье пала, Дмитрий Георгиевич ушел в партизаны, был комиссаром роты и комиссаром батареи, участвовал в кровопролитных сражениях. Однажды в жестокой схватке с превосходящими силами противника партизанский батальон, куда входила батарея Д. Г. Федичкина, был разбит, и он, сильно обмороженный, попал в плен. Ему пришлось на себе испытать все ужасы белогвардейских застенков. Только счастливая случайность спасла его от гибели. В числе других захваченных партизан белогвардейцы отправили Д. Г. Федичкина в «лагерь смерти», находившийся недалеко от Владивостока на Русском острове. Воспользовавшись темнотой, Дмитрий Георгиевич бежал из теплушки и вскоре присоединился к партизанскому отряду, действовавшему в Никольск-Уссурийском районе. Как разведчик партизанского штаба он подолгу находился в тылу японских интервентов и белогвардейцев, добывая важные для командования сведения о численности, вооружении и передвижении вражеских войск.
После окончания гражданской войны на Дальнем Востоке Д. Г Федичкин в октябре 1922 года был направлен на работу в формировавшиеся в то время в Приморье органы ГПУ. Уходя, интервенты оставили на дальневосточной земле довольно широкую шпионскую сеть. Немало белогвардейцев, сменивших свои мундиры на гражданскую одежду, затаилось в темных углах, нанося оттуда неожиданные, подлые удары. В тайге обосновались всевозможные банды, терроризировавшие мирных жителей. Вооруженные бандиты приходили и из-за границы с соседней Маньчжурией. Они нападали на представителей Советской власти, устраивали диверсии. Вместе с другими чекистами Д. Г Федичкин ловил и обезвреживал этих преступников, мечтавших о возрождении старых порядков, мешавших строительству новой жизни в Приморье. Трудные испытания, выпавшие на долю Дмитрия Георгиевича в эти годы, закалили его волю, вооружили молодого чекиста опытом борьбы с врагами Советской страны.
Обо всем этом Д. Г. Федичкин рассказал в своей книге «У самого Тихого…», выпущенной издательством «Детская литература» в 1977 году. В ней хорошо видно, как вместе со становлением Советской власти на Дальнем Востоке в кипучем водовороте событий революции и гражданской войны выкристаллизовывался характер молодого человека, вставшего на путь непримиримой и бескомпромиссной борьбы со старым строем, с контрреволюцией и ее иностранными вдохновителями.
Документальная повесть «У самого Тихого…» заканчивалась тем, что молодого чекиста вызвали в Москву, где его ждали новые ответственные задания. Автор обещал читателям продолжить свой рассказ в следующей книге. И он сдержал слово. Книга «Чекистские будни» повествует о работе Д. Г Федичкина в органах государственной безопасности с середины двадцатых по середину сороковых годов. Именно в это время он неоднократно направлялся со специальными заданиями за рубеж, проводил сложные операции по пресечению деятельности белогвардейских организаций и империалистических разведок. В годы Великой Отечественной войны Дмитрий Георгиевич подготовил немало патриотов к боевым действиям за линией фронта, участвовал в организации партизанского движения, лично выполнял ответственные задания разведывательной службы в глубоком тылу противника. Разумеется, автор не имел возможности рассказать в этой книге обо всем, чем ему приходилось заниматься в течение почти двадцати лет. В нее включен только ряд эпизодов из его многотрудной и опасной работы. Последняя глава посвящена героическим делам некоторых близких ему боевых товарищей и друзей.
Мы надеемся, что эта новая книга Д. Г. Федичкина, как и первая, понравится нашим читателям. Не только потому, что работа разведчиков как бы овеяна особой романтикой. «Чекистские будни» проникнуты горячим чувством любви к нашей социалистической Родине. Это чувство помогало автору преодолевать опасности, находить выход в критических ситуациях и неизменно выполнять свой долг. Без этого чувства, наверное, не было бы и настоящей книги.
В середине двадцатых годов я работал заместителем начальника Особого отдела 9-й кавалерийской бригады, дислоцировавшейся в Приморье в районе китайской границы.
Однажды совершенно неожиданно мне предложили временно стать сотрудником Дальзолото. Нужно было договориться с китайскими деловыми людьми об организации совместных поисков месторождений золота на территории сопредельной с советским Приморьем Маньчжурии. Понятно, нас меньше всего интересовали золотые россыпи. Тогда было очень неспокойно на наших дальневосточных границах, и советскому командованию было важно в стратегических целях провести топографическую съемку перевала через Малый Хинган, находившегося на китайской стороне реки Амур, выяснить его проходимость в весеннелетнее время.
Этот перевал начинался несколько южнее китайского города Сахаляна (другое его название — Хэйхэ), расположенного напротив нашего Благовещенска, он выводил на просторы маньчжурских степей и далее — на Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) и к городу Цицикару. Через Малый Хинган шел старый тракт, которым пользовались только зимой, когда все замерзало. В другое время даже на телеге по нему трудно было проехать — таежная глушь, вечная мерзлота, топи и трясины, горы, скалы делали его непроходимым.
Итак, мне предстояло стать золотодобытчиком. Признаюсь, такая перспектива меня не обрадовала. Многое поначалу казалось сложным и неясным. Но служба есть служба.
Чтобы понять существо новой для меня «профессии», овладеть хотя бы элементарными знаниями по разведке и добыче золота, я засел за книги. Ознакомился со специфическими терминами, о которых имел довольно смутное представление: золото жильное и рассыпное, золотоносный кварц и обманка, разрез, отвал, забой, шурфы, шлики, шлак и т. п., выучил названия разного рода снастей старателей. Помимо чисто технической литературы, читал и художественную. Очень помог мне роман Д. Н. Мамина-Сибиряка «Золото», повествующий о жизни сибирских золотоискателей. В нем было много нужных сведений. Одним словом, я более или менее подготовился к будущей экспедиции.
…Сотруднику Дальзолото не стоило большого труда перебраться через Амур из Благовещенска в Сахалян — все было вполне официально. Там я должен был встретиться с крупным банкиром и золотопромышленником Чжан Сяопином и предложить ему партнерство в поиске новых месторождений золота — несомненно, интересном для него деле. Первый же попавшийся мне в городе на глаза полицейский почтительно указал на огороженный высокой оградой, утопающий в зелени особняк. Банкир был посильнее самого местного губернатора, и его здесь знали все.
Хозяин особняка, заранее предупрежденный о моем визите, оказался человеком гостеприимным. По китайскому обычаю, он приветствовал меня низким поклоном и с таким же поклоном проводил в свой кабинет. Чжан не впервые встречался с представителями соседней страны. Он имел деловые отношения с Союзпушниной и проводил некоторые валютные операции с нашим Дальбанком.
— Добрый день, господин Чжан, — произнес я по-китайски. Живя на Дальнем Востоке среди китайцев, я немного владел их языком. Но сегодня на всякий случай прихватил с собой русско-китайский словарь и держал его наготове.
Чжан звонко рассмеялся, взял меня под руку и, усадив в кресло, на довольно чистом русском языке сказал:
— Спрячьте, пожалуйста, свою литературу. Мы отлично обойдемся и так.
В те годы многие китайцы, особенно торговцы и предприниматели, в той или иной степени знали русский язык. И для меня сейчас это было очень кстати: значит, не придется вымучивать из себя китайские слова, чтобы объяснить хозяину цель моего прихода.
Мы разговорились. Я сперва никак не мог сообразить, откуда у китайца такое хорошее, с едва заметным акцентом произношение. Однако вскоре все стало ясно.
— Прошу любить и жаловать, моя жена Ван-ли-тин, — представил он мне миловидную женщину.
У Чжана это имя прозвучало почти совсем по-китайски, но я сразу понял, что она русская — Валентина, хотя и была одета как здешние женщины — то есть в брюках, которые и тогда носили китаянки.
По просьбе мужа Валентина принесла в кабинет сервированный на китайский манер столик: чай, закуска, разнообразные сладости на серебряном блюде. Потом она ушла, снова оставив нас вдвоем.
Чжан внимательно выслушал меня и принялся изучать развернутую перед ним карту Хингана, время от времени покачивая головой.
— Так-так… понятно… — приговаривал он. — Судя по отметкам на карте, на перевале вплоть до спуска в долину действительно были когда-то найдены золотоносные жилы. Очень, очень заманчиво.
Замечу, что наши топографы из штаба дивизии, расположенной в Благовещенске, и вправду разыскали в архивах старую карту с пометками, где были обозначены существовавшие некогда в тех местах золотые прииски. Но их давно забросили из-за мизерного содержания золота в песках и горных породах. Разумеется, об этом я умолчал — нам обязательно нужно было составить топографическую карту перевала, ведь именно через Маньчжурию японские милитаристы готовили нападение на советский Дальний Восток.
— Ну что ж, мой дорогой друг, — потирая руки, сказал сахалянский банкир. — Я согласен. Вместе с Дальзолото охотно приму участие в организации и финансировании этой экспедиции. Документами обеспечу самыми надежными. Губернатор — свой человек, — самодовольно похвастался он.
Мы простились весьма довольные друг другом. Не было ничего удивительного в том, что Чжан быстро и легко принял наше предложение. Он имел небольшой прииск, но с очень бедным содержанием золота. А тут такие перспективы!
По возвращении в Благовещенск я был назначен начальником «геологической группы». Ирония судьбы — второй раз мне «везло» на золото! В годы гражданской войны на Дальнем Востоке я был партизанским разведчиком. Мне и еще одному товарищу поручили доставить через зону, занятую белогвардейскими и японскими войсками, в таежную глушь партизанам десять тысяч золотых рублей царской чеканки. Все кончилось тогда благополучно. Как-то будет теперь?..
Спустя некоторое время «геологическая группа» была организована. Кроме меня, в нее вошли два наших военных топографа, игравших роль горных специалистов. Для охраны в пути к нам прикомандировали двух китайских солдат из здешнего гарнизона. Чжан добыл для нас у губернатора охранные грамоты — местные власти обязывались оказывать нам всяческое содействие. О том, что мы прибыли с советской стороны, по соглашению с Чжаном, решили никому не говорить: осторожность не помешает — чем меньше будут знать о нашей «золотой» экспедиции, тем лучше. Мы наняли автобус — его водителем оказался бывший белогвардеец, а их нам приходилось опасаться больше всего — и рано утром, еще до рассвета, выехали из города, взяв курс на Хинган.
Ее звали Цзинь, а по-русски — Зина. Эту молодую измученную русскую женщину я встретил на придорожном постоялом дворе в маленькой деревушке на Хингане, где наша группа сделала очередную остановку. Она сидела на циновке среди лохмотьев и играла в куклы, сшитые из тряпья. Одну куклу она называла Маша, а другую — Ваня. Одеты они были в рубашки и штанишки.
Я подошел поближе, поздоровался и не смог удержаться от вопроса:
— Почему — в куклы? Вы же не маленькая.
Зина вскинула на меня полные глубокой тоски, набухшие слезами глаза и, как бы извиняясь, тихо сказала:
— Я мечтала о ребенке. Давно-давно. А у меня нет… Теперь уже никогда не будет. Вот я и придумала… Кукла ведь словно ребенок… Только не живой.
— Откуда вы? Как оказались здесь?
— О, это грустно и страшно, — ответила она.
И поведала действительно трагическую историю своей жизни.
Девчонкой вывез ее из Благовещенска в качестве прислуги китайский торговец. Потом он женился на ней. А через год-полтора продал по сходной цене своему знакомому коммерсанту, тоже китайцу. Но и это «семейное счастье» продолжалось недолго. «Я думаю, Цзинь, что тебе пора собираться в дорогу, — как-то сказал ее новый муж. — Есть у меня на примете неплохой человек, он тебя видел однажды, ты ему приглянулась».
— Так они и продавали меня друг другу, увозя все дальше и дальше от родной станицы на Амуре в глубь Китая.
Теперь она оказалась в рабстве у пятого «супруга». На этот раз за мизерную цену ее приобрел китайский поручик, местный босс, безраздельно властвующий в небольшой деревушке в горах. Он — хозяин постоялого двора, лавочник и трактирщик, судья и начальник гарнизона, насчитывающего взвод солдат. Пытает, казнит, прощает и награждает своих подданных по личному усмотрению.
Рис ест только сам, не дает даже жене. Все остальные едят чумизу, местное просо, продукт малопригодный для питания.
Слушая Зину, я обратил внимание на ее ноги: она держала их как-то странно, неестественно выгнув.
Я знал, что признаком совершенства и изящества женщин у китайцев считались маленькие ножки и плоские груди и что в состоятельных кругах общества, по китайским обычаям, женщина должна была иметь дугообразные ножки, напоминающие своей формой молодой месяц или цветок лилии. Поэтому еще в детстве девочкам крепко бинтовали ноги и грудь, чтобы не дать им нормально развиваться. О том, какие страдания это причиняло, говорит китайская пословица: «Каждая пара бинтованных ног стоит ванны слез».
Но Зина попала к китайцам почти совсем взрослой. Почему же у нее такие ноги? Неужели…
Мне вспомнился прочитанный в юности рассказ Н. С. Лескова о степняках-татарах. Чтобы предупредить побеги своих пленников, они проделывали над ними варварскую операцию, которая называлась «подщетинить». На подошвах ног подрезали кожу и в открытые раны сыпали рубленые волосы из лошадиной гривы. Потом надрезанную кожу зашивали. Руки несчастной жертвы на несколько дней связывали, пока рана не заживет. Рубленый волос так впивается в тело, что не только ходить, но даже стоять невозможно. Чтобы хоть как-то передвигаться, человек вынужден приспосабливаться. Он начинает ковылять на щиколотках, и его ноги постепенно изгибаются дугой.
Как выяснилось, подобное изуверство и учинил китайский сатрап над Зинаидой.
— Как вы смогли перенести такое? — спросил я с содроганием.
— Человек, видно, способен все перенести, — горько усмехнулась она, и по ее бледному, худому лицу струйками потекли слезы…
Да, в этом захолустье люди жили по обычаям глубокой древности со всеми ее чудовищными традициями и законами. Полный неизбывной горечи и боли рассказ русской женщины, очутившейся в чужой стране, среди чужих людей, испытавшей на себе весь ужас чуждого ей образа жизни, разбередил мне душу. До сих пор передо мной иногда встает это жалкое, затравленное, искалеченное существо, прижимающее к груди маленьких тряпичных уродцев.
…Я никак не думал, что когда-нибудь еще раз встречусь с Зинаидой. Но это все же случилось через несколько лет, правда, в другом месте и в другой обстановке.
Осенью 1929 года служебные дела опять привели меня на Амур. Китайские милитаристы устраивали всё новые и новые провокации на КВЖД, пытались захватить ее. Они разгромили советское консульство в Харбине, арестовали многих его сотрудников, систематически обстреливали мирные села и станицы на советском побережье Амура и Уссури, пароходы речного флота, угоняли скот, чаще стали перебрасывать на нашу территорию белогвардейские банды. Нужно было принимать какие-то меры. Вот меня и командировали в Благовещенск — помочь здешним товарищам разобраться в сложившейся ситуации.
Как-то ранним утром, возвращаясь на извозчике домой, я увидел женщину. Она сидела на скамейке, кутаясь в замусоленную кацавейку. Ее лицо мне показалось знакомым. «Да это же Зинаида!»
— Здравствуйте. Не узнаёте?
Она подняла усталые глаза, пристально посмотрела на меня и после большой паузы сказала:
— Кажется… Тогда на Хингане, да?..
— Ну конечно. А как вы попали сюда?
Оказывается, последнего мужа Зинаиды, поручика, недавно перевели в Сахалян, и она решила бежать на родину. Как раз минувшей ночью один русский рыбак на своей лодке доставил ее в Благовещенск.
— А что делать дальше — не знаю, — закончила она свой сбивчивый рассказ. — Я ведь так больна, так… — и, зарыдав, уткнулась лицом в мое плечо.
Я посадил ее в экипаж, отвез в горздравотдел и попросил там направить ее в больницу.
Долгое время о судьбе Зинаиды я ничего не знал. Но однажды случайно встретил того самого заведующего горздравотделом из Благовещенска, который с большим пониманием отнесся тогда к беде женщины.
— Ну как же, отлично ее помню, — сказал он в ответ на мой вопрос. — Мы ее вылечили, она вышла замуж. У нее ребенок… Да и ходит теперь нормально, всей ступней, наши врачи избавили ее от конского волоса.
…Мы медленно двигались по перевалу. Каждый километр давался с невероятным трудом. Нередко приходилось вытаскивать машину из трясины или топи лебедкой, предусмотрительно установленной на ней еще в Сахаляне. Порой мы вынуждены были настилать гати. Хорошо еще, что дело происходило в мае — промерзлая земля, топи и трясина оттаяли только сверху, ниже был твердый грунт — вечная мерзлота.
Несмотря на всю сложность обстановки, «горные специалисты» усердно копали шурфы, промывали песок и породу, складывали желтые крупинки в специальные кожаные мешочки, которыми обычно пользуются золотоискатели. Заодно убедились, что драгоценного металла здесь почти нет — не зря прииски забросили. В наших мешочках хранилась главным образом так называемая обманка — желтоватый минерал, сходный по внешним признакам с золотом.
Данные для топографической карты мои спутники записывали в особые тетради. Пользовались они для этого условными знаками. Мало ли что! В случае чего записи эти не выдадут истинных целей нашей экспедиции. Принимая меры предосторожности, топографы сделали много фотоснимков, которые оказались весьма полезными в будущем.
Примерно на середине пути, когда мы немного научились преодолевать таежное бездорожье, у нас случилась крупная неприятность: у машины лопнула полуось. Общими усилиями мы подставили под задний мост толстую жердь, и наш автобус на трех колесах едва дотянул до затерянного в горах крошечного селения из нескольких фанз.
Машина здесь была тогда в диковинку. Местные жители передвигались главным образом на ослах или пешком. Кто побогаче — располагал двухколесной арбой. Босоногие мальчишки вертелись вокруг — того и гляди, растащут весь инвентарь и нечем будет копать шурфы. Пришлось выставить караул. При виде солдат любопытные, даже мальчишки, разбежались. Китайцы знали: раз военные — добра не жди. Только старики в стеганых ватниках и таких же штанах, с прокуренными трубками в пожелтевших от табака зубах, издалека наблюдали, что будут делать приезжие со своим поломанным домиком на колесах.
До Цицикара оставалось еще добрых двести километров через перевал — по горам и ущельям. Надо было что-то предпринимать. Подходим к старикам, спрашиваем:
— Где у вас тут можно отремонтировать машину?
— Ехай далеко-далеко, мало-мало, — ответил один из них, кивнув куда-то в сторону.
Трудно сказать, сколько времени прошло, пока мы добились более вразумительного ответа. Оказалось, что «далеко-далеко, мало-мало» — это без малого километров сто по горным тропам.
Старики утверждали, что где-то там, на паровой мельнице, имеется токарный станок. Но можно ли на нем выточить злополучную полуось? Этого никто не знал. Все-таки мы решили рискнуть. Достали из машины железный лом, который на всякий случай захватил с собой водитель автобуса, наняли двух осликов, и наш шофер вместе с одним из солдат отправился в путь.
Две недели мы ждали их возвращения. Кончились продукты. Ни крошки хлеба, ни песчинки соли. Питались единственно тем, что удавалось купить у местных жителей — чумизой да квашеным без соли луком, распространявшим вокруг убийственный, тошнотворный запах.
Топографы делали свое дело. Для отвода глаз они копали шурфы, собирали в мешочки желтый песок-обманку. Я же с двустволкой бродил по окрестностям в поисках дичи-авось удастся что-либо подстрелить. Но почему-то ничего не попадалось.
Однажды из густого кустарника поднялись несколько птиц. Летят медленно, лениво. «Фазаны!» — мелькнуло у меня. Всматриваюсь… Конечно, фазаны. Это куда вкуснее всякой другой дичи. Гурманы считают их мясо особым лакомством.
Вскидываю ружье, хочу уже спустить курок и в этот момент слышу сзади истошный крик. Оглядываюсь: из кустов выбегают два китайца. По одежде — монахи, невдалеке видна кумирня. Один из них осторожно подходит. Руками и мимикой показывает, что стрелять в фазанов не надо.
— Почему не надо? — спрашиваю с досадой, нехотя опуская ружье.
Оказывается, фазаны у них — священная птица. Ее нельзя убивать. А убьешь — можешь сам прощаться с жизнью. Китайцы растерзают на месте…
В общем, попробовать фазана не удалось. Голодный и злой я вернулся в селение к нашему колченогому автобусу, стоявшему возле полуразрушенной глинобитной фанзы.
А есть все-таки хочется. Мои топографы — люди выдержанные, терпеливые, но и у них, смотрю, ноги подкашиваются. Квашеный лук и чумиза без соли и масла уже не идут в горло. От одного вида их все внутренности готовы вывернуться наизнанку. Передохнув, опять отправляюсь на поиски. На этот раз бреду в соседнюю деревушку в надежде пусть хоть и за большие деньги, но найти что-нибудь съедобное.
Когда я по тропинке, проложенной сквозь густые заросли, вышел к лощине, где дымилось несколько труб, сделанных из полых стволов деревьев, до моего слуха донесся знакомый с детских лет веселый петушиный голос:
«Ку-ка-ре-ку!..»
«Есть петух, значит, должны быть и куры», — обрадовался я и уже бодрее зашагал вниз.
Как только я спустился в лощину, перед моим взором открылась чарующая картина: на лужайке у фанзы, в окружении примерно полутора десятков кур важно прохаживался красавец Петька с громадным красным гребешком на гордо поднятой голове.
Неподалеку стоял лысый, костлявый китаец с козлиной бородкой и пристально разглядывал меня — чужестранца, непонятно откуда и зачем явившегося в эти глухие края.
Приблизившись на достаточное расстояние, я тут же попытался завоевать расположение хозяина и, только израсходовав весь наличный запас китайских приветствий и все известные мне знаки глубокого почтения к собеседнику, приступил к делу.
— Не продаст ли мне досточтимый господин Ван две курицы? — Назвал я его Ваном наобум, но, кажется, угадал. Фамилия Ван распространена в Китае не меньше, чем у нас Иванов.
— Мало-мало подождем, — ответил Ван и пошел в фанзу.
Вскоре он вынес циновку, расстелил ее, сел, скрестив ноги, и предложил мне сесть напротив: все должно быть солидно, ведь речь идет о коммерческой сделке. Хотя мои познания в китайском языке были очень ограничены, мы с Ваном прекрасно понимали друг друга. Я убедился, что имею дело с незаурядным коммерсантом.
— Продать курицу? — Он отрицательно покачал головой.
Предполагая, что он набивает цену, я сразу же назвал довольно большую сумму, которая, как я думал, вполне его устроит. Но и этого оказалось мало. Выяснилось, что от продажи кур он вообще категорически отказывается.
— Ну почему?
— Она несет яйца. Яйца продам, пожалуйста, много-много.
Обещаю ему уплатить за две курицы столько денег, сколько стоят яйца, которые они способны снести за всю свою куриную жизнь. Ван произвел в уме и на пальцах какие-то арифметические расчеты и решительно заявил:
— Мало-мало не хорошо.
— А что не хорошо?
— Если тебе выгодно заплатить за двух кур так много денег, то мне вдвойне выгодно оставить их у себя.
«Куриная» сделка так и не состоялась. Но о продаже яиц мы договорились сравнительно быстро. Ван поднялся с циновки, отвесил мне низкий поклон, я ответил ему тем же, и мы расстались друзьями.
С тех пор мы питались исключительно яйцами без соли. Ели их вареными, печеными, пили сырыми. Они нас тогда здорово выручили. Однако если у певцов, как говорят, от употребления сырых яиц голос становится чище и звонче, то у нас почему-то выходило наоборот. Несколько лет после этого я испытывал к яйцам такое отвращение, что не мог их видеть.
Наконец ослики вернулись с полуосью, выточенной на примитивном токарном станке. Поскольку станок надо было крутить вручную, работа заняла много времени. Выточить полуось из простого лома, почти без инструмента — дело нелегкое. Но наш шофер показал себя отменным мастером и справился с задачей отлично. Ось выглядела так, как будто ее сделали в Германии, откуда был родом автобус, на котором мы ехали.
До Цицикара добрались примерно через месяц и без особых приключений. На топографическую карту были нанесены вся трасса перевала и подходы к нему — в общей сложности километров триста. Обратный путь тоже обошелся без происшествий. Нам удалось преодолеть его значительно быстрее: мы уже знали дорогу, она немного подсохла, пригодились и настеленные нами гати, топографы останавливались довольно редко — лишь в тех местах, где нужно было что-то проверить, уточнить. В Сахалин мы привезли мешочки с образцами — как доказательство наших добросовестных поисков на перевале.
Первый визит, конечно, к компаньону — китайскому банкиру Чжан Сяопину. Встретились как старые добрые знакомые. Меня пригласили к столу. После обмена тостами за здоровье, счастье и процветание всех наших родственников чуть ли не до седьмого колена мы перешли к делу. Чувствовал я себя неловко. Как воспримет Чжан нашу «неудачу»? Вдруг подумает, что мы хотим скрыть от него найденные богатства? Хорошо, хоть набрали немного золотоносного песка, правда, очень бедного, непригодного для промышленной разработки, но все же…
— Нас с вами жестоко подвели, господин Чжан, — сказал я банкиру, передавая ему мешочки. — Вот они, эти «золотые пески». Здесь есть кое-какие признаки золота, однако это совсем не то, что нам нужно. Похоже, царские геологи, составлявшие в свое время карту, неточно определили его содержание в песках и горных породах.
— А может быть, все-таки… — пробормотал Чжан, не желая, видимо, расставаться с мечтой о новых золотых приисках. Прищурившись, он стал внимательно рассматривать высыпанные на ладонь желтые комочки. — Вы знаете, мне кажется, если сделать анализ…
— Увы! — вздохнул я. — Наши горные специалисты единодушны в своем мнении, и у меня нет оснований им не доверять.
Прощались мы долго и церемонно. Чжан преподнес мне подарок — статуэтку какого-то китайского бонзы.
— Очень, очень надеюсь встретиться с вами в более удачном совместном поиске, — повторял он, тряся мою руку.
…Топографическая карта с подробным описанием перевала на Малом Хингане была доставлена в штаб Хабаровского военного округа.
А через двадцать лет, в 1945 году, по этому перевалу наступала одна из армий 2-го Дальневосточного фронта, которым командовал генерал-полковник М. А. Пуркаев.
В своих воспоминаниях Маршал Советского Союза А. М. Василевский, рассказывая о боевых действиях наших войск при разгроме Квантунской армии, писал:
«Советские войска шли по труднопроходимой местности. Даже у самих японцев и китайцев не имелось сколько-нибудь приличных карт. Наша картографическая служба немало потрудилась, чтобы обеспечить командиров необходимыми пособиями. Враг не предполагал, что советские войска сумеют за неделю пройти сотни километров в тяжелейших условиях. Элемент неожиданности был столь велик, а удар, полученный Квантунской армией с северо-запада, так силен, что она после него уже не смогла оправиться.
…Форсирование Хинганского хребта явилось подвигом, не имевшим себе равных в современной войне.
…К концу шестых суток нашего наступления Квантунская армия оказалась расчлененной на части».
Как известно, Хинганский хребет имеет две горные цепи: Большой и Малый Хинган. Высказывание маршала Василевского относится к Большому Хинганскому хребту. Направление через Малый Хинган было второстепенным. Однако оно способствовало рассечению Квантунской армии и ее последующему разгрому.
Со времени нашей «золотой экспедиции» прошло немногим более года, и мне довелось еще раз побывать в Сахаляне, но уже совершенно по другому поводу.
После освобождения в октябре 1922 года Дальнего Востока от интервентов и белогвардейцев в сопредельной Маньчжурии осело много бежавших туда врагов Советской власти. На китайском берегу Амура продолжала свою антисоветскую деятельность «Амурская военная организация» во главе с генералом Сычевым. Ее боевые отряды, насчитывавшие до 1500 человек, были расквартированы в районе Сахаляна — то есть в непосредственной близости от Благовещенска.
В январе 1924 года белогвардейцы организовали крупное восстание в четырех уездах тогда еще Амурской губернии, перебросив из Сахаляна на советскую сторону большую группу бывших офицеров Амурского казачьего войска. В восстании участвовали местные кулаки и казаки. Трудовое крестьянство, несмотря на жестокие меры принуждения, им увлечь за собой не удалось. Менее чем через месяц восстание было полностью ликвидировано.
Однако белогвардейские вожаки — атаманы Семенов, Глебов и другие не прекращали налетов на советскую территорию. Всякий раз, встретив отпор, они скрывались в Маньчжурии, там пополняли потрепанные банды, получали от своих японских покровителей оружие, боеприпасы, обмундирование — и вновь переходили границу. Если им не удавалось проникнуть в глубь советской территории, они, учинив кровавый разбой, старались поскорее уйти за Амур. Вот в такой напряженной обстановке приходилось действовать в то время нашим органам безопасности на Дальнем Востоке.
Как-то мы получили данные, что в Сахалян из «главного штаба» белогвардейцев, находившегося в Харбине, прибыл специальный ревизор, чтобы проверить деятельность здешней белогвардейской организации. Этим ревизором был перешедший на нашу сторону русский офицер, бежавший в свое время за границу. Мне поручили увидеться с ним. Темной ночью на лодке я переправился в Сахалян.
В условленном заранее месте я встретился с «ревизором». Он принес тревожные вести: в верховьях Амура концентрируются белогвардейские банды, готовятся разбойничьи рейды в Приморскую, Амурскую и Читинскую области. Белогвардейцы держат в глубокой тайне свои замыслы. Места и время высадки на советскую территорию строго засекречены.
Нашим пограничникам крайне важно было знать, откуда именно грозит опасность, чтобы достойно встретить непрошенных гостей. Однако «ревизору» не удалось пока получить от сахалянских «коллег» нужные данные. Их собирались вручить ему только перед самым его отъездом.
Мы решили не торопить события, чтобы не вызвать подозрений. Но как «ревизор» передаст эти сведения мне? Лично встретиться мы уже не сможем. Как же быть?
Договорились так: он все коротко запишет и вложит записку в спичечный коробок. По дороге на пристань, проходя под декоративным мостиком городского парка, находившегося рядом с пристанью, он бросит коробок на откос, в траву. Я в это время должен сидеть в некотором отдалении на одной из скрытых зеленью скамеек и наблюдать за его действиями и обстановкой вокруг него.
Наконец наступил день возвращения «ревизора» в Харбин. Все шло как будто хорошо: я видел, как он подошел к мостику, вынул из кармана пачку папирос, спички. Но, шагнув под мостик, «ревизор» исчез из поля моего зрения. А через минуту-полторы из-за мостика донесся шум. Кто-то истерически крикнул: «Вот он — большевистский шпион!» Мимо меня пробежали полицейские, послышались возгласы на русском и китайском языках. Внезапно все стихло. Потом раздался третий — отправной — гудок парохода. Загрохотала лебедка, выбирая из воды якорь, судно отчалило от пристани, и я остался один со своими раздумьями и опасениями.
«Что с коробком? Бросил ли его «ревизор», как условились, на откос? И вообще, уехал ли он на пароходе? Быть может, его разоблачили, и полицейские, надев на него наручники, потащили его в тюрьму?» Мостик, деревья и высокий, поросший травою холм не дали мне возможности увидеть, что случилось, когда появились полицейские.
На какое-то время я как бы приклеился к скамейке — все думал, как поступить. Пойти на поиски спичечного коробка? А если ловушка? Но делать нечего, в конце концов надо выяснить, что произошло.
Встал, сделал несколько шагов к мостику и глянул на откос насыпи — коробок лежит. Брать или не брать!.. Прошелся по парку — ни души. Обозрел ближайшие кусты — тоже ничего подозрительного. Совершив большой круг, прохожу под мостиком в обратном направлении, на ходу подхватываю коробок и иду дальше. В голове неотступно стучит: «Этот ли коробок? Мало ли кто может бросить спичечный коробок на откос?.. А если все же следят?..»
Единственная возможность заглянуть в коробок, не опасаясь, что тебя могут тут же поймать за руку, — это пойти в общественный туалет (да простит мне читатель эту подробность) и закрыть за собой дверь кабины. Так я и сделал. Открываю коробок — бумажка. Развернул ее — она самая. Названия пунктов переброски и высадки, время, фамилии, численность состава, вооружение, план действий на советской территории — в общем, все, что нужно. Даже больше: указаны несколько пособников на нашей стороне. Очень важная для нас информация.
Но почему кричали: «Большевистский шпион!»?
— Да это я и кричал, — рассмеялся «ревизор», когда через некоторое время мы встретились с ним в Хабаровске. — Зачем? Сейчас объясню. Как только я оказался тогда под висячим мостиком и бросил коробок на откос, откуда-то сбоку вынырнул белогвардеец, которого я однажды видел мельком в сахалянском штабе. Я подумал, что он меня проследил и намерен забрать коробок. Невдалеке прохаживались полицейские, и я закричал: «Большевистский шпион!», чтобы привлечь к этому белогвардейцу их внимание. Получилось. Полицейские схватили его и увели. А я побежал на пристань и едва успел вскочить на палубу парохода.
…Не пришлось диверсантам осуществить свои гнусные замыслы. Наши пограничники встретили их как подобает в таких случаях. Спичечный коробок сделал свое дело.
Хочу еще добавить, что в организации поездки «ревизора» в Сахалян принимал участие мой близкий друг, ныне покойный Василий Иванович Пудин, работавший в то время в Харбине. О героизме, мужестве и стойкости этого человека я расскажу в одной из следующих глав.
По центральной улице Харбина — столицы Маньчжурии — лениво прогуливался молодой, двадцативосьмилетний пижон: пиджак в клетку, белые брюки, соломенная шляпа, галстук-бабочка, лакированные туфли, перчатки, стек с набалдашником из слоновой кости. После военной гимнастерки я не очень уютно чувствовал себя в этом наряде. Но что поделаешь — надо. Направили меня сюда с весьма важным заданием.
Недавно закончился конфликт на Китайско-Восточной железной дороге. Особая Дальневосточная армия под командованием В. К. Блюхера в ноябре 1929 года разгромила войска китайского милитариста, японского ставленника в Маньчжурии Чжан Цзолина. Права СССР на КВЖД были восстановлены. Однако мы понимали, что японские заправилы не оставили своей давней мечты захватить Маньчжурию. Они развили бурную антисоветскую деятельность: сколачивали банды из белогвардейских эмигрантов, создали целый ряд шпионских и диверсионных организаций.
Активизировались и нашедшие себе приют на территории Маньчжурии после гражданской войны штабы и разведки капиталистических государств, участвовавших в 1918–1922 годах в интервенции и оккупации Дальнего Востока. Это был удобный плацдарм для враждебных действий против нашей страны. Общая с СССР граница по Амуру и Уссури в несколько тысяч километров, а также морская граница давали большие возможности для проникновения в Приморье и Забайкалье.
Что они замышляют? Какую роль отводят своим китайским и белогвардейским подручным? Все это предстояло выяснить. Вот я и стал на время «беглецом из Совдепии».
Поселился я в приличной гостинице Харбина. Номер отличный. Постель ослепительной белизны, кресла обиты бархатом, ковры… Никогда мне еще не приходилось жить в такой роскоши. А как быть дальше? Русских здесь, в Харбине, десятки тысяч, главным образом, белогвардейцы, так что раствориться среди них нетрудно. Но как налаживать работу? С чего начинать?
Открыл окно, смотрю на улицу. Размышляю, прикидываю…
Стук в дверь.
— Войдите!
На пороге появился круглолицый мужчина лет тридцати пяти, в элегантном костюме, в верхнем карманчике пиджака ажурный платочек.
— Извините за беспокойство, — пробасил он на русском языке. — Пришел засвидетельствовать вам свое уважение, а главное — поздравить вас с тем, что вы благополучно вырвались от большевиков.
Он поклонился, щелкнул каблуками и посмотрел вокруг.
«Ищет, куда сесть, видно, хочет поговорить, — подумал я. — Только вот о чем? Впрочем, человек «оттуда» представляет, конечно, для него интерес…»
— Прошу, прошу вас. — Я указал ему на кресло. Догадаться, что он бывший офицер, не составляло труда. Поведение, речь… И я не ошибся.
Как выяснилось из разговора, это был в прошлом гвардейский капитан, бежавший в Маньчжурию с остатками армии белого генерала Каппеля. После разгрома Колчака Красной Армией каппелевцы продолжали еще некоторое время бесчинствовать на Дальнем Востоке и в Забайкалье вместе с японскими интервентами. А когда их вышвырнули за пределы страны, капитан неплохо устроился в Харбине — стал управляющим гостиницей. Узнав о прибытии очередного беглеца из «большевистского ада», он пришел выразить мне свои добрые чувства.
Этот дворянский отпрыск оказался довольно-таки деловым человеком. За сравнительно небольшое вознаграждение он предлагал на выбор китайский паспорт, или вид на жительство иностранца, или даже паспорт почти любой европейской страны, изъявлял готовность найти мне подходящее занятие, если я в нем нуждаюсь.
— У отца, знаете ли, было имение в Симбирской губернии, — откровенничал он. — Большевики отобрали и — подумайте только! — устроили там приют для беспризорников… Поэтому глубоко сочувствую своим соотечественникам и стараюсь всем, что в моих силах, им помочь.
Дело, конечно, было не в помощи, а в желании воспользоваться затруднениями беглеца из СССР, чтобы заработать на этом.
За паспорта я его вежливо поблагодарил — «обойдусь пока советским паспортом». Что касается работы — буду весьма признателен, если он сумеет устроить меня на КВЖД.
Чуть ли не на другой день капитан предложил мне техническую должность в коммерческой службе этой железной дороги.
— Вам это обойдется недорого. Как дворянин с дворянина — пятьсот долларов.
В то время это были большие деньги. За эту сумму он готов был даже подтвердить мое дворянское происхождение, о котором, кстати, я ему ничего не говорил. Видимо, мой «благодетель» исходил из принципа — побольше запросишь, побольше возьмешь.
Я стал торговаться и дал ему понять, что за пятьсот долларов можно получить более высокую должность.
Капитан пошел на уступки и «как дворянин с дворянина» согласился взять с меня ровно половину. Двести пятьдесят долларов — сумма тоже немалая.
На технической работе я пробыл недолго. Вскоре меня «повысили», назначив ревизором коммерческой службы
Западного участка пути КВЖД — от Харбина до станции Маньчжурия. В этом мне помогли мои друзья.
Тут меня подстерегали некоторые трудности. Ревизор — это, конечно, очень хорошо. Можно разъезжать, многое видеть, со многими людьми поддерживать деловые отношения. Коммерческая служба — тоже не так уж плохо. Но беда в том, что у меня было только смутное представление о моих обязанностях. Правда, я рос около железной дороги, подростком имел друзей, родители которых были железнодорожниками. Иногда мы лазили, играя, по старым, вышедшим из строя вагонам и паровозам, стоявшим в тупиках на станции. Катались на поездах, ловко цепляясь на ходу за поручни. Но всего этого маловато, чтобы считать себя специалистом по железнодорожному делу.
Пошел в библиотеку при управлении КВЖД. Разговорившись с одним из посетителей, я узнал, что он был когда-то, еще в царские времена, коммерческим ревизором на этой дороге. В период недавнего конфликта, когда китайским милитаристам удалось на короткий срок захватить КВЖД, его уволили и посадили в концлагерь.
Он охотно, тем более что я ему предложил некоторую плату, ввел меня в курс моей новой профессии.
Мой старый знакомый — город Цицикар. Побывал я здесь лет пять назад, будучи руководителем «геологической группы», безнадежно искавшей золото на перевале Хингана. Но тогда я провел в городе дня два-три, не больше, — мы торопились в обратный путь. Теперь предстояло устраиваться тут надолго — в Цицикаре находилась резиденция Западного участка КВЖД. И приехал я сюда не один. Со мной была моя жена, которую я, как только позволила обстановка, вызвал из Владивостока, где она до этого жила, в Харбин.
Мало изменился этот захудалый провинциальный городишко, именуемый столицей Цицикарского генерал-губернаторства. Те же глинобитные фанзы на окраинах, несколько десятков домов европейского типа в центре. По редким в городе булыжным мостовым мелкой рысцой несутся рикши со вспотевшими лицами, в посеревших от пыли, бывших когда-то белыми кофтах.
Городские власти и местное железнодорожное начальство отнеслись ко мне благосклонно. Ревизору коммерческой службы и его жене отвели казенную квартиру из четырех комнат с хорошо обставленной гостиной для приемов. Мне полагались также средства на представительские расходы и «казенная» прислуга. Ею оказалась разбитная тетка Аграфена, которую гражданская война занесла из Сибири на Дальний Восток.
По штату был положен и личный секретарь. Звали его Анатолием. Это был славный малый. Увидел я его на станции, где он работал переписчиком вагонов. Мне приглянулся этот коренастый паренек с свисающей на глаза челкой, я и навел о нем справки.
Анкета подходящая: сын русского железнодорожника — инженера, отдавшего КВЖД почти всю свою жизнь. Здесь он окончил гимназию, хорошо знал китайский язык. Его однокашники теперь служили в разных китайских и японских учреждениях и фирмах. Один из его друзей — Олег — был переводчиком в политической полиции. Это тоже представляло интерес.
Надо сказать, что русская молодежь — дети служащих КВЖД — в большинстве своем была настроена очень дружелюбно к СССР. Их отцы жили интересами дороги, построенной в начале века на народные деньги. Во время конфликта на КВЖД китайские власти показали свое истинное лицо. Они арестовывали русских железнодорожников, бросали в тюрьмы, концлагеря, причем многие там погибли. Только успешные действия Красной Армии положили конец произволу и беззаконию.
Анатолий со временем стал надежным помощником во всех моих нелегких делах. Он привлек к нашей работе Олега, и тот регулярно информировал нас о планах и деятельности полиции, которая вела усиленную слежку за служащими КВЖД, в том числе и за мной.
Со своим другом-переводчиком Анатолий добывал немало важных сведений об антисоветских происках японцев, китайцев, белогвардейцев. И в частности, о японской специальной школе, готовившей в Харбине кадры шпионов и диверсантов для переброски их на территорию нашего Дальнего Востока…
Среди прочих белогвардейских организаций выделялся созданный японцами в Маньчжурии Российский фашистский союз — РФС. Штаб этого союза находился в Харбине. В крупных центрах Маньчжурии были филиалы РФС. Цицикарским отделением руководил бывший совладелец металлургического завода в Благовещенске, офицер белой армии Николай Чепурин. Мне очень важно было поближе сойтись с этим ярым врагом нашего государства, чтобы проникнуть в тайные замыслы русских фашистов. Но как это сделать?
И надо же случиться такому! Нет, мне иногда действительно здорово везло.
Однажды в коммерческую службу КВЖД обратился молодой, сравнительно хорошо одетый господин с просьбой предоставить восемь товарных вагонов для перевозки грузов одного крупного торговца. Этот господин и оказался «вождем» цицикарских русских фашистов. Как потом выяснилось, японская разведка не очень-то щедро платила своим подручным, и те, как говорится, занимались отхожим промыслом. Мой новый клиент, например, подрабатывал на жизнь, выполняя различные поручения местных купцов и промышленников.
И вот он сидит передо мной…
О вагонах мы договорились скоро. Ну, а дальше?.. Как переключиться на интересующую меня тему? И тут я вспомнил, что знаю старшего брата Николая Чепурина — Василия Гавриловича, тоже белого офицера, бежавшего за кордон после окончания гражданской войны на Дальнем Востоке. В отличие от своего младшего брата, Василий Чепурин не мечтал о лаврах фюрера. Он занялся более скромным делом: поселившись в Сахаляне, организовал там автомастерскую и гараж автомашин, ремонтировал всякого рода автомобили — грузовики и легковушки, сдавал в аренду автобусы. Познакомился я с ним в то время, когда мы нанимали у него автобус для «золотой экспедиции» на Малый Хинган.
— Вы знаете моего старшего брата? — встрепенулся мой собеседник. — Расскажите, как он там живет, ведь мы давно не виделись.
Лед тронулся…
Николай Чепурин часто обращался ко мне за вагонами, и я ему охотно помогал. Настороженность, сковывавшая его в первые дни знакомства, постепенно рассеялась, и мы стали почти «друзьями». Не вдаваясь в подробности, скажу только, что информация, которую мне удавалось от него получить, играла немалую роль в том, чтобы дальше нашей границы вражеская агентура, пробиравшаяся в советское Приморье, не проникала.
…«А при чем тут, собственно, Хлестаков? — спросите вы. — Ведь эта подглавка названа «Хлестаков» поневоле»?
Хлестаков, конечно, некоторая натяжка. Гоголевский герой из меня не очень бы получился. Но нечто отдаленно напоминающее случившееся с ним — произошло и со мной.
В числе ответственных работников КВЖД я был приглашен как-то на банкет к новому генерал-губернатору Цицикарской провинции генералу Ху Венцзо. Мы сидели почти напротив, обменивались тостами и исподволь приглядывались друг к другу. Чем это я его так заинтересовал?
И вдруг…
Кровь мгновенно хлынула к голове, часто забилось сердце. Ну и влип! Да ведь генерал-губернатор — тот самый пленный китайский полковник, с которым я имел дело в Хабаровске во время конфликта на КВЖД. И он, судя по его многозначительной улыбке, признал во мне своего давнего знакомого.
Первое, что пришло на ум: надо делать вид, что я его не узнал, и досидеть за столом до конца. Продолжаю вежливо улыбаться и играть роль признательного гостя.
На другой день Анатолий принес далеко не радостную весть. С тревогой он сообщил, что, по словам Олега, политическая полиция чуть ли не готовит для меня наручники. Генерал-губернатор запросил у высшего командования разрешение на мой арест и с минуты на минуту ждет ответа, разумеется, положительного.
Я и сам не исключал, что такое разрешение может быть получено. Однако высшее командование визы на мой арест не дало. «Вы опознали советского офицера? Это хорошо. Надо его сначала уличить в чем-либо предосудительном, а потом можно и арестовать. Нам не следует сейчас осложнять отношения с нашими советскими партнерами по КВЖД». Такой ответ получил Ху Венцзо из Пекина.
Олег сообщил, что генерал-губернатор потребовал от начальника политической полиции фактов моих «неблаговидных действий». «Советский офицер, может быть, и бывший, вряд ли находится в Цицикаре только для того, чтобы произносить тосты на банкетах». Компрометирующих меня фактов не нашлось. Генерал-губернатор был разъярен.
Потом стало известно, почему Ху Венцзо так спешил разделаться со мной: он опасался, что я могу помешать его карьере, его благополучию. Оказывается, вернувшись из советского плена, он написал донос на большую группу своих сослуживцев, бывших в плену вместе с ним. Тринадцать человек тогда казнили, а полковник Ху Венцзо был повышен в чине и получил высокий пост генерал-губернатора. Но тут появился какой-то коммерческий ревизор, который кое-что знал об истинном положении вещей, в частности о его собственном поведении в плену…
Время шло, никаких доказательств полиция представить не могла. Тогда генерал-губернатор решил поступить иначе. Не смея открыто нарушать указания свыше, он придумал комбинацию в чисто китайском стиле: вызвал к себе одного крупного торговца — клиента КВЖД и предложил ему устроить семейное торжество, а в числе других пригласить в гости и ревизора с супругой.
Внешне все выглядело вполне пристойно. С этим торговцем я действительно встречался по коммерческим делам — он не раз обращался с просьбами о вагонах для перевозки своих грузов, и в его приглашении трудно было усмотреть что-либо необычное. В пригласительном билете, составленном на русском и китайском языках, меня просили «вместе с очаровательной супругой своим присутствием осчастливить недостойных хозяев». В нем содержался целый каскад и других изысканных китайских выражений.
По замыслу генерал-губернатора этот вечер должен был быть последним в моей жизни. Однако Олег вовремя узнал о приказе генерал-губернатора начальнику полиции. А приказ был такой: захватить меня с женой, когда мы ночью выйдем из дома коммерсанта, и секретно отправить нас в тюрьму. Не удастся — убить на месте, свалив все на разбойников-хунхузов.
Генерал-губернатор оказался настолько предусмотрительным, что приказал даже заготовить для отдела происшествий в местной газетенке сообщение, что в ночь на такое-то число таинственно исчез вместе с супругой ревизор коммерческой службы западного участка КВЖД такой-то.
Мы действительно исчезли. Но не так, как планировал генерал-губернатор.
Держа перед собой пригласительный билет с тисненными золотом розами, я долго размышлял, как быть… Идти на банкет — это идти навстречу своей смерти. Сбор гостей назначен к десяти вечера — тоже с умыслом: ночью легче расправиться с нами, не будет свидетелей… Ну, а что делать? Стоп! В это же время — около десяти — через станцию Цицикар проходит экспресс в Харбин. Хорошо бы воспользоваться таким совпадением!
До семейного торжества у моего клиента еще больше суток. Продолжаю как ни в чем не бывало принимать посетителей, а у самого голова буквально пухнет от раздумий. Сколько всего надо предвидеть и предусмотреть! Главное, нужно усыпить бдительность полиции и прежде всего «казенной» наблюдательницы за нами — тетки Аграфены.
И Анатолий и Олег предупреждали, чтобы мы были с ней осторожны — она является платным агентом политической полиции. Я и сам не раз убеждался в этом. На своих вещах и в письменном столе я замечал следы ее поисков «доказательств», которых требовал генерал. Копалась она и в корзине, куда я бросал разные бумажки, черновики актов и документов, касавшихся ревизорских дел.
Как же все-таки обмануть полицию, помешать ей разгадать возникший у меня план?
Я написал записку жене и послал ее с курьером коммерческого агентства дороги, при котором был мой служебный оффис. В этой записке я сообщал, что завтра, в субботу, у нас днем будут гости, и просил жену подготовить обед. Просил также напомнить Аграфене, чтобы она погладила мой визитный костюм, так как потом мы пойдем к моему клиенту, любезно пригласившему нас на свое семейное торжество.
Мой расчет заключался в том, что курьер — он так всегда делал — покажет записку полицейскому, дежурящему около нашего агентства. Не исключено, что и Аграфена прочтет эту записку, когда курьер принесет ее к нам домой.
Надо было убедить своих противников, что я ничего не подозреваю, совершенно беспечен — иду в гости, принимаю гостей…
Наступила суббота. Удастся ли осуществить план бегства? Жену я решил пока не волновать. Скажу потом, перед самым уходом из дома.
Днем пришли знакомые, играл патефон, танцевали на веранде, веселились…
Вечером стали собираться к коммерсанту — он жил на окраине в роскошной вилле. Послали Аграфену за извозчиком. Теперь следовало сказать жене, что нас ожидает. И сказать осторожно, спокойно — женщину могут подвести нервы. О кознях генерал-губернатора говорить не стоит. Просто, мол, обстоятельства сложились так, что нам нужно тайно скрыться сегодня же.
— Что случилось? — растерянно спросила жена, когда я коротко рассказал ей о своих намерениях.
— Пока ничего, но может случиться, лучше уйти от греха подальше.
— А как же вещи?
— Ничего трогать не надо. Пусть все останется как есть. Все будет хорошо, моя дорогая, — старался я подбодрить ее.
Вскоре вернулась Аграфена. Жена наказала ей с утра сделать кое-какие закупки, дала деньги на расходы. Мы сели в экипаж и поехали. Единственная вещь, которую я с собой захватил, — это букет цветов для именинницы, а жена взяла сумочку, японский зонтик и изумительную по красоте и изяществу ночную рубашку, которая легко продевалась через маленькое колечко. Женщина все-таки удивительное существо: даже в самые трагические минуты жизни она остается женщиной…
На развилке дорог я приказал извозчику свернуть в сторону железнодорожной станции. Взглянул на часы: без двадцати десять. До отхода поезда — семнадцать минут. Успеть бы! Ехать недалеко, однако все же толкаю в бок извозчика:
— Поживей, любезный, поживей!
— Хоросе, капитана, хоросе…
Вот и станция. Подъезжаем к поезду, но не от перрона, а с другой стороны. Раздается третий звонок. Неужели опоздаем? На паровозе дали свисток и выпустили пар — сейчас двинется. Бежим к первому попавшемуся вагону. Подсаживаю жену на ступеньку, открываю своим служебным ключом дверь (ревизор имеет право контроля пассажирских поездов), и мы в тамбуре.
В это время распахнулась дверь, ведущая из тамбура в вагон, и перед нами оказался сам начальник поезда. Он узнал меня и воскликнул:
— Господин ревизор, какая честь! Позвольте проводить вас в спальный вагон.
Действительно, вагон третьего класса, в который мы случайно попали, не очень-то соответствовал моей по тем временам достаточно высокой должности. Начальник поезда предоставил нам двухместное купе в международном вагоне.
Ночь езды… Ночь бессонная, тревожная…
Утром — в Харбине. Надо найти кого-нибудь из товарищей или хотя бы знакомых. Их немного, но они есть. Как нарочно, сегодня воскресенье и ни один телефон не отвечает. В гостиницу идти нельзя — клиенты гостиницы учитываются полицией.
Ждать невозможно. Дорога каждая минута. Решаем с женой разделиться — поодиночке легче будет пробиваться к своим. Первым же поездом отправляю жену на станцию Маньчжурия. Я дал жене адрес нашего консульства — как советской гражданке ей там помогут перебраться на советскую территорию. Сам держу курс в противоположную сторону — во Владивосток. Доеду до Пограничной — так тогда называлась конечная станция КВЖД, — а потом попытаюсь перейти нелегально «зеленую границу». Пригодится знание местности — я когда-то недалеко от этого района партизанил.
Но как ехать — открыто или тайно? Взять билет третьего класса? А может, оставаться ревизором до победного конца? Все равно многие здесь знают меня в лицо.
И тут вспомнился Хлестаков. Почему бы не попробовать? Конечно, Хлестакову было намного легче. Он не рисковал жизнью. А меня мои смертельные враги, быть может, уже преследуют по пятам. Зато я, в отличие от него, настоящий ревизор, служебные документы в порядке — воспользуюсь в случае чего. Вот только портфеля не хватает… Надо будет где-нибудь здесь купить. И держаться посолиднее, делать вид, что ко всему присматриваюсь, принюхиваюсь, задать несколько достаточно прозрачных вопросов работникам дороги — пусть «догадаются», что я еду с обычной ревизией. Тогда они не станут разузнавать о цели моей поездки и не наведут на мой след полицию.
Свой план я начал приводить в исполнение еще на вокзале. Прошелся по перрону, заглянул в служебные помещения, строго выговорил какому-то чиновнику за якобы замеченный мной непорядок. И вскоре убедился в том, что моя уловка возымела действие.
Не успел я сесть в поезд «Харбин-Пограничная», начальник поезда лично провел меня в международный спальный вагон первого класса и предоставил мне отдельное купе в середине вагона.
— Тут поспокойнее: не стучат колеса, не хлопают двери тамбура, — сказал он.
Я не сомневался, что по селектору по всей линии уже полетела телеграмма: «Едет ревизор».
Видя, как начальство старается предупредить все мои желания, проводник стал тщательно сметать воображаемые пылинки с дивана, столика и даже с дверных ручек, сверкавших ослепительным блеском.
— Не будет ли угодно господину ревизору закусить? — подобострастно спросил он, закончив уборку, и почтительно склонил голову набок.
— Принеси-ка, милейший, из ресторана чего-нибудь… Можно зернистой икорки или копченой осетринки… Разумеется, бутылочку сухого вина, желательно французского, и кофе.
— Слушаюсь, один момент, господин ревизор.
Через минуту-другую передо мной возник солидно сервированный стол.
— Желаю здоровья, — поклонился проводник и, спиной открыв дверь, бесшумно удалился.
На душе у меня было очень беспокойно. Думал о жене — как она там? Добралась ли до консульства? А что, если генерал-губернатор догадался разослать срочную телеграмму «Всем, всем, всем!» о моем аресте? Причину сочинить нетрудно: мол, сбежал ревизор и прихватил с собой казенные ценности.
От Харбина до последней китайской станции в сторону Владивостока — Пограничной экспресс тогда шел часов шесть-семь. Пытаюсь уснуть, чтобы хоть немного забыться. Однако сон не идет. И не только от волнения. Почти на каждой остановке в купе робко заглядывают местные станционные власти. Интересуются самочувствием, спрашивают, не будет ли каких-нибудь распоряжений и указаний по их ведомству. Я, конечно, стараюсь не уронить своего достоинства, задаю соответствующие вопросы по работе коммерческой службы. И в их глазах читаю: «Скорее бы уехал, кто их, ревизоров, знает, что у них на уме?»
А мозг неотступно сверлит мысль: вдруг на следующей станции в дверях купе вместо чиновника с заискивающей улыбкой на лице появится совсем не улыбающийся жандарм, и меня отправят обратно в Цицикар к генерал-губернатору. Но уже без всяких почестей, в наручниках и в арестантском вагоне.
Приближаемся к Пограничной. Поезд замедляет ход. Смотрю в окно и чувствую, как спина покрывается холодным потом. На перроне большая группа людей в форменной одежде железнодорожников и в гражданском платье и полицейский офицер со своими подчиненными. Неужели за мной?
Мне было известно, что в китайской полиции и в контрразведке работают бывшие белогвардейские офицеры. Как раз на станции Пограничная в полиции служили ярые антисоветчики Шекунов и Чехов. Последний выдавал себя за родственника великого русского писателя. Всю свою жизнь они боролись с большевиками — сначала в царской жандармерии и охранке, потом в белогвардейских контрразведках. И хотя судьба до сих пор оберегала меня от личного знакомства с этими закоренелыми врагами нашей страны, встреча с ними на Пограничной не предвещала ничего хорошего.
Поезд остановился. Проводник терпеливо ждет возле купе, чтобы проводить меня к выходу. Потом почтительно семенит следом по проходу, бережно неся мой тощий портфель, купленный в Харбине. В нем весь мой багаж — полотенце, бритвенный прибор, зубной порошок, щетка и пара носовых платков. Сейчас, думаю, прямо со ступенек меня подхватят под руки полицейские, звякнут наручники и…
Но все вышло иначе. Получив депешу: «Едет ревизор», начальство Пограничной решило устроить мне торжественную встречу. Не было только музыки.
Начальник станции — тучный китаец средних лет — вывел на смотр почти всех своих помощников. А для порядка пригласил и местную полицию во главе с ее шефом. Все они вытянулись шеренгой вдоль вагона, по очереди подходят ко мне. Начальник представляет их «господину ревизору», и я снисходительно пожимаю каждому руку. Из сотрудников полиции этой чести удостоился только офицер. Нижние чины стояли в стороне по команде «смирно», замерев, как изваяния. К превеликой моей радости Шекунова и Чехова среди встречающих не оказалось. Как потом выяснилось, их срочно вызвали на какую-то соседнюю станцию.
Но вот церемония встречи закончилась.
— Какие указания будут, господин ревизор? — спрашивает начальник станции. — С чего намерены начинать?
Делать нечего, придется выполнять обязанности ревизора. Я глубокомысленно морщу лоб, чтобы скрыть свое смущение и беспокойство, и медленно изрекаю:
— Начну, пожалуй, со складов, если с вашей стороны не будет других предложений.
Никаких других предложений не последовало.
Вытянувшись цепочкой по ранжиру, станционная администрация сопровождает меня к огромным грузовым складам. Полицейский унтер, завладев моим портфелем, едва дыша, как священную реликвию несет его за мной.
Надо сказать, что перевозки на КВЖД были тогда весьма значительные. Один из основных грузов — соевые бобы. Маньчжурия являлась в то время главным поставщиком этих бобов и отправляла миллионы тонн за границу.
Звякнули пудовые замки, заскрипели двери. На меня сразу пахнуло плесенью, сыростью и гнилью. Тусклый свет маленьких электрических лампочек падал на какие-то проржавевшие бочки, мешки с зерном, разбитые ящики.
Я довольно строго отмечал непорядки. Станционный клерк на ходу ловил мои замечания, записывал их.
— Почему течет крыша?..
— Разве вы не видите, что тут прогнили полы?..
— Почему пожарные бочки пустые?..
— Это ведь следы мышей?!
— Почему всюду грязь, мусор?..
А в ответ только и слышал:
— Виноват, господин ревизор…
— Так точно, господин ревизор…
— Завтра же все будет сделано, господин ревизор…
Когда наконец кончится эта пытка? Я буквально сгораю от нетерпения. Надо как можно скорее увидеться с заведующим здешним коммерческим агентством. Он стародавний мой товарищ — партизанили вместе в годы гражданской войны в Приморье. С ним мы обсудим, как мне лучше перебраться через границу.
Продолжаю с самым серьезным видом осматривать всякую рухлядь, придумывать замечания, выслушивать покаянные речи и клятвенные обещания все исправить перепуганных насмерть железнодорожных чиновников. Видимо, здесь и впрямь давно не было ревизора…
— Не угодно ли господину ревизору ознакомиться с путевым хозяйством? — лебезит начальник станции.
— Может быть… Но не сегодня. К тому же меня интересуют только вопросы коммерческой службы. Да и устал я с дороги…
Меня проводили в специальный флигель, предназначенный для почетных гостей, со всеми мыслимыми в захолустье удобствами, вплоть до умывальника с мраморной доской и эмалированного кувшина с водой. Начальник станции пригласил после отдыха отобедать у него и еще просил «не отказать в удовольствии видеть господина ревизора на товарищеском ужине в честь его пребывания в этой глуши».
От обеда я отказался: мол, некогда, надо сделать кое-какие записи относительно проверки складов. А вечером… Ну что ж, охотно проведу часок-другой в обществе столь любезного хозяина.
Часа в два дня кто-то постучал в дверь моей комнаты. «Не за мной ли?»
— Войдите.
Оказывается, это Семен Петров — мой бывший однополчанин, ныне заведующий коммерческим агентством на Пограничной. Вряд ли нужно объяснять, что чекист Петров занимался здесь не только коммерческими операциями. За японскими милитаристами, их китайскими и белогвардейскими прислужниками нужно было следить зорко.
Мы выработали план дальнейших действий. Медлить нельзя, сегодня ночью я должен перебраться через границу.
Вечером состоялся банкет в мою честь. После довольно продолжительного ужина, на котором было произнесено множество дружеских тостов, начался самодеятельный концерт. Жена начальника станции — русская, дочь бежавшего от революции купца — пела душещипательные романсы. Ей аккомпанировал на гитаре веснушчатый конторщик, в прошлом белогвардейский поручик.
В разгар концерта в комнату вошел телеграфист и громогласно сообщил, что «господина ревизора требуют к прямому проводу». Все было разыграно как по нотам и шло по плану. Заведующий коммерческим агентством вызвался меня проводить — я ведь являлся его непосредственным начальником.
По станционным путям лениво слонялся маневровый паровоз, нарушая тишину своим охрипшим тенорком. Совсем рядом взад-вперед дефилировал китайский патруль. Семен шепнул мне, чтобы я скрылся за водокачкой, а сам затеял разговор с патрульным полицейским. Семена хорошо знали на станции, и его появление, даже ночью, не могло вызвать никаких подозрений.
Выбрав удобный момент, когда маневрировавший паровоз должен был отойти от водокачки, я бросился к нему, вскочил на подножку и поднялся в кабину машиниста. Локомотив, возвращавшийся на советскую территорию после доставки очередного состава, стал набирать скорость.
Вскоре я оказался на нашей пограничной станции, называвшейся тогда Гродеково (ныне она именуется Пограничной. А своей станции китайцы дали новое название).
Интересно, что через несколько дней, когда Семен приехал по делам во Владивосток, он рассказал о том, что произошло на Пограничной после моего исчезновения.
Той же ночью была получена срочная телеграмма: «Всем, всем, всем…» Полиции приказывалось задержать ревизора западного участка КВЖД и доставить в Харбин в главное полицейское управление.
Потом стало известно, что начальник цицикарской полиции за то, что упустил «добычу», был снят с должности и отправлен рядовым полицейским в какой-то дальний уезд. А я встретился с женой, которая благополучно добралась до Читы, и выехал затем в Москву.
Когда мне сказали, что меня вызывает товарищ Артузов, я, откровенно говоря, немного растерялся. «Меня?.. Артузов?.. Сам Артузов?..» Я, да и все мы, чекисты, знали, что Артур Христианович зря вызывать не будет. Значит, есть дело. И по всей видимости, серьезное. А может быть, он просто хочет познакомиться с новым сотрудником — ведь меня совсем недавно перевели с Дальнего Востока в Москву?
Волноваться вроде бы и нечего. В нашей системе я не такой уж новичок: добрый десяток лет — немалый срок. Юношей партизанил в Приморье, в девятнадцать — комиссар партизанской роты и батареи, был разведчиком в тылу у японских интервентов и белогвардейцев, работал в партийном подполье, руководил операциями по ликвидации белогвардейских банд, терроризировавших мирное население после окончания гражданской войны на Дальнем Востоке. Потом служил в Хабаровске, Владивостоке, Благовещенске и Уссурийске. Пришлось поработать и в военной контрразведке Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, которой командовал тогда Василий Константинович Блюхер. Несколько раз побывал в Маньчжурии… В общем, на своем не таком уж долгом веку я успел кое-что увидеть, испытать и пережить.
И все-таки трудно было сразу совладать с охватившим меня чувством, когда я узнал о предстоящей встрече с Артузовым. Мне еще никогда не приходилось говорить с ним. Но сколько я слышал о нем! Артузов пользовался репутацией опытного и способного руководителя, владеющего многими секретами чекистского мастерства. На его счету было немало сложных дел, в том числе и знаменитая операция «Трест», в которой он был ближайшим помощником Феликса Эдмундовича Дзержинского. В результате этой операции силам внешней контрреволюции, мечтавшей «взорвать» СССР изнутри и восстановить монархию, был нанесен сокрушительный удар.
Нет нужды подробно описывать здесь, как разворачивалась операция «Трест», это хорошо показано писателем Львом Никулиным в его книге «Мертвая зыбь». Скажу только, что именно благодаря «Тресту» были захвачены такие лютые антисоветчики, как английский разведчик Сидней Джорж Рейли, террорист и организатор белогвардейских банд Борис Савинков и целый ряд их сообщников, строивших коварные планы против молодой Республики Советов. Чекистам длительное время удавалось контролировать деятельность антисоветской эмиграции и стоящих за ней западных разведок, сдерживать их активность, срывать замыслы, направлять противника по ложному пути. Все это ускоряло разложение белой эмиграции. Чекисты способствовали тому, чтобы у разведок капиталистических стран создавались выгодные для нас представления об оборонной мощи Советского Союза. Это путало их планы военного нападения на нашу страну.
От начала и до блестящего завершения операции «Трест» самое непосредственное участие в ней принимал Артур Христианович Артузов. Член большевистской партии с 1917 года, он, еще будучи восемнадцатилетним гимназистом, начал заниматься нелегальной партийной работой. Его наставниками были известные революционеры Н. И. Подвойский и М. С. Кедров. После установления Советской власти на Севере нашей страны, где Артузов зарекомендовал себя прекрасным организатором, человеком исключительной воли и мужества, партия поручила ему борьбу с контрреволюцией. Верный соратник Ф. Э. Дзержинского, он много делал для того, чтобы защитить от врагов завоевания трудового народа.
Весь в заботах об охране мирной жизни и безопасности страны, Артур Христианович находил время и для, казалось бы, совсем необязательных для него дел. Сколько раз вместе со своими сотрудниками ездил он в подшефные подмосковные села, встречался с крестьянами, беседовал с ними о новой жизни. С его помощью был организован один из первых колхозов в Подмосковье.
Все, кто близко знал Артузова, говорили о его большом обаянии, профессиональной мудрости. Для своих подчиненных он всегда был добрым советчиком и другом.
С таким человеком мне предстояло встретиться завтра.
И вот наступил этот день.
Я встал пораньше, особенно тщательно побрился, осмотрел себя в зеркало — все ли в порядке, и отправился на работу. Без пяти девять я был уже в приемной.
— Товарищ Федичкин? — спросил секретарь. — Одну минуту. — И скрылся в кабинете Артузова.
Ровно в девять он открыл передо мной дверь:
— Прошу.
Как только я переступил порог, из-за стола навстречу мне поднялся плотный коренастый человек чуть выше среднего роста, с черными усиками, бородкой клинышком и с такой же черной густой шевелюрой. Приветливо улыбнувшись, он протянул мне руку:
— Давайте знакомиться, товарищ Федичкин. Кое-что я о вас знаю, но надеюсь узнать еще больше. Разговор у нас будет долгий, так что садитесь, пожалуйста. — Он сел за свой рабочий стол, подождал, пока я сяду напротив и вдруг спросил: — Как вы себя чувствуете? Как отдохнули? Помог вам кумыс в Боровом?
По приезде в Москву я прошел врачебную комиссию, и меня направили подлечиться в Казахстан на знаменитый курорт Боровое. Еще в предфевральские дни 1917 года, когда в нашем селе Раздольное казаки усмиряли солдат команды выздоравливающих, отказывавшихся возвращаться на русско-германский фронт, я был ранен в грудь шальной казачьей пулей. Эта рана временами давала о себе знать.
— Чувствую себя здоровым, Артур Христианович, — ответил я и, не зная, что сказать дальше, выпалил, как говорится, на одном дыхании: — Готов выполнить любое задание Родины!
— Ой-ой-ой, как официально, — опять улыбнулся Ар-тузов. — Давайте попроще. От этого дело не пострадает. Понравилось вам Боровое? Говорят, «русская Швейцария».
В Швейцарии я не был и потому сравнивать не мог. Но то, что Боровое — очаровательный, уникальный уголок на советской земле, — это уж точно.
Представьте себе бескрайнюю ковыльную степь, ровную как стол. Именно такая картина открылась передо мной по дороге из Петропавловска в сторону Кокчетава. Вдруг эта степь начинает вспучиваться, бугриться под действием какой-то неведомой силы, и прямо на ваших глазах вырастает массив невысоких гор, покрытых густым сосновым Лесом. В распадках раскинулись большие озера с кристально прозрачной холодной водой. На дне видны мельчайшие водоросли, моллюски, ракушки, камушки. Берега озер усеяны крупным кварцевым песком. В скалах целое утиное царство. Воздух полон необыкновенной свежести, запахов трав и хвои. Поистине благословенная земля!
— М-да, — как бы про себя произнес Артур Христианович, когда я коротко рассказал ему о своих впечатлениях. — В Швейцарии бывал, а в нашей «русской Швейцарии» пока не довелось. Что ж, надеюсь как-нибудь восполнить этот пробел.
Он полистал какую-то папку, лежавшую перед ним на столе, возможно, мое личное дело, и сказал:
— Судя по записям, вы побывали в Маньчжурии трижды и последний раз не совсем удачно. Пришлось даже прибегать к помощи классиков?
Я смутился и не нашелся, что ответить.
— Да, не повезло вам тогда в поднебесной империи, — покачал головой Артузов. — Чего-то вы и ваши руководители не рассчитали — ехать вам туда не следовало, вот и получилось нехорошо… Впрочем, и в нашем деле случаются ошибки, неожиданности. Заранее не всегда все предусмотришь. Урок на будущее. Будем учиться и на ошибках, как вы полагаете? — спросил он.
Мне оставалось только согласиться.
— Скажите, товарищ Федичкин, как бы вы отнеслись к тому, если бы я предложил вам стать коммерсантом? Вы им еще как будто никогда не были. Золотоискатель из вас вышел неплохой, как Хлестаков тоже экзамен выдержали, не растерялись… Думаю, хватит вам заниматься Азией, пора, так сказать, рубить окно в Европу. — Артур Христианович внимательно посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Поедете в Таллин на грузовом судне. Задача у вас будет трудная и, прямо скажем, рискованная. Конечно, вам к риску не привыкать, но мы все-таки не стали бы посылать вас на это дело, если бы у нас не было серьезных на то оснований…
Речь пошла о пресловутом РОВСе («Русский общевоинский союз») — крупной белогвардейской эмигрантской организации, пользовавшейся поддержкой многих империалистических государств, которые одно время возлагали на РОВС большие надежды.
После многолетней активной антисоветской деятельности РОВС стал терять свое значение. Используя «Трест», чекистам удалось проникнуть, что называется, в самое сердце РОВСа, выявить и ликвидировать его подпольные группы в СССР, подорвать доверие к белогвардейской эмиграции со стороны западных покровителей. Однако в начале тридцатых годов, когда «шок», вызванный «Трестом», прошел, белогвардейское отребье вновь начало поднимать голову. Это были, можно сказать, последние круги «мертвой зыби», но новая активность РОВСа могла причинить нам еще немало вреда. Окопавшись главным образом в граничащих с СССР странах, РОВС поставлял иностранным разведкам шпионов, диверсантов, террористов из числа белогвардейцев для всякого рода подрывных действий против СССР.
В столице буржуазной тогда Эстонии — Таллине обосновался прибалтийский филиал РОВСа, подчинявшийся начальнику 4-го отдела этой организации, генералу фон Лампе, обретавшемуся в Берлине. Одним из наиболее активных членов РОВСа в прибалтийском филиале был некий Борис Вадимович Энгельгардт — в прошлом полковник, офицер царской свиты, в период гражданской войны служивший в белогвардейских армиях Деникинаи Врангеля.
— Вам необходимо выйти в Таллине на РОВС и персонально на этого самого Энгельгардта, — сказал Артур Христианович. — Он там сейчас развил бурную деятельность и, по существу, всем заправляет.
Дипломатические и торговые отношения с Эстонией были установлены еще в начале двадцатых годов. Наши суда довольно часто швартовались у причалов Таллинского порта. Советских моряков с красными звездочками на «крабах» или в бескозырках всегда можно было увидеть на улицах Таллина. Выход с парохода в город — свободный.
Так что попасть туда особого труда не составляло. Но как и где устраиваться в эстонской столице на более или менее длительное время? И главное — как подступиться к Энгельгардту?
— Мы подумали и об этом, — ответил, выслушав меня, Артузов. — У нас есть на примете в Таллине одна семья, прежде жили в Петербурге. Муж — немец, жена — русская, ее родственники и теперь живут в Ленинграде. Этот немец давно осел в царской России — служил в частной немецкой торговой фирме. После революции он с женой выехал в Эстонию. Сейчас директор крупного промышленного предприятия. Кроме того, он заместитель председателя тамошнего немецкого землячества, имеет немецкий паспорт. Нам стало известно, что и муж, и жена стремятся вернуться в Ленинград. Их ленинградские родственники уже обращались с официальным ходатайством в наши инстанции.
— Насколько я понял, Артур Христианович, есть основания надеяться, что этот немец поможет мне устроиться и выйти на Энгельгардта? — спросил я.
— Думаю, да, — кивнул Артузов. — Если он, кстати говоря, его зовут Карл, занимает такое видное положение в таллинском обществе, то, очевидно, знаком и с Энгельгардтом. К тому же Энгельгардт тоже из обрусевших немцев. Все остальное будет зависеть от вашей находчивости и инициативы на месте. Нелишне было бы учесть еще и такую деталь: должность, занимаемая бывшим полковником в РОВСе, не очень-то прибыльна. Он получает «с головы». Разведки капиталистических государств платят за каждого поставляемого им шпиона и диверсанта буквально гроши, а подчас ограничиваются улыбкой и благодарностью. Чтобы прокормиться и иметь в кармане кое-какую мелочь хотя бы для игры в покер или бридж в немецком клубе, этот «выдающийся» отпрыск старинного немецкого дворянского рода нашел себе весьма прозаическое занятие: он набивает папиросы для одного царского генерала, который в ожидании лучших времен содержит табачный ларек на таллинском рынке. Наверное, вам полезно будет познакомиться и с его превосходительством.
— А почему его привлекли именно папиросы? — поинтересовался я.
— В Прибалтике, — терпеливо объяснил Артузов, — очень много русских эмигрантов. Местная промышленность вырабатывает только сигареты, а они у русских не в чести. Им нужны папиросы с длинным мундштуком. Вот полковник вкупе с генералом и создали «акционерное общество» по ручной набивке папирос, делают на этом свой, так сказать, бизнес. Ну как, задача ясна?
— В общих чертах как будто все ясно.
— Тогда успеха вам, товарищ Федичкин. — Артур Христианович встал из-за стола, подошел ко мне. — Хочу напоследок напомнить вам, что для нас важно не только парализовать деятельность прибалтийского РОВСа, но и попытаться заставить Энгельгардта поработать немного и на Советскую власть. Он многое знает. Все подробности по Таллину обсудите в Ленинграде. Там вашей подготовкой займется небезызвестный вам Андрей Павлович Федоров. Да, тот самый Федоров, который встречался в Париже с руководителями РОВСа и участвовал в поимке Бориса Савинкова. У него есть чему поучиться, он вам очень поможет. До свидания… — Артузов пожал мне руку. — Вот еще что! Прежде чем сесть в Ленинграде на пароход, вам стоит, пожалуй, навестить проживающую там сестру жены Карла. Вдруг она захочет передать своей сестре и ее мужу письмо? А это вам может пригодиться.
Я никогда не бывал в Ленинграде раньше. И все увиденное потрясло и взволновало. До чего же он величествен, этот красавец город на Неве! Ленинград покорил меня. Покорил своей, быть может, чуть холодноватой монументальностью, какой-то изысканной чопорностью и строгостью.
До отхода судна, на котором я должен был плыть в Таллин, оставалось не так уж много времени, и я все свободные часы бродил по старинным улицам, вглядываясь в стройные громады дворцов и башен, стараясь запечатлеть в памяти и колоннаду Казанского собора, и взметнувшийся ввысь купол Исаакиевского, и конную статую Петра, гордо застывшую на гранитной скале. С болью в сердце обошел мрачные, сырые казематы Петропавловской крепости, где долгие годы томились Радищев, декабристы, петрашевцы, Чернышевский, революционеры-народовольцы и марксисты-большевики, поднявшие знамя борьбы с самодержавием за новую, светлую жизнь.
Однажды вечером я отправился с визитом к сестре жены Карла, Мери Федоровне, предварительно созвонившись с нею по телефону.
Дверь открыла солидная дама, в нарядном шелковом платье и с кулоном на золотой цепочке.
— Прошу, прошу вас. — Она пригласила меня в квартиру, предложила сесть и, выдержав небольшую паузу, спросила:- Чем обязана?
Я представился, сказал, что в Ленинграде проездом, а на днях отплываю в Таллин по коммерческим делам. Теперь следовало объяснить хозяйке цель моего прихода.
Начал с того, что якобы случайно, от своих проживающих в Ленинграде сестер (а они действительно там жили), я узнал об ее родственниках в Таллине. Мол, говорят, будто муж ее сестры занимает там хорошее положение, вхож в деловые круги. Вот я и хотел посоветоваться: нельзя ли мне по приезде в столицу Эстонии обратиться к нему за консультацией по некоторым вопросам?
— Да, да, — оживилась Мери Федоровна, — Карл у нас отличный коммерсант, в деловых кругах у него доброе имя. Знаете, — вздохнула она, — он и Нинетта очень сожалеют, что покинули Россию, и мечтают скорее вернуться домой. Они уже просили разрешение.
— И что же?
— Пока нет ответа.
— Это, думаю, можно будет поправить, — сказал я, дав понять, что сумею помочь ее родственникам.
— Как хорошо, что вы встретились на нашем пути! Вы не представляете, как все мы будем вам благодарны! Если позволите, я напишу Нинетте письмецо. Попрошу ее и Карла принять самое близкое участие в ваших делах. Они добрые и гостеприимные люди.
И, присев к столу, Мери Федоровна стала быстро писать письмо своей сестре.
— Так вы зайдете к ним и передадите? — Она протянула мне незапечатанный конверт с письмом.
— С удовольствием.
Прощаясь со мной, Мери Федоровна попросила по возвращении из Таллина обязательно посетить ее. Я обещал. Все шло, как и было запланировано.
Я стою на верхней палубе нашего торгового судна. Интересно стоять вот так, высоко над водой. Здесь как-то особенно остро ощущаешь власть человека над стихией. Из Ленинграда в Таллин путь недолгий. Одолжив у одного из спутников бинокль, смотрю, как из-за горизонта выплывают навстречу маяки таллинской гавани и готические шпили лютеранских кирок. Все ближе и ближе башни Вышгорода — так по-русски называют кремль эстонской столицы.
Таллин — довольно древний город. Первые сведения о нем относятся к 1154 году. Правда, в одних землях его в то время называли Колывань, в других — Линданисе. В XIII веке тевтонские рыцари-меченосцы, начав свой «дранг нах остен», захватили эстонские земли. Затем на подмогу меченосцам прибыл датский флот. Датчане дали городу имя Ревал — по древнему названию одной из провинций Эстонии. Но недолго правили здесь тевтонские рыцари. Как известно, в 1240 году этот «дранг» закончился разгромом псов-рыцарей Александром Невским на Чудском озере. И тогда русские переделали Ревал на Ревель. Однако местные жители именовали свой город по-своему:
Таани-Лини, то есть «датский город». Отсюда за столицей Эстонии и утвердилось название — Таллин.
Перевожу бинокль с одной башни на другую: где-то там должна быть статуя рыцаря. Башня, на которой он установлен, — самая высокая в Вышгороде, все называют ее «Длинный Герман». Как мне говорили, в Таллине сохранилось много всяких памятников старины, известных далеко за пределами Эстонии. Среди них и здание городской ратуши, и церковь святого Олафа, и знаменитая аптека, существующая уже почти пять веков. Если выдастся время, любопытно было бы поглядеть…
Мои размышления были прерваны резким толчком, палуба покачнулась у меня под ногами — это судно причалило к пристани. Скоро подадут трап, и можно будет сойти на берег… Что ждет меня здесь?
Карл и Нинетта встретили меня настороженно. Но, прочитав письмо Мери, супруги дружно заулыбались, пригласили в гостиную, предложили кофе и фрукты, долго расспрашивали, как выглядит Мери, как она себя чувствует, особенно они интересовались тем, что я думаю о возможности их возвращения в Советский Союз.
Рекомендация Мери, видно, расположила Карла ко мне, и он согласился помочь мне в моих коммерческих делах.
— С нашими дельцами надо всегда быть начеку, — заметил он. — Вы, наверное, слышали о судьбе французского герцога Круа?
— Нет, ничего не слышал.
— Ну как же? — удивился Карл. — Прелюбопытнейшая история. Вот, послушайте: в петровское время этот герцог состоял на русской службе и во время войны со Швецией попал под Нарвой в плен. Шведы оставили его на жительство в Таллине. Герцог оказался человеком общительным, любил широко пожить, поухаживать за дамами и умудрился наделать очень много долгов эстонским купцам. Внезапно гергоц скончался, не успев погасить долги. Разъяренные заимодавцы решили «наказать» незадачливого клиента и запретили его хоронить, наложив на него «арест». Тело Круа положили в стеклянный саркофаг, установленный в специально построенной часовенке. Купцы, а потом их дети, внуки и правнуки часто навещали своего должника, видимо чтобы убедиться, что он не сбежал. 163 года пролежал герцог в хорошо загерметизированном саркофаге и отлично сохранился. Тление не коснулось его. Лишь в конце прошлого века он был наконец освобожден из-под «ареста» и похоронен на кладбище.
— Да, забавная история…
— А вообще, эстонцы хороший, трудолюбивый народ, — продолжал Карл. — Они не терпят жульничества и всякой другой непорядочности в торговых делах. На их слово можно положиться. Иное дело — правящая эстонская верхушка, — он вдруг нахмурился, — неправда, что она печется о благе народа, как об этом любит трещать местная печать. Блеф! За деньги у них все можно купить: и высокую должность, и положение в обществе, и даже… кресло президента. Да-да! Вы не знаете, что такое буржуазная демократия. Не удивляйтесь моим словам. Я ведь не капиталист, не владелец фабрики. Я только ее директор, нанятый хозяином. Он покупает мои способности и знания, мой труд, как и труд рабочих. И может вышвырнуть меня вон так же, как и их, если я почему-либо стану ему неугоден. Жить с сознанием этого, поверьте, тяжело. Мы с Нинетт совершили страшную глупость, приехав сюда.
— Все это не так безнадежно. Вашу ошибку можно исправить, — сказал я.
— Вы думаете? — пристально взглянул на меня Карл. — Почему же мне так долго не отвечают? Я послал свои документы через местное советское консульство более полугода назад.
— Не ручаюсь, конечно, но вполне вероятно, что дело удастся ускорить.
Карл и Нинетта предложили мне пожить у них и не утруждать себя поисками номера в гостинице.
— У вас будет хорошая комната с видом на море, — уговаривала Нинетта. — Особых разносолов не обещаю, но сыты будете. Зачем вам мыкаться по ресторанам?
Столь радушное гостеприимство вызвало во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я был не прочь найти здесь приют. Карл мне все больше нравился своим юмором, деловитостью и искренностью суждений по любому вопросу. А с другой… Кто его знает? А если это искусная маскировка? В конце концов я вежливо отклонил предложение хозяев, сказав, что номер для меня уже заказан, и стал прощаться.
Шли дни. Мы с Карлом встречались довольно часто и быстро подружились… Длительные беседы убедили меня, что этот обрусевший немец относится к нашей стране, я бы сказал, даже с любовью, заинтересованно. Он поражался грандиозностью наших планов, масштабами развернувшегося строительства, массовым энтузиазмом простых людей, самоотверженно созидающих новое общество. По его мнению, для интеллигенции в СССР теперь открылось небывалое поле деятельности, требующее максимальной отдачи творческих сил. Видя все это, я решил, что можно позволить себе быть с ним чуть-чуть более откровенным.
Не раскрывая, как говорится, своих карт, я осторожно, как бы между прочим, стал нащупывать путь к Энгельгардту. Сперва я завел разговор о русских эмигрантах в Эстонии вообще: много ли их, чем занимаются, как себя ведут.
— Жалкие люди! — с презрением заметил Карл. — Человек без родины — что хорошего? Живут воспоминаниями о прошлом и все еще мечтают о восстановлении в России старых порядков.
— Вы встречаетесь с ними?
— Приходится. Кое-кто работает у меня на фабрике, кое с кем вижусь в немецком клубе за карточным столом.
И тут я рискнул назвать имя Энгельгардта.
— Энгельгардт? — переспросил Карл. — Отлично знаком с ним. Он играет по маленькой, трясется над каждой копейкой. А вы тоже его знаете?
— Нет. Просто слышал о нем.
Со временем Карл начал замечать — а я этого и не скрывал, — что личность Энгельгардта все более интересует меня. Человек умный, проницательный, он, несомненно, не раз задумывался над причиной такого странного интереса у приезжего коммерсанта, может быть, даже о чем-то догадывался, но тактично старался не подавать виду. Настал день, когда я попросил Карла выяснить у своего партнера по покеру, является ли он представителем РОВСа в Прибалтике. Мою просьбу Карл выполнил. Потом я намекнул, что не худо было бы разузнать, связан ли Энгельгардт с английской и эстонской разведками и поставляет ли он им, я прямо сказал, «шпионов для засылки в Советский Союз». Мол, хорошо бы вообще иметь побольше точных сведений о том, чем занимается в Эстонии бывший царский полковник Энгельгардт, один из активных руководителей прибалтийского отдела Российского общевоинского союза, махровый белогвардеец, мечтающий о реставрации в России монархии.
Карл обещал мне подумать над этим.
— Рад видеть вас у себя, господин полковник. — Карл широко растворил двери своего кабинета. — Здесь нам никто не помешает поговорить по душам. В клубе за картами нельзя вести деловой беседы, не так ли? Прошу. — Он предложил гостю занять кресло возле письменного стола. — Сигару? Бокал рейнского?
— Благодарю вас, — полковник, галантно приложив руку к сердцу, сел. — Я, знаете ли, давно хотел встретиться с вами в более интимной обстановке. Очень признателен, что вы нашли время и возможность пригласить меня к себе.
— Ну, что вы, что вы, Борис Вадимович! — сказал Карл, откупоривая бутылку. — Весь к вашим услугам.
— Майн герр, — начал Энгельгардт, — я как-то просил вас устроить меня на вашей фабрике. Хочу вам объяснить, почему я вынужден просить вас об этом вновь.
— Я вас слушаю. — Карл наполнил бокалы и раскрыл перед собеседником коробку сигар.
— Нам, верным защитникам престола и отечества, не очень-то уютно живется на чужбине, — сказал полковник. — У нас есть хорошие идеи, здравые мысли, далеко идущие планы. Но порой… простите за прозаизм… порой нам нечего есть. Не скрою, да и вы сами, наверное, знаете, иногда приходится перебиваться весьма низменным ремеслом: набивать табаком гильзы. Согласитесь, что для полковника царской армии, офицера свиты его величества это предел падения… Но к сожалению, человек так устроен, что ему каждый день нужно завтракать, обедать, ужинать, а это не всегда удается…
— Насколько я знаю, — перебил его Карл, — у вас много друзей среди эстонцев, да и среди иностранцев, и вы оказываете им некоторые услуги. Разве они не могут помочь вам?
Энгельгардт подозрительно посмотрел на него и, не заметив на лице Карла и тени любопытства, глубоко вздохнул.
— Они пользуются моими услугами за жалкие подачки, а если начистоту… — Он помедлил, потом процедил сквозь зубы: — Если начистоту, то они бессовестно эксплуатируют мои патриотические чувства к России и ненависть к большевикам.
— М-да, — многозначительно произнес Карл, — тут есть о чем подумать. — Он поднял бокал: — Ваше здоровье, господин полковник. — И, сделав пару маленьких глотков, сказал: — Мы знаем друг друга по клубу немецкого землячества. Это позволяет мне говорить с вами откровенно, как со своим земляком. Я хотел бы предложить вам более интересное и более выгодное занятие, чем какая-либо работа у меня на фабрике. Да и вам больше подойдет то, что я предложу, учитывая ваш опыт, особенно в армиях генералов Деникина и Врангеля.
— А именно?
— Допустим, установить дружеские отношения… скажем, со мной… как с немецким представителем.
Такой оборот, по-видимому, не удивил Энгельгардта: заместитель председателя местного немецкого землячества и директор крупного предприятия — отличное прикрытие для «немецкого разведчика», лучше не придумаешь.
— Вам должно быть ясно, — продолжал Карл, — что я не могу договариваться с вами о сотрудничестве как с представителем РОВСа. Официально нам запрещено иметь дело с русскими эмигрантами. Я позволю себе нарушить этот запрет лишь в том случае, если вы станете мне кое в чем помогать, так сказать, в частном порядке. Это раз. И второе-ни коим образом не путайте работу с нами со своими счетами с большевиками. Вы меня понимаете?
— Да, конечно, — ответил полковник.
Здесь уместно напомнить, что после операции «Трест» акции белогвардейцев в глазах иностранных государств упали очень низко. Испытал это на своем собственном опыте и Энгельгардт.
— Ну, если эти условия вас устраивают, тогда по рукам, — заключил Карл. — Разрешите еще по одной для закрепления наших отношений. — Он вновь наполнил бокалы, аккуратно поставил бутылку на стол. — Хотя борьба с большевиками, повторяю, — ваше сугубо личное дело, думаю, что в ваших же интересах извещать меня о своих действиях против Советов, дабы уберечь нашу дружбу от всяких неожиданностей…
В то время, когда все это происходило, Карл знал о разведывательных службах разве что понаслышке. Но впоследствии он стал хорошим разведчиком и регулярно передавал нам важную информацию о замыслах врагов Советской страны.
А полковник? Он с тех пор начал работать на «немецкую разведку».
Появившийся в дверях немецкого клуба Энгельгардт заметно осунулся и похудел. В последнее время ему нередко приходилось получать разнос от своих хозяев, засылающих по его рекомендациям шпионов и диверсантов на территорию Советского Союза. Казалось бы, и люди надежные, и благополучно переходили границу в условленных местах, но затем следы их терялись в неизвестности. От поручика Чернышева, например, ни слуху ни духу, а объект в СССР невредим. Капитан Немоляев должен был заложить в Ленинграде бомбу — задание не выполнено.
— Бессонница замучила, — пожаловался полковник, подойдя к Карлу.
— Вы нездоровы? — с участием спросил тот.
— Пока здоров. — Полковник вытер носовым платком вспотевший лоб.
— Почему «пока»?
— Слишком много неприятностей, майн герр. — Энгельгардт учтиво взял Карла под руку, отвел в сторону. — Я решительно ничего не понимаю.
— Что вас беспокоит?
— Все. И прежде всего…
Под строжайшим секретом он сообщил, что от переброшенной англичанами на советскую территорию группы нет никаких известий.
— Боюсь, как бы ГПУ не сыграло с ними какую-нибудь злую шутку, — прошептал полковник, вплотную приблизив к Карлу свое лицо и, как тому показалось, стараясь заглянуть ему в глаза.
— Случается, конечно. — Карл подавил охватившее его волнение. — Но не надо терять надежды, дорогой полковник, на благополучный исход. — Он дружески похлопал его по плечу. — Человеку нельзя жить без надежды. К тому же господь не допустит, чтобы наши идеи постигла неудача. Ведь мы-то с вами знаем, что бог на нашей стороне.
Энгельгардт тяжело переживал потерю своей «клиентуры». Английские, французские, эстонские разведывательные службы начали избегать контактов с ним, считая, что он не способен подобрать надежных и опытных людей и обеспечить их безопасность. Признаться, мы с Карлом тоже были не очень-то спокойны. Где гарантия, что полковник не заподозрит в своих неудачах Карла и не пожелает через своих берлинских друзей по РОВСу выяснить его причастность к немецкой разведке? Такой гарантии нет и быть не может. А разоблачение Карла повлечет за собой крах всех наших планов.
Ситуация требовала быстрых и решительных действий, однако ни один из приходивших мне в голову вариантов не казался достаточно надежным. А что, если мне самому встретиться с полковником? Нетрудно представить, как это ошеломит его. До сих пор он чувствовал себя здесь в сравнительной безопасности — и вдруг чекист! Главное, повернуть все так, чтобы отвлечь внимание Энгельгардта от заботящих его теперь проблем и тем самым подстраховать Карла. Конечно, в этой попытке штурмовать противника, что называется, в лоб есть немалая доля риска. Но делать нечего — время не терпит.
Готовясь к предстоящей встрече с Энгельгардтом, я вспомнил, что Артузов советовал мне познакомиться с бывшим царским генералом, который держит табачный ларек на таллинском рынке и у которого полковник берет заказы на набивку папирос. Вот этот генерал — его фамилия была Шаховский — и должен был, по моим расчетам, помочь мне выйти прямо на Энгельгардта.
Таллинский рынок не такой уж большой. Мне казалось, что, проходя мимо маленьких окошек табачных киосков, я сразу узнаю его превосходительство: он представлялся мне солидным мужчиной весьма респектабельной внешности, со стройным ежиком седых волос. Не тут-то было!
Пришлось зайти в один из магазинчиков, торговавших табачными изделиями, и там справиться, где находится ларек господина генерала.
В окошке я увидел седенького старичка, в облике которого не было абсолютно ничего генеральского. Первое, что бросилось в глаза, — изрядная плешь на макушке, да замусоленный шерстяной шарф, обвивающий изборожденную морщинами шею. Когда он вышел из ларька, открылся весь его жалкий вид. Потертая бархатная кацавейка, перешитая, по всей видимости, из вечернего платья супруги, и основательно стоптанные башмаки. Лишь выцветшие красные лампасы на брюках напоминали о былом величии.
— Чем могу служить? — устало спросил он.
— Прежде всего я хотел бы засвидетельствовать вашему превосходительству свое почтение. — И, щелкнув каблуками, я подбросил два пальца к виску.
— Бог мой! — На лице генерала расцвела улыбка. — Благодарю вас. Давненько меня так не приветствовали. Не те, знаете ли, времена, — вздохнул он. — Вы, видно, приезжий? Я вас никогда раньше в Таллине не встречал.
Пришлось поведать его превосходительству заранее припасенную для него биографию. Да, я первый раз в Таллине. А вообще я сибиряк, был юнкером в армии Колчака. После разгрома белого движения, как и многие, бежал в Шанхай. Там устроился матросом на грузовой пароход и пошел с ним на Балтийское море. Обосновался в Литве, в городе Шауляе. Имею небольшой галантерейный магазинчик. Доходы скромные. Хочу заняться продажей папирос с длинными мундштуками. В Литве русских эмигрантов предостаточно, и спрос на такие папиросы велик.
— Да вы, оказывается, мой коллега и по военным делам, и по несчастью! — воскликнул генерал. — Очень, очень приятно. А вы в каком полку служили, юнкер?
— У генерала Пепеляева, в Омске и Иркутске, — не раздумывая, ответил я. — Вы знали его, ваше превосходительство?
— О, да… то есть… Как вы говорите?
— У генерала Пепеляева, ваше превосходительство. Он был известен в Сибири.
— Нет, нет, лично не знал, но слышал. Я ведь был в нашей армии на юге России.
— Милейшая, очень светлая личность…
Мы довольно долго беседовали с генералом, вспоминая знакомых и больше незнакомых деятелей русского, как мы говорили, патриотического движения. Генерал многое уже запамятовал, и можно было сочинять что угодно.
— А Каледин, Кутепов?.. Какие это были боевые генералы!
— Очень, очень, ваше превосходительство…
Я не скупился величать его «превосходительством», это импонировало ему, располагало ко мне. Казалось даже, что при каждом очередном «ваше превосходительство» генеральская лысина розовеет от удовольствия. Он полностью уверовал в мое белогвардейское прошлое. Мы восхищались Казанским собором и колоколами знаменитого Исаакия (не зря я бродил по Ленинграду), Большим театром и кремлевским Царь-колоколом, с благоговением перечисляли имена «достойнейших монархов» от Ивана Грозного до Николая Второго. Кратко обозрев всю историю государства Российского, мы перешли к большевикам, «устроившим в такой патриархальной стране кромешный ад», и стали выяснять, что же надо делать, чтобы вернуть к жизни старые порядки и увидеть на престоле кого-либо из божьих помазанников.
— Теперь вам, молодежи, придется взять все на себя, — с грустью сказал генерал. — Нам, старикам, это уже не под силу.
— Что вы, ваше превосходительство! Ну какой вы старик? — запротестовал я. — Зрелый возраст — только и всего. Ваш опыт, ваши знания… Я лично с готовностью пойду под вашим командованием на большевистский Ленинград, чтобы он вновь стал Санкт-Петербургом.
— Благодарю вас за добрые намерения и чувства, молодой человек. — Генерал дрожащей рукой потрепал меня п. о плечу. — А может, и в самом деле не все еще потеряно? — Он выпятил грудь, подтянул штаны с красными лампасами, с хрипотцой в голосе скомандовал: — Смирно! — и закашлялся, полез в карман за платком. — Нет-нет, есть еще порох в пороховницах!..
Перед тем как расстаться с генералом, я купил у него весь наличный запас папирос и попросил посоветовать мне, у кого здесь можно заказать солидную партию этого товара.
— Как я уже доложил вашему превосходительству, я открываю в ближайшее время в Шауляе табачное дело и хотел бы установить деловые контакты с одним из ваших поставщиков.
— На меня работает несколько артелей, — явно присочиняя, проговорил генерал. — Могу порекомендовать вам очень почтенного человека.
«Хоть бы Энгельгардта», — мелькнуло у меня.
Словно прочитав мои мысли, генерал сказал:
— Полковник Энгельгардт, например. У него отличная группа, все больше офицеры-гвардейцы, папиросы набивают отменно. Если угодно…
И он дал мне его адрес, заметив при этом, что сейчас как раз удобно к нему зайти. Жена уехала к родственникам на побережье в Пярну, полковник один, после обеда он обычно отдыхает и будет рад, конечно, получить хороший заказ.
Поблагодарив генерала за душевную беседу, я напоследок еще раз заверил его, что если он вздумает вновь собраться в поход против «антихристов-большевиков», то я буду счастлив стать под его боевые знамена. Затем я вытянулся в струнку, отдал по уставу честь, как положено его высокому воинскому званию, и, повернувшись: «Кругом-арш!», ушел, держа под мышкой аккуратно упакованный его превосходительством пакет с папиросами…
Полковник Энгельгардт жил на верхнем этаже трехэтажного дома, стоявшего в центре города возле небольшого сквера. Одной стороной дом этот выходил на базарную площадь, а другой — на узенькую улочку с маленькими домиками, построенными, возможно, еще в средние века.
Прежде чем войти в парадное, я тщательно изучил местность вокруг, наметил, на всякий случай, пути отступления: кто знает, как встретит меня полковник? Уже в парадном сунул руку в задний карман брюк — проверил, на месте ли пистолет. Только после этого поднялся по лестнице на третий этаж и нажал кнопку звонка, расположенного под табличкой с фамилией хозяина.
Звякнула цепочка, щелкнули многочисленные замки, дверь медленно приоткрылась, и в образовавшийся просвет на меня глянула заспанная, небритая физиономия. Высокий мужчина в старом, без погон кителе офицера царской армии предусмотрительно поставил ногу на порожек так, чтобы я не мог полностью открыть дверь и войти.
— Вам кого? — недовольно буркнул он.
Извинившись за беспокойство, я сказал, что пришел по рекомендации его превосходительства генерала Шаховского и что мне нужно видеть полковника Энгельгардта.
— Это я, — прозвучало в ответ. — Что вам угодно?
— Генерал просил передать вам привет. Его превосходительство беспокоится, что вы у него давно не были. У него и папиросы на исходе. Я взял последние пачки.
— Благодарю за привет, — сказал полковник. — А по какому случаю имею честь видеть вас? — Он окинул меня изучающим взглядом.
Я представился: торговец из Шяуляя, хочу в своем галантерейном магазине открыть табачный отдел, продавать русские папиросы.
— Его превосходительство порекомендовал мне обратиться к вашему высокоблагородию.
На лице Энгельгардта появилось подобие улыбки. Вероятно, его, как и генерала, никто по военному уставу давно не величал. Однако ногу с порожка он все еще не снимал.
— Мне, господин полковник, — продолжал я, — доставило бы большое удовольствие, если бы вы не отказались принять от меня заказ на набивку папирос в довольно большом количестве.
— А какое количество вас устроит?
— До тридцати тысяч в месяц, ваше высокоблагородие, — бухнул я, не представляя себе, много это или мало для моего торгового заведения.
Названное число, видимо, произвело на полковника впечатление, потому что он тут же убрал ногу и широко распахнул дверь:
— Прошу вас.
Энгельгардт проводил меня в сравнительно большую комнату, посередине которой стоял старомодный письменный стол на резных ножках. На нем, рядом с портретами последнего русского царя и его августейшей супруги в позолоченных рамках, лежали коробки с папиросными гильзами и табаком. У левой стены одиноко притулилась покосившаяся этажерка, на которой горкой высились пачки, по всей видимости, с готовой продукцией. В углу комнаты, под иконой божьей матери, чадила маленькая лампадка.
Мы сели за стол. Полковник вынул из ящика лист бумаги, взял ручку и, обмакнув перо в чернильницу, приготовился записывать заказ.
— А как здоровье его превосходительства? — спросил он.
— Выглядит неплохо, бодр, приятный собеседник, — ответил я. — Не теряет надежды на лучшую жизнь. Мы с ним хорошо поговорили, оказалось много общего.
— Завтра же доставлю ему очередную партию товара, — Энгельгардт кивнул на этажерку. — Генерал будет доволен.
Папиросная тема была исчерпана. Настало время переходить к делу. С чего начать?
— Господин полковник, прошу извинить меня за то, что вынужден был прибегнуть к такому камуфляжу, — я показал на пачки папирос. — Иначе, пожалуй, мне не удалось бы попасть в ваш дом, чтобы познакомиться с вами и побеседовать без посторонних…
Энгельгардт впился в меня окаменевшим взглядом.
— Скажу прямо: никакими папиросами я торговать не собираюсь. Я чекист, приехал из Москвы специально к вам, чтобы сделать одно предложение.
— Не понимаю… — пробормотал полковник. Видимо, встреча с чекистом один на один в пустой квартире его не очень воодушевляла. Но деваться ему было некуда.
— Мы предлагаем вам, — твердо и решительно сказал я, — прекратить враждебную деятельность против нашей страны.
Энгельгардт молчал. Он старался казаться спокойным, но лежавшая на столе рука выдавала его состояние: судорожно сжатые пальцы побелели от напряжения. Вокруг ткнувшегося в бумагу пера медленно расползалось уродливое чернильное пятно. Полковник явно струсил и никак не мог собраться с мыслями. Надо было как-то разрядить обстановку.
— Возьмите себя в руки, полковник, — уже несколько мягче произнес я. — Думаю, ничего ужасного в том, что мы немного поговорим с вами наедине, нет. Я пришел к вам с самыми добрыми намерениями, уверяю вас.
Мой ровный голос и уверенный тон, похоже, произвели на полковника впечатление.
— Так что же вы хотите от меня?.. — наконец выдавил из себя Энгельгардт.
— Мы хотим, чтобы вы прекратили свою антисоветскую деятельность.
— Да, вы говорили… Но как прикажете это понимать? Я, офицер русской армии, присягавший на верность государю и отечеству, должен изменить своему долгу?.. — Лицо его побагровело. — А может быть, мне предлагается перейти на сторону Советов?!
— Успокойтесь, господин полковник. Не надо становиться в позу. Можно подумать, что сейчас вы и вправду служите отечеству, а не западным державам, которые давно зарятся на нашу землю и ненавидят наш народ. Поверьте, отечество прекрасно обойдется и без такого «радетеля»… Поскольку уж речь зашла о долге, позволю себе напомнить вам, что генерал Брусилов, Поливанов, а также Каменев, Шапошников и другие верно служат своей Родине — Советской России. А ведь некоторые из них занимали в царской армии более высокие и ответственные посты, чем вы. Поливанов, например, был даже военным министром. — Я сделал небольшую паузу, чтобы Энгельгардт мог осмыслить сказанное мной, и продолжал: — Нам нужны гарантии, что вы найдете иной способ проявления своей любви к отечеству, чем организация провокаций и диверсий…
Полковник слушал меня настороженно. После того как я разъяснил ему суть нашего предложения, он долго сидел, не проронив ни слова. Я понимал, что прежде всего его заботит благополучный исход нашей встречи. Он, конечно, будет уклоняться от прямого ответа и теперь подыскивает подходящий предлог.
— Невероятно… — едва слышно проговорил Энгельгардт. — Знаете… я всего мог ожидать, но не этого… — Он снова замолчал. — Все это слишком неожиданно. Так сразу изменить своим убеждениям… Вряд ли я смогу дать вам сейчас какой-либо ответ. Согласитесь, я должен как следует подумать. Да-да, обязательно подумать!
— Хорошо, думайте, — сказал я. — Две недели на размышления хватит?
— А где мне вас искать?
— Я сам к вам приду, не беспокойтесь. Ровно через две недели в этот же час. Согласны?
Полковник кивнул.
— Теперь, когда вы вполне убедились в моих добрых намерениях, мне кажется, я вправе рассчитывать на взаимность…
— Чем же я могу отблагодарить вас? — с некоторой иронией спросил Энгельгардт.
— Ну, хотя бы тем, что о нашей встрече и о разговоре вы ни при каких обстоятельствах никому не скажете. Ни одного слова, если даже мы и не договоримся ни о чем вообще. Нарушение этого условия может повлечь за собой весьма неприятные для вас последствия…
Я поднялся со стула. Полковник тоже встал, выжидательно глядя на меня.
— Итак, до встречи через две недели, господин полковник. Учтите, что на всякий случай мы все это время будем присматривать за вами, — многозначительно заметил я.
Энгельгардт судорожно сглотнул, потом повернулся и, не оглядываясь, пошел к входной двери. Опять щелкнули замки, дверь распахнулась. Миновав посторонившегося полковника, я вышел на лестничную площадку и начал медленно спускаться вниз, ощущая на себе его тяжелый, полный бессильной злобы взгляд.
— Простите, майн герр, — Энгельгардт буквально ворвался в служебный кабинет Карла, — мне нужно с вами срочно поговорить…
— В чем дело? Вы так взволнованы! — Карл приподнялся в кресле. — Что случилось, дорогой друг?
Полковник был испуган и возмущен.
— Вы только подумайте — какая наглость! Вчера у меня был самый настоящий чекист, и он осмелился предложить мне, офицеру свиты его величества, порвать с прошлым и пойти на службу к Советам. Ведь это же… это… Я не нахожу слов!
Энгельгардт был потрясен тем, что чекист все точно рассчитал, использовал даже «выжившего из ума паралитика» — генерала Шаховского. Он знал, что полковник дома один, что у него есть артель по набивке папирос, и, как мальчишку, обвел его вокруг пальца.
— Но самое ужасное, майн герр, было потом, когда, сделав свое дерзкое предложение, этот тип ушел. — Энгельгардт перешел на шепот: — Я выглянул в окно и увидел в скверике возле дома подозрительных людей. Явно из той же компании — чекисты, поверьте моему опыту.
К слову сказать, никаких чекистов в скверике не было и в помине. Я был совершенно один.
— Что же вы решили предпринять? — сочувственно спросил Карл, выслушав драматический монолог полковника.
— О, у меня есть достойный ответ большевикам! — злорадно усмехнулся Энгельгардт. — Они долго будут его помнить!
— Это интересно…
— Я написал письмо в Берлин нашему шефу, генералу фон Лампе, и предложил ему устроить чекистам «Антитрест». Понимаете? «Антитрест»!
— То есть?
— Вы, разумеется, знаете, какую дьявольскую штуку придумали в свое время чекисты: они называли ее «Трест». Их люди пробрались в нашу патриотическую организацию и несколько лет водили нас за нос. Да и не только нас, но и разведки почти всей Европы. Чекисты причинили нам тогда неисчислимые беды. Мы потеряли десятки боевых офицеров. На удочку попались Рейли и сам Савинков. Теперь все будет наоборот: большевиков ожидает «Антитрест». Улавливаете?
— Догадываюсь, — сказал Карл. — Вы соглашаетесь работать на большевиков, делаете вид, что готовы с ними вместе бороться с их врагами, а сами…
— А сам делаю то же, что делали они со своим «Трестом». Это будет уничтожающий ответ, такой же, как ответ запорожцев турецкому султану, не так ли? — Энгельгардт удовлетворенно потер руки в предвкушении блистательной победы. — Я в письме к фон Лампе подробно обосновал мое предложение. Надо свести счеты с большевиками!
— Позвольте, позвольте… Как же так? — нахмурился Карл. — Мы ведь договорились, что вы будете согласовывать со мной свои действия. А вы, оказывается, принимаете у себя в доме чекистов из Москвы, собираетесь затевать с ними весьма опасную игру… Даже начальству успели отрапортовать. И я узнаю обо всем этом постфактум!
Понимаете ли вы, в какое положение меня поставили?! — Он вскочил, несколько раз прошелся по кабинету из угла в угол, резко остановился перед опешившим полковником. — Ну нет, я не хочу иметь неприятности и вынужден немедленно прекратить наши отношения.
Энгельгардт начал было что-то говорить в свое оправдание, но Карл не пожелал его больше слушать.
В тот же день вечером я был у Карла. Нинетта угостила нас чудесным кофе с испеченными ею самой вкусными пирожками. Их рецепт она привезла из Петрограда и теперь с умилением повторяла: «Как у нас когда-то на Фонтанке».
Карл за столом был особенно весел и остроумен.
— Вы что же это — вздумали переманивать к себе моих людей? — посмеиваясь, спросил он. — Я буду на вас жаловаться в Берлин самому фон Лампе.
— Не понимаю, что вы имеете в виду, — так же шутливо сказал я.
— Ну как же: а кто предложил полковнику Энгельгардту прекратить антисоветскую работу?
— Вы уже знаете?
— Конечно. Моя информация поставлена отменно. Все знаю… От самого Энгельгардта!
По правде говоря, мы не предполагали, что наше предложение натолкнет Энгельгардта на идею «Антитреста» и он столь скоропалительно сообщит о ней генералу фон Лампе в Берлин. После этого мои дальнейшие переговоры с ним теряли всякий смысл. Но, как говорится, нет худа без добра. Неоспоримо подтвердилось, что Энгельгардт до конца уверен в причастности Карла к немецкой разведке и считает, что с ним можно быть откровенным во всем, вплоть до сокровеннейшей мечты — создать «Антитрест».
Приближался день моего повторного визита к Энгельгардту. Накануне я получил из Москвы сообщение о письме Энгельгардта к фон Лампе и сумел уже более детально ознакомиться с его планом организации «Антитреста». Позиция полковника мне была ясна. Ответа он не даст, так как ждет указаний из Берлина и Парижа. Но идти к нему все-таки нужно, чтобы у него не возникло каких-либо подозрений.
Карл уверял меня, что Энгельгардт все эти две недели совершенно не выходил на улицу. Он боялся, что чекисты, которые якобы следят за ним, могут подумать, будто он что-то замышляет против них, и прибегнуть к крайним мерам. Нам эти опасения полковника были на руку: такой человек едва ли пойдет на открытую провокацию.
В условленный час я позвонил в знакомую уже дверь. На этот раз Энгельгардт был аккуратно выбрит и даже надушен, на его мундире сиял какой-то орден царских времен. Он уже не ставил ногу на порожек двери, наоборот, широко отворил ее и внешне любезно пригласил войти.
— Прошу вас. Как видите, нигде никого нет, — он кивнул на распахнутые двери комнат, выходивших в коридор.
— Не сомневался в этом, — заметил я.
Мы прошли в ту же комнату, где беседовали раньше, и я сразу приступил к делу.
— Ну как, Борис Вадимович? — Отныне я стал называть его по имени-отчеству, а не высокоблагородием. — Что вы решили?
— Видите ли… — Энгельгардт замялся. — Я еще не принял никакого решения.
Как и две недели назад, он пустился в рассуждения о том, что для человека, всю жизнь посвятившего борьбе с большевиками, совсем не легко перейти на их позиции. Дескать, ему необходимо еще подумать, взвесить…
— Я должен уточнить, господин полковник, — перебил я его. — Речь идет не о переходе на позиции большевиков, а о прекращении враждебной деятельности против СССР. По-моему, наше предложение было сформулировано вполне определенно.
Энгельгардт нервно барабанил пальцами по столу и молчал. Ему больше нечего было мне сказать. А начинать с нами игру на свой страх и риск, без согласия берлинского начальства он не осмеливался.
— Ну что же, Борис Вадимович, — проговорил я, вставая, — очень сожалею, что мы не нашли с вами общего языка. Убеждать вас в ошибочности вашего поведения не стану — когда-нибудь вы сами это поймете. И все-таки у меня, знаете ли, такое чувство, что мы видимся с вами не в последний раз.
С этими словами я направился к двери.
— Извините… Минуточку… — остановил меня Энгельгардт. — Скажите, пожалуйста, если бы я еще раз продумал свою позицию, как мне связаться с вами?
— Это совсем просто. Достаточно опустить письмо в почтовый ящик. — И я продиктовал полковнику ленинградский адрес, по которому он мог написать.
Как нам стало потом известно, получив предложение Энгельгардта об «Антитресте», фон Лампе тут же сообщил об этом в Париж генералу Миллеру, сменившему на посту главы РОВСа генерала Кутепова (правительство западноевропейских стран и их разведки не простили ему разгрома РОВСа и того, что они сами в результате последовавших разоблачений предстали перед мировой общественностью в весьма неприглядном виде). В идее «Антитреста» фон Лампе и Миллер усмотрели прежде всего происки ГПУ, а Энгельгардта сочли по меньшей мере слепым исполнителем этой «новой большевистской мистификации». И руководители РОВСа пришли к выводу, что благоразумнее всего будет не ввязываться в рискованную игру с чекистами. Ими было принято поистине «соломоново» решение: Энгельгардта от дел РОВСа в Прибалтике незамедлительно отстранить, а на последнее его послание ничего не отвечать вообще.
Положение Энгельгардта стало, можно сказать, пиковым: связь с руководством РОВСа и западными разведками оборвалась, папиросная артель как-то сама собой развалилась, Карл, в котором полковник видел представителя немецкой разведки, и слышать не хотел о возобновлении сотрудничества. А на что жить? Кому жаловаться?..
Несколько раз Энгельгардт отправлялся на поклон к Карлу, и тот, наконец, удостоил его разговором.
— Видите, майн герр, как коварно иногда складывается жизнь, — сказал Карл. — Судьба играет человеком! Вам выпало несчастье самому убедиться в справедливости этой истины. Вы, дорогой полковник, безусловно, боевой офицер, но оказались плохим политиком и дипломатом. Хорошо еще, что знакомство с чекистом закончилось для вас таким образом… Благодарите бога, что вы остались в Таллине и имеете возможность мирно беседовать со мной за рюмкой коньяка. А ведь у вас были шансы очутиться в Москве, на Лубянке!
— Да-да… — согласно закивал полковник. — Я столько пережил за это время, столько передумал… И я хотел бы просить вас восстановить наши отношения. Готов дать слово чести, что больше никогда не нарушу условия нашей договоренности и буду точно выполнять все ваши поручения.
Они проговорили довольно долго. И Карл в конце концов уступил, великодушно сменив гнев на милость.
Через шесть лет, в 1940 году, я приехал в Ленинград в отпуск. Прямо с вокзала решил зайти в Ленинградское управление: хотелось повидать кое-кого из друзей. Никого из них, к сожалению, не застал и уже совсем собрался уходить, как меня окликнули:
— Товарищ Федичкин? Очень кстати! А мы уже звонили вам в Москву — думали попросить к нам приехать. Дело в том, что ваш подшефный полковник из Таллина теперь здесь, у нас…
— Энгельгардт? — удивился я. — Неужели он не сбежал в Германию вместе с другими немцами, когда Эстония вновь стала советской? Ведь он же работал «на немецкую разведку»?
— Представьте, остался. Странный он какой-то. С одной стороны, говорит, что не мог расстаться с Россией, а с другой — решительно отказывается давать какие-либо показания о своей антисоветской деятельности и о своих бывших соратниках по РОВСу. «Угодно меня расстрелять — извольте, но ни о чем и ни о ком рассказывать ничего не буду. Я полковник, офицер Свиты его величества!» — и бьет себя в грудь…
Ленинградские товарищи хотели, чтобы я встретился с Энгельгардтом. Они надеялись, что это как-то повлияет на полковника, побудит его изменить свое поведение. Я сразу же согласился: мне и самому было любопытно увидеть Энгельгардта, поговорить с ним в иной, чем прежде, обстановке.
Для свидания мне предоставили просторный и хорошо обставленный кабинет. Ожидая полковника, я несколько раз медленно обошел вокруг стола, потом, чувствуя, что начинаю волноваться, заставил себя сесть в большое кожаное кресло и расслабиться.
Наконец дверь кабинета открылась, и на пороге показался Энгельгардт. Он остановился в двух шагах от двери, равнодушно скользнул глазами по комнате, не обратив на меня никакого внимания, и стал смотреть куда-то в одну точку прямо перед собой. Я поднялся ему навстречу.
— Здравствуйте, Борис Вадимович. Вы меня узнаете?
Он поднял голову…
— Это вы?
— Да, это я, Борис Вадимович. Лет шесть назад я упомянул о возможной встрече с вами. Как видите, мое предчувствие сбылось. Садитесь, пожалуйста.
Полковник подошел к столу, взял один из стульев и, поставив его посередине прохода, как-то неуверенно сел.
— О чем мы будем с вами говорить? — В голосе Энгельгардта звучало полнейшее безразличие ко всему, что его окружает, словно он уже перешел в мир иной.
— У нас с вами есть немало тем для разговора.
— Мне теперь все равно, — мрачно сказал он. — Я обречен…
— Почему?
— Я отказываюсь давать показания и думаю, что меня расстреляют. Скорее бы только кончились эти мучения. Если можете, исполните эту мою последнюю просьбу…
— Но ведь не мы, а вы сами сейчас решаете свою судьбу, — заметил я.
Мне хотелось убедить его, что желание умереть — не более чем позерство, что в этом нет ни грана здравого смысла. Никакого подвига во славу давно ушедшего в небытие царствовавшего дома Романовых и всего тогдашнего уклада жизни он не совершит…
— Поймите и вы меня! — воскликнул Энгельгардт. — Я не могу изменить своему долгу офицера, своим идеалам, которым служил всю жизнь! — в который уж раз твердил он.
— Нет больше ваших идеалов, Борис Вадимович. Нет! Теперь в России новые идеалы, и каждый истинный патриот отечества служит им. Не вы ли говорили мне, что вы патриот своей родины?
— Своей родины теперь у меня нет, — тяжело вздохнул он.
— А почему вы не бежали в Германию?
— Россия была моей родиной, и я хотел умереть на родной земле…
— Не лучше ли жить на родной земле, а не умирать, вы об этом не подумали? Много вреда и горя вы причинили своей родине, нашему народу и государству. И за это заслуживаете сурового наказания. Но Советская власть не хочет вам мстить. Чистосердечным признанием во всем вы поможете скорее восполнить урон, причиненный нашей стране вашей многолетней враждебной деятельностью. Шесть лет назад я предлагал вам прекратить свою работу против нас, но вы не послушались и вот теперь сидите в тюрьме, говорите о смерти. Послушайтесь хоть на этот раз!
Энгельгардт застыл в оцепенении, только пальцы, лежавшие на краю стола, дрожали и конвульсивно сжимались.
— Подумайте, господин полковник, — настойчиво сказал я. — Очень рекомендую вам изменить свою позицию и чистосердечно рассказать все о своей деятельности против Советского государства и об антисоветской деятельности тех, на кого вы работали в Таллине. Если вы искренне считаете Россию своей родиной, то должны поступить именно так.
…Спустя месяц ленинградские товарищи мне сообщили, что Энгельгардт стал давать кое-какие показания. Однако он по-прежнему изворачивался, признавал себя виновным только частично, ссылаясь на то, что в последнее время при его участии ни англичане, ни эстонцы никого в СССР не перебрасывали…
Позже состоялся судебный процесс. Вина Энгельгардта в проведении враждебной деятельности против СССР была доказана, и он был осужден.
Карлу и его жене, хотя они и стали советскими гражданами, вернуться тогда в Ленинград не удалось. Вместе с прибалтийскими немцами они уехали в фашистскую Германию, готовившую нападение на Советский Союз. Так нужно было. Для дела. Нашего святого дела — служения Советской Родине.
С тех пор как я вернулся из Таллина, прошло не так уж много времени. И вдруг однажды мне предложили изучать польский язык.
— Я знаю, и как будто неплохо, английский, — попытался возразить я, не догадываясь еще, что этот разговор начат неспроста. Но уже в следующую минуту все прояснилось.
— Вы поедете в Польшу. У них английский не в моде. Вот французский — в большой чести. Тамошняя интеллигенция, особенно аристократы — «высшее общество», сановные потомки бывших вельмож и графов, — шляхтичи и крупные латифундисты стараются во всем подражать великосветскому Парижу. Они и Варшаву называют маленьким Парижем. Английский, сами понимаете, не тот «парле». Однако раз вы сумели одолеть английский, а раньше в какой-то мере и китайский, то, надо полагать, вам не так уж трудно будет изучить еще один язык. К тому же это язык славянский, что облегчает вашу задачу. Мы вас не торопим — будет лучше, если вы как следует подготовитесь. Полгода хватит?
— Попробую, но, думаю, не очень.
— Доучите на месте, а пока нажимайте на грамматику. Без знания языка там делать нечего.
Сложные отношения были у нас в то время с нашим западным соседом — Польшей. Ее правительство проводило враждебную нам политику. Разведка панской Польши то и дело засылала в нашу страну шпионов и диверсантов. Антисоветской работой руководили разведчики из второго отдела польского генерального штаба, так называемой «двуйки». Это были люди, пользовавшиеся особым доверием и покровительством главы тогдашнего польского государства Пилсудского. Они принадлежали к довольно многочисленной группе военных — «полковников», которые занимали ответственные посты в государственном аппарате, и оказывали большое влияние на политику своей страны.
Министерство иностранных дел возглавлял полковник Бек — человек, пожалуй, наиболее близкий к Пилсудскому. Его политическая, а точнее — шпионская карьера началась еще в 1914 году. Он тогда был австро-венгерским подданным и учился в коммерческой академии в Вене. Во время первой мировой войны Бек стал работать в интересах Германии. В 1918 году, когда кайзеровская армия временно оккупировала Советскую Украину, он выполнял там секретные задания немецкой разведки и одновременно польской военной конспиративно-политической организации, именуемой «ПОВ» (Польская организация войскова), которая выступала за образование независимого буржуазного польского государства и впоследствии поставила во главе страны Пилсудского.
В 1921 году Бек начал сотрудничать с «двуйкой». Его имя привлекло внимание наших органов безопасности в связи с деятельностью Бориса Савинкова; который занимался организацией банд Булак-Балаховича, действовавших на территории Белоруссии в первые годы. Советской власти. В одном из дипломатических представлений нашего правительства правительству Польши: указывалось, что второй отдел польского генерального штаба — «двуйка» — помогает Савинкову в пересылке в СССР различных ядов. В документе по этому делу, которым располагали советские власти, имелась личная подпись тогдашнего майора польского генерального штаба Бека.
В те же двадцатые годы Бек был послан военным атташе во Францию. Там его уличили в делах, весьма далеких от дипломатии: он передавал немецкому генеральному штабу не больше и не меньше как сведения о вооруженных силах Франции, и ему предложили покинуть страну. Спустя несколько лет после этого, в 1932 году, Пилсудский решил направить Бека в Париж уже в качестве посла. А когда французское правительство отклонило его кандидатуру, Пилсудский «в пику» Франции назначил его министром иностранных дел.
Я позволил себе остановиться на Беке, чтобы было понятно, кто в то время определял внешнеполитический курс панской Польши, ее отношение к СССР. Все усилия Бек направлял на то, чтобы вовлечь свою страну в русло гитлеровской политики. В январе 1934 года не без его прямого участия было заключено десятилетнее польско-германское соглашение о дружбе и неприменении силы для решения спорных вопросов. Позже были заключены и другие договоры Польши с Германией. Немало трудился Бек над тем, чтобы втянуть Румынию в блок «нейтральных государств», находившихся под влиянием фашистской Германии. По существу, этим самым он помогал гитлеровцам готовить плацдарм для нападения на Советский Союз. Предавая интересы своего народа, Бек сумел убедить польские правящие круги, что в случае войны Германии с СССР Польша станет союзником Гитлера и получит за это по меньшей мере Советскую Украину.
Таково было в общих чертах положение дел в то время, когда мне предложили заняться польским языком. Все же, думаю, нельзя здесь не вспомнить и о том, к чему в конце концов привела политика польской верхушки.
В 1938 году гитлеровская Германия захватила Австрию, весной 1939 года полностью оккупировала Чехословакию. Угроза фашистской агрессии нависла над Польшей. Однако ее руководители были так уверены в дружеских чувствах немецких фашистов, что когда на проходивших а Москве советско-англо-французских переговорах возник вопрос о необходимости пропустить советские войска через территорию Польши для оказания противодействия германской агрессии, польское правительство высокомерно заявило, что оно в этом не нуждается и не примет военной помощи от СССР.
Перед самым началом второй мировой войны польские государственные деятели судорожно пытались найти поддержку у Франции и Англии, но было уже поздно. Их «верный союзник» по договорам — фашистская Германия — напал на Польшу и захватил ее. Выжженная земля, превращенная в руины Варшава, шесть миллионов загубленных жизней — четверть всего населения страны, — вот во что обошлась польскому народу шовинистическая и антисоветская политика ее правителей.
Однако все это, как я уже сказал, было потом. А тогда, в середине тридцатых годов, когда фашизм еще набирал силу, нас крайне тревожили заигрывания руководителей панской Польши с главарями гитлеровского рейха и активизация антисоветской деятельности «двуйки». От наших органов безопасности в этих условиях требовалась особая бдительность постоянная напряженная работа. На мою долю выпала небольшая часть этой работы, точнее — один из ее аспектов. Мне поручалось — конечно, в меру моих возможностей — препятствовать враждебным действиям польских разведывательных органов против нашей страны, в частности — выявлять каналы, по которым их люди проникали в Советский Союз.
Полгода пролетело быстро. Успел я, быть может., не очень много, но все же научился читать и писать по-польски, получил некоторую разговорную практику. Были основания считать, что в обществе поляков я буду выглядеть не такой уж белой вороной.
Прощаясь со мной, начальник отдела посоветовал мне по прибытии в страну получше изучить тамошнюю политическую обстановку и совершенствовать язык.
— Сначала займитесь этим, — сказал он. — Рекомендую вам поселиться в какой-нибудь интеллигентной польской семье. В варшавских газетах вы найдете сотни объявлений о сдаче комнат, особенно одиноким. Труд польской интеллигенции оплачивается плохо, люди ищут побочные заработки, в том числе и квартирантов на полном пансионе. Думаю, устроитесь отлично. Счастливого пути, господин коммерсант.
И действительно, польские газеты пестрели объявлениями о сдаче жилья на самых разных условиях. Каких только предложений здесь не было! Я быстро пробегал их глазами, пока наконец не остановился на одном: «Небольшая интеллигентная семья инженера сдаст комнату одинокому молодому человеку, не собирающемуся жениться». Далее указывались стоимость комнаты, адрес и еще какие-то сведения. Как будто подходяще. Жениться я не собирался, квартирная плата меня устраивала, так что можно было попытать счастья.
Дверь отворила миловидная темноглазая шатенка лет тридцати пяти, с гладкой прической, в белой блузке с кружевным воротничком. Из разговора с ней я узнал, что ее муж — инженер, работает в частной фирме. Сыну пятнадцать лет, он учится в лицее. Сама она не работает, ведет хозяйство. У них четыре комнаты, но они вполне обойдутся и тремя, а мне, если угодно, могут сдать одну на выбор. Можно и столоваться, разумеется, за дополнительную плату.
Я решил остановиться здесь.
Комната, в которой я поселился, мне нравилась: уютная, обставлена со вкусом. Весь подоконник был уставлен цветами. Кормили не очень изысканно, но сытно. Хозяева были приветливы, предупредительны, добродушны. Каждую субботу по вечерам у них собирались друзья. Играли в бридж или покер, обсуждали всякие новости, вели разговоры о политике, литературе, искусстве. Общение с образованными, эрудированными людьми было для меня полезным во всех отношениях.
Вскоре обнаружилось еще одно преимущество моего пребывания в этой семье: пятнадцатилетний Владек взялся совершенствовать «пана коммерсанта из СССР» в польском языке. Аккуратно подстриженный симпатичный паренек с густыми сеянцами веснушек на переносице, в коротких, до колен, штанишках бойскаута оказался очень строгим учителем и не давал мне спуску ни при каких обстоятельствах. Я вынужден был подчиняться, чтобы не потерять его расположения, и время от времени старался вознаграждать своего наставника за его, прямо скажем, нелегкий труд. Десяток-другой злотых в месяц, а иногда и какое-либо сладкое угощение принимались им с благодарностью, но отнюдь не снижали требовательности. Он не прощал мне ни малейшей ошибки ни в письме, ни в произношении.
Прекрасную языковую практику я получал и в обществе гостей, которые бывали в доме моих хозяев, — они говорили на хорошем варшавском диалекте. Я читал в оригинале Мицкевича, Словацкого, Конопницкую и других польских классиков. Моим хозяевам и их гостям импонировало то, что я с уважением отношусь к их традициям и обычаям, прилежно изучаю язык, стремлюсь овладеть особенностями польской грамматики. Они в свою очередь интересовались жизнью в Советском Союзе. Тут приходилось быть очень осторожным, чтобы избежать обвинений в «большевистской пропаганде».
Я крепко запомнил этот день. Единственный в своем роде в моей жизни. Воскресенье, 26 июня 1936 года. Даже время помню: около десяти вечера.
Выйдя из дому, я направился в торговый район, находившийся недалеко от центра. Там, в стороне от главных улиц, в тихом переулке, я должен был встретиться с одним поляком, Стефаном, который известил меня, что у него имеется ко мне дело, не терпящее отлагательств. До этого я уже несколько раз виделся с ним. Стефан производил благоприятное впечатление: серьезный, немногословный, судя по всему, искренне обеспокоенный будущим своей Родины. Рекомендовали его мне как человека, дружески относящегося к нашей стране и готового оказывать нам содействие. Однако во время предыдущих встреч я старался не касаться интересующих меня вопросов, ограничивался разговорами на общие темы. Торопиться не следовало, нужно было получше присмотреться к нему. И вот теперь, шагая по душным, пыльным улицам Варшавы, я не переставал ломать голову над тем, что же все-таки могло понадобиться от меня моему новому знакомому. Да еще так спешно.
Наконец я свернул в тот самый переулок, где была назначена встреча, и огляделся. Что ж, место и время выбраны удачно: прохожих почти нет. В маленьком кафе напротив всего несколько посетителей. Совсем рядом какая-то стройка, обнесенная высоким забором. Так что в случае чего…
Стефана я увидел издали. Он шел быстро, часто посматривая по сторонам. Мне сразу бросился в глаза его странный вид. Обычно он одевался очень хорошо: дорогой костюм, лакированные туфли, модные галстуки и шляпа. Теперь же на нем были весьма поношенные брюки, кургузый пиджачок, вместо шляпы — старая кепчонка, на ногах видавшие виды спортивные башмаки. Такая метаморфоза несколько озадачила меня, но прийти к какому-либо выводу я не успел — он уже подошел ко мне и протянул руку. Мы поздоровались.
— Что у вас стряслось? — спросил я и тут заметил в его левой руке довольно объемистый конверт.
Не говоря ни слова, Стефан стал настойчиво совать конверт мне в руки. Это заставило меня насторожиться, и я вежливо отвел его руку.
— Подождите, подождите. Что это за конверт и почему вы хотите отдать его мне?
Он придвинулся ко мне вплотную и заговорщически прошептал:
— Здесь данные о лицах, посланных в СССР в подрывных целях. Передайте вашим.
При этом Стефан зачем-то взялся за козырек своей кепки и два раза дернул вниз, как бы натягивая ее глубже на голову. На душе у меня стало совсем нехорошо. Его действия не были вызваны необходимостью, значит, он подавал кому-то сигнал. Но кому и зачем?
— Вот что, — сказал я, демонстративно поглядев на часы, — мне придется вас минут на десять покинуть: нужно срочно позвонить в одно место. Надеюсь, когда я вернусь, вы все же объясните мне что к чему.
Стефан, видимо, почувствовал неладное и снова начал совать мне конверт. Потом, словно убедившись в тщетности своих попыток, замер, затравленно огляделся и вдруг стремительным движением сорвал с головы кепку. В то же мгновение я услышал топот ног и увидел, что с разных сторон к нам бегут какие-то люди. В густых сумерках, при тусклом свете уличных фонарей я не мог их как следует разглядеть, да и времени для этого уже не было. «Засада!» — мелькнуло в голове, и, оттолкнув опешившего провокатора, я кинулся к забору, ограждавшему строившийся дом.
Забор оказался выше, чем я предполагал, — метра три, не меньше. Как мне удалось взобраться на него, до сих пор не пойму. Я с разбега прыгнул, сильно ударился боком о жесткие доски, но даже не почувствовал боли. Подтянувшись на руках, лег грудью на верхний край забора. Оставалось перебросить свое тело на другую сторону — и я в безопасности. Однако этого мне сделать не дали: двое преследователей одновременно повисли на моих ногах, стащили с забора и крепко схватили с двух сторон за руки, третий насел сзади, пытаясь зажать мне рот. Я сразу же вцепился в его руку зубами, он вскрикнул и ослабил хватку. Тогда я сильным рывком столкнул лбами двух других противников и, высвободив руки, нанес им несколько ударов, с радостью ощущая, что они достигли цели. Тот из нападавших, который находился сзади, вновь обхватил меня, стараясь поймать мои локти и прижать их к туловищу. Чтобы избавиться от его «объятий», я применил один из приемов джиу-джитсу, и он покатился по земле. Тем временем остальные с остервенением набросились на меня, нанося удары неизвестно откуда появившимися в их руках резиновыми палками. Прикрывая голову руками, я прижался спиной к забору, но быстро понял, что долго так не продержусь. Резко оттолкнувшись, я сбил с ног того, что был слева, правда, при этом и сам оказался на мостовой, споткнувшись о подставленную ногу. Силы были явно неравные. Трое здоровенных, искушенных в подобных делах парней неистово молотили увесистыми палками, не позволяя мне подняться. Наконец один из них изловчился и ударил меня по сонной артерии. Я потерял сознание.
Очнулся я в легковой машине, на заднем сиденье, зажатый с двух сторон молчаливыми конвоирами. Хотел размять ноющие руки, но они были скованы наручниками.
Машина мчалась по темным улицам, редкие фонари выхватывали из темноты причудливые очертания каких-то зданий. На одном из поворотов в световом пятне мелькнула табличка: «Свентокшыжска». Я невольно ухмыльнулся, сообразив, куда меня везут. Именно здесь, на улице Святого креста, в доме номер двадцать шесть, помещалась «двуйка» — второй отдел польского генерального штаба.
Конвоиры, заметив мою ухмылку, переглянулись. А я подумал о превратностях судьбы, которая привела меня в это мрачное учреждение. Еще вчера я многое бы отдал, чтобы попасть сюда и узнать тайные замыслы польских разведывательных служб, разрабатывающих тут свои антисоветские планы. Только, разумеется, в ином качестве…
Меня ввели в большую комнату на втором этаже. За столом сидел капитан, а неподалеку от него — трое штатских. Окно кабинета, выходившее во двор, было открыто. Один из конвоиров, перехватив мой взгляд, быстро подбежал к окну и закрыл его.
Прежде чем приступить к допросу, меня тщательно обыскали. На стол выложили паспорт, часы, пишущую ручку, кошелек, носовой платок и расческу. Я видел, что присутствующие разочарованы: «улик» в моих карманах не было.
После напряженной паузы капитан попросил меня подойти поближе.
— Прошу пана рассказать, кто он и по какому случаю его задержали. А вот это, — он как бы между прочим показал рукой на одного из штатских, — пан прокурор.
Я давно уже понял, что операция по моему аресту была спланирована заранее. Они хотели взять меня «с поличным»: специально подготовленный конверт с «документами», который должен был передать мне провокатор, служил бы доказательством моей вины. И прокурор оказался здесь в столь позднее время, конечно, не случайно — его вызвали, чтобы сразу все оформить юридически, с соблюдением «законности».
Только по возвращении в Москву я узнал, чем была вызвана вся эта провокационная затея. Мой арест был ответной мерой на задержание в Киеве офицера польского генштаба, подвизавшегося там в качестве вице-консула.
У него изъяли полный набор документальных доказательств его шпионской деятельности. Помимо секретных сведений военного характера, в его личной записной книжке обнаружили номер телефона разведывательного отдела генерального штаба польской армии. Так прямо и было написано: «Советский реферат «двуйки». И рядом пометка, сделанная рукой владельца книжки: «Наш внутренний телефон». Вице-консул признался, что он действительно офицер польской разведки, а найденные при нем секретные сведения о советских вооруженных силах — плоды его разведывательной деятельности.
Руководителям «двуйки» я нужен был как эквивалент для обмена на вице-консула. Вначале они замышляли даже громкий судебный процесс. Но затем отказались от этого, поскольку задуманная ими операция прошла совсем не так гладко, как им хотелось: взять меня «с поличным» не удалось. Следствие тоже ничего не обещало. Тем не менее польские разведчики все же надеялись, используя конверт с «документами», припереть меня к стенке и вырвать необходимые им показания. Но, как читатель увидит ниже, их расчет не оправдался.
Подойдя вплотную к столу, я первым делом потребовал, чтобы с меня сняли наручники и пригласили представителя советского посольства. В том и другом мне отказали. Тогда я заявил, что никаких показаний давать не буду, и продолжал настаивать на том, чтобы мои руки освободили от наручников.
— Прошу пана не спешить, — усмехнулся капитан. — Всему свое время.
Я не замедлил отреагировать на эту реплику тем, что сильным ударом ноги опрокинул стоявший возле письменного стола маленький столик. Конвоиры загнали меня в угол, но приблизиться ко мне никто из них не решался.
Между мной и капитаном начались «дипломатические» переговоры. «Мирное соглашение» было заключено на таких условиях: с меня снимают наручники, а я обязуюсь вести себя «прилично».
— Прошу пана сесть, — сказал капитан и, когда я устроился на стуле, сделал знак конвоирам встать по обе стороны от меня. Это были те же люди, которые сопровождали меня в полицейской машине.
Неторопливо массируя затекшие в наручниках руки, я думал о том, как вести себя дальше. Не исключено, что допрашивающие меня прибегнут к «мерам физического воздействия», чтобы добиться нужного им «признания». Много лет назад мне уже пришлось испытать на себе эти «меры» в белогвардейском концлагере. Впрочем, то, что пережил я, не идет ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю большевиков, с которыми мне, тогда еще безусому юнцу, довелось сидеть в тюрьме. Избивали их зверски, но они ни единым словом, ни единым звуком не изменили своему долгу. Нет, как бы со мной здесь ни обращались, я ни при каких обстоятельствах не уроню достоинство коммуниста и советского гражданина!
— Итак, — вернул меня к действительности голос капитана, — кто вы такой, откуда родом, чем занимаетесь? Почему оказали сопротивление представителям власти?
— Кто я такой? Пожалуйста. — И я указал на лежавший на столе мой советский паспорт. — Что касается сопротивления… Если на вас нападут хулиганы, вы будете обороняться или отдадите себя им на расправу?
— Но ведь это были не хулиганы, а стражи порядка, — заметил капитан.
— В темноте трудно разобраться. А по тому, как грубо они набросились на меня, я принял их за бандитов-белогвардейцев, которых, как вы знаете, в Варшаве немало. — Я сделал небольшую паузу. — Ну, а на другие вопросы я отвечу вам в присутствии представителя нашего посольства.
Мне было ясно, что никого из советского посольства они приглашать не будут. Что ж, как говорится, нет худа без добра: под этим предлогом я смогу и дальше отказываться от показаний, если они попытаются на чем-либо поймать меня.
На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Ни капитан, ни прокурор не могли, вероятно, найти повод для продолжения допроса. Потом они стали шептаться, выразительно поглядывая на меня. Капитан намеренно громко произнес: «Как это человек не понимает своего положения…» На эти слова я никак не прореагировал и продолжал молчать. Наконец терпение капитана лопнуло. Он рывком открыл один из ящиков своего письменного стола и вытащил оттуда злополучный конверт.
— А это что? Отвечайте быстро. Ну?
— Понятия не имею, — спокойно сказал я.
— Вы должны знать, что находится в этом конверте, — раздраженно проговорил капитан.
— Откуда мне знать, что в нем- находится, если он лежал в столе у пана? Покажите его мне, тогда я смогу ответить на ваш вопрос.
Капитан протянул мне конверт. Этого я и добивался. Прокурор сделал предостерегающий жест, пытаясь остановить капитана, но опоздал.
Я вынул из конверта несколько листков бумаги, исписанных мелким почерком, и обомлел: здесь были перечислены фамилии агентов «двуйки» и названия пограничных пунктов, через которые они якобы переправлялись в нашу страну. Во всяком случае, так утверждалось в краткой преамбуле. Отдельный листок содержал описание какого-то военного завода, кажется, по производству снарядов. Я уже хорошо владел польским языком и без труда прочел все, что там было написано. Несомненно, эти «разведывательные» данные были сплошной липой. Тем не менее я постарался запомнить хотя бы главное — может пригодиться. Затем вложил все бумажки обратно в конверт, повертел его в руках, словно осматривая с разных сторон, и вернул капитану.
Надо было видеть, каким уничтожающим взглядом прокурор наградил капитана. «Ну и дурак! — говорил этот взгляд. — Кто же так делает?» После этого прокурор достал сигарету, закурил и отвернулся к окну, видимо потеряв интерес к явно проигрываемой партии.
Капитан сразу как-то потускнел и сник. Он и сам уже, конечно, понял, что допустил непростительную ошибку, передав мне в руки конверт. Своим необдуманным поступком он лишил следствие, пожалуй, наиболее существенной улики, которая могла подкрепить сфабрикованное обвинение. Ведь соответствующая экспертиза наверняка обнаружила бы на конверте отпечатки моих пальцев — я не один раз касался его руками, когда провокатор пытался всучить его мне. А теперь эти отпечатки пальцев потеряли всякую цену: капитан сам давал мне в руки конверт, чтобы я ознакомился с его содержимым. Причем даже в присутствии прокурора и других лиц. Так что на судебном процессе, если бы он состоялся, подобная улика уже не имела бы юридической силы.
Оставался открытым вопрос о провокаторе. Те, кто устраивали мне ловушку, могли вновь использовать его, чтобы он помог следствию «уличить» меня. Однако во время допроса о нем не было сказано ни слова. Почему?..
О том, куда делся этот человек, я так и не узнал и не знаю по сей день. Он исчез. Ведь говорят же: «Мавр сделал свое дело — мавр может уйти». Подчас это происходит не по доброй воле. Может быть, с ним рассчитались за провал операции, с которой руководители «двуйки» связывали столько надежд.
Допрос длился в общей сложности часа два. Поздно ночью меня отвезли в тюрьму. Везли на легковой машине, без наручников. Два конвоира с опаской поглядывали на меня, памятуя, должно быть, о моем строптивом характере и «не джентльменском» поведении при задержании на улице и в контрразведке.
Тюрьма находилась на окраине города и называлась так же, как и весь тамошний район, — Мокотов. Надзиратель церемонно открыл передо мной дверь камеры, будто приглашал меня в тронный зал. Но увы, это была обычная одиночка с совмещенным, выражаясь по современному, санузлом. Шагов пять в длину, три-в ширину, асфальтовый пол. На потолке миниатюрная электрическая лампочка, тускло светившая круглые сутки. Слева — железная кровать, напротив — стол и табурет. В наружной стене, высоко наверху, маленькое оконце с решеткой, прикрытое с улицы козырьком, чтобы, не приведи господь, солнышко не вздумало улыбнуться узнику. Все привинчено и пристроено наглухо. Дверь обита железом, в ней глазок для недремлющего ока надзирателя, снаружи массивный замок. Заключенный надежно огражден от внешнего мира.
Я не сразу решился лечь на уготовленную мне кровать. Очень уж неприглядный у нее был вид. Но усталость взяла свое: я в изнеможении опустился на вонючий матрас, положил под голову свернутые в комок остатки тряпья, бывшего некогда одеялом, накрылся пиджаком и мгновенно уснул.
Спал я, к собственному удивлению, как убитый. Звонка на побудку не слышал. Сквозь дрему вдруг почувствовал, как неведомая сила толкает меня в бок, тащит куда-то. Открываю глаза и вижу: лежу на полу, а кровать плашмя притиснута к стенке вместе с матрасом. Оказывается, в шесть утра кровать здесь автоматически поднимается, сбрасывает арестанта на пол и закрепляется на стене.
Волей-неволей пришлось встать. В миске на столе обнаружил немного мутной воды, побрызгал на лицо, вытерся подолом рубашки.
Где-то часов в семь в камере появился надзиратель. Он оглядел меня с головы до ног, почему-то пожал плечами и ушел. На столе остались кружка и кусок хлеба.
Есть не хотелось. В голове роились десятки вопросов, возвращавших меня к событиям последнего времени. Почему я не сумел разглядеть в своем знакомом провокатора? В чем здесь допущен просчет? Ведь должно же было что-то меня насторожить, хоть какая-нибудь мелочь…
Догадки, предположения, анализ всевозможных фактов — до тошноты, до головокружения. И уже начинало казаться, что и это я сделал не так, и это… Верно говорят: «Человек задним умом крепок».
«Стоп! — сказал я себе, когда понял, что такое самобичевание ни к чему хорошему не приведет. — Прошлого не вернешь. Надо думать о настоящем и будущем. А главное — не отчаиваться, не распускаться, напрячь все силы, чтобы отвести от себя обвинения, которые мне предъявлены. Ведь дело касается не только меня лично, но и моей страны».
Мои мысли приняли новое направление. Теперь я размышлял над тем, почему польские контрразведчики не пытались заставить меня дать нужные им показания, чтобы хотя бы таким способом получить «доказательства» моей вины. Может быть, причина тут в моем поведении? Походили вокруг да около и убедились, что у них ничего со мной не выйдет? Что-то не верится. Конечно, я держался независимо и твердо, своевременно улавливал подвох в самых невинных на первый взгляд вопросах и категорически отказывался на них отвечать. Но ведь и они люди опытные… И не зря, наверное, помалкивают о провокаторе: скорее всего, его тщательно обрабатывают, «натаскивают», чтобы в подходящий момент предъявить в качестве главного «свидетеля». А вообще-то «свидетелей» они могут найти и новых…
Я сознавал, что впереди меня ожидают трудные дни. Многое будет зависеть от моего терпения и выдержки.
Внутренне нужно быть готовым ко всему. Никакой поспешности — ни в словах, ни в поступках. Пусть противная сторона проявляет инициативу и показывает свои «козыри». Мне торопиться некуда.
Три раза в день хлопает окошко в двери, и в него просовывают пищу и воду. Чаще всего это делает какой-нибудь уголовник. Еда более чем скромная: утром чай без сахара, мутный, отдающий немытой посудой, приготовленный по принципу «ведро воды и банный веник», и кусочек серого хлеба. На обед — баланда, именуемая почему-то супом: в грязной воде едва просматривается ломтик картофеля, листочек гнилой капусты или горошина. Ужин — повторная порция обеденной баланды.
Можно сойти с ума от одиночества и от раздумий. Впрочем, я не совсем справедлив. Во время моего пребывания в Мокотове, помимо странного визита надзирателя, явившегося ко мне в первый же день, тюремщики дважды нарушали мое одиночество.
Однажды меня удостоил своим посещением сам помощник начальника тюрьмы. Встретил я его не очень любезно — даже не встал с табурета, когда он вошел в камеру. Тем не менее, сделав вид, что не заметил моей «бестактности», он вежливо спросил, нет ли у меня заявлений и пожеланий к администрации, каких-либо просьб.
Его тон мне не понравился: было в нем что-то искусственное, непривычное для этого профессионального тюремщика. Уж не хотят ли они простотой и мягкостью обхождения исподволь вызвать меня на «задушевный» разговор: дескать, вдруг всплывет что-нибудь любопытное? Поэтому я счел более благоразумным для себя промолчать.
В другой раз меня решили «проветрить»: вывели на пятнадцать минут подышать относительно свежим воздухом. Я говорю «относительно свежим» потому, что тюремный двор представлял собой каменный колодец без малейших признаков растительности. Эта моя единственная в Мокотове прогулка проходила в обстановке строгой секретности. Всех уголовников, используемых администрацией для разного рода работ в тюрьме, заблаговременно загнали в камеры. Когда я с «эскортом» из двух надзирателей шел по коридорам, нам не встретилось ни души. И двор был непривычно для этого времени пуст. Так и гуляли втроем по каменному кругу, до предела накаленному горячим солнцем.
Какая все-таки тоска! Надо придумать какое-нибудь занятие. Нельзя же с утра до вечера перебирать варианты своего поведения на будущих допросах. Правда, немало времени у меня уходит на физические упражнения. Я не забыл, как мои старшие товарищи — большевики в царских тюрьмах и в колчаковских застенках упорно занимались гимнастикой. Это помогало им сохранить здоровье и бодрость духа. Вот и я стал устраивать разминки с первого же дня. Однако они, к сожалению, не отвлекают от тревожных мыслей.
Кажется, нашел… Займусь-ка математикой, поупражняюсь с цифрами. А что? Это даже интересно. Хотя с математикой я всегда был не в ладах. Не давалась она мне. Брал все зубрежкой. Ну да ничего. Начерчу квадрат, разделю его на равное количество клеток по горизонтали и вертикали и так расставлю в них цифры, чтобы при сложении по всем направлениям — горизонтали, вертикали, диагонали — получилась одинаковая сумма.
Для начала я решил сделать девять клеток и поместить в них цифры от единицы до девяти. Но тут возникло одно, казалось, непреодолимое препятствие: не на чем и нечем было писать эти цифры — ни карандаша, ни чернил, ни пера, ни бумаги. Что же делать?
Выручили три вещи: асфальтовый пол, подошва собственного ботинка и алюминиевая ложка. И вот каким образом,
Пол в камере изредка натирали воском. Этот воск прилипал к подошвам. Я вспомнил, что в античные времена для письма использовали аспидные доски. Сняв ботинок, я взял алюминиевую ложку — отличный пишущий инструмент! — начертил на подошве нужное количество клеток и начал вписывать в них соответствующие цифры. Воск легко стирался, и подошва ботинка вполне заменяла грифельную доску.
Количество клеток я постоянно увеличивал. С шестнадцатью клетками я справился дня за два. Суммы по вертикали, горизонтали и диагонали сходились. А вот когда дошел до двадцати пяти клеток, осилить их так и не смог, хотя потратил на это чуть ли не целую неделю.
Ровно в десять часов вечера от стены со стуком отпадает железная койка, и «благоухающий» всеми миазмами матрас широко раскрывает свои объятья: ложись, отдыхай!
Только закрою глаза, уткнув голову в кучу лохмотьев, как передо мной оживают картины детства, дорогие сердцу лица родных и близких. Все представляется в ярких красках, как будто наяву. Удивительно отчетливо вижу наше село Раздольное, расположенное на берегу реки Раздольной. Верно, доброй души был человек, который дал и реке и селу такое название. Выбежишь за околицу, глянешь по сторонам — действительно, раздолье. Природа Приморья вообще необыкновенно красива, но наши места изумляли даже видавших виды приезжих. Богатейшая растительность, живописные сопки, густо зеленеющие на фоне пронзительно голубого неба и полого спускающиеся к сверкающей ослепительными солнечными бликами воде. Над буйным разноцветьем и разнотравьем в безветренную погоду стоит терпкий медовый аромат, и кажется, что не вдыхаешь, а пьешь полной грудью тепловатый и немного тягучий воздух, растекающийся по телу приятной сладкой истомой.
Летом мы с братом Иваном редко появлялись дома, все время проводили на огороде или на покосе. Возьмем у матери по горбушке хлеба — больше ей и дать-то нам было нечего — и отправляемся за село заниматься своими крестьянскими делами. Пропалываем, окучиваем, охраняем будущий урожай от зверья и птиц. А как же? Уродятся овощи — переживем очередную студеную зиму, если нет — туго нам всем придется. И еще нужно было накосить побольше травы — заготовить к зиме сена для коровы. Да и продать его можно будет или обменять на продукты. Мы с братом слыли в округе «крупными специалистами» по сену, и его у нас покупали особенно охотно. Дело в том, что брат раздобыл где-то очень толковое руководство по заготовке сена, и мы все делали, как говорится, по науке: и косили, и сушили, и скирдовали. Не раз многочисленные конкуренты пытались выведать у нас наши секреты, но все безуспешно. Жили мы в шалаше, питались выловленной в реке рыбой, грибами, ягодами. Чуть забрезжит рассвет, мы косы в руки — и за дело.
В мокотовской одиночке я чуть ли не каждую ночь видел сны. Чаще всего беспокойные, тревожные. Однажды приснилось, что в камеру вошел высокий усатый человек, сел на табурет и сказал, укоризненно покачивая головой: «Как же ты, Митька, сюда попал?» Я пригляделся и ахнул: да это ведь дядя Семен, который служил вместе с моим отцом в раздольненском гарнизоне, — Семен Михайлович Буденный! Оба они были унтер-офицерами, только отец мой состоял в артиллерии, а дядя Семен — в кавалерии. После демобилизации отец решил навсегда поселиться в этих краях и перевез семью из подмосковной деревни в Приморье. Тогда-то и увидел я впервые Буденного, который оставался здесь на сверхсрочной военной службе. Он помогал нам в устройстве на новом месте и потом частенько посещал нас. «Не дело, парень, — проговорил дядя Семен, — мамку надо слушать…» — «Какую мамку?» — хотел спросить я. Разве он не знает, что она давно умерла? Но дядя Семен только погрозил мне пальцем и куда-то пропал…
Проснулся я в холодном поту и до самого утра уже не мог сомкнуть глаз. Не покидало чувство беспомощности и безысходности, пришедшее во сне. Такое же чувство, помню, я испытывал, когда не стало матери. После того как отец ушел на империалистическую войну, на ее плечи легли непосильные заботы о доме, о детях. Нас тогда было пятеро — три брата и две сестры, — и для всех мать находила время, каждого старалась приласкать, приголубить, одарить частичкой добра и света, которыми была полна ее душа. Она выкраивала час-другой от домашних дел, чтобы помыть полы или постирать белье у семьи какого-нибудь офицера — их много было в раздольненском гарнизоне — и тем самым заработать лишнюю копейку для нас, ребятишек.
Через четыре года вернулся отец, потом в семье появился новый ребенок — еще одна девочка — Галя. Но здоровье матери было сильно подорвано, она слегла и уже не поднялась… Наша мама умерла, когда младшей сестренке исполнился всего один год. Оглушенные свалившейся на нас бедой, мы совершенно не представляли, как нам теперь жить, что делать. Семья распалась. Старшая сестра Зинаида вскоре вышла замуж и перебралась к мужу. Я с братом Иваном отправился — в город на учебу. С отцом остались младшие дети: Анатолий, Антонина и Галина. Позднее, устроившись в городе, я взял обеих сестер к себе.
Мы пробивали себе дорогу в жизни самостоятельно, и сейчас, оглядываясь на прожитые годы, я с волнением думаю: как сложилась бы судьба каждого из нас, выходцев из бедной крестьянской семьи, если бы не Советская власть?
На рассвете звякнул тяжелый замок, скрипнула дверь и раздался хриплый голос надзирателя:
— С вещами!
Я невольно вздрогнул. Да и как было не вздрогнуть: когда я сидел в колчаковской тюрьме и кого-либо вызывали «с вещами», никто обратно не возвращался. Нет, людей не увозили в другое место. Их просто «пускали в расход». Так называли белогвардейцы расстрел без суда и следствия. Теперь, конечно, у меня положение иное. За мной стоит моя страна — Советский Союз, и рано или поздно я вернусь на Родину. Но все же…
— Поживей с вещами! — повторил надзиратель.
Я обвел глазами камеру: собирать вроде и нечего. У меня не было даже носового платка — его отобрали при обыске вместе с расческой и кошельком с несколькими злотыми.
У ворот тюрьмы я увидел трех конвоиров в полицейской форме, нескольких человек в штатском, двух мотоциклистов. Меня посадили в закрытую машину, в которой, несмотря на ранний час, почему-то было невероятно жарко и душно, со мною рядом сели полицейский и штатский, зафыркали моторы мотоциклов — один спереди, другой сзади, — и мы тронулись в путь.
Тусклые огоньки двух крошечных лампочек под потолком машины освещают лица моих спутников, сидящих с обеих сторон в напряженных позах. Они зорко следят за каждым моим движением. Даже самый невинный жест — хочу ли я стереть ладонью капельки пота с лица или отвести прилипшую к мокрому лбу прядь волос — вызывает у них мгновенную реакцию: они чуть ли не хватаются за пистолеты.
Подумать только, какое полицейское внимание! Насколько мне было известно, с таким «почетом» здесь возили лишь важных государственных преступников.
Следственная тюрьма, куда меня привезли, мало чем отличалась от предыдущей. Точнее, она была еще хуже. Вместо «совмещенного санузла» — зловонная параша в углу. И камера поменьше — повернуться негде. В остальном все тот же тюремный «комфорт»: привинченный к полу табурет, почерневший от грязи маленький столик, ржавая железная кровать с прогнившим матрасом, издающим изнуряющий душу аромат, плюс неисчислимое количество клопов. С этими кровожадными тварями мне пришлось вести ожесточенную войну и ночью и днем.
В одну из ночей нахлынула толпа надзирателей. Всем заключенным приказали выйти в коридор и встать лицом к стене возле дверей своей камеры. Начались обыски. Перевернули вверх дном все, что только можно было перевернуть, залезали во все щели. Кроме клопов, нигде ничего не нашли. Мне эта ночь показалась благодатной: хоть час-другой удалось передохнуть от несметных клопиных армий, терзавших меня с необыкновенной яростью.
Целую неделю меня никто никуда не вызывал — видимо, решили дать время «акклиматизироваться» в новой обстановке. А возможно, рассчитывали на то, что длительное пребывание наедине со своими мыслями сделает меня более покладистым.
И вот наконец в камеру заглянул красноносый надзиратель и пропитым голосом проговорил:
— Прошу пана в контору на допрос.
В большой комнате, на дверях которой висела табличка «Следователь», за широким и длинным столом сидел грузный мужчина лет сорока, в штатском костюме с эмблемой юриста в петличке пиджака. Он жестом отпустил надзирателя и предложил мне сесть. Мы остались вдвоем.
Стараясь сразу же установить со мной «психологический контакт», создать располагающую к беседе атмосферу, толстяк доброжелательно заулыбался и, чуть приподнявшись со стула, представился:
— Следователь по особо важным делам Витковский.
— О, пане Витковский! — воскликнул я, услышав знакомую фамилию. — Я хорошо знаю вас, шановный пане Витковский.
— Вы? Меня? — Он удивленно раскрыл глаза.
— Ну как же, — продолжал я непринужденно, — ваше имя многим известно. Вы вели следствие по делу коммунистической партии Западной Украины. Два года назад расследовали убийство вашего министра внутренних дел Бронислава Перацкого, совершенное украинскими националистами. О вас часто пишут в газетах, шановный пане Витковский!
— То есть так, — подтвердил следователь, весьма довольный таким началом беседы. Это давало ему надежду на успех его миссии. Может быть, поэтому он и дальше вел себя подчеркнуто вежливо и тактично.
Прежде чем приступить к делу, Витковский принялся заверять меня, что следователь совсем не враг подследственному, а искренний поборник истины, который всегда очень рад, когда факты опровергают все предположения о виновности человека и можно со спокойной душой освободить его от какой бы то ни было ответственности.
— Поверьте, прошу пана, что говорю все это от чистого сердца. Я буду полностью объективен, — разглагольствовал он. — Хотел бы, разумеется, чтобы и вы пошли навстречу моим поискам истины. Скажите, пожалуйста, с какой целью вы оказались вечером в том переулке, где вас задержали?
— В переулке я вовсе не был, пане следователь по особо важным делам, — возразил я, намеренно подчеркнув его громкий титул. — Я приехал на торговую улицу кое-что купить. Там на меня набросились какие-то люди, я принял их за бандитов и…
— Ну хорошо, это мне известно, — перебил меня Витковский. — А что вы можете сказать о конверте?
— О каком конверте? — Я с недоумением уставился на него, сделав вид, что не понимаю, о чем идет речь. — Ах да! Вы, наверное, говорите о том конверте, который пан капитан тогда вынул из своего стола… Ему зачем-то понадобилось, чтобы я ознакомился с его содержимым.
Витковский задумчиво посмотрел на меня и предложил сигарету. Вообще-то я человек некурящий, но не хотелось нарушать мирно текущую беседу, и я закурил, хотя мне стоило известных усилий не поперхнуться дымом при первой же затяжке.
Несколько минут прошли в молчании. Видя, что следователь подыскивает для меня следующий вопрос, я решил взять инициативу в свои руки и пошел на необычный в моем тогдашнем положении шаг.
— Шановный пане Витковский, — сказал я, — у меня имеется для вас один совет.
Он заинтересованно повернул ко мне голову. Вероятно, это был первый случай в его практике, когда подследственный осмеливался давать ему, следователю по особо важным делам, какие-то советы.
— Я хочу предложить вам, шановный пане Витковский, — продолжал я спокойно и уверенно, — отказаться от ведения моего дела.
— То есть как?.. Почему? — В голосе его чувствовалась растерянность.
— Потому, что ничего у вас не выйдет, у вас нет против меня никаких улик. А без улик — сами понимаете… Вы человек известный, и карьера ваша может быть поставлена под удар.
Витковский ничего не ответил, только взял сигарету, закурил и, откинувшись на стуле, с любопытством стал меня рассматривать. Затем, после довольно продолжительной паузы, он вызвал надзирателя и приказал ему отвести меня обратно в камеру.
Опять щелкнул за мной тяжелый замок. Сижу и жду, что будет дальше. Меня едят клопы, я ем помои, припорошенные чем-то вроде отрубей, вместо чая пью бурду, от которой разит мылом и потом. Не знаю, внял ли пан Витковский моему совету, но к себе он меня больше не вызывал.
Дней через восемь, а может быть, и десять — за давностью лет такие детали забываются — меня снова привели в ту же комнату. На этот раз встретил меня сухопарый, желчный на вид человек сугубо, я бы сказал, судейского склада, живо напомнивший мне тех юридических крючкотворов, которые так мастерски описаны в русской классической литературе. Это был помощник следователя по особо важным делам. Садиться он меня не приглашал, да и не на что было садиться. На единственном стоявшем за письменным столом стуле сидел он сам.
Без лишних слов следователь сунул мне в руки лист бумаги с машинописным текстом. Я стал медленно его читать: после первого слова «я» — прочерк, а дальше слово «признаю». Это значит, что в прочерке я могу написать «не» и получится «не признаю». Не заполню этот прочерк — значит, признаю все, что написано ниже.
Прочитав бумагу до конца, я был крайне удивлен той, мягко выражаясь, наивностью, с которой мне предлагали подписать этот «юридический» документ. В нем довольно подробно излагалось, что я был задержан там-то и там-то, но совершенно неясно, по какому поводу. Витиевато и туманно говорилось о каких-то сведениях военно-разведывательного характера. О провокаторе же — ни слова, будто его вовсе не существовало.
Но главное, предложенный мне текст был составлен таким образом, что от того, впишу я в начале злосчастное «не» или не впишу, ничего фактически не менялось. Скажем, документ по уголовному делу звучал бы в этом случае примерно так: «Я не признаю себя виновным в том, что был задержан там-то, во столько-то часов вечера в тот момент, когда я, выхватив имеющийся у меня нож, вонзил его в грудь такого-то, после чего он сразу же скончался…»
Я вернул бумагу следователю, сказав, что подписывать ее решительно отказываюсь.
— Но ведь вы можете написать «не»! — разъярился он.
— Вы что, дураком меня считаете, проше пана? — не сдержавшись, резко ответил я. — Какое значение имеет это «не», если весь остальной текст говорит о совершенном преступлении? Ничего подписывать я не буду…
Нет, не получилось у помощника следователя по особо важным делам обстоятельного разговора со мной. Очередная попытка выудить у меня «признание» закончилась ничем.
Подходил к концу первый месяц моего пребывания в тюрьме или, как я потом говорил, в «гостях» у пилсудчиков.
Однообразные тоскливые дни. Сколько их еще будет? Настроение прескверное — все надоело: и безделье, и клопы, и баланда. Как и в мокотовской тюрьме, читать, писать, иметь книги, газеты здесь запрещено. У тюремщиков один ответ: «Не положено».
Я уже давно подумывал о шахматах. Да только где их взять? И с кем играть? Наконец однажды я не вытерпел и решил сделать шахматную доску, воспользовавшись для этого все тем же универсальным инструментом, который помог мне в моих математических упражнениях, — простой алюминиевой ложкой, Я начертил ложкой на столе шестьдесят четыре квадрата — вот и доска. Теперь дело было за фигурами. Будь у меня картон и ножницы, я бы что-нибудь сообразил. Но ведь решительно ничего нет… И тут мне в голову пришла такая идея: во время обыска у меня отобрали кошелек с несколькими злотыми. Почему бы за свои кровные деньги не купить сухих фруктов? Ягодами я буду закусывать тошнотворное тюремное варево, а из косточек урюка, слив, вишен понаделаю королей и ферзей, слонов, коней и пешек — всю шахматную рать!
Надзиратель, видимо получив разрешение свыше, удовлетворил мою просьбу — хотя и не сразу, но принес из тюремной лавки почти килограмм сухофруктов. К тому времени, как я потом узнал, наше посольство перевело мне 100 злотых, однако здешняя администрация скрыла это от меня.
Закончив необходимые приготовления, открываю турнир из двенадцати партий. Играю одновременно за себя и за воображаемого противника. И почему-то все партии выигрываю я. Очень трудно, просто невозможно играть против самого себя, объективно оценивать положение на доске. Все же продолжаю это занятие. Турнир за турниром, турнир за турниром. У меня есть дело, позволяющее мне ненадолго «выключаться» из угнетающей, действующей на нервы обстановки, а это уже чего-нибудь да стоит.
Вскоре я лишился своего шахматного войска. Во время очередной ночной облавы помощник начальника тюрьмы приказал забрать у меня самодельные фигурки. Спорить было бесполезно.
Через несколько дней мне неожиданно разрешили прогулки. Вырваться из тесной вонючей камеры во двор, пусть всего на пятнадцать минут, было для меня большой радостью. Гулял я, как и прежде, в сопровождении двух дюжих «телохранителей» — один шел впереди, другой сзади. Вокруг никого. Я жадно вглядывался в высокие каменные стены, искал какую-нибудь щербинку или уступ. Мысль о побеге не покидала меня. А вдруг произойдет со мной такое чудо! Тщетно…
Однажды в поисках свежих впечатлений я открыл для себя новую возможность отвлечься от одуряющего тюремного бытия. Из крошечного оконца моей камеры, вырубленного под самым потолком, виден был кусочек крыши соседнего здания. Там, под стрехой, ласточки лепили гнездо. Выбрав удобную позицию, чтобы через просветы между железными прутьями решетки можно было наблюдать за всеми действиями птиц, я часами следил за ними, восхищаясь трудолюбием, сообразительностью и, не побоюсь сказать, мастерством этих удивительных строителей и архитекторов.
По утрам ласточки сначала осматривали свою вчерашнюю работу, пробовали клювом и лапками, достаточно ли подсох ранее принесенный строительный материал, можно ли строить дальше. Убедившись, что можно, тут же улетали и спустя какое-то время возвращались с новыми кусочками глины, соломинками и закладывали их в стены своего будущего жилища. Я заметил, что они улетали и прилетали через строго определенные промежутки времени. Это были настоящие челночные, как в авиации, регулярные полеты. Устав, ласточки садились отдохнуть на провода, тянувшиеся от одного здания к другому, и оживленно беседовали на своем птичьем языке, как бы советуясь, что и как теперь следует делать.
В дождливую погоду работа прекращалась. И понятно почему: гнездо не сохло из-за сырости, и новый материал мог отвалиться. Но стоило выглянуть солнцу, как ласточки вновь собирались на ближайших проводах. Слушая их веселое щебетание, я всякий раз вспоминал женские посиделки, которые мне в детстве довелось видеть в доме моей матери. «Говорили» все сразу и все, очевидно, отлично понимали друг друга. Потом ласточки разлетались в разные стороны и начинали трудиться. Их организованности, коллективизму, товарищеской взаимопомощи можно было бы поучиться и кое-кому из людей.
Как-то утром я проснулся от неистового шума за окном. Взглянул за решетку — там шла настоящая война между ласточками и воробьями. Они сражались с отчаянной смелостью и отвагой, нещадно клевали друг друга. Воздушные бои сопровождались сердитым писком. Воробьи и ласточки сновали во всех направлениях на нескольких, как сказали бы летчики, ярусах, чудом не сталкиваясь между собой, и на лету выщипывали друг у друга перья. По скорости полета и маневренности ласточки явно превосходили воробьев.
Вдруг ласточки, как по команде, исчезли. Вслед за ними место сражения покинули воробьи.
Что же случилось?
Посмотрев на крышу, под стреху, я увидел главного виновника птичьего переполоха. Им оказался воробей, забравшийся в ласточкино гнездо. Взъерошенный, усталый, с растопыренными, изрядно пострадавшими в битве крылышками, он жадно глотал воздух и громко чирикал.
Через некоторое время ласточки вновь появились в поле моего зрения. Когда какая-либо из них пролетала мимо гнезда, воробей высовывал голову и старался клюнуть ее, чтобы она не смела к нему приблизиться.
Потом началась атака. Ласточки пытались штурмом выжить из своего дома нахала, вздумавшего поживиться плодами чужого труда. Осторожно, прицеливаясь, чтобы не попасть под удар воробьиного клюва, ласточки одна за другой подлетали к гнезду и прилепляли к нему кусочек грязи или глины. Это удавалось не всегда. Подчас воробей успевал выбить из клюва ласточки ее ношу, и та вынуждена была улетать ни с чем и искать новую порцию строительного материала.
Все же входное отверстие гнезда постепенно суживалось. Пока еще можно было выбраться на волю. Но воробей по-прежнему сидел в гнезде и не желал уступать, хотя надежды на спасение у него оставалось все меньше.
«Чем же объяснить такое упорное сопротивление воробья? — размышлял я. — Ну что может сделать одна маленькая пичужка против столь многочисленного противника?»
Вероятнее всего, гнездом завладела воробьиха, готовившаяся выводить потомство. Она, наверное, уже отложила там яйца и не собиралась бросать их на произвол судьбы. Так и хотелось крикнуть: «Улетай, пока не поздно! Скоро тебя замуруют заживо!»
На другой день, едва только взошло солнце, я стал свидетелем нового штурма. Слетевшиеся ласточки опять принялись залеплять вход в гнездо. Вскоре наружу высовывалась лишь воробьиная голова. Ласточки уселись на проводах, громко переговариваясь между собой. Потом, словно удостоверившись, что их дом освобождать н* намерены, продолжили свое страшное дело; К полудню почти весь вход был залеплен. Виден был только кончик клюва воробьихи. Она изредка чирикала слабеющим голосом, но не прилагала никаких усилий, чтобы выбраться из замурованного гнезда.
Я смотрел и думал: какая же великая сила — инстинкт материнства! Эта крохотная пичужка, презирая смерть, до конца защищает жизнь еще даже не родившихся детенышей! И мне было невыразимо горько сознавать, что я ничем, совершенно ничем не могу помочь ей.
На третье утро ласточки залепили остававшееся отверстие наглухо и сразу же улетели. Какое-то время я слышал еще едва уловимое чириканье воробьихи. К вечеру все стихло. Сломать прочное гнездо изнутри маленькая птаха была, конечно, не в силах.
Мне было жаль ее. Очень жаль.
Кончилась птичья эпопея, и снова потянулись унылые дни тюремной жизни. Никто мною не интересовался. Казалось даже, что обо мне совсем забыли. Напоминать о себе я не собирался. Зачем? Спокойствие, выдержка, терпение — вот что я считал самым благоразумным.
Однако безразличие польских властей к моей персоне было лишь кажущимся. На самом же деле, как мне стало известно потом, именно в эти дни руководители «двуйки» через свое министерство иностранных дел вели с советским посольством в Варшаве переговоры об обмене меня на польского разведчика, арестованного в Киеве.
Помню, однажды утром широко распахивается дверь моей камеры, входит ухмыляющийся надзиратель и необычайно вежливо приглашает меня в контору.
— Только пусть пан извинит, но ему надо прежде постричься и побриться, — добавляет он.
«Похоже, — с иронией подумал я, — меня собираются прямо из тюрьмы доставить на какой-нибудь дипломатический прием».
В административном корпусе меня постригли и побрили, вернули мне все мои вещи, отобранные при аресте, — часы, расческу, носовой платок, кошелек с двумя оставшимися злотыми. Тот же надзиратель вывел меня во двор. У ворот стояла легковая машина, возле нее — несколько охранников и два мотоциклиста. Знакомая картина! Значит, опять куда-то повезут. Только вот куда?..
Меня привезли на Восточный вокзал. Отсюда поезда следовали в сторону нашей границы. Может быть, это обмен?! Часто-часто забилось сердце. Неужели я скоро буду дома, в своей стране, увижу товарищей и друзей, родных и близких?
Машина остановилась у последнего вагона поезда. Это был мягкий спальный вагон. В нем не оказалось ни одного пассажира, кроме трех человек в штатском, которым предстояло меня сопровождать. Как я вскоре понял, один из них был офицер «двуйки», два других — охранники.
До советской границы поезд шел часов восемь. Я смотрел на мелькавшие за окном пейзажи, а мои молчаливые спутники откровенно наблюдали за мной. В полдень офицер сказал, что я могу заказать завтрак, его принесут из вагона-ресторана, и стал настойчиво предлагать мне выпить, как он говорил, «келишек вудки». От водки я категорически отказался, и это, судя по всему, очень огорчило его.
Приблизительно через час в салон, где мы находились, без стука вошел какой-то человек. При его появлении все, кроме меня, встали. Приглядевшись, я вспомнил, что уже видел его в кабинете капитана, куда меня доставили сразу после ареста. Потом в Москве установили, что это был начальник советского реферата (отдела) «двуйки» майор Недзведский, в прошлом сотрудник польского посольства в нашей стране, а фактически — разведчик, специализировавшийся по СССР и пытавшийся добыть данные о советских вооруженных силах.
Кивком головы он выпроводил офицера и охранников из салона, сел против меня и вежливо осведомился о моем самочувствии.
— Благодарю вас, — коротко ответил я.
Недзведский сделал небольшую паузу и, тщательно подбирая слова, заговорил снова:
— А не кажется ли пану, что ему довольно опасно возвращаться в Москву после такого неприятного недоразумения у нас?
Я молчал.
— Быть может, пан подумает? — продолжал он. — Не лучше ли ему остаться здесь, в Польше?
От наглости этого типа, столь бесцеремонно предлагавшего мне стать изменником Родины, внутри у меня все закипело. Я резко поднялся. Мой вид, должно быть, не предвещал ничего хорошего, потому что пан Недзведский шарахнулся к двери, рывком открыл ее и выскочил из салона.
…Часа в четыре вечера поезд замедлил ход и остановился. Меня высадили из вагона прямо на железнодорожную насыпь. Я постоял немного, посмотрел вслед уходящему на советскую землю поезду. Там была Родина. Но пока нас разделяла граница. С обеих сторон часовые, в глубине, вероятно, патрули и секреты. Тишина необыкновенная. Ее нарушает лишь едва уловимый шум крыльев птиц, беспрепятственно перелетающих через запретную зону без всяких заграничных паспортов и виз. Если бы и я сейчас мог полететь вслед за ними!..
Польские пограничники с винтовками наперевес привели меня на свою заставу. В длинном бараке нас встретил хмурый капрал с большими пушистыми усами. Отпустил конвоиров, он отвел меня в просторную комнату, где было два стола, поставленных буквой «Т», и вокруг них много стульев. Здесь, очевидно, устраивали какие-нибудь заседания и совещания. У окна стоял солдат с винтовкой. Капрал подошел к нему, что-то шепнул, кивнув на меня, и ушел. Солдат демонстративно дослал патрон в ствол винтовки, шагнул к двери и встал там по стойке «смирно».
Было очень жарко, вскоре у меня пересохло в горле, и я потянулся к стоявшему на столе графину с водой. Совершенно случайно я взял его за горлышко так, как обычно берут в руки предмет, когда хотят его бросить либо ударить им кого-то. В ту же секунду послышался громкий стук приклада об пол, дверь мгновенно открылась, и в комнату ворвался капрал. Увидев, что я спокойно пью воду, он остановился в недоумении, сердито взглянул на солдата и присел неподалеку от меня.
— Пане капрал, — решил я нарушить тягостное молчание, — можно задать вам один вопрос?
— Проше пана, пожалуйста.
— Что будет, если заяц нелегально перебежит через границу?
Капрал озадаченно посмотрел на меня, подумал немного и совершенно серьезно ответил:
— Проше пана, то належи до натуры, ниц не бендзе (это природное явление, ничего не будет).
Я вежливо поблагодарил его, он посидел еще несколько минут и вышел.
Вскоре, однако, капрал вернулся и предложил мне следовать за ним. Мы дошли до колючей проволоки, тянувшейся вдоль границы, затем свернули влево и, пройдя метров пятьдесят, оказались у железнодорожной насыпи. Здесь, по обе стороны от разграничительной линии, стояли два стола, за которыми сидели офицеры польской и советской пограничной охраны. Кроме того, возле каждого стола было по несколько часовых.
Чуть поодаль, у проволочных заграждений, среди наших солдат я увидел одного из моих прежних сослуживцев.
Как он тут очутился?
Потом мне, конечно, объяснили, в чем дело. Польские паны в отношениях с нами шли подчас на всякие провокации. Наши товарищи не исключали возможность того, что меня в последний момент могли подменить кем-нибудь другим. Поэтому при обмене надо было иметь человека, который бы меня опознал.
— Приступим, пожалуй, — сказал начальник советского контрольно-пропускного пункта.
— Проше пана, — кивнул польский офицер.
Началась длинная и сложная процедура. Сперва установили личность каждого обмениваемого. После этого стороны стали выяснять, нет ли у нас каких-либо претензий и заявлений. Польский вице-консул ответил, что никаких жалоб он не имеет — советские власти обращались с ним хорошо. Я же сказал, что в тюрьме меня содержали в грязном помещении, полном клопов, кормили плохо, спать приходилось на прогнившем соломенном матрасе, без одеяла и подушки, что, когда у меня обострилась болезнь легкого, мне не оказали никакой медицинской помощи. Не забыл рассказать и о том, как в поезде охрана впустила ко мне в салон какого-то человека, который предлагал мне изменить Родине — остаться в Польше.
Что тут началось! Наша сторона требовала внести мое заявление в протокол. Поляки возражали, особенно против того, чтобы записывать мои слова о попытке склонить меня к измене. Никто не хотел уступать. В конце концов решили продолжить обсуждение без нас. Меня и поляка увели. Я снова оказался в том же бараке в обществе капрала и солдата. Сижу, жду и сожалею, что заварил такую кашу. Кто знает, чем все это кончится?..
Через час-полтора нас вновь привели на насыпь, где заседала комиссия по обмену. И наши и польские офицеры были очень возбуждены — спорили они, видно, крепко. Меня поставили у польского стола, вице-консула — у советского. По настоянию советской стороны, мне предложили тут же, на насыпи, раздеться до пояса. Два врача, советский и польский, меня освидетельствовали. Следы ранения были налицо, и полякам пришлось согласиться, что я действительно мог нуждаться в медицинской помощи.
Затем вернулись к вопросу о действиях, связанных с попыткой убедить меня изменить своей стране.
— Припомните, пожалуйста, товарищ, — обратился ко мне наш пограничник. — Вам прямо было предложено остаться в Польше или, может, у вас просто создалось такое впечатление?
Взглянув на офицера, возглавлявшего советскую часть комиссии, я понял, что мне следует придерживаться подсказанной формулировки. Скрепя сердце я ответил, что мне, возможно, показалось, будто меня хотят уговорить остаться в Польше. Так и записали в протокол. Польские представители были удовлетворены.
Наконец протокол был подписан. Меня и поляка поставили друг против друга, последовала команда «Вперед!», и мы шагнули каждый в свою сторону.
Только я ступил на родную землю, наши пограничники тотчас окружили меня плотным кольцом. Чуть позже, когда мы прибыли на пограничную станцию Негорелое, начальник погранотряда объяснил, что это было сделано для того, чтобы поляки не могли послать мне вдогонку пулю. Оказывается, не так давно на той же границе офицеры «двуйки» убили двух польских революционеров, Багинского и Вечерковича, которых обменивали на двух польских ксендзов, осужденных в Советской Белоруссии за то, что вместо своих духовных дел они занимались шпионажем. Польские революционеры, едва шагнув за разграничительную линию, были сражены выстрелами в спину…
…И вот я дома, в Москве. Чуть ли не с вокзала меня отвезли в госпиталь. Старая рана, дававшая себя знать еще в польской тюрьме, открылась, началось легочное кровотечение, и я пролежал три недели на больничной койке.
— Здорово вам с пулей повезло, — сказал обследовавший меня в госпитале врач.
Лишь через много лет я в полной мере узнал, как счастливо мне удалось избежать смерти от пули, некогда пронзившей мне грудь и разорвавшей легкое. Спасла меня пуговица. Обыкновенная медная солдатская пуговица на моем ватнике. Попав в нее, пуля деформировалась, срикошетила вверх и прошла между аортой и веной в тот момент, когда сердце было сжато. И хотя затем она продолжала терзать и крушить мое тело — вырвала половину лопатки и четыре ребра, сломала левую ключицу — я все же остался жить. Только в легком застряли мелкие кусочки свинца и пулевой оболочки, они-то и вызывали порой кровотечения.
Выйдя из госпиталя, я сразу отправился к своему начальству. Артура Христиановича Артузова уже не было его перевели на другую работу. Принял меня один из его заместителей. Принял сердечно, приветливо. Я, признаться, не ожидал такого приема, памятуя, как неудачно сложилась моя командировка в Польшу.
Не волнуйтесь, бывает, — успокаивал он меня. — Работа у нас такая тут уж ничего не поделаешь. Мы были полностью в курсе вашего поведения у поляков и претензий к вам не имеем. Но все же совет вам на будущее: больше не попадайтесь.
Я внял этому доброму совету и больше не попадался.
Кардинал по-отечески обнял молодого человека за плечи и проводил к письменному столу.
— Сын мой, господу угодно, чтобы я побеседовал с тобой перед твоим отъездом.
— Слушаю, ваше преосвященство. — Юноша, сложив руки на груди, смиренно склонил голову.
— Тебе, сын мой, поручается великое дело. Ты должен поехать в безбожную Россию, где святая вера наша и католическая церковь переживают тяжкие испытания…
Длинной речью напутствовал кардинал Тиссеран, глава Восточной конгрегации — своеобразного министерства, ведавшего в Ватикане советскими, а точнее, антисоветскими делами, — молодого иезуита, студента особого ватиканского колледжа «Руссикума» Александра Лааму. Тот направлялся в Советский Союз с тайной миссией по указанию самого папы римского Пия XII.
Здесь я позволю себе прервать ненадолго рассказ о встрече кардинала со своим подопечным и предложить читателю небольшой исторический экскурс.
С первых же дней Великого Октября Ватикан занял по отношению к Советской власти крайне враждебную позицию. Именно тогда, в 1917 году, и была образована упомянутая выше Восточная конгрегация, которая с тех пор принимала активное участие во всех антисоветских заговорах.
Через несколько лет в Ватикане возникла идея «крестового похода» против коммунизма, а в 1929 году папа римский решил эту идею осуществить. В своем воззвании к верующим он предавал анафеме безбожников и призывал паству всеми доступными средствами бороться с «антихристами», то есть с коммунистами и Советской Россией.
Для подготовки кадров, способных к разведывательной работе на территории Советского Союза, в 1930 году был создан специальный колледж «Про-Руссия», или «Русси-кум». Здание колледжа было построено на средства, полученные Ватиканом от различных религиозных и других организаций капиталистических стран.
«…Это один из самых странных домов в Риме, — писала в свое время австрийская газета «Линцер Фольксблатт». — Его окна никогда не открываются и двери всегда закрыты. Питомцы этого института на протяжении всего срока обучения не имеют права принимать посетителей и переписываться с родными. В мрачный дом на улице Карла Альберта имеют доступ лишь некоторые лица, принадлежащие к ордену иезуитов. Выпускники школы направляются под чужим именем в зоны, занятые Советами, и путешествуют не в монашеском платье, а в качестве обычных туристов. Перед отъездом папа каждому из них дает особую аудиенцию…»
Ватикан и орден иезуитов придавали «Руссикуму» большое значение «в борьбе с коммунизмом в СССР». Очень тщательна подбирался состав руководителей, воспитателей и преподавателей. Во главе колледжа был поставлен французский иезуит, сын крупного банкира падре Мишель д’Эрбиньи. Он несколько лет жил в Москве, обслуживал католиков, работавших в дипломатических органах, и считался специалистом по СССР. Вторым лицом в «Руссикуме» был эмигрант, бывший офицер царской армии князь Волконский. В числе руководителей и педагогов значились: бывший офицер австро-венгерской армии Яворно — выходец из Западной Украины, бывший белогвардейский офицер-врангелевец Николай Братко, русский священник-эмигрант Сипягин — отпрыск царского министра внутренних дел М. Сипягина, известного жестокими карательными мерами против революционеров. Подвизались в «Руссикуме» и другие, не менее злобные враги советского народа, такие, как польский иезуит Тышкевич, австрийские иезуиты Швейгель и Веттер.
При подборе студентов для «Руссикума» в начале его организации предпочтение отдавалось представителям русской эмиграции и белогвардейским офицерам. Затем стали принимать поляков, чехов, словаков, близких к русским по традициям, языку и быту: их было легче обучить и подготовить к работе в СССР, они скорее могли вжиться в обстановку в Советской России. Впоследствии среди студентов «Руссикума» появилось немало французов, немцев, англичан, американцев, голландцев, бельгийцев, литовцев, эстонцев.
Программа обучения в этом единственном в своем роде учебном заведении была продумана до мельчайших деталей. Здесь изучали географию, экономическое и политическое положение СССР вообще и района будущей деятельности выпускника в особенности. Изучали традиции, уклад жизни населения, диалекты, фольклор, песни различных советских краев и областей. К примеру, знаменитую «Катюшу» студенты «Руссикума» пели уже в 1940 году.
Одним из основных предметов в колледже был русский язык. Студенты обязаны были разговаривать между собой только по-русски. Немалое место в программе занимала и теория марксизма-ленинизма. Этот предмет изучали, разумеется, с антикоммунистических позиций. Устраивались даже своеобразные диспуты: один студент выступал в роли коммуниста, а другой — в роли его оппонента. Сценарий диспута был составлен таким образом, что робкая и малоубедительная защита марксистско-ленинских идей подвергалась полному разгрому со стороны противника.
Разведки капиталистических стран тоже не упускали возможности подготовить в «Руссикуме» нужные им кадры. Ряса «духовного отца» — очень удобное прикрытие для разведчика: легче общаться с людьми, конспирировать связи. Например, в первые десятилетия Советской власти в Белоруссии ряд польских ксендзов были разоблачены как шпионы и диверсанты. Их судили, потом некоторых из них обменяли на заключенных в тюрьмах панской Польши революционеров.
С 1930 года и до нападения фашистских агрессоров на Советский Союз в «Руссикуме» было подготовлено несколько сот подобных «священников».
После воссоединения Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтийских республик с Советским Союзом Ватикан стал развивать особенно активную деятельность. Небольшими группами и в одиночку он разными путями переправлял к нам своих посланцев. Они должны были селиться в заранее определенных местах — и не только в возвратившихся к СССР советских областях и республиках, но и во внутренних районах СССР, на Урале и в Сибири. Вначале им нужно было устроиться там на временное жительство, найти работу, получить советские пятилетние или бессрочные паспорта, чтобы с течением времени стать в Советском Союзе, что называется, своими людьми.
«Святым отцам» поручалось «божьим словом» убеждать вероотступников вернуться в лоно католической церкви, а также присматриваться к православным христианам, которые, по мнению ватиканских деятелей, «истосковались по настоящей вере». Это было частью издавна запланированной Ватиканом религиозной экспансии, а вернее, самой настоящей политическо-диверсионно-подрывной акцией с очень дальним прицелом. Ватикан лелеял мечту окатоличить и подчинить себе не только восточные районы Советской Украины и Белоруссии, но в будущем и центральные районы РСФСР, Сибири и даже… Среднюю Азию и Дальний Восток. Какие перспективы, какие богатства! Да и количество католиков сразу возрастет только за счет России еще на добрую половину.
Однако «воинам Иисуса Христа и божьей матери», как высокопарно величали посланцев Ватикана, нелегально действовавших на советской земле, предстояло заниматься и отнюдь не религиозными делами. В их задачу входила организация антисоветской деятельности. Перед отправкой в Советский Союз им внушалось свято помнить, что когда «божьей милостью настанет день Страшного суда над антихристами», они должны быть готовы встретить его во всеоружии. Тут речь шла уже не о «божьей каре», а о предстоящем нападении гитлеровской Германии, оккупировавшей к тому времени половину Европы, на нашу страну.
Ватикан и его кардиналы не жалели усилий, чтобы оградить не только верующих, но и вообще народные массы от влияния социалистических идей, они помогали реакционным кругам капиталистических стран и прежде всего фашистским государствам в их подготовке к войне против Советского Союза.
Папа Пий XII, бывший до войны многие годы представителем Ватикана у Гитлера, отлично знал все планы бесноватого фюрера. Именно тогда было заключено соглашение Ватикана с Германией об особых правах католической церкви в духовном воспитании немецкой молодежи. Не случайно личным советником и секретарем Пия XII был немецкий пастор Лейбер, которого он привез с собой из Берлина.
О том, что Ватикан был в курсе готовящейся агрессии гитлеровской Германии против СССР, говорит хотя бы тот факт, что он заблаговременно обзавелся отпечатанными на русском языке молитвенниками, предназначенными для православных верующих на советской земле. Первая молитва там была — «За папу Пия XII и за русского царя».
Как выяснилось позже, Ватикан заключил с Гитлером соглашение о посылке на советскую территорию специально подготовленных «священников». Гитлеровцы рассчитывали, что посланцы Ватикана помогут им примирить русских с немецкими оккупантами…
Ватикан не прекращал враждебной нам деятельности и во время второй мировой войны, и в послевоенные годы. Но рассказ об этом может увести нас слишком далеко от темы. Думаю, пора вернуться в кабинет кардинала Тиссерана, где происходит его беседа с молодым иезуитом, который должен отправиться со специальным поручением в Советский Союз.
Добавлю, пожалуй, только, что в шестидесятые годы «Руссикум» закрыли — он не оправдал возлагавшихся на него надежд, и сам Ватикан, стремясь предотвратить кризис католицизма, внес некоторые изменения в догматику, религиозные культы, в вопросы внешней политики. Дело дошло до того, что он даже зондировал возможность установить дипломатические отношения с СССР.
Кардинал Тиссеран, напутствовавший студента «Руссикума» Александра Лааму, знал нашу страну не понаслышке. Сменив в одночасье мундир старшего офицера французского генерального штаба на смиренную сутану, он в тридцатые годы появился в Москве в роли капеллана французского посольства. Помимо работников своего посольства, Тиссеран обслуживал аккредитованных в СССР католиков-дипломатов других капиталистических государств, не упускал также случая установить связь и с советскими гражданами-католиками. Несомненно, что офицер генерального штаба, обрядившийся в платье священнослужителя, занимался не только религиозным просвещением, но и делами, связанными с его профессиональным ремеслом разведчика.
Дальнейшая карьера Тиссерана была поистине головокружительной. Не прошло и нескольких лет, как вернувшийся из Москвы рядовой священник стремительно поднялся по иерархической лестнице и достиг высшего после папы римского сана в католической церкви: он стал кардиналом. Возглавив Восточную конгрегацию, Тиссеран получил в свое ведение все славянские государства, Ближний и Средний Восток, некоторые страны Азии. Предметом особого внимания кардинала был, разумеется, Советский Союз.
— Помни, сын мой, что ты едешь во враждебную страну, — настойчиво повторял кардинал в беседе со своим учеником. — Обстановка там для духовной деятельности крайне трудная. В России тьма безбожников и еретиков — их надо вернуть в лоно господне. Ты должен будешь неофициально посетить, по возможности, все наши епархии, передать святым отцам благословение папы, подбодрить их отеческим словом от имени его святейшества. Во Львове обязательно навести его высокопреподобие униатского епископа Шептицкого. Он тебе многое подскажет и посоветует, где кого искать. Понял ты меня, сын мой?
— Все понял, ваше преосвященство.
— Тогда ступай с богом! — Тиссеран протянул молодому человеку руку для поцелуя. — Советский паспорт получишь в здешнем их консульстве, как эстонец ты имеешь формальное право на это. Да поможет тебе господь вернуться обратно во здравии и благополучии!
Александр Лаама и без напыщенных речей кардинала хорошо знал, что ему предстояло делать в СССР. Он должен был найти там бывших выпускников «Руссикума», проникших на советскую территорию в 1939–1940 годах, посмотреть, как они устроились на местах, ознакомиться с их деятельностью, проверить, в точности ли они выполняют все инструкции, которыми их снабдили в Ватикане, и, наконец, передать «святым отцам» указание папы активизировать антисоветскую работу, действовать решительнее, полагаясь на всестороннюю помощь всевышнего.
Получить советское гражданство для Лаамы не составляло большого труда. Он родился и вырос в Эстонии, поэтому его желание вернуться домой выглядело вполне естественным. Волноваться здесь было нечего. Однако тревожное чувство, наполнявшее его душу в последние дни, не проходило. Как сложится его дальнейшая судьба там, на Родине? За пять лет, проведенных в Ватикане, Александр столько увидел, понял и пережил, что одна только мысль о необходимости вновь возвращаться сюда, в это мрачное царство лицемеров и ханжей, была для него невыносима. Религией он был сыт по горло и с сожалением вспоминал о безвозвратно потерянных годах.
Вечером, накануне отъезда из Рима, Лаама долго бродил по шумным улицам «вечного города», утопающим в многоцветных огнях реклам. Он думал о будущем.
Я работал тогда в центральном аппарате. Однажды меня вызвал к себе начальник отдела.
— У нас, товарищ Федичкин, возникла необходимость провести одно серьезное дело, — сказал он. — Речь идет об антисоветских происках Ватикана. В последнее время он стал проявлять к нам повышенный интерес. Его люди все чаще проникают в нашу страну, и цели они преследуют совсем не религиозные. Как удалось установить, их главная задача — подготовка «пятой колонны» на случай нападения гитлеровской Германии на СССР. Частично они ориентируются на верующих, но главным образом — на антисоветский элемент.
— Куда и когда ехать? — спросил я, решив, что меня посылают в очередную командировку.
— Пока ехать никуда не надо, — улыбнулся начальник отдела. — Впрочем, на метро можно проехать одну остановку до улицы Горького. А еще проще — пешочком.
— Не понимаю…
— Да-да, совсем близко: в гостиницу «Москва». Там на днях остановился один студент «Руссикума», эстонец по национальности. Приехал в Советский Союз, как он говорит, готовить дипломную работу. На самом же деле он послан Ватиканом со специальной миссией. К вам мы обратились вот почему. Вы когда-то случайно встретились с ним в Таллине на туристском пароходе. А потом даже написали записку об этой встрече. Посмотрите! — И он протянул мне несколько листов бумаги, исписанных моей рукой.
Ба, старый знакомый! Да ведь речь идет об Александре Лааме!
Лет семь назад, будучи в Эстонии, я плыл на каком-то маленьком пароходике из Нарвы в Таллин. На палубе расположилась в основном молодежь. Мое внимание привлек юноша, читавший русскую газету. Я решил познакомиться с ним. Представился русским эмигрантом. Он, в свою очередь, отрекомендовался студентом ватиканского духовного колледжа «Руссикум». Ехал на каникулы к родителям. О названном им учебном заведении я в то время имел весьма смутное представление, да и сам он, видимо, не успел еще как следует разобраться что к чему. Говорили мы с ним по-русски. Русский язык он знал с детства. Помнится, о «Руссикуме» Александр Лаама отзывался тогда без особого восторга. Но мало ли что! Прошли годы, и он, возможно, пообвык и стал преданным слугой католической церкви. Или же, наоборот, разочаровался в религии. Могло ведь быть и такое…
Выйдя из кабинета начальника отдела, я старался вспомнить подробности моей беседы с молодым иезуитом в надежде, что какая-нибудь деталь подскажет мне, как лучше к нему подступиться.
К Александру Лааме я действительно отправился пешком. Был теплый осенний вечер, шумный весь день Охотный ряд понемногу успокаивался. Шел я медленно, стараясь отрешиться от посторонних мыслей и максимально настроиться на предстоящий разговор. Странное дело, но до сих пор я так и не решил, как мне вести себя при встрече с этим, в сущности, незнакомым мне человеком. А может быть, это было и к лучшему: менять тщательно продуманную тактику на ходу всегда очень трудно.
В гостинице я быстро нашел нужный номер и постучал. Дверь открылась. На пороге стоял белокурый красавец с голубыми глазами, одетый в модный бежевый костюм в мелкую клетку. Я даже не сразу признал в нем того хилого на вид паренька, которого встретил некогда на эстонском пароходике. Но он меня узнал сразу. В его глазах отразилась смесь разноречивых чувств, которые вызывает у человека какая-либо неожиданность.
— Вы?.. Здесь, в Москве? — удивленно проговорил Лаама.
— Судьба играет человеком, — невольно улыбнулся я. — Ведь и вы прежде не собирались как будто в Москву?
— Длинная история, — отмахнулся он.
— Как и у меня, наверное, — в тон ему сказал я.
Лаама пригласил меня в номер, и мы удобно устроились в креслах. Но разговор как-то не клеился. Мы вспомнили Таллин, Вышгород, Парк Кадриорг, знаменитые ревельские кильки… Говорить вроде бы было больше не о чем, а мне так и не удалось поближе подойти к интересующей меня теме. Тогда я предложил подняться в ресторан поужинать. Может быть, за бокалом вина нам легче будет найти общий язык? Лаама согласился. Правда, без особого энтузиазма.
В ресторане беседа и впрямь пошла живее. Мы довольно долго «прощупывали» друг друга. Лаама настойчиво стремился выяснить, каким образом «русский эмигрант» попал в Москву да еще в одно время с ним. Спросил даже, как я нашел его здесь и зачем. Видимо, он подозревал, что я связан с ватиканской разведывательной службой и мне поручили его «опекать» в поездке по СССР. Когда же Лаама убедился, что эти опасения безосновательны, его скованность и настороженность как рукой сняло. Передо мной был уже совсем иной человек, явно обрадованный возможностью поделиться мучившими его заботами и тревогами.
Разговор сам собой принял нужное мне направление, и постепенно мы достигли полного взаимопонимания. Оказалось, что Лаама и не собирался выполнять задание Тиссерана. Однако как ему быть дальше, он не знал. Мое предложение помочь нам в поисках затаившихся в разных концах страны посланцев Ватикана, в разоблачении их антисоветской деятельности Лаама принял без колебаний. Все подробности предстоящей поездки мы договорились обсудить на следующий же день.
— Только хорошо бы вам переодеться, Александр, — посоветовал я. — Ваш шикарный костюм привлекает внимание и не очень соответствует той роли, которую вам придется играть в нашем путешествии.
Лаама пообещал присмотреть что-нибудь подходящее.
Сначала направляемся в Западную Украину — во Львов. Занимаем двухместное купе в спальном вагоне. Поезд из Москвы уходит поздно вечером. Постель готова, можно сразу ложиться спать.
Рано утром, едва проснувшись, мой спутник вынул из портфеля молитвенник на латинском языке и начал диалог со всевышним. Читал он тихо, спокойно, как и подобает добропорядочному католику. Никаких эмоций. Я никогда прежде в беседах — а их было немало до нашего отъезда из Москвы — не заговаривал с ним на религиозные темы. Выпускник духовного колледжа, конечно, должен быть верующим, в этом нет ничего удивительного. Кто знает, как он воспринял бы мое вмешательство в его интимные отношения с господом богом? В конце концов, верить или не верить в бога — дело сугубо личное.
Но в этот раз я решился:
— Скажите, Александр, вы не обидитесь, если я задам вам один вопрос? — спросил я, когда Лаама, закончив молиться, умылся и мы стали завтракать.
— Пожалуйста, пожалуйста, — с готовностью ответил он.
— Вы действительно верите в бога?
— Как вам сказать… — Лаама на минуту задумался. — Привычка… Знаете, это как утренний туалет.
— И только?
— Вероятно, еще что-то, — неопределенно сказал он. — Если тебя чуть ли не с пеленок убеждают, что есть бог и с ним надо поддерживать добрые отношения, то это настолько пронизывает все твое существо, что молитва становится чем-то вроде такой же потребности, как пить, есть, спать или бриться по утрам. Без этого ритуала жизнь кажется какой-то неполной, что ли. А во всем остальном… — Он пожал плечами. — Это, вероятно, мистика, самовнушение, не имеющее под собой реальной почвы.
— А потребность души? — осторожно поинтересовался я.
— Думаю, что…
В этот момент в купе вошла проводница собирать чайную посуду, и Лаама замолчал.
— Вот вы говорите, чуть ли не с пеленок, — вернулся я к нашему разговору после ухода проводницы. — Как это — с пеленок?
— Да, почти с пеленок, — подтвердил он. — Хотите, я расскажу вам, как складывалась моя жизнь до «Руссикума» и как я стал иезуитом?
— Охотно послушаю.
— Все началось с первого класса католической начальной школы. Мой отец, эстонец, был лютеранином, а мать, литовка, — католичкой. Под ее влиянием и отец сделался католиком. Мать верила фанатично. Ксендз для нее был выше всех. Наместник бога в католической общине — нешуточное дело. Он был главной фигурой в нашем небольшом городке. Его уважали и боялись больше полиции, жандармов и местной власти. Слово ксендза — закон. Ведь он действовал от имени господа бога — как же можно спорить с ним? С утра до ночи и в школе и дома в тебя вдалбливают одно и то же, одно и то же: «Пан Езус Христус, матка бозка ченстоховска» и все такое прочее. Ты — пленник, со всех сторон опутанный религиозными предрассудками. Деваться некуда…
Школьные учителя зорко следили за каждым из нас. Увидят, что ты безропотно и слепо выполняешь все предписания ксендза, — берут тебя на заметку: отныне ты кандидат в среднее католическое училище — семинарию. Я оказался одним из «счастливчиков», и меня послали в город Дубно в Польше, где была подобная семинария. Называлась она «Новициат». Методы, с помощью которых воспитатели добивались от нас послушания, доходили там до абсурда. Возьмите хотя бы такой пример. Во дворе училища лежала большая каменная глыба, а чуть поодаль стояло сухое дерево. Каждое утро, перед началом занятий, мы должны были пытаться сдвинуть многотонную глыбу с места и поливать сухое дерево водой. Любой из нас понимал всю бессмысленность этой «работы»: такой камень руками не сдвинешь, а высохшее давным-давно дерево никогда не оживет и не зазеленеет, сколько его ни поливай. Некоторые ребята пробовали схитрить: они только делали вид, что изо всех сил толкают камень. Но это им дорого обходилось. Воспитатели внимательно наблюдали, кто, так сказать, с душой выполняет эти «учебные задания», а кто формально. И таким «формалистам» путь к высшему духовному образованию был закрыт.
Ну, а для меня, — продолжал Лаама, — иного пути получить высшее образование не было. За учение в светских школах надо было платить, а мои родители средств не имели. Попасть же в «Руссикум» могли только те, кто целиком подчинял свои мысли и чувства известному иезуитскому тезису: «Должен быть послушным, как мертвый». Это звучит странно, но это так.
— Вы тоже были «послушным, как мертвый»?
— Очевидно. Я же говорю, что это была единственная возможность стать студентом «Руссикума».
— И что дал вам «Руссикум»?
— О, там я познал истинную цену религии и деяний «святых отцов»! Все, что мне втолковывали с детства, оказалось фальшивкой. Разве я мог себе когда-нибудь представить, что можно так бессовестно и цинично обманывать миллионы людей! Хозяева Ватикана — эта католическая элита — проповедует одно, а поступают совсем по-другому.
— Откуда вам это известно?
— Как откуда? Из самой жизни, — резко сказал Александр. — Наши кардиналы призывают нас, студентов, к воздержанию в пище, в любви, в одежде — словом, во всем, а сами предпочитают жить во дворцах, есть деликатесы, пить лучшие вина, развлекаться в обществе самых красивых женщин… Была у меня там знакомая девушка, послушница Мария. Она работала горничной у одного из кардиналов. Так вот, она у него всякого насмотрелась и натерпелась… Не лучше других и кардинал Тиссеран, пославший меня сюда на «дипломную практику». Как вы думаете, могу ли я после этого смиренно служить богу, религии, Ватикану? Тем более, что его высокопоставленные деятели пекутся не столько о боге, сколько о «презренных» мирских делах…
— Что вы имеете в виду?
— Они проповедуют, что богатому не войти в царство небесное, а ведь Ватикан — типичное капиталистическое Государство. Он связан с крупнейшими мировыми монополиями, вкладывает в них свои капиталы. Его правящая верхушка — настоящие капиталисты. Поэтому Ватикан выступает против социального преобразования общества. Отсюда и его антисоветская политика. Зачем я, например, послан в СССР? Зачем к вам тайно направлена большая группа воспитанников «Руссикума»? Сами понимаете, не только для распространения католической религии…
По правде сказать, я даже несколько опешил. Я не ожидал от своего молодого спутника такой горячности, а главное — такой политической зрелости. Приятно было сознавать, что мы не ошиблись в нем.
Поезд приближался к станции назначения, и мы начали собираться к выходу.
Больше месяца ездили мы по адресам, которыми Александра Лааму снабдили в канцелярии кардинала. Побывали в Западной Украине, затем перебрались в Западную Белоруссию, где заехали и в Дубно. Тамошний «Новициат» по указанию Ватикана был закрыт. Во дворе бывшей семинарии, как и раньше, лежала каменная глыба и стояло высохшее дерево, на которых юные католики некогда оттачивали свое послушание и демонстрировали верность иезуитским идеалам. Потом были Рига, Таллин, Вильнюс… В Киев, не помню сейчас почему, мы не поехали.
Во всех городах и местечках, где нам приходилось бывать, моя записная книжка пополнялась конкретными фактами враждебной деятельности легальных и нелегальных представителей Ватикана против нашей страны. Помощь Александра Лаамы была очень существенной. Он встречался с интересующими нас людьми, вникал в подробности их тайной работы, выяснял планы на будущее. Обладая хорошей памятью, Лаама подмечал на первый взгляд мелкие факты, которые потом открывали пути к явлениям, более значительным и серьезным… Сознаюсь откровенно, что прежде я в какой-то мере недооценивал реакционности Ватикана как религиозно-политической организации. Поездка с Лаамой в этом смысле оказалась для меня весьма поучительной.
Собранные нами сведения позволили нашим органам безопасности своевременно — буквально накануне вероломного нападения фашистской Германии — изолировать большинство ватиканских агентов и тем самым предупредить удар в спину, который они нам готовили.
Но это уже было потом. А пока…
Встретиться с митрополитом Шептицким, на чем особенно настаивал кардинал Тиссеран, Лааме удалось не сразу. Резиденция владыки — собор, стоявший на горе Святой Юра и обнесенный высокой железной оградой, — крепко охранялась его приближенными. Как ни старался Лаама объяснить остановившим его стражам, что имеет специальное поручение от самого папы римского, к митрополиту его не пустили. Сперва ему предложили прийти завтра, а потом послезавтра… Видимо, помощники митрополита по своим каналам вели тщательную проверку. И лишь убедившись, что Лаама действительно прибыл из Ватикана, они разрешили ему предстать пред светлые очи его преосвященства.
…В молодости Андрей Шептицкий носил графский титул и был блестящим уланским офицером австро-венгерской армии. Потомок старинного польского рода, один из богатейших землевладельцев и банкиров, отличный танцор, остроумный собеседник, он большую часть времени проводил при дворе и в аристократических кругах венской элиты. И вдруг однажды, в конце прошлого века, великосветское общество столицы потрясло необычайное известие: баловень судьбы, кумир дам высшего света подал в отставку и… постригся в монахи.
Прошли годы. Шептицкий получил высокое духовное звание и стал главой униатской греко-католической церкви в Западной Украине. В его библиотеке рядом с папскими посланиями — буллами можно было увидеть произведения Маркса, Энгельса, Ленина, Краткий курс истории ВКП (б). Он изучал эти книги, делал на их страницах пометки, чтобы противопоставить основам научного социализма свою религиозную идеологию, ниспровергающую, по его мнению, коммунизм. Под маской ревнителя католической веры скрывался непримиримый враг Советской страны и социального переустройства общества, идейный вдохновитель контрреволюционной Организации украинских националистов (ОУН).
Это был изворотливый и коварный человек. «С установлением в Германии фашистской диктатуры руководимый «графом Андреем» святогорский корабль поплыл под черными парусами фашизма, — отмечал известный украинский писатель Ярослав Галан, зверски убитый в 1949 году оуновскими террористами. — Всю жизнь этот предатель своего народа превозносил доблести гитлеровского рейха и мечтал о скорейшей его победе».
Ватикан не мог не оценить деяний верного слуги. С папского благословения митрополита Шептицкого готовились причислить к лику святых…
Александра Лааму провели в покои «наместника бога» в Западной Украине. Вскоре к нему вышел сам владыка в подчеркнуто скромном облачении и после обмена приветствиями гостеприимно усадил посланца Ватикана рядом с собой на кушетку.
— Ну, сын мой, рассказывай, что привело тебя ко мне.
Лаама подробно ознакомил митрополита с поручением кардинала и, как ему рекомендовал Тиссеран, попросил у него помощи в розыске осевших где-то на советской земле воспитанников «Руссикума».
— Господь благословит ваше высокопреподобие, смиренно сказал он, — если вы укажете мне, где я смогу найти святых отцов, творящих добрые дела во славу всевышнего.
Шептицкий на мгновение задумался, потом быстро встал и подошел к стоящему в углу секретеру.
— Слыхал ты, сын мой, про ксендза Казимира Доманского? — спросил он, обернувшись к Лааме.
— Не довелось, ваше высокопреподобие.
— Ну как же, он — бывший выпускник «Руссикума». Умница и деловой человек. Заезжал ко мне по дороге в Киев. Его святейшество папа благословил его быть экзархом всей Украины.
Митрополит достал из секретера какую-то бумагу и вернулся к Александру:
— Вот тут адреса Доманского и еще двух будущих экзархов в России — Чижевского и Молотковского. Они тоже успешно окончили в свое время «Руссикум», очень образованные люди. Знают по нескольку языков, в совершенстве владеют русским. Когда в 1939 году они прибыли сюда из Рима, я посоветовал им не испытывать судьбу, а укрыться пока в глубинке, где-нибудь на Урале, и ждать своего звездного часа. Ну а потом…
Как явствовало из рассказа Шептицкого, будущие экзархи последовали его совету: выхлопотав себе годичные советские паспорта, они завербовались на лесозаготовки в отдаленный леспромхоз Пермской области. В прикамских лесах «лесорубы» из Ватикана должны были подбирать себе сторонников, единомышленников из числа верующих — и не только католиков, но и православных, — обращая особое внимание на жителей западных областей, приехавших туда на заработки. Иначе говоря, главной целью этих экзархов, как, впрочем, и других подобных агентов, засланных на нашу территорию, была организация антисоветских групп на религиозной основе. Нападение гитлеровской Германии на СССР послужило бы им сигналом к началу активных подрывных действий. Предполагалось, что после захвата фашистскими войсками Урала и Сибири они смогут оставить лесорубский инвентарь и брезентовые робы, надеть бархатные рясы и отправиться в свои резиденции — в Москву и в Новосибирск — управлять католиками от имени папы римского.
— А теперь, сын мой, постарайся запомнить адреса святых отцов, — произнес Шептицкий, протягивая Лааме взятую из секретера бумагу. — Записывать ничего не надо.
— И это все? — удивленно спросил Александр, взглянув на листок. — Кардинал Тиссеран мне говорил…
— Думаю, этого достаточно, сын мой, — перебил его митрополит. — Вполне достаточно…
Наш поезд идет на восток. Скоро Пермь, там нам выходить.
Добраться от вокзала до нужного нам леспромхоза оказалось совсем не просто, хотя он находился не так уж далеко от города — километров пятьдесят-шестьдесят. Но железной дороги туда не было и регулярного транспорта никакого. Оставалось надеяться на случайные попутные машины.
Идем с Лаамой за город на большак и «голосуем». Условились: друг с другом мы не знакомы. Едем по разным делам: я — корреспондент областной газеты, собираю материал для очерка о лесорубах; Лаама ищет работу — может водить трелевочный трактор. Правда, на тракторе он никогда не ездил, но автомобилистом был.
Наконец нам повезло. На переполненном людьми грузовике приезжаем в леспромхоз. Вечереет. Надо где-то устраиваться на ночлег. Лаама отправляется в общежитие лесорубов, а мне, как деятелю культурного фронта, разрешается переночевать на столе в клубе. Предварительно мы распределили экзархов между собой: Александр взял на себя Чижевского, я — Молотковского. Мне не хотелось упускать такого благоприятного случая лично познакомиться с одним из наиболее доверенных людей самого папы.
Утром я двинулся на поиски будущего московского экзарха. Искать пришлось недолго: Молотковский работал в диспетчерской. Какое-то время я наблюдал за ним со стороны, удивляясь, как проворно он оперирует разными автомобильными и лесорубными терминами. На вид Молотковскому было уже лет пятьдесят. Я знал, что он обрусевший поляк, во время гражданской войны был офицером в белогвардейской армии и в бандах Булак-Балаховича, один из первых выпускников «Руссикума».
Молотковский встретил меня не очень приветливо, но отказаться от беседы с представителем прессы все же не решился. Для начала я справился о показателях работы леспромхоза и получил обстоятельный ответ. Затем речь пошла о заботах диспетчерской службы. Мы вдоволь наговорились о трудностях с вывозом древесины, о нехватке запасных частей и прочих проблемах здешнего хозяйства. Однако стоило мне заговорить о нем самом, как я сразу же почувствовал, что эта тема совсем не воодушевляет моего собеседника.
— Да-да, из Западной Украины, — скороговоркой отвечал он. — Знаю польский язык.
— Польский? Да мы, выходит, почти земляки, — немедленно ухватился я за его слова и попробовал направить разговор в нужное мне русло: — Моих родителей при царизме выслали из Польши в Россию. Но в семье у нас польского языка не забывали. Не доставите ли вы мне удовольствие поговорить с вами по-польски?
— О, проше пана, — согласно кивнул Молотковский.
И мы продолжали нашу беседу уже на польском языке.
За время пребывания в Варшаве я хорошо изучил этот город, обычаи и нравы варшавян и теперь свободно вспоминал всякие любопытные подробности. Было чего вспомнить и Молотковскому. Но все же мой собеседник вел себя очень настороженно. В его глазах то и дело мелькали беспокойные огоньки. И когда я вновь поинтересовался его биографией, он весьма искусно свернул на биографии лесорубов, добившихся наиболее высокого процента выработки. Мои попытки узнать, много ли здесь поляков и откуда они приехали, также не имели успеха. В общем, у меня создалось впечатление, что передо мной опытный противник. Такого, как говорится, на мякине не проведешь.
Другой будущий экзарх, сибирский, оказался водителем лесовоза. Он работал на самом дальнем участке, и Лаама попал к нему только на другой день к вечеру.
Своего однокашника по «Руссикуму» Александр нашел в деревянном домишке, где жили лесорубы и шоферы.
У раскаленной железной печурки на веревке, протянутой вдоль стены, сушились спецовки и портянки. Крепко пахло мокрой одеждой, людским потом и махоркой. Табачный дым густыми волнами плавал под потолком, и сквозь него с трудом пробивался тусклый свет маломощной электрической лампочки. Чижевский был один. Он сидел на деревянных нарах, покрытых байковым одеялом, и пришивал пуговицы к брезентовой робе.
— Кого я вижу! — громко воскликнул он, увидев Лааму, и поднялся ему навстречу. — Какими судьбами, Саша? Неужели и ты?.. — Но, поймав предостерегающий взгляд Лаамы, сразу переменил тему: — Да, давненько мы с тобой не виделись.
— Года три, пожалуй, — подтвердил Александр.
Он внимательно оглядел помещение и только после этого сообщил Чижевскому, что прибыл по поручению кардинала. Упомянул и о встрече с митрополитом Шептицким, который указал их адрес и передал им свое благословение.
— Его преосвященство интересует, — продолжал Лаама, — как вы устроились, что уже сделано и, главное, как обстоят дела с созданием групп верующих, которые можно будет использовать в нужный момент.
— Ну что ж, — кивнул Чижевский, — тут есть о чем поговорить. Но лучше, конечно, вместе с Молотковским — он ведь у нас старший. Ты разве его не знаешь?
— Слышал о нем много, но никогда не видел. Я ведь поступил в «Руссикум» уже после того, как он его окончил.
— Это дело поправимое, — сказал Чижевский. — На завтра у меня с ним назначена встреча, так что увидишь его и услышишь. Хороший католик, большой эрудит. Кстати, одно время он был деканом нашей дубненской семинарии. Не напрасно ему уготовано кресло экзарха в Москве, а мне — только в Новосибирске.
— И это совсем не плохо — вся Сибирь! — заметил Лаама.
— А я и не жалуюсь, — усмехнулся Чижевский.
На другой день, в воскресенье, Лаама с обоими «лесорубами» из Ватикана отправился в лес. Было тепло и солнечно. Со всех сторон неслось веселое щебетание птиц. Колеблемые легким ветерком, чуть слышно шелестели в вышине кроны деревьев. Три выпускника «Руссикума», двух из которых папа римский назначил своими наместниками на советской земле, уходили все дальше от человеческого жилья, в лесную глушь, где они могли бы побеседовать обо всем без помех.
Наконец им попалась маленькая полянка, окруженная со всех сторон густыми зарослями. Лаама вынул из своего портфеля газету и расстелил ее на траве. Затем достал бутылку водки, граненый стакан, скромную закуску: селедку без головы, соленые огурцы и полбуханки хлеба. Набредет кто-нибудь случайно — не беда: леспромхозовские лесорубы затеяли пикник.
— Итак, братья мои, — сказал Александр, — поведайте мне, как вы выполняете обет, данный господу: приобщаете русский народ к нашей католической вере?
Чижевский, который начал было грызть огурец, вдруг поперхнулся и закашлялся.
— Не спеши, брат, — проговорил он, утирая выступившие слезы. — Давай сперва выпьем за здоровье его святейшества папы римского и наставника нашего, его преосвященства кардинала Тиссерана.
Лаама взглянул на Молотковского. Тот кивнул, взял бутылку, открыл ее и, наполнив стакан почти до краев, протянул его Александру. Лаама сделал маленький глоток и передал стакан нетерпеливо ерзавшему Чижевскому. Затем Молотковский осушил его до дна. Некоторое время экзархи молча работали челюстями.
— Господь видит наши усилия, — нарушил молчание Молотковский, — но… Но кое в чем мы ошиблись.
— О какой ошибке ты говоришь, брат мой?
— Понимаешь ли… — замялся московский экзарх. — Посылая нас в столь дальние края, высокочтимый митрополит Шептицкий, как и кардинал Тиссеран в свое время, утверждал, что русский народ разочаровался в православной вере. Потому что она, дескать, оказалась бессильной против коммунизма. Только наша католическая церковь может противостоять этим безбожникам-коммунистам, и русский народ охотно примет ее покровительство…
— Прекрасные слова! — воскликнул Лаама. — Они лишний раз доказывают, сколь щедро наделил господь мудростью отцов нашей святой церкви.
— Да, конечно, — согласился Молотковский. — И все же слова словами, а господь бог рассудил, видно, иначе.
— Что значит — иначе?
— А то и значит, что эти русские, как мы могли здесь убедиться, вообще мало думают о религии. Они заняты земными делами, и большинство из них полностью поддерживает Советскую власть. Даже глубокие старики, люди верующие, и те живут с коммунистами мирно и ладно и совсем не помышляют отказываться ни от своей православной веры, ни от большевиков. Теперь ты видишь, брат Александр, в чем наша главная ошибка?
— Ты говоришь «главная ошибка», выходит, есть и другие?
— Об этом долго рассказывать, брат мой. В нас вдалбливали, например, что Советская власть жестоко преследует верующих за их религиозные убеждения, и мы должны были использовать это как основной козырь в нашей работе. А на деле все оказалось мыльным пузырем.
— Не хочешь ли ты сказать, что вы ничего не сделали? — обеспокоенно спросил Лаама.
— Греха на душу не возьмем, — ответил вместо Молотковского Чижевский. — Есть тут группа католиков, завербованных на лесозаготовки в Западной Украине. Настроение у них подходящее, и мы рассчитываем на их поддержку, когда начнется поход против антихристов.
Молотковский вновь налил водки. Лаама вежливо отказался от своей доли и рассеянно наблюдал, как его «братья во Христе» по очереди прикладываются к стакану. Он уже понял, что похвастаться им особенно нечем, успехов в их работе было мало.
— Так что же передать кардиналу? — спросил Александр, когда с водкой и закуской было покончено.
— Просим передать, что мы с терпением и твердостью переносим все трудности жизни в глухих лесах, — сказал Молотковский. — Делаем все возможное, чтобы после нашего отъезда в Москву и Новосибирск здесь остались надежные люди, на которых можно положиться.
Возвратились мы в Москву с массой впечатлений. Материал был собран богатейший — и для размышлений, и для практических действий. Однако полностью выявить представителей Ватикана, которые осели на территории СССР, нам так и не удалось: кардинал Тиссеран проявил тут осторожность и не дал своему посланцу данных обо всех направленных в нашу страну лазутчиках.
Анализируя вместе с Лаамой итоги нашей поездки, я не переставал думать о том, какая это все-таки коварная штука — религия! Как цепко держит она еще в своих тисках волю, помыслы, надежды некоторых людей! Всюду и везде католическое духовенство стремится внушить людям «высокую правду» о могуществе католической церкви, обрушивая проклятья на головы отступников, пренебрегших райской жизнью на том свете во имя призрачной радости бытия на грешной земле. А суть всего этого одна — борьба с социальными преобразованиями.
В номере гостиницы «Москва», где состоялась наша первая встреча, мы составили соответствующий отчет для кардинала Тиссерана. По словам Лаамы, его преосвященство очень занимала мысль: «Чем практически католическая церковь могла бы содействовать тому, чтобы скорее покончить с безбожием в этой громадной стране, погруженной во тьму атеизма и большевизма?» Этот вопрос так и остался открытым.
В конце 1940 года Александр Лаама вернулся в Рим. Кардинал Тиссеран был доволен результатами поездки своего воспитанника.
— Да будет благословен тот день, сын мой, когда я принял решение послать тебя в такую далекую и трудную дорогу, — сказал он, внимательно выслушав отчет Лаамы.
Признаться, мы разделяли эту точку зрения главы конгрегации Ватикана по восточным делам.
Чижевскому и Молотковскому не пришлось занять кресла экзархов в Москве и Новосибирске. Правда, оба они приехали в Москву. Но не по своей воле. Сразу же после нападения фашистской Германии на Советский Союз их доставили в столицу под конвоем. Сюда же привезли и других нелегальных представителей Ватикана, которых мы с Лаамой выявили во время нашей поездки по стране.
Вначале бывшие «лесорубы» вели себя на следствии довольно самоуверенно. Они вообще не отвечали на вопросы. Затем пытались отрицать, что прибыли в Советский Союз с враждебными целями: мол, задачи, поставленные перед ними Ватиканом, не носили подрывного, антисоветского характера. И все-таки несостоявшиеся экзархи в конце концов вынуждены были признаться: «Да, мы имели поручение папы римского заниматься обработкой католиков и православных, живущих в СССР, сеять среди них антисоветские настроения с тем, чтобы создать на религиозной основе специальные группы, способные в случае необходимости нанести удар в спину Красной Армии».
Мне довелось как-то присутствовать на одном из допросов этих моих, если можно так выразиться, старых знакомых. Откровенно говоря, я не испытывал ни малейшего желания встречаться с ними. Но что делать — служба.
Молотковский узнал меня сразу, как только я вошел в кабинет следователя. В его глазах мелькнула было тревога, но, видимо решив, что мое появление ничем ему не грозит, он успокоился. Следователь в это время разговаривал с Чижевским, сидевшим напротив Молотковского у другого края стола.
— Все это было, все правда, — твердил Чижевский, — но ведь мы не успели ничего сделать.
— Не хотели или не удалось? — спросил следователь.
— Как вам сказать… — Чижевский взглянул на Молотковского, как бы ища у него поддержки.
— Хотите начистоту? — вступил в разговор Молотковский.
— Разумеется.
— Конечно, мы хотели и пытались выполнить данный нами господу богу обет. — Заметив, что его коллега недовольно нахмурился, Молотковский обратился к нему: — Нечего нам, Чеслав, лукавить. Плохие мы были бы католики, если бы стали кривить душой перед всевышним. — Затем вновь повернулся к следователю: — Однако задуманное нам осуществить не удалось, не получилось, ибо обстоятельства оказались сильнее нас.
— Так-таки ничего и не получилось? — с этими словами следователь вынул из папки сложенный пополам листок в косую линейку, вырванный, очевидно, из школьной тетради: — А это что? Узнаете, Молотковский?
На листке рукой Молотковского было записано примерно два десятка фамилий католиков, уроженцев Западной Украины, якобы согласившихся бороться против Советской власти. Увидев этот список, московский экзарх побледнел и опустил глаза, на лбу у него выступили капли пота.
Как выяснилось, большинство людей из этого списка честно работали в леспромхозе. Они и не знали, что «святые отцы» без зазрения совести лукавили перед богом и перед папой, зачислив их в члены антисоветской организации.
Напрасно руководители Ватикана рассчитывали создать у нас «пятую колонну». Их бредовые планы рухнули. Верующие люди, как и весь советский народ, поднялись на врага, когда фашистские орды ринулись на нашу землю. Они с оружием в руках защищали свою Советскую Родину на фронте, а в тылу своей самоотверженной работой обеспечивали фронт оружием, продовольствием — всем необходимым для победы над гитлеровскими захватчиками.
Во время войны и некоторое время после нее Чижевский и Молотковский отбывали заслуженное наказание. Потом они попросили разрешения покинуть пределы нашей страны. Советское правительство удовлетворило их просьбу. Дальнейшей судьбой этих «лесорубов» из Ватикана я не интересовался.
А вот судьба Александра Лаамы была для меня совсем не безразлична. Однако с тех пор как началась война и Италия выступила против СССР на стороне фашистской Германии, я не имел о нем никаких известий. До нас доходили сведения о растущем и ширящемся там движении Сопротивления, затем итальянский народ сверг Муссолини и вступил в борьбу с гитлеровскими войсками, оккупировавшими Италию. Как я узнал впоследствии, Лаама принимал в этой борьбе самое активное участие. Гестаповцы арестовали его и бросили в концлагерь. Года через два-три он был освобожден американцами и как советский гражданин передан нашим представителям в Италии.
К сожалению, после возвращения на Родину, в Советскую Эстонию, Александру не пришлось воспользоваться всеми благами новой жизни на свободной земле.
Истязания, которым он подвергался в фашистском концлагере, так подорвали его здоровье, что он вскоре умер в Таллине.
Александр Лаама прожил короткую и трудную жизнь. С малых лет его воспитывали в страхе перед богом и католическими пастырями, пытались превратить в безропотное, забитое существо. Но он сумел найти в себе силы освободиться от религиозного дурмана и встал в ряды борцов с фашизмом за свободу и независимость своей Родины. Этот смелый и мужественный человек всегда будет жить в моей памяти.
Часа в три дня у ворот небольшого особняка, стоявшего в глубине сада, остановилась машина, и из нее вышел мужчина лет сорока, с коротко подстриженными усами, в сером костюме, со шляпой в руках.
— Мне к пану Ольшевскому, — небрежно бросил он вышедшему из калитки сторожу.
— Как пан прикажет о себе сказать? — учтиво спросил тот.
— Пан знает, он меня ждет…
Через минуту двери дома широко распахнулись, и на пороге, сияя добродушной улыбкой, появился высокий человек с идеально выбритым лицом.
— Добрый день, проше пана. — Он протянул приехавшему обе руки и увлек за собой в свой кабинет.
Гость был важный. Он прибыл во Львов из Лондона по заданию так называемого польского эмигрантского правительства и имел самые широкие полномочия.
— Проше пана, проше, — суетился пан Ольшевский, усаживая представителя центра в удобное бархатное кресло. Рядом стоял небольшой столик из красного дерева с ножками в виде обнаженных вакханок. На нём — бокалы и две бутылки вина.
— Как добрались, пане пулковнику?
С божьей помощью, — ответил гость. — Хочу предупредить пана, что долго задерживаться у вас мне не следует, давайте сразу к делу.
Как пану будет угодно, — развел руками хозяин дома.
А поговорить им было о чем…
В сентябре 1939 года Польшу захватили германские фашисты, готовившие плацдарм для нападения на СССР. Руководители тогдашнего буржуазного польского государства бросили на произвол судьбы свой народ и бежали в Лондон.
В отличие от правящей верхушки, солдаты, значительная часть офицеров, гражданское население — все истинные патриоты Польши оказывали упорное сопротивление наступающим фашистским войскам. В течение двадцати дней мужественно сражалась Варшава, хотя гитлеровцы имели многократное превосходство в численности войск и в вооружении. Широко известна героическая оборона небольшого укрепленного пункта на балтийском побережье — Вестерплатте. Несмотря на то что немцы бросили туда много войск, польский гарнизон, состоявший из ста восьмидесяти двух человек, бился с врагом до конца. Подвиг защитников Вестерплатте можно сравнить с вошедшим в историю Великой Отечественной войны подвигом защитников Брестской крепости. Прославили себя боевыми делами и моряки польского морского флота на
Балтике. На мелких судах, катерах они приняли бой с армадой военных кораблей гитлеровской Германии.
А в Лондоне с благословения английского правительства бежавшие туда руководители буржуазной Польши создали польское эмигрантское правительство. Англичане опасались, что польский народ последует примеру своего восточного соседа, то есть станет на путь социализма. Поэтому они и приютили у себя беглецов в надежде, что после окончания войны им удастся возродить к жизни польское буржуазно-демократическое государство. А пока что делали все возможное, чтобы ускорить вторжение гитлеровцев на советскую землю.
Эмигрантское правительство, не без прямой поддержки английских правящих кругов и их специальных служб, организовало в Лондоне центр по подготовке и проведению разведывательных, диверсионных и иных подрывных акций. Местом действия должна была стать не только захваченная фашистами Польша, но прежде всего — воссоединившиеся с СССР Западная Белоруссия и Западная Украина. Английские разведывательные органы обучали агентов, готовили их к заброске в нашу страну, снабжали портативными радиостанциями и другой разнообразной техникой для ведения подрывной работы.
Активную деятельность в западных областях Украины и Белоруссии пыталась развернуть и гитлеровская разведка в целях создания диверсионно-террористической «пятой колонны» в тылу Красной Армии в период нападения Германии на СССР. Разведывательные службы фашистской Германии, такие, как абвер (военная разведка и контрразведка), заранее засылали в СССР свою агентуру. Ей поручалось разведать и изучить намеченные для диверсий объекты с тем, чтобы потом, по общему радиосигналу из разведывательных центров гитлеровской Германии, начать в глобальном масштабе дезорганизацию советского тыла.
Уже осенью 1939 года в различные районы советской Западной Украины, особенно во Львов, стали просачиваться посланные из Лондона, из Берлина, из оккупированной гитлеровцами Польши шпионы, диверсанты и террористы. Наши чекисты и пограничники, разумеется, прилагали все усилия, чтобы в зародыше пресекать враждебную деятельность лазутчиков из-за рубежа. Многие из этих непрошеных гостей бесславно заканчивали свою миссию уже на границе. Но все же некоторым из них удавалось проскальзывать незамеченными в глубь нашей территории и находить себе там помощников.
Всякой антисоветской нечисти в ту пору в Западной Украине было предостаточно. Особое беспокойство вызывали реакционно настроенные поляки и украинские националисты, доставшиеся нам в наследство от панской Польши. Активно велась антисоветская пропаганда. Широко использовался религиозный и националистический фанатизм западно-украинского кулачества, бывших мелких чиновников, осадников панской Польши. Польские и украинские националисты тесно сотрудничали с гитлеровской и английской разведками, стремились создавать шпионско-диверсионные организации и группы. Разница между ними заключалась главным образом в том, что польские националисты были орудием английской разведки, а украинские — гитлеровской. Но действовали они в одном направлении — против СССР. Все это давало возможность агентуре гитлеровцев и польского эмигрантского правительства, а точнее, агентуре английской разведки, быстро акклиматизироваться и развернуть враждебную деятельность на советской земле.
В ноябре 1940 года обстановка у границ СССР становилась все сложней. Гитлеровская Германия и ее союзники стягивали к ним свои войска. Участились провокации националистического отребья в наших приграничных районах. Вот в это напряженное время и прибыл нелегально во Львов один из руководящих офицеров Главного штаба армии бывшей панской Польши — полковник Окулицкий.
Трудно сказать, почему полковник польского Главного штаба избрал себе такой псевдоним «Мрувка». Быть может, он, а скорее, его хозяева из «двуйки» сделали это не случайно. «Мрувка» по-польски — муравей. Характерная черта этого общественного насекомого — удивительное трудолюбие. Но если муравей в поте лица своего трудится для блага всего муравьиного сообщества, то Окулицкий с первых же дней своей службы в польском Главном штабе с завидным постоянством, достойным лучшего применения, вел подрывную работу против нашей страны.
Причин его появления во Львове было несколько. По мнению лондонского эмигрантского правительства, в СССР настало время ускорить создание боевых групп из антисоветски настроенных польских националистов. Как известно, после захвата Польши фашистскими войсками тысячи беженцев — польских граждан, спасавшихся от гитлеровского рабства, нашли приют на советской земле. Наше правительство предоставило им кров и пропитание. Многие из этих людей впоследствии взяли в руки оружие, чтобы вместе с воинами Красной Армии бороться против фашистских захватчиков. Однако лондонское эмигрантское правительство, подстрекаемое англичанами, рассчитывало использовать их в своих шпионских и диверсионных целях против СССР и стремилось через агентов, засылаемых на нашу территорию, сеять среди поляков семена недоверия и недовольства политикой Советского Союза, провоцировать их на враждебные по отношению к нашей стране выступления. Следует также добавить, что английскую разведку с некоторых пор стали тревожить участившиеся провалы агентуры. Одни шпионы, перейдя советскую границу, не подавали о себе никаких вестей, другие работали весьма вяло и неэффективно, и это наводило их хозяев на мысль, что они находятся под контролем.
Адвокат Станислав Ольшевский, к которому полковник явился вскоре по прибытии во Львов, был знаком с Окулицким давно. И разговор у них с самого начала шел откровенный и деловой.
— Так вы полагаете, пане пулковнику, что необходимо ввести своего рода специализацию в боевую подготовку наших людей? — задумчиво проговорил Ольшевский, когда его собеседник ненадолго замолчал, раскуривая сигарету.
— Разумеется, проше пана, — кивнул Мрувка. — Как только немцы начнут военные действия против большевиков, наступит горячая пора и для нас с вами и для наших людей. Наши английские друзья считают, что прежде всего нужно ослабить сопротивление русских. А для этого годятся любые средства.
Мрувка с видимым удовольствием заговорил о взрывах, поджогах, об уничтожении стратегических и военных объектов, о крушениях поездов и убийствах из-за угла офицеров Красной Армии, советских и партийных работников. Слушая его, адвокат нервно теребил рукав своего пиджака. Он знал, что полковник большой мастер в подобных делах, однако не разделял его безмерного оптимизма. Работать против русских было трудно и опасно.
— И вот еще что, пан Ольшевский, — ,продолжал Мрувка, заметно понизив голос. — В Лондоне серьезно обеспокоены тем, что многие из посылаемых агентов не доходят до Львова, а если и доходят, то исчезают самым непонятным образом. Есть подозрение, что в наши ряды как в Варшаве, так и во Львове, проникли в первом случае люди гестапо, а во втором — ГПУ. Я имею поручение центра разобраться в этом, и вы должны мне помочь. Немцы весьма заинтересованы в разведданных по Западной Украине, Белоруссии и Прибалтике. Это понятно — Гитлер активно готовится к войне с СССР. Не исключено, что немецкие контрразведчики перехватывают наших людей, идущих в Западную Украину и другие районы Советского Союза, и перевербовывают их. У вас, пан Ольшевский, не было таких случаев?
— Нет, пане пулковнику. Никто из пришедших к нам через Варшаву не докладывал о попытках перевербовки.
— Может быть, не рискуют сознаться в этом?
— Возможно, что и так.
— Я думаю, — сказал Мрувка, — следует проверить всех, кто попал сюда через оккупированные немцами территории. Нам нужно знать этих людей. Пусть они работают на немцев, но с нашего ведома. Помните: мы должны сохранить силы, чтобы после разгрома большевиков возродить с помощью Англии наше национальное польское государство в старых границах. Конечно, включив земли Западной и Прикарпатской Украины и Белоруссии, а также Виленский район Литвы…
О Мрувке я впервые услышал в начале сорок первого года. Меня тогда направили во Львов для помощи недавно созданным там органам безопасности. Определенную роль тут сыграло то, что я неплохо знал польский язык. А это было нелишним, поскольку мне предстояло принять участие в организации и проведении операций против польских националистов, действовавших по указаниям из Лондона. Знание английского тоже могло пригодиться.
К тому времени Мрувка сумел создать в самом Львове подпольный штаб «Союза вооруженной борьбы» из числа польских националистов, начал вербовать в эту шпионско-диверсионную организацию некоторых польских граждан, проживающих в ряде районов Западной Украины, занимался сбором шпионских сведений и пытался наладить связь с подпольем в Варшаве.
…Нашим органам безопасности уже не раз доводилось сталкиваться с мастерами шпионажа, диверсий и террора из английской «Интеллидженс Сервис». Это была суровая школа борьбы с хитрым и изворотливым врагом, который не оставлял надежды задушить Советскую власть и ради этого не брезговал ничем. И хотя теперь англичане избрали своим орудием польских националистов, мы смогли успешно противодействовать противнику, срывая его планы.
Львовские чекисты провели ряд смелых операций, в результате которых наши товарищи проникли во многие группы польских националистов. Удалось выяснить, что во главе групп стоят офицеры бывшей «двуйки», в том числе два полковника. Каждая группа имеет автономную портативную радиостанцию английского производства для связи с Лондоном. Националисты передают в лондонский центр разного рода разведывательную информацию, а оттуда получают задания, указания, инструкции, сведения о предстоящей переброске новых шпионов и диверсантов, адреса, по которым те направляются во Львов или другие пункты области. Это позволило нам контролировать деятельность этих групп, своевременно пресекать опасные акции и изолировать наиболее активных агентов империалистических разведок. Кое-кого мы до поры до времени оставляли на свободе — разумеется, под нашим негласным надзором. Эти люди работали у нас на виду и мало чем могли порадовать своих хозяев. Мы же, наблюдая за ними, будучи в курсе их замыслов, получали нужные данные для принятия соответствующих контрмер.
Всеми этими операциями во Львове тогда руководил молодой чекист Федор Григорьевич Шубин. О некоторых эпизодах работы львовских товарищей мне и хотелось бы рассказать.
На окраине города, в подвале заброшенного дома, под полуразрушенной лестницей слабо светил повешенный на стену карманный фонарик. Молодой человек, склонившись над радиопередатчиком, настраивал его на нужную волну.
Бип-бип, — зазвучало в аппарате. — Бип-бип…
Потом что-то затрещало, щелкнуло, и наступила тишина.
— Пся крев! — в сердцах шипел радист, которому никак не удавалось восстановить прервавшуюся связь.
— Не надо нервничать, — проговорил кто-то позади него. — Нервы — плохой помощник в таком деле.
Радист вздрогнул, резко оглянулся и в полумраке подвала увидел высокого человека, стоявшего на лестнице.
— Кто вы? Что вам угодно? — растерянно спросил он, стараясь загородить собою рацию.
— Прошу пана не волноваться, — сказал незнакомец по-польски. — Я пришел сюда не для того, чтобы доставить вам неприятность. Скорее, наоборот.
Услышав польскую речь, радист приободрился:
— Дзенькуе бардзо. Но что пану угодно от бедного хлопа, который вынужден искать здесь пристанище?
— Думаю, пан нашел себе это укромное место не по доброй воле и совсем не для жилья, — заметил тот.
— Что пан хочет этим сказать? — недовольно буркнул радист.
— Я хочу сказать, что в таком подвале весьма удобно заниматься тайными радиопередачами.
Глаза радиста недобро блеснули, и он потянулся к заднему карману брюк, где, судя по всему, лежал пистолет.
— А это уже совсем нехорошо, — спокойно сказал незнакомец. — Ну-ка, поднимите руки. Иначе буду стрелять.
Побледнев, радист встал во весь рост и поднял руки вверх. Откуда-то сбоку появился еще один человек, подошел к нему, ловко вытащил у него из кармана пистолет и молча скрылся в темноте.
— Вот теперь можно спокойно поговорить. — Высокий незнакомец кивнул на валявшееся чуть поодаль бревно: — Садитесь, проше пана. Только хочу предупредить: бежать не пытайтесь — вы окружены… — Он сел рядом с молодым человеком, похлопал себя по карманам. — Курить, говорят, вредно — никотин и все такое прочее, но знаете… все-таки успокаивает нервы. Одолжайтесь! — и протянул радисту пачку советских папирос.
Помедлив, радист осторожно взял папиросу. Они закурили.
Слово за слово — речь пошла о войне и мире, о том, как могут развиваться политические события в Европе, о причинах нападения гитлеровцев на Польшу… Собственно, говорил больше неожиданный гость, а его собеседник имел обо всем этом, как оказалось, весьма туманное представление. Да он никогда серьезно и не задумывался над происходящим вокруг. Жил, довольствуясь тем, что внушали ему его руководители, и получал за свой опасный труд английские фунты, которые легко можно было сбыть на черной бирже.
— Все же с кем имею честь?.. — несмело спросил радист во время короткой паузы.
— Я — советский офицер из военной контрразведки. Теперь вы, наверное, убедились, что чекисты не такие уж страшные люди и что с ними вполне можно разговаривать даже на вашем родном польском языке?
Казимир Костецкий — так звали радиста — был родом из-под Кракова, вырос в семье крестьянина. После нападения фашистской Германии на Польшу в 1939 году его вместе со многими другими парнями гитлеровцы вывезли в Германию. Там, во Франкфурте-на-Майне, он закончил школу радистов, и затем его забросили в Англию под видом беженца из гитлеровского концлагеря. По замыслу абверовцев он должен был внедриться в англопольский разведывательный центр в Лондоне. Однако Казимир не собирался служить гитлеровцам, поработившим его родину, и, прибыв в Лондон, явился с повинной. Англичане перевербовали его и направили радистом в группу полковника Мрувки во Львов.
— Я вам все рассказал, пан офицер, всю правду. Матка бозка! Почему я попадаю из одной беды в другую? В чем я провинился перед богом? — в отчаянии восклицал Казимир. — Теперь все кончено, меня расстреляют!
— Вы ошибаетесь, пан Костецкий.
— Откуда вы знаете мою фамилию? — Радист резко вскинул голову.
— Мы все о вас знаем, пан Казимир, — строго сказал чекист. — И тем не менее мы не собираемся вас задерживать и сажать в тюрьму, хотя вы этого вполне заслуживаете. У нас общий враг — немецкий фашизм, и в борьбе с ним мы должны объединить наши усилия.
Нам действительно многое было известно о Костецком. Даже то, в какой день и час, в каком районе он должен был перейти демаркационную линию, отделяющую нас от немцев. Там его скрытно, конечно, встретили, затем так же скрытно проводили на окраину Львова, где одна сердобольная старушка сдала ему угол. Несколько раз его сопровождали в подвал полуразрушенного дома, откуда он вел радиопередачи. Все эти радиопередачи без труда засекались нами и тут же расшифровывались, поскольку шифры, которыми он пользовался для связи с британской столицей, тоже были у нас. Но такие подробности Костецкому знать было, разумеется, ни к чему.
— Матка бозка! — снова воскликнул Казимир.
— Матка бозка — плохая покровительница и защитница в ваших неприглядных делах, пан Костецкий. Я не намерен сейчас читать вам проповедь, хочу лишь, чтобы вы задумались над тем, что движет вашими теперешними хозяевами, организующими подрывную работу на советской земле. Вместо того чтобы заботиться об освобождении Польши, о пресечении кровавых авантюр Гитлера, они всячески стараются нанести урон нашей стране, ослабить ее перед лицом возможной гитлеровской агрессии. Кому от этого польза? Чьим гнусным замыслам вы усердно служите?
— Что же теперь?.. — дрожащим голосом спросил Костецкий.
— Все останется по-прежнему. Вы будете передавать в Лондон всю поступающую к вам от ваших местных руководителей информацию и принимать из Лондона радиограммы. Только все это будете делать под нашим контролем. Вам понятно?
— Но как же… — пролепетал Казимир. — Ведь я давал клятву ксендзу на кресте!
— Думаю, святой отец простит вам все ваши грехи, если узнает, что вы поступили так из любви к ближнему, к своему народу.
— К ближнему?.. — Казимир недоверчиво взглянул на собеседника.
— Да, к ближнему, — продолжал чекист. — Вы — сын крестьянина. Ваш отец арендовал у помещика клочок земли и платил непосильную арендную плату. Жили почти впроголодь. Ради чего и, собственно, ради кого вы подвергаете сейчас свою жизнь опасности? Опять-таки ради вашего помещика, ваших аристократов, генералов и фабрикантов? Ничего не скажешь — хороши ближние! Ведь это они отдали вашу родину на растерзание немецким фашистам, а сами сбежали на британские острова. Или, может быть, вам по душе идеи мирового господства Гитлера, который хочет стереть Польшу с лица земли и уже уничтожил тысячи и тысячи ваших соотечественников? Подумайте, Казимир, и я уверен, что вы поймете, кто друг, а кто недруг и с кем вам по пути.
Радист сидел в оцепенении, облокотившись на колени и обхватив голову руками.
— А теперь, пан Казимир, — сказал чекист, — я спешу, мы должны расстаться. — Он посмотрел на часы и встал. — Но ненадолго. Завтра жду вас в это же время и в этом же месте. Вы понимаете, конечно, что мы с вами не встречались и решительно ни о чем не говорили. Рекомендую вам подыскать себе более удобное жилье, чем за занавеской у бабки Христины. Мы все равно будем знать, где вы. Пистолет вам не нужен, его прихватил с собой мой товарищ. И рацию мы тоже возьмем с собой. Завтра, когда увидимся, вы получите ее обратно. Прощайте, вернее, до свидания.
Казимир не мог вымолвить ни слова. Он медленно поднялся и робко пожал протянутую ему руку.
Бабка Христина потом рассказывала, что ее квартирант всю ночь не сомкнул глаз. Он выкуривал сигарету за сигаретой — вся комната тонула в клубах табачного дыма. Как только взошло солнце, он вскочил с кровати, умылся холодной водой и ушел, даже не позавтракав.
— Ну, как успехи с радистом? — спросил на другой день Шубин.
— Все идет как будто по плану, Федор Григорьевич, — ответил новый знакомый Казимира Костецкого. — Сегодня должно состояться второе свидание. Надеюсь, он придет.
…Казимир Костецкий и вправду принял близко к сердцу слова своего ночного собеседника, что его работа на лондонских хозяев ни ему лично, ни его родине ничего хорошего не сулит. И в назначенное время он явился к месту встречи. Содействие пана Казимира было полезным: через него проходила важная информация. Мы многое узнавали о готовящихся подрывных акциях и многое успевали своевременно предотвратить.
Помимо Костецкого, нам помогало немало других поляков, которые с заданиями империалистических разведок переправлялись на нашу территорию. Большинство из них понимали, что своими действиями против СССР они нанесут вред делу освобождения родной Польши, и становились нашими добрыми помощниками. Благодаря им мы получали ценные сведения о том, как, где и когда должны пересечь границу посланцы эмигрантского правительства, чтобы пополнить редеющие, не без нашей помощи, ряды английских шпионов, на какие оборонные объекты в Западной Украине нацеливают диверсантов наши будущие союзники — англичане, и другую информацию.
Мне вспоминается один английский разведчик, поляк по национальности, курьер связи из Лондона (фамилия его за давностью лет выветрилась из памяти), задержанный при переходе границы в районе Перемышля. Это был капитан запаса. Уволили его в свое время из армии, по его словам, за то, что он открыто высказывался против прогитлеровской политики правящих кругов панской Польши. Действительно, довольно значительная часть польского общества не разделяла ориентации своего реакционного правительства на гитлеровскую Германию.
— Скажите, пожалуйста, — спросил я отставного капитана, — что побудило вас взять на себя такую нелояльную к СССР миссию: стать связным между антисоветски настроенными поляками и польским эмигрантским правительством в Лондоне? Вам что, близки враждебные нашей стране планы англичан?
— Я поляк и военный, — ответил он, — мне приказали — я должен повиноваться.
Впоследствии этот человек вступил в формировавшуюся на территории СССР польскую армию. Но уже не в силу военной дисциплины, а следуя голосу своей совести, для освобождения своей родины от фашизма.
И все же к нам время от времени поступали тревожные вести: где-то взорвали паровоз, подбросив в топку бомбу, где-то вывели из строя движок, освещавший рабочий поселок, сожгли нефтяной склад… На пути из Львова в Тернополь кто-то обстрелял машину секретаря обкома партии. К счастью, никто не пострадал.
Было совершенно ясно: полковника Окулицкого надо поймать. И чем скорее, тем лучше.
Задача эта оказалась далеко не простая. Прошедший специальную подготовку, полковник Окулицкий умело заметал следы. Находясь на нелегальном положении, он скрывался в основном во Львове, лишь иногда выезжал за пределы города для инспектирования своих подручных. Постоянной квартиры у него не было. Он никогда не проводил в одном месте двух ночей кряду, избегал личных встреч, стремился действовать через связников. А если и встречался с кем-либо, то в самых неожиданных местах и при самых необычных обстоятельствах. Даже наиболее близкие к нему люди не всегда знали, где именно его можно найти в тот или иной день. Это был опытный и хитрый враг.
Как-то утром мы собрались в кабинете начальника Львовского управления, чтобы выработать общий план действий по захвату Окулицкого. Вариантов операции предлагалось несколько, но все они не казались нам достаточно надежными. Полковник был вооружен, поэтому попытка захватить его где-нибудь на улице могла вызвать ожесточенное сопротивление и привести к жертвам среди населения. К тому же Окулицкий нужен был нам живой: погибни он в перестрелке, и многие каналы, по которым он поддерживал связь с Лондоном, выявить уже не удастся. Следовательно, взять его надо было очень аккуратно, без лишнего шума.
Наша «оперативка» продолжалась несколько часов. Спорили до хрипоты и накурили столько, что просто дышать было нечем.
— Так что же все-таки будем делать, товарищи? — спросил начальник управления, видя, что обсуждение зашло в тупик.
Присутствующие переглянулись, но никто не проронил ни слова. И тут лицо Федора Шубина, всегда отличавшегося инициативой и находчивостью, озарилось хитроватой улыбкой.
— Я, кажется, что-то придумал, — сказал он.
— Что же, послушаем вас, Федор Григорьевич, — кивнул начальник управления.
Шубин положил на стол портфель и стал вытаскивать из него какие-то бумаги.
— Ну что? Не тяни душу, — заторопили его со всех сторон.
— Подождите. Не все сразу, — многозначительно ответил он.
У витрины магазина готового женского платья остановился сутулый старик в сюртуке и ермолке, с длинной белой бородой. Несмотря на чудесный солнечный и теплый не по-зимнему день, в руках у него был зонтик, а на ногах глубокие калоши. Такие старики не были в то время редкостью на улицах польских и западно-украинских городов и местечек. В своем почтенном возрасте они подчеркнуто придерживались стародавних традиций и в одежде и в образе жизни вообще. Мимо магазина не спеша проходили женщины с кошелками, с визгом проносились ребятишки, деловито вышагивали модно одетые молодые люди. И никому из них не было никакого дела до седобородого старца, который с любопытством разглядывал в витринах восковые муляжи, облаченные в живописные шелковые наряды и кокетливые шляпки.
Но вот из находившейся по соседству с магазином парикмахерской вышел моложавый мужчина с тонкими черными усиками. Он подошел к краю тротуара, явно намереваясь перейти на другую сторону улицы. Старик с необыкновенной прытью бросился ему наперерез и крепко ухватил за полу пиджака.
— Так вот вы какой! — воскликнул он по-польски. — И вам не стыдно, ясновельможный пан, обижать старого человека?
— Но позвольте, позвольте… — растерянно пробормотал тот. — Пан что-то напутал, я вас совсем не знаю. Что вам угодно?
— Зато я пана отлично знаю, — не унимался седобородый. Широко размахнувшись, он хотел даже ударить обидчика, но, видимо, сдержал свой гнев и, опустив руку, продолжал: — Разве достойно молодого пана отнимать у старика самое дорогое, что у него осталось в жизни, свет очей, радость и счастье его, может быть, последних дней?
Он говорил, захлебываясь от волнения, не выпуская ни на секунду полу модного светло-коричневого пиджака своей «жертвы». Вокруг стали собираться прохожие, привлеченные душераздирающими воплями не на шутку разошедшегося старца.
Как можно было понять из не слишком связных выкриков старика, он рассказывал о тяжелой жизни в захваченной гитлеровцами Польше, о том, с каким трудом ему удалось бежать из лагеря смерти. Добрые люди в селениях укрывали его в погребах и на сеновалах от фашистских палачей. Добравшись до Западной Украины, он разыскал здесь, во Львове, свою юную внучку, которая окружила измученного и больного деда заботой и лаской. Но тут появился этот нахальный кавалер и уговаривает ее уехать с ним в Америку, бросив старого человека на произвол судьбы.
Ошеломленный столь неожиданными обвинениями, мужчина с усиками не знал, что ответить. Затем он стал уверять седобородого незнакомца, что никакой юной внучки он никогда в жизни не видел и что его явно перепутали с кем-то другим. Старый пан может быть вполне уверенным в его порядочности.
— Так что, проше пана, извините меня, пожалуйста, отпустите мой пиджак, и расстанемся друзьями.
Но старик не отпускал и продолжал кричать, что именно он, этот красавец пан, собирается лишить его единственного утешения в жизни. «Красавец пан» попытался рывком высвободить свой пиджак из рук старика. Это ему не удалось. Зато характерный треск рвущейся материи возвестил о том, что модному пиджаку причинен определенный ущерб. Лицо пана исказила злобная гримаса, он грязно выругался и сунул руку в карман, но, заметив множество глаз, устремленных на него, так же быстро вынул ее.
Тем временем толпа зевак все росла. Нашлись «болельщики» и той и другой стороны. Одни советовали старику проучить «потерявшего всякий стыд и совесть коварного соблазнителя», другие настойчиво рекомендовали пану с усиками наказать как следует старика, чтобы он не смел привязываться на улице к порядочным людям.
У места происшествия появился милиционер. Едва пробравшись сквозь плотную толпу, он вежливо козырнул нарушителям общественного порядка и осведомился в чем дело. Терпеливо выслушав жалобные стенания старца, милиционер предложил обоим следовать в отделение для разбора конфликта.
— Прошу, прошу, — сказал он, не обращая внимания на возражения моложавого пана. — Там в спокойной обстановке во всем разберемся. — И пошел мимо расступающихся зевак к стоявшей чуть в стороне милицейской машине.
Такой поворот событий, видимо, совсем не устраивал мужчину с усиками. Пройдя вслед за милиционером сквозь толпу, он резким движением оттолкнул от себя старика, и его правая рука привычно скользнула в задний карман брюк. Но в этот момент двое штатских с обеих сторон подхватили его под руки и посадили в машину.
Скандальный старик поехал в милицию на другой машине…
Как читатель уже, вероятно, догадался, пан с черными усиками попал не в милицию, а в наше управление. В большой комнате, куда его привели, стояли стол, несколько стульев да маленький диванчик у стены. За столом в военной форме сидел Федор Шубин и знакомился с документами задержанного.
— «Ян Тышка… 1902 года рождения, — читал он вполголоса по-польски, как бы взвешивая каждое слово. — Служащий… Последнее место работы — клерк в краковском банке…» А у вас, проше пана, есть еще другая фамилия? — спросил он мужчину с усиками, сидевшего по другую сторону стола.
— Никогда не было и нет, — коротко ответил моложавый пан.
С самого начала допроса он держался непринужденно, но с достоинством, умело разыгрывал из себя глубоко обиженного человека, на которого возвели напраслину.
— Поймите же, — говорил он. — Все, в чем обвиняет меня этот выживший из ума старик, от начала до конца — ошибка и ложь. Никакой внучки я не знаю, даже представления о ней не имею. Я бежал из гитлеровского концлагеря в надежде найти убежище в вашей стране. И вдруг… Этот ненормальный старик на улице… Скандал…
— Ну что ж, так и запишем. — Шубин взял авторучку и придвинул к себе лежавший в стороне бланк протокола допроса. — Значит, искали у нас убежище… Благодарим вас за уважение к нашей стране.
Нельзя сказать, чтобы слова пана произвели на него какое-нибудь впечатление. Он слушал внимательно, не перебивал и только старательно прятал возникавшую порой в уголках губ ухмылку. Федор Шубин хорошо знал, кто сидит перед ним, но не спешил открывать свои карты.
— Прошу пана… — Он вынул из ящика стола пачку папирос.
Мужчина с усиками закурил, выпустил изо рта длинную струйку дыма и, откинувшись на стуле, раздраженно проговорил:
— Долго вы еще собираетесь меня здесь держать? Где тот бессовестный старик, который устроил все это безобразие? Пусть приведут его девчонку, и дело с концом…
В этот момент отворилась дверь, и в комнату вошел худощавый военный. Он подошел к Шубину, наклонился, что-то сказал ему на ухо. Шубин улыбнулся и согласно кивнул. Появление нового человека, казалось, совсем не интересовало задержанного, он скользнул по нему глазами и потянулся к стоящей на столе пепельнице, чтобы стряхнуть пепел. Однако рука его вдруг дрогнула, и пепел посыпался прямо на брюки.
— Пся крев! — прошептал пан с усиками, в упор глядя на вошедшего. — Пся крев! — повторил он, сжимая кулаки.
Может быть, другой человек и не заметил бы ничего особенного в облике подтянутого офицера, зашедшего в комнату, видимо, по какому-то своему делу. Но профессионально цепкий взгляд сидевшего напротив Шубина мужчины мгновенно выхватил зафиксированные в памяти черты: большие черные глаза, крупный с заметной горбинкой нос, родинка над правой бровью… Старик?!
— Надеюсь, пан извинит меня, — на хорошем польском языке сказал военный, — за то, что я не очень корректно вел себя там, у магазина. Поверьте, у нас не было иной возможности познакомиться с вами поближе. Заочное знакомство с человеком вашего положения, прибывшим к нам нелегально по специальному заданию, сами понимаете, нас совсем не устраивало. Вот и пришлось разыграть небольшой спектакль, чтобы избежать стрельбы и ненужных жертв.
Да, теперь у задержанного не осталось сомнений, что перед ним тот самый крикливый старец, поносивший его при всем честном народе и не выпускавший полу пиджака до прихода милиционера. Нелепые калоши, длинный сюртук, ермолка, белая борода были уже не нужны, они сделали свое дело. Маскарад окончен.
— Так как же, пане Мрувка, — обратился к мужчине с усиками Федор Шубин, — вы по-прежнему будете настаивать на своей легенде о бегстве из концлагеря или, может быть, лучше оставим краковского клерка в покое и поговорим, наконец, серьезно?
Услышав свой псевдоним, Мрувка опустил голову. Он никак не мог примириться с мыслью, что его, признанного мастера шпионских дел, как мальчишку, обвели вокруг пальца.
— Отпираться, пане пулковнику, бесполезно, — продолжал Шубин. — Кажется, я не ошибся в вашем звании, пане Окулицкий?
Безусловно, полковник Окулицкий прекрасно понимал, что он попал к людям, достаточно искушенным, которым хорошо известны подробности его биографии и шпионской деятельности. Понимал и то, что упорное молчание может усугубить его участь, — значит, придется кое-что признать. И он, хотя не сразу, но заговорил.
Тактика Мрувки на допросах была нам ясна. Он пытался определить, какими именно сведениями мы располагаем, и соответственно строил свои ответы. Например, о том, кто он такой и почему оказался во Львове, полковник рассказал довольно правдиво. Однако категорически заявил, что каких-либо показаний о деятельности эмигрантского правительства в Лондоне и польских националистов на советской территории он давать не будет. Вместе с тем, Мрувка охотно сообщил о военных приготовлениях, которые вели фашистские войска на польской территории у временных границ с СССР.
Полученные нами от полковника Окулицкого сведения представляли известную ценность и были переданы в Москву. Самого Мрувку спустя некоторое время отправили туда же.
В ночь на 22 июня я задержался на работе почти до рассвета. Только пришел домой и прилег на кровать, чтобы хоть сколько-нибудь поспать, как за окном загрохотали взрывы бомб, послышалась беспорядочная стрельба зениток вперемежку с пулеметными очередями. По крышам загремела барабанная дробь — сыпались осколки бомб и зенитных снарядов. Я вскочил с постели, бросился к телефону, а тот уже и сам заливался требовательно, резко. Дежурный по управлению срывающимся голосом прокричал:
— Немцы перешли границу! Начались военные действия! Идут бои!
Стоило фашистам вероломно напасть на нашу страну, как в прифронтовом тылу и в самом Львове антисоветские элементы подняли голову. Во время налетов гитлеровской авиации с крыш домов, а в особенности с высоких башен костелов засланные фашистским командованием диверсанты начинали строчить из автоматов по проходящим по улицам боевым порядкам наших воинских частей. Снайперы старались выбивать из строя командиров. Люто свирепствовали украинские националисты, да и польские мало в чем уступали им.
В областном управлении сразу же стали создавать оперативные группы. Перед чекистами была поставлена задача: начать операции по очистке Львова от вражеских лазутчиков. Операции эти были трудные, связанные с большим риском. Обнаруженных снайперов и пулеметчиков приходилось буквально выкуривать из их укрытий. Чтобы проникнуть на башни и колокольни костелов через запертые пудовыми замками железные двери, подняться на чердаки жилых домов по забаррикадированным лестницам, мы нередко пускали в ход гранаты. Немало наших товарищей погибло в те дни. Я был легко ранен в обе руки осыпавшимися с дверей костела осколками толстого так называемого богемского стекла.
Примерно через неделю был получен приказ покинуть город. Мне поручили организовать связь с несколькими оставляемыми нами во Львове радиостанциями. Я совсем не лирик по натуре и не склонен к сентиментам, однако мне трудно, было расставаться с моими товарищами-радистами, которым вскоре предстояло работать по ту сторону фронта. Среди них были и те, кто в свое время проникли к нам из-за кордона с далеко не мирными целями, но затем поняли ошибочность своих взглядов и стали честно и бескорыстно помогать нам во имя нашего общего дела.
В моем ведении была приемно-передаточная станция, оборудованная на автофургоне. С ее помощью мы должны были поддерживать связь с львовскими товарищами. Наш автофургон двигался все время в прифронтовой полосе вместе с войсками, отступавшими в направлении Киева. Редкий день над нами не кружили вражеские самолеты, а канонада, то приближаясь, то отдаляясь, не смолкала, кажется, ни на минуту.
Под Киевом, во время массированного налета фашистской авиации, я был контужен. Серая пелена застилала глаза, голова раскалывалась от боли. А автофургон со скрипом и лязгом все катил и катил по проселочным дорогам.
Как только советские войска оставили Львов, фашисты ввели в город батальон СС «Нахтигаль», состоявший из оуновских головорезов. Батальон в походном порядке сразу же направился к горе Святой Юра — в резиденцию митрополита Шептицкого, чтобы получить благословение своего духовного отца. И тот благословил жаждущих крови националистов на черные дела.
Злодеяния фашистских варваров не поддаются описанию. Прежде всего они провели «чистку» среди поляков, украинцев и евреев. С каким-то бешеным остервенением и садизмом они уничтожали советскую и польскую интеллигенцию. Тысячи и тысячи мирных людей — учителей, врачей, инженеров, юристов, журналистов — были расстреляны или погибли в концлагерях.
Где-то в последней декаде августа наш автофургон прибыл в Киев. Здесь я был недолго. Через две недели пришел вызов из Москвы: меня, как знающего польский язык, решили включить в группу офицеров, которые должны были принять участие в формировании на территории СССР польской армии. Однако попасть в Москву удалось не сразу. Мне вместе с одним майором — если не ошибаюсь, его фамилия была Вольнов — поручили доставить в Генеральный штаб гитлеровского военного летчика — аса, сбитого в воздушном бою под Киевом.
В наше распоряжение выделили грузовую машину, в кузов которой поставили большую бочку с бензином. Когда все приготовления были закончены, под конвоем привели испуганного неказистого на вид немецкого летчика в мундире без погон и без головного убора. Немец забился в угол кузова и, сидя на корточках, затравленно косился на нас оттуда, вероятно считая, что его собираются везти за город на расстрел. Потом появился хмурый капитан-переводчик и, вручая нам пакет с документами, передал напутствие начальства: во что бы то ни стало добраться с немцем до Москвы, в случае чего машину бросить и пробираться пешком. Видно, летчик этот представлял для нашего военного командования большой интерес.
Пора было отправляться в путь. Нас предупредили, что напрямую из Киева в Москву уже не пробиться: дорога перерезана наступающими фашистскими войсками. Поэтому, посовещавшись, мы с майором приняли решение попытаться выйти на Минское шоссе через Чернигов.
Едем лесом. Кругом необыкновенная тишина, не слышно даже отдаленной артиллерийской канонады. Кажется, что нет никакой войны, всюду мир и покой.
Ранним утром подъезжаем к южной окраине Чернигова. Из-за кудрявых деревьев, кое-где уже надевших свой желтовато-багряный осенний наряд, выглянул красноватый диск солнца.
Наш ас поеживается от утренней прохлады. До сих пор он не проронил ни слова. Молчим и мы, борясь с одолевающей нас дремотой. Может быть, сумеем где-нибудь здесь, в городе, часок-другой поспать.
— Куда мы едем? — неожиданно спрашивает немецкий летчик.
— В Москву, — отвечает майор и многозначительно смотрит на меня: вопрос был задан по-русски.
— Понятно. Чтобы снять с меня голову прямо на Красной площади… Как Стеньке Разину, — криво усмехается летчик.
— Вы слыхали о Разине?
— Да, кое-что читал о нем.
Оказывается, этот немец неплохо знает русский язык. Не зря, значит, его затребовали в Генеральный штаб.
Чернигов встречает нас странной пустотой и безмолвием. На улицах ни души. Куда же все подевались? Никто не спешит на работу, не идет на базар, не гремит ведрами у водоразборных колонок. Правда, еще совсем рано. Может, черниговцы еще не проснулись?
Машина мчится к центру города. Вдруг взвизгнули тормоза, и нас швырнуло на дно кузова. Поднимаюсь на ноги, потирая ушибленное колено. Прямо перед машиной, широко раскинув руки, стоит пожилая женщина. Видимо, она выскочила из ближайшей подворотни и чуть было не оказалась под колесами.
— Стойте! Куда вы? — кричит она. — Там, за церковью, немцы!
Церковь виднеется всего в полутора километрах от нас. Вот так дела! Выходит, мы едва не попали в лапы к фашистам! Теперь понятно, почему пустынны улицы: узнав о приближении гитлеровцев, многие жители бежали из города — кто в лес, кто на другой берег Десны. Те, кому не удалось бежать, укрылись в подвалах и развалинах, чтобы не попадаться немцам на глаза.
Отважная женщина, предупредившая нас об опасности, уже скрылась в подворотне. Мы даже не успели поблагодарить ее.
Наш водитель резко развернул машину, и мы помчались в обратном направлении. Только выехав далеко за город остановились, чтобы обсудить создавшееся положение. Времени для долгих размышлений у нас не было. Решили действовать так: сначала едем на юг, к Нежину, оттуда через Конотоп — в Сумы, потом движемся на северо-восток с таким расчетом, чтобы выйти к Орлу или восточнее его.
На наше счастье, шофер у нас был отменный, большой мастер своего дела. Он умело управлял машиной, а главное — отлично знал здешние места. До войны дядя Вася, как мы его звали, водил тут грузовики. Это спасало нас в критических ситуациях. Однажды в сумерках мы наткнулись на колонну вражеских танков и вынуждены были плестись у нее в хвосте до тех пор, пока дядя Вася не нашел съезд на проселочную дорогу. В другой раз только успели свернуть в лес, как мимо нас с ревом пронеслась колонна моторизованной пехоты.
Чаще всего мы ехали ночью — днем можно было напороться на немецких солдат. А по ночам гитлеровцы даже в наступлении предпочитали отдыхать.
Особенно сложный участок пути нам пришлось преодолеть в районе Солдатское-Сумы. Главный тракт был разбит. Если бы не дядя Вася, знающий объезды вокруг крупных населенных пунктов, нам не оставалось бы ничего другого, как сжечь машину и следовать дальше на своих двоих. Помню, в одно дождливое утро где-то около Солдатского дорога пошла резко вверх. Местность там холмистая, с крутыми склонами. Несколько раз мы скатывались обратно по скользкой глине. Вдруг послышался отдаленный гул моторов. По звукам — мотоциклисты. Дядя Вася мгновенно повернул баранку и, ломая кустарник, повел машину в раскинувшийся поблизости лесок. Почти целый день мы провели в укрытии. За это время земля подсохла, и ночью мы, преодолев подъем, выехали снова на большак, а потом — на какую-то объездную дорогу. «Подальше от греха», — сказал дядя Вася.
Наконец показались предместья Орла. Ни войск, ни жителей не видно. На улицах, как и в Чернигове, ни души. По мостовым и тротуарам ветер гонит кучи перьев и клочки бумаги. Вокруг разрушенные дома, почерневшие от копоти кирпичи, вывороченные оконные рамы и груды разбитого стекла — следы фашистских бомбардировок. И еще — тягостные приметы поспешного ухода людей из родных мест: брошенные детские игрушки, книги, битая посуда, сковородки, клочки материи, детские коляски, которые не вмещались в переполненные беженцами машины и телеги… Бездомные собаки и кошки бродят по развалинам, грустными глазами смотрят нам вслед и, видимо, никак не могут понять, куда делись хозяева, почему их никто не кормит.
Издали доносится гул приглушенной расстоянием артиллерийской канонады. Фашистских войск ни на подъездах к городу, ни в самом городе мы не заметили.
Отъехав километров двадцать от Орла, дядя Вася свернул с главного тракта на проселочную дорогу. Вскоре мы въехали в небольшую деревеньку и остановились у колодца — нужно было залить водой радиатор грузовика.
Я предложил майору немного размяться и спрыгнул на землю. Майор последовал моему примеру. Дядя Вася, взяв жестяное ведро, вразвалку направился к колодцу, а немец,
стоя в кузове, с любопытством глазел по сторонам.
Прохаживаясь у машины, мы не обращали внимания на то, что возле нас собираются женщины, старики, ребятишки с коромыслами, вилами и палками в руках. Не прошло и нескольких минут, как они окружили нас плотным кольцом.
— Злодеи!.. — негодующе крикнула молодая женщина. — Там наши мужья головы свои кладут, отбиваясь от супостатов, а вы немчуру на машинах развозите! Бейте их, сукиных детей!
Тут все начали бешено молотить по кузову машины, пытаясь дотянуться до забившегося в угол за бочку с бензином перепуганного насмерть аса. Его им достать не удалось, и гнев сельчан обрушился на нас с майором. Пришлось стрелять в воздух, чтобы охладить их воинственный пыл. Дядя Вася нажал на клаксон, испустивший отчаянный вой, толпа отхлынула, и грузовик рванул с места. За нами бежали, кричали, проклинали, но угнаться за машиной наши преследователи, конечно, не могли.
С этого дня немец стал испытывать непреодолимый страх перед женщинами: увидев их, он немедленно ложился на дно кузова.
Ночи были светлые, лунные. На западе громыхали орудия. Вдали ярко полыхали подожженные хлебные поля. Зарницы пожаров вызывали в душе еще более жгучую ненависть к врагу за поруганную землю, вытоптанные цветущие нивы, за города и села, превращенные в золу и пепел, за гибель тысяч ни в чем не повинных людей.
В эти сентябрьские дни зачастили дожди, дороги раскисли, и нам часто приходилось вытаскивать машину то из грязи, то из канавы. Кляня в душе дядю Васю, мы в то же время хорошо понимали, что он гонит грузовик по глухим проселкам, стараясь избежать возможной встречи с гитлеровцами. И мы подкладывали под колеса сучья, камни, дерн — все, что попадалось под руки, чтобы скорее продолжить путь. Немец тоже не сидел без дела.
Как-то мы застряли на большом хлебном поле. Оба левых колеса грузовика попали в ров, вырытый для ловли сусликов. Промучившись несколько часов, мы наконец выбрались из канавы. Не успели проехать и сотни метров — слышу тревожный голос моего напарника, майора Вольнова:
— Стой! Где немец?
— Как это — где?
— Смотри сам.
Я взглянул за бочку с бензином, возле которой обычно сидел или лежал наш ас, — пусто. Куда же он девался? Неужели сбежал? Не может быть!
Мы соскочили с машины и бросились назад. Никого не видно — немец словно сквозь землю провалился. Настроение у нас было самое что ни на есть отвратительное. Еще бы! Двое крепких мужчин, к тому же неплохо вооруженных, привычных ко всяким перипетиям, не смогли уберечь одного малахольного гитлеровца! Что же мы теперь доложим в Москве?
Продолжаем поиски, не очень-то надеясь на благополучный исход. И вдруг — о счастье! — в том самом месте, где недавно застряла наша машина, замечаем на земле силуэт человека… «Он!» Мы с майором облегченно вздохнули. Оказалось, что когда мы вытаскивали машину из канавы, пола шинели немца попала под колесо, и он свалился в сусликовую ловушку. А тут, как на грех, стенка канавы под тяжестью задних скатов грузовика обвалилась. Вот и засыпало аса мокрой землей чуть ли не по грудь, да так, что ни шевельнуться и ни пикнуть. Откапывая лопатами не подающего признаков жизни гитлеровского летчика, мы не на шутку встревожились: жив ли он? Не помяло ли его колесами машины? Нет. Он был не только жив, но не получил даже ни одной царапины. Мы привели нашего подопечного в чувство, довели его до грузовика и тронулись дальше.
Едем все медленней, машина то и дело останавливается. Это дядя Вася, чувствуя, что начинает «клевать» носом, глушит мотор и выходит из кабины, чтобы освежиться холодной водой. Как это он еще в таком состоянии умудряется крутить баранку? Все мы устали неимоверно, кажется, что иссякли последние силы. Оно и понятно — несколько суток без сна. Только нашему асу будто все нипочем: он безмятежно спит, закутавшись в шинель и упершись головой в почти опустевшую уже бочку с бензином.
Во время очередной остановки замечаю в стороне от дороги большой сарай. Посоветовавшись, решаем свернуть к нему — в конце концов надо хоть немного передохнуть.
— Давай ложись, спи, — предложил я майору, когда мы въехали в открытые ворота сарая. — А я подежурю.
Майор лег невдалеке от немца и буквально через секунду заснул. Из кабины донесся богатырский храп дяди Васи. Как я завидовал своим спутникам! Счастливые! Ни-чего-то их сейчас не заботит, не тревожит. И мне бы так! Да нет, я старший в команде и обязан нести свой крест до конца.
Садиться нельзя — могу тут же уснуть. Может быть, мне лучше встать в углу сарая? Когда стенка за спиной, все-таки как-то надежнее. Но едва я прикоснулся к стене, как ноги у меня подкосились, и я стал сползать вниз. Тогда я решил выйти на середину. Однако это ничего не дало — несколько раз я просыпался от собственного падения на землю.
Часа через три я с трудом растолкал своих товарищей, и мы, наскоро перекусив, выехали на большак. Ехали без остановок — дорога была свободная. Я незаметно для себя уснул и открыл глаза только тогда, когда мы уже миновали Тулу.
Вот и Москва. Немецкий летчик без конца вертит головой. Наверное, ищет следы сокрушительных бомбардировок, о которых разглагольствует Геббельс. Тот уже не раз вещал, что «большевистская столица разбита», что фашистская авиация господствует в небе, что армия «тысячелетнего рейха» скоро будет в Москве и так далее, и тому подобное. Черта с два! Москва мало изменилась, разве что стала как-то строже, я бы даже сказал, сосредоточеннее. И ничего хорошего не сулит эта суровая сосредоточенность врагу, пришедшему на нашу землю.
Проезжаем Красную площадь. Ас с любопытством смотрит на кремлевские башни. Но вот его взгляд падает на Лобное место, и я вижу, как вздрагивают его плечи. Неужели он и вправду думает, что его собираются здесь четвертовать? Или, может быть, в этот момент где-то в глубине души у него впервые мелькнуло сомнение в успехе начатой Гитлером войны?..
Через несколько минут мы подъехали к зданию Генерального штаба и сдали гитлеровского аса дежурному офицеру.
Москва живет беспокойной жизнью прифронтового города: заклеенные крест-накрест бумажными полосками окна, мешки с песком у витрин магазинов, на улицах военные патрули. В разных направлениях идут войсковые колонны, движется техника, бойцы противовоздушной обороны, еще совсем девчонки, как слонов, ведут куда-то большие серые аэростаты. Даже трамваи выглядят как-то необычно — вместо пассажиров они часто везут разнообразные грузы.
Вот уже почти два месяца я занимаюсь сбором данных о местонахождении и численности польских солдат и офицеров, оказавшихся на территории Советского Союза после захвата Польши фашистскими войсками. Нужно также выяснить, сколько гражданских лиц мужского пола из числа польских беженцев пригодно к несению военной службы. Дело в том, что уже в конце июля 1941 года между польским эмигрантским правительством в Лондоне и советским правительством было заключено соглашение о создании на территории нашей страны польской армии, которая вместе с советскими войсками сражалась бы против гитлеровцев. В формировании этой армии должны были участвовать и англичане. Они взяли на себя обязательство экипировать и вооружить польские части. Ради достижения договоренности о совместных действиях против немецкого агрессора наше правительство вынуждено было согласиться с тем, что командование польской армии будет назначено лондонским правительством.
На днях я узнал, что английская военная миссия, находящаяся в Москве, предложила нашему командованию кандидатуры на руководящие посты в польской армии. В качестве командующего армией был назван генерал Владислав Андерс. Не так давно я виделся с ним в Куйбышеве, куда ездил в командировку по своим делам. На вид ему лет пятьдесят. Мы говорили по-польски, помнится, он даже спросил меня, не обрусевший ли я поляк, и был разочарован моим отрицательным ответом.
Когда же я услышал, кого прочат на пост начальника штаба армии, то сначала не поверил своим ушам: полковник Окулицкий. «Позвольте, позвольте, — сказал я, — не тот ли это Окулицкий, который был арестован нами во Львове за свою антисоветскую деятельность?» — «Да, тот самый, — ответили мне. — Англичане, несомненно, в курсе всех его дел и, может быть, именно поэтому настаивают на его кандидатуре: дружественно настроенные к нашей стране люди им не нужны. Кстати, этот полковник вас знает?» — «Думаю, что нет. Я участвовал только в разработке операции по его захвату, а с ним лично никогда не встречался». — «Это хорошо, значит, теперь встретитесь. Нужно побеседовать с Окулицким, и мы хотим поручить это вам».
Итак, мне предстояла встреча с Мрувкой. Напоминать ему о прошлом я не собирался. Моей главной задачей было выяснить отношение полковника Окулицкого к его назначению начальником штаба польской армии, формирование которой уже шло в то время в городе Бузулуке Оренбургской области.
Он вошел в кабинет, остановился посередине и, вежливо поклонившись, подчеркнуто официально отрекомендовался:
— Полковник Войска Польского Окулицкий.
Я встал из-за стола и указал на кресла, стоявшие около небольшого столика у стены:
— Проше пана, нех пан усёндзе.
Полковник сел в кресло. Его взгляд задержался на кофейном приборе в центре столика. Мне было известно, что поляки предпочитают кофе любому другому напитку, поэтому я попросил приготовить его к нашей беседе.
— На каком языке будем говорить? — спросил я, усаживаясь напротив. — Можно на польском, но заранее прошу извинить меня за возможные неточности и ошибки.
— Ничего, ничего. Я, правда, немного говорю по-русски, но наверняка хуже, чем вы по-польски. Как-нибудь поймем друг друга, — ответил он.
— Шановный пане пулковнику, — начал я, — вы приглашены не для допроса. Я уполномочен проинформировать вас об одном важном деле. В Лондоне представители наших правительств подписали соглашение о взаимной помощи в войне против фашистских агрессоров и о формировании в СССР польской армии.
— Вы решили сформировать польскую армию? — переспросил он.
— Да, именно сформировать армию на территории СССР для совместной борьбы с гитлеровскими захватчиками, поработившими вашу страну и вероломно напавшими на Советский Союз.
Окулицкий молчал. Он, конечно, уже оценил значимость этого события, однако, как человек весьма осторожный, не спешил с выводами.
— Мне бы хотелось, шановный пане пулковнику, — продолжал я, — узнать ваше личное отношение к этому очень важному для народов наших стран соглашению. И быть может, вы сумеете сказать, как, по вашему мнению, воспримут известие о нем ваши коллеги?
— Думаю… что все мы можем только приветствовать это соглашение, — уклончиво проговорил он. — У нас одно время ходили слухи о каком-то соглашении, но, откровенно говоря, мало кто этому верил.
По всему было видно, что Окулицкого волнует позиция Англии в этом вопросе. Он не решался спросить меня об этом прямо, но, зная его давнюю привязанность к господам из Лондона, я сразу догадался о причине его сдержанности.
— Приятно отметить, что в создании польской армии проявило заинтересованность и английское правительство, — как бы между прочим сказал я. — Оно тоже взяло на себя определенные обязательства.
Полковник весь как-то преобразился. От его скованности не осталось и следа.
— То есть бардзо добже, проше пана, — кивнул он, и глаза его радостно заблестели. Ему явно импонировало участие англичан.
— И еще, пане пулковнику, я имею честь сообщить вам, что по решению вашего правительства в Лондоне вы назначаетесь начальником штаба этой армии, и вам предстоит вскоре отбыть к месту ее формирования.
Окулицкий порывисто встал, щелкнул каблуками и буквально выкрикнул:
— Свентый боже, пан Езус Христус!
Момент для него был действительно «исторический». Подумать только: ожидал наказания за свои дела, а стал начальником штаба!
— Могу ли я считать это выражением вашего согласия, шановный пане пулковнику? — спросил я.
— Так-так, проше пана, проше пана, — несколько раз повторил Окулицкий, вытянувшись по стойке «смирно».
Я предложил ему сесть, протянул открытую коробку папирос. Полковник жадно закурил, поудобнее расположился в кресле и положил ногу на ногу.
— А кто назначается командующим армией? — поинтересовался он.
— По рекомендации Лондона — генерал Андерс.
— О! — заулыбался Окулицкий. — Бардзо добже, бар-дзо добже! Лучшего командующего не найти. А где он теперь?
— Он уже в Москве.
Полковник, видимо, быстро освоился со своей новой ролью. Разговор пошел серьезный и деловой. Окулицкий дотошно расспрашивал меня о лондонском соглашении. Не могу сказать, чтобы его вдохновило мое сообщение о том, что армия формируется только из гражданских беженцев и польских солдат, оказавшихся в Советском Союзе в 1939 году.
В ходе дальнейшей беседы Окулицкий уже вполне откровенно высказывался о своих симпатиях к британским островам. Не оставалось сомнений, что он по-прежнему разделяет антисоветские планы польского эмигрантского правительства, поощряемые англичанами.
Когда мы расставались, полковник предложил мне встретиться вновь на следующий день.
— Я подумаю, — сказал он, — и изложу вам свои соображения относительно формирования нашей армии.
Было над чем подумать и нам.
Последующие события показали, что и генерал Андерс, и польское правительство в Лондоне считали соглашение с СССР лишь временным тактическим ходом. Они вовсе не собирались воевать с фашистскими захватчиками совместно с Красной Армией и за нашей спиной вели переговоры с английским правительством, обещавшим им помощь в возрождении польского буржуазного государства. Что касается англичан, то они так и не выполнили свои обязательства предоставить создаваемым в СССР польским частям необходимое вооружение.
Уже в конце сорок первого года одна польская дивизия численностью в 12500 человек была сформирована, обучена, вооружена советским оружием. Советская сторона предложила послать ее на фронт — в те дни враг стоял у ворот Москвы, но Андерс заявил, что дивизия не готова. Такой же тактики отговорок и проволочек Андерс и лондонское эмигрантское правительство придерживались и в дальнейшем.
В феврале сорок второго года советское командование вновь обратилось с предложением направить на фронт польские дивизии — их было уже четыре. И снова последовал ответ: «Не готовы, будут готовы к первому июня». Обещания Андерса посылать польские части на фронт по мере их формирования оказались пустыми словами. Затем он ухватился за идею использовать не отдельные дивизии, а все шесть дивизий, всю армию сразу: тогда, мол, это будет иметь большое политическое значение. Дело кончилось тем, что после поездок в Лондон в марте и мае сорок второго года Андерс, сославшись на просьбу англичан, поставил вопрос о необходимости отправить польскую армию в Иран.
Откровенно говоря, армия эта вызывала у нас определенные сомнения: командный состав ее комплектовался офицерами, как правило, настроенными антисоветски. И все же, когда польские части готовились к отправке в Иран, многие польские солдаты и даже некоторые офицеры высказали пожелание остаться в СССР и вступить в ряды Красной Армии.
В августе сорок второго года эвакуация 76-тысячной польской армии в Иран была завершена. Андерс уверял своих солдат, что в Иране англичане оденут их как следует, снабдят оружием, и они вернутся в СССР, чтобы сражаться на советско-германском фронте. Однако все это было ложью. Генерал Андерс и лондонское эмигрантское правительство проводили, по существу, предательскую политику по отношению к своему народу. Английские правящие круги во главе с Черчиллем стремились заполучить побольше польских солдат, чтобы те вдали от родины защищали их колониальные интересы. Польская армия нужна была англичанам в Иране на тот случай, если бы фашисты, захватив Ближний Восток, вздумали через Иран наступать на Индию, эту «жемчужину британской короны».
В 1942–1943 годах англичане использовали лондонское эмигрантское правительство для того, чтобы сформировать в Иране еще одну польскую армию для своих надобностей. Общая численность польских войск там достигла 150 тысяч человек.
Из Ирана польские солдаты были посланы англичанами воевать в Африку, где в боях против корпуса гитлеровского фельдмаршала Роммеля погибло 75 тысяч поляков — то есть половина всего личного состава. Затем их бросили в Италию, а потом во Францию, Бельгию и Норвегию, когда был открыт второй фронт.
Польские формирования создавались в самой Англии, в частности в Шотландии. Помимо пехотных соединений, там были организованы авиационные, танковые и морские части. В Англии было тогда 14 польских эскадрилий, которые принимали участие в воздушной «битве за Англию». Польские летчики сбили около тысячи немецких самолетов. К концу войны численность польских войск на Западе дошла почти до 195 тысяч человек.
В мае 1943 года Советское правительство, учитывая просьбу Союза польских патриотов в СССР, приняло постановление о формировании на территории Советского Союза 1-ой польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко. Одним из ее организаторов стал полковник Зигмунт Берлинг. Год назад, несмотря на посулы и угрозы англичан, он отверг их предложение отправиться в Иран и решительно осудил антинародную политику лондонского эмигрантского правительства. В дивизию вступили многие солдаты и офицеры, которые тоже отказались идти вместе с Андерсом к англичанам.
После нескольких месяцев напряженной боевой подготовки дивизия под командованием Берлинга была направлена на фронт. Боевое крещение она приняла около небольшого белорусского местечка Ленино 12 сентября 1943 года. Этот день с тех пор считается днем создания Народного Войска Польского. Дивизия имени Тадеуша Костюшко стала ядром 1-й Польской армии, воины которой бок о бок с бойцами Красной Армии участвовали в освобождении Польши и дошли до Берлина. К периоду боев за Берлин численность Войска Польского достигла 185 тысяч солдат и офицеров. Эта армия располагала двумя пехотными корпусами, авиационными и танковыми частями, артиллерийскими и минометными подразделениями, входившими в состав 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов.
Советское правительство оказывало всемерную помощь Войску Польскому, передав ему во время Великой Отечественной войны 8340 орудий и минометов, 630 самолетов, 670 танков и самоходно-артиллерийских установок, свыше 406 тысяч винтовок и автоматов, большое количество автомашин, средств связи, различного снаряжения и продовольствия.
Как пишет в своих воспоминаниях генерал армии С. М. Штеменко, «польские солдаты проявили исключительную стойкость и величие духа». Они внесли весомый вклад в общее дело борьбы с гитлеровскими агрессорами.
После ухода польской армии под командованием Андерса в Иран, встречаться с полковником Окулицким мне не приходилось. Но вести о нем порой долетали и до меня.
Расставшись в Италии с армией Андерса, Окулицкий — теперь уже не полковник, а генерал — оказался в Лондоне. Потом, когда советские войска вместе с 1-ой Польской армией освобождали Польшу, приближались к ее столице, он объявился в Варшаве в качестве начальника повстанческого штаба. Руководить вооруженным антифашистским восстанием варшавян был назначен генерал Бур-Комаровский. Однако призывая польских патриотов к восстанию, господа из лондонского эмигрантского правительства заботились не столько о судьбе польского народа, сколько о своих собственных интересах. Они опасались, что Варшава будет освобождена советскими войсками и Польской народной армией, и тогда лондонскому правительству в Польше делать будет нечего. Ради захвата власти в стране и возрождения буржуазного государства эти авантюристы из Лондона готовы были принести в жертву тысячи своих соотечественников.
Между тем обстановка для восстания была исключительно неблагоприятной. Уповая на активную помощь своих английских покровителей, повстанцы фактически ничего от них не получали. Единственная попытка англичан направить в Варшаву несколько самолетов с оружием и продовольствием потерпела неудачу. Немецкие зенитчики заставили английских летчиков сбрасывать грузы с большой высоты, и почти все оказалось у гитлеровцев. Повстанцам достались лишь жалкие крохи. А когда фашисты сбили два английских самолета, «друзья из Великобритании» вообще отказались от помощи повстанцам.
То же самое произошло и с американцами. 18 сентября 1944 года армада самолетов «Летающая крепость» показалась над Варшавой. С высоты более 4 километров они сбросили до 1000 парашютов с грузом. К повстанцам же из них попало не больше двадцати.
Несмотря на тяжелейшее положение жителей Варшавы, руководители восстания — генералы Бур-Комаровский и Окулицкий — отказались согласовать свои действия с Красной Армией и 1-й Польской армией Берлинга. Тем не менее наше командование старалось оказать поддержку повстанцам. Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский вспоминал впоследствии: «Верные своему интернациональному долгу, советские войска не могли оставить варшавян на произвол судьбы. С 13 сентября 1944 года наши ночные бомбардировщики ПО-2 начали снабжать повстанцев оружием, боеприпасами, продовольствием, медикаментами. В течение трех недель они совершили около пяти тысяч рейсов в столицу Польши.
Зенитная артиллерия фронта защищала повстанцев от налетов гитлеровских стервятников, а наземная артиллерия подавляла огнем минометные батареи фашистов».
Измотанные в кровопролитных боях с фашистскими войсками части Красной Армии предприняли даже наступательную операцию, чтобы предотвратить массовое уничтожение населения польской столицы. Однако генерал Бур-Комаровский уже отдал восставшим приказ сложить оружие.
Всему миру стали известны безрассудство и преступный авантюризм руководителей варшавского восстания. Сил у повстанцев было мало, и гитлеровцы жестоко расправились с ними. Погибло около 200 тысяч человек.
Война ушла на запад. В освобожденной от фашистов Польше народ взял власть в свои руки. Началось восстановление разрушенных городов и сел, фабрик и заводов. А в это время в тылу советских войск и Войска Польского все то же лондонское эмигрантское правительство и английская разведка развернули широкую подрывную работу. Польскую землю захлестнула волна шпионажа, диверсий в промышленности и на транспорте, убийств советских и польских военнослужащих, активистов народной Польши, строивших новую жизнь…
И снова в поле зрения наших органов безопасности попал Мрувка, генерал Окулицкий — теперь тайный эмиссар «польского правительства», все еще обитавшего на британских островах. Его богатый опыт в проведении подрывных акций в полной мере использовался так называемой Армией Краевой, занимавшейся преступной деятельностью против своего народа. Польские реакционеры при поддержке английских разведслужб мешали социалистическим преобразованиям в стране и становлению народной власти, пытались подготовить почву к возвращению Польши на капиталистический путь.
Как и следовало ожидать, действиям Мрувки в скором времени был положен конец. Пойманного с поличным организатора враждебных акций в тылу советских войск доставили в Москву. Когда-то, вступая в должность начальника штаба армии генерала Андерса, он устроил здесь пышный банкет, на котором произносил зажигательные речи о необходимости священной войны против гитлеровских захватчиков. На этот раз Мрувка оказался на скамье подсудимых.
На открытом судебном процессе в Москве в июне 1945 года под давлением неопровержимых улик Окулицкий-Мрувка признал себя виновным во враждебной деятельности против СССР и Польши. И подтвердил, что по заданию английской разведки и польского эмигрантского правительства в Лондоне он занимался организацией в тылу Красной Армии и Войска Польского шпионажем, террором и другими подрывными действиями.
Вопросов больше не было.
Нет, не зря отец Николай так усердно учил меня церковнославянской грамматике. Случалось, что и линейкой огреет, и уши надерет. И вот теперь, спустя тридцать лет, в 1943 году, знание церковнославянского языка, который я изучал в трехклассной церковноприходской «академии» села Раздольное в Приморье, мне очень пригодилось. Меня направляли в Болгарию, и нужно было как можно скорее одолеть болгарский язык. Срок мне дали жесткий — не более двух месяцев. А как известно, болгарский язык, родственный русскому, основан на старославянском. Поэтому я, занимаясь болгарским, не раз поминал добрым словом и отца Николая, и его злосчастную линейку.
В Болгарию я ехал по заданию Центрального штаба партизанского движения, руководившего организацией и боевой деятельностью советских людей в тылу гитлеровских войск на временно оккупированной ими советской территории. Этот штаб оказывал также помощь народам других стран, захваченных гитлеровцами, в их борьбе за свое освобождение. Мне поручалось восстановить связь с болгарскими партизанами.
Готовясь к поездке в Болгарию, я, помимо изучения болгарского языка, должен был обстоятельно ознакомиться с политической обстановкой в этой стране. Там к концу сорок третьего года создалось сложное положение.
Еще в марте 1941 года под давлением фашистской Германии болгарское правительство присоединилось к анти-коминтерновскому пакту, и в день подписания этого позорного документа немцы ввели в Болгарию свои войска. Страна фактически была оккупирована гитлеровцами. Они чувствовали себя здесь как дома. Все морские и железнодорожные пути, вся промышленность и экономика Болгарии были предоставлены в распоряжение немецкого командования. Внешняя политика проводилась исключительно в интересах гитлеровской Германии. Свободолюбивый болгарский народ не признавал господство гитлеровцев, всеми силами боролся за свою независимость. Но даже малейшие попытки к сопротивлению жестоко подавлялись гестаповцами и их прислужниками из местной охранки.
Наши будущие союзники — Англия и США — находились в состоянии войны с Болгарией, а Советский Союз сохранял с ней дипломатические отношения — обе стороны имели свои представительства в Москве и Софии. Это вызывало злобу у фашистов. Гитлеровские генералы, дипломаты, гестаповцы делали все, чтобы осложнить отношения между советскими представителями и болгарскими властями, которые и без того складывались далеко не дружелюбно. Как только фашистская Германия напала на Советский Союз, официальные органы царской Болгарии установили для работников нашей дипломатической и торговой миссии в Софии жестокий полицейский режим. Усилились репрессии против болгар, дружественно настроенных к Советской России.
Отступление гитлеровских войск под ударами Красной Армии породило у правящих монархо-фашистских кругов Болгарии большую тревогу за свое будущее. В стране росло сопротивление гитлеровским агрессорам и их приспешникам. Укреплялся созданный под руководством Георгия Димитрова Отечественный фронт, ширилось партизанское движение.
В августе сорок третьего года Гитлер пригласил к себе царя Бориса и настойчиво потребовал, чтобы Болгария вступила в войну с СССР и направила свои войска на советско-германский фронт. Однако Борис понимал, что болгарские солдаты, да и большинство офицеров не будут воевать против русских «братушек» и перейдут на сторону Красной Армии. Вступление в войну с Советским Союзом могло лишь ускорить крах монархо-фашистского режима в стране, а это не входило в расчеты ни самого царя Бориса, ни реакционных кругов Болгарии. И Борис категорически отказался выполнить требование Гитлера. По возвращении из Берлина он внезапно заболел и скоропостижно скончался.
Царем стал двенадцатилетний сын Бориса — Симеон. Не без прямого участия гитлеровского посла в Софии Бекерле был создан регентский совет. В него вошли давний поклонник Гитлера, брат царя Бориса — князь Кирилл и отъявленные фашисты — профессор Филов и генерал Михов. Трудно сказать, на что они рассчитывали. К тому времени было уже ясно, что недалек день, когда фронт выйдет за пределы Советского Союза и приблизится к Балканам. Однако напоследок эти люди, получившие в свои руки государственную власть, могли принести болгарскому народу немало бед.
Перед отъездом меня принял Георгий Димитров. Он возглавлял тогда заграничное бюро Центрального комитета Болгарской рабочей партии, находившееся в Москве. Георгий Михайлович как никто другой знал положение дел на своей родине, и его советы были для меня крайне важны.
Димитров встретил меня сердечно, крепко пожал мне руку, проводил в свой кабинет и усадил в большое кожаное кресло.
— Узнав, что вы собираетесь в Болгарию, я посчитал необходимым побеседовать с вами, — сказал он. — Обстановка там сейчас непростая, вы это, конечно, знаете. Поэтому я позволю себе изложить некоторые свои соображения, которые, надеюсь, могут быть вам полезны в вашей работе. Если у вас есть какие-нибудь вопросы — спрашивайте, не стесняйтесь.
Такая простота и непринужденность в обращении сразу развеяли чувство напряженности, которое вполне естественно владело мною, когда я переступил порог кабинета этого необыкновенного человека, о мужестве и стойкости которого ходили легенды. Георгий Михайлович был теоретиком и организатором революционной борьбы. Дважды, заочно, его приговаривали к смертной казни.
С присущей ему ясностью и деловитостью он рассказал о политике профашистского руководства Болгарии и о том, как, по его мнению, будут развиваться события в дальнейшем, в связи с появлением советских войск на Балканах. Позже я убедился в прозорливости и дальновидности Георгия Димитрова. Его прогнозы оправдались полностью.
— Имейте в виду, товарищ Федичкин, — продолжал Димитров, — что с успехами Красной Армии у правящих кругов Болгарии будут возникать новые проблемы. Какие именно? Прежде всего начнутся поиски выхода из тупика, в который они завели страну и народ. Разумеется, выход может быть только один: покончить с зависимостью от фашистской Германии, прекратить всякую помощь ей в войне против СССР и установить дружественные отношения с Советским Союзом. А какая должна быть власть в стране — это решит сам болгарский народ.
Довольно подробно Георгий Михайлович охарактеризовал отношение болгар, отдельных социальных групп к нашей стране и к советским людям.
— Устанавливая контакты, действуйте смело и решительно, — рекомендовал он. — Среди болгар вы найдете очень много людей, готовых бороться против фашизма.
Затем Димитров напомнил о позиции наших союзников на недавно прошедшей Тегеранской конференции.
— Черчилль настаивает на открытии второго фронта в восточной части Средиземного моря и продвижении этого фронта по направлению к Балканам. Понимаете, в чем тут дело? Английский премьер хочет таким образом обеспечить влияние западных государств на освобождаемые от гитлеровцев европейские страны и, в частности, на Болгарию, Югославию. Конечно, это никак не совпадает с интересами болгарского народа.
Димитров подошел к большой карте Болгарии, висевшей на стене, с минуту задумчиво смотрел на нее, потом обернулся ко мне и сказал:
— А теперь о самом важном. Отечественный фронт, организованный и руководимый коммунистами, объединил вокруг себя все антифашистские демократические силы в Болгарии. В него вступают все новые и новые тысячи патриотов. Активизируют свои действия партизанские отряды и подпольные организации. Мы это знаем, но прочной связи у нас нет. А она сейчас так необходима! Гестапо, абвер и монархо-фашистская реакция принимают всяческие меры, чтобы ликвидировать движение Сопротивления. Люди работают в невыносимо трудных условиях… Вот если бы вы оттуда смогли наладить прерванную связь с Центральным штабом партизанского движения в Москве — это была бы бесценная услуга нашему освободительному движению. Сделать это надо как можно скорее.
Беспокойство Георгия Димитрова за судьбу партии, за судьбу своей страны понять было нетрудно. Дело в том, что врагам удалось проникнуть в партийное подполье, и оно понесло тяжелые потери. Несколько членов Политбюро и членов ЦК были арестованы и погибли. Значительная часть политических эмигрантов, проживавших в СССР и в начале войны вернувшихся в Болгарию для борьбы против гитлеровцев и местных реакционеров, пали в боях или были схвачены гестапо. И среди них болгарин по национальности, полковник Красной Армии Цвятко Родионов (Радойнов) — член партизанского штаба, руководитель военного отдела ЦК Болгарской рабочей партии.
— Всей работой болгарской контрразведки и полицейских органов руководят гитлеровцы, — подчеркнул Димитров. — Гестапо и абвер оказывают решающее влияние на антисоветскую политику болгарского правительства.
Представляя себе в полной мере все трудности работы в фактически оккупированной гитлеровцами стране, я спросил Георгия Михайловича, не может ли он подсказать мне хотя бы кого-нибудь из надежных людей, кто помог бы мне выйти на руководство Отечественного фронта.
Он подумал, потом развел руками:
— Таких людей много. Но все они так рассеяны теперь по всей стране, что конкретного человека я вам сейчас, пожалуй, не назову. Пока вести оттуда доходят до нас, обстоятельства заставляют патриотов менять свое местонахождение. Буду очень признателен, если вы, используя свой опыт, сумеете найти дорогу к ним и поможете восстановить прямую связь.
Все же чуть позже Георгий Михайлович назвал одну фамилию. Это была активная участница движения Сопротивления, давняя соратница Димитрова по революционной борьбе Георгица Карастоянова. Он дал мне ее софийский адрес.
На прощание Георгий Димитров обратился ко мне, как он сказал, с личной просьбой. Речь шла о его матери. Я знал, с какой нежностью и любовью Георгий Михайлович относится к ней. В то время Болгария, особенно ее столица, подвергалась интенсивным налетам английской и американской авиации. Пострадал от бомбардировок и небольшой городок Самоков, километрах в шестидесяти от Софии, в котором проживала престарелая мать Георгия Михайловича. Тогда ей шел уже восемьдесят третий год. Димитров просил при случае, если представится возможность, навестить ее и передать письмо и немного денег. Протягивая мне конверт, он смущенно улыбнулся и, как бы извиняясь, сказал:
— Сами знаете: мать есть мать — самое дорогое существо на земле…
Я вышел из кабинета, взволнованный беседой с великим сыном болгарского народа, и поспешил домой, чтобы собрать свой незатейливый багаж и отправиться в путь. Встреча эта запомнилась мне на всю жизнь.
Дорога в Болгарию во время войны была неблизкая. Пришлось объехать чуть ли не полсвета. Из Москвы я отправился в Сталинград, оттуда — в Тбилиси. Затем путь лежал через Ленинакан в Турцию. Я побывал в Карсе, Эрзеруме, Анкаре и Стамбуле. И лишь из Стамбула без пересадки добрался до Софии — там было прямое железнодорожное сообщение.
София встретила меня воем сирен воздушной тревоги. Поразительно: американские и английские самолеты беспрепятственно сбрасывают свой смертоносный груз. Не видно ни одной зенитки, ни одного истребителя — ни болгарского, ни немецкого. Город совершенно беззащитен.
В конце сорок третьего года и в начале сорок четвертого авиация союзников подвергала Софию жестоким бомбардировкам. Налетали по строгому расписанию: утром — американцы, вечером — англичане. Американцы бомбили бесприцельно с большой высоты, «по площадям». Англичане сперва навешивали «фонари» на парашютах и бомбили в пике прицельно. Несколько массированных налетов — и центр болгарской столицы сметен с лица земли. Оборудованных бомбоубежищ в городе не было, и жители укрывались в подвалах домов, становившихся для многих могилами. Только в первый налет в декабре сорок третьего года в Софии погибло, главным образом, под развалинами, более десяти тысяч человек.
Куда ни глянь — везде та же жестокая картина: изрытые бомбами, покореженные мостовые, пустые, безжизненные глазницы окон полуразрушенных домов. С началом бомбардировок государственные учреждения были эвакуированы в окрестные села и маленькие городки. Население большей частью разбежалось. Даже звери из зоологического сада покинули свои вольеры. Прохожих на улицах почти нет. Изредка пробежит, поджав хвост, бездомная собака или кошка, пройдет колонна немецких или болгарских солдат, полицейский патруль. В развалинах кое-где копаются женщины, старики, дети. Они ищут среди руин и пепла случайно уцелевшую утварь, одежду, продукты. А быть может, надеются отыскать останки родных и близких?..
В болгарской столице нет ни света, ни воды, ни продовольствия. Немного позже в подвалах начнут открываться кафе с очень скромным набором закусок и вин, появятся лавчонки с немудреным мелким товаром… Но это будет позже.
Георгица Карастоянова. Ее адрес не выходил у меня из головы все дни, пока я добирался из Москвы в Софию: дом на перекрестке таких-то улиц, второй подъезд, третий этаж. И два звонка — в квартире еще один жилец, престарелый чиновник финансового ведомства. Все это я запомнил. Записывать ничего не положено: мало ли что может случиться? Никогда до конца не знаешь, как повернутся события и не заинтересует ли кого-нибудь твоя записная книжка…
Итак, отправляюсь к Георгице. Нужную улицу нахожу довольно быстро. Она расположена в стороне от центра и поэтому пострадала меньше других. Иду по ней, поглядывая на приколоченные к домам таблички. Скоро должен быть перекресток, и первый дом справа — дом Георгицы.
И тут судьба нанесла мне тяжкий удар. Подойдя к перекрестку, я увидел, что дома, где жила Георгица, нет. Другие дома вокруг стоят целые и невредимые, а вместо этого — груда битых кирпичей, исковерканных оконных переплетов, бесформенных кусков потолочных перекрытий. На обломке стены криво висит номерной знак, зацепившийся за какую-то проволоку. Под ним валяется скелет кресла с клочками цветастой обивки, рядом — поломанный кактус в расколотом глиняном горшке, ножка от рояля, чуть поодаль — детская коляска с оторванными колесами… Чем, спрашивается, провинились жившие здесь мирные люди перед цивилизованным Западом? Никому не нужная, бессмысленная жестокость.
Но что стало с обитателями дома? Жива ли Георгица, и где мне ее теперь искать? Неужели единственная ниточка, с помощью которой я надеялся выйти на руководителей Отечественного фронта, безнадежно потеряна? Как назло, поблизости не видно никого, кто мог бы мне сказать, куда делись уцелевшие жители. До глубоких сумерек бродил я по окрестным улицам, всматривался в редких прохожих — не свернет ли кто-нибудь к этим развалинам. Безрезультатно.
Недели полторы прошло в бесплодных поисках. Я наведывался к разрушенному дому и по утрам, и в полдень, и к вечеру до комендантского часа — все тщетно. При моем появлении из развалин с криком вылетали вороны, видимо находившие чем поживиться в кучах каменного мусора. А людей не было.
Наконец я позволил себе сделать передышку на день, чтобы выполнить поручение Георгия Димитрова: повидаться с его матерью, передать ей привет от сына.
Утром в Софии было солнечно и сравнительно спокойно. Очередной воздушный налет не принес разрушений: с самолетов сбросили зажигалки и почему-то главным образом на Дворцовую площадь.
Нечего было и думать добраться до Самокова пешком. Поэтому я сразу направился к окраине, чтобы на дороге, ведущей к Самокову, найти какой-нибудь попутный транспорт.
Вскоре возле меня притормозила крытая военная машина. Я быстро договорился с шофером, пообещав ему приличное вознаграждение, сел в кабину, и мы поехали.
Часа через два извилистая заснеженная дорога привела нас к небольшому поселку городского типа, расположенному у подножия гор. Это и был Самоков. Попросив остановиться на окраине, я вышел из машины и двинулся на поиски домика бабы Парашкевы, как все здесь называли мать Георгия Димитрова.
Городок из конца в конец пересекала длинная и широкая улица, обсаженная с обеих сторон плодовыми деревьями. Да и весь он в летнее время, видимо, утопал в зелени садов. Дома в основном двухэтажные — нижний этаж сложен из камня, верхний — глинобитный.
Возле одного дома я увидел нескольких мальчишек, возившихся в снегу. Судя по всему, они лепили снежную бабу.
— Здравствуйте, — сказал я. — Где тут живет баба Парашкева?
— Кто? — настороженно спросил рослый паренек. — Баба Парашкева?
— Ну да, баба Парашкева, — кивнул я.
Мальчишка подошел ко мне. На вид ему было лет двенадцать-тринадцать.
— А зачем вам она?
— Как это зачем? Надо!
Паренек коротко свистнул, шепнул что-то подбежавшим мальчишкам, и не успел я, как говорится, глазом моргнуть, все они кинулись врассыпную. Какая муха их укусила?
Долго бродил я по незнакомому городку, стараясь выведать у прохожих, где мне найти бабу Парашкеву. «Кто ее знает… — нехотя отвечали они. — Мало ли у нас таких бабок!» И спешили прочь.
Наконец мне встретилась молодая улыбчивая женщина. Уж она-то наверняка укажет дорогу, подумал я и, вежливо поздоровавшись, рассыпался перед ней в самых изысканных любезностях, на которые только был способен с моим знанием болгарского языка. Помнится, я твердил что-то про очаровательные ямочки на ее щеках, про ее огромные карие глаза, похожие на спелые вишни… Вероятно, со стороны это выглядело довольно глупо, потому что женщина вдруг всплеснула руками и звонко рассмеялась. Мне стало ясно, что моя попытка расположить к себе эту местную красавицу потерпела полный провал.
Тогда я решился задать вопрос прямо:
— Послушайте, мне нужна баба Парашкева. Не подскажете ли, где ее дом?
Женщина удивленно вскинула брови:
— Вон вы о чем! Это по какой же надобности?
Придумать с ходу что-либо вразумительное я не сумел, замялся. Заметив мою растерянность, женщина усмехнулась, пожала плечами и пошла своей дорогой.
Озадаченный столь откровенным нежеланием самоковцев отвечать на мои вопросы, я стоял посередине улицы и с тоской глядел на темные окна ближайших домов. Что делать? Не возвращаться же несолоно хлебавши в Софию!
Тут позади меня раздался скрип двери. Я обернулся на этот звук: из дома напротив вышел мужчина с лопатой и, посмотрев в мою сторону, торопливо свернул за угол. Странно… Минуту спустя метрах в тридцати от меня открылась калитка, и на улице показался человек с вилами в руках. Он огляделся и стал удаляться, прижимаясь к забору. Впереди него я заметил еще несколько странных фигур, несших то ли грабли, то ли палки. Что за чертовщина?!
Отступив на всякий случай поближе к забору, я продолжал наблюдать за этими людьми и в конце концов понял, что все они пробираются к маленькому домику на склоне небольшого холма. «Уж не к бабе ли Парашкеве?» — мелькнуло у меня. И я пошел следом.
Возле домика собралось уже человек десять мужчин разного возраста. При моем приближении они смолкли.
— Здесь живет баба Парашкева? — спросил я седоусого старика, который, опираясь на вилы, стоял у самой калитки палисадника.
— А вы кто будете? — Старик испытующе посмотрел на меня.
Я видел, что все это люди простые, зарабатывающие себе на жизнь нелегким крестьянским трудом, и поэтому решил не таиться перед ними. Разумеется, настолько, насколько это было возможно в моем положении.
— Вот, — показал я старику письмо, которое Димитров просил передать своей матери, — от Георгия.
Старик взглянул на письмо, и лицо его просветлело.
— Братушка!.. Свой! Россия! Мы-то думали…
Как оказалось, встреченные мной на улице мальчишки разнесли по всему городку тревожную весть, что какой-то подозрительный незнакомец интересуется бабой Парашкевой. И местный отряд самообороны выступил на подмогу — люди были полны решимости не дать в обиду мать Георгия Димитрова.
— Подождите немного, я сейчас, — сказал старик и, отпустив жестом остальных стражей, направился в дом.
Вскоре он вернулся и широко распахнул передо мной калитку:
— Добре дошли!
— С чем пришел, добрый человек? — встретила меня маленькая, худенькая седая женщина с изрядной сеткой морщин вокруг глаз.
— С хорошими вестями, баба Парашкева. — Я почтительно поцеловал ей руку.
— Добрым вестям всегда рады, — улыбнулась старушка. — Заходи, гостем будешь.
Она проводила меня в просторную горницу, где вдоль стен стояли деревянные лавки с вырезанными на спинках замысловатыми узорами. Пол был выстелен самодельными ковриками. Такими же, вытканными своими руками ковриками были покрыты и лавки. В углу я заметил прялку — обязательную принадлежность обстановки в каждом болгарском доме.
— Большой привет от сына вашего, Георгия Михайловича, привез я вам, баба Парашкева, — сказал я.
— От Георгия? — переспросила она, хотя седоусый страж уже, вероятно, сообщил ей о цели моего визита.
— Да, да, от Георгия Михайловича, из Москвы. Вот здесь письмо и деньги. — И я вручил старушке конверт.
Читать письмо баба Парашкева не стала, лишь посмотрела на него, как бы желая убедиться, что его действительно написал ее сын, и спрятала на груди.
— Спасибо. Спасибо тебе, добрый человек, за весточку, — проговорила она. — А деньги… Напрасно он отрывает от себя. Ему-то нужней. Мы живем слава богу, люди помогают, да и сами работаем.
— Георгий Михайлович был очень обеспокоен, когда прочел в газетах, что американцы и англичане бомбили Самоков. Он просил узнать, все ли у вас благополучно.
— Да, бомбили, — вздохнула баба Парашкева. Дома целы, а скот у некоторых побили. Вот тут, недалеко, курорт Чамкория, там виллы наших богачей и министров. Так люди говорили ни одной бомбы туда не бросили! Видно, ворон ворону глаз не выклюет…
Я слушал неторопливый рассказ этой маленькой, хрупкой женщины о здешнем житье-бытье и все больше поражался той бодрости духа, ясности мысли, оптимизму, которые были в ее словах. А ведь сколько ей пришлось пережить за свою долгую жизнь!
Баба Парашкева потеряла трех сыновей революционеров. Костадин был активным профсоюзным деятелем, он погиб на фронте в 1912 году во время Балканской войны. Николай уехал искать счастья в царскую Россию, работал в Одессе, вступил там в ряды большевиков, его арестовали и выслали в Сибирь. Не выдержав сурового сибирского климата, он умер вдали от родных мест. Третий сын, Тодор, тоже был коммунистом. В 1925 году его схватила болгарская охранка. Пытки и истязания не могли сломить волю отважного революционера, он был зверски замучен в тюремном застенке. Остался один Георгий — самый старший сын бабы Парашкевы, ее гордость и надежда. Это по его стопам пошли в революцию младшие братья — Костадин, Николай, Тодор. Мать всегда была их верным единомышленником и другом. Она помогала своим детям во всем: распространяла прокламации, оповещала о подпольных сходках, охраняла собрания на конспиративных квартирах, прятала в специально сшитых карманах своей широченной юбки запрещенные книги, брошюры, листовки.
Георгий… Двадцать лет он не был на родной земле. Два смертных приговора царского правительства Болгарии не позволяли ему вернуться в отчий дом. Все эти годы он жил и работал в разных странах, сначала одним из руководителей, а затем и Генеральным секретарем Исполкома Коммунистического Интернационала.
11 марта 1933 года баба Парашкева узнала страшную весть: Георгий арестован в Берлине гитлеровцами по обвинению в поджоге рейхстага и заключен в Маобитскую тюрьму, ему грозит фашистское судилище. Не колеблясь, мать решила быть рядом с ним в эти трудные дни его жизни. Она была уверена, что ее сын — честный человек, он не может заниматься поджогами, и хотела рассказать об этом всем людям.
Баба Парашкева смело пошла в германское посольство и потребовала визу для поездки в Берлин. Гитлеровские чиновники вынуждены были ей уступить. Спустя некоторое время поезд уже вез семидесятидвухлетнюю мать Георгия Димитрова в чужие края.
Короткая остановка в Париже. Здесь, в переполненном зале дворца Булье, она выступила перед семью тысячами рабочих и призвала всех честных людей мира встать на защиту ее сына, закованного в кандалы коричневыми вандалами.
— Вива, достойная мать! — приветствовали простые труженики мужественную болгарскую женщину. — Вива!
Наконец Берлин. Бесконечные хождения по инстанциям, чтобы добиться разрешения на свидание с сыном в тюрьме. Это свидание все-таки состоялось, но уже не в Берлине, а в Лейпциге, куда Димитрова перевели накануне открытия судебного процесса.
Три месяца продолжался суд над Георгием Димитровым. Сначала в Лейпциге, потом в Берлине. И все три месяца в зале суда сидела баба Парашкева, не спуская глаз со своего сына, на которого фашистская «фемида» пыталась взвалить ответственность за совершенные самими гитлеровцами преступления. Нет, ее Георгий не сдался, он пункт за пунктом разбивал все предъявленные ему обвинения, превращая это гнусное судилище в суд над фашизмом. 16 декабря 1933 года по всему миру разнеслась его знаменитая речь. А 23 декабря был произнесен оправдательный приговор.
Пока шел этот процесс, получивший название Лейпцигского, Верховный Совет СССР принял решение о предоставлении Георгию Димитрову советского гражданства. Баба Парашкева навсегда запомнила день, когда вслед за сыном приехала в Москву. Георгий встречал ее на Белорусском вокзале и торжественно вынес из вагона на руках…
Это было почти десять лет назад. Тогда мне и в голову не приходило, что судьба когда-нибудь приведет меня в Болгарию, в дом к бабе Парашкеве, и мы будем с ней сидеть рядом на лавке и говорить о жизни, о Москве и о ее сыне.
— Лина, иди сюда, — вдруг позвала она.
Из соседней комнаты вышла уже немолодая женщина в очках, очень похожая на Георгия Михайловича. Это была его сестра Магдалина, по мужу — Барымова.
— Знакомься, дочка, — сказала баба Парашкева, — человек из Москвы, от Георгия, привез от него весточку. Приготовь-ка что-нибудь — надо угостить гостя.
Признаться, мне было не до еды — задерживаться долго я здесь не мог Еще в начале двадцатых годов, работая в партийном подполье, я крепко усвоил важное правило конспирации: чем меньше подпольщики бывают вместе, тем надежнее. Даже если противник что-либо и пронюхает, он не должен располагать достаточным временем для того, чтобы действовать по плану и наверняка. Однако уйти от бабы Парашкевы сразу я не решился. Это могло ее обидеть.
Мы присели за стол. На столе — традиционный овечий сыр, чеснок, пирог с брынзой и кувшин с хорошим красным вином.
Попробовав всего понемногу, я поблагодарил хозяев и стал прощаться. В гостях у бабы Парашкевы я пробыл, может быть, около часа.
На улице уже смеркалось. Но фонари не зажигались — то ли электросеть была не в порядке, то ли опасались воздушных налетов. Баба Парашкева и Магдалина вышли на крыльцо меня проводить. Возле крыльца стоял тот самый старик, которого я встретил, подходя к дому. Он показал мне жестом, что надо следовать за ним, и боковыми улицами и переулками вывел меня на тракт.
Оставшись один, я решил идти пешком в расположенный поблизости курортный городок Чамкория, чтобы оттуда утром на какой-нибудь попутной машине вернуться в Софию. Риска особенного не было: после налетов английской и американской авиации многие потеряли крышу над головой. В поисках пристанища люди перебирались с места на место, и это не вызвало подозрений.
…С тех пор прошло сорок лет. Я бережно храню в своем сердце образ этой замечательной женщины, пронесшей через всю свою жизнь, полную лишений и тревог, душевную чистоту и глубокую веру в торжество справедливости. Для меня жизнь и судьба бабы Парашкевы очень похожа на жизнь и судьбу Марии Александровны Ульяновой матери Владимира Ильича Ленина. Обе они отдали своих детей революции, защищали их, боролись вместе с ними за их идеалы во имя светлого будущего всех людей на земле.
Вот я и снова в Софии. Опять иду к теперь уже таким знакомым развалинам дома, где некогда жила Георгица А вдруг, думаю, мне повезет на этот раз?
И в самом деле впервые за многие дни бесплодных поисков я увидел на пепелище сгорбленную старую женщину в длинной юбке и цветной кофте, с черным платком на голове. С каким-то исступлением она рылась в грудах битого кирпича и стекла, вытаскивала оттуда остатки рухляди и откладывала их в сторону.
Я подошел и спросил, не нужно ли ей чем-нибудь помочь.
— О, добрый человек, — она подняла на меня заплаканные глаза, — если можешь, помоги мне отодвинуть вот эту балку. Видишь, из под нее торчит кусок красной косынки? Это косынка моей дочери… Старая женщина закрыла лицо руками, плечи ее затряслись от рыданий.
С большим трудом мне удалось отодвинуть балку и вытащить из-под нее косынку. Старушка прижала этот кусочек материи к губам, стала его целовать, слезы безудержно катились по ее щекам.
— Вот здесь, под этими камнями, погибла моя дочь, — сказала она и обессиленно опустилась на валявшуюся неподалеку бетонную плиту.
Я присел рядом, начал ее успокаивать, хотя отлично сознавал, что нет в мире таких слов, которые могли бы утешить мать, потерявшую ребенка. Постепенно старушка стала приходить в себя. Видя это, я осторожно спросил ее, не знает ли она, что с Георгицей, которая жила в этом доме.
Меня предупреждали, что фамилия у Георгицы теперь другая, но на всякий случай я решил ее пока не называть.
— Георгица? — переспросила старая женщина. — Она живет в районе Княжево. Прежде туда трамваи ходили, сейчас все разбито, надо идти пешком.
Адрес старушка не знала, но в каком именно доме поселилась ее бывшая соседка, описала довольно точно.
— Дойдете до кавалерийских конюшен, — сказала она, — против них, через шоссе, будет двухэтажный старый деревянный дом. Там и ищите.
Проводив старушку в полуподвал — ее теперешнее жилье, я тотчас же двинулся в направлении Княжево. Однако не успел я пройти и сотни шагов, как завыла сирена воздушной тревоги. Прохожие бросились в укрытия, а у меня вроде бы даже от души отлегло. Тревога была очень кстати: меньше шансов напороться на какого-нибудь шпика.
Вой сирены заставлял забывать о своих обязанностях не только шпиков, но и здешних министров. Они молниеносно покидали свои кабинеты, и машины с правительственными номерами на самых больших скоростях увозили их за город. Не знаю, насколько это достоверно, но водитель военного грузовика, подвезший меня до Самокова, утверждал, что некоторые министры и крупные чиновники постоянно держат в машинах упакованные чемоданы на тот случай, если им почему-либо уже не удастся вернуться в столицу.
Чуть в стороне от шоссе София — Княжево я действительно увидел двухэтажный деревянный дом, почерневший от времени и непогоды. Подхожу ближе, смотрю: одно окно на втором этаже открыто. Значит, кто-то там есть…
По скрипучим ступенькам поднимаюсь на второй этаж.
Передо мной две квартиры. Прикидываю, в какой из них открыто окно. Кажется, здесь… Стучу тихонько, как это обычно делают свои люди.
За дверью послышались шаги, щелкнул замок. Наконец дверь приоткрылась. На пороге — невысокого роста женщина средних лет, жгучая брюнетка с синевой вокруг карих глаз. Стоим, смотрим друг на друга и молчим. Я понимаю, что мне следовало бы первому начать разговор, но уверенности в том, что это та самая Георгица, которую я ищу, у меня нет.
Все же, взвешивая каждое слово, говорю:
— Мне нужна Георгица. Я привез ей привет от ее дочери Лилии.
Лицо женщины дрогнуло. Вижу, что не ошибся: она, Георгица. На всякий случай повторяю последнюю фразу. Однако женщина продолжает молчать, растерянно глядя на меня.
Тогда я, покосившись на соседнюю дверь, уже уверенней продолжаю:
— Ваша дочь Лилия по-прежнему работает в «Комсомольской правде» и живет на улице Грановского в квартире Емельяна Ярославского.
Женщина как бы стряхнула с себя оцепенение, отступила на шаг и широко распахнула дверь.
— Проходите, пожалуйста, — сказала она. — В доме никого нет, не беспокойтесь.
В небольшой, скромно обставленной комнате Георгица усадила меня на кушетку и присела рядом.
— Вы давно из Москвы? Как там Лилиана? Она здорова? А внук, наверное, уже большой?..
Я едва успевал отвечать на ее вопросы. Потом сказал, что имею очень важное поручение от Деда — это был псевдоним Георгия Михайловича, известный только ограниченному кругу его товарищей. Упоминание о Деде еще больше расположило Георгицу ко мне, она окончательно уверовала, что я «свой» и со мной можно быть вполне откровенной.
— Вы знакомы с Георгием Димитровым? Боже мой! Я не видела его целую вечность — пятнадцать лет.
— Мне поручено встретиться с кем-нибудь из Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии. Я должен передать личное послание Деда. Можете ли вы устроить мне такую встречу?
Георгица обещала сообщить обо мне товарищам «по цепочке».
— А как я смогу узнать, где и когда будет назначена встреча? — спросил я.
Она задумалась ненадолго.
— Приходите ко мне через четыре дня в это же время. Если почему-либо не увидимся, значит, свидание наше переносится еще на два дня.
— Каким образом я узнаю, что свидание не состоится, что оно переносится?
— Очень просто. Вот посмотрите, — Георгица показала на окно, выходящее на шоссе, — окно открыто — «добро пожаловать», закрыто — «переносится». И знаете что… — Она снова задумалась. — Давайте добавим к обоим срокам по два часа. Для гарантии. Но это уже будет наверняка.
Ее предусмотрительность меня порадовала. И с окном придумано подходяще. Неплохо была поставлена конспирация у болгарских патриотов.
Спустя четыре дня я опять отправился по Княжевскому шоссе к дому Георгицы. Окно на втором этаже было открыто — стало быть, все в порядке. Как только я вошел в квартиру, Георгица сказала, что она обо всем договорилась: через два дня состоится свидание с одним из членов Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии.
В назначенный день мы встретились с ней, как и условились, вскоре после объявления воздушной тревоги. Но на этот раз не на квартире, а на улице. Она перехватила меня неподалеку от дома:
— Нельзя повторяться — так лучше и безопаснее.
Георгица пришла не одна. Рядом с ней я увидел женщину, заметно старше ее. Как потом выяснилось, это тоже была подпольщица, если не ошибаюсь, по фамилии Нешева. Поодаль неторопливо прохаживался какой-то мужчина. Я вопросительно посмотрел на Георгицу.
— Свой человек, — пояснила она. — Нас охраняет. — И добавила: — Ну, нам пора, идемте.
Нешева пошла впереди, показывая дорогу, а заодно проверяя, все ли благополучно. Где-то рядом были и другие товарищи, скрытно обеспечивающие нашу безопасность.
Откровенно говоря, я и не предполагал, какой сложный путь нам предстояло проделать до квартиры, где должна была состояться моя встреча с представителем партизанского штаба. Сначала мы долго кружили по окраинам, затем петляли по разбитому городу: ныряли в какие-то закоулки, пересекали какие-то дворы, пробирались через какие-то развалины… Временами я даже начинал проявлять нетерпение: будет ли когда-нибудь конец нашему путешествию?
— Скоро, теперь уже скоро, подбадривала Георгица.
Все же я очень волновался. Ведь у меня в кармане лежала директива Георгия Димитрова, предназначенная для руководства Отечественного фронта, — четыре листка тонкой бумаги с машинописным текстом на болгарском языке.
Через много лет, посетив музей Георгия Димитрова в Софии, я узнал, что это был важнейший программный документ — циркуляр ЦК БКП под номером три, определявший цели и тактику борьбы болгарского народа против гитлеровских оккупантов и верных им монархо-фашистских правящих кругов страны. Документ призывал к мобилизации всех антифашистских сил перед лицом возможной открытой оккупации Болгарии гитлеровцами. «Путь для спасения страны, — говорилось в нем, — это вооруженное восстание. Силы для такого всенародного движения налицо. Это — народ, армия и повстанческие отряды».
Позднее я обнаружил в газете «Работническо дело» два письма нынешнего Председателя Государственного совета НРБ, первого секретаря БКП Тодора Живкова, бывшего в годы войны политическим руководителем Первой (Софийской) военной оперативной зоны. Эти письма (одно написано в мае, а другое — в июне 1944 года) были адресованы коммунистам и партийным руководителям отряда «Чавдар» и штабу Первой военной оперативной зоны. Тодор Живков развивал в своих письмах рекомендации и указания Георгия Димитрова, содержавшиеся в послании Деда болгарским патриотам.
Послание Деда и письма Тодора Живкова сыграли большую роль в организации партизанских отрядов и в дальнейшей борьбе Народно-освободительной повстанческой армии с гитлеровскими захватчиками.
…Наконец Георгица замедлила шаги и указала мне взглядом на один дом, в котором после бомбежки чудом уцелели две-три комнаты на втором этаже и ведущая к ним лестница без перил. Мы находились в основательно разрушенном аристократическом квартале у так называемого Орлова моста, рядом с теперешним Парком Победы.
— Вот здесь, — сказала Георгица, когда мы поднялись по лестнице на второй этаж, и тихонько постучала в дверь.
Нас встретил крупный, средних лет мужчина с коротко подстриженными усами и «ежиком» на голове. Ничего не говоря, он пожал мне руку и проводил в комнату. Как я узнал чуть позже, это был Добри Терпешев — начальник Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии и Первой (Софийской) военной оперативной зоны, той самой зоны, политическую работу в которой возглавлял Тодор Живков. Квартира принадлежала видному болгарскому генералу — одному из руководителей Отечественного фронта.
Георгица представила меня Терпешеву.
— Ждем с нетерпением, — сказал он. — Устали? Присаживайтесь. — И, крепко обняв меня за плечи, усадил рядом с собой.
Терпешев не спешил начинать разговор. Он пристально разглядывал меня, словно желая убедиться, что перед ним действительно человек из Москвы.
— Вы самолично видели товарища Димитрова? спросил он.
— Да, видел, разговаривал, как вот сейчас с вами.
— Как бы я хотел быть на вашем месте! — Терпешев громко вздохнул, расстегнул ворот рубашки. — А какое у вас поручение?
— Передать письмо от Георгия Михайловича, выяснить положение дел и помочь вам организовать прямую связь с Центральным штабом партизанского движения в Москве. Георгий Михайлович мне сказал, что после больших провалов в 1942 году партизанское движение в Болгарии оторвано от общего фронта борьбы с фашизмом. Московская радиостанция «Христо Ботев» передает иногда некоторые сообщения условным текстом, но связь эта только односторонняя.
К сожалению, это так, — кивнул Терпешев.
Георгий Михайлович просил, чтобы вы сообщили ему, как действует Отечественный фронт, как идут дела у партизан, — сказал я.
Мой собеседник насторожился. «Так сразу и обо всем», — прочел я в его глазах. Чтобы окончательно развеять его сомнения, я вынул из рукава пиджака небольшой конверт с несколькими листочками папиросной бумаги. Это и была директива номер три.
— Дед! — воскликнул Терпешев, увидев подпись. — В самом деле он! — И стал быстро-быстро читать письмо. Потом прочитал его еще раз.
Я понимал, как дорого ему живое слово Георгия Димитрова, тем более после такого длительного перерыва.
Почти до вечера Терпешев довольно подробно рассказывал мне о деятельности Отечественного фронта, о партизанской борьбе. Записывать что-либо, делать какие-нибудь пометки на бумаге я не стал. Натренированная память помогла мне запомнить наиболее важное, представлявшее особый интерес.
Сразу же после свидания с Терпешевым я составил обстоятельную информацию на нескольких страницах, и она была надежным путем передана в Москву. Опасность, риск, волнения, бессонные ночи — все это окупалось сознанием того, что Георгий Димитров и наш Центральный штаб партизанского движения получили нужные сведения о борьбе болгарских патриотов с гитлеровцами и их монархо-фашистскими пособниками.
Во время встречи я сообщил Терпешеву условия связи, которые позволяли поддерживать постоянный контакт с Центральным штабом партизанского движения в Москве по рации. Эти условия связи я хранил в памяти и передал их Терпешеву, что называется, из головы в голову. Одновременно рассказал ему и о том, где найти рацию, которая была припрятана в укромном месте.
Однако через несколько дней меня известили «по цепочке», что мне необходимо вновь срочно встретиться с Терпешевым. Оказалось, что сообщения, передаваемые им в Москву, были не всегда разборчивы, и требовалось отработать с ним условия связи.
Дождавшись очередной воздушной тревоги, опять бреду по изувеченному городу в разрушенный аристократический квартал Софии, в ту же чудом уцелевшую генеральскую квартиру. Рации там, разумеется, нет — слишком рискованно было бы держать ее в этом доме.
Поэтому обходимся без нее: объясняю все «на пальцах». И до тех пор, пока мой «ученик» не стал отвечать мне без малейшей запинки.
— Еще одну минуточку, — сказал Терпешев, когда мы закончили занятия. — Хочу с вами посоветоваться по очень важному вопросу.
— Пожалуйста.
— Наши партизаны находятся сейчас в исключительно тяжелых условиях. Их около двадцати тысяч, а правительство бросило против них стотысячную армию. Плюс жандармы и полиция. Партизаны совершенно отрезаны от населенных пунктов, где они могли бы раздобыть продовольствие, — фашисты хотят уморить их голодом. На днях премьер-министр Божилов предложил партизанскому командованию заключить, так сказать, мирное соглашение: правительство будет снабжать партизан продуктами питания при условии, что они прекратят военные действия. Он заявил, что иного выхода у нас, дескать, все равно нет.
— И как вы относитесь к такому «соглашению»? — поинтересовался я.
— Мы думаем, — ответил Добри Терпешев, — что нельзя вступать в сделку с монархо-фашистским правительством. Нужно продолжать активную партизанскую борьбу с немецким фашизмом и его прихвостнями в Болгарии. Предложение Божилова мы оценили как провокационное. Преследуя, на первый взгляд, гуманные цели, оно фактически рассчитано на свертывание и разложение партизанского движения.
— Ваш вопрос, сами понимаете, выходит за рамки моей компетенции, — сказал я. — Но лично я убежден, что вы приняли правильное решение. Прекращение военных действий в обмен на похлебку и кусок хлеба — не выход из создавшегося положения.
А вскоре из Москвы пришла радиограмма, в которой Георгий Димитров категорически настаивал на том, чтобы партизанское командование не шло ни на какие соглашения с монархо-фашистским правительством, разъяснял все отрицательные последствия подобного шага.
Я испытывал глубокое удовлетворение от того, что болгарские патриоты сумели верно разобраться в сущности предложения Божилова…
Эта моя встреча с Терпешевым завершилась не столь благополучно, как предыдущая. Получилось так, что все мы — я, Терпешев, Георгица Карастоянова, сопровождавшая меня на конспиративную квартиру, — оказались на грани провала…
Когда настало время уходить, Георгица, следившая за обстановкой вокруг дома, на всякий случай вышла на балкон второго этажа и вдруг увидела стоящего на углу полицейского. Она сообщила об этом нам, сказав, что, видимо, придется немного подождать, пока полицейский удалится. Однако и через десять, и через пятнадцать минут полицейский оставался на прежнем месте. Это становилось подозрительным, тем более что полицейского поста здесь никогда раньше не было.
Пока мы размышляли, что бы это значило, начался комендантский час. Оставаться до утра в этой квартире было крайне опасно. Мы все могли стать добычей гестапо и болгарской охранки. А как идти? Полицейский обосновался в непосредственной близости от лестницы, так что любой из нас сразу же попался бы ему на глаза. Кроме того, ночной пропуск имелся только у меня. Да и то я раздобыл его не совсем официальным путем. Поэтому в критической ситуации надеяться на него особенно не приходилось. Что же делать?
— Ждать больше нельзя, — решительно сказала Георгица. — Надо отвлечь полицейского, чтобы он ушел за угол дома. Я пойду на балкон, который выходит на боковую улицу, и буду бросать оттуда на дорогу куски штукатурки. Думаю, полицейский обязательно кинется смотреть, в чем дело. А вы в это время, — обратилась она ко мне, — спуститесь по лестнице и уйдете.
Сначала все шло по плану. Шум действительно привлек внимание полицейского. Он оглянулся и, придерживая рукой кобуру револьвера, побежал за угол. Я тут же ринулся вниз по лестнице, стараясь как можно тише ступать на каменные ступени. Однако только я оказался на тротуаре, как из-за угла вынырнул все тот же полицейский…
Бывает, в минуты острой опасности люди решаются на отчаянный шаг. Вот и я, памятуя, что лучший способ обороны — наступление, двинулся прямо на полицейского.
— Шнель, шнель! — рявкнул я и жестом приказал ему подойти.
Мой грозный тон, властный жест, видимо, произвели на стража порядка должное впечатление. Да и по своему внешнему облику — светлые волосы, серые глаза — я вполне мог претендовать на арийское происхождение. Во всяком случае, полицейский мигом подбежал ко мне и вытянулся в струнку, ожидая распоряжений.
Мне ничего не оставалось, как играть роль немца до конца. Но на беду, я был не слишком силен в немецком языке. Несколько десятков расхожих слов и фраз, большей частью ругательных, вроде доннер веттер, — вот и весь мой словарный запас. Спасло меня, пожалуй, только то, что познания полицейского в области немецкой лингвистики были еще более скромными. Когда я, набрав побольше воздуха в легкие, обрушил на него какую-то невообразимую смесь из немецких и болгарских слов, старательно имитируя, как мне казалось, берлинское произношение, он пришел в полное смятение.
— Так точно… Слушаюсь… Так точно… — повторял полицейский, оторопело хлопая глазами и выпячивая грудь.
Я сделал вид, что крайне раздражен его непонятливостью, и продолжал упражняться в «словотворчестве», угрожающе жестикулируя перед самым его носом. Полицейский вконец потерял дар речи, только щелкал каблуками и отдавал мне честь. Дабы не испытывать больше судьбу, я напоследок выругал его как следует еще раз, с досадой махнул рукой и, резко повернувшись, пошел прочь.
Как я узнал позже, Терпешев и Карастоянова наблюдали за всей этой сценкой с балкона и, несмотря на серьезность положения, едва сдерживали смех. Я уже скрылся за углом, а растерянный полицейский еще долго глядел мне вслед, не смея оторвать руку от козырька фуражки. Из опасения попасться на глаза полицейскому мои болгарские друзья все-таки решили не выходить на улицу и остались ночевать в этой квартире. Утром они осторожно покинули дом и разошлись по своим делам.
Жизнь Георгицы Карастояновой, отважной связной Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии, закончилась трагически. В апреле 1944 года ее нашли мертвой на одной из улиц Софии. В тот день она, воспользовавшись, как всегда, налетом союзнической авиации, отправилась на конспиративную встречу. Но не дошла… Подлинная причина ее смерти до сих пор неизвестна. То ли она погибла при бомбежке, то ли ее убили агенты охранки, рассчитывавшие, что воздушный налет скроет следы их преступления.
Муж Георгицы Карастояновой — Александр Карастоянов, болгарский революционер, принимал активное участие в народном восстании против царского режима в сентябре 1923 года. В бою он попал в плен, и его расстреляли. Георгица, в то время уже мать двух детей, тоже участвовала в этом восстании. Ее арестовали и посадили в тюрьму вместе с малолетними детьми. В тюремной камере у нее родился третий ребенок, которого в честь погибшего отца назвали Александром (теперь он генерал болгарской народной армии).
После нескольких лет заключения Георгицу по амнистии выпустили на свободу. Международная организация помощи революционерам (МОПР) переправила ее с детьми в Советский Союз, где их приютил у себя видный большевик Емельян Ярославский, и они долго жили у него. Затем Георгица вернулась в Болгарию и снова включилась в революционную борьбу.
Старшая дочь Георгицы, Лилия, окончила в Москве институт, вступила в комсомол, работала корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Во время Великой Отечественной войны Лилия воевала в партизанском отряде Героя Советского Союза А. Ф. Федорова, действовавшем в тылу у гитлеровцев на Брянщине. В одном из сражений она пала смертью храбрых. На советской земле, в селе Болотня, Лилии Карастояновой воздвигнут памятник.
Ушел на фронт и муж Лилии, Александр Слепянов, — тоже сотрудник «Комсомольской правды». Он был бойцом Красной Армии и погиб в бою с фашистами.
Сейчас в Болгарии живет сын Лилии — Леонид, родившийся накануне войны. Он свято чтит память своих близких — четырех коммунистов, отдавших жизнь за то, чтобы не только в Болгарии и Советском Союзе, но и во всем мире всегда было чистое, безоблачное небо и ярко светило солнце.
Ничто не могло вытравить у болгар доброго отношения к русским, советским людям. Гитлеровские сатрапы и их монархо-фашистские прислужники бессильны были заставить болгарский народ забыть все то, что издавна связывало его с нашей страной. И в годы тяжких испытаний, когда за симпатии к Советскому Союзу можно было поплатиться жизнью, простые люди Болгарии не раз доказывали свое дружеское расположение «братушкам из России». Моя память хранит много подобных фактов, и о некоторых из них мне хочется здесь рассказать.
Помнится, все иностранные посольства с началом бомбардировок были эвакуированы из Софии. Но советские дипломаты оставались в городе. Налеты английской и американской авиации нанесли нашему посольству, или, как его называли болгары, советской дипломатической миссии, большой ущерб. Два здания из трех были превращены в груды камня и битого стекла. Оказались разбиты все автомашины. Шасси с колесами одной из них долго висело высоко на дереве в саду посольства, куда его забросило взрывной волной. И все же на уцелевшем здании продолжал развеваться наш красный флаг. В перерывах между бомбежками сюда приходили рабочие, крестьяне из окрестных сел, чтобы собственными глазами увидеть, на месте ли советская миссия, реет ли, как и прежде, над ней алый стяг — символ борьбы против фашизма.
После войны, когда я вновь побывал в Болгарии, один бывший партизан рассказывал мне, что командование его отряда специально посылало своего разведчика в Софию — взглянуть на советское посольство.
— Мы бы чувствовали себя одинокими, покинутыми, если бы советская миссия выехала из нашей столицы, — говорил он.
Наше посольство находилось под неусыпным наблюдением агентов из гестапо и местной охранки, которым было приказано любыми средствами препятствовать контактам населения с советскими людьми. Власти прибегали к таким мерам не случайно: их страшила растущая день ото дня солидарность болгар с борьбой советского народа. Известный болгарский революционер, генерал Владимир Займов, удостоенный посмертно звания Героя Советского Союза, заявил фашистским судьям, приговорившим его в 1942 году к смертной казни за помощь Красной Армии:
— Если вы снимете блокаду (с советского посольства. — Д. Ф.), то тысячи болгар придут в советскую миссию, чтобы выразить свою горячую любовь к великому советскому народу и нашим русским освободителям.
Он знал, что говорил, этот народный герой, отдавший жизнь за светлое будущее своей родины. Болгары не только выражали любовь и признательность советским людям, но и помогали им чем могли.
Все сотрудники нашего посольства жили в бомбоубежище. Продовольственные пайки, получаемые через министерство иностранных дел, были столь скудны, что нередко приходилось делать вылазки в окрестные села, чтобы раздобыть какие-нибудь продукты. И крестьяне всегда проявляли по отношению к советским людям трогательную заботу и отзывчивость. Они готовы были поделиться с ними последними крохами и решительно отказывались от денег. Требовались долгие и настойчивые уговоры, чтобы эти простые люди взяли их.
Весной 1944 года Красная Армия приближалась к Балканам. На болгарских железных дорогах все чаще стали появляться эшелоны с награбленным отступающими гитлеровцами добром. В закрытых вагонах от голода и жажды изнывали сотни советских людей, которых фашисты угоняли в рабство в Германию. Болгарское правительство, во всеуслышание заявлявшее о своем нейтралитете, в соответствии с нормами международного права должно было интернировать наших граждан. Но оно отделывалось лишь обещаниями «выяснить и принять меры». И тогда на помощь «братушкам», заключенным в тюрьмах на колесах, пришли болгарские железнодорожники. Рискуя жизнью, они снимали пломбы с вагонов, выпускали советских людей на свободу, укрывали их у себя, указывали путь в ближайшие партизанские отряды. Не оставались в стороне и сельские жители.
Вспоминается еще такой случай. В 1969 году в Софии мне довелось присутствовать на торжественном собрании, посвященном 25-летию социалистической революции в Болгарии, где вручались награды активным участникам движения Сопротивления. В числе награжденных был и один бывший сотрудник царской полиции. Вручение ему советской медали «За боевые заслуги», естественно, вызвало большой интерес у собравшихся. В самом деле: чем этот человек заслужил такую награду? В перерыве вокруг него собралась целая толпа, посыпались вопросы.
Оказывается, в годы войны он был бригадиром полицейской охраны советского посольства. Ему в обязанности вменялось вести слежку за работниками нашей дипломатической миссии и обо всем докладывать начальству. Однако этот болгарский патриот, постоянно рискуя своей служебной карьерой и даже жизнью, не только не доносил на советских людей, но, наоборот, предупреждал их о готовящихся провокациях. И вот, спустя четверть века, о его добрых делах узнали все соотечественники, а Советское правительство отметило его мужество высокой наградой.
На углу одной из улиц Софии, у сладкарницы (кондитерской), притормозил роскошный «кадиллак». На черных занавесках окон блестели тисненные золотом маленькие крестики, а на крыше в лучах солнца сиял довольно большой позолоченный крест. Дверца открылась, из машины выглянул широкобородый человек в рясе, с высоким клобуком на голове.
— Милости прошу, Димитрий! — приветливо улыбнувшись, произнес он.
Я сел в машину, и мы «со господом», как сказал мой спутник, тронулись в путь. Рядом со мной грузно восседал председатель Святейшего Синода Болгарии, софийский митрополит Стефан.
Ехали недолго — не так уж далеко было от центра столицы до загородного монастыря, на территории которого располагалась вилла «его блаженства», как здесь именовали высшее в стране духовное лицо.
Въехав на монастырское подворье, «кадиллак» остановился у двухэтажного дома, построенного почти вплотную к церкви, сложенной из серого камня, вероятно, еще в средние века. Здесь владыку встречала монастырская челядь несколько прислужников в черных рясах и поп, совсем уже седой человек, со своим семейством: сравнительно молодой женой и пятью ребятишками разного возраста. Все они, строго соблюдая старшинство, стали подходить к «его блаженству» и целовать ему руку. А он, приветливо улыбаясь, осенял каждого крестным знамением.
Когда церемония встречи закончилась, митрополит Стефан пригласил меня в дом и предложил посмотреть его жилище. Мы обошли несколько комнат, в которых я увидел простые столы, лавки, множество икон и разные книги, в том числе и светского содержания.
Наконец мы оказались в своего рода гостиной — просторной комнате, обставленной без излишней роскоши, но достаточно уютно. На стенах вместо икон висели великолепно выполненные копии картин итальянских художников, в основном на библейские сюжеты.
— Ну, Димитрий, садись, — сказал митрополит, — сейчас будем обедать.
Он хлопнул три раза в ладоши. Из-за портьеры, прикрывавшей дверь в соседнюю комнату, вышел молодой послушник в черной рясе, низко поклонился и спросил:
— Что прикажете, ваше блаженство?
— Подай-ка нам, божий отрок, чего-нибудь закусить.
— Слушаюсь, ваше блаженство. — Послушник снова поклонился и, попятившись к двери, скрылся за портьерой.
Через несколько минут на столе появились коньяк и закуска, называемая по-болгарски «замизенце». Это была как бы прелюдия к обеду. Затем из-за той же портьеры вынесли мясные блюда. Чего здесь только не было! И запеченный с чесноком поросенок, обложенный со всех сторон какой-то зеленью, и печенная на вертеле телятина, и жаренная на углях баранина, и нашпигованная чесноком говядина, и птица в разном виде… К мясу подали несколько бутылок красного и белого сухого вина. В стороне, на отдельном столике, стояли вазы с фруктами. Все это возбуждало необыкновенный аппетит. А если еще учесть, что за последние месяцы мне редко доводилось поесть досыта, то нетрудно представить мое состояние при виде такого обилия яств.
Я ел неторопливо, в меру, стараясь не уронить своего достоинства. И хотя мои мысли упрямо вертелись вокруг разных вкусных вещей, расставленных, можно сказать, прямо перед моим носом, я не забывал, что впереди меня ждет разговор с хозяином дома. Как и о чем говорить с главой болгарской православной церкви, встреча с которым в буквальном смысле была подарена мне судьбой?
Всему виной был мост. Он сломался, когда я, забыв о нем, попытался разгрызть грецкий орех. Пришлось подумать о зубном враче. Впрочем, размышлял я недолго — решил идти к самому известному в Софии специалисту. Говорили, что у него лечат зубы всякие высокопоставленные особы, вплоть до министров, и даже кое-кто из царского дворца.
Зубной врач жил в центре Софии. Однако когда я пришел к нему на квартиру, дома его не оказалось. Спасаясь от бомбежек, он перебрался в пригород Княжево, почти не подвергавшийся воздушным налетам. Мне не оставалось ничего иного, как отправиться туда.
В приемной зубного врача миловидная сестра поинтересовалась, с чем я пожаловал, и попросила занять очередь. Пациентов было немного — всего три человека. Я устроился в углу и оттуда оглядел присутствующих. Ничего примечательного: благообразная дама в модной шляпке, сухопарый старичок, нетерпеливо ерзающий на скрипучем стуле — видно, уж очень донимала его зубная боль, и хмурый толстяк в расстегнутом пиджаке, с золотой цепочкой от часов поперек живота.
Возле меня стоял небольшой столик, на котором лежали разные журналы. От нечего делать я стал перебирать их и вдруг увидел… наш советский «Огонек»! Откуда он здесь? Может быть, его забыл кто-нибудь из нашего посольства?
Журнал был не первой свежести, тем не менее я с наслаждением разглядывал фотографию Красной площади на обложке, с храмом Василия Блаженного на переднем плане. На следующей странице были напечатаны вести с фронта. Обзорная статья. Немцы медленно откатываются на «фатерлянд». Красная Армия вышибла их еще из нескольких крупных городов. Вот заметка о втором фронте. Наши союзники не торопятся. Черчилль под разными предлогами задерживает его открытие. За этим чувствуется действие доктрины, высказанной американским сенатором Гарри Труменом еще в начале войны: пусть русские и немцы побольше убивают друг друга, а когда они ослабеют от взаимного уничтожения, США и Англия будут пожинать плоды и диктовать всем свои условия…
К подъезду подкатила машина. Из кабинета врача вышел мужчина в белом халате и поспешил на улицу. Вероятно, он из окна увидел, что приехал какой-то важный клиент. И действительно, через минуту-другую в приемную вошел могучий с виду, пожилой человек лет шестидесяти в темной рясе из дорогой материи, с большим золотым крестом на груди и епископским клобуком на голове. В нем нетрудно было узнать митрополита софийского — Стефана.
Все стоя приветствовали владыку. Он улыбнулся, небрежно благословил присутствующих и вместе с врачом направился в его кабинет. По пути он бросил взгляд в мою сторону. Я увидел, как удивленно поднялись его брови, когда он заметил у меня в руках журнал с фотографией Красной площади.
В приемной остался сопровождавший митрополита пожилой священник. Он сел рядом со мной, посмотрел на журнал, потом на меня.
— Вы — русский? — спросил он.
— Да.
— Давно не видел людей оттуда, — как бы с сожалением сказал священник на чистом русском языке. — Я, знаете ли, тоже из России.
— Очень приятно, — вежливо кивнул я. — А позвольте узнать, с кем имею честь.
— Теперь меня в России, конечно, не помнят, но раньше… — Мой собеседник ненадолго замолчал. — Раньше, до революции, я был известен. Протоиерей Шавельский, — представился он.
— Шавельский? — переспросил я. — Ведь это вы были во время русско-японской войны в армии генерала Куропаткина в Маньчжурии?
— Совершенно верно, — оживился Шавельский, — в Маньчжурии, у Куропаткина…
Меня так и подмывало добавить: «И в Добровольческой армии генерала Деникина вы тоже были, господин протоиерей». Но я благоразумно сдержался.
Мы разговорились. Шавельский рассказал, что окончил Петербургскую духовную академию, что вместе с ним в той же академии учился теперешний московский митрополит, блюститель патриаршего престола блаженнейший Сергий.
— И с митрополитом Стефаном я давно знаком, продолжал он. — Мы с ним большие друзья.
— Его блаженство знают и в Москве, — заметил я. — В прошлом году мне на глаза попалась книга «Правда о религии в СССР», изданная Московской патриархией. Там неоднократно упоминается митрополит Стефан. Даже фотография его напечатана. И написано о том, какую борьбу ведет его блаженство против гитлеровцев.
— Да может ли такое быть! — воскликнул Шавельский.
— Сам читал, уверяю вас.
В это время из кабинета вышел митрополит. Шавель-ский поспешил навстречу, остановил его и стал что-то ему шептать, поглядывая в мою сторону. Потом они оба подошли ко мне. Я встал, поклонился. Митрополит спросил, могу ли я достать книгу, о которой говорит Шавельский.
— Думаю, достану, только не так скоро, — ответил я.
— Буду очень благодарен, — проговорил митрополит и предложил встретиться в этой приемной через неделю.
Я согласился, однако сказал, что вряд ли к тому дню книга будет у меня.
Вторая встреча была очень короткая.
— Ну, как ваш мост? — поинтересовался митрополит Стефан.
— Только еще начинают строить, — пошутил я.
— А меня, понимаете ли, коронка подвела, — сказал он. — Хорошо еще, что коронка. Куда хуже, когда подводит корона. — И владыка многозначительно усмехнулся.
Мне оставалось только подхватить его остроумный каламбур:
— Уж куда хуже! Как показывает история, в отличие от коронок короны вообще не восстанавливаются.
— К сожалению или к счастью, но это так, — кивнул митрополит. — Знаете что, Димитрий, в приемной врача трудно вести душевный разговор. Приезжайте-ка лучше ко мне — там и поговорим вдоволь. Давайте завтра. В три часа жду вас в центре, напротив собора «Святой Недели», у сладкарницы. Идет?
…И вот я в гостях у владыки. Софийский митрополит Стефан оказался человеком умным, проницательным. В свое время он окончил духовную академию в Киеве, хорошо знал русских классиков и часто цитировал их. Может быть, поэтому наш разговор за столом начался с русской и болгарской литератур. Вспомнили Пушкина, Тургенева, Ивана Вазова.
— А вот такие стихи Ивана Вазова вы не помните? — спросил он. И тут же прочел наизусть:
Затем его блаженство, не дав мне, как говорится, раскрыть рта, прочитал еще один отрывок:
Это написал Никола Вапцаров, — сказал владыка. — Может быть, слышали? Не без способностей был человек…
Конечно, я слышал об этом болгарском поэте-революционере. И его знаменитое стихотворение «Вера», строки из которого процитировал мой собеседник, тоже не раз слыхал. Никола Вапцаров был коммунистом. В своих пламенных революционных стихах он резко выступал против фашизма. Монархо-фашистские власти расстреляли его в 1942 году. Интересно, с какой целью митрополит Стефан сейчас упомянул о нем?
Заметив, вероятно, удивление на моем лице, митрополит добродушно улыбнулся и со словами «сие и монаси приемлют» вновь наполнил вином хрустальные бокалы. До конца обеда он беседовал со мной в шутливом тоне, рассказывал всякие забавные истории из монастырской жизни, избегая серьезных тем.
Потом владыка проводил меня до своей машины, на которой я должен был вернуться в Софию. Он взял с меня слово отобедать у него еще раз. Не забыл напомнить и об обещанной книге.
По правде говоря, митрополит Стефан меня озадачил. Не совсем понятно было его внимание ко мне. Глава болгарской православной церкви, председатель Святейшего Синода по традиции являлся постоянным членом совета министров царской Болгарии и пользовался всеми привилегиями министра. Все это сохранилось за митрополитом Стефаном и после смерти царя Бориса, при регентском совете. То есть его блаженство был не просто главой церкви, но и политиком, причем, несомненно, западной ориентации. Почему же он уделяет столько времени и вроде бы даже симпатизирует мне, советскому человеку? Дело тут, видимо, не только в книге, которую он от меня ждет.
Одновременно я думал и о том, какая может быть польза от моих встреч с митрополитом. Разумеется, трудно было предвидеть, как сложатся наши с ним отношения в дальнейшем. Но то, что он участник всех заседаний совета министров, где обсуждаются кардинальные вопросы внешней и внутренней политики страны, представляло немалый интерес. Нам очень важно было знать, что замышляют монархо-фашистские правители и стоящие за их спиной, а фактически диктующие им свою волю гитлеровский посол Бекерле и начальник абвера в Болгарии полковник Отто Вагнер, обретавшийся здесь под видом главы торгового агенства «Бюро доктора Делиуса».
В условленные день и час владыка снова гостеприимно распахнул передо мной дверцу своей машины. На этот раз мы отправились в другую божью обитель — в Драголевецкий монастырь, находившийся у подножия горы Витоши. Там, в покоях настоятеля, состоялся интимный обед, во время которого между мной и митрополитом Стефаном произошел весьма примечательный разговор. Хотя его блаженство и не высказывал открыто своих сокровенных мыслей, не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы по отрывочным фразам и как бы вскользь брошенным словам представить, что его волнует.
В начале сорок четвертого года владыка, достаточно трезво оценивающий обстановку, уже отлично понимал, что конец войны не за горами. Но что будет с Болгарией после полного разгрома гитлеровской Германии: сохранится ли в ней прежний монархический режим или она встанет на социалистический путь развития? Как мне показалось, митрополит Стефан интересовался этим не только из патриотических чувств к родной земле, но и из-за беспокойства за свое будущее. Красная Армия приближалась к границам Болгарии, и были все основания предполагать, что скоро власть в стране возьмет народ. Какой же удел ожидает его, буржуазного либерала, далекого по своим политическим взглядам от идей социализма? Удастся ли ему сохранить за собой лидерство в болгарской православной церкви, если в стране произойдет революция?
Постепенно во мне крепло убеждение, что, предвидя возможные социальные перемены в Болгарии, митрополит заранее готовит почву, чтобы сменить свою ориентацию, а во мне он ищет человека, который может быть ему в этом полезен. Однако мои попытки вызвать владыку на более откровенный разговор, не находили у него отклика. Как правило, он уклонялся от прямых ответов или отвечал весьма неопределенно и двусмысленно.
— Скажите, ваше блаженство, — спросил я, — неужели нынешние правители Болгарии не видят, куда история направляет свои шаги?
— История, конечно, идет своей дорогой, — кивнул митрополит, но тут же добавил: — Одному богу известно, куда кого он направит. Как господь рассудит, тот туда и пойдет.
Спорить с ним я не стал — у каждого свои взаимоотношения со всевышним, однако позволил себе высказать надежду, что его блаженство будет стоять на страже интересов своего народа и не допустит, чтобы кто-то извне распоряжался его судьбой.
Третья моя встреча с митрополитом Стефаном состоялась в «Овчей Купели» — еще одном монастыре, расположенном чуть ли не в черте города, вблизи Княжево. Впрочем, назвать эту более чем скромную обитель монастырем можно было лишь условно: миниатюрная часовенка, возле нее небольшой старинный дом, сложенный из слегка обработанного камня, к дому пристроена крытая веранда — вот и весь монастырь. Владыка пошел в часовню, заглянул туда и я. В полумраке виднелся маленький иконостас, желтыми точками светились несколько лампадок. Кругом тишина и покой. Будто нет никакой войны, не льется кровь, не гибнут люди.
Потом мы устроились на веранде. Было раннее утро, нам принесли легкий завтрак. За столом я преподнес митрополиту обещанный подарок — книгу Московской патриархии, полученную накануне из Москвы. Владыка буквально выхватил ее из моих рук и стал внимательно просматривать. В книге были опубликованы письма православных священников и верующих, в которых рассказывалось о том, как глумятся фашистские изверги над религией, над церковью, над священнослужителями на оккупированной советской земле. Здесь же приводились многочисленные фотографии разрушенных храмов, зверски замученных мирных людей. Немало страниц было посвящено тому, как верующие участвуют во всенародной борьбе против гитлеровских захватчиков. Тут говорилось и о церковных службах, на которых верующие молятся за победу советского оружия, и об их самоотверженном труде на заводах и колхозных полях, и о сборе денег в помощь Красной Армии…
Наконец митрополит увидел свою фотографию. По лицу его было заметно, что он взволнован. Отыскав глазами то место в тексте, где писали о нем, начал читать:
— «Впал в немилость фашистских властей и митрополит болгарский Стефан… Митрополит Стефан в своих проповедях называет нынешнюю войну «величайшим грехопадением, прелюдией ко второму пришествию» и обвиняет тех, кто начал это невиданное по своей обширности братоубийство. За это митрополит Стефан неоднократно подвергался нападкам на страницах болгарской печати, руководимой фашистскими ставленниками».
Его блаженство закрыл книгу и глубоко вздохнул.
— Все так и было, — сказал он, вытирая платком потный лоб. — Все так и есть…
Разговор сам собой зашел о политике монархо-фашистской верхушки Болгарии.
— Нет-нет, с гитлеровцами они не порвут, — покачал головой митрополит. — Будут лавировать… И ждать будут американцев и англичан. Они все делают, дабы не допустить Красную Армию в нашу страну. Вам известен тезис премьер-министра Божилова? Он говорил: «Ни в коем случае нельзя позволить, чтобы Болгария была большевизирована».
Владыка оказался весьма информированным человеком. Он, например, рассказал мне, что правящие круги Болгарии давно добивались переговоров с американцами и англичанами. И такие переговоры начались еще летом сорок третьего года, при жизни царя Бориса, сразу же после поражения немецких войск на Курской дуге. Несколько раз представители обеих сторон встречались в Анкаре, Стамбуле, Каире и даже в Касабланке. Царь Борис искал спасения от народного гнева в сотрудничестве с Англией и США и поддерживал тесные отношения с бывшим американским послом в Болгарии Джоном Ирли, который после объявления Болгарией войны США перебрался в Турцию. Оттуда, из Стамбула, Джон Ирли в течение четырех лет продолжал внимательно следить за всем, что происходит в болгарском государстве.
Когда умер царь Борис, переговорами с англичанами и американцами занялся регент Филов — ярый фашист, ведущая антисоветская фигура на политическом горизонте тогдашней Болгарии. Снаряжая в Турцию очередного парламентера, он так напутствовал его: «Передайте, что Болгария могла бы стать крепостью против большевизма при условии, если будет упрочен существующий в ней в настоящее время режим и обеспечено ее единство. В случае, если болгарскому народу придется пережить еще одно разочарование в своей борьбе за объединение, он впадет в отчаяние и поддастся большевизму». Профашистские правители Болгарии не теряли надежды, что англичане и американцы введут свои войска в страну прежде, чем в нее войдет Красная Армия.
Да, председатель Святейшего Синода был в курсе не только церковных дел. Теперь он нередко знакомил меня с тайными замыслами реакционных руководителей Болгарии. Надежным местом наших встреч иногда служила его машина с правительственным номером. Увидев ее, полицейские и жандармы торопливо поднимали шлагбаумы и давали нам «зеленую улицу». Водил машину племянник владыки — глубоко преданный своему дяде человек.
Митрополит Стефан, видимо, окончательно сделал выбор. На одном из обедов он провозгласил тост за дружбу и сотрудничество. Я с удовольствием поддержал его, ибо уже имел возможность убедиться, что это не пустые слова.
Как-то владыка заметил, что наши поездки в «кадиллаке», встречи в монастырях стали привлекать внимание каких-то подозрительных личностей, и предложил другой способ общения. Его записочки, передаваемые через одного из доверенных священников, содержали ценные сведения, разоблачающие предательскую по отношению к своему народу политику монархо-фашистских правителей.
— А как вы думаете, ваше блаженство, — спросил я его однажды полушутя, — не противоречит ли священному писанию наша с вами переписка?
Митрополит Стефан, не задумываясь, вполне серьезно ответил:
— Ни в коем случае. Если господь бог узнает, какому святому делу эта переписка служит, он простит нас, грешных, и благословит. Ведь болгарское духовенство в тяжелые годы всегда было на стороне народа, не правда ли?
Вспоминая спустя годы эти события, я порой с удивлением думаю: неужели все это действительно было?
В стране, где хозяйничали гитлеровцы, свирепствовала охранка, я, советский человек, разъезжал в автомобиле члена профашистского правительства, председателя Святейшего Синода и вел с ним, прямо скажем, небезопасные для нас обоих беседы! Даже в приключенческом романе это выглядело бы не очень правдоподобно. А тут ничего не выдумано. Подчас жизнь оказывается богаче самой замысловатой фантазии.
Советские войска были уже в Румынии. Еще немного и они вступят на болгарскую землю…
В конце августа сорок четвертого года митрополит Стефан сообщил мне, что болгарское правительство вновь предпринимает попытку договориться с американцами и англичанами с целью предупредить вступление в страну Красной Армии. Через Турцию в Каир для тайных переговоров направляются представитель торгово-промышленного капитала Стойчо Мошанов и военный атташе Болгарии в Турции полковник Желязков.
— Будьте уверены, господа, — заявил Мошанов на заседании совета министров перед своим отъездом, — я спасу Болгарию от большевиков.
Как потом стало известно, в Стамбуле Мошанов встретился с вице-консулом США, американским разведчиком Бляком. После этой встречи Мошанов записал в своем дневнике, что американец «выразил оптимистическое мнение в отношении дальнейшей судьбы Болгарии». Нетрудно догадаться, каким рисовалось в их воображении будущее страны. Во всяком случае, «оптимистическое мнение» заокеанского деятеля так воодушевило болгарского капиталиста, что, как было сказано в том же дневнике, он и Желязков сфотографировались вместе с Бляком на память.
Из Турции Мошанов и Желязков на английском военном самолете прилетели в Каир. Здесь они связались с английским послом Хьюгеном, который согласился стать посредником в переговорах. «В помощь договаривающимся сторонам» посол рекомендовал двух своих сотрудников — советника посольства Стилла и бывшего руководителя болгарского отдела английской разведки майора Уатсона.
Одним словом, английские и американские дипломаты и разведчики делали все, чтобы сохранить в Болгарии капиталистические порядки и не дать болгарскому народу возможности самому решать судьбу своей страны.
Целую неделю стояли наши войска у границ Болгарии на Дунае, но никаких изменений в антисоветской политике реакционного болгарского правительства не было. Гитлеровцы по-прежнему без помех эвакуировали через болгарскую территорию свои воинские части, военную технику и все, что они награбили на советской земле. В запломбированных вагонах они увозили в Германию военнопленных и гражданское население — так называемых перемещенных лиц. Переговоры с англичанами и американцами в Стамбуле и Каире вселяли в монархо-фашистское руководство Болгарии уверенность, что оно сможет продолжать прогитлеровский курс до «победного конца», то есть до прихода американских и английских войск.
В первых числах сентября сорок четвертого года правящие круги Болгарии решили «подновить» состав правительства. Было наспех сколочено «демократическое правительство», во главе которого встал еще один «спаситель Болгарии», как он сам себя величал, человек, близкий к царскому двору, — Константин Муравиев. Однако на политику, проводимую реакционной болгарской верхушкой, это никак не повлияло.
5 сентября 1944 года кабинет министров заседал необычно долго. Господин Муравиев был настроен благодушно. Только что министр иностранных дел огласил последнее сообщение из Каира от Мошанова и Желязкова. Они заверяли, что любой ценой предотвратят гибель Болгарии, имея в виду, конечно, гибель капиталистического строя — ведь именно этого «демократы» боялись больше всего.
— Не будем, господа, заранее праздновать победу, но и не будем терять надежды, — сказал новый премьер, завершая прения. — Я уверен, что Черчилль не допустит, чтобы в нашу страну вошла Красная Армия. Английские войска придут нам на помощь заблаговременно. Такого же мнения и регент Кирилл, с которым я сегодня утром имел беседу. Общими усилиями мы преградим путь большевикам.
Время было позднее, все уже собрались расходиться, однако в последний момент в зал заседаний вбежал взволнованный секретарь и что-то зашептал на ухо своему патрону.
— Господа! — обратился к присутствующим Муравиев. — Сейчас в наше министерство иностранных дел позвонили из советского посольства. Их поверенный в делах требует срочно принять его по особо важному делу.
Послышались тревожные голоса:
— Почему требует?
— По какому важному делу?
— Спокойствие, господа. — Муравиев поднял руку, призывая к тишине. — Я думаю, что советского представителя надо принять. Но не мне одному, а всем составом кабинета министров. Мы должны показать, господа, свою уверенность, свое единодушие…
Не прошло и получаса, как секретарь доложил о прибытии представителя советского посольства. Стрелки часов приближались к полуночи.
Муравиев направился было к дверям, чтобы встретить советского дипломата, но, видно, передумал и вернулся к столу. Однако он не сел, а остался стоять. Глядя на него, все министры тоже поднялись со своих мест.
В зал заседаний быстрым шагом вошел наш поверенный в делах и, подойдя к Муравиеву, громко и отчетливо произнес:
— Господин премьер-министр, я имею указание Советского правительства вручить вам ноту.
Он вынул из портфеля сложенный вдвое лист бумаги с отпечатанным на машинке текстом, развернул его и стал читать:
— «Болгария до настоящего времени отказывается разорвать с Германией, проводит политику так называемого нейтралитета, а в действительности оказывает этим прямую помощь Германии, спасая ее отступающие военные силы от преследования Красной Армии… Советское правительство больше не считает возможным сохранять свои отношения с Болгарией и заявляет, что не только Болгария находится в состоянии войны с СССР, в чем, по существу, она находилась и ранее, но и Советский Союз отныне будет находиться в состоянии войны с Болгарией».
Вручив ноту Муравиеву, поверенный в делах сообщил, что советское посольство намерено послезавтра покинуть пределы Болгарии и потребовал прицепить 7 сентября два вагона к поезду София — Стамбул.
В зале заседаний совета министров повисла тишина. Ни звука, ни вздоха.
Немного придя в себя, Муравиев обратился к нашему дипломату с просьбой передать в Москву предложение начать переговоры о перемирии.
— Я не имею полномочий вести какие-либо переговоры, — сухо ответил поверенный в делах. — По моему мнению, слишком поздно. Честь имею, господа. — Нелегка поклонившись, он пошел к выходу.
В книге воспоминаний Маршала Советского Союза Г. К. Жукова есть один отрывок, который мне хотелось бы здесь привести. Он относится как раз ко времени объявления войны монархо-фашистской Болгарии.
«Мне надлежало вылететь в штаб 3-го Украинского фронта, с тем чтобы подготовить фронт к войне с Болгарией, правительство которой все еще продолжало сотрудничество с фашистской Германией.
Верховный посоветовал мне перед вылетом обязательно встретиться с Георгием Димитровым.
Георгий Димитров произвел на меня впечатление исключительно скромного и душевного человека… Встретились мы тепло, и он очень обстоятельно рассказал все, что мне было полезно узнать…
Г. Димитров сказал:
— Хотя вы и едете на 3-й Украинский фронт с задачей подготовить войска к войне с Болгарией, войны наверняка не будет. Болгарский народ с нетерпением ждет подхода Красной Армии, чтобы с ее помощью свергнуть царское правительство… и установить власть Народно-освободительного фронта. Вас, — продолжал Г. Димитров, — встретят не огнем артиллерии и пулеметов, а хлебом и солью, по нашему старому славянскому обычаю. Что же касается правительственных войск, то вряд ли они рискнут вступить в бой с Красной Армией. По моим данным, — говорил Г. Димитров, — почти во всех частях армии проводится большая работа нашими людьми. В горах и лесах — значительные партизанские силы. Они не сидят без дела и готовы спуститься с гор и поддержать народное восстание».
Эти слова Георгия Димитрова полностью подтвердились. Еще в конце августа 1944 года ЦК БКП и Главный штаб Народно-освободительной повстанческой армии приступили к непосредственной подготовке вооруженного восстания. В начале сентября сложились исключительно благоприятные условия для свержения монархо-фашистского режима. Восстание началось забастовками и демонстрациями по всей стране. Когда 8 сентября 1944 года советские войска перешли Дунай и одновременно высадились на Черноморском побережье Болгарии, по ним не было сделано ни одного выстрела. Казалось, весь народ от мала до велика вышел на улицы. Празднично одетые люди цветами, улыбками, солнечным болгарским вином встречали своих освободителей. В городе Русе болгарские солдаты с музыкой и развернутыми знаменами выстроились на берегу Дуная и торжественно приветствовали советских «братушек», отдавая им воинские почести.
9 сентября 1944 года восстание болгарского народа победило и в столице Болгарии — Софии. Сентябрьское вооруженное восстание, осуществленное под руководством БКП при решающей помощи Красной Армии, открыло болгарскому народу путь к построению социализма.
«В этой «войне» не был убит ни один болгарский и ни один советский солдат, — сказал Георгий Димитров на пятом съезде Болгарской коммунистической партии в декабре сорок восьмого года, — но зато вступление советских войск в Болгарию помогло нам свергнуть фашистскую диктатуру в нашей стране и обеспечить будущее болгарского народа, свободу и независимость нашего государства».
На болгарской земле, куда мне доводилось приезжать в послевоенные годы, я видел немало памятников, воздвигнутых в честь советских воинов. Это дань глубокого уважения болгар к нашим соотечественникам, которые сквозь жесточайшие сражения под Москвой, на Волге, на Курской дуге шли вперед, чтобы не только освободить от захватчиков свою советскую землю, но и спасти от фашистской неволи другие народы, в том числе и народ братской Болгарии.
Незадолго до вступления в Болгарию Красной Армии моя миссия там закончилась. В первых числах сентября я был отозван в Москву. Тепло и сердечно простился я со своими болгарскими друзьями, которые, невзирая на трудности и опасности, самоотверженно боролись за наше общее дело, приближали победу над германским фашизмом.
По-дружески проводил меня и председатель Святейшего Синода Болгарии, софийский митрополит Стефан. Как и в дни наших первых встреч, он отвез меня на свою загородную виллу, где дал в мою честь праздничный обед. Подняв бокал, владыка предложил тост за Красную Армию, несущую его родине освобождение от гитлеровцев и их болгарских приспешников. Мой ответный тост был за свободную Народную Болгарию.
В Москве меня ждал приятный сюрприз: Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин вручил мне в Кремле боевой орден. До сих пор у меня в ушах звучит его голос:
— Полковник Федичкин Дмитрий Георгиевич за выполнение специальных заданий в тылу противника награждается орденом Отечественной войны I степени…
В тот день большая группа партизан и разведчиков, действовавших в тылах гитлеровских захватчиков, была награждена орденами. Я видел радостные лица этих людей и сам преисполнялся гордостью за то, что я, советский человек, член великой партии Ленина, внес частицу и своего труда в дело борьбы против фашизма, за светлое будущее моей страны, за новую жизнь трудящихся Болгарии.
Он шевельнулся и открыл глаза. Нестерпимая боль пронизывала все тело. Что-то горячее текло по ногам, заливалось в брючины… «Где я?» Он заставил себя чуть приподнять голову. «Вон что! Кровь… Досталось-таки…» Кровь хлестала из рваной раны на правой ноге. Собравшись с силами, он стянул с себя гимнастерку и кое-как обмотал ею изуродованную ногу. Потом попытался выползти из канавы, но сразу же понял: безнадежная затея, еще немного и сознание покинет его. Тогда уж наверняка все пропало.
И тут будто сквозь дрему он услышал какой-то шорох. Скосил глаза: рядом, пошатываясь, стоит Иван Козлов, с головы до ног облепленный землей.
— Живой, Василий Иванович? — хрипло спросил Козлов.
— Жив, Ваня, — прошептал Пудин, едва разомкнув слипшиеся губы. — А где наши?
Козлов тяжело вздохнул и безнадежно махнул рукой.
«Неужели ребята погибли? — с горечью подумал Пудин. — И задание не выполнено…»
…3 июля 1941 года оперативная группа из шести человек во главе с капитаном Василием Пудиным была направлена из Москвы в Могилев. Перед группой стояла задача: подготовиться к переходу на нелегальное положение в случае захвата города немцами. Ехали на грузовике, оборудованном рацией с автономным питанием от аккумулятора машины. Только добрались до Могилева — положение дел на фронте резко ухудшилось. Гитлеровцы обошли город с севера и с юга, захватили Смоленск, подошли к Ельне, угрожали Вязьме. Советские войска, оборонявшие Могилев, оказались в окружении.
Сложная обстановка вынудила группу Пудина принять участие в обороне города. Связь здешнего военного командования с Генеральным штабом была потеряна, войска были лишены возможности получить какие-либо указания от Главного командования. Между тем силы защитников таяли, все больше ощущалась нехватка боеприпасов. С помощью имевшейся у чекистов рации командование окруженных войск установило связь с Главным командованием, и после уточнения ситуации был получен приказ об отходе из Могилева.
Когда советские части пошли на прорыв вражеского кольца, плечом к плечу с красноармейцами сражались и чекисты Пудина. В одном из жестоких боев на окраине города близким взрывом фашистской мины Василия Пудина бросило на изрытую снарядами землю…
— Вот что, Иван, — превозмогая страшную боль, сказал Пудин. — Уходить отсюда надо. Сходи в деревню, поищи людей… Тебе одному меня не дотащить.
— А как же ты, Василий Иванович? — пожал плечами Козлов. — Не могу я тебя одного оставить. Кругом немцы, да и вообще… Нет, даже не проси.
— Я тебе приказываю. Слушай и выполняй! — Пудин попытался взять властный тон, но голос его прозвучал слабо и вяло.
— Есть, товарищ капитан, — с досадой проговорил Козлов, повернулся и исчез в наступающих сумерках.
Оставшись один, Василий Пудин обессиленно откинулся на дно канавы, заросшей лопухами и крапивой, и закрыл глаза.
…Взошло солнце. Пудин почувствовал на своем лице его ласковые, теплые лучи. Неподалеку, в небольшой рощице, разноголосо перекликались проснувшиеся птицы. Лишь синеватые дымки и легкий треск догорающих сучьев и листьев напоминали о том, что совсем недавно здесь прошелся огненной метлой беспощадный бог войны
«Где же Иван? — обеспокоенно думал Пудин. — Пора бы ему уже вернуться. — Он попробовал приподняться, но острая боль в ноге свалила его обратно на землю. — Эх, не догадался я попросить Козлова раздобыть какое-нибудь оружие! Тут, на поле, наверняка что-то осталось. А если немцы появятся?..»
Пудин захватил рукой несколько толстых стеблей крапивы — хотел с их помощью подтянуться к краю канавы, однако стебли вырвались из ослабевших пальцев, оставив в ладони десятки крошечных иголочек. Василий Иванович ощутил легкое жжение, и на него вдруг пахнуло чем-то знакомым, но далеким, давно забытым.
Лет семи Васю Пудина приставили к деду Макару в помощники — скотину пасти. Обрядили мальчишку в старую отцовскую куртку — она была ему почти до пят, — надели на голову картуз с поломанным козырьком, дали в руки палку с длинным кнутовищем — и айда в поле. В болотах да оврагах вдоволь ему довелось отведать этой самой крапивы.
Жизнь была скудная, как говорят в народе — с хлеба на квас. Бабы, бывало, соберутся на завалинках и все о счастье толкуют: «Не дал бог счастья, а против бога не попрешь…» Мальчик часто слышал подобные разговоры и про себя думал: «А какое оно-.это счастье? Хлеб с салом? Теплая шапка из телячьей кожи? Всамделишные сапоги?» В глубине души он верил, что счастье когда-нибудь обязательно придет к нему. А почему бы и нет? Ведь бродит же оно где-то по свету. Ну что ему стоит заглянуть в их хатенку!..
Однажды счастье вроде и в самом деле пришло. Маленький подпасок работал тогда только за харчи. Точнее, за ужин. Кормили его в домах по очереди, по вечерам, когда он пригонял буренок в деревню. Иная хозяйка кружку молока к хлебу не пожалеет, а когда и тарелку борща поднесет — с голоду не пропадешь.
В один воскресный вечер сидел мальчишка на кухне у местного богатея Семена Тимофеевича — тот лабаз держал. Вошел хозяин. Пьяный — глаз не видать.
— Ну, — говорит, — Василий, королева наша опоросилась, и решил я тебе подарок сделать. Погодь, щас принесу.
«Ишь хмель как в нем играет, — подумал Вася. — Ясно — обманет». Ан нет, не обманул. Вернулся хозяин, а в руках у него — совсем маленький розовый поросенок.
— На, — сует, — возьми. Пущай эта принцесса на счастье тебе растет.
Принцессой окрестил лабазник поросенка потому, что мать его, купленную у проезжего купца, он за породистость называл королевой. В деревне болтали, что эту свинью купец приобрел где-то в заморских странах и хрюкает она будто бы не по-нашему.
В семье Васи все «принцессе» страшно обрадовались. Сразу стали соображать, куда ее лучше поместить. На кухне нельзя — там крысы по ночам шныряют. Под печкой жарко, как бы не перегреть — потом, не дай бог, застудится. Сошлись на том, что нужно смастерить для «принцессы» закуток в сенях. Так и поступили.
Жила «принцесса» в своем закутке — забот не знала. Правда, с кормом для нее было туговато — самим есть нечего. Ну да крутились как могли. Вася ей каждое утро свежей травки для подстилки приносил. А угостит какая хозяйка кружкой молока — он сам не пьет, все сольет в бутылочку и несет «принцессе». Месяца через два такая хрюшка выросла — красавица!
И вдруг — беда. Глянул мальчишка как-то утром: что такое? Лежит «принцесса» на боку, дышит тяжело и молчит. К вечеру вернулся Вася с пастьбы, видит: сидит отец на лежанке, скручивает цигарку и все никак скрутить не может… Мать вытирает фартуком слезы и тихонько так голосит — причитает:
— Что ж это, господи? Как же это, Иисусе Христе?
Кинулся мальчишка в закутку, а там… «принцесса» лапками кверху.
Вот так мелькнуло было счастье в ребячьей жизни Василия Ивановича, да и сгинуло.
Чуть подрос Вася — отец отвез его в уездный городок и отдал в учение к сапожнику, чтобы, как он говорил, «сделать из него человека».
Жизнь у сапожника оказалась несладкой: на рассвете наколи дрова, истопи печь, потом убери сарайчик и накорми скотину. Затем, уже вместе с хозяином, садись на обтянутый брезентом стульчак, надевай фартук и приступай к сапожному делу.
Смышленый мальчишка довольно быстро постиг азы ремесла. Не прошло и нескольких месяцев, как строгий хозяин стал доверять ему самостоятельно ставить новые подметки, класть заплаты на хромовые сапоги или даже на шевровые женские полуботинки и туфли. Работа тонкая, требующая сноровки и умения.
После рабочего дня — уборка помещения, и снова он в распоряжении хозяйки. Пелагея Кондратьевна, жена сапожника, не давала мальчишке ни минуты покоя.
— Васятка, покачай Мишутку, пока не заснет…
— А ну-ка, Василий, принеси водички из колодца…
— Сбегай-ка, Василек, к тете Дуне и спроси меру картошки…
И Вася часами качал Мишутку, приносил воду и картошку. Лишь поздней ночью ему удавалось лечь на свой набитый сеном тюфяк, кинутый на полу возле печки.
Надоела Васе Пудину жизнь в подмастерьях, и однажды он сбежал в Москву. Думал, может, там найдет свое счастье. Только, пожалуй, еще хуже вышло. Большой город, людей много, а до бесприютного и голодного мальчишки никому и дела нет. Чем он только не занимался, чтобы заработать на кусок хлеба. Как-то пошел даже наниматься извозчиком. Сказали: «Нельзя, молодой еще!» Устроился грузить тяжелые мешки и ящики на конные платформы. Хлебал жидкие «щи» в заплеванном трактире, спал в ночлежке на соломенном матрасе…
Революция резко изменила жизнь Василия Пудина. Он понял, что Советская власть заботится о простых людях, об их будущем, об их счастье, и принял ее всем сердцем. Вскоре Василий пошел учиться, ночи напролет просиживал над книжками, с жадностью впитывал знания, которые прежде были ему недоступны. А когда враги вздумали задушить молодую республику, он добровольно вступил в части особого назначения. Дрался с белогвардейцами на Южном фронте, работал в ревтрибунале, потом, демобилизовавшись из Красной Армии, получил направление в Московскую ЧК. В январе двадцать первого года Василий Пудин вступил в партию.
Вместе с другими товарищами Пудина посылали на весьма ответственные задания. Он участвовал в операциях по разоблачению и захвату террористов и шпионов, засылаемых в нашу страну белогвардейской организацией РОВС («Русский общевоинский союз»). Приходилось ему выступать и в качестве члена якобы существовавшей в СССР реакционной организации под названием «либеральные демократы». Этой организацией очень интересовался ярый антисоветчик и террорист Борис Савинков. Он направил для переговоров с ее руководителями в Москву своего доверенного человека, полковника Павловского, а затем и сам нелегально перешел нашу границу. Однако здесь его ожидала встреча с чекистами.
Василий Иванович очнулся в избе, на лежанке. Над головой висела самодельная люлька — плетеная корзинка, резко пахнувшая давно не стиранными пеленками. В ней громко плакал ребенок. Возле лежанки хлопотали несколько женщин.
— Живой, милый… Ну и слава те господи! — обрадовалась склонившаяся над Пудиным старушка и перекрестилась троекратно. — Не зря ты, внучка, молодушек кликнула себе на подмогу. Где бы тебе одной управиться с этаким богатырем. Эх, мать честная! — всплеснула она руками. — И чего эти германцы с тобой понаделали, будь они прокляты!
Старушка с трудом сняла с его ноги скрученную жгутом гимнастерку, насквозь пропитанную запекшейся кровью, и ахнула: ступня висела на клочке кожи. Намочив прилипшую к телу брючину, бабка Прасковья — так звали старушку — разрезала ее большими портняжными ножницами, затем промыла страшную рану теплой водой и, приладив с двух сторон пару дощечек, перевязала чистой тряпочкой, припорошенной какой-то целебной травкой.
Пока продолжалась эта процедура, Василий Иванович изнемогал от неимоверных страданий. Он то впадал в забытье, то разом возвращался к действительности — к физическим и душевным мукам, которым, казалось, не будет конца.
Потом Пудина кое-как переодели, накормили бульбой, сдобренной подсолнечным маслом, и перенесли в сарай, стоявший в сторонке от дома, — на тот случай, если нагрянут гитлеровцы и начнут шарить по избам: в полуразрушенный сарай, может, не заглянут. Правда, документы у Василия Ивановича были сугубо гражданские, мирные. Из них явствовало, что он — шофер автобазы Наркомлеспрома, возил доски в Могилев. И ранение его, в принципе, тоже можно было объяснить: война застала в пути, наткнулся на мину… Но кто знает, захотят ли фашисты во всем этом разбираться?
Шли дни. Рана не заживала. Целебная травка бабки Прасковьи, которую она хранила под образами как самое дорогое средство, излечивающее, по народному поверью, любые переломы, оказалась бессильной. Нога воспалилась, появились явные признаки гангрены. Состояние раны ухудшалось буквально с каждым часом. А в деревушке — ни врача, ни даже фельдшера. Ухаживавшие за Пудиным женщины вскоре поняли, что, если не принять срочных мер, раненый наверняка погибнет. Но как помочь ему? Ближайшая больница — в городе, а там уже вовсю хозяйничают немцы…
Внучка бабки Прасковьи, Шура Ананьева, та самая, что случайно наткнулась в поле на лежавшего в беспамятстве военного и с помощью подруг доставила его в деревню, все-таки решила переправить Василия Ивановича в больницу, в оккупированный Могилев. Другого выхода не было. Сосед Шуры, добродушный дед, согласился отвезти Пудина вместе с Шурой в город на своей тощей лошаденке. Женщины с трудом подняли на руки почти умирающего капитана, вынесли его из сарая и уложили на телегу с сеном.
Через несколько часов добрались до больничных ворот. Во дворе шла «чистка». Тяжелораненых военнослужащих, коммунистов, комсомольцев, советских работников и евреев гитлеровцы тут же расстреливали. Трупы они с немецкой аккуратностью укладывали штабелями на грузовые машины и вывозили за город. Тех людей, личность которых до конца выяснить не удавалось, под. конвоем автоматчиков отправляли в концентрационный лагерь.
— Принимай раненого, — хрипловатым баском обратился дед к проходившему мимо телеги санитару.
— А чего с ним? — спросил тот.
— Кто его знает! Бабы толкуют, на ноге хвороба красная появилась.
— Зря привезли, лечить нечем, немцы все выгребли — и лекарства, и инструменты. Помрет. — И санитар безнадежно махнул рукой.
— Сперва медицину предоставь, а потом уж какое будет распоряжение, — настаивал дед.
Между тем сопровождавшая Пудина Шура успела разыскать главного врача Владимира Петровича Кузнецова, и тот, едва взглянув на Пудина, велел нести его прямо в операционную. Он знал, что ждать нельзя ни минуты. Главный врач был военным и по приказу командования остался в больнице вместе с ранеными бойцами.
— На стол! Немедленно на стол! — прикрикнул на замешкавшихся санитаров доктор.
Лодыжку вместе со ступней пришлось ампутировать.
После операции его привезли в общую палату. Большая часть коек там пустовала. На остальных лежали люди явно не военные, видимо местные жители. Лекарств было очень мало. Фашисты начисто ограбили больницу, забрали даже скудные запасы продовольствия. Но Пудин разобрался что к чему лишь потом, когда немного пришел в себя. Болезнь донельзя ослабила его еще недавно могучий организм, и сознание едва теплилось в нем. Будто в каком-то тяжелом сне перед ним вновь и вновь возникали картины прошлого: то родительский дом в глухой деревушке, то ломовая лошадь, на которой он развозил ящики с водкой по трактирам на окраинах Москвы, то улицы Харбина, где он когда-то выполнял одно очень важное поручение…
…Вдоль железной ограды, за которой находились японское консульство и японская военная миссия, а правильнее сказать — разведка империалистической Японии в Харбине, неторопливо шел широкоплечий, выше среднего роста молодой человек с приятным лицом и русыми волосами. Светлый костюм ладно сидел на его несколько полноватой фигуре. Равнодушно скользнув глазами по окнам первого этажа, он проследовал дальше по улице и свернул в один из проулков.
Этот молодой человек прогуливался здесь уже не в первый раз. И, как правило, в разных головных уборах: то в белой шляпе, то в серой, то в коричневой, а иногда и просто с непокрытой головой, держа в руках кепку. Посторонним — если бы кто-нибудь, конечно, обратил внимание на такую регулярную смену шляп — это показалось бы, наверное, обыкновенным чудачеством. Но был и другой человек, которому и цвет шляп, и их форма говорили о многом.
Через день-два после очередной прогулки молодой человек находил в определенном месте фотокопии документов, раскрывающих планы антисоветской деятельности японской разведки и ее белогвардейских подручных, в частности — враждебные замыслы в отношении советского Приморья. Это и был Василий Пудин. А помогала ему в его сложной и опасной работе русская девушка Маргарита, или просто Рита, служившая горничной у японского консула.
После разгрома белогвардейцев на Дальнем Востоке отец Риты, бывший царский полковник, а затем офицер штаба атамана Семенова, бежал с семьей в Маньчжурию и поселился в Харбине. Имевшиеся у него средства вскоре иссякли. Пришлось подумать о каком-нибудь заработке. Но кому нужен был этот пожилой человек, упрямо твердивший что-то о возрождении монархии и уверявший, что за «верную службу царю и отечеству» ему дадут пост губернатора в одном из сибирских городов? В конце концов бывшему старшему офицеру царской армии все же повезло: ценой больших усилий он добился должности дворника при японской военной миссии.
Тем временем семья полковника распадалась. Его сын, подпоручик, служивший вместе с отцом в карательных семеновских частях, эмигрировал в Канаду, а старшая дочь пристроилась служанкой в каком-то клубе в Шанхае.
Единственным утешением отца и матери оставалась младшая дочь — Рита. Родители старались уберечь восемнадцатилетнюю девушку от превратностей жизни эмигрантов — людей без родины и без будущего. Однако денег на прожитие не хватало, и отец вынужден был слезно упрашивать своих хозяев, чтобы его дочь взяли горничной к японскому консулу. Так она стала работать у японцев.
Василий Пудин не раз видел эту миловидную, улыбчивую девушку во дворе японского консульства. Решив присмотреться к ней, он заметил, что каждый день она почти в одно и то же время отправляется по поручению своей госпожи за покупками. За воротами улыбка сразу сходила с ее лица, девушка становилась задумчивой и печальной. Пудин понял: ее что-то гнетет, какая-то постоянная душевная боль, которую она не хочет выказать при хозяевах и маскирует дежурной улыбкой. Интересно было бы познакомиться с ней. Но как это сделать, чтобы ненароком не оттолкнуть, не обидеть ее?
Возвращаясь из города с покупками, Рита иногда заходила в кафе, расположенное на соседней с консульством улице. Там она заказывала чашечку кофе или какао с молоком и маленький кусочек торта. Однажды Пудин решился войти в кафе вслед за ней.
— Вы позволите? — спросил он, подойдя к ее столику, и показал на пустой стул.
— Пожалуйста.
Они еще несколько раз встречались «случайно» за чашкой какао или кофе. Потом пошли вместе в кино смотреть тогдашний романтический кинобоевик «Неоконченная симфония» о жизни Штрауса. В разговорах Рита все чаще сетовала на свою судьбу. Ей было горько сознавать, что она, образованная девушка, владеющая несколькими иностранными языками, вынуждена прислуживать господам, которые гораздо ниже ее и по своим моральным качествам, и по общей культуре.
— И чего другого можно было ожидать здесь, на чужбине, среди чужих и жестоких людей! — восклицала она.
— А вы никогда не думали о том, чтобы вернуться домой, в Советскую Россию? — осторожно поинтересовался Пудин.
— Ну что вы! — Рита решительно покачала головой.-
Кто меня туда пустит? Дочь белогвардейца, полковника… Нет, это, к сожалению, невозможно.
Пудину стоило большого труда убедить девушку, что ее опасения напрасны.
— Родителей ведь не выбирают, — говорил он. — Но каждый человек сам выбирает свою судьбу.
Постепенно Рита узнала, зачем и почему ее новый знакомый оказался в Харбине, и согласилась во всем помогать ему.
Консулу и его супруге, несомненно, льстило, что у них такая интеллигентная горничная. Дочь русского дворянина и полковника — не шутка! Да и сам полковник ходит с метлой по двору с дворницкой бляхой на груди! С нескрываемым самодовольством японский самурай демонстрировал полковника и его дочь своим гостям и знакомым. Откуда ему было знать, что с некоторых пор эта кроткая девушка внимательно прислушивается к разговорам посетителей миссии — японцев, китайцев, белогвардейцев — и сообщает об услышанном своему советскому другу. Не ведал консул и о том, что юная горничная стала проявлять повышенный интерес к его кабинету, в котором стоял несгораемый шкаф с секретнейшими документами. Потом у нее появился ключ к этому шкафу, и когда господа отправлялись куда-нибудь в гости, в театр, в кино, она…
Одним словом, Василий Пудин пересылал в Москву фотокопии весьма важных бумаг, сыгравших большую роль в разоблачении милитаристских замыслов японцев. Среди них был, например, интервенционистский план генерала Танаки — впоследствии премьер-министра Японии. По этому плану предполагалось прибрать к рукам Маньчжурию, Китай, захватить Дальний Восток и Сибирь до Омска включительно.
Другой документ, добытый в то время Пудиным с помощью Риты, был использован почти через двадцать пять лет. Его обнародовали лишь в 1949 году, в Хабаровске, на судебном процессе над японскими военными преступниками, захваченными советскими войсками при разгроме Квантунской армии. Этот документ подтверждал, что еще четверть века назад японская военщина готовила бактериологическую войну против СССР…
…Казалось, что все идет благополучно. Пудин немного окреп, мог даже сидеть на кровати. Но буквально через считанные дни опять появились признаки гангрены. Одна за другой были сделаны еще две ампутации, последняя — выше колена. Василий Иванович мужественно вынес и это.
А тут нежданно-негаданно пришла новая беда. По городу разнеслась тревожная весть: гестаповцы ищут в Могилеве советского генерала Василия Попова. Оказывается, какой-то предатель, желая выслужиться перед оккупантами, принес в немецкую комендатуру найденное им на улице генеральское удостоверение. Гитлеровцы стали проверять всех подозрительных лиц. Добрались они и до городской больницы. По случайному совпадению документы, по которым Василий Иванович числился шофером автобазы Наркомлеспрома, были выписаны на имя Василия Попова. И это сразу привлекло к нему внимание фашистов. Они решили, что он и есть тот самый генерал.
В этот же день гестаповцы устроили Пудину подробнейший допрос. Начали с уговоров, затем перешли к угрозам. Василий Иванович твердо держался разработанной для него еще в Москве легенды. Ночью у дверей палаты дежурил часовой, а наутро гитлеровцы явились снова. И опять их попытки заставить Пудина «раскрыться» ни к чему не привели.
На какое-то время Василия Ивановича оставили в покое. Нет, фашисты не отступились от него, не расстались с надеждой получить награду за поимку живого «советского генерала». Они только изменили тактику — стали подсылать к Пудину провокаторов: кто-то предлагал ему бежать из больницы, кто-то — связаться с партизанами и партийным подпольем, кто-то брался выполнить любое его поручение. Однако выработанное с годами чутье помогало Василию Ивановичу разгадать эти коварные ловушки.
Несколько месяцев провел Пудин в больничной палате. Изредка к нему приходила Шура Ананьева — приносила скромное угощение, рассказывала всякие новости. Немцы допрашивали и ее, но она повторила почти то же самое, что говорил Василий Иванович. Ничего не добившись, фашисты решили выпустить Пудина из больницы. Видимо, они рассчитывали, что «советский генерал» непременно начнет искать людей, ведущих работу против «нового порядка». Этим он не только выдаст себя, но и поможет сотрудникам гестапо, идущим по его следу, выйти на подполье. Однако «подсадной утки» из Пудина не получилось. Чекист оказался сильнее гестаповцев.
На могилевском базаре появился ларек сапожника. Бородатый инвалид искусно, с одного удара, всаживал деревянные гвозди в косячки на подошвах дамских туфель, ловко вкладывал чугунную ногу в ботинок, чтобы покрепче приладить набойку, виртуозно затягивал дратвой прохудившийся сапог. Вот где пригодилось Василию Ивановичу знание сапожного ремесла, азы которого он постиг еще в ранней юности.
Нетрудно догадаться, что в сапожном ларьке Пудин занимался не только ремонтом обуви. Он присматривался к своим клиентам, прикидывал, кто чего стоит, с кем можно побеседовать на нужные ему темы, а главное — не найдется ли человек, который поможет установить связь с подпольем или с партизанским отрядом Османа Касаева, действовавшим где-то в окрестностях Могилева. Этот отряд провел несколько дерзких операций, и немцы его побаивались.
Гестаповцы не выпускали «Василия Попова» из виду. Он убеждался в этом не раз. Значит, нужно было вести себя крайне осторожно. Малейший промах — и арест, пытки, мучительная смерть. Но разве возможно сразу понять, с кем имеешь дело: с настоящим подпольщиком или с провокатором, подосланным гитлеровцами? И легко ли постоянно контролировать каждое свое слово, каждый жест, каждый шаг, помнить о бдительности даже тогда, когда непосредственная опасность тебе вроде бы и не угрожает? Несмотря ни на что, Василий Иванович продолжал свою рискованную работу. Огромное самообладание и двадцатилетний чекистский опыт помогали ему противостоять недругам и находить друзей.
Более года сапожничал Пудин на могилевском базаре. За это время он сумел объединить вокруг себя немало советских патриотов, наладил тесную связь с партийным подпольем. Сопротивление гитлеровцам в Могилеве, как и везде на временно оккупированной фашистами советской земле, было очень активным. Враги не знали покоя ни днем ни ночью: то взлетит на воздух склад с боеприпасами, то какой-нибудь штаб, то казарма или офицерский клуб, то вспыхнет нефтяная база, то среди бела дня исчезнет гестаповский штурмбанфюрер или ретивый осведомитель. Подпольщики пускали под откос поезда с живой силой и техникой, регулярно собирали сведения военного и стратегического характера — всем, чем могли, помогали нашему командованию в его действиях против фашистских войск.
Василий Иванович выполнял самые ответственные задания партийного подполья. Он создал разветвленную разведывательную сеть, организовывал диверсии. Среди его помощников были учителя, колхозники, военнослужащие, оказавшиеся в окружении и бежавшие из фашистских лагерей. Одна из подпольщиц, Варвара Владимировна Барбашева, устроилась переводчицей в немецкую комендатуру. Там она добывала чистые бланки удостоверений личности и различных справок с печатью и подписью коменданта. Опасная это была работа, но и крайне важная: в случае необходимости можно было снабжать товарищей отличными документами.
Навсегда останется в памяти советских людей подвиг пленного красноармейца Валентина Евменовича Готвальда, взорвавшего так называемую Украинскую офицерскую школу — трехэтажное здание на высоком берегу Днепра. На самом же деле это была школа диверсантов, которых фашисты готовили для заброски в советский тыл. Попав в лапы гитлеровцев, Готвальд назвал себя сыном репрессированного советской властью немецкого колониста, и оккупанты приняли его на работу. Постепенно он вошел в доверие к руководителям школы. Однажды по заданию партизан ему удалось заложить в канцелярии мощную мину с часовым механизмом. Точно в срок мина сработала, превратив здание школы в груду развалин. В этих развалинах нашли свою смерть десятки фашистов и их пособников.
В нашем управлении в Москве долгое время ничего не знали о судьбе Пудина. Радиосвязь с его группой прервалась еще в июле сорок первого года. Первую весточку о нем мы получили лишь в начале 1943 года от командира партизанского отряда Османа Касаева.
Как потом выяснилось, 24 февраля 1943 года в шести километрах от партизанского лагеря боевое охранение подобрало в снегу еле живого парнишку в ватной стеганке. Парнишка искал партизан. В письме, которое у него нашли за пазухой, Пудин просил командира отряда установить с ним связь. Когда парнишка поправился, его послали в город. А в мае в отряд прибыл сам Василий Иванович.
Партизаны встретили капитана Пудина восторженно, устроили его в теплой землянке, накормили досыта, предложили несколько дней отдохнуть. Но где там! Уже на другой день Василий Иванович горячо взялся за дело. Он собрал у себя в землянке партизан-подрывников и стал показывать, как делать угольные мины. Внешне такие мины ничем не отличались от кусков обычного антрацита. Их подбрасывали в склады боеприпасов, в тендеры паровозов, в угольные бункеры пароходов, стоявших у могилевской пристани. Всюду они приносили врагу большой урон. Гитлеровцы тщательно обыскивали пристани и паровозы, шарили по складам и амбарам, но нигде ничего не находили. Им было и невдомек, что валявшиеся кое-где куски антрацита таят в себе смертельную угрозу. И по-прежнему то тут, то там взлетали на воздух базы с горючим, машины, поезда с боеприпасами…
Потом Василий Иванович наладил в отряде выпуск автоматов — партизаны очень нуждались в таком оружии. Пудинские автоматы не уступали немецким, трофейным. Делали их из скорострельной десятизарядной винтовки, бывшей тогда на вооружении Красной Армии.
Так и провоевал бы чекист Пудин в партизанском отряде до прихода наших войск, но уже в июне 1943 года у него снова началось воспаление культи. Состояние Василия Ивановича настолько ухудшилось, что в Москве решили срочно эвакуировать его из немецкого тыла. Однажды ночью на партизанском аэродроме приземлился специальный самолет, который доставил Пудина на Большую землю.
Недолго пробыл Василий Иванович у партизан — недели три, не больше, — но память о себе оставил добрую и долгую. Архивы хранят письмо командира партизанского отряда Османа Касаева, адресованное Пудину:
«Здравствуй, дорогой Василий Иванович!
Привет Красной Москве от боевых товарищей. Недавно мы отпраздновали двухлетний юбилей боевой деятельности нашего отряда. Эту дату справили неплохо: всем отрядом вышли на шоссе Могилев — Минск, разбили колонну из десяти машин и уничтожили 60 фрицев. С нашей стороны потерь нет. У деревни Дублицы потом устроили митинг и выступление художественной самодеятельности.
Мастерская по выпуску автоматов работает. Настроение хорошее. Фрицы чувствуют близкий конец. За последний месяц мы разгромили гарнизоны в Беничах, Тощице и Софиевке. Взорвали также 20 тысяч метров рельсов.
Вот только горе у нас — погиб геройски Григорий Бойко. Но мы за него отомстили. Мы устроили засаду между Голинцом и Ямницей. Убиты 22 и ранено 8 немецких солдат.
До свидания, Василий Иванович. Скоро победим.
Увидимся в Москве».
Письмо это было написано всего за несколько дней до освобождения Могилева Красной Армией. 21 июня 1944 года советские войска вошли в город. Однако Османа Касаева тогда уже не было в живых. Он был сражен пулеметной очередью из пролетавшего над отрядом фашистского самолета…
Ныне деревня, где базировался отряд, носит имя Героя Советского Союза Османа Касаева. Там, на белорусской земле, славному сыну Советского Дагестана воздвигнут памятник.
Разумеется, отряд Касаева был не единственным на Могилевщине. Пламя народного гнева полыхало по всей области. Против гитлеровцев здесь сражалось 6 партизанских бригад, 11 полков, 80 отрядов, объединявших более 55 тысяч бойцов. Вместе с подпольщиками они пустили под откос 1847 эшелонов врага, уничтожили 1793 паровоза, более 14 тысяч вагонов, взорвали около 1500 мостов, разгромили 635 немецких гарнизонов и полицейских управлений, взяли в плен тысячи фашистов.
Родина по достоинству оценила мужество и героизм партизан и подпольщиков, проявленные ими в смертельных схватках с немецкими оккупантами. Многие были удостоены высоких наград Советского Союза. И среди них — Василий Иванович Пудин. По представлению высших партийных и советских органов Белоруссии, за боевую деятельность в тылу противника в годы Великой Отечественной войны его наградили орденом Ленина и орденом Красного Знамени.
Второй орден Ленина, орден Красного Знамени, орден
Красной Звезды и другие награды он получил за свою работу в органах безопасности.
Полковник Пудин умер в 1974 году после тяжелой и продолжительной болезни. Я знал его многие годы, пожалуй, даже больше, чем кто-либо другой. В молодости мы вместе работали в Маньчжурии, затем — в центральном аппарате нашей службы. Если вдуматься, то и Великая Отечественная война не разлучила нас, хотя мы оказались в разных местах и в разной обстановке. Ведь оба мы находились в тылу противника, оба, не жалея сил, старались выполнить свой долг перед Родиной — любой ценой приблизить день Победы. У чекиста одно дело, одна главная забота — мир и счастье родной земли. Василий Иванович Пудин был верен этому делу до последних своих дней.
Дверь камеры с грохотом захлопнулась, звякнул замок, и наступила тишина.
«Все!.. Конец!..» Он подошел к своей койке, медленно опустился на ком грязной, вонючей соломы, заменявшей матрас. Только что закончился суд. Военно-полевой суд одесского гарнизона румынских оккупационных войск. Его и еще тринадцать верных товарищей приговорили к смертной казни…
Он посмотрел на свои руки, изуродованные кандалами, рукавом потрепанного пальто вытер холодный пот, выступивший на лице. Давно не бритая борода была мокрая- тоже, наверное, от пота. «Расстреляют… Погибнут боевые друзья… И эти славные девчонки, две Тамары — Межигурская и Шестакова. А Яша Гордиенко? Совсем еще мальчишка… Им бы жить да жить. Единственное утешение — умираем не зря. Месяцы, проведенные в катакомбах, — это месяцы борьбы. Гитлеровцы получали чувствительные удары…»
О себе он старался не думать — для него исход давно был ясен. Кровавые изверги… Они пытались заставить его назвать своих соратников-подпольщиков, разведчиков. Били, кололи, топтали ногами… Нет, ничего не узнали палачи. Многих товарищей спасло его молчание. Значит, борьба с фашистами будет продолжаться!
…Владимир Александрович Молодцов за свои неполные тридцать лет повидал в жизни немало. Он был пионервожатым и комсомольским вожаком в поселке Кратово под Москвой. Когда партия призвала молодежь идти на шахты — стал одним из тридцатитысячников в подмосковном угольном бассейне, быстро овладел многими шахтерскими специальностями: работал вагонщиком, крепильщиком, путепрокладчиком, забойщиком. Вместе с товарищами он организовал на шахте молодежную коммуну. Потом пошел работать в ОГПУ.
А тут война…
— Капитан Молодцов, завтра во главе группы наших товарищей полетите в Одессу, — сказали ему в Главном управлении. — Город окружен немецкими и румынскими частями. У врага — триста тысяч человек. На поезде и даже на автомашине туда сейчас не добраться. Наш гарнизон героически защищается, но… неизвестно, удастся ли удержать Одессу. Если нам придется оставить ее — уйдете в катакомбы. Людей подберете на месте. Обком партии поможет вам, он предупрежден. Будете вести разведку, совершать диверсии, всячески дезорганизовывать тылы противника. Вам все понятно?
— Так точно, понятно.
— Вот и отлично. И еще: для конспирации вам лучше подобрать другую фамилию.
Молодцов на мгновение задумался и предложил:
— Бадаев… Павел Бадаев. Это девичья фамилия моей жены.
— Хорошо, соответствующие документы вам срочно подготовят. Успеха вам, Владимир Александрович. Пока все…
Одесские катакомбы встретили людей мраком и сыростью. Узкие и длинные забои, в которых некогда добывали ракушечник для строительства города, должны были теперь стать базой партизанского отряда. Их надо было как-то оборудовать и приспособить для жилья. Не откладывая, взялись за дело.
Устраивались обстоятельно. Кайлами, ломами, шахтерскими отбойными молотками вырубали в каменных стенах проемы — делали нары, полки для посуды: чашек, мисок, кастрюль и сковородок. Нары застилали линолеумом, камышовыми матами. Сверху клали на них матрасы, подушки; раздобыли даже несколько одеял. Один сравнительно просторный зал отвели под кухню. Туда поставили керосиновую плиту, бадью, в которой замешивали тесто для выпечки хлеба, потом привезли бочку для воды, тазы и корыта, чтобы можно было иногда и постирать, и помыться. Заботливые хозяйки — в отряде были и женщины — старались придать своему подземному жилищу как можно более уютный вид.
В отдельном штреке организовали ленинский уголок. На стене повесили портрет В. И. Ленина. В центре поставили стол и стулья. Там намеревались проводить партийные и общие собрания. Были, разумеется, и отсеки для оружия, взрывчатки, кладовые для продовольствия: муки, картофеля, овощей.
Павел Бадаев, прилетевший в Одессу из Москвы со своими товарищами, энергично руководил всеми работами. Одновременно он подбирал в отряд надежных людей. В короткий срок маленькая группа чекистов разрослась за счет местных жителей — коммунистов, комсомольцев до семидесяти человек. К тому моменту, когда после 73-дневной героической обороны наши войска по приказу Верховного Главнокомандования оставили город, разведывательно-диверсионный отряд Бадаева представлял собой внушительную силу и был готов к выполнению поставленных перед ним задач.
Боевые действия бадаевцы начали в первый же день оккупации. Как только вблизи катакомб появилась колонна фашистских автоматчиков, их встретили дружными залпами. Рухнул с белой лошади вражеский офицер, вздумавший покрасоваться на улицах «поверженной» Одессы. Гитлеровцы заметались, не понимая, откуда ведется огонь. Еще залп… И еще… Нескольким десяткам захватчиков уже не суждено было подняться с одесской земли, остальные в панике отступили.
Прошла неделя — взлетело на воздух здание комендатуры оккупантов. В то время там проводилось совещание командного состава 10-й пехотной дивизии. Двух генералов и более сотни офицеров недосчитались гитлеровцы.
Ровно через месяц после отхода наших войск, в ночь на 17 ноября 1941 года, бадаевцы осуществили новую дерзкую операцию. Два отважных разведчика — Иван
Иванович Иванов и Константин Николаевич Зелинский — по заданию Бадаева незаметно выбрались из катакомб, хотя все выходы из них бдительно охранялись вооруженными до зубов патрулями оккупантов, пробрались к железной дороге и пустили под откос эшелон «Люкс». Это был особый эшелон. В нем следовало в Одессу более двухсот высокопоставленных румынских чиновников, намеревавшихся заправлять в новом губернаторстве Транснистрия (Заднестровье), которое Гитлер «подарил» своему вассалу и союзнику — фашистской Румынии. Ни одному из этих чиновников не довелось обосноваться на советской земле. Все они нашли смерть под обломками разбитых вдребезги вагонов.
Трое суток гитлеровцы обстреливали катакомбы из автоматов, пулеметов, вели артиллерийский огонь, стремясь уничтожить укрывавшихся там советских разведчиков и партизан. Убедившись в бесплодности этой затеи, они решили изменить тактику: стали взрывать воздушные и водяные колодцы, чтобы лишить людей воздуха и воды. Из пригородов и окрестных селений оккупанты пригнали жителей и заставили их под угрозой смерти замуровывать все входы и выходы из катакомб, засыпать провалы, оставляя лишь небольшие щели, в которые собирались пустить ядовитый газ.
«Фашисты заживо похоронили нас на глубине 45–50 метров… — пишет в своей документальной повести «Мы на своей земле» Г. Марцышек — одна из участников этого беспримерного сражения подземного гарнизона. — Расчищать воздушник было трудно. Фонари чадили, гасли. На расстоянии метра люди не видели друг друга. Они задыхались, надрывно кашляли, падали, ползком тащили в забои и штреки землю и камни, расчищая колодец. Руки распухли и кровоточили, глаза слезились…»
Положение создалось критическое. Обитатели катакомб жили в кромешной тьме, одежда была изодрана в клочья, обувь пришла в полную негодность, дневной рацион состоял из ста граммов хлеба, какого-то месива из полусгнившей свеклы и нескольких горстей отрубей. Наверху, в городе, обстановка тоже крайне обострилась. Озверевшие оккупанты учиняли там жестокие расправы. За каждого румынского солдата, убитого подпольщиками, комендатура грозила уничтожить 500 коммунистов. И тем не менее советские патриоты продолжали борьбу.
8 февраля 1942 года Павел Бадаев и связная Тамара Межигурская, обманув фашистов, блокировавших все выходы из катакомб, ушли в город выполнять очередное боевое задание. Им предстояло также выяснить, почему бездействует наружный отряд под командованием Федоровича. От него давно не поступало никаких сведений.
Три дня товарищи ждали их возвращения, но так и не дождались. На разведку пошла другая связная — Тамара Шестакова. И она не вернулась. Не вернулся в отряд и боевой вожак юных разведчиков шестнадцатилетний Яша Гордиенко. Все они, как оказалось, были схвачены фашистами на конспиративной квартире. Выдал их переметнувшийся на сторону врага Федорович. Впоследствии этого предателя и его хозяев настигло заслуженное возмездие советского народа.
Я смотрю на пожелтевшую фотографию, найденную после бегства оккупантов из Одессы. Она была сделана кем-то из фашистских палачей во дворе тюрьмы перед расстрелом патриотов. На снимке трое: в центре — закованный в кандалы Владимир Молодцов, возле него две его ближайшие соратницы — связные Межигурская и Шестакова. Лица их серьезны, на них нет и тени страха и уныния. А Тамара Шестакова даже чуть-чуть улыбается, положив правую руку на воротник пальто. Чему это она? Может быть, тому, что, уходя из жизни, оставляет на земле частичку себя — крошечную дочурку, родившуюся в тюремной камере? Недолго длилось ее материнское счастье — всего три месяца. Но эти девяносто дней были до краев заполнены светом, радостью общения с маленьким родным существом…
Создание исполненного долга перед своим народом, перед Родиной делало этих людей мужественными и стойкими. Никакие лишения, никакие пытки не смогли сломить их волю, поколебать их уверенность в грядущей победе над фашизмом. Когда на суде председательствующий, зачитав приговор, обратился к Молодцову-Бадаеву с предложением подать прошение о помиловании, тот гневно воскликнул: «Мы на своей земле и у врагов пощады просить не будем!
Это вы должны просить у нас пощады за то, что ворвались в чужой дом и принесли с собой невыносимые страдания нашим людям!» Так они и встретили смерть, не склонив головы, смело глядя на черные дула направленных на них автоматов.
Ничего не добились оккупанты и от Яши Гордиенко — шестнадцатилетнего начальника молодежной десятки, храброго разведчика, выполнявшего нередко особо сложные поручения Бадаева. На казнь он шел в своей неизменной кубанке. Шутники в отряде уверяли, что Яша не снимает ее даже тогда, когда спит. Часто мелькала эта кубанка на Пересыпи или на Молдаванке, где юный подпольщик собирал важную для нашего командования информацию, которую затем передавали по рации в Москву. В ней же он преследовал какого-нибудь предателя, чтобы рассчитаться с ним за измену Родине. Одного из таких подонков он настиг днем в самом центре города, причем вышел из этой рискованнейшей операции целым и невредимым.
До нас дошло письмо Яши, адресованное родителям. Нельзя без волнения читать эти торопливые строки, написанные незадолго до казни, нельзя не поражаться силе духа, мужеству, большому человеческому достоинству, звучащим в них.
«…Исполнился ровно месяц со дня зачтения приговора. Мой срок истекает, помилования не жду. Эти турки (так он называл румынских фашистов.-Д. Ф.) отлично знают, что я из себя представляю. На следствии я вел себя спокойно. Я отнекивался — меня повели бить. Три раза водили и били. На протяжении 4–5 часов. Били резиной, опутанной тонкой проволокой, грабовой доской метра полтора, по жилам на руках — железной палкой. За это время я три раза терял сознание. Никакие пытки не вырвали фамилий… Я водил ребят на дело, я собирал сведения, я готовился взорвать дом, где были немцы, но мне помешали. Жаль, что я не успел…
Достаньте мои документы — они закопаны в землю, в сарае. Там лежит мой комсомольский билет, фотографии друзей и подруг. Есть там наши клятвы в вечной дружбе… Эх, славные были ребята!.. Я не боюсь смерти… Прошу только не забывать нас и отомстить провокаторам.
Целую вас всех крепко-крепко. Не падайте духом. Наше дело все равно победит, победа будет за нами».
Вот они были какие, эти отважные люди. И память о них всегда будет жить в нашем народе. Владимир Молодцов удостоен посмертно звания Героя Советского Союза. В Москве и Одессе есть улицы, носящие его имя. На Аллее Славы в Одессе на гранитных плитах рядом с именами других героев Великой Отечественной войны высечены и имена героев-бадаевцев. А именем юного партизана Яши Гордиенко назван Одесский Дворец пионеров.
Отряд Бадаева был не единственным в одесских катакомбах. Помимо него там действовали еще шесть разведывательно-диверсионных отрядов, созданных местными партийными органами. К сожалению, судьба далеко не всех героев подземного гарнизона Одессы выяснена на сегодняшний день. Многие из них погибли в боях с оккупантами, некоторые были заживо замурованы в катакомбах, задохнулись в забоях и штреках от ядовитых газов и из-за отсутствия воздуха, умерли от голода…
Неудачи преследовали вторую разведывательно-диверсионную группу, возглавляемую В. А. Калошиным и В. А. Кузнецовым, которые прибыли в Одессу из Москвы в июле сорок первого года. В составе этой группы был еще один чекист — Н. Ф. Абрамов. Остальные товарищи влились в нее уже в Одессе по рекомендациям местных партийных и чекистских органов. Группа базировалась в катакомбах близ зеркальной фабрики, неподалеку от подземного лагеря Молодцова-Бадаева, и оперативно подчинялась ему. Некоторые бойцы оставались в городе и составляли ее наземную часть.
В ноябре 1941 года в группе начались первые провалы. За две недели гестапо и румынская охранка — сигуранца — арестовали девять человек. 26 мая 1942 года фашистский военно-полевой суд приговорил их всех к смертной казни. Известны имена этих бесстрашных героев: А. Т. Мельник, Ф. Н. Мельник, В. Г. Брезинский, Н. Я. Куличенко, Г. М. Стрельников, Д. И. Голянт, Н. П. Кутарев, А. П. Иващенко, Д. Г Телков. «Вот люди, которые достойны своей Родины, которые умирают с верой в нашу победу… — писал о друзьях-соратниках в своем предсмертном письме Г. М. Стрельников. — Товарищи, я умираю. Ни пытки, ни побои не смогли меня сломить. Я верю в нашу победу, в наше будущее…» Ныне это письмо хранится в партийном архиве города Одессы.
Только одному бойцу этой группы, А. Я. Глущенко, удалось вырваться из катакомб. Он воевал затем в партизанском отряде, действовавшем в окрестностях Одессы. А о том, как погибли остальные товарищи, в том числе чекисты В. А. Калошин, В. А. Кузнецов и Н. Ф. Абрамов, мы пока не знаем. Вероятнее всего, они сражались в катакомбах до конца, до последнего вздоха и дорого отдали свои жизни. Хочется надеяться, что исследователи, занимающиеся историей обороны Одессы, отыщут когда-нибудь их след в темных лабиринтах катакомб и откроют нам еще одну героическую страницу борьбы советских людей против фашистских захватчиков.
Среди чекистов, погибших в катакомбах, я назвал Николая Федоровича Абрамова. Это был человек необычной судьбы, и мне кажется, что стоит рассказать здесь о нем подробнее.
Молодой человек в довольно поношенном костюме и шляпе, с перекинутым через плечо макинтошем медленно шел по улицам Софии. Он с любопытством всматривался в незнакомые, дома, вслушивался в чужую речь, в которой нет-нет да и мелькало будто бы близкое, родное слово. На одном из перекрестков из-за угла навстречу ему неожиданно вышел высокий статный мужчина в генеральской форме. Молодой человек даже вздрогнул: «Он?.. Вроде бы нет. Насколько помнится, отец был пониже ростом и посолидней… И возраст не тот. А от его военной выправки теперь, наверное, и вовсе осталось одно воспоминание…» Поравнявшись с военным, увидел: генерал-то болгарский. Как это он забыл, что в болгарской армии форма генералов и офицеров тождественна старой русской!..
В 1920 году конница С. М. Буденного разгромила казачий корпус генерала Абрамова, и он решил бежать за границу. Напоследок генерал заехал во Ржев, чтобы проститься с семьей — женой, матерью, сыном. Потом он с остатками корпуса скитался по Турции, пока не растерял всех своих изголодавшихся и разуверившихся в победе «белого оружия» солдат. После этого генерал Абрамов вместе с преданным ему денщиком Михеичем и несколькими офицерами перебрался в Болгарию и поселился в Софии. Здесь он вскоре стал главою третьего, балканского, отдела белогвардейской эмигрантской организации «Русский общевоинский союз», вожди которой — в прошлом царские, а затем белогвардейские генералы — не утратили надежды с помощью враждебных молодой Советской Республике капиталистических государств восстановить в России старые порядки.
Обосновавшись в болгарской столице, генерал Абрамов решил «вырвать из цепких рук большевиков» своего двенадцатилетнего сына Николая. Он послал за ним донского казачьего есаула, который, воспользовавшись рыбачьей шаландой, нелегально пробрался из Варны в Одессу, а оттуда поездом приехал во Ржев. Однако миссия есаула закончилась неудачно. Мальчишка ни за что не хотел расстаться с бабушкой (мать его умерла вскоре после того, как отец бежал из России), да и бабушка никак не соглашалась отпустить внука. Посланец генерала Абрамова вернулся в Софию ни с чем.
Прошло десять лет. Много всяких событий произошло за это время в жизни Николая Абрамова. После смерти бабушки его определили в детский дом. Там мальчика учили, одевали, кормили, и никто никогда ни единым словом не попрекнул его отцом, яростно воевавшим против Советской власти и продолжавшим активную антисоветскую деятельность за границей. Страна боролась с голодом и разрухой, с открытой и тайной контрреволюцией, и все это происходило на глазах Николая, который вместе с другими воспитанниками не раз работал на коммунистических субботниках, познавая радость коллективного созидательного труда, в напряженной обстановке двадцатых годов постигал азы политграмоты. Пришла пора — и Николая приняли в комсомол, приняли без колебаний: товарищи хорошо знали его, любили и, что было для него особенно важным, полностью доверяли ему.
А между тем в душе у Николая оставалась незаживающая рана. Мысли об отце мучили его тем больше, чем больше он узнавал о бедах и горе, причиненных Советскому государству и советскому народу белогвардейцами и интервентами. Ведь это они сделали многих его друзей-сверстников, живущих в детском доме, круглыми сиротами, зверски расправившись с их родными и близкими! Ведь это белогвардейцы и поныне убивали из-за угла партийных и советских работников, милиционеров и красноармейцев, устраивали всевозможные диверсии, не давали людям спокойно жить и работать!
В газетах то и дело появлялись сообщения о новых преступлениях, творимых врагами молодой Советской Республики. Так, например, в Ленинграде террористы бросили бомбу в «Деловой клуб» — погибло много людей. В Москве взорвали бомбу в одном из помещений ОГПУ и подготовили взрыв другого помещения ОГПУ, но эта диверсия была предотвращена. Как говорили, все исполнители этих террористических акций принадлежали к «Русскому общевоинскому союзу». Некоторые из них проходили подготовку в Болгарии. У Николая сердце обливалось кровью, когда он слышал подобные разговоры. В памяти вставал казачий есаул, приезжавший от отца из Софии, его настороженно бегающие глаза, хрипловатый голос… Он утверждал, что его превосходительство полон решимости и дальше всеми средствами бороться с большевиками, «огнем и мечом вытравить красную заразу и возвести на престол законного государя — великого князя Николая Николаевича…».
Время шло. Постепенно Николай Абрамов стал задумываться о том, что надо искать свое место в жизни, приобрести какую-нибудь специальность. Сызмальства его влекли к себе морские дали. Он много читал о морях и океанах, о великих мореплавателях и путешественниках. Однажды к нему попала книжка о сокровищах затонувших кораблей. Из нее он узнал, что в одной только Атлантике от столкновений между собой каждый год тонет в среднем 360 кораблей, что с античных времен и до наших дней морская пучина поглотила тысячи и тысячи судов с несметными богатствами — золотом, драгоценностями, шедеврами мирового искусства, — которые в большинстве своем так и покоятся на дне. В той же книжке говорилось, что в прошлом веке, во время Крымской войны, когда на Россию напали турки, англичане и французы, у берегов Севастополя затонул английский пароход «Черный принц». В трюмах его якобы было немало золота — пароход вез жалованье английским солдатам и офицерам, осаждавшим Севастополь. Золотые слитки стоимостью в миллионы фунтов стерлингов пошли ко дну. «Как бы сейчас все это пригодилось нашей стране! — думал Николай. — Сколько хлеба, станков, тракторов можно было бы купить на эти деньги!» И еще ему грезились романтические приключения, схватки с морскими чудовищами, которые поджидают смельчаков в таинственном подводном мире. Почему бы и в самом деле молодому человеку, полному здоровья, сил и энергии, не помериться силами со стихией?!
Николай Абрамов решил стать водолазом. Закончив семилетку, он поступил в Балаклаве в водолазную школу при ЭПРОНе (Экспедиции подводных работ особого назначения), созданную по инициативе Ф. Э. Дзержинского еще в 1923 году. После империалистической и гражданской войн Россия была бедна флотом. Строить его было пока не на что и негде. Приходилось поднимать со дна и ремонтировать старые суда.
В двадцать лет молодой водолаз уже неоднократно участвовал в поисках и подъеме судов, затонувших на Черном море. Искали эпроновцы и «Черного принца», но, когда нашли, золота там не оказалось. Что же касается приключений и опасностей, то их было хоть отбавляй. И в одной из сложных операций, при расчленении потопленного во время гражданской войны крейсера, Николай Абрамов был серьезно контужен взрывной волной. Это вынудило его расстаться с любимым делом.
Снова раздумья о пути в жизни, о том месте, где он может быть наиболее полезным своей стране, своему народу. Только теперь это были не детские мечты безусого мальчишки, а зрелые размышления взрослого и немало повидавшего человека. Советские люди, окружавшие Николая в детдоме, на флоте, работа водолаза, сопряженная с риском, требовавшая большой выдержки и мужества, закалили его волю, воспитали в нем такие качества, которые пригодились ему в будущем.
Улица Оборище, 17. Двухэтажный особнячок в большом тенистом саду, окруженном высоким забором. Возле калитки лениво шаркал метлой коренастый мужчина в брюках с казачьими лампасами и солдатской фуражке с царской кокардой. Судя по фигуре, это был старый казак-кавалерист. Заметив молодого человека, в нерешительности остановившегося у забора, он оставил свое занятие и направился в его сторону.
— Кого ищете? — по-русски спросил он незнакомца.
— Мне бы… — начал тот и замялся. — Мне бы к его превосходительству генералу Абрамову… Федору Федоровичу.
— Их превосходительство находятся во флигеле, — с достоинством объяснил казак с метлой и показал на небольшую пристройку к дому во дворе. — Пойдемте, провожу вас.
Облезлые, с темными подтеками от дождя стены флигеля, пропыленные окна, деревянные ступеньки с остатками былых перил производили тягостное впечатление. «Так вот как обосновался мой отец? — с удивлением подумал молодой человек. — Значит, отсюда, из этой развалюхи, он посылает к нам шпионов и руководит диверсионными акциями? Ну и дела…»
Сопровождавший гостя казак был денщиком генерала Абрамова и в годы первой мировой войны, и во время войны гражданской. Вместе со своим начальником он бежал за кордон, хотя, собственно, бежать ему было не от кого и незачем, состоял при его превосходительстве в Турции, последовал за ним и в Болгарию. Вид у него был малопривлекательный, и это давало повод шутникам называть его Квазимодой. Тем не менее его преданность генералу была всем известна и вызывала уважение. Обычно старика почему-то именовали просто Михеичем, хотя ни в его имени, ни в отчестве, ни в фамилии никакой Михей не фигурировал: звали его Михаил Иванович Минин. Этот старый казак совмещал в балканском отделении РОВСа множество должностей: был комендантом, посыльным, завхозом и дворником, личным секретарем капитана Фосса — адъютанта генерала Абрамова. Он пользовался полным доверием генерала и его приближенных, знал немало ровсовских секретов. У него даже имелись ключи от несгораемых шкафов, в которых хранились секретные документы.
Особой заботой старого денщика были душевный покой и благополучие его превосходительства. Михеич покупал для него продукты, приводил в порядок его скромную двухкомнатную квартиру, препираясь с немкой-экономкой, которая исполняла еще обязанности горничной и кухарки. Ревностно следил он за подготовкой праздничного стола в дни рождения императора Николая II и его августейшей супруги. Эти даты генерал отмечал с большой торжественностью и обязательно заказывал в русской церкви молебен «за упокой души убиенных Николая и Александры».
Поставив метлу у крыльца, Михеич ввел гостя в приемную РОВСа — небольшую комнату, довольно грязную и запущенную. Побеленные некогда стены местами осыпались, потемнели, покрылись желтыми пятнами. Посреди комнаты стоял простой стол, на нем графин с водой и граненый стакан, возле стола три стула — вот, пожалуй, и вся обстановка, если не считать иконки девы Марии с ребенком на руках в красном углу.
— Посидите, пожалуйста, — сказал Михеич. — Доложу о вас его благородию капитану Фоссу Клавдию Александровичу, а они уж по начальству самому генералу, — и исчез за дверью соседней комнаты.
Николай присел на стул, обвел взглядом комнату. «Вот и добрался, — подумал он. — Теперь начнется самое главное».
Чекиста Николая Абрамова послали в Софию с очень серьезным заданием: проникнуть в РОВС, выяснить его антисоветские планы и парализовывать, насколько это будет возможно, его практическую деятельность.
Обстановка вокруг СССР в те годы была сложная. В капиталистических странах шла подготовка к интервенции против нашей страны и велась разнузданная антисоветская клеветническая компания. На рубеже двадцатых и тридцатых годов активизировались и заграничные белогвардейские организации. Особые надежды империалистические державы возлагали на «Русский общевоинский союз», головная организация которого находилась в Париже, а отделы — в Берлине, Софии, в столице буржуазной тогда Эстонии — Таллине и даже на Дальнем Востоке. Сорвать замыслы наших врагов нужно было во что бы то ни стало. И главная тяжесть в этом деле пала на плечи чекистов, от смелых и решительных действий которых во многом зависели безопасность Советского государства, мирный труд наших граждан.
Когда встал вопрос о том, кого из чекистов следует направить в Болгарию, имя Николая Абрамова было названо одним из первых. Это и понятно: проникнуть в самое логово белогвардейских эмигрантов — дело трудное. Появление его в Софии не должно было вызвать особых подозрений у ровсовских контрразведчиков. Да и по своим качествам Николай как нельзя лучше подходил для выполнения этого сложного задания. Он уже зарекомендовал себя мужественным и инициативным человеком, способным к самостоятельной ответственной работе. Но как отнесется к такому поручению сам Николай?
— Давайте, товарищи, не будем гадать, — сказал один из членов коллегии ОГПУ. — Нужно прежде всего выяснить, что думает по этому поводу Николай Абрамов. Где он сейчас? В Севастополе? Если не возражаете, я съезжу туда и поговорю с ним.
Встреча опытного чекиста с молодым сотрудником состоялась через две недели. Беседовали они долго, обстоятельно. Нетрудно понять, с каким волнением воспринял Николай предложение поехать в Болгарию, чтобы внедриться в РОВС и противодействовать осуществлению его антисоветских замыслов. Наконец-то настоящее большое дело! Вот только мысли об отце бередили ему душу. Жизнь развела их по разные стороны баррикад. Николай знал, что генерал Абрамов — непримиримый и опасный враг, которого не переделать, не переубедить.
— Я вас не тороплю, подумайте хорошенько, — сказал чекист. — Вы свободны в выборе. Только вы сами можете решить, хватит ли у вас мужества, выдержки, чтобы, живя в одном доме и, быть может, даже в одной квартире с матерыми белогвардейцами, действовать против их воли, замыслов, планов. Если не чувствуете в себе уверенности, не готовы — говорите прямо, мы на вас не обидимся, неволить не станем. Никаких претензий к вам тоже иметь не будем. Подберем вам дело, более соответствующее вашему характеру и вашим желаниям…
— Зачем же? Я готов выполнить приказ! — перебил его Николай. — Неужели вы не понимаете, что я не могу быть в стороне от борьбы как раз потому, что не чей-нибудь, а именно мой родитель несет зло нашей земле, нашим людям! Мало ему крови, пролитой в гражданскую, он жаждет еще и еще…
— И все-таки советую вам обдумать наше предложение спокойно, не спеша. Мы не считаем себя вправе приказывать в такой ситуации. — Чекист встал и протянул Николаю руку: — Оставайтесь, взвешивайте, решайте. Повторяю: вы совершенно свободны в своем выборе. А надумаете — буду рад видеть вас в Москве.
Через несколько дней поезд увозил Николая Абрамова в столицу. Решение было принято.
Из соседней комнаты вышел человек средних лет, одетый в штатское, но с явно военной выправкой.
— Вот, ваше благородие, — указал Михеич на гостя, — спрашивают его превосходительство.
Капитан Фосс окинул Николая Абрамова оценивающим взглядом.
— Кто вы и по какому делу?
— Як генерал-лейтенанту Федору Федоровичу Абрамову, — поднявшись со стула, сказал Николай и добавил: — Он мой отец.
— Извините, — пробормотал Фосс. — Я вас сразу и не узнал, а теперь вижу: вы так похожи на его превосходительство. Прошу! — И он широко распахнул двери кабинета, пропуская Николая вперед. — К вам, ваше превосходительство!
Из-за стола поднялся мужчина лет пятидесяти с лишним, в гражданском костюме, с сединой в висках.
— Николай?.. — неуверенно проговорил он.
— Ваше превосходительство… — Николай шагнул навстречу генералу, и тот обнял его за плечи.
— Столько лет не виделись, боже мой! — говорил Федор Федорович. — Целых двенадцать… Какой же ты большой!.. — Потом пододвинул к нему стул. — Ну, садись, рассказывай.
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — сказал Николай, опускаясь на краешек стула. Он не случайно называл отца так официально, по-уставному. С детства ему запомнилось, что отец, получив звание генерала, требовал ото всех, даже от своих домашних, чтобы его именовали «вашим превосходительством». Видимо, это доставляло ему большое удовольствие.
— Ну, говори, говори, Коля! — попросил генерал, усаживаясь рядом. — Расскажи, как тебе удалось вырваться от большевиков?
— Все было не так уж и трудно, — усмехнулся Николай. — Сначала пришлось для отвода глаз вступить в комсомол. Потом устроился на судно каботажного плавания. Затем добился перевода на заграничную линию: Ленинград-Гамбург. В первом же рейсе сбежал с парохода и поехал поездом в Берлин: рассчитывал оттуда добраться в Софию. Но в Берлине вышла неприятность. При проверке документов обнаружилось, что у меня нет паспорта, и немцы посадили меня в тюрьму. Выручил генерал фон Лампе. Он, оказывается, хорошо знает ваше превосходительство, сказал, что там, в Берлине, служит тому же великому делу, что и вы. Так вот, он прочитал в газетах, что полицией задержан матрос, сбежавший с советского парохода и называющий себя сыном генерала Абрамова. Фон Лампе выхлопотал мне освобождение, сообщил ваш адрес, дал денег на дорогу и отправил в Софию. Вот, собственно, и все.
Генерал слушал, полузакрыв глаза. Долгожданная встреча, видимо, всколыхнула в нем воспоминания о прошлом. Непримиримый враг Советской власти, занимавшийся подготовкой и засылкой через границу в нашу страну террористов и диверсантов, генерал Абрамов порой испытывал острое чувство одиночества, живя на чужбине без родных и близких. И вот его Николай, увидеть которого он уже почти и не надеялся, ловко провел чекистов, не сводивших, конечно, с него глаз как с сына белогвардейского генерала, и сам нашел дорогу к своему отцу!
— Ты правильно сделал, что приехал ко мне, — сказал Федор Федорович. — Будешь жить у меня, тебе надо учиться. Но это потом, пока отдыхай. Я думаю, теперь мы вместе будем бороться против большевиков. Ты ведь хочешь помочь нашему святому делу?
— Да, да, — кивнул Николай, — я готов постоять за наше дело.
Двухэтажный особняк на улице Оборище принадлежал некогда одному из болгарских министров. Когда он умер, дом перешел во владение его одинокой дочери. Она занимала в нем две комнатушки, а остальные пять сдавала в аренду под врачебные кабинеты белоэмигрантскому Красному Кресту. В 1929 году Красный Крест перебрался в другое помещение, а в особняке остались только квартира и кабинет зубного врача Александры Семеновны. Несколько лет назад она с дочерью Наташей приехала сюда из СССР к своему мужу, болгарскому гражданину. Но семейная жизнь у них не удалась, они развелись, и сейчас Александра Семеновна жила тут вдвоем с дочерью.
Генерал Абрамов, чья «резиденция», как уже говорилось, помещалась в пристройке к особняку, служившей прежде жильем для прислуги министра, часто заглядывал к Александре Семеновне. Он ценил не только ее медицинские знания и опыт, но и человеческие качества. После всех ровсовских дел ему было приятно посидеть в ее уютной квартире, поговорить о жизни, вспомнить прошлое, свою семью, помечтать о будущем. Иногда он приносил Наташе шоколадку, а ее матери — букет пунцовых роз. Естественно, что, когда вдруг объявился его сын, генерал чуть ли не на следующий день повел Николая к своим друзьям.
Александра Семеновна встретила молодого человека ласково и сердечно. Она с интересом расспрашивала его, как живут теперь люди в России, судьба которой, по ее словам, была ей далеко не безразлична. Ответы Николая, непосредственные и искренние, явно понравились ей. В отличие от многих других беглецов из Советской страны, он не порочил огулом родную землю. Спокойно и просто он объяснил, что ему, сыну белого генерала, руководителя антисоветской организации, было трудно оставаться в Советском Союзе, и поэтому он решил уехать к отцу.
Такие суждения, полные достоинства и благоразумия, импонировали не только Александре Семеновне и ее дочери. Даже сам генерал, монархист и реакционер, почувствовал к сыну уважение, поскольку увидел в нем не одного из стандартных хулителей Советской власти, какими было подавляющее большинство эмигрантов, а человека умного, самостоятельно мыслящего.
Весть о том, что сын генерала Абрамова сбежал из «большевистского ада» и приехал в Софию к отцу, быстро облетела белогвардейские круги в Болгарии и в соседних странах. По-разному восприняли эту новость в «высшем свете» русской эмиграции. Одни говорили, что никакой это не сын, а авантюрист-самозванец, решивший устроить себе легкую жизнь под крылышком у расчувствовавшегося генерала. Другие уверяли, что он не иначе как «красный агент и гепеушник»: «Вы и не представляете себе, на что способны чекисты. Они подобрали двойника подлинному сыну его превосходительства, сочинили ему соответствующую биографию, научили хорошим манерам, и вот он во всеоружии прибыл в Болгарию». Третьи, главным образом, дамы, любившие повздыхать о былых роскошных нарядах и балах, возражали: «Ну какой же он «гепеушник» и «красный агент»! Он такой юный — ни бороды, ни усов. Нет, совсем не похож на большевика. Партикулярный молодой человек. А жесты, походка — вылитый генерал. Вы посмотрите: когда они рядом идут, стоят, сидят — одно лицо, одна фигура. Этот Николя просто душечка!..»
Ажиотаж вокруг генеральского сына продолжался довольно долго. Особенно жаркие споры велись в ближайшем окружении его превосходительства. Капитан Фосс и начальник контрразведки РОВСа полковник Браунер, занимавший по совместительству пост начальника отдела в болгарской политической полиции, пытались убедить генерала, что он поступает опрометчиво, живя под одной крышей с беглецом из Советской России.
— Я обязан предостеречь ваше превосходительство, — говорил ему Браунер, — чтобы вы не слишком доверялись этому молодому человеку. Каких-либо доказательств у меня пока нет, но не исключено, что это очередная мистификация ОГПУ. Осторожность прежде всего.
На первых порах опытному контрразведчику вроде бы удалось заронить сомнение в душу генерала Абрамова — тот начал присматриваться к своему сыну. Он пытался вспомнить его детские привычки, особенности поведения, манеру говорить, смеяться и сравнивал с тем, что наблюдал в нем теперь. Иногда ему даже казалось, будто что-то здесь и в самом деле не так. Однако чем дальше, тем больше генерал убеждался, что перед ним его Николай. Правда, сын сильно возмужал и был несколько «испорчен» большевиками. Но все равно это был его сын, а не какой-то там «самозванец». И однажды его превосходительство решительно заявил Браунеру:
— Считаю, господин полковник, ваше недоверие к моему сыну личным оскорблением.
Тем не менее Браунер по-прежнему подозревал, что сын генерала прибыл в Болгарию из Советского Союза не за отцовскими ласками. С помощью Фосса и других офицеров из штаба РОВСа он устраивал ему всевозможные проверки: то «забудет» закрыть несгораемый шкаф, то оставит на столе какую-нибудь деловую бумагу в надежде, что удастся поймать Николая за руку. Однако это ничего ему не дало.
— Не нравится мне, капитан, этот прыткий юноша, — твердил Браунер Фоссу. — Как бы нам еще испытать его, так сказать, на прочность?..
— Не смею вторгаться в вашу компетенцию, господин полковник, — уклончиво отвечал Фосс. — Но думаю, что применять к нему ваши обычные полицейские методы не совсем разумно. Как-никак это сын его превосходительства.
— Не беспокойтесь, капитан. Когда надо, мы можем работать и по-джентльменски.
Теперь Браунер придерживался новой тактики. Он уже не подсовывал Николаю «секретные» документы и не приставал с каверзными вопросами. Наоборот, полковник старался любыми средствами завоевать его расположение Несколько раз он приглашал Николая в ресторан, где провозглашал тосты за дружбу и доверие, не упускал случая присоединиться к генеральскому сыну во время его прогулок по Софии и ее окрестностям, оказывал ему всяческие знаки внимания. Но расчет Браунера на то, что в непринужденной обстановке Николай чем-нибудь выдаст себя, не оправдался. Тогда полковник принялся убеждать генерала, что его сыну необходимо с головой окунуться в самую гущу ровсовских дел. Генерал не возражал, и Николая стали посылать в командировки в другие города Болгарии и даже в Югославию, где были филиалы РОВСа.
Во время поездок Николай Абрамов часто встречался с эмигрантами, выступал перед ними с рассказами о Советской стране, а одновременно… брал на заметку наиболее оголтелых антисоветчиков, которые готовы были в любой момент отправиться в Советский Союз для террористических акций. Николай строил свои выступления так, чтобы ровсовцы не могли его обвинить в симпатиях к СССР или в чем-нибудь посерьезнее. Он, конечно, учитывал, что здесь, в эмиграции, этим людям постоянно внушалось искаженное представление об их родине, ставшей первым в мире социалистическим государством. Бороться с этой злобной пропагандой в открытую он не мог. Но приводимые им факты были порой сами по себе настолько красноречивы, что волей-неволей заставляли слушателей призадуматься.
Удачно избегая сетей, расставляемых полковником Браунером, Николай Абрамов скрупулезно готовился к выполнению своей основной задачи. Он хорошо понимал, что в одиночку выявить враждебные замыслы РОВСа будет невероятно трудно, и поэтому старался подыскать себе надежных помощников. Одним из них, по его мнению, могла стать Александра Семеновна. Как врач она общалась со многими белогвардейцами, которые порой, не смущаясь ее присутствия, принимались болтать о своих делах, хвастать успехами и планами. Генерал Абрамов, часто бывавший у нее в доме, иногда тоже кое-чем делился с ней. Чтобы разобраться в политических взглядах Александры Семеновны, Николай стал проводить в ее семье почти все свободные вечера.
Мать и дочь неизменно встречали гостя улыбками, были гостеприимны и приветливы. Они угощали Николая пирожками и чаем, мило беседовали с ним на разные темы. Потом Александра Семеновна садилась за пианино, и комнату наполняли звуки шопеновских вальсов. Молодые люди с упоением слушали эту прекрасную музыку, забывая, казалось, обо всем на свете. И однажды Николай вдруг понял, что… влюбился. Наташа, эта очаровательная семнадцатилетняя девушка с большими темными глазами, всецело завладела его сердцем.
Отныне посещения Александры Семеновны приобрели для Николая новый смысл. Ему хотелось видеть Наташу, говорить с ней, слышать ее звонкий смех. Как-то он заметил, что, встретившись с ним взглядом, Наташа смущенно опускает глаза, и с радостью почувствовал, что может рассчитывать на взаимность. Но радость его тут же омрачили тревожные мысли. Как ему теперь быть? Ведь он должен будет открыть Наташе не только свои чувства, но, безусловно, и свое подлинное лицо. Имеет ли он на это право? Трудно предугадать, как отнесутся любимая девушка и ее мать к признанию об истинных целях его приезда в Софию. «Они поймут, — убеждал он себя. — Надо постараться, чтобы поняли!»
Николай Абрамов перебирал в памяти некоторые детали из предыдущих бесед с Александрой Семеновной, которые, как ему думалось, свидетельствовали об ее настроениях, отношении к эмиграции. Она, например, как-то спросила его: не жалеет ли он, что бежал из СССР? Николай тогда многозначительно промолчал, и Александра Семеновна, видимо, решила, что он жалеет. В другой раз она вскользь упомянула о Михеиче: дескать, он сказал ей по секрету, что не прочь бы вернуться домой, на Дон. «Ну, а вы сами, Александра Семеновна? — осторожно спросил Николай. — У вас никогда не было такого желания, таких мыслей?» — «Я ведь не эмигрантка, — ответила она, — и делить мне с большевиками нечего. Вот дочь закончит скоро гимназию, станет совершеннолетней, тогда посмотрим. Вся жизнь у нее впереди, а какая судьба ждет ее здесь, на чужбине?» И еще вспомнил Николай, как однажды Александра Семеновна предупредила его, чтобы он не очень доверял капитану Фоссу и полковнику Браунеру. «Они плетут интриги против вас», — сказала она.
Все эти, может быть, и незначительные на первый взгляд факты давали основание предположить, что в лице Александры Семеновны он найдет единомышленника.
И вот, выбрав время, когда Наташи не было дома, Николай решился поговорить с ее матерью.
— Скажите, Александра Семеновна, — спросил он полусерьезно-полушутя, — как бы вы отнеслись к тому, если бы я оказался совсем не тем, за кого меня здесь принимают?
— Неужели? — Она удивленно подняла брови.
— Нет-нет, я просто хотел… — стушевался Николай.
— А хитрить со мной не надо. — Александра Семеновна погрозила ему пальцем, но он видел, что она едва сдерживает улыбку. — Я давно за вами наблюдаю, хотя никто меня об этом не просил.
Почему-то именно теперь Николай почувствовал твердую уверенность, что эта добрая женщина не причинит ему никакого вреда, что с ней можно говорить вполне откровенно. И он признался. Не только в любви к Наташе. Признался в главном, естественно, не называя вещи своими именами и не до конца.
— Могу ли я надеяться, что все останется сугубо между нами? — проговорил он, пристально посмотрев ей в глаза.
— Да, конечно, я ведь все понимаю.
Александра Семеновна немного помолчала, потом заговорила еле слышно:
— Мой отъезд из Советского Союза — большая ошибка. Я долго не решалась покинуть Родину. Но семья, муж… дочь без отца… Выехали в Болгарию по разрешению советских властей и по советскому паспорту. Только не вышло у нас семейного счастья. По характеру работы муж почти все время был в разъездах, наша жизнь разладилась, и мы с ним развелись. Осталась с дочерью одна, проклиная тот день и час, когда оставила Россию. Но во мне все-таки не угасает надежда когда-нибудь вернуться домой…
Они молча сидели в полутемной комнате, Николай Абрамов и Александра Семеновна — два советских человека, которых судьба разными путями привела в это логово врагов Советской страны.
— Кстати, вы заметили, — вдруг сказала она, — что из окна моего зубоврачебного кабинета отлично виден вход в штаб РОВСа?
Николай подумал и согласно кивнул: да, действительно лучшего места для наблюдения за ровсовцами, пожалуй, и не найти.
— А из квартиры можно попасть в штаб РОВСа по внутренней лестнице… — продолжала Александра Семеновна. — Вам понятно, зачем я вам об этом говорю?
Безусловно, он все понял. Понял, что с этой минуты обрел друга, на помощь которого может рассчитывать во всех своих сложных и опасных делах.
После разговора с Александрой Семеновной Николай долго размышлял, как объяснить Наташе то, о чем он поведал ее матери, но так ничего и не мог придумать. Однако все разрешилось неожиданно просто.
Когда Николай в очередной раз пришел к своим друзьям, Александра Семеновна ушла хлопотать на кухню, и он остался наедине с Наташей. Девушка некоторое время, забавно прищурившись, разглядывала его, а затем забросала множеством каких-то нелепых вопросов:
— Вы любите ходить на четвереньках? А почему в зубах у вас нет кинжала? Как это вы до сих пор никого тут не съели?..
Сперва Николая охватила растерянность. Но, вспомнив, что в белогвардейских газетенках большевиков часто изображают этакими четвероногими лохматыми чудовищами, пожирающими людей, он от всей души рассмеялся.
— Мамочка мне кое-что о вас рассказала, — призналась Наташа. — Ну, — глаза ее блеснули, — отвечайте, кого вы выбрали себе в жертву?
— Никто мне не нужен, кроме вас, Наташа, прошептал он, обнял ее за плечи и крепко поцеловал.
Вскоре генерал Абрамов извлек из кованого сундука пересыпанный нафталином парадный мундир с аксельбантами, брюки с лампасами, лакированные ботинки, форменную фуражку, слегка поврежденную молью, украсил грудь орденами и медалями, которыми была отмечена его доблесть на фронтах первой мировой войны, и отправился к Александре Семеновне.
— Что это сегодня с вами, Федор Федорович? — удивленно встретила его хозяйка дома. — Никогда не видела вас при таком параде!
— Виноват, медам, но сегодня день особый, — пробасил генерал, целуя ей руку. — Вот и вырядился. Захотелось, знаете ли, по такому торжественному случаю тряхнуть стариной.
— Вы превосходно выглядите в полной форме, ваше превосходительство, — польстила гостю Александра Семеновна.
— Да, раньше красивой была не только форма, но и жизнь, — вздохнул генерал. — А что осталось? Одни воспоминания…
— Проходите, пожалуйста. — Она почтительно взяла его под руку, проводила в гостиную, усадила на диван и присела рядом с ним. — Итак, какому событию суждено украсить нашу скромную жизнь?
— Видите ли, медам, — начал он, подбирая слова. — Я, так сказать, пришел к вам…
— Не томите, ваше превосходительство. Я сгораю от любопытства, — Александра Семеновна нетерпеливо коснулась пальцами обшлага его мундира.
— Минуточку, медам… одну минуточку… — Генерал Абрамов вытер пахнувшим французскими духами носовым платком вспотевший лоб. — Впервые, так сказать, я оказался в непривычной для себя роли. Легче было казачьей лавой ходить в атаку… Одним словом, уважаемая Александра Семеновна, я пришел просить руки Наташи.
— Вы?.. Руки Наташи? — поразилась она.
— Не для себя, разумеется. Для своего Николая, — уточнил генерал. — Человек он положительный, вы его уже знаете, и он всем сердцем предан нашим с вами идеалам. Безумно любит вашу дочь — это его первая любовь. Думаю, он будет верным спутником жизни вашей дорогой Наташеньке.
— Я счастлива, ваше превосходительство, — взволнованно сказала Александра Семеновна. — Но она ведь еще совсем ребенок, ей нет полных восемнадцати.
— А нам не к спеху, подождем, — отозвался генерал. — Будем считать их пока нареченными.
…Весной 1933 года, когда Наташе исполнилось восемнадцать, сыграли свадьбу. Николаю не хотелось венчаться в церкви. Но по-другому поступить в то время и в той обстановке было нельзя. Он успокаивал себя мыслью о том, что Владимир Ильич Ленин в Шушенской ссылке тоже венчался с Надеждой Константиновной Крупской. Иначе Надежда Константиновна не могла бы приехать к нему.
Более семи лет пробыл Николай Абрамов в окружении врагов. Настойчивость, выдержка и находчивость, постоянная поддержка Родины, своевременные советы из центра, поступавшие через верных людей, помогали ему благополучно обходить все острые углы и успешно делать свое дело. Он не только узнавал враждебные нам планы РОВСа, но и препятствовал проведению особо опасных террористических и шпионских акций против нашей страны.
Александра Семеновна, усвоив необходимые правила конспирации, отлично справлялась с приемом связных, приезжавших из Западной Европы в Софию для встречи с Николаем. Через этих связных в Москву передавалась важная информация о замыслах белогвардейцев и их хозяев — разведывательных органов некоторых капиталистических стран. Со временем в организации связи с центром стала принимать участие и Наташа.
Стена недоверия, долго окружавшая молодого чекиста, рушилась. Искусно маневрируя, он сумел убедить ровсовских контрразведчиков и болгарскую политическую полицию в своей полной солидарности с их планами и действиями. Белогвардейская эмиграция признала наконец «бежавшего от большевиков» генеральского сына своим человеком. Капитан Фосс, ведавший в РОВСе подготовкой к переброске в СССР террористов и диверсантов, так расположился к Николаю, что теперь частенько обращался к нему за консультациями. Иногда Николай давал консультации и непосредственно ровсовским боевикам перед их отправкой в нашу страну. Его авторитет вскоре был уже настолько высок, что к нему в Софию стали посылать на «окончательную шлифовку» боевиков из других отделов РОВСа — из Парижа и Хельсинки. Однако воспользоваться «советами» Николая им, как правило, не удавалось.
Деятельность Николая Абрамова в РОВСе приобретала все больший размах. Капитан Фосс охотно поддержал его предложение о том, чтобы наладить в Софии изготовление фальшивых советских документов — удостоверений личности, всевозможных справок — и снабжать ими ровсовских агентов. Руководить этим делом взялся сам Николай. Для нас это было очень кстати. Мы имели почти полные данные о каждом белогвардейце, отправляющемся нелегально в СССР.
Некоторое время спустя в штаб-квартире РОВСа появилась новинка — фотолаборатория. Генерал Абрамов одобрил эту идею сына и распорядился оборудовать специальное помещение под лестницей. Чтобы избежать каких-либо недоразумений, местным властям откровенно сообщили, что РОВС организовал фотолабораторию для своих специальных целей, и она теперь значилась в официальных документах как лаборатория политической полиции. Это было солидное и вполне надежное прикрытие. Отныне Николай получил возможность переснимать любые попадавшие к нему в руки документы РОВСа. А когда ему поручалось сфотографировать очередного шпиона или диверсанта перед отправкой его с заданием в Советский Союз, он изготавливал фотографии в двух экземплярах: один хранился в архиве РОВСа, а другой — в Москве.
Частым гостем в доме Александры Семеновны и молодых супругов Абрамовых стал Михеич. Николай и раньше, когда еще был холостым, коротал с ним свободные часы в его маленькой клетушке рядом с кабинетом Фосса. Сейчас старый казак, которому ровсовцы передавали на хранение ключи от своих сейфов, оказался очень полезен молодому чекисту в его борьбе против РОВСа. Зная, что Михеич испытывает неодолимое влечение к спиртному, Александра Семеновна не жалела для него угощения. И когда возникала необходимость, Николай, прихватив ключи и неизменный фотоаппарат, спускался по внутренней лестнице в канцелярию, к сейфам. По возвращении он провожал основательно захмелевшего гостя в его закуток.
Конечно, не все у Николая выходило так легко и гладко, как хотелось бы. Бывали случаи, когда ему грозило разоблачение. Однажды, например, полковнику Браунеру доложили, что из штаб-квартиры исчезли весьма секретные документы. Браунер заподозрил генеральского сына. Но пока он раздумывал, как сказать об этом его превосходительству, ему сообщили, что пропавшие бумаги обнаружены в несгораемом шкафу. Полковник обрушил свой гнев на «разгильдяев и паникеров, которые устроили такой шум из-за ничего», и в душе порадовался, что не успел выложить генералу свои подозрения относительно его сына — тогда не миновать бы грозы. А документов этих и в самом деле какое-то время не было на месте. Николай брал их, чтобы сфотографировать. Потом, улучив момент, он незаметно сунул папку с бумагами в несгораемый шкаф. На этот раз все закончилось благополучно, но урок не прошел даром: Николай стал действовать еще осторожнее.
Позднее в одном из таких переулков Софии, на первом этаже большого дома, появилась вывеска: «Покупаем и продаем почтовые марки всех времен и народов». Маленький магазин принадлежал филателистическому «акционерному обществу», состоявшему всего из двух коммерсантов: болгарина и русского. Первый из них, как мы потом узнали, был болгарский подпольщик Чичо Славчо, то есть дядя Славчо, а второй — Николай Абрамов. Оборот магазинчика был невелик, но для прикрытия неофициальной деятельности Николая он имел немаловажное значение. Его, в частности, использовали в качестве почтового адреса и места встреч надежных людей, через которых осуществлялась передача информации в центр.
Царь Борис, любивший называть себя «царем всех болгар», хотя в нем не было ни капли болгарской крови — только немецкая и итальянская, пребывал в сильном гневе. Он нервно расхаживал по своему кабинету, заложив руки за спину и нетерпеливо поглядывал на стоявшие в углу напольные часы в золотой оправе, отбивавшие каждые полчаса мелодичным звоном.
В дверях показался дежурный генерал:
— Министр внутренних дел, ваше величество. Разрешите ему войти?
— Жду. Просите. — Царь направился к столу и сел в кресло.
Через минуту вошел тучный человек в черном костюме, с мясистым лицом и конусообразной головой, на которой отсвечивала изрядная лысина.
— По вашему приказанию явился, ваше величество, — низким поклоном приветствовал он главу государства.
Царь Борис приподнялся, протянул министру руку и, кивнув на кресло, стоявшее напротив, предложил сесть.
— Читали? — Он придвинул к нему бумагу.
— Никак нет, ваше величество.
— Почитайте. Это нота. Советского правительства.
— Слушаюсь, ваше величество.
Министр водрузил на переносицу пенсне и углубился в чтение. Чем дальше он читал, тем больше бледнело его лицо. Содержание документа произвело на него ошеломляющее впечатление. Дело было не только в том, что Москве стало известно о готовящемся РОВСом покушении на советского посла в Софии. Самое главное и самое неприятное — Советское правительство знало весь план действий до мельчайших подробностей. Оно знало, кто действительный организатор и кто исполнитель этой террористической акции против полномочного представителя Советской страны, с которой лишь недавно, после долгих отговорок и проволочек, болгарское правительство вынуждено было установить дипломатические отношения.
— Вы понимаете, к чему могло бы привести осуществление этой затеи? — спросил царь Борис перепуганного насмерть министра внутренних дел.
— Понимаю, ваше величество.
— Предупредите политическую полицию, чтобы она немедленно приняла меры к ликвидации заговора. Доигрались, что нас поймали с поличным! Остается только делать вид, что во всем виноваты одни белогвардейцы.
— Да, ваше величество.
— И еще, — продолжал царь, — надо обязательно выяснить, каким образом к Советскому правительству попал план покушения. Эти выжившие из ума маньяки из «Русского общевоинского союза» не умеют даже хранить свои секреты. Но кто их так ловко провел?
— Я тотчас же отдам распоряжение политической полиции провести тщательное расследование.
— Обо всем докладывать мне ежедневно, господин министр. — Царь Борис поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена.
Известие о ноте Советского правительства бомбой взорвалось в штаб-квартире РОВСа… Генерал Абрамов срочно собрал своих ближайших помощников, которые разрабатывали план покушения на советского посла. Надо было найти выход из создавшегося положения, грозившего крупными неприятностями. Но что больше всего волновало ровсовских руководителей, так это то, что произошла небывалая утечка секретнейшей информации. Как план стал известен Советам? Ведь материалы о готовящемся покушении хранились в папке особо важных документов. Кроме генерала, начальника контрразведки Браунера, капитана Фосса, главы болгарской полиции, министра внутренних и министра иностранных дел да еще, пожалуй, самого царя Бориса, никто ничего не знал. Даже своего сына генерал Абрамов не решился посвятить в эту тайну. Кому же все-таки удалось разгадать столь оберегаемый замысел операции? И откуда такое, до последней мелочи, знание деталей?
Обсуждая происшедшее, матерые белогвардейцы вспомнили о многих серьезных неудачах, буквально преследовавших РОВС в последние годы. Сколько, например, отлично подготовленных офицеров посылалось за это время в СССР для выполнения «специальных поручений», как здесь именовали террористические и диверсионные акции. Но все они как в воду канули — ни ответа, ни привета. Не являются ли эти неудачи результатом действия тех же тайных сил, которые теперь сорвали террористический акт против советского посла и поставили РОВС и правительство царской Болгарии в весьма незавидное положение?
Полковник Браунер поднял на ноги своих контрразведчиков и наиболее опытных сотрудников болгарской охранки. Шпики день и ночь рыскали по городу, перерыли немало чердаков, шкафов, столов и чемоданов у всех, кого подозревали в связях с большевиками или даже только в сочувствии им Искали хоть какую-нибудь ниточку могущую привести к людям, причастным к провалу антисоветской операции. Но все было тщетно. Никаких следов.
— А что же было потом? — спросил я Наталью Афанасьевну Абрамову, которая сидела молча, углубившись, видимо, в какие-то свои мысли.
Мы находились в ее небольшой московской квартире, пили чай со сдобным печеньем, и она рассказывала мне о своем муже, о его необыкновенной судьбе.
— Потом? — переспросила Наталья Афанасьевна. — Потом наш «друг», полковник Браунер, долго подбиравший «ключик» к Николаю Федоровичу, стал настаивать на том, что передать большевикам план покушения на посла мог только Николай, больше, мол, некому. Однако улик у него не было, а одних предположений, разумеется, недостаточно для такого серьезного обвинения. Все же он добился, чтобы Николая Федоровича отстранили от дел РОВСа. Наша жизнь в Софии еще более усложнилась. Стало просто невмоготу. Однажды у Николая Федоровича произошел резкий разговор с генералом, в котором он упрекнул его превосходительство в попустительстве гнусным выходкам Браунера, после чего мы решили уехать из Болгарии. Это устраивало всех: нас в первую очередь, но также и генерала, и Браунера, и политическую полицию. Как раз был удобный предлог: открывалась Всемирная выставка в Париже. Для начала мы могли отправиться туда. Но наша поездка сорвалась.
Николая Федоровича арестовали как «большевистского агента». Полковник Браунер лично допрашивал его. Он уже не опасался вмешательства генерала Абрамова, который был слишком напуган поворотом событий. Поэтому ровсовский контрразведчик нисколько не церемонился в выборе средств. Но добиться желаемых признаний ему так и не удалось. Николай Федорович стойко выдержал все испытания, и после недели непрерывных допросов власти были вынуждены выпустить его из тюрьмы. В тот же день газеты объявили, что Николая Абрамова высылают из страны. А затем появился какой-то чиновник, который официально предложил нам покинуть пределы Болгарии.
Мы облегченно вздохнули вроде бы все обошлось. Однако дальнейшие события показали, что успокаиваться было рано. К нашему удивлению, полковник Браунер принял живейшее участие в хлопотах, которые свалились на нас в связи с оформлением выезда из Болгарии. Он помог Николаю Федоровичу получить визы во Францию и, кроме того, приставил к нам своих людей — агентов тайной полиции, чтобы они сопровождали нас до границы. Разве мы могли тогда предположить, что этим агентам отдан приказ уничтожить Николая Федоровича, когда мы доберемся до границы с Югославией?
Полковник хотел спасти свою полицейскую честь. Его мучило сознание того, что долгих семь лет на его глазах активно работал чекист, что, даже подозревая Николая Федоровича, он так и не смог его уличить. Теперь белогвардейский контрразведчик решил расквитаться с ним за все: и за провал многих операций, и за подмоченную репутацию РОВСа и болгарской политической полиции, и, конечно, за свое собственное уязвленное самолюбие. Но Браунер и на этот раз просчитался. Друзья своевременно предупредили нас о готовящейся расправе.
Бесценную услугу своему партнеру по филателистическому магазинчику оказал болгарский подпольщик Чичо Славчо. Именно он каким-то образом узнал о намерениях Браунера и поспешил сообщить об этом Николаю Федоровичу. Мы долго ломали голову над тем, как избавиться от агентов полковника, и наконец решили их подкупить. Сделать это взялся тот же Чичо Славчо, товарищи которого уже установили, кто из агентов конкретно будет исполнителем коварного замысла ровсовского контрразведчика. Дня через два Чичо Славчо известил нас, что все в порядке: с агентами достигнуто «взаимопонимание».
Всю дорогу до самой границы Николай Федорович просидел с нашими «телохранителями» в вагоне-ресторане, беспрестанно потчуя их вином. Расчувствовавшиеся от щедрого угощения и хрустящих в кармане долларов, перекочевавших к ним из наших скромных запасов, агенты Браунера даже не скрывали, с какой целью они приставлены к Николаю Федоровичу, и, куражась, не раз подымали бокалы за «упокой его души». А когда наш поезд должен был уже двинуться через границу, они чуть ли не со слезами на глазах полезли к нам лобызаться. Этим мерзким наемным убийцам было, видите ли, грустно расставаться с нами.
Несколько месяцев мы пробыли в Париже — не так легко было уехать оттуда. Ну а потом — большая радость: мы в Москве, среди своих людей. Не надо оглядываться, не надо ждать удара в спину…
— Вы ведь давно не были на родине — попали в Болгарию еще девочкой. В Советском Союзе многое за это время изменилось. Как быстро вы освоились тут, привыкли к новой обстановке? — поинтересовался я.
— Знаете ли, — сказала Наталья Афанасьевна, — освоилась я здесь буквально в первые же дни. Нас окружало столько хороших, внимательных людей! Нам выделили квартиру, дали возможность хорошо отдохнуть. Потом к Николаю Федоровичу часто приходили его товарищи, нередко с женами. С ними было легко и весело… — Она помолчала, затем продолжила: — Но пожить спокойно нам не пришлось. Не прошло и двух лет — началась война с фашистами. Николай Федорович сразу же обратился с просьбой послать его на фронт. Однако ему предложили с группой чекистов отправиться в Одессу, в распоряжение уже находившегося там Владимира Александровича Молодцова. Они должны были, обосновавшись в катакомбах, создать партизанские отряды. Когда советские войска оставили Одессу и в город вошли немецко-румынские фашисты, Николай Федорович вместе со своими товарищами участвовал в боевых операциях. Многие бойцы подземного гарнизона, сражаясь с фашистами, погибли. Среди них и мой муж… Николаю — Федоровичу было тогда всего 32 года.
Наталья Афанасьевна встала из-за стола и, извинившись, вышла в другую комнату. Я знал, что эта женщина могла бы рассказать немало интересного и о своей собственной жизни. Ведь она заменила мужа в его трудной и благородной работе. Но на протяжении всего нашего разговора она скромно умалчивала о себе, хотя я не раз пытался заговорить с ней на эту тему.
Вернувшись, Наталья Афанасьевна показала мне несколько писем, написанных Николаем Федоровичем в одесских катакомбах. Они были полны оптимизма, глубокой веры в победу советского народа над врагом. Вот строки из его последнего письма от 11 сентября 1941 года, адресованного Наталье Афанасьевне и ее матери Александре Семеновне:
«Здравствуйте, мои дорогие!
Сообщаю, что я жив, здоров и вполне благополучен. К боевой жизни привык, но все же было бы, конечно, приятнее быть всем вместе… Но это пока лишь мечта… Уверен, что в конечном итоге мы все-таки будем вместе и заживем новой прекрасной жизнью…»
— Больше писем от него не было, — вздохнула Наталья Афанасьевна. — Мечта его быть вместе с нами, как видите, не сбылась… Сколько горя принесла эта страшная война! Сколько вдов и сирот до сих пор оплакивают своих родных и близких! За нашу сегодняшнюю мирную жизнь заплачено очень дорогой ценой — жизнями миллионов советских людей, в том числе и Николая Федоровича… Такого вовек не забыть.
Она замолчала. Мне тоже не хотелось ничего говорить.
Незадолго до второй мировой войны «Русский общевоинский союз» под ударами чекистов прекратил свое существование. Разведки империалистических государств, на средства которых РОВС проводил подрывную работу против СССР, больше не хотели вкладывать деньги в это, по их мнению, ненадежное и окончательно скомпрометировавшее себя «предприятие».
С началом войны наиболее оголтелые ровсовцы, оставшиеся не у дел, стали активными пособниками гитлеровцев. Так, Браунер и Фосс в качестве сотрудников абвера отправились из Болгарии на оккупированные фашистами земли Советской Украины, участвовали там в борьбе с подпольщиками и партизанами, а затем, в связи с отступлением немецких войск, бежали опять в монархофашистскую Болгарию, где продолжали верно служить гитлеровцам в полицейских органах. Когда Красная Армия приблизилась к Балканам, Фосс бросился в Австрию, в Альпы, чтобы укрыться под крылышком американских оккупационных властей. Браунер решил перебраться в Турцию, но был пойман на границе и доставлен в Москву. За преступления против советского и болгарского народов его постигла заслуженная кара.
На скамье подсудимых оказались и другие бывшие главари РОВСа, а также крупные белогвардейские военачальники периода гражданской войны, такие, как атаман Краснов, генерал Шкуро, командир дикой дивизии Султан-Гирей Клыч, всю свою жизнь боровшиеся против Советского Союза. Они активно сотрудничали с фашистами, сколачивая им в помощь воинские части из бывших белогвардейцев, антисоветских элементов и уголовников. В январе 1947 года Верховный Суд СССР приговорил их к высшей мере наказания за тяжкие преступления против Советского государства.
Таков закономерный конец всех врагов Советской власти. Те, кто осмеливаются поднять руку на революционные завоевания нашего народа, рано или поздно всегда получают по заслугам.
В середине октября начальник контрразведки Ленфронта вызвал к себе капитана Лозина[79].
— Нитка продолжает молчать? — спросил он, поглаживая сильными короткими пальцами седые виски.
— Нитка молчит, товарищ старший майор. Хочется думать, что дело в передатчике.
Старший майор бросил на Лозина недовольный взгляд.
— Из всех вариантов нам полагается выбирать наихудший, товарищ капитан. Неисправность передатчика — полбеды. А если провал? Об этом вы думали?
— Конечно. И даже запросил сиверских партизан: приказал узнать о судьбе Нитки и сообщить нам.
— Хорошо. Но о Сиверской мы должны знать как можно больше. Вы помните последнее сообщение Нитки?
— О типографии?
— Да. Для чего им на Сиверской типография? Ясно для чего. Будут печатать фальшивые бланки и документы наших воинских подразделений, гражданских учреждений. Это облегчит им заброску шпионов и диверсантов в воинские части и в Ленинград.
— Надо внедрить туда своего человека.
— К этому я и веду весь разговор. Что бы ни было с Ниткой, всё равно на Сиверскую надо внедрить своего человека. Срочно продумайте план операции. Жду вас с докладом через три дня…
Несвицкого привезли в Кезево с завязанными глазами. Это была излишняя предосторожность: экскурсовод дворцов-музеев в Пушкине, он великолепно знал все царские резиденции — Павловск, Ораниенбаум, Петергоф, Гатчину, но в посёлке Кезеве близ Сиверской он никогда не бывал.
Когда «оппель-капитан» въехал во двор двухэтажного деревянного дома, сидевший рядом немецкий офицер сдёрнул с глаз Несвицкого повязку. Несвицкий боком выбрался из машины, и офицер молча ткнул пальцем в сторону часового, стоявшего у дверей дома.
Три дня назад Несвицкий сделал коменданту лагеря военнопленных заявление. Путая немецкие и русские слова, он просил дать ему возможность применить свои знания для спасения от гибели сокровищ, которые дороже золота. Решив, что пленному известно место хранения каких-то ценностей, комендант немедленно сообщил об этом начальству и в ответ получил приказание: двадцать пятого сентября доставить Несвицкого в Кезево, к начальнику абвергруппы 112 капитану Шоту.
Не зная, куда и зачем его везут, да ещё с завязанными глазами, Несвицкий всю дорогу находился в полусознательном состоянии, и когда его ввели в кабинет Шота, он, обессиленный, опустился на стул.
— Встать! — сказал тихо капитан Шот. — Мне известно о вашем устном заявлении коменданту лагеря военнопленных. — Шот говорил по-русски, старательно выговаривая каждое слово. — Но прежде отвечайте, что заставляло вас добровольно переходить к нам?
— Логика и всепоглощающая любовь к искусству, господин капитан.
— Я требую объяснений, а не загадок, — сказал Шот, не повышая голоса.
— Тогда разрешите изложить подробно?
— Я жду. Можете сесть.
— Благодарю вас. Господин капитан, у каждого интеллигентного человека есть цель, ради которой он живёт. Я живу ради искусства. Мой бог — искусство. Я мог стать профессором, крупным учёным-искусствоведом, но я предпочёл работу скромного экскурсовода в Царском Селе, чтобы всегда находиться в окружении прекрасного, всегда любоваться великими творениями Растрелли, Камерона, Стасова, Ринальди! Но я никогда не мог примириться с диким требованием большевиков увязывать искусство с какими-то социальными интересами, рассказывать обо всём с каких-то классовых позиций. Мне это было противно, но я был вынужден… Это была пытка — водить по дворцам самодовольную малограмотную толпу, неспособную отличить рококо от ампира! Ужасно! И вот началась война. Скажу откровенно, господин капитан, вначале я не верил, что Германия победит. Но когда ваши войска стремительно подошли к Ленинграду, я понял — война проиграна. Жертвы бессмысленны! В начале сентября меня мобилизовали. Я задал себе логический вопрос: война проиграна, зачем же я должен идти на фронт? Быть покорной овцой, ведомой на убой? Это не в моём характере! Но больше, чем о себе, я думал о трагической судьбе произведений искусства. Что станет с творениями великих мастеров? Эрмитаж, Русский музей, дворцы русских царей в пригородах Ленинграда превратятся в руины. Я не мог смириться с этой мыслью, господин капитан. Я сказал себе: нет, я не буду соучастником этого трагического преступления! И когда Красная Армия оставляла Царское Село, я спрятался в подвале Екатерининского дворца, дождался прихода ваших войск и добровольно сдался в плен. Сдался, чтобы защищать искусство, чтобы служить ему. Располагайте мною, господин капитан. Я могу быть вам полезным по всем вопросам, имеющим отношение к архитектуре Ленинграда, к произведениям искусства, мне известно, где закопаны статуи, украшавшие парки Царского Села и Павловска…
Несвицкий умолк, ожидая ответа. Ему казалось, что теперь его жизнь вне опасности. Он много читал о поэтической, склонной к сентиментальности немецкой душе. Наверно, этот капитан воспользуется его предложением.
Немец смотрел на Несвицкого сквозь очки с каким-то настороженным удивлением, стараясь понять, кто сидит перед ним. Дурак или трус? А может быть, и то, и другое?
— Ваше заявление имело касание именно этих сокровищ? — спросил Шот.
— Совершенно верно, господин капитан. Можете располагать мною…
— Да, я могу… Что вы будете говорить, если мы станем видеть полезным использовать вас иначе? Для быстрого окончания войны.
— Не знаю, чем я могу быть вам ещё полезен?
— Много ли вы имеете знакомых в Ленинграде?
— Конечно, господин капитан.
— Составьте список ваших знакомых: кто имеет родственники в Красной Армии. Кто есть коммунист, кто есть еврей. Чтобы кончать войну скорее, эти люди должны иметь место в лагерях. Я говорю правильно?
— Простите, господин капитан, но ваше предложение несколько противоречит… как бы это сказать?.. Это противоречит и науке, и религии, и логике. Я говорю о религии, потому что знаю: великий человек нашего времени Адольф Гитлер верит в провидение… Вот почему я осмелюсь не согласиться с вами, господин капитан.
— Не согласиться… — задумчиво повторил Шот. — Это очень жаль… Немецкая армия имеет необходимость в услугах русских интеллигентов. Но вы не согласны… Однако у меня есть надежда, что вы будете думать не так… Буду просить вас взять стул и сесть туда… в тот угол, у двери. — Голос Шота из тихого и мягкого вдруг стал скрипучим и резким. — Без моего разрешения не трогаться с места! Не говорить ни слова!
Под жёстким, пугающим взглядом немца Несвицкий поспешно поднялся и на цыпочках, вздрагивая от скрипа собственных шагов, перенёс стул в угол, сел, положил руки на колени и одеревенел в этой позе.
Шот протянул руку к настольному звонку и нажал кнопку. В дверях появился высокий костлявый фельдфебель.
— Einfuhren! — приказал Шот.
«Ввести», — машинально перевёл Несвицкий.
За дверью послышались шаги, и фельдфебель ввёл в кабинет пленного матроса. Голова его была перевязана грязной, задубевшей от крови тряпкой.
Шот сделал фельдфебелю знак, и тот вышел.
— Я буду иметь с тобой разговор, — сказал тихо и даже приветливо Шот. — Русские говорят, что немцы стреляют пленных, но это есть большая неправда, это есть выдумка комиссаров. У русских есть умная поговорка: «Человек сам берёт свою судьбу». Пленный есть человек, значит, пленный тоже сам берёт свою судьбу. Я говорю правильно?
Матрос с каменным лицом, точно он был глух от рождения, смотрел куда-то поверх головы немца.
— Я хочу слушать твой ответ, голубчик. Я говорю правильно?
— Не, неправильно, — равнодушно ответил моряк.
Немец пристально вглядывался в матроса, улыбка не сходила с его тонких красных губ.
— Я вижу, голубчик, ты есть храбрый человек, ты говоришь свои мысли смело. Немецкий офицер умеет дать цену храбрости. Ты имеешь желание жить?
— Имею, — впервые матрос взглянул на Шота. — Очень даже имею…
— Я вижу, ты есть разумный человек. Разумный и храбрый. Я буду назначать тебя старшим полицай на весь район. Будешь хорошо сыт и одет…
— Мне эта работа не подходит, — скучным голосом сказал матрос.
— Говори, голубчик, какая тебе работа подходит?
— Бить сволочей-полицаев!
Шот подался вперёд, зрачки его за толстыми стёклами очков сузились.
— Ты коммунист?
— Русский я… — Матрос сдвинул со лба повязку, тоненькая струйка крови медленно зазмеилась по его небритой щеке.
— Ты есть коммунист? Отвечай точно!
— Точно и говорю… Русский я. А русские теперь все коммунисты. Пока немцы на нашей земле — беспартийных у нас не будет! И не ищи иуд среди матросов… господин офицер…
Шот откинулся на спинку кресла, его длинные белые пальцы начали выбивать по столу дробь.
— Я не имел удовольствия от разговора с тобою. — Немец тяжело вздохнул. — Я хотел спасать твою молодую жизнь… — Он перестал выбивать дробь, пальцы слегка поглаживали кнопку звонка. — У нас говорят: лучше один день на этом свете, чем тысяча дней на том. Это есть правильно. Сегодня ты сам будешь видеть, что это есть правильно.
Он нажал кнопку звонка.
Мгновенно появился фельдфебель. Шот кивнул головой в сторону матроса:
— Erhangen![80]
Матрос не знал этого слова, но догадался о его значении.
— Рвань фашистская! — крикнул он уже в дверях. — Сдохнешь на русской земле!
Смотря вслед матросу, Шот укоризненно покачал головой:
— Это не есть интеллигентный человек. — Он повернулся к Несвицкому. — Вы можете подходить сюда. — На губах Шота снова появилась улыбка. — Будем иметь маленькое продолжение разговора.
Несвицкий встал, ноги его дрожали, казалось, он не в силах дойти до стола.
— Вы понимали, какой приказ я давал? — опросил Шот.
— Понял… да… В институте я учил немецкий… читал книги по искусству…
— Хорошо! — одобрил Шот. — Надо, чтобы все люди понимали немецкий приказ… Это им будет польза…
Он встал из-за стола, подошёл к окну и отдёрнул тяжёлый занавес.
— Матроса будут вешать вот на тот столб, — сказал он, не оборачиваясь. — Можете смотреть туда… И замечайте, рядом есть ещё один столб. Можете смотреть на этот столб тоже. Но сейчас я хочу спросить, есть ли ваше согласие выполнять мои приказывания?
Синими, помертвевшими губами Несвицкий почти неслышно выдавил:
— Я… согласен…
— Прошу говорить громко, я имею не очень хороший слух.
— Согласен написать всё, что вы сказали…
— Вы родились в Пэтерзбурге?
— Да… в Петербурге…
— Это есть хорошо, голубчик. — Шот поглаживал кнопку звонка. Остекленевшими от страха глазами Несвицкий следил за пальцами немца. Сейчас он нажмёт кнопку и тогда… — Вы, конечно, знаете свой город, — услышал Несвицкий тихий голос Шота, — знаете, где есть заводы, казармы, военные школы. Вы имеете друзей на заводах, в учреждениях, в армии?
— Да… есть… Петербург я знаю…
— Хорошо, очень хорошо. Нам нужны интеллигентные люди. — Он поднялся с кресла и, держа палец на кнопке звонка, сказал приглушённым голосом: — Мы вас будем отправлять в школу разведчиков. И прошу запомнить: ваша фамилия будет… — Шот раскрыл лежащую перед ним папку и заглянул в неё. — Ваша фамилия будет Глухов. Иван Григорьевич Глухов.
— Иван Григорьевич Глухов… — пробормотал Несвицкий, не отрывая глаз от кнопки звонка.
— Правильно. А теперь идите получайте отдых. Вас проводят. Наш разговор будет иметь продолжение…
«Оборону флота и сего места держать до последней силы и живота, яко наиглавнейшее дело». Царь Пётр, отдавший этот приказ, не мог предвидеть, какой ценой потомки выполнят его завещание.
В эти дни налёты на Кронштадт совершались с точностью железнодорожного расписания — каждые два часа. В промежутках между бомбёжками на крепость обрушивалась с южного берега залива осадная артиллерия. Казалось, жизнь в городе-крепости должна была замереть. Но балтийцы жили в эти дни по своим законам, жили под снарядами и бомбами, окутанные дымом пожарищ, оглушённые залпами корабельных орудий. Круглые сутки не смолкал грохот, кронштадтцы забыли о сне. Под яростным огнём врага они ремонтировали распоротые бомбами корабли, вели смертельный поединок с фашистской артиллерией, сбивали вражеские самолёты, лечили раненых, чинили электросеть, выпускали газету, тушили пожары, и всё это вместе взятое составляло теперь жизнь легендарной крепости на Балтике.
Старший лейтенант Виктор Мямин попал в Кронштадт в самом начале сентября сорок первого. Стройный, светлоглазый, он щёгольски носил морскую форму и не выпускал из крепко сжатых губ изогнутую пенковую трубку. Небольшие русые бакенбарды делали его похожим на моряков прошлого столетия. Все официантки офицерской столовой были в него влюблены.
До войны Мямин служил на торговом флоте вторым помощником капитана, ходил в заграничные плавания и был у начальства на хорошем счету. Правда, накануне войны он получил выговор — за провоз запрещённых пластинок из Ливерпуля, но капитан отнёсся к этому снисходительно. Нехорошо, конечно, когда певец вставляет в песню непристойные ругательства на всех европейских языках, но моряков этим не удивишь! Всё же помполит корабля вызвал Мямина для беседы. Мямин покаялся:
— Не для себя вёз, честное слово! Проиграл приятелю «американку», а он, скотина, потребовал, чтобы я привёз ему эти пластинки! Вот и страдаю ни за что!
— Послал бы к чёртовой матери такого приятеля!
— Товарищ помполит! Я нарушил таможенное правило, но честь советского моряка я не уроню! Это был долг чести — отдать проигрыш! — В голосе Мямина звучало негодование.
— Не по курсу держишь, товарищ Мямин. Не может честь советского моряка противостоять законам страны. Кто он, этот твой приятель? Где работает?
— Товарищ помполит, вы требуете невозможного. Элементарная порядочность не позволяет мне назвать его имя!
— Как хочешь, дело твоё, но тогда придётся нам продолжить разговор в пароходстве.
Мямин не мог назвать имени человека, которому он проиграл пари, потому что такого человека не существовало, пластинки он возил для продажи и получал за них хорошие деньги.
От помполита Мямин вышел в отвратительном настроении, не зная, как избавиться от разговора с начальником пароходства, человеком решительным и крутым.
Но назначенный на понедельник разговор не состоялся: в воскресенье началась война, и через несколько дней Мямин оказался в Таллине на одном из военных кораблей.
Трагический переход кораблей из Таллина в Кронштадт едва не закончился для Мямина гибелью. Весь день за кораблём охотились фашистские бомбардировщики, торпедные катера, подводные лодки. Хлестали по нервам непрерывные выкрики сигнальщиков:
— Прямо по курсу мина!
— Мина слева!
— Самолёты по корме!
— Торпедные катера с норда!
Вое это время Мямин находился в состоянии шока, страх парализовал его волю, в сознании билась лишь одна мысль: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Только бы скорее!
На исходе дня со стороны заходящего солнца на корабль обрушилась очередная шестёрка бомбардировщиков. Грохот, вой, пронизывающий свист оглушили Мямина, он потерял сознание и очнулся в воде.
Всё остальное было как в бреду. Пробковый пояс держал его на воде, он плыл, не зная куда, слышал крики о помощи, колыхались на волнах трупы, проплывали какие-то ящики, обломки палубных надстроек, перевёрнутые шлюпки…
Его заметил под утро поисковый катер. Из последних сил Мямин подплыл к осторожно идущему навстречу катеру. Ему бросили конец, и Мямин вцепился в него посиневшими пальцами. На палубе он снова потерял сознание…
В Кронштадте Мямин получил назначение командиром посыльного судна «Тарту».
Переход из Таллина травмировал Мямина до такой степени, что при одной только мысли о боевом выходе в море его начинал бить озноб.
Пятого октября Мамин получил приказ взять на буксир баржу с мазутом и в три часа ночи в составе каравана отбыть из Кронштадта в Ленинград.
Командир отдела плавсредств не скрыл от Мямина, что задание опасно.
— Над заливом круглые сутки шныряют немцы… — говорил он осипшим от бессонницы голосом. — Пойдёте ночью. Луны сегодня не будет. Надо пройти! Любой ценой надо пройти! Ошвартуетесь у моста Свободы.
— Есть ошвартоваться у моста Свободы! — не без лихости ответил Мямин, но тут же добавил: -Что-то моя посудина забарахлила!
— Немедленно примите меры! К утру баржа должна быть в Ленинграде! За исполнением приказа следит член Военного совета Ленфронта товарищ Жданов!
Уловив на лице Мямина сомнение, командир пояснил:
— Мазут предназначен для хлебозавода. Топлива осталось всего на два-три дня. Представляете, какие последствия повлечёт за собой остановка хлебозавода, хотя бы на сутки? Ка-та-стро-фи-чес-кие!
Выйдя из отдела, Мямин взглянул на часы: одиннадцать сорок пять. Через пятнадцать минут начнётся тревога — последнюю неделю немцы ровно в полдень начинали очередную бомбёжку. До пирса, где стоит «Тарту», — десять минут ходьбы. Но Мямин направился в противоположную сторону. Пройдя с километр, он повернул обратно и зашагал к гавани. Мямин рассчитал правильно: воздушная тревога застала его рядом с убежищем. Услыхав вой сирены, он поспешно шмыгнул в подвал, забрался в дальний угол и стал обдумывать план дальнейших действий.
Бомбовые удары сотрясали землю, рушились поблизости дома, вздрагивали цейхгаузы петровской кладки, но мощные своды убежища казались непробиваемыми. Здесь можно было чувствовать себя в безопасности. Мямин с озабоченным видом обдумывал, как избежать выполнения приказа, неизбежно связанного с большим риском. «Обидно, так обидно! — твердил он про себя. — Пришёл бы приказ завтра, и — порядок». Завтра с утра он должен был лечь в госпиталь на пустяковую операцию — удаление гланд… Буксировку поручили бы его помощнику — политруку Амарову… А теперь… Да… Не повезло! Мямин посасывал трубку, досадуя, что в бомбоубежище нельзя курить. Надо найти выход… Командир отдела плавсредств сказал, что топливо на хлебозаводе кончится через два-три дня. Значит, никакой беды не будет, завод не остановится, если баржа придёт на сутки позже… Да, единственный выход — протянуть время, лечь завтра утром в госпиталь, и пусть баржу ведёт Амаров…
Бодро прозвучал отбой воздушной тревоги. Мямия вышел из подвала и направился на «Тарту»…
Приказ о ночном рейсе немногочисленная команда «Тарту» встретила спокойно и сразу же начала готовиться к переходу. Политрук Амаров спросил Мямина, будет ли разрешено матросам навестить в Ленинграде родных.
— Родных! — Мямин не сдерживал раздражения. — Это что — увеселительная прогулка? Пикник? Не пришлось бы этим родным справлять по нас поминки!
Он удалился в свою каюту и не показывался до обеда. В пятнадцать часов Мямин сошёл на берег и снова отправился в отдел плавсредств. На втором этаже он остановился перед дверью с цифрой «13». Мямину приходилось бывать в этом большом кабинете заместителя командира кронштадтского порта кавторанга Лидоренко, но он никогда не обращал внимания на номер комнаты, сейчас же эта «чёртова дюжина» окончательно испортила ему настроение.
Задёрганный множеством дел, куда-то торопившийся, Лидоренко столкнулся с Мяминым на пороге кабинета.
— К буксировке готовы? Возвращайтесь завтра в ночь, — предстоит новое задание! — быстро проговорил он.
— Товарищ инженер-капитан второго ранга, докладываю, что посыльное судно «Тарту» выполнить приказ сегодня не может. Необходимо исправление серьёзных неполадок, но завтра, — торопливо добавил Мямин, — завтра к утру судно будет в полной боевой готовности и с честью выполнит любое боевое задание!
Лидоренко оторопел. Никаких рапортов о повреждениях на «Тарту» в его отдел не поступало. «К утру будет в боевой готовности!» Но буксировка возможна лишь ночью.
— В чём дело? Какие неполадки? Почему не доложили своевременно?
— Только что обнаружено. При проверке готовности судна к выполнению задания. Трос на винт намотало. В таком состоянии судно полным ходом идти не может и отстанет от каравана.
— Чёрт знает что! В резерве — ни одной посудины! Отправляйтесь на судно и ждите дальнейших распоряжений!
Через полчаса на «Тарту» была получена телефонограмма: командиру предлагалось немедленно поднять краном судно, привести винт в порядок и в указанное время отбуксировать баржу в Ленинград.
Но Мямин решил не сдаваться, сделать ещё одну попытку оттянуть время. Не приступая к выполнению приказа, он явился к дежурному по отделу плавсредств. В комнате дежурного, скудно освещённой единственной лампочкой, как всегда, было накурено, дым плотной кисеёй колыхался под серым потолком.
Дежурный не спал вторые сутки и, боясь задремать в кресле, принимал моряков стоя у стола.
Мямин не торопился. Он пропустил вперёд трёх офицеров, пришедших позже, и лишь когда все ушли, представился и сказал приглушённым голосом:
— Получил телефонограмму… Сомневаюсь в подлинности… Сигнализирую. Прошу проверить и подтвердить.
— Излагайте существо дела, — раздражённо сказал дежурный.
— Сорок минут назад получил вот эту телефонограмму, якобы от имени начальника штаба КБФ. Сомневаюсь, чтобы товарищ вице-адмирал лично занимался столь незначительным вопросом. Опасаюсь провокации врага. Прошу проверить. Вот телефонограмма…
Встревоженный дежурный схватил телефонограмму и скрылся в соседней комнате…
Он вернулся не скоро — кого-то не оказалось на месте, пришлось разыскивать.
— Всё правильно! — решительно сказал Мямину дежурный. — Следующий!
Выйдя от дежурного, Мямин отправился в госпиталь. Главный врач оказался на операции, и Мямин решил его дождаться. Он считал, что поступает хитро и осторожно. Ну, к чему тут придерёшься? Ни к чему! Он получит от главврача справку, что пятого октября подал заявление о переносе операции. Справка послужит доказательством того, что он готовился к выполнению задания в ночь на шестое и потому отложил операцию. Не его вина, что неполадки на «Тарту» не удалось устранить до вечера…
Главврач, измученный непрерывными операциями, издёрганный нехваткой медикаментов и перевязочных материалов, чтобы избавиться от многословных объяснений Мямина, приказал выдать ему нужную справку.
Вернувшись на «Тарту», Мямин принялся сочинять рапорт. Рапорт получился всего на одну страницу, хотя Мямин трудился над ним больше часа, но зато все формулировки были точные, лаконичные, убедительные. Рапорт заканчивался звонкой фразой: «Заверяю командование, что в течение ночи все неполадки на посыльном судне “Тарту” будут устранены и команда с честью выполнит любое задание Родины».
Мямин знал, что днём буксировка из Кронштадта невозможна: никто не позволит обречь команду на бессмысленную гибель. Значит, «Тарту» выйдет только в ночь на седьмое, когда он, Мямин, будет находиться в госпитале.
Так рассчитал Мямин, но на деле получилось иначе.
Ознакомившись с рапортом, контр-адмирал отстранил Мямина от командования судном, поручив соответствующим органам разобраться в обоснованности рапорта.
В результате проверки Мямин оказался не в госпитале, а в тюрьме…
В середине октября обросший рыжей бородой Мямин слушал, опустив голову и не поднимая глаз, приговор военного трибунала Краснознамённого Балтийского флота:
«Пятого октября 1941 года, старшему лейтенанту; Мямину Виктору Петровичу стало известно, что посыльное судно “Тарту” должно отбыть из Кронштадта в Ленинград и доставить на буксире баржу N 1041 с мазутом. Вместо того чтобы принять необходимые меры и быть готовым к отводу указанной баржи, Мямин выискивал различные причины, чтобы уклониться от выполнения задания. С этой целью Мямин заявил заместителю командира порта, что на винт посыльного судна “Тарту” намотало трос, вследствие чего буксировка баржи невозможна.
В результате того что Мямин проявил преступную халатность, винт корабля был осмотрен только в четыре часа утра, когда караван уже отбыл в Ленинград. Во время осмотра оказалось, что винт совершенно чист и никакой обмотки троса на нём нет.
На основании всего вышеизложенного военный трибунал признал Мямина Виктора Петровича виновным в преступлении, предусмотренном статьёй 198-17, пункт “а” Уголовного кодекса.
Военный трибунал приговорил Мямина Виктора Петровича к лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях на десять лет, без поражения в правах, и к лишению Мямина Виктора Петровича военного звания “старший лейтенант”.
Исполнение приговора отсрочить до окончания военных действий.
В связи с этим Мямина Виктора Петровича из-под стражи освободить и направить в часть действующей армии рядовым».
На Колпинском участке Ленинградского фронта часы затишья были редки. Методично и ожесточённо немцы обстреливали передний край, бомбили завод и город. По ночам в небе застывали жёлтые ракеты, всё чаще и чаще к переднему краю пробиралась немецкая разведка. Никто не сомневался, что наступление противника начнётся со дня на день.
В один из часов затишья политрук роты Мартынов проводил в окопе короткую информацию о положении на участках Ленинградского фронта. Информация не радовала и не сулила на ближайшие дни никаких перемен.
Над окопом провизжала мина и разорвалась метрах в ста, в поле. Несмотря на ранний снегопад, поле было не белое, а грязно-бурое. Истерзанное взрывами, покрытое воронками и вывороченными комьями земли, оно напоминало лунный пейзаж.
Политрук Мартынов поднёс к глазам бинокль — уточнить, где разорвалась мина, но тут же крикнул:
— Воздух!
В небе появился «хейнкель». Зудя на одной ноте, он приближался к окопам. Захлопали редкие зенитки, но опытный лётчик, умело маневрируя, упорно приближался к траншеям. Огонь вокруг разведчика становился плотнее, снаряды рвались ближе, и вдруг под радостные возгласы солдат «хейнкель» с пронзительным свистом, рассекая воздух, ринулся вниз. Почти у самой земли самолёт неожиданно отвернул в сторону, оставив парящими множество белых листовок. Через минуту немец почти на бреющем полёте скрылся за ближним лесом.
— Ловок, сволочь! — не выдержал старшина Гудимов.
Листовки плавно оседали на землю, в траншею их попало немного, почти все они белели на бурых комьях истерзанного поля.
— Листовки в траншеях собрать и сдать мне, — приказал Мартынов. — На поле листовки не трогать. — Политрук знал избитый приём немцев: выманить бойцов из траншей на открытое место и открыть по ним миномётный огонь.
Вскоре перед Мартыновым лежала стопка немецких листовок.
Это были листовки-пропуск, все одинакового содержания:
«Русские солдаты!
Вас обманывают комиссары! Вы окружены! Сопротивляться вам есть одна большая безмыслица! Москва уже нами занята! Жители Ленинграда голодают все, кроме жидо-комиссаров и коммунистов! Они для себя спрятали много разного продовольствия, такие как сало, окорока и сигареты. Вы тоже будете скоро голодать и тоже скоро умрёте или будете убиты!
Русские солдаты!
Оставляйте ваши окопы и приходите с оружием к нам в плен. Немецкое командование даёт вам гарантий сохранять жизни, сытого содержания и обхождения!
Русские солдаты!
Знайте!
Этот обращений к вам есть пропуск. С этой обращений смело, не боясь, идите в плен. Тогда вы останетесь живы и здоровы и станете досытно есть три раза в один день».
На обороте листовки была напечатана фотография. Четыре толстомордых парня — три в форме красноармейцев, четвёртый с двумя кубарями в петлицах — сидели за столом. Перед каждым лежал кусок сала, три яйца, полкаравая хлеба.
Под фотографией шла крупная надпись: «ЭТИ КРАСНОАРМЕЙЦЫ ЛЕНИНГРАДСКОГО ФРОНТА ИВАНОВ, ФЁДОРОВ, ПЕТРОВ И ИХ КОМАНДИР СЕМЁНОВ СДАЛИСЬ В ПЛЕН В СЕНТЯБРЕ ПОД ПЕТЕРГОФОМ. СЕЙЧАС ОНИ ЗАВТРАКАЮТ».
Собирая в траншее листовки, Гудимов заметил, как один из бойцов сунул листовку в карман шинели. Ничего запретного не было в том, что красноармеец положил поднятую листовку в карман, не держать же её в руках. Но Гудимов насторожился: была какая-то вороватость в быстром движении бойца. Гудимов, конечно, не думал, что угрюмый солдат, только что прибывший в их часть, собирается перебежать к фашистам, его встревожило другое: утаив листовку (может, на курево, может, просто из любопытства), боец тем самым нарушил приказ командира. Это уже воинский проступок, надо, чтобы солдат понял свою вину, а то ведь недолго и до беды.
Гудимов продолжал осматривать траншею, не упуская из виду угрюмого бойца. Он надеялся, что тот подойдёт к Мартынову и сдаст, как положено, свою листовку.
Но боец к Мартынову не пошёл. Сняв перчатки, он стал торопливо свёртывать цигарку. Гудимов подошёл к нему:
— Одолжи на закрутку. Табак ваш, бумажку дашь, вот и закурим.
Красноармеец, не глядя на старшину, молча протянул кисет. Таких кисетов Гудимов ещё не встречал — из тонкой блестящей кожи, украшенной каким-то тиснением. От кисета шёл вкусный медовый запах. Видать, в нём не всегда держали махорку, бывал табачок и получше.
— Откуда к нам? — спросил Гудимов, всё ещё принюхиваясь к необычному кисету. Было в его аромате что-то бесконечно далёкое от войны, траншейной грязи, копоти в землянках, от непроходящего чувства голода. — Как тебе у нас? Сам-то ленинградец?
— Ленинградец.
— Из какой части прибыл?
— Вы что, первый день в армии? — строго спросил боец. — Задаёте неположенные вопросы.
Гудимов смутился: не помнил он, чёрт возьми, такого запрета.
— Всего в голове не удержишь, — сказал он, возвращая кисет, и, стараясь скрыть смущение, продолжил неудачно начатый разговор: — А фамилию спросить можно? Или — тоже не положено?
— Мямин, — коротко ответил боец.
— Спасибо за табачок, товарищ Мямин. Пойду сдавать фрицеву брехню. Ты уже сдал? А то пошли вместе.
— Сдал. Я приказы выполняю, — сказал Мямин, пряча кисет.
— Ну, тогда пойду. Ещё раз — спасибо. Уж больно у тебя хорош кисет. Духовитый!
Он вытащил из кармана шесть листовок, аккуратно расправил их и отправился к политруку.
— Разрешите обратиться? — спросил он, сдав листовки. — Боец у нас есть один… Недавно в нашей части. Не понимает ещё кое-чего.
— Что за боец? Чего не понимает?
— По фамилии Мямин, может, знаете?
— Знаю, — насторожился Мартынов. — А в чём дело?
— Звал я его вместе сдать это самое… — Гудимов ткнул пальцем в листовки. — А он говорит — сдал уже.
— Мямин мне листовок не сдавал, — сказал встревоженно Мартынов. — Мне не сдавал, а больше — некому. Быть может, он ничего не подобрал.
— Оно конечно… А только показалось мне, что сунул он одну листовку в карман… Сунул… Точно… Может, приказать, чтобы сдал?
— Не надо! — резко оборвал Мартынов. — Ни в коем случае! И чтоб никому об этом не рассказывать! Понятно?
— Понятно, товарищ политрук. Разрешите идти?
— Можете идти. — И неожиданно добавил: — Спасибо за информацию. Положение, брат, сегодня такое — смотри в оба!
Вскоре во взводе Гудимова появился новый солдат — Разов. Молчаливый, необщительный, он держался в стороне, и солдаты тоже не искали с ним дружбы, не задавали обычных вопросов: кто, откуда, как попал в часть.
Особенно не понравился Разов Гудимову.
— Прислали… С такими воевать — раньше смерти загнёшься! — сказал он Мартынову.
— Ты о ком?
— О Мямине и Разове. Один к одному! Баптисты какие-то! Молчуны!
— Характер — дело сложное, товарищ Гудимов. В злое время живём. У каждого своя беда. От иной беды и онеметь можно.
— Это верно. Чего-чего, а беды — взахлёб!..
Мямин и Разов чувствовали к себе общую неприязнь и, должно быть, потому держались особняком от других. Случайно, а может с учётом сходства характеров, командир роты не раз назначал их вместе нести службу в окопе охранения, где полагалось находиться двум бойцам.
В одну из промозглых осенних ночей, сидя в окопе, метрах в ста от «ничейной земли», Мямин и Разов вели приглушённый разговор. Должно быть, такой разговор вёлся не впервой, и теперь они понимали друг друга с полуслова.
— И ребёнку ясно, чем кончится… — сказал Мямин.
— Наше дело правое, — заметил Разов, не то всерьёз, не то иронизируя.
— Ну, правое. Ну и что? — осторожно спросил Мямин.
— Конечно… — отозвался Разов. — Дело не в правоте…
— Кто сильнее, тот и прав…
— Точно… Победителей не судят…
Над ними провизжал снаряд. Мямин втянул голову в плечи.
— Бьёт по заводу, — определил Разов.
— Зря кровь проливаем…
— А что делать?
— Кончать войну… Надеяться больше не на что…
— Как ты её кончишь?
— Здесь из нас месиво сделают! Живыми не уйти…
— Похоже…
На вражеской стороне взвились две зелёные ракеты, медленно рассыпались, и раскалённый пунктир трассирующих пуль прорезал темноту ночи. Разговор прервался. С немецкой стороны ветер донёс обрывок знакомой песни.
— Патефон… «Катюшу» поставили, — определил Разов.
— Нарочно завели, чтобы мы слышали.
— Они и на передовой — как в тылу.
— Им чего? Не сегодня-завтра протопают по нашим трупам до самого Невского…
— Думаешь, не удержимся?
— Брось притворяться! — зло сказал Мямин. — Сам знаешь! Советской власти — амба!
— Значит, и нам тоже?
— А ты как думал?
— Что же делать?
— Человек не баран, соображать должен!..
Разов бросил на Мямина быстрый вопросительный взгляд, тот понял без слов: как уцелеть, как выжить?
На этот немой вопрос Мямин ответил хриплым шёпотом, с трудом выдавливая тяжёлые слова:
— Перейти туда… к ним…
Разов продолжал молчать, ожидая, что ещё скажет Мямин, Он слышал его тяжёлое дыхание и, казалось, видел испуганно-вопрошающий взгляд.
— Ну? — снова прошептал Мямин.
— Боюсь, не поверят нам… пустят в расход, скажут, что подосланы советской контрразведкой.
— Мне-то поверят, за меня ухватятся.
— А что им за тебя хвататься?
— А то, что я осуждён трибуналом. Это, брат, немалый козырь. Осуждён за то, что сорвал доставку горючего в осаждённый город. Добавь к этому, что я разжалован из офицеров в рядовые. Как ты считаешь, это чего-нибудь стоит?
— Конечно… Но у меня-то нет ничего, никаких заслуг в этом смысле. Разве только то, что из партии исключили в сороковом…
— За что исключили?
— Засыпался на работе.
— На чём засыпался? Ты где работал?
— Полиграфист я. Цинкограф. Работал в типографии Ивана Фёдорова.
— А за что из партии?
— Делал «налево» штампы и печати некоторым артелям. Однажды за три тысячи смастерил даже штамп для прописки в Ленинграде, который в паспортах ставят. Ну, об этом, слава богу, не узнали, а то бы гнил сейчас в лагерях…
— Слушай, я вижу, ты совсем пентюх. Такой человек для немцев — находка.
— На это только и надежда…
— Увидишь, всё будет в порядке. За себя-то я не беспокоюсь. Трибунал, разжалование — это, конечно, неплохие козыри, но ведь это ещё нужно доказать. Наговорить можно что угодно. А у меня про запас есть, можно сказать, козырный туз.
— В таком деле козырных тузов не бывает.
— А у меня будет. Я заранее всё обдумал. Остался у меня в Ленинграде верный человек. Всё, что прикажу оттуда, — всё будет выполнять. Обо всём договорились.
— Тогда конечно… Тебе-то бояться нечего. А что за человек? О чём вы договорились?
— О чём надо, о том и договорились…
— Ну, если не доверяешь — твоё дело. Только зачем тогда и разговор?
— Я тебе доверяю… И так сказал много. А имена в таком деле, сам должен понимать, не называют. Погодя, может, и скажу, а сейчас ещё не время.
Информация Разова о последнем разговоре с Мяминым встревожила дивизионную контрразведку. Накануне было принято решение об аресте Мямина, но теперь, когда выяснилось, что в Ленинграде у него есть сообщник, с арестом следовало подождать: необходимо прежде узнать, кто этот предатель.
Разов не терял надежды вызвать Мямина на откровенный разговор, но понимал, что для этого нужна подходящая ситуация. И когда они снова оказались вдвоём в окопе охранения, Разов издали начал осторожный разговор:
— Говорят, скоро в наступление нас бросят… на убой, можно сказать…
— Мало ли что говорят. Пропаганда для поднятия духа! Об этом наступлении давно уже идут слухи, да, видно, кишка тонка.
— Боюсь, что на этот раз сбудется: знаю от серьёзного человека. Есть у меня товарищ в штабе полка. Вчера случайно встретились.
— Кто такой?
— Сам же учил имён не называть.
— Можешь фамилии не говорить, не в фамилии дело, а что он в штабе делает?
— Знает немало, — уклонился Разов от ответа.
— Член партии?
— Да.
— Он — как, в курсе твоих настроении?
— Догадывается, конечно. Иначе бы не стал говорить мне, что наступление обречено на провал, что на второй фронт нечего и надеяться. У тебя — человек в Ленинграде, а у меня будет в штабе полка. Ещё неизвестно, что немцам важнее.
— Тебе своего надо ещё обламывать, а когда? Уходить надо до наступления, нет у нас времени ждать.
— А я его здесь и трогать не буду. Я его оттуда заставлю плясать под мою музыку: у меня ключик к нему подобран, дело верное.
— Какой ключик?
— Понимаешь, жена его с пятилетней дочкой в июле эвакуировалась в посёлок Волосово. В июле эвакуировалась, а в августе немцы посёлок захватили. Соображаешь, как можно на этом сыграть? Придём туда — начну действовать. Дескать, не будешь выполнять задания — повесим и жену, и дочку, и мать. Никуда ему от нас не деться.
— Слушай, это же тоже козырный туз! Уж не Иванов ли это из штаба?
— Не спрашивай, ничего сейчас не скажу. Узнаешь перед уходом туда. Но и ты не должен от меня таиться.
— Согласен. Только ещё раз говорю: откладывать нам больше нельзя: начнётся наступление, мы окажемся не там, а в раю, а я в рай не спешу, успеется…
Перед рассветом, когда Разов и Мямин возвращались в часть, немцы внезапно открыли ураганный огонь по переднему краю. Это был короткий, но шквальный артиллерийский налёт. Взрывной волной Разова отбросило далеко в сторону…
Когда Разов очнулся, уже рассвело. Опираясь на винтовку, он с трудом поднялся и только теперь вспомнил о Мямине. Неужели убит? Тогда имя его сообщника в Ленинграде останется неизвестным!
Разов огляделся — Мямина нигде не было.
«Может, он уцелел и пошёл в санчасть за санитарами, чтобы оказали мне помощь? — подумал с надеждой Разов. — Скорее всего, так и есть. Подожду немного…»
Тянулись долгие минуты, а санитары не появлялись. «А вдруг он ранен, не смог дойти до медсанбата? Где-нибудь лежит, истекает кровью и может умереть каждую минуту, каждую секунду! Нельзя допустить такое».
Собрав последние силы, чувствуя непрестанный шум в ушах, Разов побрёл в часть. Несколько раз он останавливался, и тогда шум немного стихал, но как только начинал идти, шум в ушах возобновлялся с прежней силой…
В части его встретили Мартынов и Гудимов:
— Мы уж опасались, не накрыли ли вас! А где Мямин?
— Разве он не вернулся? Я думал, он либо в части, либо тяжело ранен.
— В расположении полка он не появлялся. Когда вы последний раз его видели?
— Во время артналёта. Меня отбросило взрывом, а когда пришёл в себя — Мямина нигде не было…
Через неделю, во время разведки боем, Разов исчез. А ещё через день весь полк уже знал, что Разов перебежал к немцам.
Шот допрашивал Разова уже третий раз. На допросе присутствовал офицер военной секретной полиции. Эсэсовец сидел на диване, непрерывно курил, стряхивая пепел себе под ноги.
— Ты повторяешь утверждение, что родился в Пэтерзбурге? — спросил Шот.
— Так точно, господин гауптман. Я родился в Петрограде шестнадцатого января тысяча девятьсот пятнадцатого года.
Шот повернулся к эсэсовцу, молчаливо предлагая ему принять участие в допросе.
— Ответь, — эсэсовец уставился на Разова большими светлыми глазами, — как в Петрограде называлась до революции улица Пролеткульта? — эсэсовец говорил по-русски правильно, без малейшего акцента.
— Малая Садовая…
— Далеко ли от неё находится Итальянская улица?
— Рядом. Только она теперь называется не Итальянская, а улица Ракова.
— Кто такой этот Раков?
— Говорят, какой-то официант… точно не знаю.
— Где расположен Зимний сад?
— Зимний сад? — Разов растерянно заморгал. — Зимний сад? Не могу сказать. Летний — знаю, а Зимний?.. Никогда не слышал…
— Немецкий язык знаешь? — неожиданно спросил Шот.
— К сожалению, нет. Знаю несколько немецких слов, которые употребляются в полиграфии. Все цинкографы и гравёры знают эти слова.
— Известен тебе солдат Мямин? — спросил эсэсовец.
— Известен, господин офицер. Мы собирались бежать вместе, но он исчез во время артобстрела. Боюсь, что он убит.
Эсэсовец усмехнулся.
— Что тебе известно о нём? Он коммунист?
— Нет, он беспартийный. Знаю, что его судил трибунал и разжаловал из офицеров в рядовые… Точно знаю…
— За что его судили?
— Он говорил мне, что сорвал доставку горючего из Кронштадта в Ленинград.
— Почему его не отправили в лагерь?
— Его приговорили к заключению на десять лет. Он должен отбыть их после войны.
— Это есть очень глупой решений, — сказал Шот. — Кто имеет охота воевать, чтобы потом быть много лет в тюрьма? — По привычке он выбивал пальцами по столу дробь. — Мы имеем о вас сведений. Это есть правда, что вы делали печать для прописки в паспорт?
— Значит, Мямин жив, он у вас! — радостно воскликнул Разов. — Только он знает об этом.
— Вы сговорились, — эсэсовец с силой крутанул колёсико зажигалки. Брызнули искорки, но фитилёк не вспыхнул, должно быть, иссяк бензин. — Вы пытались обмануть нас. Мямин говорит неправду о вас, вы говорите неправду о Мямине. Вы оба подосланы, вы — шпионы.
— Господин офицер, я докажу делом! Я знаю не так много, но это может оказаться очень важным для немецкого командования…
— Что ты знаешь?
— Вблизи Колпина расположен большой закомуфлированный аэродром. Ваша разведка его не может обнаружить.
— Что ты ещё знаешь?
— В полковом штабе есть офицер… Он будет работать для немецкой армии.
Шот взглянул вопрошающе на эсэсовца.
— Он лжёт, — сказал эсэсовец по-немецки. — Неужели вам не ясно?
— Я пришёл к такому же убеждению. — Шот обращался к эсэсовцу, но не спускал глаз с Разова. — Что вы советуете?
— Повесить! — отрубил эсэсовец. — Повесить на вашем любимом столбе и тем самым избавиться от всяких сомнений.
— Ваш совет хорош хотя бы тем, что легко выполним. Через час этот субъект будет болтаться на виселице и продолжит свою глупую легенду на том свете!
Оба расхохотались. Глядя на них, Разов улыбнулся, и эта улыбка мгновенно оборвала смех немцев.
— По какой причине ты можешь улыбаться? — опросил Шот.
— Не знаю. — Улыбка ещё не сошла с лица Разова. — Вы смеётесь, и мне стало весело…
Шот и гестаповец переглянулись: очевидно, перебежчик и в самом деле не знает немецкого языка.
Немцы не представляли себе, чего стоила Разову эта улыбка. Он знал немецкий язык в совершенстве. Переходя к врагам, Разов был готов к тому, что ему не поверят, может быть, станут пытать. И всё же, когда он услыхал, что будет казнён, сердце забилось с такой силой, что казалось, его удары гулко отдаются по всей комнате. Но инстинкт самосохранения, тренированная воля подсказали Разову единственно правильную реакцию на зловещие слова немца — улыбаться.
— Какую пользу ты ещё можешь давать нашему командованию? — спросил Шот.
— Господин гауптман, я уже говорил, что могу выполнять любую работу в типографии. Там бы я мог принести большую пользу. Ваши листовки пишутся на неправильном русском языке, и солдаты над этим смеются. Набирая такие листовки, я могу исправлять все ошибки. Могу делать штампы для разных бланков, печати для любых удостоверений, — был бы только оригинал, с чего делать.
— Хорошо. Об аэродроме и штабном офицере показания дашь письменно, — сказал эсэсовец, делая вид, что такая информация не представляет особого интереса. — Как долго ты работал в типографии?
— Семь лет. Я, господин офицер, не только гравёр-цинкограф. Если надо, могу стать и за наборщика. Хоть ручной набор, хоть машинный…
— Тебе будет проверка, изготовишь несколько штамп… — сказал Шот.
— Слушаюсь.
— А теперь садись и пиши очень подробно всё, что можешь знать о аэродромах, о дислокациях воинских частей и фамилии командиров и комиссаров, которые ты имеешь знать…
— И запомни, — добавил эсэсовец, — за ложные сведения наказание одно. — И он сделал выразительный жест, как бы затягивая на шее невидимую петлю.
На пятый день после исчезновения Разова вражеская авиация прорвалась сквозь редкий заслон нашей зенитной артиллерии и обрушила мощный бомбовой удар на аэродром в двенадцати километрах северо-восточнее Колпина.
В тот же вечер два офицера враждебных друг другу армий, смысл жизни которых состоял в смертельной борьбе друг с другом, с одинаковым чувством знакомились с результатами этой бомбёжки.
Капитан Шот дважды с удовлетворением прочёл важное сообщение: «Обнаружив в квадрате 73/29 замаскированный советский аэродром, немецкая эскадрилья тяжёлых бомбардировщиков подвергла его эффективной бомбардировке, уничтожив при этом не менее четырнадцати самолётов противника. При возвращении с боевого задания один наш бомбардировщик и один истребитель были сбиты».
«Если и не четырнадцать, а семь — неважно, — подумал Шот. — Важно, что сведения Разова оказались точными. Кажется, на него можно положиться…»
В это же самое время капитан Лозин, также в отличном расположении духа, читал донесение, полученное из отдела контрразведки Ленфронта: «Сегодня на рассвете немецкая эскадрилья тяжёлых бомбардировщиков бомбила объект шестнадцать-бис. При возвращении огнём нашей зенитной артиллерии было сбито два вражеских бомбардировщика и один истребитель».
«Неважно, сколько сбили, — подумал Лозин. — Важно, что они проверили Разова, убеждены, что бомбили не ложный, а настоящий фронтовой аэродром. Похоже, что Разов внедрился. Да, на такого человека можно положиться…»
Лиза Попова явилась к деду на Сиверскую в начале августа и почти сразу была арестована. Деда во время ареста дома не было, Лиза заявила, что он ушёл рано утром неизвестно куда. Найти его так и не удалось.
По посёлку пошли разговоры, что Попову ещё в июле исключили из комсомола за распространение паникёрских слухов и пораженческое настроение, и потому ей пришлось из Ленинграда скрыться.
Заняв Сиверскую, гитлеровцы сразу освободили Попову и взяли буфетчицей в офицерскую столовую. Объявился неизвестно где скрывавшийся дед.
Лиза была красива, и немецкие офицеры всегда торчали у её буфетной стойки. Ей даже выдали пропуск на хождение по посёлку после комендантского часа: немецкие офицеры поздно засиживались в столовой, стало быть, и буфетчица должна быть на месте.
Дом деда стоял на окраине, у самого леса. Наступила осень, и старик частенько на рассвете ходил за грибами. Иногда с ним ходила и Лиза.
Дед знал — в посёлке все презирают Лизу, презирают не столько за то, что работает у врага, — пить-есть надо, куда денешься, — а за то, что она и не скрывала, что живётся ей хорошо, весело, а немецкие офицеры не прочь провести с ней время не только у буфетной стойки. Многие слышали, как она хвалила гитлеровские порядки. К тому же скоро выяснилось, что дед втихую гонит из картошки самогон и продаёт его немецким солдатам. И когда Лизу убили, никто не пожалел о ней, никто не зашёл к деду с утешным словом. Хуже того, старика в посёлке теперь ненавидели. Он знал это и неделями не выходил из дома. Если бы не дым из трубы, можно было подумать, что его нет в живых.
Пасмурным морозным днём, когда исполнилось два месяца со дня Лизиной смерти, старик с утра пошёл на кладбище. Подойдя к заснеженному холмику, он увидел, что кто-то воткнул в могилу лист фанеры. Он смахнул с фанеры слой снега, и чёрные, жирно намазанные дёгтем слова ударили старика сильнее обуха: «Здесь зарыта немецкая овчарка. Собаке — собачья смерть!»
Он просидел на кладбище до темноты, потом, боясь кого-нибудь встретить, окольным путём, увязая в снегу, добрался до дома.
Он сидел в каком-то оцепенении, ни о чём не думая, стиснув большими ладонями седую лохматую голову. Стук в дверь вывел его из забытья. Шаркая валенками, старик вышел в сени. «Может быть, за мной гестапо, — подумал он, с непонятным чувством облегчения, — тогда народ, может, и догадается…» Но вдруг он ощутил такую злобу и такую силу, что решительно схватил топор и твёрдым шагом подошёл к двери: «Может, хоть одного перед смертью убью!»
— Кого надо?
— Насчёт горючего, папаша, — ответил незнакомый голос. — С морозу для сугрева…
— Нет ничего! — Его охватило отчаяние: значит, ещё не конец, снова ему жить страшной жизнью, когда свои считают его врагом, а враги — другом, и не видно этому конца. — Нету ничего и не будет, — ещё раз крикнул он.
— Скажите, папаша, — голос за дверью вдруг изменился, точно там появился новый человек, — где здесь имение господина Елисеева?
Старик выронил топор, его непослушные пальцы лихорадочно искали засов.
— Сейчас, сейчас… — бормотал он. — Темно здесь… Погоди! — Наконец он нащупал засов и толкнул дверь ногой.
В призрачном свете луны он увидел на пороге невысокого человека. Поднятый воротник пальто и надвинутая на лоб шапка скрывали лицо пришедшего.
— Это того Елисеева, у которого магазин в Петербурге? — опросил хрипло старик.
— Того, у которого магазины в Питере, в Москве и, кажется, в Туле…
— Ой, заходи, заходи!
Человек вошёл в дом.
— В темноте живёте? — спросил он.
— Сейчас зажгу! Свеча у меня есть, от радости не помню, куда спички дел… Столько ждал, уж отчаялся!
— Ну, здравствуйте, Иван Степаныч, — сказал человек, стягивая нахлобученный до бровей поношенный треух. — Рад, что вы живы-здоровы…
— Я-то жив, а Лизанька… — голос старика задрожал.
— Что с ней, что случилось с нашей Ниткой? Мы запросили партизан, но ответа не получили…
— Убили Лизаньку, убили гады фрицы!
— Когда? Кто её выдал?
— В ноябре случилось…
— Вы-то как уцелели?
— Меня не подозревают… Тут особые обстоятельства.
Он подошёл к сундуку, обитому железом, вытащил бутыль самогона и объяснил:
— В случае чего — пришёл человек, купил первача, кто такой — не знаю, первый раз вижу…
— Это правильно…
— И закуска будет. Стакан возьми на полке, милый человек, не знаю, как прикажешь себя величать…
— Василий Ильич. А больше вам обо мне и знать ничего не надо.
— Понимаю, понимаю… — Старик скрылся в сенях и вернулся с тарелкой капусты.
— Может, в самом деле пригубишь? — спросил он Разова. — После того как Лизанька погибла, приохотился я к этому. Только и забываюсь, когда выпью. Не осуди.
— Осторожно с этим, Иван Степаныч. Хватишь лишнего — и до провала недалеко.
— Я маленько, голова-то у меня крепкая…
Он налил полстакана мутноватого самогона и выпил залпом. Положив большие узловатые руки на стол и опустив голову, старик долго молчал. Молчал и Разов, сочувствуя его горю.
— Кто её предал? — повторил вопрос Разов.
— Никто её не предал, — заговорил старик. — Поначалу всё у нас шло по плану, лучше не надо. Пришли фрицы, стали разбирать, кто за что был арестован у наших. Нашли, конечно, дело Поповой Елизаветы. Там сказано, так, мол, и так: Попова Елизавета, дочь расстрелянного вредителя, жила в Ленинграде, распространяла панические слухи, хвалила немецкую нацию, хранила вырезанный из немецкой газеты портрет Гитлера, была исключена из комсомола и скрылась на Сиверскую, чтобы вместе с Поповым Иваном Степановичем — со, мной значит — дождаться прихода немцев. А про меня там было сказано, будто я всегда говорил против колхозов, бывший подкулачник, дескать, укрыл врага народа — внучку Елизавету Попову. Вот так… — Старик умолк и долго молчал. Разову показалось, что он задремал.
— Может быть, отдохнёте? — осторожно спросил он.
— Хватит, наотдыхался, — зло сказал старик. — Ты слушай дальше. Пришли, значит, немцы. Кого из коммунистов, комсомольцев захватили — всех расстреляли. Лизаньку, ясно дело, выпустили. Сразу ей доверие оказали, буфетчицей в офицерскую столовую определили. Мне та работа не показалась: Лизавета — красавица, а тут каждый вечер офицерьё фашистское. Я её предупреждал: по воде ходить — сухой не быть… Она мне этак сердито: «Скорее умру, чем позволю к себе прикоснуться…» Ох, знала бы она… Да… Передатчик-то мы ещё при наших закопали в лесу — от моего дома километра два, не больше. Лизавета от немцев разрешение получила в лес ходить за грибами. Со мной вместе и ходила. Она, значит, рацию налаживает, отстукивает что надо, а я поблизости хожу — нет ли кого. Языка ихнего она не знала, а глаз да память имела! Вот и передавала: какие куда поезда прошли, что на платформах заметила, фамилии полицаев и других предателей… Только недолго всё так шло. Затеяли раз немцы гулянку в этой столовой, Лизу предупредили, чтобы в буфете было всего побольше, потому что разрешило им начальство пьянствовать до полуночи… — Старик плеснул в стакан самогона, выпил и снова умолк. Разов понимал, как ему трудно говорить.
— Сейчас про смерть её расскажу, — продолжал старик слабым голосом. — Бог меня пощадил, сам-то я не видел, как она погибла… Началась у них в столовой пьянка, за победу, конечно, пили, чтобы Новый год в Ленинграде встречать, за здоровье своего проклятущего Гитлера пили. Скоро налакались, свиньи… Стали расходиться, а четыре кобеля остались. Один гад подошёл к Лизавете, она за стойкой стояла, стал ей по-русски с пятого на десятое толковать, чтобы она девчат привела, мол, господа немецкие офицеры развлекаться хотят. А Лизавета притворяется, будто не понимает, чего он хочет. Тогда тот гад фашистский схватил её, швырнул на диван, кричит: «Господа офицеры! Становись в очередь! Я — первый!» Скинул он ремень, забыл, что на ремне кобура с пистолетом. Да… Сдержала Лиза слово. Не сразу ублюдки поняли, что случилось, как пистолет у Лизаветы оказался. Опомнились, кинулись к ней… Что тебе говорить дальше? Троих на месте уложила, четвёртый с пулей в животе в госпиталь попал, но успел он, окаянный, в Лизу выстрелить. Две пули, обе — в сердце… — Иван Степанович провёл ладонью по глазам. — Этот гад и рассказал всё, как было. Ихнему доктору рассказал. Не знал ирод, что санитарка наша Дуся по-немецкому понимает, — она до войны переводчицей в Ленинграде была. Дуся мне всю правду и донесла. А немцы объявили, будто в ту ночь партизаны на столовую напали, убили трёх офицеров и Лизавету. Похоронил я мою внученьку и остался один, никто на меня не глядит, а если поглядит, так мне от того взгляда три ночи не спать! Одной надеждой жил — придёт ко мне человек от наших, скажет, что мне делать, как мне дальше работать. Сколько раз во сне виделось — стучит кто-то, опрашивает: «Где здесь имение господина Елисеева?» Сегодня, как тебя услышал, испугался, опять, думаю, причудилось! Нет, не причудилось. А Лизаньки — нет…
Старик всхлипнул…
Разов положил руку на его плечо.
— Вы нам очень нужны, Иван Степаныч, очень нужны! Но удивительно, почему немцы вас не тронули?
— В свою же ловушку попали, — объяснил старик. — Если Лизавету партизаны убили, выходит, она за немцев погибла. За что же деда её трогать? Вот до поры до времени и не трогают. Думают, что я не знаю, кто убил…
— А рация осталась в лесу? Занесло снегом, да?
— А вот и нет! — оживился старик. — Первый снежок выпал у нас рано, в конце октября. Той же ночью я пошёл в лес, выкопал чемоданчик и запрятал. Ты по нему, можно сказать, ходишь, по этому чемоданчику: я его в подпол зарыл.
— Иван Степаныч, дорогой! Ведь это — такое дело, так важно, что и словами не сказать.
— А и не говори, чего тут говорить! Об одном прошу, сообщи, сам знаешь кому и куда, что внучка моя Лизавета Попова погибла, как солдат в неравном бою. Вышла ей доля выбирать между позором и смертью, и выбрала она смерть!
Фронтовая дорога была изрыта минами, танками, тягачами, и Грачёв вёл машину на малой скорости, — в «санитарке» лежали раненые. Боясь забуксовать в какой-нибудь колдобине, Грачёв напряжённо всматривался в дорогу, стараясь издали определить опасные места. Опыт помогал ему «читать местность»: вот здесь рванула мина, здесь тянули тяжёлое орудие, а слева прошла колонна танков.
Скверная дорога окончательно испортила ему настроение. День начался неудачно: в медсанбате никто не предложил ему «закусить на дорогу». И пока санитары переносили раненых, Грачёв не выдержал, съел свой суточный солдатский паёк — триста граммов хлеба, за что теперь нещадно ругал себя: он рассчитывал, освободившись, заскочить домой на Лоцманский остров, оставить родителям и Женьке кусочек хлеба. Каждый из них получал теперь всего-навсего по сто двадцать пять граммов. К тому же завтра Женьке исполнится двенадцать лет. Кусок хлеба был бы царским подарком! Но хлеб он съел сам… А Женька, конечно, ждёт… Каждый раз, когда Грачёву удавалось попасть домой, Женька с жадностью смотрел на его противогаз, откуда иногда появлялся кусок хлеба или пшённый концентрат. А сегодня он явится с пустыми руками…
Несмотря на свои тяжёлые мысли, Грачёв не переставал следить за дорогой и ещё издали заметил у обочины военного, стоявшего с поднятой рукой. Подчиняясь неписаному закону войны, Грачёв затормозил машину. Видавшая виды шинель, потёртая кобура, потрёпанный планшет не оставляли сомнений — «голосует» бывалый фронтовик.
— Куда? — спросил Грачёв.
— В Ленинград. Подбрось, браток.
— В машину нельзя, там раненые впритирку.
— Продрог до костей! — взмолился фронтовик. — Выручи, в долгу не останусь!
— Если не останешься — садись.
Фронтовик влез в кабину, и Грачёв дал газ.
— Ну, как вы там? — спросил Грачёв, косясь на противогаз спутника. Намётанным глазом он определил, что в сумке кроме противогаза есть и сухой паёк. — Как вы там, держитесь крепко?
— Держимся? Не то слово, товарищ. Это фриц вшивый держится, а мы стоим насмерть! Вы-то как там, в Ленинграде?
— Тяжело… Уж если армия на голодном пайке… сам понимаешь, каково гражданским… детям, старикам…
— Заводы работают?
— Которые работают, которые нет… Да и кому работать?
— Рабочим, конечно, кому же ещё?
— С луны свалился! Рабочим! Кто не эвакуировался — тот в армии. Работать некому. У станков — подростки да женщины. Вот и моя Валентина, до войны в «Пассаже» кассу крутила, а теперь, как говорится, «на выстрел» работает. Дома вовсе не бывает, — на казарменном положении.
— Советская женщина! — восхитился фронтовик. — Что же она делает? Гранаты? Снаряды?
— После войны спросишь.
— Что?
— Спросишь, говорю, после войны. Понятно?
— Одобряю, — усмехнулся фронтовик. — Ответ правильный. Солдатская заповедь свята: держи язык на замке!
— Язык — дело нехитрое, живот на замке держать — труднее…
— А кто виноват? Мы и виноваты! Немцы не сегодня-завтра Москву возьмут. Допустили, вот и приходится голодать.
— Слушай, друг, может, у тебя найдётся лишний кусочек хлебца? Могу на табак сменять, непочатая пачка, первый сорт…
— Моё слово твёрдое: сказал — отблагодарю, значит железно! — Фронтовик порылся в противогазе и вытащил кусок хлеба: — Ешь, товарищ. За табачок — спасибо. Своего не хватает, сам знаешь, сколько дают.
Довольный менкой, некурящий Грачёв сунул хлеб в свой противогаз. Кусок был большой — граммов на триста.
— А как же ты? — спросил он для приличия.
— На сегодня хватит, а завтра стану на питание в Дом Красной Армии.
Чем ближе подъезжали они к городу, тем хуже становилась дорога. Грачёв сбавил ход, стрелка спидометра подрагивала на цифре «20».
— Чего ты так ползёшь? — спросил фронтовик.
— Адова дорога… У меня же раненые…
— Много приходится возить?
— Раз на раз не приходится, — уклончиво ответил Грачёв.
Фронтовик понимающе кивнул.
Машина приблизилась к контрольному пункту. Начальник пункта уже знал Грачёва и его машину. Мельком взглянув на пропуск, он остановил взгляд на фронтовике:
— Предъявите документы.
Фронтовик расстегнул шинель, достал из нагрудного кармана документы и протянул лейтенанту. Тот долго рассматривал удостоверение личности, командировочное предписание и, не отрывая взгляда от документа, опросил:
— Фамилия?
— Там же написано! — не без раздражения сказал фронтовик.
— Отказываетесь отвечать?
— Политрук Хлебников, — поспешно сказал фронтовик.
— Имя, отчество?
— Иван Сергеевич.
Лейтенант кивнул головой и отдал документы.
— Трогай, — приказал он Грачёву. — Там за поворотом мина час назад шлёпнула — учти…
— Ладно, объедем красотку по кривой! — уверенно сказал Грачёв, плавно выжимая газ. — Хорошая у вас фамилия, товарищ политрук, только не ко времени: о хлебе напоминает…
Машина ехала по безлюдным улицам Ленинграда, Хлебников молчал, неотрывно глядя в боковое стекло.
— Что, давно не был в Питере? — поинтересовался Грачёв. — Сам-то ленинградский?
— Псковский. В Ленинграде только два раза был до войны… на экскурсиях… В Пскове у нас теперь немец хозяйничает… Родителей расстреляли, — не успели эвакуироваться… Они у меня тоже партийные были…
— Что поделаешь, друг, все теперь кровью умываемся, — вздохнул Грачёв, понимая, что в такой беде утешить человека нельзя.
Политрук тряхнул головой, словно избавляясь от тяжёлых мыслей.
— Скажи, где лучше слезть: мне в комендатуру надо, выправить продаттестат.
— По пути. Подвезу.
На Инженерной Грачёв остановил машину у подъезда комендатуры, распрощался с Хлебниковым и поехал в госпиталь.
В госпитале машину уже давно ждали. Санитары и врачи быстро перенесли раненых в приёмный покой, и теперь Грачёву надлежало явиться в свой медсанбат. В кабине он не удержался, пощупал в противогазе хлеб. «Заверну домой, с таким подарком хоть к богу на именины!»
Последний раз Грачёв был дома пять дней назад. Женька говорил только о еде и рассказывал, что во сне ел досыта пшённую кашу с вареньем. Разговоры отца о фронте мальчик слушал равнодушно и только спросил, чем кормят солдат на передовой и дают ли им сахар.
Подымаясь по лестнице домой, Грачёв представлял себе, как обрадуются сын и старики такому куску хлеба.
Женька был в комнате один. Он сидел на диване в старой отцовской кожанке и читал толстую книгу. Поднятый воротник наполовину скрывал его худенькое бледное лицо.
— Здорово, сынище! Где дед да баба? — спросил с наигранной весёлостью Грачёв.
— Бабка пошла карточки отоваривать. По радио объявили — кондитерские изделия вместо сахара…
— А дед?
— Ушёл на рынок часы менять. Говорит, за часы полкило хлеба можно взять.
— Так… — Грачёв тяжело вздохнул, вся его деланная весёлость исчезла. — Что читаешь?
— «Мёртвые души» Гоголя.
— Нравится?
— Не знаю, — вяло сказал мальчик.
— Как это — не знаешь? Читаешь и не знаешь?..
— Я только про еду читаю… Тут много про еду написано… Один помещик целого осетра съел…
Грачёв заметил на лице сына незнакомое ему выражение испуганной настороженности.
— У нас бомбёжка ночью была, — сказал Женька. — В задний двор попало. Дом как подпрыгнул!.. Деда говорит, что бомба не разорвалась, а то бы нас убило…
— Ты испугался?
— Испугался, когда дом подпрыгнул…
— А старики?
— Как стали бомбить, деда сказал: давайте хлеб съедим, а то убьют, зря пропадёт… Мы всё и съели. Теперь деда пошёл на базар часы менять.
— Ладно, сынище, не горюй. Поздравляю тебя с наступающим днём рождения, сейчас подарок получишь. — Грачёв вытащил из противогаза краюху, разрезал её и протянул половинку Женьке: — Это тебе, а это — старикам. — Он положил на стол вторую половинку.
— Спасибо! — Исхудалые пальцы Женьки вцепились в ломоть хлеба.
— Ешь понемножку, сытее будешь, — сказал Грачёв, стараясь не замечать, с какой жадностью набросился мальчик на хлеб.
— Не могу понемножку! Не могу!
Обветренные скулы Грачёва дёрнулись желваками, в промёрзлой комнате ему вдруг стало жарко.
Женька ел, и на лице его появилась жалкая улыбка, от этой улыбки Грачёву хотелось плакать.
— Вкусный какой, — сказал Женька, не переставая жевать. — На, откуси немножко…
— Не хочу, сынок… спасибо, я уже поел…
— Откуси кусочек, вкусный-вкусный!
— Я же говорю — сыт! — сердито сказал Грачёв, и Женька удивился, почему отец сердится.
— Деда говорит, ты нам отдаёшь, а сам голодный…
— Ничего, с голоду живот не треснет, только сморщится…
Грачёв ждал, что Женька засмеётся, до войны мальчишка был смешлив, от каждой незатейливой шутки звонко хохотал, высоко запрокидывая круглую остриженную голову. Но сейчас он даже не улыбнулся.
— Нам такого вкусного хлеба не дают. Попробуй…
— Ну, хорошо… — Грачёв отщипнул крохотный кусочек и сразу почувствовал давно забытый вкус настоящего ржаного хлеба. Грачёв взглянул на кусок, оставленный старикам. Пористый, хорошо пропечённый, с тёмно-коричневой корочкой, он был совсем непохож на мокрый, тяжёлый суррогатный хлеб, который получали солдаты. «Где этот политрук раздобыл такой хлеб? — подумал Грачёв. — Неужели на их участке солдаты получают один хлеб, а командиры и политработники другой? Быть этого не может! Но тогда откуда же у политрука настоящий хлеб?» Он смотрел, как сын с блаженной улыбкой теперь уже медленно доедал вкусный хлеб, и неосознанная тревога заставляла его снова и снова задавать себе вопрос: «Где политрук разжился таким хлебом?»
Женька проглотил последний кусок.
— Вкусный, — повторил он. — Нам такой, не дают! — И он жадно уставился на кусок, оставленный старикам.
Грачёв ещё раз ощутил чистый хлебный запах — лучший, какой только может быть на земле. Этот мирный запах одновременно и притягивал к себе и настораживал. Значит, в блокадном Ленинграде кто-то ворует муку и для кого-то пекут отличный хлеб? Солдаты, раненые, дети, старики едят горький, мокрый хлеб с целлюлозой, а политрук жрёт отличный хлеб из краденой муки! И ещё называется коммунистом! Грачёв задохнулся от злобы. «Ворюга, а не коммунист! Ну, нет! Я это дело так не оставлю! Завтра же этот Хлебников загремит в штрафную. Дважды два!»
— Сынок, я поеду, мне пора, — сказал Грачёв. — Я, знаешь, должен взять этот хлеб, который остался… Это не мне, ты не думай…
— Не смей! Не бери! Они тоже голодные! — Мальчик вскочил с дивана. — Я им скажу! Сперва дал, а теперь отбираешь! Это честно, да? Отдай!
— Сынок, так нужно. Я потом всё объясню…
— Жалко стало! Я бы знал, не ел всё! Бабушка еле ходит!
— Перестань кричать! Хлеб этот, видно, краденый. Сразу я не заметил, а теперь вижу. Надо заявить! Хлеб надо показать кому полагается. Иначе нельзя! Краденый он, понимаешь, краденый!
Капитан отдела контрразведки Ленфронта Лозин слушал рассказ Грачёва и подёргивал густые, чуть тронутые сединой усы. На его утомлённом лице Грачёв не уловил особого интереса. Казалось, капитан думал о чём-то своём, от этого Грачёв смущался, боясь, что своим сбивчивым рассказом он мешает товарищу думать о более важных делах.
— Вот он, этот хлеб. — Грачёв вытащил из кармана ломоть хлеба. — Может, всё это и внимания не стоит, зря только у вас время отнимаю…
Лозин взял хлеб, понюхал, провёл пальцем по коричневой, хорошо пропечённой корочке, и лицо его стало хмурым и сосредоточенным.
— Спасибо, что сообщили. Правильно сделали. Думаю, что нам удастся выяснить, кто и для кого печёт такой хлеб. Кража муки сейчас — опаснейший вид диверсии.
— Главное, политрук этот такой на вид симпатичный. Может, он и не виноват?
— Выясним… Внешность его запомнили?
— В подробностях не помню. Глаза светлые, бритый. Волос на голове не скажу какой, он сидел в шапке. Заметил, что шинель потрёпанная. Брови обыкновенные, не очень чёрные, но и не белобрысые…
— Сколько ему лет, по-вашему?
— Затрудняюсь сказать, не вглядывался… пожалуй, лет тридцать, а может, и больше…
— Где он слез?
— У комендантского управления, пошёл выправлять продаттестат.
— Откуда вы знаете?
— Он сам сказал.
— Проверим. Жаль, не известна его фамилия, я бы справился по телефону у дежурного коменданта.
— Фамилию знаю! И имя-отчество запомнил. Хлебников Иван Сергеевич.
— Откуда узнали? «Голосующие» редко называют себя.
— Запомнил на контрольном пункте. Там ему лейтенант допрос устроил. — Грачёв усмехнулся. — Проверял, чудак, помнит ли политрук свою фамилию, не забыл ли имя-отчество.
— Вы точно запомнили его ответы?
— Не сомневайтесь. С голодухи такую фамилию не забудешь — Хлебников. А имя-отчество — как у писателя Тургенева. Со школы ещё помню.
— Отлично. Подождите здесь, я наведу справки.
Лозин вышел.
Грачёв с любопытством рассматривал кабинет капитана. Он думал, что в этом доме комнаты должны быть особенные, непохожие на комнаты в других учреждениях, а это был обыкновенный кабинет, только в углу стоял большой сейф, а на стене висел портрет Дзержинского. На гладком полированном письменном столе не было ни бумаг, ни папок, ни книг, ничего, кроме чернильного прибора и пепельницы. Несколько телефонных аппаратов стояли отдельно на низеньком приставном столике. Казалось, что за письменным столом никто никогда не работал.
Лозин скоро вернулся и молча сел за стол. Под его пытливым взглядом Грачёву стало не по себе.
— Узнали что-нибудь, товарищ капитан? — спросил он, чтобы избавиться от неприятного ощущения.
— Вы что-то путаете: Хлебников в комендатуре сегодня не отмечался…
— Да я же сам видел, как он туда вошёл!
— Ну и что? Вошёл и вышел… Может это быть?.. Вы когда отъехали от комендатуры? После того, как он вошёл туда?
— После.
— Так… Вы говорите, он собирался стать на питание в Доме Красной Армии?
— Точно…
— Тогда вот что. Завтра в восемь будьте у меня. Увольнительную получите в своём медсанбате. Я туда сообщу.
Проводив Грачёва, Лозин вызвал своего помощника — лейтенанта Ломова. Рассказав суть дела, он придвинул к Ломову завёрнутый в марлю кусок хлеба.
— Вот вещественное доказательство. Задание таково. Первое: хлеб отправить на анализ в лабораторию. Установить состав муки. Второе: выяснить, выпекают ли какие-нибудь ленинградские хлебозаводы и воинские пекарни подобный хлеб. Третье: в какой части служит политрук Хлебников Иван Сергеевич. Четвёртое: достать кусок хлеба из части, где служит Хлебников. Пятое: опросить начальника контрольного пункта — точно ли проверял документы Хлебникова. На выполнение задания даются сутки. В помощь можете взять из отдела любого сотрудника, лучше, пожалуй, Жарова. В вашем распоряжении «эмка». А я отправлюсь в комендатуру, проверю, кто там сегодня регистрировался и кого прикрепили на питание к Дому Красной Армии.
Грачёв явился ровно в восемь.
— Товарищ капитан, разрешите узнать, засекли ворюгу? — сразу спросил он.
Любопытство Грачёва Лозину не понравилось. Тем более что накануне не удалось ничего узнать. Хлебников ни в каких списках комендантского управления не значился, анализ из лаборатории не поступил. Ломов из Колпина возвратился, но о результатах ещё не доложил.
— Подождите в коридоре, — сказал Лозин. — Стул возьмите отсюда, в коридорах нет стульев. Я вас вызову.
Лейтенант Ломов вошёл в кабинет Лозина хмурый и озабоченный.
С первых же его слов стало ясно, что дело о куске хлеба сложнее, чем казалось на первый взгляд. Очевидно, расхитители муки действовали умело, осторожно, не оставляя никаких следов.
— Товарищ Лозин, анализ показал, что хлеб выпечен из чистой ржаной муки, без примесей.
— Так… — По тому, как капитан произнёс это короткое слово, Ломов понял, какую ярость сдерживает Лозин. — Та-а-ак! Люди в Ленинграде умирают от голода! От голода! А у нас под носом мародёры расхищают муку! Вы выяснили, в какой части служит Хлебников?
— Хлебников есть в сто двенадцатом стрелковом полку, но он не политрук, а пулемётчик. И зовут его не Иван Сергеевич, а Борис Андреевич, ему тридцать шесть лет…
— Значит, на колпинском участке фронта нет политрука Хлебникова Ивана Сергеевича?
— Нет. Проверено по всем спискам.
— Образец хлеба привезли?
— Вот он. — Ломов положил на стол кусок слипшегося бурого мякиша. — У меня имеется анализ фронтового хлеба. — Ломов вытащил листок бумаги. — Разрешите прочесть?
— Читайте.
— Ржаной муки — шестьдесят семь и девять десятых процента, обойной пыли — девять и девять десятых процента, жмыхов — шесть процентов, смётки — два с половиной, овсяного солода — восемь и шесть десятых процента, дефектной муки — три и одна десятая процента, целлюлозы — два процента.
— На хлебозаводах были?
— Был на всех. Говорил с нашими оперуполномоченными. Ручаются, что заводы не выпекают хлеб из чистой муки и что тайно испечь такой хлеб на заводе невозможно.
— Получается, что за сутки мы не продвинулись ни на шаг. По-прежнему никаких следов. В комендатуре Хлебников не значится.
— Похоже, что политрук — птичка не простая. В комендатуру он вошёл, должно быть, из-за Грачёва, который смотрел на него из кабины.
— Не отметился он там тоже из-за Грачёва, — заметил Лозин.
— То есть?
— Вернее, из-за контрольного пункта. Учтите, хлеб Грачёву он дал до контрольного пункта. И разговор о прикреплении к столовой Дома Красной Армии тоже состоялся раньше. Меньше всего политрук собирался называть Грачёву свою фамилию и сообщать своё звание. Он вынужден был сделать это на контрольном пункте, и в последнюю минуту спохватился, что водитель знает о нём больше, чем надо. Всё это говорит о том, что политрук чего-то боится…
— Боится, что через него мы доберёмся до мучной шайки, с которой он, конечно, связан.
— Мучная шайка? Это был бы наилучший вариант. Боюсь, что дело не в шайке…
— Вы не допускаете, что водитель спутал или не расслышал его фамилию?
— Допустим. Но он хорошо помнит имя, отчество. Он их запомнил по тождеству: Иван Сергеевич — так звали Тургенева. В таких случаях память редко подводит…
— Значит, надо проверить всех зарегистрированных вчера в комендатуре Иванов Сергеевичей.
— На это у меня хватило смекалки, — не без иронии пробурчал Лозин. — Но в списках не оказалось ни одного Ивана Сергеевича. Позовите Грачёва, поговорим с ним ещё раз…
Ничего нового Грачёв сообщить не смог. Он повторил вчерашний рассказ.
Ломов смотрел на Лозина, ожидая, что тот скажет.
— Как вы считаете, мог предполагать политрук, что этот кусок хлеба вызовет такое подозрение у водителя? — спросил Лозин.
— Не думаю. Иначе он бы ему ничего не дал.
— Правильно, но тогда отпадает наша первая версия, что он умышленно ввёл в заблуждение Грачёва, говоря о прикреплении к столовой Дома Красной Армии. Тем более что Грачёв его ни о чём не спрашивал.
— Точно, не спрашивал, — подтвердил Грачёв.
— Значит, можно предположить, что по какой-то причине Хлебникову оформиться в комендатуре вчера не удалось. Тогда не исключено, что он сделает это сегодня.
— Хорошо бы… — вздохнул Ломов. Было ясно, что это предположение он не разделяет.
Лозин уловил скептическую интонацию лейтенанта.
— У вас есть другой план?
— Пока — нет.
— Тогда отправляйтесь в комендатуру и в случае появления там Хлебникова задержите его под любым предлогом. Я возьму под наблюдение Дом Красной Армии, а вы, товарищ Грачёв, будете со мной.
— Я его, гниду, враз узнаю! — сказал Грачёв.
Обед в Доме Красной Армии начинался в тринадцать часов. Лозин и Грачёв заняли свои посты наблюдения в полдень. Грачёв — у внутренней лестницы, чтобы видеть входящих с улицы, Лозин — во втором этаже, вблизи столовой. По тому, как часто Лозин подёргивал кончики своих густых усов, было ясно, что он волнуется. Его тревожило, что Ломов до сих пор ни о чём не сообщает, хотя задержать Хлебникова можно было только в комендатуре, и сделать это должен был Ломов. Своё пребывание в Доме Красной Армии Лозин рассматривал как страховку: вдруг Хлебников всё-таки вчера зарегистрировался, а дежурный забыл внести его в список?
В четырнадцать часов тридцать минут, когда до закрытия столовой оставалось всего полтора часа, Лозин позвонил в комендатуру и узнал, что Хлебников там не появлялся.
Хотя Лозин и не мог представить себе внешность Хлебникова — полученное от Грачёва описание было слишком неопределённым, расплывчатым, — он всё же внимательно вглядывался в каждого, кто шёл в столовую.
До закрытия столовой оставалось всего двадцать минут. Надежда на появление Хлебникова исчезала. Лозин решил сойти вниз и отпустить Грачёва. Но с площадки второго этажа он заметил Грачёва, перед которым неторопливо поднимался по лестнице военный в поношенной шинели, придерживая рукой потёртый планшет. Лозину достаточно было увидеть почти испуганное лицо Грачёва, чтобы понять, кто этот человек.
Повернувшись спиной к лестнице, Лозин сделал вид, что рассматривает на стене сатирический плакат «Боевого карандаша». Он почувствовал, что к нему подошёл Грачёв.
— Он самый, — услышал Лозин шёпот. — Враз узнал!
— Идите на своё место… — сказал, не оборачиваясь, Лозин.
Грачёв решил, что капитан сомневается.
— Головой ручаюсь — он! Дважды два!
— Ступайте на своё место! — строго повторил Лозин, рассматривая на плакате проткнутого штыком Гитлера.
Обиженный Грачёв пожал плечами, повернулся и пошёл вниз.
Лозин заглянул в столовую. Хлебников уже сидел за столиком у окна. В столовой почти никого не было.
Прошло несколько минут, пока к столику Хлебникова подошла официантка:
— Поздно приходите, товарищ командир. Придётся подождать.
— А я не тороплюсь, — весело отозвался Хлебников. — Чем сегодня кормите, красавица?
— Тем же, чем и вчера: салат из крабов, куриный бульон, осетрина по-монастырски, на десерт — кофе-гляссе. Устраивает?
Хлебников усмехнулся и расстегнул шинель…
— Ну-ну, давайте вашу осетрину из пшена и бульон из хряпы!
Официантка принесла ему тарелку чечевичного супа, чайное блюдечко ячневой каши, кусок хлеба и два куска сахара.
Хлебников быстро управился с супом и кашей, к хлебу не притронулся, спрятав его, вместе с сахарным пайком, в сумку противогаза. Оглядев пустой зал, он застегнул шинель, помахал рукой официантке и вышел из столовой.
Едва он спустился вниз, как с улицы вошёл патруль, во главе с усатым плечистым капитаном. Козырнув, Хлебников хотел пройти мимо, но капитан остановил его:
— Прошу задержаться. Товарищ Сычёв, проверьте состояние противогазовой сумки.
Молодой красноармеец, расстегнув клапан на сумке противогаза, вытащил из неё два куска хлеба, один из них был завёрнут в газету.
— Почему нарушаете приказ? В сумке противогаза не должно быть ничего, кроме противогаза.
— Я только что с передовой, товарищ капитан, там у нас на это не смотрят, там смотрят в глаза смерти…
— Предъявите документы.
— Пожалуйста, товарищ капитан. Вот — командировочное предписание, вот — удостоверение личности.
Взглянув на удостоверение личности, Лозин на мгновение растерялся: командировочное предписание, как и удостоверение личности, было выдано лейтенанту Щеглову Николаю Антоновичу.
Неужели Грачёв обознался? Не выпуская из рук документов, Лозин вынул из кармана платок и провёл им по усам. Это был условленный знак. Грачёв покинул наблюдательный пункт под лестницей, прошёл за спиной задержанного и решительно кивнул головой: «Он самый!»
— Пройдёте с нами, напишете объяснение, — сказал Лозин, пряча документы задержанного в карман.
— Товарищ капитан, это же сплошная формалистика! У меня на счету каждая минута! Важное задание! В командировочном предписании всё сказано…
— Выполняйте приказание!
Они вышли на улицу, задержанный повернул налево.
— Не туда, — остановил его Лозин. — Направо.
— Разве не в комендатуру?
— Нет.
— А куда же? — Впервые Лозину показалось, что задержанный испугался.
— Я сказал — направо.
Через пять минут они подошли к зданию НКВД на Литейном.
В кабинете Лозина было так холодно, что Грачёв даже не заметил, что сидит в шапке. Ломов неодобрительно взглянул на него, но ничего не сказал.
— Подведём некоторые итоги, — начал Лозин. — Но прежде вопрос к вам, товарищ Грачёв. Вы абсолютно уверены, что арестованный тот самый человек, которого вы подвезли к комендантскому управлению? Есть у вас стопроцентная, повторяю, стопроцентная уверенность, что Хлебников и Щеглов — одно и то же лицо?
— Устраивайте очную ставку. Я эту крысу враз прижму к стенке. Да вы поищите, у него должен быть мой табачок фабрики Урицкого.
— Результаты обыска мы сейчас получим, а пока — вот что… — Лозин положил на стол документы задержанного. — Командировочное предписание его важное, не терпящее промедления: договориться с заводом, где директор Маслов, о срочном ремонте трёх тяжёлых танков. А мы его задержали. Если мы ошиблись — нам оторвут голову, и правильно сделают! Короче говоря, мы обязаны срочно выяснить — кто он такой. Вы, товарищ Грачёв, можете быть свободны, потребуется — мы вас вызовем…
После ухода Грачёва Лозин и Ломов составили план действия на ближайшие часы:
1. Установить, где провёл ночь Хлебников — Щеглов.
2. Запросить штаб дивизии, выдавший командировочное предписание, о личности лейтенанта Щеглова.
3. Ознакомиться с данными обыска задержанного.
4. Ознакомиться с данными экспертизы. Дальнейшие действия контрразведки должны были определиться в зависимости от полученных результатов.
— Надо сдать на экспертизу его документы, — сказал Лозин. — А сейчас отправляйтесь на завод. Проверьте, был ли там этот Щеглов. Встретимся в половине десятого вечера.
Оставшись один, Лозин положил перед собой удостоверение личности и командировочное предписание Щеглова. Опыт научил его не всегда доверять бумаге. За вполне «благополучными» документами не раз обнаруживался опасный враг.
Допросить арестованного Лозин решил после получения данных обыска и экспертизы. Сейчас же Лозин придирчиво вчитывался в текст, внимательно рассматривал каждую букву. Что-то неуловимое тревожило его в этих документах, а схватить это «что-то» пока не удавалось. Перечитывая бумаги, быть может, в пятый раз, он обратил внимание на то, что командировочное предписание было датировано двадцать первым ноября сорок первого года, на удостоверении личности стояла дата выдачи — двадцать седьмое сентября. Рукописный текст документов был вписан разными почерками: в командировочном предписании буквы имели сильный наклон влево, в удостоверении личности текст имел не менее резкий наклон вправо. Различие вызвало у Лозина подозрение, была в этом какая-то нарочитость. А главное, что при всей несхожести почерков, в них оказалась одна общая деталь: в обоих документах неоднократно встречалась буква «т», и над каждой такой буквой сверху стояла чёрточка. Все чёрточки по своему характеру и размеру были одинаковые. Под удостоверением личности была подпись начальника штаба Котова, под командировочным удостоверением — заместителя начальника Петрова. И в обоих случаях над буквой «т» в той и другой фамилиях стояли одинаковые короткие чёрточки.
Обыск арестованного не дал никаких результатов. В его одежде не обнаружили ни потайных карманов, ни фальшивых швов, в противогазе, кроме двух кусков хлеба, ничего не нашли. Один из кусков завёрнут был в газету «На страже Родины» от десятого ноября. На полях третьей страницы газеты чернела карандашная запись: «5/XI-37».
На заводе Ломов выяснил, что Щеглов явился туда накануне, провёл весь день в цехе, ночевал в общежитии на территории завода.
Все эти данные пока что не давали никаких конкретных улик.
— Многое зависит от того, что мы найдём в этом конверте, — Лозин указал на конверт, придавленный массивным пресс-папье. — Только что получил заключение экспертизы, даже не успел вскрыть конверт.
Заключение умещалось на одной машинописной странице. Экспертиза утверждала, что удостоверение личности и командировочное предписание, датированные разными месяцами и подписанные разными фамилиями, в действительности заполнены в один и тот же день. Бланки командировочного предписания и удостоверения личности ни в одной из ленинградских или фронтовых типографий не печатались. Шрифты, которыми отпечатаны бланки, имелись до войны в псковской типографии. Рукописный текст, которым заполнены оба бланка, написан одним и тем же лицом.
— Теперь можно приступить к серьёзному разговору, — сказал Лозин.
— Но мы ещё не получили ответа из дивизии, — заметил Ломов.
— Из дивизии мы можем получить четыре варианта ответа. Ответ первый: политрук Хлебников и лейтенант Щеглов в дивизии не числились и не числятся. Ответ второй: названные товарищи пропали без вести. Ответ третий: названные товарищи погибли в бою. И последний вариант: названные товарищи числятся в плену. Каждый из четырёх ответов подтверждает, что мы задержали засланного немцами диверсанта или шпиона.
Щеглова вызвали в час ночи. Получив ответ на первые вопросы биографического порядка, Лозин спросил:
— Кто командир вашей дивизии?
— Генерал-майор Арбузов.
— А командир полка?
— Подполковник Кадацкий.
— Приходилось вам видеть генерал-майора Арбузова?
— Пока не привелось.
— Командира полка вы, конечно, видели не раз?
— Так точно.
— Опишите его внешность.
— Он высокого роста, слегка сутулится, припадает на левую ногу, — говорят, был ранен под Островом, — на левой щеке, если приглядеться, можно заметить небольшой шрам, это у него ещё с гражданской войны память. Голос зычный, раскатистый — привык командовать. Да, вот ещё — брови: они у него очень густые. — Щеглов говорил быстро, без запинки, уверенно.
«Хорошо заучил, — подумал Лозин, — но умом не блещет. Не понимает, что зубрёжка прёт наружу».
— Как выглядит комиссар полка?
— Тоже высокий, блондин, носит небольшие усики, говорит с лёгким украинским акцентом, волосы зачёсывает назад…
— Когда вы покинули полк?
— Двадцать первого ноября.
— Скажите, где вы получили хлеб, который обнаружен в вашем противогазе?
— В Доме Красной Армии.
— Я вас спрашиваю не об этом, а о том куске хлеба, который завёрнут в газету «На страже Родины».
— Ах, этот? Я сразу не понял. Это я получил в своей части… сухой паёк…
— Удивительно хороший хлеб, но об этом мы ещё поговорим. Значит, вы родились в Пскове?
— Да… В Пскове, на Советской улице, дом двадцать семь, квартира один.
— Что означает дата на полях газеты?
— Какая дата?
— Вот эта. Видите карандашную запись: пятое ноября тридцать седьмого года. Что означает эта запись?
— Не знаю, я получил хлеб уже завёрнутым в газету.
— Есть у вас знакомые в Ленинграде?
— Нету…
— Никого?
— Никого.
— С какого времени служите в армии?
— С первого дня войны… Пошёл добровольцем.
— Где находятся ваши родители в настоящее время?
— Погибли в Пскове от рук фашистских палачей…
— Откуда вам это известно?
— От партизан. К нам в часть попал один из псковских партизан, он и рассказал мне об этом.
— Как фамилия партизана? Имя, отчество?
— Фамилия? Фамилия Иванов. Имени-отчества, извините, не помню, боюсь соврать…
— Врать, конечно, не стоит. Этот Иванов и сейчас в вашей части?
— Убит осколком снаряда…
Лозин перестал записывать и задумчиво посмотрел на арестованного.
— Ну вот мы и познакомились, — сказал он устало. — Поверхностно, конечно. Но ничего, встретимся через несколько часов. К предстоящей встрече советую вам вспомнить, как ваша настоящая фамилия. Припомните также, кого вы знаете в Ленинграде. Что означает дата на полях газеты. И какое задание вы получили от немцев…
Утром Лозин продолжил дознание. За минувшую ночь черты Щеглова заострились, глаза глубоко запали.
— Надеюсь, сегодня вы будете говорить правду, — начал Лозин. — Как ваша настоящая фамилия?
— Я же сказал — Щеглов Николай Антонович. Это и в документах написано.
— Документы пишут люди, а люди делают то, что им нужно. Например, кто-то поставил на полях газеты дату, относящуюся ещё к тридцать седьмому году. Нам она непонятна, но кто-то сделал эту запись, значит, кому-то она нужна, — не правда ли?
— Возможно…
— Вы так и не хотите вспомнить, кому это было нужно?
— Нельзя вспомнить то, чего не знал.
— Всякое бывает… Итак, вы родились и жили до войны в Пскове? Интересный город. Несколько лет назад я провёл там целую неделю. Приходилось вам бывать в псковском кремле?
— Приходилось…
— Опишите его.
— Кремль является центром Пскова, он расположен на берегу реки Великой. В кремле имеется Троицкий собор. Кремль является древнейшим архитектурным памятником…
— У вас завидная память, — прервал Лозин арестованного. — Может быть, вы вспомните, сколько этажей имеют Поганкины палаты?
— Два этажа, если не считать полуподвальное помещение. В нём купцы держали свои товары.
— Так… Скажите, с Советской улицы видна звонница Спаса на Липне?
— С Советской? Звонница Спаса?
— Да, с Советской. Видна с Советской звонница Спаса на Липне?
— Видна… по-моему.
— По улице Энгельса можно выйти к реке Великой?
— По улице Энгельса? Нельзя.
— А куда по ней можно выйти?
— Куда можно выйти? По улице Энгельса?
— Да, по улице Энгельса. И перестаньте повторять мои вопросы.
— По улице Энгельса, как я помню, можно выйти к Новгородской улице.
— А вы утверждали, что нельзя вспомнить то, чего не знаешь, — сказал Лозин задумчиво. — Однако сами вы только что вспоминали именно то, о чём не имеете никакого представления. Свои «воспоминания» вы заучили по энциклопедии, но заучили довольно поверхностно. Впредь запомните, что в Пскове нет улицы Энгельса. И нельзя с Советской улицы увидеть звонницу Спаса на Липне, потому что такой церкви в Пскове нет. Поэтому я хочу вам напомнить о том, что вы не жили до войны в Пскове и не родились в этом городе, Значит, вы говорите неправду, стараетесь ввести меня в заблуждение…
Это был первый прямой удар, нанесённый арестованному, и Лозин с удовлетворением отметил его результат. До сих пор, отвечая на вопросы, Щеглов смотрел ему прямо в глаза, руки его неподвижно лежали на коленях. Лозин знал этот «защитный» приём преступников — открытый взгляд и неподвижные руки должны были создать впечатление уверенного душевного состояния. Но сейчас Щеглов потерял контроль над собой: глаза его бегали из стороны в сторону, неподвижные до сих пор руки крутили пуговицу гимнастёрки.
Второй удар последовал незамедлительно:
— Как вы думаете, что нам ответил штаб «вашей», — Лозин усмехнулся и повторил: — «вашей» дивизии на вопрос о лейтенанте Щеглове?
Арестованный молчал.
— Ваши хозяева работают из рук вон плохо. Легенда, которой они вас снабдили, рассчитана на детей. Впрочем, ваша судьба их не волнует. Так вот, штаб дивизии сообщил, что лейтенант Щеглов Николай Антонович убит в бою под Лугой. Как вы можете объяснить такой ответ?
— Не понимаю… Может, это другой… однофамилец… — Бледное лицо арестованного покрылось испариной.
Лозин понял — настало время для решительного удара:
— Где документы на имя политрука Хлебникова Ивана Сергеевича? Отвечайте! Говорите правду! Ну!
Арестованный рванул ворот, он задыхался.
— Я жду! Как ваша настоящая фамилия? Какое вы получили задание? Как оказались на фронтовой дороге? Говорите!
— Куликов…
— Имя, отчество?
— Василий Карпович…
— Продолжайте! Вам ясно, что вы полностью разоблачены? Ваша дальнейшая участь зависит от вас. Говорите правду! С какой целью вас забросили в Ленинград?
— Я скажу… скажу… Мне трудно… не могу говорить…
— Не можете говорить? Вот вам бумага, вот карандаш. Садитесь и пишите. Подробно: какое задание получили от немцев, какие знаете в Ленинграде явки, как и когда попали в плен, что означает дата на газете. Даю вам на всё два часа. Пишите! Не пытайтесь ввести нас в заблуждение!
Когда арестованного отвели в камеру, Лозин отправился с докладом к начальнику контрразведки Ленфронта. В основном картина была ясна. Куликов сдался добровольно в плен под Островом, с октября стал слушателем разведывательной школы в эстонском местечке Вана Нурси. Десятого ноября Куликова доставили в посёлок Кезево, где он прошёл дополнительную выучку под руководством начальника абвергруппы 112 капитана Шота. На рассвете двадцать первого ноября немцы на колпинском участке фронта переправили Куликова в Ленинград. Шпион должен был выявить действующие цехи ленинградских заводов, их производственные возможности, настроение жителей города, реакцию населения на обстрелы и воздушные налёты, расположение кораблей на Неве.
Начальник контрразведки слушал Лозина и одновременно просматривал протокол допроса Куликова.
— Его документы отпечатаны на подлинных бланках? — спросил он.
— На поддельных, но отличить это простым глазом просто невозможно… Есть основания полагать, что Разов со дня на день начнёт действовать.
— Я знаю об этом. Вы говорите, что всё началось с заявления сержанта Грачёва. Выходит, не зря мы учили народ бдительности. Представьте Грачёва к награде медалью «За боевые заслуги». А нам с вами награды получать ещё рано.
— Я о наградах не думаю, товарищ старший майор, — сказал обиженно Лозин.
— Верный признак, что вы их получите. Представление Грачёва не задерживайте: все мы в Ленинграде ходим под снарядами, спим под бомбами…
Лозин возвращался от начальника контрразведки в дурном настроении. Докладывая о деле Куликова, он умолчал, что ему так и не удалось выяснить значение надписи на полях газеты, в которую был завёрнут хлеб. Куликов твёрдо стоял на своём: ничего не знаю — хлеб получил уже завёрнутым…
Дом на Лоцманском острове загорелся в полночь, никто его не тушил. Он горел медленно, тихо, и к утру вокруг пожарища появились лужи талого снега. Холодное солнце ещё не взошло, не миновал ещё комендантский час, а жители ближних кварталов потянулись к пожарищу за водой. Скрипели полозья детских салазок, звякали, бренчали привязанные к салазкам вёдра, чайники, кастрюли, котелки. Люди спешили, знали по опыту: воды всем не хватит. И хотя они спешили, но шли медленно, точно тянули за собой не детские салазки, а тяжело гружённые сани. Закутанные в тряпьё, в больших растоптанных валенках, они шли, волоча ноги, оставляя на снежной целине глубокие борозды.
Невидимый радиометроном сухо отстукивал секунды и внезапно умолк. Из уличных репродукторов вырвался тревожный голос диктора:
— …Район подвергается артиллерийскому обстрелу… Движение по улицам прекращается… Населению укрыться…
Гнусаво и тонко провизжал снаряд, где-то поблизости грохнул взрыв, но люди молча, упрямо продолжали тянуть свои салазки. Казалось, и обстрел, и взрыв, и голос диктора — всё это не имело к ним никакого отношения.
Диктор умолк, и метроном забился лихорадочно быстрым перестуком, предупреждая ленинградцев — снова смерть ворвалась в город, она рядом, уже есть убитые…
Первым у воды оказался Женька. При отблесках догорающего дома видно было его лицо, лицо без возраста, без выражения, с потухшими глазами, похожее на бледно-серую маску.
Женька зачерпнул солдатским котелком воду и стал наливать в ведро. На этот раз ему повезло: кому не хватит воды, тому придётся волочить санки к проруби на Неве. Туда и обратно — так далеко! Вчера Женька ходил целых три часа. Когда вернулся, так и повалился на диван. Пролежал весь вечер, не поднялся даже, когда завыли сирены, — очередной налёт немцев. Рядом на кровати лежал дед Афанасий в пальто, в шапке, укрытый поверх одеяла ковром. Дед лежал неподвижно, спиной к Женьке, и нельзя было понять, жив ли он. Неделю назад на кровати, укрытая этим же ковром, лежала бабушка. Женька и дед думали, что она спит, а она была мёртвая. Умерла от голода, а они и не заметили, когда она умерла…
Нелегко наполнить котелком ведро воды! Мокрая варежка леденеет, прилипает к руке, пальцы не держат котелок, а стоящие позади толкают, торопят: мороз становится злее — талая вода, того и гляди, превратится в лёд.
Боясь расплескать ведро, мальчик осторожно дёрнул верёвку. Санки не тронулись с места. Он дёрнул сильнее — санки не шевельнулись.
— Давай помогу… — Какая-то женщина в тулупе, должно быть дворничиха, подтолкнула салазки, полозья скрипнули, и Женька медленно потащил их к дому.
У него ещё хватало сил тянуть верёвку, но ноги были как чужие, он не мог оторвать их от земли, они противно шаркали, увязали в снегу.
С трудом протащился он шагов сто и остановился передохнуть. Ему очень хотелось присесть на салазки, но он заставил себя стоять: сесть легко, а потом? Вдруг не хватит сил подняться?!
Из репродуктора снова раздался голос:
— …Артиллерийский обстрел продолжается!.. Населению укрыться!
Неотступный голод, мертвящий мороз давно уже подавили в Женьке боязнь обстрелов. Женька боялся умереть от голода, упасть в сугроб и замёрзнуть, но почему-то не допускал мысли, что может погибнуть при обстреле. И сейчас, слушая голос диктора, он испугался не за себя, он подумал, что осколок может разбить салазки, и тогда… тогда дед обязательно умрёт. После смерти бабушки старик постоянно твердил:
— Санки, Женя, береги. Без санок на чём меня хоронить будешь?.. В парадной бросишь?!
Но Женька почему-то верил — пока санки целы, дед не умрёт.
Боязнь лишиться санок заставила его двинуться дальше. Стучал метроном, где-то визжали снаряды, а он думал только об одном — как сохранить салазки и довезти воду.
До дома было уже недалеко, когда позади грохнул взрыв. Снаряд разорвался где-то во дворе, и высокие кирпичные стены домов приняли удар на себя, но всё же взрывная волна бросила Женьку в снег. Падая, он видел, как взметнулось к небу грязно-жёлтое пламя…
Он очнулся от звука горна, возвещающего конец артиллерийского обстрела. Голос диктора бодро возвестил:
— Артиллерийский обстрел окончен… Движение по улицам возобновляется…
Подняться сразу Женька не смог, окоченевшие ноги не гнулись. С трудом удалось ему встать на колени, и тогда он с ужасом увидел опрокинутые салазки и пустое обледеневшее ведро.
Это была катастрофа! До сегодняшнего дня растопленный на времянке снег заменял им воду, но вчера вечером они сожгли остатки последней табуретки и теперь в комнате осталось лишь одно «горючее» — диван, на котором спал Женька. Деревянные перила с двух лестничных пролётов он содрал две недели назад — накануне Дня Конституции. Дед вчера сказал:
— Без воды и дня не протянем… — Потом посмотрел на Женькин диван, и Женька понял, о чём он подумал.
— Вдвоём и спать теплее, — виновато сказал дед. — А в диване — вон сколько топлива…
Наконец Женьке удалось встать и с трудом поставить салазки на полозья. Что делать дальше — Женька не знал. Он не мог вернуться домой без воды. Значит, надо опять набить ведро снегом? Но в холодной комнате снег не растает. Придётся сжечь диван.
Он оглянулся вокруг и заметил поблизости большой, сверкающий чистым снегом сугроб. Проваливаясь по колени в снег, Женька пробился к сугробу, сунул в него ведро и почувствовал, что ведро наткнулось на что-то твёрдое. Что там может быть? Он разгрёб вокруг ведра снег и увидел торчащую в сугроба деревянную плашку. Потянув её, Женька неожиданна легко вытащил… лыжу. Лыжа! Да это же дрова! Топливо! Вот удача! Сейчас они с дедом распилят лыжу, затопят времянку, поставят на огонь набитый снегом чайник и выпьют по две кружки кипятку с хлебом. Но почему же только одна лыжа? Должна быть и вторая!
Поспешно, словно боясь, что лыжа исчезнет, Женька принялся разгребать сугроб, и когда вытащил вторую лыжу, обёрнутую наполовину в белую промёрзшую материю, он не удивился, а только обрадовался. Вот находка! Целый клад! Если с умом топить, можно неделю пить кипяток!
Привязать лыжи к санкам было не легко, обледеневшая, промёрзшая верёвка выскальзывала из непослушных окоченевших рук, никак не удавалось стянуть её узлом. В конце концов Женька всё же закрепил лыжи и пристроил ведро, набитое снегом.
Путь к дому показался ему бесконечным, а когда он втащил санки в подъезд, то понял — подняться с ними на второй этаж по скользкой, обледенелой лестнице невозможно. С трудом развязав верёвку, он высвободил лыжи и волоком втащил их на площадку второго этажа, потом спустился за ведром и наконец втянул пустые санки.
По тёмному коридору Женька перетащил лыжи к своей комнате и осторожно открыл дверь. В комнате было темно и тихо. «Конечно, дед спит», — подумал Женька. Старик часто теперь твердил пословицу — кто спит, тот сыт. Однако пословица не помогала, за последние дни он сильно ослаб.
Дед Афанасий не спал, он слышал, как вошёл внук, но продолжал лежать лицом к стене: повернуться — нужна сила, а где её взять?
— Досталось воды? — спросил, не оборачиваясь, дед.
— Деда, смотри, я лыжи нашёл.
Дед с трудом повернулся лицом к Женьке:
— Каки таки лыжи?
— Вот, смотри. В сугробе нашёл. Их снегом засыпало. Снег, видно, всю ночь шёл.
Опустив с кровати ноги в подшитых валенках, старик смотрел, как Женька непослушными руками разворачивает завёрнутую в смёрзшуюся материю лыжу.
— Смотри-ка, деда, я думал, это простыня, а это чего-то такое… Халат докторский, что ли?..
— Покажь поближе…
Женька положил необычную находку на колени деда. Старик стащил с опухших рук варежки и долго ощупывал негнущимися пальцами задубевшую на морозе белую материю.
— Подыми затемнение…
Женька отдёрнул тяжёлую штору. На зафанеренном окне остеклённой была только маленькая форточка. Дед смотрел на белый халат, и вдруг что-то далёкое, тревожное возникло в его памяти. Он увидел себя молодым, сильным, на льду Финского залива, в яростной ночной атаке на мятежный Кронштадт. Вражеские прожекторы вспарывали чёрную мартовскую ночь и шарили по льду залива, но красноармейцы были невидимы в маскировочных халатах, точно в таких же белых халатах, что лежал сейчас на его коленях…
— Может, за халат грамм двести хлеба дадут, — сказал Женька.
— Не трожь! — Такого твёрдого голоса у деда Женька давно не слышал. — Не трожь! Управхоз наш не помер?
— Не знаю… вчера утром был живой, стоял у ворот.
— Найди его, чтобы сразу сюда шёл. Имею подозрение…
В анкетах, которые ему приходилось заполнять, Михаил Григорьевич Косов указывал, что он инвалид гражданской войны. В Ольгине он появился в начале тридцатых годов и сразу же был принят в совхоз: уж очень нужная была у него специальность — шорник. Работал он хорошо, лодыря не гонял, пил «аккуратно», но поесть любил не в меру.
— А и прожорлив ты, отец, живот бы хоть пожалел! — упрекала его жена, маленькая, тощая женщина.
Сытый Косов внушительно объяснял:
— Ты, Настя, дура, политически отсталая! Кто хозяин человеку, кто ему приказы отдаёт, на поступки толкает? Думаешь, черепушка? Глупость! Ни хрена твоя черепушка не стоит, хоть и содержит разные извилины. Нет, мать-мачеха! Живот! Он главный хозяин человеку! Всё от него! И революцию живот сделал. Думаешь, почему революция получилась? Сытый бунтовать не будет. Сытому всё одно, кто им командует — что царь, что псарь!
В совхозе знали за Косовым грешки — то подпругу пустит «налево», то узду загонит, — знали, но терпели: не было другого шорника во всём посёлке.
За год до войны жена Косова умерла. Остался Косов один, и совсем обнаглел — Ленинградская милиция задержала его на толкучке, когда он продавал краденную в совхозе сбрую. Судить не стали — отпустили, как инвалида гражданской войны, но из совхоза выгнали. Поселился Косов на отшибе, на самом берегу залива. На какие деньги жил — неизвестно, говорил, что племянница из Ленинграда помогает. А тут началась война, и всем стало не до него.
Редко кто видел теперь Косова в посёлке. Появлялся он только в лавке за хлебом, а в остальном, по его словам, жил «на подножном корму».
— Картошка, капуста, прочие корешки у меня есть, — объяснял Косов, — а больше мне ничего и не надо.
Но в посёлке знали, что Косов возит в город и картошку, и капусту, и «прочие корешки», и меняет в Ленинграде на разные золотые вещи, потому что в городе начался голод. В конце ноября подсчитал он свою добычу и увидел, что может прожить без нужды много лет. А что «подножного корма» осталось на три-четыре недели — это его не тревожило: дело ясное, немцы под Москвой, Ленинград не сегодня-завтра сдадут, а уж при немцах-то он не пропадёт, шесть консервных банок набиты золотишком да «камешками».
Но шли дни, Москва стояла на своём месте, Ленинград не сдавался. В конце ноября Косов отправился в посёлок за хлебом, простоял в очереди час-полтора, а придя домой, увидел: дверь взломана — воры побывали. Золота, конечно, не нашли, а два мешка картошки украли. Косов испугался. Впервые подумал, что голод доберётся до него раньше, чем немцы придут в Ленинград.
Тяжёлые дни наступили для Косова. С ужасом замечал он, как тают его запасы: картошки осталось полмешка, килограммов пять редьки и брюквы, маленькая кадушка квашеной капусты. А немцы по-прежнему только грозились взять Ленинград.
В самом начале декабря получил Косов письмо от племянницы из Ленинграда. Ксения спрашивала — здоров ли и где живёт: по-прежнему у залива или перебрался в посёлок. Михаил Григорьевич описал своё житьё-бытьё: «Живу на прежнем месте, от людей на отшибе, голодаю, потому что обокрали всё продовольствие, помоги чем можешь…»
Вскоре проезжий солдат доставил Косову новое письмо, а с письмом — полкирпича хлеба и шесть пачек пшённого концентрата. Обещала Ксения скоро навестить, а кроме того писала: «Если к тебе придут военные с приветом от меня — окажи им почёт, уважение, а они в долгу не останутся».
Но Косову голодать не пришлось, дела его неожиданно пошли на подъём: в посёлке люди стали умирать от голода. Мёртвых надо было хоронить, а где взять гроб? Кто выроет могилу в заснеженной, окаменевшей земле? Нет в посёлке здоровых мастеровых людей — все в армии. И тут появился Косов. Гроб из ворованного совхозного тёса мастерил за кило хлеба, могилу долбил за два. У кого нет хлеба — брал картошкой. С каждым днём жить ему было лучше, потому что покойников становилось больше. По ночам завывала пурга, бухали вдали тяжёлые орудия, сотрясая скованную морозом землю, тревожно врезались в чёрное небо белые, зелёные, красные ракеты. Косов выбегал на крыльцо, прислушивался, с какой стороны стреляют: может, немцы пошли в наступление? Пора! Давно пора!
Однажды, вернувшись с кладбища с буханкой хлеба, Косов затопил печурку, поставил чайник, разрезал буханку на тонкие ломтики и разложил их на печурке: пусть подсохнут, будут сухари про запас. Хорошо бы смотаться в Ленинград, думал он, сидя у печки. Сейчас там за буханку хлеба можно наменять чего хочешь! Только ведь пропуска не даст чёртова милиция!
Тихий стук прервал его размышления. Хотя был уже поздний час, но стук не удивил Михаила Григорьевича — верно, ещё один покойничек, можно сказать, ещё буханочка хлеба стучится. Он открыл дверь и посветил ручным фонариком. В дверях стоял рослый красноармеец с вещевым мешком на плече.
— Привет вам от Ксении Петровны, — сказал он и шагнул в тёмные сени твёрдо, уверенно, точно он был здесь свой человек.
«Замёрз, видно, в тепло торопится», — подумал Косов, и не ошибся. Гость, не раздеваясь, подсел к печурке.
— Продрог, сынок? Погрейся, погрейся, сейчас я чайку… — засуетился Косов. — Ну, как там Ксения? Проведать меня не собирается? Может, чего съестного прислала?
— Всё в порядке. Поставьте, пожалуйста, чайник, а остальное у меня найдётся.
— Он уже готов, чайник-то! — сказал довольный Косов, ожидая, что сейчас на столе появятся либо консервы, либо шпик.
— Тогда можно ужинать, — сказал военный, скидывая полушубок. Пришедший оказался не рядовым, как решил поначалу Косов, а лейтенантом — в петлицах его гимнастёрки при свете свечи отчётливо были видны два кубаря.
— Не выпить с такого мороза — грех! — сказал лейтенант и вытащил из вещмешка бутылку водки, большой кусок шпика, банку консервов и ещё пакет, содержимое которого Косов не смог определить. — Начнём, пожалуй!
Косов налёг на шпик, уж очень давно он не ел так вкусно и сытно. От водки Косов совсем разомлел — стал благодушен и словоохотлив.
— Откуда и куда, сынок? — спросил он, отрезая ещё кусок сала. — На фронте-то побывал? Успел нюхнуть пороха? Я ведь старый солдат, видишь, хромаю. Это мне беляки в гражданскую метку сделали, мать-мачеха!
— Ну, как же, как же! — весело отозвался лейтенант и подлил Косову из бутылки.
— Благодарю-спасибо. — Косов опорожнил кружку. — А это, извиняюсь, что же такое будет? — он показал на непонятный пакет. — В смысле съедобности…
— В смысле съедобности у немцев это называется эрзац-мёд, то есть искусственный мёд. Оставлю вам, ешьте на здоровье, но никому не показывайте, а то начнутся вопросы: что, как, откуда?..
Косов, хотя и был полупьян, но в словах лейтенанта ему послышалось что-то непонятное.
— Где же ты раздобыл этот немецкий мёд? — спросил Косов, перестав жевать.
— Друзья дали, любезный Михаил Григорьевич, друзья, — и, не давая Косову времени для новых вопросов, поинтересовался: — Так значит, ногу вам на гражданской беляки повредили?
— Именно! Состою на учёте, как инвалид гражданской войны. Когда, значит, Деникин под Орлом наступал… — начал привычно Косов.
— Любезнейший Михаил Григорьевич, сказки меня не интересуют, — прервал Косова лейтенант. — Не под Орлом, и не Деникин, а гуляли вы на Тамбовщине в бандах Антонова, там вас красные продырявили, и были вы за свои дела приговорены ревтрибуналом к расстрелу, да помог вам бог бежать. Так что пейте, ешьте и не играйте со мной в прятки, я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете…
Вилка выпала из рук Косова; в ужасе смотрел он на весёлого лейтенанта, ожидая, что тот сейчас его арестует.
— Прошу вас, закройте рот и продолжайте есть, — оказал лейтенант. — Можете меня не бояться, тем более что ночью я уйду в Стрельну.
— Выходит, вы… вы… как бы с той стороны, — выдавил, задыхаясь, Косов.
— Вы догадливы. Думаю, что и вы там будете… Но не стоит гадать, сейчас я должен подготовиться к дороге. Если не возражаете, я отдохну, идти придётся долго. Ступайте в соседнюю комнату и ждите, пока я вас позову.
Испуганный Косов послушно вышел, закрыл за собой дверь и рухнул на табуретку. Всё перемешалось в его сознании. Кто этот человек? Откуда он вёз узнал? О самом сокровенном… Даже покойная Настя и та верила, что ранен он белой пулей под Орлом. Только Ксения с мужем знали его прошлое. Значит, кто-то из них рассказал этому человеку то, в чём и сам Косов боялся вспомнить. Но зачем? Не иначе, чтобы запугать. И конечно, они знают, что этот лейтенант идёт к немцам, знают и хотят ему помочь. Что Ксения ненавидит советскую власть — это понятно: отец при нэпе имел магазин, большими тысячами ворочал, а кончил дни в Соловках. Да и сама Ксения! Ещё в октябре была офицершей, а теперь кто?.. Хорошо ещё, что фамилии у неё с мужем разные, а то бы и ей загреметь в тартарары!..
Косов сидел в темноте. Из-за тонкой перегородки слышалось тихое похрапывание гостя. Часы-ходики неутомимо отстукивали томительные секунды… В конце концов водка сделала своё дело, и, как ни был взволнован Косов, он всё же задремал…
Очнулся Косов от скрипа двери. На пороге, освещённое зыбким светом свечи, стояло белое привидение.
— Хочу попрощаться с вами, — сказало привидение голосом лейтенанта. — Ненадолго, любезнейший Михаил Григорьевич…
Окончательно проснувшийся Косов понял — гость надел маскхалат.
— Куда же вы? — пробормотал он.
— Туда, откуда пришёл. Теперь слушайте внимательно! Обо мне никому ни слова… если хотите остаться в живых. Ксения Петровна, очевидно, вскоре вас навестит. Повторяю, обо мне никому ни слова! Поняли?
— Да что вы… я ж понимаю, я сразу догадался… — Косов вдруг заговорил твёрдо. — Слышь, возьми меня с собой… Я этот путь через залив на Стрельну как свой дом знаю. Большевики мне — во как мозоли оттопали! Я немцам пригожусь!
— Не сомневаюсь. Но сейчас вы нужны нам здесь. Поэтому сидите на месте и ждите. Весной немцы сами сюда придут, вы откроете своё шорное дело и будете жить, как человек, без страха и сомнений. А теперь дайте мне ваши лыжи, мои украл какой-то негодяй. Оставляю вам свой вещмешок, в нём сало, сахар и две банки консервов.
— Вот уж спасибо! А то целую неделю харчусь только хлебом с картошкой. А лыжи сейчас принесу. У меня и лыжная мазь есть… Так что с богом, сынок, счастливой тебе дороги!
Капитан Шот ещё раз перечитал донесение Несвицкого — Глухова и остался доволен. Для начала этот русский оказался довольно ловким и наблюдательным. Полученные от него сведения, несомненно, пригодятся разведке группы армий «Север». Но почему он вернулся из Ленинграда на сутки раньше? Надо выяснить. Шот взглянул на часы: без трёх минут девять. Сейчас Глухов должен явиться с докладом.
Вынув из ящика стола сигару и раскурив её, Шот раскрыл толстый блокнот. Восемьдесят страниц в нём были уже заполнены. На восемьдесят первой он вывел аккуратным каллиграфическим почерком: «Пополнить запас сигар». Это был специальный блокнот: начальник абвергруппы вписывал в него личные дела, предстоящие ему в Ленинграде, куда, как он был убеждён, немцы войдут не позднее апреля — мая будущего года.
Глухов явился ровно в девять. Шот встретил его своей обычной улыбкой.
— Здравствуйте, Глухов. Садитесь. Я читал ваше донесение, я вижу — всё получалось неплохо.
— Вы правы, господин капитан, всё обошлось хорошо.
— Я есть доволен вами. Вы имеет мысли. Это бывает не часто у русских, я правильно говорю?
— Русские бывают разные, господин капитан…
Шот перестал улыбаться.
— Не будем спорить, будем заниматься делами. Вы тут не сообщали главное. Я имею в виду мина…
— Мина передана по назначению, господин капитан… Помог телефон. Всё обошлось без сучка, без задоринки.
— Без чего?
— Русская поговорка — «без сучка, без задоринки». Она означает, что всё прошло хорошо, гладко. Но, к сожалению, ваши опасения подтвердились: о Хлебникове она ничего не знает, он ей не позвонил…
Шот поморщился:
— Это есть неприятно, но я оптимист, я надеюсь, что он не арестован… а убит. Однако будем продолжать. Вы много описали про умирание жителей. Вы имели это видеть вашими глазами или только слышать рассказы жителей?
— Моё донесение составлено исключительно на основании личных наблюдений.
— Очень хорошо. Что вы можете дополнять?
— Господин капитан, моё мнение таково: Ленинград сейчас можно взять чуть ли не голыми руками. Несколько пехотных дивизий, полсотни тяжёлых танков, хорошее прикрытие с воздуха — и Ленинград капитулирует. Жители сопротивляться не в силах, армия истощена, её боевой дух начисто подорван, голод, холод, страх сделали своё дело…
Глухов говорил убеждённо. Он провёл в Ленинграде четыре дня, и то, что он там увидел, окончательно убедило его: война проиграна, сопротивляться бесполезно.
— Я хотел слышать подробно, что вы видели вашими глазами. — Голос Шота звучал мягко, задушевно.
— Господин капитан, это невозможно передать словами. Вы были в Париже?
— О, да! Я входил в Париж с нашей победной армией, и я имею надежду войти так же в Ленинград!
— В Париже вы, конечно, видели в Лувре знаменитую картину художника Пуссена: она называется «Зима». Ваш великий Гёте назвал этот шедевр «страшной красотой». Вспомните: земля, скованная мёртвым, ледяным молчанием. Оцепеневшие люди, зловеще светящееся мёртвым холодным светом, небо… Помните?
— В Париже я имел другие дела, чем смотреть картины. Вы должны говорить мне не картины, а точно. Разведчик, который не умеет говорить, что он видел, есть… как это? — Шот пощёлкал пальцами, подыскивая подходящее слово. — Такой разведчик есть ничтожность.
У Глухова сжались губы. Он не знал, как реагировать на слова начальника абвергруппы: принять их за шутку или обидеться.
— Я жду, — напомнил Шот.
— Чудовищный голод!
— Это для нас не есть новость.
— Да, но какая смертность! Я прошёл по Невскому проспекту от Лавры до Штаба, за это время я насчитал шесть мертвецов. Вы знаете, на чём их везли? На детских салазках! Без гроба! Завёрнутых в тряпьё! Два трупа волокли на больших листах фанеры! У всех живых одинаковые серо-землистые лица, мутные глаза, под глазами — отёчные мешки. Все там теперь похожи друг на друга: молодые и старики, живые и мёртвые. Разница только в том, что мёртвые неподвижны, а живые пока ещё передвигают ноги…
— Значит, вы видели шесть мёртвых? Всего шесть?
— Представьте себе, господин капитан, сколько ленинградцев умирает за один день, если, пройдя один раз по Невскому, я насчитал шесть трупов. Вспомните, сколько в Ленинграде улиц, и по каждой из них — по всем улицам, проспектам, площадям, переулкам тащат с утра до вечера детские санки с запелёнатыми покойниками. Их тащат люди, которые завтра сами превратятся в трупы…
Шот отлично знал количество улиц в осаждённом городе. В его сейфе хранились шестнадцать крупномасштабных карт. Составленные, они превращались в детальный план Ленинграда. Промышленные предприятия, мосты, госпитали, больницы, воинские казармы, Смольный, Эрмитаж, Центральный телеграф, Радиокомитет — все эти объекты были обведены на карте жирным кружком, и над каждым объектом висело изображение авиабомбы.
— Значит, шесть покойников за один час. Только на Невском проспекте? Можно сделать подсчёт… приблизительно, конечно… — Шот устремил к потолку отрешённый взгляд, его тонкие красные губы беззвучно шевелились. Глухов сидел притихший, опасаясь помешать подсчётам капитана.
Шот быстро справился с задачей. Сияя улыбкой, он вдруг прищёлкнул пальцами обеих рук:
— Оля-ля, как говорят французы! Вы правы! Неплохая цифра! Это есть количество двух дивизий пехоты! Я сообщу свои подсчёты генерал-фельдмаршалу фон Леебу. Это хорошие сведения.
— Господин капитан, хочу сказать вам, что жителей города удивляет медлительность германского командования. Если Ленинград падёт — большевики запросят мира. Ленинградцы живут одной надеждой — придут немцы, всех накормят, в городе начнётся нормальная жизнь, откроются музеи, театры, магазины…
— Немцы всех накормят? Всех? Вы тоже так думаете?
— Конечно, не всех, — поспешил поправиться Глухов. — В городе остались коммунисты, советские активисты…
— Вы не есть политик, Глухов, вы есть идеалист, — снисходительная улыбка не сходила с губ Шота. — Мы имеем план реалистичный. Это будет очень интересный, оригинальный в истории войн эксперимент. Скажите на мой вопрос: кому нужен этот город?
— Простите, господин капитан, я не совсем понимаю ваш вопрос.
— Что вам непонятно?
— Вы спрашиваете, кому нужен этот город. Что вы имеете в виду?
— Хочу говорить, что Ленинград нам не нужен. После капитуляции русских Германия будет создавать новая Европа. Для новая Европа Пэтерзбург не есть нужен. Все сокровища искусства будут находить себе место в Германии. Этим вопросом занимается сам рейхсмаршал Герман Геринг.
— Понимаю. Великие произведения искусства принадлежат всему человечеству, следовательно, не имеет значения, где они находятся.
— Теперь вы говорите правильно…
— Но ведь Петербург — красивейший город в мире. Он сам по себе является городом-музеем, произведением искусства. Его архитектурные ансамбли, дворцы, набережные, мосты… Это же нельзя перевезти в Германию.
— Вы очень много говорите. — Шот начал раздражаться. — Вы отвлекались от информации.
— Я только хотел сказать, что обстрелы, бомбардировки Петербурга уничтожают бесценные творения. А между тем один-два корпуса…
— Я это уже слушал, — перебил Шот. — Вы имеете большую щедрость на жизнь немецких солдат! Один-два корпуса! Фюреру дорога жизнь даже один немецкий солдат!
— Но взять такой город без боя невозможно.
— Мы не будем брать Пэтерзбург. Он нам не нужен. И финнам тоже не нужен. Сколько жителей есть в Финляндии? Вы знаете?
— Около четырёх миллионов.
— А в Пэтерзбурге, до войны конечно?
— Больше трёх миллионов.
— Значит, чтобы заселять Пэтерзбург, финны должны бросать свою страну, делать её без жителей… Разве они будут это делать?
Недоумение на лице Глухова сменилось растерянностью.
— Но почему вы говорите о финнах? При чём тут финны? Разве русские после войны не будут жить в Петербурге?
— Этот город будет зачёркнут на все географические карты. Абсолютно! Он будет развалины. Нет, не развалины, а кладбище! Потому что под развалинами будут погребены его жители. Это будет самое большое в мире кладбище! Колоссаль! — Лицо Шота приняло жестокое, злобное выражение. — Но всё это ненужный разговор. Русские любят много говорить, немцы не любят это. — Длинными, остро отточенными ногтями Шот забарабанил по столу. — Что вы ещё там узнали? Какие заводы работают, что на них делают?
Глухов торопливо заговорил:
— Заводы, собственно, не работают, нет топлива, нет рабочих. На некоторых заводах действуют один-два цеха. Но это только видимость работы. За станками стоят женщины, истощённые до последней степени, подростки, похожие на стариков. Они не могут работать по-настоящему. Вообще трудно вообразить, господин капитан, до чего они дошли.
— Ещё один раз напоминаю: разведчик обязан уметь передавать, что он видел.
— Слушаюсь, господин капитан. Вы приказали узнать о хлебозаводах…
— Да, это есть очень важный вопрос. Ваше донесение об этот вопрос может делать нам большую пользу.
— Я обошёл все крупные хлебозаводы. Начал с завода близ Невы. Был тридцатиградусный мороз. Сначала я ничего не понял: я увидел длинную вереницу женщин, я сосчитал — их было восемьдесят семь. Они растянулись цепочкой от самого завода до проруби на Неве. Подойдя ближе, я понял, в чём дело. На заводе не действовал водопровод. Но хлеба без воды не выпечешь. И вот эти женщины наполняли вручную тысячеведерный заводской бак. Они передавали из рук в руки вёдра с водой: от проруби до окна завода. Из этого окна торчал лоток, в который они выливали воду. На набережной стоял такой ветер, что меня сквозь полушубок мороз пробирал до самых костей. А на этих бабах были какие-то старые ватники, головы замотаны грязными платками. Там произошёл забавный эпизод. Работница, стоявшая у лотка, чтобы вылить ведро, должна была его высоко поднять и часть воды выплёскивалась на её валенки. А когда кончилась работа, она не могла тронуться с места. Ступни её валенок исчезли, вместо них образовались два ледяных бугра. Она вмёрзла в лёд, её освобождали с помощью секача!
— Секача? Кто такой — секач?
— Маленький, особой формы топорик. Можно сказать, её вырубали изо льда. Чем кончилась эта сцена — не знаю. Чтобы не привлекать к себе внимания, я должен был уйти. Главное я установил: этот завод работает. А сценка была смешная, — сама себя вморозила в лёд!
— Смешная? — Шот откусил и выплюнул кончик сигары. — Нет, Глухов, это не есть смешно! Для нас это славянское упрямство есть большая опасность. Они упрямо не хотят сдаваться. От этого мы много имеем терять жизни немецких солдат. Мы будем уничтожать эти люди. Напишите на отдельной бумаге все хлебные заводы, какие делают хлеб. А теперь скажите, что вы знаете о другие заводы.
— Мне удалось узнать, что на Путиловском заводе ремонтируют танки. На «Красном выборжце» пытаются выпускать гранаты. Конечно, это только называется — работа. Три дня назад, после бомбёжки, на «Выборжце» вышло из строя электричество, станки, конечно, стали. Вам и в голову не придёт, что придумали эти бабы и мальчишки! Они крутили вручную шкив. Тянули руками приводной ремень! Мартышкин труд!
— Делайте не быстро выводы. Это опять славянское упрямство. Оно не идёт нам на пользу. Оно делает подтверждение старой истины: противник не опасен, только когда он мёртвый. Где вы видели оборонительные сооружения, на какие улицы? Говорите, я буду отмечать на карта. — Шот взял красный карандаш.
— Мои возможности были ограничены, но всё же я кое-что увидел и узнал из разговоров в очередях. На Марсовом поле стоят зенитные батареи. В Летнем саду тоже. В домах на Сенной площади устроены доты и бойницы для пулемётов. Смольный затянут камуфляжными сетями, на его крыше стоят зенитные орудия.
— Вы узнавали неизвестные нам места расположений воинских частей?
— За Главным почтамтом, на улице Связи есть казармы. Какие там размещены воинские части, выяснить не удалось. Воинские части стоят также в Железнодорожном институте и в Академии железнодорожного транспорта. Эта академия помещается на Фонтанке, дом номер сто семнадцать.
— Важное сведение. О нём будем сообщать нашим лётчикам. — На карте Шота появились новые пометки. — Теперь отвечайте: электричество? водопровод? канализация? трамвай?
— Водопровод, канализация, электричество, трамвай — бездействуют. Электричество подают только на военные объекты на два-три часа в сутки. В жилых домах — мрак, выбиты стёкла, и все окна в домах зафанерены…
— Что такое — зафанерены?
— По-немецки это называется Furnier.
— Понимаю.
— Люди живут, как кроты в норах. Впрочем, кротам лучше: они не мёрзнут, не пухнут с голода, их не обстреливают, не бомбят, не заставляют работать.
— Норма хлеба?
— Недавно объявили прибавку. Служащие вместо ста пятидесяти граммов — получают двести. Но какой хлеб! Голодная собака и та не станет есть. Я принёс кусочек — для интереса.
Глухов вытащил из кармана завёрнутый в клочок газеты глинистый слипшийся комок.
— Они едят эта гадость?! — Шот брезгливо дотронулся до хлеба. — Я буду посылать эта замазка нашему фюреру! Это будет его забавлять. Впрочем, нет, я прикажу показывать её солдатам.
Шот знал, что некоторые солдаты ведут недозволенные разговоры — почему они мёрзнут в окопах и блиндажах, вместо того чтобы жить со всеми удобствами в ленинградских особняках? Разве фюрер не обещал устроить ещё в августе парад на Дворцовой площади? Вид этого хлеба должен убедить солдат в том, что падение Ленинграда — вопрос дней.
— Скоро мы будем иметь ещё союзников, — сказал с ухмылкой Шот. — Тиф, дизентерия, может быть, холера. Они должны появляться в Ленинграде этой весной. Но будем продолжать. Наши лётчики делают донесение, что они разрушали ленинградский Радиокомитет. Вы имели задание выяснять это.
— Лётчики… — Глухов замялся, стараясь найти необидное определение. — Это не совсем точно. Бомба попала в соседний дом — улица Пролеткульта, четыре, Радиокомитет не пострадал.
— Вы хотите говорить, что здание существует. Но вещание можно водить из другого места.
— Вещание ведётся оттуда, господин капитан. Некоторых артистов я знаю в лицо, я видел, как туда приходили певец Атлантов, артисты Мичурина-Самойлова, Павликов, поэтесса Ольга Берггольц. Лётчики, очевидно, ошиблись…
— Ваши сообщения имеют некоторый интерес. Теперь я хочу получать ответ, почему вы вернулись на один день раньше указанного?
— Непредвиденные обстоятельства, господин капитан. Я вышел к Лоцманскому острову между пятью и шестью часами утра. Лыжи и маскхалат зарыл в отдалённом от домов сугробе и отправился по адресу. Шёл снег, и мои следы к рассвету, несомненно, исчезли. Через три дня я пошёл проверить, всё ли в порядке, и обнаружил свежие следы к сугробу. Даже издали было видно, что сугроб разрыт. Я понял, что лыжи и маскхалат обнаружены и, значит, контрразведка Ленинградского фронта поднята на ноги. Эти обстоятельства заставили меня немедленно возвратиться, тем более что основные задания мною были выполнены.
— Вы посмели возвращаться без маскхалата?!
— Маскхалат мне соорудила жена Солдатова. Из простыни…
— Какой впечатлений имеет на вас жена Солдатова?
— Смелая, энергичная женщина. Ненавидит большевиков. Просила скорее организовать свой переход сюда, к мужу.
— Что вы говорили на это?
— Ответил, как вы приказали, что на третий день после операции «Эрзац» за ней придут в условленное место.
— Гут. Но я имею недовольство, что вы плохо выбирали место для спрятания лыж и маскхалата. Теперь мы имеем невозможность выходить на Лоцманский остров. Можете идти. Скоро вы будете иметь новое задание…
После ухода Глухова Шот составил донесение начальнику разведотдела группы войск «Север» на Ленинградском фронте.
«Достоверные данные вновь подтверждают, что в настоящее время:
1. В среднем в Ленинграде умирают от голода, холода, налётов авиации и артобстрелов не менее двадцати тысяч человек в день.
2. Население Ленинграда потеряло всякую надежду на прорыв блокады и не в состоянии вести активные боевые действия в условиях уличного боя.
3. Суточный паёк жителей состоит из двухсот граммов хлеба.
4. Канализация и водопровод не действуют с декабря месяца. В связи с этим в городе скопилось огромное количество мёрзлых нечистот. Таяние снегов, несомненно, повлечёт за собою колоссальную вспышку всевозможных эпидемий, что при отсутствии медикаментов и полного истощения, нехватки врачебной помощи обречёт население на быстрое и окончательное вымирание. Есть основание считать, что в апреле — мае Ленинград превратится в город мертвецов.
5. Возобновление трамвайного движения по-прежнему исключено: нет электроэнергии, топлива, рабочей силы…»
Шот с удовольствием перечёл своё донесение, оно понравилось ему лаконичностью, обилием фактов, литературным стилем. Особенно доволен он был фразой: «Ленинград превратится в город мертвецов».
— Колоссаль, — сказал он вслух. — Первыми в этот город войдут не танки, не пехота, а санитарные отряды с цистернами дезинфекционной жидкости. Невиданно в истории войн! Колоссаль!
Подперев рукой тяжёлую голову, Лозин сидел за столом в каком-то полудремотном состоянии. За последние дни вязкая сонливость охватывала его всё чаще и чаще. На этот раз он заставил себя отправиться в медчасть.
Медлительный доктор с чёрной ассирийской бородой, выслушав Лозина, тяжело вздохнул:
— От вашей болезни есть радикальное, быстродействующее средство. Но в Ленинграде его трудно достать. Впрочем, что значит трудно? Невозможно! И вы знаете, как называется это волшебное лекарство? Оно называется просто: хлеб, масло, мясо. Но я спрашиваю, где теперь в Ленинграде достать настоящий хлеб и настоящее масло? О мясе я уже не говорю. — Он поднял на Лозина тёмные печальные глаза. — Вы знаете? Я не знаю!..
Ничего не ответив, Лозин поднялся в свой кабинет. Прежде чем приняться за работу, он свернул большую закрутку из крепкого табака, сделал несколько глубоких затяжек и потом раскрыл папку с надписью «Варвара Сергеевна Климова». Надо решить, что же в конце концов делать с этой Климовой. Для её ареста во фронтовом городе было достаточно оснований: муж Климовой, известный боксёр Игорь Стопин, оказался изменником: посланный с морским десантом в тыл противника, он перебежал к фашистам. Знает ли об этом Климова? Если нет — тогда её надо срочно выслать из блокированного Ленинграда. Жену предателя нельзя оставлять во фронтовом городе: прибегнув к шантажу, угрозам, немцы попытаются использовать её в своих интересах. Но если она знает об измене Стопина, тогда… тогда до поры до времени она должна оставаться в Ленинграде.
Не выпуская изо рта дымящейся самокрутки, Лозин пытался воспроизвести в памяти события, связанные с изменой Игоря Стопина. В конце ноября отец Игоря получил ошибочное извещение о том, что его сын пропал без вести. Но на днях контрразведка Ленинградского фронта приняла сообщение от Разова: Игорь Стопин жив, обосновался в Кезево под именем Степана Куца и обучает будущих диверсантов и шпионов приёмам джиу-джитсу. В точности донесения центр не сомневался. Разов был любителем бокса, не пропускал до войны ни одного матча и отлично знал в лицо всех «мастеров кожаной перчатки».
Пришлось заинтересоваться родными и ближайшими друзьями Стопина. Из родственников в Ленинграде оказался только отец, мать Игоря умерла перед войной. Что касается друзей, то все они были в армии. Подозрительно было то, что отец Игоря никому не сообщал, что Игорь пропал без вести, а на вопросы знакомых отвечал, что обеспокоен его молчанием.
Скоро выяснилось, что у Стопина осталась в Ленинграде жена — Варвара Климова. Они не были зарегистрированы, но жили вместе, своих отношений не скрывали, знакомые считали их мужем и женой. Однако в документах военкомата Стопин указывал: «холост».
Лозин вынул из папки лист бумаги. Половина листа была исписана чернилами, половина — карандашом. Делать записи карандашом запрещалось, но иногда в кабинете было так холодно, что чернила замерзали.
Записи были кратки, отрывисты, напоминали анкету. «Родители — кулаки, сосланы в тридцатом году в Казахстан. В Ленинграде жила у тётки с 1933 года. В 1937-м окончила 116-ю школу. В тридцать восьмом — исключена из комсомола за посещение церкви и участие в церковном обряде (венчание подруги). В 39-м познакомилась со Стопиным на танцах, вскоре сошлась с ним. В 40-м, после присоединения Западной Украины, ездила со Стопиным во Львов. Перед войной вела кружок танцев в районном Доме культуры. На вопрос анкеты, состояла ли ранее членом РКП(б) или ВЛКСМ и по какой причине выбыла, ответила: “не состояла”. С отцом мужа не встречалась, отец не одобрял связь сына, считая Климову легкомысленной.
В начале войны Климова устроилась работать в Радиокомитет дежурной по студии. В конце сентября уволена за потерю пропуска.
Октябрь и половину ноября проработала мойщицей посуды в столовой на улице Марата, дом N 1. Уволена за кражу ста граммов сахарного песка. С ноября работает на хлебозаводе. Дружит с Кормановой, работающей там же».
Лозин подчеркнул строку, где говорилось о потере служебного пропуска в Радиокомитет. О попытках немцев заслать шпионов и диверсантов на радио было известно. Может быть, и Климова устроилась на радио для того, чтобы получить пропуск, на котором имеются печать, подписи, шифр? Для такого предположения достаточно оснований.
Лозин взглянул на часы: сейчас явится Ломов с дополнительными сведениями о Стопине и Климовой. Если эти сведения подтвердят предположение, что Климова знает о предательстве мужа — станет ясно, как с ней поступить.
Сообщение Ломова оказалось неожиданным: выяснилось, что Стопин, кроме Климовой, имел постоянную связь с женщиной, фамилию которой пока установить не удалось. Известно только, что зовут её Ляля, что она красива и имеет какое-то отношение не то к эстраде, не то к цирку.
— Каким образом Климова попала на хлебозавод? — спросил Лозин.
— Несомненно, по этой записке. Вот текст: «Сергей! Это Варвара Климова. Устрой девочку! Пригодится!» А вместо подписи — закорючка.
— Кто этот Сергей?
— Дутов Сергей Петрович. Бывший начальник отдела кадров хлебозавода. Убит в декабре при артобстреле. Записка была обнаружена в его бумажнике. До войны был администратором кинотеатра.
— Надо найти автора записки.
— Занимаюсь этим. Пока выяснил, что почерк женский. И вот ещё подробности. Недавно Климова была у отца Стопина и принесла ему двести граммов белой булки…
— Значит, она, гадина, продолжает воровать! Крадёт булку, которую пекут только для тяжелораненых!
— А главное — она ему внушает, что Игорь жив, что она не верит извещению и что старик должен надеяться на встречу с сыном…
— Вот как?! Похоже, что она кое-что знает о своём сожителе. Не исключено, что Стопин посвятил её в свой план — перебежать к немцам. Если так, то он обязательно попытается связаться с ней. Лучше сейчас её не трогать.
Лозин поднялся: надо доложить начальству дополнительные сведения о Климовой…
Старший майор, тяжело ступая, ходил по большой холодной комнате, его густые чёрные брови резко подчёркивали мучнистую бледность лица.
Увидев Лозина, он подошёл к столу, придвинул кресло и сел.
— Дожили! — сказал он осипшим, застуженным голосом. — Садитесь! Дожили, говорю! Шпионы ходят в Ленинград, как на прогулку! Шпацирен! Туда и обратно! А?
Лозин знал: это вопросительное «а» означает состояние крайнего раздражения начальника.
— Что ж вы молчите? Я спрашиваю, что вы молчите?!
— Не улавливаю существа вопроса, товарищ старший майор.
— Ваше дело не улавливать, а ловить! Известно ли вам, что недавно фашистский шпион Глухов был в Ленинграде? Вертелся у нас под носом и преспокойно вернулся на Сиверскую. Сведения точные. Получены от Разова. Знаете, как Ленин называл таких работников, как мы? Безрукими болванами! А?
Лозин молчал, но мысль его работала чётко. Кто этот Глухов? Может быть, тот же Стопин? Немцы обязательно меняют имена своих агентов. Если это Стопин, тогда он, конечно, встречался с Климовой. Надо следить за каждым её шагом… Возможно, что Стопин появится снова… Если не он сам, то кто-нибудь другой…
— Что вы намерены делать с Климовой?
— Может быть, арестовать её? — ответил вопросом Лозин.
— Решайте сами. Отец Стопина живёт в отдельной квартире?
— Нет, большая коммунальная квартира. Там поселён наш человек. Мы имеем от него постоянную информацию. В декабре к старому Стопину никто, кроме Климовой, не приходил, посторонние не ночевали.
— Климова живёт тоже в коммунальной квартире?
— Квартира коммунальная, но двухкомнатная. Во второй комнате взрывной волной вырвана рама и обвалился потолок. Теперь в ней никто не живёт.
— Получается, что у Климовой отдельная квартира? Чего уж лучше!
Зазвонил внутренний телефон. Не глядя, привычным жестом старший майор снял трубку:
— Слушаю… Да. От кого? Так! Расшифровали? Немедленно пришлите! Я сказал — немедленно!
Он бросил трубку на рычаг и повернулся к Лозину:
— Как прошла эвакуация мальчика?
— Женьки? Полный порядок. Лётчики благополучно доставили его на Большую землю. Устроен в детский дом.
— А старик?
— Уезжать отказался. Наотрез! Помещён в стационар. Доктор надеется, что он выживет.
Вошёл сержант, молча положил на стол запечатанный сургучом конверт и вышел.
Вскрыв конверт, старший майор вынул маленький листок, на котором было написано несколько строк. Он задержался на них не более двух-трёх секунд, и Лозину показалось, что за эти секунды густые чёрные брови старшего майора стали ещё чернее, так побледнело его лицо.
— Вот! Читайте! — хрипло сказал старший майор. — Он протянул листок, и Лозин прочёл: «Мямин здесь. Двадцать третьего, ноль тридцать состоится диверсия на “объекте три”. Кодовое название “Эрзац”».
Под «объектом три» значился один из действующих хлебозаводов Ленинграда.
— Ноль часов тридцать минут двадцать третьего февраля, — повторял Лозин. — Значит, у нас есть ещё целых десять дней… вернее, всего десять дней…
Диверсия на хлебозаводе — бедствие, результаты которого поддавались почти точному учёту. Счёт шёл на человеческие жизни: производственная мощность «объекта три» составляла сто тысяч хлебных пайков. Значит, несколько дней его простоя обойдутся в сто тысяч жизней ленинградцев.
«Двадцать третьего… В день Красной Армии… Ноль тридцать… Немцы назначили час взрыва с точностью до минуты… — говорил себе Лозин. — Такую точность, скорее всего, может обеспечить человек, работающий на этом объекте…»
Он подошёл к столу, на котором были разложены план завода, характеристика цехов, списки личного состава по сменам и цехам. Лозин уже изучил план завода так, что мог по памяти начертить расположение отделений, подъездных путей, запасных выходов. И всё же он снова изучал план и характеристики цехов, пытаясь определить, какой из них гитлеровцам эффективнее и легче вывести из строя. Но прежде всего надо понять, в каком цехе искать диверсанта и каков будет характер диверсии.
Лозин снова долго и внимательно изучал план, потом раскрыл блокнот и записал: «Объект три. Первый этаж — вода. Второй — печное отделение. Очень шумно. Третий этаж — тестомесилка. Четвёртый — мочка. Пятый — лаборатория».
Поставив точку, Лозин снова обратился к плану. Какой же цех избрали немцы? Ноль часов тридцать минут… Только часовой механизм может обеспечить такую точность. Значит, расчёт на мину с часовым механизмом. Мину подложит работник завода, конечно, заранее. За сколько времени? Куда?
На странице блокнота появились новые записи… Эта страничка заполнялась медленно, она пестрела подчёркнутыми строчками, вычерками, вписанными между строк словами. Поставив в конце страницы три вопросительных знака, Лозин перечёл свою запись.
«Первая смена — с восьми до шестнадцати. Вторая — с шестнадцати до полуночи. Третья — с полуночи до восьми. Вопрос: в каком цехе наиболее возможна предполагаемая диверсия? Мина с часовым механизмом. Исключаются цеха и помещения, где шум незначительный: можно услышать тиканье механизма. Наиболее шумно в печном отделении. Возможно, что диверсанты решили вывести из строя именно это отделение. Проверить всех работающих там. Вопрос: в какой смене работает диверсант? Может работать в любой из трёх. Но в момент взрыва, при котором неизбежно погибнут многие рабочие, диверсант не останется в отделении. Значит, пока можно отбросить третью смену, работающую с полуночи до восьми утра. Остаются первая и вторая смены. Вряд ли диверсант работает в первой. Смена кончает работать в шестнадцать ноль-ноль, взрыв назначен на половину первого ночи. Между концом смены и взрывом пройдёт восемь с половиной часов. За это время мина может быть случайно обнаружена. Таким образом, скорее всего, диверсант работает во второй смене. За несколько минут до конца смены он заложит мину и скроется. Итак, в порядке предположения: 1. Мина с часовым заводом. 2. Место действия — печное отделение. 3. Диверсант работает во второй смене. Кто диверсант???»
Поставив три вопросительных знака, Лозин вынул из сейфа тоненькую синюю папку. Он волновался: в папке был ответ на важный вопрос. В каком цехе работает Варвара Климова? В какой смене будет она работать в ночь на двадцать третье?
Он раскрыл папку, нашёл нужную справку и облегчённо вздохнул. Варвара Климова работала в печном отделении. Двадцать второго она должна работать во вторую смену.
Утром четырнадцатого февраля на хлебозавод явилась санитарная комиссия в составе трёх человек. Два из них осматривали цехи, третий проверял санитарное состояние общежития и подсобных служб. Усатый широкоплечий врач и его помощник надолго задержались в печном отделении. Здесь они интересовались не только санитарным состоянием, но и техникой, устройством механизмов. В отделении стоял такой грохот, что работницам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.
В то время, как Лозин и Ломов осматривали печное отделение, контрразведчик Жаров, облачившись в белый халат, знакомился с санитарным состоянием заводского общежития. Жарова сопровождал прикреплённый к заводу оперуполномоченный.
В большой комнате стояли двадцать кроватей и столько же тумбочек. Кровать Климовой стояла около двери, но Жаров начал осмотр с другого конца. Осмотр тумбочек занял немного времени, некоторые из них были пусты.
— Наши работницы почти все живут дома, а здесь иногда ночуют те, кто работает во вторую смену, чтобы не идти домой ночью, — объяснил оперуполномоченный. — Чаще других остаются Климова и Корманова.
Мыльница, полотенце, нож, вилка, ложка, алюминиевая кружка — вот всё, что оказалось в тумбочке Климовой, да ещё два томика Маяковского, изданных в серии «Библиотека поэта». Жаров внимательно перелистал страницы первого томика, не потому, что надеялся обнаружить в нём какую-нибудь улику, а потому, что в создавшейся ситуации он обязан был это сделать. Не найдя ничего подозрительного в первом томе, он принялся листать второй, и вдруг на десятой странице заметил на одной из строчек тонкий булавочный накол. Это могло быть случайностью, но всё же Жаров начал листать том заново, пристально всматриваясь в каждую строку. Оказалось, что он ничего не пропустил — первый накол был именно на десятой странице. Продолжая листать книгу, он увидел на двадцатой странице такой же накол. Жаров насторожился. А когда на тридцатой и сороковой страницах обнаружил ещё два накола, он убедился, что это не случайность, и начал заново листать первую книгу. Дойдя до пятнадцатой страницы, Жаров обнаружил первый накол, следующий оказался на двадцать пятой странице.
Теперь уже была ясна закономерность: в каждом томике промежутки между наколами составляли ровно десять страниц.
Необходимо было скорее сообщить об этом Лозину. Но прежде следовало решить, что делать с книгами: забрать или оставить на месте. Забрать — значит навести Климову на мысль, что ею интересуются соответствующие органы. Этого делать нельзя.
Жаров списал год издания, выходные данные и номера страниц, где были наколы. Строчки, отмеченные наколом, он выписал отдельно.
Положив книги на место, Жаров поспешил к Лозину.
Взяв в библиотеке книги, Лозин читал и перечитывал выписанные Жаровым наколотые строчки:
Он перечитывал эту бессмыслицу до тех пор, пока не убедился, что ему в ней не разобраться. Он не исключал того, что эти шесть строчек — код, с помощью которого вражеский агент может поддерживать связь с гитлеровцами и, следовательно, способствовать осуществлению диверсии на хлебозаводе. Необходимо было срочно разобраться в этой тарабарщине.
За последние дни Лозин вёл счёт времени на минуты, за его работой следили в Смольном. Каждые три часа он информировал о ходе работы начальника контрразведки Ленфронта.
Поднявшись на этаж выше, Лозин положил перед начальником шифровального отдела Сердюком томики Маяковского, листок с выписанными шестью строчками и тоном, не терпящим возражений, сказал:
— Даю вам два часа на это дело.
Сердюк, невысокий, флегматичный украинец, молча пожал плечами.
— Но два часа — это же сто двадцать минут, — несколько мягче сказал Лозин.
— А если считать на секунды, — серьёзно ответил Сердюк, — получится гораздо больше — семь тысяч двести секунд.
— Товарищ Сердюк! Надо, пойми, надо! Минута промедления может обойтись Ленинграду в десятки тысяч жизней!
— В нашей работе всегда надо спешить, весь вопрос в том, как спешить? На это есть ответ: спешить надо медленно!
— Брось шаманить! — сердито бросил Лозин. — Через два часа зайду за ответом.
— Лучше через семь тысяч двести секунд, — сказал флегматично Сердюк, не отрывая глаз от листка с шестью строчками.
…Прошло два с лишним часа. Лозин нервничал. Не дождавшись звонка от Сердюка, он отправился к нему сам.
Увидев капитана, Сердюк поморщился:
— Полдела сделано, дорогой товарищ. Выяснил, что первые девяносто минут не там искал.
— Нечего сказать, обрадовал! А дальше что?
— Сейчас проверяю наиболее вероятную гипотезу. Скорее всего, перед нами зашифрованные номера телефонов. Каждая наколотая строчка — не что иное, как цифра. В первом томе наколоты строчки шестая и десятая. В переводе на цифры это означает «610». Во втором томе наколоты строчки восьмая, первая, третья, четвёртая. В этом случае получается цифра «8134».
— При чём здесь телефоны? Трёхзначных и четырёхзначных номеров в Ленинграде нет.
— Простейшая подстановка может превратить четырёхзначное число в шестизначное. Перед нами четырёхзначное число «8134». Прибавляем к каждой цифре, ну, скажем, шестёрку и получается шестизначное — «147910». Сейчас я пробую разные комбинации. Шестизначные числа получаются, но телефонов с такими индексами и номерами в Ленинграде нет…
Сердюк задумчиво смотрел на листок с двумя цифрами «610» и «8134». Вдруг он резко повернулся к Лозину и приложил палец к губам. Лозин понял состояние Сердюка, знакомое всем следственным работникам: мгновенно возникшая догадка требовала немедленного логического развития.
— Соединим обе цифры в одну, — сказал Сердюк и вывел на листке новое число — «6108134».
— Получилось семизначное, — не выдержал Лозин.
— Ну, что ж, займёмся вычитанием, превратим семизначное в шестизначное.
Лозин нетерпеливо следил за рассуждениями Сердюка, ему казалось, что все эти манипуляции с цифрами — пустое дело и, скорее всего, Сердюк идёт по ложному пути.
— Кажется, что-то забрезжило, — сказал Сердюк. — Надо отнимать по три…
Он снова вывел крупно семизначную цифру «6108134» и, как ученик первого класса, начал вслух производить арифметическое действие:
— Вычитаем три из шести — получаем три, из десяти три — получаем семь, из восьми три — получаем пять… три, семь, пять… Нет, три и семь не могут соседствовать. Тройка соответствует буквенному индексу Петроградской АТС, но телефоны этой станции с семёрки не начинаются…
«Ничего у него не выйдет», — подумал Лозин и посмотрел на часы. Скоро надо идти с очередным докладом к начальству. Он перестал следить за ходом рассуждений Сердюка, мысли его были сейчас поглощены предстоящей операцией на хлебозаводе.
— Надо поменять местами эти два числа, — услышал он голос Сердюка. — Получится «8134610». Это на что-то похоже.
Занятый своими мыслями, Лозин с раздражением слушал бормотанье Сердюка.
— Ещё одна неудача. Хорошо. Вычитаем из восьми три — пять, из тринадцати три — десять, из четырёх три — один, из шести три — три, из десяти три — семь. Получаем «510137». О це инше дило, — сказал Сердюк с удовлетворением, и Лозин с надеждой взглянул на него. Он знал: украинские слова в речи Сердюка появляются обычно, когда дело идёт на лад.
— Пять, один, ноль, один, три, семь. Переведи на телефонный язык, что получается? Пять соответствует букве «Д», то есть существующему индексу одной из ленинградских АТС, номера которой начинаются с единицы.
Сердюк старательно вывел на отдельном листке «Д1-01-37» и протянул листок Лозину.
— Из всех «телефонных» вариантов — это единственно возможный.
— Нашаманил? — спросил недоверчиво Лозин.! Про себя он решил, что с расшифровкой наколов ничего не вышло. Так и придётся доложить начальству.
Установить, кому принадлежал номер телефона Д1-01-37, не составило никакого труда. Через десять минут Лозин знал: телефон установлен в кабинете начальника одного из эвакогоспиталей Ленинграда. Начальник госпиталя — участник гражданской войны, в двадцать пятом году работая секретарём одного из райкомов комсомола, окончил вечерний рабфак. В тридцать первом году окончил Военно-медицинскую академию, перед войной работал хирургом в клинике Института усовершенствования врачей. В партии с 1924 года.
Сведения о начальнике исключали даже малейшую возможность заподозрить его в связи с врагом.
Лозин смотрел на листок с номером телефона и что-то неуловимо знакомое почудилось ему в этих цифрах. Он повторял про себя всевозможные сочетания из этих пяти цифр.
— Пять один ноль один тридцать семь… Пятьдесят один, ноль один тридцать семь… Пятьсот десять один тридцать семь… тридцать семь… — Лозин вспомнил газету «На страже Родины». Он так и не смог добиться от Куликова, что означала дата на полях газеты. Странная дата: почему в конце сорок первого года кто-то записывает дату тридцать седьмого?.. А теперь вот номер телефона, который оканчивается на ту же цифру — тридцать семь… Случайное совпадение?
Лозин вынул из сейфа папку, на которой было написано: «Дело N 62105. В одном томе. По обвинению Куликова Василия Карповича». В конце «дела» лежала газета «На страже Родины». На её второй странице чернела карандашная запись: «5/XI-37»…
— Пять одиннадцать тридцать семь… одиннадцать тридцать семь… — Теперь Лозин «обговаривал» эту нераскрытую дату, так же как минуту назад «обговаривал» полученный Сердюком номер телефона. Пятьсот одиннадцать, тридцать семь… — Он вспомнил слова Сердюка: «Пять соответствует буквенному индексу АТС». Значит, эту дату можно записать иначе: Д-XI-37? Чёрт возьми! Всё-таки есть какая-то связь между датой и номером телефона… Но пятизначных телефонов в Ленинграде нет… Он смотрел на две записи: «Д1-01-37» и «Д-XI-37». Как они схожи! Красным карандашом он перечеркнул вторую запись, написал её по-другому: «Д-11-37». Совпадение усилилось. Неужели случайность? Для полного совпадения не достаёт только ноля и этот ноль надо найти во что бы то ни стало! Он снова взглянул на газету: «5/XI-37». И вдруг пришло мгновенное озарение, не догадка, а именно озарение. Он словно увидел, как римская цифра XI распалась на две: «X» и «I». Торопливо, боясь что-то упустить, он написал: «5.Х.I-37 = 5.10.1-37 = Д10-1-37 = Д1-01-37». Всё! Цепь замкнулась! Дата на газете и отметки в двухтомнике стихов Маяковского означали одно и то же: номер телефона начальника Ленинградского эвакогоспиталя.
Пятнадцатого февраля во всех цехах хлебозавода появились новые работницы. Отличить новеньких было нетрудно — землистый цвет лица, запухшие глаза, тонкие, прямые, как палки, ноги. В цехах хлебозавода привыкли видеть такое пополнение. Все знали: к хлебопроизводству эти люди не имеют никакого отношения, но, проработав здесь три-четыре недели, они выйдут из состояния дистрофии и вернутся к своей основной работе.
Появилась новая работница и в печном отделении.
— Меня зовут Ирина, фамилия — Малова, — сказала она, знакомясь с Климовой и Кормановой.
— Тебя куда поставили? — спросила Климова.
— Газовщицей — следить за горелками.
— Там и без тебя хватает работниц. Пока что грейся и отъедайся. Хлеба у нас можно есть досыта…
— Да, мне говорили…
Но прошёл целый час, а Малова к хлебу не прикоснулась.
— Ты что это? — подозрительно глядя на неё, спросила Климова. — Может, ждёшь бубликов? Зря! Бублики немцы кушают, а мы — мякину!
Малова жадно смотрела на ленту конвейера, по которому медленно плыли глинистые буханки хлеба.
— Ой, как есть хочется! Сырое тесто — и то съела бы!
— Ешь хлеб, кто тебе не даёт?
— Но вы же не едите во время работы.
— На нас не равняйся, — вмешалась в разговор Корманова, — мы постоянные, уже насытились…
Климова вспомнила:
— Я в первый день так набросилась, что к вечеру юбка не сходилась!
Новенькая оказалась на редкость старательной и толковой. Слабая от недоедания, она всё делала медленно, но к концу смены усвоила весь производственный цикл печного отделения, назначение и характер работы каждой машины.
— А ты смышлёная, — заметила Климова. — До войны где работала?
— На Кировском, в конструкторском бюро…
— Чего ж ты не эвакуировалась с заводом? — спросила Корманова.
— У каждого свои причины, вот вы ведь тоже не уехали.
— Сдуру осталась, — сказала зло Климова. — В Ташкенте сейчас всякая шпана шашлыки да плов ест, а мы хлеб из бумаги жуём.
— Да, конечно… А я у вас в общежитии буду жить, — сообщила вдруг Малова.
— Живи, если негде. Разбомбили, что ли?
— Ага. Стена обвалилась, окна выбило…
— Занимай мою койку, я к подруге переезжаю. Тут поблизости, — сказала Корманова.
— Когда? — удивилась Климова. — Ты что же мне ничего не говорила?
— Сегодня после смены переберусь. Ну, хватит болтать, следите за печью.
Выстоять первые восемь часов Маловой было нелегко. Непривычное тепло клонило ко сну, но она нашла способ бороться с усталостью. Малова нарезала тоненькими ломтиками кусок хлеба и, когда ей казалось, что она от усталости не может стоять на ногах, — съедала очередной кусочек.
Смена кончила работу в полночь.
— Ну, я пошла, — сказала Корманова, пряча под ватник полбуханки хлеба. — До завтра!
— А меня предупреждали: на заводе хлеб ешь, сколько хочешь, а выносить не разрешается, а то — под суд! — сказала Малова.
— Дурочка ты ещё! — усмехнулась Корманова. — Мало ли чего не разрешается.
— Не будь дурой, занимайся физкультурой, — пробормотала Климова и тоже сунула под ватник большой кусок хлеба.
Они втроём спустились в общежитие, и Корманова, забрав из тумбочки свои вещи, ушла. Её кровать стояла рядом с кроватью Климовой.
Укладываясь спать, Малова положила на тумбочку ломтик хлеба.
— Вдруг проснусь от голода, — пояснила она смущённо. — Весь день ела, а не наелась. Даже страшно: вдруг так никогда и не наемся, всю жизнь буду голодная?!
— И я поначалу так думала, — отозвалась Климова. — А теперь больше килограмма не съедаю, а вот по мясу соскучилась. Мяса я бы тоже килограмм зараз умяла. — Она сняла ватник и сунула под голову. — Раздеваться не буду, ночи не проходит без воздушной тревоги.
— А я разденусь, — сказала Малова. — Уж и не помню, когда спала раздетая, в комнате такой холод, что в перчатках спала.
— Ты замужняя?
— Нет, не успела. А вы?
— Замужняя.
— Муж на фронте?
— Где же ещё? Таким не воевать — кому и воевать?!
— Он у вас кто?
— Лейтенант. До войны боксом занимался. Чемпионом был! Тебе бокс нравится?
— Не знаю, бокс я только в кино видела.
— Это знаешь какой спорт?! Для настоящих мужчин! Отвага! Сила! Воля к победе! Я, как увидела Игоря на ринге, — сразу голову потеряла, дня без него прожить не могла… А теперь вот пришлось — пропал он без вести. Да я не верю в плохое! Не верю — и всё! Жив он! А не пишет — значит партизанит. Есть у меня такие сведения…
— На войне всякое может быть, — заметила Малова. — А мне сказали, что в этой комнате все незамужние живут…
— Я тоже числюсь незамужней. В паспорте у меня штампа нет. А Игорь, когда уходил в армию, приказал: «Не пиши, что замужняя, а то у отца денежный аттестат отберут, на тебя перепишут». Вот и хожу в девицах…
— Повезло вам, что попали на хлебозавод. Как это вам удалось?
Климова ответила не сразу, — казалось, что вопрос смутил её.
— Через одного человека, — ответила Климова и протяжно зевнула. — Спи! Знаешь, за что бог Еву из рая выгнал? За любопытство…
Вторичная проверка подтвердила: Д1-01-37 — телефон начальника эвакогоспиталя. Возник вопрос: почему этот номер зашифрован и у шпиона Куликова и у Климовой?
Лозин перелистал дело Куликова. Оно было подготовлено для передачи следователю. Сняв трубку, Лозин приказал привести к нему арестованного.
Когда ввели Куликова, Лозин сказал:
— Скоро вы предстанете перед военным трибуналом.
— Расстреляют? — безразлично спросил арестованный.
Лозин знал это состояние апатии, вызванное у преступников мертвящим страхом перед близкой расплатой.
— Это решит трибунал. Но одно мне известно точно… — Он умолк, раскрыл папку с делом Куликова и вынул из неё газету «На страже Родины». — Одно мне известно точно, — повторил он, — вы не были правдивы и откровенны до конца. Это обстоятельство всегда учитывается трибуналом. Вы меня поняли?
— Я всё сказал… признался во всём… полностью… откровенно… — выдавил Куликов и тут же, не выдержав, метнул испуганный взгляд на помятый газетный лист, где отчётливо виднелась запись:. «5/XI-37».
— Ну как же всё? — укоризненно сказал Лозин. — Совсем не всё. Кое-что мы узнали не от вас, признались не вы, а другие.
— Я всё сказал, — тупо повторил Куликов.
— Нет, не всё. Вы что — не успели позвонить по телефону?
— По какому телефону?
— Не притворяйтесь, Куликов. Вы знаете, по какому. Впрочем, у вас плохая память: не смогли запомнить номер телефона.
— Какого телефона? — Куликов был не в силах отвести взгляд от газеты.
— Виляете, Куликов, виляете. Глупо и бесполезно. Чей это телефон?
Куликов сделал последнюю попытку уйти от ответа:
— Это же не телефон… Это же дата какая-то…
— Это номер телефона, а не дата, и вы это отлично знаете. Но у вас никудышная память, поэтому я напомню вам номер этого телефона: Д1-01-37. Ну? Вспомнили?
Куликов сник, губы его задрожали. Не давая ему опомниться, Лозин заговорил резко, отрывисто:
— У вас остался единственно правильный путь — говорите правду! Бойтесь упустить этот шанс! Иначе… Вы поняли, о чём я говорю?
— Понял…
— Кто этот человек, которому вы должны были позвонить?
— Мне неизвестно… У меня был только номер телефона…
— Кого вы должны были спросить?
— Я должен был говорить только с женщиной… На мужские голоса не отвечать… Я звонил два раза… мне отвечал мужчина… Больше я не успел… меня арестовали…
— Всё понятно, — сказал Лозин, хотя он ещё многого не понимал. — Женский голос вам уже не мог ответить. Вы догадываетесь, где он находится в настоящее время, этот женский голос?
Куликов молча кивнул головой.
Казалось, Лозин вёл дознание, руководствуясь интуицией, в действительности же многолетний опыт помогал ему мгновенно улавливать состояние преступника. Лозин понимал, что телефонный разговор нужен был Куликову, чтобы договориться о встрече с неизвестным ему «женским голосом», и, конечно, при этой встрече Куликов должен был получить от резидента какие-то сведения. Для этого немцы и забросили его в Ленинград.
— Значит, вам ничего не удалось получить от этой особы? — многозначительно спросил Лозин, делая ударение на слове «ничего».
— Не удалось…
— А если бы удалось, какие последствия это могло иметь? — Лозин понимал, что малейшая неточность вопроса могла поколебать уверенность Куликова в том, что ему уже известно главное. — Как вы думали выполнить своё основное задание, о котором вы до сих пор умалчиваете?
— Должен был оставить её в цехе Кировского завода… незаметно… А последствия? Конечно, цех вышел бы из строя… рабочие могли пострадать…
«Оставить её… цех вышел бы из строя…» «рабочие могли пострадать…» — Лозин облегчённо вздохнул. Наконец-то! Остаётся получить официальное признание Куликова, в котором всё будет названо своими словами.
— Значит, вы должны были получить от немецкого резидента мину и подложить её в ремонтно-тракторном цехе Кировского завода?
— Да… Но я не хотел этого делать… Я думал, получу мину и приду с повинной…
Лозин усмехнулся: такие уверения он не раз слышал от загнанных в угол преступников, цену им он знал.
— Вам известна система мины, которую вы должны были получить?
— «Прилипала» с часовым механизмом.
— Немцы сообщили вам фамилию, имя, отчество этой женщины?
— Нет…
— Как вы должны были обратиться к ней по телефону?
— Услыхав женский голос, я должен был сначала закашляться, а потом сказать: «Говорит лейтенант Щеглов».
— А дальше?
— Она должна была сказать: позвоните тогда-то, в такое-то время. Это означало, что в указанный день и час меня будут ждать у булочной на Невском, напротив улицы Маяковского, там мне передадут мину.
— Кто?
— Не знаю.
— Значит, неизвестный должен был знать вас в лицо?
— Мне приказали держать в зубах пустой мундштук зелёного цвета. По этому признаку он бы меня опознал…
— Хорошо… На сегодня достаточно.
Теперь многое становилось на своё место: исчезновение Куликова немцев не встревожило. Если резидент в эвакогоспитале на свободе и продолжает работать, значит, Куликов не выдал его, дата на газете не привлекла внимания советских контрразведчиков. Не удалась диверсия на Кировском заводе — удастся на хлебозаводе.
Едва увели Куликова, как в кабинет вошёл озабоченный Ломов. Он приехал из госпиталя.
— Ну? — нетерпеливо спросил Лозин. — Докладывайте быстрее! Остаются уже не часы — минуты!
— Телефон у начальника эвакогоспиталя переводной. Звонок к секретарю. Попасть к начальнику можно только через секретаря.
— И этот секретарь — женщина! — воскликнул Лозин.
— У этой женщины усы не меньше ваших.
— Значит, около телефона сидит машинистка.
— Кроме секретаря в комнате никого нет.
— Фамилия секретаря?
— Виноградов Иван Петрович.
— Давно он работает секретарём?
Ломов замялся:
— Это я… не выяснил.
— Да ты что? — возмутился Лозин. — Это же элементарно!
Он заглянул в блокнот, крутанул диск телефона и соединился с отделом кадров эвакогоспиталя.
То, что Лозин узнал, заставило его немедленно отправиться в госпиталь. Оказалось, что секретарь начальника госпиталя Шилова три дня назад была направлена на операцию в больницу.
Комиссар госпиталя, пожилой человек с недоуменно встревоженным лицом, встретил Лозина в проходной и повёл в кабинет начальника. В маленькой приёмной стоял только один стол, за которым сидел усатый военный в ватнике, вставший по стойке «смирно» при появлении комиссара и незнакомого капитана.
Начальник госпиталя, военврач I ранга, был встревожен визитом Лозина не менее комиссара.
— В какой больнице находится Шилова? — спросил Лозин.
— Вот направление, — начальник протянул Лозину, очевидно, заранее приготовленную копию.
Лозин прочёл:
«Председателю
Куйбышевского райсовета.
Эвакогоспиталь N 1171 просит Вашего
содействия в отношении помещения
в больницу нашей сотрудницы
гр. Шиловой К. П.
по поводу операции горла.
— Значит, Шилова находится сейчас в Куйбышевской больнице?
— Да. Она звонила двадцатого и сообщила, что операция назначена на двадцать четвёртое, то есть на послезавтра.
— Кто-нибудь из работников госпиталя навещал её за эти дни?
Комиссар виновато развёл руками:
— Знаете, у всех столько дел… Да и она сама просила не беспокоиться…
— Я пройду сейчас в отдел кадров, а вас прошу немедленно связаться с Куйбышевской больницей и узнать, как себя чувствует ваша сотрудница.
В отделе кадров Лозин взял личное дело Шиловой и вернулся в кабинет начальника.
— Её нет в больнице. — Испуг и удивление застыли на одутловатом лице начальника… — Она к ним не поступала.
— Я могу вам сказать больше: Шилова и не думала обращаться в Куйбышевский райсовет.
— Точно… Мы проверили, — пробормотал комиссар. — Куда же она делась? Что всё это значит?
Не отвечая, Лозин соединился по телефону с Ломовым и приказал ему немедленно разыскать Шилову.
— Начинайте поиски с её домашнего адреса: Невский семьдесят один, квартира восемь…
Из госпиталя Лозин поспешил к начальнику контрразведки Ленфронта.
— Я убеждён, — докладывал Лозин, — что Шилова — немецкий резидент. Именно от неё должен был получить мину Куликов, от неё же получит мину Климова, если только она уже её не получила. Неослабное наблюдение за Климовой приведёт нас к Шиловой.
— Вы убеждены, что диверсию должна осуществить Климова?
— За это говорит многое. Правда, насколько нам известно, мины на заводе ещё нет, во всяком случае её нет в печном отделении.
— Откуда такая уверенность?
— Сержант Малова следит за нею, не спуская глаз. Климова со вчерашнего дня не отлучалась с завода.
— Если мины нет у Климовой, значит, она у Шиловой. Шилову надо брать немедленно. У вас есть другой план?
Ответ Лозина прервал телефонный звонок. Старший майор взял трубку:
— Да? У меня. Передаю. — Он протянул трубку Лозину. — Это Ломов.
Донесение Ломова было кратким: Шилова не проживает в своей комнате с начала декабря. Найти её пока не удалось.
Очередная встреча Лозина с Маловой состоялась в парткоме хлебозавода. Ничего нового Малова сообщить не могла.
— Вчера Климова ненадолго отлучалась с завода. Ушла в двенадцать десять, пришла в четырнадцать тридцать.
— Вам известно, где она была?
— Только с её слов. Сказала, что идёт к старику Стопину узнать, нет ли новостей об Игоре.
— Предусмотрительная особа. Сказала заранее, чтобы избавиться от ваших вопросов…
— Она сказала неправду?
— Думаю, что это полуправда. А полуправда — лучшее прикрытие лжи. Она действительно ходила к Стопину, а что касается цели визита, то… Полагаю, что сведения о муже она получает из более верного источника, а старик мог её интересовать и по другой причине. Вы уверены, что и на этот раз ей не удалось пронести на завод мину? Напоминаю: мина может быть совсем небольшая, плоская, размером с десертную тарелку. Такую штуку можно незаметно пронести под одеждой…
— Товарищ капитан, все ваши указания были выполнены полностью. Я встретила Климову около общежития и сообщила ей о новом приказе директора: пропускать в цех только имеющих справки о посещении душа. До нашей смены оставалось чуть больше часа. Климова начала ругаться, кричать, почему не предупредили заранее, что теперь она не успеет поесть перед работой и так далее. Я сказала: «Ничего не случится, если не выйдешь сегодня на работу, обойдёмся и без тебя».
— Так, так, интересно, что она сказала на это?
— Стала на меня кричать, чтобы я не совалась не в своё дело. Такой злой я ещё её не видела. Я ей говорю: «Через полчаса душ закроют, идём скорее». И сразу же, не заходя в общежитие, мы пошли в заводскую душевую. Пока мы там мылись, вещи её были проверены. Ничего не обнаружено.
— Это мне известно. Но я не знал, что она до душевой не успела побывать в общежитии. Не спускайте с неё глаз! Сегодня мина должна оказаться на заводе. Вы помните, какое сегодня число?
— Двадцать второе. День, назначенный для диверсии.
— Точнее — ночь. Для диверсии намечен не день, ночь. С кем Климова дружит на заводе?
— По-моему, ни с кем. Говорят, дружила раньше с Кормановой.
— Почему Корманова вдруг ушла из общежития?
— Климова мне говорила, что ей удалось приобрести времянку и достать дрова. За хлеб, конечно.
— Добавьте, — за краденый. Итак, вы должны превратиться в тень Климовой. Каждая минута её жизни на заводе должна быть вам известна. Наружное наблюдение проводится по-прежнему без вашего участия. Руководство завода получило от нас нужные указания.
— Они знают о Климовой?
— Что именно?
— Что она готовит диверсию.
— Товарищ сержант, этого не знаем и мы. — Заметив удивлённый взгляд Маловой, Лозин добавил: — Знать и предполагать — не одно и то же. И, боже вас сохрани, отожествлять в нашей работе эти два понятия!
В печном отделении, как всегда, было жарко. Липкий керосиновый чад застойно висел в воздухе. Несколько работниц ожесточённо выбивали из металлических форм буханки тяжёлого хлеба. Непрерывный грохот заглушал ритмичные удары радиометронома.
Корманова и Климова работали в паре. Стоя у большой чаши с соляркой, Корманова старательно протирала тряпкой чёрные хлебопекарные формы и подталкивала их к Климовой. Заученным движением, не глядя, Климова загружала смазанные формы разделанными кусками тёмного теста.
Разговаривать в таком шуме было трудно, но почему-то сегодня Корманова была разговорчива, как никогда.
— В этом джазе и сирены не услышишь! — прокричала она Климовой.
— А зачем тебе её слышать? Мы же всё равно не можем бросать работу по тревоге.
На других заводах чуть тревога — рабочие в бомбоубежище, а мы? — Корманова вытерла рукавом белой рубахи потный лоб. — Знаешь, кто мы? Гимнасты без лонжи под куполом цирка. Смертники мы, вот кто!
— А что будешь делать? Такой завод стоять не может, а бомбят день и ночь… То бомбы, то снаряды…
Но именно в этот вечер фашистская артиллерия потревожила район только один раз. В девять вечера где-то рядом грохнул снаряд и завод вздрогнул от фундамента до крыши. Но взрыва не последовало.
— Совсем близко, — сказала Малова. — Хорошо, что не взорвался.
— Рано или поздно, а наш завод фриц нащупает, — сказала Корманова.
— Точно, — подхватила Климова. — И тогда блокадникам труба! Тысяч сто за одну неделю! — Климова сжала кулак и выразительно ткнула оттопыренным большим пальцем в сторону пола. — Все там будем!
— А первые мы, — сказала Корманова. — Мы ведь вроде на цепи, в бомбоубежище хода нам нет…
— Может, и пронесёт. Главное — не падать духом.
— Глупости болтаешь, Малова. — Корманова остервенело тёрла жестяную форму. — «Не падать духом!» — хмыкнула она. — Нет, курочка, главное на войне не это.
— А что же?
— Главное на войне — живым остаться! Выжить! Поняла?
— Победа без жертв невозможна… Разве вы этого не понимаете?
— Ну вот! Ещё ты будешь нас воспитывать! — Климова от возмущения выронила из рук форму, и та с грохотом упала на цементный пол. — Всю жизнь меня все учат! Родители, тётка, учителя, комсомол — все меня учили, все попрекали: «Того не понимаешь, этого не понимаешь, делай не так, а этак, туда ходи, сюда не ходи!» Один только Игорь никогда меня не ругал, не воспитывал…
— Ну, ладно, — перебила Корманова. — Хватит спорить! Вон Морозов к нам топает, работать надо.
Начальник смены Морозов, заправив в карман пустой рукав белого халата, неторопливо шёл вдоль печи, по-хозяйски замечая все неполадки. Молоденькая работница, должно быть вчерашняя школьница, жевала хлеб, присматривая за печными термометрами. Морозов, конечно, знал, что работницы едят хлеб досыта, но официального разрешения на это никто им не давал, и работницы старались в таких случаях не попадаться начальству на глаза.
Увидев девчонку с хлебом в руке, Морозов остановился и покачал головой:
— Знаешь заповедь: на чужой каравай рта не разевай?
— У нас в школе заповеди не проходили! — бойко ответила работница.
— Что же мне, приставлять к тебе специального охранника?
— Приставляйте: вдвоём жевать веселее!
— Побереги язык для подошвы! — сердито сказал Морозов и подошёл к Кормановой. — Шумновато тут у вас, — заметил он и вдруг уставился на Малову: -Ты чего здесь торчишь? Тары-бары? А за горелками Гитлер смотреть будет?
Виновато улыбнувшись, Малова пошла к печи.
— Где бригадир смены? — спросил Морозов.
— Вызвали в штаб МПВО.
— Сообщите смене: ровно в двадцать два часа тридцать минут тестомесилка остановится минут на тридцать.
— Значит, и нам нечего будет делать? — спросила Климова.
— Значит, стоять и вам, — подтвердил Морозов. — Так вот, с половины одиннадцатого до одиннадцати вечера вашей смене будут выдавать без карточек по полкило казеиновой массы… удалось раздобыть…
— Это что такое? — спросила Климова. — Никогда не едала.
— Это — вроде сыра, — пояснил Морозов. — Врачи говорят, что есть можно, вреда не будет.
— Никогда не слыхала, — удивилась Корманова. — Казеин, говорите?
— Казеин. Употребляется в мыловаренной промышленности. Завод мыловаренный теперь не работает, нам и перепало. Значит запомните: в половине одиннадцатого ваша смена получает в завкоме казеиновый сыр. Опоздаете — не получите! А новенькая эта — Малова в список на выдачу не попала. Пусть остаётся дежурной. Мало ли что! — Поправив выбившийся из кармана халата пустой рукав, Морозов направился к выходу.
— Эксцентрик! — громко сказала, глядя ему вслед, Корманова.
Малова прошла вдоль печи, проверила факелы горелок и вышла из отделения. В комнате с табличкой на двери «Посторонним вход строго воспрещён» её ждал Лозин.
— Здравия желаю, товарищ капитан! — Малова приложила ладонь к белой пекарской шапочке. — Разрешите доложить?
— Здесь можете не козырять. Докладывайте, что нового.
— Ничего важного. Двухтомника Маяковского в тумбочке Климовой всё ещё нет. Завела с ней разговор о поэзии, она заявила, что стихов не любит. Про Маяковского сказала, что у него красивые глаза на фотографии, а что стихи его не любит, потому что «трудно елозить по строчкам». Так и сказала — «елозить».
— Как она себя ведёт сегодня? Заметно, что нервничает?
— Сегодня она какая-то злобная.
— В чём это проявилось?
— Во время артобстрела говорила без всякого сожаления, что, если немцы попадут в хлебозавод, «блокадникам будет труба», за неделю погибнут тысяч сто.
— Вам не кажется, что она глупа?
— Если не считать сегодняшнего разговора, она совсем не глупа и уж, во всяком случае, менее цинична, чем её подруга — Корманова.
— А что представляет собою Корманова?
— Беспредельно цинична. Для неё сейчас важно только одно — остаться живой и невредимой, а там пусть хоть всех перебьют! Ни о ком доброго слова не скажет. Даже о товарище Морозове: человек потерял на фронте руку, работает из последних сил, а она его ни с того ни с сего назвала эксцентриком.
Лозин внимательно посмотрел на Малову:
— Эксцентриком? Вы не ошиблись?
— Точно, товарищ майор. И вообще она труслива, твердит, что «все мы здесь, как гимнасты без лонжи под куполом цирка».
— Интересно… Очень интересно… — Лозин взглянул на часы. — Возвращайтесь на своё место. Длительное отсутствие может вызвать у Климовой да и у бригадира ненужные вопросы.
Оставшись один, Лозин задумчиво повторил:
— «Эксцентрик»… «без лонжи под куполом цирка»… — И снял трубку местного телефона — Дайте партком. Спасибо. Партком? Ломов? Жду вас всех. Да, сейчас же. — Он положил трубку и снял с вешалки белый халат.
В комнату вошёл Ломов, его сопровождали четверо молодых людей в белых халатах, в руках они несли чемоданчики, в каких обычно механики хлебозавода держат свои инструменты.
— Товарищи сапёры, — обратился к ним Лозин, — сейчас — двадцать два часа двадцать минут. Через двенадцать минут направляемся в печное отделение. Хорошо ли вы изучили особенности отделения, его наиболее уязвимые места? С кем консультировались?
— Разрешите? — шагнул вперёд смуглый скуластый паренёк.
— Капитан Гайсаров, — представил его Ломов.
— На протяжении трёх дней под видом механиков мы изучили цех досконально, — сказал Гайсаров. — Консультантом был инженер, проектировавший печи завода.
— Надеюсь, работники второй смены вас не видели?
— За этим я следил, — доложил Ломов.
В двадцать два часа тридцать две минуты Лозин, Ломов и сапёры вошли в печное отделение. Кроме Маловой, там никого не было.
— В нашем распоряжении около получаса, — напомнил Лозин.
— Найдём, — уверенно сказал Гайсаров. — А вам на всякий случай… лучше уйти, в этом деле вы нам не помощник.
— Приступайте! — повелительно сказал Лозин. — Вместе пришли, вместе уйдём…
Мина лежала под блоком главного приводного вала со стороны привода печи. Это было самое уязвимое место: разрушение вала влекло за собой бездействие печи на много дней.
Гайсаров вынул из углубления мину и осторожно приложил к ней ухо.
— Тикает! Сейчас мы усмирим эту ведьму! — сказал он с какой-то мальчишеской лихостью. И тут же сурово добавил: -Всем отойти, укрыться за печами. Быстро!
Вернувшись с пакетами казеина, работницы увидели в отделении Морозова и двух незнакомых мужчин.
— Кто это к нам на ночь глядя? — проворчала Климова.
— Главное — мужики не старые, — удивилась Корманова. — Один усатый, другой конопатый.
Морозов подозвал работниц.
— Вот к нам товарищи из радио пришли. Хотят, значит, рассказать ленинградцам, как трудятся пекаря в нашем городе. Я, конечно, сообщил, так сказать, основные показатели и примеры героического труда. Теперь они хотят посмотреть, так сказать, своими глазами. Оставляю товарищей на ваше попечение, может, у них какие вопросы появятся, так уж, сами знаете, что отвечать… Вот так, значит… — И, проверив на ходу, хорошо ли заправлен пустой рукав, Морозов вышел из отделения.
Журналисты сразу же приступили к вопросам:
— Ну как вы здесь, сыты?
— Сыты не сыты, а не голодаем, — отозвалась Климова. — Пекарь не токарь, — без хлеба не живёт.
— Вы что же, всегда на работе в белом?
— А как же? Вот и вас нарядили…
— Давайте знакомиться. Извините, как вас зовут?
— Меня — Ольга, а её — Варвара, — сказала Корманова.
— Очень приятно. Вы и до войны здесь работали?
— Нет, до войны я в Острове жила, работала в пекарне, — сказала Корманова, а Варя — работник искусства — танцы преподавала.
— Ваша подруга какая-то неразговорчивая, — заметил веснушчатый журналист. — И лицо у неё сердитое…
— Будешь сердитой! — огрызнулась Климова, колотя по форме. — Все кулаки за смену отобьёшь!
— Смотрите, Морозов явился, опять рукой машет! — сказала Корманова. — Чего ему надо, и смене-то уже конец.
— Начальник зовёт — надо подчиняться, — сказал веснушчатый журналист.
— Слушайте сообщение, — начал Морозов, когда к нему подошли все работницы. — В последний артналёт немец метил в наш объект. Снаряд ушёл в землю у проходной. К счастью, он не разорвался. Так вот, теперь это место оцеплено, в ближайший час-полтора никто попасть на завод не может, значит, так сказать, и сменить вас некому. И вам с завода, понятно, не уйти. Но, конечно, меры приняты, смена вам через час-полтора будет. А пока, товарищи женщины, придётся вам поработать сверхурочно. Сами понимаете…
— Нам не привыкать, мы двужильные, — сказала раздражённо Климова. — Правда, Ольга?
Бледные губы Кормановой дрогнули.
— Ты, может, и двужильная, а у меня температура, голова прямо разламывается. Пойду в медпункт.
Она пошла к выходу, Лозин взглянул на Ломова, и тот вышел за ней.
Она остановилась у лестницы, как бы раздумывая, что делать дальше, потом поднялась на второй этаж. Здесь, у дверей медпункта, её догнал Ломов.
— Решил пойти с вами, — объяснил он. — Расскажем радиослушателям, как работает заводской медпункт в условиях военного времени.
Дремавшая на диване медсестра лениво поднялась. Из-под её сбившейся белой шапочки курчавились чёрные с проседью волосы.
— Что вас беспокоит, товарищи? — спросила она низким прокуренным голосом.
— Меня беспокоит состояние здоровья этой симпатичной гражданочки. И заодно разрешите взглянуть на работу медпункта: я из Радиокомитета…
— Пожалуйста, пожалуйста! — Сонное состояние сестры мгновенно исчезло. — Что же беспокоит симпатичную гражданку?
— Голова разламывается… сердцебиение… кажется, температура, — сказала прерывающимся голосом Корманова.
— Садитесь, пожалуйста. Вот порошочек, примите, запейте водичкой, вода кипячёная, пожалуйста, — басила сестра, искоса наблюдая за Ломовым. — Сейчас температурку измерим. Термометр поставим. Отлично! Дайте ручку, проверим пульс…
Медсестра считала пульс, глядя на минутную стрелку будильника.
— Вы что же, пульс считаете по будильнику? — удивился Ломов.
— А что делать? Часы я сменяла на кило картошки и две большие брюквы. Какие были часы! «Заря»! Ах, вы меня отвлекли разговорами, но я уже вижу — пульс почти в порядке — восемьдесят шесть…
— Главное, чтоб температура была нормальная, — заметил Ломов.
— Пожалуйста, сейчас выясним температуру. Попрошу вынуть градусник. Ну вот видите, температура нормальная, дай бог каждому — тридцать шесть и восемь. А голова у вас пройдёт от порошочка, можете мне поверить.
— Вы что же, не дадите мне направление в поликлинику? — негодующе спросила Корманова.
— Что значит не дадите? А где это видано, чтобы здоровых направлять в поликлинику? Такого и в мирное время не было!
— А я вам говорю, что я больна! Больше работать сегодня не могу и не буду! Пусть хоть увольняют! Не буду — и всё!
Хлопнув дверью, она выскочила в коридор, но, услышав за собой шаги Ломова, остановилась.
— Ну что, познакомились с работой медпункта, товарищ корреспондент? — спросила она вызывающе.
— Ознакомился — писать не о чем. Но я хочу дать вам не медицинский, а дружеский совет — не делайте глупостей, идите работать: час-полтора пройдут незаметно…
— Пусть хоть расстреляют, а я уйду!
— Куда же вы уйдёте, если приказано никого не выпускать с заводской территории?
— В общежитие пойду. Для этого не надо покидать территории. Оно — тут же, поблизости от нашего цеха. Сейчас переоденусь и пойду!
Она быстро спустилась в первый этаж, но дверь в санпропускник оказалась запертой. На двери висело наспех написанное объявление: «Закрыто до 24 час. 40 м.».
— Вот видите, — сказал Ломов, — не судьба вам уйти. Ваша домашняя одежда закрыта.
— Всё равно уйду! — упрямо сказала Корманова. — В раздевалке надену шубу прямо на спецовку и уйду.
Но и там её ждала неудача. На двери раздевалки тоже висело объявление: «Буду в 24 ч. 40 м.».
— Куда они все провалились, сволочи?! — Корманова нервно теребила пуговицы на воротнике белой рубахи.
— Придётся вам дождаться смены, — сказал Ломов. — Уже двенадцать часов. И ждать-то всего ничего… Всё равно у входа в корпус дежурит пост охраны, никто вас не выпустит в спецодежде даже во двор. Тем более что на улице опять сатанинский мороз — двадцать девять градусов. Делать нечего — придётся вернуться в цех.
— Хорошо! — отрывисто бросила Корманова. — Пошли!
В печном отделении по-прежнему было шумно. Лозин с Климовой стояли у главного приводного вала и о чём-то беседовали.
— Ну как? Что сказала медицина? — справился Лозин.
— Нервное переутомление, — ответил за Корманову Ломов.
— Отойдите-ка от вала, — сказала Корманова. — Грязи на опорах — смотреть тошно…
Лозин и Климова отошли в сторону. Ломов подошёл к Маловой и что-то сказал ей.
Вооружившись скребком, Корманова принялась старательно зачищать приводной вал от нагара.
— Может быть, вам помочь? — спросила, подойдя к ней, Малова.
— Стой на своём месте! Помощница нашлась! Следи за своими фитилями.
— Смотрите, как старается, — сказал Лозин Климовой. — Часто вам приходится делать такую зачистку?
— Никогда не протирали, чего она надумала? Нашла время чистоту наводить…
Резкий крик Кормановой оборвал их разговор.
— Скорее сюда! Скорее! Здесь что-то есть! Вот здесь! Смотрите! — Корманова показывала пальцем в углубление главного приводного вала.
Первыми к приводному валу подбежали Лозин и Климова.
— Там что-то лежит! Тикает, как часы! — твердила Корманова.
— Ты что, спятила?! — рассердилась Климова. — Что там может тикать? В голове у тебя тикает!
— Выньте, чего бояться? — сказал спокойно Лозин.
— Это мина! — продолжала кричать Корманова так, что голос её заглушал шум машин. — Это мина! Сейчас взорвётся! Спасайтесь!
— Она спятила! — испуганно сказала Климова. — Ей-богу, спятила! Куда ты?! Ольга!
Но Корманова уже ничего не слышала. С перекошенным от ужаса лицом она выскочила в коридор и бросилась бежать к выходу.
Лозин взглянул на часы: было ноль-ноль часов двадцать пять минут.
После ареста Кормановой Лозин предполагал, что главное сделано: диверсия сорвана, диверсант арестован, остаётся узнать, от кого Корманова получила задание и кто передал ей мину.
При обыске у Кормановой был найден зашитый в ватник пропуск в Ольгино. Выданный двадцатого февраля, он был действителен только на один день — на двадцать шестое число. Разглядывая печатный штамп на пропуске, Лозин с благодарностью подумал о Разове: палочки на буквах «л», «н» были чуть тоньше, чем в остальных буквах. Пропуск оказался фальшивкой, сработанной в типографии на Сиверской.
— После диверсии она собиралась скрыться в Ольгине, — высказал предположение Ломов.
— Исключено, дорогой товарищ, исключено. — Лозин прошёлся по кабинету. — В Ольгине теперь так мало жителей, что каждый новый человек сразу же обратит на себя внимание. И не случайно пропуск её выписан только на один день. Все свои дела в Ольгине она рассчитывала начать и кончить в один день — двадцать шестого.
— А потом?
— Слушайте, Ломов, вы читали в протоколе обыска опись её вещей?
— Читал, конечно.
— Внимательно читали?
— У вас есть основания сомневаться в этом?
— Зря обижаетесь. Можно смотреть и не видеть, слушать и не слышать. Вы прочли список её вещей, он сравнительно велик. На чём задержалось ваше внимание?
— По-моему, вещи самые обыкновенные… как у всех женщин.
— Вы считаете, что у всех женщин имеются меховые шапки, обтянутые белой тканью? Сомневаюсь. А если добавить, что у неё есть также белый халат, то получается неплохой маскировочный костюм. Ночью в таком наряде есть шанс незаметно пройти по заливу от Ольгина до Стрельны, где, как вам известно, находятся немцы.
— Ах, чёрт! — Ломов явно смутился. — Я как-то не обратил внимания на шапку, а халат… Думал, что выдали его на хлебозаводе, там ходят в белых халатах. В описи это выглядит как-то безобидно, шапка как шапка.
— А между тем эта «безобидная» шапка, обтянутая белой маскировочной материей, ставит перед нами новую задачу. Ясно, что ночью двадцать шестого февраля Корманова намеревалась перейти по заливу к немцам. Но отправиться в такой путь ночью, одной, не зная толком дороги, она не решилась бы.
— Струсила бы?
— Дело не в трусости. Решиться на такой переход, не имея представления о нашей охране этого участка, — значит обречь себя на гибель. У неё, безусловно, должен быть провожатый — человек с той стороны, который уже однажды, а может быть и не однажды, благополучно проделал этот путь. Вот с этим человеком нам необходимо «познакомиться».
— Очевидно, в Ольгине есть явочная квартира.
— Безусловно. Надеюсь, что при очередном допросе Кормановой кое-что прояснится, но сейчас меня тревожит другое: куда делась эта Шилова, — никаких следов! А похоже, что Шилова — Корманова — одна шайка.
— А Климова?
— Климова? Боюсь, что мы оказались на поводу у её биографии. Надо ли говорить, как это опасно? Некоторые товарищи и поныне оценивают людей по устаревшим критериям времён гражданской войны. Тогда было просто: золотопогонник — значит контра. Сын помещика — значит классовый враг. Учился в привилегированном учебном заведении, скажем, в училище правоведения, — значит чуждый элемент. Для того времени такие выводы были чаще всего абсолютно правильны. Но вот беда: времена меняются быстрее, чем привычные взгляды людей. Потому мы и нынче частенько мыслим по шаблону: отец бывший кулак — не доверяй детям. Исключили девчонку из комсомола за то, что губы намазала, красивой быть захотела, — значит девчонка эта — чуждый элемент. Украла с голодухи сто граммов сахара — вражеский лазутчик. А как бывает в наши дни? У человека по анкете биография — кристалл! А он, сука, в первом же бою лапы вверх — сдаюсь. А другой из тюрьмы, вникни, из тюрьмы пишет заявление, требует, чтобы его послали на фронт, и знает при том, что отправят его не куда-нибудь, а в штрафную роту, можно сказать, почти на верную смерть. Вот и разберись во всём этом. Да… Но, во всяком случае, Климова никуда от нас не денется. Прежде всего надо найти Шилову. Мы обязаны найти её как можно скорее! Судьба Климовой во многом будет зависеть от показаний Шиловой.
Когда Корманову ввели в кабинет, она увидела там Лозина и объяснила его присутствие по-своему.
— Вас тоже задержали? Но почему? Надеюсь, вы подтвердите, что мину обнаружила именно я! Если бы не я, печь вышла бы из строя! Страшно подумать о последствиях! И вот — награда! В чём меня подозревают, если я же сама первая…
— Сейчас узнаете, в чём вас обвиняют. Садитесь, Корманова. — Лозин указал на стул, приставленный к торцу длинного стола и сел на противоположном конце. — Можете идти, — сказал он часовому.
Часовой вышел.
Корманова продолжала стоять. Она всё поняла. Лозин оценил её самообладание, когда наконец, заставив себя сесть, она сказала ровным, спокойным голосом:
— Очевидно, и в вашей работе возможны ошибки? Почему я нахожусь здесь?
— Вы пытались осуществить диверсию на хлебозаводе в ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля. Признаёте вы себя виновной в этом?
— Как же вы можете так говорить, ведь вы же сами видели…
— Корманова, отвечайте на мой вопрос: признаёте вы себя виновной в попытке совершить диверсию на хлебозаводе?
— Да нет же, конечно, нет! Это какой-то кошмар!
— Каким образом вы обнаружили мину?
— Вы же сами видели! Я протирала крепления опорного вала, вдруг услышала какой-то звук… как тиканье будильника… Я не сразу поняла, что это такое… Мне и в голову не приходило!.. Потом я заглянула туда и догадалась, что это мина… Я слыхала, что бывают мины с часовым заводом, и сразу закричала, предупредила!
— На какое время был назначен взрыв?
— Да откуда же я могу знать?
— Забыли? Могу напомнить — на половину первого ночи. Через полчаса после окончания вашей смены.
— Я этого не знаю…
— Почему вы так упорно стремились уйти с завода? Почему прикинулись больной? Вы были здоровы, пока не узнали, что вам придётся задержаться на работе и быть в цехе в момент взрыва.
— Я ничего не знала.
— Вы утверждаете, что обнаружили мину, потому что услышали тиканье?
— Да.
— Ставлю вас в известность, что мина была обнаружена в двадцать два часа сорок пять минут, в то время, когда вы получали казеин. Обнаружена и обезврежена. Ваша выдумка неудачна: вы не могли слышать тиканье. Ещё раз спрашиваю: от кого вы получили задание? Кто передал вам мину? — Лозин с удовлетворением следил, как с каждым его вопросом Корманова теряла уверенность, лицо её покрылось красными пятнами. — Отвечайте: кто вам передал мину?
— Я не знаю, ничего не знаю!
— Где вы работали до войны?
— Я вам говорила… Работала в Острове… в пекарне… А в Ленинград приехала за неделю до войны, но жила в Пушкине…
— Вы называете Остров и Пушкин потому, что теперь там немцы и нельзя проверить ваши показания. Но ведь в Острове не было цирка!
— Что? Я не понимаю…
— Отлично понимаете. До войны вы работали в цирке, а в Острове цирка не было. Значит, вы опять говорите неправду. Но о вашей работе в цирке мы ещё побеседуем. Как давно вы знаете Климову?
— С первых дней войны.
— Где вы с ней познакомились?
— В кино. Нас познакомил её муж Игорь Стопин. Мы случайно встретились в кино.
— Где и когда вы познакомились с Игорем Стопиным?
— В Острове. Он туда приезжал к родственникам.
— Когда?!
— В тридцать девятом году.
— Где сейчас находится Игорь Стопин?
— В извещении сказано, что он пропал без вести. Так мне говорила Климова.
— Приходилось ли вам слышать от Климовой какие-либо антисоветские или пораженческие разговоры?
— Приходилось. Она говорила, что немцы возьмут Ленинград, что скоро советской власти в России не будет, а будет новый порядок… и всякое такое. Но я её жалела, ничего не сообщала. Признаюсь… Это моя тяжёлая вина перед Родиной.
— Кому и при ком она это говорила? Назовите фамилии.
— Она говорила мне… наедине.
— Значит, подтвердить ваши показания никто не может? Где вы познакомились с Сергеем Петровичем Дутовым?
Красные пятна на лице Кормановой побагровели, она молчала, опустив голову.
— Я жду ответа, — напомнил Лозин.
— Не помню…
Зазвонил телефон, Лозин взял трубку. Разговор занял не больше минуты, Лозин произнёс только одну фразу:
— Теперь вы убедились, товарищ сержант, что предполагать и знать — совсем не одно и то же? Убедились? Очень хорошо…
Положив трубку, он придвинул к себе протокол и задал неожиданный вопрос:
— Где сейчас находится принадлежащий вам двухтомник Маяковского?
— Какой двухтомник?
— Изданный в серии «Библиотека поэта». Когда вы жили в общежитии, эти книжки лежали в вашей тумбочке.
— Я сменяла их на пачку «Беломора».
— С кем сменяли?
— С каким-то лётчиком… на улице у булочной.
— Табак вы получали на заводе…
— Махорку. А я сменяла на «Беломор».
— Значит, вы не особенно дорожили этими книгами?
— Что уж теперь дорожить книгами?! Сейчас жив, сейчас — нет!
— Тогда объясните, почему вы так обозлились, когда Климова взяла их почитать? Что вас так испугало?
— Я не испугалась, я просто не люблю, чтобы трогали мои вещи без разрешения…
Лозин отложил протокол, встал и подошёл к окну. Казалось, он забыл о присутствии Кормановой. Он долго смотрел на пустынный, занесённый сугробами проспект Володарского, на покрытые инеем, оборванные троллейбусные провода, потом вернулся к столу и сказал с укоризной:
— Я задал вам много вопросов, но не получил ни одного правдивого ответа. Этой бессмысленной ложью и запирательством вы только отягощаете свою вину. Вот что… Я вызову вас ещё раз. Подумайте, как вам себя вести в дальнейшем. Перестаньте лгать. Кстати, вспомните, как ваша настоящая фамилия и почему вы не уехали из Ленинграда с цирком, в котором вы работали костюмершей.
Между первым и вторым допросом Кормановой выяснилось немало. При дополнительном обыске в дровяном сарае Кормановой был найден небольшой чемодан с передатчиком. Это подтвердило предположение Лозина — Корманова должна была сообщить немцам о результатах диверсии.
Рано утром Корманова снова сидела в кабинете Лозина. Было видно, что ночь она провела без сна. Голос её звучал глухо и вяло, неподвижная поза делала её похожей на манекен.
— Надеюсь, вы подумали о своих ответах и о своей участи? — начал Лозин. — В анкете вы пишете «незамужняя». Это правда? Я имею в виду не юридическую, а фактическую сторону вопроса. Вам понятен мой вопрос?
— Понятен. Я незамужняя.
— Когда вы последний раз звонили по телефону Д1-01-37?
Лозин задал этот вопрос, зная, что он вызовет смятение, но такой реакции он не ожидал. Корманова схватилась за сердце, откинулась на спинку стула, было слышно, как стучат её зубы. Лозин облегчённо вздохнул: точная дата последнего разговора Кормановой по телефону Д1-01-37 не имела сейчас для него особого значения, важно было убедиться, что разговор был.
— Впрочем, — продолжал Лозин, — ответ на этот вопрос я имею возможность получить не только от вас. В телефонном разговоре всегда участвуют двое. Что не скажет один, скажет другой. Надеюсь, вы меня понимаете? Отвечайте, когда вы должны были выйти на связь с немецкой разведкой, чтобы сообщить о результатах операции «Эрзац»?
Вместо ответа Корманова застонала и начала сползать со стула. Лозин успел подхватить её и усадил в кресло. Если это была симуляция, то проделана она была довольно искусно.
Лозин позвонил в медчасть.
Появился запыхавшийся доктор с санитарной сумкой через плечо.
— Кого будем лечить сегодня? — спросил он с порога.
— Что с ней? — Лозин кивнул в сторону Кормановой.
— Сейчас выясним. Начнём с пульса. — Доктор поднял неподвижную руку Кормановой. — Нуте-с, так… Восемьдесят восемь… Нервы… нервы… Нашатырь, валерьянка — и всё будет в порядке. — Он вынул из сумки два пузырька, один из них поднёс к носу Кормановой: — Понюхайте, понюхайте! Вы же меня слышите!
Корманова глубоко вздохнула и открыла глаза. «Симуляция», — подумал Лозин.
Доктор накапал валерьянки.
— А теперь выпейте!
Корманова послушно выпила.
— Вот и славно, — сказал доктор, снова нащупывая её пульс. — Вам уже лучше… Всё пройдёт. Посидите ещё минут пять в этом удобном кресле и можете продолжать беседу…
Упоминание об операции «Эрзац» окончательно сломило Корманову. Наблюдая за ней, Лозин догадывался о ходе её мыслей. «Кодовое название операции знают в Ленинграде только я и Шилова. Значит, Шилова арестована и выболтала… А может быть, она советская контрразведчица? Тогда понятно, откуда они узнали о мине. Им всё известно… Всё, кроме того, что двадцать шестого состоится встреча в Ольгине…»
— Продолжим разговор, — сказал Лозин. — Ваши преступные связи нам ясны. Мину вы получили от немецкой разведки. В своё время вас обучили работе радиста. Передатчик у вас неплохой, но спрятали вы его плохо. Заложили дровами и успокоились. Нет, нет, пожалуйста, не симулируйте новый обморок, это просто глупо и бесполезно. Как видите, нам известно достаточно, для того чтобы вы понесли самое суровое наказание. Всякое запирательство только отяготит вашу судьбу. Сейчас от вашего поведения зависит многое, и прежде всего ваша собственная участь. Последний раз спрашиваю вас: признаёте ли вы себя виновной в попытке совершить в ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля тысяча девятьсот сорок второго года диверсию в печном отделении ленинградского хлебозавода?
Лозин скорее угадал, чем услышал «да».
— Хотите ли вы хотя бы в самой ничтожной степени искупить своё преступление? Такая возможность вам будет предоставлена.
Не в силах говорить, Корманова кивнула головой.
— Когда вы должны были выйти на связь, чтобы сообщить о результатах диверсии. Сегодня?
Корманова снова молча кивнула головой.
— Этот сеанс радиосвязи должен состояться. Немцы должны быть уверены, что операция «Эрзац» прошла эффективно. Вы меня слышите?
Лозин снова угадал беззвучное «да»…
После очередных показаний Кормановой Лозин вызвал Ломова и Малову.
— Ну и вид у вас, товарищи, — сказал он укоризненно. — Богомерзкий! Отсюда следует, что за последние два дня вы совершенно измотались, а значит, работали неплохо. Но теперь наступает решающая фаза нашей операции. Прежде всего, обменяемся информацией о своей работе за последние сорок восемь часов. Начнём с меня. Выяснилось, что Корманова жила до тридцать девятого года в республике немцев Поволжья, в городе Энгельсе. Настоящее её имя — Эльга, а не Ольга. Фамилия — Корман. С чьей помощью превратилась она в Ольгу Корманову — это мы выясним. Корман была завербована неким Сергеем Шульцем — директором кинотеатра. В тридцать девятом году ей было приказано «закрепиться» в Ленинграде, рекомендовали выйти замуж за ленинградца «с положением». Ей удалось прописаться в Ленинграде с помощью некоего Сергея Дутова. Не исключено, что Шульц в Энгельсе и Дутов в Ленинграде — одно и то же лицо. За день до своей гибели Дутов устроил Корман на хлебозавод. Корман утверждает, что восемнадцатого утром она позвонила по телефону! Д1-01-37, услышала женский голос и произнесла пароль. Женский голос приказал ей позвонить двадцать второго в восемь утра, иными словами — Корман надлежало явиться двадцать второго в назначенный час к булочной на Невском, против улицы Марата. Там неизвестная, закутанная в платок, передала ей — мину, приказав заложить её в цехе к концу вечерней смены. Это — главное, что удалось выяснить. О пропуске в Ольгино я ничего не спрашивал, она убеждена, что мы о нём не знаем. Эта Корман не глупа и не имеет никаких иллюзий относительно своей дальнейшей участи. Тем более странно, что она отрицает всякую близость со Стопиным, уверяет, что о его судьбе ничего не знает. Вот так. Сейчас послушаем сержанта Малову.
— На заводе все только и говорят о мине, — начала Малова. — Считают Корманову арестованной напрасно, ведь все слышали, как она первая закричала о мине. Климова тоже не верит в её причастность я диверсии, хотя, казалось бы, как соучастница, должна не защищать, а топить Корманову, чтобы отвести подозрения от себя. Но Климова всё время твердит, что Корманова всегда была к ней добра и даже спасла её от голодной смерти, устроив на хлебозавод. Я спросила Климову, ссорились ли они когда-нибудь? Климова сказала, что Корманова пришла в ярость, узнав, что Климова взяла из её тумбочки двухтомник Маяковского, кричала на неё. Об этом я вам уже докладывала, товарищ капитан…
— Да. Это помогло мне при допросе Корман. При обыске книги не обнаружены. Очевидно, она их уничтожила или кому-то передала. Продолжайте.
— Мне удалось выяснить, почему Климова так уверена, что Игорь Стопин жив. Оказывается, шестого декабря она слышала по радио очерк о действиях партизанского отряда в Белоруссии. Там говорилось, что отрядом командует известный ленинградский спортсмен товарищ С. Автор обрисовал внешность партизанского командира: атлетическое сложение, тяжёлый подбородок, приплюснутый нос. Эта последняя деталь окончательно убедила Климову в том, что товарищ С. не кто иной, как её муж, потому что у Стопина действительно перебита переносица. Всё это она мне рассказала со слезами, задыхаясь от волнения. Я, конечно, проверила её рассказ. В микрофонной библиотеке Ленрадиокомитета мне дали прочесть эту передачу. Всё оказалось так, как рассказывала Климова. Больше того, заведующая микрофонной библиотекой сообщила мне, что я не первая интересуюсь этой передачей. В начале декабря к ней пришла взволнованная женщина и со слезами просила дать прочесть передачу «В лесах и болотах Белоруссии». Она объяснила, что в очерке рассказывается о её пропавшем без вести муже. На всякий случай я просмотрела корешки пропусков на радио за весь декабрь и нашла пропуск на имя Климовой Варвары Сергеевны. В пропуске указана не только дата, но и время пребывания Климовой в стенах Радиокамитета. Оказалось, что она была там седьмого декабря, на другой же день после передачи. Так что в данном случае Климова говорит правду.
— Может быть, может быть… — сказал Лозин. — Не исключено, что Корман хотела провести диверсию так, чтобы подозрение пало на Климову. Этим она заодно избавилась бы от своей соперницы. Очевидно, Корман смотрела далеко вперёд.
— Прошлое-то у этой Климовой, прямо сказать, подозрительное, — заметил Ломов.
— Да, это не святая. Прошлое её с весьма неприятными подпалинами. Но если к диверсии и ко всей этой банде она не имеет никакого отношения, я бы не стал вписывать её в разряд безнадёжных. Возможно, что за Климовой мы какое-то время шли по ложному следу. Ну, спасибо, товарищ Малова. Своё первое задание вы провели неплохо. Послушаем теперь Ломова.
— Начну с неудачи, — хмуро сказал Ломов. — Напасть на след Шиловой по-прежнему не удаётся. Всё, что можно прочесать, прочесали. Никаких результатов, — исчезла! Как подумаю, что она где-то тут, в нашем городе, от злости у меня…
— Пожалуйста, без эмоций! — прервал Лозин. — Говорите о деле.
— Слушаюсь. В Ольгине действительно проживает Михаил Григорьевич Косов. При нэпе имел свою шорную мастерскую. Из совхоза уволен за систематическое воровство. Верующий, по религиозным праздникам ездил в Ленинград, в церковь. В ноябре часто бывал на Кузнечном рынке, менял картошку на золотые вещи. Вдовец. Живёт один. Дом на самом берегу залива… Теперь — о Шиловой. Фотография её переснята и увеличена. Вот она. — Ломов вынул из планшета конверт и протянул Лозину. — Комиссар госпиталя сообщил, что Шилову сфотографировал госпитальный фотограф всего два месяца назад для удостоверения. Говорит, что фотография на редкость точная, что по ней вполне можно узнать Шилову.
Лозин взглянул на фотографию. Брови вразлёт. Широко расставленные глаза с узкими зрачками. Правильные черты. Зачёсанные назад волосы открывают широкий гладкий лоб. Над левой бровью небольшая родинка.
— Бог шельму метит… — сказал Лозин. — Продолжайте.
— А теперь — самое главное. После сообщения о Мямине я, по вашему указанию, занялся его родственниками и выяснил час назад, что Шилова, оказывается, его жена.
Лозину показалось, что он ослышался.
— Шилова — жена Мямина? Это точно?
— Точно, абсолютно точно.
Лозин тяжело вздохнул, долго молчал и наконец, ни на кого не глядя, хмуро сказал:
— Одно утешение, что теперь она не жена Мямина, а его вдова. Девять дней назад Мямин — немцы дали ему фамилию Солдатов — казнён сиверскими партизанами. Наша вина от этого не становится меньше. Подумайте сами: муж — предатель, а жена — в военном госпитале. Допустимо это? Мы же знаем — раненые не прочь порассказать о боевых делах, о своих командирах. Для них каждый работник госпиталя прежде всего человек, который борется за их жизнь, за их здоровье. Какие же могут быть тайны от таких людей? Прозевали мы это дело, дорогие товарищи, прозевали!
Двадцать шестого февраля, под вечер, к Косову зашли два командира — один худощавый, веснушчатый блондин, другой коренастый крепыш с румяным от мороза лицом.
— Привет от Ксении Петровны! — весело сказал крепыш. — Погреться можно?
— А как же! Чего-чего, а дровишек хватает. Раздевайтесь, господа-товарищи, не знаю, как вас звать-величать…
— Попросту, папаша, — так же весело продолжал крепыш. — Меня — Мишей звать, тёзки мы с тобой значит. А его, — он повернулся к своему товарищу, — зови Сергей. Запросто! Без церемонии! Все мы — друзья-товарищи!
— Такие слова даже слушать приятно, — сказал Косов. — Сейчас и чаёк вскипятим, закуски, извините, нету, сами знаете, как живём…
— А мы не голодные, недавно подзаправились, — сказал Сергей. — Ну, как тут у вас? Ничего подозрительного не замечаете? Неизвестные вокруг не бродят?
— Всё в порядке, дорогие гости. На этот счёт глаз у меня пристрелян. Я эту публику за версту чую. А неужто у вас и закусить нечем?
— Кое-что найдётся, перед уходом тебе оставим, с собой не возьмём. Там у нас на этот счёт порядок — чего хочешь, того просишь.
— Наслышан, — сказал Косов. — Вы у меня, слава богу, не первые. И до вас приходили сытые, а меня вниманьем не оставляли.
— Не спеши, папаша, своё получишь, — сказал Михаил.
Скинув полушубки, гости сели за стол и закурили «Беломор».
— Ведь вот не поверишь, — сказал Михаил, — чего мне там не хватает, так это наших папирос. Не могу привыкнуть я к ихним сигаретам, куришь, куришь — никакого впечатления…
— А где «Беломор» раздобыл? — спросил Косов. — Может, есть лишняя пачка?
— Беломор этот, папаша, казённый. Выдаётся он только в дорогу, тем, кто идёт в Питер попроведать друзей-приятелей. Понял? — спросил Сергей. — Вижу, что понимаешь. Смекалистый! Закуривай и забирай себе остаток. — Он протянул Косову начатую пачку папирос.
— Дом у тебя хорош, просторно живёшь, — заметил Михаил. — Сколько же у тебя тут комнат?
— Две всего. Эта и та, — Косов показал на дверь за спиной Михаила.
— Просторно живёшь, — повторил Михаил и вышел из-за стола. — А там у тебя что? — не дожидаясь ответа, он распахнул дверь в соседнюю комнату. На пороге стояла высокая женщина в расстёгнутом ватнике, голова её была закутана в тёплый пуховый платок.
— Э, да у тебя гости! Хитрец ты, папаша! Ишь какую кралю спрятал!
— Родственница, — сказал Косов, — по хозяйству помогает…
— Ну, что ж, хозяюшка, может, и вы с нами посидите, чайку попьёте?
— Спасибо, а вы кто такие будете, какими судьбами к нам занесло?
— Мы люди кочевые, — многозначительно сказал Сергей. — Нынче здесь, завтра там. Вот Михаил Григорьевич в курсе нашей деятельности. Правда, папаша?
— Вы как сюда шли? — насторожённо спросила женщина.
— А мы шли не сюда, — ответил Сергей. — Здесь нам делать нечего. Были в Ленинграде, дела свои сделали, теперь идём нах хаузе — домой, значит. А вы постоянно здесь проживаете?
— Постоянно. Здесь и родилась.
Закипел чайник. Женщина поставила на стол четыре кружки. Ложек чайных не подала.
— Всё равно размешивать нечего, — объяснила она. — Вместо сахара дали на эту выдачу триста граммов соевых конфет, так мы их в один день съели.
— Сегодня одного похоронил, другому гроб справил, — сказал Косов, наливая кипяток в кружки. — Так что, слава богу, хлебушко есть. Нарежь, голубка.
Женщина с недовольным видом открыла шкаф.
— Не там смотришь — в тумбочке буханка.
— Ты что же, даже от родственницы хлеб прячешь? — засмеялся Сергей.
— От соблазна! Подальше положишь, поближе возьмёшь.
Женщина положила на стол буханку.
— Плохой у вас хлеб, совсем плохой, — заметил Сергей. — И с виду-то на хлеб не похож.
— А вы, значит, совсем без продовольствия идёте? — спросила женщина. — Как же вы в Ленинграде-то кормились? — Сергей почувствовал на себе её пристальный неподвижный взгляд.
— В Питере нам всегда готов и стол, и дом, — отозвался Михаил. — В Питере мы гости желанные.
— Вам же ещё идти и идти, столько километров по заливу шаркать, — сочувственно заметил Косов.
— А где ваши лыжи? — спросила женщина. — Без лыж в такой путь нечего и думать…
— Лыжи в сугробе спрятаны, на берегу.
— Здесь никто не возьмёт, — сказал Косов, — вот в Питере один из ваших тоже в сугроб спрятал, а их и выкрали. Так я ему свои отдал, сам теперь без лыж остался. Да вы чего не едите-то? Хлеб не нравится?
Женщина резко поднялась со стула.
— Чем угощаем? Кипятком с мякиной! Сейчас сбегаю в посёлок, достану спирту и колбасы!
Косов с удивлением уставился на неё.
— Не надо, хозяюшка, — сказал Сергей, взяв её за руку.
— Это почему же? Сейчас не хотите — в дороге пригодится. В такой мороз одно спасение — спирт.
— Люди любопытные, начнут спрашивать: кому спирт, по какому случаю колбаса. Нет, ни вам, ни Михаилу Григорьевичу выходить из дома сейчас нельзя. Не надо привлекать к себе внимания. Вот когда мы уйдём, — делайте что хотите. А пока мы здесь — сидите дома.
— Видно, пугливы, — усмехнулась женщина и пальцами сняла нагар со свечи. Пламя колыхнулось, отблеск его осветил на долю секунды рыжие глаза женщины. Не мигая, они смотрели в упор на Михаила. — А где же ваши маскхалаты?
— А мы и без них обходимся! — сказал Сергей. — Полушубки белые, валенки серые, ушанки серые, — пойди найди нас ночью на снегу.
— В Ленинграде болтают, будто на хлебозаводе был взрыв. Вы не слыхали? — спросил Сергей.
— Сами в Ленинграде были, а нас спрашиваете. Откуда нам знать? — Женщина натянула платок на самые брови.
— Что вы так кутаетесь, хозяюшка? — спросил Сергей. — В доме натоплено, жарко, а вы и ватник застегнули и платок шерстяной по самые брови натянули. Батька мой говаривал: голова в холоде, брюхо в голоде — чихать разучишься, кашлять забудешь!
— Голова у меня болит. Фельдшер сказал — надо в тепле держать.
— Болезнь эта называется мигрень, — сказал Михаил. — Сходи-ка, Серёга, на берег, выясни обстановку, скоро нам трогаться.
— Есть выяснить обстановку!.. — Сергей накинул полушубок и вышел.
— Из Ленинграда на Стрельну ближе идти через Новую Деревню, — сказала женщина. — А вы из Ольгина пойдёте. Вон сколько лишку дадите.
— Люди мы подневольные, — объяснил Михаил. Приказано отсюда — идём отсюда.
— Что же, вам точно приказано, чтобы двадцать шестого выйти из Ольгина?
— Ох и любопытная вы женщина. Могу сказать: мы своё дело уже сделали, вот и возвращаемся досрочно…
— Слушай, как там, у немцев, за золото чего приобрести можно? Земли или, например, домишко? — спросил Косов.
— За золото, дорогой Михаил Григорьевич, при немцах папу с мамой купить можно, не то что домишко… Глядя, конечно, сколько у вас золота.
— Да нет… Это я так… Из любопытства… Откуда у меня золото — крест на шее и тот медный.
В сенях послышались шаги, вошёл Сергей.
— Ну, что? — спросил Михаил.
— Где-то поблизости две ракеты запустили. Не нравится мне это…
— Ко всему надо быть готовым, — сказал озабоченно Михаил. — Попадёмся — нам и вам — всем вышка! Условный стук у вас есть?
— Два раза по пять ударов в окно.
— Оружие имеете? Всякое может случиться.
— Браунинг у меня есть, ваши мне и оставили, — ответил Косов.
— А у вас? — спросил Михаил женщину.
— Нет у меня оружия. На что оно мне?
Издалека послышался гул самолётов.
— Наши, — определил Михаил. — На Ленинград летят, подарочки несут.
— Каждый вечер в это время летают, — заметил Косов. — Спасибо, на Ольгино не бросают, видно, нас жалеют. Как вы думаете, сынки, когда немец в Ленинграде будет?
— К маю будем, точно! — заверил Сергей.
— Скорей бы уж… — вздохнул Косов.
— Выйду посмотрю, что там, — сказал Михаил. — Он засунул пистолет за пояс, нахлобучил шапку и шагнул за порог…
Разговор оборвался. Косов сворачивал про запас самокрутки, женщина ушла в соседнюю комнату, прикрыв за собою дверь.
Вскоре вернулся встревоженный Михаил.
— На берегу кто-то ходит, слышно, как скрипит снег. Наверное, патруль.
— Задуть свечу, — приказал вполголоса Сергей. — Дверь открывать только на условный стук. Где хозяйка? Положение серьёзное, надо всем вместе быть!
— Никогда здесь на заливе патрули не ходили, — сказал Косов. — Может, тебе это только померещилось.
— Ещё раз говорю, открывать только на условный стук! — приказал Михаил.
Два выстрела — один за другим — заставили всех вскочить. Косов подбежал к окну, но сквозь темноту ничего не увидел. Снова ударил выстрел уже совсем близко.
— Бежать! Надо бежать! — вырвалось у женщины.
— Тихо! Без паники! Может, пронесёт, — шёпотом сказал Сергей. — Михаил, ступай в сени! Оружие на взводе!
— Есть! — Михаил вышел, неслышно закрыв за собою дверь, и почти сразу же раздался тихий, отчётливый стук в оконное стекло: дважды по пять ударов.
— Это они! Наши! — вскрикнула женщина. — Скорее открывайте!
Косов бросился в сени и выскочил на крыльцо.
— Слава богу — живы! — донёсся его голос.
Сергей чиркнул зажигалку и зажёг свечу. Женщина увидела в его руке пистолет.
— Спрячьте, это свои, — сказала она.
В сенях послышалась недолгая возня, с шумом распахнулась дверь, в комнату вошли два красноармейца.
— Оставаться на местах! Ваши документы, гражданка.
— Паспорт у меня на продлении, в милиции…
— Паспорт не нужен, — сказал Сергей. — Снимите с головы платок.
— У меня есть документ… удостоверение… — Она сунула руку в карман ватника, но Сергей мгновенно сжал её запястье.
Женщина криво усмехнулась:
— Не пугайтесь, не я убью вас. — Она вынула из кармана сжатый кулак, но Сергей продолжал держать её руку.
— Обыскать карманы! — приказал он.
В карманах ватника ничего не было.
— Может быть, теперь вы отпустите мою руку? — зло спросила женщина.
— Разожмите кулак! Не хотите? В таком случае… — Он надавил на её пальцы, кулак разжался, из него выпала крохотная ампула.
— Вы особа с характером, — сказал Сергей, поднимая ампулу. — Яд, конечно?
Не отвечая, женщина повернулась к нему спиной.
— Сядьте к столу и не трогайтесь с места. — Сергей подал знак, к женщине подошёл красноармеец и встал около неё.
— Электрофонарики есть? — спросил Сергей.
— Есть! — ответили разом оба красноармейца.
— Зажгите и положите на стол.
Очевидно, дверь из сеней на улицу осталась открытой, послышался скрип снега и чёткая команда:
— Входить быстрее!
Кто-то с шумом споткнулся в тёмных сенях, и в комнату один за другим вошли четверо: у двоих, одетых в маскхалаты, руки были связаны за спиной, двое других держали наперевес автоматы. За ними шёл Михаил, ведя перед собой Косова. Последним в дом вошёл Лозин.
Взяв лежащий на столе фонарик, он навёл его на лицо женщины.
— Какая встреча! — любезно сказал Лозин. — Узнаёте эту даму, товарищ Ломов?
— С первого взгляда, товарищ капитан. Но никак не мог упросить Ксению Петровну снять платок. У неё мигрень.
Луч фонарика осветил другого арестованного. Приплюснутый нос рослого диверсанта не оставлял никаких сомнений.
— Чемпион по боксу Игорь Стопин-Куц получает нокаут! — усмехнулся Лозин.
— Это он в меня стрелял! — сердито сказал Жаров. — Чума на его плешь! Продырявил новенький полушубок! Вот они — две дырки!
— Товарищ Ломов, осветите второго.
Луч фонарика упёрся в бледное, искажённое страхом лицо диверсанта.
— Фамилия? — спросил Лозин.
— Несвицкий… произошло недоразумение… ошибка… Уверяю вас… — бормотал он дрожащими губами.
— Ошибку исправим. Машина вызвана, товарищ Жаров?
— Так точно. Будет с минуты на минуту.
— Подождём. — Лозин повернулся к женщине. — Вы всё ещё не сняли платок, гражданка Шилова? Напрасно. Мне кажется, что родинка над бровью вас совсем не портит.
Шилова молчала.
— Понимаю, — продолжал Лозин. — Вы молчите, потому что у вас болит горло. Напрасно вы отложили операцию. Лорингологи Куйбышевской больницы озабочены вашим отсутствием.
— Произошла чудовищная ошибка, — снова заговорил вдруг Несвицкий. — Трагическая ошибка! Мы бежали от немцев… мы имеем ценнейшие сведения… мы сообщим… Это ошибка…
— Об ошибках поговорим потом, — сказал Лозин.
В ночной тишине отчётливо послышался шум мотора. К дому Косова шла машина.
Спор длился до рассвета. В пять утра майор Гутырь принял валидол и задремал в кресле, а Дробов продолжал бросаться в новые и новые атаки на полковника. Он чувствовал, что в глубине души начальник отдела согласен с ним.
— Слушайте, Дробов, — сказал вдруг полковник, — может быть, вы влюбились? Скажите честно…
— Товарищ полковник! — Бледное от бессонной ночи лицо Дробова стало ещё бледнее. — Ваше предположение обижает меня!
— Ладно, ладно, я же это так… на всякий случай… Давайте отбросим лирику и разберёмся по существу. Возбудить дело против покойника мы не можем. Так?
— Не можем.
— О делах его она не знала и к ним не причастна?
— Не знала и не причастна. Головой ручаюсь!
— Голову приберегите, пригодится. Труп, говорите, не обнаружен?
— Не обнаружен. Унесло течением…
— Но суд всё равно состоится. Остались сообщники, их мы будем судить. А о той девице, разумеется, будет частное определение, она своё получит…
— Этих надо беспощадно! — крикнул Дробов.
— Говорите тише, — полковник кивнул на похрапывающего в кресле Гутыря. — Раз будет суд, значит, Басова всё равно всё узнает.
— Но не сейчас. Нельзя, чтобы сейчас! Она почти девочка, товарищ полковник.
— Сколько ей лет?
— Двадцать. Сирота… Росла в детдоме… За что же её так?
— Да… Сложная получается ситуация…
В этих словах начальника Дробов снова ощутил скрытое сочувствие и, забыв о предупреждении, заговорил громко и возбуждённо:
— Не может человек выдержать сразу столько ударов! И каких ударов! «Гражданка Басова, ваш муж утонул!» Подожди плакать, гражданка Басова! Получи второй удар: «Ваш муж, гражданка Басова, вас не любил: у него была любовница, он на ней собирался жениться!» Погоди, Басова, рыдать, потерпи, для тебя приготовлен ещё один удар: «Гражданка Басова, ваш муж — уголовник: спекулянт, валютчик, аферист!» Вот теперь, кажется, всё, теперь можешь рыдать, стонать, падать в обморок! Сама виновата, зачем в девятнадцать лет не разобралась в подлеце!..
Полковник сидел, прикрыв глаза, с каким-то отсутствующим выражением лица…
— Ценности обнаружены в машине? — неожиданно спросил он, как будто и не слышал страстного монолога Дробова.
— Так точно! Всё уже сдано в финчасть.
— Вот видите, теперь мы уже не можем решать этот вопрос сами, без комитета. А у них там могут быть совсем другие планы…
— Можно объяснить!.. Это же чекисты! Они поймут, я ручаюсь!..
— Ты всё ручаешься! — сердито сказал полковник. Он посмотрел на спящего в кресле Гутыря и вдруг совсем по-мальчишески подмигнул Дробову: — Спит… Ладно, ступай домой. Отдохни. Всё-таки это была твоя первая перестрелка… Отдыхай. В полдень позвони. Посоветуюсь с умными людьми… где надо…
В полдень Дробов услыхал по телефону весёлый, бодрый голос полковника:
— Трогать её пока не будут. Что ей сказать? Придумай сам. Подготовь. Здесь я на тебя полагаюсь.
…И вот он идёт к ней, чтобы сказать. Он ещё не решил, как и что ей сказать. Он знает только одно: сегодня Катя не должна узнать правду…
Дробов был недоволен. Задание показалось ему скучным, не требующим ни ума, ни смелости, ни находчивости.
— Дело такое… — объяснил начальник отделения майор Гутырь. — Существует некая гражданка Шмедова Ефросинья Осиповна. Работает в НИИ. Корректором-переводчиком. Зарплата — восемьдесят два целковых, а живёт, как фон баронесса, — не по средствам…
— Дачку приобрела?
— Почти. Однокомнатную кооперативную квартиру. Тысячу шестьсот карбованцев она уже внесла за неё. Прибавь, если умеешь, обстановку: польский гарнитур из двадцати двух предметов. За гарнитур наличными выложена кругленькая сумма в размере тысячи четырёхсот двадцати шести рубликов. Итого — три тысячи ноль двадцать шесть рублей. А теперь прикинь: сколько лет надо было этой рабе божьей Ефросинье не пить, не есть, ходить голенькой, чтобы скопить такой капиталец?
— В каком НИИ работает эта старушенция?
Гутырь вытащил из ящика письменного стола листок бумаги:
— Всё, что надо, тут написано…
Дробов взглянул на листок.
— Через пару дней доложу о результатах. Малоинтересное задание вы мне приготовили, Иван Семёнович…
— Это почему же малоинтересное?
— Банальное дело. Благопристойная интеллигентная старушка работает в НИИ. Вокруг — высокооплачиваемые научные работники: доктора, кандидаты, доценты, профессура. У каждого — семья, большой круг знакомых. Толкаться по магазинам некогда. Вот эта Шмедова и орудует. Связалась на процентах с двумя-тремя промтоварными магазинами, добывает заграничное барахло и сбывает по спекулятивным ценам.
Майор недовольно хмыкнул:
— Вас послушать — нам и делать нечего. Прямо Конан-Дойль! Раз-раз — и всё ему ясно. Нет, дорогой друг, это только Шерлок Холмс безошибочно определял между двумя затяжками, кто что украл, кто кого убил. А мы с вами — советские сыщики. Мы должны работать, а не пиликать на скрипке в прокуренной комнате.
Дробов смущённо улыбнулся:
— А ваша версия, Иван Семёнович?
Гутырь провёл миниатюрной расчёской по усам, взглянул на потолок и сказал:
— Для версии одного полёта фантазии мало. Нужны ещё конкретные факты. Когда вы их раздобудете, тогда появятся и версии. А сейчас — действуйте. Если потребуется — создадим оперативную группу. Включим в группу Быстрову и Кротова. Ни пуха вам ни пера! Принимайтесь за дело!
По дороге в НИИ Дробов думал о последнем разговоре с Гутырём. Почему Иван Семёнович так безоговорочно отвёл подозрение в спекуляции? Значит, у него всё-таки есть своя версия? Но какая? И что здесь может быть ещё, кроме спекуляции? Воровство? Но что можно украсть в НИИ? — спрашивал себя Дробов. Ответ на этот вопрос возник внезапно и так отчётливо, что Дробов от волнения даже остановился. В НИИ, конечно, есть свои производственные секреты! И за эти секреты кое-кто не прочь хорошо уплатить. Но если так, почему же Гутырь не передал дело Шмедовой в Комитет государственной безопасности? ОБХСС такими делами не занимается. Впрочем, Гутырь уже много лет возится с мелкими мошенниками, взяточниками, спекулянтами и с этой наезженной дорожки не может свернуть ни вправо, ни влево! Именно поэтому-то у Дробова есть преимущество: работая в ОБХСС всего четыре месяца, он может смотреть на события свежим, непредубеждённым взглядом.
Чем больше Дробов обдумывал свою новую версию, тем она казалась ему вероятнее. Сейчас он уже радовался, что опытный Гутырь не додумался до такой простой истины. Иначе к делу Шмедовой Дробов не имел бы никакого отношения. Теперь же всё пойдёт по-иному. Разумеется, и сейчас этим делом займутся чекисты, но можно не сомневаться, что в оперативную группы включат и его, Дробова. Вот ведь как бывает: он думал, что Гутырь навязал ему дело о старухе спекулянтке, а похоже, что дело серьёзное!
В отделе кадров института Дробов получил личное дело Шмедовой и удалился в отведённую ему для работы маленькую комнатку. Прежде чем раскрыть папку, он попытался представить себе внешность Шмедовой. Он почему-то был убеждён, что увидит сейчас на фотографии высохшую старушонку, с тонкими губами и круглыми совиными глазами.
В левом углу анкеты темнела стандартная паспортная фотография. Дробов взглянул на неё и ахнул: слегка улыбаясь, на него смотрела красавица. Слово «красавица» Дробов не любил. Оно казалось ему пошлым, ничего не выражающим. Но никакого другого определения Дробов сейчас найти не мог. Даже на маленькой фотографии можно было отчётливо разгадать на редкость правильные черты лица Ефросиньи Осиповны Шмедовой.
«С чего я взял, что она старуха? — досадовал Дробов. — Гутырь ничего о возрасте не говорил… Меня сбило её старушечье имя! Ефросинья… Да, Гутырь прав: без конкретных фактов в нашем деле с выводами лучше не спешить…»
Автобиография Шмедовой умещалась на одной страничке. Родилась в тысяча девятьсот тридцать восьмом году в деревне Рождествено Псковской области. Окончила десятилетку и институт иностранных языков. В течение года была переводчиком в «Интуристе». Потом поступила в НИИ. Характеристика из «Интуриста», как и все подобные документы, состояла из безликих хвалебных слов, и Дробов понимал, что полагаться на них нельзя. Он ещё раз взглянул на фотографию. «Совсем как в американском фильме, — подумал Дробов, — молодая красавица, секс-бомба, она же — агент иностранной разведки…» Но конкретных данных пока что для такой версии нет. С чего начать? Действовать методом исключения? Убедиться, что Шмедова спекуляцией не занимается, по займам не выигрывала, наследства не получала, взаймы денег не брала, а следовательно…
Он позвонил по внутреннему телефону начальнику отдела кадров и попросил его зайти. Лохматый, немолодой уже человек, начальник отдела явился незамедлительно. На его худощавом лице застыло напряжённое любопытство.
— Скажите, товарищ Ковенчук, — начал Дробов, — как у вас в институте насчёт спекуляции? Всё благополучно?
— В каком смысле? — Редкие брови Ковенчука поднялись вверх.
— В буквальном, товарищ Ковенчук, в буквальном. Известны ли вам случаи спекуляции среди сотрудников вашего института?
Брови Ковенчука поднялись ещё выше. Дробову вдруг стало смешно: сейчас белёсые брови начальника отдела кадров скроются в его лохматой шевелюре.
— Я спрашиваю, — пояснил Дробов, — есть ли среди ваших сотрудников лица, снабжающие своих товарищей дефицитными товарами? Ну, скажем, заграничными кофточками, парфюмерией, косметикой по спекулятивным ценам. Вопрос понятен?
— Значит, в таком смысле? — Брови Ковенчука вернулись на своё место. — Нет, таких аморальных поступков в нашем институте не было.
— Вы убеждены в этом?
— В каком смысле?
— В прямом.
— В прямом? Убеждён. В обратном смысле у нас бывают случаи спекуляции, а в прямом — нет!
— Не понимаю! Что значит: «Спекуляция в обратном смысле»?
— Это в том смысле, что у нас никто спекуляцией не занимается, а, наоборот, некоторые женщины сами покупают у спекулянтов на стороне. Есть у нас такие! Целый месяц экономят, едят всухомятку, а потом всю получку приносят на блюдечке спекулянтке. За какие-нибудь духи французские или за кофточку с ярлыком «Лондон-одежда»…
— Кто же у вас отличается на этот счёт?
— Кто отличается? Подкопаева, Оконь, Свешниковы сёстры, Шмедова…
— А почему у Шмедовой новый адрес? — спросил Дробов. — Что это ей вздумалось переезжать с Чайковской на Охту?
— Обменяла комнату. В том смысле, что теперь у неё центральное отопление, а на Чайковской, говорит, с дровами замучилась. И телефон теперь у неё имеется…
«Обменяла комнату. Ничего-то ты не знаешь», — подумал Дробов.
— Как она работает? Взыскания имеет? Кто её непосредственный начальник?
— Состоит при директоре. Работает по его заданиям. Надо спросить директора. Взысканий не имеет. К женскому дню благодарность получила.
…Беседа с директором продолжалась недолго. Дробов легко убедился в том, что к секретным работам Шмедова доступа не имеет, занимается переводами статей о кибернетике и радиолокации.
— Работает Шмедова неплохо, — убеждённо говорил директор. — Пожалуй, излишне кокетлива, но в её возрасте и с её данными… — Директор сокрушённо вздохнул и провёл ладонью по лысине.
— С кем же она кокетничает? И как она вообще… — Дробов замялся, подыскивая подходящее слово. — Как она насчёт нравственности?
— В безнравственном поведении на работе упрекать её у нас нет оснований. Ну, а как она ведёт себя вне стен института, извините, не знаю… не слежу…
— А надо бы знать, — сказал запальчиво Дробов. — У вас такой участок работы… Вам надо знать своих людей до самого донышка…
— Очень рад, что у вас есть чёткое представление о моих обязанностях, молодой человек, — холодно сказал директор. Дробов смутился. А директор продолжал тем же спокойно-вежливым тоном: — На днях Шмедова уезжает в отпуск. Очевидно, мне придётся взять билет на тот же самолёт, чтобы знать, как она будет вести себя в Ташкенте…
— Шмедова уезжает в отпуск в Ташкент? Надолго?
— На десять дней. Остались неиспользованными с прошлого года.
— У неё что же, месткомовская путёвка? Известно, в каком доме отдыха она будет жить?
— Какие же путёвки на десять дней? Летит «диким» образом.
— Вам не кажется странным, что, получая восемьдесят два рубля, сотрудница вашего института имеет возможность лететь на самолёте в Ташкент, чтобы провести там всего десять дней? Откуда у неё такие деньги?
— Ах, дорогой мой, — директор устало улыбнулся. — Я давно уже понял, что на этот вопрос ответить невозможно. Вчера, например, я видел длиннющую очередь. Стояли только женщины. Оказывается, продают, изволите видеть, австрийские кофточки из какого-то там перлона или нейлона… Сорок рублей штучка. И все женщины города желают украсить себя этим самым перлоном. А сорок рублей, заметьте, — это двухнедельная получка. Да и то не у всякой…
Дробова раздражало многословие директора, его манера говорить лениво, поучительно и ускользать от ответа на конкретные вопросы.
— Меня не интересуют все женщины Ленинграда, — вызывающе сказал Дробов. — Сейчас меня интересует только одна женщина — сотрудница вашего института Ефросинья Осиповна Шмедова. Может быть, вы знаете, кто с ней наиболее близок, с кем из сотрудников она… как говорится… дружит?
— Вы меня ставите в тупик, товарищ Дробов, — в голосе директора послышалось раздражение. — В институте несколько сот человек. Не могу я, честное слово, не могу знать, кто с кем близок, кто с кем дружит. Поговорите с секретарём комсомольской организации. Он знает всю нашу молодёжь. — И директор выразительно посмотрел на часы.
…В комсомольской организации института Дробов узнал кое-что интересное. Секретарь бюро, рослый сутуловатый парень, охотно отвечал на все вопросы Дробова. Пощипывая узенькую полоску чёрных усиков и слегка картавя, он говорил так быстро, точно боялся не уложиться в жёсткий регламент.
— Сначала Шмедова была девушкой что надо, — частил он. — Вела кгужок английского языка, участвовала в самодеятельности, в теннис иггала. Пегвое место заняла на пгофсоюзных согевнованиях. У неё тогда стгуна на гакетке лопнула. Наш местком пгишел на помощь: пгемиговал её новой гакеткой…
Секретарь умолк, ожидая очередного вопроса.
— Ну и что же с ней произошло потом?
— Совегшенно отошла от общественной жизни. Кгужок бгосила, в самодеятельности — никакого участия. Полпятого — её как ветгом из института! Ганьше мы к ней в гости ходили на улицу Чайковского, и она у гебят бывала; а тепегь — ни она к гебятам, ни гебята к ней…. Комнату сменяла — на новоселье не позвала…
Часы пробили пять.
— Беседа наша прошла не без пользы, — сказал Дробов, подымаясь. Он ещё не совсем понимал, в чём польза этой беседы, но ему нравилась сама формулировка: «Беседа наша прошла не без пользы». В ней было что-то значительное.
Рабочий день в НИИ кончился. Из проходной института выходили сотрудники. Трудно было представить, что эти молодые смешливые ребята только что трудились в своих лабораториях над проблемами, от решения которых, быть может, зависел переворот в технике.
Дробов узнал Шмедову сразу. Быстрой деловой походкой она пересекла улицу, свернула на Суворовский проспект и вошла в гастрономический магазин. У прилавка и у касс уже клубился народ — обычная картина в эти часы. Затерявшись в толпе, Дробов, не торопясь, рассматривал свой «объект». Нет, фотография не обманула. Шмедова действительно была очень красива, даже красивее, чем на карточке. Но Дробов заметил, что своей красотой она в какой-то степени обязана косметике. Ярко-красные губы издали казались лакированными, ресницы, выкрашенные синей тушью, придавали глазам какой-то неестественный блеск. Иногда мужчины оборачивались ей вслед, она чувствовала их взгляды и отвечала едва уловимой улыбкой, которую Дробов подметил ещё на фотографии…
Шмедова купила пачку кофе, банку рыбных консервов и два килограмма апельсинов. Сложив всё это в большую чёрную сумку, она вышла на улицу.
Два дня наблюдения за Шмедовой не внесли никакой ясности.
— Ничего нового, — докладывал Дробов своему начальнику. — Без семи девять пришла на работу. После работы заходила в продовольственный магазин. Потом на одиннадцатом троллейбусе поехала домой. Вечером никуда не выходила. И к ней никто не приходил. Свет погасила в девять часов пятьдесят пять минут…
— Вы собирались покончить с этим делом за два дня? — ехидно напомнил Гутырь. — Значит, спекуляция?
— Пока что фактов нет.
— Её работа носит секретный характер?
— Ничего секретного. Перевод с иностранных журналов…
— Значит, выиграла десять тысяч по займу или по трамвайному билету! — сердито сказал Гутырь. — Все жулики, как возьмёшь их мозолистой рукой за нежную шкирку, немедленно выигрывают по займу! Вот увидите, как только посадим вашу птичку в клетку, она тоже начнёт чирикать про выигрыш! Когда она улетает в отпуск?
— В воскресенье.
— Одна?
— Пока не знаю.
— Поинтересуйтесь, не летит ли с ней кто-нибудь из института. Это может облегчить нашу задачу…
За два часа до вылета самолёта Дробов был уже в аэропорту. Теперь он не сомневался, что Шмедова летит не одна. Одновременно с ней уходили в отпуск ещё два сотрудника института. Один из них — профессор Росов — крупнейший ленинградский химик. Значит, версию номер один ещё нельзя отбросить. В этой версии было только одно слабое звено, которое отчётливо видел и сам Дробов. Шпионка не осмелилась бы приобрести на виду у всех квартиру, обстановку, ходить в дорогих английских туфлях, и всё это при зарплате в восемьдесят два рубля…
Вопреки ожиданиям Шмедова явилась в аэропорт одна. Впереди шёл носильщик, неся объёмистый чемодан. Поблизости от носильщика маячила коренастая фигура Кротова. Со вчерашнего дня он был придан в помощь Дробову.
— Будем регистрироваться? — спросил Шмедову носильщик.
— Пока не надо. Проводите меня, пожалуйста, в зал ожидания.
Голос у неё был низкий, мягкий и, как определил Дробов, «зазывный».
Лёгкой, спортивной походкой она направилась в зал ожидания. И опять Дробов увидел, как вслед ей поворачиваются мужчины. «Точно подсолнухи за солнцем», — подумал он.
Дробов вошёл в зал ожидания через несколько минут после Шмедовой. Он уселся в дальнем углу, поставил на пол пустой чемоданчик и раскрыл газету. «Допотопный приём — следить через дырку в газете, — подумал не без досады на себя Дробов. — Надо полагать, что сыщики им пользуются с момента появления на земле первого номера газеты».
Дробов понял, что Шмедова кого-то ждёт. Она сидела напротив входа и чуть ли не каждую минуту смотрела на часы. «С кем же всё-таки она летит? Неужели с профессором Росовым? С этим стариканом?»
Наблюдая за Шмедовой сквозь узенькую прорезь в газете, Дробов увидел, как в зал ожидания вошёл новый пассажир. Шмедова порывисто поднялась ему навстречу и обняла его, не скрывая своей радости. Человек поцеловал ей руку, что-то сказал, улыбнулся, и она засмеялась.
Занятые друг другом, они не обращали ни на кого внимания. Дробов мог спокойно рассмотреть нового пассажира. Нет, это не был сотрудник института. Спутник Шмедовой оказался сравнительно молодым человеком. Открытое лицо, приятная улыбка, из-под тёмных прямых бровей смотрят синие, чуть раскосые глаза. Ярый баскетболист, Дробов прикинул рост незнакомца: не меньше ста восьмидесяти пяти! В каждом его движении угадывались сила и ловкость. «Создан для спорта, — подумал Дробов. — А может быть, он актёр? Скорее всего, киноактёр. Для положительного героя лучшего типажа не найти».
Шмедова и её спутник вышли из зала, и Дробов не мог не признать, что они — отличная пара, что называется, созданы друг для друга. Оба молодые, красивые, сильные.
Зарегистрировав билеты, они сдали в багаж свои чемоданы и поднялись в ресторан. До вылета самолёта оставалось ещё сорок минут.
Пока они сидели в ресторане, Дробов выяснил в регистратуре имя спутника Шмедовой — Олег Владимирович Басов.
В служебном блокноте Дробова появилась первая заметка о Басове: «В 52 г. окончил техникум физкультуры. Получил направление в Новгород. В 54-м появился в Ленинграде. Стал преподавать в школах физкультуру. В 58 г. устроился администратором в гостинице “Континент” (останавливаются иностранные туристы). Имеет подержанный “Москвич”. В прошлом году женился на студентке института им. Репина (Екатерина Ракитина — 20 лет). Жена проходит практику в Русском музее. Живут в коммунальной квартире.
Одна комната. Басов не пропускает ни одного футбольного матча. Страстный коллекционер фотографий знаменитых зарубежных футболистов. В настоящее время взял за свой счёт десятидневный отпуск. Просьбу об отпуске мотивировал смертельной болезнью матери, живущей в Ташкенте».
Через несколько дней после отъезда Шмедовой в Ташкент Дробов получил ответ на свой запрос. В Ташкенте Шмедова ведёт обычную жизнь отпускницы. Ездит в пригороды, фотографирует азиатскую старину, шныряет по промтоварным магазинам, дважды была в кино, один раз в местной опере. В кино и театре была вместе с Басовым. В пригороды ездит одна. Во время её поездок в пригороды Басов дважды встречался с неким Хашидом Газиевым — заведующим районным продовольственным складом. Газиев в пятьдесят шестом году судился за мошенничество и спекуляцию.
Теперь Дробов мог подвести первые итоги своих наблюдений. Басов связан с подозрительным человеком в Ташкенте. Знакомство с Газиевым от Шмедовой, по-видимому, скрывает. Не по средствам живёт не только Шмедова, но и Басов. Шмедова — любовница Басова.
— Подлая баба! — негодовал Дробов в кабинете Гутыря. — Подумайте только, Иван Семёнович, в наше время — на содержании! Ясное дело, что она на его счёт поехала в Ташкент! Такая красавица и на содержании!
— Потому и на содержании, что красавица, — деловито пояснил Гутырь. — Однако не в том дело, товарищ Дробов. Тебя возмущает, что она поехала в отпуск на деньги любовника…
— У него же есть жена! — перебил Дробов.
— Опять не видишь за деревьями леса! Жёны и любовницы нас не интересуют… пока. Интересует нас вот что: с каких таких денег Басов содержит свою красавицу? Да ещё при этом берёт отпуск за свой счёт. Вопрос? Согласен?
— Согласен.
— Идём дальше. Зачем он повёз её в Ташкент? Никакой матери, ни здоровой, ни больной, у Басова в Ташкенте нет. Матери нет, но есть какой-то жулик Газиев. Басов встречается с ним по секрету от Шмедовой. Зачем он с ним встречается? Вопрос? Согласен?
— Согласен…
— И последнее. Знает ли Шмедова, что Басов женат?
— Разве это можно скрыть?
Гутырь снисходительно усмехнулся:
— Ты, кажется, холостой?
— Холостой…
— Потому и удивляешься. Но не в этом дело. Пока что думай вот над чем… — Гутырь помолчал, точно прислушиваясь к чему-то, потом вынул сигарету, понюхал и положил обратно в пачку. — Так вот что: пока Басов в отъезде — установи знакомство с его женой. Про Шмедову его жена не подозревает. А вот про тёмные махинации своего муженька она не может не знать. А в том, что он махинатор, — тут и сомневаться нечего…
— Наверное, устраивает за взятки номера в гостинице, — высказал предположение Дробов.
— Не смеши кошек! — отмахнулся Гутырь. — Номера за взятки! Нет, сынок, не та походка! Тут дела поважнее. А что за дела — для того мы и хлеб жуём, чтобы ответить на этот вопрос, чтобы решить эту Пифагорову задачу.
— Теорему, — поправил Дробов.
— Суть одна. В общем — действуй! Дело затянулось. Полковник уже интересовался. Понятно?
Лекторий Эрмитажа Катя посещала только в те дни, когда тема занятий совпадала с темой её дипломной работы. Сегодня Катя пошла на лекцию особенно охотно, — без Олега дома было тоскливо и одиноко.
Идя по набережной, Катя с грустью вспомнила прощальный разговор с мужем:
«Если бы ты могла поехать со мной! Но, сама знаешь, ни одной лишней копейки! Ты уж здесь без меня… поэкономнее… Я тебе оставлю восемь рублей, на днях получишь стипендию. Обойдёшься?»
«Конечно, обойдусь. Только скорее возвращайся. Я не могу без тебя…»
«И я не могу». — Он прижал её к широкой, сильной груди и легко поднял на руки…
Воспоминания взволновали её, ей уже не хотелось идти в лекторий, но потом она решила написать Олегу длинное письмо. Она напишет такое письмо, что он бросит в Ташкенте все дела и прилетит к ней!..
У вешалки толпились знакомые по лекторию, главным образом пенсионерки. Они громко обсуждали вчерашний концерт Ойстраха, вспоминали гастроли знаменитого австрийского дирижёра Караяна и, замирая от восторга, произносили имя Вана Клиберна.
— Говорят, к нам едет Яша Хейфец! — восклицала усатая старушка в потёртой шляпе из глянцевитой чёрной соломки. — Яша Хейфец! Бог! Вундеркинд!
— А на чём играет Яша Хейфец? — спросила Катя.
Старушка в глянцевитой шляпке выкатила на Катю сердитые глаза:
— Вы шутите! Не знать, на чём играет Яша Хейфец! На скрипке, на скрипке! На чём же ему ещё играть? На балалайке?!
— Сколько же лет этому мальчику?
— Вы что, издеваетесь надо мной? Мальчик! Мы с ним ровесники!
— Но вы же назвали его вундеркиндом?
— Да, назвала! И правильно назвала! Когда мне было девять лет, весь мир называл его вундеркиндом.
— У вас феноменальная память! — усмехнулась Катя и стала подниматься по лестнице.
— Лихо вы её! — сказал кто-то за спиной Кати.
Она быстро обернулась. Позади неё подымался высокий худощавый человек, с университетским ромбом на лацкане пиджака. Он улыбнулся Кате так, точно они были давно знакомы. А между тем это был, пожалуй, единственный посетитель, которого Катя никогда не видела в стенах эрмитажного лектория.
— Лихо вы её! — повторил незнакомец, идя теперь рядом с Катей. — От этих пенсионерок нигде нет спасенья! И всё они знают, и всем они недовольны, и всех они учат…
— Вы слишком суровы. Надо же и им чем-то жить. Старость!
— Какая это старость! — Он засмеялся. — Шустрые бабуси всюду поспевают, со всеми спорят! Нет, старость выглядит по-другому! Помните, в «Дневнике» Гонкуров?
— Мне не удалось его прочесть.
— Там есть одна сценка. В ресторане сидит старик. Он тяжело опирается на толстую палку, голова его трясётся, губы беззвучно шевелятся. «Что вы желаете, сударь?» — спрашивает официант. Старик поднимает на официанта тусклый безжизненный взгляд, потом снова опускает голову: «Я желал бы иметь желания…» «Это была сама старость», — закончили Гонкуры свою запись.
Катя с любопытством взглянула на собеседника.
— Может быть, нам пора познакомиться? — спросил, он улыбаясь. — Василий Дробов.
— А меня зовут Катя… Екатерина Басова.
— Я так и думал.
— Что вы так и думали?
— Что вас зовут Катя.
— Вы что же, ясновидящий?
— Что-то в этом роде, — подхватил Дробов. — Хотите, я вам покажу, как работают простые советские ясновидящие?
Они вошли в зал и сели в последний ряд. Кроме них, в зале ещё никого не было.
— Итак, — сказал Дробов, — приступаем к сеансу ясновидения. Каким видом искусства вы занимаетесь?
— Русской живописью восемнадцатого столетия.
— Прекрасно! Сейчас я мысленно перенесусь в залы Эрмитажа. Слушайте! Я вижу… я вижу… — Он закрыл глаза и медленно, глухим голосом монотонно заговорил: — Сейчас я вижу зал номер один… номер один… Я вижу… на левой стороне портрет императрицы… императрицы Анны Иоанновны… Тут же висит портрет Бирона… У портрета Бирона стоит пионер, у портрета Анны Иоанновны остановился военный… военный… он… плохо вижу звёздочки… ага, разглядел: четыре звёздочки… это капитан. Сейчас капитан подошёл к витрине… он рассматривает синюю эмалевую чарочку…
— Действительно, там есть такая чарочка! — подтвердила Катя. — Вы неплохо знаете экспозицию этого зала. Только странно, что я вас там никогда не встречала.
— А я там никогда и не бывал, — тем же глухим голосом ответил Дробов. — Я всё вижу на расстоянии… сквозь стены…
— Ах, вы видите на расстоянии! Тогда скажите, что написано на дне этой синей чарочки! — Кате всё больше и больше нравился её необычный собеседник.
— На дне этой чарочки написано, — Дробов потёр лоб, тяжело вздохнул, потом прикрыл глаза рукой, — на дне синей чарочки выгравировано, что она сделана в Великом Устюге в тысяча семьсот тридцать втором году.
— И вы хотите уверить меня, что никогда не бывали в этом зале?
— Могу поклясться на Библии!
— Хорошо, можете вы рассказать об экспозиции ну, скажем, пятого зала?
— В пятом зале… дайте сосредоточиться… Сейчас… Дайте руку… Так. — Глаза Дробова были по-прежнему закрыты. Сжимая Катину руку, он продолжал: — В зале номер пять… на правой стене портрет бородатого субъекта… в сюртуке… Он сидит за столом… в руке — циркуль… в чернильнице — гусиное перо… сейчас посмотрю, что написано под портретом… там написано… написано… Разобрал! Этот бородатый дядька — знаменитый механик-самоучка Кулибин…
— Я начинаю вас бояться! — сказала Катя, развеселившись. — Таких опасных знакомых у меня ещё не было… Сознайтесь, товарищ факир, что вы самый обыкновенный искусствовед-экскурсовод и выучили экспозицию Эрмитажа.
— Бог миловал! — сказал Дробов и умолк: в аудиторию вошёл лектор.
— Тема сегодняшней лекции, — начал он, не подымая глаз на слушателей, — тема сегодняшней лекции, ввиду болезни доктора искусствоведческих наук Бориса Марковича Полонского, изменяется. Вместо лекции о демократическом направлении в изобразительном искусстве России восемнадцатого века я прочту вам, уважаемые товарищи, лекцию о художественных ремёслах Индии семнадцатого века.
Катя слушала лекцию рассеянно. Её не интересовали художественные ремёсла Индии семнадцатого века. Она видела, что её соседа лекция тоже не интересует. Вместо того чтобы слушать профессора, он вытащил из папки какие-то фотографии, журнальные снимки и внимательно их рассматривал. Катя покосилась и увидела, что на групповых снимках изображены парни в спортивной форме, все, как один, жгучие брюнеты. На некоторых снимках Катя разглядела улыбающихся белозубых негров.
— Кто это?
— Бразильская футбольная команда, — тихо ответил Дробов. — Вся команда, включая запасных…
У Кати заблестели глаза. Она не могла оторвать взгляда от фотографий и совсем перестала слушать лекцию.
Профессор ещё не вышел из аудитории, а Катя уже взволнованно заговорила:
— Эти снимки… прошу вас… Вы и не подозреваете, как они мне нужны… Очень! Очень!
— Вот не думал! Девушка, да ещё искусствовед, и так болеет футболом!
— Не я, а мой муж! Он просто одержимый! Десять лет собирает фотографии зарубежных футболистов! Из бразильской команды у него только два фото — Диди и Пеле, и то очень плохие. Скоро день его рождения. Он будет счастлив получить такой подарок.
— Но ведь я тоже собираю коллекцию!..
— Их же можно переснять. Я уплачу…
— Обсудим это после второй лекции.
— Давайте уйдём отсюда. Меня эта тема совсем не интересует.
…Они шли по Дворцовому мосту, навстречу дул сырой мартовский ветер, и Катя, зябко поёживаясь, подняла воротник своего драпового пальтишка.
— Вы тоже живёте на Петроградской?
— На Васильевском… Значит, вы хотите иметь эти фотографии?
— Очень! Очень!
— Они мне не даром достались. Привезли знакомые морячки. Покупали на доллары. Вы знаете, сколько стоит доллар на наши деньги?
— Не имею понятия. Вы лучше скажите, сколько будет стоить переснять их. Немного денег у меня сейчас есть. А когда приедет муж… — Катя поскользнулась, Дробов поддержал её, взяв под руку. — Какой холодный ветер…
— Переснять каждого из команды на отдельные фото будет стоить недорого — рублей двадцать — тридцать… — Дробов следил за выражением Катиного лица.
— Сколько? — растерянно спросила Катя.
— Рублей двадцать — тридцать…
— Как это «двадцать — тридцать»? Ну и ну! Таких денег у меня нет!
— Выход всегда можно найти, — сказал Дробов беззаботно. — Скоро ребята опять уйдут в рейс. Если дать им пару долларов, они привезут вам не только фото всех футболистов Бразилии, но и их автографы. Ваш муж будет в восторге. Автограф Диди — это кое-что стоит, чёрт возьми! Лично я обязательно его себе добуду! Мне бы только купить доллары.
Катя резко остановилась и высвободила руку.
— А вы, оказывается, просто грязный тип! Спекулянт! — Она повернулась и пошла на другую сторону.
— Катя, постойте! Я пошутил! — Дробов догнал её и, шагая позади, сбивчиво бормотал: — Ей-богу, пошутил! Дурачился! Неужели вы не понимаете шуток?
— Если это шутки — то очень глупые шутки!
— Признаюсь! Глупые! Меа кульпа, меа максима кульпа! Моя вина, моя большая вина! Так признавали свою вину древние римляне! Они любили самокритику!
— Оставьте римлян в покое! Почему я должна верить, что вы пошутили? Я вас совсем не знаю…
— Василий Дробов, простой советский человек. По образованию юрист, по призванию лентяй, шутник, мистификатор, по профессии — педагог… Прикажете предъявить документы?
— Бросьте паясничать и скажите, сколько я должна уплатить вам, чтобы получить эти фото?
— Держите! — Он протянул ей конверт.
— Я хочу знать, сколько это будет стоить.
— Я дарю вам их…
— Для подарков мы слишком мало знакомы. Назовите цену.
— Продавать то, что мне досталось даром?! Снимки ничего мне не стоят! По-вашему, я должен заниматься спекуляцией?
— Хорош демагог! Оказывается, я вас толкаю на спекуляцию!
— Конечно! Кончится тем, что из-за вас меня посадят в тюрьму, и вы будете всю жизнь носить мне передачи. Знайте же, что я обожаю суп из пшеничных отрубей и кисель из щавеля. А пока меня не посадили в тюрягу — смиренно прошу вас принять сей скромный дар.
— А вы? Вы же тоже коллекционируете их…
— Я сегодня же всё пересниму и завтра вышлю вам по почте. Дайте мне ваш адрес…
Он проводил её до дому, договорившись о встрече в Эрмитаже через три дня.
На другое утро Дробов стоял перед дверью Катиной квартиры и читал табличку:
Е. Г. Левенталь — 1 зв.
Богатовым — 2 зв.
О. В. Басову — 3 зв.
Дверь открыла Катя. Она была в пальто, берете, на руках шерстяные перчатки. Дробов заметил, что одна из перчаток тщательно заштопана.
— Я принёс вам фото, — поспешно начал Дробов. — Решил, что так вернее… Мало ли что бывает на почте…
— Уже готово! Какой вы молодец! Заходите, заходите! Ещё минута, и вы не застали бы меня.
Комната Басовых была в конце длинного тёмного коридора.
— Не споткнитесь… у нас здесь заставлено… теснота, — предупреждала Катя, идя впереди Дробова. — Вот и наш вигвам!
— Вы не сердитесь, что я без предупреждения? Можно сказать — вломился.
— Гостю я всегда рада, тем более с такими дарами!
— Кроме бразильцев, я принёс вам фотографию знаменитого испанского футболиста — Альфредо ди Стефано. Это тот, которого когда-то похитили в Венесуэле. Говорят, похитители потребовали за него миллион долларов выкупа! Здорово?!
Дробов положил на стол конверт с фотографиями.
— В нашем распоряжении считанные минуты, — сказала Катя, взглянув на часы. — Сегодня впервые мне поручено вести экскурсию в Русском музее. Прошу. — Она придвинула к Дробову коробочку с монпансье.
Пока Катя рассматривала фотографии, Дробов вглядывался в обстановку комнаты, стараясь не пропустить ни одной подозрительной детали. В комнате стояли только самые необходимые вещи. Протёртый диван, двустворчатый платяной шкаф, стеллаж для книг, обеденный стол и небольшой письменный столик. На письменном столике в ореховой рамке — портрет красивого молодого человека с чуть прищуренным острым взглядом. Дробов узнал — Басов.
— Ваш повелитель?
— Вы что, решили продолжать роль ясновидящего? Ладно, сегодня я вам прощаю дешёвые фокусы. Мир! Дружба! Приедет Олег — я вас познакомлю. На почве футбольного психоза вы быстро найдёте общий язык. — Она снова взглянула на часы. — Надо бежать!
…В этот день в служебном блокноте Дробова появилась ещё одна запись: «Был у Басовой. Ничего подозрительного. Уходя из дома, комнату на ключ не закрывает. По дороге в музей зашла в магазин, купила две рубленых котлеты за двенадцать копеек, пачку вафель за тринадцать копеек. Шутила: “Обед из двух блюд обеспечен!” Полагаю, что о махинациях мужа она ничего не знает. Говорит о Басове с благоговением».
Вернувшись на работу после отпуска, Шмедов увидела в своей комнате новую сотрудницу.
— Нина Николаевна Быстрова, — сказал директор. — Займётся французской и итальянской периодикой.
Новая сотрудница понравилась Шмедовой с первого взгляда. В этой немолодой женщине было что-то уютное. Привлекательная улыбка, внимательный взгляд светлых, слегка близоруких глаз, неторопливая речь — всё это располагало к ней. Шмедову она пленила также и великолепным знанием языков — французского, испанского, итальянского… Ефросинья Осиповна обрадовалась, узнав, что новая сослуживица тоже живёт на Охте.
— Вы обязательно должны зайти ко мне. Я ведь живу одна… пока… — добавила она, делая ударение на последнем слове.
— Как понять это «пока»? — многозначительно улыбнулась Нина Николаевна.
— Я выхожу замуж.
— Милая Эфа, у вашего мужа будет множество завистников. Кто этот счастливец?
— Как-нибудь потом… Здесь не располагает обстановка…
На третий день знакомства они возвращались с работы вместе. У дома Шмедовой их застал мартовский дождь.
— Ужасная погода! А вам ещё идти и идти! — встревожилась Шмедова. — Поднимемся ко мне, я дам вам зонтик.
— Буду благодарна…
На площадке второго этажа Ефросинья Осиповна вынула из сумочки связку замысловатых ключей, поколдовала над замком и открыла дверь.
— Я вижу, к вам нелегко проникнуть! — одобрительно заметила Нина Николаевна.
— Пришлось потратиться на специальный замок с секретом. Столько жулья кругом развелось… и соседи какие-то… не внушают доверия…
— Правильно делаете, могут обчистить…
— Тем более что у меня, слава богу… Ну входите, раздевайтесь. Я угощу вас чудесным кофе по-фински. Меня научил его варить Олег. А Олега научил один знакомый профессор-финн. Прошу вас…
Пока Ефросинья Осиповна приготовляла на кухне кофе, гостья, близоруко щуря глаза, рассматривала комнату. Обставленная новым польским гарнитуром, комната сияла полированным деревом и казалась не совсем ещё обжитой. Единственная старая вещь — скрипка в потёртом футляре — висела над сервантом, чуть ли не под самым потолком. На туалете, возле палисандровой шкатулки, поблёскивали флакончики, щипчики, ножницы, пилочки… и электрическая бритва. Здесь же в овальной бронзовой рамке — фотопортрет мужчины. Нина Николаевна наклонилась, чтобы рассмотреть фотографию, и увидела в зеркале неслышно вошедшую Шмедову.
— Красив, ничего не скажешь, красив! Это, конечно, он?
— Он!
— Вы знаете, Эфочка, мне кажется, я где-то встречалась с ним. Он не работал в «Интуристе»?
— Что вы! Он же — учёный, кандидат наук. Садитесь. Через десять минут кофе настоится. Чувствуете, какой дивный запах?
— Ещё бы! Для меня запах хорошего кофе приятнее всего!
— Олег тоже обожает аромат кофе.
— Я думала, учёные к земным утехам безразличны. В какой области науки работает ваш жених?
— Мой Олег?.. — Ефросинья Осиповна настороженно оглянулась, словно боясь, что её подслушивают. — Он физик. Работает на секретном производстве. Я даже не знаю, где находится этот завод…
— Такой молодой и уже учёный! От души поздравляю вас, милая Эфочка! Когда свадьба?
Шмедова махнула рукой и промолчала.
— Простите, ради бога! Кажется, я задала бестактный вопрос?!
— Нет, почему же… но всё довольно сложно…
— Догадываюсь, — осторожно начала Нина Николаевна. — У него… семья, жена не даёт развода?
— Если бы! С женой развестись нетрудно…
— Так в чём же дело?
— Понимаете, он живёт вдвоём с матерью, больной старухой. У неё был не то инсульт, не то инфаркт, в общем, что-то в этом роде. И эта истеричная старуха вбила себе в голову, что она умрёт, если Олег женится. А он так её любит, что сам в это уверовал. Я считаю, что ничего с ней не сделается! Поплачет, поплачет и успокоится. А если и… В общем, своё она отжила, а другим жить не даёт. Ну, скажите, разве я не права?
— Конечно… — согласилась Нина Николаевна. — Не век же вам жить врозь. Как же он представляет себе дальнейшее?..
— Сейчас я вам расскажу. Только принесу кофе…
Она снова исчезла на кухне. Послышался звон посуды, аромат кофе стал сильнее, и наконец сияющая хозяйка вкатила в комнату полированный столик на колёсиках. На столике дымились две кофейные чашечки, стояли кофейник, сахарница и вазочка с миндальным печеньем.
— Прошу вас! — Ефросинья Осиповна не скрывала своего удовольствия: она впервые играла роль хозяйки собственной квартиры. И всё сейчас было, как в заграничных фильмах или романах: обставленная на западный манер квартира, столик на колёсиках, приготовленный по особому рецепту кофе…
Словно угадав мысли Шмедовой, Нина Николаевна сказала проникновенно:
— Как у вас всё мило, Эфочка. В каждой мелочи столько вкуса, всё так продумано!..
— Признаюсь, моей заслуги здесь нет. Это — Олег. У него исключительный вкус. Пожалуйста, берите печенье…
Нина Николаевна пила маленькими глотками горячий чёрный кофе и слушала Шмедову.
— Не скрою, Олег открыл мне какую-то новую грань жизни. Это и понятно. Он ведь ленинградец, сын крупного дипломата. А я что? Родилась в деревне на Псковщине. Потом жила в Пскове. Говорят — древний город! Только мне эти древности ни к чему. Камни! А я хотела жить среди интересных людей! Ну потом повезло: поступила в Ленинграде в институт. Только ведь на стипендию не разойдёшься. Жила в общежитии, ходила в штопаных-перештопаных чулках. Но всё-таки верила — придёт и ко мне удача! И уж тогда, будьте уверены, я её не выпущу! Так и случилось. Как-то после защиты диплома я была на футбольном матче. И тут он меня увидел и сразу влюбился! А ещё говорят, что любви с первого взгляда не бывает! Вот уже два года, как мы любим друг друга. Господи! Скорее бы умерла эта зловредная старуха! — неожиданно воскликнула Ефросинья Осиповна. — Олег так и говорит: «После смерти мамочки ты будешь единственной моей владычицей». Разрешите, я налью вам ещё чашечку?..
Нина Николаевна кивнула головой и без всякой связи с предыдущим разговором заметила:
— Мне почему-то кажется, что ваш Олег — очень широкая натура. Должно быть, он добрый и щедрый человек?
— Не жалуюсь, — сказала Шмедова. — Вы, конечно, догадываетесь, кто купил мне эту квартиру и обстановку? А сколько он мне дарит всяких заграничных безделушек!
— Что же тут удивительного? Ведь фактически вы его жена? Не так ли?
— Ну конечно…
— Значит, рано или поздно, он и сам будет жить в этой квартире. Вот он и обставляет её как можно лучше…
— Безусловно! Вчера, например, он мне так и сказал по телефону: «Как только мамочка умрёт, я постучусь в твои двери и перешагну навечно твой порог!» Он умеет говорить красиво! И вообще он любит всё красивое: и одежду, и обстановку, и вещи…
— Вы, миленькая, сказали, что он дарит вам красивые безделушки. Признаюсь, заграничные безделушки — моя слабость. Так хочется взглянуть!..
— Ну, ради бога! С удовольствием покажу. Но не всё… — Ефросинья Осиповна замялась. — Понимаете… некоторые побрякушки Олег держит в ящике этого столика и запирает на ключ…
— От кого? — искренне удивилась Нина Николаевна. — У вас такие замки, что никакой вор не проникнет. Кроме того, вся эта бижутерия не столько уж стоит, чтобы на неё позарился вор.
На лице Шмедовой появилась лукавая улыбка:
— Знаете, от кого он запирает эту ерунду? В жизни не догадаетесь! От меня! Честное слово!
— От вас? Ничего не понимаю! Не собирается ли ваш учёный жених сам носить бусы, клипсы и брошки?
Ефросинья Осиповна рассмеялась:
— Вам и в голову не придёт, в чём тут дело. Спрятанные в этом ящике стекляшки — бездарная дешёвка. Олег был вынужден брать их в качестве принудительного ассортимента. Подумайте, какое безобразие: для того чтобы купить элегантную вещь, приходится приобретать безвкусицу, Олег считает, что они годятся только на новогоднюю ёлку.
— Тогда зачем он запирает их на ключ?
— Олег считает, что у меня ещё недостаточно развит вкус… и что я могу нацепить на себя ёлочные бусы, и все надо мной будут смеяться. Подсаживайтесь к журнальному столику, сейчас я рассыплю перед вами сокровища магараджи!
Ефросинья Осиповна взяла с туалета палисандровую шкатулку и высыпала её содержимое на столик. Нина Николаевна увидела обычную чешскую бижутерию. Здесь были ожерелья, кольца, браслеты, брошки, клипсы — всё это сверкало, переливалось зелёными, красными, белыми, голубыми огнями!
— Действительно, сокровища магараджи! — заметила Нина Николаевна, примеряя колечко с большим сверкающим камнем. — Прелестное кольцо. Почему все мужчины считают нас дурами? — спросила вдруг Нина Николаевна. — Я бы на вашем месте обиделась.
— Я не обижаюсь. Я признаю, что у Олега вкус гораздо лучше моего.
— Всё-таки интересно взглянуть, как выглядит эта безвкусица. Ваш Олег закрыл на ключ нижний ящик и убеждён, что вы в него не доберётесь. А между тем это проще простого. Без всяких отмычек и ключей…
Быстрым движением Нина Николаевна выдернула верхний ящик стола, и перед ними открылось всё содержимое нижнего ящика.
— Всё гениальное — просто! — весело сказала Нина Николаевна. — И уж раз мы совершили преступление, не будем останавливаться на полпути. Посмотрим и эти безделушки…
Шмедова запустила руку в ящик и вытащила небольшой мешочек из красного сафьяна, похожий на кисет.
— Олег прав! — сказала она, высыпав безделушки на стол. — Они действительно третьесортные. Оправа тусклая, и игра камней не та!
Нина Николаевна с любопытством рассматривала одну вещь за другой и даже надела очки, чтобы лучше разглядеть какие-то бусы.
— Разве можно сравнить эти разнокалиберные и тусклые жемчужины хотя бы вот с этой ниткой? — Шмедова трижды обернула вокруг шеи нитку искусственного жемчуга, где все жемчужины были одна в одну и отливали одинаковым стеклянным блеском.
— Смешно сравнивать! — согласилась Нина Николаевна, рассматривая браслет из светлого металла, с тремя небольшими камешками.
— Или вот этот браслет! Похоже, что он сделан из алюминия. И камешки в нём такие мелкие, хоть под микроскоп смотри.
— Да, эти побрякушки не идут ни в какое сравнение с тем, что хранится в вашей шкатулке! — решительно сказала Нина Николаевна. — Спрячем всё обратно. Моё женское любопытство удовлетворено.
Когда Ефросинья Осиповна вставила верхний ящик на прежнее место, Нина Николаевна поднялась.
— Спасибо, Эфочка! Я получила большое удовольствие. Кстати, и дождь прошёл. Надеюсь, вы тоже навестите меня и научите варить кофе по-фински. В жизни не пила такого вкусного кофе!
— Конечно, научу! Я так рада, что вам у меня понравилось.
— Всё было очаровательно! Представляю, как вы мило проводите вечера вдвоём. Интересно, кто из вас играет на скрипке? Вы или Олег?
— Никто. На этой скрипке играл отец Олега. Я же вам говорю, Олег очень сентиментален, он хочет, чтобы память об отце всегда была перед его глазами. Запрещает мне даже прикасаться к этому пыльному футляру. А по-моему, футляр портит вид комнаты… нарушает ансамбль! Я Олегу так и сказала. Вы согласны со мной?
— Не обращайте внимания на эти маленькие причуды. В конце концов, сыно?вья любовь заслуживает уважения!
Вечером того же дня Дробов доложил Ивану Семёновичу сообщение старшего лейтенанта Быстровой.
Квартира и обстановка Шмедовой приобретены Басовым. Басов выдаёт себя за учёного-физика. Шмедова убеждена, что Басов холост и женится на ней. В нижнем ящике туалетного столика, в красном сафьяновом мешочке, хранятся золотые и платиновые изделия, Украшенные бриллиантами и другими драгоценными камнями. Имеется нитка жемчуга, состоящая из шестидесяти настоящих жемчужин. Басов убедил Шмедову в том, что эти драгоценности — скверные подделки, не имеющие никакой ценности. В комнате на стене висит в футляре недавно принесённая Басовым скрипка. Ни Басов, ни Шмедова на скрипке не играют.
Трижды говорил Дробов с Гутырём о Кате: что с ней будет, когда арестуют Басова?
— Она ни в чём не виновата, Иван Семёнович, поймите это!
— А не виновата, так ей и бояться нечего…
— Я не о том, совсем не о том…
Гутыря раздражали эти разговоры, они казались ему неуместными, мешающими оперативному работнику выполнять свои прямые обязанности. Он сожалел, что поручил Дробову возглавлять дело Шмедовой. Лучше было бы поставить Кротова. Тот работает без философии, как положено…
Размышления Гутыря были прерваны приходом Дробова.
— Что нового? — сухо спросил Гутырь. — Докладывайте.
— Разрешите сесть, товарищ майор? — подчёркнуто вежливым голосом осведомился Дробов.
У Гутыря побелел на скуле шрам. Этот мальчишка отмечает каждый его промах. И так это ловко делает, что не подкопаешься. Вроде бы и вежливо, а на самом деле — шилом в пятку!
— Докладывайте хоть сидя, хоть лёжа, — лишь бы дело двигалось!
Дробов сел:
— От девяти до двенадцати гонялись за Басовым. Он — на своём задрипанном «Москвиче», мы с Кротовым — на мотоциклах…
— Ближе к сути, — перебил Гутырь.
— Этот тип объехал за полтора часа семь сберегательных касс в разных концах города…
— Получал по трёхпроцентному займу выигрыши, — уверенно сказал Гутырь.
Дробов не мог скрыть своего удивления:
— Откуда вы знаете?
— Чего же тут не догадаться? Таблица выигрышей опубликована два дня назад. Вчера было воскресенье — сберкассы закрыты. Вот он сегодня их и объезжал…
— Но он же мог ездить в сберкассы, чтобы открыть текущие счета, сделать вклады. Эти жулики всегда имеют по десятку сберкнижек…
— А вы поинтересуйтесь, сколько времени уходит у клиента на открытие текущего счёта. На нашей работе надо знать всё, что известно и богу и чёрту вместе взятым. Могу вам сказать: на открытие текущего счёта у вкладчика уходит не менее шести минут. А теперь считайте: открыть семь счётов — сорок две минуты. Очередь к контролёру и в кассу — ещё пять минут. Пятью семь — тридцать пять. Сорок две да тридцать пять — получается семьдесят семь минут, то есть один час семнадцать минут. Добавь к этому: семь раз выйти из машины и закрыть её на ключ, потом семь раз открыть её, сесть и тронуться с места, — самое малое уйдёт ещё семь минут. Итого один час двадцать четыре минуты. Выходит, что на чистую езду в семь концов города твоему голубчику оставалось шесть минут. Для таких скоростей нужна космическая ракета, а не старый «Москвич».
— Действительно, можно было догадаться… совсем просто, — смущённо протянул Дробов.
— Будет просто, как поработаешь раз со? сто! Сколько он предъявил облигаций?
— Семь. Общая сумма выигрыша — двести шестьдесят рублей.
— Так. Дальше.
— Дальше — он поехал в свою гостиницу, а в четырнадцать пятьдесят семь отправился на Московский вокзал. В первом вагоне экспресса Ленинград — Москва его ждал какой-то тип. Басов передал ему две коробки папирос «Северная Пальмира» и просил кланяться маме. Затем вернулся в гостиницу, пробыл там до девятнадцати часов. Потом отправился к Шмедовой. Вышел от неё в двадцать один час, поехал в гараж, оставил там машину и на автобусе — домой. Вот весь его день.
— Надо, чтобы в Москве «встретили» этого типа с экспресса. Вы дали туда знать?
— Сразу же.
— Очевидно, завтра полковник запросит прокурорскую санкцию на арест Басова. Улик более чем достаточно: шальные деньги, драгоценности у Шмедовой, махинации с иностранцами, — ясно, что валютные… Более чем достаточно, — повторил он. — А ваше мнение?
— Да… Конечно… Есть все основания для его ареста, — вяло отозвался Дробов. — Только я хочу спросить вас, Иван Семёнович, конечно не в официальном плане… что же будет с его женой? Она ведь ни о чём не подозревает. Ей и в голову не приходит, кто он такой на самом деле. Она же его любит больше жизни. Этот арест убьёт её…
— Опять двадцать пять, — поморщился Гутырь. — Вместо того чтобы энергично вести важное дело, ты неуместно переживаешь.
— Как же — неуместно? На честную молодую женщину внезапно обрушится страшная катастрофа! Как же нам об этом не думать?
— Слушай, Василий, с такими нервами на нашу работу лучше не соваться… — Гутырь встал, подошёл, прихрамывая, к окну и открыл форточку. — Наша работа каких нервов требует? Подумай об этом… Образование у тебя высшее… диплом… Может, тебе лучше куда-нибудь юрисконсультом… Это я тебе неофициально, по-отцовски…
— По-отцовски? Ну, в таком случае, я задам вам вопрос по-сыновьи: скажите, Иван Семёнович, вы помните первое своё дело, самое первое?
— Конечно, помню. В сорок седьмом вывел одну особу на чистую воду. С прядильно-ниточного… Пряжу воровала…
— Значит, помните?..
— На семь лет её осудили…
— Что же, у неё была семья, муж, дети? Впрочем, откуда вам это помнить!..
— Это почему же мне не помнить? — обиделся Гутырь. — Девочка у неё была… лет девяти… а больше — никого. Муж её бросил. Я ту девочку в детский дом устроил… хлопотал…
Дробов подошёл к Гутырю:
— Значит, вам было жаль эту девочку? Хорошо, Иван Семёнович, я вам задам ещё один вопрос. Вы даже не представляете, как мне важно услышать от вас ответ. Именно от вас, от заслуженного оперативного работника…
— Спрашивай, не тяни…
— Только, чтобы по совести, Иван Семёнович.
— Да что ты, понимаешь, топчешься на одном месте? Чисто кот у горячей каши!
— Скажите мне, Иван Семёнович, вот что: за последний год через ваши руки прошло немало дел. А ведь то, что мы называем делами, — это не протоколы, не докладные записки, не акты. Это — люди. И многим из них — честным, добрым, умным — жизнь нанесла незаслуженный удар, понимаете, абсолютно незаслуженный! Била их, что называется, рикошетом!
— Это — точно. Муж пьяница, ворюга — жене трагедия в четырёх действиях. Сын хулиган, распутник — родителям инфаркт…
— Значит, вы это понимаете? Но скажите, кого из этих несчастных жён и родителей, кого из них вы пожалели за последний год?
Гутырь стоял спиной к окну, лицо его было в тени, и Дробова это раздражало. Сейчас ему обязательно нужно было видеть лицо Гутыря.
— Кого я пожалел? — задумчиво спросил Гутырь. — Кого я пожалел? Сразу на память не приходит…
— Этого я и боялся, — словно про себя сказал Дробов. — В этом и вся беда…
— Какая беда? Давай не крути!
— Я вот о чём… Вы помните то, что произошло пятнадцать лет назад, и не помните того, что было в прошлом месяце. Как объяснить такие причуды памяти?
— Работы невпроворот, вот всего и не упомнишь…
— Если бы так! Нет, Иван Семёнович, вы ничего не забыли. Просто на каком-то этапе своей работы вы утеряли способность жалеть людей. Я говорю о людях невинных, случайно связанных с «делами».
— Слушай, Дробов, — сказал раздражённо Гутырь, — не суди, о чём не знаешь. Жалость в нашей работе не помощник. Жалостью никого не образумишь. Люди должны бояться ответственности за свои преступные действия. Страх, он оказывает положительное воздействие, помогает профилактике, воспитывает…
— Вы убеждены, что воспитывает?
— Безусловно…
— История с вами не согласна, Иван Семёнович. Несколько веков назад во многих странах действовал свирепый закон: за любое воровство, за любую карманную кражу вору публично на площади отрубали кисть правой руки.
— Подходящая статья, — усмехнулся Гутырь. — При таком законе сто раз прикинешь, ни разу не украдёшь…
— Вы так думаете? А вот современники утверждают, что самое большое количество карманных краж происходило во время наказания воров. Пока зеваки таращили глаза на палача, на казнь, воры преспокойно залезали в их карманы.
— Надо же! — искренне удивился Гутырь.
— Можете вы объяснить этот факт с вашей точки зрения: «Чем строже, тем лучше»?
Как многие пожилые люди, Гутырь считал оскорбительным признаваться перед молодёжью в своих ошибках. В вопросе Дробова он усмотрел только желание подчеркнуть его малую осведомлённость в истории.
— Меня эти байки не интересуют, — бросил он сердито и направился к своему столу. — Не понимаю, к чему весь этот разговор?
— Это очень важный для меня разговор, Иван Семёнович. И для вас важный. Важный для всех, кто работает в органах… Вы помните сцену на кладбище в «Гамлете»?
— Не досмотрел. — Гутырь нервно провёл ладонью по шраму на скуле, точно хотел убедиться, на месте ли рубец. — Я этого «Гамлета» век буду помнить. Меня как раз вызвали из театра, когда началась эта сцена на кладбище. Я тогда в уголовном розыске работал. Вызвали на ликвидацию бандитской шайки. В ту ночь я и заработал этот шрам. Умная пуля попалась: могла бы в висок… Так-то вот…
— В этой сцене могильщик роет могилу для несчастной Офелии и поёт при этом весёлую, дурацкую песню. Почему? Думаете, он жестокий, бессердечный человек? Ничего подобного! Он может прослезиться, увидев птенчика с перебитым крылом, но смерть человека оставляет его равнодушным. Потому что его профессия — хоронить людей. Изо дня в день он видит мёртвых, слышит рыданья, стоны, он привык к ним, они его не трогают. Но это — могильщик. Он не призван облегчать страдания людей. А мы? Знаете, как я рассматриваю нашу работу, Иван Семёнович? Знаете, что я считаю главное в ней?
— Говори.
— Главное в нашей работе — делать людей счастливыми. Ради этого я отказался от аспирантуры и пошёл работать оперуполномоченным. Да, да, Иван Семёнович, счастливыми! Потому что, сажая в тюрьму негодяев, мы тем самым оберегаем нормальную жизнь, достоинство, покой наших людей, заботимся об их счастье! Но работа наша такая, что мы изо дня в день сталкиваемся с жуликами, валютчиками, спекулянтами, одним словом — с подонками. И уж так получается, что некоторые из нас становятся равнодушными к чужому горю. А нам такого права не дано, по должности не дано! Нельзя, Иван Семёнович, на нашей работе не любить людей, не думать об их счастье! Наша ненависть к мерзавцам и любовь к настоящему человеку — нераздельны. Чем сильнее мы будем любить людей, тем сильнее будет наша ненависть к тем, кто мешает людям быть счастливыми. Согласны вы с этим?
— Ну, ну, давай, давай…
— А всегда ли мы думаем о том, что у этих отщепенцев есть близкие люди, которые ни в чём не виноваты? Разве мы не должны стараться облегчить их горе?
— Идеалист ты, Дробов! — раздражённо сказал Гутырь. — Наша основная задача — оберегать советское общество от нарушителей закона. За это мы и отвечаем. За всё остальное с нас не взыщется. Понятно?.. — И он провёл крохотной расчёской по нависшим усам.
Возвращаясь из Русского музея, Катя встретила в сквере Дробова.
— Вы кого-нибудь ждёте? — Она протянула ему руку и улыбнулась широкой счастливой улыбкой. Ей хотелось, чтобы сегодня все улыбались.
— Дышу весенним воздухом и культурно отдыхаю. А вы, наверное, в сто первый раз смотрели своё искусство восемнадцатого века?
— Не угадали. Сегодня я ничего не смотрела.
— Что же вы делали?
— Поздравьте меня. Я буду работать в Русском музее. На меня уже послан запрос. Мне об этом сам директор сейчас сказал.
— Поздравляю вас! Вас поздравляют, а Олегу Владимировичу выражаю своё мужское сочувствие.
— Это почему же?
— Потому, что мужу всегда спокойнее, когда жена сидит дома. А в музее кругом разные гении… мастера кисти, ударники палитры и бородатые фидии…
— Васенька, вас надо гнать из комсомола! — Счастливая улыбка не сходила с лица Кати. — Вы мещанин и говорите пошлости.
— Факты не теряют своей убедительности, даже если они пошлы…
— Что вы этим хотите сказать?
— Напомнить, что супружеские измены в нашем обществе встречаются несколько чаще, чем белые киты в океане…
— Тем лучше! Значит, мы с Олегом — пара белых китов.
Снова Дробов почувствовал щемящую жалость к этой обманутой, доверчивой девочке. Что будет с Катей, когда она узнает хотя бы частицу правды о муже? Хотя бы то, что у него есть любовница… Дробов взял Катю под руку и заговорил подчёркнуто шутливым тоном, пытаясь придать разговору вид бессодержательной болтовни:
— А всё-таки, гражданочка, ответьте мировой общественности на такой научный вопрос: что бы вы сделали, узнав, что белый кит тоже изменяет своей океанской подруге?
— Что я сделаю, если Олег мне изменит? Так надо понимать ваш научно-фантастический вопрос?
— Допустим…
Катя неожиданно рассмеялась:
— У моего Олега всего только одно сердце, а для измены надо обладать минимум двумя или совсем не иметь сердца! Понятна вам такая диалектика, господин циник?
— Практика — критерий истины. А практика утверждает, что есть, представьте себе, мужчины, которые изменяют жёнам…
— Мне нет дела до этих мужчин!
— Ну, не сердитесь, — сказал примирительно Дробов. — Я же шучу. Впрочем, ещё Козьма Прутков предупреждал: «Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны…»
— Правильно! — сердито буркнула Катя. — Он имел в виду вас, когда сочинял сей афоризм.
За разговором они не заметили, как вышли на набережную у Летнего сада. По Неве шёл лёд. Большие белые льдины неторопливо плыли по широкому простору реки. На льдинах сидели чайки с таким видом, точно они решили не покидать их до конца своих птичьих дней.
— Удивительное место! — сказала Катя. — Здесь всегда красиво. Красиво весной, зимой, летом, осенью… Красиво, когда лохматые тучи касаются воды. Ещё красивее, когда над Невой синее чистое небо… Волшебное место!
— Вы скоро заговорите стихами, Катенька, — сказал Дробов, любуясь восторженным, счастливым выражением её лица. Но Катя поймала этот взгляд, и брови её недовольно дрогнули.
— У вас сейчас вид самой счастливой женщины на земле, — заметил Дробов.
— Я действительно чувствую себя сегодня очень счастливой. Теперь у меня есть всё!
— Слишком много счастья — это плохо, — сказал Дробов, и Катя не поняла, говорит он серьёзно или шутит. — Когда у человека есть всё, у него нет самого главного. Это тоже диалектика.
— Чего же у меня не будет? — спросила Катя вызывающе.
— Больших желаний! Теперь у вас будут не желания, а чепуховые желаньица: достать пропуск в Дом кино, попасть на генеральную репетицию балета, раздобыть плёнку с песенкой Окуджавы и тому подобное…
— Вам что, нравится меня злить? Ничего не выйдет! У меня сегодня чересчур хорошее настроение!
— Да нет же, мне, правда, очень хочется узнать, есть ли у вас теперь по-настоящему большое желание?
— Есть! Есть! — повторила Катя с силой и умолкла. Закинув голову, она смотрела в высокое синее небо, где невидимый на солнце реактивный самолёт тянул за собой ослепительно белую ленту.
— Каково же оно? — спросил Дробов.
Катя опустила голову, взглянула на Дробова, лицо её слегка порозовело.
— Я хочу, чтобы это был… сын. Чтобы он был похож на Олега. Такой же красивый и сильный! Такой же верный и честный! Тогда я буду не только самой счастливой женой, но и самой счастливой матерью!
Дробов слушал Катю и снова думал: что же с ней будет, когда арестуют Басова? Пройдёт день, два, и Катя из счастливой женщины превратится в несчастную. Можно ли скрыть от неё правду? Нет, закон не может допускать исключений. В квартире произведут обыск, её будет допрашивать следователь, на суде — прокурор, защитник. Она неизбежно узнает об измене мужа, встретится со Шмедовой. И Катя, самая счастливая на земле Катя узнает, что её «белый кит» — мерзавец из мерзавцев! Она будет слушать показания любовницы своего мужа, и Олег будет тут же, в двух шагах от неё, на скамье подсудимых. За какие грехи должна она поплатиться верой в человека?! За свою романтическую любовь? За свою доверчивость? Как подготовить её к тому, что должно неизбежно случиться, может быть, уже завтра?
Он ещё раз взглянул на Катю. Её серые глаза сияли, она опять улыбнулась и, казалось, забыла, что рядом с ней стоит Дробов.
Поезд Москва — Ташкент выбился из графика и шёл теперь, подчиняясь никому не ведомым расчётам дежурных больших и малых станций. Общая неприятность быстро сблизила пассажиров, началась, как всегда в таких случаях, беспощадная критика железнодорожных порядков. Критиковали всех — от стрелочника до министра. Министра критиковали больше.
— Министру что?! — сипел какой-то старик с волосатым носом. — Он сам на таких поездах не ездит. У него поезд люксом называется. Люксу везде зелёная улица!
— Жулья густо развелось, вот и не соблюдают расписания, — убеждённо сказала пассажирка с верхней полки. — Вы и не знаете, какие аферисты шакалят на вокзалах по буфетам!
— Глупо говоришь, женщина, — вмешался узбек в цветастом полосатом халате. — Совсем глупо! Жулик сам по себе, поезд сам по себе…
— А вот и не глупо! — застрекотала женщина. — Не понимаешь, а суёшься! Буфетчики знаешь какие взятки дают?
— Не про то говорите, уважаемая, — просипел старик, — мы насчёт расписания, а вы о буфетчиках…
— Именно про то! Думаете, кому они взятки дают? Ну кому?
— Кому-нибудь из торгового ведомства… ревизорам…
— Ревизоры — само собой. Машинистам! Машинистам и кочегарам — вот кому дают буфетчики нетрудовые взятки. Я давно уже догадалась!
— Опять глупо говоришь! — сердился узбек. — Зачем зря машинистам деньги давать? Думаешь, что говоришь?
— А вот и не зря! Машинист за взятку поезд из графика выводит! Буфетчику в угоду!..
Узкие глаза узбека буравили тётку на верхней полке.
— Зачем, объясни, зачем буфетчику сбивать поезд с графика? Прошу тебя, объясни!
— Очень даже просто! — В голосе женщины звучала непоколебимая уверенность в своей правоте. — Поезд-то без графика дольше стоит на станции! А когда поезд долго стоит, куда мужики топают? В буфет топают, лакать «столичную». Они второпях лакают, а буфетчик неторопя вместо «столичной» «московскую» наливает. Понял, Халатыч?!
И только два пассажира в купе не принимали участия в этом сумбурном разговоре. Они увлечённо играли в шашки и каждый свой ход сопровождали присказками и прибаутками.
Один из игроков — молодой парень, в линялой солдатской гимнастёрке без погон, после каждого хода поправлял узенький ремешок перекинутого через плечо планшета, повторяя при этом одну и ту же бессмысленную фразу:
— Я не прошу, чтоб было пожирней…
Его противник, немолодой уж человек, с безразлично скучающим лицом, тоже сопровождал свои ходы непонятными комментариями.
— Я не прошу, чтоб было пожирней, — повторил парень и двинул белую шашку вперёд.
— Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, — отвечал его противник, загораживая дорогу белой шашке.
— Я не прошу, чтоб было пожирней, — настаивал на своём парень, делая новый ход.
— Не входи, родимая, попусту в изъян, — бормотал его флегматичный партнёр, двигая навстречу чёрную шашку.
Поезд громыхнул на стыках рельсов и начал тормозить. Мимо окон проплыли какие-то деревянные постройки, красная башня, заваленный углём пустырь, и наконец появился вокзал с неизменной надписью «Буфет».
— Надо бы размяться, — сказал парень, поправляя планшет. — Сколько будем стоять? — спросил он у проходящей по вагону проводницы.
— Не знаю! — огрызнулась проводница. — Может, минуту, может, час! Сами понимать должны, — из графика выбились!
— В таком разе у меня ёкнула идея, — оживился парень. — Тяпнем по сто граммов с килечкой! Как вы на это смотрите, уважаемый товарищ? Дерябнуть по сто граммов белого хлебного вина?
— Можно! — пробасил партнёр и потянулся за кепкой.
— Примечай, Халатыч, — сказала довольная пассажирка. — Все в буфет валят! Поезду три минуты полагается здесь стоять, а он час простоит. Кому прибыль? Буфетчику! Ещё кому? Машинисту! Кому убыток? Пассажиру! Трудящемуся!
Она сползла с верхней полки, накинула на голову пуховый серый платок и пошла вслед за всеми к выходу.
Небольшой станционный буфет быстро заполнили пассажиры. В буфете продавались водка, пиво, папиросы, ириски и бутерброды с докторской колбасой.
— Два по сто, папаша! — выкрикивал парень с планшетом. — Я не прошу, чтоб было пожирней! Два по сто и завязано… до следующей станции!
— И пару ирисок… — бубнил в спину парню его флегматичный партнёр. — Я люблю, чтоб закусь…
Минуя очередь, к стойке протиснулся милиционер и протянул буфетчику полтинник.
— Пачку сигарет! — бросил он повелительно.
Пассажиры зашумели:
— Почему без очереди?
— Сам милиция, а сам нарушает…
— Ему некогда, ему за порядком надо смотреть! — сказала ехидно пассажирка в платке и вдруг заголосила: — Вор! Срезал! Держи ворюгу! Хватай пацана!
— Где ворюга? Чего срезал? — Пассажиры испуганно хватались за свои карманы.
— Да вон же, вон! Бежит с сумкой! Лови!
К выходу на перрон нёсся подросток, прижимая к груди планшет.
Забыв о сигаретах, милиционер кинулся за вором. Мальчишка успел уже выскочить на перрон, но милиционер настиг его и схватил за шиворот.
— Вот у этого срезал! Он, тюха, дорвамшись до водки, не чует ничего! Скажи мне спасибо! — Женщина в пуховом платке тыкала пальцем в парня, а тот, растерянный, испуганно запихивал в карман ремешок, на котором только что держался планшет.
Милиционер втащил мальчишку с перрона в буфет, подвёл к стойке и крикнул:
— Граждане! Потерпевшего прошу обнаружиться! На предмет получения собственности!
Парень в гимнастёрке поспешно шагнул к милиционеру:
— Большое спасибо, товарищ старшина. Разрешите узнать вашу фамилию. У меня звякнула мыслишка напечатать вам громогласную благодарность в газете! — И он протянул руку за планшетом.
— Федорчук нам фамилие, — сказал строго старшина. — Федорчук, Максим Ионыч…
— Запомню! — Парень всё ещё стоял с протянутой рукой. — Разрешите мой планшетик. А этому пацану дайте раза и пусть катится колбасой.
— Всё будет как положено, — сказал милиционер. — Вы получите свой планшет, а этот шкет получит свой срок в колонию. Попрошу потерпевшего пройти со мной в пикет.
— Позвольте, товарищ старшина, — вмешался флегматичный партнёр потерпевшего. — Он же — пассажир! Вдруг поезд тронется, а он — в пикете.
— А вы кто такой будете? — повысил голос старшина.
— А я свидетель. Подтверждаю: точно, планшет принадлежит этому товарищу.
— Свидетель? — старшина грозно уставился на флегматичного пассажира. — А паспорт у вас при себе?
— А как же!
— Предъявите.
Пассажир достал паспорт и протянул милиционеру.
— Ваш паспорт, потерпевший! — обратился старшина к парню.
Парень нервно сунул руку в карман гимнастёрки и вынул свой паспорт. Милиционер развернул его, бросил взгляд на фотокарточку и сунул оба паспорта к себе в карман.
— Потерпевшего и свидетеля попрошу пройти в пикет.
— За что людей мытаришь?! — набросилась на милиционера пассажирка в пуховом платке. — Может, сейчас поезд уйдёт!
— Происшествию полагается протокол, — сказал железным голосом старшина. — Чтобы всё по закону…
— Товарищ старшина, — заныл парень, — не могу я отставать от поезда… У меня маманя помирает… Ждёт меня… Вы же советский человек… должны понять… У вас тоже, наверно, есть мамаша. Они тоже помирать будут.
— У человека мать умирает, надо иметь сочувствие… — гудел флегматичный пассажир.
— Это к делу не касаемо, — сказал милиционер. — Я за вас неприятности иметь не желаю. Следуйте за мной… — Старшина подтолкнул вперёд бледного, перепуганного воришку. — Айда без разговорчиков!
— Товарищ Федорчук, мне этот планшет не нужен, — заявил парень, не трогаясь с места. — В нём и нет ничего. Таскаю по армейской привычке. Мне планшета не жалко. — Парень изобразил на своём румяном лице скорбь. — Мне этого пацана жалко. Из-за пустого планшета у него теперь вся жизнь кувырком пойдёт. Это же наш советский пацан, а не какой-нибудь… У него, может, отец на фронте убит…
— Какой жалостливый! — взвизгнула пассажирка в пуховом платке. — Из-за таких вот жалостливых воры и разводятся!
Гнусавый голос из репродуктора объявил, что поезд Москва — Ташкент отправляется через две минуты.
— Паспорт-то отдайте! — взмолился парень. — Поимейте чуткость…
— Чуткость будет оказана, — сказал уже не таким железным голосом милиционер. — Через двадцать три минуты прибудет курьерский, на него посадим и вас, и свидетеля. На станции Актюбинск догоните свой состав. А сейчас — прошу за мной.
Он вышел на перрон, и в тот же момент лязгнули буфера вагонов. Пассажиры бросились к поезду.
Происшествий на этой станции почти не бывало, и случай с украденным планшетом внёс некоторое разнообразие в скучное дежурство лейтенанта милиции.
— Докладывайте, товарищ старшина, в чём суть происшествия и тому подобное, — приказал дежурный.
— Суть происшествия, товарищ лейтенант, состояла в срезании в помещении буфета. Срезание было совершено этим неизвестным шкетом. — Старшина подтолкнул мальчишку к барьеру, за которым сидел лейтенант.
Лейтенант метнул на мальчишку свирепый взгляд и приказал:
— Сядь в угол и замри!
Мальчишка, шмыгая носом, размазывая слёзы по грязному лицу, послушно сел в угол.
— Докладывайте далее, товарищ старшина.
— Срезан, товарищ лейтенант, нижеприлагаемый планшет. — Милиционер положил на стол дежурного планшет. — Пострадавший и свидетель в количестве одного человека находятся в наличии. Паспорта прилагаются. — И милиционер положил на планшет два паспорта.
— Ясно! Приступим к протоколу. — Лейтенант вытащил из ящика лист пожелтевшей бумаги и окунул ручку в чернильницу-непроливайку.
— Это не мой планшет! — сказал вдруг парень.
— Что-о-о? — у старшины округлились глаза.
— Не мой, говорю, планшет. Теперь ясно вижу. Я свой в вагоне оставил. Поначалу забыл, а теперь вспомнил. Точно! Мой в вагоне. Мне чужого не надо, своего хватает!
Лейтенант застыл с поднятым пером. Большая клякса капнула на лист бумаги. Клякса окончательно испортила настроение лейтенанту.
— Это как же понимать? Товарищ старшина, я вас спрашиваю, как это понимать? Необоснованное задержание?
Старшина растерянно заморгал белёсыми ресницами и начал медленно багроветь.
— У кого срезал? Говори! У этого? — заорал он на мальчишку.
— Я не срезал… я на полу нашёл… — заныл воришка. — Я нашёл… а меня схватили… А у меня, может, отца на фронте убили…
— Явное недоразумение, товарищ лейтенант, — сказал флегматичный пассажир. — Прикажите посадить нас на курьерский. Он вот-вот прибудет.
— У меня мамаша в Ташкенте помирает, — тянул парень. — Одинокая старушка…
— Темнят они, товарищ лейтенант! — закричал старшина. — Смотрите! У него ремень от планшета болтается!
Из кармана парня торчал конец обрезанного ремешка.
— Вещественное доказательство попрошу положить на стол, — распорядился дежурный.
Парень нехотя выполнил приказание лейтенанта. Дежурный приложил срез ремня к планшету и крякнул от удовольствия:
— Полное совпадение! Ты что же петляешь? Дураков ищешь?!
— Запамятовал, товарищ начальник, — сказал растерянно парень. — Теперь вижу, вроде мой.
— Попрошу гражданина свидетеля принять участие в осмотре содержимого планшета. Товарищ старшина, вскройте планшет и выложите содержимое на стол.
— Есть! — Старшина расстегнул планшет и заглянул в первое отделение: — Пусто, товарищ лейтенант.
— Я же говорил, ничего там нет. — В голосе парня звучала тоска.
— Так и запишем. Продолжайте, товарищ старшина.
Милиционер сунул руку во второе отделение планшета и вынул оттуда плоский, завёрнутый в газету и перевязанный шпагатом пакет.
— Приказываю развернуть в присутствии свидетеля.
Осторожно, точно боясь прикоснуться к бумаге, старшина развернул пакет. В нём оказались две коробки папирос «Северная Пальмира». Обе коробки были перетянуты аптечной резинкой.
— Кроме папирос, ничего и нет, — сказал парень. — Везу в подарок доктору, что маманю лечит.
— Чего ж вы их распечатали? — спросил лейтенант.
Старшина, сняв резинку, раскрыл одну из коробок.
— А тут никаких папирос нет, товарищ лейтенант, — сказал он. — Тут вроде каких-то билетов лотерейных. Не разберу только, что на них написано. И портрет на них незнакомой личности…
— Дай сюда…
Лейтенант поднёс коробку к глазам.
— Доллары! Это же — доллары! — закричал он срывающимся голосом и схватил телефонную трубку: — Соедините с третьим! Третий? Это я — седьмой! Ясно — Чупров, кто же другой? Пришли двух сопровождающих! И незамедлительно! Что? А я тебе говорю — двух! Вот именно — чепе!
Положив трубку, дежурный окинул помещение таким взглядом, точно впервые увидел его. Что-то произошло, но он не сразу понял, что именно.
— Слушай, Федорчук, — сказал он наконец. — А где шкет?
Действительно, мальчишка исчез, словно его здесь не бывало.
— Ты что же, раззява! Ты куда смотрел при исполнении служебных обязанностей?
— Я на доллары смотрел, товарищ лейтенант, я же их отроду не видел… засмотрелся значит… а он — того…
— Ладно, чёрт с ним! — Лейтенант тоже смотрел сейчас только на доллары. — Поймаем в другой раз. Упустили пескаря, схватили акулу! Этот не уйдёт?
— Точно! — подтвердил милиционер.
— Отведи мистера в соседнюю комнату и сторожи! А я пока потолкую по душам с гражданином «свидетелем». Дело ясное: одного поля ягоды! Из таких ягод компот надо делать!
Милиционер увёл парня. Дежурный и свидетель остались одни. Лейтенант, прищурив глаза, долго смотрел в переносицу флегматичного свидетеля. Тот сидел, низко опустив голову.
— Значит, как? — заговорил лейтенант. — Будем и дальше темнить? Будем вилять, петлять, крутить и запираться? Или будем признаваться? Может по-честному скажете: что у вас зашито в подкладке — доллары или фунты? Молчите? Вам же хуже…
Свидетель поднял голову и тяжело вздохнул.
— Эх, лейтенант, лейтенант! — сказал он с досадой, и голос его звучал теперь чётко и энергично. — Испортил мне обедню этот парнишка! Из-за такого сморчка оборвалась нить!..
— Что вы опять плетёте? Какая обедня? Хватит дурочку строить.
Свидетель ещё раз вздохнул и вынул из кармана небольшую красную книжечку. Не выпуская из рук, он показал удостоверение дежурному. Тот вскочил и щёлкнул каблуками.
— Товарищ капитан… это значит…
— Это значит, что валютчик взят прежде времени и, если он не «расколется», мы не узнаем, кому этот «чемодан» вёз валюту. А теперь скажите, где у вас Управление государственной безопасности?
В это ясное апрельское утро Басов был настроен как никогда радостно и беззаботно. Он и сам не понимал почему. Скорее всего, это было безотчётное ощущение молодого, здорового, удачливого человека. Да, он удачник! «А, собственно говоря, что такое удача?» — спрашивал себя Басов. Уметь полностью использовать свои природные данные? Это не так уж трудно. Труднее использовать стопроцентно недостатки других: доверчивость, доброту, скромность, глупость, невежество, легкомыслие! Басов умел это делать, как никто другой. И вот проценты на капитал: милая, любящая жена, готовая ради него на что угодно, любовница, на которую заглядываются мужчины. Правда, она глупа и провинциальна, но зато какая красотка!
Сегодня Басов выехал из дома несколько раньше обычного: надо было завернуть в мастерскую известного художника, посмотреть для холла гостиницы новые акварели, пейзажи зимнего Ленинграда. Мастерская художника находилась далеко, на Выборгской стороне.
Сидя за рулём «Москвича», Олег Владимирович подводил некоторые итоги своей тридцатичетырёхлетней жизни. Да, он мог быть сегодня в хорошем настроении. Жена, любовница, машина, положение на работе… недурные «камешки», «золотые кругляши», доллары… «В Америке про меня сказали бы, что я стою… Сколько же я стою?»
Басов не представлял точно и сам, во что можно оценить драгоценности, которые он прячет у Эфы, но твёрдо помнил, что в футляре от скрипки искусно спрятано на восемь тысяч облигаций трёхпроцентного займа. Долларам он тоже счёт знал. Ситников повёз Гуциеву в Ташкент две тысячи долларов, в Тбилиси отправлено четыре тысячи. Эти операции кое-что дадут ему… Надо только продумать, как лучше пустить в оборот советские денежки. Чтобы рублики снова превратились в доллары, а доллары превратились бы снова в рублики. Но с приплодом! С большим приплодом!
Красный огонь светофора преградил дорогу «Москвичу». Улицу пересекала длинная автоколонна воинских тягачей. «Не меньше чем на пять-шесть минут», — определил Олег Владимирович. Он рассеянно скользнул взглядом по бойкому перекрёстку. «Пирожковая», — прочёл Басов на вывеске углового дома, украшенного затейливой лепкой. Что-то знакомое почудилось ему вдруг и в лепном узоре, и в кариатидах, поддерживающих многочисленные балконы серого дома. Словно всё это он уже где-то видел: и балконы, и арку с двумя толстыми колоннами, и широкий навес над новой вывеской «Пирожковая». «Когда и где я это видел?» — ворошил Басов свою память.
Из пирожковой вышла закутанная в шаль старуха. Пройдя несколько шагов, она поскользнулась и неловко упала в снег. Подбежала дворничиха и легко подняла её. И когда Басов увидел лежавшую на снегу старуху, он всё вспомнил: и это здание, которое тогда было покрыто сверкающим на морозе инеем, и кариатиды, окутанные снегом, и вход в пирожковую, над которой в ту зиму висела самодельная, написанная от руки на картоне вывеска — «Булочная».
Сколько раз видел он тогда людей, падающих от голода в снежные сугробы вот здесь, на этом перекрёстке. В этой пирожковой он прожил с ноября сорок первого до июня сорок второго года. Жили в маленькой конторке — отец и он, четырнадцатилетний подросток. Отец заведовал булочной. Рано утром, до открытия, отец нарезал десять стограммовых кусков хлеба. Олег укладывал их в противогазовую сумку и отправлялся на толкучку. Прощаясь, отец говорил ему всегда одно и то же:
— Смотри, чтоб тебя не обманули! Знаешь, какой сейчас народ! Ступай с богом!
И Олег шёл. Шёл на толкучку, где распухшие от голода и замёрзшие люди умоляли дать им кусочек слипшейся мякины. В их грязных самодельных рукавицах были зажаты кольца, часы, серьги, ожерелья, медальоны. Тяжело шаркая валенками, едва волоча от слабости ноги, они бродили по толкучке, безнадёжно бормоча:
«Меняю на хлеб… Меняю часы на шпроты… Золотой браслет — на кило хлеба. Кольцо — на двести граммов… Меняю на кило овса золотой хронометр… Меняю… Меняю…»
С толкучки Олег возвращался румяный и весёлый. Запершись с отцом в конторке, он вытаскивал из потайных карманов полушубка очередную добычу. При тусклом свете коптилки отец неторопливо зашивал драгоценности в грязный потёртый ватник. Как-то он сказал Олегу:
«Довелось мне с твоей покойной матерью видеть в музее наряд царя Алексея Михайловича. Каких только драгоценных каменьев там не было! Но сдаётся, что ватник мой стоит сегодня дороже того царского кафтана!»
Ватник был на отце и в тот час, когда в июне сорок второго года в конторку булочной вошли двое военных. Они предъявили ордер, сделали обыск и увели отца. Дальнейшей его судьбой Олег не интересовался…
Красный глаз светофора сменился жёлтым. Олег Владимирович нажал на акселератор. Сверкнул зелёный глаз, и машины рванулись вперёд. Но воспоминания двадцатилетней давности были навязчивы, неотступны. Олег Владимирович вспомнил, как однажды, проснувшись на рассвете, увидел, что отец обыскивает карманы его полушубка, ощупывает ватные штаны, шапку-ушанку. «Догадался, что не всё отдаю», — подумал Олег, и ему стало смешно, что он так ловко провёл отца: утаённые драгоценности он прятал в бачке бездействующей уборной. А когда чекисты увели отца, Олег вытащил из бачка свою добычу, зашил её в штаны и отправился на эвакопункт. Через день его эвакуировали в Кировскую область…
У художника Басов пробыл не более четверти часа. Акварели ему понравились, он договорился о порядке оформления заказа и отправился в гостиницу.
Подъехав к «Континенту», Олег Владимирович легко взбежал по лестнице, успев бросить взгляд на уныло топтавшихся у своих чемоданов бездомных приезжих. Ему доставлял удовольствие растерянный вид людей, оказавшихся без крова в большом незнакомом городе. Он выслушивал их, смотря куда-то поверх головы просителя, и отвечал тихим спокойным голосом, что мест нет. С нетерпением ждал он момента, когда какой-нибудь приезжий, отчаявшись получить место в гостинице, неуклюже совал ему пятёрку. В такие минуты гневу Олега Владимировича мог позавидовать сам Зевс Громовержец! Своды «Континента» дрожали от его негодующих обличительных слов. Немедленно составлялся акт о преступной попытке виновного дать взятку и сообщалось об этом в районную прокуратуру. Неудивительно, что в ОБХСС и в Тресте гостиниц имя Олега Владимировича Басова сияло в ореоле честности и неподкупности.
Как всегда, свой рабочий день Олег Владимирович начал с просмотра «Известий». В этой газете он читал прежде всего последнюю полосу. Там частенько печатались материалы о разных разоблачённых махинаторах, жуликах и авантюристах. На этот раз статья особенно заинтересовала Олега Владимировича. Рассказывалось о каком-то старом уральском цыгане, сумевшем вместе с другими валютчиками наладить чеканку фальшивых царских десяток. Дойдя до этого места, Басов не мог сдержать завистливого восхищения: «Вот это размах! Фальшивые десятки! Молодец цыган!» Но восторг его мгновенно угас, когда он прочёл, что цыган приговорён к расстрелу.
— Н-да, — протянул он задумчиво, — н-да… Это, конечно, наглость — чеканить в наши дни фальшивые золотые… Цыгану лучше воровать лошадей, а не заниматься валютными операциями.
В кабинет без стука вошла дежурная по коридору:
— Вам телеграмма, Олег Владимирович.
— Давайте. Не глядя знаю: очередная просьба забронировать номер. — Не распечатывая, он бросил телеграмму на стол и позвонил в бюро обслуживания: — Как дела? Есть новенькие? Австрийцы и финны? Сейчас зайду к вам…
Басов поправил перед зеркалом галстук, одёрнул пиджак и неторопливо спустился в бюро обслуживания.
Миловидная брюнетка с высокой причёской встретила его улыбкой:
— Здравствуйте, Олег Владимирович.
— Женечке — привет, любовь и конфетка! — Он протянул дежурной «Белочку». — Специально для вас ношу, сеньора, в надежде, что когда-нибудь вы полюбите меня так же страстно, как «Белочку».
— Вы всё шутите, Олег Владимирович…
— С любовью не шутят, дорогая Женечка. Не теряю надежды убедить вас в этом. И тем не менее я хотел бы обозреть господ капиталистов.
Он взял стопку паспортов и начал просматривать их. Перебирая паспорта, Олег Владимирович не переставал балагурить. К нему снова вернулось отличное настроение. На одном из паспортов он несколько задержался:
— Баурс? Он, кажется, уже не в первый раз?
— Четвёртый. Его поместили в двести двенадцатый. Вообще с иностранцами у меня сегодня прошло всё гладко и хорошо.
— Прелестно! Шарман! Уэлл! Олл райт! Зер гут! О’кей! Командуйте дальше, а я обойду этажи…
Во втором этаже он задержался у дежурной:
— Как у вас дела?
— Всё тихо, Олег Владимирович.
— Тихо? А почему мне звонил иностранец из двести двенадцатого? Жалуется, что в номере очень жарко.
— Он, очевидно, не умеет пользоваться регулятором…
— И я так думаю. Сейчас зайду к нему, покажу, как регулировать. С иностранцами надо быть вежливыми, чтобы никаких жалоб… Других происшествий не было?
Басов подошёл к двести двенадцатому номеру, постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Он остановился на пороге открытой двери и громко, чтобы слышала дежурная, спросил:
— Вы чем-то недовольны, господин Баурс? — Закрыв дверь, он вошёл в номер.
Иностранец встретил его любезной ухмылкой, молча вытащил из кармана коробку «Казбека» и положил на стол.
Так же молча Басов в свою очередь вынул из кармана коробку «Северной Пальмиры» и положил её рядом с «Казбеком».
— Курите, — предложил Баурс, придвигая «Казбек» к Басову.
— Спасибо, не курю, — отвечал Басов, пряча коробку в карман брюк. — Рекомендую вам попробовать «Северную Пальмиру».
— Обязательно попробую, — усмехнулся Баурс и сунул коробку «Северной Пальмиры» в боковой карман пиджака.
Не прощаясь, Басов широко распахнул дверь в коридор и, стоя на пороге, громко сказал:
— Надеюсь, господин Баурс, теперь вы будете довольны. Желаю вам хорошо провести время в нашем городе.
Он вышел из номера, поглаживая в кармане глянцевитую коробку «Казбека». «Удивительно, как легко и просто делаются деньги, — думал он, подымаясь неторопливо по лестнице. — Я дал Баурсу папиросную коробку, набитую советскими сторублёвками. Он передал мне коробку, набитую долларами. Вся операция заняла меньше минуты. Баурс продаст у себя рубли за доллары, и у него станет долларов в два раза больше, чем он дал мне. А я продам доллары, и у меня станет советских денег в три раза больше, чем я дал Баурсу. Как легко и просто! И подумать только, что есть страны, где такие сделки можно совершать без всякого риска! В любой капиталистической стране я был бы миллионером! В мае поеду, своими глазами взгляну, что к чему. Списки на заграничные поездки утверждены… А уж потом…» — Он воровато оглянулся и вошёл в свой кабинет.
Зазвонил телефон. Союз писателей просил забронировать на майские дни десять номеров, — в Ленинград приедут индийские и польские литераторы. Лениво цедя ответ, Басов машинально распечатал утреннюю телеграмму, пробежал глазами текст и вдруг почувствовал пустоту в груди.
— Завтра, позвоните завтра! — Он бросил трубку, подбежал к двери, повернул ключ и снова схватил телеграмму: «Чемодан не прибыл подтверди отправку мама больнице».
Телеграмма была из Ташкента, где действовал Гуциев под кличкой «Мама».
Откинувшись в кресле, Басов тяжело дышал, ему не хватало воздуха, но он никак не мог сделать глубокого вдоха. Не выпуская телеграмму из рук, закрыл глаза.
«Спокойно, спокойно, — говорил он себе. — Телеграмма отправлена шесть часов назад. Ситников должен был приехать вчера вечером… Если он и “расколется”, то не сразу, не с первого допроса. Какое-то время у меня есть. Но действовать надо немедленно! Пусть расстреливают цыган! А я знаю, что мне делать!»
Басов рванул телефонную трубку:
— Соедините меня с двести двенадцатым.
Телефон Баурса молчал.
— Скотина! Уже занялся махинациями! — Басов швырнул трубку, но тут же снова поднял её.
— Соедините с директором. Василий Константинович? Доброе утро, — говорил Басов, прерывисто дыша в трубку. — Василий Константинович, что-то я плохо себя чувствую. Голова кружится и сердце жмёт. Прошу вас — дайте мне пару деньков в счёт переработки. Что? Нет, нет, не беспокойтесь. У меня это бывает. Через два дня я буду здоров, как всегда. Большое спасибо! Сегодня же уеду к приятелю за город. В понедельник явлюсь как стёклышко.
Он шагал по лестнице через две ступеньки, вытаскивая на ходу ключи.
Квартира Шмедовой, как обычно, сверкала холодной полированной чистотой. Басов рывком открыл нижний ящик туалетного столика, швырнул красный сафьяновый мешочек в портфель, туда же сунул, вырвав из рамки, свою фотографию.
Проделав это, Басов оглядел внимательно комнату, сел за стол и написал записку:
«Эфа! Божественная! Жаль, что не застал тебя! Неожиданно вызвали в министерство. Проваландаюсь там дня три. Не скучай. Из Москвы позвоню. Фотографию взял, чтобы увеличить.
Твой, только твой О.
P. S. Ты права: скрипка выглядит дико в нашем вигваме. Забрал её, пусть висит на старом месте.
Басов положил записку на палисандровую шкатулку, сорвал со стены футляр и вышел.
Подойдя к гостинице, Дробов с тревогой убедился, что Кротова на месте нет. Не было у подъезда и басовского «Москвича». В условленном месте Дробов обнаружил записку:
«Объект прибыл на работу в 8 ч. 42 м., садится сейчас в машину (9 ч. 47 м.). Следую за ним. Дальнейшие сообщения Гтрю. К.».
Когда Дробов вошёл в отделение, Гутырь разговаривал с кем-то по телефону, повторяя всё время одно и то же слово: «Понятно». Это было его любимое слово. Он умел придавать ему множество оттенков. В его устах — в зависимости от обстоятельств — оно звучало как одобрение и как возмущение, как поощрение и как протест, как вопрос и как утверждение.
— Понятно! — сказал снова Гутырь. — У вас всё? Дробов здесь. Действуйте по обстановке. Дробов присоединится к вам, понятно?
Он положил трубку и кивнул Дробову.
— Значит так, — начал он, потирая шрам на скуле. — Значит так: это звонил Кротов. Басов неожиданно сорвался с работы. Отправился к Шмедовой на Охту, пробыл там десять минут и вышел от неё с футляром, в котором носят скрипку. От Шмедовой поехал домой. Дома пробыл шесть минут, после чего поехал к бензоколонке, заправился и наполнил горючим две канистры. Сейчас он в своём гараже, ставит запасное колесо и смазывает мотор. Понятно? Ваша версия, товарищ Дробов?
Вместо ответа Дробов поспешно снял телефонную трубку.
— Разрешите позвонить? — спросил он, набирая номер. — Гостиница? Товарищ директор? Говорит школьный друг Олега Владимировича. Я, знаете, приехал сегодня из Магадана, очень хотел повидать его, а по его телефону никто не отвечает. Вы не подскажете, когда он будет на месте? Что? Заболел? Вот неудача. Выйдет в понедельник? Спасибо, домашний его телефон у меня есть. Извините за беспокойство!
Дробов стоял, держа в руках трубку, и короткие телефонные гудки походили на заунывный стон.
— Выйдет на работу в понедельник? — спросил Гутырь. — Значит, куда-то смывается на три дня…
— Похоже. Теперь попытаюсь ответить на ваш вопрос, Иван Семёнович, — сказал он. — Отвечу коротко, потому что, на мой взгляд, события начинают развиваться стремительно и медлить нам нельзя. Версия моя такова. Басов явился на работу и здесь узнал нечто такое, что заставило его немедленно действовать. Посмотрите, сколько он успел за час! Можно позавидовать его бешеной энергии. Это, впрочем, и понятно: дело дошло до петли, промедление смерти подобно в прямом смысле этого слова. И, прежде всего, он бросился не домой, а на Охту к Шмедовой. Значит, главные улики, говорящие о его преступной деятельности находятся на квартире этой вертихвостки, а не у него дома. — Дробов сделал вид, что не замечает иронической усмешки Гутыря, и продолжал: — Из донесения старшего лейтенанта Быстровой известно, какие цацки прячет он у своей охтенской дурочки. Ясно, что это только какая-то часть драгоценностей. Я просто убеждён, что в этой квартире ещё сегодня утром была валюта, теперь-то она, конечно, запрятана в «москвиче» «скромного администратора» советской гостиницы. Что же вдруг испугало Басова? Безусловно телеграмма, содержание которой вам известно. Забрав все драгоценности у Шмедовой, чтобы спрятать их в более надёжное место, он…
— Он спешит домой, чтобы посоветоваться с законной супругой, — перебил Дробова Гутырь.
— Иван Семёнович!
— Что «Иван Семёнович»? Думаешь, жена не знает об его отъезде? По секрету от жены на три дня не уедешь.
— Конечно, знает! Только — что? знает? Сейчас услышите, что он ей наплёл…
Дробов набрал номер Катиного телефона и с первых же слов почувствовал, что Катя расстроена.
— Что случилось? Я вижу в ваших глазах скорбь Ниобеи! Ничего удивительного! Вы забыли, что я — ясновидящий? Что? Ах вот в чём дело! Куда же он уехал? На три дня в Выборг? Встречать интуристов? — Дробов бросил на Гутыря торжествующий взгляд. — Какое совпадение, Катя! Я тоже сегодня еду на пару дней в те края. Может быть, и встречу… Что? Сами виноваты, — до сих пор не познакомили нас. Да, разумеется, как приеду — сразу позвоню.
Он повесил трубку и вздохнул:
— Знали бы вы, как трудно мне с ней «работать»… Хитрить… Прикидываться…
Гутырь недовольно покосился на Дробова и сердито сказал:
— Переживать будешь на досуге, понятно? А сейчас продолжай свою версию.
— Слушаюсь. Басов, по-моему, решил спрятать драгоценности в более надёжном месте… По всем признакам — за городом. Может быть, закопать, а может быть, оставить у неизвестного нам сообщника. Думаю, что сообщник живёт за городом, и достаточно далеко: Басов запасся горючим и приводит в порядок машину. О том, что путь Басову предстоит не малый, говорит ещё одно обстоятельство: на работу он обещал явиться только в понедельник. Это значит, что за день обернуться он не может. Сейчас его нельзя выпускать из-под наблюдения ни на минуту.
Гутырь одобрительно кивнул:
— Есть вопрос: понятно тебе, что означает телеграмма?
— Конечно. «Чемодан» — тот самый парень, которому Басов передал на вокзале папиросы. Сообщение о том, что он арестован, заставило Басова дрожать за свою персону. Он боится, что «чемодан» «расколется». «Мама больнице» — значит, Гуциев арестован.
— А футляр?
— Какой футляр?
— Который он вынес от Шмедовой. Со скрипкой…
Эту деталь Дробов упустил из виду.
— Думаю, что в футляре он прячет тоже какие-нибудь ценности.
— По-твоему, Шмедова знает о его преступных действиях? Значит, он ничего от неё не скрывает?
— Уверен, что скрывает. Лишние свидетели ему ни к чему!
— Что намерен сейчас делать?
— Мне нужны два сильных мотоцикла и две канистры с горючим. Вдвоём с Кротовым мы его не выпустим.
— Оружие у вас в порядке?
— В порядке. Но почему вы меня об этом спрашиваете? Вдвоём с Кротовым мы и без оружия….
— Не хвались идучи на рать, сосунок ты ещё в таких делах.
Дробов с трудом удержался от грубого ответа.
— Не понимаю вас.
— Сейчас поймёшь. Вот ты всё время твердишь, что Басов, где-то за городом, неизвестно у кого, спрячет свои цацки. Так?
— Так.
— Ну а потом? Как ты себе представляешь дальнейшее? Спрячет и как ни в чём не бывало вернётся в свою гостиницу, дескать, хватайте меня, начинайте следствие, допрашивайте. Думаешь, он не знает, что Гуциев продаст его с головою. Знает! Потому и бежит! Бежит, чтобы исчезнуть для нас. Был Басов и нет Басова! А документами этот подонок запасся уже давно, не сомневайся. Так вот, когда таким басовым мешают скрыться, исчезнуть, они не останавливаются ни перед чем! Такие ублюдки способны на всё! Уяснил? А теперь — с богом! И держите меня в курсе дела. Понятно?
Город был позади. Басов ехал с обычной скоростью, стараясь ничем не вызывать к себе интерес дежурных ГАИ. Он обрадовался, когда из низкой сизой тучи, как из дырявой перины, повалил хлопьями мокрый апрельский снег. Снег сделал все машины похожими, и сквозь занесённые стёкла нельзя было разглядеть внешность водителя. На крутых поворотах машину заносило в сторону. Басов сбавил скорость.
В этот будний хмурый день на Старом шоссе машин почти не было. Давно уже миновал и последний пост ГАИ, но чувство страха не оставляло Басова.
— Спокойнее! — приказывал он себе вслух. — Спокойнее! Надо разобраться в обстановке! Ситников неминуемо «расколется»… рано или поздно он назовёт меня… Гуциев уже арестован. Валютное дело… Шайка… — Он вспомнил о расстрелянном цыгане и нащупал локтем револьвер в кармане кожаной куртки.
— Я вам не цыган… я вам не цыган… — бормотал он, не замечая, что давит на педаль всё сильнее и сильнее. Машина набрала свою предельную скорость — восемьдесят километров, но на первом же повороте её занесло, и она стала поперёк шоссе.
Басов выровнял машину, сбавил газ и оглянулся. По-прежнему падал снег и шоссе просматривалось метров на сто… Ничего тревожного Басов не заметил. Но беспокойные мысли не оставляли его. Два дня в гостинице его будут ждать… От Эфы он застраховался. Эта глупая цесарка будет теперь сидеть по вечерам у телефона и ждать его звонка… Счастье, что Кати не было дома. Записку он оставил ей самую несуразную. Но она верит каждому его слову! Что он ей написал?
«Катя! Божественная! Жаль, что не застал тебя. Еду на границу встречать туристов. Проваландаюсь с ними дня три в Выборге. Не тревожься. Помни, что тревоги для тебя (и не только для тебя) сейчас особенно вредны!
Подул весенний ветер и разогнал низкие набухшие тучи. Снег почти перестал идти, по запотевшему ветровому стеклу змеились тяжёлые капли. Мотор тянул уверенно и ровно. Басов взглянул на часы. Четыре часа назад он, весёлый и беззаботный, вышел из номера Баурса, не чуя близкой беды… А теперь… А что, собственно, теперь?.. Сегодня или завтра случится то, чего в глубине души он давно уже ждал… Ждал и не мог решиться… А теперь другого выхода у него нет. Подставлять свой лоб под пулю? Пусть это делают Гуциев и Ситников. А он через два часа будет у Рубилова. Как хорошо, что он не порвал связи с этим человеком. За тысячу долларов Рубилов поможет ему перебраться за границу! И тогда — всё! Конец тревогам! Конец двойной жизни! Жаль Катьку! Интересно, сын у неё будет или дочь? Впрочем — всё равно! А Эфа? Ничего не скажешь — секс-девочка. Впрочем, таких за границей за свои доллары он будет иметь сколько захочет!..
Снегопад кончился, шоссе перестало извиваться, и теперь путь легко просматривался на несколько километров вперёд. И то, что перед ним не было ни одной машины, Басова и успокаивало и тревожило. «Точно я остался один на всей земле», — подумал он и оглянулся. Позади он различил два мотоцикла. Басов решил пропустить их вперёд и сбавил ход. Ему вдруг захотелось опять остаться одному на этом пустынном, заброшенном шоссе… «Если мотоцикл “Ява”, — загадал Басов, — тогда всё кончится хорошо». Он прижался к обочине, ожидая с нетерпением появления мотоциклиста. Но прошло несколько минут, а мотоцикл не появлялся. Стрелка спидометра стояла на цифре «50». Басов оглянулся снова. Расстояние между «Москвичом» и первым мотоциклом оставалось прежним. Второй немного отстал. Басов уменьшил скорость. Теперь спидометр «Москвича» показывал «40». Впереди по-прежнему никого не было, и Басов вёл машину, не отрывая глаз от круглого зеркала заднего вида, чтобы не пропустить появление мотоцикла. Но мотоцикл не появлялся. Свернуть он не мог, поворотов не было. Басов оглянулся. Первый мотоцикл, точно его связали с «Москвичом» невидимым тросом, оставался на том же расстоянии.
— Что он увязался за мной! — Басов с силой нажал на акселератор, и стрелка спидометра рванулась к восьмидесяти.
Две-три минуты он мчался, выжимая из машины предельную скорость, но, когда оглянулся, мотоцикл был почти на том же расстоянии. Снова Басов плотно прижал локоть к карману кожанки, но ощущение револьвера на этот раз ничуть не успокоило его, а ещё сильнее взвинтило.
Впереди была развилка. Грунтовое шоссе сворачивало направо, налево шла узкая заснеженная дорога. Басов знал: зимой эта дорога вела к лисьему питомнику, до которого было не менее тридцати километров. Никаких населённых мест по пути здесь не было. Сбросив газ, Басов повернул налево. Он был уверен, что мотоциклист повернёт направо: на этой дороге ему делать нечего.
Подскакивая на колдобинах, машина неслась в сторону питомника. Басов потерял представление о времени. Руки его словно окостенели на руле. Он не мог заставить себя оглянуться назад, потому что понимал: если мотоцикл и теперь окажется позади машины, значит, это погоня. И тогда нужно действовать! Действовать решительно и беспощадно!
«Москвич» взлетел на пригорок, и Басов увидел вдали потемневшую от талого снега реку. На другом берегу чёрной непроходимой стеной стоял лес. «Оглянуться, надо оглянуться! — приказывал себе Басов. — Дальше тянуть нельзя! Ну!»
Стиснув зубы, он резко обернулся. Мотоцикл неумолимо оставался на том же расстоянии. За ним маячил второй. Больше сомнений не было: его преследуют. Он рванул застёжку кармана, в котором лежал револьвер, тормознул и, прокатив несколько метров юзом, развернул машину поперёк узкой дороги. Выскочив из машины, Басов залёг у заднего колеса, выхватил револьвер и стал наблюдать за первым мотоциклом. Мотоцикл резко сбавил скорость, но не остановился, продолжая медленно приближаться. Теперь Басов мог разглядеть, что за рулём сидит высокий мотоциклист в шлеме. Лицо его скрывали большие очки-консервы.
«Уложить обоих — и концы в воду!» Едва только он подумал об этом, как увидел, что оба мотоциклиста едут теперь почти рядом.
— Прекрасно… — Басов медленно наводил револьвер на левый мотоцикл. Рука его дрожала, он не мог поймать мотоциклиста на мушку. Наконец он нажал на спуск, и гулкий выстрел, похожий в тишине на взрыв, подбросил в небо стаю ворон из прибрежного леса. Басов увидел, как мотоциклист свалился в снег. Закусив дрожащую губу, Басов снова вскинул револьвер, беря на прицел второго, но выстрелить не успел: второй мотоциклист свалился в сугроб и исчез в глубоком снегу.
«Спасается или ползёт в обход?» Басов вглядывался в снежную целину, стараясь уловить движение в этой неподвижной белой пустыне. Ему почудилось, что вдали за сугробом мелькнуло что-то, похожее на тень, и он дважды выстрелил в ту сторону. Сейчас же раздался ответный выстрел. Переднее колесо «Москвича» со свистом выпустило воздух. Басов не успел ещё понять, что случилось, как раздался второй выстрел, и с таким же свистом осело заднее колесо машины. На этот раз Басов заметил, что стрелял тот, кого он считал убитым.
«Жив! Этот жив, а второй заходит в тыл. Бежать! В лес! Там я их перестреляю, как перепёлок».
Вдавливаясь в глубокий снег, он пополз к обрывистому берегу и, не выпуская из рук револьвера, скатился вниз. Проваливаясь в снег, он бросился на другой берег в надежде пересечь реку и оказаться в лесу. Река здесь была неширокая — метров сорок — пятьдесят. Пробежав полпути, он, не останавливаясь, оглянулся, но преследователей на обрыве не заметил. Он бежал, оставляя на розоватом весеннем снегу глубокие следы, до леса оставалось уже совсем немного. Басов не выдержал и обернулся. На самом верху стоял высокий мотоциклист, целясь в него из пистолета.
— Сто-о-ой! — крикнул мотоциклист. — Стой, сволочь!
Басов сделал прыжок в сторону и почувствовал, что ноги его проваливаются в студенистую хлябь. Он ушёл под воду быстрее, чем успел понять, что случилось. Вынырнув, Басов ухватился за льдину, сорвался и скрылся под водой.
Прошла секунда, другая, третья… Басов не появлялся.
Дробов сунул пистолет за пояс и не спеша начал спускаться к реке.
Рация умещалась в старом, потёртом чемоданчике. Захлопнув его, Туманов облегчённо вздохнул: дело сделано, до очередного выхода в эфир — месяц, за это время он узнает назначение нового объекта. В ближайшие дни ему переправят самовоспламеняющуюся капсулу. Впрочем, если капсула и запоздает — не беда. Пожар возникнет не в день пуска, а, скажем, седьмого ноября. Это даже лучше!
Он выбрался из Муравьиного оврага и вышел на заброшенную, заросшую тропинку. Тихий лес стоял неподвижно, дышал покоем, невидимая птица заливалась иногда пронзительной трелью, обрывая её на самой высокой ноте, тогда тишина становилась ещё глубже и начинала тревожить Туманова. Он был высокого мнения о советской контрразведке и готов был в любую секунду к неожиданной опасности. Даже сейчас, возвращаясь в заводской посёлок после удачного сеанса связи с Западным Берлином, он не изменил своей обычной осторожности, — в левой руке чемодан, правая в кармане пиджака ощущала успокоительную прохладу пистолета.
Вдали, на шоссе, уже слышались автомобильные гудки. Туманов ускорил шаг. Сейчас он избавится от чемодана, сядет на рейсовый автобус и через двадцать минут окажется в посёлке. Рация останется в отлично замаскированном индивидуальном окопе, отрытом ещё в начале войны — четырнадцать лет назад. Туманов считал свой тайник лучшим из всех возможных. Окоп был искусно заминирован. Стоит случайному человеку потянуть чемодан — неизбежный взрыв уничтожит и человека и рацию.
До окопа оставалось совсем недалеко, когда он увидел идущих навстречу паренька в ковбойке и девушку в ярком сарафане. У парня в зубах торчала потухшая папироска. Они шли обнявшись, девушка хихикала, заглядывая парню в лицо, а он, слегка пошатываясь, мотал головой, стараясь откинуть нависший на глаза чуб.
«Хороша парочка — потаскуха с пьянчугой! — раздражённо подумал Туманов. — Ясно, чего им в лесу надо!»
Он сошёл с тропинки, уступая дорогу, но, поравнявшись с ним, девчонка в цветастом сарафане, нахально ухмыляясь, остановилась.
— Дайте ему спички, — сказала она, скаля в улыбке все тридцать два зуба. — Пожалуйста!
— Некурящий! — Туманов хотел пройти дальше, но парень, прижимая к себе девчонку, преградил ему дорогу:
— Не обманывай маленьких, дядя. Бог накажет! — И подмигнул ему, точно они были знакомы сто лет. — Я, дядя, сквозь землю вижу! Ответственно заявляю: у вас в кармане «Беломор» и спички.
Девчонка хихикнула:
— Не спорьте с ним, я его знаю, он не отстанет!
Надо было скорее отделаться от наглецов, чтобы успеть спрятать рацию и попасть на автобус. С каким удовольствием всадил бы он сейчас в парня хороший заряд!
— Ладно! Только скорее, — сказал Туманов. — Пропущу автобус!
Зажигалка лежала в заднем кармане брюк. Туманов нехотя оторвал руку от нагретой стали пистолета, чиркнул колёсиком и протянул дрожащий огонёк к папиросе парня. Остальное произошло мгновенно: парень рванул на себя руку Туманова, ударил его бутсой по лодыжке, и Туманов ничком свалился в траву. Он даже не заметил, как его руки оказались в наручниках.
Прижав Туманова к земле, парень отрывисто приказал девушке:
— Проверьте карманы. У него должно быть оружие.
Виртуозно, точно пианист по клавишам, девушке пробежала тонкими пальцами по одежде Туманова, вытащила из кармана пиджака пистолет и протянул парню:
— Вы правы, товарищ Румянцев.
Румянцев сунул пистолет за пояс под рубаху.
— Люся, возьмите чемодан. А вы, гражданин, вставайте. Автобус не понадобится — у шоссе нас ждёт легковая машина.
Он поднял с земли зажигалку, положил её в карман Туманова, где только что лежал пистолет, и зачем-то сказал:
— Некурящий я…
На допросе Туманов понял, что советская контрразведка следила за ним уже не первый день. Стало ясно, почему он за столько времени не сумел разобраться в назначении стройки: ему обдуманно давали чертежи, по которым нельзя было судить ни о характере, ни о мощностях объекта.
Чемодан с рацией был неотвратимой уликой, и Туманов понял — игра проиграна, надо спасать жизнь.
На допросах он вёл себя осторожно, стараясь уловить, что о нём известно, о чём можно умолчать, а о чём, предупреждая вопросы следователя, рассказать самому.
Когда на третьем допросе капитан Миров назвал ему даты и часы двух последних сеансов связи с Западным Берлином, Туманов сник: «темнить» дальше становилось бессмысленно. Уловив настроение Туманова, Миров бросил вскользь обнадёживающую фразу:
— Кто сдаётся, в того не стреляют…
— Вы сохраните мне жизнь? — Руки Туманова тряслись, сердце замерло. — Дайте мне возможность искупить свою вину! За эти дни я многое понял и осознал!
Миров усмехнулся. Сколько раз слышал он эти запоздалые покаяния! Цену таким речам он знал. Не удивительно ли: просидев месяц в одиночной камере, оторванный от внешнего мира, преступник вдруг начинает разбираться в этом мире лучше, чем когда он был на свободе? Как поверить, что именно в тюрьме на преступника снисходит просветление и ненависть к советскому строю перевоплощается в страстную любовь к нему?
— Я искуплю свою вину… честным трудом… — бормотал Туманов, преданно глядя в глаза Мирову.
— Наказание определяет суд, но считаю нужным разъяснить вам, что признание вины даёт суду основание смягчить приговор… С какого времени вы держите связь с зарубежной разведкой?
— С конца марта пятьдесят второго года…
— Значит, больше двух лет. Кто и каким образом завербовал вас?
Туманов опустил голову, на лбу его выступил пот.
— Я спрашиваю: кто и каким образом завербовал вас на службу иностранной разведки?
— Скажу… сейчас скажу…
— Советую говорить правду…
— Я говорю правду… Меня запугали… Грозили…
— Кто запугал?
— Сейчас… Сейчас расскажу… Разрешите… — он показал на графин.
Миров налил стакан воды, и Туманов, запрокинув голову, так, что было видно, как ходит под кожей острый кадык, залпом выпил стакан до дна.
— В сорок шестом году я поступил в институт. В политехнический… Я скрыл, что мой отец до тридцатого года был священником и что его арестовали… А потом вот ещё… в анкете спрашивалось, есть ли у меня родственники за границей и о связи… Я написал, что нет. А у меня был… Дядя… Брат моей матери. Он жил в Финляндии. Он перебежал туда ещё в двадцать пятом году. У него там лесопильный завод был. Дядя и до войны присылал матери и мне письма. Не почтой, а с финнами, которые приезжали в Ленинград. Когда финны вышли из войны, дядя опять стал посылать письма с попутчиками и разные мелкие посылки… Из-за этого всё…
Туманов умолк и снова потянулся к стакану.
— Рассказывайте дальше.
— В институт меня приняли. На третьем курсе я подал в комсомол. Стал комсомольцем…
— Не комсомольцем, а обладателем комсомольского билета, — перебил Миров. — Это не одно и то же. Дальше!
— Так я проучился пять лет. Я активным был… Меня даже членом комсомольского бюро выбирали на факультете. А когда до защиты диплома осталось три дня… всего три дня, меня у входа в институт остановил незнакомый мне тип в тёмных очках и сказал, что у него ко мне есть разговор. Я предложил пройти в институт, поговорить там, а он сказал, что разговор лучше вести на свежем воздухе. Мы пошли в институтский парк. Он спросил, когда я стану дипломированным инженером. Я сказал, что защита диплома через три дня. Тогда он начал спрашивать, как у меня с работой, получил ли я направление. Я ему ничего ещё ответить не успел, гражданин следователь, а он уже сам сказал, что, наверно, у меня направление в какой-нибудь «ящик». Этот тип смотрел через тёмные очки, и мне было неприятно, что он мои глаза видит, а я его глаз не вижу, не знаю, какое у них выражение. Спрашиваю его, кто он такой; он отвечает, что зовут его Иван Кузьмич, что он давно интересуется моими делами. Я решил, что это какой-то трепач, зачем-то разыгрывает меня, я ему так и сказал. Вот тогда он мне и выложил всё: и про отца-священника, и про дядю за границей, и про мою переписку с дядей, и про то, что я много раз встречался с иностранцами, которые привозили мне от дяди письма и разные посылки… Я вижу, что он всё знает, но всё равно решил не признаваться, говорю, что ничего подобного — нет у меня дяди за границей и знать не знаю никаких иностранцев. Тогда он вытащил из кармана конверт и протянул мне. Я конверт раскрыл, а там — две фотографии. На первой я с финном катаюсь на лодке в ЦПКиО, — для безопасности мы всегда встречались в людных местах. На второй фотографии я с финном в ресторане в Петергофе. Тут уж я понял, что врать бессмысленно, только было непонятно, кто нас снимал и почему эти карточки у Ивана Кузьмича, зачем они ему? Я старался, чтобы этот тип не догадался, что я испуган, и спросил, что ему надо. Он мне сразу всё выложил. Он мне так сказал, гражданин следователь: «Вы, говорит, уверены, что через три дня станете дипломированным инженером и получите интересную работу в Ленинграде. А может случиться совсем иначе. Может случиться, что завтра вас исключат из комсомола, послезавтра из института, а через три дня вы окажетесь как раз в тюрьме, а оттуда — прямой дорогой по этапу на десять лет сами знаете куда… Нравится вам такой вариант?» Не скрою, гражданин следователь, я испугался, понял, что нахожусь в руках этого типа. Я опять спросил, что ему надо. Он сказал, что сейчас ему ничего не надо, но когда я три-четыре месяца проработаю в НИИ, то получу открытку с подписью «Клава». И тогда я должен в полдень первого воскресенья ждать его в Пушкине у Камероновой галереи. Что было дальше, вы сами догадываетесь, гражданин следователь…
— Я ни о чём не хочу догадываться. Я хочу услышать всё от вас. Продолжайте…
— Через три месяца я получил открытку от «Клавы» и встретился в Пушкине с Иваном Кузьмичом. Он заставил меня рассказать всё, что я узнал за это время о нашем НИИ: над чем там работают, кто директор, как фамилии начальников отделов и всё такое. И приказал мне подать заявление в партию. А на очередной встрече дал мне адрес, чтобы явиться туда вечером. Я пришёл, он вытащил из шкафа маленький магнитофон и включил его. Я услышал голос Ивана Кузьмича и ещё чей-то голос. Голос рассказывал то же самое, что я рассказывал раньше Ивану Кузьмичу. Я прямо так удивился, что ничего понять не мог. Он спрашивает: «Узнаёшь?» Я, конечно, не узнаю. Он стал смеяться: «Да это же ты говоришь». Потом-то я узнал, что человек своего голоса правильно не слышит. Оказалось, что Иван Кузьмич мои рассказы о НИИ записывал, чтобы я у него совсем в руках оказался. Потому что в тех рассказах было всё такое, чего я не имел права говорить, за что меня полагалось судить…
— Так. А что потом?
— Потом Иван Кузьмич стал учить меня работать на коротковолновом передатчике.
— Где он вас обучал?
— У себя на даче…
— Где эта дача?
— На Лахте. Шифровальному делу тоже там обучил, в то же лето…
— Вы получали какие-нибудь деньги от этого Ивана Кузьмича?
— Да… Немного.
— Сколько?
— Оклад инженера.
— Рассказывайте дальше.
— А дальше он посоветовал мне перейти на номерной завод. Мне это удалось… Я сказал, что хочу на производство, ближе к рабочему классу. В парткоме даже одобрили моё стремление. О заводе мне тоже пришлось давать сведения… — Он тяжело вздохнул, точно ожидая сочувствия.
— Продолжайте.
— Когда мне удалось получить перевод на Семёрку, Иван Кузьмич снабдил меня шифром, дал позывные и приказал в определённые часы и дни каждого месяца выходить на связь с зарубежным разведывательным центром. Я должен был сообщать о ходе строительства объекта, о его назначении. Иван Кузьмич сказал, что в одном из банков Западной Германии на моё имя открыт счёт и за каждый выход в эфир мой текущий счёт будет увеличиваться на пятьсот долларов.
— Как же вы, живя в Советском Союзе, собирались реализовать эти доллары?
— Что?
— Я спрашиваю: как вы собирались реализовать эти доллары?
— Реализовать эти доллары? — Туманов тянул с ответом. Он не предвидел такого вопроса. — Я, гражданин следователь, вовсе не задумывался над этим. Я же работал не из-за денег, у меня другого выхода не было… Из-за страха… Теперь-то я понял…
— Не задумывались, значит? А разве Иван Кузьмич не обещал перебросить вас за границу после диверсии? Разве не говорил, что за границей вы сразу станете богатым человеком?
Задавая этот вопрос, Миров шёл на известный риск: материалов о том, что Туманов должен совершить диверсию и скрыться за границу, у него не было. Но он знал шаблонный набор приёмов, с помощью которых зарубежная разведка держала на «крючке» своих агентов. Доллары на текущем счету были неотразимой приманкой. Пусть только шпион соберёт необходимые сведения, а тогда на другой же день он окажется в роскошном отеле ближайшей капиталистической страны.
Услыхав вопрос Мирова, Туманов похолодел. Значит, следователю известен его разговор с Иваном Кузьмичом? Что отвечать? На какое-то время Туманов потерял самообладание.
— Я за границу не собирался… — бормотал он. — Дядя мой в Финляндии недавно умер, зачем мне за границу…
— Не придуривайтесь! — прикрикнул Миров. — К этому разговору мы ещё вернёмся. А теперь вот что…
Он вынул из ящика стола пачку фотографий.
— Посмотрите, нет ли здесь ваших друзей?
Туманов перебирал фотографии, вглядываясь в незнакомые лица. Он чувствовал на себе неотрывный взгляд Мирова, чувствовал, что следователь следит за ним, надеясь понять по выражению лица, если он, Туманов, наткнётся на знакомую физиономию.
Туманову не надо было притворяться. Он откладывал одну за другой фотографии, твёрдо повторяя:
— Не знаю… Не знаю… Не знаю…
Вздохнув с облегчением, он взял последнюю фотографию, взглянул на неё, и очередной ответ «не знаю» застрял у него в горле.
Туманов задержал эту карточку на какую-то долю секунды дольше, чем предыдущие. Надо было мгновенно решать: признавать или нет. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы, зажавшие снимок, чуть дрогнули. «Не признавать!» — решил он и протянул руку, чтобы положить на стол фотографию с теми же словами — «не знаю».
— Признание своей вины даёт основание для смягчения приговора… — услышал он знакомую фразу.
Рука Туманова застыла в воздухе. Усилием воли он заставил себя взглянуть на Мирова.
— Так-то… — сказал Миров, чему-то улыбаясь. — Неужели и этого не знаете?
Только сейчас Туманова ошеломила запоздалая догадка: значит, Иван Кузьмич тоже арестован? Ведь он не видел его больше двух месяцев. Конечно, схвачен. И, судя по всему, — «раскололся».
— Знаю, этого знаю, — поспешно сказал Туманов. — Иван Кузьмич… Из-за него пропадаю, будь он проклят!..
О ходе следствия Миров ежедневно докладывал начальнику отдела полковнику Зарембо. Полковник встречался с молодым следователем уже много раз, поругивая его за «штатские манеры». Высокий, костлявый, в очках, Миров слегка сутулился, не было у него ни военной выправки, ни скупой и точной речи.
— Значит, признался полностью? — Зарембо отложил в сторону протокол последнего допроса. — Туманов — это его настоящая фамилия?
— Безусловно. Как видите, Трофим Антоныч, теперь этот тип уже не кот в мешке, а, так сказать, арбуз на вырез — весь как на ладони. Дело можно передавать в судебные органы.
Откинувшись на спинку кресла, полковник задумчиво смотрел в дальний, погружённый в темноту угол.
— Рано ещё, — сказал он вдруг. — Это будет неправильно, абсолютно неправильно!
— Почему?
— Нельзя передавать сейчас дело Туманова в судебные инстанции. Следствие не закончено, следствие должно продолжаться…
— Не знаю, в каком направлении вести его дальше. Туманов выложил всё, что знал. Легче из камня выжать воду, чем получить от него новые сведения…
— Верю. При формальном подходе у нас есть все основания считать свои обязанности выполненными, и даже неплохо выполненными. Но если подойти к делу серьёзно, то перед нами ещё большие возможности. Вы добились многого, но не всего…
— Чего же я не добился? — В голосе Мирова полковник уловил обиду.
— Ещё раз повторяю — никто не сможет вас упрекнуть в плохом ведении этого дела. Более того, вы заслуживаете поощрения: следствие проведено энергично, быстро и результативно. Но, дорогой товарищ Миров, наша профессия весьма противоречива. Мы — юристы и по самой сути нашей профессии должны быть, в известном смысле, формалистами, если хотите, крючкотворами. Но с другой стороны — мы солдаты, мы всегда в бою! В бою с умным, хитрым, сильным противником. Скажите, всегда ли можно выиграть сражение, ограничивая свои действия только строгим, безоговорочным выполнением воинского устава и приказов командования?
— А вы считаете, что войну можно выиграть нарушением приказов? Пренебрежением к воинскому уставу?
— И верно, ты — крючкотвор! Куда повернул! Подумай вот о чём: может ли какой угодно приказ предусмотреть все особенности и неожиданности боя? И можешь ли ты назвать хотя бы два сражения, которые в точности повторяли друг друга? Воинский приказ — дело святое. Но вот тебе пример. Разведчикам приказано выявить расположение вражеской батареи. Разведали. Выполнили приказ. Но по дороге к своим захватили ещё и «языка», хотя приказа не имели. И «язык» такое показал, что разведчиков именно за него и представили к награде. А по-твоему — их надо передать в трибунал!
— К чему вы ведёте, Трофим Антоныч? Какое отношение имеет ваш пример к делу Туманова?
— А вот какое. Задержан шпион. Что требуется от следователя? Выяснить, кто он и что он. Ты это сделал. Сделал хорошо. Но орденов за это не дают, потому что проводить хорошо следствие мы обязаны, это элементарно. Тот, кто не умеет вести следствие в рамках узаконенных процессуальных норм, тому, дорогой друг, нечего у нас делать. Мысль моя проста. Настоящий чекист обязан всегда задавать себе вопрос: не рано ли я поставил точку, не могу ли я нанести врагу удар сильнее, удар, не предусмотренный приказом, но продиктованный обстоятельствами дела, ходом событий, возможностями? Задал ты себе такой вопрос, когда решил передать дело Туманова судебным органам?
— Я уже докладывал вам: Туманов сказал всё, что знал. Благодаря ему был окончательно разоблачён так называемый Иван Кузьмич — по паспорту Сергей Власюк. К сожалению, при аресте с Власюком приключился инсульт. Нервы не выдержали. Теперь лежит в больнице. Парализована правая сторона, полная потеря речи…
— Что говорит врач?
— Дни его сочтены… Умрёт, не приходя в сознание.
— Вот видишь, — сказал, как показалось Мирову, невпопад полковник. — Рано закрывать дело. Давай-ка подумаем вот о чём. Хозяева Туманова ждут его очередного выхода в эфир. Когда назначен сеанс связи?
— На десятое июля.
— На десятое. А следующий выход?
— На двадцатое.
— Значит, десятое и двадцатое. Но Туманов в эти числа в эфир не выйдет?
— Ясно.
— И тогда там, по ту сторону, сделают естественный и правильный вывод: Туманов провалился. И в этом случае нам и впрямь не остаётся ничего другого, как передать его дело в суд и поставить точку. И это будет свидетельствовать не о нашей победе, а о поражении.
— Я не понимаю, к чему вы клоните, Трофим Антоныч.
— Выжать воду из камня! Ты уверен, что Туманов не был связан ни с кем, кроме Власюка?
— Абсолютно.
— Надеюсь, ты понимаешь, что кроме Туманова существуют и другие резиденты, связанные с ним. Но эту тайну, как писали романисты в прошлом веке, Власюк унесёт с собой в могилу.
— Похоже, что так.
— А теперь — немного фантазии. Как заполучить человека с той стороны, знающего адрес хотя бы ещё одного резидента? В наших условиях разоблачить резидента и захватить связного из-за рубежа — дело государственного масштаба. И мы не можем упустить такую возможность.
— Что вы предлагаете?
— Предлагаю, чтобы десятого июля Туманов, как всегда, вышел на связь.
— С фиктивными данными? А что дальше? Почему его выход на связь поможет нам обнаружить резидента и захватить связного вражеской разведки?
— Туманов выйдет на связь без всяких данных. Не удивляйся. Выслушай мой план. Думаю над ним давно. Советовался кое с кем. Знают о нём и в Москве. Так вот, десятого июля мы прикажем Туманову провести очередную передачу. В этот день его хозяева, как всегда, услышат знакомые позывные, затем они услышат однообразные звуки, которые довольно быстро прекратятся. Когда они расшифруют запись, выяснится, что вся передача состояла из трёх букв: «Ж, А, К.» Жак! Одно только имя: Жак! Двадцатого июля повторится то же самое. Сначала позывные, затем — Жак! И всё! Как ты думаешь, будут они озадачены?
— Конечно, это им покажется странным!
— Что же они решат, какое найдут объяснение столь странного выхода в эфир своего агента?
— Трудно сказать… Сразу ответить не могу.
— Подумай на досуге. Хотя досуга у тебя нет. В общем, сообщи Туманову, что десятого он выйдет на связь…
— Для того чтобы выстукивать эти три буквы? Но ведь шифр в наших руках. Мы можем выйти на связь сами, зачем нам посвящать в свои планы шпиона?
— Сами, без Туманова, выйти в эфир мы не можем, хотя нам известны его позывные и шифр находится в наших руках. Но ты должен знать, что у каждого радиста свой «почерк». А на приёме у шифровальных передач всегда сидит опытнейший приёмщик, он без труда обнаружит, что на связь вышел не Туманов, что это не «тумановский почерк». Тогда весь наш план бездарно провалится. В общем — готовь Туманова к передаче…
На лесную виллу Зубов был доставлен ночью в машине с потушенными фарами. За последние годы Зубов побывал на многих конспиративных квартирах больших и малых городов Западной Германии, и подобные путешествия стали для него заурядным делом. Но на этот раз он чувствовал — место, куда его везёт Гессельринг, законспирировано особо, иначе к чему такие предосторожности: машину ведёт не шофёр, а сам Гессельринг. К тому же этот немец не позволил ему сесть рядом, а молча ткнул пальцем назад. Когда машина тронулась, Зубов обнаружил, что стёкла «мерседеса» наглухо зашторены. Они ехали больше часа, но куда, по какой дороге — Зубов определить не смог.
Автомобиль остановился у небольшой, скрытой в лесу виллы. Гессельринг бесшумно открыл парадную дверь и нажал на выключатель. Зубов увидел пустой, полутёмный холл. Усвоенные в школе диверсантов правила не позволяли ему задавать вопросов, и он молча ждал распоряжений насупленного Гессельринга.
— Можете спать, — сказал Гессельринг и, звякнув ключами, открыл незаметную в полутьме дверь.
По витой металлической лестнице они поднялись в небольшую, узкую, как щель, комнату, где кроме деревянной кровати стояла только низкая тумбочка. На тумбочке, сияя золотом тиснёного креста, лежала Библия. Высоко, под самым потолком, горела неяркая лампа дневного света. Всегда розовое лицо немца при этом свете казалось жёлтым, с каким-то зеленовато-мертвенным отливом. Зубов вспомнил советских пленных в концентрационных лагерях. Их лица выглядели так при ярком солнечном свете.
— Спите! — скорее приказал, чем предложил, Гессельринг. — Ждите меня утром. — Не простившись, тяжело ступая, он вышел из комнаты.
Зубов слышал его шаги, слышал, как внизу дважды повернулся ключ в замочной скважине: немец закрыл дверь, ведущую в холл. Зубов оказался взаперти. Это усилило его беспокойство. Почему его заперли? Что это значит? Но он тут же вспомнил лекции в школе диверсантов, где так много говорилось о методах психологической обработки «объектов». Зашторенный «мерседес»… Угрюмое молчание Гессельринга… Демонстративно запертая дверь в холл… Всё это направлено на подавление психики «объекта», которым на этот раз оказался он сам. Но каково же будет задание, если они сочли нужным провести такую предварительную обработку? Этот вопрос тревожил и одновременно разжигал любопытство Зубова.
Он разделся, по привычке спрятал под подушку пистолет и раскрыл наугад Библию. «И будешь посмеянием и поруганием, примером и ужасом у народов, которые вокруг тебя…» — прочёл он слова пророка Иезекииля. Глупости! Захлопнув Библию, он хотел потушить свет, но выключателя в комнате не было. «А, дьявол! Теперь я не усну!» — подумал он, и сразу же, точно Гессельринг там, внизу, подслушал его мысли, свет погас.
Но и в темноте Зубов долго не мог уснуть. Он слышал, как к вилле подъехала машина, должно быть, прибыл тот, с кем предстоит встретиться утром. Как ни странно, но с приездом неизвестного Зубов успокоился. Почему, собственно, он решил, что задание будет каким-то особым? Скорее всего, его ждёт обычное задание, связанное с очередным проникновением в Восточную зону Германии. Маршрут знакомый, отработанный, и нечего волноваться. Во всяком случае, сейчас надо заставить себя заснуть: неизвестно, как рано явится за ним Гессельринг.
— Он наверху, мистер Гоффер, — доложил Гессельринг, предупреждая вопрос начальника.
— Хорошо. — Широкоплечий, коренастый Гоффер опустился в кресло. — Вы считаете этот выбор удачным?
— Безусловно. До войны он жил в районе объекта «Ц», отлично знает эту местность, в частности все особенности рельефа берега.
— Задание сложное. Хорошо ли он натренирован?
— Отлично! Натаскан лучшими инструкторами. Лодкой управляет блестяще. С аквалангом чувствует себя в воде как рыба. Затопить и поднять шлюпку-двойку для него не проблема.
— Последнее — особенно важно.
— Кроме того, он обладает ещё одним драгоценным качеством.
— Именно?
Гессельринг усмехнулся:
— Грехи его перед Советами таковы, что пощады ему не будет. Живым он не сдастся ни при каких обстоятельствах.
— Знаю… Значит, он уроженец тех мест?.. В этом не только сильная, но и уязвимая сторона такого выбора.
— Вы опасаетесь, что его могут опознать?
Гоффер молча кивнул головой.
— В Центре об этом думали и пришли к заключению, что такое предположение не имеет реальных оснований.
— Объясните.
— Первое. За эти четырнадцать лет Зубов неузнаваемо изменился. Тогда ему было двадцать — безусый мальчишка, сейчас — облысевший господин. Это первое. Второе. По точным сведениям, немцы, отступая из квадрата «Ц», расстреляли в сорок четвёртом году всех жителей его деревни. Спастись никому не удалось.
— Это уже лучше. Такой способ избавиться от свидетелей вполне надёжен. Но в данном случае, в данном случае… вы понимаете?..
— Понимаю. Вас смущает, что среди расстрелянных могли оказаться и близкие Зубова?
Гоффер снова молча кивнул головой.
— Ну и что? Зубов может нас ненавидеть, проклинать, но он в наших руках, при всех обстоятельствах будет служить нам, только нам. И вы знаете почему…
— Разумеется.
— Он не догадывается, что нам это известно…
— Тем лучше. Сегодня узнает. Покажите мне позицию советских пограничных кораблей.
Гессельринг вынул из ящика стола сложенную карту и раскрыл её.
— Вот этот квадрат.
Даже при самом беглом взгляде на карту Гофферу стало ясно, что высадка агента вблизи объекта «Ц» почти исключена. Корабли расположены так, что их локаторы и звукоуловители могли засечь работу мотора в любом пункте квадрата. Наиболее удачным местом для высадки казалось скалистое побережье в пятидесяти километрах от объекта. Но тогда Зубову придётся пробираться к месту встречи не менее двух суток. Это — огромный риск. Пройти в пограничном районе, по безлюдной местности, пятьдесят километров и не обратить на себя внимания — невозможно.
— Будем надеяться на провидение, — сказал Гоффер. — На провидение и на науку.
— То есть?
— Наука должна точно определить ночь, когда на море разразится гроза. А провидение должно оградить господина Зубова от непредвиденных неприятностей и неожиданностей.
Гессельринг не отрывал от карты хмурого взгляда:
— Вы правы. При создавшихся обстоятельствах гроза — единственная наша надежда. Локаторы, звукоуловители — вся эта аппаратура работает в грозу ненадёжно и путано. Небольшая шлюпка с приглушённым мотором имеет реальные шансы остаться необнаруженной…
— Остановимся пока на этом варианте. А теперь изложите суть дела для звукоархива. — Гоффер поднялся с кресла, подошёл к стене, не глядя нащупал замаскированную кнопку. С этой минуты вмонтированный в стену магнитофон фиксировал всё, что произносилось в комнате. Гессельринг откашлялся и начал приглушённым голосом:
— Советы развернули в квадрате «Ц» гигантское строительство. Все косвенные данные, а также чрезвычайные меры предосторожности, предпринятые советскими органами, свидетельствуют о том, что строительство, безусловно, имеет важный военный характер. Но мы можем только догадываться об этом. Точных данных у нас нет. Командный состав строительства — инженеры, техники, проектировщики — набирался здесь, к сожалению, не по анкетным данным. Из-за этого лишь одному нашему агенту удалось прочно внедриться в группу ведущего конструктора. Но пока что он выполняет задания, по которым никак нельзя составить себе представление о профиле объекта. Это обстоятельство лишний раз подчёркивает, какой тайной окружено новое строительство. Тем не менее мы не теряли надежды со временем узнать всё, что нам нужно, наш агент достаточно опытный работник…
— Вы имеете в виду Жака?
— Да, в нашей картотеке он числится под именем Жак. Мы аккуратнейшим образом получали от него необходимые сводки. Но вот уже дважды Жак, выходя на связь в точно условленный день и час, называет пароль, а потом выстукивает только одно слово — свою кличку, вернее — три буквы: Ж, А, К. Жак!
— Вы думаете, что это психическое заболевание?
— Другого объяснения не нахожу.
— В таком состоянии он может наделать нам столько бед…
— Достаточно и одной, мистер Гоффер.
Гоффер сидел как деревянный, выпрямив спину, положив на колени широкие, безжизненно белые руки.
— Ликвидировать! — коротко бросил он, не меняя позы. — Конечно, при условии, если Жак болен психически. Гитлер был прав, уничтожая психически неполноценных. Но мы должны быть уверены, что Жак действительно болен…
— Вы допускаете…
— Возможен и другой вариант. О нём вы узнаете из моего разговора с Зубовым. Давайте его сюда…
Гоффер встретил Зубова широкой приветливой улыбкой. Зубов насторожился. Он уже знал по опыту: чем шире улыбки начальников, тем опаснее задание.
— Познакомимся, господин Зубов, — дружелюбно начал Гоффер. — Моя фамилия Гоффер. Карл Гоффер…
«Врёт!» — подумал Зубов. Гоффер говорил по-немецки с таким акцентом, что Зубов, проживший в Америке два года, сразу понял: «Американец!»
— Надеюсь, вы вполне здоровы, господин Зубов?
— Не совсем, господин Гоффер. — Зубов почувствовал приступ неодолимого желания разозлить этого немецкого американца или американского немца. — Не совсем. Страдаю бессонницей…
— Вот и отлично, вот и отлично! — радостно сказал Гоффер. — Всё как нельзя лучше!
— Раньше вы не жаловались на здоровье, — заметил Гессельринг.
— Не думал, что вас это интересует…
— Здоровье наших людей нас всегда интересует, господин Зубов, — проникновенно сказал Гоффер. — Значит, бессонница? Нервы?
— Должно быть, нервы…
— Вот и отлично, вот и отлично. — Гоффер потёр руки.
Гессельринг скосил глаза на шефа: «Чему он радуется?»
— Небольшое путешествие по морю укрепит ваши нервы, — продолжал Гоффер, широко улыбаясь расплющенными губами, но глаза его оставались пустыми и холодными. — Морской воздух делает чудеса. Вы будете спать как убитый.
«Как убитый… убитый…» — Зубова резанули эти слова.
— Итак, слушайте… Вам предстоит небольшое путешествие к родным берегам. Кратковременный визит в Россию. Готовы ли вы к этому? — Он снова расплылся в улыбке и, не ожидая ответа, сказал: — Подойдите к столу, покажите на карте, где вы жили до войны.
Зубов склонился над картой и не без труда нашёл рыбачий посёлок, откуда его провожали в армию.
— Вот… Здесь…
— Отлично! — Должно быть, это слово было самым ходовым в лексиконе Гоффера. Он свернул карту, под ней оказалась другая. Зубов увидел знакомые названия деревень и посёлков, но некоторые точки на карте названий не имели. Вместо названий стояли буквы. Палец Гоффера упёрся в букву «Ц».
— Знакомо вам это место?
Зубов пробежал глазами по названиям вокруг буквы «Ц».
— Да. Это километров двадцать от берега.
— Правильно. Так вот, на этом месте русские строят секретный объект.
— Моя задача?
— Не особенно трудная, но ответственная, очень ответственная. В трёх километрах от пункта «Ц» — вот здесь — находится посёлок Радуга. В нём живут строители и работники этого объекта. Главная улица в посёлке, разумеется, называется проспект Ленина. — Гоффер усмехнулся. — В каждой деревне — проспект Ленина! Так вот, в доме номер шестнадцать по проспекту Ленина живёт некий гражданин. Все данные о нём, включая имя, отчество и фамилию, вы получите от господина Гессельринга. Ваша задача: выяснить, каково здоровье этого человека. Есть подозрение, что он болен… психически… А между тем он располагает многими тайнами. Он сносился с нами при помощи сложнейшего шифра. Вы понимаете, что случится, если этот шифр попадёт в руки советской контрразведки?
— Понимаю…
— Так вот, этого допустить нельзя.
— Я должен раздобыть этот шифр?
— Имейте терпение выслушать меня. Допустим, вы раздобыли шифр, хотя, откровенно говоря, я не представляю, как вы его раздобудете. Но вы помните, что я сказал: кроме шифра он владеет и другими тайнами. Достаточно того, что он знает адрес и пароль одного нашего резидента в Ленинграде. В состоянии безумия он может провалить его. А между тем этот резидент, в случае войны, для нас дороже целой дивизии. Вот почему мы решили принять срочные меры и поручить вам провести так называемую операцию «Ц».
— Из всего, что вы сказали, ясно одно: я должен ликвидировать этого психа.
— Вы догадливы, господин Зубов. Но… — Гоффер сделал паузу и повернулся в сторону Гессельринга. — Но загадочное поведение этого человека может быть вызвано и другими причинами. Возможно, что в силу каких-то обстоятельств он лишился шифра или доступа к нему. Значит, никаких шифрованных донесений он передавать не может. Что же ему делать при таких обстоятельствах? В этой ситуации он нашёл выход. Он даёт нам понять, что находится на свободе, но вести передачи не может. Допускаете вы такой вариант? Если допускаете, то какой вы делаете вывод, как надо поступить в этом случае?
— Всё равно ликвидировать! — отрезал Зубов. — Агент, который не сберёг шифра, не агент, а дерьмо! От таких нужно избавляться быстро и решительно…
Гоффер взглянул на Зубова с пристальным любопытством:
— Характеристику, данную вам Гессельрингом, вы оправдываете. Но такое решение пока что противопоказано интересам нашего дела. Сегодня этот человек ещё нам нужен, при условии, что он находится в здравом уме. Итак, господа, требуется определить характер действий для двух разработанных нами вариантов. В случае первого варианта — всё ясно: агент должен быть уничтожен. Для второго варианта решение такое: а) выяснить судьбу шифра, б) в случае необходимости снабдить агента новым шифром.
— И самовоспламеняющейся капсулой, — вступил в разговор Гессельринг. — В последнем донесении Жак энергично требовал снабдить его капсулой.
Гоффер одобрительно кивнул головой:
— Это будет эффектно! Устроить грандиозный пожар накануне пуска объекта! Итак, господин Зубов, готовьтесь в путь. Вариант второй осуществите так.
Между семью и половиною восьмого утра этот человек отправляется к автобусной стоянке. К восьми он должен быть на объекте. Человек будет опираться на чёрную самодельную трость с белым костяным набалдашником. Подойдёте к нему и зададите шаблонный вопрос. Запомните фразу: «Тысяча извинений, дорогой товарищ, нет ли у вас зажигалки?» Понятно, что при этом у вас в зубах должна торчать советская папироса.
Зубов невесело усмехнулся:
— Во всех рассказах шпионы просят прикурить…
— Потому что это жизненно. На оригинальность у разведчиков нет права. Разве вас этому не учили?
— Учили… Меня всему учили…
— Спросите о зажигалке, — продолжал Гоффер. — Он ответит: «Зажигалки нет, есть отменные спички». Запомнили?
— Отлично. У подножия дуба высится огромный муравейник, самый большой в овраге.
— Знаю. Он был и при мне…
— Вам придётся слегка потревожить ваших старых знакомых. В верхушку муравейника сунете коробочку с двумя капсулами. В одной будет шифр, в другой — самовоспламеняющаяся смесь. До темноты отдохнёте в зарослях, поспите, а ночью вернётесь на корабль. Он будет вас ждать двое суток. Вернувшись сюда, вы обнаружите, что ваш текущий счёт увеличился на две тысячи долларов.
— Да, но…
— Вас что-то тревожит? — Гоффер уставился на Зубова испытующим взглядом. Жалоба на бессонницу обеспокоила Гоффера. При таком важном задании агент не должен терять душевного равновесия.
— Предпочту любое задание, в десять раз опаснее, лишь бы не ехать в эти места…
— Почему?
— Мне трудно объяснить…
— Опасаетесь неожиданных встреч? Старых знакомых?
Горькая улыбка скользнула по губам Зубова.
— Кто меня узнает? Одногодки погибли на войне, живые считают меня мёртвым. Но есть два человека… Они узнают меня всегда… Мать… Отец…
Гоффер бросил мимолётный взгляд на Гессельринга и доверительно опустил руку на плечо Зубова.
— Дорогой друг… Ваше состояние… Мы понимаем… Конечно… Но поймите и вы нас… Другого выхода нет. Для этой операции вы идеальная кандидатура. Вы знаете там всё. Никто не сможет лучше вас выбрать место для высадки, ориентироваться на берегу. Это же так? — Не давая Зубову ответить, он продолжал: — Представьте худший вариант: вы встречаете отца и мать. Они узнают вас. На этот случай в запасе должна быть легенда, объясняющая и ваше долгое отсутствие, и ваше появление в Советском Союзе. Господин Гессельринг думал об этом и разработал основную канву вашей легенды. Она мне кажется приемлемой. Повторяю ещё раз: другого выхода нет.
Зубов молчал.
— Кажется, я не убедил вас? — Голос Гоффера прозвучал зловеще и глухо. — На всякий случай хочу вам сказать… Изредка нашим агентам приходит на ум шаловливая идея: явиться в советские органы, распустить слюни и рассказать, как и почему они попали в Советский Союз. На них, видите ли, нападает приступ раскаяния. Понятно, рассказывая историю якобы вынужденного грехопадения, они почему-то опускают некоторые детали своей биографии. Так вот, не советую вам подвергаться подобному искушению. Для вас это не подходит, господин Зубов. Для вас это будет означать кратчайший путь на тот свет. Поняли, о чём я говорю?
— Нет…
— Материалисты утверждают: ничто в мире не исчезает. В этом они правы. Сейчас вы убедитесь. — Гоффер вынул из бумажника небольшой листок и протянул Зубову: — Взгляните на эту фотокопию…
На виске Зубова набухла фиолетовая жилка, руки безвольно повисли. Гоффер с нескрываемым удовольствием наблюдал за ним.
— Не пугайтесь, мой друг, — голос Гоффера звучал ласково. — Просто учтите: если вам придёт в голову странная мысль — разыграть в России роль кающегося грешника, то эта бумажка, где красуется ваша подпись, окажется в распоряжении Комитета государственной безопасности Советского Союза. После этого вы довольно скоро встретитесь в аду и с комендантом львовского лагеря и с теми, и не только с теми коммунистами, которых казнили благодаря… Впрочем, вы лучше меня знаете, почему их казнили. Надеюсь, вы меня поняли? О подробностях вашего путешествия вас проинструктирует господин Гессельринг. От души желаю вам благополучного возвращения. До скорой встречи.
Он протянул Зубову широкую ладонь и ободряюще улыбнулся.
— По возвращении не забудьте наведаться в банк. Это вам доставит удовольствие. — И, помахав рукой, он вышел из комнаты. Вскоре послышалось урчанье машины — шеф покидал виллу.
— Теперь слушайте меня, — начал Гессельринг. — Вы должны знать: развлекательных прогулок в Советский Союз у нас не бывает. Теоретически всегда существует ничтожный процент провала. Если вас схватят живым, раненым или в беспамятстве — коммунисты выжмут из вас всё, что вы знаете. И адрес резидента, которым я вас снабжу, и пароль для явки, они узнают, кто вы, откуда, как и кем заброшены. Повторяю, вам придётся выложить всё! Но этого допустить нельзя, понимаете, нельзя!
— К чему вы это говорите?
— Вы должны иметь при себе отравленную иглу. Где и как её хранить — вы, конечно, знаете.
— Знаю…
— Уверен, что она вам не понадобится. Но на всякий случай… Вы слышали слова Гоффера: если вы окажетесь во власти Советов — они немедленно получат тот самый документ, который вы только что видели в его руках. Что последует за этим — вам, конечно, понятно?
— Понятно… Но скорее я размозжу себе голову, чем отдамся живым в советские лапы!
— Отлично. Перейдём к разработке деталей вашей поездки…
Совещание проводил полковник Зарембо. Кроме него в кабинете находились ещё три человека: капитан Миров из Комитета госбезопасности, начальник пограничного отряда подполковник Громов и представитель морских пограничных сил кавторанг Янов.
Все четверо стояли у стены, рассматривая карту морских границ Советского Союза. Говорил Зарембо. Его глуховатый голос звучал, как всегда, спокойно, но по тому, как часто он делал паузы, товарищи догадывались о его волнении.
— Есть основания полагать… — Зарембо отошёл от карты и потянулся к столу за папиросой. — Есть основания полагать, что в районе Семёрки не сегодня-завтра появится нарушитель. Несомненно, что человек этот достаточно опытен, и, конечно… — Зарембо сделал паузу. — И, конечно, у него есть явки… Возможно, что нарушитель снабжён шифром для передачи его резиденту, орудующему на Семёрке. Задача наша ясна: задержать нарушителя. — Он машинально разминал пальцами папиросу, не замечая, что из неё крошится табак.
— Разрешите вопрос? — спросил Громов. — Существуют ли обоснованные предположения о путях проникновения нарушителя через нашу границу? Откуда его ждать: с моря, воздуха или суши?
— К сожалению, нарушитель почему-то не счёл нужным сообщить нам, какой вид транспорта он предпочитает. И поэтому мы должны ждать его отовсюду. Это, конечно, хлопотно, но что поделаешь!..
Громов покраснел. Он знал манеру полковника «воспитывать иронией».
— Это как раз тот случай, когда необходимо полное взаимодействие сил, — продолжал Зарембо, делая вид, что не замечает смущения Громова. — Нарушитель может упасть с неба, может вынырнуть из воды, а может выйти из вагона экспресса. Пока что мы знаем твёрдо только одно: его отправная точка — Западная Германия.
— Это уже немало, — заметил Миров.
— Надзор морских пограничников должен быть усилен, — сказал кавторанг Янов.
— Какие меры, товарищ Янов, вы считаете первоочередными?
— Думаю, прежде всего надо представить себе возможный район высадки нарушителя и исходя из этого — решать всё остальное.
— Безусловно. Продолжайте.
— Ясно, что нарушитель будет искать наименее охраняемый квадрат, то есть такой, где нет строительства военных и промышленных объектов, где нет прибрежных рыболовецких колхозов.
— Естественно…
— Значит, придётся на ближайшие дни пересмотреть схему расположения пограничных кораблей… С учётом этих обстоятельств…
— Надо учесть и другое, — сказал Миров. — Будем исходить из предположения, что иностранной контрразведке известно примерное расположение наших пограничных кораблей. Это не исключено…
— Тем более необходимо пересмотреть позиции кораблей.
Зарембо подошёл к карте:
— Покажите наименее охраняемые районы вблизи Семёрки.
Янов обвёл указкой несколько голубых квадратов.
— Итак, решено — охрану усиливаем здесь. А что скажет подполковник Громов?
— На этих же участках будут усилены и береговые дозоры. Полное, так сказать, взаимодействие…
— Тогда — всё. У вас, товарищ Миров, будут замечания?
— Только одно: усиливая охрану в одних местах, не ослаблять её в других.
Все улыбнулись.
— Это идеал, к которому мы всегда стремимся, — сказал Зарембо, — но, как известно, идеалы чаще всего недосягаемы…
Вот уже несколько дней, как большие и малые беды ворвались в дом старого рыбака Мирона Пряхина. Началось с того, что сын и невестка решили бросить колхоз и уехать в город.
— В городе нам будет лучше, папаша, — объяснял Василий. — Плотник в городе — фигура. Понимаете, папаша, фи-гу-ра! Потому как там мировое строительство!
— Чего нам здесь киснуть? — подхватила невестка. — В городе водопровод, гастроном, кино, в парикмахерской укладку на голове делают…
— Обезьяне хоть корону золотую напяль — всё одно макакой останется, — хмуро сказал Мирон Акимыч.
— Это как понимать?! — завопила невестка. Маленькое личико её сморщилось и стало впрямь похоже на обезьянью мордочку.
— Нехорошо, папаша, — сказал осуждающе Василий. — Мы к вам, можно сказать, всей душой, а вы к нам чем? Устроимся в городе и вас выпишем. Чего тут, на отшибе…
— Это ты будешь на отшибе! Мне твоей жалости не надо! А колхоз бросать — не имеешь права. И отца в старости бросать не положено.
— А макакой обзываться положено? — всхлипнула невестка. — Некультурный вы человек!..
— Не встревай! — цыкнул Василий. — Я из-за Дроздова ухожу! Понимаешь?! Он из меня душу вымотал! А вы, папаша, должны за меня держаться. Один я у вас…
— Один… — старик тяжело вздохнул. — Один… — Взгляд его остановился на фотографии, пришпиленной к стене над комодом. Оттуда весело глядел подросток с озорными глазами, с таким же, как у Васьки, круглым подбородком. Это был старший сын Пётр, погибший на войне осенью сорок первого года.
Васька понял, о чём думает отец.
— Держаться, папаша, надо за живого, — степенно сказал он. — От мёртвых какая помощь?
— А мне и от тебя не надо помочи! — взорвался старик. — Скатертью дорожка! Проживу без вас!..
Разговор кончился совсем худо. Молодые уехали не простившись, не оставив адреса.
А вскоре — новая беда. Явился председатель колхоза «Волна» Дроздов. Дрозд (как его прозвали в колхозе) славился своими длинными речами и пристрастием к трудным иностранным словам, которые он выговаривал со смаком, без запинки. Из-за обилия этих слов речь его не всегда была понятна, но кое-кто принимал это за образованность. Разговаривая с колхозниками, Дрозд частенько прибегал к военной терминологии, хотя в армии быть ему не пришлось, потому что всю войну он прослужил где-то начальником районной инспекции пожарного надзора.
Дрозд не любил Мирона Акимыча. Его раздражала бесцеремонность, с которой ершистый старик критиковал его туманные речи.
Он пришёл под вечер. Не здороваясь, не сняв кепки, коротко заявил, что осенью колхоз заберёт у Пряхина приусадебный участок.
Мирон Акимыч не сразу понял, о чём он говорит.
— Участок нарезан Василию, — пояснил председатель. — А он проявил себя дезертиром трудового фронта. Посему мы принимаем дисциплинарные меры. В целях воспитания. Чтобы всё было в соответствии!
— Выходит — мне живьём в землю ложиться?
— Действуй по обстоятельствам! Предупреждаю: участок пустим под озимые. Раз сказал — два не буду!
— А вот посмотрим! — взъелся старик. — Напишу в газету, живо тебя под рёбра возьмут! Обязан чуткость народу оказывать!
— Газеты не боюсь — сам писывал. Даю последний ультиматум: в октябре участок заберём.
— Не пугай — пуганы! Лодка есть, перемёт цел, наше поле — море: даёт рыбу, даёт хлеб…
— Погоди, погоди! Твою же лодку шторм весной разбил.
— А у меня Васькина осталась.
— Васькина? Признаёшь?
— Чего мне таиться, не краденая…
— В такой ситуации упомянутая выше лодка подлежит безоговорочной на-ци-о-на-ли-за-ции.
— Чего-чего? Опять туману напускаешь?
— Простых слов не понимаешь. Объясняю: лодку заберём!
— Это как же так? На каком основании?
— В соответствии! Васька твой — отпетый хлюст. Увёз в город колхозный рубанок! Уголовно наказуемое деяние! А ты и адрес его маскируешь. Значит — соучастник. Так что прямо говорю — лодка переходит на колхозный баланс. Вернёт Васька рубанок — получишь лодку! Раз сказал — два не буду!
И, хлопнув калиткой, председатель зашагал в контору.
Мирон Акимыч тяжело опустился на скамью. «Не может того быть, — успокаивал он себя. — Что же мне, с протянутой рукой идти или к Ваське с поклоном тащиться?» При одной мысли об этом узловатые пальцы старика сжимались в тугие кулаки. «Не дождётся Васька! Помру — не поеду!»
В тот же день к старику явился колхозный механик Павел — совсем юный паренёк — и сообщил, что лодка по приказу председателя отведена к колхозному причалу.
— Председатель приказал вёсла принесть, — сказал парень, стараясь не смотреть старику в глаза. — Чтобы седни же…
— Вёсла?! — закричал Мирон Акимыч и сорвался с голоса. — Сжёг я вёсла, сжёг! Так и скажи!..
В ту ночь старик не сомкнул глаз. Раскалённые молнии полосовали чёрное небо, шатался от громовых раскатов старый пряхинский дом, и прямые, как струны, упругие струи дождя неумолчно стучали по ржавому железу крыши. Только к рассвету с моря дохнул ветер, разорвал нависшее над землёй сырое пухлое небо, и большие утренние звёзды, как золотые пчёлы, ныряли в рваных свинцовых тучах.
Старик не спал. Злоба с Васьки перекинулась на Дрозда, с Дрозда — на колхозные порядки, с колхоза — на весь божий мир. «Лишить рыбака лодки! Где это видано? О чём думают власти?! Кто это позволил такое? И про Ваську не верю! Не было воров в роду Пряхиных!..»
Горькие мысли Мирона Акимыча прервало жалостное блеяние козы. Старик забыл покормить с вечера Машку.
Хмурый, невыспавшийся, с тяжёлой головой, он вышел во двор. У порога стояла Машка. Уставившись на старика жёлтыми стеклянными глазами, коза укоризненно заблеяла.
— Сейчас, сейчас, — сказал виновато старик. — Дай ополоснусь…
Коза пристально следила за хозяином. Повозившись у рукомойника, старик снял с забора длинную верёвку.
— Пойдём харчиться на гору, — сказал он. — Эх, кабы лодка! Без лодки — рыба в реке, да не в руке!
Он вывел козу за калитку и слегка шлёпнул тяжёлой ладонью по лохматой шее. Машка весело зацокала копытцами по знакомой дорожке. Она семенила впереди, изредка оглядываясь, как бы делая вид, что сама ведёт старика на верёвке и смотрит, чтобы тот не отстал.
— Здесь я, здесь! — говорил Мирон Акимыч, горько усмехаясь. — Куда мне теперь без тебя?..
Машка знала, что её ждёт сочная, сладкая трава. Голод гнал её вперёд, она нетерпеливо дёргала туго натянутую верёвку.
По извилистой, каменистой тропинке они поднялись на зелёную гору, тяжело нависшую над узкой затенённой полосой берега. Старик отпустил верёвку, и коза принялась жадно выщипывать сочную траву.
Взошло утреннее розоватое солнце и растопило остатки ночной прохлады. День обещал быть безветренным и жарким, но старика ничто не радовало. Отъезд Васьки, страх остаться без приусадебного участка, а главное, потеря лодки — всё это наполняло его злобой. Ему казалось, что он живёт среди врагов, которые только и думают, как бы сжить его со свету.
— Унижения моего хотят, — бормотал он, не замечая, что говорит вслух, — Жизнь прожил — не унижался, умру — не унижусь. Мне бы только лодку! Я бы тогда на всех на вас…
Услышав голос хозяина, Машка подняла голову и, продолжая похрустывать вкусной травой, уставилась на старика янтарными зрачками.
Солнце поднялось выше, лучи его коснулись моря. Старик тяжело вздохнул и вытащил кисет с самосадом. Грубыми, непослушными пальцами он неторопливо набивал трубку, поглядывая на золотую переливчатую дорожку, уходящую далеко в открытое море. Сколько раз видел Мирон Акимыч с этой горы вызолоченную восходящим солнцем дорожку. Он уже давно перестал её замечать, но сегодня что-то заставило его задержать свой взгляд на мерцающих бликах воды. Казалось бы, дорожка такая как всегда, но было в ней что-то необычное для глаза.
Держа в руке нераскуренную трубку, старик смотрел на море, стараясь понять, что же изменилось в такой привычной для него картине. И вдруг догадался: близ берега ровная гладь воды непрерывно рябит.
Мирон Акимыч подошёл к обрыву. Смотреть мешало слепящее солнце. Прикрыв глаза козырьком ладони, он долго вглядывался в воду, пока не понял, что там, на дне моря, появилось что-то такое, от чего рябит всегда гладкая на заре дорожка.
Это не удивило старика. В годы войны здесь шли морские бои, и, хотя прошло много лет, штормы всё ещё иногда прибивали к берегу обломки кораблей, останки рухнувших в море самолётов. Прибрежные жители, случалось, находили применение этим трагическим дарам моря. И сейчас Мирон Акимыч надеялся, что морское течение или недавний шторм принёс к берегу новое напоминание о давно отгремевших боях. «Может, там такое, что и продать можно!» — подумал он.
По крутой, сыпучей тропинке старик спустился к берегу, скинул рубаху, заплатанные штаны и остался в длинных, ниже колен, вылинявших трусах. Осторожно ступая по неровной, ещё прохладной гальке, он вошёл в воду, сделал несколько шагов и остановился. Сквозь прозрачную воду на дне виднелись крохотные ракушки. Мирон Акимыч взглянул на свои ноги, смешно укороченные под водой, дважды окунулся и поплыл на боку, плавно загребая через голову правой рукой.
Доплыв до ряби, он опустил голову в воду, пытаясь разглядеть, что принёс бушевавший недавно шторм.
Несколько секунд он вглядывался в дно, потом поднял голову, сделал глубокий вдох и нырнул. Несмотря на свои шестьдесят лет, Пряхин всё ещё был выносливым пловцом и хорошим ныряльщиком.
Вынырнув, он поплыл к берегу с такой быстротой, точно увидел на дне что-то страшное. Выскочив на берег, не одеваясь, он бросился к тропинке. Мокрые ноги скользили, с шумом осыпались камни, и, прежде чем взобраться на гору, Мирон Акимыч дважды срывался, чудом успевая ухватиться за колючие кусты татарника.
Сорвав с козы верёвку, старик снова поспешил к обрыву. Его охватило лихорадочное нетерпение. Ему казалось: промедли он минуту — и находка исчезнет. Там, в нескольких метрах от берега, на каменистом морском дне лежит шлюпка! Он достанет её! У него будет лодка! Назло всем! Назло Ваське! Назло невестке, назло Дрозду, назло механику Пашке, назло всем, всем, всем! Пусть забирают приусадебный участок!
Теперь он не пропадёт! Надо же, как ему повезло, какое счастье привалило!
Он скатился на берег и бросился с разбегу в воду. За ним, точно змея, извивалась верёвка. Доплыв до ряби, Мирон Акимыч легко подпрыгнул, в воздухе мелькнули тощие ноги, и он скрылся под водой.
Ветерок донёс к берегу жалобное блеяние, но старик ничего не слышал. Всё глубже и глубже уходил он под воду, пока рукой не коснулся лодки. Шлюпка лежала на небольшой глубине, отчётливо были видны её очертания. Быстро и ловко он закрепил на носу верёвку, всплыл и лёг на спину. Сердце его учащённо билось, в ушах стучало, он тяжело дышал. Солнце поднялось выше, но не жгло, а согревало, и вскоре Мирон Акимыч перестал ощущать противную тяжесть в сердце, к нему вернулась привычная уверенность в своих силах. Он повернулся на бок и дёрнул верёвку. Верёвка натянулась, но лодка осталась неподвижной. Мирон Акимыч снова рванул верёвку, но и на этот раз лодка не сдвинулась с места. «Упёрлась в камень, — решил старик, — по прямой не вытянешь». Он отплыл в сторону и коротким сильным рывком дёрнул верёвку на себя. Лодка не шевельнулась. Обогнув лодку с другой стороны, он повторил рывок — и снова неудача.
Ощущение тяжести в сердце навалилось с особой силой, в ушах появился глухой шум. С каждой новой попыткой сдвинуть с места лодку он чувствовал, что слабеет, и понял, что лодку ему не поднять. Снова лежал он на спине, не зная, как быть дальше. Сообщить о находке в колхоз, попросить помощи? Нельзя! Дрозд найдёт сто законов, чтоб забрать и эту лодку. Пусть уж лучше она останется на дне, пусть сгниёт, пусть новый шторм разобьёт её о камни — от него никто ничего не узнает! Но нет, он своего добьётся! В лодке его единственное спасение, последняя возможность утвердить свою независимость от Васьки, от председателя, доказать, что он может жить так, как ему хочется. Вот она, эта лодка, тут, рядом! Неужели упустить такое чудом привалившее счастье?!
Вдохнув полной грудью воздух, он снова скрылся под водой. Добравшись до лодки, Мирон Акимыч разглядел, что в ней лежит набитый чем-то мешок. Вытащить мешок оказалось нелегко, и он дважды хлебнул воды, прежде чем ему удалось это сделать. Вынырнув, Мирон Акимыч поплыл к берегу, понимая, что отдых на воде сейчас уже не поможет. Растянувшись на берегу, старик с нетерпением ждал, когда вернутся к нему прежние силы. Он понял, почему не смог поднять лодку: мешал тяжёлый мешок, который теперь лежал на дне, рядом с лодкой. «Что в нём?» — гадал Мирон Акимыч.
Выросший на берегу моря, он с детства слышал легенды о затонувших сокровищах и, как многие прибрежные жители, верил в эти легенды. Таинственный мешок в лодке пробудил в нём неуёмную фантазию. А вдруг там золото?! Тогда по закону ему полагается немалая часть. Вот здорово! От злобы Дрозд завяжется в три узла!
Доплыв до заветного места, Мирон Акимыч нырнул, схватил привязанную к лодке верёвку и поднялся наверх. Наполненная водой лодка медленно волочилась по дну, изредка натыкаясь на подводные камни. Тянуть становилось труднее с каждой минутой, но теперь, когда лодка сдвинулась с места, Мирон Акимыч был полон неистовой силы. С берега могло показаться, что он не плывёт, а просто бьёт по воде руками, оставаясь на одном месте. Но сам Мирон Акимыч чувствовал, что берег хотя и медленно, но приближается. Ещё три, ну, может, четыре метра, и можно достать дно ногами. Тогда — лодка его! Вдруг его пронзила мысль, что эти три-четыре метра ему не проплыть: не хватит сил — он утонет, и тело его никто не найдёт. И Васька так и не узнает, куда делся отец. От этой мысли сжало горло, и ноги, точно на них навесили гири, потянулись ко дну. «Господи! Что же это? — в ужасе подумал старик, лихорадочно шлёпая руками по воде. — Всё! Конец!»
Страх, отчаяние, злоба — всё в эти секунды перемешалось в его голове. «Не выпущу, не выпущу!» Никакая сила не могла заставить его теперь выпустить верёвку. Лодка представлялась ему коварным и злобным врагом, с которым он вступил в смертельную схватку. Ноги его опускались всё ниже, сердце билось уже где-то у горла. Обессиленный, не понимая, что он делает, Мирон Акимыч не переставал бестолково бить кулаками по воде. В последнюю минуту, когда вода дошла ему до подбородка, он вдруг почувствовал под ногами дно. Широко раскрыв рот, старик судорожно глотал воздух, ещё не веря в своё спасение.
С горы донеслось нетерпеливое блеяние козы.
— Теперь заживём, — бормотал, тяжело дыша, старик. — Рыбак с лодкой не пропадёт…
Радость одурманила его, когда он увидел лодку на суше. Это была лёгкая дубовая шлюпка-двойка, на её корме оказался подвесной мотор, обтянутый резиной.
— Это надо же! — восхищался вслух Мирон Акимыч. — Через резину вода не просочится! Выходит, что мотор на полном ходу! Хоть сейчас запускай!
Он упёрся в борт, накренил шлюпку, вода тоненьким ручейком, журча и петляя по каменистому берегу, потекла в море. Освобождённая от воды шлюпка предстала перед Мироном Акимычем во всей красе: лёгкая, крепкая, даже краска на банках не потускнела. «Сейчас заведу мотор, испробую!» — ликовал старик.
— Лодка уже коснулась носом воды, когда он заметил в днище круглое пятно. Старик нагнулся, чтобы лучше рассмотреть его, и увидел, что это аккуратно выдолбленное отверстие. Тут же, у задней банки, лежала прикреплённая длинной цепочкой деревянная пробка.
С тихим стоном Мирон Акимыч опустился на камень. То, что казалось ему чудом, сразу объяснилось. Лодка не затонула, и не шторм прибил её к берегу. Она затоплена, затоплена кем-то умышленно.
Кто это сделал — старик догадывался, но даже самому себе боялся признаться в своей догадке. Не раз беседовали офицеры-пограничники с жителями посёлка, рассказывая колхозникам о приёмах диверсантов — как они проникают на советскую территорию с суши, с воздуха и моря. Последняя встреча с пограничниками была всего неделю назад.
«Теперь шпионы и диверсанты с воздуха к нам редко являются, — объяснял лейтенант Круглов. — А почему? А потому, товарищи колхозники, что на охрану наших рубежей поставлена передовая советская наука и техника. Вражеский самолёт ещё за тридевять земель от нашей границы, а пограничники с помощью специальных приборов уже засекли его, глаз не спускают и знают каждую секунду, где он, в каком квадрате. Теперь у диверсантов, у шпионов главная надежда на море. Вот, например…»
И он рассказал, как диверсанты передвигаются о аквалангами по морскому дну, как прячут под водой шлюпки, чтобы, сделав своё чёрное дело, поднять лодку и скрыться в нейтральных водах…
Слушая пограничника, старик тогда не придал значения его словам. Мало ли где чего бывает! Сам он за столько лет ни разу не слыхал, чтобы у их берега обнаружили такую лодку. Может, где и бывает, только не в их местах…
А теперь он сам, своими руками вытащил со дна шпионскую шлюпку. Мирон Акимыч был растерян и подавлен. Ещё минуту назад он считал себя счастливым, а теперь… Снова всё его имущество — старая коза.
Измученный, он закрыл глаза, чтобы не видеть проклятую шлюпку. Лучше бы её не было! Но она лежала здесь, рядом, и он не знал, как быть дальше. Он искал лазейку для своей совести. «Может, лодка с военных времён осталась? Дуб в воде не гниёт. Вот шлюпка и сохранилась…»
Он подошёл к лодке, стал внимательно разглядывать её. Доска на корме была откидная. Старик поднял доску и увидел два коротких весла. «Про этакие весла тот молодой лейтенант тоже говорил, — вспомнил Мирон Акимыч. — Короткие, из дутого металла, гребут бесшумно и такие лёгкие, что, сколько ни греби, руки не устанут». Но Мирон Акимыч всё ещё играл в прятки с совестью. А мешок? Вдруг в мешке лежит такое, что сразу станет понятно — лодка немецкая, затонула ещё во время войны, значит, шпионы и диверсанты тут ни при чём? А если в мешке ценности, то ему по закону полагается доля в деньгах. Может, на эти деньги удастся сладить себе новую шлюпку…
Заткнув пробкой отверстие, он столкнул лодку на воду, вскочил в неё и с силой заработал короткими металлическими вёслами. Вода была по-прежнему прозрачная, мешок на дне казался большим и бесформенным. Мирон Акимыч прикрепил конец верёвки к носу шлюпки, другой намотал на руку и нырнул…
Мешок лежал в лодке, но старик готов был снова выбросить его за борт, потому что понял уже, чем он набит. Камнями! Прибрежными камнями!
Назначение такого груза Пряхин знал. Камни служат якорем. Наполненная водой, прижатая ко дну тяжёлыми камнями, лодка остаётся на месте даже во время большого волнения…
«Вот тебе и золото! — Он тупо смотрел на большие бесформенные камни. — Значит, всё-таки идти на поклон к Дрозду?! Этот накормит! Досыта! Будет тебе уха из петуха! Что же делать?»
Пряхин взглянул на море, точно ища у него ответа на свои мысли. Золотистая дорожка сместилась далеко вправо. Значит, он провозился с лодкой не меньше часа. Целый час! И с каждой минутой нарушитель уходит от побережья всё дальше и дальше. Уходит, радуясь, как ловко провёл он «советских растяп»…
«Пикап» остановился у тропинки. Первым из машины выкатился Мирон Акимыч, за ним выскочила вся тревожная группа — лейтенант Крутов, ефрейтор Бажич и проводник с собакой — старшина Таранов.
— Сюда! — показал Пряхин.
Пограничники бросились вниз по тропинке, из-под ног их с шумом осыпались камни и земля.
Было достаточно одного беглого взгляда на шлюпку, на вёсла, на обрезиненный мотор, чтобы понять: на советский берег высадился нарушитель. Крутов взглянул на часы — семь часов. С одиннадцати вечера до двух часов ночи этот прибрежный квадрат освещали прожекторы. Значит, высадка произошла не ранее трёх часов утра. Четыре часа назад! За это время можно пройти километров пятнадцать. Ночью по незнакомой дороге больше не пройти.
Замаскированная телефонная точка была в двадцати метрах. Крутов связался с начальником заставы и доложил обстановку.
— Преследовать нарушителя! — услышал он приказ начальника заставы.
Лейтенант бегом вернулся к шлюпке:
— Преследовать! Нужен след!
На лице старшины появилась растерянность.
— Какой же след, товарищ лейтенант?! Всю ночь хлестал дождь. А на камнях, на лодке, на вёслах — всюду папашины следы. Он здесь целое утро топтался. Карат на него и набросится…
Крутов и сам понимал, что в такой ситуации собаке след не взять.
— Постойте! — Как всегда в минуту озарения, лицо его приняло мальчишеское выражение. — Лодка затоплена совсем близко от берега. Мотор в исправности. Ясно: нарушитель рассчитывает снова воспользоваться ею, поднять её со дна. Значит, у него должны быть ласты и акваланг с кислородным прибором…
— С них Карат след возьмёт! — обрадовался Таранов.
Услышав своё имя, собака подняла морду, стараясь поймать взгляд проводника.
— Мы его цельный день проищем, этот акваланг! — мрачно сказал Бажич. — Будем искать, чикаться, а гад уползёт. Поймай его потом…
Крутов окинул взглядом берег. Нагромождения древних валунов делали его неприветливым, суровым. За два года службы на заставе лейтенант изучил здесь каждый камень. Сейчас, озирая берег, он старался представить себе, куда нарушитель спрятал акваланг. Лучшее место для этого — пещера, из которой вытекает ручей. Но о ней знают только местные колхозники. В пещеру можно вползти лишь по ручью, сквозь узкий лаз. Зато, когда вползёшь, выпрямляйся во весь рост — такая она большая и просторная…
— Бажичу оставаться у шлюпки, Таранову следовать за мной, — приказал Крутов.
Они шли по самой кромке воды, чтобы видеть весь берег, надеясь обнаружить какие-нибудь, хоть самые ничтожные, изменения в знакомой картине. Пограничники знали: нарушители всегда оставляют следы, только надо уметь разглядеть их.
Они прошли более ста метров, как вдруг Карат натянул поводок и замер, уставившись в воду. Казалось, собака любуется своим отражением в непотревоженной глади воды. Но Таранов знал эту стойку овчарки: Карат что-то учуял. Чуть подрагивая, он обнюхивал камень, едва заметно выступавший из воды.
— След! Ищи след! — приказал Таранов.
Собака рванулась в сторону, сделала небольшой круг и вернулась к этому же камню. По нервной дрожи Карата, по тому, как он тянул поводок, Таранов понял: собака взяла след.
— Ищи! Ищи!
Петляя по берегу, Карат неизменно возвращался к камню.
«Не спрятан ли под ним акваланг?» — подумал Крутов. Он вошёл в прозрачную воду и попробовал сдвинуть камень с места. Камень не тронулся.
— Давай вместе! — бросил он Таранову.
Камень не поддался и теперь, он намертво врос в морское дно. А собака по-прежнему не отрывала от него морды.
— Догадываешься? — отрывисто спросил Крутов.
Таранов кивнул головой:
— Шёл по воде да наступил в темноте на камень…
— А дальше — опять по воде, и, конечно, никаких следов. Вот Карат и петляет. Зато теперь нам ясно направление вероятного движения нарушителя…
— Должен же он где-то выйти на берег. Тогда уж Карат не оплошает…
Пограничники снова зашагали по кромке берега. Карат вяло трусил впереди, показывая всем своим видом досаду: зачем его заставили уйти от того камня?..
Они подошли к пещере, собака легко перемахнула через ручей, вытекавший из чёрной пасти пещеры, и затрусила дальше. Крутова охватило сомнение, он вспомнил слова Бажича: «Мы будем искать, чикаться, а гад уползёт…». Но куда же в этом направлении мог идти нарушитель? Дальше пещеры двигаться по воде невозможно. Через несколько метров начинается морская впадина — глубина у самого берега около двадцати метров. Значит, нарушитель либо утонул в ней, либо, не доходя до впадины, вышел на берег. Вышел где-то здесь, совсем близко. Но тогда должны быть следы…
Они дошли до впадины — пограничники называли её «Балтийская Атлантида». Следов по-прежнему не было. Карат, виляя хвостом, скорбно смотрел на Таранова…
— Неужели утонул, паскуда? Надо вызвать водолазов…
— Нарушители, товарищ старшина, обычно не тонут. Но всё равно мы должны обнаружить его живым или утопленником.
— Да ведь дальше-то идти некуда, товарищ лейтенант! Следов на берегу нет. Получается: либо он утонул, либо улетел на небо.
— Некуда ему отсюда податься, — сказал Крутов. — Пошли обратно. А собака твоя — не овчарка, а старая корова!
Старшина обиженно поджал губы, но смолчал.
Они вернулись к пещере. Из мрачного зева прибрежной скалы, сердито ворча, вытекал ручей. Крутов резко остановился.
— Давай без чудес! — обратился он к Таранову, убеждая в чём-то не только старшину, но и самого себя. — Рассуждай! Установлено: нарушитель после высадки пошёл в этом направлении. Шёл по воде и на берег не выходил. Иначе Карат взял бы его след. Возможны два варианта. Первый: не зная рельефа дна, он утонул в «Балтийской Атлантиде». Но отбросим этот успокоительный вариант. Второй вариант: нарушитель шёл по воде не только в эту сторону, но и в обратную. Понимаешь?
— Он что, явился к нам гулять? Взад-вперёд?!
— Объяснять некогда. Давай за мной!
Крутов зашагал по ручью к пещере. Теперь Таранов догадался, о чём говорил лейтенант. Значит, диверсант знал о пещере и о ручье, по которому можно попасть в пещеру, не оставляя на суше следов. Если в пещере обнаружится акваланг, значит, лейтенант прав: нарушитель дошёл по воде до ручья, по ручью вполз в пещеру, спрятал акваланг и ласты, вышел по ручью обратно в море, вернулся к месту высадки и, обрабатывая порошком следы, поднялся тропинкой к лесу…
У входа в пещеру лежали два валуна. Напористый ручей, вспениваясь, яростно бился о них.
— А если он там? — прошептал Таранов.
— Тогда первый, кто сунется в пещеру, получит пулю. Придётся… — Крутов выразительно кивнул на Карата.
Таранов отстегнул поводок, склонился к уху собаки, что-то сказал ей и указал на зияющий чернотой лаз. Разбрызгивая пену, Карат кинулся в пещеру. Держа наготове пистолеты, оба пограничника напряжённо ждали, не раздастся ли в пещере выстрел. Бледный от волнения Таранов готов был броситься вслед за Каратом. «Ну же, ну…» — повторял он про себя, дрожа от напряжённого ожидания.
Вместо выстрела они услышали тихий отрывистый лай. В переводе на человеческий язык это означало: «Порядок, задание выполнено!»
Таранов первый бросился плашмя в ручей, вполз в отверстие, выпрямился и, держа в одной руке пистолет, другой нажал кнопку электрического фонарика. Карат сидел посреди пещеры на песке и тихо взлаивал.
— Точно! — услышал старшина голос Крутова. С лейтенанта, как и с Таранова, стекала вода. — Вот он след, вся ступня отпечаталась!
— Ну-ка, старшина, посвети во все углы.
Таранов «прочесал» пещеру лучом фонарика.
— Так и есть! — сказал довольный лейтенант. — Этого камня в углу не было, он был на месте, где сейчас сидит Карат…
Пограничники легко сдвинули камень. Под ним, в углублении, лежали ласты и завёрнутый в прозрачный пластикат акваланг с кислородным прибором…
В минуту опасности или волнения желтовато-смуглое лицо начальника штаба отряда Каримова теряло обычную живость, становилось неподвижным, замкнутым. Только яркий блеск чёрных, чуть раскосых глаз выдавал его возбуждение.
Около восьми утра Каримов, после осмотра места высадки нарушителя, появился в колхозе «Волна». Здесь уже собралась добровольная народная дружина. Каримов и прежде встречался с дружинниками, проводил не раз занятия по задержанию «нарушителей». По сигналу «тревога» дружинники в установленное время перекрывали пути к шоссе, колодцам, оврагам и станции. Они научились маскироваться на местности и, оставаясь невидимыми, держали под наблюдением весь свой участок.
— Пограничник должен иметь шапку-невидимку, — любил говорить Каримов. — Ты видишь всех, тебя — никто!
На этот раз дружинники услышали совсем другое.
— Товарищи, — начал Каримов, — около трёх часов ночи у Тюлень-камня высадился опасный нарушитель. Наша задача — взять его живым, обязательно живым. Таков приказ. Брать будут пограничники. Ваша тактика такова: не маскироваться, держаться на виду. Пусть нарушитель видит вас ещё издали. Оружие не прячьте, чтобы было ясно, кто вы такие. Понятно?
— Неясна основная задача, товарищ майор, — отозвался командир дружины — моторист Талов. — Держаться на виду, и всё?
— Задача обычная: не дать нарушителю добраться до станции, до новостройки, до шоссе, где он может сесть на автобус. Надо вынудить его вернуться обратно на берег. Остальное — дело пограничников. Задача ясна, товарищи?
— Ясна, — ответил за всех Пашка-механик.
— Выполняйте приказ.
Дружинники исчезли с быстротой, вызвавшей на лице майора одобрительную улыбку. В правлении колхоза остались только Каримов и Дрозд. Каримов соединился по телефону с отрядом, узнал, что на преследование нарушителя подняты несколько застав и дружинники ближних колхозов. В радиусе двадцати километров все рубежи перекрыты.
— Проводите меня к товарищу Пряхину, — сказал майор председателю.
— К Пряхину? — Дрозд недовольно поморщился. — Парадоксальный старик, всех оговаривает. К тому же находился в заключении…
Первым в дом Мирона Акимыча вошёл Дрозд. Он остановился на пороге, загородил своим грузным телом узкую дверь. Старик сидел на лавке и вязал на перемёт крючки. При виде Дрозда Мирон Акимыч не встал, только вскинул вверх острую бородку и хмуро уставился на него, подчёркивая всем своим видом, что гость не радует его.
— У тебя что в ногах — подагра? — возмутился Дрозд. — К нему люди пришли, а он к скамье прилип!
— Людей не вижу! — не трогаясь с места, сказал Пряхин. — Тебя вижу, а людей не видать.
— Видите, как он советскую власть приветствует! — вскипел Дрозд и переступил порог.
Мирон Акимыч увидел майора.
— Разрешите войти, товарищ Пряхин? — козырнул Каримов.
Мирон Акимыч живо поднялся и пошёл навстречу:
— Милости прошу, товарищ майор. Извиняйте, сразу не приметил. У нашего председателя тулово — сами видите — всех загораживает.
— Я вам что докладывал? — сказал Дрозд. — Слышали? Авторитет подрывает…
— Потом разберётесь. Сейчас мне надо поговорить лично с товарищем Пряхиным… — Каримов выразительно взглянул на дверь.
Председатель неохотно вышел. Лицо Каримова сразу оживилось, помолодело, в чёрных раскосых глазах мелькнул смешок, но, вспомнив, для чего он здесь, майор торжественно произнёс:
— По поручению командования погранчасти передаю вам благодарность за проявленную бдительность!
Торжественный тон майора смутил Мирона Акимыча, он растерялся и не знал, что ответить.
— Извиняйте за любопытство, — начал он, поглаживая бородку, — кто тот нарушитель, с какой страны?
— Пока ещё неизвестно, товарищ Пряхин. Но не сомневайтесь, узнаем всё.
— Твёрдо говорите. А вдруг сбежит?
— С нами народ, Мирон Акимыч. Куда от народа сбежишь?
Старик, оправившись от смущения, ехидно хмыкнул:
— Такие слова в газетах пишут. На след-то напали? Приметы имеете?
— Пока что знаем мало. Известно, что носит сапоги сорок третьего размера.
— Откуда же это известно?
— Человек не птица, по воздуху не летает, по земле ходит. А раз ходит, значит, оставляет следы.
— Если следы на берегу замеряли, так то, может, мои. У меня как раз сорок третий нумер…
— Знаю. Могу даже сказать, что на вашем левом сапоге пора чинить каблук.
Мирон Акимыч поспешно поднял левую ногу, глянул на сапог:
— Верно! Стоптан! Надо же!
— А у нарушителя сапоги новые, скороходовские, подбиты металлическими планками. На левой планке один шурупчик малость торчит. Неаккуратно работает «Скороход». — Каримов встал. — Поймаем негодяя, напишем о вас в газетах, чтобы вся страна знала, какой патриот Мирон Акимыч Пряхин.
Брови старика сердито дрогнули.
— За славой не гонюсь. Мне справедливость нужна. Без славы человек проживёт, без справедливости — сгинет.
— О чём вы, Мирон Акимыч?
— О том, что ославил Дрозд моего сына вором. А в нашем роду воров не было и не будет! Лодку у меня отобрал. Отнять у рыбака лодку — это справедливо?
Каримов вспомнил слова Дрозда: «Старик всех оговаривает».
— Почему же он отнял у вас лодку?
Торопливо, боясь, что майор уйдёт, старик рассказал об отъезде Васьки, о решении председателя отобрать у него приусадебный участок и «на-цио-на-ли-зи-ро-вать» лодку.
Майор слушал старика не перебивая.
— Это что за власть, товарищ майор, если справедливость не соблюдается? За что я в гражданскую кровь проливал? За справедливость! А какая уж тут справедливость, если у нас Дрозд верховодит?
Пряхин смотрел на Каримова, ожидая ответа, — смотрел требовательно, сдвинув густые с проседью брови, нависшие над светлыми глазами.
Каримов выслушал старика не перебивая, резко поднялся, молча козырнул и вышел, хлопнув дверью.
— Рассердился, что жалуюсь, — сказал вслед ему Пряхин. — Видно, и этот не любит правду!
Злоба снова поднялась в нём:
«Революцию делали для справедливости! В гражданскую беляков в лаптях громили — для справедливости! Пётр мой голову в Отечественную сложил — чтобы справедливость была в мире. А где она, справедливость эта?»
Оса настырно гудела и билась в оконное стекло, стремясь на волю. Пряхин подошёл к окну, распахнул его и увидел Каримова. Майор не шёл, а почти бежал.
«Торопится. Все нынче торопкие — “драсьте” сказать некогда», — подумал Пряхин.
Через несколько минут мимо дома старика пронеслась машина, за рулём сидел Каримов…
Каримов не мог сказать старику всю правду. Чекисты уже знали, кто высадился на советский берег. В соответствующих списках нарушитель значился под условным именем «Каин», а после этого прозвища стояло девять фамилий, и под каждой из них — название фашистского концентрационного лагеря. Чекисты не сомневались, что в списке настоящей фамилии Каина нет. Но теперь это не имело значения. Преступления Каина говорили сами за себя: это был наглый, хитрый и жестокий враг.
Поздней осенью сорок первого года Каин попал в плен. Побои, издевательства, голод, призрак неизбежной гибели сломили его волю. Однажды при обыске в его деревянной колодке нашли лезвие бритвы. Каина избили и бросили на неделю в карцер. Это был бетонный гроб, залитый водой, кишащий крысами. Пленные знали: больше трёх-четырёх дней в карцере не выжить.
Ночь прошла без сна. С отвратительным визгом хлюпали по воде крысы, подбираясь к заключённому. Сняв куртку, он размахивал ею в темноте, шлёпал по воде, пытаясь отпугнуть наглых тварей.
Забившись в угол, он думал только об одном — как спасти свою жизнь. Ответ пришёл сразу, но, обманывая самого себя, он прикидывал в уме всякие варианты, и все они оказывались негодными. Отсидеть неделю в карцере? Невозможно! Через три-четыре дня, ослабев от голода, он станет добычей крыс. Обглоданное крысами, его тело бросят в противотанковый ров, где уже тлеют кости многих советских людей. Покончить с собой, не дожидаясь мучительной смерти? Но как? Нет даже ремня, чтобы повеситься. Приходили на память эпизоды из приключенческих романов: убив надзирателя, заключённый переодевается в его платье и оказывается на воле. Убить надзирателя он, пожалуй, сможет: ударит парашей по голове — и всё! А дальше? Из лагеря никуда не денешься, а за убийство эсэсовца подвергнут таким пыткам, что будешь мечтать о смерти, как о величайшей милости. Правда, убив эсэсовца, он смог бы овладеть его пистолетом и, прежде чем погибнуть, уничтожить не одного гитлеровца. Но это всё равно не спасло бы ему жизнь, а все его помыслы были направлены сейчас только на одно — выжить! Любой ценой, но выжить! Как? Ответ был ясен. Остаться в живых можно только ценою жизни восемнадцати пленных коммунистов. Он знал их имена. Ужас перед смертью подсказывал ему подлые оправдания предательства: «Всё равно им не выжить… Рано или поздно немцы узнают, что они коммунисты… Днём позже, днём раньше… А может быть, их и не казнят…» Он ухватился за эту мысль. «Зачем немцам казнить их? Немцы не дураки, понимают, что и так из лагеря никто живым не выйдет. А может, если эти коммунисты будут хорошо работать, выполнять все лагерные правила, может, они меня переживут…»
Утром, когда надзиратель швырнул ему в дверное оконце кусок эрзац-хлеба, он из последних сил забарабанил деревянной колодкой в железную дверь. От такой дерзости надзиратель сперва даже растерялся. Но, придя в себя, спросил ласковым голосом:
— Иван имеет желание быть сейчас мёртвым?
— У меня важное сообщение!
— Говори, Иван. Перед смертью всегда делают важное сообщение.
— В лагере есть коммунисты. Я знаю кто!
Голос эсэсовца сразу стал отрывистым, лающим:
— Ты будешь говорить это господину штурмбанфюреру!..
Дверь в карцер отворилась через несколько минут.
— Иди, Иван. Тебя ждёт господин штурмбанфюрер.
Щурясь от света, заключённый переступил порог карцера и пошатнулся, — от слабости у него кружилась голова. Надзиратель протащил пленного по коридору и втолкнул в комнату, где за большим канцелярским столом сидел комендант лагеря.
Заключённый ждал, когда заговорит штурмбанфюрер, но тот молчал, не отводя от него белёсых глаз.
— Ну! Говори! — произнёс он наконец.
И Каин заговорил. Быстро, шёпотом, холодея от ужаса перед своим преступлением, он пробормотал восемнадцать фамилий и умолк, чувствуя, как его бьёт озноб.
Штурмбанфюрер сказал что-то по-немецки эсэсовцу, тот сунул руку в ящик стола и вытащил лист бумаги.
— Подходи к столу и пиши, — сказал он пленному.
— Что писать? — Заключённый выбросил вперёд руки, точно защищаясь от удара.
— Пиши! — надзиратель указал на чернильницу.
Заключённый подошёл к столу и взял перо.
— Пиши! — повторил надзиратель. — Господин штурмбанфюрер приказывает писать аккуратно, чтобы все фамилии — разборчиво. И подпишись. Тоже разборчиво.
Каин написал восемнадцать фамилий и подписался. Надзиратель стоял за его спиной, шевеля губами. Должно быть, он повторял про себя эти русские фамилии.
Штурмбанфюрер сложил вчетверо бумагу, сунул её в нагрудный карман, буркнул что-то надзирателю и вышел.
Каин надеялся, что сейчас его выпустят, он дотащится до барака и заберётся на нары, чтобы забыться сном.
— Сиди, — сказал надзиратель. — Есть приказ давать тебе кушать…
Он принёс котелок гороховой похлёбки и горку нарезанного хлеба. Показав на хлеб, эсэсовец криво усмехнулся:
— Ешь, Иван. Это есть награда. Восемнадцать порций хлеба. Мёртвым хлеба не надо…
В барак Каин не вернулся. Он провёл весь день в комнате надзирателя, а после поверки, когда все заключённые уже спали, его посадили в машину и увезли.
Утром староста барака объявил, что Каин умер в карцере.
С этого дня Каина переводили из одного концентрационного лагеря в другой. В каждом лагере у него была другая фамилия. Немцы меняли ему фамилию, биографию, профессию, но задание оставалось неизменным: войти в доверие к пленным, выявить в лагере коммунистов, политработников, евреев.
Он переходил из лагеря в лагерь, оставляя за собой удушливый смрад крематориев, стоны истязуемых, виселицы, над которыми каркающей тучей кружило вороньё.
После войны Каин исчез. Его следы советские органы обнаружили в пятьдесят втором году. Он жил в одном из маленьких городков Западной Германии под именем Сергея Ивановича Зубова.
Дрозд сидел в приёмной секретаря райкома и гадал — зачем его вызвали. Сосредоточиться мешала машинистка. Стуча по старому неуклюжему «ундервуду» двумя пальцами, тётя Маша наполняла тесную приёмную пулемётным треском. От этого у Дрозда гудело в голове.
Совсем недавно новый секретарь райкома впервые вызвал его для беседы и повёл речь о взаимоотношении Дрозда с колхозниками, о методах его руководства, которые сводились к окрикам, угрозам и взысканиям.
— Если так будет продолжаться, — сказал тогда секретарь, — то придётся поставить на бюро вопрос о вашем соответствии занимаемой должности.
От кого секретарь узнал все факты — Дрозд не догадывался, но твёрдо решил выявить кляузника, «прижечь ему пятки». И сейчас, морщась от стрекота машинки, он сумрачно смотрел на обитую клеёнкой дверь, перечитывая — в который раз! — надпись: «Секретарь райкома КПСС Суслов Иван Вадимович».
— Печатаешь?.. — начал разговор Дрозд. — А меня вот вызвали… Да… Не знаешь зачем?
— Материал на тебя! — прокричала глуховатая тётя Маша, продолжая расстреливать короткими очередями белый лист бумаги.
— Какой ещё материал? — Дрозд придвинул стул к машинке. — Да перестань ты стучать! Какой материал?
— Про твои отношения с богом! — выкрикнула, не переставая печатать, тётя Маша. — Из авторитетных источников!
— Ты что? — Лоб Дрозда вызмеился морщинами. — Распространяешь клевету? Будешь отвечать!
— Не слышу! — тётя Маша мотнула головой. — Не мешай! Зачем вызвали, скажет Иван Вадимыч, не утаит…
Из кабинета Суслова вышел районный агроном и весело кивнул на ходу тёте Маше.
— Пока! — прогудела тётя Маша, не выпуская изо рта папиросы, и повернулась к Дрозду — Иди, куманёк, твой черёд кашлять!
Дрозд вошёл в кабинет, бросив исподлобья быстрый взгляд на секретаря райкома, пытаясь понять по лицу Суслова, что его ждёт.
— Садитесь, — сказал Суслов, не глядя на Дрозда.
Осторожно, словно опасаясь, что из-под него выдернут стул, председатель колхоза опустился на краешек сиденья.
— Садитесь на все три точки, разговор будет длинный, — сказал Суслов, по-прежнему не глядя на Дрозда. — Рассказывайте.
— О чём прикажете информировать?
— О вашей войне с Пряхиным.
— А-а-а! Уже накляузничал. Так… Теперь всё понятно. Разрешите доложить?
— Для того и вызвал.
Дрозд оглянулся на дверь, прислушался к стрекоту машинки и произнёс доверительно:
— Не внушает доверия…
— Кто?
— Пряхин. Мирон Пряхин. Не внушает…
— Это почему же?
— Был репрессирован. К тому же скрывает адрес сына — расхитителя колхозной собственности. В разговорах присутствует отсутствие лояльности…
Суслов сжал веки, точно злой холодный ветер гнал в его лицо колючий песок.
— Что значит «присутствует отсутствие лояльности»? — спросил он тихо. — Говорите яснее.
— Сперва разрешите доложить о расхитителе колхозной собственности, о сыне упомянутого Мирона Пряхина…
— Меня интересует не сын, а отец. Кстати, вы знаете, что Мирон Акимыч не хотел, чтобы сын уезжал из колхоза?..
— Плохо хотел, а то бы не допустил…
— Но вы тоже знали, что Василий решил перебраться в город. Поговорили вы с ним? Объяснили, что это недостойно — бросить старого отца и укатить в поисках лёгкой работы?
— Не успел… Дел столько…
— А прийти к старику, обижать его — для этого у вас время нашлось?!
— В порядке государственной обязанности, по партийному зову сердца пришёл уточнить позицию…
Суслов почувствовал неодолимое желание выгнать Дрозда из кабинета. Сжав под столом кулаки, он спросил тем же тихим голосом:
— Что же подсказал вам партийный зов вашего сердца?
— Полагаю необходимым конфискацию принадлежащей дезертиру лодки. А также заявил об отчуждении приусадебного участка…
— Так… Ещё что?..
— Ещё предложил Пряхину прекратить выпады против членов сельсовета, осуществляющих функции советской власти на местах.
— Вы имели в виду себя?
— В том числе. Меня, товарищ Суслов, избрал народ, значит, кто против меня, тот против народа. А кто против народа — тот враг народа со всеми вытекающими последствиями. Такова на сегодняшний день логика классовой борьбы, товарищ Суслов. Нам, коммунистам, об этом надо помнить денно и нощно…
Теперь Суслов, пересилив себя, смотрел на Дрозда в упор, вернее, не смотрел, а рассматривал. Ему бросилось в глаза разительное несоответствие между внешностью и характером председателя колхоза. Пухлые красные губы, тугие румяные щёки, светло-голубые глаза, — эта внешность вызывала симпатию и расположение. «Будь у него другая физиономия, — подумал Суслов, — все давно бы поняли, что он тот самый дурак, который опаснее врага…»
Пристальный взгляд Суслова Дрозд выдержал спокойно. Он был убеждён в правильности своих поступков. О колхозной собственности заботится, не пьёт, с планом не мухлюет, массы воспитывает в духе уважения к закону, к партии, к советской власти. Всегда бдителен, в подозрительных случаях немедленно сигнализирует…
— Людей-то вы у себя в колхозе хорошо знаете? — спросил Суслов.
— Не сомневайтесь, — многозначительно сказал Дрозд. — Уж что-что, а это… На многих завёл личные дела. Директивы такой нет, я сам, по личной инициативе! Я их личные дела назубок знаю!
— А своё дело вы знаете?
— Моё личное дело — анкеты, автобио и прочее — знают кому положено. Моё дело и вам положено знать, Иван Вадимыч…
— Мы о разном говорим, товарищ Дроздов. Похоже, что вы не знаете своего дела. Иначе почему вы из месяца в месяц не выполняете план, почему вас не уважают рыбаки?
— Народ разболтанный, не любит строгости. Однако у меня воспитательной работой охвачено девяносто один процент. Конечно, отдельные недостатки присутствуют, но мы боремся, преодолеваем…
«Это же робот, безмозглый робот, — подумал Суслов. — И как его до сих пор терпели?..»
— Значит, народ разболтанный… — Секретарю райкома очень хотелось выгнать этого розовощёкого злого дурака с такими светлыми голубыми глазами. — Почему отбираете приусадебный участок у Пряхина?
— В соответствии с положением: не работает в колхозе.
— А вы предлагали ему работу?
— Нет… Уже объяснял: не питаю политического доверия. Не перестаю удивляться, почему ему позволяют находиться в пограничной зоне. Сам слышал, как он отзывался о некоторых членах капесесе нецензурным образом.
— А может, у него есть основания критиковать некоторых членов партии и даже, чёрт вас подери, ругать их «нецензурным образом».
Дрозд возмущённо поднялся со стула:
— Если все начнут критиковать партийных…
— Садитесь, разговор не кончен. Если все начнут критиковать — тогда и говорить не о чем! Коммунистов, которых критикуют все, надо немедля гнать в три шеи. Но Пряхин — это ещё не все, и тем не менее у него есть право критиковать и вас и меня. Прежде всего виноваты перед ним вы. Вам известно, почему Пряхин хромает?
— Кажется, подбили в драке, — неуверенно сказал Дрозд.
— Правильно. В драке. Он с шестнадцати лет дрался. Дрался с Юденичем, потом с Колчаком, потом с белополяками в буденновской Конармии. В память об этих драках носит он не медали, не ордена, а пулю в ноге! Так на каком же основании лишаете вы его политического доверия?
— Уже докладывал: в тридцать шестом году Мирон Пряхин провёл в заключении шесть с половиной месяцев, а точнее — сто девяносто восемь дней! Имею все основания для политического недоверия.
— Интересовались, за что его арестовали?
— Зря у нас не сажают! Это уж — безошибочно!
— Но его-то освободили. Значит, ошибка всё же была?
— Это неизвестно. У органов могут быть свои соображения. Вот вас же почему-то не арестовали и меня не тронули, а его взяли. Над этим нужно задуматься, сделать выводы, товарищ Суслов. Тем более, что мы живём и работаем в пограничной зоне. С нас партия и народ требуют особой бдительности. Вы сами об этом говорили на партийной конференции.
С каждой минутой Суслову становилось труднее сдерживать яростное желание заорать, затопать ногами на этого человека… «Не распускайся, не распускайся!» — приказал он себе и заговорил медленно, с трудом выдавливая из себя слова:
— Он был арестован по недоразумению. Его дальний родственник — Михаил Пряхин — участвовал в Кронштадтском мятеже, а взяли Мирона Пряхина. И взяли потому, что нашлись люди, которые рассуждали вроде вас: дескать, зря у нас не сажают. И поэтому его продержали не три-четыре дня, а сто девяносто восемь дней, как вы точно подсчитали…
— А может, он знал об этом контрике? Знал, да не сообщил? Выходит, что он и виноват. Пусть он мне докажет, что ничего не знал и связей не имел! А без этого я ему политически не верю.
— Не верите? Подведём итог, оглянемся на его жизнь. В юности он бросил родной дом, спокойную жизнь, чтобы в битве с врагом отстоять самую справедливую власть на земле — советскую власть! Дважды жалила его пуля, дважды, не долечившись, он снова брался за винтовку и саблю! Какую же награду получил он за это? На войне потерял старшего сына, а теперь и младший бросил его, как ненужную ветошь! А коммунист, представитель местной власти товарищ Дроздов чинит над ним произвол! — закричал, не сдержавшись, Суслов, но тут же устыдился своего крика и снова заговорил тихо, избегая смотреть на председателя колхоза: — Как же вы посмели обидеть такого человека, да ещё в такую минуту? Вместо того чтобы помочь ему добрым словом, делом, вы отобрали у него лодку и хотите ещё отнять приусадебный участок! А ведь вы для него — представитель власти, партии. Что же теперь прикажете ему думать о советской власти, за которую он проливал кровь?!
— Действовал по закону, — убеждённо ответил Дрозд.
«Безнадёжный!» — с тоской подумал Суслов и встал.
— Ну что ж, товарищ Дроздов, видно, общего языка нам с вами не найти. Я вас уже предупреждал…
— О Пряхине не предупреждали… — Дрозд стоял по другую сторону стола, в голубых глазах его застыли настороженность и подозрение. — Зря берёте под защиту родню врага народа, — сказал он. — Сводку о выполнении плана прикажете прислать?
— В следующий четверг — бюро райкома. Будете отчитываться. Но разговор пойдёт не о рыбе, а о людях…
Дрозд вышел из кабинета в мрачном настроении. Было ясно: в следующий четверг на бюро райкома будет поставлен вопрос «О несоответствии Дроздова А. Б. занимаемой им должности».
Увидев его, тётя Маша перестала долбить машинку и потянулась за папиросой.
— Вы меня дезинформировали, товарищ Лапова, — злобно сказал Дрозд. — Болтали, что материал на меня в связи с религией…
— Факт! — сказала простодушно тётя Маша.
— ?
— Сама слышала, как про тебя говорили…
— Кто?
— Майор-пограничник.
— Что же он сказал? Кому?
— Ивану Вадимычу. Сказал, что ты олух царя небесного!..
Зубов выбрался из пещеры и, неслышно ступая по воде, направился к месту высадки. Он был встревожен: высадка произошла не в час ночи, как было намечено, а около трёх. Помешали прожекторы: голубые лучи высвечивали каждый камень прибрежной полосы. Пришлось болтаться в море, ждать, когда прожекторы начнут бороздить другие участки берега. На это ушло почти два часа. Значит, к семи утра в Радугу уже не попасть и встреча с Жаком произойдёт только под вечер, когда строители Семёрки начнут возвращаться в посёлок.
Шагая бесшумно по воде, Зубов поймал себя на том, что опасается наступления дня. Ему хотелось, чтобы эта грозовая ночь тянулась как можно дольше. Не потому, что он боялся встретить людей, — кто же в нём сейчас признает того прежнего весёлого, заводного парня, на которого деревенские девчонки таращили влюблённые глаза?! Нет, утро пугало не опасностью случайной встречи, но он боялся, что, увидев при свете солнца всё, что он с таким трудом вырвал из своей памяти, — этот берег, лес, луга, тропинки, ручей, Муравьиный овраг, — всё, с чем связано его детство и юность, увидев это, он окажется во власти воспоминаний. А первая заповедь, которую вдалбливали в школе диверсантов, — начисто забыть своё прошлое. Шпион получает прошлое при каждом новом задании…
Настороженно вглядываясь в темноту, он дошёл до Тюлень-камня. На светящемся циферблате часов стрелки показывали начало пятого. Начинался рассвет, нужно было подумать об укрытии.
Поднимаясь вверх по тропинке, он тщательно обрабатывал следы порошком. Дождь и порошок должны были сделать своё дело.
Предутренний влажный туман приглушил мягкие краски уходящего северного лета. Неподвижная тишина не успокаивала, а взвинчивала напряжённые нервы. Он знал, что не должен доверять тишине, темноте, безлюдью. В любую секунду тишина может взорваться зловещим выкриком «Стой! Кто идёт?», темнота — вспыхнуть слепящим светом прожектора, безлюдье — обернуться засадой.
Несколько часов назад Зубову казалось, что он отлично знает, как безопасно добраться до леса: дойти до лужайки, свернуть по тропе вправо, пересечь просеку и, оставив озеро слева, выйти на узкую стёжку, протоптанную грибниками. Но, должно быть, из-за тумана он не узнавал знакомых с детства мест. Чем дальше он шёл, тем яснее становилось, что дело не в тумане. Там, где по воспоминаниям была лужайка, он увидел какую-то постройку. Не решаясь приблизиться к ней, Зубов не разглядел, что это колхозный стадион, и, конечно, не мог заметить доску, на которой большими красными буквами было написано: «Стадион им. Петра Пряхина, первого капитана колхозной футбольной команды, павшего смертью храбрых в борьбе за свободу нашей Родины». Он миновал стадион и вскоре оказался на широком шоссе. Это тоже озадачило Зубова. Он не сразу догадался, что шоссе — не что иное, как бывшая просека, тянувшаяся прежде почти до самого районного центра.
Первые лучи солнца вонзились в туман, и неподвижная пелена заклубилась, стала редеть, таять, возвращая цветам и травам яркие краски.
Где-то на шоссе протарахтел грузовик, — просыпалась жизнь. Надо было искать убежище в лесу, в чащобе.
Обработанные порошком следы делали Карата бесполезным. Собака петляла вокруг одних и тех же камней и, повиливая хвостом, виновато заглядывала в глаза Таранову. Таранов смущённо покосился на Крутова.
— След большой давности, товарищ лейтенант, — оправдывался старшина. — Столько часов прошло… и порошком, гад, обработал…
По дороге в лес Крутов связался с заставой и доложил обстановку.
— Закройте с востока выход к Семёрке! — услышал он приказ. — Сообщайте каждые полчаса обстановку.
Крутов отчётливо представил себе обстановку на всём участке. Начальник заставы доложил начальнику отряда, начальник отряда приказал соседним погранзаставам прикрыть свои участки. Начальники застав отдали телефонный приказ дружинникам блокировать свои рубежи. Теперь нарушитель, как зверь на охоте, обложен со всех сторон, и нет такой щели, через которую он мог бы уйти в глубь района, в крупный населённый пункт, где легко затеряться.
Крутов не ошибся. К восьми утра район радиусом в двадцать пять километров был блокирован. Получив об этом донесение, Каримов облегчённо вздохнул. Теперь он мог заняться логическим анализом. Итак, нарушитель избрал для проникновения в Советский Союз сложный и рискованный путь — на лодке, спущенной в нейтральных водах. Проще попасть в СССР под видом обычного туриста, но нарушитель предпочёл опасный путь безопасному. Для этого должна быть важная причина. Какая? Очевидно, нарушитель имел задание, невыполнимое для туриста. Например? Турист не может остаться нелегально в Советском Союзе: стоит ему отбиться от своей группы, его исчезновение неминуемо обнаружится в конце первого же дня. Турист не может проникнуть легально в пограничную зону, в район секретного строительства… Каримов вынул из кармана блокнот и записал: «Нарушитель не предполагает задерживаться в Советском Союзе. Затопленная лодка с действующим мотором, спрятанный акваланг свидетельствуют о том, что нарушитель должен вернуться к лодке. Следовательно: не снимать засаду в пещере, следить за появлением судов в нейтральных водах. Единственный объект в районе, представляющий интерес для вражеской разведки, — Семёрка. Возможно: а) съёмка объекта, б) проникновение на объект с целью диверсии, в) встреча с резидентом. Взять под особое наблюдение посёлок Радуга».
Поставив точку, Каримов прочёл записанное и вызвал к телефону начальника заставы.
— Взять под усиленную охрану Семёрку и Радугу, Засаду на берегу тщательно замаскировать.
Едва он повесил трубку, как явился из Комитета государственной безопасности капитан Миров.
Каримов уже встречался с этим «штатским» капитаном. Чекист нравился ему умением быстро схватывать суть самой сложной ситуации.
Миров вошёл стремительно, снял фуражку, смахнул со лба пот и заговорил, окая по-волжски:
— С хорошей погодой, Каримыч. Докладывай: где, что и когда?
Выслушав Каримова, капитан одобрил действия пограничников.
— Считай, что одной ногой волк в капкане, — сказал он.
— Точно, — подтвердил Каримов. — Теперь не уйдёт.
— Не хвались. Волки разные бывают, иной себе лапу отгрызёт, а убежит!
— На трёх далеко не ускачет. Сдохнет по дороге!
— А вот этого допустить нельзя. Нам этот волк дохлым не нужен, а нужен он нам живёхонький и целёхонький.
— А если окажет вооружённое сопротивление?
— А это уж ваша забота, чтобы не было у него такой возможности. Брать только живым, только живым!
Каримов знал, когда даётся такой приказ, знал он и другое, что вопросов задавать не следует. Всё, что надо, капитан скажет сам. И верно, кашлянув в кулак, Миров сказал буднично:
— А мы тоже не сидели, дома дожидаясь. Кое-что знаем. Это, брат, гость не простой, а дорогой, долгожданный! Товарищи в одной демократической стране большое спасибо нам скажут, когда посадим этого зверя на цепь. Но живым он не дастся, а мёртвому ему — полцены. Отсюда задача: ухитриться взять его здоровеньким, без криков, без выстрелов… Обеспечишь?
— Так точно. Всё ясно.
— Тогда — желаю успеха.
Он поднялся со стула, высокий, сутулый, не козырнув, протянул Каримову руку:
— Звони по ходу событий…
Время в лесу тянулось, как нудная песня, — без начала и без конца. После бессонной ночи хотелось спать, но злобный комариный писк, гудение ос не давали ему уснуть. Голода он не чувствовал, плитка специального питательного шоколада отбивала аппетит на много часов, но после полудня начала мучить жажда.
Он сорвал сочный осиновый лист, пожевал и выплюнул. Лист был горьковатый, терпкий. Жажда стала сильнее. Зубов вспомнил об овраге, где струился холодный прозрачный ручей.
Зубов знал, что в его положении риск недопустим, но в данном случае, решил он, риска никакого нет: ходу до источника минут двадцать, грибы в полдень никто не собирает, ягод тут нет, значит, встреча с местными людьми ему не грозит, а чужим в лесу в пограничной зоне делать нечего.
Переложив на всякий случай бесшумный пистолет из кармана брюк в куртку, он осторожно двинулся к оврагу. К источнику можно было идти по извилистой узенькой тропке, но, желая сократить путь, Зубов пошёл лесом, по прямой. Он ступал осторожно, мягкий податливый мох делал его шаги неслышными. Зубов не замечал сейчас ни синих колокольчиков, ни россыпи бело-золотых ромашек, ни алых зарослей иван-чая. Он не слышал весёлого пересвиста лесных птиц, испуганного фырчанья рыжих белок. Птицы, цветы, звери не грозили ему опасностью, и, значит, в эти минуты они для него не существовали. Видеть, чувствовать сейчас он мог только то, что таило для него угрозу. Слух и зрение его обрели в эти минуты особую остроту. Он вдруг ощутил необъяснимое беспокойство, то самое беспокойство, которое заставляет горных змей уползать в долины накануне землетрясения. Чем ближе он подходил к оврагу, тем осторожнее были его шаги, тем напряжённее становился слух. И хотя он по-прежнему не слышал щебета птиц, шороха листьев, жужжания насекомых, слух его мгновенно уловил человеческие голоса где-то там, у источника, до которого оставалось не более двухсот метров. Почудилось? Он бросился за дерево и замер, прислушиваясь. Голоса стали отчётливее, было ясно: в овраге, у источника, люди. Дальше идти нельзя.
Он повернул назад, вздрагивая даже от шороха собственных шагов. Но жажда не оставляла его. На ходу Зубов шарил глазами по кустам — может, попадётся необобранная смородина или ежевика, но, кроме волчьих ягод, ничего не было. Он вспомнил, — на косогоре есть малинник, ходу до него километра полтора-два…
К малиннику вели две узкие лесные тропки, потом они сливались в одну широкую тропу. Пройдя немного, Зубов сошёл с тропинки и стал пробираться к малиннику, крадучись, прячась за толстыми стволами деревьев. Он уже видел вершину косогора, но лес внезапно оборвался и вместо густых и частых деревьев перед Зубовым раскинулась зелёная опушка, редко поросшая мелким кустарником. Приблизиться незаметно к малиннику было невозможно.
Он в нерешительности остановился и вдруг услышал издалека собачий лай. Зубов упал на землю и пополз за ближайшую сосну. Обессилев от страха, он лежал, распластавшись на земле, и слышал, как бухает его сердце. Собака для него была страшнее людей. Скрыться в лесу от собаки невозможно.
Боясь подняться, Зубов ещё долго полз, прячась за деревьями и кустами. Он встал, когда косогор уже скрылся из виду. Приходилось вновь возвращаться в чащобу, там он чувствовал себя в безопасности. От страха он забыл об изнуряющей жажде. Казалось, что теперь он может обойтись без воды.
Выйдя на тропинку, он обернулся, взглянул на косогор, и в тот же миг из малинника высоко вверх взвилась зелёная ракета. Зубов снова бросился на землю…
К своему логову он добрался обессиленный. Почти всё время он полз, не решаясь подняться: лес с косогора мог просматриваться в полевой бинокль. А главное, ракета. Ясно, что это сигнал либо на заставу, либо соседней тревожной группе.
Он сделал усилие над собой, — надо успокоиться, продумать, как быть дальше. Главное — сохранить хладнокровие. На косогоре, в малиннике — наряд или тревожная группа пограничников. С собакой! Значит ли это, что пограничники его обнаружили и теперь преследуют? А может быть, преследуют не его. Для такого вывода есть достаточно оснований. Если погоня за ним, то почему собака привела их к косогору, к которому он и близко не подходил? Значит, его след собака не взяла? Но тогда почему пограничники дают ракету, не боясь обнаружить себя? Значит, они всё-таки кого-то преследуют, чей-то след собака взяла. Чей-то, но не его. Очень похоже, что всё это просто стечение обстоятельств: собака и пограничники на косогоре не имеют к нему никакого отношения. В конце концов это могут быть просто учебные занятия. Чего же он так испугался? Хорошо, что его не видят сейчас ни Гессельринг, ни Гоффер! Через час он пойдёт в Радугу, встретится с Жаком, и всё будет в порядке.
Миров приехал в отряд ночью.
— Порядок, товарищ капитан, порядок! — сообщил Каримов. — Теперь ему никуда не деться.
— Где он сейчас?
— В колхозе «Волна».
— В колхозе? А как он туда попал? Давай по порядку.
— Дело было так. Взять его след сразу не удалось. Но, спасибо Пряхину, район блокировали вовремя. Подняли соседние заставы, включили дружинников, поставили боевую задачу: нарушителя взять только живым. В лесу Карат всё же след подхватил, потянул уверенно. Вскоре мы могли обойтись и без собаки. Нарушитель оставлял достаточно следов. Стало ясно: с минуты на минуту мы настигнем его. Но появилась опасность демаскировать себя. Приняли решение: создать нарушителю видимость безопасного возвращения в пещеру и отнять у него всякую надежду пробиться к какому-нибудь населённому пункту. План удался. Сперва он ткнулся в Радугу — не вышло, дорогу преградили дружинники моториста Талова, потом он попытался выйти лесом на шоссе — тоже не получилось, попробовал спуститься в Муравьиный овраг — опять не вышло, наконец рискнул двинуться к железной дороге, видимо, надеялся вскочить на ходу в товарняк, идущий в районный центр. Но куда бы он ни совался, всюду ещё издали слышал то голоса, то собачий лай, то выстрелы. Видел он и ракеты, пущенные моими ребятами. В общем, гоняли его до полуночи, как зайца. Но бандит опытный: понял, что его окружают, и решил возвращаться восвояси.
— Направился к морю?
— Да. Тут мы ему не мешали. Сделали всё, чтобы он забыл об опасности. Двигались за ним, можно сказать, не по земле — по воздуху, дышать перестали. И довели его так до «Волны». Здесь он должен был выйти к берегу, а он, дьявол, будто растаял в этой самой «Волне».
— И ваш знаменитый Карат не может его обнаружить?
— Конечно, может, но нет гарантии, что будет выполнен приказ — взять нарушителя живым, невредимым. В колхозе есть несколько собак. Чёрт их знает, почуют Карата, подымут такую брехню, что весь народ на улицу высыплет узнать, что случилось. Он сразу поймёт, в чём дело, и тогда — либо начнётся перестрелка, либо он сразу пустит себе пулю в лоб…
— Да… Это верно… — Миров прошёлся по комнате. — Значит, дело затягивается. Но не может же он надолго остаться в колхозе! Неужели у него есть там сообщники?
Каримов бросил на Мирова укоризненный взгляд:
— Я знаю всех рыбаков «Волны». Это люди разные: есть умные и глупые, храбрые и трусоватые, честные и жуликоватые, но предателей среди них ты не найдёшь. Ручаюсь!
— В жизни всякое бывает… Всё-таки у кого-то же укрылся нарушитель?
— Забрался в чей-нибудь сарай, хозяин спит и знать не знает, какой у него гость дорогой под боком.
— Всё равно бездействовать нельзя. Посёлок блокирован надёжно?
— Мышь не прошмыгнёт.
— Рискнём пустить по следу Карата. Если тявкнет хоть один пёс, вернёмся на «исходные позиции» и подождём. Не будет же этот гад сидеть неделю в чужом сарае. Поехали!
Машина Каримова остановилась метрах в трёхстах от колхоза. Таранов и Бажич лежали в густых кустах орешника. Таранов держал поводок и злился на вынужденное безделье. Карат сидел рядом, и по тому, как он вздрагивал, старшина понимал его возбуждённое состояние.
— Никаких признаков? — спросил вполголоса Каримов.
Старшина мотнул головой.
— Пусти Карата по следу, — приказал Каримов.
Бажич и Таранов вскочили: наконец-то! Как всегда, Таранов шепнул что-то Карату, и собака с места потянула к колхозу.
Они прошли мимо стадиона.
— Здесь, — прошептал Каримов. Миров понял: отсюда, вместо того чтобы спуститься к морю, нарушитель свернул в колхоз.
Карат, не петляя, не оглядываясь, тянул поводок уверенно и деловито.
Они вошли в посёлок так тихо, что ни один из местных псов даже не шелохнулся. Карат миновал главную улицу, где, освещённые ущербной луной, выстроились в ряд новенькие стандартные дома рыбаков, и свернул в узкий проулок, от которого тянулась тропинка к морю. Каримов узнал этот проулок: здесь он был сегодня утром у Мирона Пряхина. Вот и колодец, а сразу за ним слева — забор пряхинского дома. Поравнявшись с колодцем, Карат остановился, обошёл вокруг и снова остановился. Очевидно, нарушитель подходил к колодцу, чтобы напиться.
— След, след! — шепнул повелительно Таранов.
Собака медленно, не отрывая морды от земли, вывела пограничников к дому и ткнулась в калитку. Каримов на секунду усомнился: точно ли он был утром в этом самом доме?
Надо было немедленно принять решение, и Каримов принял его. Он сделал знак — вся группа неслышно повернула обратно.
Когда колхоз остался позади, а вдали уже отчётливо слышался мерный шум ночного прибоя, группа остановилась. Нужно было решать, как действовать дальше.
— Чей это дом? — спросил Миров.
— Мирона Пряхина, — ответил растерянно Каримов, вспоминая сейчас всё, что говорил о старике Дрозд.
— Который сообщил о высадке диверсанта?
— Да…
— Тогда похоже, что действительно хозяин спит и не ведает, кто забрался в его сарай.
— Дело в том, — голос Каримова звучал растерянно, что у Пряхина нет сарая, обвалился месяц назад.
— Ну тогда одно из двух: либо Карат ошибся и взял след не нарушителя, а Пряхина, либо нарушитель нашёл приют в доме Пряхина.
— За Карата ручаюсь! — Таранов погладил морду овчарки. — След взят от самого леса, а старик за эти сутки в лес не ходил… Факт, что нарушитель у старика…
— Но Пряхин сам сообщил о нарушителе.
— А может, этот гад убил старика? — сказал Бажич.
— Да… Уравнение со многими неизвестными. — Миров ждал, что скажет Каримов. — Ваше мнение, товарищ майор?
У Каримова тоже мелькнула мысль, что нарушитель убил старика, но он старался продумать и другие варианты. Нарушитель явился к Пряхину около двенадцати часов ночи, наплёл старику складную байку и попросился переночевать. Допустим, старик ему поверил. Всё равно он обязан немедленно сообщить, что у него ночует посторонний. Старик знает этот неписаный закон, о нём не раз говорили пограничники рыбакам. Пряхин не мог его забыть, да ещё при таких обстоятельствах, когда все заставы подняты на задержку нарушителя. Итак, нарушитель находится в доме Пряхина более двух часов, и старик не сообщил об этом. Правда, неизвестный явился к Пряхину, когда тот уже спал. Для того чтобы сообщить о неизвестном, старик должен отлучиться из дома на десять — пятнадцать минут. Никакого убедительного повода для отлучки в такое время ночи старик, очевидно, не придумал. Если так, то Мирон Акимыч сейчас не спит, а ломает себе голову, как бы связаться с пограничниками.
Каримов был склонен принять именно этот вариант, и он постарался представить себе, как будут развиваться события дальше. Через несколько часов настанет утро. При свете дня неизвестный, если это нарушитель, конечно, не рискнёт появиться в посёлке. Пряхин же, при его смётке, найдёт возможность покинуть свой дом хотя бы на несколько минут, чтобы добежать до соседа, шепнуть о подозрительном госте и вернуться обратно.
Каримов поймал себя на желании отдать предпочтение варианту, при котором Пряхин останется вне подозрений. А почему, собственно? Разве он не сталкивался с людьми, патриотизм которых был вне сомнений и которые были — разоблачены как агенты иностранных разведок? Но если Пряхин связан с нарушителем, то как объяснить, что он сам сообщил о его высадке? Опыт подсказывал пограничнику наиболее логичный ответ на этот вопрос: «Это может быть продуманный ход, причём отличный ход! Заявив о высадке нарушителя, Пряхин оградил себя от всяких подозрений. Он мог быть уверен, что шпиона будут искать где угодно, только не в его доме. Возможно это? Возможно».
Все эти рассуждения, однако, не отвечали на основной вопрос: как взять нарушителя живым в доме Пряхина?
С тех пор как уехал Васька, Мирона Акимыча часто мучила бессонница.
В эту ночь старику снова не спалось, хотя минувший день был наполнен удивительными событиями и закончился неожиданной радостью: пришёл Пашка и сообщил, что по распоряжению Дрозда отвёл старикову лодку на прежнее место.
— Это как же понимать? — спросил недоверчиво Пряхин, ожидая нового подвоха.
— А не знаю, — ухмыльнулся парень. — Говорят, в райкоме был ему драй. Вернулся из района тихий и даже никаких слов непонятных не произносит…
«Интересно всё-таки устроена жизнь, — философствовал Мирон Акимыч, томясь бессонницей. — Неделю назад была у меня лодка. Пришёл Дрозд и отобрал. Сегодня утром опять появилась у меня лодка. Пришли пограничники — снова лодки не стало. Утром не стало, а к вечеру — опять я с лодкой. Видно, и впрямь, пока жив — не теряй надежды».
Цепляясь одна за другую, мысли вернули Пряхина к утренним событиям. «Видать, ещё не поймали того бандюгу… Как поймают — пойду к пограничникам, скажу: “Покажите мне ублюдка”. — “Зачем?” — спросит пограничный начальник. “Так и так, — скажу, — желаю напомнить зарубежной стерве, что мы есть за народ. Хотела нас белая сволочь закабалить — сама в землю легла. Хотела нас Антанта задушить — обрубили лапы гидре международной. Немцы-фашисты народ советский истребить хотели. А с чем остались?..” И ещё скажу я зарубежной падле: сколько мы жизней своих положили, так это, если считать с утра до вечера, — года не хватит! Набухла наша земля кровью — больше некуда!..»
Где-то тявкнула собака, ей лениво отозвалась другая, и снова тишина придавила маленький пограничный колхоз. Старик нащупал в темноте кисет, набил трубку, потянулся за спичками, и тут ему почудился тихий стук в окно. Он прислушался. Стук повторился. Кто-то нетерпеливо стучал ногтем по стеклу, точно выбивал морзянку.
Старик обрадовался: «Васька! Боле некому! Как раз поезд в это время приходит. Вернулся, сукин сын!»
Он вскочил с кровати, засеменил к окну.
— Васька, ты? — спросил он притворно сердитым голосом.
— Открой, батя!
Так и есть — Васькин голос, только простуженный. И где он простудился летом, пёс бродячий!
Не торопясь, чтобы не показать свою радость, Мирон Акимыч пошёл в сени.
— Входи, коли пришёл, — сказал он равнодушным голосом. — Видно, без дома и собака тоскует…
Человек молча шагнул в тёмные сени.
— Ночью вернулся, как вор! — начал старик ворчливо. — Я из-за тебя тут такого наслушался.
— Батя! Узнал?
И опять этот голос — одновременно и Васькин и не Васькин.
— Четырнадцать лет не виделись! Батя!
Старик охнул.
— Господи, господи! — Старик весь дрожал, сам не веря своей догадке. — Пётр, ты?
Он чиркнул спичку, спичка сломалась, он чиркнул вторую, она сразу же потухла, точно её кто задул.
— Не надо, батя… — произнёс в темноте голос. — Погоди…
— Петя! Сыночек! — Старик припал к груди сына и заплакал. — Сыночек… жив… жив… Господи, счастье-то какое…
— Что ты, батя, что ты? — заговорил приглушённо Пётр. — Успокойся. Ты думал, я погиб? А я — вот, цел-целёхонек… Ну чего же ты плачешь?
— С радости я, Петя! Сам себе не верю! Может, приснилось? Дай огонь зажгу, посмотрю на тебя, сыночек мой!..
— Погоди с огнём… А где же мамаша?
— Померла, Петюша, померла. Как похоронную на тебя получили, стала она, бедная, сохнуть, ночи не спала, и померла голубушка… Последнюю ночь всё тобой бредила… звала…
— Лечить надо было, — сказал Пётр после долгого молчания.
— Какое уж леченье, когда немцы пришли. Сам знаешь!
— А Василий жив?
— Жив.
— Где же он? Врозь живёте?
— Потом скажу. Дай мне на тебя-то посмотреть! Где ты пропадал, сынок? За четырнадцать лет ни одной весточки! Может, осуждён был?
Пётр молчал.
— Ты не таись, есть которые зря пострадали…
— Я, батя, в плен попал…
— Ой, бедняга! Знаем, каково в плену нашим было! Счастье какое, что ты уцелел, сыночек!..
— Значит, не коришь меня за плен?
— Как можно? На войне всякое бывает.
— А ведь у вас расстреливали тех, кто из плена вернулся.
— Это ты зря, сынок. Несправедливости, конечно, бывали, а насчёт расстрела — брехня! Да дай мне взглянуть на тебя, Петюша, — Мирон Акимыч потянулся за спичками.
— Погоди. Скоро рассветёт… Хочу правду тебе рассказать… без утайки…
— На правду и суда нет…
— На правду — нет, а на меня будет. Я к тебе попрощаться пришёл. Больше не увидимся…
— Да что ты, сынок? Ничего тебе за плен не будет. Не трогают теперь за это…
— Есть на мне малая вина, батя. Ничего от тебя не скрою. Как я в плен попал — не помню, контуженный был, в беспамятстве.
— Вот видишь! — обрадовался старик. — В беспамятстве всякого в плен возьмут!
— И оказался я в лагере для военнопленных. Было нас там, может, тысяч десять. Как мы страдали, какие пытки вынесли — лучше и не вспоминать. Не знаю, как разум уцелел. Которые в живых остались, те, поверишь ли, психами стали. Немногие до свободы дожили. Нас американцы освободили. Это, батя, замечательная нация. Страна богатющая! Хочешь верь, хочешь нет — там каждый фермер, крестьянин значит, машину свою имеет, а то и две. Не то что наши колхозники…
— Про Америку слыхали. Так в чём же твоя-то вина, Петюша?
Пётр досадовал, что не может в темноте следить за отцом, за выражением его лица. Если бы он видел его лицо, было бы легче находить нужные слова. Но в комнате всё ещё было темно, рассвет занимался несмело.
— В чём моя вина? К тому и веду… Освободили меня американцы из фашистского лагеря и посадили в свой. В ихнем лагере тоже было много народу из разных стран, а больше всего наших, советских. Опять я оказался за проволокой…
— Хватил ты лиха, сыночек! — голос Мирона Акимыча дрогнул. — Не всякий такое выдержит…
— Сто восемьдесят семь дней просидел я в американском лагере, — продолжал Пётр. — Конечно, американцы — не фашисты. Кормили хорошо, побоев никаких. Я всё ждал, когда меня на родину отправят. А многие из наших просились, чтобы их в Америку отправили. Нравилось им, как там народ живёт.
— Вот стервецы!
— Подал я, значит, заявление, чтобы меня на родину отправили, а через неделю пришёл американский офицер, стал меня уговаривать: «Поезжай, мол, в Америку, мы тебя работой обеспечим». Я отвечаю: зачем мне Америка, у меня своя земля есть, меня отец с матерью ждут. Родился, говорю, в России, в России и умру… А американец мне объясняет: «Это верно, что ты умрёшь в России, если туда вернёшься. Там есть приказ — всех бывших в плену расстреливать». Не может быть, говорю, в плену, может, миллион было, так что же, всех и расстреливать? Тогда он вынимает из кармана бумагу, на русском языке напечатанную, и даёт мне читать. Там сказано, чтобы всех бывших в плену казнить без суда, и всю ихнюю родню ссылать на Колыму или в шахты свинец добывать.
— И ты поверил?! — Старик вскочил с лавки и стукнул кулаком по столу. — Тебя американец, как плотву, взял на крючок!
— Поверил я, дурак. Только думал тогда я не о себе, — голос Петра звучал тихо и печально. — Смерть так смерть! Я её на фронте нюхнул! А как представил, что тебя с мамашей в шахты, на каторгу отправят, так во мне всё прямо забурлило! Отца родного на смерть обречь! Мамашу с Васькой загубить! Нет, думаю, лучше уж я буду мыкаться на чужбине, а этого не допущу…
Мирон Акимыч тяжело поднялся с места и отдёрнул занавеску. За окном мутнел рассвет. Старик порывисто обернулся к сыну. В призрачном свете лицо его расплывалось в неясное белёсое пятно, и Мирон Акимыч никак не мог поймать взгляд сына.
Пётр сидел неестественно напряжённо, на самом краю табуретки, точно бегун, готовый сорваться с места по первому сигналу.
— Садись сюда, ко мне. Что ты как воробей на жёрдочке? — сказал старик и опустился на скамью.
Ему хотелось почувствовать близость сына, обнять, заглянуть ему в глаза. Но Пётр не двинулся с места.
— Отсюда я тебя лучше вижу, батя. А ты у меня ещё молодец. Только поседел, а так — не изменился, словно вчера расстались.
— Какое уж там не изменился!.. Дальше-то рассказывай. Где же ты эти четырнадцать лет маялся?
— Да… да… столько лет. Что же долго рассказывать?.. Поверил я американскому майору, и отправили меня в эту проклятую Америку…
— Ты же говорил, она богатющая, нацию расхваливал, а теперь проклятой называешь.
— Для американцев она хорошая, а нам, русским, своё лучше, — нашёлся Пётр. — А ещё скажу, я и в наших газетах читал хорошее про Америку.
Старик хмыкнул:
— Жил-жил в Америке, а ничего не разобрал. Ну ладно, не в этом суть. Приехал в Америку, а дальше что?
— Нанялся я трактористом к одному фермеру. Местность штат Иллинойс называется. Три года проработал, а потом надоело в деревне. Подался в город, стал грузовую машину водить. Жил — всего хватало. Решил деньгу копить. А у тебя, батя, как в смысле деньжат, много ли скопил? — неожиданно спросил с усмешкой Пётр.
— Хватает. Сказывай дальше…
— Скопил я, значит, деньжат, решил заиметь свой бизнес. В Америке кто с головой всегда свой бизнес имеет. Тут и получилась главная неприятность. Подал заявление, что хочу открыть бензозаправочную станцию, а мне отвечают: «Открывайте, только примите прежде американское гражданство, такой в Америке порядок…»
— И ты согласился?! Отрёкся от России?! — вскрикнул Мирон Акимыч испуганно.
— Я же тебе объясняю — такой у них порядок. — И, боясь, что отец начнёт снова задавать неприятные вопросы, Пётр торопливо продолжил рассказ: — Пять лет держал я станцию. Денег — считать перестал! В банке счёт имел, чековая книжка всегда в кармане. Ездил на машине. В рассрочку купил. Коттедж — дом, значит, — с мебелью заимел, тоже в рассрочку. Кругом почёт, уважение… Да… Вдруг напала на меня тоска по родине. Тоскую — места себе не нахожу, а что делать? Вернусь — вас всех на Колыму, меня под расстрел! И тут узнаю, что у вас новые законы вышли, чтобы пленных не судить строго, а главное — родню ихнюю не трогать. Решил я тогда вернуться домой. А как вернуться? Не соглашаются американские власти, чтобы я вернулся в Россию. Только я ведь такой человек — что решено, то и сделано. Бросил к чертям свой бизнес, нанялся кочегаром на корабль в заграничное плавание. Думаю: приедем в Россию — сбегу. А корабль, как назло, в советские порты не заходит. Наконец узнаю: пойдём в Ленинград. А дальше и рассказывать нечего. Ошвартовались вчера утром в Ленинградском порту, вся команда — на берег. Кто куда, а я на вокзал, на поезд. Вышел на нашей станции в двадцать один час, пошёл знакомыми тропками в обход, и вот, добрался… Теперь ты всё знаешь…
Он умолк. Рассвет теснил остатки предутренних сумерек.
Мирон Акимыч всё вглядывался в лицо сына, и от этого взгляда Петру стало тревожно. Он думал, что, услыхав рассказ о богатой жизни в Америке, отец начнёт сравнивать эту жизнь с колхозными порядками, станет жаловаться на несправедливость, на нужду. Но такого разговора не получалось. Пришлось перестраиваться на ходу.
— А в партии тебя восстановили? — спросил он, чтобы разбередить старую рану отца.
— Пока не просил, не спешу. Однако секретарь райкома товарищ Суслов беседовал со мной, советовал не таить обиду… Ну, да обо мне — потом. Как же ты, так бобылём и маялся? Не женился? Может, у меня и внучата в Америке есть?
— Баб за границей и без женитьбы хватает. Были бы деньги!
— Любовь, Петя, за деньги не купишь.
— Хо! Ещё как купишь! — Пётр уловил удивлённый взгляд отца и неуклюже поправился: — На чужбине и любовь — не любовь…
— Так что же теперь будет с тобой, Петя?
— Малость поживу у тебя, а потом — в Ленинград. Заявлюсь к властям. Как думаешь, много дадут за то, что я американское подданство принял?
— Я этих законов не знаю, — тяжело вздохнул старик. — Чего-нибудь дадут, конечно. Господи… — голос его задрожал, — неужели для того ты нашёлся, чтобы я снова тебя потерял? Ведь мне и жить-то осталось…
Пётр понимал, что в Радугу ему не пробраться и встреча с Жаком не состоится. Но вернуться, не выполнив задания, он не мог. Надо найти выход. Попробовать уговорить отца… Старик мог появиться и в Радуге и в Муравьином овраге, не вызвав никаких подозрений.
— Ах, батя, батя… — Пётр ладонью провёл по глазам. — Лучше бы мне не приезжать. Теперь и тебе позор до могилы: сын вроде изменника — в тюрьме… В партии тебя не восстановят. Из пограничной полосы, конечно, выселят по этапу… за тридевять земель… Это уж обязательно. Постарел ты, выдержишь ли… чтобы по этапу, в арестантском вагоне? Если и выдержишь, как будешь жить среди чужих? С протянутой рукой ходить?.. И всё из-за меня, всё я виноват!
Мирон Акимыч сидел, опустив голову.
— Как быть, сынок, как быть? Что ты в плен беспамятный попал — в этом не корю тебя. Видно, судьба наша такая… и твоя и моя.
— Нет, — твёрдо сказал Пётр. — Судьба судьбой, а самому тоже голову иметь надо… Согласишься — станем жить вместе… в достатке. Будет тебе на старости лет почёт и уважение…
— Ну что ты, сынок, меня утешаешь, словно дитё малое. Какой уж тут почёт, какой достаток, если тебя в тюрьму посадят?
— Нет, батя! — Пётр поднялся с табуретки. — Не допущу я, чтобы ты век доживал в нужде и позоре. Решено! Будем теперь вместе.
— Да как же, как?
— А вот так! Поедешь со мной, и всё будет олл райт — отлично!
— Куда поедем? Когда?
— За рубеж! Хоть в ту же Германию. Это мне — без труда. — Не давая старику опомниться, Пётр сыпал слова: — У меня и в Германии текущий счёт есть. Купим маленький домик с садом, яблоньки, вишни, огород, конечно. Хозяйствуй! Трудно станет — батрака наймём. Ты только согласись. Сам подумай, Васьки нет, я в тюрьме, — ты один на всём свете, один, старый, без денег. А вдруг заболеешь? Кто за тобой ходить станет? Кому ты здесь нужен? Никому!
— Постой, постой! — Мирон Акимыч поднялся с лавки. Теперь они стояли друг против друга, оба высокие, плечистые, чем-то неуловимо похожие. — Постой!.. Это как понимать такое предложение? Это, выходит, я должен родину бросить и в твою Германию бежать?
— Да ну, батя! Начитался ваших газет и повторяешь: «отечество», «родина-мать». А я так скажу: родина для человека там, где ему хорошо. А если ему на своей земле плохо, значит, родина ему не мать, а мачеха.
— Ты что?! — закричал вдруг Мирон Акимыч, срываясь с голоса. — Ты что, ополоумел? Какая мачеха?! За эту мачеху люди жизнь отдавали, на амбразуру бросались, а ты!..
— Про амбразуру это ты тоже в газетах начитался. А тебя-то самого ведь кругом обидели! Ты посуди разумно…
— Чего разумно?! Вижу, насквозь вижу, какой ты разумник! «Кругом обидели»! Меня плохие люди обидели! Люди, а не родина! Понял? Я твоих речей больше слушать не желаю! Будь ты не моим сыном, я бы… я бы…
— Донёс бы? — ощерился Пётр.
— Сам бы скрутил!
— Эх, батя, хотел я добра тебе, а ты… — Надо было быстрее притушить отцовский гнев. — Может, ты и прав, батя. Да! За грехи надо платить сполна! Ты уж прости, струсил я в последнюю минуту. Не легко самому в тюрьму идти. Не легко, а придётся. Теперь уж я решил твёрдо…
Старик всё ещё стоял против сына, вглядываясь в его лицо, точно не веря, что это действительно его Пётр. От пристального взгляда отца Петру становилось беспокойно, он не знал, о чём теперь говорить, а молчать было нельзя.
— Спать ляжешь или поешь сначала? — спросил старик так, точно Пётр не пропадал без вести на многие годы, а отлучался на день по делам в районный центр и теперь вот вернулся с ночным поездом, устал и проголодался. — Заграничных кушаний у нас нет, а молока козьего, хлеба, картошки холодной — это можно…
— Молока выпью с хлебом. Спасибо…
Мирон Акимыч принёс из сеней початую буханку хлеба, кувшин с молоком и поставил на стол.
— Соседи наши прежние? — спросил как бы ненароком Пётр.
— Какое там. Прежних в колхозе никого и не осталось. Немцы перед уходом всех… Из пулемётов…
— Ну уж и всех… тебя же не расстреляли…
— Чудом спасся… В пещере с матерью прятались… Ешь.
— Помню, рассказывал ты мне, малому, сказку, — заговорил Пётр. — Про звёзды. Родится, мол, человек, и на небе новая звезда загорается. Либо добрая, либо злая. Добрая загорится — будет у того человека хорошая жизнь, а если злая — худо тому человеку. Вижу теперь, злая загорелась звезда, когда я родился…
— Забыл ты, Пётр. Не так я сказывал. Не по звезде человек, а по человеку звезда. Родился человек добрый — вспыхнет на небе голубая звезда. А родится злой — вспыхнет звезда красная, будет гореть по ночам злым волчьим глазом, пока творит тот человек недобрые дела свои на земле. Так-то, Петя…
— Батя, прошу тебя… — Пётр отломил кусок хлеба, — прошу тебя, не выходи из дома… До вечера… Запри дом на замок, а сам влезь обратно в окно. Если кто и подойдёт — дверь на замке, никого нет! Я хоть до вечера спокойный буду… Последние часы вместе…
— Ладно… Сделаю… Да и кто придёт ко мне? Все на работе.
Есть Пётр не мог, но две кружки молока выпил залпом.
Отец следил за ним из-под косматых бровей, следил молча, настороженно. Тихо стучали ходики — был уже шестой час утра. Жалобно заблеяла под навесом Машка. Пётр испуганно вздрогнул.
— Чего ты? Коза не человек — худа не сделает. Недоенная, вот и зовёт. Пойду спущу с привязи. А ты ложись. — Мирон Акимыч подошёл к окну, распахнул его и обернулся к Петру: — Управлюсь с козой, навешу замок на дверь и влезу в окно. Для твоего спокоя…
Мирон Акимыч вышел во двор мрачный, обуреваемый противоречивыми чувствами. Всё, что случилось в эту ночь, не могло привидеться и во сне. Он стоял среди двора в отрешённой задумчивости, забыв, зачем вышел из дома.
Скрип колёс вывел старика из оцепенения. Он прислушался. Скрип приближался к дому, уже можно было разобрать мужские голоса. «Кто это в такую рань? — подумал он. — Тут и дороги проезжей нет». Скрип и голоса становились громче, и наконец через низкую изгородь Мирон Акимыч увидел чалую колхозную кобылку. Лошадь легко тянула телегу, гружённую тонкими брёвнами и десятком досок. На телеге сидели моторист Талов и Пашка.
— Привет хозяину! — крикнул Талов. — Мы к тебе.
— По какому случаю? — настороженно спросил Мирон Акимыч.
— Приказано! — весело гаркнул Пашка и завернул кобылку к воротам. — Принимай строителей!
— Вы что, с утра хватили? — Старик подошёл к воротам. — Чего орёшь?
— Приказано построить тебе сарай, — сказал Талов.
— Кто приказал? Давай не ври…
— Точно, папаша. Получено приказание обслужить тебя, как отца погибшего воина.
— Страна не забывает своих героев, — назидательно пояснил Пашка.
Кобылка толкнула мордой хлипкие ворота, они распахнулись, и телега, поскрипывая, въехала во двор.
— Показывай, хозяин, где сарай ладить, — сказал Талов, разгружая телегу. Он говорил беззаботно и весело, но насторожившийся Мирон Акимыч заметил, что, говоря с ним, Талов всё время посматривает на раскрытое окно.
— Ставь на старом месте, — пробормотал старик и снова спросил: — Кто же это приказал насчёт сарая?
— Да всё он, товарищ Дрозд. — Пашка ухмыльнулся от уха до уха и тоже покосился на раскрытое окно.
Мирон Акимыч представил себе, что творится сейчас с Петром. Он, конечно, слышит голоса, слышит, как во двор въехала телега. Мирон Акимыч и сам был озадачен появлением парней: что, если обнаружат Петра? Одно дело — преступник пришёл с повинной сам, другое — если его задержат пограничники или дружинники.
— Не вовремя, ребята, — сказал Мирон Акимыч. — Может, завтра начнёте? Мне сейчас уходить надо…
— А мы и без тебя обойдёмся. Отгрохаем твоей козе дворец — залюбуешься!
— Как знаете, — сказал недовольно старик. — На магарыч не рассчитывайте, нет у меня денег…
Он вошёл в дом и замер на пороге. Забившись в тёмный угол, Пётр целился в него из пистолета. Из-за пояса торчала рукоятка второго пистолета.
— Чуть тебя не убил! — еле слышно выдохнул Пётр. — Думал, они! Кто такие? За мной?
Старик молчал, он не мог отвести глаз от пистолета. Не ответив сыну, набросил на двери крюк, подошёл к окну, закрыл его и задёрнул занавеску. Пётр, тяжело дыша, неподвижно стоял в углу, не опуская пистолета.
— Спрячь пушку! — приказал отец. — Приехали строить мне сарай.
— А вдруг они в дом войдут?
— Не войдут. — Старик не сводил глаз с Петра. — Зачем пистолеты? — прошептал он.
— Потом объясню, сейчас думай, чтоб меня не увидели… Куда мне спрятаться?
Старик, словно не слыша Петра, продолжал:
— Если ты решил идти с повинной, зачем тебе пистолеты? В кого ты собираешься стрелять?
— Я сказал тебе: объясню потом! — В шёпоте Петра слышалась приглушённая ярость. — Думай, как от них избавиться.
Старик не отвечал.
— Думай скорее! — Возглас прозвучал угрозой.
— Здесь тебе оставаться опасно, — тихо заговорил Мирон Акимыч. — Лезь на чердак. Но чтобы тихо… Сапоги скинь, лестница скрипучая… А я запру дверь на замок снаружи, скажу, что еду в город Ваську разыскивать. Тебе с чердака, сквозь щели, весь двор как на ладони. Уйдут — слезай и жди меня. Понял?
— Ладно! Только скорее уходи и запри дверь. — Пётр скинул сапоги и на цыпочках неслышно поднялся по скрипучим ступенькам.
Мирон Акимыч вернулся в комнату и долго смотрел на сапоги сына, не решаясь к ним притронуться. Его охватил такой страх, какого он никогда не испытывал. Это был даже не страх, а ужас перед тем, что случится через секунду. Он оттягивал эту секунду. Он стоял, с ненавистью глядя на грязные сапоги Петра, потом решительно схватил и впился пристальным взглядом в подошвы. Каблуки были подбиты металлическими планками, на планке левого каблука один шурупчик слегка выдавался…
Мирон Акимыч вышел из дома, навесил трясущимися руками замок на дверь и побрёл к калитке.
— Куда, хозяин? — крикнул из-под навеса Талов.
— К Ваське, в город. Под вечер вернусь.
— Счастливо! Ваське привет с бубенчиком! — потряс топором Пашка.
Сгорбившись, точно он нёс на спине непосильный груз, Мирон Акимыч вышел из калитки и зашагал к морю. В трудные минуты жизни, а было их у него в достатке, он искал успокоения на берегу моря. Когда пришла похоронная на Петра, Мирон Акимыч просидел на Тюлень-камне всю ночь, но тогда и море не могло принести ему облегчения. Сейчас, столько лет спустя, он опять сидел на том же камне, думая о том же Петре, вспоминая всё, что случилось сегодня.
Увидев пистолеты, Мирон Акимыч сразу понял, что Пётр лгал. Явился с повинной, держа на взводе пистолеты?! Страшное подозрение оглушило его в ту минуту. Крошечная головка шурупчика на каблуке скороходовского сапога подтвердила его страшную догадку: Пётр и есть тот самый диверсант, которого ищут пограничники…
Накатывались, шелестели у ног старика волны, оставляя на гальке пузырьки пены, вдали у горизонта плыли пароходы, чайки с противным визгом дрались из-за добычи, — старик ничего не замечал, мысли его путались, кровь стучала в виски, и не было ответа на единственный вопрос: что же делать? Он сам навёл пограничников на след сына, а теперь? Сообщить властям, где прячется диверсант? Но ведь диверсант — его сын Пётр, тот самый Петька, которого он вырастил, научил плавать, нырять, рыбачить, находить ночью по звёздам дорогу в море, тот самый Пётр, которого он оплакивал четырнадцать лет. Четырнадцать лет жил надеждой на чудо: вдруг Пётр жив? Сколько в первый год войны было ошибочных похоронных! И чудо свершилось! Сын его жив! Здоров! Он сидит в его доме… В его доме… Сидит… Нет! В его доме сидит не сын, а враг. Враг! Это не его Пётр! Никакого чуда не произошло! Пусть сгинет это чёрное наваждение!
Мирон Акимыч поднялся и побрёл вдоль берега. Домой он мог вернуться только вечером, когда уйдут Талов и Пашка. Их неожиданное появление больше не казалось Мирону Акимычу случайным. Талов и Пашка — дружинники. В этом всё дело. Значит, пограничники напали на след Петра, знают, что он в колхозе, и установили один из постов во дворе Мирона Акимыча, откуда видна дорога к морю. Так думал старик, не подозревая, что пограничники уже знают, что нарушитель прячется именно у него, что дружинники были направлены к нему, чтобы отрезать всякую возможность нарушителю выйти из дома и перебраться в другое место…
Мирон Акимыч подумал, что спасти Петра ещё можно. Поживёт на чердаке две-три недели, — не станут же пограничники искать его в доме человека, который сам сообщил о высадке диверсанта! — след потеряется, а когда всё успокоится, Пётр исчезнет. На этот раз — навсегда…
Он дошёл до причалами увидел свою старую лодку. Лодка мерно покачивалась на волнах, но Мирон Акимыч смотрел на неё безразличным взглядом, хотя ещё вчера ради такой лодки готов был рискнуть жизнью…
Он не знал, куда ему деться. Встречи с людьми он боялся: о чём с ними теперь говорить? Как смотреть им в глаза? Уж лучше держаться подальше.
Чтобы убить время, Мирон Акимыч побрёл в лес самой дальней кружной дорогой…
Старик вернулся только в полночь. Измученный, сразу одряхлевший за один день, он сел у крыльца, не решаясь войти в дом, оттягивая неизбежную встречу с сыном.
Час назад Мирон Акимыч наткнулся в лесу на пограничный наряд. Это был Таранов с неизменным Каратом. Вблизи, прислонившись к сосне, стоял второй пограничник. Старик удивился. Он знал, как умеют маскироваться пограничники, не сомневался, что Таранов и второй пограничник давно уже засекли его шаги, потому что он шёл не таясь, не разбирая дороги; под ногами, в тиши ночи, громко хрустели сухие ветки. Но пограничники не только не замаскировались, а было похоже, что стоят на виду умышленно. «Значит, дорога Петру в лес отрезана», — подумал старик.
Сидя у крыльца, глядя в чёрные окна своего дома, Мирон Акимыч впервые отчётливо понял, что убежать Петру не удастся. Все дороги закрыты, свободен только путь к морю, но затопленной шлюпки он не найдёт. Не вплавь же ему добираться до чужого берега!
Снова ему виделось бледное лицо Петра, целившегося в него из пистолета.
Старик поднялся и вошёл в дом.
В сенях, у чердачной лестницы, Мирон Акимыч поднял голову;
— Слезай, — сказал он и сам подивился тому, как твёрдо звучит его голос.
— Здесь я, — послышался из комнаты приглушённый голос Петра.
Мирон Акимыч вошёл в тёмную комнату. Пётр обрушился на него с упрёками:
— Где ты был? Я прямо извёлся! Плотники давно ушли, а тебя всё нет и нет…
— Столько лет без меня жил, а тут вдруг соскучился…
— Не до шуток, батя… Не увидимся больше… Утром пойду с повинной…
— Свет зажжём? — спросил Мирон Акимыч. — Посмотрю на тебя в последний раз.
— Не надо… Посидим так… несколько минут…
— Почему «минут»? Ты же уйдёшь утром? До утра далеко…
— Есть у меня к тебе просьба… последняя… не откажи…
— Говори…
— Хочу напоследок проститься с морем, с родным берегом. А потом уж, чуть свет, пойду с повинной к властям. Сюда больше не вернусь… Как подумаю о тебе — сердце обрывается…
«Так и есть, решил бежать морем», — подумал Мирон Акимыч.
— Какая же твоя просьба?
— Обещай, что не откажешь.
— Говори, посмотрим…
— Прошу тебя, спустись к морю, посмотри, нет ли там кого, чист ли берег…
— Это зачем же?
— Чего притворяешься? Ясно зачем! — голос Петра звучал злобно. — Не хочу, чтоб меня схватили! Тогда никто не поверит, что сам решил заявиться. Пришьют шпионское дело, дознаются, что ты меня прятал. Тебе за это знаешь что будет?! Небо в частую клеточку!
— А утром так и заявишься с пистолетами в кармане?
— Дались тебе эти пистолеты! В Америке у каждого револьвер. Я и привык…
— У нас за оружие два года дают…
— Я их утоплю. В море заброшу… А сейчас прошу тебя, сходи на берег, проверь…
Старик долго молчал. Пётр злился, что нельзя зажечь света, чтобы увидеть лицо отца, понять, почему он молчит…
— Ну что же ты?! — не вытерпел он.
— Иду! — неожиданно громко сказал Мирон Акимыч. — Иду! Проверю…
О том, что Пряхин запер дом и отправился в город, Каримов получил донесение от Талова сразу же после ухода старика. А через полчаса он уже знал, что старик на станцию не пошёл, а направился к морю. Поведение Мирона Акимыча Каримов истолковывал по-своему: под каким-то предлогом Пряхин запер нарушителя в доме и с минуты на минуту либо явится на заставу сам, либо сообщит по телефону, что в его доме находится неизвестный.
Каримов был доволен. Он не усомнился в патриотизме Мирона Акимыча, хотя Миров считал, что, скорее всего, Пряхин — сообщник нарушителя. Каримов был уверен: в ближайший час от Пряхина поступит сигнал.
Однако время шло, а Пряхин ничего не сообщал. Каримов встревожился, приказал разыскать старика и вести за ним наблюдение. «Неужели Миров прав? — мучился он. — Неужели старик Пряхин — резидент и его дом — явка для диверсантов?»
Новые донесения о Пряхине ещё больше озадачили Каримова. Просидев более часа на Тюлень-камне (видимо, ждал там кого-то?), Пряхин не спеша побрёл вдоль берега, несколько раз останавливался, всматриваясь в горизонт (наблюдал, не появился ли пограничный катер?), потом отправился кружной дорогой в лес (можно и таким путём попасть в квадрат Семёрки). Но, зайдя в глубь леса, он долгое время неподвижно просидел на пне, а в полдень (должно быть, спасаясь от жары), забрался в кусты и вышел оттуда только перед заходом солнца. Потом снова сидел до темноты на том же пне. К дому направился лишь в десятом часу вечера, шёл не таясь, иногда останавливался, чтобы набить трубку. Весь день ничего не ел, не пил и ни с кем не встречался.
Всё это было пока что непонятно. Ещё загадочнее казалось дальнейшее поведение Пряхина. Вернувшись около полуночи, он вскоре снова вышел из дома и опять направился к морю. Донесение об этом Каримов получил уже по дороге к пещере, проверяя маскировку секретов. Каримов решил остаться на берегу до рассвета, в надежде, что нарушитель, не зная о судьбе своей лодки, сделает попытку бежать на ней этой же ночью.
— Диверсанта будем брать у лаза в пещеру, — сказал Каримов. — В ползучем состоянии, чтобы гад не успел выстрелить…
…Берег был пуст. Прожекторы, которые обычно в это время бороздят море и прибрежную полосу, почему-то бездействовали. Мирон Акимыч дошёл до пещеры, никого не встретив, не замечая пограничников, хотя дважды прошёл мимо замаскированного наряда. «Что они, дьяволы, границы не стерегут!» Исподволь к нему снова начало подползать знакомое чувство недовольства и озлобления. «Под носом ходят нарушители с пистолетом, а они козла, что ли, забивают на заставе?!»
Он и сам не понимал причину своего озлобления, но старику казалось: встреть он на берегу пограничный наряд, ему стало бы легче…
У пещеры Мирон Акимыч повернул обратно. Что будет, когда сын не найдёт затопленной лодки, об этом старик не хотел думать. Одно ему было ясно: сына он потеряет навсегда.
Подавленный событиями минувших суток, он не сразу заметил, что навстречу ему, ломаясь о прибрежные валуны, наползая на них, двигались две огромные тени. Странно, но Мирон Акимыч узнал по тени майора Каримова. Он остановился, словно боясь наступить на эту тень.
Каримов и Бажич сделали вид, что удивлены неожиданной встречей.
— Чего вам не спится, Мирон Акимыч? — спросил Каримов и добавил как бы между прочим: — Не полагается ночью ходить по берегу, вы это отлично знаете…
— Знаю… Бессонница проклятая замучила. А как посижу на берегу, послушаю волну, мне вроде и легче…
— Пожилых бессонница всегда мучит, — заметил Бажич.
— Может, теперь и усну, — сказал старик. — А вам, вижу, тоже не спится…
— На это мы, слава богу, не жалуемся. Обойдём участок и на боковую, — ответил Каримов. Теперь он убедился, что Миров был прав. Нарушитель собирается ночью бежать и выслал старика в разведку проверить, нет ли на берегу пограничников. И то, что любопытный старик, который вчера интересовался, пойман ли бандит, сейчас держится так, словно никогда и не слыхал о нарушителе, убедило лучше всяких доказательств, что Пряхин и нарушитель связаны между собою.
— Спокойной вам ночи, — сказал старик.
— Спокойной, — ответил коротко Каримов.
И они разошлись в разные стороны.
Мирон Акимыч миновал Тюлень-камень и стал подыматься к дому. Каримов сказал: «Обойдём участок и на боковую», но Пряхин не поверил ему. С каких это пор такие начальники стали сами делать обход по всему берегу? Нет, он, Пряхин, тоже кое-что в пограничных делах смекает! Каримов торчит на берегу потому, что будет важное дело, — это яснее ясного. И опять Мирон Акимыч подумал: «Не знают пограничники, что Пётр у меня… Если отсидится недели две-три, тогда ему удастся скрыться… Господи, почему его пуля пощадила!»
Тупая боль в груди заставляла его часто останавливаться, болела раненная в гражданскую войну нога.
Прихрамывая, старик поднялся по размытой дождём тропе и медленно, словно каждый шаг причинял ему невыносимую боль, побрёл к дому.
Пётр ждал в сенях.
— Ну что? — Старик не узнал его сиплого голоса. — Берег чист? Можно идти? Чего молчишь?
Мирон Акимыч прислонился к косяку, ему казалось, что сейчас он упадёт замертво здесь, у порога. А чужой голос сипел из тёмных сеней:
— Чего ты молчишь? Время уходит! Берег чист? Говори!
— Чист! — выдохнул старик, чувствуя, как проваливается под ногами пол. — Берег чист! Иди!
Из последних сил он толкнул дверь на улицу, Пётр шагнул за порог, и старик увидел, как с высокого чёрного неба упала в море раскалённая злая звезда…
Вечерний телефонный звонок Уильяма Прайса прервал размышления начальника разведывательного управления.
– Приезжайте немедленно. Лучше – самолетом. Я на Гудзоне.
Слышно было, как где-то, далеко-далеко, упала на рычажок телефонная трубка.
Аллен Харвуд недовольно повернулся в кресле и закурил. Черт побери! Этот человек смеет командовать им – самим шефом разведки?! Но уже через минуту, подавив раздражение, Харвуд по обыкновению ровным голосом приказал появившемуся на звонок секретарю:
– Тэдди, самолет!
– Он ждет вас, сэр.
Самолет всегда ждал его – таков был порядок, заведенный здесь еще задолго до появления Аллена Харвуда.
– Машину! – приказал он.
– У подъезда, сэр. Прикажете сопровождать?
– Нет, можете идти.
Секретарь вышел.
Харвуд медленно прошелся по комнате. Он мучительно думал сейчас над тем, что от него потребовалось этому выскочке, счастливчику Прайсу, которого ныне в США не без основания величают королем урана. Он начал со скотобоен в Чикаго, со свиной тушенки, затем путем каких-то невероятных по смелости и ловкости спекуляций приобрел колоссальное состояние и стал одним из фактических хозяев страны. С этим следовало считаться тем более, чем менее сам Уильям Прайс считался с чинами и положением тех, кого он в любое время мог вызвать к себе.
Харвуд подошел к зеркалу, чтобы поправить прическу: из зеркала на него смотрел весьма уже пожилой человек с седыми подстриженными усами и оловянно-безучастными глазами на круглом лице. Серый костюм, галстук-бабочка на белой сорочке придавали ему вид провинциального профессора или успевшего выслужиться банковского клерка. Харвуд усмехнулся: первейшим условием каждого разведчика должна быть заурядная, не выделяющая его из толпы внешность. Правда, на самого-то шефа разведки это правило могло и не распространяться: от него до толпы слишком большое расстояние.
«Да, но что же все-таки нужно от меня Прайсу? – ломал голову Харвуд. – И почему он предложил воспользоваться самолетом? Ведь до Прайсхилла, где расположено поместье „короля урана“, не так уж далеко». Теперь Харвуду показалось даже, да нет, он мог в этом поклясться, что в голосе Уильяма Прайса чувствовалась какая-то тревога. В чем же дело? Эту загадку обязательно следовало разгадать прежде, чем лететь в Прайсхилл. Он поднял трубку внутреннего телефона:
– Полковник Спаркмэн? Сейчас же отправляйтесь к себе. Поняли? И подготовьте Двадцатого… да, да. Возможно, сегодня ночью я буду у вас. Поспешите.
– Кажется, я понимаю, в чем дело, – прошептал Харвуд, направляясь к двери.
Машина оставила позади себя беснующиеся рекламные огни Бродвея, центральные авеню, выбралась за город и, набирая скорость, помчалась к аэродрому.
Харвуд теперь не сомневался, что все дело в Двадцатом. «Но что же все-таки нужно Прайсу? – думал он в самолете. – Украсть для него ценный патент, похитить или убить человека? Захочет ли он дать, соответствующие объяснения?»
Осторожно держась за поручни, Харвуд сошел на землю. Прожектора, за исключением одного небольшого, погасли. В глубоком ночном небе мерцали желтые и зеленые звезды. Рядом с аэродромом шумел вековой лес. Пахло сыростью и цветами.
Огромный черный автомобиль остановился в двух шагах. Из автомобиля выскочил высокий, с длинными, как у гориллы, руками человек.
– Это ты, Скаддер? – спросил Харвуд.
– Да, сэр. Прошу в машину, сэр. – И длиннорукий верзила поспешно открыл дверцу автомобиля. – Мистер Прайс ждет вас, сэр, – добавил он, когда машина уже развернулась и устремилась в темноту, по направлению к Прайсхиллу.
Харвуд сидел на заднем сиденье. За окнами стояла густая весенняя темь, перед глазами маячил затылок Скаддера, этого, пожалуй, наиболее близкого к Прайсу человека, его телохранителя и секретаря. О, Харвуд отлично знал, что за субъект этот Скаддер: гангстер и содержатель публичных домов, он возглавлял затем «команду смерти» в одном из преступных концернов Нью-Йорка, то есть отправлял на тот свет тех, кого ему приказывали. Но на одном из убийств Скаддер попался и очутился в камере смертников в Синг-Синге. Ему оставалось уже немного дней до казни на электрическом стуле, когда в Синг-Синг явился Уильям Прайс-старший. Он искал себе как раз такого человека – и Скаддер не только очутился на свободе, но и стал его доверенным лицом.
Нашлись, конечно, недоброжелатели – и чудесное превращение Скаддера из висельника в приближенного самого мистера Уильяма Прайса не прошло бесследно: судья Смит внес протест в Верховный суд. Но старика Прайса это нисколько не смутило. В интервью корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» он заявил:
– Скаддер совершал преступления по приказу Франка Костелло. Если вы хотите, чтобы казнили моего Скаддера, тогда арестуйте и судите Франка Костелло. Но этого делать, кажется, никто не собирается: на именинах Костелло недавно присутствовал сам президент, министры, члены Верховного суда, в том числе почтенный Смит.
Это была правда, об этом случае знала вся Америка – и газеты умолкли.
Кресло, в котором сидел Прайс, казалось слишком большим для его маленького, тщедушного тела. Внешность старика производила отталкивающее впечатление. У него была лишенная растительности, обтянутая желтой старческой кожей голова. Его худое, испещренное продольными морщинами лицо отнюдь не украшали тонкий крючковатый нос и глубоко запавшие в орбиты маленькие глаза.
Бросив на своего собеседника острый, почти неприязненный взгляд, Прайс заговорил:
– Я не буду извиняться за беспокойство, Аллен, – интересы страны выше всяких условностей. Не так ли?
Ничего еще не понимая, Харвуд кивнул и, по привычке, сжал в руке трубку, с которой никогда не расставался.
– Можете курить, – сказал ему Прайс и продолжал: – Вы видели сегодня шифровку из Москвы за номером ноль двенадцать восемьдесят три?
Харвуд наморщил лоб: он хотел вспомнить о какой шифровке идет речь, но так и не вспомнил – документов поступало в управление слишком много.
– Так вот, – продолжал Прайс. – Я давно ждал документа, подобно тому, который получил сегодня. Час настал… Теперь медлить нельзя ни одной минуты… Сейчас я вам все объясню.
Прайс уже не сидел в кресле. Он нетерпеливо двигался взад и вперед по ковру, застилавшему пол кабинета.
– Сейчас я вам все объясню, Аллен. Между нами, вы считаете меня несколько… экстравагантным, не правда ли? – старик хихикнул и выжидательно посмотрел на Харвуда. Но тот продолжал оставаться невозмутимым. Неожиданно голос Прайса стал резким и повелительным.
– Вы хотите знать, в чем дело? Хорошо… Я заинтересован в том, чтобы вы, помогая мне, работали с открытыми глазами, знали, ради чего мы с вами рискуем. Я люблю называть вещи своими именами. – Прайс передернул плечами и остановился у стола. – Я стремлюсь как-то спасти себя… себя и вас, Аллен, и других, подобных нам. И я должен теперь спешить. Наши генералы и сенаторы кричат о необходимости войны против Советов… Ваш родной брат надрывается о том же… Но, избави бог, если мы сейчас развяжем эту войну – коммунисты правы, тогда мы погибнем.
Лицо Аллена Харвуда сделалось не только серьезным, но и зловещим: подобного рода шуток он не любил.
Но Уильям Прайс, кажется, и не собирался шутить, наоборот.
– Мы с вами живем в страшное время, Аллен, – продолжал он. – Я часто думаю о том, чем оно определено: непонятным мне роком или просто тем, что в наши дни развелось так много идиотов, воображающих себя умниками. Почти сорок лет я слежу за нашей внешней политикой и вижу, как мы с непостижимым упорством делаем одну ошибку за другой. Я не собираюсь читать вам лекцию, я просто хочу, чтобы вы поняли мой образ мыслей, сегодня это необходимо для дела… Итак, мы последовательно приводим в движение силы, которые в конечном счете погубят нас с вами. Да, да… погубят! Главная наша опасность – ограниченность. Это ужасная вещь! Смотрите: в тридцать втором году к нам приехал Яльмар Шахт. От имени деловых кругов Германии он просил нас благословить приход к власти Гитлера. Мы благословили. В ноябре тридцать седьмого года сенатор Ванденберг, глава концерна Дюпон, и мистер Слоун из «Дженерал моторс» тайно встретились с представителем Гитлера в Сан-Франциско и обещали ему поддержать фашизм… А через четыре года мы оказались вынужденными вместе с Советами воевать против Гитлера! Мы-то с вами знаем, что, взяв в руки оружие, Гитлер всерьез мечтал и о завоевании Америки… Гитлер съел почти всю Западную Европу и подбирался к Англии. Но наши надежды сбылись – он все-таки набросился на Россию. Вся Европа была его тылом и арсеналом. Он оказался в состоянии сразу бросить против России почти двести восемьдесят дивизий и… был разбит наголову!
Прайс умолк. Аллен Харвуд продолжал сидеть молча.
– А ведь Россия тогда была одна, – продолжал Прайс. – Одна! А теперь? Теперь мы боремся почти против миллиарда человек. Вот они, плоды нашей внешней политики!
– Вы считаете в этих условиях нашу победу невозможной, а борьбу бесполезной? – спросил Харвуд.
– О нет! – воскликнул Прайс. – Я считаю, что мы должны извлекать уроки из наших провалов и тогда уже действовать. Однако вся беда в том, что у нас не находится желающих признаться в своих провалах. Удалось нам сделать Гитлера своим военным союзником, заставить его уйти из захваченных им государств Западной Европы, дать гарантию Великобритании и безоговорочно выполнять наши указания? Нет, нам это не удалось. Во время прошлой войны вы, Аллен, три года просидели в Швейцарии, руководя оттуда заговором против Гитлера. Вы должны были убрать Гитлера и поставить во главе Германии наших людей, но вам и этого не удалось сделать! К концу войны вы обязаны были создать в Баварских Альпах неприступный бастион, в котором могли бы отсидеться и прийти в себя гитлеровские армии, чтобы продолжать войну, но…
– Я не понимаю, что вы всем этим хотите сказать, – сжав губы, сказал Харвуд и поднялся.
Но Прайс словно не хотел замечать возмущения начальника разведывательного управления.
– Я говорю все это не для того, чтобы обвинять вас в чем-то… – сухо сказал он. – Я это делаю для того, чтобы вы лучше поняли меня… Только и всего… Рузвельт сделал великую тупость, сообщив Черчиллю, что он отдал приказ приступить к изготовлению атомной бомбы. Я до сих пор не понимаю, зачем он это сделал.
– Но ведь Гитлер… – начал было Харвуд.
– Знаю, знаю, – бесцеремонно перебил его Прайс. – Гитлер до последней минуты надеялся, что немецкие ученые преподнесут ему атомную бомбу, которую он немедленно пустил бы в ход… Но этого, к нашему счастью, не случилось – они опоздали. И все же, за каким чертом было сообщать о нашем секрете англичанам?
Харвуд молча пожал плечами. Прайс продолжал:
– По-моему, это была чудовищная ошибка… Не так ли?
Харвуд кивнул головой.
– Что же случилось потом? – продолжал Прайс. – В Белом доме очутился Трумэн. Ему бы радоваться, что вместо двенадцати тысяч долларов в год – сенаторского жалованья, он стал получать оклад президента, но нет, этот парень решил увековечить свое имя в истории и приказал сбросить атомные бомбы над Японией. Я хотел бы, чтобы когда-нибудь его судили за это, как военного преступника! – злобно вскричал Прайс.
Харвуд с величайшим изумлением смотрел на собеседника.
– Если бы я мог, – кричал Прайс, бегая по кабинету, – я приказал бы судить Гарри Трумэна. Нет, не за погибших японцев, до них мне нет никакого дела. Но я считаю поступок Трумэна актом величайшей национальной измены: он окончательно рассекретил наше важнейшее оружие. Понимаете? И сделал это без нужды, это же нам всем ясно: известно, что Япония капитулировала не потому, что сгорели деревянные домики в Нагасаки, а потому, что русские разгромили Квантунскую армию, заняли Маньчжурию и не сегодня-завтра могли высадиться на островах, вступить в Токио. А рассекретив атомную бомбу, мы проиграли нашу будущую победу над Советами, Аллен, – таково мое глубокое убеждение.
Как бы устав, Прайс на некоторое время умолк.
– Потом нашлись безответственные карьеристы, вроде Брэдли, и подняли крик о превентивной войне, – сказал он с тихой злобой.
Харвуд решил активнее включиться в беседу.
– Вы забываете, сэр, о необходимости подготовить соответствующую обстановку для принятия военных кредитов, – сказал он.
Прайс отлично понял намек.
– Я сам заинтересован в кредитах, – ответил он, – но ведь для этого можно было ограничиться версией о предстоящем нападении на нас, а вовсе не кричать о том, что мы первыми сбросим на Москву атомную бомбу. Тем более я убежден, что практически это вряд ли осуществимо. А вся эта идиотская болтовня рассекречивает наши планы. Какая же это превентивная война, если мы о ней изо дня в день трубим на всех перекрестках? Это наша вторая ошибка.
Мы рассчитываем на немцев, турок… Но боже мой! Кто знает, когда же мы будем, наконец, иметь настоящую армию, которую можно было бы бросить против Восточной Европы и Китая? Не надо забывать: нас с вами, Аллен, преследуют неудачи – бесславно провалились подготовленные нами заговоры в ГДР и Польше, не удалось организованное нами восстание в Венгрии.
Не возражайте: мы снова провалились, это следует признать честно. Путч в Венгрии подавлен, а переброшенные нами через венгерскую границу кадровые офицеры Гитлера и Хорти разбежались кто куда. Часть их схвачена советскими войсками и солдатами Яноша Кадара…
Потом мы затеяли сложную игру на Ближнем Востоке, вдохновили авантюру против Египта… Все шло, как мы и предвидели, – оккупационным войскам Англии, Франции и Израиля пришлось ретироваться. Мы отлично знаем почему – вмешался Советский Союз.
– Мы предвидели и это, – холодно заметил Харвуд.
– Да, конечно, предвидели. – Прайс яростно запрыгал на месте. – И что же дальше? На свет появилась «доктрина» Эйзенхауэра, президент просит у конгресса полномочий по его личному усмотрению использовать наши войска на Ближнем и Среднем Востоке, мы должны поскорее и любыми средствами занять позиции, с которых вынуждены были уйти англичане и французы! А это значит?.. – Прайс выжидательно посмотрел на собеседника.
– Война, – бросил Харвуд,
– С поправкой на блеф. – Прайс на минуту умолк. – Но мы стремимся к войне, это надо признать, – заключил он.
Кивком головы Харвуд согласился с выводами «короля урана».
– Вы не согласны с политикой правительства? – осведомился он.
– Мы проиграем войну, – ответил Прайс уставшим голосом. – К сожалению, в Вашингтоне этого не хотят понять – одни по глупости, другие из корысти. Но верьте мне, Аллен, мы будем биты. – Прайс бессильно опустился в кресло.
– Так какой же выход? – усмехнулся Харвуд. – Принять предложение русских о мирном сосуществовании?
– К черту! – злобно вскричал Прайс, вскакивая на ноги. – Мы обязательно будем воевать, для этого у нас есть и оружие, и деньги. Деньги! Вы понимаете, Аллен?!
Харвуд понимал, но он недоумевал: зачем все же Прайс вызвал его?
– Но воевать иначе, совсем иначе, – неожиданно спокойно заговорил Прайс. – Мы должны быть крайне осторожны, предвидеть возможные неожиданности… Лучше подготовиться. Однако перейдем к делу. Я скупаю урановую руду повсюду и хочу точно знать, каковы же запасы этого сырья в Советском Союзе? И именно с этой точки зрения меня интересует вот этот район. Подойдите сюда, Аллен.
Вслед за хозяином Харвуд подошел к стене. Прайс дернул за шелковый шнур, шторы ушли в стороны, и перед ними оказалась огромная карта Советского Союза.
– Вот, смотрите, – продолжал Прайс, вооружившись длинной указкой. – За этим районом я слежу уже в течение нескольких лет… Есть предположение, что там у русских колоссальное, практически неисчислимое количество уранового сырья.
Они снова возвратились к письменному столу. Прайс что-то вынул из стоявшего рядом большого стального сейфа и положил на стол перед Харвудом.
– Посмотрите на этот документ, – сказал он.
Перед Харвудом лежал старинный манускрипт, написанный какой-то выцветшей краской на коже. Документ был составлен на китайском языке. Иероглифы стройными колонками бежали сверху вниз. Рядом лежал сделанный, по-видимому сравнительно давно, перевод на английском языке. Харвуд присмотрелся: текст был стихотворный. Он с интересом и недоумением взглянул на Прайса. Тот явно был доволен произведенным впечатлением и, забравшись в свое кресло, бросал торжествующие взгляды.
– Этому документу нет цены, – сказал он. Харвуд пожал плечами:
– Нечто антикварное. Но объясните, какое отношение имеет этот лоскут ослиной кожи к срочному приглашению меня сюда?
– Самое непосредственное, – оживился Прайс. – Видите ли, в сорок пятом году мои люди появились в Западной Германии вслед за нашей армией. Они мне кое-что привезли оттуда, в частности один весьма секретный архив с бумагами, касающимися попытки немцев сделать атомную бомбу. Среди секретнейших документов мои сотрудники обнаружили вот этот уникум, что лежит сейчас перед вами. Прочли и решили было выбросить. Но когда доложили мне, я заинтересовался…
Не будут же немцы строжайше хранить всякую чепуху! Посмотрел: стихи. Заглавие – «Поэма на пальмовых листьях». Но я чувствовал за всем этим что-то другое, какой-то тайный смысл, пока скрытый от меня. И вот помог случай! На листе перевода мне удалось обнаружить гриф «Д.Р.» Видите, вот тут, сбоку. Это же явно чьи-то инициалы! Но чьи? Я и мои помощники пришли к выводу, что поскольку документ, судя по всему, восточного происхождения, то он мог попасть в немецкий государственный архив от какого-то частного лица. Навели справки: оказалось, что «Поэма на пальмовых листьях» принадлежала англичанину, профессору Джону Рэдуэлу, который еще в молодости приобрел ее в одном из буддийских монастырей где-то на северо-востоке Тибета. По словам Рэдуэла, автором «Поэмы на пальмовых листьях» считается Суань Цзян. Вам знакомо это имя?
– Нет, – признался Харвуд.
– Я так и думал. Суань Цзян – китаец, ученый, буддийский монах. Он жил в седьмом веке, много путешествовал. В частности, он посетил те места, – при этих словах Прайс подошел к карте СССР и ткнул указкой в то самое место, которое, как он только что говорил Харвуду, его весьма интересует, – через которые несколько столетий спустя прошел знаменитый венецианец Марко Поло. Н-да… Возник вопрос: каким же образом принадлежащий Рэдуэлу документ оказался в гитлеровском архиве? Но это скоро выяснилось. По словам профессора, частым гостем у него бывал некий молодой немец Генрих фон Краус, ученый-физик. Будучи профаном в востоковедении, этот Краус, тем не менее, почему-то интересовался творением древнего китайского ученого, и когда в тридцать восьмом году «Поэма» исчезла, Рэдуэл решил, что ее похитил Краус. Но зачем? Этого Рэдуэл разгадать не смог. Да и я вряд ли догадался бы в чем дело, если бы не обнаружили «Поэму» среди документов, относящихся исключительно к атомной энергии. Итак, Краус. Я стал наводить справки о нем. И что же? Он оказался одним из тех, кого Гитлер не успел повесить за неумение своевременно дать ему атомную бомбу.
– Краус… Это имя мне знакомо, – заметил Харвуд.
– Превосходно. Итак, Краус-то должен был знать в чем тут дело. Мои люди отыскали его и привезли к нам в Штаты.
– И он все объяснил вам? – улыбнулся Харвуд.
– И не подумал! Мне пришлось купить, понимаете – купить у него тайну «Поэмы на пальмовых листьях». Я дорого заплатил ему, Аллен. Не буду отнимать у вас времени и подробно объяснять в чем дело. Скажу только, что при изучении «Поэмы» у Крауса появилась одна оригинальная мысль, которую он решил проверить. С этой целью он поехал в Советский Союз и посетил то место, о котором стихотворно рассказывает Суань Цзян. Предположение немца подтвердилось – поэма оказалась просто-напросто путевыми записками древнего ученого и таким образом в силу обстоятельств из художественного произведения превратилась в деловой документ величайшей важности и секретности. Убедившись в этом, Краус похитил документ и передал его в секретный архив гитлеровской атомной лаборатории. Бедняга Рэдуэл так и не догадался, какой ценности документом он располагал! – заключил Прайс.
– Но я все еще жду разъяснений, – заметил Харвуд.
– Представьте, Аллен; все, что я так пространно рассказывал вам, относится к делу. Вот в этом районе Суань Цзяна поразили некоторые странные явления. Как только Краус ознакомился с текстом «Поэмы», он заподозрил, что, сам о том не ведая, Суань Цзян рассказывает в ней о бурном проявлении радиации, получаемой, как мы теперь знаем, в результате естественного внутриатомного распада. Понимаете? У Крауса имеется своя теория о причинах этого бурного процесса в природе – я не буду ее вам излагать. Меня сейчас интересует другое: путем научных изысканий установить наличие в этом районе урановых руд, определить их залегание и общее количество. А тогда уже, при последующих подсчетах, мы примем во внимание и теорию Крауса. Вы должны помочь мне в этом.
Харвуд несколько растерялся.
– Это не простое дело – произвести геологическое исследование одного из районов страны, где за каждым нашим шагом следят, – возразил он.
Прайс рассмеялся.
– Я не предлагаю вам организовать посылку в этот район американской экспедиции, – сказал он почти весело. – И знаете почему? Не потому, что для вас это было бы весьма затруднительно, а потому, что я поверю научным данным только советских ученых.
– Почему? – спросил Харвуд.
– Потому что они-то врать не будут, ведь их изыскания радиоактивных элементов предназначаются для Советского правительства. Понимаете меня?
– Не совсем еще, – признался Харвуд.
Прайс протянул ему шифровку.
– Читайте… Вот что сообщает мой агент Снэйк из Москвы… Геологическая экспедиция Лучинина уже выехала на восток. В ней принимает участие друг Лучинина, профессор ядерной физики Александр Ясный. Об этом же вами сегодня получена шифротелеграмма номер ноль двенадцать восемьдесят три от Шервуда. Ваше дело, Аллен, перебросить на территорию Советского Союза того человека, о котором мы говорили раньше, и дать ему указание помочь Снэйку в этом деле. Мне нужна геологическая карта района; эту карту – итог работы экспедиции – надо изъять так, чтобы у русских не осталось и черновика ее. Лучинин и Ясный должны быть затем уничтожены, но опять-таки так, чтобы на нас не пало подозрений. Все должно выглядеть естественно.
Зажав в губах потухшую трубку, Харвуд снова сидел в автомобиле, который мчался с аэродрома на этот раз на юг от Нью-Йорка. Было уже поздно. Городишки, через которые проносилась машина Харвуда, спали. Но вот шофер повернул направо. Показались крыши строений, обнесенных глухой стеной. Ворота тяжело, как бы нехотя, открылись, и машина въехала во двор. Здесь было пустынно и тихо, но Харвуда это нисколько не смутило. Выйдя из автомобиля, он уверенно направился по асфальтированной дорожке к подъезду главного здания. На ступенях лестницы Харвуда встретил одетый в штатское худощавый подвижный человек.
– Хэлло! Полковник Спаркмэн, – приветствовал его Харвуд. – Пройдемте к вам.
Они вошли в здание, Спаркмэн включил свет и повел Харвуда по длинному коридору, мимо многочисленных дверей. Толкнув одну из них, он ввел Харвуда в довольно большую, почти лишенную мебели комнату. В стороне от бюро полковника находились простенький канцелярский стол и пара стульев. На стенах висели портреты Макартура и одной из голливудских звезд в довольно непристойной позе.
– Где Двадцатый? – резко спросил Харвуд.
– Здесь, его доставили сюда час назад, – ответил Спаркмэн.
– Под каким именем он знает вас? – поинтересовался Харвуд.
– Под именем инструктора Боба, сэр, – ответил полковник.
– Хорошо. Покажите мне его документы. Я хочу знать, каковы его успехи в науках… усвоил ли он что-нибудь, – сказал начальник разведки.
– Я приготовил их для вас, сэр, – с готовностью ответил Спаркмэн и подал шефу папку с документами того, кого они называли Двадцатым.
Харвуд уселся за бюро и стал внимательно рассматривать бумаги.
– Ого! Это хорошо, – заметил он. – Двадцатый получил у нас солидные познания и в геологии и в минералогии…
– Таков был ваш приказ, сэр, – отозвался Спаркмэн. – Я лично все это время следил за учебой Двадцатого. Помимо того, он окончил школу наших агентов в Пулсвилле: стрельба, радиодело, тайнопись, яды, ну и все, что положено по программе.
– Вы уверены в нем? – спросил Харвуд. Полковник изобразил на своем лице улыбку.
– Этот вопрос излишен, сэр, – ответил он. – Двадцатый – золотой агент: он ненавидит Советский Союз, как бы это сказать… по-звериному. Такая ненависть не иссякает! И к тому же он очень умен и ловок.
– Хорошо. Именно такой человек нам и нужен, – согласился Харвуд. – Сейчас вы пригласите его сюда и сообщите ему, что настала пора действовать… что ему поручается весьма важная операция. – Харвуд подчеркнул слово «весьма», но сейчас же спохватился. – Нет, – сказал он. – Вы, Спаркмэн, не обращайте внимания нашего агента на особую важность поручаемого ему задания. Не надо. Пусть он приучится думать, что у нас все одинаково важно и ко всему надо относиться серьезно. Зовите его.
Спаркмэн позвонил.
– Пришлите ко мне Двадцатого, – сказал он появившемуся дежурному. – Передайте ему, что мистер Боб ждет его.
Дежурный исчез. Уже через минуту в пустом коридоре послышались гулкие, тяжелые шаги и в кабинет вошел Двадцатый. Он с любопытством взглянул на Харвуда, но не поклонился ему, а лишь слегка кивнул головой.
Полковник Спаркмэн обратился к секретному агенту:
– Готовы ли вы?
– Да.
– Знаете ли вы, что вам грозит смерть, если вы попадете в руки советских властей?
– Да.
– Понимаете ли вы, что задание, которое вы сейчас получаете здесь, равносильно боевому приказу, выполнить который вы обязаны, хотя бы это стоило жизни?
– Да.
– Мы перебросим вас в Советский Союз. Вы снова будете там… Но вы можете сто раз умереть, прежде чем возвратитесь к нам. Готовы ли вы к этому?
– Да, готов.
Спаркмэн взглянул на шефа. Харвуд протянул агенту пакет, полученный им недавно от Прайса.
– Вот инструкции, – произнес он. – В них сказано, что вы должны будете делать, очутившись на территории Советского Союза, и как вести себя. Сейчас вы пойдете к себе – изучите эти инструкции. Ровно через час вы возвратите пакет инструктору Бобу, который тотчас же отвезет вас на аэродром. Вам надо спешить, Двадцатый. Утром вы вылетите на специальном самолета в Европу. Курс – на Пирей в Греции. Там вас встретят, снабдят всем необходимым и переправят в Советский Союз. Надеюсь, вы неплохо себя чувствуете при прыжках с парашютом?
– Да, сэр.
– Можете идти. Счастливого пути.
Двадцатый по-военному четко повернулся и вышел, унося с собой инструкции Уильяма Прайса.
Тяжелые его шаги постепенно замерля в гулком коридоре.
– Мне пора, – сказал Харвуд, вставая. – За Двадцатого вы отвечаете головой, Спаркмэн.
Полковник вытянулся.
Большая черная машина выехала из ворот и помчалась туда, где сверкал огнями ночной Нью-Йорк.
На одной из центральных улиц Москвы расположено красивое здание с просторными, светлыми комнатами. В этом доме помещается учреждение, в котором не говорят по-русски. Это не значит, что сотрудники не владеют русским языком (владеть русским языком, постоянно изучать его они обязаны по роду своей службы), но в своей повседневной работе, общаясь друг с другом, они предпочитают говорить на своем родном языке.
В тот весенний день, о котором пойдет речь в этой главе, сотрудники не раз осторожно и несколько боязливо стучали в дверь находящегося на третьем этаже кабинета, но, не получая ответа, уходили прочь.
«Мистер Шервуд, по-видимому, еще не приехал», – говорили они. Девушки, работающие в канцелярии, которым положено знать о своих сослуживцах все, загадочно молчали.
«Шервуд проводит акцию», – догадывались сотрудники. Слово «акция» в переводе с английского означает не только денежный документ, которым владеют акционеры. Оно еще означает и «действие». «Проводить акцию» – значит заниматься каким-то определенным, конкретным делом, и не просто заниматься делом, а делом, обязательно направленным против кого-то.
Дверь кабинета оставалась закрытой до обеда: Шервуд действительно «проводил акцию». Он начал ее с того, что накануне не приехал домой ночевать – миссис Шервуд не беспокоилась, она к этому привыкла. А на следующее утро Шервуд появился у Абельмановской заставы. Несколько сутулый, с большими серыми навыкате немигающими глазами, и отвисшей тяжелой челюстью, одетый в летнее пальто и низко надвинутую на лоб черную шляпу, он остановил такси, уселся на заднее сиденье и дал шоферу адрес – Лефортово. Но до Лефортово он не доехал, вышел из машины на тихой, почти безлюдной улице, расплатился по счетчику и быстро скрылся за углом. Шервуд шел, озираясь, кружил по улицам и переулкам – он хотел убедиться, что за ним не следят. Так, петляя, ходил он не менее часу, после чего сел в трамвай и доехал до Трубной площади. Здесь с тревогой посмотрел на часы и пешком направился вверх по бульвару, по направлению к Петровским воротам. Выйдя на Пушкинскую площадь, Шервуд, осторожно осмотревшись, открыл дверцу одного из стоявших тут такси, быстро уселся в уголок и приказал шоферу отвезти его на Дмитровское шоссе.
– Я очень тороплюсь и хорошо заплачу вам, – прибавил он при этом.
Шофер, молодой парень, сложил газету, которую читал в ожидании очередного пассажира, сунул ее в карман, включил мотор, и машина помчалась в сторону Савеловского вокзала. Шервуд сидел притаившись и часто нервно посматривал на наручные часы – он боялся опоздать на условленное свидание.
Шофер оказался человеком словоохотливым.
– Сегодняшнюю «Правду» читали? – спросил он пассажира, не поворачивая головы.
– Нет еще… А что там? – поинтересовался Шервуд.
– Да опять же американцы войной грозятся, – шофер в негодовании покрутил головой. – Так вот и не терпится им войну начать. Советский Союз им поперек горла встал.
– Ну и как вы думаете, будет все-таки война? – спросил Шервуд.
– Все возможно. – Шофер немного помолчал. – Они, известно, на авантюру какую ни на есть рискнуть могут…
Машина миновала Лихоборы. Шервуд выругался.
– В чем дело? – спросил шофер.
– Да вот папиросы второпях забыл захватить, – ответил Шервуд, все еще продолжая с растерянным видом шарить по карманам. – Простите, нет ли у вас папирос?
Шофер вынул из кармана пачку.
– Пожалуйста, – предложил он.
– «Беломор»? – Шервуд опустил протянутую было руку. – Нет, я обычно курю «Казбек», – сказал он с кислой миной.
– Как хотите, – и шофер спрятал папиросы в карман.
– Придется, видимо, у кого-нибудь одолжить, – сказал Шервуд. – Как назло чертовски хочется курить.
Некоторое время они ехали молча.
– Остановите на минутку, – неожиданно предложил Шервуд.
Шофер с удивлением взглянул на него, но все же затормозил. На обочине дороги стояла коричневая «Победа», у поднятого капота которой возился плотный человек в кожаном пальто.
– Может, у него есть, – сказал Шервуд и вышел из такси.
– Извините, – произнес он нарочито громко, – нельзя ли попросить у вас закурить? Оставил дома папиросы…
– Пожалуйста, – буркнул человек в кожаном пальто. Продолжая возиться с карбюратором, он вытащил из кармана коробку папирос «Казбек», спички и протянул их Шервуду.
– Благодарю вас, – сказал Шервуд, закуривая с видимым удовольствием. Он возвратил человеку в кожаном пальто папиросы и спички.
– Ну, поехали, – обратился Шервуд к водителю такси. Он был доволен: дело сделано!
Когда машина уехала, человек в кожанке осторожно вынул из папиросной коробки маленький, вырванный из блокнота листок бумаги, на котором рукой Шервуда по-русски было написано: «Приказ получен. Приступайте к акции немедленно».
Вот оно что! Снэйк давно ждал этого приказа, и вот он получен – теперь за дело! Снэйк тщательно порвал бумажку на мельчайшие кусочки и бросил в сторону. Ветер подхватил и понес их…
– Ваши документы! – неожиданно раздался голос рядом.
Снэйк оторопел: как мог он так задуматься, что не заметил, как к нему подошел постовой милиционер? Но что это значит, зачем ему документы?
– Документы? – переспросил Снэйк. – Какие?
– Шоферские права и паспорт.
Снэйк не спеша вынул из бокового кармана документы.
– Силин Михаил Иванович, – прочитал постовой вполголоса, – инженер. Та-ак… А что у вас случилось с машиной? – спросил он.
– Карбюратор засорился, пришлось вот повозиться… Теперь исправил. – И Снэйк-Силин полез в кабину.
Постовой внимательно смотрел на Снэйка. У него появились смутные, еще не осознанные подозрения. Не первый год дежурил он в этих местах, но до сегодняшнего дня ему еще ни разу не приходилось видеть, чтобы пассажир такси специально останавливал машину и лез на обочину дороги только для того, чтобы выпросить папиросу у незнакомого ему гражданина, ведь папиросы здесь можно купить через какие-нибудь три – четыре минуты езды, в первом встречном ларьке или магазине… И почему этот сутулый в черной шляпе подошел именно к инженеру Силину? На шоссе было много и других прохожих и проезжих. Стало быть, папироса – лишь предлог, сутулому нужно было зачем-то встретиться вот так именно с Силиным. Но, в таком случае, почему же оба они сделали вид, что незнакомы? Нет, тут что-то не то…
Когда коричневая машина скрылась из виду, милиционер возвратился на то место на обочине дороги, где она стояла, и стал внимательно осматривать цветы, траву.
«По-моему, он что-то тут бросил», – вспоминал милиционер, убеждая себя, что здесь произошла не просто случайная встреча. Ему пришлось довольно долго ползать на коленях, но все же он обнаружил и подобрал несколько крошечных кусочков бумаги. Разложив найденные обрывки на служебном блокноте, он принялся за поистине мозаичную работу. После некоторых усилий ему удалось восстановить слово «приказ». Что бы это значило? Бумажку эту инженер Силин порвал и бросил сейчас же после того, как от него отошел высокий гражданин в черной шляпе. Очевидно, именно тот человек и вручил ему эту бумажку, так как трудно предположить, что Силин, возясь с карбюратором своего автомобиля, стал бы зачем-то держать ее в кулаке. К тому же, хотя бумажка и измята, но она чистая, стало быть, находилась в руках этого Силина всего какую-нибудь минуту и не успела загрязниться. Не значит ли это, что сутулый мужчина в черной шляпе и вручил Силину эту бумажку, прочтя которую Силин немедленно уехал? Что-то он ковырялся-ковырялся, а тут вдруг сразу исправил свою машину! Очевидно, здесь Силин поджидал того, другого. Та-ак… Но что значит «приказ»? По-видимому, Силину или приказали что-то сделать, или сообщали о каком-то приказе, который имеет к нему непосредственное отношение. Надо действовать! Номера обеих автомашин были записаны. Прежде всего следовало установить личность того, кто ехал в такси. Приказ Силину он передал, и теперь ему вряд ли есть смысл уезжать очень далеко, он должен скоро возвратиться. И действительно, прошло не более получаса, как постовой увидел знакомое такси, шедшее теперь к Москве. Он сделал шоферу знак остановиться и бросился к машине: пассажира в черной шляпе в ней не было.
Расставшись со Снэйком, Шервуд продолжал с лихорадочной быстротой разрабатывать план дальнейших действий. Возвращаться в Москву той же дорогой нельзя. Следовало избавиться и от шофера.
Неожиданно слева, несколько в стороне, показался заводской поселок, и по требованию Шервуда машина свернула влево. У большого четырехэтажного дома Шервуд предложил шоферу подождать.
Он вошел в подъезд дома и остановился: ему нужно было выиграть хотя бы минут десять, чтобы шофер убедился в том, что его пассажир находится у человека, к которому он и ехал по срочному делу. Однако не прошло и двух минут, как на лестничной площадке показалась молодая женщина.
– Вам кого, гражданин? – спросила она, с явным любопытством рассматривая незнакомца.
– Я ищу Стрекопытова, – соврал застигнутый врасплох Шервуд. – Вы не знаете, в какой квартире он живет?
– Стрекопытова? – повторила женщина. – У нас такого нет.
– Значит, я спутал… в другом доме…
– Я тут в поселке всех знаю, – сказала женщина. – Никакого Стрекопытова у нас нет. Да вам какой адрес-то нужен?
Шервуд пробурчал что-то неопределенное и решительно направился к выходу. За женщиной закрылась дверь, и, несколько успокоившись, Шервуд вышел на улицу.
– Я останусь здесь, у приятеля. Вам придется возвращаться одному, – сказал он шоферу и, расплатившись, снова вошел в подъезд. Но на этот раз он оставался в подъезде какие-то доли минуты: едва машина скрылась за поворотом, как Шервуд вышел на дорогу и быстро пошел по направлению к станции Лианозово. Если бы Шервуд не так спешил, возможно, он заметил бы, что невдалеке от него, в том же направлении, шла и женщина, которую он видел на лестничной площадке: она слышала, как, расплачиваясь с шофером, Шервуд говорил, что он останется здесь у приятеля. И удивилась: ведь никакого Стрекопытова поблизости не было, это-то она хорошо знала. Когда же она увидела, как, отделавшись от шофера, незнакомец немедленно отправился на станцию, это ее насторожило. Что все это значило? Зачем этот человек приезжал сюда из Москвы, заплатив сорок рублей за такси? Движимая любопытством и еще не совсем осознанным беспокойством, женщина пошла следом за Шервудом, стараясь не быть им замеченной.
Они пришли на станцию. Шервуд подошел к кассе, взял билет на электричку до Москвы и стал с нетерпением ожидать поезда. Женщина же направилась к уполномоченному государственной безопасности.
Минут через десять Шервуд сидел в чистом и светлом вагоне поезда, который вез его в Москву.
Как только машина Снэйка оказалась в черте города, он поспешил к телефону-автомату.
Ему ответил молодой мужской голос.
– Товарищ Красавин, вы сейчас свободны? – спросил Снэйк.
– Да, в чем дело?
– Я хотел бы часика через два встретиться с вами.
– Где? – поинтересовался собеседник. – Там, где прошлый раз?
– Нет-нет, – усмехнулся Снэйк. До чего же наивен этот Красавин, не понимает, что два раза подряд встречаться в Измайловском парке не следует. Подумав, он сказал: – Придется вспомнить о втором варианте.
Красавин ответил:
– Я сейчас выезжаю.
– Хорошо.
Снэйк повесил трубку, вышел из кабины и, воровато оглядываясь, юркнул в автомобиль. Ничего подозрительного он не заметил и уже спокойнее включил мотор.
Два часа еще не миновало, как Снэйк вышел из автобуса номер пять.
Одет он был теперь в светло-серый костюм. Такого же цвета шляпа и изрядно нагруженный портфель придавали ему солидный вид. Его можно было принять и за почтенного ученого и за крупного хозяйственника.
Выйдя из автобуса, он немного подождал, пока «пятый» повернул направо, в сторону высотного здания Московского университета, и, внимательно осмотревшись, направился прямо, вдоль шоссе, затем свернул в сторону и пошел полем, параллельно большим зданиям новых домов. Минут через десять Снэйк вышел к новой автобусной остановке. Здесь была конечная остановка, и автобусы приходили полупустыми.
Красавин еще не приехал.
Снэйк начинал злиться. Так он, чего доброго, мог обратить на себя внимание. Но вот у окна очередной машины он увидел полное румяное лицо Красавина.
Тогда Снэйк, не дожидаясь, пошел прочь от остановки, вышел на Боровское шоссе и, аккуратно придерживая портфель, спокойно зашагал в сторону от города. Краешком глаза он следил за высокой атлетической фигурой Красавина, видел, как тот, осмотревшись по сторонам, устремился за ним и теперь быстро его нагонял. Он позволил Красавину догнать себя как раз там, где шоссе пересекала пешеходная дорожка, через пустое поле уходящая к видневшимся вдалеке новым строениям. Они свернули на тропинку и пошли полем. Здесь можно было разговаривать – подслушать их было невозможно, и любого, кто стал бы за ними следить, Снэйк легко заметил бы. В этом и было преимущество второго варианта, к которому он нередко прибегал для своих встречь с нужными ему людьми.
– Ну, рассказывайте, как дела, – обратился Снэйк к своему спутнику. – Занимаетесь ли спортом, как я вам рекомендовал, посещаете ли стадион?
Красавин пожал плечами:
– Спортом занимаюсь, что ж… а дела мои… я думаю, что вы вызвали меня сюда не для того, чтобы выслушивать болтовню о моих делах, которые не представляют для вас никакого интереса.
Снэйк исподлобья посмотрел на Красавина.
– Вы чем-то расстроены? Что-нибудь случилось? – спросил он.
– Мне надоело все это. Я не хочу больше работать на вас, понимаете – не хочу! И сегодня я приехал сюда для того, чтобы сказать вам об этом. Я требую, чтобы вы оставили меня, наконец, в покое. Поймите – я не желаю зачеркивать свою жизнь из-за преступной ошибки, совершенной, когда я еще был мальчишкой-студентом. Михаил Иваныч, не могу я больше!
– Так, так, Красавин. – Снэйк строго посмотрел на парня. – Но вы же знаете, что за этим последует?
– Вы выдадите меня, разоблачите? – Красавин сжал кулаки. – Я готов нести любую ответственность за прошлое, но я не хочу кошмарного настоящего. Я не хочу умирать заживо, ежедневно… все время думать о том, что вот сейчас придут и арестуют меня.
– Для того, чтобы вас арестовали, надо провалиться, а до этого не дошло, – заметил Снэйк. – Но вы опасный человек, Красавин. Это я говорю вам доверительно… И что же вы решили, если сегодня я отвечу вам отказом? Пойти на Лубянку и сообщить…
– О том, что некий гражданин Силин Михаил Иванович принуждает меня работать на иностранную разведку, – твердо закончил Красавин.
– И меня сейчас же арестуют! – Снэйк зло рассмеялся. – А вы уверены, что я действительно проживаю под той фамилией, под которой вы меня знаете?.. Но дело не в этом.
Голос американца стал жестким и угрожающим.
– Мы с вами люди дела и давайте решать их по-деловому. Итак, вы поступили на работу?
– Конечно, нет, – ответил Красавин. – С того времени, как меня уволили по сокращению штатов, я давно мог бы устроиться на производство, но вы почему-то мне не разрешили. И в то же время избегали разговора со мной.
– Это естественно, – усмехнулся Снэйк. – Во-первых, я знал, о каком разговоре со мной вы мечтали, а
Красавин остановился.
– Михаил Иваныч, или как вас там еще, – начал он. – Повторяю, я не хочу и не буду больше работать на вас. Довольно! И учтите, я не боюсь вас.
Снэйк тихо рассмеялся.
– Не кажется ли вам, дорогой мой, – сказал он, – что вы ломитесь в открытую дверь? Вы не хотите больше иметь со мной дела – я согласен. Вы удивлены? Да, да, я согласен. Почему? Да потому, что я тоже живой человек, и мне жизнь дорога, а иметь дело с вами опасно. Вы, Красавин, человек неуравновешенный, и кто знает, что вы можете выкинуть.
– Например, пойти на Лубянку? – иронически спросил Красавин.
– И это не исключено, – спокойно согласился Снэйк. – Или взбредет блажь наброситься на меня при встрече на улице. При вашей силе…
– Это могло бы случиться, – со смехом заметил Красавин.
– Шалишь, этого не могло бы случиться, – сказал Снэйк неожиданно новым, злым голосом. От его напускного спокойствия ничего не осталось. Он подошел к своему спутнику вплотную, подняв на него застывший в бешенстве взгляд. – Если бы я считал это нужным, я уже сегодня двадцать раз отправил бы вас на тот свет, Красавин. Я могу сделать это и сейчас безо всякого шума… Не думаете ли вы, что кто-нибудь увидит, как я расправлюсь с вами и брошу ваш труп вот в эту канаву? И ваши мощные мускулы не спасут вас, вы это отлично знаете.
Слово «снэйк» в переводе с английского на русский означает «змея». Вот сейчас Снэйк и действовал, как змея, он шантажировал Красавина и грозил ему смертью. И тот понял, что оказался в дураках: к чему, в самом деле, было бахвалиться своей силой, когда вот этот безжалостный, с оловянными глазами человек может в любую минуту лишить его жизни? Снэйк видел, как его молодой спутник вздрогнул.
– Я приказываю вам, – жестко сказал Снэйк, – быть умнее, если вы, конечно, на это способны. Отпустить вас «на волю» я согласен, черт с вами, вы слишком играете на моих нервах, и мне это надоело. Но вам придется выполнить еще одно мое поручение. Только одно, даю вам в этом честное слово. И, можете мне поверить, что, если бы я давно не наметил вас для этого дельца, когда вы еще не ставили вопроса о разрыве с нами, я уже сегодня отпустил бы вас на все четыре стороны. Понимаете, Красавин? Выполните еще одно задание, получите вознаграждение и можете жить, как вам заблагорассудится. Идет?
Красавин думал: «Ну, а если не „идет“, тогда что? Можно ли быть уверенным, что тогда „Михаил Иванович“ оставит меня в живых? Стоит ли из-за одного, последнего, задания рисковать жизнью?»
– Что вы от меня хотите? – спросил он.
Снэйк без труда разгадал тот психологический перелом, который произошел в его собеседнике.
– Вы должны сказать своим родным и знакомым, что решили поехать на целину.
– На целину? – почти вскричал Красавин. Снэйк саркастически улыбнулся.
– Что же в этом особенного? Сейчас многие едут на целинные земли. А вам ведь нужно устраивать свою жизнь, и специальность у вас подходящая – электрик.
– Но что же я буду там делать? – спросил Красавин.
– Об этом я скажу позднее, – ответил Снэйк. – А пока вы скажите, что поедете не работать, а только посмотреть, чтобы уже затем решить вопрос окончательно. Вы должны подготовить ваших родных и знакомых к мысли о том, что уедете не менее чем месяца на два, и к тому, что, поскольку вы все время будете разъезжать, они не смогут вам писать. Поняли?
– Та-ак… – произнес Красавин, явно сдаваясь. – А я действительно поеду на целину и куда именно?
– О том, куда и зачем поедете, вы узнаете от меня за час до отхода поезда, когда я вручу вам билет, – резко сказал Снэйк. – Вы поедете через пять – шесть дней, но готовы к отъезду должны быть через три дня. Побольше будьте дома. Я хорошо, очень хорошо заплачу вам за это дело, Красавин! Вы будете обеспечены на всю жизнь, можете мне поверить.
– Хорошо… Но это будет последний раз, – напомнил Красавин.
– Я уже дал вам слово.
Они не спеша вышли на шоссе и разошлись в разные стороны.
Капитан Дуглас Нортон – молодой голубоглазый летчик атлетического телосложения – был явно сильнее нескладного увальня Каррайта. Тот был и значительно старше Нортона. Но Каррайт обладал одним редким качеством: он мог в невероятном количестве поглощать спиртное. При этом, как заметил Нортон, он не пьянел, лишь его квадратное лицо, лишенное какой-либо мысли, все более багровело, а оттопыренные уши странным образом шевелились.
Сегодня с самого утра Каррайт был занят коктейлями: бутылки стояли вдоль полок бара, как войско. Все бы ничего, но он дьявольски надоел летчику. Он надоел ему еще там, в Азии, откуда они вместе недавно прибыли…
…Аэродром, крепость в горах, секретная лаборатория, гитлеровец Краус, таинственные звонки, часовые на каждом углу подземных коридоров, идущих не только горизонтально, но и почти вертикально. Что они делают там: Прайе, Каррайт, Краус? И хотя Нортону никто не говорил, что Краус – фашист, он чувствовал это всем своим существом. Каррайт ездил куда-то в автомобиле, верхом, был подвижен, энергичен… И чем больше суетился этот неприятный человек с хриплым голосом пропойцы, тем более в Нортоне росла уверенность, что по приказу своего шефа, Уильяма Прайса, Каррайт занимается чем-то преступным. Завеса тайны приоткрылась, когда Нортон узнал о научной экспедиции ботаника Смита, прибывшей в глубину Азии из США: в экспедиции были геологи, геофизики, топографы и просто агенты Центрального разведывательного управления. Но в ней не было ни одного ботаника, а под именем Смита фигурировал сам Каррайт. Члены экспедиции поселились в специальном лагере на горном плато, в двух шагах от секретной лаборатории Крауса. Они тренировались в лазании по горам, совершали большие переходы. Зачем все это? К чему они готовились? Чего ждали?
Нортон заметил, что в адрес лаборатории часто приходили грузы. Большие ящики поднимались кранами в расположенные в скалах помещения и исчезали. В ящиках – какое-то оборудование, но какое именно, Нортону так и не удалось выяснить. Потом на базу прибыл профессор Старк. Это озадачило летчика еще больше и заставило его задуматься: вместе с Робертом Оппенгеймером Старк в течение ряда лет трудился над изготовлением атомного оружия в Лос-Аламосе. Что же ему нужно здесь, в горах Азии? Ответить себе на этот вопрос Нортон был не в состоянии. Но он не мог не заметить, что после приезда Старка людей из «экспедиции ботаника Смита» совсем изолировали от лаборатория, а Краус, Старк и Каррайт после нескольких путешествий по подземным помещениям и бесед за закрытой дверью сделались раздражительными и в то же время замкнутыми. Какая кошка пробежала между ними? Что нового в работу лаборатории внесло посещение ее Старком? Что не понравилось в ней известному ученому-атомщику? И зачем он здесь появился? Не свидетельствует ли его визит в Гималаи о том, что Прайс занимается и здесь разработкой все тех же проблем, связанных с использованием чудовищной силы атомного ядра? Дело, по-видимому, обстояло именно так. Этим, кстати, объяснялось и то обстоятельство, что лабораторию создали под видом военной базы, да еще в такой глуши, куда вряд ли мог бы пробраться самый ретивый репортер газеты или радио. К тому же весь обширный район вокруг лаборатории, с ее скрытыми между скал поселком научных работников и мощной электростанцией, находился на особом положении: въезд сюда посторонних, неизвестных местным властям лиц был совершенно исключен.
И чем больше Нортон присматривался к Старку, тем более приходил к уверенности, что ученый чем-то поражен и подавлен, что он растерян и в то же время глубоко озабочен. Чем?
Всю прошлую войну Нортон провел на фронте, боролся с фашизмом. Теперь же он заподозрил себя в том, что является соучастником каких-то грязных дел, и ему стало не по себе.
Однажды он возвращался с прогулки. На окраине селения его догнал автомобиль Старка. Ученый сидел за рулем. Нортон окликнул его, и Старк притормозил.
– Садитесь, – предложил он.
– Как ваше здоровье? – обратился к нему Нортон. Тот с яростью посмотрел на него.
– Черт бы вас побрал! – почти крикнул Старк в гневе. – Не думаете ли вы, что честный человек может здесь хорошо себя чувствовать!
– Сэр, к сожалению, я не знаю назначения лаборатории, я только летчик…
Старк внимательно посмотрел на собеседника.
– Почему «к сожалению»? – спросил он почти миролюбиво.
– Потому что я воевал против Гитлера, мистер Старк, – тихо ответил Нортон.
– И что же вас беспокоит?
– Всё. – Нортон повел рукой перед собой. – Для чего все это? Зачем здесь вы? – Он сказал это зло, с вызовом.
Тормоза резко скрипнули, и машина остановилась. Старк всем телом повернулся к Нортону, и на его лице летчик увидел выражение тревоги.
– Вы понимаете, чего вы хотите? – спросил он. Нортон несколько растерялся, но все же ответил:
– Кажется, понимаю.
– Нет, вы не понимаете! – вскричал Старк. – В тот момент, когда вы станете обладателем тайн Уильяма Прайса, вы можете заказывать по себе панихиду, – и он решительно взялся за руль.
Но Нортон не хотел так легко сдаваться.
– Я должен знать, что делают люди в этой чертовой лаборатории, – упрямо произнес он.
– Почему? – Старк пытливо посмотрел на него.
И тогда Нортон понял, что ученый не доверяет ему, не уверен в том, что его, Нортона, не подослали к нему. И, поняв это, почувствовал свое бессилие. Чем, в самом деле, мог он убедить Старка в своей искренности? Больше он не мог оставаться с ученым. Он пожал плечами и, положив руку на руль машины, попросил остановить ее. Старк усмехнулся:
– Обиделись, капитан Нортон?
– И да, и нет. По-своему вы правы, – ответил летчик. – Но мне от того не легче. Я хочу быть уверен, что дело, которому меня сейчас заставляют служить, не связано с новой мировой войной.
– Вас беспокоит совесть? – почти весело спросил Старк.
– Я не думаю о своей шкуре, – ответил Нортон. Старк задумался.
– Вам не следует знать тайну этой адской лаборатории, – произнес он. – Вы все равно ничего не сможете изменить, Нортон. Да я и ничего не могу вам сообщить, на это потребовалось бы слишком много времени, а за мной здесь следят. Если вы честный человек, уходите от Прайса. Этот человек полон чудовищных замыслов. Сейчас он пытается осуществить свои планы диверсий против Советского Союза и Китая, планы «Бездна», – при этих словах Старк протянул руку в сторону синеющей невдалеке громады гор, где находилась лаборатория Крауса, – и «Космос».
– Стало быть, он пытается развязать новую войну… – сказал Нортон.
– Боюсь, что его замыслы идут дальше. – Лицо профессора стало непроницаемым. – Прощайте, мне пора.
Нортон вышел из машины и по тропинке направился в сторону: ему хотелось побыть наедине со своими мыслями. Автомобиль Старка исчез в облаках пыли.
«Бездна» и «Космос», что же означает этот шифр? По-видимому, в них и скрыта суть проводимой по приказу Прайса работы. Но какой работы? Что же все-таки Краус и его американские коллеги делают в лаборатории Прайса здесь, в Гималаях? И какое отношение эта их работа имеет к экспедиции Смита? А что какая-то связь имеется, в этом Нортон был уверен.
Летчик думал о словах ученого: «Если вы честный человек, уходите от Прайса». Но Нортон не мог согласиться с ним. Ему казалось сейчас, что, наоборот, если он честный человек, то должен не уходить от Прайса, а оставаться возле него, проникнуть в его тайны, чтобы затем вступить с ним в борьбу. Он, к сожалению, не знал, что только что люди Прайса видели его беседующим со Старком и что участь Нортона была уже тем самым предрешена. Впрочем, не знал об этом и Каррайт, иначе он, конечно, не пришел бы во флигель, временно предоставленный летчику на вилле Прайса на Гудзоне, и не стал бы столь беззаботно с утра возиться с коктейлями.
На этот раз Каррайт был все же пьян.
– Бо-та-ни-ки!.. – бормотал он и грозил кому-то пальцем. – Но я-то здесь при чем? Пусть уж с ними возится Краус. Я устал жить одними нервами. Да, да! Мне надоело рисковать жизнью. Краус!.. Этот чертов проныра думает снова выехать на мне… Шалишь! Не поеду, и все! Какое мне дело до этих русских ученых – Ясного и Лучинина? Черт побери, не бандит же я, чтобы заниматься мокрыми делами!
Он помолчал.
– Н-да… – снова вполголоса заговорил Каррайт, – их есть кому ликвидировать и без меня, будьте покойны… А мне пора в Военно-связной комитет. Правда, Дуглас?
Нортон сделал вид, что спит.
Так вот оно что! Каррайт ждет от «короля урана» за свои заслуги тепленького местечка в Военно-связном комитете при Комиссии по атомной энергии. И это вполне возможно: формально Каррайт военный, по существу – верный слуга Уильяма Прайса, одного из архимиллионеров США. Ловко! Но при чем тут какие-то русские ученые, Ясный и Лучинин? «Ботаники»! Так, стало быть, «экспедиция Смита» имеет какое-то отношение к предстоящему покушению на двух русских, о котором только что проболтался Каррайт? Надо что-то предпринять, а немедленно, но что?
Старк медленно поднимался по ступеням лестницы, Он был недоволен собой, недоволен тем, что согласился приехать в Прайсхилл. Зачем, в самом деле, было приезжать? Разве не ясно заранее, что предстоящий разговор с Прайсом не даст ничего нового, что он в сущности на нужен? Конечно же, это совершенно очевидно, по крайней мере для самого Старка. Но Прайс почему-то упорно не хочет понять этого, он предпочитает считать свои грязные дела бизнесом и делает вид, что не видит в них ничего из ряда вон выходящего. Во всяком случае так он говорил во время последнего коротенького разговора по телефону. И вот вместо того, чтобы послать Прайса к черту, Старк сдался на уговоры и приехал на его виллу для последней беседы. Ученый сердито фыркнул и остановился, чтобы поправить пенсне. Он посмотрел назад на деревья, закрывающие отсюда широкую гладь Гудзона, взглянул на уже высоко поднявшееся солнце и вдруг неожиданно рядом с собой заметил Нортона.
– Хэлло, профессор, – почти вплотную приблизился к нему летчик.
– Хэлло, капитан. – Старк приветливо и несколько смущенно поднял шляпу.
Он сделал шаг навстречу Нортону и тихо произнес:
– Я приехал сюда для последней беседы. Вы меня понимаете?
– Если я вас правильно понял, вы поступили опрометчиво, – сказал Нортон. – Будьте осторожны… Вы даже не представляете, что эти люди могут с вами сделать.
– Наоборот, я хорошо представляю это, – ответил профессор, – но следует иметь в виду, что опасность теперь угрожает мне или может угрожать, независимо от того, где я буду находиться, – здесь или дома… Послушайте, – быстро проговорил он, – если со мной что случится, разыщите мою дочь и помогите ей… Чармиан останется совсем одинокой.
Нортон молча кивнул, пожал ученому руку и, круто повернувшись, пошел к флигелю, видневшемуся невдалеке.
Старк, высокий, худой, с плотно сжатыми челюстями, решительно поднялся по ступеням, прошел по коридору, постучал в дверь кабинета Прайса. Он был так поглощен своими мыслями, что совершенно не обратил внимания на то, что его почему-то никто не встретил.
– Кам ин! Войдите! – послышался голос Прайса, и Старк толкнул дверь.
При виде профессора Прайс поднялся из-за массивного письменного стола и с протянутой рукой сделал несколько шагов навстречу.
Они уселись в глубокие кожаные кресла. Прайс с нескрываемым любопытством смотрел на Старка, но Старк молчал. Он справедливо считал, что на этот раз молчание будет убедительнее слов: Прайс сразу должен понять, что он, Старк, тверд в своем решении и категорически отказывается сотрудничать с ним. Он пытливо взглянул на Прайса, ожидая увидеть на его лице так хорошо знакомое ему выражение недовольства и озлобленности. Однако, к своему удивлению, Старк заметил, что Прайс чем-то весьма доволен.
– Признайтесь, вы здорово напуганы? – спросил Прайс со смешком, хлопнув собеседника по коленке.
Ученый неопределенно пожал плечами.
– Вот как!.. – протянул Прайс, наморщив лоб. – В таком случае, в чем же дело, почему вы не желаете взяться за работу? Я хотел бы, чтобы вы помогли мне в работах лаборатории Крауса в Гималаях и в моих космических затеях, – Прайс хихикнул, желая, по-видимому, подчеркнуть не совсем обычный характер этих его «затей». Кажется, он хотел, чтобы Старк рассматривал их как чудачества миллиардера.
– Я много думал, – сказал Старк, – и пришел к выводу, что, независимо от того, удастся или нет вам осуществить ваши планы, они направлены против мира, против человечества, и я не могу помогать вам.
На испещренной морщинами птичьей физиономии Прайса появилось выражение искреннего изумления.
– Вы в чем-то ошибаетесь, мой друг, – сказал он мягко. – Я первый готов отдать все, что имею, для блага человечества, и прежде всего для блага моей страны.
– Под словами «благо страны» каждый из нас понимает нечто различное, – жестко сказал Старк. – По крайней мере то, что я видел своими глазами, никак не может служить на пользу моей Америке!
Прайс едва сдерживался.
– Вы ошибаетесь, друг мой, – он попытался улыбнуться. – Мои планы, в осуществлении которых мне нужна ваша помощь, преследуют лишь цели обороны.
– Обороны? От кого? – Старк рассмеялся. – Я, право, не ожидал, что вы со мной начнете разговаривать, как с мальчишкой, – продолжал он почти обиженно. – Басни об обороне вы можете рассказывать кому-нибудь другому. Это не в Гималаях ли вы собираетесь обороняться? Но я не расположен шутить, мистер Прайс. Я приехал сюда по вашей просьбе, но не могу ничего сказать иного, кроме того, что вы уже знаете: моя совесть ученого не позволяет мне принять ваше предложение.
Но Прайс, кажется, и не слышал, что ему говорили.
– Скажите откровенно, – обратился он к ученому, – что вы думаете насчет теории Крауса?
– Я уверен, что, к счастью, теория Крауса – авантюра, – ответил Старк резко. – Пытаться добиваться расщепления атомного ядра в естественных условиях, – это же фантазия и блеф. Краус напоминает мне древних алхимиков, трудившихся над изготовлением золота.
– Ну, – усмехнулся Прайс, – как вы знаете, в принципе алхимики были правы. Теперь, когда мы научились превращать элементы, мы умеем изготовлять и золото.
– Да, теперь, – согласился профессор, сделав ударение на последнем слове.
– Я исхожу из того, что, как правило, всякая теория, особенно такая дерзкая, как та, что выдвинул Краус, сначала кажется вздорной, – заметил Прайс. – Так вы, стало быть, не хотите работать со мной именно потому, что боитесь зря потерять время?
Старк почувствовал, как в нем поднимается гнев.
– Терять время на всякие антинаучные фантазии у меня действительно нет никакого желания, терять же время на попытку осуществить не только бредовые, но и чудовищные по своему замыслу теории я считаю для себя принципиально неприемлемым, – с прежней резкостью пояснил он.
– Политика вас не касается, – быстро перебил его Прайс. – Я предлагаю вам выгодные условия, даю вам лабораторию, подобной которой в США не имеет ни один ученый. Я прошу вас только об одном – думать не о политике, а о науке. Что же вам еще нужно?
Старк с изумлением посмотрел на Прайса: на этот раз даже он, привыкший ко всему, удивился.
– Мне ничего не надо, – стараясь сохранить самообладание, ответил он. – Я не могу принять ваше предложение, мистер Прайс.
На физиономии Прайса появились красные пятна.
– Черт возьми! Вы загнали меня в тупик, – закричал он со странным, не подходящим к случаю весельем. – Говорите же, какие ваши условия. Я заранее на все согласен.
Старк не мог понять, почему его доводы не доходят до сознания Прайса.
– Я не буду трудиться над осуществлением ваших планов вовсе не потому, что меня не устраивает жалованье, мистер Прайс, – холодно пояснил он. – Я не хочу заниматься сомнительными делами.
– Вы… вы… – Прайс в бешенстве вскочил на ноги. Старк не смутился.
– Ваши замыслы грозят миру войной, – сказал он.
– Если я буду вынужден действовать, то это будет лишь превентивная война!.. – вскричал Прайс.
– То, что вы замышляете, – не война, а убийство, массовое убийство мирных людей, – сурово прервал его ученый. – И я не хочу быть соучастником ваших преступлений. Войну же правомочны объявлять только правительство и конгресс.
Прайс расхохотался.
– Пусть этот вопрос вас не беспокоит, – произнес он сквозь смех.
Старк отлично понял значение этого презрительного смеха: Прайс всерьез думал, что Америка – это он.
– Я не знаю, выйдет ли что-либо из ваших планов, но совесть ученого не позволяет мне отдавать свои знания и опыт делу истребления людей.
– Черт возьми! – сердился Прайс. – Можно подумать, что до сих пор вы занимались изготовлением кукол, а не атомных бомб в Лос-Аламосе! Разве это я, а не вы убили сотни тысяч японцев в Хиросиме и Нагасаки?
Теперь настал черед Старка в гневе подняться с места.
– Их убил Трумэн и его советники! – вскричал он. – Мы, ученые, были против истребления людей с помощью атомной бомбы…
– Против! – презрительно перебил его Прайс. – Разве вы изготовляли атомные бомбы для того, чтобы они лежали без действия? Разве не ради изготовления вами атомной бомбы мы тогда затратили огромные деньги на постройку атомных заводов в Хенфорде и Окридже? Тогда вы работали…
Старк провел рукой по лбу.
– Тогда нас уверяли, что атомная бомба нужна для победы над фашизмом, – перебил он Прайса. – Нас уверяли, что если мы не создадим атомную бомбу раньше, чем ее создаст Гитлер, то Америке и нашим европейским союзникам будет плохо. Поэтому мы и работали изо всех сил. Но нас подло обманули! И больше работать на войну я не желаю, с меня довольно.
Прайс пристально посмотрел на него.
– Тогда вы помогали нам в борьбе против Гитлера, против фашизма, сейчас я прошу вас помочь нам в борьбе против коммунизма, не менее, а, может быть, более опасного для нас врага. – Он говорил размеренно и почти спокойно. – И я не понимаю, почему же теперь вы отказываетесь…
– Я не буду работать для того, чтобы вы могли убивать людей.
Старк взял вторую сигарету, но не закурил, а незаметно для себя раскрошил ее.
– Хорошо, – спокойно произнес Прайс. – Крайности в ваших выводах пусть останутся на вашей совести… – он пожал плечами. – Не могу же я насиловать вашу волю. Я считал вас человеком дела и расчета. Увы – я ошибся. Уверен, что вы сумеете сохранить в тайне все, что узнали о моих делах, и то, что вы видели у меня в Стальном зале.
– Безусловно, – заверил Старк.
– Будем считать, что на этом наши деловые отношения кончились. – Прайс задумчиво прошелся по кабинету, затем подошел к профессору и пожал ему руку.
– Гуд бай, – сказал он прощаясь.
Старк направился к выходу. Ему стало неожиданно легко, точно он сбросил с себя тяжелый груз, давивший его. Было приятно сознавать, что кончился кошмар, мучивший его последнее время. Напрасно еще совсем недавно, перед входом в этот дом, он беспокоился о том, что Чармиан может остаться одинокой.
Прайс смотрел профессору вслед тяжелым, злобным взглядом.
За Старком закрылись тяжелые двери кабинета. Мысль о Чармиан в этот момент была его последней мыслью…
Дуглас Нортон долго еще стоял у окна, дожидаясь, когда Старк выйдет из дому, но он так и не появился. А некоторое время спустя Нортон увидел, как машина, на которой профессор приехал, ушла из Прайсхилла без Старка. Летчику стало ясно, что с ученым случилось несчастье, что, к сожалению, оправдались самые худшие его опасения.
А Прайс еще добрых четверть часа после того, как за профессором закрылась дверь, продолжал бегать по кабинету.
– Он считает авантюрой дело всей моей жизни, – шептал он сквозь стиснутые зубы. – Идиот!
Дверь бесшумно открылась, и в кабинете появился Скаддер.
– Готово, босс… сделано, – доложил он.
– Все так, как я приказал? – осведомился Прайс.
– В точности. – На уродливой, лошадиной физиономии Скаддера появилось подобие улыбки.
– Хорошо, идите и позовите ко мне мистера Каррайта, – приказал Прайс.
Каррайт не заставил себя ждать. Несмотря на изрядную выпивку накануне, а может быть, именно потому, он держался бодро и предупредительно: он боялся вызвать недовольство своего шефа. Каррайт ожидал обстоятельной беседы и готовился к докладу о ходе выполнения задания в Азии, но получилось совсем не так, как он ожидал. Прайс указал ему рукой на кресло и, как только Каррайт раскрыл папку с бумагами, прервал его:
– Не надо. Я сам прочту… в ближайшее время я вызову сюда Крауса, он и доложит. Вам же следует возвратиться в Азию и всецело заняться вашими «ботаниками». Вы должны немедленно тронуться в путь и, оставив лабораторию в Гималаях на Крауса, перевалить через горы, незаметно пробраться на территорию Западного Китая. Вас не должны обнаружить ни советские, ни китайские власти.
Прайс посмотрел в сторону Каррайта: на квадратном, лишенном выразительности лице он не уловил ни тревоги, ни сомнений, ни мысли – ничего. Прайс продолжал:
– Позднее вы установите связь с Ла Лоу.
Каррайт кивнул, но ничего не сказал.
– Ла Лоу – ваш козырь, – сказал Прайс.
– Установить связь с ним будет трудно, – пробурчал Каррайт.
– Знаю, – согласился Прайс. – Его гоняют с места на место… но он может оказаться вам совершенно необходимым – как-никак у Ла Лоу несколько сот человек, и если ваша «экспедиция» очутится в критическом положении, он выручит вас. Связь с Ла Лоу должна быть абсолютно секретной.
Каррайт снова молча кивнул. Он ждал, когда же шеф скажет ему, где, как и по какому сигналу ему следует попытаться перейти советскую границу, но Прайс опять озадачил его.
– Вам не надо переходить советскую границу, – сказал он. – В этом нет никакой необходимости. Руководство разведывательным управлением предложило другой вариант, с которым я согласился. Это – вариант номер один.
Каррайт с недоумением посмотрел на него. Прайс усмехнулся.
– По этому варианту основное задание будет выполнено не вами, – пояснил он. – Лучинин и Ясный будут ликвидированы в горах Тянь-Шаня без вас. Вы должны лишь пробраться вот в этот пункт, – Прайс ткнул пальцем в разостланную на столе карту Западного Китая, – встретить там Двадцатого, получить от него материалы для меня – и только!
Каррайт вопросительно взглянул на шефа: что тот хотел сказать словами «и только»? Получить и доставить материалы… А как же быть с самим Двадцатым? Но уточнять не имело смысла – Прайс любил, чтобы его понимали с полуслова: тайна должна остаться тайной – таков был его девиз.
Казалось, Прайс понял мысли собеседника.
– Двадцатый может мне потребоваться, – бросил он. Каррайт внутренне усмехнулся: никто не знает, какие трудности придется преодолевать там, на территории Синцзяна, и окажется ли возможным вместе с материалами доставить в сохранности и живой груз – Двадцатый не бумажка, его не спрячешь в карман!
Прайс отлично знал, что поездка в Азию, особенно нелегальный переход в Синцзян, Каррайту не по душе, знал он и причины плохого настроения Каррайта – у того свежа была травма, полученная в результате провала его шпионско-диверсионной деятельности в Урумчи и Кашгаре. Но Прайс не был сентиментален, и сейчас он сочувствовал не столько Каррайту, сколько самому себе: важнейшее дело приходилось доверять человеку, у которого до сих пор не прошел озноб от пережитого им в Синцзяне, именно там, куда ему придется отправиться снова. А это плохо. Но, с другой стороны, пожалуй, вряд ли можно найти другого, кто знал бы районы Западного Китая лучше Каррайта. К тому же Каррайт лично знаком с гоминдановским генералом Ла Лоу, продолжающим со своей бандой рыскать то на границе Тибета, то в оазисах пустыни Такла-Макан. Эти-то обстоятельства и решили вопрос о том, кому поручить выполнение очередного задания в Синцзяне.
Прайс понимал, что Каррайта следует морально поддержать, и знал, как это надо сделать.
– Это будет ваше последнее задание такого рода, – сказал он. – Как только операция с Двадцатым будет успешно доведена до конца и нужные документы окажутся в моих руках, вы получите назначение в Военно-связной комитет при Комиссии по атомной энергии.
Каррайт с благодарностью пожал шефу руку.
– Вы сказали, что встреча Двадцатого со мной у Небесных гор – вариант номер один. Следовательно, если ему почему-либо не удастся пробраться ко мне, то придется вводить какой-то другой вариант для того, чтобы организовать его переброску через советскую границу? – обратился он к Прайсу.
Прайс передернул плечами.
– Вы страшно догадливы… Раз есть вариант номер один, то, естественно, должен быть и вариант номер два. И он есть. Но не беспокойтесь, во-первых, я думаю, что мы ограничимся операцией в Центральной Азии, во-вторых, если придется применить и второй вариант, то для этого, наверное, будут подобраны новые люди. Ваше участие может не потребоваться.
На минуту в комнате установилось молчание.
– Я понимаю ваше нежелание снова оказаться под угрозой быть пойманным китайскими коммунистами, – начал Прайс. – Но, к сожалению, ваша поездка совершенно необходима. Было бы лучше, если бы мы в свое время купили у Чан Кай-ши Синцзян и Тибет, как когда-то купили Аляску у русского царя. Я поддерживал проект покупки Синцзяна и Тибета, выдвинутый генералом Ченнолтом, но, как вы знаете, миссия генерала Ведемейера, которая вела переговоры с Чан Кай-ши, не имела успеха потому, что китайские красные слишком быстро развивали свое наступление с севера на юг, и Чан Кай-ши пришлось бежать на Тайвань. Мы не успели.
– Да, все это так, – согласился Каррайт. – Получив в свою собственность территорию Западного Китая, мы здорово улучшили бы наши стратегические возможности в предстоящей войне с Советским Союзом.
– Миссия Ведемейера опоздала, – продолжал Прайс. – И я до сих пор не могу понять, о чем думал генерал Маршалл, ведь он-то имел все возможности заблаговременно договориться с гоминдановцами о приобретении нужных нам территорий в Китае. И тогда прежде всего не существовала бы Китайская Народная Республика, и мне незачем было бы теперь ломать голову над тем, как ее уничтожить.
– Мы получили бы прекрасную базу для наших бомбардировщиков и истребителей, – мечтательным тоном пояснил Каррайт. – И я не пробирался бы туда тайком, рискуя жизнью.
– Я всегда говорю, что наши дипломаты ни к черту не годятся, – желчно проворчал Прайс.
– Когда мне выезжать к моим ботаникам? – спросил Каррайт.
– Как можно скорее. Во всяком случае, через две недели вам надо находиться уже в Гималаях, близ китайской границы, – ответил Прайс.
– Я поеду с Нортоном?
– Нет. – Голос Прайса сделался резким. Я подозреваю, что этот человек может оказаться предателем.
– Что? – Каррайт побледнел. Он старался сейчас вспомнить, не наговорил ли он чего-нибудь лишнего летчику, к которому чувствовал симпатию.
– Краус сообщил мне, что была отмечена продолжительная беседа Нортона со Старком. Да и сегодня он снова о чем-то шептался с ним. Не исключено, что профессор мог наболтать Нортону лишнее. Понимаете?
Но Каррайт не понимал. Он давно ждал дальнейших объяснений, и Прайс дал их.
– Старк овладел секретом моих планов, проник в тайну лаборатории в Гималаях, а затем вот здесь, час назад, отказался работать со мной, и мне, естественно, пришлось обезвредить его. Видит бог, – Прайс поднял глаза кверху и молитвенно сложил руки, – я не хотел ему зла, но он оказался опасно наивным, и мне пришлось принять кое-какие меры. Он должен был заранее предвидеть такой конец нашей дружбы. К сожалению, он живет книжными представлениями.
– Ну и черт с ним, – сказал Каррайт. – Меня больше занимает Нортон. Кто же у вас будет вместо него? Кто сможет управлять таким самолетом, как ваш «Метеор»?
– О, пилота мне уже подыскали, – ответил Прайс. – Его фамилия Гейм, капитан Стивен Гейм, боевой офицер, не интересуется политикой. Через несколько дней он будет здесь. Я сумею найти с ним общий язык.
– А как же с Нортоном?
– Капитан Нортон отправится для прохождения службы в Гренландию.
Полковник Бриджес подошел к висящей на стене большой карте и ткнул пальцем куда-то в самую верхнюю часть изображенной на ней территории.
– Что вы видите здесь? – обратился он к капитану Гейму.
– Пустое место, сэр.
– Уже завтра оно перестанет быть пустым… Завтра туда вылетим мы с вами, капитан.
– Но у меня нет самолета.
– На этот раз вам придется быть пассажиром. Вы включены в нашу экспедицию в качестве специалиста по посадке самолетов в сложных условиях. Мы с вами должны найти там площадку для строительства новой авиационной базы.
– Как, еще одной? – спросил Гейм.
Бриджес пояснил:
– Капитан, наша задача – создавать не только как можно больше баз, но и как можно дальше от собственной нашей территории. В условиях Гренландии, где мы с вами сейчас находимся, это означает прежде всего продвижение на север, поближе к полюсу. Понимаете?
– Н-да… – Гейм кивнул головой. – Как называется это чертово место, куда мы полетим завтра?
– Земля Пири, а может быть, земля Кронпринца Христиана – решим, когда будем в воздухе над теми местами.
– Разрешите мне, полковник, захватить с собой моего бортмеханика?
– Как его фамилия? – спросил Бриджес, вооружаясь карандашом
– Роберт Финчли, сэр.
– Хорошо. Мы возьмем его с собой. Рекомендую учесть, Гейм, – экспедиция наша весьма рискованная. Если что случится, придется уповать на всевышнего. А теперь идите собирайтесь.
И Гейм очутился на улице.
Полуденное, незаходящее солнце Заполярья освещало бескрайние ледяные просторы, играло на острых гранях огромных ледяных гор, окрашивая их то в сапфирово-голубой, то в изумрудно-зеленый цвет. Серебристо-белым пологом поднимался остров к горизонту и, пересеченный бликами солнечной позолоты, обрывался к востоку.
Поселок датских заполярников Туле расположен на западном берегу Гренландии, на семьдесят шестом градусе северной широты, далеко на север от Полярного круга. Ледяное безмолвие Баффинова залива и постоянные снежные штормы безлюдных арктических пустынь, казалось Гейму, превратили поселок в забытый богом уголок. Но таково было лишь его первое впечатление: гигантский аэродром, отрытые в скалах бензохранилища, множество военных самолетов и пять тысяч американских солдат придавали поселку вид гарнизонного городка, выдвинутого далеко в сторону противника. Датчан, которым формально принадлежит Гренландия, летчик не увидел.
Мрачный и сосредоточенный вошел Гейм в отведенный ему домишко. Постоянный спутник и помощник капитана – бортмеханик Финчли, которого Гейм мысленно не называл иначе как Крепыш Боб, был занят тем, что пытался придать жилищу «одомашненный» вид: на стенах уже появилось несколько фотоснимков родных и друзей.
– Отставить, – сказал ему Гейм и лег на койку. – Собирайся.
– Когда вылет?
– Через несколько часов.
– Куда?
– К дьяволу в пасть, – ответил Гейм серьезно. Крепыш Боб – коренастый, черноглазый, несколько ниже Гейма ростом. Долгие годы совместной службы крепко сдружили этих двух как будто противоположных по характеру людей. Боб Финчли много читал, имел свое суждение о людях, явлениях, событиях. Последнее обстоятельство, в сочетании с необычной склонностью Боба Финчли поговорить, часто причиняло Гейму изрядное беспокойство. Иногда капитан наставлял помощника:
– Вот что, Боб, я разрешаю тебе заговорить меня до смерти, так и быть… но умоляю: держи язык на привязи, помолчи, когда вокруг нас болтаются разные субъекты, среди которых, ручаюсь, немало секретных осведомителей Бюро Федеральной Разведки. Не хочешь же ты, в самом деле, чтобы нас вызвали в какую-нибудь комиссию конгресса…
Надо отдать справедливость Финчли: увещевания друга подействовали на него, и в конце концов почти единственной жертвой его любви поболтать стал Гейм.
– К дьяволу в пасть… – повторил Боб задумчиво и проворно вынул из чемодана карту Гренландии. – Значит, полезем на север.
– Почему ты так думаешь? – поинтересовался Гейм.
– Посуди сам: в центре этой огромной ледяной пустыни, именуемой Гренландией, нам делать нечего. На юге и востоке имеется достаточно других ребят на наших базах, там обойдутся без нас. Остается северная часть этого злосчастного острова, в насмешку над нами с тобой названного «Зеленой землей». Север, север – тем более, что нас ведь так и тянет к полюсу! Абсолютно ясно. Так… – продолжал Боб. – Куда же нас забросит рок? Ты говоришь, в пасть? Выше этого паршивого поселка даже наши ледоколы по Баффинову заливу не поднимаются… С востока – Гренландское море, тоже для судов фактически недоступное из-за льдов. Ясно, дружище Стив, если пастью дьявола нельзя назвать, к примеру, землю Пири, то я… впрочем, готов поставить сто против одного… Идет?
Рассуждения Боба Финчли были не лишены логики.
Немного отдохнув, Гейм и Финчли отправились на вещевой склад – нужно было подготовиться к полету на север, в места ледяной стужи и ужасных снежных ураганов. Летчики подобрали себе одежду, сшитую из нескольких слоев меха, надели по четыре пары перчаток и толстые фетровые сапоги. Рядом со складом что-то делали десятки рабочих. Оказалось, что это строители будущей военной базы. В ожидании отправки еще дальше на север они приводили в порядок приготовленные для обитателей базы разборные домики. Каждая часть такого домика состояла из предназначенной для отражения тепла алюминиевой пластинки на внутренней стороне, затем фанеры, стекла, асбеста, досок и, наконец, слоя брезента. Все это соединено вместе при высокой температуре и под огромным давлением.
– Опыт полярников-датчан, – пояснил летчикам очутившийся рядом с ними полковник Бриджес.
– Теперь спать, – скомандовал Гейм, и они отправились в свое временное убежище.
– Попробуй поспи тут, – ворчал Боб Финчли, – солнце лезет во все щели. И вообще, то ли сейчас полночь, то ли полдень, не могу понять.
– Спать, спать, – торопил Гейм. – Через несколько часов вылет.
И, наконец, кое-как закрыв окно, друзья уснули.
Двухмоторный снабженный лыжами самолет С-47 уже несколько часов находился в полете. Гейм рассматривал своих спутников. Вот прильнул к окну полковник Бриджес. Рядом с ним хмурый капитан воздушных сил Дуглас Нортон. Группу рабочих и техников возглавляет Джо Брэй, «Человек с Аляски», в штанах из шкуры белого медведя, с паяльной лампой у пояса. Позади полковника устроились неизвестно зачем попавшие сюда тщедушный старичок Лоусон и верзила Скаддер. Как сказал Гейму полковник, Лоусон – крупный ученый-геолог. Что же касается его спутника, не то секретаря, не то ассистента, Скаддера, Гейм никак не мог определить его роль в этой экспедиции.
Самолет стремительно шел на север, затем повернул на северо-восток. Финчли уткнулся в карту – он разыскивал на ней пункт, где, по его предположению, должна быть совершена посадка. Гейм присматривался к Нортону. Погруженный в свои размышления, тот, казалось, мало обращал внимания на окружающее и едва ли слышал слова полковника, обращенные к ученому.
– Мы находимся на верхушке мира! Это – знаменательный факт, – произнес с воодушевлением Бриджес. – Здесь проходит наш новый ледяной фронт – от залива Моулд и земли Элсмира в Канаде до земли Пири и земли Кронпринца Христиана в Северной Гренландии. Эти территории находятся на пятьсот пятьдесят миль ближе к полюсу, чем мыс Барроу в Аляске.
Полковник говорил о значении военной базы, которую им предстоит построить «на вершине мира».
Гейма же занимал вопрос, что произошло с Нортоном, с тем чудесным веселым Нортоном, с которым он во время войны с гитлеровской Германией не только неоднократно встречался, но и принимал участие в совместных военных операциях. Разве можно забыть «челночные» полеты над Южной Европой, с остановками на аэродромах в России? Однако Нортон, сильно осунувшийся и погруженный в какие-то невеселые думы, кажется, даже не хотел узнавать Гейма.
Самолет стремительно мчался все дальше и дальше, рассекая пространство, наполненное безмолвием, холодом и светом полярного дня.
– Знаете, господа, – сказал полковник, – если когда-нибудь вспыхнет война, этот район, один из самых безлюдных в мире, станет ареной битвы огромных флотов бомбардировщиков и истребителей.
«Неужели он действительно верит всей той чепухе, которую говорит? – думал Гейм. – Нет, вряд ли».
– Я был там, – продолжал Бриджес, простирая руку вперед. – Мне удалось найти такое место, что я едва мог себе поверить: под самолетом находилась долина, достаточная для того, чтобы вместить полдюжины аэродромов такого размера, как нью-йоркский аэродром Ла Гардиа. И я решил, что это место, откуда широко открываются просторы Северного Ледовитого океана и Атлантики, является идеальным для создания военной базы.
Гейм взял у Финчли карту.
– Где мы? – спросил он.
– Подходим к мысу Риксдаген, – пояснил бортмеханик.
Полковник поднялся и прошел в кабину пилота.
– Я думаю, – тихо сказал Финчли Гейму, – что пасть дьявола, о которой ты вчера говорил, находится теперь где-то под нами.
Бортмеханик оказался прав. Только Бриджес уселся на свое место, С-47 пошел на посадку. Полковник торжественно улыбался.
– Здесь, – проговорил он и ткнул пальцем в окно.
Гейму казалось, что самолет падает, но нет, вот моторы опять заработали четко, и вдруг сильный удар потряс машину. Удары следовали один за другим. Предохранительные пояса оборвались, и людей стало бросать из стороны в сторону. Выпавший из сетки термос больно стукнул Гейма по колену. Внезапно окна закрыло огромное снежное облако, моторы перестали работать, и самолет остановился.
Бриджес был взбешен.
– Что такое? Ничего не понимаю! – кричал он, потирая ушибленные места. – Мы у мыса Риксдаген? – спросил он пилота.
– Так точно, сэр.
Все стало ясно, как только пассажиры выбрались на лед. Там, где, по мнению полковника, должна была находиться зеркально-чистая поверхность, оказались высокие ледниковые наносы. Слева, в море, было много айсбергов, отсвечивающих жутким зеленым светом.
Термометр показывал двадцать градусов мороза. Стояла тишина, не нарушаемая ни криком птиц, ни шорохом зверя.
Люди разбрелись. Джо Брэй, бригадир строителей, угрюмо и встревоженно оглядывался по сторонам. Гейм отлично понимал его: в таком месте строить аэродром нельзя. Впрочем, последнее обстоятельство было ясно и обескураженному Бриджесу.
– Куда завезли нас, черт вас возьми? – кричал он пилоту.
– Я приземлился в точно указанном пункте, сэр, – оправдывался тот.
– Ты не думаешь, что мы уподобимся экспедиции Амундсена? – приставал к Гейму Боб.
Гейм, как всегда, был спокоен.
– Поживем – увидим, – ответил он и обратился к Нортону: – Что ты думаешь о нашем положении, Дуглас?
Нортон пожал плечами.
– Идиотское положение, что и говорить. Сомневаюсь, что оно кончится для нас благополучно. И знаешь, поделом нам – что мы тут потеряли, в этой ледяной пустыне?
Бриджес, Лоусон и верзила Скаддер возвратились после небольшой экскурсии.
– По местам! – скомандовал полковник. Все полезли в самолет. Уселись.
– Я не успел написать завещание, – шепнул Финчли приятелю. На этот раз Гейм отнесся к его словам серьезно.
Воздушный корабль не мог набрать скорости на снежных сугробах. Пилот стал раскатывать его взад и вперед, стремясь сгладить ледниковые наносы и подготовить площадку для взлета. Но это не помогло: взлет был невозможен из-за сильного бокового ветра. Неожиданно заглох один из моторов. Пилот перекачал горючее для его питания и вновь начал заводить мотор. Затем он развернул самолет почти под прямым углом. И вдруг, к ужасу пассажиров, силой ветра самолет стало относить со скоростью ста миль в час к видневшейся невдалеке горе.
Каким-то чудом пилоту удалось снова развернуть машину, двинуть вперед и буквально заставить её прыгнуть в воздух с вершины снежного сугроба. На какие-то секунды огромная металлическая махина повисла в воздухе… Но страшный порыв ветра снова подхватил самолет и, как игрушку, бросил вниз.
Удар… Снежный вихрь брызнул в разбитые окна. Моторы смолкли. Оглушенные пассажиры лежали на полу и ждали, что будет дальше. Всем было ясно, что самолет потерпел аварию. Пришлось опять выбираться из кабины на лед. Пилот оказался опасно ранен. Бриджес указал место для палаток. В одну из них Гейм, Нортон, Финчли и Брэй осторожно положили истекающего кровью пилота.
– Проклятое место… – бурчал Боб, с сожалением смотря на потерпевшего.
Установили рацию.
На горизонте появился самолет В-17. Бриджес приказал летчику приземлиться и забрать раненого, но пилот ответил, что у него неисправен мотор, и скрылся.
Пока полковник вызывал по радио военную базу в Туле, Гейм и Нортон отправились на поиски сколько-нибудь сносной площадки для посадки самолета. Им удалось обнаружить ее на расстоянии примерно одного километра от места аварии. Правда, площадка эта никак на походила на ту, о которой так красноречиво рассказывал Бриджес во время полета, но на худой конец ее все же можно было оборудовать для приема одного – двух самолетов.
Гейм и Нортон стали отмеривать шагами на льду полосу в 5000 футов, отмечая захваченными с собой красными флажками каждую тысячу футов. После этого на концах «взлетной дорожки» они положили самосветящиеся панели, а присоединившиеся к ним Финчли и Брэй написали красной краской на снегу огромными буквами: «87 дюймов».
Они работали быстро, так как хорошо понимали, что от этого зависит спасение жизни их товарища.
– Проклятое место, – продолжал бормотать Боб Финчли. – Не успели прибыть – жертва.
Через несколько часов прилетел двухмоторный С-119, доставивший бочки с маслом и бензином и небольшой снежный вездеход, которому Финчли тут же дал имя «Норд». Раненый пилот был отослан на базу в Туле. Бриджес объявил, что утром он отправится к полуострову Принцессы Дагмар на поиски площадки, виденной им с самолета. Ему стало почему-то казаться, что площадка обязательно должна быть там, а не здесь, у мыса Риксдаген. Чтобы оправдать себя, он «запамятовал», приказывал ли пилоту, чтобы тот приземлился здесь, среди ледяных торосов.
– Нет, не приказывал, – поддакивал Лоусон, качая головой, как заведенный болванчик. – Летчик сам ошибся и сам же пострадал. Кхе-кхе…
Утро при незаходящем солнце – понятие довольно относительное. Отдохнув после нервного напряжения в течение прошедшего дня, стали готовить экспедицию на полуостров Принцессы Дагмар. По распоряжению полковника с ним отправлялись Гейм, Нортон, Брэй, Финчли, Лоусон и Скаддер. К вездеходу были прикреплены сани, на которые погрузили горючее и продукты. Люди разместились, Брэй занял место водителя – и вездеход тронулся в путь.
Шли долгие часы. Сидеть в «Норде» можно было, лишь поджав колени к подбородку. Именно в такой позе сидели Бриджес, Лоусон и Гейм. Остальным, разместившимся на санях, было еще хуже – от арктического холода их не спасали оленьи шкуры и брезент.
Гейм видел, как с каждым часом испарялась самоуверенность полковника Бриджеса. Он, собственно, не руководил экспедицией. Брэй и Финчли поочередно садились за руль и вели машину. Куда? Сколько времени предстояло еще пробыть в пути? Этого никто не знал. Гейм понимал, что Бриджес рассчитывает лишь на случайность. «Черт побери! – возмущался Гейм, стиснув зубы. – Взять людей в рискованную поездку и не знать даже, куда он их везет, – это уже слишком!»
Стив Гейм много передумал за эти долгие часы блуждания среди вечных льдов Гренландии… Он вспоминал себя маленьким-маленьким там, на отцовской ферме в цветущей Калифорнии. Потом – школа, мечты о том, чтобы выучиться и стать ученым. Но в Европе началась война, и Гейм очутился в летной школе. Все шло как-то само собой, Гейму не приходилось думать ни о смысле происходящих событий, ни о своем будущем. Казалось, все уже давным-давно кем-то продумано за него, определено, и ему остается лишь спокойно шагать по жизни. Он был спокоен.
Так продолжалось до того дня, когда он впервые почувствовал приступ ярости и гнева. Это случилось во время полетов с бомбардировочной эскадрильей над Германией: ему приказали сбрасывать бомбы над объектами, которые никак нельзя было считать военными. Позже он участвовал в «челночных» полетах на Восток и видел поруганную фашистами выжженную землю, загубленный труд честных людей в России, Польше, Венгрии. Советские солдаты показали себя хорошими бойцами и отличными товарищами. Война кончилась. Гейм хотел возвратиться к отцу на ферму, но дела старика шли неважно, а из армии не отпускали. И вот вместе со своим неразлучным другом бортмехаником Финчли Гейм очутился в Гренландии и сейчас, скорчившись в крохотной кабине вездехода, наблюдает за полковником Бриджесом.
Машина останавливается через каждый час, и, хотя ровный морской лед, низкие острова и полуострова позволяют видеть на огромном расстоянии, все вылезают на ледяной ветер, разбредаются в стороны и ищут площадку. Даже Лоусон вертит головой, пытаясь что-то разглядеть между сугробов и льдин. После таких остановок приходится снова забираться на свои места и скрючиваться. Мускулы тела болят все больше, болят невыносимо. Не поездка, а пытка. Бриджес побледнел и иногда стонет.
Ветер неожиданно прекратился, и все увидели десятки огромных айсбергов, отражающих розовые лучи солнца. Но когда к ним приблизились, айсберги исчезли.
– Вот эта точка, прямо перед нами! – вскоре обрадованно вскричал Бриджес. Но это тоже оказалось миражем: перед экспедицией по-прежнему расстилалась ледяная пустыня Северной Гренландии.
Когда экспедиция приблизилась к Данмаркс-фиорду, путники увидели нечто, отчего полковник Бриджес едва не потерял сознание. Гейм, Нортон и Финчли не были малодушными людьми, но и им стало не по себе. Издалека, с юго-востока, несся воздушный поток, поднимавший за собой снежные тучи. Огромная грязно-серая масса охватила горизонт, закрыв расположенные неподалеку острова.
Свирепый ледяной ураган набросился на экспедицию.
– Туда! Туда! – кричал сидевшему за рулем Брэю полковник, указывая на видневшуюся в стороне гору.
Но было поздно. Мгла окутала все вокруг. Мороз усилился. Крошечные льдинки впивались в лица, как иглы. Двигаться дальше было немыслимо, оставаться на месте – значило замерзнуть. Все ждали распоряжений руководителя, но Бриджес был настолько испуган, что никак не мог прийти в себя.
Надо было спасать себя и других. Гейм понял – надо действовать. Он осторожно вылез из машины и, держась за веревку, другой конец которой был у Финчли, отправился вперед. Казалось, стоит сделать еще один – два шага в этой непроглядной ревущей мгле, и вихрь собьет с ног, унесет… И все же разведка оказалась успешной: Гейм завел экспедицию в распадок между ледяными торосами, и здесь удалось наконец поставить две палатки. В одной из них разместились Гейм, Нортон и Финчли.
– Ну как, Боб? – спросил Гейм.
– Ничего не получается, – ответил Финчли, не поднимая головы от дорожного примуса, с которым он возился.
Нортон молчал, углубившись в свои размышления.
Вот уже часа полтора они, скорчившись, сидели в крошечной палатке, которую с великим трудом удалось поставить под прикрытием огромного тороса.
Сухой спирт наконец вспыхнул под дорожной конфоркой, и Боб Финчли занялся консервами.
– Зачем нас дьявол занес в эту преисподнюю? – бормотал он. – Недаром покойная сестра моей достойной мамаши утверждала, что я окончу свою жизнь во цвете лет и обязательно при исключительных обстоятельствах…
Гейму было и смешно и грустно слушать болтовню приятеля.
– И ты думаешь?.. – спросил он.
– Я думаю, Стив, – сказал бортмеханик поднимаясь, – что сейчас эти исключительные обстоятельства наступили.
– Ну, ну, старина, не вешай носа! Выберемся отсюда, будь уверен!
– Нет, в самом деле, зачем нас сюда дьявол занес? – настойчиво повторил Финчли. – Уж если придется погибать в этом ледяном аду, то хотелось бы знать – во имя чего.
Гейм пожал плечами.
– Нашим ребятам на севере еще хуже, – произнес молчавший до сих пор Нортон.
– На севере? – Финчли даже подпрыгнул от удивления. – Каким ребятам? Где?
– Во льдах Северной Гренландии сейчас находятся наши подлодки.
– Что они там делают? – допытывался Финчли.
– Проводят опытные плавания подо льдом, тренируются, – пояснил Нортон.
– Та-ак… Понятно. Набеги на Россию со стороны полюса!
– Потише, потише, Боб, – по привычке вмешался Гейм и пояснил Нортону: – Ему не мешало бы научиться сдерживаться.
Финчли орудовал ножом у примуса.
– Готово!
Он снял с огня сковородку, но ему никто не ответил: Нортон снова погрузился в свои размышления, а Гейм внимательно смотрел на него. И чем больше Гейм наблюдал за своим фронтовым товарищем, тем больше ему становилось жаль этого хорошего, храброго и честного солдата. Он положил руку на его плечо.
– Послушай, друг, – почти нежно сказал он. – Что с тобой? Куда делись твое веселье, твоя жизнерадостность?
Нортон поднял голову и посмотрел прямо в глаза Гейму.
– Меня угнетает предчувствие страшного несчастья, – сказал он едва слышно.
– У тебя неприятности по службе?
– Пожалуй… Но дело не во мне.
– А в ком же?
Нортон колебался.
Финчли поставил перед приятелями разогретое на примусе консервированное мясо.
– Прошу! – пригласил он.
Некоторое время ели молча, прислушиваясь к завываниям вихря. Финчли хотел было уже пуститься в какие-то рассуждения, когда, к его крайнему удивлению, Гейм жестом остановил его – он хотел говорить сам.
– С тобой что-то случилось, друг, – обратился он к Нортону. Тот неопределенно качнул головой.
– Я не любопытен, ты это знаешь, – продолжал Гейм, и Финчли весь превратился во внимание. – Не могли бы мы помочь тебе?
– Нет, – ответил Нортон колеблясь. – Я не могу, не должен ничего говорить тебе, дорогой друг.
– Почему?
– Потому что я хорошо знаю твой характер.
Гейм и Финчли удивленно переглянулись. Нортон слегка улыбнулся.
– Я доверяю вам обоим, дело не в этом, – пояснил он. – Но иногда лучше не знать чего-нибудь… Да, да… Особенно, когда все равно ничего нельзя сделать.
Гейм с недоумением посмотрел на него.
– Видишь ли, Дуг, – заговорил он медленно. – Если эта тайна касается лично тебя, то давай вообще ее не касаться.
Нортон отрицательно покачал головой.
– Нет, нет, не то… Меня очень беспокоит тайна, в которую я не посвящен, но которой я слегка коснулся… Слегка. Я пришел к выводу, что всем нам угрожает страшная опасность.
– Опасность?! – крикнул нетерпеливый Боб Финчли.
– Да… Катастрофа. Возможно, я не прав, кто знает… Но какое-то внутреннее чувство говорит мне, что опасения мои обоснованные. Эта тайна – страшная, и вам лучше ее не касаться. Ведь ничего ни изменить, ни предотвратить вы все равно не имеете возможности. Нортон умолк.
– Если, по твоему мнению, существует какая-то опасность для всех нас, то ты не имеешь права молчать, – твердо сказал Гейм. – Ты узнал о подготовке какой-нибудь авантюры?
Нортон утвердительно кивнул головой.
– Ты не должен молчать, – продолжал убеждать его Гейм.
– Я боюсь без пользы навлечь на вас беду. – Нортон явно начал сдаваться. На него надо было еще «поднажать», и это сделал Финчли.
– Есть тайны, владеть которыми одному – преступление… Мало ли что может случиться.
– А за нас с Бобом ты не беспокойся, – заверил приятеля Гейм.
– Ну, раз так – слушайте… – сдался, наконец, Нортон. – Вас интересует, чем я занимался последнее время?
– О да!
– Ну так я служил у Уильяма Прайса.
– У Прайса? – Что ты у него делал? – с удивлением спросил Гейм.
– И как ты к нему попал? – добавил Финчли. – Ведь Прайс – это свиньи, холодильники, банки…
Нортон грустно улыбнулся.
– Вы ошибаетесь… Свиньи, банки составляют прошлое этого человека. Банкир Прайс – это прежде всего уран, атомная энергия.
– Вот как? – с удивлением протянул Гейм. – Этого я не знал.
– Однако это так, – продолжал Нортон. – Я служил у Уильяма Прайса, этой злобной скотины, и еще пять дней назад. Прайс регулярно переводил на мой текущий счет доллары – мое жалованье. На прошлой неделе он уволил меня, и командование направило меня сюда, в Гренландию. Теперь я должен быть готов к прыжку через полюс на Советский Союз.
– Час от часу не легче! – проворчал неисправимый Финчли. – Но что же ты все-таки делал у Прайса? Вел его конторские книги? Помогал ему искать уран?
– Ни то, ни другое – я летал.
– Стало быть, ты был личным пилотом Прайса?
– И да, и нет. Я был его личным пилотом, но мне ни разу не довелось иметь Прайса на борту моего «Метеора».
– «Метеора»? Так ты назвал свою машину? – полюбопытствовал Гейм. – Судя по названию, это реактивный самолет?
– «Метеор» – так называется тип машины, существующий всего в одном экземпляре. Ты прав, Стив, это реактивный самолет. Но от всех имеющихся у нас в Штатах он отличается двумя особенностями: скоростью, намного превышающей скорость других реактивных машин, и бесшумностью… абсолютной бесшумностью полета.
– Интересно… – бросил Гейм. – Что же ты возил на этой своей машине и куда?
– Что я возил, этого я в точности не знаю, – ответил Нортон. – А куда? Вы слышали что-нибудь о научной экспедиции профессора Смита в глубь Центральной Азии? Нет? Я так и знал. – Неожиданно Нортон зло расхохотался. – Жулики! Мошенники! – говорил он сквозь смех. – Экспедиция Смита! Но там нет никакого Смита! Понимаете – все это вранье.
– Если там нет профессора Смита, то кто же вместо него?
– Профессор Смит – знаменитый ботаник, но там нет никакого Смита, все это блеф, понимаете? Он вовсе не Смит…
– Но кто же он в таком случае? – потерял терпение Финчли.
Нортон наклонился к друзьям и шепотом произнес: – Каррайт. Джеймс Каррайт – известный шпион.
– Фашист Каррайт? Поклонник Гитлера? – Гейм с интересом посмотрел на Нортона. – Что же он там делает?
– И при чем здесь ты? – вставил Финчли.
– Не спешите, друзья, сейчас я вам все расскажу. Итак, я летал на специально приспособленном для этого «Метеоре» от резиденции Прайса на реке Гудзон до лагеря Каррайта в Азии, в горах, неподалеку от китайской границы, и обратно. Возил какие-то ящики с оборудованием туда и какие-то документы в запечатанном портфеле – обратно. Так продолжалось до прошлой недели…
– Когда Прайс прогнал тебя?
– Вот именно.
– Но за что же он уволил тебя? И какое это имеет отношение к страшной тайне, о которой ты упомянул?
– Сейчас узнаете… Я думаю, что все это находится в какой-то связи с исчезновением профессора Старка и с попытками покушения на русского ученого Ясного. Видите ли, Старк каким-то образом проник в тайны Прайса, в тайну экспедиции Каррайта. Мне не известно, в какой мере Старк был осведомлен, но, кажется, он знал много. А тут еще Чармиан, дочка профессора… она ничего не знает о судьбе отца. Прайс держит ее при себе в качестве заложницы… По-видимому, Прайс решил, что я знаю больше, чем следует, и убрал меня.
– Но что же все-таки они делают там, в Азии? – спросил Гейм.
– Сопоставляя различные, известные мне факты, я пришел к выводу, что они замышляют нечто ужасное.
– Тсс… – шепнул Гейм и приложил палец к губам. – Мне показались, что кто-то притаился у стены палатки.
Финчли вскочил на ноги и в следующий же миг выбежал наружу.
– Обошел вокруг, никого нет, – сказал Боб, возвратившись через несколько минут и занимая свое прежнее место.
– Ну, значит, мне почудилось, – произнес Гейм с сомнением.
Нортон хотел было продолжать рассказ, но в этот момент полог палатки открылся и перед друзьями появился Брэй – Паяльная лампа, Человек с Аляски.
– Там очень тесно, – пояснил он, делая неопределенный жест рукой. – Стеснять полковника неудобно, и я решил перебраться к вам, если вы, конечно, не имеете ничего против.
– Располагайтесь, места хватит, – предложил Гейм, поневоле вынужденный быть гостеприимным.
Финчли поставил перед Брэем остатки еще теплых консервов.
– Говорят, ты давно служишь в Арктике, – обратился он к Паяльной лампе. – Не понимаю, приятель, что тебя прельщает в таком адском климате.
– Доллары, – пробормотал в ответ Брэй, энергично уничтожая пищу.
– Послушай, друг, – сказал Нортон, – мы люди военные, подневольные – это понятно. Но ты-то вольнонаемный, разве тебе так хочется разбогатеть на новой войне, которую ты помогаешь готовить?
– Я не думал об этом.
– Напрасно.
– Но ведь, если здесь не будет меня, все равно будет кто-то другой, кому доллары необходимы, как и мне. Так уж лучше пусть эти доллары получу я.
Нортон хотел что-то возразить, но Гейм взглядом остановил его: ведь они совсем не знают этого парня с Аляски, как же можно рисковать!
В палатке воцарилось – молчание, нарушаемое лишь воем бури, доносившемся извне.
– Ну, давайте-ка спать, – предложил Гейм.
– С вашего позволения, я сейчас… – пробормотал Брэй, просматривавший при свете свечи вынутую им из кармана помятую газету.
– Интересно… – продолжал бормотать он. – Очень интересно.
– Опять что-нибудь насчет «летающих тарелок»? – иронически спросил Финчли.
– Н-нет… Интересная заметка…
– Дай-ка, приятель, я прочту вслух. – И Финчли бесцеремонно взял из рук Брэя газету и прочитал: – «Как сообщает агентство Франс Пресс, газета „Энтрансижан“ опубликовала сегодня статью, полученную от своего корреспондента в США. В пустыне штата Новая Мексика, где когда-то было произведено испытание первой атомной бомбы, специальная группа американских ученых и инженеров недавно взорвала атомную бомбу последней модели. В результате взрыва образовалась воронка в девятьсот метров глубиной и диаметром в шестнадцать километров. Постройки самого различного типа, включая специальные железобетонные сооружения, все без исключения разлетелись, и наблюдатели нашли на их месте только громадный кратер, глубина которого в три раза превышает высоту Эйфелевой башни. Технические подробности еще неизвестны в связи с тем, что опыт производился в секрете».
– Запугивают, – заключил Финчли, возвращая газету Брэю. – Весь мир стараются запугать наши вояки своей атомной бомбой. А не думаешь ли ты, парень, что у русских атомная бомба хуже?
– Все это чепуха, детские игрушки, – прошептал Нортон, склонившись к Гейму. – Не в атомной бомбардировке теперь дело.
Гейм вопросительно посмотрел ему в глаза.
– При первой же возможности я расскажу вам в чем дело… Помни о Прайсе, – едва слышно сказал Нортон, склонившись к самому уху друга. – Завтра расскажу.
Однако «завтра» Нортону рассказывать ничего не пришлось. События продолжали развиваться быстро. Друзья, к сожалению, не знали, что произошло в то время, когда Нортон повествовал им о своей загадочной службе у Прайса и о полетах куда-то в глубь Центральной Азии. Но об этом будет рассказано позже.
Ветер внезапно прекратился, и экспедиция снова тронулась в путь. Ехали все в том же порядке. Бриджес выглядел весьма озабоченным. Нортон по-прежнему сидел в прикрепленных к вездеходу санях, а Гейм – рядом с полковником и временами сменял за рулем Брэя – Паяльную лампу. Так проехали несколько десятков километров. Погода снова изменилась. Опять возникли зловещие грозные снежные тучи на юго-западе, солнце скрылось, пронизывающим холодом задышала ледяная Арктика.
Что делать? Бриджес растерялся. Как и все люди его склада, в эти минуты опасности он буквально позеленел от страха. Его мало волновала сейчас судьба экспедиции – он дрожал только за свою шкуру.
– Давайте убираться отсюда, – сказал он дрожащим голосом.
Но куда? На этот раз даже спасительных торосов поблизости не было видно. Брэй посмотрел на Гейма, и тот понял, что Паяльная лампа ждет его решения. Бриджес сейчас был не в счет.
– Вперед! – приказал Гейм, и машина двинулась на север, по направлению к полуострову Принцессы Дагмар.
Машина и люди как бы находились внутри беснующегося снежного кома.
– Как будет называться военная база, которую мы должны создать здесь, сэр? – спросил Гейм полковника.
– «Норд», – ответил тот, с тревогой осматриваясь вокруг.
– Я думаю, ее следовало бы назвать Дантовым адом, сэр, – сказал Гейм с гневом. – Для чего нам нужна база в этом проклятом богом месте? Здесь не могут жить даже эскимосы!
– Приказ есть приказ, капитан, – пожал плечами Бриджес. – Имел же где-то неподалеку отсюда свои метеорологические радиостанции Гитлер, почему же не иметь их нам, американцам?
Гейм предпочел не отвечать на этот вопрос. «И тут мы идем по следам Гитлера, – подумал он и решил смолчать. – Нужна осторожность», – еще раз повторил себе Гейм.
Некоторое время машина двигалась наугад, затем Гейм вынул из кармана крошечный компас и, передав его Нортону, попросил летчика отойти от вездехода за пределы действия металла и определить направление. Но все равно показания компаса были неточны, часто на целых девяносто градусов, так как экспедиция находилась севернее магнитного полюса.
Неожиданно буран прекратился, но это не принесло облегчения людям. Что-то странное творилось в природе, казалось, воздух начал перемещаться вертикально, и постепенно белая поверхность острова слилась с неестественно белой атмосферой.
– В Арктике это называется «белизна» – страшная штука, – пояснил Брэй.
– Выберемся ли мы отсюда? – пробормотал Бриджес в смятении.
Ему никто не ответил.
Во время очередной остановки Нортон с компасом в руках отошел от машины и неожиданно совсем исчез, как если бы он растворился в воздухе.
Гейм с тревогой выскочил из кабины и несколько раз крикнул, подавая приятелю сигнал вернуться. Ответа не последовало. Странная, не виданная им никогда раньше светящаяся белизна, казалось, струилась перед глазами и скрывала от взора даже пальцы собственной вытянутой руки.
– Кажется, случилось несчастье, – сказал Паяльная лампа, тоже вылезая из кабины и становясь рядом с Геймом. – Подошли выбравшиеся из своего убежища в санях тщедушный Лоусон, его спутник Скаддер, Боб Финчли. Узнав об исчезновении Нортона, Лоусон в выражениях, не идущих к его ученому званию, принялся бранить летчика, а Скаддер обратился к полковнику с требованием немедленно ехать дальше.
– Иначе мы все из-за него погибнем, – скулил он. Бриджес некоторое время колебался, не зная, как быть. Затем махнул рукой и приказал двигаться.
– Нет, сэр, мы не поедем дальше, – возразил Гейм и положил руку на плечо Брэя, давая тому понять, что он надеется на его помощь.
Паяльная лампа нерешительно мялся, но занять свое место за рулем не спешил.
Гейм поднял револьвер и несколько раз выстрелил. Вспышки выстрелов гасли в странном ослепительно белом сиянии. Финчли притащил связку веревок, привязал один конец веревки к раме вездехода, и Гейм тотчас понял его замысел.
– Идемте с нами на поиски Нортона, – предложил он Брэю.
Но Брэй, отойдя на несколько шагов от машины, у которой Лоусон и Скаддер продолжали наседать на полковника, тихо сказал Гейму:
– Вы ступайте одни, я останусь здесь. Так будет лучше… При случае я вам расскажу об одной непонятной штуке… Нет, черт побери, я должен быть возле машины и дожидаться вас. Идите и не беспокойтесь.
Гейм и Финчли отошли на несколько десятков метров от вездехода, стараясь выстрелами и ракетами привлечь внимание Нортона. Так продолжалось довольно долго.
– Вот она – пасть дьявола, – вытирая с лица пот, промолвил утомившийся Финчли. – И боюсь, что Нортону не удастся из нее выбраться.
– Вздор! – рассердился Гейм. – Мы спасем его.
Прошел еще час. И в минуту, когда Гейм усиленно размышлял над тем, что же делать дальше, он неожиданно столкнулся с Нортоном. Они крепко пожали друг другу руки и направились к машине.
– Как же ты допустил такую неосторожность? – упрекнул Гейм приятеля.
– Что-то произошло с компасом. Он неожиданно отказал. К несчастью, я обнаружил это, когда уже потерял вас из виду. Вот и все.
Гейм задумался.
– Что же с ним случилось? Давай-ка посмотрим. – Он взял из рук Нортона компас и тотчас спросил: – Ты давал мой компас в руки кому-нибудь из твоих спутников на санях?
– Нет, – с недоумением ответил Нортон. – А что?
– А то, что это вовсе не мой компас. Такой же, но не мой.
Нортон, пораженный остановился.
– Рядом со мной в санях лежал Лоусон, – медленно сказал он. – Н-не может быть… Зачем ему нужно было подменить компас?
– Не знаю, – буркнул Гейм. – Как-нибудь выяснится… А пока, думаю, подмену компаса следует скрыть.
Снова Гейм занял место в кабине рядом с притихшим Бриджесом, и вездеход тронулся вперед. Брэй вел машину мастерски.
Прошло, по-видимому, еще часа два, прежде чем задремавшие Бриджес и Гейм очнулись от толчков. Машина шла зигзагами, делала крутые повороты.
– Что случилось? – испуганно закричал полковник, вскакивая на сиденье и сильно при этом ударившись головой о крышу кабины.
Брэй неожиданно остановил «Норд».
– Не могу, – простонал он. – Началось…
– Что началось? – продолжал допытываться у него Бриджес, испуганно озираясь.
– Видения, сэр.
– Что за чертовщину ты городишь!
– Нет, сэр, я знал, что при «белизне» это случается, но со мной – впервые. Мне казалось, что я еду по людным улицам города. Понимаете?
Бриджес явно ничего не понимал.
– Галлюцинации, – произнес Гейм и занял место у руля.
– Вот что, капитан, – сказал Бриджес. – Я устал сидеть здесь, скорчившись, пойду отдохну в санях.
Место полковника занял Лоусон, и управляемый Геймом вездеход продолжал свой путь.
И вдруг видения начались и у Гейма. В призрачной белизне он неожиданно увидел яркую зелень растений.
Ему захотелось рассмотреть, что это такое, и он узнал знакомую аллею, ведущую к отцовской ферме в Калифорнии. Машина плавно мчалась по этой аллее, ставшей бесконечной.
Гейм очнулся – видение исчезло, и он свободно вздохнул. Ему не хотелось, чтобы спутники увидели, что с ним творится неладное. Но никто ничего не заметил. Так прошел еще по крайней мере час. Внезапно высокие снежные сугробы преградили путь, и Гейму пришлось проявить все свое искусство, чтобы вести «Норд», почти не снижая скорости.
– Куда мы, собственно, едем? – спросил Финчли у своего друга.
– Пытаемся пробраться к северной оконечности мыса Риксдаген, откуда мы начинали эту злосчастную поездку, – ответил Гейм. – Разве ты сам не догадался об этом?
– Боюсь, – с некоторой тревогой возразил Финчли, – что мы прямиком направляемся к полюсу. Ведь до него отсюда примерно четыреста пятьдесят миль.
Гейм только пожал плечами.
– Могу тебе порекомендовать обратиться к полковнику, – с грустной иронией ответил он.
Но мысль о том, не направляются ли они к Северному полюсу, встревожила Гейма. Полковник Бриджес явно заболел от страха и давно уже не руководил экспедицией. Гейм хотел посоветоваться с Нортоном, но профессор Лоусон упорно не уступал тому, своего места в кабине – совершенно очевидно, он стремился помешать Нортону остаться с Геймом.
Вдруг Паяльная лампа во весь голос крикнул:
– Смотрите! – и резко затормозил.
– Что такое? – спросил Гейм, не понимая в чем дело.
– Приливная трещина. – Брэй многозначительно посмотрел на Гейма, и тот понял, что вопрос об их местонахождении мучил не его одного.
Погода прояснилась, туман исчез, и перед взорами членов экспедиции открылось нечто поистине их поразившее: они находились на краю огромной арктической равнины, гладкой, покрытой легкой рябью снежных волн.
– Вот оно! – вздохнул Бриджес. – Нашел!
Спорить с ним было некому, хотя все знали его роль в этом опасном путешествии. Бриджес был здесь начальником, и он не замедлил дать это понять: по его приказанию для него и профессора Лоусона была немедленно поставлена отдельная палатка, в которой Брэй установил походную рацию.
– Вот тут будет наша военно-воздушная база «Норд», – заявил снова ставший спесивым полковник. – Отсюда мы будем угрожать северному побережью Советского Союза.
Его не слушали – все это было не ново, воспринималось каждым по-своему, а главное – надо было разбивать лагерь и без конца карабкаться по сугробам и косогорам, обследуя окружающую местность.
Как-то неожиданно для Гейма, он во время одной из таких вынужденных прогулок очутился в паре с Лоусоном. Летчик и геолог на лыжах возвращались с юго-запада. Крошечный пока лагерь экспедиции был скрыт от них высоким ледяным куполом. Они двигались прямо, намереваясь достигнуть лагеря кратчайшей дорогой. Неожиданно путь им преградила трещина, достигавшая трех – четырех метров ширины. Трещина уходила далеко в обе стороны, и пришлось потратить немало сил и времени на то, чтобы миновать ее.
Какова причина возникновения этой трещины? На эту тему, воспользовавшись представившимся случаем, Лоусон прочел летчику целую лекцию. По его словам выходило, что вся Гренландия покрыта мощным ледниковым щитом. Откуда же взялся этот щит? За короткое и суровое лето снег не успевает растаять. Так он накапливался в течение тысячелетий. Под давлением собственной тяжести снег превратился в колоссальные толщи льда. Толщина покрывающего сейчас остров ледникового щита, с изумлением узнал Гейм, достигает в среднем двух – трех километров. Поверхность гренландского ледникового щита уступами спускается к окраинам. Ученые высчитали, что объем гренландского льда равен трем миллионам кубических километров; если этот лед растопить, то уровень мирового океана поднимется на восемь метров, и воды океана затопят низменные берега всех материков.
Под толщей льда в центре острова лежит равнинная поверхность суши, возвышающаяся всего на триста – пятьсот метров над уровнем моря и повышающаяся к окраинам. Поверхность ледника очень неровная, ее рассекают бесчисленные трещины, достигающие порой десятков метров ширины.
– Нам с вами повезло, мистер… э-э-э… Гейм, – бормотал Лоусон. – Мы могли бы встретить вот такую трещину, скрытую тонким покровом рыхлого снега… Тогда наша песенка была бы спета…
– Стало быть, глубина этой трещины… – попытался уточнить Гейм.
– Никак не меньше километра, – ответил Лоусон. Гейму сделалось несколько не по себе. «Это же ледяная бездна», – подумал он.
Далеко обойдя ледяной купол с юга, Гейм и Лоусон достигли лагеря.
Финчли угостил друга горячим чаем, и тот завалился спать. Но на этот раз отдыхать ему пришлось недолго – его растормошил Брэй.
– Вас вызывает к себе полковник, – извиняющимся голосом сообщил он.
Наскоро приведя себя в порядок, Гейм в сопровождении Паяльной лампы направился к палатке, над которой возвышалась антенна походной рации.
Как только они очутились на открытом месте, Гейм почувствовал, что Брэй хочет что-то сообщить ему, и он не ошибся.
– Я хочу сказать вам… Но дайте слово, что вы меня не выдадите, капитан.
Гейм насторожился.
– Можете не сомневаться во мне, Джо, даю слово. В чем дело?
– Эта собака Скаддер… Он что-то замышляет скверное.
– Почему вы так думаете?
– Потому что он странно ведет себя. Зачем собственно он здесь, кто он, что ему тут нужно? – Брэй гневно сжал кулаки. – Но это не все, капитан… Помните, как я пришел к вам в палатку в ту бурю? Вы о чем-то беседовали с Бобом Финчли и мистером Нортоном.
– Помню. Ну и что?
– А то, капитан… Мне почему-то кажется, что вы настоящий человек – за прошедшие дни мы с вами многое испытали вместе за рулем «Норда»… Мы свободно могли погибнуть в этой богом забытой стране… И я говорю вам, капитан, – берегитесь Скаддера! Тогда, идя к вам, я натолкнулся на него – он подслушивал разговоры в вашей палатке.
Гейм с недоумением пожал плечами.
– Мы, помнится, не говорили ни о чем особенном… Но за предупреждение спасибо вам, Джо, – и Гейм от души пожал руку Брэя.
Оставшись один, Гейм задумался. Прежде всего он попытался вспомнить, о чем говорилось в палатке в то время, когда Скаддер хотел подслушать их разговор. Без особого труда летчик вспомнил: Нортон сказал им кое-что о своей прошлой работе у Уильяма Прайса, о полетах на «Метеоре»… Может, Скаддер слышал, о чем говорил Нортон? Нет, вряд ли – тогда бушевали снежные вихри, разговаривали они тихо. Но что нужно здесь Скаддеру? Кто он?
Гейм вошел в палатку полковника. При первом же взгляде на начальника летчик понял, что тот сильно навеселе. Бриджес трудился над очередной порцией своего любимого коктейля «Фиалка вечных льдов».
– Хэлло, капитан, – приветствовал он Гейма. – Ну как вам нравится база «Норд»?
– О, это будет первоклассная база, сэр, – в тон ему ответил Гейм.
– Вы ошибаетесь, капитан, база «Норд» не будет, а уже есть… Я приказал перебросить сюда нашу стоянку… Я связался со штабом округа, – Бриджес сделал рукой жест в сторону рации, – и с минуты на минуту жду сюда самолеты с грузом, оборудованием. Мы немедленно приступаем к строительству «Норда». Выпьемте по этому случаю, капитан.
Гейм проглотил стакан дрянной смеси.
– Да, капитан, – еще более захмелев, игриво заговорил Бриджес, хлопая летчика по плечу, – я и не знал, что вы такой скрытный.
Гейм вопросительно посмотрел на своего начальника. Тот продолжал:
– Но раз так, то и у меня имеется тайна… Это касается вас, но поиграем в прятки, капитан, я вам ее не сообщу. Выпьемте еще по одной – в этом ужасном климате моя «фиалка» чертовски полезное снадобье, можете мне верить.
– Я не понимаю, о какой тайне, которую я будто бы скрываю от вас, вы говорите, сэр, – осторожно начал Гейм, осушив очередную порцию коктейля. Полковник приятельски подмигнул ему:
– Ну, не будем больше об этом, капитан… Я не знал, что вы доверенное лицо старого дракона – Уильяма Прайса.
«Что он этим хочет сказать? – думал ошеломленный Гейм. – Как надо реагировать на его болтовню?» – И так как ответить себе на эти вопросы Гейм пока не имел возможности, он решил вести себя уклончиво.
– У каждого имеются свои тайны, сэр, – сказал он выжидательно.
– Верно, верно, – охотно согласился полковник. – Бизнес есть бизнес! Не осуждаю вас, капитан. Признаюсь, когда мне сообщили об этом, – он снова сделал непроизвольный жест в сторону рации, – я вам позавидовал. Иметь своим патроном самого Прайса – это… – и будучи не в состоянии выразить свою мысль словами, Бриджес выразительно щелкнул пальцами. – Но мою тайну я вам пока не выдам, это послужит вам уроком на будущее. – Он захохотал.
Гейм решил перевести разговор на другую тему.
– Сэр, – осторожно начал он. – Я хотел бы обратить ваше внимание на одно обстоятельство, которое меня, как офицера, не может не смущать.
– Что вы имеете в виду, Гейм?
– Было бы правильно, если бы вы приказали Лоусону и Скаддеру… Они люди штатские и здесь мне представляются лишними…
– Чтобы я приказал Лоусоиу и Скаддеру? – перебил его полковник с изумлением. – Но скорее они могут что-нибудь приказать мне, чем я им.
– Но кто же они? – в упор спросил Гейм. Бриджес бросил на него беглый взгляд и в тот же миг, задыхаясь от смеха, буквально свалился в заскрипевшее под ним походное кресло.
– Э-э-э… да вы еще и шутник, капитан! – говорил он сквозь взрывы душившего его смеха. – Вы решили и тут испытать меня…
– Но кто же они? – повторил свой вопрос летчик. Бриджес стал серьезен.
– Доверенные люди Уильяма Прайса, – торжественно ответил он. – И я уверен, что вам это известно так же, как и мне. Впрочем меня это не касается… Оставьте ваши шутки, капитан.
Люди Уильяма Прайса – вот оно что!
После непродолжительной беседы, во время которой Бриджес интересовался соображениями Гейма о технике посадки тяжелых самолетов в условиях перекрещивающихся вихрей, типичных для данной местности, летчик покинул полковника и в глубоком раздумье направился к своей палатке. Какой, касающейся лично его тайной владеет Бриджес? Лоусон и Скаддер – люди Прайса. Лоусон явно пытался погубить Нортона, подменив тогда компас. Скаддер же пытался подслушать беседу в палатке… Содержание чьих слов его интересовало? Конечно, Нортона.
Мысль, мелькнувшая, как молния, поразила Гейма: это был ответ на все мучившие его сейчас вопросы.
– Эх, Джо, почему ты поздно сообщил мне эту историю со Скаддером!.. – почти закричал он и бросился к своей палатке. Нужно было немедленно, не теряя ни секунды, предупредить Нортона о смертельной опасности, которая, по-видимому, ему угрожает.
– Где Дуглас? – с тревогой спросил он Боба Финчли, вбегая в палатку.
– Он пошел туда, на вершину ледяного купола, – ответил бортмеханик, не понимая причин волнения своего друга.
– С кем?
– Со Скаддером.
– Что? Со Скаддером? Давно они ушли?
– Да, когда ты еще спал. Полковник приказал произвести измерение силы ветра на подходе самолетов к посадочной площадке.
Гейм уже не слушал: в крайней тревоге бросился он из палатки.
В двух километрах, на юго-запад от лагеря, по склону ледяного купола к самой его вершине поднимались два человека. Это были Нортон и Скаддер.
Полуденное полярное солнце отражалось в тысячах сверкающих ледяных брызг. Зеленые и фиолетовые призрачные огоньки искрились по всему склону мощного купола, того самого, у крутого подножия которого, как это хорошо знал Гейм, расположена ледяная бездна.
Вот оно что! Стало быть, Лоусон успел сказать Скаддеру! Гейм стремительно бежал вперед. За ним спешил Боб Финчли, еще не понимавший, в чем дело.
Две фигурки достигли самой вершины и остановились осматриваясь. За это время Гейм и его бортмеханик успели пробежать не более километра. Но теперь и Скаддер, и Нортон им были отчетливо видны. По-видимому, они в свою очередь заметили направляющихся к ним Гейма и его помощника – Дуглас Нортон приветственно замахал руками. Гейм свободно вздохнул – еще немного, и они будут вместе! Но в этот момент на вершине ледяного купола что-то произошло, Скаддер отскочил в сторону, раздался отчаянный крик, и Нортон исчез.
– Поздно, – прошептал Гейм сквозь стиснутые зубы.
– Что там случилось? – вскричал еще не понимающий смысла происшедшего бортмеханик.
– Убийство, – ответил Гейм.
– Я пристрелю эту обезьяну! – рванулся Боб Финчли навстречу Скаддеру, который в это время гигантскими прыжками бежал по направлению к лагерю и что-то истошно вопил.
– Спокойствие, Боб, – и Гейм железной рукой сжал плечо приятеля. – За мной, и ни слова о виденном. Понял?
Они рванулись вперед. Идти на лыжах было трудно – увеличивалась крутизна подъема. Скоро мимо них, как огромный кенгуру, промчался Скаддер с выражением крайнего смятения на тупой физиономии и с раскрытым в крике ртом. Финчли вопросительно посмотрел на Гейма.
– Искусный симулянт, – пояснил летчик и еще быстрее пошел вперед.
Финчли отстал, и на вершину ледяного купола Гейм поднялся один. Он оставался там не более минуты. Казалось, для него было достаточно бросить мимолетный взгляд, чтобы убедиться в том, что несчастье уже непоправимо. Он сделал Бобу знак не подниматься и стремительно начал спускаться.
Финчли не задал ему ни одного вопроса – все было ясно и без того.
– О преступлении Скаддера надо доложить полковнику, – предложил он.
Гейму сейчас же пришла на память фраза, слышанная им от Бриджеса всего несколько минут назад: «Скорее они мне могут приказать что-нибудь, чем я им».
– Нет, – отрывисто броскл он.
– Но что же в таком случае должны предпринять мы? Должны же мы что-нибудь придумать?
– Молчи, Боб, молчи! Ни словом не проговорись о виденном, – почти прошептал Гейм. – Во имя жизни.
– Во имя жизни? – иронически спросил бортмеханик. – Я не узнаю тебя, честный и смелый Стив, – возмутился он.
– Сержант Финчли, – свирепо шепнул Гейм. – И как друг, и как твой командир приказываю молчать! Это очень важно.
И они поспешили навстречу остальным участникам экспедиции, уже поднимавшимся по склону с веревками и прочими приспособлениями для спасения Нортона.
– Он поскользнулся и свалился в трещину, – слышался лающий голос Скаддера.
– Что там? – спросил полковник. Гейм с мрачным видом махнул рукой.
– Карабкаться туда излишне. Спасение Нортона – дело абсолютно безнадежное: скала с той стороны почти отвесная, а трещина проходит у самого подножия. Глубина же трещины… Какова глубина, профессор? – обратился он к Лоусону.
– Не менее километра, – с готовностью ответил тот.
– Так что нам придется смириться с фактом – капитан Нортон был слишком не приспособлен к здешним условиям, джентльмены, – и Гейм обнажил голову.
Все в молчании последовали его примеру.
– Чертовски жаль парня, он был хорошим офицером и мог бы здорово пригодиться мне тут, – искренне пожалел Бриджес и повернул к лагерю.
На горизонте, с востока, появилось несколько стремительно увеличивающихся точек.
– Капитан Гейм, – обратился полковник к летчику и протянул руку по направлению к приближающимся самолетам. – Вот и моя тайна, о которой я недавно вам говорил.
– В чем дело, полковник? – спросил Гейм.
– Через час мы покинем это место… Здесь останется пока лишь Брэй со своими рабочими. Строить аэродромы, склады, жилища – дело для него привычное по его службе на Аляске… Что касается вас, Гейм, вам дьявольски повезло – вы возвращаетесь в Штаты.
– В Штаты? – спросил пораженный летчик.
– Да, да… Это и есть моя маленькая тайна, касающаяся вас.
– Но почему меня отсюда отзывают?
Бриджес игриво подмигнул:
– Об этом, я полагаю, лучше всех осведомлены вы сами. В штабе части в Туле вам вручат направление, и вы тотчас, не мешкая, покинете Гренландию.
– В чье распоряжение я направляюсь? – допытывался летчик.
– В личное распоряжение Уильяма Прайса, – и полковник дружески хлопнул капитана Гейма по спине.
– Но…
– Не беспокойтесь, Гейм, вы остаетесь на действительной службе в армии. Ну, а теперь идите и готовьтесь к отъезду. – И вместе с Лоусоном и Скаддером Бриджес поспешил вниз.
Самолеты кружили над долиной и первый из них уже заходил на посадку. Это был двухмоторный С-47, снабженный лыжами.
По приказанию Гейма Финчли торопливо направился к палатке. Брэй повернулся было для того, чтобы идти с ним, но Гейм задержал его. Когда полковник и его спутники удалились на значительное расстояние, Гейм твердо сказал, смотря Брэю в глаза:
– Джо, вы погубили капитана Нортона. Вы это понимаете и сами, не правда ли?
– Это Скаддер? – спросил человек с Аляски, и в глазах его вспыхнул гнев.
Гейм утвердительно кивнул.
– Я расправлюсь с негодяем, – и Брэй сжал кулаки, порываясь идти вслед за преступником.
– Этим вы ровным счетом ничего не добьетесь, – произнес Гейм. – Я хочу, чтобы вы поняли, что ваши колебания – сказать ли мне о поведении Скаддера, тогда, во время бурана, привели к потере времени и дали ему возможность совершить преступление. Вы погубили Нортона.
Брэй горестно смотрел на летчика.
– Но что… что же я могу сделать теперь? – бормотал он.
– Вы погубили Нортона, но… вы же должны и спасти его, – продолжал Гейм.
– Спасти? – в крайнем изумлении прошептал Брэй.
– Да, спасти. Слушайте меня внимательно, Джо… – и Гейм торопливо заговорил.
В конце этой короткой, но весьма важной беседы Брэй заверил Гейма:
– Будет сделано, капитан.
Когда Гейм вошел в свою палатку, Финчли уже все подготовил к отъезду.
– Дуглас Нортон погиб… – страдальческим тоном говорил он. – Дуг был таким прекрасным летчиком, таким добрым товарищем! Помнишь, Стив, как нас почти подбили над Баварией? Дуглас тогда…
Но Гейм прервал приятеля.
– Ты должен забыть, Боб, что когда-нибудь знал Нортона, – тихо сказал он. – Никогда впредь, ни при каких обстоятельствах, ты не должен упоминать о нашей дружбе с Нортоном.
Финчли возмущенно вскочил на ноги. Он хотел было разразиться проклятиями, но, увидев выражение лица Гейма, только спросил:
– Что еще случилось, Стив?
– Неужели ты еще сам не понимаешь?
Финчли молча поднял глаза на друга и затем необыкновенно серьезно произнес:
– Тайна, о которой говорил нам Нортон? Каррайт, профессор Ясный… Ты думаешь, что Прайс хочет заменить Нортона тобой?
– Я в этом почти уверен, – ответил Гейм.
– Итак, мы счастливчики, на которых почему-то остановил свой выбор сам Уильям Прайс, – произнес Финчли.
Гейм сурово поправил приятеля:
– Мы не счастливчики, а очередные жертвы Прайса. Можно не сомневаться, что настанет час, когда по замыслу Прайса и нас уничтожат за одно соприкосновение с его страшными делами. Мы обречены, Боб.
– Не хочешь ли ты отказаться от службы у Прайса, Стив?
– Нет, ни за что! – энергично сказал Гейм. – То, что не удалось сделать Нортону, должны сделать, мы. И не только проникнуть в его страшную тайну… Ты понимаешь?
– Да. Мы должны помешать Прайсу, – и Финчли крепко пожал руку Стива Гейма.
Снаружи доносился шум готовых к старту самолетов.
Как это ни странно, но заехать к родным Боба Финчли, проживающим в Нью-Йорке, друзьям не разрешили. С аэродрома их доставили на вокзал и усадили в поезд.
– Какая учтивость! – язвительно бормотал Боб. – Просто не верится, что у нас могут так нянчиться с простым сержантом.
Гейму была понятна досада бортмеханика. Бобу, конечно, не только хотелось снова очутиться в квартире своих стариков, где-то у самого Гарлема, но и еще раз увидеть милое ему личико Лиззи – симпатичной девушки, работающей продавщицей в большом галантерейном магазине. Боб так надеялся снова увидеть ее большие серые глаза, услышать ее чудесный голос, но, увы! Из этого ничего не вышло.
– Вот брошу все, демобилизуюсь и женюсь, – с досадой ворчал Боб в вагоне. – Надо же когда-нибудь кончать эту идиотскую жизнь, что я им путешественник или разъездной торговец подтяжками? Хватит с меня…
Гейм молчал. Поезд мчался вперед. За окнами мелькали города и поселки, стаи автомобилей у бензозаправочных колонок, пустыри, одинокие фермы.
Под мерный перестук колес летчик вспоминал свой путь оттуда, из Гренландии. Собственно, ничего примечательного-то и не было. Бросилась в глаза лишь странная поспешность, с которой полковник Бриджес погрузил их в первый же самолет, предварительно заставив Гейма еще раз выпить с ним стакан отвратительной смеси, именуемой коктейлем «Фиалка вечных льдов».
– За ваши успехи, капитан! – кричал полковник. – Вы меня, конечно, понимаете?
Гейм, конечно, его не понимал, но сути дела это не меняло, и вместе с Бобом ему пришлось занять места в кабине самолета, возвращающегося в штаб части, на западное побережье острова. А через несколько часов, когда самолет уже подходил к Туле, Гейм заметил внизу странное движение и посмотрел в бинокль. От городка на север цепочкой уходили люди, одетые по-эскимосски. Они тащили на себе какой-то скарб, волочили санки с пожитками, женщины несли детей.
Пилот охотно объяснил Гейму в чем дело. Оказалось, что отныне Туле как датского поселка, населенного коренными обитателями острова – эскимосами, больше не существовало. По приказу американских военных властей датчане выбросили эскимосов из их домишек, и они должны были переселиться в бухту Ингфильд, 160 километров севернее.
Гейм посмотрел вниз… На огромном снежном плато виднелась вереница обездоленных людей, беженцев в мирное время, уходящих навстречу своей судьбе туда, где до сих пор еще не смогла выжить ни одна эскимосская семья.
Гейму не пришлось даже заезжать в штаб части: приказ о его назначении был вручен ему прямо при пересадке на другую машину, которой надлежало доставить его в Штаты. Потом Нью-Йорк, вокзал, поезд и вот теперь – брюзжание раздосадованного бортмеханика да привычные виды северо-восточной части Штатов.
Поезд остановился на небольшой станции, и летчики покинули вагон.
– Капитан Гейм и сержант Финчли? – спросил подошедший к ним человек в штатском.
Получив утвердительный ответ, он усадил их в автомобиль, отдал какое-то приказание шоферу, и машина рванулась вперед. Друзья думали, что вот пройдет несколько минут, шофер затормозит и наконец-то они будут на месте. Но ничего подобного. Время шло, все так же гудел мотор, все так же молчал водитель, а конца пути не было видно. Сначала они мчались по широкой автостраде. Местность постепенно менялась, появились холмы, леса, небольшие озера. Все реже стали попадаться города и поселки, сиротливо выглядели одинокие, почерневшие от времени фермы. Неожиданно шофер резко свернул в сторону, автострада осталась позади, машина двигалась теперь по проселочной дороге. Лес подступал здесь с обеих сторон. Порой ветви деревьев почти преграждали путь. Зеленый полумрак господствовал в лесу. Оттуда тянуло запахом цветов, сыростью, прелыми прошлогодними листьями. Так ехали, наверно, не менее получаса. И вдруг густой лес остался позади – летчики неожиданно оказались на берегу широкой, многоводной реки. Величественное зеркало воды отражало лучи предвечернего солнца. Тугие волны, одна за другой, шли к океану.
– Гудзон, – прошептал Гейм.
Да, они были на берегу реки Гудзон. Теперь их машина повернула вдоль берега, вверх по течению. Прошло еще часа два. И вот наконец показалась серая каменная ограда, ворота. Через несколько минут автомобиль остановился у подъезда большого двухэтажного дома.
«Так вот где она находится – вилла короля атомной энергии, могущественного Уильяма Прайса!» – думали друзья, осматриваясь по сторонам.
Заходящее солнце ласкало мягкую хвою окружающих дом сосен и елей, аккуратно подстриженную лужайку, клумбы георгин, флоксов и роз. Неподалеку слышались веселые молодые голоса, смех – там была площадка для тенниса.
Летчиков встретил невысокий толстый человек с совершенно лысой головой, густыми седыми бровями и румяным лицом. Он улыбался. Добродушие и благожелательность, казалось, излучались из каждой клетки его упитанного, шарообразного тела.
– Томас Вуд – управляющий, – представился он, энергично и с выражением крайнего дружелюбия пожимая им руки. – Ваш покорный слуга… Рад приветствовать вас, капитан, и вас, сержант… Полагаю, вы будете очень довольны… Можете звать меня просто старина Том – в обиде не буду.
Продолжая с простодушным видом болтать, Томас Вуд привел друзей в просторную комнату на первом этаже.
– Располагайтесь пока тут, – сказал он. – Здесь хорошо, не правда ли? – И, не дожидаясь ответа, понизив голос, сообщил: – В этой самой комнате еще недавно помещался кабинет самого хозяина, понимаете? Мистера Уильяма Прайса… Между нами, только сегодня мы оборудовали ему кабинет в другом помещении. Отдыхайте, сейчас я пришлю вам что-нибудь покушать. Джентльмены извинят меня, но я не хотел бы, чтобы вы предстали уставшими и голодными перед гостями мистера Прайса, а их сейчас у нас много, впрочем, как обычно. Вон, видите, идет корреспондент светской хроники нью-йоркской «Таймс».
Летчики бросили взгляд в окно и увидели спешащего куда-то мужчину в клетчатом, в обтяжку, костюмчике.
– Светская хроника? – с недоумением протянул Финчли.
Вуд, казалось, только и ждал этого выражения недоумения. Он рассмеялся добродушным смехом, отчего его лицо стало еще симпатичнее.
– Именно, сержант, именно. Почти не проходит недели, чтобы у мисс Бэтси – это единственная дочка Уильяма Прайса, сами увидите, очаровательное создание, – не проходит недели, чтобы у нас тут не гостила молодежь из высших кругов. Мистер Уильям не жалеет денег на развлечения дочери.
– Когда я мог бы увидеть мистера Прайса? – спросил Гейм.
– Сейчас хозяина здесь нет. Когда приедет, полагаю, он сейчас же пригласит вас к себе.
Наконец не в меру болтливый управляющий исчез. Вскоре слуга принес закуски, вино. И только теперь друзья почувствовали, что они действительно проголодались. Молодой слуга негр, с открытым лицом и большими печальными глазами, молча накрывал на стол и казался чем-то напуганным. Желая как-то ободрить парня, общительный Финчли дружески хлопнул его по плечу и сказал:
– У вас здесь всегда так хорошо, приятель?
– О да! – поспешил ответить негр, но в голосе и в выражении его глаз скрывалось что-то иное, и Финчли стало жаль его.
– Да что ты трясешься? – дружески спросил он. – Уж не нас ли ты испугался?
– О нет, что вы… Я вас знаю, – смущенно ответил негр.
– Ты нас знаешь? – с удивлением спросил сержант.
– Да, во время войны я служил в части аэродромного обслуживания и не раз встречал вас на фронте… Я знаю – вы хорошие, настоящие люди.
– Тогда выпьем за встречу, – добродушно предложил Финчли.
Но негр отрицательно покачал головой.
– Мне нельзя задерживаться тут, – шепотом пояснил он. – Я хотел бы только предупредить вас: эта вилла – сам ад. Если вам дорога жизнь, не оставайтесь здесь ни минуты. Здесь – страшное место.
Послышались шаги, и в комнату вошел Томас Вуд.
– Ты что-то замешкался тут, Джо? – обратился он к негру. В его тоне и взгляде, который он бросил на слугу, друзья отчетливо заметили плохо скрытую подозрительность.
Негр пробормотал что-то в свое оправдание и выскользнул из комнаты. А вслед за ним удалился и управляющий.
Что хотел сказать им негр, о чем предупредить?
Приятно было, вытянувшись в удобных креслах, сидеть у открытого окна и попивать вкусное виноградное вино, привезенное из Франции. Солнце уже село. С Гудзона потянуло холодком, тени сгустились. Зашелестели ветви деревьев. За деревьями меж цветочных клумб виднелись группы оживленных людей. Гирлянды разноцветных электрических лампочек разгоняли наступающую темноту. Слышалось пение; кто-то играл на рояле.
– У меня такое ощущение, будто нас поместили в один из лучших отелей на побережье Флориды, где-нибудь в Миами-бич, – тихо произнес Финчли.
Гейм молча пожал плечами. Вспомнилось то, о чем рассказал Дуглас Нортон. Тревожно стало на душе. Вдруг кто-то неожиданно спросил:
– Вы у себя, сэр?
– Да, – буркнул Финчли. Он ответил раньше, чем подумал над тем, что вопрос, собственно, вряд ли относится к ним, так как слово «сэр» не принято в Америке в обращении к простому смертному. Голос продолжал:
– К мистеру Гарольду идет фон Краус. Включаю помещение мистера Гарольда.
Голос умолк. Что-то слегка щелкнуло. Послышался тихий, непонятный шум.
Летчики вскочили на ноги и с изумлением посмотрели друг на друга: в комнате, кроме них, никого не было. Откуда же исходил голос и к кому он обращен?
Ясно, что обращались к Уильяму Прайсу, и тот, кто говорил, по-видимому, не знал двух обстоятельств: того, что кабинет Прайса отныне находится в каком-то другом помещении и что хозяина вообще сейчас нет на вилле. Но кто такой Гарольд, помещение которого включено для подслушивания? И кто этот фон Краус, который идет к нему с визитом? И удобно ли, что они будут сейчас слушать чужой и совсем не интересный для них разговор? Какое им в сущности дело до какого-то Гарольда или Крауса? Но сколько они ни пытались определить источник проникающих в комнату звуков, им этого не удалось установить. По-видимому, где-то в стене был скрыт микрофон. Что же далать? Уйти? Но куда? Да и почему, собственно, они, уставшие с дороги люди, должны куда-то бежать только потому, что нерадивые хозяева вовремя не предупредили своего доверенного по подслушиванию, что кабинет Уильяма Прайса переведен в другое помещение? Гейм с досадой махнул рукой, сделал знак Бобу, и приятели тихо опустились на свои места. А непонятный шум все нарастал. Вот отчетливо послышался скрип двери, шаги, кто-то, по-видимому Гарольд, тяжело двинул кресло, очевидно, вставая для приветствия, вслед за тем незнакомый мужской голос вкрадчивым тоном произнес:
– Добрый вечер, мистер Прайс. Явился по вашему вызову.
«Вот оно что, этот Гарольд – тоже Прайс!» – друзья значительно переглянулись – это становилось интересным; оказывается, один Прайс шпионил за другим.
Гарольд Прайс ответил. У него был грубый, слегка хриплый голос, с повелительными интонациями человека, привыкшего к бесцеремонности.
– Хэлло, Краус, рад вас видеть. Мне казалось, что вы и без моего вызова должны были поспешить ко мае. К сожалению, этого не случилось. Хотел бы знать, почему?
– Это допрос, мистер Прайс?
– К чему формальности? Не хватало еще, чтобы вы величали меня мистером Гарольдом Прайсом-младшим.
– Это только соответствовало бы действительности, – заметил Краус.
– Шутки в сторону, дружище, садитесь вот сюда, поближе, и давайте побеседуем.
Последовала пауза – очевидно, Краус занимал указанное ему место, затем Гарольд Прайс продолжал:
– Куда вы столь таинственно исчезли после того, как я избавил вас от суда и тюрьмы там, в Западной Германии?
– Меня пригласил к себе на службу ваш отец, мистер Уильям Прайс.
Вот оно что, Гарольд Прайс – сын хозяина виллы!
– И куда же вы спрятались от меня? – допытывался Гарольд Прайс.
– Я получил специальное назначение и уехал… – Краус замялся, не желая, видимо, сообщить, куда именно он уехал.
Пока все это для летчиков не представляло никакого интереса. Но уже следующий вопрос Прайса-младшего заставил их насторожиться.
– И вы уехали в Азию? Не так ли? Могу вас заверить, это-то мне известно. Но я хотел бы, чтобы вы информировали меня об условиях вашей работы там под руководством Каррайта.
– Н-но в моей работе нет ничего примечательного…
Прайс-младший хрипло рассмеялся.
– Об этом предоставьте судить мне, – в его голосе послышалась скрытая угроза. – Вспомните, Генрих фон Краус, некоторые детали вашей биографии: служба в эсэсовских частях, вы – доверенное лицо ставки Гитлера… Затем вам не повезло, вы встретились со своим старым коллегой, этим русским профессором Ясным, и попали к партизанам. Встреча стоила бы вам головы. Вы спаслись тогда не только благодаря случайности, но и потому, что мои люди вовремя пришли вам на помощь. Так или нет?
– Да, так…
– Затем печальные события мая сорок пятого года – русские взяли Берлин, вы бежали на запад, попали в руки французов и очутились в тюрьме. Вас должны были предать суду военного трибунала и судить. Так? Конечно же, так. Но я снова пришел к вам на помощь – это стоило мне немало денег и забот, – и вы снова оказались на свободе. Не думаете ли вы, что я все эти годы опекал вас из филантропических соображений? О нет, просто вы нужны мне, ведь мои заводы изготовляют оружие, и атомное в том числе. Но вы исчезли, даже не оставив адреса.
– Чего вы хотите от меня? – упавшим голосом спросил Краус.
– Вы должны рассказать мне, чем занимаетесь на службе у моего отца.
– Я не могу никому говорить об этом, не имею права, – почти прошептал Краус. – Если я нарушу свои обязательства перед вашим отцом, я погиб, и на этот раз даже вам не удастся спасти меня.
– И все-таки вам придется отвечать мне, – жестко сказал Прайс-младший. – У меня нет иного выхода. Я работаю, прилагаю все усилия к тому, чтобы заводы нашей фирмы производили как можно больше оружия, я мечусь по всему свету… Вот только что возвратился из Испании, где вел переговоры с Франко… А мой отец… С некоторого времени я не понимаю его: он слушает меня, но не слышит, мои дела мало интересуют его. Он смотрит на меня, как будто я занимаюсь какими-то пустяками, и лишь он один знает смысл, так сказать, всего сущего. Это очень грустно. Я пришел к выводу, что стариком овладела какая-то навязчивая идея. А я знаю моего отца – он не такой человек, чтобы не работать практически над осуществлением этой, засевшей в его мозгу идеи. Так в чем же дело? Объясните мне.
– Я не могу говорить на эту тему, – повторил Краус.
– Не можете? Как бы вам не пришлось в этом раскаиваться, – заговорил Прайс требовательно. – Я хорошо знаю своего отца… Боюсь, что он задумал нечто страшное, необычное и именно поэтому и не посвящает меня в свои дела. Впрочем, я в этом абсолютно уверен. Скажите, Краус, где находится профессор Старк? Он нужен мне.
– Он в заключении.
– Об этом я догадывался. Где именно?
– Не знаю.
– Вы лжете, Краус… Скажите, по какой причине Старк впал в немилость? Ведь он и мой отец были друзьями.
– Не могу утверждать определенно, – неохотно заговорил Краус, – но, кажется, именно это-то и погубило его… Сэр Уильям посвятил профессора в свои дела, а тот… не согласился с ним, и тогда сэру Уильяму пришлось его… изолировать.
– Что же стало известно Старку?
– Он узнал о назначении Стального зала. Этого вполне достаточно, чтобы остаться без головы.
– Вы часто бываете здесь, на вилле отца?
– Н-нет… Два дня назад я прибыл сюда по специальному вызову.
– Да, но вы не хотите сказать мне, что вы несколько раньше прожили здесь целый год… Молчите! Не отрицайте!.. А вы не такой человек, чтобы не ориентироваться в обстановке… Где находится этот Стальной зал?
– Не знаю.
– Вы опять лжете.
– Я знаю только, что пройти в Стальной зал можно лишь через личный кабинет вашего отца. Но мне неизвестно, где именно находится этот кабинет, а стало быть, и о Стальном зале я вам ничего определенного сказать не могу. Прошу верить моему слову.
– Кто же имеет туда доступ, кроме моего отца?
– Мистер Джонстон…
– Как, этот выживший из ума звездочет? Еще кто?
– Кажется, Чарли Скаддер.
– Что вам известно об этом субъекте?
– Чикагский гангстер… Скаддер был присужден к казни на электрическом стуле за многочисленные убийства. Он уже сидел в камере смертников, когда в Синг-Синг пожаловал ваш отец… И теперь Скаддер – его раб.
– Да, мой отец умеет подбирать себе помощников… Жаль, что вы сегодня неразговорчивы, Краус. Решили отмалчиваться? Поздно! Я сумею заставить вас говорить, сумею заставить вас служить мне!.. Вы думаете, что я еще ничего не знаю… Ошибаетесь. Посмотрите сюда… Что вы видите?
Краус ответил:
– Клочок копировальной бумаги.
– Да, это всего лишь клочок копировальной бумаги, но он из того самого кабинета моего отца, местоположение которого вам якобы неизвестно. И вот по этому клочку бумаги я узнал, что старик занят работой над планами «Бездна» и «Космос». Знаете ли вы, что это за планы, осуществлению которых он посвятил всего себя? И почему эти секретные планы зашифрованы названиями «Бездна» и «Космос»?
Снова заговорил фон Краус, и в его голосе слышался теперь неподдельный ужас:
– Я не знаком с этими планами, нет, я ничего не знаю… «Бездна»! Я знаю лишь то, что касается непосредственно моей работы, а это только один небольшой участок того дела, которым занят ваш отец. Гарольд Прайс, во имя моей преданности вам, заклинаю вас оставить попытки проникнуть в тайну…
– Стального зала?
– Вы погубите себя, – продолжал почти кричать Краус. – Если Прайс-старший увидит в вас помеху к осуществлению своих замыслов, он не остановится ни перед чем. Он беспощаден.
Гарольд Прайс ответил почти равнодушным тоном:
– Спасибо за предупреждение, Краус. Я тоже не из сентиментальных, вы это знаете. Сейчас я очень обеспокоен, только и всего. Я вооружаю против Советского Союза всех, кого еще можно вооружить, а моего отца, смертельно ненавидящего русских, все это как будто ничуть не интересует. Чем же он занят? Это я должен узнать во что бы то ни стало. Почему он скрывает свои замыслы от меня?
– А вы бы прямо спросили об этом его самого, – посоветовал Краус.
Гарольд Прайс иронически возразил:
– Вы же сами предупреждали меня… К тому же отца сейчас нет здесь, он у себя в правлении «Интэрнейшнл Уран» на Уолл-стрите. Итак, Краус, прежде чем вы покинете виллу, вы должны получить мои указания в отношении дел, которыми волею судеб вам приходится заниматься.
– Слушаюсь, – покорно ответил Краус.
В микрофоне что-то щелкнуло, по-видимому его переключили, и невидимый голос спросил:
– Запись беседы представить вам, сэр?
Агент Уильяма Прайса, снова по ошибке, обратился к летчикам. Гейм и Финчли обменялись взглядами. Надо было что-то ответить, немедленно ответить, чтобы не возбудить подозрений.
– Нет, – пробурчал Финчли.
– Запись беседы хранить или прикажете уничтожить, сэр? – продолжал допытываться агент.
– Уничтожить, – снова пробормотал Финчли, намеренно глухим, искаженным голосом.
– Слушаюсь, сэр.
Снова послышался легкий щелчок. Друзья вскочили на ноги и бросились вон из комнаты. Никем не замеченные, они прошли между цветущих клумб и по дорожке направились в глубь парка. Здесь было сыро и совершенно темно. Молча удаляясь от дома, летчики оставили затем дорожку, поднялись на невысокий холм и уселись прямо на траву.
Говорить не хотелось – не было никакой уверенности в том, что аппараты подслушивания и звукозаписи не расставлены и здесь, где-нибудь совсем рядом. Наоборот, можно было быть уверенными, что дело обстоит именно так.
Пребывание на вилле «короля урана» началось для летчиков не весьма благоприятно. Прежде всего, что хотел сказать им молодой негр, о какой страшной опасности хотел их предупредить? Впрочем, это-то можно будет выяснить в самое ближайшее время, например, утром, когда Джо принесет им завтрак. Что это за немец, с которым беседовал Гарольд Прайс? Какое он имеет отношение к делам Уильяма Прайса? Почему в самом деле старый Прайс не посвящает в свои дела сына? Нортон был прав – знаменитый профессор Старк находится в заточении, сегодня Краус подтвердил это. Но где? Может быть, где-нибудь поблизости отсюда? Что это за Стальной зал и почему он доступен астроному – Джонстону? Наконец, что значат планы Прайса под шифром «Бездна» и «Космос»?
В глубокой задумчивости долго сидели друзья среди деревьев. Метрах в ста от них парк пересекала высокая стена, из-за которой виднелось озеро. Огромное, бесформенное, похожее на башню строение поднималось будто из самой воды и высоко уходило в ночное небо. Гейму показалось, что одно из окошек башни неярко светилось. Очевидно, это и есть обсерватория Джонстона.
Свежело. Как-то незаметно появилась на вечернем небе луна. Зеленые призрачные лучи упали на вершины деревьев. Гейм встал и сделал знак своему помощнику. Они дошли до высокого забора и повернули в южном направлении: Гейму казалось, что, идя таким путем, они рано или поздно выйдут на какую-нибудь тропу, ведущую к главному зданию. Но никакой тропы не попадалось. Летчики сделали огромный круг и примерно через час вышли на площадку перед воротами. Электрические огни между клумбами погасли, машины с гостями одна за другой покидали виллу, разворачиваясь на берегу Гудзона, и с ревом уходили в ночную темь.
Друзья прошли в отведенную им комнату и устало опустились у окна. Почти тотчас вошел Джо, неся ужин.
– Джентльмены гуляли… – заметил негр каким-то странным голосом, в котором слышались и удивление, и тревога, и желание о чем-то предупредить. Именно так и понял его Гейм. Он решил не терять времени.
– Почему гости так поздно покидают виллу? – спросил он.
– О, они просто отправились ночевать в другое помещение, километрах в десяти отсюда, – ответил слуга. – У нас такой порядок – гости никогда на вилле не ночуют. Для ночлега имеется «Приют Бэтси» – так зовут дочь хозяина, джентльмены.
Финчли уже раскрыл рот для того, чтобы спросить Джо о причине этого, не совсем обычного гостеприимства, но в комнате появился управляющий со своей обязательной улыбкой и настороженным взглядом, и негр выскользнул в коридор.
– Гуляли? – проговорил Вуд не столько вопросительно, сколько утвердительно.
Гейм кивнул.
– Я боялся, что вы можете заблудиться, ведь территория виллы весьма обширна, – продолжал Вуд, и в его голосе послышались плохо скрытая тревога и любопытство.
Гейм и Финчли незаметно переглянулись: что значит тревога управляющего? Разве они не могли никуда выходить без того, чтобы заранее не предупредить его? Ведь они здесь не пленники! Но кто же они тут в самом деле?
Чтобы успокоить Вуда, Гейм произнес безразличным тоном:
– Хотели прогуляться, да забрели на какой-то холм, а дальше уж и идти не захотелось. – Гейм понимал, что в этом доме, где за ними, по-видимому, тщательно следят, нужно держать ухо востро. Его ответ, казалось, успокоил управляющего, и он собрался уходить.
– Когда же я увижу мистера Уильяма Прайса? – спросил его Гейм.
– Не спешите, капитан, не спешите, – заулыбался Вуд, – сейчас хозяин в Нью-Йорке. Когда будет надо, он пригласит вас. Спокойной ночи, – и он удалился.
– Теперь спать! – скомандовал Гейм и решительно подошел к одной из двух находившихся в комнате кроватей.
Все выше поднималась луна на темном ночном небе. Погасли огни во дворе, в саду. Огромная уродливая тень от башни-обсерватории лежала на тихих водах озера.
Сколько так прошло времени – сказать трудно. Гейм проснулся внезапно, как если бы его толкнули. Но нет, все было спокойно, он по-прежнему лежал в своей кровати. Летчик повернулся на другой бок и бросил взгляд в сторону окна. Но что за чертовщина? Никакого окна он не увидел. В комнате стояла абсолютная темнота. Гейм прислушался: дыхание спящего помощника не доходило до него. Легчик почувствовал, как у него напряглись все мускулы. Он осторожно слез с кровати и сделал шаг вперед: его руки уперлись в стену. Держась за нее, он обошел вокруг своей кровати: сомнений не было – он находился не в той комнате, в которой лег спать, а совсем в другом помещении, похожем на карцер. Снова и снова исследовал он стены, но двери обнаружить ему не удалось. Что же делать дальше? Оставалось одно – ждать. Гейм пытался понять, что же с ним произошло? Кому и зачем нужно было похищать его? Неожиданно его обожгла мысль: а что, если Вуд установил, что он с Бобом слышал беседу Прайса-младшего с фон Краусом? Может быть, кому-то все-таки стало известно о том, что им тогда в Гренландии сообщил Нортон? Но что стало с сержантом Финчли, где он? А главное, каким образом он, капитан Гейм, очутился в этой странной западне? Нужно было во всем этом разобраться. Как бы то ни было, летчик решил мужественно встретить любое новое испытание. Пока же ему не оставалось ничего иного, как терпеливо ждать.
Неожиданно где-то под потолком загорелась лампочка-ночничок и тотчас послышался. несколько насмешливый голос Вуда:
– Вы уже проснулись, капитан?
– Да, – сердито ответил Гейм, еще не зная, как надо вести себя.
– Одевайтесь быстрее, – опять послышался голос невидимого Вуда. – Платье рядом, на стуле. Вас вызывает к себе мистер Уильям Прайс.
Вспыхнула другая лампочка. Яркий свет залил крошечную комнату. Гейм быстро оделся. Внезапно открылась не замеченная им ранее дверь, и Гейм увидел себя стоящим в самом начале длинного, теряющегося в темноте туннеля. В нескольких шагах от летчика находилась обыкновенная железнодорожная дрезина.
– Поспешите, я жду вас, – послышался нетерпеливый голос управляющего, и в тот же миг Гейм увидел его. Вуд вынырнул из темноты и поспешно усаживался в дрезину. По знаку Вуда летчик занял место рядом с ним, и машина устремилась вперед. По мере того как она продвигалась по невидимым рельсам, вверху и с боков автоматически зажигались и снова гасли крошечные лампочки дневного света. Вуд повернул какой-то рычажок, дрезина остановилась, и вверху вспыхнули залившие все светом электрические лампочки.
Гейм очутился посреди круглого, увенчанного белым лепным куполом, зала, похожего на небольшую станцию метро. Это сходство только усиливалось тем, что темная пасть туннеля уходила куда-то дальше.
Вуд открыл находящуюся в углублении дверь и пропустил Гейма.
– Ждите. Вас позовут, – сказал он.
Гейм остался один. Он находился теперь в обширной, почти совершенно пустой комнате. Несколько написанных темными красками картин на стенах, круглый, заваленный газетами и журналами стол посредине и два кожаных кресла возле стола. Вот и все. Комната, которая, очевидно, служила приемной, была освещена слабо, единственной настольной лампой, прикрытой плотным абажуром. Гейм опустился в кресло и приготовился ждать вызова к Прайсу.
Неожиданно в комнате очутился еще один человек. Откуда и как он появился – Гейм не заметил. Услышав тяжелые шаги, летчик повернулся и увидел Скаддера. Да, да, это был тот самый напоминающий гигантскую обезьяну человек, которого он недавно оставил на базе «Норд» в Гренландии. Теперь он подходил к Гейму с протянутой рукой.
– Вы удивлены, увидев меня здесь, капитан? – начал Скаддер голосом, в котором не трудно было уловить оттенок торжества и иронии.
– Нет, – сухо ответил Гейм.
– Почему?
– Я солдат.
– Правильно, – покровительственно согласился Скаддер.
– Меня вызвал сюда мистер Уильям Прайс, – сказал Гейм.
– Знаю, – ответил Скаддер. – Сейчас он примет вас.
Как бы в подтверждение его слов раздался звонок.
Скаддер заторопился.
– Вас зовут. Пойдемте, – сказал он. – Оружие оставьте здесь, оно вам не понадобится.
– Нет, – резко сказал Гейм. – Я нахожусь на военной службе в армии Соединенных Штатов.
Скаддер с нескрываемым презрением посмотрел на него.
– Вы служите Прайсу, и только Прайсу, советую вам понять это, – произнес он. – Впрочем, как знаете, капитан, мое дело предупредить вас. Идемте.
Гейм переступил порог, и дверь за ним захлопнулась с глухим шумом.
Он очутился в обширном, залитом ярким электрическим светом кабинете. Ковровая дорожка вела к огромному, заваленному бумагами письменному столу, за которым сидел Прайс. У стены, рядом со столом, стоял большой сейф. Прямо перед столом Гейм заметил закрывающие что-то металлические шторы, а в стене, позади кресла, в котором сидел хозяин, – три одинакового размера двери.
Четким военным шагом Гейм пересек кабинет и остановился у стола. Прайс поднял голову и в упор посмотрел на него. Длинный и тонкий нос миллиардера, наподобие птичьего клюва нависший над верхней губой, старое, в многочисленных складках лицо производили отталкивающее впечатление. Особенно неприятны были глаза Прайса, в которых Гейм увидел беспредельную жестокость. Он понял, что перед ним фанатик или сумасшедший.
Прайс молча протянул ему руку.
– Известно ли вам, капитан, что вы откомандированы сюда в мое полное распоряжение? – раздался скрипучий голос старика.
Гейм подтвердил, что ему это известно.
– Я знаю о вас все, – продолжал Прайс, сверля Гейма злобными глазами. – Это естественно… У вас произошло несчастье там, на базе «Норд». Погиб ваш коллега…
Гейм пожал плечами и как можно безучастнее сказал:
– В армии все случается… Что же касается капитана Нортона, то я почти не был знаком с ним – он был замкнутым человеком.
– Был… – казалось, Прайс прислушивался к тому, как звучит это «был», и Гейм отлично понимал его: если Нортон «был», значит, его нет; это для Прайса очень важно.
– Вы интересуетесь политикой? – спросил Прайс, меняя тему разговора.
– Моя специальность – самолеты, – сухо ответил Гейм.
– Мне рекомендовали вас как патриота, капитан. – Прайс откинулся в кресле.
Гейм молча поклонился.
Следующий вопрос застал Гейма врасплох.
– Вы счастливы? – неожиданно спросил его Прайс. «Что он хотел этим сказать? – думал летчик. – Хочет убедиться, что находящийся у него на службе человек счастлив? Нет, пожалуй, нет. Вряд ли такой человек вообще понимает, что такое человеческое счастье».
– Я не задумывался над этим, – уклончиво ответил Гейм, – но вряд ли могу считать себя счастливым, сэр.
Казалось, Прайс только и ждал этого ответа. На его лице мгновенно появилось выражение удовольствия, глаза засверкали каким-то неестественным восторгом. Он соскочил с кресла, подбежал к летчику и вцепился ему в рукав.
– Я не ошибся в вас… вы молодец, капитан. Откровенность со мной – прежде всего. Вы несчастливы, значит, вы чувствуете жизнь! Да, да, вы далеко пойдете… Слушайте, что я вам скажу: если сейчас кто-либо не чувствует себя несчастным, то он чудовище, святой или идиот! Вам необходимо наблюдать за окружающей вас Вселенной – она разваливается над вашей головой… Вы понимаете меня?
– Да, да, конечно, – бормотал ошеломленный Гейм. Возбуждение, охватившее Прайса, казалось, оставило его. Он снова занял место в кресле.
– Теперь перейдем к делу, – сухо, почти враждебно произнес он. – Вам предстоят совершать полеты по маршрутам, которые я вам буду давать в каждом отдельном случае. Вам придется летать на машине, которую, надеюсь, не трудно будет изучить. Это самолет марки «Метеор». У него есть некоторые особенности, с которыми я вас познакомлю. Пройдемте со мной.
Гейм с готовностью поднялся с места. Они прошли приемную, где к ним присоединился Скаддер, и вышли в туннель. Дрезина стояла на месте, но Вуда нигде не было видно. Скаддер включил рычаг скоростей, и машина снова устремилась вперед, на этот раз несколько под уклон. Когда Гейм вслед за Прайсом сошел с дрезины, он увидел, что туннель в этом месте упирался в большую стальную дверь. Скаддер вложил в замок ключ… Гейм ожидал, что вот сейчас они переступят порог нового помещения и начнут выбираться на поверхность, но ничего подобного не произошло. За открытой дверью находился лифт. Скаддер нажал одну из многочисленных кнопок, и кабина лифта, точно оборвавшись, стала падать вниз. Впрочем, ощущение движения тотчас же прекратилось, и определить, на какое именно расстояние они опустились, Гейм не смог.
– Свет! – скомандовал Прайс, когда они вышли из лифта.
Скаддер привел в действие какой-то механизм, мощный луч прожектора ушел в глубину и стал что-то нащупывать.
– Ну! – нетерпеливо понукал Прайс.
– Сейчас, сейчас, сэр… – бормотал Скаддер. Наконец луч прожектора метнулся влево и снова замер.
– Видите? – обратился Прайс к летчику. Но тот пока ничего не видел.
Прайс торжествующе рассмеялся:
– Вот вам первая особенность вашего «Метеора», капитан, – вы не видите его.
Но теперь, напрягая зрение, Гейм различил неподалеку что-то смутно отсвечивающее на фоне темной стены.
– Идите сюда, – и Прайс, взяв Гейма под руку, отошел в сторону.
Луч прожектора переместился, и теперь перед Геймом оказалась не черная, а белая стена.
– Видите? – снова спросил Прайс.
И опять, лишь напряптти зрение, Гейм сумел различить на белом фоне нечто весьма неопределенное по форме, а по цвету напоминающее морскою звезду.
Прайс ждал ответа. Гейм молча пожал плечами. Тогда Прайс, сделав летчику знак следовать за ним, торжествующе направился к тому месту, где луч прожектора упирался в стену. Только подойдя почти вплотную, Гейм увидел своеобразный, с короткими стреловидными крыльями самолет, сделанный из какого-то незнакомого ему материала, способного как бы просвечиваться на любом фоне. Самолет стоял на платформе, которая, по-видимому, и выбрасывала его в нужный момент в воздух.
– Мой «Метеор», капитан, следовало бы именовать одновременно и хамелеоном, – сказал Прайс. – Свойство этого самолета – мгновенно применяться к фону, на котором он появляется, и в зависимости от угла, под которым на него смотрят. Это весьма ценно. Я не предлагаю вам сейчас же заняться изучением «Метеора», для этого у вас еще будет время. Мне просто хотелось, чтобы вы поняли, на какой необыкновенной машине я даю вам возможность летать, поняли и оценили это.
– Подземный ангар великолепен, – произнес Гейм.
– Вы находите? – Прайс был явно польщен. Он шепнул что-то Скаддеру, тотчас прожектор погас, и они очутились в полнейшей темноте. Не успел еще Гейм сообразить в чем дело, как Прайс приказал: – Смотрите вверх!
Летчик поднял голову. Где-то высоко-высоко раздвинулся потолок, и Гейм увидел спокойное ночное небо, усеянное крупными и яркими звездами. Ему казалось, что он стоит на дне необычайной глубины колодца. Но вот Прайс распорядился, и обе половинки потолка сошлись.
Когда дрезина двинулась обратно и остановилась у знакомой двери, Гейм подумал, что уже теперь-то Прайс отпустит его спать, но тот снова пригласил его в свой кабинет.
– Мне осталось сегодня сказать вам немного… – начал Прайс, закуривая сигару. – Скажите мне, мистер Гейм, вы верите во всемогущество атомной бомбы?
Капитан с изумлением посмотрел на Прайса: какого же ответа ждет он от него, от офицера воздушных сил?
Прайс, прищурившись, молча смотрел на него, затем, довольный, захихикал.
– Вы не верите в нашу атомную бомбу, Гейм, – тихо, заговорщическим тоном продолжал Прайс. – Вот за это вы мне еще больше нравитесь. Вы молодец, капитан. Но боже вас избавь где-нибудь проговориться, это будет не патриотично и может стоить вам головы, особенно если об этом узнает мой сын Гарольд.
Гейм хотел возразить, но Прайс жестом остановил его:
– Меня вы можете не опасаться, я тоже не верю в то, что с помощью атомной бомбы Соединенным Штатам удастся установить свое господство над всем миром. К тому же русские тоже владеют этим секретом, а Китай давно выбросил Чан Кай-ши и стал союзником России. Мы с вами понимаем, что все это значит. Но пусть мой Гарольд пока тешится, ему нужна вера во всемогущество оружия, которое он производит и которым торгует. Сейчас вы отправляйтесь спать, а завтра вместе с вашим помощником выедете на юг…
Гейм вопросительно взглянул на Прайса.
– Через несколько дней, – продолжал тот, – на атомном полигоне Юкка-Флэтс, в штате Невада, состоится очередное испытание атомной бомбы. Оно будет произведено в присутствии подразделений армии. Там будет и Гарольд, чтобы еще больше уверовать в свою идею, там будете и вы, но для того, чтобы воочию убедиться в иллюзорности этой идеи. Гуд бай, Гейм, – и Прайс углубился в свои бумаги.
Гейм встал.
– Слушаюсь, – ответил он. – В котором часу завтра я должен покинуть вашу виллу?
– В двенадцать за вами придет Скаддер.
Летчик возвращался в свою комнату в сопровождении Скаддера, через главный подъезд. Кровать его стояла на прежнем месте, а на соседней, как ни в чем не бывало, безмятежно спал Финчли.
Было уже поздно, когда Гейм очнулся от тяжелого, не давшего ему отдыха сна. В открытые окна врывался свежий ветерок с Гудзона и аромат цветов. Мурлыкая что-то себе под нос, Финчли возился у чемодана.
– И здоров же ты спать, – сказал он, заметив, что Гейм проснулся.
– Что ты делаешь? – спросил его Гейм.
– Разве не видишь? Распаковываю наши чемоданы, пора переходить на оседлый образ жизни, – бодро ответил бортмеханик.
– Ну так укладывай все обратно, – приказал Гейм и начал поспешно одеваться.
– А в чем дело? – осведомился Финчли. Гейм взглянул на часы:
– Через два часа мы покидаем виллу Прайса.
– Почему?
– Мы отправляемся в штат Невада.
– Зачем?
– Для участия в испытании атомной бомбы на полигоне Юкка-Флэтс.
Финчли в крайнем изумлении посмотрел на приятеля.
– Тебе что-нибудь приснилось, Стив? – с тревогой в голосе спросил он.
Гейм возразил:
– Я слишком мало спал в эту ночь, чтобы видеть сны, Боб. После я тебе все объясню, а сейчас давай собираться. Скоро за нами придет Скаддер.
– Как? Эта горилла здесь? – Финчли от удивления даже присвистнул и принялся поспешно укладывать вещи в чемоданы.
Скаддер подал автомобиль точно в 12.00.
Командировка кончалась. Капитан государственной безопасности Сергей Русаков и его начальник полковник Соколов должны были возвратиться в Москву с поездом, который проходил через Краснотал на следующий день рано утром. Русаков чувствовал себя превосходно: задание, с которым он приезжал в Краснотал, удалось выполнить успешно и в срок. Пришлось, правда, основательно поработать, порядком устать, но теперь все уже было позади, завтра утром он покинет Краснотал, а сегодня можно не спеша пройтись по чистым, тенистым улицам этого украинского городка и пораньше лечь спать, чтобы вовремя поспеть к отходу поезда.
Но ни Русакову, ни его начальнику полковнику Соколову не пришлось отдохнуть перед дорогой, а утром поезд на Москву ушел без них. Неожиданно им пришлось заняться операцией, которую полковник назвал «Незваный гость».
…В семь часов вечера полковник Соколов возвратился в гостиницу и немедленно вызвал капитана, только что вернувшегося с прогулки.
– Будьте готовы в восемь ехать вместе со мной к генералу Бондаренко, – сказал он Русакову.
– Разрешите спросить – зачем? – обратился к нему капитан.
– Приглашены на ужин перед отъездом, – пояснил Соколов.
Русаков хотел было от участия в ужине уклониться, но полковник рассердился.
– Раз приглашают, надо идти, – сказал он неожиданно сурово и, помолчав, добавил: – Боитесь оказаться лишним? А генералу-то, может, вас будет приятнее видеть, чем меня. Эх, комсомолия… не понимаешь!
Русаков действительно ничего не понимал и продолжал молча смотреть на шагавшего взад и вперед начальника. За два года службы под его руководством Русаков впервые видел полковника столь глубоко взволнованным. Что же случилось? Генерал Бондаренко был старым другом Соколова. Почему же ему будет приятнее видеть у себя Русакова?
– Простите, Иван Иванович, – сказал он, обращаясь к полковнику, – а не тактичнее ли мне все-таки не идти?
Соколов строго взглянул на него.
– Нет, – ответил он. – Мы пойдем вместе. Во-первых, это будет приятно генералу Бондаренко, во-вторых, легче мне… Дело в том, – пояснил полковник, – что у Бондаренко был сын… Генерал на днях сказал мне, что вы, капитан, напоминаете ему его Сашу.
Генерал извиняющимся тоном сказал жене:
– Мы пройдем ко мне, потолкуем, а ты вели подать нам туда чаю.
В сопровождении хозяина Соколов и Русаков прошли в его залитый ярким светом вечерней зари кабинет. Русаков полагал, что вот сейчас генерал скажет им на прощанье что-то веселое, шутливое и что именно эти, последние минуты встречи друзей и будут самыми легкими и приятными. Но, к его удивлению, произошло нечто совсем обратное. Никто не шутил и не смеялся. Как только закрылась дверь кабинета, и Бондаренко и Соколов, казалось, даже внешне изменились: у генерала опустились плечи, он согнулся так, будто какое-то горе придавило его. Соколов же сразу подтянулся и стал строже обычного. Это было заметно по блеску глаз, по плотно сжатым губам, – уж Русаков-то знал своего начальника. Бондаренко сказал Соколову:
– Расскажи… Я для этого и пришел сюда… чтобы тут без Маши (так звали жену генерала) спросить у тебя подробности гибели моего сына.
– Я уже писал тебе, – тихо ответил Соколов. – Мне тяжело, очень сейчас тяжело, друг.
И Русаков видел, что полковнику действительно было очень тяжело.
– Я знал, что, встретив меня, ты будешь спрашивать, – снова заговорил Соколов, – и… боялся этой минуты.
Наступило тягостное молчание.
Лучи предзакатного солнца наполняли комнату золотым светом.
Генерал сказал:
– Саша был моим единственным сыном. Я так любил его…
– Он погиб с честью, – перебил его Соколов.
– Да, знаю, он не нарушил присягу. Но… я хочу услышать от тебя, понимаешь, услышать, как произошло несчастье.
– Хорошо, – глухо ответил полковник. – Как ты знаешь, гитлеровцы тогда свирепствовали в Крыму. Партизанский отряд, в котором случайно очутились вместе я и твой Саша, был окружен в южной части Яйлы. – Полковник взял лежавший на письменном столе лист бумаги и стал набрасывать на нем схему расположения отряда. – Мы находились вот здесь, среди скал, без продовольствия и боеприпасов. Гитлеровцы наседали на нас со всех сторон… Мы знали, что скоро нам помогут, выручат. Единственно, что угнетало нас, – наши раненые товарищи, которые были обречены на верную смерть.
Резкое, крупное, будто вырубленное из гранита лицо Соколова выдавало волнение. Серые его глаза, прикрытые нависшими над ними густыми бровями, пристально смотрели на генерала.
– Нужно было во что бы то ни стало достать хоть немного хлеба, спасти людей… Но к кому обратиться? Население окружающих деревень само голодало – фашисты всех обобрали до нитки. Русских арестовывали, истребляли – и гестапо и карательные отряды. Пока мы ломали себе головы над тем, что делать, Саша, твой сын, попросил разрешить ему попытаться пробраться в долину и там, у верных людей, достать хлеба для раненых.
Генерал опустил голову.
– Дело в том, – продолжал полковник, – что у нас в отряде был один партизан из местных жителей, молодой человек лет двадцати, высокий, сильный. Звали его Али Каримов. До войны он учился в одном из московских вузов. Война застала его в Крыму, у родных. На фронт он почему-то так и не попал, но когда фашисты ворвались в Крым, ушел к партизанам. После того как отряд Карпенко наскочил на засаду, Али вместе с несколькими уцелевшими партизанами пробрался к нам, воевал с нами плечом к плечу, часто ходил в разведку и всегда приносил ценные сведения. Он первым сообщил, что немцами сформирован новый карательный отряд во главе с предателем Абдуллой Османовым. Отряд этот состоял из уголовников. Много наших людей погибло от их рук. Говорили, что главарь банды – молодой парень, сын человека, владевшего в прошлом огромными виноградниками в Крыму. Одно время немцы бросили карателей Османова на ликвидацию партизан под Феодосией, а затем бандиты полезли против нас. Это они помогли гитлеровцам окружить наше убежище. Али Каримов часто скрежетал зубами, рассказывая нам о преступлениях бандита Абдуллы Османова, и жалел, что тот до сих пор не попал к нему в руки. А что бывало с попадавшими к нему в руки карателями из того же отряда Османова, мы знали: их Али собственноручно уничтожал. Саша сдружился с Али, иногда вместе с ним ходил в разведку, а однажды во время стычки с бандой Абдуллы Османова Али своим телом прикрыл Сашу. После этого случая дружба Саши и Али стала еще теснее, и вот Саша пришел к нам и сообщил, что среди местных жителей имеется много людей, преданных Советской власти, тайно сочувствующих нам, и если бы мы смогли установить с этими людьми связь, можно было бы получить у них немного хлеба для наших товарищей, находящихся в тяжелом состоянии. Идти на это дело одному Саша считал слишком рискованным. Сопровождать его вызвался Али.
Посовещавшись, мы решили все же воздержаться пока от их предложения. Оба они ушли от командира огорченные. «Поверьте, – говорил нам Саша со слезами на глазах, – не могу же я сидеть тут сложа руки и спокойно смотреть, как умирают от голода мои боевые друзья!» А друзей у Саши – весь отряд, партизаны любили его за чистую душу, за горячее сердце. Саша ушел дежурить в наш полевой госпиталь, а потом, ночью, куда-то исчез. Нашли его записку командиру, в которой он сообщал о том, что вместе с Али идет в долину за хлебом для товарищей. Он просил не беспокоиться и заверял, что через день вернется. Решили мы серьезно поговорить с Сашей… Но прошел день, другой, прошло четыре дня, а Саши все не было. Больше мы его не видели…
Полковник умолк. Бондаренко всем телом тяжело подался в его сторону.
– Что ж было потом? – проговорил он сдавленным голосом.
Полковник продолжал машинально чертить ненужную уже теперь схему.
– Через несколько дней нам стало известно, что Саша вместе со своим другом Али попал в лапы немцев. Сперва их допрашивали в гестапо, потом передали Абдулле Османову.
– Дальше, дальше, – почти беззвучно шептал Бондаренко.
– Бандиты согнали окрестное население в село Покровское, и… там, на площади, Саша героически погиб.
Генерал встал с кресла. Лицо его, казалось, окаменело.
– Я хочу знать подробности, – сказал он сурово.
– Бандиты хотели запугать партизан, – опять глухо, через силу заговорил полковник. – Сашу… распяли. Сначала распяли, а потом… сожгли живым.
Генерал пошатнулся. Русаков бросился поддержать его, но он вдруг выпрямился во весь рост и странно спокойным голосом приказал:
– Дальше.
Полковник поднял голову и вопросительно посмотрел на генерала.
– Ты не все рассказал мне, – сурово сказал Бондаренко. – Ты не сказал мне, кто командовал тогда бандитами и что стало с Али Каримовым.
– Казнью распоряжался Абдуллэ Османов… А… Али, друг Саши, оказался… на самом деле это был…
– Кто же он был на самом деле? – почти вскричал генерал Бондаренко.
– Абдулла Османов.
– Что?! – генерал гневно смотрел на Соколова.
– Да, это был он…
– Где этот бандит теперь? – спросил генерал.
– По нашим сведениям, он бежал вместе с немцами, был завербован американской разведкой, позднее перебрался в Стамбул, к туркам, – ответил Соколов.
Молчаливые возвратились Соколов и его помощник в гостиницу. Полковник долго стоял у открытого окна, курил. Русаков снова и снова вспоминал его рассказ о героической смерти Саши Бондаренко, пытался представить себе предателя Абдуллу Османова.
– Спать, – скомандовал Соколов.
Но сон не шел к ним. Русаков видел в темноте огонек папиросы в зубах своего начальника, слышал шум ветра за окнами – после захода солнца погода неожиданно изменилась, небо покрылось тучами, было похоже на то, что дело шло к дождю.
Зазвонил телефон. Русаков поднял трубку и услышал голос Бондаренко.
– Вас спрашивает генерал, – сказал он полковнику. Русаков не слышал, что именно говорил генерал, весь разговор продолжался какие-то доли минуты.
– Да, да, – ответил Соколов, – конечно. Хорошо, – и включил свет.
– Одевайтесь, быстро, – приказал он помощнику. – Машина, наверное, уже у подъезда. Дорога каждая минута.
– Разрешите спросить, что случилось? – обратился Русаков.
– Мы примем участие в операции… Получено сообщение о том, что в районе Большого Гая с неизвестного самолета сброшены парашютисты.
У здания областного Управления государственной безопасности к ним в машину подсел генерал Бондаренко. Следом двинулись в ночную темь грузовики с солдатами.
– На помощь не мешало бы привлечь колхозников, – сказал полковник Соколов, обращаясь к генералу.
– Я это и сделал, – ответил Бондаренко. – В селениях, расположенных поблизости от Большого Гая, объявлена тревога, и люди, наверное, уже направились к лесу.
Генерал посмотрел на светящийся циферблат своих часов и спросил шофера:
– За час доберемся?
– Доберемся, – уверенно ответил тот.
Действительно, не прошло и часу, как они очутились на опушке леса, вставшего перед ними огромной темной массой. Слегка накрапывал дождь. Русакову впервые приходилось принимать участие в такой операции, и она увлекала его.
На опушке их встретили прибывшие ранее заместитель генерала по управлению безопасности и председатель ближайшего райисполкома. Генерал Бондаренко проинструктировал собравшихся. Была дана команда зажечь факелы, и мгновенно вспыхнула нескончаемая линия огней.
По новой команде цепи пришли в движение, факелы мелькнули среди деревьев и, разгоняя темноту, двинулись в глубь леса.
Русаков шел рядом с полковником Соколовым. Вместе с группой солдат и колхозников им предстояло пройти через топь к пересекающей лес речке, выйти к месту, которое местные жители зовут Вороньим островом, и тщательно обследовать его.
Полковник приказал внимательно осматривать все канавы, лощины, густые кроны деревьев.
– Они должны были спуститься где-то тут, в отведенном нам секторе, – сказал Соколов.
– Почему? – спросил его Русаков.
– В свое время мне пришлось основательно изучить Большой Гай, – ответил полковник, – и если бы мне предстояло быть сброшенным здесь, то я постарался бы приземлиться именно на этом участке. Тут кругом трясина – «Гнилая топь», а рядом, у самого Вороньего острова, – речка. А вы знаете, что значит речка для любого заброшенного в наш тыл врага.
Русаков понимал, конечно, какое значение для врага имела речка – по воде он мог скрыться бесследно.
– Так вот, – продолжал полковник Соколов. – Надо думать, что речку эту вражеские парашютисты имели в виду, еще находясь за кордоном.
По голосу полковника Русаков почувствовал, что тот усмехнулся – стало быть, в поимке вражеских парашютистов он был уверен.
– Но в таком случае их наверняка уже нет здесь, – заметил Русаков. – Ведь с момента приземления диверсантов до того, когда Большой Гай был нами оцеплен, прошло довольно много времени. Вряд ли они сидели тут и дожидались, пока мы явимся.
– Конечно, – ответил Соколов. – Генерал учел это и уже принял кое-какие меры. Но лес прочесать все-таки надо.
С этим Русаков не мог не согласиться. «Раз над Большим Гаем сброшены парашютисты, то необходимо обыскать его вдоль и поперек: мы ведь не знаем, с какими заданиями заброшены к нам вражеские лазутчики», – размышлял он.
Начало рассветать. Соколов со своими людьми упорно продвигался к Вороньему острову.
– Теперь надо бы идти осторожнее, – сказал молодой парень, местный колхозник. – Тут вот, товарищ полковник, и начинается «Гнилая топь».
«Гнилая топь». Вековые замшелые коряги, густые папоротники, воздух, пропитанный болотными испарениями…
Где-то прокричала вспугнутая выпь, и опять стало тихо. Люди продолжали идти вперед. Вернее, они теперь не шли, а прыгали с кочки на кочку, с коряги на корягу: впереди проводник, молодой колхозник, за ним полковник, капитан Русаков и все остальные. Остановиться нельзя, да и негде.
Это был на редкость утомительный поход. Даже молодой и закаленный регулярными занятиями спортом Русаков почувствовал, как у него от усталости дрожат ноги. А конца пути все не было видно. Наконец удалось добраться до небольшой полянки.
Стало совсем светло.
Люди расположились на короткий отдых
– Дальше будет легче, – заметил Соколов. – Скоро мы дойдем до канавы и пойдем по ее гребню.
Русаков с удивлением посмотрел на него.
– Никакой иной возможности добраться до Вороньего острова у нас нет, – пояснил полковник.
– Вы так говорите, точно сами были в этой местности, – сказал капитан.
– Да. Вы слышали о моем друге, профессоре Ясном Александре Ивановиче? Так вот, в этих гиблых местах мы с Александром Ивановичем воевали против немецких фашистов в сорок первом году. Я тогда командовал соединением, а Ясный работал при штабе партизанского отряда переводчиком. Время было тяжелое, немцы бросили против нас огромные силы: танки, самолеты. Орудия били по лесу со всех сторон. Шли мы тогда на Вороний остров. Шли ночью, с ранеными и больными… Жертвы были. Видите, топь какая – засосет мигом… Короткая остановка вот на этом самом месте и опять в путь, чтобы к утру добраться до Вороньего острова.
– И долго партизаны оставались здесь? – спросил Русаков.
– Долго… Сначала мы притихли – нужно было собраться с силами. Немцы решили, видно, что с нами покончено. А когда подморозило, нагл стало сподручнее воевать – опять поезда полетели под откос. Был однажды и такой случай: пошел я с несколькими бойцами в разведку… Только выходим на шоссе, смотрим – мчатся несколько машин, фары потушены… Рассчитывали проскочить. Залегли мы…. Александр Иванович Ясный рядом со мной, локоть к локтю. Думать-то особенно некогда, машины – близко. Ударили мы сначала по покрышкам, а потом по людям. Полетели гранаты, пустили в дело автоматы. Немцы врассыпную и палят куда придется. Бросились мы к лимузину… огромный такой… Шофер убит, а внутри немец в форме полковника эсэсовских войск. Молчит, смотрит волком. Мы с Ясным обезоружили его, схватили в охапку да через болото на Вороний остров. Немцы позади галдят, пули по деревьям шлепают… Ух и намучились мы с ним, нести пришлось до самого острова.
– Ну и что же вы сделали с этим эсэсовским полковником? – спросил Русаков.
– Допрашивал его Ясный в штабе. Потом отправили к тайному партизанскому аэродрому, чтобы доставить на Большую землю, да неудачно – и немец этот и конвоиры попали под бомбы…
– Погибли? – спросил Русаков.
– Трудно сказать, я в расследовании не принимал участия, но по заключению тех, кто расследовал, – погибли.
– Что же это за птица была, что его потребовалось отправлять через линию фронта? – спросил Русаков.
– Из бумаг, которые мы взяли вместе с ним в машине, выяснилось, что наш пленный не только эсэсовский полковник, но и ученый специалист по ядерной физике.
– Вот оно что!
– Впрочем, это обстоятельство мы имели возможность выяснить и без документов.
– Каким образом?
– Александр Иванович Ясный встречался с ним во время своих научных командировок в Англию и Германию. Во время неожиданной встречи с нами в лесу этот ученый фашист ехал в штаб своего фронта, чтобы потом направиться в ставку Гитлера. Но, как видите, доехать ему было не суждено – погиб.
– А вы не помните фамилии этого ученого-эсэсовца? – полюбопытствовал капитан.
– Фамилию? Н-нет… Впрочем, погоди, барон… барон Генрих фон Краус, – вспомнил полковник. – Пошли, товарищи, – скомандовал он, быстро поднимаясь.
Лишь минут через тридцать удалось добраться до острова… Несколько гектаров твердой земли в самом центре болота. Холмы, овраги, ручьи, светлые родники, вековые дубы, празднично-белые березы, густые заросли орешника, кусты дикой малины, белая пена черемухи… Над холмами и вершинами деревьев веселый птичий гомон.
Не прошло и десяти минут, как неподалеку раздался крик: там что-то нашли. Вслед за полковником Соколовым Русаков быстро прошел в ту сторону – солдаты и колхозники, бросив ненужные уже теперь факелы, из-под кучи хвороста вытаскивали сверток.
– Парашют, – произнес полковник.
Да, это был военный парашют иностранного образца. Недалеко от того места, где был найден парашют, солдаты обнаружили остатки костра. Русакова это несколько озадачило: неужели диверсант позволил себе такую неосторжность – начал разводить костер?
– Вы упускаете из виду, – сказал ему полковник, – что враг наверняка надеялся на то, что сбросивший его самолет не был своевременно нами обнаружен, так как летел очень высоко, и к тому же ночь была выбрана облачная, темная. Совершенно очевидно, что костер разводил именно парашютист.
– Да, – вынужден был согласиться Русаков. – В такую глушь местным жителям ходить незачем. Но для чего ему понадобился костер? Вряд ли он успел настолько проголодаться, чтобы, добравшись до земли, сразу же начал разогревать консервы.
Соколов тщательно осматривал место, где был разведен костер.
– Посмотрите, – указал он на обугленную, черную землю.
Зная своего начальника, Русаков понял, что тот обнаружил нечто весьма важное.
– Да тут, кроме обугленной земли, ничего нет!.. Ни одного кусочка дерева! Ни одного сучка! Что же это значит?
– А вот что, – сказал полковник и, взяв в руку горсть почерневшей земли, протянул ее своему помощнику. От земли исходил неприятный запах, похожий на запах ацетилена при газосварке.
– Что это такое?
– Это значит, что никакого костра тут и не разводилось, – твердо произнес полковник. – Да, да. Здесь что-то жгли, но не огнем, а специальной кислотой.
– Что же он жег? – протянул капитан. Соколов пожал плечами:
– Это-то и предстоит нам выяснить.
Они прошли немного по направлению к речке. Русаков сказал:
– Судя по следам, вражескому парашютисту посчастливилось приземлиться на поляне, а не застрять где-нибудь на вершине ели или дуба. Вот его следы у костра, они же идут к речке.
Полковник не торопился с ответом. Он продолжал тщательно осматривать местность. Русакову непонятно было, зачем Соколов снова осматривает следы диверсанта, но, через минуту внимательно всмотревшись в следы, капитан сам вскрикнул:
– Что за черт?
– Что случилось? – странно усмехнувшись, спросил полковник.
– Да посмотрите, товарищ полковник, оказывается, диверсант шел вовсе не к речке, а от нее, туда, в глубь леса! Как же это мы не обратили внимания! Вот же отпечаток каблука – он ясно виден. Надо возвращаться.
– Нет, надо идти вперед и как можно скорее, – твердо возразил Соколов. – Иначе будет поздно.
И он бросился вперед. Вот она – неширокая речонка, заросшая лозняком и осокой. Следы обрывались у воды. Осмотрев их, полковник сказал:
– Надо быть внимательней, капитан. Не следует забывать, что враг хитер. Диверсант шел не отсюда, не от речки, а сюда.
Полковник распорядился, чтобы участвовавшие в облаве люди тщательно осмотрели оба берега речки, вверх и вниз по ее течению.
– А мы задержимся на минутку, – сказал он капитану. – Мне нужно проверить свое предположение и еще раз осмотреть берег вблизи того места, где диверсант вошел в воду.
– Для чего? – спросил Русаков.
– Для того, чтобы взглянуть еще раз на след, приведший нас сюда, – усмехнувшись, ответил Соколов.
– Уж не думаете ли вы, что парашютист, войдя в воду, сейчас же вылез на берег для того, чтобы продемонстрировать нам отпечаток своей ноги? – недоверчиво осведомился капитан.
– Да, именно это я и думаю.
На этот раз повезло Русакову: у самой кромки воды, примерно в полусотне шагов от того места, где враг вошел в речку, он обнаружил отпечаток ног.
– Что же это значит? – спросил несколько растерявшийся капитан.
Как раз в этот момент подошел генерал Бондаренко, и Соколов начал ему докладывать.
– Знаю, знаю, – перебил его генерал. – Как ты думаешь, куда он направился?
– Ближайшая отсюда станция, кажется, Никитовка? – спросил Соколов.
– Да. Туда я с самого начала послал опергруппу.
– По-моему, нам следует тоже поспешить на станцию, – сказал Соколов.
Генерал не возражал. В сопровождении Соколова и Русакова он вышел на опушку леса. Здесь они сели в машину и помчались целиной. Следом направился газик заместителя генерала.
Машины выскочили на шоссе и повернули влево. Навстречу на нескольких подводах ехали крестьяне.
– Сегодня воскресенье? – спросил полковник.
– Да, воскресенье, – ответил Русаков.
– Какое это имеет значение? – осведомился генерал,
– Я пытаюсь разгадать, было ли и воскресенье принято в расчет там, за кордоном, – пояснил полковник.
Генерал понимающе посмотрел на него.
– Думаю, что они там и о воскресенье не забыли, – сказал он.
По приказанию генерала шофер остановил машину, не доезжая моста, переброшенного через речку. Все вышли из автомобиля и поспешно подошли к обочине дороги. Здесь они снова увидели свежий след, такой же глубокий и такой же непонятный: он вел не от речки к шоссе, а наоборот – от шоссе к речке.
– Расторопный, подлец, – бросил генерал.
– Он, – уверенно произнес Соколов. – Видите, товарищ генерал, отпечатки каблуков? Обратите внимание – на одном подбита подковка, а на другом торчит широкая шляпка гвоздя.
– Вижу. Но куда же он направился?
– Постараемся разобраться в этом. Возвратились на шоссе. Следы нарушителя здесь кончались – они смешались со многими другими.
– Куда же он все-таки делся? – размышлял генерал.
– На станцию Никитовка, – уверенно сказал Соколов, внимательно осмотрев многочисленные следы на дороге.
Полковник отвел генерала в сторону, и они о чем-то долго говорили. Русаков видел выражение удивления и недоверия, появившиеся на лице генерала, и услышал, как он произнес:
– Да… день воскресный, колхозники едут в Краснотал на базар, любой может подвести человека до города…
Генерал дал своему заместителю какие-то инструкции, и тотчас машина с ним ушла к городу.
Бондаренко и Соколов направились в Никитовку. Теперь Русаков уже ничего не понимал: вражеский парашютист определенно направился к станции Никитовка, так почему же приказано искать его в Краснотале?
Справа промчался скорый поезд, тот самый, с которым Русаков с Соколовым должны были выехать в Москву. По утренней заре слышимость была великолепная – где-то впереди, за скрывающими горизонт невысокими холмами, лязгнули буфера, и поезд остановился.
– Неужели ему удастся удрать? – с досадой произнес Соколов.
– Не думаю, – ответил Бондаренко. – Я послал туда толковых ребят.
Шофера торопить не приходилось – он выжимал из мотора все, что мог.
Но вот опять лязгнули буфера… Недолго в Никитовке стоят скорые поезда. Русаков слышал, как сидевшие позади него Бондаренко и Соколов со сдержанным возбуждением переговаривались.
Вот и Никитовка… Их встретил начальник оперативной группы.
– Вы не обнаружили здесь человека с рюкзаком? – спросил его Бондаренко.
– Так точно, товарищ генерал, обнаружил.
– Он уехал с прошедшим поездом?
– Нет, он здесь.
– Пытался ли он уехать?
– Да.
– Купил ли он билет?
– Нет, к кассе ои не подходил.
– Стало быть, решил ехать на чаевых… Та-ак… И почему же он все-таки не сел в поезд?
– Заметил, что мы следим за ним, товарищ генерал.
– Где же он сейчас и что делает?
– На этот вопрос, наверное, могу ответить я, – вмешался полковник Соколов. – Сейчас он… – полковник осмотрелся, – сидит вон там, в помещении буфета, и пишет.
– Так точно, товарищ генерал, сидит и что-то пишет, – с нескрываемым удивлением подтвердил начальник опергруппы.
– Разрешите, товарищ генерал? – обратился Соколов.
– Действуйте, – согласился Бондаренко.
– Капитан Русаков, идемте, – приказал полковник. Они вошли в просторное помещение буфета. В нем никого не было, лишь в дальнем углу, за столом, сидел какой-то человек и писал.
Повинуясь взгляду полковника, Русаков направился к незнакомцу.
– Гражданин, предъявите ваши документы.
Незнакомец не выказал никаких признаков испуга или удивления.
– Сию минуту… – произнес он, бросив на Русакова мимолетный взгляд и ставя свою подпись на листке блокнота. Вслед затем он встал и, вынув из кармана паспорт, протянул его капитану.
– Струнников Петр Петрович, – прочитал Русаков.
Перед Русаковым стоял плотный, выше среднего роста мужчина. На нем были ситцевая рубаха-косоворотка, легкий парусиновый пиджак и такой же, только давней носки, картуз, простые яловые сапоги, сбитые и сильно покрытые грязью и пылью. С этим нарядом резко контрастировала откормленная и холеная физиономия его обладателя.
Русаков встретился с тяжелым взглядом Струнникова: его веки, по-видимому в силу какой-то болезни низко нависшие над глазами, дрожали. Русаков отлично понял – враг все еще надеялся, что ему удастся уйти.
– Я должен задержать и обыскать вас, – сказал капитан и сделал знак сопровождавшим его солдатам.
– Это совершенно излишне, – правое веко незнакомца запрыгало и почти наполовину закрыло глаз. – Я сам намерен был обратиться к властям, да, как видите, – не успел. – И человек протянул Русакову вырванный из блокнота исписанный листок. – Сдаю вам и все снаряжение, с которым я прибыл. – Он ткнул рукой в стоявший рядом со столом большой рюкзак, за который уже взялись солдаты.
– Обыскать, – приказал капитан.
На листке блокнота было написано:
При обыске у парашютиста изъяли два пистолета, патроны к ним, приемопередаточную радиостанцию, шифр, код, фотоаппарат, набор фальшивых печатей и бланков советских учреждений и семьдесят тысяч рублей…
Задержанного отправили в Краснотал, куда еще раньше уехал генерал Бондаренко.
В Краснотале Струнникова немедленно допросили. Когда допрос приближался уже к концу, полковник Соколов, с разрешения генерала, задал задержанному несколько вопросов.
– Вы подтверждаете свои показания о цели, с которой появились на территории Советского Союза? – спросил он Струнникова.
– Конечно, – в голосе арестованного послышалась обида.
Соколов продолжал задавать вопросы:
– Где вы приземлились?
– На поляне, на Вороньем острове. Вы, наверное, знаете.
– Подумайте лучше, вспомните, где вы приземлились с вашим парашютом? – Соколов подошел к Струнникову и с нескрываемой насмешкой в упор посмотрел на него.
Тот сделал вид, что ему непонятна настойчивость полковника. Но, по-видимому, он был единственным среди присутствовавших, кому вопрос Соколова был понятен. Русаков хорошо знал своего начальника и теперь видел, что тот доволен тем, что какие-то его предположения подтвердились и что врагу не удалось провести его.
– Повторяю – я приземлился на поляне, – бесстрастно сказал Струнников.
– Допустим… Что же вы сделали потом?
– Собрал свой парашют и спрятал его под кучей валежника.
– Зачем?
Казалось, этот вопрос никогда не приходил Струнникову в голову, и Русаков снова увидел, как у него дрогнули веки: нервы сдавали.
– Очевидно, я сделал это бессознательно, – подумав, ответил Струнников.
– Допустим. Но вы уверены, что под валежником спрятали именно свой парашют?
Струнников тревожно посмотрел на полковника.
– Я был сброшен один, – ответил он наконец. – И вы это знаете.
– Допустим… Тогда, может быть, вы объясните нам, зачем вы подходили к дубу, находящемуся на некотором расстоянии от места вашего приземления?
– Я сделал это в поисках места, где можно было бы положить парашют.
– Допустим и это… Затем вы возвратились назад. Зачем вы становились на кучу валежника?
– Уверяю вас, что ни на какую кучу валежника я не становился, – ответил Струнников.
– На этот раз я вам верю: я так и думал, что это были не вы, – усмехнулся Соколов. – Но, может быть, вы нам объясните, с какой целью к дубу вы шли в одной обуви, а от дуба в другой, уже вот в этих сапогах?
– Уверяю вас, что вы ошибаетесь – я не переобувался.
– О нет, я не ошибаюсь! Вы действительно не меняли обуви, в этом я был заранее уверен. Скажите, что вы жгли там, на поляне? И где же сосуд из-под кислоты? Куда вы его девали?
Русаков отчетливо увидел, как задержанный вздрогнул и побледнел.
– Я ничего не жег и ничего не знаю, – ответил он, стремясь подавить волнение.
– Допустим… Но почему вы шли к речке задом наперед, а войдя в воду, приблизились к берегу и на кромке оставили свои следы?
– Тут вы что-то путаете, гражданин полковник. – Струнникову явно нечего было больше сказать.
– Как будто? – усмехнулся Соколов. – А почему вас отправили в такую ответственную операцию в сбитых сапогах, на одном каблуке которых отчетливо видна шляпка гвоздя?
Струнников пожал плечами:
– На гвоздь я не обратил внимания, в этих сапогах я хожу давно.
– Вы не обратили внимания! Но при чем тут вы? Ведь дело-то не в вас, а в представителях американской разведки, пославших вас именно в этих сапогах. Почему же они приказали вам надеть эти сапоги, а не другие? Вот вопрос… Ну и последний. Вы в самом начале сказали, что семья ваша живет вблизи Краснотала, что вы стремились к жене, к детям, почему же вы вместо того, чтобы направиться в город, направились в другую сторону, на станцию? Вы пытались договориться с проводником вагона, чтобы уехать без билета с московским скорым поездом. Как же так, вы страстно мечтали о родине, о доме, о семье, а прибыв, можно сказать, – домой, и прибыв очень дорогой ценой, ценой измены Родине, вдруг захотели немедленно же уехать от этого дома подальше? Объясните нам, как все эти ваши действия следует понимать?
Струнников бросил на полковника опустошенный взгляд и ничего не ответил.
Соколов обменялся взглядом с генералом Бондаренко.
– Как видите, гражданин Струнников, ваша карта бита, – сказал он жестко. – Вам ничего не остается, как рассказать обо всем откровенно и раскаяться в ваших преступлениях против Родины. А для того, чтобы вам было ясно, что иного выхода у вас нет, я расскажу вам об обстоятельствах вашего появления в районе Большого Гая. Этот район вы сами предложили своим шефам – вы из здешних жителей и хорошо знакомы с местностью, – но вам не повезло, вы попали не на поляну, как нас уверяете, а на верхушку того дуба, о котором я уже упоминал. Вы запутались в стропах и как долго оставались бы на дереве – трудно сказать, но вас выручил ваш спутник, сброшенный одновременно с вами, тот, которому посчастливилось упасть на поляну.
Русаков со смешанным чувством восхищения и изумления посмотрел на своего начальника: мысль о наличии второго диверсанта до сих пор не приходила ему в голову. Но Бондаренко, по-видимому, так же как и Соколов, был в этом вполне уверен. Так вот кого ловить в Краснотале были посланы люди!
Парашютист сидел сгорбившись, молча устремив неподвижный взгляд в пол. Он понимал, что разоблачен, что проиграл.
Соколов продолжал:
– И тут вы немедленно приступили к исполнению ваших шпионско-диверсионных обязанностей. От дерева ваш спутник уже не шел. Куда же он делся? Улетел на небо? Конечно, нет – просто он забрался вам, Струнников, на спину, и вы понесли его. Как вы понимаете, вам была отведена не очень почетная роль. Не правда ли? Но прежде чем покинуть место приземления, вам было приказано один парашют уничтожить, а другой спрятать, чтобы в случае, если ваш самолет будет засечен и начнутся поиски, был обнаружен только один парашют, который заставил бы нас поверить, что сброшен только один человек. Чей же парашют был спрятан, а чей уничтожен предусмотрительно захваченной кислотой? Ясно, что обнаруженный нами парашют принадлежит вашему спутнику, ваш же должен был в какой-то мере пострадать от ветвей дерева, и именно его-то, чтобы избежать разоблачения, и следовало сжечь. Все это совершенно ясно. Уничтожали свой парашют вы лично, Струнников, а своего спутника вы на это время поместили на кучу валежника, дабы не было заметно его следов. Но он уже наследил, и дважды: – когда плел к дубу вам на помощь и на валежнике, – он не мог стоять спокойно и повредил кору сучьев. Затем, неся на себе второго диверсанта, вы отправились к речке. Нелегкое это было путешествие, черт возьми! И тем не менее вы шли задом наперед, чтобы, в случае преследования, снова попытаться сбить нас с толку. Но одновременно вы оставляли характерный след, эту шляпку гвоздя на каблуке, а войдя в воду, постарались оставить именно этот свой след на кромке берега. Случайно? Конечно, нет. Вам, Струнников, было приказано маскироваться только наполовину, в случае же преследования увлечь нас в свою сторону и в последнюю минуту, когда вам станет предельно ясно, что провалились, преподнести нам вот это заявление, которое было для вас составлено за кордоном.
Стало быть, на то, что вам удастся благополучно скрыться, американская разведка не очень рассчитывала.
А это значит, что основной агент не вы, а ваш спутник, «агент-невидимка», которому вы помогли скрыться. Но мы найдем его, в этом вы можете не сомневаться, главное – мы теперь знаем о его появлении на территории Советского Союза.
Струнников не отвечал. Казалось, он ничего не слышал. Он был поражен и подавлен.
Дезерт-Рок означает «Каменистая пустыня». Название это полностью соответствует местности, по-видимому, самому дикому и пустынному уголку во всем штате Невада. Всюду, куда хватает глаз, лежит серая каменистая почва, безжизненная, лишенная красок, изрезанная овражками да кое-где поднимающимися грядами холмов. На западе высоко в небо уходят гребни Скалистых гор. Атомный полигон в Юкка-Флэтс, на котором производилось испытание атомной бомбы, находится примерно на расстоянии сорока миль от Дезерт-Рок.
В течение многих дней перед испытанием войска и наблюдатели стекались в Дезерт-Рок поездами, автобусами, самолетами.
Гейма и Финчли, как только они вышли из вагона, направили в канцелярию временного военного лагеря. Полковник, чем-то напоминавший Бриджеса, человек лет под пятьдесят, в нескладно сидящем мундире, вскрыл переданный ему конверт и поднес к самому носу письмо Уильяма Прайса. Придирчиво озирая прибывших, он сурово спросил Гейма:
– У вас, капитан, есть, я полагаю, и другие документы, которые бы удостоверяли ваши личности?
– Да, конечно. – Гейм подал документы.
– Та-ак… – произнес полковник, тщательно просмотрев бумаги. – Добро пожаловать, капитан, в Дезерт-Рок. Но у меня к вам есть дело. – И, обратившись к Финчли, он неожиданно приказал: – Отправляйтесь, парень, в третий сектор, дежурный офицер укажет вам палатку, отведет место.
Финчли вышел. Делая соответствующие отметки в документах, полковник сказал Гейму:
– Вы, конечно, понимаете, капитан, что у нас тут… э-э… несколько особые условия… специфика секретности, так сказать.
– Да, да, еще бы. Но ведь комиссия по атомной внергии, очевидно, не допускает сюда людей непроверенных.
– Нет, что вы! – воскликнул полковник. – Сюда прибыли только те, кто прошел проверку с точки зрения возможности участия в таком сек-рет-ней-шем деле, как испытание атомной бомбы. Это проделано независимо от того, идет ли речь о генерале или простом солдате. Но, тем не менее, мы здесь вынуждены снова проверять все данные о прибывающих. Специальная служба следит, конечно, за каждым временным обитателем Дезерт-Рок, но это не снимает ответственности с военной администрации. Понимаете?
Гейм молча кивнул головой.
– Каждый офицер, – продолжал полковник, – полностью несет ответственность за две палатки с солдатами. Вам тоже придется взять на себя две палатки в третьем секторе. Кроме того, из некоторых офицеров, не вызывающих у нас абсолютно никаких сомнений, мы создали так называемые «взводы доверенных офицеров», организации негласные, примите это к сведению, капитан. И хотя вы прибыли всего за день до испытаний, я почту за свой долг включить вас в один из таких офицерских взводов, – полковник заглянул в лежащую перед ним конторскую книгу, – именно в сорок шестой взвод майора Кросби. Вы найдете его в третьем секторе.
Гейм распрощался с полковником и отправился разыскивать майора Кросби, оказавшегося пожилым артиллерийским офицером. Майор без видимого удовольствия поделился с Геймом соображениями по поводу того, как, по мнению начальства, следовало бы организовать подслушивание и слежку за подчиненными им обитателями палаток, но при этом не мог не признать, что Гейм прибыл слишком поздно для того, чтобы успеть что-либо предпринять.
– Все же я занесу вас в списки своего взвода доверенных. Вы будете восемнадцатым по счету.
От Кросби Гейм узнал, что на демонстрацию взрыва приглашены люди самых различных военных профессий.
Так, «взвод доверенных» по третьему сектору состоит из нескольких офицеров, работающих в области атомной энергии на заводах Прайса, которые еще не видели производимую ими атомную бомбу в действии, офицера-химика, офицера инженерных войск, лейтенантов авиации и военно-морского флота.
Гейм отправился было знакомиться с лагерем, но уже вскоре ему пришлось от этой затеи отказаться: военная полиция, специальные патрули и какие-то офицеры, по-видимому из «взводов доверенных», то и дело останавливали его, проверяли документы и с нескрываемым подозрением осматривали с ног до головы. Он возвратился в свою палатку и лег спать.
На другое утро Гейму все же удалось уединиться со своим помощником.
– Ты знаешь, зачем всех нас собрали сюда? – обратился к нему Финчли.
– Показать атомную бомбу в действии и вселить в нас веру в ее мощь, – иронически ответил Гейм.
– Как бы не так, – зло прошептал бортмеханик. – Вселить веру – это только одна из нескольких задач. Но главное не в этом… Во время испытаний в атолле Бикини, как ты знаешь, использовались для опытов морские свинки, козы, овцы. Ну, а на этот раз, кроме морских свинок, будем мы с тобой. Поведение солдата в условиях атомной войны, изменения в его психике – вот что интересует наших генералов. Поняли, капитан? И затем уже чисто военная тренировка, в первую очередь маневры по занятию вражеской территории, подвергшейся атомной бомбардировке, немедленно после взрыва.
Финчли думал о том же, о чем думал и Гейм. Капитану приятно было это отметить. Они понимали друг друга с полуслова.
Вскоре Гейма вызвали в управление коменданта лагеря. Тут он застал довольно много офицеров из «взводов доверенных». Знакомый Гейму полковник обратился к собравшимся:
– Джентльмены, испытание атомной бомбы состоится завтра утром. Не пытайтесь почему-либо покинуть лагерь – вас не выпустят. Вокруг лагеря поставлена охрана… А теперь идите к себе и смотрите в оба за вверенными вам людьми: все должны находиться на своих местах. Помните, наступает решительный час.
Солдаты нервничали, шепотом делились друг с другом тревогами: а вдруг летчик ошибется расстоянием? Правильно ли рассчитан размер бомбы? Как далеко они будут находиться от нулевой точки, от места взрыва?
Под вечер лагерь Дезерт-Рок огласился шумом и ревом моторов – многотонные грузовики остановились у самых палаток. Офицеры с секундомерами в руках расположились вокруг них. Солдаты опрометью, с ошалелым видом прыгали через высокие борта. У автомобилей получалась давка, офицеры неистово свистели и кричали:
– Отставить!
– Стой, начинай сначала.
– Что тут происходит? – спросил своего приятеля Финчли.
Остановившийся возле них майор Кросби пояснил:
– Мы должны научиться как можно быстрее погружаться в автомобили, чтобы занять подвергшуюся атомной бомбардировке территорию немедленно после взрыва, пока противник еще не пришел в себя.
– А кто ж это знает, сколько противнику нужно времени, чтобы прийти в себя?..
Шум, гам, крики солдат и рокот автомобильных моторов продолжались не менее двух часов.
Усталость и раздражение не проходили и после ужина.
Вечер на этот раз наступил как-то совсем незаметно. В палатке, в которой помещались Гейм и его бортмеханик, как, впрочем, и в большинстве других, началась игра в покер. Люди стремились убить время, успокоиться. Но отдохнуть не удалось.
Ночью в лагере объявили тревогу. Где-то выли сирены. Группа совершенно незнакомых людей в форме и без формы ввалилась в палатку, и один из штатских, по-видимому сыщик Федерального бюро, обратился к Гейму:
– Ваши люди все на месте, капитан?
– Да, – ответил Гейм.
– И вы могли бы поручиться, что они будут на своих местах до самого утра, пока начнется погрузка?
– О да, конечно, – заверил Гейм.
– Хорошо, посмотрим. Помните, что вы своей головой отвечаете за каждого из них. – Пересчитав присутствующих в палатке полуголых людей, сыщик удалился вместе с сопровождавшими его людьми.
После торопливого завтрака людей построили и провели перекличку. Все они были одеты теперь в специальное защитное противоатомное обмундирование с противогазами.
Длинные ряды грузовиков и автобусов поджидали солдат.
Уже почти рассвело, в пустыне заиграли светло-голубые предутренние тона, розовые блики заревом вспыхнули на далеких вершинах гор.
– До места испытаний сорок миль, – шепнул Кросби Гейму.
Длинная цепь машин медленно двигалась из низины к проходу в горах, в направлении на Юкка-Флэтс. Через каждые полкилометра стояли проверочные посты.
Миновали горный проход, вышли на плато и несколько прибавили ходу. Гейм и Финчли молча смотрели вперед, туда, где в утренней дымке скрывался атомный полигон.
Но вот машины остановились. Офицеры построили солдат и снова провели перекличку.
Из-под ног первых же шеренг поднялась сухая, плотная пыль. Тысячи людей сквозь эту пыль направились к месту, откуда они должны были наблюдать взрыв. Впереди каждой группы шел военный полицейский с номером автомашины на спине.
Вот и цепь траншей, одинарных и парных окопчиков.
Гейм и Финчли поместились вместе. Было шесть часов тридцать минут. Вокруг снова стало тихо. Тысячи людей молча следили за несколькими самолетами, летевшими на большой высоте.
– Уф… – с облегчением произнес Финчли, опускаясь на дно окопа. Наконец-то можно было отдохнуть – до момента взрыва оставался еще целый час. Заговорило радио. Сперва это были уже успевшие за эти дни надоесть наставления, как вести себя во время взрыва, какими при этом можно пользоваться очками и почему нельзя смотреть в бинокли, но потом ведущий передачу произнес нечто такое, отчего даже мужественный Гейм почувствовал себя в окопе не весьма уютно: надо было определить местонахождение нулевой точки, то есть той точки на поверхности земли, называемой иначе эпицентром взрыва, которая находится непосредственно под местом предстоящего взрыва атомной бомбы, взрыва, который будет произведен в воздухе, на сравнительно небольшой высоте.
Нулевая точка! Где она? Это сейчас был вовсе не теоретический вопрос для большинства находящихся здесь людей.
По радио объяснили, что нулевая точка находится близ стыка дорог. Гейм и его бортмеханик вместе с тысячами других солдат добросовестно пытались найти эту проклятую нулевую точку, до которой по прямой было семь миль. Но далеко это или близко – семь миль? Поскольку между застывшими в нервном напряжении людьми и нулевой точкой не было никаких естественных преград, она казалась неприятно близкой.
Откуда-то донесся отдаленный гул. На расстоянии двух миль поднялось небольшое облачко пыли. Что это? Взволнованное оживление прошло по траншеям. Но радио успокоило: это было подорвано триста фунтов тринитротолуола для предварительной проверки работы многочисленных приборов. Ведущий передачу добавил, что самолет, который сбросит атомную бомбу, уже находится в воздухе и сейчас сделает заход.
Гейм и Финчли взглянули направо: высоко над горами летел самолет В-50. Надо обязательно смотреть, что будет дальше. Но в этот момент раздалась команда: «Отвернуться от взрыва и сесть на землю. Исключение только для тех, у кого есть специальные очки».
Теперь минуты казались вечностью. Разговоры прекратились. Кое-кто пытался украдкой взглянуть назад, но тотчас испуганно отводил глаза, боясь, что именно в этот момент взорвется бомба. Голос по радио громко отсчитывал секунды, затем произнес: «Бомба сброшена».
Гейм и Финчли невольно приподняли плечи. И вдруг гигантская вспышка белого света возникла перед их глазами. И тотчас же по радио раздалась команда: «Повернись!» Вместе с пятью тысячами солдат и офицеров Гейм и Финчли повернулись; страшный жар, как из жерла доменной печи, обдал людей, а над землей повис огромный раскаленный огненный шар, который обычно образуется за вспышкой атомной бомбы. Бомба взорвалась на высоте 3,5 тысячи футов. Огненный шар был столь ослепителен, что на него невозможно было смотреть. Но так продолжалось какие-то секунды. Тонны земли и песка оторвались от поверхности пустыни и оказались втянутыми в беснующееся, ослепляющее пламя огненного шара. В высоту устремились облака пыли. Вверх начал подниматься гигантский столб грязно-серого цвета диаметром в несколько километров.
Прошли секунды – и вдруг земля стала раскачиваться, как при землетрясении. Казалось, воздух, земля, все живое рушится под ужасными ударами сил природы, ударами такой силы, которой никто из присутствующих на полигоне солдат не только никогда не слышал, но и не мог себе представить – шла ударная волна.
Следом за первым раздался второй удар. Возможно, это было эхо, кто знает.
Поднимавшийся все выше и выше грязно-серый столб быстро принимал пурпурные и голубые оттенки – чудовищное пламя бушевало в нем. Адская энергия, равная энергии взрыва сотен тысяч тонн тринитротолуола, билась над землей, готовая испепелить все живое. Затем чудовищный столб превратился в бурлящий и переливающийся гриб ярко-белого цвета сверху. Коричневые, оранжево-кровяные и нежно-розовые струи пробивались в середину белой раскаленной массы. Прошло несколько минут, верхушка гигантского атомного гриба поднялась почти на шесть тысяч метров и двинулась по ветру в сторону Скалистых гор.
А колоссальный бурлящий столб газов, пыли и пламени все втягивался ввысь, как в воронку, – неведомая сила рвала его верхушку и громадными хлопьями разбрасывала по опаленному небу.
Гейм уже заметил геликоптер, некоторое время тому назад поднявшийся с командного пункта, что находился на расстоянии нескольких миль позади траншей и околов. Геликоптер сделал круг над самой землей в районе взрыва. Капитан понимал в чем дело – шла проверка состояния радиации. Он мрачно улыбнулся: радиация – главное пугало. От жары и взрывной волны еще могут защитить окопы, убежища. Другое дело радиация!
Сколько же времени противник должен будет находиться под действием смертоносного атомного излучения?
С геликоптера дали сигнал и по радио объявили, что опасность радиации миновала.
Теперь нужно было как можно быстрее занять подвергшуюся атомной бомбардировке территорию «противника». Гейм и Финчли имели возможность воочию убедиться, как мало пользы принесла проведенная накануне тренировка солдат. Наконец, машины устремились вперед, туда, где был произведен взрыв.
В машину, где находились Гейм и Финчли, влез один из инструкторов, которые были приданы каждому подразделению.
– Как с радиацией? – спросил офицер артиллерист.
– О, не беспокойтесь, – успокоил его инструктор. – Пятьдесят процентов радиации пропадает через одну секунду после взрыва атомной бомбы в воздухе. Всякая опасность остаточной проникающей радиации исчезает через полторы минуты.
Финчли это показалось невероятным:
– И вы утверждаете, что я могу безопасно ходить по этой только что облученной земле? – спросил он.
Инструктор рассмеялся.
– Конечно, – сказал он. – Если вас волнует вопрос о том, какова возможность попасть под действие радиации, можете об этом не думать – она меньше нуля.
Заметив недоверие в глазах солдат, инструктор отвернулся. «Если радиация столь безопасна для нас самих, то почему же она убийственна для противника? Где тут правда?» – думал Финчли. Понимал и Гейм, что выводы делать еще рано.
Машины прошли несколько миль, и все увидели основательно подготовленные оборонительные сооружения пехотного батальона. Тут были стрелковые ячейки, заграждения из колючей проволоки, пулеметные гнезда, артиллерийские позиции… Повсюду было расставлено оружие, которым обычно располагает стрелковая часть. Оружие находилось и в окопах и прямо на земле. Вместо людей здесь всюду были овцы.
Инструкторы принялись объяснять действие взрывной волны на таком расстоянии от эпицентра.
До нулевой точки осталось менее двух миль. Дозиметрические приборы со счетчиками Гейгера щелкали как сумасшедшие, но инструктор, стараясь успокоить солдат, заметил:
– Они так же будут щелкать, если их поднести, например, и к циферблату моих часов. Все в порядке.
Встречавшаяся скудная растительность обгорела, редкие кустики отклонились в сторону от центра взрыва.
У самой нулевой точки земля оказалась опаленной адским пламенем… Пласты черной окалины, сплав песка, глины и камня источали тяжелый запах тлена и удушающих испарений…
Оружие, лежавшее на поверхности земли, оказалось непригодным к употреблению. Гейм взглянул на танки – жара обрушилась на них сверху и оплавила металл… Потоки уже застывшей стали закрыли смотровые щели, заклепали орудийные башни. Некоторые танки будто вдавило в землю, с других сорвало башни.
Неподалеку от себя Гейм увидел орудия: их перевернула взрывная волна и разбросала в разные стороны. Орудийные стволы были изогнуты и порваны.
При осмотре оружия было установлено, что то, которое находилось в укрытиях под землей, пострадало меньше.
– Обыкновенный окоп – надежная защита от действия атомной бомбы, – говорил инструктор, и солдаты соглашались с ним.
Гейм обратил внимание на группу высших офицеров. Среди них он заметил человека в штатской одежде, лицо которого выражало явное недовольство.
– Генерал Стоун, – заговорил он странно знакомым Гейму голосом, – доложите, как велики разрушения от взрывной волны.
Ответственный за проведение испытания атомной бомбы генерал Стоун ответил:
– Неподалеку от центра взрыва обвалились крепления траншей, но крепление было не весьма прочным, сэр. На фронте в наше время строят траншеи гораздо более солидные.
– Там были люди?
– О нет, не беспокойтесь.
Гейм отчетливо услышал, как человек в штатском грубо выругался и быстро пошел в сторону.
– Куда же вы, мистер Прайс? – вслед ему закричал генерал Стоун.
«Прайс? Так это Гарольд Прайс?» – Гейм с интересом посмотрел теперь на него. Летчику была понятна причина, вызвавшая у этого человека приступ гнева. Взрыв атомной бомбы должен был, по замыслу Прайса, продемонстрировать перед всем миром разрушительные свойства атомной бомбы, оружия, которое он производит. Ему было бы только выгодно, если бы при этом погибла часть солдат. Тогда он мог бы сказать: «Вот она какая нужная штука, моя атомная бомба!» А вместо того Стоун успокаивал его!
«Что сегодня нам хотели показать здесь? – размышлял Гейм по дороге в Дезерт-Рок. – Силу оружия, которым мы, американцы, владеем? Нас хотят убедить, что от этого оружия должен пострадать Советский Союз. Но если не предаваться угрызениям совести, не думать о моральной стороне дела – о гибели ни в чем не повинных людей, то сам собой возникает другой вопрос: кто даст гарантию, что однажды я, Стив Гейм, не увижу картину, подобную той, которую я видел сегодня, но уже не на полигоне Юкка-Флэтс, а где-нибудь в одном из многочисленных городов восточных штатов – ведь там, вдоль всего побережья Атлантики, куда бы ни упала бомба, она попадет в цель. Война, развязанная злодеями, всегда несет за собой возмездие. Неужели мои соотечественники поймут это, когда будет слишком поздно?»
Солнце уже поднялось высоко. Пустыня дышала жаром. Душный, перемешанный с мельчайшей пылью воздух был неподвижен и плотен. Колонна автомашин двигалась к лагерю Дезерт-Рок на этот раз без особых задержек. Погруженные в невеселые размышления, солдаты ехали усталые, раздраженные. Над пустыней, колонной, людьми нависло зловещее молчание. Даже Боб Финчли за всю дорогу не произнес ни слова.
Бобу Финчли нравилась эта комната. Она была проворной, в ней много света и воздуха. Бортмеханик готов был примириться с некоторыми ее неудобствами, связанными с аппаратами подслушивания, которыми она была оборудована еще тогда, когда служила кабинетом Уильяма Прайса. Тяжелые дни, сперва в Гренландии, а потом в пустыне Дезерт-Рок, изрядно утомили парня, и отдых, простой, незатейливый отдых даже в этом помещении, он встретил с величайшим удовольствием и завалился спать.
Гейм отдыхал иначе: он отправился на прогулку в окрестности Прайсхилла, как называлась территория, занятая виллой короля урана.
Сначала капитан шел по берегу Гудзона, вверх по течению, затем свернул в лес и по встретившейся ему тропинке направился на северо-восток.
Гейм затруднился бы сказать, сколько времени он бродил. Почувствовав усталость, он осмотрелся и увидел себя в густом подлеснике, окружавшем небольшую, залитую солнцем полянку. Выбрав место под ветвистым дубом, где трава была особенно густа и высока, летчик с наслаждением растянулся на земле. Пряный запах трав и цветов напоминал ему дни его юности, когда он вот так же отдыхал, бывало, где-нибудь в поле на отцовской ферме.
Некоторое время Гейм бездумно следил за копошащимися в траве насекомыми и незаметно для себя задремал. Очевидно, прошло не менее часа, прежде чем охваченный чувством какой-то тревоги и настороженности он очнулся.
Сперва Гейм не мог понять причин, пробудивших в нем беспокойство, – в лесу было по-прежнему тихо и спокойно. Но он уже не доверял этой тишине, он больше верил теперь себе и не ошибся – послышался мерный конский топот, и на поляну выехали два всадника: молодая девушка и средних лет мужчина, оба в костюмах для верховой езды. По-видимому, близ того места, где отдыхал Гейм, проходила тропинка. Мужчина придержал своего коня и обратился к спутнице:
– Здесь нам никто не помешает, мы могли бы закончить наш разговор.
Девушка подняла на него большие серые глаза и несколько вызывающе спросила:
– О чем же мы должны еще договариваться? Я уже ответила, что нам обоим лучше забыть о вашем предложении.
Гейм видел, как побледнело и исказилось гневом лицо мужчины, но, казалось, он овладел собой, когда заговорил спокойно и назидательно:
– Вы не любите меня… Но мы могли бы все-таки быть вместе. Я не могу сказать вам всего того, что мне известно, но поверьте, настало время, когда вам не следует оставаться одной, без… друга. Это просто опасно для вас…
Девушка звонко и беззаботно расхохоталась.
– Желая жениться на мне, вы пытаетесь запугать меня, – и она шутливо погрозила спутнику хлыстом.
По примеру мужчины, девушка сошла с лошади и уселась на ствол полусгнившего дерева. Мужчина хотел привязать лошадей к росшему по соседству деревцу, но вдруг остановился напротив девушки и резко сказал:
– Вы никак не хотите поверить, что именно вам угрожает серьезная опасность. Однако это так. Сегодня я все объясню вам… И я хотел бы быть возле вас, чтобы иметь возможность защитить, позаботиться о вашей безопасности. Я же люблю вас…
Девушка рассерженно вскочила на ноги, и теперь летчик заметил, что она стройна и красива. Смотря на своего спутника блестящими от возмущения глазами, она почти выкрикнула:
– Я запрещаю вам так разговаривать со мной! Вы не нужны мне ни в качестве жениха, ни в качестве опекуна.
Черт возьми, девушка определенно нравилась Гейму – в ее движениях чувствовались и прирожденная женская грация, и сила тренированной спортсменки.
Летчику было неприятно, что он является невольным свидетелем чьих-то любовных объяснений, хотя он и сознавал, что вины его в этом никакой нет. Но что же ему собственно делать? Уйти незаметно было уже невозможно, а встать и удалиться вот так, прямо на глазах, тоже не годилось – эти незнакомые люди могли плохо подумать о нем. Приходилось оставаться на месте и ждать, когда путники отправятся в свой дальнейший путь. Однако все получилось иначе, чем он рассчитывал.
– Вы не нужны мне! – гневно кричала девушка, подняв хлыст над головой. – Я не верю в вашу любовь, слышите? Еще недавно вы ухаживали за моей подругой, Чармиан Старк, клялись в любви ей. Оставьте меня в покое!
Лицо мужчины покрылось красными пятнами, рот судорожно искривился.
– Хорошо, – медленно, с угрозой произнес он. – Вы еще пожалеете об этом…
После этих слов из-за ближайшего дерева неторопливо, какой-то переваливающейся походкой вышел еще один человек. Ему было на вид никак не меньше шестидесяти лет. Верхняя часть крупного обрюзгшего лица была гладко выбрита, а нижнюю закрывала длинная рыжая борода. Видавшая виды шляпа каким-то чудом держалась на самой макушке. В правой руке старик держал массивный кольт, дулом которого он, очевидно шутовства ради, лениво чесал у себя за ухом. Вперив в девушку наглые глаза, он насмешливо произнес:
– Хэлло, мисс… Вот и я… Да, да, это я.
– Кто вы? – закричала девушка. И в тот же миг вскочила в седло.
– Не спешите, мисс, – рассмеялся рыжебородый. Дулом пистолета он указал куда-то в сторону: на тропинке, недалеко от девушки, Гейм увидел двух вооруженных молодчиков, и в тот же момент еще трое стали приближаться к ней, поднявшись из-за соседних кустов.
– Банда Старого Бена, – прошептала девушка своему спутнику. – Я погибла… Они требовали денег, шантажировали.
Старый Бен продолжал издеваться:
– Узнали меня, мисс? Ха-ха-ха… Я пришел за ответом на мои письма, на которые вы не изволили отвечать. Но теперь уж вместо ответа я заберу вас. А разговаривать будем позже.
Летчик сразу понял, в чем дело. Это был случай типичного киднапинга. Киднапинг – термин, означающий похищение детей. В англосаксонских странах, особенно в США, киднапинг превратился в обычный и весьма выгодный бизнес. В свое время жертвой киднапинга стал известный американский летчик Чарльз Линдберг, превратившийся впоследствии в поклонника Гитлера. У Линдберга украли ребенка, которого затем бандиты убили, так как не получили от папаши требуемой суммы выкупа. Но став для уголовного мира промыслом, киднапинг в США давно перестал быть связан только с детьми – бандиты похищают и взрослых, судьба которых целиком зависит от того, внесут ли за них родные требуемый выкуп.
Гейм поднялся и прижался к стволу раскидистого дуба, в тени которого он лежал. Летчик хотел присоединиться к спутнику девушки, чтобы защитить ее. Как-никак – два против шести, не так уж мало. Но мужчина вел себя странно – он не проявил никаких признаков отваги и, кажется, не собирался оказывать сопротивления.
– Эй вы, мистер, как вас там… – обратился к нему главарь банды. – Можете себе улепетывать пока живы, вы нам не нужны. Марш!
Спутник девушки вскочил в седло, повернул лошадь и во весь опор погнал ее через поляну. Бандиты, очевидно, ожидали, что девушка последует за ним, и группой бросились наперерез. Однако они ошиблись: девушка соскочила на землю, повернула своего коня, слегка ударила его хлыстом и приказала:
– Домой, быстро.
Лошадь тотчас исчезла. Бандиты бросились к своей жертве, но первый же из них упал, убитый наповал, – в руке девушки блестел небольшой пистолет.
– Неплохое начало, – прошептал Гейм. В эту минуту летчик не задавал себе вопроса, должен ли он прийти на помощь незнакомке, которой сейчас угрожала смертельная опасность. Он презирал бы себя, если бы даже подумал об этом. Единственное, что его волновало, это как сделать так, чтобы и защитить девушку, и уцелеть самому. Прежде всего ему не следовало показываться бандитам: они разрядили бы в него полдюжины револьверов, и он погиб бы бесславно и без пользы, только и всего.
Кровь пролилась. Гейм знал, что по неписаным законам уголовного мира теперь девушку, попади она в руки бандитов, не спас бы уже никакой выкуп – она была обречена на смерть.
По-видимому, девушка сама понимала это и решила защищаться до последнего. Но незнакомка допустила ошибку – вместо того, чтобы спрятаться за дерево, а затем попытаться скрыться в лесу, она, думая лишь о том, чтобы подороже продать свою жизнь, опустилась на землю и притаилась в небольшой канавке. Среди бандитов поднялся хохот.
– Сейчас мы ее усмирим! – угрожающе произнес Старый Бен.
– Эй, Длинный Хью! – позвал он сутулого парня и отдал ему какое-то приказание. Длинный Хью скрылся в лесу.
– А ты, Красавчик Гарри, – обратился главарь к другому бандиту, – потренируйся-ка! Сначала бей в правую руку, а затем займись ее ушами. Она будет хороша и без этих принадлежностей красоты.
Красавчик Гарри, высокий, с опухшим от пьянства лицом сухопарый детина, явно красуясь перед приятелями, заложил левую руку назад, а правую, с револьвером, опустил вдоль тела.
Гейм понимал, что Красавчик Гарри решил щегольнуть своим искусством. И он не ошибся: спокойно опущенная вниз рука молниеносно взлетела вверх, блеснуло дуло револьвера, раздался выстрел и… в следующий же момент оружие выпало из рук бандита, а сам он, схватившись за окровавленную, пробитую пулей правую руку скорчился от боли.
Хитрость Гейма удалась: прежде чем бандиты поняли, что стрелял не Красавчик Гарри, а, наоборот, кто-то, опередив, подстрелил его самого, прошло не меньше минуты, которой летчик и воспользовался.
– Ко мне, скорее! – крикнул он девушке, и та одним прыжком очутилась возле него, но в то же мгновенье Длинный Хью, совершивший обход с тыла и, по всей вероятности, не заметивший притаившегося летчика, схватил девушку в охапку. Он успел издать торжествующий крик, но тут же со стоном выпустил свою жертву и опрокинулся навзничь – Гейм нанес ему страшный удар рукояткой револьвера по голове.
Поняв, что на них самих напал кто-то, кого они еще не сумели увидеть, бандиты мгновенно скрылись в лесу.
Девушка схватила Гейма за руку, порываясь бежать: казалось, только теперь, увидев, что ей пришли на помощь, она испугалась.
– Нет… – высвободился из ее рук летчик. – Бежать они нам сейчас не дадут.
Он подобрал оружие Длинного Хью и снова скрылся за толстым стволом дуба.
– Что же мы должны делать, чтобы спастись? – спросила девушка. – Есть ли у нас какой-нибудь выход?
Гейм слегка улыбнулся:
– Выход один – перебить бандитов одного за другим или нанести им такие потери, чтобы они отступили, оставив нас в покое.
Девушка с изумлением посмотрела на капитана – ведь он же был один. Но никакого иного выхода действительно не существовало: бежать по лесу бессмысленно – там наверняка находились люди из шайки Старого Бена, которые без труда расправились бы с ними. Им ни минуты нельзя было оставаться и на месте, у подножья дерева, – Гейм не сомневался, что бандиты, как только придут в себя, возьмут их в кольцо и поведут атаку по всем правилам. Он указал девушке на соседнее, такое же мощное дерево и приказал:
– Лезьте вверх… осторожнее – не оставляйте следов и не показывайтесь им…
– А вы? – спросила девушка, подняв на него свои необычайно ясные и глубокие серые глаза.
– Я последую за вами, – прошептал Гейм. – Скорее!
По-видимому, капитан не ошибся, угадав в ней спортсменку, – девушка быстро поднялась по стволу дерева и притаилась в его густой кроне. Он последовал за ней.
Гейм и спасенная им девушка сидели не шевелясь. Позиция была не из отличных, но отсюда они по крайней мере могли видеть каждого, кто захочет к ним приблизиться… Прошло полчаса, час. Девушка несколько раз вопросительно вскидывала на Гейма глаза: не пора ли спускаться? Но каждый раз капитан отрицательно качал головой.
Неожиданно девушка сделала беспокойный жест… Гейм посмотрел туда, куда она ему указала: густая, высокая трава шевелилась, кто-то осторожно полз сюда, по направлению к ним. Трава шевелилась и в ряде других мест, и даже на открытой поляне, однако людей нигде не было видно. Лицо девушки явно выразило недоумение: она не понимала в чем дело. Но разве можно было обмануть Гейма?! Там, в южной части Калифорнии, на ферме отца, играя с товарищами в индейцев и «отправляясь в поход» на вероломных апачей, он, Стив Гейм, изображавший вождя команчей, не раз маскировался сплетенной из травы сеткой, точь-в-точь как это сейчас делали люди Старого Бена.
Но они не учли, что их противники могут видеть их сверху. По-видимому, им пока и в голову не пришло, что их враги могут скрываться на дереве. Это обстоятельство давало Гейму хотя и временное, но совершенно очевидное преимущество.
Летчик решил во что бы то ни стало пристрелить в первую очередь бородатого главаря. Но как угадать, под какой травяной сеткой скрывается его рыжая борола? Оставалось следовать уже избранной тактике, и Гейм продолжал выжидать.
Бандиты двигались со всех сторон, находясь друг от друга примерно на равном расстоянии, и останавливались ровно через каждые двадцать секунд.
Двадцать секунд! – вот собственно на что и мог рассчитывать Гейм. Первые двадцать секунд движения, в течение которых он откроет огонь, должны обеспечить ему победу. Будет ли он потом еще иметь время, угадать заранее было трудно, но эти двадцать секунд необходимо использовать во имя жизни.
Вот первый из бандитов вплотную приблизился к распростершемуся невдалеке телу Длинного Хью и в испуге с криком вскочил на ноги. В то же мгновенье раздался выстрел, и он ткнулся головой в высокую траву. Новенький автомат отлетел в сторону. Бандиты замерли на месте: они пытались определить, откуда стреляли по их демаскировавшемуся товарищу, но все было тихо – Гейм продолжал скрытно наблюдать. Вот одна из сеток слегка сдвинулась, и на миг рыжая борода главаря блеснула под яркими лучами солнца. Теперь капитан знал, с кого начинать в данные ему судьбой двадцать секунд.
И этот момент настал – растерявшиеся было бандиты по свисту Старого Бена снова двинулись вперед.
Огонь, огонь, огонь… Выстрелы, быстрые, как на зачетных стрельбах. Девушка следила за движениями Гейма и, очевидно, за его мыслями… Хлоп, хлоп, хлоп, точно взрывались петарды. Двадцать секунд – половина шайки перестала существовать, за это Гейм мог ручаться. Вон там лежит рыжебородый, предсмертными движениями сбросивший маскировку…
Летчик знал, каковы американские гангстеры: беспредельно жестокие и столь же беспредельно трусливые.
Четверо из них вскочили на ноги и, увидев трупы товарищей, поспешно бросились в глубь леса. Стало опять тихо.
Гейм подождал еще немного, затем с облегчением сказал:
– Ну, теперь они, кажется, не сунутся. Какой позор, – продолжал он, помогая девушке спуститься на землю. – В двух шагах от Нью-Йорка приходится вести войну с бандитами.
Теперь, когда опасность, казалось, миновала, наступила реакция: девушка едва могла стоять на ногах. Нервное потрясение было слишком велико.
– Я провожу вас, – предложил Гейм.
Она кивнула головой и благодарно посмотрела на него.
Они молча направились по тропинке. Гейм поддерживал девушку. В сущности, ей следовало бы отдохнуть и уж тогда трогаться в путь, но Гейм видел, что ей так хочется поскорее уйти подальше от этого страшного места, что и он не стал задерживаться.
«До сих пор она не назвала себя, – подумал летчик, – что бы это значило?» Ему хотелось спросить, кто она, как попала в этот лес, но он не решался. Какие-то неясные еще ему предчувствия мешали расспрашивать ее, заставляли быть осторожным. Он вспомнил, что во время ссоры со своим спутником она назвала имя какой-то Чармиан Старк. Не имеет ли ее подруга какого-либо отношения к несчастному узнику Уильяма Прайса – профессору Старку? В таком случае Гейм обязан был проявить сдержанность.
Трудно сказать, сколько времени продолжалось бы это молчание, если бы неожиданно впереди не послышался топот многих копыт. Выглянув из-за деревьев, Гейм и его спутница увидели мчащуюся прямо на них группу вооруженных людей. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что спешат детективы, охраняющие эту девушку и теперь потерявшие голову от страха. С ними были шериф и тот мужчина, который воспользовался разрешением Старого Бена и сбежал. Заметив его, девушка зло сказала:
– Негодяй!
– Кто он? – спросил Гейм.
– Подлый негодяй, Генрих фон Краус… капитан…
– Гейм… Стив Гейм, – представился летчик и тут же шепотом спросил: – А вы, кто же вы?
Девушка, с чувством сжав его руку, ответила:
– Меня зовут Бэтси… Бэтси Прайс. Вы придете ко мне, Стив Гейм? Да?
– Да, да, – прошептал Гейм в крайнем волнении. – О да, я приду к вам. Но я прошу вас как о великой милости…
– О чем, Стив? О чем?
– Если вы чувствуете хоть каплю признательности ко мне, Бэтси Прайс, ни одному человеку, слышите, ни одному человеку не говорите, что это я выручил вас сегодня. Помните, моего имени не должен знать никто, а особенно ваш отец и этот немец Краус. Во имя моей жизни, Бэтси Прайс, я прошу об этом.
Судя по топоту невидимых из-за густых деревьев коней, всадники были уже совсем рядом.
Гейм пристально посмотрел – в глаза своей спутницы.
– Во имя жизни, – шепотом повторила она и твердо сказала: – Не беспокойтесь, я обещаю вам… но вы должны навестить меня в «Приюте Бэтси»…
– Я приду, – ответил Гейм и быстро скрылся в чаще леса.
Он шел на север, стремясь еще засветло выйти к берегу Гудзона.
Русаков стоял у окна своего кабинета и смотрел на площадь имени Дзержинского. Мчались автомобили, шли троллейбусы. Но молодой чекист ничего этого не замечал, занятый своими мыслями. Затем он подошел к письменному столу и поднял телефонную трубку.
– Здравия желаю, товарищ полковник. Говорит капитан Русаков. Разрешите зайти к вам по важному делу.
– Заходите, – ответил полковник Соколов. Русаков по привычке одернул на себе китель, поправил прическу и, взяв со стола папку с документами, вышел из комнаты.
– Вовремя вы, – встретил его полковник. – Я как раз собирался вызвать вас с докладом по делу о «Незваном госте».
– О «Незваном госте» я и хочу доложить. Разрешите?
– Докладывайте.
– Начну с того, что час тому назад арестованный Струнников попросил свидания со мной.
– Стало быть, он решил прекратить играть в молчанку?
– Вот именно, – подтвердил Русаков. – Я велел сейчас же привести его ко мне. И вот его показания. – Русаков протянул полковнику протокол допроса. – Струнников признал, что собранные о нем данные правильны. В плену он, конечно, не был. Сын крупного кулака, высланного в свое время с Украины, Петр Струнников через десять лет вернулся в родные места под другой фамилией, устроился преподавателем русского языка в средней школе, женился… Но ненависть к народу, к советскому строю не давала ему покоя, и он примкнул к банде уголовников, совершавшей нападения, на магазины, сельские кооперативы, на партийных работников… Бандиты грабили и убивали. Двойную жизнь Петр Струнников вел до конца тысяча девятьсот сорокового года, когда ему стало ясно, что его уголовным похождениям скоро наступит конец. Тогда он скрылся, уехал в западные районы Советского Союза и сумел тайно удрать за кордон. Семью, детей бросил. Банда вскоре была обезврежена. Струнников, которого судили заочно, был приговорен к двадцати пяти годам тюремного заключения. В годы войны он помогал гитлеровским аккупантам, после войны перешел на службу к новым хозяевам, окончил шпионско-диверсионную школу, там же преподавал разговорную практику русского языка. Затем его решили использовать, так сказать, по прямому назначению, и вот теперь перебросили на территорию Советского Союза для того, чтобы помочь пробраться в нашу страну другому, основному агенту, после чего Струнников должен был приехать в Киев и там ждать, когда с ним свяжется разведка. Арестованный признал, что он и второй агент приземлились в районе города Краснотал, именно так, как это установили вы, товарищ полковник.
– Что же арестованный сообщил о личности другого агента, нелегальную переброску которого в Советский Союз он должен был замаскировать? – спросил Соколов.
– Струнников утверждает, что о втором агенте и о задании, которое ему было дано разведкой, он не имеет ни малейшего представления. После долгих размышлений я пришел к выводу, что этому можно поверить.
– Допустим… – согласился полковник. – Но что он сообщает о личности своего напарника?
– Вот тут положение осложняется, и эту часть показаний Струнникова на веру принимать никак нельзя, – продолжал Русаков. – Арестованный утверждает, что он не только не знает сброшенного вместе с ним человека, но и не видел его лица и не слышал его голоса. По его словам, лицо второго агента было скрыто повязкой, а объяснялся он с ним, со Струнниковым, жестами.
– Н-да… И что же вы думаете о показаниях арестованного? – спросил полковник.
Русаков немного подумал и затем уверенно ответил:
– Я думаю, что в этой части своих показаний арестованный не говорит правды.
– То есть?
– Я думаю, что перед ним поставлена задача не только замаскировать выброску на нашу территорию «агента-невидимки», но и помогать этому агенту в дальнейшем. Возможно, что именно тот агент и должен был позднее связаться со Струнниковым в Киеве.
Полковник встал и прошелся по кабинету.
– А почему арестованный не хотел дать таких показаний сразу или хотя бы немного раньше? – спросил он, круто повернувшись и остановившись против капитана.
– Он объясняет это тем, что боялся за свою семью. Не за ту, которая у него была в Краснотале, а за другую… В Западной Германии Струнников успел обзавестись новой семьей. Согласно его показаниям, у него там жена и двое детей, которые сейчас находятся на положении заложников у американской разведки.
Полковник задумался.
– Ну, все это, полагаю, со временем выяснится, – произнес он. – Думаю, в одном и очень важном пункте вы не правы. Да, да… – повторил он. – В важнейшем пункте вы не правы. Видите ли, анализируя показания арестованного Струнникока, вы не можете забыть, что его личность не внушает нам доверия, и, таким образом, инстинктивно, так сказать, ищете какие-нибудь обоснования для выводов, противоположных тем, на которые рассчитаны показания. Так ведь?
– Так, – согласился Русаков.
– Это естественно и понятно, – продолжал полковник. – Вот почему опытные враги иногда охотно дают более или менее правильные показания – они рассчитывают как раз на то, что им не поверят и следствие пойдет по ложному пути. Чтобы избежать подобной ошибки, надо при оценке искренности показаний исходить не только из отрицательного представления о личности того, кто дает эти показания, но и из всего, что мы знаем по делу. Разберемся же в том, что нам удалось пока выяснить. Нас, понятно, главным образом интересует сейчас не Струнников, а тот агент, что был с ним. Итак, во-первых, мы теперь определенно знаем, что такой человек существует, что он был сброшен над нашей территорией с американского самолета и где-то пока скрывается. Во-вторых, нам известно и такое очень важное обстоятельство, что заброска в нашу страну вражеского лазутчика была организована так, чтобы мы не могли узнать о его существовании. С этой целью ими и был использован Струнников. Все это бесспорно, но я чувствовал, что чего-то нам не хватало. Чего? Уверенности в том, что выводы о методе заброски к нам вражеского агента были именно таковы, какими они мне представлялись.
– Но теперь Струнников подтвердил это, – вставил Русаков.
Полковник усмехнулся.
– Эта часть показаний арестованного не имеет сейчас для нас большой цены, – сказал он. – Подтвердить то, о чем мы уже знаем без него, – подумаешь, большая заслуга! Он же знал с самого начала, из беседы с ним тогда в Краснотале, что мы разгадали трюк пославшей его разведки. Дело, милый мой, не в этом, а в том, что он, наверное, сам о том и не догадываясь, сообщает нам весьма важную недостающую деталь к делу о «Незваном госте».
– Какую? – спросил Русаков. – Я что-то плохо понимаю.
Соколов в упор посмотрел на него.
– Струнников не только ничего не знает о сброшенном вместе с ним парашютисте, но действительно не видел его лица и не слышал его голоса. Я абсолютно уверен, что в этой части показания арестованного правдивы.
– К чему им весь этот детектив? – спросил Русаков. Полковник прошел на свое место и опустился в кресло.
– Детектив? – иронически произнес он. – Это смотря что считать детективом. Если под ним подразумевать необычные поступки людей, то ведь нельзя забывать, что вся грязная, кровавая работа иностранных разведок построена на чем-то необычном, проводится необычными методами; люди, которые при этом ими используются, тоже в своей тайной, предательской деятельности раскрываются не с той стороны, с которой их знают на службе, а часто и дома, а совсем с другой. Но вернемся к тому, чего вы не поняли в показаниях Струнникова… Сейчас мне ясно, что вражеский агент, засланный к нам в качестве «агента-невидимки», имеет какое-то весьма серьезное задание. Разведка позаботилась не только о том, чтобы сделать неизвестным для нас факт его выброски с парашютом в районе Краснотала, но и о том, чтобы Струнников в случае провала не мог опознать его и выдать. Понятно?
– Теперь понятно, – отозвался Русаков. Он был обескуражен.
– Ну, ну, не унывайте, – ободрил его полковник. – Вы на чекистской работе недавно, опыт придет со временем. По-моему, дело это сложное. «Невидимку» мы должны найти и обезвредить. Вынырнет же он где-нибудь! А как только нос покажет – тут ему и конец! Теперь перейдем к другому – доложите о случае на Дмитровском шоссе. Как идет операция?
Русаков подробно рассказал о замеченной постовым милиционером встрече двух мужчин на шоссе, о странном поведении владельца коричневой «Победы» инженера Силина, о найденных в придорожной траве обрывках записки и посещении пассажиром такси заводского поселка в поисках несуществующего гражданина Стрекопытова.
– Придя вслед за незнакомцем на станцию Лианозово, – докладывал Русаков, – домашняя хозяйка Лебедева обратилась к уполномоченному органов государственной безопасности и сообщила о своих подозрениях. За незнакомцем было установлено наблюдение. Он купил билет до Москвы, сел в вагон первого же электропоезда и уехал. В Москве неизвестный нанял такси и направился к центру. Здесь он вышел из автомобиля и пешком отправился к зданию, в котором помещается одно иностранное учреждение. Удалось установить, что человек этот занимает там солидный пост.
– Вы узнали фамилию любителя путешествий? – осведомился полковник.
– Да, его фамилия Шервуд… Хью Шервуд.
– Вот как? – полковник забарабанил пальцами по столу. – Очевидно, резидент. Ну что ж, на этот раз он съездил плохо. Неудачная поездка, прямо скажу: не трудно догадаться, что она была совершена с единственной целью – встретиться с человеком, именующим себя Силиным, и передать ему какой-то приказ. Что удалось узнать о Силине?
Русаков развел руками.
– Ничего.
– Как так? Почему?
– Силиных в Москве оказалось много, но среди них не обнаружен тот, которому Шервуд передал записку на Дмитровском шоссе.
– Та-ак… – произнес Соколов. – Значит, липа?
– Да, документы, которые он предъявил милиционеру, были фальшивые. Тогда мы стали искать машину с номером 30-40. Нашли. Но и машина оказалась совсем другая, выкрашенная в серый цвет. Это персональная машина, прикрепленная к одному из руководящих работников Министерства угольной промышленности. Тогда мы стали проверять, где и когда была отмечена коричневая «Победа» с номером 30-40. Вот тут и выяснилось интересное обстоятельство: оказалось, что именно эта машина систематически появлялась на окраине Загорска, у домика, принадлежащего некоему Ухваткину.
Русаков увидел, как полковник оживился и удивленно вскинул вверх свои мохнатые брови.
– Ухваткин? – протянул он. – Как его зовут? Не Василий Иванович?
– Так точно, Василий Иванович.
– Ну, докладывайте, докладывайте, – приказал полковник.
– Ухваткин – человек одинокий. Семью он якобы потерял в Ленинграде, во время блокады… работает в артели «Труженик» разъездным фотографом – разъезжает по стране, главным образом по сельским местностям, и убеждает граждан сфотографироваться у него, обещая выполнить заказ отлично и быстро.
– И многие у него фотографируются?
– Еще бы! Приедет в какую-нибудь деревню со своим фотоаппаратом, как-никак столичный фотограф, – улыбнулся Русаков.
– Так… Давайте дальше.
– Домик маленький, скрытый зеленью, в сторонке от других. Уютное местечко. И вот сосед Ухваткина, инвалид Отечественной войны Петухов, бывший танкист, заметил, что у домика Ухваткина нет-нет да и появится коричневая «Победа» номер 30-40 с бледнолицым, сутулым мужчиной за рулем. По-видимому, это тот же самый человек, который встречался с Шервудом на шоссе.
– Интересно, – заметил Соколов.
– Петухов обратил внимание на одно обстоятельство, – продолжал капитан. – Обычно через день – два после посещения его человеком, разъезжающим в «Победе», Ухваткин уезжал в командировки.
– Совпадение, конечно, не случайное, – сказал полковник.
– Но последний раз Ухваткин уехал из Загорска лишь через неделю после очередного посещения его агентом.
– Куда он уехал?
– Этого пока установить не удалось… Ухваткин уехал не в командировку: он якобы решил отдохнуть и выпросил себе продолжительный отпуск. В артели Ухваткин на хорошем счету, его хвалят как энергичного работника и активного общественника. О человеке же, который, по свидетельству Петухова, систематически посещал Ухваткина, в правлении артели ничего не знают. К слову сказать, помещение артели «Труженик» находится на противоположном от домика Ухваткина конце города.
– Гм… Ну, а есть ли у Ухваткина в Загорске какие-нибудь родственники? – спросил полковник Соколов.
– В Загорске у него родственников нет, это мы выяснили точно, – ответил Русаков. – А руководство промартели родственниками Ухваткина не интересовалось и ничего о них не знает.
– Что же вы обо всем этом думаете?
– Известно, что в подвергшихся блокаде городах-героях погибло немало мирных советских граждан, – сказал капитан. – Так что то обстоятельство, что Ухваткин потерял свою семью, родных в Ленинграде, само по себе могло бы не вызвать подозрений.
– Правильно, – подтвердил полковник.
– Но, – продолжал Русаков, – мы знаем, что нередко для того, чтобы скрыть о себе концы в воду, всякого рода враги пытаются связать свою родословную с якобы погибшими мифическими родственниками.
– И это правильно, – снова согласился полковник Соколов. – Ну и какой же вывод?
– Я думаю, что документы Ухваткина такая же липа, как и того, кто назвался Силиным.
Полковник снова заходил по кабинету:
– Полагаю, что на этот раз вы опять допустили ошибку, – сказал он наконец.
– Объясните, товарищ полковник.
– Пожалуйста. Вы, Сергей, забыли о том, что первым условием, которое иностранная разведка ставит перед своими агентами, заброшенными на территорию Советского Союза, является приобретение настоящих, подлинных документов. Верно?
– Верно, – не мог не согласиться капитан.
– Пойдем дальше… – продолжал полковник. – Если исходить из того, что Ухваткин связан с иностранной разведкой, а мы имеем основание исходить из этого предположения, то он должен был стремиться получить подлинные документы. Так?
– Так, товарищ полковник.
– Идем дальше… Сколько лет Ухваткин живет в Загорске?
– Лет десять.
– Лет десять… Стало быть, срок, в течение которого он должен был стать обладателем каких-то подлинных документов, если он агент иностранной разведки, давно уже истек. Какой же следует сделать из этого вывод?
– Что документы у Ухваткина не фальшивые, – с некоторым разочарованием ответил Русаков.
– Правильно, – подтвердил полковник. – Но это не меняет сути дела. Думайте, думайте! В нашей работе полезно думать. Вам надо научиться делать правильные выводы. Без размышлений нет правильного анализа, а без правильного анализа нет успеха в проведении операции вроде «Незваного гостя». Поняли?
Русаков поднял голову и внимательно посмотрел в лицо полковника.
– Но если документы у него не фальшивые… – начал он запинаясь, – то…
– Что «то»? Ну, ну, смелее.
– То значит сам Ухваткин фальшивый, – твердо сказал Русаков. – То есть, что он вовсе не Ухваткин, а какой-нибудь Веревкин.
– Совершенно правильно! – с удовлетворением подтвердил Соколов. – Теперь нам надо установить, куда он направился и почему присвоил себе именно эту фамилию, фамилию безусловно когда-то проживавшего в Ленинграде Ухваткина. Но прежде всего следует принять все меры к выяснению его местонахождения.
– Я уверен, что он куда-то направился для выполнения того самого приказа, который Шервуд передал своему агенту на Дмитровском шоссе, – сказал Русаков. – Линия связи Шервуд – Силин – Ухваткин нами определенно выявлена.
– Все это так, но всем этим мне придется заняться уже без вас, – неожиданно сказал полковник.
– Почему без меня? – удивленно спросил Русаков.
– Потому что завтра утром вы вылетаете во Фрунзе, в Киргизию. Вопрос о командировке согласован с начальником управления, билет на самолет ждет вас у моего секретаря.
– В город Фрунзе? Зачем? – допытывался капитан.
– Мы вспомнили о том, что вы у нас спортсмен, альпинист, и решили предоставить вам возможность побыть на лоне природы, – шутливо продолжал полковник. – Собственно город Фрунзе лишь пункт, куда вас доставит самолет. Из Фрунзе вы автобусом доберетесь до города Пржевальска и очутитесь на берегу озера Иссык-Куль. Там свяжетесь с полковником Харламовым, а затем уже отправитесь в самые дебри Тянь-Шаня, Небесных гор. Чудесная поездка, не правда ли?
– Но… я только что начал заниматься операцией – «Незваный гость», а теперь, стало быть, должен бросать… – смущенный неожиданным поворотом дела произнес капитан Русаков. – Откровенно говоря, мне очень жаль, товарищ полковник.
– Жаль ни жаль, а завтра утром надо лететь, – сказал Соколов неожиданно посуровевшим голосом. – А прослушав ваш доклад, я рад, что вопрос об этой поездке был решен своевременно. Вам надо добраться до гор Тянь-Шаня как можно скорее, не задерживаясь нигде ни одной минуты.
– Что же я буду делать в глубине Небесных гор? – спросил Русаков.
– Охранять Александра Ивановича Ясного и его друга, известного геолога Лучинина, они там с геологической партией, – пояснил полковник. – Правда, Харламову дано приказание выделить для сопровождения экспедиции Лучинина и Ясного одного – двух пограничников, но нам кажется, что не лишне будет направить туда и оперативного работника из центра: профессоры Ясный и Лучинин заслуживают того, чтобы мы о них позаботились. Ну, а поскольку вы у нас альпинист, выбор пал на вас. Никто из членов экспедиции не должен знать, что вы сотрудник органов безопасности, вы будете просто родственником Харламова, приехавшим в Пржевальск отдохнуть.
Полковник снова прошел на свое место и остановился за столом – строгий, со сдвинутыми над переносицей бровями.
Русаков поднялся и вытянулся.
– Вот что, капитан Русаков, – официальным тоном начал полковник. – Успешное выполнение возложенного на вас ответственного поручения потребует не только специальной альпинистской подготовки, но и большой смекалки, силы воли, напористости. Возможны всякие неожиданности, ведь враг хитер и коварен. Учтите, кстати, что где-то там, возле экспедиции Ясного и Лучинина, вы почти наверняка встретите Ухваткина, о котором мы с вами так много сегодня говорили.
– Ухваткина?! – не удержался от восклицания Русаков.
– Именно его, – подтвердил полковник. – Мне осталось рассказать вам об одном деле, которым мне пришлось заниматься сегодня утром вместе с инспекторов уголовного розыска.
Полковник сделал Русакову знак садиться и сел сам.
– Так дело вот в чем… – продолжал он. – В степи, у железнодорожной линии неподалеку от города Фрунзе найден труп мужчины лет тридцати пяти. При убитом оказались документы на имя некоего Иванова из города Арзамаса, направлявшегося из Москвы на работу в школу в качестве учителя русского языка. Как произошло преступление? Следственные органы на месте пришли к заключению, что Иванов был убит в поезде ударом в голову каким-то тяжелым предметом, а затем выброшен из вагона. Женщины-проводники ничего подозрительного ночью не заметили, ключа от входной двери вагона никому не давали. По мнению следователей, преступление совершено с целью ограбления, так как багаж убитого оказался похищенным.
– Да, не повезло человеку, – заметил капитан.
– Кому? Иванову-то? – усмехнулся полковник.
– Конечно. Поехать на работу и вдруг…
– Ну, я не сказал бы, что Иванову не повезло. Скорее наоборот.
Русаков с изумлением посмотрел на своего начальника, но тот отнюдь не шутил.
– Я ничего не понимаю, – признался капитан.
– Очень просто. Иванов жив, хотя и не здоров. Он действительно должен был выехать из Москвы во Фрунзе и даже с тем самым поездом. Но накануне выезда с ним произошел несчастный случай в Загорске, и его лишь под утро нашли километрах в сорока от этого города в придорожной канаве с пробитым черепом. Иванова немедленно доставили в Институт Склифосовского, где он и находится по сей день. Опознали его личность только через несколько суток.
– Он в сознании?
– К сожалению, пока нет, но врачи уверяют, что все будет в порядке.
– Но какое отношение имеет этот случай к моей командировке? И при чем тут Ухваткин? Неужели он пошел на такое дело?
– А вот при чем… – продолжал полковник, взяв лежащую на столе папку и перелистывая подшитые в ней документы. – Вот тут в деле имеется не лишенное для нас интереса свидетельское показание гражданина Бехтеева, кстати, одного из соседей Ухваткина. Бехтеев доводится дядей пострадавшему Иванову. По словам этого Бехтеева, Иванов последнее время жил в Москве, где он снимал комнату, но часто бывал у него, в Загорске. За некоторое время до предстоящего отъезда Иванова на работу в Киргизию Бехтеев созвал в гости ближайших родственников и друзей. Каким-то образом в гостях у него очутился и Ухваткин, который и предложил желающим на прощанье сфотографироваться. Иванов и другие присутствовавшие с удовольствием приняли это предложение. Ухваткин сделал ряд снимков, пообещав срочно изготовить фотокарточки. Однако, ссылаясь на занятость, он тянул. Ухваткин при этом знал, что Иванов очень хочет иметь фотоснимки: вместе с ним сфотографирована молодая женщина, с которой Иванов мечтал впоследствии связать свою жизнь. И вот когда остался один день до отъезда Иванова в Киргизию, Ухваткин вечером явился к Бехтееву со снимками. В этот раз Иванов пробыл в Загорску долго, сначала у дяди, а потом у своей знакомой. На станцию он ушёл к последней электричке на Москву. Что с ним случилось по дороге на станцию и кто на него напал, пока неизвестно. Когда под утро его обнаружили прохожие, неподалеку от него случайно нашли порванные фотоснимки, благодаря которым удалось впоследствии установить личность пострадавшего: рядом с Ивановым был снят Бехтеев, которого хорошо знают во всей той округе. Ни денег, ни документов при Иванове не оказалось. Исчез и железнодорожный билет, чему никто не придал значения: кому и зачем нужен железнодорожный билет! Таким образом, налицо было типичное покушение с целью ограбления. Появилась было и другая версия – о покушении из-за ревности, но она вскоре отпала как неосновательная.
– А как с Ухваткиным? – с интересом спросил капитан.
– В том-то и дело, что он обеспечил себе алиби – был в ту ночь далеко за городом, отвозил снимки, там и заночевал. Теперь, когда нам известно, что он связан с агентами иностранной разведки, я уверен, что тут без него не обошлось, и по-ново смотрю на это покушение.
– Следовательно, вместо Иванова в Киргизию с его документами ехал кто-то другой, кого и убили? – спросил Русаков.
– Вы думаете, что убили того, кто присвоил себе документы учителя Иванова? – Соколов выжидательно посмотрел на капитана.
Русаков на этот раз не спешил с ответом.
– Сложное дело… – неопределенно сказал он наконец. – Кто-то бросил Иванова в канаву, будучи уверен, что он мертв…
– Безусловно, – согласился полковник.
– Затем этот «кто-то» едет в поезде с документами Иванова и в свою очередь становится жертвой покушения. В такое стечение обстоятельств трудно поверить.
Соколов с удовлетворением потирал руки.
– Дальше, дальше, – торопил он.
– Скорее можно предположить, что в поезде был убит кто-то другой, кого преступники хотели выдать за Иванова, – продолжал свои рассуждения Русаков. – Ну, запросят Арзамас, оттуда ответят: да, уехал в Киргизию наш Иванов. Кто поедет в такую даль устанавливать личность убитого?
– Ваши предположения не лишены интереса, особенно если не забывать, что Иванов – человек одинокий, – заметил полковник. – Стало быть, вы думаете, Сергей?..
– Я уверен, что кому-то были нужны документы Иванова!
– Я вам скажу, кому его документы потребовались, – спокойно произнес Соколов.
– Вы имеете в виду тех, кто встречались на Дмитровском шоссе?
– Безусловно! Ведь Ухваткин с ними связан.
– Но кому и зачем потребовалось убивать еще кого-то и подбрасывать ему документы Иванова? – задумчиво произнёс капитан.
Полковник Соколов развел руками:
– Это нам предстоит выяснить.
Неожиданно Русаков вскочил на ноги.
– Я, кажется, понял, – взволнованно заговорил он. – Посмотрите, товарищ полковник, что получается: Шервуд передал лже-Силину какой-то приказ…
– Который в свою очередь кто-то передал Шервуду, – вставил Соколов.
– Лже-Силин что-то приказал Ухваткину, и вот – один почти убитый в Загорске, второй определенно убитый в Киргизии, неподалеку от города Фрунзе. Вот куда тянется линия: Шервуд – неизвестный, выброшенный с поезда в киргизской степи. И это еще не конец ниточки! Так куда же она тянется? – и Русаков посмотрел прямо в глаза полковника.
– Возможно… – сказал тот, – возможно и это… Я рад, что вы теперь начинаете понимать в чем дело. И заметьте, Сергей: ниточка тянется не от Шервуда, а наверняка через Шервуда от кого-то, кого мы еще не знаем. Куда она тянется? Вчера конец ниточки показался близ города Фрунзе, а кто знает, где он покажется завтра? Этого мы сейчас определенно сказать не можем, но профилактика никогда не мешает, особенно когда дело касается таких людей, как Лучинин и Ясный, – а вдруг ниточка-то тянется к ним! Пока мы тут будем разматывать клубок, вам, Сергей, нельзя терять ни минуты. Итак, в горы Тянь-Шаня, догонять геологическую экспедицию.
– Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите идти готовиться к отъезду?
– Идите, да не забудьте поддерживать со мной регулярную связь.
– Слушаюсь, – капитан Русаков пожал руку своему начальнику, повернулся и четким шагом вышел из кабинета.
Рано утром летчикам нанес визит Томас Вуд. Он был по прежнему вежлив и гостеприимен.
Удобства капитана и его бортмеханика, казалось, составляли отныне его главную заботу. Но Гейм и Финчли были теперь насторожены больше, чем когда-либо: пребывание в Прайсхилле не прошло для них бесследно.
Как и раньше, завтрак подал Джо. Молодой негр был явно чем-то напуган. Хотелось расспросить его, но в доме все время вертелся Вуд. Собирая со стола посуду, Джо сумел все же подсунуть им крошечную записочку, написанную химическим карандашом: «Я знаю вас как честных солдат. Почему же теперь вы помогаете Прайсу? Никуда не отлучайтесь сегодня – я постараюсь пробраться к вам».
Друзья тревожно посмотрели друг на друга. В этот момент в комнату почти ворвался Вуд.
– Чем обязаны, мистер Вуд? – обратился к нему Гейм.
– О, извините, джентльмены, – заулыбался управляющий. – Мне казалось, что я по рассеянности оставил тут черновик делового письма, написанного мной еще сегодня вот этим карандашом. – И внимательно следя за выражением лиц своих собеседников, Вуд протянул им крошечный химический карандаш.
«Черт возьми! – подумал Гейм. – Рассеянность допустил не Вуд, а Джо, обронивший где-то карандаш, которым он писал записку». Гейм обвел комнату рукой:
– Нам ваше письмо не попадалось. Посмотрите сами…
– Что вы, что вы! – заметил управляющий и попятился к выходу. У самой двери он остановился и произнес таким тоном, как если бы только что – вспомнил: – Да… Совсем из головы вон – у меня имеется для вас приказание мистера Уильяма Прайса. Мне велено показать вам кое-что, капитан. Вам и сержанту Финчли. Мы отправимся сегодня речером.
– Слушаюсь, – по-военному отчеканил Гейм.
Первое, что надо было сделать после ухода управляющего, – это уничтожить записку, о существовании которой он, вероятно, подозревал. Гейм немедленно сжег ее. Теперь нужно было обсудить, как же обезопасить себя от опасности, которая их здесь подстерегала и о которой хотел их предупредить Джо? В комнате их могли подслушать. Покинуть ее – значит нарушить с таким трудом сделанное негром предупреждение. По молчаливому уговору летчики остались.
Обед не принес ничего нового. Вуд буквально не отходил от стола, слуга негр двигался безмолвно. Гейм и Финчли делали вид, что им тут весело, приятно и хорошо.
И снова потянулись долгие часы ожидания, но Джо почему-то не шел.
Из аллей парка доносились веселые голоса молодежи. Джо все не было. Вместо него снова появился Вуд.
– Я жду вас, джентльмены, – сказал он.
Вслед за управляющим они пошли к ожидавшему их закрытому автомобилю. Неожиданно откуда-то из-за угла веселой стайкой выбежала группа юношей и девушек, на минуту очутилась между летчиками и автомобилем, и в то же мгновенье глаза Гейма встретились с глазами Бэтси Прайс, в которых он прочел изумление, гнев и тревогу.
Некоторое время шофер вел машину по дороге, идущей берегом Гудзона, затем круто свернул, и летчики с удивлением обнаружили, что их везут по какой-то давным-давно заброшенной тропинке, уходящей в глубь леса.
Ямы и пни не позволяли ехать быстро. Нет, это не было похоже на прогулку! Но размышлять пришлось не долго. Прошло минут десять – пятнадцать, и автомобиль почти уткнулся радиатором в серый каменный забор. Черт побери, да ведь это все та же усадьба Прайса!
– Прошу следовать за мной, – произнес Вуд и направился к узкой калитке в стене.
Друзья еще раз осмотрелись – сомнений не было: это Прайсхилл, только на этот раз их подвезли к нему совсем с другой, противоположной Гудзону стороны. Что все это значит? Управляющий вложил в замочную скважину ключ, и чугунная калитка со скрипом отворилась. – Прошу за мной, джентльмены, – снова произнес Вуд. Летчики вслед за ним переступили порог. Вуд закрыл калитку. Они очутились в странном узком коридоре, сооруженном из фанеры, в конце которого виднелась кирпичная стена с небольшой дверью. Здесь было сыро, пахло гнилью. Вуд открыл дверь, и летчики оказались во дворе, обнесенном со всех сторон высокой стеной. Посреди двора находился двухэтажный коттедж, на пороге которого стоял старик негр.
– Это ваш Сэм, джентльмены, – сказал Вуд с оттенком насмешки в голосе и, подойдя к старику, стал объясняться с ним на пальцах. – Он глухонемой, – пояснил Вуд.
Финчли взглянул на приятеля. Лицо Гейма было непроницаемо-спокойным.
– Вам не надо беспокоиться, – продолжал Вуд. – Физические недостатки Сэма не мешают ему прекрасно справляться со своими обязанностями: он знает, когда и что именно подать. Надеюсь, вы отлично сумеете договориться с ним.
– Разве мы будем жить здесь? – спросил Финчли.
– Да. – Почему именно здесь?
– Таков приказ хозяина.
– А наши вещи? – спросил Финчли.
– Они уже здесь. – Вуд распахнул дверь в переднюю, и летчики увидели свои чемоданы, аккуратно поставленные у стены.
– Вы будете жить здесь, в этой комнате, капитан, – сказал Вуд, когда они поднялись на второй этаж, и обратил внимание Гейма на телефонный аппарат, стоящий на письменном столе, и на большой звонок возле него. – Если раздастся звонок – это значит вас вызывает к себе мистер Прайс. В ответ вы нажмете вот эту кнопку и немедленно отправитесь к хозяину. Если вам нужен буду я, переведите рычажок вот сюда и снимите трубку, если Скаддер – переведите вот сюда. Поняли, капитан?
Гейм кивнул головой.
– Теперь подойдите сюда, к этому шкафу, – продолжал Вуд. – Вот вам ключ – за этой дверью находится лестница, спускаясь по которой вы быстро дойдете до входа в лифт… Помните?
Гейм снова подтвердил. Теперь ему было все ясно. Он взглянул в окно: в легких сумерках, на расстоянии примерно четверти мили виднелась мрачная башня таинственной обсерватории – он, Гейм, был в своем служебном помещении, рядом с подземным ангаром, в котором находится «Метеор».
– Тайна этого хода доверяется вам, капитан, – говорил Вуд, – вам и, разумеется, вашему помощнику. Негр не знает и не должен знать, где скрывается потайной ход – именно для этого ход сделан прямо отсюда, из вашей комнаты, Уильям Прайс вызовет вас сегодня, капитан. Ну, а теперь до свидания, закройте за мной дверь, – и Вуд исчез за потайной дверью. Гейм положил ключ в карман. Вошел Финчли.
– Это твой кабинет, Стив? А где же управляющий?
Гейм указал на дверь, Финчли присвистнул.
– Час от часу не легче… И часто нам придется карабкаться по этой лестнице?
– Часто ли – не знаю, а начать это занятие мне придется сегодня же, – ответил Гейм и сообщил о предстоящем вызове его к Уильяму Прайсу.
– Ну, раз уж мы вынуждены отныне жить в этой трущобе, – сказал бортмеханик, – то первое, что я сделаю и сделаю немедленно, – это проверю, не скрыты ли в стенах всякие там микрофоны-диктофоны.
И он с энтузиазмом принялся за дело.
– Как будто ничего нет, – сообщил он спустя некоторое время, на минуту задумался и решительно тряхнул головой: – Нет, не верю… Что-нибудь да есть. Наверное, я не сумел обнаружить. А ты что думаешь, Стив?
– Думаю, что твои опасения не лишены оснований, – сказал Гейм и тихо, почти шепотом добавил: – Ни одного лишнего слова, Боб, понял?
Летчики вышли на небольшой балкончик, – здесь, на открытом воздухе, можно было, пожалуй, не опасаться подслушивания.
– Что ты думаешь о нашем глухонемом слуге? – тихо спросил Финчли.
Гейм неопределенно пожал плечами.
– Вот то же думаю и я. – Финчли покосился на входную дверь. – Возможно, он и не глух и не нем. А?
– Поживем – увидим, – ответил Гейм.
Он вспомнил взгляд, который бросила на него Бэтси Прайс там, во дворе, когда он садился в машину. Что-то большее, чем дружеский интерес и радость встречи, ощутил он в глазах девушки. Его тревожило: сумеет ли она сдержать свое слово и не искать его, не рассказала ли она кому-либо о его схватке с бандой Старого Бена?
– Посмотри, посмотри, – прервал его размышления Финчли. Он протянул руку. – Ты что-нибудь видишь?
– Ничего, – ответил Гейм.
– Вот именно – ни-че-го! – торжественно произнес бортмеханик. – Там теперь ничего нет. Ты понимаешь, что это значит, Стив?
– Коридор?
– Да. Пока мы осматривали наше помещение, коридор исчез.
Финчли был прав. Деревянный коридор, которым летчики пришли в этот коттедж, перестал существовать.
– Мы в западне! – произнес Финчли.
– Да, – подтвердил Гейм.
В это время старый негр пригласил летчиков к столу. Им пришлось спуститься в первый этаж, где помещалась маленькая гостиная.
После обеда они снова поднялись на второй этаж. Звонки, телефоны пока молчали.
Настала ночь. Черные силуэты деревьев скрывали очертания двора, стены.
И вдруг раздался звонок, резкий, требовательный. Гейм медленно поднялся с дивана, положил на столик последний номер «Таймс» и решительно направился к двери, ведущей к Прайсу.
– Жди, – сказал он Финчли. Тот крепко пожал ему руку.
Лестница привела Гейма к уже знакомому ему лифту. Дрезина стояла у самой стальной двери, Скаддер занимал свое место у рычагов управления.
– Скорее, вас ждут, – неприветливо сказал он летчику.
Опять Гейм очутился в слабо освещенной приемной. Но ждать ему на этот раз не пришлось: сейчас же открылась дверь, и Скаддер пропустил его в кабинет. Прайс, как и в прошлый раз, сидел на своем месте за большим письменным столом. Три двери, расположенные почти рядом, находились позади него.
«Одна из них ведет в Стальной зал, – мелькнуло в голове летчика, когда он пересекал кабинет. – Но как узнать – какая? И куда ведут две другие?»
Подняв от стола немигающие красные глаза, Прайс попытался выразить нечто вроде улыбки.
– Я вами очень доволен, капитан, – сказал он и указал на кресло, приглашая летчика сесть. – Перейдем сразу же к делу… Как вам понравился атомный фейерверк на полигоне? – Старик нервно захихикал, соскочил с кресла и забегал по кабинету. Гейм тоже было поднялся, но Прайс его остановил.
– Боже вас избавь, капитан, – произнес он, – заниматься шагистикой по моему кабинету – это может стоить вам жизни. Смотрите… – и он увлек летчика к трем таинственным дверям. – Видите?
Перед одной из дверей в пол был вмонтирован овальный металлический лист размером примерно три метра на два.
– Один неосторожный шаг и… – Прайс сделал довольно красноречивый жест. – У меня тут, как в сказке: налево пойдешь – под землю придешь, направо пойдешь – на небо попадешь, а прямо пойдешь – с жизнью расстанешься.
«Вот где вход в Стальной зал», – подумал Гейм. Прайс, сам того не подозревая, выдал ему свою тайну, ту самую тайну, за которой почему-то охотится его сын Гарольд.
– Но перейдем к делу, мистер Гейм, – Прайс вернулся к столу и уселся в кресло. – После того, как вы побывали на испытании атомной бомбы, я могу поговорить с вами о моих, вашего шефа, взглядах на сей предмет. Думаю, что вам не лишне знать мои взгляды получше… Итак, меня, кажется, зовут «королем урана»? Но слава атомщика создана мне моим сыном Гарольдом, мистер Гейм, Гарольдом, с которым я совершенно не согласен относительно будущего использования атомной энергии. Я не верю во всемогущество нашей, американской атомной бомбы, не верю, что с ее помощью мы, американцы, сумеем добиться того господства над миром, которое завещал нам всевышний.
Что такое атомная бомба? Это новое оружие, начиненное взрывчатым веществом, гораздо более мощным, чем те, которые человечество знало раньше. Оно может убить человека своим гамма-излучением на расстоянии мили. Винтовка Спрингфильда убивает его на расстоянии четырех миль… В тысяча девятьсот четырнадцатом году скорострельный пулемет казался изумительной выдумкой. Мы были в восторге; ведь пулемет пробивал одной пулей нескольких дюжих солдат. Он выпускал четыреста пуль в минуту. Находились люди, которые утверждали, что война с помощью пулеметов не сможет продолжаться больше двух – трех недель. А что вышло на деле? Пулемет затянул ведение войны, создал более благоприятные условия для обороны! Первая мировая война продолжалась не четыре недели, а четыре года. Потом появились новые, более совершенные виды оружия. Но вторая мировая война продолжалась уже шесть лет. Теперь мы создали атомную бомбу и считаем, что дело в шляпе, мы хозяева мира. Соединенные Штаты провозгласили принцип массового истребления необходимым условием победы. Какое безумие… Ведь в конечном счете от этого наиболее катастрофически пострадает Америка же. Почти пятая часть наших людей живет в городах с населением в полмиллиона человек, тогда как в Советском Союзе в аналогичных условиях живет только семь процентов населения! Все побережье Атлантики, от Гудзона до Флориды – сплошной город. Мы куда более уязвимы, нежели наши противники. Я хорошо помню перелет русского летчика Чкалова… А ведь это было в 1937 году, капитан! Брэдли проповедует атомный блицкриг. Иллюзия!
По моим указаниям наши ученые подсчитали, что для того, чтобы причинить России такой же ущерб, какой причинили ей гитлеровцы за одну сталинградскую кампанию, потребуется по меньшей мере тысяча атомных бомб. Мои специалисты, основываясь на огромном опыте отбора объектов для бомбардировок, пришли к выводу, что для уничтожения крупных городов противника потребуется около десяти тысяч атомных бомб. Предположим, что они у нас имеются, но кого мы пошлем в бой? Турок? Битых немцев? – Прайс презрительно скривил губы. – А наших парней туда посылать нельзя – их наверняка будут бить нещадно, русские это умеют делать. И тогда мамаши и папаши поднимут тут такой вой, что все может полететь к черту. Это будет обязательно так, Гейм, можете мне поверить.
Гейм не возражал.
– Точка зрения американского командования для меня ясна, – говорил Прайс с сарказмом, – если от нас потребуется принять участив в новой большой войне, то нам хотелось бы сидеть перед большой приборной доской с множеством кнопок, циферблатов и колесиков. Эта доска должна быть получена с завода Вестингауза и смонтирована на Лонг-Айленде. Так вот, нам хотелось бы сидеть за такой доской, читать показания приборов, производить расчеты, переводить рычаги и затем, не поднимаясь с места, сбрасывать управляемые по радио атомные снаряды на объекты, расположенные где-то на востоке от Минска. Но ведь все это бредовая фантазия, понимаете, Гейм?
– Да, сэр, – ответил Гейм. – Совершенно с вами согласен.
– В основу нашей стратегии положена идея превентивной войны против Советского Союза… Да, внезапное мощное нападение дало бы нам какой-то шанс… Но о какой же внезапности может идти речь, если мы трубим об этом на всех перекрестках? Да и как можно рискнуть на превентивное нападение, когда неизвестно, не останемся ли мы после этого один на один с Советским Союзом! Союзники наши внушают мне серьезные сомнения. Но если бы нам и удалось ударами с воздуха вывести из строя промышленные центры, то чьи бы сухопутные войска навязали нашу волю Советскому Союзу на всем его огромном пространстве? Таких войск я что-то не вижу. И кто гарантирует Америку от ответных атомных бомбардировок? Западная Европа была бы быстро оккупирована советскими войсками, в этом я не сомневаюсь. Тогда нашим войскам пришлось бы бросить все, что мы завезли в Европу, и удирать домой.
– Вы говорите очень убедительно, сэр, – искренне сказал Гейм.
Прайс встал из-за стола, нервно прошелся по кабинету, остановился против летчика и снова разразился неестественным смехом.
– Представляю себе наших стратегов во время бегства океаном… Ведь они надеются, что наш огромный флот их вывезет… но Маршалл, Брэдли, да и мой Гарольд при этом падут жертвами ими же разработанной теории использования атомной бомбы в море: опыты, проводившиеся в атолле Бикини, показали, что атомная бомба, взрываемая под водой, выбрасывает на поверхность тонны радиоактивной воды и пара, распространяет на значительном расстоянии туман, пропитанный радиоактивными веществами. Радиоактивность в воде сохраняется в течение многих недель и даже месяцев. Понимаете, Гейм? Наш флот как в море, так и в гаванях будет уязвим для атомных бомбежек со стороны авиации противника. Вот закрываю глаза и вижу наши корабли, идущие на всех парах домой, а над ними – вражеские самолеты… бомбы… огромные фонтаны радиоактивной воды, пар и туман, пропитанные убийственной радиацией… Это будет похуже фейерверка генерала Стоуна в Юкка-Флэтс.
Прайс, казалось, в изнеможении снова опустился в кресло.
– Вы согласны со мной, мистер Гейм? – спросил он.
– Все это очень сложно… Я не думал над этими проблемами, – уклончиво ответил летчик. – Но, не скрою от вас, сэр, я поражен тем, что услышал от вас.
– Уж не считаете ли вы меня коммунистом, черт возьми?
– Нет, конечно… но… ведь вы обосновали победу красных, сэр.
Гейм действительно несколько растерялся, но совсем не от того, что говорил ему сейчас Прайс, а по совсем другой причине: теперь, именно теперь ему, Гейму, представился случай выяснить, над чем же работает этот зловещий человек, что за тайна связывает его с профессором Ясным, с Центральной Азией, с Каррайтом? Сумеет ли он хотя бы краешком коснуться его страшной тайны? На миг перед глазами встал образ Дугласа Нортона…
Прайс бросил на летчика быстрый пронзительный взгляд, но на лице Гейма не дрогнул ни один мускул.
– Я не понимаю, сэр, – бесстрастно произнес он. – Зачем же готовиться к борьбе, которая заранее обречена на неудачу?
– Победа будет за мной, – выкрикнул Прайс. – Вы не понимаете, мистер Гейм? А между тем все очень просто: если наши вояки вроде Брэдли, Норстэда, Грюнтера, Редфорда затеют войну с Советским Союзом, к которой они так стремятся и которую они готовят, они ее проиграют. В этой развязанной ими же войне они будут биты. Но я… Я выиграю войну. Это будет моя собственная война, – визгливо закричал он. – И я уже веду ее, веду… Враги падут. Мужчина у станка, женщина у очага, ребенок в колыбели, все, все погибнет.
Прайс в исступлении взмахнул руками.
– Цивилизацию спасу я, Уильям Прайс, моим именем будет открываться история вселенной…
Гейм с отвращением смотрел на Прайса. Однако в чем же все-таки суть его тайны?
– Я не понимаю, сэр, – пробормотал Гейм, вынуждая Прайса открыться.
– Вам непонятно, как я собираюсь спасать планету от коммунистической заразы? Ну так вот… Вы знаете, какие меры надо принять, если виноградник окажется зараженным филоксерой?
На ферме Гейма, в Калифорнии, были и виноградники, и летчик знал, что такое филоксера, этот опасный вредитель виноградников.
– Опылять ядом… – нерешительно произнес Гейм, пытаясь вдуматься, какой страшный смысл может скрываться за вопросом Прайса. Но Прайс отрицательно качнул головой.
– Нет, не то, – резко сказал он. – Крайняя и лучшая мера – начисто вырубить виноградники, мистер Гейм. Я, именно я сделаю то, что наверняка не удастся ни Гарольду, ни нашему генеральному штабу. Этим я занимаюсь теперь, капитан, и вы как подлинный патриот Америки должны помочь мне. За мной не пропадет, Гейм. Теперь вы знаете все и вам не о чем больше думать. Ваша голова нужна мне для «Метеора». Можете ли вы, капитан Гейм, поклясться, что готовы отдать свою жизнь за достижение великой цели?
Гейм выдержал подозрительный взгляд Прайса и не колеблясь ответил:
– Клянусь.
– Хорошо, капитан Гейм, вы не раскаетесь, – произнес Прайс. – Черт побери, вы мне определенно нравитесь. Итак, через неделю – в полет. Маршрут – Центральная Азия, точнее – аэродром в горах, на юго-запад от китайской границы. Вы повезете Каррайта, я вас познакомлю с ним. Затем я сообщу вам еще один маршрут… Вы будете пользоваться полным моим доверием, Гейм, вам придется совершать полеты и на «Остров возмездия» к инженеру Шиплю. Не ломайте головы, капитан, ни на одной карте мира вы не найдете «Остров возмездия». Придет время, и я вам дам его координаты… А сейчас идите к самолету, не теряйте времени – мы должны спешить. Скаддер проводит вас. Но обслуживать вас будет не Скаддер, а ваш помощник Финчли. Во второй рейс вы возьмете с собой одного из моих людей – его зовут Генрих фон Краус. Да, он немец, но это не должно вас смущать. Краус мой сотрудник, преданный мне человек, вам придется иметь с ним дело… Итак, я позову вас через неделю, вы должны быть готовы к вылету.
Знакомой дорогой Гейм добрался до входа в подземный ангар.
– На меня не рассчитывайте, капитан, – пробурчал Скаддер, включая свет. – Я в этих штуках не разбираюсь. Хотите, я вызову сюда вашего помощника?
Но Гейму не нужен был бортмеханик: он не собирался сейчас детально изучать машину, а хотел лишь бегло ознакомиться с ней, понять, чем она отличается от обыкновенных реактивных самолетов. Надо было основательно подумать и над тем, что ему сегодня говорил Прайс.
Когда Гейм возвратился к себе в комнату, он не застал в ней Финчли. А ведь Финчли должен был его ждать. Где же он? Что с ним? Гейм встревожился. Он подошел к лестнице, ведущей на первый этаж. Внизу было темно, лишь из-за двери гостиной пробивался свет. Капитан открыл дверь… Первый, кого он увидел, был Боб. Он лежал на диване с забинтованной головой, а старый негр поил его каким-то снадобьем.
При виде Гейма Сэм с поклоном удалился, а Финчли попытался было сесть, но со стоном снова опрокинулся на диван.
Гейм не спешил задавать вопросов.
– Это был Джо!.. – простонал Финчли. Гейм внимательно осмотрел приятеля.
– Когда это случилось? – спросил он.
– Не более получаса назад.
Превозмогая боль, Финчли рассказал о том, что с ним произошло. Он терпеливо ждал Гейма, но тот все не возвращался. Тогда Боб отправился на прогулку. Его мучил вопрос: неужели, убрав, по-видимому, наспех сооруженный деревянный коридорчик, их действительно полностью изолировали в этом страшном месте? Для того, чтобы иметь возможность осмотреться, он взобрался на дерево. Облака бросали на землю темные пятна. Но иногда среди облаков появлялся сияющий диск луны, и тогда все вокруг переливалось в желто-зеленом тумане. Финчли готов уже был спуститься с дерева, когда его внимание привлекли какие-то звуки: неподалеку, за внешней стеной Прайсхилла, по-видимому, дрались. О, драку Боб отлично чувствовал на расстоянии. Но на этот раз он несказанно удивился – кому это потребовалось размяться ночью, да еще в таком глухом месте? Неожиданно он увидел яркий свет – на стене появился человек. К величайшему удивлению Боба Финчли, забравшийся на стену человек оказался Томасом Вудом. Отсвет факела, который он держал в руке, позволил Финчли увидеть Вуда на этот раз вовсе не таким добродушным, каким он обычно старался казаться.
– Давайте его сюда, – говорил кому-то Вуд. Среди деревьев парка вспыхнули еще два – три факела, и вслед затем через стену был переброшен связанный по рукам и ногам человек.
– Я видел его лицо… Это был Джо, – снова простонал Финчли.
Факелы мгновенно погасли, послышались звуки новых ударов, отчаянный крик…
Спасти, во что бы то ни стало спасти несчастного Джо! Эта мысль, всецело овладевшая Бобом Финчли, заставила его забыть обо всем на свете, он сделал неосторожное движение и полетел на землю. При падении он ударился обо что-то твердое головой и потерял сознание. Его нашел старик Сэм, он же кое-как приволок его сюда, сделал перевязку.
Гейм молча снял фуражку; вот как Прайс расправляется с неугодными ему людьми…
Но зачем Джо очутился ночью поблизости от их коттеджа, куда он шел в такое позднее время?
– Я думаю, он пытался установить связь с нами, – прошептал Финчли. – Зачем? Эту тайну Джо унес с собой.
Гейм помог Бобу подняться наверх и уложил его в постель. Уже совсем рассвело. Утренним холодком потянуло в открытое окно.
Гейм лежал с открытыми глазами. Теперь он знал, что «король урана» активно занимается подготовкой новой войны; он замыслил нечто такое, перед чем злодейские планы его сына Гарольда кажутся пустяками. Но что же он готовит здесь, где-то в районе Небесных гор и па таинственном «Острове возмездия»? Кто такой инженер Шипль, о котором упомянул Прайс? Какова во всем этом роль Крауса? На кого теперь, после беседы с Гарольдом, работает Краус – на отца или на сына? Двойник ли он? Что значило его поведение тогда: трусость или сознательное желание помочь гангстерам похитить дочь Прайса? По-видимому, он хотел, чтобы затея Старого Бена имела успех. Но зачем ему нужно было похищать девушку? Не для того ли, чтобы превратить ее в заложницу?
«Теперь ясно одно, – подвел невеселые итоги Гейм, – доверие, которое Прайс нам оказывает, означает, что мы обречены им в конце концов на уничтожение. Своей беседой сегодня ночью он подписал нам смертный приговор».
Дни и ночи друзья не отходили от «Метеора».
Гейм со своим бортмехаником возился у самолета, когда однажды в подземном ангаре незаметно появился Уильям Прайс вместе со Скаддером и Краусом.
– Можете лететь? – обратился он к Гейму
– Да.
– Сейчас?
– Да.
– Отлично. Это Краус, о котором я вам говорил, – и Прайс показал рукой на стоявшего рядом с ним человека. Затем он что-то сказал Скаддеру, и тотчас высоко-высоко раздвинулся потолок и показалось темно-синее ночное небо с разбросанными по нему звездами.
Прайс скомандовал:
– В путь! – и пошел обратно к лифту.
Краус несмело приблизился к «Метеору» и полез в кабину. Финчли возился у двигателя. Гейм занял свое место, и тотчас платформа, на которой стоял «Метеор», стала стремительно подниматься к поверхности земли, к звездам, к тому неведомому, что ждало Гейма и Финчли в просторах Вселенной, над холодными водами Северного океана, над бескрайними просторами Азии…
В синей ночной дымке самолет легкой тенью, беззвучно рванулся в бездонную глубь неба и исчез.
Не было прошлого. Не было будущего. Не было ничего. А в настоящем существовал лишь белый полог палатки, скрывавший от глаз Дугласа Нортона весь мир. Если бы летчика спросили, кто он, как его зовут, где он жил, он даже не был бы в состоянии понять смысла этих вопросов.
Сколько так продолжалось, он не знал. В какой-то, по-видимому кем-то определенный, час в палатку входил Брэй. Паяльная лампа подсаживался к подобию постели, на которой лежал Нортон, и принимался кормить его, как ребенка. Нортон ел, смотрел на огненно-красную шевелюру Джо Брэя и силился что-то вспомнить. Появлялся врач, заставлял летчика глотать лекарства. Нортон подчинялся, но продолжал молчать. Потом наступили отрадные минуты, когда будущее было еще чем-то тревожно-неясным, зато прошлое перестало быть неопределенным и неизвестным. Летчику вспомнились: родной домик на окраине Нового Орлеана, в устье величественной Миссисипи, военное училище, полеты над Германией и в Россию, потом Прайс с его злыми, ненавидящими весь мир глазами и изогнутым, похожим на клюв птицы носом… Затем огромное ледяное поле – Гренландия. Снова все завертелось в голове: аэросани, люди, жгучая пурга, несущая с собой холодное дыхание Арктики… и трещина, колоссальная трещина у подножья ледяного купола; страшный и одновременно торжествующий взгляд Скаддера, грубый толчок и стремительное падение в бездну… Все!
Нортон делает судорожное движение и поднимается на локтях: нет, не все, он же остался жив! «Спокойнее, спокойнее», – приказывает он себе и снова напрягает память: там внизу было ледяное ребро – выступ, незаметный сверху. Нортон собрал тогда все силы, он как бы не падал, а совершал не совсем удачный прыжок с трамплина. Секунда – и, оттолкнувшись от выступа, он снова начал падать, но уже не по прямой вниз, а совершая траекторию. Потом удар – и больше Нортон ничего не мог припомнить.
Паяльная лампа окончательно подвел черту под прошлым, рассказав, как он после отлета Бриджеса, Гейма и Скаддера с базы разыскал полузамерзшего, оглушенного ударом Нортона на самом краю ледяной бездны. Летчик долго не приходил в сознание.
Паяльная лампа не умел быть многословным, но из его слов Нортон понял: и кто хотел уничтожить его и кому он обязан жизнью. Почему Гейм и Финчли возвратились в Туле, Джо Брэй не знал.
– Капитан Гейм настоящий парень, – несколько раз повторил человек с Аляски.
Так было покончено с тревожным прошлым, и, едва придя в себя, Нортон вынужден был задуматься над ближайшим будущим. Принять какое-то решение следовало немедленно: итак, Прайса, оказывается, совершенно не удовлетворяло, что, по его же указанию, Нортона отправили по сути дела в ссылку в этот ледяной ад, в Гренландию, – ему хотелось бы уничтожить летчика! Нортон постарался преодолеть головокружение и встать. Будущее теперь представлялось ему в достаточной степени определенным. По крайней мере ему казалось, что он знает, что именно теперь должен делать.
Крепко обняв на прощание Джо Брэя, Нортон погрузился на борт В-47 и отправился в штаб части в Туле той же дорогой, которой совсем недавно летели Стивен Гейм и Боб Финчли. Человек с Аляски приветственно махал ему вслед до тех пор, пока самолет не исчез за горизонтом.
Дуглас Нортон принялся строить будущее на свой собственный лад. Прежде всего он прошел медицинское освидетельствование и подал рапорт о предоставлении ему продолжительного отпуска в связи с контузией. Его просьбу удовлетворили. Полковник Бриджес искренне радовался воскресению Нортона из мертвых и по этому случаю угостил его своим любимым коктейлем.
– Отдыхайте, отдыхайте, капитан, – дружелюбно говорил подвыпивший полковник. – Когда вы возвратитесь сюда, мы с вами будем тренироваться в ночных полетах над Северным полюсом, до него же рукой подать.
С очередным рейсовым самолетом Нортон вылетел на материк, приняв решение не возвращаться в Гренландию как можно дольше.
В штабе части Нортон случайно узнал о судьбе Гейма, и его не оставляла в покое мысль: как это могло случиться, что именно Гейма избрал Уильям Прайс взамен его, Нортона? Знал ли об этом Гейм тогда, до покушения Скаддера? Понимают ли Гейм и Финчли, в каких страшных делах они должны будут помогать Прайсу? Будут ли они служить «королю урана» или же попытаются бороться с ним? Зная характер Гейма, Нортон не сомневался, что его друзья изберут путь борьбы. Но бороться в одиночку, значит потерпеть поражение, теперь это ему было совершенно ясно. Стало быть, прежде всего следовало установить контакт с теми, кто уже борется против развязывания новой войны, а затем связать их с Геймом. С одним из таких людей Нортон когда-то встречался – это был известный прогрессивный деятель писатель Артур Гибсон.
Прибыв в Нью-Йорк, Нортон первым делом сменил военный костюм на гражданское платье, затем зашел в будку телефона-автомата и позвонил.
– Я хотел бы говорить с мистером Гибсоном, – сказал он. – С Артуром Гибсоном, писателем.
– К сожалению, ваша беседа состояться не может, – ответил женский голос. – Писатель Артур Гибсон путешествует по Аппалачам.
– Жаль, жаль… – сказал несколько обескураженный летчик. Но в его голове мелькнула спасительная мысль.
– Послушайте, – произнес он. – Мне очень важно, чтобы мистер Гибсон как можно скорее получил от меня письмо. Мне кажется, что оно должно заинтересовать его. Не можете ли вы сообщить, по какому адресу я мог бы написать ему?
Женщина старательно объяснила. Из автомата Нортон вышел, весело насвистывая. Он и не думал, конечно, писать Гибсону: время было слишком дорого, чтобы заниматься перепиской. К тому же можно не сомневаться, что адресованная писателю корреспонденция предварительно вскрывается органами Федерального Бюро. Оставался единственный выход – самому отправиться в Аппалачи.
Часа через два Нортон сел в поезд, идущий на юг, и покинул Нью-Йорк.
Аппалачи… Признайтесь, читатель, едва ли вы слышали о них, а между тем они тянутся более чем на дв тысячи километров вдоль восточной части США, от Алабамы до Ньюфаундленда. Горные кряжи, синие, покрытые дымкой леса, говорливые горные потоки, светлые струи безымянных водопадов… И почти вдоль всего горного хребта проложена тропа – дорога для туристов и путешественников, для тех, кому средства позволяют отдыхать, охотиться, ловить рыбу в этих местах.
Артур Гибсон только что подписал к печати книгу очерков и памфлетов и теперь обдумывал свой новый роман. Отдохнуть и помечтать он приехал на Аппалачскую тропу вместе со своим сыном, студентом одного из колледжей, и его другом лейтенантом Лайтом. Всю эту компанию Дуглас Нортон не без труда разыскал в лесных дебрях, на восточном склоне гор.
Гибсон и Лайт внимательно выслушали короткий взволнованный рассказ летчика. Писатель задал Нортону несколько вопросов. Лайт молча курил одну сигарету за другой.
Гибсон прошелся немного и в глубокой задумчивости остановился у обрыва. Он был подвижен и строен, высоко держал тронутую сединой голову. Погруженный в свои мысли, Гибсон устремил взгляд туда, где за широкой равниной на востоке угадывался океан. На далеком горизонте видны были одинокие фермы и чуть заметные струйки дыма из заводских труб, а дальше дым огромными грязно-серыми клубами поднимался к небу – там находился промышленный район Америки.
Гибсон, наконец, заговорил:
– Я знаю Гарольда Прайса и внимательно слежу за его делами. Он один из тех, кто стремится во что бы то ни стало разжечь новую войну. Но он ничем, абсолютно ничем не выделяется из среды себе подобных. И пути борьбы с ним мне ясны – наш народ должен еще энергичнее сказать свое «нет» войне. И народ скажет это «нет», черт побери! Но Уильям Прайс, по-видимому, тип более сложный…
– И он, может быть, более опасен, – заметил Лайт.
– Вот именно, – согласился Гибсон. – Мы не знаем, чем Прайс занимается, но при желании он имеет возможность натворить много бед, за которые всем нам придется отвечать.
– Самое страшное то, что он хозяин урана, – бросил Лайт.
– Но продукция атомной промышленности принадлежит государству, – заметил Нортон.
Гибсон усмехнулся.
– На бумаге, – возразил он. – Урановое сырье принадлежит Прайсам и его друзьям. Органы комиссии по атомной энергии на заводах состоят из служащих тех самых компаний, которым принадлежат заводы. Помимо того, работают тайные частные лаборатории.
– Вы понимаете? – обратился Лайт к Нортону. Нортон внимательно взглянул в суровое, обветренное лицо лейтенанта.
– Я, кажется, понимаю вас… – медленно произнес он. – По-видимому, Прайс строит свои планы именно на этом.
Артур Гибсон продолжал озабоченным тоном:
– Мы должны так или иначе вмешаться в планы Уильяма Прайса. Но для того, чтобы решить, что именно лам следует предпринять, чтобы помешать ему осуществить эти планы, надо знать их содержание.
– А свои замыслы он не открывает даже собственному сыну, – вставил Лайт.
– В том-то и дело. Вы уверены в капитане Гейме? – спросил писатель.
– Как в самом себе, – ответил Нортон. – С ним надо обязательно установить связь.
Гибсон перебил его.
– Все это верно – связь с ним нам необходима. Но ведь пока Гейму удастся проникнуть в планы Прайса, может пройти много времени, а мы не должны сидеть сложа руки.
– Что же вы предлагаете? – обратился к нему Лайт.
– Постараться как можно быстрее разобраться в затеях старого маньяка, – спокойно ответил писатель.
– Да, но ведь мы профаны в атомных делах, – заметил Лайт с огорчением.
Но Гибсон не смутился.
– У меня есть на примете один человек, который будет незаменим в борьбе с Прайсом, – сказал он. – Я имею в виду Эрла Тэйлора. Он инженер, большой знаток атомной физики, долго работал в лабораториях различных институтов. Эрл не захотел делать бомбы и уехал к себе на родину.
– Тэйлор, Тэйлор! – обрадовался Лайт. – Как же, слышал о нем. Он сейчас в опале.
Нортон вспомнил, что и он кое-что читал в газетах об ученом, отказавшемся работать на войну. Тэйлора обвиняли в симпатиях к коммунистам, ему грозили расправой за «измену». Конечно же, инженер Тэйлор сумеет разобраться в затеях Уильяма Прайса.
Нортон облегченно вздохнул.
– Но где и каким образом мы могли бы повидать его? – обратился он к Гибсону.
Тот задумался.
– Самое главное – не надо терять времени, – сказал он решительно. – К Эрлу Тэйлору мы с вами отправимся сегодня же.
– Правильно, – поддержал Лайт. – И я поеду с вами.
Они возвратились в хижину. Таких незамысловатых, сколоченных из бревен и досок легких строений, предназначенных для того, чтобы дать ночлег путнику, или защитить его от непогоды, на Аппалачской тропе построено много.
– Майкл, – позвал Гибсон сына. И когда откуда-то из-под скалы с удочками в руках появился дюжий Майкл, приказал ему: – Готовь машину, проверь мотор. После обеда мы покидаем это место.
Парень молча кивнул и направился к стоящему под навесом потрепанному форду.
Автострада пересекала обширное плато, окруженное горами. Причудливые очертания далеких хребтов со всех сторон скрывали горизонт. Гудронированное шоссе проходило по безжизненной, выжженной солнцем и высушенной ветрами земле.
– Это место называют здесь «Долиной вихрей», – сказал Гибсон Нортону. – Позднее вы поймете, почему оно получило такое название.
Городок, в котором жил инженер Тэйлор, производил довольно жалкое впечатление: каждый второй дом в нем давно был оставлен владельцами. Время сделало свое дело и придало покинутым зданиям вид развалин. Городок обезлюдел. В нескольких милях на восток от него посреди голой равнины возвышалась огромная, неправильной формы гора, на склонах которой даже издали можно было видеть нагромождения камней.
– Гора Карибу, – показал на нее спутникам писатель.
На совершенно плоской вершине Карибу, как заметил летчик, не росло ни деревца, ни кустика.
Гибсон бывал в этих местах, и по его указаниям Майкл уверенно вел машину вперед.
Эрла Тэйлора они нашли в чахлом садике – он помогал старику отцу. Перед Нортоном стоял высокий, кряжистый человек с загорелым лицом, на котором выделялись большие глаза, смотревшие открыто и смело. Он приветливо пожал руку летчика, и даже такой силач, как капитан Нортон, почувствовал это рукопожатие и с восхищением посмотрел на играющие силой мускулы рук инженера: физически Тэйлор, по-видимому, не уступит ни Лайту, ни Майклу, с недюжинной силой которых Нортон имел уже возможность познакомиться за время путешествия от Аппалачских гор до «Долины вихрей».
Тэйлор оказался любезным хозяином, и после непродолжительного отдыха Гибсон изложил ему суть дела.
– Лаборатория в Гималаях… – сказал, наконец, Эрл Тэйлор. – Почему именно в Гималаях? Об этом надо подумать, учитывая ряд особенностей той части земного шара. – Он помолчал, затем продолжал рассуждать вслух: – О Краусе я слышал…. В научном отношении, по-моему, он – ничтожество, но Краус опасный человек, фашист и авантюрист, готовый на все. Сочетание Уильям Прайс и гитлеровец Генрих Краус внушает мне беспокойство. Тут придется о многом основательно подумать. Сразу сказать что-нибудь определенное нельзя. А вы не пробовали, – обратился инженер к Нортону, – установить, какое отношение загадочные дела Прайса имеют к экспедиции русских ученых в Тянь-Шане?
Нортон пожал плечами.
– Мне известно только одно: кто-то, – кто – я не знаю, – должен по приказу Прайса уничтожить профессора Ясного. Почему Прайс заинтересован в том, чтобы ликвидировать Ясного, я тоже не знаю, так же, как и того, каким именно образом агенты Прайса намерены это осуществить. Группа Каррайта – Смита должна, очевидно, принять какое-то участие в этом преступлении.
– Мало же мы знаем, очень мало, – сказал Тэйлор. – Следовало бы забросить своего человека к этому «ботанику Смиту», но теперь поздно – группа давно составлена и находится в сборе…
– Поздно, – признал и Гибсон.
– Вам придется установить связь с вашим приятелем Геймом, – продолжал инженер, обращаясь к летчику.
– Может быть, для этого подошел бы кто-нибудь другой, – сказал Лайт, – капитана Нортона в Прайсхилле хорошо знают, и его появление там вызовет только переполох.
– Верно, – согласился Гибсон. Но Тэйлор возразил:
– Капитану вовсе не обязательно ехать в Прайсхилл. Если Гейм честный человек, то он будет бороться против злодейских замыслов Прайса и обрадуется возможности вести эту опасную борьбу не в одиночку. К тому же заменить Нортона некем. Лейтенант Лайт, к сожалению, должен будет на днях уехать в Западную Германию, к месту своей службы.
Мнения сошлись на том, что Нортону придется все же отправиться в район Прайсхилла и приложить все усилия к тому, чтобы установить связь с Геймом. Отъезд Нортона должен был состояться через день. Однако события, происшедшие на следующее утро, заставили друзей изменить их планы.
Тэйлор, вставший чуть свет, не позволил своим гостям долго спать. За завтраком он сказал:
– При движении как-то лучше думается, не так ли? У меня есть предложение совершить экскурсию на гору Карибу, там на свежем воздухе и договоримся окончательно.
Предложение было принято, и вскоре два автомобиля отправились в путь.
Нортон понял, наконец, почему это неуютное место называют «Долиной вихрей»: чем дальше на восток продвигался старенький форд, тем сильнее свистел вокруг него ветер.
Машины пришлось оставить у груды серых камней. Начался подъем. Друзья шли по довольно крутому каменистому склону к плоской вершине Карибу. И тут впервые в жизни Нортон увидел прибор со счетчиком Гейгера, который Эрл Тэйлор на всякий случай захватил с собой. Наполненная смесью разреженных газов металлическая или стеклянная трубочка с тонкой вольфрамовой нитью внутри – таков этот счетчик – распространенный прибор, с помощью которого узнают о наличии радиации. Каждая пролетающая через трубочку частица ядерного излучения урана вызывает в ней «толчок», вспышку электрического тока. Эти вызванные микрочастицей «толчки» усиливаются специальным приспособлением, и их можно услышать. Если в приборе послышались щелчки, значит где-то рядом находятся радиоактивные элементы.
– По старой привычке, я никогда не расстаюсь с этой игрушкой, – смеясь, говорил инженер. – Недавно неподалеку отсюда нашли смоляную руду, ту самую, в которой содержится уран. Как вам, наверное, известно, уран встречается не в чистом виде, а исключительно в смеси с медью, золотом, серебром, оловом, вольфрамом, железом, свинцом, никелем, кобальтом, а также с таким редким металлом, как радий. У нас, в штате Колорадо, имеется немало давно заброшенных серебряных копей. Как когда-то в поисках золота, всякого рода авантюристы бросились теперь в заброшенные копи искать уран. Говорят, и здесь шатаются бродяги и прислушиваются к счетчику Гейгера. Ходят слухи, что кто-то уже нашел тут урановую руду.
– Возможно, на Карибу действительно имеется уран, – заметил Гибсон. – Ведь здесь когда-то велась добыча серебра.
– Может быть, – согласился Тэйлор. – История этой горы довольно любопытна.
И он рассказал все, что ему было известно о ней. В конце прошлого века район Карибу был, как уверяли склонные к сенсациям и преувеличениям американские газеты, «серебряным центром мира». Из шахт Безымянная и Бедняка на горе Карибу было добыто серебра столько, что когда президент Штатов посетил городок, в котором ныне временно поселился Эрл Тэйлор, он, выйдя из кареты, шел по кирпичам, сделанным из серебра.
Трудно сказать, выдумка это или быль, но в Колорадо до сих пор существует легенда о жившем здесь когда-то старом охотнике Сэме Конджере, которому его друзья индейцы из племени арапао, в изобилии носившие серебряные украшения, поведали тайну горы… Одна из старых шахт на Карибу носит название шахты Бедняка Конджера; Конджер и пять его партнеров имели на нее свидетельство. Как бы то ни было, шахты и подземные галереи длиной в целую милю пронизали гору, а неподалеку от нее вырос город. Но постепенно серебра добывалось все меньше, и к началу тридцатых годов нашего века серебряные копи были заброшены, некоторые шахты наполнились водой, а когда-то цветущий городок пришел в упадок и обезлюдел. Так закончила свое существование легенда о «серебряном центре мира», существовавшем почти столетие на территории США, в штате Колорадо.
Друзья поднялись уже довольно высоко и вышли на не защищенную камнями площадку. Погода ухудшилась. Пронзительный ветер со страшной силой дул из долины. Невидимые струи воздуха, сталкиваясь, образовали вокруг Карибу чудовищной силы завихрения.
Тэйлор уверенно вошел в подземный коридор.
– Шахта «Айдахо», – сказал он. – Ею мы спокойно пройдем на восточный склон и отдохнем. Я знаю там одно укромное местечко, где нас не достанет даже этот проклятый ураган.
– Вот послушайте, – обратился Тэйлор к Нортону, когда они вышли на поверхность земли, и поднес к его уху счетчик. Нортон отчетливо услышал – счетчик ожил, внутри него раздавались щелчки.
Майклу не давало покоя упоминание о людях, которые, возможно, и на Карибу ищут уран.
– Что же в этом удивительного… – сказал Тэйлор. – Каждый из этих бродяг хочет иметь свой бизнес, и им нет никакого дела до того, что всякие там Прайсы из урана делают атомные бомбы.
– «Решающее оружие»! – насмешливо заметил Гибсон.
– В свое время о «решающем оружии» мечтал Гитлер, а теперь о нем всерьез думает кое-кто у нас, – вставил Лайт.
– После войны тысячи фашистских ученых из Германии переброшены к нам, в Штаты. Они должны были помочь всякого рода Прайсам в изготовлении атомной бомбы, – с негодованием сказал Гибсон.
– Как бы то ни было, – продолжал Тэйлор, – богатые первосортным ураном рудники Катанги в Бельгийском Конго или «Эльдорадо» в Канаде давно прибраны к рукам Прайсами и их коллегами. Вот различные авантюристы и пытаются теперь найти такого же качества урановую руду у нас.
– Насколько мне известно, в Колорадо добывается лишь корнотит, – вмешался в разговор Нортон.
– Верно, – подтвердил инженер. – Но это не довод для всяких бродяг и авантюристов, которые тешут себя надеждой, что когда-нибудь и им повезет.
Майкл вынул из предусмотрительно захваченной с собой корзины провизию, все уселись вокруг расстеленной на земле скатерти. Вдруг Лайт сказал:
– Тс… Я слышу чьи-то голоса.
Все прислушались… Действительно, порывы ветра порой доносили непонятные обрывки слов.
– Разрешите мне пойти посмотреть, – загорелся любопытством Майкл.
– Ни в коем случае! – резко возразил Тэйлор. – В подобных местах встречи не приводят к добру.
– Я пойду с Майклом, – предложил Нортон.
– В таком случае идемте все, – сказал Тэйлор с некоторой досадой. – Но надо, чтобы нас не заметили.
В одном месте вход в шахту был загроможден большими камнями. Нортон н его друзья, дойдя до них, остановились. Чуть ниже входа в шахту на покрытой глыбами обрушившейся породы площадке расположилось четверо мужчин…
– Лоусон… – прошептал Нортон при виде одного из них.
Доверенный человек Прайса – это меняло дело! Рядом с Лоусоном сидел огромного роста человек со шрамом, пересекавшим всю правую часть его лица. Шея у него казалась сдвинутой в сторону – он был кособок. Лоусон вел спор с бедно одетым мужчиной, рядом с которым стоял юноша, совсем мальчик.
– Господь бог накажет тебя, Конджер, – убеждал Лоусон собеседника. – У тебя нет никаких прав на заброшенные здесь старые серебряные копи и тебе нечего тут делать.
– У меня нет прав? – сердился собеседник Лоусона. – Я – Конджер, всем известно, что я тут хозяин. А кто ты?
Конджер! Очевидно, он был потомком «того самого» бедняка Сэма.
– Хорошо, – согласился Лоусон, не отвечая на вопрос. – Я предложил тебе большие деньги за то, чтобы ты ушел отсюда, но ты не хочешь – пеняй на себя, с тобой поговорит Кейз, – кивком головы он показал на кособокого.
– Я нашел тут уран, а вы пронюхали об этом и гоните меня! – закричал Конджер. – Но я не уйду отсюда, слышите, – не уйду! – Конджер угрожающе поднял винчестер.
– Глупец, – бросил Лоусон и, поднявшись, поспешно скрылся в шахте.
Тэйлор выразительно посмотрел на своих товарищей: слухи о находке урановой руды на Карибу оправдались, и Прайс первым узнал об этом.
Кособокий сидел молча, как если бы ему не было никакого дела до того, что здесь происходит.
– Начинается… – предостерегающе шепнул Лайт.
И он оказался прав. Конджер стоял в нерешительности, он не знал, как вести себя с молчавшим спутником Лоусона.
Кейз не собирался терять времени.
– Я – не ученый, – пренебрежительно кивнул он головой в сторону трусливо сбежавшего Лоусона. – У меня другая специальность. Уходи отсюда, слышишь? Я считаю до трех. Если после этого ты не уйдешь, тебя унесут отсюда мертвым. Раз…
Конджер не тронулся с места.
– Два…
Не выжидая больше ни секунды, человек со шрамом бросился на Конджера и нанес ему удар рукояткой кольта. Винчестер выпал из рук Конджера, и сам он не упал только потому, что вовремя прислонился к большому камню. Кособокий в свою очередь неожиданно получил затрещину от юноши, устремившегося на помощь товарищу. Тогда кособокий, по-видимому, решил пустить в ход револьвер. Но в этот момент из шахты поспешно выскочило еще несколько человек. Они набросились на Конджера и его приятеля и мгновенно сбили их с ног.
– Скаддер! – прошептал Нортон в бешенстве. Да, это был Скаддер.
«Еще один человек Прайса, что же это значит?» – подумал Гибсон.
В этот момент Лайт сердито прошептал:
– Пора вмешаться, – и решительно шагнул вперед из-за укрытия. Но еще раньше его на площадке появился Дуглас Нортон. Сильным движением он оторвал Скаддера от теряющего сознание Конджера. При виде летчика глаза бандита округлились в ужасе. Он хотел закричать, но не успел: страшный удар опрокинул его навзничь. Он упал, не издав ни звука. Нортон стоял над ним с занесенной для нового удара рукой. И в это мгновение кто-то схватил его сзади. Стремительно обернувшись, Нортон увидел перед собой молодую девушку, наступающую на него с поднятым хлыстом. Несколько выше среднего роста, с гордо поднятой головой, она, кажется, была готова ударить его. Светлые волосы, большие голубые, сейчас потемневшие от гнева глаза… Что-то знакомое почудилось Нортону во всем ее облике. Летчик хотел объяснить ей в чем дело, но не успел.
– Успокойтесь, мисс Старк! – произнес кто-то совсем рядом, и на площадке появился наряд полиции во главе с пожилым, добродушным на вид сержантом.
– Ай-ай… Успели все-таки передраться, – продолжал сержант. – Конджеру, кажется, основательно попало? Ай-ай, как глупо.
Кособокий и его приятели, захватив с собой Скаддера, быстро скрылись в глубине шахты. Но сержант и не думал преследовать их.
– Глупо, – осуждающе продолжал он, обращаясь к Конджеру. – Пока ты тут работаешь кулаками, он купил и старые серебряные копи, и всю эту старушку-гору.
– Кто? – спросил Конджер, еле ворочая языком.
– Уильям Прайс, – пояснил сержант. – При мне и документы были оформлены.
– Разве Прайс здесь? – обратился к сержанту Артур Гибсон.
– Конечно, здесь. Сегодня утром прилетел. А это все его люди. И земля эта теперь его, и так что драки тут затевать нечего.
– Нельзя же убивать этих людей, – Гибсон показал на Конджера и его товарища, – только потому, что копи купил Прайс, о чем они даже и не знали.
Полицейские удалились, захватив с собой пострадавших.
– Не заблудитесь, мисс Старк, – сказал сержант уходя. – К тому же это, кажется, за вами мистер Прайс послал своего человека. Он шел следом за нами.
«Старк? Не Чармиан ли?» – мелькнуло в голове Нортона.
– Иду, – ответила девушка и, обратившись к летчику, брезгливо бросила: – Вы неплохо орудуете кулаками. Бедный Скаддер будет помнить вас.
Сказав это, девушка быстро повернулась, чтобы уйти.
– Подождите, – остановил ее Нортон. – Вы дочь профессора Старка?
– Да, – несколько удивленная тоном вопроса, ответила она.
– И вы работаете у Уильяма Прайса?
– Да. А почему это вас интересует? Мистер Прайс – старый друг моего отца, – начиная сердиться, сказала девушка.
– Друг вашего отца? Но где он сейчас находится, ваш отец? Да знаете ли вы, что этот зверь сделал с вашим отцом?
Лицо девушки стало бледным.
– Что? Вы что-нибудь знаете о моем отце? Разве он не уехал в научную командировку в Европу?
– Нет, он не уехал в научную командировку, – ответил Нортон.
– Боже мой! Где же он? Кто вы?
– Я тот, кого они, – Нортон сделал жест в сторону шахты, – считали мертвым. Я видел вашего отца и говорил с ним в тот день, когда он исчез.
– Исчез… – неожиданное известие ошеломило Чармиан, и она опустилась на камень. – Я что-то подозревала… – тихо продолжала девушка. – Стало быть, Прайс обманывает меня. Хорошо же – теперь я не поеду секретарем экспедиции Смита в Азию…
– Нет, именно теперь вы обязательно должны поехать в эту экспедицию, – сказал Гибсон.
– Нам нужно поговорить с вами, – обратился Нортон к девушке, – тут неподходящее место.
– Хорошо, – поняла Чармиан. – Я иду с вами.
Друзья возвратились на прежнее место, где на скатерти в ожидании их лежали бутерброды и фрукты. Нортон рассказал Чармиан о его последней встрече с профессором Старком в Прайсхилле. Но нужно было еще успеть о многом договориться с ней, объяснить, почему она должна не отказываться от поездки в Азию, к «Смиту». Разговор неожиданно прервал появившийся у входа на площадку Майкл.
– Рядом с нами бродит какой-то человек. По-видимому, он ищет мисс Старк, – сообщил юноша.
– Я постараюсь направить его в другую сторону, – предложил летчик и подошел к краю площадки.
По склону горы прямо на него шел высокий мужчина. Минуту летчик внимательно всматривался в него, потом, радостно воскликнув: «Гейм! Да это же Стив Гейм!» – побежал ему навстречу.
«Британия» стартовала с аэродрома «Ла Гардия». Никто не обратил внимания на плотного мужчину в широком летнем пальто, с низко надвинутой на глаза шляпой, который не спеша поднялся по трапу на борт самолета и занял свое место у окна. Рядом с ним расположился его спутник в форме генерал-майора американской армии. Почти тотчас же воздушный корабль поднялся и взял курс на восток. И одновременно, опережая «Британию», в том же направлении пошли шифрованные телеграммы: в адрес главнокомандующего вооруженными силами стран Атлантического блока в Париже и в расположенный в Рьюслипе, близ Лондона, штаб 3-й воздушной армии США.
Самолет летел высоко. Где-то внизу, под слоем фиолетовых и темно-багровых облаков, был океан. Иногда в разрывах туч можно было видеть серые волны Атлантики, сизую дымку, будто перемешанную с водяной пылью и повисшую высоко над гребнями волн. Но пассажиров мало занимали красоты природы: каждый из них на свой лад коротал время. Не поднимая низко опущенных полей шляпы, Гарольд Прайс вытянулся в кресле и задумался. До сих пор он был абсолютно убежден в своем уме, прозорливости, до сих пор ему казалось, что он хорошо разбирается в той сложной машине, которую принято называть деловой жизнью. Но неожиданно выяснилось, что это вовсе не так. Прайс-старший куда опытнее и умнее его. Тот курс наук, который Га-рольд прошел среди бетонных ущелий центральной части Нью-Йорка, в районе Уолл-стрита, оказался явно недостаточным.
Разговор с Прайсом-старшим состоялся, но он получился совсем иным, нежели ожидал Гарольд – вице-президент концерна «Интернэшнл Уран» и глава одного из консультативных комитетов при Комиссии по атомной энергии. И вот сейчас неожиданно для себя он очутился на борту иностранного пассажирского самолета, да еще под вымышленной фамилией коммерсанта из Балтиморы.
Недавно возвратившийся из поездки по Гренландии профессор Лоусон докладывал Уильяму Прайсу о результатах своих исследований. Гарольда это не особенно интересовало.
Когда Лоусон ушел, Гарольд сказал:
– Я полагал бы, отец, что нам надо поговорить.
Уильям Прайс бросил на него исподлобья пронзительный взгляд.
– Слушаю тебя, – сказал он.
– Вы, отец, почему-то не посвящаете меня в свои дела, хотя я не только ваш заместитель, но и сын, – сказал Гарольд. – У меня создается впечатление, что, помимо концерна «Интернэшнл Уран», вы занимаетесь какими-то другими и, по-видимому, важными делами.
Прайс-младший хотел даже сказать, что ему известно, что эти секретные дела зашифрованы названиями «Бездна» и «Космос», но это значило бы признаться в шпионаже. Уильям Прайс, по-видимому, в какой-то мере понял его.
– И что же ты от меня хочешь? – все так же спокойно спросил он. – Да, у меня имеются кое-какие проекты, над осуществлением которых я работаю. Привлекать к ним тебя я не считаю целесообразным: наши силы расставлены, по-моему, правильно, и пусть все остается, как было до сих пор.
По тону, каким были сказаны эти слова, Гарольд понял, что решение отца бесповоротно, но он не хотел мириться с подобным положением вещей.
– Почему же вы не хотите посвятить меня в свои дела? – спросил он.
Теперь Уильям Прайс уже не мог спокойно сидеть за столом. Он вскочил с кресла и нервно забегал по кабинету.
– Мои дела – моя тайна, – резко произнес он. – Но вопрос, к сожалению, не только в этом. Тебе надо быть в стороне от моих частных дел, Гарольд, для того, чтобы не осложнять положение нашего концерна.
– Почему? – Гарольд тоже встал. Уильям Прайс злорадно рассмеялся.
– Ты, кажется, воображаешь, что, бывая иногда и в конгрессе и Белом доме, ты уже основательно изучил линию нашего правительства… но эта линия может меняться. Разве могу я ставить в зависимость от курса правительства осуществление цели всей моей жизни? Я был бы идиотом, если бы поступил столь опрометчиво.
Гарольд Прайс не мог не согласиться с тем, что доводы отца основательны.
Уильям Прайс развивал свою мысль:
– Сейчас положение концерна довольно прочное. Не следует, однако, забывать, что при первой же возможности Дюпоны и Морганы вставят нам палки в колеса. Чем бы, ты думал, занимался я последнее время? Отбивал атаки агентов Моргана и Рокфеллеров на наши позиции в африканском уране. О, это было нелегко! Уран двести тридцать пять и плутоний – два основных расщепляющихся ядерных материала. К сожалению, эти ядерные материалы у нас не союзники, а враги, конкуренты, потому что каждый из них имеет своего хозяина.
С этой истиной Гарольд Прайс был хорошо знаком. Кто же не знает, что хозяева атомной промышленности имеют свои планы, проекты, свои тщательно охраняемые от «чужой» фирмы производственные секреты, материалы по технологии, имеют своих агентов, подрядчиков и субподрядчиков. И каждый из них утверждает, что именно его ядерный материал необходим для обеспечения американского господства во всем мире.
– Так как ядерная энергия интересует нас исключительно с военной точки зрения, то надо признать, что будущее за водородом, – озабоченно заговорил Уильям Прайс. – В первую очередь за водородной бомбой. Уран будет иметь значение только постольку, поскольку он необходим как детонатор для взрыва водородной бомбы.
Гарольд кивнул головой, – ему были давно знакомы и эти истины, но куда клонит старик?
– Стало быть, нам с тобой отводится подсобная роль при Дюпоне. С этим я никогда не примирюсь! Я хочу поставить Дюпона в зависимость от нас: ведь без уранового «запала» нет и его водородной «супербомбы»! Понял?
Нет, Гарольд ничего не понял. В полном распоряжении Дюпона находится огромный завод, построенный на реке Саванна исключительно для изготовления водородной «сверхбомбы». Мысль отца казалась весьма заманчивой, но ведь очищенный уран мог поступать на Саванну и из других источников: с завода Моргана по изготовлению плутония в Хэнфорде или с двух заводов по выделению чистого урана-235 в штате Теннесси, принадлежащих химической компании «Юнион-Карбид».
Старик Прайс, кажется, понял, что смутило Гарольда.
– У меня есть кое-какие личные проекты, над которыми я работаю, и их тебе лучше не касаться. – Он усмехнулся. – Но отрываться от грешной земли я не собираюсь, не беспокойся… И главное, к чему я стремлюсь, – овладеть всеми источниками уранового сырья. Ни одно месторождение радиоактивных руд не должно принадлежать кому бы то ни было, кроме нас.
Вот теперь все было ясно!
– И я вынужден действовать, – злобно сверкая глазами, продолжал Уильям Прайс. – Посмотри, – он вынул из специального сейфа кусок руды грязно-серого цвета. – Это мне доставили из заброшенных серебряных копей на горе Карибу. Я уже купил эти копи. Мне пришлось поторопиться, пока об уране не пронюхали другие.
Ого! Оказывается, Гренландия вовсе не была блажью старика! Прайс-младший почувствовал необходимость быть внимательнее к тому, что сейчас говорил ему отец.
– Меня зовут «королем урана», – продолжал тот, – но для того, чтобы быть им, мне надо добиться еще многого. – Уильям Прайс положил на стол кипу бумаг. – Как видишь, мне удалось заключить выгодную сделку в Южной Африке, рудники в золотоносных районах Ранда будут давать уран мне, а не англичанам! Я же буду теперь получать уран из Австралии. В Австралии я опередил наших конкурентов – захватил не только урановую руду Северной территории, – но и месторождение Рам-Джангл на юге. В Рам-Джангл залежи урановой руды находятся в мягкой, похожей на сланцы, почве, что, как ты понимаешь, весьма затрудняет разработку… Я послал в Австралию своих людей, и вот – читай: в ста тридцати милях от Рам-Джангла они нашли новое месторождение, где залежи можно разрабатывать легко: там известняк и гранит. А главное – Радиум-Хилл! По моим сведениям, вскоре этот район будет одним из важнейших источников урановой руды на всем земном шаре. И эта руда – наша!
Почти все, о чем сообщил ему отец, Гарольду было известно, но, занятый своими делами, он не придавал сделкам по закупке, урановой руды того значения, которого они, по-видимому, заслуживали. Гарольду было сейчас непонятно другое – что же, собственно, беспокоило его отца, если дела по захвату урановых месторождений идут совсем неплохо?
– Торий, – сказал Уильям Прайс в ответ на недоуменный взгляд сына. Он произнес только одно слово, но Прайсу-младшему тотчас все стало ясно.
Торий – радиоактивный элемент, из которого легко можно получить атомное горючее, уран-233, в атомной промышленности имеющий такое же значение, как и плутоний. Запасов тория на земном шаре значительно больше, чем урана. Но так как черные монацитовые пески, содержащие торий, находятся главным образом в Индии и хозяином месторождений до недавнего времени являлся английский Имперский химический трест, то в атомной промышленности США торий до сих пор не играл почти никакой роли.
– Если бы кто-нибудь сделал попытку войти в переговоры с англичанами по поводу тория, – несколько встревожено сказал Гарольд Прайс, – то я первый знал бы об этом.
Старик желчно расхохотался.
– А мне достоверно известно, что в ближайшие дни в Лондоне появится кое-кто из наших друзей для того, чтобы начать переговоры с англичанами. Как видишь, Гарольд, они не дураки и понимают, что если действовать через Комиссию по атомной энергии, то, с твоей помощью, я стану у них на дороге. Поэтому они умно решили – обойтись пока без атомной комиссии.
– Вы придаете этой затее большое значение? – спросил Гарольд, уже понимая, что сейчас старик даст ему какое-то распоряжение.
Вместо ответа Уильям Прайс спросил:
– Через несколько дней ты должен быть на маневрах наших войсх в Западной Германии?
– Да. Через два дня я вылетаю в штаб генерала Келли.
– Ну так вот. – Уильям Прайс взглянул на календарь. – Ты вылетишь не через два дня, а завтра утром, но вылетишь пока не в Германию, а в Англию. Твою поездку следует предпринять в тайне. В качестве официального предлога посещения Лондона можно, пожалуй, выдвинуть желательность инспекции нашей атомной базы… Ну, например, в Скалторпе. Соответствующие документы ты получишь в течение дня из Вашингтона, а вечером я дам тебе подробные инструкции по поводу того, как тебе следует разговаривать с англичанами. Лучше всего, если ты поедешь под вымышленной фамилией. Пассажир, как и все…
– Хорошо, – согласился Прайс-младший.
Вечером Уильям Прайс представил сыну обрюзгшего субъекта лет пятидесяти с детски наивным взглядом больших навыкате глаз и бицепсами отставного боксера.
– Профессор Ваневар Хиггинс, руководитель одной из моих (Прайс подчеркнул это слово) лабораторий.
Хиггинс встал и поклонился. Некоторое время они стояли друг против друга: уже начинающий тучнеть, с отвисшим тяжелым подбородком и ничего не выражающими рыбьими глазами вице-президент концерна Прайс-младший и настороженно-почтительный ученый-атомщик.
Гарольд Прайс пытался понять, зачем его отцу понадобился этот человек и чем именно он занимается.
– Профессор, – сказал старик, обращаясь к сыну, – поможет тебе в решении проблемы повышения эффективности атомной бомбы при взрыве.
Гарольд с интересом посмотрел на Хиггинса и в знак согласия наклонил голову.
При взрыве любой атомной бомбы около восьмидесяти процентов ее энергии расходуется на образование ударной волны и световое излучение и двадцать процентов идет на радиацию, на заражение воздуха и почвы радиоактивными микрочастицами. Усовершенствование атомной бомбы путем придания точно рассчитанной направленности взрыву означало бы повышение убойных свойств бомбы вдвое. Значит, при успешном завершении работ по «усовершенствованию» бомбы вдвое повысился бы запас имеющегося у Прайса уранового сырья.
Направленность взрыва! Попробуй-ка добиться тут чего-нибудь, если сам взрыв протекает в течение всего нескольких миллионных долей секунды! И вот в течение этого ничтожно малого отрезка времени в атомной бомбе не успевает расщепиться, или, как говорят специалисты, сгореть, все ее атомное содержание: уран или плутоний. Увеличить же убойную силу бомбы можно, лишь устранив этот явно убыточный дефект.
– На него можно положиться? – спросил Гарольд отца, когда Хиггинс ушел.
Прайс-старший пожал плечами.
– Во всяком случае он в состоянии сделать то, перед чем его коллеги пасуют. Я думаю, что Хиггинс будет полезен тебе потому, что в моей частной лаборатории он занимается схожей, хотя и более сложной проблемой.
Гарольд насторожился: может быть, теперь старик приоткроет завесу своих тайн?
– Какой именно? – быстро спросил он.
– Моя лаборатория работает над тем, чтобы сила атомного взрыва увеличилась во много раз. Я надеялся на помощь Старка, но увы! – на лице Прайса-старшего появилось выражение скорби. – Он не захотел понять меня… Пришлось возложить все надежды на его коллегу, профессора Хиггинса.
– Мы должны спешить, – заметил Гарольд. Старик внимательно посмотрел на него и усмехнулся.
– И отнюдь не потому, что нас с тобой могут опередить наши конкуренты в Штатах, – угрюмо сказал он. – В первую очередь следует не забывать о русских.
– О русских? – Гарольд Прайс пренебрежительно махнул рукой.
– Да, да, представь себе, о русских, – зло закричал Прайс-старший. – Мы уже поплатились за недооценку их способности создать сперва атомную, а затем и водородную бомбу. Неужели ты еще ничему не научился? Они упорно работают над проблемами, связанными с расщеплением атомного ядра. Будет очень плохо, если им снова удастся опередить нас.
На лбу Гарольда выступил холодный пот.
– Этого нельзя допустить, – пробормотал он хрипло. – Вам известно, кто возглавляет эти работы у русских?
– Да. Профессор Ясный.
– Его надо уничтожить. Немедленно.
– Я принял кое-какие меры, – сухо бросил Уильям Прайс.
Он сказал сейчас больше, чем раньше Харвуду. Никто еще не знал того, что истинной причиной его, Уильяма Прайса, попытки уничтожить русского ученого было желание затормозить, сорвать ту работу, которую, как сообщили Прайсу его агенты, Ясный вел в руководимой им лаборатории.
Гарольд Прайс ушел огорченным. Ему так и не удалось проникнуть, в тайну «Бездны» и «Космоса».
Пассажиры «Британии» немало были удивлены встречей, оказанной на аэродроме тому, кого они принимали за скромного коммерсанта из города Балтиморы. Целая вереница американских военных машин выстроилась вдоль шоссе у входа на аэродром. Американские офицеры высоких рангов с заранее приготовленными подобострастными улыбками стояли толпой, задрав головы. Гарольд Прайс, по своему обыкновению чванливый и грубый, ни на кого не глядя, спустился по трапу. На некотором расстоянии за ним следовал его спутник.
– Гаррис, вы сядете со мной, – бросил Прайс. Подошел не молодой уже, но весьма подвижный офицер.
– Адъютант генерала Стивенсона, – отрекомендовался он, отдав честь. – Прошу вас в машину.
Вереница автомобилей с ревом понеслась по асфальту. С востока свежий ветер доносил пряный привкус моря – шоссе шло неподалеку от берега. Все чаще навстречу попадались виллисы и грузовики, полные американских солдат. Через час автомобиль остановился у высокого забора, оплетенного колючей проволокой. Офицеры и генерал Гаррис вошли в помещение караульного начальника. Прайс сидел в машине, высокомерно выпятив массивную нижнюю челюсть.
Ворота распахнулись, колонна автомобилей двинулась вдоль внутренней стороны забора и вскоре остановилась перед зданием, в котором помещался штаб части.
Гостя встретил командир 49-й авиационной дивизии генерал Стивенсон.
– Рад приветствовать вас, сэр, – обратился он к Прайсу.
Генерал-майор Гаррис мало беспокоил командира дивизии, это был свой человек – армеец. Другое дело Гарольд Прайс, о влиянии которого в высших кругах Вашингтона и Нью-Йорка Стивенсон был отлично осведомлен.
От отдыха Прайс решительно отказался – у него было слишком мало времени. Он согласился лишь пройти в офицерский бар и выпить бокал коктейля, приготовленного тут же по его вкусу. Затем в сопровождении Гарриса и Стивенсона он прошел в кабинет начальника базы полковника Джонса. Прайса поразила окружающая обстановка – никакой роскоши, ничего лишнего! Было такое ощущение, как если бы он находился в штабе воинской части, только что прибывшей на это место. Но это было не так. Прайс хорошо знал, что авиационная база Скалторп была построена англичанами для своих военно-воздушных сил еще в 1942 году и затем передана ими США.
Стивенсон положил на стол карту.
– Насколько я понимаю, сэр, – начал он несколько напыщенным тоном, – вас интересует степень нашей готовности к боевым действиям с применением атомных бомб.
Прайс молча наклонил голову.
– База Скалторп, сэр, это то место, откуда в воздух поднимутся наши главные силы с атомными бомбами и обрушатся на Советский Союз. Скалторп – самая большая база американских реактивных бомбардировщиков в Западной Европе. Прощу взглянуть на карту, сэр… Наши основные авиационные базы здесь, на островах Великобритании, сведены в два аэродромных узла. Вот расположение одного из этих узлов, он называется «Восточная Англия»: Лейкенхит, Бентуотерс… Со Скалторпом всего девять баз. А вот второй аэродромный узел – «Южная Англия», четыре базы, созданные нами на месте старых английских аэродромов. На указанных базах дислоцированы главным образом бомбардировщики и истребители-бомбардировщики.
Прайс внимательно рассматривал карту. То, о чем докладывал сейчас генерал Стивенсон, было, конечно, очень важно, но он думал о черных монацитовых песках с драгоценным радиоактивным торием в неведомом штате Траванкор-Кочин, в далекой Индии. В боковом его кармане лежало письмо Уильяма Прайса к одному из руководителей Имперского химического треста. И вот сейчас, слушая Стивенсона, Прайс-младший все больше проникался верой в успех предстоящих щекотливых переговоров. Ему казалось, что английские партнеры его концерна должны были бы сами преподнести ему торий. Как-никак, американский 3-й воздушный флот собирается принять участие в новой мировой войне с баз, расположенных на территории Великобритании, а уж раз, рассудку вопреки, англичане согласились на это, то неужели они будут спорить с ним из-за каких-то монацитовых песков? Это было бы совсем не логично.
Стивенсон продолжал докладывать:
– Здесь, близ Ливерпуля, расположены наши базы снабжения и ремонта в Бертонвуде и Силэнде. В Шефтсбери – наш транзитный лагерь. Реактивные истребители-перехватчики базируются на берегу пролива Па-де-Кале, в Монетоне, район Дувра.
– Сколько на этом пятачке наших ребят? – поднял голову Прайс.
– Пятьдесят тысяч, – сказал Гаррис.
Прайс удовлетворенно хмыкнул: пятьдесят тысяч солдат и офицеров. Это же целая оккупационная армия!
– В состав третьей воздушной армии, кроме моей сорок девятой, входит еще седьмая авиационная дивизия, тридцать вторая бригада зенитной артиллерии, а также отдельные авиационные и аэродромно-строительные части, – пояснил Стивенсон.
Прайс решительным жестом остановил его:
– Довольно, генерал. Лучше взглянем на ваше хозяйство.
Прайс осматривал атомную базу. Он видел огромные подземные ангары, готовые к вылету боевые самолеты.
Показывая Гарольду Прайсу свое хозяйство, полковник Джонс хвастливо сказал:
– Мы являемся воинской частью, которая готова для немедленных боевых действий…
– Для массированных ударов по врагу на востоке, – дополнил командир 49-й дивизии.
Гаррис, казалось, забыл о присутствии Прайса, он внимательно ко всему присматривался, делал заметки в своей записной книжке, мимоходом давал указания офицерам.
Машины остановились на краю аэродрома. Перед Прайсом расстилалось огромное поле.
– В настоящее время наша воздушная база занимает площадь с периметром ограды в десять миль, – продолжал свои пояснения Джонс. – Бетонное покрытие аэродрома составляет двести пятьдесят акров. Общая длина бетонной взлетной дорожки – пять миль.
Внимательно слушая Джонса, Прайс вдруг увидел далеко на юге несколько стремительно приближающихся точек.
– На этот раз возвращаются почти вовремя, – сказал Джонс, обращаясь к Стивенсону.
– Это из триста тридцать первого авиаполка стратегической авиации? – спросил Гаррис.
– Да… Первая эскадрилья.
Шестимоторные реактивные бомбардировщики В-47 были уже над аэродромом и заходили на посадку.
– Они доставляют нам много хлопот, – заметил Стивенсон, обращаясь к Гаррису.
– Ничего не поделаешь. По плану мы должны пропустить через здешние базы как можно больше наших авиасоединений, – надо же, чтобы экипажи самолетов получили возможность потренироваться в условиях, близких к будущей боевой обстановке.
– Это, конечно, так, но надо иметь в виду, что таким образом наши задачи здесь усложняются, – сказал полковник Джонс.
– Откуда возвратилась эта эскадрилья? – прервал их спор Прайс.
– Из полета над Англией, Францией и Западной Германией, с атомными и водородными бомбами, – ответил Стивенсон.
– Вы, наверное, хотите познакомиться с хранением атомных бомб, сэр? – обратился Джонс к Прайсу.
– Обязательно.
По дороге к складу генерал Гаррис напомнил Прайсу:
– Сорок девятая авиадивизия занимает особое место в вооруженных силах Атлантического блока: она полностью обеспечена атомным оружием.
Машины остановились у внушительных размеров бетонного здания. Наступающие сумерки прорезали мощные лучи прожекторных установок. На углах и у входа в помещение склада стояли усиленные наряды часовых с автоматами, взятыми наизготовку. Полковник Джонс пригласил генералов следовать за ним. Миновав караульное помещение, Гарольд Прайс очутился в ярко освещенном зале с целым рядом дверей. И тут стояли вооруженные автоматами часовые. По знаку полковника Джонса офицер охраны открыл одну из дверей, и Прайс вместе с его спутниками оказался в просторном лифте. Офицер нажал кнопку на щитке управления, и кабина лифта стала опускаться. К удивлению Гарольда Прайса, спуск продолжался довольно долго. Выйдя из лифта, Прайс оказался в зале, напомнившем ему тот, который они только что покинули наверху. Здесь тоже стояли часовые. Помещение было залито светом скрытых где-то под потолком электроламп. Но этот находящийся глубоко под землей зал существенно отличался от первого: как с удивлением отметил Прайс, в нем совсем не было дверей. Ни одной! Джонс подошел к пульту, вмонтированному в поверхность небольшого стола в одном из углов зала, и набрал какой-то номер, состоящий из комбинации цифр. Прозвучал сигнал, отрывистый и резкий, как удар гонга, и в то же время открылся потайной ход в коридор, выложенный массивными, в несколько метров толщиной бетонными глыбами.
– Для срочной транспортировки бомб на поверхность, к самолетам, имеется специальный лифт, канал которого закрыт сверху крышкой, по примеру тех крышек из комбинации бетона, чугуна и особой стали, которые, как вы знаете, используются в атомных котлах, – сказал полковник Джонс.
На каждом повороте в коридоре путь неизменно преграждали массивные, в несколько тонн каждая, стальные двери. Замки дверей открывались по электрическим сигналам. Наконец, Прайс и его спутники вошли в большую квадратную комнату. Здесь был свой пост охраны, свой офицер. Полковник Джонс подошел к противоположной от входа стене и поднялся по ступенькам каменной лестницы, которая странным образом упиралась в глухой серый бетон. Лестница никуда, собственно, не вела, но Джонс уверенно поднялся по ней, и по его знаку офицер привел в движение какие-то рычажки на пульте управления.
– Взгляните на ваших питомцев, сэр, – предложил генерал Стивенсон и посторонился, пропуская вперед Прайса.
Замаскированная под цвет стен, стальная заслонка ушла в сторону, и Прайс увидел смотровое стекло.
Атомные бомбы по размеру несколько, пожалуй, больше тех, что когда-то были сброшены на Хиросиму и Нагасаки, стояли, будто заключенные в соты из чугуна и бетона, по внешнему виду они были похожи на обычные авиационные бомбы. Бомб тут было много.
– Отлично, – пробурчал Гарольд Прайс и быстро спустился по лестнице. – Я спешу, – сказал он, посмотрев на часы. Время действительно подгоняло его.
Генерал Гаррис еще не успел устроиться поудобнее в постели и предаться сну, как в дверь постучали, и в его комнату вошел Прайс, одетый по-дорожному, так же, как днем, когда он летел на «Британии». Генерал не успел открыть рта, чтобы спросить в чем дело, как Прайс отрывисто приказал:
– Утром, когда вы будете уезжать отсюда, передайте нашим любезным хозяевам мою благодарность за прием. Меня вы найдете в Лондоне, в посольстве. А сейчас я покидаю вас.
– Но, сэр… – попробовал что-то возразить Гаррис. Гарольд Прайс резко и недовольно перебил его:
– Никаких «но»! Интересы дела прежде всего. Спите, – и он вышел.
Подняв воротник пальто и низко нахлобучив шляпу, Прайс-младший зашагал по улицам военного городка, прочь от дома, в котором ему было предоставлено комфортабельное жилье. Предъявив несколько раз пропуск, разрешающий ему свободное передвижение в районе базы Скалторп, он беспрепятственно вышел из ворот городка и быстро пошел по дороге. Несколько раз Прайс подносил к глазам часы со светящимся циферблатом, после чего каждый раз старался идти еще быстрее. Но вскоре он отчетливо понял, что способ пешего передвижения, по-видимому, не для него: он обливался потом, ноги немилосердно болели, а расстояние до автострады, выйти на которую он спешил, было все еще велико. Мимо него часто проносились виллисы, штабные машины. Воспользоваться их услугами Прайс считал невозможным: он не хотел, чтобы кто-нибудь мог выследить его и, возможно, помешать ему. В этом было все дело. Наконец, когда с ним поравнялся очередной грузовик, полный солдат, он сделал шоферу знак, и тот остановил машину. Подвыпившие солдаты пели непристойную песню о девочках, которые ждут их в кабачке «Олений рог». Сержант стоя дирижировал и в такт куплету основательно хлопал Прайса по спине. При первом, довольно увесистом шлепке Прайс было вскочил с ящика, на который его усадили; но тут же понял, что раз уж с ним столь вольно обращаются здешние джимми, стало быть, он действительно не похож на самого себя. Пусть уж и тут он будет «коммерсантом из Балтиморы»!
Кто-то произнес слово: «Скоттсборо». Так называлась деревушка на автостраде, до которой хотел добраться Прайс, и он попросил остановить машину.
Грузовик ушел дальше в темноту, увозя американских джимми к английским девочкам в соседнем городке, а Гарольд Прайс зашагал к окраинным домикам Скоттсборо. Сейчас он найдет здесь автомобиль и спокойно отправится на север.
Прайс размышлял о предстоящей встрече. Почему бы, в самом деле, англичанам не пойти ему на уступки? Ведь все равно им не устоять! В 1941 году они считали, что в области атомных исследований Англия идет впереди США: лорд Резерфорд работал над строением атома, Джеймс Чедвик обнаружил нейтроны, без которых немыслимо получение атомной энергии. К сентябрю 1941 года кабинет министров утвердил проект работ по производству атомной бомбы… Американцы в то время определенно отставали. Но положение вскоре изменилось: Черчилль испугался, что однажды Гитлер выбросит на Британские острова десанты с моря и с воздуха, и стал готовить чемоданы к переезду правительства через океан, в Канаду. Страх Черчилля перед Гитлером положил конец работе англичан над получением атомной энергии, документы, оборудование и даже специалисты были направлены в Соединенные Штаты.
Вспоминая сейчас об этом, Гарольд Прайс не мог удержаться от самодовольной улыбки: англичане так хотели знать, над чем в Соединенных Штатах работают их ученые, каковы результаты их работы! Но, черт побери, это же военная тайна, сообщить которую кому бы то ни было американцы решительно отказались. Тресты Моргана и Дюпона быстро договорились со своими старыми друзьями, английскими фирмами, которым когда-то было поручено заниматься развитием атомной промышленности. Одной из двух английских фирм, легко уступивших натиску американцев, был Имперский химический греет, с руководителями которого Гарольду Прайсу и предстояло вести теперь переговоры по поводу дьявольски необходимых ему черных песков, которые пока что без всякого толку лежат где-то в далекой Индии. Впрочем, Прайс хорошо понимал, что договориться все же, пожалуй, будет не очень просто – обстановка после войны изменилась, англичане построили у себя завод для получения очищенного урана, создали в Харуэлле научно-исследовательский центр и пустили там в ход два атомных котла, построили большие циклотроны для опытных работ. Больше того, англичане создали полигон для испытания своего собственного атомного оружия на необитаемых островах Монте-Белло, у западного побережья Австралии, как раз напротив расположенного в пустынной части австралийского материка гигантского полигона, на котором они проводят испытания реактивного оружия. Да, беседа предстояла нелегкая!
Кто-то тронул Прайса за локоть. Он быстро обернулся. Перед ним стоял одетый в штатское человек. Что-то знакомое было в его движениях, манере держать голову, в жестах…
– Вас просит к себе один джентльмен, сэр, – сказал человек в штатском. – Прошу следовать за мной.
– Меня? – спросил Прайс с удивлением.
– Именно вас, мистер Прайс, – подтвердил незнакомец и пошел вперед. Прайс последовал за ним.
Они миновали несколько домов и остановились у входа в одно из зданий.
По знаку незнакомца Прайс, толкнув дверь, вошел в просторную комнату. Навстречу ему из-за стола поднялся седоватый человек с подстриженными щеточкой усиками и внимательными глазами. При одном взгляде на него Гарольд Прайс отпрянул, как ужаленный.
– Харвуд! – выдохнул он с негодованием. Черт побери, этот разведчик занимается рискованным делом, устраивая, да еще столь демонстративно, слежку за ним, за одним из тех, от кого зависят его, Харвуда, судьба и карьера. При одной мысли о том, что весь маскарад, на который ему пришлось пойти во время этого последнего визита в Англию, оказался ни к чему. Прайс-младший затрясся от приступа бешенства.
Но Харвуд сохранял полное спокойствие.
– Прошу к столу, – произнес он не особенно любезно. – Подкрепитесь кофе с виски. Автомобиль ждет вас.
Прайс, не снимая пальто, тяжело опустился в кресло и поднял на собеседника свои тусклые глаза, округлившиеся от гнева. Он молчал.
Харвуд рассмеялся.
– С вами опасно иметь дело, мистер Прайс, – сказал он. – Но ситуация сложилась так, что я, чтобы не порвать с «Интернэшнл Уран», вынужден был вмешаться…
– В чем дело? – спросил Прайс.
– Дело в том, что вы опоздали, сэр, – и Харвуд начал раскуривать трубку.
– Опоздал? – Прайс вскочил на ноги.
– Ваши конкуренты опередили вас, они уже на месте. Но не волнуйтесь, я принял меры, и пока они будут сидеть там в ожидании представителей Имперского химического треста, вы встретитесь с англичанами в другом месте, куда мне удалось затащить их. Они ждут вас.
Прайс облегченно вздохнул.
– Я приехал сюда по другим делам, – продолжал Харвуд, – но если бы вас опередили другие именно тогда, когда я нахожусь здесь, – это могло бы быть вами превратно понято и повлиять на мои отношения с концерном.
Гарольд Прайс издал какой-то утробный звук и вопросительно посмотрел на Харвуда.
– Я не мог рисковать появлением в Скалторпе, – сказал Харвуд, – это возбудило бы толки и… вы меня понимаете, сэр?
Прайс удовлетворенно мотнул головой.
Харвуд явно боялся тех, кому могла не понравиться услуга, оказанная им сегодня концерну Прайсов, – стало быть, никакого подвоха не существовало.
– Поэтому я оказался вынужденным сидеть вот здесь и ожидать вас, ведь миновать Скоттсборо вы никак не могли, – продолжал Харвуд.
– Я спешу, – и Прайс поднялся. Ни к кофе, ни к виски он так и не притронулся – ему все еще было не по себе и от мысли, что его перехитрили, и от того, что только Харвуду, постороннему для него человеку, он будет обязан встречей с нужными людьми из Имперского треста. К тому же можно не сомневаться, этот Харвуд предъявит к оплате солидный счет за оказанную им услугу, независимо от того, чем кончатся переговоры с англичанами.
– Тэдди, проводи мистера Прайса к машине, – приказал босс появившемуся на его зов человеку, в котором Гарольд узнал теперь секретаря Харвуда.
Сопровождаемый Тэдди, Прайс нашел неподалеку ожидавший его новый «Ролс-Ройс» и отправился по адресу, указанному ему Харвудом.
Харвуд не солгал, сказав Прайсу, что он оказался в этих краях по другому делу. Проводив Прайса, он уселся у стола и, вынув из бокового кармана небольшую записную книжку, открыл ее на букве «В». Сверху шифром было написано – «Вирус». Шифром Харвуд обозначал разведывательные, диверсионные или террористические операции на территории иностранных государств. Думая сейчас над операцией «Вирус», Харвуд в деталях вспоминал инструкции Уильяма Прайса Двадцатому и последние донесения Шервуда и Снэйка из Москвы. Пусть тайной Прайса будет суть задания Двадцатому, но за выполнение этого задания несет ответственность в первую очередь он, Харвуд. И хотя до осуществления «первого варианта» оставалось еще достаточно много времени, Харвуд все же решил перестраховаться и сделать новый ход, ввести в игру новую фигуру для того, чтобы спутать карты чекистам из КГБ, которые вздумали бы идти по следу засланного им в Советский Союз Двадцатого. Харвуд сидел сейчас над своим «Вирусом», как шахматист над шахматной доской, и чем больше он размышлял, тем больше в нем росла уверенность в том, что придуманный им новый ход обеспечит успех операции.
В дверь тихо постучали, и вслед затем в комнату вошел мужчина лет тридцати пяти. На вошедшем были довольно потрепанный макинтош и старая фетровая шляпа. Во внешности незнакомца не было бы ничего примечательного, если бы не его длинное костлявое лицо и хищное выражение маленьких, глубоко запавших в орбиты глаз.
– Наконец-то, – сказал Харвуд. – Я давно жду вас, Фокс. – И не давая ему времени для объяснений, продолжал: – Я прочел представленные вами материалы и принял решение.
Фокс бросил на него вопросительный взгляд.
– Профессор Джон Макгайр должен ехать в Россию, – сказал Харвуд.
– Я не понимаю, сэр, что значит «должен», – произнес Фокс. – Макгайру никто и не мешает ехать в Россию, приглашение из Москвы от советской Академии наук он уже получил. Но…
– Что вас смущает?
– Профессор Макгайр определенно красный. А прежде чем стать красным, он работал не только в Харуэлле… он был занят военным применением атомной энергии.
– Очень хорошо, это как раз то, что мне нужно, – весело произнес Харвуд. – Послушайте Фокс, вас не удивляет мой приезд сюда?
– Откровенно говоря, шеф, я не рассчитывал так скоро видеть вас тут, у себя, – ответил Фокс. – Но мне, кажется, удалось изучить людей, которые могли бы представить для вас интерес.
– Это вам зачтется. А сейчас слушайте меня внимательно. Макгайр поедет в СССР… Но он должен поехать не через неделю, а послезавтра.
– У Макгайра билет на советский пароход, который из Саутгемптона пойдет прямо на Ленинград, – заметил Фокс.
– Но он должен уехать отсюда не через неделю, а через день, понимаете, Фокс, – через день! Это не трудно будет сделать… Среди ваших агентов имеются ведь и друзья Макгайра, не так ли?
Фокс подтвердил это.
– Ну так вот… Завтра утром ваш агент должен быть б гостях у Джона Макгайра и передать ему вот это приглашение посетить Западную Германию.
– Он может отказаться от поездки в Германию, – сказал Фокс.
– Не откажется, – Харвуд чистил свою трубку. – Времени для поездки у него хватит… Его надо лишь заинтересовать. Пусть ваш агент напомнит ему о том, что немцы снова приступили к изготовлению ракетных снарядов «Фау-1» и «Фау-2», к изготовлению атомного оружия, что вполне соответствует действительности.
– Макгайр – противник перевооружения Германии, – заметил Фокс.
Харвуд усмехнулся.
– Но для чего Макгайр должен посетить Западную Германию раньше, чем он окажется в России? – спросил Фокс.
– Сегодня я объясню вам это, – ответил Харвуд. – Но я хочу, чтобы вы отдали себе отчет в том, что за доставку профессора Макгайра в Германию вы отвечаете в буквальном смысле головой, – голос Харвуда стал жестким. – Сегодня я скажу вам, что произойдет с Макгайром в Германии… Этим делом придется заняться тоже вам, я не хочу посвящать в него лишних людей.
– Слушаюсь, – Фокс исподлобья посмотрел на шефа. – Что я должен буду делать потом, возвратившись сюда?
– Вы не возвратитесь сюда, – холодно ответил Харвуд. – Вам придется проводить эту операцию до конца.
– С Макгайром? – Фокс явно ничего не понимал.
– Отчасти с Макгайром… – не спеша продолжал Харвуд. – Как только операция с Макгайром в Германии вами будет завершена, вас немедленно посадят в самолет и отправят в другое место, откуда затем перебросят на территорию Советского Союза, – при этих словах Харвуд внимательно посмотрел на Фокса: тот сидел совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице. Возможно, до его сознания не дошел смысл сказанного шефом. Харвуд продолжал: – Вы будете моим уполномоченным по операции «Вирус».
Фокс стремительно встал с кресла и вытянулся перед начальником: сейчас он получал военный приказ, выполнение или невыполнение которого в одинаковой мере могло стоить ему жизни. Он был достаточно старым и опытным разведчиком, чтобы понимать это. При том же в данном случае речь шла не о выполнении какого-то отдельного задания, а о руководстве всей операцией: он будет тенью Харвуда там, в России, будет организовывать, вербовать, контролировать, судить и приводить в исполнение свои приговоры.
Фокс почтительно ловил теперь каждое слово Харвуда.
– Нам надо знать, – говорил тот, – где находятся атомные заводы русских, какова их мощность, сколько Советы имеют атомных и водородных бомб и где хранят их, где находятся рудники по добыче урана и других радиоактивных руд, сколько экспедиций и где именно занимаются разведкой месторождений урана, где точно производятся испытания атомных и водородных бомб. Я дам вам кое-какие адреса… Во всем этом вам поможет Макгайр, который, правда, будет занят выполнением более конкретного задания, – он должен проникнуть в лабораторию профессора Ясного и раздобыть материалы о его работах. Письменные инструкции он получит в Берлине. Кстати, Макгайр знает вас в лицо?
– Нет.
– Это нам наруку, – сказал Харвуд.
Фокс пока многого не понимал. Особенно не понимал он того, каким образом шеф собирается использовать «красного» Макгайра в качестве своего шпиона, но он давно уже разучился удивляться и теперь терпеливо ждал разъяснений.
– Садитесь ближе к столу, – приказал Харвуд, – и слушайте меня внимательно. Вы должны будете…
Полковнику Соколову и его сотрудникам предстояло в ближайшее время столкнуться с новыми врагами. Харвуд действовал активно – операция «Вирус» продолжала развертываться.
В один из воскресных вечеров в локале, что находится на углу Кляйнерштрассе и Кайзерплац, собралось много посетителей.
Локаль, собственно, не что иное, как пивная. Но в Германии исстари локаль является не только местом, где можно не спеша тянуть черное пиво и перебрасываться незатейливыми новостями с соседом по столику. Нет, локаль в Германии – будь то в горных селениях Баварских Альп, в увитых виноградными лозами и залитых солнцем городках Рейнской долины или в закопченных, пропахших дымом и гарью шахтерских поселках Рура, – место, где вершатся дела общины, где перед собравшимися выступают политические деятели. В локалях подчас проводятся конференции, собрания, слеты. Там же можно послушать и незамысловатый концерт местной самодеятельности.
В тот вечер, о котором идет здесь речь, в локале, что на углу Кляйнерштрассе, выступала исполнительница популярных романсов и народных песен. Она часто бывала тут, пела бесплатно, и рабочие этого района привыкли к ней. Не зная настоящей ее фамилии, они звали артистку «товарищ Брунгильда».
Брунгильда вышла на маленькую эстраду, и зал замер. Она оглядела аудиторию, приветливо улыбнулась, поправила прядь волос и с подкупающей искренностью запела старинную шуточную песенку. Потом она, по требованию своих восторженных слушателей, исполнила еще несколько песен. Певица устала и хотела покинуть эстраду. Снова раздались дружные аплодисменты, и никто не удивился букету, брошенному кем-то к ногам девушки.
Брунгильда нагнулась к цветам – она хотела поднять их и прижать к груди в знак признательности тому, кто проявил к ней внимание и уважение. Но, протянув руку к букету, девушка в то же мгновение с криком отпрянула назад. Послышалось противное шипенье, и из-за цветов показалась плоская, в серых продольных полосках голова змеи. Пресмыкающееся, казалось, не видело ничего, кроме остановившейся Брунгильды. Змея готова была броситься на оцепеневшую в ужасе девушку. Но блестящий клинок охотничьего ножа, брошенного со страшной силой, рассек гадину пополам. С разных мест на эстраду бросились два человека – это были Лайт и профессор Макгайр. Взглянув на конвульсии змеи, Лайт сказал:
– Вы превосходно владеете холодным оружием.
Англичанин поклонился.
Лайт взял девушку под руку и что-то стал тихо говорить ей.
В зале поднялся негодующий шум. Все громче раздавались голоса:
– Это «Консул» прислал ей змею.
– Молодчики из «Консула» не хотят, чтобы она пела нам.
– «Консул» приговорил Брунгильду к смерти.
Искали того, кто бросил на сцену букет, но он сумел незаметно скрыться.
«Консул» – подпольная террористическая организация, существующая в Германии с начала двадцатых годов. Ее эмблема – змея. «Консул» обычно посылает ядовитую гадину тому, кого хочет уничтожить.
Девушка пришла в себя и сказала:
– Друзья, не произошло ничего особенного. Да, да… Ничего особенного. Никому не удастся запугать меня. Я немного отдохну, а потом еще спою вам.
Посетители громкими криками выражали свое восхищение ее смелостью. Лайт сказал Брунгильде:
– Вы позволите мне проводить вас после выступления? Мало ли что еще может случиться…
– Хорошо… – ответила девушка. – О, я даже не успела поблагодарить его, – с сожалением шепнула она, указывая взглядом на Макгайра, который, подобрав свой нож, направился к выходу и занял место у крайнего столика.
– Я его позову, – сказал Лайт.
В зале находился еще один человек, внимательно и с интересом следивший за всем происходящим. Фокс, уполномоченный Харвуда, прибыв в Германию, ни на минуту не спускал глаз с обреченного разведкой ученого. Операция «Вирус» продолжала разворачиваться, и то, что сейчас происходило в этом немецком городе, имело непосредственное к ней отношение.
Фокс занял место за столиком, неподалеку от того, за которым расположился ученый.
Лейтенант подошел к Макгайру и отрекомендовался. Англичанин пожал ему руку.
– Вы, профессор, чертовски хорошо владеете ножом, сказал Лайт с восхищением. – Где вы научились?
– О, я много путешествовал по Индии… Там, в джунглях, поневоле пришлось овладеть искусством метать нож.
Лайт внимательно посмотрел на собеседника. Перед ним сидел худощавый, лет сорока от роду мужчина с волевым лицом.
– По-видимому, ей грозит серьезная опасность, – заметил Макгайр, имея в виду девушку из локаля.
– Я не боюсь за нее, – ответил лейтенант. – Теперь она будет осторожна – только и всего.
– Вы хорошо знаете немцев? – спросил Макгайр. Лайт сделал неопределенный жест.
– Я служу здесь довольно давно в органах военной администрации, – ответил он. – И в силу моих служебных обязанностей изучаю жителей Германии.
– Когда-то и я жил в Германии, – сказал Макгайр. – И мне казалось, что я знал немцев. А теперь… Теперь я перестал понимать не только их, но и вас, и себя. Я, например, никак не могу понять, почему мы не прогнали со своих островов вас, американцев. Вы меня понимаете?
Лайт промолчал.
– Если вы, американцы, втянете нас в войну, – продолжал Макгайр, – мы погибнем. Это ясно у нас каждому. Правительство же не считается с интересами и волей народа и проводит политику самоубийства. В Саутгемптоне есть школа, в которой проходят переподготовку немецкие летчики, те самые, которые в прошлую войну бомбили Лондон, разрушили Ковентри. Что может быть кощунственнее! Бандитов готовят к новым убийствам на востоке. Но кто поручится, что они не повторят своих налетов на запад – ведь до нас же значительно ближе… Вы не согласны со мной?
– Согласен, – тихо ответил лейтенант.
Англичанин откинулся на спинку стула и пристально взглянул на него.
– Наше начальство в этом пункте допускает просчет, – сказал Лайт. – Мне как военному это ясно. Силы, которые мы стремимся развязать, погубят нас же самих.
– Вы имеете в виду атомное оружие? – осведомился англичанин.
– Да.
– Я как физик, как специалист могу лишь присоединиться к вашему выводу, – произнес Макгайр. – И меня угнетает то обстоятельство, что, видя опасность, я ничем не могу ее предотвратить. Здесь, в Западной Германии, немцы уже давно возобновили производство «Фау-1» и «Фау-2». А теперь им дали возможность изготовлять и атомное оружие. Они особенно специализируются на производстве «песка смерти» – радиоактивной пыли. Их ученые без помехи пытаются изготовлять ториевые батареи с примесью окиси урана, которые должны служить для того, чтобы с их помощью можно было получить радиоактивные яды. Это подло и бесчеловечно!
Лайт внимательно слушал Макгайра.
– Как вы очутились здесь? – спросил он.
– Захотел посмотреть, как отдыхает и веселится немецкий рабочий, – сказал Макгайр.
Лайт усмехнулся:
– Теперь видели?
– О да!
– Идемте ближе к эстраде, – предложил Лайт, – сейчас она снова будет петь, а потом я вас познакомлю с ней. Ее зовут Эрика… Эрика Келлер.
Макгайр остановился.
– Как вы сказали? Эрика Келлер?
В его голосе чувствовалось волнение. Они встали и направились к эстраде. Следом за ними шел Фокс.
Недавно отшумел дождь, и на листьях, как крошечные хрустальные подвески, раскачивались прозрачно светлые капельки воды.
В номере гостиницы, занимаемом Макгайром, разговаривали профессор и Эрика Келлер. Лайт расположился в стороне и молча курил. После встречи с Нортоном, а затем и с Геймом его не покидала надежда проникнуть в тайну Прайса.
Лейтенант возвратился из отпуска всего несколько дней назад. Генерал Келли поручил ему работу в бюро информации при штабе, а затем сообщил, что он прикомандировывается к Прайсу-младшему, приезд которого ожидается с часу на час.
Прайс! Несмотря на всю его уравновешенность, Лайта взволновало распоряжение Келли. Но сможет ли он что-нибудь увидеть, узнать, понять, находясь возле Прайса? Сможет ли он как-то помочь друзьям в той борьбе с замыслами «короля урана», о которой они договорились недавно на горе Карибу? Только что Лайт услышал уже известное ему зловещее имя Крауса и знакомую фамилию Ясного…
Макгайр с сочувствием смотрел на девушку.
– Мне не хотелось бы растравлять ваши раны, но вы взрослый человек и должны узнать, наконец, правду о судьбе вашего брата Фридриха Келлера.
– Он казнен по приказу Гитлера – это я знаю, – взволнованно произнесла девушка. – Но мне до сих пор не известно, кто предал его.
– Имя предателя – Генрих Краус, – сказал Макгайр. – Мы с Фридрихом были тогда очень молоды и работали в лаборатории фон Грозова, в горах, неподалеку от австрийской границы. Лабораторию посещало тогда немало иностранных ученых. Из русских одно время работал Александр Ясный, но мне не пришлось встречаться с ним: когда я приехал в Альпы, Ясного я там уже не застал.
С Фридрихом дружил некий Краус. Мне почему-то всегда казалось, что Краус лицемер, и я предостерегал вашего брата, советовал ему быть с ним осторожнее, но Фридрих, к сожалению, был слишком доверчив и горяч. Гитлеру нужна была атомная бомба, он систематически следил за нашей работой, но ни я, ни ваш брат не имели об этом никакого понятия. Мы были убеждены, что наши изыскания направлены на расцвет науки, на благо человечества. – Макгайр горько улыбнулся. – Однажды нам с Фридрихом сообщили, что внутри той самой горы, на которой находилась наша лаборатория, выстроен секретный завод, на котором проводятся эксперименты по применению в военных целях полученных нами в лаборатории результатов. Келлер был выдающимся ученым, и, как нам стало известно, именно его исследования в первую очередь использовались на заводе. Он не хотел трудиться для того, чтобы дать Гитлеру оружие массового уничтожения ни в чем не повинных людей. Кто же передавал на завод результаты нашего труда? Фон Грозов? В этом мы не сомневались. Однако существовало одно «до»: руководителю лаборатории не были известны полностью те данные о работе Келлера, которыми располагал завод. Единственным человеком, который мог сообщить эти данные, был Генрих Краус. Сколько мы ни следили за ним, мы так и не могли поймать его, но сведения о нашей работе продолжали систематически поступать на секретный завод. Каким же образом? И вот, я отчетливо помню тот день… По моему настоянию, мы с вашим братом обратились к начальнику лаборатории за разрешением отлучиться по личным делам в долину. Нам разрешили, и мы, миновав контрольный пост, ушли. Но уже через несколько минут другим путем мы незаметно вернулись, проникли в лабораторию и увидели Крауса. Он уверенно направлялся в одно из помещений, прозванное сотрудниками «тупиком» – оно находилось у самого края маленького плато, одна из стен дома была даже врезана в гору. После окончания работы в здании никого не было, и мы подумали: что же Краусу могло там понадобиться? Недолго пришлось нам ломать голову над этим… Незаметно следуя за Краусом, мы очутились в последней комнате, непосредственно примыкающей к скале. Краус подошел к стене, отделанной под мореный дуб, в которой, оказывается, был замаскирован ход в туннель. Мы увидели освещенное электричеством маленькое помещение и открытую дверь лифта слева. Вооруженные автоматами часовые приветствовали Крауса, которого они, по-видимому, отлично знали.
– Швальбе, – обратился Краус к встретившему его гестаповцу, – мне надо срочно видеть рейхсфюрера СС, – и вошел в кабину лифта.
Краус отправился к Гиммлеру! Теперь нам стало ясно, кто передавал на военный завод сведения о нашей работе. Фридрих Келлер пришел в ярость и немедленно заявил фон Грозову о своем уходе из лаборатории, но его не отпустили и приказали продолжать начатую им работу. Тогда Краус сбросил маску друга и явился к Фридриху в качестве представителя Гиммлера… Да, да, дело обстояло так, Эрика Келлер. Я покинул Германию и возвратился на родину в тот день, когда Фридриха арестовало гестапо… Его заключили в Дахау… Остальное вы знаете.
Эрика Келлер поднялась.
– Я рада, что встретила друга моего погибшего брата, – произнесла она с глубоким волнением. – Мне предстоит многое продумать… Не знаете ли вы, где находятся сейчас профессор фон Грозов и Краус?
Англичанин усмехнулся.
– С Грозовым я имел беседу только вчера: он все там же и, кажется, занят изготовлением радиоактивного «песка смерти», а о Краусе я с тех пор ничего не слышал и не знаю, чем он занимается.
– Ну, тут, кажется, могу вам помочь я, – вмешался Лайт. – Насколько мне известно, этот авантюрист состоит теперь на службе у Прайсов.
– Ого! – воскликнул Макгайр. – Этого можно было ожидать.
Эрика поблагодарила профессора и выразила желание еще раз повидать его, но оказалось, что на рассвете Макгайр вылетает на Восток, в Советский Союз, где, кстати, ему придется встретиться с Александром Ясным, тем самым русским ученым, о котором он упоминал.
Эрика распрощалась и ушла.
Встал и лейтенант Лайт.
– У этой девушки тяжелая жизнь, – сказал он Макгайру. – Еще ребенком она осталась одинокой. Мечтала быть артисткой, училась в консерватории, но… Работы для нее не оказалось. Тогда она взялась за перо и создала себе имя книгой рассказов о второй мировой войне. Но у нее неистребимое желание петь, петь свои песенки простым людям. И вот она приходит туда, в локаль, и выступает под именем Брунгильды. Она – талантливый человек, эта Эрика Келлер.
Лайт пожелал ученому счастливого пути и удалился.
Под утро Макгайр позвонил портье и попросил вызвать для него такси. Не прошло и нескольких минут, как портье сообщил профессору, что автомобиль дожидается его. Макгайр с небольшим чемоданом в руке спустился вниз, вышел из здания гостиницы и в недоумении остановился: такси нигде не было видно, лишь у подъезда кого-то дожидался вместительный «крейслер». Профессор уже хотел повернуть назад, когда шофер с «крейслера» окликнул его:
– Сюда, сюда, господин профессор, – и бросился предупредительно открывать дверцу.
Макгайр подошел к неосвещенной внутри машине и протянул вперед руки – он хотел поставить на сиденье свой чемодан. В тот же миг на кистях его рук щелкнули наручники и кто-то с силой втянул его в машину. В ту же минуту автомобиль, набирая скорость, стал удаляться от гостиницы. Следом за ним шла другая, закрытая машина.
Макгайр, полагая, что случившееся с ним – результат какого-то недоразумения, поспешил назвать себя, но его спутник расхохотался.
– Благодарю вас, – насмешливо сказал он. – Весьма приятно знать, что я не ошибся и везу того, кто нам нужен. Вы меня успокоили.
Обе машины вскоре покинули пределы города, некоторое время мчались по автостраде, а затем свернули на проселочную дорогу. Темнота перед рассветом стала еще гуще, а воздух свежее. Неожиданно сзади послышался шум сильного мотора, длинный черный автомобиль на большой скорости проскочил вперед и стремительно скрылся за поворотом…
Спутник Макгайра зло выругался.
– Кого это дьявол носит в эту пору!
«Крейслер» несколько раз менял направление и, наконец, остановился у длинного унылого здания, окруженного лесом. Макгайру приказано было покинуть машину и пройти в дом.
А через несколько минут из этого же здания с чемоданом Макгайра вышел закутанный в просторное пальто рослый широкоплечий мужчина. Он подошел к автомобилю, который привез профессора, и приказал:
– На аэродром. Я опаздываю.
Сзади него по-прежнему шла закрытая машина, в которой находился Фокс.
Автомобили с ходу ворвались на широкое поле аэродрома, человек с чемоданом Макгайра в руке бросился бегом к самолету и поднялся по трапу в кабину. Взревели винты, самолет побежал по стартовой дорожке, незаметно оторвался от земли и взял курс на восток.
Задрав голову, Фокс следил за самолетом. Теперь он был полностью удовлетворен: агент отправлен, одно из звеньев операции «Вирус» благополучно завершилось, приказание Харвуда выполнено. Удар нанесен поистине в темноте! Пришло время отправляться и самому.
Через несколько минут с аэродрома поднялся скоростной бомбардировщик, единственным пассажиром на борту которого был Фокс. Бомбардировщик, набирая высоту, направился на юг.
Глубоко взволнованная Эрика Келлер подбежала к автомобилю и заняла свое место рядом с водителем.
– Едем, – коротко сказала она.
Автомобиль подался назад, затем, урча, выполз на дорогу и, оставив позади себя унылое здание, в которое недавно был привезен Макгайр, помчался вперед.
На одном из поворотов путь машине преградил американский патруль.
– Я депутат ландтага Герман Гросс, – сказал спутник Эрики.
Их пропустили.
– Не находите ли вы, Эрика, что мне следовало бы все-таки знать, что случилось и зачем мы с вами совершили эту неожиданную прогулку? – обратился Гросс к девушке.
– Нет, не нахожу.
Гросс посмотрел на нее: нет, она не шутила.
– Случилось что-нибудь серьезное? – спросил он.
– Кажется, да.
– Почему вы ничего не хотите сказать мне? – продолжал допытываться он.
– Мне самой еще не все понятно, – объяснила Эрика Келлер. – И пока будет лучше, если вы ничего не будете знать. Я была бы вам благодарна, – добавила она, – если бы вы никому… Именно никому не проговорились о нашей сегодняшней экскурсии. Для меня это очень важно.
– Пожалуйста, – согласился депутат ландтага и зевнул. – А что, это была опасная прогулка?
Эрика Келлер внимательно взглянула на него.
– Да… Я думаю, что да, – ответила она. – Возможно, от этой нашей поездки будут зависеть чьи-то жизни.
Гросс готов был осудить ее за безрассудность, с которой она ввязалась в эту непонятную ему историю.
Распрощавшись с Гроссом, Эрика вошла к себе в квартиру. Она вспоминала события прошедшей ночи…
Вечером от Макгайра она отправилась к Гроссам – там отмечали удачу Германа: он закончил строительство большой плотины на реке, несколько выше города. О Гроссе, талантливом строителе, кричали газеты, его льстиво называли новым Тодтом. Правительство публично заявило, что Гросс – величайший строитель среди немцев. Радио с утра до вечера под всякими предлогами склоняло его имя, передавало интервью с ним. Этот действительно талантливый инженер рассказывал о своей созидательной работе и тем самым опровергал обвинения коммунистов и социал-демократов в адрес правительства, которое будто бы занято перевооружением. Издательство «Вольф» еще до окончания строительства плотины заключило договор с Эрикой Келлер: она должна была как можно скорее написать книгу о Гроссе.
И вот вчера вечером в доме Гроссов собрались немногочисленные друзья Германа и поздравили его с успехом. Эрика пришла поздно. Она находилась под впечатлением события в локале и беседы с Макгайром о трагической судьбе своего брата Фридриха. Когда гости один за другим уехали и Герман предложил отвезти ее домой на новой, подаренной ему правительством гоночной машине, у нее мелькнула мысль, что в этот час англичанин уже не должен спать и что перед его отъездом на аэродром она сумеет еще задать ему несколько вопросов, связанных с ее братом. Попросив Гросса подождать ее за углом, Эрика направилась было к гостинице, но не успела сделать и нескольких шагов, как увидела спускавшегося по ступенькам Макгайра. На ее глазах профессора втащили в черный «крейслер». Что же это значит? Кто эти люди? По своей работе в отделе информации газеты «Штадтблад» Эрика знала, что «крейслер» принадлежит английской военной администрации. Куда же хотят отвезти ученого? Зачем? Следуя затем за «крейслером», Эрика поняла, что Макгайра везут куда-то за город. Но куда? И тут на выручку пришла интуиция. Она кое-что слышала об унылом здании в лесу: там размещалось одно из учреждений разведки бывшего гитлеровского генерала Гелена. По предположению Эрики, Макгайра везли именно туда. Новенькая гоночная машина Гросса без труда обогнала и «крейслер», и сопровождавший его автомобиль и значительно опередила их. Пока Гросс размышлял о странностях девушки, которой было поручено написать о нем книгу, Эрика успела разглядеть то, что ей было нужно… Макгайра действительно привезли в этот застенок… На его руках Эрика отчетливо увидела стальные наручники.
Если бы Фокс мог знать, что его ночная операция с Макгайром прошла не без свидетелей, вряд ли он чувствовал бы себя так спокойно на борту скоростного бомбардировщика, летящего вдоль побережья Адриатики, все дальше на юг.
Бомбардировщик приземлился на острове, расположенном в восточной части Средиземного моря: тут была одна из баз 6-го флота США.
С самолета Фокс пересел в автомобиль и поехал вдоль берега. В уединенной бухте он вошел в здание сторожевого поста и расположился на отдых. А ночью, когда море играло перекатами невысоких волн, Фокс подошел к самому берегу – его ожидали… Несколько ударов весел, и он очутился на борту подводной лодки. Скользя по ночному морю, лодка пошла на север, к Дарданеллам.
Фокса не интересовала романтика морского путешествия, он знал, что в ближайшее время ему предстоят дела, которые потребуют от него напряжения всех сил.
Снова и снова продумывал он различные варианты порученной ему операции. Провал плана «Вирус» был бы для него и личной катастрофой даже в том случае, если бы ему и удалось уцелеть в России, не быть схваченным чекистами. Харвуд все равно уничтожил бы его как агента, неспособного, но слишком много знающего.
Малейшее нарушение разработанного в Москве Шервудом и принятого Харвудом плана проникновения его, Фокса, на территорию Советского Союза может сразу же поставить его в тяжелое, а может быть, и безвыходное положение. Можно ли рассчитывать на то, что резидент в Черноморске сумеет организовать все так, как условлено?
На второй день на рассвете дежурный офицер пригласил Фокса следовать за ним. Они пошли на центральный пост. Там, застыв у перископа, стоял капитан.
– Взгляните, – буркнул он и уступил Фоксу место.
Упругие, с легкими гребешками пены волны раскачивались на огромном пространстве. Далеко-далеко впереди чернели подернутые густой дымкой прибрежные горы, бесконечной чередой уходящие за горизонт по правому борту.
– Нам повезло, – сказал капитан, – погода здесь стоит великолепная.
Фокс взглянул на часы.
– Успеем, – успокоил его капитан. – Начинаем подъем.
– Связь через три минуты, – с беспокойством произнес Фокс.
Фокс прошел в радиорубку.
Подводная лодка поднималась. Радист безучастно смотрел на рацию – на условленной волне молчали. Фокс сжал кулаки и бешено выругался.
– Еще одна минута, и мы погружаемся, – сухо предупредил капитан. – Иначе нас обнаружат радары.
И тотчас радист оживился: с берега подавали на ультракороткой волне: точка – тире, точка – тире. Фокс быстро прочел сообщение резидента и ответил одним словом «понял».
Лодка погрузилась и на полной скорости пошла прочь от того места, где только что состоялся радиоразговор. Она должна была вовремя прийти в назначенный ей пункт.
– Ровно в полдень, – сказал Фокс капитану. – У нас есть еще время.
Капитан явно нервничал.
– Мои вещи отошлете по адресу, который я вам оставлю, – сказал Фокс и начал раздеваться. Под трусиками находился специальный резиновый пояс: он спрятал туда деньги. Затем вынул из чемодана и надел на голову синюю резиновую шапочку, точно такую, какими пользуются многие отдыхающие на курортах Черноморского побережья.
– Ровно двенадцать, – доложил капитан.
– Высота слоя воды над нами? – спросил Фокс.
– Тридцать футов, – ответил дежурный офицер. – Многовато…
Фокс, однако, понимал, что рискованно поднять лодку выше, и решительно шагнул через порог торпедного отсека. Ему не впервые приходилось делать это, но сейчас, как и раньше, его охватил страх: жизнь снова зависела от расчетов, составленных другими, от расчетов, проверить которые он не имел возможности, которым он просто обязан слепо довериться.
Солнце ударило в глаза, и в первые минуты он ничего не видел, кроме ослепительной радуги, стоящей перед его глазами. Фокс плыл к берегу. Он с удовлетворением отметил, что городской пляж в это время действительно оказался переполненным, в море – десятки людей. Плохо было то, что до буйков, дальше которых заплывать запрещалось, еще довольно далеко. Фокс спешил смешаться с купающимися. На многих из них были такие же синие резиновые шапочки, как и та, что закрывала его голову.
Когда до буйков осталось всего несколько метров, к Фоксу приблизилась спасательная лодка.
– Гражданин! – закричал один из гребцов. – Так далеко заплывать нельзя. Вы нарушаете порядок.
– Я не знал… Я уплачу штраф, – ответил Фокс.
– Ну, ничего, ничего, – примирительно произнес второй гребец, молодой парень, – следующий раз воздержитесь.
– Воздержусь, – покорно сказал Фокс, желая как можно скорее выпутаться из этой истории.
– Гражданин совсем белый, незагорелый, значит, новичок еще и порядков наших не знает, – втолковывал второй паренек с лодки своему напарнику.
Через минуту Фокс затерялся среди отдыхающих. Он не спешил выходить на берег, лег на спину и, отдохнув немного, осмотрелся. Все как будто было спокойно. Поплавав еще минут двадцать, он вышел на берег и направился к одному из двух полосатых тентов… Вот и она – груда осторожно сложенной для него одежды, прикрытая сверху не первой свежести мохнатым полотенцем. Фокс не спеша вытерся и прилег на камнях – уходить сразу нельзя было, сначала следовало убедиться, что никто не обратил внимания на то, что вещами, оставленными тут полчаса назад одним человеком, теперь распоряжается совсем другой. Пролежав ровно столько, сколько нужно было, чтобы убедиться в возможности уйти отсюда, не обратив на себя внимания, Фокс поднялся, оделся в поношенный костюм и желтые ботинки, прикрыл голову широкополой войлочной шляпой и пошел вверх, к видневшейся на набережной гостинице.
Фокс шел по аллее, на ходу проверяя содержимое своих карманов: паспорт на имя Федора Хмелько, проживающего в городе Чернигове, небольшую сумму денег, простые часы «Победа» и железнодорожный билет на поезд, отходящий из Черноморска в этот же день. Он зашел в магазин, чтобы купить дорожный чемодан и какие-нибудь вещи – не может же человек ехать без вещей.
В тот же день полковник Соколов докладывал начальнику управления генералу Тарханову:
– Из Черноморска получена телеграмма – сообщается о шифрованной радиопередаче на ультракоротких волнах.
– Удалось установить район? – осведомился генерал.
– Да… Но это пока ничего не дало. Розыски продолжаются.
– Был ответ?
– Да. Определен сектор моря вне наших территориальных вод.
– Проверили?
– Никого обнаружить не удалось.
– Что вы думаете по этому поводу? – спросил генерал.
– Полагаю, ответ по радио был дан с подводной лодки.
– Гм… – начальник управления забарабанил пальцами по столу. – Выброска агентов на нашу территорию?
– Но пограничники пока нигде не обнаружили ни нарушителей, ни попыток прорваться в наш тыл, – ответил Соколов.
– Это значит лишь одно, что и мы с вами и пограничники еще не разгадали какого-то нового хода врага, только и всего, – резко сказал генерал. – Посудите сами, товарищ полковник… Иностранная подводная лодка появляется вблизи нашего побережья и связывается по радио со своим агентом в нашем тылу… Командир подлодки понимал, конечно, что мы сейчас же запеленгуем его, и потому немедленно отправился в какое-то другое место. Куда именно он направился, мы не знаем… Чего мы должны ожидать: либо подводная лодка должна ночью в море взять на борт своего агента, и, по-видимому, не рядового, либо она договорилась с агентом о приеме нового лазутчика. Так?
Соколов внимательно посмотрел в лицо генерала.
– Наши пограничники приняли меры к усилению охраны морской границы, – осторожно сказал он.
– Меня интересует, что думаете вы? – перебил Соколова генерал.
– Пока не расшифрована беседа по радио, я исхожу, естественно, лишь из предположений, – сказал полковник.
– И что вы предполагаете?
– Я полагаю, что на этот раз враг перехитрил наших пограничников, – твердо сказал Соколов.
– Какие основания так думать?
По выражению лица генерала Соколов понимал: генерал тоже пришел к такому же выводу и теперь лишь проверяет себя. Но Соколову пока в этом деле было не все ясно.
– Командир подводной лодки знал, – сказал он, что, вступив в разговор по радио, он обнаружил себя, что наша погранохрана будет теперь усиленно разыскивать его в море и что ночью ни одна лодка не сумеет отойти от берега незамеченной. Стало быть, он и не мог рассчитывать на благополучное проведение подобной операции.
– Гм… – генерал вышел из-за стола и заходил по кабинету. – Теоретически вы, конечно, правы.
– Могло быть и так, что лодка приблизилась к нашему побережью лишь для того, чтобы получить те сведения, которые ей, возможно, и были переданы, – продолжал Соколов.
Генерал снова перебил его:
– Я этого не думаю. С таким заданием гонять подлодку они вряд ли стали бы. Для этого имеются иные возможности.
– Совершенно верно, – продолжал полковник Соколов, – следовательно, остается последнее – с подводной лодки должен быть направлен к нам новый агент.
– Я тоже так думаю, – согласился генерал Тарханов.
– Но им теперь трудновато будет это сделать, – заметил Соколов. – С наступлением ночи и море, и все побережье будут взяты под наблюдение.
Генерал вплотную подошел к Соколову и с сочувствием посмотрел ему в глаза.
– Вы устали, Иван Иванович… – произнес он мягко. И последний понял, что в своих выводах он допустил какую-то ошибку.
– Устал… – сознался он. – Но я не вижу пока, товарищ генерал, в чем мной допущена ошибка.
– В выводах, в выводах, Иван Иванович, – продолжал Тарханов мягко и настойчиво. – Вот давайте-ка разберемся по порядку… Итак, мы с вами оба согласны, что единственной целью появления иностранной подводной лодки у нашего берега является заброска в наш тыл агента, и, по-видимому, не рядового агента.
– Так, – согласился Соколов.
– Будем рассуждать дальше. Переправить к нам своего агента тут же после разговора по радио командир подлодки не мог – это ясно, тем более, что он наверняка спешил удрать из того района, откуда велся разговор. Дальше, командир лодки и пославшие его отлично понимали, что в последующие ночи осуществить высадку на наш берег своего агента они не смогут. Это тоже ясно.
Соколов сделал нетерпеливое движение:
– Стало быть…
– Стало быть, остается день, – сказал генерал. – И вся операция была заранее рассчитана на проведение ее не ночью, а именно днем.
– Вы совершенно правы, товарищ генерал, – согласился Соколов. – Совершенно правы, – повторил он. – Разрешите мне продолжить.
– Пожалуйста. – Генерал прошел к своему месту за столом.
– Организаторы этой операции там, за кордоном, не могли не учитывать того, что наблюдение за побережьем мы установим не только в ночное время, но и в дневное. Следовательно, они должны были постараться осуществить заброску своего агента к нам не теряя времени, – сказал полковник.
– Когда? – спросил Тарханов настойчиво. И Соколов опять понял, что у генерала уже есть ответ и на этот вопрос.
– Конечно, сегодня, – сказал он.
– Я полагаю, что вы правы: именно сегодня днем, – согласился генерал. – Итак, Иван Иванович, как видите, мы с вами не так уж беспомощны… Я ничуть не сомневаюсь, что это Харвуд послал к нам своего очередного агента… Зачем он его послал, об этом мы с вами обязаны основательно подумать, чтобы методом исключения постараться предугадать, где именно мы должны ожидать появления этого субъекта. Надо подумать, не послан ли он возглавить проведение какой-то операции, с которой у них не получается… Не послан ли он, так сказать, в порядке укрепления…
– Слушаюсь, товарищ генерал. Я сегодня же просмотрю все имеющиеся у нас в производстве дела, – сказал Соколов.
– И доложите мне ваши соображения ровно в 23.00, – приказал генерал.
– Слушаюсь!
– Но мы несколько отошли от нашего разговора о действиях командира подводной лодки, – продолжал генерал. – Как они могут незаметно высадить его с подлодки? Вероятнее всего – через торпедный аппарат, это не ново. Для нас важнее другое – где же следует ожидать высадки вражеского агента днем?
Но теперь полковнику Соколову уже было ясно.
– Конечно, в оживленном месте, – ответил он. – Иными словами, по соседству с каким-нибудь пляжем.
– Правильно, – заметил Тарханов.
– И не с небольшим пляжем санатория, где отдыхающие знают друг друга, – продолжал развивать свою мысль полковник, – а у городского пляжа, где собирается много людей, друг друга не знающих. На Черноморском побережье Кавказа такие пляжи наперечет…
– К тому же надо иметь в виду, что место высадки лазутчика вряд ли должно находиться уж очень далеко от того, где была запеленгована подводная лодка, – заметил генерал.
– Совершенно правильно. Таким образом, количество мест, где с наибольшей вероятностью можно ожидать высадки агента, сокращается, – заключил Соколов.
Он взял листок бумаги, быстро написал на нем несколько названий и протянул генералу.
– В Сухуми, Черноморске… – прочел Тарханов. – Да, думаю, что скорее всего он направился куда-то в эти места. Ну-с, теперь о часах, в которые сей посланец Харвуда сочтет наиболее безопасным для себя появиться на пляже. Вспоминая свои поездки на юг, я, знаете, думаю что наиболее удобными часами будут те, когда в море больше всего купающихся.
– То есть примерно часов с одиннадцати утра до двух дня, когда обычно люди идут обедать, – уточнил Соколов. – И затем часов с пяти до семи вечера.
– Та-ак… – генерал стремительно поднялся и с гневом сказал: – Если наши выводы правильны, то ему уже удалось проникнуть на советскую территорию… – Тарханов взглянул на часы – они показывали 17.00.
Полковник не нуждался в разъяснениях: ему было понятно, что, боясь в любой момент быть обнаруженной, подлодка должна была совершить свою операцию не мешкая. Командир лодки не стал бы подвергать себя напрасному риску, болтаясь у нашего берега.
– Нужно немедленно принять все меры, – сказал Тарханов.
Меры были приняты, но ни в тот день, ни в следующие агента Харвуда задержать не удалось. Фокс оказался опасным и хитрым врагом. Но как и в случае с Макгайром, он не все учел. Органы безопасности знали о его появлении и уже разыскивали его.
Утреннее солнце бросало на долину золотистый водопад ласковых лучей, песок на дорожках стал розовым, а влажные еще от невысохшей ночной росы листья на деревьях – изумрудными. Воды озера лежали тихие, ничем не потревоженные.
Лейтенант Лайт прошел по дорожке парка, свернул к расположенному на самом берегу озера летнему кафе и занял столик. Кроме него, тут находился еще только один посетитель: пожилой мужчина с правильными чертами лица, серыми, со стальным отливом глазами и изрядно тронутыми сединой висками. Тщательно сделанный пробор, монокль, которым он в задумчивости играл, какие-то слишком прямые движения подсказывали Лайту, что перед ним военный немец. Это, очевидно, его «оппель» стоял у ворот парка. Но не незнакомец сейчас интересовал офицера… Лайт посмотрел на ручные часы и, решив подождать еще несколько минут, откинулся на спинку бамбукового кресла. Его окликнули. Лайт быстро обернулся и увидел Эрику Келлер: она сидела в лодке, точно собиралась на прогулку.
– Идите сюда, – сказала она смеясь. – Занимайте ваше место на веслах.
– Фрейлен Келлер, не лучше ли нам покататься по озеру после завтрака, – ответил ей Лайт.
– Садитесь, садитесь, мы еще успеем… – настаивала девушка на своем.
Лайт не мог не залюбоваться ею, стройной, с обаятельной улыбкой на тронутом нежным румянцем лице. Дружески и доверчиво смотрели ее голубые глаза.
Лайт взялся за весла, и лодка отошла от берега.
– Куда грести?
– Направо, там будет заливчик, достаточно широкий, чтобы мы поболтались на его середине без боязни быть подслушанными, – ответила Эрика.
– Но, в таком случае, вы не все учли, – бросил Лайт.
– Чего именно?
– В кафе находится человек, который, несомненно, видел вас.
– Это мой спутник, – улыбнулась девушка. – Я не хотела знакомить вас, боялась, что вы не захотите вести беседу втроем.
– Он военный?
– Да. Это мой старый друг, генерал-полковник Шулленбург, – пояснила Эрика.
Лайт перестал грести.
– Граф Рихард фон Шулленбург! Правая рука фельдмаршала Рунштедта в Арденнах… – это было для него полной неожиданностью.
– Он самый, – подтвердила девушка. – Тогда, в сорок пятом году, он изрядно потрепал вас и англичан в Арденнах. Черчилль до того перетрусил, что попросил русских немедленно перейти в наступление на Востоке.
– Помню… – невесело сказал Лайт. – Что же делал этот ваш друг потом?
– После разгрома вашей армии в Арденнах Шулленбург заявил Гитлеру, что удержать фронт на западе не составит труда даже с теми силами, которые у него тогда были. Такого заявления оказалось достаточно для того, чтобы нажить опасных врагов.
– Каким образом?
– Ни Гитлер, ни его окружение к тому времени уже и не думали всерьез о военных действиях на западных границах Германии – ими овладел ужас перед наступающими советскими армиями с востока. Они видели свое спасение именно в том, чтобы вы и англичане успели занять как можно больше территории нашей несчастной страны, пока ее полностью не захватили русские, – говорила Эрика. – К тому же и возле Гитлера и в штабах на местах активно действовали предатели, ваши старые агенты, Шулленбургу пришлось уехать в свое имение и стать отшельником.
Лайта несколько оскорбляло то, что она отождествляет его, как американца, с теми, другими, к кому у нее нет оснований питать симпатию, но он смолчал, понимая, что его лично она не хотела обидеть.
– Это были не военные действия, а фарс, – возбужденно продолжала девушка. – В то время как на восточном фронте шли кровопролитные бои и солдат расстреливали за действительно вынужденное отступление, на западе целые батальоны сдавались одному вашему пьяному мотоциклисту. В ваше распоряжение был предоставлен мост через Рейн у Ремагена: идите, пожалуйста, ждем. Вы же и ваши английские коллеги, – сказала она смеясь, – двигались, как черепахи.
Лайт промолчал. Выгребли на середину залива и остановились.
– Теперь что? – спросил он.
Она сделала вид, что не расслышала.
– Признайтесь, вы не ожидали увидеть меня так скоро? – кокетливо сказала она.
– Да, не ожидал. После того, что случилось вчера вечером в локале на Кляйнерштрассе, вам следовало бы отдохнуть дома. Если бы не Макгайр…
– Вы, вероятно, еще не видели сегодняшнего номера «Штадтблад», – перебила она его. – Взгляните-ка, – она вынула из сумочки газету. – Прочтите хронику.
Лайт внимательно пробежал глазами заметку: «Сегодня… с аэродрома… отбыл в Советский Союз… находившийся проездом известный английский ученый Джон Макгайр…»
– Стало быть, наш друг скоро может швырять свой нож в белых медведей, их, говорят, иногда можно встретить даже на улицах Москвы, – шутливо заметил он.
Эрика пристально, очень пристально посмотрела на него.
– Нет, – сказала она многозначительно. – Джон Макгайр не сможет в ближайшее время встретиться с белыми медведями, если бы они действительно там и были.
– Почему? – спросил он, удивленно подняв брови.
– Потому что… Он не вылетел сегодня утром в Советский Союз…
– А газетное сообщение?
– Фальшивка, которую приказали напечатать, – пояснила она. – Смотрите, они допустили промах, указав час и минуты, когда самолет поднялся в воздух. Я точно знаю, что в это время Макгайра не могло быть на аэродроме.
И не называя Гросса, Эрика Келлер рассказала о тех событиях, свидетелем которых ей неожиданно пришлось быть прошлой ночью.
– Макгайра привезли в один из филиалов шпионской организации генерала Гелена, замаскированный под вывеской «фирма Карла Майера».
– Генерала Гелена? – переспросил Лайт. – Зачем им англичанин?
Эрика пожала плечами:
– Трудно сказать… Но я хорошо знаю, что везли его в автомобиле майора Дженкинса из британской военной администрации. Однако люди, схватившие Макгайра, по моему убеждению, и не англичане и не немцы.
– Понятно, – буркнул Лайт. – Вы не пытались позвонить на аэродром? Может, он все-таки улетел?
– Звонила. Мне ответили, что мистер Макгайр занял свое место. И все же я утверждаю, что Макгайр никуда не улетал и находится сейчас в руках банды Гелена.
Лайт задумался.
– Что вы хотите от меня? – спросил он наконец.
– Чтобы вы, лейтенант, помогли мне спасти Макгайра.
Американец задумался.
– Я ничего не могу обещать определенного, – произнес он. – Я не имею непосредственного отношения к органам разведки, и в данном случае это осложняет дело… Мы должны спешить, если хотим сохранить ему жизнь, но тут нельзя действовать опрометчиво, Эрика.
Он посмотрел в ее голубые глаза, и перед ним предстал образ Чармиан Старк, которая тоже мечтает о спасении ее отца, тоже ученого. Лайт вздрогнул: странное совпадение – в обоих случаях речь идет об ученых-атомщиках. Он снова почувствовал себя среди друзей, там, на неуютном склоне скалистой Карибу. Нет, нет, здесь не совпадение! В случае со Старком виноват Уильям Прайс. А кому нужно погубить Макгайра? Гелену? Но Лайт хорошо знал, что созданная гитлеровским генералом Геленом шпионская организация фактически руководится американцами. Кто из американцев мог дать команду Гелену? Конечно же, Аллен Харвуд! Харвуд, о связях которого с Прайсами еще недавно там, на Аппалачской тропе, рассказывал Артур Гибсон. Неужели и тут Прайс? Который же, отец или сын? Впрочем, сейчас это несущественно. Ясно было одно: спасение Макгайра – дело весьма трудное, но оно, по-видимому, одно из звеньев в той борьбе за мир, вести которую они недавно еще поклялись друг другу. Война против тех, кто хочет любыми средствами развязать новую войну! Война против тех, кто во имя наживы хочет обречь на кровь, страдания, слезы и унижение миллионы ни в чем не повинных людей, кто уже давно обрек и его, Лайта, и его семью. Лицо Лайта побагровело от сдерживаемого гнева.
– Даю вам слово сделать все, что в моих силах, чтобы помочь спасти Макгайра, – сказал он, протягивая девушке руку. – Я уверен, что это нам удастся. Будьте осторожны… Скажите, есть ли у вас верные друзья, которые пошли бы за вами, не боясь драки?
– О да! – воскликнула девушка. Лайт улыбнулся.
– Я был в этом уверен, – произнес он. – Думаю, что ваши друзья пригодятся вам в этом деле. Как вы сами понимаете, Макгайра не отдадут добровольно… Если мы вздумаем только заговорить об этом, его немедленно уничтожат.
– Понимаю. Нам придется попросту силой отбить его.
Лайт улыбнулся.
– Возможно… возможно… Но я предпочел бы придумать что-нибудь поостроумнее. Для этого все-таки нужно время.
– К сожалению, вы правы, – с грустью согласилась она.
– А теперь будет лучше, если вы сойдете, – ласково, но решительно сказал Лайт. – Мне нужно побыть одному.
Несколько ударов весел – и лодка была у берега. Эрика распрощалась.
Он долго смотрел с лодки, как она шла по дорожке парка. Видел, как к ней присоединился ее спутник, и они направились к машине у ворот.
Еле заметные волны относили лодку к противоположному берегу. Лайт перестал грести и закурил. Легкие кружева сизого папиросного дыма медленно таяли перед его глазами, Гарольд Прайс прилетит из Лондона только после полудня, можно было немного отдохнуть, побыть наедине с самим собой…
Лайт считал себя сторонником мира и противником новой мировой войны. Таковым он был по своему внутреннему, если можно так сказать, стихийному сознанию. Говорить вслух чужим людям о своих убеждениях он остерегался: это могло бы без всякой пользы для дела повредить ему – и только. Потом встреча с Нортоном, Геймом, Чармиан определила его участие в борьбе против замыслов Прайса, участие, формы которого для него не были еще ясны. Борьба, к которой он стремился вместе с Гибсоном, Тэйлором и их друзьями, являлась для него полнейшей абстракцией; он догадывался, что фактически эта борьба проходит мимо него, где-то далеко от него. Но теперь за последние несколько часов положение резко изменилось, и он оказался выдвинутым на первый план. Этими обстоятельствами были приезд сегодня в штаб Келли Гарольда Прайса и похищение Макгайра. Обстоятельства сложились так, что от Лайта требовалось уже не внутреннее чувство стихийного протеста против сторонников войны, а действие, осознанное, осмысленное, немедленное действие. Но для этого он должен был прежде всего ответить себе на вопрос: «Почему я против развязывания новой мировой войны?»
Сочувствовал ли он, американец Лайт, левым убеждениям, взглядам? В отличие от Артура Гибсона нет, не сочувствовал. Был ли он сторонником того демократического строя, который создан в ряде стран Восточной Европы, в Китае, сторонником социалистического правопорядка в Советском Союзе? Нет, не был. Всей своей душой Лайт был против того, что не походило на капитализм или угрожало его существованию. Ведь он, Лайт, не только офицер американской армии, но и один из владельцев влиятельного на Среднем Западе банка «Лайт энд компани». И все-таки, несмотря ни на что, он очутился в одном лагере не с Прайсами, а с Нортоном, Гибсоном и их друзьями. Почему? Размышляя сейчас над этим, Лайт нашел в себе мужество честно признаться: потому что он боялся той самой войны, которую стремились развязать некоторые весьма влиятельные государственные и политические деятели на Западе, особенно в Штатах. Он боялся этой новой войны не потому, что дрожал за собственную жизнь. Нет! Но он знал, что новая война никого не пощадит, что она опасна для человечества. В ход будет пущено слепое оружие массового уничтожения. Но таким же оружием располагают и те, кого принято считать врагом №1. Что же принесет народам, государствам такая война? В прошлом, после гула сражений, Лайт слышал грохот рушившихся в ряде стран тронов и видел рождение той самой социальной жизни, противником которой он был. К чему же приведет новая война? Термоядерное оружие обрушится не только на него, который должен будет драться где-то здесь, на Рейне, но и на территорию Штатов. Лайт закрывал глаза, и перед его мысленным взором вставало пламя пожаров… Казалось, он слышал взрывы, плач, стоны… Нет, он не хотел допустить, чтобы его родину постигла такая страшная участь во имя интересов кучки миллиардеров, владельцев огромных концернов, тех, кто мечтает спокойно отсидеться дома, за океаном. Лайт хорошо понимал то, чего упорно не хотели понимать они – спокойно отсидеться дома им не удастся, война разразится и над их головами. Опыт, полученный Лайтом в Германии, служил зловещим предостережением; казавшаяся многим непобедимой фашистская Германия была наголову разбита теми, против кого теперь хотят начать новую войну, а территорию Германки оккупировали иностранные войска. Лайт решительно ни в чем не видел гарантии того, что в случае новой войны нечто подобное не случится и с его родиной.
Нет, до этого допустить нельзя. Раз нет гарантии победы, надо жить в мире или, как предлагают русские, – «мирно сосуществовать». А почему бы и нет? Почему? Зачем развязывать войну, которая не только может лишить жизни его, Лайта, но и плачевно кончиться для страны, начавшей ее? Здравый смысл говорил, что такую войну лучше не начинать и не разжигать, тем более, что, как это лейтенант хорошо знал, народ Штатов не хочет войны, а особенно войны у себя дома – собственная смерть никогда еще не была бизнесом.
Лайт лучше многих понимал: то, что принято называть «холодной войной», есть подготовка к войне горячей, настоящей, ни лично ему, ни его народу не нужной и опасной. А раз так – он ненавидел и не мог не ненавидеть рискованные происки всякого рода прайсов.
Лайт взялся за весла – пора встречать Гарольда Прайса. С Макгайром поступили подло. Никто, кроме Аллена Харвуда, не мог рискнуть на такое дело! Нужно помочь Эрике. Только как?
Лодка уткнулась во влажный берег. Блестя золотым ободком, недокуренная сигарета полетела в воду. Лайт поспешно направился к своему автомобилю.
Гарольд Прайс был не в духе: переговоры с англичанами насчет тория не дали ничего, кроме неопределенных обещаний. Но с одним соображением своих собеседников он не мог внутренне не согласиться – монацитовые пески лежат в Индии, а Индия теперь уже не колония Великобритании, а суверенная Республика.
Прайса просили набраться терпения и ждать. Но он не принадлежал к тем, кто может ждать, да и чего, собственно, ждать, если англичане перестали быть хозяевами в Индии? Пусть старик сам занимается монацитовыми песками. Он ведь стоит во главе концерна. Прайс же младший займется Западной Германией. Здесь ему все было знакомо, и он чувствовал себя более уверенно.
Вереница автомобилей промчалась по улицам города и остановилась у штаба командующего армией генерала Келли.
В кабинете командующего остались четверо: Келли, Прайс, генерал Гаррис и референт по внутригерманским вопросам Лайт.
Прайс поднял тяжелые веки, взглянул на Келли. Среднего роста, румяный и тучный, он поражал своей энергией, подвижностью, выразительностью лица и казался прямой противоположностью гостю.
– Как дела, Джо? – обратился к нему Прайс.
– Великолепны, сэр, – живо ответил тот. – Моя армия готова к походу на Восток.
Прайс раздраженно заметил:
– Я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать пустую похвальбу, Джо,
Келли изменил тон.
– Страна разъединена, – угрюмо сказал он, – и это связывает нас по рукам и ногам.
Глотая горячий кофе, Прайс спокойно произнес:
– Скоро мы «объединим» Германию, можешь не волноваться.
Келли заметил:
– Меня с ума сводят разговоры наших дипломатов с русскими.
Прайс и Гаррис рассмеялись.
– В политике я разбираюсь неплохо, – говорил Келли, – но именно это-то и сводит меня с ума. Когда дипломаты заседают где-нибудь в Женеве, я здесь, на Рейне, не могу спокойно спать… Мне все кажется, что однажды наши дипломаты вынуждены будут сдаться: немцы с востока и запада сядут за один стол и договорятся… Стоит нам лишь отвернуться, мистер Прайс, и они обязательно договорятся.
Прайс выпучил на него бесцветные рыбьи глаза.
– Этот вопрос решаем мы, а не они! – воскликнул он. – А мы никогда не допустим этого. Слышишь, Джо, никогда не допустим. Мы создаем объединенную Европу. Нам не нужна нейтральная Германия.
Келли бросил реплику:
– В нейтральной Германии мне было бы нечего делать.
– Тебе не терпится начать драку? Рано. Мы должны помнить урок, полученный нами в Корее, – сказал Прайс невесело. – Прошло несколько лет с того дня, когда мы были вынуждены прекратить военные действия в Корее, но о нашем поражении не забыли и здесь. Мне рассказывали о песенке – немцы ее распевают в своих пивнушках. Как это?..
– Вы должны знать, лейтенант, – обратился к Лайту Келли.
Лайт нараспев продекламировал:
Прайс нетерпеливо прервал его:
– Благодарю, у вас хорошая память.
– На этот раз мы пустим в дело атомное оружие, – сказал Келли. – Ваши бомбы и снаряды, мистер Прайс, обеспечат нам победу.
– Хотел бы надеяться, – ответил Прайс.
– Вы увлекаетесь, – неожиданно вмешался Гаррис. – Необходимо еще создать огромную армию.
– Гаррис прав, – вздохнул Прайс. – Но теперь этот вопрос решен. Закон о воинской повинности в Западной Германии принят. Многое зависит от того, кто возглавит вермахт. Сначала мы имели в виду Гудериана. Он умер.
– Можно ли полагаться на «восточный» опыт бывших гитлеровских генералов? – уклончиво заметил Лайт. – С Востока они вернулись не победителями, а побежденными.
– Не все, – возразил Гаррис.
– Например, Кессельринг, Шпейдель, – подсказал Келли.
– Но они в основном находились на других фронтах, один отсиживался в Италии, другой в штабе Роммеля во Франции, вешал и расстреливал заложников в Париже, – не уступал Лайт.
– Во главе высшего военного совета мы поставили Хойзингера, – сказал Прайс и посмотрел на Лайта.
– Хойзингер – один из авторов «плана Барбаросса», плана нападения на Советский Союз, и все же он только штабист.
– А что вы скажете о других? – Прайс был явно обеспокоен.
– Манштейн, – назвал Келли.
Беседа принимала официальный тон, и Лайт понял это. От него требовали не рассказа за чашкой кофе, а доклада. И, конечно, Гаррис найдет, о чем потом сообщить в Вашингтон. Но Лайт не собирался делать военную карьеру, и соображения о возможных личных неприятностях мало беспокоили его.
– Эрих фон Манштейн, – начал он, – десятый сын рано умершего прусского генерала фон Левинского, был усыновлен бароном Йорком фон Манштейном. Приверженец гитлеровского блицкрига, любимчик Гитлера, Манштейн по жестокости не уступал самому фюреру. У Манштейна своя теория: успех войны зависит не от военных действий регулярных войск, а от действий специально обученных, готовых на все отрядов головорезов. Во время польской кампании по приказам Манштейка была истреблена масса людей – гражданского населения, военнопленных, заложников. В период войны гитлеровцев на Западе он прославился, в частности, тем, что осуществил прорыв на Сомме. Одно время его объявили даже «первым полководцем рейха». Но на советско-германском фронте ему не повезло с его доктриной молниеносной войны к поголовного уничтожения населения. Манштейну пришлось худо: он провалился на южном фронте и под Ленинградом, не смог со своей группой войск «Дон» пробиться на выручку шестой армии в Сталинград, затем был разбит на Орловско-Курской дуге, где в тысяча девятьсот сорок третьем году он попытался начать летнее наступление. Но в то время как других Гитлер за такие провалы смещал, лишал званий, предавал суду, Манштейна он лишь перебрасывал «для укрепления позиций». Гитлера с Манштейном связывала долголетняя интимная дружба. Манштейн играл фюреру на пианино фуги Баха и одновременно доносил ему на кого только мог. Говорят, что он доносил Гитлеру на своих коллег не хуже удавленного в Нюрнберге Йодля. По этой причине генералы и офицеры, принимавшие участие в различных заговорах против Гитлера, в частности в тысяча девятьсот сорок четвертом году, весьма боялись, что Манштейн узнает об их заговорщической деятельности и донесет своему благодетелю. В тысяча девятьсот сорок третьем году, когда положение на восточном фронте осложнилось для немцев, генералитет посоветовал Гитлеру поставить Манштейна во главе армии. Но и Манштейн потерпел поражение. Два его сына были убиты в России.
– Что вы скажете о Мантейфеле? – спросил Прайс. Лайт скривил губы.
– Из битых. Считается специалистом по танкам. Последние годы по нашему заданию работает с молодежью: организовал «особые группы», «группы прорыва» и даже специальные группы «пилотов-смертников», которые должны во что бы то ни стало таранить самолеты противника. За последнее время отмечен ряд неудач – на митингах немецкая молодежь не хочет слушать его. Неприятные в связи с этим происшествия. Зря кое-кто у нас намечает Гассо фон Мантейфеля командующим всеми бронетанковыми силами Западной Германии – опытные офицеры не видят в том особого прока.
– Варлимонт?
– Советник канцлера? – Лайт рассмеялся. – Большой ловкач, это бесспорно. При Гитлере, однако, у него были и неприятные переживания.
– Почему?
– Ну как же, его мучило, что его предки – бельгийцы, а не немцы. Когда началась война с Францией, гитлеровский генштабист Варлимонт стал именовать себя еще и фон Грейфенбергом.
– Он, кажется, и учился у нас, в Штатах, и женат на американке? – осведомился Прайс.
– Так точно, – подтвердил Гаррис.
– Это-то и определило его связи с нами еще очень давно, – заметил Лайт. – Но для нас это не фигура, он просто ловкий приспособленец.
– Но, лейтенант… – возмутился генерал Гаррис.
– Это так, и мы должны отдать себе отчет в этом, – твердо сказал Лайт. – Ведь это он вместе с повешенным в Нюрнберге Йодлем на все лады убеждал Гитлера взять командование армией в свои руки. Гитлеру это льстило, и совет Варлимонта он выполнил… Для нас это оказалось невыгодно. В военном отношении сей генерал не имеет никакого значения – бумажный стратег, только и всего…
– Гальдер? – допытывался Прайс, мрачнея.
– Наш старый друг, – заметил Гаррис. Келли молча курил. Лайт задумался.
– Я обязан быть объективным, – сказал он. – Генерал Гаррис назвал Гальдера нашим старым другом… Очевидно, вы, Гаррис, имеете в виду откровенные беседы Гальдера с нашими дипломатами еще в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда он убеждал нас дать Гитлеру полную свободу рук на Востоке, заключить с ним военный союз, а затем и информировал нас о военных мероприятиях, намечаемых Гитлером?
– Я имел в виду именно это, – заносчиво подтвердил Гаррис.
– В таком случае вы упускаете из виду, – спокойно сказал Лайт, – что поведение Гальдера было хитростью и наверняка инспирировалось Гитлером. Теперь имеются документы, из которых видно, что Гитлер мечтал о завоевании не только всей Европы, но и Соединенных Штатов Америки. И он, естественно, хотел, чтобы мы не мешали ему. Гальдер делал вид, что не понимал политики невмешательства, убеждал нас не обращать внимания на концентрацию фюрером войск у границы Франции, заверял нас, что, мол, фюрер сам знает, кого ему кушать сначала. Он обманывал нас.
– Я с вами не согласен… – визгливо начал Гаррис, но Прайс жестом приказал ему замолчать.
Лайт продолжал:
– Почему наше командование ценит сейчас генерал-полковника Гальдера? По трем причинам: во-первых, он издавна считается специалистом по Востоку, всегда был душой и телом за войну против Советского Союза; во-вторых, одно время он был начальником гитлеровского генштаба, в его руках сконцентрировались все старые оперативные планы войны против Советского Союза и, наконец, в-третьих, еще незадолго до прошлой войны он выступил на совещании в Военной академии в Берлине… Присутствовали высшие офицеры и верхушка гитлеровской партии… Гальдер изложил перед ними свой план ведения будущей войны. «Новая война, – заявил тогда Гальдер, – это будет комбинация воздушных атак, потрясающих своим массовым эффектом; новая война – это захват врасплох, террор, саботаж, убийства руководителей правительства; атаки, подавляющие численным превосходством во всех слабых пунктах, неожиданные штурмы, невзирая на резервы и потери». По Гальдеру, война против Советского Союза должна была быть закончена в течение трех месяцев: месяц для «решающих боев», еще два – для «завершения операции». План Гальдера предусматривал «общее непрерывное наступление германских армий вплоть до Урала». Нетрудно видеть, что теория Гальдера совпадает с нашей нынешней военной доктриной.
– Это и ценно, – заметил Келли.
– Не спорю, – парировал Лайт. – Мне хотелось лишь обратить ваше внимание, джентльмены, на одну неточность, а именно, я не считал бы план Гальдера чем-то принципиально новым. Придерживаясь его, Гитлер вел войну на Востоке и был разбит.
Это было рискованно: выходило, что, следуя той же самой военной теории, армии, брошенные на Восток в будущей войне, будут разбиты. Но Лайт пошел на этот риск – он должен был предупредить, предостеречь.
– Мы не видим возможности пересматривать наши стратегические планы, – вмешался Гаррис.
Заговорил Прайс.
– Беспокойство лейтенанта Лайта мне понятно, – сказал он. – Лайт боится риска. Мы – тоже. Однако, Лайт, не утоните в вашем пессимизме. Что бы вы ни говорили, без германской армии дело у нас не пойдет. Вам это должно быть и самому ясно. Не правда ли? Возможно, они будут воевать, и не очень хорошо, допускаю, но ведь, между нами говоря, больше-то воевать некому. А нам нужна огромная армия.
– Советская зона, Германская Демократическая Республика, застряла у меня, как кость в горле, – Келли стукнул кулаком по столу.
– Рано или поздно этот орешек тебе придется раскусить, – сказал ему Гаррис.
– Я за реальный подход к делу, – сухо заметил Лайт. – Что нам нужно с военной точки зрения? Сотни отмобилизованных дивизий, придвинутых к советской границе.
– Правильно, – бросил Гаррис.
– Но этих дивизий у нас нет, и неизвестно, когда они будут…
– Они будут, – вставил Прайс.
– Допустим, будут, – продолжал Лайт. – Но прежняя ситуация все равно не повторится; для того, чтобы добраться до советской границы, им надо с боем пройти территорию двух давно готовых к нашему нападению государств.
Келли пренебрежительно махнул рукой.
– Восточную Германию я беру на себя.
– Громкие фразы всегда находятся в противоречии с чувством ответственности, – сказал Лайт. – Что, собственно, мы можем взять на себя? Начать военные действия? Это-то не трудно… И получится у нас тут Корея номер два.
– Русские вряд ли полезут, – заметил Гаррис.
– Думаю, что вы ошибаетесь. Да если бы они и не полезли, у Восточной Германии имеются сейчас сильные соседи на юго-востоке, они-то, наверное, придут на помощь немцам по ту сторону Эльбы. Я лично в этом ничуть не сомневаюсь. А что все это будет означать? Вместо того, чтобы бросить наши армии на Восток, мы застрянем здесь, а армия, созданная нами в Западной Германии, прежде чем добраться, скажем, до Вислы, будет вести братоубийственную войну у себя дома, в долине Рейна, на Эльбе, у Одера. Что же получится? Если мы будем сидеть сложа руки и ждать, пока кончится война тут, на территории Германии, то мы рискуем очутиться в такой ситуации, при которой начать войну против Советов будет самоубийством. Если же мы обрушим на Советы атомный удар с воздуха одновременно с вторжением в Восточную Германию, действия авиации не получат поддержки армии на суше и будут по сути дела не только бессмысленны, но и преступны по отношению к самим себе.
– Что же вы предлагаете? Сосуществовать? – Гаррис не скрывал своего озлобления.
Лайт снова уклонился.
– Я предлагаю не доверять слепо опыту гитлеровских генералов, – сказал он.
– Новая Корея? – произнес Прайс. – Тоже будет неплохо… А там видно будет…
Прайс неуклюже встал:
– Я спешу.
Келли сказал предупредительно:
– До поездки на маневры у нас имеется еще время, сэр. В Пфальце вы увидите в действии атомную артиллерию…
– Прочти, Джо, – и Прайс подал ему вынутые из бокового кармана документы.
– Карл Функ! – Келли был приятно поражен. – Давно, давно пора выпустить его из тюрьмы. Функ – это…
– «Тигры», «пантеры», «фердинанды», – перебил его Прайс. – Знаю. Именно поэтому я сам буду присутствовать при объявлении Функу решения об его освобождении.
– Как, вы поедете в тюрьму? – удивился Келли.
– Безусловно. И поеду туда немедленно.
Келли взглянул на огромные, стоявшие в углу кабинета часы.
– Просил бы отложить наш визит в тюрьму на пару часов, сэр, тогда я имел бы возможность познакомить вас с результатом работ другого заключенного, генерал-лейтенанта Дрейнера. Ваши указания он выполнил – разработка плана закончена.
Прайс оживился.
– Об этом никто не знает? – Ни одна живая душа.
– Великолепно! А я боялся, что Дрейнер все еще сидит над своей фамильной картотекой.
– Ему было не до того. А вообще-то, скажу я вам, немцы большие мастера по составлению картотек. – Келли рассмеялся.
– Я слышал о картотеке беженца из Прибалтики, Альфреда Розенберга, – сказал Прайс.
– В нее были занесены фамилии трех миллионов евреев, подлежащих уничтожению, – пояснил Келли.
– У гестапо, – вмешался Лайт, – была составлена картотека на пятьдесят миллионов опасных или внушающих сомнение немцев.
– Поистине шедевр! – вскричал Прайс. Он не понял иронии Лайта.
В открытое окно репродуктор донес очередное радиосообщение: «По приказу американских властей, пересмотр дела бывшего врача концлагеря в Саксенгаузене госпожи Ильзы Грубер отложен на месяц. В свое время госпожа Ильза Грубер была осуждена на смертную казнь за так называемые военные преступления».
– Ты не знаешь, что это за особа? – спросил Гаррис Келли.
– Как не знать… – усмехнулся тот. – Твое счастье, что ты не имел случая познакомиться с ней, возможно, это из твоей кожи она выделала бы абажур для настольной лампы.
– Почему же она до сих пор жива?
– Не только жива, но и на свободе. Я предоставил ей отпуск, – хладнокровно сообщил Келли. – Она нужна нам.
– Вообще?
Келли хохотнул.
– Не вообще, а совершенно конкретно.
– Черт знает что, не женщина, а людоед – и на свободе!
– Ильза Грубер нужна главным образом вам, сэр, – обратился Келли к Прайсу. – От нее в значительной мере будет зависеть выполнение сверхсекретного плана генерал-лейтенанта фон Дрейнера, разработанного по вашему поручению.
Келли сболтнул лишнее.
– Пора ехать в тюрьму, – сердито прервал его Прайс и направился к двери.
– До вечера вы свободны, – обратился Келли к Лайту и вместе с Гаррисом бросился вслед за Гарольдом Прайсом.
– Что там, Швальбе?
– Опять он, господин майор.
– Что он делает?
– Слушает.
– За каким дьяволом ему понадобилось шататься возле тюрьмы?
– Не знаю, господин майор.
– Пойди и надавай ему по шее.
– Нельзя, господин майор.
– Что ты сказал, Швальбе? Повтори.
– Я один не справлюсь с ним, господин майор. Он отчаянный парень. С ним лучше не связываться. И… Мне известно, что он не расстается с револьвером.
– Кто он?
– Депутат ландтага Герман Гросс.
– Ах, этот… Ну, черт с ним!
Сквозь скрежет и грохот, неожиданно возникший в репродукторе, послышался отрывистый, как команда, голос диктора:
– Господа, внимание! В город только что вступила прославленная американская бронетанковая дивизия «Ад на колесах». Солдаты дивизии имеют опыт войны в Корее.
– Ура! Еще одна наша дивизия…
– Потише, господин майор, он еще не кончил.
Действительно, диктор продолжал:
– По приказу американских властей из Ландбергской тюрьмы за хорошее поведение досрочно выпущены сорок шесть так называемых военных преступников. Повторное рассмотрение дела Ильзы Грубер отложено на месяц.
Репродуктор умолк.
– Швальбе, что делает этот депутат Гросс?
– Слушает… Он, кажется, рассержен.
– Каналья! Идем дальше.
– Вы слишком быстро ходите, господин майор.
– Вы ожирели, Швальбе. Хо-хо! Смотрите на меня.
Швальбе умоляюще глядит на своего начальника: майору Грину можно позавидовать – высокого роста, в меру худ, сильные мускулы ног и рук, упрямо поднятая голова. Единственно, что, пожалуй, несколько портило его – шрам, проходящий через всю левую щеку. Но и шрам на лице не уродство, если на плечах погоны, – солдат! Другое дело Швальбе – невысокий толстяк, ноги – бревна, каким-то образом втиснутые в лакированные сапоги, физиономия похожа на огромный блин, всегда лоснится от жира и пота. Маленькие свиные глазки прикрыты клочками рыжих волос. Голова – голая.
– Господин майор шутит.
Но Грину явно некогда.
– Какие могут быть сегодня шутки! – с досадой бросает он.
– Что случилось, господин майор? – из-под ярко-рыжих клочков волос на Грина преданно смотрят свиные глазки помощника.
Грин нетерпеливо махнул рукой:
– Сегодня день больших событий… Но, послушайте, сколько раз я вам говорил, черт возьми, не стучите так сапогами, тут не парад эсэсовцев, а тюрьма.
– Извините, господин майор, привычка… Постараюсь…
Грин по-приятельски хлопнул Швальбе по спине:
– Олл-райт, Швальбе! Вот в это помещение завтра переезжает какой-то бывший фельдмаршал… Поставь на лампы специальные колпачки, говорят, он не выносит яркого света. Всем надзирателям, которые будут проходить мимо помещения фельдмаршала, поверх сапог надевать войлочные туфли: старик не любит шума.
– Слушаюсь, господин майор. Будет исполнено.
– А теперь, – говорит Грин, – ступайте к генералу Дрейнеру и предупредите – скоро он будет вызван.
– Кем вызван, господин майор?
– Он знает. Иди.
Переваливаясь, Швальбе выходит за дверь. Грин фальшивым голосом напевает:
Но телефонный звонок прерывает его. Грин поднимает трубку.
– Хэлло! – басит он. – Смелей, малютка! Отвечает тюрьма. Ах, это вы, фрейлен Луиза… Да, это я, начальник тюрьмы. Беспорядки? На заводах? – в голосе Грина появляется сочувствие. – Коммунисты и социал-демократы? Черт побери! Извините, фрейлен, это я в отношении саботажников. Принимаются меры?.. Хорошо, передам, господин Функ гуляет в саду…
Грин кладет трубку и, продолжая напевать, подходит к письменному столу. Но сегодня ему определенно не везет – в дверях появилась коренастая фигура мужчины средних лет с проседью в волосах.
– Мистер Грин! – резко произносит он. Грин делает шаг от стола и выпрямляется.
– Что вы здесь делаете? Исполняете служебные обязанности?
– Так точно! – поспешно отвечает майор.
– Ну хорошо, не будем ссориться, – говорит вошедший. – Что у вас?
– Вам надо поторопиться, господин Функ. – Грин смотрит на ручные часы. – С минуты на минуту должны приехать генерал Келли и мистер Гарольд Прайс-младший.
– Я иду принимать ванну, – говорит Функ подчеркнуто безразличным тоном. – Распорядитесь.
– Но они сейчас будут здесь! – почти кричит Грин.
– Ванну, – повторяет Функ. – И умерьте ваше любопытство, майор, все, что нужно, ваши власти знают. Вам надо возвращаться к своей профессии разведчика, Грин, – насмешливо продолжает он.
Грин пытается улыбнуться, но его душат досада и гнев: черт побери, ему делает замечание, и кто же? Заключенный? Но этот заключенный – Карл Функ, пушечный король Германии, и приходится терпеть.
Функ уходит в ванную. Стуча каблуками, поспешно появляется Швальбе.
– Исполнено, предупредил, – говорит он задыхаясь.
– Вот что, – стараясь успокоиться, говорит Грин. – Заключенный моется, а я пойду встречать Келли. Проведи еще раз осмотр помещения.
– Слушаюсь, господин майор.
Грин быстро выходит, а Швальбе садится на краешек стула и начинает «осмотр» тюремных аппартаментов Функа, обставленных старинной мебелью и устланных дорогими коврами.
– Все в порядке… – бормочет он.
Но ему явно не до выполнения распоряжения: майора, его одолевают мысли, связанные не столько с прошлым, сколько с будущим. Он бессмысленно повторяет:
– Ильза Грубер… Непостижимо – жива, до сих пор жива!.. И, конечно, на свободе…
– Кто здесь? – спрашивает входя генерал фон Дрейнер. – Ах, это вы, штурмбанфюрер Швальбе! Что вы тут делаете?
Швальбе поспешно вскакивает и подтягивается.
– Думаю, экселенц!
– Что такое? Думаете? – Приступ смеха не дает Дрейнеру говорить.
Он стоит перед Швальбе, одетый в спортивную куртку и широкие габардиновые брюки. Как всегда, на нем синий вязаный галстук. Он похож сейчас на атлета с рекламы мужских воротничков, Швальбе млеет перед ним: когда-то Дрейнер был адъютантом Гитлера!
– По-видимому, случилось что-то невероятное… – наконец произносит Дрейнер. – О чем же вы думаете?
– Об американской политике, экселени.
Дрейнер рассматривает Швальбе сквозь монокль, как ископаемое.
– Что случилось? – повторяет он.
– Ильза Грубер жива до сих пор, а ее повторный процесс снова отложили, – пытается объяснить Швальбе.
– Только и всего? – цедит Дрейнер и на минуту задумывается. – Ильза Грубер… помню.
– Ее должны были казнить еще в сорок седьмом году, – говорит Швальбе. – Тысячи людей послала она на уничтожение в печи Освенцима. Вы же знаете, какие опыты производила она над заключенными в Дахау, Саксенгаузене… там были и американцы… Абажур ее лампы – из человеческой кожи… Я знал того парня, он был поляк, экселенц.
Дрейнер с досадой заметил:
– Вы стали болтливы, Швальбе. Я буду в саду.
Дрейнер так и не понял того, что занимало сейчас бывшего штурмбанфюрера СС и офицера гестапо Швальбе: уж не думает ли он, что пора ему браться за старое? В тюрьме наград не дождаться…
Едва Швальбе покинул комнату, как в ней появились Прайс, Келли и Гаррис.
– Садитесь, господа, – пригласил Келли.
– Итак, сегодня Функ… – сказал Гаррис.
– В самое время, – поддержал Келли. – Мы восстановили его заводы… Функ – это подводные лодки, танки, самолеты.
– Помогите Функу, Джо, навести порядки на его заводах, – сказал Прайс.
– Мне говорили, что здесь верховодит всем какой-то коммунист, – подал голос Гаррис.
– Какой-то! – зло произнес Келли. – Курт Рихтер не «какой-то», а один из лидеров запрещенной компартии. Народ прислушивается к нему.
– Тем хуже для него. – Прайс сжал кулаки. – Я не узнаю тебя, Джо. Скажи, почему этот Рихтер до сих пор не убран?
– Это не так просто. Но я сегодня же займусь им…
Развить его мысль генералу не удалось – в комнату вошел Карл Функ. Прайс поднялся с кресла и стал рядом с Келли.
– Я счастлив, – напыщенно произнес он, – что именно на мою долю выпала честь привезти вам сообщение о досрочном освобождении. Вы свободны, господин Функ, и можете покинуть стены тюрьмы хоть сейчас.
– Наконец-то! – вырвалось у Функа, и он бросился пожимать руки гостям. – Я так страдал…
– Надеюсь, мы, как и прежде, будем плодотворно сотрудничать, – ободрил его Прайс.
– Да, да, конечно…
Со стороны улицы послышался нарастающий шум.
– Грин! – крикнул Келли и, когда майор появился, приказал: – Выясните, что там?
– Демонстрация рабочих завода Функа, – ответил Грин – Требуют изменения условий труда… Повышения заработной платы… Возражают против перевооружения…
– Та-ак… – зловеще протянул Прайс.
Он подошел к окну и стал смотреть на улицу.
– Вот он, Рихтер, – указал Келли.
– Бывший токарь на моем заводе, – злобно бросил Функ. Никто не заметил, как в комнате появился Дрейнер. Он тоже подошел к окну.
– Рихтер! Опять Рихтер! – вскричал он. – Эй, Швальбе!
Швальбе буквально ворвался в помещение:
– Слушаю, экселенц!
Все смотрели теперь не только на то, что делалось вне стен здания, но и на сцену, разыгравшуюся перед их глазами здесь, в аппартаментах Функа.
– Я помню приказ, который тебе дал фюрер, – резко сказал Дрейнер. – Уничтожить Рихтера. Я сам передавал тебе этот приказ. Почему же ты до сих пор не выполнил его?
Швальбе растерялся…
– Но, экселенц… – начал он заикаясь. – Я гонялся за ним несколько лет. Мне удалось арестовать его.
– Почему же он жив? Ты не выполнил приказа фюрера!
– Рихтера бросили в концлагерь…
– Таким мы рубили головы, – сказал Дрейнер.
– Участь Рихтера была хуже: я передал его в руки Ильзы Грубер… Он должен был погибнуть мучительной смертью во время опытов. Но ему повезло – он был еще жив, когда концлагерь заняли русские.
– Курта Рихтера уничтожить, – продолжал Дрейнер, не сводя глаз с Швальбе. – Приказ есть приказ. Ты слышишь?
– Да, экселенц.
Функ быстро подошел к Дрейнеру и пожал ему руку. Келли сделал вид, что он ничего не слышал:
– Грин, – обратился он к майору, – с сегодняшнего дня вы возвращаетесь в отдел разведки. Возьмите с собой и вашего помощника, – кивнул он в сторону Швальбе.
Когда Грин и Швальбе удалились, Келли объявил бывшему адъютанту Гитлера о досрочном его освобождении.
Итак, человек, по приказу Прайса-младшего разработавший какой-то секретный военный проект, был на свободе. Никто не спорил о его достоинствах и недостатках, для Прайса и его спутников он являлся непререкаемым авторитетом. Лайт отсутствовал и не имел возможности дать Прайсу очередную справку о бывшем адъютанте Гитлера, генерале Дрейнере. А Лайт мог бы сказать о нем следующее.
Имя генерала Герхарда фон Дрейнера принадлежало к одной из старинных графских фамилий. В 1918 году Дрейнер служил в германской нефтяной фирме и попал в Польшу и Румынию. Там он завязал дружбу с американскими бизнесменами. В 30-х годах он приехал в США. Доверие к нему за океаном было велико – он стал секретным экспертом американской армии и, таким образом, превратился в двойного агента: германскому генштабу поставлял данные о секретных военных мероприятиях США; американской разведке передавал секретные сведения о вооружении и обучении гитлеровской армии. На родину Дрейнер вернулся накануне войны, в 1938 году, и поступил в генштаб.
Дрейнер резко возражал против войны на Западе, а когда война все-таки началась, ушел из генштаба.
После гитлеровского нападения на Советский Союз Дрейнер командовал отборной 116-й танковой дивизией «Гончая». Армия Холлидта, в которую входила дивизия, была разбита частями 3-го Украинского фронта. Головорезы «Гончей» не раз с позором бежали с поля боя. Как объяснял Дрейнер однажды в рапорте Холлидту, солдаты и офицеры 116-й дивизии «двинулись в том направлении, куда их вел инстинкт». Больше всего подверженным «инстинкту» оказался командир дивизии Дрейнер – он бросил своих солдат, вооружение, штабные документы и бежал в тыл. Холлидт приказал ему сдать командование дивизией другому и представить в главную квартиру объяснения, возникло дело «о самовольном оставлении командиром 116-й моторизованной дивизии графом фон Дрейнером занимаемых им позиций». В своих рапортах Холлидту и командиру 30-го корпуса Фреттер-Пико генерал Дрейнер писал: «Все в целом можно приравнять к такому случаю, когда солдата сначала лишили ног, чтобы он не мог больше двигаться, а затем рук, чтобы он не мог больше драться, и, наконец, заткнули ему рот, чтобы он не мог призывать и приказывать. Эта жалкая беспомощность перед катастрофой приводит каждого, над кем бы такая катастрофа ни разразилась, все равно офицер он или солдат, в состояние шока».
Кое-как уйдя от расплаты за трусость, Дрейнер отсутствие храбрости как в себе, так и у своих подчиненных возместил затем свирепостью: убивать стариков и детей, мирных безоружных людей оказалось занятием и нетрудным и выгодным. О Дрейнере заговорили, и одно время он очутился в приемной Гитлера в качестве его военного адъютанта и советника. Однако на новом месте дела генерала пошли неважно: вешать и расстреливать он тут никого не мог, удивить фюрера никакими, самыми неожиданными проектами массового уничтожения людей он был не в состоянии – у Гитлера фантазия была богаче; в военных же его советах особой нужды не ощущалось: другие генералы до него и за него разработали планы ведения войны с Россией и «уничтожения азиатских орд». В соответствующий момент Дрейнеру удалось ретироваться, и он снова появился в 116-й дивизии. Однако «шок», полученный им на фронте ранее, не прошел – полководца из него не получилось.
Но вот кончилась война, открылись ворота тюрем и концлагерей, народы заговорили о наказании военных преступников, и Дрейнера посадили на целых двадцать лет за каменные стены каземата: ему вспомнили виселицы и расстрелы заложников. Это могло быть концом карьеры и жизни. Но не успел еще Дрейнер испугаться и хотя бы в помыслах отрешиться от мирских дел, как в его камере появились из-за океана представители тех, кто сотрудничал с ним на протяжении многих лет. Двери камеры распахнулись. Но теперь Дрейнер не скулил и не спешил бежать из тюрьмы, он снова «работал» совместно со своими старыми друзьями. И основное задание, над которым ему пришлось потрудиться, Дрейнеру было передано от имени Прайса-младшего. Дрейнер забыл об «инстинкте», когда-то приведшем его под суд. Свойственные прусскому юнкеру надменность и чванство, а также сознание, что Прайсы в нем нуждаются, пробудили в бывшем адъютанте Гитлера высокомерие и наглость, качества, как известно, присущие в первую очередь именно трусам. Вот и теперь, услышав о том, что он «досрочно»-освобождается из заключения, Дрейнер брезгливо скривил губы и произнес:
– Благодарю… Мое пребывание в тюрьме слишком затянулось.
Демонстранты шли по улице мимо тюрьмы. Отчетливо слышались лозунги, которые выкрикивали рабочие:
«Долой ремилитаризацию!»
«Янки, убирайтесь домой!»
Функ, казалось, был потрясен.
– Германия, я не узнаю тебя! – патетически восклицал он, стоя у окна.
Прайс недовольно и резко бросил ему:
– Но вам придется иметь дело именно с такой Германией. Тут уж ничего не поделаешь… – Он обратился к Дрейнеру: – Покажите!
Тот подошел к стене и быстро повесил большой белый лист – это была карта, выполненная от руки. На белом поле зловеще лежали жирные, черные, непомерно большие стрелы.
Карта испещрена знаками и надписями:
Икс+1, икс+2…
Берлин – Вена=один день;
Берлин – Прага=три дня;
Берлин – Варшава=17 дней.
Дрейнер пояснил:
– Днем «икс» в приказах Гитлера назывался день внезапного нападения. По привычке я сохранил старую терминологию.
Прайс и Функ приблизились к карте.
– Это ваше дело, – пробурчал Прайс. – Но вот сроки надо сжать. Семнадцать дней до Варшавы очень долго… Кстати, у вас отправная точка Берлин, а сколько же времени потребуется на то, чтобы отсюда добраться до Берлина?
– Это в компетенции генерала Келли, – сказал Дрейнер.
– Ну а где же «план Дрейнера»? – спросил Прайс. Дрейнер подал запечатанный портфель.
– Здесь. Но истинным автором этого плана являетесь вы, сэр. – Дрейнер говорил по-английски безупречно, хотя и несколько медленно.
– Этот сверхсекретный план, – ответил Прайс, – ваш. Вы его создали – и никто другой. Я сегодня же изучу его в деталях… Кого вы думаете привлечь к выполнению плана?
– Германа Гросса, конечно, – вмешался Функ, который был в курсе плана Дрейнера.
– Но он может и не согласиться… И тогда он разоблачит нас, – заметил Прайс.
На губах Функа появилась насмешливая улыбка:
– Мы и не собираемся посвящать Гросса в наши дела… Это не обязательно… Герман Гросс, сам о том не ведая, уже работает над претворением «плана Дрейнера» в жизнь.
Прайс удивленно поднял бесцветные брови:
– Я всегда говорил, что немцы отличные организаторы, – и направился к выходу. – Теперь создайте армию и тогда с богом – опять на Восток! – бросил он и, по-видимому вспомнив изречение из библии, по-своему перефразировал его: – «Кто убоится крови своей, да преклонит колени свои перед нами и положит знамена свои к ногам воинов наших».
Генералы Келли и Гаррис переглянулись.
– А если не преклонят и не положат?.. – с тревогой шепнул Келли и поспешил вслед за Прайсом.
По радио опять передавали сообщение об Ильзе Грубер.
– Как ты думаешь, Боб, кого из нас двоих он стережет? – спросил капитан Гейм, с наслаждением растянувшись на траве.
– Смешной вопрос, – ответил Боб Финчли. – Конечно, тебя. Ты же доверенное лицо Уильяма Прайса. Что касается меня, то я, кажется, имею шанс выжить. А?
Небольшое, с темной водой, озеро, у которого они расположились, образовало неправильной формы круг среди векового леса. Километрах в десяти отсюда находилось то место, где недавно произошло не очень приятное столкновение Гейма с бандой Старого Бена.
Понимая, что за каждым их шагом следят, Гейм и его помощник начали искусную игру: они сделали вид, что весьма удовлетворены вынужденным одиночеством и стряпней глухонемого негра. Гейм совершил уже несколько полетов не только на «Метеоре», но и на личном самолете Прайса. Он слетал в Колорадо, где, к великой его радости, сумел встретиться и договориться с друзьями. После этой поездки Гейм почувствовал себя увереннее, хотя тяжесть и ответственность, принятые им на себя, не уменьшились, а, наоборот, увеличились – надо было немедленно действовать для того, чтобы раскрыть замыслы Прайса, а затем разрушить их. Во время беседы на горе Карибу инженер Тэйлор высказал предположение, что шифром «Бездна», по всей вероятности, обозначена таинственная работа лаборатории Крауса в Гималаях. Под «Космосом» Прайс, очевидно, имеет в виду дела, которыми его люди занимаются где-то в другом пункте земного шара. Где? Возможно, на «Острове возмездия», о котором старый маньяк мельком упомянул во время одной из бесед с Геймом. Но где находится «Остров возмездия»? Ни на одной географической карте его нет.
Большую помощь оказала им Чармиан Старк. По ее рекомендации Прайс принял на службу инженера Эрла Тэйлора и тотчас же послал его в Гималаи. Чармиан выехала туда же, в «экспедицию Смита».
Нужно было проникнуть в тайну Стального зала. Но как? Никому из них не разрешалось самовольно покинуть коттедж.
И вот «сезам» открылся: вчера управляющий Прайс-хилла Вуд, как всегда улыбающийся и настороженный, предложил им поразвлечься охотой в окрестных лесах.
«Что может означать это неожиданное предложение Вуда? – думали летчики. – Может быть, эта любезность продиктована необходимостью произвести обыск в их домике? Или желание подставить их в лесу под пули гангстеров?» Основательно вооружившись, друзья отправились на «охоту».
Они находились уже довольно далеко от Прайсхилла и тут обнаружили, что по их пятам неотступно следует какой-то человек. Наблюдая за ним, друзья заметили, как незнакомец то и дело прикладывался к предусмотрительно захваченной им с собой фляге. Гейм и Финчли перебрались на крошечный, заросший лозняком островок, а незнакомец притаился на берегу.
– Наемный детектив, не из первосортных, – определил Финчли.
Гейм рассердился: пьянчуга сыщик все же, наверное, сообщит о том, что летчики не охотились, а о чем-то совещались… Да и трудно строить хитроумные варианты проникновения, например, в Стальной зал, чувствуя на себе взгляд агента Прайса даже здесь, у тихой глади заброшенного озера.
– Я возьму его на себя, – предложил Финчли.
Гейм согласился. Бортмеханик, с сожалением причмокивая языком, забрал с собой все запасы спиртного, прихваченные ими на охоту, незаметно для детектива перебрался с островка обратно на берег и, как бы случайно, увидел благодушествующего шпика.
Гейму было отлично видно, как Финчли заговорил с незнакомцем, затем сел рядом с ним. Боб не жалел виски. Вскоре, до того уже основательно подвыпивший, шпик свалился и уснул. Финчли не отходил от него.
Внимание Гейма привлек всплеск воды. Не прошло и минуты, как он увидел возле себя верхом на лошади Бэтси Прайс. Одетая в костюм для верховой езды, она спрыгнула с седла.
– Капитан Гейм! – радостно крикнула девушка. – Как вы ни прятались от меня, я все же нашла вас. – И она пожала летчику руку.
Бэтси присела на ствол поваленного бурей дерева, сделала летчику знак приблизиться и тихо, взволнованно заговорила:
– Я должна была во что бы то ни стало встретить вас… Предупредить… Будьте осторожны.
Гейм молча и вопросительно смотрел на нее.
– Вам угрожает большая опасность, – продолжала она. – Я знаю – вы смелый человек, но вероломство и коварство иногда побеждают храбрость и отвагу. Случайно я слышала, как отец приказал Каррайту… Вы знаете такого?
Гейм отрицательно покачал головой.
– Каррайт – правая рука моего отца в каких-то неизвестных мне делах… Так вот, отец сказал ему, что скоро вы полетите в его лагерь в Центральной Азии, полетите на «Метеоре»… Вы, наверное, знаете, что это такое… И что при малейшем подозрении он, Каррайт, или Краус, там, в Гималаях, должны немедленно уничтожить вас. Я хотела предупредить об этом вас или вашего друга, но в Прайсхилле это оказалось невозможным – вас спрятали где-то на закрытой части парка и лишь сегодня мне сообщили, что вы пошли на охоту. Слава богу, я предупредила! А я боялась, что уеду и не сумею ничем отблагодарить вас.
– Спасибо, мисс, – сказал Гейм и почти машинально спросил: – Куда вы уезжаете?
– О, далеко… – лицо девушки выразило тревогу. – Я еду на далекий остров, куда-то в Тихий океан, к самому экватору – там находится мой жених, человек, которого я люблю. Мы давно не виделись, и я упросила отца разрешить мне навестить Артура.
– Кого?
– Артура Шипля, так его зовут.
– А как называется остров, на котором он находится?
– Н-не знаю… Нет, подождите… Отец как-то, смеясь, назвал его «Островом возмездия».
– «Остров возмездия»?!
– Вы что-нибудь знаете об этом месте? – она судорожно сжала ему руки. – Ну, скажите же…
– Нет, нет, что вы… – сказал Гейм как можно спокойнее. – Просто я не могу припомнить, чтобы когда-либо видел на географических картах остров с таким названием. Но почему вы, мисс, тревожитесь? Боитесь ехать туда?
– После попытки похитить меня я всего боюсь, – тихо произнесла Бэтси Прайс. – Мне все кажется… нет, я почти уверена в том, что Краус не отказался от своих преступных намерений.
– Вы думаете, что он был заинтересован в том, чтобы вас похитить?
– Да.
– Какие основания есть у вас так думать?
Лицо Бэтси Прайс побледнело от гнева:
– Он хотел жениться на мне. Однако из этого ничего не вышло – я люблю Артура Шипля, друга моего детства. Тогда Краус посоветовал отцу отправить Артура с каким-то важным поручением на острова Тихого океана… Потом… Он стал преследовать меня, утверждая, что мой отец почему-то не посмеет отказать ему. Я сказала Краусу, что никогда не буду его женой. Он был взбешен и пригрозил мне. И вот… вы же, наверное, помните, при каких обстоятельствах состоялось покушение и как он вел себя тогда…
– Краус любит вас?
Девушка скривила губы в насмешливой улыбке.
– Что вы, Стив Гейм! Краусу нужны деньги для каких-то фантастических замыслов, вот он и пришел к выводу, что для того, чтобы получить деньги моего отца, ему было бы выгодно жениться на мне. Или жениться, или…
– Иными словами – не приданое, так выкуп.
– Я пыталась говорить с отцом, – продолжала девушка, – но он и слушать меня не захотел, он уверен, что все это плод моей фантазии. Краусу же он верит больше, чем тот заслуживает.
– Понятно. Если так, то вам, пожалуй, действительно следует быть поосторожнее и прежде всего не разгуливать одной по лесу, – сказал Гейм.
– Я почти не выхожу за ограду Прайсхилла, – ответила девушка. – Но ведь завтра я выезжаю в Сан-Франциско, а оттуда на яхте в море.
– И вы боитесь?
– Боюсь, – подтвердила она. – Правда, со мной все время будут люди, но в случае чего они мне не защита, они приставлены ко мне отцом скорее для контроля. И я подумала о вас…
Мозг летчика лихорадочно работал: сейчас следовало принять важное решение. Но какое именно? Ехать с дочерью Прайса на «Остров возмездия»? Однако можно было заранее сказать, что из этой затеи ничего хорошего не выйдет. Во-первых, Прайс, по-видимому, намерен использовать его в Центральной Азии, где-то там, в районе деятельности таинственной лаборатории Крауса и банды Смита – Каррайта, и Гейм не должен потерять возможность очутиться в тех местах; во-вторых, Прайс, конечно, не позволит ему сопровождать его дочь, с подозрением отнесется и к самой идее этой поездки Гейма и к тому, что летчику стало известно местонахождение острова, с которым, возможно, так или иначе связаны те самые планы, раскрыть которые Гейму представлялось совершенно необходимым. А если только это так, то Прайс постарается немедленно избавиться от летчика, как он уже рекомендовал Каррайту: Гейма просто без промедления уничтожат, только и всего.
Решение надо было принимать сейчас, пока дочь Уильяма Прайса сидит рядом, пока она не ушла.
Бэтси ждала.
– Вы можете выслушать меня? – спросил ее Гейм после глубокого размышления.
– Да, капитан, – она шутливо козырнула.
– Я не прошу от вас признательности за оказанную мной услугу. Однако я вправе просить вас не обрекать меня на гибель. Да, да, на гибель, Бэтси Прайс. Сэр Уильям не захотел даже выслушать вас, свою дочь, когда дело коснулось Крауса, которому он слепо доверяет… Так можете ли вы поручиться теперь, что он пошлет меня с вами в далекое путешествие под предлогом защиты вас от козней этого немца? Нет, вы не можете поручиться, что все будет именно так, как хотите вы, мисс Бэтси.
– Пожалуй, вы правы, – тихо произнесла девушка и посмотрела на него повлажневшими глазами. – Но я…
– Я продолжаю… Итак, вы уезжаете неведомо куда, я отправляюсь в дебри Азии, к Краусу, который будет знать о том, что это я однажды встал на его дороге… И как же поступит негодяй? Он захочет на всякий случай устранить меня. Разве вам самой это не ясно?
– Он не посмеет! – прошептала девушка.
– Нет, он посмеет, – твердо сказал Гейм. – Приказ, который ваш отец дал Каррайту, а вы слышали его своими ушами, в этих условиях окажется смертельным приговором мне. Вы же сами только что говорили, что вероломство и коварство иногда побеждают отвагу – для такого негодяя, как Краус, не составит никакого труда выдумать предлог для убийства. Теперь вы понимаете, почему я просил вас тогда никому не называть моего имени?
Бэтси была совершенно подавлена.
– Я сдержу свою клятву, – заговорила она, в волнении стискивая руку Гейма – Я не обращусь к отцу с просьбой о вас… но если бы вы знали, как мне будет не хватать вас в этой поездке…
Гейм пристально посмотрел на нее: решение пришло.
– И все же я, кажется, мог бы помочь вам.
– Каким образом? – обрадовалась девушка.
– В Сан-Франциско к вам от моего имени явится мой друг, с ним вы можете не бояться Крауса. Согласны?
– О да!
Договорившись обо всем с летчиком, она удалилась. А капитан Гейм в сопровождении Боба Финчли поспешно направился через лес к ближайшему поселку.
Беседа с Артуром Гибсоном по телефону была непродолжительной. В ту же ночь капитан Дуглас Нортон выехал из Нью-Йорка в Сан-Франциско для того, чтобы оттуда вместе с Бэтси Прайс направиться в Тихий океан, к «Острову возмездия».
– Итак, профессор, что же вы думаете о содержании этого письма? – спросил полковник Харламов.
Александр Иванович Ясный положил на стол исписанный карандашом листок бумаги. Писавший был, по-видимому, человеком малограмотным – строчки шли неровно, в словах были пропущены буквы. И письмо, и конверт со штампом городского почтамта были нещадно измяты.
Полковник ждал. Ясный не спешил с ответом. Потерев по привычке лоб, он, наконец, заговорил:
– Что же тут можно сказать? «Черная пасть», судя по всему, какое-то ущелье, в результате катастрофы, возможно лесного пожара, лишенное растительности. Отсюда и название «Черная»… Дальше. У входа в «Черную пасть» автор этого послания обнаружил какие-то странные письмена, высеченные на скале. Известно, что кое-где здесь, в горах Тянь-Шаня, подобные надписи были уже обнаружены – они оставлены людьми, жившими в этих местах в весьма отдаленные времена. Племена, народы двигались тогда с северо-востока, с гор Алтая, на юго-запад, затем на запад, в степи Приаралья, на берега Джейхуна и Яксарта…
– Это было во времена движения гуннов? – спросил полковник.
– Да… – и Ясный пожал плечами, давая этим понять полковнику, что больше, собственно, ему сказать нечего.
Но Харламов бросил из-под густых бровей хитрый взгляд и произнес, явно стараясь быть деликатным:
– В этом послании есть еще, по крайней мере одна заслуживающая внимания деталь, на которую вы, профессор, по-видимому, не обратили внимания.
– Какая же? – спросил Ясный. Ему было досадно, что его небольшая хитрость не удалась и придется говорить на важную тему, не имея времени для предварительных размышлений. Но он понимал, что Харламов прав – ведь, в самом деле, не для консультации же по кем-то обнаруженной древней надписи на скале пригласил он к себе ученого-физика!
– А вот какая… – задумчиво заговорил полковник, в который уже раз внимательно рассматривая письмо. – Автор сообщает, что он задерживается, потому что заболел неизвестной болезнью, от слабости почти не может двигаться, и что после того, как ему удалось уйти подальше от страшного места, появилась надежда на то, что он останется в живых. А вот тут прямо написано: «…земля и камни „Черной пасти“ источают неведомые силы, убивающие все живое». Что бы это могло быть?
Ясный пожал плечами.
Харламов грузно склонился над столом, всем телом подавшись в сторону своего собеседника.
– Александр Иванович! – с подчеркнутой серьезностью заговорил он. – Я не хотел бы, чтобы у вас сложилось впечатление, что мы, военные люди, занимаемся в данном случае пустяками, придавая значение подобным каракулям. Но, не скрою от вас, вот это письмецо, случайно попавшее в наши руки, весьма и весьма нас интересует, и интересует, так сказать, с двух сторон. С вами мне хотелось проконсультировать одну сторону вопроса… с точки зрения науки, и не вообще науки, а той ее отрасли, признанным специалистом который вы являетесь…
Ясный откинулся в кресле и задумался. Полковник не торопил его с ответом.
– Прежде всего, – продолжал он, – сведения о таинственном и страшном месте, которое именуется «Черной пастью», мы получали и раньше, еще до этого послания… Где оно, это место, находится, мы пока не смогли установить даже приблизительно. Естественно, нас в первую очередь интересует – насколько правдоподобна версия о «земле, источающей неведомые силы, убивающие все живое». Насколько можно допустить, что автор этого письма мог видеть и испытать на себе то, о чем он пишет.
– Вы предполагаете радиацию? – в упор спросил Ясный.
– Да. – Харламов развел руками. – Ничего другого мы предположить не можем.
– Следовательно, речь идет о каких-то содержащихся в почве металлах, которые и выделяют невидимые смертоносные лучи?
– Вот именно.
– По правде сказать, если допустить, что автор письма не преувеличивает и не искажает действительности, такой вывод можно сделать, – согласился Ясный.
– Это именно то, что я хотел от вас узнать, – с живостью произнес полковник. – Значит, вывод такой допустим?
– Теоретически вполне, – подтвердил Ясный. – Но тут слово уже за геологами.
– Извините, Александр Иванович, за дилетантский вопрос, но что именно в природе способно быть радиоактивным?
Ясный усмехнулся.
– Прежде всего так называемые тяжелые металлы: уран, торий, радий, полоний… Вообще же радиоактивные вещества содержатся и в воде, и в воздухе, в растениях. Радий, например, обнаружен и в человеческом организме. Вот сейчас, когда вы беседуете со мной, ваш организм излучает примерно двести альфа-частиц в секунду.
Полковник с удивлением посмотрел на ученого.
– Да, да, – продолжал тот, – радиоактивные излучения имеют три вида: альфа-, бета – и гамма-лучи. Альфа-частицы летят во всех направлениях со скоростью подчас до двадцати тысяч километров в секунду.
– Ого! – полковник был явно поражен.
– С такой скоростью можно долететь до Луны за двадцать секунд… Но вернемся к интересующему нас вопросу, – продолжал Ясный. – Если допустить, что содержание письма верно, то природное явление, о котором сообщается, заслуживает серьезного внимания.
– Благодарю вас, – сказал полковник с признательностью. – Именно об этом мы и хотели знать ваше мнение, профессор.
Тема разговора, казалось, была исчерпана.
– Я отниму у вас еще несколько минут, – сказал полковник Харламов. Ясный с готовностью кивнул и поплотнее уселся в кресле.
– К вам сейчас личная просьба, Александр Иванович, – сказал Харламов. – У меня гостит родственник, Сережа Русаков. У него отпуск. Он мечтает побывать в здешних горах. Я хотел бы, чтобы он сопровождал вас в странствиях по Тянь-Шаню. Русаков неплохой альпинист, и он не будет вам в тягость.
Ясный с неудовольствием взглянул на начальника погранотряда: что это значит? Нет ли указания ограничить его путешествие по здешним дебрям?
– Что ж, я не возражаю, – нерешительно произнес он. – Боюсь только, что ему будет скучно с нами. Геологическая экспедиция – не экскурсия.
Но Харламов понял причины замешательства ученого и от души рассмеялся.
– Вы напрасно опасаетесь, что я намерен как-то помешать вам в путешествии по намеченному маршруту. Скорее наоборот.
– Хорошо, – согласился Ясный. – Пусть ваш родственник примкнет к нам. В этом году мы хотели бы познакомиться с некоторыми уголками в горах Тянь-Шаня. Нашей маленькой геологической партии придется проходить интересными местами. Так, мы перевалим через хребет Сары-Джас и по леднику Инылчек поднимемся к самому подножью Хан-Тенгри, хотя совершать восхождение на него мы и не намереваемся.
– Кроме вас, никто из ваших спутников, кажется, в Тянь-Шане прежде не бывал? – поинтересовался Харламов.
– За исключением Степана Ильича Лучинина. Сам я практически знаком с этими местами слабо. А наша молодежь, – улыбнулся Ясный, – совершала раньше альпинистские походы по Кавказу, по Памиру. Однако Тянь-Шань давно тянет меня, ведь здесь и по сей день еще имеются «белые пятна».
– Да, – согласился полковник и, по-видимому машинально, посмотрел на письмо неизвестного, все еще лежавшее перед ним. Этот беглый взгляд не укрылся от Ясного: значит, и беседуя с ним совсем о другом, Харламов не забывал о письме и о том, что сообщается в нем о странном месте, именуемом «Черной пастью»!
– Мне хотелось бы без промедления познакомить вас с Русаковым. – И полковник нажал кнопку звонка.
Одетый в штатское Русаков дожидался в приемной. Через минуту он вошел в кабинет полковника. Представив его Ясному, полковник сказал:
– Видите ли, Александр Иванович, может быть, вся эта история с таинственной «Черной пастью», о которой мы с вами говорили, и выдумана… Да, да. Но, возможно, что для этого письма и имеются основания.
– Какие, например? – поинтересовался Ясный, внимательно рассматривая Русакова.
– По дошедшим до нас сведениям, – пояснил начальник погранотряда, – по ту сторону границы, по Кашмиру, бродят подозрительные американские «экскурсанты». Вот совсем недавно нам стало известно об обосновавшейся там экспедиции ботаника Смита, приехавшего в Азию собирать цветочки.
– Интересно… – задумчиво проговорил профессор. – И что же их притягивает к Западному Китаю?
– О, многое… Ну, например, наша граница… И, конечно, ищут уран.
– Уран?
– Именно, – подтвердил Харламов. – Уран… И ищут, заметьте, упорно. Извините, Александр Иванович, задержал я вас…
– Ничего, что вы! – и Ясный встал, готовясь покинуть кабинет.
– Сергей, – обратился Харламов к Русакову, – проводи профессора на моей машине в гостиницу.
– Экспедиция этого ботаника Смита заставляет меня насторожиться, – доверительно сказал полковник, прощаясь с Ясным. – Такая уж наша пограничная служба.
– Понятно. Но разве вы совсем не допускаете, что это действительно ученые-ботаники?
– Нет, Александр Иванович, не допускаю.
– Почему? Разве имеются какие-то… э-э-э… симптомы?
– Имеются, Александр Иванович. Вам, я полагаю, надо знать об этих «симптомах». По моим данным, в лагере этого «ботаника» вообще нет ни одного ботаника, а во главе экспедиции – старый, опытный разведчик и диверсант. Спрашивается, зачем этот субъект находится в районе, примыкающем к границам Советского Союза?
– А что вы сами думаете по этому поводу? – поинтересовался Ясный.
– Думаю, что замышляется какая-то очередная пакость. Но тут выводы надо делать осторожно. Возможно, этому Смиту, а на самом деле Каррайту, поручено заняться какими-нибудь авантюрами в Западном Китае. Возможно… Там до сих пор бродят остатки вооруженных банд, созданных в свое время американскими агентами.
Вошел Русаков и сообщил, что машина у подъезда. Ясный распрощался с полковником Харламовым и в сопровождении капитана Русакова вышел.
Русаков был доволен – все шло так, как решено в Москве: ни Ясный, ни Лучинин, никто из его спутников не должны знать истину. Русаков для них будет товарищем по экспедиции, только и всего. Находясь на положении отдыхающего, ему легче будет разобраться в людях, окружающих обоих ученых, и в любой момент быть начеку.
Улицы города Пржевальска лежали тихие, залитые солнцем. Стройные тополя бросали тени на мчащуюся «Победу», с запада, с Теплого озера, тянуло свежим ветерком.
Прежде всего надо было выяснить, откуда это письмо попало в город? Сотрудник областного управления государственной безопасности майор Ундасынов утверждал, что ответить на этот вопрос невозможно, и в десятый раз рассказывал Харламову о том, как дети счетовода промартели Уразова, играя на улице, у домика Юлдаша Байсеитова, заметили торчащий из-под двери краешек вот этого самого конверта, вытащили его и по своей несознательности, вследствие малого возраста, вскрыли, а так как читать они еще не обучены, то принесли письмо отцу, который к тому времени пришел домой обедать. Думая сначала, что письмо адресовано ему, Уразов прочел его, и так как оно показалось ему весьма странным по содержанию, принес и сдал его в органы безопасности.
– Может быть, дети, играя, и измяли конверт и письмо? – допытывался Харламов.
– Да нет же, – говорил Ундасынов. – Уразов показал, что дети вручили ему это письмо, как только извлекли его из-под двери и вскрыли. К тому же, обратите внимание, товарищ полковник, листок бумаги, на котором написано письмо, старый, измызганный, по-видимому, он таким был еще до того, как кто-то вздумал воспользоваться им для своего послания.
Умный человек – майор Ундасынов! Вот именно – возможно, листок измызган, истерт еще до того, как неизвестный написал на нем письмо.
– Да, но ведь о «Черной пасти», в которой якобы погибло все живое, мы уже слышали и раньше, – осторожно заметил Харламов.
– Кто-то пустил слух, а кто – пока не удалось установить, – и майор с сожалением пожал плечами.
– Не удалось? А что собой представляет Юлдаш Байсеитов?
– Тракторист, член партии, хороший человек. Сейчас вместе с женой временно находится в пригородном колхозе, помогает в полевых работах.
– Я думаю о том, каким образом письмо из той чем-то пораженной местности попало сюда, в город Пржевальск? – сказал Харламов.
– В самом деле, – оживился Ундасынов, – если тот, кто его писал, лежит где-то там… больной, то кто же доставил письмо сюда?
– Ни о каких своих спутниках человек не пишет, – заметил полковник. – И о том, с кем посылает письмо, тоже умалчивает.
– И еще один вопрос: почему тот, кто доставил письмо в город, не принес его Байсеитову на дом, а отправил по почте? – продолжал размышлять Ундасынов.
– Ну, это-то, положим, понятно, – заметил Харламов, – некто, пославший это сообщение, не хотел, чтобы его видели соседи вашего тракториста. Проще опустить конверт в почтовый ящик. Это же ясно. Но надо бы выяснить, ждет кого-нибудь к себе Байсеитов или не ждет.
– Это мы уже проверили, – сообщил Ундасынов. – Установлено, что он никого к себе не ждет. Да и насколько нам известно, ждать-то ему действительно некого: у него родных вообще нет, родственники жены проживают в том самом колхозе, где сейчас Байсеитов находится, а несколько его приятелей – все на месте, в городе.
– Та-ак… – продолжал размышлять полковник. – Что же еще у вас не ясно в этой истории? Мне, например, непонятно, почему письмо написано по-русски.
Ундасынов вопросительно посмотрел на него.
– Мне кажется, что писавший письмо плохо владеет русским языком, – пояснил свою мысль полковник. – Это бросается в глаза. Адресовано письмо не русскому, а киргизу, почему же в таком случае оно написано по-русски, а не по-киргизски? У нас много вопросов и мало ответов, – сумрачно усмехнулся Харламов после продолжительного молчания. – Нам же, товарищ Ундасынов, надлежит найти ответы на все вопросы, и найти их как можно скорее.
Ундасынов встал.
– При этом мы должны ответить, – продолжал полковник, – и на такой вопрос: почему это письмо появилось именно теперь, а не раньше и не позже?
– Вы думаете?..
Харламов развел руками:
– Возможно, оно сфабриковано, и именно теперь, с какой-то определенной целью. Разве нельзя допустить, что пославший Байсеитову письмо был отлично осведомлен, что адресата в городе нет и письмо это до него не дойдет?
– Да, но Юлдаш мог быть и дома, и дети могли не вытащить письма из-под двери, и оно пролежало бы там не известно сколько времени, – возразил майор.
– И это верно, – неохотно согласился Харламов.
– Будем искать, – энергично тряхнул головой Ундасынов и распрощался.
Как только за ним закрылась дверь, полковник Харламов нажал кнопку звонка.
– Соедините меня с комендантами участков, – приказал он вошедшему на звонок секретарю и, вынув из ящика своего письменного стола какой-то документ, углубился в чтение.
Рослый широкоплечий мужчина с большой русой бородой, подстриженными усами, с нетронутой еще сединой шевелюрой и добрыми светлыми глазами – таков известный геолог Степан Ильич Лучинин, старый друг профессора Ясного.
Кроме двух ученых, в экспедиции принимали участие: сухощавый светловолосый юноша Вадим Волков и сравнительно молодой человек атлетического сложения – Борис Сахно. Первый из них был помощником и учеником Лучинина в институте, второй исполнял обязанности врача экспедиции. Тесная дружба связывала этих двух людей: молодого научного сотрудника института геологии и человека, всю Отечественную войну проведшего на фронте, бравшего Берлин, награжденного боевыми орденами и медалями. Волков и Сахно вместе совершили не один альпинистский поход. И, наконец, пятым членом экспедиции была радистка Женя Громова, взявшая на себя и обязанности повара.
Румянец и ямочки на щеках, русые волосы, уложенные жгутом вокруг головы, уверенные движения, упругая походка спортсменки делали Женю Громову очень привлекательной.
«Дотянулась уже сюда или нет линия Шервуд – Силин?» – думал капитан Русаков, познакомившись с участниками маленькой экспедиции. Все как будто говорило за то, что среди членов экспедиции их агентов еще не было. Однако это можно было лишь предполагать. Следовало быть начеку.
Лучинин и Волков возвращались в город довольные – они нашли хорошего проводника. Все в один голос рекомендовали им старого опытного охотника Садыка. Вот он шагает рядом с ними, неутомимый и быстрый, несмотря на свои пятьдесят лет, с лицом, опаленным солнцем и ветрами тянь-шаньских нагорий. Спокойствием и добродушием веет от всей его подтянутой, худощавой фигуры, от добрых, чуть-чуть прищуренных глаз, обрамленных лучиками морщин. И Лучинину и Волкову Садык очень понравился, и они не сомневались, что Александр Иванович Ясный одобрит их выбор.
Шли берегом Иссык-Куля. Озеро волновалось, огромные волны ходили по его бескрайним просторам.
Вадим Волков восторженными глазами смотрел вокруг; вот там находится знаменитое Боомское ущелье – древний путь из долин и степей Средней Азии в горные дебри Небесных гор и через них берегом Иссык-Куля – в Малую Бухару, в таинственную Алтышаари, в Кашгар, Яркенд, к подножию Гималаев, к заоблачным безлюдным и невыносимо холодным плоскогорьям Северного Тибета, в сказочную Шангрила, с ее запретной для европейцев Лхасой, с крытым золотом Потала – величественным дворцом далай-ламы.
Геологи шли сейчас по земле древней цивилизации. Караваны купцов проходили здесь из царства в царство. Колонны жестоких воинов двигались этим путем во всех направлениях, и вслед за ними пылали сады и селения, замирали светлые арыки, жизнь уходила из богатого края. Вот изваяния каменных «баб», в изобилии встречающиеся вдоль восточного берега Иссык-Куля. Эти скульптуры остались от жившего здесь когда-то светловолосого и голубоглазого народа усуней. Сокрушительный поток варваров-гуннов, двинувшихся из Китая на запад, в страну скифов, к границам древних королевств Европы, опалил и сжег все на своем пути – и усуни исчезли, как подхваченные вихрем лепестки цветущего урюка.
– Посмотри, да ведь это Женя! – сказал вдруг Лучинин. – Чем это она занимается?
Женя о чем-то разговаривала с высоким незнакомцем. Когда в сопровождении Садыка Лучинин и Волков подошли ближе, они увидели, что она с интересом рассматривает фотоснимки.
– Глядите, какие чудные виды! – закричала им Женя. Виды были действительно разнообразны и сняты со вкусом.
– Василий Иванович Ухваткин – разъездной фотограф промартели «Труженик», – представился нескладный детина и предложил посмотреть его товар. Но геологам сейчас было не до него. Однако Ухваткин не хотел отставать: не успеют же они сами побывать везде! Но если уж не хотят покупать его открытки, он хотел бы подарить им что-нибудь на память и просит разрешения преподнести альбомчик с видами профессору Ясному.
Ясного они застали у входа в гостиницу.
– Приношений от незнакомых не беру, да и отдаривать нечем, – резко сказал он в ответ на льстивые реверансы чересчур любезного фотографа и пригласил друзей следовать за ним.
Ухваткин пристально посмотрел ему вслед и отправился в свой номер. А через час ему неожиданно сделалось плохо, он заявил, что чувствует сердечную слабость, и вызвал врача. Доктор неотложной помощи ничего опасного в состоянии больного не обнаружил, но Ухваткин продолжал стонать, жаловаться и попросил посоветовать, в каком из местных санаториев ему было бы целесообразнее отдохнуть, провести свой отпуск. Джеты-Огуз, Аксу или, может быть, Койсара? И не успел доктор еще и рта открыть, как больной принял решение: он немедленно отправится на курорт Койсара: фронтовые ранения обязывают его заботиться о здоровье, ничего не поделаешь! И Ухваткин немедленно покинул Пржевальск.
В тот же вечер Харламов читал документ, подписанный майором Ундасыновым: «Ухваткин Василий Иванович, разъездной фотограф, работает в промартели „Труженик“ (г. Загорск, Московской области). Ленинградец. Семья погибла во время блокады. Участвовал в Великой Отечественной войне, рядовой. В 1944—1945 гг. находился на излечении в госпитале № 375 по поводу ранения в область правого бедра и в голову».
– Александр Иванович, это он? – порывисто спросила Женя Громова, устремив взор на восток.
– Да, – спокойно ответил профессор Ясный.
«Он» – означал впервые увиденный Женей Хан-Тенгри, «Повелитель духов».
Горные хребты шли во всех направлениях, пересекая друг друга, громоздясь ввысь, подавляя человека своей грандиозностью. На северо-востоке над всем этим первозданным хаосом возвышалась колоссальная белоснежная пирамида Хан-Тенгри. Да, это был «Повелитель духов», повидать который так мечтала Женя.
Не один день прошел с того времени, когда экспедиция прибыла в эти места. Позади остались озеро Иссык-Куль, Пржевальск с памятником знаменитому путешественнику, отдавшему всю свою жизнь исследованию Центральной Азии. Позади остались первые перевалы и нагорья.
Горная долина, в которую геологи вышли после бесконечных спусков и подъемов в этом каменном лабиринте, представляла собой типичный сырт – плоскогорье, поросшее буйной травой. Заросли берез и рябины с обеих сторон окаймляли неширокий светлый ручей, текущий с недалеких гор. Ледяная прозрачная вода быстро бежала по наклонному ложу, перебирая мелкие камешки на своем пути.
Четырехгранная пирамида невиданной красоты гигантским белым шпилем уходила в небо. От покрытого вечными снегами массива Хан-Тенгри сюда, в долину, доносилось мощное ледяное дыхание. Красота и необъятная мощь таинственной горы захватили воображение молодых спутников профессора Ясного и геолога Лучинина.
– Пора за дело, друзья, – сказал Лучинин и сделал знак Борису Сахно.
Принялись ставить палатки. Проводник Садык развьючил лошадей и пустил их пастись. Женя Громова снова принялась было за коробки с пищевыми концентратами, однако Ясный остановил ее:
– Я предложил бы сегодня иное блюдо на ужин.
– Какое, Александр Иванович?
– Форель-фри, или рыбные котлеты де-воляй, – пошутил Ясный и уже серьезно сказал: – Здесь в горных реках водится форель. Рыба эта любит холодную чистую воду и, поднимаясь навстречу течению, преодолевает перекаты и даже небольшие водопады. Так она доходит почти до самых ледников. Но в ледниковой воде форель мало находит съедобного и вынуждена заходить вот в такие ручьи, как этот.
Первым выразил свою готовность заняться рыбной ловлей самый молодой из участников экспедиции – Вадим Волков. Однако Ясный предостерегающе остановил его: ловля форели требует большого искусства и осторожности. Если рыболов сядет на берег и забросит удочку, он может сидеть так до нового пришествия, но ничего не поймает – форель пуглива, сквозь прозрачную воду она отлично видит, что происходит на берегу, и никогда не возьмет приманку, если заметит рыболова.
Выслушав инструкции Ясного, Вадим и Женя бросились к кустам и уже через несколько минут, вооружившись прутами для удилищ, крючками и леской, осторожно и медленно пошли вдоль ручья.
На вершинах седых гигантов гасли красные отблески заходящего солнца. Хан-Тенгри долго пылал в невидимых лучах далекого солнца, отсвечивая ярким рубиновым цветом. Но постепенно поблекло и это видение, названное учеными «мерцанием» гор, и глухая темь опустилась на лагерь. Тотчас же в стороне ущелья послышался вой.
– Волки, – сказал Русаков, бывший сегодня дежурным по лагерю.
В тот вечер засиделись долго. Рыбы в ручье было много, и уха у Жени получилась отменная. Пили горячий чай. Слушали по радио музыку Чайковского. Не спалось.
– Ну, как понравился вам «Повелитель духов»? – спросил Женю Ясный.
– О да! – восторгалась девушка. – И какая поэтическая правда в этом названии – «Повелитель духов»!
– Китайцы большие мастера метких названий, – сказал Сахно. – У меня такое впечатление, что все это нагромождение скал явилось следствием вулканической деятельности.
– Видный немецкий ученый Гумбольдт такого же мнения, – заметил Лучинин. – Он был убежден в том, что Тянь-Шань – продукт вулканической деятельности и что в Тянь-Шане и по сей день имеются действующие вулканы. Однако он ошибался. Наш знаменитый русский географ Семенов-Тян-Шанский совершил в эти горы несколько экспедиций и доказал, что никаких вулканов здесь нет. Горы Тянь-Шаня – результат не вулканической, а тектонической деятельности.
– А как же Байшань? – спросил Сахно.
– Китайские летописи сообщали о существовании в этих горах грандиозного вулкана Байшань, – ответил Лучинин. – Вера в существование Байшаня удерживалась до недавнего времени. Но теперь доказано, что такого вулкана нет. Древние летописцы принимали, вероятно, каменноугольные пожары за извержение вулканов. Мы забрались в места малоисследованные.
– А я вот закрываю глаза и вижу себя на восточных склонах Небесных гор, – мечтательно сказала Женя. – Мы высоко-высоко, а под нами, внизу, пустыня Такла-Макан, степи Джунгарии, Кашгария. Пржевальский был там.
– Так то Пржевальский, а не мы… – вздохнул Вадим.
– Наши люди бывали в тех местах задолго до Пржевальского, – заметил Лучинин.
– Степан Ильич, расскажите, – обратилась к геологу Женя.
– Хорошо, – согласился Лучинин. – Расскажу вам о двоих… В начале второй половины восемнадцатого века сержант Нижегородского полка Филипп Ефремов был послан нести пограничную службу на заставе Донгуз, которая находилась в Оренбургских степях. Через несколько дней после прибытия Ефремова в Донгуз на заставу, где находилось всего двадцать солдат, напали пятьсот яицких казаков, восставших против крепостничества. Ефремов попал к ним в плен, вскоре бежал, направился к Оренбургу, но в степи был схвачен бандой кочевых любителей легкой поживы и продан ими в рабство в Бухару. С этого и начались замечательные странствования русского солдата.
Долго жил он в Бухаре, Хорезме, Фергане, побывал в пустынях Кара-Кум и Кызыл-Кум, ездил в Иран. Так достиг Филипп Ефремов и Кашгарии, что в двух шагах отсюда. А уж из Кашгарии направился он в Тибет, а затем в Индию. Целых девять лет продолжалось странствование Ефремова по азиатским землям.
– А кто был второй? – спросила Женя.
– Чокан Валиханов, казах. Представитель знатного султанского рода, Валиханов был офицером царской армии. Но его влекла к себе наука, и он с увлечением собирал сведения о неисследованном Тянь-Шане, о неведомой Джунгарии. Увлекаясь этнографией, Валиханов хорошо изучил народы, населявшие бассейн Иссык-Куля и Небесные горы… В Омске Валиханов сдружился с Достоевским, отбывавшим там ссылку. Научную судьбу ученого-казаха решила его встреча с Семеновым-Тян-Шанским. Именно по его рекомендации Чокан Валиханов был командирован в страну Алты-шаари…
– Куда, куда? – заинтересовался Вадим. – Алты-шаари… Никогда не слышал.
– Алты-шаари в переводе на русский язык означает «Страна шести городов». Так прежде называли южную часть Западного Китая, – продолжал Лучинин. – В Кашгаре, куда въезд европейцам был запрещен под страхом смерти, погиб путешественник Адольф Шлагинтвейт. Валиханову поручили выяснить, не остались ли после погибшего ученые труды, путевые заметки. Должен вам сказать, друзья мои, что до Валиханова Кашгар удалось посетить только Марко Поло в тринадцатом веке и иезуиту Гаесу в тысяча шестьсот третьем году. Побывал там еще безвестный офицер Ост-Индской компании, но его до полусмерти избили бамбуковыми палками и выгнали. А отважившийся на поездку туда Шлагинтвейт бесследно исчез, и лишь спустя долгое время до ученого мира дошли слухи о его гибели.
Теперь туда, в неведомую Алты-шаари, отправлялся новый исследователь – Валиханов. Поездка была очень опасной: разоблачение чужеземца, да еще русского офицера, грозило ему неминуемой смертью. Валиханов отправился в это путешествие под именем Алимбая – кашгарца, двадцать лет назад ребенком вывезенного из Восточного Туркестана. Пришлось обрить голову, сменить мундир на восточный халат, назваться родственником караван-баши Мусабая… Первым из европейских путешественников Валиханов пересек Тянь-Шань и отсюда проник в Кашгарию…
– Алты-шаари! – мечтательно произнес Вадим.
– Да, так звали тогда обширную страну, расположенную словно на дне чаши, между хребтами Тянь-Шаня, Памира, Куэнь-луня и Каракорума. Пустынная страна с селениями на берегах рек… Караван шел Заукинским ущельем, это к югу от того места, где мы сейчас отдыхаем… Китайский генерал и хаким-бек, так назывался местный правитель, с недоверием отнеслись к прибывшему из России каравану, но, убедившись, что среди купцов и рабочих нет ни одного европейца, все же впустили караван в город. Ну, пришлось Валиханову в Кашгаре временно жениться…
– Ученый, и «временно жениться!» – Женя презрительно фыркнула. Все весело рассмеялись над ее горячностью.
– Напрасно вы возмущаетесь, Женя, – сказал Лучинин, – в разных странах – разные обычаи. В Кашгаре существовал обычай, по которому прибывший купец должен был вступить во временный брак с молодой женщиной на срок своего пребывания в городе. Женщины эти назывались «чаукен». Валиханову попалась толковая чаукен, оказавшая ему большую помощь, и кто знает, не она ли способствовала тому, что он смог затем живым возвратиться на родину… Вы все знаете, что «узун-кулак» – этот беспроволочный телеграф пустынь и степей – всегда работал в Азии безотказно. Не успел еще Валиханов-Алимбай прибыть в Кашгар, как весть о возвращении Алимбая дошла до Коканда, и проживавшая там бабушка настоящего Алимбая прислала «внуку» дорогие подарки. А в Кашгаре снова и снова возникали слухи, что с караваном Мусабая прибыл русский офицер, который, мол, не смея показаться в городе, скрывается где-то поблизости. Местные чиновники разыскивали этого русского. От своей чаукен Валиханов узнал правду о смерти «длинноволосого» френга, то есть чужеземца, Адольфа Шлангинтвейта. «Я видела, – говорила она ему, – как френга вели к городским воротам, через новую площадь с мечетью. Ветер раздувал полы его халата и разметал волосы. Френг шел быстро и глядел на вершины гор». Перед самой своей смертью путешественник увидел, наконец, вершины таинственных Небесных гор, к которым привела его судьба.
– Что же сделали с ним? – спросил Борис Сахно.
– Ему отрубили голову и бросили ее на кучу голов, которые валялись на берегу Кызылсу. Голова путешественника долго отличалась от других своей белизной, пока солнце и ветер не сделали ее такой же черной, как и остальные. Путешествие Валиханова продолжалось десять с половиной месяцев, – закончил свой рассказ Лучинин. – Положение купца дало ему возможность изучить страну Алты-шаари, ее народ, собрать коллекции старинных книг и монет.
– Ну, теперь-то вся Центральная Азия изучена хорошо, – заметил Вадим.
– Вы не совсем правы, – возразил Ясный. – И лучшим тому доказательством может служить открытие всего несколько лет тому назад пика Победы, самого высокого в Тянь-Шане.
– Скажите, Степан Ильич, – обратился Сахно, – какой район Тянь-Шаня, на ваш взгляд, наименее исследован?
– Я думаю, что не ошибусь, если назову Центральный Тянь-Шань и особенно район, прилегающий к хребту Кок-шаал-тау. Правильно я говорю, Садык?
– Верно говоришь, профессор. Там… О! – и проводник, словно что-то вспомнив, умолк.
– Кок-шаал-тау… Это, кажется, самая восточая горная цепь Небесных гор? – сказал Ясный.
– Совершенно верно, это – граница с Китаем.
У входа в палатку показалась Женя.
– Степан Ильич, вас по рации вызывает погран-отряд.
– Хорошо, иду. – Лучинин направился в палатку, где помешалась рация.
Замолкший было аппарат ожил и дробно застучал: точка – тире, точка – тире. Женя тихо читала: «Начальнику экспедиции Лучинину. Прошу немедленно остановиться на привал и дождаться прибытия посланных к вам из отряда майора Проценко с двумя пограничниками. Весьма важно. Полковник Харламов. Прием подтвердите». Снова заработала рация. Женя отвечала: «Будем ждать».
Лучинин вышел из палатки огорченный. Он сообщил о радиограмме только Ясному. Русаков же узнал о ней от Жени, с которой он успел подружиться.
Ночью спали, как обычно в экспедиции, – и крепко, и чутко. Перед рассветом на смену дежурному Русакову встал дюжий Борис Сахно.
Солнце золотым кругом поднялось над вечными снегами горных хребтов. Засверкал, заискрился четырехгранный Хан-Тенгри. Подгоняемые пронзительным ветром над близкими нагорьями плыли сизые, как дым, облака.
Участники экспедиции оставили свои спальные мешки, проделали гимнастические упражнения, выкупались и засели каждый за свое дело.
Солнце упорно шло на запад. Длинные тени легли на края сырта, громче зажурчал ручей – наступал уже вечер, когда со стороны ущелья появились всадники.
Майор Проценко оказался крупным мужчиной с несколько замкнутым выражением волевого лица. Сопровождали его сержант Глыбин и ефрейтор Акопян. После непродолжительной беседы с учеными Проценко передал Русакову письмо от Харламова и сказал, что ему надо поговорить с ним с глазу на глаз. Они отошли в сторону и уселись на берегу ручья.
Майор вынул из планшетки конверт и извлек из него фотокарточку размером с почтовую открытку.
– Что это? – спросил Русаков.
– А вот взгляните… – и майор подал ему снимок, с которого приветливо улыбался профессор Ясный.
– Я пока ничего не понимаю, – сказал Русаков, покусывая стебелек травы. – Объясните, откуда и зачем у вас эта фотография? Кто, где и когда сфотографировал Ясного?
Майор Проценко пояснил:
– Рядом с профессором снят один из его друзей, тоже ученый. А смутные контуры дальше – это фигуры людей, сидящих и лежащих на берегу речки. Как нам сообщили, снимок сделан незаметно, на даче приятеля профессора под Москвой, между станциями Болшево и Валентиновка. Они купались тогда в Клязьме.
– И когда это было? До или после того, как Ясный решил ехать в Тянь-Шань?
– После… Буквально накануне его отъезда.
– Откуда у вас этот снимок?
– Нам передали его из органов государственной безопасности. Его изъяли у одного субъекта, в прошлом связанного с басмачами, – пояснил Проценко. – Снимок прислан ему из Москвы заказной авиапочтой. Адрес и фамилия отправителя оказались вымышленными.
– Что же говорит в связи с этим ваш подозрительный субъект?
– Он якобы и понятия не имел, что в конверте находился этот снимок. К нему будто бы зашел знакомый и попросил передать профессору Ясному письмо, которое будет прислано из Москвы, но что он не мог этой просьбы выполнить потому, что получил письмо уже после того, как геологическая партия отправилась в горы. Все это, конечно, вранье, за исключением того, что письмо действительно пришло из Москвы уже после вашего отъезда из Пржевальска.
– Ну, и что вы думаете о назначении этого снимка? – спросил Русаков.
– Пока что можно только гадать… Возможно, с профессором Ясным хотят установить связь. Для чего? На этот вопрос ответить трудно. В условиях столицы сделать это было или трудно или нецелесообразно, но вот кому-то стало известно, что он отправляется в наши места, и вот вам – готов фотоснимок, который затем срочно отправляется сюда.
– Интересные соображения, – заметил Русаков.
– Конверт со снимком предназначается для человека, который не знает ученого в лицо, – продолжал майор.
– Но разве этот человек не мог бы и без снимка найти его здесь?
– Конечно, мог бы, – ответил Проценко. – Но ведь для этого он должен был разыскать его, кого-то спрашивать, искать встречи с ним и всем этим мог навлечь на себя подозрения.
Русаков задумчиво заговорил:
– Раз снимок не привезен из Москвы тем, кто должен был вступить с Ясным в контакт, а прислан для него авиапочтой, то или этот человек не из местных, или он выехал вслед за Ясным и его не успели снабдить вот этим фото в Москве. Но, по-моему, последнее обстоятельство отпадает – ведь в таком случае было бы проще показать Ясного кому-то в Москве, хоть на той же Клязьме. Впрочем, кто знает…
– Все это логично, – не мог не согласиться Проценко. – Начальник погранотряда и решил прислать меня сюда с пограничниками. Мы теперь не оставим вас до самого возвращения на Иссык-Куль.
– Профилактика, конечно, не мешает, – сказал Русаков, вспомнив излюбленное выражение полковника Соколова.
Проценко предупредил:
– Об истории с фото – Ясному ни слова.
– Понятно.
На следующий день задолго до рассвета экспедиция покинула место привала и направилась на северо-восток, по направлению к массиву Хан-Тенгри. Ущелья, горные долины, гребни скал… Роскошным многоцветным ковром раскинулись высокогорные альпийские луга. Радовали взор серебристые эдельвейсы. На далеких скалах мелькнули силуэты каких-то горных животных.
– Эх, свежего мяса бы! – с вожделением произнес Лучинин. – Архары, это скажу я вам – вещь! – и он выразительно прищелкнул языком. Неожиданно Садык сказал:
– Кочкары.
– Что? – не понял Вадим.
– Правильно, – поддержал проводника майор, – это не архары.
– Что же это за животные?
Ясный пояснил:
– Мы с вами неоднократно встречали огромные черепа, намного крупнее черепов архаров. Так вот, друзья, перед вами живые обладатели этих черепов. Это «овис полли», бараны Марко Поло. Долгое время считалось, что «овис полли» вымерли, но, как видите, это не так.
После полудня снег стал заметно рыхлее. В горах до самого вечера падали лавины.
Однажды, когда, оставив лошадей в ущелье, участники экспедиции поднимались по крутому склону горы, с ними едва не произошло несчастье – на расстоянии всего нескольких метров от них вдруг образовалась извилистая трещина шириной около десяти сантиметров. После образования таких трещин обычно слышится характерное шипение движущегося снега и… спасение попавших в лавину – дело счастливой случайности.
Люди стояли, не отводя глаз от опасного места. Оторвавшийся от горы пласт повис в непонятном равновесии. Кто знает, может быть, стоило сделать одно движение – и лавина оторвалась бы…
– Замыкающим повернуться кругом и выйти из опасной зоны, – приказал Ясный. – Остальным не шевелиться!
Осторожно, один за другим путники повернулись и, лишь отойдя далеко в сторону, облегченно вздохнули.
Через несколько дней экспедиция достигла озера Мерцбахера, расположенного на пути к подножью «Повелителя духов». Это был тяжелый путь: два десятка километров по долине Инылчека людям пришлось перебираться с холма на холм, таща на себе рюкзаки со снаряжением. Тут перед ними встало новое непредвиденное затруднение. Вступить на ледник Инылчек оказалось невозможным – произошел очередной прорыв озера Мерцбахера, и бурная река преградила путь несколькими новыми руслами. Вода ревела и бесновалась, билась о берега и полностью преградила подходы к кромке ледника на всей его пятикилометровой ширине.
Два дня безуспешно искали брода. Вода же не убывала. Зеленое озеро лежало среди покрытых льдом и вечными снегами горных пиков, сказочно прекрасное и недоступное. Дальше пути не было. Поневоле пришлось задержаться.
Ясный решил использовать вынужденный «простой» и подняться на склоны Хан-Тенгри – об этом он давно мечтал.
– Я пойду один, – сказал он.
Майор Проценко возразил было, что это крайне опасная затея, но ученый прервал его:
– Здесь сфера чисто альпинистская. Ну, а мои взаимоотношения с природой не входят в круг ваших обязанностей, не правда ли, майор?
Проценко развел руками.
Ясный ушел на рассвете, ушел налегке, без палатки, захватив с собой лишь спальный мешок и немного продуктов… Большой опыт в высокогорном спорте и закаленное в тренировках тело альпиниста помогли ученому пробраться по скалам и выйти на ледник Северный Инылчек.
Ледник уходит вверх. Снег, камни морены. И только теперь Ясный с какой-то предельной отчетливостью понял: что бы с ним ни случилось, помощи здесь ждать неоткуда…
Ясный шел, лавируя между трещинами, обходя зияющие провалы… Опытный глаз альпиниста помогал ему избегать опасности. Вот лед молочного цвета – надо быть крайне внимательным, это слабый фирн; лед черный, натечный – этот слишком крепок, на нем с трудом можно удержаться даже на кошках; а там дальше виден снег более темный по сравнению с окружающим – осторожность! – под таким снегом находятся трещины, чудовищной глубины пропасти. Неосторожность или неопытность – и смерть.
По-видимому, усталость, естественная после почти акробатического перехода вокруг озера, привела к несчастью – при обходе очередной довольно широкой трещины у Ясного подвернулась левая нога. Он сделал еще несколько шагов и понял, что двигаться дальше не сможет.
В горах появились густые облака, скрывшие до этого отчетливо видные контуры Хан-Тенгри.
Ясный сел на камень и внимательно осмотрел ногу. Никаких внешних повреждений не было заметно, хотя при малейшем движении боль пронизывала все тело. Очевидно, были повреждены мускулы ноги, требовался отдых. Но когда и где тут отдыхать?
Вытянув ногу, Ясный неподвижно лежал на снегу, ругая себя за неосторожность, приведшую к несчастью. Он и не подозревал, что происшедшее с ним, может быть, и не столь тяжело по сравнению с тем, что могло бы случиться, если бы нога не подвернулась.
Наступал вечер Ясный почувствовал себя значительно лучше. Сейчас нужно было думать о ночлеге. Он выбрал для ночевки небольшой карниз на извилине гребня, тщательно вбил в скалу крюк и привязал себя к нему веревкой. Повесив защитные очки на шею, чтобы нечаянно не раздавить их, влез в спальный мешок.
Карниз висел над пропастью, в которой всю ночь гудел ветер. В голову ученого лезли разные мысли. Уснуть не удалось.
Наконец скалистые великаны выбрались из тумана, наступило утро. Ясный потрогал ногу – все в порядке, можно идти. Он вылез из мешка и приготовился покинуть карниз. В это время послышался резкий свист и мимо, совсем рядом, что-то пролетело, словно пуля. Ясный вовремя остановился на месте: со скалистой стены с грохотом и свистом летели камни – начался камнепад.
Постепенно стало по-прежнему тихо, и Ясный смог покинуть свое убежище. Он снова двинулся вверх по леднику, но шел на этот раз медленно и осторожно. Ветер постепенно разгонял облака, и Хан-Тенгри с каждым шагом было видно все отчетливее.
Прошло несколько часов. Противоречивые чувства обуревали Ясного: стремление дойти до самого подножья «Повелителя духов» и мысли об оставленных на базе товарищах, которые, наверное, уже тревожатся за него.
Нет, следовало возвращаться. Ясный повернул обратно.
Он прошел не более трех километров, когда, к великому своему удивлению, на камнях морены, совсем близко от себя, увидел трех человек. Откуда и каким образом они появились здесь? Прийти от озера раньше его они не могли, иначе он давно обнаружил бы их следы, а после его ухода с базы им просто не разрешили бы прийти сюда до его возвращения. Со стороны Хан-Тенгри они тоже появиться не могли. Очевидно, они перевалили через непроходимые хребты Сары-Джаса. Но зачем им понадобилось идти этим путем? Что их заставило лезть сюда, да еще через дикое нагромождение неприступных гор? Как бы то ни было, неожиданно для себя профессор очутился лицом к лицу с тремя незнакомыми людьми, появление которых встревожило его.
Нащупав в кармане пистолет, Ясный медленно двинулся вперед. Его тихо окликнули: из-за груды валунов поднялся Русаков. Ясный посмотрел на него с радостным удивлением: он оказался отличным верхолазом, этот родственник полковника Харламова!
Тем временем один из трех незнакомцев, оставив на камнях рюкзак, бросился с протянутыми для приветствия руками навстречу Ясному и Русакову. Этому человеку не было, наверное, и тридцати лет. Широкоплечий, с крупными чертами лица и открытым взглядом, он, видимо, совсем недавно отпустил небольшие усики, русые, не успевшие еще выгореть на солнце. Сильные, уверенные движения незнакомца выдавали в нем хорошо тренированного спортсмена. Его спутниками оказались казахи, по-видимому, местные жители: один – высокий, худощавый, с гибкими стремительными движениями. У него было продолговатое, гладко выбритое лицо, на котором блестели мутно-желтоватые глаза. Другой – уже пожилой и невзрачный, со сморщенным лицом.
Словно не замечая настороженности Ясного и Русакова, человек с усиками предложил им отдохнуть и разделить с ними завтрак.
– Мы должны спешить, нас ждут, – сухо сказал Ясный.
Однако для тревоги, казалось, не было оснований: один из незнакомцев оказался альпинистом Камзоловым, имя которого Русакову было давно известно, а двое других – Керим и Муса – его проводниками. Они действительно попали сюда «тропами нехоженными», как, смеясь, сообщил Камзолов, то есть перевалив через чудовищные кручи с севера.
Личность профессора их, кажется, вовсе не занимала, имени его они не выспрашивали. Узнав о несчастье, постигшем Ясного, Камзолов отложил свой поход к подножью Хан-Тенгри, чтобы помочь Русакову проводить профессора до базы на берегу озера.
Теперь уже вместе, весело разговаривая, они тронулись вниз по леднику.
Русаков внимательно рассматривал Камзолова и его спутников: случайно ли появились они в этом диком месте? Нет ли среди них агента Шервуда?
Сравнительно хорошая дорога продолжалась недолго. Скоро пришлось повернуть вправо для того, чтобы, поднявшись на горный хребет и обогнув озеро Мерцбахера, выйти к базе экспедиции. Пришлось связаться веревкой. Первым уверенно и ловко шел Камзолов. Русаков помогал Ясному, они шли последними. Темные очки и гусиное сало, которым были смазаны их лица, предохраняли от действия лучей горного солнца.
На одном из спусков Русаков упал на бок и покатился по крутому ледяному скату. Лишь в самый последний момент, когда обе его ноги уже провалились в трещину, ему ледорубом удалось замедлить движение и смягчить удар. Когда его вытащили из трещины, идти он некоторое время не мог.
А путь предстоял тяжелый. Камзолов вел всю группу прямо в лоб по склону горы. Подниматься зигзагом было значительно легче, но куда опаснее: можно было лыжами подрезать снежный пласт и вызвать лавину.
Штурм крутого склона увенчался успехом. Когда же альпинисты поднялись еще выше, их путь на добрую сотню метров извилистой чертой перерезала трещина, и чудовищной величины пласт снега с зловещим шипением пополз вниз. Людей сносило по крутому склону, лишь рывки веревки напоминали им о том, что где-то рядом находятся спутники. Лавина, в которую попали и Русаков с Ясным, сползла в широкую впадину, замедлила свое движение и остановилась у края обрыва. Когда Русаков поднялся, наконец, на ноги, он увидел глубоко внизу скрытый острыми выступами скал знаменитый ледник «Звездочка». Вот куда они могли бы сорваться!
С трудом выбрались из впадины и снова двинулись было в путь. Неожиданно посыпался обильный снег. Потемнело.
– Стоп! – сказал Русаков. – Придется тут заночевать.
– Придется, – согласился Ясный.
Вместе со своими спутниками они принялись рыть в снегу пещеру. Уставшие люди быстро уснули. Не спал лишь Русаков. Да разве мог он уснуть?
Возле Ясного и Лучинина появилось трое новых людей… Они лежат тут же, рядом с ним, Русаковым. Можно ли верить версии, которой они объясняют свое появление в этих местах? Слов нет, вместе с ними идти обратно безопаснее, но все же не для того они совершили труднейший путь через непроходимые скалы Сары-Джаса, чтобы помогать Ясному и идти теперь не к Хан-Тенгри, а в противоположную сторону! Но может быть он, Русаков, увлекается в своем стремлении встретить агента Шервуда и видит врагов в честных людях? Почему, в самом деле, не объяснить поведение инженера и известного альпиниста Камзолова просто гуманностью, свойственной подлинно советскому человеку? У Ясного повреждена нога, стало быть, ему надо помочь, и, пожалуй, Камзолов и не мог поступить иначе. Но какие-то моменты продолжали подсознательно тревожить Русакова. Тогда капитан решил продумать создавшееся положение с другого конца…
Из письма полковника Харламова, переданного ему накануне, он знал, что предположение полковника Соколова оправдалось – Ухваткин здесь, в Тянь-Шане. Покрутившись возле экспедиции в Пржевальске, он уехал отдыхать в Койсара. Таким образом, линия Шервуд – лже-Силин – Ухваткин прочерчивается отчетливо. Ну, а куда же эта ниточка тянется дальше? Почему же вражеский агент, скрывающийся под фамилией Ухваткина, бездействует? Теперь о фотокарточке Ясного. Что, если она нужна была кому-то для покушения на профессора? Этот «кто-то», разумеется, агент Шервуда, но если Ухваткин и есть этот агент, то почему он торчит в Койсара, вдали от экспедиции? Да и вряд ли нужно было посылать ему сюда из Москвы фотоснимок Ясного. Ухваткин ведь фотограф и мог бы сам заснять профессора в Пржевальске. Нет, тут скрывается что-то другое. Ухваткин, вероятно, чего-то ждет. Чего именно? Встречи с другим агентом? В таком случае он не поселился бы в столь легко просматриваемом месте, да и не стал бы связывать себя санаторными условностями, ограничивающими свободу его передвижения. Нет, для мимолетной встречи с кем-то Ухваткин не отправился бы в Койсара. Ну, а если пребывание на курорте Ухваткину нужно на продолжительный срок, значит он намерен или руководить оттуда какой-то операцией, или дождаться там осуществления преступления, которое под его наблюдением должен совершить кто-то другой.
Поразмыслив, капитан Русаков решил остановиться на этой последней версии, после чего снова вернулся к происшествию с фотокарточкой. Неизвестному агенту Шервуда требовалась фотография профессора Ясного. Ухваткин, конечно, мог сфотографировать ученого уже в Тянь-Шане и вручить снимок другому агенту… Поскольку оказалось необходимым срочно высылать карточку из Москвы, Ухваткин этого не сделал. Почему не сделал? Судя по всему, в дело включен еще один агент. Но кто же он, этот другой агент? Среди трех членов экспедиции – Волкова, Сахно и Громовой – его не было, в этом Русаков был почти уверен. Следовательно, враг должен каким-то образом проникнуть в экспедицию, прийти извне. И вот в этой самой снеговой пещере лежат сейчас трое незнакомцев. Нет ли среди них агента Шервуда? Не дотянулась ли вот сейчас ниточка из Москвы, от Шервуда, сюда – до Русакова и Ясного, на ледяные склоны угрюмого хребта Сары-Джас? Русаков решил не спускать глаз с Камзолова и его спутников.
Рано утром все выбрались из пещеры и, наскоро позавтракав, тронулись в путь. К полудню внимание всех привлекло облачко снежной пыли, падавшее с вершины ближайшей горы. Облачко разрослось и обратилось огромной ослепительно-белой массой сухого снега. Снег клубился гигантскими столбами. Лавина устремилась вниз и с тяжким стоном рухнула в пропасть.
Ледяная броня Сары-Джас начала подтаивать на солнце. Срывались лавины. Но теперь было не страшно. Еще несколько усилий – и у темных вод бушующего озера Мерцбахера путники увидели палатки экспедиции. Навстречу спешили встревоженные и радостные люди.
Наблюдая за Камзоловым и его спутниками, капитан Русаков отметил, что присутствие пограничников их ничуть не смутило. Камзолов, оказавшийся инженером-строителем по специальности, был общительным и располагающим к себе человеком. Впрочем, Русаков заметил и то, что проводник их экспедиции Садык изменился в лице, когда увидел новых людей.
Вечером, улучив момент, капитан спросил проводника, почему он испугался при виде незнакомцев.
– Мне показалось, что я когда-то встречал его… – сказал Садык. – Но это, верно, только показалось. Как-нибудь я расскажу тебе одну старую историю. – И Садык ушел по своим делам, так и не объяснив, кого это «его» он имел в виду.
– До чего величественны и красивы здесь горы! – сказала Женя Громова, входя в палатку. – А людям эти места стали известны совсем недавно!
– Вы так думаете? – заметил Лучинин. – А хотите, я вам процитирую на память сказанное об этих местах знаменитым ученым еще тысяча триста лет назад? Слушайте же: «И с востока на запад, и с севера на юг эти горы простираются на тысячи ли; в них есть несколько сот крутых вершин; долины темные, наполнены пропастями; там видны во всякое время кучи льда и снега; чувствуется жестокий холод и дует сильный ветер».
Все рассмеялись. Женя смутилась.
– Это Суань-Цзян, – сказала она. – Я просто упустила его из виду. Ведь он жил так давно…
– Что вроде бы его и не было, – в тон ей сказал Ясный.
– Придет время, и о нас с вами, Степан Ильич, будут так говорить, только, конечно, не через тысячу лет, а куда раньше!
– Да, места здесь стоящие, – вступил в разговор Камзолов. – Я хоть и строитель по специальности, а все же наслышан: руд всяких в Тянь-Шане залегает масса! Редкие металлы, радиоактивные элементы… и притом порой эти ценнейшие ископаемые находятся не в недрах, а прямо на поверхности – подходи и бери.
– Ну, это вы, положим, несколько упрощаете, – заметил Лучинин.
– Да нет, честное слово, я не преувеличиваю, – горячился Камзолов. – Мне пришлось неоднократно слышать об одном странном месте… Фу ты, дьявол, забыл, как оно называется… Так там даже все живое гибнет.
– Вы что ж думаете, это результат радиации? – спросил Степан Ильич.
И в ту же минуту Ясный вспомнил, точно такой вопрос задавал ему недавно полковник Харламов.
– Вы говорите о «Черной пасти»? – обратился он к Камзолову.
– Да, да, – обрадовался тот. – О ней самой.
– Сказки, бредни, – пренебрежительно отмахнулся Лучинин.
– Бредни? Ну нет, – решительно возразил Камзолов. – Прежде и я так думал, а теперь я знаю, что такое место существует!
– Где же оно находится?
– В одном из неисследованных отрогов хребта Кок-шаал-тау.
– На восток отсюда?
– Скорее – на юго-восток.
– Гм… А откуда же у вас такая уверенность? – спросил профессор Ясный.
– По ту сторону хребта Сары-Джас я встретил несколько человек из местного населения, побывавших в разное время в тех гиблых краях. Одного из этих людей, Мусу, я нанял в проводники себе.
– Вы что же, сами собрались пробраться туда? – спросил Лучинин.
Камзолов хитро улыбнулся.
– Представьте, имею такое намерение. Подъем на Хан-Тенгри – бог с ним, на него и до меня поднимались, а вот попасть в эту «Черную пасть» – другое дело. Плохо, что я не геолог и не смогу произвести необходимых исследований, но, так сказать, визуальное наблюдение тоже иногда имеет свою ценность. Если то, что я слышал, соответствует действительности, не нужно обладать большой фантазией, чтобы понять значение этого открытия для родины.
– Гм… – Лучинин определенно заинтересовался. – Александр Иванович, а ты ничего об этом не слышал?
– Как же, слышал и я, – неохотно ответил Ясный.
– Интересно, интересно… – проговорил геолог.
Ясный старался сейчас вспомнить все, что ему сказал о «Черной пасти» Харламов, но он решительно не мог восстановить в своей памяти какие-либо детали, которые определяли бы отношение самого полковника к слухам об этом месте. Полковник консультировался с ним, с Ясным, следовательно, он тоже заинтересован в том, чтобы установить истину, и хотел бы получить в этом деле квалифицированную помощь со стороны ученых. Да, помощь…
Профессор задумался. Вот когда ему пригодилось бы знание подробностей, связанных с письмом, о котором с ним и с майором Ундасыновым беседовал начальник погранотряда.
Лучинин обратился к Камзолову:
– А ваш этот… как его… Муса, мог бы нам рассказать, что он знает о тех местах?
– Конечно! Сейчас я его попрошу…
Муса, очень слабо владеющий русским языком, рассказал примерно то же, о чем было написано в знакомом Ясному письме. Он прибавил лишь одну любопытную деталь: по его словам, когда-то, очень давно, в «Черной пасти» добывали руду, и остатки разработок в виде шахт и штреков сохранились до сих пор. Но потом что-то, по-видимому, случилось, и то ли земля, то ли воздух стали источать смертельный яд, от которого гибнет все живое.
– Атомная радиация… – прошептал Камзолов. – Муса завтра же поведет меня туда!
Лучинин насмешливо взглянул на него:
– Будете заниматься визуальным наблюдением?
Камзолов с огорчением развел руками.
– Н-да… Атомная энергия – как она нужна и для промышленности, и нам, в медицине, – вмешался врач Сахно. – Но пока атомная энергия для многих из нас нечто вроде черной магии.
– Почему же «черной магии»? – улыбнулся Ясный.
– Разговоров об атомной энергии много, а вот представления о ней у рядовых людей мало, – сказал Сахно. – И я вот часто думаю: почему это крошечный атом обладает такой уму непостижимой силой?
– Подъехал… Вы что ж, хотите, чтобы я рассказал вам об атомной энергии?
– Коротенько!
– И я прошу вас, товарищ профессор, – поддержал майор Проценко.
– Стало быть, придется мне сегодня читать лекцию… Только учтите, что говорить я буду не с кафедры, а из спального мешка.
– Как вы знаете, – начал профессор Ясный, – у нас, в Советском Союзе, атомная энергия уже широко применяется в самых различных областях науки и техники. На атомной энергии у нас работает первая в мире атомная электростанция. Атомы радиоактивных веществ, или, как их называют, «меченые атомы», повседневно используются в металлургии – в мартеновских и доменных печах, а излучение этих атомов применяется для просвечивания металлических слитков, чтобы безошибочно обнаружить в них внутренние дефекты. «Меченые атомы» нашли применение в сельском хозяйстве… Радиоактивные излучения и радиоактивные элементы, или, как их принято точнее называть, радиоактивные изотопы, используются у нас в медицине, особенно при лечении таких болезней, как рак, волчанка, для исследования сложных процессов, происходящих в человеческом организме. В пищевой промышленности применение атомной энергии облегчает консервацию продуктов… Степан Ильич мог бы рассказать нам о помощи, которую атомная энергия оказывает теперь геологам в их поисках ценных руд.
Все это еще только начало. Но мы уже вступили в атомную эпоху, и нам теперь нетрудно представить себе, какие грандиозные перспективы открывает перед человечеством атомная энергия. Достаточно сказать о густой сети электростанций, не нуждающихся ни в угле, ни в нефти, и от которых не будет ни дыма, ни копоти, ни золы. Такие станции будут созданы и в самых отдаленных районах нашей страны. А какой переворот в транспорте совершит ядерное горючее! На железных дорогах появятся мощные тепловозы, способные без пополнения запасов топлива пробегать десятки тысяч километров. А автотранспорт! «Победе» нужно не менее тонны бензина на каждые десять тысяч километров, да и снабжать горючим ее необходимо ежедневно. В недалеком будущем на автомобилях могут быть установлены портативные атомные двигатели, а заправку их необходимым ядерным горючим произведут один раз – при изготовлении машин на заводе. Еще легче установить атомный двигатель на кораблях: он не только позволит судам совершать далёкие плавания без огромных запасов топлива, но и повысит их скорость.
Атомный двигатель не нуждается в воздухе. А это значит, что он найдет себе самое широкое применение на подводных лодках и самолетах. На подводной лодке, имеющей атомный двигатель, можно целыми месяцами плавать под водой, не поднимаясь на поверхность.
Самолеты будут совершать рейсы в стратосфере, где воздух сильно разрежен. Атомный двигатель даст самолету колоссальные возможности, которых он сейчас не имеет. Наконец, именно ядерное горючее позволит ракете развить ту скорость, которая поможет ей не только покинуть пределы атмосферы и стратосферы, но и преодолеть силу притяжения Земли.
– Межпланетные путешествия!.. – замирая от восторга, прошептал Волков.
– Да, атомная энергия решит и эту задачу. Сила атома преобразит жизнь людей.
– А из нефти и каменного угля, которые мы пока используем как топливо, – сказал Лучинин, – мы будем добывать ценнейшие вещества для нашей промышленности, для медицины.
– Продолжаю, друзья, – Ясный постучал по походному котелку. – Итак, прежде всего, что же такое атомная энергия? Атомной принято называть ту энергию, которая выделяется – я подчеркиваю это – при превращении атомных ядер. На что именно я хотел обратить ваше внимание, выделяя слова «при превращении» ядер атома? А вот на что… С тех самых пор, как человек научился добывать огонь, он уже поставил на службу себе силу атома. Вы удивлены? Да, я не оговорился: это в результате превращения атома происходит горение, вследствие которого человек получает тепло. Благодаря атому происходят буквально все химические реакции, ну, такие, например, как взрыв. Атом дает человеку и электричество, ибо освобождение химической энергии атома связано с превращением в энергию световую, электрическую, механическую. Но все же между этой энергией, получаемой в результате химических реакций между элементами и атомной энергией, которую, правильнее было бы назвать ядерной энергией, имеются два существенных отличия. Первое отличие то, что ядерная энергия неизмеримо мощнее той, которую нам до сих пор удавалось получать химическим путем, при горении, взрывах и так далее; второе отличие состоит в том, что вся получаемая химическим путем энергия, которой человечество до последнего времени пользовалось, возникала исключительно за счет энергии движения электронов, частиц внешней оболочки атомов, этих мельчайших частиц, из которых состоит вся живая и мертвая природа. Представьте, возле нашей палатки горит костер… это «горят» оболочки атомов. Только оболочки! В атоме, кроме оболочки, имеется и ядро. Именно в ядре-то и заключена колоссальная энергия. Таким образом, при химических превращениях освобождается лишь незначительная часть содержащейся в веществах энергии, однако никакие происходящие на земле химические реакции не способны пробудить энергию ядра атома – атомную энергию. И вот теперь мы пробудили эту энергию и научились пользоваться ею на благо мира.
– Как в сказке!.. – прошептала Женя.
– Пожалуй, – усмехнулся профессор. – Ну-с, что же это за зверь – атом? Вы, конечно, знаете, что это мельчайшие частицы материи? Мне хотелось бы дать вам… гм… так сказать, осязаемое представление о микроскопичности атома. Попробую… с чем бы его сравнить? Ну вот… первым в таблице Менделеева стоит водород. Диаметр атома водорода равен одной стомиллионной доле сантиметра. Другими словами, если сто миллионов атомов водорода расположить цепочкой, то длина такой цепочки будет равняться всего одному сантиметру. Если, скажем, равномерно распределить на территории города всего один грамм сажи, вылетевшей из трубы какого-нибудь завода, то на каждом квадратном сантиметре окажется по пятьсот миллиардов атомов углерода, из которого состоит сажа. Еще пример. Под микроскопом можно еле-еле разглядеть бактерию, даже увеличив ее в полторы тысячи раз. Но в одной бактерии атомов значительно больше, чем имеется людей на земном шаре. Вот до чего мала величина атома. Однако ядро в десятки тысяч раз меньше самого атома.
– Черт возьми! – произнес Камзолов.
– Представьте себе, – продолжал профессор, – атом в виде высотного здания, уходящего метров на двести ввысь, к облакам. В таком случае ядро этого атома было бы не больше вишни. И вот именно ядро-то атома и является кладовой колоссальной энергии. Поэтому атомную энергию часто так и называют – ядерной энергией.
Ученым удалось установить, что, казалось бы, неимоверно микроскопическое по своей величине ядро атома – очень сложного устройства, оно состоит из нейтральных, не имеющих электрического заряда, частичек нейтронов и положительно заряженных – протонов. Кстати, в самое последнее время мы обнаружили, что и протон в свою очередь частичка сложная и внутри себя тоже имеет ядро.
– Честное слово, фантастика какая-то! – заметил Камзолов.
– Не фантастика, а наука, товарищ альпинист. По величине атомы различных элементов мало отличаются друг от друга, но по весу они отличаются основательно. Так, атом последнего в составленной Менделеевым таблице элемента – урана в двести тридцать восемь раз тяжелее атома первого в таблице, самого легкого элемента – водорода. И если атомная энергия, которую мы уже поставили на службу человечеству, получается нами из атомов самых тяжелых элементов – урана и тория, то атомы самого легкого элемента – водорода тоже дают ядерное горючее, только дают его не путем расщепления ядра атома, а, наоборот, путем синтеза гелия, то есть в результате слияния атомов водорода и образования таким образом нового элемента – гелия, занимающего в таблице Менделеева второе место за водородом. Но так как регулировать энергию, полученную в результате синтеза ядер водорода, мы еще не научились и она пока может применяться лишь для военных целей, для создания водородных бомб, я буду говорить вам только об атомной энергии, которую дают нам уран и торий и которой мы уже практически пользуемся.
Ученые обнаружили, что некоторые тяжелые элементы радиоактивны, то есть в этих элементах происходит ядерный самораспад с выделением сильного излучения. Почему же происходит самораспад некоторых элементов и какие лучи они при этом выделяют? Изучение строения ядра помогло нам ответить на эти вопросы. Известно, что заряженные частицы отталкиваются друг от друга электрическими силами. Стало быть, заряженные протоны, входящие в состав ядра атома, могли бы разорвать атом любого химического элемента, но этого не случается потому, что действие внутриядерных сил сцепления значительно больше. Чтобы добиться распада ядра такого, например, легкого элемента, как гелий, необходимо применить огромное внешнее усилие. Однако в ядрах тяжелых элементов наблюдается совсем другая картина – самораспад. Почему? Да потому, что их ядра имеют очень много частиц и содержат большое количество электрически заряженных протонов. Так, в ядре урана двести тридцать пять насчитывается девяносто два протона. Общая сила отталкивания этих девяносто двух протонов не только значительно ослабляет внутриядерные силы сцепления, но способна порой и разорвать ядро урана. Ядра радиоактивных элементов недостаточно прочны и поэтому сами, без всякого внешнего воздействия, постепенно превращаются в более простые и устойчивые ядра других элементов. Существуют целые цепочки подобных превращений элементов. Тот же уран в конце концов превращается в простой свинец. Все радиоактивные вещества, постоянно распадаясь, рано или поздно превращаются в элементы нерадиоактивные. Но этот самопроизвольный распад радиоактивных элементов – в большинстве случаев процесс весьма длительный. Достаточно сказать, что если, например, взять один грамм радия, то половина его распадется лишь через тысячу пятьсот девяносто лет, а еще через тысячу пятьсот девяносто лет радия останется четверть грамма… Для распада урана двести тридцать восемь требуется четыре с половиной миллиарда лет.
Однако ядро атома радиоактивного вещества может быть разрушено и другим путем, ну, скажем, если в очищенный от примесей уран двести тридцать пять попадет нейтрон. Нейтронов в ядре урана такой избыток, что всегда находится свободный или так называемый «блуждающий нейтрон», а проникнуть в ядро атома нейтрону легче всего – ведь он нейтрален, электрические силы отталкивания со стороны положительно заряженного ядра атома не в состоянии «оттолкнуть» его, и нейтрон вторгается в ядро. Что же затем происходит? Ядро мгновенно взрывается, раскалывается надвое, и осколки его разлетаются в противоположные стороны со страшной скоростью – до пятнадцати тысяч километров в секунду. При этом из ядра выбрасывается не менее трех новых нейтронов, которые попадают в ядра других атомов и взрывают их. Лавина распада, или как ее принято называть – цепная реакция деления, нарастает, и при наличии определенного количества урана, если ее не регулировать, она обязательно приведет к взрыву колоссальной силы.
При самопроизвольном распаде не только урана, но и радия, полония, тория из их атомов с громадной скоростью вылетают тяжелые альфа-частицы, являющиеся атомами другого вещества – гелия, и легкие – бета-частицы, которые представляют собой электроны. Напомню вам, друзья, что электрический ток есть не что иное, как поток электронов… Радиоактивный распад с выделением тяжелых и легких частиц сопровождается мощным излучением исключительно коротких электромагнитных волн, – гамма-лучей, которые обладают проникающей силой, в сотни раз превышающей лучи Рентгена. Радиоактивное излучение очень опасно для жизни человека, вот почему при исследованиях, например, в Института ядерных исследований и на нашей атомной электростанции Академии наук приняты все меры к защите человека бетоном и сталью от губительного излучения, а управление радиоактивными процессами производится дистанционно, то есть на расстоянии, иногда даже из другого помещения.
– Вот тебе «черная магия», – заметил Вадим, обращаясь к Сахно. Тот задумчиво тряхнул головой.
– Каково же полезное действие, например, от одного килограмма урана? – обратился он к ученому.
– В результате деления ядер одного грамма урана, не килограмма, а грамма, выделяется двадцать один миллион килокалорий тепла, это в три миллиона раз больше энергии, получаемой при сжигании одного грамма хорошего каменного угля, иными словами, чтобы заменить энергию одного грамма урана, потребовалось бы сжечь три тонны каменного угля. Килограмм урана обладает энергией, равной двадцати пяти миллионам киловатт-часов, и дает энергию, способную заменить труд нескольких десятков миллионов человек в течение целого рабочего дня. Для того, чтобы дать столько электроэнергии, электростанция должна предварительно сжечь много тысяч тонн угля.
– Экую силу взнуздали наши ученые! И как только справились, – сказал Сахно.
– Справились… – профессор посмотрел сквозь окно палатки в темное, покрытое мерцающими звездами небо. – Не пора ли спать?
Сахно возразил:
– Александр Иванович, вы рассказали нам о загадке атома, но хотелось бы услышать и о том, как именно из ядра добывается атомная энергия… Ведь вы сами сказали, что на распад радиоактивных веществ иногда требуются миллиарды лет.
– Хорошо, – согласился Ясный. – Так вот, первейшей задачей ученых и было заменить длящийся миллионы и миллиарды лет естественный атомный распад искусственным делением ядра, происходящим в течение ничтожнейших долей секунды. Но тут возникла другая трудность – цепная реакция в куске урана завершается взрывом в течение всего одной миллионной доли секунды… Стало быть, второй задачей являлось научиться управлять цепной реакцией, регулировать ее, не доводить до взрыва, который нужен только в бомбе.
Итак, добывается атомная руда, так называемая урановая смолка, очищается от примесей… Естественный уран представляет собой смесь трех изотопов, то есть трех разновидностей урана, единых по химическому составу, однако отличающихся по количеству нейтронов в ядре атома. Изотопов урана двести тридцать пять, в котором только и возможно возникновение цепной реакции, в этом естественном уране находится всего ноль целых семь десятых процента. Остальные девяносто девять три десятых приходится в основном на уран двести тридцать восемь и на совершенно ничтожное количество урана двести тридцать четыре.
Разновидность урана – уран двести тридцать восемь не только не вступает в цепную реакцию, но даже мешает или совершенно не дает ей возникнуть в уране двести тридцать пять. Вот почему первым делом ученым пришлось решать сложную задачу: научиться отделять уран двести тридцать пять от урана двести тридцать восемь. Это – труднейшая задача, друзья, ведь как я уже говорил вам, изотопы ничем не отличаются друг от друга по химическому составу, а раз так, то и отделить их друг от друга можно лишь физическим методом, с учетом ничтожной разности в весе ядер и атомов. Как вы понимаете, оперировать в заводском масштабе с ультрамикроскопическими величинами – занятие сложное. Но и это затруднение было преодолено.
Для того, чтобы в уране двести тридцать пять осуществить цепную реакцию, пользуются реактором, или, как его часто называют, атомным котлом. Берется определенное количество урана, в форме блоков или стержней; если урана будет меньше, чем нужно, цепная реакция в нем не начнется. Для регулирования реакции употребляются специальные, поглощающие избыточные нейтроны стержни из кадмия или бора, которые, когда надо, опускаются внутрь атомного котла.
– Извините, товарищ профессор… – произнес майор Проценко. – Сколько раз слышал про тяжелую воду, а вот что это такое? Почему она называется «тяжелой»?
– Тоже какая-то «магия»… – рассмеялся Сахно.
– Как вы знаете, водород входит в состав воды, – продолжал Ясный. – В природе, кроме обычного водорода, существует еще «тяжелый» водород, в ядрах которого содержится один протон и один нейтрон, почему этот водород и называют тяжелой водой. В незначительном количестве, не более двух сотых процента, тяжелая вода содержится во всех водоемах земного шара. Тяжелая вода резко отличается от обычной: замерзает она не при нуле градусов, а при плюс три восемь десятых градуса по Цельсию, кипит не при ста, а при ста одном и четыре десятых градуса. В тяжелой воде невозможна жизнь ни растений, ни животных. Получение тяжелой воды производится так: через обычную воду пропускают электрический ток, легкая вода при этом быстрей разлагается на водород и кислород, которые выделяются в виде пузырьков газа. Тяжелая вода за это же время разложиться не успевает и остается на дне. Процесс этот требует очень много электрической энергии. Есть еще третий вид водорода – тритий. В естественном виде в природе тритий в заметных количествах не существует. Его добывают из металла лития, подвергая литий бомбардировке нейтронами в атомном котле. Но тритий употребляется пока только для начинки водородных бомб…
Продолжу, друзья, мой рассказ об уране. По очень неточным подсчетам ученых выяснилось, что имеющиеся на земном шаре запасы радиоактивного урана и тория могут дать человечеству энергии примерно в двенадцать раз больше, чем та энергия, которую человечеству дадут запасы всех имеющихся на Земле горючих ископаемых, вместе взятых.
– Да, уж очень мал процент урана двести тридцать пять, который один и способен на цепную реакцию, – заметил Сахно.
– Это препятствие удалось давно устранить, – разъяснил Ясный. – И вот как… Свойства обоих видов урана в отношении деления различны. При делении ядер образуются «быстрые» и «медленные» нейтроны – часто их называют «тепловыми». Уран двести тридцать пять делится под воздействием и тех и других. На уран двести тридцать восемь «тепловые» нейтроны никак не действуют, они не в состоянии проникнуть в ядра его атомов. Другое дело «быстрые» нейтроны! Оказалось, что если замедлить их скорость и снизить энергию примерно в десять тысяч раз, то они легко «засасываются» ядрами урана двести тридцать восемь, составляющего почти всю массу естественного урана. И вот что происходит дальше: ядро урана двести тридцать восемь превращается в уран двести тридцать девять, жизнь которого весьма коротка – уже через двадцать три минуты он превращается в совершенно новый элемент, в естественном виде в природе не существующий, – нептуний. Но и нептуний живет всего два – три дня, после чего он превращается в новый элемент – плутоний. Ну, а плутоний делится так же, как и уран двести тридцать пять, и при этом выбрасывает из себя нейтроны, способные тоже вызвать цепную реакцию. Как видите, вся масса урана представляет собой ядерное горючее, дает нам атомную энергию.
Альпинисты поблагодарили ученого за интересную информацию. Камзолов мечтательно произнес:
– А я вот теперь еще сильнее хочу повидать «Черную пасть»… Жаль только – специальность у меня другая, не много сумею сделать.
– Вы что ж, всерьез думаете, что там выходят на поверхность радиоактивные элементы? – повернулся к нему Лучинин.
– Уверен в этом, – сказал Камзолов. – Завтра можно и тронуться, Муса быстро доведет… Послушайте, – обратился он к Лучинину и Ясному, – а что, если бы мы вместе отправились туда? Быть рядом с таким интересным местом и не посетить его – ей богу грешно!
– А что – это мысль!.. – ответил геолог и вопросительно взглянул на Ясного.
– Утро вечера мудренее.
Вскоре все уснули. Бодрствовал лишь дежурный – сержант пограничник Глыбин да сторожко, «вполуха», спал Русаков.
В середине ночи Глыбин разбудил майора Проценко.
– В чем дело? – спросил майор.
– Ракета. Акопян подает сигнал, – сообщил сержант и поспешно добавил: – Смотрите, товарищ майор.
К югу от лагеря высоко в ночном небе рассыпалась вторая ракета, за нею тотчас третья. Проценко вскочил на ноги.
– Сигналы по таблице, как было условлено, – сказал он. – Мне надо спешить, а вам, товарищ сержант, приказываю остаться и нести службу при экспедиции, – и майор быстро скрылся в темноте.
Пограничник Акопян в пути повредил ногу и был временно оставлен на расстоянии одного перехода от лагеря. Теперь он сигналами вызывал к себе майора. Что случилось?
Ранний рассвет синевой расцветил небосвод вдоль от рогов гигантских гор. Голубые полосы нагорных снегов побелели. Над пиками клубились темные облака с багровыми краями, будто подпаленными далеким, невидимым солнцем.
– Что будем делать? – спросил Лучинин своего друга.
Ясный лукаво улыбнулся.
– Знаю, знаю, чего ты хочешь, – сказал он. – Сознавайся, Степан, хочется проверить слухи о «Черной пасти».
– Как же иначе? – притворно вздохнул Лучинин. – На то я и геолог.
– Ну, если так, пойдем вместе с товарищем Камзоловым к тому странному месту, раз оно здесь недалеко.
– Правильно, – согласился заметно оживившийся Лучинин.
Экспедиция меняла маршрут. Палатки были сняты, и вскоре все двинулись на юго-восток, к неисследованным отрогам восточной части хребта Кок-шаал-тау. Ясный торопил спутников, чтобы до полудня, пока солнце не поднялось к зениту и не наступило время падения лавин, выбраться из теснин на широкое плато первых сыртов с их пронзительными ветрами и высокими, по-степному привольными травами.
Русаков ехал рядом с Лучининым, Ясным и Камзоловым, ехал навстречу опасности, которой он не мог ни предотвратить, ни избежать.
«Блэк эрроу» – «Черная стрела», как называлась яхта Прайса, покинула Сан-Франциско немедленно после того, как Бэтси и ставший чем-то средним между ее личным секретарем и телохранителем-детективом капитан Дуглас Нортон вступили на борт судна. Длинная, с узким бронированным корпусом и вооруженная пушками и зенитными пулеметами, оснащенная радиорубкой и радарной установкой, «Черная стрела» производила впечатление не прогулочной яхты, а скорее военного корабля.
Пройдя около двух тысяч миль, яхта бросила якорь на внешнем рейде Гонолулу. Пока капитан занимался выполнением каких-то формальностей, Нортон совершил прогулку по городу. Дочь Прайса не захотела принять в ней участие, ей всюду мерещились люди Крауса, подосланные для того, чтобы похитить ее. Она тосковала, по Нортон мог бы поклясться, что причина тому – не долгая разлука с Артуром Шиплем. Нортону она говорила о Шипле неохотно и без того трепетного чувства, которое обычно свойственно тем, кто любит. Девушка чаще вспоминала Стивена Гейма, и тогда она действительно преображалась. К Нортону она относилась с полным доверием, как к другу Гейма.
На рассвете «Блэк эрроу» покинула Гаваи. Некоторое время яхта шла курсом на остров Гуам, известный как крупная база американской авиации и армии, с которой проводились военные действия против Японии во время второй мировой войны, но затем, когда «Черная стрела» вышла на траверз рифов Схьетмэн, она резко повернула на юг, к экватору.
Стояла изнуряющая жара. Опаленное неистовым солнцем небо бессильно распростерлось над тихими водами Великого океана. Нигде не было видно ни клочка суши, перестали встречаться корабли – яхта шла пустынным районом, стороной от большой морской дороги.
Как-то под вечер вооруженные матросы вывели на палубу высокого мужчину, на широких плечах которого болтался мятый пиджак. Мужчина остановился у борта и стал смотреть на бьющие о корпус яхты мелкие волны. Конвоировавшие его матросы расположились с обеих сторон.
Летчик подумал: «Что бы это могло значить?» Заложив руки за спину, он пошел по палубе. Когда он поравнялся с матросами, охраняемый ими человек обернулся – это был Старк, предельно измученный, похудевший и, по-видимому, основательно избитый. Старк с изумлением бросил на Нортона быстрый взгляд и тотчас отвернулся.
Нортон растерялся: нетрудно было догадаться, что ученого по приказанию Уильяма Прайса везут на «Остров возмездия». Если его не убили в Прайсхилле, вряд ли, по крайней мере, в ближайшее время его уничтожат и в Тихом океане. По-видимому, Прайс не отказался от своей мысли любыми средствами заставить знаменитого ученого работать на себя. Как бы то ни было, следовало немедленно установить с ним контакт, и именно теперь, до прибытия на остров. Но каким образом? Не возбудит ли это подозрений у капитана судна, получившего, вероятно, строгие и точные инструкции относительно пленника? «Однако, – размышлял летчик, – кто хочет съесть плод, должен влезть на дерево, и, в конце концов, все равно, за что быть повешенным – за овцу или ягненка!» Нортон поднялся на мостик.
– Послушайте, – обратился он к капитану, – что это за бродяга у нас на борту? Я не знал, что на «Блэк эрроу» перевозят преступников.
Капитан, заискивавший перед секретарем Бэтси Прайс, понял вопрос по-своему: вот сейчас этот молодчик пойдет к своему патрону в юбке и, чего доброго, напугает ее басней о преступнике, которого капитан зачем-то держит на борту яхты. Начнутся неуместные вопросы, отвечать на которые он, капитан, не имеет права. Он уже выругал себя за то, что удовлетворил просьбу задыхающегося в душном трюме заключенного и разрешил вывести его погулять.
– Не беспокойтесь. Наш пассажир, – сказал капитан, – не бандит. Я сдам его на «Острове возмездия». Он, кажется, ученый.
– Ученый… – как бы размышлял вслух Нортон. – Мне бы тогда хотелось побеседовать с этим человеком. Сбежать ему от меня не удастся, да и куда тут бежать? Разве акуле в брюхо!.. А конвойных отошлите, они своим видом могут напугать мисс Бэтси. Возможно, ученый позабавит нас чем-нибудь интересным…
– Вряд ли позабавит… – но капитан все же приказал матросам уйти.
Первая беседа была непродолжительной. Нортон убедился в том, что пытки не сломили Старка, а лишь ожесточили и закалили его.
– Я фермер. – сказал он Нортону. – Понимаете, фермер… Ученым я сделался потом… Да, да… И я привык своими, вот этими руками драться за жизнь, за справедливость, за мир. Мои последние иллюзии оказались разбитыми в тот день, когда я, помните, приехал в Прайс-хилл… Я был наивен, и вот… Но, как говорится, кто никогда не карабкался, тот никогда и не падал. Я упал, однако я уже встаю. – Старк сжал кулаки. – Спасибо вам за весточку о Чармиан… Теперь – борьба! И я рад, что буду там, на «Острове возмездия», не один… Вы мужественный человек, капитан Дуглас Нортон.
– Вы будете работать на Прайса? – спросил летчик. Старк гордо поднял голову.
– На Прайса? Нет! – с достоинством ответил он. – Я постараюсь лишь узнать все, что можно, о том, что делается здесь, чтобы затем любой ценой сорвать планы этого людоеда…
– Я поздно понял, что за человек Уильям Прайс, – глухо продолжал Старк. – Многому в нем я, по наивности моей, не придавал значения, некоторые его мысли принимал за нелепые шутки. То, что я воспринимал как стоящее вне понятия о человеческой чести и несовместимое с разумом (настолько это было чудовищно), оказалось свойственным Прайсу, и именно оно-то и составляет сейчас содержание его жизни. Капитан, я не хочу, чтобы вы подумали, что я что-то преувеличиваю или во мне говорит оскорбленное достоинство гражданина Соединенных Штатов, над которым совершено насилие… Нет, я совершенно трезво и здраво смотрю на вещи, когда заявляю вам: самый кровожадный зверь или самый чудовищный преступник невинен и чист по сравнению с Прайсом… Я знаю, что Прайс постарается убить меня, как только убедится, что работать на него я не буду, – и Старк сжал кулаки. – Уверен, что на сей счет Шиплю уже даны определенные инструкции. Я обречен на уничтожение. Но я буду бороться!
– Я буду вместе с вами, – тихо сказал летчик. Старк с чувством пожал ему руку.
– Вы подвергаете себя смертельной опасности, – произнес он.
Нортон ответил:
– Не более, чем вы, профессор.
Явились матросы и увели Старка.
Скоро профессору было разрешено выходить на палубу и днем, когда Бэтси Прайс отдыхала в каюте.
– Ну, как ваш ученый? – спросил однажды Нортона капитан яхты.
– О, забавный парень, – ответил летчик.
«Черная стрела» снова повернула на запад. На экране локатора запульсировали точки, капитан судна обменивался с кем-то радиограммами. Несколько раз над яхтой пролетали гидросамолеты, а как-то совсем рядом на поверхность океана поднялась подводная лодка и некоторое время следовала за «Блэк эрроу».
– Запретная зона, – сказал Старк летчику. – Вы знаете хотя бы приблизительно, где мы находимся?
– Подходим к Маршальским островам, – ответил Нортон.
– Ах, вот что! – почти вскричал Старк. – Теперь мне все понятно – это же район, в котором проводятся секретные испытания атомного и водородного оружия.
Старк на листке из записной книжки начертил карту.
– Вот, смотрите, две цепочки коралловых рифов, – пояснил он. – Они вытянулись с северо-востока на юго-запад. Вот тут, в восточной группе – остров Румянцева, остров Кутузова… На краю архипелага, вот здесь, вверху – Бикини и Эниветок, у которых и производились испытания водородного оружия. Те у нас, в Штатах, кто, подобно Прайсу, мечтают о новой войне, полагают, что водородная «сверхбомба» обеспечит им победу… Они ошибаются – изобретение водородной бомбы означает, наоборот, их поражение.
– Я плохо разбираюсь в тонкостях водородно-атомной технологии, – с сожалением произнес летчик.
– И напрасно, – строго заметил ученый. – Кто знает, возможно, уже через несколько дней вам, Дуглас, придется столкнуться с этими проблемами. Если вы ничего не имеете против, я мог бы дать вам кое-какие элементарные сведения о водороде и о водородной бомбе. Иметь представление о водородной бомбе вам необходимо, – продолжал ученый. – Как же вы будете бороться против чудовищных замыслов Уильяма Прайса, если не сможете в них разобраться? Итак, капитан Нортон, я расскажу вам кое-что, кратко, насколько позволяет обстановка. Идет?
Летчик с радостью принял предложение Старка.
– Вы видите солнце? – неожиданно спросил профессор.
– Вижу, конечно, – с недоумением ответил летчик.
– А что, собственно, представляет собой солнце? Об этом вы никогда не задумывались, не правда ли? А зря… Все на Земле существует только благодаря Солнцу. Растения, животные, полезные ископаемые, энергия ветра и воды, дождь… Солнце – источник жизни на нашей планете. При этом не забудьте, что на Землю попадает лишь незначительная часть солнечной энергии, большая же ее часть рассеивается во Вселенной.
В одну секунду Солнце отдает четыре миллиона тонн световых лучей. Я обращаю ваше внимание – «лучей»… В переводе на электрическую энергию это составит ни много ни мало – сто миллиардов миллиардов киловатт-часов энергии. Миллиарды миллиардов! В секунду! И так продолжается уже несколько миллиардов лет. Откуда же Солнце берет эту энергию? И что собственно с Солнцем происходит?
Люди долго думали, что Солнце светится и греет за счет горения каких-то веществ. Однако постепенно пришлось от этого предположения отказаться: любое горючее давно кончилось бы и к тому же оказалось, что на Солнце почти нет кислорода, без которого горение вообще невозможно. Стало быть, горение пришлось отбросить.
– Многие думают, что на Солнце происходит радиоактивный процесс, – заметил Нортон.
– Знаю, – сказал Старк. – Но никаких радиоактивных элементов на Солние обнаружить не удалось. Во всяком случае урана там нет. Это факт.
– Следовательно, водород, – заметил летчик.
– Совершенно верно, – подтвердил ученый. – Солнце состоит на сорок два процента именно из водорода. Оказалось, что энергия солнечного света является результатом освобождения атомной энергии, но совершенно по другому принципу, чем при расщеплении ядер атомов урана. Вы слышали что-нибудь о «цикле Бете»?
– Нет, – признался Нортон.
– Ганс Бете, бежавший в Соединенные Штаты из гитлеровской Германии, долго изучал процессы, происходящие на Солнце. Он знал, что в центре Солнца температура около двадцати миллионов градусов по Цельсию, знал, что давление внутри Солнца настолько сильно, что даже газообразный водород там сжат до такой степени, что весит в семь раз больше свинца. Бете был отлично осведомлен о том, что ядерные реакции происходят при больших скоростях и что именно атомы водорода, составляющего почти половину всей массы Солнца, обладают наибольшими скоростями при любой температуре.
Ганс Беге задался целью отыскать такую цепь последовательных реакций, при которых атомная энергия высвобождалась бы в количестве, достаточном для объяснения происхождений солнечного тепла. И он вскрыл такую серию ядерных реакций – это и есть «цикл Бете», о котором я упоминал, иначе его называют «углеродным циклом». В чем же оказывается дело? При существующей на Солнце температуре и плотности вещества ядра атомов большей частью лишены своей электронной оболочки, беспрерывно сталкиваются и проникают друг в друга. Еще бы им не проникать – при температуре двадцать миллионов градусов ядра водорода движутся со скоростью семьсот километров в секунду! Происходят непрерывные ядерные превращения с высвобождением колоссальной энергии. В состав Солнца и других звезд, как вы, наверное, знаете, помимо водорода, входит углерод, который и помогает водороду превращаться в гелий. Происходит это так: при столкновении ядер водорода и углерода получается легкий азот; при этом излучаются убийственные для человека гамма-лучи. Легкий азот неустойчив, он выбрасывает из себя частичку, обладающую большой энергией, и превращается в разновидность тяжелого углерода.
Обратите внимание на два важнейших обстоятельства: первое – между отдельными превращениями проходят сотни тысяч и даже миллион лет, и второе – именно тяжелый изотоп углерода – С-13, как утверждают некоторые ученые, делает невозможным использование водородных бомб на Земле: ведь для того, чтобы в ядро этого С-13 попало следующее ядро водорода и он, выбросив порцию гамма-лучей, превратился в ядро обычного азота, должно пройти какое-то время, а в условиях не Солнца, а Земли тяжелый углерод может умертвить на нашей планете все живое за сравнительно короткий срок.
Но я отвлекся… Возвратимся к реакции, беспрерывно происходящей на Солнце. Когда в образовавшееся ядро азота попадает очередное, третье по счету, ядро водорода, возникает ядро неустойчивого кислорода, которое живет недолго, испускает из себя электрически заряженную частицу и превращается в устойчивый тяжелый азот. Но вот наступает мгновенье, когда в ядро тяжелого азота попадает четвертое по счету ядро водорода. Что же при этом происходит? Должно образоваться ядро кислорода шестнадцать, но это ядро, едва успев возникнуть, мгновенно взрывается на ядра – обычного углерода, с которого все началось, и гелия. «Углеродный цикл» термоядерных превращений оказывается на этом завершенным, в результате шести атомных превращений из одного ядра атома углерода, с которого и начинается цикл, и четырех ядер водорода, или, как их обычно называют – протонов, образуются такое же ядро углерода и ядро гелия. В результате всех этих превращений количество водорода убывает, гелия – увеличивается, а количество углерода, которым все кончается, – остается неизменным, и цикл превращений начинается сначала. Как видите, энергия Солнца – та же самая атомная энергия, только получаемая в результате не расщепления ядер тяжелых элементов, а соединения, или, как принято говорить, синтеза ядер атомов легких элементов.
Насколько велика энергия, выделяемая при образовании гелия из водорода, можете сделать вывод сами: для того, чтобы получить энергию, равную той, которая возникает при образовании из водорода только одного килограмма гелия, потребовалось бы сжечь около пятнадцати тонн бензина.
Ганс Бете сделал свое открытие давно, еще в годы мирового кризиса. Но кого тогда мог заинтересовать «взрыв», происходящий на Солнце уже миллиарды лет? Все равно люди не имели в своем распоряжении средств, способных воспроизвести те колоссальные, в десятки миллионов градусов, температуры и давления, которые существуют на Солнце и которые совершенно необходимы для того, чтобы «углеродный цикл» начался и завершился. Однако с течением времени положение изменилось: благодаря созданию атомной бомбы люди научились воспроизводить, хотя всего на несколько миллионных долей секунды, неимоверную температуру Солнца – двадцать миллионов градусов! Теперь надо было найти способ произвести взрыв, длящийся на Солнце около пяти миллионов лет, – время, необходимое для шести ядерных превращений, о которых я только что говорил, – тоже в течение нескольких миллионных долей секунды.
Какие же атомные ядра подходят для мгновенной термоядерной реакции? Выяснилось, что быстрее всего такая реакция происходит, когда в ней участвуют ядра двух разновидностей водорода: получаемого из тяжелой воды дейтерия и трития. Образование гелия при соединении ядер атомов тяжелого водорода получается при мгновенном взрыве, во время которого энергии высвобождается во много раз больше, чем при делении ядер урана и плутония, при взрыве атомной бомбы. Создание водородных сверхбомб – вот чему посвятили все свои усилия некоторые мои коллеги в физической науке. Наши промышленники, вроде Дюпона, и военные на корню купили этих людей.
– Вы участвовали в испытаниях атомных и водородных бомб у атоллов Бикини и Эниветок? – спросил Нортон.
– Да, конечно. Я расскажу вам об этих экспериментах… В тысяча девятьсот сорок пятом году по приказу Трумэна на Японию были сброшены те две единственные бомбы, которые к тому времени удалось сделать за колючей проволокой в лабораториях Лос-Аламоса… Теперь там изготовляют водородные бомбы, а атомные в Сандии. Но не будем отвлекаться… Итак, у нас нашлись люди, которые наивно думали, что стоит погрозить атомной бомбой, как Советы поднимут руки и позволят нам творить безобразия. И вот с этой целью немедленно же после окончания войны, в начале сорок шестого года, было проведено испытание «Эйбл». Чтобы от радиации не пострадала Америка, для испытаний избрали атолл Бикини в Тихом океане… Было собрано и поставлено на якоря около ста кораблей. Там были и отжившие свой век американские военные суда, и трофейные. Посреди обреченного флота находился наш линкор «Невада». Неподалеку от него покачивался на волнах японский линкор «Нагато». Несколько поодаль стоял немецкий пинкор «Принц Евгений». Вокруг них разместились подводные лодки, эсминцы, транспорты, десантные суда, был даже один авианосец.
С Б-29, летевшего на высоте тридцати тысяч футов, была сброшена бомба
Мощь атомной бомбы не произвела на присутствовавших большого впечатления. Многие были разочарованы. Журналисты называли этот взрыв гигантским фейерверком. Все с нетерпением ожидали результатов следующего испытания – «Бейкер», когда атомная бомба будет взорвана под водой. Накануне испытания «Бейкер» в наших газетах высказывались самые невероятные предположения: поднимется гигантская волна, которая может пронестись через весь Тихий океан и затопить ряд крупных островов, например Гаваи. Страхи умышленно раздувались. Но вот в трех милях от берега небольшого острова Бикини произошел подводный атомный взрыв, и хотя волна не затопила даже Бикини, опасность, страшная в первую очередь для самой Америки как для морской державы, страшная для нашего морского флота, стала совершенно очевидной от образующейся при взрыве ударной волны в воде, которая по силе и скорости распространения превосходит воздушную ударную волну и способна причинить повреждения кораблям, находящимся даже на значительном расстоянии от эпицентра взрыва. Возрастала и угроза от проникающей радиации. Я помню, как мой коллега Ваневар Хиггинс успокаивал участников испытания, уверяя их, что бешеная трескотня счетчиков Гейгера не имеет-де никакого значения. Это был обман с целью успокоить рядового американца: в результате подводного взрыва атомной бомбы на поверхность лагуны была выброшена огромная масса радиоактивной воды, обрушившейся на собранные там корабли. Того, что было в Хиросиме, когда возникшее в результате произведенного довольно высоко над землей взрыва грибообразное облако унесло с собой большую часть радиоактивных частиц, в Бикини не произошло. Как это бывало неоднократно и впоследствии, наши вояки и их пособники, вроде Хиггинса, впали в противоречие: когда журналисты, не заметив сколько-нибудь существенных повреждений флота, охарактеризовали испытание как простой фейерверк, им яростно возражали; когда же нашлись люди, заговорившие о страшной опасности от проникающей радиации, – им тоже стали возражать, доказывать, что на радиацию не стоит вообще обращать внимания. Оказалось необходимым повести решительную борьбу против тех свидетелей испытания, которые, возвратившись в США, заявили: «Взрыв ста атомных бомб в любом месте нашей планеты сделает жизнь на земле невозможной». Такие утверждения угрожали прибылям Дюпона, Моргана, компании «Юнион Кэрбид», ибо непонятно, почему американский народ должен из своего кармана финансировать их работы по производству атомного оружия, если оно, и не в последнюю очередь, угрожает самому американскому народу. Но не будем отвлекаться…
Два года в Лос-Аламосе велась работа над новыми типами атомной бомбы. Теперь решили посмотреть, какое действие новые типы атомного оружия окажут на танки, самолеты и сотни других предметов военного снаряжения. И вот за испытаниями «Эйбл» и «Бейкер» последовала «Операция Сэндстоун», но не на Бикини, а на расположенном в двухстах милях от него атолле Эниветок, который с тех пор превращен в полигон для испытания атомного оружия.
Поскольку Комиссия по атомной энергии очень спешила, подготовительные работы были завершены быстро. Строительные рабочие установили на бетонных основаниях стальные башни и построили специальные укрытия, из которых можно наблюдать за взрывом. На всех четырех островках, образующих атолл Эниветок, через определенные интервалы было установлено множество всевозможных приборов. Весной тысяча девятьсот сорок восьмого года в предрассветной тьме взорвались три атомные бомбы. Не буду говорить вам о чисто научном значении испытания – «Операция Сэндстоун» преследовала иную цель: припугнуть несговорчивый Советский Союз атомным оружием, мощь которого превосходила прежние типы бомб в шесть раз, то есть каждая взорванная бомба по силе взрыва соответствовала не двадцати, а ста двадцати тысячам тонн тротила.
Прошло еще три года, и на Эниветоке была проведена «Операция Гринхауз». На крошечные островки атолла Зниветок прибыло из Соединенных Штатов девять тысяч участников испытания, представители всех родов войск, приехала большая группа специально приглашенных ученых – биологов, медиков… Для изучения воздействия атомных бомб на бетонные сооружения, на танки, самолеты, на различные виды военного имущества, включая дозиметрические счетчики, снаряжение и одежду, потребовалась масса сложной аппаратуры.
Более ста самолетов различных типов, начиная с легких связных и кончая тяжелыми бомбардировщиками типа Б-47 и Б-50, поднялись в воздух. Самолеты потребовались как для наблюдения за взрывом, так и в целях изучения воздействия на них этого взрыва.
Затем мы подняли невероятный шум вокруг водородной бомбы, над созданием которой в великой тайне трудились с 1946 года. Бомбы у нас еще и не было, а мы уже во весь голос кричали, что она есть и что с ее помощью мы уничтожим Советский Союз и навсегда покончим с коммунизмом.
Наши ученые, инженеры искали возможности создать термоядерный заряд, достаточно маленький для того, чтобы его можно было поместить в баллистическую ракету, и в то же время мощный, способный нанести удар порядка миллиона тонн. Такой заряд был создан. В марте 1954 года, вот здесь, у атолла Эниветок, мы успешно испытали его. Русские вынуждены были тоже заняться водородной бомбой. И что же? Кончилось тем, что они опередили нас: термоядерное оружие они создали раньше нас, еще в 1953 году! Нет, не Советам, а нам следовало бы бояться! Но нас успокаивает уверенность, что русские все равно не нападут на нас первыми. Однако вернемся к рассказу о бомбе.
Опасность заражения населения радиоактивными частицами при взрыве водородной бомбы значительно больше, чем при взрыве атомной. Огромное количество радиоактивных частиц, смешанных с пылью, песком, землей, уносится ветром и потом, оседая на поверхности земли, заражает местность на большом расстоянии. В условиях войны, если нашим воякам удастся все-таки развязать ее, это приведет к гибели массы ни в чем не повинных людей. Наши генералы полагают, что этими людьми будем не мы, не американцы. Но я уверен, что, начни они войну, им придется убедиться в их ошибке. Их очень прельщает то обстоятельство, что в отличие от атомной водородную бомбу можно изготовлять любой величины, так как сколько бы ни было в бомбе тяжелого водорода, он все равно самостоятельно взорваться не может. Как вы, наверное, знаете, водородная бомба представляет собой комбинацию бомб – обычной атомной из урана или плутония, и другой, начиненной тяжелым водородом. Атомная бомба в данном случае играет роль запала – она взрывается первой и дает ту самую двадцатимиллионную солнечную жару, которая необходима для термоядерной реакции, то есть для превращения водорода в гелий в виде взрыва, по своей силе значительно превосходящего взрыв обычной атомной бомбы. Таким образом, фактические размеры водородной сверхбомбы теоретически пределов не имеют, тут все зависит исключительно от таланта конструкторов, возможностей самолетов, которые должны перевозить эти огромные бомбы, и от военной необходимости.
Как вы знаете, атомные бомбы, сброшенные нашими летчиками на Японию, по мощности взрыва равнялись двадцати тысячам тонн тротила. Стремясь к созданию гигантских бомб, наши генералы и военные специалисты создали атомную бомбу мощностью в пятьсот тысяч тонн. Этого им показалось мало – они создали затем водородную бомбу, по силе взрыва равную миллиону тонн. Но и этого мало! В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году вот здесь, у Бикини, были проведены испытания водородных бомб, по силе взрыва равных четырнадцати и семнадцати миллионам тонн тринитротолуола! Бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, кажутся теперь жалкими малютками. Если для водородной бомбы, по мощности равной одной из тех, что были сброшены на Японию, нужно иметь только от пяти до десяти фунтов жидкого тяжелого водорода, то заряд сверхбомбы составляет уже несколько тонн дейтерия и трития. «Площадь поражения бомбой в один миллион тонн так велика, что сможет покрыть любую цель военного значения», – заявляют наши военные и ученые. Но это ложь! Для поражения военной цели нет необходимости в водородных сверхбомбах, которые на самом деле изготовляются для беспощадного истребления гражданского населения, для уничтожения мирных городов, столиц государств, крупных промышленных центров, для того, чтобы сжечь огромную часть Европы и Азии. Под предлогом нашей безопасности, хотя на нас никто и не собирался нападать, мы создали водородную бомбу, мечтая именно ее использовать в качестве решающего оружия для нанесения внезапного, обязательно внезапного удара. Но когда неожиданно для нас выяснилось, что Советский Союз тоже создал водородные бомбы, да еще получше наших, мы оказались в проигрыше, ибо каждому ясно, что в нашей стране объектов для такого рода оружия куда больше, чем у тех, с кем наши вояки собираются драться. Мы поставили под удар себя и тем самым сделали атомную и водородную войну кошмаром для нас самих, для американской нации.
Нет, не русским с их колоссальной территорией страшна водородная бомба, а нам и особенно нашим компаньонам в Западной Европе: земли – горсть, населения – муравейник. Поистине, тот, кто живет в стеклянном доме, не должен швыряться камнями. Ясно, конечно, что социалистические страны в результате нашего атомного нападения на них понесут очень большие жертвы, главным образом среди гражданского населения, но в следующий же час такие же, а возможно, и значительно большие потери понесем и мы у себя на континенте Америки. Что же касается наших союзников по Атлантическому блоку в Европе, то их положение будет еще хуже: в результате атомной и водородной войны могут оказаться стертыми с лица земли целые нации, это теперь общеизвестно. И зря, по-моему, не думают как следует об этой опасности правительства таких стран, как Англия, Франция, Турция, Западная Германия. Им следовало бы более трезво относиться к возможностям возникновения новой мировой войны.
Присутствуя при испытаниях атомного и термоядерного оружия, я понял, что дальнейшая моя работа на войну будет преступлением против моего гражданского долга, как я его понимаю, и занялся разработкой вопросов использования атомной энергии в мирных целях.
Кончилась эта моя деятельность, как видите, весьма плачевно. – Старк с горечью улыбнулся.
– Ну, ваша деятельность, возможно, еще только начинается, – заметил капитан Нортон.
– Постараюсь, чтобы это было так, – и Старк сжал кулаки. – Все, что я знаю о Прайсе, – продолжал он, – убеждает меня, что именно при помощи водородных бомб он надеется осуществить свою опаснейшую для человечества авантюру. Я уверен, что здесь, на заброшенном в океане островке, готовится то оружие, которое он мечтает пустить в ход! Поймите, Прайсу наплевать на человечество, на свою родину, на свою планету… Для него важно одно – осуществить овладевшую им навязчивую идею войны. А что будет потом, его мало интересует, во всяком случае он-то надеется остаться при этом живым и невредимым.
– И когда же может настать момент для авантюры? – спросил Нортон.
– Трудно сказать… Во всяком случае не раньше, чем кончится затея с лабораторией Крауса, а также будут преодолены те трудности по проведению плана «Космос», единственно ради работы над которыми мне пока и сохранена жизнь.
– Прайс, кажется, спешит?
– Да. Он слишком умен, чтобы не понимать, что ему могут не позволить бесконтрольно баловаться бомбами, вот почему он и торопиться, пока его не схватили за руку, осуществить свои замыслы.
– В чем сейчас опасность наличия у нас, у американцев, атомных и водородных бомб? – продолжал ученый. – В том, что именно у нас и ни в какой другой стране маньяки и психопаты вроде Прайса, не считаясь ни с разумом, ни с интересами человечества, могут пуститься на авантюру и развязать новую мировую войну. К тому же Прайс хитер и осторожен: он прячет свои дела не только от «красных», но и от народа Штатов, он боится, что победит идея мира между народами, и поэтому действует в одиночку и в секрете от кого бы то ни было.
– Прайс не одинок… В кровожадности генералы из штаба НАТО – Норстэд, Грюнтер, Монтгомери – не уступят ему, – заметил летчик.
– Это так, но Прайс не верит ни в их таланты, ни в их способы вести войну, – сказал профессор. – Он доверяет только себе. Прайс не случайно избрал этот район для своих преступных дел: он забрался в запретную зону, куда никто не может проникнуть без специального разрешения военных властей и Комиссии по атомной энергии. Здесь он имеет возможность спокойно, без помех, готовиться к исполнению своих планов массового истребления людей.
Беседа была прервана словами команды, возгласами.
– В чем дело? – громко спросил Нортон.
– Подходим к «Острову возмездия», – ответил с мостика капитан.
Старк и Нортон тревожно переглянулись. Из кубрика появились вооруженные матросы и увели Старка вниз.
Нортон один остался на палубе «Черной стрелы». Настал вечер. Золотое созвездие Южного Креста повисло высоко над головой. Летчик упорно думал о том, как уйти от смерти и победить Прайса.
Гейм чувствовал себя скверно – время шло, а его усилия проникнуть в замыслы Уильяма Прайса ни к чему пока не привели. Как проникнуть в Стальной зал? Одно появление вблизи подземного кабинета хозяина Прайс-хилла могло вызвать подозрение Скаддера, Вуда и их помощников. Туннель же всегда залит электрическим светом. Двери, ведущие непосредственно в кабинет Прайса, день и ночь на запоре. И, наконец, главная трудность – надо преодолеть преграду перед дверью в Стальной зал, выключить ток высокого напряжения, пропущенный через специально вмонтированное в пол металлическое полукружие, и уже затем суметь открыть дверь, ведущую в святая святых «короля урана».
Слепки удалось снять – риск оправдал себя. Изготовить по ним ключи и получить их не представило особого труда – Артур Гибсон оказался человеком действия, а его сын Майкл вот уже несколько дней неизменно совершал на своем форде прогулки в окрестностях Прайсхилла.
Финчли скопировал устройство на пульте, управляющем электрическим током высокого напряжения, и довольно скоро добился успеха: ток удалось выключить. После этого можно было получить ключ-дублер к двери Стального зала; об этом позаботился опять-таки Артур Гибсон.
Теперь, когда ключи от тайника Прайса находились в их руках, друзья с нетерпением ожидали возможности проникнуть в него. Надо было спешить – в любой момент Прайс мог приказать Гейму вылететь в Центральную Азию или еще куда-нибудь.
Случай не замедлил представиться: однажды старик остался на ночь в своем нью-йоркском особняке на Пятом авеню. Сдерживая нетерпение, тревогу и несколько экспансивного Боба Финчли, Гейм назначил операцию на полночь. Еще и еще раз друзья обсудили детали предстоящего дела: как и саперы на фронте, они могли ошибиться только один раз – их ошибка была бы равна смерти.
Стрелки часов ползли медленно. В окнах Прайсхилла погасли огни. Летчики молча стояли на балконе своего коттеджа.
– Пора, – произнес Гейм. Финчли крепко пожал ему руку.
– Вперед, – тихо и энергично сказал он.
Старый глухонемой негр давно спал в своей каморке внизу, но все же Боб тщательно запер дверь, ведущую из «дежурной» комнаты на первый этаж.
Гейм бесшумно открыл вход на крутую лестницу, и они отправились.
…Благополучно пройден залитый электрическим светом туннель, открыта дверь приемной. Летчики закрыли дверь за собой и снова замкнули ее. Теперь пришлось включить карманные электрические фонарики. Открыта вторая дверь – они в кабинете. Финчли быстро подошел к пульту и заученным движением привел в ход механизм с цифрами. Готово! Он двинулся вперед, но Гейм решительно отстранил его и вступил на металлическое полукружие, преграждавшее путь в Стальной зал. Еще усилие – открыта и эта дверь. Закрыв ее за собой, Гейм нашел выключатель и повернул его. Летчики с удивлением переглянулись: огромное помещение Стального зала оказалось пустым, в нем ничего не было, если не считать колоссальной величины глобуса, укрепленного посередине, да странного вида снимков, карт и диаграмм, развешанных по стенам и укрепленных на специальных стендах.
Гейм переходил от одного документа к другому… Тут были какие-то астрономические вычисления, схемы Вселенной, снимки неба и карты с указанием местонахождения масс метеоритов в межпланетном пространстве. Особые диаграммы рассказывали о силе и распространении космических лучей и радиоизлучений, идущих из космоса. Один из стендов занимали чертежи и схемы какого-то странного механизма, похожего на летательный аппарат. Чертежи снабжены вычислениями и пояснениями. Рядом на стенде – изображение планет солнечной системы. Уж не собирается ли Уильям Прайс предпринять путешествие на Марс? Однако рядом с этим стендом на пюпитре лежала отпечатанная на машинке рукопись, заглавие которой не могло не привлечь к себе внимание летчика: «На других планетах нам делать нечего». Это был ответ на вопрос, возникший было у Гейма. Так в чем же дело?
И на рукописи, и на диаграммах, и снимках Вселенной можно было разобрать подпись Джонстона, по-видимому того самого, которого Гарольд Прайс презрительно назвал звездочетом. На чертежах незнакомого Гейму летательного аппарата стояли инициалы «А.Ш.» Не означают ли они имя жениха Бэтси, Артура Шипля, того самого, которого старик Прайс держит на одном из островов Тихого океана?
Гейм быстро фотографировал на пленку один документ за другим. Утром микропленка должна быть отправлена Гибсону, тот найдет возможность разобраться в этой странной «космической» выставке.
«На других планетах нам делать нечего». Но в таком случае в чем же смысл затеи Прайса?
Кажется, правы были друзья Гейма по военной службе, в шутку утверждая, что он родился с серебряной ложкой во рту – ему, мол, во всем везет. Летчику удалось сфотографировать и рукопись Джонстона, страницу за страницей.
Вот и все! Свет выключен, дверь снова закрыта на ключ, цифры на специальном пульте у письменного стола приведены в прежнее положение. Друзья направились к выходу из кабинета.
Стояла тишина, но Гейм и Финчли интуитивно почувствовали, что впереди, там, куда они должны выйти, находится враг. Сделав бортмеханику знак следовать за ним, Гейм скользнул за портьеру и погасил фонарик. Друзья оказались в возвышающейся над полом нише. Здесь был небольшой диван: очевидно, Скаддер или другие помощники Прайса дежурят здесь, когда это бывает нужно их хозяину.
Прошло несколько томительных минут. Боб хотел было выйти из укрытия, но Гейм заставил его опуститься на диван и не шевелиться. И это спасло их: отчетливо послышались голоса, дверь из приемной отворилась, кто-то включил лампу на письменном столе. Гейм осторожно посмотрел – в кресле сидел Уильям Прайс, а перед ним стоял тучный мужчина с бицепсами отставного боксера и юношески румяным лицом. Прайс сверкнул злобными глазками и обратился к своему собеседнику:
– Садитесь, Хиггинс. Помните, что вы пользуетесь моим полным доверием.
– Я оправдаю его, – поклонился Хиггинс. «Полное доверие»! Гейму хорошо знакома эта песня.
Но неужели и Хиггинс обречен? Нет, старик намерен о чем-то договориться с ним.
– По вашему приказанию я детально ознакомился с тем, какую помощь в области производства атомного оружия наша страна оказывает Европе, – сказал Хиггинс. – Эта наша помощь главным образом идет в Западную Германию. Мы предоставили немцам самое современное научное оборудование… Теперь там организованы атомные лаборатории, ведутся большие исследовательские работы, в первую очередь по созданию кобальтовой бомбы. Я уверен, что в области атомного оружия Западная Германия скоро станет ведущей страной в Европе.
Хиггинс говорил бодрым тоном, видимо, ему было приятно сознавать, что при помощи США Западная Германия превратится в мощную военную державу, оснащенную атомным оружием. Но Прайс жестом остановил его. Старик смотрел теперь в упор на собеседника, губы его сжались и глаза сверкали тем мрачным, уже знакомым Гейму огнем, который свидетельствовал о его крайне возбужденном состоянии.
– Перейдем к делу, профессор Хиггинс, – сухо произнес он. – К тому делу, из-за которого я заставил вас тащиться сюда в такой час.
– Слушаю вас, мистер Прайс, – ученый угодливо склонил голову.
Прайс сверлил его злобным взглядом.
– Вы работаете у меня… Все это время я изучал вас, Хиггинс…
Профессор испуганно задвигался на месте.
– Я пришел к выводу, что вы мне подходите, – продолжал Прайс, – и решил купить вас. Да, да, купить. Я знаю, что вы больше всего любите деньги – я дам их вам. Я умышленно подчеркиваю, Хиггинс, – я не нанимаю, а покупаю вас. Это значит, что и вы, и ваши знания целиком принадлежат мне. Согласны? Размеры материального вознаграждения не имеют для меня значения.
– Конечно, согласен, – ответил Хиггинс. – Можете располагать мной, как вам заблагорассудится, но предупреждаю – я запрошу много.
Прайс не обратил никакого внимания на эти слова. Он продолжал:
– Я решил, что наступило время, когда вам следует приступить к выполнению ваших обязанностей. Работы, которые велись вами в моей лаборатории, вы продолжите в другом месте… Но не они сейчас главное для меня… Вам придется забрать с собой семью и исчезнуть. Вы нужны мне там… – старик махнул рукой.
Хиггинс с готовностью поклонился.
– Вы нужны мне. Но наша сделка может и не состояться…
– Почему же? – испугался профессор.
– Прежде чем я вам доверю дело, для которого вы мне нужны, я хочу знать, являетесь ли вы моим единомышленником. «Опять! – подумал Гейм, – старый прием». Но ученый ничего еще не понимал.
– Я всегда был уверен, что… – начал он, однако Прайс нетерпеливо прервал его.
– Вы всегда были уверены, что я сплю и вижу очередную потасовку с Советами и их друзьями, не так ли? – ехидно спросил он.
– Да, – откровенно признался Хиггинс.
– А я не хочу, слышите, не хочу этой потасовки! Не хочу, чтобы возникла новая война.
– Для чего же, в таком случае, я нужен вам? – спросил Хиггинс.
– Для того чтобы помочь мне подготовиться к новой войне с коммунизмом.
Тщетно пытался Хиггинс сообразить, что же от него требуется.
– Вам придется понять меня, Ваневар Хиггинс, – жестко сказал Прайс. – Уже лет десять вы возглавляете различные комиссии конгресса, заседаете в комитетах, и всем известно, что ни в патриотизме, ни в знании атомной физики вы не уступите никому из ваших коллег.
Гейм старался угадать, куда метит старик.
– Однако, – продолжал Прайс, – если вы хотите подписать вот этот контракт… – он вынул из ящика письменного стола документ и показал его профессору, – то вам придется подняться на несколько голов выше и ваших коллег и наших генералов из военного министерства. Это – обязательное условие! Я хочу, чтобы вы стали дальновиднее стратегов из генштаба. Я хочу, чтобы, помогая мне, вы отдавали себе отчет в том, что иного выхода, кроме указанного мной, у нас с вами нет. Если вы, Хиггинс, согласитесь со мной, согласитесь разумом и сердцем, я разрешу вам подписать контракт, и этим самым вы впишите свое имя в историю цивилизации!
Боб Финчи порывисто сжал руку Гейма.
– Сегодня я пригласил вас сюда для того, – говорил Прайс, – чтобы окончательно решить вопрос – можно ли доверить вам важное дело, связанное с абсолютной тайной. Вам, конечно, известно, что у меня твердая репутация делового человека, далекого от политики?
– О да! – Хиггинс произнес это таким проникновенным тоном, что Прайс с любопытством посмотрел на него: он не любил излишнего подобострастия, оно всегда опасно для истинно деловых людей.
– Ну, так постарайтесь, чтобы на эту мою репутацию не легла тень, – резко сказал он. – Я сегодня даже Скаддера отослал… Мы с вами здесь совершенно одни, Хиггинс… Приступим же к делу. Прежде всего мы с вами должны разобраться в планах нашего военного командования, – с этими словами Прайс быстро подошел к сейфу и вынул из него какие-то бумаги. – Вот точные копии тех документов, которые нам с вами надлежит сейчас рассмотреть, – и он положил бумаги на стол. – Их достаточно для того, чтобы заставить рассмеяться даже кошку. – Старик презрительно фыркнул.
– Война следует за войной, и все-таки люди так и не научились воевать по-настоящему, – заговорил он после короткой паузы, – и эти планы убедительное тому доказательство. Вот первый план, составленный вскоре после окончания прошлой войны в Европе. Тогда наши стратеги из Вашингтона мечтали о молниеносной войне против Советского Союза и их приятелей в Восточной Европе. Атомный блиц! Он казался таким легким и привлекательным… Через несколько лет от этой химеры пришлось отказаться и прийти к выводу, что хотим мы того или не хотим, но война, если мы ее начнем, будет затяжная. Почему же нашим стратегам пришлось отказаться от плана молниеносной атомной войны?
Прайс остановился и, внимательно посмотрев на собеседника, с прежней страстью продолжал:
– Да потому, что он оказался совершенно нереальным. Что в первую очередь имело бы значение для успеха такого рода войны? Ну, прежде всего подрыв морального состояния народа, против которого будет применено ядерное оружие. Нам удалось поднять большой шум вокруг атомной бомбы, обыватели склонны иногда приписывать ей такую мощь и эффективность, которыми она не обладает. У нас любят ссылаться на Японию: она-де капитулировала после того, как мы сбросили две бомбы. Однако это самообман, с очевидностью которого нашим военным пришлось, наконец, согласиться: Япония все равно капитулировала бы, она была разгромлена нами на море и на суше русскими раньше, чем Трумэн принял решение сбросить атомные бомбы.
Говорят, что именно в результате действия наших атомных бомб нам удалось ввести в Японию свои войска и помешать сделать то же самое русским. С моей точки зрения, выгода оккупации Японии ничтожна по сравнению с тем вредом, который нам причинило рассекречивание Трумэном атомной бомбы. Но я немного отвлекся…
Итак, единственный вывод, который должен быть сделан из нашего опыта с Японией, тот, что атомная бомба представляет собой эффективное оружие, позволяющее убедить, – я подчеркиваю это, Хиггине, – убедить уже разбитого врага в том, что дальнейшее его сопротивление безнадежно. И только!
Как вам известно, наши стратеги делали ставку на новизну оружия. Но ведь напав на Польшу, Гитлер применял методы разрушения, которые по эффективности были равны действию многих атомных бомб и новизна которых должна была оказывать ужасающее психологическое воздействие на людей. Стоит лишь вспомнить беспрецедентное разрушение Варшавы с воздуха… Это уже не селение вроде чешской Лидице, на этот раз была стерта с лица земли столица государства! Такой акт Гитлера вызвал ужас во всем мире, но, обратите внимание, не сломил волю поляков к сопротивлению. Затем немцы совершили ужасный по силе разрушений налет на Роттердам, однако и голландцы, скажу без преувеличения, не испугались смертоносного налета.
А англичане? Разве их моральное состояние и воля к борьбе были сломлены в результате яростных бомбежек немцами Лондона, уничтожения Ковентри? Ничуть. Между нами говоря, Хиггинс, больше всех тогда испугался Черчилль, он уже совсем собрался бежать в Канаду… Народ же продолжал оставаться стойким, несмотря на массовые налеты гитлеровской авиации, на взрывы «Фау-1» и «Фау-2». Все это общеизвестно. Основной вывод, к которому пришлось прийти там, в Вашингтоне, – вряд ли можно атомной бомбой терроризировать народ сильной страны и принудить к капитуляции его правительство.
Второй важный момент: атомные и водородные бомбы слишком дороги, чтобы швыряться ими куда попало. Мы должны четко и точно знать адрес, по которому пошлем наши бомбы. Но дело даже не в экономической стороне вопроса: молниеносную атомную войну можно вести только при условии уничтожения с первого же, заметьте, Хиггинс, с первого же удара военного потенциала противника, и не вообще, а совершенно конкретно – наши молниеносные атаки должны разом ликвидировать запасы имеющихся у Советского Союза атомных бомб, средства их производства и доставки к аэродромам, с которых могут предприниматься ответные атомные атаки на нас. Совершая нападение, нужно быть твердо уверенным в том, что наша разведка обнаружила местонахождение всех атомных бомб Советов. Но наша разведка не в состоянии ни дать нам таких сведений, ни гарантировать, что представляемые ею сведения не устарели. И Аллен Харвуд и его предшественники провалились. Они жалуются на то, что советские люди будто бы проявляют ужасную бдительность и таким образом мешают нам совершить на них смертоносный массовый налет, – Прайс злорадно усмехнулся. – А раз так, Хиггинс, раз нет гарантии, что запас атомных бомб у русских будет уничтожен с первого удара, атомный блиц пришлось сдать в архив.
– Из-за боязни ответного удара?
– Вот именно. И если благодаря бдительности людей там, в Советской России, мы не знаем, куда посылать наши самолеты с атомными бомбами, то у русских на случай ответного удара имеются точные координаты всех наших атомных заводов, реакторов, лабораторий. И не в результате шпионажа, нет!
– Мы сами раструбили, где у нас что находится, – угодливо заметил профессор.
– И это при истошных криках о «красном шпионаже»! – зло вскричал Прайс. – Ответный атомный удар со стороны Советского Союза – вот чего до коликов боятся наши стратеги! Итак, обратите внимание, Хиггинс, два важнейших, совершенно необходимых для атомного блица фактора у нас отсутствуют… Этот вот план нашего генштаба, – Прайс хлопнул ладонью по лежащим перед ним бумагам, – предусматривает полную блокаду Советского Союза, которая должна произойти немедленно после начала войны.
Но ведь это сейчас звучит до смешного архаично. Мы знаем, что фактическая блокада, которую мы давно уже применили к ряду стран, не только ничего не дала нам, но, наоборот, способствовала их укреплению. Это тоже бесспорно.
Следующий момент – применение атомного оружия против промышленности. У нас создалось было мнение, что стоит лишь на какую-либо страну сбросить соответствующее количество атомных бомб, и она не сможет уже сопротивляться. Эти соображения были приняты в расчет при разработке плана молниеносной войны. Однако, когда некоторое время спустя мы хладнокровно ознакомились с некоторыми данными, то убедились, что и тут у нас просчет. На Германию было сброшено такое количество бомб, которое по разрушительной мощи эквивалентно пятистам атомным бомбам. Производство основных военных материалов германскими заводами сократилось менее чем на три процента и продолжалось до тех пор, пока русские с востока, а мы с запада не ворвались на территорию Германии и не отняли у Гитлера заводы.
Немцы энергично пытались уничтожить английские заводы, но не добились существенного успеха. Не дали больших результатов и англо-американские воздушные налеты на промышленные районы Северной Италии. На последнем этапе войны наша авиация господствовала над Японией, однако мы так и не смогли помешать японцам строить самолеты.
Таковы факты, не считаться с которыми нельзя. Правда, мы могли бы попытаться подвергнуть массовому налету и разрушить или заразить радиоактивностью целый индустриальный район на территории противника… Допустим, нам удалось бы это сделать. Но ведь индустриальные центры Советов расположены слишком далеко от фронта возможных боев и нападение на них все равно не обеспечило бы нам победы.
Блицпланом был предусмотрен сокрушительный атомный удар по коммуникациям противника. Опыт прошлого как бы убеждает нас в первоочередной необходимости этого. Когда Гитлер вторгся в Польшу и начались военные действия, поляки понесли не очень ощутимые потери в живой силе, но они не смогли эффективно защищать свою страну не только потому, что Рыдз-Смиглы и Бек трусливо бежали, но и потому, что их железнодорожный транспорт, узловые железнодорожные станции были разрушены. Примерно такое же положение создалось и во время нападения немцев на Францию.
Изучая опыт прошлого, наши военные специалисты пришли к выводу, что атомная бомба будет весьма эффективна при нападении на транспорт. Но каждому здравомыслящему человеку ясно, что бомбить станции и порты атомными бомбами – такое расточительство, такая роскошь, которую мы вряд ли можем себе позволить. Тем более, что в наше время большое значение приобрели такие средства связи, как автомобильный и воздушный транспорт. Рассчитывать же на то, что нам удастся разбомбить все советские аэродромы и бензозаправочные колонки, было бы просто глупостью. И, наконец, имеются еще два обстоятельства, которые никак не способствуют нашей молниеносной атомной войне. Первое – атомное нападение на Советы вызовет, несомненно, ответные действия не только со стороны России, но и со стороны ряда государств Европы и Азии, дружественных или даже союзных России, которые понимают, что наша атомная война против Советов направлена в равной степени и против них. Второе обстоятельство – весьма трудно заранее определить политическое влияние такого рода войны на третьи страны.
И вот к тому времени, когда Чан Кай-ши бежал на Формозу, а в Пекине коммунисты провозгласили Китайскую Народную Республику, нашим стратегам пришлось окончательно признать невозможность проведения молниеносной атомной войны против Советов и садиться за составление другого оперативного плана, рассчитанного на то, что война будет затяжной и продлится по крайней мере два-три года.
Вот он лежит перед нами этот нынешний план разгрома Советского Союза, который считают непревзойденным шедевром нашего военного гения. Признайтесь, профессор Хиггинс, вы тоже высокого мнения об этом проекте!
– Я незнаком с ним в деталях, – ответил профессор.
– Не скромничайте, Хиггинс, с этим планом нашего генштаба хорошо знаком весь мир, – ведь о нем кричали генералы Омар Брэдли и Хойт Ванденберг, бывший министр авиации Стюарт Саймингтон, министр национальной обороны Луис Джонсон, командующие войсками Атлантического союза генералы Грюнтер, Норстэд. Наша новая стратегия была раскрыта в публичных заявлениях и на заседаниях различных комиссий конгресса, в печати. Правда, каждый раз речь шла о каких-то частностях, но объединить все эти сведения в единое целое для того, чтобы получить четкое представление о новом плане в целом, не представляет особого труда. Да мы и не хотели скрывать наличия у нас такого плана по той же самой причине, по которой мы подняли такой шум, что в большом количестве производим атомные бомбы В тайне хранятся лишь подробности: численность войск, типы оружия, тактика. Между нами говоря, Хиггинс, я не думаю, чтобы и это представляло такую уж большую тайну для русских… Но нас с вами сейчас интересует новый план разгрома России, разработанный стратегами из Вашингтона, наш, так сказать, «план Барбаросса».
Прайс принялся ходить по кабинету. Хиггинс настороженно следил за ним глазами. Гейм и Финчли слушали затаив дыхание.
– Итак, разберемся в этом новом плане наших горе-стратегов, – заговорил Прайс. – Теперь ведение войны разбито на три этапа. Первый – внезапная бомбардировка России атомными и водородными бомбами. Другими словами, то, что прежде мыслилось как самостоятельная блицвойна, теперь является лишь первым этапом военных действий с нашей стороны. Второй этап – сковывающие операции с использованием войск наших союзников в Европе. Третий – комбинированное наступление через Европу на Восток и вторжение на территорию Советского Союза.
– Великолепно! – не удержался Хиггинс. Прайс бросил на него презрительный взгляд.
– Совсем наоборот, – отрезал он. – Но не будем отвлекаться… Итак, на первом этапе войны Соединенные Штаты должны бросить всю свою стратегическую авиацию на Советский Союз для нанесения ему сокрушительного удара. Решающее значение имеет, конечно, выбор объектов, техника и тактика. И тут повторяется старая история – наша разведка оказалась не в состоянии дать объединенной группе начальников штабов ту ценную информацию, которая позволила бы нам безошибочно определить цели атомной бомбардировки.
– И тогда возникла идея аэрофотосъемок? – заметил профессор.
– Вот именно… идея «открытого неба». Добавлю от себя, Хиггинс, – неумная идея! Но делая свое предложение, мы совершили серьезную ошибку: показали, что именно нас интересует с разведывательной стороны, и расписались в бессилии нашей разведки.
– С этим нельзя не согласиться, – сказал Хиггинс.
– Тем, каким образом получить совершенно необходимые нам сведения, пришлось, как вы знаете, заниматься не одному Аллену Харвуду… Создана межвойсковая группа по определению объектов бомбежки, в которую входят и гражданские эксперты. Дело же не очень подвинулось.
О технике и тактике. В атаку с атомными бомбами предполагается послать бомбардировщики Б-36, а главным образом новые реактивные бомбардировщики Б-52.
По словам генерала Ванденберга, план заключается в том, чтобы все эти атомные бомбардировщики летали со своих баз в Штатах до любой точки на территории Советского Союза, а затем возвращались на наши базы в Европе, на Ближнем Востоке или в Северной Африке.
Уничтожение русских военных предприятий или вооруженных сил с помощью налетов атомных бомбардировщиков должно производиться ночью, с высоты более сорока тысяч футов. Особое внимание обращается на точность предстоящей бомбардировки. Саймингтон утверждал, что в результате нашего бомбардировочного наступления с использованием атомного оружия участия в боях наземных сил не потребуется или по крайней мере наступление с использованием атомной бомбы приведет к тому, что потери наших наземных войск, которые примут участие в боях, окажутся небольшими.
После проведения этой первоначальной воздушной атомной атаки наступает второй этап войны, на котором основное значение имеют наши войска и войска наших союзников в Западной Европе. Вот, посмотрите, что сказал Брэдли по этому поводу: «На втором этапе войны… В то время как противник наводняет соседние с ним государства войсками и штурмует наземную оборону, мы должны целиком посвятить свои силы удержанию опорной базы для конечной, решающей наземной атаки».
Новый план предусматривает, что на втором этапе войны странам Европы, входящим в Западный союз и Атлантический пакт, придется принять на себя атаку советских войск и удержать первую линию обороны в Европе. Военные действия на двух первых этапах должны занять примерно один – два года, после чего наступает третий, завершающий этап. Читайте вот здесь, Хиггинс, что по этому поводу говорит один из авторов этого нового плана: «Если противник неожиданно не свалится от ран, нанесенных ему этими двумя первыми ударами, Соединенные Штаты должны быть готовы к тому, чтобы в третьем раунде войны нанести удар по вооруженным силам противника, лишить его баз и уничтожить армию в широких наземных атаках. Независимо от того, будут ли эти решающие атаки подвижных механизированных войск предприняты в результате высадки десанта с воздуха или с моря, они являются единственным оружием, с помощью которого можно сломить сопротивление противника, разгромить его и подавить».
Наши сухопутные войска будут участвовать только на третьем этапе войны – при вторжении в Советский Союз. Поддерживать их будут сильные американские и английские воздушные соединения. Таков вкратце наш план ведения войны против Советов. – Прайс испытующа посмотрел на Хиггинса. – Гладко все, не так ли?
Хиггинс молчал.
– Вы находите этот стратегический план… недостаточным? – спросил он наконец.
Прайс был в бешенстве:
– Я нахожу, что вести войну по этому плану было бы безумием и самоубийством!
Хиггинс вскинул на Прайса широко отрытые глаза.
– Я слушаю вас, сэр.
Прайс почти бегал по кабинету. Неожиданно он остановился, потер пальцами виски и опустился в свое кресло.
– Самомнение и чванство, к сожалению, мешают всем этим брэдли и ванденбергам понять не никчемность этого их плана, нет, хуже – его величайшую опасность для американской нации. Счастье для нас, американцев, что все эти прожекты наших вояк пока на бумаге и в речах…
– Вы пугаете меня, мистер Прайс, – произнес Хиггинс. Он действительно начал волноваться, ерзал на месте, вытирал со лба пот.
Но Прайс, казалось, не обратил внимания на его реплику.
– Теперь смотрите, Хиггинс, что получится, если мы рискнем начать драку с Советами. Прежде всего зададим себе вопрос: возможен ли атомный удар по Советскому Союзу врасплох? Я утверждаю – совершенно невозможен. Советский Союз располагает отличной службой оповещения, новейшими радарными установками… Против наших самолетов с атомными бомбами советское командование использует тысячи своих реактивных самолетов-перехватчиков и не только зенитную артиллерию, но и противовоздушные управляемые снаряды. Советские летчики известны нам как опытные и смелые солдаты. И, наконец, наше нападение не может быть неожиданным для русских уже потому, что мы давно и не один раз предупреждали их о нашем намерении совершить такое «внезапное» нападение. Они стерегут каждый наш шаг. Это должно быть совершенно ясно всякому, кто не разучился думать и трезво смотреть на вещи.
Вот почему, по-моему, первый этап войны не имеет никаких шансов увенчаться успехом. Если же мы все-таки ввяжемся в войну, то и при неудачном для нас первом этапе второй этап войны, к несчастью для нас, обязательно наступит, в этом нельзя сомневаться! С чего он начнется? Можно с уверенностью сказать – с ответного атомного удара русских непосредственно по нашей стране и с мощного и, по всей вероятности, действительно молниеносного удара по нашим войскам и базам в Западной Европе. А раз у нас нет никаких шансов добиться успехов в результате первого же воздушного удара, положение и на втором этапе войны будет совершенно иное, чем это у нас запланировано.
Прайс вскочил и снова начал бегать по кабинету.
– Не будет второй этап войны продолжаться ни год, ни два, Хиггинс, можете верить мне! – почти кричал он. – Советский Союз – это атомная крепость, которую нашим воякам разгромить не удастся. И полезнее это понять раньше, чем тогда, когда будет уже поздно…
Первая линия обороны на Западе! Где именно она находится? Этого никто не знает. Кто будет защищать для нас эту первую линию? Первоначально ставка была на французские бронетанковые дивизии. Но французы заняты в своих колониях, да и дивизий этих нет и что-то не предвидится. Англичане? Они смогут помочь только авиацией. Немцы? Но наши дипломаты явно провалились – им не удалось вырвать у советских лидеров согласие на «объединение» Германии на наших условиях и включить всю Германию в Атлантический пакт.
Народы Европы не верят в угрозу нападения со стороны Советского Союза. Мои агенты сообщают, что в Европе нас, американцев, называют интервентами; там говорят, что под предлогом зашиты их от несуществующей опасности с Востока мы, американцы, оккупировали Западную Европу и что поэтому врагами европейских народов являемся мы, а не русские. Таково моральное состояние в Европе, оно не в пользу войны, не в нашу пользу. И вот эти-то люди должны удерживать «первую линию обороны»! Смешно, не правда ли? Вместо того, чтобы видеть, как у них над головами свистят пули и рвутся бомбы, они предпочтут договориться с Советами о мире. О, им это будет нетрудно сделать, уверяю вас, Хиггинс. Это можно заранее предсказать. Если же мы начнем войну и заставим наших союзников в Европе драться под нашей командой, этим мы все равно войну не выиграем, так как против «сковывающих операций» в Западной Европе Советский Союз использует свое колоссальное превосходство в численности войск.
Нам с вами нет нужды подсчитывать количество дивизий, которые будут брошены против нас – не надо забывать о Варшавском пакте. Даже если бы нам удалось поставить в Европе под ружье пять – шесть миллионов человек, русские выставят против них десять – двенадцать миллионов своих солдат с танками и артиллерией… Мы пренебрежительно относимся к республике, созданной немцами на Эльбе, забывая, что население этой республики равно примерно населению Турции, а во главе ее воинских формирований станут опытные военачальники. Плечом к плечу с восточными немцами будут сражаться польские легионы. В бой наверняка вступят румынские и венгерские дивизии – они же поймут, что им никак нельзя оставаться в стороне. А Чехословакия? Гамелен в свое время утверждал, что, отдав эту страну Гитлеру, союзники потеряли около тридцати прекрасно обученных боеспособных чехословацких дивизий и заводы Шкода, которые еще тогда производили оружия, пушек и пулеметов столько же, сколько их выпускала вся военная промышленность Англии. Эти дивизии и оружие будут брошены теперь против нас. Я уже не говорю об албанцах и болгарах, занимающих важные стратегические позиции на Балканах… А Китай? Что мы сможем сделать для предотвращения вмешательства Китая? Высадить Чан Кай-ши на побережье, где-нибудь возле Кантона? Это был бы блошиный укус – с Чан Кай-ши они покончат в два счета и Формозу у него отберут. Вы, может быть, скажете, что наш седьмой флот не позволит им это сделать? Седьмому флоту будет тогда не до того, нам придется отозвать его в Европу или для защиты американского континента.
Не следует забывать и об атомной бомбе. Одна угроза применить против нас атомную бомбу по меньшей мере нейтрализует наш флот у Формозы. Стало быть, необходимо признать, Хиггинс, что при любой ситуации Китай будет иметь возможность активно вмешаться в войну. Мао Цзэ-дун и его друзья хорошо понимают, что война против Советского Союза одновременно является и войной против них. И тогда… О! Они рассчитаются с нами сполна за все, можете мне поверить!
Итак, к десяти миллионам русских солдат добавьте еще десять – пятнадцать миллионов отлично вооруженных человек. И это в условиях, когда наши горе-стратеги вынуждены признать, что успех войны будет решаться наземными армиями, а это значит, что славяно-китайские орды полностью раздавят любое наше сопротивление в Западной Европе. Нашим сторонникам там придется худо, а наши базы и склады со снарядами и оружием будут захвачены и обращены против нас.
К сожалению, то время, когда Россия была одинока, прошло, об этом не следует забывать.
А знаете ли вы, Хиггинс, под каким лозунгом бросят русские и их друзья свои армии в Европу? Под лозунгом освобождения Западной Европы от американских интервентов, во имя мира. Мне это совершенно ясно! И тогда те, кто писали вчера и пишут сегодня «Янки – убирайтесь домой!» – помогут нашим врагам расправиться с нами. Разве в этом можно хоть минуту сомневаться?
– К сожалению, вы, кажется, правы, – прошептал дрожащим голосом Хиггинс. – И я жалею, что не подходил критически к нашей военной доктрине.
Но Прайс не слушал его.
– Русские имеют десятки тысяч боевых самолетов прекрасных марок, – злобно продолжал он. – Они бросят эти самолеты против наших войск на Западе. Мы, правда вполголоса, говорим о том, что вынуждены будем вести войну на уничтожение, как это попытался сделать Гитлер… Русские же – вегетарианцы, они не любят вида крови, однако я не сомневаюсь в том, что они последуют нашему примеру и пустят в ход и атомные и водородные бомбы. Что будет тогда с Англией, Хиггинс? – Прайс на мгновение застыл на месте, вытаращив в ужасе глаза. – И все это – на фоне колоссальных взрывов и пожаров над нашей головой тут, в Штатах, – в этом я тоже ничуть не сомневаюсь. Что скажут тогда наши парни из Нью-Йорка и Чикаго, рабочие заводов Форда? Наши атомные заводы и центры взлетят на воздух, и нам будет, даю вам слово, не до Европы!
– Но мы можем послать на выручку в Европу морской флот, – заметил Хиггинс.
Прайс язвительно рассмеялся.
– Преимущества и тут не на нашей стороне. Как вы знаете, во время прошлой войны немцы своими подводными лодками почти полностью прервали линии снабжения союзников в Атлантике. А у русских сейчас подводных лодок по меньшей мере раз в десять – пятнадцать больше, чем их было у немцев.
– В таком случае, Дюнкерк?
– О нет, Хиггинс, Дюнкерка не будет: нам не дадут благополучно удрать домой с живой силой, боевой техникой, снаряжением. Даже если бы нам и удалось погрузить часть войск на суда, им не уйти от атомных бомб.
– Следовательно, мы не выиграем войну? – прошептал в ужасе Хиггинс.
– Хуже, Хиггинс, хуже! – кричал Прайс. – Мы проиграем ее! О нет, это не одно и то же, – он покачал головой. – Когда Гитлер развязал войну, он был разбит, а Германия оккупирована… Я скажу вам, что я думаю. Слушайте внимательно, Хиггинс.
Итак, до третьего этапа войны, предусмотренного новым планом нашего генштаба, то есть до наступления на Восток, вторжения в Советский Союз и ведения на его территории истребительной войны против населения, по-моему, дело не дойдет, нас разобьют значительно раньше. Западная Европа в ее нынешнем виде прекратит свое существование – народы прогонят правительства, обрекшие их на опасность войны, и создадут другие правительства, дружественные Советскому Союзу. В этом, можно не сомневаться, проявят инициативу местные коммунисты.
В результате нашего поражения и политических изменений в Западной Европе страны Азии, Африки, а возможно, и Латинской Америки взбунтуются против нас.
– Это ужасно, сэр!
– Совершенно согласен с вами, Хиггинс. Однако я еще не кончил. Мне хочется обратить ваше внимание еще на некоторые моменты, важность которых неоспорима. В свете того, о чем я вам только что говорил, подойдите теперь к оценке политики «системы политического предупреждения». Она выразилась в создании нескольких военных блоков, что помогло нашим деловым людям занять те позиции в ряде стран земного шара, где еще недавно хозяйничали англичане, французы, бельгийцы, португальцы… Курс на создание «отборочной мощи для нанесения ответного удара» способствует существованию у нас военной промышленности в том объеме, который нас с вами, Хиггинс, устраивает. Но для решения основного вопроса – военной победы над коммунизмом, такая политика ничего не дает.
Наши дипломаты мечутся и ставят себя в смешное положение, даже не подозревая об этом. Я имею в виду глупую надежду наших прожектёров путем всеобъемлющей пропаганды оказать давление на Советы и добиться изменения строя у восточных немцев и в странах так называемой народной демократии. Это же нелепо и смешно! Мы уже провалились в Восточной Германии, Польше, Венгрии. А наша политика экономического бойкота? Кому она нужна и кому она выгодна – нам или им? Чего мы ею добились? Я утверждаю, что нам она приносит большой вред.
И, наконец, последнее… Представьте себе, Хиггинс, совершенно невероятное – мы выиграли войну против Советского Союза и его друзей.
– Разве это было бы плохо?
– Да, – отрезал Прайс. – Смотрите, что получилось бы… Как бы то ни было, из войны мы вышли бы изрядно потрепанными. Единственной реальной силой в Европе была бы восстановленная нами Германия Круппа, Манштейна, Кессельринга, морского разбойника Деница, Германия, отмобилизованная и перевооруженная, снабженная атомной бомбой и атомной артиллерией, имеющая у себя атомную промышленность… Что случилось бы дальше? Немецкие реваншисты немедленно захватили бы все районы Европы, в которых говорят по-немецки, Австрию, часть Швейцарии, Тироль. Под предлогом восстановления старых границ они предъявили бы претензии на Западную Польшу, Мемель, Судеты, Саар, Эльзас-Лотарингию, ведь этого совершенно не скрывают нынешние руководители Западной Германии.
Вслед затем и довольно скоро наступила бы очередь Франции и Англии снова подвергнуться германскому нападению. В этом можно не сомневаться. Чем мы могли бы в таком случае остановить немцев, помешать захвату ими всей Европы, как ее однажды уже захватил Гитлер? Мы абсолютно ничем не могли бы помешать новому вермахту снова оккупировать европейские государства и ввести там тот самый «новый порядок», который Гитлер пытался установить во всем мире еще недавно.
Нужно быть до предела слабоумными, чтобы воображать, что немецкие промышленники и генералы, сделавшись с нашей помощью сильными, откажутся от мечты о мировом господстве, удовлетворятся второстепенной ролью, которую мы им отвели! Согласятся ли они вечно оставаться на положении наших ландскнехтов? Нет, Хиггинс, нет, они же окажутся сильнее нас в военном отношении, они безусловно обернутся против нас и вышвырнут нас из Европы. Таким образом, ставя нацию на край гибели перед риском войны, мы собираемся всего-навсего таскать из огня каштаны для недобитых гитлеровцев, они, а не мы господствовали бы на земном шаре в случае нашей победы в той войне, о которой мечтают наши стратеги. Мне такая перспектива определенно не нравится, а как вам, Хиггинс? Вы же только что с удовлетворением сообщили мне об успешном ходе оснащения Западной Германии атомным оружием… – Прайс злорадно расхохотался. – Возражайте мне, профессор Хиггинс, если можете!
Но Хиггинс был совершенно подавлен.
– Я вынужден согласиться с вами, сэр, – проговорил он мрачно. – Что же делать? Бог мой, что же делать?
– Помочь мне подготовить мою, слышите, мою, войну. В этом мире слишком многие мечтают о мировом господстве, но лишь весьма немногие имеют представление, как этого добиться, и никто не имеет возможности осуществить свою мечту. Никто, кроме меня! Слышите, Хиггинс. Господь бог, – тут Прайс по привычке ханжески закатил глаза и воздел руки кверху, – возложил на меня, недостойного грешника, великую миссию пойти войной на тех, кто восстал против цивилизации!
Гейм в гневе сжал кулаки.
– Что же требуется от меня, мистер Прайс? – спросил деловым тоном Хиггинс.
Прайс подал ему бумагу.
– Подписать вот этот контракт.
Хиггинс медленно прочитал документ и, вооружившись вечным пером, не спеша подписал его.
– Все! – произнес Прайс торжественно и быстро спрятал контракт в сейф. – Теперь садитесь и постарайтесь понять меня, профессор. Признайтесь откровенно, когда вы слушали меня, у вас мелькала мысль – не собираюсь ли я выступить с призывом принять предложение советских лидеров о мирном сосуществовании. Не возражайте, такая мысль у вас была. Так вот: я за войну с Советами, однако за войну особого рода. Это моя личная война и запомните, Хиггинс, до какого-то времени война анонимная. Сейчас вы поймете в чем дело… Вы, конечно, знаете, что ученые ряда стран собираются запустить в межпланетное пространство искусственный спутник Земли.
– Величиной с бейсбольный мяч, – вставил Хиггинс.
– А Советы предлагают шар размером около метра. Слышали вы об этом?
– О да! Пресса, радио, телевидение – все у нас будто помешались на идее межпланетного путешествия. Неужели и вас увлекла эта идея, сэр?
– Я не собираюсь сам и не имею намерения предложить вам лететь на другие планеты. Перед нами с вами другая задача – навести порядок на нашей старушке Земле! Вы говорили об искусственном спутнике Земли размером с бейсбольный мяч… А что, если я вам скажу, что в укромном месте у меня уже заканчивается строительство искусственного спутника размером с солидную яхту?
– Какая сенсация! – вскричал в восторге Хиггинс.
– Никаких сенсаций! – оборвал его Прайс. – Если вы проговоритесь об этом, я просто уничтожу вас, профессор Хиггинс. Меня не интересуют бейсбольные мячи, я пошлю в небо межпланетный бомбовоз, нагруженный атомными и водородными бомбами. Этот бомбовоз, или атомную станцию, я назвал «Космос». И когда мой атомный бомбовоз преодолеет силу земного притяжения и станет искусственным спутником нашей планеты, с высоты тысячи километров я начну войну: атомные и водородные бомбы будут посланы по моему приказу в любой пункт планеты!
Прайс торжествующе прыгал по кабинету.
– Только так можно надеяться на успех в войне с атомной крепостью, которой является Советский Союз… Расстояние от Земли до Луны триста восемьдесят четыре тысячи километров, однако сильнейшие из уже существующих телескопов позволяют видеть на Луне трещины шириной всего в два метра! И это, не забудьте, Хиггинс, на расстоянии в триста восемьдесят четыре тысячи километров. Представьте же себе, что бы мы с вами могли видеть с помощью даже более слабых телескопов с нашего «Космоса» на расстоянии всего одной тысячи километров? Разведка Аллена Харвуда нам не потребуется: ничто на земле не скроется от наших взоров!
– Это увлекательно…
– И вот в один поистине прекрасный день я сброшу супербомбы на ненавистные мне страны, не боясь при этом ответного удара русских. О, тогда я смогу предъявить им любой ультиматум! И не только им – я деловой человек и не собираюсь загребать жар для Дюпонов, Мелонов, Морганов, Рокфеллеров, Гарриманов…
– М-да… – промычал Хиггинс.
– Я – Уильям Прайс буду не претендентом на мировое господство, а именно тем, кто будет диктовать свою волю всему миру, – глаза старика горели зловещим огнем, желтые старческие щеки раскраснелись. Гейм снова увидел перед собой маньяка, дошедшего до исступления.
Прайс остановился и своим обычным, жестким, несколько скрипучим голосом сказал Хиггинсу:
– Я должен спешить с осуществлением моего плана «Космос», иначе русские опередят меня. Понимаете? Когда они овладеют искусством межпланетных полетов, а они им овладеют, – тогда все! Тогда мне незачем больше жить…
Хиггинс осторожно заметил:
– Сначала им придется создать межконтинентальную баллистическую ракету, построить двигатели невиданной мощности! Лишь после этого они могли бы попытаться забросить в космическое пространство искусственные спутники Земли. Но до этого еще очень далеко – даже наши специалисты с межконтинентальной баллистической ракетой терпят пока неудачи – одна за другой взрываются через пару секунд после старта.
– Но это вовсе не значит, что я должен медлить, – возразил Прайс. – Русские могут опередить меня.
– И напасть на Америку? – в голосе профессора звучало сомнение. – Я почти уверен, – продолжал он, – что если Советы опередят нас в области вооружения, они снова предложат нам мирно сосуществовать с ними.
Прайс усмехнулся.
– Меня беспокоит не то, что, создав межконтинентальную баллистическую ракету, русские нападут на нас, а что тем самым они не позволят мне напасть на них, – пояснил он.
– У вас имеются какие-нибудь новые сведения? – насторожился Хиггинс.
Прайс с ожесточением посмотрел на него:
– Они что-то определенно затевают… В частности, для консультации при постройке искусственных спутников Земли привлечен такой видный ученый, как Александр Ясный.
– Физик, специалист по атомному ядру…
– Вот именно. Понимаете? – Прайс неожиданно зловеще рассмеялся. – Впрочем, ему уже не придется больше никого консультировать, об этом я побеспокоился. Мои люди уничтожат его.
Гейм вздрогнул: так вот в чем дело! Гейм и Финчли узнали сейчас то, о чем не было известно даже Харвуду: Прайс не захотел быть с ним до конца откровенным.
– Теперь я скажу вам, Хиггинс, – продолжал Прайс, – в какой помощи от вас я нуждаюсь. Вы, конечно, представляете себе опасности, с которыми нам придется встретиться в безвоздушном пространстве: космические лучи, метеориты, летящие со скоростью, в десятки тысяч раз превышающей скорость полета пули… Мои люди, особенно Джонстон и Шипль, занимаются этими вопросами. Но нам никак не удается преодолеть одно встретившееся препятствие… Вот почему я и вынужден обратиться к вам, я верю, что вы-то сумеете помочь мне.
– Слушаю вас, сэр. Что же от меня требуется?
– Дело вот в чем… – Прайс сделал многозначительную паузу. – Как вы знаете, на Землю почти беспрерывно падает огромное количество метеоритов… Летят они к нам со скоростью большей, чем скорость звука, – десятки километров в секунду. Однако до поверхности нашей планеты метеоритам удается долетать редко – вследствие огромной скорости они сгорают в верхних слоях атмосферы, на расстоянии не менее шестидесяти – восьмидесяти километров от Земли. Атмосфера нашей планеты – благодарная броня Земли, она предохраняет все живое от убийственного действия космических лучей и ливня метеоритов. Но эта благодарная броня оказалась, Хиггинс, проклятием для меня! Представьте, по моему приказу на Землю полетели водородные супербомбы, но что с ними случится, как только они с огромной скоростью ворвутся в атмосферу? Они сгорят, вернее, они взорвутся где-то высоко над землей. Вместо атомной и термоядерной бомбардировки получится безобидный фейерверк! Можно атомную бомбу заключить в оболочку весом в сотни тысяч тонн, с расчетом, что такая махина не сгорит полностью, пока она долетит до земли. Но и это весьма сомнительно. К тому же поднять даже одну бомбу подобной величины на высоту в тысячу километров просто немыслимо. Парашют тоже отпадает – он же совершенно неэффективен в безвоздушном пространстве и не сможет замедлить скорости падения сброшенной с «Космоса» бомбы. Надо найти выход, Хиггинс.
Профессор развел руками.
– Я не волен повелевать природой, сэр, – произнес он растерянно.
– Молчите, Хиггинс! – бешено заорал Прайс. – Вы не думаете, что говорите, безумец. Разве вы не понимаете, что с этого часа перед вами одно из двух: или вы поможете мне или умрете! – и, схватив ученого за руку, он потащил его к входу в Стальной зал. – Вы немедленно же поедете на «Остров возмездия» и займетесь этим делом. Ваши лаборатории я отправлю туда же! – кричал он, увлекая за собой Хиггинса.
Дверь за ними захлопнулась.
Одним прыжком Гейм очутился в приемной. Боб не отставал от него. Друзья бесшумно выскочили в туннель и бросились к себе. Они уносили с собой тайну Стального зала, секрет плана «Космос».
В «дежурную» комнату снизу доносился мощный храп глухонемого Сэма.
Верхушки деревьев подпирали уже побледневшее небо С Гудзона тянуло свежим предутренним ветерком.
В тот же день Майкл Гибсон получил от Боба Финчли микропленку и письмо Гейма с подробным изложением событий минувшей ночи.
Остановив автомобиль на углу Большой Ордынки, полковник Соколов отправился дальше пешком. Через несколько минут он очутился перед зданием, построенным в старинном русском стиле. В этом, по виду напоминающем боярские хоромы доме помещалась знаменитая Третьяковская картинная галерея, или, как ее обычно называют, Третьяковка.
Полковник купил билет и поднялся по лестнице. Когда четверть часа тому назад в его кабинете раздался звонок и капитан Пчелин доложил об очередной поездке Шервуда, он решил, что полезно бы и ему самому понаблюдать за этим матерым разведчиком с дипломатическим паспортом: дела, какими полковнику Соколову пришлось заниматься последнее время, так или иначе были связаны с именем Шервуда. Пчелин сообщил, что Шервуд сначала заехал в часовую мастерскую, где пробыл всего несколько минут, а затем отправился в Третьяковку. Рабочий день, утро, почему же Шервуду оказалось необходимо именно в это время бросить все дела и мчаться в Замоскворечье, чтобы полюбоваться произведениями искусства? На Шервуда непохоже, чтобы он стал попусту шататься по Москве.
Соколов прошел несколько комнат и наконец увидел капитана Пчелина. Проследив за взглядом капитана, Соколов увидел Шервуда, пристально рассматривавшего какой-то пейзажный этюд. Вместе с группой экскурсантов, приехавших в Москву для участия в Сельскохозяйственной выставке, Соколов и Пчелин прошли ряд выставочных залов, очутились у полотен Васнецова. Неожиданно полковник услышал женский голос, быстро-быстро говоривший что-то по-английски: миловидная девушка давала, по-видимому, объяснения своему спутнику, средних лет мужчине с несколько брезгливым и высокомерным выражением лица. Англичанин кивал головой и иногда вставлял какие-то замечания. Полковнику не пришлось ломать голову, чтобы догадаться, кто перед ним: обращаясь к иностранцу, девушка, очевидно переводчица, несколько раз назвала его Макгайром. Имя известного ученого-атомщика было знакомо Соколову, он знал и о том, что Макгайр недавно прибыл в Советский Союз.
Взглянув на Макгайра, полковник Соколов заметил выражение тревоги, внезапно промелькнувшее в его глазах: англичанин увидел Шервуда. Взгляд, которым они обменялись, свидетельствовал о том, что они знакомы! Но почему же, в таком случае, они не поздоровались и не подошли друг к другу?
Шервуд прошел вперед. Англичанин остался позади него. Полковник Соколов с интересом следил, что будет дальше.
Переводчица предлагала Макгайру что-то посмотреть, но теперь незаметно для нее роль гида перешла к нему – Макгайр увлекал ее в том самом направлении, в котором уходил Шервуд. Они прошли значительную часть помещения и очутились в довольно обширном зале, одна из стен которого целиком была занята огромной картиной «Явление Христа народу». У самого шнура, мешающего публике подойти к полотну вплотную, толпилось много народу. Экскурсанты делились впечатлениями, которое на них произвело мастерство художника. Здесь находился и Шервуд. Соколов увидел у него в руке свернутую газету. Подошедший сюда же англичанин о чем-то спросил свою спутницу, и та, сосредоточив свое внимание на картине, с увлечением приступила к объяснениям. И вот то, чего ожидал полковник Соколов, случилось: Шервуд повернулся и, расталкивая экскурсантов, направился прочь. Газета, которую он только что держал в руках, выглядывала теперь из кармана пиджака англичанина. Шервуд передал ее ему с ловкостью иллюзиониста. Соколов бросил взгляд на Пчелина и по выражению его лица понял, что тот тоже заметил проделку Шервуда. Слушая свою переводчицу, Макгайр движением руки убедился в том, что газета ему вручена. Затем, осторожно осмотревшись, быстро переложил газету в боковой карман.
Шервуд уходил.
Немного выждав, полковник Соколов и капитан Пчелин тоже направились к выходу. Больше им тут делать было нечего: они предвидели, что произойдет дальше, – Макгайр скоро сошлется на усталость и, отделавшись от переводчицы, возвратится в гостиницу, закроется на ключ в своем номере и примется расшифровывать сообщение Харвуда, написанное на полях газеты симпатическими чернилами.
– Вы видели, как Христос явился народу? – спросил полковник Пчелина, когда они вышли на улицу.
– Видел, – понимающе ответил капитан. – А хотите, товарищ полковник, я незаметно лишу Макгайра полученного им подарка? И не почувствует!
– Н-нет… – ответил полковник – Этого не нужно делать. Пусть англичанин и не подозревает о своем провале, о том, что мы взяли его под наблюдение.
– Слушаюсь. Что мне делать теперь?
– Вместе со мной возвратитесь в управление.
В машине полковник молчал.
– Я так и думал, – сказал он Пчелину, как только они вошли в кабинет. – Англичанина вчера не было в Москве, вместе с группой других иностранных ученых он находился далеко за городом и вернулся к себе поздно ночью. Это обстоятельство объясняет нам, почему Шервуд оказался вынужденным сегодня с утра превратиться в любителя живописи – он должен был передать англичанину какое-то срочное сообщение, вчера он не смог этого сделать, сегодня сделал в не совсем подходящих условиях, на людях, потому что был обязан спешить. Это абсолютно ясно. Стало быть, Макгайр – агент Шервуда или связанный с Шервудом. Зная кое-что о прошлом Макгайра, я этим обстоятельством, признаюсь, удивлен… Но сейчас дело не в этом… Сегодня утром, до свидания с англичанином, Шервуд посетил часовую мастерскую. Вы ничего странного не видите в этом его визите?
– Мне бросилось в глаза одно обстоятельство, – проговорил Пчелин, – человек едет от места службы совсем в другой район Москвы, чтобы показать мастеру свои часы. Довольно странно – ведь прежде, чем до этого мастера добраться, он проехал мимо многих мастерских.
– Стало быть, его в этой мастерской кто-то знает?
– Да, товарищ полковник. И этот «кто-то» – тот самый парень, который сидит у окошка и принимает часы в починку, ставит им, так сказать, диагноз. Кроме него, Шервуд ни с кем не разговаривал, – это я утверждаю.
– Вы рассмотрели парня? Какое он на вас произвел впечатление?
– Лет тридцати, по наружности – хлыщ, одет так, как одеваются стиляги, – все не по-нашему, с претензией на буги-вуги… Сытая физиономия, черные масленые глазки и усики, за которыми он, кажется, ухаживает больше, чем иная модница за ногтями.
– Портрет красочный! Теперь о помещении мастерской.
– Типичная забегаловка. Комнатка, в которой приходится стоять в очереди к окошку, – размером не больше трех квадратных метров.
– Та-ак… – полковник оживленно потер руки. – Именно в таком помещении удобно устраивать встречи: каждый посетитель на виду, для наблюдений тут уж незаметно не задержишься – моментально засыпешься! Ясно… Допустим, стиляга связан с вражеской разведкой… Зачем же в таком случае Шервуд приезжал к нему? Чтобы что-то получить от него, и, скажем, передать англичанину? Нет, Шервуд на роль «почтового ящика» никак не подходит. Н-да… Ну, а если предположить, что он приезжал туда для того, чтобы не получить, а, наоборот, – передать? Кому-то что-то передать… Ваш стиляга по роду его работы вполне может оказаться «почтовым ящиком» – это раз. Передал же Шервуд какое-то срочное сообщение Макгайру, почему бы не предположить, что это или другое сообщение он должен был передать кому-то другому, с кем непосредственно встретиться не рискует? Конечно, может быть, я ошибаюсь, но проверить это предположение мы обязаны.
– Разрешите, товарищ полковник, – сказал Пчелин. – Мне хотелось бы продолжить вашу мысль… Итак, если предположить, что Шервуд передал тому парню с усиками какое-то сообщение, то ведь за этим документом кто-то обязательно должен явиться. Для вручения шпионского документа вражескому агенту – связному Шервуда незачем даже отлучаться со своего рабочего места, именно оно и дает ему возможность выполнять поручения Шервуда. Если принять это предположение, то мне следует спешить к часовой мастерской.
– Идите, капитан, – полковник пожал Пчелину руку. – Будьте осторожны. Если наша версия правильна, – ваш стиляга передаст сообщение Шервуда сегодня же, у нас нет оснований предполагать, что оно менее срочно, чем то, которое Шервуд вручил Макгайру.
– Когда прикажете доложить вам об инженере Горелове? – спросил капитан, направляясь уже к двери.
– Вечером. Полагаю, к тому времени вы вернетесь с задания. Не забывайте о тщательной маскировке.
– Слушаюсь…
За Пчелиным закрылась дверь.
Горелов… Макгайр… что ни день – какая-нибудь загадка, которую полковник Соколов обязан разгадать и в одном случае схватить вражеского лазутчика, а в другом – спасти советского человека от гибели. Англичанин – одно дело, но инженер Горелов – что с ним? И ведь не подойдешь к человеку и не спросишь, все установить надо, проверить и тогда уже решать. А медлить нельзя: удары в темноте всегда неожиданны, об этом забывать не следует.
Совместные усилия генерала Бондаренко и Соколова дали результаты: удалось проследить путь сброшенного у Краснотала «невидимки» до Загорска, а затем установить, что именно он покушался на убийство учителя Иванова.
– Для чего ему потребовался именно Иванов? – генерал Тарханов в упор посмотрел на Бондаренко и Соколова. – Для того, чтобы заменить липовые документы настоящими? Но мы знаем, что документы Иванова были подброшены убитому в поезде…
– Следовательно, агент «невидимка» взял себе документы убитого в поезде, – заметил Бондаренко.
Начальник управления укоризненно покачал головой:
– Я тоже уверен теперь, что человек, труп которого обнаружен возле железной дороги там, в Киргизии, – жертва вражеского агента, сброшенного близ Краснотала, – сказал он. – Однако не надо думать, что враг работает уж очень топорно. Нет, я полагаю, он действует по сценарию, куда более сложному, Харвуд – специалист на замысловатые ходы. Но ваша настойчивость, товарищи, оправдала себя, дело все более проясняется.
Бондаренко с сожалением произнес:
– Плохо, товарищ генерал, то, что мы не всегда оказываемся в состоянии быстро найти и обезвредить врага.
Тарханов с удивлением взглянул на него.
– Это происходит, во-первых, потому, что свои планы он нам предварительно, естественно, не сообщает; у агента, попавшего на нашу территорию, всегда сто дорог, а у нас в поисках его – куда меньше. Однако мне кажется, что для пессимизма у нас оснований нет.
Конечно, не все обстоит так хорошо, как иногда пишут в книжках, но кое-какие успехи по «Незваному гостю» мы имеем: своевременно откомандировали Русакова в Киргизию, Ухваткин – под наблюдением, пограничники там начеку. Шервуда нам удалось разоблачить… А сегодня удалось установить связь с Шервудом еще одного иностранного агента. Правда, я пока не могу понять, как такой прогрессивный ученый, участник конференций сторонников мира в Англии мог вдруг оказаться самым вульгарным сотрудником разведки Харвуда… Тут нам придется кое-что проверить. Но полковник Соколов своей оперативностью сделал сегодня большое дело – ведь Макгайр атомщик, гость нашей Академии наук, вы понимаете, какие возможности он имел бы в качестве разведчика? Этот случай лишний раз напоминает нам о необходимости быть все время начеку. Харвуд из кожи лезет вон – это вы знаете. А Уильям Прайс – так тот черт знает до чего додумался!
– Что же он придумал? – спросил Бондаренко. Генерал Тарханов усмехнулся.
– Несколько лет тому назад в американском журнале «Кольерс» была опубликована статья «Крепость в небе». «Кольерс» призывал американских миллионеров к созданию управляемого небесного спутника Земли, с которого можно было бы беспрепятственно и безнаказанно сбрасывать атомные бомбы на Советский Союз, на Китай, на страны народной демократии в Европе. Подобных статей в американской прессе опубликовано много, никто всерьез их и не принимал. Но вот оказалось, что Прайс посвятил себя осуществлению этой мечты – поскорее забраться в межпланетное пространство! Особенно его расстроили разговоры наших ученых о предполагаемой в ближайшие годы посылке искусственного спутника Земли. Прайс рвет и мечет – боится опоздать: а вдруг мы не пустим его на небо?!
Тарханов внимательно посмотрел на Бондаренко и сказал подчеркнуто значительно:
– Аллен Харвуд, шеф разведки – интимный друг Прайса, он и материально заинтересован в делах его концерна.
– А это значит – Харвуд бросит своих псов на выполнение любого задания Прайса, – заметил Соколов.
– У меня есть кое-какие соображения относительно вашей дальнейшей работы, – сказал Тарханов Бондаренко. – Отдохните два-три дня и – прошу ко мне.
– Слушаюсь, товарищ генерал.
От начальника управления Бондаренко и Соколов вышли озабоченными.
– Может, пообедаем вместе? – предложил Бондаренко.
Соколов взглянул на часы:
– Не успею. Пора ехать.
– Далеко собрался?
– За город, в Институт ядерных исследований. Хочу еще раз посмотреть на Макгайра.
Капитан Пчелин правильно рассудил… Прежде всего нужно было создать предлог, который позволил бы ему в нужную минуту зайти в часовую мастерскую. Он снял с руки часы и старательно покрутил завод – пружина лопнула.
Вручив сидевшему за окошечком парню с усиками свои часы, Пчелин, сославшись на спешное дело, ушел, пообещав скоро возвратиться и забрать их.
Дело было сделано. Пчелин вышел из мастерской и смешался с толпой людей, рассматривавших фотоснимки на уличных витринах, посвященные показу жизни Китая, Монголии, Индии… Народу тут всегда было много, одни уходили, другие приходили. Рассматривая большой снимок дворца Тадж-Махал, капитан Пчелин увидел возле себя высокого сутулого человека с асимметричной физиономией. Глубоко в орбитах спрятались маленькие злые глаза. Просмотрев снимки, человек этот ушел. Капитан Пчелин даже не поинтересовался, в каком направлении он удалился, его занимали лишь люди, направлявшиеся в мастерскую. Каждый раз, когда туда кто-либо входил, капитан спрашивал себя: не стоит ли ему вот именно теперь оставить свой наблюдательный пост и пойти следом, посмотреть, как будет вести себя парень у окошка? Но Пчелин останавливал себя – нет, это не тот! Потом капитан пришел к выводу, что вражеский агент появится в мастерской перед самым концом работы. Придя к такому заключению, Пчелин почувствовал голод и вспомнил о том, что с утра еще ничего не ел. Купив в палаточке несколько пирожков, он прошел в сквер и уселся на скамейке. Отсюда ему хорошо был виден не только вход в мастерскую, но и стиляга за окошком.
Прошло никак не менее трех часов, но ничего, вернее никого подозрительного, капитан не заметил. Он гулял, удаляясь от мастерской и снова приближаясь к ней, но подсознательное чувство говорило ему, что тот, кого он ждет, еще не появился.
Русоволосый, кареглазый крепыш, молодой чекист считался в управлении способным оперативным работником. Он много читал, учился и, как говорили товарищи, был более других склонен к философствованию и тонкому психологическому анализу. О шутках по поводу его склонности к психологии капитан Пчелин сегодня впервые вспомнил с досадой, когда, сидя в сквере, поглощал пирожки с повидлом: неожиданно ему показалось, что на него кто-то смотрит. Он осторожно и внимательно огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Однако ощущение чьего-то неприязненного взгляда, наблюдающего за каждым его движением, не покидало его. Потом он ушел из сквера, ходил по улице, снова толкался у витрин, однако избавиться от ощущения, что за ним следят, ему так и не удалось. Это обстоятельство наконец рассердило его. Ну кто и зачем стал бы следить за ним? Да и нет никого. Просто устал, распустились нервы. Правда, в подобных случаях чекисты говорят, что они «слышат» врага. Пчелин знал об этом, но был уверен, что его ощущение сейчас всего лишь результат усталости и замеченной сослуживцами избыточной склонности к «тонкой психологии».
Время шло. Остались уже считанные минуты до закрытия мастерской. «Неужели я просмотрел, не почувствовал врага?» – нервничал Пчелин. Еще десять минут – и придется зайти за своими часами… И в этот момент у входа в мастерскую появился человек, при одном виде которого в капитане Пчелине все напряглось: он! Так вот это кто! Полный, с бледным одутловатым лицом, с мешками под глазами, в сером костюме, с портфелем, он подошел к окошку и протянул часы. Пчелин стоял позади него.
– Посмотрите, что-то испортилось, – произнес вошедший.
Мастер за окошком открыл крышку часов, посмотрел в лупу на механизм и, вооружившись инструментом, стал что-то делать. Минуты через три он неожиданно опустил руки с часами под стойку и тотчас же с улыбкой протянул их владельцу.
– Можете получить, – сказал парень со слащавой улыбкой, – немного разладились, только и всего. Теперь будут ходить.
Пчелин мог поклясться, что парень подал клиенту не те часы, которые он у него брал, а другие. И он тотчас убедился в справедливости своей догадки: новый ремешок мешал человеку с одутловатым лицом надеть часы на руку, он не был еще обмят, топорщился. У тех же часов, которые он снял, был старый ремешок, приспособленный к его руке.
Парень за окошком рылся в ящиках: он делал вид, что ищет часы Пчелина, явно стремясь дать возможность этому человеку уйти. И лишь когда мужчина в сером вышел, Пчелин получил свою вещь.
Выйдя на улицу, Пчелин повернул налево и быстро пошел по направлению к площади за сквером.
Дойдя до угла сквера и внимательно осмотревшись, Пчелин увидел интересовавшего его человека: тот быстро входил под арку большого проходного двора. Капитан почти бегом пересек площадь и устремился за агентом Шервуда, который несколько опередил его. Расстояние сокращалось, и когда человек в сером выскочил в переулок и бросился к машине, Пчелин был от него на расстоянии всего десяти – пятнадцати метров. «"Победа" выкрашена в серый цвет», – отметил про себя капитан и подумал: «Сейчас я увижу ее номер, а затем возьму такси и двинусь следом». Но увидеть номера машины Пчелину не пришлось: кто-то сзади неожиданно нанес ему сильный удар по голове, и он без сознания упал на ступеньки подъезда.
«Что ему нужно здесь?» – думал полковник Соколов, внимательно рассматривая английского профессора-атомщика, в то время как академик, еще не старый и энергичный человек, давал пояснения группе иностранных ученых, приехавших в Институт ядерных исследований. Одетый, как и научные сотрудники института, в белоснежный халат, Соколов присутствовал при встрече академика, одного из крупнейших физиков нашей страны, с иностранными учеными.
Полковника Соколова, естественно, занимало, какие шпионские сведения агент Шервуда хочет получить, используя для этого свое положение специалиста-атомщика и репутацию честного и прогрессивного человека.
В неожиданной метаморфозе с профессором Макгайром, в превращении его в агента одной из иностранных разведок, во вражеского лазутчика было что-то непонятное, загадочное… Соколов знал, что генерал Тарханов через особые каналы примет все меры к тому, чтобы выяснить эту неприглядную сторону биографии Макгайра. Однако именно теперь, когда Макгайр получил от своих хозяев какое-то новое указание, за ним следовало смотреть в оба с тем, чтобы установить, во-первых, с кем он будет пытаться наладить связь, во-вторых, выяснить, что его конкретно интересует. Вот он приехал в Институт ядерных исследований – зачем? Для отвода глаз или ему некуда девать время? Вряд ли, раз Шервуд вынужден был спешить с передачей ему какого-то распоряжения, наверное, и Макгайр должен спешить и не стал бы тратить дни на развлекательные экскурсии – ведь он мог бы сегодня поехать не сюда, а туда, где ему нужно быть в соответствии с приказом Шервуда или самого Харвуда. Не значит ли это, в таком случае, что полученный им сегодня утром в Третьяковке приказ и обязывал его быть именно здесь и слушать объяснения маститого советского академика?
Но то, о чем с интересом может слушать известный английский ученый, профессор ядерной физики Джон Макгайр, ничего не даст Макгайру – шпиону Харвуда и Шервуда. И Соколов, внимательно слушая академика, продолжал незаметно наблюдать за англичанином.
Если сто миллионов атомов расположить в ряд, вплотную друг к другу, то длина этого ряда составит всего один сантиметр. А «сердце» атома, его ядро, примерно в сто тысяч раз меньше самого атома! Если мысленно увеличить атом до размеров здания в три десятка этажей, то мысленно увеличенное в такой же пропорции ядро атома имело бы размеры песчинки диаметром в несколько десятых долей миллиметра. Однако вся масса вещества атома заключается именно в его ядре, плотность которого тоже не имеет ничего общего с обычными представлениями, к которым человечество привыкло за тысячелетия своего существования: если например, спичечную коробку наполнить атомными ядрами, то она весила бы более трех миллиардов тонн.
Но и ядро атома не является чем-то неделимым, оно в свою очередь состоит из мельчайших частиц – нейтронов и протонов, количество которых в атомах таких тяжелых элементов, как, например, уран, превышает две сотни. Лишь ядро атома простейшего элемента – водорода состоит из одного протона. Однако недавно сотрудникам Института ядерных исследований удалось установить, что и протон – не простая элементарная частица, ибо он в свою очередь имеет ядро и оболочку. Гениальное утверждение В И. Ленина о неисчерпаемости атома в каждой его частице подтвердилось.
Что же удерживает вместе частички ядра? Внутриядерные силы. Сила внутриядерного сцепления чудовищна.
Ученым пришлось вести изучение столь малых частиц материи, что по сравнению с ними частицы, видимые под микроскопом, – гиганты. С помощью какого же инструмента можно производить операции над «сердцем» атома и отдельно над каждой его частицей, порой одной из многих, входящих в ядро? Никакой самый тонкий инструмент тут не годился. Пришлось прибегнуть к бомбардировке атомов атомными же частицами, которые принято называть «элементарными», а чаще – частицами высоких энергий. Попадая в ядро атома, такая частица, к примеру, нейтрон, электрически незаряженный, расщепляет ядро. При этом происходит превращение одного элемента в другой. Осколки ядра и радиоактивное излучение внимательно изучаются в лабораториях. Но, естественно, для работы нужны не отдельные частицы, а мощные потоки их. И чем выше быстрота движения этих частиц, чем больше их кинетическая энергия, тем большую возможность получают физики заглянуть в бездну мира бесконечно малых величин, имеющих колоссальное значение для овладения энергией атома, а также, в конечном счете, для судеб человечества в будущем. Ведь то, чего пока достигло человечество в подчинении себе энергии атома, – лишь первый шаг. Мы научились расщеплять только ядро атома урана, да и то плохо – в результате цепной реакции освобождается лишь ничтожная доля грандиозных запасов энергии в ядре атома урана – менее одной тысячной доли всей скрытой в нем «волшебной силы»! Так что работать ученым физикам есть над чем. Но им для этого нужен «инструмент» – частицы высоких энергий. Однако получить такие частицы было нелегко, добиться этого удалось лишь на ускорителях – огромных и сложных установках, перед одной из которых и находился сейчас полковник Соколов.
Он вспомнил о недавно прочитанной книге «Жизнь с молнией»… Соревнование с молнией устарело. Но колоссальные установки сверхвысоких электрических напряжений подвели к энергии только в 5-10 миллионов электрон-вольт. И стоп! Природа не хотела сдаваться: утечки электричества и сокрушительный пробой изоляторов не давали двигаться дальше.
Атака в лоб не удалась. Тогда ученые пошли в обход – решили вообще избавиться от необходимости идти только по пути увеличения мощности «прямого» напряжения электрического тока, а заставить ускоряемые частицы много раз подвергаться воздействию одного и того же электрического напряжения. Дело было в том, чтобы, обращаясь по почти замкнутой орбите, частицы с каждым оборотом накапливали все большую скорость. Так был создан циклотрон Лоуренса, позволивший, не прибегая к высокому напряжению, сообщать частицам энергию, равную 10-20 миллионам электрон-вольт. Однако этого было совершенно недостаточно, ибо чем выше скорость частиц, тем больший эффект получают ученые при изучении ядра атома. Но и позволив опередить молнию, природа снова не хотела открывать своих тайн: 20 миллионов вольт стали пределом на целое десятилетие – при попытке дальнейшего ускорения частиц циклотрон вместо того, чтобы способствовать их ускорению, наоборот, замедлял их движение. И вот ученые одержали новую победу: Векслер в Советском Союзе, а затем Макмиллан в Америке нашли выход из тупика. Векслер предложил принцип автофазировки, открывший дорогу для колоссального повышения энергии ускорителей ядерных частиц. На этом принципе в Советском Союзе и был построен мощный ускоритель – синхроциклотрон, дающий пучки прогонов с энергией в 680 миллионов вольт, нейтронов – с энергией в 600 и альфа-частиц с энергией в 840 миллионов вольт. В синхроциклотроне «элементарные» частицы ускоряются ритмическими толчками электрического поля. По спирали частицы заставляет двигаться сильное магнитное поле – только магнит установки весит 7 тысяч тонн, ширина его полюса достигает шести метров. Между полюсами магнита помещена камера для разгона частиц размером с большую комнату. Воздух из камеры выкачан. В стенке камеры – «окна» из алюминия, через которые поток частиц проходит так же легко, как свет через стекло.
Но для развития советской науки об атоме и этого оказалось недостаточно. Ведь чем выше будет скорость частиц, тем больший эффект получают ученые при изучении ядра атома. И вот советские ученые и промышленность создали и ввели в 1957 году в строй крупнейший в мире ускоритель ядерных частиц – синхрофазотрон, дающий протоны с энергией… в 10 миллиардов электрон-вольт! Вес магнита новой установки – 36 тысяч тонн, а диаметр его достигает почти шестидесяти метров. Потребляемая синхрофазотроном электроэнергия составляет почти четверть мощности Днепрогэса. Ускорение протонов в синхрофазотроне происходит всего за 3,3 секунды. За это время они успевают совершить в камере ускорителя четыре с половиной миллиона оборотов и проходят путь в два с половиной раза больший, чем расстояние от Земли до Луны.
Полковник Соколов с любопытством смотрел на пронзившие восьмиметровую бетонную стену стальные трубы, похожие на орудийные стволы, – через них мощные потеки частиц высоких энергий выбрасываются в соседний зал, на экспериментальные установки – в одних приборах они пролетают через пар и за ними остается туманный след, в других – они вторгаются в доведенную почти до кипения жидкость, и след их обозначается полосой из крошечных пузырьков. Поток частиц падает на твердые тела и проникает в них, разбивая ядра атомов.
Почему ученым нужно изучать именно «элементарные» частицы? Потому, что они – эти «элементарные» частицы – активные участники сложнейших процессов, происходящих в глубине атома. Да, в глубине. Чтобы вникнуть в смысл этого слова, достаточно сказать, что входящий в оболочку атома электрон легче входящего в ядро атома протона в 1836 раз. А только протонов в ядре, например, урана 92 штуки. А сам-то атом – величина, находящаяся вне досягаемости микроскопа!
И вот с помощью синхрофазотрона, который академик сейчас показывал иностранцам, в Институте ядерных исследований удалось искусственно, в лабораторных условиях, получить ряд таких «элементарных» частиц, которые до этого были обнаружены только в космических лучах, да и то в мизерном количестве.
Соколов продолжал наблюдать за англичанином: агент Шервуда заметно насторожился лишь тогда, когда академик рассказывал о том, что в институте удалось получить частицы огромной скорости, что в Советском Союзе ведутся работы по созданию ускорителя невиданной мощности – на 50 миллиардов электрон-вольт. И уж совсем в охотничью собаку на стойке превратился Макгайр, когда академик упомянул об успехах сотрудников института, добившихся рассеяния нейтронов пучками нейтронов же. Полковник Соколов не был большим специалистом в области атомной энергии, но все же его знаний оказалось достаточно для того, чтобы понять, что именно в сообщении академика могло так заинтересовать англичанина: в военных условиях, в случае применения атомного оружия, именно мощное нейтронное излучение обрушивается на землю и, мгновенно разбивая ядра атомов элементов, входящих в состав земли, камней, материалов, из которых построены здания и укрепления, превращает в смертельно-радиоактивное все, что окружает человека. Соколов представлял себе, какие переживания обуревали сейчас вражеского лазутчика, – ведь ему так и не сказали ничего о конкретных данных, позволивших советским ученым добиться таких успехов.
Гости, наконец, стали прощаться. Англичанин растроганно пожал академику руку.
– Уэлл… Карашо… – говорил он, широко улыбаясь. – Я хотел бы остаться на некоторое время у вас, поработать с моими русскими коллегами.
– Пожалуйста, – радушно ответил академик. – В какой области вы хотели бы поработать у нас?
Казалось, англичанин на мгновенье задумался, но полковник Соколов понимал, что он хитрит, что ответ у него готов давно, еще до сегодняшнего визита в институт.
– Я с удовольствием отдался бы любимому делу под руководством такого вашего прославленного ученого, как профессор Ясный, – произнес он наконец.
«Вот оно что – опять Ясный!» – полковник понял, что, приехав сюда, он не потерял времени даром. Академик выразил сожаление:
– С этим придется пока повременить, мистер Макгайр.
– Почему?
– Потому что в лаборатории, которая вас интересует, как, впрочем, и в любой другой, можно работать только с разрешения ее руководителя, а профессор Ясный в настоящее время находится в командировке. Но скоро он вернется, и мы этот вопрос уладим.
– Извините, я не знал, что мой коллега Ясный в отъезде. Скажите, как скоро он возвратится в Москву?
– Недели через полторы.
– Так долго еще… – Макгайр был явно обескуражен. Соколов крепко пожал академику руку и сел в свою машину. Когда он возвратился в управление, его немедленно вызвали к генералу Тарханову, и тут он узнал о покушении на капитана Пчелина.
– Я только что от него, – сказал генерал. – Мы с вами еще поговорим насчет этого покушения. Сейчас же надо действовать. Дело в том, что, по описанию Пчелина, личность человека, за которым он следил, соответствует внешности неизвестного, с которым Шервуд встречался на Дмитровском шоссе и которого мы знаем под фамилией Силина. Второе важное обстоятельство – крупный инженер одного из номерных институтов Павел Васильевич Горелов, человек семейный, увлекся молодой особой, некоей Аллой Цветковой, часто посещает ее на даче. Капитан Пчелин решительно утверждает, что, интересуясь обитателями дачи, на которой бывает инженер Горелов, он заметил там того самого человека, который явился в часовую мастерскую. Вы понимаете, Иван Иванович, что это значит?
– Это значит, что линия Харвуд – Шервуд – Силин – Макгайр не случайна. По-видимому, все это звенья одной шпионской операции, – твердо произнес полковник.
– Я тоже так думаю, – сказал генерал. – Нужно сейчас же взять под непрерывное наблюдение этого англичанина. Я принял кое-какие меры, чтобы выяснить, как могло случиться, что зарубежный прогрессивный деятель, приехав к нам, оказался самым обыкновенным лазутчиком, правда, с далеким прицелом. Но вы обратите внимание вот на что… Из вашего недавнего сообщения видно, что и тут их интересует Ясный, работа его лаборатории. Значит, мы правильно поняли, куда они целят. Боюсь, что капитану Русакову будет трудновато. Ему надо помочь. Этим сейчас же займусь я. А вы организуйте наблюдение за англичанином и дачей Цветковой. Вот адрес Цветковой… Станция… улица… номер дома. Пчелин пока вам не поможет – ему предписано недельку полежать.
– На станцию я поеду сам, – сказал Соколов. – Там – Силин.
– Правильно, поезжайте, Иван Иванович, сами взгляните. Об установлении нами оперативного наблюдения не должна подозревать ни одна живая душа!
Снэйк-Силин переходил от приступов бешенства к унынию. Виной этому было сообщение, полученное им сегодня в часовой мастерской. В крошечной шифрованной записке Шервуда, спрятанной под крышкой часов, Снэйк-Силин обнаружил приказ Харвуда и даже самого Уильяма Прайса: с этой минуты он, Снэйк, терял самостоятельность и поступал под начало Чумы, который уже прибыл на территорию Советского Союза. Чума – уполномоченный Харвуда и Прайса по проведению операции «Вирус», и теперь не только благополучие, но и жизнь Снэйка зависели от этого страшного человека. Снэйк никогда не видел Чуму и не знал его настоящей фамилии, но о репутации этого человека был достаточно наслышан. Товарищи по работе в разведке не раз с восхищением рассказывали ему об этом человеке, которому они хотели бы подражать: его специальностью являлся главным образом террор, убить человека для Чумы столь же легко, как для заядлого курильщика выкурить сигарету «Кэмэл». Убийство людей шло, естественно, неразрывно с предварительным выслеживанием жертв. В этом деле Чума добился поразительных успехов. Переброска сюда «Чумы» не умаляла роли Снэйка, наоборот, придавала особый вес и особое значение делам, которыми он занимался. Но Снэйку было известно, что среди жертв Чумы находился не один провалившийся разведчик. Вовремя убрать своего агента – великое дело, и Аллен Харвуд, когда требовали интересы разведки, не признавал другого исхода. «Убить самим своего агента, но не допустить его ареста» – стало неписанным правилом, которому шеф разведки неукоснительно следовал. И Чума – это не являлось секретом – «вовремя», как раз накануне предполагаемого ареста, устранял своего же агента, ставшего опасным или просто нежелательным. Для секции «И», в которой Чума работал, подобного рода убийства являлись обычным делом. В разведке сложились легенды насчет того многообразия способов, при помощи которых Чума убирал с дороги ставших ненужными разведке людей.
Снэйк отнюдь не был сентиментальным, и на его совести имелись чужие жизни. Но одно дело иметь жертвой кого-то и совсем другое – самому оказаться жертвой, хотя бы потенциально. Это – вещи разные! А Снэйк хорошо понимал, что уполномоченный Харвуда получил от шефа право на жизнь и смерть своих подчиненных, в число которых совершенно неожиданно для себя попал и он, Джо Снэйк, попал, очевидно, потому, что вся операция «Вирус» – предприятие Уильяма Прайса, для которого Харвуд и старается. Вот почему при мысли о предстоящей встрече со своим новым начальником он определенно трусил.
Шервуд сообщал, что в соответствующий момент Чума явится к нему, к Снэйку, сам или вызовет его к себе. Пароль: «Далеко ли до Подольска?» – «Это совсем в другом направлении».
Пробыв довольно долго в одном из летних кафе, Снэйк сел за руль и не спеша повел машину по Ярославскому шоссе. Он ехал на дачу, снятую по его указанию Аллой Цветковой и ее «теткой», – они работали по его заданиям и на его деньги. Инженер Горелов мог сообщить много важного, нужно было только взяться за него как следует. Собственно, Снэйку вовсе не следовало бы ехать к Цветковым, но беспризорная и бесприютная жизнь холостяка утомила его, а «тетка» Аллы еще хорошо сохранилась и была к нему благосклонна. Это обстоятельство и привело к тому, что иногда «Михаил Иванович», то есть Снэйк, появлялся на той самой даче, куда с некоторого времени зачастил инженер Павел Горелов. Сумерки сгущались. У поворота с шоссе на проселок незаметно возникла высокая фигура. Это был тот самый человек, которого днем капитан Пчелин заметил у стенда с фотоснимками Индии. Незнакомец спросил несколько насмешливым тоном:
– Далеко ли до Подольска? – и, не дожидаясь ответа, поспешно открыл дверцу и сел на заднее сиденье. – Сейчас будет дорога направо, сверните на нее, – резко приказал он.
– Почему? – спросил Снэйк.
– Боитесь? – Фокс-Чума явно издевался, – Я должен был бы вот сейчас убить вас, Джо Снэйк, но не бойтесь – вы будете жить, в этой стране нам трудно.
– Почему вы хотите, чтобы я ехал по той дороге? – хрипло повторил свой вопрос Снэйк; в нем боролись испуг и гнев.
– Потому, что вам нельзя больше появляться на даче, вы провалились, Джо Снэйк, – спокойно сказал Чума. – И теперь, если хотите, чтобы вы, а заодно с вами и я, не попали в лапы чекистов, гоните машину подальше отсюда. У вас должно быть еще несколько квартир, не правда ли?
– Я провалился? – почти вскрикнул Снэйк; он не верил этому человеку.
– Провалились, – подтвердил Фокс. – Но я думаю, мы еще выкрутимся, – и он коротко рассказал о том, что случилось в этот день неподалеку от часовой мастерской.
Автомобиль опять выскочил на шоссе и пошел на предельно дозволенной скорости. Снэйк был подавлен: он не мог простить себе беспечности, хотя тогда, когда он шел на явку, ему казалось, что им приняты все меры предосторожности. Чума спас его, с этим нельзя было не согласиться.
Снова ехали проселком. Чума часто смотрел на часы.
– Здесь, – Снэйк остановил «Победу» в самом конце безлюдной улицы, такой, какие под Москвой часто называют просеками. На этой улице было всего несколько домов, отгороженных один от другого высокими глухими заборами, над которыми поднимались фруктовые деревья. Где-то яростно лаяла собака. Улица упиралась в лес.
Снэйк закрыл за собой ворота.
– Эту половину дачи вместе с участком снимаю я, – пояснил он.
Вошли в комнату.
– Нас здесь не могут подслушать? – спросил Фокс.
– Нет. Можете говорить свободно. Вы, наверное, хотите есть?
– Да, я голоден. Но сейчас некогда. Впрочем, я вижу у вас коньяк, налейте мне рюмку. Не наливайте себе, Джо Снэйк, я не разрешаю вам пить ни капли, – голос Фокса стал резким. – Вам сегодня предстоит еще одно дело… Я вижу тут телефон – это очень кстати. Соедините меня вот с этим номером, у вас это получится, наверное, скорее. Спешите, он ждет моего звонка.
Снэйк дозвонился. К аппарату подошла женщина. Под диктовку своего нового начальника Снэйк попросил ее позвать к телефону товарища Чурсина, который в данный момент у них обедает. Затем трубку взял Фокс.
– Узнаете? – почти весело проговорил он. – Вам надо сейчас же уходить из ресторана. В гостиницу не заходите. Поняли? Возьмите такси и отправляйтесь к Рижскому вокзалу. Там к вам подойдет человек от меня и доставит вас куда нужно. Всё. Спешите. Дорога каждая минута.
Фокс швырнул телефонную трубку, устало откинулся на спинку стула и выпил коньяк. Снэйк со страхом смотрел на его уродливое костлявое лицо, на котором почти не было видно глаз. Фокс заговорил.
– Вы, должно быть, поняли, что к Рижскому вокзалу придется ехать вам. Вы привезете сюда того парня, с которым я только что разговаривал. Но предварительно я все же скажу, Снэйк, что оба вы с Шервудом – болваны и ослы. Не возражать! Шервуду придется немедленно убраться из Москвы, теперь он тут бесполезен, а насчет вас я подумаю…
– Но как это случилось? – Снэйк трусил все больше. Фокс рассмеялся.
– Очень просто: Шервуд когда-то успел провалиться, и чекисты установили за ним слежку. Не подозревая этого, Шервуд явился на явку в часовую мастерскую и притащил за собой «хвост». Я решил сам проверить, засекли или нет чекисты вашу явочную квартиру. Когда через некоторое время за мастерской стали следить, я понял, что это провал. Мне удалось спасти вас – это было очень рискованно, и я пошел на этот риск только потому, что не хотел позволить им изолировать меня, превратить меня в полководца без армии.
Парень следил за мастерской несколько часов, но бросился только за вами: это значит – он знает или где-то встречал вас. Вот почему вы не должны больше появляться на даче у Цветковых – если парень не умер, то еще сегодня ночью агенты КГБ возьмут дачу в кольцо, и вы, Снэйк, оказались бы в незавидном положении! Вас мне удалось спасти, а вот с Алхимиком покончено – этот осел Шервуд, провалив явку в часовой мастерской, отправился в картинную галерею в Замоскворечье и, вступив там в контакт с Алхимиком, провалил и его. К сожалению, я не знал, куда и зачем Шервуд едет, и ничего не мог сделать. Ну, а чекистов, следивших и за Шервудом и за Алхимиком, я видел своими глазами. Один из них был тот самый, которого я пристукнул. Теперь Алхимику нельзя уже оставаться в роли английского профессора Макгайра. Но я дам ему другое задание, а чекисты… Посмотрим кто будет смеяться последним… Как только вы встретите Алхимика, позвоните по автомату Шервуду и прочтите ему вот этот текст. – Фокс написал несколько строк. – Пусть он немедленно передаст этот шифр в Берлин: раз мы провалились с нашим англичанином тут, пусть на Рейне займутся операцией с настоящим Макгайром. Понимаете, Снэйк, это будет великолепно – сначала все газеты мира поднимут вой о том, что в Советском Союзе похищен известный английский ученый-атомщик, а потом все газеты сообщат: изуродованный труп англичанина обнаружен на территории Восточной Германии. Его пытали и убили большевики, к которым он приехал как друг. Это будет здорово!
Через несколько минут серая «Победа» мчалась по направлению к Москве. За рулем сидел Снэйк.
Поиски ничего определенного не дали: с англичанином не произошло несчастного случая, – об этом знала бы милиция, он не подвергся ни ограблению, ни нападению хулиганов, и тем не менее его нигде не было. После отъезда из Института ядерных исследований Макгайр не появлялся у себя в гостинице.
Думая над тем, куда мог иностранец отправиться вчера вечером, после беседы с академиком, полковник Соколов решил проверить, не заехал ли Макгайр в какой-нибудь ресторан. В какой из них он мог направиться? Вероятнее всего, в один из расположенных по пути следования машины из института в город. Однако никаких следов Макгайря в этих местах обнаружить не удалось. Наконец, сотрудница находящегося на окраине одного отнюдь не перворазрядного кафе сообщила о таком факте: вчера вечером на открытой веранде занял столик средних лет мужчина в клетчатом костюме. У гражданина был пыльник и тяжелая на вид трость с замысловато инкрустированной ручкой. Аккуратно выбритый, с ровным, в ниточку, пробором посередине головы, с серыми глазами, скрытыми за большими в золотой оправе очками, посетитель несколько отличался от обычных клиентов кафе, большей частью проживающих в этом районе. Кушал он мало, просматривал газеты и явно «убивал» время, очевидно кого-то поджидая. Официантки успели уже перекинуться замечаниями по поводу внешности той, которая, как они были уверены, должна прийти на свидание, но почему-то запаздывает. Но «она» так и не пришла. Неожиданно посетители попросили к телефону, который находится в конторе. Администратор кафе решительно утверждала, что звонил мужчина.
Бросив несколько слов в телефонную трубку, посетитель рассчитался и быстро ушел.
Судя по внешнему виду, это был несомненно Макгайр. Немного смущало, что этот гражданин говорил по-русски без акцента и что при вызове по телефону его назвали не то Чуркиным, не то Чурсиным. И все же в конце концов пришлось прийти к выводу: посетителем кафе был именно Макгайр. Ему или было назначено там свидание, или же он должен был сидеть там в ожидании какого-то распоряжения по телефону, которое и получил. То обстоятельство, что агент Шервуда отлично владел русским языком, не могло ввести в заблуждение Соколова: как раз этого и следовало ожидать.
Итак, Макгайр исчез.
При докладе полковника Соколова начальнику управления присутствовал и генерал-майор Бондаренко. Генерал Тарханов внимательно выслушал сообщение Соколова.
– Вы пришли к правильному выводу: Макгайр попросту скрылся, – сказал Тарханов. – Спрашивается, от кого и почему ему потребовалось прятаться, да еще так срочно? Вот в этом мы с вами и обязаны сейчас разобраться. Что мы знаем определенно? Пожалуй, только то, что скрылся он в результате приказа, полученного им от кого-то. У вас не возникают в связи с этим никакие соображения?
– По-моему, – заметил Бондаренко, – исчезновение англичанина связано с его провалом вчера в Третьяковке.
– Я тоже в этом уверен, – произнес Соколов. Генерал Тарханов внимательно, чуть усмехнувшись, посмотрел на нею.
– И все же это еще не ответ на интересующий нас вопрос. – Он покачал головой. – Допускаю, что некто позвонил ему и сообщил: «Твоя связь с Шервудом обнаружена чекистами», ну и что же из этого? Разве отсюда следует, что Макгайр должен перепугаться, отправиться на тайную квартиру вражеской разведки и притаиться там? Нет, это еще не основание для испуга. Зная, что он в какой-то мере разоблачен, Макгайр мог бы просто быть поосторожнее и при первой же возможности уехать из Советского Союза.
– Правильно, – согласился Бондаренко.
– Но он поступил иначе, – продолжал генерал Тарханов. – Можно ли допустить, что он поступил так потому, что у него сдали нервы? Нет, конечно! Его дело – подчиняться кому-то, кто и приказал ему поступить именно так. Так что нервы тут ни при чем… Иван Иванович, – обратился генерал к Соколову, – что могло заставить их пойти на подобный шаг?
– Кажется, догадываюсь, – ответил полковник. – Метаморфоза?
– Да, я думаю, все дело в этом. – Тарханов сдвинул брови. – Надо признать, что мы имеем дело с опытным разведчиком… Я говорю не о Макгайре… Кто же он, этот наш враг? Занимаясь «Незваным гостем», мы до сих пор знали Шервуда и Силина… Но теперь появился третий. Еще вчера мы не знали о его существовании, и это обстоятельство дало ему возможность, как мне ни неприятно в этом признаться, спутать нам карты.
– Я думаю, это тот посланец Харвуда, которого мы ожидали из Черноморска, – заметил Соколов.
– Возможно, – согласился генерал. – Во всяком случае для меня ясно: установив, так сказать, контроль за своей явкой в часовой мастерской, этот субъект сумел обнаружить, что за ней ведется наблюдение, и помешал Пчелину преследовать того, кого мы знаем пока как Силина. Кого еще этот разведчик мог вчера видеть в мастерской? Шервуда. Он, естественно, не мог не понять, что слежка возможна и за Шервудом. Вероятно также, что он видел, как Шервуд установил связь с Макгайром в Третьяковке, а поблизости от них заметил капитана Пчелина. Что же стало ясно посланцу Харвуда? Что и Шервуд, и Макгайр разоблачены нами. Но только ли поэтому Макгайру приказано спрятаться? Анализируя ход врага, я отвечаю: нет, они боятся разоблачения не только шпионской деятельности Макгайра, они боятся какою-то другого разоблачения. Я полагаю, что вы, Иван Иванович, правы: метаморфоза… Помните, еще когда вы докладывали тут о встрече Шервуда с Макгайром, меня это весьма удивило – мы знаем этого выдающегося ученого как честного человека, искреннего сторонника мира и хороших отношений с нашей страной… И вдруг такое странное превращение! Что-то не то! Я сегодня кое-что выяснил – он приехал не на нашем теплоходе через Саутгемптон, как намечалось, а летел через Западную Германию, где пробыл два-три дня.
– Получается так: из Англии в Германию вылетел, будучи нашим другом, а из Германии к нам приехал уже нашим врагом и агентом Харвуда, – заметил Бондаренко.
– Именно. Хотя, я думаю, дело обстояло несколько иначе, – сказал Тарханов и снова заходил по кабинету. – А вы как думаете, Иван Иванович?
– Ваше подозрение с самого начала оказалось правильным, товарищ генерал, и исчезновение Макгайра полностью подтверждает его обоснованность, – ответил полковник. – Полагаю, что дело тут не в политическом перерождении английского профессора Макгайра, а в другом: разведка Аллена Харвуда заманила его на Рейн, а оттуда отправила к нам под его именем своего агента.
– Это вернее всего, – согласился Тарханов. – Стало быть, у нас есть основания предположить, что настоящий Макгайр находится сейчас не в Москве, а где-то в Западной Германии… Это пока предположение, но мы постараемся его проверить…
– Мне кажется, положение несколько сложнее, – заметил Бондаренко. – Разрешите, товарищ генерал…
– Прошу, прошу.
– Мне представляется, что Харвуд продумал и этот ход до конца… Тут, кроме всего прочего, заранее запланирована провокация: приехал в Советский Союз из Англии физик-атощник профессор Джон Макгайр? Судя по документам – приехал, его многие видели, говорили с ним. Кто же сейчас исчез у нас тут, в Москве? Пока мы не докажем, что настоящий профессор Макгайр и не вступал в пределы нашей страны, исчезнувший будет считаться профессором Макгайром.
Тарханов задумчиво посмотрел на собеседников.
– Генерал-майор Бондаренко прав, – обратился он к Соколову. – И я думаю, что нам с вами пора готовиться еще к одной операции…
– Иностранные газеты завтра же поднимут шум, – бросил Бондаренко.
– Вы ошибаетесь, – прервал его Тарханов. – Пока что иностранные газеты будут молчать.
– Почему?
– Потому что, выражаясь вашими же словами: «Харвуд продумал и этот ход до конца». Еще несколько дней, по крайней мере, газеты будут молчать… Но они должны скоро заговорить! И тогда мы нанесем разведке Харвуда ответный удар!
Соколов понимающе произнес:
– Когда прикажете мне быть готовым к этой операции?
– Через три дня. – Тарханов повернулся к Бондаренко. – Я не случайно пригласил вас к себе, отдыхать вам не придется.
– Слушаюсь, товарищ генерал.
Тарханов продолжал:
– В связи с последними событиями нам следует пересмотреть и свое отношение к «Незваному гостю»… Вся эта задуманная Харвудом операция вырисовывается теперь более ясно: ведь и лже-Макгайр направлен к Ясному! Харвуд идет в атаку с нескольких направлений, и мы не можем рассчитывать только на капитана Русакова, у него нет даже тех полномочий, какие ему могут быть нужны. Я думал направить туда полковника Соколова, однако ему теперь придется заняться новым делом… Ниточка от Краснотала через Загорск протянулась куда-то в сторону Фрунзе! Одним словом – ехать в Киргизию придется вам… Ваш «невидимка» где-то там.
– Слушаюсь. Когда я должен выехать?
– Медлить нельзя. Вылетите завтра на рассвете, А сегодня вечером заходите ко мне, мы с вами кое-что продумаем. Нужные документы я вам вручу.
И когда дверь за Бондаренко закрылась, Тарханов указал полковнику Соколову на кресло у стола:
– Ну, а мы с вами, Иван Иванович, давайте займемся предстоящей операцией. Садитесь вот сюда и постарайтесь вспомнить все, что вы знаете о шпионской организации генерала Гелена и о ее связях с разведкой Аллена Харвуда.
– Ты слушаешь меня, Швальбе?
– Так точно, господин майор.
– Ты, кажется, вообразил, что в разведке генерала Гелена можно ничего не делать?
– Никак нет, господин майор. Я занят Рихтером. На этот раз я сам, лично, выполню приказ…
– Фюрера? – Грин расхохотался.
– Так точно, господин майор. На генерала Дрейнера была возложена обязанность проследить… Теперь он повторил мне приказ Гитлера.
– Когда же ты покончишь с этим делом, Швальбе?
– Сегодня, господин майор.
– Та-ак… Но Рихтер – твой старый долг. Меня лично сейчас больше занимает Макгайр. С ним надо спешить. Ты хорошо помнишь, о чем тебе говорили сегодня?
– Так точно, господин майор. К проведению операции с Макгайром я приступаю.
– Когда?
– Сегодня же, господин майор.
– По-моему, твой план хорош, – похвалил Грин и вышел из автомобиля. – Действуйте, – бросил он на прощание.
Машина тронулась дальше. Швальбе развалился на заднем сиденье.
– Вилли, Мольткештрассе, сто десять, – дал он новый адрес шоферу.
Русоволосый юноша, сидевший за рулем, слышал разговор Швальбе и Грина. «О каком фюрере шла речь? – думал Вилли. – Неужели о Гитлере?» В семье Швальбе культ фюрера был незыблем. Но что за приказ? И кто такой Рихтер? Этого юноша не знал.
Машина пересекла добрый десяток улиц и наконец остановилась у небольшого дома, скрытого густой зеленью.
– Я сейчас, – Швальбе с трудом вылез на тротуар. Красивая, элегантно одетая женщина встретила его у калитки.
– Я жду вас, Швальбе, – в ее голосе слышалось нетерпение. – Вот мои чемоданы. – Женщина сделала широкий жест, и два дюжих молодца, отнюдь не похожие на профессиональных носильщиков, потащили за ней чемоданы, на которых красовались разноцветные наклейки с наименованиями далеких городов: Буэнос-Айреса, Монтевидео, Гаваны, Нью-Йорка…
– Садитесь, фрейлен Цандер. – Швальбе услужливо распахнул дверцу автомобиля. – Я приготовил вам отличный номер в «Адлоне».
Через минуту машина тронулась дальше, но вовсе не к гостинице «Адлон». Вилли слышал обрывки разговора. Цандер сказала:
– Прайс настаивает на своем…
– Тебе досадно или ты боишься провала? – спросил Швальбе.
– Брось болтать! Я свое сделаю. Но знаешь ли ты, что это за штука – «план Дрейнера»?
– Догадываюсь, – недовольно буркнул Швальбе. – Но нас с тобой это не касается, Ильза. Им виднее… Значит, в случае неудачи с Гроссом тебе опять…
Цандер перебила:
– Я не вижу пока для себя перспектив.
– Тебе просто не верится, что ты снова будешь ходить с хлыстом, как тогда в концлагере?
– Да…
Машина вылетела на тихую широкую улицу и остановилась на углу. Швальбе вылез на тротуар и привычным движением поправил в кармане пистолет.
– Тебе хочется обязательно дождаться меня здесь? – спросил он спутницу, и в его голосе Вилли уловил страх.
– Да, – ответила женщина.
Швальбе ушел. Было уже поздно. Позолоченное звездной пылью ночное небо распростерлось над городом.
Вилли сидел, положив руки на руль, и думал о женщине, которая позади него курила сейчас одну сигарету за другой. Вилли мог поклясться, что когда-то он уже видел ее, но тогда она была иной, совсем иной. Однако, где и когда встречался с ней – этого он не мог вспомнить, по-видимому, это было давно. Юноша начал вспоминать краткие годы своей жизни… Как всегда, эти воспоминания начинались с врезавшейся в память сцены: огромный, залитый грязными лужами двор концлагеря, серый забор, колючая проволока, вышки с пулеметам и толпы оборванных, разутых, изможденных людей. Вилли держится за платье женщины, в широко открытых глазах которой застыл ужас. Потом появились эсэсовцы из охраны лагеря, овчарки на сворках… Кто-то схватил мальчика и отбросил в сторону. Страшные крики поднялись над толпой заключенных, и больше Вилли ничего не помнил. С тех пор он жил в семье эсэсовца Швальбе. Его старательно обучали русскому языку, который казался удивительно знакомым и легким.
Дети из соседних домов никогда не играли с Вилли – они относились к нему враждебно. Какие-то невысказанные обидные мысли читал мальчик и во взглядах взрослых людей, с которыми ему приходилось общаться. Ему хотелось иногда осмыслить все, что мучило и угнетало его, но и этого он не мог сделать – он знал только то, чему его учил Швальбе. А тот не раз говорил ему, что на востоке Европы и где-то в Азии живут русские – проклятие всего человечества, те самые люди, из-за которых оказалась каким-то образом сломанной и судьба маленького Вилли. Швальбе обещал ему помочь «за все расплатиться» с русскими.
Шли годы. На улицах заиграли военные оркестры, толпы молодчиков раза в два старше Вилли горланили воинственные песни того недавнего прошлого, о котором он ничего не знал… Вилли стал шофером своего приемного отца.
Но где же он все-таки видел эту Ильзу Цандер? Снова и снова память возвращала его к тому страшному часу, к тому, что в течение многих лет он считал навязчивым видением… И всегда было одно и то же: крики, от которых останавливается сердце… его оторвали от женщины… Но полно, так ли? Чувствуя непонятное волнение, юноша сейчас снова и снова мысленно возвращался к залитому грязными лужами двору. Нет, теперь он чувствует – там произошло что-то такое, чего его детская память не сохранила. Но что же? Он обязательно должен вспомнить – и именно сейчас!
Вот он как бы снова слышит отрывистые и резкие, как собачий лай, слова команды, видит охранников – они колотят прикладами автоматов направо и налево… И – вот оно! Молодая женщина в форме остановилась в двух шагах от мальчика, это она хлыстом указала на него охранникам. Ребенок посмотрел в глаза женщины – в них были холод ненависти и пустота. Ребенок видел ее раньше и знал, она – главный врач, доктор, но она не лечила больных, а составляла из них большие партии, которые эсэсовцы увозили из лагеря в Освенцим и Майданек.
Юноша вздрогнул. Вот она, эта женщина, указавшая на него хлыстом, сидит позади него… Это, несомненно, она! Но если это так, то мучивший его все эти годы кошмар оказывался не видением, а явью, реальным эпизодом из его, Вилли, жизни. Вилли? Он силится вспомнить, как называла его та женщина во дворе концлагеря, и не может… У него было другое имя. Юноша чувствует, что у него кружится голова, – для того, чтобы во всем разобраться, нужно время.
Ильза Цандер курит сигарету за сигаретой и нетерпеливо посматривает на часы.
Где-то неподалеку раздались выстрелы, слабые, приглушенные расстоянием.
Появился запыхавшийся Швальбе.
– Скорее… – бросил он Вилли, залезая в автомобиль. Машина пошла к «Адлону».
– Приказ выполнен, – сказал Швальбе. – Рихтера больше нет.
– Поздравляю, – произнесла Ильза Цандер с облегчением. – Я боялась, что он будет мешать мне в деле с Гроссом.
– Ильза Грубер боялась Рихтера? В таком случае вы мой должник, Ильза…
Ильза Грубер! Да, да, ту женщину-врача из концлагеря звали Ильзой Грубер. Теперь сам Швальбе помог юноше развеять сомнения. Вот она – та, о которой кричало радио в последние дни! Но почему же она Цандер? И почему она едет в «Адлон»?
Носильщики подхватили и унесли чемоданы, Ильза Грубер поднялась по парадной лестнице и скрылась в вестибюле гостиницы.
– К «Мейеру», – скомандовал Швальбе.
Машина легко развернулась и пошла за город. Теперь Швальбе сидел рядом с Вилли.
– Я давно собираюсь поговорить с тобой, – неожиданно начал бывший эсэсовец. – Детство кончилось, Вилли, пора тебе браться за. дело.
Вилли молчал – его сейчас занимала Ильза Грубер и эпизоды из его далекого прошлого, о котором в доме Швальбе ему ничего не говорили.
Швальбе продолжал:
– Для начала мне придется провести испытание твоего мужества… Ты не бросил тренироваться в тире?
Вилли отрицательно качнул головой.
– Превосходно, мой мальчик, скоро это тебе пригодится, пора начинать помаленьку расплачиваться… Сегодня я покажу тебе человека – он твой враг, он тот… Впрочем, об этом потом. Но ты постараешься хорошенько запомнить этого негодяя англичанина…
Англичанина? Что плохого ему, Вилли, сделал какой-то англичанин?
Машина свернула на проселочную дорогу и остановилась у подъезда унылого здания «фирмы Карла Мейера».
– Пошли, – произнес Швальбе, вылезая из автомобиля.
За дверями их встретили часовые, но пропусков ни у Швальбе, ни у его спутника они не спросили. Бывший эсэсовец шел по гулкому коридору, печатая шаг, как когда-то, при Гитлере, на парадах. Встречные отдавали ему честь. Швальбе отвечал небрежно, но, как показалось Вилли, не столько потому, что хотел этим самым показать юноше, какое высокое положение он занимает здесь, в таинственном учреждении, сколько из-за каких-то забот и сомнений, все более овладевавших им.
Они спустились в подвал. Тут тоже были двери – глухие, замкнутые на тяжелые замки. Везде стояли часовые. По знаку Швальбе одну из дверей открыли, и они вошли в камеру. Швальбе, по-видимому, хорошо знал расположение этого помещения: щелчок выключателя – и под потолком зажглась тусклая лампочка. Вилли увидел на койке у стены спящего человека. Окна в камере не было.
– Макгайр, встаньте! – скомандовал Швальбе, и Вилли вздрогнул, как от удара: вот точно такими злыми и отрывистыми фразами кричали тогда эсэсовцы, угонявшие людей в Освенцим! Человек у стены застонал и поднялся на койке.
– Что вам еще нужно от меня? – спросил он по-немецки. В его выговоре почти не слышалось иностранного акцента.
Вилли с любопытством посмотрел на англичанина: Макгайр был небрит, волосы на голове торчали клочьями во все стороны, лицо в синяках и ссадинах – очевидно, его тут не раз били.
– Встать! – крикнул Швальбе, и в его голосе Вилли услышал звериную злобу.
Англичанин резко выпрямился.
– Послушайте, вы! – обратился он к Швальбе. – Меня заманили сюда, посадили в этот застенок. Меня истязают здесь. Но я не могу понять, что вам все-таки от меня нужно? Зачем вы держите тут меня? К смерти я давно готов!..
– Успокойтесь, профессор Макгайр, – произнес почти добродушно Швальбе. – Кажется, произошло недоразумение, все обойдется, уверяю вас.
Англичанин сделал шаг вперед, и в его блестящих гневом глазах Вилли заметил тоску.
– Я не верю вам, – он повернулся и отошел к койке. Швальбе толкнул юношу локтем.
– Смотри, пристальнее смотри на него, – прошептал он.
Дверь камеры за ними закрылась. Они поднялись наверх.
– Ты отправишься домой, Вилли, – сказал Швальбе, – а я останусь здесь до приезда Грина… Мне лучше пока не показываться в городе. – Он проводил юношу до дверей, у которых стояли часовые. – Ну, поезжай. Да не забудь о человеке, которого я тебе только что показал, – он наш враг, и тебе придется иметь с ним дело, мой мальчик. Завтра я тебе все объясню.
Ночь была на исходе. Деревья стояли темные, притихшие. Где-то бушевала гроза, и далекие молнии голубыми мечами рассекали небосвод.
Автомобиль миновал проселок и выполз на автостраду. И вдруг в абсолютной тишине юноша услышал возглас. Он машинально затормозил и поднял глаза. Перед ним стояла незнакомая ему молодая женщина, она улыбалась ему, и юноше было приятно видеть ее стройную фигуру, большие голубые глаза и разбросанные по плечам белокурые волосы. Он спросил:
– В чем дело, фрейлен?
– Я ждала вас здесь, Вася Румянцев, но вы задержались там дольше обычного, – и женщина положила руку на оконное стекло.
– Я Вилли Швальбе, – возразил юноша, с недоумением смотря на женщину, но та резко сдвинула брови:
– Это ложь! Ты сын не эсэсовского убийцы Швальбе, а советского офицера и зовут тебя не Вилли, а Василий, Вася. Послушай, разве ты не помнишь о концлагере Саксенхаузен? Твою родную мать убили Фриц Швальбе и его друзья, а тебя самого отдали на воспитание эсэсовцу… Твой отец, русский офицер, прибыл в Германию и настаивает на том, чтобы тебя возвратили к нему, на Родину.
– Отец! Родина…
– Да, отец, Вася Румянцев, разве в твоей памяти ничего не сохранилось и ты не помнишь своей матери?
– Помню… – почти беззвучно прошептал он. – Боже мой… Значит, это была моя мать! Я русский… – казалось, силы покинули его.
Девушка открыла дверцу и прыгнула на заднее сиденье.
– Меня зовут Эрика Келлер. Нам надо срочно поговорить, – быстро сказала она. – Негодяй Швальбе к его друзья поставили твою жизнь на карту. Скажи, ты видел сегодня англичанина Макгайра?
– Да… – юноша с удивлением взглянул на свою неожиданную спутницу.
– Я так и думала: они решили спешить. Но мне посчастливилось вовремя встретить тебя, – она с облегчением вздохнула.
– Швальбе обещал Грину сегодня же приступить к операции с Макгайром, но, должно быть, передумал и отложил, – сказал юноша.
Эрика отрицательно покачала головой:
– Ты ошибаешься, Вася Румянцев, операция началась в срок и в твоем присутствии… По их замыслу, это ты и должен провести операцию по ликвидации Макгайра.
Эрика Келлер говорила о страшных вещах. Сын советского офицера Василий Румянцев слушал ее с глубоким вниманием.
Генерал Гаррис позеленел от бешенства, когда ознакомился с приказом военного министра: Гуго Лайту присваивалось звание капитана. Лайт с удовольствием улыбался – черт возьми, банкирский дом на Среднем Западе тоже чего-нибудь стоит! Во всяком случае повышение в звании пришло как нельзя кстати – и Келли и Гаррис убедились, что их кляузы успеха в Вашингтоне не имеют. Теперь Лайт дорого дал бы за то, чтобы иметь возможность посоветоваться с Артуром Гибсоном.
Но прежде всего надо было помочь Эрике Келлер спасти профессора Макгайра.
Так как Макгайр числился за организацией бывшего гитлеровского генерала Гелена, то Лайту пришлось придумать благовидный предлог для поездки в штаб этой шпионской организации, расположенной в небольшом городке Пуллах, близ Мюнхена, на территории американской запретной зоны.
«Организация Гелена!» Лайт знал, что во время нападения Германии на Советский Союз генерал Райнхардт Гелен занимал пост начальника отдела иностранных армий в германском генеральном штабе и ведал всей разведкой на Восточном фронте. Его непосредственным начальником был адмирал Канарис, возглавлявший «Абвер», то есть гитлеровскую военную разведку.
Через Канариса американская разведка знала и о подготовке Гитлером нападения на Советский Союз, и с начала 1941 года Канарису было дано задание – торопить фюрера начать войну на Востоке. И вот Канарис, перед началом войны на Западе говоривший Гитлеру, что он «полон мрачных опасений» и что лучше подождать, с увлечением принялся убеждать фюрера: победа над Советами обессмертит его имя и обеспечит арийским господам толпы рабов на Востоке, неисчислимые богатства, заводы, руды, плодородные земли… Канарис говорил Гитлеру, что поход против СССР – пустяк, продлится он всего полтора месяца. Гитлеру было приятно слушать речи начальника своей разведки. Канарис получил щедрую оплату за «услуги». Вернувшись в Штаты, американский военный атташе перевел Канарису деньги, на которые тот купил себе роскошную виллу в Целлендорфе, самой аристократической части Берлина.
Летом 1944 года о связях Канариса с американской разведкой стало известно Гитлеру, и тот приказал повесить шпиона. Гелен продолжал верой и правдой служить фюреру. Через год после разгрома фашистской Германии он сколотил свою «организацию»: в нее вошли остатки шпионско-диверсионных служб Гитлера, люди, ранее работавшие с Гиммлером, Канарисом, Шеленбергом, Кальтенбруннером… Шефами отделений и филиалов «организации» оказались офицеры американской разведки Аллена Харвуда, с которым Гелен систематически встречается. В деньгах недостатка не было: американцы передавали Гелену крупные суммы, которые они получали с населения Западной Германии по репарациям. Таким образом, они даром поставили на службу себе шпионскую организацию, о которой Харвуд не без гордости говорил как-то, что из всех разведок Западной Европы западногерманская шпионская служба Гелена располагает самой разветвленной агентурной сетью.
У Гелена «работает» более пяти тысяч агентов: тысяча только по военному шпионажу, не менее трех тысяч в «политическом» отделе, остальные заняты «штабными и специальными» делами.
Одна шпионско-диверсионная затея следует за другой: разведка против советских войск, дислоцированных на территории Германской Демократической Республики, вредительство, шпионаж и диверсии против молодой республики «восточных немцев», затем «операция Пфиф-фикус» – сбор сведений о Советском Союзе, Китае, восточноевропейских странах народной демократии, засылка своих агентов…
В «служебных инструкциях» шпионского центра Гелена говорится: «СССР – вот главная и в то же время самая трудная цель нашей работы». Представителям печати Гелен заявил как-то, что он мечтает распространить свою сеть «вплоть до Урала». Но об одном существенном обстоятельстве хранят молчание и бывший гитлеровский генерал и его шеф Аллен Харвуд: агенты Гелена энергично действуют против стран Западной Европы, Франция является предметом их особенно пристального внимания.
Лайт знал, что Гелен давно уже входил в «кружок фон Шверина», биография которого до мелочей совпадала с жизненным путем генерала Дрейнера. В этом узком «кружке» состояли такие высшие офицеры гитлеровской армии, как бывший начальник штаба Роммеля генерал-лейтенант Ганс Шпейдель, бывший начальник оперативного отдела генштаба Адольф Хойзингер, командующий бронетанковыми войсками на западе в 1944 году генерал-лейтенант Гейер фон Швеппенбург и бывший начальник штаба фельдмаршалов Рунштедта и Кессельринга генерал-лейтенант Зигфрид Вестфаль. Этим воякам не терпится начать новую войну, с вожделением составляют они очередные военные планы и пишут на эту тему исследования, которыми по секрету обмениваются между собой.
Лайт видел, что опасные замыслы этих людей постепенно претворяются в жизнь: Хойзингер и Шпейдель – официальные руководители возрождающегося вермахта. Дрейнер занят «специальным заданием», а Гелен руководит разведкой, убийствами, диверсиями.
Лайт приехал в Пуллах на этот раз тоже с разведывательной целью – в судьбу Джона Макгайра следовало внести ясность. Как ему удастся добиться этого он еще не знал, но ему казалось, что при разговоре о «незавершенных» делах ему удастся завести речь и об англичанине.
Лайт недаром придумал этот предлог для поездки и не ошибся: сидя в кресле против генерала Гелена он как бы вскользь сказал:
– Да, генерал Келли, кажется, что-то говорил еще о каком-то иностранном ученом-атомщике…
– Очевидно, о Макгайре… – сказал Гелен. – Но он изъят из моего ведения. Вам придется вызвать к себе полковника Шервуда, Харвуд поручил операцию с Макгайром лично ему.
По каким-то интонациям в голосе Гелена Лайт почувствовал, что за его словами скрывается насмешка – по-видимому, произошло нечто не весьма приятное для разведки Харвуда, доставившее Гелену профессиональное удовлетворение.
«Разве Шервуд не в Москве?» – удивился Лайт, но он не подал и виду, что о приезде Шервуда ему не было известно.
– Шервуд прибыл сюда только сегодня. Я прикажу пригласить его к вам.
– Нет, нет, я увижусь с ним позднее. – И Лайт поднялся.
«Кажется, этот немец воображает, что я приехал сюда только для того, чтобы повидаться с Шервудом?» – подумал он, когда за ним закрылась дверь кабинета. Однако свидание с Шервудом, которого он знал давно, откладывать не стал.
Шервуда Лайт нашел в угловой комнате, он выглядел усталым и бледным, больше обычного сутулился.
– Поздравляю, – проговорил Шервуд, пожимая ему руку. – Ты, кажется, идешь в гору?
Лайт промолчал.
– Что стряслось? – спросил он наконец. – У тебя неприятность в Москве?
Шервуд попытался улыбнуться.
– О нет! Просто Харвуд безжалостно загружает меня делами, которые, по его мнению, могу выполнить только я. – И он небрежно развалился в кресле. – Мало у меня своих хлопот в Москве, как будто без меня тут некому заняться важными делами!..
– Тебя вызвал сюда Харвуд? – схитрил Лайт.
– Да! – В подтверждение Шервуд открыл сейф и, вынув из него документ, положил его перед Лайтом. – Читай.
Это была копия донесения Харвуду, всего три абзаца, в конце – чья-то приписка от руки: «По приказу мистера Аллена Харвуда, проведение „Акции "Б"“ возложено лично на Шервуда, с вызовом его из Москвы. За успешную ликвидацию Макгайра Шервуд отвечает персонально. Вызов Шервуду срочно послан».
– Приедешь в наши края, остановиться можешь у меня, – по-дружески сказал Лайт, ничем не выдав своего отношения к делу с Макгайром.
– «Акция "Б"», – повторял Лайт, возвращаясь домой. При одной мысли о том, как он «подложит свинью» Харвуду и особенно этому зазнайке Шервуду, Лайт испытывал чувство удовлетворения.
На станции в купе внесли свежие газеты. Лайт принялся небрежно перелистывать их…
Легко ранен лидер местных коммунистов Курт Рихтер, тяжело – его друг, рабочий Ганс Зиберт. Нападавший скрылся. Рихтер утверждает, что стрелял Фриц Швальбе, который гонялся за ним еще при гитлеровском режиме.
А вот еще. Лайт вскочил на ноги – все газеты опубликовали сообщение о таинственном исчезновении в Москве крупного английского ученого-атомщика Джона Макгайра…
Итак, день «Акции "Б"» приближался! Медлить нельзя…
Изящный ящик радиорепродуктора на столе Функа сотрясался от звуков. Курт Рихтер половину своей жизни проработал токарем на заводах Функа, здесь его знали все. Поэтому, когда в цехи пришла весть о том, что на митинге будет выступать Рихтер, – заводской двор оказался переполненным.
Митинг был созван по поводу ночного покушения на Рихтера и тяжелого ранения Зиберта.
Гневно сжимая кулаки, рабочие слушали выступления ораторов. О самих Рихтере и Зиберте говорили мало, больше – о причинах покушения на них.
– Американцы хотят, чтобы им не мешали начать войну с немцами на Эльбе.
– Зиберт против братоубийственной войны одних немцев с другими.
– Рихтер срывает планы Карла Функа и его подручных, бывших гитлеровских генералов, готовящихся напасть на Германскую Демократическую Республику.
Потом говорил сам Курт Рихтер; говорил смело, правдиво.
– Функ и его подручные пытаются запугать меня. Им это не удастся! Американские лидеры не скрывают, что в своих военных планах они рассматривают нашу страну, как «фронт №1». Они запланировали у нас тут вторую Корею. В Корее, правда, не дошло до использования атомных бомб, а у нас мечтают начать с них!
Империалисты превратили Западную Германию в главную военную базу в Европе: надо довести до сознания населения Западной Германии, что возрождение германского империализма, превращение нашей территории в военную базу неизбежно означает крушение Германии.
Мы должны сесть за один стол с немцами из ГДР и договориться. Мы не пойдем на братоубийственную войну, не допустим здесь у себя повторения того, что было в Корее…
Послышались крики, неясный шум, выстрелы…
Карл Функ в бешенстве вскочил с кресла и выключил радиоприемник, транслировавший митинг с его завода…
– Когда же, наконец, их разгромят?! Слышали? – обернулся он к Гроссу. – Рихтер честит меня империалистом. Меня, всю жизнь отдавшего обороне родины!
– Вы пригласили меня для каких-то переговоров, я слушаю вас, – сказал Гросс, бесстрастно смотря на разгневанного хозяина, и добавил: – Я инженер и не вмешиваюсь в политику.
– Вот как! – Функ насмешливо склонил голову. – К сожалению, это ваше утверждение, кажется, не соответствует действительности. Можете не задавать мне вопросов, я и сам скажу, что следует… Итак, у американского командования, так же, впрочем, как и у наших властей, сложилось впечатление, что, говоря о своей аполитичности, вы попросту хитрите.
– Я хитрю?
– Именно вы. – Функ нервно прошелся по комнате. – Вы не хотите работать на оборону…
– На войну.
– Ну хорошо – на войну, не будем спорить… Но вы не желаете возглавить Управление гражданского строительства. Разве вы думаете, что дороги, мосты, аэродромы нам нужны только для военных целей?
Герман Гросс стоял перед Функом, вытянувшись во весь рост.
– А почему вам нужен для этого обязательно я? – спросил он.
Функ помолчал.
– Сказать откровенно? Хорошо! Вы – талант, гений строительного дела. Затем всем известно, что вы человек далекий от политики и не станете заниматься делами, имеющими отношение к войне. Поэтому, если бы во главе гражданского управления встали вы, это облегчило бы нам положение с кадрами рабочих, а красные вынуждены были бы прекратить свои нападки на управление. Но вы почему-то отказываетесь… Почему? Может быть, вы согласны с коммунистами? Нет? Значит, генерал Келли ошибается…
– Путать меня не следует, – все так же спокойно произнес Гросс. – О предложении я должен подумать. Полагаю, я имею на это право. Мне нужно несколько дней. – Он раскланялся.
Но Функ жестом удержал его.
– Послушайте, Герман, – заговорил он. – Я поддерживал вас всю вашу жизнь, вы знаете это… Вы построили колоссальную плотину. По моей рекомендации правительство поручило это строительство вам. Надеюсь, вы не будете утверждать, что выстроенная вами плотина имеет хоть какое-нибудь военное значение?
– Нет, я этого не думаю.
– И правильно делаете, – подхватил Функ с воодушевлением. – Но почему же вы не сдаете властям документацию, планы, чертежи вашего сооружения?
Гросс слегка улыбнулся:
– Я хочу быть уверенным, что с моей плотиной не произойдет недоразумение.
– Вы наслушались Рихтера?
Гросс нахмурился.
– Ни для кого не является тайной, что министерство внутренних дел выдало американцам планы мостов и иных сооружений на нашей территории. Многое теперь заминировано… Я не хотел бы, чтобы подобная участь постигла и мою плотину.
– Вы с ума сошли! Да как вы смеете предполагать подобное? Ведь… понимаете, это привело бы к затоплению огромной территории, к гибели миллионов жителей немцев! – Функ вытер платком покрасневшие глаза.
– Вот я и хочу быть уверенным, что подобного несчастья не произойдет, – бесстрастно произнес Гросс и еще раз откланялся.
Функ подошел к нему вплотную.
– Мне жаль вас, Герман… Ваше поведение может быть истолковано в невыгодном для вас смысле и тогда ничто не спасет вас от неприятностей… Правительство отберет у вас планы, чертежи. А работа… Тогда уж вы не получите никакой работы.
– Вы зря запугиваете меня, – ответил Гросс. – Мне надо подумать. Документацию же я сдать пока что не смогу.
Он повернулся и вышел. И почти в то же время из смежной комнаты в кабинет вошел Грин.
– Отказался? – озабоченно произнес он. – А мистер Прайс-младший требует ускоренного проведения мероприятий по «плану Дрейнера».
– По-видимому, я утратил на него влияние. – Функ явно был не в духе. – Придется отступить?
– Ни в коем случае! – возмутился Грин. – Не хотел добром, прибегнем к другому средству. – Он набрал номер телефона и кому-то приказал: – Немедленно доставить Гроссу телеграмму из Гамбурга.
Функ вспомнил разговор Келли с Прайсом в тюрьме.
– Ильза Грубер? – спросил он. Грин утвердительно кивнул.
– «План Дрейнера» должен быть выполнен, так хочет Прайс-младший, – сказал он сухо.
У Германа Гросса в этот день было прескверное самочувствие – его не оставляла внутренняя уверенность, что с ним пытаются разыграть скверную шутку. Какую – он еще не мог понять, однако ему казалось, что это имеет непосредственное отношение к предложению возглавить Управление гражданского строительства. Гросс не очень доверял Карлу Функу, но сегодня тот сказал ему правду – рабочие не идут в это управление. Почему? Ведь, по словам Функа, это совершенно безобидное предприятие, не имеющее отношения к перевооружению Западной Германии. И все же что-то не то! По-видимому, он, инженер Гросс, знает об этом учреждении меньше многих из тех, кто говорит о нем вещи, неприятные Карлу Функу. Но при чем тут Функ? Очевидно, кто-то попросил его оказать давление на инженера. Кто же мог обратиться к Функу? Правительство и американские власти – в этом можно было не сомневаться. Но ведь Келли меньше всего интересуется гражданским строительством, и прибегать к давлению на него, Гросса, к угрозам только для того, чтобы он возглавил управление, он не стал бы. Нет, тут что-то другое. Но что именно?
Эрика Келлер пришла, как всегда, очень оживленная.
– Вы расстроены?
Гросс меланхолично смотрел в окно – оно выходило в сад.
– Наседают? – участливо спросила девушка.
– Да.
– Отказались?
– Да.
– Правильно сделали, документацию им передавать нельзя.
– Знаю… Но дело не только в этом… Вы сегодня чем-то возбуждены. Эрика?
– Все-таки заметили? У меня много причин быть возбужденной.
– Секрет?
– Нет, почему же… Начнем по порядку: сегодня утром я получила от «Консула» очередной сюрприз.
– Негодяи! Расскажите, что произошло.
– Ничего особенного… Почтальон принес мне письмо. Я проявила некоторую осторожность и попросила дворника отойти с ним в глубь сада и там вскрыть его… Предусмотрительность оказалась не лишней, но все кончилось маленьким фейерверком.
– Они упорно пытаются убить вас!..
– И знаете, это несколько удивляет меня… Они могли бы подождать, когда истечет срок представления мной в издательство рукописи о вас, тем более, что только вчера директор издательства просил меня поспешить.
– Какая же связь между действиями негодяев из «Консула» и вашей книгой обо мне? – спросил Гросс.
– Я прихожу к выводу, что связь тут имеется. Об этом я и решила поговорить с вами – это вторая причина моей… ну, взволнованности, что ли. Я боюсь, что вы не поймете меня, Герман Гросс.
– Постараюсь понять… Я не так безнадежен, как вам представляется, Эрика. Говорите.
– Вы не задавали себе вопроса, почему издательство поручило именно мне написать книгу о вас?
– Нет.
– Напрасно. Я тоже сначала об этом не подумала, меня радовала возможность писать о вас… говорить с вами… видеть вас, Герман… – голос девушки дрогнул.
– Эрика!.. – Гросс почти растерялся: что значит этот ее тон? Разве он не безразличен ей?
– …Мне было приятно и то, что директор издательства захотел, чтобы о вас писали как о человеке, не имеющем ничего общего с перевооружением страны.
– Но это только правда, – заметил Гросс.
– Возможно… Кто же мне все-таки скажет, почему потребовалась книга о вас? Потребовалась именно сейчас? Почему ваше имя приходится то и дело слышать по радио? Наконец, почему эту книгу поручено написать именно мне, если не совсем «красной», то во всяком случае «ярко-розовой», человеку, статьи которого расцениваются, как вредные, только потому, что я против Круппа, Функа, против войны.
– И что же вы по этому поводу думаете, Эрика?
Она грустно посмотрела ему в глаза.
– Я начинаю думать, что нас с вами дурачат, что мы, сами о том не подозревая, играем скверные роли, которые кто-то нам дал.
– Яснее, Эрика, яснее.
– Вам не предлагали возглавить какие-нибудь военные работы?
– Военные? Нет. Они знают, что я никогда не соглашусь. Но… вот Функ настаивает на том, чтобы я занялся делами Управления гражданского строительства. – Гросс сделал ударение на слове «гражданского».
– Все понятно, Герман. – Эрика стиснула руки. – Вот для чего им нужна моя книга о вас! И когда книга вышла бы в свет, в газетах можно было бы напечатать некролог обо мне, о красной, почти коммунистке, павшей жертвой террористов из «Консула», – им это было бы выгодно, да нет, просто необходимо для того, чтобы придать вам в глазах народа тоже красноватый оттенок.
– Я решительно ничего не понимаю, – сказал Гросс. – Если вы думаете, что вас убьют, когда вы окончите книгу, – не пишите ее.
– Нет, я напишу книгу о вас, Герман, но не для них, и окончу ее чуточку позже, когда вы будете лучше разбираться что к чему.
– Но я хочу разобраться сейчас, мне это необходимо.
– Хорошо, я скажу вам… На Управление гражданского строительства все чаще возлагаются поручения военного характера, особенно по подготовке к взрыву всевозможных сооружений. Рабочие не хотят иметь дело с этой «гражданской» организацией, тем более, что упорно говорят о секретном плане превращения нашего города в «немецкий Сталинград» на Рейне. Все это штучки генерала Келли и его хозяев, но нашим недобитым воякам эта мысль нравится. В связи с этим возлагаются особые задачи на Управление гражданского строительства. Назначая туда вас, они сразу убивают двух зайцев: приобретают талантливого специалиста и могут использовать в своих целях репутацию человека, не желающего работать на войну, – это облегчит им дело, рабочие вам верят, к вам они пойдут. Да и самые работы получат, по крайней мере на некоторое время, иной, безобидный вид. Вы им нужны как ширма.
– Гм… гм… – Гросс шагал из угла в угол. – В этом придется разобраться. Спасибо вам, Эрика. А в затеи «Консула» я вмешаюсь.
– Не спешите, Герман. Пока будем делать вид, что работаем над книгой, какую им хочется получить от меня.
– Хорошо. Пусть будет так. Какие еще причины вашего возбуждения?
– Как, разве недостаточно того, о чем я рассказала? – она усмехнулась.
Гросс чувствовал, что Эрика чего-то недоговаривает, но не хотел допытываться. А девушка действительно о многом умолчала. Не сказала она о взволновавшем ее свидании с американцем Лайтом, вместе с которым ей пришлось долго ломать голову над тем, как спасти Макгайра. Не рассказала и о том, как бросилась за помощью к Курту Рихтеру, беседа с которым неожиданно оказалась иной, чем Эрика ожидала: он был серьезно озабочен заигрыванием Функа с Гроссом и просил ее быть настороже. Не сообщила она Гроссу и о том, что после обстоятельной беседы с Рихтером побывала в Берлине, повидалась с ранее незнакомыми ей людьми и только сегодня возвратилась домой; она была в курсе «Акции "Б"» и делала все необходимое, чтобы провалить ее.
Гросс сказал:
– Они хотят запугать меня! Я люблю играть честно, в открытую: когда они откроют свои карты, тогда и поговорим.
– Они никогда не откроют перед вами своих карт. – Эрике стало жаль этого хорошего, честного, но несколько наивного человека. Она всем сердцем понимала, что Рихтер прав: против Гросса затеяна сложная игра, смысл которой заключается в том, чтобы во вред нации использовать его имя, репутацию, знания. Она подошла к нему и взяла его за руку:
– Вы очень хороший человек, Герман, но вы, друг мой, неопытны в интригах. Будьте осторожнее – они сделают все, чтобы сломить вас. Сделают все, – последние слова она произнесла с особой силой. – Не забудьте, «Консул» может взяться и за вас. А может, за вас уже принялись псы генерала Келли, как знать!
У входной двери раздался звонок. Послышались шаги.
– Луиза, – позвал Гросс прислугу. Но вошла его мать, седая, строгая на вид женщина.
– Тебе телеграмма из Гамбурга, – сказала она, обращаясь к сыну.
Гросс быстро прочел текст и закрыл глаза рукой.
– Прошлое возвращается… – тихо сказал он счастливым голосом. – Ильза, Ильза Цандер едет ко мне. Наконец-то… – и он направился в свой кабинет.
Фрау Гросс с непонятной Эрике горечью прошептала:
– Несчастный день. Два несчастья, одно за другим…
Эрика не понимала.
– Ильза Цандер – его невеста, – пояснила фрау Гросс. – Во время войны она неожиданно куда-то исчезла, а затем очутилась в Аргентине. Писала – от гитлеровского режима спасалась. И вот… Цандер возвращается сюда, к нему.
– Она хорошая? – почему-то шепотом спросила Эрика. Фрау Гросс посмотрела ей в глаза.
– Нет… Я всегда боялась ее…
Эрика направилась к выходу, но фрау Гросс встала на ее пути.
– Помогите же мне спасти сына от этой женщины, – произнесла она в отчаянии.
– Он любит ее?
– Любил… они оба были тогда юны… Но, клянусь, она – страшный человек… Где она была до сих пор? Чем занималась? Почему именно сейчас появилась?
– Я буду приходить сюда, – успокоила ее Эрика. – Но разве с вами случилось сегодня еще какое-то несчастье?
– Да. Больше я не главврач клиники и вообще не врач, сегодня меня уволили.
– За что?
– Я дала медсестре почитать книгу русского писателя Горького «Мать», за это меня обвинили в коммунистической пропаганде.
– Так было при Гитлере. – Эрика пыталась подыскать слова утешения и не могла найти их. Все ее существо говорило: надо не хныкать, а бороться и за Германа, и за эту женщину, его мать, и за какую-то новую жизнь в стране.
Швальбе определенно не везло – поторопившись, в темноте он вместо Рихтера стрелял в рабочего Ганса Зиберта. Зиберт всю жизнь проработал на заводах Функа и был профсоюзным активистом. Газеты писали, что Швальбе в темноте ошибся, но сам-то Курт Рихтер хорошо знал, что дело обстояло иначе – Ганс, старый друг, в последнюю минуту заметив Швальбе, своей грудью защитил его, Рихтера, от пули убийцы. Об этом Рихтер рассказал тысячам рабочих на митингах. Поэтому, когда Анне Гросс стало известно об аресте сына Ганса Зиберта – юноши Вальтера, она неожиданно обратилась к Герману с просьбой вмешаться. «Ты же депутат ландтага», – сказала она.
– Я не хочу вмешиваться в политику, мама, я инженер. – Герман Гросс недовольно поморщился: – Пусть мальчишки не суют носа в дела, которые их не касаются. Кстати, а за что его арестовали, этого парня?
Пристально смотря на сына, фрау Анна ответила:
– Ночью он разминировал мост, подготовленный американцами к взрыву. На всякий случай, ты же знаешь. Тебе следовало бы вмешаться.
Герман Гросс лениво потянулся в кресле:
– Я не занимаюсь политикой. Конечно, Ганс Зиберт – герой, он не пожалел своей жизни ради старого приятеля… Но… Его сын понесет наказание, если он виновен. Мне, право, до всего этого нет никакого дела.
– Да? – Мать подошла вплотную. – Так знай же, сын Зиберта арестован за то, что разминировал мост, недавно построенный тобой.
Инженер медленно поднялся. Анна Гросс знала своего сына: он вмешается, поедет в министерство внутренних дел и вырвет юношу из тюрьмы.
Гросс, ничего не говоря, взял трость и вышел, все такой же сосредоточенный и молчаливый. После увольнения матери с работы в больнице это второй удар, полученный в течение последних нескольких часов.
«Куда он пошел? В „Адлон“, к только что приехавшей из-за границы Ильзе Цандер, или к властям по поводу Вальтера?»
Время шло, а Герман не возвращался. Под вечер раздался звонок – на пороге дома встала огромная фигура Рихтера.
– Курт! Рада вас видеть. – И Анна Гросс обеими руками горячо сжала огромную ладонь Рихтера.
– Я пришел к вам, фрау Анна, потому, что верю в вашу способность возвращать людей к жизни. – Рихтер еле заметно улыбнулся. – В концлагере Саксенхаузен Ильзе Грубер почти удалось доканать меня своими опытами.
– Ваш могучий организм… – заметила женщина. Но Рихтер мягко перебил ее:
– Я жив потому, что меня вылечили вы, фрау Анна. Теперь тяжело ранен мой друг Зиберт. Его положение опасно, и я пришел к вам за помощью: спасите его!
Анна Гросс выпрямилась, глаза ее строго блеснули из-за стекол очков:
– Я пойду к нему с вами, Курт. Пройдите в кабинет моего покойного мужа и посмотрите его библиотеку… Мне надо подготовить инструментарий, переодеться.
Рихтер поклонился.
В кабинете вдоль стен стояли массивные шкафы, полки которых были заполнены любовно подобранными старинными, в тяжелых переплетах изданиями. Неожиданно открылась входная дверь и Рихтер услышал голоса – с Германом Гроссом была женщина. Рихтер подумал, что ему, пожалуй, надо выйти к ним в гостиную, нельзя же было оставаться, хотя бы и невольно, на положении подслушивающего чужие разговоры. Но первая же сказанная женщиной фраза, которую он услышал, заставила его замереть на месте.
– И плотина твоя прекрасна, и ты прекрасен, – весело смеясь, говорила женщина, – но пойми, Герман, милый, мне надо спешить, я ухожу. Лучше я приеду к тебе вечером, и мы куда-нибудь отправимся.
Гросс запротестовал:
– Нет, нет, Ильзен, ты должна побыть со мной… Я истосковался по тебе… Всю жизнь я любил только тебя, веришь?
– Тебе верю, – это было произнесено подчеркнуто серьезно.
– Но скажи, почему ты все эти годы ничего не писала мне из Аргентины?
Послышались поцелуи.
– Пусти, сумасшедший… Я же опять с тобой. Почему не писала? Я жила в Патагонии – это на краю света… жалкий поселок, и в нем я, твоя бывшая невеста Ильза Цандер…
– Почему же бывшая?
– Я думала, ты давно забыл обо мне, милый.
– И все же я получил от тебя телеграмму.
– Какую телеграмму?
– Как это какую? Из Гамбурга.
– Ах, да… Забыла.
Рихтер стоял как вкопанный: неужели это она, ведь это ее голос! Инстинктивно он сделал шаг вперед, взглянул в приоткрытую дверь и отшатнулся… Теперь ему было все ясно: спасать следовало не только Ганса Зиберта, но и Германа Гросса!
Инженер вышел проводить невесту.
Рихтер не почувствовал прикосновения руки вошедшей в кабинет Анны Гросс, смотревшей на него с удивлением.
– Что-нибудь случилось, Курт?
– Пока не знаю, – ответил он уклончиво. – Мне нужно поговорить с вашим сыном… Сейчас, немедленно.
– Хорошо, подождите его здесь. А я поеду к Зиберту.
Возвратился Гросс.
– Вы хотели спросить меня об этом мальчике, Вальтере? – обратился он к Рихтеру. – Его освободят.
– Я хочу говорить с вами о другом, господин Гросс… – начал Рихтер. – Я не собираюсь льстить вам, вы и сами знаете, что нашему народу не безразлично, чем вы, известный инженер, занимаетесь, чему отдаете ваш талант…
– Вы пришли сюда для того, чтобы читать мне мораль? – сказал Гросс. – Не кажется ли вам, что это уж слишком?
Рихтер тепло посмотрел на него.
– Я пришел сюда не для того, чтобы втягивать вас в политику, а для того, чтобы спасти для Германии очень нужного ей человека… И спасти – не в переносном, а в буквальном смысле.
– Черт возьми, это становится интересно. – Гросс не перил словам Рихтера. – А я-то полагал: вам известно, что защитить себя я всегда сумею.
– Вы заблуждаетесь… Но у нас с вами нет времени для пререканий, далекий от политики человек! Перейдем же к делу… Последнее время я много думал о том, чего собственно хотят от вас такие негодяи, как Келли и Функ, ответ на этот вопрос я получил всего несколько минут назад.
Гросс весело взглянул на собеседника:
– Может, вы поделитесь со мной вашими соображениями на сей счет, господин Рихтер?
– Обязательно. Но чтобы не продолжать серьезную беседу в несерьезном тоне, я сначала задам вам один, только один вопрос интимного характера, на который попрошу вас ответить. Согласны?
– Согласен.
– Вам лучше будет сесть в это кресло, – указал Рихтер.
– Ого! Вы полагаете, что ваш вопрос свалит меня с ног?
– Полагаю.
– Хорошо, я сел. Спрашивайте.
– Кого вы целовали несколько минут назад? Кого вы ходили сейчас провожать?
Гросс сделал протестующий жест, но Рихтер резко произнес:
– Мы честно договорились – я жду ответа.
– Гм… Черт возьми! Вы не очень деликатны, Рихтер, но это моя бывшая невеста Ильза Цандер.
– Ошибаетесь. Это была Ильза Грубер, жена бывшего коменданта концлагеря Саксенхаузен.
Почти беззвучно Гросс прошептал:
– Патагония…
– Вздор! Она – заключенная Ландсбергской тюрьмы.
Гросс молчал.
– Вы все сказали? – произнес он наконец с трудом. – Я проверю сам.
– Нет, я не все сказал. Американец Келли предоставил Ильзе Грубер месячный отпуск и дал ей какое-то секретное задание, от успешности которого зависит ее дальнейшая судьба – быть ей снова в тюрьме или нет. Мне известно больше – поручение ей дано по указанию другого американца – Прайса-младшего. Чем же занимается Ильза Грубер, временно покинув тюрьму? Она является к вам и разыгрывает известную вам роль. Зачем все это? Ведь ей не до флирта, у нее каждый день на счету! Вывод – ее направили именно к вам. И если так, то становится понятен и весь шум, поднятый в последние дни вокруг вашего имени, им нужны вы, в крайнем случае припрятанные вами чертежи плотины. Зачем? Сейчас объясню… Вы помните те дни, когда перед советскими дивизиями на берлинском направлении отступала гитлеровская девятая армия под командой генерала Буссе? О, это была крепкая армия, уверяю вас, Гросс, в нее входили пятый горнострелковый корпус СС, одиннадцатый танковый корпус СС, пятьдесят шестой танковый и сто первый армейские корпуса. Помимо шестнадцати дивизий в первой линии, Буссе имел еще бесчисленное множество различных запасных, охранных, полицейских, рабочих, саперных и фольксштурмовских батальонов.
В помощь дивизиям первого эшелона гитлеровское командование ввело в бой двадцать третью и одиннадцатую мотодивизию СС, танковую дивизию «Мюнхеберг», мотодивизию «Курмарк», сто пятьдесят шестую пехотную, восемнадцатую и двадцать пятую мотодивизии и танко-истребительную бригаду «Гитлерюгенд». В бой была брошена превращенная в пехоту первая учебная авиадивизия генерала Виммера… В общей сложности Берлин защищало около миллиона солдат, но все усилия Гитлера были напрасны.
– Вы торжествуете?
– А почему бы нет? Советская Армия смела гитлеровский «новый порядок». Берлин очутился в «котле», его не смогли уже спасти ни генерал Вейдлинг, поставленный во главе обороны, ни генерал Венк, командующий двенадцатой резервной армией в районе Магдебурга, открывший по приказу Гитлера фронт американцам и поспешивший на выручку Берлина. Советская Армия шла вперед, заняла Мекленбург, Бранденбург, Саксонию. Сталинградцы пришли теперь штурмовать Берлин.
– Избавьте меня от лекций, – резко сказал Гросс, – они меня не интересуют.
– Напрасно, Герман Гросс, – Рихтер сдвинул брови. – Но я вовсе и не читаю вам лекции. Имейте же терпение выслушать меня… Итак, Гитлеру стало ясно, что война им проиграна. Он отдал приказ о выполнении заранее составленного для него Гудерианом секретного плана – «Нахт унд небель» («Ночь и туман»). «Ночь и туман» должны были окутать территорию всей восточной части Германии – превратить ее в мертвую зону. Понимаете, Гросс, какое злодейство было задумано Гитлером, и если оно не выполнено, то только потому, что этому помешало стремительное наступление Советской Армии.
– К чему вспоминать прошлое?
– Потому, господин Гросс, что оно само пришло к вам. – Рихтер выпрямился во весь рост. – Оно пришло к вам в отвратительном облике Ильзы Грубер… Я видел на ее столе абажур из человеческой кожи, она сама изготовила его… Смотрите, – и Рихтер сбросил с себя пиджак и сорочку. – Это сделала она, ваша нежная голубка. Вы видите следы ее опытов! Прошлое пришло к вам, Герман Гросс, от вас теперь требуют участия в новом плане превращения нашей родины в выжженную землю. Такой план существует, он составлен гитлеровским генералом Дрейнером по указке американца Прайса. Битые гитлеровцы вместе с американцами готовятся к новому походу на Восток. Они хотят напасть и на наших братьев немцев, живущих в созданной ими республике, – это общеизвестно. Но, готовясь наступать, они заранее готовятся и к отступлению. Как раньше Гитлер, эти авантюристы говорят, что если им суждено погибнуть, то пусть вместе с ними погибнет и вся Германия! Душой и вдохновителем нового плана уничтожения Германии является американец Гарольд Прайс, ему плевать на немцев.
– Но я отказался работать даже в Управлении гражданского строительства.
– Скажем точнее – еще не отказались, тянете. Разве не так?
– Что вам еще нужно от меня?
– Предупредить вас и поправить… Да, да, Гросс, поправить: к выполнению нового, теперь американского издания, злодейского плана «Ночь и туман» вы уже приступили.
– Вы с ума сошли!
– Ничуть… Планом Прайса-Дрейнера предусмотрен взрыв театров, больниц, заводов, туннелей, шлюзов, водохранилищ. Почти все уже заминировано. Вы же знаете, что подготовлена к взрыву скала Лорелей для того, чтобы преградить путь Рейну и затопить огромный район, включая и такие города, как Франкфурт-на-Майне, Вормс, Людвигсгафен, Майнц, Маннгейм. На гибель обречены миллионы ни в чем не повинных немцев.
Тактика «выжженной земли» в Германии – что может быть ужаснее? Однако в связи именно с этой тактикой и создается гигантское водохранилище, плотину которого вы, Гросс, только что построили. Вы, Гросс, кричали в газетах о том, что трудитесь на благо мира. Я не в претензии – вы не подозревали чудовищной истины. Вот оно прошлое, Герман Гросс, – оно пришло к вам в дом и взяло за горло: отдай чертежи и планы твоей плотины, ее надо по всем правилам подготовить к взрыву, чтобы миллиарды кубометров воды утопили миллионы наших граждан, нас самих, наши жилища. Вот она – истина, господин Гросс. Вы наивны и не искушены. Вот к вам и подпустили Ильзу Грубер, они надеются, что она-то сумеет обвести вас вокруг пальца, уговорить, выведать, в случае нужды – уничтожить вас… Да, да, не сомневайтесь в ее способностях, если этот проходимец Келли прикажет – сна отправит вас на ют свет любыми способами, в этом деле она имеет опыт. Она не посмеет ослушаться Прайса и Келли, ведь смертный приговор, вынесенный ей когда-то, не отменен, и они в любое время могут привести его в исполнение. Я сказал все, Гросс. Захотите посоветоваться, я к вашим услугам. А от политики, как видите, вам никуда не уйти.
Рихтер вышел. Гросс сидел в кресле и широко открытыми, застывшими в бешеном гневе глазами смотрел прямо перед собой: вот они – мирный труд, шум, слава, многочисленные интервью с руганью по адресу «красных», телеграмма из Гамбурга, нежная Ильзен… Где же ты, славный мой друг, Эрика Келлер? Твои худшие опасения оправдались.
Келли предпочел заняться делами со своим партнером – Функом, но Гарольд Прайс не утерпел – в сопровождении Лайта он отправился по указанному адресу.
Еще не доезжая до места назначения, пришлось миновать немало полицейских постов – собрание «Зеленых дьяволов» тщательно охранялось. Лайту не по душе было это сборище гитлеровцев, но противоречить Келли и Прайсу он не стал.
«Зеленые дьяволы» – одно из многих солдатских объединений, созданных в Западной Германии за последние годы. Уцелевшие гитлеровские генералы возглавляют эти «традиционные сообщества», которые на самом деле являются воинскими формированиями, в том самом виде, в каком они были созданы при Гитлере. В длинном списке военных организаций можно найти и объединение личного состава 116-й танковой дивизии «Виндхунд», той самой, которой командовал Дрейнер, и «бывших военнослужащих частей „Фау-2“», 2-й истребительной эскадры «Рихтгофен», легиона «Кондор», парашютно-танкового корпуса «Герман Геринг», Африканского корпуса, эсэсовских частей: «Великая Германия», «Гренадерская дивизия фюрера», «Дивизия сопровождения фюрера» и бесконечного множества им подобных.
Прайс и Лайт вошли в огромный зал пивной, в нем собралось четыре тысячи парашютистов корпуса «Зеленые дьяволы». До одури пахло пивом и табаком. Повсюду были развешаны дубовые листья – эмблема парашютистов, значки с изображением устремившегося вниз орла, фотографии и рисунки, изображавшие боевые действия парашютистов, и призывы объединиться в военное товарищество по роду оружия. На штатских костюмах большинства присутствующих – серебряные парашютные значки и гитлеровские военные ордена.
Громкоговорители помогали разыскивать старых друзей. Представитель «товарищества» «Зеленых дьяволов» раздавал бесплатно газету того же наименования с портретами «героев» войны, с большим изображением «железного креста» на первой странице. Оркестр играл военные марши и песни.
Гарольд Прайс и Лайт заняли места. Неожиданно у дверей раздалось громкое «хох!», и солдаты на плечах внесли в зал своего командира генерала Рамке – он был в форме парашютиста.
Рамке сел за стол и начал было речь. Говорить ему, однако, не пришлось: у входа снова послышался шум, крики «хох!»: в зал вошел генерал Фалькенгаузен, бывший гитлеровский гаулейтер Бельгии, а вслед за ним появился фельдмаршал Кессельринг. Это по его приказу эсэсовцы сравняли с землей итальянское селение Марцаботто, а 24 марта 1944 года в Риме были расстреляны из пулеметов триста тридцать пять заложников, ни в чем не повинных мужчин и женщин. Когда он командовал 1-м воздушным флотом, по его приказу гитлеровские летчики, бомбили мирные города и села Польши, Норвегии, Франции, Советского Союза… За военные преступления Кессельринг был осужден к расстрелу, но после непродолжительного пребывания под арестом в тюрьме «Верль» отпущен англо-американскими властями на свободу. И пока Дрейнер составлял для Прайса планы военных походов, Кессельринг еще в тюрьме «Верль» был назначен председателем военной фашистской организации «Стальной шлем». И вот сейчас, гордо подняв голову, этот убийца шел к почетному креслу, приготовленному специально для него. Рамке отдал ему рапорт.
На некоторое время в зале воцарилась тишина. Рамке произнес речь – она была явно обращена к американцам, к Прайсу, о присутствии которого он, конечно, знал. Лайта покоробила откровенная наглость гитлеровца: немецкие солдаты безоговорочно возьмутся за оружие и вместе с американцами пойдут на Восток в том случае, если… Этих «если» было очень много. Среди них – требование немедленно предоставить свободу таким военным преступникам, как Дениц, Редер, Гесс…
Гарольд Прайс недовольно пробормотал:
– Мы сами знаем…
После Рамке выступил Фалькенгаузен. Старчески дребезжащим голосом он говорил о том, как послушен ему был Чан Кай-ши, когда Фалькенгаузен находился при его особе в качестве военного советника. Но потом на смену немцам в Нанкине появились американцы… Без видимого логического перехода Фалькенгаузен с сожалением вспомнил о потерянных Германией колониях в Китае, в Океании, в Африке… Камерун, берег Миклухо-Маклая на Новой Гвинее. Солдаты сдержанно шумели, не понимая хитрого хода оратора. Кессельринг же согласно кивал головой. Лайт раздраженно поднялся и, взяв удивленного этим Гарольда Прайса под руку, покинул зал. Вслед им раздалось «Дойчланд, Дойчланд юбер аллее», подхваченное четырьмя тысячами глоток.
Открывая дверцу автомобиля. Лайт сказал:
– Вслед за Шпандау Камерун – для одного дня этого многовато, сэр. Мы с вами можем попасть впросак, выслушивая без возражения подобные претензии: бывшие немецкие колонии принадлежат нашим союзникам.
– Опять дипломатия… – Прайс сердито засопел. Усаживаясь в машину, он убежденно произнес: – Превосходные парни, я в них уверен. Запомните, Лайт, немцы – вот наши естественные союзники в будущей войне. Они опытные солдаты…
– Я не разделяю вашего оптимизма, сэр, – ответил Лайт. – Приходилось ли вам беседовать с рядовым немцем, ну, с таким, которого у нас принято называть «средним американцем», или с бывшими солдатами?
Прайс опять недовольно засопел. Глаза Лайта заблестели – ему пришла удачная мысль:
– Вы ничего не имеете против такой беседы, сэр?
Прайс сказал что-то неопределенное. По знаку Лайта машина развернулась и пошла вдоль набережной к окраине города, к знакомому ему локалю на углу Кляйнерштрассе.
– Опять воевать? – заговорил грустным голосом парень. – Я провел три года в русском плену, с меня вполне достаточно. Пять лет в армии и три года в плену – это очень долго… И чем дольше это тянулось, тем меньше мы, солдаты, понимали, почему все это должно продолжаться. Нет ничего более ужасного, как находиться на фронте, дожидаться писем из дому и вдруг узнать, что ваш родной город подвергся бомбежке… Вам, американцам, не понять этого, нет, нет… А я не желаю снова переживать это.
Однажды мне дали отпуск… Я не стал об этом сообщать родным, хотел доставить им неожиданную радость. С вокзала я направился к нашему дому… Но дом уже не существовал: накануне ночью город бомбили ваши самолеты, и теперь передо мной были развалины. Мои мать и сестра погибли. Пережить подобное еще раз? Нет! Спасибо, господа американцы!
Прерывая неловкое молчание, Прайс заметил:
– Но ведь дело обстояло бы совсем иначе, если бы вам пришлось защищать свою страну от вторжения русских…
– Да, разумеется, огромная разница. Но Гитлер говорил нам то же самое. Все они так говорят… Русские еще никогда не нападали на нас… А если война начнется, по-моему, нас определенно разгромят. Нет, не сражаясь, мы будем в лучшем положении, в таком случае боевые действия будут вестись во Франции, если только и у французов не хватит ума отказаться от драки.
Прайс побагровел.
В разговор вступил второй немец с открытым лицом человека, не привыкшего вилять.
– Разве мы можем победить русских? Гитлер пробовал – не вышло, а ведь у него было почти триста дивизий. А сколько можем иметь мы? Тридцать? Некоторые американцы утверждают, что русские немногого стоят… Разрешите мне сказать вам: и я, и многие мои друзья считаем русских самыми стойкими солдатами из всех тех, с которыми нам приходилось сражаться. Что касается лично меня, то я предпочел бы сражаться с американцем, а не с русским. Я считаю, что нет никакого смысла заставлять германскую армию снова воевать с русскими – мы наверняка опять потерпим поражение.
Прайс хотел что-то возразить, но первый солдат остановил ею:
– Вы обещаете помочь нам авиацией… Но как сможете вы атаковать русских, не атакуя в то же самое время нас? В прошлую войну вы бомбили союзную вам Францию, а на этот раз хотите бомбить нас.
Прайс возразил:
– Войны здесь не будет…
Второй немец хмуро заметил:
– Немцы на востоке, за Эльбой, тоже умеют драться… Им чертовски нравится жить по-ново в своей республике…
Прайс пытался выйти из тяжелого положения:
– Война может возникнуть только в случае вторжения сюда русских или их подручных.
– Тогда ее никогда не будет.
Медленно отпивая из кружки пиво, бывший пленный сказал:
– Если нет достаточно крупных сухопутных сил, пехоты, которая в случае чего могла бы не пустить сюда русских, то ваша авиация принесет нам больше вреда, чем пользы. По-моему, им, – он сделал неопределенный жест, – следовало бы договориться с Пиком. Немцы сами должны решать свои дела, чтобы не допустить взаимного истребления. Если наши не согласятся сесть за один стол с Пиком, это к добру не приведет: народ перестанет верить, что правительство хочет мирного урегулирования с Востоком. А если оно хочет этого, то почему же отказывается вести переговоры с восточными немцами?
– Это сложные вопросы, – деликатно заметил Лайт. У стола остановился направляющийся к выходу парень в потрепанном костюме.
– А за что мы будем сражаться? – развязно вмешался он. – За двести марок в месяц? Мы знаем, воевать с русскими тяжело – для них любые условия хороши, они не боятся ни грязи, ни морозов… Черт возьми, я пошел бы к вам, в американскую армию, говорят, вы хорошо платите тем, кто умеет убивать красных… Но идти в нашу армию, благодарю – я лично не хочу быть под палкой прусских фельдфебелей. А вообще-то драка есть драка, но пока у вас нет сильной армии, вам все-таки лучше не затевать потасовку и не агитировать нас.
Парень ушел, насвистывая модный мотив.
– Такой будет служить, – деловито бросил Прайс. Бывший пленный с неожиданной насмешкой произнес:
– У нас немногие согласились бы служить в армии добровольно, немногие… И заметьте, господа, это как раз самые худшие элементы: бездельники, нацисты и беженцы с Востока, которые хотели бы начать войну, чтобы получить обратно свои земли там – в Силезии и Пруссии. Потом они опять потянули бы нас за собой дальше, им было бы мало границы на Висле, они снова кричали бы об Урале и Волге. – Он с гневом махнул рукой: – Нам нужен нейтралитет! – Он повторил это слово несколько раз. Вокруг раздались одобрительные возгласы.
Прайс побагровел:
– Усилия коммунистов приносят плоды, – и в сопровождении Лайта направился к выходу. – Либо они не видят советской опасности, либо не хотят ее видеть, – усаживаясь в автомобиль, растерянно пробормотал он.
Лайт еле заметно усмехнулся.
– К Функу, – приказал Прайс.
До отъезда на маневры в Пфальц осталось несколько дней.
Генерала Тарханова и полковника Соколова не могло не удивить то обстоятельство, что после покушения на капитана Пчелина и исчезновения «Михаила Ивановича» внимание Аллы Цветковой и ее тетки к инженеру Горелову не только не ослабло, а, наоборот, явно возросло: они часто звонили ему по телефону и заставляли все свободное от работы время проводить у них на даче. Создавалось впечатление, что помощники Силина идут ва-банк, спешат «закруглить» операцию с интересующим их инженером. Это не могло не навести на размышления. Элементарная логика, казалось бы, требовала от шпионов, потерявших связь с шефом, прекратить на время работу, затаиться, выждать. Однако этого не случилось. Возникал вопрос: кто и каким образом приказал им форсировать дело с Гореловым? Люди из группы капитана Пчелина, ведущие наблюдение за дачей, категорически утверждали, что ее обитатели сиднем сидят дома, в Москву не ездят, ни у кого не бывают, их никто не навещает, телефона у них нет.
– Так ли? – усомнился полковник Соколов. – Связь имеется, и ее надо обнаружить. Есть ниточка от шпионок-домоседок к шпиону Силину, или как его там, а от него к человеку, засланному к нам Харвудом.
О том, что на территорию Советского Союза заброшен новый лазутчик Харвуда, теперь было известно доподлинно: подлодке, доставившей Чуму к Черноморску, не удалось благополучно удрать в нейтральные воды. Был обнаружен целлофановый мешок, в котором находились одежда и личные вещи шпиона, с письменным указанием адреса, по которому их следовало переслать.
Итак, во что бы то ни стало необходимо нащупать ниточку, которая каким-то образом связывает Аллу Пветкову с теми, кто ею руководит.
И как всегда в подобных случаях, Соколову не давала покоя мысль о судьбе советского человека – Павла Горелова. Понимает ли тот, что вот сейчас он на линии фронта, где решается и вопрос государственной важности, и судьба его самого, и счастье его семьи, детей? Борется ли он или уже сдался? А может, он настолько увлечен молодой красивой женщиной, что не замечает еще опасности? Но если так, то настанет момент, когда он все поймет и должен будет принять решение: кем же он тогда окажется – советским человеком или предателем?
Состояние инженера Горелова можно было сравнить с больным, у которого вот-вот должен наступить кризис, когда человек или погибает, или, по выражению врачей, «умерев, начинает оживать». Что же будет в момент кризиса с Гореловым?
Было уже поздно, когда калитка дачи распахнулась и появился инженер Горелов. Его никто не провожал.
Бросив взгляд на часы, Горелов направился к станции. В течение нескольких минут его худощавую невысокую фигуру можно было видеть спокойно идущей по безлюдной, окаймленной высокими деревьями дорожке к линии железной дороги.
Он шел, не обращая внимания на окружающее – дорога ему была отлично знакома, ведь за последнее время почти не было дня, чтобы он не проходил по ней дважды: от станции к даче и обратно. Однако на этот раз Горелов неожиданно изменил маршрут: не пройдя и половины пути, он круто повернул в сторону – там находилось шоссе, ведущее к Москве. Теперь он спешил, почти бежал пустынным, залитым лунным светом полем, к серой асфальтированной полосе, видневшейся вдалеке.
Горелов выскочил на шоссе и остановился. Прошла груженная лесом пятитонка – и всё. Инженер начинал нервничать – легковых машин не было видно. С противоположной стороны появился сравнительно молодой, по-будничному одетый человек. По-видимому, он тоже спешил, так как часто поглядывал на часы.
– Вам до Москвы? – спросил он Горелова.
– Да, – неохотно ответил тот.
Из-за поворота выскочила серая «Победа» с пояском вдоль корпуса – такси.
– Если не возражаете, захватите и меня до Москвы, – обратился незнакомец к инженеру.
– Пожалуйста, – согласился Горелов.
В пути молчали. Горелов о чем-то напряженно размышлял. Проскочили Ярославское шоссе, поравнялись с Рижским вокзалом, шофер обернулся к Горелову:
– Вас куда доставить?
– Площадь Дзержинского, к зданию КГБ.
Спутник наклонился к нему и тихо произнес:
– Вам не надо туда ехать, Павел Васильевич. Дайте шоферу вот этот адрес…
Горелов отшатнулся.
– Кто вы?
Такси свернуло в сторону, пошло по новому направлению и наконец остановилось у подъезда многоэтажного дома.
– Приехали, – коротко сказал спутник Горелова. Они прошли обширным двором, затем поднялись в лифте на пятый этаж и позвонили.
Им открыл пожилой коренастый мужчина с внимательно-строгими глазами из-под кустистых бровей.
– Вы хотите видеть меня, Павел Васильевич? Проходите, – предложил он. – Я полковник госбезопасности Соколов. Давно жду вашего прихода. – И он протянул руку. – Горелов пристально посмотрел ему в глаза, мускулы на его лице ослабли, он глотнул воздуха и молча пошел за хозяином квартиры: он все понял. Они сели у стола.
– Курите, – предложил Соколов, но Горелов отказался. Он начал говорить…
Как обычно в подобных случаях, знакомство с Аллой Цветковой состоялось как бы случайно. Инженер Горелов прочел публичную лекцию о мирном использовании атомной энергии. После лекции его окружила группа людей. Среди них была и Алла Цветкова.
Горелов проводил ее до дома, в котором она жила, потом вместе с ней сходил несколько раз в театр и неожиданно почувствовал себя влюбленным. Вся личная жизнь в прошлом теперь представлялась ему ошибкой, стало досадно, что семья у него совсем не та, какой она могла бы быть. Что же делать?
Однажды в солнечный полдень они сидели на открытой веранде кафе «Красный мак» на углу Петровки и Столешникова переулка. Там произошел памятный разговор. Алла, запинаясь от волнения, призналась ему в том, что она не может жить без него. Его семья, сказала она, не должна быть помехой их любви. Она согласна жить с ним «просто так»; пусть он приезжает к ней домой, на дачу.
Это был тот выход из положения, от которого Горелов не смог отказаться.
Так инженер Горелов стал частым посетителем дачи, которую снимали Алла и ее тетка.
Но с некоторого времени в поведении Аллы появились странности. Оказалось, что молодая женщина очень жадна – она стала требовать подарки, и обязательно дорогие. На подарки нужны деньги, и большие. Где взять их? Инженер выкручивался как мог, выполнял внеплановые работы, читал лекции, написал брошюру. Но требования возлюбленной росли и росли. Откуда у нее такая жадность к вещам? Думая над этим, Горелов обратил внимание и на такое удивившее его обстоятельство: добившись от него очередного подарка, Алла тотчас же теряла всякий интерес к купленному и просила его о новом подарке. Он терпел, надеялся, что когда-нибудь она «придет в себя», ведь она любит его! Но все продолжалось по-прежнему. Он запутался в долгах. Корыстная женщина бросила бы его теперь, но Алла Цветкова повела себя иначе, казалось, именно в трудные для него дни она по-настоящему только и полюбила его. Теперь уже не он ей, а она ему стала давать деньги – его подарки она без сожаления, по дешевке отдавала в скупочные пункты. Непонятная жажда стяжательства сменилась приливом бескорыстия и, казалось, подлинной, глубокой любви.
Горелов был счастлив. Но через некоторое время положение снова изменилось – не было уже ни денег, ни дорогих вещей, а у Аллы снова пробудилась страсть к роскоши, удовлетворить которую инженер не имел никакой возможности. Он видел ее несчастной и, сознавая, что это глупо, мучился. И вдруг, как-то неожиданно для себя, он сделал неприятно поразившее его открытие: в течение некоторого времени она ведет с ним разговоры по вопросам его специальности и при этом вовсе не кажется такой несведущей, как тогда в день их первой встречи. Горелов подумал, что ее интерес к его работе в институте объясняется ее любовью к нему самому, но все же, поскольку о служебных делах разговаривать строго запрещено, он старался переводить беседы на другие темы. Но она неизменно так или иначе продолжала выспрашивать о том, чем он занимается в своем институте, и это насторожило его.
И вот сегодня произошла первая ссора: она плакала, утверждала, что из-за любви к нему ведет нищенский образ жизни, намекала, что в его силах изменить это положение, и предложила встретиться с каким-то важным лицом, чтобы посоветоваться. На вопрос Горелова, о чем собственно он должен советоваться с неизвестным ему человеком, Алла Цветкова намекнула, что речь идет о его, Горелова, институтской работе, которая интересует этого человека. Они поссорились. По дороге на станцию он понял, что надо ехать на Лубянку.
– Вы хотели посоветоваться с нами? – спросил Соколов.
Горелов устало сказал:
– Да, товарищ полковник. Теперь я все понял… Больше я не пойду к ней.
– Вы хотите помочь нам?
– Да.
– В таком случае вы обязательно пойдете туда… – настойчиво произнес Соколов. – Я верю вам, но как же вы сможете помочь нам, если не покажетесь больше в том шпионском гнезде?
– Вы правы.
– Вот почему вас и привезли сюда, – продолжал полковник. – Если бы вы отправились к нам на площадь Дзержинского, вы были бы уже бесполезны для дела, скажу больше – вам следовало бы основательно подумать о собственной безопасности. Как видите, мы подумали об этом. Скажите, как зовут вашу приятельницу? Откуда она родом?
– Алла Петровна Цветкова. Из Рязани.
– Ошибаетесь. Ее имя – Луиза Вернер, родилась она в Прибалтике, затем жила в Берлине и Мюнхене. Вместе с отцом – он был крупным гестаповцем – всю войну пробыла на оккупированной гитлеровцами территории. Оставлена у нас для шпионской работы.
Горелов растерянно смотрел на полковника.
– Бывает… – произнес полковник. – Вы будете встречаться со мной здесь. Вам надо завтра же помириться с ней. Вот вам деньги, берите, берите… Купите ей все необходимое, вы уж сами знаете, и поезжайте. От предложенной встречи с ее шефом не отказывайтесь, но постарайтесь оттянуть ее на несколько дней: я хотел бы, чтобы их игра продолжала развиваться при мне, а я через час покидаю Москву и возвращусь только послезавтра.
– Будет выполнено, товарищ полковник.
– Ни в коем случае не ищите встречи с нами, за вами наверняка следят. Когда будет нужно, я позову вас. – И Соколов протянул инженеру руку для прощания.
Уже знакомый Горелову чекист проводил его черным ходом – во дворе дожидалась машина. Горелов забрался на заднее сиденье и попросил отвезти его на Добрынинскую площадь. Там он спустился в метро и быстро добрался до дому.
Старый друг писателя Артура Гибсона инженер Эрл Тэйлор из штата Колорадо успел уже несколько освоиться на территории военной базы, являющейся гигантской лабораторией Уильяма Прайса. Господствовал здесь Краус. В оборудованных разнообразной аппаратурой кабинетах велась работа по физике атомного ядра. На первый взгляд эта научная работа велась примерно в том же направлении, что и в известных атомных лабораториях в Штатах. Лишь присмотревшись более внимательно, Тэйлор обратил внимание на такую деталь: во всех планах и инструкциях говорилось об экспериментах по расщеплению ядра в неполностью очищенном от примесей уране. Зачем и кому это нужно? Эти опыты представлялись Тэйлору тем более абсурдными, что накопленный учеными-атомщиками опыт свидетельствовал о нереальности той задачи, разрешить которую, видимо, пытался Краус. Однако Тэйлор достаточно хорошо знал Прайса, чтобы сомневаться в серьезности его намерений, связанных с работой лаборатории в Гималаях. Постепенно он пришел к выводу, что собственно не эти, отрытые в глубине скал научные кабинеты-пещеры являются основной частью лаборатории, а та часть территории базы, где обосновался сам Краус и вход куда разрешался по особым пропускам, подписанным лично Прайсом.
Тэйлор не раз проходил, а чаще проезжал в электрокарах по подземным туннелям, вдоль и поперек прорезавших горный массив и порой уходящих глубоко вниз. Он заметил огромные ниши, в которых стояли часовые: где-то рядом гудели лифты, но у них было запрещено останавливаться. Что там? Куда и откуда идут лифты, вверх или вниз? Ответ на этот вопрос пришел довольно быстро. Краус приказал как-то инженеру проверить работу дозиметрических приборов на нижнем горизонте. Спутником Тэйлора оказался тщедушный старичок с лисьей физиономией и настороженно-бегающими глазами – Лоусон.
Стальная дверца за ними захлопнулась, и лифт стал стремительно падать. Очевидно, нужный горизонт был где-то ниже. Спуск продолжался довольно долго. Наконец они вышли из кабины, и если бы инженер не знал, что находится теперь глубоко под землей, он подумал бы, что в путешествие с Лоусоном и не отправлялся – здесь были точно такие же туннели, ниши, лифты. Но одна особенность, пожалуй, отличала второй горизонт от первого – душный, почти горячий воздух, несмотря на работу мощных вентиляторов.
Тэйлор думал, что теперь его приведут в помещение, где расположены те самые дозиметрические приборы, правильность показаний которых ему и надлежит проверить, но он ошибся. Лоусон прошел к ближайшей нише, и спуск в лифте продолжался еще довольно долго. Наконец они очутились, по-видимому, у цели: в обширной комнате, из которой куда-то вела лишь одна маленькая стальная дверь.
– Одевайтесь, – коротко бросил Лоусон.
Следуя его примеру, Тэйлор надел специальный, похожий на одежду пожарников костюм, закрытые резиновыми чехлами сапоги, противогаз и защитную накидку. Теперь он понял сразу две вещи: шифр «Бездна» действительно означает бездну, с непонятной ему пока целью созданную по приказу Прайса; они вступают в активную зону проникающей радиации. Но откуда здесь радиация?
Лоусон привел в действие систему электрических запоров, и дверь перед ними медленно открылась. Тэйлора уже не удивило, что пришлось пройти несколько таких изолированных сталью и бетоном помещений, но куда же все-таки его ведут?
Они остановились у слабо освещенной шахты, уходящей вниз, по-видимому, на большую глубину.
– Нижний горизонт. – Лоусон ткнул пальцем в открытую пасть шахты.
Они сидели в странном приспособлении, похожем на большую открытую клетку. Клетка скользила по блокам, автоматически останавливалась у приборных досок и снова падала. Было очень жарко. Наконец опустились – вот он, нижний горизонт. Тэйлор хотел знать, как глубоко под землей они находятся, но задавать вопросы спутнику представлялось рискованным – любопытных здесь не потерпят.
В небольшой ярко освещенной комнате у пультов находилось несколько операторов. По знаку Лоусона они подали Тэйлору листы с записями, и инженер принялся осматривать приборы. Лоусон сидел в стороне и через стекла противогаза внимательно следил за ним.
Сомнений больше не было – где-то тут, глубоко под землей, совсем рядом находились атомные установки, в которых происходили процессы превращения химических элементов с выделением – как об этом свидетельствовали приборы – очень сильного радиоактивного излучения. Вот она где настоящая лаборатория Прайса! Но каким образом и откуда Краус ею управляет? Очевидно, дистанционно, сверху.
Осмотр нижнего горизонта продолжался в течение нескольких часов. Тэйлор был крупным специалистом-электриком, и он без труда понял назначение некоторых устройств – нижний горизонт был подготовлен Краусом к взрыву! Электропровода от установок шли наверх, к Краусу. Где-то там, у самой поверхности земли, достаточно включить рубильник, чтобы установки сработали и произошел взрыв, в характере которого у Тэйлора не было никаких сомнений – тротил играл лишь роль запала, вся суть – в атомных установках.
Но кому и зачем нужен тут такой эксперимент? Какова будет судьба людей – персонала всей военной базы?
Изнемогая от жары и усталости, Тэйлор и Лоусон поднялись наверх. Переоделись, приняли душ.
Инженер видел: старик следит за ним, мучительно пытается отгадать, что именно он понял из этой экскурсии на «нижний горизонт». Когда они должны были уже расстаться, Лоусон спросил:
– Вы что-нибудь читали об извержении вулкана Кракатау в Зондском проливе?
– Что-то слышал, – неопределенно ответил инженер. Лоусон презрительно фыркнул:
– Что-то слышал! Так могу вам сообщить точно: во время извержения Кракатау массы горных пород были подняты на высоту в десяток километров, мельчайшие частицы породы распространились в верхних слоях атмосферы по всей планете; волна, вызванная извержением Кракатау на поверхности моря, трижды обошла все океаны земного шара. – И старик гордо поднял голову, как если бы это он своей волей вызвал столь грозное явление природы.
Тэйлор с подчеркнутым изумлением посмотрел на Лоусона:
– К сожалению, я занимаюсь не геологией, а физикой.
Старик еще раз бросил на него уничтожающий взгляд и молча удалился.
Тэйлор усмехнулся: провокация Лоусона не удалась, инженер не показал и виду, что заметил приготовления Крауса к новому Кракатау здесь, в центре Азии.
Бывший генерал-полковник граф фон Шулленбург подошел к обрыву. Отсюда открывался великолепный вид. Утверждают, будто в хорошую погоду с этого места можно рассмотреть Вену. Адольф Шикльгрубер – Гитлер любил стоять здесь, по привычке грызть грязные ногти и обдумывать свои авантюры. Шулленбург задумчиво посмотрел вниз. Ему было над чем думать – сначала вызов в столицу, затем предложение приехать сюда… Он, конечно, сразу понял, что означало приглашение в Берхтесгаден – приближалось время действия. По правде говоря, ему повезло – более десяти лет после окончания войны он спокойно трудился у себя в имении. Правая рука фельдмаршала Рунштедта, представитель аристократического рода, в душе он оказался якобинцем, черт его знает, когда и как в нем зародился и окреп внутренний протест против того, чему его заставляли следовать. Сначала Шулленбурга, как и большинство других людей его круга, занимали лишь соображения о личном благополучии, карьере, назначениях. Затем в течение некоторого времени он добросовестно верил, что ему вообще не обязательно думать, за него думает фюрер, в первую мировую войну успешно дослужившийся до звания ефрейтора. Потом, очевидно с возрастом и по врожденному упрямству, он твердо решил иметь собственные суждения, и когда гитлеровский «третий райх» рассыпался, Шулленбург уже отдавал себе отчет во взаимосвязи событий на фронте, в тылу, за границей. Политика Гитлера и тех, кто его поддерживал, кончилась крахом: в страну пришли иностранные интервенты – американцы, англичане, французы. Шулленбург был солдатом всю свою жизнь и всем своим существом и внутренне, разумом и сердцем, он восстал против интервенции иноземцев – они пришли в Германию не потому, что победили с оружием в бою, а потому, что в силу политической ситуации с ними не сражались, им открыли фронт, их торопили поскорее захватить страну. Нет, нет и еще раз нет – этого решения Шулленбург не признал ни справедливым, ни целесообразным: надо было не только уметь драться с русскими, но и обладать способностью договориться с ними. Однако этих способностей ни у кого не оказалось, и янки, шутя и поплевывая табачной жвачкой, уселись на спину великой немецкой нации. Позор! Что же можно было тогда предпринять? Ничего.
Довольно быстро все началось сначала. Шулленбург внимательно следил за событиями, но упорно держался в стороне и даже тешил себя надеждой, что о нем забыли. Но о нем не забыли. Больше того, его, кажется, решили использовать на роли «черной лошадки» – именно он должен будет принять на себя ответственность за грядущее. Вправе ли он взять на себя такую ответственность? Они знали, что он будет колебаться, сопротивляться, и именно поэтому свиданье назначено здесь – это имеет глубоко символический смысл, это психическая атака. Они сидели за круглым столом до обеда, теперь у него есть несколько часов для размышлений. Для беседы с ним в Берхтесгаден пожаловали Карл Функ и генерал Ганс Шпейдель.
Они говорили не от себя, а от лица «Союза промышленников» и генералитета – поистине ход конем.
Шулленбург задумчиво смотрел вдаль. Он бывал здесь не раз и раньше, на приемах у Гитлера.
Курорт Берхтесгаден. У подножья горы поселок Оберзальцберг с виллой Гитлера – Берхгоф. Здесь Гитлер принимал государственных деятелей многих европейских стран, кричал на них, угрожал, диктовал им условия. Так было с Чехословакией, Венгрией, Польшей. Сюда на поклон к Гитлеру приезжал английский премьер-министр Невиль Чемберлен.
Сегодня утром Шулленбург снова проехал прежним, хорошо знакомым путем: асфальтированная дорога поднималась в гору, а на полпути от Берхгофа вырвалась на окруженную скалами площадку. Впереди поднималась гора с видневшимся на ее вершине замком Гитлера. Гора обнесена высоким забором, сложенным из тесаных камней. Как и не раз раньше, сегодня перед Шулленбургом медленно открылись железные ворота, украшенные барельефами. За воротами дорога спирально извивалась по склонам горы. Мощный «Хорх» упрямо лез все выше и выше.
Шулленбург снова прошел у знакомой скалы и попал в широкой грот. Его ждали: офицер распахнул дверь подъемника и пропустил генерал-полковника вперед.
Подъем продолжался несколько минут – глубина пробитой в скале шахты превышала сто метров. Никакого иного пути попасть в «Орлиное гнездо», как Гитлер называл свой замок, не имелось.
Офицер молча провел Шулленбурга в большую круглую комнату, где, кроме стола да нескольких кресел, ничего не было. Тотчас вошли генерал Шпейдель и Карл Функ – хмурые, озабоченные. Шулленбург понял – час решений настал.
Теперь, за время послеобеденного перерыва, надо было еще и еще раз о многом подумать и найти выход.
Шулленбург видел и понимал комбинации, к которым прибегали другие, но сам так действовать не мог. Лучше честно уйти в сторону, чем вести себя так, как вели себя крупные промышленники и генералы при Гитлере: старались, как говорят, и невинность соблюсти и капитал приобрести, заботились о фальшивом алиби. Как только Гитлер решал приступать к очередной авантюре, так Шредер, Тиссен и их приятели мчались за границу. Вместе с Гитлером генералы старательно разрабатывали планы походов на Восток, но когда поход начался и блицкриг провалился, они заметались, стали думать о будущем. Шулленбург с горечью усмехнулся: немцы слишком много думают о своем будущем, но, кажется, думают не с того конца… Фельдмаршал фон Браухич тоже думал о том, чтобы «сохранить себя для нации», и как только русские начали крепко драться под Москвой, он явился к Гитлеру и предложил отступить. Его поддержал один из крупнейших гитлеровских генералов – фон Бок. Это произошло 15 октября сорок первого года. Гитлер грыз ногти, страшно пучил глаза и бешено ругался: наступать, только наступать, русским скоро конец! Но генералы перетрусили: конца сопротивлению не было видно, кажется, наоборот, русские только-только начали воевать… Вскоре – первое крупное контрнаступление советских войск: «Они даже наступают, громят нас!» Это было ужасно смешно – можно подумать, что Гитлер и его генералы собрались не на войну, а на пикник, из которого, к сожалению, ничего не получилось.
Но генералы вспоминали 1918 год: они не хотели «снова быть захваченными врасплох». Девятое декабря. Опять совещание в ставке Гитлера. Фон Бок, фон Лееб, Рунштедт, Клейст, Манштейн, начальник генштаба Гальдер тряслись в панике и довели фюрера до исступления. Через три дня Браухич подал в отставку. Генералы шушукались о будущем, веру в которое они потеряли, как только поняли, что из молниеносной войны ничего не вышло. Гитлер послал Гиммлера на юг, к Рейхенау. Но теперь речь шла не только о назначении на пост главнокомандующего, а о большем… Гиммлер предложил Рейхенау ввести эсэсовских офицеров во все штабы, а разведывательный отдел армии слить со «службой безопасности СС» – это было условие: Гитлер попытался заставить своих генералов думать о войне, а не об их личной судьбе. Через две недели, одиннадцатого января сорок второго года, Рейхенау поставил в известность Гиммлера о том, что он не возьмет на себя командование и что требования СС армия не примет. Так повел себя Рейхенау, интимный друг Гитлера, этого терпеть было нельзя… Еще через пять дней эсэсовские офицеры Фриц Лайне, Пауль Радунский и Макс Пельке по поручению Гиммлера посетили Рейхенау в его штабе в Полтаве. Они ушли через полчаса, заявив, что с господином Рейхенау произошел удар и он скончался. Рейхенау был здоровяк, спортсмен, но фюрер оказался сильнее.
Потом поднялась возня, как в банке, наполненной скорпионами: генералы искали ту «черную лошадку», которая возьмет на себя ответственность за исход войны и за их военные преступления. Это было не ко времени и чертовски мешало успешному развитию военных действий, по крайней мере так думали за океаном, и американские агенты Канарис и Варлимонт убедили Гитлера самому превратиться в «черную лошадку» – фюрер стал главнокомандующим. Вот когда генералы почувствовали себя в «седле», теперь они не стеснялись: истребляли и угоняли на каторгу женщин, детей и стариков, расстреливали заложников и пленных – закона для них не существовало. Гитлер отдал приказ: всех голландцев выселить из их страны, чехов поголовно истребить. Топоры палачей падали на шеи тех немцев, которые пытались как-то возражать. Гестапо и СС, созданное Гиммлером специально на случай гражданской войны, бесчинствовали. Все эти функи и шредеры превозносили фюрера. Шулленбург отлично помнил бронепоезд, преподнесенный ими в подарок Гитлеру. Это был роскошно обставленный поезд из двенадцати вагонов, выкрашенных в маскировочный зеленый цвет: один вагон для географических карт – Гитлер часами изучал их, другой – для совещаний, третий – спальня, салон-вагон, в двух – личная охрана во главе с Дитрихом. Стекла окон, сделанные из непробиваемого пулями материала, почти всегда закрыты стальными шторами. Восемь зенитных пушек, от которых не отходили солдаты. К поезду не смел подойти никто, не принадлежащий к непосредственному окружению Гитлера или за кем он специально не посылал. Шулленбург помнил свой последний визит в ставку – тогда в вагоне Гитлера он встретил фельдмаршалов Листа, Кейтеля, проходимца Йодля. Шофер Гитлера – штурмбанфюрер СС Кемпа, провожая генерал-полковника, озабоченно шепнул: – Кажется, конец.
До катастрофы под Сталинградом все шло как будто ничего – война есть война. Однако гибель 6-й армии Паулюса и разгром южных группировок Манштейна и Гота изменили положение и поставили вот сейчас, через двенадцать лет после окончания войны, генерала Шулленбурга перед решением, которое он теперь должен будет принять.
После траура по трехсоттысячной 6-й армии Гитлер тоже принялся размышлять о будущем и разработал «план реванша». Он предельно конкретен, этот план: сохранить нужные кадры фашистов и военных специалистов и перевести побольше награбленных денег в заграничные банки. План строго секретный, выполнение его было поручено Гиммлеру и Мартину Борману, секретарю нацистской партии.
Подводная лодка доставила в Южную Америку представителя разведки генерала Фаупеля, в наличии «прочных связей» с Северной Америкой Гитлера заверил Канарис.
В голубом небе летели тяжелые, изуродованные свастикой и крестами гитлеровские самолеты: курс – Испания, Португалия. В Барселоне гитлеровские самолеты совершали посадку через каждые четыре часа. Кого тут только не было: нацистские чиновники, гестаповцы, авиаконструкторы, промышленники, эксперты, генералы, банкиры. Многие спешили скрыться подальше, в Бразилию, Аргентину. Это происходило, когда Шулленбург дрался в Арденнах, тогда он ничего об этом не знал.
Война шла к концу. В действие вступил первый, – Шулленбург усмехнулся, – «первый, конечно, относительно», американо-германский план, составленный Алленом Харвудом совместно с гитлеровским командованием.
Австрийские, Баварские и Северо-Итальянские Альпы поспешно превращались в «южный редут» – отступающая с Востока гитлеровская фашистская армия должна была получить возможность закрепиться там, выстоять против «орд варваров» – русских, украинцев, белорусов, казахов, сынов Поволжья, Кавказа, Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока, степных джигитов и таежных охотников, бьющих белку в глаз. Одновременно с созданием «южного редута», в котором могла бы отсидеться, прийти в себя и уцелеть от разгрома армия фашистской Германии, должно быть прекращено сопротивление «союзникам» на юге и западе, открыт фронт.
Сначала, казалось, все шло хорошо: укрепления строились, в Баварию прилетел непомерно толстый, заплывший жиром рейхсмаршал Геринг и объявил себя преемником Гитлера; англо-американским войскам открыли «зеленую улицу» – путь свободен, спешите на восток, берите Берлин! Наиболее боеспособные гитлеровские дивизии переброшены на восток. Под ружье поставили подростков и стариков – фольксштурм. По секретному приказу Гитлера на Восточную Германию пали «ночь и туман» – фашисты приступили к тактике «выжженной земли»: гремели взрывы, полыхали пожары, желтое пламя ненависти билось над фатерландом. Но заговор провалился – советские войска наступали слишком быстро, их танки и самолеты, сокрушая оборону гитлеровцев, стремительно промчались на запад и встретились с американцами на Эльбе. Поздно, слишком долго медлили с открытием второго фронта. Не учли умения русских воевать – Берлин пал под их ударом, и Германии пришлось капитулировать. Теперь вступал в действие предусмотрительно разработанный Гитлером «план реванша», рассчитанный на многие годы. И одновременно – второй – «второй, конечно, относительно», – опять усмехнулся Шулленбург, – заговор американских и германо-фашистских любителей «крестовых походов». Утверждали, что этот совершенно секретный план разработала гитлеровская военная академия. Однако Шулленбург-то знал, как было дело: в конце тревожного сорок четвертого года из американского плена вернулся майор фон Этрцен, он-то и привез из-за океана уже готовый план, составленный в Вашингтоне и Нью-Йорке. По этому плану в Западной Германии в течение первых же двух лет должны быть созданы замаскированные военные организации – костяк вермахта; следующие три года – второй этап заговора – отводились для массового вовлечения в эти организации солдат и унтер-офицеров и на подготовку перехода к открытому перевооружению страны; год пятидесятый – третий этап заговора – время «отпущения грехов» гитлеровским военным преступникам, превращения их в «мучеников», в «оппозиционеров» Гитлеру и в «жертвы» солдатскому долгу.
В январе пятидесятого года фельдмаршал Рунштедт созвал в Штуттгерте секретное совещание бывших офицеров генштаба – так приказали американцы. Было решено объединить всех офицеров и генералов в организацию «Союз имперского братства» – «Брудершафт», а еще через две недели в Ганновере состоялась первая конференция этого военного ордена, о создании которого мечтал Гитлер. Но у Гитлера не дошли до этого руки. Теперь орден был создан, он-то и занялся воссозданием вермахта. Во главе «Брудершафта» поставили гитлеровского фельдмаршала Гассо фон Мантейфеля.
Немецкие генштабисты снова заработали: планы, карты с черными стрелами – сроки наступлений, длительность маршей. Столицы европейских стран опять оказались объектами внимания гитлеровских «военспецов». Генерал Геккер приступил к составлению картотеки всех бывших военнослужащих гитлеровской армии, находящихся в Западной Германии. По «плану Гальдера» Западную Германию разделили на двенадцать военных округов, для каждого определили численность подлежащих формированию частей. Для начала всего двадцать шесть дивизий и одна бригада горных стрелков. В Мюнхене, Мюнстере, Киле и Брауншвейге разместились центры воздушных округов, в Бонне, Ганновере и Нюрнберге – штабы командования армейских групп «Вест», «Норд» и «Зюйд».
По морским и воздушным путям в Западную Германию бросились те, кто в тревожные дни кануна разгрома Гитлера покинули ее. Из-за границы вернулись Мессершмидт, Хейнкель, Фокке-Вульф, Дорнье, создатели тех самых самолетов, что с отвратительной паучьей свастикой на бортах несли смерть мирному населению стран, подвергшихся разбойничьему нападению гитлеровцев. Орудийного короля Круппа американцы не только выпустили из тюрьмы, но и возвратили все то, что раньше ему принадлежало. Семья Круппов стояла во главе огромного военного концерна. За помощь в захвате им власти Гитлер в сорок третьем году издал специальный закон, по которому заводы передавались Круппу в вечное владение. В законе говорилось о «не имеющих себе равных усилиях Круппа по укреплению военного потенциала Германии». Акционеры очутились за бортом – фирму взял в свои руки старый член нацистской партии Крупп-сын, полковник гитлеровской авиации.
Американцы возвратили теперь Круппу все то, что когда-то было ему дано Гитлером в виде вознаграждения за преступления. Были забыты слезы и кровь томившихся на каторге, в цехах крупповских заводов семидесяти пяти тысяч иностранных рабочих, двадцати пяти тысяч военнопленных и пяти тысяч человек из концлагерей: ведь среди них почти не было американцев и англичан!
На глазах фон Шулленбурга ожили, воспрянули духом те, кто в соответствии с «планом реванша» некоторое время отсиживались в стороне от событий, порой скрывшись за несуразным камуфляжем. Генерал-лейтенант Курт Зингер бывший командующий армией на Балканах, превратился было в директора частной школы для девочек на Констанцском озере; генерал-майор Фриц Батерлейн, командовавший бронетанковой дивизией «Лер», стал заведующим гаражом под Франкфуртом; генерал фон Вехмар из «Африканского корпуса» – президентом клуба журналистов; Мантейфель – директором фирмы, производящей на экспорт болты, скобы, винты; генерал фон Шверин – коммивояжером по продаже фармацевтических товаров; фельдмаршал Шперрле, командовавший легионом «Кондор» в Испании, а затем 3-м воздушным флотом на побережье Франции, фашист, хваставшийся уничтожением Герники и бомбежками Лондона, спрятался в маленьком баварском городке как «избравший скромную жизнь штатского». Гальдер просил корреспондентов числить его ботаником, а Шпейдель – доктором философии.
Время маскировки кончилось – введена обязательная воинская повинность. В газетах пишут о генерале Зейделе – он проводил тактику «выжженной» земли на Украине! Возрождение вермахта взяли в свои руки графы Шверин и Кильманзег, генералы Шпейдель, Хойзингер и Венк. Комитет «трех баронов» во главе с генералом Кунце проводит «отбор» людей для армии. У Купце опыт – он в прошлом сотрудник отдела кадров гитлеровского вермахта. Генерал Хойзингер поставлен во главе высшего военного совета, он готовит парашютные и авиадесантные части. А Шулленбург все продолжал отсиживаться в своем имении. И вот, кажется, это кончилось – его призывают, ведь он соратник Рунштедта и Мантейфеля! Кажется, они всерьез воображают, что он все такой же, каким был когда-то. Но за прошедшее время он успел немало понять и о многом подумать. И теперь он знает: воевать не так-то просто. Всего за три десятилетия война дважды ставила Германию на край гибели. Войны готовили те же круппы и функи и люди вроде Ганса Шпейделя. Что же даст немцам новая война? Сегодня он терпеливо слушал, что говорили ему Карл Функ и генерал Шпейдель. Но, к его удивлению, они не сказали ему ничего нового и умолчали о главном. Неужели они считают его таким недалеким? Нет, черт возьми, он им покажет, что он солдат, а не дипломат, все должно быть ясно, прежде чем он примет решение.
Шулленбург отошел от обрыва и решительно направился к замку.
Они кончили свои бесконечные совещания, но Шулленбург продолжал молчать. Напротив него сидел Функ – их взгляды на мгновенье скрестились, и Шулленбург заметил, что тот основательно рассержен.
– Господа! – сказал Шулленбург. – Я не могу немедленно решить вопрос о том, чтобы взять на себя ответственность. Это естественно.
Функ зло бросил:
– Вы думали целых двенадцать лет.
Шпейдель спросил:
– Что вас смущает, генерал-полковник?
Шулленбург постучал карандашом по пепельнице.
– Вы предлагаете мне принять ответственность вместе с оперативными планами, которые составлены без моего участия и детали которых мне неизвестны…
– Разве вас устраивает судьба родины? Раскол страны, граница на Одере? – Функ почти с угрозой посмотрел ему в лицо.
– Я приехал сюда не играть словами… – Шулленбург старался говорить спокойно. – Нет, я, как и вы, не признаю границы на Одере и Нейссе. Но надо здраво смотреть на вещи: русские не только по ту сторону границы, которую мы не желаем признавать, они гораздо дальше – за Вислой, а американцы, англичане и французы здесь, у нас, и они будут на нашей территории целых пятьдесят лет! Господа, я немец и не признаю политики, в результате которой иностранные войска оккупировали мою родину. Я называю их интервентами, этих янки, – он в упор посмотрел на Функа и усмехнулся. – Первое, что я сделал бы, имея под рукой несколько дивизий, – выбросил бы отсюда, как щенка, Джо Келли с его блудливыми вояками.
– Вы ничего не поняли, – бросил Шпейдель.
– У себя дома мы можем управиться собственными силами, – отрезал Шулленбург. Он раскусил намек: эсэсовцев Гиммлера как организации подавления недовольства внутри страны не существует, американские солдаты выполняют функции жандармов в Германии и в других странах. Функу они нужны «на всякий случай».
– Мы усиленно готовимся к войне, – продолжал Шулленбург. – Первой страной, на которую мы нападем, будет республика восточных немцев… Как и вы, я против ее строя, против ее существования, но оно существует, это немецкое государство! Я подхожу к вопросу с военной точки зрения… Они будут драться с нами, мне это ясно. Их не оставят одних – в этом я тоже уверен. Что же тогда произойдет? Германия превратится в театр военных действий. Чем нам помогут американцы? Авиацией?.. Следовательно, они будут бомбить и нас атомными бомбами…
Второй вопрос – вы исходите в своих планах из того, что русские на нас первыми не нападут… Я не уверен, что они снова будут ждать, когда мы полностью отмобилизуемся и расположимся на их границах. Да и до границ-то теперь надо добраться с боем, а за это время они сто раз успеют принять меры. Это элементарно.
Третий вопрос – есть ли у нас шансы выиграть войну? Американцы собираются вести боевые операции вдали от своей собственной территории… Они думают, что они-то во всяком случае уцелеют, улетят и уплывут домой, за океан, а мы? Что станется с нами? Я не боюсь умирать, но не хочу гибели нации. Шпейдель быстро спросил:
– Вы за план Шлиффена?
– Уж если воевать, то – да.
Функ неожиданно добродушно рассмеялся:
– Моего приятеля Джо Келли мы разрешим вам выбросить отсюда, но… немного позднее…
Шпейдель склонился над разостланной на столе картой Европы.
– Вы отстали, сидя в провинции, – заметил он. – План Шлиффена в принципе остается… Именно поэтому мы и предлагаем вам возглавить группу «Вест», фактически вы будете командовать Западным фронтом. Вы разобьете Францию. В первую очередь Францию! – резко произнес он.
«Так вот оно что!» – Шулленбург бросил взгляд на лежавшую перед ним карту. Шпейдель продолжал:
– Но теперь мы будем воевать иначе. То, что пятнадцать лет назад мы захватили силой, теперь, с помощью американцев, мы получим без единого выстрела… Они понимают, что мы начнем поход на Восток только тогда, когда создадим сильную армию, а Западная Европа будет нашим арсеналом… Итак, прежде всего нам нужна сильная армия. А когда мы ее будем иметь, тогда мы уговорим с англичанами и французами!
Генерала перебил Функ:
– Вы можете быть спокойны, Шулленбург, прежде чем идти на Восток против русских, у нас с вами будет достаточно дел на Западе. Мы разобьем Францию… Англия? А что это такое? Где ее армия? Австралия, Канада, Индия не захотят умирать за Британские острова, можете мне поверить…
– Стало быть, план войны остается старый? – Шулленбург недоверчиво посмотрел на своих собеседников.
– Трудно сказать, могут быть изменения… – Шпейдель пожал плечами. – Но одно совершенно ясно: нам нужна армия, нам нужны колонии здесь, в Европе, откуда мы могли бы снова гнать в Германию рабов, получать продовольствие и снаряжение. Все это нам дадут те же страны, которые уже были нами оккупированы… У нас есть опыт управления ими, он нам пригодится. Но сначала с помощью американцев мы должны занять ключевые позиции в Европе, это прежде всего!
– Мы восстановим наш новый порядок в Европе, – заметил Функ.
Шпейдель поморщился:
– Это будет позднее… – он снова повернулся к Шулленбургу. – Что касается американцев, – они пока нужны нам, а там будет видно. Когда их надо будет гнать отсюда, мы поручим это вам. – Он рассмеялся. – Так вы согласны принять назначение?
Шулленбург молчал: было бы наивно ожидать откровенности от Функа, многое было для него неясным, но решение оставалось прежним – войны он не хотел, ни с Востоком, ни с Западом. Он был уверен, что теперь надо не лезть в драку с русскими, а договориться с ними. Однако высказать это сейчас здесь, в Берхтесгадене, было бы бесполезно и рискованно.
Функ продолжал:
– Будем считать, что в принципе договорились, но пусть генерал-полковник еще подумает над тем, что он от нас услышал.
Шпейдель кивнул в знак согласия и обратился к Шулленбургу:
– У вас большой опыт ведения войны на Западе, место командующего армейской группой «Вест» за вами. А пока вам предлагается присутствовать на предстоящих маневрах в Пфальце. С Келли вопрос согласован, – и он протянул Шулленбургу пропуск, подписанный американским генералом.
– Я буду на маневрах. – Шулленбург направился к выходу.
Карл Функ и Шпейдель раздраженно переглянулись: согласился он все-таки или нет стать во главе того, что они называли западным фронтом? Определенного ответа на этот вопрос они так и не получили.
– Послушай, Швальбе… Я хотел бы, чтобы ты знал об одном немаловажном для тебя обстоятельстве.
– Слушаю, господин майор.
– Ты только что вернулся из путешествия, из которого обычно не возвращаются, – Грин забросил ноги на стол и швырнул в рот сигарету «Честерфильд».
– Но… Я никуда не ездил, господин майор.
– Ты ошибаешься, Швальбе. Ты возвратился и сумел это сделать лишь благодаря мне. Не таращи глаза – Дрейнер решил, что в деле с Рихтером ты водишь его за нос, и за невыполнение приказа фюрера приказал пристрелить тебя. И не вмешайся я, ты уже где-нибудь гнил бы. Теперь понимаешь?
– Понимаю, господин майор, – от страха у Швальбе отвалилась челюсть.
– Мне пришлось поручиться за тебя. Все дело, видимо, в том, что за последние годы ты потерял квалификацию… По крайней мере так я оцениваю причины твоей неудачи с этим коммунистом.
– Вы правы, господин майор. Я исправлюсь. Генерал фон Дрейнер…
Грин перебил:
– Дело тут не только в Дрейнере. Твоя неудача привела в ярость Прайса-младшего, Функа, Джо Келли…
– Боже мой!
– Мне поручено передать тебе, что Рихтер за тобой. Приказ, наконец, должен быть выполнен. Ты тянешь целых пятнадцать лет – хватит! – Грин внимательно посмотрел в окно, на улицу. – Я знаю, ты скажешь, что теперь тебе трудно повторить операцию в ближайшее время – Рихтер насторожен, его, очевидно, охраняют друзья, тебя многие знают в лицо… Но все это нас не касается, это уж твое дело. Ну-ну, не вешай нос! Я дам тебе совет – с Рихтером не откладывай в долгий ящик, повтори заход завтра же. И знаешь, почему надо спешить? Именно потому, что нового покушения так скоро он не ожидает.
– Слушаюсь, господин майор.
– Подойди сюда, Швальбе, – и Грин ткнул сигарой в открытое окно. – Смотри, там идет эта птичка с золотыми волосами… Брунгильда! Видишь ее?
– Вижу, господин майор.
– Поручи своим парням немедленно устранить ее. Шеф хотел, чтобы она написала книгу о Гроссе, но теперь эта затея отпала. Ее надо убрать, она мешает… Генералы дали слово Ильзе Грубер.
– Слушаюсь, господин майор.
– Сегодня утром генерал Гелен подписал приказ – вы назначены начальником филиала организации «Фирма Карла Мейера», – продолжал Грин.
Швальбе стал во фронт, на его блинообразной, заплывшей жиром физиономии появилось выражение радости и собачьей преданности Грину.
– За Рихтера примешься после того, как сегодня. ночью проведешь «Акцию "Б"», – сказал американец. – Не беспокойся, за ликвидацию Макгайра отвечает Шервуд, он будет вместе с тобой – так приказал Харвуд.
Грин встал.
– Прощай, Швальбе. Через час я покидаю Германию. Как умный парень, ты не будешь спрашивать меня, куда я отправляюсь, не правда ли? Внесу только одну поправку, Швальбе, – я уже давно не майор, а генерал-майор. Не пучь глаза – так было нужно Харвуду. Но это секрет. Иди, Швальбе.
– Экселенц, экселенц… – бормотал Швальбе, пятясь к двери.
Грин остался один. Его лицо тотчас потеряло выражение беззаботности и игривости, тяжелые складки легли на лоб, побелел шрам, изуродовавший щеку…
Он, естественно, не мог сказать этому болвану Швальбе, что, покидая Германию, чувствует себя плохо, и даже очень. Работать во владениях Карла Функа – просто, тут вокруг свои, рядом – американские солдаты. Совсем другое дело – в Москве. Тем более, что Шервуд, на смену которому теперь направлялся Грин, привлек внимание чекистов, провалился сам и провалил других. В этих условиях будет трудно, тем более, что Харвуд не даст покоя – он очень торопится с операцией «Вирус». Ответственность за ее проведение возложена сейчас на Грина, хотя фактически его функции окажутся весьма ограниченными – быть связующим звеном между Харвудом и Фоксом – Чумой.
«Акция "Б"» началась точно по плану, утвержденному Харвудом. Вечером от унылого здания в лесу отошли три закрытых автомобиля. Урча моторами, машины выползли на автостраду, развернулись и пошли в восточном направлении.
Профессор Макгайр не сомневался в том, что враги задумали с ним расправиться. Он не знал, в какое место и зачем его везут, почему его не убили там, в подвале, где он часто видел вот этого субъекта с заплывшей жиром блинообразной физиономией, что сидит сейчас рядом с ним и поторапливает шофера.
До этого часа Макгайр никогда не видел сутулого человека, который сейчас бешено гнал первую машину, но во взгляде, брошенном им, он увидел столько ненависти, как если бы они давно были смертельными врагами. Макгайр, естественно, не знал, что Шервуд считал именно его виновником всех бед, постигших его в Москве: из-за него провалилась миссия Алхимика, поставлена под угрозу срыва вся операция «Вирус», и если не произошло международного скандала, то лишь благодаря талантам Фокса. Карьера Шервуда как разведчика может бесславно оборваться; ее может поправить только успешное проведение «Акции "Б"», продуманной Харвудом во всех деталях.
Швальбе успокаивал Макгайра тем, что его, мол, везут для передачи властям Германской Демократической Республики. Но ученый не верил ни одному его слову – почему в таком случае с него не сняли наручники? Зачем на расстоянии нескольких метров позади следует машина, переполненная молодчиками из того самого здания, в котором его пытали?
Было уже поздно, когда они прибыли в небольшой городок. Шервуд с облегчением вылез из-за руля: приехали. Макгайр почувствовал – сейчас ему конец. Шервуда и Швальбе встретил человек в штатском. Они говорили по-английски. До слуха Макгайра донеслись обрывки разговора. Шервуд спросил:
– Советский парашют доставлен на место?
Человек в штатском ответил утвердительно, но при этом начал возбужденно и как бы оправдываясь что-то объяснять.
– Я сам посмотрю, – раздраженно произнес Шервуд.
Тронулись дальше, но вскоре снова остановились, вышли на дорогу.
– Корреспонденты прибыли? – спросил Шервуд.
– Йес, – ответил человек в штатском.
Местность вокруг гудела голосами, слышались слова команды… По обочинам дороги стояли танки, наполненные солдатами грузовики.
– Какая часть? – спросил Шервуд.
– Дивизия «Ад на колесах».
Шервуд зло выругался и вместе с Швальбе отошел подальше от затемненной внутри машины – они о чем-то совещались.
И тут случилось то, чего Макгайр меньше всего ожидал:
– Руки! – тихо скомандовал ему юноша за рулем. И Макгайр почувствовал, как тот отомкнул наручники.
– Не снимайте пока, возьмите вот это. – И Вилли сунул англичанину пистолет. – Спрячьте в рукаве.
Шервуд и Швальбе были чем-то расстроены.
Неожиданно раздался рев сирены и из-за поворота вылетела большая гоночная машина: рядом с водителем, угрюмым на вид человеком, сидела молодая женщина, при виде которой Макгайр всем корпусом подался вперед – это была она, та, которой «Консул» послал змею! Что же делать сейчас ему, Макгайру?
– Молчите! – прошептал юноша за рулем. – Вас убьют на месте. Молчите же!
Макгайр в изнеможении откинулся назад. Обдав Шервуда и Швальбе пылью, гоночный автомобиль остановился.
– Пусть проваливают отсюда… – сквозь стиснутые зубы прошептал Шервуд и шагнул вперед. Но Швальбе вцепился в его руку.
– Оставьте их, – сказал он испуганно. – Это Герман Гросс, его боится даже Функ… Он отчаянный малый. – Швальбе не сказал другого – он узнал и женщину, ту самую, которую Грин приказал ликвидировать. Но Шервуду об этом говорить незачем. К сожалению, это не Грин – тот все понимал с полуслова.
Шервуд выругался и в сопровождении человека в штатском поспешно ушел.
Швальбе напряженно следил за черным автомобилем Гросса, появление которого здесь ему не нравилось. Интуиция старой ищейки подсказывала ему, что между появлением Гросса и его спутницы и операцией по ликвидации Макгайра существует какая-то связь. Но какая? Впрочем, в конце концов над этим не стоило ломать голову – все равно первый вариант проведения «Акции "Б"» отпадал: окрестности тихого, малолюдного местечка, где намечалось покончить с этим делом, оказались битком набитыми американскими и немецкими солдатами. В тщательно разработанном плане было что-то, как видно, не учтено.
Шервуд поспешно возвратился, озабоченный и мрачный: в действие вступал второй вариант проведения «Акции "Б"».
Машины рванулись дальше на восток. Автомобиль Германа Гросса остался на месте с открытым капотом – депутат ландтага копался в моторе, а его спутница стояла рядом с ним и, казалось, не обратила внимания на Швальбе и его компанию.
Если до сих пор Шервуд и Швальбе ехали, хотя и быстро, но «на глазок», то теперь иное дело – счет шел на секунды. Шервуд знал, что его телефонный звонок привел в движение механизм некоторых организаций в Берлине, явился сигналом для людей на границе и для корреспондентов, предусмотрительно собранных в Альтштоссе, по ту сторону границы.
«Кто-то в штабе, сам того не подозревая, подложил мне порядочную свинью, – размышлял Шервуд. – Неужели они не могли найти другого места для тактических занятий! Идиоты! Из-за них полетела к черту прекрасно подготовленная инсценировка со спуском Макгайра на советском парашюте и последующей затем расправой над ним советских агентов».
Швальбе устал от напряжения и уже не мог болтать. Все шло как обычно, он знал это по богатому опыту в прошлом – англичанин чувствует себя обреченным и бессильным, по существу его уже нет в живых, ни на какое сопротивление он абсолютно не способен. А Вилли и не догадывается, что и ему осталось жить каких-нибудь два часа. «По правде говоря, стрелять в Вилли – свинство, – размышлял Швальбе, – но и тут иного выхода нет: советские власти требуют его возвращения на родину, родной отец уже приехал за ним и болтается в Берлине в ожидании сына. Нет, не для того этот русский мальчишка был дан на воспитание Швальбе! Вилли выполнит свой долг так, как этому его учил Швальбе, – он убьет Макгайра, а затем умрет сам, умрет от руки того, кто долго заставлял его называть себя отцом». Швальбе покажет Гелену Функу, что он правильно понимает свой долг.
Молодчики генерала Гелена остановились, не доезжая пограничного знака, но две первые машины проскочили границу на полной скорости. Швальбе был удовлетворен: американец оказался неплохим организатором, «красных» пограничников немцев на месте не было, их заранее отвели отсюда. До конца операции остались минуты.
Шервуд был теперь позади, командовал Швальбе.
Не проехав и трехсот метров по территории Германской Демократической Республики, юноша по указанию Швальбе резко развернул машину в обратном направлении и остановился. То же самое проделал и автомобиль Шервуда.
Тихая ночь легла на землю. На опушке леса поднимались старые дубы, в подлеске скопилась непроглядная темь. Шервуд нервничал:
– Скорее. – Он отошел в сторону и, прислонившись спиной к дереву, взялся за фотоаппарат.
Швальбе кряхтя вылез из автомобиля – как-никак наступал конец этой чертовой «Акции "Б"»!
– Вылезайте, – скомандовал он англичанину и грубо рванул его на себя – в нем проснулся инстинкт натасканного на таких делах убийцы.
Макгайр следил за юношей: он боялся испортить дело поспешностью.
– Вилли, возьми его! – скомандовал Швальбе.
– Хорошо. – Юноша подошел к Макгайру и снял с него наручники. – Теперь бегите туда, – и жестом указал в ту сторону, откуда они только что приехали.
Англичанин понял: там граница, за которой находится страна, где его держали в застенке, пытали, откуда привезли сюда на смерть… Он не верил, что юноша будет стрелять в него, и побежал, пряча в руке оружие.
– Возьми эти документы, Вилли, с этой минуты ты советский гражданин Василий Румянцев. Настало твое время действовать, – и Швальбе торопливо сунул в карман парня пачку бумаг.
Макгайр не спеша бежал к границе. По гладкому асфальту прыгали лунные зайчики.
– Стреляй же, Вилли, черт тебя побери, он уйдет в лес, и тогда мы упустим его! – заревел Швальбе и с револьвером в руке стал позади.
Шервуд приготовился фотографировать.
В руке Василия Румянцева блеснул парабеллум, он вскинул его, но, не выстрелив, резко обернулся: Швальбе приставил дуло револьвера к самому его затылку. Вот оно что! Два выстрела раздались бы одновременно – ведь Швальбе знает, что Вилли бьет без промаха! Эрика Келлер была абсолютно права – задумано ловко.
– Стреляй же, говорю тебе, он уйдет! – бешено орал Швальбе, он топтался на месте, револьвер в его руке плясал. – Я убью тебя, негодяй!
– Кончайте скорей! – послышался резкий окрик Шервуда.
– Пожалуйста… – и Василий Румянцев несколько раз подряд выстрелил в беснующуюся перед ним физиономию эсэсовца. – За мою мать, за меня, за Макгайра! – отчетливо произнес он.
Бросив фотоаппарат, Шервуд рванул пистолет: надо было не упустить Макгайра. Но поздно: неожиданно сильным рывком кто-то скрутил его руки, заставив опустить оружие. Из-за деревьев вышла группа людей. Луна ярко освещала их лица – офицеры госбезопасности Германской Демократической Республики. Среди них Шервуд заметил коренастого человека в форме советского полковника. Где же он видел его раньше? Шервуд застонал от бессильной ярости: это с ним он столкнулся несколько дней назад у картины «Явление Христа народу» в Третьяковке.
В сопровождении пограничников возвращался Макгайр. На опушке вспыхнули фары притаившихся там автомобилей, десятки людей шумно направились к автостраде. Шервуд заскрипел зубами, это же иностранные корреспонденты, собранные в Альтштосс по его сигналу!
– Вы поспешили, – мягко сказал Румянцеву уполномоченный госбезопасности. – Этот прохвост мог бы кое-что сообщить нам, – и он ткнул ногой труп Швальбе.
– Как поживаете, Шервуд? – обратился к американцу полковник Соколов.
Шервуд молчал. Для него все было кончено.
– Господа! – обратился полковник Соколов к корреспондентам. – Вы приехали сюда, в Альтштосс, для того, чтобы иметь возможность передать вашим газетам сенсационное сообщение, не так ли? И вы не прогадали – сенсация в ваших руках: вот перед вами английский ученый профессор Макгайр.
Макгайр с достоинством поклонился.
– Ваши газеты, – продолжал полковник, – писали о его таинственном исчезновении в Москве, о том, что большевики похитили его и бросили в тюрьму, – профессор сам вам расскажет, кто и где его похитил. Господа! Сегодня на ваших глазах провалилась грязная провокация, задуманная Алленом Харвудом с целью еще больше разжечь «холодную войну». Захватив Макгайра, разведка Харвуда сделала его заложником, и как только засланному под его именем в Москву шпиону пришлось спрятаться, вам было сообщено о похищении большевиками ученого Макгайра, об этом писали все ваши газеты. Этой ночью перед вами должен был разыграться второй акт состряпанной Харвудом кровавой драмы: Макгайру удалось пробраться в ГДР, он бежит к границе, чтобы найти убежище в стране Карла Функа, но его настигает и убивает советский агент Василий Румянцев. Представители «западной демократии», шпионы Шервуд и Швальбе, пытаясь якобы спасти Макгайра от чекистов, вынуждены при этом уничтожить Василия Румянцева… Придумано было ловко. Крови эти господа не боятся…
Но постановка по этому сценарию сорвалась: уважаемый профессор Макгайр жив, тот, кому было приказано убить его, чтобы немедленно же и самому быть убитым – Василий Румянцев, перед вами. Он действительно советский гражданин. Но не преступник, а жертва нацизма, жертва прошлой войны. О подробностях всего этого дела в Берлине вам сможет дать интервью мистер Шервуд: им займутся немецкие органы безопасности. Я же прибыл сюда с поручением сопровождать профессора Макгайра в Москву, а Василия Румянцева передать его отцу – офицеру Советской Армии. Все, господа. Разве же это не сенсация? Кстати, скажите, мистер Шервуд, кто же теперь вместо вас в Москве?
Шервуд молчал. О назначении Грина он действительно ничего не знал – ему не доверили этой тайны.
Снэйк обернулся быстро: у Рижского вокзала он встретил Алхимика и не мешкая доставил его в свое логово на даче.
– Вы свободны, Снэйк, – резко произнес Фокс, как только «Михаил Иванович» ввел Алхимика в комнату, где новый шеф все еще пробавлялся коньяком. Ослушаться Чуму было невозможно, и Джо Снэйк покорно удалился.
Гость стоял перед Фоксом с перекинутым через руку пыльником и выжидательно смотрел на уполномоченного Аллена Харвуда. В глубоко скрытых глазах Чумы блеснули холодные огоньки и тотчас погасли.
– Вы провалились, – почти прошептал он.
– Я так и думал… Шервуд?
– Да… Этот осел потерял тут чувство ответственности… Вы провалились, Алхимик, но я не виню вас. Бросьте к черту ваш пыльник и выпейте коньяку – успокаивает. Вышвырните и вашу дорогую трость, она вам больше не потребуется, профессором вам уже не быть. Признаться, когда я провожал вас сюда из долины Рейна, я никак не предполагал, что вся наша затея лопнет.
– Я нацелился было на лабораторию Ясного, но теперь мне придется думать о том, как отсюда выбраться за кордон. – Алхимик говорил тоном сожаления.
Фокс холодно посмотрел на него.
– Вы ошибаетесь, – заговорил он. – Вам поручается продолжать заниматься именно лабораторией Ясного, во что бы то ни стало получить нужные нам сведения о его работах, а потом взорвать лабораторию. Чекисты будут воображать, что вы испугались, спрятались и теперь уже Ясным заниматься не сможете. Мы поступим как раз наоборот.
– Это дерзко, – в голосе Алхимика послышалось восхищение изворотливостью шефа.
Чума продолжал:
– Прежде всего это не логично. И именно поэтому можно рассчитывать на успех. Бдительность в охране лаборатории будет усилена, как же иначе, но эта бдительность – чистая проформа, ведь в глубине души каждый из них будет думать, что именно теперь-то опасаться нечего… Мы воспользуемся этим. Но прежде всего надо установить местонахождение лаборатории. Нам пока известно – она находится не в Москве и не под Москвой. Где же?.. Кстати, с этой минуты вы не Макгайр, а Прохор Кузьмич Надеин. Сейчас мы возьмем из гардероба Снэйка соответствующий костюм, и вы преобразитесь в рабочего… Нам известно, что в лаборатории Ясного работал некто Семен Надеин. В результате несчастного случая в лаборатории он долго болел лучевой болезнью и теперь живет у себя на родине, адрес я вам дам. Вы явитесь к нему под видом двоюродного брата, которого он никогда не видел. Вам придется как следует изучить свою новую биографию. К сожалению, у нас мало времени. Вот ваши новые документы. Подробное ваше жизнеописание, сведения о родственниках, фотографии вы изучите в дороге и сожжете. Всё. Теперь за дело: с ближайшей электричкой вы должны уехать от Москвы подальше, а там – в гости к Надеину. Вот вам адрес для связи со мной – выучите и тоже уничтожьте.
Снэйк не видел, как через час из калитки осторожно вышел Алхимик. Теперь он был одет в короткий, не первой свежести пиджак и брюки, заправленные в сравнительно новые еще хромовые сапоги, на голове его ловко сидела военного образца фуражка с синим кавалерийским кантом. В руке Алхимик нес потертый чемоданчик. От изящного профессора англичанина в нем ничего не осталось.
Так «Прохор Надеин» с задворков вошел в жизнь. Сейчас он направлялся к станции. Осматриваясь по сторонам, он вспоминал свой полный опасности жизненный путь.
Родители – помещики средней руки где-то на Волге. Судя по фамилии, они, по-видимому, происходили из обрусевших немцев, но сами считали себя исконно русскими.
После свержения самодержавия барин Леонид Борисович Олиф появился на политической арене своего уезда: он утверждал, что только Временное правительство вместе с такими «просвещенными» державами, как Англия и Франция, даст матушке-России мир и процветание. Олиф без устали председательствовал в уездном «учредительном собрании» и, не смея открыто защищать павшую монархию, стал одним из местных лидеров социалистов-революционеров. Расчет, с его точки зрения, был правильный: его поддержали местные кулаки и приезжие краснобаи из «центра».
Так продолжалось до Октябрьской революции. Сразу после Октября Олифу пришлось бежать за Волгу. Позже вместе с Колчаком Олифы оказались в Сибири. Отступая с белыми частями все дальше, отец и старший брат Алхимика вступили в контакт с американскими и японскими оккупационными властями на Дальнем Востоке. Позже семья жила в Харбине и Мукдене. Тут на свет появился младший в роде господ Олифов – Валерий.
Он рос и воспитывался в среде белых эмигрантов, потерявших в России свои поместья, фабрики и заводы. Валерий Олиф окончил школу, овладел английским языком. О родовом имении, о котором знал только из рассказов старших, он вспоминал с вожделением; оно снилось ему по ночам как олицетворение райской жизни, отнятой у него хамами мужиками, превратившими барина Олифа и его чад в нищих.
Позже там же, в Маньчжурии, с японской разведкой пришлось установить контакт и младшему в роде, Валерию, «младшенькому», как его звали дома. Некоторое время дела шли как будто неплохо, «младшенький» обзавелся семьей, но вторая мировая война все перевернула: Квантунская армия капитулировала перед русскими, японцы поспешно удирали из Маньчжурии, «младшенький» остался без работы, а семья без хлеба. Сначала надеялись, что все как-то обойдется – на американских кораблях с юга прибывали гоминдановские дивизии Чан Кай-ши. Но вскоре стало ясно, что надеяться не на что – китайские коммунисты ударили с севера, и гоминдановцы покатились на юг. Вместе с ними, даже несколько опережая их, удирали бывшие русские помещики: боялись попасть в руки солдат Мао Цзэ-дуна. Задержались было в Шанхае, Кантоне, но пришлось бежать дальше – в Сиам. «Младшенький» же оказался предусмотрительней папаши и старшего брата: работая на японцев, он еще в Харбине запродался разведке Аллена Харвуда, его успели оценить и теперь направили в Соединенные Штаты для подготовки к дальнейшей «деятельности». В Америке ему пришлось не только окончить специальную шпионскую школу, но и по-настоящему заняться некоторыми науками, главным образом ядерной физикой. Мечты погулять, поораторствовать на собраниях таких организаций, как «Комитет освобождения России» или «Крестовый поход против Советского Союза», не осуществились; в разведке Аллена Харвуда существовали свои жесткие правила: агент, получивший кличку Алхимик, должен был быть тщательно законспирирован, и, таким образом, злоба против всего советского осталась неизрасходованной… Вместо того, чтобы спокойно доживать свои дни в родовом имении на Волге, отец теперь влачит жалкое существование в Кении, где старший брат служит в английских полицейских частях и может ежеминутно получить в голову партизанскую пулю. Вместо того, чтобы прожигать жизнь в ресторанах Москвы и Петрограда, делать карьеру, черт возьми, гвардейского офицера, он, Алхимик, вынужден денно и нощно молить бога за то, что его ценят в разведке Харвуда: он – специалист по России, он говорит по-русски без акцента! Ему удалось удачно выполнить несколько поручений Харвуда, но главным было хорошо сыграть роль английского профессора. Однако по вине Шервуда он провалился в самом начале.
…Рассекая ночную темь, электропоезд мчался от Москвы. В одном из вагонов, облокотившись на чемодан, дремал нестарый еще мужчина в фуражке с синим кавалерийским кантом.
Фокс не хотел задерживаться в этом месте дольше необходимого, надо было перебазироваться на новую, «свою», квартиру. Конечно, он не собирался среди ночи отправляться в давно приготовленный для него уголок, нет, верный себе, он еще некоторое время будет проверять, следить… Но отсюда следовало уходить немедленно – этого требовала тактика глубокой конспирации: Джо Снэйк все же мог оказаться более скомпрометирован перед КГБ, чем это пока известно ему, Фоксу. И он стал собираться в путь.
Снэйк казался пораженным, хотя, по правде говоря, предстоящий уход Чумы его очень обрадовал.
События этого дня утомили его до предела, и ему нужно было отдохнуть, остаться одному. Прощаясь с ним, Фокс был краток.
– Никуда отсюда не высовывайте носа, – приказал он. – Автомобилем пользоваться временно прекратите, спрячьте его в сарай. Продолжайте активно заниматься Гореловым и руководить операцией против Ясного и Лучинина в Тянь-Шане – приказ шефа должен быть выполнен в точности. Меня будете информировать через связного. Иногда я вам буду позванивать по автомату. Вносить что-либо новое в операцию «Вирус» без моего разрешения запрещаю: хватит с меня ваших провалов. Запомните – никаких вольностей! Прикажите Цветковой быть поактивнее с Гореловым – он человек осведомленный. У нее имеется диктофон?
– Да.
– Вот и хорошо… Я ухожу, Снэйк, возможно, мы больше не встретимся, для вас это будет только лучше. Не забывайте, я буду знать о каждом вашем шаге! Пока до моего звонка замрите и не двигайтесь. Поняли? Гуд бай.
Фокс выскользнул за дверь и повернул в сторону леса, который начинался совсем рядом. Где-то на соседней просеке заливались собаки.
Снэйк сидел усталый и опустошенный, с отвисшей челюстью и тяжелыми мешками под глазами на нездоровом, одутловатом лице. Глотая коньяк, он размышлял. Положение не из легких: ему не следует часто показываться на улице и в то же время приказано активизировать разведывательную работу. Он знал, что Цветковы, несмотря на его исчезновение, будут продолжать заниматься инженером Гореловым: об этом было на всякий случай условлено заранее. Но им может потребоваться его помощь, к тому же, если он в течение продолжительного времени не будет подавать признаков жизни, они свяжутся непосредственно с преемником Шервуда, а тот не замедлит появиться, и весь дорогостоящий материал передадут, конечно, ему. Этого допускать не следовало ни в коем случае – Снэйк потерял бы великолепную возможность увеличить свой счет в банке, да и сама по себе информация Горелова могла облегчить ему ту часть операции «Вирус», за которую отныне он отвечает перед Чумой. Затем нужно было по-прежнему оставаться в курсе дел, происходящих в далеких Небесных горах: «невидимка» не сегодня-завтра выполнит задание. Снэйк обязан немедленно об этом сообщить Прайсу, пусть тот поймет, черт побери, что это дело его рук, а не выскочки Фокса.
Едва рассвело, Снэйк вышел во двор и стал заниматься гимнастикой – он знал, что хозяин дачи Гавриил Самохин встает ни свет ни заря и обязательно пройдет мимо.
Дача двухэтажная, неуклюжей архитектуры: второй этаж выглядел пузатой надстройкой, по размеру больше первого. Таких уродливых дач под Москвой немало. Но в отличие от других себе подобных дача Самохина была архитектурно изуродована с расчетом и имела особенность, в которую Снэйк был посвящен… Снаружи во второй этаж вела крутая, с гнилыми перилами, деревянная лестница, упиравшаяся в небольшую дверцу, на которой всегда висел ржавый пудовый замок. Открыв эту дверцу, можно было увидеть длинную, заканчивающуюся большим окном комнату, совершенно пустую, если не считать грубо сколоченного стола и пары убогих стульев. От двери до окна шла бедная дерюжная дорожка. Больше в этой нежилой верхней комнате абсолютно ничего не было. Представители милиции не раз, для очистки совести, заглядывали сюда, наверх, в сопровождении весьма любезного в таких случаях хозяина, но дальше двери они не шли: с чердака несло запахом застоявшейся сырости, подгнившего дерева. И никто не интересовался, что же находится там, за фанерными стенами этой заброшенной мансарды. Но стены были выведены не случайно – за ними скрывалось несколько крохотных, в два-три метра, тайников, в которые вел тщательно замаскированный ход через чулан с той самой половины дачи, которую занимал Снэйк. Из тайников можно было проникнуть и в большую, с дерюжной дорожкой, комнату. В эти самые тайники Снэйк до утра перетащил все необходимое: продукты, гардероб, различные вещи. Кому придет в голову искать его там? При необходимости хозяин снова продемонстрирует любопытным необитаемый, пустой чердак, и те уйдут ни с чем.
Архитектура дачи была неслучайной. Дело в том, что в молодости, накануне революции, жена Самохина содержала нечто среднее между заезжим двором и публичным домом. В ее заведении на роли посыльного и вышибалы подвизался молодой деревенский парень – Гавриил Самохин. Парень был жаден до денег и до полнотелой хозяйки, и хотя та не стесняла себя с приезжими – лишним заработком пренебрегать грех – Гаврилу держала при себе.
После революции дела пошатнулись. Хозяйка притона бросила свое заведение, захватила накопленное золотишко и вместе с Гаврилой сбежала в его родную деревню в качестве скромной супруги. Самохины быстро отгрохали себе дом-хоромы, завели хозяйство, а заодно в большом секрете от окружающих занялись скупкой драгоценностей.
В тридцатых годах Самохин для вида вступил в колхоз, трудился в правлении, жена «по болести» сидела дома. По всему чувствовалось: события назревали тревожные, и по совету умудренной опытом жены Гавриил Самохин – еще в средних годах мужик – отпустил себе длинную рыжую бороду «для возраста», а заодно, за взятку, сумел приписать и года в свой паспорт.
Когда разразилась война, Самохин, ко всеобщему удивлению, оказался непризывного возраста. Но оставаться в деревне было опасно – могли докопаться до истины, и Самохины «эвакуировались» в Свердловскую область. Там в крупном районном центре Самохин, опять за взятку, определился на должность заведующего продуктовым складом. Завхозом работала его жена, к тому времени из Феклы превратившаяся в Федосью, Самохины жили в полном довольстве и систематически делали подношения начальству. Их хвалили и по окончании войны не хотели отпускать. Но – хватит! Самохин рвался в родную деревню. Он приехал домой ночью, шел босиком, чтобы не шуметь, пробрался к себе на усадьбу. От дома остались одни головешки – село шесть раз переходило из рук в руки.
Кубышка с драгоценностями оказалась на месте. В ту же ночь, боясь, чтобы его кто-нибудь не увидел, Самохин, как вор, бежал из родной деревни и обосновался под Москвой. Здесь, поблизости от старого «заведения» Феклы-Федосьи, Самохины приобрели участок и построили дачу, в архитектуру которой хозяйка перенесла кое-что от своего былого «заведения» – тайники на втором этаже.
Здесь, за глухим забором, находили себе приют беглые уголовники и спекулянты из различных городов страны.
Самохины всех встречали одинаково приветливо, документов не спрашивали, ни биографией, ни делами не интересовались – они понимали, с кем имеют дело, и брали с «постояльца» большие суммы. Копить деньги для кубышки стало их страстью больше чем когда-либо: в этом теперь был весь смысл их жизни.
Коровы у Самохиных не было. Федосья не стала бы возиться с навозом, собаки тоже не было – она беспрерывно лаяла бы на новых клиентов, чего допускать, понятно, не следовало, чтобы не возбудить лишних разговоров среди соседей.
Делами притона ведала Фекла-Федосья, а муж ее устроился в пожарную команду на соседней станции и, как и раньше в колхозе, пролез в актив. Он никогда не опаздывал на службу, был усерден, без устали поучал молодых и критиковал недостатки. Начальство не могло нахвалиться Самохиным, на него сыпались благодарности, премии.
Дачу Самохиных и облюбовал себе для резиденции Снэйк. Он отрекомендовался крупным профсоюзным работником – Михаилом Ивановичем. Попросил, чтобы никто из соседей не знал о его проживании здесь и чтобы никакие посторонние лица уже не появлялись у Самохиных. Новый постоялец готов бы оставить за собой дачу на десяток лет, и Самохины согласились на все его условия: денег он не жалел.
Скосив глаза в сторону калитки, ведущей на хозяйскую половину, Снэйк усердно занимался утренней гимнастикой.
Пожарник спешил на дежурство.
– Доброе утро, Гавриил Акимыч, – приветствовал его Снэйк. – У меня до вас дельце есть… собственно не дельце, а так – предложение.
Самохин остановился.
– Собаку нужно бы завести, – сказал Снэйк. – Только хорошую, овчарку или волкодава. Рискованно так-то, без собаки, место глухое, малолюдное, прирежут еще.
Самохин озабоченно взъерошил пятерней волосы.
– Да ить она сожрет… С потрохами сожрет, окаянная, – произнес он. – Ей, проклятой, ить одного хлеба сколько надо, а деньги… Где взять-то?.. Налоги замучили.
– Хорошо. – Снэйк с наигранной брезгливостью оттопырил губы, он ожидал этих слов. – Я оплачу содержание собаки, Гавриил Акимыч, нельзя же, чтобы нас с вами как-нибудь ограбили жулики…
– Вешепонятно, – пробормотал Самохин.
– Собака должна быть сегодня же. Достаньте позлее и покрупнее. Не торгуйтесь – дорого да любо, поняли?
– Вешепонятно, – повторил хозяин свою излюбленную нелепую фразу и поспешил за калитку. Снэйк, успокоенный, возвратился к себе – затея с собакой определенно своевременна – агенты КГБ не смогут установить за ним слежку возле самой дачи, собака почувствует и выдаст их, и он сумеет своевременно удрать или спрятаться.
Генерал Бондзренко внимательно рассматривал карту границы.
– Расскажите подробней, как погиб проводник Садык? – обернулся он к полковнику Харламову.
Начальник погранотряда стал показывать по карте:
– Вот озеро Мерцбахера, откуда экспедиция Лучинина и Ясного Двинулась в юго-восточном направлении.
– К «Черной пасти»? Поверив басне Камзолова? Дальше!
– Вот в этой точке находился рядовой Акопян. Здесь ночью на него совершено нападение, его обстреляли.
– Какова, по вашему, цель нападения?
– Заставить Акопяна вызвать на помощь майора Проценко.
– Дальше!
– Нападавших пока не обнаружили… Утром экспедиция тронулась в путь. Как сообщает по радио капитан Русаков, проводник Садык накануне обещал ему что-то сообщить, но не успел – при спасении из ледовой щели радиста Громовой он свалился в пропасть.
– Кто спас Громову? Где в тот момент находился капитан Русаков?
– Русаков был в другом месте с Ясным и Лучининым. Громову спасли Камзолов и его проводник Муса.
– Возможно, это о них Садык и хотел сообщить Русакову, и они просто столкнули его?
– Громова этого не подтверждает. Почему же, в таком случае, они заодно не отделались и от нее, а, наоборот, на себе притащили в лагерь?
– Н-да… Что-то тут не то. – Бондаренко на минуту задумался. – Где-то тут наш «невидимка» – раз. Группу Ясного-Лучинина определенно увлекают в сторону границы – два. Я знаю, вы скажете: «Это же граница с Китаем». Но это еще ничего не значит, вы же сами говорите, что по ту сторону границы шатается банда гоминдановца Ла Лоу. Вот видите.
– На линии границы мной меры приняты, товарищ генерал.
– Прекрасно. Но мы сделаем кое-что еще… Надо будет только предварительно согласовать с Москвой. Сейчас мы это сделаем. Товарищ майор, а что у вас с Ухваткиным?
– Лечится, товарищ генерал, – вытянулся Ундасынов. – Мои сотрудники держат его под наблюдением день и ночь.
– А он этого не замечает?
– Конечно, нет…
– Обольщаетесь, майор, – Бондаренко с удовольствием повторил любимое выражение генерала Тарханова. – Я уверен, что Ухваткин обнаружил вашу слежку и притворяется для того, чтобы в соответствующий момент удрать. Имейте в виду, этот момент обязательно настанет и, по-моему, скоро.
– Не упустим, товарищ генерал…
Бондаренко недовольно посмотрел на Ундасынова.
– Не будьте слишком самоуверены, майор, это может привести вас к провалу. Ухваткин – агент иностранной разведки, это нам уже ясно. И смешно думать, что он действительно решил отправиться из Москвы в Койсара полечиться… Тут тоже что-то не то, а что именно – это обязаны выяснить вы, майор. Надо нащупать связь агента, известного под фамилией Ухваткина, с «невидимкой», а этой связи не может не быть! И тогда, по этой ниточке, мы придем и к вражескому лазутчику, заброшенному на советскую территорию в районе Краснотала. Он где-то здесь. Но где – это нужно выяснить – и немедленно. Поймите, в любой час может случиться то самое, чего ждет Ухваткин, отсиживаясь в санатории. Немедленно отправляйтесь в Койсара и займитесь этим делом лично.
– Слушаюсь, товарищ генерал. – Ундасынов поспешно удалился.
– Теперь о спутниках Камзолова… – Бондаренко снова повернулся к полковнику Харламову.
– Колхозники… Камзолов очень спешил и оставался в селении, где нанял их, всего несколько часов.
– А кто же совершил нападение на Акопяна?
– Принимаем меры к выяснению, – хмуро ответил полковник.
– Проценко?
– Возвратился к группе Ясного.
– Ну хорошо, идемте к проводу, согласуем с Комитетом Государственной Безопасности одно мероприятие, без которого мы, наверное, не обеспечим успеха.
Ни Двадцатый, ни его шефы не предполагали, что советская контрразведка разгадает их ход и нанесет им удар там, где они этого меньше всего ожидали.
Ночевал Фокс в лесу, неподалеку от дачи Самохина. Рано утром он старательно обошел поселок стороной, полем добрался до станции и на электричке возвратился в Москву. День ушел на изучение того района, в котором ему предстояло на некоторое время поселиться, на ознакомление с расположением улиц, дворов и на то, чтобы еще раз убедиться в том, что за очередной резервной квартирой не наблюдают сотрудники КГБ. Как будто все было в порядке, но это «как будто» не устраивало Чуму – он не войдет туда до тех пор, пока у него не появится хорошо знакомое чувство уверенности, что опасности нет.
С наступлением темноты Фокс очутился совсем в другом районе столицы, в лабиринте тихих, малолюдных переулков и тупичков.
Где-то во дворе поют под баян, из открытых окон доносятся голоса – люди отдыхают после трудового дня. Фокс внимательно осмотрелся – в переулке ни души. Дошел до угла – вот он, столб с фарфоровыми изоляторами наверху. Столб почти вплотную примыкает к кирпичной стене дома. Осторожно осмотревшись, Фокс запустил пальцы в углубление, аккуратно сделанное в столбе на расстоянии примерно полутора метров от земли. Это был «почтовый ящик».
Пальцы нащупали и извлекли сверток завернутых в целлофан бумаг. В следующую же минуту Фокс энергично шагал к остановке троллейбуса. На небрежно оторванном от детской тетрадки клочке бумажки карандашом было написано по-русски несколько строк, из которых Фокс узнал о провале «Акции "Б"», аресте Шервуда и о том, что при аресте присутствовал полковник советской контрразведки Соколов. В свертке находились и новые документы – паспорт на имя Яна Медниса.
Макгайр!.. Вот как неудачно все вышло. Шервуд окончательно провалился. Что он может выболтать о нем, о Фоксе, и будет ли он вообще говорить? Конечно, будет, такие люди обычно трусливы. Известно или нет чекистам о прибытии в Советский Союз Чумы? Впрочем, теперь этот вопрос делался излишним – Шервуд скажет. Следовательно, он, Чума, допустил колоссальную ошибку, выпустив отсюда Шервуда живым. Правда, ошибку сделал и Аллен Харвуд, поручив именно Шервуду ликвидировать Макгайра. Все, казалось, было отлично подготовлено и хранилось в полнейшей тайне. Почему же произошел такой страшный провал? В случайность Фокс не верил. Советский полковник с площади Дзержинского приезжал в Альтштосс, конечно же, не для того, чтобы сопровождать Макгайра в Москву, – провожатых нашли бы и без него. Его появление там неопровержимо свидетельствовало о том, что «Акция "Б"» разрабатывалась одновременно, но совершенно по-разному, в двух местах, чего ни Харвуд, ни Шервуд не могли даже предположить.
Стало быть, в руках КГБ имеются какие-то нити, следовательно, операцию «Вирус» надо форсировать.
Идти на новую квартиру в таком «несобранном» состоянии Чума не мог. Но какую, черт возьми, он допустил оплошность, выпустив Шервуда живым! Его загипнотизировало высокое положение, которое этот осел занимал в разведке, и отсутствие на сей счет указания Харвуда. Но теперь-то Фоксу ясно, что он совершил большую ошибку.
Записка была подписана «Зеленый», следовательно, преемник Шервуда уже прибыл, ибо в переводе на английский язык «зеленый» означает «Грин».
Однако следовало подумать о том, где и как провести эту ночь. Снова ехать за город представлялось небезопасным, да и не хотелось оставаться наедине со своими тревогами, заботами. Поразмыслив, Фокс остановился на варианте, который неизменно выручал его во многих странах мира – нужно было немедленно завести знакомство с женщиной, и он направился к одному из кинотеатров в центре.
Судьба, кажется, улыбнулась ему: симпатичная на вид женщина предложила купить у нее лишний билет. Фокс согласился и хотел тут же оплатить стоимость билета, однако женщина, кокетничая, запротестовала: «После рассчитаемся». Фокс понял: она лгала, «лишний» билет приобрела заранее, чтобы иметь возможность познакомиться с мужчиной. Почему она так поступала – его не интересовало, он заранее знал, что будет дальше, и успокоился. Фокс сказал ей, что он с Украины, приехал в командировку, чемодан оставил у знакомых, но так как семья у них большая, то ночевать пойдет куда-нибудь в гостиницу.
После сеанса он пошел проводить женщину. Они зашли по дороге в гастроном, Фокс купил вина и закусок. Его новая знакомая жила в крошечной комнате, которая, к досаде Чумы, оказалась отделенной от соседей лишь фанерной перегородкой. Оттуда отчетливо доносилось каждое слово.
Выпили. Фокс вел себя нарочито несдержанно. Женщина умоляла его говорить потише, быть поскромнее, но на Фокса эти уговоры не действовали: нет, черт побери, там, за стеной, должны были поверить, что он пришел сюда не почему-либо, а лишь для этой приглянувшейся ему податливой женщины, что в нем говорит не хитрость врага, а темперамент мужчины. Впрочем, его бесцеремонность пришлась по душе хозяйке комнаты… В три часа ночи неожиданно раздался стук. Громкий голос за дверью произнес:
– Откройте, милиция.
Женщина с досадой сказала:
– Опять донесли! Теперь штрафа не миновать.
Дверь трясли, одеваться было некогда.
Лейтенант милиции просматривал паспорт Чумы.
– Хмелько Федор Иванович… Та-ак… Чернигов, улица Николая Щорса… Так… В командировке… Посмотрим тут: женаты на Ганне Хмелько! – милиционер сделал страшные глаза: – Ай-яй, женатый человек и такое дело! Ай-яй! Придется составить протокол, гражданин Хмелько, и сообщить в вашу организацию, по месту работы.
Фокс, прикинувшись сконфуженным, молчал. Женщина стояла рядом, кутаясь в простыню, и зябко перебирала босыми ногами.
– Я уплачу штраф, – тихо сказал Фокс.
– Это уж как положено, гражданин Хмелько, а по месту работы сообщим, лучше и не просите.
Подписав протокол и уплатив штраф, Фокс снова забрался в постель – уходить среди ночи никак не следовало. Женщина рядом канючила: «Теперь соседи меня со света сживут». Фокс был неспокоен: что если этот растяпистый лейтенант милиции сдержит свое обещание и о поведении «Федора Хмелько» будет сообщено в Чернигов? Его положение может еще более осложниться – чекисты станут на его след, и тогда они обязательно придут сюда, вот в эту комнату, к этой женщине. Ее станут допрашивать, и она расскажет, каков он, во что одет…
Он ушел в шесть утра, положив на стол сторублевую бумажку «за беспокойство». Настороженный, гулял по бульварам, просматривал газеты, затем зашел в комиссионный магазин и приобрел себе новый костюм, серый в «елочку», сорочку, потом купил продуктов, вина и, нагруженный свертками, поехал в такси к Ярославскому вокзалу.
Фокс сошел с поезда на одной из станций, не доезжая Лосиноостровской. Видя поднимающегося по дороге, идущей через заросшее лесом взгорье, мужчину, нагруженного свертками, некоторые пассажиры электрички, наверное, подумали, что перед ними заботливый семьянин, несущий покупки в дом, подарки детям.
Но Чума никогда не знал, что такое семья.
Он прошел по дороге лесом – кругом ни души, свернул вправо и вышел к обрыву. Внизу, на некотором отдалении, протекала речонка. Фокс положил свертки и опустился на траву – наконец-то можно было хоть немного отдохнуть – место подходящее, подступы просматривались во всех направлениях.
Перелистал напоследок паспорт, врученный ему еще в Черноморске, и сжег его – Федора Хмелько больше не существовало. Теперь появился Ян Меднис из Риги, так было сказано в паспорте, который он вчера вечером получил от Грина. Латыш – это, по мнению разведки, должно было оправдать не совсем правильное произношение им некоторых русских слов.
Фокс вооружился иголкой, ниткой, бритвой и принялся за дело – стал нашивать на новый костюм, на белье рижские фирменные знаки, предусмотрительно приложенные Грином к документам. Затем он переоделся, сложил, старый костюм и сжег его.
Теперь можно было позавтракать, а заодно и изучить свою новую биографию, вложенную в паспорт.
Он лежал, смотрел на речонку внизу, на какой-то парк на ее противоположном берегу и все отчетливее понимал сложность своего положения: арест Шервуда, слежка за Снэйком, провал Алхимика, нелепая история с Хмелько, – кажется, ему на этот раз не везет!
Чума вскочил на ноги – надо действовать! В этом залог успеха. Через несколько дней Алхимик сообщит, удалось ли ему развязать язык Семену Надеину; если нет, то дело с инженером Гореловым придется повернуть иначе: миндальничать теперь некогда, Горелов нужен не впрок, а вот сейчас он должен дать сведения о лаборатории Ясного, ее работе, людях, местонахождении. Если Горелову мало ласк Луизы Вернер, пусть берет деньги, но если он откажется от денег, то ему придется выбирать одно из двух: или стать послушным агентом Фокса, или умереть. Но, возможно, до крайности и не дойдет, это будет зависеть от исхода поездки Алхимика к «родственнику». Итак, Двадцатый, уничтожит профессора Ясного, Чума и Алхимик тем временем организуют взрыв его лаборатории, взрыв тем способом, который утвержден Харвудом. В соответствующий момент Фокс получит от Грина аппаратуру, с помощью которой и проведет диверсию. Убить же Горелова он прикажет Луизе Вернер, прикажет, конечно, через Снэйка, об участии в этом деле Чумы она знать не должна. Обрекать ее на арест и расстрел Фокс не хотел, она еще могла пригодиться. Чума решил сегодня же составить всесторонне продуманный план действий, чтобы затем через Снэйка передать его Алле Цветковой для выполнения.
Полковник Соколов разговаривал по внутреннему телефону.
– Когда начинать? – он немного подумал, – По-моему, первые анализы следовало бы иметь завтра утром. Не забудьте, никто не должен подозревать, что он находится под наблюдением врачей. Это имеет первостепенное значение. Хорошо. Благодарю. Вам поможет капитан Пчелин.
Соколов положил трубку и снова принялся за изучение лежащих перед ним материалов по делу о «Незваном госте». То, что сначала возникло как предположение: «Невидимка» нацелился на Ясного и Лучинина, – теперь переросло в уверенность. Что дело обстоит именно так, об этом убедительно говорили и первоначальные данные о «Незваном госте», показания Струнникова, связь Шервуда с лже-Силиным, а последнего с Ухваткиным…
Затем появился очередной вражеский агент под маской Макгайра и внес в дело нечто новое: Аллен Харвуд, оказывается, интересуется не только личностью профессора Ясного, но одновременно занят операцией, направленной против лаборатории, которой ученый руководит. Как только была установлена связь лже-Макгайра с Шервудом, не вызывал сомнений и характер задания, с которым его послали: шпионаж, сбор сведений о проводимых лабораторией работах в области ядерной физики. Иностранная разведка рассчитывала и на инженера Горелова: будучи завербованным агентами Харвуда, этот инженер мог бы давать им весьма ценную информацию.
Два новых документа, которые сейчас лежали перед Соколовым, вносили в этот вопрос существенную поправку – судя по всему, агенты Харвуда получили указание совершить диверсионный акт против лаборатории, уничтожить ее.
На первый взгляд могло показаться, что у КГБ имеется достаточно оснований для того, чтобы обезвредить интригу вражеской разведки против профессора Ясного и Лучинина. Но к подобному выводу могли бы прийти люди менее опытные и дальновидные, чем генерал Тарханов. Полковник Соколов только что имел с ним обстоятельную беседу…
В самом деле, что они могут сделать? Арестовать Ухваткина и начать следствие? Глупее этого ничего и придумать нельзя: враги изменили бы планы и тактику, возможно, произвели бы смену агентов и продолжали действовать. Сказал бы Ухваткин все, что он знает? На это заранее рассчитывать трудно. Опыт подсказывает, что в случае ареста Ухваткин стал бы тянуть, запираться, врать для того, чтобы и себя выгородить, и своим коллегам дать возможность выполнить шпионско-диверсионные задания. Да и неизвестно еще, в какой мере Ухваткин осведомлен относительно общего плана операции против Ясного. Нет, лучше его пока не трогать, достаточно неудачи Пчелина с Силиным, которая могла и без того насторожить врагов.
Кого же еще можно схватить за руку и немедленно взять под стражу? Аллу Цветкову? Рано: следует выявить ее задания, планы, связи, постараться через нее прийти к тем, кто ею руководит.
Где-то есть целая группа агентов Харвуда во главе с его уполномоченным, это теперь известно. Но где и под какой личиной они скрываются, следовало еще выяснить. Война с разведкой Харвуда идет в темноте. Враг уже не раз показал свою изворотливость, умение перестраиваться. Но сейчас Соколову показалось, что представилась возможность перехитрить вражеских лазутчиков, – об этом он только что говорил с генералом, тот одобрил его предложение.
Прошлой ночью инженер Горелов передал Соколову очередное донесение. Из него стало известно, что Алла Цветкова полностью раскрыла себя. Перед Гореловым была уже не фальшивая Алла Петровна Цветкова, а подлинная Луиза Вернер. Она прямо заявила Горелову, что является агентом иностранной разведки и что, если он откажется выполнить ее задание, она немедленно сообщит в КГБ и о том, что он разгласил государственную тайну, ставшую достоянием зарубежной разведки, и о его интимной связи с ней, врагом Советского государства. Луиза Вернер при этом дала обещание после выполнения инженером ее шпионского поручения больше не тревожить его. Горелов разыграл роль отчаявшегося любовника и насмерть перепуганного обывателя. Он умолял не губить его жизнь – ничто не помогло. Тогда он потребовал каких-то гарантий, что, как только он выполнит ее задание, его оставят в покое. Она откровенно удивилась наивности недавнего «друга», однако с каким-то странным жаром заверила его, что задание, которое он от нее получит, будет единственным, первым и последним. Горелов согласился. Тогда она потребовала сообщить ей местонахождение лаборатории профессора Ясного. Условились, что он сегодня же узнает, где находится лаборатория, а вечером, как обычно, явится к ней на дачу и сообщит ей адрес, сообщит обязательно запиской, написанной им от руки. Последнее условие она объяснила необходимостью иметь гарантию того, что он не выдаст ее органам государственной безопасности.
Итак, сегодня вечером Горелов должен вручить ей свое первое агентурное донесение.
С донесением инженера Горелова перекликалось срочное сообщение органов безопасности с периферии: проживающий ныне в своем родном селе бывший рабочий лаборатории Ясного Надеин Семен заявил, что у него в течение двух дней, проездом, гостил двоюродный брат Надеин Прохор Кузьмич, электромонтер одного из московских предприятий. Прохор Надеин, с которым раньше Семену не приходилось встречаться, неоднократно задавал ему вопрос о местонахождении того учреждения, в котором до возвращения в село он, Семен, работал. Видя, что родственника этот вопрос почему-то очень интересует, и желая от него отделаться, Семен сообщил ему вымышленный адрес. После этого Прохор еще раза два заводил разговор о том же. Семен Надеин не придал сначала должного значения этим расспросам родственника потому, что тот ни разу не спросил его, на каком именно предприятии он работал. Понятие секретности у Семена Надеина прежде всего ассоциировалось с названием и характером учреждения, в котором он ранее работал. Тот факт, что Прохор, казалось, совершенно не интересовался этими вопросами, сбил Семена Надеина с толку. И лишь когда Прохор Кузьмич сел в поезд, Семену впервые пришла в голову мысль: ведь тот мог и до приезда к нему знать, сотрудником какого именно учреждения он еще недавно являлся. А если так, то ему и незачем было настораживать Семена праздными вопросами, его просто интересовало местонахождение лаборатории, только и всего.
Предпринятые розыски Прохора Кузьмича в поезде не дали результатов. Затем было установлено, что рабочий Прохор Надеин в течение последнего времени вообще из Москвы никуда не выезжал, под видом двоюродного брата у Семена побывал неизвестный, отлично осведомленный о его семейных делах, о его родственниках. «Братец» привез из Москвы подарки – недорогие отрезы на платья, платки и галантерейную мелочь.
У полковника Соколова не оставалось сомнений – это был, конечно, агент Харвуда. Что же получается? Алла Цветкова пытается через Горелова установить местонахождение лаборатории, одновременно другой агент за этим же самым ездил к Надеину. Не трудно догадаться: интересуется этим одно и то же лицо, очевидно, резидент Харвуда. Зачем? Судя по бесцеремонности действий, вряд ли можно предположить, что в данном случае замышляется кропотливая «разработка» лаборатории, изучение ее сотрудников, попытка создания агентурной сети, на это потребовалось бы слишком много времени, а враги явно спешат. Не замышляют ли они, в таком случае, диверсию, для проведения которой их для начала могли бы устроить и данные о местонахождении секретной лаборатории?
– Капитана Пчелина ко мне, – приказал полковник по внутреннему телефону.
Пчелин, только что вышедший из больницы, бледный несколько более обычного, явился через несколько минут. Он старался скрыть мучительные переживания, связанные с неудачей у часовой мастерской. Какая-то допущенная им неосторожность, неверие в свое чутье чекиста и, по-видимому, недостаточная настороженность во время выполнения боевого задания привели к ряду неприятных последствий, помимо его ранения: враг получил сигнал об опасности и предпринял ряд мер, затруднивших разработку дела о «Незваном госте».
– Как себя чувствуете, капитан? В состоянии ли вы работать в полную силу, не считаясь со временем? – участливо спросил его Соколов.
– К выполнению боевого приказа готов, товарищ полковник.
Соколов внимательно посмотрел на чекиста:
– Переживаете? Вижу… И правильно, полученный вами урок стоит того, чтобы попереживать, подумать… Но сейчас поговорим о другом, надо спасать Горелова. – И пододвинул к нему папку: – Ознакомьтесь.
Пчелин внимательно прочитал бумаги.
– Вы полагаете, что Горелову грозит опасность? – спросил он.
– Да. Враг уже получил адрес лаборатории. Мы-то знаем, что адрес неправильный, но враг не знает этого. Что ему нужно теперь в первую очередь? Перепроверить – не обманул ли его Семен Надеин. С этой точки зрения шпионское задание, которое дано Горелову Луизой Вернер, имеет для резидента Аллена Харвуда неоценимое значение. Ясно?
– Ясно, товарищ полковник.
– Идем дальше. Есть ли у них необходимость вести дальнейшую работу с Гореловым? Вряд ли. Им надо обезопасить себя для проведения шпионско-диверсионной операции против лаборатории Ясного. Довериться Горелову, естественно, они не захотят: а вдруг он раскается и пойдет к нам? Нет, не думаю, чтобы они стали рисковать. Стало быть, они могут попытаться ликвидировать его. Каким образом? Думаю, что люди Харвуда постараются обойтись без кинжала и револьвера. Нынче у иностранной разведки существуют куда более удобные средства уничтожения людей: отравленные конфеты, пирожные, папиросы… да мало ли что еще! Ни шума, ни крика, ни крови, а глядишь, дня через три-четыре человек отправится на тот свет. Можно не сомневаться, если наши опасения подтвердятся, они прибегнут именно к такому методу.
– Судьба Горелова будет зависеть, мне кажется, от того, как он поведет себя у Цветковой сегодня вечером, – осторожно заметил капитан.
– Совершенно верно. К сожалению, сообщение о визите агента к Семену Надеину мы получили только сегодня утром. Когда ночью я видел Горелова, мы этими сведениями еще не располагали. А ждать новой встречи ночью некогда, ведь сегодня вечером он должен дать Луизе Вернер адрес. И он даст его, тот самый, который назвал Семен Надеин.
– Понимаю… – тихо произнес Пчелин. – Адреса совпадут, они поверят, и с этой минуты Горелов уже не будет нужен ни Алле Цветковой, ни ее шефу, мы обрекаем Горелова…
– Спокойнее, капитан, – жестко сказал Соколов. – Мы не обрекаем его, я принял меры. Он будет под наблюдением врачей. Об этом никто не должен знать, и организацией этого дела я поручаю заняться вам.
Соколов набрал номер и назвал себя.
– Петр Ильич, я попросил бы вас пообедать сегодня вовремя, ну так часика в три… Да, да, и обязательно дома. Правильно. От борща не откажусь. Но вот еще какая к вам просьба – пригласите к себе на обед инженера Горелова. Согласны? Приеду пораньше. До свидания.
Соколов положил трубку и повернулся к Пчелину:
– Понятно, капитан? Можно не сомневаться – Луиза Вернер сегодня постарается ошеломить Горелова переменой фронта: разыграет бурные страсти. Еще бы, ведь ей надо будет как-то отвлечь его внимание и заставить незаметно, понимаете, незаметно для самого себя проглотить снадобье, которое она ему подсунет. С Гореловым я встречусь у начальника института, там наедине его проинструктирую и сообщу ему вымышленный адрес лаборатории, указанный Надеиным. У нас нет гарантии, что Горелов не находится под наблюдением, поэтому квартира начальника, куда он приедет в автомобиле, наиболее подходящее место для нашей встречи. Немедленно пошлите людей к институту и к дому, в котором живет начальник. Понятно? Я приеду туда на полчасика раньше Горелова. Выполняйте.
– Слушаюсь. – Пчелин удалился.
Полковник Соколов снова погрузился в изучение документов: ходу врага надо противопоставить контрход – затеи Харвуда должны провалиться. Соколов с сожалением подумал о том, что Шервуд не у него под рукой, по сообщениям же из Берлина, он пока не сказал ничего существенно нового. Очевидно, выжидает, тянет с умыслом. А время не ждет, счет теперь идет на минуты.
«Ботаники»-разведчики и диверсанты из отряда «Смита» давно ушли в горы на север и в ряде пунктов просочились через границу Китайской Народной Республики, но сам Каррайт задержался на военной базе, подолгу о чем-то шушукался с Краусом. Чармиан передала Эрлу Тэйлору, что ждут каких-то дополнительных инструкций от Уильяма Прайса, которые должен доставить Гейм. Какие еще «дополнительные» инструкции придумал старый маньяк?
«Метеор» прибыл на рассвете. Несколько человек из персонала, обслуживающего аэродром, осторожно вкатили его в закрытый ангар, захлопнулись железные ворота… Гейм появился через несколько минут – его дожидался «виллис». Летчик уселся на заднее сиденье, где уже находился солдат с автоматом. Рядом с шофером сидел офицер. Виллис по извилистой горной дороге рванулся к покрытому снежной шапкой хребту, туда, где находилась секретная лаборатория Прайса и резиденция Крауса.
Нежно-розовое зарево вспыхнуло на вершинах высоких гор. Вот тут, где-то совсем неподалеку – легендарная Джомолунгма, почти девять километров высоты… Гейма насторожила непонятная забота Крауса о его безопасности, все выглядело так, как если бы его взяли под стражу. Он усмехнулся: кажется, начинается именно то, что он предвидел еще там, в Штатах.
Круто петляя, виллис карабкался все выше…
Широкими шагами вошел Гейм в кабинет начальника лаборатории. В глубине кабинета за столом сидел Краус. Каррайт встретил Гейма холодно. Просмотрев инструкции Прайса, Каррайт глухо выругался.
– Мне пора, – произнес он. Краус встал.
– Я провожу вас, – обратился он к Каррайту. – А вас попрошу подождать меня на открытом воздухе, – сказал он Гейму. – Я скоро вернусь и вручу вам пакет для мистера Прайса.
За автомобилем, в котором уехали Каррайт и Краус, вилась легкая пыль. Гейм остановился на небольшой квадратной площадке. Мимо прошел человек в синем комбинезоне – Тэйлор.
– Будьте осторожны, – шепнул он Гейму. Инженер казался встревоженным.
Краус вернулся через час.
– Прошу, – не взглянув на летчика, бросил он и быстро направился к себе. На этот раз он шел довольно долго по уходящему в глубь скалы коридору.
Краус толкнул дверь, и они вошли в просторное помещение. Краус прошел к противоположной двери и быстро закрыл се за собой. Из-за двери послышался его хохот.
Гейм понял – он очутился в ловушке. Бросив взгляд на узкое, вырубленное в скале окно, Гейм увидел, что оно забрано железными прутьями.
– Глупо, – сказал он громко и сел на табуретку, замеченную в углу.
Гейм задумался. Он понимал, что случившееся с ним было прелюдией к какому-то объяснению с Краусом, от которого зависела его дальнейшая судьба.
Самое скверное – чувствовать себя беспомощным. Он знал силу своих кулаков, но это еще не давало ему преимуществ при стычках с таким подлецом, как Генрих Краус.
Так в довольно безрадостных размышлениях прошло немало времени. Неожиданно до его слуха донесся легкий шорох, по окну скользнула тень…
– Гейм… где вы? – послышался тихий голос.
– Я здесь, – отозвался летчик. Теперь он увидел Эрла Тэйлора: пользуясь обычным приемом альпинистов, тот закрепил на скале веревку, спустился на уровень камеры, в которой находился летчик, и, найдя в стене точку опоры, прильнул к окну.
– Вам надо немедленно бежать отсюда, – заговорил инженер. – Краус задумал убить вас. Если мы оба будем работать, то через два часа одолеем эти решетки. Чармиан будет караулить, она наверху, на скале.
– Разве она не с Каррайтом?
– Ей приказано вылететь отсюда только завтра.
– Спасибо, Тэйлор, – Гейм крепко пожал инженеру руку. – Бежать отсюда мне не удастся. Решетка двойная, до утра не успеем.
– Но что же делать?
– Если завтра я не выйду отсюда, найдите способ немедленно сообщить об этом Артуру Гибсону. Он знает, что следует предпринять. Еще раз спасибо вам. Передайте мою благодарность Чармиан… Вы оба – чудесные люди… Но… уходите, не рискуйте навлечь на себя подозрение из-за меня.
Тэйлор исчез. Летчик снова сел на табуретку и, прислонившись к стене, задремал.
Он очнулся, когда, по-видимому, было уже довольно поздно. Через несколько минут появился Краус.
– Как вы себя чувствуете, капитан Гейм?
– Несколько лучше, чем сегодня будете себя чувствовать вы.
Краус с презрением посмотрел на него:
– Как вы оцениваете все происшедшее с вами?
– Как недоразумение.
Краус достал папиросу и закурил.
– Скажите, капитан, вы имеете возможность подарить мне миллиард долларов?
Гейм молчал, он догадался, куда клонит этот гитлеровец.
– Нет? – Краус теперь открыто издевался. – А взять у меня из кармана эту сумму вы могли? Черт возьми, вы тогда показали себя отличным стрелком, и сегодня я выдам вам за это премию.
– Вы огорчаетесь из-за неудачи с бандой Старого Бена?
– Да. Теперь, когда вам осталось так мало жить, я могу признаться – вы сорвали мне важное дело, вы стали на моем пути. И это будет стоить вам головы. Откуда вы узнали тогда о киднапинге?
– Я ничего не знал. Мое присутствие там – чистая случайность, – откровенно признался Гейм.
Краус остановил на нем испытующий взгляд:
– Я не умею прощать. Вы понимаете, что сегодня умрете?
– Не кричите, – спокойно предупредил Гейм, и в руке его сверкнул револьвер. – Предлагаю считать нашу ссору недоразумением – соглашайтесь, пока не поздно. Вы все равно проиграли, Краус. Вы ничего не сможете сделать мне. У нас с вами есть несколько выходов из создавшегося положения… Выход первый – в порядке самообороны я сейчас мог бы пристрелить вас… Вы знаете – я не промахнусь. Выход второй – вы сумеете перехитрить меня и расправиться со мной. Это, конечно, не исключено… Но моя смерть автоматически означала бы и вашу гибель – сегодня же, запомните, Краус, сегодня же Уильяму Прайсу были бы вручены документы о том, что вы продали его тайны Гарольду Прайсу. И тогда по приказу старика Прайса вас отправят на тот свет. Как видите, Краус, пока я доберусь до апостола Павла, вы определенно успеете догнать меня. Как вам нравится такая перспектива?
Краус стоял ошеломленный.
Гейм продолжал:
– Приняв решение убить меня, вы думали прикрыть это преступление инструкцией Прайса, которую получили через Каррайта, но эта была лишь проверка вас, только и всего. Вы слишком спешите, Краус. Но я еще не сказал о третьем выходе из положения – предлагаю все случившееся считать недоразумением. Вам придется принять этот выход: я в вашей смерти не заинтересован, а вам убивать меня никак нельзя…
Темные громады гор отступили на юг. Отряд «ботаников» быстро уходил на северо-запад. Шли нехожеными тропами, стороной от жилых мест. И все же иногда на горизонте виднелись всадники. Каррайт, мрачно чертыхался, не стесняясь присутствия Чармиан. Он все чаще склонялся над картой Синцзяна.
– Лезем к дьяволу в пасть, – шептал он сквозь стиснутые зубы.
Чармиан знала предыдущий план: маленькими группами, по нескольку человек в каждой, выполняя свои задания по геологическим изысканиям и съемки местности, пробраться к самой советской границе и встретить там, в определенном пункте, Двадцатого, который придет «оттуда», из Советского Союза, с нужными Прайсу материалами. Но в последний момент Прайс несколько изменил и расширил инструкции: во-первых, теперь категорически предлагалось, не дожидаясь агента в указанном пункте, идти ему на помощь, то есть так или иначе прорваться на выручку ему через советскую границу.
Каррайт чувствовал себя обманутым, старый плут надул его, болтая о «первом варианте». И теперь уже нечего было и думать обойтись без поддержки Ла Лоу, связываться с которым Каррайт не хотел бы – он боялся демаскировать себя. Однако слово Прайса – закон, он знает, что и как надо делать, и, отправив своих «ботаников» вперед, Каррайт притаился в зарослях камыша на берегу степной речки – он ждал прибытия Ла Лоу, которому накануне своего отъезда с военной базы переправил большое количество военного снаряжения.
Была и другая причина вынужденной остановки Каррайта на пути к советской границе: Прайс приказал вступить в переговоры с руководителем одной из контрреволюционных банд в Джунгарии – Усманом. Отправляться так далеко на север Каррайт считал весьма рискованным и по радио передал Усману приказ тайно пробраться сюда, в самое сердце древней Алты-шаари.
Ночью в камышах стадами бродили кабаны, пронзительно кричали дикие кошки. На черном бархате неба, то вспыхивая, то замирая, трепетали большие южные звезды, загадочно-зеленые, как изумруды или желтые, как глаза тигра.
Каррайт лежал на кошме. Он вспоминал, как прошлый раз едва ускользнул из рук китайских властей, и его пробирал озноб.
Попытки купить Синцзян и превратить его в плацдарм для нападения на Советский Союз давно провалились. Но враги мира не оставили мысли о том, чтобы прибрать к своим рукам и использовать в своих интересах этот уголок Азии. Главный американский эксперт по Дальнему Востоку Оуэн Латтимор назвал Северо-Западный Китай «осью мира», лежащей на стыке Китая, Индии и Советского Союза. Отсюда было бы легко бомбить республики Средней Азии, промышленные центры Сибири, отрезать Советский Дальний Восток, держать в страхе Пекин и Дели, полностью оккупировать Кашмир. Американская и английская разведки вступили в контакт с крупными руководителями местных банд, и там, где недавно американские экспедиции искали залежи урановой руды и места для аэродромов, были организованы военные столкновения.
Но все оказалось тщетно – Народно-освободительная армия Мао Цзэ-дуна пришла в Синцзян. В сопровождении сотни русских белоэмигрантов резидент разведки Харвуда – Дуглас Маккирнан бежал в горы Фуй-юаня и присоединился там к своим агентам Усману и Джаним-Хану. Маккирнан снабдил их золотом и боеприпасами, проинструктировал и бросился на юг, чтобы через Тибет прорваться в Индию. Каррайт был тогда вместе с ним: им не повезло – по пятам гнались китайские коммунисты, а на самой границе тибетские солдаты застрелили резидента и двух находившихся с ним русских белых. Капрайту вместе с американским консулом удалось через Индию возвратиться на родину.
Тайная квартира Маккирнана в Дихуа была разгромлена китайскими войсками, склад боеприпасов и радиооборудование – захвачены. Немного позже власти разоблачили и английского резидента Фокс-Холмса, работавшего консулом. Отряды Усмана были разбиты, а сам он схвачен. Десятки тысяч людей со всех концов Синцзяна пришли судить его. Верному агенту Маккирнана и Харвуда предъявили обвинение в том, что он со своей бандой совершил 1175 убийств и 230 грабежей. Усмана казнили. С того времени прошло более пяти лет. И вот… Не роковое ли это совпадение – агента, которого поджидал теперь Каррайт, тоже звали Усманом.
Он прибыл только на следующий день к вечеру. Они закрылись в палатке, и Чармиан могла слышать лишь обрывки разговора.
Каррайт настаивал на том, чтобы Усман ехал с ним в Соединенные Штаты и там при поддержке соответствующих политических деятелей поставил в Организации Объединенных Наций вопрос о том, чтобы на границе с Советами был создан обширный по территории «свободный» район во главе с Усманом, при котором, естественно, будут находиться американские советники, военные миссии, «войска охраны». Усман наотрез отказался ехать за океан, но обещал немедленно выделить трех своих людей; те прибудут в пункт неподалеку от тибетской границы, и там их подберет самолет Каррайта.
Американцу пришлось согласиться.
Усман уехал на рассвете, когда седые клочья ночного тумана отделились от земли и поплыли к верхушкам гор, когда стала высыхать роса и в камышах затихла шумная ночная звериная жизнь.
Чармиан не спала – она думала о совете, который на прощанье Усман дал Каррайту: опасаться «красного» разведчика Абдурахмана Якубова, из местных уйгуров, которые, как известно, составляют подавляющее большинство населения Синцзяна.
У Чармиан зрела дерзкая мысль.
Ла Лоу прибыл с наступлением темноты, как шакал. А наутро небольшие отряды, на которые он заранее разделил свою банду, растаяли в степи: они направлялись на север – их притягивали к себе покрытые вечными снегами могучие вершины Кок-шаал-тау, самого восточного хребта Небесных гор.
Каррайт даже повеселел… Чармиан понимала: он надеется, что на этот раз счастье улыбнется ему, с частью банды он с ходу прорвется в известный ему условленный пункт по ту сторону границы, встретит Двадцатого и затем вместе с ним, не задерживаясь, бросится назад, постарается добраться до места, где у степного озерца его уже поджидает тщательно замаскированный самолет. Его нисколько не интересует, что будет с Ла Лоу и его людьми – они сыграют отведенную им роль. Единственно, что его еще может волновать, – результаты работы «ботаников», их материалы нужны Харвуду и Прайсу.
Но скоро настроение Каррайта резко изменилось: один за другим возвращались «ботаники», смущенные и встревоженные. И каждый из них говорил о какой-то тревоге, замеченной ими в селениях, о разведчике Абдурахмане, который рыскает где-то поблизости. Ла Лоу тоже забеспокоился – его люди отошли назад: небольшой отряд китайской армии шел навстречу. Каррайт заметался…
Банда бросилась в западном направлении, к самому подножью ледовых великанов, и притаилась среди скал. Каррайт и Ла Лоу рассчитывали, что отряд китайцев пройдет дальше на юг и откроет им путь.
В полдень американец опять потянулся к виски – он перехитрил, в степи на горизонте отчетливо были видны всадники, они двигались не спеша в том самом направлении, откуда пришла банда. Снова совещались. Никто не сомневался – красные, никого не встретив, возвратятся. Задание Прайса должно быть выполнено именно в этот промежуток времени. На обратном пути не страшна и схватка – это уже делу не помешает, тем более, что их раз в двадцать меньше, чем людей в банде Ла Лоу. Но двигаться в путь немедленно было бы неосторожно, следует выждать, выслать вперед разведку.
Чармиан не оставляла мысль как-то вмешаться и изменить ход событий. Ее жгла ненависть к тем, кто подло расправился с ее отцом и по существу держит ее заложницей.
Ночью в скалах бесновались ледяные смерчи – здесь было ничуть не лучше, чем в «долине вихрей» в штате Колорадо. На рассвете «секретарь экспедиции» с ружьем в руке покинула лагерь – она пошла на охоту.
Чармиан шла по горным кручам, все дальше – она искала, но не зверя… Она понимала, что именно в эти часы следует предпринять нечто, что сорвет планы Прайса. Нортон, Тэйлор, Гейм, Гибсон – все они что-то делают в той общей борьбе, о которой недавно договорились на горе Карибу, а вот она…
Тропинка вилась по крутому карнизу и заканчивалась маленькой площадкой, над которой громоздились все новые и новые, уходящие ввысь скалы. Чармиан присела на камень, положив ружье на колени.
Безлюдье, тишина и думы, в которых не было ничего радостного…
Чья-то сильная рука неожиданно опустилась на ее плечо. Чармиан быстро обернулась. Перед ней стоял еще молодой на вид человек, смуглолицый, кареглазый. Он не походил на китайца. «Уйгур», – догадалась девушка.
Незнакомец рассматривал ее с нескрываемым удивлением и, улыбаясь, что-то говорил. Девушка старалась понять его и молчала, она растерялась, не зная, что за человек повстречался с ней.
Незнакомец продолжал что-то говорить, но улыбаться перестал, и голос его стал требовательным.
Мозг Чармиан усиленно работал: кто этот человек, можно ли ему довериться? По-видимому, он не из банды гоминдановца, но не может ли он оказаться шпионом Усмана? Чармиан решила рискнуть.
– Мана Абдурахман… – сказала она, вспомнив несколько уйгурских слов, и вопросительно посмотрела на мужчину. Тот удивленно поднял брови. Он ткнул себя рукой в грудь и назвал имя разведчика, но девушка так и не могла понять, кто перед ней: сам Абдурахман или один из его людей.
Он взял ее за руку, и дважды она заметила выражение тревоги в его глазах.
– Орада Ла Лоу бар вэ америкэн (там находится Ла Лоу и американец), – отчетливо выговорила Чармиан и указала в сторону лагеря.
– Ла Лоу? – глаза незнакомца вспыхнули.
Чармиан вырвала из записной книжки листок и быстро начертила на нем маршрут движения банды.
– Бу Абдурахман ичин (это для Абдурахмана), – старательно выговорила она, протягивая ему листок.
Он стремительно пошел в сторону, сделав ей знак следовать за ним. Скоро они вошли в сложенную из камня хижину.
– Мен Абдурахман (я – Абдурахман), – он крепко пожал девушке руку. – Рахмат, бююк рахмат (спасибо, большое спасибо). – Он подошел к столику в углу, снял клеенку с портативной рации. Беззвучно шевеля губами, работал ключом, потом замер в ожидании. Рация снова заработала – связь установлена.
– Рахмат, – еще раз сердечно сказал он, приложив руку к сердцу.
Чармиан взяла свое ружье и вышла. Когда она возвратилась в лагерь, там все было в движении – банда трогалась в последний переход.
Черные птицы стремительно промчались под стоящем в зените солнцем – багровые взрывы потрясли степь. Вслед за бомбардировщиками пришла волна китайских пятизвездных штурмовиков – пушки и пулеметы били сверху.
Всего, чего угодно, но этого Каррайт не ожидал. Ла Лоу собрал часть своих людей и помчался с ними назад, он надеялся, встретив прошедший недавно отряд красных, с боем проложить себе дорогу. Но поздно: стальной шквал бушевал, перемешанная с кровью земля черными фонтанами поднималась к небу.
Каррайт понял, что он остался один: «ботаники» бежали в предгорья, и старый шпион знал – через час-два их выловят. Он вскочил в седло и поскакал обратно. Топографические карты, бинокль, шляпа остались на месте, Каррайт забыл о них. Трупы бандитов валялись везде, сзади осталось распростертое тело Ла Лоу. Каррайт спешил к самолету. Справа от предгорья показался отряд уйгурской конницы. С губ Каррайта сорвалось проклятье, и он помчался еще быстрее. Но счастье изменило ему – пуля с одной из ближних гор ударила ему в голову, и он упал. Чармиан казалось, что она видит там, на скале, Абдурахмана с винтовкой в руках. Она тоже мчалась вперед, к спрятанному самолету, чтобы поскорее добраться до военной базы и помочь Эрлу Тэйлору. Ее никто не преследовал. Впереди была тишина.
Майор Проценко догнал экспедицию через несколько переходов. Он старался держаться, как всегда, спокойно, по Русаков видел, что майор нервничает, и было отчего: Акопян выведен из строя, Садык погиб, в горах оказались бандиты… Харламов приказал Процеико немедленно присоединиться к группе Ясного – бандой займется он сам. Майору предстояло решать сложную задачу с несколькими неизвестными.
Прибыв в лагерь, он в первую очередь побеседовал с Женей Громовой. Она уже совершенно оправилась от потрясения, вызванного падением в трещину и гибелью проводника.
Но ничего нового Женя не могла рассказать. Они втроем бросились ей на помощь: Садык, Муса и Камзолов, и когда уже вытащили ее на снег, Женя увидела, как Садык свалился в ледовую бездну, – по-видимому, он оступился. Странным казались два обстоятельства: Садык, такой опытный альпинист, не сумел сделать того, что удалось Жене: зацепиться за выступы в трещине и удержаться; и затем, он почему-то ни разу не крикнул, не позвал на помощь. Впрочем, Камзолов утверждал, что вскрикнуть Садык успел. Женя просто не слышала. Проценко нервничал: подозревать Камзолова в убийстве проводника не было оснований. К тому же трудно было предположить, что он и Муса расправились с Садыком на глазах Жени. Если бы они хотели уничтожить Садыка, зачем, в таком случае, они стали бы спасать девушку, ведь она могла свидетельствовать против них.
Во второй половине дня экспедиция вступила в глубокое ущелье, густо заросшее тянь-шаньской елью и арчой. Русаков внимательно наблюдал за шедшим впереди проводником Мусой.
В ущелье – душная сырость и полумрак. Высоко-высоко над головой виднеется узкая полоска неба, на вершинах скал бьется яркое пламя идущего к западу солнца.
– Где мы? – спросил Ясный проводника. – Что это за местность?
– «Черная пасть», – торжественно пояснил Муса. Русаков почувствовал, как все в нем напряглось до предела.
Ущелью, казалось, не было конца. Лошади выбились из сил, пришлось заночевать в этом неприглядном месте.
Арча горела почти без дыма. Не было на этот раз ни смеха, ни разговоров. Поужинав, все поспешили залезть в палатки.
Утреннюю зарю встречали у входа на небольшое горное плато. Поднимались по ущелью, которое все более сужалось и наконец превратилось в мрачную каменную щель. Потом поворот, и в самом конце ущелья путники увидели солнце – золотисто-розовое, подернутое прозрачной дымкой, оно стояло на самой кромке горизонта между двух скал, как страж в воротах.
Взглянув на проводника, Русаков заметил в его глазах злорадство. Но, возможно, капитану это лишь показалось.
От ущелья к горам на востоке уходила странного вида долина: безжизненная, черно-желтая, с растрескавшейся почвой. Всюду виднелись громадные валуны. С юга и юго-запада долину окаймляли горы, дикие в своей неприступности. У их подножья, как раз напротив гигантского ледника, и остановилась экспедиция. Неподалеку дымился водопад.
Жизнь лагеря сразу пошла своим чередом. Степан Ильич Лучинин ожил. С утра до вечера он возился с образцами пород, брал пробы, делал анализы. В ход пошли и счетчики Гейгера и радиометры.
– Это просто великолепно, – говорил он, составляя геологическую карту района «Черной пасти».
Ясный с доброй усмешкой смотрел на друга.
– В конце концов мы делаем полезное дело, – сказал он майору Проценко, как бы в чем-то оправдываясь.
Рослая, широкоплечая фигура Лучинина с утра до вечера мелькала среди скал. У него нашлись активные помощники – с Сахно и Вадимом Волковым успешно соревновались инженер Камзолов и оба его проводника.
Русаков зашел в палатку к Жене Громовой и присел у ее походного столика. За прошедшие недели совместного скитания они крепко подружились. К тому же с помощью Жени Громовой он поддерживал по радио связь с Пржевальском. Девушка понимала, что ему нелегко.
– Ты все думаешь… – она не договорила, капитан и без слов знал, что она хотела сказать: о Камзолове и Мусе, о Садыке.
Русаков утвердительно кивнул и добавил:
– Рацию береги, Женя…
Женя внимательно посмотрела ему в лицо.
– Не беспокойся… а как же это? – она указала на склон горы, где примерно на расстоянии полукилометра от лагеря трудились Лучинин и его добровольные ассистенты. Русаков пожал плечами:
– Поживем – увидим. Вечно так продолжаться не будет… Не спускай глаз с рации.
Так прошла неделя.
Ночью лагерь проснулся от грохота – камнепад. Глыбы обрушились на землю как раз у палатки Жени. Случайность? Утром Русаков и Проценко тщательно осмотрели склон горы, поднялись на гребень, но ничего подозрительного не обнаружили.
Утром генерал Бондаренко шифром сообщил по радио, что со стороны хребта Сары-Джас в направлении лагеря Ясного прошла небольшая банда, очевидно, та самая, которая обстреляла Акопяна, и что полковник Харламов принял меры к ее ликвидации. Бондаренко напоминал Русакову о необходимости быть начеку – бандиты могли пробраться по непроходимым кручам и появиться у лагеря экспедиции.
Такое же сообщение из штаба отряда получил и майор Проценко.
– Будем готовы к встрече, – сказал он Русакову. – Обратную дорогу на Иссык-Куль они нам отрезали.
Произошло еще одно немаловажное событие: сержант пограничник Глыбин заинтересовался отпечатками на песке «чужих» следов. Глыбин и Проценко отправились по следу, который привел их к подножью одного из холмов Там они нашли остатки костра и установили, что здесь побывало не меньше десяти человек. Кто они? Возможно, это и есть та самая банда, которая, судя по сообщению Харламова, рвется в район «Черной пасти». Глыбин снова пошел по следу… Открытие, которое он затем сделал, поразило и обоих ученых, и капитана Русакова, и Женю: следы, изрядно попетляв, неожиданно привели к скалам почти рядом с лагерем. Пробравшись между больших камней, пограничник неожиданно оказался у входа в пещеру… – следы шли от нее. И следы сравнительно давние.
– Меня смущает одно обстоятельство, – сказал Проценко Русакову. – Мы обнаружили много следов, идущих от входа в пещеру, но не нашли ни одного следа, ведущего в нее.
– Вы полагаете, что имеется другой вход?
– Это нам придется установить. Откровенно говоря, боюсь, другой вход имеется… Если предположить, что наша догадка правильная, становится понятным, почему мы не нашли следов, которые вели бы в пещеру с этой стороны.
Капитан понял, о чем думает Проценко.
– Вы опасаетесь, что этим путем люди, следы которых мы обнаружили, пришли с той стороны границы?
– Да, опасаюсь. Кстати, Сергей, вы не помните, кто предложил расположить наш лагерь именно на это месте?
Этого Русаков не помнил.
Оставив Бориса Сахно дежурным по лагерю, решили обследовать пещеру. В ней они обнаружили нечто вроде колодца. Степан Ильич бросил камень и, пустив хронометр, засек время.
– Н-да… – в задумчивости распушил он бороду. – Оказывается, довольно глубоко.
Первым в колодец спустился на веревке сержант Глыбин. За ним – Камзолов, потом Русаков, Женя… Подземным коридором попали в большой куполообразный зал. Черные каменные стены мрачно смотрели на пришельцев. Женя вскрикнула – у стены она увидела скелет.
Один из подземных ходов привел их в грот, здесь стоял сумеречный свет, проникающий сверху, через отверстие. Проценко направился дальше и вскоре очутился в другом гроте. Тут было темно. Тишину нарушал лишь стеклянный звон невидимых струй воды, падающих откуда-то сверху. Дальше вел узкий коридорчик, идти становилось все труднее.
Сержант Глыбин первым выбрался из узкого отверстия спустился по скале и остановился на выступе, повисшем над пропастью. Один за другим подтянулись остальные и зажгли факелы: перед ними зиял колоссальный подземный провал.
– Ну, теперь моя очередь, – и Лучинин первым начал спускаться по веревке.
Русакову показалось, что Камзолов и его спутники чем-то обеспокоены.
Пещера, в которую спустились, оказалась не менее шестидесяти метров в длину. От нее во все стороны уходили каменные тупики со следами рудничной крепи и со скелетами когда-то погибших здесь людей. И Русакова, и Проценко скелеты интересовали значительно менее, чем следы пребывания в этом подземном лабиринте живых людей, и, в частности, тех, следы которых были обнаружены в долине, у самого лагеря.
Длинным ходом Ясный и его друзья направились на восток, миновали ряд небольших гротов. Но вот ход разделился – геологи пошли по тому, который заметно поднимался. Вдали засерело, как будто забрезжил рассвет. И вдруг совершенно неожиданно высоко-высоко люди увидели узкую, как лезвие ножа, полоску неба – над провалом в земле навис край ледника. Сверху пахнуло пронзительным холодом.
– Что такое?! – бормотал Ясный, протирая глаза.
Русаков увидел, как профессор, подняв факел над головой, внимательно рассматривал стену пещеры. Там примерно на расстоянии двух метров от земли тушью было написано какое-то четверостишие. Профессор еще и еще раз перечитывал текст. Наконец он устало опустился на камень. Русаков слышал, как Ясный сквозь стиснутые зубы прошептал:
– Опять Краус!..
– В чем дело? – спросил Камзолов.
– Какие-то вирши, понять не могу, кто и когда их написал, – ответил спокойно профессор.
Проводники инженера не проявили ни малейшего любопытства к надписи на стене.
– По-английски, – заметила Женя.
Русаков не очень хорошо владел английским языком, но все же он разобрал – речь шла «о хладе и смраде», о каком-то «смертельном яде земли, убивающем все живое». Четверостишие оставляло впечатление цитаты.
– Пошли! – И Проценко тронулся дальше. Он казался весьма озабоченным – прогулка под землей не ответила на его вопросы: откуда и зачем пришли те люди, следы которых он видел в долине, можно ли быть уверенным, что в этом подземном лабиринте нет сейчас чужих людей?
Они выбрались на поверхность через «окно» одного из гротов в верхней части пещеры, усталые вернулись в лагерь.
В палатке Жени, у рации, сидели Русаков и Проценко, читали шифровки, полученные по радио от Бондаренко и из штаба погранотряда. В эту ночь капитан Русаков снова не уснул: со слов полковника Соколова он кое-что знал о Краусе и теперь пытался разгадать связь между пребыванием в этих местах гитлеровского ученого-атомщика в 1938 году, – дату на стене он хорошо рассмотрел – и появлением здесь же экспедиции Ясного и Лучинина теперь.
Ясный поднялся рано и, как обычно, вместе с Русаковым отправился к ручью умываться.
– Александр Иванович, почему вы думаете, что это был Краус? – прямо спросил Русаков.
Ученый усмехнулся: «родственник Харламова» был весьма осведомленным молодым человеком.
– Вы видели эти завитушки «Г.Ф.К.»? Это он, я знаю его манеру расписываться. Но это не все… Когда мы вместе работали в лаборатории фон Грозова, я много раз слышал, как он читал это четверостишие о «яде земли, убивающем все живое». По его словам, это из «Поэмы на пальмовых листьях», какого-то древнего поэта. Ну, а «хлад», «небесная твердь, закрытая бронею льда», вы ее сами видели и чувствовали, не так ли?
Русаков, зачерпнувший пригоршню свежей воды, стремительно выпрямился:
– Следовательно?
– Следовательно, древний автор поэмы написал свое произведение, побывав, в частности, там, где недавно стояли мы с вами. Следовательно, гитлеровец Краус пришел потом по его стопам и, очутившись как раз под «бронею льда», не удержался и от радости написал на стене то, что и привело его сюда.
– Но в чем все-таки дело?
– Видите ли, Сергей, некоторые немецкие ученые во главе с знаменитым Гумбольдтом ошибочно утверждали, что в Небесных горах имеются вулканы. Свою гипотезу они основывали на том общеизвестном факте, что в зоне Тянь-Шаня часты разрушительные землетрясения. Причины же как того, так и другого – деятельность атомной энергии в недрах нашей планеты. Вывод ясен: стало быть, именно в районе Тянь-Шаня и по обе стороны Небесных гор должно залегать колоссальное количество радиоактивных элементов. Кое-какие наблюдения иностранных, в частности английских и американских, ученых, побывавших в Синцзяне и Тибете, как будто подтверждали такое предположение, начали распространяться всевозможные слухи о наличии сильной атомной радиации в ряде мест, об убийственном влиянии исходящего из земли радиоактивного излучения на человека и вообще на все живое: «смертельный яд земли». Краус очень интересовался этим вопросом, и когда в его руки каким-то образом попала «Поэма на пальмовых листьях», он заучил ее назубок. Только вчера, там, в пещере, я понял, что его привлекала к себе не поэзия… Теперь мне понятно, какими соображениями он руководствовался, упорно работая над пробуждением цепной реакции в уране, не очищенном от примесей: ведь в недрах земли нет завода по рассортировке металлов, и все же там происходит выделение колоссального количества атомной энергии…
– Та-ак… – мысль Русакова лихорадочно работала. Не успели они вернуться к лагерю, как навстречу им показались Камзолов и его проводник, тот, что был помоложе. По растерянному выражению лица инженера Русаков понял, что произошла какая-то неприятность.
– Исчез Муса, – сообщил Камзолов.
– Не случилось ли с ним несчастья? Может, он попал в трещину? – сказал Ясный. – Надо организовать поиски.
Камзолов устало махнул рукой:
– Ну что вы! Муса просто удрал от нас ночью, сбежал, как вор, и это наводит меня на размышления – почему ему понадобилось бежать от нас? Вы ничего не замечали за ним?
– Нет. А вот что он, опытный проводник, оставил нас здесь одних, это скверно. Завел сюда и бросил.
Керим впервые за все время подал голос:
– Я и без Мусы проведу вас через эти горы.
Русакова поразили глаза Керима – мутно-желтые, налитые злобой. Когда-то он уже видел эти мутно-желтые глаза, в глубине которых внезапно вспыхивает ненависть! Когда? Где? Капитан усиленно тер себе виски, но вспомнить так и не мог.
Появился взволнованный Лучинии. Он отозвал в сторону Ясного и сообщил ему: исчезла геологическая карта района, над составлением которой он трудился вместе с Вадимом Волковым. Карта в основном была готова. Так вот почему сбежал Муса! Русакова точно ударило током: им была нужна геологическая карта! И пока он не отходил от Ясного, вражеский агент похитил карту. Но почему ее оказалось нужным похищать, разве нелегче было незаметно сделать с нее фотоснимок? Странно. «Следовательно, – размышлял Русаков, – я снова не сумел вовремя разгадать ход врага. И получилось нехорошо: пока я охранял Ясного, а майор Проценко следил за появлением здесь людей из той банды, которую преследуют пограничники Харламова, враг получил возможность без помех заниматься своим делом. Значит, дело не только в покушении на профессора Ясного! Враг снова перехитрил меня. Но кто же из трех посланец Харвуда? Муса? Камзолов?» При этой мысли молодой чекист несколько оторопел: получалось что-то непонятное, Камзолов никак не мог быть «невидимкой», сброшенным вместе со Струнниковым близ Краснотала, его личность установлена. Его проводник Муса? В радиосообщении из Пржевальска утверждалось, что и он, и Керим – колхозники, люди, не внушающие подозрений. Теперь ясно, что тут какая-то ошибка: Муса разоблачил себя. Но можно ли быть уверенным, что именно он – засланный сюда агент Харвуда? И что после его бегства можно быть спокойным по крайней мере за жизнь обоих ученых?
О похищении геологической карты и бегстве Мусы немедленно сообщили в погранотряд и в органы госбезопасности.
Майор Проценко был недоволен.
– Обыграли нас, как мальчишек, – раздраженно произнес он. – Этот негодяй свое сделал! Ну, схватят его наши пограничники, карту отберут, да нам-то стыдно.
Русаков присел на камень.
– Огорчаться не время, – сказал он. – По моим данным, основное, что привлекает внимание иностранной разведки к нашей геологической партии, это все же не карта, а наши ученые Ясный и Лучинин. Загадка с личностью Мусы скоро выяснится, сейчас дело не в этом…
– Ты ожидаешь покушения на Лучинина? – с тревогой спросил Проценко.
– Да. Фотокарточка Ясного, привезенная вами из Пржевальска, говорила о внимании иностранной разведки к Александру Ивановичу, и, признаюсь, что это не было для меня неожиданностью. Похищение карты свидетельствует, что в опасности и Степан Ильич Лучинин.
– Стало быть, по-твоему, эта троица?..
– Вся ли троица – не могу утверждать, – ответил Русаков, – но сейчас ясно одно: настал час большой опасности и для Ясного, и для Лучинина, о чем они и не подозревают. Мы с вами, товарищ майор, должны сейчас же выработать план действий. Похищение карты – это, по-видимому, первая часть задания вражеской разведки. Но после бегства Мусы им поневоле приходится спешить, тут уж прохлаждаться некогда!
– Правильно, – согласился Проценко.
– У меня есть такой план… – и капитан Русаков принялся излагать майору свои соображения: надо было действовать так, чтобы враги и не подозревали, что они разоблачены.
В призрачно-зеленом лунном свете мириады мелких капель воды крутились в воздухе, подобно крошечным драгоценным камешкам – со скал низвергался водопад. Он то успокаивался, то вспыхивал фантастическими красками, тона которых беспрерывно менялись.
Ясный и его друзья часто в вечерний час приходили сюда полюбоваться красивым зрелищем и отдохнуть под свежим дыханием мощного ледяного потока. Так было и сегодня перед ужином. На этот раз Ясного и Лучинина сопровождали Русаков, Проценко и Борис Сахно. Говорили о предстоящем возвращении в Пржевальск, снятие лагеря было назначено на следующее утро.
Возвращались тропинкой вдоль скал у подножия того самого гиганта со снежной шапкой, с другой стороны которого расположились палатки альпинистов.
И вдруг произошло нечто странное: один за другим послышались несколько ударов грома. Вечернее небо было совершенно чисто, а где-то над самой головой гремели грозовые раскаты. И в то же мгновенье все увидели, как с вершины горы будто кто-то мощным дыханием сдул снеговой покров. Снежные облака метнулись вдоль небосвода, на половине неба не стало видно звезд, а удары все продолжались.
Проценко и Русаков переглянулись: вот оно, началось!
– Лавина! За мной! – увлекая за собой других, Русаков бросился в сторону, к гроту, вход в который он и Проценко приметили уже давно. Они подбежали в самый раз. Скоро вход в пещеру оказался заваленным мощным слоем снега.
– Не выдержали! – сказал Проценко.
– Лавина!
– В это время суток не бывает падения лавин. К тому же с этой стороны горы лавина и не могла идти… – Сахно удивленно посмотрел на Лучинина.
Проценко и Русаков осмотрели пещеру и обнаружили, что она узким ходом сообщается с рядом небольших гротов, в которых имеются глубокие колодцы.
– Теперь ни слова, – прошептал Русаков.
Все отчетливо услышали движение, но не в глубине темных ходов, а где-то почти над головой, и не успели они опомниться, как из-за камней, нагроможденных в верхнем углу пещеры, с факелом в руке появился человек. Это был Муса, беглец возвратился. Муса поднял факел и неожиданно увидел перед собой Ясного. Выхватив, нож, он бросился на ученого. Ясный приготовился защищаться, но это оказалось излишним: Муса уже извивался в крепких руках Русакова, а майор Проценко вынимал из его кармана пистолет.
Майор по верхнему ходу, которым только что появился Муса, поднялся на склон горы: долину внизу до самого водопада забило мощным слоем снега, но по склону можно было выйти на другую сторону, к лагерю.
Русаков посоветовался с Проценко и решил остаться на месте.
– Я сейчас же пришлю сюда сержанта Глыбина, – пообещал майор.
Он ушел, захватив с собой и Мусу.
Русаков притаился и стал ожидать – для него вовсе небезразлично было, кто появится здесь раньше: сержант пограничник или бандиты, а что они должны появиться, он не сомневался. Они пустили в ход взрывчатку для того, чтобы таким образом искусственно вызвать лавину и покончить с Ясным и Лучининым, после чего рисковать оставаться в лагере им было уже незачем. «Невидимка», сброшенный на ларашюте близ Краснотала, действовал нагло, но на этот раз его постигла неудача – и Русаков и Процекко не позволили застать себя врасплох. Русаков не сомневался, что ни Камзолова, ни его проводника в лагере уже нет, но кто именно агент Харвуда и где он находится – этого капитан пока не знал. Ясный и Лучинин теперь в безопасности, а Муса явился сюда не зря, – наверное, в этом месте условлена встреча с другими.
Ждать пришлось недолго, но гости появились совсем не с той стороны, откуда Русаков ожидал их, а из дальнего подземелья. Это были Камзолов и Керим, снаряженные в дальнюю дорогу. Притаившись в нише за камнями, капитан слышал каждое их слово.
– Подождем, – произнес Керим по-ново повелительным тоном и поднял перед собой горящий факел. В отблеске огня Русаков снова увидел его мутно-желтые глаза и вздрогнул, точно от прикосновения тока: теперь он вспомнил, кого именно напоминает ему Керим… Да, да, это он! Русаков мог поручиться, что фотокарточку этого человека ему довелось не раз рассматривать в кабинете полковника Соколова.
– Подождем, – повторил Керим. – Он скоро должен быть здесь.
– Может, он попал в руки пограничников? – возразил Камзолов. – Нам лучше поскорее уходить отсюда.
– Ваше дело не рассуждать, а выполнять мои приказания, – резко возразил Керим. – Лучинин был вместе с профессором Ясным, следовательно, и он погиб.
– Хорошо, – после паузы примирительно заговорил Камзолов. – Но объясните мне по крайней мере, на кой черт вам потребовалось выдавать им нашего друга?
– Время, время, вот что нам надо было выиграть… Карту было приказано передать кому надо, а исчезновение нашего Мусы «просто так» навело бы майора на подозрение, не связаны ли мы через него с теми, кого пограничники преследуют по ту сторону хребта Сары-Джас. К тому же они нашли вход в пещеру и могли отрезать нам дорогу.
Камзолов выругался. Керим заговорил насмешливо:
– Вы странный человек, ваши руки в крови, а вы все еще мечтаете возвратиться к жизни честного обывателя! Вряд ли у вас что получится… Впрочем, мне до этого нет дела… Мне нужен Муса – так я привык называть нашего друга, только он знает все ходы и выходы в этом лабиринте и может под землей провести меня на ту сторону границы, туда, где уже ждут меня. И если бы вы были хоть немного дальновиднее, вы просили бы меня взять вас с собой.
– Почему? – вырвалось у Камзолова.
– Потому что час назад из погранотряда на имя Ясного и Проценко поступило сообщение: пограничники нашли тела убитых нами колхозников Мусы и Керима, тех самых, которых вы наняли себе в проводники и под именем которых мы вместе с вами появились в лагере экспедиции.
Камзолов издал проклятье. Его спутник рассмеялся.
– Игра стоила свеч, задание я выполнил полностью, – сказал он довольным тоном.
Теперь капитан Русаков не сомневался: перед ним стоял агент Харвуда, «Невидимка», тот самый, который нам известен как Двадцатый, маскировавшийся до сих пор под колхозника проводника Керима. Капитан мог сейчас легко перестрелять врагов, но он удержал себя от искушения – Двадцатого надо было во что бы то ни стало взять живым.
– Я приказал ему привести сюда своих людей. Пока их не переловили пограничники, надо уходить за кордон, – заговорил Двадцатый, имея, по-видимому, в виду того своего сообщника, который до сих пор именовал себя Мусой. Снова проклятье сорвалось с губ диверсанта. – Время истекло, а его все нет! Тут оставаться опасно. Идемте. Я знаю одну тропинку, ведущую на ту сторону, – и он решительно направился обратно, туда, откуда они недавно появились.
Русаков оставил Глыбину записку и осторожно последовал за врагами.
Они двигались быстро, освещая себе дорогу, иногда помогая друг другу. Русакову было неизмеримо труднее, он шел в темноте, и ему никто не мог помочь.
Сколько так шли, трудно сказать. Была уже поздняя ночь… Но вот свет факела исчез. Что это могло означать? Русаков осторожно продвигался по круто поднимающемуся ходу и неожиданно очутился на поверхности земли. Он осмотрелся: диверсанты разделились – один из них шел на север, другой – в нем капитан узнал агента Харвуда – уходил на восток. Русаков решительно бросился вслед за ним, к дикому горному хребту, черной стеной поднимавшемуся на горизонте.
Река шумела на дне ущелья. Двадцатый быстро продвигался по узкому балкону. Он смотрел то вперед, туда, где был конец опасного пути и спасение, то назад – он все-таки заметил, что его преследуют. Кто бы это мог быть? И вдруг Двадцатый узнал Русакова. Стало быть, ни он, ни Лучинин и Ясный не погибли! Как же в таком случае он, Двадцатый, может появиться теперь перед Прайсом и Харвудом? Его просто уничтожат. Что же делать? Сдаться Русакову? Нет, это смерть. Надо бежать вперед, на восток, бежать из этой страны… Стрелять в Русакова – значило бы поднимать шум, а это было крайне опасно. Придется, пользуясь расстоянием, просто опередить его и скрыться. И Двадцатый спешил. Каменный балкон привел его в подземный зал с открытым, точно большая дверь, выходом, в котором виднелись звезды. Вот оно – спасение: там Синцзян. Двадцатый рванулся вперед и тотчас отшатнулся – далеко внизу степь горела кострами – огни желтым ожерельем распластались вдоль самой границы. «Ботаники» Смита-Каррайта не стали бы выдавать себя. Со стороны степи доносилось конское ржанье, говор, смех. Это были приведенные в боевую готовность части китайской погранохраны.
Двадцатый прислонился к холодному камню, он понял, что «первый вариант» полностью провалился, а сам он оказался в западне. Он рванул ворот гимнастерки, ища зубами ампулу с ядом.
– Сдавайтесь! – послышался грозный голос. Двадцатый резко обернулся и поднял револьвер, пытаясь угадать, где сейчас находится Русаков, но в то же мгновенье он почувствовал прикосновение штыка к своей спине.
– Бросай оружие! Руки вверх! – приказал сержант Глыбин.
Диверсант вздрогнул и поднял руки.
– Обыщите его, – приказал Русаков сержанту и выстрелил из ракетницы.
Вертолет приземлился через полчаса. С него на поляну сошли генерал Бондаренко и полковник Харламов.
– Ну, капитан, показывайте ваш трофей. – И Бондаренко подошел к сидящему на камне диверсанту. – Так вы думаете, что это тот самый человек, которого мы искали под Красноталом?
– Да, товарищ генерал. Его зовут…
– Как? Вы успели узнать его имя? Как же его зовут?
– Абдулла Османов, – четко сказал Русаков. – Вот он перед вами собственной персоной.
Диверсант в ужасе вскочил на ноги. Бондаренко смотрел на него тяжелым взглядом.
– Убийца моего сына… Встретились-таки, – произнес он с ненавистью и презрением.
Майору Ундасынову пришлось перенести тяжелый удар: Ухваткин исчез. Недавний больной одного из санаториев в Койсара, он как сквозь землю провалился. Случилось это примерно в то же время, когда был схвачен Двадцатый. Генерал Бондаренко уничтожающим взглядом смерил Ундасынова с ног до головы.
– Вы, майор, понимаете, как это называется? Связь, которую Ухваткин поддерживал с Абдуллой Османовым, вы так и не сумели обнаружить. Больше того, Ухваткину была передана вторая кассета с микропленкой, однако вы и этого не заметили. И, наконец, человек, с которого вы не спускали глаз, – исчез.
Ундасынов молчал, не зная, куда деваться от стыда.
– Переживаете? – сказал Бондаренко. – Заслуженно. Но государству нет никакого дела до наших с вами переживаний, оно требует от нас обезвредить вражеского агента, и мы должны сделать это во что бы то ни стало.
– Слушаюсь, товарищ генерал.
Бондаренко прошел к письменному столу и склонился над картой.
– Имейте в виду, майор, обыгравший вас вражеский агент сейчас далеко отсюда, в этом можно не сомневаться, в мышеловке он сидел поневоле. Но, с другой стороны, он, по-видимому, слишком опытный разведчик и не сразу отправится в Москву, к своему шефу. Вот и давайте сообразим, где он может быть. Медлить нам с вами никак нельзя.
Степь раскинулась бескрайним зеленым ковром от горизонта ло горизонта. Прошли обильные дожди, принесшие свежесть и аромат травы. Днями солнце катилось по голубому куполу величаво медленно, огромное, ласковое. По вечерам небо пылало багровыми закатами, рваные края темных туч, окаймленные лучами уже невидимого солнца, низко склонялись над потемневшей землей. С ночью снова приходил свежий звон крупных дождевых капель, и лужи не просыхали до полудня. Такой погоды в этих краях давно не было. Люди гадали – отчего бы такая перемена?
В поезде местного сообщения обращал на себя внимание нескладный детина с ружьем в чехле: он был общителен и любезен.
– Казахстан – рай для охотников, – говорил он, жестикулируя ружьем. – А охота, что может быть лучше для отдыха, для успокоения нервной системы, для восстановления и сил, и душевного равновесия.
Пассажиры вежливо поддакивали, энтузиазм охотника заражал и их. Но тот, кажется, адресовался главным образом к сидевшему напротив крепкого сложения человеку с небольшими рыжими усиками. Наконец он прямо сказал:
– Не хотите, ли составить компанию, а? Тут неподалеку есть такое озеро – чудо! Дичи – полно! А какая тишина, безлюдье, покой!
Мужчина с усиками нехотя потянулся, внимательно посмотрел на веселого охотника, подумал.
– Пожалуй, – согласился он. – Только как же я буду охотиться без ружья-то?
– Пустяки, – радостно засуетился охотник. – Вы с моим ружьишком, а я с удочками – вот они у меня, потом – наоборот. Идет?
– Идет.
Они сошли на ближайшей же станции и пошли по степи.
Солнце в зените. Озеро – в мелкой ряби ласковой, еле заметной волны. Утки лениво качаются на воде, неожиданно поднимаются в побледневшее от зноя небо, тянут в далекие камыши, густо обступившие тихие воды.
– Благодать, – сказал общительный охотник, снимая рюкзак. – Меня можете звать Василием Ивановичем. Ухваткин – моя фамилия. Между прочим, ленинградец, то есть, конечно, в прошлом.
Спутник Ухваткина молчал. Сбросив поклажу, он растянулся на берегу и как бы задремал.
– Между прочим, давайте-ка закусим, не мешает, – снова засуетился Ухваткин.
Выпили по маленькой. Закусили. Закурили. Мужчина с рыжими усиками снова растянулся отдыхать.
– Ну что ж, пора и за дело, – произнес Ухваткин, резко меняя тон разговора. – Между прочим, я сотрудник Комитета Государственной Безопасности… Долго мне пришлось гоняться за вами, гражданин Красавин.
Красавин одним прыжком вскочил на ноги, в руке его блеснул револьвер. Но на Ухваткина бурная реакция его собеседника, казалось, не произвела никакого впечатления.
– Не валяйте дурака, Красавин, – сказал он примирительно. – Я пригласил вас сюда отдыхать, вы и отдыхайте, а не прыгайте, как заяц. Я устал с вами, мой организм тоже покоя требует. Между прочим, можно и поговорить. Только на дуэль меня не вызывайте, нынче не то время. Садитесь.
Красавин, с любопытством глядя на собеседника, сел.
– Вы думаете, раз я чекист, так и враг вам? А между прочим, мне вас жалко, вы еще молоды, Красавин. – Ухваткин зевнул. – Какая жара! Придется поставить палатку… Да, так вот, на досуге тут вам придется подготовиться к допросу, честно надо будет все рассказать.
– Что именно рассказывать? – буркнул Красавин, который явно не знал, как ему следует держать себя
Ухваткин усмехнулся:
– Ну, это вы сами знаете: о ваших встречах с агентом иностранной разведки «Михаил Ивановичем»… О его заданиях… Вы же шпион. Не прыгайте, это, между прочим, факт.
– Вы хотите арестовать меня? – в голосе Красавина был ужас.
– Я уже арестовал вас, но вы, Красавин, не волнуйтесь, такова жизнь. И между прочим, вы бросьте эту мысль – пристрелить меня: весь район поставлен на ноги, чекисты знают, что мы с вами тут отдыхаем, сбежать все равно не удастся.
– Я и не собираюсь бежать, – устало произнес Красавин и отшвырнул от себя револьвер. – И запираться не стану, какую меру советский суд определит, будет правильно. Давно мне такая жизнь опостылела, да вот сил не было самому порвать.
Ухваткин подобрал револьвер Красавина.
– Слабость воли, понятно. Только вот мера наказания к вам, Красавин, между прочим, будет применена серьезная. Придется во всем сознаться, все рассказать.
– Все расскажу…
– Ну, ежели так… И как вы инженера Камзолова в поезде убили и из вагона выбросили недалеко от Фрунзе, рассказать придется.
Красавин снова стремительно вскочил и схватился было за карман, но оружия теперь у него не было. Ухваткин спокойно наблюдал за ним, играя ружьем.
– Зачем вы убили Камзолова? – продолжал он. – Разве вы не знаете, что есть закон о смертной казни за такие дела?
Красавин застонал, он был бледен, широко открытые глаза в ужасе остановились на собеседнике. Ухваткин продолжал:
– Вам придется рассказать, кто помогал вам, зачем и кому это убийство потребовалось, почему вы появились в Тянь-Шане под именем Камзолова. Между прочим, там вы убили проводника экспедиции…
– Это не я… Это Муса, ему показалось, что Садык узнал его.
– Ну что значит – Муса? Между прочим, и вы помогали. Нам известно. Вам придется рассказать и о том, как вы убили двух колхозников у Сары-Джас. Не волнуйтесь, Красавин, мне известно, что вы в этих делах были лишь соучастником. Затем вы приняли участие в организации искусственного падения лавины, в результате чего погибло четыре человека. Сможете ли вы чистосердечно во всем этом признаться?
– Смогу… – глухо ответил Красавин.
– Вот и хорошо. – Не спуская глаз с Красавина, Ухваткин подошел к берегу, густо заросшему камышом. – Какая благодать, верно?
Красавин молчал.
– Между прочим, вам повезло – ни Ясный, ни его спутники не погибли. Да, чуть не забыл – оба ваши сообщника арестованы, мы вам устроим очную ставку с ними. Будете давать против них показания?
– Буду…
– Вот и хорошо… Хотите выпить, там в бутылке осталось.
Красавин молчал.
– Ну что ж, договорились, я так и думал. – Ухваткин отошел от берега, все так же играя своим ружьем. – Не унывайте, Красавин, разное бывает в жизни. Хотите, я расскажу вам об одной жизни… – и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Его звали Конрад Зуппе, он родился под Херсоном, в семье немца-колониста. Он был ко-ло-нист!
Ухваткин произнес это слово с таким смаком, что Красавин с любопытством взглянул на него.
– Потом Конрад Зуппе был завербован на службу в разведку Гитлера, получил «железный крест», во время войны был принят самим генералом Геленом, руководителем разведки на восточном фронте… Но интрига… И Конрада Зуппе заставили возглавлять зондеркоманды. Вы знаете, что это такое?
– Гитлеровские карательные отряды?
– Вернее сказать – отряды истребления мирного советского населения. Много крови и мало шансов на большую карьеру. Но Зуппе не жаловался, он знал, что его время придет, и оно пришло: когда армия Гитлера отступила, Конрад Зуппе остался в России, правда, под другой фамилией… Опять разведка Гелена, новые шефы, доллары на текущем счету и вдруг – опять зондер-команда! Понимаете, ему опять пришлось убивать, хотя в этой стране за убийство грозит казнь. И между прочим, Зуппе не хнычет – зондеркоманда действует. Вы меня понимаете, Красавин?
– Н-нет…
– Зря. Конрад Зуппе – я, и зондеркоманда – я. Не кричите, Красавин, вас тут никто не услышит, да и какая для вас разница, кто казнит вас! «Михаил Иванович» поручил мне перед смертью напомнить вам: он держит слово, больше уже вам не придется выполнять никаких его поручений. Вы – предатель, Красавин, вы всех предаете походя. Мы не можем оставить вас в живых.
– Вы обманули меня… Пощадите!.. – взмолился Красавин. Он на коленях полз к Ухваткину.
– Ни с места! – Ухваткин поднял ружье.
Одним прыжком Красавин вскочил на ноги и бросился на врага.
Конрад Зуппе дважды в упор выстрелил в него.
– Зондеркоманда действует, – пробормотал он и стал обыскивать карманы убитого.
Но тут кто-то тронул его за плечо. Ухваткин-Зуппе стремительно выпрямился – на него смотрело дуло пистолета. Он покосился – вокруг стояли люди – и поднял руки.
Майор Ундасынов зло и презрительно сказал:
– Такой опытный шпион и пошел на мокрое дело. – Он обезоружил его – Ну, а теперь, Конрад Зуппе, давайте кассету с микропленкой, живо! Второй раз вам не удастся провести меня…
Шпион понял: конец. Он мелко, по-собачьи, затрясся всем телом и опустился на землю, с трудом снял сапог и отвинтил каблук – касета находилась в углублении.
– Теперь вперед! – скомандовал Ундасынов, и Зуппе, шатаясь, пошел. Навстречу им, к озеру, спешило несколько легковых машин.
Солнце в зените. Озеро в мелкой ряби ласковой, еле заметной волны осталось позади, окаймленное густыми зарослями камыша. «Камыш погубил меня», – думал Зуппе, шагая вперед с остановившимся взглядом.
Еще недавно эти места называли «Пфальцской Швейцарией»: дубравы, стройные сосновые боры, чистый воздух невысоких гор, тихие курорты в заповедных лесах.
«Нет в Германии уголка милее нашего Пфальца», – говорится в старинной народной песне.
Но так было раньше. Американские военные власти превратили этот обширный район Германии в «стратегический треугольник» между реками Рейн, Мозель и Саар. Аэродромы, казармы, полигоны и танкодромы, склады горючего и боеприпасов, запретные территории, лазареты, «маленькие Америки» – военные городки, выстроенные на немецкие деньги специально для янки военнослужащих. Там, где раньше тихо шелестели узорными листьями дубы и клены, выросли тысячи уродливых многоэтажных домов-коробок.
Гейм и Финчли приземлились на аэродроме неподалеку от Кайзерслаутерна. Проворный виллис промчал их лесом Рейхсвальд и доставил в центр «стратегического треугольника» – Уильям Прайс поручил Гейму вручить Гарольду Прайсу письмо.
Выпроваживая летчика из резиденции младшего Прайса, генерал Гаррис желчно сказал:
– Вам везет, капитан, на этот раз вы имеете шанс побыть наедине с атомной пылью.
В штабе Гейму дали назначение, и он, скрепя сердце, отправился вместе с Финчли в указанную часть.
Виллис проскочил какое-то селение, похожее не на немецкую деревню, а на заправский гарнизонный городок где-нибудь по ту сторону Атлантики: на главной улице выстроились в ряд «магазины сувениров», дансинги, бары. При выезде из селения Гейм и Финчли увидели атомную пушку, ее везли на вершину горы Карренберг, где на высоте шестисот метров в это время сооружались огневые позиции для дивизиона атомной артиллерии.
Саперы проверяли прочность моста через реку: вместе с двумя тягачами пушка весила восемьдесят тонн, нужно было убедиться, что мост выдержит такую тяжесть. 280-миллиметровое орудие выглядело каким-то ископаемым чудовищем, громоздким и неповоротливым.
Здесь, у атомного орудия, Гейм встретил майора Кросби, того самого, с которым он еще недавно принимал участие в «демонстрации» взрыва атомной бомбы в Дезерт-Рок. Майор был мрачен.
– Перевели сюда из Штатов как специалиста артиллериста. После окончания маневров придется возиться вот с этим динозавром.
– Что ж, это интересно.
– Я предпочел бы находиться у обычной полевой пушки, – возразил Кросби.
– Почему?
– Потому, что если вспыхнет война, по мне придется сразу же заказывать панихиду, а мои четверо детей останутся сиротами. Вы – летчик и должны понимать: именно позиции атомных пушек будет стараться в первую очередь уничтожить авиация противника. И разве, скажем, вам трудно будет с воздуха обнаружить меня с этой малюткой? – Майор с ненавистью хлопнул ладонью но стволу орудия.
– Пожалуй, не очень, – согласился летчик.
– А мне не удастся ни спрятать это чудовище, ведь оно в походном положении достигает двадцати пяти метров длины, ни удрать – его максимальная скорость пятьдесять шесть километров в час, да и то по шоссе – ни незаметно переменить позиции – это же совершенно исключено. Что же мне останется делать после того, как я выпущу из этой штуки несколько атомных снарядов? Мне придется выбирать одно из двух: или без оглядки бежать от нее, или покорно ожидать, когда меня уничтожат вместе с ней, будь она проклята!
Подошли озабоченные саперы… Взревели моторы обоих тягачей, стальная махина сдвинулась с места и медленно поползла.
Они ехали в одну часть – летчики и Кросби.
Время уже близилось к полудню, когда они прибыли наконец на место. Перед ними была опушка леса, левее которой расстилались крестьянские виноградники и поля с неубранной пшеницей, а дальше, за пшеничным полем, зеленел лес, но до него было довольно далеко.
Командир батальона, невысокий, худой офицер, часто поправляя съезжавшие с переносицы очки, рассматривал документы прибывших. Он явно нервничал.
– Вам придется присоединиться вот к той группе и прослушать инструктаж о порядке действий после сигнала атомной тревоги, – сказал он и подпрыгивающей походкой поспешно ушел.
Летчики и Кросби внимательно прослушали наставления инструктора и отправились туда, где походная кухня выдавала обеды. Гейм собирался после обеда отдохнуть, но опять появился Кросби и предложил вместе с ним сходить «на разведку», ознакомиться с местностью, с обстановкой.
– Это нелишне, капитан, – угрюмо сказал он. – Когда перед самым носом начнут рваться атомные снаряды, тут черт знает что может твориться, а ведь нам придется опрометью бежать тогда вперед. Так что лучше уж пойдемте заранее – оглядимся и посмотрим, что там делается.
Шли медленно, было жаль топтать чей-то труд, вложенный в это тщательно обработанное поле.
– Нам нужно подумать о себе, капитан, – говорил Кросби. – Как мне сообщил командир батальона, разрывы атомных снарядов должны лечь вот туда, как раз на середину поля. Должны! Впрочем, будем надеяться, что наши парни не ошибутся и не угодят прямо в нас… Если будет прямое попадание, нам уже не придется заботиться о своем будущем, – он нервно засмеялся.
– Такой шанс всегда имеется, – заметил Финчли. Кросби покосился на него. Вошли в лес. Розовые стволы сосен уходили вверх, подлесника почти не было. Пробрались на противоположную сторону леса и отсюда долго наблюдали за позициями «красных»: там, за рекой, поднимались зеленые холмы, покрытые садами.
– У них позиции удобнее наших, – заметил майор, – скаты, овраги, канавы… При атомных взрывах для солдата очень важно все эти неровности почвы иметь поблизости. От наших позиций атомные снаряды взорвутся на расстоянии всего полутора километров. Солдат в лучшем случае будет иметь в своем распоряжении только три секунды. А что можно сделать за эти три секунды?!
Гейму была понятна тревога Кросби. Три секунды! На ударную волну и световое излучение расходуется две трети всей энергии атомного взрыва, и значительная часть этой энергии обрушится сегодня на Гейма и его друзей. Три секунды после атомного взрыва действует световое излучение, достигающее в пункте взрыва тех двух десятков миллионов градусов, при которых все превращается в газообразное состояние, а солнце кажется в сто раз менее ярким, чем огненный шар раскаленных газов при взрыве. За три секунды взорвавшаяся атомная бомба излучает половину всей мощи своей проникающей радиации. И только три с половиной секунды нужно на то, чтобы ударная волна прошла полтора километра. А маневры и опыты показали, что человеку, даже хорошо натренированному, требуется три секунды на то, чтобы успеть занять ближайшее укрытие. Если в момент взрыва он окажется далеко от окопа или подбрустверных убежищ, он должен молниеносно – в течение всего трех секунд – успеть броситься плашмя в ближайшую яму или канаву лицом вниз, ногами в сторону взрыва. Он должен успеть сделать это именно за три секунды: еще половина секунды – и над ним пройдет ударная волна, сметающая на своем пути каменные дома, с корнем вырывающая деревья… Опоздание, неумение человека вовремя воспользоваться неровностями местности могут стоить ему жизни. За три секунды, совершенно необходимые даже хорошо натренированному солдату для того, чтобы воспользоваться преимуществами сложного рельефа и спастись от ударной волны, от верной смерти, он получит ожоги второй степени и значительную порцию проникаюшей радиации – 50-60 рентгенов. Правда, это всего лишь одна шестая той дозы, которая считается опасной и вызывает специфическую болезнь, так и названную врачами – лучевой.
Сколько же времени потребуется не защищенному от проникающей радиации человеку для того, чтобы незримые и неощущаемые гамма-лучи и поток нейтронов незаметно для него прошли через его тело и вызвали в нем цепную реакцию необратимых биологических и химических изменений, ведущих к смерти? Для этого нужно лишь не более четырехсот рентгенов, которые можно незаметно получить, если находиться на открытом месте те десять-пятнадцать секунд, в течение которых невидимый убийца – проникающая радиация – незаметно пронизывает все клеточки человеческого организма.
Гейм размышлял о страшном действии атомного взрыва. Как будто угадывая его мысли, Финчли заметил:
– Окоп – единственное спасение.
Да, это так. Хорошо отрытый окоп спасет от светового излучения, предохранит от ожогов, защитит и от ударной волны и от потока невидимых убийц – гамма – и других лучей.
В расположение батальона возвратились без воодушевления. Командир рассматривал в бинокль каких-то солдат, выходивших из расположенного поблизости селения и занимавших позиции на флангах. Он бросал обидные замечания и, кажется, был почему-то очень доволен собой.
– В чем дело? – поинтересовался Гейм.
Кросби объяснил – часть «новичков», недавно прибывших из Штатов, решила обосноваться в деревне. Но только что проезжавший офицер из штаба Келли выгнал их: эти желторотые птенцы, оказывается, понятия не имеют о косвенных последствиях ударной волны – в результате ударной волны и высокой температуры дома могут быть разрушены вдребезги, и тогда доски, бревна, кирпичи, стекло обрушатся на людей, как снаряды и пули. К тому же в деревне могут возникнуть пожары и завалы – солдаты окажутся в мышеловке.
Люди часто смотрели на часы, нервничали, обменивались невеселыми шутками. Даже всегда жизнерадостный Боб Финчли с грустью сказал другу.
– Я думаю, что наш старик когда-нибудь увидит мои останки, нашпигованные всякой атомной дрянью… В конце концов я не брал обязательств беспрерывно проходить атомное окуривание! Хорошо, если ребята артиллеристы знают математику и положат снаряды точно в указанном квадрате, а если они ошибутся? Тогда мои старики потеряют единственного сына и, между нами, Стив, толкового парня.
Подошел Кросби. Машинально взглянув на часы, майор присел рядом с Геймом.
– Тянут, – произнес он угрюмо. – Игра на нервах, а не маневры.
Гейм бросил на него вопросительный взгляд.
– В подобных маневрах слишком много условностей, – сказал Кросби. – Они слишком далеки от того, что было бы на войне. Начнем с того, что авиационная разведка неприятеля давно нащупала бы позиции атомных пушек и вывела бы их из строя. Н-да… – он посмотрел вокруг и неожиданно поднял вверх брови. – Эге! Наш командир, кажется, увлекся критикой соседей и не подумал о своем подразделении, – и он указал рукой на верхушки деревьев.
– Вы опасаетесь верхового пожара? – спросил Гейм.
– Да, капитан. Будет произведено несколько выстрелов. Расстояние – близкое, листва деревьев может мгновенно воспламениться, и мы тут окажемся в незавидном положении. Да и подлесник, как видите, не вырублен. Нет, как хотите, а я предпочитаю быть поближе к укрытию.
– Но когда же, наконец, начнется? – спросил Финчли.
Кросби пожал плечами:
– Теперь уже скоро… Завещание писать поздно, парень.
Командир батальона принял приказ по рации и созвал младших офицеров. Снова сигнал – люди бросились каждый к заранее указанному ему месту. По-видимому, действительно скоро должно было начаться – солдаты поспешно, без видимой охоты, молча облачались в защитные костюмы и накидки, надевали поверх обуви специальные чулки, натягивали на руки перчатки, а на голову противогазы. В таком не очень привлекательном виде они походили на пожарников или на водолазов.
Гейм прошелся по траншее глубиной в два метра, она была перекрыта бревнами, на которых лежал толстый слой земли. Кое-где он увидел крепление из досок, жердей и щитов из хвороста. Траншея делилась на обособленные участки, каждый из которых был рассчитан на несколько солдат. Здесь имелись ниши и блиндажи с крепкими дверьми. Впрочем, как убедился Гейм, дверей было, как правило, две: одна из них вела в небольшой коридорчик, в боковой стене которого находилась вторая, ведущая непосредственно в блиндаж. Это было сделано на тот случай, если бы ударная волна прошлась по траншее, тогда первая дверь разлетелась бы на куски, но при таком устройстве подземного убежища и при второй прочной двери осколки от первой не могли бы причинить вреда людям, находящимся в блиндаже.
Гейм обратил внимание на то, что подземные убежища были построены очень прочно, бетонированы и снабжены запасными выходами. В Юкка-Флэтс он ничего подобного не видел. Очевидно, это объяснялось специфичностью предстоящих атомных взрывов. Видя добротность инженерных сооружений, Гейм поневоле испытал чувство некоторого успокоения. От ударной волны и радиоактивного излучения можно найти надежную защиту лишь вот в таких блиндажах.
Главное при этом, конечно, предохранить солдат от электромагнитных гамма-лучей, которые имеют дьявольскую способность проникать через любое вещество. Но все же четырнадцать сантиметров грунта снижают дозу радиации вдвое, шесть сантиметров стали – в пять раз, а один метр грунта или шестьдесят сантиметров бетона над головой ослабляют силу гамма-лучей более чем в сто раз.
В условиях атомной войны старый испытанный друг солдата – окоп, несколько модернизированный, приобретает решающее значение для защиты от ядерного оружия, от атомного или термоядерного взрыва.
Время тянулось в напряженном ожидании. Минута, еще минута… Некоторые солдаты не вытерпели, сняли противогазы.
Неожиданно коротко завыла сирена. Всё! Ходы траншеи превратились в муравейник, на этот раз было не до шуток, это было «настоящее», и все спешили как можно скорее очутиться в надежном укрытии.
Топот ног, приглушенный грунтом, мгновенно смолк, и опять настала тишина, гнетущая до боли в сердце. Гейм снова подумал об игре на нервах, но в это мгновенье где-то, как ему показалось, над самой его головой, раздались удары – один, другой… Стены блиндажа затряслись, как при землетрясении. Гейм смотрел на часы – стрелка хронометра торопливо отсчитывала секунды…
Выскочив из траншеи, Гейм бросился к командному пункту. Группа солдат также покинула траншею – команда радиационной разведки, вооруженная дозиметрическими приборами, поспешно садилась в бронетранспортер. Сейчас разведчики определят районы и степень радиоактивного заражения, наметят маршрут, по которому батальон пойдет в наступление.
Остальные солдаты выскочили из траншеи и через стекла противогазов смотрели туда, где, как они заранее знали, посреди пшеничного поля должны были взорваться атомные снаряды. Впрочем пшеничного поля уже не существовало – перед Геймом лежала мертвая, обугленная земля. Над землей било ослепительное пламя, но огненного шара Гейм на этот раз не увидел. Перед ним кипел, бурлил и переливался гигантский куполообразный конус, в который с земли будто всасывались огромные седые и бурые полосы песка и пыли. Чудовищной силы атомная энергия билась над землей. Так продолжалось несколько секунд. Затем грязно-серый столб стал расти и превращаться в грибообразное облако, по сторонам которого сверкали огненно-яркие молнии. Бурые клубы извергали кровавые и нежно-розовые струи, мгновенно исчезавшие в раскаленной массе. Гигантский бушующий столб уходил все выше в побледневшее небо, черные облака, как огромные хлопья сажи, повисли высоко-высоко.
Появился самолет. Гейм понял его назначение – ориентировочно определить степень радиации. Но ретивый командир батальона на свой страх и риск послал радиационную разведку раньше и теперь нервничал: счет идет на секунды, а еще неизвестно, удастся ли перебросить батальон через зараженный участок в срок. Кто знает, какова степень радиации и на какой по величине площади она распространена… К тому же, говорят, Келли любит сопровождать маневры всевозможными, порой совершенно ненужными и рискованными, фокусами, а командиру, естественно, хотелось, чтобы у него все прошло гладко и вовремя.
В бинокль Гейм рассмотрел флажки, появившиеся на пути предстоящего следования батальона, – они обозначали зараженные радиацией участки.
Комбат нервничал все больше. Он знал, что в отличие от атомного взрыва, произведенного в воздухе, наземный или подземный атомный взрыв – вроде того, что имел место сейчас – ведет к сильному заражению местности: большая часть радиоактивных веществ в этом случае не уносится в верхние слои атмосферы, а, смешавшись с массами выброшенной из воронки породы, падает затем на поверхность земли.
Когда дозиметристы показали командиру батальона результаты своих наблюдений, тот принялся за несложный расчет: сколько времени уйдет на преодоление зараженного участка пешим порядком и на автомашине и какую дозу радиоактивного облучения за это время получат солдаты. Вывод был утешительный – полоса заражения оказалась неширокой. Из укрытий появились бронетранспортеры. Солдаты бросились занимать места. Каждому казалось, что чем быстрее он очутится за броней транспортера, тем безопасней ему будет от той самой проникающей радиации, которой его изо дня в день пугали, а главное – каждый думал, что чем раньше он погрузится на бронетранспортер, тем скорее минует страшное поле, действительно таящее в себе большую опасность.
Колонна машин быстро двинулась вперед. Гейм снова вспомнил об испытании атомной бомбы в штате Невада, однако здесь все проходило несколько иначе, и прежде всего он, как и другие, чувствовал какой-то инстинктивный страх – поистине, он сейчас в своем нелепом одеянии, в противогазе был наедине с атомной пылью, о которой тогда, в Дезерт-Рок, как-то и не думалось.
Вот она лежит перед ним, земля, которую Гейм – фермер и сын фермера – любил независимо от того, на территории какого государства он ее видел. Она лежит перед ним внешне такая же, какой он ее видел час назад. Но Гейм знал, что это не так: теперь, под действием атомного взрыва, земля тоже излучает невидимые радиоактивные лучи, способные убить человека.
Колонна преодолела значительную часть пути, когда был получен приказ вступить в «бой» на зараженной местности. Оказалось, что батареи «красных» выдвинулись на самую опушку леса и открыли огонь. Впереди показалась «неприятельская» пехота. Батальону пришлось спешиться и залечь.
Келли не забыл подложить комбату свинью, хотя, по мнению Гейма, он был абсолютно прав: маневры – так уж настоящие, а не экскурсия на автомобилях. Но это, так сказать, теоретически. Когда же Гейму рядом с Финчли и Кросби пришлось впервые лечь на землю, которая, как он это отлично знал, сочилась радиацией, испускала бета-частицы и альфа-лучи, он почувствовал себя весьма неуютно. Расчеты комбата полетели к черту, и кто знает, какую долю облучения получит он, валяясь на обугленной, зараженной земле когда-то прекрасного немецкого Пфальца.
Летчик подостлал под себя специальную подстилку и лопаткой осторожно снял вокруг себя верхний слой почвы, стараясь при этом не поднимать пыли. Как назло, страшно хотелось пить, но Гейм знал, что сейчас это является несбыточной мечтой, – находясь на зараженной территории, нельзя ни пить, ни есть, ни курить: радиоактивные вещества могут вместе с водой или пищей попасть внутрь организма. Нельзя было и снять противогаз – радиоактивные частицы могли попасть в легкие, в глаза, в нос, рот. Тогда человека может постигнуть лучевой удар. Гейм знал, что это такое. Невидимые лучи-убийцы поражают все системы, в теле человека происходят химические и биологические изменения, ведущие к интоксикации, заражению всего организма. В тканях тела находится натрий, он становится радиоактивным и тоже начинает испускать гамма-лучи, разрушая и убивая все вокруг. Гибнут белые кровяные шарики, опустошаются клетки костного мозга, хрупкими и ломкими делаются мельчайшие сосуды, кровоизлияния следуют одно за другим. И вот потеря аппетита, недомогание, лихорадка, смерть. Человек угасает самое большее в течение трех-четырех недель.
Гейм с остервенением отбрасывал прочь сухую, рассыпающуюся землю, такую обыкновенную и знакомую на вид и такую опасную для него сейчас, после выстрела атомной пушки.
Пришлось вскакивать, бежать, снова ложиться на подстилку и опять осторожно лопаткой снимать вокруг себя верхний слой почвы, напрасно стараясь при этом не поднимать пыли. Страшно хотелось пить, в противогазе было до предела душно, по всему телу струился пот. Но ни отбросить подстилку, ни снять противогаза Гейм не мог, он был сейчас наедине с атомной пылью и не хотел быть побежденным ею.
Батальон отошел за лес и рассредоточился. Гейм, Финчли, Кросби, как и другие, став с наветренной стороны, сняли защитные накидки, помогли друг другу отряхнуть и выколотить обмундирование, потом стащили с себя защитные чулки, перчатки, противогазы, тщательно промыли водой из походных фляг лицо, шею, руки. Это называлось проведением частичной дезактивации и санитарной обработки, смысл которой состоял в том, чтобы удалить попавшие на оружие, обмундирование и кожу радиоактивные элементы.
Удалить! Их нельзя растворить или обезвредить применением каких-либо химических препаратов, они ни в чем не растворяются, и обычная дезинфекция против них бессильна. Единственно, что возможно сделать во избежание радиоактивного поражения солдат, – это именно удалить попавшие на их одежду и кожу вместе с пылью и грязью мельчайшие радиоактивные частицы, образовавшиеся после атомного взрыва. Поэтому основательно вытирают оружие, трясут и выбивают обмундирование, обмывают те места тела, на которые могли попасть микроскопические крупинки, выделяющие невидимое излучение. Но друзьям не повезло: дозиметрический контроль показал, что усилия людей не дали решающих результатов, и командир приказал батальону отправиться для обработки на специальный пункт.
Специальный пункт, к счастью, оказался расположенным поблизости. На берегу небольшой речки были наскоро построены навесы, установлены палатки. Одетые в защитные комбинезоны люди в противогазах приняли у Гейма обмундирование и, отойдя довольно далеко, развесили его на перекладинах и стали палками выбивать из него пыль, точь-в-точь как это делают хорошие хозяйки при просушке своего добра в погожий летний день.
Гейм видел, как другие люди взяли его обувь и стали обрабатывать ее ветошью, смоченной водой, и щетками.
Очутившись в одном нижнем белье, летчики и Кросби направились в раздевальное отделение. Тут производился дозиметрический контроль. Как и следовало ожидать, наиболее зараженными участками тела у каждого оказались голова и ногти рук.
Перешли в обливочное отделение.
– Из-за этого стоило потерпеть, – произнес Боб Финчли с наслаждением намыливаясь мочалкой. Он уже хотел было яростно «продрать» и себе и друзьям спину, но инструктор вовремя остановил его:
– Так вы повредите себе кожу. И тогда в ранки могут попасть радиоактивные частицы. Это приведет к образованию язв.
Пришлось сначала слегка обтирать кожу мягкой мочалкой, смоченной водой, и уже потом мыться более или менее «по-настоящему».
Мыться полагалось стоя. Инструкторы внимательно следили за тем, чтобы солдаты выполняли рекомендации дозиметристов; стоять в воде нужно было так, чтобы вода, которой мылся один, не попадала тут же на другого.
Тихое течение уносило радиоактивную грязь к далекому немецкому селению. Друзья с наслаждением вытерлись, оделись и покинули специальный пункт.
– Сомневаюсь, чтобы во время войны часто пришлось побаловаться подобной банькой, – сказал Финчли.
Гейм подумал о том же, но промолчал. Майор Кросби, которого они отправились проводить, все более мрачнел.
– Ну, прощайте. – Кросби махнул им рукой. – Вернусь ли в Штаты – трудно сказать. Знаю только одно, ежели наши начнут эту проклятую войну, то мне не сдобровать.
Он направился к своему виллису.
Летчикам пришлось быстро забыть о Кросби: в телеграмме старшего Прайса, которую им вручили через четверть часа, Гейму предлагалось немедленно вылететь в Гималайи и помочь там Лоусону. Маршрут: Пирей – аэродром Хабанийе (близ Багдада) – база Прайса.
– Помочь Лоусону! – Боб вытаращил глаза. – Чем это мы ему можем помочь? И заметь, Стив, ни слова о Краусе. А ведь он там хозяин! Возможно, там что-то произошло. Но что именно?
Гейм и сам пока ничего не понимал. Нужно было немедленно возвращаться в Кайзерслаутерн и подготовить реактивный армейский самолет, на котором они сюда прилетели, к далекому перелету на Восток.
Но в штабе армии, в Кайзерслаутерне, их ждало новое чрезвычайной важности событие. В приемной командующего Гейм встретил Гарриса. При одном взгляде на генерала летчик понял, что с ним творится что-то неладное. И он не ошибся.
– Наши базы… Что теперь будет с ними? – почти в отчаянии прошептал Гаррис и, видя, что Гейм еще ничего не знает, сунул ему в руку радиосводку: – Прочтите.
Гаррис скрылся за дверью кабинета – там совещались Келли и Гарольд Прайс, а Гейм подошел к окну и в недоумении развернул так напугавший генерала листок бумаги. Это было сообщение ТАСС, в котором говорилось:
«В соответствии с планом научно-исследовательских работ в Советском Союзе произведены успешные испытания межконтинентальной баллистической ракеты, а также взрывы ядерного и термоядерного оружия».
Гейм читал: «На днях осуществлен запуск сверхдальней, межконтинентальной, многоступенчатой баллистической ракеты. Испытания ракеты прошли успешно, они полностью подтвердили правильность расчетов и выбранной конструкции. Полет ракеты происходил на очень большой, еще до сих пор не достигнутой высоте. Пройдя в короткое время огромное расстояние, ракета попала в заданный район. Полученные результаты показывают, что имеется возможность пуска ракет в любой район земного шара. Решение проблемы создания межконтинентальных баллистических ракет позволит достигать удаленных районов, не прибегая к стратегической авиации, которая в настоящее время является очень уязвимой для современных средств противовоздушной обороны».
В сообщении дальше содержался новый призыв Советского Союза к разоружению и мирному сосуществованию. Это было близко и понятно Гейму, но его сейчас занимало другое – поймут ли теперь Прайсы, отец и сын, что им надо идти иным путем, или они будут продолжать разжигать атомную мировую войну?
«Хиггинса подвело самомнение, – размышлял летчик, – русские создали-таки межконтинентальную баллистическую ракету и даже раньше американцев». Гейм отлично понимал, почему Гаррис в такой панике: теперь Советский Союз в случае нападения на него, в случае возникновения «большой» войны мог нанести молниеносный атомный удар по далекому заокеанскому агрессору, ответный удар страшной силы, предотвратить который у агрессора нет никакой возможности. И одновременно ракетами же русские уничтожат сотни военных баз, которыми их окружили американцы со всех сторон…
Келли и Прайс совещались за закрытой дверью, им было о чем подумать. Гейм поспешил на аэродром.
Вот когда летчику пригодились документы, которые ему вручили друзья перед отъездом в Сан-Франциско – и Бэтси Прайс, и вся команда яхты знала его под именем Боллза. «Если меня кто-нибудь не узнает в лицо, то вместе со Старком мы сумеем что-нибудь сделать», – думал капитан Нортон.
Как только профессора Старка увели вниз, в эфир по условленному с Гибсоном адресу ушла безобидная радиотелеграмма Дугласа Боллза. Нортон спешил, он не знал, что ждет его на «Острове возмездия», вблизи берега которого «Блэк эрроу» бросила якорь, и хотел, чтобы его друзья в Штатах знали, что он прибыл уже на таинственный остров.
Старка увезли, как только корабельный якорь с грохотом опустился на дно.
Остров был совсем рядом. По ту сторону обширной лагуны поднимались зеленые пальмовые рощи, среди них виднелось какое-то строение. По лагуне промчался катер, вышел в открытое море и направился к яхте.
Загорелый, хорошо сложенный мужчина в белом костюме быстро поднялся на борт – это был Артур Шипль. Он искал Бэтси, но та не встречала его.
Нортон приблизился к инженеру:
– Мисс Прайс у себя в каюте. Она нездорова.
Шипль недоверчиво взглянул на Нортона, смерил его с ног, до головы и направился к указанной ему двери. Нортон стоял у борта – он пытался предугадать, что будет дальше.
Инженер и его невеста появились на палубе минут через двадцать.
– Мистер Боллз, вы будете сопровождать нас. – Бэтси Прайс направилась к трапу.
Нортон заметил, как по лицу инженера скользнула гримаса неудовольствия.
Строение на берегу, которой Нортон видел с моря, оказалось типичным для тропиков бунгало Шипля, просторным, полным света и воздуха. Пальмовая роща окружала его со всех сторон. Трудно было себе представить, что именно тут, где-то совсем рядом, люди Уильяма Прайса работают над осуществлением его злодейских планов, создают «Космос». Да и Шипль производил странное впечатление – он не был похож на научного работника. Внешностью он скорее напоминал обыкновенного колониста, стремящегося во что бы то ни стало разбогатеть, как на Малайе или Борнео, – рубашка с засученными рукавами, кольт в кобуре на бедре… Лишь несколько позднее Нортон убедился в том, что никакого противоречия в образе Шипля не было.
Бэтси нездоровилось: она жаловалась на утомительный переход через океан. Нортон был убежден, что дело в другом – она просто сильно нервничала. Инженер, кажется, тоже понимал это, и Нортон все чаще замечал на себе его ревнивый взгляд.
Прошел первый день пребывания на острове, в тишине, среди пальм и цветов. Нортон старался ничем не выдать своего интереса к тому, что находится там, за пальмовой рошей.
– Послушайте, Боллз, – подошел к нему на следующее утро Шипль, – я хочу поговорить с вами.
Нортон взглянул на инженера – тот что-то задумал.
– Для такого парня, как вы, – сказал ему Шипль, – могло бы найтись дело и более подходящее, чем сопровождать девушек в их поездках к возлюбленным.
– Мое занятие вполне устраивает меня, – ответил Нортон. – Мне неплохо платят.
– Но ваше занятие не устраивает меня, черт возьми! – сердито сказал инженер. – И я намерен предложить вам другое дело, достойное мужчины.
– Мне хорошо платят… – тупо повторил Нортон.
– Вам будут платить еще больше, – сказал Шипль. – Короче, я хочу, чтобы вы остались работать со мной. Не ожидали? – в его серых глазах Нортон увидел нескрываемое недоброжелательство. – Вы, конечно, сейчас скажете мне, что подумаете и так далее… Ну, так не трудитесь особенно голову ломать – «Блэк эрроу» уйдет отсюда без вас.
Нортон от души рассмеялся:
– Я умею постоять за себя, Шипль… Но мне не хотелось бы ссориться с вами… Не находите ли вы справедливым все-таки сообщить мне, что именно я тут буду делать?
– Законное желание… – сказал инженер. – Вы будете помогать мне… В чем помогать? Там видно будет. Но я хочу, чтобы вы твердо усвоили две вещи: больше у моей невесты вы не служите и остаетесь здесь.
– Я останусь здесь лишь в том случае, – ответил с достоинством Нортон, – если буду знать, для чего я вам понадобился, и если, конечно, вы дадите мне соответствующее жалованье.
– Хорошо, – согласился Шипль. – О деньгах можете не беспокоиться, вы будете получать не меньше любого конгрессмена… Едемте сейчас со мной, я вам кое-что покажу.
Нортон пошел предупредить о своей поездке Бэтси Прайс.
Она сидела у туалетного столика.
– Будьте осторожны с ним, Дуглас, – предупредила девушка, – да, да, не доверяйте ему… Я любила этого человека. Но с того времени прошло немало дней… И вот вчера я снова увидела его… Оправдались мои худшие опасения – он уже не тот Артур, который когда-то готов был молиться на меня. Любовь его незаметно ушла – ему все это время некогда было думать обо мне, да и незачем думать, не о чем беспокоиться, ведь мой отец обещал ему меня в качестве приза за успешное завершение какого-то дела. Я завтра же уеду домой. Мне душно с ним! Я, кажется, перестала даже бояться Грауса… Не опаздайте, Дуглас.
Завтра? Нортон понял, что решать надо сегодня же: так скоро покинуть остров его никак не прельщало.
Через несколько минут машина миновала пальмы и подошла к железным воротам в высокой каменной стене, которая уходила в обе стороны, насколько видел глаз. За воротами справа и слева находились длинные белые бараки, один из которых был обнесен колючей проволокой. У калитки, ведущей в это здание, стоял часовой. Сомнений не оставалось – здесь тюрьма. Для кого?
За первой стеной находилось несколько обширных участков, в свою очередь обнесенных каменными стенами и колючей проволокой. Надписи свидетельствовали, что по ту сторону заграждений расположены запретные зоны. Но долго Нортону ехать не пришлось – машина остановилась у ближайших ворот, и Шипль скомандовал:
– Пошли!
Миновали часовых, и вскоре Нортон увидел поле, напоминающее большой аэродром, на котором взлетными и посадочными полосами служил естественный грунт. Но это не был аэродром.
Посреди поля возвышалось какое-то гигантское сооружение, нечто вроде обоймы из десятка колоссальных тройных ракет.
– Вы могли бы послужить науке, жаль, что вы, Боллз, ничего не смыслите в технике.
Нортон молчал: он понял, что перед ним находится летательный аппарат Прайса, над постройкой которого все эти годы трудился Шипль. Вот он – «Космос»!
У летательного аппарата копошились люди.
– Идемте, Боллз, – и Шипль направился к ним. – Видите, трудимся на благо нашей американской науки. Пока русские собираются запустить в межпланетное пространство пустяковый шарик с аппаратурой, мы поднимемся туда сами и посмотрим что к чему… – инженер оглушительно расхохотался. – Я жду приезда сюда профессора Ваневара Хиггинса, хочу показать ему, что у меня все готово, теперь очередь за ним.
– Что же он должен сделать? – спросил летчик.
– Он… впрочем, вы ничего не поймете, Боллз…
– Но это, черт побери, действительно интересно! – воскликнул Нортон, протягивая руку по направлению к «Космосу». На этот раз он не кривил душой.
– Вы находите? – Шипль, польщенный, рассмеялся. – Ну, идемте, я покажу вам мой «Космос».
Нортон как энтузиаст летного дела и человек пытливый интересовался проблемой межпланетных сообщений, много читал о предстоящих космических рейсах, о создании искусственного спутника Земли. А в Америке, как ни в какой другой стране, проявляют интерес к Вселенной – там давно с аукциона распроданы Солнце, Луна, планеты, звезды. Документы, подтверждающие, например, право собственности мистера Фрэнка Могема на планеты солнечной системы, соответствующим образом заверены и утверждены. В прессе систематически печатаются статьи о возможности завоевания Соединенными Штатами межпланетного пространства. Нортон помнил, в одной из передовых статей «Кольерса» было написано: «Соединенные Штаты должны немедленно приступить к осуществлению рассчитанной на длительный период программе обеспечения Западу превосходства в межпланетном пространстве. Если мы этого не сделаем, это сделает кто-нибудь другой. Весьма вероятно, что этим другим будет Советский Союз… Безжалостный враг, обосновавшись на межпланетной станции, мог бы в конечном счете покорить народы мира. Вращающийся вокруг Земли по определенной орбите, подобно второй Луне, этот сделанный руками человека остров в небесах мог бы быть использован в качестве платформы для запуска управляемых снарядов. Снабженные атомными зарядами, управляемые радаром, эти снаряды могли бы быть направлены на любой объект на поверхности Земли со смертоносной точностью».
Рабочие продолжали возиться у «Космоса»… Что они делают? И вдруг Нортон увидел: в специальные отсека летательного аппарата загружались бомбы, по виду обычные, авиационные.
– Профессор Ваневар Хиггинс прилетит завтра утром, – продолжал Шипль. – И он убедится, что теперь дело за ним. Но я думаю, что вдвоем со Огарком они добьются успеха.
Нортон не допытывался, о каком успехе идет речь, его внимание было поглощено другим: «Космос» с грузом бомб, по-видимому, готов к отлету!
– Вы уверены, что эта махина полетит? – спросил он инженера.
– Вас смущают размеры «Космоса», Боллз? – ответил тот. – Да, она полетит. Смотрите сюда… Вот она, наша будущая планета… Воткнутая в землю стальная сигара… Ее нижняя и верхняя части совершенно самостоятельные, в соответствующий момент они автоматически, гм… отцепятся от нее и на парашютах опустятся. В нижней ракете имеются свой атомный двигатель, свой запас топлива: жидкого водорода и кислорода.
– Стало быть, нижняя ракета должна способствовать подъему «Космоса»?
– Совершенно верно, парень, – Шипль с удовлетворением рассматривал творение своих рук. – Таково же назначение и остальных девяти ракет – своими двигателями они поднимут мой «Космос» в верхние слои стратосферы, и там на высоте четырехсот километров от поверхности земли состоится старт «Космоса».
– Вы собираетесь лететь на другие планеты? – летчик с нескрываемым интересом взглянул на инженера. – Зачем же, в таком случае, в ракетоплан погружают бомбы?
Шипль слегка улыбнулся:
– Нет, мы не будем забираться так далеко. Просто покрутимся вокруг нашей старушки планеты, проведем научные наблюдения…
– И обратно.
– Обязательно. Ну, идите за мной.
Они поднялись по трапу и через входной люк проникли внутрь ракетоплана. Это было довольно просторное помещение, разделенное на ряд совершенно самостоятельных отсеков.
– Там атомный двигатель, – указал Шипль. – Вот пульт, управления им… Стоит повернуть вот этот рычажок – и мотор заработает. А вот, видите… – инженер нажал кнопку, и часть стальной обшивки ушла в стену, открыв широкую амбразуру, – телескоп…
– С помощью его вы будете изучать звезды? – поинтересовался Нортон.
– Вы забавляете меня, Боллз… Ну, так и быть скажу вам по секрету – с помощью этого телескопа мы будем рассматривать одну-единственную звезду – нашу планету, вернее, определенную часть её.
Нортон с видом ошалелого невежды пожал плечами.
– Все это не для твоей башки, Боллз… Но не вешай носа, и для тебя найдется работа. На первых порах я назначу тебя начальником «дома скорби», так эти скоты, корейские и китайские рабочие, называют тот барак, который ты, наверное, заметил у самого въезда на запретную территорию.
– Тюрьма? – догадался Нортон.
– Не совсем, – уклончиво ответил Шипль и многозначительно усмехнулся. – У меня тут на заводах и в лабораториях работают главным образом азиаты, и время от времени приходится среди них проводить чистку… Ну, а поскольку все работы на острове совершенно секретные, то я не могу негодных и политически неблагонадежных людей отсылать отсюда домой. Понимаешь? Сначала, пока из них комплектуются команды, они находятся в «доме скорби». Тебе придется заняться этим делом, Боллз.
Нортон промолчал – итак, ради сохранения тайн Прайса рабочие здесь обречены на истребление! «Это, конечно, не ново, – думал Нортон. – Немецкие и японские фашисты поступали так же».
Шипль переходил из одного отсека в другой.
– Вот наша РС – радарная станция.
– А что здесь?
– Кабинет шефа.
Они вошли в роскошно обставленный салон. Нортон обратил внимание на обилие всевозможных механизмов.
– А это что? – он положил руку на один из изящно отделанных рычажков.
Шипль в ужасе подскочил на месте:
– Снимите руку, Боллз! Осторожно, ради бога! Так… Уф-ф… – и он вытер пот с побледневшего лица. – Черт возьми, вы могли нажать на бомбосбрасыватель. Одна миллионная доля секунды – и нас бы с вами как не бывало!
Одна миллионная доля секунды? Нортон так и думал.
– Атомные? – спросил он, имея в виду бомбы, которые в это время погружались.
– И водородные, – ответил Шипль. – Не торчите там, Боллз… Теперь вы поняли, полагаю, что иногда профаном быть опасно.
– Вы уверены, что ваш «Космос» благополучно превратится в спутника Земли? – спросил Нортон.
– О да! Обратите внимание вон на того китайца, Боллз, – ею зовут Чжао Мин, инженер с Тайваня. Он здорово помог мне, но сегодня пришел и его черед отправиться в «дом скорби» – уж слишком хорошо он изучил этот летательный аппарат… оставить его в живых я не могу. Через два дня очередная партия будет укомплектована, и тогда тебе придется заняться им…
Они возвратились к обеду. В тот же день Нортон получил пропуск к запретную зону. На другой день с утра он и Шипль снова отправились на ракетодром.
– Вон в тех домах, – показал инженер, – находятся люди, которые скоро поднимутся на «Космосе». А вон дом с камерами, в которых они проходят тренировку, ведь им придется выдержать огромное давление в начале полета, а затем, когда ракета преодолеет силу земного притяжения – невесомость… Впрочем, вы в этих делах все равно ничего не поймете.
Шипль, оказывается, тоже тренировался. Днем прилетел Ваневар Хиггинс, румяный, с детски невинным выражением голубых глаз. Шипль показал ему «Космос» и подробно объяснил управление летательным аппаратом, назначение отдельных приборов и механизмов.
– А вот наши артиллерийские позиции, – пошутил он, входя в салон, предназначенный для Прайса.
Нортон старательно запоминал объяснение инженера.
Его беспокоило, что до сих пор на острове он нигде не видел Старка. Чжао Мина на ракетодроме уже не было, очевидно, его бросили за колючую проволоку «дома скорби», в барак смертников.
В бунгало они возвратились под вечер. По ту сторону лагуны в открытое море уходила яхта Бэтси Прайс. Нортон так и не понял: сбежала ли девушка от своего нелюбимого жениха или уехала по договоренности с ним. Шипль же сделал вид, что ничего не случилось.
После ужина Нортон стоял на веранде, погруженный в тревожные думы. И тут он вдруг почувствовал, как его крепко схватили за руки и мгновенно обезоружили. На кистях рук щелкнули наручники. Летчик не растерялся: прежде всего следовало выяснить в чем дело, возможно, Шипль просто решил свести с ним счеты…
Его ввели в ярко освещенную гостиную. За столом, уставленном бутылками, сидели Шипль, Хиггинс и третий, при виде которого летчик понял, что он погиб, – это был астроном Джонстон, приятель Уильяма Прайса, неоднократно встречавшийся с ним в Прайсхилле.
– Рад приветствовать вас на «Острове возмездия», мистер Нортон. – Джонстон иронически поклонился. – Зачем вы сюда пожаловали?
Нортон молчал.
– Что приказал шеф? – спросил Хиггинс.
Шипль бросил на Нортона взгляд, полный ярости, и протянул профессору телеграмму. Тот прочел.
– Я так и думал, – проворчал он. Шипль сказал:
– Этому негодяю повезло – его просто расстреляют… Если бы не приказ мистера Прайса, он умирал бы у меня в течение целого месяца, каждый день помаленьку. – Он встал и подошел к Нортону: – Кто тебя послал сюда?
Нортон молчал. Шипль размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу. Нортон покачнулся, заскрипел в бешенстве зубами и всем телом рванулся к нему. Однако его оттащили в сторону.
– В «дом скорби»! – приказал Шипль.
Нортона втолкнули в закрытый автомобиль и повезли.
…Первые несколько минут, пока глаза не привыкли к темноте, он ничего не видел, но все же чувствовал – тут находятся люди. И он не ошибся.
– Вы ушиблись? – участливо спросил его кто-то, судя по выговору, не американец.
– Нет, – ответил Нортон.
– Идите сюда, отдохните. Здесь рисовая солома.
– Кто вы? – спросил Нортон, прислушиваясь к странно знакомому голосу.
– Я инженер Чжао Мин. – Китаец тронул его за локоть. – Ну как, видите теперь что-нибудь? Э, да на вас стальные браслеты! А я думал, вы поможете мне привести в себя еще одного заключенного. Его зверски избили. Идите сюда, я покажу его вам.
В углу, сверху, из крошечного зарешеченного окошка падал слабый свет то ли луны, то ли электрической лампочки, горевшей снаружи. Нортон увидел распластанное на охапке грязной соломы большое тело. Он наклонился и тотчас отшатнулся: перед ним был профессор Старк.
– Он очнется, – сказал Чжао Мин. – Жаль, что у нас нет ни капли воды
Нортон был в отчаянии. Вот и конец! Ему удалось пробраться на «Остров возмездия», проникнуть в тайну Прайса, но звездочет узнал и выдал его! Тут же, в бараке смертников, Старк…
Чжао Мин прервал его мысли.
– До сих пор здесь находились корейские и китайские рабочие, – сказал он. – Их расстреливали за внешней оградой, там, на южной стороне острова. Сегодня, когда наступил мой черед отправиться в царство теней, мне в спутники дали янки… мистер Боллз…
– Я – Дуглас Нортон, капитан военно-воздушных сил… Послушайте, Чжао Мин, неужели мы будем сидеть тут спокойно и ожидать, когда нас убьют эти подлые преступники?
– Да.
– Нет ли здесь камня, чтобы сбить с меня наручники?
– Нет.
Нортон заметался, как зверь в клетке.
– Я найду выход, – порывисто шептал он.
– Успокойтесь, капитан, – проговорил Чжао Мин. – Не нужно снимать наручников.
– Почему?
Китаец явно что-то недоговаривал.
– Скоро утро. Мы будем жить еще один день. Надо беречь силы.
…Нортон очнулся от забытья, по-видимому, не скоро. Старк тихо стонал. Китайца рядом не было.
– Чжао Мин, – шепотом позвал он. Откуда-то из дальнего угла послышались осторожные шаги.
– Я здесь, капитан.
– Пить… – простонал Старк.
Нортон был в отчаянии, где же взять воды? И вдруг он увидел, как Чжао Мин приблизился к профессору и приложил к его губам фляжку.
Старк постепенно пришел в себя. Он узнал летчика.
– Я не боюсь умирать, – сказал он ему. – Но только не так… Нет, нет… О боже! Дуглас, мое сердце разорвется от ярости!
– Как это с вами случилось? – спросил Нортон.
– Я не мог лгать и притворяться. У них тут, кажется, действительно все готово к тому, чтобы отправить «Космос» в полет… От меня потребовали произвести некоторые расчеты, опыты… Я отказался – играть слишком поздно. Я плюнул в бесстыжие морды Шипля и Хиггинса, и вот, видите…
– Я не верю в успех затеи Прайса с «Космосом», – сказал Нортон. – Вот уже несколько лет наши, американские, инженеры пытаются создать двигатели для межконтинентальной баллистической ракеты, однако успеха они пока не добились. Ракета «Атлас» закувыркалась в воздухе и начала падать, едва отлетела несколько километров от стартовой площадки. Во избежание катастрофы «Атлас» пришлось взорвать специальным радиосигналом. Та же участь постигла ракету «Тор». Возможно, тут играет роль и топливо, не знаю, но вряд ли Шипль окажется счастливее других, он не похож на тех, кто выдумывает порох. Скорее всего он просто морочит Прайса. Я уверен, что его «Космос» взорвется вот тут, над этим островом, никуда не полетит. Это русские могли бы теперь строить космические летательные аппараты, они могут посылать свои баллистические ракеты в любой район земного шара.
– У них уже есть межконтинентальные ракеты, – заметил Чжао Мин, – и мощные двигатели, и подходящее топливо для этих двигателей.
– А вдруг мы ошибаемся, и ракета Прайса все-таки полетит? – прошептал Старк. В его голосе слышалось мучительное сомнение. – Нет, нет, мы во что бы то ни стало не должны допустить старта «Космоса». – И профессор бросил на летчика взгляд, полный боли и гнева. Нортон пожал плечами.
– Согласен. Однако прежде всего нам следует подумать о том, как спастись самим. Нам осталось жить всего несколько часов, следующей ночью нас, наверное, расстреляют.
День тянулся медленно. В барак никто не заходил. Со стороны ракетодрома слышался оглушительный грохот.
– Проверяют работу двигателей, – сказал Чжао Мин. – Ракету загрузили атомными бомбами – завтра ее будет осматривать Хиггинс. О, если бы я мог сейчас очутиться там! Я уничтожил бы это создание Прайса, ведь я умею управлять «Космосом».
Весь день китаец пролежал как бы в забытьи, но с наступлением вечера он преобразился.
– Они придут за нами часа через два, – сказал он. – Теперь, если мы хотим попытаться спастись, надо действовать.
– Бежать? – гневно прошептал Старк. – Куда? Я должен уничтожить ракету Прайса.
– За дело! – скомандовал Чжао Мин и направился в дальний угол. Там он отодвинул от стены пустой ящик. – За мной… Наши друзья трудились тут не одну ночь…
Нортон вылез последним. Чжао Мин и Старк уже ждали его. Они очутились в узком пространстве между внешней стеной запретной зоны и тюрьмой. Чжао Мин быстро подошел к летчику и сбил наручники. Нортон с удовольствием растер затекшие кисти рук.
По знаку Чжао Мина, друзья стали ползком осторожно продвигаться вдоль стены, чтобы за ее выступом скрыться от внимания часовых, стоявших у ворот и у входа в «дом скорби».
– Скорее.
Они повернули направо и, оказавшись за поворотом стены, остановились.
– За мной, – тихо скомандовал Чжао Мин. Он собирался прыгнуть через стену, но неожиданно остановился: с той стороны отчетливо слышался топот идущих строем солдат.
– Поздно! – прошептал Чжао Мин. – Это за нами. Нам не удастся пройти и двух шагов, как нас схватят и убьют.
Итак, путь к отступлению был отрезан.
– Неужели такая бесславная смерть? – простонал Старк.
Летчик крепко сжал ему руку.
– У меня появилась мысль… Это очень опасно, но нам терять нечего. Все-таки мы вырвемся из рук этих убийц. Следуйте за мной. – И Нортон через открытое, ярко освещенное пространство быстро направился к воротам, ведущим на ракетодром. Старк и Чжао Мин, еще ничего не понимая, шли за ним.
– Быстрее! – скомандовал им Нортон и предъявил часовому пропуск, который при аресте в бунгало у него не отобрали. – Эти люди со мной.
– Почему так поздно? – спросил один из часовых. – Я должен буду проверить. – И он взялся за телефон.
– Срочное приказание мистера Шипля, – ответил Нортон. – Можете позвонить ему в контору… Живо за работу! – прикрикнул он на друзей, те бросились к гигантской ракете Прайса, возвышавшейся над полем.
Пронзительно завыла сирена. Со стороны ворот послышался топот множества ног:
– Скорее внутрь, или они перестреляют нас! – крикнул Нортон.
Вслед за Чжао Мином друзья быстро поднялись по трапу и захлопнули за собой стальной люк.
Сирена продолжала выть, вибрируя на противных низких тонах. В небо взлетели ракеты – красные, розовые, зеленые.
– Что это значит? – спросил Старк китайца.
– Они выбросили против нас самолеты, – пояснил Чжяо Мин.
– Вряд ли Шипль пойдет на то, чтобы разбомбить ракету, – сказал Нортон.
Чжао Мин надавил на кнопку, двойная обшивка ракеты ушла в стороны, обнаружив небольшое окно, сделанное из пуленепронинаемого стекла. Друзья отпрянули назад: со всех сторон к «Космосу» бежали люди. Завизжав тормозами, на полном ходу остановился виллис – с него соскочил Шипль. У инженера был вид безумного. Люди продолжали приближаться…
– Они хотят испортить механизм ракеты, – догадался летчик.
Шипль что-то истошно орал, размахивая руками.
– Послушайте, Чжао Мин, не найдётся ли здесь приличной винтовки? – спросил летчик, не отрывая взгляда от того, что творилось на ракетодроме.
– Вот. – И Чжао Мин сунул ему в руки оружие. В то же мгновенье оконное стекло опустилось. – Но вы не успеете перебить их всех, – добавил инженер.
Старк предложил:
– Надо бы включить моторы… Тогда они побоятся пламени двигателей.
Чжао Мин бросился к механизмам, и ракета задрожала от страшного грохота. Длинные языки ослепительно-белого пламени полоснули по земле во все стороны. Послышались крики ужаса и боли. Шипль все еще командовал. Из-за ворот выскочили мощные тягачи с орудиями на прицепе. Стало ясно – из двух зол Шипль выбирал меньшее: орудия с ходу разворачивались. Шипль бесновался, размахивая револьвером. Нортон тщательно прицелился в него и плавно нажал на спуск.
Шипля унесли. Орудия продолжали медленно поднимать стволы.
Старк пожал друзьям руки. Все без слов поняли, что теперь им следует делать…
Окно поднялось на место, стальная обшивка ракеты сдвинулась.
Чжао Мин повернул выключатель и одновременно пустил в ход двигатель. Страшный рев донесся откуда-то снизу, рев такой силы, что в нем потонули и запоздавший орудийный залп, и взрывы бомб, сброшенных с самолетов. Чжао Мин повернул к друзьям побледневшее лицо – «Космос» со сверхзвуковой скоростью летел в глубины Вселенной. Никто из обитателей ракеты не знал, что их ждет через секунду. Но как бы то ни было, созданный Прайсом для преступлений против человечества «Космос» находился сейчас в их руках.
Герман Гросс сидел, облокотившись на подоконник. Он думал о той, которая в эту минуту играла ему на пианино вальсы Штрауса… Неужели Рихтер прав? Он пытался переосмыслить многое, чему раньше не придавал значения. Он полагал, что его работа не имеет никакого отношения к политике. Оказалось же, что она, как и вся его жизнь вообще, связана с политикой. Сейчас нельзя было уже отмахнуться от ответа на простой вопрос: какого же политического курса ты придерживаешься, с кем ты и против кого? Гросс с обычным своим упрямством заставил себя посмотреть правде в глаза – надо было искать выход. Выгода, корысть, карьера – тогда надо идти с Функом, Дрейнером и янки-интервентами. Народ, родина? В этом случае его пассивного сопротивления оказывалось мало. Больше того, изолировав себя от коллектива одинаково мыслящих немцев, он ослаблял свои собственные силы и в конце концов не мог не уступить требованиям Функа и компании. Стало быть, надо было, не откладывая в долгий ящик, пойти к Рихтеру и договориться. К сожалению, он чувствовал некоторое недомогание.
Ильза Цандер – он так любил ее еще недавно. И ему казалось, что вместе с ней, вернувшейся из далекой Аргентины, к нему возвратились покой, мир и любовь. Но, увы! С каждым днем в нем угасала вера в это, минутное настоящее представлялось иллюзией – Рихтер не мог солгать. И Гросс выжидал, что же будет дальше.
Ильза перестала играть. Она подошла и положила руки ему на плечи.
– Ты заболел, Герман? Я думаю, что это все из-за хлопот с чертежами и планами твоей плотины.
– Я тоже так думаю, – ответил Гросс. – Мне пришлось здорово побеситься. Но я не уступил им.
– Они не оставят тебя в покое. – Ильза вздохнула.
– Возможно, – согласился он.
– Послушай, ты только не сердись на меня… – начала она. Он кивнул головой. – Какой смысл имеет твоя борьба? Разве ты не знаешь, что почти вся Западная Германия заминирована, подготовлена к взрыву?
– Знаю. Но если бы все немцы оказали хоть маленькое сопротивление, этого не случилось бы.
– Ты хорошо припрятал чертежи?
– О да!
– Послушай, – сказала Ильза. – Мне со стороны виднее… В твоей борьбе ты начинаешь походить на Дон-Кихота… Не хмурься, это так, ты же один, как же ты можешь рассчитывать на победу?
Гросс молчал.
– Может, я глупа, но, честное слово, мне нравится мысль, что вот этот мой родной город в случае новой войны сможет сыграть роль немецкого Сталинграда! И я была бы счастлива, зная, что этому способствовал человек, которого я люблю… Мой муж… – Она увлеклась и не заметила, как исказилось лицо Гросса.
– Что ты предлагаешь? – спросил он.
– Отдай им документы… Не ссорься с Функом, прими его предложение, и тогда мы, наконец, создадим свою семью.
– Нет, я не уступлю.
– Но почему? – в ее голосе слышалось искреннее отчаяние.
Не глядя на нее, Гросс заговорил:
– Немецкий Сталинград?! Я не желаю, чтобы Германия была превращена в мертвую зону. Русские защищали свой город, когда мы вторглись к ним, а на нас никто не собирается идти войной. Да, янки, кажется, все у нас заминировали, подготовили к взрыву… Дошла очередь до нашего города – они хотят моими руками вырыть могилу моим соотечественникам, всем тем, кто уважает меня и верит мне. Нет, на это я не пойду! Ты говоришь о новой войне… Я много думал и пришел к выводу, что при существующем в мире соотношении сил воевать – безумие. Да и зачем воевать? Реванш? Но ведь в прошлую войну не русские напали на нас, а мы на них… Мы пришли на их землю, истребляли женщин, детей, стариков, ссылали их на каторгу, в концлагеря, душили их газами, сжигали в печах… Гитлер проиграл войну. О каком же реванше мы можем мечтать? Да и не в реванше только дело. Функу и Келли нужны земля и рабы. Но кто же имеет право обрекать во имя этого на уничтожение десятки, может, сотни миллионов ни в чем не повинных людей? Почему функи не хотят договариваться с русскими по-хорошему? Неужели две проигранные войны ничему не научили нас? Играть судьбой нации – преступление!
– Ты коммунист?.. – угрожающе спросила она. Гросс усмехнулся.
– Даже не социал-демократ.
В створке окна ему, как в зеркале, было отчетливо видно лицо Ильзы, выражение которого беспрерывно менялось: ужас, гнев… Рихтер, по-видимому, все-таки прав. Гросс вытер со лба холодный пот.
– Тебе следовало бы принять лекарство. – Ее голос чуть-чуть дрожал. Гросс кивнул, продолжая незаметно наблюдать за ней.
Она подошла к туалетному столику и из пузырька накапала в рюмку… Теперь уже следить не имело смысла. Гросс все видел. Он отвернулся и даже закрыл глаза.
– Ты уснул? – она ласково трясла его за плечо. – Выпей.
– Хорошо. – Он пристально посмотрел ей в глаза. В них дрожали нетерпение, ожидание, страх. – За твое здоровье, – пошутил он и, не отводя от нее взгляда, поднес рюмку к губам. В ее глазах блеснула искра радости. Но он отвел руку с рюмкой в сторону.
– Послушай, Ильзен, ты тоже нездорова, выпей сначала ты… – он шагнул в ее сторону.
– Нет, – она в страхе отшатнулась.
– Пей! – в его голосе было то самое упрямство, которого так опасался Швальбе.
– Нет, – она медленно отступала к двери, выставив к Гроссу обе руки.
– Ты примешь это лекарство. Я волью его тебе в глотку! – крикнул он в бешенстве, неумолимо приближаясь к ней.
– Не подходи! – она рванула из кармана пистолет. Гросс с презрением посмотрел на нее.
– Неужели ты не остановилась бы даже перед этим? Не пугай меня, Ильзен, садись. – Он поставил рюмку на столик.
С улицы доносились возгласы демонстрантов. Это рабочие орудийных заводов Функа требовали прекратить возрождение гитлеровского вермахта и перевооружение страны. Демонстранты заняли всю улицу. Они подходили к дому Гросса. Над толпой развевались красные знамена.
– А ты говорила, что я один! – Гросс кивнул в сторону улицы. – Нет, мы не позволим ни Прайсу, ни Келли, ни Дрейнеру устраивать у нас тут «немецкий Сталинград»! Ты сказала: «Давай, создадим семью…» С тобой? Но где гарантия, что ты, Ильза Грубер, не будешь из моей кожи выделывать абажур? Сейчас ты хотела отравить меня… Если представится случай, ты пустишь в меня пулю.
Она продолжала стоять на том же месте, бледная, устремив на него полные бешенства глаза.
– Уйди отсюда, Ильза Грубер! – крикнул он. – Отправляйся к Келли и Дрейнеру и доложи им, что их задание тебе не удалось выполнить. Иди, твой отпуск из тюрьмы кончается, но я уверен, они сохранят тебе жизнь: такие, как ты, им нужны.
Она стремглав выбежала из комнаты.
Гросс подошел к окну. Справа на демонстрантов наступала цепь полицейских и банда фашистов из неогитлеровской молодежи. Раздались выстрелы. Толпа заколебалась. Под ноги людям упало знамя. Гросс бросился вон из дому. Он поднял красное полотнище и пошел впереди демонстрации. Рядом с ним очутилась девушка с большими голубыми глазами и золотистыми волосами.
– Я знала, что ты поймешь и придешь к нам, – сказала она, с любовью глядя на него.
Снежные, задернутые тучами горные хребты поднимались один за другим, громоздясь и уходя вдаль. Где-то тут и легендарная Джомолунгма, высочайшая гора в мире.
Виллис карабкался вверх. Но каменных завалов становилось все больше, и наконец летчикам пришлось идти пешком.
– Что здесь произошло? – Боба Финчли мучило любопытство.
Гейм тоже ничего не понимал: военная база почему-то обезлюдела. Куда и почему сбежали все? Откуда на дороге появились каменные завалы?
Луга, покрытые серебряными эдельвейсами, уходили ввысь. Идти было тяжело, горело сердце, подгибались колени, камни скользили из-под ног…
– Что-то тут произошло!.. – бормотал Финчли.
Но ответа на свой вопрос летчики получить не могли – кругом не было ни души.
– Мы, по-видимому, опоздали, – не унимался бортмеханик.
Гейм тоже начинал склоняться к этой мысли. Но все-таки надо было добраться до резиденции Крауса и выяснить в чем дело. Там должны находиться Лоусон и Кейз, в помощь которым Прайс и прислал сюда Гейма. Там находятся Эрл Тэйлор, инженер из Невады, и Чармиан…
Дорога перешла в тропинку. Изнемогая, Гейм и Финчли вышли к городку, в котором, как они знали, жили научные работники лаборатории. Но сейчас тут не было ни одного человека. Красивые коттеджи имели вид оставленных в страшной спешке.
– Что-то случилось, – только теперь Гейм высказал эту мысль вслух.
От городка к резиденции Крауса раньше вела асфальтированная дорога, по которой в определенные часы бегали красивые служебные автобусы. Но сейчас от дороги ничего не осталось: вспученная земля разбросала асфальт в стороны, всюду громоздились громадные кучи камней.
– Землетрясение? – пытался угадать Боб. – Грифы! – указал он в сторону. Там, на скале, действительно расположились отвратительные птицы-трупоеды, с длинными голыми шеями и сильными клювами. Грифы внимательно смотрели вниз и, казалось, намеревались приняться за свое обычное занятие.
– Кажется, там кто-то есть. – И Гейм свернул по направлению к скале. Финчли последовал за ним.
Черные птицы нехотя поднялись в воздух и опустились вблизи.
– Что-то они там приметили себе на обед. – Боб прибавил шагу.
Сегодня, кажется, летчики готовы были увидеть здесь что угодно, и все же этого они никак не ожидали: у их ног лежала Чармиан Старк с лицом, залитым кровью. Девушка была жива, но в глубоком обмороке. С помощью Боба Гейм обмыл ее лицо и влил ей в рот несколько капель рома.
Уставшие и встревоженные, летчики дожидались, когда девушка придет в себя. Из ее уст они узнали о том, что произошло на секретной военной базе Прайса.
Гибель Каррайта потрясла Крауса. Собственно, личность и судьба погибшего его не интересовали, но Каррайт должен был возвратиться из Синизяна не один, а с Двадцатым и привезти агентурные материалы, которых с нетерпением Краус дожидался. Эти документы были ему необходимы для того, чтобы подкрепить его собственную теорию превращения элементов и получения атомной энергии в естественных природных условиях. На основе этой своей гипотезы Краус строил далеко идущие выводы и работал над планом «Бездна», суть которого была известна лишь ему да Уильяму Прайсу. И вот теперь затея с Двадцатым провалилась. Краусу пришлось сообщить Прайсу какой-то новый проект.
Чем бы все это кончилось, трудно сказать, но тут случилось то, чего ни Краус, и никто другой на базе не ожидали.
Началось с того, что Прайс предложил Краусу возвратиться в Штаты. Краус потребовал ответа на свой очередной проект. Это, по-видимому, не на шутку рассердило всесильного «короля урана»: вместо ответа Краусу он прислал какой-то шифрованный приказ Лоусону и Кейзу, смысл которого стал ясен лишь несколько позднее. Оба агента Прайса стали совещаться, уединившись от немца. А затем случилось следующее.
В кабинете Крауса раздался телефонный звонок. Лоусон просил Крауса срочно спуститься к нему на «нижний горизонт». Однако, когда Краус наконец добрался до «горячей зоны», где пребывание даже в течение нескольких минут смертельно опасно, Лоусона там не оказалось.
Еще ничего не подозревая, Краус начал безуспешно разыскивать его по телефону. Взбешенный непонятным поведением Лоусона, Краус решил возвратиться к себе, но тут оказалось, что подъемные механизмы неожиданно испортились, и надо было ждать, когда их исправят. Тем временем все дозволенные сроки пребывания в «горячей зоне» давно миновали, и Краус, еще не веря себе, понял, что он погиб и что уже ничто не в состоянии спасти его. Он перестал буйствовать и звать Лоусона – он знал, что его убил Уильям Прайс.
Когда Крауса вытащили на поверхность, он был вял и апатичен. Чармиан слышала, как он, войдя в свой кабинет, обратился к Кейзу: «Гарри, за что шеф казнил меня»? Кейз ответил: «Кажется, вы кому-то продали его секреты». Тогда Краус пришел в ярость. Лоусон послал Прайсу очередное сообщение и куда-то исчез. Вслед за ним сбежал и Кейз. Краус заперся в своем кабинете, где находился замыкающий электроток рубильник, и заявил, что он немедленно все поднимет в воздух. Сотрудники лаборатории, охрана бросились бежать в долину: разговорами о колоссальной силе адских машин, заложенных внизу, они давно пугали друг друга.
Эрл Тэйлор решил было спасти людей, тех, кто работал внизу, и отправился к ним. Но он опоздал – Краус взорвал верхние горизонты, и хотя взрыв на «нижнем горизонте» был Тэйлором предотвращен, это не спасло заживо погребенных людей и погубило самого Тэйлора.
Летчики в глубоком молчании обнажили головы – потрясенные, они почтили память своего мужественного друга, погибшего в борьбе с Прайсом.
После катастрофы Чармиан все еще надеялась, что Тэйлору как-нибудь удастся спастись, и, даже будучи раненной, она не уходила от этого страшного места, пока обессиленная и истекающая кровью не упала без сознания.
– Где Краус? – спросил Гейм девушку.
– Наверное, у себя, он знает, что идти ему теперь некуда и незачем.
Гейм взял девушку на руки и пошел туда, где не так давно он сам провел ночь на положении заключенного.
– Капитан Гейм, ты пришел убить меня, не так ли? Ха-ха-ха!..
Летчик отшатнулся: перед ним кривлялся Краус. Но что за вид был у него: волосы вылезли, щеки провалились, физиономию изуродовали отвратительные белые пятна. Он был до предела худ, костюм болтался на нем, как на скелете.
– Ты опоздал. Гейм, меня уже убили… Прайс, судьба… Всю жизнь я думал о том, как бы убить других, и вот… Через несколько часов я умру. А Прайс будет жить! А все-таки я его перехитрил, он уже не воспользуется моим трудом – плана «Бездна» больше не существует! Это была моя идея, моя, и я не хочу, чтобы старый негодяй присвоил ее после того, как он убил меня…
Гейм начал догадываться о том, что произошло: Прайс узнал о том, что Краус торгует его тайнами.
– И все же вы унесете с собой тайну Прайса… – произнес он почти равнодушно.
На физиономии Крауса появилось выражение беспредельной ненависти.
– Нет, нет… – прохрипел он. – Пусть все узнают, все… – немец на минуту умолк, и когда снова с трудом заговорил, в его голосе было отчаяние: – Поздно! Он рассчитал точно – я умираю… – он пошатнулся и оперся о край стола.
Гейм стремительно приблизился к нему.
– Вы – чудовище, – гневно сказал он. – Околевая, убили многих людей, работавших в вашей лаборатории.
– Лаборатории? – Краус, кажется, попытался насмешливо улыбнуться. – Здесь не было никакой лаборатории.
– Как так? А что же было?
С выражением торжества Краус произнес:
– Заряд термоядерной энергии мощностью в несколько сотен миллионов тонн взрывчатки.
– Зачем? – вскричал капитан. Прерывисто дыша, Краус заговорил:
– Когда-то в мои руки попала рукопись древнего китайского ученого «Поэма на пальмовых листьях». Тогда же у меня появилась мысль – вызвать цепную реакцию в естественном, неочищенном уране. После войны я продал эту идею Прайсу, а он решил проводить опыты не в лаборатории, а в естественных условиях. Требовалось только найти место для опытов. Я предложил этот район.
– Почему именно этот?
– Еще Суань Цзян писал – тут земля источает радиацию…
– Понятно.
– Ты не все понял, Гейм. В недрах гор, под нами, – Краус рукой показал вниз, – мы пробили шахты и заложили туда смесь тяжелого водорода вперемежку с бомбами из плутония.
– Но это же гигантская мина! – вскричал летчик.
– Да, мина… – прохрипел Краус. – «Бездна»… Люди Прайса изучили направление рудных жил на огромном расстоянии вокруг. Мы надеялись, что цепная реакция пойдет отсюда веерообразно…
– В направлении Советского Союза, Китая, Индии, Афганистана?
– Да.
– Но цепная реакция в неочищенном уране… – Гейм не знал, можно ли этому верить.
Казалось, немец понял его сомнение.
– Прайс верил в мою идею и в соответствии с ней создал свой план «Бездна».
– Вы с Прайсом хотели произвести тут подземный атомный взрыв чудовищной силы?
– На тысячи миль вокруг земля, смешанная с радиоактивными частицами, поднялась бы на воздух и обрушилась на все живое, – казалось, Краус упивается несостоявшимся злодеянием. – Мощность заложенного в шахтах термоядерного заряда равна многим сотням миллионов тонн тротила, – повторил он.
– Когда же Прайс должен был произвести намеченный взрыв?
– Мы должны были уточнить некоторые данные в отношении Советского Союза. Каррайту было приказано пробраться к советской границе и доставить сюда геологическую карту района Кок-шаал-тау, который я когда-то посетил, и агента по кличке Двадцатый.
– Вас интересовало, не нужно ли будет вносить поправки в план «Бездна», в ваш план массового истребления народов Азии?
– Да. Прайс не хотел зря расходовать запас водородных бомб. Но Каррайт почему-то не вернулся…
Так вот зачем Прайс послал Двадцатого в Тянь-Шань! И на этот раз он не доверил Харвуду своей тайны, сказал ему лишь половину правды.
Краус все тише и тише бормотал:
– Кракатау не получилось, на нижнем горизонте не взорвались атомные бомбы. Но я разрушил тут все, все… я уничтожил мечту этого лживого янки… Он убил меня, убил! Но я доберусь до него! Доберусь… – он дико взмахнул руками и рухнул на пол. Началась агония.
Гейм с отвращением закрыл за собой дверь комнаты и пошел туда, где его ждала Чармиан.
Разбор только что закончившихся учений продолжался.
Гарольду Прайсу нелегко было выступать сегодня. Полученная от старика из Нью-Йорка шифровка выбила его из колеи. Он с трудом улавливал сейчас смысл того, о чем говорили собравшиеся в штабе Келли американские и западногерманские высшие офицеры. Тон телеграммы, почти враждебный, встревожил младшего Прайса. К тому же из шифровки было совершенно непонятно, что за болезнь внезапно сразила неутомимого «короля урана». Надо было немедленно вылетать в Прайсхилл.
Однако бизнес есть бизнес. Возвратившись в Штаты, он должен будет представить концерну заключение, подтвержденное авторитетом вот этих военных специалистов.
Прайс взял слово после бывшего гитлеровского фельдмаршала Кессельринга.
– Меня беспокоит только одно… – начал он. – Я хочу быть уверенным, что вы тут выстоите. Страшная опасность, которая всем нам угрожает с Востока, должна, гм… разбить себе голову о созданную нами первую линию обороны в Европе. Для этого мы дали вам несколько дивизионов атомных орудий. В отличие от авиации, наша атомная артиллерия может быть использована независимо от погоды, условий видимости. Мы прислали сюда управляемые ракетные снаряды «Матадор», дальность полета которых вдвое превышает расстояние, какое когда-то покрывали лучшие образцы «Фау-2», и достигает восьмисот километров. Но я думаю, что в условиях боя, для, так сказать, тактического использования, лучше малогабаритной атомной бомбы нет.
– Совершенно верно, – заметил Кессельринг. Прайс потер лоб.
– Что с ним? – Лайт обернулся к Гаррису. Прайс продолжал:
– Среди наших военных сильно стремление создавать запасы атомных бомб большой мощности. Опыт войны показал, что при массированных налетах на пункт, расположенный в глубоком тылу противника, приходится нести значительные потери. Поэтому военные считают желательным наносить удар небольшим количеством мощных атомных бомб. В пользу этого они выдвигают еще два соображения… Ну, во-первых, сам самолет-бомбардировщик обходится нам гораздо дороже бомбы. Выгоднее сосредоточить внимание на постройке скоростных бомбардировщиков – их нам потребуется не так уже много. Во-вторых, по мнению нашего авиационнего командования, бомба с большим радиусом действия обеспечивает возможность накрыть цель даже при отклонении от заданной точности при бомбометании, а это в боевых условиях имеет значение.
Разгорелся спор, в котором не принимали участия только двое – Лайт и фон Шулленбург. Причем, как заметил Лайт, немцы были за тактическое оружие, а американцы главным образом за стратегическое, которое можно было бы посылать на большие расстояния. Спор перерос в обсуждение проблем войны в новых технических условиях.
– А что думаете вы, генерал? – спросил Функ Шулленбурга.
Все умолкли, с нетерпением поглядывая в сторону Шулленбурга.
Генерал-полковник понял: Функ хотел заставить его вылезть из той скорлупы, в которой он сидел все последние годы. Функу, как и Шпейделю, и другим, нужно было, чтобы он публично заявил о том, что он вместе с ними готовит новую войну и принимает на себя ответственность за будущее. Отступать? Нет, ни за что! Возможно, именно подобного случая он сам, того не сознавая, и ждал все эти годы вынужденного молчания и бессильной ярости. Фон Шулленбург встал:
– Господа! – произнес он по обыкновению ровным, бесстрастным голосом. – Я весьма благодарен за доставленную мне возможность присутствовать на маневрах – они заставили меня еще раз подумать о судьбе нации. Я не хотел бы говорить громких слов и произносить политическую речь, я не политик, а военный. Однако не скрою, меня удивило и встревожило то, что я видел и слышал здесь. Меня не оставляет гнетущее ощущение того, что все мы занимаемся совсем не тем делом, и потому я считаю себя обязанным поделиться с вами не моими впечатлениями, а теми выводами, к которым я пришел. Заранее знаю, что эти мои выводы многим из вас не понравятся. Но как немец и солдат я просил бы иметь терпение выслушать меня до конца, ибо, не предупредив вас о том, что, по-моему, всех нас может ожидать, я не мог бы уйти отсюда со спокойной совестью. Разрешите?
– Пожалуйста, – буркнул Келли не очень любезно.
– Я не буду говорить о вреде войны и пользе мира – эти вещи многими понимаются по-разному.
– Война ради мира в будущем, – бросил Прайс.
– Я буду говорить только о войне. – Шулленбург поправил монокль. – Итак, нам надлежит разобраться в кое-каких выводах в связи с проведенными учениями по действиям войск в наступлении и обороне. Но для чего все это нам, немцам, нужно? Для того, чтобы с успехом вести бои на «первой линии обороны в Европе» в соответствии с оперативными планами, гм… разработанными не нами. В каком же случае нам придется обороняться, защищать свою страну от нападения с Востока? Мне ничего не известно о том, чтобы такое нападение на нас готовилось.
– Это слишком! – рассердился Функ. Шулленбург сделал вид, что он не расслышал Функа.
– Стало быть, версию о каком бы то ни было предупредительном, неспровоцированном нападении на нашу страну с Востока следует отбросить. Остается другое – предполагается, что мы тут должны открыть военные действия после того, как будет проведена колоссальная воздушная диверсия против Востока с применением атомного оружия.
– Атомное оружие будет применяться нами и на протяжении всей войны, – заметил Келли.
– Это не меняет существа дела. Главное – военные действия, к которым мы тут готовимся, должны рассматриваться как составная часть большой войны, начатой, как это предусмотрено штабами, нашим нападением с воздуха на некоторые страны на Востоке, а не в результате нападения на нас. Я хочу обратить ваше внимание, господа, на три взаимосвязанных вопроса: условия ведения атомной войны, новая военная техника и тактика. Буду предельно краток: ни то, ни другое, ни третье не в нашу пользу. Это нам следует знать заранее.
– Вы боитесь ответственности! – не удержался Шпейдель.
– Имейте терпение, я займу всего несколько минут… – продолжал Шулленбург. – Мыслится, что в подходящий момент два существующих в мире лагеря решат спор силой оружия… Допустим, что мы при этом решительно отвергаем возможность мирного сосуществования… Не буду останавливаться на этом вопросе… Но ведь для того, чтобы вступить в новую войну, надо иметь колоссальное количество танков, самолетов, артиллерии и обязательно огромную армию. Какую именно? Гитлер имел триста дивизий и был все-таки разбит, разбит на Востоке.
– Вы хотите запугать нас? – Келли попытался рассмеяться.
– Нет, я говорю об условиях, в которых нам придется начинать войну в случае, если мы на это пойдем. Где же нужная нам сухопутная армия? В Западной Германии? Но этого мало. К тому же мы не можем взять людей из промышленности, с заводов и шахт – они нужны там. Гитлер разрешил этот вопрос: рабочих ему прислали Лаваль и Муссолини. Но ведь сегодняшние Франция и Италия не пойдут по старому пути, Гитлер заменил наших рабочих пленными из стран Севера и с Балкан, он сделал это прежде, чем отправился на Восток, – сейчас у нас нет таких пленных и они не предвидятся. Мы должны исходить из того факта, что Европа не хочет новой войны и боится ее.
– С этим надо бороться. – Прайс стукнул кулаком по столу.
– С этим трудно бороться – в Европе теперь мало кто верит в угрозу нападения русских.
– Мы все это учли. – Келли даже удивился неосведомленности Шулленбурга.
– Я так и думал, – сказал генерал-полковник. – Рад, что не ошибся. Итак, следует признать, что сложившееся и продолжающее складываться не в нашу пользу международное положение заставляет нас основной упор сделать именно на применении атомного оружия. Так ли, генерал Келли?
– Так, – подтвердил американец.
– Хорошо, – продолжал Шулленбург. – Я не буду останавливаться на таких совершенно ясных для нас вопросах, как продолжительность атомной войны и неотвратимая угроза ответных ударов. Буду говорить только о технике и тактике ведения нами атомной войны. Чтобы не отходить от темы закончившихся маневров, я начну с того, что меня, не скрою, разочаровало использование нами атомного оружия в обороне. Мистер Прайс уже сказал, какую атомную технику мы имеем: пушки, ракеты, тактическую атомную бомбу. Людям несведущим может показаться, что при таких огневых средствах победа за нами обеспечена, однако мы с вами не должны забывать, что применение атомного оружия на войне совершенно изменило тактику ведения боевых действий. Атомные пушки не имеют решающего значения – их мало и они слишком уязвимы с воздуха. Действие ракет рассчитано на эффект в тылу противника. Стало быть, для непосредственного использования на поле боя остается главным образом малогабаритная атомная бомба. Может ли она обеспечить нам победу? По-моему, не может, и вот почему. Для успеха атомного удара по противнику, как вы знаете, необходимо сочетание трех главных факторов: непрерывность и точность разведки, уверенность в правильности выбора объекта бомбардировки и обеспечение взрыва бомбы в нужный момент.
Разведка. Допустим на минуту мысль, что противник сосредоточил на нашем участке целую дивизию. Прежде чем принять решение о том, чтобы на расположение этой дивизии сбросить атомную бомбу, потребуется убедиться, верны ли сведения и не устарели ли они. Как вы знаете, господа, получение на поле боя точных данных о противнике – дело чрезвычайно трудное, а при плохой погоде или в условиях сложного рельефа местности – почти невыполнимое. При этом нельзя ни на минуту забывать, что противник хорошо понимает ваше намерение сбросить на него атомную бомбу и может пойти на хитрость, чтобы заставить вас сделать это слишком рано или в невыгодных для вас условиях. Но допустим, что вы располагаете исчерпывающими данными разведки. В таком случае вам придется решить вопрос – стоит ли объект затраты атомной бомбы. Это ваше решение зависит от целого ряда соображений. В частности, вы должны будете при этом правильно оценить, насколько опасно ваше положение, сколько атомных бомб имеется в вашем распоряжении, каков характер местности, а стало быть, и какой эффект даст применение атомной бомбы, насколько глубоко войска противника зарылись в землю, какое расстояние отделяет передний край расположения войск противника от позиции ваших войск, ибо, как это совершенно очевидно, если позиции противника находятся слишком близко от ваших собственных, атомную бомбу пустить в ход нельзя из-за опасения поражения своих солдат.
Предположим, что всё вам благоприятствует. Тогда вам придется решить еще одну проблему – как же сбросить бомбу так, чтобы атака противника захлебнулась в самом начале? Решающее значение при этом имеет выбор времени: поспешность даже на секунды приведет к тому, что во время взрыва войска противника будут находиться еще в укрытии, а ничтожная задержка может застать их на открытой местности, однако на таком близком расстоянии от наших войск, что сбросить бомбу уже нельзя. Кроме того, господа, есть и такие факторы, при которых все наше умение пользоваться атомным оружием в бою бессильно. Один из этих факторов давно не составляет секрета: строить оборону только на использовании атомного оружия нельзя. Однако есть другое обстоятельство, о котором почему-то никто из вас еще не говорил… Позволю себе обратить на него ваше внимание.
– Элементарная лекция, – зло бросил Прайс.
– Но генерал кое-что понимает, – насмешливо шепнул ему Гаррис.
Шулленбург презрительно усмехнулся, нет, он не позволит им сбить себя.
– Применение атомного оружия, – сказал он, – как вы знаете, привело к новой тактике ведения войны, совершенно отличной от той, что существовала веками: для того, чтобы не подвести войска под удар атомных бомб, под уничтожение, придется очень осторожно обращаться со сколько-нибудь значительным скоплением живой силы, танков, артиллерии. Я тут не анализирую действия противника, я говорю о том, как должны будем действовать мы.
Итак, мы должны рассредоточиться. В таком случае сомнительным становится успех нашей обороны. Но я хочу остановиться и на другом: у нас нет полной, диктуемой новой военной тактикой возможности рассредоточиться. Я и раньше подозревал, что это так. Маневры же подтвердили мое предположение. Понимая необходимость рассредоточения, мы поступаем как раз наоборот… Пфальц, этот сплошной пороховой погреб, тому убедительный пример. Я не собираюсь бросать кому бы то ни было из вас упрека, нет, по-моему, в данном случае против нас действует важный объективный фактор – малый размер нашей территории находится в противоречии с той военной тактикой, применение которой диктуется новым оружием, нам попросту негде рассредоточиться. Если говорить откровенно, то лучшего объекта для атомных бомб, чем мы сами, и не придумать. Противник получит возможность наносить ответные удары без промаха. Собственно, ему не потребуется применять даже авиацию, он сможет без всякого риска насквозь простреливать всю нашу территорию атомными снарядами при помощи управляемых ракет дальнего действия. Значение фактора территории – вот то, о чем еще никто из вас не говорил.
Можем ли мы тут, на указанных нам командованием НАТО позициях, успешно защищать «первую линию обороны»? Мой ответ – нет, не можем. Ведь, кроме всего того, на что я позволил себе обратить ваше внимание, не следует забывать и того, что противник наш будет активен, что он постарается вести наступление по новой тактике: сосредоточиваясь в наикратчайшие сроки, скрытно, ночами и не медля, с ходу, бросаться в наступление. Противник будет тоже иметь в своем распоряжении все виды атомного оружия, которое он, естественно, не замедлит использовать против нас. Не надо забывать и о значении авиадесантных и парашютных частей, которые вряд ли дадут нам возможность сидеть в укреплениях и спокойно постреливать в восточном направлении.
– Вы утверждаете?.. – Келли поднялся.
– Я утверждаю, что мы должны быть довольны тем, что никто и не собирается нападать на нас. Я утверждаю, что лезть нам, немцам, в войну безрассудно. Понимает ли это командование НАТО? Очевидно, понимает. Об этом свидетельствует то, что вся Западная Германия подготовлена к тому, чтобы стать мертвой зоной: все должно быть взорвано, предано огню. – Шулленбург теперь заметно волновался. – Погибая, Гитлер хотел уничтожить Германию точно таким же образом, но он не успел. Вы, генерал Келли, хотите уничтожить Германию в том случае, если вы потерпите поражение в войне. Но сами-то вы надеетесь благополучно отступить, отправиться на родину, под неразрушенный кров. А куда же пойдем мы, немцы? Где будет наша родина, наш кров? Впрочем, – сказал Шулленбург с горькой иронией, – на этот раз я ошибаюсь, возможно, штаб НАТО учел, что в результате атомной войны, которая пронесется над Западной Германией, немецкая нация прекратит свое существование, и в таком случае наши разговоры о родине просто излишни…
Келли недовольно прервал его:
– Генерал фон Шулленбург нарисовал слишком мрачную картину. Он при этом забывает о том, что сдерживание азиатских орд здесь, в сердце Европы, есть лишь один из этапов войны. У нас есть армия, флот, авиация…
– Разрешите мне кончить, господа, – продолжал Шулленбург. – Теперь я позволю себе высказать некоторые соображения по поводу применения атомной бомбы в наступлении, особенно на первом этапе войны. Но прежде отвечу на замечание генерала Келли… Извините, но, насколько я осведомлен, американской сухопутной армии отводится особая роль – ей надлежит принять участие лишь на последнем этапе войны, когда противник, как на это надеются в штабе НАТО, фактически уже потерпит поражение, во что я лично не верю. Ваш военно-морской флот! Каким образом вы рискнете ввести его в дело? Основной принцип новой войны – рассредоточение. Но каким образом вы сможете рассредоточить флот, эскадры? Ведь общеизвестно: рассредоточенный флот – прекрасная мишень для вражеских подводных лодок. Эта реальная опасность диктует необходимость скопления военно-морских судов. А скопление судов в море, в портах, в гаванях – лучшая цель для атомных бомб… Вражеским летчикам при бомбометании с большой высоты нет нужды теперь пикировать как во время прошлой войны, стараться обязательно попасть в корабль. Им достаточно сбросить атомную бомбу в море поблизости от ваших военных судов, чтобы вывести их из строя и смертельно поразить их экипаж.
При атомной бомбардировке объектов, расположенных на суше, вряд ли целесообразно применять, скажем, кобальтовые бомбы, поскольку радиоактивность распыленного на территории кобальта сохраняется более пяти лет и не даст возможности в течение этого времени ни занять вражескую территорию, ни вести на ней бой. Но я не сомневаюсь, что если противник нанесет удар по вашему военно-морскому флоту, то именно подобным оружием. На мой взгляд, в условиях применения нового оружия ваш огромный флот особого значения иметь не будет: он слишком уязвим.
Господа! Как реалисты, мы должны трезво подходить к проблеме использования атомной бомбы в стратегическом наступлении. Прежде всего нельзя забывать, что атомная бомба еще с тысяча девятьсот сорок пятого года перестала быть идеальным наступательным оружием потому, что с тех пор она уже не является оружием неизвестным, неожиданным и не дает нам преимуществ, связанных с внезапностью. Затем, опасно преувеличивать эффективность атомной бомбы, как это, к сожалению, у нас принято. Мне только что довелось прочитать книгу видного английского эксперта Блэккэта. Он приводит некоторые цифры, заслуживающие того, чтобы над ними задуматься…
Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, по ее мощи равнялась двум тысячам обычных бомб. Это – ужасающая разрушительная сила. Но оказывается, что во время последней войны союзники сбросили на Германию и Японию три миллиона тонн бомб. Для того чтобы произвести такое же воздействие на неприятеля силой атомного оружия, потребовалась бы тысяча атомных бомб. Такое количество атомных бомб на улице не валяется. Не правда ли?
Теперь всем нам уже ясно, что атомная война была бы длительной, что продолжительность войны не зависит от смертоносной силы оружия. Это подтверждается опытом двух последних великих войн. И все же наши военные пытаются представить атомную бомбу как то самое «решающее оружие», о котором так мечтал Гитлер. При этом наши военные любят ссылаться на пример с Японией, утверждая, что две бомбы, сброшенные на Японию, заставили, мол, ее выйти из войны. Господа, это опасное заблуждение. По мнению беспристрастных экспертов, капитуляция Японии была обеспечена раньше вследствие того, что ее сухопутная армия потерпела поражение от русских в горах Хингана и на равнинах Маньчжурии. И, наконец, сейчас все единодушно признают, что японское правительство воспользовалось тогда двумя атомными налетами, чтобы поскорее капитулировать перед одной Америкой и не подвергнуться оккупации Советским Союзом.
Об атомных налетах на Хиросиму и Нагасаки было сказано не все. Мне известно, что в одном из американских документов признается тот факт, что если бы в этих японских городах были тогда современные средства противовоздушной обороны, число жертв могло бы быть уменьшено до одной двадцатой. Не надо забывать и о том, что население этих городов ничего не знало о существовании нового оружия и потому атомным нападением было застигнуто врасплох. Когда в небе появился один-единственный самолет Б-29, не было даже объявлено воздушной тревоги, в результате чего в убежищах, приспособленных для сотен тысяч людей, в момент атомного нападения находилось всего несколько сот человек. Но, как показала проверка, даже не рассчитанные на атомную бомбу подземные убежища в обоих городах оказались очень надежными. В Хиросиме подземная канализационная система была повреждена только в нескольких местах. Крупные заводы в пригородах не пострадали, а из людей, в них работающих, жертвами атомного нападения оказалось всего шесть процентов. Железные дороги были отремонтированы уже через два дня после налета.
Разрушительная сила атомной бомбы по сравнению с обычной велика, но что касается поражения хорошо защищенных целей, она имеет лишь незначительное преимущество перед обычной. Атомная бомба разрушает бетонные сооружения в радиусе всего шестисот пятидесяти метров. Вполне вероятно, что заводы, имеющие большое значение, будут укреплены так, что смогут противостоять атомному взрыву даже на расстоянии в пятьсот метров и менее. Можно не сомневаться, что многие жизненно важные предприятия наш возможный противник построит под землей.
Господа, говоря об атомной бомбе в стратегическом воздушном наступлении, я остановлюсь еще на двух огромной важности вопросах. Первый – тактика.
Я не могу отделаться от впечатления, что в отношении принятой штабом НАТО тактики воздушного атомного нападения существует противоречие, ибо фактически имеются две совершенно различные тактики. Я не собираюсь здесь доказывать преимущество одной перед другой. К сожалению, обе они и вместе и порознь плохи тем, что не обеспечивают нам победу. Мы должны смотреть правде в глаза. Принято за аксиому, что первый этап войны должен представлять собой страшной силы атомный удар, нанесенный нами по противнику с воздуха, нечто вроде атомного блицкрига, после которого противника остается только добивать. Я хочу обратить ваше внимание лишь на то, что в случае подобного массированного атомного удара нельзя будет застать противника врасплох – у него есть система оповещения; противник будет активен и мгновенно начнет действовать по заранее на сей случай разработанному оперативному плану. Защищаясь от налета, он пустит в ход силы обороны – подчеркиваю это, господа, – силы обороны: перехватчики, истребители, специальную зенитную артиллерию, управляемые ракетные снаряды, которыми он вас встретит и с земли, и с самолетов. В колоссальном воздушном бою противник понесет, естественно, немалые жертвы, но, во-первых, эти жертвы, как всем нам очевидно, не способны быстро лишить его возможности вести войну; во-вторых, и это очень важно, противник в этой схватке понесет какие-то потери в средствах обороны, нанося нам урон в средствах атомного нападения на него. Другими словами, противник выбьет у нас из рук наступательное оружие, в то же время сохранив в основном свою оснащенную атомным же оружием стратегическую реактивную авиацию дальнего действия, которую он немедленно бросит в бой в виде ответного атомного удара по нашим странам.
К сожалению, подобная наша авиационная тактика не только не способна обеспечить нам победу, она не способна даже лишить противника возможности эффективно сопротивляться, больше того, она не снимает страшную угрозу ответного удара атомными и водородными бомбами, а, наоборот, как раз предполагает этот ужасный ответный удар с Востока. В военном отношении подобная тактика весьма опасна в первую очередь для нас самих. Можно не сомневаться, что противник в порядке ответного удара обрушит на нас тут не только атомные, но и водородные бомбы. Как показали недавние испытания, взрыв одной водородной бомбы способен вызвать страшные разрушения в радиусе до сотен километров. А ведь едва ли дело свелось бы к применению лишь одной такой бомбы. Что же сталось бы с нами, государствами Европы, согласившимися взять на себя роль американских атомных плацдармов против Советского Союза? На карту поставлено существование целых наций.
Существует и вторая тактика, о которой я не могу говорить без улыбки… Я внимательно следил за развитием военной мысли на Западе в течение всего послевоенного периода. В военных журналах печатаются многочисленные статьи, авторы которых утверждают, что количество бомбардировщиков, участвующих в атомных налетах, должно быть резко уменьшено. Этой же точки зрения придерживается кое-кто и в штабе НАТО. По этой второй тактике атомные налеты целесообразно совершать небольшими подразделениями в десять-пятнадцать машин, или даже одиночными самолетами с атомной бомбой, в ночное время и в сложных метеорологических условиях, при сверхзвуковой скорости и на большой высоте. Сторонники новой тактики утверждают, что теперь, когда с появлением атомной бомбы один бомбардировщик может нанести удар, равный по силе удару тысячи бомбардировщиков, нет смысла посылать в налет одновременно большое количество самолетов дальнего действия. В соответствии с этой тактикой были проведены некоторые учения ПВО. Основной особенностью учения «Моментум» являлся одновременный налет реактивных самолетов «Канберра» небольшими группами на шесть крупных городов Великобритании. Во время учения «Король джунглей» против определенной цели использовался всего один самолет. В обоих случаях самолеты днем и ночью действовали на высоте несколько больше двенадцати километров.
Почему я считаю эту тактику неудовлетворительной? Прежде всего не следует забывать, что наш возможный противник на Востоке располагает прекрасными средствами оповещения, радарными установками, отличными самолетами, подчас превосходящими наши в скорости и в высоте полета, и имеет большое количество воздушных асов, умеющих летать в любое время и в любых условиях. Затем, известно, что американское командование располагает огромным количеством военных баз, разбросанных по всему земному шару. Однако совершать воздушные атомные рейды возможно с тех из них, которые находятся в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке и расположение которых, надо полагать, не представляет особого секрета для штаба стран Варшавского пакта.
Я убежден, что такой воздушный рейдер при выполнении задания почти не имеет шансов ни сбросить атомную бомбу на заданный объект на Востоке, ни даже уцелеть.
Кессельринг почти выкрикнул:
– Почему?
– Потому что при этом совершенно игнорируется весьма важный объективный фактор, убийственно действующий против нас.
– А именно? – Келли с нескрываемой злобой смотрел на Шулленбурга.
– Я имею в виду взаимозависимость, существующую между временем и территорией, – сухо пояснил генерал-полковник. – Странное дело, но об этом я ни строчки не нашел в военных журналах, хотя, по-моему, эта взаимосвязь должна бы быть одним из законов при разработке воздушной стратегии в атомной войне.
– Я не вполне понимаю вас, – сказал Прайс.
– Сейчас объясню… Отправляя в атомный налет реактивный бомбардировщик, командование исходит из предположения, что при его крейсерской скорости, при быстроте сближения с самолетом противника, составляющей примерно четыреста метров в секунду, истребитель противника не успеет занять исходную позицию для атаки, даже если он будет предварительно направлен наземной станцией наведения или самолетным локатором. Как установлено, при подобной атаке реактивного бомбардировщика истребитель-перехватчик, как правило, сможет открыть огонь лишь один раз и к тому же в течение всего одной секунды. Естественно, в этих условиях вероятность попадания и нанесения поражения бомбардировщику весьма незначительна. На этом и строится наша тактика. Однако при этом все рассуждение основывается на предположении, что пилот истребителя-перехватчика будет вести именно малоэффективную лобовую атаку. Но почему пилот пойдет в атаку в лоб, когда он отлично знает, что удобнее атаковать, пристроившись под соответствующим углом в хвост? И тут оказывается, что эта новая тактика могла бы с большим успехом применяться не нами, а против нас. Почему? Потому что даже при огромных скоростях реактивных бомбардировщиков колоссальная протяженность территории противника даст возможность его истребителю позволить себе ту роскошь, на которую не мог бы в подобном случае рискнуть наш истребитель-перехватчик над нашей территорией…
– А именно? – поднял голову Функ.
– Пропустить наш бомбардировщик впереди себя для того, чтобы бить его в хвост, и в течение, конечно, не одной секунды. Размер неприятельской территории дает вражескому истребителю возможность сбить наш реактивный атомный рейдер. Как видите, секунды и километры в новой войне будут взаимно связаны.
Еще больше эта связь скажется в действии управляемых реактивных снарядов, которые предназначены для стрельбы по самолетам. Я не сомневаюсь, что наш возможный противник на Востоке прикроет свои большие города, жизненные центры, важные объекты управляемыми снарядами класса «земля – воздух», наподобие американских снарядов «Найк». В случае, если нашему бомбардировщику удастся ускользнуть от истребителя, он все равно попадет затем в зону действия управляемых снарядов, летящих со скоростью более трех тысяч километров в час. На подготовку и запуск такого снаряда личному составу потребуется с момента оповещения пять минут. Для успешного перехвата самолет противника должен быть обнаружен на расстоянии не менее трехсот восьмидесяти километров. На равнинах Востока легко оперировать подобными расстояниями – они не опоздают: не один, так другой управляемый снаряд попадет в цель и собьет наш атомный рейдер. Фактор территории и в данном случае против нас, но это почему-то совершенно не учитывается в наших штабах.
И, наконец, последнее. Никто из присутствующих здесь не говорил почему-то о совершенно новом факторе военного значения… Я имею в виду советскую межконтинентальную ракету.
Келли резко прервал:
– Никакой межконтинентальной ракеты у русских нет и не предвидится. Все это блеф, большевистские выдумки.
Шулленбург с презрением посмотрел на американца.
– Вы отлично знаете, – холодно сказал он, – что, к сожалению, у Советского Союза межконтинентальная баллистическая ракета имеется. А что это значит? Это значит, что если вы все-таки решите внезапно напасть на Советы и пошлете на Восток реактивные бомбардировщики дальнего действия, то произойдет катастрофа… Еще до того, как масса ваших бомбардировщиков прорвется через советскую границу, преодолеет зоны противовоздушной обороны и подойдет к объектам бомбежки, ваши военные базы в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке будут уничтожены русскими. Я подчеркиваю – ваши военные базы будут уничтожены раньше, чем «летающие крепости» успеют добраться до цели на территории Советского Союза. Чтобы понять, что дело будет обстоять именно так, не надо быть большим военным специалистом, для этого достаточно знать арифметику в размере программы начальной школы: вашим самолетам-бомбардировщикам на их рейд в Россию потребуется несколько часов, а межконтинентальные баллистические ракеты с водородным зарядом долетят из России до любой из ваших баз за каких-нибудь несколько минут.
Гаррис желчно бросил:
– Своим враньем насчет несуществующей межконтинентальной баллистической ракеты русские окончательно запугали вас, генерал Шулленбург.
Наступило тяжелое молчание, которое нарушил Шпейдель.
– Разрешите понять ваше выступление по проблемам атомной войны как ответ на сделанное предложение? – обратился он к Шулленбургу.
Шулленбург утвердительно кивнул.
– Но какие же выводы вы делаете? – враждебно спросил Функ.
– Я вижу один выход из положения, господа, – не стремиться к новой войне. Если вы начнете войну, вы проиграете ее. Не забудьте, я резко критиковал тактику только воздушной атомной войны именно потому, что никакой другой, при которой можно было бы рассчитывать на успех, вообще быть не может: народы Европы не хотят войны, она не нужна им. Вместо взаимного атомного истребления они хотят жить в дружбе с Востоком, проникаются все большим доверием к Советскому Союзу. И если мы с вами, господин Функ, будем идти и дальше этим же путем, мы скоро останемся в одиночестве. Я ничего не имею против американцев, я за дружбу с ними, но за такую дружбу, которая не угрожает гибелью немецкой нации. Мы, немцы, должны проводить свою национальную политику, а она, генерал Келли, не идентична вашей. Мы не должны довести дело до того, чтобы Германия была превращена в поле боя, чтобы на нас тут падали атомные бомбы, чтобы страна была превращена в выжженную землю. Я за то, чтобы мы, немцы, сели за стол и договорились между собой о воссоединении нашей страны мирным путем. Если мы хотим остаться в живых, мы не должны, мы не можем воевать, господа! Новая война была бы безумием! Я считал своим долгом предупредить вас.
Шулленбург холодно поклонился и, провожаемый тяжелым молчанием, покинул штаб генерала Келли.
В блиндаже тихо. Ученые замерли, не отрывая взоров от стереотруб и телескопов.
Чудовищной силы грохот двигателей, приглушенный расстоянием и грунтом, донесся до слуха людей. Как будто десятки молний ударили в землю – в блеске огня мелькнул металлический переплет пусковой башни, и гигантская составная ракета стала подниматься в бездонно-глубокое ночное небо.
Ракета поднималась вертикально, казалось, как раз над блиндажом, в котором собрались ученые. Из сопла било ослепительно-белое пламя. Огненный хвост ракеты с каждой секундой становился все меньше.
Все шло так, как и ожидалось, и все же профессор Ясный волновался… Прошло несколько минут, показавшихся вечностью, и наконец Александр Иванович отчетливо увидел в телескоп, как отделилась первая ракета-носитель.
Оператор, сидевший у специального пульта, сообщил:
– Первая отработала.
Ясный продолжал вести наблюдения… Вот отделилась вторая ступень ракеты и наконец третья – последняя ракета-носитель, разогнанная до космической скорости, с вертикального полета перешла на горизонтальный – теперь она летела с невиданной скоростью – восемь километров в секунду!
Вот отделился защитный конус, и почти в то же мгновенье на темном бархате неба блеснула новая звезда.
Свершилось! Со скоростью почти двадцать девять тысяч километров в час над планетой летел сделанный руками советских людей первый искусственный спутник Земли.
У приборов разговаривали:
– Угол наклона к плоскости экватора?
– Шестьдесят пять градусов. Спутник выведен на орбиту.
Теперь спутник летел на высоте почти тысячи километров. Ясный встал и, пошатываясь от усталости, вышел на воздух. Ночь была полна покоя и осенней свежести. С полей ветер нес горьковатый запах полыни. Огненного следа новой звезды на небе уже не было видно, спутник находился теперь далеко отсюда, он летел сейчас над иными странами, над другими материками.
В глубокой задумчивости Ясный по тропинке направился к ожидавшей его машине – пора было возвращаться в Москву.
Уильям Прайс размышлял… Лоусон оказался жалким трусом, он испугался Крауса и не смог помешать тому уничтожить лабораторию в Гималаях. Вместе с Краусом погиб и план «Бездна». На «Острове возмездия» произошло нечто такое, во что Прайс отказывался верить – «Космос» уничтожен. И дело тут вовсе не в том, что его захватили Старк и Нортон, главное другое: через несколько секунд после старта он взорвался, его постигла участь неудачных американских межконтинентальных баллистических ракет «Атлас» и «Тор». Шипль уверял, что все в порядке, – по-видимому, он лгал, добиваясь руки Бэтси, денег и выгодных должностей. Парень хотел сделать бизнес и, наверное, еще долго обманывал бы Прайса. Но с Шипля не спросишь – он погиб от пули Нортона раньше, чем его «Космос» взорвался в воздухе.
Харвуд снова оказался несостоятельным, он потерял всякую связь с Двадцатым, а Каррайт бесследно исчез. Где Чармиан? Гейм говорит, что на базе в Гималаях он уже никого не застал. Никого… Гм… странно.
Раздался резкий телефонный звонок. Скаддер сказал:
– Босс, важное сообщение из Москвы. В эту минуту его передают все наши радиостанции.
Прайс настороженно спросил:
– В чем дело?
Скаддер замялся и пробурчал что-то нечленораздельное.
– Дайте текст, – приказал Прайс.
– Хорошо, – слышно было, как Скаддер положил трубку.
Прайс продолжал думать о своем… Как же теперь быть? Выводы, к которым он пришел уже давно, в последнее время подтвердились: советские инженеры сумели сделать то, чего до сих пор не удалось инженерам американским, – они создали межконтинентальные баллистические ракеты и имеют теперь возможность доставить атомные и водородные бомбы в любой район земного шара. Не считаться с этим нельзя. Советы снова предлагают сосуществовать с ними, мирно соревноваться, но такой вариант Прайса никак не устраивал: он хорошо понимал, что в таком соревновании ни он, ни другие капиталисты Соединенных Штатов победителями не будут. «Мирное соревнование, – губы Прайса скривились в насмешливой улыбке. – С чего же мы начнем это соревнование? С ликвидации военной промышленности? Но тогда все американское „процветание“, основанное исключительно на подготовке к мировой атомной войне, на колоссальных военных заказах и государственных субсидиях, лопнет, как мыльный пузырь, а Дюпоны, Морганы и сам Прайс потеряют свои доходы, превратятся в банкротов, станут нищими. Нет, подобная перспектива Прайсу не нравилась. Итак, мирно сосуществовать нельзя. А воевать? Можно ли воевать? На это Прайс ответил себе: воевать против Советов и их друзей не только надо, но и совершенно необходимо. Вопрос не в том – воевать или нет, а в другом – как воевать. Способы ведения войны, разработанные генералами из НАТО, вряд ли приемлемы были и раньше, а теперь, после того как русские построили свои межконтинентальные ракеты, – совсем не подходят. Однако, прежде чем отвергать планы и методы Гарольда и его приятелей, надо придумать что-то другое, лучшее. Уильям Прайс пытался это сделать, но безуспешно, и теперь ему было над чем подумать.
Скаддер почти вбежал. Прайс с недоумением взглянул на него: занятый своими мыслями, он совсем было забыл о какой-то новости из Москвы. Что там еще? Машинально Прайс взял из рук Скаддера листок и стал читать:
«Сообщение ТАСС
В течение ряда лет в Советском Союзе ведутся научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы по созданию искусственных спутников Земли.
Как уже сообщалось в печати, первые пуски спутников в СССР были намечены к осуществлению в соответствии с программой научных исследований Международного геофизического года.
В результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли. 4 октября 1957 года в СССР произведен успешный запуск первого спутника. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 8000 метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего Солнца при помощи простейших оптических инструментов (биноклей, подзорных труб и т. п.).
Согласно расчетам, которые сейчас уточняются прямыми наблюдениями, спутник будет двигаться на высотах до 900 километров над поверхностью Земли; время одного полного оборота спутника будет 1 час 35 минут, угол наклона орбиты к плоскости экватора равен 65°. Над районом города Москвы 5 октября 1957 года спутник пройдет дважды – в 1 час 46 мин. ночи и в 6 час. 42 мин. утра по московскому времени. Сообщения о последующем движении первого искусственного спутника, запущенного в СССР 4 октября, будут передаваться регулярно широковещательными радиостанциями.
Спутник имеет форму шара диаметром 58 см и весом 83,6 кг. На нем установлены два радиопередатчика, непрерывно излучающие радиосигналы с частотой 20 005 и 40,002 мегагерц (длина волны около 15 и 7,5 метра соответственно). Мощности передатчиков обеспечивают уверенный прием радиосигналов широким кругом радиолюбителей. Сигналы имеют вид телеграфных посылок длительностью около 0,3 сек., с паузой такой же длительности. Посылка сигнала одной частоты производится во время паузы сигнала другой частоты.
Научные станции, расположенные в различных точках Советского Союза, ведут наблюдение за спутником и определяют элементы его траектории. Так как плотность разреженных верхних слоев атмосферы достоверно неизвестна, в настоящее время нет данных для точного определения времени существования спутника и места его вхождения в плотные слои атмосферы. Расчеты показали, что вследствие огромной скорости спутника в конце своего существования он сгорит при достижении плотных слоев атмосферы на высоте нескольких десятков километров.
В России еще в конце 19 века трудами выдающегося ученого К. Э. Циолковского была впервые научно обоснована возможность осуществления космических полетов при помощи ракет.
Успешным запуском первого созданного человеком спутника Земли вносится крупнейший вклад в сокровищницу мировой науки и культуры. Научный эксперимент, осуществляемый на такой большой высоте, имеет громадное значение для познания свойств космического пространства и изучения Земли как планеты нашей солнечной системы.
В течение Международного геофизического года Советский Союз предполагает осуществить пуски еще нескольких искусственных спутников Земли. Эти последующие спутники будут иметь увеличенные габариты и вес, и на них будет проведена широкая программа научных исследований.
Искусственные спутники Земли проложат дорогу к межпланетным путешествиям, и, по-видимому, нашим современникам суждено быть свидетелями того, как освобожденный и сознательный труд людей нового, социалистического общества делает реальностью самые дерзновенные мечты человечества.»
Прайс закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.
– Вам помочь, босс? – спросил Скаддер.
Прайс не ответил. Он почувствовал, что силы покидают его.
Спутник! Наука! Неожиданно Прайс в дикой ярости стукнул кулаком по столу: идиоты! Передавать такое сообщение о торжестве русских по всем американским радиостанциям! Зачем? Исследования верхних слоев атмосферы? Чушь! Выдумки большевиков! Прайс судорожно схватил со стола сообщение о движении искусственного спутника Земли и принялся изучать его. Так и есть! Несложный арифметический расчет – Прайс в бешенстве забегал по кабинету: от Вашингтона до Москвы спутник, оказывается, летит всего шестнадцать минут! Гм… А если предположить, что это не спутник, а межконтинентальный снаряд и летит он в обратном направлении? Русские бросили вызов Америке! Интересно, прочел ли это сообщение Гарольд? Прайс снова принялся изучать сообщение ТАСС и опять почувствовал себя плохо. Еще недавно он заявил Хиггинсу, что если русские опередят его, Прайса, ему незачем жить. Русские опередили… Прайс боком упал на стол. Подскочил Скаддер.
– Я сам, – Прайс почти не мог говорить. Из головы не выходило: «Русские опередили меня». Неожиданно он выпрямился и почти обычным своим голосом сказал:
– Позвоните Харвуду, я хочу его видеть.
Скаддер поспешно вышел из кабинета.
По совету Артура Гибсона, Гейм отправил Чармиан на ферму своего отца в Калифорнию. После пережитых потрясений девушке необходимо было основательно отдохнуть, и к тому же ей не следовало показываться на глаза старику Прайсу.
Гейм чувствовал, что с Чармиан его связывает уже не только общность борьбы с происками Прайсов, но и нечто глубоко личное: чувство, новое для него, трепетное и бесконечно волнующее, незаметно зародилось в его сердце – он полюбил девушку.
После отъезда Чармиан Гейм затосковал. Даже вечно веселый Боб Финчли не смог развеселить приятеля. Бэтси Прайс снова поселилась в своем «Приюте», поблизости от Прайсхилла, и пыталась повидаться с Геймом, но летчик тщательно избегал ее.
Последнее время Гейм был очень занят и не мог вырваться в Нью-Йорк, к Гибсону. А поговорить было необходимо, хотелось посоветоваться о том, что же делать дальше: продолжать находиться возле Прайса, злодейские планы которого провалились, или возвратиться в свою воинскую часть, а может быть, снять погоны и укатить в Калифорнию, к родным, к Чармиан? И вот он сидит в квартире писателя.
– Так, так, – Гибсон насмешливо посмотрел на летчика. – Потянуло на отдых… Рано, капитан, рано. Планы Уильяма Прайса окончились провалом, правильно. Но для того, чтобы сорвать замыслы Прайса, наши друзья Тэйлор, Нортон, Старк отдали свои жизни.
Гейму стало нестерпимо стыдно. Гибсон продолжал:
– После похода в Стальной зал вы, помнится, писали мне о том, что Прайс считал для себя невозможным существовать в случае, если Советский Союз опередит его. Русские его опередили, с момента запуска спутника прошло уже несколько недель, но Прайс продолжает спокойно жить! Поймите, Гейм, такой человек, как старик Прайс, не откажется от борьбы за осуществление своих навязчивых идей о власти над миром. Сейчас он придумает что-нибудь другое, применительно к изменившейся обстановке. Прайс – хитрый, умный и активный враг. К тому же надо иметь в виду, что он человек действия. Пока вы должны оставаться возле него. Уйти из Прайсхилла в данное время было бы равносильно дезертирству.
Летчик пожал Гибсону руку.
– Я остаюсь, – сказал он.
– Вот и отлично. Я был уверен, что вы поймете.
Писатель принялся весело рассказывать, что американские ученые передали русским деятелям науки свое поздравление в связи с запуском спутника. Ученые и политические деятели многих стран поздравляют творцов спутника с успехом. Выдумки, что русские отстали в отношении техники, теперь опровергнуты самым убедительным образом: советская научная лаборатория – искусственный спутник – ежесуточно совершает пятнадцать оборотов вокруг планеты, его видно простым глазом, и он беспрерывно подает радиосигналы, которые принимаются в радиусе до десяти тысяч километров. Со смехом Гибсон говорил:
– В барак появились коктейли «Спутник», в дансингах – разновидность танца эпилептиков рок-н-ролла, тоже «Спутник». Парикмахеры придумали новую прическу «Спутник». В разных странах люди называют Спутником новорожденных. Но, заметьте, Гейм, с пути подготовки новой войны наши вояки свернуть не хотят. – Голос писателя стал взволнованным. – Дошло до того, что у нас запрещают писать о великом научном достижении русских, обвиняют в пропаганде.
Гейм прямо спросил:
– Вы считаете, что новая война может возникнуть?
Гибсон возразил:
– Война, друг мой, и не прекращалась все эти годы: Корея, Вьетнам, Индонезия, Гватемала, Йемен, Оман, Алжир, Египет – всюду истребляются ни в чем не повинные люди, безоружных крестьян расстреливают из пушек и пулеметов. И делаем это мы, американцы, и наши друзья по НАТО. Затем готовилось нападение на Сирию… Если бы не Советский Союз, полыхала бы большая война на Ближнем Востоке. Без войны мир капитализма жить не может, об этом свидетельствуют факты. Но вас интересует, может ли возникнуть новая война, мировая, атомная война против Советского Союза и других социалистических стран? Отвечаю: такая война может возникнуть в любое время. Я посоветовал бы русским быть начеку. Кто поручится за то, что наши вояки уже завтра не рискнут на авантюру? Тем более, что они видят – Советы с каждым днем становятся сильнее.
Война была бы для Соединенных Штатов и наших партнеров по Антлантическому блоку самоубийством. Это теперь у нас многие хорошо понимают и все же от подготовки к новой «большой» войне не отказываются – ни правительство, ни военное ведомство, ни так называемые деловые круги.
В Прайсхилл Гейм возвратился встревоженным. Соблазнявшую его мысль об уединении на далекой отцовской ферме пока пришлось отбросить.
– Генерал Стоун, тот самый, который руководил испытанием атомной бомбы в Дезерт-Рок, недавно получил новое назначение – он стал одним из руководителей противовоздушной обороны в штабе командующего армией НАТО. Этим повышением он был обязан Гарольду Прайсу.
Приглашение на Уолл-стрит, к «королю урана», Стоуну льстило. Но особенно радушного приема он не встретил: старик был высокомерен и сух, а Гарольд почему-то предпочитал молчать. При встрече присутствовал и Аллен Харвуд.
По просьбе хозяина, генерал Стоун сделал обстоятельный обзор состояния противовоздушной обороны США и стран Атлантического блока в Европе. Развесив на стене предусмотрительно захваченные с собой схемы и карты, Стоун показал Прайсу, где проходят линии радиолокационных станций. Сеть станций оповещения опоясала северную часть Канады, Гренландию, Аляску… Скоро в строй будет введена автоматическая система оповещения «Сейдж». В Англии строится радиолокационная линия раннего предупреждения «Хоум Чейн», которая позволит обнаруживать самолеты противника за 320 километров от Британских островов.
Командование НАТО создает единую линию раннего радиолокационного обнаружения, она протянется от Северной Норвегии через Данию, Западную Германию, Италию, Грецию и Турцию. Система противовоздушной обороны строится с расчетом обнаружить противника на расстоянии 300—400 километров от границ Западной Европы, а затем контролировать полет вражеских самолетов на всю глубину обороняемой территории. Стоун признавал, что дело это трудное, тем более, что наиболее важные объекты союзников США в Западной Европе находятся от границ социалистических стран на расстоянии всего от 240 до 800 километров, то есть в пределах менее получаса полета реактивных бомбардировщиков.
Стоун доложил, что, по мнению военных специалистов, особую опасность с воздуха представляют низко летящие скоростные истребители-бомбардировщики, баллистические снаряды, управляемые самолеты-снаряды и высоко летящие бомбардировщики дальнего действия. Против этих четырех видов оружия нет еще достаточно эффективных средств защиты.
Прайс молчал.
Генерал Стоун в заключение сказал:
– С военной точки зрения, наших друзей в Западной Европе подводит близкое соседство с коммунистами. Положение же Соединенных Штатов опасений не внушает.
Прайс спросил:
– Вы, генерал, рассчитываете на наши силы или на расстояние?
Стоун с удивлением взглянул на Прайса и увидел на его лице выражение с трудом сдерживаемой ярости. Генерал перешел было к рассказу о последних марках самолетов-перехватчиков, но Прайс перебил его.
– Благодарю вас, мне все ясно, – сказал он не очень приветливо. – Очень обязан вам. Мы готовимся к войне, не так ли? И, естественно, я хотел знать, насколько мы в состоянии предотвратить ответный удар по нашей территории. – Он пожал руку генералу.
Стоун собрал свои карты и откланялся. Харвуд напряженно следил за Прайсом, он видел по выражению его лица, что старик едва сдерживается при Стоуне.
После некоторого молчания Прайс произнес злым голосом:
– У меня такое ощущение, как если бы я возвратился из путешествия в шестнадцатый век.
Гарольд возразил:
– Вы приувеличиваете, отец.
– Ничуть. По моей просьбе Джонстон подготовил мне справку… Вам это тоже полезно знать, Харвуд. Над нами летает советский спутник, его скорость составляет восемь километров в секунду – это первая космическая скорость. Почти двадцать девять тысяч километров в час! Но, оказывается, есть и вторая космическая скорость – одиннадцать две десятых километра в секунду. При второй космической скорости ракета преодолевает земное притяжение и уходит в межпланетное пространство. Русские, кажется, не спешат отправляться на другие планеты, но скажите, Харвуд, можете ли вы утверждать, что в ближайшее время русские не достигнут скоростей примерно десяти-одиннадцати километров в секунду?
Харвуд молча сосал свою трубку.
Прайс продолжал:
– Я задал вам не праздный вопрос. Стоун, к сожалению, плохо соображает. Линии радиолокационного оповещения, самолеты-перехватчики… смешно и нелепо! Зачем русские будут рисковать самолетами и людьми, если они имеют теперь возможность нанести ответный удар ракетами?
Я знаю – скоро и мы все-таки сумеем запустить спутник, но сути дела это не меняет. Важно не то, что будет у нас, а то, что уже есть у русских, а у них есть межконтинентальная баллистическая ракета, которой – напади мы на них – они могут нанести молниеносный ответный удар непосредственно по территории Штатов.
Вот уже ряд лет наши военные специалист ломают себе голову над тем, как защитить нашу территорию от вражеской межконтинентальной баллистической ракеты. При этом они имели в виду почему-то такую ракету, которая будет лететь к нам со скоростью от шестнадцати до двадцати тысяч километров в час. К чему же пришли наши военные специалисты? Своевременно обнаружить в воздухе ее нельзя – высотный радиус действия локатора слишком ограничен, всего несколько десятков километров. Услышать ракету нельзя – звук от ее полета достигнет до нас значительно позже того, когда она взорвется. Она бесшумна. Если допустить даже, что ракета будет снижаться далеко от цели, в которую она послана, то обнаружить ее можно в лучшем случае лишь за четыреста километров, то есть на расстоянии, которое она пролетит за каких-нибудь семьдесят-восемьдесят секунд, а открывать огонь по ней можно только тогда, когда она будет находиться от цели в двухстах шестидесяти шести километрах, приблизительно за двадцать пять-тридцать секунд до ее падения на цель. Перехватить и уничтожить такую ракету можно было бы, пожалуй, только залпом зенитных ракет с атомным или водородным зарядом, но это совершенно немыслимо, в этом случае мы сами во много раз усилили бы атомный взрыв и способствовали страшным разрушениям и бедствиям на нашей собственной территории. Больше того, наши специалисты установили, что успеть перехватить межконтинентальную баллистическую ракету за двадцать пять-тридцать секунд совершенно невозможно. Я обращаю ваше внимание, Харвуд, что в данном случае имелась в виду ракета со скоростью не больше двадцати тысяч километров в час, а Советы, по-видимому, могут уже посылать свои ракеты со скоростью около тридцати тысяч километров в час; стало быть, и двадцати пяти секунд для того, чтобы хотя бы узнать о приближении ракеты, мы иметь не будем. Вывод ясен. Рассуждения Стоуна выглядят до нелепого устаревшими.
– Я снова не понимаю вас, – заметил Харвуд. Прайс с досадой передернул плечами:
– Не воевать мы, по-видимому, не можем. Но прежде чем начать войну против Советов, следует обеспечить внезапность. Я не очень верю в нее, это сложное дело, однако, если мы хотим победить и при этом избежать ответного удара межконтинентальными ракетами по Америке, мы должны подумать о том, как обеспечить внезапность. Но это не все… Я много думал за последнее время и пришел к выводу: мы с вами, Харвуд, должны подумать о том, что мы можем сделать, чтобы отвести угрозу ответного удара со стороны русских. Для этого я и пригласил вас.
Харвуд сказал:
– Я разрабатываю один план совместно с военным командованием. В подходящий момент мы пошлем наши реактивные бомбардировщики дальнего действия в налет на районы стартовых площадок, с которых запускаются межконтинентальные баллистические ракеты. Мы начнем с этого.
Прайс с сомнением посмотрел на Харвуда. Тоном сожаления он произнес:
– Боюсь, ничего путного из этой затеи не выйдет: своими межконтинентальными баллистическими ракетами русские нанесут ответный удар по нашей стране раньше, чем наши бомбардировщики доберутся до цели. Да и вашим агентам будет нелегко установить районы стартовых площадок. Не надо забывать, что ракеты не нуждаются в аэродромах, их можно запустить с любого места, сегодня они будут здесь, а завтра за тысячу километров отсюда. Но мысль ваша правильная: внезапность и удар в первую очередь по стартовым площадкам. Вам придется послать туда людей.
Харвуд заверил:
– Уже посылаю.
Прайс неожиданно вспомнил:
– А что с лабораторией Ясного?
– В ближайшие дни она будет уничтожена.
Прайс снова бросил на разведчика недоверчивый взгляд и протянул ему руку. Харвуд направился к выходу, но не успел он подойти к двери, как в кабинет стремительно вбежал Скаддер и на ходу крикнул:
– Второй… Русские запустили второй спутник! В шесть раз больше первого… и в спутнике – собака!
Прайс побледнел и схватился за сердце. Харвуд поспешно вышел из кабинета.
– С каким же заданием вас сбросили близ Краснотала? – повторил полковник Соколов свой вопрос.
– Я не знаю никакого Краснотала, – отвечал Абдулла Османов.
– И вы не знаете вот этого гражданина? – Соколов указал на Струнникова.
– Я его никогда не видел.
– Гражданин Струнников, вы не опознаете в этом человеке того агента иностранной разведки, вместе с которым вы были сброшены на парашютах в районе Большого Гая?
– Он, это он… И фигура, и весь облик, – подтвердил Струнников.
Абдулла Османов был изобличен фактами. Сейчас полковнику необходимо было проверить – действительно ли он тот самый агент, в результате переброски которого на нашу территорию и возникло дело «Незваный гость», одно ли и то же лицо арестованный Османов и тот, кого тогда Струнников тащил на себе от Вороньего острова до шоссе на Краснотал?
Струнников снова, в десятый раз, начал рассказывать подробности переброски его в Советский Союз. Абдулла Османов молчал; после того как его не только взяли с поличным, но и опознали в нем руководителя банды карателей в Крыму в годы войны, его песня была спета, он это понимал и не хотел ничего говорить. По крайней мере так он будет отвечать лишь за то, что Соколову уже известно. Но Харвуд допустил оплошность, послав его вместе со Струнниковым, с этой слякотью. «Впрочем, теперь оба они уже не нужны Харвуду – они провалились, – размышлял Двадцатый. – И, чем черт не шутит, может быть, еще удастся сторговаться, и ему сохранят жизнь? Что же изменится оттого, что полковник Соколов будет знать, что это именно его, Абдуллу Османова, сбросили на верхушку старого дуба там, в украинском лесу? Ничего не изменится, но в таком случае Струнников потеряет возможность выторговывать себе жизнь за его счет. Об этом следовало подумать». Полковник Соколов прервал Струнникова:
– Вы говорили, что вам было приказано направиться в Киев и там ждать указаний… От кого? От него?
– Думаю, что да.
– Лжешь, собака, – произнес Абдулла с ненавистью. Струнников вздрогнул и всем телом подался в сторону Двадцатого.
– Спокойно, спокойно, – по знаку полковника перед ними встал капитан Русаков.
Животный страх, исказивший сейчас физиономию Струнникова, казалось, доставлял удовольствие Абдулле Османову.
– Записывайте… – сказал он, не сводя глаз со Струнникова. – Этой крысе дано задание отвлечь на себя внимание, а затем отправиться в Москву и установить связь с агентом Прайса и Харвуда Джо Снэйком, который работает под кличкой «Михаил Иванович». То же самое этот субъект должен сделать и после отбытия срока в случае провала с приземлением.
– Это так, гражданин Струнников?
Ответа не было.
Создалась ситуация, к которой арестованный был явно не подготовлен.
– Вы будете теперь говорить? – Соколов пытался понять, почему Абдулла выдал своего коллегу.
– Буду. – Голос Двадцатого дрогнул: он вспомнил клятвы и заверения, которые давал Спаркмэну и Харвуду в последнюю ночь пребывания в Соединенных Штагах, – тогда будущее представлялось ему совсем в ином свете.
Струнникова увели.
Абдулла Османов говорил медленно, подбирая слова, которые Русаков старательно записывал в протокол допроса… Выброска, поездка в Тянь-Шань, снимок с геологической карты и покушение на Ясного… О прошлом там, в Крыму, гражданин полковник сам знает – это было, когда он, Абдулла, был еще очень молод. Война сделала его из честного советского человека предателем, но он всегда мечтал возвратиться к новой жизни. И если ему дадут эту возможность…
– Вы напишете показания о шпионской школе, в которой вас обучали?
– Да, напишу.
– Больше вы ничего не скажете нам?
– Я рассказал все.
Полковник Соколов с усмешкой посмотрел на арестованного.
– Если вы хотите, чтобы мы вам поверили, вы должны рассказать абсолютно все о вашей поездке в Тянь-Шань, подробно о полученных вами от Харвуда заданиях, о связях… при выполнении задания.
Не поднимая головы, Абдулла Османов произнес:
– Эти вопросы вам придется адресовать к Джо Снэйку, когда вы его поймаете… Я – только исполнитель,
– Не беспокойтесь, Джо Снэйка мы поймаем, – резко заметил Соколов. – Что же касается вас, вы зря преуменьшаете свою роль. Послушайте, Абдулла Османов, давайте перестанем играть в прятки, я хорошо понимаю вас: неудачная попытка шпионажа и неудачная попытка покушения на профессора Ясного… Заброска на нашу территорию… Ну, еще преступная деятельность во время гитлеровской оккупации Крыма… Так ведь?
– Так. Что же еще?
– Вы слишком легко расцениваете свои преступления, решив быть откровенным с нами только отчасти. Ну уж если так, мне придется предупредить вас, что ваше положение серьезнее, чем вам представляется. В Загорске вы чуть не убили Иванова, в поезде вы вместе с Красавиным убили Камзолова, а документами его воспользовались в преступных целях, у Сары-Джас вы расправились с колхозниками, чтобы под их видом проникнуть к Ясному и Лучинину. А в нашей стране, как вы знаете, существует закон о суровом наказании за убийство. Имейте в виду, отказываться нет смысла – агент Харвуда и Гелена, Конрад Зуппе, он же Василий Иванович Ухваткин, нами арестован.
Двадцатый съежился. Теперь он понял, что проиграл окончательно – установление его личности дало полковнику Соколову возможность предъявить ему те обвинения, которых он, Абдулла Османов, боялся больше всего.
– Операция «Вирус», – говорил генерал Тарханов. – Если о ней судить по показаниям шпиона Зуппе и по той информации, которую он на сей счет имел от своего шефа Джо Снэйка, можно прийти к выводу, что она уже закончилась провалом. Харвуд любит точные определения. «Вирус». Почему именно «вирус»? Не потому ли, что так же незаметно, как этот невидимый простым глазом микроб проникает в человеческий организм, должен был агент Харвуда под видом Макгайра проникнуть в лабораторию Ясного, а другой агент в его разведывательную группу в Небесных горах? Как вы думаете, Иван Иванович, а?
– Думаю, что смысл шифра операции вами, товарищ генерал, раскрыт правильно. Но я абсолютно убежден, что существует и второй вариант этой же операции, – ответил Соколов.
– Я тоже уверен, что дело обстоит так. Как видите, Харвуд неглуп, даже название операции он придумал таким образом, чтобы оно в случае провала с лже-Макгайром и Двадцатым могло сбить нас с толку, создав видимость отсутствия теперь всякой опасности.
– Но оно не собьет нас.
– Верно, Иван Иванович, – генерал говорил твердо. – А почему не собьет? Вспомните, как мы пошли по следу с самого начала: нам помогли рядовые советские люди, они указали нам на вражеских лазутчиков… А теперь? Если бы не рабочий Семен Надеин и не инженер Горелов, возможно, мы не имели бы и представления о дальнейших намерениях Харвуда и его резидента. Но нам надо спешить, мне кажется, что на этот раз дело идет к концу.
– Будем надеяться, товарищ генерал.
– Луизу Вернер арестовывать пока не надо.
– Понимаю, товарищ генерал. Разрешите идти?
– Да, конечно. Кстати, вы не читали интересное сообщение о том, что произошло в контролируемом американцами районе Тихого океана?
– Нет, а что?
– Вот посмотрите, что сообщают наши газеты в телеграммах из-за границы: «Как пишут газеты Австралии, Новой Зеландии, Японии и Индонезии, два дня тому назад с одного из островов запретной зоны поднялся неведомый летательный аппарат, по-видимому, космическая ракета. Достигнув высших слоев стратосферы, ракета взорвалась. Взрыв был виден на расстоянии тысячи километров. Судя по силе взрыва, на ракете имелись атомные бомбы».
– А нельзя предполагать, что имел место очередной опыт с атомной бомбой? – спросил полковник.
– Нет, нельзя. Как пишет в американских газетах прогрессивный писатель Артур Гибсон, одновременно со стартом космической ракеты на неизвестном нам пока острове началась расправа с рабочими… Спасаясь от уничтожения, многие бросились в море… Кое-кого из них удалось спасти японским рыбакам. Спасенные утверждают, что ракета – она называлась «Космос» – была захвачена обреченными на смерть людьми, среди которых будто бы находился известный китайский инженер Чжао Мин, американский ученый Джон Старк и капитан Нортон. Гибсон чтит память погибших.
Задача, поставленная Соколовым перед капитаном Пчелиным, была конкретна: установить, кому Луиза Вернер, она же Алла Цветкова, передает сведения, полученные ею от Горелова, касающиеся местонахождения секретной лаборатории Ясного.
На другой же день после последнего свидания с Гореловым молодая женщина отправилась на станцию и по автомату позвонила ему на службу. Ей ответили, что инженер Горелов заболел и поэтому не работает. Тогда она позвонила Горелову домой, сказав, что звонит-де ему со службы по распоряжению начальства. Ей ответили, что с Гореловым плохо, он находится без сознания, умирает. Тоном сочувствия она несколько раз переспросила, действительно ли Горелов не приходит в сознание: как это сейчас понимал капитан Пчелин, последнее обстоятельство ее устраивало как нельзя лучше, бывший возлюбленный не мог выдать ее.
Пчелин не спал всю прошлую ночь – ему пришлось отвезти инженера с дачи на медицинский пункт, где врачи нашли его состояние весьма опасным. Из разговора Горелова с полковником Соколовым капитан понял, что инженер проглотил солидную дозу сильного яда не потому, что Луизе Вериер удалось провести его, а просто, чтобы она не могла заподозрить, что ее замысел раскрыт. Горелову было ясно, что успех, с которым он сыграет свою роль при встрече с бывшей возлюбленной, необходим Соколову для дезинформации вражеской разведки – в этих условиях щадить себя он не мог. И теперь, когда, по замыслу шпионки, он должен был находиться в агонии, Горелов, наоборот, выздоравливал – врачи не отходили от него ни на минуту.
Накупив на станции продуктов, Алла Цветаева направилась к себе на дачу.
Когда же, кому и каким образом она передаст адрес лаборатории? Самый характер пущенного ею в ход яда – быстродействующего, давал основания предполагать, что она вынуждена спешить.
Но, как заметил Пчелин, она спокойно пообедала. И улеглась в гамаке отдыхать. Под вечер на веранде собралась шумная компания, играли в карты, пели… Люди из группы Пчелина продолжали следить за дачей…
Из калитки выскочила девочка лет двенадцати. Внимательно осмотревшись, она быстро юркнула в сторону и побежала по затененной густыми деревьями улице. Пчелин направился за ней. Так шли они довольно долго; сделали солидный круг, вышли на шоссе, идущее к Москве, и, пройдя по нему с четверть километра, приблизились к соседнему дачному поселку. Как отметил Пчелин, пройти в этот поселок девочка могла бы более близким путем, если бы она, выйдя из дачи, пошла напрямик открытым полем, а не петляла по улицам. Очевидно, ей было приказано идти именно этой дорогой.
Дойдя до поселка, девочка еще раз осмотрелась и резко свернула влево, к большой даче с мезонином. Но в дачу она не вошла, а перелезла через изгородь в сад и по дорожке направилась к расположенному в глубине его небольшому флигелю. Пчелин следовал за ней.
Дверь флигеля оказалась заперта, но девочку это не смутило, она тихо постучала. Кто-то отодвинул край занавески на окне, посмотрел. Потом в помещении вспыхнул свет, и девочка проскользнула в дверь, которую ей открыли. Одним прыжком капитан Пчелин очутился у окна: девочка со смешком, не отдавая, кажется, себе отчета в сущности порученного ей дела, вынула из кармана платьица записку и вручила ее стоящему перед ней мужчине. Тот повернулся лицом к окну, и в то же мгновенье Пчелин отпрянул в сторону: перед ним был тот самый стиляга с черными усиками, которого он хорошо знал по часовой мастерской – «почтовый ящик» вражеской разведки.
Девочка тотчас убежала обратно.
Теперь Пчелин решил проследить, что будет делать человек, получивший донесение Луизы Вернер.
Ждать пришлось недолго. Стиляга вышел на улицу – и, воровски озираясь, быстро направился к станции. «К автомату», – подумал Пчелин и не ошибся. Из телефонной будки шпион вышел раздосадованный, купил билет и стал нетерпеливо поджидать электричку. В вагон Пчелин вошел вслед за ним. Стиляга почему-то нервничал, очевидно, его смущала необходимость везти кому-то записку, иметь при себе документ, который в случае чего мог служить против него уликой, – по крайней мере так казалось Пчелину.
Они сошли на одной из станций, и капитану снова пришлось незаметно идти по следу врага.
С шоссе пошли на проселок, отсюда во все стороны расходились дачные, мало застроенные улицы, с глубокими колеями дорог, с домами, скрытыми за заборами, из-за которых поднимались верхушки плодовых деревьев. Невдалеке темнел лес.
Шпион не стал углубляться в просеки. Он прислонился к ближайшему забору и притаился. Не успел Пчелин сообразить в чем дело, как из-за угла показалась женщина. Она оказалась уже пожилой, толстой, с заплывшей жиром физиономией.
Шпион выступил ей навстречу. До слуха Пчелина донеслось: «Михаил Иваныч приказали…» Это сказала женщина. Она спрятала бумажку и направилась обратно. Пчелин осторожно двинулся за ней.
Итак, «Михаил Иваныч»! Наконец-то он, кажется, разыскал его логово.
Шли вдоль заборов по одному из проселков. Вот уже и лес совсем рядом… Женщина свернула в калитку. За забором залаяла собака. Послышался мужской голос:
– Федосья, это ты?
– Я, я, кто же еще… – затараторила женщина. – А ты, Гаврила Акимыч, спустил бы собаку-то! Пора уж, вишь, совсем темно.
Послышался лязг цепи, и собака бросилась к забору, у которого притаился Пчелин.
Настала ночь. Пчелин несколько раз подходил к интересовавшей его даче, он ничего не заметил – мешала собака.
Из осторожных расспросов редких прохожих капитан узнал, что дача принадлежит пожарнику Самохину. Таким образом, теперь чета Самохиных выступала на первый план. Но какова же роль Самохиных? Пчелин давно заметил телефонный провод, идущий в их дачу… Может, они тоже служат «почтовым ящиком» для Джо Снэйка – «Михаил Иваныча»? Но вскоре капитану пришлось от этой мысли отказаться: ночью ворота дачи, ведущие прямо на шоссе, неожиданно распахнулись, и из них в полной темноте выползла легковая машина.
– Осторожно, Михаил Иваныч, – тихо предупредил мужской голос у ворот.
– Так не забудьте, Гавриил Акимыч, о чем я просил, – произнес невидимый «Михаил Иваныч». Пчелин узнал его голос.
– Можете не сумлеваться, все будет в аккурате, – заверил хозяин дачи и захлопнул ворота.
Машина перевалила через кювет и с потушенными фарами помчалась по шоссе. Капитан Пчелин остался один: «Куда отправился Снэйк? Когда он вернется? Возможно, он повез кому-то донесение Луизы Вернер о лаборатории Ясного…» – размышлял капитан.
Теперь надо было срочно обо всем доложить полковнику Соколову, и капитан поспешил к станции – оттуда он мог вызвать автомобиль. Было досадно, что Снэйк уехал и он, капитан Пчелин, не имел возможности следовать за ним, но тот факт, что наконец-то удалось стать на его след, радовал. Полковник Соколов оказался прав, приняв решение до поры до времени не трогать стилягу из часовой мастерской, сегодня эта предусмотрительность себя целиком оправдала.
На следующий день Гавриил Самохин получил двухнедельный отпуск «по семейным обстоятельствам» и, не заезжая домой, исчез.
Самохин появился в Сосновском районе: рыскал по деревням, сидел в чайной, угощая случайных знакомых. Стежка-дорожка, на которую он вступил теперь, явилась логическим завершением всего жизненного пути этого хищника и лицемера. Единственное, что имело для него значение в жизни, были деньги, и он всегда и всеми средствами старался приобрести их как можно больше. Удобнее всего оказалось брать деньги, делая вид, что не знаешь, с кого их берешь и за что; этому правилу Самохины следовали неукоснительно, оно, как им казалось, застраховывало их от ответственности перед судом. Однако новое поручение «Михаила Иваныча» выходило за рамки обычного, за него браться с закрытыми глазами было нельзя: Снэйку пришлось основательно проинструктировать Самохина и выдать ему солидный аванс. Как всегда, при беседе присутствовала «сама» – Федосья-Фекла, она же завладела и деньгами Снэйка. Естественно, Снэйк не сообщил им, с какой целю он интересуется сведениями, достать которые поручил Самохину.
Очутившись в далеком Сосновском районе, Самохин говорил, что он будто бы разыскивает родственников, эвакуированных сюда еще в годы войны. Ему верили, сочувствовали, с ним охотно выпивали, без утайки отвечали на его многочисленные вопросы. Самохин восхищался действительно прекрасными видами района, лугами, лесами, речками. Среди случайных встречных словоохотливого пожарника были разные люди, но все они как бы просеивались им через крупное сито и уходили прочь, не задерживаясь – он искал подходящего человека. Таким, судя по всем сведениям, мог быть старик Егор Куприянов, в прошлом зажиточный хуторянин, приторговывавший скотом, а теперь работавший пасечником в крупном колхозе. Человек замкнутый, молчаливый, дед Егор остался доживать век в своей хате на опушке леса, хотя семья его, сыны и внуки давно переселились в деревню.
С Куприяновым Самохин познакомился в чайной: старик пил с ним водку и ронял скупые слезы на большую русую бороду. Собственно, плакать ему было не о чем, просто он вспомнил дни молодости, поездки по ярмаркам, сделки, барыши, гулянки. Потом все это пошло насмарку и пришлось жить иначе. Самохин усердно потчевал старика и, перегнувшись к нему через стол, пьяным шепотом бередил его воображение. Так они подружились, и Самохин появился в лесной усадьбе Егора Куприянова. Пробыл он там всего несколько часов, а возвратившись в Сосновку, сел в поезд и уехал. Но через день Самохин вернулся и, купив в местном гастрономе водки и закусок, снова направился к Егору Куприянову. На этот раз он никуда не спешил, и уже никто не видел пьяных слез деда Егора – они пили вдвоем. Самохин без умолку болтал, Куприянов молча глотал «столичную» и с аппетитом жевал копченую колбасу.
На следующий вечер, когда уже изрядно стемнело, с проселка к лесу свернула запыленная «Победа». Машина остановилась у избы, и из нее вышли трое мужчин, одетых в летние пальто, со шляпами и портфелями.
– Вот они, мои ученые-изобретатели, – указал на них Самохин. – Хлопот тебе с ними никаких, а заплатят хорошо, потому дело у них научное, первой срочности, спешить надо дозарезу, а в городе, сам понимаешь, какое может быть спокойствие – комиссии да корреспонденты замучили.
Егор был сильно под хмельком.
– Пусть живут.
Самохин не отставал:
– Уговор, Егор Спиридоныч, дороже денег, штоб об изобретателях ни гу-гу! Ни одной живой душе. А то опять понаедут тут и придется им и отсюда бежать.
– Об этом не сумлевайся, никто знать не будет, мне самому невыгодно.
– То-то!
Самохин представил деду Егору его будущих жильцов-«инженеров»: народ оказался хоть и городского вида, а простецкий: Михаил Иваныч, Валерий Борисыч… Не очень понравился старику только третий – латыш Ян.
Снова на столе появились вино и закуски, Егору это нравилось. Гости не сидели сложа руки, им же нужно было работать над изобретением – несколько в стороне от жилья, на лесной поляне, они с помощью Самохина быстро возвели высокий забор.
Через два дня на рассвете прибыла машина-трехтонка.
– Привезли научную аппаратуру, – пояснил старику Валерий Борисыч.
Чума нервничал: наступал решительный момент, еще несколько дней – и задание по уничтожению лаборатории Ясного будет выполнено. И в момент, когда, казалось, следовало лишь радоваться, Фокса начали грызть сомнения. Собственно, все говорило за то, что дело идет так, как ему и надлежало идти под руководством такого опытного агента, как он, но все же именно это его почему-то сейчас и смущало.
В рабочем грузчике, приехавшем на трехтонке, Фокс с удивлением узнал Грина. Они отошли в сторонку и уселись на краю канавы.
– Вы уверены в успехе? – спросил Грин.
– Это зависит от качества доставленной вами аппаратуры.
– За аппаратуру и взрывчатку я ручаюсь, Алхимик умеет обращаться с ней?
– Да.
– Когда же вы закончите операцию?
– Через неделю.
– Успеете?
– С трудом… Но приходится спешить – сидеть тут долго опасно.
– А старик хозяин? Он может догадаться и выдать вас потом…
– Он не сумеет сделать этого… Я поручу Самохину убрать его, но только после нашего отъезда отсюда. О нашем пребывании тут не знает ни один человек, поэтому никто нас ни в чем не заподозрит. Они подумают…
– Что залетел один из шаров, о которых так много было разговоров… Сегодня я сообщил Харвуду дату окончания операции.
– Хорошо.
Грузовик быстро ушел. В тот же день на пасеке неожиданно появились сын Куприянова с женой – они приехали за медом для колхоза и привезли новые ульи. Этот визит встревожил Фокса, – отослав своих подчиненных на окруженную высоким забором площадку, где монтировался аппарат, он решил сам понаблюдать за поведением старика хозяина. Однако ничего подозрительного не обнаружил. Сын Куприянова оказался статным и красивым парнем, загоревшим за лето до черноты, а сноха – молодой женщиной, ясноглазой и улыбчивой, с жгутом повязанных вокруг головы светлых волос.
– Прохожий, – махнул старик рукой в сторону сидевшего на завалинке Яна. Дети старика прохожим не поинтересовались, им было некогда, они спешили возвратиться в колхоз. Фокс посмотрел им вслед успокоенный. В этот момент он даже забыл о том, что еще недавно был Федором Хмелько и имел неприятную встречу с лейтенантом милиции, ему было не до воспоминаний.
– Неприятный тип, – брезгливо сказала молодая женщина, когда подвода отъехала на некоторое расстояние от домика деда Егора. – Ты заметил, Сережа, как он настороженно следил за нами?
– Судя по описаниям внешности Хмелько, это он, – сказал парень и хлестнул лошадь: – Ну, милая, поехали!
Девушка шутливо шепнула:
– Ну, не подкачай, капитан Русаков.
– С такой помощницей-то? Что ты, Женя!
Повозка скрылась. Ян поднялся с завалинки и пошел к своим людям.
Валерий Олиф-Алхимик с помощью Фокса и Снэйка возился с аппаратом, Самохин старался отвлекать внимание хозяина, который, впрочем, изобретательской деятельностью своих постояльцев ничуть не интересовался – он почти все время пропадал на пасеке с пчелами.
С вечера пошел дождь, неожиданно поднялся по-осеннему холодный ветер. К полуночи несколько стихло. Снэйк готовил автомобиль к далекому рейсу – из района следовало уезжать немедленно после взрыва. Самохин трусил – он не был уверен, что Егор Куприянов окажется недогадливым и снова поверит его басням; тогда старика придется ликвидировать, а как-никак ввязываться в такое дело ему очень не хотелось, да и не было нужного опыта. Но отказаться от выполнения поручения «Михаил Иваныча» Самохин боялся – теперь он целиком находился во власти этих страшных людей, которые в случае чего могут уничтожить и его самого. Нет, уж лучше пусть жертвой будет старик Куприянов.
Чума склонился над нарисованной от руки картой района. Вот она – река Соть, на крутом берегу которой издалека виднеются маковки церквей – там старинный монастырь. Фокс и его люди основательно изучили весь район и пришли к единодушному мнению: секретная лаборатория может находиться только на территории монастыря – это было единственное место в районе, окруженное тайной, вход за стены монастыря без специального пропуска строжайше запрещен, охрану несут военные. Сведения, полученные от Семена Надеина и инженера Горелова, совпали. Они не вызывали сомнений.
Фокс рассчитывал расстояние от хаты Куприянова до интересующего его объекта – монастыря: десять километров. Аппаратом же можно управлять по радио и на расстоянии ста километров.
Взрывной механизм поставлен на место – вес специальной, доставленной Грином взрывчатки вместе с оболочкой, в которую она заключена, составляет около полутонны. Взрыв будет произведен на высоте трехсот метров. Миллионные доли секунды, в течение которых ночь как бы превратится в день, – и с лабораторией Ясного будет покончено, от монастыря останется одно воспоминание.
Мотор тихо загудел: водород из баллонов шел в лежащую на земле оболочку, которая стала шевелиться, как живая, приподниматься, постепенно принимая форму шара.
Чума снова и снова высчитывал курс, по которому придется вести управляемый с помощью портативной рации воздушный шар. Взрыв следовало произвести точно над целью, когда шар появится над излучиной реки Соть, над блестящим куполом собора…
Алхимик хлопотал у рации, Снэйк и Самохин возились со стропами у шара.
Кто-то неожиданно приказал:
– Руки вверх!
Фокс метнулся к забору – там стояли солдаты. Тогда он схватил зубами ворот рубашки, но зашитой в нем ампулы с цианистым калием на месте почему-то не оказалось. Вот оно – мучившее его предчувствие! Чума поднял руки. Так же поступили и его помощники. На площадке появился полковник Соколов, а вместе с ним тот загорелый парень, принятый Фоксом за сына Егора Куприянова, и еще один в форме капитана.
– Отберите у них оружие, – приказал полковник.
– Вот мы и встретились, «Михаил Иваныч». – К Снэйку подошел капитан Пчелин. – Ваше оружие! Ба, да тут, товарищ полковник, и бывший Макгайр! – он насмешливо взглянул на Алхимика.
– Ладно, там разберемся, – сказал полковник и обратился к Фоксу: – Ну что ж, гражданин Хмелько, операция «Вирус» окончена. Надеюсь, вы уже сообщили об этом Харвуду?
Фокс молчал. Соколов внимательно рассматривал отобранную у него карту района.
– Мы так и думали – монастырь, – произнес он.
– Еще бы несколько дней… – в отчаянии прошептал Фокс.
– И воздушный шар был бы точно направлен на цель – в этих делах у вашей разведки имеется опыт. Но вы ошибаетесь, в монастыре нет никакой лаборатории.
Фокс почувствовал, что сейчас с ним будет плохо…
– Да, да, на этот объект нацелили вас мы. Так что вы тут зря старались.
Диверсантов привели к избе. С дороги сюда уже сворачивали автомобили. Старик Егор Куприянов сидел на завалинке и спокойно курил махорку.
– Спасибо, отец, – полковник крепко пожал ему руку.
– Чего уж… – Егор Спиридонова улыбнулся в усы. – Поиграли мы малость в прятки… потому они меня за прохвоста посчитали…
Только теперь Чума понял, что операция «Вирус» окончилась не сегодня, а значительно раньше, и окончилась не по плану Харвуда.
С секретного завода в Брайт-ривер исчез инженер Можайцев. Уильям Прайс узнал об этом из шифровки, полученной им на рассвете, и тотчас приказал своему пилоту готовить самолет.
– Через тридцать минут мы должны быть в воздухе, – сказал он с непонятной пилоту яростью. – Мы полетим в Брайт-ривер и разыщем этого русского инженера, хотя бы черти утащили его в ад. Идите.
Над виллой Прайса на Гудзоне, над обширным, густо заросшим парком метался порывистый, свежий ветер. Серые тени лежали на дорожке – близилось утро. Гейм спешил к самолету, у которого уже возился бортмеханик Финчли, «крепыш Боб».
– Готовься к полету в преисподнюю, – хмуро сказал Гейм.
– А почему такой курс и такая спешка?
Гейм проворчал:
– Исчез какой-то инженер Можайцев.
– Можайцев… исчез? – «крепыш Боб» даже засвистел от удовольствия. – Представляю, как это взбесило старика!
– Перестань болтать, идет Прайс, – шепнул Гейм. Уильям Прайс не шел, а почти бежал к самолету.
Посадив самолет, капитан Гейм огляделся: нет, он не ошибся – кроме бетонной дорожки аэродрома и караульного помещения, в этой заброшенной долине ничего не было.
Брайт-ривер – блестящая река! Но тут, в горной долине, не было не только реки, а и тощего ручейка. Горные кряжи, серые, безлесные скалы громоздились со всех сторон. Даже при ярком солнце здесь чувствовалась пронзительная свежесть слегка морозного утра, – тайный аэродром «короля урана» находился довольно высоко над уровнем моря.
Но где же все-таки секретный завод? Гейм недоумевал.
Прайс проворно выбрался из кабины самолета.
– Вы отправитесь со мной, капитан, – приказал он летчику.
– Слушаюсь, сэр.
Гейм отдал распоряжения своему бортмеханику и поспешил за Прайсом. И только теперь он увидел скрытый от посторонних взоров маскировочной сетью вертолет.
Навстречу им шел среднего роста пожилой человек в штатском, с седыми, подстриженными щеточкой усами и с трубкой в зубах. При одном взгляде на этого человека летчику стало ясно, что побег из этих мест инженера Можайцева – происшествие действительно из ряда вон выходящее: человек с трубкой в зубах был Аллен Харвуд, один из крупных специалистов разведки.
Вслед за Харвудом шел плечистый мужчина с большим рыхлым лицом, нижнюю часть которого скрывала густая борода.
– Не нашли? – спросил Прайс, здороваясь с Харвудом.
– Пока не удалось обнаружить… Надеюсь, Годдарт сумеет помочь нам. – И Харвуд кивнул в сторону своего спутника.
– Вознаграждение – десять тысяч долларов, – сказал Прайс.
Годдарт молча поклонился.
Подошли к вертолету. По знаку Прайса Гейм тоже занял место в пассажирской кабине.
Машина поднялась над аэродромом и, набирая высоту, ущельем пошла на север.
Вокруг вздымались горы, пересеченные во всех направлениях пропастями с голыми каменными ребрами, отполированными дождями и ветрами столетий.
Гейм размышлял: «Кто же он, этот русский инженер, и куда он мог деться тут, среди будто псами обглоданных скал?»
Через несколько минут вертолет приземлился на крошечной площадке, невдалеке от которой на склоне холма виднелись строения.
– Идите за мной, – приказал Прайс.
Поднялись на холм и, предводительствуемые Годдартом, который, казалось, знал здесь все и всех, торопливо прошли ряд помещений, у дверей которых стояли часовые. В обширных светлых комнатах располагались неизвестные Гейму приборы, кое-где люди трудились над чертежными досками. Потом прошли в длинное каменное строение, которое, как догадался Гейм, представляло собой небольшой экспериментальный завод.
Годдарт привел Прайса и Харвуда в скромно обставленный кабинет, в котором рядом с письменным столом стоял несгораемый шкаф.
– Здесь рабочее место инженера Можайцева, – пояснил Годдарт.
Прайс быстро подошел к сейфу.
– Бумаги… Покажите мне его бумаги! – отрывисто приказал он.
В следующее же мгновенье он со стоном застыл на месте: внутри шкафа на стальных полках лежали груды серого пепла.
– Копии… Где копии документов? – прошептал Прайс.
Годдарт уныло ответил:
– В целях особой секретности инженер Можайцев не делал копий. Он ссылался на ваше распоряжение.
Прайс захрипел и схватился за грудь.
Летчик взял старика под руку и помог ему добраться до кресла. Харвуд сохранял спокойствие.
– Пригласите сюда инженера Шольца, – приказал он Годдарту.
Годдарт вышел. Прайс произнес почему-то шепотом:
– Аллен, вы думаете, что Шольц знает, что сталось с главным конструктором и кто уничтожил его чертежи, расчеты?..
Харвуд пожал плечами.
– Они были большими друзьями… К тому же Шольц – ближайший помощник инженера Можайцева.
Летчику показалось, что Харвуд чего-то недоговаривает.
Можайцев… Инженер… Нет, сколько Гейм ни ломал голову – эта фамилия ничего ему не говорила.
Летчик отошел к окну. Утреннее, по-весеннему мягкое солнце золотило чахлые газоны во дворе. На изорванном каменными пиками горизонте синели далекие, застывшие на месте облака.
Прайс тихо произнес:
– Может быть, он упал в пропасть и разбился?
Но Харвуд, кажется, не хотел оставлять ему никакой надежды.
– Мы уже осмотрели все вокруг, исследовали каждый дюйм… К тому же… – Харвуд показал на сейф.
Стараясь говорить спокойнее, Прайс сказал:
– Нельзя ли предположить, что Можайцева похитили, а затем уничтожили результаты его труда?
– Не думаю. – Харвуд принялся раскуривать свою трубку. – Не думаю, – повторил он. – В этом деле есть одна деталь, о которой я сообщу вам позднее.
Прайс неожиданно вскочил на ноги.
– Черт вас побери, Харвуд, с вашими деталями! – крикнул он, задыхаясь. – Можете ли вы сказать мне, где сейчас находится Можайцев?
– Предположительно – неподалеку отсюда, в Канаде… Ведь от завода в Брайт-ривер до канадской границы рукой подать.
Гейму казалось, что вот сейчас «короля урана» хватит удар – его лицо посинело, глаза потухли…
– Вы в своем уме, Аллен?
– Вполне. Почему бы не предположить, например, что Можайцев бежал с вашего завода, предварительно уничтожив материалы, над которыми он работал по контракту с вами?
– Бежал? Зачем?
– Предположительно, – Харвуд усмехнулся, – для того, чтобы передать свое изобретение русским… Он же как-никак – русский, хоть и живет у нас.
– Если эта ваша версия верна… О боже, вы же знаете, что это должно значить для нас с вами, Аллен, – растерянно произнес Прайс.
– Успокойтесь, мистер Прайс, – в голосе Харвуда послышалось сочувствие, – я принял все меры. Ручаюсь, скоро вы получите разъяснения от него самого.
В дверь постучали. В сопровождении Годдарта вошел Шольц. Как отметил про себя Гейм, все в этом человеке было среднее: рост, возраст, румянец на округлых щечках. Он был похож не на ученого, а скорее на торговца из отнюдь не первоклассного универсального магазина.
Прайс молча рассматривал немца.
– Как вы объясняете исчезновение инженера Можайцева? – спросил он наконец.
Шольц заговорил. Никакого объяснения случившемуся он не находил и терялся в догадках. Слухи о его дружбе с русским преувеличены. Так, хотя он и являлся ближайшим помощником главного конструктора Можайцева, все же в деталях он с его изобретением незнаком: Можайцев не хотел посвящать в тайну своего изобретения кого бы то ни было и при этом ссылался на особую инструкцию по сохранению секретности, подписанную Прайсом и Харвудом. Отвечая на вопрос насчет самочувствия Можайцева на протяжении последних месяцев, Шольц сообщил, что пристрастие к алкоголю тот сумел в себе преодолеть, запоями уже не страдал, но внутренне был весьма угнетен, иногда жаловался на неудачно сложившуюся личную жизнь, говорил, что своим отношением к жене заставил ее уйти, порвать с ним.
– Он знал что-нибудь о судьбе его бывшей жены? – быстро спросил Харвуд.
– Нет, ничего не знал. – Генрих Шольц поднял на разведчика свои детски чистые, голубые глаза наивного человека.
Из дальнейшего его сообщения стало известно, что особенно Можайцев переменился с прошлой осени, после того как из пансионата близ Вашингтона был похищен его ребенок, мальчик, которого он очень любил и когда-то не отдал жене.
Прайс отрывисто спросил:
– Он не имел денег, чтобы выкупить ребенка?
Шольц деликатно заметил:
– Ребенок Можайцева исчез бесследно… Выкупа никто не потребовал.
Прайс удивленно поднял брови.
– Я ничего об этом не знал, – пробормотал он и посмотрел на Годдарта. – Вы должны были сообщить мне.
Годдарт промолчал. Харвуд сделал вид, что он не слышал того, о чем только что рассказал немец.
Шольц выразил беспокойство по поводу того, что теперь, после непонятного исчезновения главного конструктора, Прайс может задержать его отъезд в отпуск, а он, Шольц, устал, хотел бы побывать у родных на Рейне, жениться на девушке, что снится ему по ночам, и затем, уже с молодой супругой, вернуться в Брайт-ривер. Харвуд прервал инженера.
– Я уверен, что Можайцев заблудился в горах, скоро мы его найдем, – сказал он спокойным тоном. – И вам нет никакой необходимости терять время из-за нелепого происшествия с вашим начальником.
Прайс проворчал:
– Постарайтесь не задерживаться там… Я приготовлю свадебный подарок для вашей жены, герр Шольц.
Поблагодарив, немец ушел. Как-то странно усмехнувшись, Харвуд сказал:
– Герр Шольц завтра выедет в Западную Германию, чтобы узами брака соединиться с той, которую ему присмотрели родственники.
Прайс сердито заметил:
– Этот парень забыл наше условие – не переписываться с родственниками. Надеюсь, в его письмах ничего не было о работе? – И он вопросительно посмотрел на разведчика.
Харвуд ответил:
– Единственным человеком, которому Шольц как-то послал письмо, является некий Бодо Крюгер. В письме Шольц называл его дядей.
– Что вы узнали об этом человеке? – спросил Прайс с тревогой.
– Крюгер такой же дядя Шольцу, как мне дедушка. – Харвуд принялся не спеша выколачивать из трубки пепел.
Прайс задумался. Потом обернулся к Гейму:
– Готовьтесь к перелету через океан… Что-нибудь через недельку. Вы доставите мне оттуда инженера Можайцева, его поймает Годдарт. – Прайс вопросительно взглянул на Харвуда, тот кивнул.
– Слушаюсь, сэр. – Гейм пытался понять, зачем он должен лететь в Европу, если Можайцев находится в Канаде как только что сказал Харвуд. Гейм старался уяснить себе, почему при Шольце Харвуд говорил об исчезновении Можайцева совсем иное, чем перед его появлением в кабинете. И почему Харвуд и Годдарт так странно держали себя, когда зашла речь о похищении ребенка у русского инженера? И куда же в самом деле исчез инженер Можайцев?
Прайс поднялся с места.
– Годдарт, этого русского вы доставите мне живым или мертвым, – резко и зло произнес он. – Если Можайцев удерет в Россию, вы заплатите за это своей головой. – И он направился к выходу.
Аллен Харвуд предпочитал иметь свидания с Прайсом на уединенной вилле «короля урана», расположенной на берегу реки Гудзон. Тут, в Прайсхилле, можно было не особенно опасаться нежелательных встреч с пронырливыми репортерами.
После инцидента на заводе в Брайт-ривер прошло три недели. Все это время Гейм со дня на день ждал приказа принять на борт самолета Годдарта и вылететь в Европу, но приказа не поступало. Это могло означать, по-видимому, лишь одно – Харвуду не удалось пока напасть на след инженера Можайцева. Гейм и Финчли много думали об этом русском. Летчики давно поняли, что Прайс – человек страшный, что дела, которыми занимаются в его лабораториях, направлены на создание орудий массового уничтожения. С помощью все более совершенных средств ведения войны Прайс надеялся диктовать свою волю всему миру. В его замыслы Гейм и Финчли давно проникли. Симпатии летчиков были на стороне инженера Можайцева, таинственно исчезнувшего с завода. Не важно – как, при каких обстоятельствах, с чьей помощью сбежал он из Брайт-ривер, главное – он не захотел отдать Прайсу свое изобретение. Вот почему каждый прошедший день вселял в них надежду на то, что Центральное разведывательное управление не сумело напасть на след Можайцева. И вот – увы! – Харвуд прилетел в Прайсхилл.
Гейм, встречавший разведчика на аэродроме, пытливо всматривался в его лицо. Харвуд, видимо, заметил это, но объяснил по-своему.
– Готовьте самолет, капитан, – сказал он с довольным видом. – Завтра утром вы с Годдартом отправитесь в Европу.
– Куда именно, сэр?
– В Норвегию. К утру Годдарт будет здесь.
Харвуд уединился с Прайсом, а летчики отправились в ангар, невеселые, встревоженные. Кроме них, в ангаре никого не было. Разговор начал Боб Финчли – ему не терпелось проникнуть в тайну изобретения инженера Можайцева, которому придавали столь большое значение и старик Прайс и разведка.
– Понять не могу – в чем тут дело? – ворчал он. – Неужели Можайцев работал над проектом космического корабля? Может, Прайс оттого и бесится?
– Вряд ли… – Гейм с сомнением покачал головой. – Оборудование, которое я видел в Брайт-ривер, рассчитано на что-то иное.
– Но ты ведь читал заметку в «Нью-Йорк таймсе» об интересе Прайса к межпланетным полетам?
Гейм недоверчиво заметил:
– Все это камуфляж…
Пока летчики переживали из-за неизвестного им инженера, Аллен Харвуд беседовал с Прайсом.
Глава концерна «Интернешнл уран» неподвижно сидел в кресле, устремив на собеседника тяжелый взгляд. Прайса мало утешило сообщение Харвуда о том, что Можайцев выслежен. Пока инженер не в его руках – радоваться рано.
Харвуд напомнил Прайсу об обещании рассказать ему кое-что о деталях, имеющих отношение к бегству Можайцева из Брайт-ривер.
Прайс заметил:
– Я никогда не лез в ваши секреты, Аллен, но должен признаться, во всей этой истории кое-чего не понимаю… Итак, о деталях. Что же вы тогда нашли в Брайт-ривер?
– Портативную рацию в спальне Можайцева.
Против обыкновения, Прайс оставался спокойным.
– Еще что? – спросил он.
– Нам удалось обнаружить место приземления неизвестного самолета в одной из горных долин, на расстоянии примерно двенадцати миль от завода.
– Ваших людей надо судить! – яростно вскричал Прайс. – Я поручил им глаз не спускать с инженера Можайцева, а он, оказывается, спокойно договаривался с кем-то по радио и наконец сбежал! Я уверен: во всей этой затее с побегом у Можайцева был сообщник… Кто он?
– Генрих Шольц, больше некому.
Некоторое время Прайс молчал. Затем, немного успокоившись, сказал:
– Я, кажется, понимаю ход ваших мыслей, Аллен… Значит, это дело рук Шольца.
– По-моему, Шольц тут лишь исполнитель, – заметил Харвуд.
– Стало быть, русским удалось проникнуть в мои замыслы и установить контакт с Можайцевым…
Харвуд пожал плечами.
– Кто стоит за Шольцем, я еще должен выяснить.
После короткого размышления Прайс снова заговорил:
– Теперь я не сомневаюсь – Можайцев сам сжег документы, чертежи, предварительно сделав с них фотоснимки, не мог же он захватить с собой груду бумаг. – Прайс нервно забегал по кабинету. – Эти документы при любых обстоятельствах должны быть у меня. Вы, Аллен, плохо знаете, что такое установки инженера Можайцева.
Харвуд молчал.
– Тот, у кого будут установки Можайцева, – продолжал Прайс, – окажется хозяином неба.
Харвуд с интересом спросил:
– А советские искусственные спутники Земли, а ракеты с людьми, которые большевики запускают в космос, а полеты на Луну, научные исследования?
– О, русским будет не до того! Изобретение Можайцева позволит мне уничтожить все, что бы Советы ни попытались послать за пределы земной атмосферы. – После короткой паузы старик глухо сказал: – Но ни Можайцева, ни его материалов у меня нет, и удастся ли вам, Аллен, схватить этого негодяя, – неизвестно.
– Не сомневаюсь в успехе, – успокоил Харвуд. – Мои люди уже рядом с Можайцевым. Дня через два мы опять водворим его в Брайт-ривер.
Прайс с облегчением вздохнул:
– Дай бог. – И, уже провожая Харвуда к дверям, спросил: – Кстати, что это за субъект – Бодо Крюгер?
– Коммерсант. В прошлом – нацистский офицер. – Харвуд вынул из бокового кармана фотокарточку размером с почтовую открытку: – Вот он.
Со снимка смотрел худой, длиннолицый человек в черном эсэсовском мундире. На рукаве эмблема: кости и череп. Под чрезмерно высокой тульей фуражки виднелись глаза – наглые, навыкате.
Весна только начиналась, но снег уже успел сойти и лишь на вершинах гор блестел под солнцем белыми пятнами да кое-где темнел слежавшимися пластами на самом дне ущелий, в тени.
Разноцветные бревенчатые домики норвежцев выглядывали из-за вечнозеленых елей – солнце шло сюда со стороны Швеции. Величавое, спокойно-золотистое, оно плыло над холмами и равнинами и по вечерам опускалось в море на западе. С запада, от берегов Англии и Шотландии, бежали сюда невысокие волны Северного моря – глубоко-синие, кое-где будто подкрашенные киноварью.
Эрика Келлер любила эти места. Тут всегда тишина, и в одинокой горной гостинице, расположенной в глубине бухты, можно без помех работать над новой книгой о судьбах ее родной Германии. Эта тема волновала молодую писательницу.
В то утро в гостиницу неожиданно нагрянул Герман Гросс, инженер, имя которого частенько упоминалось в газетах Западной Германии то как одного из крупнейших специалистов-строителей, то как «переметнувшегося на сторону красных», «друга коммунистов», противника вооружения нового вермахта атомным оружием. Эрику и Гросса связывала испытанная дружба и, пожалуй, нечто большее, в чем они не хотели себе признаться.
После завтрака они отправились на прогулку, потом забрели на ферму Петера Андерсена, где выпили парного молока, затем спустились к берегу бухты, пересекли широкую пешеходную тропу, идущую от гостиницы и, прыгая с камня на камень, пробрались на крошечный островок. Там у Эрики был свой любимый уголок.
Гросс привез неутешительные вести – реваншисты упорно продолжают толкать страну на гибельный путь. Концерн военного преступника Круппа начинает строить мощный подводный флот. В ФРГ приступают к постройке военных судов с ракетными установками. Завод известного гитлеровского авиаконструктора Мессершмитта в Мюнхене-Риеме уже полным ходом выпускает реактивные истребители и приступил к строительству бомбардировщиков, способных нести атомную бомбу. Фабриканты смерти вновь, как и во времена Гитлера, получили крупные военные заказы, но теперь они готовятся производить и ядерное оружие, несущее уничтожение самой Западной Германии. Страшно подумать: люди, толкнувшие немцев на две истребительные войны, причинившие им много горя, погубившие миллионы немецких жизней, приведшие страну к позору и оккупации, – с упорством и яростью маньяков стремятся ныне к возврату прошлого.
– Я утомил тебя плохими известиями, – грустно улыбнулся Гросс.
Девушка не ответила, смотрела в море.
– Ты чем-то озабочена? – с участием спросил Гросс.
– Да, – она зябко передернула плечами.
– Так расскажи мне.
– Хорошо… Мне надо собраться с мыслями… Я не знаю, что наиболее важно в этой истории…
Пенный бурунчик стремительно катился с юга наперерез волнам. Потом бурунчик исчез, и у самого его основания появился какой-то крошечный и почти незаметный предмет. Сомнений не было: над поверхностью моря возвышался перископ подводной лодки. Она поняла – с подлодки вели наблюдение за побережьем.
Гросс произнес раздраженно:
– Наверное, проводят очередные учения… Кораблям НАТО очень уж нравятся норвежские воды.
Девушка снова стала смотреть в сторону горной гостиницы, неподалеку от которой волны тихо плескались о каменный берег бухты. Оттуда шла сюда, на север, тропинка, сейчас безлюдная.
– Я слушаю тебя, Эрика, – озабоченно шепнул Гросс: подлодка потеряла интерес для него.
И Эрика Келлер стала рассказывать…
Он появился рано утром, и никто толком не мог понять – откуда. Автобусы с юга в это время суток не проходили мимо, а с севера они вообще курсировали другой дорогой, через долину, там, за горным хребтом. Администрации гостиницы он назвался Перси Паркером, сказал, что пишет в английских газетах и возвращается из поездки на норвежский Север, в Финмаркен. Паркер сказал, что ему нужен покой, он должен основательно отдохнуть.
Покоя в этом уединенном уголке было сколько угодно.
Англичанин почему-то избегал прогулок и почти все время проводил в своей комнате. Лишь к обеду он появлялся в общем зале и молча занимал место за столом, как раз напротив Эрики Келлер и ее соседа – Бодо Крюгера.
Паркеру можно было дать не больше сорока лет, росту он несколько выше среднего, – на продолговатом бритом лице залегли жесткие складки, в серых глазах, за стеклами очков в золотой оправе Эрика видела выражение отрешенности, тоски и непонятного ей гнева.
Было в Паркере нечто такое, что заставляло ее внимательно к нему присматриваться. Возможно, сначала на нее подействовала перемена в поведении соседа по столу – доктора Крюгера. Она отлично помнила, как странно до появления англичанина держал себя Бодо Крюгер, поселившийся в гостинице почти в одно время с ней: он выходил к прибытию каждого автобуса, с какой-то непонятной настойчивостью приглядывался к людям. Казалось, он с нетерпением ожидал или разыскивал кого-то, кто упорно не появлялся. От пристального внимания Крюгера не ушел и Перси Паркер, но и он, кажется, не принес ему ничего нового. Крюгер терял терпение, нервничал, много курил. Сколько времени так продолжалось бы – неизвестно… Но однажды после завтрака Паркер, уже успевший познакомиться с Эрикой, отозвал ее в сторону.
– Фрейлейн Келлер, – сказал он на чистом немецком языке, – мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали, и я решил предостеречь вас…
Эрика с недоумением вскинула брови.
– Сейчас вы все поймете, – продолжал англичанин. – Мне доводилось читать ваши статьи, книги, и, стало быть, я знаю вас, ваши убеждения…
– Я и не скрываю моих убеждений, – холодно заметила Эрика, не понимая, чего, собственно, хочет от нее Паркер.
Англичанин скупо улыбнулся.
– Это делает вам честь. Однако можно не сомневаться, что за вами установлена слежка даже здесь. Мне хотелось, чтобы вы об этом знали.
– Слежка? За мной? Здесь? – Эрика искренне удивилась.
Паркер тихо рассмеялся.
– Не верите? Хотите убедиться? Пожалуйста. – И он положил ей в руку пачку микроскопических фото. – Вот снимки с документов, которыми вы пользуетесь при работе над вашей книгой. Очевидно, против вас замышляется провокация.
– Кто же сделал это? – она растерялась от неожиданности.
Вместо ответа Паркер показал ей в окно – на улице, возле автобуса вертелся Бодо Крюгер.
– Он?
Паркер утвердительно кивнул.
– Но каким образом?.. – начала было Эрика. Паркер перебил ее:
– Очень просто – я заметил, как он орудовал в вашей комнате, и мне пришло в голову лишить его трофеев. Только и всего.
А вскоре произошло событие, совсем сбившее Эрику с толку.
Началось с того, что ни к обеду, ни к ужину Паркер не вышел. Потом девушка видела, как в его комнату прошел доктор. Эрика заметила, как Бодо Крюгер шептался с врачом.
По-видимому, Крюгеру удалось-таки проникнуть к англичанину, а может быть, он сумел что-то выведать у хозяина гостиницы, – как бы то ни было, поздно вечером немец заказал разговор с небольшим городком на Рейне. Эрику в тот день не оставляла тревога, ей начинало казаться, что Крюгер следит не столько за ней, сколько за Паркером. Вот почему она сочла нужным проследить за своим соотечественником.
– Герр Шольц, – заговорил Крюгер, – я нашел его… Да, да, он прибыл сюда под видом английского журналиста. Приехал из Финмаркена… Ха-ха… Без сознания… – И Крюгер перешел на шепот.
Итак, беспомощному сейчас Паркеру угрожала какая-то опасность, – так, по крайней мере, казалось Эрике Келлер. И она решительно направилась в комнату англичанина, где дежурила медсестра. Паркеру стало лучше, он уже пришел в себя и выразил девушке искреннюю признательность за ее ночной визит. Ей не терпелось как-то сообщить ему о своих подозрениях, и как только медсестра отлучилась, она тотчас передала ему телефонный разговор Крюгера. Однако, к удивлению Эрики, ее сообщение ничуть не напугало Паркера, наоборот, он заметно повеселел.
– Наконец-то, – с облегчением произнес он. – Так это, значит, мой друг Генрих Шольц послал сюда Крюгера для встречи со мной… Не беспокойтесь, дорогая фрейлейн, мне ничто не угрожает… – Он был еще слаб, и ему нельзя было много говорить.
Она покинула его в недоумении. Кто же этот его друг Шольц, если своим доверенным он направил сюда Бодо Крюгера, человека, явно связанного с тайной полицией? Как мог Паркер забыть об этом?
Ни на следующий день, ни позже ничего не произошло. Только англичанин стал держаться, пожалуй, еще более замкнуто, а Крюгер теперь буквально не спускал с него глаз и всюду следовал за ним по пятам. Должно быть, он его охранял. Так прошло около двух недель. Эрика видела, как изо дня в день менялось настроение Паркера: первые несколько дней после той ночи он оставался спокойным, – наверное, был уверен, что вот-вот явится Шольц. Но тот не появлялся, и Паркер начал проявлять беспокойство, стал задумчивым и наконец перестал даже к обеду выходить в общий зал.
Англичанин продолжал представлять загадку для Эрики; подсознательно она чувствовала, что с ним творится неладное, и чего-то ждала.
И вот это случилось… Два дня назад произошел новый сильнейший приступ. Паркер опять потерял сознание. Врача дома не оказалось. Крюгер всполошился и куда-то исчез. На правах знакомой Эрика направилась к больному. Паркер находился совершенно один. Он страшно изменился, побледнел от боли и лежал молча, стиснув зубы. Но вскоре он заговорил в бреду, вернее, он что-то шептал тихо-тихо, «про себя». Эрика никак не могла понять произносимых им слов. Английским языком она владела недурно, но Паркер даже в бреду говорил почему-то не на своем родном, а на каком-то неизвестном ей языке. Прислушавшись, девушка уловила отдельные слова и тогда поняла: он говорил по-русски. Задыхаясь, Паркер выкрикнул: «Нет, нет, я не отдам вам… Лучше смерть!.. Установки… Родине, только Родине… и жизнь мою…» И через минуту: «Жена… Сын… Куда вы дели моего сына?» Эрика слышала эти слова, но, к сожалению, не знала, что они значат. Паркер заметался, мучительно застонал. И как раз в это время кто-то рывком открыл дверь комнаты. Эрика оглянулась: на пороге стоял молодой человек с обветренным лицом, коренастый, закутанный в легкий дорожный плащ. На минуту девушка встретилась взглядом с его мутно-серыми глазами. Несомненно, парень слышал выкрики больного.
– Что вам тут нужно? – спросила Эрика, загораживая собой Паркера.
Как бы не замечая ее, парень, ничего не ответив, поспешил прочь.
Она видела его днем возле гостиницы и приняла за американца.
Больной очнулся не скоро. Увидев возле себя Эрику, он радостно оживился и пожал ей руки.
– Что с вами? – спросила она.
Глухим голосом человека, еще не вполне вернувшегося из небытия, он сказал:
– Я очень болен… там и альпинист сломал бы себе шею… Двенадцать километров до самолета оказались Дантовой дорогой в ад. – Девушка ничего не поняла.
– Вам надо всерьез приниматься за лечение.
Англичанин молчал. Закрыв глаза, о чем-то сосредоточенно думал. Потом тихо спросил:
– Я что-нибудь болтал в бреду?
– Да, но я не знаю языка, на котором вы говорили, мистер Паркер.
Он опять о чем-то напряженно размышлял.
– Вам не следует так много думать, мистер Паркер, – произнесла она шутливо.
Он поднял на нее глаза:
– Всю мою жизнь я слишком мало думал. К счастью, это позади.
Эрика не хотела иметь дело с загадками, она поднялась с места, чтобы уйти, но больной жестом остановил ее. Казалось, он понимал ее состояние.
– Фрейлейн Келлер, – заговорил он тихо. – Я не Паркер. Я – русский… пробираюсь к себе на родину…
– Пробираетесь? – с удивлением переспросила Эрика. – А почему вам не обратиться в советское посольство в Осло и спокойно ехать в Советский Союз. Зачем вы здесь?
Он пробормотал:
– Обратиться в посольство… Может быть…
– Хотите, я помогу вам, вызову сюда советского консула?
– Нет, нет, пусть это вас не беспокоит. Я жду моего друга. Он должен быть с минуты на минуту.
Когда она уходила, в дверях столкнулась с Крюгером – тот спешил к странному русскому.
Все это происходило рано утром, а днем, совсем недавно, у подъезда гостиницы остановился черный лимузин – приехал-таки Генрих Шольц.
Гросс внимательно слушал рассказ Эрики.
– Генрих Шольц… – повторил он, – где-то я уже слышал это имя. Но где и что?
Неожиданно Эрика порывистым движением схватила его за руку:
– Смотри, это же русский и его друг Шольц. Они идут сюда…
От гостиницы по тропинке вдоль берега бухты действительно шли двое мужчин. Неожиданно Гросс посмотрел вправо и тотчас вскочил на ноги: на взморье за мысом быстро всплывала подводная лодка, та самая, перископ которой они с Эрикой недавно заметили.
Крюгер оставил пачку советских газет. Можайцев просматривал статьи, корреспонденции с мест – черные строчки текста рассказывали о жизни там, на родине, к которой он стремился, на родине – такой близкой и все еще далекой. Можайцев ладонями с силой сжал виски: он был в отчаянии. Существование за океаном, долгие годы работы, которую он выполнял, не всегда понимая, для чего и кому эта работа нужна, – затем уединенное, поднадзорное пребывание в Брайт-ривер, все это отнюдь не способствовало развитию в нем самостоятельности и уверенности, в которых он сейчас весьма нуждался. После долгих лет такой жизни Можайцев словно очнулся от кошмара: мир был ослепительно хорош, но полон опасностей. Где-то вокруг шныряли люди Прайса и Харвуда, но где и кто они и как их можно провести, чтобы благополучно вернуться на родину, – этого он не знал, во всем этом отлично разбирался только Генрих Шольц. Однако Шольц, как назло, не появлялся.
Снова – в который уже раз за эти дни! – вставала перед Можайцевым его жизнь на чужбине… Его отец работал на одном из заводов в Москве, слыл талантливым инженером. Его ценили как специалиста и жалели как человека, уж очень был он замкнут, нелюдим. Но что ж поделать – таков характер. И никому в голову не приходило, что человека гложет обида, обида за блага, которые революция отняла еще у его деда и которые, не будь революции, по наследству перешли бы к нему. Держался особняком, таился и все чего-то смутно ждал. Война застала его с женой и маленьким сыном Вадимом неподалеку от нашей западной границы – проводил отпуск у родственников. Эвакуироваться не успел, да и не очень старался, жадно хотел посмотреть и прикинуть, чего ему можно ожидать от немцев, на что рассчитывать. Скоро понял – и рассчитывать не на что, и связываться с ними он не будет, помогать им грабить и убивать своих же русских людей он не станет, не такой. В услужение к оккупантам не пошел, но и от партизан хоронился. Запил. Специальность скрывал. Устроился счетоводом. Прикинулся хворым. Так и жил под немцами почти всю войну. В конце сорок четвертого сунули его с женой и парнишкой в вагон для скота и как скот погнали в Германию. Где-то за Рейном бросили Можайцевых в концлагерь: голод, холод, избиения… Но весной сорок пятого появились американцы. Заключенных концлагеря стали сортировать по одним янки понятным признакам. Можайцев решил: от друзей-союзников таиться незачем и раскрылся перед американским офицером, как у попа на исповеди. Его быстренько перебросили в лагерь для перемещенных лиц, но на самый короткий срок. Узнав, что он опытный специалист, а Советскую власть считает для себя чужой и враждебной – его посадили на корабль и переправили за океан.
Америка – предел затаенных мечтаний, – вот она! Каждый в ней может быть президентом, банкиром. Неожиданно – и весьма скоро! – эта сказочная Америка куда-то исчезла, вроде ее никогда и не было, и инженер Можайцев почувствовал себя то ли в пустыне, то ли в джунглях: у него не было ни денег, ни работы, ни друзей, никакой поддержки, и до него никому не было никакого дела; у него же не было капитала, он всего-навсего нищий да к тому же беглец из родной страны, изгой. Здесь каждый норовил выжать из него побольше и уплатить ему поменьше. И не к кому было обратиться за помощью и некому жаловаться… Вот когда обиды и разочарование завладели старшим Можайцевым полностью! – горю конца не виделось. Жена в той жизни протянула недолго. Можайцев все помыслы свел к одному: дать образование сыну Вадиму, «поставить на ноги» и воспитать в ненависти к Советской власти, которую он винил во всех постигших его несчастьях. Старика наконец задушила желчь. Впрочем, и пил он много.
Вадим получил диплом инженера, в этом он пошел по стопам отца. Моральное состояние семьи, образ жизни отца, неосознанные горе и обида неизвестно на кого и за что – рано отравили Вадима, он тоже стал пить, и все больше. Жизнь его пошла кувырком. Но как ни поносил отец Советскую власть – ненависти к родине Вадим Можайцев в себе не чувствовал. Ни ненависти, ни любви – ничего. Так продолжалось годы, до переезда в Брайт-ривер, до похищения ребенка, до задушевных бесед с Шольцем. И однажды – он и сам не мог бы сказать, когда именно, – понял, что и у него есть своя подлинная родина. Тогда он решил бежать от Прайса, захватив с собой свои материалы, над которыми трудился в течение последних нескольких лет, – не хотел являться на родину как блудный сын. Вот они – материалы, в этом большом портфеле из желтой кожи.
Он, конечно, не герой, но в Россию вернется, и не с пустыми руками, чтобы там знали о делах Прайса.
Очнувшись от волновавших его дум, Можайцев поднял голову – на пороге стоял Шольц.
При виде друга Можайцев преобразился. Нездоровье и апатия, которым он был подвержен в течение своего пребывания в горной гостинице, были забыты. Он быстро двигался по номеру, собирая вещи, – надо было немедленно отправляться в Осло, а оттуда на родину. Минута, когда он вступит на советскую землю, казалось ему, стала близкой.
– Ты вряд ли можешь представить себе, Генрих, как глубоко я благодарен тебе за все, за все… Если бы не ты, я опустился бы и погиб там, на Брайт-ривер… Ты вдохнул в меня веру в возможность вернуться к моему народу…
Генрих Шольц, довольный, посмеивался.
– Я хотел, чтобы талантливый инженер Вадим Можайцев работал не на Прайса, а для своей родины, – говорил он. – Твои установки нужны человечеству, однако если бы я не убедил тебя в том, что они необходимы русским, ты ведь никогда не завершил бы свою работу, как бы Прайс ни бесился. Разве не так?
– Конечно, так.
– Вот видишь! Мне просто было противно смотреть, как Прайс обкрадывает твой мозг. Американцы без конца кичатся своими атомными и водородными бомбами, но эти бомбы, как ты знаешь, были в основном сделаны не американцами. Канадец Демпстер, итальянец Ферми, немцы Эйнштейн, Ган, Штрассман, датчанин Нильс Бор, венгры Вигнер, Сциллард и Теддер… Над созданием космических ракет для американских ВВС трудится мой соотечественник фон Браун, главный конструктор гитлеровских «фау»… Я решил не допустить, чтобы список гениальных ученых – да, да, ты, Вадим, – гений в технике, поверь мне… Так вот, говорю, я решил не допустить тебя до участи бессовестно ограбленного, а потом – кто знает? – может быть, и уничтоженного Прайсом.
Можайцев с чувством пожал Шольцу руку. Шольц посмотрел на часы.
– Я предложил бы немного прогуляться, – сказал он. – Полагаю, свежий воздух тебе не повредит?
– Конечно, нет.
– В таком случае пройдемся. Здесь в этом помещении я чувствую себя что-то неуютно.
– Хорошо, идем. – Можайцев уже надевал пальто.
– А портфель? Где же твой портфель с материалами? Его нельзя оставлять тут.
– Не беспокойся, я не расстаюсь с ним.
С моря дул по-весеннему свежий ветер. Можайцев зябко поежился. Пошли по тропинке вдоль бухты. Вокруг не было ни души. Тишина нарушалась лишь писком чаек над морем.
Можайцев сказал:
– Ты что-то хотел сказать мне? Слушаю тебя.
– Годдарт здесь.
– Что-о? Откуда тебе это известно? Ты видел его?
Шольц улыбнулся неопытности приятеля.
– Ты не спросил меня, дорогой герр Можайцев, почему я задержался, так долго не приезжал к тебе, – сказал он шутливо и в то же время с укоризной, – теперь можешь не спрашивать, сам скажу… Харвуд установил за мной слежку. Впрочем, я это предвидел еще до отъезда из Брайт-ривер. Они следили за каждым моим шагом, особенно после того, как Бодо Крюгер сообщил мне, что ты благополучно добрался сюда. Тогда по телефону Крюгер не сказал точно, где именно ты находишься… Но Харвуд отлично знал, что рано или поздно я опять брошусь выручать тебя. Понимаешь, в каком положении я очутился?
Можайцев внимательно слушал. В его глазах, скрытых за большими стеклами очков в золотой оправе, появилось выражение неистового гнева затравленного человека.
– Ты зря не приезжал, – произнес он сквозь зубы, – мне теперь не страшны ни Харвуд, ни наш тюремщик из Брайт-ривер – Годдарт.
Шольц пристально посмотрел на товарища.
– Не теряй чувства осторожности, – заметил он. – Остались считанные дни, и ты будешь в России. А до того будь начеку. Годдарт – один из опытнейших разведчиков Харвуда. К тебе его приставили не случайно: Годдарт отлично знает Советский Союз и не хуже тебя, абсолютно без акцента говорит по-русски.
Можайцев был искренне изумлен. Деловым тоном Шольц продолжал:
– Все годы прошлой войны Годдарт провел на советской территории.
– Что он там делал?
Шольц как-то странно ухмыльнулся.
– Сотрудничал с гестапо, выдавая себя то за немца, то за поляка, а при случае превращался в русского партизана.
– Понимаю… – медленно произнес Можайцев, сжимая кулаки.
Шольц продолжал:
– Я должен был соблюдать крайнюю осторожность: появись тут Годдарт до меня, он мог бы просто пристрелить тебя.
– Если этот негодяй попадется мне – я задушу его, – глухо сказал Можайцев, – рассчитаюсь сполна за все.
– Ты имеешь в виду похищение твоего сына? – осторожно осведомился немец.
– Да. Удивительно – как это я раньше не понял, что и это преступление – дело рук Харвуда и Годдарта… Таким путем они хотели держать меня в повиновении.
– Н-не знаю… – неопределенно пожал плечами Шольц.
Можайцев повернул обратно. Шольц с решительным видом встал на его пути.
– Ты с ума сошел?
– Я вернусь в гостиницу и позвоню в советское консульство в Осло. Мне надоело прятаться.
– В гостиницу тебе возвращаться нельзя. Вот-вот появится Годдарт и, конечно, не один… Они схватят тебя, посадят в самолет и водворят в Брайт-ривер.
Можайцев продолжал молча идти. Шольц рассвирепел.
– Стой, черт тебя возьми! Они обвинят тебя в убийстве американского гражданина и посадят на электрический стул.
Можайцев остановился.
– Какого американского гражданина? – спросил он с выражением крайнего изумления.
– Того самого, которого к тебе подослал Харвуд. Час назад Крюгер пристукнул парня, и теперь он лежит у себя в номере… Годдарт свалит убийство этого краснорожего субъекта на тебя, и тогда тебе крышка. Идем же, идем скорее, – почти закричал Шольц, увлекая за собой инженера.
Можайцев больше не сопротивлялся. Для того чтобы разобраться в создавшейся ситуации, требовалось время, то есть то, чего у него сейчас как раз и не было.
Тропинка уходила направо, в обход прибрежных скал, – гостиницы теперь не было видно. Впереди, на самой оконечности мыса, Можайцев заметил Крюгера.
– Зачем нужно было обязательно убивать его? – спросил Можайцев, имея в виду человека Годдарта.
– Иначе он выследил бы нас, и Прайс уже сегодня знал бы, где искать тебя.
Можайцев бросил на приятеля удивленный взгляд.
– Уверен, он и без того понимает, что разыскивать меня надо на территории Советского Союза, – сказал он.
– Возможно, возможно… – пробормотал Шольц. – Однако следовало бы прибавить шагу… Годдарт, наверное, уже прибыл в гостиницу… Сейчас он найдет там своего агента…
– Что это делает Крюгер? – задал неожиданный вопрос Можайцев.
Шольц почему-то смутился.
– Где ты его видишь? Ах, вон он где! Крюгер держит связь с советской подводной лодкой, которая доставит тебя в Ленинград или Мурманск, смотря по твоему желанию. Идем скорее, они ждут тебя.
Но Можайцев не двигался с места, – он заметил смущение Шольца.
– Прошу объяснить мне, – сказал он сухо, – каким это образом Бодо Крюгер превратился в твоего доверенного да еще в друга русских? Я имел возможность убедиться, что он – агент западногерманской тайной полиции. Я не доверяю ему.
Шольц явно не ожидал такого оборота и растерялся.
– Какая чушь! Крюгер – агент полиции! – он попытался рассмеяться, но у него из этого ничего не вышло. – Идем же, нас ждут. Смотри, с подлодки подают сигналы.
Можайцев недоверчиво покачал головой.
– Ты можешь поручиться, что Крюгер не подстроил мне ловушку? – спросил он. – Нет, я не взойду на борт этой подводной лодки, – и инженер снова повернул обратно.
Шольц рысцой бежал рядом с ним.
– Что за чушь! – снова растерянно заговорил он. – Крюгер, человек Функа, и вдруг – агент тайной полиции…
– Человек Карла Функа? – Можайцев побледнел от гнева. – И ты, ты знал об этом? Может, и сам ты подослан ко мне Функом?
– Перестань валять дурака. – Шольц старался как-то выкрутиться.
Можайцев уходил. Крюгер кому-то кричал по-немецки: «Сюда! Быстрей! Не стреляйте, его надо задержать!»
Ветер донес до Можайцева говор невидимых из-за мыса людей с подводной лодки: там были немцы. Можайцев схватил Шольца за шиворот.
– Что же это значит? Карл Функ, властелин Рура, прислал за мной советскую подлодку, чтобы доставить меня в Россию? – Он был в бешенстве. – Генрих Шольц – ты предатель!
Шольц почти плакал:
– Клянусь, все это недоразумение… Послушай, не возвращайся, там наверняка тебя поджидает Годдарт.
Можайцев продолжал поспешно уходить.
– Ну, хорошо, иди, – неожиданно спокойно произнес Шольц.
Можайцев с удивлением оглянулся. Следом за ним бежали Крюгер и матрос с лодки. Они приближались огромными прыжками.
– Хальт! – скомандовал Крюгер и поднял пистолет.
Можайцев сделал движение, чтобы броситься в сторону, но в этот момент Шольц ударил его камнем по голове.
– Поднимать шум стрельбой не следует, – деловито сказал Шольц, склонясь над залитым кровью Можайцевым.
Он поспешно схватил большой желтый портфель инженера и, приказав Крюгеру отнести русского в шлюпку, со всех ног бросился к морю. Главное – материалы об «установках Можайцева» – в его руках, задание Функа наконец-то выполнено.
Крюгер и матрос взялись за Можайцева, и в это время перед ними появились Гросс и Эрика Келлер.
– Отставить! – резко приказал Гросс. – Убирайтесь отсюда. Живо!
Годдарт и Гейм прибыли через несколько минут. Крюгер истекал кровью, матрос лежал ничком, судорожно сжав в мертвых ладонях придорожный гравий. Больше на тропинке никого не было.
– Бодо Крюгер, собака! – злобно зашипел Годдарт и ударил немца ногой в бок. – Где Можайцев? Куда вы с Шольцем его дели?
Крюгер молчал.
– Ты мне скажешь, где Можайцев! – заревел Годдарт. – Смотри… – он приставил пистолет к виску немца. – Если ты не будешь отвечать, я пристрелю тебя.
Веки Крюгера дрогнули, глаза остановились на американце.
– Ага! Ты все-таки ожил, герр оберст, – со злорадством произнес тот. – Где Можайцев?
Немец с трудом что-то пробормотал. Годдарт склонился к нему.
– Говорит, что Можайцева увез с собой Шольц, – сказал он Гейму. – Видишь, они основательно передрались тут… Русский, по-видимому, здорово сопротивлялся… Почему бы? Странно…
Какая-то мысль, должно быть, осенила его. Он снова склонился над Крюгером.
– Бодо, ты хорошо знаешь меня, – заговорил он. – Не так ли? – Немец пристально, с явным страхом смотрел на него. – Так вот, твоя жизнь зависит сейчас исключительно от твоего благоразумия. Мне нужна правда, – Годдарт зловеще играл револьвером. – Скажи, по чьему поручению Шольц похитил инженера Можайцева? Говори, даю слово – это останется между нами. Кто приказал ему?
С трудом, но внятно Крюгер ответил:
– Карл Функ.
Минуту Годдарт оставался на месте как пораженный громом, потом бросился обыскивать труп матроса.
– Немцы, – выдохнул он, рассматривая документы моряка и еще не в состоянии прийти в себя. – Следовательно, версия насчет участия в этом деле русских была придумана, чтобы сбить нас с толку!
Гейм стоял на самом берегу бухты. Обернувшись к Годдарту, он сказал:
– Нам следовало бы поторопиться. С подводной лодки сюда идет шлюпка.
Годдарт подскочил к нему: летчик оказался прав – шлюпка находилась уже недалеко, несомненно, немцы спешили, чтобы забрать Крюгера. А за шлюпкой возвышался корпус подводной лодки, на мостике которой стоял Шольц.
Годдарт потряс кулаками и злобно выругался.
– Он все-таки успел затащить туда инженера Можайцева, – произнес с отчаянием и, сделав знак Гейму, бросился к «виллису».
На губах Бодо Крюгера появилась торжествующая улыбка – он провел-таки этого прохвоста Годдарта, уверив его, что Шольцу удалось схватить Можайцева.
Годдарт гнал машину вовсю.
– Карл Функ… – говорил он растерянно. – Кто бы мог предположить?
Гейм понимал, что случилось нечто, чего ни Годдарт, ни его начальство не ожидали: в игру с «установками Можайцева» вступил Функ – некоронованный король Западной Германии.
Сообщение Харвуда о неудаче миссии Годдарта застало Уильяма Прайса врасплох. Втиснув свое тщедушное тело в уголок огромного кресла, он молчал. Харвуд пытался по выражению его лица угадать, какие мысли обуревают «короля урана», но тщетно – ни одна черточка не дрогнула на его аскетической физиономии.
– Мы в весьма тяжелом положении, – заговорил он наконец. – Прошло немного времени с того дня, когда мы досрочно выпустили Функа из тюрьмы, где он сидел за содействия Гитлеру… Мой сын и освобождал его… И вот он уже обнаглел и выступил против меня. Следует признать, Аллен, Карл Функ здорово провел нас с вами: подсунул нам Шольца, выкрал Можайцева вместе с материалами и попытался направить нас по ложному следу. Я уже было всерьез поверил в «руку Москвы»…
– Ему удалось обмануть нас лишь наполовину, – бросил Харвуд недовольным тоном.
– Да, благодаря Годдарту мы теперь знаем, для кого старался Шольц. В его вранье о невесте я не верил. Но ведь стремление Функа дезориентировать нас должно означать, что он планирует крупную операцию.
Харвуд поднял брови, – откровенно говоря, эту мысль он до конца не продумал, ему было не до того.
– Против нас? – спросил он недоверчиво. Прайс бросил на него пронзительный взгляд.
– Возможно, против нас, сделав вид, что это акция Советов… А может быть, против Советов – в таком случае он сможет все свалить на нас.
– Вы подозреваете провокацию?
Прайс желчно усмехнулся.
– А почему бы и нет? Я бы на месте Функа поступил именно так. Преимущество установок Можайцева, в частности, в том, что, очищая космос от всякого рода искусственных спутников, они не оставляют никаких улик, и таким образом никто не сможет доказать, кем, где и когда изготовлены средства нападения.
– У Функа будут затруднения с Можайцевым, – заметил Харвуд, стараясь проследить за нитью рассуждений Прайса.
– Не тешьте себя иллюзиями, – сухо возразил старик. – Вы же сами понимаете, в случае необходимости они отлично обойдутся и без него. У них в руках вся документация, у них есть Шольц, который кое-чему научился у Можайцева.
Помолчав, Прайс продолжал:
– Появление на моем пути Карла Функа настолько серьезный факт, что нам с вами придется подумать о нем обстоятельно, – в голосе Прайса послышалась тревога. – Прошу вас, Аллен, принять все меры, чтобы выяснить, зачем Функу понадобились установки Можайцева, что он задумал? Займитесь этим делом немедленно – я кое-что подозреваю… Однако Функу для его затей все-таки потребуется время, и к тому же еще неизвестно, чем все это у него окончится. А русские не теряют ни одного дня, не сегодня-завтра они выведут в ближний космос на постоянную вахту целую эскадру своих орбитальных станций с людьми на борту. Этого допустить нельзя! Поэтому мы с вами, Аллен, не должны, увлекшись борьбой с Функом, забыть о том, что я считаю сейчас не менее важным… Поскольку у меня нет пока оружия, установок Можайцева, при помощи которых я смог бы очистить небо от советских космических станций, Аллен, мы с вами должны во что бы то ни стало быть в курсе их космической программы, попытаться завладеть их секретами, опередить их!
Харвуд пристально взглянул на Прайса.
– Я давно предусмотрел возможность такой ситуации, – спокойна произнес он. – Вы хотите, чтобы я немедленно начал атаку на советских ученых, астрономов, инженеров?..
– Да, именно немедленно. – Прайс вскочил на ноги. – Вам придется всеми средствами форсировать проведение…
– Операции «Шедоу», – подсказал Харвуд. Прайс продолжал:
– Да, «Шедоу». Это сложное предприятие, я понимаю… Но главное – не теряйте ни минуты. И не жалейте ни денег, ни людей, мне важен конечный результат.
– Хорошо. – Харвуд бросил взгляд на часы и раскланялся. Прайс крепко пожал разведчику руку – наступила пора действий, действий там, на территории Советского Союза.
Жизнь сложна – эту истину Хью Годдарт усвоил давно. Однако было время, когда ему всерьез казалось, что и сложности ее и превратности – для него лично остались позади. Охранять такого человека, как Можайцев, всецело занятого своим изобретением и почти не обращавшего внимания на то, что творилось вокруг, не представляло никакого труда. Инженер Можайцев, которого Годдарт презирал, являлся для него залогом спокойной и богатой жизни, о которой он всегда мечтал. Но мечты пошли прахом, совершенно неожиданно оказалось, что все надо начинать сначала, о его прежних заслугах теперь и не вспомнили. У Годдарта имелась слабая надежда, что его отправят в Западную Европу доводить дело с установками Можайцева до конца, что ему поручат проникнуть в окружение Карла Функа, выведать, с какой целью тот заинтересовался работами русского инженера… Вызов к Харвуду положил конец иллюзиям: Годдарту надлежало заняться проведением операции «Шедоу». При этом Харвуд прямо сказал, что ему, Годдарту, отводится роль хоть и важная, но сугубо подчиненная – в Москве он должен будет действовать неукоснительно в соответствии с приказами Грина, любимца Харвуда, тот знает обстановку. Из слов Харвуда разведчик сделал вывод: ему придется заниматься осуществлением лишь части операции. Где-то уже есть или будут другие люди, о которых он ничего не знает и не должен знать. Смысл задания Годдарту стал ясен, как только он услышал имена тех, чьи работы интересовали «короля урана», – это было производное от несчастного для него происшествия с Можайцевым в Брайт-ривер. Прайс спешил теперь выиграть время, – знать труды русских ученых по созданию космических орбитальных станций.
«Почему сам Аллен Харвуд напутствует меня на этот раз?» – пытался догадаться Годдарт. Глубоко затаившееся тщеславие хотело бы, чтобы это обстоятельство объяснялось личностью Годдарта, но трезвый рассудок говорил иное: операция «Шедоу» исключительно важна, за ее ход Харвуду придется отвечать перед Уильямом Прайсом, а потому он и не мог никому передоверить это дело. Годдарт с предельной ясностью понимал больше – провал задания будет лично ему стоить головы, ему тогда вспомнят и бегство Можайцева и неудачу с Шольцем. Плата за промахи будет только одна – его, Хью Годдарта, жизнь. Так незаметно для самого себя он подошел к незримой грани, отделяющей его реальное существование от небытия, и ему стало страшно. Для того чтобы иметь право жить, Годдарт обязан выполнить приказание Харвуда, выполнить, пустив в ход все свои способности и опыт старого разведчика, хитрость, жестокость, коварство. Чужие люди, к которым он и раньше не питал почтения, отныне не имели для него никакого значения.
Некоторое время ушло на необходимую стажировку – сюда входили не только ознакомление с советской прессой, курс специальных лекций по ядерной физике, но и серия сложных мероприятий по спортивной тренировке. Годдарту пришлось тяжело, но он добросовестно спешил: от одной мысли, что Харвуд заподозрит его в умышленной проволочке, становилось не по себе. К тому же Прайс, чего доброго, мог и пересмотреть свои планы, – в таком случае нужда в нем отпала бы и тогда настало бы то самое, чего он боялся больше всего – расплата за Брайт-ривер.
Поездка до Франкфурта-на-Майне могла бы сойти за развлекательный вояж, о снедавших его заботах Годдарт старался не думать. Но уже в этом западногерманском городе он отчетливо понял – через считанные часы придется окунуться с головой в иную обстановку, полную неожиданностей и смертельной опасности…
Получив явки и пароли, Годдарт сумел затем благополучно перейти границу Германской Демократической Республики и, нигде не задерживаясь, начал продвигаться прямо на восток. На территории ГДР он удачно выдавал себя за немца, а перебравшись через Одер на польскую землю, превратился в поляка, специалиста, возвращающегося в Варшаву из командировки. Он хорошо знал места, через которые скрытно следовал, когда-то у него туг были и друзья и агенты, но сейчас разведчик стремился пройти до самой Москвы неслышно, невидимкой.
В ранний сумеречный час он оказался наконец-то на берегу Буга. От земли подымался еле заметный весенний парок. Река по обоим берегам густо заросла лозняком, ивами… Совсем близко, за спокойной водной лентой и кудрявым кустарником виднелись хутора, а немного правее – строения пограничного городка Пореченска. Там была Белоруссия, советская страна.
Вода в Буге струилась едва заметными перекатами, тихо плескалась у пологих берегов – чистая, темная на расстоянии.
Радомская, тридцать шесть. За забором обширный дом с мезонином, напоминающим старинную каланчу. На взгорье, в двух шагах, развалины старинного замка, и чуть подальше – Буг.
«Радомская, тридцать шесть, спросить Сатановскую». Его ждали. Пробираясь сюда, Годдарт думал, что встретит здесь пожилую, растолстевшую шинкарку, и был несколько озадачен, увидев перед собой женщину, пожалуй, не старше тридцати пяти, бесспорно красивую, элегантно одетую.
Годдарт не был поклонником прекрасного пола, женщины привлекательной внешности заставляли его инстинктивно настораживаться. Так и на сей раз – обменявшись паролем, он должен был сказать Сатановской еще нечто, что определяло способ его переброски через советскую границу, но решил не спешить с этим. На вопросительный взгляд хозяйки ответил лишь словом: «Спать». Она поняла по-своему – ему необходимо сбросить с себя усталость, избавиться от чрезмерного нервного напряжения, следствия далекого и опасного путешествия с Запада. Но он думал совсем о другом, о том, чтобы в эти последние часы перед броском через границу не «наследить», остаться «невидимкой». А для этого надо было прежде всего осмотреться, не столкнуться случайно с кем-то из старых знакомых. И его предосторожность оправдала себя.
Отдохнув в отведенной ему комнате, с наступлением вечера он отправился на разведку. Помещение Сатановской, как он вскоре заключил, представляло собой нечто среднее между рестораном, корчмой и домом свиданий. Внизу было весело, какие-то люди танцевали под радиолу, звенели бутылки, слышались пьяные возгласы…
Убедившись, что хозяйки там нет, Годдарт продолжал обследовать дом. Несмотря на большой рост и внушительную комплекцию, он умел передвигаться мягко, как кошка. В одной из дальних комнатушек Годдарт заметил наконец Сатановскую. Она сидела за крошечным столиком как раз лицом к стеклянной двери, за занавеской которой он неслышно притаился. Она беседовала с какой-то женщиной, лица которой разведчик видеть не мог. Разговаривали шепотом. Годдарт уловил слова незнакомки: «Не забудь купить холодильник. Маня». Голос показался ему знакомым. Сатановская сказала: «Хорошо. Я запомнила. Передам ему, пани Мария».
Мария! Женщина поднялась со стула, и в то же мгновенье Годдарт отшатнулся: он увидел ее лицо, еще не старое, по-прежнему красивое, такое знакомое… Он поспешно добрался до отведенной ему комнаты. Теперь было ясно – с переходом границы откладывать опасно.
Когда Сатановская вошла в его конуру, он сидел угрюмый, в глубокой задумчивости, которую не сумел скрыть, – пытался видеть себя уже там, по ту сторону Буга, в Белоруссии. Ему хотелось верить, что все обойдется благополучно, – тогда он вернется домой, возьмет из банка доллары, которыми Харвуд отметит успех его миссии в России – и заживет! Но до этого еще было очень далеко… Подняв голову, он сказал: «Дрисса». Теперь она знала, как именно и каким путем ей приказывают переправить его через границу. Но почему же он молчал раньше? Женщина в упор посмотрела в его большое рыхлое лицо и неожиданно вздрогнула. У нее задрожали руки, она постаралась спрятать их. Годдарт заметил и пристальный взгляд хозяйки и ее смущение, но объяснил это по-своему, расправил плечи и с самодовольным видом ухмыльнулся.
– Пану пора собираться, – оказала Сатановская. Резким, почти неприязненным тоном добавила: – Пана поведет женщина.
Годдарт спросил:
– Пани Мария?
Сатановская снова внимательно посмотрела на него, в углах ее губ зазмеилась презрительная улыбка: она поняла, что он выслеживал ее. После мучительно долгого молчания с трудом произнесла:
– Нет, другая.
В полночь разведчик покинул явку. Рядом с ним шла рослая женщина, под ватником которой он заметил автомат.
Непроглядная темь пала на землю. Где-то близко угадывался Буг. Годдарт никак не мог понять, куда его ведут. Женщина твердо, по-мужски взяла его за руку, и они вошли в развалины старого замка. А у него все не выходила из головы фраза: «Не забудь купить холодильник. Маня», повторенная ему на прощание Сатановской. Если в Смоленске он получит телеграмму до востребования с таким текстом, к поезду возвращаться нельзя, надо будет тотчас изменить маршрут.
Притаившись у окна мансарды, вслед Годдарту глядела Сатановская. За последние годы несколько тайных пришельцев с Запада ушло из ее дома на землю Советской Белоруссии вот так, ночью, в темень и непогоду, сопровождаемые все той же женщиной с немецким автоматом под ватником. И ни разу Сатановская не подумала о том горе, которое они, эти звери, могли причинить на территории Советского Союза, проникнув туда с ее помощью. Ни разу не подумала она об этом потому, что облик переходивших границу агентов ничего не говорил ей, не вызывал в ней никаких эмоций и не наталкивал на неприятные размышления – люди мелькали как тени и пропадали в ночи, навсегда уходя из ее жизни, так и оставшись неведомыми ей. Они не вызывали в ней ни гнева, ни симпатии, ни радости, ни ненависти – ничего! Но с тем, что вот сейчас уходил к Бугу, получилось иначе, встреча с ним неожиданно и глубоко встревожила ее: этого человека Сатановская знала, и знала слишком хорошо, на этот раз она уже не могла обманывать себя – он мог нести с собой только предательство, уничтожение, кровь и слезы людям, которые не ожидают этого, не имеют о нем ни малейшего представления и вот в этот полночный час, наверное, спокойно спят где-нибудь у себя – в Москве, Ленинграде, Минске… И это тревожило ее. Нет, нет – это не был голос совести, – Сатановской, пожалуй, были безразличны граждане соседней страны, люди, незнакомые ей. Переживать, и переживать сильно и больно заставляло что-то другое, чего определить словами она еще не могла. Может быть, остаток ранее ведомой ей гордости, самолюбие, может, странный каприз… Все возможно. Как бы то ни было, Сатановская чувствовала себя оскорбленной до глубины души. Если бы не этот человек, ее жизнь, возможно, сложилась бы удачнее и она не сидела бы долгие годы в пограничном польском захолустье, бесплодно ожидая обещанное ей счастье и благополучие. А годы уходят и безжалостно уносят с собой молодость, красоту и все то, что она, казалось ей, могла связывать с ними в своих мечтах.
Сатановская прошла в ту самую комнату, в которой недавно беседовала с Марией, вынула из шкафчика бутылку коньяку и тяжело опустилась в кресло.
Она пила и всеми силами старалась заставить себя не думать о прошлом. Но это ей не удалось, – прошлое вернулось и не хотело уходить…
Она родилась тут, в этом польском городке. У нее было короткое, но счастливое детство. Лучшего врача, чем Моисей Сатановский, не было, пожалуй, во всем воеводстве. Уважение и достаток не покидали дом, в котором росла красивая девочка Соня. Даже дядя Мордехай Шварц – чванливый, высокомерный, имевший обыкновение со всеми без исключения разговаривать в покровительственном тоне, и тот смотрел на нее как на чудо и порой о чем-то задумывался. Прошло много лет, прежде чем она поняла, о чем именно думал тогда Мордехай Шварц, но, к сожалению – поздно, ничего изменить уже было нельзя.
Дядя вырос в Одессе, веселом городе где-то на берегу Черного моря. Маленькой Соне Одесса представлялась райским местом, где никто не знает нужды, всегда светит солнце, а люди едят виноград и распевают залихватские песни. Но дяде Одесса почему-то не понравилась, и он сбежал: когда, куда, каким образом – это для девочки оставалось тайной. Мордехай Шварц с головой окунулся в то, что не без гордости называл бизнесом, он «делал деньги». Шварц стал своим везде, хотя, кажется, не имел постоянного пристанища нигде. Без устали колесил по земному шару, встречался с самыми различными людьми, заключал какие-то сделки и спешил дальше. Он постоянно спешил.
Подарков он ей никогда не привозил – то ли по жадности, то ли просто забывал купить хотя бы конфетку.
В сентябре тысяча девятьсот тридцать девятого года на польскую землю вторглись полчища Гитлера, те самые фашисты, о которых в семье доктора говорили всегда с ненавистью и презрением. Начались аресты и убийства поляков. Евреи подлежали поголовному уничтожению. Отца и мать схватили и увезли – больше она их никогда уже не видела. Ее спрятал поляк, которому незадолго до того доктор Сатановский спас жизнь. Поляк прятал ее долго – в подвале, на чердаке, потом помог ей уйти в лес, к обездоленным, а те переправили девочку за Буг, в Советскую Белоруссию. Так она очутилась в детдоме в Пореченске.
Через несколько дней в детдом явился ее дядя Мордехай Шварц. Он ни словом не обмолвился о тяжкой гибели близких, придирчиво осмотрел ее и пошел к советским властям хлопотать об отъезде за океан. Потом просидел с ней целый вечер, рассказывал об Америке. Страна эта, по его словам, была настоящим раем. Одессе с ее солнцем, виноградом и песнями с Америкой никак не сравниться. Девочка молчала, ей было все равно, лишь бы не гитлеровский концлагерь. Она легла спать с мыслями о предстоящем отъезде и со смутным подозрением относительно дяди: что-то он слишком щедр на обещания, она ведь всегда знала его сухим, расчетливым эгоистом. В родственные чувства Мордехая Шварца Соня не очень верила.
А под утро Гитлер напал на Советский Союз, началась новая война. Мордехай Шварц куда-то исчез, будто растаял в воздухе. Соня вскоре попала в концлагерь неподалеку от Гродно. С тех пор много воды утекло, но и поныне не может Сатановская без дрожи вспомнить о своем пребывании в том лагере. Каторжный труд, голод, горы трупов, погибших от истощения, издевательств, избиений, болезней. И казни, каждый день обязательно казни – несчастных подтаскивали к виселице, а оркестр из заключенных в это время играл марши, мазурки, польки. И зрители – несчастные, ни в чем не повинные люди, каждому из которых было суждено окончить жизнь или вот так, с петлей на шее, или от пули эсэсовца-конвоира. А у самой виселицы группа гогочущих, улюлюкающих садистов: комендант, совсем еще мальчишка, обер-шарфюрер СС, его жена – очень молоденькая и очень красивая, – говорили, что она полька, звали ее пани Мария. И ближайший помощник коменданта, сильного сложения человек с большой рыхлой физиономией, – в лагере звали его не иначе как «Палач»: он не только вел допросы, но нередко самолично вешал и расстреливал узников на глазах у всех.
День за днем одно и то же, – казалось, этому конца не будет. Девочка стала старше на два года и теперь с мучительной болью понимала то, на что раньше не обращала внимания – ее жизнь висела на волоске, тоненьком, незримом, и оборваться этот волосок мог в любой момент.
И все-таки Соне вторично повезло: в ту ночь, когда на охрану лагеря совершили нападение русские и белорусские партизаны, многим удалось бежать.
Полет на Большую землю, и опять советский детдом. Она была счастлива. Цветущая Фергана. Соне нравилось здесь все: улыбчивые люди, яркое солнце, вкусные плоды урюка, арыки, полные прохладной горной воды. Но агенты эмигрантского правительства генерала Сикорского взяли ее под свою опеку как ребенка, принадлежащего Польскому государству. Агентами дирижировал дядя Мордехай, тот самый, что когда-то сбежал из Одессы. Так, вместе с армией польского немца Андерса Соня Сатановская очутилась сперва в Иране, а потом в Палестине. Там, в Иерусалиме, перед ней появился Мордехай Шварц. Теперь он уже ничего не говорил об американском рае и не ругал русских, приодел девочку и отдал ее в школу. Оказывается, Шварц все-таки обзавелся домом, и там, в его доме, Соня должна была ежедневно заниматься английским языком, не забывая время от времени благодарить дядю за предоставленную ей возможность жить на благословенной земле «древнего еврейского очага» – последнее он требовал неукоснительно, с подлинно ветхозаветной суровостью, внушавшей ей трепет.
Давно окончилась война. Соня из девочки превратилась в девушку. В предприимчивой голове дяди зрели какие-то планы, о существовании которых Соня смутно давно уже догадывалась. Очевидно, он решил продать ее в жены богатому старичку, – думала она иногда и настораживалась. Но дядя перехитрил ее, обвел вокруг пальца, да так, что она и не заметила.
Началось с того, что в доме Мордехая Шварца появился некий Грин, офицер американской военной разведки. Впрочем, о принадлежности полковника Грина к разведке девушка тогда и понятия не имела. Все произошло, как в плохом банальном кинофильме: он был ранен арабским националистом и, забинтованный, лежал почему-то не в госпитале, а у ее дяди, был скромен и страшно переживал, опасаясь на всю жизнь остаться изуродованным. Она ухаживала за ним – как же иначе! – и влюбилась в него, нежного и беспомощного выходца из того самого американского рая, о котором ей когда-то так красноречиво рассказывал дядя.
И странное дело – Мордехай Шварц, кажется, перестал строить планы обогащения за ее счет, он, должно быть, раздумал выгодно продать ее и был доволен тем, что она нашла счастье с американцем. По неопытности Соня тогда еще не поняла, что он уже продал, и дорого продал ее иностранной разведке. Она наивно верила в любовь Грина, считала себя его женой, не подозревая о настоящей роли, которую Грину пришлось играть с ней. Ее заблуждение продолжалось довольно долго.
Грин на время уехал в Европу. Она не находила себе места от тоски и скуки. Потом на какое-то время он вернулся и под сугубым «секретом» сообщил ей: служит сейчас в разведке. Соня поинтересовалась: что такое разведка, чего это он разведывает? И тогда, к ее удивлению, оказалось, что Грин досконально разбирается в этом сложном деле. Он рассказал ей уйму романтических историй о подвигах женщин, героинь тайной войны, начиная с Мата Хари, и предложил так, для проведения времени, изучать коды, шифры, искусство тайнописи. Ей было все равно, чем бы ни заняться, ведь он снова уезжал в Западную Германию, на нее опять надвигалось беспросветное одиночество, и она согласилась. Грин присвоил ей агентурный номер, который Соня не имела права забывать на протяжении всей ее жизни. Грин исчез, и тотчас в доме появились люди из американской разведки. Соню стали терзать опасения, – занятия с офицерами из Управления стратегических служб никак не походили на любительские, скорее они напоминали прохождение ею военной службы специального назначения. Она встревожилась и побежала к дяде. Но Мордехай Шварц не стал слушать ее. А на следующий после этого день Соню посетил неприветливый человек из военного ведомства: оказывается, о ее беседе с дядей там уже были отлично осведомлены. Ее строго предупредили «не дурить», разъяснили, что хода назад для нее нет – вырваться от них невозможно. Неприветливый человек многозначительно заметил, что она зря подводит мистера Мордехая Шварца, – тот, как лишь теперь поняла Сатановская, давным-давно связан с разведкой и сумел к ее, Сони, несчастью убедить своих шефов в том, что она в силу ее внешних данных женщина «перспективная» и со временем, «пожалуй, не уступит Мата Хари». Но Сатановская не хотела быть Мата Хари, даже если та действительно была звездой разведки, – ее страшила расплата за шпионаж. Однако выхода как будто не было; ей пригрозили: за неподчинение в разведке имеется лишь одно наказание – смерть. И когда ей дали большую сумму денег и при этом пообещали ежемесячно откладывать на ее текущий счет в лондонском банке доллары, она согласилась, – стало быть, судьба! Ей приказали немедленно вернуться в родной польский городок, купить вот этот дом рядом с развалинами старинного замка на берегу Буга. Обещали немного погодя отпустить к Грину, в Западную Германию. Так она оказалась у самой советской границы и принялась за «работу», используя для маскировки любовь местного населения к ее загубленному гитлеровцами отцу – доктора Моисея Сатановского здесь хорошо помнили.
Отгоняя неприятные мысли, Сатановская работала не за страх, а за совесть, – если, конечно, это слово в данном случае можно применить по отношению к ней. Она четко и старательно выполняла задания центра на Западе и даже чувствовала себя не последней спицей в шпионской колеснице. Но через некоторое время она случайно узнала о том, что у Грина есть жена, семья, и о настоящей его роли в деле приобщения ее к шпионской работе на Аллена Харвуда. Сатановской овладело отчаяние – мир был полон людей, а она оказалась в этом мире до ужаса одинокой. Она твердо уверовала: любви нет и никогда не было, все это обман и детские иллюзии, – деньги представляют единственную ценность в человеческом бытии. Следовательно, все сводится к тому, чтобы заработать побольше долларов, – и она успокоилась.
Однажды ее связали с «пани Марией», проживающей на восточном, советском берегу Буга. «Пани Мария» оказалась той самой женщиной, которую она не раз видела в концлагере. Никогда не призналась она новой связной в том, что помнит ее, знает ее прошлое. Вынужденное сотрудничество с этой женщиной бередило старые раны, будило не то гордость, не то самолюбие. Но с течением времени она смирилась с необходимостью иметь дело с бывшей женой коменданта гитлеровского лагеря уничтожения. А вот теперь явился Палач. С ним вошло в ее дом гнетущее сознание обреченности – ибо такие, как эти двое, рано или поздно должны были поплатиться за все их чудовищные преступления – в этом Сатановская была твердо убеждена. То, что она оказалась вместе с ними, напугало ее. Хоть бы скорее прошел этот год – она уедет на Запад, разыщет там Грина, обязательно разыщет, чтобы плюнуть ему в глаза. Потом возьмет из банка заработанные доллары и заживет! Там, на неведомых ей «просторах», а не здесь, в захолустье, она развернется, там можно будет, пожалуй, вспомнить и о Мата Хари – разве она, Сатановская, перестала быть «чудом», заставлявшим впадать в транс даже Мордехая Шварца? А в таланты дяди она верила, ведь он даже на ней сумел заработать.
Мане пришлось остаться без холодильника, нужда в условленной телеграмме отпала, да еще при таких обстоятельствах, которых Годдарт никак не ожидал.
В сопровождении женщины в ватнике он шел всю ночь. Маршрут «Дрисса» оправдал себя полностью, и если в конце получилось не совсем так, как должно, то в этом виновата чистая случайность, по крайней мере так думал Годдарт. К утру они оказались далеко в тылу советской границы, где ни нарядов, ни дозоров пограничников опасаться уже было нечего. Разведчик, при всей его настороженности, не мог не радоваться: ему не пришлось преодолевать ни контрольно-следовую полосу, ни проволочных заграждений, и, таким образом, он, по сути дела, ни разу не встретился с опасностью лицом к лицу и мог быть уверен, что сумел остаться невидимкой. Основного в пути, чтобы о его проникновении на советскую территорию чекисты и не подозревали, – все-таки удалось добиться!
Рассвет наступал быстро. В лесу было тепло и сыро. Ночной туман постепенно поднимался все выше, день обещал быть солнечным. Это Годдарту не очень-то нравилось, но его утешала надежда на то, что к условленному месту он сумеет добраться вовремя, маскируясь в предутренней дымке леса. Он хорошо знал маршрут: вот сейчас они минуют этот обширный лесной массив, перейдут неширокое – на пять минут быстрого хода – колхозное поле, снова углубятся в чащу и там, на полянке, расстанутся. Женщина высказала готовность вести его и дальше, но Годдарт воспротивился этому: ее миссия кончалась на полянке, у сломанного дуба, дальше он будет пробираться сам, одному ему известной дорогой, посвящать же в свои планы кого-нибудь он не хотел.
Разведчик нервничал, ему казалось, что стрелки часов слишком спешат и могут подвести его. Женщина шла впереди, шагала размеренно и, как казалось Годдарту, без должной осторожности.
Деревья расступались все шире. Широкие прогалины незаметно сливались с яровым колхозным полем. Женщина-проводник шла не сбавляя шага, и Годдарт забеспокоился – он предложил не выходить на открытое место, сделать крюк и, не покидая леса, пробраться на условленное место у сломанного дуба. Она отрицательно покачала головой. Годдарт сердито предложил ей в таком случае не ходить дальше вообще, заявив, что дальше он пойдет один, в конце концов плевать ему на какой-то дуб, который лишь означает конец его маршрута в ее сопровождении, и больше ничего, она может возвращаться назад отсюда, не выходя на опушку леса. Спутница ничего не ответила, лишь посмотрела на него с невыразимым презрением не по-женски жестоких глаз. Годдарт растерялся. Ему чудилось, что опасность, страшная и неумолимая, уже нависла над ним, он всегда верил в свой инстинкт и не мог ошибиться и на этот раз. Решительно отстранив женщину, он вышел на опушку леса и тотчас шарахнулся назад: по пересекавшей поле дороге ехала повозка, на которой сидел, свесив ноги, офицер-пограничник.
Офицер глядел как раз в ту сторону, где притаились Годдарт и его спутница.
Отпрянув за дерево, разведчик в ту же минуту понял, что он совершил промах – надо было не прятаться, а как ни в чем не бывало идти вперед, и тогда ничего неестественного в его поведении не было бы, мало ли тут народу ходит по своим делам, здесь ведь не граница. Он слишком нервничал – и вот результат. Конечно, виновата во всем проводница, она слишком бравировала. А теперь не оставалось ничего иного как ждать, что будет делать офицер. Успел ли он заметить?
Женщина ухватила его за руку, куда-то тащила, но теперь разведчик хорошо знал, что именно ему надлежит делать. Прежде всего следовало проследить за повозкой, так неожиданно появившейся тут в этот утренний час.
Притаившись, Годдарт наблюдал. Повозка остановилась. Офицер что-то сказал солдату-повозочнику, взял с телеги автомат и, придерживая рукой фуражку, побежал к лесу, туда, где притаились нарушители. Теперь можно было не сомневаться – их заметили.
Женщина зло выругалась.
– Быстрей уходите, я задержу его… – сказала она Годдарту.
Разведчик исчез. Взяв автомат наизготовку, женщина прислонилась к широкому стволу дерева и приготовилась стрелять. Но пограничник – это был младший лейтенант – оказался хитрее, чем она предполагала, – он не пошел напрямик, а проник в лес на некотором расстоянии от того места, где заметил подозрительного человека, и теперь осторожно пробирался вперед.
Вступать в перестрелку на опушке было опасно, слишком большие расстояния между деревьями и отсутствие там подлеска не позволяли маскироваться, и женщина бросилась назад, в чащу. Она успела выполнить свое намерение, но тотчас остановилась, замерев без движения: пока жив этот пограничник, нечего и думать о том, чтобы спастись, он будет без конца преследовать ее, да скоро появятся и другие пограничники, которых приведет сюда солдат-повозочник. в этом можно не сомневаться. Поэтому бежать было просто нельзя. Она осторожно выглянула из кустов – пограничник находился сейчас на том самом месте, где только что прятались она и агент, которого она вела по маршруту «Дрисса». Пограничник тщательно исследовал следы, – значит, теперь он уже знает, что их тут двое. Женщина притаилась и, как только пограничник мелькнул между деревьев – дала по нему очередь. Он упал, она отлично видела это, но продолжала оставаться на месте, выжидая. И она оказалась права: кустарник зашевелился уже в другом месте, поняла – пограничник решил отрезать ей путь назад.
У него было большое преимущество перед нею: достаточно выиграть время до подхода пограничных нарядов – и ее песенка будет спета; ей же для того чтобы спастись, необходимо во что бы то ни стало уничтожить его, но сделать этого никак не удавалось, и потому волей-неволей приходилось отходить в глубь леса. Она видела, как он осторожно озирался, должно быть, хотел установить, где же мужчина, тот, что так неосторожно выскочил недавно на опушку, у ярового клина. Ее могут схватить – эта мысль внезапно обожгла ее, и она опрометью, что было мочи бросилась бежать – в конце концов можно ведь и оторваться от преследовавшего ее пограничника. Она бежала петляя, потеряв преследователя из виду. Он почему-то даже не стрелял по ней.
Подлесок неожиданно кончился, и она почувствовала, что вот теперь ей, пожалуй, не уйти. Она не слышала выстрела, того самого, после которого уже не могла идти – из левой ноги била кровь. И она переменила тактику – бросилась не от пограничника, как он, наверное, рассчитывает, а наоборот, навстречу ему.
Они встретились явно неожиданно для офицера-пограничника, этим следовало воспользоваться.
– Руки вверх! – приказал пограничник.
Она рванулась назад и с силой перебросила автомат из одной руки в другую, чтобы было сподручнее прошить его очередью.
Но в тот же момент что-то с силой вырвало оружие из ее рук – ремень зацепился за сук дерева, и автомат отлетел в сторону. Она стояла безоружная.
– Руки вверх! – повторил офицер.
Она сделала порывистое движение, но тотчас загремел выстрел, и ее перебитая рука повисла, – достать ампулу с цианистым калием ей не удалось. Дрожа, она подняла вверх вторую, здоровую руку.
Офицер осторожно сделал несколько шагов по направлению к ней. В тот миг он думал только о ней, женщине-враге, которую нужно взять живой и доставить на заставу. Он думал о ней одной, и это подвело его. Когда он рухнул ничком, продолжая сжимать в руках оружие, из-за дерева появился Годдарт. В глазах женщины мелькнуло удивление – она никак не ожидала от него такого рыцарского поступка. Годдарт нагнулся и выхватил у пограничника его автомат, он даже не поинтересовался – убит тот или только ранен.
– Мне надо перевязать ногу, – сказала женщина, опускаясь на траву.
– Поздно, – произнес Годдарт, приближаясь к ней. Она вскинула голову и на фоне ясного утреннего неба увидела большое, обрюзгшее лицо человека, которого привела сюда с той стороны Буга.
– Поздно, – почти беззвучно повторил Годдарт, вскидывая автомат. Она хотела понять, что он собирается делать, но ей уже не суждено было что-либо понимать…
Бросив автомат, Годдарт поспешно убегал прочь. Бежал, задыхаясь, обливаясь потом, и боялся взглянуть на часы – если посланец от Грина не захотел его ждать свыше положенного – то конец!
Выскочив на шоссе, осмотрелся. Невдалеке, у самого кювета стояла легковая автомашина. Человек от Грина оказался на месте.
Генерал Тарханов – начальник одного из управлений Комитета государственной безопасности – размышлял над сведениями, ставшими ему известными в эти дни. Опять, кажется, его старые «знакомые» – Уильям Прайс и Аллен Харвуд появились на сцене… Некий русский инженер Можайцев изобрел какие-то «установки», за которыми гоняются Прайс и Карл Функ из ФРГ. Соперники! Не поделили изобретение русского инженера, изобретение, по-видимому, военного характера. Придется по этому вопросу проконсультироваться со специалистами. В полученных сведениях речь шла не только об установках «М-1», но и о пребывании Можайцева в Норвегии, о его встрече сперва с Крюгером, а затем с Шольцем, и обо всем том, что случилось с этим загадочным русским инженером на пустынном берегу Атлантики. Да, тут было над чем поразмыслить… Придется вернуться к материалам о затеях Харвуда, против которых нашей контрразведке однажды уже пришлось вести борьбу, – может быть, в них, в этих материалах, найдется ключ к новой тайне. Уильям Прайс снова что-то затеял. Стало быть, как, впрочем, и следовало ожидать, неудачи в прошлом отнюдь не положили конец его авантюрам. Но что же все-таки он задумал теперь?
Тарханов задумчиво перелистывал документы, когда зазвонил телефон.
– Товарищ генерал, разрешите зайти по срочному делу, – послышался как всегда спокойный голос полковника Соколова.
– Заходите, – бросил в трубку Тарханов.
В самом, деле, что же задумал Прайс? Он не такой человек, чтобы повторяться, вряд ли он опять строит «крепость в небе», космический бомбовоз, – очевидно, старик придумал нечто более страшное, фантастическое. Но что именно? И какое же к затеям Прайса имеют отношение установки Можайцева?
– Ну что у вас, Иван Иванович? – обратился Тарханов к вошедшему в кабинет полковнику Соколову.
– Разрешите доложить о происшествии в районе Пореченска, товарищ генерал.
– Докладывайте. – Тарханов откинулся на спинку кресла и приготовился слушать. Среднего роста, стройный, подтянутый, с черными, еще не тронутыми сединой волосами и карими глазами, он всегда производил на подчиненных впечатление человека никогда не устающего, всегда готового к действию.
Полковник Соколов был несколько старше Тарханова возрастом и резко отличался от него внешностью – подчеркнуто сильного сложения, со словно вырубленным из камня крупным, волевым лицом. Соколов считался опытным работником управления. Доложил он четко, ясно, сжато.
– Лейтенант Пинчук ехал к месту назначения, на пограничную заставу номер три, расположенную в районе Пореченска, – начал полковник. – Накануне из штаба во все пограничные части было передано сообщение о побеге из-под стражи крупного уголовного преступника. Имея в виду это сообщение, лейтенант, приближаясь к линии государственной границы, вел наблюдение за местностью. На опушке леса, в двадцати километрах от Пореченска, он заметил неизвестного, появившегося из-за деревьев. При виде пограничника неизвестный быстро скрылся в лесу. Лейтенант Пинчук решил проверить личность прячущегося от него человека. Взяв у солдата-повозочника автомат, лейтенант направился к лесу, скрытно пробрался к месту, где ранее заметил неизвестного, и по следам обнаружил, что скрываются там двое, мужчина и женщина. При попытке лейтенанта Пинчука проникнуть в лес он был обстрелян из автомата. Как ему удалось установить – стреляла по нему женщина, рослая, одетая по-дорожному и вооруженная автоматом. По-видимому, она решила не дать пограничнику задержать замеченного им мужчину. Так ее действия расценил лейтенант Пинчук.
Поскольку, не схватив женщину с автоматом, нельзя было преследовать ранее обнаруженного неизвестного, лейтенанту поневоле пришлось вступить в перестрелку с ней. Лейтенант хорошо понимал важность захвата ее живой, и это ему почти удалось – при встрече лицом к лицу она оказалась перед ним обезоруженной, принять яд он ей помешал. О дальнейшем лейтенант ничего не помнит.
– Увлекся? – с досадой заметил Тарханов.
– Так точно, товарищ генерал, – угрюмо улыбнулся Соколов. – Он был уверен, что замеченный им мужчина как раз и есть тот самый уголовник, о бегстве которого узнал накануне, и думал, что теперь этот субъект далеко. Лейтенант ошибся, враг оказался рядом и в решительную минуту послал в него пулю. Когда наряды прибыли к месту схватки, они нашли лейтенанта в тяжелом состоянии, а рядом с ним обнаружили труп женщины, которую он преследовал. Лицо женщины обезображено до неузнаваемости.
– Та-ак… – Тарханов подошел к стене и стал рассматривать карту района Пореченска. – Может, он все-таки сам выстрелил в нее?
– Нет, товарищ генерал, лейтенант Пинчук сейчас в сознании, и он утверждает, что не стрелял… Да и незачем ему было стрелять, ведь она была обезоружена и стояла перед ним с поднятыми руками.
– А что с уголовником?
– Его задержали у линии государственной границы за несколько часов до этого, еще ночью. Он к этому происшествию не имеет никакого отношения.
– Стало быть?
– Перешедший с помощью женщины линию нашей государственной границы вражеский агент обнаружил себя.
– Удалось ли установить личность убитой? – осведомился Тарханов.
– Да. Она проникла на нашу территорию из-за Буга. Польские товарищи сообщают, что они подозревали ее в темных делах, в занятиях контрабандой, но оказалось, что она занималась кое-чем поважнее.
– Надо попросить наших польских товарищей установить связи этой женщины, – сказал Тарханов.
– Это уже делается. В частности ее неоднократно видели в обществе некой Сатановской. Но разрешите продолжить… Отлично понимая, что его проводнику не уйти от пограничников и что она скорее всего будет схвачена живой, вражеский агент и не думал уходить далеко от нее, конечно же, вовсе не для того, чтобы оказать ей помощь.
– Она была обречена, даже если бы лейтенанту Пинчуку и не удалось схватить ее, – заметил генерал.
– Безусловно, – согласился Соколов. – Понимая, что ей уже не удастся благополучно уйти за кордон, что не Пинчук, так другие пограничники задержат ее, вражеский агент, которого она привела к нам из-за Буга, решил уничтожить ее. Сама того не подозревая, она всю ночь вела своего убийцу. Она, возможно, обрадовалась, увидев, как от пули ее спутника упал пограничник, но в следующую же минуту он убил и ее.
– Неглупо придумано: друг друга, мол, в схватке подстрелили, свидетелей нет, – усмехнулся Тарханов. – Но это наивно, мы бы все равно разобрались, что к чему.
– Агент очень спешил и, будучи уверен, что лейтенант убит им наповал, не стал проверять, жив он или нет, – продолжал Соколов. – А показания лейтенанта помогают нам сэкономить время. Теперь мы определенно знаем – на нашу территорию в районе Пореченска проник агент иностранной разведки.
– И довольно бесцеремонный, – Тарханов забарабанил пальцами по столу, задумался.
– Вот что, Иван Иванович, – сказал он после некоторой паузы. – Помните, мы с вами как-то, года два назад, разговаривали по поводу проникновения к нам вражеской агентуры в районе Пореченска? Именно Пореченска…
– Да, отлично помню, товарищ генерал, – оживился полковник.
– Так вот… Мы с вами тогда высказывали подозрение, что в том секторе нашей границы где-то есть «окно», которым изредка, в особо важных случаях, они и пользуются. Сдается мне, что в данном случае иностранная разведка снова воспользовалась тем же «окном». Очевидно, в распоряжении Аллена Харвуда имеется надежный маршрут, которым он очень дорожит. Ведь наши пограничники в Пореченске снова ничего не обнаружили, не так ли?
– Ничего не обнаружили, – подтвердил полковник Соколов.
– Стало быть, из этого обстоятельства мы обязаны сделать кое-какие практические выводы, – произнес Тарханов. – Прежде всего надо принять все меры к выявлению вражеского лазутчика на нашей территории. Это очень трудно, ведь он будет маскироваться… Подготовьте к утру ваши соображения.
– Слушаюсь.
– Во-вторых, немедленно договоритесь с пограничниками: надо срочно приняться за поиски «окна». Искать тщательно и осторожно, чтобы иностранная разведка ничего не заподозрила. И последнее… ну это я сам сделаю: сегодня же попрошу наших польских друзей не трогать Сатановскую с ее увеселительным заведением. Поскольку связь проводника через границу с Сатановской выявлена, можно предполагать, что и сама она играет какую-то роль в делах разведки Харвуда. Поэтому спугивать ее прежде времени, пожалуй, не следует.
– Разрешите идти, товарищ генерал?
– Да, да… Идите. Впрочем, постойте… Я все вот о чем думаю… Если Аллен Харвуд решил на сей раз для своего очередного агента воспользоваться каким-то весьма ценным маршрутом, значит, и дело у него важное, и агент не рядовой. Та-ак… – задумчиво продолжал Тарханов. – Но, в таком случае, к кому же этот агент идет? Мы с вами пришли к выводу, что резидентуру некоей иностранной разведки у нас тут возглавляет Грин, однако вот уже две недели, как он уехал из Советского Союза. В чем же дело? В общем, и об этом мы с вами должны будем подумать, Иван Иванович.
– Слушаюсь, товарищ генерал, – полковник Соколов покинул кабинет начальника управления весьма озабоченным… В самом деле, почему же в таком случае Грин отправился в Штаты именно в то время, когда его шеф перебрасывал к нам важного агента? Да, Тарханов тысячу раз прав – об этом тоже следует основательно подумать.
За последнее время Гейм немало размышлял о «холодной войне». Эти раздумья летчика вызывались не только ненавистью к той будущей «большой» войне, о которой кое-кто любит кричать в его стране, но и непреодолимым желанием устроить наконец свою личную жизнь. Мысленно он видел себя обыкновенным гражданским человеком, на своей ферме в Калифорнии. Однако мечтам Гейма о такой жизни пока что не было суждено сбыться.
Сегодня Гейм и Финчли отправились на полевой аэродром, расположенный на территории Прайсхилла, и снова, в который уже раз, принялись за осмотр самолета, проверку всех его узлов. И хотя в отличие от приятеля Гейм обычно говорил мало, тут он все же не сдержался, высказал свою досаду. Боб Финчли отлично понимал товарища. Больше того, он не мог не признать, что с недавнего времени у того имеются основания к тревоге: жена Гейма, Чармиан довольно долго жила на ферме у стариков Гейма, но потом пребывание там показалось ей бесцельным, и она неожиданно примчалась в Нью-Йорк – решив бороться против опасных замыслов Прайса и заодно отомстить ему за смерть своего отца. Отец Чармиан – профессор Старк, не захотел стать послушным оружием в руках Прайса и погиб.
Чармиан разработала план, по которому могла бы появиться у Прайса и определиться к нему на службу, войти в доверие, получить доступ к важным документам… Гейм должен был сказать свое слово, напутствовать Чармиан, но он колебался, боялся за ее жизнь. Повидался с писателем Артуром Гибсоном. Как всегда суровый и непреклонный, Гибсон нашел желание дочери Старка понятным и оправданным. И все же Гейму было не по себе, Чармиан значила для него слишком много.
Прайс встретил дочку старого «друга» приветливо, с участием – он, видимо, думал, что она не знает, что ее отец погиб в результате его вмешательства. Прайс даже счел нужным как-то объяснить ей, что именно случилось с профессором Старком: ему заморочили голову красные агитаторы, завлекли, опутали, довели до гибели… Сдерживая гнев, Чармиан поблагодарила Прайса. Он принял ее на службу к себе, ему это было нужно, позволяло отвести от себя подозрения… Некоторое время Чармиан жила в Прайсхилле у своей подруги, дочери Уильяма Прайса – Бетси. Потом внезапно исчезла, должно быть, старик отправил ее в какую-то командировку. Куда? Что он ей поручил? Гейма мучила неизвестность, он нервничал, беспокоился.
Из отдельных высказываний Прайса в минуты откровенности Гейм понял, что кроме профессора Хиггинса, у него есть и другой специалист-атомник, некий профессор Райт. Из слов Прайса Гейм сделал такой вывод: сугубо секретные работы ведутся на Земле Бэтси. Чем же там занимаются люди Прайса и где именно находится эта самая Земля – было абсолютно неизвестно. Это следовало как-то выяснить, а затем постараться проникнуть на запретную территорию. Эти мысли не давали покоя Гейму. Однако следует честно признать – больше всего его, пожалуй, беспокоила сейчас судьба Чармиан.
Майкл Гибсон, сын писателя, прибыл под вечер, как обычно на своем стареньком «форде». Записка, которую он вручил летчикам, содержала совершенно неожиданную просьбу: следующим утром быть в одном из поселков на побережье озера Онтарио.
Завтра утром! Но ведь Гейм в любую минуту мог получить приказ о вылете куда-нибудь с Прайсом… Однако несколько слов, переданных Майклом устно, положили конец колебаниям: на лодочной пристани к нему подойдет человек и передаст привет от Чармиан. Что это за человек и при чем тут Чармиан?.. Майкл ничего по этому поводу сказать не мог и молча ждал ответа.
Поселок, в который Гейм добрался самолетом, был малолюдным, на лодочной пристани, кроме нескольких парнишек с удочками, никого не было.
Тишину пустынного в этот час озера неожиданно нарушил рокот мотора – к пристани медленно приближался катер.
Катер явно не собирался швартоваться здесь, он лишь бортом коснулся деревянных ступенек лестницы и на мгновенье замер. Незнакомый человек, стоящий на палубе, крикнул Гейму:
– Привет вам от Чармиан, Гейм. Прыгайте сюда.
Летчик не заставил себя ждать. Незнакомец поспешно увлек его вниз, в каюту под палубой. Здесь стоял легонький столик и пара тростниковых кресел.
– Профессор Райт, – произнес незнакомец, протягивая летчику руку.
Райт, тот самый, что наряду с Ваневаром Хиггинсом и инженером Норрисом работает над выполнением секретных планов Уильяма Прайса? Что это – провокация? Гейм не двинул ни одним мускулом.
Райт слабо улыбнулся.
– Вам пора бы привыкнуть к тому, Гейм, что среди нас, американцев, имеется много таких, которые ненавидят войну, – сказал он с упреком. – Я-то получше других понимаю, что новая война была бы чистейшим безумием! Ведь я принимал участие в работе по созданию атомной бомбы с самого начала… Тогда я отдал всего себя достижению успеха – мы хотели помочь союзникам разгромить Гитлера. Но настало время, когда я понял: атомная бомба в руках Прайсов несет смерть без разбору, и нам самим в том числе.
Так вот оно что! Райт против Прайса! Гейм обеими руками пожал руку ученого, но тот, кажется, и не заметил его жеста.
– Я хочу, чтобы вы относились ко мне с доверием, – продолжал он. – Никаких недоразумений! Мы и без того рискуем, не правда ли, дружище?
Гейм утвердительно кивнул.
Райт задумчиво посмотрел в иллюминатор – катер не спеша рассекал неспокойную гладь озера Онтарио – и уселся за столом напротив летчика.
– А теперь к делу. – Голос Райта посуровел. – Уильям Прайс предложил мне работать на него, и я это его предложение принял. – Профессор строго посмотрел на Гейма, тот понимающе кивнул.
– Работать я должен буду вместе с инженером Норрисом. В чем конкретно будет заключаться моя деятельность – сейчас сказать не могу, но, судя по тому, что в мою обязанность входит помогать Норрису, кое-что предположить можно. Дело в том, что Норрис один из тех, кто долгое время работал в фирме «Мартин» над созданием космических проектов, а также в фирме «Мак Донелл» над проектом «Меркурий», который предусматривает запуск в космическое пространство спутника с человеком. В той же фирме «Мартин» Норрис имел отношение и к проекту «Дайна-Сор», к созданию орбитального бомбардировщика, обладающего дальностью действия по всему земному шару.
– Вы полагаете, что Уильям Прайс занимается постройкой летательных космических аппаратов? – осведомился Гейм.
– В этом можно не сомневаться, – убежденно сказал Райт. – Он давно рвется в космос. Прайс уверен в том, что если ему удастся раньше Советского Союза запустить своих парней в космическое пространство, то он получит возможность диктовать свою волю всему миру и в первую очередь, конечно, красным, Советам. Во что бы то ни стало выиграть время, опередить русских – вот его генеральная задача сейчас. Каким путем он рассчитывает добиться этого? Во-первых, всемерно форсируя работы на Земле Бэтси. Затем, как я это понял из бесед с ним, у него будто бы имеются какие-то «установки», с помощью которых он попытается предотвратить появление в космосе советских орбитальных станций с людьми, и одновременно принимает меры к тому, чтобы быть в курсе работ русских ученых в этой области. Все это весьма серьезно.
– Странно… – протянул летчик, – неужели он надеется добиться своего?..
– А почему бы и нет? Это не странно, а опасно. Вам с Гибсоном всегда казалось, что Прайс витает в облаках, не так ли? – Райт язвительно посмотрел на Гейма. – Но это вовсе не так, он всеми силами стремится к своей цели. Обо всем этом я и хотел информировать вас. И не только об этом, есть и еще нечто крайне важное, Гейм. Слушайте внимательно… Как вы знаете, у Уильяма Прайса имеется сын… Пока папаша рвется в космос, сынок не отрывается от грешной земли, производит и продает так называемое обычное оружие, от пистолетов до пушек и ракет включительно. И хотя фирма у них общая, до недавнего времени мой шеф в бизнес, которым занимался Прайс-младший, почти не вмешивался. Сейчас положение и тут изменилось… Прайсу нужны деньги, а наилучший, самый прибыльный источник – война. Большую развязывать наши вояки пока боятся, теперь планируют целую серию войн «малых», «ограниченных», наподобие войны в Индокитае. Это очень опасно, Гейм. Передайте эту мою информацию Гибсону. И еще вот что: я как-то не уверен в том, что Прайс занимается на Земле Бэтси только тем, о чем я говорил, что-то подсказывает мне – он там задумал еще что-то не менее, а может быть, и более зловещее… Но это лишь мои догадки, правильнее сказать, даже не догадки, а… подозрение. Нам с вами необходимо разыскать Землю Бэтси и посмотреть, что там делают подручные Прайса. Поэтому я хотел заранее предупредить вас: эта «земля» не географическое название, а кодовое, на картах ее искать бесполезно. Ну, кажется, все. На том берегу озера, к которому приближается наш катер, – моя ферма, там я должен ожидать часа, когда меня переправят к месту моей новой работы, на Землю Бэтси. Сейчас я сойду, а в обратный путь вас проводит сотрудница Прайса, – Райт загадочно усмехнулся. – Ей придется вместе со мной отправиться на Землю Бэтси.
– Ей? – Гейм начинал догадываться.
– Да, да, – профессор грустно улыбнулся. – Недооценивать не следует, по-видимому, мы с ней окажемся в сложных условиях. Мне хотелось предоставить вам возможность повидаться с ней.
– Где она? – Гейм вскочил на ноги.
– Ваша жена ждет вас на берегу. – Райт взглянул на часы. – Через минуту она будет здесь… – Он распрощался и направился к выходу. – Не забывайте о нас. Привет Гибсону. И Лайту.
Он быстро сошел на берег. На катер по сходням вбежала Чармиан.
Они стояли у стены каюты, прижавшись друг к другу, и под сильными его руками плечи Чармиан вздрагивали. Молча он поцеловал ее. Она подняла голову, легким движением отбросила назад густые каштановые волосы и посмотрела ему в глаза.
– Я не могу иначе, Стив…
Сейчас, когда над Чармиан снова нависла смертельная опасность и Гейм, зная об этом, ничего не мог поделать, – он испытывал безмерное страдание.
Усилием воли они оторвались друг от друга. Кажется, он не произнес ни слова. Он поднимался вверх по набережной и никак не мог решить – кто же из них двоих оказался сейчас сильнее.
Рассекая волны, катер быстро уходил прочь.
Разработку операции «Шедоу» Грин получил от Харвуда давно, но до сих пор работа по осуществлению этой агентурной операции проводилась им ни шатко ни валко – исподволь накапливались материалы и создавались возможности к решительному броску вперед по знаку, который должен был дать Харвуд. И вот, очевидно, наступила пора действовать – его срочно вызывали. Он покинул Москву, в поезде проехал через Польшу и Германскую Демократическую Республику, пересек границу с ФРГ… Из Франкфурта-на-Майне вылетел в Штаты.
В военно-транспортном самолете Грин задумался… Годдарт перешел советскую границу благополучно, следовательно, наступила пора решительных действий, однако его, Грина, зачем-то именно в это время вызвали к высокому начальству, предупредив, что он покидает Советский Союз на продолжительный срок. В действиях Харвуда было на этот раз что-то такое, чего Грин не мог понять. Интуиция старой ищейки говорила ему также и о другом – в проведении операции «Шедоу» Аллен Харвуд всего-навсего играет роль подрядчика, – хозяин кто-то другой. Кто же он, кому нужна эта сложная и опасная игра в жизнь и смерть? Это отнюдь не праздный вопрос: карьера Грина таким образом будет отныне, по-видимому, определяться в первую очередь не Харвудом, а кем-то другим, кого он даже не знает.
Предчувствие старого разведчика оправдалось: после его пространного доклада шеф приказал ему немедленно выехать на Гудзон, в Прайсхилл, к Уильяму Прайсу.
Вот, оказывается, кто заказчик! Грину стало не по себе, его пугали слухи об эксцентричности всесильного старика…
Случайность – вот что часто имеет огромное значение. Гейм встретил Грина случайно, когда тот выходил из кабинета Прайса, но летчик обратил внимание на эту встречу с высокопоставленным разведчиком не случайно – он следил за Прайсом и его посетителями. Грина же Гейм встречал прежде в штабе американских войск в Западной Германии и отлично знал, чем тот занимался.
Летчик мог лишь гадать о характере беседы, только что состоявшейся в кабинете «короля урана». А беседа была продолжительная и к тому, что занимало и Гейма и Финчли, имела непосредственное отношение.
Некоторое время сидели молча, – старик откровенно изучал своего гостя, Грин поневоле потупился.
– Я просил мистера Харвуда дать мне возможность встретиться с вами, – заговорил наконец Прайс. – Я хотел посмотреть на вас поближе, чтобы составить мнение – можете ли вы выполнить мое задание.
Грин напряженно думал: вот оно – началось, сейчас решится его, по крайней мере ближайшее, будущее!
Прайс продолжал:
– Хорошо, что вы здесь, я имею возможность лично проинструктировать вас. Я внимательно следил за вашей работой в Москве, – вы пока что не повторили ошибок Шервуда, но у меня нет полной уверенности, что у вас все пройдет гладко, – «король урана» с откровенным сомнением посмотрел на разведчика. – Во всяком случае, попробуем… – Он помолчал. – Я намерен сегодня сказать вам о смысле всей нашей затеи с «Шедоу», тогда вы легче разберетесь, что и как нужно побыстрее освоить до отъезда в Советский Союз. Учтите, как только вы снова окажетесь там, вам придется немедленно всеми средствами форсировать дело.
Грин осторожно заметил:
– Мне будет очень трудно – едва я проеду пограничную станцию, как советские органы безопасности могут взять меня под наблюдение…
Прайс неожиданно рассмеялся.
– Разведчики, – заговорил он презрительно. – Впрочем, скажу вам о том, о чем вы и сами могли бы давно догадаться: вызывая вас в Штаты, я этим самым хотел облегчить вам проведение операции «Шедоу».
– Не понимаю, – откровенно признался Грин.
– А между тем все ясно… Советские органы безопасности уверены, что вы в Штатах?
– Д-да… Конечно.
– Русские будут уверены, что вас нет, а вы уже давно есть. Понимаете, Грин, это даст вам – по крайней мере на некоторое время – свободу действий, вы станете незримы для чекистов.
Прайс торжествовал, воображая, что придумал гениальный ход, но Грин почувствовал себя не весьма хорошо: в его мозгу мгновенно, как в калейдоскопе, замелькали одна ярче другой картины его будущего перехода через советскую границу – контрольно-следовые полосы, система скрытых препятствий, наряды солдат в зеленых фуражках, собаки, идущие по следу, по его – Грина следу… Ужасно! Вот она – ощутимая разница: одно дело руководить, и совсем другое – быть руководимым, да еще таким человеком, как Прайс.
– Но ведь в конце концов они обнаружат меня, – заметил Грин. – Как же в таком случае я объясню им свое появление на советской территории?
Прайс пренебрежительно махнул рукой:
– Если им удастся-таки вас обнаружить, – вы скажете, что вы никуда и не уезжали, документы на выезд в контрольно-пропускном пункте действительно оформили, но вместо того чтобы выехать с пограничной станции на запад, срочно вернулись на восток, в Москву. Только и всего. Мы переправим вас в Россию на подводной лодке с севера. Понимаете?
Грин кивнул, теперь все было ясно за исключением кое-каких деталей.
– Я хотел бы, чтобы вы ясно представляли себе всю сложность проблем, связанных с «Шедоу», – продолжал Прайс. – Я как-то уже говорил, что Советский Союз – это атомная крепость, которую нам не взять. Не буду распространяться на эту тему, все это вы, наверное, понимаете не хуже меня. Подчеркну лишь: я твердо убежден, что в случае возникновения большой войны победителем выйдет тот, у кого будет превосходство в космосе… Наши деятели допустили большую ошибку, чрезмерно увлекшись лунными проектами… В завоевании превосходства в космосе, того превосходства, которое однажды может решить нашу судьбу, достижение Луны не имеет большого значения.
Русские оказались практичнее нас, пока мы возились с сенсационными полетами на Луну, они кропотливо работали над созданием управляемых людьми, советскими людьми, Грин, – космических станций. Сейчас мириться с подобным положением уже нельзя! Я должен помешать им, дорога каждая минута… Вы меня понимаете, Грин?
– Да, да, – Грин изо всех сил пытался догадаться: при чем тут Уильям Прайс, какое ему, собственно, дело до космических проблем, да еще в явно военном аспекте; на всякий случай высказал несколько соображений по поводу трудностей конструирования мощных двигателей, подбора топлива для них…
– Можно не сомневаться, что рано или поздно мы возьмем все эти барьеры. Однако, как говорится в пословице: «Надежда хороший завтрак, но плохой ужин», а ждать до бесконечности мне некогда, – заметил Прайс.
– «Если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, делай его сам», – Грин тоже вспомнил подходящую к случаю поговорку.
Прайс внимательно посмотрел на собеседника.
– Вы поняли меня правильно, – сухо сказал он. – Я и решил делать мое дело сам… Поэтому вам придется срочно провести операцию «Шедоу».
Грин боязливо вставил:
– Это будет трудно, очень трудно, мистер Прайс. Конструкторы космических кораблей, ракет, двигателей, баллистических снарядов, ученые-атомники в Советском Союзе тщательно охраняются, даже имена большинства из них никому не известны.
Прайс зло усмехнулся.
– Не набивайте себе цену, – сказал он. – Пока что вам придется подобраться к тем специалистам, которых вы уже выявили по моему указанию. Да, да, это было мое указание Харвуду. Следует признать – вы с ним успешно справились, и сегодня я послал Харвуду чек для вас на крупную сумму – плата за умение и желание. Теперь осталось до вести дело до конца, достать материалы о работе этих советских ученых – и вы получите от меня новый чек. Десятки тысяч долларов – разве они не нужны вам?
Грин вытянулся перед Прайсом, но тот, казалось, не замечал этого.
– Из того, что я только что говорил, – сухо продолжал он, – вы должны были понять – мне нужно время для того, чтобы опередить русских. Для меня лично это не только вопрос нашего престижа, хотя, вообще-то говоря, это имеет колоссальное политическое и психологическое значение, ибо чего бы ни достигли потом – пальму первенства мы у них отнять не сможем. Убедительный пример – полет Гагарина, русского, советского человека… Но для меня, повторяю, вопрос отнюдь не в престиже – околоземные орбиты должны занять посланные мной решительные парни, и тогда я сумею пригвоздить русских к земле, тогда я добьюсь превосходства в космическом пространстве. Вы должны помочь мне в этом… При проведении операции «Шедоу» не церемоньтесь, я даю вам полную свободу.
– Я выполню ваш приказ, сэр! – заверил Грин. – Боюсь только, что на проведение операции «Шедоу» уйдет больше времени, чем мне хотелось бы. Но прошу верить – я не потеряю ни одного дня, – поспешно заверил он.
Прайс с трудом подавил брезгливую улыбку: оказывается, Грин более жаден, чем он предполагал! Деньги, обещанные ему доллары, сделали этого человека готовым на все.
Прайс дернул за шнур, и тотчас в кабинете неслышно появился его телохранитель, обезьяноподобный гигант Скаддер, сутулый, угрюмый. По-видимому, этот субъект во время беседы Прайса с Грином находился здесь же, за портьерой. Зачем он там прятался? Должно быть, в Прайсхилле заведен такой порядок. Прайс сказал Скаддеру:
– Проводи его, – он указал на Грина, – к мистеру Джонстону.
У самого выхода Грин столкнулся с Геймом, о котором не имел ни малейшего представления. Но летчик-то отлично знал его! Грин у Прайса? Стало быть, задумана какая-то новая грязная интрига.
С непроницаемым лицом Гейм переступил порог кабинета. «Король урана» возбужденно шагал из угла в угол. Летчик в ожидании остановился неподалеку от двери.
Словно очнувшись, Прайс посмотрел на пилота, собираясь с мыслями. Гейм сказал:
– Вы звали меня.
– Да, да… – и снова будто забыл о его присутствии. Неожиданно спросил: – Вы много думаете о возможной войне, капитан?
Гейм ответил уклончиво:
– Не больше других.
Прайс продолжал метаться по кабинету.
– Нас преследует рок, – заговорил он, собственно не адресуясь к летчику. – Мы, Прайсы, помогали Гитлеру, толкали его на войну с Советами, но Советы разгромили Гитлера… Мы мечтали пустить в ход против Советов атомную бомбу, но опоздали. Мы создали водородную бомбу, но оказалось, что русские создали ее и раньше нас и лучше. Мы подняли истошные крики о необходимости добиться мирового господства с помощью превосходства в космическом пространстве, распродали с молотка все известные нам планеты, призывали послать в космос «летающие крепости», но не мы, а Советы первыми построили искусственные спутники Земли и первую в истории космическую ракету, которая стала спутником Солнца, они первыми послали в космос человека… Мы окружили Советский Союз военными базами, оснастили эти базы ракетным оружием с атомными и водородными зарядами, но русские создали межконтинентальную баллистическую ракету, которой они в случае необходимости смогут не только уничтожить наши базы, но и нанести удар непосредственно по территории Штатов. Что же дальше? Пока мы возимся с Луной, они захватят околоземное космическое пространство! – Прайс умолк, провел ладонью по лбу. Гейм заметил:
– Межконтинентальные ракеты есть и у нас, и их много.
– Межконтинентальные баллистические ракеты? – лицо старика исказилось в гневе. – А зачем они нам? Советскому Союзу они нужны в качестве необходимого противовеса нашим военным базам в Европе, Азии, Северной Америке и для нанесения ответного удара по нашей территории. А зачем такие ракеты нам? Достать нужные нашим военным районы Советского Союза они давно могли вы с наших баз где-нибудь на Окинаве или в Англии. Наличие межконтинентальных баллистических ракет у нас лишь усиливает опасность ударов непосредственно по территории нашей страны, капитан.
– Возможно.
Прайс сказал:
– Наш вылет придется пока отложить.
– Слушаюсь, сэр, – летчик откланялся и вышел.
Всю ночь по крыше барабанил дождь. На рассвете Годдарт вышел из сарая, осмотрелся. Небо уже неделю источало влагу, земля пружинила под ногами, с ветвей деревьев стекали крупные капли воды. Окрест, до самого горизонта, над полями и перелесками, над взопревшей весенней землей колыхался туман. Он то непроницаемой пеленой опускался до самой травы, то слегка поднимался, и тогда было видно недалекое село, с острыми гребнями крыш и колодезными журавлями. От домов разбегались кудрявые яблони, приземистые, смутно различимые от сторожки лесника и от сарая, в котором Годдарту пришлось коротать долгие часы вынужденного безделия.
За все дни Годдарт не перемолвился с хозяином сторожки и парой слов, – не знал, кто тот, осведомлен ли, что собой представляет гость, впрочем, вряд ли, наверное, его уверили, что Годдарт всего-навсего неудачный мошенник, вынужденный временно скрываться от преследования уголовного розыска. К какому виду агентов принадлежит давший ему приют человек? Чутье старого разведчика безошибочно говорило: к злосчастной категории «грешников»: когда-то человек совершил преступление, – об этом пронюхали в разведке Харвуда, стали шантажировать, запугали разоблачениями и завербовали. Ну, а после того как завербовали, ему уже ничего не оставалось, кроме как безропотно выполнять волю новоявленных хозяев и все время дрожать от страха быть в конце концов разоблаченным. У него, конечно, есть хороший выход – явиться с повинной в органы государственной безопасности, но не хватает для этого силы воли.
Годдарт уходил от границы в глубь нашей территории, петляя, как заяц. Он должен был пробраться в Москву, но маршрут, разработанный Грином, пока что уводил его в сторону, все больше ему приходилось забирать на север. Годдарт иногда чертыхался, сознавая, что каждый лишний километр увеличивает опасность «засыпаться», однако изменить маршрут он никак не мог – тогда нарушились бы какие-то сроки, планы, связанные с его тайным путешествием к Москве. Но сейчас он должен пробраться в Ленинград и там притаиться на некоторое время. О том, где и у кого поселиться, он узнает из письма, которое ожидает его в одном из ленинградских почтовых отделений до востребования на имя Бориса Львовича Егорова.
Годдарт вынул из кармана паспорт, диплом, справку. Как будто все в порядке – отныне он доцент и кандидат физико-математических наук товарищ Егоров.
Справа – темно-серые приземистые колоннады Казанского собора, слева – внушительное здание Дома книги. По Невскому спешили толпы пешеходов, бежали автобусы, автомобили. Годдарт поднялся на второй этаж Дома книги, неспешно переходя от одного отдела к другому, ему нужно было убить время. Он старался определить, нет ли за ним слежки, но ничего подозрительного не обнаружил. Потом снова вышел на улицу…
За витринами Гостиного двора виднелись толпы покупателей. Годдарт прошел мимо этого огромного магазина, остановил такси и поехал по Невскому в сторону Васильевского острова.
Годдарт плохо знал Ленинград. Ему всегда было не по себе, если он заранее не представлял, что увидит за следующим поворотом, для человека его профессии такое отношение к незнакомому месту вполне понятно. Но сейчас, пока шофер добросовестно колесил по линиям и бульварам Васильевского острова, Годдарта занимало иное: из письма, полученного им до востребования, выяснилось, что женщина, к которой Грин направил его, агентом Харвуда не является… Так в чем же дело, почему резидент разведки уверен, что именно квартира Тамары Лиховой будет самым подходящим местом, в котором можно на время спрятать Годдарта? Ответа на этот вопрос в письме Грина не оказалось. Правда, кое-что можно было заключить из другого письма, которое следовало вручить Лиховой, но всего этого мало, весьма мало для того, чтобы решиться доверить свою жизнь неизвестно кому!
Было уже совсем темно, когда, добравшись до Острова Декабристов, отпустив такси, разведчик пошел дальше пешком, на ходу разыскивая номер нужного ему дома. Нашел. Поднялся по полутемной, тесной, заваленной стружками и опилками лестнице и остановился у двери, на которой по соседству со звонком была прикреплена небольшая дощечка. Из надписи следовало, что звонок не работает, и предлагалось стучать. Годдарт тихо постучал. Дверь открылась, и перед ним предстала женщина с обрюзгшей физиономией, подстриженными волосами, одетая в потрепанные сатиновые брюки и неимоверно широкий черный свитер.
– Егоров, – представился Годдарт и приподнял шляпу.
– Борис Львович! Заходите, пожалуйста, я ждала вас.
Пока Годдарт снимал в передней плащ, хозяйка успела на кухне поставить на газ чайник.
– Сейчас будем пить чай, – сказала она, – угощу вас вареньем моего собственного изготовления.
Годдарт поблагодарил и протянул письмо.
– От отца Геронтия.
– Знаю, знаю – вы его родственник. Отец Геронтий!!! Это же святой человек! – лицо Лиховой исказилось в подобострастии, отчего рыжие пятна на нем вы ступили еще ярче. – Я бываю так счастлива, когда мне удается исповедоваться у отца Геронтия!
Годдарт надеялся, что ему удастся остаться одному, отдохнуть, сбросить с себя нервное напряжение последних дней, однако получилось иначе. Пришла женщина средних лет, остроносенькая, с бегающими серыми глазами на упитанном лице. Лихова представила ей Годдарта в качестве близкого родственника отца Геронтия. Женщина была расстроена отказом сына пойти учиться в духовную семинарию.
Она сокрушалась:
– Что ты, говорит, мама, с ума сошла: мои товарищи будут космические ракеты, спутники запускать, на другие планеты собираются, а я пойду на попа учиться! Ни за что, говорит!
– Ты у отца Петра была, что он посоветовал? – озабоченно спросила Лихова.
Отец Петр, священник из церкви, которую Лихова почему-то именовала «пасхой с куличом», оказывается, поогорчался-поогорчался да и махнул рукой на парня – нельзя же силой на него воздействовать, но мать еще не хотела сдаваться, размышляла, как бы все-таки уломать юношу, за тем и к Лиховой пришла.
Пока женщины обменивались соображениями, Годдарт встал из-за стола, прошелся по коридору, размялся.
Облик Лиховой становился ему теперь понятнее, он даже пошевелил губами, не в силах справиться с удивлением: прожить всю жизнь среди советских людей и остаться вот такой, какая она есть, – это же надо уметь!
У Годдарта мелькнула мысль: а вдруг ему придется долго общаться с ней… Он возвратился в комнату, уселся на диване и стал внимательно слушать. Говорила почти исключительно Лихова.
– Мы живем по закону всемирного безобразия, – соловьем разливалась она, – и если еще отречься от существования потусторонней загробной жизни, то что же нам остается! Тогда я первая – веревку на шею… – у нее неожиданно краснели глаза, но Годдарт отлично понимал, что все это игра; уж эта-то ни при каких обстоятельствах вешаться не станет. Она явно кокетничала перед посетительницей, говоря, что у нее имеются свои, персональные, не только садовник и шофер, но и духовник, к которому она систематически ходит на исповеди, то в «кулич и пасху», то в Никольский собор.
– Да, да, – торопливо соглашалась женщина, – что-то есть свыше нас, над нами, – она вопросительно смотрела на Годдарта, желая убедиться, что тот не смеется над ней.
Годдарт чувствовал себя как в зверинце: Библию, Евангелие, псалтыри, молитвенники, которые он заметил и на столике и на этажерке, он не ожидал встретить здесь так скоро.
После ухода врачихи Годдарт прямо спросил хозяйку, не думает ли она о том, чтобы уйти от мира, где всё суета, в тихую обитель, в монастырь. И тотчас почувствовал, что допустил промах. Лихова, внимательно посмотрев на него, сказала:
– Да, конечно, разве отец Геронтий не говорил вам об этом?
Отец Геронтий, естественно, ничего Годдарту не сообщал, и это поставило его теперь в щекотливое положение.
– Он что-то упоминал, – осторожно увильнул разведчик.
Лихова вышла в другую комнату и принесла оттуда пачку писем. Оказывается, кроме бесчисленных святых отцов, о которых Годдарту довелось услышать в этот вечер, у этой странной ученой была еще уйма друзей и другого сорта: святые «матери» и «сестры», весьма ей близкие и, по ее словам, «вещие». Вот через них-то и велась главным образом переписка с Ясногорским монастырем, но все дело упиралось, как понял разведчик, в жадность возмечтавшей о тихой обители мирянки Лиховой – она никак не могла придумать что-нибудь такое, что позволило бы ей пользоваться такими атрибутами суетного мира, как ее автомобиль «Москвич» и дача за городом. Отец Геронтий, кажется, нашел приемлемое для нее решение – она пока будет «послушницей в миру»: и не в монастыре и в то же время подчиняться его приказам. Знать об этом, понятно, никто не должен – отец Геронтий наложил на нее строгий обет молчания. Вот оно что – «послушница в миру»! Ловко сработано, ничего не скажешь. Теперь Годдарту стало ясно, здесь ему можно прятаться столько времени, сколько будет необходимо до отъезда в Москву, до сигнала, который он получит от Грина. Тут он может устроиться по своему усмотрению, от имени неведомого ему отца Геронтия, командуя этой выжившей из ума ханжой.
Под монотонное бормотанье Лиховой, читавшей ему письма из монастыря, Годдарт стал думать о своем и неожиданно вздрогнул: перед его мысленным взором предстали красавица Сатановская, пани Мария, потом полянка в лесу, труп убитой им женщины и советский офицер-пограничник… Почему он, Годдарт, уверен в его, офицера, смерти, убежден в его гибели от первого выстрела из-за куста? В тот момент ему казалось, что все в порядке, но вот по прошествии некоторого времени Годдарт отчетливо понял: не выстрелив еще хотя бы раз, он допустил ошибку. Почему же он все-таки не задержался тогда в лесу, не удостоверился в смерти пограничника? Должно быть потому, что очень спешил, боялся опоздать на свидание с посланцем Грина, ведь если бы тот уехал, не дождавшись его, Годдарт наверняка попал бы в руки чекистов. А теперь он не мог обманывать себя – полной уверенности в том, что ему удалось тогда отправить пограничника на тот свет, у него не было.
Появление Годдарта в Ленинграде не было случайностью. После того как условленный срок возвращения женщины-проводника миновал, Сатановская взволновалась: похоже было на провал. Если та живой попала в советскую контрразведку, то кто знает? – может и не выдержать, испугаться, и тогда сотрудники органов безопасности немедленно появятся на маршруте «Дрисса», а сюда, в дом с каланчой-мезонином придут солдаты и офицеры польской пограничной охраны. И тогда конец! Доллары, положенные на ее текущий счет в лондонском банке, получать будет некому.
По одной ей известному каналу шпионской связи срочно сообщила своим шефам о случившемся и просила дальнейших распоряжений.
Сатановской почему-то казалось, что уж теперь-то, когда ей явно угрожает опасность, ей прикажут перебираться на Запад. Однако приказ пришел совсем иной – она должна до последней возможности оставаться на месте. Стало быть, ее обрекли! Страх впервые за последние годы охватил молодую женщину, страх, который уже не могло заглушить вино.
Шли дни, на маршрут «Дрисса» чекисты, кажется, не стали, но сообщение Сатановской сделало свое дело: на всякий случай Годдарту запретили приближаться к советской столице. Тревожная мысль, мелькнувшая в голове Годдарта в первый вечер его нелегального пребывания в квартире Лиховой, к резиденту пришла значительно раньше: советский пограничник все же мог выжить и сообщить властям о том, что кроме обнаруженной возле него убитой шпионки был еще и мужчина. А в таком случае органы безопасности примут все меры к тому, чтобы перекрыть пути-дороги на вероятных направлениях продвижения лазутчика из-за кордона, и естественно предполагать, что в первую очередь под строгий контроль они возьмут коммуникации, ведущие к Москве.
Трудно предположить, чтобы агент, направляющийся в Ленинград, стал пробираться через границу где-то в районе Белоруссии – именно поэтому и направился Годдарт на некоторое время в Ленинград.
Но была и еще одна очень важная причина, по которой приезд Годдарта в Москву являлся пока что нежелательным. Грин отлично понимал значение операции «Шедоу», ту ответственность, которую возложил на него Харвуд, и разработал свой план действий засланного Харвудом в нашу страну очередного помощника. По этому плану Годдарт одновременно с пребыванием в Москве под надежным прикрытием должен был получить и возможность, не откладывая в долгий ящик, приступить к делу, к тому самому «делу», из-за которого его и перебросили на советскую землю. А это требовало подготовки, на которую уходило много времени. К моменту перехода Годдартом советской границы подготовка не была еще завершена. То обстоятельство, что по вызову Уильяма Прайса и Харвуда Грин временно покинул территорию Советского Союза тогда, когда Годдарт еще пробирался к Ленинграду, не меняло положения, – у Грина имелся помощник, он-то в соответствующий момент и дал Годдарту сигнал отправляться в Москву. Однако до этого сигнала прошло немало дней.
Среднего роста, плотный, упитанный мужчина под пятьдесят, с застывшей на лице благожелательной улыбкой рубахи-парня – таков Михаил Борисович Рахитов. Говорит негромко, рассудительно, а если с кем-либо один на один, то приглушенным, дружественно-сюсюкающим шепотком.
Рахитов держался скромно. Начальство было довольно покладистым ответственным товарищем. Потом оказалось, что Рахитов защитил диссертацию по дисциплине, не имеющей ничего общего с его работой, и получил ученое звание кандидата наук.
Полученная ученая степень принесла Рахитову свои плоды по службе – как-никак, в анкете Рахитова появился увесистый довод к тому, чтобы при первой же возможности продвинуть его выше по служебной лестнице. И такой момент наступил. К тому времени Рахитов числился в должности помощника заведующего отделом. Неправильное отношение руководителя отдела к сотрудникам привело к протесту, к резким столкновениям. Рахитов делал вид, что держится в стороне, в разговорах с сотрудниками один на один осуждал недостойное поведение начальника, однако открыто против него не выступал под тем предлогом, что, мол, поскольку он является его помощником, то руководители учреждения могут обвинить Рахитова в разжигании склоки, в стремлении «подсидеть». Приказом по учреждению прежний начальник был освобожден от занимаемой должности, а на его место назначен Рахитов. Сотрудники восприняли это назначение с радостью. Рахитов разводил руками: «Какой я зав? Я же ничего не знаю!» Он не прибеднялся – сидя за закрытой дверью своего кабинета, действительно ухитрился ничего не знать, даже о том, что касалось непосредственно дел, которыми он официально занимался уже в течение ряда лет. Рахитов видел наступающее у сотрудников разочарование им и решил принять меры. На вопросы и замечания недовольных его деятельностью руководителей учреждения он теперь неизменно отвечал, что-де ему «не с кем работать», что прежний руководитель подобрал исключительно угодничавших перед ним, неспособных и неквалифицированных людей, которые, мол, устраивают ему, новому начальнику, тайную обструкцию. Не поняв хитрого хода своего протеже, начальство дало согласие на увольнение и переброску неугодных Рахитову людей, – так начался разгром коллектива. И первым, кого выжил Рахитов, был Василий Прокудин, старый коммунист, пользовавшийся уважением за знание дела, принципиальность и отзывчивость, тот самый Прокудин, который фактически вместо него выполнял всю работу по руководству отделом. Теперь от Прокудина следовало избавиться, его присутствие было опасно – этот не станет молчать, видя бездарность и ошибки нового зава. В расправе с Прокудиным Рахитову помогла и случайность: нашлись люди, давно затаившие на Прокудина обиду за когда-то где-то сказанное тем прямое слово. Теперь они решили, что настала пора проучить строптивого сотрудника, и уволили его, снабдив при этом прекрасной характеристикой – видимость объективности была соблюдена. Прокудин попытался пожаловаться, но – иногда и так бывает – лишь нажил себе этим новых недоброжелателей. В конце концов все решал Ананий Федорович Баранников. А уж Рахитов постарался представить Прокудина в самых мрачных красках, как человека неуживчивого, склочного, высокомерного. Ананий Федорович принял решение. Рахитов торжествовал. Мог ли он представить, что, роя яму Прокудину, тем самым роет могилу самому себе. Но жизнь сложная вещь, случилось именно так.
Высокое служебное положение еще больше вскружило Рахитову голову. Он упивался достигнутыми в жизни успехами, карьерой.
Кое-кому из оставшихся в отделе старых сотрудников довелось случайно побывать на квартире Рахитова, оказалось, что всегда скромно, почти бедно одетый, он живет в роскоши, добытой одному ему известными средствами, – ковры, хрусталь, картины, антикварные безделушки…
Положение обязывало, и, разыгрывая из себя ценителя искусства, Рахитов довольно часто посещал театры, концертные залы.
Это, конечно, музыка Моцарта… Нет, пожалуй, Лист. Очнувшись от размышлений по поводу своих служебных дел, Рахитов пытался угадать, чье именно произведение он слушает. Угадать оказалось нелегко, сначала потому, что, несмотря на все его старания, он так-таки и не сумел проникнуть в музыкальное искусство настолько, чтобы узнавать великих композиторов по их манере, по стилю, а затем совсем по другой причине, к музыке не имеющей никакого отношения, – перед его взором всеми цветами радуги переливались бриллиантовые серьги, массивные и в то же время изящные, выполненные в оригинальной форме. При каждом повороте головы незнакомки, сидящей впереди него, бриллиантовые грани искрились, как снег на морозе. И где только она могла достать такую красоту? Рахитов окончательно забыл о Моцарте и о Листе. Он хотел слегка подтолкнуть локтем сидящую рядом с ним жену, но, взглянув на нее, увидел, что толкать ни к чему – та буквально впилась глазами в бриллиантовые украшения. Она, видимо, хотела что-то сказать мужу, беспокойно ерзала на месте. Но Рахитов и без слов понимал ее: следует как-то выяснить, где и как можно достать такие же серьги, и, не откладывая в долгий ящик, приобрести.
В антракте незнакомка направилась в буфет – она оказалась молодой, обаятельно-красивой. Пока чета Рахитовых ломала голову над тем, как бы потактичнее заговорить с ней, проблема разрешилась сама собой: они очутились за одним столиком.
Тщеславие любой женщины бывает удовлетворено вниманием, которое к ее одежде, нарядам проявляют другие, – Ирина Петровна не составляла исключения. Видя в жене Рахитова истинную ценительницу прекрасного, она решила пойти на жертву – расстаться с другой парой серег. Рахитов осторожно заметил, что, по-видимому, бриллиантовая вещь стоит дорого, но на лице его жены появилось такое страдальческое выражение, что он предпочел замолчать. Они долго еще болтали о том, о сем, а после концерта Рахитов в своей машине отвез Ирину Петровну к Покровским воротам. Договорились встретиться на следующий же день. Ирина Петровна многозначительно улыбалась, супруга Рахитова, поглощенная мечтой о серьгах, ничего вокруг не видела, а сам он никак не мог разгадать, чего в молодой красавице больше – наивной общительности или возможной доступности. Его к ней влекло, в этом он не мог себе не признаться.
Встреча состоялась на даче Ирины Петровны, в полусотне километров от Москвы. Каких только редких вещичек у нее не было! Рахитовы ходили из одной комнаты в другую, затаив дыхание от восторга и неожиданности, потом пили приготовленный хозяйкой чай и снова вели бесконечные разговоры о пустяках, каждый на свой лад стремясь закрепить наметившуюся дружбу.
К проданным бриллиантовым серьгам Ирина Петровна, в виде подарка, приложила пару каких-то необыкновенных чулок и нейлоновую кофточку.
Еще по дороге на дачу Рахитов обдумывал, как бы побольше узнать о новой знакомой, однако спрашивать ни о чем не пришлось: на стене гостиной он увидел портрет человека, перед которым трепетал, – самого Анания Федоровича Баранникова, Оказалось, что Ирина Петровна – племянница Анания Федоровича, а так как отца ее убили на фронте, то она является как бы дочерью его, почти постоянно видится с ним и в данное время очень обеспокоена состоянием здоровья дяди – у Анания Федоровича инфаркт. О том, что Баранников лежит с инфарктом, Рахитов знал, и теперь он осторожно постарался выведать – не помешает ли Ананию Федоровичу болезнь возвратиться к исполнению обязанностей. Молодая женщина успокоила гостя и обещала завтра же рассказать Баранникову о приятном знакомстве с его подчиненным, но Рахитов постарался отговорить ее от этой затеи: мало ли что может подумать Ананий Федорович.
С этого времени Рахитовы часто встречались с Ириной Петровной. Тимур – единственный сын Рахитова – аспирант одного из институтов, молчаливый, не очень-то жаловал молодую женщину, ставшую своей в их семье. Для такого настороженного и не весьма любезного отношения к ней у Тимура были основания. Во-первых, он любил Марину Нарежную, студентку, и опасался, что любимая им девушка неправильно истолкует визиты Ирины Петровны в его квартиру; во-вторых, он видел то, чего не видела его мать: она была искренне убеждена, что вся дружба с племянницей Баранникова основывается на общей для них страсти к скупке дорогих вещей и на расчете мужа через племянницу стать поближе к всемогущему начальнику.
Вдумчивый и неглупый парень, он не мог не обратить внимания на какую-то искусственность в столь внезапно вспыхнувшей дружбе. В самом деле, что могло быть у Ирины Петровны общего с людьми, по крайней мере в два раза старше ее по возрасту? Что она тут ищет? Удовлетворения духовных запросов? Об этом не могло быть и речи. Рахитовы не такие люди, да и беседы-то всегда ведутся неизменно торгашески-меркантильного свойства… Преследует женские свои интересы? Но Рахитов, ей-же-ей, ничем не блещет, да и незаметно что-то, чтобы она спешила приблизить его к себе. А главное – подруга Тимура, Марина Нарежная, нервничала: частые визиты Ирины Петровны в квартиру Рахитовых мешали ей заниматься и портили отношения между молодыми людьми.
Однажды Ирина Петровна со смехом призналась: о завязавшейся дружбе с Рахитовыми она дядюшке все-таки поведала, и тот просил передать привет и приглашение посетить его, как только он выйдет из больницы. Рахитов рассыпался в благодарностях и постепенно, как-то незаметно для самого себя, стал видеть в молодой красавице частичку могущественного Анания Федоровича. Через Ирину Петровну Баранников обратился к Рахитову с доверительной просьбой – переслать ему служебную справку, затрагивающую некоторые секретные вопросы: он чувствовал себя теперь уже не так плохо и хотел бы продемонстрировать перед начальством, что, мол, «есть еще порох в пороховнице» и он вполне в состоянии приступить к своей прежней работе. Помочь Ананию Федоровичу в такой момент было для Рахитова крайне важно, тем более что именно с его ответственной должностью связывал он устойчивость своего собственного нынешнего положения и свою дальнейшую карьеру. Справку Ирина Петровна получила.
Знакомство с молодой женщиной доставляло Рахитовым и неприятные переживания – на редкие вещи, которые она им уступала, денег не было, и приходилось брать их под расписки, с обязательством уплатить при первой же возможности. Недавнему кандидату наук все еще казалось, что разговоры о деньгах ведутся ею несерьезно, поскольку – он был в этом абсолютно уверен – она отлично знает, что их отношения вскоре примут иной, более интимный характер, и тогда будет не до счетов. Если бы Тимур не избегал оставаться дома, когда там появлялась Ирина Петровна, он, возможно, заметил бы, что молодая женщина действительно стала флиртовать. Рахитов неожиданно для самого себя увлекся ею и, как обычно бывает в подобных случаях, мечтал о новом счастье, готовый произвести, если потребуется, полный переворот в своей личной жизни: в конце концов иметь молодую красавицу-жену и могущественного покровителя в лице ее дяди было бы не так уж плохо, размышлял он.
И можно представить себе его радость, когда, однажды позвонив ему на службу, молодая женщина попросила срочно навестить ее.
Автомобиль пробежал по мосту через канал Москва-Волга, свернул налево, миновал несколько больших селений и уткнулся радиатором в калитку знакомой дачи. Ирина Петровна была одна.
Они поднялись наверх, в ее крошечный кабинетик. По знаку хозяйки Рахитов опустился в глубокое кожаное кресло у письменного столика.
– Полагаю, пора бы окончательно выяснить наши отношения, – сказала Ирина Петровна с многозначительной улыбкой, присаживаясь к столику с другой стороны.
Наконец-то! Рахитов порывисто схватил ее руку и покрыл поцелуями.
– Мы не можем терять время на нежности, – услышал он неожиданно спокойный, насмешливый голос. Не понимая, Рахитов поднял голову и встретился с ней взглядом – в глазах женщины светилось нескрываемое презрение. – Я не та, за кого вы меня принимаете.
Он хотел сказать, что любит ее, что мечтает навсегда связать с ней свою жизнь, но слова замерли у него на губах – со страшной быстротой в ней произошла перемена, и теперь перед ним была как будто другая женщина, со строгим и даже враждебным выражением лица.
– Да, да, Михаил Борисович, вы не ослышались – я не та, за кого вы меня принимаете, я не Ирина Петровна, в родственных отношениях с вашим покровителем не состою и, между нами говоря, никогда с ним не встречалась.
Рахитов еще надеялся, что все это глупая, неуместная шутка.
– Кто же вы такая? – произнес он хриплым голосом, выдавшим его волнение.
– Я не Ирина Петровна. Мое подлинное имя Ирэн Грант. Полагаю, вам теперь все ясно!
Рахитов почувствовал что-то липкое, мерзкое под рубашкой – по всему телу выступил холодный пот. Капкан! Западня! Он еще не успел продумать создавшуюся ситуацию, но уже понял, что в эти минуты решается вопрос его жизни или смерти. Он вскочил на ноги.
– Вы понимаете, как я сейчас поступлю с вами? – спросил он со страшной злобой и взялся за створку закрытого окна.
– Да, конечно, – подчеркнуто учтиво ответила она. – Вы намерены сообщить вашему шоферу-коммунисту о том, что женщина, с которой вы связаны, оказалась шпионкой, агентом иностранной разведки? Уверяю вас, Михаил Борисович, чистосердечного признания будет совершенно достаточно.
– Достаточно для чего?
– Для того, чтобы карьера ваша кончилась – как это по-русски? – раз и навсегда.
– Подумайте лучше о себе! – Рахитов не знал, как же быть дальше.
– Что же вы не зовете вашего шофера? – она явно издевалась над ним. – Вот что, господин Рахитов, пора кончать эту комедию. Никто вам не поверит, что вы не знали, кто я на самом деле. Ваши расписки на весьма значительную сумму – у нас. Спрашивается, за что же мы платим вам ценными вещами, бриллиантами?
– Шантаж! Провокация! – Рахитов заметался по комнате.
– Не шумите! – строго сказала она. – Мне поручено сказать вам, что справка по сугубо секретному вопросу, которую вы нам передали, оценена высоко самим мистером Харвудом.
– Ананий Федорович… – почти прошептал Рахитов, теряя голову от ужаса.
Она иронически рассмеялась.
– Не валяйте дурака, господин Рахитов. Вы отлично знали, для кого готовили справку. Ананий Федорович – ф-фу!.. Нет и не было никакого Анания Федоровича, он миф, придуманный вами. Может, вы вспомнили о его портрете, что висел на стене в гостиной? Разве вы не знаете, что любой портрет можно сделать со старого негатива? Мне так хотелось доставить вам приятное, вот я и заказала портрет вашего покровителя.
Он продолжал шептать сквозь стиснутые зубы:
– Знаете, как я с вами поступлю… что я с вами сейчас сделаю?
– Ровным счетом ничего, – сухо заметила она. – И давайте перестанем об этом болтать. Если вы вздумаете поднимать шум, то мы немедленно разоблачим вас: копии ваших расписок и секретной справки будут переданы в Комитет государственной безопасности. Вы сейчас соображаете, как бы выдать меня, не так ли? Но ведь вы тоже шпион. Могу сообщить вам вашу кличку – «Серый».
Он посмотрел на нее страшными глазами.
– Я убью вас!
Она спокойно произнесла:
– Но ведь это ничего не изменило бы – документы оказались бы в КГБ, и с вами все равно было бы покончено. Спокойно, спокойно – может ведь быть и другая развязка?
– Какая?
– Я сама пристрелю вас и объясню такой мой поступок необходимостью самозащиты. Должна же я защищать свою женскую честь, не так ли?
С губ Рахитова сорвалось проклятье.
– Что вы от меня хотите?
Она положила перед ним листок бумаги – это было обязательство работать на разведку Аллена Харвуда:
– Подпишите.
– Н-нет… – он забился в кресле и закрыл глаза.
– Тогда уходите отсюда, сейчас же уходите! – прошептала она. – Серый, я знала, что вы большой подлец, но что вы до такой степени трус – не предполагала. Вы сами губите себя. И зря – мне поручено передать вам, – нам нужна от вас еще только одна услуга. Только одна! Разве это не стоит всей вашей карьеры, всех благ, которых иначе вы можете лишиться? Подумайте хорошенько.
Рахитов в исступлении тряс головой отрицательно:
– Нет… Нет!
Ирэн Грант брезгливо сморщилась и рывком открыла дверь комнаты.
– Прощайте.
Он продолжал сидеть в кресле. Уйти? Куда? Ведь тогда жизнь для него кончится! Возможно, ему поверят отчасти, возможно, его и не посадят в тюрьму, но позор, невыносимый позор падет на его голову, – его выгонят с должности, у него отнимут высокий оклад, кабинет, автомобиль, отнимут ту жизнь, к которой он так привык и без которой уже не мыслил своего дальнейшего существования.
Женщина торопила:
– Уходите, у меня нет больше времени.
Дрожащей рукой Рахитов вывел на документе свою подпись.
Ирэн Грант положила документ в ящик стола.
– Вам нельзя показываться вашему шоферу в таком виде, – сказала она. – Выпейте.
С трудом понимая, что он делает, бледный от невыносимого страха, он залпом проглотил стакан водки.
– Помните – только одна услуга, – затравленно прохрипел он.
– Не беспокойтесь, мы оставим вас в покое. Итак, дня через два-три к вам явится человек. О, можете не волноваться – документы у него в полном порядке. Его фамилия Егоров, Борис Львович. Егоров от меня. Вы приютите его на время, только и всего.
– Хорошо, – Рахитов с облегчением вздохнул. – Я могу идти?
– Да, идите.
В дверях он на минуту задержался, с глубокой обидой шепнул:
– Вы жестоки со мной… Никогда за всю мою жизнь я ни с кем так бессердечно не поступал. Я всегда жалел человека.
– Да? – Она насмешливо вздернула брови. – А Прокудин?
Значит, и Прокудин – иностранный агент? Рахитов даже просиял при такой мысли. Ирэн Грант сказала:
– Вы ошибаетесь, Прокудин не наш человек. – В ее голосе была убедительная искренность, но ему так хотелось, чтобы сейчас она сказала неправду. Она, должно быть, поняла это.
– Если бы Прокудин был нашим агентом – я не назвала бы вам его имени, разве вы не понимаете таких простых вещей, Серый?
Он шел к машине скрипя зубами: значит, Васька Прокудин ходит в чистеньких! В то время как он сам…
– Едем! – буркнул Рахитов, открывая дверцу и залезая, против обыкновения, на заднее место – обычно он садился рядом с водителем.
Шофер включил скорость. Рахитов вдруг почувствовал, что его лихорадит, временами ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание – взять себя в руки ему никак не удавалось, и это его еще больше пугало.
…Годдарт-Егоров появился дня через три, на рассвете. Открывшая ему дверь супруга Рахитова с недоумением глядела, как ее муж лебезит перед незнакомым мужчиной с рыхлой физиономией и большой рыжей бородой.
– От Анания Федоровича, – шепнул ей Рахитов, – только ты никому ни гугу! Неудобно получится.
Тимуру Годдарт сказал, что работает в институте, приехал в столицу по делам и пробудет здесь, наверное, несколько месяцев. Молодой человек с неприязнью рассматривал незнакомца, морщился при звуках его скрипучего голоса и никак не мог определить, что связывает его отца с этим гражданином и почему все-таки Егоров поселился именно у них. Марина Нарежная ожила, – главное – почему-то сразу прекратились визиты Ирины Петровны.
Егоров целыми днями лежал на диване, курил, просматривал журналы, изредка куда-то ненадолго уходил, а по вечерам сражался с хозяином в шахматы. Рахитов уже начинал подумывать, что, собственно, зря он так перетрусил – не успеешь оглянуться, как пройдет какое-то время и Егоров исчезнет как дурной сон. Одна-единственная услуга, таким образом, будет оказана, его оставят в покое, и никто ничего не узнает. Но все оказалось по-другому.
– Закажите мне пропуск, – неожиданно сказал Рахитову Годдарт-Егоров, когда тот утром собирался ехать на службу. – Я буду у вас в три часа дня.
Это был приказ. Не желая в присутствии жены вступать в пререкания, Рахитов молча кивнул. Когда Годдарт появился в дверях кабинета, Рахитов приказал секретарю никого к нему пока не пускать, – будет занят с посетителем. Он был взволнован и взбешен бесцеремонностью гостя.
– Зачем вы приехали сюда? – резко сказал он. – Зачем ставите меня под удар? Это же риск!
– Ваше дело не рассуждать, а выполнять. Есть риск или нет его – об этом мы подумаем без вас. Давайте лучше не будем ссориться.
Рахитов хныкал:
– Теперь я понимаю, что моя судьба для вас ничего не значит, я – пешка, только и всего.
Годдарт задумчиво смотрел на него.
– Если вы будете такой мокрой курицей, я не смогу иметь с вами дела, – произнес он наконец, – а вы знаете, что это означает для вас?
– Выдадите меня КГБ.
– Не только это. – На физиономии Годдарта появилась гримаса, должно быть означавшая улыбку. – Мы уничтожим вас. И мы найдем способ сделать это быстро и незаметно.
Рахитова охватил страх, ему казалось, что Годдарт может умертвить его в любую минуту, вот сейчас. И Рахитов не сможет позвать на помощь – он же предатель! Только теперь, пожалуй, он понял, насколько запутался.
– Что вам надо, Егоров? – произнес он, стараясь не выдать своего волнения.
– Как вы знаете, Михаил Борисович, – заговорил ровным голосом Годдарт, – я инженер, специалист по созданию двигателей с использованием новых видов топлива. Другими словами – я специалист по созданию двигателей для межпланетных летательных аппаратов. Об этом я вам уже говорил. В силу чисто семейных обстоятельств я оказался в Москве, где пробуду, по крайней мере, полгода, возможно – год. Мне не хотелось бы в течение всего этого времени бездельничать, отвлекаться от науки.
– Но при чем тут я? Вы же отлично знаете, что я не имею никакого отношения ни к атомной физике, ни к созданию космических аппаратов.
– Не перебивайте меня, – строго сказал Годдарт. – С нас достаточно того, что вы знакомы с профессором Желтовским.
– Чисто шапочное знакомство.
– Этого достаточно. Сейчас вы снимете трубку, – Годдарт указал на телефон, – позвоните ему, расскажете обо мне все, что я вам говорил, представите меня как вашего ближайшего родственника и попросите принять меня на работу в редакцию журнала «Космос». Кстати, вы можете сказать ему, что я неплохо пишу статьи о двигателях и так далее. – Годдарт вынул из своей папки аккуратно подобранные вырезки статей инженера Егорова и потряс ими. – Профессор легко может убедиться в справедливости ваших слов.
Вжавшись в уголок кресла, Рахитов молчал.
– Берите, берите трубку и звоните Желтовскому. Не бойтесь же! Редакция журнала, которым Желтовский руководит, – не секретное учреждение.
– А если он откажет?
– В таком пустяке-то? Не откажет, тем более вам, – заверил Годдарт. – Марка вашего учреждения слишком солидная. Звоните!
Рахитов позвонил профессору, – тот не отказал.
– Вот видите, я был прав, – сказал Годдарт. – Звонок этот кое-что значит. А теперь напишите рекомендательное письмо, по всем правилам. Ученые – народ рассеянный, Желтовский может и забыть о разговоре с вами, а это поставит меня в неудобное положение, – Рахитов подвинул к себе лист бумаги. – Нет, нет, – заулыбался Годдарт, – пишите на бланке, так убедительнее.
Рахитов написал. Годдарт тотчас же отправился к Желтовскому. А вскоре он уже вышел на работу в редакцию журнала «Космос»: инженер Егоров был зачислен на должность эксперта-консультанта.
Первые лучи солнца пробились сквозь штору и светлыми пятнами расплылись по полу. Спать больше не хотелось. Грин накинул на плечи теплый халат и открыл иллюминатор. Дневное светило только что поднялось над кромкой горизонта, встало над океаном гигантским пунцовым шаром, обрамленным золотым венцом, от которого во все стороны, искрясь и переливаясь, устремились лучи: светлые, розовые, опаловые, цвета раскаленного металла… С востока, казалось, от самого солнца, к шхуне пала багряно-фиолетовая дорога, широкая, с размывами по сторонам, с невысокими волнами, белыми и темными, усеченными пенным кружевом.
Тишина – ничем не нарушаемая, прозрачная и абсолютная до звона в ушах.
Шхуну почти не качало. Грин курил и думал. Кажется, никогда за всю свою жизнь разведчика он еще не чувствовал себя так хорошо, успокоенно. Не хотелось двигаться, вспоминать о прошлом и терзаться сомнениями о ближайшем будущем. Но он понимал, что все это иллюзия, – от жизни, полной хлопот, риска и страха, никуда ему не уйти. Уильям Прайс, бесспорно, гений по части бизнеса, делать деньги умеет, но в делах разведки младенец. Он воображает, что Грина запросто можно «начинить» специальными знаниями за какие-нибудь несколько недель. Но Грин-то понимает, как тяжело придется ему, слушая лекции приставленных к нему Прайсом инженеров, математиков, физиков и даже астрономов. Однако не это сейчас тревожило разведчика. Прайс уверен, что он и Харвуд придумали великолепный трюк, отозвав Грина в Штаты, чтобы затем забросить его на территорию Советского Союза на подводной лодке с севера. Но ведь на деле-то эта затея гораздо сложнее и опаснее, чем она представляется Прайсу. Грин часами простаивал у карты СССР, внимательно рассматривая очертания побережья от Берингова пролива до Киркенеса. Где-то там, по замыслу Прайса и Харвуда, он должен будет выйти на берег. Но где именно? Это отнюдь не праздный вопрос. Высаживаться следовало лишь в таком месте, где можно было легко и убедительно объяснить советским людям свое появление. Объявись он в пустынной тундре, где каждый человек на виду, – и провал обеспечен. Затем – у Прайса получается все весьма просто: в случае, если Грина «засекут», он скажет, что с пограничной станции вернулся в Москву, ну и присочинит что-нибудь еще в зависимости от обстоятельств. Но ведь каждому здравомыслящему человеку ясно, что до какого-то момента Грину придется выдавать себя за русского – не может же он при встрече с советскими людьми на побережье Северного Ледовитого океана назвать свое настоящее имя! А раз так, то необходимо не только иметь документы на какого-нибудь Иванова или Петрова – это дело нетрудное, – но и подходящую легенду – биографию человека, под видом которого он будет какое-то время жить на советской земле. Ну, а это обстоятельство, само собой понятно, крайне осложняет применение, в случае необходимости, версии о возвращении с пограничной станции в Москву. Итак, нужна легенда. Каждый работник разведки знает, какое значение имеет удачная легенда. Разведчик может быть весьма опытным, с железными нервами и исключительными актерскими способностями, но если легенда, которой его снабдили перед переброской через границу, окажется с изъяном, то рано или поздно он все равно будет разоблачен, схвачен и наказан.
Составление легенды – дело хлопотливое: надо успеть и суметь «подогнать» облик свой к сочиненному жизнеописанию – внешность должна соответствовать документам. После некоторых размышлений, Грин пришел к выводу, что лично для него это в данном случае означает наличие специфического северного загара и мозолей на руках. Ни загара, ни мозолей у него, конечно, не было, а на приобретение того и другого требовались и время и соответствующие условия. Увязать все это с лекциями людей Прайса будет вряд ли легко. Дальше, – как высадиться на советский берег, на чем? Прайс, вероятно, и не задумывался над таким вопросом, но Грин-то вынужден практически разрешить эту задачу, и задачу исключительно трудную. Пограничная охрана, пункты наблюдений, морские посты зорко охраняют советскую границу и подступы к ней. Эту линию бдительности необходимо преодолеть. Но как: пересечь или миновать? В первом случае способ проникновения на советскую территорию, собственно, мало чем отличался бы от методов заброски агентов с любого другого направления, и тогда теряла бы свою специфику попытка переправить его именно с севера, со стороны Ледовитого океана. Значит, лучше всего придумать что-то такое, что позволило бы вообще миновать линию охраны советской границы. Грин отлично понимал, что капитан подводной лодки не станет рисковать и не подойдет к советскому побережью вплотную. Да и для Грина будет безопаснее, если лодка остановится на некотором расстоянии от берега, – больше шансов, что ее не заметят советские радары. Стало быть, борт подлодки придется покинуть где-то в открытом море, но как покинуть? Ласты и маска не подойдут – для далеких путешествий, да еще в ледяной воде Северного океана, они не годятся. Подводный скутер? Он сможет исправно доставить до берега, возможно, доставить незаметно для постов наблюдения, но ведь в таком случае, как только Грин вышел бы из воды, он все равно сразу же оказался бы в руках советских пограничников. Скутер не давал ему возможности миновать линию советских застав и постов, расположенных на побережье. Требовалось что-то другое. Он вспомнил о самолете-амфибии инженера Дулиттла, но оказалось, что пользоваться этим летательным аппаратом пока что далеко не безопасно, его еще надо испытывать и испытывать. А где и когда? Времени у Грина было в обрез. Он хотел совместить приятное с полезным – на самолете-амфибии отправиться навестить тестя, – Люси никогда не простит ему, если он вернется из Штатов, так и не повидав ее отца. Однако самолет-амфибию пришлось отставить: оказалось, что Джозеф Боттом – метеоролог и климатолог – на этот раз забрался куда-то очень далеко от родных мест, где и возглавляет абсолютно секретную экспедицию. Для того чтобы добраться до него, следовало воспользоваться обычным армейским самолетом, летающей лодкой, – для «крошки» Дулиттла такая задача была бы не по силам. Вчера Грин прилетел сюда, на шхуну экспедиции мистера Боттома в глубине Атлантики, и вот теперь, под влиянием тишины и покоя здесь предается иллюзиям безмятежного существования. А вся работа – впереди, ждет его, и от нее не убежать. Операция «Шедоу» – серьезное дело, из-за нее легко можно остаться без головы. И медлить нельзя, получено сообщение, что Годдарт устроился-таки в редакцию журнала «Космос».
Грин, конечно, хорошо понимал, что ощущение охватившего его покоя – самообман, но ему так хотелось хоть немного забыться. В Нью-Йорке, когда он приехал туда после беседы с Уильямом Прайсом, он плюнул на все и отправился в ночной клуб: по такого рода удовольствиям, живя в Москве, он соскучился.
После нескольких бездумно-счастливых дней он поехал к отцу Люси – Джозефу Боттому…
Разведчик оделся и вышел на палубу. Утреннее солнце еще больше поднялось над горизонтом, но теперь оно стало менее величавым и радостным, темно-фиолетовая полоска облачка перечеркнула его пополам, в воздухе появилась почти незримая водяная пыль, сделавшая воздух тусклым и тревожным. С запада надвигались громады грозовых туч. Вокруг шхуны, на некотором отдалении от нее, виднелись сторожевики, несколько морских посудин, напоминавших по их внешнему виду огромные стальные баржи, и авианосец, на палубе которого виднелись готовые к старту самолеты. Грин круто повернулся, чтобы идти в каюту тестя, и почти столкнулся с Геймом: «Так вот кто, оказывается, пожаловал сюда прошлой ночью», – подумал он, тотчас вспомнив, что встречал этого летчика у дверей кабинета Прайса на Гудзоне.
Известный писатель Артур Гибсон получил предложение от журнала «Тайм» отправиться в Атлантику, чтобы написать серию очерков о научной работе, которую там ведет метеоролог и климатолог Джозеф Боттом. В очерках следовало отметить гуманный характер и общечеловеческое значение проводимых ученым исследований. Гибсон был слишком умен, чтобы не заподозрить ловушку, ибо знал – экспедиция Боттома была сугубо секретной, Гибсон пришел к выводу, что в данном случае предпринимается попытка использовать его доброе имя, как прогрессивного писателя, в неблаговидных целях, но твердо решил не упускать представившуюся возможность проникнуть еще в одну тайну тех, кто мечтает о новой большой войне: кое-что об экспедиции Боттома ему уже довелось слышать. И он согласился поехать. Изредка меняя место, шхуна крейсировала неподалеку от европейских берегов, несколько в стороне от проторенных путей океанских лайнеров. Боттом встретил Гибсона со сдержанной досадой: затея журнала «Тайм» и льстила и в то же время мешала ему. Писателю стало ясно, что если бы не приказание свыше, Боттом немедленно удалил бы его отсюда. Гибсон интервьюировал ученого, долгими часами простаивал на палубе, думал. Разговаривать с ним экипажу судна было, по-видимому, строго запрещено, а ознакомиться с помещениями оказалось невозможно – всюду, должно быть именно в связи с его пребыванием здесь, – на дверях красовались куски картона с предупреждением: «Посторонним вход воспрещен». Гибсон был тут единственным посторонним. Он наблюдал и терпеливо ждал, когда же сумеет все-таки проникнуть в то, что составляет самую суть деятельности экспедиции. За ту неделю, что он проторчал тут, кое-что интересное выяснить все же ему удалось – Боттом лгал, утверждая, что и он и его люди занимаются исключительно изучением температуры воздуха, силы и направления ветра, то есть тем, чем обычно занимается любой метеоролог. Гибсон делал вид, что верит, даже не спрашивал, почему в таком случае научно-исследовательское судно находится под бдительной охраной военно-морских сил. Гибсон надеялся, что рано или поздно найдется-таки возможность проверить возникшие у него предположения. Сегодня такой случай обещал представиться. Ночью прибыл сын Уильяма Прайса, его заместитель по руководству концерном «Интернешнл уран» – Гарольд. Тот факт, что он предпочел пожаловать сюда не на бомбардировщике, а на самолете отца, пилотируемом капитаном Стивеном Геймом, бесспорно, свидетельствовал о том, что Гарольд Прайс не хотел, чтобы о его поездке было широко известно.
Гибсон и Гейм обрадовались неожиданной встрече, В сопровождении Боттома и Грина Гарольд Прайс на катере отбыл на авианосец. Летчик и писатель сидели у иллюминатора предоставленной Гибсону каюты на шхуне и беседовали.
– Вам удалось разобраться, что тут происходит, чем занимаются люди Джозефа Боттома? – осведомился Гейм.
– Кажется, да, – мрачно ответил Гибсон. – И я думаю – вам об этом тоже следовало бы знать. Некоторым американским ученым-метеорологам и военным очень хотелось бы научиться использовать циклоны, тайфуны по усмотрению Объединенного комитета начальников штабов. Появилась идея – с помощью атомной энергии изменить направление тайфунов. Насколько я понимаю, до существенных успехов в этом отношении еще весьма далеко. Но вот опыты, которыми занимается здесь экспедиция Боттома, ушли далеко вперед, и игнорировать их опасность для дела мира нельзя.
– Что это? – перебил собеседника Гейм, всматриваясь в то, что творилось по ту сторону иллюминатора.
От нависших над океаном тяжелых луч потемнело. С борта авианосца катапульты выбрасывали в воздух самолеты, другие взлетали с огромных стальных платформ, находящихся на некотором отдалении от шхуны.
– Наконец-то! – прошептал Гибсон. – Я так и думал…
– Что случилось, в чем дело? – спросил летчик встревоженно.
– Сейчас сами увидите. Идемте на палубу. Однако я не хотел бы, чтобы наш интерес к экспериментам мистера Боттома кому-нибудь бросился в глаза.
Они расположились на палубе так, чтобы с авианосца их не могли заметить.
Самолетов уже не было видно, лишь где-то высоко, за бурным кипением густых темно-синих облаков слышалось гудение моторов, становившееся все слабее. Самолеты ушли в западном направлении, в ту же сторону напряженно всматривались Гибсон и Гейм.
Прошло, наверное, не менее часа. Вокруг стояла сумрачная, ничем не нарушаемая тишина.
– Нет, нет, я не мог ошибиться… – сжимая поручни, тихо произнес Гибсон. – Они поднялись сегодня впервые после моего появления на борту этой проклятой шхуны. – Надеясь, что ему удастся быстро выкурить меня отсюда, Джозеф Боттом временно изменил программу работ экспедиции, но я ждал случая… Стивен Гейм – вы привезли мне этот случай.
– Гарольд Прайс? – догадался летчик.
– Да. Прайсу некогда долго ждать, и Боттом оказался вынужден открыть карты, – приступил к проведению одного из тех опытов, ради которых он тут находится. Это – попытка наших военных разрешить еще одну проблему в деле использования метеорологии в военно-диверсионных целях… Вы слышите? – встрепенулся Гибсон.
– Да, они возвращаются, – сказал Гейм.
Один за другим самолеты пробивались сквозь тучи и поспешно, точно за ними гнались, шли на посадку. И тотчас пространство между плотной пеленой туч и поверхностью океана стало сначала седовато-серым, а затем темным – мгла пала на тихие волны, на корабли, водопады воды хлынули сверху с глухим шумом. Не было ни ветра, ни грома, ни молний, а вода все падала и падала сверху неисчислимыми тысячами тонн, тяжелая и холодная.
– Что это? – задыхаясь, произнес летчик. Гибсон молча увлек его в свою каюту.
– Это же не гроза, – прошептал Гейм.
– Нет, – подтвердил писатель.
– Так вот чем занимается «научная» экспедиция Боттома… – Гейм стоял с искаженным в гневе лицом и сжатыми кулаками. С его одежды на пол стекала вода.
– Да. Теперь вы понимаете, Стивен, в чем тут дело? Солнце гонит с юга раскаленный воздух Африки, над океаном он вбирает в себя массы влаги и в виде туч несет их на восток: над полями Поволжья, Украины и Белоруссии они прольются дождями, от которых зазеленеют всходы. Влага, которую приносят эти тучи, – залог хороших урожаев. Эти тучи несут хлеб миллионам людей на севере и востоке Европы.
– И мы проводим опыты, чтобы задержать эту влагу вот тут, над Атлантикой, чтобы голодом задушить русских, поляков, чехов, румын, венгров?
– Да, – подтвердил Гибсон, – мы хотим попытаться сделать именно это. Пострадает население и других стран: Германии, Дании, Швеции, Норвегии, но это не в счет, тем более что мы сможем выгодно продавать им излишки нашей пшеницы.
– Так вот почему экспедиция Боттома окутана такой тайной! – произнес летчик. – Какое варварство! Какая подлость!
– Вы правы, Стив, поэтому я здесь. Мне необходимо получить более подробные материалы.
Гейм с тревогой сказал:
– Вы сейчас в величайшей опасности, и опасность эту, сам того не подозревая, привез сюда я.
– Не преувеличивайте, Стив, – писатель постарался улыбнуться, – вообще-то говоря, раз уж мы с вами интересуемся тайнами тех, кто стремится так или иначе развязать новую войну, то от опасностей нам не уйти. Смотрите! – и он протянул руку к иллюминатору.
Шум падающей воды постепенно становился тише, мгла начала понемногу рассеиваться.
– Опыт заканчивается, и кажется, успешно, – заговорил Гибсон. – Скоро нам могут помешать. А я хочу, что бы вы на всякий случай уже сейчас знали, в чем тут дело. Итак, слушайте, капитан Гейм…
Вот уже более четверти века действует некий «Комитет по изучению европейских проблем». Занимается он созданием средств массового уничтожения людей. Немало разрабатывается там ужасных средств, и вот еще в сорок восьмом году в качестве одного такого средства была названа и, казалось бы, сугубо мирная наука о погоде – метеорология. Что имел в виду этот «Комитет» и как можно эффективно в военных целях использовать метеорологию, мне стало ясно, когда профессор одного из университетов Уайдер предложил с помощью особых механизмов, установленных на наших кораблях в Атлантическом океане, сократить количество осадков в Европе, в первую очередь, конечно, в Восточной, а затем и в Азии – хотя бы наполовину. Это значило бы обречь страны Востока на систематические засухи, а людей в них – на голодную смерть. Другими словами, речь идет об управлении выпадением атмосферных осадков во вред «противнику» – вот это и составляет суть так называемой метеорологической войны, которую наши военные и иные ученые были бы не прочь вести в Европе. Метеорологическая война, как одно из слагаемых большой войны, которую готовят наши вояки, могла бы и сыграть свою роль.
– Эта затея, на мой взгляд, наивна, – возразил Гейм.
– Отнюдь не наивна. Ты забыл о Вьетнаме – там наши специалисты вызывали ливни, наводнения, тут у них другая задача – только и всего… – продолжал писатель. – И недооценивать их усилия было бы неправильно, капитан. Итак, я решил выяснить, в чем тут дело. Естественно, прежде всего меня интересовали те самые «особые механизмы», с помощью которых будто бы можно добиться засухи в Европе и Азии. Что это за механизмы? В пятьдесят втором году один из генералов НАТО в своей обширной статье коснулся проблемы метеорологической войны, над практическим изучением которой, по его словам, работают у нас, в Америке. Вся суть, утверждал этот генерал, в том, чтобы основательно напрактиковаться в получении искусственных осадков на колоссальном пространстве. Добиться успеха можно двумя способами. Один из них – распыление в облаках углекислого снега. Самолеты поднимаются в воздух, как они только что делали, и там, над облаками, рассеивают твердую углекислоту, которая вызывает переохлаждение и укрупнение водяных капель, а затем выпадение их в виде дождя. И небо чисто, как вот сейчас.
Действительно, тучи будто растаяли в висевшей над океаном водяной пыли, и теперь на небосводе не было ни единого облачка.
Гибсон продолжал:
– Да, да, Стив, знакомый вам углекислый снег – с его помощью иногда «делают погоду» над аэродромами. Все дело в объеме. Как вы только что могли убедиться, наши ученые, вроде Боттома, пытаются научиться обрабатывать не «пятачки» над аэродромами, а грозовые фронты порой до тысячи километров шириной и на сотни километров в глубину – это дело сложное!
Но есть еще и другой способ, и, как утверждает наш известный физик Форнегю, более перспективный – рассеивание в атмосфере дыма йодистого серебра. Действие частиц йодистого дыма то же самое, что и ледяных кристаллов углекислоты. Но у них имеется весьма существенное преимущество – они невидимы, поскольку их диаметр составляет всего одну миллионную миллиметра. Форнегю утверждает, что одного килограмма йодистого серебра абсолютно достаточно для того, чтобы «осадить» облачный слой протяженностью в четыреста километров.
Протяженность всей облачности, которая движется с запада на восток, по широте составляет тридцать градусов, средняя скорость в течение суток – полторы тысячи километров. По расчетам Форнегю, для того чтобы в течение целого года задерживать всю эту влагу здесь, не пускать ее к большевикам, нужно израсходовать десять тысяч килограммов йодистого серебра, – это, конечно, не так уж много. В НАТО поговаривают о том, что не за горами время, когда именно йод займет первое место среди стратегических материалов.
– Ну, я полагаю, до этого еще далеко, – заметил Гейм.
– Это-то и хотелось бы мне выяснить, – сказал Гибсон. – Я был прав, видите, они возвращаются на шхуну, – он кивнул головой в сторону иллюминатора.
От авианосца отвалил и направился к шхуне катер, на борту которого были видны Гарольд Прайс, Джозеф Боттом и Грин.
– Неужели с показом опытов они сегодня покончили? – усомнился летчик.
– Думаю, что нет, – скорее всего это просто небольшой перерыв, – высказал предположение писатель. – Джозеф Боттом еще не показал своему гостю в действии генератор, рассеивающий дым йодистого серебра.
– Вы не знаете, где находится этот прибор? – осведомился Гейм.
– Здесь, на шхуне, я уверен в этом. Через несколько часов Боттом сможет показать Прайсу свой генератор в работе, – самолетам не придется уже подыматься в воздух. Одна из важнейших особенностей прибора состоит в том, что его работу весьма трудно «засечь» – распыляемые им частицы йодистого серебра, повторяю, невидимы.
Друзья поднялись на палубу. Солнце шло к зениту, набирало силу, играло в мелких, спокойных волнах.
Гарольд Прайс уединился с ученым, Грин пошел в буфет.
– Трудная задача перед Джозефом Боттомом, – усмехнулся Гибсон, – обратить этого бульдога в свою веру ему вряд ли удастся. Насколько я понимаю, Гарольд Прайс прилетел сюда для того, чтобы на месте разнюхать, что к чему – он опасается конкуренции новых отраслей военной промышленности. Прайс должен выбрать – влезать ему в метеорологию или игнорировать ее, продолжать держаться исключительно за атомные и водородные бомбы. Сомнительно, чтобы красноречие Боттома имело при этом сколько-нибудь большое значение.
Часа через полтора над кромкой океана на западе появились бесформенные фиолетовые и темные наплывы, где-то собирались новые массы туч, – солнце продолжало гнать сюда из Африки раскаленный воздух тропиков.
После обеда многослойная облачность полностью закрыла небо, снова стало сумрачно и душно. Гейм видел, что его друг чего-то с нетерпением ждет. Внезапно где-то совсем рядом послышался странный шум, – должно быть, заработали мощные насосы.
– Включили генератор, – сказал Гибсон.
Снова время потянулось в ожидании. Примерно через час повторилась прежняя история – тучи с невероятным шумом упали в океан, и на небе по-прежнему засверкало солнце.
– Все! – произнес Гибсон, вставая. – Что вы скажете, капитан Гейм?
– Это просто немыслимо, – сказал Гейм. – Для того чтобы добиться результатов, о которых они мечтают, надо, чтобы в Атлантике круглый год болтались целые эскадры специальных судов с аппаратурой, самолетами. А кто же в Европе и Азии позволит, чтобы мы воевали против них засухой без помех? – летчик насмешливо усмехнулся. – Эти наши секретные диверсии против стран Востока можно ведь, также по секрету, и ликвидировать. Способов для этого имеется много: авиация, подводные лодки, ракеты… Повторяю, по-моему, затея Боттома обречена на провал.
– Пожалуй, вы правы, – согласился Гибсон.
В тот же день Гарольд Прайс возвратился на материк. Он был настолько любезен, что захватил с собой и Грина.
След от хижины вел к ручью, из которого они обычно брали воду. Вот тут, за огромным валуном, человек некоторое время сидел, то ли отдыхая, то ли чего выжидая, курил. Незнакомец оказался предусмотрительным – окурка не оставил. Однако пепел с сигареты выдал его. Гросс хмуро размышлял. Рассматривая следы, молодой Андерсен заключил:
– Опять он. На этот раз ему удалось подобраться к нам так, что мы его не заметили. Не местный – у нас нет такой обуви.
Утро наступало пасмурное. На вершинах гор огромными лохмотьями висели седые облака, в ущельях клубился туман.
Продолжая идти по следу, Гросс и его спутник миновали заросли можжевельника, перебрались через расселину возле стремительного водопада и вышли на покрытую плоскими, будто отполированными рукой человека, камнями площадку. На гранитных плитах увидеть что-либо было почти невозможно, но наметанный взгляд норвежца все же сумел различить кое-где отпечатки чьих-то подошв, еле заметные кусочки сырой земли и капли непросохшей влаги – незнакомец прошел тут совсем недавно.
– Он торопился, – обеспокоенно сказал Андерсен, и Гросс хорошо понял, что встревожило его молодого друга.
Они подошли к краю площадки; след стал отчетливее, и теперь уже без труда можно было заметить, что вел он в долину. Идти дальше не имело смысла, наоборот, следовало скорее возвратиться назад, туда, к расположенной на склоне скалы старой хижине, в которой находились инженер Можайцев и несколько его друзей.
Герману Гроссу удалось отбить Можайцева у Крюгера и матроса, которые хотели схватить его и доставить на подводную лодку, присланную Карлом Функом. Спасти его Гроссу и Эрике Келлер помог Андерсен, тот самый, на ферму которого они заходили напиться парного молока. Петер Андерсен и два его дюжих сына были активными бойцами движения сопротивления, сражались в партизанском отряде против гитлеровцев. Петер Андерсен принял в судьбе раненого русского самое сердечное участие: Можайцева надежно спрятали на ферме, старательно лечили, Эрика Келлер не отходила от его постели. А когда он выздоровел – его переправили вот в это глухое горное место и поселили в хижине, служившей когда-то пристанищем Петеру Андерсену и его товарищам по партизанскому отряду. Тут Можайцев имел возможность набираться сил, не боясь быть выслеженным агентами Аллена Харвуда. Нашлись люди, которые по призыву старого Петера взяли Можайцева под надежную охрану: вместе с ним поселились на время его болезни и Герман Гросс и Эрика Келлер. Казалось – все шло как нельзя лучше, можно было подумать о том, чтобы в ближайшие дни покинуть этот пустынный район. Гросс и Эрика неоднократно пробовали заговаривать об этом с Можайцевым, по тот продолжал отмалчиваться. Целыми днями он о чем-то напряженно думал и однажды попросил Гросса послать телеграмму в Париж, инженеру Франсуа Леграну. Телеграмма оказалась явно шифрованной, и Гросс с некоторым беспокойством спросил Можайцева, что за человек этот Легран. Можайцев скупо улыбнулся, – он понял, о чем подумал Гросс: ведь совсем недавно он и Шольца считал своим близким другом.
– Ему можно доверять, – заверил он.
Можайцев рассказал о своей дружбе с Леграном, завязавшейся в Америке, о том, как Легран, молодой и сильный, талантливый инженер и горячей души человек, поверил в творческие замыслы своего русского коллеги, как он проникновенно говорил ему о Родине, России и настойчиво предостерегал не продавать себя Уильяму Прайсу. Не продавать себя Прайсу, – Франсуа Легран богат, ему легко говорить об этом! Но, черт возьми, он был прав. Можайцев поддерживал с ним связь, переписывался, но так, что даже Шольц об этом не знал. Теперь именно с Леграном Можайцев связывал какие-то свои надежды, о сути которых он предпочитал пока ничего не говорить.
Казалось, все шло как нельзя лучше, но так только казалось… Недавно друзья старого Петера Андерсена сообщили, что в окрестностях появился человек, пытающийся разыгрывать из себя туриста-одиночку. По его осторожным расспросам можно было сделать определенный вывод – он старается нащупать местопребывание Можайцева: делая все сужающиеся круги по придуманному им «туристскому» маршруту, он все больше приближался к тому месту, где находилась хижина. В последние дни он, почти не таясь, шнырял по горам, как заправская ищейка. Гросс не сомневался, что о существовании заброшенного партизанского жилья он уже успел пронюхать и не сегодня-завтра появится где-нибудь в непосредственной близости от него. И все же Гросс просчитался – более строгие меры предосторожности следовало бы принять раньше: минувшей ночью лазутчик, оказывается, подходил к самой хижине. Что он видел и слышал, удалось ли ему убедиться в том, что Можайцев находится здесь? Что это враг – можно было не сомневаться: ведь подобравшись тайком к самой хижине, он предпочел не показываться ее обитателям и еще до рассвета незамеченным возвратиться в долину. Гросс понимал, что сейчас мер пассивной самозащиты уже недостаточно – ему, а может, кому-либо из Андерсенов следовало сегодня же отправиться в долину и постараться узнать об этом человеке какие-то конкретные сведения, возможно, встретиться с ним и определить степень опасности, грозившей Можайцеву.
На совете, состоявшемся тотчас после возвращения Гросса и Андерсена, было решено послать на разведку Эрику; она иногда бывала в горной гостинице, к ее визитам там привыкли, у нее уже имелись там знакомства, которые ей могли пригодиться, к тому же она женщина и очередное ее появление в долине никого не удивит.
После завтрака Эрика ушла. Она перебралась через скалы и ущелья на восток, вышла к одинокой автобусной станции – до гостиницы было далеко, пешком добираться до нее не имело смысла. Коротая время до прихода рейсового автобуса с севера, Эрика обратила внимание на пожилого, элегантно одетого мужчину, внимательно ее рассматривавшего. По-норвежски он говорил плохо, с сильным акцентом. Судя по выправке, незнакомец был военным.
Часа полтора езды по отличной дороге – и впереди показалась знакомая Эрике гостиница на берегу моря. Отдохнув с дороги, Эрика отправилась на прогулку, она останавливалась с знакомыми и настороженно осматривалась – заинтересовавшего ее человека нигде не было видно, хотя он остановился в этой же гостинице. Он появился лишь к обеду. Поклонившись ей как старой знакомой, по привычке военных поднес ладонь правой руки к виску и представился:
– Гюнтер Курц.
Эрика невнятно пробормотала свое имя, разобрать которое можно было бы только чудом, но незнакомец неожиданно широко улыбнулся и протянул ей руку.
– Я хорошо знаю вас, фрейлейн Келлер, – произнес он с наигранной сердечностью. – И очень рад, что мне по счастливилось встретить вас, да еще значительно раньше, чем я рассчитывал. Право, мне повезло.
Эрика насторожилась, – встреча с соотечественником озадачила ее.
– Не помню, чтобы мы когда-нибудь виделись, – произнесла она холодно.
– Тем не менее я знаю вас, – повторил Курц. – Больше того, я намерен обратиться к вам с просьбой.
Эрика пожала плечами. Они прошли в имевшийся при гостинице садик и сели на скамейку.
– Разрешите? – Курц вынул из кармана портсигар, закурил и обернулся к ней: – Вас, без сомнения, обеспокоила обнаруженная слежка за вашим домиком там, на скале?
Вот оно что! Встреча лицом к лицу, кажется, состоялась значительно раньше, чем Эрика и ее друзья предполагали.
– Я вас не понимаю, – произнесла она, нахмурясь. Курц спокойно посмотрел на нее.
– Сейчас вы все поймете, фрейлейн. Американцы уверены, что это мы увезли тогда инженера Можайцева, вам удалось перехитрить их. Но только их. – Курц произнес эти слова подчеркнуто и снова внимательно взглянул на нее.
– Бодо Крюгер, ваш сосед по столу, жив, и он информировал нас, что ему удалось обмануть Годдарта, убедив его в том, что Можайцев на борту нашей подводной лодки. Но у нас Можайцева нет. Куда же он девался? Бежать не имел возможности – его могли только унести. Кто и куда? Я надеюсь, вы не принимаете нас за абсолютных идиотов, не правда ли? Поскольку предварительная разведка ничего не дала, в Норвегию послали меня, – собеседник Эрики слегка поклонился. – О, Гюнтер Курц кое-что значит, – произнес он самодовольно.
– Да? – Эрика с нескрываемым презрением взглянула на него. – Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете.
– Немного терпения, фрейлейн, – продолжал Курц, – первое, что я должен был сделать, это установить, где скрывается от нас герр Можайцев, ваш русский друг. Я пустил на это дело моих лучших агентов, и они разыскали его. А заодно и вас.
Эрика хотела вскочить с места, резко запротестовать, по Курц помешал этому – подняв вверх обе руки, шутливо сказал:
– Знаю, знаю, сейчас вы мне скажете, что понятия не имеете ни о каком Можайцеве и так далее, одним словом, все, что полагается говорить в таком случае. Но, поймите, я информирую вас об этом деле вовсе не для того, чтобы получить от вас подтверждение, что Можайцев находится именно там, где он есть, – в хижине на скале, под охраной, это я и без вас знаю. Не верите? Смотрите.
Курц вынул из бокового кармана и бросил Эрике на колени несколько прекрасно выполненных фотоснимков; Можайцев в группе своих друзей, среди которых Эрика увидела и себя. Как им удалось незаметно сделать эти снимки? Точно отвечая на ее вопрос, Курц, продолжая самодовольно улыбаться, пояснил:
– С помощью телеобъектива… С расстояния в три километра… Потом пришлось несколько увеличить, только и всего. Между прочим, такие же точно снимки можно сделать и на расстоянии в десять километров. Техника.
Эрика спокойно повернулась к Курцу, ожидая, что тот скажет дальше. Курц спрятал фотографии.
– Теперь перейдем к той просьбе, с которой я позволю себе обратиться к вам, фрейлейн.
Эрика хранила молчание.
– Прошу вас передать Можайцеву просьбу прибыть сюда, ну, скажем, послезавтра для серьезной беседы, на которую я уполномочен… – Он не договорил, сделав вид, что всецело занят очередной сигаретой.
– Уполномочены – кем? – в упор спросила Эрика.
– Функом… Карлом Функом, – тихо ответил Курц.
– Вряд ли Можайцев придет сюда, думаю, он не захочет разговаривать ни с вами, ни с Карлом Функом, – сказала Эрика.
– Как знать, фрейлейн Келлер, – Курц ухмыльнулся, – во всяком случае, не будем решать за него. Я прошу вас только об одном – передать ему мою просьбу.
– Он не придет, – повторила Эрика, еле сдерживая гнев.
– В таком случае пусть разрешит мне навестить его. О, не беспокойтесь, я не съем вашего Можайцева. Но поймите меня правильно – поручение Карла Функа я обязан выполнить. Дело Можайцева, как отнестись к предложению Функа, – я прошу лишь о том, чтобы он позволил мне повидать его.
– Полагаю, из вашей затеи ничего не выйдет, – сказала Эрика.
На этот раз пришла очередь Курца пожать плечами.
– Поживем – увидим, – философски заметил он при этом. – Давайте договоримся так: если послезавтра в это время Можайцева не будет здесь – на следующий день я отправлюсь к вам сам. Надеюсь, в меня не станут стрелять, не правда ли? Я должен говорить с ним во что бы то ни стало.
– Попытайтесь, – неопределенно бросила Эрика.
На этом беседа была окончена. В тот же день Эрика возвратилась к друзьям и рассказала о встрече с Курцем.
Карл Функ! Для Гросса это было полной неожиданностью. Он все время думал об опасности, грозившей Можайцеву со стороны разведки Аллена Харвуда, и не принял в расчет Функа. Наверное, сыграла свою роль уверенность в том, что, имея Шольца, Функу незачем гоняться за Можайцевым, и только теперь новая мысль молнией мелькнула в его мозгу, мысль страшная в своей реальности; завладевший изобретением инженера Можайцева Карл Функ, по-видимому, решил или захватить в свои руки и самого Можайцева, или уничтожить его, чтобы проектами установки не могли воспользоваться другие, будь то Прайс или Советы. А если так, то Можайцеву сейчас угрожала смертельная опасность. Беседа, о которой просил Курц, только разведка, за которой последуют какие-то действия, вплоть до попыток убийства русского инженера, в этом можно было не сомневаться. Как же отнестись к просьбе Курца? Этот вопрос должен решить сам Можайцев.
– Я приму посланца Карла Функа, – сказал Можайцев, выслушав соображения друзей. – Я должен услышать, чего от меня хочет Функ, и постараться выяснить, как обстоит с осуществлением его замыслов, ради которых он завладел технической документацией аппаратов «М-1».
– Вы хотите выиграть время? – задал вопрос Гросс встревоженно.
– Отчасти, только отчасти. Друзья мои, с самого начала, как только я пришел в сознание, я понял – Функ пустит по моему следу ищеек, он боится, что я восстановлю документы и выбью из его рук страшное оружие. Поэтому все, о чем болтал Гюнтер Курц, только увертюра. Поскольку они не сомневаются, что любое предложение Функа я отклоню, ясно, что разыскивали они меня вовсе не для того, чтобы вести со мной переговоры, наверняка приняты меры к тому, чтобы после получения отказа уничтожить меня.
– Мы защитим вас, – твердо произнес Петер Андерсен.
– Не сомневаюсь в вас, но не имею права подвергать опасности и вашу жизнь.
– Вы хотите капитулировать перед угрозами Функа? – с негодованием спросил старик.
– Нет, ни за что! – горячо заверил Можайцев. – Я своевременно подумал об опасности, в которой очутились ныне мы все. Вы помните о телеграмме, которую я посылал в Париж? Не так давно вы, дорогой Петер Андерсен, доставили мне ответ. Вот он, – Можайцев вынул из кармана бланк телеграммы. – Скоро сюда прибудет мой друг Легран, я исчезну с ним, на его яхте… Прошу вас, друг мой, – обратился Можайцев к молодому Андерсену, – помочь мне добраться вот до этого пункта на побережье, – он показал на карте, – там мы встретим Франсуа Леграна – и я вне опасности. Хотя бы на некоторое время.
– Но Легран может опоздать, – заметил Гросс.
– На один день, не больше, он любит точность и к тому же понимает, в каком положении я нахожусь. Легран не допустит, чтобы я попал в лапы Прайса или Функа. Я хотел уйти к побережью раньше, но когда обнаружилось, что за нами следят, – уходить было нельзя, – этим я мог бы лишь заранее привлечь внимание агентов Функа к приходу яхты. Я могу отправиться в условленное место только после встречи с Курцем.
– Они не потеряют этот день, – бросила Эрика. – Я в этом уверена.
Гросс обратился к Петеру Андерсену:
– Нет ли тут где-нибудь неподалеку места, куда мы могли бы переселиться тотчас после ухода отсюда Гюнтера Курца? Переселиться надо будет немедленно, – подчеркнул он. – Курц с удовольствием ликвидировал бы нас всех, и он без колебания даст приказ своей банде напасть на эту хижину.
– Вот что, – задумчиво произнес старик. – Есть тут одна пещера, партизаны пользовались ею. Но до нее отсюда не менее шести километров, – он с сомнением посмотрел на Можайцева.
– Дойду, – заверил его Можайцев и добавил: – Подготовкой к переходу займемся ночью: можно не сомневаться, что с помощью телеобъективов и стереотруб наблюдение за нами продолжается беспрерывно.
– Правильно, – согласился Гросс. На этом и порешили.
Можайцев лежал в постели. Бинты с головы не были еще сняты, лицо инженера казалось бескровным. Гюнтер Курц вежливо осведомился:
– Как вы себя чувствуете, герр Можайцев?
– Нахожу ваш вопрос бестактным, – заметил Можайцев, – Карл Функ, наверное, наказал своих людей за то, что они не сумели убить меня и тем самым причинили ему хлопоты… понадобилось искать меня, посылать сюда вас…
– О, от нас скрыться невозможно. Мы вас и под землей найдем.
– К делу! – резко сказал Можайцев. – Пока что вам хвастать нечем, и вы, Курц, это отлично понимаете. Не правда ли? Чего хочет от меня Функ?
– Чтобы вы поступили к нему на службу.
– Что я должен буду делать у него?
– Заниматься изобретенными вами установками.
– Как это понять?
– Вы займетесь монтажом и размещением их… – Курц замялся.
– Где, в Западной Германии? – быстро спросил Можайцев.
– Я не могу ответить на этот вопрос.
– В таком случае беседу придется прервать. Вы явились ко мне с предложением Карла Функа? Так открывайте карты до конца – я хочу знать все, что имеет отношение к сделанному мне предложению. Итак?
– Это логично, – сказал Курц не очень уверенно. – Работать вам придется не в Германии.
– Я так и думал. – Можайцев откинулся на подушках. – Теперь начинайте прельщать меня. Я имею в виду не деньги, они для меня не представляют ценности, вы должны знать это от Шольца.
– Да, да, конечно, – деловито заговорил Курц. – Я вас понимаю. Вы из ошибочных расчетов едва не погубили себя. Я говорю не о происшествии на берегу моря, там, у гостиницы, нет, нет. В вас проснулась… как это, тоска по родине, и вы очертя голову решили передать большевикам свое изобретение.
– Прекратите, – резко перебил Можайцев. – Нельзя ли ближе к делу, из-за которого вы явились ко мне.
– Слушаюсь. – Курц смущенно улыбнулся. – Вы очень любите Советы…
Можайцев снова перебил его:
– И ненавижу германских авантюристов. Я изучал историю: вас, немцев, бил нещадно еще Александр Невский. Во-он когда это было! Однако вы снова и снова лезли на русскую землю, лезли в любую щель. Вы захватили в России фабрики, заводы, шахты, прекрасные угодья на Волге и Днепре, ваши люди уселись у трона, командовали нашими армиями, были губернаторами и академиками – душили все русское, душили и грабили. Из фатерланда на восток пробирались всё новые авантюристы. У вас на мою родину стали смотреть как на колонию, как на «жизненное пространство»! – в голосе инженера по слышалось озлобление. – Вы вообразили себя умнее русских, а о других народах России и говорить нечего – для вас они просто недочеловеки. Но пришли к власти большевики, Советы – и все пошло по-иному. Однако вы не унимаетесь, продолжаете нахально лезть на восток. Вас разбили в восемнадцатом году, растрепали в годы интервенции, расколошматили, когда Гитлер осмелился напасть на Советский Союз в сорок первом. Черт возьми! Почему ничто на вас не действует? Кстати, герр Курц, кем вы были при Гитлере?
– Служил в главном управлении службы безопасности СД, – сухо ответил немец.
– Гестаповец! Понятно – теперь вы доверенное лицо Карла Функа. А я – русский. Вы хотите, чтобы я помог вам подготовить войну против моей родины?
Курц с непроницаемым лицом взглянул на собеседника.
– К сожалению, вы заблуждаетесь, – заговорил он. – Герр Функ предлагает вам заниматься исключительно вашими установками, которые он не собирается использовать против вашей родины.
– Слово Функа для меня не имеет значения, – сказал Можайцев с презрением. – Но вы, кажется, хотели в чем-то убедить меня. – Он вскинул глаза на Курца. – Я вас слушаю. И покороче – по милости Функа я еще не совсем здоров, как видите.
– Мне поручено передать вам, что, отклонив предложение Карла Функа, вы совершите непоправимую ошибку. Нет, нет, я не беру на себя смелость поучать вас – человека, которого мы считаем гениальным и который к тому же ненавидит нас, – Курц криво усмехнулся. – Я просто передам вам то, что мне поручено Функом. Это займет две минуты. Разрешите?
Можайцев кивнул.
– Постарайтесь не перебивать меня. Еще четверть века назад в Европе существовал «новый порядок», установленный Гитлером в побежденных странах. Не будем скрывать правды – Советская Армия разбила нас, – вы совершенно правы. Но не торжествуйте! Поймите ход истории: Советская Армия освободила от оккупации страны Европы, захваченные Гитлером. Однако всего через несколько лет после капитуляции мы снова заняли важные позиции в этих странах и, заметьте, без войны, которую пришлось вести Гитлеру, без единого выстрела. Мы создали большую армию, не сомневаемся, что наши американские и английские друзья в нужный момент дадут нам ракетное и ядерное оружие. Согласен с вами, – Курц вежливо усмехнулся, – можно удивляться, как это наши бывшие враги, а ваши союзники по войне с нами, вообще идут на риск, вооружая нас, но история повторяется – только и всего, герр Можайцев. – Можайцев упорно молчал. – Они вооружали нас раньше, при Гитлере, а потом не поладили с ним, и нам пришлось бомбить Лондон, топить американские пароходы… Что будет через несколько лет – не будем гадать, но ведь это факт, что мы получили базы для бундесвера во многих странах и ввели на них своих солдат. Наши дивизии снова отправились в Италию, Испанию, Грецию, мы получили базы даже в Англии. Наш генерал уже командует армией Западной Европы, генералы Гитлера являются помощниками американского главнокомандующего войск НАТО, наш военно-морской флот снова расположился в Дании, Норвегии. Вы умный человек и, конечно, не строите иллюзий – мы: Функ, Крупп, «Фарбениндустри», генералы вермахта – остались прежними.
– Теми самыми, что установили в Европе рабство, торговали европейцами как скотом, бросали их в концлагеря, живьем сжигали в крематориях, душили газами, не щадили ни детей, ни стариков… – гневно бросил Можайцев.
– Да, – Курц спокойно посмотрел на инженера. – Отрицать нет смысла, да и нет, кажется, необходимости. Все это так: мы душили, травили, сжигали, убивали, насиловали… Но разве все это не известно тем, кто ныне снова вооружает нас, или тем, кто снова пускает нас на свою территорию? А мы прежние! Вы понимаете меня, герр Можайцев?
– «Новый порядок»? Снова? История повторяется?
– Не смейтесь… Чего же от нас хотят, вооружая нас, впуская нас в свой дом? – Курц пожал плечами. – В день «икс» мы повторим, правда несколько на иной лад, то, с чего мы начали в тридцать девятом году.
– И снова аресты, тюрьмы, расстрелы заложников, истребление неугодных?
– Да, – сказал Курц. – История повторяется. Стратегическое положение ряда стран таково, что при современной военной технике воевать им нельзя – война для них была бы самоубийством.
– А потом опять на восток? – насмешливо осведомился Можайцев.
Курц развел руками:
– Возможно, но до этого у нас все-таки будет много дел в Западной Европе, надо будет отделаться от американцев.
– Я, должно быть, начинаю понимать Функа: он предлагает мне заблаговременно примкнуть к лагерю завтрашних победителей, – насмешливо произнес Можайцев. – Так или нет?
– Вы поняли правильно, – подтвердил Курц. – Что же вы ответите Карлу Функу?
– Передайте ему, что история повторяется не всегда: если после поражения Германии в прошлой войне его не повесили, то после неизбежного разгрома в будущей – петли ему не миновать, – заговорил Можайцев. – Но, возможно, Функу не удастся дожить до новой авантюры – я постараюсь прервать его существование, – Курц в изумлении вскинул на него глаза. – Не удивляйтесь, – спокойно заметил инженер, – увы, всемогущие функи – смертны, не правда ли? Я этим воспользуюсь. Кажется, я теперь знаю, с чего начинать. Не подумайте, что я хвастаю. Функ не просто обокрал меня, он украл у меня плоды трудов моих и преградил мне путь на Родину. Что же мне делать? Служить ему? Зачем? Я много думал, передайте это ему… Я знал, что он рано или поздно разыщет меня, знал все, что может произойти со мной. И я решил повести против него борьбу, всеми средствами. Курц, смотрите на меня внимательно: я говорю об этом вполне серьезно, Шольц может засвидетельствовать, я слов на ветер не бросаю. Шольц – предатель и негодяй, я уничтожу и его. Функу война со мной обойдется дорого. А теперь уходите, Курц, я устал.
Кивнув, немец по-военному повернулся и покинул хижину. Курц шел по склону несгибающимися ногами и старался осмыслить то, что ему только что сказал этот странный русский инженер: он объявил войну Карлу Функу! И ведь при всем том – нормальный и, как утверждает Шольц, весьма серьезный человек. Но бороться с Функом ему не придется – при этом Курц не мог не усмехнуться – он со своей стороны примет кое-какие меры, после которых у Функа одним врагом будет меньше.
Как только стемнело, Можайцев, поддерживаемый друзьями, направился к пещере старика Андерсена. Шли по ущельям и кручам. Пещера оказалась отрытой почти на самой вершине нависшей над фиордом скалы. Глубоко внизу под лунным светом искрились будто позолоченные воды извилистого залива, серые прибрежные горы, безлесные, угрюмые. Можайцев с нетерпением смотрел в сторону моря – оттуда должна появиться яхта Леграна.
Ночь прошла спокойно. Гросс почти до утра просидел с Можайцевым, – он убеждал его, не откладывая, уехать в Советский Союз. Но Можайцев возражал: что скажет он о себе там, на Родине? Что он дал в руки врага Советского Союза оружие, которое тот может направить против ненавистных ему русских? Конечно, он, Можайцев, может засесть за работу и восстановить чертежи, расчеты, но на это уйдет уйма времени, и к тому же главное сейчас вовсе не в документации, а в том, чтобы выбить опасное оружие из рук Карла Функа, – это надо сделать в первую очередь, именно этим и займется он с помощью Франсуа Леграна.
Под утро Гросс и Эрика вернулись в хижину на скале: у людей Гюнтера Курца не должно возникнуть подозрения в том, что Можайцев ускользнул от них. До появления Франсуа Леграна необходимо выиграть время. Вечером они снова вернулись к пещере. Можайцев собирался уходить. Возле него стоял Франсуа Легран. Среднего роста, стройный, подвижный человек с открытым лицом. Его встретил и привел сюда младший из сыновей Петера Андерсена.
Можайцев сердечно распрощался с теми, кто спас ему жизнь; крепко пожал руку Эрике, обнялся с Гроссом и в сопровождении младшего Андерсена ушел к фиорду. Там его ожидала яхта.
Прошло часа три. Ветер постепенно усиливался. По небу мчались рваные лохмотья облаков, то и дело закрывая луну. Уродливые призрачные тени скользили по вершинам гор.
Вернулся провожатый и сообщил, что все обошлось без приключений.
Неожиданно послышался шум мотора вверху, высоко за облаками. Самолеты прошли почти над их головами и повернули на восток. Что это значит? Неужели?.. Но гадать было ни к чему: пробив облака, над землей повисла сброшенная на парашюте «люстра», ярко осветившая все вокруг. И хотя до того места, над которым висела «люстра», от пещеры было сравнительно далеко, друзья безошибочно определили – в центре освещенного круга сейчас находилась хижина, в которой они еще недавно обитали.
Послышался рев ракет, и тотчас загремели взрывы. Стиснув руки, Гросс не отрывал взгляда от места, где только что находилась хижина – самолеты уничтожили ее ракетами. Так вот какие еще полномочия от Функа имел бывший эсэсовец Гюнтер Курц! Он, должно быть, боялся, что при нападении на хижину его людей с обычным огнестрельным оружием Можайцеву посчастливится в темноте ускользнуть, – а тут – дело верное. Теперь Курц доложит, что все в порядке, Можайцев уничтожен вместе с его друзьями.
В Комитете государственной безопасности ни на минуту не забывали о человеке, прорвавшемся через границу на нашу территорию в районе Пореченска, однако самые тщательные поиски его пока что результатов не дали.
Перед чекистами Пореченска была поставлена боевая задача – во что бы то ни стало найти «окно», через которое, несомненно, проник на нашу землю и убийца женщины в ватнике, личность которой с помощью польских товарищей без труда удалось установить. Каким же образом смог он проникнуть к нам через Буг? Казалось, пробраться на территорию Советского Союза в районе Пореченска можно было лишь или незаметно для советских и польских пограничников переправившись через неширокий здесь Буг, или, приехав с Запада по железной дороге, обманув бдительность пограничников. Однако в данном случае возможность переброски агентов иностранной разведки непосредственно по железной дороге, по-видимому, отпадала: убитая диверсантом женщина была одета так, что не могла бы не привлечь к себе внимания. К тому же при ней имелся автомат. Нет, не по железной дороге попала она к нам. Пограничники же в свою очередь заверяли, что переплыть реку незамеченным вражеский агент не мог: дозоры и наряды пограничников бдительно несут службу по охране границы, да и самые тщательные поиски вдоль нашего берега Буга ничего не дали – следов не оказалось. Так откуда же агент иностранной разведки пробрался в лес, где его заметил лейтенант Пинчук, – с неба? Но ни в ту ночь, ни в предыдущие появления неизвестных самолетов над нашей территорией не отмечалось. И все-таки факт оставался фактом – чужие люди проникли на советскую землю, и именно в районе Пореченска. Каким же образом? Пограничники пытались пройти по предполагаемому следу, однако это ни к чему не привело: ясно различимых на местности следов было обнаружено не так уж много, а собака оказалась бесполезной – обувь нарушителей границы, видимо, была обработана химикалиями. Так поиски вроде бы зашли в тупик. Генерал Тарханов решил послать в Пореченск одного из своих офицеров. Выбор Тарханова пал на капитана Пчелина.
Среднего роста, крепкого сложения, кареглазый, русоволосый молодой человек, Пчелин сравнительно немного еще прослужил в КГБ. Он пришел в органы сразу же после окончания вуза с мечтами, свойственными хорошим юношам, желая всего себя отдать делу борьбы с врагами Родины, с пламенной любовью к заветам Дзержинского, понимая требования, которые предъявляются к службе государственной безопасности. Было в Пчелине то, что особенно нравилось генералу Тарханову в его сотрудниках: наряду с высокой бдительностью и способностями контрразведчика крепко развитое чувство заботы о советском человеке, гуманность и органический дар воспитателя. Чекист-воспитатель! Человек, призванный не только карать, но и заниматься «профилактикой», заботливо предупреждать некоторых неопытных и чрезмерно наивных советских людей о грозящей им опасности попасть в лапы замаскировавшихся иностранных шпионов. Не всегда нужно ждать, пока человек незаметно для себя окончательно запутается и попадет в хитро расставленные вражеские сети, порой имеется возможность вовремя вмешаться в развитие событий и спасти человека от гибели, позора и преступлений. Пчелин был горячим сторонником такой «профилактики». Но не только это определило в данном случае выбор генерала Тарханова, – в молодом чекисте имелись как раз те качества, которые при выполнении предстоящего задания могли весьма пригодиться: отличался он наблюдательностью, терпением и склонностью к анализу, которую его товарищи по работе иногда дружески вышучивали как неуместную тягу к «философствованию».
Поезд из Москвы, с которым Пчелин приехал в Пореченск, прибыл туда утром. Пчелин погулял по вокзалу, посидел некоторое время в ресторане, прошел в помещение, где таможенники привычно быстро проводили досмотр багажа, полистал книги, продававшиеся в киоске, походил, послушал и лишь потом отправился по адресу, полученному им в Москве. Инструкция генерала Тарханова была абсолютно ясной: вести жизнь частного лица, не контактировать с работниками госбезопасности, в случае нужды установить связь лишь с майором Тороповым, наблюдения и поиски вести скрытно, аккуратно, чтобы никому это не бросалось в глаза. Дело в том, что генерал Тарханов хотел не только найти лазейку на границе, но и не разглашать факт обнаружения этой лазейки. Никакого шума! Пчелин отлично понимал, что старший его начальник тайне установления маршрута вражеского лазутчика придает исключительное значение, связывая с ее соблюдением какие-то свои оперативные планы.
Городок, оказался небольшим. Домик, в котором поселился Пчелии, прятался за густо заросшим палисадником.
Так начались оперативные будни Пчелина в Пореченске. Пчелин снова и снова размышлял над планом своих действий, стараясь найти в нем изъян. Но нет, каждый раз он был вынужден приходить к заключению, что все правильно: «окно», через которое с той стороны, из-за кордона, к нам пришел вражеский лазутчик, по всей видимости, должно находиться именно в самом Пореченске, где-то вот тут, поблизости от Пчелина, и все дело только в том, что он не в состоянии обнаружить тщательно оберегаемый иностранной разведкой заветный «лаз» через нашу границу. Уверенность в этом крепла в Пчелине с каждым днем. Почему? Потому, что только такой вывод объяснял, то, что казалось необъяснимым: враг ухитрился проникнуть к нам, а пограничники не засекли его при переправе через реку. Еще не отдавая себе отчета в том, каким может быть характер шпионского маршрута, Пчелин тем не менее был убежден, что предчувствие не обманывает его. Предчувствие основывалось на фактах, на анализе их: вдоль границы, по берегам Буга проходит линия бдительности – с той стороны пограничники Народной Польши, с этой – советские пограничники. Прибытие агента, обнаруженного Пинчуком с женщиной-проводником в лесу, по железной дороге исключено. Стало быть, он появился сначала где-то вот тут, в самом городе, на возможность чего до сих пор не обращалось внимания, поскольку такая версия считалась невероятной.
Прежде чем ответить на вопрос, как агенты иностранкой разведки могли появиться в Пореченске, Пчелин задался другим вопросом, представлявшимся ему более важным, – где они могли появиться, у кого. Заманчивой для любого разведчика в подобных случаях может быть окраина городка, – тут и тише, малолюдное, и ближе «до лесу», легче уйти дальше, не обратив на себя внимания.
Пчелин внимательно изучал и самые окраины Пореченска, у людей, населяющих их, – это были в большинстве рабочие депо и различных предприятий, знающие друг друга в лицо, вместе или работающие, или проводящие досуг, заметившие бы любого чужака, появившегося неожиданно среди них. Нет, окраины отпадали. Круг сужался, и сужался к центру, туда, где за палисадниками прятались домики частных владельцев, туда, где сгрудились церкви и костелы, где всего гуще было «забегаловок» с продажей водки из-под прилавка, со случайными, порой никому не ведомыми посетителями.
Прошла еще неделя. Пчелин не переставал надеяться. Но следует признать – эти три недели ожидания, разочарований не прошли для него даром, все в нем было напряжено до предела. И наконец настало время познакомиться с какими-то фактами местной жизни, которые могли бы быть полезны в поисках. Пчелин позвонил в областное управление государственной безопасности.
Майор Торопов оказался человеком лет тридцати пяти. Спокойный, широкоплечий, с седой прядью волос, падавшей на лоб, он заполнил собой небольшую комнатку, в которой обретался Пчелин. Пришел он рано утром, как об этом и просил капитан. Выслушав Пчелина, Торопов задумался…
Где? У кого? Кто знает что-нибудь об этом проклятом «окне»? Действительно, задача не из легких. И вдруг, уже готовясь уходить, Торопов спохватился и рассказал об одном уголовном деле, о котором пока никто в городе и не подозревал. Не так давно скоропостижно скончался сторож одного из костелов, человек фанатично религиозный. Похоронили. А вскоре после этого следователь городской прокуратуры пришел к начальству и сообщил о возникших у него подозрениях. Дело в том, что как раз накануне смерти приходил тот гражданин в горпрокуратуру, несмело пытался с кем-нибудь поговорить, потом, видимо, раздумал и ушел. Подозрение следователя решено было проверить. Приняли меры… Одним словом, подтвердилось – умер сторож от отравления синильной кислотой. Сам ли решил покончить расчеты с жизнью или угостил его кто – еще не выяснено. Да и самый факт известен лишь следователю да прокурору. Жил сторож замкнуто, одиноко. Есть у него дочка, но она живет у дальних родственников в Минске, учится там в техникуме.
В тот же день капитан Пчелин наведался в прокуратуру. Листал тощую папку – «дело». В «деле» лежало "сего несколько бумажек. Пчелин слушал… Проверка возникшего подозрения была произведена органами прокуратуры тайком, так, чтобы никто, в частности церковные деятели, ничего не знали. Подозрение действительно подтвердилось, однако следствие не движется: кого допрашивать-то? Врагов у человека не было, ни ссор, ни свар не замечено. Его непосредственный, так сказать, начальник ксендз Чонка относился к нему как к родному, и это известно. Кого же подозревать? А что, если сторож по какой-то не выясненной пока причине сам отравился, по собственной воле или случайно? Опять же шум получится ни к чему, только ославишь человека. Вместо пользы один вред получится.
Доводы следователя Пчелин слушал без особого внимания: своей убедительностью они лишали это событие всякого интереса для него. И вдруг он почувствовал знакомое, еще не осознанное волнение – зарождалась страшно важная мысль. Какая? Стараясь не терять спокойствия, он вежливо взял из рук следователя «дело» и принялся перечитывать подшитые в нем документы.
Новое свидание с майором Тороповым состоялось в тот же день. На этот раз говорил Пчелин.
Из того, что он видел и слышал в городской прокуратуре, можно сделать совершенно определенные выводы… Оказалось: сторож костела скончался как раз на следующий день после того, как в двадцати километрах от Пореченска, в лесу была найдена пограничниками неизвестная женщина с немецким автоматом и обнаружен другой вражеский агент, сумевший скрыться. Простое совпадение? К сожалению, в областном управлении государственной безопасности на это обстоятельство не обратили внимания. Что же делать теперь? Пчелин предупредил: никакого шума поднимать не следует, таково указание генерала Тарханова.
Район наблюдений после этого открытия значительно сократился. Костел, буйно заросший парк за ним; в глубине парка, ближе к реке, заброшенная часовня… Пчелин инстинктивно чувствовал – именно здесь где-то лежит разгадка тайны «окна»! Нет, сказать, что он был осознанно уверен в этом, нельзя, капитан боялся увлечься призрачной надеждой, но что-то подсознательное говорило ему, что гибель сторожа костела имеет непосредственное отношение к его заданию. К тому же у него никакой иной зацепки и не было.
Однажды он довольно поздно задержался в старом парке, неподалеку от костела. Солнце уже скрылось за ветлами над Бугом, склонилось к закату. Задержался Пчелин не случайно. Скрытый кустами жимолости, он примостился на камне и внимательно смотрел на девушку, которую ранее здесь не встречал. Она сидела на скамеечке скорбная, печальная, погруженная в размышления и, казалось, ничего вокруг не замечала. Видимо, большое и еще не угасшее горе угнетало ее. Пчелин обратил внимание на такую особенность в ее поведении: она не столько плакала, сколько о чем-то размышляла, и на лице ее капитан без труда отметил растерянность, испуг, гнев, попеременно искажавшие черты. Создавалось впечатление, что она силится решить нечто жизненно важное для нее, сопряженное с чем-то невероятно трудным. Пчелин был от природы человеком душевным, – отчаяние незнакомки он почувствовал остро и, не зная, как и чем помочь ей, продолжал внимательно и с сочувствием наблюдать за ней.
Стало уже темно. Смутно белело платье девушки. Удивительно – и как это она не боится так поздно оставаться в столь неподходящем для нее месте.
Ничто не нарушало тут покоя, тишины. Пчелин продолжал выжидать, у него даже возникла тревога за юную незнакомку – все-таки одна, время уже не раннее… Сколько так прошло времени, он не знал. Неожиданно вдали послышались шаги, кто-то твердо, уверенно шел сюда по посыпанной песком дорожке. Вот грузная фигура мужчины в сутане проскользнула мимо Пчелина и остановилась. Пришедший заговорил, судя по тону – он что-то выговаривал девушке, – та еле слышно отвечала, и хотя обращалась она к пришедшему, как обращаются к священнику, почтения в ее голосе Пчелин не уловил, наоборот, она пыталась упрямо, с ожесточением в чем-то возражать тому, кого называла «святым отцом». Мужской голос, такой приторно-ласковый, полный увещевательных интонаций вначале, постепенно становился все менее любезным, а затем стал явно угрожающим. Теперь уже Пчелину удалось кое-что услышать. Ксендз решительно потребовал от девушки немедленно идти домой, прибавив при этом, что ее визиты сюда ему нежелательны, они могут обратить на себя внимание «недостойных в мире сем», вызвать кривотолки и посеять семена недоверия и подозрения к святой церкви римско-католической, чего он, духовник Ванды, не может допустить. Ксендз почти силой стащил девушку со скамейки и заставил покинуть «пристанище скорби», даже проводив ее немного. Они прошли мимо Пчелина. Капитан уже собирался подняться и последовать за ними, как ксендз неожиданно остановился в нескольких шагах от него, – дальше Ванда пошла одна, и скоро шаги ее замерли в отдалении. Ксендз, видимо, никак не мог успокоиться. «Дрянная девчонка! – прошипел он ей вслед. – Я сломлю твое упрямство… Недолго тебе бегать сюда, бросать тень на меня…» Человек в сутане повернулся и медленно направился в глубь парка.
Пчелин решил проследить за девушкой, поспешно направился к воротам кладбища, надеясь еще раз увидеть Ванду. Он успел приблизиться к воротам вовремя: погруженная в свои невеселые думы, девушка показалась в калитке. Пчелин ожидал, что вот сейчас она свернет в одну из ближайших улиц, но он ошибся. Ванда повернула к костелу. Пчелин незаметно последовал за ней. Девушка подошла к имевшейся при костеле пристройке, открыла ключом дверь и вошла внутрь. Стало быть, она жила тут, в домике, в котором обычно проживают сторожа, звонари. По-видимому, она имела какое-то отношение к костелу. Ванда, Ванда… Пчелин понял: стало быть, его неправильно информировали, дочь погибшего сторожа этого костела сейчас не в Минске, а здесь, – это она, Ванда… Та-ак… За что же ксендз, наверное, это и был Чонка, так ненавидит дочь человека, который еще недавно был его преданным слугой, чего он боится, что значат его угрозы, и вообще – почему он так боится каких-то подозрений, могущих почему-то пасть на него, служителя католической церкви, в связи со смертью отца Ванды?
Уснуть в ту ночь ему не удалось. События разворачивались не в том плане, в каком они рисовались ему ранее. В самом деле, разыскивая «окно» и сужая круг изучаемой местности, он стремился выявить людей, у которых могли в первую очередь появиться пришельцы из-за кордона, места, где они могли появиться. Однако вопрос, ранее оставленный Пчелиным на втором плане, – как, каким образом и маршрутом пробрались иностранные агенты к нам из-за кордона, из-за Буга, теперь приобретал большую важность.
Перебирая в памяти подробности встречи с ксендзом, Пчелин пытался понять, почему беседа с Вандой привела того в ярость. Вспоминая разговор Чонки с Вандой, капитан, казалось ему, раскрыл секрет его гнева: девушка что-то подозревает, возможно, не верит в естественную смерть отца. Чонка пытается убедить Ванду в том, что отец ее «почил в бозе» по воле всевышнего", «бог дал – бог взял». Но у Ванды, по-видимому, есть причины относиться с недоверием к заверениям ксендза. Поведение Ванды напугало и взбесило Чонку. Он явно потерял власть над собой. Что все-таки означают его слова, брошенные им после ухода Ванды? Пустая угроза раздраженного человека? Пожалуй, нет, не того сорта угроза-то, слишком серьезная. Проболтался? Кто же станет вслух говорить о своих замыслах подобного рода? А чего ему, собственно, было остерегаться? Ведь он на все сто процентов был уверен, что поблизости никого нет, кто же пойдет вечером на кладбище? Для прогулок место и время неподходящее, догадаться же, что следует опасаться специально приехавшего из Москвы некоего Пчелина, – ему, конечно, и в голову прийти не могло. Да и кто бы на его месте додумался до такого? Никто.
Отец Ванды умер от яда, а это обстоятельство в совокупности с брошенной ксендзом угрозой по-новому освещает фигуру Чонки.
Но если дело обстоит так, как оно сейчас рисуется капитану, то девушке грозит серьезная опасность. Ванду надо сласти во что бы то ни стало. Но как это сделать, не демаскируя себя? Как ему вмешаться в судьбу Ванды так, чтобы это не помешало выполнению приказа генерала Тарханова? Вмешайся Пчелин в судьбу Ванды неосторожно, с излишней поспешностью, и Чонка сумеет обнаружить его. Не следует упускать из виду – сама-то Ванда, вероятно, и не подозревает, какая угроза нависла над ней. А кто такой Чонка? Ныне это отнюдь не праздный вопрос.
И дальше, – размышлял Пчелин, – если Чонка как-то связан с тайной тропой, по которой к нам приходят из-за кордона иностранные лазутчики, то почему бы не предположить, что среди людей, проживающих неподалеку от костела, должен быть кто-то видевший непрошеных гостей.
Пчелину казалось, что найди он таких свидетелей-очевидцев – задача его значительно упростится. А раз так, значит, надо завести знакомство с кем-то из горожан, соседей Чонки.
Однако решение вопроса пришло с иной стороны и оттуда, откуда он меньше всего ожидал.
Совершая прогулки к Бугу, Пчелин всякий раз обращал внимание на прилепившийся на склоне холма домик, окруженный маленьким вишневым садиком и несколькими яблонями. Хозяйкой домика была старушка, которую почему-то называли юродивой. Никто ничего толком не знал о ней, жила она обособленно, дружбы ни с кем не водила. Вот эту-то старушку и встретил капитан в то памятное утро, после бессонной ночи, проведенной им в размышлениях. Высокая, худощавая, благообразно седая женщина вовсе не показалась ему юродивой. Совсем наоборот. Узнав, что ее собеседник приезжий, она любезно объяснила ему, как пройти на интересующую его улицу. Пчелин умел заводить знакомства. Вскоре он уже знал: она уроженка этого городка, вышла замуж за дворянина, офицера царской армии. Муж ее дослужился до воинского звания полковника, одно время числился в свите великого князя Николая Николаевича, но – увы! – судьба – из Петрограда пришлось отправиться за западную окраину России, где при подавлении очередного восстания он был убит. Оставшись вдовой, женщина приехала в родной городок, поселилась вот в этом жилище, и с тех пор жизнь пошла мимо нее, стороной… Произошла революция, прокатилась гражданская война, прогремела Великая Отечественная война, а она ни о чем не хотела знать, растила вишни и любовалась цветами, в изобилии росшими на склоне холма. Долгими часами могла она сидеть на одном месте, углубившись в свои думы. Она упорно ничего не желала знать о жизни, бушующей за ее окном, жила воспоминаниями далекого счастья короткой молодости в любви, в блеске петроградских дворцов. Впрочем, она любила Пореченск, ставший ее прибежищем в годы одиночества, внутренней опустошенности и нужды.
– Я жила во-он в том замке, – говорила она, протягивая руку на запад, туда, где на польском берегу Буга Пчелин без труда мог разглядеть развалины старинного замка. – Мы, девочки, любили прибегать сюда, на этот холм, – она показывала капитану на свой холм, с крошечным домиком и вишневым садиком. – Здесь всегда было прелестно.
– Позвольте, как же это вы могли с той стороны Буга прибегать сюда? – с сомнением в голосе поинтересовался Пчелин. Он сделал вид, что никак не может по верить этой женщине: река же широкая, а мост через нее, через реку-то, построили, помнится, только в прошлом году, да и мост-то через Буг – совсем в другой стороне отсюда.
– А мы туннелем, – пояснила старушка сурово, ее обидело недоверие собеседника. – Под Бугом есть подземный ход из замка…
– Туннель?
Женщина неожиданно замялась, казалось, она пожалела, что проговорилась.
– Нет, нет, никакого туннеля нет, – торопливо заговорила она. – Подземный ход существовал много лет тому назад, теперь его нет. Он весь обвалился уже тогда, когда мы, девочки, я и графиня, бегали сюда, мы еле пробирались им, а ведь с того времени прошло почти шестьдесят лет.
– Возможно, возможно, – охотно согласился Пчелин, – и где же вы выбирались из туннеля на этой стороне реки?
С женщиной что-то случилось. Или она действительно была все-таки не всегда в полном рассудке, или просто захотела уклониться от дальнейших расспросов Пчелина, судить трудно, только она неожиданно уставилась взглядом в одну точку и что-то зашептала. Капитан прислушался. С трудом ему удалось расслышать: «Черный крест… Черный крест… Это он покарал моего любимого». Шепот смолк. Старуха сидела низко опустив голову и, казалось, забыла о Пчелине. Подождав немного, он все-таки спросил:
Так где же вы с графиней выходили из тун неля?
Женщина взглянула на него диким, отсутствующим взглядом.
– Не помню! Ничего не помню! – шепнула она и поспешно направилась к своему домику.
Итак – туннель! Вот в чем, по-видимому, разгадка. Но где же вход в него с нашей стороны Буга?
Офицеры польской контрразведки по предъявленной им фотокарточке опознали в погибшем стороже костела человека, не раз замеченного в заведении Сатановской и, в частности, в обществе нарушительницы советской границы, убитой ее спутником в лесу. Польские товарищи понятия не имели о том, что этот человек с советской территории.
Это было очень важно: таким образом, Пчелин мог теперь не сомневаться в том, что туннель под Бугом существует и им пользуются; очевидно, этим же туннелем сторож костела перебирался на территорию сопредельного государства. А раз так, то подозрение в том, что он был «устранен» из-за боязни провала, перешло в уверенность. В самом деле, чем мог быть опасен своим хозяевам сторож костела, если бы его арестовали органы государственной безопасности? В первую очередь, конечно, тем, что мог раскрыть тайный маршрут, которым сам неоднократно пользовался, и уж во вторую очередь – назвать людей, ибо сомнительно, чтобы он многих знал. Стало быть, главное – шефы покойного, уничтожая его, стремились сохранить секрет «окна» на нашей границе. Но кто же отравитель? Кто был начальником сторожа, зачем-то посылавшим его через границу? И у Пчелина и у Торопова возникло предположение – ксендз Чонка. Естественно, следовало проверить, да и проверить-то не для того, чтобы затем возбудить против служителя католической церкви уголовное дело по обвинению его в убийстве, а пока что лишь, чтобы быть уверенным в основном, в том, что удалось наконец найти «лаз», так беспокоивший генерала Тарханова. Трогать же Чонку пока было нельзя, ведь факт обнаружения входа в туннель чекистами должен был остаться неизвестным зарубежной разведке.
Теперь надо было установить наблюдение за Чонкой.
– Поручим это моим людям? – предложил Торопов.
Пчелин отрицательно покачал головой:
– Нет, ксендзом займусь я сам.
Торопов озабоченно заметил:
– Не опоздать бы нам с Вандой… Пчелин не очень уверенно ответил:
– Думаю, что он не пойдет на новое убийство так скоро – это бросилось бы в глаза окружающим, да к тому же и особых оснований для беспокойства у попа нет. – Он задумчиво потер лоб. – Откровенно говоря, я боюсь, что без знакомства с этой девушкой мне не обойтись.
Торопов шутливо сказал:
– Ну, ну, поухаживайте за ней.
– Поухаживать? Вздумай я за нею ухаживать – ее часы были бы сочтены… Чонка всполошился бы и не стал медлить. Нет, тут другое…
– Именно?
– А что, если подозрение ксендза обоснованно?
– Вы хотите сказать, что и она владеет тайной туннеля? – оживился Торопов.
– А почему бы и нет? Отец ее был человек забитый, неразвитый, он мог быть использован ксендзом, сам не понимая незаконности своих действий, и ему незачем было таиться от дочери.
– Как же вы намерены действовать дальше, товарищ капитан?
– Круг замкнулся, – задумчиво сказал Пчелин. – Постараюсь поближе познакомиться с Чонкой.
Мог ли раньше Пчелин представить себе, что когда-нибудь излюбленным местом его одиноких прогулок, да еще в вечернее время суток станет густо заросшее кустарником кладбище? Однако получилось именно так. С наступлением темноты он перебирался через ограду и маскировался где-нибудь поблизости от дорожки, по которой, как он заметил, обычно проходил ксендз. За несколько дней лишь раз ему удалось увидеть Ванду – девушка медленно шла к воротам. Но ксендза Чонку он видел каждый вечер – тот осторожно, оглядываясь, пробирался по дорожкам и скрывался в часовне. Там он оставался недолго и с теми же предосторожностями возвращался обратно. Иногда он некоторое время оставался у часовни, как бы кого-то поджидая, но никто не появлялся. Должно быть, часовня была местом встреч Чонки с кем-то, кто рано или поздно, но обязательно придет к ней. Пчелин своевременно принял меры к тому, чтобы иметь возможность слышать, о чем будет вестись беседа в часовне. И такая минута наступила. Идя, как обычно, вслед за Чонкой, капитан Пчелин почти наткнулся на закутанную в просторный плащ фигуру, притаившуюся под деревом. Как дыхание до него донеслось:
– Вы?
Ответа не было.
Еле слышно Чонка повторил:
– Пани Мария? – В его голосе Пчелин почувствовал тревогу.
– Испугался, святой отец? – послышался женский голос. – Зачем ты звал меня? Разве ты не понимаешь, что сейчас неподходящее время для наших встреч.
Увлекая женщину в часовню, ксендз поспешно сказал:
– Святой крест в опасности. Черный крест…
Черный крест? Теперь надо было послушать, о чем они будут разговаривать.
В часовне было темно, зажженная Чонкой свеча в противоположном углу светила плохо и, к сожалению, не давала Пчелину возможности рассмотреть собеседницу ксендза.
– Я не хочу брать это дело исключительно на мою ответственность, – говорил Чонка, – там, – он сделал неопределенный жест, – могут не понять, почему вместо того, чтобы приумножать количество наших людей, я уничтожаю их.
– Ванда не наша, – заметила женщина.
– Это верно, – согласился ксендз, – но ведь скажут, что я мог бы не убивать ее, а завербовать.
– Правда, – согласилась женщина, – а почему бы нам не завербовать ее?
– Боюсь, – в голосе ксендза послышались страх и злоба, – я знаю, что она все равно предала бы нас.
– Догадывается?
– Да, Ванда бросила мне в лицо обвинение… Она назвала меня убийцей ее отца. Боже, разве мог я думать, что смерть старого идиота создаст мне столько хлопот. Я уверен, она знает о существовании туннеля, она упоминала о черном кресте. Пани Мария, скажите, как же мне быть?
Женщина деловито и холодно сказала:
– Мы головой отвечаем за безопасность маршрута «Дрисса». Ванда может знать о нем и предать нас. Ванда должна умереть. Я объясню им, что ликвидировать ее было необходимо.
– Благодарю вас, – облегченно прошептал Чонка. Женщина продолжала:
– От яда на этот раз придется отказаться… Лучше, если бы с Вандой случилось какое-то несчастье…
– Понимаю, – озабоченно сказал ксендз, – я над этим подумаю.
Мария предупредила:
– Не опоздайте, ее надо опередить. Если она успеет пойти к чекистам – мы пропали.
– Не успеет, – заверил Чонка, – завтра господь призовет ее к себе. А теперь я должен возвратиться в мой дом.
«Завтра господь призовет ее к себе!» Медлить было нельзя – до завтра, о котором говорил Чонка, осталось всего несколько часов…
Пчелин бросился вон из парка, перепрыгнул через ограду, и в тот же миг его тихо окликнули. Подошел майор Торопов.
– Я беспокоился за вас, – сказал он, – куда вы так стремительно бежали?
Пчелин с облегчением вздохнул – встреча с товарищем сейчас оказалась как нельзя кстати. Он поделился своими соображениями.
– Это риск, – с сомнением произнес Торопов. – Однако вы, пожалуй, правы, иного выхода нет, она должна понять вас. Идите к ней, я буду ждать вас поблизости.
Сначала Пчелин подумал, что это ему кажется, но, внимательно присмотревшись, отчетливо различил в темноте сутану ксендза, тот спешил к домику, в котором, как это знал капитан, проживала Ванда.
В первое мгновенье Пчелин не понял, зачем Чонка спешит туда, не хочет же он немедленно наброситься на девушку и убить ее… Но вслед за тем у Пчелина мелькнула новая мысль, заставившая его опрометью броситься вперед: а почему бы в самом деле Чонке не попытаться избавиться от Ванды сегодня же? Что, собственно, мешает ему уже сегодня – сегодня, а не завтра – привести в исполнение свой замысел? Именно страх и может толкнуть его на немедленное действие.
Пчелин решил во что бы то ни стало опередить Чонку.
В окно пробивался свет, Ванда дома. Пчелин проскользнул к двери и быстро вошел в комнату. Девушка сидела за столом. При виде незнакомца Ванда с испугом вскочила на ноги.
– Помогите запереть, быстро! – шепнул ей Пчелин. – Нельзя, чтобы он вошел сюда.
В его голосе было что-то, заставившее ее повиноваться, – еще не придя в себя от неожиданного визита, она подбежала и задвинула огромный засов. И вовремя – послышались торопливые шаги, кто-то с силой рванул дверь с той стороны. Пчелин и Ванда стояли не шевелясь. Дверь продолжали дергать. Послышалось приглушенное проклятие.
– Это Чонка… – шепнула девушка удивленно.
– Да, он, – подтвердил Пчелин. – И знаете, зачем он пришел? Чтобы убить вас так же, как ранее он убил вашего отца.
Неслышно они отошли в глубь комнаты и опустились на диван у стола. Чонка продолжал возиться у входа, он еще рассчитывал проникнуть в помещение.
Пчелин вполголоса рассказал девушке о свидании в часовне, свидетелем которого он оказался совсем недавно.
– Говорите, Мария? Ну, если появилась Мария, значит, они действительно решили убить меня. – Ванда зябко передернула плечами. – Но почему Чонка тотчас по шел ко мне?
– Они боятся опоздать, – сказал Пчелин и, видя, что она не понимает, пояснил: – Опасаются, что вы успеете побывать в управлении государственной безопасности и…
– Обвинить их в смерти моего отца?
– Нет, – и открыть там тайну черного креста.
– Черного креста? – девушка в ужасе вскочила на ноги. – Они догадались…
– Да, они почти уверены, что ваш отец посвятил вас в эту тайну. – Пчелин взял девушку за плечи и усадил ее на прежнее место. И почти в то же мгновенье она сдавленно вскрикнула и в страхе отшатнулась назад. Пчелин проследил за ее напряженным взглядом – там, за окном, стоял ксендз Чонка. Прильнув к стеклу, он, по-видимому, пытался рассмотреть Ванду. Он смотрел прямо в ту сторону, где за столом сидели Пчелин и Ванда, но, как понял капитан, в полутьме видеть их не мог.
Прошло минут пять. Ксендз отошел от окна, шаги его замерли.
– Вы спасли мне жизнь, – Ванда поднялась и крепко пожала капитану руку. – Сейчас же пойду к чекистам и открою им все. – Она шагнула к двери, но Пчелин удержал ее.
– Вам никуда не надо ходить, – произнес он и протянул ей свое служебное удостоверение. – Говорите, Ванда.
Она тяжело опустилась на прежнее место, казалось, силы опять покинули ее, потом заговорила.
Все было так, как и предполагали Пчелин и Торопов: отец девушки был верующим католиком, полностью доверял ксендзу Чонке, выполнял, не задумываясь, любое его поручение, – эта-то доверчивость и погубила старика… Чонка связал его с подозрительными людьми, посылая на ту сторону границы с заданиями, о сути которых он и понятия не имел. Ксендз доверил старику тайну черного креста, заставив принести клятву в том, что он никогда и никому не откроет ее. Чонка играл на фанатичной религиозности человека, – он нуждался в преданном помощнике. Старик долго искренне верил, что тайной тропой на территорию Советского Союза с его помощью пробираются католические священники, призванные нести людям проникновенное слово божие, наставлять их на путь истинный. Тайну черного креста – пути под Бугом, старик считал исключительно церковной. Ему и в голову не приходило, что служба ксендзу несовместима с его гражданским долгом. Но постепенно все изменилось. Началось с того, что повзрослевшей, вернувшейся с учебы из Минска Ванде бездумная преданность старика-отца католическому попу показалась оскорбительной и опасной, она стала выспрашивать его и тем самым заставила задуматься о многом. Старик впервые усомнился в том, что получаемые им от Чонки поручения носят церковный характер. Он припомнил, как однажды вместе со «святым отцом» встречал пришедшего с той стороны человека, в личности которого не мог сомневаться, – тот «посланец католической римской церкви» в прошлом служил в гестапо, занимался уничтожением мирного населения в оккупированном Пореченске. Чонка встречал его с подобострастием, а потом тот ушел с пани Марией и больше не появлялся. Старик не мог скрыть своей растерянности от этой встречи и, конечно, поделился сомнениями с ксендзом, однако тот постарался заверить его, что он ошибается, не гитлеровца он видел, а известного в Ватикане миссионера. Сторож не знал, что и думать, и замолчал. Позже Ванде он сказал, что тогда впервые не поверил Чонке. А совсем недавно, будучи по его поручению на той стороне границы, старик встретился с хорошо знакомой женщиной, занимавшейся переброской людей по тайной тропе через нашу границу. Будучи пьяной, женщина грубо высмеяла наивность старика: то, что он со всей убежденностью верующего католика воспринимает и хранит как тайну черного креста, на самом деле имеет кодированное наименование маршрут «Дрисса», по которому могут проникать шпионы. Только на днях прошел эсэсовский ублюдок, которого он и сам должен помнить еще с оккупации, недаром и кличку ему дали – Палач. Старик пришел в ужас и все рассказал дочери. Но продумать и решить, как им следует поступить, что делать, – они не успели, не прошло и двух дней после этого, как отец Ванды скоропостижно скончался. Правда, он заходил в прокуратуру, но чего-то испугался и ушел оттуда, так никому ничего и не сказав. Ванда, не имея понятия о происшествии с Годдартом и его спутницей, наверное, той самой женщиной, что информировала ее отца о маршруте «Дрисса», решила, что отец не сумел скрыть от ксендза того, что он прозрел, и в результате был уничтожен.
Вот оно что! Крест – символ религии прикрывает тайну разведки Аллена Харвуда.
Ванда пыталась скрыть от ксендза, к каким выводам она пришла, но смерть отца и связанные с нею обстоятельства неожиданно обрушились на нее с такой силой, что она растерялась и выдала себя – Чонка все понял.
– Они ведь убили моего отца, не правда ли? – с трепетом спрашивала Ванда капитана Пчелина.
– Да, убили, – и Пчелин рассказал ей о заключении врачей.
– Отец разоблачил бы их, но не успел, теперь это сделала я, – сказала она с облегчением.
– Вы еще не все сделали, – напомнил ей Пчелин. – Можете ли вы показать мне вход в туннель под Бугом?
– Да.
– Затем вам предстоит большое испытание, Ванда. Хватит ли у вас сил выдержать его?
Она безмолвно сжала руки, и это было красноречивее слов.
Пчелин пояснил:
– Вы должны будете уехать отсюда, ну хотя бы к родственникам в Минск завтра же, иначе вам здесь несдобровать. Но уехать надо так, чтобы ваш отъезд не походил на бегство. Постарайтесь обмануть Чонку, пусть он не догадается о настоящих причинах вашего отъезда, пусть думает, что вы ничего толком не поняли, со всем примирились… Вы даже извинитесь перед ним за некоторую резкость, допущенную вами под влиянием постигшего вас горя. Не бойтесь, я приму все меры к тому, чтобы за это время с вами ничего не произошло, Ванда.
– Благодарю вас.
– А теперь нам надо идти. Постараюсь, чтобы Чонка не заметил меня.
– Подождите, – прошептала девушка и скользнула вперед. – Тут есть лестница наверх. Я посмотрю.
Через минуту она позвала Пчелина, подвела к крошечному окошку.
– Смотрите, он следит за мной, – шепнула девушка. Присмотревшись, Пчелин увидел притаившуюся под деревом фигуру человека. Был ли это ксендз Чонка? Ванда решительно утверждала, что это он, что она узнает его. Да, собственно, кому другому потребовалось бы следить за Вандой?
Возвратившись в комнату, Пчелин задумчиво сказал:
– Чонка заставляет нас зря терять время. А ведь нам надо спешить… Вы обещали проводить меня к входу в туннель под Бугом и открыть тайну черного креста. Мы должны успеть сделать это сегодня ночью, днем вам придется уехать отсюда.
– К черному кресту мы пойдем сейчас, – произнесла она хрипло, с усилием. – Черный крест погубил мою семью, убил моего отца… Там вход в туннель. Чонка не знает, что из этой комнаты есть потайной ход. Отец никому, кроме меня, не говорил об этом.
Вслед за девушкой капитан спустился в подвал. Ванда прошла в дальний угол, отбросила в сторону старое тряпье и склонилась над полом. При слабом свете электрического фонарика Пчелин увидел чугунную плиту с кольцом посередине. Вдвоем они подняли плиту – снизу пахнуло сыростью и невыразимо тяжелым запахом болотной гнили.
– Спускайтесь, я – за вами, – сказала девушка.
На минуту, лишь на одну минуту, у Пчелина мелькнула мысль о том, что черный крест может погубить и его. Не ловушка ли это? Вот сейчас он вступит на шаткие ступени ветхой деревянной лестницы, ведущей неизвестно куда, а сверху упадет на прежнее место чугунная плита… Неужели интуиция капитана, которую частенько вышучивали товарищи по чекистской работе, на этот раз подведет его? Нет, нет, он твердо верил этой девушке, он чувствовал, что она неспособна на вероломство. Пчелин решительно шагнул к краю колодца, но Ванда мягко остановила его.
– Плиту следует закрыть, – сказала она, – вам легче будет сделать это. Поэтому я пойду впереди.
Колодец оказался довольно глубоким, а лестница надставленной.
Они шли глубоко под землей. Со стен и потолка сочилась вода. Подземный коридор несколько раз прерывался крутыми ступенями, ведущими вверх. Смрад не давал возможности дышать.
И вот опять каменные ступени. Ванда поднялась по ним, и только теперь Пчелин заметил, что они стоят у какой-то стены.
– Пришли, – шепнула Ванда.
Капитан увидел, как она отпирала узкую железную дверь. Вслед за девушкой он шагнул вперед и очутился в незнакомом помещении. В окна, высокие и узкие, забранные железными решетками, просачивался мутный ночной свет.
– Где мы? – тихо осведомился Пчелин.
– В часовне.
Конечно же, как он не мог догадаться об этом сам? Ведь именно здесь совсем недавно совещались ксендз. Чонка и неизвестная женщина по имени Мария.
Ванда снова направилась вперед, увлекая за собой и его. Капитан понял, она направляется к алтарю. К его удивлению, стрельчатая металлическая дверь оказалась запертой на замок, но и для этой двери ключ у девушки нашелся. Ванда рванула в сторону портьеру, и Пчелин вошел в новое помещение – небольшую, узкую, как щель, комнату с высоким потолком, без окон. В дальнем углу виднелся аналой, а на выкрашенной белой известью стеноза ним – огромное изображение черного креста-распятия.
Пчелин чувствовал, как нарастает волнение девушки, вот она точно обессиленная прислонилась к притолоке и молча протянула руку вперед, туда, где под несильным светом карманного фонарика зловеще блестел черной краской гигантский крест на стене. Капитан понимал состояние своей спутницы: секрет черного креста недавно стоил жизни ее отцу.
Ванда подошла к аналою, склонилась над ним, и часть стены с изображением черного креста ушла в сторону.
– Здесь, – почти беззвучно прошептала девушка. Перед Пчелиным темнело отверстие, из которого несло уже знакомым ему запахом затхлой гнили и смрада.
Так вот оно где – «окно», лазейка, которой воспользовался Аллен Харвуд на нашей западной границе! Пчелин уже знал, что ждет его впереди, и быстро начал спускаться в туннель. Ванда не отставала от него ни на шаг. Теперь они двигались под Бугом, и от сознания, что он идет по маршруту «Дрисса», по пути, которым пришел недавно на нашу землю лазутчик и убийца, капитан Пчелин не мог не испытать чувства удовлетворения – задание генерала Тарханова им все-таки выполнено!
Они шли узким, извилистым подземным коридором, полным воды и запаха тлена, перелезали через завалы и большие, неизвестно как и когда появившиеся тут валуны.
Потом снова поднялись по каменным ступеням и очутились у стены. Ванда привела в движение невидимый механизм, в стене открылась ранее не замеченная Пчелиным дверь. Капитану почему-то казалось, что вот сейчас они войдут в часовенку, но нет – они оказались в узкой, как щель, комнате, точной копии той, что покинули в Пореченске.
Войдя в помещение, капитан за своей спиной на стене обнаружил зловещее изображение огромного черного креста, а прямо перед собой высокое, забранное железными прутьями окно. Он подошел к нему. Начинало светать. Непосредственно под окном, а также справа и слева от него проступали руины старинного замка, того самого, о котором ему говорила «юродивая», а в нескольких шагах от развалин возвышалась громада с башней-каланчой – заведение Сатановской, бывшей возлюбленной Грина.
Гейм находился в кабинете Прайса, когда тому вручили телеграмму. Прайс пробежал глазами текст телеграммы.
– Профессор Райт!.. Кто бы мог ожидать… – он отшвырнул от себя телеграмму, бессильно поник, потом, как это с ним обычно бывало, в ярости вскочил на ноги и схватил трубку телефона. По его знаку Гейм удалился.
Друзья много думали о том, что могло случиться на Земле Бэтси. Гейм беспокоился о Чармиан, ведь она тоже там, вместе с Райтом. Боб Финчли, как мог, успокаивал приятеля, хотя у него самого на сердце было тяжело, он отлично знал: с Прайсом шутки плохи, и если Райт как-то раскрыл себя как враг затей «короля урана»…
На следующий день летчики шли берегом реки Гудзон и увидели мчавшийся по автостраде огромный черный автомобиль. Рядом с шофером сидел управляющий Прайсхилла круглолицый, розовощекий Вуд, а на месте пассажира профессор Райт. Автомобиль с предельной скоростью промчался по автостраде и исчез в воротах поместья Прайса.
Гейм и Финчли встревожились: после гневного восклицания Уильяма Прайса по адресу Райта встреча проштрафившегося ученого самим управляющим могла быть отнюдь не свидетельством уважения к нему, но ученый, видимо, ничего не подозревал. За стеклами очков блеснули на миг его глаза – светлые, спокойные.
Летчики поспешили возвратиться на виллу и осторожно разузнали, куда поместили профессора. Одновременно им удалось установить, что принять Райта Прайс не успел, ему срочно пришлось отбыть в Вашингтон.
Зная повадки управляющего Вуда, летчики не спешили.
Солнце медленно спускалось над необъятно широкой рекой, деревья отбросили длинные тени, дохнуло прохладой. Потом огненный шар коснулся свинцовой глади воды и будто зажег ее – на далеком горизонте ослепительно яркими брызгами вспыхнули золотистые, белые и фиолетовые широкие полосы вдоль Гудзона. Постепенно солнце стало красным, но тускнело, лишенное лучей, оно как бы медленно погружалось в тихие воды реки. Сумрак пал на обширные парки Прайсхилла.
Вилла тщательно охранялась. В отсутствие хозяина, надо полагать, Томас Вуд будет особенно бдительным. Можно было не сомневаться, что он глаз не спускает с ученого. Риск представлялся слишком большим: малейшая неосторожность могла разоблачить их и вместе с тем поставить на край гибели и Райта и Чармиан. Как же быть, что делать?
Гейм решил не медлить, и как только на небе появились звезды, он в сопровождении верного Боба Финчли отправился в путь. Тихо открыв дверь, ведущую прямо из занимаемой ими комнаты на крутую каменную лестницу, они коридором прокрались в основное здание. Летчиков ободряло то обстоятельство, что, охраняя доступ на территорию виллы, Томас Вуд не беспокоился насчет того, что с Райтом попытается повидаться кто-то из уже находящихся на вилле, – а о том, что Гейм знаком с ученым, он не имел ни малейшего представления.
Профессор Райт не выразил изумления при виде Гейма, он знал, что летчик проживает где-то здесь, и был уверен: капитан постарается повидаться с ним. Райт передал друзьям привет от Чармиан и успокоил их: никакой опасности ему, как он полагал, у Прайса не грозит… Райт рассказал о том, что ему удалось узнать за короткий срок.
Итак, Землей Бэтси Уильям Прайс назвал приобретенный им обширный участок в северо-восточной части Аляски, на побережье Северного Ледовитого океана. Участок этот, названный Прайсом так в честь его дочери, строго охраняется, внешнему миру неизвестно даже о его существовании. Земля Бэтси – это комплекс возведенных по приказу Прайса заводов, лабораторий, складов. Работы там возглавляет инженер Норрис, он строит космические корабли, на которых собирается отправить в космос специально отобранных летчиков-офицеров, «парней Прайса». Свои корабли Норрис пытается построить кое-как, лишь бы поскорее. Райт обратил внимание: хотя Норрис полностью игнорировал при постройке своих кораблей элементарную безопасность будущих космонавтов, он не забыл сконструировать корабли такими, чтобы они были в состоянии нести на борту оружие. Нет, не бомбы для сбрасывания на Землю, а ракеты класса «космос-космос». Стало быть, перед «парнями Прайса» ставятся задачи отнюдь не научного характера, они должны будут то ли вступить в схватку с кем-то, то ли просто на кого-то неожиданно напасть и ударами ракет уничтожить. Нетрудно догадаться, против кого готовит их Прайс.
Отправляясь на Землю Бэтси, Райт был заранее готов к чему угодно, однако новый зловещий замысел Прайса поразил его своей подлостью и бесчеловечностью. Райт хорошо понимал – осуществить эту преступную затею Прайсу вряд ли удастся: во-первых, даже приблизительно было невозможно сказать, удастся ли Норрису вывести эти сооружения на орбиту вокруг Земли; во-вторых, русские уже посылают на орбиты свои обитаемые и управляемые космические станции. А у Норриса нет еще нужных двигателей, не решены важнейшие проблемы, и сколько бы Прайс ни рвался к звездам со своими ракетами – у него, по-видимому, ничего не получится. И все же – чем черт не шутит! – ведь и деньги и люди у него имеются. Как эксперт-консультант, Райт отказался одобрить и утвердить то, над чем упорно трудится Норрис: он заявил, что не может взять на себя ответственность за жизнь людей, которым придется в построенных Норрисом аппаратах уйти в космос, поскольку они будут совершенно лишены защиты от воздействия проникающей радиации любого вида. Он при этом пояснил Норрису:
– Исследования, проведенные с помощью искусственных спутников, показали, что наша планета окружена двумя поясами радиоактивных излучений. В восточном полушарии внутренний пояс радиации находится на высоте полутора тысяч километров, а над нашим, западным полушарием, на высоте всего пятисот. Второй, внешний пояс, удален от нас на расстояние, равное нескольким земным радиусам. Русские ученые установили: существует земное излучение внутренней зоны с протонами большой энергии, которые могут проникать даже через стальную броню, толщиной в сантиметр. Потоки радиоактивного излучения внутренней зоны по их мощности во много раз превосходят потоки космического излучения.
Райт подчеркнул: космического излучения, не ослабленного сопротивлением земной атмосферы. Райт сказал Норрису:
– Вы представляете себе, что это за дьявольская сила? Я мог бы и не поверить русским, но опыты и нашего, американского физика Ван Аллена подтвердили их выводы. Проникающая способность заряженных частиц внешней зоны сама по себе не так уж велика, но эти частицы образуют мощные электронные потоки исключительной интенсивности, а это вполне реальная опасность для жизни человека, и не учитывать эту опасность при постройке космических кораблей нельзя.
По словам Норриса, Прайс, все это зная, учел при этом одну деталь: в окружающих планету радиационных поясах имеется «дыра» – над полюсом, используя которую и можно избежать гибели его «парней», закупоренных в металлических посудинах.
Райт продолжал настаивать на необходимости проведения предварительно некоторой научно-исследовательской работы и на изменении конструкции космических кораблей с учетом защиты космонавтов от радиации. Поспешность должна быть разумной, возражал Райт, нельзя становиться на путь авантюр, во всяком случае, лично он этому способствовать не желает, и если Прайс действительно намерен послать в космос летающие гробы, то совершенно непонятно, зачем ему потребовался он, Райт, в качестве консультанта. Раздраженный сопротивлением профессора, Норрис сослался на категорическое распоряжение Прайса – спешить, изо всех сил спешить, чтобы опередить русских, послать в космическое пространство целую команду его «парней», которым перед самым стартом он скажет, как и что им надлежит сделать в случае, если русские будут продолжать выводить на орбиты свои космические лаборатории с учеными на борту. И не в амбиции тут дело, у Прайса имеются свои соображения: хозяином космического пространства, по крайней мере ближайшего к Земле, он намерен быть сам. Вот почему он и спешит с посылкой на орбиты вокруг Земли своих парней, они должны будут накрепко закрыть выход в космос кого бы то ни было. В пылу спора с Райтом Норрис наговорил много лишнего, о чем он после, наверное, пожалел. Между прочим, он сказал, что с той же целью – «не пустить русских в небо» – Прайс пытается создать какие-то «установки» в цехах предприятия, переброшенного недавно на Землю Бэтси с Брайт-ривер, однако пока у него ничего не получается.
Норрису так и не удалось уломать Райта, склонить его на свою сторону – профессор остался непреклонным: если вы пускаетесь на заведомую авантюру – ваше дело, и моих заключений тут не требуется; если же вы, заранее обрекая ваших будущих космонавтов на смерть, хотите затем вину свалить на меня, прикрыться вырванным у меня «заключением», то из этого ничего не получится, использовать свое, широко известное в научном мире имя он, Райт, не позволит и на явное преступление на пойдет. Тогда Норрис сообщил Прайсу о том, будто Райт срывает ему работу, и Прайс вызвал профессора сюда, в Прайсхилл, для беседы.
Гейм предостерег Райта, напомнил ему о судьбе профессора Старка – тот также был приглашен сюда под предлогом каких-то переговоров и живым отсюда не вышел.
Райт поблагодарил друзей за беспокойство о нем, заверил их, что он будет настороже.
– Я не дам Прайсу понять, что разобрался в нем, знаю все то, о чем я вам только что рассказывал, и таким образом у него не окажется причины что-либо замышлять против меня. Я ни одним словом не проговорюсь о том, что сгоряча говорил мне Норрис. Полагаю, Норрис об этом не рискнет информировать Прайса. Я буду твердо стоять на позициях ученого и не отойду от положений контракта, подписанного мной и Прайсом.
Финчли задумчиво произнес:
– Слишком все это фантастично, – он даже потер лоб, – как только люди могут додуматься до такого…
– Прайс и Норрис – это не совсем «люди», – заметил Гейм. – К тому же мы знаем: мысли Прайса на протяжении уже ряда лет направлены именно на овладение космосом, на то, чтобы получить возможность диктовать свою волю «красным». Мы должны наметить наш план действий, следует немедля что-то предпринять. Что думаете по этому поводу вы? – обратился он к профессору.
Райт медленно, не спеша заговорил:
– Я предложил бы не торопиться: знаем мы пока весьма мало, никакими документами не располагаем. Это одно. Второе – есть опасность и такого рода – если через нас с вами сведения о Земле Бэтси станут известны другим, а от них ненароком просочатся и дойдут до ищеек Уильяма Прайса – положение изменится не в нашу пользу. Прайс примет меры, и мы ничего не добьемся, лишь раньше времени поставим себя под угрозу, а особенно Чармиан, на которую я возлагаю большие надежды… Мы можем проиграть, если поспешим, сейчас наша задача – по-настоящему проникнуть в тайны Прайса, получить в свое распоряжение документы.
Условившись о следующей встрече, летчики покинули Райта.
До отъезда на выполнение задания остались считанные часы. На этот раз самочувствие Грина было неважное. Напрасно он старался убедить себя, что все будет в порядке. Мысленно он много раз говорил себе: неудача с проведением операции «Шедоу» обернется для него трагедией, может стоить ему жизни, но эти не высказанные вслух слова не задевали его сознания, он воспринимал их так, как если бы они относились не к нему, а к одному из тех, кого ему часто приходилось посылать в рискованный путь. Он постоянно твердил их своим агентам, и они, слова-угрозы, как-то стерлись, потеряли для него свою остроту. Однако так продолжалось только до тех пор, пока не настала пора самому отправляться на проведение операции. Теперь уже не он, а ему говорили о расплате за провал, говорили Прайс и Харвуд, и он знал: они не шутят. Оказалось – руководить разведывательным центром – это одно дело, и совсем другое – очутиться на положении рядового разведчика, вынужденного с первых же шагов рисковать своей шкурой. Грин сейчас это хорошо почувствовал и испугался.
Время хотя и необходимых, но все же нудных лекций специалистов, приставленных к нему Прайсом, прошло, легенда придумана и соответственно «подработана»: появились и загар и мозоли, все, казалось, было продумано до мелочей. Но покой не приходил.
Во всем, безусловно, виноват Годдарт. Если бы Годдарт не упустил Можайцева – Грину не пришлось бы рисковать жизнью. Однако прославленный разведчик Годдарт дважды оказался бит – не сумев удержать инженера Можайцева в Брайт-ривер. а затем поймать его в Норвегии. Теперь, очевидно, Можайцев находится на территории Советского Союза, и его еще придется разыскивать там. Но главное – операция «Шедоу». Грин и раньше отлично понимал, что когда-нибудь ею придется заняться, но, во-первых, это могло бы быть и не так скоро, во-вторых, он никогда не думал, что дело обернется круто и в советский капкан придется лезть не кому-нибудь, а ему самому. И трудно сказать, кто сегодня в выигрыше – Годдарт, который как-никак сумел уже пробраться в Россию и устроиться в редакцию журнала «Космос», или он, Грин, которому еще предстоит пройти длинный путь от двери вот этой квартиры до явки в Москве. Все эти недели, тянувшиеся как вечность, Грин размышлял о том, как безопаснее миновать «линию бдительности» на советском побережье Ледовитого океана, и наконец разработал детальный план. План казался ему идеальным, но когда до отъезда из Штатов остались считанные часы – у него появились сомнения, и он был вынужден признаться себе, что просто испугался. Черт возьми, это было ново! Грин всегда верил в свои таланты разведчика, в умение быть хладнокровным при любых обстоятельствах, в способность убить и продать не задумываясь. Но в его голову никогда раньше не приходила мысль о том, что его самого могут продать и убить. Это почему-то начисто исключалось, хотя почему именно исключалось, Грин и сам сейчас никак не мог понять.
Он всегда думал только о деньгах, но, дьявол побери, деньги сами по себе не давали ему счастья, втайне он мечтал о чем-то лучезарно прекрасном, что обязательно ждет его впереди, о том, по существу неосознанном, для чего стоит и рисковать и мучиться. Люси буквально пожирала его жалованье, она без устали колесила по московским комиссионным и антикварным магазинам. И лишь теперь Грин почувствовал себя оскорбленным: разве следовало платить пустотой за безделушки из хрусталя и фарфора, которые приобретала нелюбимая жена? А жизнь уходила, большая ее половина оказалась прожитой зря. Может быть, поэтому он и считал себя смелым – ему же было безразлично все, за исключением долларов и рангов. А так как доллары и ранги давались за разведывательную работу – он никогда не думал об опасностях и риске, они считались неизбежными. Но вот что-то в нем надломилось. Наверное, это в нем назревало давно, он сам не замечал того, что творится у него внутри. Как бы то ни было, хлопоты с операцией «Шедоу», поездка в Штаты заставили его думать о прошлом и о будущем, и он испугался, испугался потому, что ни равнодушия, ни хладнокровия, ни безразличия в себе уже не нашел. Испугался потому, что слишком, как никогда ранее, хотел выжить. Порой Грину казалось, что его прошлая жизнь была сплошной ошибкой, но свернуть с пути разведчика было невозможно, да он по существу и не хотел этого. Нет, нет, он должен найти в себе силы для того, чтобы провести операцию «Шедоу», разработанную Харвудом. И он пойдет, и он будет шпионить и убивать там, на советской земле, тех, кого прикажут Харвуд и Прайс. Иного выхода нет. Сейчас он лишь пытался понять – для чего, так сказать, в личном плане, он должен изо всех сил стараться выполнить приказ Харвуда и Прайса. Какую выгоду для себя может извлечь он, Грин, в результате успешного осуществления операции «Шедоу» – «Тень человека»? Над этим разведчик много думал в дни отпуска, проведенного им в Нью-Йорке. Сомнения, колебания, досада, страх – нахлынули на него, но Грин не сдался… Когда пришел час – он сел в поезд и отправился в Прайсхилл, предстоял далекий путь в Советский Союз. К тому времени, когда Грин ехал на вокзал, он уже чувствовал себя прежним, таким же, каким был раньше, готовым на все: обмануть, выкрасть, убить… Ему казалось, что наконец-то он знает, во имя чего и дальше будет оставаться послушным орудием в руках Прайса и Харвуда: он мечтал заработать доллары, много долларов для того чтобы послать к черту опостылевшую Люси вместе с ее папашей. Он добьется развода и начнет жизнь сначала, возможно, тогда ему не захочется рисковать больше, но вряд ли Харвуд отпустит его просто так.
Неожиданно возникшая смутная мечта о какой-то новой жизни представлялась Грину символом его обновления и источником того, что он ошибочно считал мужеством, хотя в глубине души он не мог не понимать: одного этого мало, очень мало для того, чтобы оправдать шпионаж, предательство, убийства, которыми ему приходилось заниматься до сих пор и придется заниматься снова, как только удастся благополучно пробраться на советскую территорию. Но ведь ничего иного у него все равно нет! Настоящему моральному обновлению прийти к нему было неоткуда. Пойти вместе со своим народом, не желающим никакой войны, уважающим советских людей, Грин не мог – для этого у него не нашлось ни сил, ни желания.
– В течение ближайших нескольких лет мы запустим в небо пятьсот искусственных спутников-шпионов, однако ни один из них не в состоянии выследить сверху интересующих меня людей и затем осторожно, не оставляя улик, завладеть нужными мне документами. Это придется сделать вам, мистер Грин. – Уильям Прайс немигающими глазами уставился на разведчика. – Я знаю, вам, особенно после отдыха в Нью-Йорке, – старик игриво усмехнулся, – не хотелось бы рисковать жизнью.
Ого, Грин не зря опасался: по-видимому, с него не спускали глаз и Харвуд и Прайс…
– …но я верю в ваше благоразумие, – заключил Прайс сухо.
– Я выполню любое ваше приказание, – сказал Грин с неподдельной искренностью, – действительно, он жил уже только предстоящей операцией… «Тень человека»! Лучше не выразишь суть замысла и Прайса и Харвуда: и он, Грин, и его помощники там, на советской земле, должны быть для КГБ не больше как тенью, мимолетной, незримой, неуловимой. И тогда – успех обеспечен, успех и деньги, толстые пачки долларов.
Прайс вскочил с кресла, маленькими шажками заметался по устланному коврами кабинету. Казалось, погруженный в занимавшие его размышления, он совсем забыл о присутствии Грина. Так продолжалось довольно долго.
Потом он забрался на свое сиденье и вскинул на разведчика глаза, – серые, почти скрытые в складках старчески обвисшей кожи. Заговорил:
– Я далек от политики. Но меня сейчас интересует не допустить того, чтобы русские в ближайшее время установили на околоземных орбитах дежурство своих так называемых космических лабораторий с человеком на борту… кораблей, которые будут управляться космонавтами, по их воле менять орбиты, совершать различные маневры. Наличие такого рода космических аппаратов русских над планетой будет иметь самые нежелательные для меня последствия. Этого я не могу допустить, ни в коем случае!.. Недавно я присутствовал на совещании у наших генералов. Все дело в том, что русские оказались умнее – они уделили большое внимание именно околоземному космическому пространству, изучению и освоению ближнего космоса, созданию обитаемых орбитальных станций. И это, как меня убеждают, их мирная программа использования космоса. Но меня, Прайса, не проведешь! Мирный космос – это чепуха. Я уверен, что русские хотят отвлечь нас своими космическими мирными программами. А их наверняка интересует не только мирный космос, и я должен знать их истинные устремления. Необходимо помешать им в этом. И вы, Грин, должны помочь мне.
– Слушаюсь, сэр!
– Сегодня вы отправляетесь на выполнение задания… «Шедоу»…
– Слушаюсь, сэр!
Неожиданно физиономия Прайса приняла постное выражение, глаза уставились в потолок.
– Всевышний не оставит нас, – произнес он, стискивая руками край письменного стола. Беспокойно поворочавшись в кресле, сказал неожиданно сердито: – Сейчас Скаддер проводит вас в мой ангар, мой личный пилот капитал Гейм имеет инструкции. В соответствующий момент вы увидите милый вашему сердцу самолёт Дулиттла.
– Гуд бай, сэр, – несколько растерянно произнес Грин и вышел в приемную. Скаддер действительно ожидал его.
Самолет летел на большой высоте. Капитан Стивен Гейм упорно пытался разгадать, почему Уильям Прайс приказал именно ему доставить Грина в пункт, указанный в полученной им письменной инструкции, почему Грин не воспользовался возможностями покинуть Штаты на самолете военно-воздушных сил или Центрального разведывательного управления? Очевидно, Прайс счел целесообразным прервать всякие связи Грина с внешним миром непосредственно в Прайсхилле. Но с какой целью? Чтобы сохранить в тайне начало какой-то шпионской операции? Но кто знает, когда и где должна эта операция начаться и не началась ли она уже? Гейм и его бортмеханик и друг Боб Финчли ничуть не сомневались в том, что разведчик Грин и прибыл из Москвы в Штаты и покидает теперь свою страну по воле Уильяма Прайса. Они никак не могли отделаться от мысли, что очередная миссия Грина как-то связана с исчезновением русского инженера Можайцева с секретного завода в Брайт-ривер. Куда же теперь направляется шпион Грин? Конечно, в Советский Союз. Но почему же, в таком случае, приказано доставить его на Гавайи? Дальше, – каким образом и каким маршрутом приказано Грину пробраться на территорию Советской России? Вопросов было много, а ответов не находилось.
Бездонная, слегка затуманенная пустота окружала их. Далеко позади остались Великие озера, горные плато с истоками могучих американских рек, глубоко внизу распростерлись отроги Скалистых гор, с невидимыми отсюда заброшенными ранчо, стальными мостами над безднами и с туннелями, по которым бегут поезда.
Великий океан мчался навстречу. Точно прошитое солнечными нитями, распростерлось внизу бесконечное серое покрывало воды. Легким движением Гейм выровнял самолет и стал набирать высоту. Теперь в действие вступала вторая инструкция Прайса – капитан Гейм вскрыл конверт… Минуту он с изумлением смотрел на бумагу, затем протянул ее Бобу Финчли: вот он – ответ на первый вопрос, – на Гавайи, оказывается, лететь незачем, в повой инструкции полет к Гонолулу отменялся, указывался иной маршрут, на север, и пункт посадки в уединенной бухте на западном берегу Аляски. В новой инструкции все было расписано по минутам. Итак, в Советский Союз Грин отправляется вовсе не с Гавайских островов!
Самолет лег на новый курс, к берегам Аляски. Справа, вдали показались очертания материка, там находилось тихоокеанское побережье Канады.
Густо поросшие колючей елью скалы круто вздымались вдоль засыпанного мокрой галькой берега. Грин с облегчением сбросил с себя высотный скафандр. Молчаливый офицер с базы указал ему на готовый к взлету вертолет. Через несколько минут разведчик снова был в воздухе. Не забираясь высоко, вертолет поднялся над выступившим в океан мысом и потянул вдоль кромки прилива на север.
Гейм и Финчли внимательно наблюдали. Их миссия окончилась здесь, как только им удалось благополучно сесть на «пятачке» крошечной военной базы, о существовании которой тут, в заливе Бристоль, они никогда раньше не слышали. Пока Боб Финчли следил за тем, как заправляют их самолет, Гейм окончательно уточнял детали обратного полета, – лететь прежним курсом, естественно, не было никакой нужды. Обоих летчиков крайне занимало в настоящий момент другое – куда отправился Грин. Можно было не сомневаться, что борт вертолета он скоро оставит, – каким же транспортным средством воспользуется разведчик для своего дальнейшего путешествия? Чтобы иметь возможность установить это, следовало поспешить с заправкой самолета горючим, но именно потому, что сейчас летчикам была дорога каждая секунда, им казалось, что баки наполняются как никогда медленно. Наконец все закончено, получено разрешение на вылет. Старт! Набирая высоту, Гейм делал спирали все шире и шире – ему хотелось проследить за геликоптером так, чтобы это не бросилось в глаза наблюдателям на базе, не вызвало никаких подозрений. Однако сколько летчики ни ощупывали биноклями побережье – вертолета с Грином нигде не было, он как сквозь землю провалился. Стало быть, они все-таки опоздали! С огорчением Гейм повернул штурвал, пора ложиться на заданный курс, на юго-восток, и в тот же миг Боб, милый «крепыш Боб» подал знак: вертолет находился далеко в море и в эту минуту медленно поднимался над палубными надстройками подводной лодки. Так вот оно что – подводная лодка! Через считанные мгновения самолет промчался над интересовавшим летчиков квадратом океана: вертолет уходил по направлению к базе, последний человек покинул палубу подлодки, закрылся люк, судно стало погружаться. Летчики успели заметить: на боевой рубке не было никаких опознавательных знаков.
По отсекам разнесся сигнал тревоги. Срочное погружение! Люк наверху захлопнулся.
Почему лодка с такой поспешностью ушла под воду?
Командир встретил Грина в помещении центрального поста. Оторвавшись от перископа, озабоченно произнес:
– Самолет. В эти минуты над нами не должно быть никакого самолета…
Грин с усмешкой сказал:
– Не беспокойтесь – за пилота я ручаюсь. Он доставил меня в залив Бристоль.
– Но… – командир казался все еще озабоченным.
– Личный пилот мистера Уильяма Прайса, – пояснил Грин. – Его нам опасаться незачем.
Командир в раздумье покачал головой и протянул Грину руку:
– Капитан третьего ранга Каррайт.
Грин с любопытством вскинул на него глаза: это имя ему было знакомо. Капитан понял взгляд разведчика и, скупо улыбнувшись, пояснил:
– Я его сын, сэр.
Так вот на кого он похож! Джеймса Каррайта, морского офицера и старого разведчика, Грин в свое время встречал довольно часто. Кто-то даже говорил Грину, что Каррайт погиб на территории Китая, куда был заслан Прайсом. Джеймс отдал жизнь во имя интересов «короля урана», его сын, оказывается, тоже служит Прайсу. Грин внимательно посмотрел на стоящего перед ним человека: такое же, как у Джеймса, квадратное лицо с оттопыренными ушами и невыразительными серыми глазами под бесцветными дугами бровей, широкий разворот плеч, разве только ростом капитан был пониже своего отца.
Командир отдал распоряжения дежурному офицеру и пригласил Грина пройти в отведенную для него каюту.
Электрические лампочки горели тускло и освещали узкие коридорчики, забитые приборами и всевозможными припасами. И хотя совсем недавно через рубочные люки в лодку поступал свежий воздух – уже сейчас дышать приходилось вызывающей тошноту сладковатой смесью запахов технических масел и пищи.
Указав на одну из дверей с торчащим в ней ключом, Каррайт сказал:
– Вот ваша каюта, сэр. Располагайтесь. Вам, наверное, нужно отдохнуть. Моя каюта напротив вашей. – Командир поклонился и оставил Грина одного.
Грин закрыл дверь каюты и тяжело опустился на диван – перехода через Северный Ледовитый океан он боялся.
Лодка шла под водой, движения ее почти не чувствовалось. Было необычно тихо, лишь изредка кто-то проходил по коридору.
Так начался поход к советским берегам. По привычке Грин старался поменьше показываться экипажу лодки, состоявшему, по-видимому, из нескольких десятков человек, целыми днями валялся на диване, читал отчеты о походах этим же маршрутом американских атомных подводных лодок «Наутилус» и «Сарго», о плавании в Арктике атомной подводной лодки «Скейт» и снова без конца продумывал детали своего предстоящего прорыва через советскую границу.
Богатые котиками и тюленями острова Прибылова давно остались позади. Подводная лодка двигалась южнее острова Лаврентия в залив Нортон.
Помимо обычных, на лодке имелось несколько эхолотов специально для измерения расстояния от лодки до находящегося над нею льда. За ледяными полями можно было следить и с помощью наружной телевизионной камеры, – на экране льды были похожи на облака.
Поздно ночью подлодка вошла в Берингов пролив. Над морем стоял туман, но с помощью радиолокатора не составило труда определить местонахождение – неподалеку в северном направлении виднелись острова Диомида – один из них принадлежит Советскому Союзу, другой – Соединенным Штатам, тут, возле них проходит граница между двумя государствами. В этом месте гигантские материки Азии и Америки отделяются друг от друга узким Беринговым проливом.
Как сообщил Грину капитан Каррайт, лодке предстояло пройти дальше Чукотским морем и на траверзе мыса Барроу повернуть на северо-восток. Задача нелегкая: как утверждали летчики расположенных вдоль побережья Аляски авиасоединений, ледяные поля продвинулись далеко на юг, и все побережье за мысом Барроу забито паковым льдом. Штурман проложил курс вдоль самой кромки моря Бофорта. Грин ломал себе голову, пытаясь догадаться, куда именно направляется Каррайт и где он увидит наконец амфибию Дулиттла.
Командир теперь не покидал центральный пост. Эхолот порой показывал столь незначительные глубины, что Грин поневоле зябко ежился. Несмотря на опыт и хладнокровие Каррайта, однажды чуть было не произошла катастрофа. Эхолот показывал глубину в сорок восемь метров. Осадка льдов, под которыми продвигалась подлодка, достигала всего трех-четырех метров. Казалось, волноваться не было оснований, но Каррайт и Грин продолжали с тревогой всматриваться в темно-зеленое поле радиолокационного экрана. Внезапно впереди отчетливо вырисовались контуры огромной подводной скалы, уходившей на глубину почти в двадцать метров. С непостижимой быстротой скала надвигалась. Каррайт тотчас приказал застопорить двигатели, а затем лодка легла на обратный курс и погрузилась на глубину почти в сорок три метра. Сорок три метра – почему именно сорок три, а не сорок? Каррайт и сам этого не знал, он отдал приказание, руководствуясь интуицией.
Громада ледяной скалы наплывала на экран телевизора, постепенно заполняя его до предела. Ближе, ближе… Грин инстинктивно втянул в плечи голову и бросил взгляд на командира, – тот стоял, точно окаменевший: какие-либо приказания отдавать было поздно, да и возможностей миновать надвигающуюся громаду не имелось, как показали приборы – ледяное поле достигало в длину нескольких километров. На экране гидролокатора закрутились серые хлопья, погасли краски, его как будто покрыли темным покрывалом. Грин отлично понимал, что это значит – теперь колоссальная ледяная гора находилась как раз над подводной лодкой. Никто не знал контуров ее. Грин посмотрел на стрелку эхолота: менее полутора метров отделяло ледяное поле от лодки! Грин с тревогой огляделся – он почувствовал себя будто в мышеловке: если случайно часть ледяной горы опустится на несколько метров – тогда конец! Стояла угнетающая тишина. Тускло светили электрические лампочки, нагоняя тоску, чувство обреченности и полнейшего бессилия. Минуты проходили томительно, и никто не знал, что произойдет через секунду. Теперь все зависело от случая…
Дежурные на боевых постах вполголоса докладывали командиру новые данные.
Каррайт вынул из кармана носовой платок и с облегчением вытер покрытое холодным потом лицо… Грин понял – опасность миновала.
Каррайт сказал, ни к кому не обращаясь:
– Наше счастье, что я приказал уйти на глубину сорок три метра… Одним метром меньше – и нам бы конец.
Теперь операторы принялись за поиски полыньи и вскоре нашли ее. Снова в отсеках послышался сигнал тревоги. Грин уже знал его значение: подлодка готовилась к всплытию.
Ограждение боевой рубки пробило легкую кромку льда, и сигарообразное тело подводного корабля появилось среди бескрайних просторов Северного Ледовитого океана. Немедленно был отдраен люк боевой рубки, и командир устремился по трапу наверх, на палубу. Шумно заработали насосы – в отсеки нагнетался свежий, чистый воздух. О Грине забыли. Он стоял у трапа в помещении центрального поста и, задрав голову, точно из глубокого колодца смотрел на небо, великолепное бледно-голубое небо, кусочек которого повис над его головой в аккуратном вырезе круглого входного люка. Грин вдохнул полной грудью и, выждав, когда трап опустел, стал карабкаться на палубу.
У Грина было неплохое зрение, ему не требовался бинокль, чтобы разглядеть и мощные льдины, проплывавшие мимо него, и темные разводья между ними. На северо-востоке значительное пространство было свободно от ледяных полей, и лишь одинокая ледяная гора величественно плыла на запад. Грани гигантской ледяной махины играли под солнцем всеми цветами радуги, зеленые, оранжевые и фиолетовые полосы извивались по ее склонам вперемежку с ярко-красными, опаловыми и ослепительно-золотистыми брызгами.
Выбирая свободные ото льда разводья, лодка продолжала двигаться вперед и вскоре очутилась в пространстве совершенно свободном от ледяных полей. И тотчас усилилась качка, белые барашки волн начали подниматься все выше, ветер стал пронзительнее. Грин неожиданно почувствовал усталость, покинул палубу и, добравшись до отведенной ему каюты, повалился на диван. В борт лодки, над самым его ухом, с силой били холодные волны Ледовитого океана, вода с беспрерывным шумом обтекала корпус подводного корабля. Ощущение легкости и радости избавления от страшной опасности, которая еще недавно угрожала гибелью кораблю, бесследно исчезло, и вместо него появилось до боли резкое чувство беспомощности. На кой черт Прайсу потребовалось посадить его в эту металлическую коробку и выбрасывать в море! А главное – как же все-таки удастся ему, Грину, пересечь линию советской границы? Грин с неожиданно возникшей неприязнью подумал о Каррайте и его помощниках: им-то что, они остановятся где-нибудь подальше от советского побережья, выбросят неизвестного и чужого им человека прочь, с облегчением отметят выполнение задания командования и спрячутся под лед. Им нет никакого дела до того, что произойдет с Грином дальше, удастся ли ему уцелеть… Они беспокоятся исключительно о собственной шкуре. Все так же дежурные будут на боевых постах, все так же временами по отсекам будут разноситься сигналы тревоги – предвестники всплытий и погружений… С помощью радиолокатора или телекамеры они имеют шанс заранее увидеть надвигающуюся на них опасность и так или иначе избежать ее. А кто предупредит об опасности его, Грина, когда он очутится на территории Советского Союза? Такого локатора еще не изобретено. Советские люди бдительны, это-то Грин отлично знал по собственному опыту, и это обстоятельство часто навевало на него смертельную тоску и тяжелые предчувствия.
С севера надвигались сплошные льды. Каррайт отдал приказ погружаться. Люк рубки задраили. Заработали насосы – в цистерны принималась забортная вода. Грин упорно думал о своем.
Так шли день за днем. Через две с половиной недели на экране радиолокатора появились контуры гористых островов – справа по борту показалась земля. Рано утром лодка в надводном положении вошла в пролив Баллантайн и направилась в крошечную бухту, на берегу которой виднелись какие-то строения. У пирса – несколько подводных лодок.
– Острова Пэрри, – пояснил разведчику капитан Каррайт, но Грин уже знал, в какое захолустье он попал, и отлично понимал, почему именно Прайс выбрал это глухое, заброшенное на самый север Канады военное поселение в качестве места свидания Грина с вожделенной амфибией Дулиттла: здесь, на канадской территории, хозяином было военное министерство США, льды Арктики и безлюдные пространства канадского севера отгородили эту гавань от всего мира.
Грин давно знал о том, что где-то на Крайнем Севере американские подводные лодки тренируются в плавании подо льдами, совершают длительные рейсы к полюсу, чтобы быть поближе к Советскому Союзу, и все же, увидев подводные корабли вот тут, в царстве снега и векового молчания арктических пустынь, изумился. Его невольная полярная тренировка скоро кончится, так или иначе, но обязательно кончится, а парни с точно застывших у невзрачного пирса подводных судов все так же будут мерзнуть у заграждения боевых рубок, с тоской взирая на молчаливые безлесные берега островов Пэрри.
Прибытие лодки Каррайта словно явилось каким-то сигналом – стоявшие у пирса подводные корабли один за другим снимались со швартовых и уходили в океан. Скоро в бухте осталось лишь судно, на котором прибыл сюда Грин. И тогда, как он и ожидал, из-за ближайшего мыса показались два сильных буксира, плавучие краны – они тащили вместительный металлический контейнер. Прибыл самолет-амфибия. Пилот амфибии и инженер с борта одного из буксиров руководили креплением контейнера к палубе подводной лодки Каррайта, стараясь совместить нижнее отверстие в контейнере с кормовым люком лодки. Они возились очень долго. Потом Каррайт куда-то ушел. Грин вовсе не был расположен сходить на берег, он предпочитал, чтобы его видело как можно меньшее количество людей, и, продрогший на свежем ветру, спустился в свою каюту. Однако вскоре вахтенный офицер вручил ему записку, при одном виде которой разведчику пришлось вскочить с места: на берегу его ожидал Уильям Прайс! Это было сюрпризом. Что нужно тут Прайсу? Что-нибудь случилось? Он намерен лично дать какое-то новое поручение? А может быть, он решил отстранить Грина от проведения операции «Шедоу»?
На берегу располагались приземистые, по большей части деревянные строения. На окрестных холмах вращались диски мощных локаторов раннего оповещения, а на равнине неподалеку виднелись ряды военных самолетов.
Прайса Грин нашел в домике, специально построенном для высоких посетителей, нет-нет да навещавших эту далекую арктическую базу. Сморщенное лицо «короля урана» ничего не выражало – он слушал доклад молодого Каррайта о только что завершенной части похода из залива Бристоль к островам Пэрри. По знаку Прайса Грин занял место у края стола. Кроме них троих, в комнате никого не было. Оратором Каррайт оказался не блестящим, но то, что он говорил об атомных подводных лодках, по мнению Грина, представляло известный интерес. Преимущества атомных подводных лодок по сравнению с обычными – совершенно очевидны.
Капитан Каррайт мельком упомянул о проведенных им по пути сюда изучениях рельефа дна, группировок льда, различных слоев воды подо льдом… Но не это занимало его. Походы «Наутилуса», «Сарго», «Скейт» – по его мнению, доказали, что в США созданы трансарктические подводные лодки и теперь имеется возможность держать атомные подлодки на позициях у северных берегов Советского Союза, – спрятавшись под мощными ледяными полями, они должны находиться в боевой готовности до получения сигнала о начале новой войны и тогда неожиданно нанести сокрушительные удары по важнейшим жизненным центрам Советов с помощью ракет «Поларис». Как утверждал Каррайт, наличие у американцев нескольких десятков атомных подводных лодок уже превратило Арктику в театр военных действий и дает возможность безнаказанно громить Советский Союз с севера.
Прайс внимательно слушал.
– Все это очень интересно, – сказал он, когда Каррайт умолк, – но я хотел бы, чтобы вы не забывали, что сейчас у вас задание несколько иного рода. Оно не менее важно, чем выиграть сражение. – Он немного помолчал, а потом произнес, остановив на моряке колючие глаза: – Вот ваша «Поларис», – он указал на Грина, – аккуратно перебросьте его на советскую территорию – и вы нанесете русским удар ужасной силы. Понимаете, удар… вот ваша «Поларис»… – он отвернулся в сторону и задумался.
Каррайт поднялся.
– Я выполню ваше приказание, сэр.
Прайс как бы очнулся и посмотрел ему вслед.
– Не позже полуночи вы отправитесь в путь, – сказал он резко.
– Слушаюсь, сэр. – За Каррайтом закрылась дверь.
Грин не знал, что делать, – оставаться или тоже уходить. Опустив глаза, Уильям Прайс барабанил пальцами по лежавшему на столе стеклу.
– Мне очень жаль, что я заставил вас выслушать весь этот бред, – он повернул к разведчику усталое лицо. – И теперь я вынужден кое-что объяснить вам, мистер Грин, без этого я не могу отпустить на важнейшее задание вас, человека, от которого зависит слишком многое… Я не считаю себя вправе разочаровывать офицера военно-морских сил, но ваши представления о положении в мире для меня важны, я хочу, чтобы вы действовали с открытыми глазами, без иллюзий.
Грин с удивлением поднял голову. Прайс пояснил:
– То, что говорил здесь капитан Каррайт о преимуществах атомных подводных лодок по сравнению с обычными – правильно. Мои возражения направлены против его детского лепета о значении для нас, американцев, Арктики, как будущего театра военных действий. В этом вопросе у вас, Грин, должна быть полная ясность, – Прайс вышел из-за стола и принялся, по обыкновению, в раздумье шагать из угла в угол. Неожиданно он круто остановился перед разведчиком и резко, почти враждебно заговорил: – Тот, кто работает со мной, должен быть умнее и дальновиднее тех деятелей, которые спят и видят третью мировую войну. Я внимательно присматривался к вам, Грин, и мне показалось, что в вас есть нужная мне искра разума…
Новая война, если она возникнет, будет вестись в трех измерениях, не ограничится сушей, а одновременно разразится на море и в космосе. На последнее обстоятельство обращаю, Грин, ваше особое внимание. Мы всех и постоянно убеждаем, что нам ничего не стоит в любой момент уничтожить Россию и ее друзей. Каким образом? Напустив на нее нашу стратегическую авиацию дальнего действия. Я абсолютно уверен, что если бы война велась и со стороны Советов исключительно с помощью авиации – мы войну проиграли бы. Представьте, Грин, наши самолеты, которыми мы все время пугаем русских, с ядерными бомбами, час за часом летят, чтобы сбросить на советские города свой груз. Представьте, нет, вы только представьте это себе, Грин: русские бросили на наши авиационные крылья воздушные эскадры своих истребителей и пустили в ход ракеты класса «воздух-воздух» и «земля-воздух».
Прорвется ли хоть один наш самолет через густые пояса заградительного огня русских зенитных батарей и истребителей? Это весьма гадательно. Но главное для нас заключается не в этом, а в том, что пока наши самолеты с грузом атомных бомб будут пробиваться в Россию по воздуху, русские, в порядке ответного удара, будут расстреливать нас своими межконтинентальными ракетами, сносить с лица земли на нашей территории все, что они сочтут нужным. И они в состоянии сделать это, не посылая к нам на истребление свои самолеты, своих летчиков, не пробиваясь для выполнения боевой задачи сквозь строй нашего заградительного огня, не потеряв при этом ни одного человека! Пока наши летчики будут барахтаться и истекать кровью на подступах к границам Советского Союза, из космического пространства и из стратосферы на нашу землю обрушится град мощных ракет, спастись от которых у нас нет никакой возможности…
Мы все больше производим стратегических ракет с радиусом действия в восемь тысяч километров, чтобы достать нашего потенциального противника. Допустим – мы нанесем и ими удар по советской территории. Принесет ли это нам победу? Нет, поскольку нам не избежать ответного удара, и, повторяю, у нас в такой ситуации не окажется ни малейшей возможности спастись, уцелеть. И я, как американец, утверждаю: навлекать на нашу страну такую войну, которая уничтожит нас самих, – преступно.
Так будет обстоять в воздухе. А как на море? Не лучше, Грин. У нас огромный надводный флот. Линкоры, крейсеры, фрегаты, авианосцы! Начнись война, мы не сумеем использовать их даже в качестве металлического лома, они окажутся на дне морском раньше, чем мы примем такое решение. Войну на море смогут вести только подводные лодки, точнее – атомные подводные лодки. О преимуществах таких лодок тут всего несколько минут назад хорошо говорил капитан Каррайт. Но беда в том, что у русских тоже имеются такие же лодки, причем не в меньшем количестве, чем у нас. Каррайт об этом не подумал. Советские подлодки вооружены ракетами, которые, по моим сведениям, превосходят «Поларис». А что это значит? Наши, американские, военные специалисты признали, что подводная лодка, – заметьте, Грин, не атомная, а самая обыкновенная, с дизелями и электромоторами, вооруженная ракетами типа «Поларис» со сравнительно незначительным ядерным зарядом, – сильнейшее оружие для действия как против береговых баз и портов, так и против кораблей в открытом море. Капитан Каррайт только что напомнил нам, – в отличие от обычной, атомная подводная лодка невидима и бесшумна, к тому же она располагает средствами противодействия работе радиолокационных станций противника и примет меры к тому, чтобы пройти в нужный ей сектор моря незамеченной. Имеем ли мы возможность как-то предотвратить появление в морях и океанах советских подлодок с ракетами? Нет, таких возможностей мы не имеем, и я абсолютно уверен, что они уже давно занимают соответствующие позиции под водой. А для ударов ракетами наш наступающий надводный флот явится отличной мишенью. Наши эскадры… Не отдельные корабли, а целые эскадры будут поражены, даже не успев увидеть противника: атомный взрыв на незначительной высоте мгновенно вызовет пожары на кораблях, наши моряки превратятся в огненные факелы, потоки гамма-излучений и нейтронов обрушатся на военные суда и их экипажи. Поражение завершит неизбежная взрывная волна. Может, вы скажете, что мощное соединение наших военных судов в море устоит против удара ракетой типа «Поларис»? Но как вы сами знаете, каждая подводная лодка имеет у себя на борту не одну ракету, а более полутора десятков. К тому же, если бы советские подводные лодки обнаружили в море подобное скопище наших наступающих линкоров, авианосцев – дело с самого начала приняло бы трагический оборот, наши специалисты еще лет пять тому назад весьма определенно сказали нам, что, по-видимому, произошло бы в таком случае… Установлено, что взрыв водородной бомбы мощностью в несколько десятков миллионов тонн на высоте ста километров над поверхностью земли сожжет все внизу на пространстве в несколько десятков тысяч километров. Я сказал: «над землей». Не приведи господь, чтобы когда-нибудь такой взрыв произошел над нашей страной, Америкой!
Известно, разрушительную силу ядерного оружия можно изменять в зависимости от цели, по которой собираются нанести удар. Установлено, что если взрыв водородной бомбы подобной мощности произвести на высоте не ста, а всего десяти километров – тепловой поток мгновенно испепелит наши надводные корабли, даже если они окажутся предусмотрительно разбросаны на площади в несколько сот квадратных километров. Какой же выход? Наше министерство военно-морского флота нашло, по его мнению, удовлетворительное решение: сократить ударные соединения до двенадцати кораблей – три авианосца, семь крейсеров и два корабля снабжения. Такая эскадра должна действовать рассредоточенно на пространстве до четырехсот километров, хотя нам отлично известно: рассредоточенные таким образом морские суда станут мишенью для подводных лодок противника, вооруженных ракетами типа «Поларис».
Допустим, что через десяток лет мы окажемся обладателями, например, сотни атомных подлодок. Даже сотни! Ну и что это нам даст, гарантирует ли это нам победу на море? Ни в коем случае. Во-первых, можно быть уверенным – у русских таких лодок, повторяю, обязательно будет больше. И затем другое обстоятельство, о котором наши вояки предпочитают не думать… Каррайт тут повторял чужие слова, слова, которые он вычитал в наших военных бюллетенях и не раз слышал от своего командования. И это очень опасно. Это заблуждение, которое однажды может привести к тому, что пока капитан Каррайт или ему подобный командир лодки будет прятаться на позиции под покровом пакового льда, он может лишиться родины. Понимаете, Грин?
Откуда наши подлодки с ракетами смогли бы подобраться к границам Советского Союза? Взгляните на карту. В Балтийское море с запада и в Черное море с юга русские их не пропустят, в этом можно не сомневаться. С востока? Сложно и весьма невыигрышно швыряться ядерными бомбами, нет подходящих объектов. Стало быть, с севера, отсюда подо льдами есть шанс на какую-то дистанцию приблизиться к берегам Советского Союза. Но опять же – по каким «жизненным центрам» Советов открыл бы огонь капитан Каррайт? Да и то при условии, что советские противолодочные корабли еще раньше не засекли его и в соответствующий момент не уничтожили, не позволив ему сделать ни единого выстрела. Но допустим – ему временно повезло. Бесспорно – он причинил бы на советской территории разрушения, убил бы там сколько-то людей. Но какое все это имело бы значение в развязанной нами же войне для нашей победы? Никакого.
От Берингова пролива на востоке до границы с Норвегией на западе – льды и тундра. До действительно жизненных центров русских слишком далеко. Как бы ни были сильны ракетные удары наших подводных лодок, они ничего не решат и лишь дадут русским лишний повод для нанесения ответного удара по нашей территории, по Штатам. Я ничуть не сомневаюсь, что в таком случае удар был бы комбинированным, у русских же давно есть межконтинентальные баллистические ракеты! Но не будем отвлекаться от аспектов именно морской войны. Послушать наших адмиралов, можно подумать, что мы в самом выгодном стратегическом положении, хотя на самом деле обстоит как раз наоборот.
У Советов нет, к их счастью, обременительного большого надводного флота, они с самого начала понимали, что если им в будущем придется воевать на море, то рассчитывать можно лишь на подводный флот. Все внимание они отдали подводному флоту. И если нанесение нашими подводными лодками сокрушительных ударов по жизненным центрам Советов с севера является чистейшей фантазией, то об ответных операциях советских подводных лодок этого сказать никак нельзя. И это должно быть понятно каждому, кто хоть немного знаком с физической и экономической географией. В данном случае география явно не на нашей стороне. Каррайт мечтает о превращении Арктики в театр военных действий… Да, так и получится, но произойдет это, мне кажется, совсем иначе, чем думает Каррайт. В арктическом бассейне военные действия приведут прежде всего к тому, что удар обрушится на наши военные базы и станции раннего радиолокационного оповещения, мы очень быстро лишимся здесь ушей и глаз. Как, посредством какого оружия русским удастся добиться этого, об этом гадать нет смысла.
Прайс устал. Он немного помолчал, закрыв глаза.
– Теперь взгляните, Грин, на наше тихоокеанское побережье, взгляните именно в аспекте морской войны, вероятного ответного действия подводного флота Советов. Тут нет нужды разыскивать наши жизненные центры, они расположены на самом берегу океана от Сиэтла на севере до мексиканской границы на юге. Сан-Франциско, Лос-Анжелос, Монтерей… Тихоокеанское побережье – это наши авиационные заводы, это предприятия фирмы «Локхид», той самой, которая выпустила высотный самолет «У-2»… Тихоокеанское побережье Штатов – это нефть Калифорнии, это ракетные и атомные полигоны за Скалистыми горами, стартовые площадки в туннелях и каньонах Скалистых гор. Наконец, это – базы и порты, линии наших коммуникаций с Востоком, с Гавайями, с Седьмым флотом. Что мы сможем противопоставить советским подводным лодкам с ядерным оружием, чтобы защитить свое тихоокеанское побережье? Ровным счетом ничего. Ведь радиус действия ракет составляет от двух с половиной до четырех тысяч километров, а для стрельбы ракетами с атомными и водородными боеголовками по объектам на нашей территории подводным лодкам нет даже необходимости всплывать, они будут без помех расстреливать нас из-под воды. И если наш флот в открытом море мы можем как-то рассредоточить, то строения на берегу, порты, базы, города – рассредоточить невозможно, все поглотит огонь, на все обрушится взрывная волна и гибельная для всего живого радиация. Для того чтобы представить себе весь ужас, который воцарится на побережье, следует вспомнить, Грин, что взрыв ядерного заряда одной ракеты типа нашей «Поларис» в пять раз превосходит силу взрыва атомных бомб, сброшенных нами на Хиросиму и Нагасаки.
Посмотрите на наше атлантическое побережье… Вдоль него сплошной город, там три четверти нашей промышленности… автомобильные заводы, атомные заводы в Теннесси, полигоны во Флориде, там такие наши поистине жизненные центры, как Вашингтон и Нью-Йорк. А наш юг? Кто может утверждать, что мы сможем запереть от подводных лодок противника Карибское море и Мексиканский залив? Крупнейшие наши города на Миссисипи, нефть Техаса, наши военные центры и форты будут подвергнуты ядерной бомбардировке ракетами с атомных подводных лодок, невидимостью и бесшумностью которых восхищался тут капитан Каррайт. Он и подобные ему наивные люди странным образом забывают о том, что со стороны морских побережий Соединенные Штаты уязвимы во много раз более, чем Советский Союз.
– Вы упомянули о космолетах… – заметил Грин.
– Одним из средств ведения будущей большой войны явятся управляемые находящимися внутри них людьми аппараты, способные совершать полеты на высоте нескольких сот километров над Землей, – сказал Прайс. – Но это сложный вопрос, и в каком направлении и как именно он решится – пока предвидеть трудно. Одно я знаю твердо: если мы с вами не помешаем русским, то такие аппараты, которые в отличие от самолетов я называю космолетами, – у Советов появятся очень скоро. Вы для того и посылаетесь в Советский Союз.
– Я все понял, мистер Прайс, – Грин постарался вложить в слова как можно больше искренности и твердости.
Прайс продолжал:
– Я был вынужден сказать вам слишком много, но вы хорошо знаете, какую ответственность это обстоятельство накладывает на вас.
Это была неприкрытая угроза, но Грин отлично понимал: о главном, основном Прайс предпочел говорить ему мало, а вот сейчас – не сказал ни слова: какое собственно ему-то лично дело до войны в космосе в неопределенном будущем и какое же это имеет отношение к операции «Шедоу»?
– Я не ожидал встречи с вами здесь, сэр, – пробормотал он.
– Ваша амфибия в самый неподходящий момент отказала, и в заливе Бристоль погрузить ее на подлодку не представилось возможным. Пришлось подготовить другой экземпляр и повозиться с его доставкой сюда. Не надеясь больше на других, я решил сам проследить… Заодно хочу вручить вам вот этот документ… Мистер Харвуд наконец-то сообщил мне дополнительные данные о некоторых советских ученых… – Прайс вынул из бокового кармана бумажку и протянул ее разведчику. – Знакомые вам имена. Главное внимание инженеру Ландышеву… Мы должны любыми средствами помешать русским, – пояснил Прайс.
Грин кивнул.
– А теперь желаю вам удачи, – почти сердечно произнес Прайс.
Через минуту Грин шагал к месту стоянки подводной лодки. Каррайт встретил его без особого энтузиазма – чувствовалось, что поручение доставить разведчика поближе к Советскому Союзу было отнюдь не тем, о чем он мечтал.
Над кормовой частью лодки возвышался огромный металлический ящик, отчего подводный корабль стал выглядеть неуклюжим и непривлекательным. Грин некоторое время задержался на палубе – неожиданно он почувствовал волнение: что это – самолет-амфибия, спрятанный внутри контейнера? В состоянии ли он помочь Грину миновать линию бдительности советской пограничной охраны?
Держась за скользкие и холодные поручни, Грин через рубочный люк спустился в лодку и направился в свое временное убежище. В офицерской кают-компании пил горячий чай с галетами пилот крошки-самолета, небольшого роста чернявый парень лет тридцати.
Грин закрыл за собой дверь каюты и, усевшись у столика, принялся изучать переданный ему Прайсом документ. Основной упор делался в нем на Ландышева и его институт, его помощников. Главная на этот раз задача – подобраться к Ландышеву.
Читая сейчас этот и другие документы, составленные специально для него, Грин не мог отделаться от впечатления, что для Прайса и Харвуда переход им советской границы почему-то не представляется рискованным и сомнительным. Они обращались к нему так, как если бы он уже проник за незримый и весьма опасный барьер. Почему это? Потому, что они уверены в нем, или потому, что им все равно, уцелеет он или нет? И кто может сказать, где, собственно, находится тот последний рубеж, проскользнув за который он окажется в безопасности? За врагами в России следят не только пограничники, чекисты, но и все советские люди – это Грин знал прекрасно, и это-то и беспокоило его сейчас.
С целью обеспечить подход к Ландышеву Харвуд, оказывается, заблаговременно принял кое-какие меры. Это оказалось весьма кстати. Грину теперь предлагалось, как только он доберется до Москвы, довести операцию против Ландышева до конца. Грин передернул плечами. «Довести до конца!» – легко сказать, но трудно сделать, крайне трудно, – это ему было ясно уже сейчас. Питать иллюзии значило подвергать себя огромной опасности, это Грин отлично усвоил уже много лет тому назад, как только пришел в разведку. Он долго изучал документы, запоминал указания шефа, запоминал фамилии, адреса…
Его тянуло немедленно взглянуть на амфибию, которой вскоре придется доверить свою жизнь, но он опасался помешать пилоту – парень, наверное, возится возле своего самолета, тоже беспокоится, переживает. Грин почувствовал страшную усталость и завалился спать. За перегородкой, в коридоре, шли последние приготовления, время от времени по переговорной трубе слышались отрывистые команды Каррайта или вахтенного офицера.
Когда Грин проснулся, на лодке стояла полная тишина. Он прошел в центральный пост – штурман молча показал ему разостланную на столе карту: подлодка шла на северо-восток, к полюсу.
Прошло несколько дней. И вот настала минута, когда Грину пришлось вслед за молчаливым пилотом пролезть через кормовой люк, забраться в тесную кабину самолета и ждать, что произойдет дальше. Ожидать – ничего другого ему и не оставалось. Снаряжение было заботливо, уложено в самолет. Лодка шла под ледяным полем, растянувшимся на добрую сотню миль, но, как показали приборы, впереди была обширная промоина, в которой можно будет всплыть. Каррайт нервничал. Грин понимал причины его волнения: во-первых, он боялся быть обнаруженным советскими патрульными самолетами, что грозило бы срывом рейса; во-вторых, он вообще боялся высунуть нос из-под покрова паковых льдов, ему, должно быть, мерещились всякие ужасы; в-третьих, следовало бы подойти поближе к советскому побережью, поскольку радиус действия самолета-амфибии Дулиттла невелик, но Каррайт на такое продвижение не решался, колебался, явно трусил.
И вот настала наконец минута прощания с подводной лодкой. Грин сидит в кромешной темноте и дышит в затылок чернявому парню, занявшему место спереди. Некоторое время пилот поддерживал связь с командиром лодки по телефону, но потом и эта связь была отключена – до старта оставались считанные минуты.
– Всплываем, – почему-то вполголоса сказал летчик.
Действительно, подводная лодка поднималась, льды остались позади. Лодка выровнялась и опять двинулась – в южном направлении.
Пилот включил зажигание, привел в действие какие-то механизмы, и в следующую минуту случилось то, чего Грин так давно ожидал и что все-таки показалось ему полнейшей неожиданностью: задняя стенка контейнера упала вниз и по ней скользнул самолет, – лодка ушла немного вперед и тотчас отвернула в сторону. Пилот запустил двигатель, огненные хвосты заплясали по воде, амфибия рванулась и с непостижимой скоростью помчалась на юг, рассекая килем темную полярную воду.
Они мчались к земле, к советскому берегу, буквально прильнув к воде, потом амфибия резко снизила скорость, погрузилась, правда, на весьма незначительную глубину и медленно направилась в устье реки, впадавшей тут в океан. Пилот то и дело на одну-две секунды поднимал перископ, пристально всматривался в окуляры. Грин и не заметил, как очутился посередине реки.
– Теперь смотрите вы, – сказал летчик хриплым от волнения голосом.
Светлые, еле заметные переливы волн плескались над самой головой, на реке, как и предвидел Грин, было безлюдно. По обоим берегам расстилалась зеленовато-серая, бескрайняя тундра, пустынная, поросшая оленьим мохом.
Все шло как нельзя лучше. Придуманный Грином трюк, по-видимому, оказался удачным: приблизившись к берегу на ничтожной высоте на летательном аппарате чрезвычайно малых размеров, развившем к тому же огромную скорость, кажется, удалось проскочить советскую границу незамеченными ни пограничной охраной, ни постами радиолокационного наблюдения.
Грин был почти спокоен, он знал конечный пункт путешествия в этой скорлупке – вот сейчас покажется озеро, обширное и глубокое… Но озера почему-то не было! Неужели он ошибся? Нет, нет, вот оно возникло на близком горизонте.
Самолет-амфибия всплыл и уже через минуту мчался по водной глади, но теперь это уже не был Северный Ледовитый океан, – Грин и его спутник находились на советской территории, на полуострове Ямал. На берегах озера не было заметно ни одной живой души.
– Давай, – произнес Грин, и пилот резко повернул к низкому озерному прибрежью.
Они пробирались еще, пока было возможно, когда же глубина уменьшилась до совершенно незначительной – амфибия остановилась. Разведчик взял свое тщательно увязанное снаряжение и прямо с борта шагнул в воду. Он пожал пилоту руку и стал осторожно выбираться на сушу. Он шел и чувствовал на себе безразличный взгляд летчика, который вот сейчас удерет отсюда и которому, собственно, наплевать на дальнейшую судьбу оставленного им тут разведчика. Грин выкарабкался на берег и оглянулся… Снова что-то замерло в груди, непривычно защемило, что это – трусость или предчувствие беды? Крошечный самолет-амфибия с почти незнакомым чернявым парнем на борту был сейчас единственным, что еще связывало его, Грина, с родиной, с Штатами… Летчик развернул машину, и через несколько секунд самолет поднялся в воздух и, распластавшись, почти задевая крыльями тихие волны озера, скрылся вдали, – он возвращался к подводной лодке Каррайта. Грин остался один.
Топор и пила-ножовка в парусиновых чехлах, ружье-двустволка тульского производства, потрепанная палатка, охотничьи боеприпасы, нож, соль, спички – вот, пожалуй, и все его снаряжение. При нем не было ничего американского, не имелось также кодов, шифров, средств тайнописи, ядов. Кроме паспорта на имя Иванова и нескольких справок, из которых следовало, что означенный Иванов является зоотехником и находится на полуострове Ямал в командировке, не имелось при нем и никаких других документов. Немного, именно столько, сколько, по его соображению, могло ему потребоваться, взял с собой Грин и денег в советской валюте. Ведь перед ним стояла пока что лишь одна-единственная задача – незаметно и в то же время как можно быстрей добраться до Москвы. Оружие, деньги, материалы – он получит после через своего заместителя и давнишнюю помощницу по работе в России Ирэн Грант, получит, когда уже очутится в Москве.
Грин осмотрелся. Вспугнутые появлением самолета птицы постепенно успокоились. Вдалеке он заметил небольшое стадо оленей, должно быть, где-то там находилось кочевье. Встреча с советскими людьми почти тотчас после проникновения на советскую территорию не устраивала разведчика, – он повернулся и, тяжело ступая, направился вдоль берега в южном направлении. Предварительно, еще в Штатах, он прекрасно изучил местность.
Надо миновать это обширное озеро и затем довольно изрядное расстояние пройти тундрой. Он заранее знал, что что будет нелегко, но прежде ему представлялось возможным проделать весь этот путь не спеша и не напрягаясь, однако на деле получилось не так – он оказался вынужденным без отдыха идти и идти вперед.
Почва пружинила, и часа через два Грин уже с трудом отрывал ноги от смешанной с мхом и кореньями хлюпающей земли. Грин все задавал себе вопрос, на который боялся ответить: почему он так старается обойти стороной замеченное им оленье стадо, действительно ли для него так уж опасно встретиться с одиноким пастухом-ненцем? Может быть, он просто боится, хочет во что бы то ни стало оттянуть первую встречу с советскими людьми после своего появления тут с рискованным заданием? Грин почувствовал, что окончательно выбился из сил. В небольшой ложбине, скрывшись от возможного наблюдения, он с наслаждением растянулся. Ходьба по тундре оказалась занятием мало привлекательным. Грин не позволил себе долго нежиться, – минут через сорок он был уже на ногах и продолжал свой путь. Какое-то подсознательное чувство, возможно, инстинкт хорошо натасканного хищника говорил ему, что следует как можно скорее оторваться от места проникновения на советскую землю. И он шел час за часом. Поздно ночью он свалился без сил и мгновенно уснул. Было холодно, пронзительная сырость пробирала до костей.
Так шли дни. Посмотрели бы теперь на Грина Уильям Прайс и Аллен Харвуд! Нелегко узнать холеного джентльмена в этом, гонимом страхом субъекте в высоких охотничьих сапогах, в потрепанном костюме, рубашке-косоворотке, с видавшей виды замызганной кепкой на голове, с густо обросшей физиономией.
Продвигался Грин, тщательно маскируясь на местности, всем существом своим боясь встречи с людьми, тайную войну против которых он вел. Порой им овладевал почти безотчетный ужас, заставлявший его с бессмысленным взором бежать по тундре, но все же инстинкт разведчика не изменял, Грин шел по маршруту, усвоенному наизусть. Иногда, боясь сойти с ума, он анализировал свои переживания, искал причины панического страха, – и тогда не мог не признать, что ему не хватает смелости, необходимой любому гангстеру и что в нем сказывается отсутствие привычки к опасности, которой ежедневно подвергается каждый его рядовой агент. На Ближнем Востоке он вел работу всегда в окружении сослуживцев, в Западной Германии – на положении победителя-оккупанта и в то же время благожелательного союзника. На этот раз все обстояло иначе, и от одной мысли Грина пробирала дрожь. Он уже не сидел в своем кабинете, а тайком крался по советской земле, под чужой фамилией, крался для того, чтобы выполнить приказ Прайса. Он не знал, как именно его выполнит, какими средствами и в каких условиях, но готов был на все, готов, если этого потребуют обстоятельства, не только обворовать, но и своими руками задушить или зарезать любого из перечисленных к списке Прайса советских ученых и в первую очередь, конечно, инженера Ландышева… Срыв выполнения задания на сей раз в представлении Грина означал для него не просто крушение шпионской карьеры, но и конец в физическом смысле – неважно от чьих рук, советских чекистов или подосланных Харвудом убийц. Как понимал Грин, выход ему оставался лишь один – идти напролом и таким образом добиться своего: денег, наград, возможности сбежать затем из этой страны за океан и зажить там в свое удовольствие. Однако принимать решения оказалось делом неизмеримо более легким, чем находиться в шкуре непосредственного исполнителя приказов Прайса и Харвуда. Теперь Грин отчетливо осознал это.
Следовало во что бы то ни стало преодолеть страх, и Грин благодарил судьбу за то, что она дает ему возможность до поры до времени побыть одному, привыкнуть к тому новому положению, в котором он очутился. Овладевавший им временами животный страх от мысли, что его могут разоблачить и схватить, он загонял глубоко внутрь и, наверное, оттого все более проникался злобой к тем, из-за кого по воле Прайса мог погибнуть, хотя ни одного из них он никогда в глаза не видел. Затаившись в очередной лощинке и наскоро глотая холодные мясные консервы, он с упоением предвкушал, как наконец доберется до них и заставит дорого заплатить за все пережитое им. Грин проклинал как в воду канувшего инженера Можайцева и с ненавистью думал о Годдарте, успевшем благополучно легализоваться в Москве, – он не мог ему простить того, что тот не сумел помешать побегу русского с завода в Брайт-ривер, после чего и начались все передряги.
Наконец настал час, когда Грин преодолел водораздел: река, на берег которой он вышел, текла уже не на запад и впадала не в Карское море, а несла свои воды на восток, в Обскую губу. По этому случаю посланец Харвуда достал из неприкосновенного запаса бутылку «Столичной». Отдохнув, он сменил изорвавшиеся охотничьи сапоги на запасные и не спеша побрел берегом дальше.
Он давно знал, что этот час наступит, еще в Штатах размышлял над тем, как однажды появится вот тут и будет с тоской и отчаянием осматриваться по сторонам, пытаясь отыскать какие-нибудь бревна, доски или деревья, срубив которые мог бы соорудить плот. Плот абсолютно необходим, сил для дальнейшего продвижения пешком не было. К тому же до Обской губы далеко и на то, чтобы добраться до нее пешком, ушло бы слишком много времени, которого в распоряжении Грина было в обрез. Ко всему прочему разведчику казалось, что путешествие на плоту избавит его от назойливого и опасного любопытства встречных людей – оно не будет выглядеть чем-то исключительным или даже подозрительным. Наоборот, стоит только ему появиться в первом же поселке вот так, пешим, оборванным и изможденным, как после кораблекрушения, – и он обязательно обратит на себя нежелательное внимание. Нужны деревья! Однако дерева не было, и снова пришлось тащиться, еле передвигая ноги по опротивевшей тундре.
На следующий день он наткнулся на крошечный домик, построенный, по всей вероятности, для охотников. Первый раз за последние дни Грин переночевал у очага, грелся у огня, нежился, ел горячую пищу, ночевал в тепле. А на рассвете он уже разбирал этот домик по бревнышку – все равно другого выхода не имелось, без плота о дальнейшем пути нечего было и думать. Весь день Грин лихорадочно работал, к вечеру плот удалось сколотить. Грин перебрался на него, разбил палатку. Волны подхватили суденышко и повлекли вниз по течению, туда, куда так страстно стремился Грин.
В Обской губе Грина подобрала рыбачья шхуна. Документы оказались в порядке: ударник коммунистического труда зоотехник Иванов командирован сюда с Камчатки с заданием: «изучить на Ямале опыт перегона оленей на далекие расстояния как в зимний, так и в летний период». Зоотехнику Иванову сочувствовали, его расспрашивали о Камчатке. Он отвечал не очень охотно, боясь попасть впросак. Неразговорчивость Грина рыбаки объяснили усталостью и оставили его в покое.
В Салехарде «зоотехник Иванов» приобрел билет на самолет и вскоре вылетел на юг. Он спешил. В Свердловске Иванов зашел в комиссионный магазин и купил себе отличный костюм, вместе с которым оказался обладателем и новых документов: зоотехник с Камчатки исчез, теперь появился гвардии полковник запаса Матвей Иванович Сырцов. Все это заранее подготовили остававшиеся в Москве его помощники, во всем этом чувствовалась пунктуальность Ирэн Грант. Казань, Горький, – отдохнувший, раздобревший, чисто выбритый «полковник запаса» проделал этот путь в самолете: зорко глядел на расстилавшуюся внизу необъятную советскую землю, сосал предложенные бортпроводницей конфеты и, настороженно озираясь, подкрадывался к Москве… Так добрался до Тулы. Здесь он отправился на автобусную станцию и оттуда уехал в Москву. Воспользоваться поездом поостерегся, показываться на столичных вокзалах, как и на аэродромах, считал весьма рискованным – можно было напороться на нежелательную встречу с кем-либо из знакомых, дипломатом или корреспондентом какой-нибудь иностранной газеты…
Автобус прибыл в столицу в конце дня. Грин попросил водителя высадить его, не доезжая до центра. Из первого же автомата он позвонил по телефону. Слышно было, как сняли с рычажка телефонную трубку, женский голос ответил. Грин тихо сказал:
– Ирэн?
Он отлично знал, что на другом конце провода Ирэн Грант, ему было нужно лишь, чтобы она услышала его голос, только и всего.
Она поспешно ответила:
– Да, да, все в порядке.
Он взял такси и отправился на Большую Тулинскую улицу.
Час «пик», народу не хватало места на тротуаре. Низко надвинув шляпу, Грин шел не спеша. Он видел, как у огромного серого дома остановилось такси, из которого вышла его помощница. Она заметила шефа и с наигранной поспешностью, расталкивая толпу, быстро пошла по тротуару. Грин двигался за ней на некотором расстоянии. Все спешили, у каждого свои дела, никто не обратил внимания на то, как хорошо одетая женщина незаметным движением обронила катушку, обыкновенную катушку, старую, неопрятную и уже почти без ниток. Никто на это не обратил внимания, за исключением «гвардии полковника запаса Матвея Сырцова». Грин-Сырцов остановился, сделав вид, что поправляет шнурки ботинок, и через полминуты свернул в переулок – записку, спрятанную в имевшемся в катушке тайничке, следовало прочесть немедленно. Грин проделал эту операцию с ловкостью фокусника и тихо, зло выругался: он чувствовал себя страшно уставшим, однако приходилось снова тащиться на противоположный конец гигантского города. Предстояла встреча с «почтовым ящиком», и это пугало, – а вдруг того засекли чекисты!
Грин оставил машину за несколько кварталов до нужного ему дома и пешком отправился дальше. Было уже темно, и его это устраивало как нельзя лучше. Он несколько раз прошелся по обеим сторонам улицы, но ничего подозрительного не обнаружил. Лишь после этого зашел во двор и постучал. Послышались шаркающие шаги, дверь отворилась, на пороге появился сухонький тщедушный старик, одетый в домашнюю пижаму. Включив в прихожей свет, старик ворчливо осведомился:
– Вам, гражданин, кого?
– Вас, – зло произнес Грин и быстро выключил свет. – У меня для вас посылка от Ирины Петровны.
– Давайте.
Разведчик молча подал старику ту самую катушку, которую недавно на Тулинской улице так удачно «обронила» Ирэн Грант.
– Подождите здесь, – с заметным испугом шепнул старик и исчез. Скоро он возвратился и вручил Грину небольшой ключ и шифрованную записку.
– Это все, – прошептал старик, открывая перед Грином дверь на улицу, он, должно быть, страшно боялся и спешил выпроводить опасного посетителя.
Грин ушел. Пройдя значительное расстояние, он рискнул остановиться, чтобы ознакомиться с содержанием адресованного ему послания, – оно было кратким, не отвечало на возникшие у Грина вопросы, и это ему не понравилось. Но он так устал, что даже не мог рассердиться на своих помощников, главное – у него есть пристанище: хозяева квартиры уехали на Крайний Север, а он будет проживать в ней на правах близкого родственника. По надежным, как ему казалось, документам. Поистине Ирэн Грант умеет находить нужных людей, хотя вряд ли польстившийся на деньги отсутствующий квартиросъемщик догадается, что за человек поселится в его квартире.
Автомобиль доставил Грина на одну из улиц неподалеку от станции метро «Сокол». Было уже поздно. Никого не встретив на лестнице, Грин тихо поднялся на третий этаж, без труда открыл ключом дверь квартиры номер семь. С помощью карманного электрического фонарика осмотрелся. Ничего подозрительного не заметил. По некоторым, одному ему бросившимся в глаза деталям, понял, что тут «наводила порядок» Ирэн Грант. Разделся и в тревожном раздумье сел у стола. Он чувствовал себя опустошенным в результате невероятного нервного напряжения последнего месяца и в то же время отчетливо понимал, что главное впереди…
Работа в редакции журнала «Космос» давала возможность Годдарту-Егорову познакомиться с рядом советских ученых, но среди них не было пока тех, чьи имена сообщил ему Грин. Проклятая секретность русских и на этот раз встала перед лазутчиком преградой, преодолеть которую оказалось нелегко. Имена Ландышева и некоторых других намертво врезались в память агента Харвуда, но нащупать подходы к этим людям ему не удавалось. Больше того, он при всем его старании не смог даже получить каких-либо конкретных данных о работе интересовавших Прайса и Харвуда советских ученых.
Годдарт всем нутром чувствовал шаткость своего положения: время подгоняло его, однако проявить заметный интерес к занятым космическими проблемами выдающимся ученым, таким, как Ландышев, – он опасался. К тому же сказывалась явная недостаточность его специфической подготовки: в разведке Харвуда, естественно, сделать из него большого специалиста в вопросах астронавтики, астрономии, ядерной физики – не сумели, и теперь это обстоятельство могло подвести его, познания вновь испеченного эксперта-консультанта Егорова на деле оказались куда меньше знаний инженера Егорова, по документам которого Годдарт устроился на работу. На это могли обратить внимание. Лже-Егоров не сомневался, что рано ли поздно такой роковой для него казус может произойти, и мечтал о том, чтобы как можно скорее расстаться с «Космосом». Однако сбросить опасную маску инженера Егорова без разрешения свыше Годдарт не имел права. Он отлично понимал, что до тех пор, пока не будет завершена операция «Шедоу», об исчезновении из редакции нечего и думать. Сложилось крайне опасное положение, при котором вынужденное бездействие представлялось Годдарту рискованнее самого сложного агентурного дела.
Блестя золотыми очками, небрежно поглаживая длинную бороду, Годдарт-Егоров восседал за письменным столом, дружески улыбался, снисходительно похлопывал по плечу заходящих в редакцию молодых ученых и старался как можно меньше говорить на специальные темы.
Занятия в редакции оставляли много свободного времени, эксперт-консультант вовсе не был обязан сидеть в редакции с девяти утра до шести вечера и имел возможность по своему усмотрению распоряжаться рабочими часами.
Жил Годдарт по-прежнему в квартире Рахитова. Хозяин с семьей на лето поселился на даче, и потому лазутчик чувствовал себя в его квартире вольготно. Однако нервное напряжение последних месяцев сказывалось – оставаясь в четырех стенах, Годдарт часто хандрил, порой впадал в отчаяние и все чаще заглушал тревогу коньяком. Каждые вторник и пятницу он звонил по условленному номеру телефона, но каждый раз получал ответ, что для него «ничего нет». Все же настала минута, когда Годдарт получил приглашение приехать за «посылкой» для него «от Марьи Ивановны». Вот оно, начиналось! Годдарт доехал в метро до центра, там взял такси и отправился на Юго-Запад, туда, где далеко за город убегает к Внуковскому аэродрому чудесное шоссе, туда, где вдоль красавца проспекта выстроились прекрасные новые дома. От Ирэн Грант он кое-что знал о той, к которой сейчас направлялся и, говоря по совести, не был в восторге от предстоящей встречи… Это была женщина по профессии культурник-массовик, суматошно шумная, не очень умная, но очень жадная. Именно жадность и привела ее к моральному падению. В свое время Грин долго и внимательно изучал ее. Женщина проводила массовые занятия в клубах, парках. Она принадлежала к той категории работников-массовиков, которых русские не без основания называют «в два притопа, в три прихлопа», от работника-культурника в ней ничего не было. Деньги и вещи были тем богом, которому она поклонялась. Как уверяла Грант, эта женщина за соответствующую сумму, наверное, могла бы зарезать родного отца. Она прекрасно обеспечена – муж получает высокий оклад, и все же гонялась за любым заработком по всей Москве. Но и этого ей было мало – она стала спекулянткой, установила контакт с жульем в некоторых магазинах и с людьми, регулярно привозившими с Запада барахло с иностранными фирменными знаками, покупала и продавала оптом и в розницу. Это обстоятельство как раз и пугало Годдарта – за женщиной могла иметься слежка ОБХСС. Завербовал ее Грин. Он явился к ней домой в качестве покупателя, потом разыграл роль общественного инспектора-контролера, составил акт, пригрозил судом. В качестве «свидетеля» присутствовала при этом Ирэн Грант, предъявившая перетрусившей спекулянтке фальшивые документы. Понимая, что она «засыпалась», женщина согласилась выполнять поручения Грина, вряд ли даже отдавая себе отчет в характере этих поручений. Когда же она разобралась, что к чему, было поздно: Грин убедительно разъяснил ей, что она уже успела оказать значительные услуги разведке, и в случае отказа от дальнейшего сотрудничества пригрозил выдать ее органам государственной безопасности. Грин действовал наверняка – он хорошо изучил характер своей жертвы: она была слишком труслива и жадна, и когда он пообещал систематически выплачивать «вознаграждение», разговор завершился тем, что она дала подписку работать на разведку Харвуда.
Солнце нещадно жгло. У бочек с квасом стояли длинные очереди, Годдарт завернул во двор большого дома, быстро разыскал нужный ему подъезд. Квартира была расположена на первом этаже, а дверь в нее – в двух шагах от лифта. Это имело и свои преимущества – в случае чего можно было сделать вид, что пришел к кому-нибудь, проживающему повыше, по и свою отрицательную сторону – слишком часто у лифта торчали люди, особенно ребята-подростки, которым разведчик инстинктивно не доверял.
На этот раз в подъезде было безлюдно. Годдарт позвонил.
– За посылкой от Марьи Ивановны? – переспросила женщина, не проявляя желания вручить ему эту самую посылку. Она пригласила его занять место на стуле, у стола, продолжая пристально рассматривать.
– Да, да, я звонил вам, – подтвердил Годдарт и поло жил руки на стол. На мизинце правой руки сверкнул перстень с эмблемой. Женщина облегченно вздохнула – все в порядке. Но она не спешила, поставила перед Годдартом чай, без умолку болтала всякий вздор, не преминула сообщить о том, что муж – в продолжительной командировке. Годдарт отлично понимал ее, бесцеремонно рассматривал. Ей не больше тридцати пяти, крашенная под блондинку, под густым слоем пудры виднелась частая сеть склеротических прожилок, придававшая ее лицу неприятный синеватый оттенок. Явно желая установить с посетителем близкий контакт, она извивалась перед ним, «выламывалась». Годдарт выпил чаю и уже минут через десять решительно встал. Женщина поскучнела. Принесла с вешалки пиджак, новенький, по его росту. Он ни чуть не сомневался, что эта продувная особа основатель но прощупала пиджак в поисках записки и, наверное, была сильно разочарована – ни клочка бумажки в пиджаке не нашлось, тайна, связанная с «посылкой от Марьи Ивановны», прошла мимо нее. И какая тайна!
Добравшись до «дома», то есть до квартиры Рахитова, Годдарт немедленно отпорол подкладку, обработал ее специальным составом, и в одном месте на материи четко проступили столбики цифр. Расшифровав приказ Грина, Годдарт долго сидел в глубокой задумчивости. Указание приступить к делу, которое он с таким нетерпением ждал, повергло его в недоумение и основательно напугало. Он давно знал: начинать придется с Ландышева – и еще до перехода советской границы был осведомлен, с чего придется начинать, – Харвуд оказался не дурак, он не очень-то верил в то, что Можайцев безропотно будет иссушать свой мозг на потребу Прайса, и запасся, как ему казалось, убедительным аргументом, с помощью которого надеялся воздействовать на изобретателя. Однако обстоятельства неожиданно коренным образом изменились, и теперь эти «аргументы», вместо того чтобы помочь Харвуду шантажировать Можайцева, должны были обеспечить успех в операции против инженера Ландышева. Харвуд, по мнению Годдарта, оказался вдвойне провидцем, и это счастливое обстоятельство избавляло его, Годдарта, от необходимости самому придумывать подходы к Ландышеву. Все представлялось весьма просто – получив долгожданный сигнал действовать, он тотчас разыщет актрису Оксану Орленко, и все будет в порядке, она выполнит любой приказ, ей отступать некуда. С такой мыслью Годдарт давно сжился. Однако в этот план Грин почему-то внес дополнение: прежде чем встретиться с артисткой и попытаться принудить ее к выполнению задания Харвуда, Годдарту предписывалось установить контакт, встретиться лично с агентом по кличке Джим и обеспечить себе его помощь. Затем последовало новое указание – к Орленко подобраться через Джима, а не непосредственно.
Годдарт не на шутку встревожился. Кто мог поручиться, что этот проклятий Джим не изменился и не стал известен чекистам? Как Грин мог ручаться, что тот не провалился и не попал под наблюдение чекистов? Почему именно он должен пойти на встречу с Орленко? Стало быть, Грин заранее сомневался в том, что Годдарту удастся самому завербовать жену инженера Ландышева… Но почему? Какие у Грина основания не доверять ему? Черт возьми, ему-то хорошо отсиживаться в припасенной для него норе и отдавать непродуманные приказы. Встреча с каждым лишним человеком грозит лже-Егорову большой опасностью, и идти очертя голову на свидание с агентом, не будучи уверенным даже в необходимости этого знакомства, он просто не мог.
Годдарт попытался поставить себя на место Грина и проследить за ходом его рассуждений…
К Оксане Орленко с улицы не придешь. Провал у Орленко может зачеркнуть всю операцию «Шедоу», и Грин отлично это знает. А раз так, то приказ установить личный контакт с неведомым ему Джимом следует расценивать только как неверие в силы и способности Годдарта. Но почему же все-таки он, Годдарт, должен идти на такой риск? К тому же помощь Грина в деле с Орленко и затея с агентом снизят значение будущих успехов Годдарта в глазах Прайса и Харвуда и, естественно, отразятся на сумме вознаграждения, которую он надеялся получить по возвращении в Штаты.
Разведчик снова отправился на юго-запад. На этот раз культработник должна была проявить активность и передать его шифровку дальше, не дожидаясь, когда за ней кто-то явится.
Женщина опять пыталась кокетничать, но Годдарт решительно осадил ее, напомнил ей об обязанностях, о безоговорочном послушании.
В редакции Егоров сказался больным и безвылазно засел дома.
Через несколько дней раздался звонок. Годдарт открыл дверь – на пороге Ирэн Грант. В глазах очаровательной «Ирины Петровны» было нечто, не предвещавшее ничего хорошего.
Она пробыла в квартире с полчаса. Разъяснений Годдарт так и не получил, но приказ был подтвержден. Действовать предлагалось немедленно. Информацию о Джиме разведчик получил от Грант исчерпывающую. О предстоящем посещении Годдарта тот предупрежден. Грин не отказал себе в удовольствии сделать Годдарту выговор за недопустимую потерю времени, – тот проглотил пилюлю молча.
Ирэн Грант ушла с неутихшей яростью. Она очень спешила и не заметила в толпе прохожих молоденькую девушку, красивую, с бледным нервным лицом, приспущенными на лоб волосами. Это была подруга аспиранта Тимура Рахитова студентка Марина Нарежная. Именно в этот день Тимур договорился встретиться с ней. Она приехала несколько ранее условленного часа и терпеливо поджидала Тимура неподалеку от подъезда, – подниматься в квартиру не решалась, не желая встречаться наедине с антипатичным инженером Егоровым, которого, как она это хорошо знала, не уважал и ее друг. Она ждала уже минут двадцать. Тимура пока не было. И вдруг девушка увидела вышедшую из подъезда Ирину Петровну. Для Марины было несомненно: эта странная женщина приходила в квартиру Рахитовых, других знакомых у нее тут не имелось. А раз так, то к кому же она приходила? Сам Рахитов вместе с женой находился на даче и в городе последний месяц почти не появлялся, с Егоровым она незнакома и сидеть с ним, неизвестным ей человеком, по крайней мере двадцать минут, она никак не могла. Следовательно, она приходила к Тимуру. Пылкое воображение девушки мгновенно нарисовало ей картины, от которых у нее заныло сердце, но в этот самый миг она увидела Тимура, стремглав соскочившего с подножки троллейбуса. Как же так?
– Марина, что случилось? – спросил юноша.
Она безмолвно протянула руку вперед, туда, где по тротуару быстро удалялась стройная молодая женщина. Тимур узнал ее.
– Ирина Петровна… – с недоумением протянул Тимур. – Ты поссорилась с ней?
– Нет, просто мне на миг, ну на самую чуточку показалось, что ты уже давно дома, – неохотно призналась девушка. – С кем же еще она могла провести там столько времени?
Выслушав ее, юноша задумался: «В самом деле – к кому же она приходила? С кем была все то время, пока Марина ждала меня у подъезда? В квартире, наверное, один Егоров… Но в таком случае – они знают друг друга? Однако почему же, как только появился Егоров, Ирина Петровна куда-то исчезла и ни разу больше не показывалась в нашей квартире? А что, если Егоров – ее друг и она-то и рекомендовала его отцу? Но к чему же такая скрытность, почему отец ни разу не проговорился об этом? Почему он упорно выдает Егорова за своего друга детства, хотя на протяжении всей жизни Тимур ранее ни разу не слышал от него об этом друге? Да и мать как-то призналась, что Егоров и ей абсолютно неизвестен. Что же все это может значить?» Итак, прежде всего следовало удостовериться, дома ли Егоров. И затем – скажет ли он о приходе этой женщины? Если увидеться с инженером, к примеру, вечером или на следующий день и он промолчит о ее визите, это можно объяснить забывчивостью, но если он ничего не скажет сейчас, через несколько минут после ее ухода, тогда придется думать о чем-то серьезном. Юношу оглушила неосознанная еще тревога, его охватило беспокойство, причины которого он пока что не мог бы объяснить.
– Пошли, – сказал он Марине, взяв ее под руку. – О том, что мы видели сейчас Ирину Петровну, – ни слова. Так надо.
Они поднялись в квартиру. Инженер Егоров был дома, со скучающим видом просматривал журналы. О посещении Ирины Петровны он не обмолвился ни одним словом. Это была вторая ошибка, допущенная им за последние дни.
Волей-неволей приходилось ехать к Джиму. Поздно вечером Годдарт занял место в вагоне электрички и отправился на станцию Кратово.
За окном пламенел закат, над полями, вдоль самой кромки горизонта нависла малиновая дымка. Деревья по обеим сторонам железнодорожного полотна стояли, не шелестя ни одним листочком, умиротворенные. По дорогам, кое-где пересекавшим путь электропоезду, шли машины, за ними еле заметно курчавилась пыль. Массивы колхозных полей влажной зеленью стлались и слева и справа, скрывались вдали, сливались с вечерним небом. Годдарта не влекла к себе красота природы, его мысли сейчас были заняты исключительно предстоящей встречей. Интуицией старого шпиона он чувствовал, что эта встреча представляет собой начало нового этапа в его жизни, важного и крайне опасного, полного риска не сегодня так завтра быть схваченным чекистами, разоблаченным кем-либо из советских людей, разоблаченным, несмотря на тщательную маскировку и все предосторожности.
После свидания с Ирэн Грант Годдарт отчетливо себе представлял, что за человек агент, к которому ему пришлось-таки ехать. Джим обрел в его представлении зримые формы, плоть и кровь, и, еще не видя его, лже-Егоров, казалось ему, мог бы описать внешность и повадки этого страшного человека. Теперь он немало знал о нем… Но, в сущности, биографию Джима – если верить Ирэн – можно пересказать в нескольких словах. Родился и рос в семье служащего в районном городишке. Были у него братья, сестры, работали, учились. Он не хотел ни учиться, ни трудиться… Пьянство, буйство, озорство были его стихией. Сначала подружился с ножом, а потом раздобыл где-то наган. Старшие в семье его боялись – еще убьет!
Милиция никак не могла поймать с поличным. Наконец поймали. Увещевали: ведь из трудовой семьи, и паренек способный, мог бы учиться… Все бесполезно. А «дело по обвинению» все росло и росло. Осудили. Лето тысяча девятьсот сорок первого года встретил в тюрьме. Другой от стыда сгорел бы, испугался – он нет, чувствовал себя в тюрьме, как рыба в воде: характеры новых дружков близки и понятны. А о совести теперь можно было и не вспоминать: отныне у него появились личные счеты с Советской властью, с советскими людьми – они же упрятали его в тюрьму! Посадили за решетку! Когда началась война, заключенных стали эвакуировать на восток – он сумел в дороге сбежать и пробрался в родные места. Прятался в огородах, ждал прихода гитлеровцев. Дождался. Немцы зачислили его в зондеркоманду, и он принялся расстреливать попавших в лапы оккупантов партизан, уничтожать советских людей, заподозренных в симпатии к своей родине. Потом, когда гитлеровцев разбили, подался на Запад и очутился в лагере для перемещенных. Там его подобрали американцы. У них прошел курс обучения шпионским наукам. Удачно выполнил несколько заданий американской разведки. Хозяева убедились: этот не подведет, хитер, коварен, жесток, человека убить для него пустячное дело. Кончилось тем, что после очередной переброски на советскую территорию его тут и оставили, «в резерве», прикрыв новой легендой, под новой фамилией. Он осел на станции Кратово, обзавелся семьей. Замаскировался надежно – как уверяла Грант. Но Годдарта это ее заверение мало утешало.
Как обычно, гостей в этот день на даче артиста Александра Лучепольского было много. Человек блестяще одаренный, прекрасный певец, хозяин к тому же умел мило острить и хорошо рассказывать забавные истории. Происшествия, о которых он мог говорить увлекательно и подолгу, всегда выдавались за истинные и главным образом из жизни самого прославленного артиста. Друзей Лучепольский имел великое множество, и покоя они ему не давали. По воскресеньям, особенно в погожие дни, они приезжали к нему целыми компаниями, и не только артисты, коллеги, так сказать, но и люди самых различных профессий, склада ума, наклонностей и характеров.
Полковник государственной безопасности Соколов, старый приятель хозяина, любил бывать здесь. У Лучепольского можно было часами сидеть в стороне, с книгой в руках, без опасения быть потревоженным: тут всегда толпилось много людей, отлично знавших друг друга, а партии для игры в преферанс прибывали из Москвы уже укомплектованными. Соколов любил отдыхать здесь и чувствовал себя уютно и непринужденно среди друзей и знакомых Лучепольского, людей в большинстве незаурядных, интересных.
А машины все подходили и подходили к даче. Сегодня день у Лучепольских особенный: сын прославленного артиста Андрей всего несколько дней назад получил ученую степень доктора физико-математических наук, а его научная работа о естественных спутниках планет – Государственную премию. Поздравить молодого ученого приехали его друзья, товарищи по работе. Андрей, такой же, как отец худощавый, с тонким лицом, с которого не сходила несколько сконфуженная улыбка человека, попавшего в переплет, приветливо смотрел на гостей из-под по-девичьи пушистых ресниц, пожимал руки. Соколов понимал его состояние сейчас: присвоение ученого звания доктора наук дает ему возможность осуществить заветную мечту – принять участие в изучении космоса непосредственно с борта межпланетной орбитальной станции. Ландышев – главный инженер проекта такой станции – привлек Андрея Лучепольского к практической подготовке будущей экспедиции «в окрестности Земли». Но это обстоятельство, так же как и само существование «проекта Ландышева», хранилось в глубокой тайне. Соколов знал, что пройдет не так уж много лет, и с поверхности Земли на точно рассчитанную орбиту будут выведены специальные ракеты – контейнеры… Там, в безвоздушном пространстве, где небо не голубое, а черное и откуда планета наша видится как окутанный зеленовато-розовой дымкой шар, под руководством Ландышева будет собрано невиданных размеров сооружение с обсерваторией, лабораториями… К причалу межпланетной станции станут швартоваться ракеты с людьми. Оттуда специальной конструкции космические корабли отправятся к планетам солнечной системы. Возможность старта космических кораблей не с Земли, а непосредственно с межпланетной станция откроет перед учеными колоссальные перспективы, а возможность такая вполне реальна, ведь там не будет нужна при старте вторая космическая скорость в 11,2 километра в секунду для того, чтобы преодолеть силу притяжения Земли, а раз так, то и космонавты не будут испытывать чрезмерных перегрузок, и горючего потребуется неизмеримо меньше.
Артист Лучепольский так и не сумел привыкнуть к тому, что Андрей пошел в жизни другой дорогой, ему это до сих пор казалось невероятным. Еще когда Андрюша учился делать первые шаги по квартире – отец пытался пробудить в нем интерес к пению. Он был уверен – его сын будет певцом. Но получилось по-другому, вместо музыки Андрюша пристрастился к алгебре, логарифмам, а потом и к изучению звезд, галактик… Отец терпеливо ждал, когда пройдет его «детская блажь», однако увлечение оказалось не блажью, а призванием – надежду видеть сына на сцене, преемником своей славы, пришлось оставить. Андрей оказался талантливым ученым – это и примирило отца с его выбором и породило искреннее уважение к нему, к его упорному труду.
Гости все прибывали. Приехал профессор Свиридов – председатель Комитета по космонавтике, вслед за ним появились физик Ясный, геолог Лучинин, редактор журнала «Космос» профессор Желтовский… Стало тесно и шумно, как за театральными кулисами в часы удачной постановки. Александр Лучепольский был в восторге, он и не подозревал о сокровенной тайне сына, о его мечта покинуть Землю, прекрасную, обжитую, хотя и не очень спокойную, и поселиться в безвоздушной бездне. Отец и сын в этот час были счастливы, но каждый по-своему.
Профессор Желтовский, близорукий, всегда несколько растерянный, и сюда приехал, не расставшись с портфелем. Уединившись на садовой скамейке, принялся вычитывать и править гранки очередной статьи для журнала.
– Не успеваю, – вздыхал он, посматривая в сторону друзей. Он говорил правду: служебных и общественных обязанностей, «нагрузок» у него было больше, чем у кого-либо другого, как говорили, главным образом потому, что он не умел от поручений отказываться, был слишком податлив.
Постепенно возле Желтовского образовалась группа, начались споры по различным проблемам. Обрывки разговора долетали до расположившегося неподалеку полковника Соколова. Лучепольский-младший говорил о загадках так называемых «стационарных звезд». Известно, что в этих звездах время от времени происходит мгновенное высвобождение энергии, или, попросту говоря, взрывы, по мощности превосходящие иногда взрывы водородных бомб в миллиарды раз! Лучепольский говорил о технике сверхскоростного фотографирования происходящих во Вселенной явлений: в Советском Союзе создана растровая камера, которая дает сто миллионов кадров в секунду. Скорость съемки этой камерой настолько велика, что за время экспозиции одного кадра космическая ракета сместится всего лишь на две десятых миллиметра. Такую камеру следует включать на чрезвычайно короткое время: пленку, снятую всего за одну секунду, пришлось бы просматривать целую неделю.
Соколов вышел за ограду. День обещал быть превосходным. Хотя шло к осени, солнце продолжало греть вполне добросовестно, по-прежнему ласково, там и сям виднелись спешащие от станции группы москвичей со свертками, корзиночками.
Соколов прислонился к изгороди и задумался. Мысли соскользнули на темы, близкие ему по службе… До каких пор Харвуд будет держать маршрут «Дрисса» в резерве? Значение маршрута «Дрисса» с каждым днем вырисовывалось все отчетливее. Теперь, когда усилиями капитана Пчелина «окно» на нашей западной границе было обнаружено, с него не спускали глаз чекисты в Пореченске, пограничники и с застав вдоль Буга и с контрольно-пропускного пункта. Однако сколько они ни следили – ничего нового не заметили. Вывод напрашивался сам собой – маршрутом «Дрисса» разведка Харвуда пользуется редко, в особых случаях. Проход этим маршрутом агента, убившего женщину, которая его сопровождала из-за кордона, и тяжело ранившего лейтенанта-пограничника, свидетельствовал, по-видимому, о том, что лазутчик этот не был рядовым и прибыл к нам для выполнения какого-то серьезного задания.
Ксендз Чонка после отъезда Ванды в Минск первое время был очень обеспокоен, – должно быть, боялся, что девушка много знает и захочет выдать его, но, не обнаружив за собой слежки, «пришел в норму». Одинокую часовню в глубине парка он не посещал, и новых его встреч с «пани Марией» не отмечено.
Соколов ее заметил, как подошла жена.
– Посмотри-ка, кто там едет в «Волге»? Никак твой Ландышев? Я давно хотела хоть краешком глаза взглянуть на его жену.
Соколов хорошо знал инженера, поскольку они встречались в разное время; помнит еще Ландышева ведущим специалистом научно-экспериментальных мастерских, а теперь Ландышев главный инженер «космического проекта». Высокий, с несколько замкнутым выражением сурового лица, он на первый взгляд не особенно располагал к себе. В научном мире его знали как широко образованного инженера, внесшего немало нового в то дело, которым ему довелось заниматься. В журналах печатались его статьи, где наряду с заманчивыми проблемами он развивал весьма интересные мысли. Вместе с тем его выступления в печати оставляли у читателей чувство неудовлетворенности – автор всегда как бы чего-то недоговаривал. Ландышева упрекали за это, он отмалчивался, и Соколов знал почему – инженер работал в сфере, не подлежащей гласности, и именно это обстоятельство обязывало его быть сдержанным.
До сравнительно недавнего времени знакомые считали Ландышева убежденным холостяком, чуть ли не женоненавистником – таким он сделался после неудачной попытки создать семью лет десять назад. Однако с некоторых пор Ландышев изменился и часто бывал на людях с женщиной, с которой познакомил его вот здесь же артист Александр Лучепольский. Поженились они совсем недавно.
Оксана Орленко выступала в концертах, пела по радио. Голос ее, мягкий, задушевный, принес ей популярность, известность. Оксана Орленко – это имя в мире искусства кое-что значило. Нет, не зря ей покровительствовал сам Александр Лучепольский – пела она поистине чудесна Много говорили и о красоте артистки.
Соколов отошел в сторону, хотел без помех рассмотреть жену инженера, но Ландышев заметил его.
– Не прячьтесь, полковник, – произнес он, широко улыбаясь. – Ксана, разреши представить тебе моего старого друга Ивана Ивановича, я тебе много раз говорил о нем…
Орленко улыбнулась и протянула Соколову руку. Она ничего не сказала. Полковник Соколов ответил ей крепким рукопожатием и поднял на нее глаза. Вот в этот, кажется, миг он и разглядел Оксану Орленко! Прежде всего его поразили ее глаза, – таких он ранее не видел: зеленые, с широкими темными зрачками, в глубине которых, казалось, билось пламя то ли страсти, то ли невысказанного желания… Зеленые, как уральские самоцветы, глаза женщины сверкали на мраморной белизны лице, обрамленном гладко причесанными огненно-красными волосами.
При всем том Соколов никак не мог отделаться от непонятного, ранее незнакомого ему ощущения: во взгляде Оксаны Орленко, устремленном на него, он почувствовал вопрос. О чем?
Орленко взяла его под руку, и полковник еле расслышал, как она задумчиво прошептала, точно выдохнула: «друга»… – в ее голосе ему почудилось сомнение. Почему? Он вспомнил все, что говорили о ней, а знать о человеке близком Ландышеву ему было не безразлично. Соколову хотелось лучше понять эту молодую женщину. Но, к сожалению, он просто растерялся – его ошеломила ее непривычная красота и озадачило волнение. Лучепольские выскочили встречать гостей: в их доме Оксана была почти дочерью, здесь ее приласкали, оценили, помогли стать на ноги, тут она подружилась с Ландышевым…
Соколов на какую-то минуту остался один и попытался разобраться в нахлынувших на него мыслях, ответить себе на назойливо возникавшие вопросы… Да, так что же все-таки он знал о ней?
Отец и мать были актерами. Жили в Киеве. В сорок первом гитлеровцы угнали их в Германию. Оксане было тогда всего несколько годочков. В Германии супругов Орленко пригнали на рынок, – это был своеобразный рынок: на нем торговали рабами. Орленко тоже были рабами, и их продали тому, кто больше дал. На глазах ребенка угасла ее мать. Немцы не хотели тратиться – зарыли без гроба. А отца вскоре загрызли специально натренированные хозяйские собаки за то, что он попытался повеситься, – такое своеволие жестоко каралось: ведь немец-хозяин заплатил за него сколько-то там марок и потому он был властен над жизнью попавшего к нему в рабство советского человека. Вспомнить, подумать об этом спокойно нельзя: полно, да могло ли такое быть? Было, и совсем недавно, с миллионами наших людей было такое. Кое-кто на Западе и сейчас не прочь бы взяться за старое, забывать об этом опасно. Но вернемся к Оксане. Она осталась одна. Ее сдали на военный завод, – там, в подземных цехах, без солнечного света и воздуха копошились наши советские дети: гитлеровцы заставляли их работать, заставляли даже их, наших детей, помогать им воевать против нас! Потом девочка очутилась в лагере за колючей проволокой среди множества детей и взрослых, с нетерпением ожидавших возвращения на родину. Оксана тоже ждала, однако вместо того их послали еще дальше на запад, прочь от наступающих солдат Советской Армии. Когда война окончилась, для Оксаны ничего не изменилось, лишь охранники говорили теперь не на немецком, а на английском языке.
В лагере вербовали для отъезда в Америку. Люди, с которыми Оксана дружила, завербовались, их чем-то запугали, убедили, что в Советском Союзе, на родине, они найдут скорую, без суда, смерть. Вместе с ними за океан уехала и Оксана.
Что же с ней произошло там, за Атлантикой? В поисках куска хлеба скиталась по всем штатам государства янки и наконец поняла: ее обманули, она снова оказалась на положении рабыни! Вся свобода, которой так кичатся капиталисты США, для нее лично свелась к свободе выбора: по доброй воле умереть с голода или же за гроши продать свой труд и красоту. Ей жилось тяжко… В те дни она, еще девочка, вышла замуж, но с семейной жизнью у нее почему-то не получилось. Ей удалось уехать в Европу, добраться до Финляндии, а уж оттуда репатриироваться на родину. Вот тут-то судьба и столкнула ее с Лучепольским, открывшим в ней чудесный талант певицы, давшим ей возможность получить музыкальное образование, найти призвание. Вот, кажется, и все, что рассказывали полковнику Соколову об этой женщине, поразившей его оригинальной красотой и чем-то, чему он пока не находил наименования.
К даче подошла очередная автомашина, на этот раз такси. Из автомобиля выбрался и направился к калитке высокий, несколько тучный мужчина с длинной холеной бородой, в очках, сверкавших золотой оправой.
– Я из редакции журнала «Космос», – отрекомендовался солидный мужчина. – Мне необходимо видеть профессора Желтовского.
Желтовский уже увидел его со своей скамейки, размахивал исчерканной вдоль и поперек статейкой, кричал:
– Борис Львович, идите сюда! – Он в этот момент о чем-то беседовал с Ландышевым. К ним подошла Оксана Орленко.
– Разрешите представить вам сотрудника моей редакции инженера Егорова, – произнес Желтовский, обращаясь к ним.
Годдарт-Егоров осторожно, точно боялся сделать больно, пожал руки Ландышеву и Оксане. Мог ли инженер Ландышев подумать, что пожимавший его руку человек в этот момент был наполнен ликованием, что все в нем буквально трепетало от сознания успеха: вот они – рядом с ним, Ландышев и Орленко, теперь оставалось только не выдать себя неосторожным словом, жестом, взглядом.
Желтовский продолжал:
– Видите, угнетаю я Бориса Львовича, без выходного оставляю… Гоняю, заставляю ехать черт те куда, – довольный собой, благодушно посмеивался, подбирал мате риалы, совал их Егорову.
Ландышев спросил с интересом:
– Это ваши статьи были напечатаны о новых сверхстойких материалах для двигателей космических ракет? Давно как-то читал…
Егоров-Годдарт с достоинством поклонился:
– Да, мои.
– Очень любопытные высказаны вами соображения, хотя кое с чем я и не согласен, – продолжал Ландышев.
– А вы встретьтесь и найдите истину, – подсказал Желтовский с лукавинкой в тоне. – Еще древние справедливо утверждали: истина рождается в споре.
Егоров с готовностью поклонился. Ландышев сказал:
– Что же, как-нибудь…
Лучепольский любезно просил Егорова остаться, но тот поблагодарил и решительно отказался – надо сдавать материал в типографию, и без того опоздали. Желтовский виновато вздохнул: «А все я не успеваю, хоть разорвись», – и сокрушенно развел руками.
Годдарт-Егоров раскланялся и уехал. Желтовский заметил:
– Исключительной скромности товарищ.
Позже Соколов слышал, как он говорил Ландышеву:
– Борис Львович – знающий инженер, аккуратный до педантичности. Я его, извините, нарочно сюда вытащил, хотел показать вам, ведь в вашем «проекте» опытные люди нужны, не так ли?
– Пожалуй…
– Да и ему-то нечего отираться в редакции, возиться с бумагами, пора возвращаться к живому делу, – продолжал Желтовский, уверенный, что он умно и на пользу делу проводит свою линию: и Ландышеву хорошо, и Егорову на пользу.
– Скажите, а разве инженер Егоров осведомлен о том, чем конкретно занимается товарищ Ландышев? – обратился Соколов к Желтовскому.
Профессор в негодовании отрицательно потряс головой.
– Нет, что вы! Егоров об этом не имеет ни малейшего представления. Это исключительно моя инициатива. Мне думается, что Николай Кузьмич, – Желтовский кивнул в сторону Ландышева, – нуждается в опытных, талантливых помощниках.
Соколов хотел еще что-то сказать, но не успел – кто-то тронул его за локоть. Соколов оглянулся, – мимо прошел капитан Пчелин. Соколов направился за ним к выходу. Когда вышли за ограду, Пчелин тихо сказал:
– Генерал прислал за вами, товарищ полковник. Пытались дозвониться, ничего не вышло – кто-то здесь повис на телефоне.
– Где же машина? – спросил Соколов, осматриваясь.
– А во-он, за углом… Не хотел, чтобы бросилось в глаза, мало ли что…
Они незаметно покинули дачу. Автомобиль мчал их в столицу.
– Что же все-таки случилось? – спросил Соколов Пчелина.
– Возвратился майор Русаков.
– Наконец-то!
Почему-то назойливо в голову лез приезжавший к Желтовскому инженер Егоров: кто, собственно, этот человек, откуда он взялся, не с умыслом ли появился сегодня у Лучепольских как раз тогда, когда там находился Ландышев? Интересно – почему Егоров сменил практическую инженерную работу на литературную? Почему он именно в «Космосе»? Может, от излишней мнительности грызет Соколова зародившееся сомнение, а все-таки проверить Егорова надо.
Генерал Тарханов сказал:
– Я внимательно просмотрел ваши предложения и, к сожалению, вынужден отклонить их, Иван Иваныч.
Полковник Соколов помрачнел. Тарханов успокаивающе заметил:
– Во сто крат лучше огорчиться вот здесь, в моем кабинете, чем после, наделав промахов. Так-то… Начиная любую агентурную операцию, руководство иностранной разведки не ставит нас об этом в известность и никаких данных о пей не сообщает, – это элементарно. И когда такая операция замышляется и начинается, мы обычно не имеем о ней представления. И тут удивляться нечему, иначе и быть не может. Потом начинает постепенно проясняться, где-то показывается кончик веревочки, и наша задача – не упустить момент, ухватиться за тот кончик и размотать всю затею иностранной разведки.
Мне кажется, вы не все учли, работая над своими предложениями. А мне, признаюсь, последние дни покою не дают кое-какие тревожные мысли. Давайте вместе посмотрим, какая картина вырисовывается. – Тарханов слегка стукнул ладонью по лежавшим перед ним документам. – Вот заключение наших крупных ученых: Можайцев работал в сфере, общей с Ландышевым. Но… изобретение Можайцева имеет одну важную особенность – оно по сути своей направлено как раз против всего того, чему посвятил свою жизнь инженер Ландышев. Точнее – оно направлено на создание возможности, подчеркиваю это, Иван Иваныч, – уничтожить плоды всей научной деятельности Ландышева, уничтожить не в отвлеченном понятии, а буквально. Заключение специалистов не оставляет на сей счет ни малейших сомнений.
После непродолжительного раздумья он продолжал:
– Можайцев работал на Прайса, но вот он почему-то от Прайса скрылся, и тот не получил ни установок, ни документации по ним… Понимаете… Агрессивное предназначение установок Можайцева очевидно. Что же происходит дальше? Прайс и Харвуд – мы знаем это – попытались схватить Можайцева в Норвегии, но неудачно. Прайс остался ни с чем. Та-ак… На первый взгляд представляется пустым занятием гадать, что же все-таки должен был делать Прайс в его положении. Но так может показаться только на первый взгляд. Вот это мнение ученых дает нам в руки кончик ниточки, и мы с вами не имеем права сейчас отбросить как несущественный тот факт, что вся работа Можайцева была направлена против Ландышева. Случайность ли это? А что, если Прайс с самого начала нацеливал установки «М-1» против результатов труда Ландышева? А если это так, то положение меняется, и мы обязаны особенно внимательно собирать и анализировать факты. Какие факты я имею в виду? Если допустить предположение, что Прайс с помощью установок Можайцева имел в виду ударить по «проекту Ландышева», то есть по советской программе создания обитаемых и управляемых человеком космических кораблей, то следует ответить на другой вопрос, который при этом возникает: стало быть, Прайс знает, и уже давно, чем именно занимается Ландышев. А дело, насколько я понимаю, обстоит именно так, иначе ему просто незачем было бы возиться с установками Можайцева, на кой черт они ему нужны… В такой ситуации у нас с вами не может быть уверенности в том, что где-то, когда-то мы с вами не просмотрели и Прайс сумел получить нужную ему информацию, заинтересовавшую и в то же время обеспокоившую его. Здесь нам с вами есть над чем подумать.
Дальше… Мы с вами немало говорили о заброске к нам агента маршрутом «Дрисса». По вашему мнению, иностранная разведка этим самым активизировала свою деятельность в районе Пореченска. Возможно, возможно, но в данном случае для нас имеет значение и другое… Обратите внимание, Иван Иваныч, агент заслан к нам почти тотчас после неудачи Прайса с Можайцевым в Норвегии. Что это – опять случайность, совпадение? Н-не знаю. А что, если не совпадение?
Затем мы с вами знаем, что какое-то время у нас, здесь, промышлял Грин. Нам известно, что он за фигура для Харвуда. Он покинул пределы Советского Союза тоже вскоре после провала Прайса с Можайцевым, уехал на неизвестный нам срок в Штаты. Что, и тут совпадение? Что-то многовато таких «случайных совпадений», не правда ли? Мы с вами неоднократно говорили об отъезде Грина в Штаты, и я, признаться, никак не мог уловить связь между этим его отъездом и преступными каверзами Уильяма Прайса, хотя в душе чувствовал: связь должна быть! Так вот, Иван Иваныч, сегодня мне известно – Грин уже пробрался на советскую территорию, на этот раз тайком, нелегально, чтобы мы не знали.
Генерал встал и подошел к огромной, во всю стену, карте СССР.
– Мы с вами допускали мысль, что он может вернуться в Советский Союз и нелегально. Вставал вопрос – где же он в таком случае перейдет границу? Мы запросили пограничников, заставы, посты наблюдения… Тщательно изучили представленные нам материалы, и оказалось – его забросили к нам с севера. Теперь и это факт, с которым нам следует считаться. Пункт наблюдения на берегу полуострова Ямал обнаружил небольшой самолет неизвестной государственной принадлежности, пытавшийся проникнуть в глубь нашей территории со стороны океана. Было высказано предположение, что пилот в последнюю минуту струсил и повернул обратно. Этим происшествием мне пришлось заинтересоваться вплотную, и выяснилось – видимо, в действительности это было не так… Никто не видел, когда именно неизвестный самолет повернул назад, на север. А это могло означать и другое – его заметили лишь тогда, когда он уже выполнил свою задачу и возвращался на базу. На какую же базу он мог возвратиться? До ближайших американских баз у берегов Канады – далеко, а самолет был крошечный.
– С подлодки, – встрепенулся Соколов.
– Безусловно. К тому же удалось установить – примерно в те дни, в которые подводная лодка с Грином на борту по нашим расчетам должна была находиться в районе Берингова пролива – подводная лодка без опознавательных знаков действительно скрытно прошла с востока на запад, в воды Северного Ледовитого океана. Стало быть, ошибочная версия пограничников о самолете-нарушителе дала возможность Грину выиграть время и уйти в наш тыл. Помните, Иван Иванович, я давал вам указание срочно запросить Камчатский облисполком – посылали ли они в командировку на Ямал своего зоотехника?
– Помню. Облисполком ответил, что у них зоотехник Иванов не числится и в командировку на Ямал они вообще никого не посылали.
– Я был в этом уверен, – продолжал Тарханов, – но проверка никогда не мешает. Так мы убедились: на Ямале был не зоотехник Иванов с Камчатки, а кто-то другой, назвавшийся Ивановым. Видел ли кто-нибудь этого человека и какова его внешность? Мы проверили. Оказалось, видели рыбаки со шхуны, взявшей его на борт в Обской губе. Им еще показалась странной чрезмерная молчаливость «Иванова». Нужно было немедленно основательно изучить всю эту историю, и я послал туда майора Русакова. Сегодня он вернулся. Майор Русаков проделал тяжелую работу: установил место высадки лазутчика на берегу небольшого озера и проделал весь тот путь, которым шел неизвестный, выдававший себя за Иванова. Путь оказался страшно тяжелым, продвигался человек, избегая встреч с людьми, ни разу не приготовил себе горячей пищи, боялся привлечь внимание пастухов-оленеводов. Миновав водораздел, – генерал показал на карте, – он разобрал построенный там охотничий домик, чего ни один честный обитатель тундры никогда не сделал бы. Зоотехник с Камчатки, очутись он на Ямале в аналогичных условиях, никогда так не поступил бы. Но чужаку на все наплевать, ему важно было поскорее добраться до Обской губы, а оттуда в Салехард. В тундре, на пути неизвестного, майор Русаков нашел сбитые, порванные сапоги, тщательно спрятанные под кучей мха. Зачем честному советскому человеку, износи он в дороге сапоги, нужно было так основательно запрятывать их? Русаков привез эти сапоги: в каблуках и в голенищах – тайники. Такая обувь могла быть нужна только разведчику, шпиону. Наконец, в Салехарде Русаков разыскал рыбаков и на основании бесед с ними составил словесный портрет пожаловавшего к нам субъекта. Вот это описание, посмотрите. Это, конечно, Грин, – его лицо, рост, манера ходить. Под фамилией Иванова он вылетел в Свердловск – и больше нам о нем пока ничего не известно. Но это не мало, а много.
Возникает вопрос, на который я уже обратил ваше внимание, Иван Иваныч, раньше: почему на этот раз Грин пожаловал к нам без обычного в таких случаях прикрытия, тайком?
Очевидно, разведка стремилась предохранить Грина от малейших наблюдений за ним с нашей стороны и таким образом развязать ему руки… Пока мы с вами будем думать, что он прохлаждается у себя в Штатах, он в это время без помех стал бы руководить порученной ему операцией, по-видимому имеющей важное значение.
Заниматься пустяками Грину не поручат. Таковы факты. И у меня определенно создается впечатление, что Прайс и Харвуд что-то затеяли, а вот что именно – в этом нам придется разобраться.
С учетом некоторых обстоятельств, о которых я говорил, мне кажется, и следовало бы разработать наши действия как можно скорее.
– Хайль! Хайль! Хайль!
– Хайль Гитлер!
– Зиг Хайль!
– Судеты наши! Варшава наша!
– Мы дойдем до Урала!
Выкрики нарастали, сопровождались хриплым, пьяным ревом тысячи глоток. Ночная темь вспыхнула чадным пламенем факелов над головами орущих людей, идущих по пять человек в ряд, в начищенных до блеска сапогах, перетянутых ремнями, занявших всю улицу. Они все ближе, вот уже поравнялись со зданием гостиницы.
– Хайль! Хайль! Хайль!
– Мы дойдем до Урала!
Выкрики сменились песней:
Внизу, под окном, шепотом переговаривались:
– Бывшие эсэсовцы, гвардия Гитлера…
– У них сегодня слет…
– А с ними и фашистские молодчики из национал-демократической партии…
Факелы багровыми всплесками плясали над неистова галдящей толпой. Под ногами гудела земля.
– Германия, проснись!
Топот и вопли постепенно затихали вдали.
– Что же это, а? – растерянно обратился Петер Андерсен к своим друзьям.
Для Германа Гросса и Эрики все это было не ново, но норвежец Андерсен не мог прийти в себя от изумления.
– Это невероятно, – говорил он, – так было при Гитлере… Прошло уже много лет, вермахт русские разгромили, фюреру пришлось принять крысиный яд, и вот… Непостижимо!
Гросс, Эрика и Андерсен очутились в этом городишке совсем недавно и почти случайно. После того как яхта Леграна с Можайцевым на борту покинула фиорд, друзья стали совещаться: что же делать дальше. Надо признать, об этом им следовало бы подумать несколько раньше, однако заботы о Можайцеве, о том, каким образом спасти его от банды Курца, – отняли у них все внимание и лишь теперь, когда Можайцев, хотя бы временно, но находился вне опасности, вопрос о ближайших действиях встал сам собой. До сих пор представлялось очевидным: они немедленно возвратятся домой, каждый к себе. Однако теперь это показалось несвоевременным – Гюнтер Курц и пославший его Карл Функ должны быть абсолютно уверены в том, что им удалось наконец покончить с Можайцевым, если же их ищейки узнают о том, что находившиеся вместе с ним люди остались живы и благополучно разошлись по домам, то они, естественно, догадаются, что ничего не случилось и с Можайцевым, и немедленно бросятся по его следам. Стало быть, с возвращением домой следовало повременить, этого требовало чувство долга и дружбы. Герман Гросс предложил Андерсену совершить небольшую поездку с ним и Эрикой – на лесистых склонах западногерманских приграничных гор имелся уединенный охотничий домик, в котором он часто бывал, – вот там-то и следовало на некоторое время притаиться. Эрика могла бы без помех продолжать свою работу о нацистских преступниках.
На территорию Западной Германии они въехали через голландскую границу. Здесь Гросс получил немало озадачившее его письмо от матери: Густав Дитц, муж единственной его сестры, неожиданно решил переменить место жительства. О Густаве Герман Гросс всегда отзывался тепло, – хороший семьянин, увлекается разведением цветов, собирает коллекции бабочек, обходительный. У него была другая жена, первая, но она погибла во время бомбежки. В семью Гроссов Густав Дитц вошел как близкий человек, с которым можно поделиться и радостью и горестями, к которому можно обратиться за помощью. Какая же муха его укусила, почему он срочно перебрался в Бонн? Мать, кажется, и сама не имела об этом никакого представления, и по тону письма Герман понял: она обеспокоена. Чем?
Они не собирались задерживаться в пограничном курортном городке и хотели сегодня выехать в горы, что в двух шагах от массива Арденн и герцогства Люксембург, однако отъезд не состоялся, к вокзалу не проехать: повсюду толпы молодчиков с «железными» крестами, гитлеровскими эмблемами.
Издали еще слышался шум «гвардии Гитлера».
Андерсен продолжал ворчать:
– Таких вот прохвостов, а может, и этих самых, видел я на норвежской земле, когда нас предал Квислинг. Они расползлись по нашей стране и сразу же принялись хватать.и убивать лучших норвежцев, патриотов. Понастроили у нас концлагеря, всю землю разделили на районы, во главе которых поставили гестаповцев. Жизнь и смерть норвежцев зависела от прихоти какого-нибудь ничтожества из Баварии или Пруссии. Вот когда мы узнали, что такое рабство! Я и мои друзья ушли в партизаны… – Андерсен насупился, запыхтел трубкой. После продолжительного молчания он продолжал: – За мою голову была обещана награда, однако ни предавать, ни продавать меня никто не хотел. Тогда фашисты пошли на дьявольский трюк… В Норвегию приехал оберфюрер СС Оскар Шванке, один из руководителей СД – службы безопасности, пес и палач… Вот он-то и придумал: гестапо предупредило меня, что если я не сдамся, то будут арестованы все мои родные, близкие. Я понимал, что это значит! На размышления мне дали час, только один час! За это время я успел спрятать жену и детей. Срок истек, они схватили моего отца, братьев. Я отдал себя в руки врага и тогда-то и встретился с этой грязной свиньей Оскаром Шванке первый раз. Как сейчас вижу его – высокий, тощий, с длинной худой физиономией, с глубоко ввалившимися глазами… Он подверг меня пыткам. Меня избивали, подвешивали на крючья, обливали ледяной водой… И все это делалось не для того, чтобы выведать у меня важную военную тайну, а просто так – они же садисты – ну и, конечно, попутно в надежде узнать, в каком тайнике скрываются от них мои дети. Шванке обманул меня – когда я оказался в его руках, он не только не освободил из-под ареста моего отца, братьев, но приказал схватить вообще всех моих родственников… Дяди, тети, двоюродные братья – родственников у меня набралось человек тридцать – были арестованы. Вместе с грудными младенцами всех нас на пароходе «Донау» доставили в Штеттин, а оттуда поездом, в наглухо закрытых товарных вагонах, в Освенцим, в лагерь уничтожения… Мне одному удалось уцелеть.
– Вы не знаете, что с Шванке, какова его судьба? – взволнованный рассказом друга, спросил Гросс.
– Вскоре после окончания войны мне довелось прочитать в газете: Шванке погиб у стен Берлина в мае сорок пятого года, погиб за рейх, за фюрера.
– Жаль, такого негодяя следовало бы повесить!
Андерсен пожал плечами:
– Такого и повесить мало!
Долго еще не расходились по своим комнатам, делились воспоминаниями, снова переживали былое… Эрика Келлер сказала норвежцу:
– Ваш рассказ поможет мне поскорее закончить книгу о военных преступниках.
– Шванке мертв, но он был не одинок… Те, о которых вы пишете, будьте уверены – не лучше фашистского зверя Шванке, – возразил Андерсен.
– У Эрики собран большой архив документов и фото, – заметил Гросс.
Эрика задумалась, припоминая.
– Шванке… Шванке… Да, да, конечно же, есть его фото. Фото и очерк о нем. Книжечка в цветной обложке. Шванке – образец истинно немецкого патриота. Одна из книжонок, которые издаются в Западной Германии огромными тиражами, – Эрика уже рылась в своем архиве. – Ага, вот она, эта пакостная стряпня, а вот и фотография. Посмотрите, он? – Эрика протянула фото норвежцу.
– Да, это он, – Андерсен дрогнувшей рукой протянул карточку Гроссу. – Смотрите, Герман, вот он – Оскар Шванке.
Гросс бросил взгляд на фотокарточку и неожиданно побледнел.
– Что, что вы сказали? Это… Кто это?
– Оскар Шванке, – твердо сказал Андерсен, не понимая.
– Что с тобой, Герман? – Эрика бросилась к нему, встревоженная.
Гросс стоял, стиснув зубы, вперив взгляд в изображение оберфюрера СС.
– Эрика, кто это? – переспросил он.
– Оскар Шванке.
Гросс некоторое время молчал.
– Старый трюк, Шванке вовсе не погиб, – прошептал он наконец. – Он «воскрес» под другим именем.
– Он жив? – изумился норвежец.
– Да, он живет под другим именем, теперь он уже не Оскар Шванке.
– А кто же?
– Густав Дитц.
– Что? – в ужасе Эрика смотрела на Гросса. Она поняла теперь, что безотчетно волновало мать Германа» она, стало быть, почувствовала неладное в неожиданном изменении образа жизни ее зятя, «отличного семьянина»» любителя цветов и порхающих бабочек. – Что?
– Да, это так, – с трудом произнес Гросс. – Бедная сестра, бедная мама.
Кудрявые склоны гор, светлые буковые леса, прозрачный воздух от зеленой земли до самого неба, недалекого» ласковой голубизны, покрытого белыми барашками облаков. Кое-где в укромных тенистых местах прячутся легкие строения – шале.
Гросс и Эрика занимались своими делами. Работа над книгой спорилась. Оскар Шванке, о котором ни Эрика, ни Андерсен старались не упоминать больше ни единым словом, как бы незримо присутствовал здесь же, рядом и угрожающе ухмылялся Эрике: «Не успеешь написать, разоблачить – я возьмусь за старое». Она писала, не отрываясь от рукописи до поздней ночи, до изнеможения. И все же, откровенно говоря, не была уверена, что успеет, что Шванке не опередит ее, – ведь недаром же мать Германа казалась такой обеспокоенной – переезд бывшего оберфюрера из захолустья в Бонн не мог не насторожить.
Андерсен бродил по окрестностям, скучал по родине, по семье, по своей ферме, и как-то так получилось, что он как бы принял на себя обязанности стража, охраняющего обремененных тяжелыми заботами друзей. И однажды, когда закат малиновым заревом опалил вершины округлых гор, а из долин уже просачивался еле заметный предвечерний сумрак, Андерсен быстро подошел к домику и несколько встревоженно сказал Гроссу:
– Поблизости шатается незнакомец. Мне почему-то кажется, что он ищет нас.
Действительно, на тропинке показался высокого роста мужчина. Шел он четким размеренным шагом, каким обычно ходят военные, прошедшие «прусскую школу».
– Если не ошибаюсь, депутат ландтага Герман Гросс? – осведомился незнакомец.
Гросс кивнул. Он хотел уже спросить имя незнакомца, но не успел сделать этого, – в дверях появилась Эрика.
– Вы? – она бросилась к пришедшему и крепко пожала его руку. – Как очутились вы здесь?
– Я искал вас.
Эрика повернулась к Гроссу и Андерсену:
– Наш гость – граф Рихард фон Шулленбург.
– Генерал-полковник фон Шулленбург? – Гросс приветливо улыбнулся. Эрика много рассказывала ему об этом человеке. Во время второй мировой войны генерал показал себя незаурядным военачальником, большим специалистом по танкам, инициативным и храбрым солдатом. Но только солдатом, – идеологию национал-социализма он не разделял, звериную жестокость осуждал и, поскольку это было в его силах, по возможности пресекал. Это, естественно, определило весьма прохладное отношение к нему и в штабе сухопутных войск, и в главном командовании вермахта. Но заменить Шулленбурга было трудно, – ведь его имя произносили наряду с именами Роммеля и Гудериана, и потому его терпели, предоставляя ему возможность делать черную работу на фронте. Шулленбург неплохо делал эту работу. Его мозг в те годы был занят исключительно вопросами военной стратегии, разработкой тактики ближних боев, выполнением приказов. Но когда война кончилась, и кончилась сокрушительным разгромом гитлеровской армии советскими войсками, когда война огнем и мечом прошлась по территории самой Германии, пролилась потоками крови и слез по земле немецкого фатерланда, а с запада, отплевывая табачную жвачку, пришли оккупанты: янки, англичане, те самые, которых Шулленбург неизменно бил на фронте и которых теперь из страха перед возмездием с востока без боя пропускали в сердце Германии, – тогда Шулленбург, кажется, впервые понял, что думать лишь о том, как бы получше выполнить приказы командования – мало, что в жизни и действиях он обязан руководствоваться интересами родины, а не кучки гитлеровцев, захвативших власть, которых до сих пор он ошибочно отождествлял с Германией. Шулленбург уединился в своем имении и занялся сельским хозяйством. В отличие от своих многочисленных коллег, он не писал мемуаров: уведомлять читателей о том, что лучшие годы жизни были ошибкой, не весьма приятно, да и ни к чему, а обманывать других не хотел, это значило бы пойти против своих собственных убеждений. Долго его не трогали, потом предложили высокий пост во вновь создаваемом вермахте, для маскировки названном бундесвером. Шулленбург отказался, не побоялся в глаза сказать своим бывшим коллегам, что он – убежденный противник развязывания третьей мировой войны, что новая война угрожает уничтожением германской нации. Он надеялся, что все-таки к его словам, обоснованным и справедливым, прислушаются, и снова ошибся. Он уехал домой, а бывшие гитлеровские генералы продолжали делать свое грязное дело. Все это Гросс давно знал со слов Эрики, с которой Шулленбург был в приятельских отношениях: она установила с ним контакт еще несколько лет назад, работая над книгой очерков и рассказов о второй мировой войне, – тогда он просил ее не упоминать о его «победах», забыть даже имя генерал-полковника фон Шулленбурга.
– Как вы нашли нас здесь? – поинтересовалась Эрика, приглашая гостя к столу.
Шулленбург грустно улыбнулся, и она поняла, что произошло что-то крайне важное, иначе он не помчался бы к ним.
– Я обратился к фрау Гросс, – пояснил Шулленбург. – Пришлось заверить ее, что мы с вами друзья и искать встречи с вами меня заставляют важные обстоятельства. Так я получил ваши координаты. Вот ее послание вам – моя верительная грамота, – пошутил он и протянул Гроссу письмо. Шулленбург помолчал, потом с заметным усилием сказал: – Дело в том, что я возвращаюсь на военную службу, на этот раз в бундесвер.
Гросс и Эрика растерянно молчали.
– Я так и думал, что вы не поймете меня, – снова заговорил Шулленбург. – Другие тоже не поймут. Это и хорошо и плохо. Поэтому необходимо было повидать вас. Именно вас. И потому, что я доверяю вам, и потому, что мысль о возможности такого свидания никому и в голову не придет: ведь власти полагают, что вас нет в Германии. Как мне кажется, у нас имеется возможность побеседовать. Я не хочу оставлять при себе мысли, выводы, решения… Наверное, вам покажется странным то, что я скажу, но для меня это вопрос жизни и смерти.
Гросс мягко заметил:
– Мы слишком вас уважаем, чтобы усомниться в ваших намерениях, но решение добровольно занять командный пост в армии, которую создают, обучают и воспитывают бывшие гитлеровские генералы и офицеры, естественно, требует объяснения.
– Вас принуждают? – неуверенно спросила Эрика.
– И да, и нет.
– Говорить уклончиво вам не было свойственно, – насторожилась Эрика.
Шулленбург в нетерпении передернул плечами.
– Прошу внимательно выслушать меня, – заговорил он. – За мной установлена слежка. Возможность снова повидаться с вами может не повториться. Я хотел бы воспользоваться сегодняшним вечером.
– Мы слушаем вас, – успокаивающе произнесла Эрика.
Генерал сидел, откинувшись на спинку кресла-качалки, остановив взгляд на открытом окне, за которым угасал по-осеннему посвежевший летний день.
– Несколько лет назад, – заговорил Шулленбург, – меня пригласили в Бергтесгаден, и там, в бывшей резиденции Гитлера, произошла моя встреча с Карлом Функом и генералом Шпейделем – они уговаривали меня вступить в ряды бундесвера. Я уклонился. Позже, побывав на маневрах в Пфальце, еще раз продумав положение нашей страны, нашего народа, я решил воздействовать если не на совесть, то хотя бы на разум и на чувство ответственности моих бывших коллег… На совещании я произнес, как мне казалось, убедительную речь, – генерал саркастически усмехнулся, – она никого ни в чем не убедила. С тех пор положение все ухудшалось. Политиканы, банкиры, бывшие гитлеровские генералы кричали о реванше, о необходимости нового похода на Восток. Народ наш сбивали с толку фальшивыми лозунгами защиты «тысячелетнего рейха», хотя Германия как единое государство просуществовало всего-навсего семьдесят четыре года. Бисмарк создал Германию из отдельных самостоятельных королевств и герцогств кровью и железом, однако это насильственное объединение не пошло нам впрок: империя кайзера – первая мировая война, империя Адольфа Гитлера – разбойничьи нападения на соседние государства, вторая мировая война – введение рабства в центре древней Европы. И все это под вопли о границах, о рейхе. Нас все время не устраивали границы, ни в тридцать седьмом году, ни в тридцать девятом, ни в сороковом. Все знают, к чему это привело… Кончилось тем, что наши армии были разгромлены, а страна оккупирована. Но наших политиканов и генералов это ничему не научило, и как только возникла Федеративная Республика Германии, они объявили ее наследницей пресловутого гитлеровского рейха и – смешно, но факт! – предъявили территориальные претензии к соседним государствам, к тем самым, которые совсем недавно подверглись нападению наших, немецких армий, были силой захвачены нами, упразднены как государства и превращены в колонии нацистской Германии. И вот теперь, после того как Советский Союз разбил немецкие армии на поле боя и принес освобождение порабощенным нами странам Европы, лидеры некоторых политических партий выступили в роли защитников якобы несправедливо обиженной Германии, подняли крик о реванше и стали готовиться к новому походу на Восток. Совершенно очевидно, что дело вовсе не в лишенном смысла и оснований реванше, а в стремлении реваншистов продолжить, на этот раз со своими новыми «союзниками» свой будущий разбойничий поход. Я много думал – что же мне делать? Выступать с речами о вреде войны и благе мира во всем мире? Я решил, что такая деятельность не для меня.
– Почему? – вырвалось у Эрики.
– Да потому, что и без меня имеется немало людей, которые изо дня в день говорят об этом, где только можно. Я чувствовал себя способным на нечто иное, такое, чего не в состоянии сделать пусть даже очень талантливый патриот-пропагандист… Я был уверен – они еще придут ко мне, и вот тогда… тогда мне надлежит хотя бы ценой моей жизни сделать нечто исключительно важное, может быть, решающее для судеб нашей родины.
– И ваши предчувствия оправдались? – недоверчиво спросил Гросс.
– Иначе я не был бы здесь, – ответил Шулленбург – Но разрешите мне продолжить… Как вы знаете, в Федеративной Республике Германии нашлись политические деятели, не побоявшиеся открыто признать реальность послевоенного положения в Европе, признать ныне существующие границы как между ГДР и Польшей, так и между ГДР и Федеративной Республикой, принять необходимые меры к улучшению взаимоотношений с Советским Союзом. Такая политика – жизненно необходима нашему народу. Эта политика уменьшает угрозу развязывания в Европе термоядерной войны. А поскольку эта новая политика снижает угрозу войны в Европе, отбрасывает фальшивый тезис о большевистской опасности с Востока, то мы получаем возможность независимо держать себя по отношению к США. В частности, теряет смысл дальнейшее пребывание на нашей земле американской армии, американских штабов и баз, и нам незачем больше ежегодно тратить на их содержание миллиарды марок.
Но в Федеративной Республике имеются очень влиятельные круги, которые делают все, чтобы свернуть страну на старый путь: это, как вы и сами понимаете, бывшие гитлеровские генералы и офицеры, высшее католическое духовенство, банкиры и крупные промышленники, главари созданного в Баварии, по образцу американского, военно-промышленного комплекса… Им нужна война, без подготовки к войне теряет смысл само их существование. Так разве они сдадутся без боя? Конечно, нет. Тем более что в их распоряжении огромные силы, и экономические и военные, почти миллион солдат под командой бывших гитлеровских генералов и офицеров, сотни организаций бывших эсэсовцев и так называемых солдатских союзов, реваншистские землячества…
Недовольные новой восточной политикой лица активно действуют. У них имеется свой фюрер – бывший министр Франц Штрадер, а у него свой личный штаб. Назревает заговор. Какими методами собираются противники новой политики добиться своего? Насколько мне известно, разработаны три варианта: возвращение к власти, соблюдая при этом видимость демократического пути, прибегнув к любым подтасовкам на выборах в федеральный парламент и в земельные ландтаги; не выйдет с выборами – захватить власть путем военного переворота; есть, как я уже сказал, и вариант третий, на мой взгляд, самый опасный, поскольку вооруженными силами фактически распоряжаются друзья и сторонники Штрадера и тех, кто стоит за ним, без ведома правительства, явочным порядком, однажды развернуть – конечно, молниеносную – войну против ГДР, Польши, Чехословакии, России… При этом замышляется захватить у американцев тысячи боеголовок с атомной начинкой, которые хранятся на складах в Федеративной Республике, и пустить их в дело.
В нынешних сложных условиях настал, кажется, и мой час – они снова, как я и ожидал, обратились ко мне; Франц Штрадер хочет, чтобы я был одним из его военных советников, но формально числился бы в кадрах бундесвера.
– Вы – известный авторитет по танкам, бывший командующий сухопутными войсками, – задумчиво заметил Гросс.
– Совершенно верно. Нетрудно догадаться, почему им понадобился именно я.
– И вы решили… – Эрика вопросительно посмотрела на Шулленбурга.
– Предложение Штрадера принять, – твердо сказал он. – Он принимает меня за человека, далекого от политики, я воспользуюсь этим его заблуждением для того, чтобы иметь возможность быть в курсе назревающего заговора и постараться сорвать его. Моя задача – выбрать подходящую позицию и в подходящий момент действовать. Мне кажется, я принял правильное решение, не так ли?
– Да, – сказали Гросс и Эрика.
– Но мне нужна связь с вами и через вас с вашими друзьями, – продолжал Шулленбург, – у меня должна быть возможность вовремя предупредить, вовремя передать какие-то документы – без этого вся моя затея теряет смысл, а кроме вас, я ни на кого не могу положиться.
– Вы можете рассчитывать на нас, – сказал Гросс.
– Я буду возле вас по первому же вашему зову, – заверила Эрика.
– Благодарю, я был в этом уверен, – тепло произнес Шулленбург. – Через два дня я должен явиться на новую встречу со Штрадером.
Гросс подошел к генералу и пожал ему руку.
– Вы мужественный и благородный человек, – взволнованно произнес он.
Эрика сказала:
– Вы не должны терять спокойствия, Рихард, иначе…
– Как и сапер на фронте: ошибиться я смогу лишь один раз, – согласился Шулленбург. – Но нет, я не позволю им перехитрить меня, ведь я знаю их куда лучше, чем они меня, и уже в этом залог успеха. – Генерал встал, сильный, напряженный, в суровых складках застыло лицо, непроницаемое, волевое. – Мне следует спешить.
– Когда настанет час – позовите нас, – сказала Эрика снова.
Шулленбург взял ее руку и поднес к губам.
– Вы даже не представляете, как много это для меня значит, – голос его дрогнул.
Было уже темно. Над покрытыми лесом горами распростерлось небо, усыпанное мириадами мерцающих звезд. Шулленбург уходил по тропинке, вьющейся между стволами буков и сосен. Друзья смотрели ему вслед, полные сдержанной гордости и тревоги за него.
В ту же ночь было решено, что назавтра Андерсен через Голландию возвратится на родину, а Эрика и Гросс отправятся домой. По расчетам друзей, инженер Можайцев имел возможность за это время достигнуть безопасного места.
Посыльный из военного министерства вручил Шулленбургу пакет: им явно не терпелось поскорее заполучить его. Вручивший послание бывшего военного министра, «фюрера» внепарламентской оппозиции, полковник бундесвера Дитц был высок ростом, тощий, с серой незначительной физиономией, на которой тускло отсвечивали оловянным блеском глубоко запавшие глаза. Дитц замер перед генерал-полковником. Он кого-то напоминал Шулленбургу, но кого именно, тот никак не мог вспомнить.
– Вы свободны, оберст, – сказал Шулленбург.
– Никак нет, экселенц, – на лице Дитца не дрогнул ни один мускул.
Шулленбург с подчеркнутым удивлением вскинул на него глаза, поправил монокль. Дитц бесстрастно пояснил:
– Я прикомандирован к вам. Генеральный инспектор бундесвера герр…
Шулленбург сухо перебил его:
– Вы пока не нужны мне, можете идти, оберст.
На один миг что-то дрогнуло в складках рта Густава Дитца, в глубине глазных впадин, но он не проронил ни звука, поднес руку к высокой, по-гитлеровски, тулье фуражки, четко повернулся и ушел. Прошло всего несколько минут, и его «мерседес-бенц» выполз из ворот усадьбы, развернулся и. на большой скорости помчался по автостраде… Шулленбург думал о предстоящем свидании: он чувствовал – решается вопрос жизни и смерти для него, он не позволит ни Штрадеру и ни кому другому использовать себя во вред Германии, ни за что! У него, наверно, будет мало времени для того, чтобы суметь правильно ориентироваться, не ошибиться в решении, не насторожить их… И максимум бдительности – за ним безусловно уже «присматривают». Конечно, и этот оберст Дитц приставлен к нему в качестве шпиона Штрадера или генерального инспектора бундесвера Кривеля. А почему бы и нет? У него подходящая, умеющая ничего не выражать физиономия, он назойлив и нагл. С ним следует быть поосторожнее.
Итак, приходилось собираться в Мюнхен, – там, в центре Баварии, находился личный штаб новоявленного «фюрера» западногерманских фашистов. В этом факте Шулленбургу чудилось нечто зловещее. В Мюнхене начинал свою страшную политическую карьеру Адольф Гитлер. Франц Штрадер свою «политическую деятельность» тоже начинал в Мюнхене, в юности отирался возле штаб-квартиры Гитлера, с готовностью расклеивал по городу фашистские листовки. Когда подрос, по совету папаши, торговца мясом, определился в национал-социалистический автомеханизированный корпус. В тридцать девятом году он в рядах гитлеровской армии ворвался на землю Франции. Страна древней культуры пала, танковые клинья разрезали ее вдоль и поперек. Танки и самоходки шли по полям и виноградникам, в упор расстреливая обезумевших от неразберихи, брошенных командованием французских солдат. Война казалась приятной прогулкой, и лейтенант Франц Штрадер не раз благодарил умудренного опытом папашу – по его совету он поставил на лошадь, которая выиграла владычество над Европой! Но вскоре все оказалось иллюзией… В сорок первом танки ринулись на восток, в степи и болота России. Снова клинья, котлы – охваты частей противника, успехи… Однако на востоке было то, чего почти не было на Западе – русские, белорусы, украинцы жестоко сопротивлялись, вели кровопролитные бои, в превеликом числе отправляли гитлеровских бандитов на тот свет. Во Франции Штрадер чувствовал себя превосходно, в России ему очень скоро стало страшно, его охватил ужас, и он отчетливо понял – с военной карьерой у него ничего не выйдет, а политическую следует делать, находясь подальше от поля боя. Однако фашистская орда не выпускала его из своих объятии, увлекала все дальше на восток, и в составе Шестой армии Паулюса он очутился под Сталинградом… Это был ад! В котел попала огромная, отлично вооруженная немецкая армия, вернее, две армии – Паулюса и Гота. От страха почти потерявший рассудок обер-лейтенант Франц Штрадер понял, что спасти его может только случайность, – он все-таки верил в свою звезду, или, как любил говорить по примеру Гитлера, – «верил в провидение». Его мозг усиленно работал, отыскивая выход из опасного положения. И нашел – в союзники себе он призвал… русский мороз. Мороз и оказался тем самым провидением, которое помогло ему удрать из-под Сталинграда, из «котла», в который он неосторожно угодил. И больше уже на фронте бравого вояку не видели, он сумел устроиться в тылу, в милой его сердцу Баварии, преподавателем зенитного училища в Шонгау – с того дня война для него в сущности и не существовала, она шла где-то далеко от него, он затаился и дрожал при одной мысли о том, что на него обратят внимание и снова отправят на фронт, к русским. Советских солдат он боялся до коликов, о них он вспоминал с содроганием… Так прошло почти два с половиной года. Отгремели последние залпы, война кончилась, и вот тогда-то обер-лейтенант Штрадер и «бросился в бой» – наступило время делать политическую карьеру. Война, война – можно было подумать, что иного слова не было в его лексиконе. Главное – во что бы то ни стало обратить на себя внимание. И он вопил о пролитой им лично на Восточном фронте крови, хотя его персональные потери под Сталинградом никакого отношения к крови не имели – он отморозил зад. Надо же, – своевременно там, у берегов Волги, не додумался, что ведь подобным «ранением» хвастать будет невозможно. Но справок у него не требовали, и он продолжал шуметь, тем более что основное-то все-таки не в пролитой им крови… Германия разоружена? Ее надо немедленно вооружить. У Германии нет больше вермахта? Создать сейчас же. Концерны обессилели? Дать им кредиты, субсидии. Он своего добился – его заметили военные преступники из концерна «ИГ-Фарбен» и взяли на содержание. Приметили его и американцы. Общими усилиями протащили обер-лейтенанта в бундестаг и поставили во главе специального комитета, занимавшегося «обороной», кредитами. Обер-лейтенант из кожи лез, строчил законопроекты один другого круче. Обстановка в стране была для его «деятельности» самая подходящая: террор, шантаж, подкупы… В общем, доверие хозяев он оправдал, и в награду его стали «продвигать», весьма скоро он добился того, к чему стремился изо всех сил, – его назначили военным министром, он стал над гитлеровскими генералами и офицерами. Он отлично понимал: как обер-лейтенант он им не нужен, они истосковались по Гитлеру и его режиму и мечтают о появлении в Федеративной Республике «сильной личности», нового «фюрера», за которым они могли бы, не размышляя, снова пойти в огонь и воду, как в свое время за Гитлером. И Штрадер принялся вовсю изображать из себя эту самую сильную личность: по примеру Гитлера создал свою реваншистскую партию; по его же примеру организовал свой личный штаб, сочинил несколько «программных» книг, в которых с редкой наглостью требовал от Европы преклониться перед «восстановленной экономической и военной мощью» Германии (Западной) и добровольно принять у себя предлагаемый Штрадером режим, ничем не отличающийся от гитлеровского «нового порядка». И, конечно, Штрадер выступал с речами на всевозможных сборищах… Мудрость государственного деятеля в нем оказалась с успехом замененной оголтелой склонностью к авантюрам, опасной демагогией реванша, призывами к новому походу на тот самый Восток, с которого он еле ноги унес. Он сумел-таки стать кумиром тех, кто не мыслит себе жизни без войны, грабежей, кровопролитий, зверств. Он настойчиво шел к своей главной цели – до кресла канцлера Германии (Западной), казалось, остался один шаг, а там уж он развернется! Но – сначала интриги: друзья-приятели по реваншу вовсе не спешили пустить его вперед себя, они сами хотели быть канцлерами; а затем все окончательно испортили очередные выборы в бундестаг, в результате которых совершенно неожиданно большинство получили представители партий, ранее – на протяжении многих лет! – бывших в оппозиции и казавшихся безобидными. В результате – в оппозиции оказался Штрадер со своей партией, со своими единомышленниками, а безобидные стали у власти и – совершенно неожиданно для тех в стране, кто на протяжении четверти века готовил Республику к новой войне, – провозгласили политику установления нормальных отношений и взаимовыгодного сотрудничества с Советским Союзом и с другими социалистическими странами. Однако похоже на то, что нынешняя оппозиция – отнюдь не безобидная, и круги, взявшие себе в услужение нового «фюрера» – Штрадера, заставляют его рискнуть на борьбу методами, которые могут привести страну к гибели.
Сидя в автомобиле, мчавшемся по направлению к Мюнхену, Шулленбург с большой тревогой размышлял о сложившемся в стране положении, все говорило о том, что назревали события огромной важности и в них намерен сыграть роковую роль Штрадер, недооценивать его нельзя, Гитлер тоже был когда-то лишь ефрейтором…
Многое прояснилось, лишь только Шулленбург переступил порог обширного кабинета Франца Штрадера, – можно было подумать, что тот и по сей день продолжал оставаться военным министром: у его письменного стола почтительно сидели и внимательно слушали его наставления генеральный инспектор бундесвера Гейнц Кривель, командующий военно-воздушными силами генерал Ганс Хубер и какой-то офицер в погонах капитана пехоты. Тут же по стойке «смирно» стоял уже знакомый Шулленбургу полковник Дитц. Некоторый элемент гражданской атмосферы вносил, пожалуй, самодовольно развалившийся в кресле Карл Функ. «Опять Функ», – с досадой отметил Шулленбург.
При виде входящего графа Шулленбурга и Штрадер и его генералы встали. Лишь Карл Функ остался сидеть, приветствуя вновь прибывшего скупой улыбкой. Идя навстречу Шулленбургу с протянутой рукой, Штрадер подчеркнуто громко сказал:
– Ваш приезд сюда я расцениваю как согласие принять мое предложение… Я всегда был убежден в том, что ваше место в рядах бундесвера.
Шулленбург произнес с недоумением:
– Бундесвера? Но…
Штрадер дружески ухмыльнулся:
– Я вас понимаю… Какое, собственно, я имею сейчас отношение к командованию бундесвера? Это вас смущает? Сугубо между нами, граф, имею, и самое непосредственное, – он кивнул в сторону генералов. – Политики такого ранга, как я, ни на минуту не отходят от государственных дел, они всегда у власти, хотя бы и неофициально. И крайне важно, что мои друзья, – снова кивок в сторону генералов, – понимают это. К тому же у нас одинаковое отношение к положению в стране и одна цель. Впоследствии вы во всем этом разберетесь… Итак, я жду вашего ответа, герр генерал-полковник.
Функ заметил:
– Я уже второй раз присутствую при встрече с графом фон Шулленбургом по одному и тому же вопросу.
И смысл и тон его реплики были абсолютно ясны: сегодня они не останавливаются и перед угрозами! Шулленбург сделал вид, что не придал значения выходке Функа, сказал Штрадеру:
– Мое место рядом с вами.
– Благодарю. Иного ответа я и не ожидал от вас.
Генеральный инспектор бундесвера Кривель, явно отдавая дань прозорливости своего «фюрера», сказал Шулленбургу:
– Герр Штрадер был так уверен в вас… О, он великий политик и знаток людей… Он приготовил для вас сюрприз – вы уже зачислены в кадры бундесвера.
– Гауптман Лунг, – обратился Штрадер к капитану, – вручите генерал-полковнику приказ. – И пояснил Шулленбургу: – Лунг – адъютант военного министра, фактически выполняет функции офицера связи между некоторыми генералами из аппарата военного министерства и мной. Сегодня он прибыл сюда из Бонна специально, чтобы вручить вам приказ…
Подтянутый, молчаливый гауптман Лунг вынул из папки бумагу и протянул ее Шулленбургу.
– Разрешите поздравить вас, герр генерал-полковник…
Поздравления Шулленбург охотно принял. Теперь оставалось получить разъяснения: какое именно назначение ему предстоит, какие конкретно обязанности на него возлагаются. Эти разъяснения и должны были внести ясность – будет ли у Шулленбурга возможность осуществить его замысел. Сейчас он был очень обеспокоен и опасался, что это заметят, – осторожно повел глазами: оберста Дитца уже не было, тот незаметно покинул кабинет. Внешне бесстрастно генерал-полковник выслушал Штрадера:
– Формально вы будете числиться в штабе генерального инспектора, выполнять отдельные поручения военного министра, но основное – и в этом смысл моего обращения к вам – вы будете одним из моих военных советников, станете вместе со мной трудиться над обеспечением… существования нашего государства в определенных границах и при нами определенной внешней и внутренней политике…
Штрадер произнес целую речь. Шулленбург не без основания заподозрил, что напускным пафосом при этом тот постарался прикрыть нежелание сказать ему четко и ясно, чего от него, собственно, хотят. Штрадер говорил очень долго. Вкратце речь его сводилась к нескольким основным положениям: за четверть века усилий Франца Штрадера и его единомышленников, с помощью американцев, Федеративную Республику удалось довести до такого состояния, при котором она была абсолютно готова к ведению любой войны, большой или малой, – этому способствовал и захват немцами важнейших позиций в аппарате НАТО; Европу Штрадер хотел бы видеть «объединенной» под главенством Германии, в свою очередь «объединенной» силой оружия; в Европе должен быть снова установлен «новый порядок» с учетом «мощи Германии». Францию надо любыми средствами возвратить в НАТО, и ее армию снова отдать под команду генералов бундесвера, как это уже было недавно. «Объединенная» (западными) немцами и американцами Европа позволит Штрадеру и его хозяевам «без единого выстрела получить все то, за что вел войны на Западе Гитлер». Однако, к несчастью, – тут Штрадер буквально задохнулся от злобы, – ни о захвате Западной Европы, ни о молниеносной атаке на восточных соседей сейчас и думать нечего! – в ФРГ нашлись «предатели», вступившие в сговор с Москвой, признавшие как существующие границы по Одеру и Нейссе, так и между Федеративной Республикой и ГДР. Эти «предатели» провозгласили отказ от применения силы при решении споров в Европе и таким образом «продают Германию русским». Вывод: Германию надо срочно «спасать».
– Что же вы намерены предпринять? – прямо спросил Шулленбург.
– У нас имеется немало возможностей, я постепенно введу вас в курс, – заверил его Штрадер. – Но уже сейчас следует признать: рассчитывать на приход к власти так называемым демократическим путем, по-видимому, нельзя… Красные сбили народ с толку, и выборы в земельные ландтаги привели к совершенно неудовлетворительным результатам…
Шулленбург повторил свой вопрос. Штрадер остановил на нем острый взгляд и резко, с нескрываемой злобой ответил:
– Народ не всегда знает, что ему надо… Поэтому мы с вами должны действовать, и как можно скорее. Я пойду своим путем. У меня есть тщательно разработанные планы, и я уверен, что мои друзья за океаном отнесутся к ним положительно, они нам помогут…
– Боюсь, что для меня все это слишком сложно, – задумчиво произнес Шулленбург. – Я всего лишь строевой командир.
– Никакой ошибки нет. Приглашая вас сюда, я имел в виду прежде всего вашу военную специальность, герр генерал-полковник.
– Танки?
– В частности и танки. А вообще-то умелое командование сухопутной армией в условиях войны. – Штрадер сказал это, подчеркивая каждое слово, и снова пытливо посмотрел на Шулленбурга.
– Это уже понятнее, – сказал тот искренне, – можете располагать мной. Вы, вероятно, учитываете в ваших планах: армии стран Варшавского договора – мощная сила.
– Это не может остановить нас, – решительно заявил Штрадер. – Все будет как и раньше: тактика молниеносной войны, внезапное нападение – ныне этот принцип имеет неизмеримо большее значение, чем когда-либо прежде… Направление главного удара…
– Мы дадим вам новейшее вооружение, – вмешался Карл Функ.
Его дополнил генерал Кривель:
– И отличный, специально подобранный нами командный состав.
Вот теперь Шулленбургу стало ясно, чего хотят от него собравшиеся здесь заговорщики.
О деталях будущих действий по выполнению планов Штрадера и его компании во время этой встречи разговоров не было, но своего удовлетворения результатом переговоров с Шулленбургом Штрадер ни от кого не скрывал.
– Вы даже не представляете себе, граф, как я счастлив иметь такого военного советника, как вы, – откровенно и с чувством признался он. И Шулленбург тотчас отметил фальшь в его словах: то, что сказали здесь Функ и Кривель, свидетельствовало о том, что ему, генерал-полковнику фон Шулленбургу, отводится роль отнюдь не советника, что в советниках он должен ходить до какого-то заранее определенного Штрадером и его бандой часа, после чего действовать придется в соответствии с военной специальностью.
– А пока у меня к вам два предложения, – продолжал Штрадер.
– Слушаю.
– Первое – прошу сегодня вечером приехать ко мне – фрау Штрадер и я будем с нетерпением ждать вас, граф.
Шулленбург поблагодарил, предложение принял.
– Затем – в ближайшее время вам придется сопровождать меня за океан. Мы отправимся, конечно, неофициально и без шума: я, вы, командующий военно-воздушными силами генерал Хубер и гауптман Лунг. В Вашингтоне нас ждут, мы будем гостями Пентагона. Осмотрим на континенте Северной Америки базы авиации дальнего действия, стартовые площадки для запуска межконтинентальных ракет, полигоны.
– Я готов сопровождать вас, – сказал Шулленбург.
Все зашевелились, заговорили, послышался смех. Генерал-полковник почувствовал: они уверены, что он будет безропотно и ни о чем не спрашивая делать то, что они ему прикажут. И уж, конечно, все они знают в деталях чем именно предопределено ему заниматься но замыслу баварского «фюрера».
До машины Шулленбурга провожал адъютант военного министра, он же связной Штрадера, гауптман Вилли Лунг, скромный, подтянутый. Генерал-полковник шел по-военному выпрямившись, четко чеканя шаг. Неожиданно он почувствовал – Лунг хочет что-то сказать ему, и обернулся. Лунг молчал, светлыми глазами не мигая смотрел прямо к лицо Шулленбурга, повел головой в сторону. Шулленбург осторожно проследил за его взглядом: сзади неслышно двигался человек – генерал узнал оберста Дитца и в гневе сжал зубы… Вот оно что! У машины он сказал с признательностью:
– Благодарю вас, гауптман Лунг.
Тот понял – его предостережение понято и, отдав честь, возвратился в здание. Автомобиль тронулся с моста… Шулленбург размышлял – почему Лунг предупредил его об установленной за ним слежке? Кто же он, этот человек, друг или провокатор?
Штрадер нажал на кнопку звонка, и в кабинете появился Дитц.
– Шванке, – обратился к нему бывший военный министр, – с Шулленбурга не спускать глаз.
– Слушаюсь, экселенц.
– Постарайся войти к нему в доверие, Шванке. Ты же знаешь, чем ему придется заняться… Когда недавно Шулленбург поднялся с этого кресла, он и не подозревал, что с этой минуты он – командующий всеми войсками страны по осуществлению моего оперативного плана «Рейх-IV». – Штрадер самодовольно ухмыльнулся. – Об этом его фактическом назначении знали все здесь присутствовавшие, кроме него самого… Ты отвечаешь за него головой, Шванке. Ты знаешь – теперь мне шутить некогда, советую запомнить мои слова. Следи! Разговоры графа фон Шулленбурга, встречи, новые знакомства, попытки кого бы то ни было связаться с ним – обо всем этом ты обязан докладывать мне ежедневно. Возьми себе в помощь сколько хочешь людей из контрразведки военного министерства, но наблюдение обеспечь.
– Слушаюсь, экселенц, – вытянулся оберфюрер.
Они не заметили, как в соседнее с кабинетом помещение вошел адъютант министра гауптман Лунг, – он не пропустил из их беседы ни одного слова.
Как только Карл Функ возвратился в гостиницу, перед ним вырос Гюнтер Курц.
– Почему вы здесь, что случилось? – с тревогой осведомился Функ, бросив взгляд на его расстроенную физиономию.
– Мои люди встретили инженера Можайцева в Париже. – Голос Курца дрожал: еще бы! – он боялся.
– Что? – Функ в бешенстве сжал кулаки. – Вы же докладывали… Там, в Норвегии…
– Я был абсолютно уверен в гибели инженера Можайцева, но он…
– Уцелел! Что он делает в Париже?
Гюнтер Курц пожал плечами.
– За ним установлена слежка?
– Не успели, он исчез.
– Вы осел, оберст Курц, – Функ перестал сдерживаться, он задыхался от ярости. – Если Можайцев жив и не сбежал в Советский Союз, это может означать лишь одно – он ищет подходы к моему вольфшанце, – ведь он же отлично понимает, что мы овладели документацией о его установках не для того, чтобы терять зря время, знает, что Шольц работает на меня. Разве вы сами не в состоянии до этого додуматься? Немедленно усильте охрану вольфшанце и одновременно примите все меры к розыскам Можайцева.
– Будет исполнено, экселенц. – Курц почти бегом покинул кабинет Карла Функа.
– Жив! Это какое-то наваждение, – прошептал Функ, опускаясь в кресло и вытирая со лба холодный пот, – наверное, совсем некстати он вспомнил об угрозе Можайцева разделаться с ним. Они с Курцем посмеялись тогда над этой угрозой человека, которого считали уничтоженным, но теперь Функу сделалось не по себе, – что-то странное, необъяснимое чудилось ему в Можайцеве. Функ закрыл глаза, постарался сосредоточиться – к чему должен стремиться Можайцев, сумев обвести вокруг пальца Гюнтера Курца и незаметно пробраться во Францию? Безусловно, к тому, чтобы любой ценой сорвать работу Шольца над его установками, использование им, Карлом Функом, его изобретения. А раз так, то, естественно, он будет разыскивать место, где эти установки монтируются – вольфшанце Функа. Постарается проникнуть в это место. Надо сделать так, чтобы Можайцев пришел туда, но не смог уйти оттуда, и тогда можно будет заставить его приняться за работу, взяться за которую добровольно он отказался.
Потирая руки, Функ встал и подошел к карте на стене, разыскивая глазами пункт, в котором он спрятал свое «волчье логово», вольфшанце, – он взял это наименование у покойного «фюрера», оно всегда нравилось ему.
Август в Москве стоял дождливый, только что прошумел очередной, наверное десятый в тот день, ливень. Полковник Соколов сидел за столом. Оторвавшись на минутку от дел, полковник подумал, как должно быть сейчас хорошо за городом, в мягкой зелени подмосковных лесов, и с сожалением вспомнил, что так за все лето и не сумел совершить сколько-нибудь основательную вылазку с ружьишком или с рыболовными снастями, с ночевкой на берегу речки, с костром, над которым в казане варится незатейливая рыбацкая уха, с занятными охотничьими историями под ночные шорохи леса…
Размышления прервал звонок телефона. Говорил инженер Ландышев.
– Иван Иванович? Необходимо повидать вас… Очень нужно. Я бы сам к вам приехал, да мне сейчас отлучиться с работы нельзя, вы же знаете. – В голосе Ландышева полковник заметил непривычное волнение.
– Что-нибудь взять с собой? – осведомился Соколов.
– Нет, нет, ничего не надо. Но вопрос и важный и срочный. Приезжайте. Жду вас сегодня же. – Ландышев положил трубку на рычаг.
Сегодня же! Легко сказать! Полковник позвонил Тарханову; сообщил жене, чтобы не ждала к ужину, и вышел на улицу…
Ландышева он нашел в одном из цехов. Они вместе прошли в административное здание, поднялись в кабинет главного инженера. Через окна-стены отсюда были видны цехи, полигоны, массивы елей на далеких увалах.
– Как дела? – вежливо поинтересовался Соколов, хотя он видел, что Ландышев чем-то взволнован.
– Сборка отдельных агрегатов идет нормально. Сроки выдерживаем, думаю, результат не за горами, но дела еще очень и очень много.
Соколов отлично понимал, что именно имел в виду инженер Ландышев, говоря о конечном результате работы, – речь шла о выведении на орбиту целого роя космических аппаратов, из которых на заранее определенной и заданной высоте под руководством того же Ландышева будет построена обитаемая межпланетная станция для ведения научных работ в космосе.
Попросив полковника извинить его, Ландышев подошел к селектору, вызвал своих помощников и отдал им не терпящие отлагательства распоряжения.
– Ну, а теперь о деле, ради которого я попросил вас приехать ко мне, – обратился инженер к Соколову. Он минуту помолчал, бросил на собеседника испытующий взгляд, неожиданно спросил: – Вам знакомо имя инженера Можайцева?
– Можайцева? – у Соколова поползли вверх густые брови. Он вспомнил все то, что ему говорил об этом человеке генерал Тарханов. Но откуда это имя стало известно Ландышеву?
– Да, да, инженера Вадима Николаевича Можайцева, – торопил Ландышев. – Вы что-нибудь знаете о нем?
– Очень немного. – Полковник кратко рассказал все, что ему было известно. – А в чем дело? Почему вы спросили меня о Можайцеве?
Ландышев некоторое время молчал, кажется, даже не слышал вопроса Соколова. Он сидел, сосредоточившись на какой-то своей мысли.
– Иван Иванович, – заговорил он наконец, – я к вам за советом… Дело в том, что мне необходимо на один-два дня вылететь за границу.
Полковник посмотрел на инженера: он отлично понимал, что такая поездка безусловно представляла собой определенные трудности – инженер Ландышев был слишком известен а задание правительства слишком ответственное…
Точно угадывая мысли полковника, Ландышев сказал:
– Я все понимаю, но ехать мне надо, и срочно, – Ландышев стремительно встал и заходил по кабинету. – Я должен ехать!
– Вы так и не объяснили мне, в чем все-таки дело и для чего вы хотите вылететь за границу? – мягко напомнил Соколов.
– Для встречи с Можайцевым, – Ландышев на мгновенье остановился перед полковником, и тот увидел, как лицо инженера неожиданно исказила внутренняя боль. – Видите ли, – продолжал инженер, – сегодня утром я получил от Можайцева письмо, вот оно, – он вынул из кармана и протянул полковнику листок бумаги, исписанный крупным, резко изломанным почерком. – Письмо из Парижа. Можайцев сообщает мне, что ему давно известно, над решением какой именно научной проблемы я работаю… и просит меня прибыть для встречи с ним в Берлин. Он пишет, что намерен предостеречь меня от опасности, которая грозит и лично мне, и моему делу, что это, по-видимому, единственная возможность помочь мне избежать опасности и срыва моей работы. Можайцев собирается посвятить себя какому-то делу, что не позволит уже ему не только лично встретиться с кем-либо, но и даже писать куда бы то ни было… Тут он что-то недоговаривает. Так вот, мне немножко известно, чему посвятил свою жизнь инженер Можайцев, и пройти мимо его предостережения, даже призыва – я не могу, не имею права, Иван Иванович.
Соколов читал письмо Можайцева, адресованное инженеру Ландышеву.
– Почему бы не послать для встречи с Можайцевым кого-нибудь из ваших помощников? – осторожно спросил он.
Лицо Ландышева побагровело.
– Я сам знаю, следует ли мне лететь самому или кого-то послать, – произнес он дрожащим голосом. – Я тщательно продумал и твердо решил – ехать нужно мне, только мне!
Полковник Соколов смолчал, – вспышки гнева у Ландышева обычно быстро проходили. И действительно, после короткой паузы тот снова обратился к нему, и на этот раз с задушевной мягкостью:
– Дорогой Иван Иванович. Поймите, так нужно… Мне абсолютно необходимо повидать этого Вадима Можайцева! Есть личные мотивы, о которых я не могу говорить.
Полковник Соколов молча развел руками – при чем здесь, собственно, он. Но Ландышев тотчас разъяснил:
– Целесообразность поездки с деловой точки зрения ни у кого не вызовет сомнений, это я беру на себя.
Ах, вот оно что! Полковник усмехнулся: та самая ответственность, и действительно, огромная ответственность за жизнь и безопасность Ландышева во время этой поездки, которую, как он сам понимает, другие не захотят принять на себя, он предлагает Соколову взять на свои плечи добровольно. Психолог! Ставка на прямой, решительный, без уверток и колебаний характер старого чекиста.
– Я хочу обязательно видеть Можайцева. А сопровождать меня будет мой помощник Доронин, парень надежный. Да вы же сами и рекомендовали его мне.
– Ладно, посоветуемся, – сказал Соколов.
– Ну, хорошо, – Ландышев встряхнул головой и, настраиваясь на другой тон, деловито предложил: – Пойдемте на сборку, я хочу вам кое-что показать. Возвратиться в Москву вы сможете ночью.
Они ходили по цехам, и Соколов видел, с каким энтузиазмом трудились люди над выполнением почетного и ответственного задания правительства: создание межпланетных станций стало смыслом жизни всего коллектива этого огромного предприятия, отгороженного от внешнего мира барьером абсолютно необходимой секретности.
В Берлин Ландышев с помощником прибыли в середине дня, добрались до дома, отведенного для них немецкими товарищами. Домик расположен на восточной окраине столицы Германской Демократической Республики, в густой зелени садов, среди тихих, почти безлюдных улочек.
Поздно вечером отправились по адресу, указанному в письме. Лил дождь, улицы расстилались пустынные, безлюдные. На одной из них, в глубине сада, темнело строение с крутой черепичной крышей. Сквозь ставни пробивался свет.
Доронин позвонил. На пороге появился, очевидно поджидавший их, мужчина.
Доронин и на этот раз пошел первым.
Посередине обширной, почти пустой комнаты стоял лет сорока мужчина с продолговатым, иссеченным резкими складками болезненно-бледным лицом. Из-за очков в золотой оправе на вошедших внимательно смотрели немигающие глаза, серые, застывшие в напряжении.
– Инженер Ландышев? – он в упор смотрел на Доронина.
– Кто вы? – вместо ответа спросил Доронин.
– Моя фамилия Можайцев. Вы прибыли из Москвы?
– Да.
– Вам придется поверить, что я и есть инженер Можайцев, – говоривший слегка передернул плечами. – Документов, удостоверяющих мою личность, я вам представить не могу. Впрочем, это лучшее доказательство того, что я Можайцев, – будь я кем-то другим, наверное, имел бы ворох документов, сфабрикованных Алленом Харвудом. В мою пользу говорят два обстоятельства: кое-кто в Германии может при случае подтвердить, что я не шпион и не провокатор, и затем основное – я не имею намерения выспрашивать инженера Ландышева о его секретах, а наоборот, хочу сообщить ему нечто важное и передать документы, могущие представлять некоторый интерес для науки.
– Я Ландышев, – выступил вперед инженер. Можайцев некоторое время смотрел на него каким-то странным, замершим взглядом. На миг Доронину показалось: нечто вроде ненависти искрой промелькнуло во взоре Можайцева и тотчас исчезло. Он протянул инженеру руку и просто спросил:
– Вы доверяете мне?
– Иначе я не находился бы здесь.
Опять что-то странное, невысказанное обоими почудилось Доронину в словах этих впервые встретившихся людей, нечто такое, о чем знали лишь одни они.
– Вас охраняют, – с явным облегчением заметил Можайцев и с уважением посмотрел на Доронина. – Я должен был бы сразу догадаться, что вы приедете не один. Это очень хорошо. Вам угрожает большая опасность, инженер Ландышев.
– Надеюсь, вы пригласили меня сюда не только для того, чтобы предостеречь от грозящей мне опасности? – в голосе Ландышева Доронин снова почувствовал раздражение.
Можайцев остановил на нем суровый взгляд, немного помолчал.
– А почему бы и нет? – сухо заговорил он. – Я ценю вас как ученого и считаю себя обязанным поэтому сказать вам об опасности, о существовании которой вы можете и не подозревать. Кроме того, опасность, которая может угрожать вам, одновременно угрожает и тем, с кем вы работаете. Затем, удар против вас имеет целью сорвать успехи советской науки по освоению космоса, а для меня это не безразлично – Россия моя родина. Вам, наверное, трудно понять, что это такое – Родина для меня, у которого нет ничего другого в жизни и у которого, возможно, скоро не будет и самой жизни. – Он говорил внятно, бесстрастным, без интонаций тоном.
– Может, мы перейдем к делу, ради которого я прибыл сюда? – сказал Ландышев.
– Да, пожалуй, – Можайцев жестом пригласил присутствовавших занять места у стола. Он вынул из лежавшего на столе туго набитого портфеля какие-то бумаги. – В Париже, у друзей, я восстановил основную часть похищенных у меня чертежей тех установок, над которыми я работал в Брайт-ривер. – Мне придется объяснить вам назначение этих установок, названных Прайсом моим именем, расшифровать вам вот эти чертежи, а также рассказать о том, что не может не представлять для вас непосредственного интереса.
Ландышев, опускаясь в кресло, спросил:
– Откуда вам стало известно, над выполнением какой именно научной работы я тружусь?
– Там в разведке осведомлены об этом… Харвуд информировал Уильяма Прайса, а Прайс был вынужден сказать мне, ведь он был заинтересован в том, чтобы я во что бы то ни стало перегнал вас, опередил.
– И вам это удалось?
– Почти. Затем, совсем недавно, когда я был в Париже, меня разыскивали ищейки Карла Функа, – Можайцев на миг умолк, его лицо исказилось в гневе. – Они тоже говорили мне о вас, старались пробудить во мне ненависть к вам, Ландышев. – Он провел рукой по лбу. – Но я давно уже не тот, каким был когда-то в Штатах, ни Шольц, ни Боде Крюгер не учли этой перемены во мне и снова просчитались. Мне еще предстоит скоро встретиться с ними, они же ждут меня, – на губах инженера Можайцева заиграла насмешливая улыбка. С угрозой он произнес: – Они дождутся! И вот перед тем как отправиться к ним, я должен был встретиться с вами, боюсь, что другой такой возможности у меня уже не будет.
Доронин тихо вышел из комнаты, оставив Ландышева наедине с Можайцевым, он не хотел мешать их свиданию. Он вернулся в гостиную, к молчаливому хозяину.
За дверью слышались приглушенные голоса, иногда казалось – инженеры о чем-то спорили. Доронин возвратился к ним часа через два и застал их склонившимися над чертежами. Можайцев спокойно и, пожалуй, несколько монотонно говорил о своем детище:
– Это минное поле в безвоздушном пространстве, – заключил он.
– И оно должно быть поставлено на пути, по которому будет двигаться советский космический корабль, орбитальная станция с учеными на борту?
– Да, – подтвердил Можайцев. – По их подсчетам, они успеют подготовиться к моменту вывода на орбиту вашей межпланетной станции. Мечта у Прайса и Функа одна и та же – сорвать вашу работу, выиграть время, ну, а что они делают сами для того, чтобы поскорее забраться в ближний космос с оружием, я вам уже рассказал.
– Вы знаете место, где Функ монтирует ваши установки? – осведомился Ландышев.
– Да, приблизительно. И сегодня же я отправлюсь туда, – спокойно заметил Можайцев.
– Зачем?
Доронину показалось, что вопрос, заданный Ландышевым, имеет какой-то иной, отнюдь не непосредственный смысл, но Можайцев сделал вид, будто понял его буквально.
– Для того, чтобы уничтожить «волчье логово», в котором мерзавец Шольц, по приказу Функа, готовит удар по вашей экспедиции.
Ландышев взволнованно поднялся из-за стола.
– Вы рискуете жизнью, – произнес он.
Можайцев строго посмотрел на него.
– Я обязан уничтожить то, что я же разработал и чего не смог уберечь, – он слегка пожал плечами и продолжал: – Для меня дело чести рассчитаться с Функом и устранить опасность, которая возникла для вас по моей, хотя и невольной вине.
Ландышев стоял перед ним, погруженный в размышления.
– Я снова прошу вас подумать и принять мое предложение, – заговорил он с несвойственной ему мягкостью в голосе, – Я думаю, что все-таки затеи Прайса и Функа мы сможем предотвратить иным путем. Вам не следует идти в пасть к зверю, Вадим Николаевич, это и опасно и, кто знает, не бесполезно ли? Вы меня понимаете? – Он минуту помолчал и затем тихо закончил: – Я думаю о вас не только как о человеке науки, как о талантливом инженере, – он даже тряхнул головой в подтверждение своих слов, – но и как о человеке, русском человеке с тяжело сложившейся жизнью.
Можайцев побледнел, лицо его стало еще суровее, глаза почти скрылись в блеске стекол золотых очков.
– Благодарю вас, инженер Ландышев, – сухо и даже отчужденно заговорил он, – я не могу принять ваше предложение, оно не устраивает меня. Почему? Потому, что у меня есть долг, который я понимаю по-своему. Вы хотите, чтобы я жил, существовал? – Можайцев всем телом подался в сторону Ландышева.
– Да, конечно, – сказал тот.
– Я не только не думаю о том, что со мною будет там… – Можайцев сделал неопределенный жест, – но и не уверен, что мне стоит жить, – он сжал челюсти, и в глазах его Доронин опять заметил гнев и ненависть. – Кажется, я давно уже проиграл право на жизнь, однако некоторое время не понимал этого. И все же вы не смотрите на меня, как на самоубийцу – у меня нет настроения доставить такую радость Функу и Прайсу. А теперь нам пора расстаться. Принято у нас, у русских людей, перед расставанием и перед большим делом выпить по чарке водки, – он неожиданно широко улыбнулся, точно его подменили на этот миг, и откуда-то из-под стола вытянул бутылку самой настоящей «Столичной», поставил ее на скатерть, попросил молчаливого хозяина принести рюмки и что-нибудь на закуску.
– Ну, за ваши успехи, – громко произнес Можайцев, подымая свою рюмку, – за ваше здоровье, – сказал он Ландышеву тихо.
– За вашу победу и за то, чтобы вы поскорее вернулись на родину. – В голосе Ландышева Доронин отчетливо почувствовал не только взволнованность, но и непонятную ему растерянность.
Выпили по одной, закусили… Ландышев стал собираться, но Можайцев остановил его.
– Нет, я уйду первым, так надо, – заявил он.
Они стояли друг перед другом, два инженера, и, крепко сжав руки, будто задумались каждый о своем. И опять не мог понять чего-то Доронин.
Можайцев круто повернулся и пошел к выходу.
– Я хотел бы сказать вам несколько слов, – обратился он к Доронину, когда они вдвоем вышли в прихожую.
– Слушаю вас.
– Берегите инженера Ландышева, – тихо произнес Можайцев. – Я много думал о том, что должен был предпринять Уильям Прайс, оставшись без моих установок… Он не из тех, что сдаются без борьбы… Убежден, он сделает все, чтобы сорвать работу Ландышева, а возможно, и уничтожить его самого. Он пошлет к вам, а скорее всего, уже давно послал людей Аллена Харвуда – будьте внимательны!
– Ваше предупреждение примем к сведению. Благодарю, – Доронин с признательностью пожал Можайцеву руку. – Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? – продолжал он. – Вам или вашей семье?
Можайцев остановился у самой двери.
– У меня нет семьи, – с трудом заговорил он. – Ребенка похитил Аллен Харвуд для того, чтобы держать меня в руках… Что теперь будет с моим Сережей – не знаю. Они спрятали его от меня. Жена давно ушла от меня, и в этом виноват один я. Но она, кажется, счастлива.
– Где она? Кто она? – спросил Доронин с живым интересом.
– Оксана Орленко. Она иногда выступает по Московскому радио. – Можайцев поднял воротник пальто и шагнул за порог.
Так вот в чем дело! Жена инженера Ландышева Оксана Орленко – бывшая жена Можайцева! И Можайцев явно знает об отношениях, сложившихся между нею и Ландышевым, – вот что значат и некоторая странность в его поведении, и упоминание о том, что люди Карла Функа пытались возбудить в нем ненависть к Ландышеву. И вот откуда Ландышеву знакомо имя Вадима Можайцева, почему он так заинтересовался этим человеком! Оба они любят одну и ту же женщину…
К Доронину присоединился Ландышев.
Инженер спросил, имея в виду Можайцева:
– Он ушел?
Они стояли у окна и смотрели на удалявшегося от дома Можайцева, – вот тот прошел по дорожке, открыл калитку, на мгновенье остановился, оглянулся назад и тотчас шагнул в сторону, растворился в ночной тьме.
Ландышев сказал с грустью и болью:
– Я уговаривал его уехать вместе с нами в Советский Союз, но он считает, что пока не уничтожит изобретенные им установки, об этом не может быть и речи.
Дождь помельчал, надвигался смутный рассвет.
– Пора, – сказал Доронин.
Они распрощались с молчаливым хозяином и направились к месту, где их дожидался автомобиль.
Софья Сатановская запросила визу на въезд в Советский Союз в качестве туристки. Полковник Соколов пытался догадаться – что бы это могло означать? Ему было весьма трудно строить сколько-нибудь основательные предположения, поскольку знал он о ней мало, сведениями о ее прошлой жизни не располагал, о том, что в свое время иностранная разведка готовила ее на роль Мата Хари – понятия не имел. В его представлении она лишь ведала переправкой к нам особо важных агентов из-за Буга маршрутом «Дрисса», только и всего. Во всяком случае, ничего иного за ней замечено не было. Польские товарищи установили, что не так давно приезжал к ней заморский бизнесмен Мордехай Шварц, но особого значения этому не придали ни они, ни Соколов: старик приходится Сатановской родным дядей.
Так что же нужно Сатановской на нашей земле? Может, она хочет поближе познакомиться с людьми, против которых направлена ее агентурная деятельность? А не получила ли она все-таки задание встретиться с кем-то на советской территории?
Визу Софье Сатановской дали.
Работник областного управления государственной безопасности майор Торопов с интересом ожидал встречи с «хранительницей» маршрута «Дрисса». Интерес вполне понятный. Торопову, естественно, не могло и в голову прийти, сколько переживаний и огорчений будет связано для него с приездом этой неведомой ему женщины.
Пограничники, производившие таможенный досмотр вагонов после того как поезд пересек советскую границу, обратили внимание: изящно одетая, бесспорно красивая женщина будто прилипла к окну, смотрела во все глаза. Что она тут хотела разглядеть? Подступы к Пореченску от Буга через болотца и непроходимые заросли кустарника? Женщина была невесела, даже печальна. Кто же мог знать, что для нее эти несколько километров от линии границы означали приближение к полному несчастий и превратностей прошлому, к воспоминаниям о пребывании в гитлеровском концлагере неподалеку отсюда? Она – агент иностранной разведки, была все же живым человеком, со своей жизнью, со своим сердцем, неотзывчивым лишь на чужие страдания, но отнюдь не на свои собственные. Обещанная ей когда-то карьера, полная движения, блеска в каком-то «высшем» обществе, поклонников, любви осталась мечтой, превратившейся в совершенно очевидную иллюзию. Одинокое сидение в приграничном польском городке, в четырех стенах, не могли не отразиться на Сатановской – ей все чаще приходилось копаться в своем внутреннем мире, бередить старые раны, сходить с ума от бешеной злобы против тех, кто загубил ее молодость, проклинать Грина, соблазнившего, обманувшего и предавшего ее. И почти все ее несчастья начались вот в этих местах, по ту и другую сторону Буга.
Как это ни странно, в представлении майора Торопова, как же как когда-то в предположениях Годдарта, Сатановская представала толстой пожилой шинкаркой, развязно-вульгарной хозяйкой сомнительного заведения с выпивками под грохот магнитофона, с каморками для свиданий, с жадной дрожью потных рук, хватающих замусоленные кредитки у ночных посетителей. Однако она оказалась совсем иной, у окна стояла со вкусом одетая молодая женщина, с тонкими чертами нервного, ласково-улыбчивого лица.
Сатановская остановилась на несколько дней в Пореченске, поселилась в крошечной деревянной гостинице неподалеку от вокзала и стала совершать прогулки по городу. Трудно сказать – догадывалась ли она о том, что наблюдают за ней, но вела себя совершенно спокойно, уверенно, встреч ни с кем как будто не искала. А через несколько дней она выехала в Минск. В соседнем вагоне расположился широкоплечий мужчина, спокойный, сероглазый, с прядью преждевременно поседевших волос. Это был майор Торопов. В Минске он вслед за Сатановской покинул железнодорожный состав и направился в гостиницу, недавно отстроенную в центре столицы Белоруссии. Сатановская оставалась все время спокойной, подолгу сидела за столиком в ресторане, внимательно разглядывая людей, советских людей; с иностранцами, которых в гостинице проживало немало, никакого контакта устанавливать не стремилась, хотя и не избегала их; целыми часами ходила по прекрасным улицам Минска, построенным заново после войны, по проспекту Ленина, посмотрела кинофильм, посетила концерт. Она была все время в поле зрения чекистов, но ничего существенного это не дало. Спустя несколько дней туристка выехала дальше, в Москву. В том же поезде находился и майор Торопов.
Сатановская поселилась в гостинице «Пекин» и немедленно принялась за осмотр Москвы. Она, как и все! На этот раз майору пришлось переменить тактику: если раньше за Сатановской вели наблюдение другие, а он лишь ставился в известность о результатах, сам находясь в тени, стараясь ни в коем случае не обратить на себя ее внимания, то теперь именно ему было поручено неотступно следовать за ней, быть осведомленным о каждом ее шаге – в то, что она приехала в Советский Союз из простого любопытства, естественно, никто не верил. Полковник Соколов специально встретился с Тороповым и основательно проинструктировал его. Скорее всего, она приехала к нам для встречи с кем-то, для получения задания, возможно, как-то связанного с операцией, которую проводит сейчас зарубежная разведка. Какое же она получит поручение, где, когда, от кого, каким образом?
Как и в Минске, Сатановская неспешно осматривала город, гуляла по улицам, заходила в музеи, но прочих иностранцев-туристов упорно сторонилась, предпочитала совершать прогулки одна. Возможно, это объяснялось какими-то ее внутренними побуждениями к одиночеству, к тому, чтобы ей не мешали размышлять, вспоминать. Возможно, но – и на такое обстоятельство не мог не обратить внимание Торопов – именно так и должен был бы вести себя человек, приехавший для встречи с кем-то. Следовало быть начеку.
В пребывании Сатановской в Москве майор Торопов не обнаружил ни определенного плана, ни системы. Вот она поехала на Выставку достижений народного хозяйства, однако, очутившись там, не проявила ни к чему сколько-нибудь заметного интереса; вот она пришла на экскурсию в храм Василия Блаженного, но и тут со скучающим выражением лица прошлась по приделам и снова вышла на Красную площадь, потом долго стояла у Лобного места, будто перебирая в памяти какие-то события, имеющие к нему отношение. А однажды на такси отправилась за город, на реку Клязьму. Торопов издали наблюдал за ней: она просто отдыхала, нежилась на солнышке, дремала… Что бы могли означать эти поездки? Торопову казалось, что у нее каждый день на счету, и все-таки ничего не происходило и ни с кем подозрительных встреч у нее не было. Женщина отдыхала, только и всего. Майор, обычно спокойный, выдержанный, начинал нервничать, снова и снова перебирал в памяти все, что так или иначе было связано у него с ней после отъезда из Пореченска, искал – не совершил ли он какой ошибки, не выдал ли себя, не насторожил ли ее, однако ничего такого не находил. Он много думал о бросившемся в глаза несоответствии между ее профессией агента разведки Аллена Харвуда и ее внешним видом, полным внутренне чистой красоты.
За несколько дней он уже привык видеть ее отдыхающей на берегу Клязьмы, и все же ее, оказывается, повлекло в воду, прохладную, по-летнему ласковую. Сначала Сатановская плескалась на расстоянии всего двух-трех метров от берега, но потом, сильно загребая руками, поплыла на середину. Неожиданно до слуха майора донесся крик о помощи. Он вскочил, взглянул на реку – о помощи взывала его «подопечная». Должно быть, с нею что-то произошло, она беспомощно барахталась, порою скрывалась под водой. Торопов схватил ее в тот момент, когда силы женщины окончательно иссякли.
Так установился личный контакт с Сатановской. Торопов назвался вымышленной фамилией, сказал, что его специальность – живопись. Спасенная растроганно благодарила Торопова и не выражала желания на этом кончать знакомство, наоборот. Не поддерживать знакомство с ней представлялось совершенно невозможным, это могло бы вызвать в ней подозрения, сделало бы для него затруднительным дальнейшее наблюдение за ней. Торопов не кривил душой, говоря ей о том, что одинок, свободен распоряжаться своим временем, – ее это устраивало вполне.
Теперь характер ежедневных маршрутов Сатановской изменился, вместо посещения музеев и концертных залов она в сопровождении Торопова отправлялась за город, в тенистые рощи Подмосковья.
Поведение Сатановской наводило чекистов на размышления. Ни полковник Соколов, ни майор Торопов не сомневались, что приезд Сатановской в Советский Союз вызван какими-то деловыми соображениями и предпринят по распоряжению разведки: она или должна кому-то что-то передать, или, наоборот, от кого-то что-то получить, может – задание. И в том и в другом случае она, по-видимому, будет вынуждена с кем-то встретиться. Однако для того, чтобы обезопасить подобную встречу от посторонних взоров, Сатановской, казалось бы, следовало стремиться к тому, чтобы почаще оставаться одной, а она, напротив, тянется к Торопову, хочет быть с ним с утра до позднего вечера. Что же это значит? Очевидно, она действует по более сложному сценарию, и общество постороннего мужчины ей нужно в качестве маскировки.
При встречах с майором полковник Соколов, хмуря густые брови, неодобрительно говорил:
– Кокетничает?
Торопов молча кивал головой, хотя, если говорить по совести, он отнюдь не был убежден в этом: во-первых, ему казалось, что он ей и в самом деле нравится, ну и затем – уж очень она была с ним по-женски ласкова и открыта и на кокетство ее поведение с ним никак не походило.
Однажды Сатановская попросила отвезти ее в укромное место, где можно было бы отдохнуть от зноя и духоты. Торопов такой уголок знал…
Они лежали в прохладной тени, и она что-то рассказывала о прочитанном. Торопов думал о своем: «К чему все это?» Она повернулась к нему.
– Да вы меня не слушаете! – произнесла не то с удивлением, не то с укором и протянула к нему обнаженные руки. Он склонился над ней и почувствовал, что настала та самая минута, которой он так боялся, когда дружба могла перейти в нечто напоминающее любовь.
– Ну же, ну… – шепнула она.
Торопов отшатнулся, провел рукой по лицу, стремясь скрыть стыд и смущение.
– Извините меня, – глухо проговорил он. – Я забылся… Вы могли подумать…
Она тихо, хрипло рассмеялась.
«Неужели это провал?» – с ужасом спрашивал себя; Торопов.
Конец прогулки прошел в оживленной беседе, шутках – оба хотели как-то сгладить неловкость, возникшую между ними недавно.
– Будь начеку, – сказал майору полковник Соколов при очередном свидании в тот вечер. – Она, возможно, готовит тебе сюрприз.
Во время очередной прогулки они принялись за трапезу. На разостланной под деревом «походной» скатерти, предусмотрительно захваченной Сатановской с собой, лежали бутерброды, ломти семги, икра, стояли бутылки крымского вина… Внезапно майор почувствовал непреодолимую сонливость, стал зевать.
Женщина хлопотала возле него, положила ему под голову свой плащ.
Уже засыпая, не будучи в состоянии даже пошевелиться, Торопов все же старался сохранить ясность мысли.
Сатановская вскочила на ноги и все ходила тут же взад и вперед. Она определенно нервничала. Так прошло, наверное, не менее четверти часа. Послышались шаги, кто-то осторожно подходил.
– Наконец-то! – вырвалось у женщины по-польски.
– Из хи слиип? (он спит?) – спросил негромкий, грубый мужской голос.
– Иес, оф коос (да, конечно), – ответила Сатановская.
Итак, они будут разговаривать по-английски, на языке, которым майор, к сожалению, владел весьма посредственно. Невероятным усилием воли он осторожно чуточку приоткрыл глаза: рядом с туристкой стоял высокого роста незнакомый ему мужчина в советской военной форме, с погонами полковника авиации. Он сказал Сатановской что-то еще, шагнул к лежащему у его ног Торопову.
«Кто это, уж не Грин ли?» – подумал майор.
Лже-полковник произнес несколько слов, сунул руку в карман, возможно, за пистолетом. В тот же миг Торопов окончательно потерял сознание.
Он очнулся точно от удара и тотчас все вспомнил. Сколько времени продолжался его сон, он не знал, но, по-видимому, долго. Рядом с ним лежала его спутница, как всегда красивая, невинно-чистая, нежная, и с непонятной ему тревогой всматривалась в его лицо.
– Проснулся, да?
Он утвердительно закрыл ресницы. Она прижалась к нему, должно быть, говоря словами полковника Соколова – кокетничала, пытаясь усыпить в нем тревогу.
– Тебе хорошо со мной, да?
– Да, – ответил он. Его душила злость.
На следующее утро он, как обычно, пришел в ее номер в гостинице. Он ждал, что его «подопечная» предложит какой-нибудь очередной маршрут, но вместо того она сказала с улыбкой:
– Сегодня ты останешься здесь, со мной… «Очевидно, весь смысл ее приезда к нам, в Советский Союз, и состоял во встрече с Грином, – подумал Торопов. – Свидание это вчера состоялось, и теперь Сатановской незачем мотаться по лесам и полям».
Через полчаса позвонили снизу, и Сатановская спустилась в вестибюль. Она возвратилась с билетом в руке. – Вот мы и расстаемся, – заговорила она с грустью. Торопов с удивлением вскинул на нее глаза. – Я сегодня вылетаю на родину, – пояснила она, пряча билет в сумочку. Он продолжал молчать, соображая, как следует держать себя в такой ситуации. Она с грустной улыбкой посмотрела ему в глаза. – И я хочу попросить у тебя прощения за те неприятные минуты, которые тебе пришлось пережить по моей вине, но, честное слово женщины, у меня возникло к тебе искреннее чувство. «Что она этим хочет сказать?» – подумал Торопов. Она снова улыбнулась.
– Помнишь – там, на Клязьме? Ну да, я хотела, чтобы ты перестал прятаться от меня. Молчи, молчи! Я понимаю – страдает твое мужское самолюбие: «Она оказалась умнее, перехитрила меня!» Сейчас мы с тобой расстанемся, Андрей, и я на прощанье хочу обратиться к тебе с просьбой: не думай обо мне плохо.
– Это будет трудно, – сказал он.
– Ну как знаешь. И все же помни о моей просьбе.
Торопов круто повернулся и вышел из номера. Он немедленно поехал к Соколову и обо всем ему рассказал.
Полковник дал ему «выговориться», побарабанил пальцами по столу.
– Не следует преувеличивать, товарищ майор, – заговорил он. – Многое мы с вами предвидели… Да, у вас были и промахи, и вы сами их знаете и учитываете… Но жизнь сложна, и наша борьба с Грином – занятие непростое. Не терзайтесь, возвращайтесь в Пореченск и принимайтесь за работу. И помните – с «окна», которым воспользовался агент Харвуда, не спускайте глаз.
– Разрешите, товарищ полковник.
– Да, говорите, я вас слушаю.
– Если Сатановская знала, что я сотрудник органов безопасности, веду наблюдение за ней, то у нее наверняка возникли подозрения, что мы осведомлены и о маршруте «Дрисса», – заметил Торопов.
– Полагаю, что тут вы ошибаетесь, майор, – она не знала, кто вы. Больше того, вызов Сатановской сюда… да, да, майор, она приехала к нам по вызову Грина – связан именно с использованием «окна» на Буге при проведении той операции, которой ныне усердно занят Грин. Вы, должно быть, от огорчения совсем забыли о магнитофоне, которым воспользовались вчера. Сейчас я ознакомлю вас с записью на магнитофонной ленте… – Полковник поднял телефонную трубку и кому-то приказал принести «подарок майора Торопова», затем продолжал: – Если бы Сатановская и приняла вас не за влюбленного в нее молодого художника, а за чекиста, специально к ней приставленного, то и в таком случае наблюдение за нею и она сама и разведка могли бы приписать, и не без основания, тому обстоятельству, что ее поведение на берегах Буга обратило на себя внимание польских властей, которые и попросили нас на всякий случай присмотреть за ней, только и всего. А мы поглядели, ничего не заметили, работали топорно, рассекретили себя и так далее, так что и бояться нас нечего. Но главное, что нам было нужно, – мы теперь знаем. Сейчас вы в этом убедитесь, майор.
Полковник вставил в аппарат ленту и передал Торопову листки с переводом беседы Грина и Сатановской с английского на русский.
Лента некоторое время тихо шуршала, затем послышались голоса, мужской, грубый и резкий, и женский, по тембру майор узнал – Сатановской. Он слушал и в то же время внимательно читал лежавший перед ним перевод.
– Из хи слиип?
– Иес, оф коос.
Это Торопов и сам слышал. Теперь он читал перевод.
Грин злобно произнес:
– Я пристрелю его!
«Должно быть, он сказал это, когда сунул руку в карман и сделал шаг по направлению ко мне», – подумал майор.
Женщина почти вскричала:
– Ты этого не сделаешь!
– Какого черта он привязался к тебе?
– А ты хочешь, чтобы ко мне приставили чекиста?
– Ты крутишь любовь с ним!
– Не твое дело. Я приехала сюда по твоему вызову, кот и давай побеседуем о деле. Зачем я тебе нужна? – и опять почти крик: – Не тронь его! Если ты причинишь ему вред – меня арестуют. Неужели ты, Грин, не можешь понять этого?
Послышалась возня, – должно быть, она силой мешала ему приблизиться к уснувшему, потом тихое проклятие и голос Грина.
– Ну черт с ним! Пойдем отсюда, мне необходимо дать тебе поручение.
Некоторое время снова было тихо, очевидно, они уходили в сторону от распростертого во сне чекиста, затем снова заговорил Грин – разговор теперь доносился, приглушенный расстоянием:
– Соня, я счастлив тебя видеть… В моем сердце ты навсегда осталась любимой.
– Не смей прикасаться ко мне! – в голосе Сатановской слышалась злобная ярость.
– Я всегда любил только тебя.
– Молчи. Ты погубил мою жизнь… Соблазнил девчонку сказками, увлек и погубил… Я нужна была тебе потому, что тебе приказали завербовать меня. О-о!.. Как я ненавижу тебя!
Опять послышался голос Грина, на этот раз угрожающий:
– Ты уже не веришь мне – это плохо. Но дело не должно страдать. Твой дядя Мордехай Шварц передал тебе приказ управления разведки… Шварц доложил рапортом, что ты отказалась выполнить приказ.
– Да, отказалась.
– Потому, что считаешь себя обманутой? – с насмешкой осведомился Грин.
– А разве это не так? – Сатановская расхохоталась.
– Тише! – угрожающе заговорил Грин. – Пытаешься шантажировать нас, не понимая, что за это можешь поплатиться жизнью.
– Что ты хочешь от меня?
– Ты должна выполнить приказ шефа. Или ты умрешь… Я хотел поговорить с тобой потому, что мне жаль тебя, я же люблю тебя…
– Молчи! Ты подлец, Грин! – с негодованием вскричала женщина.
– Возьми себя в руки, Соня, – почти ласково заговорил Грин. – Мне поручено передать тебе: как только выполнишь этот приказ…
– Так меня тотчас отправят за ненадобностью на тот свет? Ха-ха… Я давно ожидаю этого, ведь я слишком много знаю, не так ли, мой друг?
– Мне поручено передать тебе, что как только ты выполнишь этот приказ шефа, – продолжал Грин, – ты получишь возможность выехать в Америку и начать новую жизнь. Тебя ждут большие деньги, Соня.
– Ты, как всегда, обманываешь меня, Грин, – заговорила Сатановская после небольшого молчания. – Вы завлекли меня в свои сети, отрезали путь назад… До сих пор я была послушной рабой своих хозяев. Но я не видела своими глазами тех ужасов, которые творят на этой земле наши люди, идущие маршрутом «Дрисса»… и мне было не так тяжело. Теперь же вы хотите, чтобы я стала палачом, истязала и губила детей! Нет, нет, я не согласна, – Сатановская почти кричала.
– Глупая, какая глупая, – в голосе Грина слышалось смущение и еле сдерживаемое раздражение. – Никто не требует от тебя таких жертв… Операцию эту проведут без тебя, твое участие тут будет самым незначительным, твоя роль в этом деле исключительно техническая. И, к твоему сведению, за операцию «Шедоу» в целом отвечаю перед Харвудом я. Подожди, не перебивай меня. – Грин снова заговорил с угрозой. – То, о чем тебе стало известно от Мордехая Шварца, будет выполнено независимо от того – нравится это тебе или нет. Твое дело повиноваться. Твой отказ будет означать для тебя только одно – смерть. Решай. Ответ я должен получить сейчас, сию минуту.
Опять тихо шуршала лента в аппарате – Сатановская молчала.
– Я должен спешить, – раздался голос Грина. – Решай.
– Хорошо, – с трудом заговорила женщина. – Я передам его…
– Ты сделаешь с ним то, что мы тебе прикажем, – прервал ее Грин. – В проведении операции «Шедоу» ты полностью в моем подчинении.
– Ладно, попробую поверить тебе последний раз, – в голосе женщины слышались слезы.
– Я знал, что мы с тобой договоримся, – весело сказал Грин. – Гора с плеч… Это же очень тяжело – ликвидировать ту, которую боготворил всю жизнь. Но ты любишь жизнь… жизнь и деньги – и это позволяет нам понимать друг друга.
– Ты убил бы меня? – спросила она с любопытством.
– Кто тебя уничтожил бы – для тебя, собственно, все равно. – Торопову почудилась в этом месте усмешка Грина. – Но в исходе ты могла бы быть уверена заранее. А ты такая красивая… Честное слово, ты стала…
– Прекрати, пожалуйста, – холодно перебила Сатановская. – Скажи лучше, каким образом ты собираешься получить от меня посылку с Запада?
– Это не твое дело, – недовольно заметил Грин. – Ты должна будешь держать его в полной изоляции. Никто не должен ничего подозревать, понимаешь… Когда придет время – я дам тебе знать, и мои люди заберут его. – Грин неожиданно злобно хихикнул. – А может, и не заберут, а сделают с ним что-нибудь другое, твоего чувствительного сердца сие не касается.
– Даже в том случае, если его зарежут на моих глазах?
– Даже и в этом случае, – резко заключил Грин.
– Но после я обязательно получу деньги, визу и смогу уехать? – спросила она с беспокойством.
– Безусловно. Даю слово.
– Хорошо, ты можешь быть спокоен, в последний раз я выполню твое поручение, – согласилась она. – Гуд бай, Грин.
– Ты спешишь к своему парню? Впрочем, можешь позабавиться с ним, – Грин, должно быть, ухмыльнулся. – Гуд бай, любимая.
– Не прикасайся ко мне, – сухо сказала Сатановская. – Ты мерзавец, Грин, и у меня еще нет никаких доказательств, что ты снова не обманываешь меня. А теперь уходи.
– Все! – полковник щелкнул выключателем и обернулся к Торопову. Тот сидел поникший.
Будто не замечая его состояния, Соколов заговорил:
– Теперь мы определенно знаем: иностранная разведка проводит какую-то операцию. Операции этой присвоено кодированное наименование «Шедоу», занимается ею у нас Грин. Знаем также, что Сатановская получила задание, связанное с «Шедоу», – она должна принять от кого-то «подарок с Запада» и передать его агентам Грина. Что это за «подарок»? По-видимому, речь идет о человеке, о том самом, которого она обязана где-то прятать от посторонних взоров, чтобы никто ничего не заподозрил. Кто этот человек, мы пока не знаем. Не исключено, что это ребенок, – ведь Сатановская – вы же слышали – возмущалась тем, что ее пытаются заставить стать палачом детей…
– За деньги эта особа способна на любое злодеяние, – с негодованием заметил Торопов.
– Люди Грина, по всей вероятности, получат какое-то жесткое приказание в отношении переправленного с Запада человека – об этом со всей очевидностью свидетельствуют слова Грина, которые мы с вами только что слышали, майор, – продолжал Соколов. – Возможно, они постараются уничтожить его, предварительно разыграв какую-то комедию, ради которой его и доставляют из-за границы, откуда-нибудь из Западной Германии или Америки. Когда все это произойдет – неизвестно, кажется, даже Грину. Но мне ясно: контакт с Сатановской Грин в связи с этим заданием будет поддерживать маршрутом «Дрисса», другими словами, через известное нам с вами «окно» на Буге. Стало быть, успех или провал всей его гнусной операции в наших руках! Понимаете? Отправляйтесь в Пореченск и не спускайте глаз с маршрута «Дрисса». Соколов встал и протянул Торопову руку на прощанье.
Долго еще после ухода майора Торопова размышлял полковник над полученными сведениями… Что это за операция «Шедоу»? Соколов неплохо владел английским языком, и для него не составило труда вспомнить: шедоу в переводе на русский язык означает «тень человека». Не вообще тень, а именно человека. Воображению Соколова это пока ничего не говорило.
С течением времени Рахитов успокоился – никаких новых заданий разведки Харвуда он не получал. Что касается проживания у него «Егорова» и рекомендации этого человека профессору Желтовскому, то тут он рассчитывал как-нибудь выкрутиться. Да и неизвестно еще – нужно ли будет когда-нибудь выкручиваться, но зато отлично известно, что в конце каждого месяца неожиданно свалившийся Рахитову на голову «приятель» вручал ему солидную пачку банкнот. Деньги! К ним Рахитов никогда не был равнодушен, за них он готов был на все, потому что они давали возможность и делать «накопления», покупать ценные вещи в комиссионных магазинах, и чувствовать себя при этом не только богаче, но и выше, и умнее других. О том, каким путем все это приобретается, – думать не хотелось. В конце концов каждый понимает счастье по-своему и по-своему же «организовывает» это свое «счастье». Рахитов с истинным наслаждением открывал в ком-нибудь из знакомых отрицательные черты, стяжательство, лицемерие и, сравнивая таких людей с собой, неизменно приходил к выводу, что он лучше их хотя бы уже потому, что его нутро до сих пор оставалось недоступным наблюдению не только посторонних, но даже своих, например, сына Тимура. И все же имелся такой человек, который до конца понял Рахитова, разглядел его всего, – Василий Прокудин. С помощью высокого покровителя – Анания Федоровича Баранникова, в свое время Рахитову удалось расправиться с ним и изгнать его и из отдела, и из учреждения, которому коммунист Прокудин отдавал все свои силы и знания. А знаний и опыта у него было, безусловно, куда больше, чем у Рахитова, и одно это приводило скороспелого начальника в ярость и смятение. Однако у Прокудина не было некоторых качеств, имевшихся в избытке у Рахитова: коварства, таланта льстить начальству, не знать, что такое совесть, притворяться рубахой-парнем, думая в это время лишь о том, как бы половчее одурачить и использовать окружающих его людей. Василию Прокудииу все это было чуждо, и потому он в схватке с Рахитовым оказался бит. И чем упорнее Василий Прокудин пытался доказать свою правоту, тем больше врагов приобретал: он видел «механику» этого злополучного развития событий, но поделать ничего не мог. Рахитов злорадно потирал руки: теперь Прокудину о нем думать некогда, ему впору отбиваться от новых недоброжелателей. Раздраженные его настырностью, Баранников и его сотрудники усиленно отыскивали в нем черты и черточки, которые в подобных обстоятельствах обнаружить нетрудно у кого угодно: раздражительность (ее тут же выдавали за неуживчивость), напористость (ее тут те переименовывали в склочность), прямолинейность (ее истолковывали как грубость). А обнаружив в Прокудине столько «темных пятен», Баранников и его сотрудники окончательно успокоились и даже испытывали удовлетворение от того, что-де своевременно «приняли меры» против такого человека.
Никто, возможно, за отсутствием свободного времени, не задавался вопросом: а чего, собственно, добивается Прокудин и чему он сопротивляется? Во-первых, это никого не интересовало, во-вторых – было уже ни к чему, поскольку все отлично знали: «сам» Ананий Федорович недоволен Прокудиным и то ли оскорблен им, то ли вот-вот может оказаться оскорбленным. В этих условиях помочь Прокудину – значило бы сделать вызов могущественному начальству.
Попадались люди, и непричастные к затянувшейся интриге против Прокудина, но оттого ему не становилось легче: они с интересом знакомились с его поистине «золотой» анкетой, где значилось, что никто не сидел, не проживал, не придерживался вредных убеждений, а сам обладатель этой анкеты имеет высшее образование, знает иностранные языки, всю жизнь честно трудился, и все же ему отказывали в приеме на работу: на маленькую с такой анкетой зачислить никак невозможно, а на сколько-нибудь значительную после той должности, какую он занимал недавно, можно было оформить только по соответствующему направлению, тому самому направлению, которого Прокудину никто дать не желал.
Рахитов торжествовал, не подозревая, что всей сложности жизни он все-таки не познал и что изничтожая честного человека он тем самым роет себе же глубокую яму – вот уж действительно пути жизни неисповедимы!
Годдарт-Егоров жил то на даче Рахитова, то в его городской квартире, и этим, казалось, и ограничились претензии иностранной разведки к своему новому агенту.
Но не так давно Годдарт удивил Рахитова: попросил рассказать ему о Василии Прокудине. Рахитов хотел было увильнуть от неприятного разговора, но это не удалось – Годдарт смерил его уничтожающим взглядом и приказал приступить к информации. Рахитов подчинился. Сколько лжи и злобы излил он в тот час на Прокудина! Годдарт не перебивал. Потом встал, швырнул окурок и, что-то буркнув на прощанье, ушел спать. И опять все спокойно. Но вот этот призрачный покой полетел в тартарары: только что снизу позвонил «Егоров» и попросил заказать пропуск. Попросил? Как бы не так! Агент Харвуда, по-видимому, умел лишь приказывать своей жертве, а вовсе не просить. Пропуск Рахитов незамедлительно заказал. Неожиданный звонок лже-Егорова поверг его в смятение: почему этот тип снова прется к нему на службу, оформляет свой приход через бюро пропусков? Зачем? Рахитов подозревал в этом какой-то подвох. В самом деле, почему «Егоров» ничего не сказал ему дома? Зачем нужно вести какую-то беседу в служебном кабинете? Очевидно, опять потребуется спецтелефон, и, само собой, сегодня он получит новое задание, а выполнение задания всегда связано с риском быть разоблаченным КГБ… А тогда – смерть. Как ни старался Рахитов взять себя в руки, это плохо удавалось. Физиономия его посерела. Он согнулся как от удара, почувствовал противную дрожь во всем теле, неожиданной силы мучительный страх гнал его из одного угла кабинета в другой.
Годдарт появился как всегда солидно-благопристойный, самоуверенный. Он молча сел у стола.
– Ну? – сквозь зубы спросил наконец Рахитов. Годдарт сказал:
– Вам нужно успокоиться. Возьмите себя в руки.
– Какого черта вам здесь нужно? Почему вы ставите меня под удар? Если вы так будете себя вести и дальше, я отказываюсь иметь дело с вами.
Годдарт с любопытством рассматривал его.
– Прекратите болтовню, – тихо приказал он. – Спрашиваю я, приказываю вам – только я. Решаю вашу судьбу тоже я. – Он попытался зачем-то улыбнуться. – Мне нужна ваша помощь.
Рахитов простонал:
– Вы погубите и меня и себя, да, да, да, – и себя!
Годдарт пренебрежительно махнул рукой:
– Об этом думать поздно… Если вы перестанете трусить – все будет о'кей, можете верить моему опыту. Перейдемте к делу. Сегодня мне удалось достать билеты на концерт заморской знаменитости. Завтра вам предстоит провести очаровательный вечер.
– И для того, чтобы сообщить мне об этом, вы пожаловали сюда?
– Да, как видите.
– Что вам еще нужно от меня? Ведь Ирина Петровна говорила, что никаких заданий мне не будет даваться.
Годдарт иронически осведомился:
– А Ирина Петровна не обещала вам крупных сумм денег исключительно за ваши красивые глаза? Не обещала? А деньги вы от нас все-таки получаете… Мы слишком щедро оплачиваем ваши услуги, господин Рахитов, вам следовало бы ценить это.
– Что вам нужно от меня сейчас?
– Прежде всего, пока не поздно, – Годдарт взглянул на часы, – поднимите трубочку телефона и позвоните профессору Желтовскому. Пригласите его с супругой на завтрашний концерт. Не формально пригласите, а дружески, сердечно, как вы умеете.
Рахитов позвонил. Желтовский поблагодарил, он действительно рад немного развлечься, повидаться с Рахитовым…
Рахитов опустил трубку на рычаг и посмотрел на Годдарта. Вместе с билетами тот положил перед ним отпечатанное на машинке письмо. Заметив на письме свое имя, Рахитов внимательно прочитал его. В написанном на бланке дружеском послании среди всякой всячины речь шла и о «Егорове», – автор письма, известный военный, всячески рекомендовал его Рахитову как своего бывшего солдата, потом офицера, человека поразительных талантов и трудолюбия и просил оказать ему содействие, познакомить с крупными общественными и научными деятелями.
Ткнув пальцем в подпись на письме, Рахитов пугливо спросил:
– Липа?
Годдарт ничего не ответил.
– Но я незнаком с ним, – продолжал Рахитов, указывая на подпись.
– Не имеет значения. Важно, что вы знакомы с Желтовским и сможете как бы случайно, между прочим, показать ему это письмо. Желтовский не усомнится в его достоверности, а для меня это весьма важно.
– Не можете ли вы объяснить, зачем вам все это нужно?
– Вы слишком любопытны, – Годдарт помолчал. – Впрочем, пожалуй, для вашей ориентации можно и объяснить… Желтовский доволен мной по моей работе в редакции журнала «Космос», но, мне кажется, он не питает ко мне того полного, понимаете, – полного доверия, которое нам, – Годдарт сделал на последнем слове ударение, – совершенно необходимо.
– Он перестал доверять вам? – в голосе Рахитова послышался ужас.
– Да нет, – тихо рассмеялся Годдарт, – не впадайте в панику. Просто сказывается привычка быть бдительным, только и всего. Нам нужно, чтобы у него было побольше ко мне доверия. Для чего нам это нужно – не ваше дело. – Годдарт резко поднялся. – Вы сделаете это завтра вечером. Постарайтесь, чтобы Желтовский подумал, что вы случайно, совершенно случайно показали ему письмо. Ну, скажем, полезли за носовым платком, а оно и выпало у вас из кармана. Завтра же доложите мне обо всем.
Взяв отмеченный пропуск, Годдарт-Егоров удалился. Рахитова бил озноб.
Годдарт очутился в сложной ситуации. Через связную он передал донесение Грину о своих делах в «Космосе». Каким образом женщина доставляла шифровки главному резиденту Харвуда, он не знал, но донесения свои продолжал регулярно слать, – к тому имелись причины: хотелось блеснуть достижениями и тем самым повысить свои акции в глазах начальства. Он ничуть не сомневался – Аллен Харвуд и Уильям Прайс систематически запрашивают Грина о том, как подвигается выполнение задания, порученного ему, Годдарту. Кроме того, его тормошил Грин, тому же не терпелось как можно скорее окончить эту проклятую «Тень человека», «Шедоу».
Грин приказал Годдарту воспользоваться покровительством профессора Желтовского и пробраться в ближайшее окружение Ландышева на заводе. С этой-то целью и было решено еще раз использовать Рахитова.
Годдарт не очень обрадовался, получив такой приказ. Вообще-то говоря, он с самого начала, еще с того времени, когда его отправляли в Советский Союз, знал: настанет час – приказ такой ему вручат. Однако где-то глубоко внутри затаилась надежда, что до этого далеко. Он отлично понимал – от слов до дела, до осуществления указания – расстояние немалое, но все же настроение было испорчено, и к тому же он своими руками должен был форсировать развитие событий. Что пугало Годдарта? Первое время после переживаний, выпавших на его долю в результате бегства Можайцева с завода в Брайт-ривер ему было не до анализов и размышлений: все внимание ушло на то, чтобы спасти шкуру, избежать расплаты за неумение оправдать доверие Прайса и Харвуда, а потом на подготовку к переброске на территорию Советского Союза. Но затем, уже в редакции журнала «Космос», Годдарт успел осмотреться, подумать и однажды пришел к неутешительному выводу.
Он был осведомлен кое о каких фактах и обстоятельствах из жизни интересовавших его советских ученых и разработал свой план действий на ближайшее будущее. Самым неприятным было для него, пожалуй, предстоящее свидание с «Джимом», необходимость снова ехать на станцию Кратово – он опасался слежки, провала.
И все же отправиться в Кратово пришлось. Редким в том году погожим днем шел он от станции мимо скрытых в буйной зелени дач. Вот и домик за забором: С.С.Рушников, с надписью, сделанной на калитке чернильным карандашом: «Во дворе злая собака». Годдарт дернул за прикрепленную к проволоке деревянную ручку, – тотчас где-то задребезжал колокольчик. Послышались шаги, и в открытой калитке появилась лет тридцати пяти женщина, довольно красивая, сероглазая, с румянцем на пламенеющих от загара щеках, с высокой прической пышных русых волос. Вслед за ней бежали мальчик и девочка. Обширный участок «пенсионера, инвалида Великой Отечественной войны Рушникова», был густо засажен плодовыми деревьями, а вокруг дорожек виднелись цветы – самые различные, высаженные и на грядках и на клумбах.
– Мне к хозяину, – произнес Годдарт, настороженно осматриваясь.
Женщина пригласила Годдарта войти во двор и сообщила, что мужа сейчас дома нет, но поспешила заверить, что он вот-вот будет, предложила подождать. Годдарт согласился, прошел в глубь окружающего дачу садика и уселся на скамье – отсюда было удобно наблюдать за калиткой. Женщина, жена Рушникова, принесла гостю кружку холодного хлебного кваса собственного изготовления и, пока он маленькими глотками утолял жажду, бесхитростно поведала кое-что о своем муже. Рушников занимался коллекционированием семян различных цветов, часто куда-то ездил за ними, каждую весну высаживал все новые сорта, и иногда к нему приходили люди за нужными им семенами. «Пенсионер Рушников» легко убедил жену, что этот посетитель – важный ученый, приезжал к нему для того, чтобы посоветоваться, как следует ухаживать за какими-то диковинными растениями, привезенными из Австралии. Прихлебывая квас, Годдарт утвердительно кивал. Он ничуть не сомневался: затея с коллекционированием цветочных семян просто-напросто камуфляж, придуманный Джимом-Рушниковым довольно удачно. А женщина все говорила и говорила с большим и теплым чувством о своем муже, который вот-вот должен был появиться… И чем больше она рассказывала, тем спокойнее становился Годдарт – такого человека, как гестаповец Рушников, всю жизнь занимавшегося шпионажем и убийствами, чекистам поймать будет не так-то легко! Казалось бы, самый близкий ему человек – жена – была твердо уверена, что ее муж-пенсионер до ухода на заслуженный отдых целиком отдавал себя служению родине, участвовал в Великой Отечественной войне, проливал свою кровь за советский народ, награжден орденами и, даже получив инвалидность и выйдя на пенсию, не может успокоиться, кому-то помогает, кого-то консультирует… Едва сдерживая смех, Годдарт слушал о том, какой прекрасный семьянин его агент. Этой красивой, ладной русской женщине и в голову не приходило, что и она сама и дети, которых она народила, нужны ее «супругу» лишь для маскировки. Черт возьми, оказывается, Семену Семеновичу Рушникову при его актерских способностях только бы на сцене выступать! Нет, что ни говори, а с таким помощником, как этот «Джим», работать можно. А женщина все говорила, вспоминала боевые эпизоды из жизни мужа…
Рушников появился примерно через час. Вошел, раскинул руки – дети с радостным визгом бросились к нему. Он обнимал их, осыпал поцелуями, совал им конфеты. Жена поспешила навстречу.
– Там тебя ожидают, – сказала она.
Из-за густых ветвей Годдарт видел, как вдруг всем телом напрягся Рушников-Джим, был он в эту минуту похож на готового к прыжку зверя.
– Кто? – донесся до Годдарта его спокойный, слишком спокойный голос.
– Ну, помнишь, приходил как-то… ему еще семена привезли из Австралии.
– А-а… помню, – и он направился туда, где его поджидал Годдарт.
Встретились любезно, вежливо.
– Не ладится? – осведомился хозяин.
– Боюсь, не приживется, – грустно поддакнул гость, следя глазами за женщиной, находившейся в двух шагах от них.
– Ну ничего, что-нибудь придумаем, – успокаивающе сказал Рушников. – Пойдемте ко мне, наверх, – предложил он, – там и поговорим. Заодно и покажу кое-что новенькое.
– Вот и моя святая святых, – шутливо произнес хозяин, открывая дверь в комнату.
Годдарт вошел. Комнатка тесная. На этажерке лежали стопки книг и брошюр по цветоводству, на столе – свежие номера «Правды», «Известий», «Коммуниста», а на стене портреты Маркса, Ленина, огромные, в темных рамах: Джим работал всерьез, продуманно.
Закрыв за собой дверь, он мгновенно преобразился – теперь перед Годдартом стоял не любвеобильный семьянин, нежный муж, а тот самый палач из зондеркоманды, для которого доставляло удовольствие застрелить или повесить собственными руками советского человека, попавшего в лапы немецких фашистов. Это был садист с искаженными в вечном страхе и злобе чертами лица. Годдарт опустился в старенькое кресло и внимательно смотрел на стоявшего перед ним человека. По его знаку тот сел на краешек стула.
– Нас здесь не услышат? – тихо спросил он.
– Нет, можете быть спокойны, – заверил Рушников.
– Когда вы возвратились?
– Неделю тому назад.
– Ну и как?
– Да что ж, операцию провести можно, только…
– Требуется время?
– Само собой – дело-то не простое, – Джим нагнал на лоб морщины.
– Вас что-то смущает? – спросил Годдарт.
– Да, – признался хозяин, – уж очень его охраняют, просто не подойти. Только вы не сомневайтесь, я свое сделаю. Но для этого требуется время. Время и… деньги.
Годдарт молча вынул из бокового кармана толстую пачку банкнот и положил на стол. Глаза Рушникова загорелись. Он поспешно схватил кредитки и быстро спрятал их среди книг, на этажерке. Потом выпрямился и немигающими глазами уставился на своего начальника.
– Будет исполнено. Только подходы к Ландышеву надо искать и здесь.
– И этим поручаю заняться вам, – жестко сказал Годдарт, – у меня имеется план… Сегодня мы с вами должны условиться о проведении операции в целом, – и он жестом пригласил хозяина дачи занять место у стола. – Прежде всего, не откладывая, займитесь Орсой, немедленно!
В тот день на верхнем этаже дачи в Кратове были тщательно разработаны подлые планы, с которыми впоследствии пришлось столкнуться чекистам полковника Соколова.
Солнце спускалось к закату, когда Годдарт покидал дачу «инвалида Отечественной войны». Женщина остановилась на дорожке и смотрела ему вслед. Солнечные блики ярко рдели на ее красивом, добродушном лице.
– Тише вы, – шептала она детям. – Папа устал, его сегодня измучил вон тот ученый дядя, у которого не приживаются австралийские розы.
Годдарт любезно раскланялся и тихо закрыл за собой калитку. Выйдя на затененную улицу, осмотрелся и, убедившись, что за ним никто не следит, быстро направился к станции, – по расписанию через несколько минут к Москве должна отойти электричка. В его ушах все еще слышался ласковый шепот чужой жены: «Тише, дети, папа устал»… Годдарт-то хорошо знал, что в действительности ни мужа, ни отца у них нет – страшный человек-зверь вышагивал сейчас там, в мансарде… Его коллег по зондеркоманде чекисты постепенно повыловили, но ему, Джиму-Рушникову, пока везло, его еще не нашли и не схватили.
Рушникову было о чем подумать. Только что полученное задание Харвуда требовало изворотливости и опыта. Именно он обязан помочь иностранному лазутчику уничтожить плоды труда лучших советских ученых, «ликвидировать» Ландышева. Рушников отлично понимал: резидент Харвуда в Москве в какой-то мере строит свои расчеты на его способности проводить террористические акты. Он отдавал себе отчет в том, что и Годдарт и те, кто стоит над ним, рассматривают его исключительно как бандита, годного для мокрых дел. В сущности, они правы, хотя ему и не хотелось в этом признаться.
Он был травленым зверем. Основательно поразмыслив, остановил выбор на двух своих не знающих друг друга помощниках. Симка Андрюхин – молодой парень, скрывавшийся от суда за убийство, до которого докатился после неоднократных «отсидок» за злостное хулиганство, дебоши, избиения… Рушников спрятал его в надежное место и всегда имел под рукой, «на всякий случай». Богуславский – проходимец высокого полета, не чета Симке Андрюхину, «интеллигент», человек с большими связями. Этот из-за жадности тоже погорел на мокром деле и попал к нему в капкан.
По приказанию Грина Рушников должен был прибрать к рукам Василия Прокудина. Игра стоила свеч – Прокудин не какой-нибудь Андрюхин или Богуславский! Годдарту было приказано получить от Рахитова необходимые сведения о Прокудине, после чего на его след поставили «Джима». Он как тень ходил за Прокудиным, изучал его, искал возможности познакомиться, втереться к нему в доверие. Характер этого человека скоро стал для него предельно ясен – из двух основных способов подхода: подкуп и шантаж, в данном случае не годился ни один, нельзя было и толкнуть его на какое-нибудь преступление, в результате которого он превратился бы в послушное орудие в их руках. На это нечего было и рассчитывать! После долгих раздумий было принято решение воздействовать на Прокудина, так сказать, эмоционально, учитывая при этом и безысходность его положения, и озлобленность всеми и вся, которая, как в том были абсолютно уверены и Годдарт и Рушников, им должна владеть. Следовало и посочувствовать ему и помочь, но помочь самую малость, чтобы раздражение и злоба у Прокудина не только не утихали, а, наоборот, получали все новую пищу.
Знакомство состоялось в скверике напротив учреждения, в котором большую должность имел Ананий Федорович Баранников. Супруги Прокудины в высшей степени расстроенные, печальные, обсуждали вполголоса какую-то семейную проблему, возникшую перед ними в тот день. Прислушавшись к звучавшему отчаянием голосу молодой женщины, Рушников скоро понял, в чем дело: у них заболел скарлатиной ребенок, нужно ехать вот сейчас к нему в больницу, а у них не было буквально ни копейки. Казалось, неведомое провидение способствовало коварным замыслам Грина и Годдарта. Рушников извинился за назойливость, выразил сожаление и глубокий интерес к попавшей в беду семье и предложил принять его помощь, нет, нет – не деньгами, хотя некоторую сумму он и мог бы им одолжить хоть сейчас, – а возможность посодействовать в устройстве на работу и таким образом стать на ноги. Женщина конфузливо молчала, – она не привыкла находиться в подобной ситуации, выслушивать соболезнование незнакомого человека. Прокудин был сдержан. Семен Семенович, как им представился Рушников, не ограничился любезными улыбками, отрекомендовался офицером, вышедшим на пенсию, показал «свой» партбилет, из коего явствовало, что он вступил в ряды партии в дни самых ожесточенных боев с гитлеровцами. Семен Семенович предложил поговорить кое с кем из друзей насчет работы, но Прокудин не спешил, присматривался к нему, – вот тогда-то и пришлось пригласить его с женой посетить в ближайшее воскресенье семью «участника битвы под Москвой» на станции Кратово… Супруга Семена Семеновича, всегда все принимавшая за чистую монету, была очень рада, не находила куда и посадить дорогих гостей, а сам он прочел им целую лекцию по цветоводству. Спектакль удался на славу, Прокудин не мог не принять Рушникова таким, каким тот хотел быть в его глазах. Прокудин и был тем единственным из его знакомых, который иногда бывал у него в Кратове. С Прокудиным следовало держать себя крайне осторожно, дабы не расшифровать себя, и старый гангстер ни на минуту об этом не забывал. В то же время он хорошо понимал, каким ценным агентом может быть Прокудин, пока что понятия не имевший о том, в какие сети он попал, какая смертельная опасность ему угрожает. Семен Семенович с помощью Богуславского устроил Прокудина на небольшое предприятие промкооперации разнорабочим.
Рушников решил выждать, пока Прокудину осточертеет его незаслуженно обидное положение в жизни, и тогда уже предпринять дальнейшие шаги. Какие это будут шаги – пока предвидеть было трудно, но каждый раз, получая задание Грина или Годдарта, он вспоминал о Прокудине и ужасно жалел, что не успел до сих пор затянуть в сети «ценного кадра», хотя и понимал: дело это весьма тонкое, и спешить с ним нельзя. Прокудин какой-то странный, и злобы «на все и вся» в нем что-то незаметно, по-видимому, ее еще придется разбудить. На все требовалось время, то есть то самое, чего у агента Грина и Годдарта как раз и не было, и это обстоятельство очень раздражало его.
Вот и на этот раз Василия Прокудина пустить в дело он не мог, об этом, к сожалению, и думать было рано. Вызывая на условленные встречи Андрюхина, а затем и Богуславского, Рушников дал себе слово вплотную заняться Василием Прокудиным. Огромное значение должно было, по его мнению, иметь то обстоятельство, что Прокудин принимал его совсем не за того, кем он являлся на самом деле, и ни малейшего представления не имел о грозящей ему опасности со стороны человека, в семье которого и он и его жена чувствовали себя как дома.
Недели через две произошло такое событие.
Оксана Орленко задержалась на концерте. Было уже поздно, когда ее машина пробиралась окраинной улицей, направляясь на дачу Ландышева. Вечер выдался сумрачный, моросил мелкий дождь. Машина шла меж огромных строений. Неожиданно почти под колеса кинулась какая-то женщина. Шофер затормозил, а потом и остановил автомобиль: ему показалось, что он, как любят говорить инспекторы ОРУДа – совершил наезд на человека. Но женщина, неизвестно почему упавшая на мокрую мостовую, с плачем бросилась к Оксане Орленко и, захлебываясь слезами, умоляла ее помочь. Она крепко схватила артистку за обе руки, бессвязно причитала и все твердила о том, что без помощи ее сестра обязательно умрет, вот сейчас умрет… Что она, Оксана Орленко, как женщина, сама должна понять – большая потеря крови… Но Оксана ничего не понимала. Женщина, склонившись почти до пояса, целуя ей руки, упорно увлекала ее в глубь двора расположенного рядом дома.
– Вот тут, рядышком… одну минуту только, – глухо бормотала она, кутаясь в платок.
Орленко велела шоферу подождать и пошла за женщиной.
– Сюда, сюда, – не отпуская ее руки, почему-то шепотом говорила та. – В подвале, не приведи бог, ютимся, не дают фатеры-то, срок, вишь ты, не вышел нам.
По крутым каменным ступеням спустились в подвальное помещение, повернули в неосвещенный угол.
– Вот, не приведи бог, и пришли, – шепнула женщина и открыла дверь в комнату.
Оксана не успела еще ни о чем подумать и ничего разглядеть, как дверь за ней захлопнулась и в замке повернули ключ. Женщина не вошла вслед за ней, заперла дверь и замерла там, в коридоре. Оксана оторопела от неожиданности и, пожалуй, страха. Она подняла глаза и осмотрелась. Несомненно, ее привели в подвал, используемый каким-то домоуправлением в качестве подсобного помещения. Всюду виднелись груды мусора, стружек. В сторонке, на специальной стойке были укреплены два маленьких токарных станочка, а в другом углу – столярный верстак с подвешенной над ним грязной электрической лампочкой без колпака. Окон в помещении не было. За верстаком сидел средних лет хорошо одетый мужчина. Непокрытая голова его густо серебрилась, особенно на висках. Глаза прикрыты большими очками в роговой оправе. Его плащ и шляпа висели на гвоздике рядом с ним.
– Что вам от меня надо? – почти выкрикнула Орленко.
– Ничего особенного, не волнуйтесь, пожалуйста, – спокойно ответил незнакомец.
– Эта подлая женщина заманила меня сюда… – кричала Оксана.
Мужчина перебил ее:
– Она ни при чем – лишь выполнила мой приказ. И не кричите зря, здесь вас все равно никто не услышит.
– Сюда придет мой шофер.
– Если он попытается войти во двор – мои ребята пришьют его. – Незнакомец зло ухмыльнулся. – Если не хотите брать греха на душу – не заставляйте меня терять время, это сохранит жизнь вашему шоферу.
– Что вам от меня нужно? Кто вы такой?
– Вы проявляете вполне обоснованный интерес. Ну-те, начнем представляться – Семен Семеныч, к вашим услугам. Да вы не волнуйтесь, а то еще в обморок упадете.
– Не запугивайте меня, я вас не боюсь, – гордо сказала Оксана, хотя это было весьма далеко от правды.
Джим-Рушников – а это был действительно он – иронически улыбнулся.
– А вам и нечего бояться, – примирительно заговорил он, – я не причиню вам никакого вреда. Хотя я мог бы просто прирезать вас как цыпленка. Нам надо поговорить, только и всего.
– Я ни о чем не хочу говорить с вами. Выпустите меня отсюда, – потребовала Оксана, чуя неладное.
– Перехожу к делу, – строго сказал Рушников. – Нескольких минут вполне достаточно для того, чтобы передать вам сообщение, и моя миссия будет выполнена.
– Я не желаю видеть вас, выпустите меня отсюда!
– Вы, очевидно, полагаете, что попали в засаду к бандитам и вас здесь ограбят и так далее? Гм… С такой красавицей всякое могло бы случиться, не отрицаю, но в данном случае дело вполне серьезное, я представляю одну очень влиятельную разведку, мадам-гражданка.
– Я ничего знать не хочу. Выпустите меня отсюда!
– Мне приятно сообщить вам, что ваша агентурная кличка – «Орса».
– Это провокация, я не шпионка! – крикнула Орленко. Но ее крик не произвел на Рушникова ни малейшего впечатления.
– Вы были ею, так сказать, в потенции уже давно, а активным агентом выйдете через десять минут из этой комнаты, если мне будет позволено так именовать этот свиной закуток. Орса! – он восхищенно покрутил головой, даже закрыл глаза. – В молодости я видел сон, чудный сон – прекраснейшая женщина с таким же лицом, как у вас… Это были вы… Ее звали Орса.
– Перестаньте паясничать, откройте лучше дверь, – с гневом произнесла Орленко.
– Я действительно отвлекся… Впрочем, это простительно. Ну-те, после того, как вы знаете теперь вашу кличку, разрешите мне передать вам первое задание разведки мистера Аллена Харвуда.
– Негодяй! – вскричала Оксана. – Какое задание?
– Забраться в сейф вашего мужа Ландышева, – хладнокровно и уже совсем другим тоном пояснил Рушников.
– Я никогда не сделаю этого!
– Сделаете! – ему опять захотелось поиграть с ней, как кошке с мышкой, посмотреть, как она будет вот сейчас страдать, сходить с ума от горя. С наигранным сочувствием он продолжал: – Увы, жизнь иногда сильнее нас, сильнее нашей воли, любви, тут уж ничего не поделаешь – судьба. – Злобно, с угрозой продолжал: – Итак, вы выкрадете у него чертежи орбитальной межпланетной станции, над которой он работает, и выясните у него все, что касается предстоящей экспедиции Ландышева в космос: кто будет включен в состав экспедиции, когда она намечается и так далее… Но вам, понятно, следует быть весьма осторожной, чтобы ваш… супруг не обратил внимания на возникший у вас интерес к его делам.
– Негодяй! О чем вы говорите? – в отчаянии вскричала Орленко.
– Не укладывается в вашей красивой головке, – он с деланным сочувствием взглянул ей в лицо. – А вы слушайте, после уляжется. Сейчас вам надо только выслушать меня и запомнить.
– Вот что – шпион вы или просто бандит – мне это все равно, – неожиданно грубо сказала Орленко. – Вы зря теряете время – работать ни на чью разведку я не буду. Здесь моя родина, и я не предам ее, ни за что! – страстно вырвалось у нее.
Рушников насмешливо посмотрел на нее.
– Какие красивые слова, и как тяжело с ними расставаться, мадам-гражданочка. Понимаю, вполне. – И опять с глухой злобой продолжал: – Теперь мне осталось немного сказать вам. Я мог бы и не говорить этого, но раз вы добровольно не хотите работать на нас, придется сообщить вам нечто такое, от чего вы сами прибежите ко мне и будете в ногах валяться, выпрашивать задание.
– Вот как? Почему же это? – Орленко с гадливостью бросила взгляд на бандита, однако это не произвело на того ни малейшего впечатления.
– Что же вы всё стоите? Садитесь вот сюда, на этот чурбак, он чистый, – предложил он. – Нуте-с, закончим нашу беседу. Все-таки вам лучше сесть – я скажу вам такое, отчего вы можете упасть, мадам, – он говорил спокойно, деловито, назидательно – это была психологическая атака, и Орленко поняла это.
– Не хотите садиться? Ну как знаете. Мне поручено передать: если вы откажетесь выполнить приказание мистера Аллена Харвуда – да-да, вы не ослышались, мистера Харвуда! – то… Впрочем, подойдем с другого конца, мадам… В Америке вы вышли замуж за некоего инженера Можайцева, не так ли? Вы молчите, – стало быть, так оно и было, – ухмыльнулся бандит.
– Да, я была замужем за Вадимом Можайцевым. Какое вам до этого дело? – с трудом произнесла Орленко.
Как бы не слыша ее, он продолжал:
– У вас был сын – Сережа…
– Почему был? Он и есть – мой сын.
– А где он, позвольте спросить?
– С отцом, моим бывшим мужем, в Нью-Йорке.
– Ошибаетесь, его давно там нет! Еще несколько лет тому назад его похитили.
– Боже мой! Зачем похитили? Они требуют выкуп за него? – Оксана почувствовала, что действительно вот сейчас ей станет плохо, и прислонилась к стене, чтобы не упасть.
– Вашего сына похитила разведка мистера Харвуда. В выкупе разведка не нуждается, у нее денег достаточно.
– Так что же им нужно?
– Внесем ясность… Ваш сын в настоящее время заложник. Вы когда-нибудь слышали, что это такое? Слышали. Так вот: если вы откажетесь выполнить приказ мистера Харвуда, который я вам только что передал, то ваш любимый сынок умрет, и кровь его падет на вашу голову. – Он произнес эти слова с мрачной злобой. – Его зарежут на ваших глазах. Мне поручено передать вам – такой приказ шефа. А теперь ступайте, а то ваш шофер и в самом деле может напороться на моих ребят… Идите и помните: жизнь вашего сына в ваших руках. Если вы кому-нибудь проговоритесь о нашей встрече – ваш сын умрет, если вы попытаетесь увиливать от связи с нами – ваш сын умрет, если вы…
– Довольно! – она встала и, шатаясь, направилась к выходу.
– Я позвоню вам, Орса. Помните – меня зовут Семен Семеныч. – Он открыл дверь, за ней никого не было.
Спотыкаясь в темноте, она с трудом выбралась из подземелья. Дождь усиливался. Позади глухо стукнула дверь, послышались удаляющиеся шаги, видимо, бандит спешил уйти. В воротах она увидела своего шофера – тот шел ей навстречу. Орленко собрала всю силу своей воли и быстро пошла со двора – она не хотела, чтобы по ее вине погиб человек.
– Вам плохо? – шофер участливо взял ее под руку и отвел к автомобилю.
– Домой, – прошептала Орленко и потеряла сознание.
Ночью Гейм и Финчли получили приказ немедленно вылететь на военный аэродром близ Вашингтона для получения боевого задания. Едва забрезжил рассвет, как они поднялись в воздух и легли на указанный курс.
По-видимому, что-то случилось. С того часа, как командование военно-воздушных сил передало их в распоряжение Уильяма Прайса, друзей не беспокоили напоминанием об их двойном подчинении. Прошло уже немало времени, и вот… Они напрасно ломали головы, пытаясь догадаться, что бы мог означать этот экстренный вызов. Может, они больше не нужны Прайсу? Такая ситуация их никак не устраивала.
В Вашингтоне друзьям пришлось расстаться. Боба Финчли на некоторое время послали на аэродром Эндрюс, там он должен был пройти соответствующую переподготовку. Гейму велели явиться в управление ВВС за приказом о дальнейшем маршруте. Даже и не подозревая, какие испытания выпадут на его долю в ближайшие дни, он направился в Пентагон, недоумевая: стало быть, сверхсекретная экспедиция, в которой, как его предупредили, он обязан принять участие, будет проходить не здесь, а где-то совсем в другом месте. Где же именно? Он надеялся получить ответ в управлении ВВС, но там ему толком ничего не объяснили, просто переадресовали в другое ведомство – оно называлось Национальное агентство безопасности. Что это за организация – Гейм понятия не имел. С попутной машиной его направили в форт Мид. Двадцать пять миль к северу – и он очутился на территории штата Мэриленд. Гейм искренне недоумевал: почему он никогда ранее ничего не слышал о НАБ? Чем же занимается это секретное учреждение? И что же это, в конце концов, за секретная операция, в которой ему придется участвовать, выполняя задания НАБ?
Дежурный офицер внимательно изучил документы летчика, выдал направление в офицерское общежитие и предложил пройти к полковнику, возглавляющему группу, в которую включен и капитан Гейм. Домик, где помещался таинственный полковник, был расположен в другом конце форта Мид, в глубине сада, и без специального пропуска попасть в него было нельзя. Впрочем, это обстоятельство Гейма уже не удивило. Но зачем им потребовался он?
– Стив, дружище, здорово! – шумно приветствовал Гейма атлетического сложения офицер с квадратным лицом и глазами навыкате. – Где тебя черти носят? – гигант хлопал летчика по плечам, по спине, и от его дружеских шлепков даже мускулистый, сильный капитан Гейм поневоле морщился.
Встреча с полковником Коулом не очень обрадовала Гейма: он отлично помнил его по совместной службе в прошлом, когда Коул был еще лейтенантом, – он любил разыгрывать из себя друга-приятеля то того, то другого офицера-сослуживца, старался втереться в дружбу к ним, находился в каких-то странно доверительных отношениях с высоким начальством и не пользовался доверием в своей части: люди, с которыми он пытался дружить, довольно часто кончали плохо, у них начинались неприятности, их почему-то понижали, отстраняли от должности или просто от выполнения важных заданий, иные бесследно исчезали. Постепенно вокруг Коула создалась обстановка вражды. Кончилось тем, что он сам был вынужден куда-то сбежать. По этому поводу ходили разные слухи. Гейму Коул всегда представлялся несколько иным, чем другим, казался ему сложнее и значительнее. Здесь, в форту Мид, это предположение получило подтверждение – именно Коул оказался руководителем группы офицеров, временно прикомандированных к НАБ для выполнения специального задания. Стало быть, ему – особое доверие. Кто доверял? Разведывательное управление, с которым он, по-видимому, был давно связан. Летная форма служила Коулу лишь маскировкой его подлинной деятельности.
Знакомство с Коулом все-таки оказалось полезным: с Геймом, не в пример к другим, руководитель группы держал себя с большим доверием. Коул явно пытался играть старую роль закадычного дружка, хотя, по правде говоря, для этого у него не имелось никаких оснований в прошлом. Просто Коул остался прежним, с одной, впрочем, поправкой: как заметил капитан – он пристрастился к виски.
Коул поселил Гейма у себя. Он знал о том, что Гейм служит у Прайса, и, наверное, именно это обстоятельство делало его доверчивым в беседах.
Прошло несколько дней неизвестности и мучительных ожиданий. Как-то вечером Коул вернулся основательно пьяным и, не раздеваясь, завалился на кровать. Он находился в том состоянии раздражения, когда слова уже кажутся лишними, неспособными выразить чувства и мысли. Его массивная квадратная физиономия побагровела, скулы и кадык конвульсивно двигались. Казалось, он вот-вот взорвется. Гейм все-таки слишком хорошо знал Коула, чтобы не понимать, что именно произойдет с ним дальше: страдания должны найти выход в брани и жалобах, и он терпеливо ждал. Личная судьба Коула или его переживания сами по себе мало интересовали Гейма, он рассчитывал на то, что, потеряв над собой контроль, тот расскажет ему что-нибудь стоящее. И он не ошибся: через час Коулу надоело молча страдать. Первое, что он сделал, поднявшись с кровати, – состряпал коктейль, в этом деле рука у него оказалась набита, и угостил им Гейма.
– Попробуй моего снадобья, – предложил он. – Зверобой, – он произнес это слово и по-английски, и по-русски. Видимо, ему когда-то довелось познакомиться с похожим напитком русских, напиток пришелся ему по вкусу, и он к нему пристрастился.
Гейм не имел ни малейшего представления, какой «Зверобой» у русских, но тот, которым только что угостил его Коул, был поистине гадок. С трудом проглотил немного. Коул хвастал, колдуя над бокалами:
– Таким быка свалить можно, не правда ли, Стив? При моей службе без алкоголя нельзя…
Они сидели за столиком вдвоем и пили эту мерзость. Собственно, пил один полковник, Гейм лишь делал вид, что и он захмелел. Постепенно Коула развезло, и он принялся болтать. Озираясь, настороженно вращая вытаращенными глазами, полковник шепотом сообщил Гейму о том, что тысячи военных операторов заняты перехватом разговоров, распоряжений и сообщений, передаваемых по радио и телетайпу. Подразделения перехвата находятся на морских судах и самолетах, а главным образом на военных радиостанциях американской армии за рубежом. Перехватываются и шифровки, и открытый текст и немедленно передаются сюда, в форт Мид.
Капитан Гейм слушал с величайшим вниманием – то, о чем говорил ему Коул, было для него неожиданно. Но он так и не понял, зачем этой специфически шпионской организации понадобился он, летчик.
На следующее утро полковник проснулся как ни в чем не бывало, вряд ли помнил о том, о чем под величайшим секретом и весьма подробно рассказывал накануне, и неожиданно заявил, что через несколько часов он покинет и форт Мид, и Штаты, отправляется отсюда ранее своих подопечных.
– Мы встретимся на Окинаве, – буркнул он, запихивая в рот огромные куски ростбифа.
На Окинаве? Стало быть, они командируются поближе к Вьетнаму? Зачем?
Как бы отвечая на невысказанный Геймом вопрос, Коул пояснил:
– Тебе придется принять участие в «Элинт»… Это кодированное наименование целого ряда секретных операций. Ты что-нибудь слышал об этом? Не слышал? Я так и думал… Потом нас с тобой перебросят еще кое-куда, там будет даже не «Элинт», а значительно хуже… Брр… – он выразительно посмотрел на Гейма, зябко поежился и хрипло рассмеялся. – Ну, не скучай, капитан Стив Гейм, ты им еще покажешь!
– Кому?
– Русским, конечно. – Коул встал и выглянул в окно. Было еще рано. В воздухе тихо кружились желтые листья и падали между деревьев.
– Ты случайно не помнишь, как русские назвали космическую ракету, которую они послали к Солнцу? – спросил неожиданно Коул, думая о чем-то своем.
Гейм ответил:
– «Мечта».
– Ну, ну, пусть они мечтают, – хмыкнул Коул, – а мы люди дела, будем действовать, – и шагнул к двери.
Уже от дверей Коул многозначительно сказал:
– Итак, я буду на Окинаве, а это кое-что значит, можешь мне поверить, капитан Стив Гейм, – и захлопнул за собой дверь.
«Стало быть, все-таки Окинава… Что ждет там меня?» – размышлял Гейм.
Отъезду Коула летчик обрадовался, – теперь он мог отлучиться наконец из форта Мид.
В тот же день на машине полковника он отправился в Вашингтон. Его, конечно, с нетерпением ждали. Майкл Гибсон караулил на обочине шоссе, там, где оно пересекало границу штата. Должно быть, Майклу основательно надоело вглядываться в лица проезжающих, он радостно улыбнулся капитану и бросился к своей машине. Роскошный «кадиллак» рванул с места, Гейм старался не терять его из виду. Рядом с сыном писателя сидел кто-то в штатском. Когда автомобили несколько сблизились и человек обернулся, Гейм узнал в нем генерала Гуго Лайта, одного из крупных банкиров на Среднем Западе. Так вот откуда у Майкла этот великолепный автомобиль! Гейм знал, что Лайт служит в штабе командующего Седьмой армией США, дислоцированной в Западной Германии, занимает там высокий пост и появляется на родине лишь по каким-нибудь важным делам. Следовательно, и на этот раз, как обычно говорил Артур Гибсон, «с Рейна надо ждать гадостей». И все же приезд Лайта очень обрадовал летчика, он всегда чувствовал к нему большую симпатию за его ум и мужество, за активное участие в борьбе против таких опасных людей, как Уильям Прайс.
Машины свернули на боковую дорогу и на большой скорости понеслись вперед. Гейм понятия не имел, куда его ведет Майкл Гибсон, лишь внимательно следовал за ним. Так ехали довольно долго, во всяком случае, летчик не без основания стал с опаской поглядывать на приборы – бензина в баке оставалось не так уж много.
Вечерело. Тени пали на землю. Солнце стало на самой кромке горизонта, большое, излучающее мягкое сияние. Придорожные деревья то и дело заслоняли его от Гейма. Мохнатые ветви мелькавших по сторонам деревьев казались совсем черными на ослепительном фоне солнечного диска. Потом, как-то незаметно, солнце скрылось, последняя полоска света погасла.
Сумерки. Гейм всегда, еще с детства в Калифорнии, любил это предвечернее время, приносившее в дом успокоение от дневных хлопот и отдых от трудов. Но на этот раз Гейм не почувствовал знакомого облегчения и легкой радости, ему было не до того.
Уже совсем стемнело, когда вдоль дороги показалась длинная изгородь. Машины миновали массивные ворота и въехали во двор большой усадьбы. Из переднего автомобиля показался Лайт. Он вылез из кабины и пошел навстречу Гейму.
Несколько выше среднего роста, широкоплечий, темноволосый, с длинным бледным лицом, на котором выделялись голубые глаза; уверенные движения, спокойный взгляд, походка солдата – все выдавало в нем кадрового военного – таков был генерал Гуго Лайт, которого летчик знал, когда тот еще был майором.
– Рад приветствовать вас на моей ферме, – радушно произнес Лайт, крепко пожимая руку Гейма, и, заметив, видимо, с каким интересом Гейм осматривается, добавил: – Каприз моего старика. Он всегда был уверен в своем призвании фермера. Здесь прошло мое детство.
Прошли в дом.
– Можно и отдохнуть, – сказал Лайт, приглашая летчика занять место за столом. – Мистер Артур Гибсон прибудет позже. – Он машинально взглянул на часы. – Он прилетит не раньше чем часа через два.
– Прилетит?
– Да, конечно. У меня тут имеется вполне приличный аэродром – тоже причуда моего старика. – Лайт неожиданно рассмеялся. – Он тогда обзавелся и своим пилотом… Парень был сорвиголова… Одним словом, мы тут не имели недостатка в спиртном.
Вот оно что! Значит, аэродром поддерживается в должном состоянии еще с того времени, когда в Штатах существовал «сухой закон» и вино ввозилось из-за границы, главным образом из Канады, контрабандой. В те годы многие богатые американцы поступали точно так же, как и банкир Лайт.
– Он очень хочет повидаться с вами, – продолжал генерал, имея в виду Артура Гибсона. – Его весьма беспокоит отсутствие связи с профессором Райтом, – Лайт деликатно умолчал о Чармиан.
Гейм не хотел высказывать свои тревоги до появления Гибсона.
– Я не знал, что вы в Штатах, – заметил он. – Вы так прочно связали свою карьеру с Западной Германией…
Лайт щелкнул зажигалкой и некоторое время задумчиво смотрел на вспыхнувший огонек.
– Карьеру… – он медленно повернулся к летчику. – Видите ли, Гейм, я не люблю этого слова, во всяком случае – в применении ко мне.
Гейм хотел сказать, что не желал обидеть Лайта, но тот жестом попросил его молчать.
– Вы слишком увлеклись затеями Уильяма Прайса, в них видите все зло для человечества. Берегитесь забыть о других опасностях, угрожающих всем нам, людям Земли, – Лайт говорил задумчиво, почти с грустью.
– Германия, – догадался Гейм.
– Западная Германия, – уточнил Лайт. – Там имеются люди, которые изо дня в день работают над подготовкой к новой войне…
– Вы правы, – согласился Гейм. Лайт скупо улыбнулся:
– Я же говорю – вы, капитан, кроме Прайса, ничего не хотите знать. Занимайтесь Прайсом, и, если я чем-нибудь смогу быть вам полезен – готов действовать. Но пока вы тут занимаетесь «королем урана», я не спускаю глаз с событий в Европе. Трудно сказать заранее – здесь или там настанет скорее решительный момент, час для решений и действий.
– И вы…
– И Артур Гибсон, и наши друзья… Гибсон прибудет сегодня не один… Нам будет о чем поговорить. Но я хотел бы предупредить: кроме Артура Гибсона, вас здесь никто не должен видеть.
Они долго еще сидели за вечерним чаем и тихо беседовали о том, что творится в Европе. Несколько раз приходил нахмуренный, озабоченный Майкл и тотчас уходил, и каждый раз при этом хозяин бросал быстрый взгляд на наручные часы – оба ждали весточки с самолета, но пока ничего не было.
Гейм с симпатией заговорил о Советском Союзе. Швырнув скомканную сигарету, Лайт с неожиданной яростью сказал:
– Запомните, Гейм, я не из тех, кто готов обниматься с русскими.
– Зачем вы говорите мне об этом? – рассердился летчик.
– Затем, чтобы вы знали – я враг большевистских порядков, строя.
– Вы же банкир, естественно… – Гейм пожал плечами.
– Да, я банкир. – Лайт не мог справиться с душившей его злостью, – и все же в основном вопросе я сегодня в одном лагере с русскими, с большевиками: новая война была бы безумием, всеобщей гибелью. Я думаю о человечестве, о судьбе нации, капитан Гейм.
– Да, конечно, – капитан пытался осмыслить переживания Лайта, понять, где же и в чем они с ним друзья, а где – враги.
Майкл не дал додумать: самолет с Гибсоном на борту заходил на посадку. Лайт торопливо вышел, Гейм остался со своими тревогами. Он отчетливо представлял себе, как где-то там, на неведомой ему пока Земле Бэтси инженер Норрис изо всех сил торопится выполнить планы Уильяма Прайса. Прайс безусловно отлично осведомлен о трудностях и опасностях, с которыми связана проблема овладения ближним космосом, но он не станет тратить ни времени, ни денег на проведение всякого рода экспериментов, будет спешить послать в небо свои космические корабли с людьми и ракетным оружием, послать, как только Норрис сумеет дать ему для этого подходящие двигатели и аппараты. Все это создавало особо опасную ситуацию для Чармиан и Райта, делало более рискованным их положение. К его счастью, Гейм еще не знал о той опасности, которая уже нависла над Чармиан, над ним самим, над их общим делом, над их жизнью…
Гибсон появился только утром, усталый, побледневший.
– Извините, Стив, мы должны были спешить, – сказал он.
Писатель тяжело опустился в кресло.
– В нашем распоряжении мало времени, Стив Гейм, – заговорил он. – Вам надо уехать отсюда прежде, чем вас сможет увидеть кто-либо из гостей мистера Лайта, осторожность никогда не мешает.
Наступало раннее утро золотой осени. Свежий ветерок с равнины нес прохладу, шевелил занавески на окнах. Желто-зеленые травяные ковры устилали окрестные холмы, низкие, приветливые. Гейм заметил, что на лице писателя появилось больше морщин, а на голове седины. Он, наверное, основательно устал и от поездки сюда и от бессонной ночи, проведенной в заботе и спорах.
Гейм передал Гибсону записку профессора Райта с координатами Земли Бэтси.
– Я так и думал, – ознакомившись с документом, заметил писатель и задумчиво откинулся на спинку кресла.
– Почему? – вырвалось у летчика.
– Стремление Уильяма Прайса завладеть ближним космосом и таким образом добиться господства над миром, точнее, над нами, обитателями Земли, представляет собой конденсированное выражение стремления наших стратегов из штабов, и ничего больше. Мы с вами знаем, что означало бы для всего человечества, если бы этим деятелям удалось осуществить их замыслы. Однако и это следует признать, у Прайса имеется существенное преимущество перед нашими официальными военными кругами – он не связан ответственностью, дисциплиной, не обязан давать кому-либо отчет в его делах и не беспокоится, что его частная неудача может как-то повлиять на его служебную карьеру. Я подозреваю: Прайс не один организовывает и финансирует опасные для мира затеи, полагаю – возглавляет сугубо законспирированный консорциум, в который входят и другие наши мультимиллионеры. Прайс и его друзья страшно спешат. Какое же решение в этих условиях должен был принять Прайс? Во-первых и прежде всего, – построить необходимые ему заводы и стартовые площадки в таком районе, который сам по себе давал бы какую-то гарантию относительной безопасности пилотам-космонавтам от действия проникающей радиации двух поясов активной радиации, окружающих нашу планету. Учеными установлено, что над районами земных полюсов, Северного и Южного, в поясах радиации имеются как бы окна, прорывы. Разве не естественно было бы предположить, что, стремясь сохранить свою «воинскую силу» на космических кораблях и в то же время не желая тратить время на изучение средств защиты космонавтов от радиации, Прайс выберет для своих целей именно район полюса?.. И, конечно же, не Южного, а Северного. Наш друг профессор Райт подтверждает справедливость моей догадки – Прайс приобрел территорию на севере американского континента, назвал ее в честь дочери Землей Бэтси и принялся за дело. Рано или поздно нам с вами придется вмешаться в развитие событий на этой «Земле», но, к сожалению, кроме замыслов Прайса и географических координат того места, где над осуществлением этих замыслов работает инженер Норрис, нам ничего не известно, у нас нет в данное время связи с Райтом… и Чармиан. Я много размышлял над создавшимся положением и пока не вижу иного выхода, кроме того, что на Землю Бэтси все-таки легче всего пробраться вам с вашим помощником Финчли. Мы еще взвесим все детали, но я хотел бы, чтобы вы уже теперь привыкли к мысли о будущем путешествии на Землю Бэтси. Подумайте об этом, возможно, вы придумаете что-нибудь удачное. После того как вы вернетесь к Прайсу с вашей переподготовки, я найду возможность уточнить с вами подробности визита к Райту и Чармиан. Кстати, куда вас направляют?
Гейм рассказал все, что знал со слов Коула.
– Операция «Элинт»… – протянул писатель. – Вы не знаете, что это такое?
Летчик ответил, что не имеет об этом ни малейшего представления, – на сей счет Коул держал язык за зубами.
– Смотрите, Гейм, не втянули бы они вас в какую-нибудь провокацию, – озабоченно заметил Гибсон. – Окинава может быть лишь одним из пунктов вашей довольно странной, на мой взгляд, переподготовки. Не забывайте о том, что наши вояки мечтают, и я хотел бы, чтобы это стало известно всем-всем, покорить Страну Советов и их друзей в Европе и Азии, истребить лучших людей многих неугодных им стран, превратить в рабов тех, кому будет оставлена жизнь.
– О том же мечтал Гитлер.
– Вас поражает совпадение стремлений гитлеровцев и наших вояк? Но ведь причина такого совпадения ясна – у тех и у других один и тот же или одинаковый по духу хозяин – только и всего. У Гитлера были геополитики и идеологи расовой «теории» – и у нас они есть, и резвятся вовсю, объявляют народы колониальных стран «примитивными», «неодаренными», неспособными управлять своей родиной, уверяют, что, мол, естественный отбор населения Соединенных Штатов в результате переселения из Европы, а также географическая среда превратили американцев в расу, призванную управлять другими, владеть всем миром, заявляют, будто бы «сама природа» предопределила Соединенным Штатам роль господина, дала нам «право» вмешиваться во внутренние дела любого государства, при помощи оружия устанавливать повсюду порядки, угодные тем, кто правит Соединенными Штатами. Вы не читали книжку профессора политических наук мистера Киффера «Реальности мирового могущества»? Я вам процитирую кое-что из труда Киффера на память: «Единственный закон, который государство может применять, – автор имеет в виду наше государство, Соединенные Штаты, и говорит о применении „закона“ к другому государству, – это закон силы. Мне нужно, я хочу, я беру! Да здравствует гром пушек! Мы должны проникнуть в самые отдаленные уголки земли. Наши войска должны усеять территорию десятков других государств». Германия должна быть превращена в главный плацдарм для развязывания агрессивной войны в Европе.
Испания генерала Франко – в огромную воздушную базу… Что же касается Англии, то ее земля, как утверждал мистер Киффер, «будет усыпана войсками. Ее поля и луга будут превращены в непрерывную цепь военно-воздушных баз, откуда бомбардировщики и истребители союзников будут проводить операции против врага».
– Враги – это, конечно, русские, – заметил Гейм.
– Главным образом, – подтвердил Гибсон. – Именно они с давних пор – объект вожделений наших прохвостов. Еще в конце прошлого века наш геополитик Гильпин предлагал захватить Сибирь и соорудить там «космополитическую железную дорогу», которая облегчила бы нам возможности хозяйничать на русской земле. А наш соотечественник Адамс на самом рубеже нынешнего столетия выступал с идеей создания блока англосаксонских стран и их господства над всеми другими народами. Американцы, по его замыслу, должны были обосноваться на Филиппинах, захватить Китай, превратить Тихий океан во внутреннее американское море и стать хозяевами земного шара.
– Но ведь то, что предлагал когда-то Адамс и что значительно позже предложил фашист Киффер, претворяется в жизнь! – возбужденно произнес летчик. – Тихий океан…
– Однако мы поломали зубы и не отобрали у русских Сибирь, – усмехнулся писатель.
– И все же: Западная Германия, Испания… А Англия? Разве Киффер не оказался пророком! Ее поля и луга усыпаны нашими войсками, на ее полигонах и аэродромах проходят военное обучение гитлеровские убийцы, те самые, что еще не так давно топили англичан у Дюнкерка, бомбили Лондон… – взволнованно заговорил Гейм. Гибсон легким движением руки остановил его.
– Фашист Киффер, конечно, не пророк, просто он отлично знает, что именно нужно его хозяевам, и выступает с публичным обоснованием их устремлений, только и всего. Киффер под грабеж и разбой подводит, так сказать, научную базу. Это же делали до него и другие американские геополитики. Для нас с вами, Гейм, сейчас важнее другое: наши деятели прекрасно отдают себе отчет в том, что при нынешней технике истребления новая война, тотальная, глобальная и еще черт их знает какая, была бы чистейшим безумием, и все же они то и дело утрачивают здравый смысл, кричат о каком-то нашем «праве» первыми вероломно напасть на Советский Союз. – Гибсон поднял на собеседника задумчивый взор. – Рокфеллерам, Дюпонам и их прихвостням в Пентагоне до зарезу нужна война, и если опасно развязать мировую войну, они удовлетворятся пока полдюжиной малых войн – в Корее, Юго-Восточной Азии, в Африке, Латинской Америке, – они же привыкли зарабатывать на войне, наживать состояния. Рано или поздно жадность погубит их, но до тех пор, пока они мечтают о войне, все мы в страшной опасности. Что бы ни предлагали русские – наших вояк не устраивает: русские вооружаются – плохо, русские разоружаются – тоже плохо, тоже «вызов» нам. Наши джентльмены обнаглели, Гейм, до предела, их устроило бы лишь одно – если бы Советский Союз перестал существовать. А так как он не намерен пойти на это, то мы и собираемся в удобный для нас момент напасть на него, покорить, да, да – ни много ни мало – покорить, силой уничтожить его. Что бы мы ни говорили – цель остается прежней. Да мы и не скрываем наших намерений, публично кричим о них. Вы, конечно, помните специальный номер журнала «Кольерс»? Авторами статей в них выступили наши государственные деятели, сотрудники госдепартамента, сенаторы, ученые, комментаторы. Сто тридцать страниц злобного антисоветского чревовещания и дата, когда мы завоюем Советский Союз: шестидесятый год. Пророчество врагов мира не оправдалось – риск слишком велик! Однако мы продолжаем готовиться к большой войне и пока что занимаемся провокациями и демагогией на весь мир. Кубинцы прогнали нашего лакея Батисту – мы попытались организовать интервенцию на Кубу. Народ Чили взял власть в свои руки – наши монополии организовали там террор, диверсии, саботаж, и, наконец, контрреволюционный переворот.
Гибсон был взволнован. Он подошел к Гейму и протянул ему руку.
– Вам пора уезжать. Будет все же лучше, если никто даже из моих спутников не увидит вас здесь.
Гейм понимающе кивнул головой: ни борьбу против Прайса, ни положение банкира и генерала Гуго Лайта не следовало ставить под угрозу в результате какой-нибудь случайности.
– Подумайте о Земле Бэтси, – сказал Гибсон на прощание. – Ваша кандидатура все-таки самая лучшая.
Он мог бы и не напоминать об этом: мысль лично проникнуть на запретную территорию на Севере не давала теперь Гейму покоя; предложение Гибсона он сразу же принял как боевой приказ. К тому же там находилась – и, быть может, в опасности – Чармиан.
Летчик заверил Гибсона, что как только освободится от операции «Элинт» – тотчас постарается проникнуть в логово инженера Норриса. «Элинт», «Элинт»! Гейму и в голову не приходило, какие опасности ожидают его в ближайшие дни там, в Азии.
Вся группа летчиков прибыла на Окинаву одновременно и поступила в распоряжение полковника Коула. Капитан Гейм не переставал удивляться его способности к превращениям. Еще недавно, на родине, он пьянствовал, непечатно поносил своего непосредственного начальника, генерала, называл того не иначе как «рыжей ирландской свиньей», плакался Гейму в жилетку и, должно быть на всякий случай, откровенно заискивал перед ним, играл роль рубахи-парня и старого испытанного друга. Здесь, на юге Японии, Коул олицетворял собой тип армейца-службиста, эдакого армейского волка, для которого они, прибывшие из Штатов летчики, всего-навсего желторотые птенцы. Странное дело – Гейма он так будто и не узнавал. Возможно, он вспомнил кое-что из неосторожно рассказанного в форту Мид и теперь досадовал… Как бы то ни было, подхода к нему сейчас у Гейма не находилось, и это обстоятельство его несколько тревожило: разобраться в предстоящей операции «Элинт» будет безусловно труднее, придется до всего доходить самому, иногда основываться исключительно на догадках, чего Гейм страшно не любил.
Бетонированные ленты тянулись вдоль побережья, совсем рядом с линией океанского прибоя. На взлетных полосах стоят готовые к старту американские военные самолеты с пилотами в кабинах – готовность номер один. Сигнал из штаба – и машины с ревом уходят в пепельное от зноя небо.
Окинава! Стратегическое ее значение высоко ценится Пентагоном: на север – Япония, острова Кюсю и Хонсю с многострадальными Нагасаки и Хиросимой; на юг – Филиппины, с американскими военными базами, гарнизонами; на восток – цепочка островов, которые только что миновал Гейм: Иводзима, Маркус, Уэйк, Гавайские – незаконно захваченные янки и превращенные в мощные морские крепости; на запад, совсем близко – побережье Китая, и далее на восток – советское Приморье; на юго-западе – остров Тайвань, на котором засел Чан Кайши со своей бандой. На юго-западе же – Вьетнам и Лаос, объекты американского бандитского вторжения и чудовищных злодеяний, там тысячи уничтоженных американцами селений, жители которых поголовно от мала до велика расстреляны и вырезаны американскими солдатами, заживо сожжены напалмом с «летающих крепостей» и «Фантомов». Там у берегов – пиратский Седьмой флот США…
Окинава! Бетонированные взлетно-посадочные полосы полны боевых машин и летчиков, постоянно ожидающих приказа к вылету.
Гейм зашел в барак, крытый рифленым железом, – это отсюда должен поступить боевой приказ пилотам. Он застал здесь несколько офицеров, их обязанность – постоянно находиться в готовности сигнала к боевым действиям. К военным действиям против кого? Этого они не знают точно: во всяком случае, против Советского Союза. Но им и ни к чему знать, они маленькие винтики в сложном механизме, управление которым находится далеко отсюда, в Штатах. Откуда, из какой точки на карте США поступит приказ, этого им тоже знать не положено, они всего-навсего безгласные исполнители чужой воли, тех, что находятся там, в Штатах. Что за люди – умные или глупые, честные или бесчестные, наконец, нормальные или обезумевшие маньяки – отдадут приказ начать войну, и этого они никогда не узнают. Их обязанность – постоянно ждать сигнала из неведомого штаба, и когда сигнал поступит, не теряя ни секунды, вынуть из сейфа коричневой кожи портфель с белыми блестящими буквами на нем: «Совершенно секретно». В этом портфеле точные боевые задания. Какие задания – до минуты «икс» знать никому не положено. А когда эта минута придет, думать будет некогда: бомбардировщики уже покинут Окинаву и только в воздухе получат шифрованный приказ с указанием курса и цели. И пилотам некогда будет размышлять о полученном боевом приказе – счет пойдет на секунды, реактивные машины с воем поднимутся в стратосферу и, пожирая пространство, устремятся прочь от базы. Если это произойдет, то, конечно, в часы, когда на западе и северо-западе все будет еще скрыто ночной мглой, когда люди там будут спокойно спать. Ночь мгновенно сбросит свое темное покрывало и обольется кровью. Миллионы невинных женщин и мужчин, детей и стариков будут в ту ночь лишены жизни: это то, чего хотят богобоязненные американцы, что они называют «превентивной», предупредительной войной, войной «на всякий случай». Но эта ночь не принесет победы янки: в минуту коварного нападения в небо вонзятся межконтинентальные баллистические ракеты и лягут курсом туда, откуда развязали войну и где понятия не имеют, как это страшно, когда война бушует над головой, когда гибнет все живое. Пройдет небольшой срок, всего от пятнадцати до тридцати минут, и стратеги из Пентагона поймут, что такое ответный удар, нанесенный ракетно-ядерным оружием: ослепительное, в тысячи крат сильнее солнечного, пламя будет жечь их землю, уничтожая все живое; вслед за поднявшимися к черному небу бесчисленными грибами атомных взрывов по континенту пройдут ураганы, по сравнению с мощью которых сила самых страшных тайфунов – ничто. На месте цветущих полей и садов будет черная, обугленная пламенем и зараженная радиацией пыль, на месте городов – развалины, груды мусора. Это будет совсем не та война, на которой привыкли наживаться ростовщики из фешенебельных особняков с Уолл-Стрита и 5-й авеню, и война эта произойдет не за тридевять земель, по ту сторону океанов, а у них дома, где никто из них никогда не видел ее.
Некоторые бизнесмены Америки знают, что могут потерять все, и все же не прочь рискнуть: ведь бизнес – всегда риск. Взлелеянная веками жажда наживы, наживы любой ценой, заботливо воспитанная тяга к грабежам и, убийствам не дает им покоя, и в результате – оружие на взводе, а ребята в рифленом бараке и там, в тесных кабинах готовых к взлету реактивных бомбардировщиков, томятся в предчувствии преступления, которое их заставят-таки совершить, и в смертном страхе за собственную жизнь: они же понимают, какую цену им придется заплатить за полет на Запад, где их нападение ожидают в любую минуту, где огромные уши радиолокаторов ни на секунду не прекращают обшаривать небо, где наверняка зенитные батареи, высотные истребители и управляемые ракеты всех систем и видов ждут их, давно изготовившись к бою.
Гейм молча смотрел на людей, обреченных на уничтожение в первые же минуты после того, как они начнут новую «большую» войну.
Соединенные Штаты вложили в «освоение» чужого, не принадлежащего им острова, миллиарды долларов, создали на этом острове огромные базы для военных самолетов и запуска ракет, построили тут военно-морскую базу для Седьмого флота и крупную армейскую базу для снабжения пятидесятитысячного войска, оснастили свои базы на Окинаве орудиями, танками, вертолетами, но кому же из находящихся на военных базах на Окинаве неясно: развяжи они войну – их базы на острове будут сметены с лица земли раньше, чем их обитатели успеют удрать.
Гейм с интересом наблюдал за жизнью гарнизона авиабазы, на которую он прибыл, и невеселые мысли возникали в его мозгу: уж не ему ли придется принимать участие в смертоубийственном действе в час «икс»?
Коул не выходил от высокого начальства, – о чем они там беседовали, никто толком не знал. Через несколько дней стало известно, что все прибывшие с Геймом из Штатов летчики распределены по самолетам для прохождения переподготовки. Люди спрашивали друг друга: неужели только для этого надо было гнать их к черту на кулички? Нет, тут что-то не то… Гейм отмалчивался, пожимал плечами. Его назначили первым пилотом бомбардировщика, и он снова почувствовал себя в своей стихии. Мысли о часе «икс» он упорно отгонял, хотелось верить, что все дело в операции «Элинт», о которой ему говорил Коул, а это, по-видимому, что-то иное, не начало войны.
Его разбудили ночью. Посыльный из штаба вручил приказ. Все было как по время обычной тревоги: спешка, настороженность, намеки, будто о задании все знают нечто такое, чего не знает он, тот, кому как раз и следовало бы быть осведомленным до конца.
Юркий джип мчал Гейма к его машине. Теплая южная ночь казалась до краев наполненной звоном цикад и ароматом незнакомых цветов. Коул и второй пилот были уже возле бомбардировщика, – стало быть, полковник почему-то решил лететь с ним. Гейм быстро оглянулся – никто другой, видимо, сегодня в воздух не поднимется.
– Вот твоя полетная карта, – сказал Коул. Огненные змеи завертелись на земле в бешеном танце, и машина с пронзительным визгом устремилась в бездонную темь, к звездам. Гейм почти был уверен, что его заставили принять участие в какой-то провокации, опасался, что придется лететь на Запад, нервничал. Однако курс, по которому предстояло вести самолет, неожиданно оказался безобидным, он пролегал, правда, сравнительно недалеко, но все же в стороне от китайских и советских границ. Набирая скорость, машина шла на север: полетная карта оказалась фикцией, липой. Коул сам «корректировал» курс, давал указания, шептался о чем-то с радистом. Пение морзянки слышалось беспрерывно. Скоро Гейм понял, что с каждой минутой самолет все больше прижимается к невидимой линии, за которой начинаются территориальные воды Китая, и сообщил об этом полковнику.
– Границы ни в коем случае не пересекать, – приказал тот и, как показалось летчику, странно усмехнулся.
Экипаж бомбардировщика находился на своих местах, но никаких приготовлений к тому, чтобы «поднять шум», Гейм не заметил. Время от времени подходил Коул, бросал взгляд на приборную доску и отрывисто произносил:
– Так держать.
Самолет шел вдоль самой границы все дальше на север. В непроглядной темноте где-то по правому борту лежала Япония. Потом машина вильнула на восток и тотчас снова устремилась на север. Гейм велел штурману дать расчеты и прокладку курса: сомнений не оставалось – он летел теперь вдоль границы Советского Союза. Что же тут нужно командованию? Гейм терялся в догадках.
Самолет мчался на высоте двенадцати километров. Наружный термометр показывал все более низкую температуру. Коул, кажется, был доволен. Иногда он переставал шептаться с радистом и, кивая на спокойное мерцание бортового радиолокатора, обращался к Гейму:
– Не дрейфишь, Стив?
Его массивное тело, кое-как всунутое в скафандр, сотрясалось от утробного смеха, а глаза зло блестели из-за укрепленной в шлеме пластинки плексигласа.
Гейм молчал. Он пытался догадаться о цели этого полета. Снова проверил расчеты: немного левее распростерлась невидимая ночью гряда Курильских островов – советская территория. Зачем они забрались в эти края? Почему Коул упорно прижимается к самой линии советской границы? Что ему здесь надо?
Он поднял глаза и посмотрел на далекие звезды. Отсюда они казались странно белыми и колючими, идущие миллионы лет лучи их будто застыли в необъятном пространстве Вселенной. Звезды здесь не мерцали, не переливались изумрудно-зеленым цветом, они как бы угрожающе напоминали людям о том, что те всего лишь ничтожные песчинки мироздания.
В какой-то точке полковник приказал развернуть машину и взять курс обратно на Окинаву. Завывая, полосуя пространство рвущимся из сопел пламенем, машина рванулась на восток и, описав огромную дугу, вернулась к южным Курилам. Отсюда самолет возвращался на базу уже пройденной этой ночью дорогой, и Гейм успокоился, – кажется, ничего не случилось. Неожиданно он почувствовал, что все тело его покрыто липким потом, что пот падает со лба на нос, заливает глаза. Но достать платок и вытереть лицо он не мог: снимать шлем в полете категорически запрещено – в полете может случиться всякое, могла нарушиться герметичность кабины, и тогда воздух из нее мгновенно улетучится, и смерть человека неизбежна: кровь закипит, глаза вылезут из орбит, он задохнется не позже, чем через двенадцать секунд, и тело его превратится в смерзшуюся глыбу.
Несколько дней Гейм отдыхал. Сидел в баре, пил виски, слушал разговоры летчиков гарнизона, но ничего полезного для себя не получил из них, темой бесед неизбежно были девочки или кем-нибудь проигранное пари. Иногда Гейм часами валялся на диване, перелистывая журналы. Коул неутомимо носился по базе и почти каждую ночь отправлялся в полет с кем-либо из тех, что вместе с Геймом прибыли сюда из Штатов. Потом все повторялось сначала: ночью посыльный неожиданно будил Гейма, джип доставлял его к поджидавшему у самолета полковнику, – старт, и прежний, уже отлично знакомый курс вдоль китайской и советской границ, разворот над бездной беснующихся вод Тихого океана, и снова посадка на Окинаве. На обратном пути владения островной Японской империи неизменно оставались где-то слева, справа, невидимая, уходила назад Страна Утренней Тишины – Корея, и под крыльями бомбардировщика расстилалось по-воровски обжитое американцами чужое море, полное их авианосцев, подводных лодок, эсминцев, самолетов…
Так что же за полеты совершает он? Эта мысль не давала Гейму покоя. И однажды все разъяснилось. Они сидели вдвоем с Коулом в баре. Было душно. Полковник только что возвратился из очередного полета. Пили молча. Коул привык к тому, что Гейм ни о чем его не расспрашивал. Но на этот раз, как только он основательно «нагрузился», капитан скучающим тоном спросил:
– Опять то же самое? – скептически посмотрел на уставшего, осунувшегося «приятеля». – Я полагал, тебе доверяют что-нибудь более ответственное…
Огромная фигура Коула откинулась на спинку стула, помутневшие уже глаза навыкате уставились на собеседника.
– Ты находишь, мы с тобой занимаемся чепухой? – спросил он с обидой.
Гейм пренебрежительно передернул плечами.
– Я тут выполняю роль извозчика, а ты – моего пассажира, – он скривил губы.
Коул оглушительно расхохотался.
– Я думал, ты умнее, Стив, – произнес он, задыхаясь от смеха.
Гейм сделал вид, что не верит ни одному слову полковника, и тот снова приоткрыл ему завесу тайны, связанной с событиями, в которых принимает участие и он, Гейм. Оказалось, полеты, которые совершали Гейм и многие другие летчики, предпринимаются в разведывательных целях. Перед каждым таким полетом вдоль китайской и советской границ американские станции радиоперехвата, во множестве расположенные на американских базах в Японии, получают секретное уведомление и в определенное, заранее согласованное время включают свою аппаратуру, настраивают специальные приемники-мониторы на частоты, используемые радарными станциями Китая и СССР, в разведку против которых послан самолет. На те же частоты настраиваются и радиопеленгаторы, чтобы определить местоположение советских и китайских радарных станций – ведь в час «икс» они подлежат уничтожению. Полученные таким образом сведения срочно отсылаются и форт Мид, в штаб Национального агентства безопасности, там имеются специалисты-аналитики, они с утра и до утра только тем и занимаются, что изучают эти данные, а по ним и системы связи, коды чужих радарных станций. Во всяком случае, Коул решительно заверил Гейма, что данных, получаемых в результате систематического облета советской и китайской границ, совершенно достаточно для того, чтобы работники НАБ в форту Мид были в состоянии установить степень готовности, точность и эффективность радарной обороны и русских и китайцев, а также получить сведения о структуре внутренней обороны Советского Союза.
Гейм сидел, оглушенный тем, что он только что услышал.
– Это и есть «Элинт»? – прошептал он.
– Н-не совсем… В операции «Элинт» тебе придется принять участие попозже… – Коул опрокинул в себя еще стакан виски и встал. – Мне пора спать.
Сообщение Коула поставило капитана Гейма в тяжелое положение. Прибывшие с ним из Штатов летчики были уверены, что их систематические полеты по указанным полковником маршрутам проводятся с целью подготовки их к участию в военных действиях в будущем – именно на этом театре войны. То обстоятельство, что им приходится летать вдоль границ Китая и СССР, казалось им вполне естественным и не вызывало у них никаких подозрений. Они были спокойны. Но Гейм-то теперь знал правду! К тому же истинное назначение полетов противоречило его мыслям, чувствам, убеждениям – он никак не хотел находиться в роли пособника поджигателей войны, покорного исполнителя их воли. Что же делать? Отказаться от очередного вылета?
Гейм ушел к океану и там, на берегу, погрузился в размышления. Каждую минуту его могли вызвать в штаб и вручить полетную карту, в любой момент к нему мог явиться посыльный с приказом лететь. Как же следует поступить?
Нет, он не имел права раскрывать себя: в таком случае его выгонят из армии и близко не подпустят к Прайсу. А как же Чармиан и Райт, которые надеются на его помощь, как же с полетом на Землю Бэтси? Что скажут Гибсон и Лайт? Наконец, он обязан выяснить, что такое операция «Элинт». Решение – делать вид, что ничего не случилось, далось Гейму нелегко.
Так прошло еще некоторое время, но вскоре произошло изменение, которого Гейм не ожидал: Коул приказал ему подготовиться к далекому путешествию. Куда? Гейм терялся в догадках.
Они вылетели на многоместном самолете транспортной авиации. Оба – и Гейм и Коул – на этот раз были на положении пассажиров. Из всей группы летчиков на Окинаве Коул взял с собой только Гейма. По-видимому, он все-таки действительно доверял ему больше, чем другим, для него капитан Стивен Гейм явно оставался доверенным лицом могущественного Прайса.
Сингапур, Бирма, короткая остановка в Карачи, и снова в путь. Куда они летят? Гейм упорно молчал. Коул испытующе поглядывал на него, флегматично-безучастного, – вот это выдержка; черт возьми, он так и не поинтересовался, куда и зачем его тащат…
Самолет не забирался слишком высоко. Внизу отчетливо просматривались белые шапки гор, целые нагромождения их, разбросанных в диком беспорядке; иногда желтыми полотнами расстилались пустыни, которые затем сменялись обширными пространствами зелени, казавшейся с борта самолета блеклой, выцветшей. Потом снова горные хребты, темные ущелья, безлюдные долины.
Закрыв глаза, делая вид, что он дремлет, Гейм с волнением перелистывал страницы длинной и яркой истории тех стран, что расстилались под крыльями самолета… Государства древнейшей культуры, места славных свершений людей древности, земли – свидетели истребительных походов, кровавых битв, запустения и процветания – уходили направо, налево, назад: Ассирия и Вавилония, Парфия и Мидия, государство хеттов и Урарту. Перед мысленным взором Гейма проходили войска Александра Македонского, устремившиеся на Восток, к границам Китая и Индии, римские легионы, орды Чингисхана и Тамерлана… А машина стремительно мчалась все дальше на запад, туда, где когда-то шумела Троя, где цвели торговые колонии греков, где с севера на юг, от Константинополя к Иерусалиму, «к гробу господню» двигались толпы крестоносцев – рыцарей и оборванцев, фанатиков и циников, простаков и жуликов.
Гейм не ошибся – они приземлились на аэродроме Аданы, у крупного города на крайнем юго-западе Турции, у ласковых вод Средиземного моря, среди инжирных и апельсиновых деревьев.
У Коула появилось отличное настроение, по всему было видно, что он здесь не редкий гость.
– Хэлло! Бана бак! – кричал он какому-то сержанту в американской форме, мешая английскую речь с турецкой. – Визе кар лязым (нам нужен автомобиль). И куда же подевалась наша машина, ведь им заранее сообщили о моем приезде…
Действительно, их ожидали. С аэродрома направились на авиабазу Инджирлик. Бетонные взлетно-посадочные полосы, ангары, склады… Миновали все это и остановились у глухого забора с закрытыми воротами.
– Запретная зона, – пояснил Коул. – Здесь размещается подразделение «10-10»… Вход сюда запрещен даже офицерам гарнизона авиабазы, если они не служат в этом подразделении. Здесь мы с тобой проведем завершающую операцию, о которой я тебе говорил.
«Элинт», – догадался Гейм.
У входа на территорию подразделения долго и внимательно рассматривали пропуска, предъявленные Коулом. Полковник злился, чувствовал себя уязвленным в присутствии Гейма.
Операция «Элинт» началась. В полночь с авиабазы Инджирлик взяли курс на восток два самолета. Вторым пилотом на одном из них был капитан Стивен Гейм. Коул летел вместе с ним, его роль контролера и фактического руководителя не вызывала сомнений.
Это был типичный бомбардировщик-разведчик с удлиненным фюзеляжем, с двумя кабинами, на дверях которых черными буквами было написано: «Не входить. Строго секретно».
Кроме пилота, штурмана и радиста в полете принимали участие два офицера, закрывшиеся в одной из таинственных кабин.
Самолеты вылетели с базы с интервалом в четверть часа. Гейм находился на том, что стартовал позже.
Земля скрылась за завесой по-осеннему тяжелых облаков. Черная гнетущая тьма, казалось, поглотила машину. Зеленые глаза индикаторов на приборной доске жили своей жизнью. Сидящий рядом с Геймом первый пилот сосредоточенно молчал. Коул укрылся за дверью с надписью «Не входить». Гейм размышлял. На этот раз он уже не вспоминал о римских легионах, проходивших на восток где-то тут внизу тысячелетия назад. Его мысли сейчас были заняты исключительно полетом, в котором ему приходится играть не последнюю роль. Что же это такое – «Элинт»? Теперь этот вопрос таил в себе глубокий смысл. Если раньше, там, в Штатах, и позднее на Окинаве в первую очередь представлялось необходимым получить на него ответ для того, чтобы удовлетворить свое вполне понятное любопытство, то сейчас дело обстояло иначе: в эту ночь, да нет – вот в эти минуты, немедленно, Гейм был обязан выяснить, зачем он здесь, куда летит, с каким заданием. Узнать для того, чтобы, не теряя времени, определить свое отношение к нему и свою роль в предстоящей операции…
Гейм ни минуты не сомневался: через несколько часов он будет свидетелем, больше того – участником какой-то провокации. Но какой? Сегодня он увидел этот самолет впервые и ночью не имел возможности как следует осмотреть его. Гейм спрашивал себя – не несет ли его самолет тактическую атомную бомбу, и вынужден был признать, что это вполне возможно. Но если атомной бомбы и нет, все равно он послан к советской границе с целью провокации, смысл которой был в том, чтобы усилить «холодную войну», разжечь ненависть между народами, дать повод к новым измышлениям по радио и в печати «свободного мира». Так что же делать? Пойти к Коулу и заявить ему, что Гейм совсем не тот, за кого он его принимает, отказаться от выполнения приказа, потребовать возвращения на базу? Почему? Петому что он против подготовки новой войны, потому что любит советских людей, сочувствует мирной внешней политике Советского правительства? Чем же в таком случае кончится его бунт?.. Так что же делать, как поступить вот сейчас?
Самолет с бешеной скоростью мчался на восток, навстречу своей судьбе. Мрак стал ослабевать. Серая холодная темь возникла как-то незаметно, проникла через фонарь над головой. Звезды на черном небе потускнели, – близился рассвет.
Гейм следил за работой приборов, не переставая лихорадочно искать выход из того положения, в котором он очутился. Индикаторы на приборной доске впились в него пронзительными зелеными глазами, будто пытаясь разгадать его думы. Коул почти не вылезал из своего логова – что он только делал там? Не показывались и офицеры из второй секретной кабины.
К границе подошли на большой высоте, когда уже совсем было светло. Гейм принял решение. Он встал с места как раз тогда, когда пилот разворачивал машину, получив приказ Коула «не лезть» в воздушное пространство Советов. С Коулом он столкнулся на пороге его кабины. В высотном скафандре и гермошлеме тот неожиданно вырос на пороге кабины, как только Гейм приблизился к пей. Его глаза, прикрытые плексигласом, казались выпученными более обычного, – в них Гейм заметил смятение и растерянность.
– Они срывают нам операцию! – возбужденно произнес он, выжидающе уставившись на летчика.
Гейм молча пожал плечами – ведь до сих пор полковник не счел нужные объяснить ему суть всей этой рискованной затеи. Коул втащил его в кабину и захлопнул дверь. Тут было совершенно темно, лишь в углу светился телевизионный экран.
– В чем дело? – спросил Гейм.
– Они молчат! – Коул грязно выругался. – Понимаешь, они молчат!
Он подтащил летчика к телевизору и тяжело опустился в кресло.
– «Элинт», – заговорил он хрипло, – представляет собой электронную разведку… «Элинт» предусматривает вторжение в воздушное пространство врага, изучение его радарной обороны, физической природы излучений советских радиолокационных станций…
– И аэрофоторазведку? – догадался Гейм.
– Да, конечно, но это попутно, главное – радарная оборона у русских. Я послал в их воздушное пространство самолет, но сегодня они почему-то не включили в действие свои радары. Они что-то определенно задумали… Гляди. – Он повернул рычажок настройки, и Гейм отчетливо увидел на экране телевизора суровые безлесные горы, дикое нагромождение камней, хаос ущелий, полоску реки на переднем плане.
– Телевизионная передаточная установка на моем первом самолете работает, как видишь, отлично, – опять заговорил Коул, – но русские не подают признаков жизни. Они что-то задумали, как ты полагаешь, а?
Гейм не мог оторвать взора от незнакомых гор, возникших перед ним на экране, – это были советские горы, советская территория. Он не сомневался – русские что-то задумали, в этом-то полковник прав! Неужели они позволят воздушным разбойникам и шпионам резвиться над их кровом!
Коул продолжает несколько растерянно:
– Вот аппарат для записи на магнитную ленту, однако русские молчат… Вот, видишь, аппарат для фотографирования с экрана моего телевизора, но мне нечего фотографировать!
– Какие снимки ты собирался делать? – осведомился Гейм.
– Атаку советских истребителей на наш безоружный самолет, занятый изучением метеорологических условий и нечаянно заблудившийся в азиатском небе. – Коул хохотнул и тотчас умолк, его явно обуревало беспокойство. Он нажал какую-то кнопку, и в ту же минуту Гейм увидел на экране телевизора тот самый самолет, который вылетел с авиабазы Инджирлик на четверть часа раньше его: машина как бы парила в ясном небе, слегка подернутом утренней дымкой, внизу, под ней, не было заметно никаких признаков тревоги.
Горы уходили назад.
– Армения, Зангезур, – Коул кивнул в сторону экрана. Горы уходили назад, вдалеке заблестела под солнцем поверхность моря: озеро Севан, горное море, почти на две тысячи метров вознесенное над уровнем моря, – об этом Гейм догадался и без подсказки Коула. Теперь он знал точно, куда забросила его операция «Элинт» – электронная разведка. Так вот какими делами занимаются наши военные! Он не отрывал глаз от экрана: под самолетом-разведчиком расстилалась сказочной красоты долина с большими селениями, садами, каналами. Слева появился двуглавый красавец Арарат, с снежным полем на вершине. Снег ослепительно сверкал под лучами солнца. А внизу, на равнине, все утопало в сочной зелени. «Араратская долина», – понял Гейм. И тотчас на экране возникло изображение большого города, раскинувшегося у подножия гор, с прямыми широкими улицами – Ереван. Он был весь как на ладони, и летчик залюбовался им.
Он очнулся, потому что послышался чей-то испуганный голос. Вызывал пилот самолета-разведчика. Коул отозвался.
Пилот доложил:
– Русские приказали мне идти на посадку. Они ждут ответа от меня.
Коул раздраженно сказал:
– Пошли их к черту и занимайся своим делом. Радио оставь в покое. Они же засекут наш разговор, болван! – Он выругался.
Но Гейм уже понял, что настроение у него поднялось: что-то все-таки начиналось!
– Радары молчат… – бормотал Коул, возясь с аппаратурой.
Гейм думал об экипаже первого самолета.
– Они собьют его ракетой, – заметил он с тревогой.
– Ошибаешься, – буркнул Коул, занятый возней с приборами. – Они захотят захватить наш самолет и людей на нем целехонькими – им же нужны улики!
– Он успеет удрать? – озабоченно спросил Гейм.
– Не волнуйся, контейнеры с фотопленкой русским не достанутся, – полковник самодовольно ухмыльнулся.
В нижней части экрана появились еле заметные точки, стремительно увеличивавшиеся, – советские истребители, – предположение полковника оправдалось. В эфире слышалась команда, пилот самолета-разведчика опять пытался установить с Коулом связь, но тот ему не отвечал. Магнитофон крутил ленту, фотоаппарат вел съемку с экрана.
Гейм видел: самолет-разведчик как заяц бросился назад к границе. Коул выругался.
– Заснул, идиот! Скорее же, скорее!
Но было поздно – путь отхода отрезали советские истребители. Пилот пытался маневрировать, набирать высоту – истребители окружили его со всех сторон.
– Кажется, ему не уйти, – сказал Гейм.
Коул спокойно возился с фотоаппаратом. На мгновенье повернул к Гейму закрытую гермошлемом голову.
– Ты думаешь?.. – в голосе не было и намека на беспокойство.
– Они заставят его приземлиться. – Гейм не мог оторваться от того, что видел на экране.
– И тогда?
Гейм высказал то, что его мучило:
– Не миновать дипломатических осложнений. Это же международный скандал!
– И нам с тобой крышка, да? – Коул снова повернулся к нему. – Не фантазируй, Стив, ничего этого не будет. – В его голосе звучало непонятное летчику торжество.
– Каким образом мы сумеем избежать этого? – с недоверием осведомился капитан.
Коул не отвечал, казалось, все его внимание было приковано к самолету-разведчику, беспомощно барахтавшемуся в окружении советских истребителей. Не спуская глаз с экрана, он сказал Гейму:
– Видишь вон тот рычажок? Нажмешь на него, как только я скажу. У меня руки заняты фотоаппаратом.
Летчик почувствовал неладное.
– А что это за механизм? – осведомился он.
– Не все ли тебе равно? – разозлился полковник.
– Нет, не все равно.
– Ну черт с тобой, обойдусь и без тебя! – Коул приник к экрану.
Самолет-разведчик беспомощно тыкался из стороны в сторону, но уйти из сети, в которую попал, никак не мог. Пилот снова и снова вызывал Коула.
– Болван, ему не терпится выдать нас русским, – сквозь зубы ругался полковник.
Должно быть, пилот самолета-разведчика понял наконец безвыходность своего положения и начал снижаться.
– Сейчас он совершит посадку на советском аэродроме, – прошептал Гейм.
Снова на какую-то долю секунды Коул повернул к нему голову, и летчик увидел его глаза, неимоверно огромные, налитые кровью и злобой.
– Им не удастся перехитрить меня, – прохрипел он, задыхаясь… – Тебя интересовало, чем все это кончится? Смотри же… – и не успел Гейм опомниться, Коул нажал на тот самый рычажок, на который полминуты назад указывал ему. И в тот же миг на экране возник вихрь пламени, самолет-разведчик окутал густой черный дым; усиленный репродуктором, в кабину проник и лег на магнитную ленту звук взрыва.
– Что это? – Гейм не мог прийти в себя.
– Разве ты не видишь? Русские истребители напали на наш беззащитный, невооруженный самолет и сбили. – Коул не переставал фотографировать с экрана телевизора. – Наши люди занимались научными изысканиями, и вот их убили.
– Убили?
– Ну да… Взрыв произошел в двух точках, катапультирующее устройство сразу же вышло из строя, а парашютов у них не было.
– Это ты убил их? – Гейм почувствовал, что еще немного, и он не сумеет сдержать себя.
– А ты предпочел бы, чтобы они благополучно сели на территорию Армении, выложили русским наши секреты, отдали им пленку с фотоснимками, а потом выступали бы на пресс-конференции с разоблачениями? – Коул опустил наконец руку с фотоаппаратом – на экране теперь было абсолютно пусто.
Гейм повернулся и закрыл за собой дверь. Он вернулся к пилоту и занял свое место. Пилотская кабина, залитая светом и солнцем, как бы мчалась куда-то на невидимых волнах.
– Ну как там с нашими ребятами? – спросил пилот, – он имел в виду самолет-разведчик. – Где они? Известно ли что-нибудь о них?
Гейм не успел ответить, в переговорной трубе послышался голос полковника:
– Все в порядке, наши ребята держатся великолепно. Проверить приборы!
– Приборы в порядке, сэр.
– Подойдите поближе к границе.
– Слушаю, сэр.
Гейм думал, что после неудачи с первой машиной они вернутся на базу Инджирлик, но, видимо, он ошибся, операция «Элинт» продолжалась. Сегодня Коул предстал перед ним в новом обличье – коварного и хладнокровного убийцы. Он заблаговременно заложил в самолет-разведчик взрывчатку, а затем с помощью дистанционного управления взорвал ее, – пилот и не подозревал о том, что Коул заранее запланировал его смерть. Но чего же он хочет еще?
Коул дал пилоту поправку на курс. Извергая из сопел длинные языки оранжевого пламени, машина рванулась на восток. Гейм понял – они пересекли советскую границу, и молча повернулся к Коулу. Как бы отвечая на его безмолвный вопрос, тот проворчал:
– Я все-таки заставлю их включить радары.
Гейм хотел сказать, что, наверное, в точности повторится то же самое, свидетелями чему они только что были, но понял: слова сейчас бесполезны, и промолчал – полковник все это и сам отлично знал и если все-таки шел на риск, значит, что-то задумал.
Коул вынул из кармана документы и протянул их летчикам.
– Возьмите на всякий случай.
– Что это? – спросил первый пилот.
– Удостоверения НАСА – Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства. Для русских – вы не военные летчики, а гражданские пилоты, и самолет наш – принадлежит НАСА и занят изучением погоды. Да, да, именно погоды, а почему бы нет?
Гейм брезгливо усмехнулся: взрывать самого себя полковник Коул, кажется, не собирается, «в случае чего» он хочет скрыться под неуклюжим камуфляжем.
Гейму не давала покоя мысль о сделанных Коулом снимках: свое злодеяние он намерен выдать за дело рук советских летчиков-истребителей, и никто не сможет его опровергнуть. Гейм представлял себе, с каким удовольствием Харвуд и дружки из Пентагона воспользуются этими снимками. Этого допустить было нельзя! Но как?
Два офицера, закрывшиеся в секретной кабине, – теперь Гейм понимал, что они-то и есть специалисты по электронной аппаратуре, с помощью которой проводится операция «Элинт», – по переговорному устройству попросили полковника зайти к ним, и тот поспешно ушел. Следом за ним направился и Гейм, но вошел не к ним, а в кабину, в которой всего минуту назад наблюдал страшную гибель своих же летчиков от руки руководителя полетом. Гейм задержался в кабине считанные секунды. Когда возвратился на свое место, пилоту было не до расспросов – над советской территорией он определенно чувствовал себя скверно.
– Они собьют нас ракетами, – сказал он то же самое, что еще недавно Гейм Коулу.
Гейм промолчал, продолжая оставаться в состоянии мрачной решимости и готовности к любому концу. Он взглянул в окуляры уходящего вниз перископа-ориентира: полная жизни, зелени, солнца. Араратская долина будто растаяла, с севера опять наплывали нагромождения безлесных гор. Сильная оптика позволила отчетливо видеть широкие улицы города под крыльями самолета. «Ленинакан», – вспомнил Гейм.
– Они почему-то молчат, – сообщил появившийся в пилотской кабине Коул. – Их радиолокационная сеть бездействует, – в голосе его звучали досада и разочарование.
Радист тревожно произнес, обращаясь к нему:
– Русское командование приказывает нам идти на посадку.
Коул расхохотался:
– Идиоты! – Это, кажется, было его любимое слово. – Они думают запугать меня… Пока русские истребители поднимутся сюда, на высоту пятнадцати тысяч метров, я буду на той стороне границы, над Турцией, и пусть они тогда посмеют преследовать нас! – И он дал новую поправку на курс.
Со свистом рассекая почти безвоздушное пространство стратосферы, машина с ревом устремилась на восток. И в тот же миг в окуляры ориентира Гейм увидел советские военные самолеты: они стремительно тянулись ввысь у самой линии границы, позади них. Коул нажимал кнопки, рычажки – расположенная в нижней части машины специальная фотоаппаратура производила съемку местности.
Пилот уступил место Гейму. Обращаясь к полковнику, неуверенно сказал:
– Если мы не повернем обратно – нам не уйти от них.
– Струсили? – Коул был занят своим делом. – Успеем. Побольше веры в нашу технику!
Гейм понимал, что первый пилот прав, но не стал вмешиваться: один самолет Коул сегодня уже потерял, операция «Элинт» явно сорвалась, и пока он не компенсирует как-то этот провал аэрофоторазведкой – все равно не рискнет отступить и тем самым погубить свою карьеру. Гейм был уверен: уничтожив своих же летчиков с первого самолета, ставя на карту жизнь и свою и всего экипажа бомбардировщика, Коул главным образом думает о своей шкуре.
Пилот умолк. Гейм заметил: тот очень нервничал, и когда снова взялся за штурвал, руки его дрожали. Машина с ревом и свистом описывала огромные эллипсы над советской территорией.
– Мы слишком далеко оторвались от границы, – робко заметил первый пилот.
Коул отозвался:
– Не разводи панику. Бери пример с капитана Гейма.
Гейм меланхолически предупредил:
– Они идут в атаку на нас.
– Пусть только попробуют! – Коул смачно выругался. Он наконец перестал фотографировать и только теперь, кажется, понял, что зря бравировал. Срывающимся голосом закричал: – Стив, скорее к границе! Нам придется прибегнуть к последнему средству… Шевелитесь, мальчики…
Пилот послушно развернул машину к турецкой границе, но впереди себя на той же высоте и даже несколько выше разглядел советские истребители. Разве могли они, парни на этих стремительных машинах, знать, что вот сейчас с любовью и симпатией на них смотрит их друг Стивен Гейм? Но что собирается делать Коул, – встревожился летчик, – о каком крайнем средстве говорил он?
– Мальчики, шевелитесь! – панически вопил полковник. Заметив наконец, что машина попала в кольцо советских самолетов, он растерялся. От страха у него отвисла челюсть, пот крупными каплями покрыл его физиономию. Он являл собой поистине отвратительное зрелище.
Радист снова доложил:
– Сэр, русские приказывают нам следовать за их истребителями и совершить посадку на аэродроме, который они нам укажут. Будете отвечать?
– Да, да, я им отвечу… Стив, во что бы то ни стало прорвись за линию границы! А я…
В ту же минуту Гейм понял, о каком крайнем средстве он говорил: из-под крыльев самолета вырвалось ослепительное хвостатое пламя, машина вздрогнула и подпрыгнула вверх – Коул дал по советским истребителям залп ракетами класса «воздух-воздух», с самонаводящимися боевыми головками.
Это было чистейшее безумие – первыми открывать огонь по советским самолетам, которые таким образом хотя бы в порядке самозащиты получали право расстрелять их. Коул, кажется, не понимал этого – он мстил за погубленную карьеру, за свой страх. Он следил за действием выпущенных им ракет: вот они найдут свои жертвы, взметнется пламя, черные хвосты дыма прочертят атмосферу, и останки советских самолетов полетят вниз, на скалы северной Армении. Гейм знал, что последует затем, знал – теперь спасения ждать не следует, и перестал интересоваться окружающим. Неожиданно Коул схватил его за плечо и стал неистово трясти. Гейм взглянул на него, бледного, полумертвого от ужаса, потом вперед, куда тот указывал: ни один из преследующих их советских истребителей не пострадал от залпа ракетами, который произвел по ним Коул.
– Они включили специальную аппаратуру и создали помехи системе самонаведения, – шептал полковник в смятении и смертельной тоске, бессмысленно тараща налитые кровью глаза. – Они хотят взять нас живыми, но я им не дамся.
Гейм отлично видел, что Коул болтает вздор – было ясно: в любую минуту их могут сбить, расстрелять в воздухе. Однако, к его удивлению, истребители отвалили в сторону и пошли на посадку. Заметив это, Коул бросился в свою кабину.
Теперь путь на ту сторону советско-турецкой границы исчислялся секундами, – пилот вздохнул с явным облегчением: кажется, удалось выкрутиться. Но Гейм понял, что именно в эти мгновения настала грозная опасность всему экипажу, он разгадал маневр русских потому, что видел на экране телевизора гибель самолета, вторгшегося в воздушное пространство Советского Союза ранее их – опасаясь какого-нибудь отчаянного жеста попавшего в капкан стервятника, русские не хотели рисковать жизнью своих людей и отвели истребители. Гейм удивился тому, что на этот раз полковник Коул раскусил замысел своих противников с удивительной быстротой, должно быть, в нем заговорил инстинкт самосохранения.
Расстояние исчислялось несколькими секундами. Коул появился, волоча за собой чем-то набитый рюкзак, с парашютом за спиной. Гейм молча наблюдал за ним. В переговорной трубе послышался голос одного из офицеров-операторов:
– Мы, кажется, спаслись, мистер Коул?
– Все о'кей… – пробормотал в ответ полковник, внимательно рассматривая далекую землю, ожидая смертельного удара оттуда.
По-видимому, только двое из находившихся на борту самолета, он и капитан Гейм, знали истинную причину «отступления» русских и понимали, что в любой миг по ним ударят с земли ракетами противовоздушной обороны. И эти действия будут оправданны. Самолет, изучающий погоду, не будет пускать ракеты в их истребители. Этим уже подтверждается, что никакие они не метеорологи, а настоящие агрессоры.
Гейм вдруг заметил, как неподалеку в небе как бы из ничего возник клубок оранжевого огня и сине-черного дыма… Кто-то невидимый будто взял самолет гигантской рукой и вмиг раздавил его. Машина развалилась в воздухе, и последнее, что увидел Гейм, – безумные глаза первого пилота, изо всех сил вцепившегося в ручку управления.
Некоторое время Гейм падал камнем, лишь на высоте трех тысяч метров он распустил над головой купол светлого шелка. Ветром относило на запад, и он не сомневался, что находится уже над территорией Турции. Осмотрелся – кругом, на большом расстоянии в воздухе не болтался ни один парашют. Капитан понимал, что спастись имел шанс только заранее готовый к разразившейся катастрофе полковник Коул, однако и его нигде не было видно. Всхолмленные горные долины расстилались внизу, безлюдные, полные неуловимого уныния и обреченности. Гейм маневрировал, прилагая все усилия к тому, чтобы быть отнесенным как можно дальше от советской границы.
Наверное, сказалось отсутствие тренировки, а может быть, действительно прыжки с парашютами в горной и к тому же абсолютно незнакомой местности – занятие не весьма простое, как бы то ни было, несмотря на все старания, опуститься благополучно не удалось: он ушиб голову и ноги о камни, не успел с должной быстротой управиться с парашютом. Ветер гнал шелковый купол по каменистой почве точно парус, и туго натянутые стропы тащили летчика за собой, беспомощного, в полубессознательном состоянии. Как сквозь сон видел он откуда-то появившихся турецких солдат, гасивших его парашют.
Очнулся Гейм в палате госпиталя турецкого гарнизона в Карее. Убогая комната, плохо побеленные стены… Врач, бегло говоривший по-английски, рекомендовал покой, делал перевязки, многозначительно качал головой.
Гейм размышлял о случившемся. Тот факт, что он остался в живых, представлялся чудом, на которое трудно было рассчитывать. Самолет шел к границе на высоте пятнадцати тысяч метров… Вспыхнувший неподалеку нестерпимо яркий клубок огня и удар, от которого машина разлетелась на куски… Очевидно, взрыв ракеты произошел уж очень близко, и страшной силы ударная волна обрушилась на тех, что непрошено вторглись в воздушное пространство Советского Союза. Где же остатки самолета и тех, кто в нем находился? Гейм хорошо помнил: сильным ветром его отнесло на турецкую территорию, стало быть… Он ни о чем не спрашивал, да и кого здесь было спрашивать и о чем? Его тоже не беспокоили, турецкие военные власти по его документам знали, кто он.
Через день появился полковник Коул. Он все-таки уцелел. Хмуро, с трудом разжимая губы, рассказал, как благополучно достиг земли и затем рыскал по всей округе, собирая то, что осталось от самолета и экипажа.
– Большевистские варвары сбили наш невооруженный самолет… – начал было он.
Гейма рассердила эта болтовня. Он рывком повернулся на койке и, с гневом глядя на полковника, спросил:
– Для чего все это, для чего?
Перед его мысленным взором возникли ужасные картины гибели двух прилетевших в эти края американских шпионских самолетов с авиабазы Инджирлик. Казалось, Коул понял переживания Гейма, он перестал ходить по палате, поднял на «приятеля» удивленные глаза:
– Для того, чтобы иметь возможность нанести удар первыми, ты это знаешь не хуже меня, Стив.
Гейм закрыл глаза, и тотчас перед ним возник образ первого пилота, в ужасе перед наступавшей смертью вцепившегося в ручку управления.
– Чудовищно, – прошептал он.
Коул ухмыльнулся, передернул плечами.
– Наши генералы убеждены, что тот, кто первым нанесет удар в новой большой войне, почти наверняка выиграет эту самую войну, – заговорил он. – Но эффективность первого удара должны заранее обеспечить мы с тобой: наши ракеты и стратегические бомбардировщики смогут прорваться через советские линии заградительного огня лишь в том случае, если мы загодя разведаем для них систему советской обороны. Я думал, что это элементарные истины, Стив. Операция «Элинт»…
Гейм резко перебил:
– Она слишком дорого обходится нам, эта твоя «Элинт»!
– Возьми себя в руки, Стив, и не хандри, – примирительно заговорил Коул. – Ответственность – тяжелое дело, даю тебе в том слово джентльмена, и я беру на себя всю ответственность за то, что случилось. Меня успокаивает, что в штабах понимают: война есть война, потери в ней неизбежны.
– Война!..
– Ну да – война. А как же ты еще назовешь то, чем мы с тобой занимаемся все это время? Разве наша разведка, систематический облет советских границ не есть элемент войны? То обстоятельство, что мы занимаемся такими делами в мирное время, ничего в принципе не меняет… Не хандри.
– Мне жаль наших парней, – признался Гейм. Коул внимательно посмотрел на него.
– У турок в почете поговорка: «Змея, которая меня не жалила, пусть живет хоть тысячу лет».
Это была неприкрытая угроза: Гейм знал, что не русские, а Коул сам уничтожил самолет, первым появившийся в тот день над Советской Арменией. Но разве поверили бы ему, Гейму? Да и чем мог бы он доказать свое обвинение? Ничем.
Он обернулся к Коулу:
– Я в твои дела не вмешиваюсь.
– Вот и правильно, ты же не знаешь ни моих полномочий, ни инструкций, которые я выполняю. – В голосе полковника Гейм почувствовал облегчение. – А нам с тобой еще служить да служить! Подожди, я сейчас кое-что организую. – Он на минуту покинул палату и тотчас вернулся в сопровождении служителей госпиталя, несущих вслед за ним на большом железном подносе бутылки, кувшины, чашки.
Когда поднос был осторожно водружен на столик у койки, Гейм и Коул снова остались одни. Полковник проворчал:
– Сейчас я составлю мой любимый коктейль, и ты оближешь пальчики. – Не теряя времени, он принялся за дело.
– «Зверобой»?
– У тебя хорошая память, Стив… Вот выпей-ка. Ну, как, а? – Коул, не переводя духа, осушил большую чашку.
– Паршивые виноделы, – заговорил он. – У турок много отличного винограда, но виноградное вино – дрянь. По всей Турции уйма кондитерских, но пирожные нельзя в рот взять – гадость на сое и постном масле. Вздумаешь побриться, лучше не заходи в парикмахерскую – они захотят обязательно поставить тебя чуть ли не на голову. Брр… Без моего «Зверобоя» тут околеть можно. – Он пил еще и еще. – И не расстраивайся… Жив остался – благодари судьбу, а о других не думай – они издержки подготовки к войне… и там, в Пентагоне, это хорошо понимают… Ну, я сегодня же подамся в Сайгон, не залеживайся тут…
Через две недели военный врач осмотрел Гейма и сказал, что с госпиталем покончено. В тот же день летчику вручили приказ срочно прибыть в Анкару и явиться к начальнику американской военной миссии. Пришлось не мешкая отправиться на аэродром, карабкаться в кабину военно-транспортной машины, отлетавшей на Анкару. Гейм долго и безрезультатно ломал голову, пытаясь понять, зачем его вызывает военная миссия. Это разъяснилось лишь в турецкой столице, в военной миссии США.
Перед ним положили пространный документ и предложили ознакомиться с ним. Гейм принялся читать. Это было вдохновенное вранье полковника Коула, утверждавшего, будто советские военные власти отдали своим летчикам приказ сбить два американских безоружных самолета, занимавшихся аэрологическими исследованиями. Один из двух самолетов был сбит над территорией Турции, Советы не остановились в своей агрессии перед нарушением воздушного пространства миролюбивого соседнего государства. Коул, в подтверждение своих вымыслов, ссылался на случайно спасшегося капитана Гейма.
Принимавший Гейма офицер миссии сказал, что сначала они не хотели его тревожить, поскольку он находился на излечении в госпитале, а в Вашингтон вместе с рапортом полковника Коула были отосланы магнитофонная запись команд русских военных властей и фотоснимки, сделанные в момент гибели первого самолета, но, к сожалению, как об этом сообщили из Штатов, снимки абсолютно испорчены, по-видимому, полковник слишком нервничал при исполнении служебного долга и в результате лишил соответствующие инстанции важных улик, которые позволили бы обвинить Советы в агрессии. Ноты, конечно, уже посланы, ответственность за жертвы и убытки возложены на Советское правительство, однако возместить отсутствие улик в виде фотоснимков очень трудно, и только письменное показание капитана Гейма – непосредственной жертвы нападения русских – как-то поможет делу.
Гейм слушал гладко текущую речь офицера, откинувшись на спинку кресла, полузакрыв глаза.
Интересно – за кого они его принимают, за подлеца или идиота? А может быть, Коул обманул их, и они добросовестно заблуждаются? Он сидел и думал. Офицер с любопытством рассматривал его – пытался угадать, какие мысли владели капитаном в эти минуты.
– Вот перо и бумага. Если хотите, могу вызвать стенографистку. Вот диктофон, можете говорить на ленту, – вкрадчиво заговорил он.
– Вряд ли я могу быть полезен, – сухо сказал Гейм. – Дело в том, что в момент гибели первого самолета над советской территорией я, как вы, наверное, знаете, находился далеко от того района. Снимков своих полковник Коул мне не показывал. – Гейм говорил абсолютную правду. – Что касается самолета, на котором летели мы с полковником Коулом, то с ним обстояло совсем иначе, чем он, полковник, об этом пишет.
– Вы хотите сказать, что полковник Коул солгал нам? – осведомился офицер. В его голосе Гейм отчетлива расслышал предостережение, угрозу.
– Видимо, он ошибся, – сказал Гейм. – Во всяком случае я-то знаю, что самолет, которым управлял и я, летал над Советской Арменией. Рассчитывать, что поверят мне, а не показаниям приборов, наивно.
– Мы не просили вас беспокоиться об этом, – язвительно заметил офицер. Он явно хотел бы припереть летчика к стене, упрекнуть в отсутствии патриотизма, и Гейм отчетливо понимал это стремление собеседника.
– Я не хочу впутываться в эту историю, – неприветливо возразил он. – Мое имя не должно украшать нот госдепартамента русским. По крайней мере, мне кажется, я не имею права согласиться на это.
– Почему?
– Если я уподоблюсь рекламному щиту – мой шеф мистер Прайс наверняка рассердится. – Гейм выложил свой последний козырь.
– Вы служите у Прайса?
– Да, я его личный пилот.
Офицер недовольно поджал губы.
– Вы предлагаете запросить согласие мистера Прайса, так я вас понял?
– Совершенно верно, – подтвердил Гейм.
– Хорошо, мы посоветуемся… Потом сообщим вам, капитан.
Гейму осталось неизвестно, запрашивала ли военная миссия в Анкаре Уильяма Прайса, но через пару часов он получил предписание отбыть на авиабазу Инджирлик, а оттуда направиться в распоряжение полковника Коула.
На сайгонском аэродроме уже прибывшие туда с Окинавы летчики по секрету сообщили Гейму: с Коулом неладно, запил, озверел, ходят слухи, что его привлекают к военному суду за срыв задания, говорят – зря загубил людей и самолеты, что-то там странное произошло с какими-то очень важными фотоснимками.
Вскоре на аэродроме появился и сам Коул. Гейма встретил шумно:
– Стив, дружище, наконец-то, а то я тебя тут заждался… – что-то зловещее почувствовалось летчику в его словах, насторожило, и, как тотчас выяснилось, предчувствие не обмануло Гейма.
– Я тут кручу мозгами, Стив, насчет одной пакости… Вот мы с тобой теперь вместе и обмозгуем – зачем тебе потребовалось оставлять меня в дураках… – он умолк, испытующе и недружелюбно разглядывая капитана.
– Что ты хочешь сказать? – спокойно спросил Гейм. Тихо, свистящим шепотом Коул выдохнул:
– Я никак не могу припомнить, не заходил ли ты в кабину после того, как я сделал серию фотоснимков…
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – резко сказал Гейм. – И может быть, мы отложим этот разговор, вокруг нас чужие люди…
– Хорошо, – согласился Коул, – но я доберусь, доберусь… – он потряс кулаками и скверно выругался. – Я разберусь, и если это ты…
– Мне не нравится такой разговор, – Гейм понимал, что если вот сейчас он как-то не остановит подвыпившего «приятеля» – неприятностей не миновать.
Полковник о чем-то задумался, казалось, он приходил в себя.
– Ну, вот что, – сказал тоном приказа, – если ты вечером не придешь ко мне, то ты свинья. Я тебя угощу такими девочками, – он снова хрипло, по-пьяному расхохотался. – На востоке каждый знает: застенчивость убивает человека. Девочки… – он сделал непристойный жест и уселся в «виллис». – Садись, отвезу тебя в гостиницу.
Вечером Гейм пришел по адресу, который ему дал полковник.
Коул сидел в кресле, в одном нижнем белье и, как заметил Гейм, был пьян еще более, чем днем. Молодая вьетнамка, склонившись, мыла ему ноги. Коул недовольно рычал на нее, бранился.
– Сейчас оденусь, – сказал он Гейму и ткнул девушке в лицо мокрой ногой. – Пройди пока на веранду, Стив, там, кстати, найдешь новый роман «Ночь убийцы», только что получил из Токио.
Выходя, Гейм обратил внимание на девушку: она была красива, стройна, с иссиня-черными волосами и тоскливыми темными глазами.
Черт возьми, Коул везде чувствует себя на положении завоевателя.
Усевшись на веранде, Гейм принялся перелистывать «Ночь убийцы». Так прошло не менее десяти минут. Неожиданно в комнате раздался выстрел, и Коул появился в дверях, пытаясь нетвердой рукой вложить в кобуру еще дымящийся кольт.
– Ну, пошли, – сказал он.
– Что случилось? – спросил Гейм, вставая.
– Ничего не случилось, – ответил Коул с некоторым удивлением.
– Я слышал выстрел.
– Ах, ты вот о чем… Я прикончил эту девчонку – надоела. Ее, наверное, подсунули мне вьетконговцы шпионить за мной…
Гейм инстинктивно опустил руку в карман, где у него лежал пистолет, и в то же мгновение поймал настороженный, недоверчивый взгляд полковника. Что это – проверка, провокация?
– Жаль, – с сожалением сказал он, вспоминая красивое лицо девушки. – Ты мог бы уступить ее мне на то время, что я пробуду тут.
Коул даже остановился от удивления.
– Ты, кажется, свихнулся, Стив? И стал бы ты повсюду таскаться с этой вьетнамской бабенкой! Идем.
Они пришли в ресторан, на входной двери которого огромными буквами было написано: «Только для американцев». Пили много виски и еще какой-то дряни. В этот вечер случились два происшествия, как оказалось, обычные здесь. Началось с того, что в ресторан каким-то образом попал офицер из таиландской бригады. Офицер потребовал ужин. Ему предложили немедленно убираться ко всем чертям и хорошенько проспаться, на двери же ясно написано: «Только для американцев». Но чудак офицер не хотел ничего знать, он даже рассердился и на ломаном английском языке принялся выкрикивать обидные слова. Сначала на это никто не обратил внимания, просто все покатывались со смеху, но потом разобрали: этот азиат с гневом говорил о том, что он не допустит издевательств над собой, что достаточно того, что, когда бывало жарко на фронте, американцы отступали, а для прикрытия выставляли таиландских солдат. Кто его знает, что он еще там говорил, но как только основной смысл речи дошел до сознания веселящихся американцев, попытка «союзника» удовлетворить голод окончилась для него печально: первым подскочил к нему и ударил молоденький лейтенант с детским, но уже испитым лицом. Затем били почти все, били чем попало и наконец истерзанного выбросили на улицу.
– Так мы поступим со всяким, кто полезет в нашу компанию. Здесь имеем право быть только мы, американцы! – провозгласил Коул, принимаясь за очередную бутылку любимого коктейля.
Неожиданно из-за соседнего столика поднялся худощавый пожилой человек в штатском, только что пришедший сюда.
– Между нами говоря, – сказал он, – эту надпись на двери следовало бы убрать. В городе дислоцированы союзные американцам части.
– Не имеет значения! – гаркнул Коул. – Даю слово, если хоть один из этих паршивцев посмеет сунуть сюда свой нос, я выпорю его вот этим ремнем. – И Коул положил руку на свой ремень.
– Вот как! Что ж, вы намерены выпороть и меня?
– А ты что за персона? Разве ты не американец? – Физиономия Коула стала совсем багровой, голос хриплым от еле сдерживаемого приступа бешенства.
Незнакомец в штатском с улыбкой отрекомендовался:
– Полковник новозеландских войск (полковник назвал свою фамилию), недавно прибыл сюда со своей частью с родины.
– Сейчас я тебя выпорю, – сказал Коул, отодвигая стулья.
В ресторане стало тихо. В предчувствии скандала присутствующие столпились, образовав круг, среди которого очутились Коул и новозеландский полковник.
– Не посмеете, – сказал полковник, побледнев, и сунул руку в карман. Но в следующий же миг кто-то вырвал у него револьвер и отшвырнул в сторону, и гигант Коул бросился на свою жертву.
Гейм сидел за своим столиком, как если бы он находился на соревновании по боксу. Но здесь не было никакого соревнования, преимущества Коула были слишком очевидны. Он схватил «союзника» своими огромными лапами и швырнул на пол. В следующий же миг он сорвал с него одежду и стал наносить удары ремнем по обнаженному телу. Коул бил «сплеча», смакуя каждый удар. Новозеландец пытался было сопротивляться, барахтаться, что-то протестующе кричать, но, получив здоровенную затрещину, стих, а затем впал в обморочное состояние.
– Получай! – приговаривал Коул. – Вот тебе еще… еще…
Наконец экзекуция была окончена, и новозеландского «союзника» выбросили за дверь.
– Ну, Стив, дружище, пошли, – сказал Коул спустя некоторое время, поднимаясь из-за стола. – Ночевать ты сегодня будешь у меня.
Гейм хотел было спросить, как с убитой девушкой, но Коул, как бы догадавшись об этом, ухмыльнулся.
– Не беспокойся – давно убрали. Мои люди знают, что надо делать в таком случае, не первый раз. Пошли, – и он зевнул во весь рот.
«Все-таки он хочет поймать меня в ловушку, – подумал летчик, – конечно, он ее не убил».
Когда направились к выходу, к Гейму неожиданно подошел долговязый субъект в штатском.
– Капитан Стивен Гейм? – вполголоса спросил он.
– Да. В чем дело?
– Я встретил вас здесь совершенно случайно… Недавно я был в штабе… Я должен передать вам важное поручение. Понятно?
– Не совсем.
– Вам придется немедленно возвратиться в Прайсхилл. Вы нужны мистеру Прайсу. Не уезжайте из города до нашей встречи. Я приеду к вам в гостиницу.
– Хорошо. – Гейм дал свой адрес и ушел с Коулом.
Кто-то сказал:
– Закрой окно.
В лицо Гейма уперся луч света, и он окончательно проснулся. Свет погас.
– Он? – спросил кто-то в темноте.
– Нет.
Какие-то люди подошли к кровати Коула. Снова мелькнул луч электрического фонарика.
– Он.
Свет погас. У кровати Коула послышалась возня. Полковник что-то мычал спьяну и бился, пытаясь освободиться от напавших на него в темноте людей.
Гейм лихорадочно соображал, что ему делать. По-видимому, на дом напали бандиты из отребья, которого так много в американской армии. Действовать, спасаться? Может быть, все-таки попытаться помочь Коулу? Гейм осторожно попытался приподняться, но кто-то взял его за плечи и силой заставил снова лечь. В следующий же момент он почувствовал, как его веревкой прикручивают к кровати.
– Спокойно, сэр, это профилактика, – насмешливо сказал кто-то у самого уха.
Возня у постели хозяина квартиры стихла. Кто-то, невидимый в темноте, приказал:
– Включите свет.
Тот, кто отдал приказания, стоял теперь посередине комнаты. Это был огромного роста человек. Кроме него, в комнате находилось еще несколько дюжих молодцов: один из них стоял у двери, другой у окна, двое держали Коула.
Было достаточно бросить один взгляд на напавших, чтобы сообразить, в чем дело: они носили форму новозеландской армии, а у того, что стоял посередине комнаты и распоряжался, на плечах виднелись нашивки сержанта.
– Поговорим, – произнес сержант и сделал знак своим солдатам. Те взяли Коула за плечи и посадили на кровати. Обросший густым волосом, с опухшим от пьянства и сна лицом, Коул бешено таращил глаза.
– Кто вы такие? Что вам надо? – Разведчик выругался и попытался вскочить на ноги, но один из солдат ударил его кулаком по голове, и он опрокинулся навзничь.
– Собаки! – рычал Коул. – Напали на сонного, связали. Капитан Гейм, на помощь!
Только тут Гейм заметил, что руки Коула связаны веревкой. По знаку сержанта его снова посадили.
– Бандиты! – крикнул Коул, но, получив новую затрещину, умолк.
– Меня тоже связали, – сказал ему Гейм, который был сейчас даже рад, что его связали и таким образом освободили от необходимости помогать головорезу из Оклахомы.
– Ну, хватит вопить, – спокойно проговорил сержант, обращаясь к Коулу.
Но тот не хотел сдаваться.
– Что вам здесь нужно? Вы ответите по законам военного времени, – задыхаясь от бессильной злобы, грозил он.
Сержант с явным отвращением посмотрел на него.
– За что? – спросил он, обращаясь одновременно и к Коулу и к Гейму.
Гейм благоразумно молчал, не зная, какой еще оборот примет дело.
– За бандитский налет на квартиру старшего офицера американской армии. – И Коул посмотрел на валявшийся на полу свой мундир.
– Вздор! – спокойно возразил сержант. – Мы солдаты и лишь выполняем приказ своего командира.
– Какой приказ? – удивился Коул.
Вместо ответа сержант снял со спинки кровати широкий офицерский ремень.
– Хорош! – одобрительно сказал он и снова обратился к Коулу. – Им вы и пороли сегодня нашего полковника?.. Фу, черт возьми, да он в крови. Смотрите, ребята, это кровь нашего командира.
Лица солдат исказились гневом.
– Итак, господин американский полковник, – насмешливо обратился сержант к Коулу, – разрешите нам приступить к исполнению приказания.
– Какого еще приказания? – Хмель с Коула уже сошел.
– Сегодня вы избили вот этим ремнем нашего полковника. Полковник прислал нас сюда с приказом выпороть вас тем же самым ремнем. Не бойтесь, лично я не трону вас и пальцем.
Гейм бросил взгляд на играющие чудовищной силой мускулы обнаженных рук новозеландца.
– Давайте, ребята, – скомандовал сержант. Коула швырнули на пол.
– Сначала ты, Джек, – и сержант передал окровавленный ремень одному из своих солдат.
Коул извивался и рычал под обрушившимися на него ударами. Сержант спокойно сидел в кресле.
– Пожалуй, хватит, – сказал он, когда в порке по очереди приняли участие все находившиеся в комнате солдаты и Коул затих, потеряв сознание.
Один из солдат принес со двора ведро воды и вылил на Коула. Тот застонал.
– Пошли, ребята. – Сержант встал и повернулся к выходу.
– А что делать с ним? – указал один из солдат на Гейма.
– Оставьте его как есть, развяжут без нас. Идемте.
Вдруг один из новозеландцев вскрикнул и указал на пол.
– Что это такое? Посмотри, сержант.
Солдат указывал на струйку запекшейся крови, тянувшуюся из-под двери соседней комнаты.
Дверь оказалась запертой на ключ. Несколько ударов прикладами – и она разлетелась вдребезги.
– Посмотрим. – Сержант шагнул в темный чулан. Через полминуты он вновь появился, неся на вытянутых руках уже знакомую Гейму мертвую девушку с иссиня-черными косами. Сержант ничего не сказал, все было ясно без слов. Тело девушки солдаты положили на кровать, с которой они недавно стащили Коула.
– Выстрел в сердце, – констатировал Джек. Раздались голоса:
– Звери!
Сержант стоял в глубокой задумчивости. Когда же он поднял лицо – оно было искажено гневом.
– Нет, этого мы простить не можем, – сказал он солдатам. – Молодчики… – Гейм ужаснулся: жест сержанта относился и к нему. – …ведут себя, как в свое время фашисты.
Кто-то из солдат предложил:
– Давайте пристрелим их к чертям, они этого заслужили.
– Но кто из них убил ее?
– Послушайте, сержант, – заговорил Гейм. – Я не имею никакого отношения к делам полковника Коула, я только сегодня прибыл сюда.
– Но девушка, по-видимому, убита тоже сегодня.
Коула привели в чувство.
– Кто из вас застрелил эту девушку? – спросили его солдаты.
– Он. – Коул глазами показал на Гейма.
– Думаю, ясно, сержант, – солдат по имени Джек подошел к Гейму.
Гейм рассвирепел: погибнуть так глупо, и за преступления мерзавца Коула, – этого он не мог перенести.
– Клянусь, я не убивал эту несчастную, – твердо сказал он, – ее застрелил полковник Коул.
Но Коул, еле ворочая распухшим, искусанным языком, мычал:
– Не я, а он, – и все кивал на Гейма.
Сержант на минуту куда-то вышел, затем, возвратившись, подошел к Коулу и пнул его ногой.
– Оказывается, этот, – пояснил он солдатам. – Давай, Джек. – Он вручил солдату веревку. – Подойдет?
– Подойдет, – согласился Джек.
Гейм со злорадством подумал, что, пожалуй, Коулу предстоит новая порка. Однако он ошибся. Джек вскочил на стул и, сделав петлю, прикрепил ее к балке.
– Вставай! – приказал сержант Коулу.
Но тот не хотел вставать, отбивался изо всех сил – ногами, головой, пробовал кусаться.
– Хватит! Получай свое! – крикнул ему сержант. Он схватил Коула в охапку и поставил на стул, Джек набросил на него веревочную петлю…
Новозеландцы ушли.
Гейм, опустошенный и обессиленный пережитым, остался лежать, привязанный к кровати. Из трех находящихся сейчас в этой комнате людей в живых остался лишь один человек, и этот один – он, Стивен Гейм
Измотанные трудной дорогой лошади свернули с горной тропы и приблизились к обширному полуразрушенному строению, три всадника сошли на землю – высокие, закутанные в плащи от летнего зноя и пыли.
Из-за холмов пробивались последние лучи заходящего солнца. У самой дороги располагались на ночлег путники: местные крестьяне, бродячие торговцы со своим скарбом, одетые в разноцветное тряпье цыгане – обычная публика у придорожного трактира. На вершинах гор на востоке белели снега, до тех скалистых громадин от трактира далеко – там, от Бискайского залива до Средиземного моря раскинулся каменный хаос Пиренеев, мощными пиками поднимающийся за облака.
– Это и есть трактир кривого Франсиско? – спросил один из спешившихся всадников своего спутника.
– Си (да), сеньор, – ответил тот.
– Тогда пойди и поговори с ним. Нам нужна комната, если у него есть свободная, и корм для лошадей. Иди, Родриго.
Родриго – это был еще молодой, сильного сложения испанец с открытым выражением загорелого лица, смышленым взглядом черных глаз – скрылся внутри здания. Приехавшие терпеливо ожидали его. Кони стояли понурив головы.
Прошло никак не менее четверти часа, прежде чем Родриго возвратился.
– Франсиско сейчас выйдет, – проговорил он.
– Ты осмотрел помещение?
– Си, сеньор. Я нашел для вас просторную комнату.
– Ты не заметил – есть у кривого Франсиско постояльцы, кроме нас?
– Си, сеньор, двое.
– Кто они?
Родриго пожал плечами.
– Я их никогда не встречал. Один – молодой немец, другой тоже иностранец.
– Ты не выяснил – давно ли они здесь? Кто такие? Откуда приехали?
– Кривой Франсиско не знает их. Немец здесь уже несколько дней, а второй прибыл только сегодня утром, с гор, как и мы.
– Ты видел их? Как они выглядят?
– Немец совсем еще молодой, вертлявый, всюду сует свой нос, а другой… Да вот и он сам, – Родриго выразительно качнул головой.
Из дверей трактира вышел высокий, несколько сутулый, плотный мужчина, одетый в костюм горного туриста. Человек этот, должно быть, захотел подышать свежим воздухом, – он бросил беглый взгляд на трех вновь появившихся постояльцев, ничем не отличавшихся от местных испанцев и, отойдя в сторонку, уселся на обрубок бревна, вынул из кармана трубку, набил ее табаком, с удовольствием закурил. Он не обратил никакого внимания на вновь прибывших, но собеседник Родриго при одном взгляде на него вздрогнул, и с губ его слетело глухое ругательство, и не на испанском, а на чистом немецком языке. Он отошел к своему товарищу и, указывая ему глазами на американца, тихо сказал:
– Человек Аллена Харвуда. Его зовут Шервуд. Полковник Шервуд. Я встречал его в Западной Германии, там он занимался проведением одной кровавой операции, нарушил границу ГДР, был схвачен, осужден, но вскоре освобожден и передан американцам. Шервуд – один из крупных агентов разведки Аллена Харвуда. Ты понимаешь?
– Да, конечно…
Теперь они вдвоем незаметно рассматривали разведчика.
– А не Харвуд ли прислал его сюда? Шервуду необходимо искупить вину за провал тогда, в Германии.
– Да, да, вполне возможно…
Кланяясь, появился хозяин этого заброшенного в глуши заведения Франсиско, и в самом деле кривой, и пригласил сеньоров в отведенное им помещение. Поручив Родриго позаботиться о лошадях, прибывшие скрылись в здании. Это были Герман Гросс и инженер Можайцев.
Во время свидания с Можайцевым в Северной Норвегии посланец Карла Функа – Гюнтер Курц проговорился: если бы инженер принял предложение немца – ему пришлось бы заниматься монтажом и, естественно, дальнейшим усовершенствованием своих установок не на территории Германии. Можно ли верить Курцу и где же прячется Шольц с похищенной им документацией установок «М-1»? Гросс и его друзья квадрат за квадратом «прочесали» все наиболее подозрительные места в Западной Германии, но ничего не обнаружили. Тогда пришлось прибегнуть к помощи генерал-полковника фон Шулленбурга – через Вилли Лонга тот сумел обнаружить подозрительные связи Функа с Испанией. Как-то Функ обронил, что в империи генерала Франко у него есть надежное убежище, которое он, вроде бы в шутку, назвал вольфшанце – «логовище волка». Известно, что так именовал свои секретные штаб-квартиры Гитлер. Его вольфшанце были поистине звериными берлогами, – изолированные от всего мира, они день и ночь охранялись вооруженными бандами эсэсовцев. Что же это за вольфшанце имеет Карл Функ в Испании и не там ли устанавливаются смертоносные аппараты, изобретенные инженером Можайцевым? Это было необходимо проверить. Гросс принял предложение одной из строительных фирм и по ее поручению отправился на Пиренейский полуостров. Инженер Можайцев поехал вместе с ним под видом его помощника и под вымышленной фамилией. Они начали поиски с отдаленных районов Астурии и Эстремадуры, поскольку были уверены: именно такой глухой уголок избрал для своих преступных затей Карл Функ, возмечтавший о роли космического пирата. Однако ни в Эстремадуре, ни в других отдаленных местах следов Функа обнаружить не удалось. Кастилия, южные провинции в счет не шли – там было слишком оживленно. Так они очутились в отдаленных предгорьях Пиренеев. Лерида, Уэска, Наварра – может быть, в одной из этих восточных областей Испании скрыто вольфшанце Функа и обосновался предатель Шольц с построенными по украденным им чертежам установками «М-1»?
Время, когда Можайцеву приходилось лечиться от удара в голову, нанесенному ему Шольцем, миновало. Дни, когда он был вынужден скрываться от пущенных по его следам ищеек Гюнтера Курца, тоже прошли, сейчас Можайцев не боялся этих людей, его лишь раздражало то обстоятельство, что преследование не дает возможности приняться за задуманное дело. Дело это – беспощадная борьба с Функом. Эта борьба определила смысл жизни ограбленного и обездоленного, доведенного до крайнего отчаянии человека. Нанести удар по Функу, уничтожить и Шольца и установки «М-1» – ни о чем ином теперь Можайцев и не мечтал. Не совершив этого, он просто не мог бы жить, физическое существование потеряло для него всякий смысл. Когда-то он имел семью – потерял ее; с некоторого времени он знал, что Оксана Орленко в Москве, жена Ландышева и к нему, конечно, не вернется. Оставался сын, – боясь потерять мальчика, он спрятал его от своей бывшей жены столь тщательно, что, несмотря на все усилия, она не смогла разыскать его, однако Харвуд вовлек в кровавую игру разведки даже ребенка русского инженера, и Можайцев там, в Соединенных Штатах, потерял и сына. Можайцев отлично понимал, зачем понадобился Аллену Харвуду его малыш-сын, и знал: настанет час, когда Прайс и Харвуд выкинут на стол и этот «козырь», ведь сынишка инженера-изобретателя оставался в их руках на положении заложника. Можайцев неизменно приходил к выводу: его ребенок жив, роковая минута пока не настала, – они не имели возможности предъявить ему, инженеру Можайцеву, ультиматум, поскольку потеряли всякий контакт о ним. Таким положением следовало воспользоваться, – и Можайцев, не теряя ни одного дня, занялся розысками вольфшанце Карла Функа.
Можайцев оставался таким же, каким повстречала его Эрика – решительным, замкнутым, – лишь на висках появилось больше седины, в глазах – мрачноватого блеска, гнева в затаенного отчаяния. Жизнь многому научила его: в нем почти ничего не осталось от прежней беспомощности и наивности.
– Пуэде энтрар, сеньоры? Можно ли мне войти, сеньоры? – раздалось за дверью, и тотчас появился кривой Франсиско с жареной курицей и бутылкой вина.
Утоляя голод, они не переставали наблюдать в окно за американцем… Шервуд сидел на обрубке бревна, погрузившись в размышления, и видимо, не замечал не только приехавших, но и молодого немца, поселившегося в трактире кривого Франсиско несколько дней назад. А между тем тот, кажется, следил за ним – по крайней мере, раза два выходил на улицу, будто для того, чтобы убедиться, что Шервуд никуда не сбежал. Он не стеснялся! Что же все это могло значить? Зачем здесь Шервуд? Что он делает в этих горах, почему его прельстили Пиренеи, что увидел и узнал разведчик Харвуда во время этой своей поездки в дебри восточной Испании? Кто и с какой целью следит за ним?
Друзья прекрасно знали, что в Испании Франко и американцы и немцы из Западной Германии чувствуют себя как дома, во время поездки по стране они то и дело встречали их, но, к сожалению, это обстоятельство не давало ответа ни на один из возникших у них вопросов. И все же им казалось, что существует какая-то связь между появлением в этих краях Шервуда и делами, которыми занимаются тут они, Гросс и Можайцев, сами. Но какая именно связь – было неясно. Настораживало прежде всего само появление на этой пустынной дороге агента Аллена Харвуда. Настораживало и волновало: Шервуд торчит здесь неспроста.
Следующий день не принес ничего нового. Гросс и Можайцев отоспались и даже погуляли в окрестностях владений кривого Франсиско, несколько раз нос к носу встречались с Шервудом, – он удостоил их лишь мимолетным взглядом.
Следовало продолжать путь, однако Гросса и Можайцева что-то удерживало. И предчувствия не обманули их.
Под вечер мимо трактира промчалась легковая автомашина, полная вооруженных людей, за ней тотчас вторая – с одним пассажиром, при виде которого Герман Гросс отпрянул в сторону.
– Карл Функ! – прошептал он, боясь верить самому себе. Но нет, конечно же, это он! Гросс слишком хорошо знал некоронованного короля Западной Германии и не мог ошибиться.
Он молча сжал Можайцеву руку.
Шервуд и молодой немец поблизости один от другого стояли на обочине дороги. Потом американец отошел на свое излюбленное место, уселся и закурил. Однако немец продолжал торчать у дороги, как если бы он кого-то дожидался. Гросс и Можайцев решили посмотреть, что произойдет дальше, притаились за стеной здания.
Не прошло и десяти минут, как из-за поворота выскочил еще один автомобиль и остановился как раз там, где находился молодой немец, буквально в двух шагах от замерших в молчании Гросса и Можайцева. Опустилось стекло, и из автомобиля выглянул человек, при одном виде которого друзья инстинктивно отшатнулись – перед ними был Гюнтер Курц, доверенный Карла Функа, человек, много сделавший для того, чтобы уничтожить инженера Можайцева. Молодой немец бросился навстречу Гюнтеру Курцу, и между ними произошел короткий разговор.
– Он здесь? – быстро спросил Курц.
– Да, герр оберст, – молодой немец повел головой в сторону Шервуда.
– Он видел, как здесь проезжал герр Функ?
– Да, герр оберст, он видел.
– Отлично! Теперь слушай… Американец, наверное, уже сегодня уедет. Он отправится в Сан-Себастьян, ты осторожно последуешь за ним. В Сан-Себастьяне он получит письмо, оно уже ожидает его… Он тотчас выедет во Францию. Ты отправишься следом за ним. Не спускай с него глаз. Вы вместе пересечете границу. В Биаррице он возьмет билет до Бордо, – ты убедишься в этом.
– Я должен следовать за ним до самого Бордо?
– Нет… Американец не поедет в Бордо, сойдет в городке Морсенс, там его будет поджидать автомобиль. Незаметно для него ты тоже отстанешь от поезда в Морсенсе. Там ты проследишь, как он сядет в автомобиль, и тогда сейчас же возвратишься в Испанию, ко мне с докладом. Но ты должен своими глазами убедиться, что в Морсенсе его встретят и что он немедленно покинет городишко.
– Слушаюсь, герр оберст!
– Если в пути американец вздумает почему-либо изменить маршрут, – немедленно телеграфируй мне и следуй за ним.
– Будет исполнено, герр оберст.
– В Сан-Себастьян выезжай отсюда не мешкая, раньше его, чтобы у него не возникло подозрений, будто ты занимаешься слежкой за ним, но в пути поотстань и пропусти его вперед. Он ни в коем случае не должен видеть тебя.
Машина рванулась с места и скрылась в облаках пыли. Немец с озабоченным видом пошел собираться в дорогу. Гросс и Можайцев возвратились в отведенную им комнату. Теперь положение прояснилось! Шервуд здесь из-за Функа, а раз так, то его прислали Харвуд и Прайс с приказанием разыскать вольфшанце Карла Функа и Шольца с установками «М-1». Стало быть, Шервуд занимался тут тем же, ради чего в Испании очутились Гросс с Можайцевым, но он выиграл во времени и успел что-то разведать. Возможно, Шервуд успел разведать не «что-то», а все, что ему было поручено. Видимо, он раскрыл тайну Карла Функа, овладеть которой стремились Гросс и Можайцев.
Можайцев напряженным взглядом смотрел на занятого своей трубкой Шервуда – вот она – тайна, в двух шагах, но ведь этот человек выложит собранные им сведения только Аллену Харвуду или его доверенным. Теперь Можайцеву стало понятно: Гюнтер Курц каким-то образом проник в разведку Харвуда, перехватил связь разведки с Шервудом и подготовил ему какую-то ловушку. Чего он хочет от Шервуда? Что ждет Шервуда после того, как он в автомобиле покинет Морсенс и куда-то отправится? Почему после этого человек Курца должен будет прекратить дальнейшую слежку за ним и возвратиться сюда? Наконец, от кого Шервуд получит в Сан-Себастьяне письмо с какими-то указаниями и, по-видимому, маршрутом, которого должен будет строго придерживаться? Такое обязательное для него указание он мог получить только от разведки Харвуда… Но в таком случае почему же Гюнтер Курц перестанет следить за ним, как только тот сойдет с поезда в Морсенсе? Ответить на все эти вопросы пока что было немыслимо, да, признаться, и не они сейчас главным образом занимали инженера Можайцева. Ему было ясно одно – нужно приложить все усилия к тому, чтобы получить от Шервуда добытые им сведения о «волчьем логове» Карла Функа, а для этого необходимо не терять его из виду. План действий возник в голове Можайцева молниеносно. Он сел к столу и набросал текст шифрованной радиограммы.
– Ее надо отправить немедленно, – сказал он Гроссу. Гросс развел руками.
– Ты же знаешь – это невозможно.
– Невозможно? – прошептал Можайцев, и в голосе его послышалось отчаяние. – Отослать мою радиограмму сегодня же абсолютно необходимо, – обратился он к Гроссу. – Мы должны что-нибудь придумать, Герман.
– Что ты задумал?
– Я хочу узнать от Шервуда все, что он разнюхал здесь.
– Каким образом?
– Я и сам еще не знаю. Мне ясно лишь, что здесь сейчас он ничего нам не скажет. Я поеду за ним.
– Мы поедем вместе.
– Нет, Герман. Можно не сомневаться, вольфшанце Функа где-то здесь, и тебе нельзя уезжать отсюда. Я последую за Шервудом один, не беспокойся – я буду очень осторожен, ни он, ни его преследователи не заметят меня.
– Но один ты все равно ничего не добьешься, – усомнился Гросс.
– Там я не буду один. В Морсенсе меня встретят…
– Легран? – догадался Гросс.
– Да, а с ним и молодой Андерсен – Рангвальд, их помощь может мне потребоваться. Мы будем действовать в зависимости от обстоятельств. Но в любом случае ясно – нам придется возвратиться сюда: Гюнтер Курц здесь, Функа ты видел своими глазами, следовательно, и Генрих Шольц с установками «М-1» притаился где-то поблизости отсюда. Как только я выведаю от Шервуда – где именно Шольц, разузнаю подступы к его убежищу, настанет время подумать о том, как проникнуть туда. И будет лучше, если тебе не потребуется новая виза на въезд в эту страну. Но все это осуществимо при условии, что моя радиограмма инженеру Леграну будет отправлена сегодня.
– Сиенго мучо (прошу извинить меня), сеньоры, – неожиданно вмешался Родриго. – Мне кажется, я мог бы помочь вам.
– В чем ты мог бы помочь? – осведомился Можайцев.
– Вы сказали, что вам нужно, чтобы ваша радиограмма была передана во Францию сегодня же… У меня есть неподалеку отсюда верные товарищи, у которых имеется передатчик, они найдут возможность связаться с вашим другом Леграном.
– Соглашайся, – шепнул Гросс. – Лучшего мы не придумаем.
– Если Легран не получит по радио моей просьбы, указаний, я вряд ли чего добьюсь, – колебался Можайцев. – Кто эти люди? – снова обратился он к испанцу.
– Борцы за свободу народа, против генерала Франко.
– В таком случае я согласен рискнуть.
Не теряя ни минуты, Родриго оседлал своего коня и незаметно уехал, пообещав к утру возвратиться.
Подручный Гюнтера Курца исчез из заведения кривого Франсиско ночью. Вскоре после его отъезда появился усталый Родриго и заверил друзей, что все в порядке – весточку от Можайцева инженер-француз уже получил и просил передать, что он поступит в точности так, как указано в радиограмме.
Утром вместе с группой отправлявшихся дальше испанцев Можайцев покинул временный приют у дороги – он спешил добраться до Сан-Себастьяна. Немного позже в том же направлении отбыл и американец. Герман Гросс и Родриго остались единственными постояльцами кривого Франсиско.
Поздним вечером автомобиль покинул городок Морсене и помчался в западном направлении. Однако автострада скоро кончилась, и дальше пришлось ехать по скверному шоссе осторожно и, к сожалению, не очень быстро. Автомобиль двигался с выключенными фарами и ориентировался лишь по огонькам машины, двигавшейся на некотором отдалении впереди, той самой, в которой сейчас находился Шервуд. За рулем сидел местный житель-француз, приятель инженера Леграна, человек, знающий здесь все дороги как свои пять пальцев. Больше всего Можайцев боялся того, что там, впереди, заметят следующую за ними автомашину и постараются тоже слиться с темнотой. Однако то ли потому, что люди в переднем автомобиле не приняли во внимание возможность слежки за ними, то ли потому, что должны были спешить – они ехали с включенным дальним светом.
События развивались стремительно. Расставшись с Гроссом и Родриго, Можайцев бросился на север и приехал в Сан-Себастьян раньше, чем там появились Шервуд и агент Гюнтера Курца. Незаметно Можайцев стал следить за ними. Все произошло так, как и говорил Курц: Шервуд отправился на почту, получил письмо, дожидавшееся его там, и тотчас выехал в Ирун, пограничный испанский город, а оттуда отправился во Францию. В Биаррице он взял билет до Бордо и, не замечая за собой двойной слежки, сел в поезд. Можайцев ехал в соседнем вагоне и ломал голову над тем, как ему надлежит поступить вот сейчас и что он будет делать через несколько часов. Необходимо заставить Шервуда заговорить, – это абсолютно ясно. Однако подходящей для такой операции обстановки не было – он все время находился под наблюдением человека, приставленного к нему Курцем. Стало быть, приходилось рассчитывать только на Морсенс. Придя к такому выводу, Можайцев постарался выспаться, отдохнуть, – он чувствовал, что скоро ему потребуются все его силы.
В Морсенс поезд прибыл вечером. Можайцев видел, как Шервуд спокойно подошел к одному из стоявших у вокзала такси, что-то сказал шоферу и уехал, – других пассажиров в машине не было. Можайцев ничуть не сомневался: шофер такси не был в данном случае случайным, он, конечно, подослан разведкой. Посланец Гюнтера Курца тоже видел, как уехал Шервуд, и ушел к кассам, очевидно, затем, чтобы купить себе обратный билет – он свою миссию выполнил. Что это значило, почему все-таки он прекратил слежку – для Можайцева пока что оставалось тайной. Но размышлять было некогда, следовало действовать, не теряя ни минуты, Можайцев беспокойно осмотрелся и увидел спешащего навстречу Франсуа Леграна. Они быстро свернули за угол, к поджидавшему их автомобилю, в котором находились старший сын Петера Андерсена – силач Рангвальд и незнакомый Можайцеву человек за рулем. Через каких-нибудь полминуты они вчетвером мчались за машиной, увозившей Шервуда. Можайцев коротко объяснил Леграну суть предстоящего им дела и остался весьма доволен тем, что француз в точности выполнил просьбу, с которой он обратился к нему в шифровке: захватил с собою фотоаппарат, магнитофон, оружие.
Ехали уже по крайней мере часа два. Неожиданно в лицо Можайцева пахнул свежий морской воздух, – так и есть, они выехали на берег Бискайского залива, огромного, вечно бурного, штормового. Порывы ветра несли с залива морскую соленую воду, которую Можайцев почувствовал на своих губах. Передняя машина повернула влево и минут через двадцать исчезла во тьме: фары наконец были выключены, очевидно, дальше продвигаться в автомобиле ночью не представлялось возможным. Можайцев и его спутники бесшумно покинули свою автомашину.
Дождь перестал моросить, на небе появились просветы, сквозь которые с трудом пробивался то и дело исчезающий лунный свет. Вокруг расстилались заросли вереска, а вдоль самого берега громоздились песчаные дюны. Кое-где виднелись невысокие холмы с одинокими деревцами на склонах.
Ветер с моря усилился, и через короткое время он превратился в шквал: в заливе разразился шторм.
В темноте Можайцев и его друзья наткнулись на такси, за которым следовали от Морсенса. Ни водителя, ни пассажиров поблизости не оказалось. Куда же они делись?
Взобрались на вершину ближайшего холма, огляделись. Вокруг проступали низкие холмы, поросшие вереском. Слышались вой прибоя да рев ветра… Легран посовещался со своим другом из Морсенса и шепнул Можайцеву:
– Они наверняка отправились в гости к бедняге Жаку, больше некуда, никаких других строений здесь нет.
Легран объяснил, что долгое время в этом глухом месте жил рыбак Жак со своей семьей. Дети подросли, разбрелись, жена умерла, а сам рыбак погиб в заливе и был выброшен волнами неподалеку от домика, в котором прожил всю жизнь. Рыбакам и крестьянам в его кончине чудилось что-то роковое и никто из них не позарился на домик «бедняги Жака», так и оставшийся с тех пор необитаемым. Легран много раз бывал здесь, хорошо помнил семью рыбака, отлично знал расположение его дома. Видимо, там и назначено кем-то свидание Шервуду, больше тут пристанища нет. Придя к такому заключению, друзья двинулись в дальнейший путь, предстояло пройти не менее двух километров.
Теперь трое друзей молча двигались по еле заметной тропинке вдоль самого морского берега. Спешили. Можайцев мечтал о том, чтобы застать Шервуда одного: может быть, его не ждут в домике «бедняги Жака» посланцы от Аллена Харвуда, а он сам должен кого-то дожидаться там? Если так, то Можайцев не напрасно тащился сюда за этим американцем. Однако не прошло к и полчаса, как стало ясно, что надежда застать Шервуда одного – пустая иллюзия: у входа в дом друзья заметили человека. Незнакомец спокойно прогуливался по ведущей к домику тропинке. По знаку Можайцева Рангвальд притаился поблизости – и за часовым и за входом в дом следовало следить, – а сам Можайцев и Франсуа Легран подошли к строению с противоположной стороны и поднялись на чердак. Ветер рвал верхушки деревьев, росших возле рыбацкого жилища, неистово хлопал полусорванными ветхими ставнями и скрадывал шум шагов.
Легран шел первым. С оружием наготове они проскользнули по чердаку и по винтовой лестнице спустились в небольшую комнатенку, по-видимому, раньше служившую спальней. От основной жилой комнаты ее отделяла легкая, наполовину стеклянная дверь, как тотчас убедились друзья – незапертая.
Из своего темного убежища Можайцев и Легран, оставаясь сами незамеченными, могли видеть все, что делалось в большой комнате. За грубо сколоченным столом, посредине которого стояла керосиновая лампа, сидели двое мужчин. Один из них – Шервуд. Он не снял с себя плаща, в котором добирался сюда, и не сбросил с головы капюшона. Второго Можайцеву и Леграну рассмотреть сначала не удалось: они видели лишь его спину и затылок. Зато каждое слово, сказанное Шервудом или его собеседником, доносилось сюда, в спальню, совершенно отчетливо. Разговаривали по-английски. Франсуа Легран немедленно принялся за дело – фотоаппарат и магнитофон оказались как нельзя кстати.
– Теперь, полагаю, вы не сомневаетесь, что именно мне мистер Аллен Харвуд поручил встретить вас? – спросил Шервуда его собеседник.
– Да, пожалуй, – ответил Шервуд после продолжительного молчания, во время которого он внимательно рассматривал сидящего против него человека. – Однако я но понимаю, почему именно здесь?
– Все объясняется очень просто: во-первых, мистер Харвуд считал личную встречу в столь уединенном месте наиболее целесообразной; во-вторых, подводная лодка не сможет слишком долго болтаться у берега, и основной вопрос должен быть решен мной до появления мистера Харвуда.
– Какой вопрос? – недоверчиво осведомился Шервуд.
– Уверены ли вы, что выполнили задание?
– Да, я сообщил об этом мистеру Харвуду, – казалось, Шервуд не мог понять, чего от него добиваются.
– Вы видели там Карла Функа? – недоверчиво осведомился его собеседник.
– Да. Два дня назад.
– Вы можете дать нам координаты стартовых площадок с установками «М-1»?
– Да, могу.
– Вы точно знаете, что это и есть вольфшанце Карла Функа?
Шервуд промолчал. Его собеседник продолжал допытываться
– Вы, конечно, знаете, что шеф весьма заинтересован в том, чтобы найти инженера Можайцева?
– Да, мне это известно.
– Вы не заметили там, поблизости от Шольца его бывшего дружка русского инженера Можайцева?
– По моим данным, Можайцева в вольфшанце нет.
– Вот как, – в голосе незнакомца послышалось нескрываемое недоверие. В следующую же минуту он случайно повернулся, и Можайцев инстинктивно отодвинулся в глубь затемненной комнаты: перед ним был Бодо Крюгер, подручный Гюнтера Курца, тот самый человек, который по приказу Функа выслеживал его в Норвегии, а затем вместе с Шольцем напал на него и пытался утащить на немецкую подводную лодку. Теперь Можайцеву все стало ясно: люди Функа подстроили агенту Харвуда ловушку, заманили его в это пустынное место для того, чтобы расправиться с ним, предварительно выяснив, что именно ему удалось разнюхать, насколько и каким образом он проник в их тайны.
Итак, ясно – Шервуд очутился в ловушке, но ему и в голову, конечно, не приходит, что человек, требующий от него отчета от имени Аллена Харвуда, на самом деле доверенное лицо Карла Функа. Что же делать? На какой-то миг в сердце Можайцева появилась жалость к попавшему в западню разведчику, но, вспомнив рассказ Германа Гросса о шпионе и провокаторе Шервуде, он подавил в себе это чувство.
Сейчас основным было не позволить Крюгеру лишить их, Можайцева и Леграна, возможности так или иначе получить от Шервуда сведения о точном местонахождении «волчьего логова». Но как этого добиться? Вырвать Шервуда из рук Крюгера? Каким образом? Если Можайцев рывком распахнет эту легкую дверь и ворвется в большую комнату с криком предупреждения Шервуду, то можно было заранее предвидеть: его расстреляют прежде, чем он сможет сказать хоть слово. Ни Шервуд, ни Крюгер не захотят разбираться, каждый из них примет его за подосланного другим, и оба они дружно изрешетят его пулями. Оставалось ждать, как будут события развиваться дальше, и быть готовым к любым неожиданностям.
Бодо Крюгер продолжал:
– Мистер Харвуд прибудет сюда примерно через час, поэтому нам с вами нельзя терять времени, Шервуд.
– Чего же вы от меня хотите?
– Доказательств того, что задание Прайса вами выполнено, – в голосе Крюгера слышалась неподдельная суровость. – Предъявите мне карты, схемы.
– Зачем?
– Чтобы я мог прийти к определенному выводу… В Москве и в Германии вам не повезло, Шервуд, и я хотел бы быть уверенным, что вам удалось обнаружить стартовые площадки «М-1» с первого же захода. Откровенно говоря, мне в это не очень верится. А если так, то вам придется сегодня же возвратиться в Испанию и продолжать поиски.
Шервуд резко сказал:
– Никому, кроме Харвуда, я не скажу ни слова. Я отчитываюсь только перед ним, тем более что мы с ним скоро увидимся.
Крюгер покачал головой:
– В последнем я не очень-то уверен, – заметил он. – Вы, кажется, ввели нас в заблуждение, Шервуд. Очевидно, дать нам координаты вы просто не в состоянии. – Он вынул из кармана карту и разостлал ее на столе. – Покажите мне, в каком районе Пиренейского полуострова вам удалось найти вольфшанце Функа. – Он встал и зачем-то отошел к окну. Шервуд всем телом подался в его сторону. Крюгер рассмеялся: – Что с вами, Шервуд? Нервы?
– Нет, я просто приготовился прикончить вас, если к тому представится необходимость, – резко сказал Шервуд.
Крюгер опять покачал головой:
– Для разведчика нервы – последнее дело, – дружелюбно заметил он, садясь на прежнее место. – Я же просто хотел убедиться, прошел дождь или нет и как с этим проклятым вихрем, ведь шторм может помешать подводной лодке приблизиться к побережью.
– Я не верю ни одному вашему слову, – со злобой произнес Шервуд.
– Бросьте дурить, я представил вам полномочия, и вы обязаны беспрекословно подчиняться моим приказаниям, как если бы они исходили лично от мистера Аллена Харвуда, – возразил Крюгер.
Но в Шервуде проснулся инстинкт самосохранения. Он с ненавистью взглянул на собеседника и с брезгливой гримасой сказал:
– Не знаю почему, но мне очень хотелось вот сейчас пустить пулю в вас.
Бодо Крюгер примирительно заговорил:
– Послушайте, Шервуд, зачем вы ищете ссоры со мной?
Шервуд презрительно передернул плечами.
– Я не желаю иметь с вами никакого дела, – хмуро сказал он. – Может быть, я и не прав, но ваша назойливость подозрительна. Лучше я подожду мистера Харвуда.
Крюгер снова встал.
– Вам же будет хуже, – почти равнодушно заметил он. – И все же мне ясно: ни карты, на которой было бы отмечено место, где находится пресловутое «волчье логово» с установками «М-1», ни схемы расположения стартовых площадок у вас не имеется.
– Это не ваше дело.
С деланным удивлением Крюгер заметил:
– Я не знаю, какие у вас имеются причины не доверять мне, но я замечаю также, что и о делах инженера Генриха Шольца вы мне не можете сказать ровным счетом ничего. Что вы так пристально смотрите на меня, Шервуд?
– И карты и схемы при мне, – сказал Шервуд, – но вы их не получите. Дело в том, что шеф, посылая меня на разведку в Испанию, предупредил – в дальнейшем иметь по этому делу связь только с ним. Может быть, вы понимаете почему?
– Да, конечно, Уильям Прайс…
– Вы чертовски осведомлены, и это мне не нравится, – не скрывая злобы, протянул Шервуд. Движением руки он смахнул со стола географическую карту.
– В вас будто дьявол вселился! – с наигранным возмущением вскричал Крюгер, наклоняясь затем, чтобы поднять карту. – Чего доброго, вы еще станете стрелять в меня, – он хихикнул, правда, не очень бодро. – Послушайте, Шервуд, прежде чем сюда прибудет мистер Харвуд и мы вместе посмеемся над этим недоразумением, скажите откровенно: вы боитесь меня?
Шервуд расхохотался.
– Я уже сто раз имел возможность разделаться с вами и, право, не понимаю, что удерживает меня.
Крюгер теперь снова сидел прямо перед ним и смотрел на него сурово и злобно.
– Я попрошу шефа применить к вам меры дисциплинарного взыскания, – сухо произнес он. – Мне совершенно непонятно ваше поведение.
– А между тем все очень просто, – с неожиданной усталостью сказал Шервуд. – Откуда я знаю, не подослали ли вас помощники Карла Функа.
– Ах, вот что! Признаться, эта мысль мне не приходила в голову, – улыбнулся Крюгер. – Ну что ж, раз так, пусть шеф сам решает, – он посмотрел на свои наручные часы, – через час он должен быть здесь… Впрочем, если шторм в заливе позволит лодке подойти к берегу.
– Я буду до утра ждать его и до того времени не сойду с места, – заметил Шервуд.
– А потом?
– Человек, который привез меня сюда, – ожидает меня.
– И что же из этого следует?
– Не ваше дело! – буркнул Шервуд.
– А вы не подумали, что и он мог быть подослан к вам Гюнтером Курцем? – злобно и торжествующе шепнул Бодо Крюгер.
– Руки! Поднимите руки! – бешено крикнул Шервуд, вскакивая.
– Пожалуйста, – Крюгер неожиданно бросился на Шервуда и в упор разрядил обойму. Шервуд обмяк и сидел теперь в кресле с залитым кровью лицом, на которое спадал капюшон. Он был мертв.
Крюгер поспешно обыскал труп, вынул из карманов убитого какие-то бумаги.
Можайцев лихорадочно решал, что же следует предпринять в создавшемся положении. Легран с присущим ему хладнокровием «работал»: сделал несколько фотоснимков, записал разговор Крюгера с Шервудом, хотя для чего он им мог пригодиться, пока что было неясно.
Можайцев отчетливо понимал, что не выпустит Бодо Крюгера из ловушки, в которой тот оказался неожиданно для самого себя. Крюгер готовил западню для Шервуда, но попал в нее и сам. Весь вопрос был в том, чтобы выбрать подходящий момент для вступления в эту опасную и кровавую игру.
Крюгер начал было обыскивать труп Шервуда более тщательно, однако, точно о чем-то вспомнив, бросился к выходу, оставив на залитом кровью столе взятые у Шервуда бумаги. Очевидно, он о чем-то хотел условиться со своим помощником, тем, что привез сюда американца. Было ясно, что он сейчас вновь появится здесь и, возможно, захочет куда-нибудь спрятать тело убитого им человека, чтобы оно не бросилось в глаза первому, кто заглянет в это жилище.
Решение пришло мгновенно. Можайцев ворвался в комнату, рванул из кресла тело Шервуда и, подхватив его на руки, отнес за стоявший в сторонке полуразвалившийся диван, служивший, наверно, не одному поколению рыбаков из рода бедняги Жака. Спрятав труп Шервуда, Можайцев надел на себя его плащ и, опустив капюшон, сел в то самое деревянное кресло, в котором только что сидел американец. Франсуа Легран, готовый в любой момент прийти на помощь, притаился за дверью. Послышались шаги, и появился Бодо Крюгер. Он казался чем-то взволнованным. Остановился посредине комнаты, вытер лоб, грубо выругался, проворчал: «Куда его черти унесли?» Рангвальд Андерсен отлично понял свою задачу – стоявшего у домика на страже немца он, видимо, убрал, и это обстоятельство крайне озадачило Крюгера. «Возможно, он вернулся к машине», – проворчал в тревоге. Затем, решив довершить начатый обыск тела убитого им человека, он приблизился к столу, – Можайцев оказался между ним и входной дверью. Из-под капюшона Можайцев незаметно наблюдал за врагом. Он почувствовал в себе беспредельную ненависть к этому субъекту. Шервуда погубили неосторожность и непонимание ситуации, у Можайцева положение было совсем иное.
– Сядьте, Бодо Крюгер! – резко приказал он. Немец в ужасе отшатнулся от него и схватился за пистолет. Он вообразил, что заговорил убитый Шервуд, да еще назвал его настоящим именем, и это напугало старого гестаповца.
– Оставьте оружие в покое! – резко продолжал Можайцев. – При малейшем движении я убью вас, как вы только что убили Шервуда. Бросьте вашу игрушку, или вы отправитесь вслед за Шервудом. И без кривляний. Ну?
Крюгер попятился было к двери, но заметил там высокую фигуру незнакомого парня, прислонившегося к притолоке, и понял, что на этот раз проиграл.
– Кто вы и что вам от меня надо? – крикнул он, бросая револьвер.
По знаку Можайцева Рангвальд осмотрел одежду немца, проверил содержимое его карманов и лишил трофеев: документы, изъятые у Шервуда, перешли теперь в руки Можайцева. Рангвальд подбросил на ладони отобранный у немца второй пистолет, бельгийский «вальтер», и опустил оружие в свой карман.
Крюгер стоял, озираясь, как затравленный зверь, и не впал, что его ожидает. Собственно говоря, этого пока что не знал никто из присутствующих в доме – ситуация могла измениться в любой момент.
Крюгер опустился на табурет и уставился на столь неожиданно появившегося врага.
– Говорите! – приказал Можайцев и бросил взгляд в сторону занятого своим делом Франсуа Леграна, – он хотел, чтобы его беседа с Крюгером была записана на пленку, это представлялось весьма важным.
– Что я должен говорить? – с недоумением спросил Крюгер.
– О вольфшанце Карла Функа… О том, что вы требовали от Шервуда.
Крюгер в ужасе отпрянул.
– А если я не захочу ничего сказать вам? – спросил он, наглея.
Можайцев тихо рассмеялся, и в этом смехе было столько нечеловеческой злобы, что Крюгер содрогнулся.
– Вы не смеете убивать меня! – ошалело крикнул он.
– Не смею? – Можайцев откинул с лица капюшон. – Подлый пес!
Бодо Крюгер вскочил на ноги и с дрожью, которая сотрясала все его тело, смотрел на Можайцева как на привидение. Он гонялся за этим русским по всей Европе для того, чтобы убить или в лучшем случае схватить и доставить в распоряжение Генриха Шольца и Гюнтера Курца, и вдруг сам очутился в его руках. Вряд ли можно сомневаться, какая участь ожидает Бодо Крюгера в эту ветреную, дождливую ночь на пустынном побережье Франции. Он почувствовал, что силы покидают его, и неожиданно для себя заскулил, как-то по-собачьи лязгая зубами.
– У меня нет настроения слушать ваш вой, – холодно сказал Можайцев. – Я приехал сюда для того, чтобы от Шервуда узнать все, что мне нужно о «волчьем логове» Функа, но вы убили Шервуда и тем самым лишили меня возможности получить от него необходимые сведения. Вот вам и придется заменить Шервуда, сами виноваты. Выкладывайте, да побыстрее.
– Вы отпустите меня? – с надеждой заговорил Крюгер.
– Возможно, сейчас мы это решим… Ваша жизнь в ваших руках. Дайте мне правдивые ответы на некоторые вопросы, и тогда мы посмотрим, что с вами делать. Итак, покажите на вашей карте место расположения убежища Шольца.
Крюгер склонился над картой, ткнул пальцем в точку среди западных предгорий Пиренеев.
– А стартовые площадки?
Крюгер снова показал.
– Строительство завершено? – спросил Можайцев.
– Да.
– Что они собой представляют?
– Для установок «М-1» вырыты глубокие колодцы, с многослойной системой защиты сверху.
– Какого рода эта защита?
– Несколько стальных плит – каждая весом в двести тонн. Расположенные одна над другой. Расстояние между плитами составляет несколько десятков метров.
– Функ боится ударов сверху?
– Об этом я ничего не знаю.
Отвечая на вопросы Можайцева, Бодо Крюгер дал подробные объяснения о положении дел у Шольца: снаряды изготовлены и в большом количестве доставлены из Западной Германии с заводов Функа, припрятаны в арсеналах, расположенных глубоко под землей; с двигателями и программным устройством обстоит сложнее – тут и с расчетами и с изготовлением экспериментальных экземпляров не ладится. Можайцев особенно интересовался охраной вольфшанце и подступами к нему. Крюгер рассказал, что в распоряжении Гюнтера Курца целый батальон головорезов, бдительно охраняющих запретную зону в горах Испании, что касается подступов к району стартовых площадок, то в этом отношении Крюгер сколько-нибудь ценными сведениями не располагал.
– Готовы ли уже к действию сами установки «М-1»?
– Нет, инженеру Шольцу что-то не удается наладить их. Герр Функ специально приезжал на днях в вольфшанце и остался очень недоволен. Приказал форсировать работы по доведению установок до норм, определенных документацией…
– Которую вы у меня тогда похитили?
– Да. Затем – усилить охрану, убрать обнаруженного нами к тому времени Шервуда и… – Крюгер замялся.
– Что же вы замолчали? Что же еще он приказал? – нетерпеливо спросил Можайцев.
Крюгер преодолел охвативший его страх и почти шепотом сказал:
– Он приказал Гюнтеру Курцу хоть из-под земли вырыть вас и доставить в «волчье логово». Функ опасается задержки и не верит, что Шольц преодолеет трудности с установками в течение ближайших месяцев. Другое дело – вы.
– Я могу удалиться? – неуверенно спросил наконец Бодо Крюгер.
Можайцев не отвечал – он углубился в изучение бумаг Шервуда. Потом поднял голову, с презрением посмотрел на немца.
– Ваши сведения, кажется, совпадают с теми, что удалось достать Шервуду, – заметил он.
– Вы хотели перепроверить данные Шервуда? – с деланным восхищением проговорил Крюгер.
– Нет.
По знаку Можайцева Легран занялся магнитофоном, из-за легкой застекленной двери послышался голос Бодо Крюгера; лента точно воспроизводила то, что он только что рассказывал Можайцеву о вольфшанце Функа.
Крюгер в смятении схватился за голову.
– Майн готт! Вы хотите погубить меня, – застонал он. – Если Карл Функ узнает – он уничтожит меня!
– Безусловно, – хладнокровно согласился Можайцев. – Но Карл Функ ничего не узнает, если вы будете благоразумны.
– Чего еще хотите вы от меня? – растерянно спросил Крюгер.
Можайцев молчал, размышляя.
– Что я должен сделать? – вскричал Крюгер в отчаянии.
– Уничтожить стартовые площадки с «М-1», а заодно и инженера Шольца, – спокойно сказал Можайцев.
– Что! Но это же немыслимо!
– Перестаньте трястись! – холодно сказал Можайцев. – Судьба «логова» решена – оно будет уничтожено, и меня вовсе не интересует ваше мнение о возможности выполнения этой операции. Я дал клятву убить предателя Шольца, а установки «М-1» уничтожить, и я выполню свою клятву. Вы должны помочь мне. Ведь вы в вольфшанце свой человек.
– А если я откажусь?
– Вы останетесь лежать здесь рядышком с Шервудом.
– А если я выдам вас… после?
– Когда я окажусь там, в «волчьем логове»? Тогда вы погибнете несколько позднее, и не от моей руки, но смерть ваша от того легче не будет, скорее наоборот, – ни Функ, ни Курц шутить не станут, они разделаются с вами как с предателем. Мои друзья вручат Функу ленту с записью нашей беседы, и этого будет достаточно.
Помолчали.
– Пора кончать, – заговорил Можайцев. – Последний раз спрашиваю: согласны ли за то, что я сохраню сегодня вашу жизнь, помочь мне уничтожить вольфшанце Карла Функа? Говорите громко, Бодо Крюгер, ваше обязательство будет записано на магнитофонную ленту. – Он встал, сбросил с себя плащ Шервуда. – Даю вам на ответ ровно одну минуту, – Можайцев посмотрел на свои часы. – Решайте скорее, Бодо Крюгер!
Крюгер отчетливо понял: конец. Он в страхе отшатнулся от Можайцева и почти выкрикнул:
– Согласен… Я согласен помочь вам!
– Вы выполните любое приказание, которое я дам вам, когда мы с вами встретимся в вольфшанце Функа?
– Да, да, любое, клянусь! Я могу уйти?
– Почему вы так торопитесь расстаться со мной? – насмешливо осведомился Можайцев. – Вам придется еще немного побыть наедине, с убитым вами американцем. Я с моими друзьями уеду отсюда первым.
– В таком случае я погиб, – произнес Крюгер с отчаянием. – Они убьют меня, если застанут здесь. А не пройдет и полчаса, как они придут сюда.
– Кто придет?
– Люди Аллена Харвуда.
Заметив недоверие в глазах Можайцева, Крюгер пояснил:
– Аллен Харвуд действительно назначил в этом месте встречу Шервуду. Нам с Курцем пришлось лишь перенести указанный в полученном Шервуде письме час встречи на более раннее время суток, чтобы перехватить его здесь и по крайней мере не допустить свидания Харвуда с живым Шервудом.
– Понятно. – Можайцев бросил на немца насмешливый взгляд. – Но вы не все предусмотрели, Бодо Крюгер, и сами попали в капкан. – Он немного подумал, сказал озабоченно: – Впрочем, я вовсе не заинтересован в том, чтоб Харвуд захватил вас здесь. Можете убираться отсюда вслед за мной.
Вместе с Леграном и молодым Андерсеном Можайцев покинул жилище «бедняги Жака». Шли молча, спешили. Тропинка вилась среди невысоких, поросших вереском холмов возле самого берега Бискайского залива. В предрассветных сумерках свинцово-серые волны с шумом лизали песчаные дюны. Где-то там, в этих свинцовых водах, шла сюда подводная лодка, посланная Алленом Харвудом. Через несколько секунд машина мчала их по направлению к Морсенсу.
Можайцев не сомневался: Крюгер не станет ждать появления американцев, сумеет ускользнуть от них. Сегодня этому мерзавцу все-таки повезло: в интересах дела Можайцев отказался от мысли пристрелить его; по тем же и даже более важным соображениям, Можайцев не мог и предать его в руки Аллена Харвуда.
Уже рассвело, когда впереди показались домики Морсенса.
– Мы как раз успели к поезду, – сказал Легран. – Ты поедешь ко мне, а там решим, что будем делать дальше.
Можайцев с благодарностью пожал другу руку.
Проклятые Горы, горный массив Маладетта, – Можайцеву раньше не приходилось даже слышать о них. Однако судьба бывает с причудами, и совершенно неожиданно Можайцеву пришлось очутиться в самом центре Проклятых Гор. Вот уже несколько дней он имел возможность любоваться дикими и неприветливыми хребтами, покрытыми вечными снегами. Под лучами солнца снежные поля сверкали миллиардами искр, ослепительно ярких, зеленых, фиолетовых. В предвечерние часы, когда дневное светило скрывалось за вершинами Пиренеев, там, в Испании, снежное покрывало становилось синим. Лишь с самых высоких пиков еще долго во все стороны било пламя уходящего на запад солнца и будто плавило тяжелый снежный покров гор.
Обсерватория профессора Леграна приютилась на склоне Проклятых Гор, и с нее можно было не только успешно наблюдать за далекими звездными мирами, но и за значительным участком бассейна реки Гаронны, протекающей по юго-западу Франции.
Итак, одна задача, которая до сих пор представлялась не только важнейшей, но и чуть ли не единственной – выяснить точное местонахождение Шольца с установками «М-1» – была решена, но оказалось, что главные заботы и трудности еще впереди. Теперь на первый план встала новая проблема: как лучше всего к нему можно подобраться, с какой стороны, каким путем? Ничего внятного не смог сказать об этом и Бодо Крюгер, следовательно, приходилось додумываться самим. Было известно, что предстоит преодолеть бдительность охраны, – а ее там несколько рот боевого состава. Местность горная, труднопроходимая, незнакомая и к тому же объявленная запретной зоной. В этих условиях вряд ли возможно незаметно подобраться к району стартовых площадок, к заводам, производящим химическое топливо для двигателей, к мастерским, в которых собираются установки «М-1». Проникнуть в вольфшанце почти невозможно. Шервуд выдвигал вариант воздушной операции, однако, судя по изъятым у него документам, и он таил в себе такого рода препятствия, преодолеть которые Можайцеву и его друзьям во всяком случае было не по плечу: вся зона прикрывалась сетью радаров и батарей противовоздушной обороны; зенитные пушки, пулеметы, ракеты установлены чуть ли не на каждой скале, у каждого горного прохода. По-видимому, Карл Функ отлично понимал, что ему следует опасаться нападения только с воздуха, и, соответственно, принял надлежащие меры предосторожности. В течение нескольких дней Можайцев, Франсуа Легран и их юный товарищ – Рангвальд Андерсен, так кстати оказавшийся во Франции, изучали материалы, доставшиеся им в наследство от Шервуда, и с каждым днем приходили ко все более безотрадным выводам.
– Я не знаю, как мы можем проникнуть туда и уничтожить это «логово», – первым высказал свои опасения Рангвальд.
Легран молчал. Ему тоже эта задача представлялась почти невыполнимой, но он не спешил с окончательным решением, тем более что отлично знал: Можайцев не отступит.
Рангвальд продолжал мечтательно:
– «Волчье логово» Карла Функа – в центре гор… Вот если бы оно находилось где-нибудь поблизости от моря, другое дело. – Он, должно быть, вспоминал при этом родные норвежские фиорды и затаенно улыбался. – Мы подошли бы с моря… – Рангвальд говорил что-то еще, но Франсуа Легран уже не слушал его – у него появилась идея, над которой следовало основательно подумать. Черт возьми, как это не пришло ему в голову сразу: если нет подступов по морю и трудны подходы по суше и с воздуха, то по крайней мере теоретически остается еще одна возможность – пробраться к Шольцу под землей. После обстоятельного обсуждения именно этот вариант был признан наиболее перспективным. Отсюда, от обсерватории, во главе которой уже много лет стоял профессор-астроном Легран, отец инженера Франсуа Леграна, и следовало начать поиски путей-дорог, ведущих к запретной зоне на той стороне границы, к району стартовых площадок с установками «М-1». В варианте, который предложил Франсуа, не было ничего нереального, фантастического. Каждому геологу хорошо известно, что предгорье по обеим сторонам Пиренейского хребта изобилует провалами в земной коре, пещерами и пропастями, многие из которых приобрели большую славу – в одних открыты настенные рисунки, сделанные рукой древнейшего человека, в других обнаружены подземные сады сталактитов и сталагмитов, свисающих с потолка или высоко поднимающихся с неровного пола. В местности от Средиземного моря на юге до Бискайского залива на севере открыто великое множество глубочайших пропастей, таких как Пьерр-Сон-Мартен, Хен-Морт, Гуфр-Мартель, обширных пещер: Гаргас, Лябастид, Кажир, Сигалер, Эспаррос… Но еще большее количество их, наверное, пока что никому не ведомо. Детство Франсуа Леграна прошло в этих краях, много дней и ночей провел он под землей, удивляясь, восхищаясь, мужая в опасностях. Вот почему мысль о «подземном варианте» показалась ему ценной.
В доме Марины Нарежной Тимура Рахитова встречали неплохо. Дед Марины, Ефим Саулыч, увидев Тимура еще издали, кричал сильным басом:
– Эмилия! Готовься, молодой человек идет.
Ефим Саулыч начинал выводить рулады из какой-нибудь оперы, у него поднималось настроение: намечалась компания, хоть и не ахти какая, но все же, – долгую жизнь он провел на сцене, выступая в ряде театров, и к людям привык, и к шуму привык, и когда пришлось уйти на покой, ему иногда бывало не по себе от вынужденного одиночества. Многие прежние дружки забыли к нему пути-дорожки. Но была и другая причина одиночества: сын бывшего оперного артиста, инженер Нарежный Семен оказался подлинным виртуозом в математике и инженером в искусстве высокого класса. Он что-то такое не то конструировал, не то строил – Ефим Саулыч определенно не знал и точной информации от сына не добивался; если уж работа у него секретная, то и незачем о ней выспрашивать. Ефим Саулыч вынужден был примириться и с желанием сына ограничить визиты в их дом людей посторонних, он понимал, что так надо и тут уж ничего не поделаешь: особый характер работы инженера Нарежного неизбежно был связан с некоторыми вполне объяснимыми неудобствами. Но от сознания необходимости вести замкнутый образ жизни старому артисту легче не было. Вот почему он всегда оживлялся при виде Тимура Рахитова: «Эмилия, готовься, молодой человек идет!» Это была команда жене-старушке накрывать на стол.
Несмотря на радушие хлебосольного старика, Тимур чувствовал, что в этом доме, в этой семье ему как-то не по себе. Сначала его приводили в недоумение никому, на его взгляд, не нужные, витиевато выполненные на бронзовой пластинке фамилия, имя и отчество старика: Пищик-Нарежный Е. С. Эта начищенная до блеска визитная карточка неизвестно зачем красовалась не только на входной двери городской квартиры Нарежных, но и на столбике в глубине двора на подмосковной даче. Тимуру это проявление старческого тщеславия было непонятно, ведь он отлично знал – и там и там подлинным хозяином был Семен Нарежный – таинственная личность, отец Марины, о котором она почему-то не любила говорить. И гости – и в квартире и на даче – бывали под стать хозяину, личности знаменитые и таинственные – непосредственный руководитель Семена Нарежного инженер Ландышев, профессор Ясный, физик-атомник и некоторые другие люди. Если не считать злосчастной бронзовой пластинки, то на первых порах Тимура ничего не смущало, у Нарежных он был своим человеком как друг Марины. Он хорошо видел, что в доме Нарежных к нему относятся с открытой душой. Однако с некоторого времени он чувствовал себя неважно всякий раз, как только приходил к Нарежным: ему казалось – и с каждым днем все сильнее – что их доверия он не заслуживает, что если быть до конца честным, – то следует признаться: он обманывает их для того, чтобы они не закрыли перед ним дверь и, самое главное, – чтобы не потерять Марину. Он искренне и давно любил эту девушку. Между ними все было договорено: через год, как только она окончит университет, они поженятся. Тимур пытался ускорить события, но Марина умела быть твердой. Он мог сколько угодно ругать себя за то, что слабовольно согласился на отсрочку женитьбы на Марине, – сейчас это нисколько не помогало ему, наоборот, лишь усложняло его положение у Нарежных и увеличивало охватившее Тимура смятение. Он чувствовал, что с каждым днем запутывается все больше, и ничего не мог с собой поделать.
Это началось с того дня, когда они с Мариной видели, как в квартиру Рахитова приезжала Ирина Петровна, и установили, что она знакома с инженером Егоровым. Тимур отчетливо понял: именно Ирина Петровна сумела каким-то образом заставить отца поселить у себя Егорова. Кто они, что за люди? Почему отец пошел на этот необычный для него шаг? Уж одно это было подозрительно и инстинктивно настораживало Тимура. Сам не зная почему, он постарался не вести на эту тему разговоров с Мариной. Марина, должно быть, забыла и об Ирине Петровне и о встрече тогда, на улице. Егоров куда-то переехал, снял комнату, можно было с облегчением вздохнуть. Но успокоения не приходило: возможно, отец в чем-то замешан, и в таком случае не играло никакой роли, где проживал Егоров. Тимур пытался уверить себя в излишней мнительности, в том, что, по сути, нет никаких оснований для тревог и беспокойства, но жизнь упорно не давала ему возможности обрести утерянное спокойствие. Почему все-таки ни Рахитов, ни Егоров не говорили, кто такая Ирина Петровна? Почему Егоров скрывал свое знакомство с этой женщиной? Откуда она знает Егорова? Зачем втерлась в семью Рахитова? По какой причине внезапно прекратила свои визиты? Почему она приходила для встречи с Егоровым тайком? Чего или кого она боялась? Эти вопросы не давали покоя Тимуру. Он раздумывал – не стоит ли поговорить об этом откровенно с отцом, но неизменно приходил к отрицательному выводу: если и в самом деле тот что-то скрывает и от него и от жены, то конечно же, правды от него ждать трудно. Было и другое, что останавливало Тимура: в нем неожиданно возникало ощущение смертельного ужаса – а вдруг он окажется виновником чего-то страшного, что разобьет и семью, и жизнь отца, и его, Тимура, судьбу… Нет, нет, все, что угодно, только не это! Так разговора с отцом и не получилось. А к старым вопросам прибавлялись новые…
В Центральном парке культуры и отдыха имени Горького была устроена выставка, на которой демонстрировался очередной космический корабль, возвратившийся из полета на Луну. Почти случайно, вместе с товарищами по аспирантуре, Тимур очутился на этой выставке. Народу было полно. Неожиданно Тимур заметил Ирину Петровну: вооружившись блокнотом, широко раскрывая застывшие в изумлении красивые глаза, она пробиралась поближе к стендам. Ирина Петровна что-то чиркала в блокнотике, переходила с места на место, Тимур незаметно следовал за ней, – вот она, тайна, в двух шагах от него.
Они продирались сквозь толпу, когда Тимур неожиданно заметил инженера Егорова с его большим, рыхлым лицом, с аккуратно подстриженной рыжей бородой, с очками в золотой оправе. Егоров и Ирина Петровна столкнулись нос к носу и разошлись, не сказав друг другу ни слова, – они сделали вид, что незнакомы. Что же это значит? И ведь с ними, этими подозрительными людьми как-то, чем-то, какими-то узами связан его, Тимура, отец!
Откуда только взялась в нем изобретательность! По-видимому, иногда помогает отчаяние. Во всяком случае, Тимур сумел уговорить работника милиции, не на выставке, а у выхода с территории парка, под надуманным предлогом остановить молодую женщину, которую он знал под именем Ирины Петровны, и проверить ее документы. Так он получил первый ответ на свои многочисленные вопросы: Ирэн Грант, иностранка.
Тимур боязливо догадывался об этом и раньше, теперь его опасения подтвердились. Он знал, что следует сделать, чтобы положить конец своим сомнениям, – надо было пойти в Комитет госбезопасности и рассказать обо всем, что его мучило. Но он не пошел в КГБ, у него не хватило смелости, гражданского мужества – по-прежнему боялся погубить жизнь отца и свою судьбу, свою любовь. У Тимура, совершенно для него неожиданно, возникло непроходящее ощущение, что он трус и подлец, что, оправдывая свою слабость любовью, он нарушил человеческий свой долг; самому себе он теперь казался ничтожеством. Тимур не находил себе места. Он метался и не видел выхода, а разрубить узел одним ударом у него не хватало силы воли.
И все же настал час, когда побывать в Комитете госбезопасности пришлось. Этому предшествовало одно событие.
Узнав, кто такая на самом деле Ирина Петровна, Тимур пришел в состояние того внутреннего замешательства, при котором иногда теряется возможность следить за своими поступками. Отнюдь не оставив намерения поговорить с отцом, он теперь размышлял и о другом: надо «поймать» эту золотоволосую гадину – Ирэн Грант и заставить ее рассказать, что связывало ее с Рахитовым-старшим, и уж после этой беседы решать, как быть дальше. Возможно, и на этот раз Тимур занимался самообманом, но, как бы то ни было, он стал следить за Ирэн Грант в надежде заполучить тот самый «подходящий момент», на который так рассчитывал. Так однажды он незаметно проследовал за ней до подмосковной дачи.
Тимур протолкался в окрестностях до самого вечера. Лежал среди зарослей орешника и бузины и пытался представить себе, как будет выглядеть его предстоящее свидание со шпионкой – он почему-то ничуть не сомневался, что она, конечно, орудует у нас по поручению иностранной разведки. Когда пали светлые сумерки, он направился к даче. Затаив дыхание, осторожно продвигался к калитке. На веранде скрипнула дверь, кто-то спускался по ступенькам в сад. Тимур замер на месте: она тут не одна, эта мысль почему-то не приходила ему раньше в голову. Тимур вовремя притаился за деревом – покинувший дачу человек не заметил его. Это был высокий мужчина в форме полковника Советской Армии. Он прошел совсем рядом с Тимуром.
Теперь открыть калитку и по посыпанной песочком тропинке отправиться к мисс Грант? Но что здесь делал полковник? У него было тут свидание с представителем иностранной разведки – следовательно, он тоже шпион, чужеземный лазутчик? За полковником надо проследить, – кто он и куда направляется.
Они сели в один и тот же вагон электрички. Тимур размышлял над тем, что он должен сделать, чтобы не упустить в Москве этого подозрительного человека. Поезд остановился, незнакомец вышел из вагона и, совершенно неожиданно для Тимура, прошел к доске расписания движения дальних поездов, затем отошел к сторонке и, найдя место на скамейке, уселся с газетой. Время шло, уходили и приходили поезда, толпы людей текли во всех направлениях, однако полковник оставался на месте. Что же предпринять? Прибегнуть к помощи милиции, чтобы установить личность незнакомца? Но на этот раз такая операция скорее всего не удастся – предстояло потребовать документы не у раскрашенной дамочки, а у полковника. Да и чем мог бы мотивировать свою странную просьбу Тимур работникам милиции? Подозрительной историей об Ирэн Грант, в которой тотчас запутался бы и сам? Нет, так действовать нельзя.
Пока Тимур думал да гадал, стрелки часов на башне вокзала подошли к полночи. И тогда случилось то, чего Тимур больше всего боялся, – неожиданность, к которой он абсолютно не был готов. Незнакомец стремительно ринулся на перрон и в самый последний момент вскочил на подножку поезда дальнего следования. Тимур видел, как он, оглядываясь, протянул проводнику железнодорожный билет. Поезд ушел в Ленинград. Тимур остался на платформе. Его провели как мальчишку. Злой и растерянный, дотащился он до своей квартиры на Кутузовском проспекте – она встретила его на этот раз не тишиной и покоем, а какой-то угнетающей тревожной пустотой. Родители находились на даче.
Он опустился в кресло у письменного стола, уронил голову на руки. Думать было не о чем – все давно передумано. Мрачное отчаяние овладело им. Что же теперь делать? Где-то там, с каждой минутой удаляясь от Москвы, мчится скорый поезд, увозя подозрительного пассажира. А Тимур за это время лишь переместился с вокзала домой, только и всего! В эти минуты он презирал себя.
Трудно сказать, сколько времени просидел он так. Потом подошел к телефону и вызвал такси.
Автомобиль стремительно мчался к аэропорту Шереметьево – Тимур решил не отступать. Реактивному «ТУ-104», для того чтобы достичь Ленинграда, потребуется всего один час лёта. Только бы удалось достать билет на самолет. Билет Тимур приобрел, на его счастье несколько свободных мест имелось.
Он первым ринулся к трапу, когда «ТУ-104» наконец замер перед зданием аэропорта в Ленинграде: Тимур поспешил на Московский вокзал, чтобы успеть встретить поезд и убедиться, что его полковник не сошел где-нибудь в пути.
Все оказалось в порядке – он увидел его выходящим из вагона, на груди сверкали планки орденских ленточек – целый набор.
Гражданин неспешно отправился в ресторан, часа два проторчал там, потом шатался по городу, отдыхал в сквериках, а после обеда пошел в Эрмитаж. Тимур как тень следовал за ним, он отлично понимал – одно из двух: или этот человек ищет с кем-то свидания вот так, как бы ненароком, или тянет до вечера. Последнее предположение оказалось правильным. С наступлением сумерек незнакомец пересек Дворцовый мост, повернул налево и углубился в лабиринт улиц Васильевского острова. Шел степенно, медленно, как бы прогуливаясь. Так он, а за ним и Тимур, добрались наконец до места, которое когда-то называлось «остров Голодай». Было уже совершенно томно.
Незнакомец вдруг свернул в обширный двор какого-то дома, проскользнул вдоль стены и юркнул в одно из парадных. Подобравшийся вслед за ним к открытой двери Тимур остановился и прислушался, но нет, опасаться было нечего – поспешные шаги слышались выше – человек быстро поднимался по темной лестнице.
Тимур осторожно, стараясь оставаться не замеченным «полковником», медленно поднимался по лестнице – шел, когда шел тот, замирал на месте, как только останавливался тот. На одной из площадок незнакомец затих, позвонил. Послышался тихий женский голос, о чем-то спросили, но дверь не открывали. Незнакомец ответил. Тимур уловил фразу: «Я от отца Геронтия».
Убедившись, что преследуемый им человек скрылся в квартире, запомнив номер квартиры, Тимур спустился этажом ниже и уселся на подоконнике.
Так он просидел, ожидая, ровно тридцать минут. Ночь стояла безлунная, покой не нарушался ничем. Но вот в ночной тиши прошумел мотор автомашины и замер за углом, совсем рядом. И одновременно наверху, в той квартире открылась дверь, послышались шаги – человек спускался. Тимур соскользнул с подоконника, опрометью бросился вниз, выскочил во двор. Теперь надо было куда-то спрятаться, пропустить «полковника» вперед и идти вслед за ним. Тимур так и сделал, – притаившись за клумбой, подождал, пока интересовавший его гражданин вышел из подъезда и направился к автомобилю. Тимур крался почти рядом, маскируясь зарослями акаций. Но, однако, что за дьявол! Это же совсем другой человек! При свете электрических лампочек, горевших у подъездов, он хорошо рассмотрел шедшего впереди человека – тонкогубый, костлявый старик с аскетически худой вытянутой физиономией. Старик дошел до угла, и там сразу зашумел мотор автомашины. Тимур хотел уже повернуть обратно, но в эту самую минуту старик неожиданно повернулся и метнул на него ненавидящий взгляд. И в тот же миг страшная тяжесть обрушилась сзади на Тимура, он почувствовал удар в голову и потерял сознание.
Очнулся Тимур в небольшой комнате. В открытое окно било солнце, у окна стоял какой-то человек в белом халате. Тимур пытался догадаться, где он, – впрочем, это он понял довольно скоро, как только обнаружил, что голова его основательно забинтована, и вспомнил шаг за шагом все, что случилось с ним по приезде в Ленинград. Что же произошло с ним, какую еще мальчишескую оплошность он допустил? Постепенно он, кажется, понял в чем дело, понял, как всегда, слишком поздно.
Его подвело отсутствие осторожности. Увлекшись наблюдением, Тимур ни разу не оглянулся и не видел настигавшего его второго человека, того, за кем он последовал сюда, в Ленинград. Но старик-то отлично знал, как обстоит дело, и не хотел вести за собой Тимура и дальше: там, на углу, он неожиданно остановился и подал знак следовавшему за Тимуром своему сообщнику. Тогда Тимур не имел времени ни для того, чтобы удивиться странному жесту старика, ни чтобы осмыслить его – он упал без чувств от нанесенного ему удара. Скорее всего, они отнюдь не были уверены в том, что Тимур не какой-нибудь обыкновенный грабитель, задумавший разделаться со стариком ночью, в безлюдье отдаленного района большого города. Тимур был почему-то уверен, что все обстояло именно так, но сейчас его беспокоило другое: человек в белом халате, видимо – и это вполне естественно, – захочет выяснить, что же случилось с ним той ночью, как отвечать на его вопросы? Сказать правду – значило бы начать с Ирэн Грант, с Егорова – при одной мысли об этом Тимуру становилось страшно; сказать, что встретился случайно на вокзале с человеком, показавшимся подозрительным, решил проследить за ним и вот… Но, во-первых, Тимур уже вышел из возраста, в котором играют в шпионов, во-вторых, такой рассказ выглядел бы весьма неубедительным и привлек бы к нему, к Тимуру, внимание соответствующих органов, чего следовало избегать любой ценой. Надо придумать что-нибудь другое.
Человек в белом халате время от времени бросал на Тимура взгляды, по-видимому ожидая, когда тот придет в себя. Потом подошел к койке, на которой лежал юноша, сказал полушутливо:
– Ну, ну, открывайте глаза, я же вижу – очнулись.
– Где я? – спросил Тимур.
– В больнице.
Посетитель оказался представителем милиции. Он объяснил, что Тимура рано утром нашли дворники, вышедшие убирать улицы. Представитель милиции поинтересовался обстоятельствами происшествия. Тимур ответил, что ему, собственно, ничего не известно, он не видел, кто его ударил, чем ударил, и понятия не имеет, зачем или за что с ним разделались таким образом. Следователь с явным недоверием посмотрел на пострадавшего.
– Попытки ограбления не установлено – и деньги, и документы остались при вас, – сказал он неодобрительно. – Случаев хулиганства в ту ночь там не зарегистрировано.
Тимур молчал.
– С какой целью вы прибыли в Ленинград? – допытывался следователь.
– У меня выдался свободный день, захотел посмотреть….
– Почему вы поздно ночью очутились в столь отдаленном районе? Вы знаете кого-нибудь из проживающих там?
– Я ходил, осматривал…
– Но в том районе, где вас обнаружили, нет никаких исторических памятников.
– При чем здесь исторические памятники? Скажите, товарищ из милиции, я подвергся нападению хулиганов, или, может быть, это я на кого-то напал? – Тимур рассердился, оснований к подобному допросу он не видел: как-никак, жертва-то он!
– Хулиганов?.. – следователь с сомнением покачал головой. – В этом происшествии с вами много непонятного, – признался он, – а вы не хотите помочь нам.
– Я хочу уехать в Москву, сегодня же, – сказал Тимур вместо ответа.
– Вам необходимо полежать в больнице. Врачи не выпишут вас в таком состоянии.
– Буду лежать дома, – решительно, с некоторым озлоблением произнес Тимур. – Там меня по крайней мере не будут в чем-то подозревать.
Расстались недружелюбно. «Черт возьми, он не поверил ни одному моему слову», – с тревогой размышлял Тимур. В тот же день он возвратился домой. О поездке в Ленинград он не сказал никому ни слова, а повязку на голове объяснил столкновением с группой хулиганов. Он с облегчением надеялся, что о случившемся с ним в Ленинграде можно забыть, но жестоко ошибся, – не прошло и двух недель, как он в этом убедился.
При очередном визите Тимура Ефим Саулыч Пищик-Нарежный не взывал к Эмилии и не сообщил ей заблаговременно, что «молодой человек идет», – он занимался с гостем. Тимур этому обстоятельству обрадовался, – можно без помех побыть с Мариной. Девушка встретила его на веранде, предложила пройти в сад и сесть за стол, но Тимур не спешил, наедине с ней было куда приятнее. Он снова осторожно завел речь о необходимости соединить их судьбы, и как можно скорее. Марина схватила Тимура за руки и, счастливая, оживленная, потянула его за собой. Однако на последней ступеньке веранды он инстинктивно остановился и посмотрел вдоль дорожки, уходящей в глубь сада: из-за поворота показались чем-то взволнованный Ефим Саулыч и человек, при виде которого Тимур отшатнулся назад, – это был тот самый старик, встреча с которым в Ленинграде чуть не стоила ему жизни. Тимур повернулся и почти бегом достиг калитки, – он уходил. Марина с тревогой бежала за ним, пытаясь догадаться, почему он так внезапно всполошился.
Не поднимая на нее глаз, Тимур заговорил растерянно:
– Я вспомнил… Мне необходимо сейчас быть дома… Отец просил, он будет ждать меня. Я позвоню тебе завтра, – повернулся и быстро зашагал по дорожке прочь от дачи Нарежных. В его словах не было ни правды, ни искренности – уж ее-то он обмануть не мог! Марина стояла у калитки ошеломленная. Что случилось? Ведь должно же было что-то случиться, чтобы он, ее Тимур, повел себя так странно. Что же произошло? Разве сегодня здесь было не так, как обычно? Она машинально повернулась – к ней подходил дедушка Ефим в сопровождении заморского гостя, старого, с улыбкой на длинном, изборожденном продольными морщинами лице.
Она упорно размышляла, вспоминала каждое слово Тимура, жест… Вот она тащит его, а он и не думает упираться, им весело… вот они уже на последней ступеньке веранды, и тут что-то случилось. Она вспомнила: Тимур бросил взгляд вдоль садовой дорожки, взгляд какой-то необычный для него, испуганно-настороженный, и тотчас страшно растерялся, испугался, бросился бежать к калитке, как если бы хотел скрыться от кого-то, с кем совершенно неожиданно встретился. Там, на садовой дорожке, были дедушка и его гость, лишь на днях приехавший в Советский Союз из-за границы. Так от кого же из них в такой панике скрылся Тимур? Конечно, не от дедушки. Но и этого старика-иностранца ему бояться нечего, смешно даже! Тем более что он с ним вообще не мог быть знаком. Так в чем же дело? И чем больше Марина думала, тем сильнее ею овладевала гнетущая тоска, – складывалось какое-то предчувствие: нет, то, что только что произошло здесь, – не просто странный эпизод, а нечто значительное и страшное, такое, что может перевернуть ее жизнь, надежды.
Она упорно размышляла, вспоминала каждое слово, каждый жест Тимура и неожиданно поняла, что уже давно между ними легла какая-то тайна, что-то опасное. Марина пыталась решить для себя важный вопрос – имеет ли она право держать свои сомнения при себе? Но, немного успокоившись, она решила, что, собственно, ничего зазорного не будет, если она обратится за советом к человеку, о котором от отца слышала исключительно хорошее. Вскоре она с бьющимся сердцем входила в кабинет полковника Соколова.
Тимуру позвонили по телефону домой и очень вежливо попросили к такому-то часу быть в здании на площади Дзержинского. Густобровый, сероглазый мужчина встретил его благожелательно, назвал себя – полковник Соколов. Тимур занял место в кресле у письменного стола и почти успокоился.
– Нам надо поговорить с вами, – сказал полковник.
– Да, да, пожалуйста, – Тимур искренне не понимал, о чем, собственно, могут тут беседовать с ним.
– Наш разговор не следует разглашать, – продолжал полковник Соколов.
– Конечно, я понимаю, – с живостью согласился Тимур.
В кабинете появился новый человек, при виде которого Тимуру Рахитову стало жарко: это был тот самый работник милиции, с которым он так неласково держал себя в ленинградской больнице.
– Капитан Пчелин, – представил вошедшего Соколов. – Вы, кажется, уже встречались?
Тимур молча кивнул, – в горле неожиданно пересохло.
– К сожалению, мы вынуждены вернуться к теме вашей беседы с капитаном Пчелиным, – несколько сухо продолжал Соколов. – Итак, почему вы не захотели сказать капитану Пчелину правду?
Тимур молчал.
Полковник Соколов попросил объяснить, зачем он приезжал в Ленинград, почему очутился, да еще в такой поздний час, в отдаленном районе. Тимур слово в слово повторил то, что ранее говорил Пчелину.
Он был деликатен, этот полковник-чекист: не прервал Тимура и не заявил ему прямо в лицо, что он здесь попросту врет.
Тимур ждал, что будет дальше.
– Вы украдкой шли за стариком, следили за ним… Вы знаете, кто он, его имя?
– Нет, не знаю. Я вовсе не следил за ним, – с подчеркнутой искренностью ответил Тимур.
– Вы следили за ним, может быть, по ошибке, но именно следили, – резко сказал Соколов, – зачем, должна же быть какая-то причина? Почему вы не сказали об этом капитану Пчелину и не хотите сказать сейчас здесь? – Тимур упорно молчал. – Допускаю, вы шли за ним по ошибке, но ведь на углу, когда он неожиданно для вас обернулся и подал знак, по которому вас оглушили, вы же отлично рассмотрели его, – почему же и об этом вы ничего не сказали? Почему вы так ведете себя, Тимур Рахитов? Объясните нам.
«Они отлично знали, как в действительности обстояло дело там, в Ленинграде, – дошло до сознания Тимура. – Что же еще им известно?» Он почувствовал, что во всем этом действительно кроется какая-то тайна, и пытался поскорее определить линию своего поведения в этой рискованной для него беседе.
– Я не совершил никакого преступления, – с деланной обидчивостью заметил он.
Полковник Соколов спокойно сказал:
– Если бы вы совершили преступление – с вами поступили бы иначе, вами занимался бы наш советский суд… Поймите, мы заинтересованы в том, чтобы помочь вам выпутаться из сложного положения, в котором вы, кажется, оказались. Я хочу, чтобы до вас дошло: речь идет не о том, чтобы вы нам оказали помощь и чем-то рисковали для нас – хотя это и является вашим гражданским долгом, – речь идет о том, чтобы помочь вам, а по моему твердому убеждению, вы, товарищ Рахитов, в нашей помощи нуждаетесь. Так не отказывайтесь же от нее.
– Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь, – пожал плечами Тимур. – Я ничего не знаю, понятия не имею, кто тот старик, и никогда с ним не встречался.
– В таком случае объясните нам, почему же при виде его вы сбежали с дачи Нарежных вчера? – Соколов внимательно наблюдал за своим собеседником.
Стало быть, им откуда-то известно и это, – Тимур ссутулился и еще больше замкнулся: нет, он не даст им поймать себя!
– Я не встречался с ним у Нарежных, – угрюмо буркнул он.
– Вы сбежали при виде его, – уточнил полковник Соколов. – Почему же вы испугались его? Ведь это ему следовало пугаться, завидя вас, а получилось наоборот. В чем же дело, товарищ Рахитов?
Тимур размышлял. Теперь было ясно – если он будет продолжать свое, ему все равно не поверят. Спасительная мысль пришла почти мгновенно. Притворившись крайне смущенным, он, заикаясь, еле выговорил:
– Хорошо, я скажу откровенно… Только прошу, товарищ полковник… Мне стыдно, если правду узнает одна девушка.
– Марина Нарежная?
– Да. Она будет презирать меня, а я люблю ее, – Тимур опустил голову.
– Мы слушаем вас, – напомнил Соколов.
– Я пришел туда… Меня интересовал другой человек, он был одет в форму советского полковника… Он сказал: «Я от отца Геронтия», – и ему открыли дверь, – сбивчиво объяснял Тимур Рахитов, холодея при мысли, что ему могут не поверить и на этот раз, и боясь, что вот сейчас он может случайно проговориться насчет Ирэн Грант – и тогда придется рассказать все-все, а этого он не хотел, не мог…
– Он сказал: «Я от отца Геронтия», – и ему открыли дверь, – топтался на одном месте Тимур.
Чекисты молчали, слушали, внимательно смотрели на него.
История Тимура в новой версии выглядела так: на Ленинградском вокзале он случайно обратил внимание на незнакомого полковника, который как будто прятался, делая вид, что читает газету «Известия», очень долго сидел так на скамеечке, а потом сорвался с места и, озираясь, на ходу вскочил в вагон скорого поезда, – по просьбе Соколова Тимур обстоятельно описал внешность заинтересовавшего его полковника. Почему-то, Тимур сам не знает почему именно, человек этот показался ему подозрительным. Неожиданно в Тимуре взяло верх мальчишество, и он, к стыду своему, принялся играть в шпионов и сыщиков: не долго размышляя, сердясь, что подозрительный незнакомец «провел» его, бросился на аэродром и… все остальное товарищу полковнику известно. Поняв, что он стал жертвой своей мальчишеской выходки, для которой к тому же не было никаких разумных оснований, выходки, закончившейся для него печально, Тимур решил скрыть от родных и друзей свой визит на берега Невы. Да, это верно – вчера на даче Нарежных он заметил того старика, наверное, достойного человека – плохих людей Нарежные не принимают, – пришел в отчаяние, что его несолидная выходка станет известна и, таким образом, он «потеряет лицо» в семье любимой девушки, на которой мечтал жениться. Вот и все! Лица чекистов прояснились.
– Давно бы так, а то задаете нам загадки, – благодушно улыбаясь, сказал полковник Соколов. – Насчет девушки не беспокойтесь, мы ей о ваших «подвигах» не скажем. Впредь будьте осмотрительнее – мальчишество иногда до добра не доводит. Мы беспокоились за вас, а на поверку вышло – беспокоиться-то и не о чем.
Пропуск отмечен, Тимур распрощался и ушел, ушел в полной уверенности, что удачно придуманная им история оказалась правдоподобной.
На докладе у генерала Тарханова Соколов откровенно признал – профилактики не получилось. В процессе беседы с юным Рахитовым дело приняло серьезный оборот и совершенно отчетливые контуры.
– Операция «Шедоу»?
– Да, товарищ генерал. Как только Тимур Рахитов стал рассказывать нам свою басню – сделались очевидными весьма важные для нас обстоятельства… Разведка Аллена Харвуда, видимо, убеждена, что мы ничего не знаем о ее агенте Мордехае Шварце, и решила использовать его, заслав на нашу территорию.
– Этот шаг разведки доказывает: молодчики Харвуда не подозревают о провале маршрута «Дрисса», о разоблачении нами Софьи Сатановской и ее дядюшки Мордехая Шварца, – заметил Тарханов.
– Мордехай Шварц получил визу на въезд в Советский Союз как турист, воображая, что раз мы ничего не знаем о Сатановской, то, естественно, понятия не имеем и о нем, – продолжал полковник Соколов. – И вот он осчастливил нас своим визитом. Сойдя в Ленинграде с борта привезшего его парохода, сей «турист» еще днем добрался до квартиры некоей Тамары Лиховой и притаился там. Установив, к кому он пожаловал, наш сотрудник стал спокойно дожидаться его выхода. Появление в той же квартире Лиховой второго человека, пришедшего туда в форме полковника Советской Армии, сотрудник нашего Ленинградского управления не зафиксировал, об этом мы только сегодня узнали от Рахитова.
– Вы доверяете этой части «басни» Тимура Рахитова? – осведомился Тарханов.
– Да, Виктор Васильевич. Почему? Потому, что молодой Рахитов очень точно описал внешность этого второго посетителя Лиховой. Судя по портретному описанию внешности этого субъекта – мы с вами знаем его.
– И кто же это?
– Грин, руководитель операции «Шедоу», – твердо сказал полковник Соколов.
Тарханов задумался.
– Что же, это вполне логично, – заговорил он наконец. – И встреча Грина с Мордехаем Шварцем означает… – он вопросительно взглянул на полковника Соколова.
– …Что Шварца перебросили к нам для выполнения какого-то задания разведки… На явке у Лиховой Шварц получил конкретное задание непосредственно от Грина… Какое задание? Об этом мы сейчас имеем возможность судить – Мордехай Шварц из Ленинграда отправился в Москву и тут в первую очередь навестил друга своих детских лет, артиста-пенсионера Пищика-Нарежного.
– Ясно. С «Шедоу» у них не вытанцовывается, – заметил Тарханов. – Решили зайти с фланга, с помощью Мордехая Шварца как-то подобраться к инженеру Семену Нарежному, а через него проникнуть в группу Ландышева. Ну, тут все понятно. Но вернемся к Тимуру Рахитову, – почему вы говорите, что с профилактикой у вас не получилось? В чем же дело, вы его в чем-то подозреваете?
– Да, товарищ генерал. Как только я понял, кто был второй гость Лиховой, – я насторожился. В самом деле, можно ли быть уверенным в неожиданном переплетении имен: старый шпик Мордехай Шварц, резидент Харвуда – Грин и юноша Рахитов, свой человек в семье Семена Нарежного, ближайшего помощника инженера Ландышева. Грин примчался в Ленинград для того, чтобы лично встретиться там со своим агентом Шварцем, а затем туда в то же самое время пожаловал молодой Рахитов? Нет, нет, Виктор Васильевич, я вовсе не утверждаю, что этот юноша причастен к разведке Харвуда… Он чего-то боится и что-то упорно скрывает. Его рассказ о встрече со стариком, то есть со Шварцем, шит белыми нитками от начала до конца; причина неожиданной поездки в Ленинград не вызывает ни малейшего доверия… Совершенно очевидно – Тимур Рахитов не говорит правды, вместо одной лжи наскоро придумывает другую, новую.
– Рахитов… Рахитов… – генерал Тарханов вспоминал. – Его отец работает… – Он назвал учреждение, в котором тот работал.
Полковник Соколов подтвердил:
– Да, тот самый.
– Несколько странно, – генерал покачал головой. – Что вы думаете относительно близости Тимура Рахитова с семьей инженера Нарежного? Он, кажется, хочет жениться на его единственной дочке?
Соколов усмехнулся.
– Мы с ней сегодня должны встретиться, – вот и посоветуемся. Не легко ей будет, но… Я с ней поговорю откровенно.
– Правильно, поговорите, – одобрил генерал Тарханов.
Скорбная фигура в черном появилась у калитки дачи Нарежных вскоре после того, как Ефим Саулыч, изнывая от скуки, принялся – в который раз! – перечитывать «Сагу о Форсайтах». Отвлекаясь от чтения, Ефим Саулыч пытался решить важный вопрос: что бы такое предпринять, дабы хоть на час-другой оказаться среди оживленных, шумных, жизнерадостных людей. Сложившаяся с годами привычка, мудро именуемая учеными «жизненным стереотипом», зверски терзала ушедшего на пенсию артиста, не давала ему возможности нормально пользоваться заслуженным им отдыхом. Тишина угнетала его. Поэтому, услышав не очень уверенный звонок и увидев за калиткой незнакомца, Ефим Саулыч обрадовался. Каково же было его удивление, когда в стоявшем перед ним гражданине он признал Мордехая Шварца! Они не встречались целую вечность, с того самого времени, когда пацанами бегали по живописным, изрытым колдобинами и канавами окраинам Одессы. Они как-то незаметно разошлись в жизни и вряд ли за все это время один из них хоть раз вспомнил о другом. Во всяком случае, из памяти Ефима Саулыча высокомерно-заносчивый мальчишка Шварц исчез начисто. И вот теперь, когда прошли десятилетия, тот стоял перед ним собственной персоной и без всякой прежней фанаберии дружески протягивал к нему руки. Словно детство, горькое, но все же неповторимое, единственное и потому радостное, вошло с ним на обширную застекленную веранду дачи Нарежных. От природы добрый и хлебосольный, Ефим Саулыч не знал куда и посадить вестника детских лет, суетился у стола, подавал команды своей Эмилии… Неожиданный гость казался страшно расстроенным, встреча с другом ребяческих игр, должно быть, разбудила в нем давно уснувшую юношескую сентиментальность, воспоминания и переживания сейчас буквально распирали его. Он сидел с трясущимися тубами, со слезами на глазах, не выпуская из рук носового платка, которым нет-нет да и смахивал набегавшие слезы.
Выпили по маленькой, закусили, опять выпили, – гость не переставал рассказывать все новые и новые эпизоды из далекого одесского детства, о которых Ефим Саулыч абсолютно ничего не помнил. Гость говорил и говорил, не давая хозяину возможности слова вставить. Ефиму Саулычу это не очень нравилось.
Потом они бродили по дорожкам сада, молчаливый поневоле, взволнованный Ефим Саулыч и занятый своими воспоминаниями Мордехай Шварц, и тогда-то и заметил их Тимур Рахитов. Гость работал по плану; надлежало старика артиста не только расположить к себе, но прежде всего во что бы то ни стало убедить его во всем том, что он, Мордехай Шварц, рассказывал тут, приучить Пищика-Нарежного верить «старому другу». Это был своего рода гипноз. Однако, действуя таким образом, старый разведчик допустил ошибку, – ведь при таком его поведении Ефим Саулыч был обречен на молчание, которому неизбежно сопутствует размышление. Сперва старик умилялся и внутренне удивлялся емкой памяти гостя, сумевшей сохранить в себе массу ничем не примечательных подробностей, потом незаметно сам углубился в воспоминания и с удивлением обнаружил слишком уж резкое несоответствие между тем, о чем с таким упоением и надрывом повествовал ему Мордехай Шварц, и тем, что было в действительности. У обоих позади подернутая дымкой времени жизнь в Одессе, но сквозь эту дымку Ефим Саулыч разглядел сейчас и те, неузнаваемо изменившиеся окраины родного города на берегу Черного моря, и себя, и того, что прогуливался теперь с ним по садику дачи Нарежных. Не существовало между ними дружбы. Со стаей босоногих сорванцов мчался по пыльным улочкам тогдашней Одессы оборвыш Ефим, сын сапожника Саула Пищика, и рядом с ним никогда не было и не могло быть всегда хорошо одетого, спесивого парнишки Мордехая, сына богача Шварца, владевшего большим галантерейным магазином. Действительно, появлялся иногда на окраине сын Шварца, с компанией таких же молодчиков, как он сам, и возникали тогда между теми и другими не игры, а драки. Что же он – перезабыл, что ли? А может, путает – старость подводит? Или забавляется тем, что морочит ему голову? Как мог сын магазинщика Шварца забыть о том, что он был богат, а Ефим Пищик беден, о том, что они всегда ненавидели друг друга? Нет, он, конечно же, не забыл. Так чего же ради сочиняет он тут сказки перед человеком, с которым у него никогда не было ничего общего?
Снова уселись за стол. На этот раз для того чтобы не забыть о своем решении оставаться и дольше в роли хлебосольного и недалекого хозяина, Ефиму Саулычу пришлось пустить в ход актерские способности. Его так и подмывало спросить расчувствовавшегося гостя, как он жил, чем занимался, не вышел ли уже на пенсию, но он тактично молчал, ждал, когда тот сам заговорит о себе, ведь не лирикой же заниматься он сюда явился. И такой момент наступил.
– Вот соскучился по родине, Ефим, приехал посмотреть, что и как… Умирать все-таки тянет на родную землю, – тихо произнес Мордехай Шварц и, откинувшись на спинку кресла, пристально взглянул на инженера.
– Откуда приехал посмотреть на родину? – с недоумением спросил Ефим Саулыч. – А ты где же жил-то все эти годы, разве не в Советском Союзе?
Мордехай Шварц отрицательно покачал головой, и такая тоска и отчаяние отразились в его глазах, что старика-хозяина передернуло: гость явно переигрывал.
– В Швейцарии я…
– И давно там? Что поделывал? – любопытствовал Ефим Саулыч.
Шварц неожиданно закатил белки глаз, выговорил почти шепотом:
– Руковожу религиозной общиной, раввин.
Это, пожалуй, логично – от торговли к Библии. Ищет утешения и рукописных свитках Ветхого завета, молится своему богу Яхве, с упоением перечитывает жизнеописания первых царей израильских – Саула, Давида и Соломона. О Соломоне – «мудрейшем из людей» – нередко читал в Библии сапожник Саул Пищик и каждый раз не переставал удивляться: имел царь Соломон в гареме своем семьсот жен и триста наложниц, а в Библии хоть бы слово осуждения в его адрес за моральную недостаточность, за чрезмерное женолюбие. Подвыпив, отец Ефима, бывало, игриво улыбался жене, подмаргивал и неизменно изрекал: «Довольно с меня быть Саулом, хотелось бы хоть немного побыть Соломоном». И об этом вспомнил сейчас одесский пацан Ефимка Пищик, ставший известным артистом Нарежным. Он даже перестал слушать Мордехая Шварца: «Тоже мне – раввин!»
А тот нудно бубнил:
– И сказал бог Яхве Моисею, обратив через него лик свой ко всему народу израильскому: «Если вы будете слушаться гласа моего и соблюдать завет мой, то будете моим уделом из всех народов, ибо моя вся земля; а вы будете у меня царством священников и народом святым». – Повторил с ударением: – «Будете моим уделом из всех народов»…
Ефим Саулыч хмуро заметил:
– Твой бог Яхве, видимо, забыл о своем обещании. Гитлер вон истребил евреев целых шесть миллионов, – хотел уничтожить одиннадцать, да не успел. Советская Армия помешала
Мордехай Шварц произнес гнусаво, нараспев:
– В книге Бытия сказано: «И раскаялся господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем. И сказал господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их».
– Тексты эти лишний раз свидетельствуют о несвященном характере Библии… Да и приводишь ты их некстати, Мордехай, кощунство получается. – Ефим Саулыч нахмурился, внимательно присмотрелся к гостю: – Или ты запугивать меня пришел? – Мордехай Шварц молчал. – Ты что же, в Одессу возвратиться надумал, что ли?
– Да, надумал, на родине умереть хочу.
– Что ж, это, конечно, правильно. А как жить думаешь?
– Для начала сбережения переведу, а там видно будет. Религии всю жизнь посвятил я, отходить от нее поздно, – смиренно пояснил Шварц.
Расстались дружелюбно, попросил Шварц разрешения до отъезда в Одессу еще раз-другой навестить старого «приятеля». Ефим Саулыч предложил не стесняться, заезжать в любой день. Проводив гостя, долго сосредоточенно размышлял…
Через недельку Мордехай Шварц заявился опять. Обстоятельно рассказывал о поездках по достопримечательным местам Москвы и Подмосковья, вздыхал по Одессе, привел несколько цитат из Библии и как-то незаметно перевел разговор на США: вот уж где поистине не жизнь, а рай, населенный подлинными христианами! Ефим Саулыч сердито фыркнул, сказал насмешливо:
– Не обижайся, но, честное слово, у тебя мозги набекрень, Мордехай. В Священном писании какая важнейшая заповедь? Не убий! А что делают твои «настоящие христиане» за океаном? Странное у тебя представление о рае!
Заехав к Нарежным на следующий день, Мордехай Шварц впервые проявил интерес к сыну старого друга, сказал, что перед отъездом в Одессу очень хотел бы повидаться с ним, и осведомился, почему он до сих пор ни разу не застал его дома. Ефим Саулыч сына показать обещал. И действительно, свидание с инженером Нарежным вскоре состоялось. Инженер оказался средних лет человеком, симпатичным, общительным, радушным. «Весь в отца», – отметил про себя Мордехай Шварц. Отношения установились сразу же спокойно-нормальные, какие-то домашние. Инженер обычно жил где-то в другом месте, по-видимому вне Москвы, там, где работал, однако недавно малость приболел, и начальство велело ему, по совету врачей, немного отдохнуть, «отлежаться». И, естественно, он отправился домой, к родным, к дочке-студентке. Жалел только, что, занятая по службе, не могла вместе с ним приехать и жена. Отец, мать и дочь Марина страшно обрадовались возможности побыть целую неделю с родным человеком, окружили его заботой, вниманием, лаской. В этой дружной семье и Мордехай Шварц почувствовал себя как дома. Он не заводил больше религиозных споров со стариком-хозяином и будто забыл о заокеанском «рае», который еще недавно ему расхваливал. Он явно о чем-то размышлял.
Инженер Нарежный рекомендацию врачей понимал по-своему, вовсе не собирался валяться в кровати, и Мордехай Шварц воспользовался этим для того, чтобы в его компании пошататься по советской столице. Вместительную «Чайку» инженера Нарежного можно было видеть и у ворот Выставки достижений народного хозяйства, и на стоянке против стадиона «Динамо»… Мордехай Шварц деликатно не надоедал инженеру расспросами по поводу характера работы, которой тот занимается, и, казалось, вообще этим не интересовался. Шварц объявил своим друзьям Нарежным, что в тот день, когда Семен Ефимович уедет к месту своей работы, он тоже покинет Москву, отправится в солнечную Одессу и как-то постарается подготовить «плацдарм» для своей будущей жизни там.
Наступил последний день неожиданных «каникул» инженера Нарежного. С очередной прогулки они возвращались уже под вечер.
– Завтра за работу, – сказал инженер с удовлетворением.
– Соскучились?
– Да, знаете, привычка, втянулся, – Нарежный произнес эти слова тоном, в котором чувствовалась теплота. – Вот переедете к нам, на родину, чаще встречаться будем, – продолжал инженер. – Только откровенно скажу, кое-что мне в ваших планах не по душе. Отец говорил мне… Раввином, что ли, захотели быть. У нас вы найдете для себя более полезное занятие.
Мордехай Шварц ухмыльнулся, передернул тонкими бескровными губами.
– Не буду я раввином, передумал, – признался он.
– Вот и правильно, – одобрил Нарежный. Помолчали. Машина мчалась улицами столицы, часто останавливаясь у светофоров.
– Есть у меня дело к вам, – задумчиво, будто колеблясь, начал Шварц.
– Говорите, слушаю, – инженер с живостью повернулся к нему.
– Здесь не могу, – Мордехай Шварц глазами показал на шофера, – вопрос-то слишком для меня важный… и щепетильный. Может, мы проехались бы куда-нибудь в укромное местечко, а?
– Щепетильный, говорите, вопрос? – Нарежный окинул спутника внимательным взглядом. – Тогда едемте к нам на дачу, лучшего места не сыскать, уж там-то нас с вами никто не подслушает.
Мордехай Шварц возражать не стал.
Отсюда, из открытого окна расположенной на втором этаже комнаты, виднелась улица дачного поселка. Мордехай Шварц, попросив разрешения «размяться», тщательно облазил садик, обшарил изгородь, осмотрел окрестности, однако ничего подозрительного не заметил – царили обычные здесь покой и непонятное для Шварца благодушие. Эмилия стряпала на кухне, Ефим Саулыч задержался сегодня на даче Лучепольского…
Нарежный появился со спичками и коробкой сигарет. Легко опустился в тростниковое кресло.
– Ну-с, приступим, – шутливо заговорил он.
– Приступим, – неопределенно произнес Мордехай Шварц. – Не обратили ли вы внимание, Семен Ефимович, на то обстоятельство, что я ни разу не спросил вас о вашей работе?
– Обратил. Вашу деликатность оценил.
– Сегодня мне, к сожалению, придется отбросить деликатность. В интересах дела. В ваших персонально интересах, – деловито заговорил Шварц.
– Вы знаете, где и кем я работаю? – удивился Нарежный.
– Да, знаю. Я не собираюсь расспрашивать вас о ваших тайнах. – Шварц попытался улыбнуться. – У меня разговор с вами иного рода.
– Слушаю, – произнес Нарежный.
– Скажите, вы довольны своей жизнью?
– Да, конечно, а почему бы мне не быть довольным? – насторожился инженер. – Я имею любимую работу, отличные условия, все, что мне нужно.
– У вас скудное воображение, инженер Нарежный, – угрюмо усмехнулся Шварц. – Не будем говорить о том, что вы имеете. Лучше я скажу вам, чего у вас нет: денег… погодите, не перебивайте, я знаю – вы скажете, что получаете хорошую заработную плату… Но я имею в виду огромные суммы денег.
Нарежный расхохотался.
– Чудак!.. Да зачем мне миллионы? Я ведь не собираюсь открывать магазины на Кузнецком мосту!
– На Кузнецком мосту – нет, а вообще… – Шварц холодно улыбнулся, глаза его зло сощурились. – Придет время, и вы уразумеете, что такое деньги.
– Не пойму – как же вы собираетесь жить в Советском Союзе с такими дикими представлениями? – удивился инженер.
Пропустив замечание Нарежного мимо ушей, Шварц продолжал:
– Итак, вы не имеете того количества денег, которое вполне могли бы заработать. Деньги – значит богатство, влияние… Богатство – не просто текущий счет в банке, но и поместья, яхты, акции.
– Но мне ничего этого не нужно – я же ученый, а не бизнесмен! – вскричал Нарежный.
– Нужно, нужно, поверьте мне, Семен Ефимович! – Шварц зло хихикнул. – Меня вы можете не таиться, я вас прорабатывать не стану. Допустим на минутку, что по жизненной вашей неопытности вы не цените деньги…
– Доллары? – неожиданно спросил Нарежный.
– Да, – вызывающе подтвердил Мордехай Шварц. – Доллары. Но не будем говорить о деньгах. Мне известно: на службе вы занимаете солидное положение, вас ценят, вас знают как превосходного ученого. Не так ли?
– Возможно, так.
– Вам доверили работу исключительной секретности, – с неожиданным жаром продолжал Шварц. – Это же парадоксально – вы знаменитый ученый, а славы не имеете! Понимаете ли вы, что такое слава, подлинно мировая известность?
– Не задумывался над этим.
– Задумывались! А выхода не видите – в этом ваше несчастье.
– А слава-то… какая же она? – тихо спросил Нарежный.
– Ордена…
– Есть у меня ордена.
– Статьи в мировой прессе – ваши и о вас, выступления на пресс-конференциях, участие в международных конгрессах… Ваши портреты на обложках журналов…
– Н-да… – вздохнул Нарежный, не поднимая глаз, усиленно пыхтя сигаретой.
– Кроме денег и славы, имеется и еще одно важнейшее соображение, – продолжал нажимать Шварц. Он немного выждал, но, так как инженер молчал, продолжал: – Вы умный человек и должны понимать истинное положение вещей: разразись, не дай бог, война – победа будет за ними. – Мордехай Шварц ткнул пальцем куда-то в сторону. – У них тех-ни-ка! Но я знаю: вы слишком осведомлены, и не хочу спорить с вами. Вы будете утверждать, что Советский Союз сильнее и, между нами, возможно, так оно и есть. Но ведь дело не только в военной технике, все решает тактика, стратегия.
– Что именно вы имеете в виду? – с интересом перебил Нарежный.
– Простую вещь, Семен Ефимович. Вы, конечно, отлично понимаете значение внезапного термоядерного нападения. Так чего же ради вы, талантливый и нужный науке человек, заранее обрекаете себя на уничтожение?
Нарежный молча курил, следил за сизыми колечками уплывающего в окно дыма.
– И какой же выход? – спросил он наконец.
– А если бы выход нашелся? – упрямо осведомился гость.
– Я не увлекаюсь шарадами, – раздраженно произнес инженер.
– Вы хотите вступить со мной в деловой разговор? – Шварц нагло ухмыльнулся.
– Такой я считаю нашу беседу с самого начала, – уклончиво ответил Нарежный.
– Хорошо, раз вы так настаиваете… – вызывающе сказал Шварц. – Когда я собирался ехать в Советский Союз, ко мне обратилась одна американская фирма. Меня просили встретиться с вами и передать вам деловое предложение. Это, безусловно, ваше дело, но я советовал бы вам внимательно отнестись к предложению фирмы. – Шварц умолк, испытующе разглядывая собеседника.
– Да не тяните вы, черт вас возьми! – неожиданно вспылил Нарежный. – Выкладывайте ваше предложение.
– Не мое, а фирмы, – уточнил Мордехай Шварц. – Вам предлагается поступить на службу фирмы… Гарантируется огромный оклад, в долларах. Жалованье будет регулярно переводиться на ваш текущий счет в нью-йоркском банке, как только вы дадите свое согласие.
– Мне обещают лаборатории, экспериментальный завод, не так ли?
– Н-нет, – возразил Шварц. – Дело в том, что вам придется предварительно заслужить право на отъезд за океан.
– Чего же, в таком случае, хочет от меня фирма? – удивился Нарежный. – Если я соглашусь вступить в штат ее сотрудником, то мне придется уехать из Советского Союза…
– Наоборот, вам пока необходимо остаться здесь, – бесстрастно пояснил Шварц. – Лаборатории в Штатах вы получите позднее, сначала надо выполнить задание фирмы непосредственно на территории Советского Союза. Согласны?
– Трудно согласиться, не зная характера поручения. – Нарежный пожал плечами.
– Первое распоряжение фирмы вам следует выполнить в срочном порядке. Накануне моего отъезда из Советского Союза мы встретимся в этой же комнате, и вы вручите мне материалы, которыми интересуется фирма: о работе группы инженера Ландышева. Понимаете?
– Еще бы! Мне предлагают сделаться шпионом, изменником родины, – резко сказал Нарежный.
– Оставьте красивые фразы! – сквозь зубы процедил Мордехай Шварц. – Постарайтесь быть деловым человеком. О чем вы задумались?
– Соображаю, не следует ли мне позвонить вот сейчас в органы государственной безопасности. – Нарежный в упор посмотрел на гостя.
Тот спокойно ответил:
– Этого не следует делать, инженер Нарежный. Арестовывать меня не за что. Оружия я при себе не имею, разведывательных данных не собираю, военные объекты не фотографирую. Я выполнил лишь просьбу фирмы, а примете вы ее или нет – это ваше дело.
– Успокойтесь, я пошутил, – сказал Нарежный. – Надеюсь, вы сами понимаете необычность вашего обращения ко мне… Это так неожиданно… Чем вы можете подтвердить факт обращения фирмы ко мне с предложением стать ее сотрудником? Имеется ли при вас в письменном виде первое задание мне, о котором вы только что говорили?
– Это деловой разговор, – удовлетворенно усмехнулся Шварц. Он вынул из бокового кармана и положил перед хозяином бумаги.
– Читайте.
Перед инженером лежали оба документа, о которых он спросил Шварца. Составлены они были на английском языке.
– Теперь верите мне? – торжествующе произнес гость. – Вот авторучка – подпишитесь.
Инженер отрицательно покачал головой.
– Нет, я на такое не пойду, – упавшим голосом произнес он.
– Боитесь? – с презрительной ухмылкой спросил Мордехай Шварц.
– Боюсь, – подтвердил хозяин.
– Ну, хватит дурака валять! – резко сказал гость. – Или вы сию минуту подпишете контракт и будете выполнять любое задание фирмы, или вы погибли.
– Как, то есть, погиб?
– Очень просто, – Шварц снова полез в свои бездонные карманы, на стол легла целая пачка фотоснимков. – Смотрите, вот мы с вами – во всех местах, где мы побывали в течение прошлой недели. Мы буквально не расставались.
– Ну и что же? – еще не понимая, допытывался хозяин.
– Прежде чем я покину эту страну, органам госбезопасности будет известно, что я, старый друг вашего отца, агент иностранной разведки. А как только я пересеку границу, в зарубежной печати будут помещены интервью со мной корреспондентов различных агентств. Я поведаю всему миру, как меня великолепно принимал знаменитый советский ученый Нарежный и какие мы с ним единомышленники. А в подтверждение правильности интервью я опубликую в газетах вот эти снимки. Ну, сделаем кое-что еще… Одним словом, на вашей карьере после этого можно поставить крест, вам перестанут доверять, на пушечный выстрел не подпустят к секретной работе, и я вам не позавидую: скорее всего, вас посадят. – Шварц старательно запрятал дерматиновую папку обратно в боковой карман. – У вас нет выхода, инженер Нарежный, – с раздражением сказал он.
– Тут какая-то ошибка, мистер Шварц, – неожиданно спокойно возразил его собеседник. – Вам, по-видимому, был нужен инженер Нарежный?
– Что вы хотите этим сказать? – Шварц настороженно воззрился на инженера.
– Очевидно, по старости вы перепутали и приняли меня за моего друга Семена Нарежного.
– Кто же вы? – Шварц вскочил на ноги.
– Моя фамилия Черток… Инженер Черток, с машиностроительного завода. К работе Ландышева не имею ни малейшего отношения.
– Вы… Но… – Мордехай Шварц схватился за голову. – Вы хотите погубить меня? Я убью вас!
– Легко может случиться наоборот, – спокойно сказал Черток. – Я значительно моложе вас, сильнее и к тому же вооружен. – Он сидел заложив руки в карманы брюк и спокойно жевал сигарету.
– Как же это называется? – в отчаянии вырвалось у Шварца.
Черток слегка передернул плечами.
– Я в подобных делах плохо разбираюсь, мистер Шварц, – со спокойной брезгливостью сказал он. – Но по-моему, это борьба нашей контрразведки с иностранной разведкой, которую конкретно здесь представляете вы, и на этот раз и вы, и ваша разведка провалились. Я в данном случае лишь помогал, правда, помогал с удовольствием нашим чекистам. Ведь – я друг Нарежного.
– Вы ничего не сумеете доказать, мы были здесь одни, – задыхаясь, заметил Шварц.
– Во-первых, у вас в кармане лежат улики, которые я не позволю вам уничтожить, – бесстрастно произнес Черток. – Во-вторых, в ожидании нашей с вами беседы, а мы не сомневались, что рано или поздно она должна состояться, мы приняли меры к тому, чтобы каждое наше слово было слышно в другой комнате, внизу.
– Там чекисты? – со страхом вырвалось у Мордехая Шварца.
– Да, мистер, и они – слышите? – поднимаются сюда. Боюсь, что вместо прекрасной Одессы вам придется на время поехать в другое место. Спокойно, мистер, спокойно! – в голосе инженера послышались угроза, негодование и гнев.
В комнату быстро вошли полковник Соколов и майор Русаков.
Поездка в Ленинград насторожила Грина. Что-то случилось, он это чувствовал, но что именно, понять не мог. Ночное происшествие на острове Декабристов заставило его задуматься – не причастна ли к нему Тамара Лихова? Однако, тщательно взвесив «за» и «против», Грин пришел к выводу, что она тут ни при чем, что ей вполне можно доверять. Молодящаяся старушка, суеверная и религиозная, даже не подозревала, каких людей ей приходится принимать по приказу отца Геронтия. Невежественная и корыстолюбивая ханжа Лихова в приобщении к религии искала ощущения своей исключительности, непохожести на окружающих ее нормальных советских людей, а редкие тайные посещения незнакомых от «отца Геронтия» воспринимала как оказанное ей особое доверие. Нет-нет, Лихова понятия не имеет о том парне, которого ему пришлось оглушить неподалеку от дома, в котором она проживает. Грин успел ознакомиться с документами молодого человека – он оказался из Москвы, аспирант одного из институтов. Что же ему было нужно, кого и зачем он выслеживал? На кой черт ему понадобился Мордехай Шварц – он не мог даже знать заранее о его существовании? А если он интересовался не Шварцем? А если он из самой Москвы увязался за ним, за Грином? Отбросить эту мысль Грин не мог. Как и с какой целью тот парень стал на его след – в данном случае имело второстепенное значение, важен был факт. Из создавшегося положения Грин немедленно сделал соответствующие выводы. На явке у Лиховой на какое-то время следовало поставить крест, иначе работники советских органов государственной безопасности могут превратить ее в ловушку. Задерживаться в Ленинграде нельзя, возвращаться в Москву – тоже. Если предположить, что молодой человек следил не за Шварцем, а именно за ним, то можно ожидать, что чекисты так или иначе узнают от него, что Грин разгуливает в форме советского полковника.
Все это Грин сообразил через несколько часов после нападения на Тимура Рахитова, а сообразив, остро пожалел, что не убил его: теперь оказалось необходимым срочно менять шкуру. В тот же день «полковник Сырцов» перестал существовать, – Грин переоделся в штатское; пиджак «под деревню», кепка, брезентовый плащ, кирзовые сапоги, положил в карман новый комплект документов. Отныне он бухгалтер одного из леспромхозов Корней Авдеев. Документы были не липой, человек такой действительно на Печоре работал. В паспорте лежали заблаговременно заготовленная справка о том, что бухгалтер Авдеев находится в отпуску еще за прошлый год.
Грин поспешно покинул Ленинград, однако не доезжая до столицы, ночью незаметно сошел с поезда на одной из маленьких станций, осторожно огляделся и углубился в лес.
Хорошо, что он всегда был предусмотрителен – заранее изучил местность, дорогу и теперь, даже в темноте, продвигался уверенно. Лес густел, становился труднопроходимым, за неширокой и мелкой речкой началось болото. Грин шел, тщательно сверяясь с известными ему приметами, перелезал через сгнившие стволы деревьев, продирался сквозь заросли кустарника. От станции надо было пройти не менее десяти километров.
К рассвету Грин забрался в дикую чащобу… Больше ему деваться сейчас некуда. Грин это хорошо понимал.
Час за часом Грин размышлял, анализировал, строил планы… Снова и снова возвращался к тому, что произошло в Ленинграде. Человек Харвуда, призванный оказывать ему всемерную помощь, чего-то недоглядел, и в решительный момент, когда настало время идти на связь с прибывшим в Советский Союз по вызову Грина Мордехаем Шварцем, нити оказались порваны. Так, неожиданно и вопреки всем правилам конспирации, Грину пришлось тогда уехать на дачу Ирэн Грант, для свидания с этой энергичной особой. Он ехал к ней с неспокойным сердцем, будто предчувствуя грядущие беды. И предчувствие не обмануло его! А что, если тот парень увязался за ним как раз тогда, когда он навестил Грант? Не значит ли это, что она провалилась? Но ведь мальчишка аспирант института, а не чекист с площади Дзержинского, в чем же дело?
Накануне отъезда в Ленинград Грин предварительно условился с Ирэн Грант: в случае какой-либо неожиданности, если ему нельзя будет вернуться в Москву, он спрячется в свое запасное убежище, – оно имело то бесспорное преимущество, что связь с ним можно установить без особых затруднений. Сегодня помощники Грина убедятся, что он не вернулся, следовательно, завтра кто-то из них явится в условленное место, чтобы взять из тайника шифровку от него.
Шифровку составил обстоятельную: информировал о событии в Ленинграде, дал указание не спускать глаз с Мордехая Шварца в течение всего времени пребывания того в Москве, приказал срочно выяснить, кто такой Тимур Рахитов и с какой целью он посетил Ленинград… Не имеет ли он отношения к агенту Серому? Если это предположение подтвердится – можно быть уверенными, что Тимур действовал по заданию чекистов… Ирэн Грант предписывалась строжайшая осторожность. Грин требовал немедленно сообщить ему сведения о Василии Прокудине.
С наступлением ночи Грин с ружьем за спиной и патронташем у пояса отправился к шоссе на Загорск, до которого от его убежища по прямой было километров шесть. И этот путь он заблаговременно изучил, шел быстро. Вышел точно к условленному месту. Вот и большой, покрытый зелеными лишаями камень, в углубление под который он осторожно положил металлическую коробочку с шифровкой. Убедившись, что за ним никто не следит, Грин быстро покинул шоссе и опять ушел в лес.
Секретарша заглянула в дверь.
– Михаил Борисович, возьмите трубочку.
Рахитов потянулся к телефону, не отрывая глаз от лежавших перед ним бумаг, буркнул:
– Слушаю.
Если бы секретарше взбрела в голову мысль снова взглянуть на своего шефа, она была бы поражена переменой, мгновенно происшедшей с ним. Услышав в телефонной трубке знакомый голос, он весь как-то съежился, побледнел – говорил Годдарт. Ему нужен был пропуск, срочно.
Рахитов послушно позвонил в бюро пропусков, дал указание пропустить к нему гражданина Егорова. Потом осторожно опустил трубку на рычажок и платком вытер холодный пот, проступивший на его физиономии. Итак, им опять что-то нужно! Чего еще потребует от него этот страшный человек с рыжей бородой и спрятанными за большими очками в золотой оправе жестокими глазами?
Как только за Годдартом закрылась дверь в приемную, выражение спокойной солидности точно стерли с его рыхлой физиономии, и Рахитов остро почувствовал какую-то беду.
Годдарт был немногословен.
– Сегодня, сейчас же, повидайте вашего сына и выясните у него, зачем он ездил в Ленинград?
– В Ленинград? – вскинул брови Рахитов в искреннем удивлении.
– Да, вы же слышали – в Ленинград, – с холодной угрозой подтвердил Годдарт. – Две недели назад. Вы должны добиться того, чтобы ваш сын сказал вам правду: что ему там понадобилось, за кем он следил и почему… – Годдарт говорил сухо, враждебно и, очевидно желая подчеркнуть, насколько срочно следует выполнить его поручение, даже не сел.
– Это имеет для вас значение? – спросил Рахитов, желая выиграть время и осмыслить услышанное от «Егорова».
Годдарт посмотрел на него с невероятным презрением.
– Очень большое значение, – подтвердил он, – и в первую очередь для вас лично… Выясните, не вызывали ли вашего сына в КГБ, о чем его там расспрашивали, какие он дал показания.
– КГБ… – в страхе произнес Рахитов.
– Дошло наконец? – Годдарт удовлетворенно хмыкнул: казалось, переживания Рахитова доставляли ему удовольствие. – Ваш прыткий сынок, если его вовремя не остановить, может подвести вас… понимаете?
– Да, да. Конечно… – Рахитов вскочил, засуетился. – Я сейчас же поеду домой, повидаю Тимура.
Годдарт бросил взгляд на наручные часы.
– Ровно в семнадцать тридцать мы встретимся на Гоголевском бульваре, у памятника, я буду вас ждать, – взял отмеченный Рахитовым пропуск и ушел.
Тимур оказался дома. Неестественно бледный, расстроенный, Рахитов плюхнулся в кресло и скверно выругался. Он заявил Тимуру, что сегодня его вызывали в Комитет государственной безопасности и там он имел крайне неприятный разговор. Это были общие слова, однако ничего иного Рахитов сказать и не мог, – ведь он пока что не располагал сведениями, касающимися этой странной поездки Тимура в Ленинград. Он был обязан заставить Тимура сказать правду, вызвать его на откровенный разговор и в то же время инстинктивно боялся и этого разговора и откровенности, чувствовал – юноша неспроста скрыл от него свою поездку. Подсознательно Рахитов опасался услышать от сына о возникших у того подозрениях. С ужасом понял: сейчас с этим пареньком он говорит не как отец, а как агент иностранной разведки «Серый», иначе нельзя.
Так настал тот момент, о котором Тимур мечтал и которого страшно боялся, – беседа с отцом, предельно откровенная, наконец-то состоялась. Тимур не имел оснований что-либо скрывать, на этот раз он без обиняков выложил свои сомнения, подозрения, с болью и еле сдерживаемыми слезами поведал о своих страданиях, рассказал о встрече с «Ириной Петровной», Ирэн Грант, в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького и высказал полную уверенность: Егоров, с которым она поддерживает тайком контакт – предатель, как и тот «полковник». Тимур не ограничился исповедью и пересказом того, что было в КГБ, он задал Рахитову ряд вопросов и потребовал объяснений.
Рахитов сидел молча, чувствуя, что еще немного – и он потеряет сознание или сойдет с ума от страха.
Надо было что-то говорить. Но что? Тимур ждет от него откровенности. Вот сейчас он решит, насколько правильны были возникшие у него подозрения, и начнет действовать. Любопытно, что стал бы он делать, узнав правду? Но Рахитов не мог, физически не мог пойти на риск, да и к чему Тимуру истина? Что, собственно, он хочет, почему сует нос не в свое дело? Рахитов почувствовал, как злоба снова овладевает им, и постарался взять себя в руки – Тимур ни в коем случае не должен был ничего заметить. Он сделал вид, что весьма огорчен, с наигранной искренностью заверил сына, что понятия не имеет, что за люди Ирина Петровна и Егоров и зачем им понадобилось втираться в его окружение. Он так и сказал «окружение». Рахитов поблагодарил Тимура за откровенность, основательно выговорил ему за то, что тот не нашел в себе мужества «прямо и чистосердечно» поделиться с ним, своим отцом, возникшими у него мыслями, и обещал не откладывая в долгий ящик разобраться в сложившейся ситуации. В заключение Рахитов взял с Тимура честное слово, что этот тяжелый и неожиданный разговор останется между ними, обещая в свою очередь вернуться к нему – не сегодня, так завтра.
Весь этот день Рахитов пытался определить свое поведение при новой встрече с «Егоровым», решить – в какой мере он должен быть с ним откровенным, но ни к какому выводу не пришел: он-то, в отличие от Тимура, знал, с какими страшными людьми связал свою судьбу, знал, что в случае чего пощады от них ждать не следует. Он так ничего и не надумал, придя в условленное время к памятнику Гоголю. Егоров не заставил себя ждать, – они как бы случайно пошли по бульвару вместе.
– Ну? – спросил Годдарт.
Рахитов рассказал все, как было. Дошли до метро «Кропоткинская». Годдарт небрежно кивнул и быстро начал спускаться по ступенькам: он спешил сообщить Грину ответ на его запрос и получить от него указание, что делать дальше.
Приказание от Грина он вскоре получил.
Прогулку к Загорскому шоссе пришлось повторить через неделю. В условленный день Грин пришел к заветному камню и взял из тайника под ним металлическую коробочку, точно такую же, как та, которую оставил он. Удалившись на значительное расстояние от шоссе, вынул из коробки шифровку: в ней сообщалось об аресте Мордехая Шварца. Это был удар, от которого Грин пошатнулся. Неужели неудачи не перестанут преследовать его в этой стране? Итак, придется все начинать сначала.
Прошло не менее часа, прежде чем Грин оказался в состоянии снова приняться за шифровку: Тимур Рахитов – сын агента Серого, завербованного Ирэн Грант и помощь Годдарту-Егорову. Серый имел беседу со своим сыном, и тот сообщил ему следующее: заподозрив отца в связях с иностранцами, начал следить за Грант, хотел выдать органам КГБ подозрительного «полковника», приходившего к Лиховой, но, к сожалению, потерял его. Был вызван на площадь Дзержинского – боясь запутать отца, правды там не сказал.
Грин, не сходя с места, принялся составлять очередное указание своим помощникам. О мерах, которые следует принять после провала Мордехая Шварца, придется еще подумать там, в бункере, но относительно Тимура Рахитова дело не терпело отлагательств – чего доброго, он или начнет исповедоваться своей возлюбленной Марине Нарежной, чтобы вернуть ее любовь, или пойдет в КГБ и там разнюнится. А тогда чекисты схватят Серого, Годдарта-Егорова и Ирэн Грант. Такого провала следовало избежать любой ценой. Грин написал шифрованный приказ, спрятал его в тайник и побрел в свое убежище под дубом. Он знал: его приказ будет в надежных руках.
Что-то в жизни надломилось. Тимуру казалось – запираясь и болтая вздор, он ведет себя умно и житейски правильно, а на деле получилось не так. Чего-то он все-таки не знал, в чем-то допустил ошибку. Тимур верил: скоро все само собой образуется, ведь теперь это дело в надежных руках отца, которому он привык доверять. Однако шли дни, а ничего не менялось. Можно было подумать, будто отец умышленно избегает его. У Нарежных встречали его с ощутимым холодком, кончилось тем, что Марина как-то позвонила ему и сообщила, что на неделю уезжает к тетке в Тамбов, просила писать: Яшин переулок, двадцать один… Но Тимур хорошо понимал: ей стало невмоготу с ним, и не уезжает она, а бежит от него, от фальши и лжи. Конечно, он не будет писать ей, подождет. А может, она вовсе и не уехала в этот Яшин переулок, а прячется от него? На сердце стало пусто, тоскливо. Бродил по городу, не находя себе места.
Раза два повстречал здоровенного парня, неуклюжего, со злыми, будто оловянными глазами под взбухшими и точно от бессонницы красными веками. А однажды заметил этого парня в двух шагах от своего дома на Кутузовском проспекте. На этот раз Тимур не на шутку встревожился: что бы ото могло значить? Пойти в КГБ к полковнику Соколову? После незавершенного разговора с отцом это было абсолютно исключено. Опять объясняться с отцом? Однако внутреннее чувство подсказывало Тимуру: ничего определенного он от отца не услышит, и в его поведении разобраться не сумеет, В конце концов неясным оставалось главное – можно ли ему теперь верить и доверять? А если он просто маневрирует и морочит Тимуру голову? Если действуют силы, против которых он ничего поделать не может? Что же в таком случае изменится, если он узнает о тревогах сына?
Тимур часами был погружен в тягостные размышления и наконец отчетливо понял: необходимо посоветоваться с человеком опытным, попросить у него помощи и совета. Василий Прокудин – вот к кому следовало идти. Тимур не разделял ненависти отца к Прокудину и никогда не сомневался: всячески пороча этого человека, отец никогда не верил ни одному своему слову о нем. Тимур хорошо знал о том, насколько подло поступил его отец в отношении своего бывшего сотрудника, но не осмеливался вмешаться в эта дело, такого вмешательства Рахитов не потерпел бы, поведение сына расценил бы как предательство. Однако сейчас Тимуру было все равно, Прокудину он никогда не переставал доверять. Итак, решение было принято. К сожалению, Тимур не знал, что слишком поздно спохватился…
Сначала он еще раз поехал к Нарежным, – надеялся, что Марина не успела уехать в Тамбов. Электричка пришла на станцию засветло. Как обычно, здесь царили безлюдие и тишина. Салатного цвета «Волга», поджидавшая кого-то неподалеку от крошечного вокзала, внезапно рванулась с места и промчалась мимо Тимура, обдав его пылью. Тимур не обратил на это особого внимания.
Он шел мимо дачных участков и размышлял о своем: если Марина не уехала – он скажет ей все-все и тогда, может быть, незачем будет ездить к Прокудину, а если ее действительно нет, то не станет задерживаться, сегодня же повидает Прокудина.
Тимур миновал последние заборы и пошел меж редких деревьев невзрачного парка… Вон и ложбинка, через которую лениво течет ручеек. Он без труда перешагнул через это естественное препятствие. Тимур сделал пару шагов и неожиданно увидел вынырнувшего ему навстречу из-за кустов широкоплечего, краснолицего человека. Это был тот самый парень. Кто он? Впрочем, Тимур не успел ни о чем подумать… Парень с непостижимой быстротой отвернул в сторону и в тот же миг оказался позади Тимура. Тимур хотел обернуться, посмотреть, где этот неприятный субъект, но не успел – последнее, что ему суждено было видеть – тусклый блеск стали. Как будто на что-то наткнувшись, Тимур упал.
Тихо подползла «Волга», та самая, которую Тимур видел у вокзала. Из машины выскочил человек, схватил Тимура в охапку и отнес в сторону от дороги, в густые заросли кустарника.
– В машину, быстро! – скомандовал он.
Парень безмолвно повиновался. Набирая скорость, «Волга» умчалась. За рулем сидел Джим-Рушников, а позади, прячась за занавесками, его подручный, Симка Андрюхин.
Приказ Грина выполнен. Но это была лишь первая часть задания, которое бандит получил от Годдарта. Через час он появился перед Рахитовым и резко сказал ему:
– Игра кончилась.
– В чем дело? – прохрипел Рахитов, догадываясь.
– Приговор в отношении вашего сына приведен сегодня в исполнение. Предупреждаем – не шумите, пусть другие думают, что хотят, а вы должны знать и помнить. Серый… Поняли? Подписку давали? То-то!
Рушников скрылся, где-то прошумел мотор автомобиля и затих вдали. Рахитов стоял у калитки, обеими руками ухватившись за столб, он не был в состоянии сдвинуться с места: это он погубил сына. Он предал его палачам из разведки Харвуда, больше того, – в глубине преступной души своей Рахитов тогда, на бульваре понимал ведь, что, передавая «Егорову» подробности своей беседы с Тимуром, предает его. И вот они убили Тимура, сына, а он ничего не может сделать, должен молчать, если не хочет, чтобы разделались и с ним самим. Рахитов повис, обняв руками столб у калитки, обмяк, сполз на землю. Здесь и нашла его жена.
– Что с тобой? – встревоженно вскричала она.
Он не ответил. Женщина склонилась: с ним что-то случилось. Она испуганно закричала и бросилась к соседям за помощью.
В министерстве обороны у Шулленбурга строго определенных обязанностей не было, он выполнял лишь отдельные поручения министра. Занятый различными политическими манипуляциями, Штрадер его пока не беспокоил – рано… Шулленбург понимал, – его еще и еще проверяют. И он ничуть не сомневался в роли, которую играл приставленный к нему оберст Дитц. Да, у него есть тайны, но Дитцу в них не проникнуть.
С большим интересом встретил он предложение министра – совершить поездку в Москву и там на месте ознакомиться с деятельностью аппарата военного атташе. Шулленбург вылетел на восток, его сопровождал Дитц.
В полдень самолет совершил посадку на Внуковском аэродроме. Подали трап, и Шулленбург с волнением вступил на русскую землю. Зимний день дышал свежим ветром, полоскал алый флаг над аэровокзалом. Его встречал сотрудник посольства. Шулленбург уселся на заднее сиденье, и автомобиль тронулся. Поворот направо, потом налево – и машина рванулась к Москве.
По обе стороны отличного широкого шоссе в сугробах утопали лиственные рощи. Среди очаровательных белых берез и бледно-желтого осинника то и дело поднимались, стройные темно-зеленые ели-красавицы. За лесами и перелесками расстилались обширные, уходящие за горизонт поля.
Через четверть часа вдалеке, с левой стороны, показалось в дымке точно повисшее в воздухе здание Московского университета на Ленинских горах. Почти не сбавляя скорости проехали красивый – с новыми домами, с газонами Ленинский проспект, пересекли Октябрьскую площадь и въехали на неширокую, удивительно чистую улицу. «Улица Димитрова»… – многозначительно пояснил сотрудник посольства. Он хотел напомнить высокому гостю о Лейпцигском процессе, на котором закованный в: кандалы болгарский коммунист осмелился выступить против германского фашизма. Шулленбург сидел бесстрастный, с замкнутым выражением лица. Автомобиль свернул на Малый Каменный мост, и взорам путников открылся Кремль. Длинная красная стена вдоль Москвы-реки, высокие кирпичные башни с рубиновыми звездами и неправдоподобно красивый дворец на самой вершине Кремлевского холма. Вот оно – сердце Страны Советов! И не было в нем, в этом здании, ни нарочитой пышности, ни мрачной величественности резиденций правителей других государств, которые пришлось повидать Шулленбургу. Генерал-полковник вспомнил призванную внушать страх мрачную громаду гитлеровской имперской канцелярии, в которой ему приходилось бывать. Со всех сторон открытый, на чистом фоне голубого неба, позолоченный солнцем Большой Кремлевский дворец должен был вселять в души людей радость, чувство счастья, сознание их человеческого достоинства. Это было неожиданно и ново для Шулленбурга.
Вечером посол сообщил: на следующий день в Кремле начинает работать сессия Верховного Совета СССР.
– На сессии будут рассматриваться вопросы, имеющие непосредственное отношение и к вашему приезду сюда, и к деятельности нашего военного атташе, – предупредил посол.
Он пришел в Кремль в сопровождении переводчика. Слегка морозило. Под ногами поскрипывал искристый снежок. Они прошли через Боровицкие ворота. Переводчик пояснял: «Ивановская площадь… Грановитая палата… Архангельский собор… Патриаршее подворье…» – а Шулленбург думал о своем. Вот сейчас он получит ответ на мучающие его вопросы, окончательно убедится, насколько правы те на Западе, кто беспрестанно кричит об угрозе с Востока.
Шулленбург занял место в ложе, отведенной для дипломатического корпуса.
Прозвенел колокольчик председательствующего, утих шум, сессия приступила к работе. Слово для доклада предоставлено главе правительства Советского Союза.
– Товарищи депутаты!..
Шулленбург спросил переводчика, о чем собирается говорить оратор. Переводчик ответил: о разоружении.
Опять пропаганда? Шулленбург помнил сообщения газет: предложение Советского Союза о разоружении обсуждалось на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, о разоружении всеобщем и полном… И вот сейчас, снова, на сессии советского парламента!
Разгром Германии во второй мировой войне Шулленбург переживал болезненно. Разумом понимал, что иначе и быть не могло, больше того, что поражение гитлеровского рейха – спасение для немецкой нации, и все же страдал, возвращение земель, в свое время силой захваченных у восточных славян, потерю Силезии, Пруссии он долго не мог принять. Разумом понимал, что так надо, что так лучше, что это и справедливо, – и все же… Вот и сейчас, слушая оратора, он размышлял о том же, что так мучило его все эти годы, и снова вынужден был прийти к прежнему выводу: послевоенное устройство Восточной Европы исторически неизбежно, не месть руководила победителями, а стремление восстановить справедливость и помешать любителям авантюр снова превратить Германию в очаг мировой войны.
Шулленбург внимательно слушал переводчика… Итак, Советский Союз готов сам и предлагает другим государствам проявить добрую волю в вопросах разоружения. А в дальнейшем добиться всеобщего и полного разоружения.
Но разве реакционные круги Запада примут эти предложения русских?! От подготовки к новой мировой войне они просто так не откажутся, хотя открыто об этом и не заявят.
Шулленбург усмехнулся: «угроза с Востока» действительно существует, и огромная, – Восток требует мира во всем мире, предлагает полностью разоружиться!
Через пару недель Шулленбург возвратился на родину. И тотчас был приглашен в Мюнхен… Встреча со Штрадером насторожила его. Оказалось, интриги и закулисные комбинации баварского «фюрера» результатов не дали, и, следовательно, остается «последнее средство» – сбросить правительство силой.
Покидая штаб-квартиру главаря заговорщиков, Шулленбург принял твердое решение – немедленно, через Эрику Келлер, предупредить тех, кто должен быть осведомлен о замыслах Штрадера и его банды, тех, кто сумеет обуздать авантюристов. Шулленбург остро почувствовал всю ответственность и тягость своего положения – требовалось подать сигнал тревоги, передать информацию, а он оказался слишком изолированным. Прежде полнейшая изолированность представлялась ему исключительно в положительном свете, она казалась ему надежной гарантией не быть раскрытым прежде времени. Теперь оказалось, что изолированность имеет и обратную сторону. И если ранее он испытывал большое удовлетворение при мысли о бессилии приставленного к нему эсэсовского оберфюрера – не мог же тот проникнуть в его мысли, по наитию разобраться в его тайнах, то теперь он, всю жизнь привыкший сдерживать свои чувства, неожиданно понял: постоянное присутствие при нем Дитца угнетает и оскорбляет его.
Вилли Лунг, адъютант военного министра, относился к генерал-полковнику со скрытой симпатией, и Шулленбург чувствовал это. Лунг чем-то импонировал ему. Однажды тот вошел в кабинет Шулленбурга и, подождав, пока вышел Дитц, тихо спросил:
– Экселенц, вы хорошо знаете, кто такой оберст Густав Дитц?
– Кажется, да. – Шулленбург поднял от бумаг на столе голову и внимательно посмотрел на Лунга. Сегодня тот почему-то нервничал.
– И вы знаете, что он вовсе не Густав Дитц, а Оскар Шванке?
– Я это предполагал, друзья прислали мне когда-то изданную брошюру о героической смерти оберфюрера Шванке, с его портретом на обложке, и я понял их предостережение.
– Но он об этом не догадывается?
– Думаю, нет.
– Экселенц, вы понимаете с какой целью к вам приставлен оберфюрер СС Шванке?
Шулленбург с подчеркнутым безразличием пожал плечами.
– Меня этот вопрос не занимает и не волнует, – спокойно произнес он.
– И у вас хватает сил терпеть возле себя этого прохвоста? – почти вскричал молодой офицер.
– Спокойнее, гауптман Лунг, – предостерегающе сказал Шулленбург. – Прежде всего – мне нечего скрывать, и Оскар Шванке возле меня лишь зря теряет время.
– Как знать! – вырвалось у Лунга.
– Затем – если я потребую убрать от меня Дитца, герр министр может неправильно понять меня. Да и чего я этим добился бы? Пожалуй, только того, что меня окружили бы людьми, прошлое которых я не знаю. А обозленная контрразведка, не теряя ни минуты, начала бы плести против меня интриги.
Лунг опустил голову.
– Вы правы, экселенц, – прошептал он. – Но будьте осторожны с этим оберстом Дитцем.
– Благодарю вас, гауптман.
Лунг как-то странно посмотрел на Шулленбурга…
– Вы всегда можете рассчитывать на меня, экселенц, – сказал он и с этими словами покинул кабинет.
После ухода офицера Шулленбург долго думал о нем.
Кто он? Почему явно играет двойную роль при Штрадере? С какой целью он счел необходимым предостеречь Шулленбурга? Он определенно волновался, – следовательно, отдавал себе отчет в риске, на который в данном случае шел. Но если это так, то он действовал не по приказу свыше, а по собственной инициативе, – иначе ему нечего было бы бояться. Стало быть, он действительно друг, на которого можно положиться?
Шулленбург при следующем визите к нему Лунга напомнил ему об обещании того в соответствующий момент оказать услугу.
– Вот сейчас вы могли бы помочь мне, – сказал он с улыбкой.
– Располагайте мной, экселенц, – с готовностью произнес Лунг.
– Вы, конечно, понимаете, что я не хочу предоставить возможность Оскару Шванке проникнуть в мои сугубо личные тайны, гауптман Лунг. – Тот молча кивнул. – Прошу вас разыскать вот эту женщину, ее зовут Эрика Келлер… – Скажите ей, что я прошу ее приехать вот по этому адресу в следующую субботу.
– Вы хотите, чтобы я организовал вам свидание с женщиной? – На лице офицера было разочарование.
– Не обижайтесь, гауптман, – Шулленбург скупо улыбнулся. – Дали слово – держите его. О моем желании встретиться с фрейлейн Келлер никто не должен знать, ни в коем случае!
– Хорошо, я выполню ваше поручение, экселенц, – заверил Лунг.
– Никто не должен знать об этой встрече, – подчеркнул Шулленбург.
– Не беспокойтесь, экселенц, ни вы, ни она не будете скомпрометированы. – Казалось, Лунг понял наконец, что свидание замышляется неспроста.
Он несколько раз прочел адреса: и Эрики Келлер, и места, куда ей надо будет явиться на свидание, и, возвратив бумажку Шулленбургу, ушел.
До следующей субботы осталось четыре дня. По случайному стечению обстоятельств именно этот день, единственный во всем году, на протяжении многих лет имел для Шулленбурга особое значение, о чем никто никогда и не подозревал.
К городку он подъезжал вечером. Во тьме приветливо светились витрины магазинов. Вот и гостиница «Великая Шарлотта». Поставив во дворе машину, генерал-полковник поднялся на второй этаж и вошел в просторный зал.
– Ваш столик ждет вас, граф, – хозяин гостиницы проводил гостя к его месту.
Шулленбург угрюмо опустился на стул. Вот уже более двадцати лет в этот день и в этот час он неизменно появлялся здесь и занимал место за этим столом, в дальнем углу большого зала.
В зале творилось что-то невообразимое – в этот вечер, оказывается, тут проводили конкурс на лучший танец. Слышались шутки, гремели аплодисменты. Шулленбург одиноко сидел в своем углу и не спеша пил вино. Наконец он увидел Эрику Келлер. Шулленбург медленно поднялся, направился к ней, пригласил. Они присоединились к танцующим. Ничто не должно было говорить о том, что они знакомы.
– Что случилось? – в голосе Эрики слышалось волнение. – Вас что-то встревожило?
– Да… У меня появились кое-какие соображения… Я изложил их в документе, который надо передать… У вас ведь есть друзья?
– Да, есть… – Она очень серьезно заглянула ему в глаза. – Что надо сделать?
– Предупредить… Они решились на крайние меры и очень спешат, надеются на помощь из-за океана. Ваши друзья должны знать, как следует поступить… Пусть они подумают о том, о чем я им написал.
– Хорошо, я сегодня же передам ваше письмо Герману… – Она помолчала, сказала тихо: – Будьте осторожны, не забывайте о Шванке.
Звучало старинное танго, со стороны можно было залюбоваться этой парой: стройный седой мужчина бережно вел красивую молодую даму.
Он коротко поделился с ней сомнениями, которые его угнетали.
– Вы хотите сорвать генеральский заговор, предотвратить кровопролитие… Понимаю… Но ведь вы сами знаете – значение будут иметь только документы, а они в сейфе Франца Штрадера. – Она пристально посмотрела ему в глаза.
– Да, вы правы… Для того чтобы предотвратить акцию… – Эрика отлично поняла: он имел в виду агрессию… – необходимо завладеть документами, сорвать с них тайну… Я уверен, документы эти мы с вами будем иметь. А пока – информация.
– Она очень поможет, она необходима… – Эрика пожала ему руку. – Мы знаем – вы рискуете жизнью.
Музыка окончилась. Шулленбург откланялся и снова удалился в свой угол. Взялся за холодный бокал.
Вдруг он вздрогнул от неожиданности – от входной двери осторожно пробирался высокий тощий человек с мутными глазами, Оскар Шванке – Дитц. Тень, приставленная к нему Штрадером.
Итак, он все-таки выследил его. Как это могло случиться? Выдал Вилли Лунг?
Шулленбург откинулся на спинку стула и закрыл глаза, стараясь собраться с мыслями. Нет, нет, тут что-то другое. Видимо, у Шванке имеются помощники, агенты из отдела контрразведки военного министерства, которые следили за Шулленбургом, и когда обнаружили, что он куда-то уехал на своей машине – сообщили Дитцу-Шванке. Не только это, – они проследили генерал-полковника по крайней мере до подъезда «Великой Шарлотты». Видели ли они его с Эрикой Келлер? Обратили ли внимание на эту встречу? Должно быть, или не видели, или не обратили внимания, в противном случае Шванке не рискнул бы появиться здесь, он опасался бы быть разоблаченным, ему просто незачем было бы сегодня дальше следить за Шулленбургом, следить лично, поскольку эта слежка заведомо ничего уже дать не могла. Так по крайней мере казалось ему.
Придя к такому выводу, Шулленбург успокоился. Он еще дважды приглашал незнакомых женщин, делал с ними по несколько кругов в танце, – пусть Шванке вообразит, что он и в самом деле приехал сюда для того, чтобы покружиться в вальсе. Его безусловно заинтересует – почему нужно было забираться в такую даль? Ну, это уж дело вкуса.
Наконец-то он почувствовал себя в состоянии даже в этой толпе остаться наедине с самим собой, погрузиться в мысли и переживания, обычные при его ежегодных посещениях «Великой Шарлотты». Сейчас он остался наедине с тайной своей души, с тайной, которую бережно хранил и в которую, как он ошибочно полагал, не проникнуть даже Оскару Шванке с его грязными лапами.
Это произошло зимой сорокового года. Тогда он впервые очутился здесь, в этом зале. И тогда с ним случилось нечто, оставившие неизгладимый след и на его характере, и на всей его жизни. Он старался вином согреться от холода с дороги. Вечер выдался вьюжный, в зале было почти безлюдно и почему-то полутемно. Шулленбург скучал. Он заметил одинокую женщину. Она сидела вот за этим самым столиком. Он подошел к ней, раскланялся и попросил разрешения сесть рядом. Она оказалась очень юной.
Ее ум, неподдельная чистота, обаяние и необъяснимо-беспредельное доверие к нему обезоружили его. Они просидели здесь, вот за этим столиком, допоздна. Шулленбург уже не был ветреным юношей, он уже носил погоны старшего офицера, и товарищи говорили о нем как об излишне рассудочном человеке. Что же стало с его рассудочностью? Он не хотел ничего знать о девушке с открытым взглядом, явившейся ему в этот вечер, потому что знал: именно она, это чудное существо, необходима ему на всю жизнь. Он отлично понимал, что это может показаться странным, больше – нелепым, но был убежден, что это так, что без нее отсюда не уйдет. Вон на том старинном рояле она играла ему Баха, Листа, Бетховена. Играла только для него. Кто она? Для него не имело значения ни ее происхождение, ни занятие, ни даже имя, все это он узнает в свое время. Тогда же, вот за этим столиком, он сказал ей, что умоляет ее быть с ним – всегда, всю жизнь. Она как будто ожидала именно этих слов.
– Вы хотите, чтобы я стала вашей женой? – спросила она.
– Да, да – я буду любить вас… – Ему не хватало слов, чтобы объяснить ей, как он будет любить ее. Он уже любил ее, питал к ней чувство, способным к которому никогда ранее не считал себя.
– Хорошо, я согласна.
Он целовал ей руки вот здесь, за этим столиком. Он не знал, кто она, и упорно не хотел ни о чем спрашивать ее. Он не сомневался: она любит его так же неожиданно глубоко и бездумно, как и он ее. Вместе они ушли в комнату, отведенную им хозяином гостиницы, вон тем важным старичком. Под утро его разыскал посыльный из штаба дивизии. Перед отъездом Шулленбург спросил, как ее имя. Счастливо смеясь, она шепнула: «Лотта». Шулленбург ни минуты не сомневался: она пошутила, ведь гостиница, в которой они нашли свое счастье, носила имя Шарлотты. Вечером он возвратился, – она сидела вот на этом же месте за уже сервированным столом и с нетерпением поджидала его. Ранним утром посыльный снова вытащил его на морозный воздух, а вечером все повторилось сначала. Опять ранним утром бешеная гонка автомобиля, но сбежать к своей Лотте Шулленбургу не удалось ни на следующий вечер, ни в ближайшие две недели, а когда он наконец явился сюда – ее не было, накануне она уехала. Куда – этого никто не знал, как никто не мог и сказать Шулленбургу ни ее фамилии, ни откуда и зачем она на короткое время появилась здесь. Он поджидал ее тут, писал ей письма, которые затем старичок-хозяин возвращал ему нераспечатанными, и наконец понял, что потерял ее. Осталось лишь мучительное воспоминание, фотография, которую она как-то дала ему, и невероятная тоска. Никогда никому ни одним словом не обмолвился Шулленбург о том, что произошло с ним в тревожную зиму сорокового года в этой скромной гостинице. Разве могли бы его сослуживцы офицеры понять, что творилось в нем тогда и почему он стал еще более мрачным и нелюдимым?
В их представлении человек, способный любить, – не мужчина, а сама любовь – блажь расово неполноценных. Если бы тайна стала известна, его превратили бы в объект насмешек, только и всего.
Весной «странная война» на западной границе кончилась. Гитлер бросил танковые армии на Францию. Затем несколько лет шла война на востоке, против Советского Союза. Потом поражение, разгром вермахта, бои в Берлине, оккупация. Шулленбург уехал в родовое поместье и стал вести жизнь отшельника. Женщины входили в его жизнь и уходили прочь, не оставляя следа, – он ждал ее, свою Лотту, продолжал надеяться на чудо. И каждый год в один и тот же вечер неизменно появлялся здесь, сидел вот за этим столиком и со странным нетерпением поглядывал на дверь: он все еще верил – откроется дверь, и на пороге он снова увидит ее стройную фигуру, как это уже было однажды. Но она не приходила.
Погруженный в размышления, долго сидел он в заветном углу. О происках поставленной на его след ищейки думать не хотелось. Как и прежде, Шулленбург покинул «Великую Шарлотту» с рассветом. Он спешил в Мюнхен.
Штрадер сказал:
– Граф фон Шулленбург, приказ о назначении вас командующим группами армий «А» и «Б» согласован и скоро будет подписан, – он подошел к генерал-полковнику и крепко пожал ему руку. – Поздравляю.
Его примеру последовал генеральный инспектор бундесвера Гейнц Кривель.
– Но тот, кто подпишет этот приказ… не осведомлен о том, что группы армий «А» и «Б» представляют собой силы вторжения. На вас я возлагаю выполнение важнейшего военного плана – «Рейх-IV», – продолжал Штрадер.
Шулленбург оставался бесстрастным, – требовалось много усилий для того, чтобы не дать воли гневу и презрению к Штрадеру и его сообщникам. Но Вилли Лунг своевременно сообщил ему о предстоящем назначении, и он был к нему подготовлен.
Шулленбург уже знал, что «Рейх-IV» – это несколько модернизированный оперативный план «Деко-II». Однако Шулленбургу до сих пор не удавалось видеть разработанные под руководством Хойзингера карты и схемы операции. Со слов Лунга Шулленбург знал, что в этом секретном военном плане, в частности, говорится: «Операция „Деко-II“ предусматривает внезапные совместные боевые действия сухопутных, военно-воздушных и военно-морских частей и соединений и пропагандистских подразделений, просочившихся еще до начала операции в Восточный Берлин и в стратегически важные пункты советской оккупационной зоны». Франц Штрадер, несколько «осовременив» этот план, дал ему иное, весьма симптоматичное наименование – «Рейх-IV».
– Вы должны быть готовы приступить к исполнению обязанностей командующего, генерал, – сказал Штрадер.
– Могу приступить уже с этой минуты, – сухо ответил Шулленбург и, видя настороженность на лицах присутствующих, продолжал: – Начнем с того, что я просил бы вас предоставить мне возможность немедленно изучить оперативные документы операции «Рейх-IV».
– Отлично. – Штрадер определенно повеселел. – Сейчас я ознакомлю вас с «Рейх-IV» в самых общих чертах…
Затем вы возьмете у генерала Кривеля карты и схемы вместе с пояснительными записками, замечаниями к ним и основательно займетесь изучением уже в своем штабе. Да, да, у вас есть штаб, и сегодня же вас проводит туда гауптман Лунг. – Штрадер сделал знак Гейнцу Кривелю, тот расстелил на столе огромную карту, испещренную значками и стрелами, и приступил к пояснениям.
– Составленный нами оперативный план «Рейх-IV» беспрестанно находится в процессе оперативного выполнения, – сказал он и, заметив недоверие Шулленбурга, продолжал: – Он состоит из нескольких слагаемых…
Штрадер отошел от стола. Шулленбург стоял в оцепенении: что все уже разработано и столь скрупулезно – этого он не ожидал. Стало быть, они решили следовать примеру Гитлера, – тот строил свои расчеты на вероломстве, нанесении неожиданных ударов по ничего не подозревающему противнику и таким образом создал Третий рейх. Его последователь Франц Штрадер мечтает о Четвертом рейхе. План «Рейх-IV» – зловещий заговор! Шулленбург продолжал стоять у карты, будто окаменевший.
– Группами армий «А» и «Б» командуете вы, генерал-полковник фон Шулленбург, – повторил Штрадер.
– Благодарю вас. Я заберу эти документы с собой.
На прощанье Штрадер сказал:
– Вы должны быть готовы вступить в командование в любую минуту, герр командующий, готовы чем скорее, тем лучше. Многое мной уже сделано… Особое внимание обратите на группу армий «А» – мною поставлены перед ней задачи сложные… – сказал на прощание Штрадер.
Шулленбург откланялся, ему не терпелось остаться наедине со своими мыслями. Он поспешил в Бонн.
Долго сидел он за письменным столом в своем кабинете, в глубокой задумчивости: вот он, в этом кожаном портфеле, план «Рейх-IV». У Шулленбурга зрела дерзкая мысль… Он закрыл дверь кабинета и принялся за работу…
Утром пришел Вилли Лунг с запиской от Штрадера: пора было собирать чемоданы, их ждали за океаном. Поездка неофициальная, туда отправятся, кроме Штрадера и Шулленбурга, представитель армии генерал Герч и Командующий западногерманскими военно-воздушными силами генерал Ганс Хубер.
Шулленбург брать с собой кого-либо не хотел и надеялся таким образом хоть на некоторое время избавиться от осточертевшего ему эсэсовского подонка Шванке. Он не сомневался, что на этот раз его поведение не будет Штрадером истолковано во вред ему, поскольку было заведомо известно, что никаких связей или даже шапочных знакомств по ту сторону Атлантики у него нет.
Можайцев знал теперь, что именно необходимо предпринять для того, чтобы победить Функа и уничтожить его «волчье логово» вместе с ненавистными установками «М-1». Но для того чтобы получить в свое распоряжение необходимые ему средства борьбы с Карлом Функом, Можайцев вынужден был идти на риск. Изучив по схеме подступы к вольфшанце, он отчетливо понял, что иного выхода у него нет – следовало немедленно повидать Уильяма Прайса, человека, давшего задание ищейкам Аллена Харвуда уничтожить его. Повидать Прайса значило на какое-то время очутиться в его власти, а чего именно хотел Прайс, инженер Можайцев прекрасно знал. Но иного выхода у него все равно не было – только Прайс мог помочь ему победить Функа.
В сопровождении Франсуа Можайцев выехал в Бельгию. С письмом инженера Можайцева в кармане Франсуа отправился на свидание с представителем разведки Аллена Харвуда в Брюсселе. Короткое письмо Можайцева следовало переслать Уильяму Прайсу таким образом, чтобы о нем не пронюхали немцы – обосновавшиеся в штабе НАТО гитлеровцы или агенты Карла Функа.
Резидент Харвуда, выслушав француза, только руками развел – неужели этот русский инженер верит в свое бессмертие? Франсуа Легран презрительно усмехнулся.
– Конечно, нет. Вы хотели бы разделаться с ним – он об этом знает. Но пока что вам придется охранять его – Можайцев должен встретиться с Прайсом. Вам нет смысла преследовать его – он нужен Прайсу.
Письмо Можайцева ушло по назначению. Ответ не заставил себя ждать. И вот с аэродрома поднялся самолет и лег курсом на заатлантическую республику. Единственным пассажиром на его борту был Можайцев.
Можайцев ни на минуту не сомневался, что люди Харвуда следят за каждым его шагом, однако никто ему не досаждал. Он сел в поезд и отправился в Прайсхилл. Гейм и Финчли повстречали его, как только огромный черный лимузин доставил инженера на виллу Прайса. Они видели, как он поднялся по ступенькам лестницы, как за ним закрылась парадная дверь.
Можайцев спокойно вошел в обширный кабинет. Прайс сидел за письменным столом и, не мигая, смотрел на приближающегося к нему посетителя. Можайцев подошел к столу и остановился, как всегда бесстрастный и несколько чопорный, пристально из-за золотых очков посмотрел на хозяина виллы. Глаза Прайса не скрывали злобы, гнева и мрачного торжества. Некоторое время длилось молчание.
– Явившись ко мне, вы допустили неосторожность, – Прайс помолчал, желая убедиться, какое впечатление его слова произвели на гостя, но на лице Можайцева не дрогнул ни один мускул.
– Вы ошибаетесь, сэр, – возразил он спокойно. – Вы хотите сказать, что прикажете уничтожить меня? – Прайс молча кивнул головой. – Я заранее учитывал такую возможность, – продолжал Можайцев, – однако мне она представлялась мало вероятной.
– Почему?
– Потому, что хорошо знаю вас, во всяком случае лучше, чем вы знаете меня, сэр, если бы не так – у нас не было бы этого разговора.
– Надеетесь на мое великодушие? – фыркнул Прайс.
– Нет, конечно, – в голосе Можайцева послышалось раздражение. – Просто я вам нужен, очень нужен. Ну и на крайний случай я принял меры, чтобы не попасть живым в руки ваших людей.
– Вы уверены, что нужны мне? – спросил Прайс.
– Да, иначе меня сейчас не было бы здесь.
– Вы, кажется, порядочный нахал, – пробурчал Прайс не совсем уверенно.
– Я приехал сюда не для того, чтобы играть словами, – заметил Можайцев. – Позвольте мне изложить суть дела. – Прайс кивнул в знак согласия. – Мне трудно говорить с вами о моральных категориях – они для вас пустой звук, – продолжал инженер. – Однако, к сожалению, именно с них и придется начать… Вы и Харвуд воспользовались моим недугом – я пристрастился тогда к алкоголю – и заставили мой мозг трудиться над изобретениями, направленными в первую очередь против моей родины. Вы были уверены, что мне чуждо само понятие «родина», ведь я же был изгоем. Но вам и этого было мало, и вы опутали меня кабальными условиями, окружили своими агентами, фактически создали мне тюремный режим жизни в Брайт-ривер. Но и этого вам показалось мало – вы отняли у меня сына, – ребенок оказался заложником, – теперь Можайцев говорил взволнованно и гневно. – Вы чудовище, Уильям Прайс! И вы, превративший в заложника моего ребенка, смеете пугать меня смертью!
Прайс хмуро перебил:
– Я ничего не знал о вашем сыне.
Можайцев резко возразил:
– Вы могли не знать о том, что Аллен Харвуд похитил у меня ребенка, лишь какое-то короткое время… А затем? Когда вы узнали, что же изменилось? Где мой сын?
Прайс презрительно рассмеялся.
– Об этом вам придется спросить Харвуда, если вы, конечно, получите такую возможность. Разве вы сами не понимаете, что жизнь вашего ребенка будет сохранена, если…
– Ни слова, сэр, – почти выкрикнул инженер, – я не стану благоразумнее в том смысле, как это понимаете вы. Ведь я уже сказал – понятие о моральных категориях для вас пустой звук. Для вас, но не для меня! Родина! Когда я почувствовал, что у меня есть родина, далекая, но любимая земля, далекий, но любимый народ, миллионы родных мне людей, – я возродился и стал человеком. Я мечтал уехать на родину…
– С украденными у меня чертежами, – хихикнул Прайс.
– Эти чертежи – продукт моего мозга, моего! – сдержанно произнес Можайцев. – Итак, я мечтал… Но вы, конечно, информированы Харвудом – агентура Карла Функа сумела завладеть документацией установок «М-1». Ситуация изменилась: и вы и Функ приняли меры к тому, чтобы схватить меня и заставить продолжить работу над моим изобретением, каждый в своих интересах. Ни у того, ни у другого ничего не вышло – я предвидел охоту на меня. Функ перехитрил не только меня, но и вас, – ведь в конечном счете установки «М-1» нужны не мне, а прежде всего вам. Не так ли?
Прайс кивнул. Можайцев продолжал:
– Я решил лишить вас возможности создать мои установки и пустить их в дело и выполнил это мое намерение, но оказалось, что это только часть задачи, поставленной передо мной жизнью: я обязан помешать Карлу Функу воспользоваться моим изобретением. И в этом пункте наши интересы сходятся, сэр.
Прайс сказал неопределенно:
– Мистер Харвуд сделает все, что надо.
– Мистер Харвуд ничего не сумеет сделать, – возразил Можайцев. – Он послал к «волчьему логову» Шервуда, но того выследили немцы и убили. Шервуд ничем уже не поможет ни Харвуду, ни вам, сэр. Разведывательные данные Шервуда были нужны для того, чтобы найти место, где прячется с моими установками инженер Шольц, и попытаться так или иначе уничтожить их. Харвуду потребуется много времени для того, чтобы повторить розыски вольфшанце Функа, и еще неизвестно – не окончится ли его затея тем же, чем кончил Шервуд. Мне нет необходимости искать ни Шольца, ни изыскивать пути подхода к его «логову» – мне известно и то и другое.
– Вы скажете это мне, – многозначительно заметил Прайс.
Но Можайцев не обратил внимания на его тон.
– Я сделаю больше – сам уничтожу то, что я когда-то создал, – сухо сказал он. – Уничтожу вместе с Шольцем и со всем тем, что построил там Функ.
– Что вы хотите за это? – Прайс с любопытством вскинул глаза на русского.
– Вы должны сохранить жизнь моего сына. Вы должны обещать мне отослать его в Россию – таковы мои условия и моя последняя воля, – ведь вы хорошо понимаете: я погибну там в вольфшанце – или при взрыве, или от рук подручных Карла Функа, я уже встречался с ними… – Перед глазами Можайцева встала картина пережитого в Северной Норвегии: пожар и выстрелы в горах, скользящая по фиорду шхуна Леграна, друзья на вершине утеса…
– Хорошо, – согласился Прайс. – Даю вам слово – ваша просьба будет выполнена.
– Я не верю вашим обещаниям, мистер Прайс, – с горечью заметил Можайцев, – прежде чем я покину Штаты и отправлюсь туда, откуда не вернусь, я должен повидаться с сыном.
– Ваш сын здоров, но мистер Аллен Харвуд на всякий случай спрятал его где-то на краю света, – поэтому при всем желании я не имею возможности обещать вам ни немедленной встречи с сыном, ни немедленной передачи его представителям советского консульства в Нью-Йорке, – деловито сказал Прайс. – Я понимаю ваше недоверие ко мне, – он криво усмехнулся, – но, право же, иного выхода нет. Подумайте – какой мне смысл обманывать вас? Зачем мне ваш ребенок? Я скажу мистеру Харвуду о моем обещании вам, и он сделает так, как вы хотите.
Можайцев долго молчал. Потом устало сказал:
– Мне ничего не остается, кроме как надеяться на то, что вы выполните ваше обещание, сэр. В самом деле – зачем вам брать на себя смерть моего мальчика?.. До сих пор мы говорили о том, что я хочу получить за уничтожение вольфшанце Функа. Теперь я скажу, что мне надо для того, чтобы успешно провести операцию в Пиренеях. То, что для этого необходимо, можете мне дать именно вы, сэр.
– Что же это?
– Ваше оружие, мистер Прайс. Да, да, вы не ослышались – мины, вернее, «адские машины» с той самой начинкой. Вы сможете сделать так, чтобы какая-то часть этого оружия была доставлена, скажем, в Пиренеи и передана в мое распоряжение, разумеется, при соответствующем контроле Харвуда. От помощи в этом деле я не откажусь – мне будет нелегко организовать взрыв «волчьего логова».
Прайс долго сидел молча, размышляя. Можайцев оказался умнее, чем он о нем думал: уничтожить в лице Карла Функа опасного соперника в космосе представлялось «королю урана» абсолютно необходимым, как-никак ход работ инженера Норриса на Земле Бэтси был тесно связан с этими проклятыми установками «М-1».
И Прайс согласился. Требовалось некоторое время, чтобы организовать тайком отгрузку и транспортировку оружия.
Наконец все было готово, и Можайцев возвратился в Европу.
Посылки Прайса пришли в пункты назначения в точно назначенные сроки.
Итак, предстояло идти на опасный штурм «Каньона смерти».
И вот Можайцев и, как всегда, подвижный, энергичный Франсуа снова идут «подземным вариантом», маршрутом, намеченным ими совместно с профессором Пьером Леграном, хотя сам ученый в экспедиции участия не принимал. Это именно экспедиция, тайком подготовленная Алленом Харвудом по приказу Уильяма Прайса: три десятка человек, присланных в помощь инженеру Можайцеву, специальное снаряжение – спальные мешки, палатки, веревочные и стальные лестницы, каски, водонепроницаемые костюмы, карбидные лампы, электрические фонари, даже сделанная по чертежу профессора лебедка с особым устройством, телефонные аппараты и тщательно упакованный груз, «подарки» Прайса Карлу Функу.
Осторожно, выслав вперед дозоры, Можайцев со своими людьми направился к тому месту, где над пропастью, найденной когда-то Пьером Леграном, вились сотни сигалей – пиренейских галок.
Франкистских пограничников не было заметно, наверное, их не прельщала прогулка по горам в дождь и ветер. Погода помогла Можайцеву и его спутникам незаметно совершить бросок по открытой местности и вовремя уйти под землю.
Отдохнув, отряд Можайцева отправился в переход пещерами, к тому месту, где из подземных теснин в широкую галерею вырывается безымянная река, найденная впервые профессором Пьером Леграном. Они пробирались путем, уже знакомым Можайцеву по предыдущим, предварительным походам, раскинули палатки там, где не так давно он и его спутники нещадно мерзли на мокрых камнях. На упругой глади подземной реки, под нависающими сверху выступами горных пород появились резиновые надувные лодки – целая флотилия.
При свете электрических фонарей и факелов плыли на легких неустойчивых суденышках все дальше. Наконец достигли пункта, указанного старым ученым, – Франсуа руководствовался его указаниями неукоснительно.
Можайцев снова, в сотый раз, принялся изучать план «Каньона смерти», глубокого ущелья, прорезавшего горы в этих краях. В сочетании названия местности с замыслами обосновавшегося здесь Карла Функа Можайцев видел зловещий смысл – по замыслу немца, смерть, только смерть должна была изрыгать эта расселина в земной коре. И смерть эту понесут установки «М-1», созданные им, Можайцевым! Ни на минуту его не оставляло чувство тревоги: можно быть уверенным – Генрих Шольц зря не потеряет ни одного часа! Наверняка он ни днем, ни ночью не отходит от аппаратов, построенных по чертежам Можайцева, и все-таки у него явно не ладится. Инженер Можайцев при мысли об этом злорадно улыбается, чуть-чуть, краешком губ: там, в Брайт-ривер, он понял наконец, чего от него хочет Уильям Прайс, и, опасаясь, что документы могут попасть в руки Прайса и Харвуда вопреки его воле и даже без его ведома, внес в них значительные коррективы. В ту пору он безгранично доверял Генриху Шольцу, не подозревая в нем агента Функа, однако получилось как-то так, что он не сказал и Шольцу об изменениях в чертежах – все было некогда, не до того, да и ни к чему. Предусмотрительность полностью себя оправдала, хотя и с неожиданной для Можайцева стороны, – о вожделениях Карла Функа он тогда и понятия не имел. Немцы обрадовались, утащив его портфель с бумагами на подлодку, Шульц торжествовал, но орешек на поверку оказался им не по зубам. Можайцев отлично понимал – это-то и тревожило его, – рано или поздно, в любой момент, инженеры Функа с участием Генриха Шольца добьются своего, додумаются, разгадают его трюк, поймут, что чертежи неполноценны. Однако произведенная им операция с документами там, в Брайт-ривер, по-видимому, все-таки позволила ему выиграть время.
Осторожность, осторожность – ею нельзя было пренебрегать ни в чем, об этом и Можайцев и Франсуа Легран не забывали ни на минуту. Присланным Прайсом людям предстояло в считанные часы проделать большую и трудную работу. Они молча ползли по подземным коридорам и щелям с тяжелым грузом, в указанных Можайцевым местах оставляли «подарки» Прайса, тщательно их маскировали – не забывая каждый раз уничтожить свои следы.
Работа велась не только под землей – ночью эти же люди выбирались на поверхность и беззвучно исчезали в указанных Можайцевым направлениях. По ночам они выполняли работу совсем иного рода. И однажды под утро, когда они возвращались под землю, чтобы отправиться в обратный путь, Можайцев один остался на поверхности, далеко от лаза, ведущего в царство пещер, пропастей и мрака. Люди уходили настороженные, чужие, готовые на все и с недоверием бросали на него последний взгляд – смысла выполненных ими работ они, естественно, не понимали до конца, но чувствовали, что их странный начальник рискует головой, и это возбуждало в них интерес к нему. К Можайцеву подошел его друг. Помолчали, крепко обнялись, в глазах Франсуа стояли слезы, которые он и не старался скрыть.
– Иди, – сказал наконец Можайцев, – пора, парни ждут тебя.
– Ты должен уцелеть, – проговорил Франсуа настойчиво.
– Хорошо, хорошо, я постараюсь, – согласился Можайцев. – Иди.
Фигура Франсуа растаяла в темноте. Можайцев лежал у входа в оборудованное для него убежище и смотрел в ночное небо – там, за сырой пасмурью, его мысленному взору открывались космические дали с блеском далеких созвездий.
Альдебаран… Альдебаран… Он вдруг поймал себя на мысли, что неизвестно зачем и почему думает о затерянной в мировой бездне звезде, которой, возможно, и нет вовсе… Просто он хотел уйти от жгучего желания немедленно действовать, отвлекая себя надуманной чепухой. Действовать, действовать, ведь он получил-таки возможность привести в исполнение свою угрозу, которая показалась просто смешной Гюнтеру Курцу там, в Норвегии. Но следовало подождать, чтобы нетерпением не сорвать с таким трудом налаженной операции, а заодно не поставить под удар Франсуа Леграна, дать ему возможность благополучно вернуться домой.
В вынужденном безделье прошел день, другой. Притаившись в крошечном гроте, Можайцев с помощью цейсовского бинокля вел наблюдение за местностью, а ночью выходил наружу, дышал холодным, сырым воздухом нагорья и без конца думал о тех, кого так давно не видел и уже никогда не увидит, – о сыне-заложнике, об Оксане, о Ландышеве, – большего для них он не сможет сделать.
Вспоминал заснеженные равнины украденной у него родины и мысленно прощался с нею… Как писал когда-то советский солдат в гитлеровском лагере смерти Заксенхаузене:
Нет, он, Можайцев, уже никогда не вернется к тебе, Россия, и никто там, в России, не узнает ни о нем, ни о том, как он умер. Но он еще жив, жив!
Сырая темная пасмурь нагоняла туман и тоску.
И вот настал час, когда он решительно привел в действие аппаратуру, повернул рычажки настройки.
Передающие телекамеры, установленные людьми Прайса, работали отлично, на экране приемника отчетливо были видны отдельные куски местности, серые, безжизненные горы, узкие котловины среди них, темные ущелья. Можайцев упорно искал «Каньон смерти»… Вот оно, выровненное, залитое бетоном летное поле, прикрытое сверху маскировочной сетью… Где-то тут притаились установки «М-1», может быть, уже готовые к действию.
В дневное время аппаратура работала беспрестанно. Можайцев знал: приближается решительный час – и по-своему к нему готовился. Прежде всего он уничтожил принесенный Родриго план «Каньона смерти», затем снова и снова проверил свое новое изобретение, над которым работал в течение многих лет. Он готовился к встрече с Гюнтером Курцем. И очень скоро встреча эта состоялась.
… Его пробудил от сна резкий возглас у входа в грот:
– Выходите!
Можайцев бросил взгляд на часы – ровно полночь. Снаружи кричали:
– Выходите, через пять минут мы забросаем вас гранатами. Выходите!
Можайцев потянулся, надел очки, зажег подвешенную к потолку лампу.
– Не шуметь! Прошу… – он сделал приглашающий жест. – Кто вам нужен?
Знакомый голос произнес:
– Вы, инженер Можайцев, – и в грот с пистолетом в руке вошел Курц, он ухмылялся. – Вот и опять увиделись, не ожидали, герр Можайцев? Я же предупреждал вас – поймаю. – Он прошел мимо Можайцева, к приемной телевизионной установке. – Изучаете нас? Упрямый вы человек, герр Можайцев! Но теперь ваши затеи ни к чему, – ударом ноги отбросил телеаппаратуру и повернулся к Можайцеву: – Вы проиграли и, как умный человек, должны понять это. – Сказал кому-то: – Взять его!
Курц подошел вплотную, обшарил ворот рубашки, швы пиджака, – искал ампулу с ядом.
– Кажется, ничего нет, – недоверчиво пробормотал он.
– Успокойтесь, я не собирался травиться, – презрительно сказал Можайцев.
– Очень хорошо… – Курц склонился над заинтересовавшей его вещью. – Что это?
Помолчав, будто нехотя Можайцев пояснил:
– Деталь к моим установкам.
Гюнтер Курц восхищенно произнес:
– Как, вы все это время продолжали работать над вашим детищем?
– Да.
– Мы предоставим вам возможность продолжить ваши изыскания.
– Я не буду работать на Карла Функа, – сквозь зубы сказал Можайцев.
– Разве вы до сих пор не поняли: или вы принимаете предложение Функа, или умрете? – не скрывая удивления, спросил Курц.
– Можете убить меня хоть сейчас.
Немец зло улыбнулся:
– Черт возьми, если бы это зависело от меня – я немедленно расстрелял бы вас, но вы же отлично понимаете, что я не имею права на это, вы нужны, очень нужны Функу, и я обязан доложить ему, что наконец-то вы в наших руках. Я был уверен, что рано или поздно мне удастся схватить вас. – Курц неожиданно расхохотался. – Как только мне доложили о появлении в окрестностях вольфшанце телевизионных установок, я понял, что это вы приступили к делу. Чего вы хотели этим добиться?
– Я же говорил вам еще в Норвегии – уничтожить «волчье логово» вместе с вами, – напомнил Можайцев.
Курц посмотрел на него как на сумасшедшего.
– Ну до этого все равно не дошло бы… – возразил он. – От разведки до организации диверсии расстояние далекое… Вы же не знаете, что такое вольфшанце! Идемте, – приказал он.
Солдаты угрожающе окружили Можайцева, пришлось повиноваться.
Жесткая скамейка вместо постели да крошечный грязный столик составляли всю мебель в камере, куда по приказанию Гюнтера Курца был помещен инженер Можайцев. Ему оставили его одежду, но все имевшиеся при нем вещи отобрали, вплоть до перочинного ножа и авторучки. Можайцев молча лежал на скамейке. Хотелось о многом подумать, но мозг точно почувствовал себя в заключении – отказывался работать… Хотелось встать, размяться, походить, но тут не расшагаешься – от двери, типично тюремной, с «глазком», до окна, странного, узкого, похожего на щель в стене, нет и двух шагов. В окно-щель видны серые безрадостные скалы на противоположной стороне «Каньона смерти» и кусочек залитой бетоном взлетно-посадочной полосы на самом дне ущелья.
На следующий день в коридоре загремели ключами, и на пороге вырос Гюнтер Курц. Его сопровождали солдаты из охранного батальона.
– Одумались? – Курц строго уставился на пленника. Тот продолжал безучастно лежать на своем тюремном ложе.
– Функ дал мне все полномочия решить вашу судьбу, – продолжал Курц. – Если хотите жить – приступайте немедленно к работе над вашими установками.
– Меня не интересуют ваши полномочия, – резко сказал Можайцев. – Я буду разговаривать только с Функом.
Гюнтер Курц ухмыльнулся.
– Вы полагаете, что специально для беседы с вами герр Функ должен бросить все дела и прилететь сюда? – ехидно спросил он.
– Разговаривать буду лишь с ним. Вы зря теряете со мной время, Курц.
Гюнтер Курц глухо выругался, подумав, сказал:
– Мне приказано показать вам вольфшанце… Вы должны убедиться в нелепости вашей идеи фикс относительно диверсии – вольфшанце взорвать нельзя. Знаете ли вы, что такое «волчье логово» Функа? Это… – он подыскивал подходящие слова. – Это первозданная каменная громада. Оно было бы уничтожено вместе с нами лишь в том случае, если бы где-то в недрах земной коры, под нами, неожиданно разверзлось жерло вулкана, но, увы, герр Можайцев, природа не на вашей стороне – здесь нет вулканов. Вставайте, пошли.
– У меня нет настроения заниматься экскурсиями, – со злостью возразил Можайцев. – И перестаньте болтать насчет идеи фикс… Мной руководила все это время не навязчивая идея неврастеника, а цель всей моей жизни, Курц, – впрочем, вам не понять этого. Вы признаете только силу, – он с ненавистью посмотрел в глаза собеседника. – Незаконно схватили меня, безоружного, бросили в эту каменную могилу и еще имеете наглость приходить сюда для каких-то переговоров со мной. Убирайтесь, разговаривать буду только с Функом, сообщите ему об этом.
Курц топтался у двери. Неожиданно предложил:
– Хотите, я покажу вам смонтированные Шольцем установки «М-1»?
– Смонтированные? – Можайцев сел. На плане Родриго стартовая площадка с его установками не была обозначена, и это обстоятельство весьма заботило Можайцева, – «адские машины» Прайса пришлось в известной мере располагать наугад, полагаясь на то, что в результате мощного взрыва здесь все равно ничто не уцелеет. – Смонтированные?
– Да, конечно, – подтвердил Курц. – Интересно? Ну, пошли. А Функу я сегодня радирую о вашем упрямстве.
Глубокая шахта, как и предполагал Можайцев, оказалась естественной пропастью, столь типичной для этих мест, основательно расширенной и приведенной в соответствующее состояние инженерами Функа. На дне шахты помещались установки «М-1», мощные агрегаты и специально для них сконструированные ракеты в «люльках» – амортизаторах. Можайцев внимательно осматривал свое детище. В галерее, рядом с пусковыми механизмами, стоял Шольц, предатель Генрих Шольц. Он заискивающе улыбался, – Можайцевым при виде бывшего помощника овладел неудержимый гнев: вот он, человек, погубивший его мечту, убивший его.
Пульт управления был расположен на значительном расстоянии от шахты, в глубине вольфшанце. Огромные бункеры, сверкающие новенькие электронные устройства, световые табло, разноцветные индикаторы, измерительные приборы… Гюнтер Курц как тень следовал за Можайцевым, пытаясь по выражению его лица определить, какое все это сооружение производит на него впечатление. В этом помещении Можайцев пробыл несколько часов, тщательно изучая аппаратуру, – он был по-настоящему заинтересован: успех всей операции против «волчьего логова» был связан именно с возможностью обосноваться вот в этих подземных залах. Курц расценивал поведение Можайцева по-своему, полагая, что того увлекла и захватила совершенная техника. А у Можайцева в это время не выходили из головы слова, недавно произнесенные Гюнтером Курцем: «Вольфшанце было бы уничтожено вместе с нами лишь в том случае, если бы где-то в недрах земной коры, под нами, неожиданно разверзлось жерла вулкана, но, увы, герр Можайцев, природа не на вашей стороне – здесь нет вулканов». Можайцев теперь имел возможность произвести необходимые расчеты и с удовлетворением прийти к выводу: Курц ошибается, – вместе со всем своим «волчьим логовом» он находился как раз над жерлом вулкана, о существовании которого и не подозревал, – «адские машины» Прайса ждали своего часа у него под ногами, в тех самых «недрах земной коры», к которым он питал такое доверие.
У выхода из помещения Можайцев столкнулся с Бодо Крюгером – тот стоял, широко расставив ноги, и мерил его торжествующим взглядом. Можайцев отлично понял значение этого взгляда – Крюгер уверен, что перехитрил, давно, конечно, придумал план, как можно скорее и безопаснее разделаться с ним; это Можайцев предвидел еще там, в Морсенсе, в хижине «бедняги Жака».
Все произошло так, как и предполагал Можайцев… Предложение Курца немедленно приступить к работе он решительно отверг и в результате неуступчивости был помещен в карцер, с содержанием в условиях «строгого режима». По мокрым стенам ползали мокрицы, света почти не было, под потолком еле мерцала крошечная тусклая лампочка; кормили отвратительной похлебкой из муки. Через неделю появились Курц и Крюгер. Курц, ухмыляясь, сказал Можайцеву:
– Как в санатории… Сами виноваты, я ведь предупреждал вас еще в Норвегии… Вздумали тягаться со мной, это же просто смешно! Теперь вы в ловушке. И не взыщите – я отдам вас Крюгеру, у него с вами старые счеты. – Он злорадно рассмеялся.
Можайцев упорно молчал.
В тот же день в камере снова появился Бодо Крюгер, на этот раз один. Плотно прикрыв за собой дверь, вплотную приблизился к Можайцеву и, задыхаясь от ярости, прошипел:
– Как вы думаете, сколько вам осталось жить?
Можайцев холодно посмотрел на него, произнес спокойно:
– Вы не над тем ломаете голову, Крюгер.
Немец тихо рассмеялся:
– Неужели думаете запугать меня? Вы оказались наивны, как ребенок, герр Можайцев, вы в моих руках, и я уничтожу вас раньше, чем вы сумеете что-нибудь придумать.
Можайцев стоял перед ним напряженный, будто готовый к прыжку.
– Вы опять увлекаетесь, Крюгер, – спокойно сказал он, – и это легко может стоить вам головы. – Он резко взмахнул рукой. – Я знал, что вы придете ко мне и произнесете именно эти слова, я знал это еще там, на берегу Бискайского залива, Крюгер. Ваше дело не грозить мне, а выполнять мои приказания, – к сожалению, вы, кажется, забыли об этом. Имейте терпение выслушать меня, если дорожите своей шкурой, Крюгер. Вы действительно спите и видите, как бы убить меня, но не посмеете ничего сделать мне.
– Почему?
– Потому, что я нужен Карлу Функу, и если бы вам удалось расправиться со мной, вас заподозрили бы в том, что вы так действовали по указке Прайса и Харвуда. Понимаете, что стало бы с вами самим? Вы отправились бы вслед за мной. Затем, вы почему-то забыли: моя смерть автоматически повлечет за собой и вашу, Крюгер, при всех обстоятельствах, – Можайцев с видимым удовольствием произнес «при всех обстоятельствах». – Мои друзья доставят Функу записанную на пленку вашу речь у трупа Шервуда, а как только Функ ее прослушает – у вас не будет шансов остаться в живых.
Крюгер в бешенстве вскричал:
– И все-таки сперва я уничтожу вас!
Можайцев спокойно сказал:
– Не будьте идиотом, Крюгер, вам ни к чему ссориться со мной. Я подарил вам жизнь при условии…
– Чего вы хотите? Дать вам матрас и подушку?
– Не обязательно. Когда меня схватили ваши люди, они забрали у меня небольшой аппарат, – доставьте этот аппарат сюда, мне скучно без дела.
– Только и всего?
– Да, пока что ничего невероятного я от вас и не требую.
– Этот аппарат имеет отношение к вашим установкам?
– Вот именно. Я хочу продолжить работу над ним.
– Ладно, получите свою игрушку.
«Игрушка» была доставлена Можайцеву лично Крюгером через час. А на следующий день снова появился Гюнтер Курц, уговаривал, угрожал. Можайцев решительно отказался. Курц ушел от него в ярости. Что-то новое почувствовал Можайцев в его поведении, смятение и неуверенность сквозили во всех жестах и интонациях голоса эсэсовца.
– Что случилось? – прямо спросил он Бодо Крюгера. Тот боязливо покосился, выглянул за дверь, убедился, что там никого нет, и лишь тогда объяснил причину тревоги, охватившей его шефа.
Карл Функ сообщил, что, по полученным им сведениям, установки «М-1» пока не освоены.
Можайцев слушал с трепетом… Перед его глазами встало лицо Ландышева… И вдруг он с ужасом подумал о том, что опоздал, что все его жертвы могут оказаться ни к чему, если он не сумеет завершить операцию с вольфшанце раньше, чем советские инженеры оторвут от пускового стола ракету с космическими кораблями, которых так испугался Функ.
– Функ хотел бы пустить в ход мои установки? – спросил он, скрывая волнение.
– Да, конечно, – признался Крюгер.
– В таком случае я согласен попробовать… Доложите Курцу. Я не хочу терять времени в ожидании приезда сюда Функа. Однако если он не будет здесь через три дня – я ни к чему не притронусь, пусть Курц не обольщается, так и доложите ему.
– Чего вы хотите от Функа?
– Не ваше дело. Впрочем, скажу: я помогу ему в обмен на свободу.
– И тогда вы уже не станете пытаться бороться с ним? – Крюгер не скрывал насмешки.
Можайцев холодно ответил:
– Тогда у меня уже не будет к этому ни необходимости, ни возможностей. – За стеклами очков мрачно сверкнули его глаза.
– Хотите жить… – Крюгера это почему-то успокоило. – Хорошо, я доложу Курцу.
Можайцева переселили в его прежнее помещение, с окном-щелью, через которое он видел безжизненно-серые скалы и аэродром на самом дне «Каньона смерти». В бункере, у пульта управления, его встретил Шольц.
– Давно бы так… – произнес он с облегчением. – Я уверен, герр Функ выпустит вас из этой мышеловки, в которую вы так неудачно попали.
Можайцев понимал: Шольц был абсолютно уверен в обратном – отдав Функу свои знания в решительный момент, он, Можайцев, перестанет быть нужным ему и будет ликвидирован.
– Какое напряжение тока? – спросил Можайцев. – Мне потребуется очень высокое напряжение.
– Да, да, понимаю… – засуетился Шольц.
Можайцев не расставался со своим аппаратом, не подпуская к нему Шольца, Курц на это «чудачество» рассерженного инженера смотрел сквозь пальцы, в конце концов у того были основания не доверять своему бывшему помощнику. Крюгер убедил его в том, что странный аппарат Можайцева, с кнопками и рычажками, всего-навсего недостающая деталь к его установкам.
Истекал срок, названный Можайцевым Курцу… Поздно вечером в окно-щель ударил сильный свет. Можайцев посмотрел вниз, там на летном поле аэродрома вспыхнули сигнальные огни, прожектора… Он взглянул вверх – гигантской маскировочной сети не было.
Функ все-таки прилетел! Можайцев хорошо рассмотрел его даже отсюда, с значительной высоты. На аэродроме, рядом с самолетом, Функ казался совсем крошечным. Успокоенный Можайцев прилег, но отдохнуть не пришлось, через несколько минут за ним пришли, звал к себе Карл Функ.
Он впервые очутился в апартаментах хозяина «волчьего логова». Можайцев вошел в просторный кабинет – Функ сидел за столом, напряженный, строгий, чем-то озлобленный. Курц и Крюгер стояли навытяжку перед ним.
Не здороваясь, Функ хрипло произнес, обращаясь к Можайцеву:
– Мне нужна ваша помощь… Вы поставили условием мой приезд сюда – я здесь. Чего вы от меня хотите?
– Обязательства предоставить мне свободу после того, как я окажу вам помощь. Следует определить, в чем конкретно эта моя помощь вам будет выражена и в течение какого именно срока мое пребывание в вольфшанце необходимо. – Можайцев произнес это спокойным тоном, подошел к столу, сел.
– Только и всего? – изумился Функ, начиная раздражаться. – Об этом вы могли бы условиться с Курцем, он имеет от меня полномочия.
– Курц не решит без вас, – возразил Можайцев. Казалось, Функ силился что-то вспомнить.
– Да, да… – забормотал он. – Гюнтер Курц рассказывал мне – вы поклялись уничтожить меня, – он с подозрением и откровенной злобой вперил глаза в сидящего, против него русского инженера; тот кивнул головой. Функ сказал: – Но условия здесь ставлю я. И перестаньте прикидываться идиотом, вы же понимаете: не захотите работать, вас ликвидируют… Так что все зависит от вас.
– В таком случае нам не о чем разговаривать. – Можайцев поднялся на ноги, но Функ сухо приказал:
– Садитесь. Сейчас вы поймете свое положение… Вы требуете предоставить вам свободу, это совершенно невозможно… – Он посмотрел на часы и повернулся к Курцу: – Включите.
Курц приблизился к радиоприемнику и повернул рычаг настройки. Оборвалась тирольская песенка, захлебнулся какой-то джаз, забормотали дикторы на разных языках, Курц продолжал искать. В кабинет ворвалась английская речь, передавали последние известия. Можайцев в недоумении ждал, что будет дальше, он, кажется, задумался о чем-то своем и вдруг очнулся: произнесли его имя… Диктор сообщал о том, что в глуши Пиренеев обнаружили труп человека, сорвавшегося со скалы и разбившегося насмерть. По документам удалось установить личность погибшего – это русский эмигрант Можайцев. Говорят, он был талантливым инженером и одно время работал у Уильяма Прайса. Диктор говорил уже о чем-то другом, а Можайцев продолжал молча сидеть в кресле. Функ торжествующе рассмеялся:
– Для всего мира вас нет в живых, герр Можайцев, вы в моих руках, и я не собираюсь с вами либеральничать, – он поднялся. – Если вы посмеете отказаться работать, вас подвергнут… специальному обращению.
Можайцев величайшим усилием воли сдерживал душивший его гнев… Нет, нет, распускаться нельзя, одно неосторожное слово – и все пропало! Он встал, сказал растерянно:
– Прошу оставить мне жизнь.
– Приступайте к работе, – зло бросил Функ. – Утром я возвращусь в Германию, Курцу приказано систематически докладывать мне о вашем поведении. В случае… Саботаж – ваш смертный приговор, герр Можайцев.
– Хорошо, буду работать, – сказал Можайцев, пожимая плечами. – Но когда я требовал, чтобы вы прибыли сюда, я имел в виду не только надежду получить свободу, мне хотелось в вашем присутствии произвести один очень важный эксперимент. Успех эксперимента решает судьбу моих установок, возможность использовать их в любое время по вашему указанию.
– И вы хотите?…
– Прошу вас задержаться в вольфшанце хотя бы на день, не пожалеете.
– Хорошо, – подумав, согласился Функ, – буду смотреть ваш опыт с установками.
Когда Можайцев вышел, он обернулся к Курцу:
– Мне что-то не нравится тон, каким разговаривал этот русский. Не спускайте с него глаз.
За один день Можайцев не управился. Прошли еще одни сутки, в течение которых он не покидал помещения бункера с пультом управления. Потом позвонил и пригласил Функа прибыть на эксперимент. Тот пришел в сопровождении Курца. У входа их встретил Генрих Шольц.
– Можайцев что-то задумал, – предупредил дрожащим от волнения голосом. – Он закрылся в помещении, где находятся генераторы тока высокого напряжения и пульт управления, пристроил зачем-то к нашим приборам свой аппарат…
Функ двинулся было вперед, но Шольц схватил его за рукав.
– Ни шагу, – крикнул он в отчаянии. – Можайцев колдовал тут всю ночь и теперь спрятался от нас за электрический барьер.
– Где он сам? Я хочу говорить с ним, – ничего еще не понимая, рассердился Функ. – Хочу видеть его.
– Вы увидите его, сейчас я устрою это, – заторопился Шольц. Он бросился к стене и с усилием оттянул в сторону броневую заслонку, за которой оказалось пуленепробиваемое стекло. – Смотрите, вон Можайцев.
Помещение бункера было залито электрическим светом, детали механизмов сверкали металлом. Можайцев стоял, прислонившись к столу, с укрепленным на нем его аппаратом и смотрел в упор на Функа. Улыбался.
– Послушайте, Функ, – он поднес к губам микрофон, – вас, безусловно, интересует, что я собираюсь делать, не так ли?
– Да, да, конечно, ваш эксперимент…
– Вздор, – Можайцев нахмурился. – Вам известно, какую клятву я дал в Норвегии? Курц ведь говорил вам – я уничтожу ваше вольфшанце вместе с моими установками. Вот сейчас я это сделаю, – он повернулся к столу и стал что-то делать. – Я подвергну вас и ваших людей «специальной обработке», Функ. – Он неожиданно рассмеялся. Функ в ужасе отшатнулся, к стеклу приник Гюнтер Курц, схватился за телефон.
– Вы совсем спятили? – зарычал он. – Откройте, ну, я вам говорю? Какого черта вы там ковыряетесь?
В телефонную трубку было слышно, как Можайцев шептал про себя: «Жерло вулкана… Сейчас вы увидите… Жерло вулкана…» И вдруг Гюнтер Курц все понял: и телекамеры и грот, в котором был схвачен Можайцев, – для отвода глаз, а аппарат Можайцева для подачи радиокоманд припрятанным им где-то гостинцам Прайса… В трубке продолжало шелестеть: «Разверзнется… из земных недр…»
Курц глухо, по-звериному завыл и бросился к выходу… Но было поздно, Можайцев сделал свое: земля тяжко вздохнула и вспучилась, откуда-то из самых недр ударили фонтаны пламени, какие-то доли секунд они бежали навстречу друг другу, потом замкнулись кровавым частоколом, на острие которого повисли скалы, поднятые ввысь невиданной силой. Массы земли и камня рассыпались, плавились и точно в гигантскую воровку втягивались в невидимое жерло. И вдруг земля задрожала под ударами снизу, гигантское пламя стеной взметнулось на огромную высоту, ушло к звездам, будто чьей-то рукой стертым с небосклона. Не стало ни гор, ни «Каньона смерти», ровная, покрытая валунами долина, обугленная, безжизненная и зловещая, расстилалась теперь там, где еще несколько минут назад скрывалось «волчье логово».
Карл Функ был потрясен настолько, что слег в больницу. Вольфшанце, стоившее огромных денег, перестало существовать. Впустую ушло и время, которое потребовалось на его строительство, погиб двойник Функа, посланный на встречу с Можайцевым. Функ был в бешенстве. Он советовался со своими ближайшими помощниками: арестовать Гросса не имелось юридических оснований, да и шума в печати следовало всячески избегать, поскольку вольфшанце было величайшей тайной Функа; ликвидировать Гросса с помощью наемного убийцы не такое уж простое дело – он человек смелый, сильный, всегда имеет при себе оружие, безусловно, ожидает чего-нибудь подобного и потому начеку; но самое, пожалуй, главное – гнев Функа в этом случае не получал должной разрядки, – смерть Гросса была бы незаслуженно легкой. Функ решил разделаться с ним иначе. В газетах поднялась травля «красного» инженера, вспоминались различные эпизоды из его деятельности, ему ставилось в вину нежелание сотрудничать с властями в подготовке к взрыву – на случай военных осложнений – важнейших объектов на территории ФРГ. Положение Гросса осложнялось еще больше потому, что его сестра возбудила бракоразводный процесс, не хотела быть женой «воскресшего из мертвых» эсэсовского убийцы Шванке. Рассвирепевший Шванке, усматривая в «бунте» жены влияние ее «красного» брата, постарался подлить масла в огонь. В результате всего этого талантливый специалист-строитель, несмотря на все усилия, работы для себя получить теперь не смог. В нем все более зрела мысль о переходе в ГДР. Однако осуществить свое решение немедленно он не имел возможности – прежде всего следовало урегулировать семейные дела, помочь сестре. Затем – надо выждать подходящего случая, чтобы провести эту операцию наверняка. Гросс ничуть не сомневался – стоит ему споткнуться, и его уничтожат. Несколько раз он посетил Западный Берлин, но к Бранденбургским воротам и близко не подходил, формально – он искал работу. В это тяжелое время он с величайшей благодарностью чувствовал моральную поддержку Эрики, своего верного друга.
В одну из таких поездок Эрика сопровождала Гросса в Западный Берлин. Там, неожиданно для них, произошла встреча с Шванке-Дитцем.
Под вечер Эрика Келлер перешла пограничную линию у Бранденбургских ворот, взяла такси и направилась по известному ей адресу. Через полчаса машина остановилась у подъезда большого нового дома. На площадке третьего этажа Эрика остановилась: на двери квартиры виднелась медная пластинка, на которой было выгравировано – доктор Ирма Эрлер. После некоторого колебания Эрика позвонила. Ей открыли: да, да, профессор Эрлер дома, она ожидает фрейлейн Келлер…
Эрику проводили в кабинет. Из-за письменного стола ей навстречу поднялась Ирма Эрлер, хрупкая, женственно изящная. Пристально посмотрела на журналистку своими точно распахнутыми на весь мир огромными голубыми глазами, поправила локоны светлых волос и протянула руку:
– Я давно слышала о вас, читала ваши книги…
– Вам передали рекомендательные письма? – осведомилась Эрика.
– Да, конечно, не беспокойтесь, я доверяю вам. – Эрлер жестом пригласила ее садиться.
У Эрлер был странного тембра голос, неподражаемо волнующий, задушевный, выражающий своими нюансами, пожалуй, не меньше, чем словами. С нескрываемым любопытством рассматривая друг друга, женщины опустились на диван. Ни одна из них и не подозревала, что по ту сторону границы, в ФРГ Ирму Эрлер обрекли но смерть и что рука убийцы уже занесена над ней.
Беседа длилась допоздна. Эрику интересовало буквально все – она хотела написать об Ирме подробный очерк для гамбургского журнала «Шпигель». Эрика была наслышана об этой женщине, считала ее совершенно исключительной и заранее радовалась тому, что в работе о профессоре Эрлер ей, собственно, почти ничего не придется домысливать, настолько необычен, интересен и красочен жизненный путь этой женщины. Однако Ирма Эрлер оказалась на редкость скромна, порой просто застенчива, рассказывала о себе неохотно. Отец – преподавал физику в университете Геттингена. В годы второй мировой войны принялся агитировать коллег против проведения работ по созданию атомной бомбы, был выдан гестапо и брошен в лагерь уничтожения Дахау, где и погиб. Дочь пошла по стопам отца – она примкнула к подпольному антигитлеровскому движению, в сорок четвертом году была схвачена агентами службы безопасности – СД и сослана в Освенцим. Наступление Советской Армии спасло ей жизнь, гитлеровцы не успели уничтожить всех узников. Потом упорные занятия физикой – ив этом она не изменила памяти отца. Она стала выдающимся ученым, специалистом по атомной физике, написала несколько крупных научных трудов. Совсем недавно работала в научно-исследовательском центре ядерной физики в Дубне, под Москвой, а также знакомились с работами советских специалистов-атомщиков и принимала участие в одном особом эксперименте. Ну, вот и все. Да, с нею проживает ее старушка-мать, которая в настоящее время находится в больнице – при словах о матери лицо Ирмы Эрлер исказилось, губы задрожали: болезнь мамы, по-видимому, неизлечима. У доктора Эрлер есть сын, названный в честь замученного гитлеровцами дедушки Гансом. Он офицер, служит в подразделении Народной армии на границе с ФРГ. Теперь, кажется, все.
Этого для очерка, конечно, было мало, и Эрике пришлось навестить ученую еще несколько раз. Следовало соблюдать такт, не касаться вопросов, которых Ирма явно избегала. К тому же она все это время была страшно взволнована – здоровье матери с каждым часом ухудшалось, теперь все надежды возлагались на лекарство, которое невозможно достать, и вообще точно неизвестно – существует ли уже такое лекарство, или над созданием его еще только работают в лаборатории… Во время одного из своих посещений Ирмы Эрлер журналистка встретила у нее офицера – сына. Стройный, со смелым взглядом, уверенными, сильными движениями спортсмена, он кого-то напоминал Эрике, хотя кого именно – она никак не могла припомнить. Эта встреча навела на разговор, которого ранее Ирма так избегала: о том, кто когда-то был любим ею, об отце Ганса Эрлера.
Из-за зеленого абажура лампы Эрика видела прекрасное лицо Ирмы, ее полные печали глаза. Говорила она тихо, еле слышно и как бы не для Эрики, а просто так, перебирала в памяти события прошлого, – так дошла до того, что, естественно, сильно интересовало Эрику Келлер как журналистку… Он уехал утром в свою часть и не вернулся. Она ждала его еще несколько дней, потом к ней явился посыльный из штаба, она хорошо помнит его фамилию – Гюнтер Курц, и вручил ей послание от полкового начальства ее возлюбленного, в котором ее извещали, что волей фюрера предстоят исторические события, в которых ее любимый, во имя величия Германии, примет участие. Из этого послания следовало: человека, которого она беззаветно полюбила, уже нет в пределах третьего рейха. Тогда она уехала, условившись с хозяином гостиницы о том, что он передаст ее письма человеку, ставшему ее мужем, когда тот явится, – она почему-то не сомневалась, что он будет разыскивать ее. Вскоре началась война, танковые корпуса Гитлера ворвались во Францию… Затем – «Восточный поход»… Много раз обращалась к хозяину гостиницы, но тот неизменно отвечал, что ее муж больше у него не появлялся, и возвращал ей ее письма. Что же могло произойти? Она много думала над этим: или он отказался от нее потому, что происходил из знатной семьи и родные восстали против их брака, или погиб на фронте. Против первого предположения говорило то обстоятельство, что он, собственно, понятия не имел о ее происхождении, семье, убеждениях, ни о чем ее не расспрашивал, – им как-то было не до того; а в гибель на войне ей упорно не верилось, сердцем она все это время всегда чувствовала его живым, рядом с собой. Ирма Эрлер мечтательно сказала:
– Мы были так безрассудны… Он даже не знал моего настоящего имени. Он звал меня Лоттой… – женщина счастливо засмеялась: видимо, она действительно всегда чувствовала любимого рядом с собой, хотя не видела его много лет.
– Как его имя? – машинально спросила Эрика.
– Рихард, – Ирма Эрлер произнесла это как эхо.
– Что? – Эрику Келлер точно ударило электрическим током: – так вот кого напоминал ей Ганс Эрлер! Неужели мелькнувшая в ее мозгу догадка правильна? Нет, нет, не может быть…
– Почему он называл вас Лоттой? – спросила она, уже зная, какой услышит ответ.
– Мы встретились в гостинице «Великая Шарлотта»…
Эрика вспомнила, как совсем недавно она танцевала там с генерал-полковником графом Рихардом фон Шулленбургом… Неужели это все-таки так и есть? Но в ее представлении никак не увязывались суровый и замкнутый Шулленбург и Ирма.
– Вы что-нибудь знаете? – Ирма впилась в нее глазами.
Эрика долго молчала.
– Возможно, – сказала она наконец. – Мне почему-то кажется, что я его знаю, но боюсь утверждать это сколько-нибудь решительно, разочарование бывает значительно хуже долгого ожидания.
– Нет, нет, вы должны сказать… – взмолилась женщина.
Не скрывая своих сомнений, Эрика высказала мелькнувшую у нее догадку – сходство Ганса с генерал-полковником Шулленбургом было просто поразительно.
– Я должна видеть этого человека, – загорелась Ирма Эрлер. – Я поеду с вами в Западную Германию.
Эрика Келлер постаралась отговорить ее от такого шага: ведь может быть сходство чисто случайное – и тогда она не только испытает разочарование, но и окажется в весьма неудобном положении. К тому же не следует забывать: доктор Эрлер не просто женщина, но и ученый, да еще в области атомной физики, поездка на Запад может причинить ей огорчения и неприятности. Ирма слушала Эрику, но по ее отсутствующему взгляду та видела, что она думает о другом. Ирму волновала не только возможность разыскать любимого, но и крайне тяжелое состояние больной матери.
Чтобы как-то успокоить ее, Эрика сказала:
– Завтра я возвращаюсь домой… Постараюсь встретиться с фон Шулленбургом и… Если это тот человек, которого вы ждете все эти годы, – он сам устремится к вам; если нет… я сообщу вам.
На этом и расстались. А на следующий день, проходя с Гроссом по одной из улиц Западного Берлина, Эрика увидела в такси доктора Эрлер. Зачем она здесь, почему рискнула перейти сюда из восточного сектора, неужели она все-таки решила съездить в ФГР? Надо во что бы то ни стало задержать ее, убедить, возвратить домой!
Такси, в котором ехали Эрика и Герман Гросс, неотступно следовало за Ирмой Эрлер. Вот ее машина остановилась у подъезда особняка. Эрлер ступила на тротуар, двери открылись прежде, чем она успела нажать на кнопку звонка: ее здесь ожидали. Эрика и Герман в недоумении посмотрели друг на друга, нет, тут что-то не то, – если бы Ирма покинула территорию ГДР для поездки в ФРГ, ей незачем было бы забираться на окраину Западного Берлина, вот в этот особняк. Решили оставить такси и подежурить на улице, – авось что-нибудь и прояснится, однако выполнить это свое намерение не успели – у подъезда круто затормозил черный лимузин, из которого поспешно выскочил и бросился к дверям мужчина, при виде которого Гросс не мог удержаться от тревожного восклицания:
– Оскар Шванке!…
Теперь времени терять нельзя, одним им все равно тут ничего не сделать, – очевидно, профессора атомной физики Ирму Эрлер под каким-то предлогом все-таки сумели заманить сюда. Эрика дала шоферу новый адрес, и их машина быстро скрылась за поворотом.
Утром раздался телефонный звонок. В трубке шелестел старческий голос коллеги покойного отца еще по Геттингену. Ирма знала старика со времен своего детства, привыкла относиться к нему с безграничным доверием. Старый друг семьи поинтересовался научной деятельностью Ирмы, пожурил за то, что она совсем забыла о нем, трогательно расстроился, услышав от нее о том, что мать ее лежит в больнице в почти безнадежном состоянии. Долго кашлял в трубку, сморкался, вздыхал, жаловался на возраст, недуги, а затем вдруг вспомнил: для излечения матери Ирмы теперь имеется эффективный препарат. Верно – достать очень трудно, но при желании… У кого же достать этот чудесный препарат? Дай подумать, он что-то слышал… опять в трубке раздавались всхлипы, вздохи. Старик в конце концов вспомнил: да, конечно, такое лекарство есть у его давнишнего приятеля, который проживает в Западном Берлине. Препарат он приобрел у американцев, – у этих всегда все достать можно… Приятель – человек дряхлый, богатый, но страшный скряга: за препарат он, наверное, заломит большую сумму. Ирма заранее соглашалась уплатить любые деньги, умоляла помочь. Через час старый друг снова позвонил и сказал, что с большим трудом ему удалось-таки упросить приятеля уступить Ирме часть имеющегося у него американского снадобья. Эрлер немедленно отправилась по указанному ей адресу в Западный Берлин.
Она быстро поднялась по ступеням парадной лестницы и была несколько удивлена предупредительностью слуг – ее ожидали здесь. Но еще более удивилась она, когда в ответ на просьбу проводить к хозяину дома услышала, что тот отсутствует, но с минуты на минуту явится.
Хозяин появился почти вслед за ней, но, к ее удивлению, он оказался вовсе не глубоким стариком… Она даже усомнилась, туда ли попала? Нет, все правильно. Хозяин усадил Ирму Эрлер в кресло, в дальнем углу кабинета, за маленьким столиком и принялся угощать ее чаем. Она рассматривала его несимпатичную костлявую физиономию, прыщеватый лоб с залысинами, редкие волосы, глубоко запавшие в орбиты мутные глаза и не могла отделаться от впечатления, что когда-то, при каких-то обстоятельствах уже встречалась с этим человеком…
Он пытался сочувственно расспрашивать о постигшем ее горе, но она отлично чувствовала в нем фальшь и неискренность. Что-то тут было не так… Он подтвердил, что действительно дал согласие уступить ей препарат, но, поскольку последнее время бывает в Западном Берлине лишь наездами – лекарство находится в другом месте, он назвал городок в Баварии, – и за ним придется туда отправиться. Вылететь можно хоть сейчас, он со своими делами уже успел покончить.
– Вы? Это вы, Шванке? – наконец-то она узнала его! Шванке как будто смутился. – Ведь вы специализировались как хирург…
– Вас удивляет, что я превратился в бизнесмена? Зато всю войну я провел на фронте.
Она знала, что он лжет. Он давно уже превратился в убийцу, еще при Гитлере занимался какими-то «специальными отборами» заключенных в концлагерях, ошивался возле Гиммлера…
– Меня обманули, – с гневом произнесла Ирма Эрлер. – Зачем вы заманили меня сюда, Шванке? – Она поднялась с места.
Он попытался улыбнуться.
– Я действительно могу выручить вас… Если вы не желаете ехать со мной дальше на запад, я прикажу доставить лекарство сюда. Как хотите, фрау профессор.
– Сколько это будет стоить? – Она взялась за сумочку, но Шванке сделал протестующий жест.
– Что вы! Ни единого пфеннига.
– Не ожидала такого благородства. – Она, конечно, не поверила ни одному его слову.
Как бы не замечая ее тона, Шванке продолжал:
– Что же, можно вручить вам лекарство для умирающей мамы и здесь. Когда? Это зависит от вас самой – как только управитесь с заданием, скажете.
– С каким заданием?
– Послушайте, давайте перестанем играть в прятки, доктор Эрлер, – холодно сказал Шванке. – Вы отлично понимаете, что находитесь на конспиративной квартире разведки, а не в благотворительном заведении… Садитесь за письменный стол и пишите. Нам известно, что вы только что возвратились из Москвы, работали там над проблемами атомной физики. Мы не сомневаемся: русские раскрыли перед вами все свои секреты, ведь вы «красная» с пеленок, не так ли? – Он вынул из бокового кармана сложенную вдвое тетрадь и протянул ей: – Тут вопросы, которые интересуют нашу разведку. Услуга за услугу, фрау Эрлер, поняли?
– Прочь! – Она швырнула тетрадь на пол.
– Успокойтесь же! – крикнул он. – Давайте обсудим хладнокровно ваше положение. Мы хотим помочь вам спасти вашу мать. И зря вы отказываетесь лететь со мной в ФРГ, я подготовил для вас там сюрприз, – Шванке как-то загадочно ухмыльнулся. – Не верите? Напрасно… Мне известно: вы писали в гостиницу «Великая Шарлотта»… Я привезу вас к человеку, который никогда не переставал любить вас, мечтает о встрече с вами. Ваш сын обретет наконец отца, которого никогда не видел.
До беседы с Эрикой доктор Эрлер была бы поражена таким предложением, растерялась бы, но сейчас, после того как Эрика заверила ее, что имеет возможность разыскать Рихарда, предложение Шванке не произвело на нее впечатления, на которое тот рассчитывал, и он это почувствовал.
– Выпустите меня отсюда!
С каким-то отсутствующим взглядом он отступил от нее на шаг, и в тот же миг она почувствовала движение позади себя, что-то обрушилось на нее сверху, на голову ей набросили плотное покрывало, сладковатый запах хлороформа проник в нос, в рот. Уже теряя сознание, слышала, как Шванке скомандовал:
– Несите ее во двор, кладите в мою машину – и на аэродром, мы и так опаздываем…
Перед окончанием первой смены к Прокудину подошел секретарь партбюро.
– Василий Михалыч, поезжайте в райком, – сказал он, – вас ждет секретарь райкома.
– Зачем я понадобился секретарю? – спросил Прокудин.
Секретарь партбюро пожал плечами: об этом, мол, мне ничего не известно.
– Возьмите такси, – посоветовал секретарь. – По всему видно, дело спешное.
– Доеду и в автобусе. – Он и вида не подал, как задело его известие о том, что он зачем-то понадобился и сам секретарь райкома желает встретиться с ним, да еще срочно. Высокий, худощавый, несколько сутулый, длиннорукий Прокудин сейчас старался производственной занятостью прикрыть овладевшие им чувства: обиду, досаду, горечь…
– Так не опоздайте, Василий Михалыч, – напомнил секретарь, перед тем как уйти к себе.
– Хорошо, не беспокойтесь.
Прозвенел звонок – заступала вторая смена. Прокудин вымыл руки, снял спецовку, сунул в карман пиджака свежую газету и через проходную зашагал к автобусной остановке. Он думал о том, что беспокоило его последние дни…
На даче Рушникова в Кратове столкнулись два по-своему сильных человека. Для коммуниста Прокудина эта встреча была случайной, для «пенсионера Рушникова» – нет. «Пенсионер Рушников» знал о коммунисте Прокудине все, но не видел «подхода» к нему; Прокудин не знал о своем новом знакомом ничего и никаких подходов к нему не искал. Зная о Прокудине многое, Рушников в характере его так до конца и не разобрался; Прокудин в Рушникове не ошибся – он с самого начала отдавал себе отчет в том, что ничего об этом человеке не знает. Первый визит в Кратово был данью вежливости, – а почему бы и не принять настойчивое приглашение пожилого пенсионера, члена партии, проявившего себя отзывчивым в тяжелые для Прокудина дни? Джим торжествовал: контакт с интересующим разведку человеком установлен, задание в этой части выполнено. Прокудин, приехав в гости на станцию Кратово, ни о чем не подозревал, вел себя непринужденно, отдыхал – это хозяин отлично видел и пришел к выводу, что, собственно, Прокудин человек недалекий и о ним, пожалуй, будет не так уж трудно. Позже ему пришлось изменить свое мнение на этот счет. Взявшись по заданию Грина и Годдарта «сформировать» политическое мироощущение Прокудина в нужном направлении хотя бы на короткое время, он принял к исполнению поручение, которое было просто нереально. Редкие посещения Прокудиным его скрытого в тенистом садике дома он воспринимал как результат своей шпионской удачливости, везучести. С Прокудиным же творилось нечто, о чем «пенсионер» и не подозревал…
Первый визит был визитом вежливости, но последующие были вызваны тем, что Прокудин заинтересовался и жизнью и обликом своего неожиданного знакомого.
Рушников выписывал много политической литературы, газеты и журналы заполонили все его жилище. Такая уйма печатных изданий безусловно требовала затрат, которые не всякому пенсионеру по карману. Однако Прокудин обратил внимание на то, что пристрастия к чтению газет и журналов у полкового комиссара Рушникова не отмечалось; казалось, вся эта печатная продукция не имела к нему никакого отношения. Так для чего же она ему нужна, к чему раскладывать литературу таким образом, чтобы она обязательно бросалась в глаза каждому посетителю дачи?
Прокудин не мог не обратить внимания: коммунист, политработник Рушников, партийный билет и воинские документы которого он видел своими глазами, всячески старается избегать разговоров на политические темы; ни разу не слышал он от него ни одного критического замечания по поводу неполадок, недостатков, упущений. Прокудин пытался вытащить Семена Семеныча из скорлупы, в которой тот старательно прятался, но безуспешно. Тогда у Прокудина сам собой возник законный вопрос: какие же должны быть у человека мысли, убеждения, если требуется тщательно их скрывать от посторонних? Особенно если этот человек – член партии?
После нескольких посещений дачи в Кратове у Прокудина возникло ощущение незаметного на первый взгляд несоответствия в семье Семена Семеныча. Молодую, жизненно неопытную женщину, жену пенсионера, не терзали смущения, подозрения, она глубоко верила мужу и все заботы и время отдавала детям и обработке дачного участка. О прошлом мужа она была осведомлена не больше Прокудина, все, что знала о нем, знала исключительно с его же слов. Таким образом, Семен Семенович Рушников был для Прокудина человеком с неизвестной биографией, с неведомым прошлым. Легко верить, особенно тем, к кому у него возникло недоверие, Прокудин не привык. К тому же он заметил: новый знакомый исподволь, в высшей степени осторожно, пытается прощупать его настроение – не озлобился ли он, оказавшись, да и то в результате помощи чужого, совершенно постороннего человека, на положении рядового рабочего? По крайней мере, три обстоятельства обратили на себя внимание Прокудина: Рушников возвращался к интересующему его пункту в жизни Прокудина неоднократно, через определенные интервалы во времени, как будто он был уверен, что не сегодня, так завтра Прокудин обязательно должен разозлиться на всех и вся: почему он так вел себя? Очевидно, был уверен: Прокудин от условий, в которых он оказался, от обиды, ему нанесенной, обязательно взвоет. Так это и понял Прокудин. И у него возникло подозрение, что «благодеяние» Рушников оказал ему не случайно, что он стремится на свой лад «перевоспитать» его. Первое, что Прокудин сделал, – отправился в райком партии и спросил, в какой первичной организации состоит на учете Рушников. В отделе учета ему ответили, что у них Рушников не числится и вообще райком о таком «старом коммунисте» понятия не имеет. Что же это значит? Ведь Прокудин лично видел у своего знакомого партийный билет! Он направился в военкомат – о «полковом комиссаре Рушникове» и там не слышали. Возвратившись домой, Василий Михайлович написал письмо в КГБ. Он делился своими сомнениями и обращал внимание органов безопасности на Рушникова.
Секретарь райкома встретил Прокудина приветливо. Расспрашивал о работе, о жизни, он явно был в курсе, все понимал.
– Вот что, Василий Михайлович, – дружески сказал он, – у меня к вам сразу два дела… Пришлось заинтересоваться вами, – секретарь мягко улыбнулся, – и я выяснил, что в свое время вы работали в газетах, писали статьи, очерки. Вот мы тут и подумали, – а почему бы вам опять не взяться за перо, деятельность, так сказать, физическую сменить на идеологическую. Решили рекомендовать вас для работы в печати. Не возражаете? – Прокудин сидел молча, опустив глаза, и пытался разобраться в чувствах, которые овладели им в эти минуты…
– Значит, договорились, – продолжал секретарь райкома. – К деталям вернемся позже. А теперь вот какое дело – к нам обратились товарищи из Комитета государственной безопасности… Они хотели бы, чтобы вы, Василий Михайлович, в чем-то им помогли. Посоветовались с нами… От имени районного комитета я их заверил, что вам они могут доверять полностью.
– Спасибо, – вырвалось у Прокудина.
Точно не замечая его душевного волнения, секретарь продолжал:
– Сейчас сюда приедет полковник Соколов, я вас с ним познакомлю.
Действительно, Соколов приехал буквально через десять минут. Вместе с ним Прокудин прошел в предоставленную им комнату.
– Скажите, вы хорошо знали Тимура Рахитова? – спросил Соколов.
– Да. – В поднятых на полковника глазах Прокудина появилось удивление, разговора на эту тему он никак не ожидал. – Приходилось встречаться в клубе, иногда он приезжал в отдел, к отцу. Беседовали… Вас интересуют наши отношения, мое мнение о нем?
Соколов отрицательно качнул головой:
– Нет.
– Тогда что же? – не понимая, произнес Прокудин.
– Видите ли, что собой представляет Тимур Рахитов, нам уже более или менее ясно…
Соколов коротко рассказал, – вчера юноша был тяжело ранен ударом ножа.
– Жаль парня, – искренне сказал Прокудин. – Вы знаете, почему его пытались убить?
– Очень приблизительно, – уклончиво сказал полковник, – он не хотел тратить время на подробности. – В данное время нас интересуют некоторые обстоятельства, связанные с покушением на этого юношу, но имеющие отношение больше не к нему непосредственно, а к его отцу, Рахитову Михаилу Борисовичу.
При этом имени Прокудин помрачнел. Полковник продолжал:
– Мы обратили внимание на следующее… Во-первых, оказалось, что о случившемся с сыном Рахитов узнал раньше, чем милиция, следственные органы. Кто-то сообщил ему, что его сын убит. Как только он получил это известие – парализовало левую часть его тела. Сейчас Рахитов представляет собой жалкое подобие того, каким вы знали его прежде. Возникает вопрос – от кого и каким образом он получил такое сообщение? Рахитов мог бы если не сказать, то написать – правая рука у него в порядке. Однако он молчит. Что же это значит? Почему он не хочет назвать человека, принесшего ему трагическое известие? Дальше, Рахитов почему-то не сделал ни малейшей попытки как-то ускорить следствие, что, пожалуй, при подобном несчастье сделал бы любой из нас. Больше того, он вообще не проявляет никакого интереса к следствию. Почему он так странно ведет себя? Вас, безусловно, занимает вопрос – почему мы, собственно, обратили внимание на поведение Рахитова после покушения на его сына, не так ли, Василий Михайлович?
– Да, так, – признался Прокудин.
– Мы уверены, что Тимура Рахитова хотели убрать с дороги агенты иностранной разведки, – пояснил полковник. – В этих обстоятельствах странное поведение Рахитова-отца приобретает, я бы сказал…
– Зловещий смысл, – подсказал Прокудин.
– Пожалуй, так, – согласился Соколов. – Вы ведь, конечно, понимаете – перед нами задача со многими неизвестными. Вы должны помочь нам решить эту задачу.
– Я не силен в алгебре, – хмуро усмехнулся Прокудин. Он в упор спросил: – Что я должен делать?
– Встретиться и поговорить с Рахитовым.
– Не понимаю.
– Вы не следователь – стало быть, не имеете права его допрашивать. Вы с ним не друзья, а враги, – естественно, не можете рассчитывать на то, что он доверится вам, – все это мы отлично понимаем, – спокойно наговорил полковник. – И все же именно вы должны попытаться установить истину. Сначала вы дружили, потом он возненавидел вас. И в то же самое время он по-своему уважал вас, вернее, отдавал себе отчет в том, что вы достойны уважения… и боялся вас. Да, да, Василий Михайлович. Вот это обстоятельство и навело меня на мысль обратиться к вам за помощью. Понимаете, иногда человек свой страх перед другим старается скрыть нарочитой грубостью, проявлением ненависти, хотя сам-то в душе и знает, что, собственно, ненавидеть не за что.
– Понимаю, – задумчиво сказал Прокудин. – Психология! Вы хотите как бы опрокинуть логику. Здравый смысл говорит, что такой встречи быть не может и сам Рахитов в этом абсолютно убежден – и вдруг – открывается дверь, появляюсь я. Гм… Он растеряется? Безусловно. Но в следующий же момент он укажет мне на дверь и никакого разговора не состоится. Я полагаю, вы подумали об этом?
– Подумали, – Соколов усмехнулся. – И на дверь он указать не посмеет и разговор состоится, если вы, конечно, согласитесь пойти на это, как я понимаю, не очень приятное для вас свидание.
– Мне нужен предлог, – сказал Прокудин.
– Вот он – этот предлог, – полковник вынул из бокового кармана конверт и протянул собеседнику.
– Что это? – осведомился Прокудин.
– Письмо вам от Тимура Рахитова. Будучи не в состоянии самостоятельно выпутаться из тяжелого положения, в котором он очутился, Тимур решил обратиться за советом к вам. В этом коротеньком письмеце он пишет, что поговорить с вами ему крайне необходимо, что это для него вопрос жизни и смерти. Он не пишет, в чем именно дело, на конверте ваша фамилия, без адреса. Стало быть, он хотел лично приехать к вам для беседы, а записку приготовил на тот случай, если бы не застал вас дома, для того, чтобы иметь возможность условиться с вами о встрече в какое-то другое время. Но он опоздал – они попытались убрать его, и беседа Рахитова-сына с вами не состоялась. Сейчас он без сознания. Преступники спешили и не догадались обыскать одежду Тимура. А в кармане его костюма лежал вот этот конверт с письмом вам, Василий Михайлович.
– По-нят-но… – Прокудин сурово нахмурился. – Письмо Тимура дает мне право, да нет – обязывает меня пойти на встречу с Рахитовым.
Долго еще Соколов и Прокудин обсуждали предстоящую встречу.
Целью посылки Прокудина к Рахитову главным образом было стремление убедиться не столько в том, как к этому визиту отнесется сам Рахитов, сколько проживающий у него лже-Егоров. По мысли Соколова, визит Прокудина должен был напугать его и подтолкнуть на какие-то действия. Но Прокудину знать об этом соображении, пожалуй, не обязательно. Излишняя осведомленность может помешать ему держать себя у Рахитова естественно, непринужденно. Однако об одном обстоятельстве Соколов счел нужным предупредить своего собеседника.
– Кстати, – сказал он, – примите к сведению – то, что Тимур не убит, а лишь тяжело ранен, Рахитов не знает. Вы, конечно, понимаете, почему мы так сделали?
– Опасаетесь, что кое у кого может появиться искушение приняться и за самого Рахитова?
– Вот именно.
Прокудин легко нашел дачу своего бывшего начальника. Жена Рахитова, сгорбленная, заплаканная, при виде его остановилась и не могла сдвинуться с места.
– Нельзя! – замахала она руками. – Не пущу. Порадоваться нашему горю хотите.
– Перестаньте! – поморщился Прокудин. – Из-за Тимура скорблю вместе с вами, – в голосе его была искренность, которой Рахитова не могла не поверить. – К сыну вашему я относился с симпатией. Ну, а муж ваш… Чему же мне радоваться? Скажите, почему вы не положили его в больницу?
Женщина боязливо покосилась в сторону веранды, ответила почти шепотом:
– Он не разрешает.
– Кто – он?
– Знакомый его – инженер, товарищ Егоров.
Прокудин в изумлении передернул плечами:
– С каких это пор командует в вашей семье какой-то Егоров? Вашего мужа следует положить в больницу, там и лечение и уход лучше, да и вы, вижу, совсем с ног сбились, шутка ли – такие несчастья…
– Не разрешает, – безнадежно повторила женщина. – А Михаил Борисыч приказал мне во всем слушаться Егорова.
Она немного успокоилась и уже не держала Прокудина у калитки, они шли по направлению к веранде. Когда поднимались по ступенькам, в дверном проеме выросла фигура крупного мужчины с холеной рыжей бородой, с широкими стеклами золотых очков.
– Нельзя! – грубо, с оттенком угрозы в голосе сказал незнакомец, загораживая вход. – К больному нельзя.
Прокудин остановился.
– Егоров? – осведомился он, бросив на человека с рыжей бородой неласковый взгляд.
– Да, а в чем дело? Кто вы такой?
– Это вас не касается, – резко сказал Прокудин. – И будьте любезны не шуметь, шум любому больному противопоказан. – Не сводя с Егорова глаз, он двинулся вперед и сильным движением заставил того посторониться.
– Назад! – неожиданно злобно крикнул Егоров. – Я не позволю вам беспокоить товарища Рахитова.
Прокудин стоял уже посредине комнаты. На кровати в двух шагах лежал Рахитов. У него действительно вид был неказистый: лицо своротило на сторону, изо рта текла слюна, вывороченный из орбиты левый глаз уставился на Прокудина с выражением беспредельной ненависти. Его жена стояла теперь рядом с кроватью и с надеждой смотрела на Прокудина.
– Вот что, – сказал Прокудин, расправляя плечи, – вы, гражданин Егоров, зря надрываетесь. У меня к Михаилу Борисовичу интимное дело, и будет лучше, если вы уйдете, не будете нам мешать.
Он увидел, как взгляд Егорова зажегся злобной решимостью. Ого! Он, кажется, и в самом деле намерен выдворить отсюда непрошеного гостя.
– Кто этот человек? – спросил Егоров жену Рахитова.
– Прокудин.
В глазах Егорова мгновенно возникло и тотчас погасло какое-то новое, еле заметное выражение – растерянности, страха или удовлетворения…
Обращаясь к женщине, он сказал:
– Я скоро вернусь… Не позволяйте ему утомлять больного, – и направился к калитке. На Прокудина больше ни разу не взглянул. Но Прокудин про себя отметил: его имя почему-то имеет для этого человека значение. Какое и почему? Кто он?
Рахитов таращил налитые кровью глаза, правой здоровой рукой указывал на дверь. Жестом Прокудин остановил его.
– Именем вашего сына я должен задать вам, Рахитов, несколько вопросов. Я не задержусь здесь. Вас интересует, какое я имею право говорить от имени Тимура? Дал ли он мне такое право? Да, дал. Смотрите, вот его письмо мне – оно найдено при нем. Прочтите это письмо. – Он вынул его из конверта и передал Рахитову.
Кося глазами, тот мучительно долго читал. Прокудин понял: он уже давно не читает, а размышляет, как вести себя дальше. Потом Рахитов вобрал голову в подушку и, отшвырнув от себя письмо, снова показал на дверь. Булькающее рычанье, срывающееся с его губ явно означало: вон!
Прокудин внутренне усмехнулся – сейчас он убедился воочию, как прав был полковник Соколов: гнев и ненависть были искусственно вызваны, чтобы избавить от необходимости вести неприятный, а может, и опасный разговор – это он почувствовал отчетливо.
– Перестаньте хотя бы на несколько минут кривляться, – спокойно заговорил он, – Вашему сыну грозила смертельная опасность, он знал о ней, стремился избежать ее и хотел посоветоваться со мной, но не успел. Ваш сын отлично знал, что вы ненавидели меня, и все же он рискнул. Говорил ли он предварительно с вами о том, что беспокоило его, о том, чего он боялся, почему боялся?
Рахитов отрицательно затряс головой, но по выражению его глаз Прокудин видел: лжет. Больше того, он заметил, что все существо паралитика при этом разговоре охватил смертельный страх.
– Я был для Тимура – последним шансом, последней соломинкой, за которую он решил ухватиться, вы – рядом, вы – отец, разве не логично предполагать, что прежде чем обращаться ко мне, он поговорил с вами?
Рахитов опять замотал головой, замычал: не было, мол, такого разговора.
– Я не верю вам, – откровенно сказал Прокудин. – Тимур просто не мог обратиться ко мне, не попытавшись найти совет и помощь у вас, отца своего. С какой же целью вы пытаетесь разуверить меня в этом? Я хотел помочь вам – ведь преступников надо найти и сурово наказать, – но вы почему-то не хотите этого. Прощайте. – Прокудин снова обратил внимание, как выражение крайнего страха, почти ужаса, мигом сменилось у Рахитова состоянием покоя – опасность миновала. Когда миновала? Как только Прокудин прекратил разговор об обстоятельствах, связанных с покушением на Тимура. Рахитов почему-то очень боится разговора на эту печальную тему.
Когда уже подходили к калитке, Прокудин неожиданно спросил жену Рахитова:
– Кто сообщил вам о смерти сына?
– Н-не знаю… – растерянно сказала женщина. – Вечером кто-то приезжал на автомобиле и сообщил Михал Борисычу, а кто – он мне не сказал.
В тот же день Прокудин о своей поездке к Рахитову поведал полковнику Соколову.
– Инженер Егоров? Помню, видел как-то… – Соколов задумался. – Пока ясно одно: Рахитов не случайно отнекивается, о покушении на сына он знает что-то такое, чего не знаем мы с вами. Так почему же он молчит? Боится? Пожалуй, но чего? И кто же мог нагнать на него страху? Это следует выяснить.
– У меня создалось впечатление, что, во-первых, Егоров имеет какую-то власть над Рахитовым, непонятную даже жене, – сказал Прокудин озабоченно. – Во-вторых, Егоров, видимо, сейчас торчит на даче у Рахитова не столько для того, чтобы помочь больному, сколько с целью помешать его контакту с посторонними, – должно быть поэтому же он стремится не допустить перевозки Рахитова в больницу.
Так совершенно неожиданно для себя вышел на первый план рыжебородый инженер Егоров.
Годдарту было невдомек, к чему привело посещение им в Центральном парке культуры и отдыха побывавшего на Луне советского космического корабля. Он поехал туда по совету профессора Желтовского, которого презирал за излишнюю доверчивость и недальновидность, над которым внутренне глумился, но эта поездка привела к целой серии весьма важных событий: не было бы ее – не заметил бы его там Тимур Рахитов, не начал бы парень выслеживать «Ирину Петровну», не стал бы на след Грина, не полетел бы в Ленинград, не было бы нелепой встречи с Мордехаем Шварцем, закончившейся в конце концов провалом этого старого шпиона и ранением самого Тимура. А не попытайся Грин отделаться от Тимура – ничего не случилось бы с Рахитовым-старшим, не направился бы к нему с визитом Василий Прокудин и не столкнулся бы там лицом к лицу с ним, Годдартом-Егоровым. Но обо всем этом Годдарт не имел ни малейшего представления, так же, впрочем, как и о том, к чему все это приведет в ближайшие дни. А случилось вот что.
Прокудин побеседовал с полковником Соколовым и об обстоятельствах, заставивших его написать в КГБ относительно «инвалида Отечественной войны» со станции Кратово. Провожая от себя Прокудина, полковник сказал:
– Придется вам, Василий Михайлович, основательно помочь нам. Но не увлекайтесь, будьте осторожны. Если наши худшие опасения подтвердятся, следует быть готовым ко всему. Не забудьте – Тимура Рахитова они хотели отправить на тот свет запросто, ударом ножа – старомодно, зато бесшумно.
А на следующий день в цехе появился Богуславский, как всегда прекрасно одетый, надушенный. Подошел к станку, на котором работал Прокудин, поздоровался, вежливо осведомился о делах, пошутил, что-де рука у него, у Богуславского, легкая: захотел помочь затравленному всякими там прохвостами хорошему человеку и помог, теперь Василий Михайлович, так сказать, в люди вышел, – шутка ли – квалифицированный токарь. Прокудин молчал, он чувствовал, что все это лишь предисловие к какому-то разговору, и не ошибся. Уже серьезно гость сказал:
– Нам надо поговорить. Буду ждать вас сегодня в семь вечера на улице, напротив дома, в котором вы живете. Оденьтесь поприличнее.
Бесцеремонность Богуславского сердила Прокудина, оскорбляла, в другое время он резко отказался бы от встречи с этим субъектом, но не теперь: ведь этот хлыщ – человек «пенсионера Рушникова»! Прокудин согласился.
Минута в минуту он вышел из дома, в стоявшем неподалеку такси его уже поджидал Богуславский.
– Вы точны, – улыбнулся он. – Ну, поехали. – Машина тронулась с места.
– Куда направляемся? – спросил Прокудин.
– В злачное заведение, – рассмеялся Богуславский. – С вас, дорогой Василий Михайлович, причитается. Да и перемену положения обмыть следует – вы уже не разнорабочий, а ква-ли-фи-ци-ро-ван-ный токарь! Ну, ну, не бойтесь, я пошутил, грабить вас не собираюсь, взяток не беру. Просто я намерен угостить вас ужином в ресторане, там и поговорим.
В ресторане Богуславский был своим человеком, провел Прокудина в отдельный кабинет. Пили, ели, Богуславский рассказывал анекдоты. Прокудин нетерпеливо ждал, когда же он перейдет к делу, ради которого притащил его в ресторан.
– Вот что, дорогой Василий Михайлович, пора вам перейти на более подходящую работу, – произнес наконец Богуславский.
– Нет, я никуда из цеха не уйду, – возразил Прокудин.
– Уйдете, милейший, уйдете. – Стремясь подпоить Прокудина, Богуславский выпил лишнего сам и теперь явно терял контроль над собой. – Так хочет ваш друг-приятель Семен Семенович. И вы не скромничайте, Рушников – умный человек, он знает, чего вы стоите.
Рушников? Вон оно что!
– Так договорились? – продолжал Богуславский, пьянея. – На производстве вы давайте закругляйтесь… Постарайтесь получить положительную характеристику.
– Никуда я не пойду, – уперся Прокудин, – мне и там хорошо.
Богуславский зло ухмыльнулся.
– Вы, Прокудин, наивный ребенок! Честное слово. Ему предлагают выдвижение, а он еще кобенится. Чудак! Сволочь Рахитов? Сволочь. А ходит в начальниках, а вы… – Богуславский грязно выругался. – Надо поумнее быть, вот так!
Прокудин слушал с затаенным вниманием: никогда ни одним словом не обмолвился он Рушникову о своем прошлом, о Рахитове – и все же они знают! Богуславскому рассказал Рушников – это-то ясно, но откуда такая осведомленность Рушникова? И при чем тут вообще Рахитов?
Поход в ресторан приобретал неожиданный интерес.
– Никуда я не пойду, – стоял на своем Прокудин. – Мне выдвижение не нужно, в услугах не нуждаюсь.
– Давно ли? – насмешливо усмехнулся Богуславский. – Забыли, кто вас выручил? Хотите, чтобы опять вышвырнули на мостовую? Что ж, и это можно.
– Не то время, – спокойно заметил Прокудин. Он еле сдерживался, чтобы не дать волю охватившему его гневу.
– Идеалист! – фыркнул Богуславский. – Впрочем, черт с вами, как хотите. Только советую Рушникову не перечить, если вам, конечно, жизнь дорога, а то, чего доброго, в два счета останетесь без головы – у него это быстро… – Он спохватился, что сказал лишнее, и настороженно поглядел на Прокудина, но тот сделал вид, что не обратил на его слова никакого внимания, и Богуславский успокоился.
– Какую работу вы мне предлагаете? – спросил Прокудин.
– Все-таки интересно? – раздраженно сказал Богуславский. – Какую – не знаю, об этом вам Семен Семеныч скажет. Он просил передать, что завтра будет ждать вас для конкретного разговора по этому вопросу. Просит приехать к нему домой. Мой совет – не ссорьтесь с ним.
Прокудин молча пожал плечами: наступление началось сразу же с применением угроз. Что-то будет дальше?
– Хорошо, завтра я подъеду к нему, – небрежно согласился он.
– То-то! – сердито обронил Богуславский. – Пью за ваше повое выдвижение.
Так вот, оказывается, для чего была нужна эта встреча в ресторане: подготовить, уговорить.
Рушников встретил Прокудина с показной сердечностью. Во время беседы с полковником Соколовым, состоявшейся тотчас после того, как Прокудин расстался с Богуславским, оба они полагали, что цель приглашения на станцию Кратово – попытаться так или иначе заставить Василия Михайловича согласиться на какое-то гнусное предложение, которое затем отдало бы его во власть Рушникова или тех, кто за ним стоит. Об этом, казалось бы, говорило все поведение Богуславского. В соответствии с этим Прокудин ждал теперь, когда Рушников пойдет в атаку. Однако хозяин, по-видимому, волк более травленый, чем они с Соколовым полагали: уединяться с гостем не спешил, расхаживал вокруг клумб, ухаживал за цветами, говорил о разных пустяках, часто обращался к присутствовавшей здесь же жене.
Пили чай, гуляли, болтали о том, о сем, – стало уже совсем темно. Прокудин попрощался. Хозяин пошел провожать его до калитки. По дороге остановились возле одной из клумб.
– Пора вам, Василий Михалыч, переходить на большую работу, – заговорил наконец Рушников. – Хватит с вас в черном теле быть. Как вы на это смотрите?
– Не возражаю, смотря о какой работе речь, – сдержанно сказал Прокудин.
– Интересная, значительная… – заверил Рушников. – Сейчас, как вы сами знаете, перспективны проблемы исследования космоса, кибернетика. Вот я и подумал, что вам было бы полезно переключиться на работу в этой сфере, так сказать.
– А конкретно? Какое я мог бы найти себе применение? – с интересом осведомился Прокудин. В темноте он не видел лица собеседника, но почувствовал, как тот самодовольно ухмыльнулся: главное – Прокудин в принципе согласен принять назначение, которое ему хотят подсунуть.
Так, стало быть, они хотят попытаться использовать его, Прокудина, пока вслепую, боятся все-таки начать вербовку! Откладывают ее на более позднее время, надеясь, что такой случай им все-таки представится.
Прокудин хмуро сказал:
– Я бы с удовольствием… Действительно – что может быть увлекательнее? Но ведь эта область пока что сугубо секретная, а я… – Он замялся.
– Штрафной? – Рушников добродушно рассмеялся. – Я об этом подумал в первую очередь. Вам нужны солидные рекомендации, характеристики, не так ли? Без них дело не пойдет, это уж точно. Пришлось мне повидать кое-кого из моих друзей с солидным положением, они согласились помочь и рекомендации вам дали. Вот они – берите, да берите, не стесняйтесь, я уверен – вы нас не подведете. – Он вложил в руку гостя сверток бумаг. – Ознакомьтесь с ними, и давайте договоримся – ничему не удивляйтесь.
– Постараюсь, – заверил Прокудин. Рушников продолжал:
– Тут вы найдете и рекомендацию, которую только вчера написал ваш бывший начальник Рахитов.
– Рахитов? – вырвалось у Прокудина.
– Да… Совесть в нем заговорила, – усмехнулся невидимый в темноте дачного садика Рушников. – Вчера мы с ним встретились у Желтовского, перекинулись в картишки, выпили малость… Вы, Василий Михайлович, не привередничайте – помните пословицу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». А для вас рекомендация Рахитова имеет принципиальное значение, поняли наконец?
– Шерсти клок… – неуверенно пробормотал Прокудин, пряча полученные от хозяина документы в карман.
– Вот именно, – подтвердил Рушников. – Ну, до свидания, и ни пуха вам, ни пера.
– Идите к черту! – почти крикнул Прокудин и с неосторожной поспешностью направился к выходу. – За документы эти спасибо.
– Ладно, сочтемся, – «пенсионер» возился с замком: на ночь дача основательно запиралась, хозяин боялся воров.
Прокудин со всех ног бросился к станции – он хотел поспеть на ближайшую электричку, однако не прошел и десятка шагов, как в свете затаившейся в густой зелени электрической лампочки заметил почти бегущего навстречу человека: блеснули рыжая борода, очки в золотой оправе. Прокудин отскочил в сторону и затих, сомнений не было – мимо него быстро прошел инженер Егоров, тот самый, с которым он недавно столкнулся у Рахитова. Что ему нужно здесь, в Кратове? Прокудин осторожно двинулся за ним. Идти пришлось недалеко, Егоров остановился у калитки дачи Рушникова и позвонил. Хозяин появился мгновенно, – по-видимому, он еле успел управиться с замками и был где-то совсем рядом. Они разговаривали тут же, у калитки, вполголоса, но каждое их слово отчетливо было слышно Прокудину, притаившемуся за соседним кустом акации.
– Вы? – в голосе Рушникова послышалось беспокойство. – Что случилось?
– Видели Прокудина?
– Да, видел.
– Когда?
– Недавно. Я говорил с ним. Прокудин согласен.
– Вручили ему рекомендации?
– Да. Он не хотел брать похвальный лист от Рахитова, но я уговорил.
– Что вы сказали Прокудину в связи с этим документом? – с неожиданной яростью спросил Егоров.
– Встретились вчера у Желтовского… – начал Рушников.
Егоров бешено выругался.
– Все пропало! – задыхаясь, произнес он.
– Почему? – недоверчиво осведомился Рушников.
– Потому что он провел вас как мальчишку! Прокудин был у Рахитова, видел, в каком тот беспомощном состоянии, и знает, что Рахитов вчера не мог встретиться о вами у Желтовского. И все-таки он сделал вид, что поверил вам. Прокудин перехитрил вас, – очевидно, его подослали чекисты. Вы провалились, Джим…
– Его надо уничтожить, сегодня же, – деловито сказал «пенсионер». – Он ушел от меня четверть часа назад, не больше, и теперь шатается где-нибудь на станции, ждет электричку. Идемте скорее.
Они прошмыгнули мимо куста акации, за которым стоял Василий Михайлович. Прокудин прислушался к замирающему вдали топоту – они не шли, а бежали.
На станции Годдарт и его агент Прокудина не обнаружили.
– Вам не следует возвращаться домой, – сказал Годдарт. – Каждую минуту вас могут арестовать.
– Знаю, – угрюмо согласился Рушников. – Я этого давно ждал, рано или поздно такое могло случиться, всего не предусмотришь. Уйду через час, думаю – успею. Где меня искать, вы знаете.
Они расстались. Инвалида Великой Отечественной войны Семена Рушникова больше не существовало. С этой минуты он навсегда ушел из семьи, которая довольно долго служила ему прикрытием. Этой же ночью он перебрался туда, где его знали совсем под другой фамилией, – на дачу, в которой тайком обитал его подручный Симка Андрюхин.
А наутро не вышел на работу в редакцию журнала «Космос» инженер Егоров: Годдарт понял, что провал Джима – одновременно и его собственный: ведь Прокудин видел его у Рахитова. Жаль, что не довелось загодя отделаться от этого типа, но, как сказал Джим: «всего не предусмотришь», убийство Рахитова могло навести на его, Годдарта, след работников милиции, прокуратуры, а этого он допустить не мог. Но теперь необходимо выйти из игры, и немедленно, сейчас надо было думать не об операции «Шедоу» и долларах за ее успешное проведение, а о том, как спасти собственную шкуру. В ту же ночь Годдарт исчез.
В коридоре скорого поезда, следовавшего на юг, толпились пассажиры. К окну приник солидной внешности, гладко выбритый гражданин, он громко восхищался пейзажем.
– В Москве за делами даже на рыбалку выбраться некогда, – сокрушался бритый. Это был Годдарт.
Соседи, два молодых парня, согласно поддакивали. Неожиданно Годдарт почувствовал, как его крепко схватили за руки, дверь в купе позади него на мгновенье открылась и сейчас же снова захлопнулась – уже за ним. Не выпуская его рук, Годдарта силой усадили на диван. В купе находился еще один человек, показавшийся разведчику знакомым. Годдарт вспомнил: он видел этого рослого мужчину на платформе в Кратово в тот вечер, после ухода «пенсионера Рушникова». Это был майор Русаков.
– Поспешили избавиться от бороды и очков, зря старались, – сказал Русаков. – Такая роскошная была борода!
Годдарта тщательно обыскали.
– Придется вам возвратиться в Москву, – заметил майор.
Годдарт растерянно молчал.
В ходе борьбы против операции «Шедоу» Грину нанесена серия ударов: скандальный провал Шварца, неудача с попыткой использовать Прокудина, разоблачены Рахитов и Рушников, схвачен человек, выдававший себя за инженера Егорова… Арестовывать Рахитова сочли нецелесообразным – он сам себя приговорил, так сказать, к высшей мере наказания, – врачи предупредили, что если есть необходимость с ним разговаривать, то следует поспешить: ему грозит полный паралич.
Полковник Соколов ни на минуту не забывал о пробравшемся на нашу землю лазутчике, застрелившем своего проводника. Изучение донесений Торопова и Пчелина на Пореченска и сообщений Ванды о ее беседах с отцом наводили на мысль, что этот человек и бывший гитлеровский каратель Палач, прошедший маршрутом «Дрисса», – одно и то же лицо. Кто же на самом деле этот субъект? Где искать его? Под какой маской он прячется? Провал Лже-Егорова внес ясность и в этот вопрос: даты появления «Егорова» у Рахитова и проникновения на советскую территорию человека у Пореченска совпадали. Полковник Соколов основательно побеседовал с Рахитовым, тот уже ни в чем не запирался. О личности «Егорова» он многого поведать не мог, знал только, что тот из разведки Харвуда, но зато роль Ирэн Грант в операции «Шедоу» прояснил. Вот, оказывается, какими делами занимается у нас эта особа!
Молодая женщина любила утренние прогулки в автомобиле. Особенно по шоссе в сторону Загорска. Не успевало солнце сколько-нибудь приметно подняться над горизонтом, как серый «Москвич» вырывался за пределы столицы и, набирая скорость, скрывался вдали, среди полей и рощ Подмосковья. У седого валуна, справа от дороги или чуть дальше, у развесистого дуба, что-то происходило с мотором. Грант останавливала машину, поднимала капот, что-то проверяла, лазила в багажник, ходила вокруг, присаживалась на придорожный камень, как бы отдыхая от неприятной возни с автомобилем, и вскоре ее «Москвич» продолжал путь. А через некоторое время можно было заметить машину возвращающейся обратно. Хозяйка с безмятежным видом, несколько рассеянно, смотрела вперед, руки ее уверенно лежали на руле.
Она и не подозревала, что с некоторого времени ее утренние поездки привлекли к себе чье-то внимание, что за каждым ее движением внимательно следят, особенно при «случайных» остановках неизменно у одних и тех же мест.
Настала минута, когда на стол полковника Соколова легла фотокопия шифровки, оставленной Ирэн Грант в металлической коробочке под древним валуном, – в своем послании она сообщала о том, что выполнение предыдущего приказа привело к неожиданным и тревожным результатам: Серого разбил паралич, а Годдарт куда-то исчез. Куда он мог деваться, испугался и спрятался или попал в руки чекистов? А что, если он провалился, если Серый выдал его? Грант запрашивала дальнейших инструкций.
«Серый» – кличка Рахитова, об этом было уже известно. Годдарт! Так вот какого мерзавца пристроила Грант у Рахитова, дорого заплатившего за свою подлость и трусость!
В шифровке не указывалось, кому именно она адресована, но об этом нетрудно было догадаться. А установленное полковником наблюдение за интересовавшим его участком дороги не оставило сомнений – ночью к тайнику приходил Грин. После этого перестало быть тайной и место, где скрывается Грин, но арестовывать его рано – генерал Тарханов упорно требовал от Соколова не забывать об операции с «посылкой с Запада», запланированной разведкой Харвуда. Кто знает, не поспешит ли иностранная разведка с проведением этой операции, если резидент будет нами схвачен? Тарханов решил некоторое время выждать.
Годдарт давать показания не спешил. Он, по-видимому, боялся излишней откровенностью сорвать какие-то планы разведки и никак не мог предугадать свою дальнейшую судьбу.
У Ландышева что-то стряслось. Соколов пытался выяснить, что именно у него произошло, но инженер уже повесил трубку. Он настоятельно просил приехать немедленно.
Сидя в самолете, Соколов мысленно еще и еще раз как бы перечитывал всего час назад расшифрованный ответ Грина на сообщение Ирэн Грант… Грин предлагал своей помощнице, не дожидаясь появления Годдарта, установить связь с Орсой и приступить к делу по заранее разработанному плану, ехать в Пореченск надо ей самой.
Ехать в Пореченск! Не идет ли и на этот раз речь о «посылке с Запада»? Кто такая Орса, с которой Грант приказано установить связь? Какое отношение имеет Орса к запланированной разведкой операции?
В помощь Грант резидент обещал срочно прислать человека, в котором она может не сомневаться.
Итак, Грин намерен ввести в игру новую фигуру. Но кого и когда? Кто этот новый человек Грина, которого он вместе с Грант собирается направить в Пореченск?
Полковник размышлял. Смутные подозрения и все нарастающая тревога овладевали им.
Самолет пошел на посадку. На поле аэродрома стоял Ландышев.
По дороге до квартиры он рассказал Соколову о том, что в последнее время с Оксаной явно «что-то творится», она стала рассеянной, нервной, порой глубоко печальной. Ландышев так и этак пытался выяснить у нее, что именно произошло, но безуспешно. Погруженная в мрачное настроение, она упорно молчала и предпочитала оставаться наедине с собой, – казалось, она изо всех сил старалась найти ответ на какой-то очень важный для нее вопрос. Причины такого состояния любимой женщины Ландышев старательно искал в своем отношении к ней: может, он незаметно для себя чем-то обидел ее и она теперь переживает? Однако припомнить ничего не смог. Нет, все между ними было хорошо, легко и ясно, кроме какого-то часа, в который произошло нечто ошеломившее его жену. Но ни часа этого, ни происшествия инженер Ландышев не заметил. И все же что-то с ней случилось. Он решил посоветоваться с Соколовым. Это представлялось ему тем более необходимым, что сегодня с утра Оксана почувствовала себя совсем плохо и не смогла подняться с постели. Врачи пришли к единодушному выводу: в результате сильнейшей душевной депрессии сдает сердце. Врачи не отходили от постели больной, пытались как-то облегчить ее состояние, но принятые ими меры результатов не дают.
Ландышев, страшно изменившийся, без кровинки в лице, стоял перед Соколовым.
– Что же это? Кто заставляет ее так страдать, кто убивает ее, за что? – повторял он.
В самом деле – кто? Соколов долго разговаривал с Ландышевым – пытался найти в прежней жизни его жены что-нибудь такое, чего он, Соколов, не знал и что могло бы пролить свет на ее нынешнее тяжелое состояние. Оксана – женщина замкнутая и никому не рассказывала о годах проклятой жизни там, за океаном. Отбросив опасения обидеть, задеть самолюбие Ландышева, Соколову пришлось коснуться прошлого Оксаны.
Ребенок – вот, оказывается, о ком беспрестанно она думала! У нее был сынишка, он остался там, в Штатах, с первым мужем. Мысль о сыне угнетала ее, а какое-то ложное чувство стыда и смущения не позволяло говорить об этом. Да и о чем, собственно, говорить, ведь маленький Сережа остался с отцом, с Можайцевым…
Сейчас, в беседе с Соколовым, страшные мысли впервые промелькнули в голове Ландышева. Он с ужасом подумал о том, что до сих пор отмахивался от них, ему же всегда некогда… и ему стало нестерпимо стыдно.
Соколов понимал состояние Ландышева: разве трудно было осознать, что Можайцеву в его положении вряд ли есть возможность заботиться о ребенке? Оксана не знала, как сложилась жизнь ее бывшего мужа, но Ландышев-то знал это…
Только сейчас он, как и Ландышев, понял: у Можайцева ребенка Оксаны не было! Где же он, что с ним?
Соколов насторожился… Ребенок! Он вспомнил запись беседы Грина с Сатановской – ведь там речь шла явно о каком-то ребенке… «Посылка с Запада», последнее приказание Грина о проведении операции в Пореченске – той самой операции! – и какая-то Орса между тем ребенком и Ландышевым, – ведь вся затея иностранной разведки направлена против Ландышева, это-то для Соколова давно не секрет. Та-ак… Вот сейчас совершенно особое значение приобрело и сообщение шофера о встрече Оксаны с незнакомой женщиной на окраине столицы, ее внезапное нездоровье. Сейчас он с тревогой подумал о том, что, возможно, ее тогда заманили и шантажировали. Не трудно было представить, чего от нее требовали и чем ей угрожали – ее ребенок, в нем все дело! Теперь, кажется, Соколов понял все.
– Я пойду к ней, – сказал он Ландышеву. – Я должен сейчас же говорить с ней, только так мы спасем ее, – и, провожаемый недоуменным взглядом инженера, пошел к двери. – Лишь вера в нас может спасти ее.
«ИЛ-18» приближался к Москве. Капитан Пчелин почувствовал знакомое состояние напряжения воли, максимальной внутренней собранности. Он понимал: начинается! Вот теперь, может быть, как только он появится на верхней ступеньке трапа, у выхода из самолета, хотя и не знал конкретно, что именно «начинается» и как оно будет развиваться в дальнейшем. Несколько дней назад в его служебном помещении на площади Дзержинского раздался звонок дежурного: «Товарищ Пчелин, срочно к полковнику!» Полковник Соколов казался озабоченным и встревоженным.
– Я только что от Тарханова, – сказал он. – Генерал предложил поручить вам, товарищ капитан, выполнение оперативного задания, которое связано с операцией «Шедоу». Вы как себя чувствуете, здоровы ли?
– Абсолютно здоров, товарищ полковник. Когда прикажете приступать к выполнению задания?
Лицо Соколова дрогнуло в усмешке.
– В таком случае, капитан, считайте, что к выполнению задания вы уже приступили. Дело в том, что Грин вызывает к себе зачем-то одного человека. Под видом того человека пойдете к Грину вы. Обрисую коротко создавшееся положение… Не так давно в заграничной командировке побывал призер международных соревнований по стрельбе из легкого оружия мастер спорта Степан Истомин. Иностранная разведка попыталась завербовать его. Вернувшись, он рассказал нам об этом. Мы посоветовали ему позволить «завербовать» себя. Мы обратили внимание на такую деталь: американцы почему-то ценят в нем его, так сказать, стрелковую специальность. И второе – его ориентировали в первую очередь на встречу именно с Грином, для чего снабдили паролем и словесным ритуалом. Истомин вернулся к себе в Челябинск, где он работает старшим тренером по стрелковому спорту в одном из клубов. Прошло всего несколько недель после поездки за рубеж, и вот он уже получил вызов. Ему приказывают прибыть на встречу и в связи с этим указывают дни, часы и место, где его будут ожидать люди Харвуда, – дается, так сказать, расписание. Что задумал Грин, какое собирается дать поручение Истомину – об этом можно лишь гадать, но поскольку он сейчас главным образом занимается «Шедоу» – кое-какие предположения можно сделать. Истомин, по отзывам товарищей из Челябинска, умен, смел, отличный самбист, полон готовности идти на предложенную ему встречу, но он не чекист, у него нет необходимого опыта, мы не имеем права рисковать – можно ведь и дело сорвать и парня загубить. А откладывать встречу нельзя. Вы, капитан, сегодня же вылетите в Челябинск. Встретитесь с Истоминым. Поговорите с ним, порасспросите, присмотритесь к нему, изучите его какие-то привычки, манеры, жесты…
Вечерним рейсом Пчелин отбыл за Урал. Пчелин провел со Степаном Истоминым несколько дней, «вживался в образ». Когда покидал Челябинск, в его карманах лежал целый набор документов, неопровержимо свидетельствующих, что он и есть Степан Истомин.
Самолет совершил посадку, подрулил поближе к зданию аэровокзала. Постепенно затих гул двигателей.
Пчелин взял с полочки свой чемодан и направился к выходу: началось! Сейчас он был уже не Пчелин, а Степан Истомин.
Не встречает ли его здесь тайком кто-нибудь из людей Грина, не следят ли за ним? Кто знает. Подошел к стоянке такси. Усаживаясь в машину, сказал шоферу:
– Выедем на бетонку – и налево.
– Это куда же?
– Подбросите меня до деревни Райки.
– Это конкретно где же?
– Отсюда далеко.
Ехали долго. Иногда притормаживали, спрашивали, далеко ли до Райков. Наконец пассажир попросил остановиться, высадить его.
– Так тут же нет никаких Райков, – удивился шофер. Пчелин не ответил. Рассчитался щедро. Такси скрылось вдали. Пчелин отошел в сторону от обочины автострады, прислонился к дереву. По шоссе, не очень, правда, густо, пробегали легковые машины, но среди них не было той, которую он ждал.
Прошло больше часа. Неожиданно откуда-то сбоку лесной тропой тихо выползла «Волга». Низко надвинутая на лоб шляпа скрывала лицо водителя. Она! Пчелин шагнул к автомобилю. На какой-то миг он почувствовал на себе колючий взгляд незнакомца за рулем.
– Вам куда? – открывая дверцу машины, спросил тот.
– К поезду на Тулу, – ответил Пчелин условленной фразой.
– Садитесь, да побыстрее.
Всю дорогу этот чернявый парень молчал. Рушников – а это он вел «Волгу» – бросал на него испытующие взгляды, пытался догадаться – свой он или иностранец, соображал, зачем этот человек срочно потребовался Грину… Парень был еще молод, сильного сложения, под серым костюмом чувствовалось тренированное тело спортсмена, глаза смотрели внимательно и неулыбчиво, настороженно и недоброжелательно. У него пружинящая походка не то охотника, не то вышедшего на тропу зверя.
– Приехали, – буркнул Рушников, загоняя «Волгу» во двор дачи.
Итак, приказ Грина выполнен: его агента он встретил – и благополучно доставил в свое логово.
Пчелин взял с заднего сиденья свой чемодан и выскользнул из машины.
– Идите туда, – показал Рушников в сторону дачи. – Тут и поживете.
– Знаю… – Пчелин посмотрел по сторонам и успокоился: вокруг лес, глушь.
Направился к дому. Навстречу, тяжело переваливаясь, шел широкоплечий парень – из-под красных, опухших от пьянок век зло блестели хмельные глаза. Это был Симка Андрюхин. Он подошел к своему шефу, зашептал:
– Когда смоемся?
– Сегодня ночью, задерживаться опасно, – пробурчал Рушников.
– А он? – Симка кивнул в сторону приезжего, скрывшегося за дверью дачи.
– Не наша забота, он мне не приболел.
– А сам не рассердится? – усомнился Андрюхин, подразумевая под словом «сам» Грина.
– Не твое дело, щенок, – разозлился Рушников. – Ты думаешь, мне легко… – Он не объяснил, почему ему тяжело, продолжал: – Сдается мне – сам на воле останется недолго, кое-каких помощников его засекли… Ты понимаешь, что это значит? Если уж клубок начали разматывать – надо ложиться на дно. Понял? Нам с тобой от самого теперь надо держаться подальше, его могут в любой момент застукать, а тогда, чтобы спасти свою шкуру, он расколется – и нам с тобой крышка. Дошло? Чую – самого обложили как медведя в берлоге… – Он не договаривал, не в его правилах распускать язык, сообщать какому-то Симке о событиях последних дней…
С момента бегства со станции Кратово Рушникова мучили сомнения: сумеет ли «Егоров» замести следы, – и чем больше он об этом думал, тем больше проникался уверенностью – нет, не удастся тому сбежать, не сумеет спрятаться, уж очень неожиданно он провалился-то, выследят. А раз так – не забудут и о Грине, и о нем.
С угрюмой злобой сказал:
– Положу в тайник записку, придумаю что-нибудь, и давай бог ноги, пока не погорели. Схватят – к стенке поставят.
Они исчезли в ту же ночь, и совершенно неожиданно для себя капитан Пчелин остался на даче один. Валялся на койке, просматривал старые номера журналов.
Грин пришел через день, ночью, в высоких болотных сапогах, с ружьем и охотничьей сумкой. Не здороваясь, спросил с порога:
– А хозяин где?
– Куда-то ушел… – Пчелин пытался угадать, кто перед ним.
Грин прошел к столу, сел, осмотрелся.
– Истомин?
Пчелин произнес что-то неопределенное.
– Как прошел полет?
Пчелин сделал вид, что не слышал вопроса. Тогда Грин спросил резко:
– Когда это было?
«Степан Истомин» вытянулся: вот оно – началось. Ответил по-военному четко:
– В полночь.
– С кем она была?
– С вами. – Как и сам Грин, он не знал, есть ли какой смысл в их диалоге, или он всего лишь условленный для пароля набор слов.
– Куда ушел я? – продолжал резидент.
– На запад.
– Что стало с ней?
– Не знаю.
– Ты можешь показать ее мне?
– Да, – и в протянутую руку Грина он положил фотографию молодой женщины, маленькое фото, на котором было изображено только ее лицо.
Грин взглянул на снимок и от неожиданности отшатнулся: на него смотрела его недавняя нью-йоркская возлюбленная. Что это – шутка, насмешка или угроза? Да, агент представил ему убедительное доказательство, но бесцеремонность людей из управления разведки и оскорбила и напугала Грина – Харвуд еще раз дал понять, что знает о нем все, следит за каждым его шагом… Хорошо еще, что этот новичок и не подозревает о тайном смысле врученного им фотоснимка.
Наконец Грин приступил к делу, ради которого он пришел, сказал «Истомину», что вызвал его для того, чтобы он некоторое время находился непосредственно при нем, однако за последние дни ситуация несколько изменилась, и теперь ему поручается дело большой важности, от которого зависит успех проводимой Грином операции. Правда, он будет только помощником, но это не имеет значения, важен результат. После выполнения этого задания он получит деньги, очень большую сумму. Отсюда, с дачи, уходить надо с таким расчетом, чтобы в указанный ему пункт прибыть завтра поздно вечером. Грин вручил «Степану» бумажку с адресом и ключ от квартиры, той самой, в которой раньше под именем полковника Сырцова проживал сам: проверка показала, что квартира «чистая». По словам Грина, жить там придется, наверное, всего несколько дней, после чего он выедет в другой город и сделает там то, что ему будет приказано.
– Не удивляйтесь, – заметил Грин, – вашим начальником при проведении операции будет женщина, молодая женщина. Она стоит дюжины мужчин.
«Степан» пожал плечами: ему все равно. Грин осторожно выскользнул за калитку и растворился в темноте. Пчелин снова остался один, размышлял… Кто эта женщина, в распоряжение которой он поступает? Куда ему придется ехать и что именно делать там? Почему Грин особое внимание обратил на то, чтобы он был вооружен? В кого ему прикажут стрелять, когда, при каких обстоятельствах? Какова, собственно, его роль: охранять помощницу Грина или по ее указанию убивать кого-то? Скорее всего, последнее – в охране-то она вряд ли нуждается, обходилась же без него до сих пор.
На следующий день в назначенный час он вышел из метро и вскоре разыскал нужный ему дом.
Войдя в квартиру, стал шарить рукой по панели, – где-то тут обычно находится выключатель, но его опередили – в одной из комнат зажглась люстра, и на пороге появилась женщина.
Незнакомка была молода и красива. На какой-то миг Пчелин усомнился: действительно ли перед ним Ирэн Грант, уж очень весь ее внешний облик не вязался с делами, которыми ей приходилось заниматься у Грина…
– Почему так поздно? – спросила Грант, это был пароль.
– Прения затянулись, – ответил он, и она тотчас успокоилась.
«Истомин» вынул из бумажника записку Грина и протянул ей.
– Располагайтесь здесь как дома, из квартиры не выходите, на звонки не реагируйте, к телефону не подходите – так будет лучше, – посоветовала она.
– Хорошо, – «Истомин» стал раздеваться. – Мне бы умыться…
– Ванна здесь, – она прошла впереди него. – Мойтесь с дороги, а я вскипячу чай, и потом мы поговорим о деле.
Перед уходом она, как бы между прочим, велела ему завтра в восемь часов вечера быть у памятника Пушкину, на улице Горького.
– Проводите меня к портнихе, – усмехнулась, бросив на него пытливый взгляд. – Там вы увидите один из объектов, которым нам с вами придется заниматься.
– У портнихи? – Он не скрыл удивления.
– Да. Имя вашего «объекта» – Оксана Орленко. Вечером она придет к портнихе, частнице, там я и встречусь с ней. Вы будете сопровождать меня, только и всего. Кстати, в ящике письменного стола лежит ваш кольт, скоро он вам пригодится…
Не дожидаясь вопросов, она плотно закрыла за собой дверь.
Будто прогуливаясь, они несколько раз миновали дом, в котором жила интересовавшая Ирэн Грант портниха.
– Все в порядке, – заключила она и увлекла «Истомина» вслед за собой в подъезд. В лифте поднялись на несколько этажей, позвонили. Им открыли, провели в комнаты.
– Ну как мой костюм? – спросила Грант.
– Сейчас, сейчас, Ирина Петровна, – заволновалась портниха. – У меня тут заказчицы, может, немножко подождете?
– Хорошо, мы посидим на кухне, посмотрим журналы мод, – с готовностью согласилась Грант. Ее здесь явно принимали за свою, за русскую – понял Пчелин. Снова позвонили, и по настороженности Грант он понял: это та, кого она ждет.
Вошли две женщины, рослые, молодые. Им тоже пришлось пройти на кухню, больше ожидать было негде. Пчелин свою задачу помнил – отвлечь внимание той, что будет сопровождать Оксану Орленко. Ее спутницей оказалась улыбчивая, ясноглазая, совсем молоденькая женщина. Пчелин затеял с ней разговор, они вышли в коридор. Убедившись, что перед ней артистка Оксана Орленко, Грант резко сказала:
– Орса, вы рискуете головой.
– Орса? – отшатнулась артистка. Грант язвительно улыбнулась:
– Может, вы станете утверждать, что забыли вашу кличку? Вы помните, какое условие было поставлено перед вами, когда вас вербовали?
– Я ничего не помню.
Ирэн усмехнулась:
– Ну так я напомню вам: или документы Ландышева, или жизнь вашего сына Сережи – выбирайте. Мы много раз звонили вам, вы всячески увиливали от контакта с нами, и мне с трудом удалось встретиться с вами сегодня. Я не собираюсь уговаривать вас, у нас не осталось для этого времени. Возьмите вот эту бумажку, я не хочу, чтобы память снова подвела вас, здесь указано все, что вам следует знать: число, день и час, когда вы должны приехать в Пореченск. На вокзале вас встретит человек, тот, который в эту минуту любезничает в коридоре с вашей подругой, и приведет ко мне. Вы должны привезти с собой секретные документы Ландышева. В этом случае вы из наших рук получите живым и невредимым вашего сына…
– А если я не сумею выполнить вашего приказания? – еле слышно спросила женщина.
Ирэн Грант пожала плечами.
– Вы чудовище! – Женщина вскочила на ноги и рванула дверь. – Женя! Мне плохо, уйдем отсюда.
Ирэн Грант тихо сказала ей:
– Мы будем ожидать вас в Пореченске.
Прошло много времени, а Прайс будто забыл о своем намерении посетить Землю Бэтси. Он чего-то выжидал. Но вот в коттедже летчиков раздался условный сигнал, и друзья интуитивно почувствовали: наконец-то! Гейм отправился к Прайсу за получением указаний перед полетом на север.
Уильям Прайс бросил на него острый взгляд, соскользнул с кресла и почти бегом направился к огромному сейфу, стоявшему в углу кабинета.
– На Землю Бэтси вам придется доставить меня и одного из моих друзей, профессора Райта. – Прайс рылся в каких-то бумагах, и только это, наверное, помешало ему заметить выражение растерянности и радости, скользнувшие по лицу пилота: профессор Райт в Прайсхилле – такая новость обрадовала его и встревожила.
Прайс вынул из сейфа тщательно завязанную папку с бумагами и протянул Гейму:
– Тут все данные для вашей полетной карты, капитан. Пройдите в приемную и займитесь… – И он снова направился на свое место за столом.
Райта не удалось увидеть до самого отлета – он появился вместе с Прайсом на крошечном аэродроме Прайсхилла, следом за ними шел Скаддер, гангстер и телохранитель «короля урана».
Самолет быстро набрал высоту и лег на курс. Утренняя дымка стлалась внизу и скрывала от летчиков землю. Они летели на восток, навстречу восходящему солнцу, спешили к точке над Скалистыми горами, от которой поведут воздушный корабль прямо на север. Пройдут считанные часы – и Земля Бэтси.
Считанные часы – и Земля Бэтси, Чармиан, как бы не так! Началось с того, что спустя немного после отлета Прайс пожаловался на слабость, и Скаддер принялся угощать его какими-то таблетками. Однако старику становилось все хуже, порой он стонал, и к тому времени, когда внизу незримой чертой промелькнула граница Аляски, он приказал Гейму идти на посадку. Внизу, немножко левее, лежал Фербенкс – центр внутренних районов Аляски, городишко с пятитысячным населением, притаившийся в долине реки Тэнэны. Гейм отлично понимал, сколь нежелательна для Прайса эта неожиданная остановка – вряд ли он был заинтересован в том, чтобы кто бы то ни было знал о его пребывании в этих местах. Посадку произвели на авиабазе Лэдд. Гейму Прайс приказал немедленно перелететь на другой, подсобный аэродром, расположенный дальше на север, Скаддер остался с боссом. Райт оказался единственным пассажиром Гейма и Финчли.
Вспомогательный аэродром отлично оснащен, оборудован. Гарнизон малолюден, вокруг поросшие хилой елью болота, невысокие холмы, в воздухе запах прели и гари. Солнце, на три четверти сползшее к горизонту, светило тускло, нерадостно, нагоняло тоску. Аляска! Гейму казалось, что он все еще слышит голос Можайцева, рассказывавшего им об этой стране там, у лесного озера, неподалеку от Прайсхилла…
Перед ними расстилалась долина реки Тэнэны с невысокими холмами и черноствольными еловыми рощами.
Здесь, на отдаленном аэродроме, в ожидании Прайса, можно было наконец-то поговорить с профессором Райтом, узнать от него что-нибудь о Чармиан.
– Вы скоро увидитесь с ней, – сказал профессор и, помолчав, добавил: – Ей угрожает лишь одна опасность…
– Опасность? – с напряжением спросил Гейм.
– Да. И грозит она ей со стороны инженера Норриса, он преследует ее выражением своих чувств, – на губах Райта появилась брезгливая усмешка. – Трудность в том, что Чармиан не может покончить с этим сразу, ей не хотелось бы из-за этого выбывать из игры, ведь она работает секретарем в таком отделе, где кроме нее у нас никого нет. Понимаете?
Гейм не понимал, не хотел понимать.
– Чармиан вынуждена разводить дипломатию, – усмехнулся Райт. – Но и с этим можно, пожалуй, скоро кончить. Прайс пробудет на Земле Бэтси недели две, за это время вы успеете осмотреться, войти в курс наших дел, и тогда мы решим. Вас что-то удивляет? – неожиданно спросил он летчика.
– Да, – признался тот. – Ваше спокойствие. Положение дел на Земле Бэтси здорово волнует и мистера Гибсона, и других наших товарищей. Они опасаются…
– …успехов инженера Норриса, атомника Ваневара Хиггинса, астронома Джонсона, генералов и ученых на службе у Прайса? – Профессор Райт строго посмотрел Гейму в лицо.
– Да. Главное – нас мучает неизвестность. Ведь Прайс способен натворить черт знает каких бед.
Райт задумчиво кивнул.
– Вас удивило мое спокойствие, – заговорил он. Гейм молча кивнул.
– Так вот, – продолжал профессор, – я уверен, что на затеи Прайса ничего не выйдет, – во всяком случае, лично я и некоторые мои коллеги ровным счетом ничего не сделали такого, что обещало бы Прайсу успех, по крайней мере в ближайшее время. Я уже как-то говорил вам: у Прайса порочный, антинаучный метод, вся его затея – авантюра.
– А если вы ошибаетесь?
Райт пожал плечами.
– Прежде чем вы покинете Землю Бэтси, я вручу вам для наших компетентных друзей материалы, в которых они сумеют разобраться, – сказал он. – Но вот с Чармиан придется как-то решать на месте. Отступать ей больше некуда, понимаете?… Норрис…
Гейм поднял на профессора потемневшие в гневе глаза.
– С Норрисом я как-нибудь управлюсь. – Он сжал кулаки.
Райт осторожно заметил:
– Учтите два обстоятельства… У Норриса большие возможности, фактически он неограниченный властелин на Земле Бэтси, комендант Гарри Кейз – всего-навсего послушный исполнитель его воли, капризов… Затем – Прайс перечить Норрису ни в чем не будет. Понимаете? Дочка профессора Старка… Ха! – Райт с нескрываемой тревогой бросил взгляд на Гейма.
– Все это я учитываю, – в глазах Гейма вспыхивали и гасли мрачные огоньки. – Так или иначе, с Норрисом придется кончать, – он неожиданно засмеялся: – Не беспокойтесь, я не потеряю самообладания, мистер Райт, все будет о'кей, уверяю вас.
Райт с восхищением произнес:
– Ваша уверенность – залог вашей победы. Знаете, мне чертовски нравится в вас сплав железной воли, самоотверженности, и… любви к Чармиан! Но убивать Норриса я вам не советую, Гейм.
Летчик брезгливо сказал:
– Я поступлю так, как позволят обстоятельства.
– Не будем больше об этом говорить, – заметил Райт, – на месте будет виднее.
Они вышли из отведенного им помещения в бараке на краю аэродрома и по узкой тропинке направились к недалекой реке.
Наступал вечер, от реки поднимался туман, потянул холодный ветерок. Райт поежился, остановился, посмотрел вверх, туда, где угадывались звезды. Сказал негромко:
– Таким, как Прайс, жить незачем.
– Сначала надо сломать машину, запущенную им там, на Земле Бэтси, – возразил Гейм. – Иначе у него найдутся и наследники и последователи.
– Вы правы, – согласился профессор. В голосе его слышалось сожаление.
Гейм вспомнил о Можайцеве, хотел сказать Райту о задании Прайса Аллену Харвуду, но промолчал – чем меньше людей знает об этом, тем лучше, у Райта и своих забот достаточно.
Судьба Можайцева снова и снова беспокоила Гейма.
Ночью профессор долго рассказывал летчикам о Земле Бэтси, а утром на геликоптере прилетел Уильям Прайс. Злой, осунувшийся, он поднялся на борт своего самолета. Гейм сидел у штурвала и думал над словами Райта:
«Таким, как Прайс, жить незачем». Нет, нет, еще рано… Он сумеет уничтожить его, но только после ознакомления с положением дел на Земле Бэтси и по согласованию с друзьями в Штатах, – в таком деле самовольничать нельзя. После доклада Гибсону можно будет посоветоваться и о судьбе «короля урана».
Полет продолжался уже долго. Скоро и Земля Бэтси, но внизу было по-прежнему безлюдно и пусто. Прайс подозвал Боба Финчли и вручил ему радиограмму:
– Передайте Норрису, иначе нас собьют, – сказал он ворчливо, с оттенком гордости.
Финчли передал. Разрешение продолжать полет и идти на посадку было тотчас получено. Гейм сверялся по карте: вот где она, Земля Бэтси! Пустыня!
Самолет Гейма некоторое время катился по дорожке, затем, следуя указаниям по радио, подрулил к указанному месту и стал на большую металлическую платформу. Платформа стала медленно опускаться.
– Мистер Прайс приказал выписать вам пропуск, с которым вы сможете разгуливать по всей запретной зоне. – Скаддер, по обыкновению, неприязненно смерил Гейма глазами и протянул руку к ящику письменного стола.
Стоящий на специальной подставке телефонный аппарат зазвонил. Скаддер вскочил на ноги, подержал у уха телефонную трубку и опрометью бросился в кабинет шефа. Черный телефонный провод извивался по полированной поверхности стола, как змея, трубка зловеще молчала в ожидании. Прайс появился встрепанный, злой, бросил на летчика безразличный взгляд, сделал ему знак не уходить и дрожащими пальцами вцепился в край стола. Гейм с удивлением заметил – «король урана» почему-то боялся предстоящего разговора с вызвавшим его человеком.
– Харвуд? – еле слышно спросил он Скаддера, тот утвердительно кивнул. Прайс пожевал губами и рванул телефонную трубку к себе. – У аппарата Прайс. Это вы, Харвуд? Что случилось? Выкладывайте поскорее – у меня посетители. Два важных события? Давайте по порядку… Что? Подземный взрыв в Пиренеях. Стало быть, операция прошла удачно? – На старческих обвислых щеках Прайса от охватившего его радостного возбуждения появился румянец. Он внимательно слушал Харвуда, потом сказал тоном искреннего восхищения: – Он все-таки был с характером, этот русский инженер, жаль, мы не сумели найти с ним общий язык. – Гейм понял, что речь шла о Можайцеве. – Итак, вольфшанце больше нет, плохо только, что Карл Функ подсунул нашему другу своего двойника, если бы не это, у меня было бы одним сильным соперником меньше. Для нас важно основное – не существует больше ни «волчьего логова», ни Шольца с установками «М-1». – Прайс удовлетворенно хмыкнул.
Так вот в чем дело! Гейм мгновенно понял все, глубокая скорбь сжала его сердце. Ему хотелось встать сейчас по стойке «смирно», как в почетном карауле, отдать последнюю почесть этому странному русскому, почти не видевшему своей родины и во имя ее погибшему в Пиренеях. Может быть, Можайцев был в чем-то и не прав и в мыслях и в поступках, но ведь он не поколебался за все заплатить своей жизнью – и за ошибки и за неудачи сразу. Гейму хотелось как-то отдать дань уважения Можайцеву, но он знал – малейшая неосторожность погубит и его и дело, которому он посвятил себя, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Прайс не должен был догадаться, что он, Гейм, в курсе его зловещих дел.
– Ол райт! – Прайс уселся на краешек стула. – Какое у вас второе сообщение, Харвуд?
Вдруг Гейм увидел, как прерванный Харвудом Прайс камер на полуслове, рот его искривился в болезненной гримасе, он как-то машинально, не отдавая себе отчета в своих действиях, осторожно встал и стоял теперь у стола, перебирая ногами, будто готовясь куда-то немедленно бежать. – Когда? Это точно? – глухо осведомился он и, выслушав ответ Харвуда, сердито сказал: – Вы должны принять все меры… Подумайте над этим. Гуд бай, меня ждут. – Прайс протянул трубку Скаддеру, и тот положил ее на рычаг телефонного аппарата. Прайс медленно повернулся и скрылся за тяжелой дверью своего кабинета – там его ожидали.
Скаддер сказал, ни к кому не обращаясь:
– Советские инженеры собираются послать на прогулку вокруг Земли несколько орбитальных космических научных станций, так сказал мистер Харвуд моему шефу… – в голосе Скаддера слышался испуг, который он не сумел скрыть.
– Я жду пропуск, – напомнил Гейм. Он ликовал, на некоторое время он даже забыл о заботах и тревогах, снедавших его. Он вышел из дома Прайса и остановился, собираясь с мыслями. Бледное полярное солнце низко висело над кромкой горизонта, нагоняя полумрак на бескрайнюю тундру, простиравшуюся вокруг, на поселок вдоль склона холма, на каменистый низкий берег и безжизненно серый океан за ним, Ледовитый. Земля Бэтси!
Гейм шел не спеша, осматриваясь. Райт сумел каким-то образом установить контакт с Бобом Финчли, через него передал капитану записку, в которой между прочим сообщал: Чармиан в тяжелом положении – тщетно добивающийся ее расположения инженер Норрис фактически держит ее в заключении, полностью изолировав в далеком углу запретной «производственной» зоны, пребывание в которой вообще опасно для жизни. Никто из сотрудников Прайса на Земле Бэтси после проведения ежедневных работ и исследований из опасения радиации или взрывов – не остается там, никто, кроме Чармиан Старк. Кулаки Гейма сжимались, он был в бешенстве. Гейм понимал, что Чармиан надо вырвать из рук Норриса и что сделать это будет нелегко. К Прайсу обращаться по этому поводу бессмысленно и опасно, он не захочет портить отношений со своим любимцем, Норрис же здесь полный хозяин, у него имеется тут даже своя личная охрана.
Патрули уже несколько раз проверяли документы Гейма. Он шел некоторое время узкой бетонированной дорогой, проложенной через тундру… Затем по сторонам снова показались строения, приземистые цехи завода, колоссальные строения складов. Для чего они, что хранится в них за замками, под усиленной охраной? А там, еще дальше, начиналось царство Норриса – шахты и пусковые установки, стартовые площадки для тех самых космических аппаратов, которые по замыслу Уильяма Прайса именно отсюда должны будут отправиться на орбиты вокруг Земли.
Вот здесь должна находиться Чармиан. Гейм дважды предъявил пропуск – у входа на территорию «участка Б» и часовому, рассевшемуся у самой двери в помещение Чармиан. Часовой придирчиво рассматривал пропуск, подписанным лично Прайсом, почти обнюхивал его, но разрешить Гейму войти в помещение не спешил, – очевидно, действовала какая-то специальная инструкция Норриса. Гейм твердой рукой отобрал у него пропуск и поднялся на ступени, ведущие на веранду. Солдат судорожно схватил его за рукав и завозился с автоматом, но в следующую же минуту отлетел прочь.
– Ты ошалел, парень, – сердито сказал Гейм, – или пьян?
– Мистер Норрис приказал… – растерянно бормотал часовой.
– Молчать! За неподчинение шефу я не пожалею израсходовать на тебя всю обойму, – пистолет уже был в руке летчика. Он толкнул дверь и вошел. И в тот же миг почувствовал, как руки Чармиан, легкие, родные, легли ему на плечи.
– Это ты, Стив! – со стоном произнесла она. – Я так ждала тебя! Я была уверена, ты придешь ко мне и возьмешь меня отсюда, я не могу больше, Стив, любимый… – Чармиан плакала.
Они все еще стояли в коридоре. Гейм поднял ее на руки и отнес в комнату. Они сели на диван, не в силах оторваться друг от друга.
– Тебе надо уходить отсюда, и как можно скорее, Норрис не остановится ни перед чем, – сказала она. – Тебе ведь известно от Райта? – И, поймав на себе его настороженно-вопросительный взгляд, отрицательно качнула головой. – Он все еще надеется добиться своего, уговорить меня, понимаешь? Ты пришел не совсем удачно, в этот час меня обычно старается навестить инженер Норрис, он может явиться сюда в любую минуту. Ты слушаешь меня, Стив? На всякий случай я давно приготовила для тебя документы об основных работах, которые здесь ведутся. Прайс задумал чудовищное злодеяние… – Она принесла откуда-то пачку мелко исписанных листиков папиросной бумаги, которые Гейм немедленно спрятал в боковой карман кителя. – Уходи, Норрис не должен видеть тебя здесь, Стив.
– Я покину этот дом только вместе с тобой, – Гейм прижал ее к своей груди, он не знал, так ли поступает, как следует в интересах дела, и как именно следовало бы поступить, но чувствовал, что иначе не может, Чармиан была слишком дорога ему, и он не хотел ни терять ее, ни обрекать на возможное несчастье или гибель. – Ты пойдешь со мной.
– Норрис!… – задыхаясь, сказала она. – Пройди в соседнюю комнату, я постараюсь поскорее выпроводить его.
Она настойчиво подтолкнула Гейма в другую комнату и закрыла за ним дверь.
Гейм видел в окно, как из «виллиса» выскочил инженер Норрис и торопливо направился к домику Чармиан, стремительно миновал солдата у входа и вошел в помещение. Часовой, должно быть, так и не решился предупредить его о том, что там находится незнакомый офицер с пропуском Прайса.
Беседа в соседней комнате на этот раз протекала совсем не так, как хотела бы Чармиан, Гейм догадался об этом довольно скоро. Норрис вел себя агрессивно, мысли свои выражал с непреклонной откровенностью…
Гейм все еще не терял надежды на то, что Чармиан удастся отделаться от инженера, выпроводить его, но получилось иначе… Чармиан пронзительно закричала. В тот же миг Гейм одним прыжком очутился возле нее, вырвал ее из рук Норриса.
– Капитан Гейм… – Норрис не мог прийти в себя от удивления. – Какого черта вам здесь нужно? Почему вы вмешиваетесь не в свое дело? – Он быстро приходил в ярость, его руки судорожно сжимались в кулаки. – Убирайтесь отсюда, и побыстрей, пока я не прикончил вас!
Норрис бросился на летчика, но, получив мастерский удар, отлетел к двери.
– Негодяй! – с холодной злобой сказал Гейм. – Мы так и думали: ты занимаешься тут выпивками и женщинами… А тем временем русские опять опередили тебя! Какой же из тебя прок, Норрис? Ты забыл, Норрис, что здесь тебе не Майами-бич, отлично – скоро ты это почувствуешь на себе, Прайс не простит тебе нового успеха русских в космосе. – Гейм зло усмехнулся.
– Вот как!… – Норрис сумел овладеть собой. – И ты побежишь сейчас доносить на меня Прайсу? Как бы не так, – здесь я хозяин, и тебе придется в этом убедиться на собственной шкуре… – Он поспешно открыл дверь, намереваясь, по-видимому, кого-то позвать на помощь, но в ту же минуту на пороге появился Гарри Кейз.
– Оба здесь! – Кейз внимательно всматривался в обоих мужчин. – Ого! Да вы, кажется, поссорились? Напрасно. На Востоке я слышал поговорку: «Ссора – начало вражды», а вы – близкие сотрудники мистера Уильяма Прайса и хотя бы поэтому обязаны дружить.
– Что тебе нужно, Гарри? – Норрис был раздосадован тем, что комендант помешал какой-то его затее.
– Мистер Прайс созывает срочное совещание, – сообщил Кейз, – и послал меня разыскать вас. Кажется, он не очень доволен вами, Норрис.
– Убирайся к черту, – огрызнулся инженер и обратился к Гейму: – Можете поблагодарить Кейза, он помешал мне проучить вас.
Гейм спокойно возразил:
– Это ты благодари Кейза, Норрис, он помог тебе остаться в живых.
Норрис глухо выругался и бросился к «виллису».
– Он не простит вам этого, капитан Гейм, – озабоченно произнес Кейз.
Летчик отлично видел, что коменданту очень понравилась стычка, свидетелем которой он неожиданно оказался: возомнившему о себе бог знает что Норрису дали по носу, и весьма основательно, Кейзу это определенно нравилось. К тому же Гейм – личный пилот Прайса, это тоже кое-что значило.
– Вот что, Гарри, – обратился к нему Гейм. – Мисс Чармиан Старк я не могу оставить здесь, она поедет с нами, вы устроите ее пока в гостинице, там, у самого въезда на территорию, запретной зоны. Тут она мешает инженеру Норрису сосредоточиться на решении важных проблем, за работу над которыми он получает от мистера Прайса немалые деньги.
– Верно, – согласился Кейз.
Через несколько минут они вышли вместе, сели в поджидавший коменданта автомобиль и уехали. Гейм размышлял над тем, что следует предпринять дальше. Гибсону и его друзьям нужны сведения о человеконенавистнических планах Прайса – сведения эти лежали сейчас у него в кармане, и их во что бы то ни стало следовало доставить по назначению. Чармиан надо было спасать, и тоже немедленно: можно не сомневаться, Норрис преподнесет Прайсу встречу с Геймом по-своему, и это насторожит «короля урана», – ведь Гейм знал то, что не знали другие, не знал Норрис: Чармиан дочь человека, которого Прайс считал своим личным врагом, которого он погубил… Судьба и жизнь Чармиан для Прайса не имеют никакой цены, и уж во всяком случае перечить Норрису в такой «мелочи» он не станет. Вместе с тем у Прайса не может не возникнуть вопрос о причинах вмешательства его личного пилота, доверенного лица, в дела Норриса, он заинтересуется и отношениями Гейма к Чармиан и тем, почему до сих пор никогда не слышал об этих отношениях ни слова. Прайс определенно постарается выяснить, не встречался ли Гейм с профессором Старком, отцом Чармиан, снова будет рыться в прошлом, пустит ищеек в Калифорнию, и тогда выяснится, что Чармиан жена Гейма. Гейм ни минуты не сомневался, что за всем этим немедленно последует: для начала, после беседы с Норрисом, очевидно сегодня же, Прайс отстранит его от службы у себя, и Гейм очутится под арестом, всецело в руках Прайса и Норриса, пощады от которых ждать нечего, а вместе с ним погибнут Чармиан и верный Боб Финчли – Прайсу свидетели не нужны. Райт окажется изолированным здесь, а Гибсон не получит важных документов о подлых затеях Уильяма Прайса.
Гейм умел быть решительным, и теперь он знал, как должен поступить – нельзя терять ни одной минуты, следовало воспользоваться тем, что Прайс, наверное, не менее часа будет занят на совещании.
Как только автомобиль Кейза скрылся за очередным холмом, Гейм и Чармиан направились к помещению, в котором временно жили личный пилот Прайса и его верный друг и помощник Финчли. Чармиан шла налегке, без вещей, у встречавших их людей не должно было возникнуть никаких подозрений. Только бегство отсюда могло сейчас спасти их.
В это время Прайс, собрав своих ведущих инженеров, произнес перед ними большую речь. В заключение он сказал:
– Вы должны помочь мне осуществить мой проект – вывести на околоземные орбиты армаду моих космических бомбардировщиков с ядерным оружием. Армаду! И тогда история планеты начнется с новой главы… Советам не останется ничего, как безоговорочно принять мой ультиматум. По кому бы они стали наносить ответный удар?
– Вы что же, хотите быть повелителем Вселенной? – с сарказмом спросил профессор Райт.
Прайс внимательно посмотрел на него.
– Я хочу спасти мир от красных, – уклончиво ответил он. – Надо спешить. Ступайте в ваши лаборатории, цеха и отдайте все ваши силы… – Он повернулся к выходу. – Норрис, Хиггинс, я жду ваши материалы.
– Они у мисс Чармиан, – ответил Норрис.
– Ну так позовите ее ко мне, – приказал Прайс.
– Она улетела с капитаном Геймом, сэр, – сказал только что появившийся в зале Скаддер.
– Да, да, – подтвердил Кейз, – на вашем реактивном «Метеоре», сэр.
– Куда их черт унес… – И вдруг Прайс, задыхаясь, закричал: – Сбить, сбить самолет Гейма!
– Поздно, – растерянно произнес Кейз. – Я даже не знаю, куда он направился…
– Идиот! – истерически взвизгнул Прайс. – Почему вы позволили ему покинуть Землю Бэтси! Разве вы не понимаете, что произошло… – Он прислонился к стене и со стоном прошептал: – Они выдадут мою тайну красным… Наши координаты… Норрис, мы пропали, вы слышите меня? Все пошло прахом…
Инженер мрачно кивнул головой: он не знал, как поступит этот человек теперь, когда его планы могут быть в любой момент обнародованы, раскрыты перед всем миром, боялся, что благодаря бегству Гейма и Чармиан иссякнет золотая жила и он перестанет быть необходим Прайсу.
Перед закрытыми глазами Прайса смутно мельтешился огненный хвост «Метеора», уносившего все дальше от него Чармиан Старк с его тайнами. Он не сомневался, что дочь убитого им профессора Старка забрала с собой фотоснимки секретнейших документов, к которым имела свободный доступ. И только сейчас он догадался: Гейм давно установил с ней контакт, они действовали против него сообща.
– Сбить! Во что бы то ни стало – сбить! – Прайс посинел, задыхался.
– О'кей… – комендант Кейз исчез за дверью.
Норрис посмотрел на часы: слишком поздно, да и неизвестно, в каком направлении летит сейчас «Метеор». Хотел сказать об этом Прайсу, по раздумал – с ним и без того плохо.
Штрадер, видимо, поспешил – приказ о назначении генерала Шулленбурга командующим армиями в соответствии с секретным планом «Рейх-IV» так и не был подписан. Штрадер рвал и метал, но вопрос этот откладывался со дня на день – где-то кто-то маневрировал, выжидал удобного момента. Шулленбург внимательно следил за ходом событий в Федеративной Республике и хорошо понимал: несмотря на «потепление» политического климата в Европе – успокаиваться нельзя, Штрадер и его приятели борьбы не прекратят. «Восточная политика», которую проводило правительство в Бонне, привела к явному улучшению отношений с целым рядом соседних государств. Выборы в бундестаг поставили у власти в Западной Германии тех, кто решительно порвал с проводившейся там в течение четверти века политикой балансирования на грани войны, с политикой, олицетворением которой ныне являлся Франц Штрадер. Наметившееся изменение политической обстановки в мире ни в малейшей степени не повлияло на Штрадера и тех, кто стоял за ним, не изменило его убеждений, и, главное – планов прихода к власти любым путем.
Штрадер вскинул глаза на собеседника, но генерал Шулленбург упорно молчал, он просто терпеливо ждал, когда же наконец глава заговорщиков четко и ясно скажет ему, зачем он посылает его за Атлантику. Только и всего.
Тщательно подбирая слова, Штрадер заговорил:
– Видите ли, господин генерал-полковник, сейчас не время да и не место говорить о всех деталях разработанного мной плана прихода к власти в нашей стране, однако я должен подчеркнуть: этот план осуществим только в том случае, если друзья за океаном примут мои предложения. Вы ведь знаете, что мой приход к власти окажется возможным лишь в чрезвычайных условиях, вы же знакомы с планом «Рейх-IV»…
Мои друзья за океаном ждут вас, граф. Но я знаю – ваши переговоры будут трудными. Сумейте убедить их помочь мне, и этим вы спасете нашу страну, наши идеалы, наши надежды на создание Германии такой, какой, мы, хотели видеть ее накануне прошлой войны.
«Он имеет в виду войну, которую обрушил на народи Европы Гитлер», – понял Шулленбург, и ему стало не по себе.
Генерал-полковник отправился в заморское путешествие. Друзья Штрадера действительно поджидали его. Они были весьма любезны, разработали для фон Шулленбурга такой маршрут поездок, что сразу же стало ясно: ему намерены показать все военное хозяйство, от чердака до подвала. Зачем, с какой целью? Цель какая-то, конечно, была, но какая? В сопровождении генерала Лайта Шулленбург колесил по стране. Гуго Лайт, оказавшийся человеком интеллигентным, сдержанным, был ближайшим советником командующего американской Седьмой армии, дислоцированной на территории ФРГ, и на родине оказался на этот раз случайно, в командировке. По крайней мере, так сказали Шулленбургу.
Переговоры так и не состоялись, просто американские друзья Франца Штрадера в течение нескольких дней «просвещали» генерал-полковника. Беседы были сугубо доверительные, касались не столько военных вопросов, сколько остро политических, – перед Шулленбургом не спеша листали страницы книги тактики дипломатии. Современной, американской. И делали это люди знающие, авторитетные. Он молчал, хранил спокойствие, но только внешнее, внутренне же был в смятении.
Возвращаясь в Европу, все время, пока самолет мчался над океаном, Шулленбург тщательно продумывал свои действия в ближайшие – не дни, часы. Да, он получил теперь возможность нанести по Францу Штрадеру и всем его преступным затеям двойной удар, и он нанесет этот удар, не упустит момента. Но Штрадер от своего не отступится, лишь переменит тактику, – все это следовало заранее учесть. Удар следует нанести не только сильно, но и умно, постараться не выйти из игры раньше времени.
Еще на аэродроме Шулленбург сказался больным и тотчас уехал в свое Поместье – он надеялся выгадать какое-то время на размышления. Зря надеялся – Штрадер без приглашения нагрянул к нему в тот же день. Генерал-полковник начал было подробно рассказывать о посещении им военных объектов в Штатах, но Штрадер нетерпеливо прервал его:
– Для того, чтобы выслушать доклад о вашей поездке с генералом Лайтом по Америке, мне незачем было сломя голову мчаться сюда, тем более когда вы больны, граф. Или это лишь тактический прием с вашей стороны? Не хотите огорчать меня? Ведь вы же отлично понимаете: для меня жизненно важно как можно скорее знать – приняли они там мои предложения или нет? Согласны они действовать в час «икс» синхронно с моим планом «Рейх-IV» или нет? В этом смысл вашей поездки! Прошу вас ответить – они приняли мои предложения или нет?
– Нет, не приняли, герр Штрадер.
– Чем же они мотивировали свое несогласие со мной, какие выставили доводы?
– Они уклонились от конкретного обсуждения вашего обращения к ним, ваших предложений и планов, герр Штрадер.
– Но почему? – Штрадер почти кричал. Лицо его побагровело, руки непроизвольно и беспорядочно двигались, будто хотели кого-то схватить.
– Некоторое время назад президент приезжал в Москву и подписал с русскими ряд соглашений, – начал Шулленбург.
– Не хотите ли вы сказать, что американцы прониклись любовью и симпатией к Советам, стали вдруг противниками войны, что те договора и соглашения связали их теперь по рукам и ногам? – Штрадер не удержался, даже презрительно фыркнул.
– Понятное раздражение мешает вам сейчас рассуждать здраво, – почти мягко сказал Шулленбург. – И это плохо, герр Штрадер. Да, давно и неоднократно отмечалось, что у русских и американцев есть много общего, общих черт в характере, в отношении к работе, к жизни… Ни для кого не секрет и то обстоятельство, что американцы, – я имею в виду широкие слои американского народа, – не любят войну и не хотят ее, это стало ясно по их отношению к войне, которую президент вел в Индокитае, во Вьетнаме. Что же касается соглашений, которые президент Никсон подписал тогда в Москве, то, повторяю, мы с вами зря не придали им должного значения. Мы с вами не поняли их смысла, герр Штрадер.
– Вот как! Что вы этим хотите сказать, господин генерал-полковник?
– Вы вложили слишком узкий смысл в понятие конъюнктуры, на самом деле положение значительно сложнее… Там, в Белом доме твердо, как мне кажется, герр Штрадер, решили политику опасной враждебности по отношению к Советскому Союзу заменить кардинально новой политикой – благожелательного отношения и сотрудничества.
– С Советами, с красными?
– Именно с ними, американцы уверены, что так им диктует жизнь, что иного выхода у них нет. Русские…
– Они разбили нас и поставили на колени, а теперь болтают о так называемом мирном сосуществовании! Нет, ни за что! И я хотел бы, чтобы вы, граф, поняли: у нас с вами имеется еще немало возможностей продолжать борьбу.
Штрадер в исступлении кричал, его все-таки проняло! Он покинул поместье Шулленбурга багровый, потный, явно растерянный – удар был слишком неожиданным и сильным. Шулленбург испытывал удовлетворение. Но он знал – потеряв надежду на военную поддержку из-за океана, Штрадер мог броситься в авантюру с проведением своего плана «Рейх-IV». Этого допустить было нельзя, надо любыми средствами сорвать план «Рейх-IV». Но как сорвать? Прежде всего следовало немедленно возвращаться в Бонн.
Рано утром, как только Шулленбург появился в отведенном ему кабинете в здании министерства обороны, раздался телефонный звонок, высший офицер из штаба американской 7-й армии, генерал Лайт спрашивал, можно ли ему приехать по срочному делу. Не придавая этому звонку значения, занятый своими мыслями, генерал-полковник ответил согласием. Лайт явился буквально через десять минут. Что-то общее было между ними, может быть, несколько подчеркнутая чопорность, безукоризненная военная выправка, независимый вид… Шулленбургу показалось, что его посетитель слегка нервничает.
Они сидели друг против друга и молчали.
– Могу ли я быть с вами откровенным? – начал Лайт.
– Говорите, генерал, – Шулленбург с участием посмотрел на гостя. Он и не представлял, что очень скоро сам будет нуждаться в дружеском участии.
– Я хочу напомнить вам об одной встрече, – заговорил Лайт. – Когда мы с вами были на авиабазе Мальмстром, туда прилетел Уильям Прайс. Его сопровождал личный пилот капитан Гейм. – Шулленбург кивнул в знак того, что помнит об этом. – Так вот, – продолжал Лайт, – капитан Гейм порвал отношения с Прайсом и возвратился на службу в военно-воздушные силы Соединенных Штатов. Вместе со своим бортмехаником он ушел от Прайса при обстоятельствах, которые ставят под сомнение не только возможность дальнейшего прохождения службы в ВВС, но и безопасность обоих парней. Пока Прайс не опомнился, они успели улизнуть и с помощью старых друзей в штабе своей части получили назначение сюда, в Седьмую армию. Вчера вечером они прилетели. Капитан Гейм оказался достаточно сообразительным, тотчас явился ко мне; он отлично понимает – у Прайса руки длинные, и уже через несколько дней, а может быть, часов их откомандируют в Штаты, и тогда за их жизнь я не дал бы и цента. Признаюсь, прибытие капитана Гейма в Германию застало меня врасплох.
Генерал-полковник пристально посмотрел американцу в глаза:
– Полагаю, у них просто ссора с Прайсом? – спросил он.
– Да, конечно, замешана женщина. Гейму вздумалось жениться на ней. – Лайт хмуро улыбнулся. – Но для них это дело может принять плохой оборот.
– Почему же вы решили, что я смогу помочь вам? – осведомился Шулленбург.
Лайт пояснил:
– В вашем подчинении находятся смешанные немецко-американские части. В одну из таких частей я мог бы откомандировать Гейма и его помощника.
Шулленбург задумчиво сказал:
– Боюсь, что мне все-таки не удастся защитить их от Прайса… Но я подумаю о них, на всякий случай оставьте мне адрес и предупредите их – пусть ждут моего распоряжения. Мне кажется, если мы хотим спасти их – следует поторопиться, не так ли?
Лайт мрачно кивнул.
– Благодарю вас… Я сейчас же свяжусь с Геймом… – Он простился и поспешно уехал.
Как всегда подтянутый и строгий вошел Вилли Лунг; напомнил о неотложных делах.
– Хорошо, – Шулленбург думал об американцах, о которых просил Лайт. И в эту минуту у него мелькнула неожиданная мысль. – Послушайте, гауптман, – обратился он к офицеру, – вы, кажется, должны вылететь в Западный Берлин с поручением к бургомистру?
– Так точно, экселенц, в понедельник на рассвете.
– Зайдите ко мне, когда я вернусь от Штрадера, – попросил генерал-полковник.
– Слушаюсь, экселенц.
Лунг вплотную подошел к Шулленбургу, протянул ему небольшой конверт из плотной серой бумаги. Шепнул:
– Посмотрите, экселенц. Я переснял фото, полученное Штрадером от Шванке.
Генерал-полковник бросил на Лунга недоуменный взгляд, но конверт из его рук взял, машинально открыл – на стол выпало несколько фотокарточек. Он склонился над столом и вдруг вскочил на ноги, изумленный: Лотта?
– Что это значит, гауптман Лунг? – спросил он с недоверием и растерянностью.
– Разве вы не понимаете, экселенц?
Теперь он начал догадываться: им удалось все-таки проникнуть в его тайну! Лотта! – Его губы почти беззвучно произносили имя, за многие годы ставшее бесконечно дорогим.
– Кто эта женщина? – бесстрастно спросил он.
– Ирма Эрлер, экселенц, ваша Лотта… – офицер с грустью посмотрел Шулленбургу в глаза. – Она – профессор атомной физики… Теперь Ирма Эрлер в руках Штрадера и Шванке. Вы догадываетесь, зачем она потребовалась им?
– Они знают?..
Лунг кивнул.
– Конечно. Это все подлец Шванке… Он действовал по приказу Штрадера, экселенц. – Лунг подошел еще ближе, тихо сказал: – У вас есть сын, экселенц, он – лейтенант Народной армии ГДР, его имя Ганс, Ганс Эрлер. – Лунг протянул второй конверт. – Письмо вам от фрейлейн Келлер, я видел ее сегодня.
– Вы осведомлены, где они держат Ирму, гауптман Лунг? – с усилием спросил Шулленбург, пробегая взглядом по письму Эрики.
– Так точно, экселенц, на вилле управления разведки в Баварии. Впрочем, Шванке занимается ею сам, и охрана там поставлена лично им.
– Зачем Штрадеру потребовалась Ирма Эрлер? Почему ее держат в заключении?
– Пожалуй, главное – держать Лотту заложником, в соответствующий момент она станет козырем в руках Штрадера, и как только вы не захотите быть послушным – он бросит этот козырь на стол. Вы же знаете – они никогда не переставали питать к вам чуточку недоверия. А ведь план «Рейх-IV» прикажут выполнять именно вам, экселенц… Штрадер хочет иметь полную уверенность в том, что его воля будет для вас законом, ведь вы можете и отказаться воевать против наших же братьев-немцев из ГДР.
– Хорошо, гауптман, хорошо, идите, мне надо побыть одному, – Шулленбург тяжело опустился в кресло, лоб его прорезали резкие морщины, глаза не отрывались от женщины, изображенной на лежавшей перед ним фотокарточке: сомнений не оставалось – Лотта и Ирма Эрлер – одно и то же лицо… И у них есть сын Ганс.
Уже вечером снова пришел Вилли Лунг – он застал генерала как всегда спокойным.
– Вилли, – сказал Шулленбург молодому офицеру, – авантюру Штрадера надо предотвратить, она принесет гибель Германии. Заговор необходимо сорвать.
– Предотвратить? Но как? – почти вскрикнул Лунг. – Информировать общественность? Но у него тут много единомышленников. Мы можем прийти с нашей информацией к ним, и тогда…
– Да, гауптман, вы правы, такая опасность имеется. Есть только один путь, и вы знаете, что именно я имею в виду, – сурово произнес Шулленбург. – Надо предупредить наших братьев на Востоке. И это должны сделать вы, гауптман Лунг. Не так ли?
– Да… Но вы все-таки приняли от Штрадера назначение на пост командующего армиями вторжения!
– Только для того, чтобы на этот пост не был определи какой-нибудь верный Штрадеру гитлеровец, – резко возразил Шулленбург. – Случись день «икс» – я не поведу армии на Восток. Но будет еще лучше, если об этой затее Штрадера в Берлине узнают уже теперь. Давайте поговорим о вашей предстоящей поездке в Западный Берлин… В нашем распоряжении имеется еще несколько дней, не так ли, гауптман Лунг?
– Так точно, экселенц.
– Тогда поспешим, Вилли, нам надо успеть многое сделать. Очень хорошо, что в этот страшный час возле меня нет негодяя Шванке, он мог бы помешать нам.
– Вы забыли, экселенц, – «оберст Дитц» сейчас занимается Ирмой Эрлер, вашей Лоттой… Я слышал, как он вчера со смехом докладывал Штрадеру о вашей роковой любви к женщине, имя которой вы по оплошности не спросили у нее тогда, в «Великой Шарлотте»…
– Я не забыл о ней…
Бавария. Крутые горы, поросшие густыми лесами. С автострад то и дело отходят в стороны дорожки и тропинки, – там, скрытые от посторонних взоров, расположены «специальные» объекты, среди которых немало шпионских гнезд федеральной разведки. Тихо. Безлюдно.
Ирма Эрлер часто подходила к окну, но за ним, в двух шагах, за кустарником виднелась колючая проволока.
Женщина не строила иллюзий: ее заманили в Западный Берлин и затем доставили сюда, в эту глушь, конечно же не для того, чтобы потом с извинениями отпустить, – очевидно, они полагают, что она в курсе атомных секретов. У Ирмы Эрлер жизнь всегда была сложной и опасной, и она давно научилась с мужеством смотреть в глаза любой опасности. Было до слез, до боли в сердце жаль старушку-мать: как-то она там, в госпитале, достали ли для нее необходимое лекарство?
Оскара Шванке она знала с детства, он тоже был родом из Геттингена. Еще юношей Шванке вступил в нацистскую партию Гитлера. Учился на медицинском факультете, но и занятия наукой и работу врача променял на мундир эсэсовца, пробрался в окружение Гиммлера, сделал карьеру, некоторое время возглавлял «специальный отдел» СС. Дело в том, что Гитлер отдал сверхсекретный приказ, по которому в Германии было уничтожено около трехсот тысяч немцев обоего пола и всех возрастов: больных туберкулезом, инвалидов, душевнобольных или просто взятых на заметку гитлеровскими функционерами. В ряде городков Германии под видом больниц и попечительских заведений были оборудованы пункты, в которые доставлялись транспорты с такими немцами со всех концов страны, – там их травили газом и сжигали в крематориях. Смрадный дым стлался по гитлеровскому фатерланду: нацисты уничтожали «бесполезных едоков»! Руководящая роль Шванке в гнусном преступлении «фюреров» Третьего рейха стала известна Ирме Эрлер тогда же. Когда начался «Восточный поход», после того, как Гитлер вероломно вторгся со своими бандами на советскую землю, Шванке без устали инспектировал концлагеря, вводил в них все большую рационализацию в дело уничтожения людей. Убийство всю жизнь было его профессией. И вот именно в руки Шванке она попала!
Шванке приставил караулить ее одного из тех подонков, которых хорошо знал еще по их прежней «работе» в лагерях уничтожения. Звали его Густав. Обычно молчаливый, он каждый раз после приема очередной порции шнапса садился у дверей комнаты, в которой поместили Ирму, и без конца повторял рассказ о том, как он попал в плен к русским и как они его судили и чуть не повесили.
В полдень появился Шванке.
Эрлер резко сказала:
– Я требую немедленно освободить меня. Неужели вы привезли меня сюда для того, чтобы запугивать, шантажировать? У вас ничего не выйдет, Шванке.
Тот смотрел на нее мертвенным взглядом глубоко запавших в орбиты глаз.
– Не храбритесь, скоро за вас примутся, и тогда вам придется заговорить. Вы, конечно, понимаете, о чем вас будут спрашивать? О вашей научной осведомленности и так далее… Но лично меня вы, фрау Эрлер, интересуете несколько с иной стороны. – Он помолчал. – Мне удалось проникнуть в вашу сердечную тайну. Вам так и не довелось увидеться с возлюбленным после встреч в «Великой Шарлотте», и вас, безусловно, интересует, кто он, тот, кого вы не перестаете любить и по сей день, не так ли? – Ирма молчала. – Сейчас я назову вам его имя. – Он неожиданно рассмеялся: – Не беспокойтесь, я не ставлю никаких предварительных условий, просто окажу вам услугу. Так вот – его имя граф Рихард фон Шулленбург.
– Я знала это, – вырвалось у Ирмы.
– Да? – искренне удивился Шванке. – Открою вам еще одну тайну: все это время он не переставал любить вас, свою Лотту.
– Зачем вы рассказываете мне об этом?
Шванке усмехнулся:
– Генерал-полковник фон Шулленбург в личных делах оказался недалеким: ему и в голову не пришло, что хозяин гостиницы не собирался осчастливить его просто так, за здорово живешь! Однако как только я принялся за старого плута – он все выложил, и вот я нашел вас, фрау Эрлер. Ваш возлюбленный, отец вашего Ганса, получил важное назначение, и мы отнюдь не уверены в том, что он выполнит порученное ему дело без колебаний. А когда им овладеют сентиментальные чувства, а они ему, к сожалению, свойственны, вы это знаете по истории в «Великой Шарлотте», тогда вы нам поможете, не правда ли?
Шванке откровенно издевался. Она поняла: ее намерены некоторое время держать на положении заложницы. Сейчас она поняла больше – в живых ее не оставят.
– Негодяй, так вот зачем вы заманили меня сюда!
Эрлер в бешенстве бросилась на него, но он сжал ее руки железной хваткой, и в ту же минуту рядом с ним появился мрачный, подвыпивший Густав. Вдвоем они втащили и бросили ее в отведенную ей камеру.
Настала ночь. Густав сидел у самого ее порога и без конца повторял свою обычную после шнапса фразу: «Признаю, что я своими руками убил шестьсот тридцать пять русских…» Ирма чувствовала, что еще немного – и она сойдет с ума.
Среди ночи поблизости послышался шум моторов. Автомобили остановились у ворот. Послышался резкий звонок. Густав поспешил к воротам, но его опередил Шванке, в пижаме, с пистолетом в руке, – по его приказанию ворота оставались наглухо запертыми. Из караульного помещения подоспел офицер с несколькими солдатами.
– Чего вы испугались, оберст Дитц? – послышался голос Вилли Лунга. – Я к вам с поручением от министра обороны. Откройте.
По знаку Шванке-Дитца ворота приоткрылись – за ними виднелся по меньшей мере взвод солдат, вооруженных автоматами. В сопровождении солдат, среди которых Шванке с удивлением заметил одетого в штатское Германа Гросса, Вилли Лунг вошел во двор.
– Что это значит? – крикнул Шванке, направляя на него оружие.
Однако Лунг опередил – с залитой кровью физиономией Шванке ткнулся в цветочные гряды. С криком Густав поднял автомат, но сопровождавшие Лунга солдаты открыли по нему огонь. Лунг перешагнул через трупы, вбежал в дом и без труда нашел комнату, в которой была заперта Ирма Эрлер.
– Я от Рихарда, вашего Рихарда, – сказал он. – Вы свободны. Идемте скорее. – Они вышли во двор.
Начальник караула пытался что-то выяснить у офицера, командовавшего подразделением, которое привел с собой адъютант министра обороны.
Лунг сурово сказал ему:
– Мы расстреляли двух изменников, заройте их где-нибудь.
Военные автомобили промчались горной дорогой и уткнулись в ограду аэродрома, – у дальнего края стоял готовый к отлету транспортный самолет военно-воздушных сил США, в пилотской кабине которого виднелось лицо капитана Гейма.
Финчли скомандовал:
– Быстрее поднимайтесь на борт.
Как только за Лунгом, Гроссом и Ирмой Эрлер захлопнулась дверца – самолет побежал по бетонной дорожке и уже через несколько минут лег курсом на Берлин.
Шулленбург рассудил правильно: Лунгу все равно потребуется американский самолет для того, чтобы добраться до Берлина, так почему бы ему не лететь туда с Геймом? Лунг имел твердое задание – он вез с собой портфель с копиями документов по плану «Рейх-IV». Операция по освобождению Ирмы Эрлер была проведена именем военного министра, иначе солдаты бундесвера, конечно, не стали бы сопровождать Лунга в логово Шванке-Дитца. Ирма увидела в самолете молодую женщину, то была Чармиан Старк.
Вилли Лунг сидел крепко сжав зубы, прижав к груди портфель с планом «Рейх-IV»: решительный шаг он все-таки сделал, для этого у него хватило и ума и мужества. И что очень важно – никто не заподозрит Шулленбурга, Вилли сам слишком близок был к Штрадеру.
К вечеру следующего дня Шулленбург прибыл в Мюнхен для того, чтобы принять участие в совещании у Штрадера. На этот раз опасность была реальная, почти осязаемая, ведь Шулленбург отлично понимал: те, кто в какой-то мере не доверяли ему вчера, сегодня могут пойти на то, чтобы обвинить его в измене, предательстве, а, как у любых заговорщиков, в любой банде, в таком случае с заподозренным или провинившимся расправляются быстро. И все-таки Шулленбург приехал в Мюнхен и тотчас явился в штаб-квартиру Штрадера.
Входили и выходили люди, где-то стрекотали пишущие машинки, на первый взгляд все как обычно, никакой тревоги не ощущалось. В кабинете Штрадера генерал-полковник застал Хубера, Кривеля и Карла Функа – все они были весьма озабочены.
– Очень хорошо, что вы приехали, – сказал Шулленбургу Франц Штрадер, пожимая ему руку. – Но вообще-то я начинаю ощущать вас злым гением.
Шулленбург вопросительно посмотрел на Штрадера – на лице того не было ни тени улыбки. Стало быть, «фюрер» что-то чувствует! Он пытается сейчас шантажировать Шулленбурга, хотел бы запугать его, но из этого ничего не выйдет: у него нет данных о том, что генерал-полковник что-либо знал об Ирме Эрлер а стало быть, он не может и обвинить Шулленбурга в ее освобождении и в уничтожении при этом Шванке; но главное, конечно, крах плана «Рейх-IV», однако Вилли Лунг был осведомлен об этом плане и имел к нему доступ еще до появления Шулленбурга и независимо от него. И не Шулленбург в этом виноват, а сам Штрадер и его ближайшее окружение, вроде вот тех, что сейчас находились в этом кабинете. Шулленбург сделал вид, что не понял намека Штрадера, и отошел в сторону. Штрадер, продолжая, по-видимому, свою речь, обращенную ко всем присутствующим, продолжал:
– Совещание придется перенести на следующее утро, господа. Нет, нет, дело тут не в эмоциях и не в боязни чего-то. Ситуация сложилась такая, что всем нам, а прежде всего мне, необходимо быть в готовности номер один. Я не сомневаюсь – перейдя к восточным немцам, Вилли Лунг преподнес им заснятый на пленку мой план военной операции «Рейх-IV». И вас не должно смущать то обстоятельство, что в печати восточной зоны нет ни слова о переходе к ним предателя Вилли Лунга…
– Почему вы так уверены, что Лунг выдал им наш стратегический план? – спросил Карл Функ.
– Ну, во-первых, ему незачем было бы просто так становиться политическим перебежчиком; во-вторых, естественно, располагая материалами по «Рейх-IV», Лунг не явился к ним с пустыми руками… Кроме того, имеются важные обстоятельства, связанные с предательством Вилли Лунга… Так, накануне бегства в ГДР он убил человека, всю жизнь отдавшего служению родине – моего ближайшего сотрудника, – стало быть, он не готовился нести ответственности за это преступление, знал, что через несколько часов будет на территории ГДР.
– Однако о Лунге и привезенных им секретных материалах ничего не слышно, – не унимался Функ.
– Это просто объяснить… – пожал плечами Штрадер. – Они не хотят конфликтовать с нашими правителями из Бонна, портить с ними отношения из-за нас с вами, но я абсолютно уверен в том, что безо всякого шума они уже сообщили федеральному правительству и о нашей деятельности, и о разработанном нами плане «Рейх-IV». Я не собираюсь паниковать из-за этого, мы будем вести себя как обычно, но… к возможности каких-то акций против нас следует быть готовыми. Итак, господа, до завтрашнего утра.
Совещание у Штрадера оказалось не таким уж узким. Граф фон Шулленбург, казалось бы, привык уже ничему не удивляться, однако повестка оперативного совещания, проходившего в штаб-квартире баварского фюрера, повергла его в немалое изумление! – обсуждался вопрос об отдельных деталях при проведении операций по пресловутому плану «Рейх-IV». Шулленбург внимательно слушал, размышлял. В заключение выступил Франц Штрадер. Он много рассуждал о военных действиях по реализации его секретного плана.
Постепенно Штрадер увлекся и, орудуя указкой у карты на стене, с упоением рисовал своим слушателям картины будущих боев войск НАТО против стран Варшавского договора, мощных налетов американской авиации на Советский Союз через Арктику… Непроизвольно Шулленбург сделал резкое движение рукой и этим привлек к себе внимание «фюрера», – тот взглянул на него и мгновенно понял его состояние.
– Вы хотите взять слово? – с раздражением обратился к нему Штрадер.
– Да.
– В таком случае – прошу. – Штрадер демонстративно отошел в сторону от председательского кресла.
Шулленбург взял со стола указку, которой только что пользовался Франц Штрадер, подошел к огромной, во всю стену карте.
– Мы упорно цепляемся за то, чтобы сотни тысяч американских солдат и офицеров по-прежнему жили на нашей земле, мы содержим их. И все это под предлогом опасности с Востока. Этот предлог в создавшихся условиях становится нелепым, поскольку теперь уже ни от кого не скрыть, что никто нам не угрожает и нам незачем просить американцев, чтобы они защитили нас от русских, ныне такая наша просьба не только не убедительна, но и просто смешна. Увы, я хорошо понимаю господина Штрадера и скорблю вместе с ним, однако изменить что-либо не в наших с ним силах. Но герр Штрадер прав – я не политик, я – военный специалист, и я полагаю, ни у кого из вас нет сомнений, что свое дело, все то, что относится к войне, я знаю хорошо, не так ли, господа?
В зале стояла редкая тишина. Ни один голос не отозвался на вопрос Шулленбурга, и это было красноречивее ответов, выкриков, – он заставил их насторожиться, они хотели и не могли разгадать, куда он клонит.
– Герр Штрадер сказал тут, что я наивен в вопросах международной политики и не учитываю всякого рода возможностей, которые могут заставить Белый дом вернуться к прежней политике конфронтации и в конечном свете стать на путь военного решения возможных разногласий с Советским Союзом. Герр Штрадер заявил здесь, что возвращение к прежней политике конфронтации окажется возможным вследствие каких-то шагов, которые могут предпринять – в порядке давления на Белый дом, на президента, какие-то политические или деловые круги, группы влиятельных людей, политические партии или что-то в этом роде. Я уже ответил ему и повторяю снова: нет, этого не будет, этого никак не может быть. Вы, конечно, хотите понять – почему поворота вспять нам ожидать не следует? Отвечаю: потому что руководители американских политических и деловых кругов, их верховное командование, самые влиятельные люди в Штатах знают то, чего не знаем ж упорно не желаем знать мы, господа.
– Чего же это мы не знаем? – саркастически произнес Штрадер.
– Сейчас объясню… Самым влиятельным в Штатах людям стало предельно ясно, что развязать войну, да еще войну ядерную против Советского Союза нельзя, потому что такой шаг был бы самоубийством. Почему? Да потому, что все эти долгие годы добиваясь мира во всем мире, советский народ беспрерывно укреплял боевую мощь своей страны, и ныне Советский Союз это поистине несокрушимая крепость, атомная крепость, взять которую невозможно, воевать против которой было бы самоубийством, что хорошо понимают и ваши, герр Штрадер, друзья в Вашингтоне. Начать ядерную войну против Советского Союза, осуществить внезапное ядерное нападение на него – это значило бы быть уничтоженными самим. Сведущие люди в Штатах это поняли с предельной точностью, а мы с вами нет, вернее – и мы с вами знаем, что дело обстоит именно так, но не желаем, не можем с этим согласиться, в этом суть, господа.
– Вы нарисовали слишком мрачную картину… – нервно заметил Штрадер. Ему явно хотелось как-то прервать Шулленбурга, и тот понял это.
– С вашего разрешения я хотел бы закончить изложение моих кратких замечаний, – сказал он настойчиво. – Немало из того, что я тут слышал, вызывает вполне обоснованное удивление. Так, кто-то из выступавших утверждал, что стратегическая авиация США имеет ценный опыт боев во Вьетнаме и, следовательно, вполне подготовлена к нападению на СССР. Это что – шутка? О каком боевом опыте во Вьетнаме можно говорить всерьез? С подобным «опытом» собираться победить великую державу, Советский Союз! Как же можно заниматься подобным самообманом? Нет, никто из нас, если он не сошел с ума, не может поддаваться иллюзиям…
Снова возник шум, на этот раз еще более сильный. Но Шулленбург упорно не обращал внимания на создавшуюся в зале обстановку.
– Мне осталось сказать очень немного, – продолжал он – И не рекомендую обижаться на меня, я всегда предпочитаю говорить правду, несмотря на то что иногда она кое-кому и не нравится. Так вот, обязательным условием для осуществления ракетно-ядерного нападения на Советский Союз должна бы быть хорошая противоракетная оборона своей страны, система ПРО. В США принялись было создавать систему «Сейфгард» – «Страж безопасности»…
Система «Сейфгард», которую я видел, вряд ли сейчас может быть пригодной, в ней еще не решены сложные теоретические и технические вопросы: никому не известно, за сколько минут она сумеет обнаружить баллистическую ракету противника – не следует упускать из виду, что линия раннего радиолокационного обнаружения на Аляске, Канадских островах в Арктике, в Гренландии и на побережье Великобритании подлежат безусловному уничтожению этим самым противником, в течение буквально нескольких минут после начала боевых действий нас оставят без «глаз». Как в этих условиях показала бы себя «Сейфгард» – неизвестно.
Как видите, не только невозможно внезапное нападение на Советский Союз, но и абсолютно исключена возможность добиться победы над ним. Ядерное нападение, развязывание ядерной войны против СССР неизбежно привело бы напавшего к страшному поражению. В США это поняли, и хорошо, что поняли, пока не поздно.
Шулленбург аккуратно положил указку на стол и вернулся на свое место.
В зале царила тишина.
Люди майора Торопова видели Чонку пробиравшимся ночью в часовню, и в ту же ночь стало известно – пройдя туннелем под Бугом, маршрутом «Дрисса», он посетил Софью Сатановскую. Теперь уже было ясно, – разведка Харвуда с целью шантажа применила столь обычный в США киднаппинг – похищение человека. По сведениям, полученным от польских товарищей, стало известно: в дом Сатановской действительно откуда-то привезен мальчик-подросток, полковник Соколов не сомневался, что этот мальчик и есть та самая «посылка с Запада», о которой в свое время предупреждал Сатановскую Грин. Не было сомнений и в том, что мальчик этот – сын Оксаны Орленко и инженера Можайцева, – подмена, пожалуй, не имела смысла, да к тому же разведка Аллена Харвуда и не могла рассчитывать на то, что мать не узнает при встрече своего сына. Спасти Сережу Можайцева особого труда, наверное, не составило бы, для этого вовсе незачем было допускать до встречи Ирэн Грант с ее жертвами, мальчика можно было бы забрать из дома Сатановской, и все. Однако такой шаг нашей контрразведки предрешал бы провал операции, разработанной полковником Соколовым: деятельности Ирэн Грант следовало положить конец раз и навсегда, а для этого представлялось необходимым «засечь» ее с поличным. Стало быть, нельзя мешать событиям развиваться до самой последней минуты хотя бы внешне, по сценарию, разработанному Харвудом и Грином. Мучило опасение – не дадут ли сыну Оксаны предварительно, перед запланированной встречей, проглотить какую-нибудь отраву. Именно эта мысль не давала покоя Соколову и его помощникам. Торопов даже предложил найти возможность встретиться с Софьей Сатановской для того, чтобы попытаться пробудить в ней «человечность», которая, как он почему-то не сомневался, ей не чужда, и договориться с ней о том, чтобы она помогла нам спасти мальчика. Естественно, такой разговор должен был бы подвести черту под всей жизнью Софьи Сатановской, не дать ей возможности найти какой-то другой выход из положения, кроме указанного Тороповым – порвать связи с разведкой Харвуда и честно трудиться. Но кто знает, захочет ли она все-таки принять такое предложение, устраивает ли оно ее?
Вскоре события приняли неожиданный оборот: Торопову стало известно, что Сатановская покинула свою «резиденцию» и пробралась в развалины старинного замка, откуда начинался «маршрут Дрисса». Очевидно, решил майор, она идет туннелем к Чонке, чтобы уточнить с ним какие-то детали в отношении передачи «посылки с Запада». Торопов быстро вышел на улицу. Ночь – темная, беззвездная, облачная. Хорошо знакомой дорогой майор спешил к костелу – решил перехватить ее, отвести в свой кабинет и там по душам поговорить. В конце концов то обстоятельство, что такая беседа состоится на советской территории, куда через несколько минут Сатановская явится без разрешения, даже лучше, вряд ли она при этом будет чувствовать себя уверенно.
В заранее намеченном месте майор перемахнул через ограду парка и пробрался к знакомой часовне. Ждать пришлось недолго. Тихо скрипнула дверь, и в нескольких шагах от себя он увидел знакомый силуэт. Сатановская на мгновенье остановилась, прислушиваясь, потом стремительно двинулась вперед, однако вскоре свернула в сторону и направилась не к костелу, а к боковой калитке. Торопова это несколько удивило – куда же она идет?
Калитка не была заперта. Сатановская вышла из парка и направилась в город. Осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, Торопов следовал за ней. Сначала она шла уверенно, но вскоре, по-видимому, запуталась в расположении улиц и переулков и оказалась в затруднении. Город спал – ни один прохожий не встретился Сатановской, обратиться с просьбой указать дорогу ей было не к кому. Некоторое время Сатановская бродила по ночным улицам, затем повернула назад. И тогда она почти столкнулась с человеком, шагнувшим к ней от стены какого-то домика. Она инстинктивно отшатнулась.
– Следуйте за мной, пани Сатановская, – приказал майор.
– Андрей… – В ее голосе он услышал удивление и неподдельную радость. – Вы здесь? Я искала…
– Что же вы искали?
– Областное управление государственной безопасности. Вы можете указать мне дорогу? – Она задыхалась от волнения.
Он с недоверием всматривался в ее лицо, смутно различимое в темноте.
– Следуйте за мной, – снова приказал он.
– Да, да… – она схватила его за руку. – Идемте… Я не могу больше… Они хотят, чтобы я стала убийцей – я не буду ею! Помогите мне, Андрей…
Он привел ее в свой кабинет.
В управлении они разговаривали около часа, затем он кратчайшим путем проводил ее до самой часовни, – она хотела избежать неожиданной встречи с Чонкой, и в этом ей следовало, если бы потребовалось, как-то помочь.
Через несколько минут Торопов разговаривал по телефону с полковником Соколовым.
– Что Сереже Можайцеву ничто не угрожает в доме Сатановской, это очень хорошо. Но вы уверены, что она сдержит слово? – послышалось в трубке. Торопов приглушенно ответил:
– Я верю ей, товарищ полковник. – Он отлично понимал, о чем подумал сейчас Соколов, помолчал, затем с еще большей твердостью произнес: – Нет, на это она не способна, – он даже не хотел произносить слово «убийство».
Соколов осведомился:
– Вы не сказали ей, что Грин приказал своей помощнице уничтожить и ее тоже?
– Нет, об этом я ничего не сказал ей.
– Зря, – в голосе полковника послышалось сожаление. – Пусть бы знала, как Грин собрался отблагодарить ее за все.
В Пореченск поезд пришел утром. Кутаясь в плащи, Грант и «Степан Истомин» по высокой деревянной лестнице поднялись на длинный мост и прошли над железнодорожными путями. Ирэн Грант, видимо, бывала здесь и прежде – она шла уверенно. Покрутились по немноголюдным улицам, застроенным одноэтажными домиками, и круто свернули по направлению к костелу. Пчелин почувствовал: его спутница встревожилась. Она осторожно осматривалась, видимо ожидая встречи с кем-то. Должно быть, так оно и было – он понял это по довольной улыбке, вдруг мелькнувшей на ее губах. Наверное, на условленную встречу явился человек, которого она отлично знала. Грант с облегчением вздохнула.
– Пойдемте быстрее… – сказала она.
Пришли в небольшой домик, скрытый за густо заросшим палисадником. У Ирэн Грант оказались ключи и от калитки и от входной двери в дом, – в нем не было ни души.
– До вечера отдохнем тут, – сказала Грант, сбрасывая с себя плащ.
Она подошла к стоявшей у противоположной стены застеленной легким одеялом койке и с наслаждением растянулась на ней.
– Этой ночью все кончится. В поезде я не могла спать, боялась, не сорвалась бы операция, – призналась она. – Но слава богу – все в порядке. Теперь я немного посплю, – она повернулась лицом к стене и тотчас уснула.
Встреча состоялась в заброшенной часовне. Оксану Орленко и ее спутницу, все ту же молодую женщину по имени Женя, привел «Истомин». Увидев в руках артистки чемоданчик, Чонка понял: там какие-то важные, нужные разведке Харвуда документы.
Чонка закрыл на ключ дверь часовни и предложил пройти в следующее помещение, на одной из стен которого Пчелин увидел уже знакомое ему огромное изображение черного креста. Открылся вход в туннель. Орленко категорически отказалась двигаться дальше, она боялась. Ирэн Грант сказала ей, что бояться уже поздно: здесь, в одинокой часовне, ночью ничем не лучше, чем в туннеле, а двое мужчин – она жестом указала на «Истомина» и Чонку – без труда разделаются с ней и здесь, если к тому будет необходимость. Оксана и слышать ничего не хотела: дальше не пойдет. Она потребовала перейти к делу, передать ей сына Сережу.
– Вот материалы по подготовке космической экспедиции. Они здесь, со мной, – нервничая, сказала она, крепко ухватившись за чемоданчик.
– Допустим, – сухо согласилась Грант, – но мне нужно убедиться, что они действительно от инженера Ландышева, о его работе. Только при этом условии вы получите вашего сына, получите живым и невредимым, сегодня же.
Оксана, казалось, была не в силах отвести взгляда от ее лица.
– Доказательства! – как бы издеваясь над ее горем, Грант протянула руку, раскрытой ладонью кверху.
– Отдайте мне Сережу, и вы получите документы.
Грант подумала.
– Хорошо, пусть будет по-вашему, – согласилась она наконец.
Повинуясь ее жесту, Чонка подошел к открытому, ведшему в подземелье входу и стал сбоку. Только теперь Пчелин заметил в опущенной руке ксендза тяжелый пистолет… В кого это он собирается стрелять? В эту минуту капитан отчетливо понял, что события могут развиваться совсем не так, как ему представлялось ранее, следовало быть готовым к любой неожиданности.
В туннеле послышались шаги, на пороге появилась женщина – это была Софья Сатановская, – за руку она вела мальчика, почти юношу. Свет стоявшего на аналое фонаря скупо освещал присутствующих.
– Мама! Где моя мама? – послышался мальчишеский крик.
Орленко бросилась к сыну, но Грант схватила ее за плечи, а Чонка поднял оружие. Грант зло сказала:
– Не торопитесь. Сначала – нужные мне документы. Если вы не привезли их, кровь вашего сына падет на вашу голову, Орса…
– Где моя мама? – с недоумением повторил мальчик.
– Я здесь, Сережа. – Орленко рванулась к нему. Мальчик с криком бросился к ней.
Чонка приказал ему:
– Назад! – и направил на него оружие.
– Прочь, пес! – неожиданно крикнула Сатановская Чонке и шагнула вперед. – Ты не посмеешь убить ребенка!
Заплывшие жиром глаза ксендза вспыхнули.
– А это ты сейчас увидишь…
– Пристрели ее! – приказала Грант, указав на Сатановскую.
Но Чонка опоздал, Пчелин бросился вперед и сильным движением обезоружил его.
– Что это значит? – резко крикнула ему Грант.
– Стрельбу поднимать рано. – Он хмуро посмотрел на нее.
– Пожалуй, – она передернула плечами и с силой выхватила из рук артистки чемодан, – наконец-то он у нее в руках!
Холодно сказала «Истомину»:
– А вот теперь в самый раз… Кончайте всех…
Орленко, ее спутница и Софья Сатановская с ужасом смотрели на нее.
– Я должен расстрелять их? – неожиданно усомнился «Истомин».
– Да, всех, и скорее! – крикнула Грант.
– По чьему приказу? – В голосе «Истомина» слышалась мрачная торжественность.
– По приказу моему и Грина! – нетерпеливо, с нарастающей тревогой крикнула она.
Он поднял руку и указал на вход в часовню – на пороге с оружием в руках стоял майор Торопов.
Чонка опрометью бросился в туннель, – решил попытаться скрыться, но в то же мгновенье перед ним выросла фигура девушки, при виде которой он отпрянул назад.
– Ванда, – испуганно прошипел Чонка, – зачем ты пришла сюда?
– Чтобы помочь схватить тебя, убийцу моего отца!
– Это ты подстроила нам ловушку… – крикнула ей Грант. – Но мы пробьемся… Получай же… – В ее руке появился «вальтер». – Истомин, стреляй, что же ты!
Но он схватил ее за руки, оружие со стуком упало на пол. Грант застонала от боли и неожиданности:
– Что это значит?
– Это значит, что вы арестованы, арестованы на месте преступления, – сказал, входя в часовню, полковник Соколов…
Из туннеля появились офицеры-пограничники в польской военной форме.
– Успокойтесь, – сказал полковник Соколов, подойдя к Оксане Орленко, – у костела вас ждет автомобиль, он отвезет вас с сыном и подругой на аэродром. Ваш муж ожидает вас там, у самолета. До свидания.
Софья Сатановская сказала:
– Майор Андрей Торопов, я сдержала свое слово, привела сюда Сережу Можайцева живым и невредимым.
Грант дико, с ненавистью посмотрела на нее и вдруг поняла, подняла глаза и встретилась взглядом с полковником Соколовым.
– Я только выполняла приказ Грина. – Язык плохо повиновался ей.
– Советский суд разберется в ваших преступлениях, – холодно сказал полковник. – Уведите их! – распорядился он.
– Вам удалось провести Грина, – с недоумением и растерянностью прошептала Грант.
Сотрудники майора Торопова увели Ирэн Грант и Чонку. Проходя мимо Пчелина, Грант неожиданно рванулась к нему всем телом, крикнула в отчаянии, злобно:
– Степан Истомин! Ты предал меня – за это Грин разделается с тобой… Тебе после этого все равно не жить!
– Вы ошиблись, гражданка Грант, принимая меня за своего сообщника, я офицер государственной безопасности, – спокойно пояснил «Истомин».
Она пошатнулась, умолкла. Ее увели. Пчелин покинул часовню последним.
– Вы куда теперь, товарищ Пчелин? – спросил его Торопов.
– К Грину. С легендой о провале Грант. Расскажу ему о том, как мне еле удалось спастись от чекистов. Завтра же буду у него. Вернее, он сам придет туда, на дачу.
Полковник Соколов сказал:
– Не следует спешить, капитан Пчелин, операцию мы еще не завершили. Полагаю, Грину вряд ли надо знать о провале Грант. Едемте с нами, там вместе и подумаем.
Они ушли. Ночной ветер шевелил ветви кустарников у старой часовни. Тишина.
– Грина надо брать, – приказал генерал Тарханов.
Да, на операции «Шедоу» пора было ставить точку. Но как?
«Степан Истомин» по возвращении из Пореченска поселился на подготовленной даче Рушникова, поджидая шефа, но тот так и не пришел к нему. Пчелин терялся в догадках – не мог же ни с того ни с сего Грин заподозрить правду.
Не приходил Грин и к тайнику на шоссе, куда от имени его помощницы сотрудниками полковника Соколова была положена шифровка с сообщением о якобы успешно проведенной операции в Пореченске. В чем же дело? Может, он все-таки как-то пронюхал о провале Грант? Медлить опасно: нельзя давать резиденту Харвуда возможность разобраться в сложившейся ситуации – он мог, чего доброго, скрыться или принять яд, а взять его надо живым. Был выработан план завершения операции…
Вторую ночь «Степан Истомин» жег валежник. Костер не ахти большой, однако темной ночью заметен издалека. Правда, развел его Пчелин в глубине леса, но место нарочно выбрал такое, где деревья высокие и почти нет кустарника. Сучья пришлось таскать сюда с приличного расстояния.
Вторую ночь Пчелин сидел тут и время от времени подбрасывал в огонь сухой хворост. Казалось, иногда он дремал. Но так могло лишь казаться. На самом же деле все существо его было напряжено до предела… А что, если Грин знает уже о провале в Пореченске и о роли, которую при этом сыграл посланный им в помощь Грант человек из Челябинска? Не постарается ли он тогда без лишних слов разделаться с ним? Риск большой, и все-таки Пчелину удалось убедить полковника Соколова принять предложенный им вариант: нет, не мог Грин знать его подлинное лицо! Ну, а если бы он каким-то образом и был уже осведомлен о провале своей помощницы, разве нельзя в таком случае преподнести ему легенду, проверить которую он все равно не сможет. Главная задача сейчас – заставить Грина покинуть его убежище, вывести его на встречу с кем-то, кого пошлет полковник Соколов.
Ночью даже в лесу огонь виден издалека, и огонь этот не может не обеспокоить и не заинтересовать Грина, – ведь он прячется где-то здесь, поблизости.
«Истомин» флегматично, почти сонно подбрасывает в костер сучья, прошлогодние листья… Нет, даже его натренированное ухо не улавливает движения человека, не идет почему-то Грин. Пчелин понимает – будет тот сначала колесить вокруг да около, присматриваться, прислушиваться, подойдет, только когда убедится, что нет ловушки, что никто не поджидает его в засаде. Сколько же ему потребуется времени для такой разведки? День, неделя?
Грин пришел под утро. Капитан обнаружил его присутствие, лишь когда тот, опираясь на охотничье ружье, встал прямо перед ним.
– Ну? – произнес он вопросительным тоном. «Истомин», не отвечая, прутиком ковырял в горячей золе.
– Почему вы здесь? Что это значит? – резко и настороженно спросил Грин.
Пчелин порылся в лежавшем рядом с ним хворосте, достал пустотелую палку из бузины, перочинным ножом удалил мякоть с одного конца, вынул оттуда крошечный клочок бумаги, подал.
– Она сказала, что вы не пришли в условленное место, и послала меня сюда.
Склонившись к свету костра, Грин читал шифровку. Потом бросил бумажку в огонь, проследил, как она на мгновенье вспыхнула крошечным ярким пламенем, истлела, и лишь затем сухо сказал:
– Сейчас же возвращайтесь к ней, передайте на словах: чемодан с бумагами Ландышева я у нее заберу в подходящий момент, скоро. К тайнику не ходил – был болен. Связи со мной пусть не ищет, отсюда я сегодня уеду. Так и передайте. Когда нужно будет – сам разыщу и документы заберу. Отправляйтесь.
«Истомин» отрицательно покачал головой, порылся в подкладке пиджака, вынул вторую шифровку. Грин снова читал. На этот раз его будто подменили. Пчелин видел, как менялось выражение его лица, как злоба и ненависть все больше овладевали им.
– Ты знаешь, о чем она сообщает мне? – спросил он странно изменившимся голосом.
Пчелин кивнул головой.
– Ты видел его? – В голосе разведчика слышалось нескрываемое раздражение.
– Да. Он приехал под видом туриста. Имеет поручение забрать материалы, добытые нами в Пореченске, и отвезти их туда… – Пчелин сделал жест. – Она сказала ему, что нет у нее на то права… Он сослался на приказ мистера Харвуда и еще на кого-то. Она отказала и предложила ему в таком случае самому договариваться с вами.
– Он настаивает на встрече со мной? – насторожился Грин.
– Наоборот, утверждает, что ему нет необходимости видеть вас, рисковать, что приказ мистера Харвуда о передаче материалов должен быть выполнен ею немедленно и независимо от вашего настроения. Тем более, ему же некогда ждать – он турист. Она страшно волнуется.
Грин размышлял.
– Вот что, – заговорил он наконец, – передайте ей: бумаги отдавать запрещаю. Мы здесь рискуем головой. Потом я встречусь с ним. Мне нужна неделя на проверку этого человека, тот ли он, за кого выдает себя…
– Он завтра же получит от мистера Харвуда подтверждение приказа и заберет у нас бумаги, – рассудительно заметил «Истомин».
– Пожалуй, ты прав, – с досадой согласился Грин. – Хорошо, завтра, ровно в полдень, я буду ждать его на даче Семена Семеновича. Приведешь его ты. Будь внимателен: возможно, чекисты уже обратили внимание на слишком ретивого туриста.
Грин ушел не прощаясь, злой.
Посланец Аллена Харвуда сказался сравнительно молодым еще человеком. Высокий, мускулистый, с широким размахом плеч, он шел гордо, даже как-то вызывающе подняв русоволосую голову. Грин стоял, прислонившись к дереву, и следил за ним. Гость поднялся на веранду и вслед за таким же молодым и сильным Степаном Истоминым прошел в комнаты.
Грин постоял еще некоторое время, притаившись за деревом, потом подошел к сараю – в щель была видна «Волга» Джима, очевидно и сам он где-то неподалеку… Разведчик осторожно выглянул за калитку – на дороге пустынно и безлюдно. Густые кроны берез и кленов нависали над высоким забором, начисто отгородившим дачу от улицы. Грин вернулся на свой наблюдательный пост, выждал еще немного, затем быстро проскользнул в дом.
Грина одолевала злоба: этот субъект пожаловал сюда для того, чтобы воспользоваться плодами его опасного труда! Ну нет!
Он рывком открыл дверь. Представитель Аллена Харвуда, широко расставив ноги, стоял посередине комнаты и в упор смотрел на него. Пружинящим шагом к Грину подошел Истомин, остановился рядом.
– Ну, здравствуйте, Грин, – сказал гость по-английски и протянул ему руку. – Почему вы не желаете вручить мне материалы по «Шедоу»?
– Потому что операция еще не завершена, – недружелюбно ответил разведчик.
– Ошибаетесь, Грин, операция окончена, – весело произнес гость по-русски.
– Кто вы? – отшатнулся Грин, пытаясь высвободить руку, стиснутую железными пальцами пришельца.
– Майор государственной безопасности Русаков, – представился гость.
В то же мгновенье левую руку Грина крепко схватил капитан Пчелин. Грин рванулся к окну, ударом ноги вышиб раму и грудью повалился на усыпанный стеклом подоконник. Отчаяние придало ему силы, он все еще надеялся вырваться, уйти, пытался губами достать до ампулы, зашитой в угол воротника. В борьбе Грин не заметил, как в комнате появились люди. Подошел полковник Соколов, строго сказал:
– Вы арестованы, Грин. Сопротивление бесполезно.
Грин понял, что проиграл, и, тяжело дыша, опустился на подставленный ему стул. Вокруг стояли чекисты, молчаливые, суровые.
С секретного завода в Брайт-ривер исчез инженер Можайцев. Уильям Прайс узнал об этом из шифровки, полученной им на рассвете, и тотчас приказал своему пилоту готовить самолет.
— Через тридцать минут мы должны быть в воздухе, — сказал он с непонятной пилоту яростью. — Мы полетим в Брайт-ривер и разыщем этого русского инженера, хотя бы черти утащили его в ад. Идите.
Над виллой Прайса на Гудзоне, над обширным, густо заросшим парком метался порывистый, свежий ветер. Серые тени лежали на дорожке — близилось утро. Гейм спешил к самолету, у которого уже возился бортмеханик Финчли, «крепыш Боб».
— Готовься к полету в преисподнюю, — хмуро сказал Гейм.
— А почему такой курс и такая спешка?
Гейм проворчал:
— Исчез какой-то инженер Можайцев.
— Можайцев… исчез? — «крепыш Боб» даже засвистел от удовольствия. — Представляю, как это взбесило старика!
— Перестань болтать, идет Прайс, — шепнул Гейм.
Уильям Прайс не шел, а почти бежал к самолету.
Посадив самолет, капитан Гейм огляделся: нет, он не ошибся — кроме бетонной дорожки аэродрома и караульного помещения, в этой заброшенной долине ничего не было.
Брайт-ривер — блестящая река! Но тут, в горной долине, не было не только реки, а и тощего ручейка. Горные кряжи, серые, безлесные скалы громоздились со всех сторон. Даже при ярком солнце здесь чувствовалась пронзительная свежесть слегка морозного утра, — тайный аэродром «короля урана» находился довольно высоко над уровнем моря.
Но где же все-таки секретный завод? Гейм недоумевал.
Прайс проворно выбрался из кабины самолета.
— Вы отправитесь со мной, капитан, — приказал он летчику.
— Слушаюсь, сэр.
Гейм отдал распоряжения своему бортмеханику и поспешил за Прайсом. И только теперь он увидел скрытый от посторонних взоров маскировочной сетью вертолет.
Навстречу им шел среднего роста пожилой человек в штатском, с седыми, подстриженными щеточкой усами и с трубкой в зубах. При одном взгляде на этого человека летчику стало ясно, что побег из этих мест инженера Можайцева — происшествие действительно из ряда вон выходящее: человек с трубкой в зубах был Аллен Харвуд, один из крупных специалистов разведки.
Вслед за Харвудом шел плечистый мужчина с большим рыхлым лицом, нижнюю часть которого скрывала густая борода.
— Не нашли? — спросил Прайс, здороваясь с Харвудом.
— Пока не удалось обнаружить… Надеюсь, Годдарт сумеет помочь нам. — И Харвуд кивнул в сторону своего спутника.
— Вознаграждение — десять тысяч долларов, — сказал Прайс.
Годдарт молча поклонился.
Подошли к вертолету. По знаку Прайса Гейм тоже занял место в пассажирской кабине.
Машина поднялась над аэродромом и, набирая высоту, ущельем пошла на север.
Вокруг вздымались горы, пересеченные во всех направлениях пропастями с голыми каменными ребрами, отполированными дождями и ветрами столетий.
Гейм размышлял: «Кто же он, этот русский инженер, и куда он мог деться тут, среди будто псами обглоданных скал?»
Через несколько минут вертолет приземлился на крошечной площадке, невдалеке от которой на склоне холма виднелись строения.
— Идите за мной, — приказал Прайс.
Поднялись на холм и, предводительствуемые Годдартом, который, казалось, знал здесь все и всех, торопливо прошли ряд помещений, у дверей которых стояли часовые. В обширных светлых комнатах располагались неизвестные Гейму приборы, кое-где люди трудились над чертежными досками. Потом прошли в длинное каменное строение, которое, как догадался Гейм, представляло собой небольшой экспериментальный завод.
Годдарт привел Прайса и Харвуда в скромно обставленный кабинет, в котором рядом с письменным столом стоял несгораемый шкаф.
— Здесь рабочее место инженера Можайцева, — пояснил Годдарт.
Прайс быстро подошел к сейфу.
— Бумаги… Покажите мне его бумаги! — отрывисто приказал он.
В следующее же мгновенье он со стоном застыл на месте: внутри шкафа на стальных полках лежали груды серого пепла.
— Копии… Где копии документов? — прошептал Прайс.
Годдарт уныло ответил:
— В целях особой секретности инженер Можайцев не делал копий. Он ссылался на ваше распоряжение.
Прайс захрипел и схватился за грудь.
Летчик взял старика под руку и помог ему добраться до кресла. Харвуд сохранял спокойствие.
— Пригласите сюда инженера Шольца, — приказал он Годдарту.
Годдарт вышел. Прайс произнес почему-то шепотом:
— Аллен, вы думаете, что Шольц знает, что сталось с главным конструктором и кто уничтожил его чертежи, расчеты?..
Харвуд пожал плечами.
— Они были большими друзьями… К тому же Шольц — ближайший помощник инженера Можайцева.
Летчику показалось, что Харвуд чего-то недоговаривает.
Можайцев… Инженер… Нет, сколько Гейм ни ломал голову — эта фамилия ничего ему не говорила.
Летчик отошел к окну. Утреннее, по-весеннему мягкое солнце золотило чахлые газоны во дворе. На изорванном каменными пиками горизонте синели далекие, застывшие на месте облака.
Прайс тихо произнес:
— Может быть, он упал в пропасть и разбился?
Но Харвуд, кажется, не хотел оставлять ему никакой надежды.
— Мы уже осмотрели все вокруг, исследовали каждый дюйм… К тому же… — Харвуд показал на сейф.
Стараясь говорить спокойнее, Прайс сказал:
— Нельзя ли предположить, что Можайцева похитили, а затем уничтожили результаты его труда?
— Не думаю. — Харвуд принялся раскуривать свою трубку. — Не думаю, — повторил он. — В этом деле есть одна деталь, о которой я сообщу вам позднее.
Прайс неожиданно вскочил на ноги.
— Черт вас побери, Харвуд, с вашими деталями! — крикнул он, задыхаясь. — Можете ли вы сказать мне, где сейчас находится Можайцев?
— Предположительно — неподалеку отсюда, в Канаде… Ведь от завода в Брайт-ривер до канадской границы рукой подать.
Гейму казалось, что вот сейчас «короля урана» хватит удар — его лицо посинело, глаза потухли…
— Вы в своем уме, Аллен?
— Вполне. Почему бы не предположить, например, что Можайцев бежал с вашего завода, предварительно уничтожив материалы, над которыми он работал по контракту с вами?
— Бежал? Зачем?
— Предположительно, — Харвуд усмехнулся, — для того, чтобы передать свое изобретение русским… Он же как-никак — русский, хоть и живет у нас.
— Если эта ваша версия верна… О боже, вы же знаете, что это должно значить для нас с вами, Аллен, — растерянно произнес Прайс.
— Успокойтесь, мистер Прайс, — в голосе Харвуда послышалось сочувствие, — я принял все меры. Ручаюсь, скоро вы получите разъяснения от него самого.
В дверь постучали. В сопровождении Годдарта вошел Шольц. Как отметил про себя Гейм, все в этом человеке было среднее: рост, возраст, румянец на округлых щечках. Он был похож не на ученого, а скорее на торговца из отнюдь не первоклассного универсального магазина.
Прайс молча рассматривал немца.
— Как вы объясняете исчезновение инженера Можайцева? — спросил он наконец.
Шольц заговорил. Никакого объяснения случившемуся он не находил и терялся в догадках. Слухи о его дружбе с русским преувеличены. Так, хотя он и являлся ближайшим помощником главного конструктора Можайцева, все же в деталях он с его изобретением незнаком: Можайцев не хотел посвящать в тайну своего изобретения кого бы то ни было и при этом ссылался на особую инструкцию по сохранению секретности, подписанную Прайсом и Харвудом. Отвечая на вопрос насчет самочувствия Можайцева на протяжении последних месяцев, Шольц сообщил, что пристрастие к алкоголю тот сумел в себе преодолеть, запоями уже не страдал, но внутренне был весьма угнетен, иногда жаловался на неудачно сложившуюся личную жизнь, говорил, что своим отношением к жене заставил ее уйти, порвать с ним.
— Он знал что-нибудь о судьбе его бывшей жены? — быстро спросил Харвуд.
— Нет, ничего не знал. — Генрих Шольц поднял на разведчика свои детски чистые, голубые глаза наивного человека.
Из дальнейшего его сообщения стало известно, что особенно Можайцев переменился с прошлой осени, после того как из пансионата близ Вашингтона был похищен его ребенок, мальчик, которого он очень любил и когда-то не отдал жене.
Прайс отрывисто спросил:
— Он не имел денег, чтобы выкупить ребенка?
Шольц деликатно заметил:
— Ребенок Можайцева исчез бесследно… Выкупа никто не потребовал.
Прайс удивленно поднял брови.
— Я ничего об этом не знал, — пробормотал он и посмотрел на Годдарта. — Вы должны были сообщить мне.
Годдарт промолчал. Харвуд сделал вид, что он не слышал того, о чем только что рассказал немец.
Шольц выразил беспокойство по поводу того, что теперь, после непонятного исчезновения главного конструктора, Прайс может задержать его отъезд в отпуск, а он, Шольц, устал, хотел бы побывать у родных на Рейне, жениться на девушке, что снится ему по ночам, и затем, уже с молодой супругой, вернуться в Брайт-ривер. Харвуд прервал инженера.
— Я уверен, что Можайцев заблудился в горах, скоро мы его найдем, — сказал он спокойным тоном. — И вам нет никакой необходимости терять время из-за нелепого происшествия с вашим начальником.
Прайс проворчал:
— Постарайтесь не задерживаться там… Я приготовлю свадебный подарок для вашей жены, герр Шольц.
Поблагодарив, немец ушел. Как-то странно усмехнувшись, Харвуд сказал:
— Герр Шольц завтра выедет в Западную Германию, чтобы узами брака соединиться с той, которую ему присмотрели родственники.
Прайс сердито заметил:
— Этот парень забыл наше условие — не переписываться с родственниками. Надеюсь, в его письмах ничего не было о работе? — И он вопросительно посмотрел на разведчика.
Харвуд ответил:
— Единственным человеком, которому Шольц как-то послал письмо, является некий Бодо Крюгер. В письме Шольц называл его дядей.
— Что вы узнали об этом человеке? — спросил Прайс с тревогой.
— Крюгер такой же дядя Шольцу, как мне дедушка. — Харвуд принялся не спеша выколачивать из трубки пепел.
Прайс задумался. Потом обернулся к Гейму:
— Готовьтесь к перелету через океан… Что-нибудь через недельку. Вы доставите мне оттуда инженера Можайцева, его поймает Годдарт. — Прайс вопросительно взглянул на Харвуда, тот кивнул.
— Слушаюсь, сэр. — Гейм пытался понять, зачем он должен лететь в Европу, если Можайцев находится в Канаде, как только что сказал Харвуд. Гейм старался уяснить себе, почему при Шольце Харвуд говорил об исчезновении Можайцева совсем иное, чем перед его появлением в кабинете. И почему Харвуд и Годдарт так странно держали себя, когда зашла речь о похищении ребенка у русского инженера? И куда же в самом деле исчез инженер Можайцев?
Прайс поднялся с места.
— Годдарт, этого русского вы доставите мне живым или мертвым, — резко и зло произнес он. — Если Можайцев удерет в Россию, вы заплатите за это своей головой. — И он направился к выходу.
Аллен Харвуд предпочитал иметь свидания с Прайсом на уединенной вилле «короля урана», расположенной на берегу реки Гудзон. Тут, в Прайсхилле, можно было не особенно опасаться нежелательных встреч с пронырливыми репортерами.
После инцидента на заводе в Брайт-ривер прошло три недели. Все это время Гейм со дня на день ждал приказа принять на борт самолета Годдарта и вылететь в Европу, но приказа не поступало. Это могло означать, по-видимому, лишь одно — Харвуду не удалось пока напасть на след инженера Можайцева. Гейм и Финчли много думали об этом русском. Летчики давно поняли, что Прайс — человек страшный, что дела, которыми занимаются в его лабораториях, направлены на создание орудий массового уничтожения. С помощью все более совершенных средств ведения войны Прайс надеялся диктовать свого волю всему миру. В его замыслы Гейм и Финчли давно проникли. Симпатии летчиков были на стороне инженера Можайцева, таинственно исчезнувшего с завода. Не важно — как, при каких обстоятельствах, с чьей помощью сбежал он из Брайт-ривер, главное — он не захотел отдать Прайсу свое изобретение. Вот почему каждый прошедший день вселял в них надежду на то, что Центральное разведывательное управление не сумело напасть на след Можайцева. И вот — увы! — Харвуд прилетел в Прайсхилл.
Гейм, встречавший разведчика на аэродроме, пытливо всматривался в его лицо. Харвуд, видимо, заметил это, но объяснил по-своему.
— Готовьте самолет, капитан, — сказал он с довольным видом. — Завтра утром вы с Годдартом отправитесь в Европу.
— Куда именно, сэр?
— В Норвегию. К утру Годдарт будет здесь.
Харвуд уединился с Прайсом, а летчики отправились в ангар, невеселые, встревоженные. Кроме них, в ангаре никого не было. Разговор начал Боб Финчли — ему не терпелось проникнуть в тайну изобретения инженера Можайцева, которому придавали столь большое значение и старик Прайс и разведка.
— Понять не могу — в чем тут дело? — ворчал он. — Неужели Можайцев работал над проектом космического корабля? Может, Прайс оттого и бесится?
— Вряд ли… — Гейм с сомнением покачал головой. — Оборудование, которое я видел в Брайт-ривер, рассчитано на что-то иное.
— Но ты ведь читал заметку в «Нью-Йорк таймсе» об интересе Прайса к межпланетным полетам?
Гейм недоверчиво заметил:
— Все это камуфляж…
Пока летчики переживали из-за неизвестного им инженера, Аллен Харвуд беседовал с Прайсом.
Глава концерна «Интернешнл уран» неподвижно сидел в кресле, устремив на собеседника тяжелый взгляд. Прайса мало утешило сообщение Харвуда о том, что Можайцев выслежен. Пока инженер не в его руках — радоваться рано.
Харвуд напомнил Прайсу об обещании рассказать ему кое-что о деталях, имеющих отношение к бегству Можайцева из Брайт-ривер.
Прайс заметил:
— Я никогда не лез в ваши секреты, Аллен, но должен признаться, во всей этой истории кое-чего не понимаю… Итак, о деталях. Что же вы тогда нашли в Брайт-ривер?
— Портативную рацию в спальне Можайцева.
Против обыкновения, Прайс оставался спокойным.
— Еще что? — спросил он.
— Нам удалось обнаружить место приземления неизвестного самолета в одной из горных долин, на расстоянии примерно двенадцати миль от завода.
— Ваших людей надо судить! — яростно вскричал Прайс. — Я поручил им глаз не спускать с инженера Можайцева, а он, оказывается, спокойно договаривался с кем-то по радио и наконец сбежал! Я уверен: во всей этой затее с побегом у Можайцева был сообщник… Кто он?
— Генрих Шольц, больше некому.
Некоторое время Прайс молчал. Затем, немного успокоившись, сказал:
— Я, кажется, понимаю ход ваших мыслей, Аллен… Значит, это дело рук Шольца.
— По-моему, Шольц тут лишь исполнитель, — заметил Харвуд.
— Стало быть, русским удалось проникнуть в мои замыслы и установить контакт с Можайцевым…
Харвуд пожал плечами.
— Кто стоит за Шольцем, я еще должен выяснить.
После короткого размышления Прайс снова заговорил:
— Теперь я не сомневаюсь — Можайцев сам сжег документы, чертежи, предварительно сделав с них фотоснимки, не мог же он захватить с собой груду бумаг. — Прайс нервно забегал по кабинету. — Эти документы при любых обстоятельствах должны быть у меня. Вы, Аллен, плохо знаете, что такое установки инженера Можайцева.
Харвуд молчал.
— Тот, у кого будут установки Можайцева, — продолжал Прайс, — окажется хозяином неба.
Харвуд с интересом спросил:
— А советские искусственные спутники Земли, а ракеты с людьми, которые большевики запускают в космос, а полеты на Луну, научные исследования?
— О, русским будет не до того! Изобретение Можайцева позволит мне уничтожить все, что бы Советы ни попытались послать за пределы земной атмосферы. — После короткой паузы старик глухо сказал: — Но ни Можайцева, ни его материалов у меня нет, и удастся ли вам, Аллен, схватить этого негодяя, — неизвестно.
— Не сомневаюсь в успехе, — успокоил Харвуд. — Мои люди уже рядом с Можайцевым. Дня через два мы опять водворим его в Брайт-ривер.
Прайс с облегчением вздохнул:
— Дай бог. — И, уже провожая Харвуда к дверям, спросил: — Кстати, что это за субъект — Бодо Крюгер?
— Коммерсант. В прошлом — нацистский офицер, — Харвуд вынул из бокового кармана фотокарточку размером с почтовую открытку: — Вот он.
Со снимка смотрел худой, длиннолицый человек в черном эсэсовском мундире. На рукаве эмблема: кости и череп. Под чрезмерно высокой тульей фуражки виднелись глаза — наглые, навыкате.
Весна только начиналась, но снег уже успел сойти, и лишь на вершинах гор блестел под солнцем белыми пятнами да кое-где темнел слежавшимися пластами на самом дне ущелий, в тени.
Разноцветные бревенчатые домики норвежцев выглядывали из-за вечнозеленых елей…
Солнце шло сюда со стороны Швеции. Величавое, спокойно-золотистое, оно плыло над холмами и равнинами и по вечерам опускалось в море на западе. С запада, от берегов Англии и Шотландии, бежали сюда невысокие волны Северного моря — глубоко-синие, кое-где будто подкрашенные киноварью.
Эрика Келлер любила эти места. Тут всегда тишина, и в одинокой горной гостинице, расположенной в глубине бухты, можно без помех работать над новой книгой о судьбах ее родной Германии. Эта тема волновала молодую писательницу.
В то утро в гостиницу неожиданно нагрянул Герман Гросс, инженер, имя которого частенько упоминалось в газетах Западной Германии то как одного из крупнейших специалистов-строителей, то так «переметнувшегося на сторону красных», «друга коммунистов», противника вооружения нового вермахта атомным оружием. Эрику и Гросса связывала испытанная дружба и, пожалуй, нечто большее, в чем они не хотели себе признаться.
После завтрака они отправились на прогулку, потом забрели на ферму Петера Андерсена, где выпили парного молока, затем спустились к берегу бухты, пересекли широкую пешеходную тропу, идущую от гостиницы и, прыгая с камня на камень, пробрались на крошечный островок. Там у Эрики был свой любимый уголок.
Гросс привез неутешительные вести — реваншисты упорно продолжают толкать страну на гибельный путь. Концерн военного преступника Круппа начинает строить мощный подводный флот. В ФРГ приступают к постройке военных судов с ракетными установками. Завод известного гитлеровского авиаконструктора Мессершмитта в Мюнхене-Риеме уже полным ходом выпускает реактивные истребители и приступил к строительству бомбардировщиков, способных нести атомную бомбу. Фабриканты смерти вновь, как и во времена Гитлера, получили крупные военные заказы, но теперь они готовятся производить и ядерное оружие, несущее уничтожение самой Западной Германии. Страшно подумать: люди, толкнувшие немцев на две истребительные войны, причинившие им много горя, погубившие миллионы немецких жизней, приведшие страну к позору и оккупации, — с упорством и яростью маньяков стремятся ныне к возврату прошлого.
— Я утомил тебя плохими известиями, — грустно улыбнулся Гросс.
Девушка не ответила, смотрела в море.
— Ты чем-то озабочена? — с участием спросил Гросс.
— Да, — она зябко передернула плечами.
— Так расскажи мне.
— Хорошо… Мне надо собраться с мыслями… Я не знаю, что наиболее важно в этой истории…
Пенный бурунчик стремительно катился с юга наперерез волнам. Потом бурунчик исчез, и у самого его основания появился какой-то крошечный и почти незаметный предмет. Сомнений не было: над поверхностью моря возвышался перископ подводной лодки. Она поняла — с подлодки вели наблюдение за побережьем.
Гросс произнес раздраженно:
— Наверное, проводят очередные учения… Кораблям НАТО очень уж нравятся норвежские воды.
Девушка снова стала смотреть в сторону горной гостиницы, неподалеку от которой волны тихо плескались о каменный берег бухты. Оттуда шла сюда, на север, тропинка, сейчас безлюдная.
— Я слушаю тебя, Эрика, — озабоченно шепнул Гросс: подлодка потеряла интерес для него.
И Эрика Келлер стала рассказывать…
Он появился рано утром, и никто толком не мог понять — откуда. Автобусы с юга в это время суток не проходили мимо, а с севера они вообще курсировали другой дорогой, через долину, там, за горным хребтом. Администрации гостиницы он назвался Перси Паркером, сказал, что пишет в английских газетах и возвращается из поездки на норвежский Север, в Финмаркен. Паркер сказал, что ему нужен покой, он должен основательно отдохнуть.
Покоя в этом уединенном уголке было сколько угодно.
Англичанин почему-то избегал прогулок и почти все время проводил в своей комнате. Лишь к обеду он появлялся в общем зале и молча занимал место за столом, как раз напротив Эрики Келлер и ее соседа — Бодо Крюгера.
Паркеру можно было дать не больше сорока лет, росту он несколько выше среднего, — на продолговатом бритом лице залегли жесткие складки, в серых глазах, за стеклами очков в золотой оправе Эрика видела выражение отрешенности, тоски и непонятного ей гнева.
Было в Паркере нечто такое, что заставляло ее внимательно к нему присматриваться. Возможно, сначала на нее подействовала перемена в поведении соседа по столу — доктора Крюгера. Она отлично помнила, как странно до появления англичанина держал себя Бодо Крюгер, поселившийся в гостинице почти в одно время с ней: он выходил к прибытию каждого автобуса, с какой-то непонятной настойчивостью приглядывался к людям. Казалось, он с нетерпением ожидал или разыскивал кого-то, кто упорно не появлялся. От пристального внимания Крюгера не ушел и Перси Паркер, но и он, кажется, не принес ему ничего нового. Крюгер терял терпение, нервничал, много курил. Сколько времени так продолжалось бы — неизвестно… Но однажды после завтрака Паркер, уже успевший познакомиться с Эрикой, отозвал ее в сторону.
— Фрейлейн Келлер, — сказал он на чистом немецком языке, — мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали, и я решил предостеречь вас…
Эрика с недоумением вскинула брови.
— Сейчас вы все поймете, — продолжал англичанин. — Мне доводилось читать ваши статьи, книги, и, стало быть, я знаю вас, ваши убеждения…
— Я и не скрываю моих убеждений, — холодно заметила Эрика, не понимая, чего, собственно, хочет от нее Паркер.
Англичанин скупо улыбнулся.
— Это делает вам честь. Однако можно не сомневаться, что за вами установлена слежка даже здесь. Мне хотелось, чтобы вы об этом знали.
— Слежка? За мной? Здесь? — Эрика искренне удивилась.
Паркер тихо рассмеялся.
— Не верите? Хотите убедиться? Пожалуйста. — И он положил ей в руку пачку микроскопических фото. — Вот снимки с документов, которыми вы пользуетесь при работе над вашей книгой. Очевидно, против вас замышляется провокация.
— Кто же сделал это? — она растерялась от неожиданности.
Вместо ответа Паркер показал ей в окно — на улице, возле автобуса вертелся Бодо Крюгер.
— Он?
Паркер утвердительно кивнул.
— Но каким образом?.. — начала было Эрика.
Паркер перебил ее:
— Очень просто — я заметил, как он орудовал в вашей комнате, и мне пришло в голову лишить его трофеев. Только и всего.
А вскоре произошло событие, совсем сбившее Эрику с толку.
Началось с того, что ни к обеду, ни к ужину Паркер не вышел. Потом девушка видела, как в его комнату прошел доктор. Эрика заметила, как Бодо Крюгер шептался с врачом.
По-видимому, Крюгеру удалось-таки проникнуть к англичанину, а может быть, он сумел что-то выведать у хозяина гостиницы, — как бы то ни было, поздно вечером немец заказал разговор с небольшим городком на Рейне. Эрику в тот день не оставляла тревога, ей начинало казаться, что Крюгер следит не столько за ней, сколько за Паркером. Вот почему она сочла нужным проследить за своим соотечественником.
— Герр Шольц, — заговорил Крюгер, — я нашел его… Да, да, он прибыл сюда под видом английского журналиста. Приехал из Финмаркена… Ха-ха… Без сознания… — И Крюгер перешел на шепот.
Итак, беспомощному сейчас Паркеру угрожала какая-то опасность, — так по крайней мере казалось Эрике Келлер. И она решительно направилась в комнату англичанина, где дежурила медсестра. Паркеру стало лучше, он уже пришел в себя и выразил девушке искреннюю признательность за ее ночной визит. Ей не терпелось как-то сообщить ему о своих подозрениях, и как только медсестра отлучилась, она тотчас передала ему телефонный разговор Крюгера. Однако, к удивлению Эрики, ее сообщение ничуть не напугало Паркера, наоборот, он заметно повеселел.
— Наконец-то, — с облегчением произнес он. — Так это, значит, мой друг Генрих Шольц послал сюда Крюгера для встречи со мной… Не беспокойтесь, дорогая фрейлейн, мне ничто не угрожает… — Он был еще слаб, и ему нельзя было много говорить.
Она покинула его в недоумении. Кто же этот его друг Шольц, если своим доверенным он направил сюда Бодо Крюгера, человека, явно связанного с тайной полицией? Как мог Паркер забыть об этом?
Ни на следующий день, ни позже ничего не произошло. Только англичанин стал держаться, пожалуй, еще более замкнуто, а Крюгер теперь буквально не спускал с него глаз и всюду следовал за ним по пятам. Должно быть, он его охранял. Так прошло около двух недель. Эрика видела, как изо дня в день менялось настроение Паркера: первые несколько дней после той ночи он оставался спокойным, — наверное, был уверен, что вот-вот явится Шольц. Но тот не появлялся, и Паркер начал проявлять беспокойство, стал задумчивым и наконец перестал даже к обеду выходить в общий зал.
Англичанин продолжал представлять загадку для Эрики; подсознательно она чувствовала, что с ним творится неладное, и чего-то ждала.
И вот это случилось… Два дня назад произошел новый сильнейший приступ. Паркер опять потерял сознание. Врача дома не оказалось. Крюгер всполошился и куда-то исчез. На правах знакомой Эрика направилась к больному. Паркер находился совершенно один. Он страшно изменился, побледнел от боли и лежал молча, стиснув зубы. Но вскоре он заговорил в бреду, вернее, он что-то шептал тихо-тихо, «про себя». Эрика никак не могла понять произносимых им слов. Английским языком она владела недурно, но Паркер даже в бреду говорил почему-то не на своем родном, а на каком-то неизвестном ей языке. Прислушавшись, девушка уловила отдельные слова и тогда поняла: он говорил по-русски. Задыхаясь, Паркер выкрикнул: «Нет, нет, я не отдам вам… Лучше смерть!.. Установки… Родине, только Родине… и жизнь мою…» И через минуту: «Жена… Сын… Куда вы дели моего сына?» Эрика слышала эти слова, но, к сожалению, не знала, что они значат. Паркер заметался, мучительно застонал. И как раз в это время кто-то рывком открыл дверь комнаты. Эрика оглянулась: на пороге стоял молодой человек с обветренным лицом, коренастый, закутанный в легкий дорожный плащ. На минуту девушка встретилась взглядом с его мутно-серыми глазами. Несомненно парень слышал выкрики больного.
— Что вам тут нужно? — спросила Эрика, загораживая собой Паркера.
Как бы не замечая ее, парень, ничего не ответив, поспешил прочь.
Она видела его днем возле гостиницы и приняла за американца.
Больной очнулся не скоро. Увидев возле себя Эрику, он радостно оживился и пожал ей руки.
— Что с вами? — спросила она.
Глухим голосом человека, еще не вполне вернувшегося из небытия, он сказал:
— Я очень болен… там и альпинист сломал бы себе шею… Двенадцать километров до самолета оказались Дантовой дорогой в ад…
Девушка ничего не поняла.
— Вам надо всерьез приниматься за лечение.
Англичанин молчал. Закрыв глаза, о чем-то сосредоточенно думал. Потом тихо спросил:
— Я что-нибудь болтал в бреду?
— Да, но я не знаю языка, на котором вы говорили, мистер Паркер.
Он опять о чем-то напряженно размышлял.
— Вам не следует так много думать, мистер Паркер, — произнесла она шутливо. Он поднял на нее глаза:
— Всю мою жизнь я слишком мало думал. К счастью, это позади.
Эрика не хотела иметь дело с загадками, она поднялась с места, чтобы уйти, но больной жестом остановил ее. Казалось, он понимал ее состояние.
— Фрейлейн Келлер, — заговорил он тихо. — Я не Паркер. Я — русский… пробираюсь к себе на родину…
— Пробираетесь? — с удивлением переспросила Эрика. — А почему вам не обратиться в советское посольство в Осло и спокойно ехать в Советский Союз. Зачем вы здесь?
Он пробормотал:
— Обратиться в посольство… Может быть…
— Хотите, я помогу вам, вызову сюда советского консула?
— Нет, нет, пусть это вас не беспокоит. Я жду моего друга. Он должен быть с минуты на минуту.
Когда она уходила, в дверях столкнулась с Крюгером — тот спешил к странному русскому.
Все это происходило рано утром, а днем, совсем недавно, у подъезда гостиницы остановился черный лимузин — приехал-таки Генрих Шольц.
Гросс внимательно слушал рассказ Эрики.
— Генрих Шольц… — повторил он, — где-то я уже слышал это имя. Но где и что?
Неожиданно Эрика порывистым движением схватила его за руку:
— Смотри, это же русский и его друг Шольц. Они идут сюда…
От гостиницы по тропинке вдоль берега бухты действительно шли двое мужчин. Неожиданно Гросс посмотрел вправо и тотчас вскочил на ноги: на взморье за мысом быстро всплывала подводная лодка, та самая, перископ которой они с Эрикой недавно заметили.
Крюгер оставил пачку советских газет. Можайцев просматривал статьи, корреспонденции с мест — черные строчки текста рассказывали о жизни там, на родине, к которой он стремился, на родине — такой близкой и все еще далекой. Можайцев ладонями с силой сжал виски: он был в отчаянии. Существование за океаном, долгие годы работы, которую он выполнял, не всегда понимая, для чего и кому эта работа нужна, — затем уединенное, поднадзорное пребывание в Брайт-ривер, все это отнюдь не способствовало развитию в нем самостоятельности и уверенности, в которых он сейчас весьма нуждался. После долгих лет такой жизни Можайцев словно очнулся от кошмара: мир был ослепительно хорош, но полон опасностей. Где-то вокруг шныряли люди Прайса и Харвуда, но где и кто они и как их можно провести, чтобы благополучно вернуться на родину, — этого он не знал, во всем этом отлично разбирался только Генрих Шольц. Однако Шольц, как назло, не появлялся. Снова — в который уже раз за эти дни! — вставала перед Можайцевым его жизнь на чужбине… Его отец работал на одном из заводов в Москве, слыл талантливым инженером. Его ценили как специалиста и жалели как человека, уж очень был он замкнут, нелюдим. Но что ж поделать — таков характер. И никому в голову не приходило, что человека гложет обида, обида за блага, которые революция отняла еще у его деда и которые, не будь революции, по наследству перешли бы к нему. Держался особняком, таился и все чего-то смутно ждал. Война застала его с женой и маленьким сыном Вадимом неподалеку от нашей западной границы — проводил отпуск у родственников. Эвакуироваться не успел, да и не очень старался, жадно хотел посмотреть и прикинуть, чего ему можно ожидать от немцев, на что рассчитывать. Скоро понял — и рассчитывать не на что, и связываться с ними он не будет, помогать им грабить и убивать своих же русских людей он не станет, не такой. В услужение к оккупантам не пошел, но и от партизан хоронился. Запил. Специальность скрывал. Устроился счетоводом. Прикинулся хворым. Так и жил под немцами почти всю войну. В конце сорок четвертого сунули его с женой и парнишкой в вагон для скота и как скот погнали в Германию. Где-то за Рейном бросили Можайцевых в концлагерь: голод, холод, избиения… Но весной сорок пятого появились американцы. Заключенных концлагеря стали сортировать по одним янки понятным признакам. Можайцев решил: от друзей-союзников таиться незачем и раскрылся перец американским офицером, как у попа на исповеди. Его быстренько перебросили в лагерь для перемещенных лиц, но на самый короткий срок. Узнав, что он опытный специалист, а советскую власть считает для себя чужой и враждебной, — его посадили на корабль и переправили за океан.
Америка — предел затаенных мечтаний, — вот она! Каждый в ней может быть президентом, банкиром. Неожиданно — и весьма скоро! — эта сказочная Америка куда-то исчезла, вроде ее никогда и не было, и инженер Можайцев почувствовал себя то ли в пустыне, то ли в джунглях: у него не было ни денег, ни работы, ни друзей, никакой поддержки, и до него никому не было никакого дела; у него же не было капитала, он всего-навсего нищий, да к тому же беглец из родной страны, изгой. Здесь каждый норовил выжать из него побольше и уплатить ему поменьше. И не к кому было обратиться за помощью и некому жаловаться… Вот когда обиды и разочарование завладели старшим Можайцевым полностью! — горю конца не виделось. Жена в той жизни протянула недолго. Можайцев все помыслы свел к одному: дать образование сыну Вадиму, «поставить на ноги» и воспитать в ненависти к советской власти, которую он винил во всех постигших его несчастьях. Старика наконец задушила желчь. Впрочем, и пил он много.
Вадим получил диплом инженера, в этом он пошел по стопам отца. Моральное состояние семьи, образ жизни отца, неосознанные горе и обида неизвестно на кого и за что — рано отравили Вадима, он тоже стал пить, и все больше. Жизнь его пошла кувырком. Но как ни поносил отец советскую власть — ненависти к родине Вадим Можайцев в себе не чувствовал. Ни ненависти, ни любви — ничего. Так продолжалось годы, до переезда в Брайт-ривер, до похищения ребенка, до задушевных бесед с Шольцем. И однажды — он и сам не мог бы сказать, когда именно, — понял, что и у него есть своя подлинная родина. Тогда он решил бежать от Прайса, захватив с собой свои материалы, над которыми трудился в течение последних нескольких лет, — не хотел являться на родину как блудный сын. Вот они — материалы, в этом большом портфеле из желтой кожи.
Он, конечно, не герой, но в Россию вернется, и не с пустыми руками, чтобы там знали о делах Прайса.
Очнувшись от волновавших его дум, Можайцев поднял голову — на пороге стоял Шольц.
При виде друга Можайцев преобразился. Нездоровье и апатия, которым он был подвержен в течение своего пребывания в горной гостинице, были забыты. Он быстро двигался по номеру, собирая вещи, — надо было немедленно отправляться в Осло, а оттуда на родину. Минута, когда он вступит на советскую землю, казалось ему, стала близкой.
— Ты вряд ли можешь представить себе, Генрих, как глубоко я благодарен тебе за все, за все… Если бы не ты, я опустился бы и погиб там, на Брайт-ривер… Ты вдохнул в меня веру в возможность вернуться к моему народу…
Генрих Шольц, довольный, посмеивался.
— Я хотел, чтобы талантливый инженер Вадим Можайцев работал не на Прайса, а для своей родины, — говорил он. — Твои установки нужны человечеству, однако если бы я не убедил тебя в том, что они необходимы русским, ты ведь никогда не завершил бы свою работу, как бы Прайс ни бесился. Разве не так?
— Конечно, так.
— Вот видишь! Мне просто было противно смотреть, как Прайс обкрадывает твой мозг. Американцы без конца кичатся своими атомными и водородными бомбами, но эти бомбы, как ты знаешь, были в основном сделаны не американцами. Канадец Демпстер, итальянец Ферми, немцы Эйнштейн, Ган, Штрассман, датчанин Нильс Бор, венгры Вигнер, Сциллард и Теддер… Над созданием космических ракет для американских ВВС трудится мой соотечественник фон Браун, главный конструктор гитлеровских «фау»… Я решил не допустить, чтобы список гениальных ученых — да, да, ты, Вадим, — гений в технике, поверь мне… Так вот, говорю, я решил не допустить тебя до участи бессовестно ограбленного, а потом — кто знает? — может быть, и уничтоженного Прайсом.
Можайцев с чувством пожал Шольцу руку. Шольц посмотрел на часы.
— Я предложил бы немного прогуляться, — сказал он. — Полагаю, свежий воздух тебе не повредит?
— Конечно, нет.
— В таком случае пройдемся. Здесь в этом помещении я чувствую себя что-то неуютно.
— Хорошо, идем. — Можайцев уже надевал пальто.
— А портфель? Где же твой портфель с материалами? Его нельзя оставлять тут.
— Не беспокойся, я не расстаюсь с ним.
С моря дул по-весеннему свежий ветер. Можайцев зябко поежился. Пошли по тропинке вдоль бухты. Вокруг не было ни души. Тишина нарушалась лишь писком чаек над морем.
Можайцев сказал:
— Ты что-то хотел сказать мне? Слушаю тебя.
— Годдарт здесь.
— Что-о? Откуда тебе это известно? Ты видел его?
Шольц улыбнулся неопытности приятеля.
— Ты не спросил меня, дорогой герр Можайцев, почему я задержался, так долго не приезжал к тебе, — сказал он шутливо и в то же время с укоризной, — теперь можешь не спрашивать, сам скажу… Харвуд установил за мной слежку. Впрочем, я это предвидел еще до отъезда из Брайт-ривер. Они следили за каждым моим шагом, особенно после того, как Бодо Крюгер сообщил мне, что ты благополучно добрался сюда. Тогда по телефону Крюгер не сказал точно, где именно ты находишься… Но Харвуд отлично знал, что рано или поздно я опять брошусь выручать тебя. Понимаешь, в каком положении я очутился?
Можайцев внимательно слушал. В его глазах, скрытых за большими стеклами очков в золотой оправе, появилось выражение неистового гнева затравленного человека.
— Ты зря не приезжал, — произнес он сквозь зубы, — мне теперь не страшны ни Харвуд, ни наш тюремщик из Брайт-ривер — Годдарт.
Шольц пристально посмотрел на товарища.
— Не теряй чувства осторожности, — заметил он. — Остались считанные дни, и ты будешь в России. А до того будь начеку. Годдарт — один из опытнейших разведчиков Харвуда. К тебе его приставили не случайно: Годдарт отлично знает Советский Союз и не хуже тебя, абсолютно без акцента говорит по-русски.
Можайцев был искренне изумлен. Деловым тоном Шольц продолжал:
— Все годы прошлой войны Годдарт провел на советской территории.
— Что он там делал?
Шольц как-то странно ухмыльнулся.
— Сотрудничал с гестапо, выдавая себя то за немца, то за поляка, а при случае превращался в русского партизана.
— Понимаю… — медленно произнес Можайцев, сжимая кулаки.
Шольц продолжал:
— Я должен был соблюдать крайнюю осторожность — появись тут Годдарт до меня, он мог бы просто пристрелить тебя.
— Если этот негодяй попадется мне — я задушу его, — глухо сказал Можайцев, — рассчитаюсь сполна за все.
— Ты имеешь в виду похищение твоего сына? — осторожно осведомился немец.
— Да. Удивительно — как это я раньше не понял, что и это преступление — дело рук Харвуда и Годдарта… Таким путем они хотели держать меня в повиновении.
— Н-не знаю… — неопределенно пожал плечами Шольц.
Можайцев повернул обратно. Шольц с решительным видом встал на его пути.
— Ты с ума сошел?
— Я вернусь в гостиницу и позвоню в советское консульство в Осло. Мне надоело прятаться.
— В гостиницу тебе возвращаться нельзя. Вот-вот появится Годдарт и, конечно, не один… Они схватят тебя, посадят в самолет и водворят в Брайт-ривер.
Можайцев продолжал молча идти. Шольц рассвирепел.
— Стой, черт тебя возьми! Они обвинят тебя в убийстве американского гражданина и посадят на электрический стул.
Можайцев остановился.
— Какого американского гражданина? — спросил он с выражением крайнего изумления.
— Того самого, которого к тебе подослал Харвуд. Час назад Крюгер пристукнул парня, и теперь он лежит у себя в номере… Годдарт свалит убийство этого краснорожего субъекта на тебя, и тогда тебе крышка. Идем же, идем скорее, — почти закричал Шольц, увлекая за собой инженера.
Можайцев больше не сопротивлялся. Для того чтобы разобраться в создавшейся ситуации, требовалось время, то есть то, чего у него сейчас как раз и не было.
Тропинка уходила направо, в обход прибрежных скал, — гостиницы теперь не было видно. Впереди, на самой оконечности мыса, Можайцев заметил Крюгера.
— Зачем нужно было обязательно убивать его? — спросил Можайцев, имея в виду человека Годдарта.
— Иначе он выследил бы нас, и Прайс уже сегодня знал бы, где искать тебя.
Можайцев бросил на приятеля удивленный взгляд.
— Уверен, он и без того понимает, что разыскивать меня надо на территории Советского Союза, — сказал он.
— Возможно, возможно… — пробормотал Шольц. — Однако следовало бы прибавить шагу… Годдарт, наверное, уже прибыл в гостиницу… Сейчас он найдет там своего агента…
— Что это делает Крюгер? — задал неожиданный вопрос Можайцев.
Шольц почему-то смутился.
— Где ты его видишь? Ах, вон он где! Крюгер держит связь с советской подводной лодкой, которая доставит тебя в Ленинград или Мурманск, смотря по твоему желанию. Идем скорее, они ждут тебя.
Но Можайцев не двигался с места, — он заметил смущение Шольца.
— Прошу объяснить мне, — сказал он сухо, — каким это образом Бодо Крюгер превратился в твоего доверенного да еще в друга русских? Я имел возможность убедиться, что он — агент западногерманской тайной полиции. Я не доверяю ему.
Шольц явно не ожидал такого оборота и растерялся.
— Какая чушь! Крюгер — агент полиции! — он попытался рассмеяться, но у него из этого ничего не вышло. — Идем же, нас ждут. Смотри, с подлодки подают сигналы.
Можайцев недоверчиво покачал головой.
— Ты можешь поручиться, что Крюгер не подстроил мне ловушку? — спросил он. — Нет, я не взойду на борт этой подводной лодки, — и инженер снова повернул обратно.
Шольц рысцой бежал рядом с ним.
— Что за чушь! — снова растерянно заговорил он. — Крюгер, человек Функа, и вдруг — агент тайной полиции…
— Человек Карла Функа? — Можайцев побледнел от гнева. — И ты, ты знал об этом? Может, и сам ты подослан ко мне Функом?
— Перестань валять дурака. — Шольц старался как-то выкрутиться.
Можайцев уходил. Крюгер кому-то кричал по-немецки: «Сюда! Быстрей! Не стреляйте, его надо задержать!»
Ветер донес до Можайцева говор невидимых из-за мыса людей с подводной лодки: там были немцы. Можайцев схватил Шольца за шиворот.
— Что же это значит? Карл Функ, властелин Рура, прислал за мной советскую подлодку, чтобы доставить меня в Россию? — Он был в бешенстве. — Генрих Шольц — ты предатель!
Шольц почти плакал:
— Клянусь, все это недоразумение… Послушай, не возвращайся, там наверняка тебя поджидает Годдарт.
Можайцев продолжал поспешно уходить.
— Ну, хорошо, иди, — неожиданно спокойно произнес Шольц.
Можайцев с удивлением оглянулся. Следом за ним бежали Крюгер и матрос с лодки. Они приближались огромными прыжками.
— Хальт! — скомандовал Крюгер и поднял пистолет.
Можайцев сделал движение, чтобы броситься в сторону, но в этот момент Шольц ударил его камнем по голове.
— Поднимать шум стрельбой не следует, — деловито сказал Шольц, склоняясь над залитым кровью Можайцевым.
Он поспешно схватил большой желтый портфель инженера и, приказав Крюгеру отнести русского в шлюпку, со всех ног бросился к морю. Главное — материалы об «установках Можайцева» — в его руках, задание Функа наконец-то выполнено.
Крюгер и матрос взялись за Можайцева, и в это время перед ними появились Гросс и Эрика Келлер.
— Отставить! — резко приказал Гросс. — Убирайтесь отсюда. Живо!
Годдарт и Гейм прибыли через несколько минут. Крюгер истекал кровью, матрос лежал ничком, судорожно сжав в мертвых ладонях придорожный гравий. Больше на тропинке никого не было.
— Бодо Крюгер, собака! — злобно зашипел Годдарт и ударил немца ногой в бок. — Где Можайцев? Куда вы с Шольцем его дели?
Крюгер молчал.
— Ты мне скажешь, где Можайцев! — заревел Годдарт. — Смотри… — он приставил пистолет к виску немца. — Если ты не будешь отвечать, я пристрелю тебя.
Веки Крюгера дрогнули, глаза остановились на американце.
— Ага! Ты все-таки ожил, герр оберст, — со злорадством произнес тот. — Где Можайцев?
Немец с трудом что-то пробормотал. Годдарт склонился к нему.
— Говорит, что Можайцева увез с собой Шольц, — сказал он Гейму. — Видишь, они основательно передрались тут… Русский, по-видимому, здорово сопротивлялся… Почему бы? Странно…
Какая-то мысль, должно быть, осенила его. Он снова склонился над Крюгером.
— Бодо, ты хорошо знаешь меня, — заговорил он. — Не так ли? — Немец пристально, с явным страхом смотрел на него. — Так вот, твоя жизнь зависит сейчас исключительно от твоего благоразумия. Мне нужна правда, — Годдарт зловеще играл револьвером. — Скажи, по чьему поручению Шольц похитил инженера Можайцева? Говори, даю слово — это останется между нами. Кто приказал ему?
С трудом, но внятно Крюгер ответил:
— Карл Функ.
Минуту Годдарт оставался на месте как пораженный громом, потом бросился обыскивать труп матроса.
— Немцы, — выдохнул он, рассматривая документы моряка и еще не в состоянии прийти в себя. — Следовательно, версия насчет участия в этом деле русских была придумана, чтобы сбить нас с толку!
Гейм стоял на самом берегу бухты. Обернувшись к Годдарту, он сказал:
— Нам следовало бы поторопиться. С подводной лодки сюда идет шлюпка.
Годдарт подскочил к нему: летчик оказался прав — шлюпка находилась уже недалеко, несомненно немцы спешили, чтобы забрать Крюгера. А за шлюпкой возвышался корпус подводной лодки, на мостике которой стоял Шольц.
Годдарт потряс кулаками и злобно выругался.
— Он все-таки успел затащить туда инженера Можайцева, — произнес с отчаянием и, сделав знак Гейму, бросился к «виллису».
На губах Бодо Крюгера появилась торжествующая улыбка — он провел-таки этого прохвоста Годдарта, уверив его, что Шольцу удалось схватить Можайцева.
Годдарт гнал машину вовсю.
— Карл Функ… — говорил он растерянно. — Кто бы мог предположить?
Гейм понимал, что случилось нечто, чего ни Годдарт, ни его начальство не ожидали: в игру с «установками Можайцева» вступил Функ — некоронованвый король Западной Германии.
Сообщение Харвуда о неудаче миссии Годдарта застало Уильяма Прайса врасплох. Втиснув свое тщедушное тело в уголок огромного кресла, он молчал. Харвуд пытался по выражению его лица угадать, какие мысли обуревают «короля урана», но тщетно — ни одна черточка не дрогнула на его аскетической физиономии.
— Мы в весьма тяжелом положении, — заговорил он наконец. — Прошло немного времени с того дня, когда мы досрочно выпустили Функа из тюрьмы, где он сидел за содействие Гитлеру… Мой сын и освобождал его… И вот он уже обнаглел и выступил против меня. Следует признать, Аллен, Карл Функ здорово провел нас с вами: подсунул нам Шольца, выкрал Можайцева вместе с материалами и попытался направить нас по ложному следу. Я уже было всерьез поверил в «руку Москвы»…
— Ему удалось обмануть нас лишь наполовину, — бросил Харвуд недовольным тоном.
— Да, благодаря Годдарту мы теперь знаем, для кого старался Шольц. В его вранье о невесте я не верил. Но ведь стремление Функа дезориентировать нас должно означать, что он планирует крупную операцию.
Харвуд поднял брови, — откровенно говоря, эту мысль он до конца не продумал, ему было не до того.
— Против нас? — спросил он недоверчиво.
Прайс бросил на него пронзительный взгляд.
— Возможно, против нас, сделав вид, что это акция Советов… А может быть, против Советов — в таком случае он сможет все свалить на нас.
— Вы подозреваете провокацию?
Прайс желчно усмехнулся.
— А почему бы и нет? Я бы на месте Функа поступил именно так. Преимущество установок Можайцева, в частности, в том, что, очищая космос от всякого рода искусственных спутников, они не оставляют никаких улик, и, таким образом, никто не сможет доказать, кем, где и когда изготовлены средства нападения.
— У Функа будут затруднения с Можайцевым, — заметил Харвуд, стараясь проследить за нитью рассуждений Прайса.
— Не тешьте себя иллюзиями, — сухо возразил старик. — Вы же сами понимаете, в случае необходимости они отлично обойдутся и без него. У них в руках вся документация, у них есть Шольц, который кое-чему научился у Можайцева.
Помолчав, Прайс продолжал:
— Появление на моем пути Карла Функа настолько серьезный факт, что нам с вами придется подумать о нем обстоятельно, — в голосе Прайса послышалась тревога. — Прошу вас, Аллен, принять все меры, чтобы выяснить, зачем Функу понадобились установки Можайцева, что он задумал? Займитесь этим делом немедленно — я кое-что подозреваю… Однако Функу для его затей все-таки потребуется время, и к тому же еще неизвестно, чем все это у него окончится. А русские не теряют ни одного дня, не сегодня-завтра они выведут в ближний космос на постоянную вахту целую эскадру своих орбитальных станций с людьми на борту. Этого допустить нельзя! Поэтому мы с вами, Аллен, не должны, увлекшись борьбой с Функом, забыть о том, что я считаю сейчас не менее важным… Поскольку у меня нет пока оружия, установок Можайцева, при помощи которых я смог бы очистить небо от советских космических станций, Аллен, мы с вами должны во что бы то ни стало быть в курсе их космической программы, попытаться завладеть их секретами, опередить их!
Харвуд пристально взглянул на Прайса.
— Я давно предусмотрел возможность такой ситуации, — спокойно произнес он. — Вы хотите, чтобы я немедленно начал атаку на советских ученых, астрономов, инженеров?..
— Да, именно немедленно. — Прайс вскочил на ноги. — Вам придется всеми средствами форсировать проведение…
— Операции «Шедоу», — подсказал Харвуд.
Прайс продолжал:
— Да, «Шедоу». Это сложное предприятие, я понимаю… Но главное — не теряйте ни минуты. И не жалейте ни денег, ни людей, мне важен конечный результат.
— Хорошо. — Харвуд бросил взгляд на часы и раскланялся. Прайс крепко пожал разведчику руку — наступила пора действий, действий там, на территории Советского Союза.
Жизнь сложна — эту истину Хью Годдарт усвоил давно. Однако было время, когда ему всерьез казалось, что и сложности ее и превратности — для него лично остались позади. Охранять такого человека, как Можайцев, всецело занятого своим изобретением и почти не обращавшего внимания на то, что творилось вокруг, не представляло никакого труда. Инженер Можайцев, которого Годдарт презирал, являлся для него залогом спокойной и богатой жизни, о которой он всегда мечтал. Но мечты пошли прахом, совершенно неожиданно оказалось, что все надо начинать сначала, о его прежних заслугах теперь и не вспомнили. У Годдарта имелась слабая надежда, что его отправят в Западную Европу доводить дело с установками Можайцева до конца, что ему поручат проникнуть в окружение Карла Функа, выведать, с какой целью тот заинтересовался работами русского инженера… Вызов к Харвуду положил конец иллюзиям: Годдарту надлежало заняться проведением операции «Шедоу». При этом Харвуд прямо сказал, что ему, Годдарту, отводится роль хоть и важная, но сугубо подчиненная — в Москве он должен будет действовать неукоснительно в соответствии с приказами Грина, любимца Харвуда, тот знает обстановку. Из слов Харвуда разведчик сделал вывод: ему придется заниматься осуществлением лишь части операции. Где-то уже есть или будут другие люди, о которых он ничего не знает и не должен знать. Смысл задания Годдарту стал ясен, как только он услышал имена тех, чьи работы интересовали «короля урана», — это было производное от несчастного для него происшествия с Можайцевым в Брайт-ривер. Прайс спешил теперь выиграть время, — знать труды русских ученых по созданию космических орбитальных станций.
«Почему сам Аллен Харвуд напутствует меня на этот раз?» — пытался догадаться Годдарт. Глубоко затаившееся тщеславие хотело бы, чтобы это обстоятельство объяснялось личностью Годдарта, но трезвый рассудок говорил иное: операция «Шедоу» исключительно важна, за ее ход Харвуду придется отвечать перед Уильямом Прайсом, а потому он и не мог никому передоверить это дело. Годдарт с предельной ясностью понимал больше — провал задания будет лично ему стоить головы, ему тогда вспомнят и бегство Можайцева, и неудачу с Шольцем. Плата за промахи будет только одна — его, Хью Годдарта, жизнь. Так незаметно для самого себя он подошел к незримой грани, отделяющей его реальное существование от небытия, и ему стало страшно. Для того чтобы иметь право жить, Годдарт обязан выполнить приказание Харвуда, выполнить, пустив в ход все свои способности и опыт старого разведчика, хитрость, жестокость, коварство. Чужие люди, к которым он и раньше не питал почтения, отныне не имели для него никакого значения.
Некоторое время ушло на необходимую стажировку — сюда входили не только ознакомление с советской прессой, курс специальных лекций по ядерной физике, но и серия сложных мероприятий по спортивной тренировке. Годдарту пришлось тяжело, но он добросовестно спешил: от одной мысли, что Харвуд заподозрит его в умышленной проволочке, становилось не по себе. К тому же Прайс, чего доброго, мог и пересмотреть свои планы, — в таком случае нужда в нем отпала бы и тогда настало бы то самое, чего он боялся больше всего — расплата за Брайт-ривер.
Поездка до Франкфурта-на-Майне могла бы сойти за развлекательный вояж, о снедавших его заботах Годдарт старался не думать. Но уже в этом западногерманском городе он отчетливо понял — через считанные часы придется окунуться с головой в иную обстановку, полную неожиданностей и смертельной опасности…
Получив явки и пароли, Годдарт сумел затем благополучно перейти границу Германской Демократической Республики и, нигде не задерживаясь, начал продвигаться прямо на восток. На территории ГДР он удачно выдавал себя за немца, а перебравшись через Одер на польскую землю, превратился в поляка, специалиста, возвращающегося в Варшаву из командировки. Он хорошо знал места, через которые скрытно следовал, когда-то у него тут были и друзья и агенты, но сейчас разведчик стремился пройти до самой Москвы неслышно, невидимкой.
В ранний сумеречный час он оказался наконец-то на берегу Буга. От земли подымался еле заметный весенний парок. Река по обоим берегам густо заросла лозняком, ивами… Совсем близко, за спокойной водной лентой и кудрявым кустарником виднелись хутора, а немного правее — строения пограничного городка Пореченска. Там была Белоруссия, Советская страна.
Вода в Буге струилась едва заметными перекатами, тихо плескалась у пологих берегов — чистая, темная на расстоянии.
Радомская, тридцать шесть. За забором обширный дом с мезонином, напоминающим старинную каланчу. На взгорье, в двух шагах, развалины старинного замка, и чуть подальше — Буг.
«Радомская, тридцать шесть, спросить Сатановскую». Его ждали. Пробираясь сюда, Годдарт думал, что встретит здесь пожилую, растолстевшую шинкарку, и был несколько озадачен, увидев перед собой женщину, пожалуй, не старше тридцати пяти, бесспорно красивую, элегантно одетую.
Годдарт не был поклонником прекрасного пола, женщины привлекательной внешности заставляли его инстинктивно настораживаться. Так и на сей раз — обменявшись паролем, он должен был сказать Сатановской еще нечто, что определяло способ его переброски через советскую границу, но решил не спешить с этим. На вопросительный взгляд хозяйки ответил лишь словом: «Спать». Она поняла по-своему — ему необходимо сбросить с себя усталость, избавиться от чрезмерного нервного напряжения, следствия далекого и опасного путешествия с Запада. Но он думал совсем о другом, о том, чтобы в эти последние часы перед броском через границу не «наследить», остаться «невидимкой». А для этого надо было прежде всего осмотреться, не столкнуться случайно с кем-то из старых знакомых. И его предосторожность оправдала себя.
Отдохнув в отведенной ему комнате, с наступлением вечера он отправился на разведку. Помещение Сатановской, как он вскоре заключил, представляло собой нечто среднее между рестораном, корчмой и домом свиданий. Внизу было весело, какие-то люди танцевали под радиолу, звенели бутылки, слышались пьяные возгласы…
Убедившись, что хозяйки там нет, Годдарт продолжал обследовать дом. Несмотря на большой рост и внушительную комплекцию, он умел передвигаться мягко, как кошка. В одной из дальних комнатушек Годдарт заметил наконец Сатановскую. Она сидела за крошечным столиком как раз лицом к стеклянной двери, за занавеской которой он неслышно притаился. Она беседовала с какой-то женщиной, лица которой разведчик видеть не мог. Разговаривали шепотом. Годдарт уловил слова незнакомки: «Не забудь купить холодильник, Маня». Голос показался ему знакомым. Сатановская сказала: «Хорошо. Я запомнила. Передам ему, пани Мария».
Мария! Женщина поднялась со стула, и в то же мгновенье Годдарт отшатнулся: он увидел ее лицо, еще не старое, по-прежнему красивое, такое знакомое… Он поспешно добрался до отведенной ему комнаты. Теперь было ясно — с переходом границы откладывать опасно.
Когда Сатановская вошла в его конуру, он сидел угрюмый, в глубокой задумчивости, которую не сумел скрыть, — пытался видеть себя уже там, по ту сторону Буга, в Белоруссии. Ему хотелось верить, что все обойдется благополучно, — тогда он вернется домой, возьмет из банка доллары, которыми Харвуд отметит успех его миссии в России, — и заживет! Но до этого еще было очень далеко… Подняв голову, он сказал: «Дрисса». Теперь она знала, как именно и каким путем ей приказывают переправить его через границу. Но почему же он молчал раньше? Женщина в упор посмотрела в его большое рыхлое лицо и неожиданно вздрогнула. У нее задрожали руки, она постаралась спрятать их. Годдарт заметил и пристальный взгляд хозяйки, и ее смущение, но объяснил это по-своему, расправил плечи и с самодовольным видом ухмыльнулся.
— Пану пора собираться, — оказала Сатановская. Резким, почти неприязненным тоном добавила: — Пана поведет женщина.
Годдарт спросил:
— Пани Мария?
Сатановская снова внимательно посмотрела на него, в углах ее губ зазмеилась презрительная улыбка: она поняла, что он выслеживал ее. После мучительно долгого молчания с трудом произнесла:
— Нет, другая.
В полночь разведчик покинул явку. Рядом с ним шла рослая женщина, под ватником которой он заметил автомат.
Непроглядная темь пала на землю. Где-то близко угадывался Буг. Годдарт никак не мог понять, куда его ведут. Женщина твердо, по-мужски взяла его за руку, и они вошли в развалины старого замка. А у него все не выходила из головы фраза: «Не забудь купить холодильник. Маня», повторенная ему на прощание Сатановской. Если в Смоленске он получит телеграмму до востребования с таким текстом, к поезду возвращаться нельзя, надо будет тотчас изменить маршрут.
Притаившись у окна мансарды, вслед Годдарту глядела Сатановская. За последние годы несколько тайных пришельцев с Запада ушло из ее дома на землю Советской Белоруссии вот так, ночью, в темень и непогоду, сопровождаемые все той же женщиной с немецким автоматом под ватником. И ни разу Сатановская не подумала о том горе, которое они, эти звери, могли причинить на территории Советского Союза, проникнув туда с ее помощью. Ни разу не подумала она об этом потому, что облик переходивших границу агентов ничего не говорил ей, не вызывал в ней никаких эмоций и не наталкивал на неприятные размышления — люди мелькали как тени и пропадали в ночи, навсегда уходя из ее жизни, так и оставшись неведомыми ей. Они не вызывали в ней ни гнева, ни симпатии, ни радости, ни ненависти — ничего! Но с тем, что вот сейчас уходил к Бугу, получилось иначе, встреча с ним неожиданно и глубоко встревожила ее: этого человека Сатановская знала, и знала слишком хорошо, на этот раз она уже не могла обманывать себя — он мог нести с собой только предательство, уничтожение, кровь и слезы людям, которые не ожидают этого, не имеют о нем ни малейшего представления и вот в этот полночный час, наверное, спокойно спят где-нибудь у себя — в Москве, Ленинграде, Минске… И это тревожило ее. Нет, нет — это не был голос совести, — Сатановской, пожалуй, были безразличны граждане соседней страны, люди, незнакомые ей. Переживать, и переживать сильно и больно заставляло что-то другое, чего определить словами она еще не могла. Может быть, остаток ранее ведомой ей гордости, самолюбие, может, странный каприз… Все возможно. Как бы то ни было, Сатановская чувствовала себя оскорбленной до глубины души. Если бы не этот человек, ее жизнь, возможно, сложилась бы удачнее и она не сидела бы долгие годы в пограничном польском захолустье, бесплодно ожидая обещанное ей счастье и благополучие. А годы уходят и безжалостно уносят с собой молодость, красоту и все то, что она, казалось ей, могла связывать с ними в своих мечтах.
Сатановская прошла в ту самую комнату, в которой недавно беседовала с Марией, вынула из шкафчика бутылку коньяку и тяжело опустилась в кресло.
Она пила и всеми силами старалась заставить себя не думать о прошлом. Но это ей не удалось, — прошлое вернулось и не хотело уходить…
Она родилась тут, в этом польском городке. У нее было короткое, но счастливое детство. Лучшего врача, чем Моисей Сатановский, не было, пожалуй, во всем воеводстве. Уважение и достаток не покидали дом, в котором росла красивая девочка Соня. Даже дядя Мордехай Шварц — чванливый, высокомерный, имевший обыкновение со всеми без исключения разговаривать в покровительственном тоне, и тот смотрел на нее как на чудо и порой о чем-то задумывался. Прошло много лет, прежде чем она поняла, о чем именно думал тогда Мордехай Шварц, но, к сожалению, — поздно, ничего изменить уже было нельзя.
Дядя вырос в Одессе, веселом городе где-то на берегу Черного моря. Маленькой Соне Одесса представлялась райским местом, где никто не знает нужды, всегда светит солнце, а люди едят виноград и распевают залихватские песни. Но дяде Одесса почему-то не понравилась, и он сбежал: когда, куда, каким образом — это для девочки оставалось тайной. Мордехай Шварц с головой окунулся в то, что не без гордости называл бизнесом, он «делал деньги». Шварц стал своим везде, хотя, кажется, не имел постоянного пристанища нигде. Без устали колесил по земному шару, встречался с самыми различными людьми, заключал какие-то сделки и спешил дальше. Он постоянно спешил.
Подарков он ей никогда не привозил — то ли по жадности, то ли просто забывал купить хотя бы конфетку.
В сентябре тысяча девятьсот тридцать девятого года на польскую землю вторглись полчища Гитлера, те самые фашисты, о которых в семье доктора говорили всегда с ненавистью и презрением. Начались аресты и убийства поляков. Евреи подлежали поголовному уничтожению. Отца и мать схватили и увезли — больше она их никогда уже не видела. Ее спрятал поляк, которому незадолго до того доктор Сатановский спас жизнь. Поляк прятал ее долго — в подвале, на чердаке, потом помог ей уйти в лес, к обездоленным, а те переправили девочку за Буг, в Советскую Белоруссию. Так она очутилась в детдоме в Пореченске.
Через несколько дней в детдом явился ее дядя Мордехай Шварц. Он ни словом не обмолвился о тяжкой гибели близких, придирчиво осмотрел ее и пошел к советским властям хлопотать об отъезде за океан. Потом просидел с ней целый вечер, рассказывал об Америке. Страна эта, по его словам, была настоящим раем. Одессе с ее солнцем, виноградом и песнями с Америкой никак не сравниться. Девочка молчала, ей было все равно, лишь бы не гитлеровский концлагерь. Она легла спать с мыслями о предстоящем отъезде и со смутным подозрением относительно дяди: что-то он слишком щедр на обещания, она ведь всегда знала его сухим, расчетливым эгоистом. В родственные чувства Мордехая Шварца Соня не очень верила.
А под утро Гитлер напал на Советский Союз, началась новая война. Мордехай Шварц куда-то исчез, будто растаял в воздухе. Соня вскоре попала в концлагерь неподалеку от Гродно. С тех пор много воды утекло, но и поныне не может Сатановская без дрожи вспомнить о своем пребывании в том лагере. Каторжный труд, голод, горы трупов, погибших от истощения, издевательств, избиений, болезней. И казни, каждый день обязательно казни — несчастных подтаскивали к виселице, а оркестр из заключенных в это время играл марши, мазурки, польки. И зрители — несчастные, ни в чем не повинные люди, каждому из которых было суждено окончить жизнь или вот так, с петлей на шее, или от пули эсэсовца-конвоира. А у самой виселицы группа гогочущих, улюлюкающих садистов: комендант, совсем еще мальчишка, обер-шарфюрер СС, его жена — очень молоденькая и очень красивая, — говорили, что она полька, звали ее пани Мария. И ближайший помощник коменданта, сильного сложения человек с большой рыхлой физиономией, — в лагере звали его не иначе как «Палач»: он не только вел допросы, но нередко самолично вешал и расстреливал узников на глазах у всех.
День за днем одно и то же, — казалось, этому конца не будет. Девочка стала старше на два года и теперь с мучительной болью понимала то, на что раньше не обращала внимания — ее жизнь висела на волоске, тоненьком, незримом, и оборваться этот волосок мог в любой момент.
И все-таки Соне вторично повезло: в ту ночь, когда на охрану лагеря совершили нападение русские и белорусские партизаны, многим удалось бежать.
Полет на Большую землю, и опять советский детдом. Она была счастлива. Цветущая Фергана. Соне нравилось здесь все: улыбчивые люди, яркое солнце, вкусные плоды урюка, арыки, полные прохладной горной воды. Но агенты эмигрантского правительства генерала Сикорского взяли ее под свою опеку как ребенка, принадлежащего Польскому государству. Агентами дирижировал дядя Мордехай, тот самый, что когда-то сбежал из Одессы. Так, вместе с армией польского немца Андерса Соня Сатановская очутилась сперва в Иране, а потом в Палестине. Там, в Иерусалиме, перед ней появился Мордехай Шварц. Теперь он уже ничего не говорил об американском рае и не ругал русских, приодел девочку и отдал ее в школу. Оказывается, Шварц все-таки обзавелся домом, и там, в его доме, Соня должна была ежедневно заниматься английским языком, не забывая время от времени благодарить дядю за предоставленную ей возможность жить на благословенной земле «древнего еврейского очага» — последнее он требовал неукоснительно, с подлинно ветхозаветной суровостью, внушавшей ей трепет.
Давно окончилась война. Соня из девочки превратилась в девушку. В предприимчивой голове дяди зрели какие-то планы, о существовании которых Соня смутно давно уже догадывалась. Очевидно, он решил продать ее в жены богатому старичку, — думала она иногда и настораживалась. Но дядя перехитрил ее, обвел вокруг пальца, да так, что она и не заметила.
Началось с того, что в доме Мордехая Шварца появился некий Грин, офицер американской военной разведки. Впрочем, о принадлежности полковника Грина к разведке девушка тогда и понятия не имела. Все произошло, как в плохом банальном кинофильме: он был ранен арабским националистом и, забинтованный, лежал почему-то не в госпитале, а у ее дяди, был скромен и страшно переживал, опасаясь на всю жизнь остаться изуродованным. Она ухаживала за ним — как же иначе! — и влюбилась в него, нежного и беспомощного выходца из того самого американского рая, о котором ей когда-то так красноречиво рассказывал дядя.
И странное дело — Мордехай Шварц, кажется, перестал строить планы обогащения за ее счет, он, должно быть, раздумал выгодно продать ее и был доволен тем, что она нашла счастье с американцем. По неопытности Соня тогда еще не поняла, что он уже продал, и дорого продал ее иностранной разведке. Она наивно верила в любовь Грина, считала себя его женой, не подозревая о настоящей роли, которую Грину пришлось играть с ней. Ее заблуждение продолжалось довольно долго.
Грин на время уехал в Европу. Она не находила себе места от тоски и скуки. Потом на какое-то время он вернулся и под сугубым «секретом» сообщил ей: служит сейчас в разведке. Соня поинтересовалась: что такое разведка, чего это он разведывает? И тогда, к ее удивлению, оказалось, что Грин досконально разбирается в этом сложном деле. Он рассказал ей уйму романтических историй о подвигах женщин, героинь тайной войны, начиная с Мата Хари, и предложил так, для проведения времени, изучать коды, шифры, искусство тайнописи. Ей было все равно, чем бы ни заняться, ведь он снова уезжал в Западную Германию, на нее опять надвигалось беспросветное одиночество, и она согласилась. Грин присвоил ей агентурный номер, который Соня не имела права забывать на протяжении всей ее жизни. Грин исчез, и тотчас в доме появились люди из американской разведки. Соню стали терзать опасения, — занятия с офицерами из Управления стратегических служб никак не походили на любительские, скорее они напоминали прохождение ею военной службы специального назначения. Она встревожилась и побежала к дяде. Но Мордехай Шварц не стал слушать ее. А на следующий после этого день Соню посетил неприветливый человек из военного ведомства: оказывается, о ее беседе с дядей там уже были отлично осведомлены. Ее строго предупредили «не дурить», разъяснили, что хода назад для нее нет — вырваться от них невозможно. Неприветливый человек многозначительно заметил, что она зря подводит мистера Мордехая Шварца, — тот, как лишь теперь поняла Сатановская, давным-давно связан с разведкой и сумел к ее, Сони, несчастью убедить своих шефов в том, что она в силу ее внешних данных женщина «перспективная» и со временем, «пожалуй, не уступит Мата Хари». Но Сатановская не хотела быть Мата Хари, даже если та действительно была звездой разведки, — ее страшила расплата за шпионаж. Однако выхода как будто не было; ей пригрозили: за неподчинение в разведке имеется лишь одно наказание — смерть. И когда ей дали большую сумму денег и при этом пообещали ежемесячно откладывать на ее текущий счет в лондонском банке доллары, она согласилась, — стало быть, судьба! Ей приказали немедленно вернуться в родной польский городок, купить вот этот дом рядом с развалинами старинного замка на берегу Буга. Обещали немного погодя отпустить к Грину, в Западную Германию. Так она оказалась у самой советской границы и принялась за «работу», используя для маскировки любовь местного населения к ее загубленному гитлеровцами отцу — доктора Моисея Сатановского здесь хорошо помнили.
Отгоняя неприятные мысли, Сатановская работала не за страх, а за совесть, — если, конечно, это слово в данном случае можно применить по отношению к ней. Она четко и старательно выполняла задания центра на Западе и даже чувствовала себя не последней спицей в шпионской колеснице. Но через некоторое время она случайно узнала о том, что у Грина есть жена, семья, и о настоящей его роли в деле приобщения ее к шпионской работе на Аллена Харвуда. Сатановской овладело отчаяние — мир был полон людей, а она оказалась в этом мире до ужаса одинокой. Она твердо уверовала: любви нет и никогда не было, все это обман и детские иллюзии, — деньги представляют единственную ценность в человеческом бытии. Следовательно, все сводится к тому, чтобы заработать побольше долларов, — и она успокоилась.
Однажды ее связали с «пани Марией», проживающей на восточном, советском берегу Буга. «Пани Мария» оказалась той самой женщиной, которую она не раз видела в концлагере. Никогда не призналась она новой связной в том, что помнит ее, знает ее прошлое. Вынужденное сотрудничество с этой женщиной бередило старые раны, будило не то гордость, не то самолюбие. Но с течением времени она смирилась с необходимостью иметь дело с бывшей женой коменданта гитлеровского лагеря уничтожения. А вот теперь явился Палач. С ним вошло в ее дом гнетущее сознание обреченности — ибо такие, как эти двое, рано или поздно должны были поплатиться за все их чудовищные преступления — в этом Сатановская была твердо убеждена. То, что она оказалась вместе с ними, напугало ее. Хоть бы скорее прошел этот год — она уедет на Запад, разыщет там Грина, обязательно разыщет, чтобы плюнуть ему в глаза. Потом возьмет из банка заработанные доллары и заживет! Там, на неведомых ей «просторах», а не здесь, в захолустье, она развернется, там можно будет, пожалуй, вспомнить и о Мата Хари — разве она, Сатановская, перестала быть «чудом», заставлявшим впадать в транс даже Мордехая Шварца? А в таланты дяди она верила, ведь он даже на ней сумел заработать.
Мане пришлось остаться без холодильника, нужда в условленной телеграмме отпала, да еще при таких обстоятельствах, которых Годдарт никак не ожидал.
В сопровождении женщины в ватнике он шел всю ночь. Маршрут «Дрисса» оправдал себя полностью, и если в конце получилось не совсем так, как должно, то в этом виновата чистая случайность, по крайней мере так думал Годдарт. К утру они оказались далеко в тылу советской границы, где ни нарядов, ни дозоров пограничников опасаться уже было нечего. Разведчик, при всей его настороженности, не мог не радоваться: ему не пришлось преодолевать ни контрольно-следовую полосу, ни проволочных заграждений, и, таким образом, он, по сути дела, ни разу не встретился с опасностью лицом к лицу и мог быть уверен, что сумел остаться невидимкой. Основного в пути, чтобы о его проникновении на советскую территорию чекисты и не подозревали, — все-таки удалось добиться!
Рассвет наступал быстро. В лесу было тепло и сыро. Ночной туман постепенно поднимался все выше, день обещал быть солнечным. Это Годдарту не очень-то нравилось, но его утешала надежда на то, что к условленному месту он сумеет добраться вовремя, маскируясь в предутренней дымке леса. Он хорошо знал маршрут: вот сейчас они минуют этот обширный лесной массив, перейдут неширокое — на пять минут быстрого хода — колхозное поле, снова углубятся в чащу и там, на полянке, расстанутся. Женщина высказала готовность вести его и дальше, но Годдарт воспротивился этому: ее миссия кончалась на полянке, у сломанного дуба, дальше он будет пробираться сам, одному ему известной дорогой, посвящать же в свои планы кого-нибудь он не хотел.
Разведчик нервничал, ему казалось, что стрелки часов слишком спешат и могут подвести его. Женщина шла впереди, шагала размеренно и, как казалось Годдарту, без должной осторожности.
Деревья расступались все шире. Широкие прогалины незаметно сливались с яровым колхозным полем. Женщина-проводник шла не сбавляя шага, и Годдарт забеспокоился — он предложил не выходить на открытое место, сделать крюк и, не покидая леса, пробраться на условленное место у сломанного дуба. Она отрицательно покачала головой. Годдарт сердито предложил ей в таком случае не ходить дальше вообще, заявив, что дальше он пойдет один, в конце концов плевать ему на какой-то дуб, который лишь означает конец его маршрута в ее сопровождении и больше ничего, она может возвращаться назад отсюда, не выходя на опушку леса. Спутница ничего не ответила, лишь посмотрела на него с невыразимым презрением не по-женски жестоких глаз. Годдарт растерялся. Ему чудилось, что опасность, страшная и неумолимая, уже нависла над ним, он всегда верил в свой инстинкт и не мог ошибиться и на этот раз. Решительно отстранив женщину, он вышел на опушку леса и тотчас шарахнулся назад: по пересекавшей поле дороге ехала повозка, на которой сидел, свесив ноги, офицер-пограничник.
Офицер глядел как раз в ту сторону, где притаились Годдарт и его спутница.
Отпрянув за дерево, разведчик в ту же минуту понял, что он совершил промах — надо было не прятаться, а как ни в чем не бывало идти вперед, и тогда ничего неестественного в его поведении не было бы, мало ли тут народу ходит по своим делам, здесь ведь не граница. Он слишком нервничал — и вот результат. Конечно, виновата во всем проводница, она слишком бравировала. А теперь не оставалось ничего иного как ждать, что будет делать офицер. Успел ли он заметить?
Женщина ухватила его за руку, куда-то тащила, но теперь разведчик хорошо знал, что именно ему надлежит делать. Прежде всего следовало проследить за повозкой, так неожиданно появившейся тут в этот утренний час.
Притаившись, Годдарт наблюдал. Повозка остановилась. Офицер что-то сказал солдату-повозочнику, взял с телеги автомат и, придерживая рукой фуражку, побежал к лесу, туда, где притаились нарушители. Теперь можно было не сомневаться — их заметили.
Женщина зло выругалась.
— Быстрей уходите, я задержу его… — сказала она Годдарту.
Разведчик исчез. Взяв автомат наизготовку, женщина прислонилась к широкому стволу дерева и приготовилась стрелять. Но пограничник — это был младший лейтенант — оказался хитрее, чем она предполагала, — он не пошел напрямик, а проник в лес на некотором расстоянии от того места, где заметил подозрительного человека, и теперь осторожно пробирался вперед.
Вступать в перестрелку на опушке было опасно, слишком большие расстояния между деревьями и отсутствие там подлеска не позволяли маскироваться, и женщина бросилась назад, в чащу. Она успела выполнить свое намерение, но тотчас остановилась, замерев без движения: пока жив этот пограничник, нечего и думать о том, чтобы спастись, он будет без конца преследовать ее, да скоро появятся и другие пограничники, которых приведет сюда солдат-повозочник, в этом можно не сомневаться. Поэтому бежать было просто нельзя. Она осторожно выглянула из кустов — пограничник находился сейчас на том самом месте, где только что прятались она и агент, которого она вела по маршруту «Дрисса». Пограничник тщательно исследовал следы, — значит, теперь он уже знает, что их тут двое. Женщина притаилась и, как только пограничник мелькнул между деревьев — дала по нему очередь. Он упал, она отлично видела это, но продолжала оставаться на месте, выжидая. И она оказалась права: кустарник зашевелился уже в другом месте, поняла — пограничник решил отрезать ей путь назад.
У него было большое преимущество перед нею: достаточно выиграть время до подхода пограничных нарядов — и ее песенка будет спета; ей же для того чтобы спастись, необходимо во что бы то ни стало уничтожить его, но сделать этого никак не удавалось, и потому волей-неволей приходилось отходить в глубь леса. Она видела, как он осторожно озирался, должно быть, хотел установить, где же мужчина, тот, что так неосторожно выскочил недавно на опушку, у ярового клина. Ее могут схватить — эта мысль внезапно обожгла ее, и она опрометью, что было мочи бросилась бежать — в конце концов можно ведь и оторваться от преследовавшего ее пограничника. Она бежала петляя, потеряв преследователя из виду. Он почему-то даже не стрелял по ней.
Подлесок неожиданно кончился, и она почувствовала, что вот теперь ей, пожалуй, не уйти. Она не слышала выстрела, того самого, после которого уже не могла идти — из левой ноги била кровь. И она переменила тактику — бросилась не от пограничника, как он, наверное, рассчитывает, а наоборот, навстречу ему.
Они встретились явно неожиданно для офицера-пограничника, этим следовало воспользоваться.
— Руки вверх! — приказал пограничник.
Она рванулась назад и с силой перебросила автомат из одной руки в другую, чтобы было сподручнее прошить ого очередью.
Но в тот же момент что-то с силой вырвало оружие из ее рук — ремень зацепился за сук дерева, и автомат отлетел в сторону. Она стояла безоружная.
— Руки вверх! — повторил офицер.
Она сделала порывистое движение, но тотчас загремел выстрел, и ее перебитая рука повисла, — достать ампулу с цианистым калием ей не удалось. Дрожа, она подняла вверх вторую, здоровую руку.
Офицер осторожно сделал несколько шагов по направлению к ней. В тот миг он думал только о ней, женщине-враге, которую нужно взять живой и доставить на заставу. Он думал о ней одной, и это подвело его. Когда он рухнул ничком, продолжая сжимать в руках оружие, из-за дерева появился Годдарт. В глазах женщины мелькнуло удивление — она никак не ожидала от него такого рыцарского поступка. Годдарт нагнулся и выхватил у пограничника его автомат, он даже не поинтересовался — убит тот или только ранен.
— Мне надо перевязать ногу, — сказала женщина, опускаясь на траву.
— Поздно, — произнес Годдарт, приближаясь к ней.
Она вскинула голову и на фоне ясного утреннего неба увидела большое, обрюзгшее лицо человека, которого привела сюда с той стороны Буга.
— Поздно, — почти беззвучно повторил Годдарт, вскидывая автомат. Она хотела понять, что он собирается делать, но ей уже не суждено было что-либо понимать…
Бросив автомат, Годдарт поспешно убегал прочь. Бежал, задыхаясь, обливаясь потом, и боялся взглянуть на часы — если посланец от Грина не захотел его ждать свыше положенного — то конец!
Выскочив на шоссе, осмотрелся. Невдалеке, у самого кювета стояла легковая автомашина. Человек от Грина оказался на месте.
Генерал Тарханов — начальник одного из управлений Комитета государственной безопасности — размышлял над сведениями, ставшими ему известными в эти дни. Опять, кажется, его старые «знакомые» — Уильям Прайс и Аллен Харвуд появились на сцене… Некий русский инженер Можайцев изобрел какие-то «установки», за которыми гоняются Прайс и Карл Функ из ФРГ. Соперники! Не поделили изобретение русского инженера, изобретение, по-видимому, военного характера. Придется по этому вопросу проконсультироваться со специалистами. В полученных сведениях речь шла не только об установках «М-1», но и о пребывании Можайцева в Норвегии, о его встрече сперва с Крюгером, а затем с Шольцем, и обо всем том, что случилось с этим загадочным русским инженером на пустынном берегу Атлантики. Да, тут было над чем поразмыслить… Придется вернуться к материалам о затеях Харвуда, против которых нашей контрразведке однажды уже пришлось вести борьбу, — может быть, в них, в этих материалах, найдется ключ к новой тайне. Уильям Прайс снова что-то затеял. Стало быть, как, впрочем, и следовало ожидать, неудачи в прошлом отнюдь не положили конец его авантюрам. Но что же все-таки он задумал теперь?
Тарханов задумчиво перелистывал документы, когда зазвонил телефон.
— Товарищ генерал, разрешите зайти по срочному делу, — послышался как всегда спокойный голос полковника Соколова.
— Заходите, — бросил в трубку Тарханов.
В самом деле, что же задумал Прайс? Он не такой человек, чтобы повторяться, вряд ли он опять строит «крепость в небе», космический бомбовоз, — очевидно, старик придумал нечто более страшное, фантастическое. Но что именно? И какое же к затеям Прайса имеют отношение установки Можайцева?
— Ну что у вас, Иван Иванович? — обратился Тарханов к вошедшему в кабинет полковнику Соколову.
— Разрешите доложить о происшествии в районе Пореченска, товарищ генерал.
— Докладывайте. — Тарханов откинулся на спинку кресла и приготовился слушать. Среднего роста, стройный, подтянутый, с черными, еще не тронутыми сединой волосами и карими глазами, он всегда производил на подчиненных впечатление человека никогда не устающего, всегда готового к действию.
Полковник Соколов был несколько старше Тарханова возрастом и резко отличался от него внешностью — подчеркнуто сильного сложения, со словно вырубленным из камня крупным, волевым лицом. Соколов считался опытным работником управления. Доложил он четко, ясно, сжато.
— Лейтенант Пинчук ехал к месту назначения, на пограничную заставу номер три, расположенную в районе Пореченска, — начал полковник. — Накануне из штаба во все пограничные части было передано сообщение о побеге из-под стражи крупного уголовного преступника. Имея в виду это сообщение, лейтенант, приближаясь к линии государственной границы, вел наблюдение за местностью. На опушке леса, в двадцати километрах от Пореченска, он заметил неизвестного, появившегося из-за деревьев. При виде пограничника неизвестный быстро скрылся в лесу. Лейтенант Пинчук решил проверить личность прячущегося от него человека. Взяв у солдата-повозочника автомат, лейтенант направился к лесу, скрытно пробрался к месту, где ранее заметил неизвестного, и по следам обнаружил, что скрываются там двое, мужчина и женщина. При попытке лейтенанта Пинчука проникнуть в лес он был обстрелян из автомата. Как ему удалось установить — стреляла по нему женщина, рослая, одетая по-дорожному и вооруженная автоматом. По-видимому, она решила не дать пограничнику задержать замеченного им мужчину. Так ее действия расценил лейтенант Пинчук.
Поскольку, не схватив женщину с автоматом, нельзя было преследовать ранее обнаруженного неизвестного, лейтенанту поневоле пришлось вступить в перестрелку с ней. Лейтенант хорошо понимал важность захвата ее живой, и это ему почти удалось — при встрече лицом к лицу она оказалась перед ним обезоруженной, принять яд он ей помешал. О дальнейшем лейтенант ничего не помнит.
— Увлекся? — с досадой заметил Тарханов.
— Так точно, товарищ генерал, — угрюмо улыбнулся Соколов. — Он был уверен, что замеченный им мужчина как раз и есть тот самый уголовник, о бегстве которого узнал накануне, и думал, что теперь этот субъект далеко. Лейтенант ошибся, враг оказался рядом и в решительную минуту послал в него пулю. Когда наряды прибыли к месту схватки, они нашли лейтенанта в тяжелом состоянии, а рядом с ним обнаружили труп женщины, которую он преследовал. Лицо женщины обезображено до неузнаваемости.
— Та-ак… — Тарханов подошел к стене и стал рассматривать карту района Пореченска. — Может, он все-таки сам выстрелил в нее?
— Нет, товарищ генерал, лейтенант Пинчук сейчас в сознании, и он утверждает, что не стрелял… Да и незачем ему было стрелять, ведь она была обезоружена и стояла перед ним с поднятыми руками.
— А что с уголовником?
— Его задержали у линии государственной границы за несколько часов до этого, еще ночью. Он к этому происшествию не имеет никакого отношения.
— Стало быть?
— Перешедший с помощью женщины линию нашей государственной границы вражеский агент обнаружил себя.
— Удалось ли установить личность убитой? — осведомился Тарханов.
— Да. Она проникла на нашу территорию из-за Буга. Польские товарищи сообщают, что они подозревали ее в темных делах, в занятиях контрабандой, но оказалось, что она занималась кое-чем поважнее.
— Надо попросить наших польских товарищей установить связи этой женщины, — сказал Тарханов.
— Это уже делается. В частности, ее неоднократно видели в обществе некой Сатановской. Но разрешите продолжить… Отлично понимая, что его проводнику не уйти от пограничников и что она, скорее всего, будет схвачена живой, вражеский агент и не думал уходить далеко от нее конечно же вовсе не для того, чтобы оказать ей помощь.
— Она была обречена, даже если бы лейтенанту Пинчуку в не удалось схватить ее, — заметил генерал.
— Безусловно, — согласился Соколов. — Понимая, что ей уже не удастся благополучно уйти за кордон, что не Пинчук, так другие пограничники задержат ее, вражеский агент, которого она привела к нам из-за Буга, решил уничтожить ее. Сама того не подозревая, она всю ночь вела своего убийцу. Она, возможно, обрадовалась, увидев, как от пули ее спутника упал пограничник, но в следующую же минуту он убил и ее.
— Неглупо придумано: друг друга, мол, в схватке подстрелили, свидетелей нет, — усмехнулся Тарханов. — Но это наивно, мы бы все равно разобрались, что к чему.
— Агент очень спешил и, будучи уверен, что лейтенант убит им наповал, не стал проверять, жив он или нет, — продолжал Соколов. — А показания лейтенанта помогают нам сэкономить время. Теперь мы определенно знаем — на нашу территорию в районе Пореченска проник агент иностранной разведки.
— И довольно бесцеремонный, — Тарханов забарабанил пальцами по столу, задумался.
— Вот что, Иван Иванович, — сказал он после некоторой паузы. — Помните, мы с вами как-то, года два назад, разговаривали по поводу проникновения к нам вражеской агентуры в районе Пореченска? Именно Пореченска…
— Да, отлично помню, товарищ генерал, — оживился полковник.
— Так вот… Мы с вами тогда высказывали подозрение, что в том секторе нашей границы где-то есть «окно», которым изредка, в особо важных случаях, они и пользуются. Сдается мне, что в данном случае иностранная разведка снова воспользовалась тем же «окном». Очевидно, в распоряжении Аллена Харвуда имеется надежный маршрут, которым он очень дорожит. Ведь наши пограничники в Пореченске снова ничего не обнаружили, не так ли?
— Ничего не обнаружили, — подтвердил полковник Соколов.
— Стало быть, из этого обстоятельства мы обязаны сделать кое-какие практические выводы, — произнес Тарханов. — Прежде всего, надо принять все меры к выявлению вражеского лазутчика на нашей территории. Это очень трудно, ведь он будет маскироваться… Подготовьте к утру ваши соображения.
— Слушаюсь.
— Во-вторых, немедленно договоритесь с пограничниками: надо срочно приняться за поиски «окна». Искать тщательно и осторожно, чтобы иностранная разведка ничего не заподозрила. И последнее… ну, это я сам сделаю: сегодня же попрошу наших польских друзей не трогать Сатановскую с ее увеселительным заведением. Поскольку связь проводника через границу с Сатановской выявлена, можно предполагать, что и сама она играет какую-то роль в делах разведки Харвуда. Поэтому спугивать ее прежде времени, пожалуй, не следует.
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Да, да… Идите. Впрочем, постойте… Я все вот о чем думаю… Если Аллен Харвуд решил на сей раз для своего очередного агента воспользоваться каким-то весьма ценным маршрутом, значит, и дело у него важное, и агент не рядовой. Та-ак… — задумчиво продолжал Тарханов. — Но в таком случае к кому же этот агент идет? Мы с вами пришли к выводу, что резидентуру некоей иностранной разведки у нас тут возглавляет Грин, однако вот уже две недели, как он уехал из Советского Союза. В чем же дело? В общем, и об этом мы с вами должны будем подумать, Иван Иванович.
— Слушаюсь, товарищ генерал, — полковник Соколов покинул кабинет начальника управления весьма озабоченным… В самом деле, почему же в таком случае Грин отправился в Штаты именно в то время, когда его шеф перебрасывал к нам важного агента? Да, Тарханов тысячу раз прав — об этом тоже следует основательно подумать.
За последнее время Гейм немало размышлял о «холодной войне». Эти раздумья летчика вызывались не только ненавистью к той будущей «большой» войне, о которой кое-кто любит кричать в его стране, но и непреодолимым желанием устроить наконец свою личную жизнь. Мысленно он видел себя обыкновенным гражданским человеком, на своей ферме в Калифорнии. Однако мечтам Гейма о такой жизни пока что не было суждено сбыться.
Сегодня Гейм и Финчли отправились на полевой аэродром, расположенный на территории Прайсхилла, и снова, в который уже раз, принялись за осмотр самолета, проверку всех его узлов. И хотя в отличие от приятеля Гейм обычно говорил мало, тут он все же не сдержался, высказал свою досаду. Боб Финчли отлично понимал товарища. Больше того, он не мог не признать, что с недавнего времени у того имеются основания к тревоге: жена Гейма, Чармиан довольно долго жила на ферме у стариков Гейма, но потом пребывание там показалось ей бесцельным, и она неожиданно примчалась в Нью-Йорк — решив бороться против опасных замыслов Прайса и заодно отомстить ему за смерть своего отца. Отец Чармиан — профессор Старк, не захотел стать послушным оружием в руках Прайса и погиб.
Чармиан разработала план, по которому могла бы появиться у Прайса и определиться к нему на службу, войти в доверие, получить доступ к важным документам… Гейм должен был сказать свое слово, напутствовать Чармиан, но он колебался, боялся за ее жизнь. Повидался с писателем Артуром Гибсоном. Как всегда суровый и непреклонный, Гибсон нашел желание дочери Старка понятным и оправданным. И все же Гейму было не по себе, Чармиан значила для него слишком много.
Прайс встретил дочку старого «друга» приветливо, с участием — он, видимо, думал, что она не знает, что ее отец погиб в результате его вмешательства. Прайс даже счел нужным как-то объяснить ей, что именно случилось с профессором Старком: ему заморочили голову красные агитаторы, завлекли, опутали, довели до гибели… Сдерживая гнев, Чармиан поблагодарила Прайса. Он принял ее на службу к себе, ему это было нужно, позволяло отвести от себя подозрения… Некоторое время Чармиан жила в Прайсхилле у своей подруги, дочери Уильяма Прайса — Бетси. Потом внезапно исчезла, должно быть, старик отправил ее в какую-то командировку. Куда? Что он ей поручил? Гейма мучила неизвестность, он нервничал, беспокоился.
Из отдельных высказываний Прайса в минуты откровенности Гейм понял, что кроме профессора Хиггинса у него есть и другой специалист-атомник, некий профессор Райт. Из слов Прайса Гейм сделал такой вывод: сугубо секретные работы ведутся на Земле Бэтси. Чем же там занимаются люди Прайса и где именно находится эта самая Земля — было абсолютно неизвестно. Это следовало как-то выяснить, а затем постараться проникнуть на запретную территорию. Эти мысли не давали покоя Гейму. Однако следует честно признать — больше всего его, пожалуй, беспокоила сейчас судьба Чармиан.
Майкл Гибсон, сын писателя, прибыл под вечер, как обычно на своем стареньком «форде». Записка, которую он вручил летчикам, содержала совершенно неожиданную просьбу: следующим утром быть в одном из поселков на побережье озера Онтарио.
3автра утром! Но ведь Гейм в любую минуту мог получить приказ о вылете куда-нибудь с Прайсом… Однако несколько слов, переданных Майклом устно, положили конец колебаниям: на лодочной пристани к нему подойдет человек и передаст привет от Чармиан. Что это за человек и при чем тут Чармиан?.. Майкл ничего по этому поводу сказать не мог и молча ждал ответа.
Поселок, в который Гейм добрался самолетом, был малолюдным, на лодочной пристани, кроме нескольких парнишек с удочками, никого не было.
Тишину пустынного в этот час озера неожиданно нарушил рокот мотора — к пристани медленно приближался катер.
Катер явно не собирался швартоваться здесь, он лишь бортом коснулся деревянных ступенек лестницы и на мгновенье замер. Незнакомый человек, стоящий на палубе, крикнул Гейму:
— Привет вам от Чармиан, Гейм. Прыгайте сюда.
Летчик не заставил себя ждать. Незнакомец поспешно увлек его вниз, в каюту под палубой. Здесь стоял легонький столик и пара тростниковых кресел.
— Профессор Райт, — произнес незнакомец, протягивая летчику руку.
Райт, тот самый, что наряду с Ваневаром Хиггинсом и инженером Норрисом работает над выполнением секретных планов Уильяма Прайса? Что это — провокация? Гейм не двинул ни одним мускулом.
Райт слабо улыбнулся.
— Вам пора бы привыкнуть к тому, Гейм, что среди нас, американцев, имеется много таких, которые ненавидят войну, — сказал он с упреком. — Я-то получше других понимаю, что новая война была бы чистейшим безумием! Ведь я принимал участие в работе по созданию атомной бомбы с самого начала… Тогда я отдал всего себя достижению успеха — мы хотели помочь союзникам разгромить Гитлера. Но настало время, когда я понял: атомная бомба в руках Прайсов несет смерть без разбору, и нам самим в том числе.
Так вот оно что! Райт против Прайса! Гейм обеими руками пожал руку ученого, но тот, кажется, и не заметил его жеста.
— Я хочу, чтобы вы относились ко мне с доверием, — продолжал он. — Никаких недоразумений! Мы и без того рискуем, не правда ли, дружище?
Гейм утвердительно кивнул.
Райт задумчиво посмотрел в иллюминатор — катер не спеша рассекал неспокойную гладь озера Онтарио — и уселся за столом напротив летчика.
— А теперь к делу. — Голос Райта посуровел. — Уильям Прайс предложил мне работать на него, и я это его предложение принял. — Профессор строго посмотрел на Гейма, тот понимающе кивнул.
— Работать я должен буду вместе с инженером Норрисом. В чем конкретно будет заключаться моя деятельность — сейчас оказать не могу, но, судя по тому, что в мою обязанность входит помогать Норрису, кое-что предположить можно. Дело в том, что Норрис один из тех, кто долгое время работал в фирме «Мартин» над созданием космических проектов, а также в фирме «Мак Донелл» над проектом «Меркурий», который предусматривает запуск в космическое пространство спутника с человеком. В той же фирме «Мартин» Норрис имел отношение и к проекту «Дайна-Сор», к созданию орбитального бомбардировщика, обладающего дальностью действия по всему земному шару.
— Вы полагаете, что Уильям Прайс занимается постройкой летательных космических аппаратов? — осведомился Гейм.
— В этом можно не сомневаться, — убежденно сказал Райт. — Он давно рвется в космос. Прайс уверен в том, что если ему удастся раньше Советского Союза запустить своих парней в космическое пространство, то он получит возможность диктовать свою волю всему миру и в первую очередь, конечно, красным, Советам. Во что бы то ни стало выиграть время, опередить русских — вот его генеральная задача сейчас. Каким путем он рассчитывает добиться этого? Во-первых, всемерно форсируя работы на Земле Бэтси. Затем, как я это понял из бесед с ним, у него будто бы имеются какие-то «установки», с помощью которых он попытается предотвратить появление в космосе советских орбитальных станций с людьми, и одновременно принимает меры к тому, чтобы быть в курсе работ русских ученых в этой области. Все это весьма серьезно.
— Странно… — протянул летчик, — неужели он надеется добиться своего?..
— А почему бы и нет? Это не странно, а опасно. Вам с Гибсоном всегда казалось, что Прайс витает в облаках, не так ли? — Райт язвительно посмотрел на Гейма. — Но это вовсе не так, он всеми силами стремится к своей цели. Обо всем этом я и хотел информировать вас. И не только об этом, есть и еще нечто крайне важное, Гейм. Слушайте внимательно… Как вы знаете, у Уильяма Прайса имеется сын… Пока папаша рвется в космос, сынок не отрывается от грешной земли, производит и продает так называемое обычное оружие, от пистолетов до пушек и ракет включительно. И хотя фирма у них общая, до недавнего времени мой шеф в бизнес, которым занимался Прайс-младший, почти не вмешивался. Сейчас положение и тут изменилось… Прайсу нужны деньги, а наилучший, самый прибыльный источник — война. Большую развязывать наши вояки пока боятся, теперь планируют целую серию войн «малых», «ограниченных», наподобие войны в Индокитае. Это очень опасно, Гейм. Передайте эту мою информацию Гибсону. И еще вот что: я как-то не уверен в том, что Прайс занимается на Земле Бэтси только тем, о чем я говорил, что-то подсказывает мне — он там задумал еще что-то не менее, а может быть, и более зловещее… Но это лишь мои догадки, правильнее сказать, даже не догадки, а… подозрение. Нам с вами необходимо разыскать Землю Бэтси и посмотреть, что там делают подручные Прайса. Поэтому я хотел заранее предупредить вас: эта «земля» не географическое название, а кодовое, на картах ее искать бесполезно. Ну, кажется, все. На том берегу озера, к которому приближается наш катер, — моя ферма, там я должен ожидать часа, когда меня переправят к месту моей новой работы, на Землю Бэтси. Сейчас я сойду, а в обратный путь вас проводит сотрудница Прайса, — Райт загадочно усмехнулся. — Ей придется вместе со мной отправиться на Землю Бэтси.
— Ей? — Гейм начинал догадываться.
— Да, да, — профессор грустно улыбнулся. — Недооценивать не следует, по-видимому, мы с ней окажемся в сложных условиях. Мне хотелось предоставить вам возможность повидаться с ней.
— Где она? — Гейм вскочил на ноги.
— Ваша жена ждет вас на берегу. — Райт взглянул на часы. — Через минуту она будет здесь… — Он распрощался и направился к выходу. — Не забывайте о нас. Привет Гибсону. И Лайту.
Он быстро сошел на берег. На катер по сходням вбежала Чармиан.
Они стояли у стены каюты, прижавшись друг к другу, и под сильными его руками плечи Чармиан вздрагивали. Молча он поцеловал ее. Она подняла голову, легким движением отбросила назад густые каштановые волосы и посмотрела ему в глаза.
— Я не могу иначе, Стив…
Сейчас, когда над Чармиан снова нависла смертельная опасность и Гейм, зная об этом, ничего не мог поделать, — он испытывал безмерное страдание.
Усилием воли они оторвались друг от друга. Кажется, он не произнес ни слова. Он поднимался вверх по набережной и никак не мог решить — кто же из них двоих оказался сейчас сильнее.
Рассекая волны, катер быстро уходил прочь.
Разработку операции «Шедоу» Грин получил от Харвуда давно, но до сих пор работа по осуществлению этой агентурной операции проводилась им ни шатко ни валко — исподволь накапливались материалы и создавались возможности к решительному броску вперед по знаку, который должен был дать Харвуд. И вот, очевидно, наступила пора действовать — его срочно вызывали. Он покинул Москву, в поезде проехал через Польшу и Германскую Демократическую Республику, пересек границу с ФРГ… Из Франкфурта-на-Майне вылетел в Штаты.
В военно-транспортном самолете Грин задумался… Годдарт перешел советскую границу благополучно, следовательно, наступила пора решительных действий, однако его, Грина, зачем-то именно в это время вызвали к высокому начальству, предупредив, что он покидает Советский Союз на продолжительный срок. В действиях Харвуда было на этот раз что-то такое, чего Грин не мог понять. Интуиция старой ищейки говорила ему также и о другом — в проведении операции «Шедоу» Аллен Харвуд всего-навсего играет роль подрядчика, — хозяин кто-то другой. Кто же он, кому нужна эта сложная и опасная игра в жизнь и смерть? Это отнюдь не праздный вопрос: карьера Грина таким образом будет отныне, по-видимому, определяться в первую очередь не Харвудом, а кем-то другим, кого он даже не знает.
Предчувствие старого разведчика оправдалось: после его пространного доклада чиф (шеф) приказал ему немедленно выехать на Гудзон, в Прайсхилл, к Уильяму Прайсу.
Вот, оказывается, кто заказчик! Грину стало не по себе, его пугали слухи об эксцентричности всесильного старика…
Случайность — вот что часто имеет огромное значение. Гейм встретил Грина случайно, когда тот выходил из кабинета Прайса, но летчик обратил внимание на эту встречу с высокопоставленным разведчиком не случайно — он следил за Прайсом и его посетителями. Грина же Гейм встречал прежде в штабе американских войск в Западной Германии и отлично знал, чем тот занимался.
Летчик мог лишь гадать о характере беседы, только что состоявшейся в кабинете «короля урана». А беседа была продолжительная и к тому, что занимало и Гейма и Финчли, имела непосредственное отношение.
Некоторое время сидели молча, — старик откровенно изучал своего гостя, Грин поневоле потупился.
— Я просил мистера Харвуда дать мне возможность встретиться с вами, — заговорил наконец Прайс. — Я хотел посмотреть на вас поближе, чтобы составить мнение — можете ли вы выполнить мое задание.
Грин напряженно думал: вот оно — началось, сейчас решится его, по крайней мере ближайшее, будущее!
Прайс продолжал:
— Хорошо, что вы здесь, я имею возможность лично проинструктировать вас. Я внимательно следил за вашей работой в Москве, — вы пока что не повторили ошибок Шервуда, но у меня нет полной уверенности, что у вас все пройдет гладко, — «король урана» с откровенным сомнением посмотрел на разведчика. — Во всяком случае, попробуем… — Он помолчал. — Я намерен сегодня сказать вам о смысле всей нашей затеи с «Шедоу», тогда вы легче разберетесь, что и как нужно побыстрее освоить до отъезда в Советский Союз. Учтите, как только вы снова окажетесь там, вам придется немедленно всеми средствами форсировать дело.
Грин осторожно заметил:
— Мне будет очень трудно — едва я проеду пограничную станцию, как советские органы безопасности могут взять меня под наблюдение…
Прайс неожиданно рассмеялся.
— Разведчики, — заговорил он презрительно. — Впрочем, скажу вам о том, о чем вы и сами могли бы давно догадаться: вызывая вас в Штаты, я этим самым хотел облегчить вам проведение операции «Шедоу».
— Не понимаю, — откровенно признался Грин.
— А между тем все ясно… Советские органы безопасности уверены, что вы в Штатах?
— Д-да… Конечно.
— Русские будут уверены, что вас нет, а вы уже давно есть. Понимаете, Грин, это даст вам — по крайней мере на некоторое время — свободу действий, вы станете незримы для чекистов.
Прайс торжествовал, воображая, что придумал гениальный ход, но Грин почувствовал себя не весьма хорошо: в его мозгу мгновенно, как в калейдоскопе, замелькали одна ярче другой картины его будущего перехода через советскую границу — контрольно-следовые полосы, система скрытых препятствий, наряды солдат в зеленых фуражках, собаки, идущие по следу, по его — Грина следу… Ужасно! Вот она — ощутимая разница: одно дело руководить, и совсем другое — быть руководимым, да еще таким человеком, как Прайс.
— Но ведь в конце концов они обнаружат меня, — заметил Грин. — Как же в таком случае я объясню им свое появление на советской территории?
Прайс пренебрежительно махнул рукой:
— Если им удастся-таки вас обнаружить, — вы скажете, что вы никуда и не уезжали, документы на выезд в контрольно-пропускном пункте действительно оформили, но вместо того чтобы выехать с пограничной станции на запад, срочно вернулись на восток, в Москву. Только и всего. Мы переправим вас в Россию на подводной лодке с севера. Понимаете?
Грин кивнул, теперь все было ясно за исключением кое-каких деталей.
— Я хотел бы, чтобы вы ясно представляли себе всю сложность проблем, связанных с «Шедоу», — продолжал Прайс. — Я как-то уже говорил, что Советский Союз — это атомная крепость, которую нам не взять. Не буду распространяться на эту тему, все это вы, наверное, понимаете не хуже меня. Подчеркну лишь: я твердо убежден, что в случае возникновения большой войны победителем выйдет тот, у кого будет превосходство в космосе… Наши деятели допустили большую ошибку, чрезмерно увлекшись лунными проектами… В завоевании превосходства в космосе, того превосходства, которое однажды может решить нашу судьбу, достижение Луны не имеет большого значения.
Русские оказались практичнее нас, пока мы возились с сенсационными полетами на Луну, они кропотливо работали над созданием управляемых людьми, советскими людьми, Грин, — космических станций. Сейчас мириться с подобным положением уже нельзя! Я должен помешать им, дорога каждая минута… Вы меня понимаете, Грин?
— Да, да, — Грин изо всех сил пытался догадаться: при чем тут Уильям Прайс, какое ему, собственно, дело до космических проблем, да еще в явно военном аспекте; на всякий случай высказал несколько соображений по поводу трудностей конструирования мощных двигателей, подбора топлива для них…
— Можно не сомневаться, что рано или поздно мы возьмем все эти барьеры. Однако, как говорится в пословице: «Надежда хороший завтрак, но плохой ужин», а ждать до бесконечности мне некогда, — заметил Прайс.
— «Если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, делай его сам», — Грин тоже вспомнил подходящую к случаю поговорку.
Прайс внимательно посмотрел на собеседника.
— Вы поняли меня правильно, — сухо сказал он. — Я и решил делать мое дело сам… Поэтому вам придется срочно провести операцию «Шедоу».
Грин боязливо вставил:
— Это будет трудно, оченъ трудно, мистер Прайс. Конструкторы космических кораблей, ракет, двигателей, баллистических снарядов, ученые-атомники в Советском Союзе тщательно охраняются, даже имена большинства из них никому не известны.
Прайс зло усмехнулся.
— Не набивайте себе цену, — сказал он. — Пока что вам придется подобраться к тем специалистам, которых вы уже выявили по моему указанию. Да, да, это было мое указание Харвуду. Следует признать — вы с ним успешно справились, и сегодня я послал Харвуду чек для вас на крупную сумму — плата за умение и желание. Теперь осталось довести дело до конца, достать материалы о работе этих советских ученых — и вы получите от меня новый чек. Десятки тысяч долларов — разве они не нужны вам?
Грин вытянулся перед Прайсом, но тот, казалось, не замечал этого.
— Из того, что я только что говорил, — сухо продолжал он, — вы должны были понять — мне нужно время для того, чтобы опередить русских. Для меня лично это не только вопрос нашего престижа, хотя, вообще-то говоря, это имеет колоссальное политическое и психологическое значение, ибо чего бы ни достигли потом — пальму первенства мы у них отнять не сможем. Убедительный пример — полет Гагарина, русского, советского человека… Но для меня, повторяю, вопрос отнюдь не в престиже — околоземные орбиты должны занять посланные мной решительные парни, и тогда я сумею пригвоздить русских к земле, тогда я добьюсь превосходства в космическом пространстве. Вы должны помочь мне в этом… При проведении операции «Шедоу» не церемоньтесь, я даю вам полную свободу.
— Я выполню ваш приказ, сэр! — заверил Грин. — Боюсь только, что на проведение операции «Шедоу» уйдет больше времени, чем мне хотелось бы. Но прошу верить — я не потеряю ни одного дня, — поспешно заверил он.
Прайс с трудом подавил брезгливую улыбку: оказывается, Грин более жаден, чем он предполагал! Деньги, обещанные ему доллары, сделали этого человека готовым на все.
Прайс дернул за шнур, и тотчас в кабинете неслышно появился его телохранитель, обезьяноподобный гигант Скаддер, сутулый, угрюмый. По-видимому, этот субъект во время беседы Прайса с Грином находился здесь же, за портьерой. Зачем он там прятался? Должно быть, в Прайсхилле заведен такой порядок. Прайс сказал Скаддеру:
— Проводи его, — он указал на Грина, — к мистеру Джонстону.
У самого выхода Грин столкнулся с Геймом, о котором не имел ни малейшего представления. Но летчик-то отлично знал его! Грин у Прайса? Стало быть, задумана какая-то новая грязная интрига.
С непроницаемым лицом Гейм переступил порог кабинета. «Король урана» возбужденно шагал из угла в угол. Летчик в ожидании остановился неподалеку от двери.
Словно очнувшись, Прайс посмотрел на пилота, собираясь с мыслями. Гейм сказал:
— Вы звали меня.
— Да, да… — и снова будто забыл о его присутствии. Неожиданно спросил: — Вы много думаете о возможной войне, капитан?
Гейм ответил уклончиво:
— Не больше других.
Прайс продолжал метаться по кабинету.
— Нас преследует рок, — заговорил он, собственно не адресуясь к летчику. — Мы, Прайсы, помогали Гитлеру, толкали его на войну с Советами, но Советы разгромили Гитлера… Мы мечтали пустить в ход против Советов атомную бомбу, но опоздали. Мы создали водородную бомбу, но оказалось, что русские создали ее и раньше нас и лучше. Мы подняли истошные крики о необходимости добиться мирового господства с помощью превосходства в космическом пространстве, распродали с молотка все известные нам планеты, призывали послать в космос «летающие крепости», но не мы, а Советы первыми построили искусственные спутники Земли и первую в истории космическую ракету, которая стала спутником Солнца, они первыми послали в космос человека… Мы окружили Советский Союз военными базами, оснастили эти базы ракетным оружием с атомными и водородными зарядами, но русские создали межконтинентальную баллистическую ракету, которой они в случае необходимости смогут не только уничтожить наши базы, но и нанести удар непосредственно по территории Штатов. Что же дальше? Пока мы возимся с Луной, они захватят околоземное космическое пространство! — Прайс умолк, провел ладонью по лбу. Гейм заметил:
— Межконтинентальные ракеты есть и у нас, и их много.
— Межконтинентальные баллистические ракеты? — лицо старика исказилось в гневе. — А зачем они нам? Советскому Союзу они нужны в качестве необходимого противовеса нашим военным базам в Европе, Азии, Северной Америке и для нанесения ответного удара по нашей территории. А зачем такие ракеты нам? Достать нужные нашим военным районы Советского Союза они давно могли бы с наших баз где-нибудь на Окинаве или в Англии. Наличие межконтинентальных баллистических ракет у нас лишь усиливает опасность ударов непосредственно по территории нашей страны, капитан.
— Возможно.
Прайс сказал:
— Наш вылет придется пока отложить.
— Слушаюсь, сэр, — летчик откланялся и вышел.
Всю ночь по крыше барабанил дождь. На рассвете Годдарт вышел из сарая, осмотрелся. Небо уже неделю источало влагу, земля пружинила под ногами, с ветвей деревьев стекали крупные капли воды. Окрест, до самого горизонта, над полями и перелесками, над взопревшей весенней землей колыхался туман. Он то непроницаемой пеленой опускался до самой травы, то слегка поднимался, и тогда было видно недалекое село, с острыми гребнями крыш и колодезными журавлями. От домов разбегались кудрявые яблони, приземистые, смутно различимые от сторожки лесника и от сарая, в котором Годдарту пришлось коротать долгие часы вынужденного безделия.
За все дни Годдарт не перемолвился с хозяином сторожки и парой слов, — не знал, кто тот, осведомлен ли, что собой представляет гость, впрочем, вряд ли, наверное, его уверили, что Годдарт всего-навсего неудачный мошенник, вынужденный временно скрываться от преследования уголовного розыска. К какому виду агентов принадлежит давший ему приют человек? Чутье старого разведчика безошибочно говорило: к злосчастной категории «грешников»: когда-то человек совершил преступление, — об этом пронюхали в разведке Харвуда, стали шантажировать, запугали разоблачениями и завербовали. Ну а после того как завербовали, ему уже ничего не оставалось, кроме как безропотно выполнять волю новоявленных хозяев и все время дрожать от страха быть в конце концов разоблаченным. У него, конечно, есть хороший выход — явиться с повинной в органы государственной безопасности, но не хватает для этого силы воли.
Годдарт уходил от границы в глубь нашей территории, петляя, как заяц. Он должен был пробраться в Москву, но маршрут, разработанный Грином, пока что уводил его в сторону, все больше ему приходилось забирать на север. Годдарт иногда чертыхался, сознавая, что каждый лишний километр увеличивает опасность «засыпаться», однако изменить маршрут он никак не мог — тогда нарушились бы какие-то сроки, планы, связанные с его тайным путешествием к Москве. Но сейчас он должен пробраться в Ленинград и там притаиться на некоторое время. О том, где и у кого поселиться, он узнает из письма, которое ожидает его в одном из ленинградских почтовых отделений до востребования на имя Бориса Львовича Егорова.
Годдарт вынул из кармана паспорт, диплом, справку. Как будто все в порядке — отныне он доцент и кандидат физико-математических наук товарищ Егоров.
Справа — темно-серые приземистые колоннады Казанского собора, слева — внушительное здание Дома книги. По Невскому спешили толпы пешеходов, бежали автобусы, автомобили. Годдарт поднялся на второй этаж Дома книги, неспешно переходя от одного отдела к другому, ему нужно было убить время. Он старался определить, нет ли за ним слежки, но ничего подозрительного не обнаружил. Потом снова вышел на улицу…
За витринами Гостиного двора виднелись толпы покупателей. Годдарт прошел мимо этого огромного магазина, остановил такси и поехал по Невскому в сторону Васильевского острова.
Годдарт плохо знал Ленинград. Ему всегда было не по себе, если он заранее не представлял, что увидит за следующим поворотом, для человека его профессии такое отношение к незнакомому месту вполне понятно. Но сейчас, пока шофер добросовестно колесил по линиям и бульварам Васильевского острова, Годдарта занимало иное: из письма, полученного им до востребования, выяснилось, что женщина, к которой Грин направил его, агентом Харвуда не является… Так в чем же дело, почему резидент разведки уверен, что именно квартира Тамары Лиховой будет самым подходящим местом, в котором можно на время спрятать Годдарта? Ответа на этот вопрос в письме Грина не оказалось. Правда, кое-что можно было заключить из другого письма, которое следовало вручить Лиховой, но всего этого мало, весьма мало для того, чтобы решиться доверить свою жизнь неизвестно кому!
Было уже совсем темно, когда, добравшись до Острова Декабристов, отпустив такси, разведчик пошел дальше пешком, на ходу разыскивая номер нужного ему дома. Нашел. Поднялся по полутемной, тесной, заваленной стружками и опилками лестнице и остановился у двери, на которой по соседству со звонком была прикреплена небольшая дощечка. Из надписи следовало, что звонок не работает, и предлагалось стучать. Годдарт тихо постучал. Дверь открылась, и перед ним предстала женщина с обрюзгшей физиономией, подстриженными волосами, одетая в потрепанные сатиновые брюки и неимоверно широкий черный свитер.
— Егоров, — представился Годдарт и приподнял шляпу.
— Борис Львович! Заходите, пожалуйста, я ждала вас.
Пока Годдарт снимал в передней плащ, хозяйка успела на кухне поставить на газ чайник.
— Сейчас будем пить чай, — сказала она, — угощу вас вареньем моего собственного изготовления.
Годдарт поблагодарил и протянул письмо.
— От отца Геронтия.
— Знаю, знаю — вы его родственник. Отец Геронтий — о!! Это же святой человек! — лицо Лиховой исказилось в подобострастии, отчего рыжие пятна на нем выступили еще ярче. — Я бываю так счастлива, когда мне удается исповедоваться у отца Геронтия!
Годдарт надеялся, что ему удастся остаться одному, отдохнуть, сбросить с себя нервное напряжение последних дней, однако получилось иначе. Пришла женщина средних лет, остроносенькая, с бегающими серыми глазами на упитанном лице. Лихова представила ей Годдарта в качестве близкого родственника отца Геронтия. Женщина была расстроена отказом сына пойти учиться в духовную семинарию.
Она сокрушалась:
— Что ты, говорит, мама, с ума сошла: мои товарищи будут космические ракеты, спутники запускать, на другие планеты собираются, а я пойду на попа учиться! Ни за что, говорит!
— Ты у отца Петра была, что он посоветовал? — озабоченно спросила Лихова.
Отец Петр, священник из церкви, которую Лихова почему-то именовала «пасхой с куличом», оказывается, поогорчался-поогорчался да и махнул рукой на парня — нельзя же силой на него воздействовать, но мать еще не хотела сдаваться, размышляла, как бы все-таки уломать юношу, за тем и к Лиховой пришла.
Пока женщины обменивались соображениями, Годдарт встал из-за стола, прошелся по коридору, размялся.
Облик Лиховой становился ему теперь понятнее, он даже пошевелил губами, не в силах справиться с удивлением: прожить всю жизнь среди советских людей и остаться вот такой, какая она есть, — это же надо уметь!
У Годдарта мелькнула мысль: а вдруг ему придется долго общаться с ней… Он возвратился в комнату, уселся на диване и стал внимательно слушать. Говорила почти исключительно Лихова.
— Мы живем по закону всемирного безобразия, — соловьем разливалась она, — и если еще отречься от существования потусторонней загробной жизни, то что же нам остается! Тогда я первая — веревку на шею… — у нее неожиданно краснели глаза, но Годдарт отлично понимал, что все это игра; уж эта-то ни при каких обстоятельствах вешаться не станет. Она явно кокетничала перед посетительницей, говоря, что у нее имеются свои, персональные, не только садовник и шофер, но и духовник, к которому она систематически ходит на исповеди, то в «кулич и пасху», то в Никольский собор.
— Да, да, — торопливо соглашалась женщина, — что-то есть свыше нас, над нами, — она вопросительно смотрела на Годдарта, желая убедиться, что тот не смеется над ней. Годдарт чувствовал себя как в зверинце: Библию, Евангелие, псалтыри, молитвенники, которые он заметил и на столике и на этажерке, он не ожидал встретить здесь так скоро.
После ухода врачихи Годдарт прямо спросил хозяйку, не думает ли она о том, чтобы уйти от мира, где всё суета, в тихую обитель, в монастырь. И тотчас почувствовал, что допустил промах. Лихова, внимательно посмотрев на него, сказала:
— Да, конечно, разве отец Геронтий не говорил вам об этом?
Отец Геронтий, естественно, ничего Годдарту не сообщал, и это поставило его теперь в щекотливое положение.
— Он что-то упоминал, — осторожно увильнул разведчик.
Лихова вышла в другую комнату и принесла оттуда пачку писем. Оказывается, кроме бесчисленных святых отцов, о которых Годдарту довелось услышать в этот вечер, у этой странной ученой была еще уйма друзей и другого сорта: святые «матери» и «сестры», весьма ей близкие и, по ее словам, «вещие». Вот через них-то и велась главным образом переписка с Ясногорским монастырем, но все дело упиралось, как понял разведчик, в жадность возмечтавшей о тихой обители мирянки Лиховой — она никак не могла придумать что-нибудь такое, что позволило бы ей пользоваться такими атрибутами суетного мира, как ее автомобиль «Москвич» и дача за городом. Отец Геронтий, кажется, нашел приемлемое для нее решение — она пока будет «послушницей в миру»: и не в монастыре и в то же время подчиняться его приказам. Знать об этом, понятно, никто не должен — отец Геронтий наложил на нее строгий обет молчания. Вот оно что — «послушница в миру»! Ловко сработано, ничего не скажешь. Теперь Годдарту стало ясно, здесь ему можно прятаться столько времени, сколько будет необходимо до отъезда в Москву, до сигнала, который он получит от Грина. Тут он может устроиться по своему усмотрению, от имени неведомого ему отца Геронтия, командуя этой выжившей из ума ханжой.
Под монотонное бормотанье Лиховой, читавшей ему письма из монастыря, Годдарт стал думать о своем и неожиданно вздрогнул: перед его мысленным взором предстали красавица Сатановская, пани Мария, потом полянка в лесу, труп убитой им женщины и советский офицер-пограничник… Почему он, Годдарт, уверен в его, офицера, смерти, убежден в его гибели от первого выстрела из-за куста? В тот момент ему казалось, что все в порядке, но вот по прошествии некоторого времени Годдарт отчетливо понял: не выстрелив еще хотя бы раз, он допустил ошибку. Почему же он все-таки не задержался тогда в лесу, не удостоверился в смерти пограничника? Должно быть, потому, что очень спешил, боялся опоздать на свидание с посланцем Грина, ведь если бы тот уехал, не дождавшись его, Годдарт наверняка попал бы в руки чекистов. А теперь он не мог обманывать себя — полной уверенности в том, что ему удалось тогда отправить пограничника на тот свет, у него не было.
Появление Годдарта в Ленинграде не было случайностью. После того как условленный срок возвращения женщины-проводника миновал, Сатановская взволновалась: похоже было на провал. Если та живой попала в советскую контрразведку, то кто знает? — может и не выдержать, испугаться, и тогда сотрудники органов безопасности немедленно появятся на маршруте «Дрисса», а сюда, в дом с каланчой-мезонином придут солдаты и офицеры польской пограничной охраны. И тогда конец! Доллары, положенные на ее текущий счет в лондонском банке, получать будет некому.
По одной ей известному каналу шпионской связи срочно сообщила своим шефам о случившемся и просила дальнейших распоряжений.
Сатановской почему-то казалось, что уж теперь-то, когда ей явно угрожает опасность, ей прикажут перебираться на Запад. Однако приказ пришел совсем иной — она должна до последней возможности оставаться на месте. Стало быть, ее обрекли! Страх впервые за последние годы охватил молодую женщину, страх, который уже не могло заглушить вино.
Шли дни, на маршрут «Дрисса» чекисты, кажется, не стали, но сообщение Сатановской сделало свое дело: на всякий случай Годдарту запретили приближаться к советской столице. Тревожная мысль, мелькнувшая в голове Годдарта в первый вечер его нелегального пребывания в квартире Лиховой, к резиденту пришла значительно раньше: советский пограничник все же мог выжить и сообщить властям о том, что кроме обнаруженной возле него убитой шпионки был еще и мужчина. А в таком случае органы безопасности примут все меры к тому, чтобы перекрыть пути-дороги на вероятных направлениях продвижения лазутчика из-за кордона, и естественно предполагать, что в первую очередь под строгий контроль они возьмут коммуникации, ведущие к Москве.
Трудно предположить, чтобы агент, направляющийся в Ленинград, стал пробираться через границу где-то в районе Белоруссии — именно поэтому и направился Годдарт на некоторое время в Ленинград.
Но была и еще одна очень важная причина, по которой приезд Годдарта в Москву являлся пока что нежелательным. Грин отлично понимал значение операции «Шедоу», ту ответственность, которую возложил на него Харвуд, и разработал свой план действий засланного Харвудом в нашу страну очередного помощника. По этому плану Годдарт одновременно с пребыванием в Москве под надежным прикрытием должен был получить и возможность, не откладывая в долгий ящик, приступить к делу, к тому самому «делу», из-за которого его и перебросили на советскую землю. А это требовало подготовки, на которую уходило много времени. К моменту перехода Годдартом советской границы подготовка не была еще завершена. То обстоятельство, что по вызову Уильяма Прайса и Харвуда Грин временно покинул территорию Советского Союза тогда, когда Годдарт еще пробирался к Ленинграду, не меняло положения, — у Грина имелся помощник, он-то в соответствующий момент и дал Годдарту сигнал отправляться в Москву. Однако до этого сигнала прошло немало дней.
Среднего роста, плотный, упитанный мужчина под пятьдесят, с застывшей на лице благожелательной улыбкой рубахи-парня — таков Михаил Борисович Рахитов. Говорит негромко, рассудительно, а если с кем-либо один на один, то приглушенным, дружественно-сюсюкающим шепотком.
Рахитов держался скромно. Начальство было довольно покладистым ответственным товарищем. Потом оказалось, что Рахитов защитил диссертацию по дисциплине, не имеющей ничего общего с его работой, и получил ученое звание кандидата наук.
Полученная ученая степень принесла Рахитову свои плоды по службе — как-никак, в анкете Рахитова появился увесистый довод к тому, чтобы при первой же возможности продвинуть его выше по служебной лестнице. И такой момент наступил. К тому времени Рахитов числился в должности помощника заведующего отделом. Неправильное отношение руководителя отдела к сотрудникам привело к протесту, к резким столкновениям. Рахитов делал вид, что держится в стороне, в разговорах с сотрудниками один на один осуждал недостойное поведение начальника, однако открыто против него не выступал под тем предлогом, что, мол, поскольку он является его помощником, то руководители учреждения могут обвинить Рахитова в разжигании склоки, в стремлении «подсидеть». Приказом по учреждению прежний начальник был освобожден от занимаемой должности, а на его место назначен Рахитов. Сотрудники восприняли это назначение с радостью. Рахитов разводил руками: «Какой я зав? Я же ничего не знаю!» Он не прибеднялся — сидя за закрытой дверью своего кабинета, действительно ухитрился ничего не знать, даже о том, что касалось непосредственно дел, которыми он официально занимался уже в течение ряда лет. Рахитов видел наступающее у сотрудников разочарование им и решил принять меры. На вопросы и замечания недовольных его деятельностью руководителей учреждения он теперь неизменно отвечал, что-де ему «не с кем работать», что прежний руководитель подобрал исключительно угодничавших перед ним, неспособных и неквалифицированных людей, которые, мол, устраивают ему, новому начальнику, тайную обструкцию. Не поняв хитрого хода своего протеже, начальство дало согласие на увольнение и переброску неугодных Рахитову людей, — так начался разгром коллектива. И первым, кого выжил Рахитов, был Василий Прокудин, старый коммунист, пользовавшийся уважением за знание дела, принципиальность и отзывчивость, тот самый Прокудин, который фактически вместо него выполнял всю работу по руководству отделом. Теперь от Прокудина следовало избавиться, его присутствие было опасно — этот не станет молчать, видя бездарность и ошибки нового зава. В расправе с Прокудиным Рахитову помогла и случайность: нашлись люди, давно затаившие на Прокудина обиду за когда-то где-то сказанное тем прямое слово. Теперь они решили, что настала пора проучить строптивого сотрудника, и уволили его, снабдив при этом прекрасной характеристикой — видимость объективности была соблюдена. Прокудин попытался пожаловаться, но — иногда и так бывает — лишь нажил себе этим новых недоброжелателей. В конце концов все решал Ананий Федорович Баранников. А уж Рахитов постарался представить Прокудина в самых мрачных красках, как человека неуживчивого, склочного, высокомерного. Ананий Федорович принял решение. Рахитов торжествовал. Мог ли он представить, что, роя яму Прокудину, тем самым роет могилу самому себе. Но жизнь сложная вещь, случилось именно так.
Высокое служебное положение еще больше вскружило Рахитову голову. Он упивался достигнутыми в жизни успехами, карьерой.
Кое-кому из оставшихся в отделе старых сотрудников довелось случайно побывать на квартире Рахитова, оказалось, что всегда скромно, почти бедно одетый, он живет в роскоши, добытой одному ему известными средствами, — ковры, хрусталь, картины, антикварные безделушки…
Положение обязывало, и, разыгрывая из себя ценителя искусства, Рахитов довольно часто посещал театры, концертные залы.
Это, конечно, музыка Моцарта… Нет, пожалуй, Лист. Очнувшись от размышлений по поводу своих служебных дел, Рахитов пытался угадать, чье именно произведение он слушает. Угадать оказалось нелегко, сначала потому, что, несмотря на все его старания, он так-таки и не сумел проникнуть в музыкальное искусство настолько, чтобы узнавать великих композиторов по их манере, по стилю, а затем совсем по другой причине, к музыке не имеющей никакого отношения, — перед его взором всеми цветами радуги переливались бриллиантовые серьги, массивные и в то же время изящные, выполненные в оригинальной форме. При каждом повороте головы незнакомки, сидящей впереди него, бриллиантовые грани искрились, как снег на морозе. И где только она могла достать такую красоту? Рахитов окончательно забыл о Моцарте и о Листе. Он хотел слегка подтолкнуть локтем сидящую рядом с ним жену, но, взглянув на нее, увидел, что толкать ни к чему — та буквально впилась глазами в бриллиантовые украшения. Она, видимо, хотела что-то сказать мужу, беспокойно ерзала на месте. Но Рахитов и без слов понимал ее: следует как-то выяснить, где и как можно достать такие же серьги, и, не откладывая в долгий ящик, приобрести.
В антракте незнакомка направилась в буфет — она оказалась молодой, обаятельно-красивой. Пока чета Рахитовых ломала голову над тем, как бы потактичнее заговорить с ней, проблема разрешилась сама собой: они очутились за одним столиком.
Тщеславие любой женщины бывает удовлетворено вниманием, которое к ее одежде, нарядам проявляют другие, — Ирина Петровна не составляла исключения. Видя в жене Рахитова истинную ценительницу прекрасного, она решила пойти на жертву — расстаться с другой парой серег. Рахитов осторожно заметил, что, по-видимому, бриллиантовая вещь стоит дорого, но на лице его жены появилось такое страдальческое выражение, что он предпочел замолчать. Они долго еще болтали о том, о сем, а после концерта Рахитов в своей машине отвез Ирину Петровну к Покровским воротам. Договорились встретиться на следующий же день. Ирина Петровна многозначительно улыбалась, супруга Рахитова, поглощенная мечтой о серьгах, ничего вокруг не видела, а сам он никак не мог разгадать, чего в молодой красавице больше — наивной общительности или возможной доступности. Его к ней влекло, в этом он не мог себе не признаться.
Встреча состоялась на даче Ирины Петровны, в полсотне километров от Москвы. Каких только редких вещичек у нее не было! Рахитовы ходили из одной комнаты в другую, затаив дыхание от восторга и неожиданности, потом пили приготовленный хозяйкой чай и снова вели бесконечные разговоры о пустяках, каждый на свой лад стремясь закрепить наметившуюся дружбу.
К проданным бриллиантовым серьгам Ирина Петровна, в виде подарка, приложила пару каких-то необыкновенных чулок и нейлоновую кофточку.
Еще по дороге на дачу Рахитов обдумывал, как бы побольше узнать о новой знакомой, однако спрашивать ни о чем не пришлось: на стене гостиной он увидел портрет человека, перед которым трепетал, — самого Анания Федоровича Баранникова. Оказалось, что Ирина Петровна — племянница Анания Федоровича, а так как отца ее убили на фронте, то она является как бы дочерью его, почти постоянно видится с ним и в данное время очень обеспокоена состоянием здоровья дяди — у Анания Федоровича инфаркт. О том, что Баранников лежит с инфарктом, Рахитов знал, и теперь он осторожно постарался выведать — не помешает ли Ананию Федоровичу болезнь возвратиться к исполнению обязанностей. Молодая женщина успокоила гостя и обещала завтра же рассказать Баранникову о приятном знакомстве с его подчиненным, но Рахитов постарался отговорить ее от этой затеи: мало ли что может подумать Ананий Федорович.
С этого времени Рахитовы часто встречались с Ириной Петровной. Тимур — единственный сын Рахитова — аспирант одного из институтов, молчаливый, не очень-то жаловал молодую женщину, ставшую своей в их семье. Для такого настороженного и не весьма любезного отношения к ней у Тимура были основания. Во-первых, он любил Марину Нарежную, студентку, и опасался, что любимая им девушка неправильно истолкует визиты Ирины Петровны в его квартиру; во-вторых, он видел то, чего не видела его мать: она была искренне убеждена, что вся дружба с племянницей Баранникова основывается на общей для них страсти к скупке дорогих вещей и на расчете мужа через племянницу стать поближе к всемогущему начальнику.
Вдумчивый и неглупый парень, он не мог не обратить внимания на какую-то искусственность в столь внезапно вспыхнувшей дружбе. В самом деле, что могло быть у Ирины Петровны общего с людьми, по крайней мере в два раза старших ее по возрасту? Что она тут ищет? Удовлетворения духовных запросов? 0б этом не могло быть и речи. Рахитовы не такие люди, да и беседы-то всегда ведутся неизменно торгашески-меркантильного свойства… Преследует женские свои интересы? Но Рахитов, ей-же-ей, ничем не блещет, да и незаметно что-то, чтобы она спешила приблизить его к себе. А главное — подруга Тимура, Марина Нарежная, нервничала: частые визиты Ирины Петровны в квартиру Рахитовых мешали ей заниматься и портили отношения между молодыми людьми.
Однажды Ирина Петровна со смехом призналась: о завязавшейся дружбе с Рахитовыми она дядюшке все-таки поведала, и тот просил передать привет и приглашение посетить его, как только он выйдет из больницы. Рахитов рассыпался в благодарностях и постепенно, как-то незаметно для самого себя, стал видеть в молодой красавице частичку могущественного Анания Федоровича. Через Ирину Петровну Баранников обратился к Рахитову с доверительной просьбой — переслать ему служебную справку, затрагивающую некоторые секретные вопросы: он чувствовал себя теперь уже не так плохо и хотел бы продемонстрировать перед начальством, что, мол, «есть еще порох в пороховнице» и он вполне в состоянии приступить к своей прежней работе. Помочь Ананию Федоровичу в такой момент было для Рахитова крайне важно, тем более что именно с его ответственной должностью связывал он устойчивость своего собственного нынешнего положения и свою дальнейшую карьеру. Справку Ирина Петровна получила.
Знакомство с молодой женщиной доставляло Рахитовым и неприятные переживания — на редкие вещи, которые она им уступала, денег не было, и приходилось брать их под расписки, с обязательством уплатить при первой же возможности. Недавнему кандидату наук все еще казалось, что разговоры о деньгах ведутся ею несерьезно, поскольку — он был в этом абсолютно уверен — она отлично знает, что их отношения вскоре примут иной, более интимный характер, и тогда будет не до счетов. Если бы Тимур не избегал оставаться дома, когда там появлялась Ирина Петровна, он, возможно, заметил бы, что молодая женщина действительно стала флиртовать. Рахитов неожиданно для самого себя увлекся ею и, как обычно бывает в подобных случаях, мечтал о новом счастье, готовый произвести, если потребуется, полный переворот в своей личной жизни: в конце концов иметь молодую красавицу-жену и могущественного покровителя в лице ее дяди было бы не так уж плохо, размышлял он.
И можно представить себе его радость, когда, однажды позвонив ему на службу, молодая женщина попросила срочно навестить ее.
Автомобиль пробежал по мосту через канал Москва — Волга, свернул налево, миновал несколько больших селений и уткнулся радиатором в калитку знакомой дачи. Ирина Петровна была одна.
Они поднялись наверх, в ее крошечный кабинетик. По знаку хозяйки Рахитов опустился в глубокое кожаное кресло у письменного столика.
— Полагаю, пора бы окончательно выяснить наши отношения, — сказала Ирина Петровна с многозначительной улыбкой, присаживаясь к столику с другой стороны.
Наконец-то! Рахитов порывисто схватил ее руку и покрыл поцелуями.
— Мы не можем терять время на нежности, — услышал он неожиданно спокойный, насмешливый голос. Не понимая, Рахитов поднял голову и встретился с ней взглядом — в глазах женщины светилось нескрываемое презрение. — Я не та, за кого вы меня принимаете.
Он хотел сказать, что любит ее, что мечтает навсегда связать с ней свою жизнь, но слова замерли у него на губах — со страшной быстротой в ней произошла перемена, и теперь перед ним была как будто другая женщина, со строгим и даже враждебным выражением лица.
— Да, да, Михаил Борисович, вы не ослышались — я не та, за кого вы меня принимаете, я не Ирина Петровна, в родственных отношениях с вашим покровителем не состою и, между нами говоря, никогда с ним не встречалась.
Рахитов еще надеялся, что все это глупая, неуместная шутка.
— Кто же вы такая? — произнес он хриплым голосом, выдавшим его волнение.
— Я не Ирина Петровна. Мое подлинное имя Ирэн Грант. Полагаю, вам теперь все ясно!
Рахитов почувствовал что-то липкое, мерзкое под рубашкой — по всему телу выступил холодный пот. Капкан! Западня! Он еще не успел продумать создавшуюся ситуацию, но уже понял, что в эти минуты решается вопрос его жизни или смерти. Он вскочил на ноги.
— Вы понимаете, как я сейчас поступлю с вами? — спросил он со страшной злобой и взялся за створку закрытого окна.
— Да, конечно, — подчеркнуто учтиво ответила она. — Вы намерены сообщить вашему шоферу-коммунисту о том, что женщина, с которой вы связаны, оказалась шпионкой, агентом иностранной разведки? Уверяю вас, Михаил Борисович, чистосердечного признания будет совершенно достаточно.
— Достаточно для чего?
— Для того, чтобы карьера ваша кончилась — как это по-русски? — раз и навсегда.
— Подумайте лучше о себе! — Рахитов не знал, как же быть дальше.
— Что же вы не зовете вашего шофера? — она явно издевалась над ним. — Вот что, господин Рахитов, пора кончать эту комедию. Никто вам не поверит, что вы не звали, кто я на самом деле. Ваши расписки на весьма значительную сумму — у нас. Спрашивается, за что же мы платим вам ценными вещами, бриллиантами?
— Шантаж! Провокация! — Рахитов заметался по комнате.
— Не шумите! — строго сказала она. — Мне поручено сказать вам, что справка по сугубо секретному вопросу, которую вы нам передали, оценена высоко самим мистером Харвудом.
— Ананий Федорович… — почти прошептал Рахитов, теряя голову от ужаса.
Она иронически рассмеялась.
— Не валяйте дурака, господин Рахитов. Вы отлично знали, для кого готовили справку. Ананий Федорович — ф-фу!.. Нет и не было никакого Анания Федоровича, он миф, придуманный вами. Может, вы вспомнили о его портрете, что висел на стене в гостиной? Разве вы не знаете, что любой портрет можно сделать со старого негатива? Мне так хотелось доставить вам приятное, вот я и заказала портрет вашего покровителя.
Он продолжал шептать сквозь стиснутые зубы:
— Знаете, как я с вами поступлю… что я с вами сейчас сделаю?
— Ровным счетом ничего, — сухо заметила она. — И давайте перестанем об этом болтать. Если вы вздумаете поднимать шум, то мы немедленно разоблачим вас: копии ваших расписок и секретной справки будут переданы в Комитет государственной безопасности. Вы сейчас соображаете, как бы выдать меня, не так ли? Но ведь вы тоже шпион. Могу сообщить вам вашу кличку — «Серый».
Он посмотрел на нее страшными глазами.
— Я убью вас!
Она спокойно произнесла:
— Но ведь это ничего не изменило бы — документы оказались бы в КГБ, и с вами все равно было бы покончено. Спокойно, спокойно — может ведь быть и другая развязка?
— Какая?
— Я сама пристрелю вас и объясню такой мой поступок необходимостью самозащиты. Должна же я защищать свою женскую честь, не так ли?
С губ Рахитова сорвалось проклятье.
— Что вы от меня хотите?
Она положила перед ним листок бумаги — это было обязательство работать на разведку Аллена Харвуда:
— Подпишите.
— Н-нет… — он забился в кресле и закрыл глаза.
— Тогда уходите отсюда, сейчас же уходите! — прошептала она. — Серый, я знала, что вы большой подлец, но что вы до такой степени трус — не предполагала. Вы сами губите себя. И зря — мне поручено передать вам, — нам нужна от вас еще только одна услуга. Только одна! Разве это не стоит всей вашей карьеры, всех благ, которых иначе вы можете лишиться? Подумайте хорошенько.
Рахитов в исступлении тряс головой отрицательно:
— Нет… Нет!
Ирэн Грант брезгливо сморщилась и рывком открыла дверь комнаты.
— Прощайте.
Он продолжал сидеть в кресле. Уйти? Куда? Ведь тогда жизнь для него кончится! Возможно, ему поверят отчасти, возможно, его и не посадят в тюрьму, но позор, невыносимый позор падет на его голову, — его выгонят о должности, у него отнимут высокий оклад, кабинет, автомобиль, отнимут ту жизнь, к которой он так привык и без которой уже не мыслил своего дальнейшего существования.
Женщина торопила:
— Уходите, у меня нет больше времени. Дрожащей рукой Рахитов вывел на документе свою подпись.
Ирэн Грант положила документ в ящик стола.
— Вам нельзя показываться вашему шоферу в таком виде, — сказала она. — Выпейте.
С трудом понимая, что он делает, бледный от невыносимого страха, он залпом проглотил стакан водки.
— Помните — только одна услуга, — затравленно прохрипел он.
— Не беспокойтесь, мы оставим вас в покое. Итак, дня через два-три к вам явится человек. О, можете не волноваться — документы у него в полном порядке. Его фамилия Егоров, Борис Львович. Егоров от меня. Вы приютите его на время, только и всего.
— Хорошо, — Рахитов с облегчением вздохнул. — Я могу идти?
— Да, идите.
В дверях он на минуту задержался, с глубокой обидой шепнул:
— Вы жестоки со мной… Никогда за всю мою жизнь я ни с кем так бессердечно не поступал. Я всегда жалел человека.
— Да? — Она насмешливо вздернула брови. — А Прокудин?
Значит, и Прокудин — иностранный агент? Рахитов даже просиял при такой мысли. Ирэн Грант сказала:
— Вы ошибаетесь, Прокудин не наш человек. — В ее голосе была убедительная искренность, но ему так хотелось, чтобы сейчас она сказала неправду. Она, должно быть, поняла это.
— Если бы Прокудин был нашим агентом — я не назвала бы вам его имени, разве вы не понимаете таких простых вещей, Серый?
Он шел к машине скрипя зубами: значит, Васька Прокудин ходит в чистеньких! В то время как он сам…
— Едем! — буркнул Рахитов, открывая дверцу и залезая, против обыкновения, на заднее место — обычно он садился рядом с водителем.
Шофер включил скорость, Рахитов вдруг почувствовал, что его лихорадит, временами ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание — взять себя в руки ему никак не удавалось, и это его еще больше пугало.
…Годдарт-Егоров появился дня через три, на рассвете. Открывшая ему дверь супруга Рахитова с недоумением глядела, как ее муж лебезит перед незнакомым мужчиной с рыхлой физиономией и большой рыжей бородой.
— От Анания Федоровича, — шепнул ей Рахитов, — только ты никому ни гугу! Неудобно получится.
Тимуру Годдарт сказал, что работает в институте, приехал в столицу по делам и пробудет здесь, наверное, несколько месяцев. Молодой человек с неприязнью рассматривал незнакомца, морщился при звуках его скрипучего голоса и никак не мог определить, что связывает его отца с этим гражданином и почему все-таки Егоров поселился именно у них. Марина Нарежная ожила, — главное — почему-то сразу прекратились визиты Ирины Петровны.
Егоров целыми днями лежал на диване, курил, просматривал журналы, изредка куда-то ненадолго уходил, а по вечерам сражался с хозяином в шахматы. Рахитов уже начинал подумывать, что, собственно, зря он так перетрусил — не успеешь оглянуться, как пройдет какое-то время и Егоров исчезнет как дурной сон. Одна-единственная услуга, таким образом, будет оказана, его оставят в покое, и никто ничего не узнает. Но все оказалось по-другому.
— Закажите мне пропуск, — неожиданно сказал Рахитову Годдарт-Егоров, когда тот утром собирался ехать на службу. — Я буду у вас в три часа дня.
Это был приказ. Не желая в присутствии жены вступать в пререкания, Рахитов молча кивнул. Когда Годдарт появился в дверях кабинета, Рахитов приказал секретарю никого к нему пока не пускать, — будет занят с посетителем. Он был взволнован и взбешен бесцеремонностью гостя.
— Зачем вы приехали сюда? — резко сказал он. — Зачем ставите меня под удар? Это же риск!
— Ваше дело не рассуждать, а выполнять. Есть риск или нет его — об этом мы подумаем без вас. Давайте лучше не будем ссориться.
Рахитов хныкал:
— Теперь я понимаю, что моя судьба для вас ничего не значит, я — пешка, только и всего.
Годдарт задумчиво смотрел на него.
— Если вы будете такой мокрой курицей, я не смогу иметь с вами дела, — произнес он наконец, — а вы знаете, что это означает для вас?
— Выдадите меня КГБ.
— Не только это. — На физиономии Годдарта появилась гримаса, должно быть означавшая улыбку. — Мы уничтожим вас. И мы найдем способ сделать это быстро и незаметно.
Рахитова охватил страх, ему казалось, что Годдарт может умертвить его в любую минуту, вот сейчас. И Рахитов не сможет позвать на помощь — он же предатель! Только теперь, пожалуй, он понял, насколько запутался.
— Что вам надо, Егоров? — произнес он, стараясь не выдать своего волнения.
— Как вы знаете, Михаил Борисович, — заговорил ровным голосом Годдарт, — я инженер, специалист по созданию двигателей с использованием новых видов топлива. Другими словами — я специалист по созданию двигателей для межпланетных летательных аппаратов. Об этом я вам уже говорил. В силу чисто семейных обстоятельств я оказался в Москве, где пробуду по крайней мере полгода, возможно — год. Мне не хотелось бы в течение всего этого времени бездельничать, отвлекаться от науки.
— Но при чем тут я? Вы же отлично знаете, что я не имею никакого отношения ни к атомной физике, ни к созданию космических аппаратов.
— Не перебивайте меня, — строго сказал Годдарт. — С нас достаточно того, что вы знакомы с профессором Желтовским.
— Чисто шапочное знакомство.
— Этого достаточно. Сейчас вы снимете трубку, — Годдарт указал на телефон, — позвоните ему, расскажете обо мне все, что я вам говорил, представите меня как вашего ближайшего родственника и попросите принять меня на работу в редакцию журнала «Космос». Кстати, вы можете сказать ему, что я неплохо пишу статьи о двигателях и так далее. — Годдарт вынул из своей папки аккуратно подобранные вырезки статей инженера Егорова и потряс ими. — Профессор легко может убедиться в справедливости ваших слов.
Вжавшись в уголок кресла, Рахитов молчал.
— Берите, берите трубку и звоните Желтовскому. Не бойтесь же! Редакция журнала, которым Желтовский руководит, — не секретное учреждение.
— А если он откажет?
— В таком пустяке-то? Не откажет, тем более вам, — заверил Годдарт. — Марка вашего учреждения слишком солидная. Звоните!
Рахитов позвонил профессору, — тот не отказал.
— Вот видите, я был прав, — сказал Годдарт. — Звонок этот кое-что значит. А теперь напишите рекомендательное письмо, по всем правилам. Ученые — народ рассеянный, Желтовский может и забыть о разговоре с вами, а это поставит меня в неудобное положение, — Рахитов подвинул к себе лист бумаги. — Нет, нет, — заулыбался Годдарт, — пишите на бланке, так убедительнее.
Рахитов написал. Годдарт тотчас же отправился к Желтовскому. А вскоре он уже вышел на работу в редакцию журнала «Космос»: инженер Егоров был зачислен на должность эксперта-консультанта.
Первые лучи солнца пробились сквозь штору и светлыми пятнами расплылись по полу. Спать больше не хотелось. Грин накинул на плечи теплый халат и открыл иллюминатор. Дневное светило только что поднялось над кромкой горизонта, встало над океаном гигантским пунцовым шаром, обрамленным золотым венцом, от которого во все стороны, искрясь и переливаясь, устремились лучи: светлые, розовые, опаловые, цвета раскаленного металла… С востока, казалось, от самого солнца, к шхуне пала багряно-фиолетовая дорога, широкая, с размывами по сторонам, с невысокими волнами, белыми и темными, усеченными пенным кружевом.
Тишина — ничем не нарушаемая, прозрачная и абсолютная до звона в ушах.
Шхуну почти не качало. Грин курил и думал. Кажется, никогда за всю свою жизнь разведчика он еще не чувствовал себя так хорошо, успокоенно. Не хотелось двигаться, вспоминать о прошлом и терзаться сомнениями о ближайшем будущем. Но он понимал, что все это иллюзия, — от жизни, полной хлопот, риска и страха, никуда ему не уйти. Уильям Прайс, бесспорно, гений по части бизнеса, делать деньги умеет, но в делах разведки младенец. Он воображает, что Грина запросто можно «начинить» специальными знаниями за какие-нибудь несколько недель. Но Грин-то понимает, как тяжело придется ему, слушая лекции приставленных к нему Прайсом инженеров, математиков, физиков и даже астрономов. Однако не это сейчас тревожило разведчика. Прайс уверен, что он и Харвуд придумали великолепный трюк, отозвав Грина в Штаты, чтобы затем забросить его на территорию Советского Союза на подводной лодке с севера. Но ведь на деле-то эта затея гораздо сложнее и опаснее, чем она представляется Прайсу. Грин часами простаивал у карты СССР, внимательно рассматривая очертания побережья от Берингова пролива до Киркенеса. Где-то там, по замыслу Прайса и Харвуда, он должен будет выйти на берег. Но где именно? Это отнюдь не праздный вопрос. Высаживаться следовало лишь в таком месте, где можно было легко и убедительно объяснить советским людям свое появление. Объявись он в пустынной тундре, где каждый человек на виду, — и провал обеспечен. Затем — у Прайса получается все весьма просто: в случае, если Грина «засекут», он скажет, что с пограничной станции вернулся в Москву, ну и присочинит что-нибудь еще в зависимости от обстоятельств. Но ведь каждому здравомыслящему человеку ясно, что до какого-то момента Грину придется выдавать себя за русского — не может же он при встрече с советскими людьми на побережье Северного Ледовитого океана назвать свое настоящее имя! А раз так, то необходимо не только иметь документы на какого-нибудь Иванова или Петрова — это дело нетрудное, — но и подходящую легенду — биографию человека, под видом которого он будет какое-то время жить на советской земле. Ну а это обстоятельство, само собой понятно, крайне осложняет применение, в случае необходимости, версии о возвращении с пограничной станции в Москву. Итак, нужна легенда. Каждый работник разведки знает, какое значение имеет удачная легенда. Разведчик может быть весьма опытным, с железными нервами и исключительными актерскими способностями, но если легенда, которой его снабдили перед переброской через границу, окажется с изъяном, то рано или поздно он все равно будет разоблачен, схвачен и наказан.
Составление легенды — дело хлопотливое: надо успеть и суметь «подогнать» облик свой к сочиненному жизнеописанию — внешность должна соответствовать документам. После некоторых размышлений Грин пришел к выводу, что лично для него это в данном случае означает наличие специфического северного загара и мозолей на руках. Ни загара, ни мозолей у него, конечно, не было, а на приобретение того и другого требовались и время, и соответствующие условия. Увязать все это с лекциями людей Прайса будет вряд ли легко. Дальше, — как высадиться на советский берег, на чем? Прайс, вероятно, и не задумывался над таким вопросом, но Грин-то вынужден практически разрешить эту задачу, и задачу исключительно трудную. Пограничная охрана, пункты наблюдений, морские посты зорко охраняют советскую границу и подступы к ней. Эту линию бдительности необходимо преодолеть. Но как: пересечь или миновать? В первом случае способ проникновения на советскую территорию, собственно, мало чем отличался бы от методов заброски агентов с любого другого направления, и тогда теряла бы свою специфику попытка переправить его именно с севера, со стороны Ледовитого океана. Значит, лучше всего придумать что-то такое, что позволило бы вообще миновать линию охраны советской границы. Грин отлично понимал, что капитан подводной лодки не станет рисковать и не подойдет к советскому побережью вплотную. Да и для Грина будет безопаснее, если лодка остановится на некотором расстоянии от берега, — больше шансов, что ее не заметят советские радары. Стало быть, борт подлодки придется покинуть где-то в открытом море, но как покинуть? Ласты и маска не подойдут — для далеких путешествий, да еще в ледяной воде Северного океана, они не годятся. Подводный скутер? Он сможет исправно доставить до берега, возможно, доставить незаметно для постов наблюдения, но ведь в таком случае, как только Грин вышел бы из воды, он все равно сразу же оказался бы в руках советских пограничников. Скутер не давал ему возможности миновать линию советских застав и постов, расположенных на побережье. Требовалось что-то другое. Он вспомнил о самолете-амфибии инженера Дулиттла, но оказалось, что пользоваться этим летательным аппаратом пока что далеко не безопасно, его еще надо испытывать и испытывать. А где и когда? Времени у Грина было в обрез. Он хотел совместить приятное с полезным — на самолете-амфибии отправиться навестить тестя, — Люси никогда не простит ему, если он вернется из Штатов, так и не повидав ее отца. Однако самолет-амфибию пришлось отставить: оказалось, что Джозеф Боттом — метеоролог и климатолог — на этот раз забрался куда-то очень далеко от родных мест, где и возглавляет абсолютно секретную экспедицию. Для того чтобы добраться до него, следовало воспользоваться обычным армейским самолетом, летающей лодкой, — для «крошки» Дулиттла такая задача была бы не по силам. Вчера Грин прилетел сюда, на шхуну экспедиции мистера Боттома в глубине Атлантики, и вот теперь, под влиянием тишины и покоя здесь предается иллюзиям безмятежного существования. А вся работа — впереди, ждет его, и от нее не убежать. Операция «Шедоу» — серьезное дело, из-за нее легко можно остаться без головы. И медлить нельзя, получено сообщение, что Годдарт устроился-таки в редакцию журнала «Космос».
Грин, конечно, хорошо понимал, что ощущение охватившего его покоя — самообман, но ему так хотелось хоть немного забыться. В Нью-Йорке, когда он приехал туда после беседы с Уильямом Прайсом, он плюнул на все и отправился в ночной клуб: по такого рода удовольствиям, живя в Москве, он соскучился.
После нескольких бездумно-счастливых дней он поехал к отцу Люси — Джозефу Боттому…
Разведчик оделся и вышел на палубу. Утреннее солнце еще больше поднялось над горизонтом, но теперь оно стало менее величавым и радостным, темно-фиолетовая полоска облачка перечеркнула его пополам, в воздухе появилась почти незримая водяная пыль, сделавшая воздух тусклым и тревожным. С запада надвигались громады грозовых туч. Вокруг шхуны, на некотором отдалении от нее, виднелись сторожевики, несколько морских посудин, напоминавших по их внешнему виду огромные стальные баржи, и авианосец, на палубе которого виднелись готовые к старту самолеты. Грин круто повернулся, чтобы идти в каюту тестя, и почти столкнулся с Геймом: «Так вот кто, оказывается, пожаловал сюда прошлой ночью», — подумал он, тотчас вспомнив, что встречал этого летчика у дверей кабинета Прайса на Гудзоне.
Известный писатель Артур Гибсон получил предложение от журнала «Тайм» отправиться в Атлантику, чтобы написать серию очерков о научной работе, которую там ведет метеоролог и климатолог Джозеф Боттом. В очерках следовало отметить гуманный характер и общечеловеческое значение проводимых ученым исследований. Гибсон был слишком умен, чтобы не заподозрить ловушку, ибо знал — экспедиция Боттома была сугубо секретной, Гибсон пришел к выводу, что в данном случае предпринимается попытка использовать его доброе имя как прогрессивного писателя в неблаговидных целях, но твердо решил не упускать представившуюся возможность проникнуть еще в одну тайну тех, кто мечтает о новой большой войне: кое-что об экспедиции Боттома ему уже довелось слышать. И он согласился поехать. Изредка меняя место, шхуна крейсировала неподалеку от европейских берегов, несколько в стороне от проторенных путей океанских лайнеров. Боттом встретил Гибсона со сдержанной досадой: затея журнала «Тайм» и льстила и в то же время мешала ему. Писателю стало ясно, что если бы не приказание свыше, Боттом немедленно удалил бы его отсюда. Гибсон интервьюировал ученого, долгими часами простаивал на палубе, думал. Разговаривать с ним экипажу судна было, по-видимому, строго запрещено, а ознакомиться с помещениями оказалось невозможно — всюду, должно быть, именно в связи с его пребыванием здесь, — на дверях красовались куски картона с предупреждением: «Посторонним вход воспрещен». Гибсон был тут единственным посторонним. Он наблюдал и терпеливо ждал, когда же сумеет все-таки проникнуть в то, что составляет самую суть деятельности экспедиции. За ту неделю, что он проторчал тут, кое-что интересное выяснить все же ему удалось — Боттом лгал, утверждая, что и он и его люди занимаются исключительно изучением температуры воздуха, силы и направления ветра, то есть тем, чем обычно занимается любой метеоролог. Гибсон делал вид, что верит, даже не спрашивал, почему в таком случае научно-исследовательское судно находится под бдительной охраной военно-морских сил. Гибсон надеялся, что рано или поздно найдется-таки возможность проверить возникшие у него предположения. Сегодня такой случай обещал представиться. Ночью прибыл сын Уильяма Прайса, его заместитель по руководству концерном «Интернешнл уран» — Гарольд. Тот факт, что он предпочел пожаловать сюда не на бомбардировщике, а на самолете отца, пилотируемом капитаном Стивеном Геймом, бесспорно свидетельствовал о том, что Гарольд Прайс не хотел, чтобы о его поездке было широко известно.
Гибсон и Гейм обрадовались неожиданной встрече. В сопровождении Боттома и Грина Гарольд Прайс на катере отбыл на авианосец. Летчик и писатель сидели у иллюминатора предоставленной Гибсону каюты на шхуне и беседовали.
— Вам удалось разобраться, что тут происходит, чем занимаются люди Джозефа Боттома? — осведомился Гейм.
— Кажется, да, — мрачно ответил Гибсон. — И я думаю — вам об этом тоже следовало бы знать. Некоторым американским ученым-метеорологам и военным очень хотелось бы научиться использовать циклоны, тайфуны по усмотрению Объединенного комитета начальников штабов. Появилась идея — с помощью атомной энергии изменить направление тайфунов. Насколько я понимаю, до существенных успехов в этом отношении еще весьма далеко. Но вот опыты, которыми занимается здесь экспедиция Боттома, ушли далеко вперед, и игнорировать их опасность для дела мира нельзя.
— Что это? — перебил собеседника Гейм, всматриваясь в то, что творилось по ту сторону иллюминатора.
От нависших над океаном тяжелых луч потемнело. С борта авианосца катапульты выбрасывали в воздух самолеты, другие взлетали с огромных стальных платформ, находящихся на некотором отдалении от шхуны.
— Наконец-то! — прошептал Гибсон. — Я так и думал…
— Что случилось, в чем дело? — спросил летчик встревоженно.
— Сейчас сами увидите. Идемте на палубу. Однако я не хотел бы, чтобы наш интерес к экспериментам мистера Боттома кому-нибудь бросился в глаза.
Они расположились на палубе так, чтобы с авианосца их не могли заметить.
Самолетов уже не было видно, лишь где-то высоко, за бурным кипением густых темно-синих облаков слышалось гудение моторов, становившееся все слабее. Самолеты ушли в западном направлении, в ту же сторону напряженно всматривались Гибсон и Гейм.
Прошло, наверное, не менее часа. Вокруг стояла сумрачная, ничем не нарушаемая тишина.
— Нет, нет, я не мог ошибиться… — сжимая поручни, тихо произнес Гибсон. — Они поднялись сегодня впервые после моего появления на борту этой проклятой шхуны. Надеясь, что ему удастся быстро выкурить меня отсюда, Джозеф Боттом временно изменил программу работ экспедиции, но я ждал случая… Стивен Гейм — вы привезли мне этот случай.
— Гарольд Прайс? — догадался летчик.
— Да. Прайсу некогда долго ждать, и Боттом оказался вынужденным открыть карты, — приступил к проведению одного из тех опытов, ради которых он тут находится. Это — попытка наших военных разрешить еще одну проблему в деле использования метеорологии в военно-диверсионных целях… Вы слышите? — встрепенулся Гибсон.
— Да, они возвращаются, — сказал Гейм.
Один за другим самолеты пробивались сквозь тучи и поспешно, точно за ними гнались, шли на посадку. И тотчас пространство между плотной пеленой туч и поверхностью океана стало сначала седовато-серым, а затем темным — мгла пала на тихие волны, на корабли, водопады воды хлынули сверху с глухим шумом. Не было ни ветра, ни грома, ни молний, а вода все падала и падала сверху неисчислимыми тысячами тонн, тяжелая и холодная.
— Что это? — задыхаясь, произнес летчик.
Гибсон молча увлек его в свою каюту.
— Это же не гроза, — прошептал Гейм.
— Нет, — подтвердил писатель.
— Так вот чем занимается «научная» экспедиция Боттома… — Гейм стоял с искаженным в гневе лицом и сжатыми кулаками. С его одежды на пол стекала вода.
— Да. Теперь вы понимаете, Стивен, в чем тут дело? Солнце гонит с юга раскаленный воздух Африки, над океаном он вбирает в себя массы влаги и в виде туч несет их на восток: над полями Поволжья, Украины и Белоруссии они прольются дождями, от которых зазеленеют всходы. Влага, которую приносят эти тучи, — залог хороших урожаев. Эти тучи несут хлеб миллионам людей на севере и востоке Европы.
— И мы проводим опыты, чтобы задержать эту влагу вот тут, над Атлантикой, чтобы голодом задушить русских, поляков, чехов, румын, венгров?
— Да, — подтвердил Гибсон, — мы хотим попытаться сделать именно это. Пострадает население и других стран: Германии, Дании, Швеции, Норвегии, но это не в счет, тем более что мы сможем выгодно продавать им излишки нашей пшеницы.
— Так вот почему экспедиция Боттома окутана такой тайной! — произнес летчик. — Какое варварство! Какая подлость!
— Вы правы, Стив, поэтому я здесь. Мне необходимо получить более подробные материалы.
Гейм с тревогой сказал:
— Вы сейчас в величайшей опасности, и опасность эту, сам того не подозревая, привез сюда я.
— Не преувеличивайте, Стив, — писатель постарался улыбнуться, — вообще-то говоря, раз уж мы с вами интересуемся тайнами тех, кто стремится так или иначе развязать новую войну, то от опасностей нам не уйти. Смотрите! — и он протянул руку к иллюминатору.
Шум падающей воды постепенно становился тише, мгла начала понемногу рассеиваться.
— Опыт заканчивается, и кажется, успешно, — заговорил Гибсон. — Скоро нам могут помешать. А я хочу, чтобы вы на всякий случай уже сейчас знали, в чем тут дело. Итак, слушайте, капитан Гейм…
Вот уже более четверти века действует некий «Комитет по изучению европейских проблем». Занимается он созданием средств массового уничтожения людей. Немало разрабатывается там ужасных средств, и вот еще в сорок восьмом году в качестве одного такого средства была названа и, казалось бы, сугубо мирная наука о погоде — метеорология. Что имел в виду этот «Комитет» и как можно эффективно в военных целях использовать метеорологию, мне стало ясно, когда профессор одного из университетов Уайдер предложил с помощью особых механизмов, установленных на наших кораблях в Атлантическом океане, сократить количество осадков в Европе, в первую очередь, конечно, в Восточной, а затем и в Азии — хотя бы наполовину. Это значило бы обречь страны Востока на систематические засухи, а людей в них — на голодную смерть. Другими словами, речь идет об управлении выпадением атмосферных осадков во вред «противнику» — вот это и составляет суть так называемой метеорологической войны, которую наши военные и иные ученые были бы не прочь вести в Европе. Метеорологическая война как одно из слагаемых большой войны, которую готовят наши вояки, могла бы и сыграть свою роль.
— Эта затея, на мой взгляд, наивна, — возразил Гейм.
— Отнюдь не наивна. Ты забыл о Вьетнаме — там ваши специалисты вызывали ливни, наводнения, тут у них другая задача — только и всего…. — продолжал писатель. — И недооценивать их усилия было бы неправильно, капитан. Итак, я решил выяснить, в чем тут дело. Естественно, прежде всего меня интересовали те самые «особые механизмы», с помощью которых будто бы можно добиться засухи в Европе и Азии. Что это за механизмы? В пятьдесят втором году один из генералов НАТО в своей обширной статье коснулся проблемы метеорологической войны, над практическим изучением которой, по его словам, работают у нас, в Америке. Вся суть, утверждал этот генерал, в том, чтобы основательно напрактиковаться в получении искусственных осадков на колоссальном пространстве. Добиться успеха можно двумя способами. Один из них — распыление в облаках углекислого снега. Самолеты поднимаются в воздух, как они только что делали, и там, над облаками, рассеивают твердую углекислоту, которая вызывает переохлаждение и укрупнение водяных капель, а затем выпадение их в виде дождя. И небо чисто, как вот сейчас.
Действительно, тучи будто растаяли в висевшей над океаном водяной пыли, и теперь на небосводе не было ни единого облачка.
Гибсон продолжал:
— Да, да, Стив, знакомый вам углекислый снег — с его помощью иногда «делают погоду» над аэродромами. Все дело в объеме. Как вы только что могли убедиться, наши ученые вроде Боттома пытаются научиться обрабатывать не «пятачки» над аэродромами, а грозовые фронты порой до тысячи километров шириной и на сотни километров в глубину — это дело сложное!
Но есть еще и другой способ, и, как утверждает наш известный физик Форнегю, более перспективный — рассеивание в атмосфере дыма йодистого серебра. Действие частиц йодистого дыма то же самое, что и ледяных кристаллов углекислоты. Но у них имеется весьма существенное преимущество — они невидимы, поскольку их диаметр составляет всего одну миллионную миллиметра. Форнегю утверждает, что одного килограмма йодистого серебра абсолютно достаточно для того, чтобы «осадить» облачный слой протяженностью в четыреста километров. Протяженность всей облачности, которая движется с запада на восток, по широте составляет тридцать градусов, средняя скорость в течение суток — полторы тысячи километров. По расчетам Форнегю, для того чтобы в течение целого года задерживать всю эту влагу здесь, не пускать ее к большевикам, нужно израсходовать десять тысяч килограммов йодистого серебра, — это, конечно, не так уж много. В НАТО поговаривают о том, что не за горами время, когда именно йод займет первое место среди стратегических материалов.
— Ну, я полагаю, до этого еще далеко, — заметил Гейм.
— Это-то и хотелось бы мне выяснить, — сказал Гибсон. — Я был прав, видите, они возвращаются на шхуну, — он кивнул головой в сторону иллюминатора.
От авианосца отвалил и направился к шхуне катер, на борту которого были видны Гарольд Прайс, Джозеф Боттом и Грин.
— Неужели с показом опытов они сегодня покончили? — усомнился летчик.
— Думаю, что нет, — скорее всего, это просто небольшой перерыв, — высказал предположение писатель. — Боттом еще не показал своему гостю в действии генератор, рассеивающий дым йодистого серебра.
— Вы не знаете, где находится этот прибор? — осведомился Гейм.
— Здесь, на шхуне, я уверен в этом. Через несколько часов Боттом сможет показать Прайсу свой генератор в работе, — самолетам не придется уже подыматься в воздух. Одна из важнейших особенностей прибора состоит в том, что его работу весьма трудно «засечь» — распыляемые им частицы йодистого серебра, повторяю, невидимы.
Друзья поднялись на палубу. Солнце шло к зениту, набирало силу, играло в мелких, спокойных волнах.
Гарольд Прайс уединился с ученым, Грин пошел в буфет.
— Трудная задача перед Джозефом Боттомом, — усмехнулся Гибсон, — обратить этого бульдога в свою веру ему вряд ли удастся. Насколько я понимаю, Гарольд Прайс прилетел сюда для того, чтобы на месте разнюхать, что к чему — он опасается конкуренции новых отраслей военной промышленности. Прайс должен выбрать — влезать ему в метеорологию или игнорировать ее, продолжать держаться исключительно за атомные и водородные бомбы. Сомнительно, чтобы красноречие Боттома имело при этом сколько-нибудь большое значение.
Часа через полтора над кромкой океана на западе появились бесформенные фиолетовые и темные наплывы, где-то собирались новые массы туч, — солнце продолжало гнать сюда из Африки раскаленный воздух тропиков.
После обеда многослойная облачность полностью закрыла небо, снова стало сумрачно и душно. Гейм видел, что его друг чего-то с нетерпением ждет. Внезапно где-то совсем рядом послышался странный шум, — должно быть, заработали мощные насосы.
— Включили генератор, — сказал Гибсон.
Снова время потянулось в ожидании. Примерно через час повторилась прежняя история — тучи с невероятным шумом упали в океан, и на небе по-прежнему засверкало солнце.
— Все! — произнес Гибсон, вставая. — Что вы скажете, капитан Гейм?
— Это просто немыслимо, — сказал Гейм. — Для того чтобы добиться результатов, о которых они мечтают, надо чтобы в Атлантике круглый год болтались целые эскадры специальных судов с аппаратурой, самолетами. А кто же в Европе и Азии позволит, чтобы мы воевали против них засухой без помех? — летчик насмешливо усмехнулся. — Эти наши секретные диверсии против стран Востока можно ведь также по секрету и ликвидировать. Способов для этого имеется много: авиация, подводные лодки, ракеты… Повторяю, по-моему, затея Боттома обречена на провал.
— Пожалуй, вы правы, — согласился Гибсон.
В тот же день Гарольд Прайс возвратился на материк. Он был настолько любезен, что захватил с собой и Грина.
След от хижины вел к ручью, из которого они обычно брали воду. Вот тут, за огромным валуном, человек некоторое время сидел, то ли отдыхая, то ли чего выжидая, курил. Незнакомец оказался предусмотрительным — окурка не оставил. Однако пепел с сигареты выдал его. Гросс хмуро размышлял. Рассматривая следы, молодой Андерсен заключил:
— Опять он. На этот раз ему удалось подобраться к нам так, что мы его не заметили. Не местный — у нас нет такой обуви.
Утро наступало пасмурное. На вершинах гор огромными лохмотьями висели седые облака, в ущельях клубился туман.
Продолжая идти по следу, Гросс и его спутник миновали заросли можжевельника, перебрались через расселину возле стремительного водопада и вышли на покрытую плоскими, будто отполированными рукой человека, камнями площадку. На гранитных плитах увидеть что-либо было почти невозможно, но наметанный взгляд норвежца все же сумел различить кое-где отпечатки чьих-то подошв, еле заметные кусочки сырой земли и капли непросохшей влаги — незнакомец прошел тут совсем недавно.
— Он торопился, — обеспокоенно сказал Андерсен, и Гросс хорошо понял, что встревожило его молодого друга.
Они подошли к краю площадки; след стал отчетливее, и теперь уже без труда можно было заметить, что вел он в долину. Идти дальше не имело смысла, наоборот, следовало скорее возвратиться назад, туда, к расположенной на склоне скалы старой хижине, в которой находились инженер Можайцев и несколько его друзей.
Герману Гроссу удалось отбить Можайцева у Крюгера и матроса, которые хотели схватить его и доставить на подводную лодку, присланную Карлом Функом. Спасти его Гроссу и Эрике Келлер помог Андерсен, тот самый, на ферму которого они заходили напиться парного молока. Петер Андерсен и два его дюжих сына были активными бойцами движения Сопротивления, сражались в партизанском отряде против гитлеровцев. Петер Андерсен принял в судьбе раненого русского самое сердечное участие: Можайцева надежно спрятали на ферме, старательно лечили, Эрика Келлер не отходила от его постели. А когда он выздоровел — его переправили вот в это глухое горное место и поселили в хижине, служившей когда-то пристанищем Петеру Андерсену и его товарищам по партизанскому отряду. Тут Можайцев имел возможность набираться сил, не боясь быть выслеженным агентами Аллена Харвуда. Нашлись люди, которые по призыву старого Петера взяли Можайцева под надежную охрану: вместе с ним поселились на время его болезни и Герман Гросс и Эрика Келлер. Казалось — все шло как нельзя лучше, можно было подумать о том, чтобы в ближайшие дни покинуть этот пустынный район. Гросс и Эрика неоднократно пробовали заговаривать об этом с Можайцевым, но тот продолжал отмалчиваться. Целыми днями он о чем-то напряженно думал и однажды попросил Гросса послать телеграмму в Париж, инженеру Франсуа Леграну. Телеграмма оказалась явно шифрованной, и Гросс с некоторым беспокойством спросил Можайцева, что за человек этот Легран. Можайцев скупо улыбнулся, — он понял, о чем подумал Гросс: ведь совсем недавно он и Шольца считал своим близким другом.
— Ему можно доверять, — заверил он.
Можайцев рассказал о своей дружбе с Леграном, завязавшейся в Америке, о том, как Легран, молодой и сильный, талантливый инженер и горячей души человек, поверил в творческие замыслы своего русского коллеги, как он проникновенно говорил ему о Родине, России и настойчиво предостерегал не продавать себя Уильяму Прайсу. Не продавать себя Прайсу, — Франсуа Легран богат, ему легко говорить об этом! Но, черт возьми, он был прав. Можайцев поддерживал с ним связь, переписывался, но так, что даже Шольц об этом не знал. Теперь именно с Леграном Можайцев связывал какие-то свои надежды, о сути которых он предпочитал пока ничего не говорить.
Казалось, все шло как нельзя лучше, но так только казалось… Недавно друзья старого Петера Андерсена сообщили, что в окрестностях появился человек, пытающийся разыгрывать из себя туриста-одиночку. По его осторожным расспросам можно было сделать определенный вывод — он старается нащупать местопребывание Можайцева: делая все сужающиеся круги по придуманному им «туристскому» маршруту, он все больше приближался к тому месту, где находилась хижина. В последние дни он, почти не таясь, шнырял по горам, как заправская ищейка. Гросс не сомневался, что о существовании заброшенного партизанского жилья он уже успел пронюхать и не сегодня-завтра появится где-нибудь в непосредственной близости от него. И все же Гросс просчитался — более строгие меры предосторожности следовало бы принять раньше: минувшей ночью лазутчик, оказывается, подходил к самой хижине. Что он видел и слышал, удалось ли ему убедиться в том, что Можайцев находится здесь? Что это враг — можно было не сомневаться: ведь подобравшись тайком к самой хижине, он предпочел не показываться ее обитателям и еще до рассвета незамеченным возвратиться в долину. Гросс понимал, что сейчас мер пассивной самозащиты уже недостаточно — ему, а может, кому-либо из Андерсенов следовало сегодня же отправиться в долину и постараться узнать об этом человеке какие-то конкретные сведения, возможно, встретиться с ним и определить степень опасности, грозившей Можайцеву.
На совете, состоявшемся тотчас после возвращения Гросса и Андерсена, было решено послать на разведку Эрику; она иногда бывала в горной гостинице, к ее визитам там привыкли, у нее уже имелись там знакомства, которые ей могли пригодиться, к тому же она женщина, и очередное ее появление в долине никого не удивит.
После завтрака Эрика ушла. Она перебралась через скалы и ущелья на восток, вышла к одинокой автобусной станции — до гостиницы было далеко, пешком добираться до нее не имело смысла. Коротая время до прихода рейсового автобуса с севера, Эрика обратила внимание на пожилого, элегантно одетого мужчину, внимательно ее рассматривавшего. По-норвежски он говорил плохо, с сильным акцентом. Судя по выправке, незнакомец был военным.
Часа полтора езды по отличной дороге — и впереди показалась знакомая Эрике гостиница на берегу моря. Отдохнув с дороги, Эрика отправилась на прогулку, она останавливалась с знакомыми и настороженно осматривалась — заинтересовавшего ее человека нигде не было видно, хотя он остановился в этой же гостинице. Он появился лишь к обеду. Поклонившись ей как старой знакомой, по привычке военных поднес ладонь правой руки к виску и представился:
— Гюнтер Курц.
Эрика невнятно пробормотала свое имя, разобрать которое можно было бы только чудом, но незнакомец неожиданно широко улыбнулся и протянул ей руку.
— Я хорошо знаю вас, фрейлейн Келлер, — произнес он с наигранной сердечностью. — И очень рад, что мне посчастливилось встретить вас, да еще значительно раньше, чем я рассчитывал. Право, мне повезло.
Эрика насторожилась, — встреча с соотечественником озадачила ее.
— Не помню, чтобы мы когда-нибудь виделись, — произнесла она холодно.
— Тем не менее я знаю вас, — повторил Курц. — Больше того, я намерен обратиться к вам с просьбой.
Эрика пожала плечами. Они прошли в имевшийся при гостинице садик и сели на скамейку.
— Разрешите? — Курц вынул из кармана портсигар, закурил и обернулся к ней: — Вас, без сомнения, обеспокоила обнаруженная слежка за вашим домиком там, на скале?
Вот оно что! Встреча лицом к лицу, кажется, состоялась значительно раньше, чем Эрика и ее друзья предполагали.
— Я вас не понимаю, — произнесла она, нахмурясь.
Курц спокойно посмотрел на нее.
— Сейчас вы все поймете, фрейлейн. Американцы уверены, что это мы увезли тогда инженера Можайцева, вам удалось перехитрить их. Но только их. — Курц произнес эти слова подчеркнуто и снова внимательно взглянул на нее.
— Бодо Крюгер, ваш сосед по столу, жив, и он информировал нас, что ему удалось обмануть Годдарта, убедив его в том, что Можайцев на борту нашей подводной лодки. Но у нас Можайцева нет. Куда же он девался? Бежать не имел возможности — его могли только унести. Кто и куда? Я надеюсь, вы не принимаете нас за абсолютных идиотов, не правда ли? Поскольку предварительная разведка ничего не дала, в Норвегию послали меня, — собеседник Эрики слегка поклонился. — О, Гюнтер Курц кое-что значит, — произнес он самодовольно.
— Да? — Эрика с нескрываемым презрением взглянула на него. — Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете.
— Немного терпения, фрейлейн, — продолжал Курц, — первое, что я должен был сделать, это установить, где скрывается от нас герр Можайцев, ваш русский друг. Я пустил на это дело моих лучших агентов, и они разыскали его. А заодно и вас.
Эрика хотела вскочить с места, резко запротестовать, но Курц помешал этому — подняв вверх обе руки, шутливо сказал:
— Знаю, знаю, сейчас вы мне скажете, что понятия не имеете ни о каком Можайцеве и так далее, одним словом, все, что полагается говорить в таком случае. Но, поймите, я информирую вас об этом деле вовсе не для того, чтобы получить от вас подтверждение, что Можайцев находится именно там, где он есть, — в хижине на скале, под охраной, это я и без вас знаю. Не верите? Смотрите.
Курц вынул из бокового кармана и бросил Эрике на колени несколько прекрасно выполненных фотоснимков: Можайцев в группе своих друзей, среди которых Эрика увидела и себя. Как им удалось незаметно сделать эти снимки? Точно отвечая на ее вопрос, Курц, продолжая самодовольно улыбаться, пояснил:
— С помощью телеобъектива… С расстояния в три километра… Потом пришлось несколько увеличить, только и всего. Между прочим, такие же точно снимки можно сделать и на расстоянии в десять километров. Техника.
Эрика спокойно повернулась к Курцу, ожидая, что тот скажет дальше. Курц спрятал фотографии.
— Теперь перейдем к той просьбе, с которой я позволю себе обратиться к вам, фрейлейн.
Эрика хранила молчание.
— Прошу вас передать Можайцеву просьбу прибыть сюда, ну, скажем, послезавтра для серьезной беседы, на которую я уполномочен… — Он не договорил, сделав вид, что всецело занят очередной сигаретой.
— Уполномочены — кем? — в упор спросила Эрика.
— Функом… Карлом Функом, — тихо ответил Курц.
— Вряд ли Можайцев придет сюда, думаю, он не захочет разговаривать ни с вами, ни с Карлом Функом, — сказала Эрика.
— Как знать, фрейлейн Келлер, — Курц ухмыльнулся, — во всяком случае, не будем решать за него. Я прошу вас только об одном — передать ему мою просьбу.
— Он не придет, — повторила Эрика, еле сдерживая гнев.
— В таком случае пусть разрешит мне навестить его. О, не беспокойтесь, я не съем вашего Можайцева. Но поймите меня правильно — поручение Карла Функа я обязан выполнить. Дело Можайцева, как отнестись к предложению Функа, — я прошу лишь о том, чтобы он позволил мне повидать его.
— Полагаю, из вашей затеи ничего не выйдет, — сказала Эрика.
На этот раз пришла очередь Курца пожать плечами.
— Поживем — увидим, — философски заметил он при этом. — Давайте договоримся так: если послезавтра в это время Можайцева не будет здесь — на следующий день я отправлюсь к вам сам. Надеюсь, в меня не станут стрелять, не правда ли? Я должен говорить с ним во что бы то ни стало.
— Попытайтесь, — неопределенно бросила Эрика.
На этом беседа была окончена. В тот же день Эрика возвратилась к друзьям и рассказала о встрече с Курцем.
Карл Функ! Для Гросса это было полной неожиданностью. Он все время думал об опасности, грозившей Можайцеву со стороны разведки Аллена Харвуда, и не принял в расчет Функа. Наверное, сыграла свою роль уверенность в том, что, имея Шольца, Функу незачем гоняться за Можайцевым, и только теперь новая мысль молнией мелькнула в его мозгу, мысль страшная в своей реальности; завладевший изобретением инженера Можайцева Карл Функ, по-видимому, решил или захватить в свои руки и самого Можайцева, или уничтожить его, чтобы проектами установки не могли воспользоваться другие, будь то Прайс или Советы. А если так, то Можайцеву сейчас угрожала смертельная опасность. Беседа, о которой просил Курц, только разведка, за которой последуют какие-то действия, вплоть до попыток убийства русского инженера, в этом можно было не сомневаться. Как же отнестись к просьбе Курца? Этот вопрос должен решить сам Можайцев.
— Я приму посланца Карла Функа, — сказал Можайцев, выслушав соображения друзей. — Я должен услышать, чего от меня хочет Функ, и постараться выяснить, как обстоит с осуществлением его замыслов, ради которых он завладел технической документацией аппаратов «М-1».
— Вы хотите выиграть время? — задал вопрос Гросс встревоженно.
— Отчасти, только отчасти. Друзья мои, с самого начала, как только я пришел в сознание, я понял — Функ пустит по моему следу ищеек, он боится, что я восстановлю документы и выбью из его рук страшное оружие. Поэтому все, о чем болтал Гюнтер Курц, только увертюра. Поскольку они не сомневаются, что любое предложение Функа я отклоню, ясно, что разыскивали они меня вовсе не для того, чтобы вести со мной переговоры, наверняка приняты меры к тому, чтобы после получения отказа уничтожить меня.
— Мы защитим вас, — твердо произнес Петер Андерсен.
— Не сомневаюсь в вас, но не имею права подвергать опасности и вашу жизнь.
— Вы хотите капитулировать перед угрозами Функа? — с негодованием спросил старик.
— Нет, ни за что! — горячо заверил Можайцев. — Я своевременно подумал об опасности, в которой очутились ныне мы все. Вы помните о телеграмме, которую я посылал в Париж? Не так давно вы, дорогой Петер Андерсен, доставили мне ответ. Вот он, — Можайцев вынул из кармана бланк телеграммы. — Скоро сюда прибудет мой друг Легран, я исчезну с ним, на его яхте… Прошу вас, друг мой, — обратился Можайцев к молодому Андерсену, — помочь мне добраться вот до этого пункта на побережье, — он показал на карте, — там мы встретим Франсуа Леграна — и я вне опасности. Хотя бы на некоторое время.
— Но Легран может опоздать, — заметил Гросс.
— На один день, не больше, он любит точность и к тому же понимает, в каком положении я нахожусь. Легран не допустит, чтобы я попал в лапы Прайса или Функа. Я хотел уйти к побережью раньше, но когда обнаружилось, что за нами следят, — уходить было нельзя, — этим я мог бы лишь заранее привлечь внимание агентов Функа к приходу яхты. Я могу отправиться в условленное место только после встречи с Курцем.
— Они не потеряют этот день, — бросила Эрика. — Я в этом уверена.
Гросс обратился к Петеру Андерсену:
— Нет ли тут где-нибудь неподалеку места, куда мы могли бы переселиться тотчас после ухода отсюда Гюнтера Курца? Переселиться надо будет немедленно, — подчеркнул он. — Курц с удовольствием ликвидировал бы нас всех, и он без колебания даст приказ своей банде напасть на эту хижину.
— Вот что, — задумчиво произнес старик. — Есть тут одна пещера, партизаны пользовались ею. Но до нее отсюда не менее шести километров, — он с сомнением посмотрел на Можайцева.
— Дойду, — заверил его Можайцев и добавил: — Подготовкой к переходу займемся ночью: можно не сомневаться, что с помощью телеобъективов и стереотруб наблюдение за нами продолжается беспрерывно.
— Правильно, — согласился Гросс.
На этом и порешили.
Можайцев лежал в постели. Бинты с головы не были еще сняты, лицо инженера казалось бескровным. Гюнтер Курц вежливо осведомился:
— Как вы себя чувствуете, герр Можайцев?
— Нахожу ваш вопрос бестактным, — заметил Можайцев, — Карл Функ, наверное, наказал своих людей за то, что они не сумели убить меня и тем самым причинили ему хлопоты… понадобилось искать меня, посылать сюда вас…
— О, от нас скрыться невозможно. Мы вас и под землей найдем.
— К делу! — резко сказал Можайцев. — Пока что вам хвастать нечем, и вы, Курц, это отлично понимаете. Не правда ли? Чего хочет от меня Функ?
— Чтобы вы поступили к нему на службу.
— Что я должен буду делать у него?
— Заниматься изобретенными вами установками.
— Как это понять?
— Вы займетесь монтажом и размещением их… — Курц замялся.
— Где, в Западной Германии? — быстро спросил Можайцев.
— Я не могу ответить на этот вопрос.
— В таком случае беседу придется прервать. Вы явились ко мне с предложением Карла Функа? Так открывайте карты до конца — я хочу знать все, что имеет отношение к сделанному мне предложению. Итак?
— Это логично, — сказал Курц не очень уверенно. — Работать вам придется не в Германии.
— Я так и думал. — Можайцев откинулся на подушках. — Теперь начинайте прельщать меня. Я имею в виду не деньги, они для меня не представляют ценности, вы должны знать это от Шольца.
— Да, да, конечно, — деловито заговорил Курц. — Я вас понимаю. Вы из ошибочных расчетов едва не погубили себя. Я говорю не о происшествии на берегу моря, там, у гостиницы, нет, нет. В вас проснулась… как это, тоска по родине, и вы очертя голову решили передать большевикам свое изобретение.
— Прекратите, — резко перебил Можайцев. — Нельзя ли ближе к делу, из-за которого вы явились ко мне.
— Слушаюсь. — Курц смущенно улыбнулся. — Вы очень любите Советы…
Можайцев снова перебил его:
— И ненавижу германских авантюристов. Я изучал историю: вас, немцев, бил нещадно еще Александр Невский. Во-он когда это было! Однако вы снова и снова лезли на Русскую землю, лезли в любую щель. Вы захватили в России фабрики, заводы, шахты, прекрасные угодья на Волге и Днепре, ваши люди уселись у трона, командовали нашими армиями, были губернаторами и академиками — душили все русское, душили и грабили. Из фатерланда на восток пробирались всё новые авантюристы. У вас на мою родину стали смотреть как на колонию, как на «жизненное пространство»! — в голосе инженера послышалось озлобление. — Вы вообразили себя умнее русских, а о других народах России и говорить нечего — для вас они просто недочеловеки. Но пришли к власти большевики, Советы — и все пошло по-иному. Однако вы не унимаетесь, продолжаете нахально лезть на восток. Вас разбили в восемнадцатом году, растрепали в годы интервенции, расколошматили, когда Гитлер осмелился напасть на Советский Союз в сорок первом. Черт возьми! Почему ничто на вас не действует? Кстати, герр Курц, кем вы были при Гитлере?
— Служил в главном управлении службы безопасности СД, — сухо ответил немец.
— Гестаповец! Понятно — теперь вы доверенное лицо Карла Функа. А я — русский. Вы хотите, чтобы я помог вам подготовить войну против моей родины?
Курц с непроницаемым лицом взглянул на собеседника.
— К сожалению, вы заблуждаетесь, — заговорил он. — Герр Функ предлагает вам заниматься исключительно вашими установками, которые он не собирается использовать против вашей родины.
— Слово Функа для меня не имеет значения, — сказал Можайцев с презрением. — Но вы, кажется, хотели в чем-то убедить меня. — Он вскинул глаза на Курца. — Я вас слушаю. И покороче — по милости Функа я еще не совсем здоров, как видите.
— Мне поручено передать вам, что, отклонив предложение Карла Функа, вы совершите непоправимую ошибку. Нет, нет, я не беру на себя смелость поучать вас — человека, которого мы считаем гениальным и который к тому же ненавидит нас, — Курц криво усмехнулся. — Я просто передам вам то, что мне поручено Функом. Это займет две минуты. Разрешите?
Можайцев кивнул.
— Постарайтесь не перебивать меня. Еще четверть века назад в Европе существовал «новый порядок», установленный Гитлером в побежденных странах. Не будем скрывать правды — Советская армия разбила нас, — вы совершенно правы. Но не торжествуйте! Поймите ход истории: Советская армия освободила от оккупации страны Европы, захваченные Гитлером. Однако всего через несколько лет после капитуляции мы снова заняли важные позиции в этих странах и, заметьте, без войны, которую пришлось вести Гитлеру, без единого выстрела. Мы создали большую армию, не сомневаемся, что наши американские и английские друзья в нужный момент дадут нам ракетное и ядерное оружие. Согласен с вами, — Курц вежливо усмехнулся, — можно удивляться, как это наши бывшие враги, а ваши союзники по войне с нами, вообще идут на риск, вооружая нас, но история повторяется — только и всего, герр Можайцев. — Можайцев упорно молчал. — Они вооружали нас раньше, при Гитлере, а потом не поладили с ним, и нам пришлось бомбить Лондон, топить американские пароходы… Что будет через несколько лет — не будем гадать, но ведь это факт, что мы получили базы для бундесвера во многих странах и ввели на них своих солдат. Наши дивизии снова отправились в Италию, Испанию, Грецию, мы получили базы даже в Англии. Наш генерал уже командует армией Западной Европы, генералы Гитлера являются помощниками американского главнокомандующего войск НАТО, наш военно-морской флот снова расположился в Дании, Норвегии. Вы умный человек и, конечно, не строите иллюзий — мы: Функ, Крупп, «Фарбениндустри», генералы вермахта — остались прежними.
— Теми самыми, что установили в Европе рабство, торговали европейцами как скотом, бросали их в концлагеря, живьем сжигали в крематориях, душили газами, не щадили ни детей, ни стариков… — гневно бросил Можайцев.
— Да, — Курц спокойно посмотрел на инженера. — Отрицать нет смысла, да и нет, кажется, необходимости. Все это так: мы душили, травили, сжигали, убивали, насиловали… Но разве все это не известно тем, кто ныне снова вооружает нас, или тем, кто снова пускает нас на свою территорию? А мы прежние! Вы понимаете меня, герр Можайцев?
— «Новый порядок»? Снова? История повторяется?
— Не смейтесь… Чего же от нас хотят, вооружая нас, впуская нас в свой дом? — Курц пожал плечами. — В день «икс» мы повторим, правда, несколько на иной лад, то, с чего мы начали в тридцать девятом году.
— И снова аресты, тюрьмы, расстрелы заложников, истребление неугодных?
— Да, — сказал Курц. — История повторяется. Стратегическое положение ряда стран таково, что при современной военной технике воевать им нельзя — война для них была бы самоубийством.
— А потом опять на восток? — насмешливо осведомился Можайцев.
Курц развел руками:
— Возможно, но до этого у нас все-таки будет много дел в Западной Европе, надо будет отделаться от американцев.
— Я, должно быть, начинаю понимать Функа: он предлагает мне заблаговременно примкнуть к лагерю завтрашних победителей, — насмешливо произнес Можайцев. — Так или нет?
— Вы поняли правильно, — подтвердил Курц. — Что же вы ответите Карлу Функу?
— Передайте ему, что история повторяется не всегда: если после поражения Германии в прошлой войне его не повесили, то после неизбежного разгрома в будущей — петли ему не миновать, — заговорил Можайцев. — Но, возможно, Функу не удастся дожить до новой авантюры — я постараюсь прервать его существование, — Курц в изумлении вскинул на него глаза. — Не удивляйтесь, — спокойно заметил инженер, — увы, всемогущие функи — смертны, не правда ли? Я этим воспользуюсь. Кажется, я теперь знаю, с чего начинать. Не подумайте, что я хвастаю. Функ не просто обокрал меня, он украл у меня плоды трудов моих и преградил мне путь на Родину. Что же мне делать? Служить ему? Зачем? Я много думал, передайте это ему… Я знал, что он рано или поздно разыщет меня, знал все, что может произойти со мной. И я решил повести против него борьбу, всеми средствами. Курц, смотрите на меня внимательно: я говорю об этом вполне серьезно, Шольц может засвидетельствовать, я слов на ветер не бросаю. Шольц — предатель и негодяй, я уничтожу и его. Функу война со мной обойдется дорого. А теперь уходите, Курц, я устал.
Кивнув, немец по-военному повернулся и покинул хижину. Курц шел по склону несгибающимися ногами и старался осмыслить то, что ему только что сказал этот странный русский инженер: он объявил войну Карлу Функу! И ведь при всем том — нормальный и, как утверждает Шольц, весьма серьезный человек. Но бороться с Функом ему не придется — при этом Курц не мог не усмехнуться — он со своей стороны примет кое-какие меры, после которых у Функа одним врагом будет меньше.
Как только стемнело, Можайцев, поддерживаемый друзьями, направился к пещере старика Андерсена. Шли по ущельям и кручам. Пещера оказалась отрытой почти на самой вершине нависшей над фиордом скалы. Глубоко внизу под лунным светом искрились будто позолоченные воды извилистого залива, серые прибрежные горы, безлесные, угрюмые. Можайцев с нетерпением смотрел в сторону моря — оттуда должна появиться яхта Леграна.
Ночь прошла спокойно. Гросс почти до утра просидел с Можайцевым, — он убеждал его, не откладывая, уехать в Советский Союз. Но Можайцев возражал: что скажет он о себе там, на Родине? Что он дал в руки врага Советского Союза оружие, которое тот может направить против ненавистных ему русских? Конечно, он, Можайцев, может засесть за работу и восстановить чертежи, расчеты, но на это уйдет уйма времени, и к тому же главное сейчас вовсе не в документации, а в том, чтобы выбить опасное оружие из рук Карла Функа, — это надо сделать в первую очередь, именно этим и займется он с помощью Франсуа Леграна.
Под утро Гросс и Эрика вернулись в хижину на скале: у людей Гюнтера Курца не должно возникнуть подозрения в том, что Можайцев ускользнул от них. До появления Франсуа Леграна необходимо выиграть время. Вечером они снова вернулись к пещере. Можайцев собирался уходить. Возле него стоял Франсуа Легран. Среднего роста, стройный, подвижный человек с открытым лицом. Его встретил и привел сюда младший из сыновей Петера Андерсена.
Можайцев сердечно распрощался с теми, кто спас ему жизнь; крепко пожал руку Эрике, обнялся с Гроссом и в сопровождении младшего Андерсена ушел к фиорду. Там его ожидала яхта.
Прошло часа три. Ветер постепенно усиливался. По небу мчались рваные лохмотья облаков, то и дело закрывая луну. Уродливые призрачные тени скользили по вершинам гор.
Вернулся провожатый и сообщил, что все обошлось без приключений.
Неожиданно послышался шум мотора вверху, высоко за облаками. Самолеты прошли почти над их головами и повернули на восток. Что это значит? Неужели?.. Но гадать было ни к чему: пробив облака, над землей повисла сброшенная на парашюте «люстра», ярко осветившая все вокруг. И хотя до того места, над которым висела «люстра», от пещеры было сравнительно далеко, друзья безошибочно определили — в центре освещенного круга сейчас находилась хижина, в которой они еще недавно обитали.
Послышался рев ракет, и тотчас загремели взрывы. Стиснув руки, Гросс не отрывал взгляда от места, где только что находилась хижина — самолеты уничтожили ее ракетами. Так вот какие еще полномочия от Функа имел бывший эсэсовец Гюнтер Курц! Он, должно быть, боялся, что при нападении на хижину его людей с обычным огнестрельным оружием Можайцеву посчастливится в темноте ускользнуть, — а тут — дело верное. Теперь Курц доложит, что все в порядке, Можайцев уничтожен вместе с его друзьями.
В Комитете государственной безопасности ни на минуту не забывали о человеке, прорвавшемся через границу на нашу территорию в районе Пореченска, однако самые тщательные поиски его пока что результатов не дали.
Перед чекистами Пореченска была поставлена боевая задача — во что бы то ни стало найти «окно», через которое несомненно проник на нашу землю и убийца женщины в ватнике, личность которой с помощью польских товарищей без труда удалось установить. Каким же образом смог он проникнуть к нам через Буг? Казалось, пробраться на территорию Советского Союза в районе Пореченска можно было лишь или незаметно для советских и польских пограничников переправившись через неширокий здесь Буг, или, приехав с Запада по железной дороге, обманув бдительность пограничников. Однако в данном случае возможность переброски агентов иностранной разведки непосредственно по железной дороге, по-видимому, отпадала: убитая диверсантом женщина была одета так, что не могла бы не привлечь к себе внимания. К тому же при ней имелся автомат. Нет, не по железной дороге попала она к нам. Пограничники же, в свою очередь, заверяли, что переплыть реку незамеченным вражеский агент не мог: дозоры и наряды пограничников бдительно несут службу по охране границы, да и самые тщательные поиски вдоль нашего берега Буга ничего не дали — следов не оказалось. Так откуда же агент иностранной разведки пробрался в лес, где его заметил лейтенант Пинчук, — с неба? Но ни в ту ночь, ни в предыдущие появления неизвестных самолетов над нашей территорией не отмечалось. И все-таки факт оставался фактом — чужие люди проникли на советскую землю, и именно в районе Пореченска. Каким же образом? Пограничники пытались пройти по предполагаемому следу, однако это ни к чему не привело: ясно различимых на местности следов было обнаружено не так уж много, а собака оказалась бесполезной — обувь нарушителей границы, видимо, была обработана химикалиями. Так поиски вроде бы зашли в тупик. Генерал Тарханов решил послать в Пореченск одного из своих офицеров. Выбор Тарханова пал на капитана Пчелина.
Среднего роста, крепкого сложения, кареглазый, русоволосый молодой человек, Пчелин сравнительно немного еще прослужил в КГБ. Он пришел в органы сразу же после окончания вуза с мечтами, свойственными хорошим юношам, желая всего себя отдать делу борьбы с врагами Родины, с пламенной любовью к заветам Дзержинского, понимая требования, которые предъявляются к службе государственной безопасности. Было в Пчелине то, что особенно нравилось генералу Тарханову в его сотрудниках: наряду с высокой бдительностью и способностями контрразведчика крепко развитое чувство заботы о советском человеке, гуманность и органический дар воспитателя. Чекист-воспитатель! Человек, призванный не только карать, но и заниматься «профилактикой», заботливо предупреждать некоторых неопытных и чрезмерно наивных советских людей о грозящей им опасности попасть в лапы замаскировавшихся иностранных шпионов. Не всегда нужно ждать, пока человек незаметно для себя окончательно запутается и попадет в хитро расставленные вражеские сети, порой имеется возможность вовремя вмешаться в развитие событий и спасти человека от гибели, позора и преступлений. Пчелин был горячим сторонником такой «профилактики». Но не только это определило в данном случае выбор генерала Тарханова, — в молодом чекисте имелись как раз те качества, которые при выполнении предстоящего задания могли весьма пригодиться: отличался он наблюдательностью, терпением и склонностью к анализу, которую его товарищи по работе иногда дружески вышучивали как неуместную тягу к «философствованию».
Поезд из Москвы, с которым Пчелин приехал в Пореченск, прибыл туда утром. Пчелин погулял по вокзалу, посидел некоторое время в ресторане, прошел в помещение, где таможенники привычно быстро проводили досмотр багажа, полистал книги, продававшиеся в киоске, походил, послушал и лишь потом отправился по адресу, полученному им в Москве. Инструкция генерала Тарханова была абсолютно ясной: вести жизнь частного лица, не контактировать с работниками госбезопасности, в случае нужды установить связь лишь с майором Тороповым, наблюдения и поиски вести скрытно, аккуратно, чтобы никому это не бросалось в глаза. Дело в том, что генерал Тарханов хотел не только найти лазейку на границе, но и не разглашать факт обнаружения этой лазейки. Никакого шума! Пчелин отлично понимал, что старший его начальник тайне установления маршрута вражеского лазутчика придает исключительное значение, связывая с ее соблюдением какие-то свои оперативные планы.
Городок оказался небольшим. Домик, в котором поселился Пчелин, прятался за густо заросшим палисадником.
Так начались оперативные будни Пчелина в Пореченске. Пчелин снова и снова размышлял над планом своих действий, стараясь найти в нем изъян. Но нет, каждый раз он был вынужден приходить к заключению, что все правильно: «окно», через которое с той стороны, из-за кордона, к нам пришел вражеский лазутчик, по всей видимости, должно находиться именно в самом Пореченске, где-то вот тут, поблизости от Пчелина, и все дело только в том, что он не в состоянии обнаружить тщательно оберегаемый иностранной разведкой заветный «лаз» через нашу границу. Уверенность в этом крепла в Пчелине с каждым днем. Почему? Потому, что только такой вывод объяснял то, что казалось необъяснимым: враг ухитрился проникнуть к нам, а пограничники не засекли его при переправе через реку. Еще не отдавая себе отчета в том, каким может быть характер шпионского маршрута, Пчелин тем не менее был убежден, что предчувствие не обманывает его. Предчувствие основывалось на фактах, на анализе их: вдоль границы, по берегам Буга проходит линия бдительности — с той стороны пограничники Народной Польши, с этой — советские пограничники. Прибытие агента, обнаруженного Пинчуком с женщиной-проводником в лесу, по железной дороге исключено. Стало быть, он появился сначала где-то вот тут, в самом городе, на возможность чего до сих пор не обращалось внимания, поскольку такая версия считалась невероятной.
Прежде чем ответить на вопрос,
Прошла еще неделя. Пчелин не переставал надеяться. Но следует признать — эти три недели ожидания, разочарований не прошли для него даром, все в нем было напряжено до предела. И наконец настало время познакомиться с какими-то фактами местной жизни, которые могли бы быть полезны в поисках. Пчелин позвонил в областное управление государственной безопасности.
Майор Торопов оказался человеком лет тридцати пяти. Спокойный, широкоплечий, с седой прядью волос, падавшей на лоб, он заполнил собой небольшую комнатку, в которой обретался Пчелин. Пришел он рано утром, как об этом и просил капитан. Выслушав Пчелина, Торопов задумался…
Где? У кого? Кто знает что-нибудь об этом проклятом «окне»? Действительно, задача не из легких. И вдруг, уже готовясь уходить, Торопов спохватился и рассказал об одном уголовном деле, о котором пока никто в городе и не подозревал. Не так давно скоропостижно скончался сторож одного из костелов, человек фанатично религиозный. Похоронили. А вскоре после этого следователь городской прокуратуры пришел к начальству и сообщил о возникших у него подозрениях. Дело в том, что как раз накануне смерти приходил тот гражданин в горпрокуратуру, несмело пытался с кем-нибудь поговорить, потом, видимо, раздумал и ушел. Подозрение следователя решено было проверить. Приняли меры… Одним словом, подтвердилось — умер сторож от отравления синильной кислотой. Сам ли решил покончить расчеты с жизнью или угостил его кто — еще не выяснено. Да и самый факт известен лишь следователю да прокурору. Жил сторож замкнуто, одиноко. Есть у него дочка, но она живет у дальних родственников в Минске, учится там в техникуме.
В тот же день капитан Пчелин наведался в прокуратуру. Листал тощую папку — «дело». В «деле» лежало всего несколько бумажек. Пчелин слушал… Проверка возникшего подозрения была произведена органами прокуратуры тайком, так, чтобы никто, в частности церковные деятели, ничего не знали. Подозрение действительно подтвердилось, однако следствие не движется: кого допрашивать-то? Врагов у человека не было, ни ссор, ни свар не замечено. Его непосредственный, так сказать, начальник ксендз Чонка относился к нему как к родному, и это известно. Кого же подозревать? А что, если сторож по какой-то не выясненной пока причине сам отравился, по собственной воле или случайно? Опять же шум получится ни к чему, только ославишь человека. Вместо пользы один вред получится.
Доводы следователя Пчелин слушал без особого внимания: своей убедительностью они лишали это событие всякого интереса для него. И вдруг он почувствовал знакомое, еще не осознанное волнение — зарождалась страшно важная мысль. Какая? Стараясь не терять спокойствия, он вежливо взял из рук следователя «дело» и принялся перечитывать подшитые в нем документы.
Новое свидание с майором Тороповым состоялось в тот же день. На этот раз говорил Пчелин.
Из того, что он видел и слышал в городской прокуратуре, можно сделать совершенно определенные выводы… Оказалось: сторож костела скончался как раз на следующий день после того, как в двадцати километрах от Пореченска, в лесу была найдена пограничниками неизвестная женщина с немецким автоматом и обнаружен другой вражеский агент, сумевший скрыться. Простое совпадение? К сожалению, в областном управлении государственной безопасности на это обстоятельство не обратили внимания. Что же делать теперь? Пчелин предупредил: никакого шума поднимать не следует, таково указание генерала Тарханова.
Район наблюдений после этого открытия значительно сократился. Костел, буйно заросший парк за ним; в глубине парка, ближе к реке, заброшенная часовня… Пчелин инстинктивно чувствовал — именно здесь где-то лежит разгадка тайны «окна»! Нет, сказать, что он был осознанно уверен в этом, нельзя, капитан боялся увлечься призрачной надеждой, но что-то подсознательное говорило ему, что гибель сторожа костела имеет непосредственное отношение к его заданию. К тому же у него никакой иной зацепки и не было.
Однажды он довольно поздно задержался в старом парке, неподалеку от костела. Солнце уже скрылось за ветлами над Бугом, склонилось к закату. Задержался Пчелин не случайно. Скрытый кустами жимолости, он примостился на камне и внимательно смотрел на девушку, которую ранее здесь не встречал. Она сидела на скамеечке скорбная, печальная, погруженная в размышления и, казалось, ничего вокруг не замечала. Видимо, большое и еще не угасшее горе угнетало ее. Пчелин обратил внимание на такую особенность в ее поведении: она не столько плакала, сколько о чем-то размышляла, и на лице ее капитан без труда отметил растерянность, испуг, гнев, попеременно искажавшие черты. Создавалось впечатление, что она силится решить нечто жизненно важное для нее, сопряженное с чем-то невероятно трудным. Пчелин был от природы человеком душевным, — отчаяние незнакомки он почувствовал остро и, не зная, как и чем помочь ей, продолжал внимательно и с сочувствием наблюдать за ней.
Стало уже темно. Смутно белело платье девушки. Удивительно — и как это она не боится так поздно оставаться в столь неподходящем для нее месте.
Ничто не нарушало тут покоя, тишины. Пчелин продолжал выжидать, у него даже возникла тревога за юную незнакомку — все-таки одна, время уже не раннее… Сколько так прошло времени, он не знал. Неожиданно вдали послышались шаги, кто-то твердо, уверенно шел сюда по посыпанной песком дорожке. Вот грузная фигура мужчины в сутане проскользнула мимо Пчелина и остановилась. Пришедший заговорил, судя по тону — он что-то выговаривал девушке, — та еле слышно отвечала, и хотя обращалась она к пришедшему, как обращаются к священнику, почтения в ее голосе Пчелин не уловил, наоборот, она пыталась упрямо, с ожесточением в чем-то возражать тому, кого называла «святым отцом». Мужской голос, такой приторно-ласковый, полный увещевательных интонаций вначале, постепенно становился все менее любезным, а затем стал явно угрожающим. Теперь уже Пчелину удалось кое-что услышать. Ксендз решительно потребовал от девушки немедленно идти домой, прибавив при этом, что ее визиты сюда ему нежелательны, они могут обратить на себя внимание «недостойных в мире сем», вызвать кривотолки и посеять семена недоверия и подозрения к святой церкви римско-католической, чего он, духовник Ванды, не может допустить. Ксендз почти силой стащил девушку со скамейки и заставил покинуть «пристанище скорби», даже проводив ее немного. Они прошли мимо Пчелина. Капитан уже собирался подняться и последовать за ними, как ксендз неожиданно остановился в нескольких шагах от него, — дальше Ванда пошла одна, и скоро шаги ее замерли в отдалении. Ксендз, видимо, никак не мог успокоиться. «Дрянная девчонка! — прошипел он ей вслед. — Я сломлю твое упрямство… Недолго тебе бегать сюда, бросать тень на меня…» Человек в сутане повернулся и медленно направился в глубь парка.
Пчелин решил проследить за девушкой, поспешно направился к воротам кладбища, надеясь еще раз увидеть Ванду. Он успел приблизиться к воротам вовремя: погруженная в свои невеселые думы, девушка показалась в калитке. Пчелин ожидал, что вот сейчас она свернет в одну из ближайших улиц, но он ошибся. Ванда повернула к костелу. Пчелин незаметно последовал за ней. Девушка подошла к имевшейся при костеле пристройке, открыла ключом дверь и вошла внутрь. Стало быть, она жила тут, в домике, в котором обычно проживают сторожа, звонари. По-видимому, она имела какое-то отношение к костелу. Ванда, Ванда… Пчелин понял: стало быть, его неправильно информировали, дочь погибшего сторожа этого костела сейчас не в Минске, а здесь, — это она, Ванда… Та-ак… За что же ксендз, наверное, это и был Чонка, так ненавидит дочь человека, который еще недавно был его преданным слугой, чего он боится, что значат его угрозы, и вообще — почему он так боится каких-то подозрений, могущих почему-то пасть на него, служителя католической церкви, в связи со смертью отца Ванды?
Уснуть в ту ночь ему не удалось. События разворачивались не в том плане, в каком они рисовались ему ранее. В самом деле, разыскивая «окно» и сужая круг изучаемой местности, он стремился выявить людей, у которых могли в первую очередь появиться пришельцы из-за кордона, места, где они могли появиться. Однако вопрос, ранее оставленный Пчелиным на втором плане, — как, каким образом и маршрутом пробрались иностранные агенты к нам из-за кордона, из-за Буга, теперь приобретал большую важность.
Перебирая в памяти подробности встречи с ксендзом, Пчелин пытался понять, почему беседа с Вандой привела того в ярость. Вспоминая разговор Чонки с Вандой, капитан, казалось ему, раскрыл секрет его гнева: девушка что-то подозревает, возможно, не верит в естественную смерть отца. Чонка пытается убедить Ванду в том, что отец ее «почил в бозе по воле Всевышнего», «Бог дал — Бог взял». Но у Ванды, по-видимому, есть причины относиться с недоверием к заверениям ксендза. Поведение Ванды напугало и взбесило Чонку. Он явно потерял власть над собой. Что все-таки означают его слова, брошенные им после ухода Ванды? Пустая угроза раздраженного человека? Пожалуй, нет, не того сорта угроза-то, слишком серьезная. Проболтался? Кто же станет вслух говорить о своих замыслах подобного рода? А чего ему, собственно, было остерегаться? Ведь он на все сто процентов был уверен, что поблизости никого нет, кто же пойдет вечером на кладбище? Для прогулок место и время неподходящее, догадаться же, что следует опасаться специально приехавшего из Москвы некоего Пчелина, — ему, конечно, и в голову прийти не могло. Да и кто бы на его месте додумался до такого? Никто.
Отец Ванды умер от яда, а это обстоятельство в совокупности с брошенной ксендзом угрозой по-новому освещает фигуру Чонки.
Но если дело обстоит так, как оно сейчас рисуется капитану, то девушке грозит серьезная опасность. Ванду надо спасти во что бы то ни стало. Но как это сделать, не демаскируя себя? Как ему вмешаться в судьбу Ванды так, чтобы это не помешало выполнению приказа генерала Тарханова? Вмешайся Пчелин в судьбу Ванды неосторожно, с излишней поспешностью, и Чонка сумеет обнаружить его. Не следует упускать из виду — сама-то Ванда, вероятно, и не подозревает, какая угроза нависла над ней. А кто такой Чонка? Ныне это отнюдь не праздный вопрос.
И дальше, размышлял Пчелин, если Чонка как-то связан с тайной тропой, по которой к нам приходят из-за кордона иностранные лазутчики, то почему бы не предположить, что среди людей, проживающих неподалеку от костела, должен быть кто-то видевший непрошеных гостей.
Пчелину казалось, что найди он таких свидетелей-очевидцев — задача его значительно упростится. А раз так, значит, надо завести знакомство с кем-то из горожан, соседей Чонки.
Однако решение вопроса пришло с иной стороны и оттуда, откуда он меньше всего ожидал.
Совершая прогулки к Бугу, Пчелин всякий раз обращал внимание на прилепившийся на склоне холма домик, окруженный маленьким вишневым садиком и несколькими яблонями. Хозяйкой домика была старушка, которую почему-то называли юродивой. Никто ничего толком не знал о ней, жила она обособленно, дружбы ни с кем не водила. Вот эту-то старушку и встретил капитан в то памятное утро, после бессонной ночи, проведенной им в размышлениях. Высокая, худощавая, благообразно седая женщина вовсе не показалась ему юродивой. Совсем наоборот. Узнав, что ее собеседник приезжий, она любезно объяснила ему, как пройти на интересующую его улицу. Пчелин умел заводить знакомства. Вскоре он уже знал: она уроженка этого городка, вышла замуж за дворянина, офицера царской армии. Муж ее дослужился до воинского звания полковника, одно время числился в свите великого князя Николая Николаевича, но — увы! — судьба — из Петрограда пришлось отправиться за западную окраину России, где при подавлении очередного восстания он был убит. Оставшись вдовой, женщина приехала в родной городок, поселилась вот в этом жилище, и с тех пор жизнь пошла мимо нее, стороной… Произошла революция, прокатилась Гражданская война, прогремела Великая Отечественная война, а она ни о чем не хотела знать, растила вишни и любовалась цветами, в изобилии росшими на склоне холма. Долгими часами могла она сидеть на одном месте, углубившись в свои думы. Она упорно ничего, желала знать о жизни, бушующей за ее окном, жила воспоминаниями далекого счастья короткой молодости в любви, в блеске петроградских дворцов. Впрочем, она любила Пореченск, ставший ее прибежищем в годы одиночества, внутренней опустошенности и нужды.
— Я жила во-он в том замке, — говорила она, протягивая руку на запад, туда, где на польском берегу Буга Пчелин без труда мог разглядеть развалины старинного замка. — Мы, девочки, любили прибегать сюда, на этот холм, — она показывала капитану на с в о й холм, с крошечным домиком и вишневым садиком. — Здесь всегда было прелестно.
— Позвольте, как же это вы могли с той стороны Буга прибегать сюда? — с сомнением в голосе поинтересовался Пчелин. Он сделал вид, что никак не может поверить этой женщине: река же широкая, а мост через нее, через реку-то, построили, помнится, только в прошлом году, да и мост-то через Буг — совсем в другой стороне отсюда.
— А мы туннелем, — пояснила старушка сурово, ее обидело недоверие собеседника. — Под Бугом есть подземный ход из замка…
— Туннель?
Женщина неожиданно замялась, казалось, она пожалела, что проговорилась.
— Нет, нет, никакого туннеля нет, — торопливо заговорила она. — Подземный ход существовал много лет тому назад, теперь его нет. Он весь обвалился уже тогда, когда мы, девочки, я и графиня, бегали сюда, мы еле пробирались им, а ведь с того времени прошло почти шестьдесят лет.
— Возможно, возможно, — охотно согласился Пчелин, — и где же вы выбирались из туннеля на этой стороне реки?
С женщиной что-то случилось. Или она действительно была все-таки не всегда в полном рассудке, или просто захотела уклониться от дальнейших расспросов Пчелина, судить трудно, только она неожиданно уставилась взглядом в одну точку и что-то зашептала. Капитан прислушался. С трудом ему удалось расслышать: «Черный крест… Черный крест… Это он покарал моего любимого». Шепот смолк. Старуха сидела низко опустив голову и, казалось, забыла о Пчелине. Подождав немного, он все-таки спросил:
— Так где же вы с графиней выходили из туннеля?
Женщина взглянула на него диким, отсутствующим взглядом.
— Не помню! Ничего не помню! — шепнула она и поспешно направилась к своему домику.
Итак — туннель! Вот в чем, по-видимому, разгадка. Но где же вход в него с нашей стороны Буга?
Офицеры польской контрразведки по предъявленной им фотокарточке опознали в погибшем стороже костела человека, не раз замеченного в заведении Сатановской и, в частности, в обществе нарушительницы советской границы, убитой ее спутником в лесу. Польские товарищи понятия не имели о том, что этот человек с советской территории.
Это было очень важно: таким образом, Пчелин мог теперь не сомневаться в том, что туннель под Бугом существует и им пользуются; очевидно, этим же туннелем сторож костела перебирался на территорию сопредельного государства. А раз так, то подозрение в том, что он был «устранен» из-за боязни провала, перешло в уверенность. В самом деле, чем мог быть опасен своим хозяевам сторож костела, если бы его арестовали органы государственной безопасности? В первую очередь, конечно, тем, что мог раскрыть тайный маршрут, которым сам неоднократно пользовался, и уж во вторую очередь — назвать людей, ибо сомнительно, чтобы он многих знал. Стало быть, главное — шефы покойного, уничтожая его, стремились сохранить секрет «окна» на нашей границе. Но кто же отравитель? Кто был начальником сторожа, зачем-то посылавшим его через границу? И у Пчелина и у Торопова возникло предположение — ксендз Чонка. Естественно, следовало проверить, да и проверить-то не для того, чтобы затем возбудить против служителя католической церкви уголовное дело по обвинению его в убийстве, а пока что лишь, чтобы быть уверенным в основном в том, что удалось наконец найти «лаз», так беспокоивший генерала Тарханова. Трогать же Чонку пока было нельзя, ведь факт обнаружения входа в туннель чекистами должен был остаться неизвестным зарубежной разведке.
Теперь надо было установить наблюдение за Чонкой.
— Поручим это моим людям? — предложил Торопов.
Пчелин отрицательно покачал головой:
— Нет, ксендзом займусь я сам.
Торопов озабоченно заметил:
— Не опоздать бы нам с Вандой…
Пчелин не очень уверенно ответил:
— Думаю, что он не пойдет на новое убийство так скоро — это бросилось бы в глаза окружающим, да к тому же и особых оснований для беспокойства у попа нет. — Он задумчиво потер лоб. — Откровенно говоря, я боюсь, что без знакомства с этой девушкой мне не обойтись.
Торопов шутливо сказал:
— Ну, ну, поухаживайте за ней.
— Поухаживать? Вздумай я за нею ухаживать — ее часы были бы сочтены… Чонка всполошился бы и не стал медлить. Нет, тут другое…
— Именно?
— А что, если подозрение ксендза обоснованно?
— Вы хотите сказать, что и она владеет тайной туннеля? — оживился Торопов.
— А почему бы и нет? Отец ее был человек забитый, неразвитый, он мог быть использован ксендзом, сам не понимая незаконности своих действий, и ему незачем было таиться от дочери.
— Как же вы намерены действовать дальше, товарищ капитан?
— Круг замкнулся, — задумчиво сказал Пчелин. — Постараюсь поближе познакомиться с Чонкой.
Мог ли раньше Пчелин представить себе, что когда-нибудь излюбленным местом его одиноких прогулок, да еще в вечернее время суток станет густо заросшее кустарником кладбище? Однако получилось именно так. С наступлением темноты он перебирался через ограду и маскировался где-нибудь поблизости от дорожки, по которой, как он заметил, обычно проходил ксендз. За несколько дней лишь раз ему удалось увидеть Ванду — девушка медленно шла к воротам. Но ксендза Чонку он видел каждый вечер — тот осторожно, оглядываясь, пробирался по дорожкам и скрывался в часовне. Там он оставался недолго и с теми же предосторожностями возвращался обратно. Иногда он некоторое время оставался у часовни, как бы кого-то поджидая, но никто не появлялся. Должно быть, часовня была местом встреч Чонки с кем-то, кто рано или поздно, но обязательно придет к ней. Пчелин своевременно принял меры к тому, чтобы иметь возможность слышать, о чем будет вестись беседа в часовне. И такая минута наступила. Идя, как обычно, вслед за Чонкой, капитан Пчелин почти наткнулся на закутанную в просторный плащ фигуру, притаившуюся под деревом. Как дыхание до него донеслось:
— Вы?
Ответа не было.
Еле слышно Чонка повторил:
— Пани Мария? — В его голосе Пчелин почувствовал тревогу.
— Испугался, святой отец? — послышался женский голос. — Зачем ты звал меня? Разве ты не понимаешь, что сейчас неподходящее время для наших встреч.
Увлекая женщину в часовню, ксендз поспешно сказал:
— Святой крест в опасности. Черный крест…
Черный крест? Теперь надо было послушать, о чем они будут разговаривать.
В часовне было темно, зажженная Чонкой свеча в противоположном углу светила плохо и, к сожалению, не давала Пчелину возможности рассмотреть собеседницу ксендза.
— Я не хочу брать это дело исключительно на мою ответственность, — говорил Чонка, — там, — он сделал неопределенный жест, — могут не понять, почему вместо того, чтобы приумножать количество наших людей, я уничтожаю их.
— Ванда не наша, — заметила женщина.
— Это верно, — согласился ксендз, — но ведь скажут, что я мог бы не убивать ее, а завербовать.
— Правда, — согласилась женщина, — а почему бы нам не завербовать ее?
— Боюсь, — в голосе ксендза послышались страх и злоба, — я знаю, что она все равно предала бы нас.
— Догадывается?
— Да, Ванда бросила мне в лицо обвинение… Она назвала меня убийцей ее отца. Боже, разве мог я думать, что смерть старого идиота создаст мне столько хлопот. Я уверен, она знает о существовании туннеля, она упоминала о черном кресте. Пани Мария, скажите, как же мне быть?
Женщина деловито и холодно сказала:
— Мы головой отвечаем за безопасность маршрута «Дрисса». Ванда может знать о нем и предать нас. Ванда должна умереть. Я объясню им, что ликвидировать ее было необходимо.
— Благодарю вас, — облегченно прошептал Чонка.
Женщина продолжала:
— От яда на этот раз придется отказаться… Лучше, если бы с Вандой случилось какое-то несчастье…
— Понимаю, — озабоченно сказал ксендз, — я над этим подумаю.
Мария предупредила:
— Не опоздайте, ее надо опередить. Если она успеет пойти к чекистам — мы пропали.
— Не успеет, — заверил Чонка, — завтра Господь призовет ее к себе. А теперь я должен возвратиться в мой дом.
«Завтра Господь призовет ее к себе!» Медлить было нельзя — до завтра, о котором говорил Чонка, осталось всего несколько часов…
Пчелин бросился вон из парка, перепрыгнул через ограду, и в тот же миг его тихо окликнули. Подошел майор Торопов.
— Я беспокоился за вас, — сказал он, — куда вы так стремительно бежали?
Пчелин с облегчением вздохнул — встреча с товарищем сейчас оказалась как нельзя кстати. Он поделился своими соображениями.
— Это риск, — с сомнением произнес Торопов. — Однако вы, пожалуй, правы, иного выхода нет, она должна понять вас. Идите к ней, я буду ждать вас поблизости.
Сначала Пчелин подумал, что это ему кажется, но, внимательно присмотревшись, отчетливо различил в темноте сутану ксендза, тот спешил к домику, в котором, как это знал капитан, проживала Ванда.
В первое мгновенье Пчелин не понял, зачем Чонка спешит туда, не хочет же он немедленно наброситься на девушку и убить ее… Но вслед за тем у Пчелина мелькнула новая мысль, заставившая его опрометью броситься вперед: а почему бы в самом деле Чонке не попытаться избавиться от Ванды сегодня же? Что, собственно, мешает ему уже сегодня — сегодня, а не завтра — привести в исполнение свой замысел? Именно страх и может толкнуть его на немедленное действие.
Пчелин решил во что бы то ни стало опередить Чонку.
В окно пробивался свет, Ванда дома. Пчелин проскользнул к двери и быстро вошел в комнату. Девушка сидела за столом. При виде незнакомца Ванда с испугом вскочила на ноги.
— Помогите запереть, быстро! — шепнул ей Пчелин. — Нельзя, чтобы он вошел сюда.
В его голосе было что-то, заставившее ее повиноваться, — еще не придя в себя от неожиданного визита, она подбежала и задвинула огромный засов. И вовремя — послышались торопливые шаги, кто-то с силой рванул дверь с той стороны. Пчелин и Ванда стояли не шевелясь. Дверь продолжали дергать. Послышалось приглушенное проклятие.
— Это Чонка… — шепнула девушка удивленно.
— Да, он, — подтвердил Пчелин. — И знаете, зачем он пришел? Чтобы убить вас так же, как ранее он убил вашего отца.
Неслышно они отошли в глубь комнаты и опустились на диван у стола. Чонка продолжал возиться у входа, он еще рассчитывал проникнуть в помещение.
Пчелин вполголоса рассказал девушке о свидании в часовне, свидетелем которого он оказался совсем недавно.
— Говорите, Мария? Ну, если появилась Мария, значит, они действительно решили убить меня. — Ванда зябко передернула плечами. — Но почему Чонка тотчас пошел ко мне?
— Они боятся опоздать, — сказал Пчелин и, видя, что она не понимает, пояснил: — Опасаются, что вы успеете побывать в Управлении государственной безопасности и…
— Обвинить их в смерти моего отца?
— Нет, — и открыть там тайну черного креста.
— Черного креста? — девушка в ужасе вскочила на ноги. — Они догадались…
— Да, они почти уверены, что ваш отец посвятил вас в эту тайну. — Пчелин взял девушку за плечи и усадил ее на прежнее место. И почти в то же мгновенье она сдавленно вскрикнула и в страхе отшатнулась назад. Пчелин проследил за ее напряженным взглядом — там, за окном, стоял ксендз Чонка. Прильнув к стеклу, он, по-видимому, пытался рассмотреть Ванду. Он смотрел прямо в ту сторону, где за столом сидели Пчелин и Ванда, но, как понял капитан, в полутьме видеть их не мог.
Прошло минут пять. Ксендз отошел от окна, шаги его замерли.
— Вы спасли мне жизнь, — Ванда поднялась и крепко пожала капитану руку. — Сейчас же пойду к чекистам и открою им все. — Она шагнула к двери, но Пчелин удержал ее.
— Вам никуда не надо ходить, — произнес он и протянул ей свое служебное удостоверение. — Говорите, Ванда.
Она тяжело опустилась на прежнее место, казалось, силы опять покинули ее, потом заговорила.
Все было так, как и предполагали Пчелин и Торопов: отец девушки был верующим католиком, полностью доверял ксендзу Чонке, выполнял, не задумываясь, любое его поручение, — эта-то доверчивость и погубила старика… Чонка связал его с подозрительными людьми, посылая на ту сторону границы с заданиями, о сути которых он и понятия не имел. Ксендз доверил старику тайну черного креста, заставив принести клятву в том, что он никогда и никому не откроет ее. Чонка играл на фанатичной религиозности человека, — он нуждался в преданном помощнике. Старик долго искренне верил, что тайной тропой на территорию Советского Союза с его помощью пробираются католические священники, призванные нести людям проникновенное слово Божие, наставлять их на путь истинный. Тайну черного креста — пути под Бугом, старик считал исключительно церковной. Ему и в голову не приходило, что служба ксендзу несовместима с его гражданским долгом. Но постепенно все изменилось. Началось с того, что повзрослевшей, вернувшейся с учебы из Минска Ванде бездумная преданность старика-отца католическому попу показалась оскорбительной и опасной, она стала выспрашивать его и тем самым заставила задуматься о многом. Старик впервые усомнился в том, что получаемые им от Чонки поручения носят церковный характер. Он припомнил, как однажды вместе со «святым отцом» встречал пришедшего с той стороны человека, в личности которого не мог сомневаться, — тот «посланец католической римской церкви» в прошлом служил в гестапо, занимался уничтожением мирного населения в оккупированном Пореченске. Чонка встречал его с подобострастием, а потом тот ушел с пани Марией и больше не появлялся. Старик не мог скрыть своей растерянности от этой встречи и, конечно, поделился сомнениями с ксендзом, однако тот постарался заверить его, что он ошибается, не гитлеровца он видел, а известного в Ватикане миссионера. Сторож не знал, что и думать, и замолчал. Позже Ванде он сказал, что тогда впервые не поверил Чонке. А совсем недавно, будучи по его поручению на той стороне границы, старик встретился с хорошо знакомой женщиной, занимавшейся переброской людей по тайной тропе через нашу границу. Будучи пьяной, женщина грубо высмеяла наивность старика: то, что он со всей убежденностью верующего католика воспринимает и хранит как тайну черного креста, на самом деле имеет кодированное наименование маршрут «Дрисса», по которому могут проникать шпионы. Только на днях прошел эсэсовский ублюдок, которого он и сам должен помнить еще с оккупации, недаром и кличку ему дали — Палач. Старик пришел в ужас и все рассказал дочери. Но продумать и решить, как им следует поступить, что делать, — они не успели, не прошло и двух дней после этого, как отец Ванды скоропостижно скончался. Правда, он заходил в прокуратуру, но чего-то испугался и ушел оттуда, так никому ничего и не сказав. Ванда, не имея понятия о происшествии с Годдартом и его спутницей, наверное, той самой женщиной, что информировала ее отца о маршруте «Дрисса», решила, что отец не сумел скрыть от ксендза того, что он прозрел, и в результате был уничтожен.
Вот оно что! Крест — символ религии прикрывает тайну разведки Аллена Харвуда.
Ванда пыталась скрыть от ксендза, к каким выводам она пришла, но смерть отца и связанные с нею обстоятельства неожиданно обрушились на нее с такой силой, что она растерялась и выдала себя — Чонка все понял.
— Они ведь убили моего отца, не правда ли? — с трепетом спрашивала Ванда капитана Пчелина.
— Да, убили, — и Пчелин рассказал ей о заключении врачей.
— Отец разоблачил бы их, но не успел, теперь это сделала я, — сказала она с облегчением.
— Вы еще не все сделали, — напомнил ей Пчелин. — Можете ли вы показать мне вход в туннель под Бугом?
— Да.
— Затем вам предстоит большое испытание, Ванда. Хватит ли у вас сил выдержать его?
Она безмолвно сжала руки, и это было красноречивее слов.
Пчелин пояснил:
— Вы должны будете уехать отсюда, ну, хотя бы к родственникам в Минск завтра же, иначе вам здесь несдобровать. Но уехать надо так, чтобы ваш отъезд не походил на бегство. Постарайтесь обмануть Чонку, пусть он не догадается о настоящих причинах вашего отъезда, пусть думает, что вы ничего толком не поняли, со всем примирились… Вы даже извинитесь перед ним за некоторую резкость, допущенную вами под влиянием постигшего вас горя. Не бойтесь, я приму все меры к тому, чтобы за это время с вами ничего не произошло, Ванда.
— Благодарю вас.
— А теперь нам надо идти. Постараюсь, чтобы Чонка не заметил меня.
— Подождите, — прошептала девушка и скользнула вперед. — Тут есть лестница наверх. Я посмотрю.
Через минуту она позвала Пчелина, подвела к крошечному окошку.
— Смотрите, он следит за мной, — шепнула девушка.
Присмотревшись, Пчелин увидел притаившуюся под деревом фигуру человека. Был ли это ксендз Чонка? Ванда решительно утверждала, что это он, что она узнает его. Да, собственно, кому другому потребовалось бы следить за Вандой?
Возвратившись в комнату, Пчелин задумчиво сказал:
— Чонка заставляет нас зря терять время. А ведь нам надо спешить… Вы обещали проводить меня к входу в туннель под Бугом и открыть тайну черного креста. Мы должны успеть сделать это сегодня ночью, днем вам придется уехать отсюда.
— К черному кресту мы пойдем сейчас, — произнесла она хрипло, с усилием. — Черный крест погубил мою семью, убил моего отца… Там вход в туннель. Чонка не знает, что из этой комнаты есть потайной ход. Отец никому, кроме меня, не говорил об этом.
Вслед за девушкой капитан спустился в подвал. Ванда прошла в дальний угол, отбросила в сторону старое тряпье и склонилась над полом. При слабом свете электрического фонарика Пчелин увидел чугунную плиту с кольцом посередине. Вдвоем они подняли плиту — снизу пахнуло сыростью и невыразимо тяжелым запахом болотной гнили.
— Спускайтесь, я — за вами, — сказала девушка.
На минуту, лишь на одну минуту, у Пчелина мелькнула мысль о том, что черный крест может погубить и его. Не ловушка ли это? Вот сейчас он вступит на шаткие ступени ветхой деревянной лестницы, ведущей неизвестно куда, а сверху упадет на прежнее место чугунная плита… Неужели интуиция капитана, которую частенько вышучивали товарищи по чекистской работе, на этот раз подведет его? Нет, нет, он твердо верил этой девушке, он чувствовал, что она неспособна на вероломство. Пчелин решительно шагнул к краю колодца, но Ванда мягко остановила его.
— Плиту следует закрыть, — сказала она, — вам легче будет сделать это. Поэтому я пойду впереди.
Колодец оказался довольно глубоким, а лестница надставленной.
Они шли глубоко под землей. Со стен и потолка сочилась вода. Подземный коридор несколько раз прерывался крутыми ступенями, ведущими вверх. Смрад не давал возможности дышать.
И вот опять каменные ступени. Ванда поднялась по ним, и только теперь Пчелин заметил, что они стоят у какой-то стены.
— Пришли, — шепнула Ванда.
Капитан увидел, как она отпирала узкую железную дверь. Вслед за девушкой он шагнул вперед и очутился в незнакомом помещении. В окна, высокие и узкие, забранные железными решетками, просачивался мутный ночной свет.
— Где мы? — тихо осведомился Пчелин.
— В часовне.
Конечно же, как он не мог догадаться об этом сам? Ведь именно здесь совсем недавно совещались ксендз Чонка и неизвестная женщина по имени Мария.
Ванда снова направилась вперед, увлекая за собой и его. Капитан понял, она направляется к алтарю. К его удивлению, стрельчатая металлическая дверь оказалась запертой на замок, но и для этой двери ключ у девушки нашелся. Ванда рванула в сторону портьеру, и Пчелин вошел в новое помещение — небольшую, узкую, как щель, комнату с высоким потолком, без окон. В дальнем углу виднелся аналой, а на выкрашенной белой известью стене за ним — огромное изображение черного креста-распятия.
Пчелин чувствовал, как нарастает волнение девушки, вот она точно обессиленная прислонилась к притолоке и молча протянула руку вперед, туда, где под несильным светом карманного фонарика зловеще блестел черной краской гигантский крест на стене. Капитан понимал состояние своей спутницы: секрет черного креста недавно стоил жизни ее отцу.
Ванда подошла к аналою, склонилась над ним, и часть стены с изображением черного креста ушла в сторону.
— Здесь, — почти беззвучно прошептала девушка.
Перед Пчелиным темнело отверстие, из которого несло уже знакомым ему запахом затхлой гнили и смрада.
Так вот оно где — «окно», лазейка, которой воспользовался Аллен Харвуд на нашей западной границе! Пчелин уже знал, что ждет его впереди, и быстро начал спускаться в туннель. Ванда не отставала от него ни на шаг. Теперь они двигались под Бугом, и от сознания, что он идет по маршруту «Дрисса», по пути, которым пришел недавно на нашу землю лазутчик и убийца, капитан Пчелин не мог не испытать чувства удовлетворения — задание генерала Тарханова им все-таки выполнено!
Они шли узким, извилистым подземным коридором, полным воды и запаха тлена, перелезали через завалы и большие, неизвестно как и когда появившиеся тут валуны.
Потом снова поднялись по каменным ступеням и очутились у стены. Ванда привела в движение невидимый механизм, в стене открылась ранее не замеченная Пчелиным дверь. Капитану почему-то казалось, что вот сейчас они войдут в часовенку, но нет — они оказались в узкой, как щель, комнате, точной копии той, что покинули в Пореченске.
Войдя в помещение, капитан за своей спиной на стене обнаружил зловещее изображение огромного черного креста, а прямо перед собой высокое, забранное железными прутьями окно. Он подошел к нему. Начинало светать. Непосредственно под окном, а также справа и слева от него проступали руины старинного замка, того самого, о котором ему говорила «юродивая», а в нескольких шагах от развалин возвышалась громада с башней-каланчой — заведение Сатановской, бывшей возлюбленной Грина.
Гейм находился в кабинете Прайса, когда тому вручили телеграмму. Прайс пробежал глазами текст телеграммы.
— Профессор Райт!.. Кто бы мог ожидать… — он отшвырнул от себя телеграмму, бессильно поник, потом, как это с ним обычно бывало, в ярости вскочил на ноги и схватил трубку телефона. По его знаку Гейм удалился.
Друзья много думали о том, что могло случиться на Земле Бэтси. Гейм беспокоился о Чармиан, ведь она тоже там, вместе с Райтом. Боб Финчли, как мог, успокаивал приятеля, хотя у него самого на сердце было тяжело, он отлично знал: с Прайсом шутки плохи, и если Райт как-то раскрыл себя как враг затей «короля урана»…
На следующий день летчики шли берегом реки Гудзон и увидели мчавшийся по автостраде огромный черный автомобиль. Рядом с шофером сидел управляющий Прайсхилла круглолицый, розовощекий Вуд, а на месте пассажира профессор Райт. Автомобиль с предельной скоростью промчался по автостраде и исчез в воротах поместья Прайса.
Гейм и Финчли встревожились: после гневного восклицания Уильяма Прайса по адресу Райта встреча проштрафившегося ученого самим управляющим могла быть отнюдь не свидетельством уважения к нему, но ученый, видимо, ничего не подозревал. За стеклами очков блеснули на миг его глаза — светлые, спокойные.
Летчики поспешили возвратиться на виллу и осторожно разузнали, куда поместили профессора. Одновременно им удалось установить, что принять Райта Прайс не успел, ему срочно пришлось отбыть в Вашингтон.
Зная повадки управляющего Вуда, летчики не спешили.
Солнце медленно спускалось над необъятно широкой рекой, деревья отбросили длинные тени, дохнуло прохладой. Потом огненный шар коснулся свинцовой глади воды и будто зажег ее — на далеком горизонте ослепительно яркими брызгами вспыхнули золотистые, белые и фиолетовые широкие полосы вдоль Гудзона. Постепенно солнце стало красным, но тускнело, лишенное лучей, оно как бы медленно погружалось в тихие воды реки. Сумрак пал на обширные парки Прайсхилла.
Вилла тщательно охранялась. В отсутствие хозяина, надо полагать, Томас Вуд будет особенно бдительным. Можно было не сомневаться, что он глаз не спускает с ученого. Риск представлялся слишком большим: малейшая неосторожность могла разоблачить их и вместе с тем поставить на край гибели и Райта и Чармиан. Как же быть, что делать?
Гейм решил не медлить, и как только на небе появились звезды, он в сопровождении верного Боба Финчли отправился в путь. Тихо открыв дверь, ведущую прямо из занимаемой ими комнаты на крутую каменную лестницу, они коридором прокрались в основное здание. Летчиков ободряло то обстоятельство, что, охраняя доступ на территорию виллы, Томас Вуд не беспокоился насчет того, что с Райтом попытается повидаться кто-то из уже находящихся на вилле, — а о том, что Гейм знаком с ученым, он не имел ни малейшего представления.
Профессор Райт не выразил изумления при виде Гейма, он знал, что летчик проживает где-то здесь, и был уверен: капитан постарается повидаться с ним. Райт передал друзьям привет от Чармиан и успокоил их: никакой опасности ему, как он полагал, у Прайса не грозит… Райт рассказал о том, что ему удалось узнать за короткий срок.
Итак, Землей Бэтси Уильям Прайс назвал приобретенный им обширный участок в северо-восточной части Аляски, на побережье Северного Ледовитого океана. Участок этот, названный Прайсом так в честь его дочери, строго охраняется, внешнему миру неизвестно даже о его существовании. Земля Бэтси — это комплекс возведенных по приказу Прайса заводов, лабораторий, складов. Работы там возглавляет инженер Норрис, он строит космические корабли, на которых собирается отправить в космос специально отобранных летчиков-офицеров, «парней Прайса». Свои корабли Норрис пытается построить кое-как, лишь бы поскорее. Райт обратил внимание: хотя Норрис полностью игнорировал при постройке своих кораблей элементарную безопасность будущих космонавтов, он не забыл сконструировать корабли такими, чтобы они были в состоянии нести на борту оружие. Нет, не бомбы для сбрасывания на Землю, а ракеты класса «космос-космос». Стало быть, перед «парнями Прайса» ставятся задачи отнюдь не научного характера, они должны будут то ли вступить в схватку с кем-то, то ли просто на кого-то неожиданно напасть и ударами ракет уничтожить. Нетрудно догадаться, против кого готовит их Прайс.
Отправляясь на Землю Бэтси, Райт был заранее готов к чему угодно, однако новый зловещий замысел Прайса поразил его своей подлостью и бесчеловечностью. Райт хорошо понимал — осуществить эту преступную затею Прайсу вряд ли удастся: во-первых, даже приблизительно было невозможно сказать, удастся ли Норрису вывести его сооружения на орбиту вокруг Земли; во-вторых, русские уже посылают на орбиты свои обитаемые и управляемые космические станции. А у Норриса нет еще нужных двигателей, не решены важнейшие проблемы, и сколько бы Прайс ни рвался к звездам со своими ракетами — у него, по-видимому, ничего не получится. И все же — чем черт не шутит! — ведь и деньги и люди у него имеются. Как эксперт-консультант, Райт отказался одобрить и утвердить то, над чем упорно трудится Норрис: он заявил, что не может взять на себя ответственность за жизнь людей, которым придется в построенных Норрисом аппаратах уйти в космос, поскольку они будут совершенно лишены защиты от воздействия проникающей радиации любого вида. Он при этом пояснил Норрису:
— Исследования, проведенные с помощью искусственных спутников, показали, что наша планета окружена двумя поясами радиоактивных излучений. В восточном полушарии внутренний пояс радиации находится на высоте полутора тысяч километров, а над нашим, западным полушарием, на высоте всего пятисот. Второй, внешний пояс, удален от нас на расстояние, равное нескольким земным радиусам. Русские ученые установили: существует земное излучение внутренней зоны с протонами большой энергии, которые могут проникать даже через стальную броню толщиной в сантиметр. Потоки радиоактивного излучения внутренней зоны по их мощности во много раз превосходят потоки космического излучения.
Райт подчеркнул: космического излучения, не ослабленного сопротивлением земной атмосферы. Райт сказал Норрису:
— Вы представляете себе, что это за дьявольская сила? Я мог бы и не поверить русским, но опыты и нашего, американского физика Ван Аллена подтвердили их выводы. Проникающая способность заряженных частиц внешней зоны сама по себе не так уж велика, но эти частицы образуют мощные электронные потоки исключительной интенсивности, а это вполне реальная опасность для жизни человека, и не учитывать эту опасность при постройке космических кораблей нельзя.
По словам Норриса, Прайс все это знает, учел при этом одну деталь: в окружающих планету радиационных поясах имеется «дыра» — над полюсом, используя которую и можно избежать гибели его «парней», закупоренных в металлических посудинах.
Райт продолжал настаивать на необходимости проведения предварительно некоторой научно-исследовательской работы и на изменении конструкции космических кораблей с учетом защиты космонавтов от радиации. Поспешность должна быть разумной, возражал Райт, нельзя становиться на путь авантюр, во всяком случае, лично он этому способствовать не желает, и если Прайс действительно намерен послать в космос летающие гробы, то совершенно непонятно, зачем ему потребовался он, Райт, в качестве консультанта. Раздраженный сопротивлением профессора, Норрис сослался на категорическое распоряжение Прайса — спешить, изо всех сил спешить, чтобы опередить русских, послать в космическое пространство целую команду его «парней», которым перед самым стартом он скажет, как и что им надлежит сделать в случае, если русские будут продолжать выводить на орбиты свои космические лаборатории с учеными на борту. И не в амбиции тут дело, у Прайса имеются свои соображения: хозяином космического пространства, по крайней мере ближайшего к Земле, он намерен быть сам. Вот почему он и спешит с посылкой на орбиты вокруг Земли своих парней, они должны будут накрепко закрыть выход в космос кого бы то ни было. В пылу спора с Райтом Норрис наговорил много лишнего, о чем он после, наверное, пожалел. Между прочим, он сказал, что с той же целью — «не пустить русских в небо» — Прайс пытается создать какие-то «установки» в цехах предприятия, переброшенного недавно на Землю Бэтси с Брайт-ривер, однако пока у него ничего не получается.
Норрису так и не удалось уломать Райта склонить его на свою сторону — профессор остался непреклонным: если вы пускаетесь на заведомую авантюру — ваше дело, и моих заключений тут не требуется; если же вы, заранее обрекая ваших будущих космонавтов на смерть, хотите затем вину свалить на меня, прикрыться вырванным у меня «заключением», то из этого ничего не получится, использовать свое, широко известное в научном мире имя он, Райт, не позволит и на явное преступление не пойдет. Тогда Норрис сообщил Прайсу о том, будто Райт срывает ему работу, и Прайс вызвал профессора сюда, в Прайсхилл, для беседы.
Гейм предостерег Райта, напомнил ему о судьбе профессора Старка — тот также был приглашен сюда под предлогом каких-то переговоров и живым отсюда не вышел.
Райт поблагодарил друзей за беспокойство о нем, заверил их, что он будет настороже.
— Я не дам Прайсу понять, что разобрался в нем, знаю все то, о чем я вам только что рассказывал, и таким образом у него не окажется причины что-либо замышлять против меня. Я ни одним словом не проговорюсь о том, что сгоряча говорил мне Норрис. Полагаю, Норрис об этом не рискнет информировать Прайса. Я буду твердо стоять на позициях ученого и не отойду от положений контракта, подписанного мной и Прайсом.
Финчли задумчиво произнес:
— Слишком все это фантастично, — он даже потер лоб, — как только люди могут додуматься до такого…
— Прайс и Норрис — это не совсем «люди», — заметил Гейм. — К тому же мы знаем: мысли Прайса на протяжении уже ряда лет направлены именно на овладение космосом, на то, чтобы получить возможность диктовать свою волю «красным». Мы должны наметить наш план действий, следует немедля что-то предпринять. Что думаете по этому поводу вы? — обратился он к профессору.
Райт медленно, не спеша заговорил:
— Я предложил бы не торопиться: знаем мы пока весьма мало, никакими документами не располагаем. Это одно. Второе — есть опасность и такого рода — если через нас с вами сведения о Земле Бэтси станут известны другим, а от них ненароком просочатся и дойдут до ищеек Уильяма Прайса — положение изменится не в нашу пользу. Прайс примет меры, и мы ничего не добьемся, лишь раньше времени поставим себя под угрозу, а особенно Чармиан, на которую я возлагаю большие надежды… Мы можем проиграть, если поспешим, сейчас наша задача — по-настоящему проникнуть в тайны Прайса, получить в свое распоряжение документы.
Условившись о следующей встрече, летчики покинули Райта.
До отъезда на выполнение задания остались считанные часы. На этот раз самочувствие Грина было неважное. Напрасно он старался убедить себя, что все будет в порядке. Мысленно он много раз говорил себе: неудача с проведением операции «Шедоу» обернется для него трагедией, может стоить ему жизни, но эти не высказанные вслух слова не задевали его сознания, он воспринимал их так, как если бы они относились не к нему, а к одному из тех, кого ему часто приходилось посылать в рискованный путь. Он постоянно твердил их своим агентам, и они, слова-угрозы, как-то стерлись, потеряли для него свою остроту. Однако так продолжалось только до тех пор, пока не настала пора самому отправляться на проведение операции. Теперь уже не он, а ему говорили о расплате за провал, говорили Прайс и Харвуд, и он знал: они не шутят. Оказалось — руководить разведывательным центром — это одно дело, и совсем другое — очутиться на положении рядового разведчика, вынужденного с первых же шагов рисковать своей шкурой. Грин сейчас это хорошо почувствовал и испугался.
Время хотя и необходимых, но все же нудных лекций специалистов, приставленных к нему Прайсом, прошло, легенда придумана и соответственно «подработана»: появились и загар и мозоли, все, казалось, было продумано до мелочей. Но покой не приходил.
Во всем, безусловно, виноват Годдарт. Если бы Годдарт не упустил Можайцева — Грину не пришлось бы рисковать жизнью. Однако прославленный разведчик Годдарт дважды оказался бит — не сумев удержать инженера Можайцева в Брайт-ривер, а затем поймать его в Норвегии. Теперь, очевидно, Можайцев находится на территории Советского Союза, и его еще придется разыскивать там. Но главное — операция «Шедоу». Грин и раньше отлично понимал, что когда-нибудь ею придется заняться, но, во-первых, это могло бы быть и не так скоро, во-вторых, он никогда не думал, что дело обернется круто и в советский капкан придется лезть не кому-нибудь, а ему самому. И трудно сказать, кто сегодня в выигрыше — Годдарт, который как-никак сумел уже пробраться в Россию и устроиться в редакцию журнала «Космос», или он, Грин, которому еще предстоит пройти длинный путь от двери вот этой квартиры до явки в Москве. Все эти недели, тянувшиеся как вечность, Грин размышлял о том, как безопаснее миновать «линию бдительности» на советском побережье Ледовитого океана, и наконец разработал детальный план. План казался ему идеальным, но когда до отъезда из Штатов остались считанные часы — у него появились сомнения, и он был вынужден признаться себе, что просто испугался. Черт возьми, это было ново! Грин всегда верил в свои таланты разведчика, в умение быть хладнокровным при любых обстоятельствах, в способность убить и продать не задумываясь. Но в его голову никогда раньше не приходила мысль о том, что его самого могут продать и убить. Это почему-то начисто исключалось, хотя почему именно исключалось, Грин и сам сейчас никак не мог понять.
Он всегда думал только о деньгах, но, дьявол побери, деньги сами по себе не давали ему счастья, втайне он мечтал о чем-то лучезарно прекрасном, что обязательно ждет его впереди, о том, по существу, неосознанном, для чего стоит и рисковать и мучиться. Люси буквально пожирала его жалованье, она без устали колесила по московским комиссионным и антикварным магазинам. И лишь теперь Грин почувствовал себя оскорбленным: разве следовало платить пустотой за безделушки из хрусталя и фарфора, которые приобретала нелюбимая жена? А жизнь уходила, большая ее половина оказалась прожитой зря. Может быть, поэтому он и считал себя смелым — ему же было безразлично все, за исключением долларов и рангов. А так как доллары и ранги давались за разведывательную работу — он никогда не думал об опасностях и риске, они считались неизбежными. Но вот что-то в нем надломилось. Наверное, это в нем назревало давно, он сам не замечал того, что творится у него внутри. Как бы то ни было, хлопоты с операцией «Шедоу», поездка в Штаты заставили его думать о прошлом и о будущем, и он испугался, испугался потому, что ни равнодушия, ни хладнокровия, ни безразличия в себе уже не нашел. Испугался потому, что слишком, как никогда ранее, хотел выжить. Порой Грину казалось, что его прошлая жизнь была сплошной ошибкой, но свернуть с пути разведчика было невозможно, да он, по существу, и не хотел этого. Нет, нет, он должен найти в себе силы для того, чтобы провести операцию «Шедоу», разработанную Харвудом. И он пойдет, и он будет шпионить и убивать там, на советской земле, тех, кого прикажут Харвуд и Прайс. Иного выхода нет. Сейчас он лишь пытался понять — для чего, так сказать, в личном плане, он должен изо всех сил стараться выполнить приказ Харвуда и Прайса. Какую выгоду для себя может извлечь он, Грин, в результате успешного осуществления операции «Шедоу» — «Тень человека»? Над этим разведчик много думал в дни отпуска, проведенного им в Нью-Йорке. Сомнения, колебания, досада, страх — нахлынули на него, но Грин не сдался… Когда пришел час — он сел в поезд и отправился в Прайсхилл, предстоял далекий путь в Советский Союз. К тому времени, когда Грин ехал на вокзал, он уже чувствовал себя прежним, таким же, каким был раньше, готовым на все: обмануть, выкрасть, убить… Ему казалось, что наконец-то он знает, во имя чего и дальше будет оставаться послушным орудием в руках Прайса и Харвуда: он мечтал заработать доллары, много долларов для того, чтобы послать к черту опостылевшую Люси вместе с ее папашей. Он добьется развода в начнет жизнь сначала, возможно, тогда ему не захочется рисковать больше, но вряд ли Харвуд отпустит его просто так.
Неожиданно возникшая смутная мечта о какой-то новой жизни представлялась Грину символом его обновления и источником того, что он ошибочно считал мужеством, хотя в глубине души он не мог не понимать: одного этого мало, очень мало для того, чтобы оправдать шпионаж, предательство, убийства, которыми ему приходилось заниматься до сих пор и придется заниматься снова, как только удастся благополучно пробраться на советскую территорию. Но ведь ничего иного у него все равно нет! Настоящему моральному обновлению прийти к нему было неоткуда. Пойти вместе со своим народом, не желающим никакой войны, уважающим советских людей, Грин не мог — для этого у него не нашлось ни сил, ни желания.
— В течение ближайших нескольких лет мы запустим в небо пятьсот искусственных спутников-шпионов, однако ни один из них не в состоянии выследить сверху интересующих меня людей и затем осторожно, не оставляя улик, завладеть нужными мне документами. Это придется сделать вам, мистер Грин. — Уильям Прайс немигающими глазами уставился на разведчика. — Я знаю, вам, особенно после отдыха в Нью-Йорке, — старик игриво усмехнулся, — не хотелось бы рисковать жизнью.
Ого, Грин не зря опасался: по-видимому, с него не спускали глаз и Харвуд и Прайс…
— …но я верю в ваше благоразумие, — заключил Прайс сухо.
— Я выполню любое ваше приказание, — сказал Грин с неподдельной искренностью. Действительно, он жил уже только предстоящей операцией… «Тень человека»! Лучше не выразишь суть замысла и Прайса и Харвуда: и он, Грин, и его помощники там, на советской земле, должны быть для КГБ не больше как тенью, мимолетной, незримой, неуловимой. И тогда — успех обеспечен, успех и деньги, толстые пачки долларов.
Прайс вскочил с кресла, маленькими шажками заметался по устланному коврами кабинету. Казалось, погруженный в занимавшие его размышления, он совсем забыл о присутствии Грина. Так продолжалось довольно долго. Потом он забрался на свое сиденье и вскинул на разведчика глаза, — серые, почти скрытые в складках старчески обвисшей кожи. Заговорил:
— Я далек от политики. Но меня сейчас интересует не допустить того, чтобы русские в ближайшее время установили на околоземных орбитах дежурство своих так называемых космических лабораторий с человеком на борту… кораблей, которые будут управляться космонавтами, по их воле менять орбиты, совершать различные маневры. Наличие такого рода космических аппаратов русских над планетой будет иметь самые нежелательные для меня последствия. Этого я не могу допустить, ни в коем случае!.. Недавно я присутствовал на совещании у наших генералов. Все дело в том, что русские оказались умнее — они уделили большое внимание именно околоземному космическому пространству, изучению и освоению ближнего космоса, созданию обитаемых орбитальных станций. И это, как меня убеждают, их мирная программа использования космоса. Но меня, Прайса, не проведешь! Мирный космос — это чепуха. Я уверен, что русские хотят отвлечь нас своими космическими мирными программами. А их наверняка интересует не только мирный космос, и я должен знать их истинные устремления, Необходимо помешать им в этом. И вы, Грин, должны помочь мне.
— Слушаюсь, сэр!
— Сегодня вы отправляетесь на выполнение задания… «Шедоу»…
— Слушаюсь, сэр!
Неожиданно физиономия Прайса приняла постное выражение, глаза уставились в потолок.
— Всевышний не оставит нас, — произнес он, стискивая руками край письменного стола. Беспокойно поворочавшись в кресле, сказал неожиданно сердито: — Сейчас Скаддер проводит вас в мой ангар, мой личный пилот капитан Гейм имеет инструкции. В соответствующий момент вы увидите милый вашему сердцу самолет Дулиттла.
— Гуд бай, сэр, — несколько растерянно произнес Грин и вышел в приемную. Скаддер действительно ожидал его.
Самолет летел на большой высоте. Капитан Стивен Гейм упорно пытался разгадать, почему Уильям Прайс приказал именно ему доставить Грина в пункт, указанный в полученной им письменной инструкции, почему Грин не воспользовался возможностями покинуть Штаты на самолете военно-воздушных сил или Центрального разведывательного управления? Очевидно, Прайс счел целесообразным прервать всякие связи Грина с внешним миром непосредственно в Прайсхилле. Но с какой целью? Чтобы сохранить в тайне начало какой-то шпионской операции? Но кто знает, когда и где должна эта операция начаться и не началась ли она уже? Гейм и его бортмеханик и друг Боб Финчли ничуть не сомневались в том, что разведчик Грин и прибыл из Москвы в Штаты и покидает теперь свою страну по воле Уильяма Прайса. Они никак не могли отделаться от мысли, что очередная миссия Грина как-то связана с исчезновением русского инженера Можайцева с секретного завода в Брайт-ривер. Куда же теперь направляется шпион Грин? Конечно, в Советский Союз. Но почему же, в таком случае, приказано доставить его на Гавайи? Дальше, — каким образом и каким маршрутом приказано Грину пробраться на территорию Советской России? Вопросов было много, а ответов не находилось.
Бездонная, слегка затуманенная пустота окружала их. Далеко позади остались Великие озера, горные плато с истоками могучих американских рек, глубоко внизу распростерлись отроги Скалистых гор, с невидимыми отсюда заброшенными ранчо, стальными мостами над безднами и с туннелями, по которым бегут поезда.
Великий океан мчался навстречу. Точно прошитое солнечными нитями, распростерлось внизу бесконечное серое покрывало воды. Легким движением Гейм выровнял самолет и стал набирать высоту. Теперь в действие вступала вторая инструкция Прайса — капитан Гейм вскрыл конверт… Минуту он с изумлением смотрел на бумагу, затем протянул ее Бобу Финчли: вот он — ответ на первый вопрос, — на Гавайи, оказывается, лететь незачем, в новой инструкции полет к Гонолулу отменялся, указывался иной маршрут, на север, и пункт посадки в уединенной бухте на западном берегу Аляски. В новой инструкции все было расписано по минутам. Итак, в Советский Союз Грин отправляется вовсе не с Гавайских островов!
Самолет лег на новый курс, к берегам Аляски. Справа, вдали показались очертания материка, там находилось тихоокеанское побережье Канады.
Густо поросшие колючей елью скалы круто вздымались вдоль засыпанного мокрой галькой берега. Грин с облегчением сбросил с себя высотный скафандр. Молчаливый офицер с базы указал ему на готовый к взлету вертолет. Через несколько минут разведчик снова был в воздухе. Не забираясь высоко, вертолет поднялся над выступившим в океан мысом и потянул вдоль кромки прилива на север. Гейм и Финчли внимательно наблюдали. Их миссия окончилась здесь, как только им удалось благополучно сесть на «пятачке» крошечной военной базы, о существовании которой тут, в заливе Бристоль, они никогда раньше не слышали. Пока Боб Финчли следил за тем, как заправляют их самолет, Гейм окончательно уточнял детали обратного полета, — лететь прежним курсом, естественно, не было никакой нужды. Обоих летчиков крайне занимало в настоящий момент другое — куда отправился Грин. Можно было не сомневаться, что борт вертолета он скоро оставит, — каким же транспортным средством воспользуется разведчик для своего дальнейшего путешествия? Чтобы иметь возможность установить это, следовало поспешить с заправкой самолета горючим, но именно потому, что сейчас летчикам была дорога каждая секунда, им казалось, что баки наполняются как никогда медленно. Наконец все закончено, получено разрешение на вылет. Старт! Набирая высоту, Гейм делал спирали все шире и шире — ему хотелось проследить за геликоптером так, чтобы это не бросилось в глаза наблюдателям на базе, не вызвало никаких подозрений. Однако сколько летчики ни ощупывали биноклями побережье — вертолета с Грином нигде не было, он как сквозь землю провалился. Стало быть, они все-таки опоздали! С огорчением Гейм повернул штурвал, пора ложиться на заданный курс, на юго-восток, и в тот же миг Боб, милый «крепыш Боб» подал знак: вертолет находился далеко в море и в эту минуту медленно поднимался над палубными надстройками подводной лодки. Так вот оно что — подводная лодка! Через считанные мгновения самолет промчался над интересовавшим летчиков квадратом океана: вертолет уходил по направлению к базе, последний человек покинул палубу подлодки, закрылся люк, судно стало погружаться. Летчики успели заметить: на боевой рубке не было никаких опознавательных знаков.
По отсекам разнесся сигнал тревоги. Срочное погружение! Люк наверху захлопнулся.
Почему лодка с такой поспешностью ушла под воду?
Командир встретил Грина в помещении центрального поста. Оторвавшись от перископа, озабоченно произнес:
— Самолет. В эти минуты над нами не должно быть никакого самолета…
Грин с усмешкой сказал:
— Не беспокойтесь — за пилота я ручаюсь. Он доставил меня в залив Бристоль.
— Но… — командир казался все еще озабоченным.
— Личный пилот мистера Уильяма Прайса, — пояснил Грин. — Его нам опасаться незачем.
Командир в раздумье покачал головой и протянул Грину руку:
— Капитан третьего ранга Каррайт.
Грин с любопытством вскинул на него глаза: это имя ему было знакомо. Капитан понял взгляд разведчика и, скупо улыбнувшись, пояснил:
— Я его сын, сэр.
Так вот на кого он похож! Джеймса Каррайта, морского офицера и старого разведчика, Грин в свое время встречал довольно часто. Кто-то даже говорил Грину, что Каррайт погиб на территории Китая, куда был заслан Прайсом. Джеймс отдал жизнь во имя интересов «короля урана», его сын, оказывается, тоже служит Прайсу. Грин внимательно посмотрел на стоящего перед ним человека: такое же, как у Джеймса, квадратное лицо с оттопыренными ушами и невыразительными серыми глазами под бесцветными дугами бровей, широкий разворот плеч, разве только ростом капитан был пониже своего отца.
Командир отдал распоряжения дежурному офицеру и пригласил Грина пройти в отведенную для него каюту.
Электрические лампочки горели тускло и освещали узкие коридорчики, забитые приборами и всевозможными припасами. И хотя совсем недавно через рубочные люки в лодку поступал свежий воздух — уже сейчас дышать приходилось вызывающей тошноту сладковатой смесью запахов технических масел и пищи.
Указав на одну из дверей с торчащим в ней ключом, Каррайт сказал:
— Вот ваша каюта, сэр. Располагайтесь. Вам, наверное, нужно отдохнуть. Моя каюта напротив вашей. — Командир поклонился и оставил Грина одного.
Грин закрыл дверь каюты и тяжело опустился на диван — перехода через Северный Ледовитый океан он боялся.
Лодка шла под водой, движения ее почти не чувствовалось. Было необычно тихо, лишь изредка кто-то проходил по коридору.
Так начался поход к советским берегам. По привычке Грин старался поменьше показываться экипажу лодки, состоявшему, по-видимому, из нескольких десятков человек, целыми днями валялся на диване, читал отчеты о походах этим же маршрутом американских атомных подводных лодок «Наутилус» и «Сарго», о плавании в Арктике атомной подводной лодки «Скейт» и снова без конца продумывал детали своего предстоящего прорыва через советскую границу.
Богатые котиками и тюленями острова Прибылова давно остались позади. Подводная лодка двигалась южнее острова Лаврентия в залив Нортон.
Помимо обычных на лодке имелось несколько эхолотов специально для измерения расстояния от лодки до находящегося над нею льда. За ледяными полями можно было следить и с помощью наружной телевизионной камеры, — на экране льды были похожи на облака.
Поздно ночью подлодка вошла в Берингов пролив. Над морем стоял туман, но с помощью радиолокатора не составило труда определить местонахождение — неподалеку в северном направлении виднелись острова Диомида — один из них принадлежит Советскому Союзу, другой — Соединенным Штатам, тут, возле них, проходит граница между двумя государствами. В этом месте гигантские материки Азии и Америки отделяются друг от друга узким Беринговым проливом.
Как сообщил Грину капитан Каррайт, лодке предстояло пройти дальше Чукотским морем и на траверзе мыса Барроу повернуть на северо-восток. Задача нелегкая: как утверждали летчики расположенных вдоль побережья Аляски авиасоединений, ледяные поля продвинулись далеко на юг, и все побережье за мысом Барроу забито паковым льдом. Штурман проложил курс вдоль самой кромки моря Бофорта. Грин ломал себе голову, пытаясь догадаться, куда именно направляется Каррайт и где он увидит наконец амфибию Дуллитла.
Командир теперь не покидал центральный пост. Эхолот порой показывал столь незначительные глубины, что Грин поневоле зябко ежился. Несмотря на опыт и хладнокровие Каррайта, однажды чуть было не произошла катастрофа. Эхолот показывал глубину в сорок восемь метров. Осадка льдов, под которыми продвигалась подлодка, достигала всего трех-четырех метров. Казалось, волноваться не было оснований, но Каррайт и Грин продолжали с тревогой всматриваться в темно-зеленое поле радиолокационного экрана. Внезапно впереди отчетливо вырисовались контуры огромной подводной скалы, уходившей на глубину почти в двадцать метров. С непостижимой быстротой скала надвигалась. Каррайт тотчас приказал застопорить двигатели, а затем лодка легла на обратный курс и погрузилась на глубину почти в сорок три метра. Сорок три метра — почему именно сорок три, а не сорок? Каррайт и сам этого не знал, он отдал приказание, руководствуясь интуицией.
Громада ледяной скалы наплывала на экран телевизора, постепенно заполняя его до предела. Ближе, ближе… Грин инстинктивно втянул в плечи голову и бросил взгляд на командира, — тот стоял, точно окаменевший: какие-либо приказания отдавать было поздно, да и возможностей миновать надвигающуюся громаду не имелось, как показали приборы — ледяное поле достигало в длину нескольких километров. На экране гидролокатора закрутились серые хлопья, погасли краски, его как будто покрыли темным покрывалом. Грин отлично понимал, что это значит — теперь колоссальная ледяная гора находилась как раз над подводной лодкой. Никто не знал контуров ее. Грин посмотрел на стрелку эхолота: менее полутора метров отделяло ледяное поле от лодки! Грин с тревогой огляделся — он почувствовал себя будто в мышеловке: если случайно часть ледяной горы опустится на несколько метров — тогда конец! Стояла угнетающая тишина. Тускло светили электрические лампочки, нагоняя тоску, чувство обреченности и полнейшего бессилия. Минуты проходили томительно, и никто не знал, что произойдет через секунду. Теперь все зависело от случая…
Дежурные на боевых постах вполголоса докладывали командиру новые данные.
Каррайт вынул из кармана носовой платок и с облегчением вытер покрытое холодным потом лицо… Грин понял — опасность миновала.
Каррайт сказал, ни к кому не обращаясь:
— Наше счастье, что я приказал уйти на глубину сорок три метра… Одним метром меньше — и нам бы конец.
Теперь операторы принялись за поиски полыньи и вскоре нашли ее. Снова в отсеках послышался сигнал тревоги. Грин уже знал его значение: подлодка готовилась к всплытию.
Ограждение боевой рубки пробило легкую кромку льда, и сигарообразное тело подводного корабля появилось среди бескрайних просторов Северного Ледовитого океана. Немедленно был отдраен люк боевой рубки, и командир устремился по трапу наверх, на палубу. Шумно заработали насосы — в отсеки нагнетался свежий, чистый воздух. О Грине забыли. Он стоял у трапа в помещении центрального поста и, задрав голову, точно из глубокого колодца смотрел на небо, великолепное бледно-голубое небо, кусочек которого повис над его головой в аккуратном вырезе круглого входного люка. Грин вдохнул полной грудью, и, выждав, когда трап опустел, стал карабкаться на палубу.
У Грина было неплохое зрение, ему не требовался бинокль, чтобы разглядеть и мощные льдины, проплывавшие мимо него, и темные разводья между ними. На северо-востоке значительное пространство было свободно от ледяных полей, и лишь одинокая ледяная гора величественно плыла на запад. Грани гигантской ледяной махины играли под солнцем всеми цветами радуги, зеленые, оранжевые и фиолетовые полосы извивались по ее склонам вперемежку с ярко-красными, опаловыми и ослепительно-золотистыми брызгами.
Выбирая свободные ото льда разводья, лодка продолжала двигаться вперед и вскоре очутилась в пространстве совершенно свободном от ледяных полей. И тотчас усилилась качка, белые барашки волн начали подниматься все выше, ветер стал пронзительнее. Грин неожиданно почувствовал усталость, покинул палубу и, добравшись до отведенной ему каюты, повалился на диван. В борт лодки, над самым его ухом, с силой били холодные волны Ледовитого океана, вода с беспрерывным шумом обтекала корпус подводного корабля. Ощущение легкости и радости избавления от страшной опасности, которая еще недавно угрожала гибелью кораблю, бесследно исчезло, и вместо него появилось до боли резкое чувство беспомощности. На кой черт Прайсу потребовалось посадить его в эту металлическую коробку и выбрасывать в море! А главное — как же все-таки удастся ему, Грину, пересечь линию советской границы? Грин с неожиданно возникшей неприязнью подумал о Каррайте и его помощниках: им-то что, они остановятся где-нибудь подальше от советского побережья, выбросят неизвестного и чужого им человека прочь, с облегчением отметят выполнение задания командования и спрячутся под лед. Им нет никакого дела до того, что произойдет с Грином дальше, удастся ли ему уцелеть… Они беспокоятся исключительно о собственной шкуре. Все так же дежурные будут на боевых постах, все так же временами по отсекам будут разноситься сигналы тревоги — предвестники всплытий и погружений… С помощью радиолокатора или телекамеры они имеют шанс заранее увидеть надвигающуюся на них опасность и так или иначе избежать ее. А кто предупредит об опасности его, Грина, когда он очутится на территории Советского Союза? Такого локатора еще не изобретено. Советские люди бдительны, это-то Грин отлично знал по собственному опыту, и это обстоятельство часто навевало на него смертельную тоску и тяжелые предчувствия.
С севера надвигались сплошные льды. Каррайт отдал приказ погружаться. Люк рубки задраили. Заработали насосы — в цистерны принималась забортная вода. Грин упорно думал о своем.
Так шли день за днем. Через две с половиной недели на экране радиолокатора появились контуры гористых островов — справа по борту показалась земля. Рано утром лодка в надводном положении вошла в пролив Баллантайн и направилась в крошечную бухту, на берегу которой виднелись какие-то строения. У пирса — несколько подводных лодок.
— Острова Пэрри, — пояснил разведчику капитан Каррайт, но Грин уже знал, в какое захолустье он попал, и отлично понимал, почему именно Прайс выбрал это глухое, заброшенное на самый север Канады военное поселение в качестве места свидания Грина с вожделенной амфибией Дуллитла: здесь, на канадской территории, хозяином было военное министерство США, льды Арктики и безлюдные пространства канадского севера отгородили эту гавань от всего мира.
Грин давно знал о том, что где-то на Крайнем Севере американские подводные лодки тренируются в плавании подо льдами, совершают длительные рейсы к полюсу, чтобы быть поближе к Советскому Союзу, и все же, увидев подводные корабли вот тут, в царстве снега и векового молчания арктических пустынь, изумился. Его невольная полярная тренировка скоро кончится, так или иначе, но обязательно кончится, а парни с точно застывших у невзрачного пирса подводных судов все так же будут мерзнуть у заграждения боевых рубок, с тоской взирая на молчаливые безлесные берега островов Пэрри.
Прибытие лодки Каррайта словно явилось каким-то сигналом — стоявшие у пирса подводные корабли один за другим снимались со швартовых и уходили в океан. Скоро в бухте осталось лишь судно, на котором прибыл сюда Грин. И тогда, как он и ожидал, из-за ближайшего мыса показались два сильных буксира, плавучие краны — они тащили вместительный металлический контейнер. Прибыл самолет-амфибия. Пилот амфибии и инженер с борта одного из буксиров руководили креплением контейнера к палубе подводной лодки Каррайта, стараясь совместить нижнее отверстие в контейнере с кормовым люком лодки. Они возились очень долго. Потом Каррайт куда-то ушел. Грин вовсе не был расположен сходить на берег, он предпочитал, чтобы его видело как можно меньшее количество людей, и, продрогший на свежем ветру, спустился в свою каюту. Однако вскоре вахтенный офицер вручил ему записку, при одном виде которой разведчику пришлось вскочить с места: на берегу его ожидал Уильям Прайс! Это было сюрпризом. Что нужно тут Прайсу? Что-нибудь случилось? Он намерен лично дать какое-то новое поручение? А может быть, он решил отстранить Грина от проведения операции «Шедоу»?
На берегу располагались приземистые, по большей части деревянные строения. На окрестных холмах вращались диски мощных локаторов раннего оповещения, а на равнине неподалеку виднелись ряды военных самолетов.
Прайса Грин нашел в домике, специально построенном для высоких посетителей, нет-нет да навещавших эту далекую арктическую базу. Сморщенное лицо «короля урана» ничего не выражало — он слушал доклад молодого Каррайта о только что завершенной части похода из залива Бристоль к островам Пэрри. По знаку Прайса Грин занял место у края стола. Кроме них троих, в комнате никого не было. Оратором Каррайт оказался не блестящим, но то, что он говорил об атомных подводных лодках, по мнению Грина, представляло известный интерес. Преимущества атомных подводных лодок по сравнению с обычными — совершенно очевидны.
Капитан Каррайт мельком упомянул о проведенных им по пути сюда изучениях рельефа дна, группировок льда, различных слоев воды подо льдом… Но не это занимало его. Походы «Наутилуса», «Сарго», «Скейт», по его мнению, доказали, что в США созданы трансарктические подводные лодки и теперь имеется возможность держать атомные подлодки на позициях у северных берегов Советского Союза, — спрятавшись под мощными ледяными полями, они должны находиться в боевой готовности до получения сигнала о начале новой войны и тогда неожиданно нанести сокрушительные удары по важнейшим жизненным центрам Советов с помощью ракет «Поларис». Как утверждал Каррайт, наличие у американцев нескольких десятков атомных подводных лодок уже превратило Арктику в театр военных действий и дает возможность безнаказанно громить Советский Союз с севера.
Прайс внимательно слушал.
— Все это очень интересно, — сказал он, когда Каррайт умолк, — но я хотел бы, чтобы вы не забывали, что сейчас у вас задание несколько иного рода. Оно не менее важно, чем выиграть сражение. — Он немного помолчал, а потом произнес, остановив на моряке колючие глаза: — Вот ваша «Поларис», — он указал на Грина, — аккуратно перебросьте его на советскую территорию — и вы нанесете русским удар ужасной силы. Понимаете, удар… вот ваша «Поларис»… — он отвернулся в сторону и задумался.
Каррайт поднялся.
— Я выполню ваше приказание, сэр.
Прайс как бы очнулся и посмотрел ему вслед.
— Не позже полуночи вы отправитесь в путь, — сказал он резко.
— Слушаюсь, сэр. — За Каррайтом закрылась дверь.
Грин не знал, что делать, — оставаться или тоже уходить. Опустив глаза, Уильям Прайс барабанил пальцами по лежавшему на столе стеклу.
— Мне очень жаль, что я заставил вас выслушать весь этот бред, — он повернул к разведчику усталое лицо. — И теперь я вынужден кое-что объяснить вам, мистер Грин, без этого я не могу отпустить на важнейшее задание вас, человека, от которого зависит слишком многое… Я не считаю себя вправе разочаровывать офицера военно-морских сил, но в а ш и представления о положении в мире для меня важны, я хочу, чтобы вы действовали с открытыми глазами, без иллюзий…
Грин с удивлением поднял голову. Прайс пояснил:
— То, что говорил здесь капитан Каррайт о преимуществах атомных подводных лодок по сравнению с обычными, — правильно. Мои возражения направлены против его детского лепета о значении для нас, американцев, Арктики как будущего театра военных действий. В этом вопросе у вас, Грин, должна быть полная ясность, — Прайс вышел из-за стола и принялся, по обыкновению, в раздумье шагать из угла в угол. Неожиданно он круто остановился перед разведчиком и резко, почти враждебно заговорил: — Тот, кто работает со мной, должен быть умнее и дальновиднее тех деятелей, которые спят и видят третью мировую войну. Я внимательно присматривался к вам, Грин, и мне показалось, что в вас есть нужная мне искра разума…
Новая война, если она возникнет, будет вестись в трех измерениях, не ограничится сушей, а одновременно разразится на море и в космосе. На последнее обстоятельство обращаю, Грин, ваше особое внимание. Мы всех и постоянно убеждаем, что нам ничего не стоит в любой момент уничтожить Россию и ее друзей. Каким образом? Напустив на нее нашу стратегическую авиацию дальнего действия. Я абсолютно уверен, что если бы война велась и со стороны Советов исключительно с помощью авиации — мы войну проиграли бы. Представьте, Грин, наши самолеты, которыми мы все время пугаем русских, с ядерными бомбами, час за часом летят, чтобы сбросить на советские города свой груз. Представьте, нет, вы только представьте это себе, Грин: русские бросили на наши авиационные крылья воздушные эскадры своих истребителей и пустили в ход ракеты класса «воздух-воздух» и «земля-воздух». Прорвется ли хоть один наш самолет через густые пояса заградительного огня русских зенитных батарей и истребителей? Это весьма гадательно. Но главное для нас заключается не в этом, а в том, что пока наши самолеты с грузом атомных бомб будут пробиваться в Россию по воздуху, русские, в порядке ответного удара, будут расстреливать нас своими межконтинентальными ракетами, сносить с лица земли на нашей территории все, что они сочтут нужным. И они в состоянии сделать это, не посылая к нам на истребление свои самолеты, своих летчиков, не пробиваясь для выполнения боевой задачи сквозь строй нашего заградительного огня, не потеряв при этом ни одного человека! Пока наши летчики будут барахтаться и истекать кровью на подступах к границам Советского Союза, из космического пространства и из стратосферы на нашу землю обрушится град мощных ракет, спастись от которых у нас нет никакой возможности…
Мы все больше производим стратегических ракет с радиусом действия в восемь тысяч километров, чтобы достать нашего потенциального противника. Допустим — мы нанесем и ими удар по советской территории. Принесет ли это нам победу? Нет, поскольку нам не избежать ответного удара, и, повторяю, у нас в такой ситуации не окажется ни малейшей возможности спастись, уцелеть. И я, как американец, утверждаю: навлекать на нашу страну такую войну, которая уничтожит нас самих, — преступно.
Так будет обстоять в воздухе. А как на море? Не лучше, Грин. У нас огромный надводный флот. Линкоры, крейсеры, фрегаты, авианосцы! Начнись война, мы не сумеем использовать их даже в качестве металлического лома, они окажутся на дне морском раньше, чем мы примем такое решение. Войну на море смогут вести только подводные лодки, точнее — атомные подводные лодки. О преимуществах таких лодок тут всего несколько минут назад хорошо говорил капитан Каррайт. Но беда в том, что у русских тоже имеются такие же лодки, причем не в меньшем количестве, чем у нас. Каррайт об этом не подумал. Советские подлодки вооружены ракетами, которые, по моим сведениям, превосходят «Поларис». А что это значит? Наши, американские, военные специалисты признали, что подводная лодка, — заметьте, Грин, не атомная, а самая обыкновенная, с дизелями и электромоторами, вооруженная ракетами типа «Поларис» со сравнительно незначительным ядерным зарядом, — сильнейшее оружие для действия как против береговых баз и портов, так и против кораблей в открытом море. Капитан Каррайт только что напомнил нам, — в отличие от обычной атомная подводная лодка невидима и бесшумна, к тому же она располагает средствами противодействия работе радиолокационных станций противника и примет меры к тому, чтобы пройти в нужный ей сектор моря незамеченной. Имеем ли мы возможность как-то предотвратить появление в морях и океанах советских подлодок с ракетами? Нет, таких возможностей мы не имеем, и я абсолютно уверен, что они уже давно занимают соответствующие позиции под водой. А для ударов ракетами наш наступающий надводный флот явится отличной мишенью. Наши эскадры… Не отдельные корабли, а целые эскадры будут поражены, даже не успев увидеть противника: атомный взрыв на незначительной высоте мгновенно вызовет пожары на кораблях, наши моряки превратятся в огненные факелы, потоки гамма-излучений и нейтронов обрушатся на военные суда и их экипажи. Поражение завершит неизбежная взрывная волна. Может, вы скажете, что мощное соединение наших военных судов в море устоит против удара ракетой типа «Поларис»? Но как вы сами знаете, каждая подводная лодка имеет у себя на борту не одну ракету, а более полутора десятков. К тому же, если бы советские подводные лодки обнаружили в море подобное скопище наших наступающих линкоров, авианосцев — дело с самого начала приняло бы трагический оборот, наши специалисты еще лет пять тому назад весьма определенно сказали нам, что, по-видимому, произошло бы в таком случае… Установлено, что взрыв водородной бомбы мощностью в несколько десятков миллионов тонн на высоте ста километров над поверхностью земли сожжет все внизу на пространстве в несколько десятков тысяч километров. Я сказал: «над землей». Не приведи господь, чтобы когда-нибудь такой взрыв произошел над нашей страной, Америкой!
Известно, разрушительную силу ядерного оружия можно изменять в зависимости от цели, по которой собираются нанести удар. Установлено, что если взрыв водородной бомбы подобной мощности произвести на высоте не ста, а всего десяти километров — тепловой поток мгновенно испепелит наши надводные корабли, даже если они окажутся предусмотрительно разбросаны на площади в несколько сот квадратных километров. Какой же выход? Наше министерство военно-морского флота нашло, по его мнению, удовлетворительное решение: сократить ударные соединения до двенадцати кораблей — три авианосца, семь крейсеров и два корабля снабжения. Такая эскадра должна действовать рассредоточенно на пространстве до четырехсот километров, хотя нам отлично известно: рассредоточенные таким образом морские суда станут мишенью для подводных лодок противника, вооруженных ракетами типа «Поларис».
Допустим, что через десяток лет мы окажемся обладателями, например, сотни атомных подлодок. Даже сотни! Ну и что это нам даст, гарантирует ли это нам победу на море? Ни в коем случае. Во-первых, можно быть уверенным — у русских таких лодок, повторяю, обязательно будет больше. И затем другое обстоятельство, о котором наши вояки предпочитают не думать… Каррайт тут повторял чужие слова, слова, которые он вычитал в наших военных бюллетенях и не раз слышал от своего командования. И это очень опасно. Это заблуждение, которое однажды может привести к тому, что пока капитан Каррайт или ему подобный командир лодки будет прятаться на позиции под покровом пакового льда, он может лишиться родины. Понимаете, Грин?
Откуда наши подлодки с ракетами смогли бы подобраться к границам Советского Союза? Взгляните на карту. В Балтийское море с запада и в Черное море с юга русские их не пропустят, в этом можно не сомневаться. С востока? Сложно и весьма невыигрышно швыряться ядерными бомбами, нет подходящих объектов. Стало быть, с севера, отсюда подо льдами есть шанс на какую-то дистанцию приблизиться к берегам Советского Союза. Но опять же — по каким «жизненным центрам» Советов открыл бы огонь капитан Каррайт? Да и то при условии, что советские противолодочные корабли еще раньше не засекли его и в соответствующий момент не уничтожили, не позволив ему сделать ни единого выстрела. Но допустим — ему временно повезло. Бесспорно — он причинил бы на советской территории разрушения, убил бы там сколько-то людей. Но какое все это имело бы значение в развязанной нами же войне для нашей победы? Никакого.
От Берингова пролива на востоке до границы с Норвегией на западе — льды и тундра. До действительно жизненных центров русских слишком далеко. Как бы ни были сильны ракетные удары наших подводных лодок, они ничего не решат и лишь дадут русским лишний повод для нанесения ответного удара по нашей территории, по Штатам. Я ничуть не сомневаюсь, что в таком случае удар был бы комбинированным, у русских же давно есть межконтинентальные баллистические ракеты! Но не будем отвлекаться от аспектов именно морской войны. Послушать наших адмиралов, можно подумать, что мы в самом выгодном стратегическом положении, хотя на самом деле обстоит как раз наоборот.
У Советов нет, к их счастью, обременительного большого надводного флота, они с самого начала понимали, что если им в будущем придется воевать на море, то рассчитывать можно лишь на подводный флот. Все внимание они отдали подводному флоту. И если нанесение нашими подводными лодками сокрушительных ударов по жизненным центрам Советов с севера является чистейшей фантазией, то об ответных операциях советских подводных лодок этого сказать никак нельзя. И это должно быть понятно каждому, кто хоть немного знаком с физической и экономической географией. В данном случае география явно не на нашей стороне. Каррайт мечтает о превращении Арктики в театр военных действий… Да, так и получится, но произойдет это, мне кажется, совсем иначе, чем думает Каррайт. В арктическом бассейне военные действия приведут прежде всего к тому, что удар обрушится на наши военные базы и станции раннего радиолокационного оповещения, мы очень быстро лишимся здесь ушей и глаз. Как, посредством какого оружия русским удастся добиться этого, об этом гадать нет смысла.
Прайс устал. Он немного помолчал, закрыв глаза.
— Теперь взгляните, Грин, на наше тихоокеанское побережье, взгляните именно в аспекте морской войны, вероятного ответного действия подводного флота Советов. Тут нет нужды разыскивать наши жизненные центры, они расположены на самом берегу океана от Сиэтла на севере до мексиканской границы на юге. Сан-Франциско, Лос Анжелес, Монтерей… Тихоокеанское побережье — это наши авиационные заводы, это предприятия фирмы «Локхид», той самой, которая выпустила высотный самолет «У-2»… Тихоокеанское побережье Штатов — это нефть Калифорнии, это ракетные и атомные полигоны за Скалистыми горами, стартовые площадки в туннелях и каньонах Скалистых гор. Наконец, это — базы и порты, линии наших коммуникаций с Востоком, с Гавайями, с Седьмым флотом. Что мы сможем противопоставить советским подводным лодкам с ядерным оружием, чтобы защитить свое тихоокеанское побережье? Ровным счетом ничего. Ведь радиус действия ракет составляет от двух с половиной до четырех тысяч километров, а для стрельбы ракетами с атомными и водородными боеголовками по объектам на нашей территории подводным лодкам нет даже необходимости всплывать, они будут без помех расстреливать нас из-под воды. И если наш флот в открытом море мы можем как-то рассредоточить, то строения на берегу, порты, базы, города — рассредоточить невозможно, все поглотит огонь, на все обрушится взрывная волна и гибельная для всего живого радиация. Для того чтобы представить себе весь ужас, который воцарится на побережье, следует вспомнить, Грин, что взрыв ядерного заряда одной ракеты типа нашей «Поларис» в пять раз превосходит силу взрыва атомных бомб, сброшенных нами на Хиросиму и Нагасаки.
Посмотрите на наше атлантическое побережье… Вдоль него сплошной город, там три четверти нашей промышленности… автомобильные заводы, атомные заводы в Теннесси, полигоны во Флориде, там такие наши поистине жизненные центры, как Вашингтон и Нью-Йорк. А наш юг? Кто может утверждать, что мы сможем запереть от подводных лодок противника Карибское море и Мексиканский залив? Крупнейшие наши города на Миссисипи, нефть Техаса, наши военные центры и форты будут подвергнуты ядерной бомбардировке ракетами с атомных подводных лодок, невидимостью и бесшумностью которых восхищался тут капитан Каррайт. Он и подобные ему наивные люди странным образом забывают о том, что со стороны морских побережий Соединенные Штаты уязвимы во много раз более, чем Советский Союз.
— Вы упомянули о космолетах… — заметил Грин.
— Одним из средств ведения будущей большой войны явятся управляемые находящимися внутри них людьми аппараты, способные совершать полеты на высоте нескольких сот километров над Землей, — сказал Прайс. — Но это сложный вопрос, и в каком направлении и как именно он решится — пока предвидеть трудно. Одно я знаю твердо: если мы с вами не помешаем русским, то такие аппараты, которые в отличие от самолетов я называю космолетами, — у Советов появятся очень скоро. Вы для того и посылаетесь в Советский Союз.
— Я все понял, мистер Прайс, — Грин постарался вложить в слова как можно больше искренности и твердости.
Прайс продолжал:
— Я был вынужден сказать вам слишком много, но вы хорошо знаете, какую ответственность это обстоятельство накладывает на вас.
Это была неприкрытая угроза, но Грин отлично понимал: о главном, основном Прайс предпочел говорить ему мало, а вот сейчас — не сказал ни слова: какое собственно ему-то лично дело до войны в космосе в неопределенном будущем и какое же это имеет отношение к операции «Шедоу»?
— Я не ожидал встречи с вами здесь, сэр, — пробормотал он.
— Ваша амфибия в самый неподходящий момент отказала, и в заливе Бристоль погрузить ее на подлодку не представилось возможным. Пришлось подготовить другой экземпляр и повозиться с его доставкой сюда. Не надеясь больше на других, я решил сам проследить… Заодно хочу вручить вам вот этот документ… Мистер Харвуд наконец-то сообщил мне дополнительные данные о некоторых советских ученых… — Прайс вынул из бокового кармана бумажку и протянул ее разведчику. — Знакомые вам имена. Главное внимание инженеру Ландышеву… Мы должны любыми средствами помешать русским, — пояснил Прайс.
Грин кивнул.
— А теперь желаю вам удачи, — почти сердечно произнес Прайс.
Через минуту Грин шагал к месту стоянки подводной лодки. Каррайт встретил его без особого энтузиазма — чувствовалось, что поручение доставить разведчика поближе к Советскому Союзу было отнюдь не тем, о чем он мечтал.
Над кормовой частью лодки возвышался огромный металлический ящик, отчего подводный корабль стал выглядеть неуклюжим и непривлекательным. Грин некоторое время задержался на палубе — неожиданно он почувствовал волнение: что это — самолет-амфибия, спрятанный внутри контейнера? В состоянии ли он помочь Грину миновать линию бдительности советской пограничной охраны?
Держась за скользкие и холодные поручни, Грин через рубочный люк спустился в лодку и направился в свое временное убежище. В офицерской кают-компании пил горячий чай с галетами пилот крошки-самолета, небольшого роста чернявый парень лет тридцати.
Грин закрыл за собой дверь каюты и, усевшись у столика, принялся изучать переданный ему Прайсом документ. Основной упор делался в нем на Ландышева и его институт, его помощников. Главная на этот раз задача — подобраться к Ландышеву.
Читая сейчас этот и другие документы, составленные специально для него, Грин не мог отделаться от впечатления, что для Прайса и Харвуда переход им советской границы почему-то не представляется рискованным и сомнительным. Они обращались к нему так, как если бы он уже проник за незримый и весьма опасный барьер. Почему это? Потому, что они уверены в нем, или потому, что им все равно, уцелеет он или нет? И кто может сказать, где, собственно, находится тот последний рубеж, проскользнув за который он окажется в безопасности? За врагами в России следят не только пограничники, чекисты, но и все советские люди — это Грин знал прекрасно, и это-то и беспокоило его сейчас.
С целью обеспечить подход к Ландышеву Харвуд, оказывается, заблаговременно принял кое-какие меры. Это оказалось весьма кстати. Грину теперь предлагалось, как только он доберется до Москвы, довести операцию против Ландышева до конца. Грин передернул плечами. «Довести до конца!» — легко сказать, но трудно сделать, крайне трудно, — это ему было ясно уже сейчас. Питать иллюзии значило подвергать себя огромной опасности, это Грин отлично усвоил уже много лет тому назад, как только пришел в разведку. Он долго изучал документы, запоминал указания чифа, запоминал фамилии, адреса…
Его тянуло немедленно взглянуть на амфибию, которой вскоре придется доверить свою жизнь, но он опасался помешать пилоту — парень, наверное, возится возле своего самолета, тоже беспокоится, переживает. Грин почувствовал страшную усталость и завалился спать. За перегородкой, в коридоре, шли последние приготовления, время от времени по переговорной трубе слышались отрывистые команды Каррайта или вахтенного офицера.
Когда Грин проснулся, на лодке стояла полная тишина. Он прошел в центральный пост — штурман молча показал ему разостланную на столе карту: подлодка шла на северо-восток, к полюсу.
Прошло несколько дней. И вот настала минута, когда Грину пришлось вслед за молчаливым пилотом пролезть через кормовой люк, забраться в тесную кабину самолета и ждать, что произойдет дальше. Ожидать — ничего другого ему и не оставалось. Снаряжение было заботливо уложено в самолет. Лодка шла под ледяным полем, растянувшимся на добрую сотню миль, но, как показали приборы, впереди была обширная промоина, в которой можно будет всплыть. Каррайт нервничал. Грин понимал причины его волнения: во-первых, он боялся быть обнаруженным советскими патрульными самолетами, что грозило бы срывом рейса; во-вторых, он вообще боялся высунуть нос из-под покрова паковых льдов, ему, должно быть, мерещились всякие ужасы; в-третьих, следовало бы подойти поближе к советскому побережью, поскольку радиус действия самолета-амфибии Дуллитла невелик, но Каррайт на такое продвижение не решался, колебался, явно трусил.
И вот настала наконец минута прощания с подводной лодкой. Грин сидит в кромешной темноте и дышит в затылок чернявому парню, занявшему место спереди. Некоторое время пилот поддерживал связь с командиром лодки по телефону, но потом и эта связь была отключена — до старта оставались считанные минуты.
— Всплываем, — почему-то вполголоса сказал летчик.
Действительно, подводная лодка поднималась, льды остались позади. Лодка выровнялась и опять двинулась — в южном направлении.
Пилот включил зажигание, привел в действие какие-то механизмы, и в следующую минуту случилось то, чего Грин так давно ожидал и что все-таки показалось ему полнейшей неожиданностью: задняя стенка контейнера упала вниз и по ней скользнул самолет, — лодка ушла немного вперед и тотчас отвернула в сторону. Пилот запустил двигатель, огненные хвосты заплясали по воде, амфибия рванулась и с непостижимой скоростью помчалась на юг, рассекая килем темную полярную воду.
Они мчались к земле, к советскому берегу, буквально прильнув к воде, потом амфибия резко снизила скорость, погрузилась, правда, на весьма незначительную глубину и медленно направилась в устье реки, впадавшей тут в океан. Пилот то и дело на одну-две секунды поднимал перископ, пристально всматривался в окуляры. Грин и не заметил, как очутился посередине реки.
— Теперь смотрите вы, — сказал летчик хриплым от волнения голосом.
Светлые, еле заметные переливы волн плескались над самой головой, на реке, как и предвидел Грин, было безлюдно. По обоим берегам расстилалась зеленовато-серая, бескрайняя тундра, пустынная, поросшая оленьим мохом.
Все шло как нельзя лучше. Придуманный Грином трюк, по-видимому, оказался удачным: приблизившись к берегу на ничтожной высоте на летательном аппарате чрезвычайно малых размеров, развившем к тому же огромную скорость, кажется, удалось проскочить советскую границу незамеченными ни пограничной охраной, ни постами радиолокационного наблюдения.
Грин был почти спокоен, он знал конечный пункт путешествия в этой скорлупке — вот сейчас покажется озеро, обширное и глубокое… Но озера почему-то не было! Неужели он ошибся? Нет, нет, вот оно возникло на близком горизонте.
Самолет-амфибия всплыл и уже через минуту мчался по водной глади, но теперь это уже не был Северный Ледовитый океан, — Грин и его спутник находились на советской территории, на полуострове Ямал. На берегах озера не было заметно ни одной живой души.
— Давай, — произнес Грин, и пилот резко повернул к низкому озерному прибрежью.
Они пробирались еще, пока было возможно, когда же глубина уменьшилась до совершенно незначительной — амфибия остановилась. Разведчик взял свое тщательно увязанное снаряжение и прямо с борта шагнул в воду. Он пожал пилоту руку и стал осторожно выбираться на сушу. Он шел и чувствовал на себе безразличный взгляд летчика, который вот сейчас удерет отсюда и которому, собственно, наплевать на дальнейшую судьбу оставленного им тут разведчика. Грин выкарабкался на берег и оглянулся… Снова что-то замерло в груди, непривычно защемило, что это — трусость или предчувствие беды? Крошечный самолет-амфибия с почти незнакомым чернявым парнем на борту был сейчас единственным, что еще связывало его, Грина, с родиной, с Штатами… Летчик развернул машину, и через несколько секунд самолет поднялся в воздух и, распластавшись, почти задевая крыльями тихие волны озера, скрылся вдали, — он возвращался к подводной лодке Каррайта. Грин остался один.
Топор и пила-ножовка в парусиновых чехлах, ружье-двустволка тульского производства, потрепанная палатка, охотничьи боеприпасы, нож, соль, спички — вот, пожалуй, и все его снаряжение. При нем не было ничего американского, не имелось также кодов, шифров, средств тайнописи, ядов. Кроме паспорта на имя Иванова и нескольких справок, из которых следовало, что означенный Иванов является зоотехником и находится на полуострове Ямал в командировке, не имелось при нем и никаких других документов. Немного, именно столько, сколько, по его соображению, могло ему потребоваться, взял с собой Грин и денег в советской валюте. Ведь перед ним стояла пока что лишь одна-единственная задача — незаметно и в то же время как можно быстрей добраться до Москвы. Оружие, деньги, материалы — он получит после через своего заместителя и давнишнюю помощницу по работе в России Ирэн Грант, получит, когда уже очутится в Москве.
Грин осмотрелся. Вспугнутые появлением самолета птицы постепенно успокоились. Вдалеке он заметил небольшое стадо оленей, должно быть, где-то там находилось кочевье. Встреча с советскими людьми почти тотчас после проникновения на советскую территорию не устраивала разведчика, — он повернулся и, тяжело ступая, направился вдоль берега в южном направлении. Предварительно, еще в Штатах, он прекрасно изучил местность.
Надо миновать это обширное озеро и затем довольно изрядное расстояние пройти тундрой. Он заранее знал, что это будет нелегко, но прежде ему представлялось возможным проделать весь этот путь не спеша и не напрягаясь, однако на деле получилось не так — он оказался вынужденным без отдыха идти и идти вперед.
Почва пружинила, и часа через два Грин уже с трудом отрывал ноги от смешанной с мхом и кореньями хлюпающей земли. Грин все задавал себе вопрос, на который боялся ответить: почему он так старается обойти стороной замеченное им оленье стадо, действительно ли для него так уж опасно встретиться с одиноким пастухом-ненцем? Может быть, он просто боится, хочет во что бы то ни стало оттянуть первую встречу с советскими людьми после своего появления тут с рискованным заданием? Грин почувствовал, что окончательно выбился из сил. В небольшой ложбине, скрывшись от возможного наблюдения, он с наслаждением растянулся. Ходьба по тундре оказалась занятием мало привлекательным. Грин не позволил себе долго нежиться, — минут через сорок он был уже на ногах и продолжал свой путь. Какое-то подсознательное чувство, возможно, инстинкт хорошо натасканного хищника говорил ему, что следует как можно скорее оторваться от места проникновения на советскую землю. И он шел час за часом. Поздно ночью он свалился без сил и мгновенно уснул. Было холодно, пронзительная сырость пробирала до костей.
Так шли дни. Посмотрели бы теперь на Грина Уильям Прайс и Аллен Харвуд! Нелегко узнать холеного джентльмена в этом, гонимом страхом субъекте в высоких охотничьих сапогах, в потрепанном костюме, рубашке-косоворотке, с видавшей виды замызганной кепкой на голове, с густо обросшей физиономией.
Продвигался Грин, тщательно маскируясь на местности, всем существом своим боясь встречи с людьми, тайную войну против которых он вел. Порой им овладевал почти безотчетный ужас, заставлявший его с бессмысленным взором бежать по тундре, но все же инстинкт разведчика не изменял, Грин шел по маршруту, усвоенному наизусть. Иногда, боясь сойти с ума, он анализировал свои переживания, искал причины панического страха, — и тогда не мог не признать, что ему не хватает смелости, необходимой любому гангстеру, и что в нем сказывается отсутствие привычки к опасности, которой ежедневно подвергается каждый его рядовой агент. На Ближнем Востоке он вел работу всегда в окружении сослуживцев, в Западной Германии — на положении победителя-оккупанта и в то же время благожелательного союзника. На этот раз все обстояло иначе, и от одной мысли Грина пробирала дрожь. Он уже не сидел в своем кабинете, а тайком крался по советской земле, под чужой фамилией, крался для того, чтобы выполнить приказ Прайса. Он не знал, как именно его выполнит, какими средствами и в каких условиях, но готов был на все, готов, если этого потребуют обстоятельства, не только обворовать, но и своими руками задушить или зарезать любого из перечисленных в списке Прайса советских ученых и в первую очередь, конечно, инженера Ландышева… Срыв выполнения задания на сей раз в представлении Грина означал для него не просто крушение шпионской карьеры, но и конец в физическом смысле — неважно от чьих рук, советских чекистов или подосланных Харвудом убийц. Как понимал Грин, выход ему оставался лишь один — идти напролом и таким образом добиться своего: денег, наград, возможности сбежать затем из этой страны за океан и зажить там в свое удовольствие. Однако принимать решения оказалось делом неизмеримо более легким, чем находиться в шкуре непосредственного исполнителя приказов Прайса и Харвуда. Теперь Грин отчетливо осознал это.
Следовало во что бы то ни стало преодолеть страх, и Грин благодарил судьбу за то, что она дает ему возможность до поры до времени побыть одному, привыкнуть к тому новому положению, в котором он очутился. Овладевавший им временами животный страх от мысли, что его могут разоблачить и схватить, он загонял глубоко внутрь и, наверное, оттого все более проникался злобой к тем, из-за кого по воле Прайса мог погибнуть, хотя ни одного из них он никогда в глаза не видел. Затаившись в очередной лощинке и наскоро глотая холодные мясные консервы, он с упоением предвкушал, как наконец доберется до них и заставит дорого заплатить за все пережитое им. Грин проклинал как в воду канувшего инженера Можайцева и с ненавистью думал о Годдарте, успевшем благополучно легализоваться в Москве, — он не мог ему простить того, что тот не сумел помешать побегу русского с завода в Брайт-ривер, после чего и начались все передряги.
Наконец настал час, когда Грин преодолел водораздел: река, на берег которой он вышел, текла уже не на запад и впадала не в Карское море, а несла свои воды на восток, в Обскую губу. По этому случаю посланец Харвуда достал из неприкосновенного запаса бутылку «Столичной». Отдохнув, он сменил изорвавшиеся охотничьи сапоги на запасные и не спеша побрел берегом дальше.
Он давно знал, что этот час наступит, еще в Штатах размышлял над тем, как однажды появится вот тут и будет с тоской и отчаянием осматриваться по сторонам, пытаясь отыскать какие-нибудь бревна, доски или деревья, срубив которые мог бы соорудить плот. Плот абсолютно необходим, сил для дальнейшего продвижения пешком не было. К тому же до Обской губы далеко и на то, чтобы добраться до нее пешком, ушло бы слишком много времени, которого в распоряжении Грина было в обрез. Ко всему прочему разведчику казалось, что путешествие на плоту избавит его от назойливого и опасного любопытства встречных людей — оно не будет выглядеть чем-то исключительным или даже подозрительным. Наоборот, стоит только ему появиться в первом же поселке вот так, пешим, оборванным и изможденным, как после кораблекрушения, — и он обязательно обратит на себя нежелательное внимание. Нужны деревья! Однако дерева не было, и снова пришлось тащиться, еле передвигая ноги по опротивевшей тундре.
На следующий день он наткнулся на крошечный домик, построенный, по всей вероятности, для охотников. Первый раз за последние дни Грин переночевал у очага, грелся у огня, нежился, ел горячую пищу, ночевал в тепле. А на рассвете он уже разбирал этот домик по бревнышку — все равно другого выхода не имелось, без плота о дальнейшем пути нечего было и думать. Весь день Грин лихорадочно работал, к вечеру плот удалось сколотить. Грин перебрался на него, разбил палатку. Волны подхватили суденышко и повлекли вниз по течению, туда, куда так страстно стремился Грин.
В Обской губе Грина подобрала рыбачья шхуна. Документы оказались в порядке: ударник коммунистического труда зоотехник Иванов командирован сюда с Камчатки с заданием: «изучить на Ямале опыт перегона оленей на далекие расстояния как в зимний, так и в летний период». Зоотехнику Иванову сочувствовали, его расспрашивали о Камчатке. Он отвечал не очень охотно, боясь попасть впросак. Неразговорчивость Грина рыбаки объяснили усталостью и оставили его в покое.
В Салехарде «зоотехник Иванов» приобрел билет на самолет и вскоре вылетел на юг. Он спешил. В Свердловске Иванов зашел в комиссионный магазин и купил себе отличный костюм, вместе с которым оказался обладателем и новых документов: зоотехник с Камчатки исчез, теперь появился гвардии полковник запаса Матвей Иванович Сырцов. Все это заранее подготовили остававшиеся в Москве его помощники, во всем этом чувствовалась пунктуальность Ирэн Грант. Казань, Горький, — отдохнувший, раздобревший, чисто выбритый «полковник запаса» проделал этот путь в самолете: зорко глядел на расстилавшуюся внизу необъятную советскую землю, сосал предложенные бортпроводницей конфеты и, настороженно озираясь, подкрадывался к Москве… Так добрался до Тулы. Здесь он отправился на автобусную станцию и оттуда уехал в Москву. Воспользоваться поездом поостерегся, показываться на столичных вокзалах, как и на аэродромах, считал весьма рискованным — можно было напороться на нежелательную встречу с кем-либо из знакомых, дипломатом или корреспондентом какой-нибудь иностранной газеты…
Автобус прибыл в столицу в конце дня. Грин попросил водителя высадить его, не доезжая до центра. Из первого же автомата он позвонил по телефону. Слышно было, как сняли с рычажка телефонную трубку, женский голос ответил. Грин тихо сказал:
— Ирэн?
Он отлично знал, что на другом конце провода Ирэн Грант, ему было нужно лишь, чтобы она услышала его голос, только и всего.
Она поспешно ответила:
— Да, да, все в порядке.
Он взял такси и отправился на Большую Тулинскую улицу.
Час «пик», народу не хватало места на тротуаре. Низко надвинув шляпу, Грин шел не спеша. Он видел, как у огромного серого дома остановилось такси, из которого вышла его помощница. Она заметила чифа и с наигранной поспешностью, расталкивая толпу, быстро пошла по тротуару. Грин двигался за ней на некотором расстоянии. Все спешили, у каждого свои дела, никто не обратил внимания на то, как хорошо одетая женщина незаметным движением обронила катушку, обыкновенную катушку, старую, неопрятную и уже почти без ниток. Никто на это не обратил внимания, за исключением «гвардии полковника запаса Матвея Сырцова». Грин-Сырцов остановился, сделав вид, что поправляет шнурки ботинок, и через полминуты свернул в переулок — записку, спрятанную в имевшемся в катушке тайничке, следовало прочесть немедленно. Грин проделал эту операцию с ловкостью фокусника и тихо, зло выругался: он чувствовал себя страшно уставшим, однако приходилось снова тащиться на противоположный конец гигантского города. Предстояла встреча с «почтовым ящиком», и это пугало, — а вдруг того засекли чекисты!
Грин оставил машину за несколько кварталов до нужного ему дома и пешком отправился дальше. Было уже темно, и его это устраивало как нельзя лучше. Он несколько раз прошелся по обеим сторонам улицы, но ничего подозрительного не обнаружил. Лишь после этого зашел во двор и постучал. Послышались шаркающие шаги, дверь отворилась, на пороге появился сухонький тщедушный старик, одетый в домашнюю пижаму. Включив в прихожей свет, старик ворчливо осведомился:
— Вам, гражданин, кого?
— Вас, — зло произнес Грин и быстро выключил свет. — У меня для вас посылка от Ирины Петровны.
— Давайте.
Разведчик молча подал старику ту самую катушку, которую недавно на Тулинской улице так удачно «обронила» Ирэн Грант.
— Подождите здесь, — с заметным испугом шепнул старик и исчез. Скоро он возвратился и вручил Грину небольшой ключ и шифрованную записку.
— Это все, — прошептал старик, открывая перед Грином дверь на улицу, он, должно быть, страшно боялся и спешил выпроводить опасного посетителя.
Грин ушел. Пройдя значительное расстояние, он рискнул остановиться, чтобы ознакомиться с содержанием адресованного ему послания, — оно было кратким, не отвечало на возникшие у Грина вопросы, и это ему не понравилось. Но он так устал, что даже не мог рассердиться на своих помощников, главное — у него есть пристанище: хозяева квартиры уехали на Крайний Север, а он будет проживать в ней на правах близкого родственника. По надежным, как ему казалось, документам. Поистине Ирэн Грант умеет находить нужных людей, хотя вряд ли польстившийся на деньги отсутствующий квартиросъемщик догадается, что за человек поселится в его квартире.
Автомобиль доставил Грина на одну из улиц неподалеку от станции метро «Сокол». Было уже поздно. Никого не встретив на лестнице, Грин тихо поднялся на третий этаж, без труда открыл ключом дверь квартиры номер семь. С помощью карманного электрического фонарика осмотрелся. Ничего подозрительного не заметил. По некоторым, одному ему бросившимся в глаза деталям, понял, что тут «наводила порядок» Ирэн Грант. Разделся и в тревожном раздумье сел у стола. Он чувствовал себя опустошенным в результате невероятного нервного напряжения последнего месяца и в то же время отчетливо понимал, что главное впереди…
Работа в редакции журнала «Космос» давала возможность Годдарту-Егорову познакомиться с рядом советских ученых, но среди них не было пока тех, чьи имена сообщил ему Грин. Проклятая секретность русских и на этот раз встала перед лазутчиком преградой, преодолеть которую оказалось нелегко. Имена Ландышева и некоторых других намертво врезались в память агента Харвуда, но нащупать подходы к этим людям ему не удавалось. Больше того, он при всем его старании не смог даже получить каких-либо конкретных данных о работе интересовавших Прайса и Харвуда советских ученых.
Годдарт всем нутром чувствовал шаткость своего положения: время подгоняло его, однако проявить заметный интерес к занятым космическими проблемами выдающимся ученым, таким, как Ландышев, — он опасался. К тому же сказывалась явная недостаточность его специфической подготовки: в разведке Харвуда, естественно, сделать из него большого специалиста в вопросах астронавтики, астрономии, ядерной физики — не сумели, и теперь это обстоятельство могло подвести его, познания вновь испеченного эксперта-консультанта Егорова на деле оказались куда меньше знаний инженера Егорова, по документам которого Годдарт устроился на работу. На это могли обратить внимание. Лже-Егоров не сомневался, что рано ли поздно такой роковой для него казус может произойти, и мечтал о том, чтобы как можно скорее расстаться с «Космосом». Однако сбросить опасную маску инженера Егорова без разрешения свыше Годдарт не имел права. Он отлично понимал, что до тех пор, пока не будет завершена операция «Шедоу», об исчезновении из редакции нечего и думать. Сложилось крайне опасное положение, при котором вынужденное бездействие представлялось Годдарту рискованнее самого сложного агентурного дела.
Блестя золотыми очками, небрежно поглаживая длинную бороду, Годдарт-Егоров восседал за письменным столом, дружески улыбался, снисходительно похлопывал по плечу заходящих в редакцию молодых ученых и старался как можно меньше говорить на специальные темы.
Занятия в редакции оставляли много свободного времени, эксперт-консультант вовсе не был обязан сидеть в редакции с девяти утра до шести вечера и имел возможность по своему усмотрению распоряжаться рабочими часами.
Жил Годдарт по-прежнему в квартире Рахитова. Хозяин с семьей на лето поселился на даче, и потому лазутчик чувствовал себя в его квартире вольготно. Однако нервное напряжение последних месяцев сказывалось — оставаясь в четырех стенах, Годдарт часто хандрил, порой впадал в отчаяние и все чаще заглушал тревогу коньяком. Каждые вторник и пятницу он звонил по условленному номеру телефона, но каждый раз получал ответ, что для него «ничего нет». Все же настала минута, когда Годдарт получил приглашение приехать за «посылкой» для него «от Марьи Ивановны». Вот оно, начиналось! Годдарт доехал в метро до центра, там взял такси и отправился на Юго-Запад, туда, где далеко за город убегает к Внуковскому аэродрому чудесное шоссе, туда, где вдоль красавца проспекта выстроились прекрасные новые дома. От Ирэн Грант он кое-что знал о той, к которой сейчас направлялся и, говоря по совести, не был в восторге от предстоящей встречи… Это была женщина по профессии культурник-массовик, суматошно шумная, не очень умная, но очень жадная. Именно жадность и привела ее к моральному падению. В свое время Грин долго и внимательно изучал ее. Женщина проводила массовые занятия в клубах, парках. Она принадлежала к той категории работников-массовиков, которых русские не без основания называют «в два притопа, в три прихлопа», от работника культуры в ней ничего не было. Деньги и вещи были тем богом, которому она поклонялась. Как уверяла Грант, эта женщина за соответствующую сумму, наверное, могла бы зарезать родного отца. Она прекрасно обеспечена — муж получает высокий оклад, и все же гонялась за любым заработком по всей Москве. Но и этого ей было мало — она стала спекулянткой, установила контакт с жульем в некоторых магазинах и с людьми, регулярно привозившими с Запада барахло с иностранными фирменными знаками, покупала и продавала оптом и в розницу. Это обстоятельство как раз и пугало Годдарта — за женщиной могла иметься слежка ОБХСС. Завербовал ее Грин. Он явился к ней домой в качестве покупателя, потом разыграл роль общественного инспектора-контролера, составил акт, пригрозил судом. В качестве «свидетеля» присутствовала при этом Ирэн Грант, предъявившая перетрусившей спекулянтке фальшивые документы. Понимая, что она «засыпалась», женщина согласилась выполнять поручения Грина, вряд ли даже отдавая себе отчет в характере этих поручений. Когда же она разобралась, что к чему, было поздно: Грин убедительно разъяснил ей, что она уже успела оказать значительные услуги разведке, и в случае отказа от дальнейшего сотрудничества пригрозил выдать ее органам государственной безопасности. Грин действовал наверняка — он хорошо изучил характер своей жертвы: она была слишком труслива и жадна, и когда он пообещал систематически выплачивать «вознаграждение», разговор завершился тем, что она дала подписку работать на разведку Харвуда.
Солнце нещадно жгло. У бочек с квасом стояли длинные очереди. Годдарт завернул во двор большого дома, быстро разыскал нужный ему подъезд. Квартира была расположена на первом этаже, а дверь в нее — в двух шагах от лифта. Это имело и свои преимущества — в случае чего можно было сделать вид, что пришел к кому-нибудь, проживающему повыше, но и свою отрицательную сторону — слишком часто у лифта торчали люди, особенно ребята-подростки, которым разведчик инстинктивно не доверял.
На этот раз в подъезде было безлюдно, Годдарт позвонил.
— За посылкой от Марьи Ивановны? — переспросила женщина, не проявляя желания вручить ему эту самую посылку. Она пригласила его занять место на стуле, у стола, продолжая пристально рассматривать.
— Да, да, я звонил вам, — подтвердил Годдарт и положил руки на стол. На мизинце правой руки сверкнул перстень с эмблемой. Женщина облегченно вздохнула — все в порядке. Но она не спешила, поставила перед Годдартом чай, без умолку болтала всякий вздор, не преминула сообщить о том, что муж — в продолжительной командировке. Годдарт отлично понимал ее, бесцеремонно рассматривал. Ей не больше тридцати пяти, крашенная под блондинку, под густым слоем пудры виднелась частая сеть склеротических прожилок, придававшая ее лицу неприятный синеватый оттенок. Явно желая установить с посетителем близкий контакт, она извивалась перед ним, «выламывалась». Годдарт выпил чаю и уже минут через десять решительно встал. Женщина поскучнела. Принесла с вешалки пиджак, новенький, по его росту. Он ничуть не сомневался, что эта продувная особа основательно прощупала пиджак в поисках записки и, наверное, была сильно разочарована — ни клочка бумажки в пиджаке не нашлось, тайна, связанная с «посылкой от Марьи Ивановны», прошла мимо нее. И какая тайна!
Добравшись до «дома», то есть до квартиры Рахитова, Годдарт немедленно отпорол подкладку, обработал ее специальным составом, и в одном месте на материи четко проступили столбики цифр. Расшифровав приказ Грина, Годдарт долго сидел в глубокой задумчивости. Указание приступить к делу, которое он с таким нетерпением ждал, повергло его в недоумение и основательно напугало. Он давно знал: начинать придется с Ландышева — и еще до перехода советской границы был осведомлен, с чего придется начинать, — Харвуд оказался не дурак, он не очень-то верил в то, что Можайцев безропотно будет иссушать свой мозг на потребу Прайса, и запасся, как ему казалось, убедительным аргументом, с помощью которого надеялся воздействовать на изобретателя. Однако обстоятельства неожиданно коренным образом изменились, и теперь эти «аргументы», вместо того чтобы помочь Харвуду шантажировать Можайцева, должны были обеспечить успех в операции против инженера Ландышева. Харвуд, по мнению Годдарта, оказался вдвойне провидцем, и это счастливое обстоятельство избавляло его, Годдарта, от необходимости самому придумывать подходы к Ландышеву. Все представлялось весьма просто — получив долгожданный сигнал действовать, он тотчас разыщет актрису Оксану Орленко, и все будет в порядке, она выполнит любой приказ, ей отступать некуда. С такой мыслью Годдарт давно сжился. Однако в этот план Грин почему-то внес дополнение: прежде чем встретиться с артисткой и попытаться принудить ее к выполнению задания Харвуда, Годдарту предписывалось установить контакт, встретиться лично с агентом по кличке Джим и обеспечить себе его помощь. Затем последовало новое указание — к Орленко подобраться через Джима, а не непосредственно.
Годдарт не на шутку встревожился. Кто мог поручиться, что этот проклятый Джим не изменился и не стал известен чекистам? Как Грин мог ручаться, что тот не провалился и не попал под наблюдение чекистов? Почему именно он должен пойти на встречу с Орленко? Стало быть, Грин заранее сомневался в том, что Годдарту удастся самому завербовать жену инженера Ландышева… Но почему? Какие у Грина основания не доверять ему? Черт возьми, ему-то хорошо отсиживаться в припасенной для него норе и отдавать непродуманные приказы. Встреча с каждым лишним человеком грозит лже-Егорову большой опасностью, и идти очертя голову на свидание с агентом, не будучи уверенным даже в необходимости этого знакомства, он просто не мог.
Годдарт попытался поставить себя на место Грина и проследить за ходом его рассуждений…
К Оксане Орленко с улицы не придешь. Провал у Орленко может зачеркнуть всю операцию «Шедоу», и Грин отлично это знает. А раз так, то приказ установить личный контакт с неведомым ему Джимом следует расценивать только как неверие в силы и способности Годдарта. Но почему же все-таки он, Годдарт, должен идти на такой риск? К тому же помощь Грина в деле с Орленко и затея с агентом снизят значение будущих успехов Годдарта в глазах Прайса и Харвуда и, естественно, отразятся на сумме вознаграждения, которую он надеялся получить по возвращении в Штаты.
Разведчик снова отправился на юго-запад. На этот раз культработник должна была проявить активность и передать его шифровку дальше, не дожидаясь, когда за ней кто-то явится.
Женщина опять пыталась кокетничать, но Годдарт решительно осадил ее, напомнил ей об обязанностях, о безоговорочном послушании.
В редакции Егоров сказался больным и безвылазно засел дома.
Через несколько дней раздался звонок. Годдарт открыл дверь — на пороге Ирэн Грант. В глазах очаровательной «Ирины Петровны» было нечто, не предвещавшее ничего хорошего.
Она пробыла в квартире с полчаса. Разъяснений Годдарт так и не получил, но приказ был подтвержден. Действовать предлагалось немедленно. Информацию о Джиме разведчик получил от Грант исчерпывающую. О предстоящем посещении Годдарта тот предупрежден. Грин не отказал себе в удовольствии сделать Годдарту выговор за недопустимую потерю времени, — тот проглотил пилюлю молча.
Ирэн Грант ушла с неутихшей яростью. Она очень спешила и не заметила в толпе прохожих молоденькую девушку, красивую, с бледным нервным лицом, приспущенными на лоб волосами. Это была подруга аспиранта Тимура Рахитова студентка Марина Нарежная. Именно в этот день Тимур договорился встретиться с ней. Она приехала несколько ранее условленного часа и терпеливо поджидала Тимура неподалеку от подъезда, — подниматься в квартиру не решалась, не желая встречаться наедине с антипатичным инженером Егоровым, которого, как она это хорошо знала, не уважал и ее друг. Она ждала уже минут двадцать. Тимура пока не было. И вдруг девушка увидела вышедшую из подъезда Ирину Петровну. Для Марины было несомненно: эта странная женщина приходила в квартиру Рахитовых, других знакомых у нее тут не имелось. А раз так, то к кому же она приходила? Сам Рахитов вместе с женой находился на даче и в городе последний месяц почти не появлялся, с Егоровым она незнакома и сидеть с ним, неизвестным ей человеком, по крайней мере двадцать минут она никак не могла. Следовательно, она приходила к Тимуру. Пылкое воображение девушки мгновенно нарисовало ей картины, от которых у нее заныло сердце, но в этот самый миг она увидела Тимура, стремглав соскочившего с подножки троллейбуса. Как же так?
— Марина, что случилось? — спросил юноша.
Она безмолвно протянула руку вперед, туда, где по тротуару быстро удалялась стройная молодая женщина. Тимур узнал ее.
— Ирина Петровна… — с недоумением протянул Тимур. — Ты поссорилась с ней?
— Нет, просто мне на миг, ну, на самую чуточку показалось, что ты уже давно дома, — неохотно призналась девушка. — С кем же еще она могла провести там столько времени?
Выслушав ее, юноша задумался: «В самом деле — к кому же она приходила? С кем была все то время, пока Марина ждала меня у подъезда? В квартире, наверное, один Егоров… Но в таком случае — они знают друг друга? Однако почему же, как только появился Егоров, Ирина Петровна куда-то исчезла и ни разу больше не показывалась в нашей квартире? А что, если Егоров — ее друг и она-то и рекомендовала его отцу? Но к чему же такая скрытность, почему отец ни разу не проговорился об этом? Почему он упорно выдает Егорова за своего друга детства, хотя на протяжении всей жизни Тимур ранее ни разу не слышал от него об этом друге? Да и мать как-то призналась, что Егоров и ей абсолютно неизвестен. Что же все это может значить?» Итак, прежде всего следовало удостовериться, дома ли Егоров. И затем — скажет ли он о приходе этой женщины? Если увидеться с инженером, к примеру, вечером или на следующий день и он промолчит о ее визите, это можно объяснить забывчивостью, но если он ничего не скажет сейчас, через несколько минут после ее ухода, тогда придется думать о чем-то серьезном. Юношу оглушила неосознанная еще тревога, его охватило беспокойство, причины которого он пока что не мог бы объяснить.
— Пошли, — сказал он Марине, взяв ее под руку. — О том, что мы видели сейчас Ирину Петровну, — ни слова. Так надо.
Они поднялись в квартиру. Инженер Егоров был дома, со скучающим видом просматривал журналы. О посещении Ирины Петровны он не обмолвился ни одним словом. Это была вторая ошибка, допущенная им за последние дни.
Волей-неволей приходилось ехать к Джиму. Поздно вечером Годдарт занял место в вагоне электрички и отправился на станцию Кратово.
За окном пламенел закат, над полями, вдоль самой кромки горизонта нависла малиновая дымка. Деревья по обеим сторонам железнодорожного полотна стояли, не шелестя ни одним листочком, умиротворенные. По дорогам, кое-где пересекавшим путь электропоезду, шли машины, за ними еле заметно курчавилась пыль. Массивы колхозных полей влажной зеленью стлались и слева и справа, скрывались вдали, сливались с вечерним небом. Годдарта не влекла к себе красота природы, его мысли сейчас были заняты исключительно предстоящей встречей. Интуицией старого шпиона он чувствовал, что эта встреча представляет собой начало нового этапа в его жизни, важного и крайне опасного, полного риска не сегодня так завтра быть схваченным чекистами, разоблаченным кем-либо из советских людей, разоблаченным, несмотря на тщательную маскировку и все предосторожности.
После свидания с Ирэн Грант Годдарт отчетливо себе представлял, что за человек агент, к которому ему пришлось-таки ехать. Джим обрел в его представлении зримые формы, плоть и кровь, и, еще не видя его, лже-Егоров, казалось ему, мог бы описать внешность и повадки этого страшного человека. Теперь он немало знал о нем… Но, в сущности, биографию Джима — если верить Ирэн — можно пересказать в нескольких словах. Родился и рос в семье служащего в районном городишке. Были у него братья, сестры, работали, учились. Он не хотел ни учиться, ни трудиться… Пьянство, буйство, озорство были его стихией. Сначала подружился с ножом, а потом раздобыл где-то наган. Старшие в семье его боялись — еще убьет! Милиция никак не могла поймать с поличным. Наконец поймали. Увещевали: ведь из трудовой семьи, и паренек способный, мог бы учиться… Все бесполезно. А «дело по обвинению» все росло и росло. Осудили. Лето тысяча девятьсот сорок первого года встретил в тюрьме. Другой от стыда сгорел бы, испугался — он нет, чувствовал себя в тюрьме, как рыба в воде: характеры новых дружков близки и понятны. А о совести теперь можно было и не вспоминать: отныне у него появились личные счеты с советской властью, с советскими людьми — они же упрятали его в тюрьму! Посадили за решетку! Когда началась война, заключенных стали эвакуировать на восток — он сумел в дороге сбежать и пробрался в родные места. Прятался в огородах, ждал прихода гитлеровцев. Дождался. Немцы зачислили его в зондеркоманду, и он принялся расстреливать попавших в лапы оккупантов партизан, уничтожать советских людей, заподозренных в симпатии к своей родине. Потом, когда гитлеровцев разбили, подался на Запад и очутился в лагере для перемещенных. Там его подобрали американцы. У них прошел курс обучения шпионским наукам. Удачно выполнил несколько заданий американской разведки. Хозяева убедились: этот не подведет, хитер, коварен, жесток, человека убить для него пустячное дело. Кончилось тем, что после очередной переброски на советскую территорию его тут и оставили, «в резерве», прикрыв новой легендой, под новой фамилией. Он осел на станции Кратово, обзавелся семьей. Замаскировался надежно — как уверяла Грант. Но Годдарта это ее заверение мало утешало.
Как обычно, гостей в этот день на даче артиста Александра Лучепольского было много. Человек блестяще одаренный, прекрасный певец, хозяин к тому же умел мило острить и хорошо рассказывать забавные истории. Происшествия, о которых он мог говорить увлекательно и подолгу, всегда выдавались за истинные и главным образом из жизни самого прославленного артиста. Друзей Лучепольский имел великое множество, и покоя они ему не давали. По воскресеньям, особенно в погожие дни, они приезжали к нему целыми компаниями, и не только артисты, коллеги, так сказать, но и люди самых различных профессий, склада ума, наклонностей и характеров.
Полковник государственной безопасности Соколов, старый приятель хозяина, любил бывать здесь. У Лучепольского можно было часами сидеть в стороне, с книгой в руках, без опасения быть потревоженным: тут всегда толпилось много людей, отлично знавших друг друга, а партии для игры в преферанс прибывали из Москвы уже укомплектованными. Соколов любил отдыхать здесь и чувствовал себя уютно и непринужденно среди друзей и знакомых Лучепольского, людей в большинстве незаурядных, интересных.
А машины все подходили и подходили к даче. Сегодня день у Лучепольских особенный: сын прославленного артиста Андрей всего несколько дней назад получил ученую степень доктора физико-математических наук, а его научная работа о естественных спутниках планет — Государственную премию. Поздравить молодого ученого приехали его друзья, товарищи по работе. Андрей, такой же, как отец худощавый, с тонким лицом, с которого не сходила несколько сконфуженная улыбка человека, попавшего в переплет, приветливо смотрел на гостей из-под по-девичьи пушистых ресниц, пожимал руки. Соколов понимал его состояние сейчас: присвоение ученого звания доктора наук дает ему возможность осуществить заветную мечту — принять участие в изучении космоса непосредственно с борта межпланетной орбитальной станции. Ландышев — главный инженер проекта такой станции — привлек Андрея Лучепольского к практической подготовке будущей экспедиции «в окрестности Земли». Но это обстоятельство, так же как и само существование «проекта Ландышева», хранилось в глубокой тайне. Соколов знал, что пройдет не так уж много лет, и с поверхности Земли на точно рассчитанную орбиту будут выведены специальные ракеты — контейнеры… Там, в безвоздушном пространстве, где небо не голубое, а черное и откуда планета наша видится как окутанный зеленовато-розовой дымкой шар, под руководством Ландышева будет собрано невиданных размеров сооружение с обсерваторией, лабораториями… К причалу межпланетной станции станут швартоваться ракеты с людьми. Оттуда специальной конструкции космические корабли отправятся к планетам солнечной системы. Возможность старта космических кораблей не с Земли, а непосредственно с межпланетной станции, откроет перед учеными колоссальные перспективы, а возможность такая вполне реальна, ведь там не будет нужна при старте вторая космическая скорость в 11,2 километра в секунду для того, чтобы преодолеть силу притяжения Земли, а раз так, то и космонавты не будут испытывать чрезмерных перегрузок, и горючего потребуется неизмеримо меньше.
Артист Лучепольский так и не сумел привыкнуть к тому, что Андрей пошел в жизни другой дорогой, ему это до сих пор казалось невероятным. Еще когда Андрюша учился делать первые шаги по квартире — отец пытался пробудить в нем интерес к пению. Он был уверен — его сын будет певцом. Но получилось по-другому, вместо музыки Андрюша пристрастился к алгебре, логарифмам, а потом и к изучению звезд, галактик… Отец терпеливо ждал, когда пройдет его «детская блажь», однако увлечение оказалось не блажью, а призванием — надежду видеть сына на сцене, преемником своей славы, пришлось оставить. Андрей оказался талантливым ученым — это и примирило отца с его выбором, и породило искреннее уважение к нему, к его упорному труду.
Гости все прибывали. Приехал профессор Свиридов — председатель Комитета по космонавтике, вслед за ним появились физик Ясный, геолог Лучинин, редактор журнала «Космос» профессор Желтовский… Стало тесно и шумно, как за театральными кулисами в часы удачной постановки. Александр Лучепольский был в восторге, он и не подозревал о сокровенной тайне сына, о его мечте покинуть Землю, прекрасную, обжитую, хотя и не очень спокойную, и поселиться в безвоздушной бездне. Отец и сын в этот час были счастливы, но каждый по-своему.
Профессор Желтовский, близорукий, всегда несколько растерянный, и сюда приехал, не расставшись с портфелем. Уединившись на садовой скамейке, принялся вычитывать и править гранки очередной статьи для журнала.
— Не успеваю, — вздыхал он, посматривая в сторону друзей. Он говорил правду: служебных и общественных обязанностей, «нагрузок» у него было больше, чем у кого-либо другого, как говорили, главным образом потому, что он не умел от поручений отказываться, был слишком податлив.
Постепенно возле Желтовского образовалась группа, начались споры по различным проблемам. Обрывки разговора долетали до расположившегося неподалеку полковника Соколова. Лучепольский-младший говорил о загадках так называемых «стационарных звезд». Известно, что в этих звездах время от времени происходит мгновенное высвобождение энергии, или, попросту говоря, взрывы, по мощности превосходящие иногда взрывы водородных бомб в миллиарды раз! Лучепольский говорил о технике сверхскоростного фотографирования происходящих во Вселенной явлений: в Советском Союзе создана растровая камера, которая дает сто миллионов кадров в секунду. Скорость съемки этой камерой настолько велика, что за время экспозиции одного кадра космическая ракета сместится всего лишь на две десятых миллиметра. Такую камеру следует включать на чрезвычайно короткое время: пленку, снятую всего за одну секунду, пришлось бы просматривать целую неделю.
Соколов вышел за ограду. День обещал быть превосходным. Хотя шло к осени, солнце продолжало греть вполне добросовестно, по-прежнему ласково, там и сям виднелись спешащие от станции группы москвичей со свертками, корзиночками.
Соколов прислонился к изгороди и задумался. Мысли соскользнули на темы, близкие ему по службе… До каких пор Харвуд будет держать маршрут «Дрисса» в резерве? Значение маршрута «Дрисса» с каждым днем вырисовывалось все отчетливее. Теперь, когда усилиями капитана Пчелина «окно» на нашей западной границе было обнаружено, с него не спускали глаз чекисты в Пореченске, пограничники и с застав вдоль Буга, и с контрольно-пропускного пункта. Однако сколько они ни следили — ничего нового не заметили. Вывод напрашивался сам собой — маршрутом «Дрисса» разведка Харвуда пользуется редко, в особых случаях. Проход этим маршрутом агента, убившего женщину, которая его сопровождала из-за кордона, и тяжело ранившего лейтенанта-пограничника, свидетельствовал, по-видимому, о том, что лазутчик этот не был рядовым и прибыл к нам для выполнения какого-то серьезного задания.
Ксендз Чонка после отъезда Ванды в Минск первое время был очень обеспокоен, — должно быть, боялся, что девушка много знает и захочет выдать его, но, не обнаружив за собой слежки, «пришел в норму». Одинокую часовню в глубине парка он не посещал, и новых его встреч с «пани Марией» не отмечено.
Соколов не заметил, как подошла жена.
— Посмотри-ка, кто там едет в «Волге»? Никак твой Ландышев? Я давно хотела хоть краешком глаза взглянуть на его жену.
Соколов хорошо знал инженера, поскольку они встречались в разное время; помнит еще Ландышева ведущим специалистом научно-экспериментальных мастерских, а теперь Ландышев главный инженер «космического проекта». Высокий, с несколько замкнутым выражением сурового лица, он на первый взгляд не особенно располагал к себе. В научном мире его знали как широко образованного инженера, внесшего немало нового в то дело, которым ему довелось заниматься. В журналах печатались его статьи, где наряду с заманчивыми проблемами он развивал весьма интересные мысли. Вместе с тем его выступления в печати оставляли у читателей чувство неудовлетворенности — автор всегда как бы чего-то недоговаривал. Ландышева упрекали за это, он отмалчивался, и Соколов знал почему — инженер работал в сфере, не подлежащей гласности, и именно это обстоятельство обязывало его быть сдержанным.
До сравнительно недавнего времени знакомые считали Ландышева убежденным холостяком, чуть ли не женоненавистником — таким он сделался после неудачной попытки создать семью лет десять назад. Однако с некоторых пор Ландышев изменился и часто бывал на людях с женщиной, с которой познакомил его вот здесь же артист Александр Лучепольский. Поженились они совсем недавно.
Оксана Орленко выступала в концертах, пела по радио. Голос ее, мягкий, задушевный, принес ей популярность, известность. Оксана Орленко — это имя в мире искусства кое-что значило. Нет, не зря ей покровительствовал «сам» Александр Лучепольский — пела она поистине чудесно. Много говорили и о красоте артистки.
Соколов отошел в сторону, хотел без помех рассмотреть жену инженера, но Ландышев заметил его.
— Не прячьтесь, полковник, — произнес он, широко улыбаясь. — Ксана, разреши представить тебе моего старого друга Ивана Ивановича, я тебе много раз говорил о нем…
Орленко улыбнулась и протянула Соколову руку. Она ничего не сказала. Полковник Соколов ответил ей крепким рукопожатием и поднял на нее глаза. Вот в этот, кажется, миг он и разглядел Оксану Орленко! Прежде всего его поразили ее глаза, — таких он ранее не видел: зеленые, с широкими темными зрачками, в глубине которых, казалось, билось пламя то ли страсти, то ли невысказанного желания… Зеленые, как уральские самоцветы, глаза женщины сверкали на мраморной белизны лице, обрамленном гладко причесанными огненно-красными волосами.
При всем том Соколов никак не мог отделаться от непонятного, ранее незнакомого ему ощущения: во взгляде Оксаны Орленко, устремленном на него, он почувствовал вопрос. О чем?
Орленко взяла его под руку, и полковник еле расслышал, как она задумчиво прошептала, точно выдохнула: «друга»… — в ее голосе ему почудилось сомнение. Почему? Он вспомнил все, что говорили о ней, а знать о человеке близком Ландышеву ему было не безразлично. Соколову хотелось лучше понять эту молодую женщину. Но, к сожалению, он просто растерялся — его ошеломила ее непривычная красота и озадачило волнение. Лучепольские выскочили встречать гостей: в их доме Оксана была почти дочерью, здесь ее приласкали, оценили, помогли стать на ноги, тут она подружилась с Ландышевым…
Соколов на какую-то минуту остался один и попытался разобраться в нахлынувших на него мыслях, ответить себе на назойливо возникавшие вопросы… Да, так что же все-таки он знал о ней?
Отец и мать были актерами. Жили в Киеве. В сорок первом гитлеровцы угнали их в Германию. Оксане было тогда всего несколько годочков. В Германии супругов Орленко пригнали на рынок, — это был своеобразный рынок: на нем торговали рабами. Орленко тоже были рабами, и их продали тому, кто больше дал. На глазах ребенка угасла ее мать. Немцы не хотели тратиться — зарыли без гроба. А отца вскоре загрызли специально натренированные хозяйские собаки за то, что он попытался повеситься, — такое своеволие жестоко каралось: ведь немец-хозяин заплатил за него сколько-то там марок, и потому он был властен над жизнью попавшего к нему в рабство советского человека. Вспомнить, подумать об этом спокойно нельзя: полно, да могло ли такое быть? Было, и совсем недавно, с миллионами наших людей было такое. Кое-кто на Западе и сейчас не прочь бы взяться за старое, забывать об этом опасно. Но вернемся к Оксане. Она осталась одна. Ее сдали на военный завод, — там, в подземных цехах, без солнечного света и воздуха копошились наши советские дети: гитлеровцы заставляли их работать, заставляли даже их, наших детей, помогать им воевать против нас! Потом девочка очутилась в лагере за колючей проволокой среди множества детей и взрослых, с нетерпением ожидавших возвращения на родину. Оксана тоже ждала, однако вместо того их послали еще дальше на запад, прочь от наступающих солдат Советской армии. Когда война окончилась, для Оксаны ничего же изменилось, лишь охранники говорили теперь не на немецком, а на английском языке.
В лагере вербовали для отъезда в Америку. Люди, с которыми Оксана дружила, завербовались, их чем-то запугали, убедили, что в Советском Союзе, на родине, они найдут скорую, без суда, смерть. Вместе с ними за океан уехала и Оксана.
Что же с нею произошло там, за Атлантикой? В поисках куска хлеба скиталась по всем штатам государства янки и наконец поняла: ее обманули, она снова оказалась на положении рабыни! Вся свобода, которой так кичатся капиталисты США, для нее лично свелась к свободе выбора: по доброй воле умереть с голода или же за гроши продать свой труд и красоту. Ей жилось тяжко… В те дни она, еще девочка, вышла замуж, но с семейной жизнью у нее почему-то не получилось. Ей удалось уехать в Европу, добраться до Финляндии, а уж оттуда репатриироваться на родину. Вот тут-то судьба и столкнула ее с Лучепольским, открывшим в ней чудесный талант певицы, давшим ей возможность получить музыкальное образование, найти призвание. Вот, кажется, и все, что рассказывали полковнику Соколову об этой женщине, поразившей его оригинальной красотой и чем-то, чему он пока не находил наименования.
К даче подошла очередная автомашина, на этот раз такси. Из автомобиля выбрался и направился к калитке высокий, несколько тучный мужчина с длинной холеной бородой, в очках, сверкавших золотой оправой.
— Я из редакции журнала «Космос», — отрекомендовался солидный мужчина. — Мне необходимо видеть профессора Желтовского.
Желтовский уже увидел его со своей скамейки, размахивал исчерканной вдоль и поперек статейкой, кричал:
— Борис Львович, идите сюда! — Он в этот момент о чем-то беседовал с Ландышевым. К ним подошла Оксана Орленко.
— Разрешите представить вам сотрудника моей редакции инженера Егорова, — произнес Желтовский, обращаясь к ним.
Годдарт-Егоров осторожно, точно боялся сделать больно, пожал руки Ландышеву и Оксане. Мог ли инженер Ландышев подумать, что пожимавший его руку человек в этот момент был наполнен ликованием, что все в нем буквально трепетало от сознания успеха: вот они — рядом с ним, Ландышев и Орленко, теперь оставалось только не выдать себя неосторожным словом, жестом, взглядом.
Желтовский продолжал:
— Видите, угнетаю я Бориса Львовича, без выходного оставляю… Гоняю, заставляю ехать черт те куда, — довольный собой, благодушно посмеивался, подбирал материалы, совал их Егорову.
Ландышев спросил с интересом:
— Это ваши статьи были напечатаны о новых сверхстойких материалах для двигателей космических ракет? Давно как-то читал…
Егоров-Годдарт с достоинством поклонился:
— Да, мои.
— Очень любопытные высказаны вами соображения, хотя кое с чем я и не согласен, — продолжал Ландышев.
— А вы встретьтесь и найдите истину, — подсказал Желтовский с лукавинкой в тоне. — Еще древние справедливо утверждали: истина рождается в споре.
Егоров с готовностью поклонился. Ландышев сказал:
— Что же, как-нибудь…
Лучепольский любезно просил Егорова остаться, но тот поблагодарил и решительно отказался — надо сдавать материал в типографию, и без того опоздали. Желтовский виновато вздохнул: «А все я не успеваю, хоть разорвись», — и сокрушенно развел руками.
Годдарт-Егоров раскланялся и уехал. Желтовский заметил:
— Исключительной скромности товарищ.
Позже Соколов слышал, как он говорил Ландышеву:
— Борис Львович — знающий инженер, аккуратный до педантичности. Я его, извините, нарочно сюда вытащил, хотел показать вам, ведь в вашем «проекте» опытные люди нужны, не так ли?
— Пожалуй…
— Да и ему-то нечего отираться в редакции, возиться с бумагами, пора возвращаться к живому делу, — продолжал Желтовский, уверенный, что он умно и на пользу делу проводит свою линию: и Ландышеву хорошо, и Егорову на пользу.
— Скажите, а разве инженер Егоров осведомлен о том, чем конкретно занимается товарищ Ландышев? — обратился Соколов к Желтовскому.
Профессор в негодовании отрицательно потряс головой.
— Нет, что вы! Егоров об этом не имеет ни малейшего представления. Это исключительно моя инициатива. Мне думается, что Николай Кузьмич, — Желтовский кивнул в сторону Ландышева, — нуждается в опытных, талантливых помощниках.
Соколов хотел еще что-то сказать, но не успел — кто-то тронул его за локоть. Соколов оглянулся, — мимо прошел капитан Пчелин. Соколов направился за ним к выходу. Когда вышли за ограду, Пчелин тихо сказал:
— Генерал прислал за вами, товарищ полковник. Пытались дозвониться, ничего не вышло — кто-то здесь повис на телефоне.
— Где же машина? — спросил Соколов, осматриваясь.
— А во-он, за углом… Не хотел, чтобы бросилось в глаза, мало ли что…
Они незаметно покинули дачу. Автомобиль мчал их в столицу.
— Что же все-таки случилось? — спросил Соколов Пчелина.
— Возвратился майор Русаков.
— Наконец-то!
Почему-то назойливо в голову лез приезжавший к Желтовскому инженер Егоров: кто, собственно, этот человек, откуда он взялся, не с умыслом ли появился сегодня у Лучепольских как раз тогда, когда там находился Ландышев? Интересно — почему Егоров сменил практическую инженерную работу на литературную? Почему он именно в «Космосе»? Может, от излишней мнительности грызет Соколова зародившееся сомнение, а все-таки проверить Егорова надо.
Генерал Тарханов сказал:
— Я внимательно просмотрел ваши предложения и, к сожалению, вынужден отклонить их, Иван Иваныч.
Полковник Соколов помрачнел.
Тарханов успокаивающе заметил:
— Во сто крат лучше огорчиться вот здесь, в моем кабинете, чем после, наделав промахов. Так-то… Начиная любую агентурную операцию, руководство иностранной разведки не ставит нас об этом в известность и никаких данных о ней не сообщает, — это элементарно. И когда такая операция замышляется и начинается, мы обычно не имеем о ней представления. И тут удивляться нечему, иначе и быть не может. Потом начинает постепенно проясняться, где-то показывается кончик веревочки, и наша задача — не упустить момент, ухватиться за тот кончик и размотать всю затею иностранной разведки.
Мне кажется, вы не все учли, работая над своими предложениями. А мне, признаюсь, последние дни покою не дают кое-какие тревожные мысли. Давайте вместе посмотрим, какая картина вырисовывается. — Тарханов слегка стукнул ладонью по лежавшим перед ним документам. — Вот заключение наших крупных ученых: Можайцев работал в сфере, общей с Ландышевым. Но… изобретение Можайцева имеет одну важную особенность — оно по сути своей направлено как раз против всего того, чему посвятил свою жизнь инженер Ландышев. Точнее — оно направлено на создание возможности, подчеркиваю это, Иван Иваныч, — уничтожить плоды всей научной деятельности Ландышева, уничтожить не в отвлеченном понятии, а буквально. Заключение специалистов не оставляет на сей счет ни малейших сомнений.
После непродолжительного раздумья он продолжал:
— Можайцев работал на Прайса, но вот он почему-то от Прайса скрылся, и тот не получил ни установок, ни документации по ним… Понимаете… Агрессивное предназначение установок Можайцева очевидно. Что же происходит дальше? Прайс и Харвуд — мы знаем это — попытались схватить Можайцева в Норвегии, но неудачно. Прайс остался ни с чем. Та-ак… На первый взгляд представляется пустым занятием гадать, что же все-таки должен был делать Прайс в его положении. Но так может показаться только на первый взгляд. Вот это мнение ученых дает нам в руки кончик ниточки, и мы с вами не имеем права сейчас отбросить как несущественный тот факт, что вся работа Можайцева была направлена против Ландышева. Случайность ли это? А что, если Прайс с самого начала нацеливал установки «М-1» против результатов труда Ландышева? А если это так, то положение меняется, и мы обязаны особенно внимательно собирать и анализировать факты. Какие факты я имею в виду? Если допустить предположение, что Прайс с помощью установок Можайцева имел в виду ударить по «проекту Ландышева», то есть по советской программе создания обитаемых и управляемых человеком космических кораблей, то следует ответить на другой вопрос, который при этом возникает: стало быть, Прайс знает, и уже давно, чем именно занимается Ландышев. А дело, насколько я понимаю, обстоит именно так, иначе ему просто незачем было бы возиться с установками Можайцева, на кой черт они ему нужны… В такой ситуации у нас с вами не может быть уверенности в том, что где-то, когда-то мы с вами не просмотрели и Прайс сумел получить нужную ему информацию, заинтересовавшую и в то же время обеспокоившую его. Здесь нам с вами есть над чем подумать.
Дальше… Мы с вами немало говорили о заброске к нам агента маршрутом «Дрисса». По вашему мнению, иностранная разведка этим самым активизировала свою деятельность в районе Пореченска. Возможно, возможно, но в данном случае для нас имеет значение и другое… Обратите внимание, Иван Иваныч, агент заслан к нам почти тотчас после неудачи Прайса с Можайцевым в Норвегии. Что это — опять случайность, совпадение? Н-не знаю. А что, если не совпадение?
Затем мы с вами знаем, что какое-то время у нас, здесь, промышлял Грин. Нам известно, что он за фигура для Харвуда. Он покинул пределы Советского Союза тоже вскоре после провала Прайса с Можайцевым, уехал на неизвестный нам срок в Штаты. Что, и тут совпадение? Что-то многовато таких «случайных совпадений», не правда ли? Мы с вами неоднократно говорили об отъезде Грина в Штаты, и я, признаться, никак не мог уловить связь между этим его отъездом и преступными каверзами Уильяма Прайса, хотя в душе чувствовал: связь должна быть! Так вот, Иван Иваныч, сегодня мне известно — Грин уже пробрался на советскую территорию, на этот раз тайком, нелегально, чтобы мы не знали.
Генерал встал и подошел к огромной, во всю стену, карте СССР.
— Мы с вами допускали мысль, что он может вернуться в Советский Союз и нелегально. Вставал вопрос — где же он в таком случае перейдет границу? Мы запросили пограничников, заставы, посты наблюдения… Тщательно изучили представленные нам материалы, и оказалось — его забросили к нам с севера. Теперь и это факт, с которым нам следует считаться. Пункт наблюдения на берегу полуострова Ямал обнаружил небольшой самолет неизвестной государственной принадлежности, пытавшийся проникнуть в глубь нашей территории со стороны океана. Было высказано предположение, что пилот в последнюю минуту струсил и повернул обратно. Этим происшествием мне пришлось заинтересоваться вплотную, и выяснилось — видимо, в действительности это было не так… Никто не видел, когда именно неизвестный самолет повернул назад, на север. А это могло означать и другое — его заметили лишь тогда, когда он уже выполнил свою задачу и возвращался на базу. На какую же базу он мог возвратиться? До ближайших американских баз у берегов Канады — далеко, а самолет был крошечный.
— С подлодки, — встрепенулся Соколов.
— Безусловно. К тому же удалось установить — примерно в те дни, в которые подводная лодка с Грином на борту по нашим расчетам должна была находиться в районе Берингова пролива — подводная лодка без опознавательных знаков действительно скрытно прошла с востока на запад, в воды Северного Ледовитого океана. Стало быть, ошибочная версия пограничников о самолете-нарушителе дала возможность Грину выиграть время и уйти в наш тыл. Помните, Иван Иванович, я давал вам указание срочно запросить Камчатский облисполком — посылали ли они в командировку на Ямал своего зоотехника?
— Помню. Облисполком ответил, что у них зоотехник Иванов не числится и в командировку на Ямал они вообще никого не посылали.
— Я был в этом уверен, — продолжал Тарханов, — но проверка никогда не мешает. Так мы убедились: на Ямале был не зоотехник Иванов с Камчатки, а кто-то другой, назвавшийся Ивановым. Видел ли кто-нибудь этого человека и какова его внешность? Мы проверили. Оказалось, видели рыбаки со шхуны, взявшей его на борт в Обской губе. Им еще показалась странной чрезмерная молчаливость «Иванова». Нужно было немедленно основательно изучить всю эту историю, и я послал туда майора Русакова. Сегодня он вернулся. Майор Русаков проделал тяжелую работу: установил место высадки лазутчика на берегу небольшого озера и проделал весь тот путь, которым шел неизвестный, выдававший себя за Иванова. Путь оказался страшно тяжелым, продвигался человек, избегая встреч с людьми, ни разу не приготовил себе горячей пищи, боялся привлечь внимание пастухов-оленеводов. Миновав водораздел, — генерал показал на карте, — он разобрал построенный там охотничий домик, чего ни один честный обитатель тундры никогда не сделал бы. Зоотехник с Камчатки, очутись он на Ямале в аналогичных условиях, никогда так не поступил бы. Но чужаку на все наплевать, ему важно было поскорее добраться до Обской губы, а оттуда в Салехард. В тундре, на пути неизвестного, майор Русаков нашел сбитые, порванные сапоги, тщательно спрятанные под кучей мха. Зачем честному советскому человеку, износи он в дороге сапоги, нужно было так основательно запрятывать их? Русаков привез эти сапоги: в каблуках и в голенищах — тайники. Такая обувь могла быть нужна только разведчику, шпиону. Наконец, в Салехарде Русаков разыскал рыбаков и на основании бесед с ними составил словесный портрет пожаловавшего к нам субъекта. Вот это описание, посмотрите. Это, конечно, Грин, — его лицо, рост, манера ходить. Под фамилией Иванова он вылетел в Свердловск — и больше нам о нем пока ничего не известно. Но это не мало, а много.
Возникает вопрос, на который я уже обратил ваше внимание, Иван Иваныч, раньше: почему на этот раз Грин пожаловал к нам без обычного в таких случаях прикрытия, тайком?
Очевидно, разведка стремилась предохранить Грина от малейших наблюдений за ним с нашей стороны и таким образом развязать ему руки… Пока мы с вами будем думать, что он прохлаждается у себя в Штатах, он в это время без помех стал бы руководить порученной ему операцией, по-видимому, имеющей важное значение.
Заниматься пустяками Грину не поручат. Таковы факты. И у меня определенно создается впечатление, что Прайс и Харвуд что-то затеяли, а вот что именно — в этом нам придется разобраться.
С учетом некоторых обстоятельств, о которых я говорил, мне кажется, и следовало бы разработать наши действия как можно скорее.
— Хайль! Хайль! Хайль!
— Хайль Гитлер!
— Зиг Хайль!
— Судеты наши! Варшава наша!
— Мы дойдем до Урала!
Выкрики нарастали, сопровождались хриплым, пьяным ревом тысячи глоток. Ночная темь вспыхнула чадным пламенем факелов над головами орущих людей, идущих по пять человек в ряд, в начищенных до блеска сапогах, перетянутых ремнями, занявших всю улицу. Они все ближе, вот уже поравнялись со зданием гостиницы.
— Хайль! Хайль! Хайль!
— Мы дойдем до Урала!
Выкрики сменились песней:
Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!.. [82]
Внизу, под окном, шепотом переговаривались:
— Бывшие эсэсовцы, гвардия Гитлера…
— У них сегодня слет…
— А с ними и фашистские молодчики из национал-демократической партии…
Факелы багровыми всплесками плясали над неистово галдящей толпой. Под ногами гудела земля.
— Германия, проснись!
Топот и вопли постепенно затихали вдали.
— Что же это, а? — растерянно обратился Петер Андерсен к своим друзьям.
Для Германа Гросса и Эрики все это было не ново, но норвежец Андерсен не мог прийти в себя от изумления.
— Это невероятно, — говорил он, — так было при Гитлере… Прошло уже много лет, вермахт русские разгромили, фюреру пришлось принять крысиный яд, и вот… Непостижимо!
Гросс, Эрика и Андерсен очутились в этом городишке совсем недавно и почти случайно. После того как яхта Леграна с Можайцевым на борту покинула фиорд, друзья стали совещаться: что же делать дальше. Надо признать, об этом им следовало бы подумать несколько раньше, однако заботы о Можайцеве, о том, каким образом спасти его от банды Курца, — отняли у них все внимание, и лишь теперь, когда Можайцев, хотя бы временно, но находился вне опасности, вопрос о ближайших действиях встал сам собой. До сих пор представлялось очевидным: они немедленно возвратятся домой, каждый к себе. Однако теперь это показалось несвоевременным — Гюнтер Курц и пославший его Карл Функ должны быть абсолютно уверены в том, что им удалось наконец покончить с Можайцевым, если же их ищейки узнают о том, что находившиеся вместе с ним люди остались живы и благополучно разошлись по домам, то они, естественно, догадаются, что ничего не случилось и с Можайцевым, и немедленно бросятся по его следам. Стало быть, с возвращением домой следовало повременить, этого требовало чувство долга и дружбы. Герман Гросс предложил Андерсену совершить небольшую поездку с ним и Эрикой — на лесистых склонах западногерманских приграничных гор имелся уединенный охотничий домик, в котором он часто бывал, — вот там-то и следовало на некоторое время притаиться. Эрика могла бы без помех продолжать свою работу о нацистских преступниках.
На территорию Западной Германии они въехали через голландскую границу. Здесь Гросс получил немало озадачившее его письмо от матери: Густав Дитц, муж единственной его сестры, неожиданно решил переменить место жительства. О Густаве Герман Гросс всегда отзывался тепло, — хороший семьянин, увлекается разведением цветов, собирает коллекции бабочек, обходительный. У него была другая жена, первая, но она погибла во время бомбежки. В семью Гроссов Густав Дитц вошел как близкий человек, с которым можно поделиться и радостью и горестями, к которому можно обратиться за помощью. Какая же муха его укусила, почему он срочно перебрался в Бонн? Мать, кажется, и сама не имела об этом никакого представления, и по тону письма Герман понял: она обеспокоена. Чем?
Они не собирались задерживаться в пограничном курортном городке и хотели сегодня выехать в горы, что в двух шагах от массива Арденн и герцогства Люксембург, однако отъезд не состоялся, к вокзалу не проехать: повсюду толпы молодчиков с «железными» крестами, гитлеровскими эмблемами.
Издали еще слышался шум «гвардии Гитлера».
Андерсен продолжал ворчать:
— Таких вот прохвостов, а может, и этих самых, видел я на норвежской земле, когда вас предал Квислинг. Они расползлись по нашей стране и сразу же принялись хватать и убивать лучших норвежцев, патриотов. Понастроили у нас концлагеря, всю землю разделили на районы, во главе которых поставили гестаповцев. Жизнь и смерть норвежцев зависела от прихоти какого-нибудь ничтожества из Баварии или Пруссии. Вот когда мы узнали, что такое рабство! Я и мои друзья ушли в партизаны… — Андерсен насупился, запыхтел трубкой. После продолжительного молчания он продолжал: — За мою голову была обещана награда, однако ни предавать, ни продавать меня никто не хотел. Тогда фашисты пошли на дьявольский трюк… В Норвегию приехал оберфюрер СС Оскар Шванке, один из руководителей СД — службы безопасности, пес и палач… Вот он-то и придумал: гестапо предупредило меня, что если я не сдамся, то будут арестованы все мои родные, близкие. Я понимал, что это значит! На размышления мне дали час, только один час! За это время я успел спрятать жену и детей. Срок истек, они схватили моего отца, братьев. Я отдал себя в руки врага и тогда-то и встретился с этой грязной свиньей Оскаром Шванке первый раз. Как сейчас вижу его — высокий, тощий, с длинной худой физиономией, с глубоко ввалившимися глазами… Он подверг меня пыткам. Меня избивали, подвешивали на крючья, обливали ледяной водой… И все это делалось не для того, чтобы выведать у меня важную военную тайну, а просто так — они же садисты — ну и, конечно, попутно в надежде узнать, в каком тайнике скрываются от них мои дети. Шванке обманул меня — когда я оказался в его руках, он не только не освободил из-под ареста моего отца, братьев, но приказал схватить вообще всех моих родственников… Дяди, тети, двоюродные братья — родственников у меня набралось человек тридцать — были арестованы. Вместе с грудными младенцами всех нас на пароходе «Донау» доставили в Штеттин, а оттуда поездом, в наглухо закрытых товарных вагонах, в Освенцим, в лагерь уничтожения… Мне одному удалось уцелеть.
— Вы не знаете, что с Шванке, какова его судьба? — взволнованный рассказом друга спросил Гросс.
— Вскоре после окончания войны мне довелось прочитать в газете: Шванке погиб у стен Берлина в мае сорок пятого года, погиб за рейх, за фюрера.
— Жаль, такого негодяя следовало бы повесить!
Андерсен пожал плечами:
— Такого и повесить мало!
Долго еще не расходились по своим комнатам, делились воспоминаниями, снова переживали былое… Эрика Келлер сказала норвежцу:
— Ваш рассказ поможет мне поскорее закончить книгу о военных преступниках.
— Шванке мертв, но он был не одинок… Те, о которых вы пишете, будьте уверены, — не лучше фашистского зверя Шванке, — возразил Андерсен.
— У Эрики собран большой архив документов и фото, — заметил Гросс.
Эрика задумалась, припоминая.
— Шванке… Шванке… Да, да, конечно же есть его фото. Фото и очерк о нем. Книжечка в цветной обложке. Шванке — образец истинно немецкого патриота. Одна из книжонок, которые издаются в Западной Германии огромными тиражами, — Эрика уже рылась в своем архиве. — Ага, вот она, эта пакостная стряпня, а вот и фотография. Посмотрите, он? — Эрика протянула фото норвежцу.
— Да, это он, — Андерсен дрогнувшей рукой протянул карточку Гроссу. — Смотрите, Герман, вот он — Оскар Шванке.
Гросс бросил взгляд на фотокарточку и неожиданно побледнел.
— Что, что вы сказали? Это… Кто это?
— Оскар Шванке, — твердо сказал Андерсен, не понимая.
— Что с тобой, Герман? — Эрика бросилась к нему, встревоженная.
Гросс стоял, стиснув зубы, вперив взгляд в изображение оберфюрера СС.
— Эрика, кто это? — переспросил он.
— Оскар Шванке.
Гросс некоторое время молчал.
— Старый трюк, Шванке вовсе не погиб, — прошептал он наконец. — Он «воскрес» под другим именем.
— Он жив? — изумился норвежец.
— Да, он живет под другим именем, теперь он уже не Оскар Шванке.
— А кто же?
— Густав Дитц.
— Что? — в ужасе Эрика смотрела на Гросса. Она поняла теперь, что безотчетно волновало мать Германа, она, стало быть, почувствовала неладное в неожиданном изменении образа жизни ее зятя, «отличного семьянина», любителя цветов и порхающих бабочек. — Что?
— Да, это так, — с трудом произнес Гросс. — Бедная сестра, бедная мама.
Кудрявые склоны гор, светлые буковые леса, прозрачный воздух от зеленой земли до самого неба, недалекого, ласковой голубизны, покрытого белыми барашками облаков. Кое-где в укромных тенистых местах прячутся легкие строения — шале.
Гросс и Эрика занимались своими делами. Работа над книгой спорилась. Оскар Шванке, о котором ни Эрика, ни Андерсен старались не упоминать больше ни единым словом, как бы незримо присутствовал здесь же, рядом и угрожающе ухмылялся Эрике: «Не успеешь написать, разоблачить — я возьмусь за старое». Она писала, не отрываясь от рукописи до поздней ночи, до изнеможения. И все же, откровенно говоря, не была уверена, что успеет, что Шванке не опередит ее, — ведь недаром же мать Германа казалась такой обеспокоенной — переезд бывшего оберфюрера из захолустья в Бонн не мог не насторожить.
Андерсен бродил по окрестностям, скучал по родине, по семье, по своей ферме, и как-то так получилось, что он как бы принял на себя обязанности стража, охраняющего обремененных тяжелыми заботами друзей. И однажды, когда закат малиновым заревом опалил вершины округлых гор, а из долин уже просачивался еле заметный предвечерний сумрак, Андерсен быстро подошел к домику и несколько встревоженно сказал Гроссу:
— Поблизости шатается незнакомец. Мне почему-то кажется, что он ищет нас.
Действительно, на тропинке показался высокого роста мужчина. Шел он четким размеренным шагом, каким обычно ходят военные, прошедшие «прусскую школу».
— Если не ошибаюсь, депутат ландтага Герман Гросс? — осведомился незнакомец.
Гросс кивнул. Он хотел уже спросить имя незнакомца, но не успел сделать этого, — в дверях появилась Эрика.
— Вы? — она бросилась к пришедшему и крепко пожала его руку. — Как очутились вы здесь?
— Я искал вас.
Эрика повернулась к Гроссу и Андерсену:
— Наш гость — граф Рихард фон Шулленбург.
— Генерал-полковник фон Шулленбург? — Гросс приветливо улыбнулся. Эрика много рассказывала ему об этом человеке. Во время Второй мировой войны генерал показал себя незаурядным военачальником, большим специалистом по танкам, инициативным и храбрым солдатом. Но только солдатом, — идеологию национал-социализма он не разделял, звериную жестокость осуждал и, поскольку это было в его силах, по возможности пресекал. Это, естественно, определило весьма прохладное отношение к нему и в штабе сухопутных войск, и в главном командовании вермахта. Но заменить Шулленбурга было трудно, — ведь его имя произносили наряду с именами Роммеля и Гудериана, и потому его терпели, предоставляя ему возможность делать черную работу на фронте. Шулленбург неплохо делал эту работу. Его мозг в те годы был занят исключительно вопросами военной стратегии, разработкой тактики: ближних боев, выполнением приказов. Но когда война кончилась, и кончилась сокрушительным разгромом гитлеровской армии советскими войсками, когда война огнем и мечом прошлась по территории самой Германии, пролилась потоками крови и слез по земле немецкого фатерланда, а с запада, отплевывая табачную жвачку, пришли оккупанты: янки, англичане, те самые, которых Шулленбург неизменно бил на фронте и которых теперь из страха перед возмездием с востока без боя пропускали в сердце Германии, — тогда Шулленбург, кажется, впервые понял, что думать лишь о том, как бы получше выполнять приказы командования — мало, что в жизни и действиях он обязан руководствоваться интересами родины, а не кучки гитлеровцев, захвативших власть, которых до сих пор он ошибочно отождествлял с Германией. Шулленбург уединился в своем имении и занялся сельским хозяйством. В отличие от своих многочисленных коллег он не писал мемуаров: уведомлять читателей о том, что лучшие годы жизни были ошибкой, не весьма приятно, да и ни к чему, а обманывать других не хотел, это значило бы пойти против своих собственных убеждений. Долго его не трогали, потом предложили высокий пост во вновь создаваемом вермахте, для маскировки названном бундесвером. Шулленбург отказался, не побоялся в глаза сказать своим бывшим коллегам, что он — убежденный противник развязывания третьей мировой войны, что новая война угрожает уничтожением германской нации. Он надеялся, что все-таки к его словам, обоснованным и справедливым, прислушаются, и снова ошибся. Он уехал домой, а бывшие гитлеровские генералы продолжали делать свое грязное дело. Все это Гросс давно знал со слов Эрики, с которой Шулленбург был в приятельских отношениях: она установила с ним контакт еще несколько лет назад, работая над книгой очерков и рассказов о Второй мировой войне, — тогда он просил ее не упоминать о его «победах», забыть даже имя генерал-полковника фон Шулленбурга.
— Как вы нашли нас здесь? — поинтересовалась Эрика, приглашая гостя к столу.
Шулленбург грустно улыбнулся, и она поняла, что произошло что-то крайне важное, иначе он не помчался бы к ним.
— Я обратился к фрау Гросс, — пояснил Шулленбург. — Пришлось заверить ее, что мы с вами друзья и искать встречи с вами меня заставляют важные обстоятельства. Так я получил ваши координаты. Вот ее послание вам — моя верительная грамота, — пошутил он и протянул Гроссу письмо. Шулленбург помолчал, потом с заметным усилием сказал: — Дело в том, что я возвращаюсь на военную службу, на этот раз в бундесвер.
Гросс и Эрика растерянно молчали.
— Я так и думал, что вы не поймете меня, — снова заговорил Шулленбург. — Другие тоже не поймут. Это и хорошо и плохо. Поэтому необходимо было повидать вас. Именно вас. И потому, что я доверяю вам, и потому, что мысль о возможности такого свидания никому и в голову не придет: ведь власти полагают, что вас нет в Германии. Как мне кажется, у нас имеется возможность побеседовать. Я не хочу оставлять при себе мысли, выводы, решения… Наверное, вам покажется странным то, что я скажу, но для меня это вопрос жизни и смерти.
Гросс мягко заметил:
— Мы слишком вас уважаем, чтобы усомниться в ваших намерениях, но решение добровольно занять командный пост в армии, которую создают, обучают и воспитывают бывшие гитлеровские генералы и офицеры, естественно, требует объяснения.
— Вас принуждают? — неуверенно спросила Эрика.
— И да, и нет.
— Говорить уклончиво вам не было свойственно, — насторожилась Эрика.
Шулленбург в нетерпении передернул плечами.
— Прошу внимательно выслушать меня, — заговорил он. — За мной установлена слежка. Возможность снова повидаться с вами может не повториться. Я хотел бы воспользоваться сегодняшним вечером.
— Мы слушаем вас, — успокаивающе произнесла Эрика.
Генерал сидел, откинувшись на спинку кресла-качалки, остановив взгляд на открытом окне, за которым угасал по-осеннему посвежевший летний день.
— Несколько лет назад, — заговорил Шулленбург, — меня пригласили в Бергтесгаден, и там, в бывшей резиденции Гитлера, произошла моя встреча с Карлом Функом и генералом Шпейделем — они уговаривали меня вступить в ряды бундесвера. Я уклонился. Позже, побывав на маневрах в Пфальце, еще раз продумав положение нашей страны, нашего народа, я решил воздействовать если не на совесть, то хотя бы на разум и на чувство ответственности моих бывших коллег… На совещании я произнес, как мне казалось, убедительную речь, — генерал саркастически усмехнулся, — она никого ни в чем не убедила. С тех пор положение все ухудшалось. Политиканы, банкиры, бывшие гитлеровские генералы кричали о реванше, о необходимости нового похода на Восток. Народ наш сбивали с толку фальшивыми лозунгами защиты «тысячелетнего рейха», хотя Германия как единое государство просуществовала всего-навсего семьдесят четыре года. Бисмарк создал Германию из отдельных самостоятельных королевств и герцогств кровью и железом, однако это насильственное объединение не пошло нам впрок: империя кайзера — Первая мировая война, империя Адольфа Гитлера — разбойничьи нападения на соседние государства, Вторая мировая война — введение рабства в центре древней Европы. И все это под вопли о границах, о рейхе. Нас все время не устраивали границы, ни в тридцать седьмом году, ни в тридцать девятом, ни в сороковом. Все знают, к чему это привело… Кончилось тем, что наши армии были разгромлены, а страна оккупирована. Но наших политиканов и генералов это ничему не научило, и как только возникла Федеративная Республика Германии, они объявили ее наследницей пресловутого гитлеровского рейха и — смешно, но факт! — предъявили территориальные претензии к соседним государствам, к тем самым, которые совсем недавно подверглись нападению наших, немецких армий, были силой захвачены нами, упразднены как государства и превращены в колонии нацистской Германии. И вот теперь, после того как Советский Союз разбил немецкие армии на поле боя и принес освобождение порабощенным нами странам Европы, лидеры некоторых политических партий выступили в роли защитников якобы несправедливо обиженной Германии, подняли крик о реванше и стали готовиться к новому походу на Восток. Совершенно очевидно, что дело вовсе не в лишенном смысла и оснований реванше, а в стремлении реваншистов продолжить, на этот раз со своими новыми «союзниками» свой будущий разбойничий поход. Я много думал — что же мне делать? Выступать с речами о вреде войны и благе мира во всем мире? Я решил, что такая деятельность не для меня.
— Почему? — вырвалось у Эрики.
— Да потому, что и без меня имеется немало людей, которые изо дня в день говорят об этом, где только можно. Я чувствовал себя способным на нечто иное, такое, чего не в состоянии сделать пусть даже очень талантливый патриот-пропагандист… Я был уверен — они еще придут ко мне, и вот тогда… тогда мне надлежит хотя бы ценой моей жизни сделать нечто исключительно важное, может быть, решающее для судеб нашей родины.
— И ваши предчувствия оправдались? — недоверчиво спросил Гросс.
— Иначе я не был бы здесь, — ответил Шулленбург. — Но разрешите мне продолжить… Как вы знаете, в Федеративной Республике Германии нашлись политические деятели, не побоявшиеся открыто признать реальность послевоенного положения в Европе, признать ныне существующие границы как между ГДР и Польшей, так и между ГДР и Федеративной Республикой, принять необходимые меры к улучшению взаимоотношений с Советским Союзом. Такая политика — жизненно необходима нашему народу. Эта политика уменьшает угрозу развязывания в Европе термоядерной войны. А поскольку эта новая политика снижает угрозу войны в Европе, отбрасывает фальшивый тезис о большевистской опасности с Востока, то мы получаем возможность независимо держать себя по отношению к США. В частности, теряет смысл дальнейшее пребывание на нашей земле американской армии, американских штабов и баз, и нам незачем больше ежегодно тратить на их содержание миллиарды марок.
Но в Федеративной Республике имеются очень влиятельные круги, которые делают все, чтобы свернуть страну на старый путь: это, как вы и сами понимаете, бывшие гитлеровские генералы и офицеры, высшее католическое духовенство, банкиры и крупные промышленники, главари созданного в Баварии, по образцу американского, военно-промышленного комплекса… Им нужна война, без подготовки к войне теряет смысл само их существование. Так разве они сдадутся без боя? Конечно, нет. Тем более что в их распоряжении огромные силы, и экономические и военные, почти миллион солдат под командой бывших гитлеровских генералов и офицеров, сотни организаций бывших эсэсовцев и так называемых солдатских союзов, реваншистские землячества…
Недовольные новой восточной политикой лица активно действуют. У них имеется свой фюрер — бывший министр Франц Штрадер, а у него свой личный штаб. Назревает заговор. Какими методами собираются противники новой политики добиться своего? Насколько мне известно, разработаны три варианта: возвращение к власти, соблюдая при этом видимость демократического пути, прибегнув к любым подтасовкам на выборах в федеральный парламент и в земельные ландтаги; не выйдет с выборами — захватить власть путем военного переворота; есть, как я уже сказал, и вариант третий, на мой взгляд, самый опасный, поскольку вооруженными силами фактически распоряжаются друзья и сторонники Штрадера и тех, кто стоит за ним, без ведома правительства, явочным порядком, однажды развернуть — конечно, молниеносную — войну против ГДР, Польши, Чехословакии, России… При этом замышляется захватить у американцев тысячи боеголовок с атомной начинкой, которые хранятся на складах в Федеративной Республике, и пустить их в дело.
В нынешних сложных условиях настал, кажется, и мой час — они снова, как я и ожидал, обратились ко мне: Франц Штрадер хочет, чтобы я был одним из его военных советников, но формально числился бы в кадрах бундесвера.
— Вы — известный авторитет по танкам, бывший командующий сухопутными войсками, — задумчиво заметил Гросс.
— Совершенно верно. Нетрудно догадаться, почему им понадобился именно я.
— И вы решили… — Эрика вопросительно посмотрела на Шулленбурга.
— Предложение Штрадера принять, — твердо сказал он. — Он принимает меня за человека, далекого от политики, я воспользуюсь этим его заблуждением для того, чтобы иметь возможность быть в курсе назревающего заговора и постараться сорвать его. Моя задача — выбрать подходящую позицию и в подходящий момент действовать. Мне кажется, я принял правильное решение, не так ли?
— Да, — сказали Гросс и Эрика.
— Но мне нужна связь с вами и через вас с вашими друзьями, — продолжал Шулленбург, — у меня должна быть возможность вовремя предупредить, вовремя передать какие-то документы — без этого вся моя затея теряет смысл, а кроме вас, я ни на кого не могу положиться.
— Вы можете рассчитывать на нас, — сказал Гросс.
— Я буду возле вас по первому же вашему зову, — заверила Эрика.
— Благодарю, я был в этом уверен, — тепло произнес Шулленбург. — Через два дня я должен явиться на новую встречу со Штрадером.
Гросс подошел к генералу и пожал ему руку.
— Вы мужественный и благородный человек, — взволнованно произнес он.
Эрика сказала:
— Вы не должны терять спокойствия, Рихард, иначе…
— Как и сапер на фронте: ошибиться я смогу лишь один раз, — согласился Шулленбург. — Но нет, я не позволю им перехитрить меня, ведь я знаю их куда лучше, чем они меня, и уже в этом залог успеха. — Генерал встал, сильный, напряженный, в суровых складках застыло лицо, непроницаемое, волевое. — Мне следует спешить.
— Когда настанет час — позовите нас, — сказала Эрика снова.
Шулленбург взял ее руку и поднес к губам.
— Вы даже не представляете, как много это для меня значит, — голос его дрогнул.
Было уже темно. Над покрытыми лесом горами распростерлось небо, усыпанное мириадами мерцающих звезд. Шулленбург уходил по тропинке, вьющейся между стволами буков и сосен. Друзья смотрели ему вслед, полные сдержанной гордости и тревоги за него.
В ту же ночь было решено, что назавтра Андерсен через Голландию возвратится на родину, а Эрика и Гросс отправятся домой. По расчетам друзей, инженер Можайцев имел возможность за это время достигнуть безопасного места.
Посыльный из военного министерства вручил Шулленбургу пакет: им явно не терпелось поскорее заполучить его. Вручивший послание бывшего военного министра, «фюрера» внепарламентской оппозиции, полковник бундесвера Дитц был высок ростом, тощий, с серой незначительной физиономией, на которой тускло отсвечивали оловянным блеском глубоко запавшие глаза. Дитц замер перед генерал-полковником. Он кого-то напоминал Шулленбургу, но кого именно, тот никак не мог вспомнить.
— Вы свободны, оберст, — сказал Шулленбург.
— Никак нет, экселенц, — на лице Дитца не дрогнул ни один мускул.
Шулленбург с подчеркнутым удивлением вскинул на него глаза, поправил монокль. Дитц бесстрастно пояснил:
— Я прикомандирован к вам. Генеральный инспектор бундесвера герр…
Шулленбург сухо перебил его:
— Вы пока не нужны мне, можете идти, оберст.
На один миг что-то дрогнуло в складках рта Густава Дитца, в глубине глазных впадин, но он не проронил ни звука, поднес руку к высокой, по-гитлеровски, тулье фуражки, четко повернулся и ушел. Прошло всего несколько минут, и его «мерседес-бенц» выполз из ворот усадьбы, развернулся и на большой скорости помчался по автостраде… Шулленбург думал о предстоящем свидании: он чувствовал — решается вопрос жизни и смерти для него, он не позволит ни Штрадеру и ни кому другому использовать себя во вред Германии, ни за что! У него, наверно, будет мало времени для того, чтобы суметь правильно ориентироваться, не ошибиться в решении, не насторожить их… И максимум бдительности — за ним безусловно уже «присматривают». Конечно, и этот оберст Дитц приставлен к нему в качестве шпиона Штрадера или генерального инспектора бундесвера Кривеля. А почему бы и нет? У него подходящая, умеющая ничего не выражать физиономия, он назойлив и нагл. С ним следует быть поосторожнее.
Итак, приходилось собираться в Мюнхен, — там, в центре Баварии, находился личный штаб новоявленного «фюрера» западногерманских фашистов. В этом факте Шулленбургу чудилось нечто зловещее. В Мюнхене начинал свою страшную политическую карьеру Адольф Гитлер. Франц Штрадер свою «политическую деятельность» тоже начинал в Мюнхене, в юности отирался возле штаб-квартиры Гитлера, с готовностью расклеивал по городу фашистские листовки. Когда подрос, по совету папаши, торговца мясом, определился в национал-социалистический автомеханизированный корпус. В тридцать девятом году он в рядах гитлеровской армии ворвался на землю Франции. Страна древней культуры пала, танковые клинья разрезали ее вдоль и поперек. Танки и самоходки шли по полям и виноградникам, в упор расстреливая обезумевших от неразберихи, брошенных командованием французских солдат. Война казалась приятной прогулкой, и лейтенант Франц Штрадер не раз благодарил умудренного опытом папашу — по его совету он поставил на лошадь, которая выиграла владычество над Европой! Но вскоре все оказалось иллюзией… В сорок первом танки ринулись на восток, в степи и болота России. Снова клинья, котлы — охваты частей противника, успехи… Однако на востоке было то, чего почти не было на Западе — русские, белорусы, украинцы жестоко сопротивлялись, вели кровопролитные бои, в превеликом числе отправляли гитлеровских бандитов на тот свет. Во Франции Штрадер чувствовал себя превосходно, в России ему очень скоро стало страшно, его охватил ужас, и он отчетливо понял — с военной карьерой у него ничего не выйдет, а политическую следует делать, находясь подальше от поля боя. Однако фашистская орда не выпускала его из своих объятий, увлекала все дальше на восток, и в составе Шестой армии Паулюса он очутился под Сталинградом… Это был ад! В котел попала огромная, отлично вооруженная немецкая армия, вернее, две армии — Паулюса и Гота. От страха почти потерявший рассудок обер-лейтенант Франц Штрадер понял, что спасти его может только случайность, — он все-таки верил в свою звезду, или, как любил говорить по примеру Гитлера, — «верил в провидение». Его мозг усиленно работал, отыскивая выход из опасного положения. И нашел — в союзники себе он призвал… русский мороз. Мороз и оказался тем самым провидением, которое помогло ему удрать из-под Сталинграда, из «котла», в который он неосторожно угодил. И больше уже на фронте бравого вояку не видели, он сумел устроиться в тылу, в милой его сердцу Баварии, преподавателем зенитного училища в Шонгау — с того дня война для него, в сущности, и не существовала, она шла где-то далеко от него, он затаился и дрожал при одной мысли о том, что на него обратят внимание и снова отправят на фронт, к русским. Советских солдат он боялся до коликов, о них он вспоминал с содроганием… Так прошло почти два с половиной года. Отгремели последние залпы, война кончилась, и вот тогда-то обер-лейтенант Штрадер и «бросился в бой» — наступило время делать политическую карьеру. Война, война — можно было подумать, что иного слова не было в его лексиконе. Главное — во что бы то ни стало обратить на себя внимание. И он вопил о пролитой им лично на Восточном фронте крови, хотя его персональные потери под Сталинградом никакого отношения к крови не имели — он отморозил зад. Надо же, — своевременно там, у берегов Волги, недодумался, что ведь подобным «ранением» хвастать будет невозможно. Но справок у него не требовали, и он продолжал шуметь, тем более что основное-то все-таки не в пролитой им крови… Германия разоружена? Ее надо немедленно вооружить. У Германии нет больше вермахта? Создать сейчас же. Концерны обессилели? Дать им кредиты, субсидии. Он своего добился — его заметили военные преступники из концерна «ИГ-Фарбен» и взяли на содержание. Приметили его и американцы. Общими усилиями протащили обер-лейтенанта в бундестаг и поставили во главе специального комитета, занимавшегося «обороной», кредитами. Обер-лейтенант из кожи лез, строчил законопроекты один другого круче. Обстановка в стране была для его «деятельности» самая подходящая: террор, шантаж, подкупы… В общем, доверие хозяев он оправдал, и в награду его стали «продвигать», весьма скоро он добился того, к чему стремился изо всех сил, — его назначили военным министром, он стал над гитлеровскими генералами и офицерами. Он отлично понимал: как обер-лейтенант он им не нужен, они истосковались по Гитлеру и его режиму и мечтают о появлении в Федеративной Республике «сильной личности», нового «фюрера», за которым они могли бы, не размышляя, снова пойти в огонь и воду, как в свое время за Гитлером. И Штрадер принялся вовсю изображать из себя эту самую сильную личность: по примеру Гитлера создал свою реваншистскую партию; по его же примеру организовал свой личный штаб, сочинил несколько «программных» книг, в которых с редкой наглостью требовал от Европы преклониться перед «восстановленной экономической и военной мощью» Германии (Западной) и добровольно принять у себя предлагаемый Штрадером режим, ничем не отличающийся от гитлеровского «нового порядка». И, конечно, Штрадер выступал с речами на всевозможных сборищах… Мудрость государственного деятеля в нем оказалась с успехом замененной оголтелой склонностью к авантюрам, опасной демагогией реванша, призывами к новому походу на тот самый Восток, с которого он еле ноги унес. Он сумел-таки стать кумиром тех, кто не мыслит себе жизни без войны, грабежей, кровопролитий, зверств. Он настойчиво шел к своей главной цели — до кресла канцлера Германии (Западной), казалось, остался один шаг, а там уж он развернется! Но — сначала интриги: друзья-приятели по реваншу вовсе не спешили пустить его вперед себя, они сами хотели быть канцлерами; а затем все окончательно испортили очередные выборы в бундестаг, в результате которых совершенно неожиданно большинство получили представители партий, ранее — на протяжении многих лет! — бывших в оппозиции и казавшихся безобидными. В результате — в оппозиции оказался Штрадер со своей партией, со своими единомышленниками, а безобидные стали у власти и — совершенно неожиданно для тех в стране, кто на протяжении четверти века готовил Республику к новой войне, — провозгласили политику установления нормальных отношений и взаимовыгодного сотрудничества с Советским Союзом и с другими социалистическими странами. Однако похоже на то, что нынешняя оппозиция — отнюдь не безобидная, и круги, взявшие себе в услужение нового «фюрера» — Штрадера, заставляют его рискнуть на борьбу методами, которые могут привести страну к гибели.
Сидя в автомобиле, мчавшемся по направлению к Мюнхену, Шулленбург с большой тревогой размышлял о сложившемся в стране положении, все говорило о том, что назревали события огромной важности и в них намерен сыграть роковую роль Штрадер, недооценивать его нельзя, Гитлер тоже был когда-то лишь ефрейтором…
Многое прояснилось, лишь только Шулленбург переступил порог обширного кабинета Франца Штрадера, — можно было подумать, что тот и по сей день продолжал оставаться военным министром: у его письменного стола почтительно сидели и внимательно слушали его наставления генеральный инспектор бундесвера Гейнц Кривель, командующий военно-воздушными силами генерал Ганс Хубер и какой-то офицер в погонах капитана пехоты. Тут же по стойке «смирно» стоял уже знакомый Шулленбургу полковник Дитц. Некоторый элемент гражданской атмосферы вносил, пожалуй, самодовольно развалившийся в кресле Карл Функ.
«Опять Функ», — с досадой отметил Шулленбург.
При виде входящего графа Шулленбурга и Штрадер и его генералы встали. Лишь Карл Функ остался сидеть, приветствуя вновь прибывшего скупой улыбкой. Идя навстречу Шулленбургу с протянутой рукой, Штрадер подчеркнуто громко сказал:
— Ваш приезд сюда я расцениваю как согласие принять мое предложение… Я всегда был убежден в том, что ваше место в рядах бундесвера.
Шулленбург произнес с недоумением:
— Бундесвера? Но…
Штрадер дружески ухмыльнулся:
— Я вас понимаю… Какое, собственно, я имею сейчас отношение к командованию бундесвера? Это вас смущает? Сугубо между нами, граф, имею, и самое непосредственное, — он кивнул в сторону генералов. — Политики такого ранга, как я, ни на минуту не отходят от государственных дел, они всегда у власти, хотя бы и неофициально. И крайне важно, что мои друзья, — снова кивок в сторону генералов, — понимают это. К тому же у нас одинаковое отношение к положению в стране и одна цель. Впоследствии вы во всем этом разберетесь… Итак, я жду вашего ответа, герр генерал-полковник.
Функ заметил:
— Я уже второй раз присутствую при встрече с графом фон Шулленбургом по одному и тому же вопросу.
И смысл и тон его реплики были абсолютно ясны: сегодня они не останавливаются и перед угрозами! Шулленбург сделал вид, что не придал значения выходке Функа, сказал Штрадеру:
— Мое место рядом с вами.
— Благодарю. Иного ответа я и не ожидал от вас.
Генеральный инспектор бундесвера Кривель, явно отдавая дань прозорливости своего «фюрера», сказал Шулленбургу:
— Герр Штрадер был так уверен в вас… О, он великий политик и знаток людей… Он приготовил для вас сюрприз — вы уже зачислены в кадры бундесвера.
— Гауптман Лунг, — обратился Штрадер к капитану, — вручите генерал-полковнику приказ. — И пояснил Шулленбургу: — Лунг — адъютант военного министра, фактически выполняет функции офицера связи между некоторыми генералами из аппарата военного министерства и мной. Сегодня он прибыл сюда из Бонна специально, чтобы вручить вам приказ…
Подтянутый молчаливый гауптман Лунг вынул из папки бумагу и протянул ее Шулленбургу.
— Разрешите поздравить вас, герр генерал-полковник…
Поздравления Шулленбург охотно принял. Теперь оставалось получить разъяснения: какое именно назначение ему предстоит, какие конкретно обязанности на него возлагаются. Эти разъяснения и должны были внести ясность — будет ли у Шулленбурга возможность осуществить его замысел. Сейчас он был очень обеспокоен и опасался, что это заметят, — осторожно повел глазами: оберста Дитца уже не было, тот незаметно покинул кабинет. Внешне бесстрастно генерал-полковник выслушал Штрадера:
— Формально вы будете числиться в штабе генерального инспектора, выполнять отдельные поручения военного министра, но основное — и в этом смысл моего обращения к вам — вы будете одним из моих военных советников, станете вместе со мной трудиться над обеспечением… существования нашего государства в определенных границах и при нами определенной внешней и внутренней политике…
Штрадер произнес целую речь. Шулленбург не без основания заподозрил, что напускным пафосом при этом тот постарался прикрыть нежелание сказать ему четко и ясно, чего от него, собственно, хотят. Штрадер говорил очень долго. Вкратце речь его сводилась к нескольким основным положениям: за четверть века усилий Франца Штрадера и его единомышленников, с помощью американцев, Федеративную Республику удалось довести до такого состояния, при котором она была абсолютно готова к ведению любой войны, большой или малой, — этому способствовал и захват немцами важнейших позиций в аппарате НАТО; Европу Штрадер хотел бы видеть «объединенной» под главенством Германии, в свою очередь «объединенной» силой оружия; в Европе должен быть снова установлен «новый порядок» с учетом «мощи Германии». Францию надо любыми средствами возвратить в НАТО, и ее армию снова отдать под команду генералов бундесвера, как это уже было недавно. «Объединенная» (западными) немцами и американцами Европа позволит Штрадеру и его хозяевам «без единого выстрела получить все то, за что вел войны на Западе Гитлер». Однако, к несчастью, — тут Штрадер буквально задохнулся от злобы, — ни о захвате Западной Европы, ни о молниеносной атаке на восточных соседей сейчас и думать нечего! — в ФРГ нашлись «предатели», вступившие в сговор с Москвой, признавшие как существующие границы по Одеру и Нейссе, так и между Федеративной Республикой и ГДР. Эти «предатели» провозгласили отказ от применения силы при решении споров в Европе и таким образом «продают Германию русским». Вывод: Германию надо срочно «спасать».
— Что же вы намерены предпринять? — прямо спросил Шулленбург.
— У нас имеется немало возможностей, я постепенно введу вас в курс, — заверил его Штрадер. — Но уже сейчас следует признать: рассчитывать на приход к власти так называемым демократическим путем, по-видимому, нельзя… Красные сбили народ с толку, и выборы в земельные ландтаги привели к совершенно неудовлетворительным результатам…
Шулленбург повторил свой вопрос.
Штрадер остановил на нем острый взгляд и резко, с нескрываемой злобой ответил:
— Народ не всегда знает, что ему надо… Поэтому мы с вами должны действовать, и как можно скорее. Я пойду своим путем. У меня есть тщательно разработанные планы, и я уверен, что мои друзья за океаном отнесутся к ним положительно, они нам помогут…
— Боюсь, что для меня все это слишком сложно, — задумчиво произнес Шулленбург. — Я всего лишь строевой командир.
— Никакой ошибки нет. Приглашая вас сюда, я имел в виду прежде всего вашу военную специальность, герр генерал-полковник.
— Танки?
— В частности и танки. А вообще-то умелое командование сухопутной армией в условиях войны. — Штрадер сказал это, подчеркивая каждое слово, и снова пытливо посмотрел на Шулленбурга.
— Это уже понятнее, — сказал тот искренне, — можете располагать мной. Вы, вероятно, учитываете в ваших планах: армии стран Варшавского договора — мощная сила.
— Это не может остановить нас, — решительно заявил Штрадер. — Все будет как и раньше: тактика молниеносной войны, внезапное нападение — ныне этот принцип имеет неизмеримо большее значение, чем когда-либо прежде… Направление главного удара…
— Мы дадим вам новейшее вооружение, — вмешался Карл Функ.
Его дополнил генерал Кривель:
— И отличный, специально подобранный нами командный состав.
Вот теперь Шулленбургу стало ясно, чего хотят от него собравшиеся здесь заговорщики.
О деталях будущих действий по выполнению планов Штрадера и его компании во время этой встречи разговоров не было, но своего удовлетворения результатом переговоров с Шулленбургом Штрадер ни от кого не скрывал.
— Вы даже не представляете себе, граф, как я счастлив иметь такого военного советника, как вы, — откровенно и с чувством признался он. И Шулленбург тотчас отметил фальшь в его словах: то, что сказали здесь Функ и Кривель, свидетельствовало о том, что ему, генерал-полковнику фон Шулленбургу, отводится роль отнюдь не советника, что в советниках он должен ходить до какого-то заранее определенного Штрадером и его бандой часа, после чего действовать придется в соответствии с военной специальностью.
— А пока у меня к вам два предложения, — продолжал Штрадер.
— Слушаю.
— Первое — прошу сегодня вечером приехать ко мне — фрау Штрадер и я будем с нетерпением ждать вас, граф.
Шулленбург поблагодарил, предложение принял.
— Затем — в ближайшее время вам придется сопровождать меня за океан. Мы отправимся, конечно, неофициально и без шума: я, вы, командующий военно-воздушными силами генерал Хубер и гауптман Лунг. В Вашингтоне нас ждут, мы будем гостями Пентагона. Осмотрим на континенте Северной Америки базы авиации дальнего действия, стартовые площадки для запуска межконтинентальных ракет, полигоны.
— Я готов сопровождать вас, — сказал Шулленбург.
Все зашевелились, заговорили, послышался смех. Генерал-полковник почувствовал: они уверены, что он будет безропотно и ни о чем не спрашивая делать то, что они ему прикажут. И уж, конечно, все они знают в деталях чем именно предопределено ему заниматься по замыслу баварского «фюрера».
До машины Шулленбурга провожал адъютант военного министра, он же связной Штрадера, гауптман Вилли Лунг, скромный, подтянутый. Генерал-полковник шел по-военному выпрямившись, четко чеканя шаг. Неожиданно он почувствовал — Лунг хочет что-то сказать ему, и обернулся. Лунг молчал, светлыми глазами не мигая смотрел прямо в лицо Шулленбурга, повел головой в сторону. Шулленбург осторожно проследил за его взглядом: сзади неслышно двигался человек — генерал узнал оберста Дитца и в гневе сжал зубы… Вот оно что! У машины он сказал с признательностью:
— Благодарю вас, гауптман Лунг.
Тот понял — его предостережение понято и, отдав честь, возвратился в здание. Автомобиль тронулся с места… Шулленбург размышлял — почему Лунг предупредил его об установленной за ним слежке? Кто же он, этот человек, друг или провокатор?
Штрадер нажал на кнопку звонка, и в кабинете появился Дитц.
— Шванке, — обратился к нему бывший военный министр, — с Шулленбурга не спускать глаз.
— Слушаюсь, экселенц.
— Постарайся войти к нему в доверие, Шванке. Ты же знаешь, чем ему придется заняться… Когда недавно Шулленбург поднялся с этого кресла, он и не подозревал, что с этой минуты он — командующий всеми войсками страны по осуществлению моего оперативного плана «Рейх-IV». — Штрадер самодовольно ухмыльнулся. — Об этом его фактическом назначении знали все здесь присутствовавшие, кроме него самого… Ты отвечаешь за него головой, Шванке. Ты знаешь — теперь мне шутить некогда, советую запомнить мои слова. Следи! Разговоры графа фон Шулленбурга, встречи, новые знакомства, попытки кого бы то ни было связаться с ним — обо всем этом ты обязан докладывать мне ежедневно. Возьми себе в помощь сколько хочешь людей из контрразведки военного министерства, но наблюдение обеспечь.
— Слушаюсь, экселенц, — вытянулся оберфюрер.
Они не заметили, как в соседнее с кабинетом помещение вошел адъютант министра гауптман Лунг, — он не пропустил из их беседы ни одного слова.
Как только Карл Функ возвратился в гостиницу, перед ним вырос Гюнтер Курц.
— Почему вы здесь, что случилось? — с тревогой осведомился Функ, бросив взгляд на его расстроенную физиономию.
— Мои люди встретили инженера Можайцева в Париже. — Голос Курца дрожал: еще бы! — он боялся.
— Что? — Функ в бешенстве сжал кулаки. — Вы же докладывали… Там, в Норвегии…
— Я был абсолютно уверен в гибели инженера Можайцева, но он…
— Уцелел! Что он делает в Париже?
Гюнтер Курц пожал плечами.
— За ним установлена слежка?
— Не успели, он исчез.
— Вы осел, оберст Курц, — Функ перестал сдерживаться, он задыхался от ярости. — Если Можайцев жив и не сбежал в Советский Союз, это может означать лишь одно — он ищет подходы к моему вольфшанце, — ведь он же отлично понимает, что мы овладели документацией о его установках не для того, чтобы терять зря время, знает, что Шольц работает на меня. Разве вы сами не в состоянии до этого додуматься? Немедленно усильте охрану вольфшанце и одновременно примите все меры к розыскам Можайцева.
— Будет исполнено, экселенц. — Курц почти бегом покинул кабинет Карла Функа.
— Жив! Это какое-то наваждение, — прошептал Функ, опускаясь в кресло и вытирая со лба холодный пот, — наверное, совсем некстати он вспомнил об угрозе Можайцева разделаться с ним. Они с Курцем посмеялись тогда над этой угрозой человека, которого считали уничтоженным, но теперь Функу сделалось не по себе, — что-то странное, необъяснимое чудилось ему в Можайцеве. Функ закрыл глаза, постарался сосредоточитъся — к чему должен стремиться Можайцев, сумев обвести вокруг пальца Гюнтера Курца и незаметно пробраться во Францию? Безусловно к тому, чтобы любой ценой сорвать работу Шольца над его установками, использование им, Карлом Функом, его изобретения. А раз так, то, естественно, он будет разыскивать место, где эти установки монтируются — вольфшанце Функа. Постарается проникнуть в это место. Надо сделать так, чтобы Можайцев пришел туда, но не смог уйти оттуда, и тогда можно будет заставить его приняться за работу, взяться за которую добровольно он отказался.
Потирая руки, Функ встал и подошел к карте на стене, разыскивая глазами пункт, в котором он спрятал свое «волчье логово», вольфшанце, — он взял это наименование у покойного «фюрера», оно всегда нравилось ему.
Август в Москве стоял дождливый, только что прошумел очередной, наверное, десятый в тот день, ливень. Полковник Соколов сидел за столом. Оторвавшись на минутку от дел, полковник подумал, как должно быть сейчас хорошо за городом, в мягкой зелени подмосковных лесов, и с сожалением вспомнил, что так за все лето и не сумел совершить сколько-нибудь основательную вылазку с ружьишком или с рыболовными снастями, с ночевкой на берегу речки, с костром, над которым в казане варится незатейливая рыбацкая уха, с занятными охотничьими историями под ночные шорохи леса…
Размышления прервал звонок телефона. Говорил инженер Ландышев.
— Иван Иванович? Необходимо повидать вас… Очень нужно. Я бы сам к вам приехал, да мне сейчас отлучиться с работы нельзя, вы же знаете. — В голосе Ландышева полковник заметил непривычное волнение.
— Что-нибудь взять с собой? — осведомился Соколов.
— Нет, нет, ничего не надо. Но вопрос и важный и срочный. Приезжайте. Жду вас сегодня же. — Ландышев положил трубку на рычаг.
Сегодня же! Легко сказать! Полковник позвонил Тарханову; сообщил жене, чтобы не ждала к ужину, и вышел на улицу…
Ландышева он нашел в одном из цехов. Они вместе прошли в административное здание, поднялись в кабинет главного инженера. Через окна-стены отсюда были видны цехи, полигоны, массивы елей на далеких увалах.
— Как дела? — вежливо поинтересовался Соколов, хотя он видел, что Ландышев чем-то взволнован.
— Сборка отдельных агрегатов идет нормально. Сроки выдерживаем, думаю, результат не за горами, но дела еще очень и очень много.
Соколов отлично понимал, что именно имел в виду инженер Ландышев, говоря о конечном результате работы, — речь шла о выведении на орбиту целого роя космических аппаратов, из которых на заранее определенной и заданной высоте под руководством того же Ландышева будет построена обитаемая межпланетная станция для ведения научных работ в космосе.
Попросив полковника извинить его, Ландышев подошел к селектору, вызвал своих помощников и отдал им не терпящие отлагательства распоряжения.
— Ну а теперь о деле, ради которого я попросил вас приехать ко мне, — обратился инженер к Соколову. Он минуту помолчал, бросил на собеседника испытующий взгляд, неожиданно спросил: — Вам знакомо имя инженера Можайцева?
— Можайцева? — у Соколова поползли вверх густые брови. Он вспомнил все то, что ему говорил об этом человеке генерал Тарханов. Но откуда это имя стало известно Ландышеву?
— Да, да, инженера Вадима Николаевича Можайцева, — торопил Ландышев. — Вы что-нибудь знаете о нем?
— Очень немного. — Полковник кратко рассказал все, что ему было известно. — А в чем дело? Почему вы спросили меня о Можайцеве?
Ландышев некоторое время молчал, кажется, даже не слышал вопроса Соколова. Он сидел, сосредоточившись на какой-то своей мысли.
— Иван Иванович, — заговорил он наконец, — я к вам за советом… Дело в том, что мне необходимо на один-два дня вылететь за границу.
Полковник посмотрел на инженера: он отлично понимал, что такая поездка безусловно представляла собой определенные трудности — инженер Ландышев был слишком известен, а задание правительства слишком ответственное…
Точно угадывая мысли полковника, Ландышев сказал:
— Я все понимаю, но ехать мне надо, и срочно, — Ландышев стремительно встал и заходил по кабинету. — Я должен ехать!
— Вы так и не объяснили мне, в чем все-таки дело и для чего вы хотите вылететь за границу? — мягко напомнил Соколов.
— Для встречи с Можайцевым, — Ландышев на мгновенье остановился перед полковником, и тот увидел, как лицо инженера неожиданно исказила внутренняя боль. — Видите ли, — продолжал инженер, — сегодня утром я получил от Можайцева письмо, вот оно, — он вынул из кармана и протянул полковнику листок бумаги, исписанный крупным, резко изломанным почерком. — Письмо из Парижа. Можайцев сообщает мне, что ему давно известно, над решением какой именно научной проблемы я работаю… и просит меня прибыть для встречи с ним в Берлин. Он пишет, что намерен предостеречь меня от опасности, которая грозит и лично мне, и моему делу, что это, по-видимому, единственная возможность помочь мне избежать опасности и срыва моей работы. Можайцев собирается посвятить себя какому-то делу, что не позволит уже ему не только лично встретиться с кем-либо, но и даже писать куда бы то ни было… Тут он что-то недоговаривает. Так вот, мне немножко известно, чему посвятил свою жизнь инженер Можайцев, и пройти мимо его предостережения, даже призыва — я не могу, не имею права, Иван Иванович.
Соколов читал письмо Можайцева, адресованное инженеру Ландышеву.
— Почему бы не послать для встречи с Можайцевым кого-нибудь из ваших помощников? — осторожно спросил он.
Лицо Ландышева побагровело.
— Я сам знаю, следует ли мне лететь самому или кого-то послать, — произнес он дрожащим голосом. — Я тщательно продумал и твердо решил — ехать нужно мне, только мне!
Полковник Соколов смолчал, — вспышки гнева у Ландышева обычно быстро проходили. И действительно, после короткой паузы тот снова обратился к нему, и на этот раз с задушевной мягкостью:
— Дорогой Иван Иванович. Поймите, так нужно… Мне абсолютно необходимо повидать этого Вадима Можайцева! Есть личные мотивы, о которых я не могу говорить.
Полковник Соколов молча развел руками — при чем здесь, собственно, он! Но Ландышев тотчас разъяснил:
— Целесообразность поездки с деловой точки зрения ни у кого не вызовет сомнений, это я беру на себя.
Ах, вот оно что! Полковник усмехнулся: та самая ответственность, и действительно огромная ответственность за жизнь и безопасность Ландышева во время этой поездки, которую, как он сам понимает, другие не захотят принять на себя, он предлагает Соколову взять на свои плечи добровольно. Психолог! Ставка на прямой, решительный, без уверток и колебаний характер старого чекиста.
— Я хочу обязательно видеть Можайцева. А сопровождать меня будет мой помощник Доронин, парень надежный. Да вы же сами и рекомендовали его мне.
— Ладно, посоветуемся, — сказал Соколов.
— Ну, хорошо, — Ландышев встряхнул головой и, настраиваясь на другой тон, деловито предложил: — Пойдемте на сборку, я хочу вам кое-что показать. Возвратиться в Москву вы сможете ночью.
Они ходили по цехам, и Соколов видел, с каким энтузиазмом трудились люди над выполнением почетного и ответственного задания правительства: создание межпланетных станций стало смыслом жизни всего коллектива этого огромного предприятия, отгороженного от внешнего мира барьером абсолютно необходимой секретности.
В Берлин Ландышев с помощником прибыли в середине дня, добрались до дома, отведенного для них немецкими товарищами. Домик расположен на восточной окраине столицы Германской Демократической Республики, в густой зелени садов, среди тихих, почти безлюдных улочек.
Поздно вечером отправились по адресу, указанному в письме. Лил дождь, улицы расстилались пустынные, безлюдные. На одной из них, в глубине сада, темнело строение с крутой черепичной крышей. Сквозь ставни пробивался свет.
Доронин позвонил.
На пороге появился, очевидно, поджидавший их мужчина.
Доронин и на этот раз пошел первым.
Посередине обширной, почти пустой комнаты стоял лет сорока мужчина с продолговатым, иссеченным резкими складками болезненно-бледным лицом. Из-за очков в золотой оправе на вошедших внимательно смотрели немигающие глаза, серые, застывшие в напряжении.
— Инженер Ландышев? — он в упор смотрел на Доронина.
— Кто вы? — вместо ответа спросил Доронин.
— Моя фамилия Можайцев. Вы прибыли из Москвы?
— Да.
— Вам придется поверить, что я и есть инженер Можайцев, — говоривший слегка передернул плечами. — Документов, удостоверяющих мою личность, я вам представить не могу. Впрочем, это лучшее доказательство того, что я Можайцев, — будь я кем-то другим, наверное, имел бы ворох документов, сфабрикованных Алленом Харвудом. В мою пользу говорят два обстоятельства: кое-кто в Германии может при случае подтвердить, что я не шпион и не провокатор, и затем основное — я не имею намерения выспрашивать инженера Ландышева о его секретах, а наоборот, хочу сообщить ему нечто важное и передать документы, могущие представлять некоторый интерес для науки.
— Я Ландышев, — выступил вперед инженер.
Можайцев некоторое время смотрел на него каким-то странным, замершим взглядом. На миг Доронину показалось: нечто вроде ненависти искрой промелькнуло во взоре Можайцева и тотчас исчезло. Он протянул инженеру руку и просто спросил:
— Вы доверяете мне?
— Иначе я не находился бы здесь.
Опять что-то странное, невысказанное обоими почудилось Доронину в словах этих впервые встретившихся людей, нечто такое, о чем знали лишь одни они.
— Вас охраняют, — с явным облегчением заметил Можайцев и с уважением посмотрел на Доронина. — Я должен был бы сразу догадаться, что вы приедете не один. Это очень хорошо. Вам угрожает большая опасность, инженер Ландышев.
— Надеюсь, вы пригласили меня сюда не только для того, чтобы предостеречь от грозящей мне опасности? — в голосе Ландышева Доронин снова почувствовал раздражение.
Можайцев остановил на нем суровый взгляд, немного помолчал.
— А почему бы и нет? — сухо заговорил он. — Я ценю вас как ученого и считаю себя обязанным поэтому сказать вам об опасности, о существовании которой вы можете и не подозревать. Кроме того, опасность, которая может угрожать вам, одновременно угрожает и тем, с кем вы работаете. Затем, удар против вас имеет целью сорвать успехи советской науки по освоению космоса, а для меня это не безразлично — Россия моя родина. Вам, наверное, трудно понять, что это такое — Родина для меня, у которого нет ничего другого в жизни и у которого, возможно, скоро не будет и самой жизни. — Он говорил внятно, бесстрастным, без интонаций тоном.
— Может, мы перейдем к делу, ради которого я прибыл сюда? — сказал Ландышев.
— Да, пожалуй, — Можайцев жестом пригласил присутствовавших занять места у стола. Он вынул из лежавшего на столе туго набитого портфеля какие-то бумаги. — В Париже, у друзей, я восстановил основную часть похищенных у меня чертежей тех установок, над которыми я работал в Брайт-ривер. — Мне придется объяснить вам назначение этих установок, названных Прайсом моим именем, расшифровать вам вот эти чертежи, а также рассказать о том, что не может не представлять для вас непосредственного интереса.
Ландышев, опускаясь в кресло, спросил:
— Откуда вам стало известно, над выполнением какой именно научной работы я тружусь?
— Там в разведке осведомлены об этом… Харвуд информировал Уильяма Прайса, а Прайс был вынужден сказать мне, ведь он был заинтересован в том, чтобы я во что бы то ни стало перегнал вас, опередил.
— И вам это удалось?
— Почти. Затем, совсем недавно, когда я был в Париже, меня разыскивали ищейки Карла Функа, — Можайцев на миг умолк, его лицо исказилось в гневе. — Они тоже говорили мне о вас, старались пробудить во мне ненависть к вам, Ландышев. — Он провел рукой по лбу. — Но я давно уже не тот, каким был когда-то в Штатах, ни Шольц, ни Бодо Крюгер не учли этой перемены во мне и снова просчитались. Мне еще предстоит скоро встретиться с ними, они же ждут меня, — на губах инженера Можайцева заиграла насмешливая улыбка. С угрозой он произнес: — Они дождутся! И вот перед тем как отправиться к ним, я должен был встретиться с вами, боюсь, что другой такой возможности у меня уже не будет.
Доронин тихо вышел из комнаты, оставив Ландышева наедине с Можайцевым, он не хотел мешать их свиданию. Он вернулся в гостиную, к молчаливому хозяину.
За дверью слышались приглушенные голоса, иногда казалось — инженеры о чем-то спорили. Доронин возвратился к ним часа через два и застал их склонившимися над чертежами. Можайцев спокойно и, пожалуй, несколько монотонно говорил о своем детище:
— Это минное поле в безвоздушном пространстве, — заключил он.
— И оно должно быть поставлено на пути, по которому будет двигаться советский космический корабль, орбитальная станция с учеными на борту?
— Да, — подтвердил Можайцев. — По их подсчетам, они успеют подготовиться к моменту вывода на орбиту вашей межпланетной станции. Мечта у Прайса и Функа одна и та же — сорвать вашу работу, выиграть время, ну а что они делают сами для того, чтобы поскорее забраться в ближний космос с оружием, я вам уже рассказал.
— Вы знаете место, где Функ монтирует ваши установки? — осведомился Ландышев.
— Да, приблизительно. И сегодня же я отправлюсь туда, — спокойно заметил Можайцев.
— Зачем?
Доронину показалось, что вопрос, заданный Ландышевым, имеет какой-то иной, отнюдь не непосредственный смысл, но Можайцев сделал вид, будто понял его буквально.
— Для того чтобы уничтожить «волчье логово», в котором мерзавец Шольц, по приказу Функа, готовит удар по вашей экспедиции.
Ландышев взволнованно поднялся из-за стола.
— Вы рискуете жизнью, — произнес он.
Можайцев строго посмотрел на него.
— Я обязан уничтожить то, что я же разработал и чего не смог уберечь, — он слегка пожал плечами и продолжал: — Для меня дело чести рассчитаться с Функом и устранить опасность, которая возникла для вас по моей, хотя и невольной вине.
Ландышев стоял перед ним, погруженный в размышления.
— Я снова прошу вас подумать и принять мое предложение, — заговорил он с несвойственной ему мягкостью в голосе. — Я думаю, что все-таки затеи Прайса и Функа мы сможем предотвратить иным путем. Вам не следует идти в пасть к зверю, Вадим Николаевич, это и опасно и, кто знает, не бесполезно ли? Вы меня понимаете? — Он минуту помолчал и затем тихо закончил: — Я думаю о вас не только как о человеке науки, как о талантливом инженере, — он даже тряхнул головой в подтверждение своих слов, — но и как о человеке, русском человеке с тяжело сложившейся жизнью.
Можайцев побледнел, лицо его стало еще суровее, глаза почти скрылись в блеске стекол золотых очков.
— Благодарю вас, инженер Ландышев, — сухо и даже отчужденно заговорил он, — я не могу принять ваше предложение, оно не устраивает меня. Почему? Потому, что у меня есть долг, который я понимаю по-своему. Вы хотите, чтобы я жил, существовал? — Можайцев всем телом подался в сторону Ландышева.
— Да, конечно, — сказал тот.
— Я не только не думаю о том, что со мною будет там… — Можайцев сделал неопределенный жест, — но и не уверен, что мне стоит жить, — он сжал челюсти, и в глазах его Доронин опять заметил гнев и ненависть. — Кажется, я давно уже проиграл право на жизнь, однако некоторое время не понимал этого. И все же вы не смотрите на меня, как на самоубийцу — у меня нет настроения доставить такую радость Функу и Прайсу. А теперь нам пора расстаться. Принято у нас, у русских людей, перед расставанием и перед большим делом выпить по чарке водки, — он неожиданно широко улыбнулся, точно его подменили на этот миг, и откуда-то из-под стола вытянул бутылку самой настоящей «Столичной», поставил ее на скатерть, попросил молчаливого хозяина принести рюмки и что-нибудь на закуску.
— Ну, за ваши успехи, — громко произнес Можайцев, подымая свою рюмку, — за ваше здоровье, — сказал он Ландышеву тихо.
— За вашу победу и за то, чтобы вы поскорее вернулись на родину. — В голосе Ландышева Доронин отчетливо почувствовал не только взволнованность, но и непонятную ему растерянность.
Выпили по одной, закусили… Ландышев стал собираться, но Можайцев остановил его.
— Нет, я уйду первым, так надо, — заявил он.
Они стояли друг перед другом, два инженера, и, крепко сжав руки, будто задумались каждый о своем. И опять не мог понять чего-то Доронин.
Можайцев круто повернулся и пошел к выходу.
— Я хотел бы сказать вам несколько слов, — обратился он к Доронину, когда они вдвоем вышли в прихожую.
— Слушаю вас.
— Берегите инженера Ландышева, — тихо произнес Можайцев. — Я много думал о том, что должен был предпринять Уильям Прайс, оставшись без моих установок… Он не из тех, что сдаются без борьбы… Убежден, он сделает все, чтобы сорвать работу Ландышева, а возможно, и уничтожить его самого. Он пошлет к вам, а скорее всего, уже давно послал людей Аллена Харвуда — будьте внимательны!
— Ваше предупреждение примем к сведению. Благодарю, — Доронин с признательностью пожал Можайцеву руку. — Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? — продолжал он. — Вам или вашей семье?
Можайцев остановился у самой двери.
— У меня нет семьи, — с трудом заговорил он. — Ребенка похитил Аллен Харвуд для того, чтобы держать меня в руках… Что теперь будет с моим Сережей — не знаю. Они спрятали его от меня. Жена давно ушла от меня, и в этом виноват один я. Но она, кажется, счастлива.
— Где она? Кто она? — спросил Доронин с живым интересом.
— Оксана Орленко. Она иногда выступает по Московскому радио. — Можайцев поднял воротник пальто и шагнул за порог.
Так вот в чем дело! Жена инженера Ландышева Оксана Орленко — бывшая жена Можайцева! И Можайцев явно знает об отношениях, сложившихся между нею и Ландышевым, — вот что значат и некоторая странность в его поведении, и упоминание о том, что люди Карла Функа пытались возбудить в нем ненависть к Ландышеву. И вот откуда Ландышеву знакомо имя Вадима Можайцева, почему он так заинтересовался этим человеком! Оба они любят одну и ту же женщину…
К Доронину присоединился Ландышев.
Инженер спросил, имея в виду Можайцева:
— Он ушел?
Они стояли у окна и смотрели на удалявшегося от дома Можайцева, — вот тот прошел по дорожке, открыл калитку, на мгновенье остановился, оглянулся назад и тотчас шагнул в сторону, растворился в ночной тьме.
Ландышев сказал с грустью и болью:
— Я уговаривал его уехать вместе с нами в Советский Союз, но он считает, что пока не уничтожит изобретенные им установки, об этом не может быть и речи.
Дождь помельчал, надвигался смутный рассвет.
— Пора, — сказал Доронин.
Они распрощались с молчаливым хозяином и направились к месту, где их дожидался автомобиль.
Софья Сатановская запросила визу на въезд в Советский Союз в качестве туристки. Полковник Соколов пытался догадаться — что бы это могло означать? Ему было весьма трудно строить сколько-нибудь основательные предположения, поскольку знал он о ней мало, сведениями о ее прошлой жизни не располагал, о том, что в свое время иностранная разведка готовила ее на роль Мата Хари — понятия не имел. В его представлении она лишь ведала переправкой к нам особо важных агентов из-за Буга маршрутом «Дрисса», только и всего. Во всяком случае, ничего иного за ней замечено не было. Польские товарищи установили, что не так давно приезжал к ней заморский бизнесмен Мордехай Шварц, но особого значения этому не придали ни они, ни Соколов: старик приходится Сатановской родным дядей.
Так что же нужно Сатановской на нашей земле? Может. она хочет поближе познакомиться с людьми, против которых направлена ее агентурная деятельность? А не получила ли она все-таки задание встретиться с кем-то на советской территории?
Визу Софье Сатановской дали.
Работник областного управления государственной безопасности майор Торопов с интересом ожидал встречи с «хранительницей» маршрута «Дрисса». Интерес вполне понятный. Торопову, естественно, не могло и в голову прийти, сколько переживаний и огорчений будет связано для него с приездом этой неведомой ему женщины.
Пограничники, производившие таможенный досмотр вагонов после того как поезд пересек советскую границу, обратили внимание: изящно одетая, бесспорно красивая женщина будто прилипла к окну, смотрела во все глаза. Что она тут хотела разглядеть? Подступы к Пореченску от Буга через болотца и непроходимые заросли кустарника? Женщина была невесела, даже печальна. Кто же мог знать, что для нее эти несколько километров от линии границы означали приближение к полному несчастий и превратностей прошлому, к воспоминаниям о пребывании в гитлеровском концлагере неподалеку отсюда? Она — агент иностранной разведки, была все же живым человеком, со своей жизнью, со своим сердцем, неотзывчивым лишь на чужие страдания, но отнюдь не на свои собственные. Обещанная ей когда-то карьера, полная движения, блеска в каком-то «высшем» обществе, поклонников, любви, осталась мечтой, превратившейся в совершенно очевидную иллюзию. Одинокое сидение в приграничном польском городке, в четырех стенах, не могли не отразиться на Сатановской — ей все чаще приходилось копаться в своем внутреннем мире, бередить старые раны, сходить с ума от бешеной злобы против тех, кто загубил ее молодость, проклинать Грина, соблазнившего, обманувшего и предавшего ее. И почти все ее несчастья начались вот в этих местах, по ту и другую сторону Буга.
Как это ни странно, в представлении майора Торопова, так же как когда-то в предположениях Годдарта, Сатановская представала толстой пожилой шинкаркой, развязно-вульгарной хозяйкой сомнительного заведения с выпивками под грохот магнитофона, с каморками для свиданий, с жадной дрожью потных рук, хватающих замусоленные кредитки у ночных посетителей. Однако она оказалась совсем иной, у окна стояла со вкусом одетая молодая женщина, с тонкими чертами нервного, ласково-улыбчивого лица.
Сатановская остановилась на несколько дней в Пореченске, поселилась в крошечной деревянной гостинице неподалеку от вокзала и стала совершать прогулки по городу. Трудно сказать — догадывалась ли она о том, что наблюдают за ней, но вела себя совершенно спокойно, уверенно, встреч ни с кем как будто не искала. А через несколько дней она выехала в Минск. В соседнем вагоне расположился широкоплечий мужчина, спокойный, сероглазый, с прядью преждевременно поседевших волос. Это был майор Торопов. В Минске он вслед за Сатановской покинул железнодорожный состав и направился в гостиницу, недавно отстроенную в центре столицы Белоруссии. Сатановская оставалась все время спокойной, подолгу сидела за столиком в ресторане, внимательно разглядывая людей, советских людей; с иностранцами, которых в гостинице проживало немало, никакого контакта устанавливать не стремилась, хотя и не избегала их; целыми часами ходила по прекрасным улицам Минска, построенным заново после войны, по проспекту Ленина, посмотрела кинофильм, посетила концерт. Она была все время в поле зрения чекистов, но ничего существенного это не дало. Спустя несколько дней туристка выехала дальше, в Москву. В том же поезде находился и майор Торопов.
Сатановская поселилась в гостинице «Пекин» и немедленно принялась за осмотр Москвы. Она, как и все! На этот раз майору пришлось переменить тактику: если раньше за Сатановской вели наблюдение другие, а он лишь ставился в известность о результатах, сам находясь в тени, стараясь ни в коем случае не обратить на себя ее внимания, то теперь именно ему было поручено неотступно следовать за ней, быть осведомленным о каждом ее шаге — в то, что она приехала в Советский Союз из простого любопытства, естественно, никто не верил. Полковник Соколов специально встретился с Тороповым и основательно проинструктировал его. Скорее всего, она приехала к нам для встречи с кем-то, для получения задания, возможно, как-то связанного с операцией, которую проводит сейчас зарубежная разведка. Какое же она получит поручение, где, когда, от кого, каким образом?
Как и в Минске, Сатановская неспешно осматривала город, гуляла по улицам, заходила в музеи, но прочих иностранцев-туристов упорно сторонилась, предпочитала совершать прогулки одна. Возможно, это объяснялось какими-то ее внутренними побуждениями к одиночеству, к тому, чтобы ей не мешали размышлять, вспоминать. Возможно, но — и на такое обстоятельство не мог не обратить внимание Торопов — именно так и должен был бы вести себя человек, приехавший для встречи с кем-то. Следовало быть начеку.
В пребывании Сатановской в Москве майор Торопов не обнаружил ни определенного плана, ни системы. Вот она поехала на Выставку достижений народного хозяйства, однако, очутившись там, не проявила ни к чему сколько-нибудь заметного интереса; вот она пришла на экскурсию в храм Василия Блаженного, но и тут со скучающим выражением лица прошлась по приделам и снова вышла на Красную площадь, потом долго стояла у Лобного места, будто перебирая в памяти какие-то события, имеющие к нему отношение. А однажды на такси отправилась за город, на реку Клязьму. Торопов издали наблюдал за ней: она просто отдыхала, нежилась на солнышке, дремала… Что бы могли означать эти поездки? Торопову казалось, что у нее каждый день на счету, и все-таки ничего не происходило и ни с кем подозрительных встреч у нее не было. Женщина отдыхала, только и всего. Майор, обычно спокойный, выдержанный, начинал нервничать, снова и снова перебирал в памяти все, что так или иначе было связано у него с ней после отъезда из Пореченска, искал — не совершил ли он какой ошибки, не выдал ли себя, не насторожил ли ее, однако ничего такого не находил. Он много думал о бросившемся в глаза несоответствии между ее профессией агента разведки Аллена Харвуда и ее внешним видом, полным внутренне чистой красоты.
За несколько дней он уже привык видеть ее отдыхающей на берегу Клязьмы, и все же ее, оказывается, повлекло в воду, прохладную, по-летнему ласковую. Сначала Сатановская плескалась на расстоянии всего двух-трех метров от берега, но потом, сильно загребая руками, поплыла на середину. Неожиданно до слуха майора донесся крик о помощи. Он вскочил, взглянул на реку — о помощи взывала его «подопечная». Должно быть, с нею что-то произошло, она беспомощно барахталась, порою скрывалась под водой. Торопов схватил ее в тот момент, когда силы женщины окончательно иссякли.
Так установился личный контакт с Сатановской. Торопов назвался вымышленной фамилией, сказал, что его специальность — живопись. Спасенная растроганно благодарила Торопова и не выражала желания на этом кончать знакомство, наоборот. Не поддерживать знакомство с ней представлялось совершенно невозможным, это могло бы вызвать в ней подозрения, сделало бы для него затруднительным дальнейшее наблюдение за ней. Торопов не кривил душой, говоря ей о том, что одинок, свободен распоряжаться своим временем, — ее это устраивало вполне.
Теперь характер ежедневных маршрутов Сатановской изменился, вместо посещения музеев и концертных залов она в сопровождении Торопова отправлялась за город, в тенистые рощи Подмосковья.
Поведение Сатановской наводило чекистов на размышления. Ни полковник Соколов, ни майор Торопов не сомневались, что приезд Сатановской в Советский Союз вызван какими-то деловыми соображениями и предпринят по распоряжению разведки: она или должна кому-то что-то передать, или, наоборот, от кого-то что-то получить, может — задание. И в том и в другом случае она, по-видимому, будет вынуждена с кем-то встретиться. Однако для того, чтобы обезопасить подобную встречу от посторонних взоров, Сатановской, казалось бы, следовало стремиться к тому, чтобы почаще оставаться одной, а она, напротив, тянется к Торопову, хочет быть с ним с утра до позднего вечера. Что же это значит? Очевидно, она действует по более сложному сценарию, и общество постороннего мужчины ей нужно в качестве маскировки.
При встречах с майором полковник Соколов, хмуря густые брови, неодобрительно говорил:
— Кокетничает?
Торопов молча кивал головой, хотя, если говорить по совести, он отнюдь не был убежден в этом: во-первых, ему казалось, что он ей и в самом деле нравится, ну и затем — уж очень она была с ним по-женски ласкова и открыта и на кокетство ее поведение с ним никак не походило.
Однажды Сатановская попросила отвезти ее в укромное место, где можно было бы отдохнуть от зноя и духоты. Торопов такой уголок знал…
Они лежали в прохладной тени, и она что-то рассказывала о прочитанном. Торопов думал о своем: «К чему все это?» Она повернулась к нему.
— Да вы меня не слушаете! — произнесла не то с удивлением, не то с укором и протянула к нему обнаженные руки. Он склонился над ней и почувствовал, что настала та самая минута, которой он так боялся, когда дружба могла перейти в нечто напоминающее любовь.
— Ну же, ну… — шепнула она.
Торопов отшатнулся, провел рукой по лицу, стремясь скрыть стыд и смущение.
— Извините меня, — глухо проговорил он. — Я забылся… Вы могли подумать…
Она тихо, хрипло рассмеялась.
«Неужели это провал?» — с ужасом спрашивал себя Торопов.
Конец прогулки прошел в оживленной беседе, шутках — оба хотели как-то сгладить неловкость, возникшую между ними недавно.
— Будь начеку, — сказал майору полковник Соколов при очередном свидании в тот вечер. — Она, возможно, готовит тебе сюрприз.
Во время очередной прогулки они принялись за трапезу. На разостланной под деревом «походной» скатерти, предусмотрительно захваченной Сатановской с собой, лежали бутерброды, ломти семги, икра, стояли бутылки крымского вина… Внезапно майор почувствовал непреодолимую сонливость, стал зевать.
Женщина хлопотала возле него, положила ему под голову свой плащ.
Уже засыпая, не будучи в состоянии даже пошевелиться, Торопов все же старался сохранить ясность мысли.
Сатановская вскочила на ноги и все ходила тут же взад и вперед. Она определенно нервничала. Так прошло, наверное, не менее четверти часа. Послышались шаги, кто-то осторожно подходил.
— Наконец-то! — вырвалось у женщины по-польски.
— Из хи слиип? (он спит?) — спросил негромкий, грубый мужской голос.
— Иес, оф коос (да, конечно), — ответила Сатановская.
Итак, они будут разговаривать по-английски, на языке, которым майор, к сожалению, владел весьма посредственно. Невероятным усилием воли он осторожно чуточку приоткрыл глаза: рядом с туристкой стоял высокого роста незнакомый ему мужчина в советской военной форме, с погонами полковника авиации. Он сказал Сатановской что-то еще, шагнул к лежащему у его ног Торопову.
«Кто это, уж не Грин ли?» — подумал майор.
Лже-полковник произнес несколько слов, сунул руку в карман, возможно, за пистолетом. В тот же миг Торопов окончательно потерял сознание.
Он очнулся точно от удара и тотчас все вспомнил. Сколько времени продолжался его сон, он не знал, но, по-видимому, долго. Рядом с ним лежала его спутница, как всегда красивая, невинно-чистая, нежная, и с непонятной ему тревогой всматривалась в его лицо.
— Проснулся, да?
Он утвердительно закрыл ресницы. Она прижалась к нему, должно быть, говоря словами полковника Соколова — кокетничала, пытаясь усыпить в нем тревогу.
— Тебе хорошо со мной, да?
— Да, — ответил он. Его душила злость.
На следующее утро он, как обычно, пришел в ее номер в гостинице. Он ждал, что его «подопечная» предложит какой-нибудь очередной маршрут, но вместо того она сказала с улыбкой:
— Сегодня ты останешься здесь, со мной…
«Очевидно, весь смысл ее приезда к нам, в Советский Союз, и состоял во встрече с Грином, — подумал Торопов. — Свидание это вчера состоялось, и теперь Сатановской незачем мотаться по лесам и полям».
Через полчаса позвонили снизу, и Сатановская спустилась в вестибюль. Она возвратилась с билетом в руке.
— Вот мы и расстаемся, — заговорила она с грустью.
Торопов с удивлением вскинул на нее глаза.
— Я сегодня вылетаю на родину, — пояснила она, пряча билет в сумочку. Он продолжал молчать, соображая, как следует держать себя в такой ситуации. Она с грустной улыбкой посмотрела ему в глаза. — И я хочу попросить у тебя прощения за те неприятные минуты, которые тебе пришлось пережить по моей вине, но, честное слово женщины, у меня возникло к тебе искреннее чувство.
«Что она этим хочет сказать?» — подумал Торопов.
Она снова улыбнулась.
— Помнишь — там, на Клязьме? Ну да, я хотела, чтобы ты перестал прятаться от меня. Молчи, молчи! Я понимаю — страдает твое мужское самолюбие: «Она оказалась умнее, перехитрила меня!» Сейчас мы с тобой расстанемся, Андрей, и я на прощанье хочу обратиться к тебе с просьбой: не думай обо мне плохо.
— Это будет трудно, — сказал он.
— Ну, как знаешь. И все же помни о моей просьбе.
Торопов круто повернулся и вышел из номера. Он немедленно поехал к Соколову и обо всем ему рассказал.
Полковник дал ему «выговориться», побарабанил пальцами по столу.
— Не следует преувеличивать, товарищ майор, — заговорил он. — Многое мы с вами предвидели… Да, у вас были и промахи, и вы сами их знаете и учитываете… Но жизнь сложна, и наша борьба с Грином — занятие не простое. Не терзайтесь, возвращайтесь в Пореченск и принимайтесь за работу. И помните — с «окна», которым воспользовался агент Харвуда, не спускайте глаз.
— Разрешите, товарищ полковник.
— Да, говорите, я вас слушаю.
— Если Сатановская знала, что я сотрудник органов безопасности, веду наблюдение за ней, то у нее наверняка возникли подозрения, что мы осведомлены и о маршруте «Дрисса», — заметил Торопов.
— Полагаю, что тут вы ошибаетесь, майор, — она не знала, кто вы. Больше того, вызов Сатановской сюда… да, да, майор, она приехала к нам по вызову Грина — связан именно с использованием «окна» на Буге при проведении той операции, которой ныне усердно занят Грин. Вы, должно быть, от огорчения совсем забыли о магнитофоне, которым воспользовались вчера. Сейчас я ознакомлю вас с записью на магнитофонной ленте… — Полковник поднял телефонную трубку и кому-то приказал принести «подарок майора Торопова», затем продолжал: — Если бы Сатановская и приняла вас не за влюбленного в нее молодого художника, а за чекиста, специально к ней приставленного, то и в таком случае наблюдение за нею, и она сама, и разведка могли бы приписать, и не без основания, тому обстоятельству, что ее поведение на берегах Буга обратило на себя внимание польских властей, которые и попросили нас на всякий случай присмотреть за ней, только и всего. А мы поглядели, ничего не заметили, работали топорно, рассекретили себя и так далее, так что и бояться нас нечего. Но главное, что нам было нужно, — мы теперь знаем. Сейчас вы в этом убедитесь, майор.
Полковник вставил в аппарат ленту и передал Торопову листки с переводом беседы Грина и Сатановской с английского на русский.
Лента некоторое время тихо шуршала, затем послышались голоса, мужской, грубый и резкий, и женский, по тембру майор узнал — Сатановской. Он слушал и в то же время внимательно читал лежавший перед ним перевод.
— Из хи слиип?
— Иес, оф коос.
Это Торопов и сам слышал. Теперь он читал перевод…
Грин злобно произнес:
— Я пристрелю его!
«Должно быть, он сказал это, когда сунул руку в карман и сделал шаг по направлению ко мне», — подумал майор.
Женщина почти вскричала:
— Ты этого не сделаешь!
— Какого черта он привязался к тебе?
— А ты хочешь, чтобы ко мне приставили чекиста?
— Ты крутишь любовь с ним!
— Не твое дело. Я приехала сюда по твоему вызову, вот и давай побеседуем о деле. Зачем я тебе нужна? — и опять почти крик. — Не тронь его! Если ты причинишь ему вред — меня арестуют. Неужели ты, Грин, не можешь понять этого?
Послышалась возня, — должно быть, она силой мешала ему приблизиться к уснувшему, потом тихое проклятие и голос Грина.
— Ну, черт с ним! Пойдем отсюда, мне необходимо дать тебе поручение.
Некоторое время снова было тихо, очевидно, они уходили в сторону от распростертого во сне чекиста, затем снова заговорил Грин — разговор теперь доносился, приглушенный расстоянием:
— Соня, я счастлив тебя видеть… В моем сердце ты навсегда осталась любимой.
— Не смей прикасаться ко мне! — в голосе Сатановской слышалась злобная ярость.
— Я всегда любил только тебя.
— Молчи. Ты погубил мою жизнь… Соблазнил девчонку сказками, увлек и погубил… Я нужна была тебе потому, что тебе приказали завербовать меня. О-о!.. Как я ненавижу тебя!
Опять послышался голос Грина, на этот раз угрожающий:
— Ты уже не веришь мне — это плохо. Но дело не должно страдать. Твой дядя Мордехай Шварц передал тебе приказ управления разведки… Шварц доложил рапортом, что ты отказалась выполнить приказ.
— Да, отказалась.
— Потому, что считаешь себя обманутой? — с насмешкой осведомился Грин.
— А разве это не так? — Сатановская расхохоталась.
— Тише! — угрожающе заговорил Грин. — Пытаешься шантажировать нас, не понимая, что за это можешь поплатиться жизнью.
— Что ты хочешь от меня?
— Ты должна выполнить приказ чифа. Или ты умрешь… Я хотел поговорить с тобой потому, что мне жаль тебя, я же люблю тебя…
— Молчи! Ты подлец, Грин! — с негодованием вскричала женщина.
— Возьми себя в руки, Соня, — почти ласково заговорил Грин. — Мне поручено передать тебе: как только выполнишь этот приказ…
— Так меня тотчас отправят за ненадобностью на тот свет? Ха-ха… Я давно ожидаю этого, ведь я слишком много знаю, не так ли, мой друг?
— Мне поручено передать тебе, что как только ты выполнишь этот приказ чифа, — продолжал Грин, — ты получишь возможность выехать в Америку и начать новую жизнь. Тебя ждут большие деньги, Соня.
— Ты, как всегда, обманываешь меня, Грин, — заговорила Сатановская после небольшого молчания. — Вы завлекли меня в свои сети, отрезали путь назад… До сих пор я была послушной рабой своих хозяев. Но я не видела своими глазами тех ужасов, которые творят на этой земле ваши люди, идущие маршрутом «Дрисса»… и мне было не так тяжело. Теперь же вы хотите, чтобы я стала палачом, истязала и губила детей! Нет, нет, я не согласна, — Сатановская почти кричала.
— Глупая, какая глупая, — в голосе Грина слышалось смущение и еле сдерживаемое раздражение. — Никто не требует от тебя таких жертв… Операцию эту проведут без тебя, твое участие тут будет самым незначительным, твоя роль в этом деле исключительно техническая. И, к твоему сведению, за операцию «Шедоу» в целом отвечаю перед Харвудом я. Подожди, не перебивай меня. — Грин снова заговорил с угрозой. — То, о чем тебе стало известно от Мордехая Шварца, будет выполнено независимо от того — нравится это тебе или нет. Твое дело повиноваться. Твой отказ будет означать для тебя только одно — смерть. Решай. Ответ я должен получить сейчас, сию минуту.
Опять тихо шуршала лента в аппарате — Сатановская молчала.
— Я должен спешить, — раздался голос Грина. — Решай.
— Хорошо, — с трудом заговорила женщина. — Я передам его…
— Ты сделаешь с ним то, что мы тебе прикажем, — прервал ее Грин. — В проведении операции «Шедоу» ты полностью в моем подчинении.
— Ладно, попробую поверить тебе последний раз, — в голосе женщины слышались слезы.
— Я знал, что мы с тобой договоримся, — весело сказал Грин. — Гора с плеч… Это же очень тяжело — ликвидировать ту, которую боготворил всю жизнь. Но ты любишь жизнь… жизнь и деньги — и это позволяет нам понимать друг друга.
— Ты убил бы меня? — спросила она с любопытством.
— Кто тебя уничтожил бы — для тебя, собственно, все равно. — Торопову почудилась в этом месте усмешка Грина. — Но в исходе ты могла бы быть уверена заранее. А ты такая красивая… Честное слово, ты стала…
— Прекрати, пожалуйста, — холодно перебила Сатановская. — Скажи лучше, каким образом ты собираешься получить от меня посылку с Запада?
— Это не твое дело, — недовольно заметил Грин. — Ты должна будешь держать его в полной изоляции. Никто не должен ничего подозревать, понимаешь… Когда придет время — я дам тебе знать, и мои люди заберут его. — Грин неожиданно злобно хихикнул. — А может, и не заберут, а сделают с ним что-нибудь другое, твоего чувствительного сердца сие не касается.
— Даже в том случае, если его зарежут на моих глазах?
— Даже и в этом случае, — резко заключил Грин.
— Но после я обязательно получу деньги, визу и смогу уехать? — спросила она с беспокойством.
— Безусловно. Даю слово.
— Хорошо, ты можешь быть спокоен, в последний раз я выполню твое поручение, — согласилась она. — Гуд бай, Грин.
— Ты спешишь к своему парню? Впрочем, можешь позабавиться с ним, — Грин, должно быть, ухмыльнулся. — Гуд бай, любимая.
— Не прикасайся ко мне, — сухо сказала Сатановская. — Ты мерзавец, Грин, и у меня еще нет никаких доказательств, что ты снова не обманываешь меня. А теперь уходи.
— Все! — полковник щелкнул выключателем и обернулся к Торопову. Тот сидел поникший.
Будто не замечая его состояния, Соколов заговорил:
— Теперь мы определенно знаем: иностранная разведка проводит какую-то операцию. Операции этой присвоено кодированное наименование «Шедоу», занимается ею у нас Грин. Знаем также, что Сатановская получила задание, связанное с «Шедоу», — она должна принять от кого-то «подарок с Запада» и передать его агентам Грина. Что это за «подарок»? По-видимому, речь идет о человеке, о том самом, которого она обязана где-то прятать от посторонних взоров, чтобы никто ничего не заподозрил. Кто этот человек, мы пока не знаем. Не исключено, что это ребенок, — ведь Сатановская — вы же слышали — возмущалась тем, что ее пытаются заставить стать палачом детей…
— За деньги эта особа способна на любое злодеяние, — с негодованием заметил Торопов.
— Люди Грина, по всей вероятности, получат какое-то жесткое приказание в отношении переправленного с Запада человека — об этом со всей очевидностью свидетельствуют слова Грина, которые мы с вами только что слышали, майор, — продолжал Соколов. — Возможно, они постараются уничтожить его, предварительно разыграв какую-то комедию, ради которой его и доставляют из-за границы, откуда-нибудь из Западной Германии или Америки. Когда все это произойдет — неизвестно, кажется, даже Грину. Но мне ясно: контакт с Сатановской Грин в связи с этим заданием будет поддерживать маршрутом «Дрисса», другими словами, через известное нам с вами «окно» на Буге. Стало быть, успех или провал всей его гнусной операции в наших руках! Понимаете? Отправляйтесь в Пореченск и не спускайте глаз с маршрута «Дрисса».
Соколов встал и протянул Торопову руку на прощанье.
Долго еще после ухода майора Торопова размышлял полковник над полученными сведениями… Что это за операция «Шедоу»? Соколов неплохо владел английским языком, и для него не составило труда вспомнить: шедоу в переводе на русский язык означает «тень человека». Не вообще тень, а именно человека. Воображению Соколова это пока ничего не говорило.
С течением времени Рахитов успокоился — никаких новых заданий разведки Харвуда он не получал. Что касается проживания у него «Егорова» и рекомендации этого человека профессору Желтовскому, то тут он рассчитывал как-нибудь выкрутиться. Да и неизвестно еще — нужно ли будет когда-нибудь выкручиваться, но зато отлично известно, что в конце каждого месяца неожиданно свалившийся Рахитову на голову «приятель» вручал ему солидную пачку банкнот. Деньги! К ним Рахитов никогда не был равнодушен, за них он готов был на все, потому что они давали возможность и делать «накопления», покупать ценные вещи в комиссионных магазинах, и чувствовать себя при этом не только богаче, но и выше, и умнее других. О том, каким путем все это приобретается, — думать не хотелось. В конце концов каждый понимает счастье по-своему и по-своему же «организовывает» это свое «счастье». Рахитов с истинным наслаждением открывал в ком-нибудь из знакомых отрицательные черты, стяжательство, лицемерие и, сравнивая таких людей с собой, неизменно приходил к выводу, что он лучше их хотя бы уже потому, что его нутро до сих пор оставалось недоступным наблюдению не только посторонних, но даже своих, например, сына Тимура. И все же имелся такой человек, который до конца понял Рахитова, разглядел его всего, — Василий Прокудин. С помощью высокого покровителя — Анания Федоровича Баранникова, в свое время Рахитову удалось расправиться с ним и изгнать его и из отдела, и из учреждения, которому коммунист Прокудин отдавал все свои силы и знания. А знаний и опыта у него было безусловно куда больше, чем у Рахитова, и одно это приводило скороспелого начальника в ярость и смятение. Однако у Прокудина не было некоторых качеств, имевшихся в избытке у Рахитова: коварства, таланта льстить начальству, не знать, что такое совесть, притворяться парнем-рубахой, думая в это время лишь о том, как бы половчее одурачить и использовать окружающих его людей. Василию Прокудину все это было чуждо, и потому он в схватке с Рахитовым оказался бит. И чем упорнее Василий Прокудин пытался доказать свою правоту, тем больше врагов приобретал: он видел «механику» этого злополучного развития событий, но поделать ничего не мог. Рахитов злорадно потирал руки: теперь Прокудину о нем думать некогда, ему впору отбиваться от новых недоброжелателей. Раздраженные его настырностью, Баранников и его сотрудники усиленно отыскивали в нем черты и черточки, которые в подобных обстоятельствах обнаружить нетрудно у кого угодно: раздражительность (ее тут же выдавали за неуживчивость), напористость (ее тут же переименовывали в склочность), прямолинейность (ее истолковывали как грубость). А обнаружив в Прокудине столько «темных пятен», Баранников и его сотрудники окончательно успокоились и даже испытывали удовлетворение от того, что-де своевременно «приняли меры» против такого человека.
Никто, возможно, за отсутствием свободного времени, не задавался вопросом: а чего, собственно, добивается Прокудин и чему он сопротивляется? Во-первых, это никого не интересовало, во-вторых — было уже ни к чему, поскольку все отлично знали: «сам» Ананий Федорович недоволен Прокудиным и то ли оскорблен им, то ли вот-вот может оказаться оскорбленным. В этих условиях помочь Прокудину — значило бы сделать вызов могущественному начальству.
Попадались люди, и непричастные к затянувшейся интриге против Прокудина, но оттого ему не становилось легче: они с интересом знакомились с его поистине «золотой» анкетой, где значилось, что никто не сидел, не проживал, не придерживался вредных убеждений, а сам обладатель этой анкеты имеет высшее образование, знает иностранные языки, всю жизнь честно трудился, и все же ему отказывали в приеме на работу: на маленькую с такой анкетой зачислить никак невозможно, а на сколько-нибудь значительную после той должности, какую он занимал недавно, можно было оформить только по соответствующему направлению, тому самому направлению, которого Прокудину никто дать не желал.
Рахитов торжествовал, не подозревая, что всей сложности жизни он все-таки не познал и что, изничтожая честного человека, он тем самым роет себе же глубокую яму — вот уж действительно пути жизни неисповедимы!
Годдарт-Егоров жил то на даче Рахитова, то в его городской квартире, и этим, казалось, и ограничились претензии иностранной разведки к своему новому агенту.
Но не так давно Годдарт удивил Рахитова: попросил рассказать ему о Василии Прокудине. Рахитов хотел было увильнуть от неприятного разговора, но это не удалось — Годдарт смерил его уничтожающим взглядом и приказал приступить к информации. Рахитов подчинился. Сколько лжи и злобы излил он в тот час на Прокудина! Годдарт не перебивал. Потом встал, швырнул окурок и, что-то буркнув на прощанье, ушел спать. И опять все спокойно. Но вот этот призрачный покой полетел в тартарары: только что снизу позвонил «Егоров» и попросил заказать пропуск. Попросил? Как бы не так! Агент Харвуда, по-видимому, умел лишь приказывать своей жертве, а вовсе не просить. Пропуск Рахитов незамедлительно заказал. Неожиданный звонок лже-Егорова поверг его в смятение: почему этот тип снова прется к нему на службу, оформляет свой приход через бюро пропусков? Зачем? Рахитов подозревал в этом какой-то подвох. В самом деле, почему «Егоров» ничего не сказал ему дома? Зачем нужно вести какую-то беседу в служебном кабинете? Очевидно, опять потребуется спецтелефон, и, само собой, сегодня он получит новое задание, а выполнение задания всегда связано с риском быть разоблаченным КГБ… А тогда — смерть. Как ни старался Рахитов взять себя в руки, это плохо удавалось. Физиономия его посерела. Он согнулся как от удара, почувствовал противную дрожь во всем теле, неожиданной силы мучительный страх гнал его из одного угла кабинета в другой.
Годдарт появился как всегда солидно-благопристойный, самоуверенный. Он молча сел у стола.
— Ну? — сквозь зубы спросил наконец Рахитов.
Годдарт сказал:
— Вам нужно успокоиться. Возьмите себя в руки.
— Какого черта вам здесь нужно? Почему вы ставите меня под удар? Если вы так будете себя вести и дальше, я отказываюсь иметь дело с вами,
Годдарт с любопытством рассматривал его.
— Прекратите болтовню, — тихо приказал он. — Спрашиваю я, приказываю вам — только я. Решаю вашу судьбу тоже я. — Он попытался зачем-то улыбнуться. — Мне нужна ваша помощь.
Рахитов простонал:
— Вы погубите и меня и себя, да, да, да, — и себя!
Годдарт пренебрежительно махнул рукой:
— Об этом думать поздно… Если вы перестанете трусить — все будет о’кей, можете верить моему опыту. Перейдемте к делу. Сегодня мне удалось достать билеты на концерт заморской знаменитости. Завтра вам предстоит провести очаровательный вечер.
— И для того, чтобы сообщить мне об этом, вы пожаловали сюда?
— Да, как видите.
— Что вам еще нужно от меня? Ведь Ирина Петровна говорила, что никаких заданий мне не будет даваться.
Годдарт иронически осведомился:
— А Ирина Петровна не обещала вам крупных сумм денег исключительно за ваши красивые глаза? Не обещала? А деньги вы от нас все-таки получаете… Мы слишком щедро оплачиваем ваши услуги, господин Рахитов, вам следовало бы ценить это.
— Что вам нужно от меня сейчас?
— Прежде всего, пока не поздно, — Годдарт взглянул на часы, — поднимите трубочку телефона и позвоните профессору Желтовскому. Пригласите его с супругой на завтрашний концерт. Не формально пригласите, а дружески, сердечно, как вы умеете.
Рахитов позвонил. Желтовский поблагодарил, он действительно рад немного развлечься, повидаться с Рахитовым…
Рахитов опустил трубку на рычаг и посмотрел на Годдарта. Вместе с билетами тот положил перед ним отпечатанное на машинке письмо. Заметив на письме свое имя, Рахитов внимательно прочитал его. В написанном на бланке дружеском послании среди всякой всячины речь шла и о «Егорове», — автор письма, известный военный, всячески рекомендовал его Рахитову как своего бывшего солдата, потом офицера, человека поразительных талантов и трудолюбия и просил оказать ему содействие, познакомить с крупными общественными и научными деятелями.
Ткнув пальцем в подпись на письме, Рахитов пугливо спросил:
— Липа?
Годдарт ничего не ответил.
— Но я незнаком с ним, — продолжал Рахитов, указывая на подпись.
— Не имеет значения. Важно, что вы знакомы с Желтовским и сможете как бы случайно, между прочим, показать ему это письмо. Желтовский не усомнится в его достоверности, а для меня это весьма важно.
— Не можете ли вы объяснить, зачем вам все это нужно?
— Вы слишком любопытны, — Годдарт помолчал. — Впрочем, пожалуй, для вашей ориентации можно и объяснить… Желтовский доволен мной по моей работе в редакции журнала «Космос», но, мне кажется, он не питает ко мне того полного, понимаете, — полного доверия, которое нам, — Годдарт сделал на последнем слове ударение, — совершенно необходимо.
— Он перестал доверять вам? — в голосе Рахитова послышался ужас.
— Да нет, — тихо рассмеялся Годдарт, — не впадайте в панику. Просто сказывается привычка быть бдительным, только и всего. Нам нужно, чтобы у него было побольше ко мне доверия. Для чего нам это нужно — не ваше дело. — Годдарт резко поднялся, — Вы сделаете это завтра вечером. Постарайтесь, чтобы Желтовский подумал, что вы случайно, совершенно случайно показали ему письмо. Ну, скажем, полезли за носовым платком, а оно и выпало у вас из кармана. Завтра же доложите мне обо всем.
Взяв отмеченный пропуск, Годдарт-Егоров удалился.
Рахитова бил озноб.
Годдарт очутился в сложной ситуации. Через связную он передал донесение Грину о своих делах в «Космосе». Каким образом женщина доставляла шифровки главному резиденту Харвуда, он не знал, но донесения свои продолжал регулярно слать, — к тому имелись причины: хотелось блеснуть достижениями и тем самым повысить свои акции в глазах начальства. Он ничуть не сомневался — Аллен Харвуд и Уильям Прайс систематически запрашивают Грина о том, как подвигается выполнение задания, порученного ему, Годдарту. Кроме того, его тормошил Грин, тому же не терпелось как можно скорее окончить эту проклятую «Тень человека», «Шедоу».
Грин приказал Годдарту воспользоваться покровительством профессора Желтовского и пробраться в ближайшее окружение Ландышева на заводе. С этой-то целью и было решено еще раз использовать Рахитова.
Годдарт не очень обрадовался, получив такой приказ. Вообще-то говоря, он с самого начала, еще с того времени, когда его отправляли в Советский Союз, знал: настанет час — приказ такой ему вручат. Однако где-то глубоко внутри затаилась надежда, что до этого далеко. Он отлично понимал — от слов до дела, до осуществления указания — расстояние немалое, но все же настроение было испорчено, и к тому же он своими руками должен был форсировать развитие событий. Что пугало Годдарта? Первое время после переживаний, выпавших на его долю в результате бегства Можайцева с завода в Брайт-ривер, ему было не до анализов и размышлений: все внимание ушло на то, чтобы спасти шкуру, избежать расплаты за неумение оправдать доверие Прайса и Харвуда, а потом на подготовку к переброске на территорию Советского Союза. Но затем, уже в редакции журнала «Космос», Годдарт успел осмотреться, подумать и однажды пришел к неутешительному выводу.
Он был осведомлен кое о каких фактах и обстоятельствах из жизни интересовавших его советских ученых и разработал свой план действий на ближайшее будущее. Самым неприятным было для него, пожалуй, предстоящее свидание с «Джимом», необходимость снова ехать на станцию Кратово — он опасался слежки, провала.
И все же отправиться в Кратово пришлось. Редким в том году погожим днем шел он от станции мимо скрытых в буйной зелени дач. Вот и домик за забором: С.С. Рушников, с надписью, сделанной на калитке чернильным карандашом: «Во дворе злая собака». Годдарт дернул за прикрепленную к проволоке деревянную ручку, — тотчас где-то задребезжал колокольчик. Послышались шаги, и в открытой калитке появилась лет тридцати пяти женщина, довольно красивая, сероглазая, с румянцем на пламенеющих от загара щеках, с высокой прической пышных русых волос. Вслед за ней бежали мальчик и девочка. Обширный участок «пенсионера, инвалида Великой Отечественной войны Рушникова», был густо засажен плодовыми деревьями, а вокруг дорожек виднелись цветы — самые различные, высаженные и на грядках и на клумбах.
— Мне к хозяину, — произнес Годдарт, настороженно осматриваясь.
Женщина пригласила Годдарта войти во двор и сообщила, что мужа сейчас дома нет, но поспешила заверить, что он вот-вот будет, предложила подождать. Годдарт согласился, прошел в глубь окружающего дачу садика и уселся на скамье — отсюда было удобно наблюдать за калиткой. Женщина, жена Рушникова, принесла гостю кружку холодного хлебного кваса собственного изготовления и, пока он маленькими глотками утолял жажду, бесхитростно поведала кое-что о своем муже. Рушников занимался коллекционированием семян различных цветов, часто куда-то ездил за ними, каждую весну высаживал все новые сорта, и иногда к нему приходили люди за нужными им семенами. «Пенсионер Рушников» легко убедил жену, что этот посетитель — важный ученый, приезжал к нему для того, чтобы посоветоваться, как следует ухаживать за какими-то диковинными растениями, привезенными из Австралии. Прихлебывая квас, Годдарт утвердительно кивал. Он ничуть не сомневался: затея с коллекционированием цветочных семян просто-напросто камуфляж, придуманный Джимом-Рушниковым довольно удачно. А женщина все говорила и говорила с большим и теплым чувством о своем муже, который вот-вот должен был появиться… И чем больше она рассказывала, тем спокойнее становился Годдарт — такого человека, как гестаповец Рушников, всю жизнь занимавшегося шпионажем и убийствами, чекистам поймать будет не так-то легко! Казалось бы, самый близкий ему человек — жена — была твердо уверена, что ее муж-пенсионер до ухода на заслуженный отдых целиком отдавал себя служению родине, участвовал в Великой Отечественной войне, проливал свою кровь за советский народ, награжден орденами и, даже получив инвалидность и выйдя на пенсию, не может успокоиться, кому-то помогает, кого-то консультирует… Едва сдерживая смех, Годдарт слушал о том, какой прекрасный семьянин его агент. Этой красивой, ладной русской женщине и в голову не приходило, что и она сама и дети, которых она народила, нужны ее «супругу» лишь для маскировки. Черт возьми, оказывается, Семену Семеновичу Рушникову при его актерских способностях только бы на сцене выступать! Нет, что ни говори, а с таким помощником, как этот «Джим», работать можно. А женщина все говорила, вспоминала боевые эпизоды из жизни мужа…
Рушников появился примерно через час. Вошел, раскинул руки — дети с радостным визгом бросились к нему. Он обнимал их, осыпал поцелуями, совал им конфеты. Жена поспешила навстречу.
— Там тебя ожидают, — сказала она.
Из-за густых ветвей Годдарт видел, как вдруг всем телом напрягся Рушников-Джим, был он в эту минуту похож на готового к прыжку зверя.
— Кто? — донесся до Годдарта его спокойный, слишком спокойный голос.
— Ну, помнишь, приходил как-то… ему еще семена привезли из Австралии.
— А-а… помню, — и он направился туда, где его поджидал Годдарт.
Встретились любезно, вежливо.
— Не ладится? — осведомился хозяин.
— Боюсь, не приживется, — грустно поддакнул гость, следя глазами за женщиной, находившейся в двух шагах от них.
— Ну, ничего, что-нибудь придумаем, — успокаивающе сказал Рушников. — Пойдемте ко мне, наверх, — предложил он, — там и поговорим. Заодно и покажу кое-что новенькое.
— Вот и моя святая святых, — шутливо произнес хозяин, открывая дверь в комнату.
Годдарт вошел. Комнатка тесная. На этажерке лежали стопки книг и брошюр по цветоводству, на столе — свежие номера «Правды», «Известий», «Коммуниста», а на стене портреты Маркса, Ленина, огромные, в темных рамах: Джим работал всерьез, продуманно.
Закрыв за собой дверь, он мгновенно преобразился — теперь перед Годдартом стоял не любвеобильный семьянин, нежный муж, а тот самый палач из зондеркоманды, для которого доставляло удовольствие застрелить или повесить собственными руками советского человека, попавшего в лапы немецких фашистов. Это был садист с искаженными в вечном страхе и злобе чертами лица. Годдарт опустился в старенькое кресло и внимательно смотрел на стоявшего перед ним человека. По его знаку тот сел на краешек стула.
— Нас здесь не услышат? — тихо спросил он.
— Нет, можете быть спокойны, — заверил Рушников.
— Когда вы возвратились?
— Неделю тому назад.
— Ну и как?
— Да что ж, операцию провести можно, только…
— Требуется время?
— Само собой — дело-то не простое, — Джим нагнал на лоб морщины.
— Вас что-то смущает? — спросил Годдарт.
— Да, — признался хозяин, — уж очень его охраняют, просто не подойти. Только вы не сомневайтесь, я свое сделаю. Но для этого требуется время. Время и… деньги.
Годдарт молча вынул из бокового кармана толстую пачку банкнот и положил на стол. Глаза Рушникова загорелись. Он поспешно схватил кредитки и быстро спрятал их среди книг, на этажерке. Потом выпрямился и немигающими глазами уставился на своего начальника.
— Будет исполнено. Только подходы к Ландышеву надо искать и здесь.
— И этим поручаю заняться вам, — жестко сказал Годдарт, — у меня имеется план… Сегодня мы с вами должны условиться о проведении операции в целом, — и он жестом пригласил хозяина дачи занять место у стола. — Прежде всего, не откладывая, займитесь Орсой, немедленно!
В тот день на верхнем этаже дачи в Кратове были тщательно разработаны подлые планы, с которыми впоследствии пришлось столкнуться чекистам полковника Соколова.
Солнце спускалось к закату, когда Годдарт покидал дачу «инвалида Отечественной войны». Женщина остановилась на дорожке и смотрела ему вслед. Солнечные блики ярко рдели на ее красивом, добродушном лице.
— Тише вы, — шептала она детям. — Папа устал, его сегодня измучил вон тот ученый дядя, у которого не приживаются австралийские розы.
Годдарт любезно раскланялся и тихо закрыл за собой калитку. Выйдя на затененную улицу, осмотрелся и, убедившись, что за ним никто не следит, быстро направился к станции, — по расписанию через несколько минут к Москве должна отойти электричка. В его ушах все еще слышался ласковый шепот чужой жены: «Тише, дети, папа устал»… Годдарт-то хорошо знал, что в действительности ни мужа, ни отца у них нет — страшный человек-зверь вышагивал сейчас там, в мансарде… Его коллег по зондеркоманде чекисты постепенно повыловили, но ему, Джиму-Рушникову, пока везло, его еще не нашли и не схватили.
Рушникову было о чем подумать. Только что полученное задание Харвуда требовало изворотливости и опыта. Именно он обязан помочь иностранному лазутчику уничтожить плоды труда лучших советских ученых, «ликвидировать» Ландышева. Рушников отлично понимал: резидент Харвуда в Москве в какой-то мере строит свои расчеты на его способности проводить террористические акты. Он отдавал себе отчет в том, что и Годдарт и те, кто стоит над ним, рассматривают его исключительно как бандита, годного для мокрых дел. В сущности, они правы, хотя ему и не хотелось в этом признаться. Он был травленым зверем. Основательно поразмыслив, остановил выбор на двух своих не знающих друг друга помощниках. Симка Андрюхин — молодой парень, скрывавшийся от суда за убийство, до которого докатился после неоднократных «отсидок» за злостное хулиганство, дебоши, избиения… Рушников спрятал его в надежное место и всегда имел под рукой, «на всякий случай». Богуславский — проходимец высокого полета, не чета Симке Андрюхину, «интеллигент», человек с большими связями. Этот из-за жадности тоже погорел на мокром деле и попал к нему в капкан.
По приказанию Грина Рушников должен был прибрать к рукам Василия Прокудина. Игра стоила свеч — Прокудин не какой-нибудь Андрюхин или Богуславский! Годдарту было приказано получить от Рахитова необходимые сведения о Прокудине, после чего на его след поставили «Джима». Он как тень ходил за Прокудиным, изучал его, искал возможности познакомиться, втереться к нему в доверие. Характер этого человека скоро стал для него предельно ясен — из двух основных способов подхода: подкуп и шантаж, в данном случае не годился ни один, нельзя было и толкнуть его на какое-нибудь преступление, в результате которого он превратился бы в послушное орудие в их руках. На это нечего было и рассчитывать! После долгих раздумий было принято решение воздействовать на Прокудина, так сказать, эмоционально, учитывая при этом и безысходность его положения, и озлобленность всеми и вся, которая, как в том были абсолютно уверены и Годдарт и Рушников, им должна владеть. Следовало и посочувствовать ему и помочь, но помочь самую малость, чтобы раздражение и злоба у Прокудина не только не утихали, а, наоборот, получали все новую пищу.
Знакомство состоялось в скверике напротив учреждения, в котором большую должность имел Ананий Федорович Баранников. Супруги Прокудины в высшей степени расстроенные, печальные, обсуждали вполголоса какую-то семейную проблему, возникшую перед ними в тот день. Прислушавшись к звучавшему отчаянием голосу молодой женщины, Рушников скоро понял, в чем дело: у них заболел скарлатиной ребенок, нужно ехать вот сейчас к нему в больницу, а у них не было буквально ни копейки. Казалось, неведомое провидение способствовало коварным замыслам Грина и Годдарта. Рушников извинился за назойливость, выразил сожаление и глубокий интерес к попавшей в беду семье и предложил принять его помощь, нет, нет — не деньгами, хотя некоторую сумму он и мог бы им одолжить хоть сейчас, — а возможность посодействовать в устройстве на работу и таким образом стать на ноги. Женщина конфузливо молчала, — она не привыкла находиться в подобной ситуации, выслушивать соболезнование незнакомого человека, Прокудин был сдержан. Семен Семенович, как им представился Рушников, не ограничился любезными улыбками, отрекомендовался офицером, вышедшим на пенсию, показал «свой» партбилет, из коего явствовало, что он вступил в ряды партии в дни самых ожесточенных боев с гитлеровцами. Семен Семенович предложил поговорить кое с кем из друзей насчет работы, но Прокудин не спешил, присматривался к нему, — вот тогда-то и пришлось пригласить его с женой посетить в ближайшее воскресенье семью «участника битвы под Москвой» на станции Кратово… Супруга Семена Семеновича, всегда все принимавшая за чистую монету, была очень рада, не находила куда и посадить дорогих гостей, а сам он прочел им целую лекцию по цветоводству. Спектакль удался на славу, Прокудин не мог не принять Рушникова таким, каким тот хотел быть в его глазах. Прокудин и был тем единственным из его знакомых, который иногда бывал у него в Кратове. С Прокудиным следовало держать себя крайне осторожно, дабы не расшифровать себя, и старый гангстер ни на минуту об этом не забывал. В то же время он хорошо понимал, каким ценным агентом может быть Прокудин, пока что понятия не имевший о том, в какие сети он попал, какая смертельная опасность ему угрожает. Семен Семенович с помощью Богуславского устроил Прокудина на небольшое предприятие промкооперации разнорабочим.
Рушников решил выждать, пока Прокудину осточертеет его незаслуженно обидное положение в жизни, и тогда уже предпринять дальнейшие шаги. Какие это будут шаги — пока предвидеть было трудно, но каждый раз, получая задание Грина или Годдарта, он вспоминал о Прокудине и ужасно жалел, что не успел до сих пор затянуть в сети «ценного кадра», хотя и понимал: дело это весьма тонкое, и спешить с ним нельзя, Прокудин какой-то странный, и злобы «на все и вся» в нем что-то незаметно, по-видимому, ее еще придется разбудить. На все требовалось время, то есть то самое, чего у агента Грина и Годдарта как раз и не было, и это обстоятельство очень раздражало его.
Вот и на этот раз Василия Прокудина пустить в дело он не мог, об этом, к сожалению, и думать было рано. Вызывая на условленные встречи Андрюхина, а затем и Богуславского, Рушников дал себе слово вплотную заняться Василием Прокудиным. Огромное значение должно было, по его мнению, иметь то обстоятельство, что Прокудин принимал его совсем не за того, кем он являлся на самом деле, и ни малейшего представления не имел о грозящей ему опасности со стороны человека, в семье которого и он и его жена чувствовали себя как дома.
Недели через две произошло такое событие.
Оксана Орленко задержалась на концерте. Было уже поздно, когда ее машина пробиралась окраинной улицей, направляясь на дачу Ландышева. Вечер выдался сумрачный, моросил мелкий дождь. Машина шла меж огромных строений. Неожиданно почти под колеса кинулась какая-то женщина. Шофер затормозил, а потом и остановил автомобиль: ему показалось, что он, как любят говорить инспекторы ОРУДа, — совершил наезд на человека. Но женщина, неизвестно почему упавшая на мокрую мостовую, с плачем бросилась к Оксане Орленко и, захлебываясь слезами, умоляла ее помочь. Она крепко схватила артистку за обе руки, бессвязно причитала и все твердила о том, что без помощи ее сестра обязательно умрет, вот сейчас умрет… Что она, Оксана Орленко, как женщина, сама должна понять — большая потеря крови… Но Оксана ничего не понимала. Женщина, склонившись почти до пояса, целуя ей руки, упорно увлекала ее в глубь двора расположенного рядом дома.
— Вот тут, рядышком… одну минуту только, — глухо бормотала она, кутаясь в платок.
Орленко велела шоферу подождать и пошла за женщиной.
— Сюда, сюда, — не отпуская ее руки, почему-то шепотом говорила та. — В подвале, не приведи бог, ютимся, не дают фатеры-то, срок, вишь ты, не вышел нам.
По крутым каменным ступеням спустились в подвальное помещение, повернули в неосвещенный угол.
— Вот, не приведи бог, и пришли, — шепнула женщина и открыла дверь в комнату.
Оксана не успела еще ни о чем подумать и ничего разглядеть, как дверь за ней захлопнулась и в замке повернули ключ. Женщина не вошла вслед за ней, заперла дверь и замерла там, в коридоре. Оксана оторопела от неожиданности и, пожалуй, страха. Она подняла глаза и осмотрелась. Несомненно ее привели в подвал, используемый каким-то домоуправлением в качестве подсобного помещения. Всюду виднелись груды мусора, стружек. В сторонке, на специальной стойке были укреплены два маленьких токарных станочка, а в другом углу — столярный верстак с подвешенной над ним грязной электрической лампочкой без колпака. Окон в помещении не было. За верстаком сидел средних лет хорошо одетый мужчина. Непокрытая голова его густо серебрилась, особенно на висках. Глаза прикрыты большими очками в роговой оправе. Его плащ и шляпа висели на гвоздике рядом с ним.
— Что вам от меня надо? — почти выкрикнула Орленко.
— Ничего особенного, не волнуйтесь, пожалуйста, — спокойно ответил незнакомец.
— Эта подлая женщина заманила меня сюда… — кричала Оксана.
Мужчина перебил ее:
— Она ни при чем — лишь выполнила мой приказ. И не кричите зря, здесь вас все равно никто не услышит.
— Сюда придет мой шофер.
— Если он попытается войти во двор — мои ребята пришьют его. — Незнакомец зло ухмыльнулся. — Если не хотите брать греха на душу — не заставляйте меня терять время, это сохранит жизнь вашему шоферу.
— Что вам от меня нужно? Кто вы такой?
— Вы проявляете вполне обоснованный интерес. Ну-те, начнем представляться — Семен Семеныч, к вашим услугам. Да вы не волнуйтесь, а то еще в обморок упадете.
— Не запугивайте меня, я вас не боюсь, — гордо сказала Оксана, хотя это было весьма далеко от правды.
Джим-Рушников — а это был действительно он — иронически улыбнулся.
— А вам и нечего бояться, — примирительно заговорил он, — я не причиню вам никакого вреда. Хотя я мог бы просто прирезать вас как цыпленка. Нам надо поговорить, только и всего.
— Я ни о чем не хочу говорить с вами. Выпустите меня отсюда, — потребовала Оксана, чуя неладное.
— Перехожу к делу, — строго сказал Рушников. — Нескольких минут вполне достаточно для того, чтобы передать вам сообщение, и моя миссия будет выполнена.
— Я не желаю видеть вас, выпустите меня отсюда!
— Вы, очевидно, полагаете, что попали в засаду к бандитам и вас здесь ограбят и так далее? Гм… С такой красавицей всякое могло бы случиться, не отрицаю, но в данном случае дело вполне серьезное, я представляю одну очень влиятельную разведку, мадам-гражданка.
— Я ничего знать не хочу. Выпустите меня отсюда!
— Мне приятно сообщить вам, что ваша агентурная кличка — «Орса».
— Это провокация, я не шпионка! — крикнула Орленко. Но ее крик не произвел на Рушникова ни малейшего впечатления.
— Вы были ею, так сказать, в потенции уже давно, а активным агентом выйдете через десять минут из этой комнаты, если мне будет позволено так именовать этот свиной закуток. Орса! — он восхищенно покрутил головой, даже закрыл глаза. — В молодости я видел сон, чудный сон — прекраснейшая женщина с таким же лицом, как у вас… Это были вы… Ее звали Орса.
— Перестаньте паясничать, откройте лучше дверь, — с гневом произнесла Орленко.
— Я действительно отвлекся… Впрочем, это простительно. Ну-те, после того, как вы знаете теперь вашу кличку, разрешите мне передать вам первое задание разведки мистера Аллена Харвуда.
— Негодяй! — вскричала Оксана. — Какое задание?
— Забраться в сейф вашего мужа Ландышева, — хладнокровно и уже совсем другим тоном пояснил Рушников.
— Я никогда не сделаю этого!
— Сделаете! — ему опять захотелось поиграть с ней, как кошке с мышкой, посмотреть, как она будет вот сейчас страдать, сходить с ума от горя. С наигранным сочувствием он продолжал: — Увы, жизнь иногда сильнее нас, сильнее нашей воли, любви, тут уж ничего не поделаешь — судьба. — Злобно, с угрозой продолжал: — Итак, вы выкрадете у него чертежи орбитальной межпланетной станции, над которой он работает, и выясните у него все, что касается предстоящей экспедиции Ландышева в космос: кто будет включен в состав экспедиции, когда она намечается и так далее… Но вам, понятно, следует быть весьма осторожной, чтобы ваш… супруг не обратил внимания на возникший у вас интерес к его делам.
— Негодяй! О чем вы говорите? — в отчаянии вскричала Орленко.
— Не укладывается в вашей красивой головке, — он с деланым сочувствием взглянул ей в лицо. — А вы слушайте, после уляжется. Сейчас вам надо только выслушать меня и запомнить.
— Вот что — шпион вы или просто бандит — мне это все равно, — неожиданно грубо сказала Орленко. — Вы зря теряете время — работать ни на чью разведку я не буду. Здесь моя родина, и я не предам ее, ни за что! — страстно вырвалось у нее.
Рушников насмешливо посмотрел на нее.
— Какие красивые слова, и как тяжело с ними расставаться, мадам-гражданочка. Понимаю, вполне. — И опять с глухой злобой продолжал: — Теперь мне осталось немного сказать вам. Я мог бы и не говорить этого, но раз вы добровольно не хотите работать на нас, придется сообщить вам нечто такое, от чего вы сами прибежите ко мне и будете в ногах валяться, выпрашивать задание.
— Вот как? Почему же это? — Орленко с гадливостью бросила взгляд на бандита, однако это не произвело на того ни малейшего впечатления.
— Что же вы всё стоите? Садитесь вот сюда, на этот чурбак, он чистый, — предложил он. — Нуте-с, закончим нашу беседу. Все-таки вам лучше сесть — я скажу вам такое, отчего вы можете упасть, мадам, — он говорил спокойно, деловито, назидательно — это была психологическая атака, и Орленко поняла это.
— Не хотите садиться? Ну как знаете. Мне поручено передать: если вы откажетесь выполнить приказание мистера Аллена Харвуда — да-да, вы не ослышались, мистера Харвуда — то… Впрочем, подойдем с другого конца, мадам… В Америке вы вышли замуж за некоего инженера Можайцева, не так ли? Вы молчите, — стало быть, так оно и было, — ухмыльнулся бандит.
— Да, я была замужем за Вадимом Можайцевым. Какое вам до этого дело? — с трудом произнесла Орленко. Как бы не слыша ее, он продолжал:
— У вас был сын — Сережа…
— Почему был? Он и есть — мой сын.
— А где он, позвольте спросить?
— С отцом, моим бывшим мужем, в Нью-Йорке.
— Ошибаетесь, его давно там нет! Еще несколько лет тому назад его похитили.
— Боже мой! Зачем похитили? Они требуют выкуп за него? — Оксана почувствовала, что действительно вот сейчас ей станет плохо, и прислонилась к стене, чтобы не упасть.
— Вашего сына похитила разведка мистера Харвуда. В выкупе разведка не нуждается, у нее денег достаточно.
— Так что же им нужно?
— Внесем ясность… Ваш сын в настоящее время заложник. Вы когда-нибудь слышали, что это такое? Слышали. Так вот: если вы откажетесь выполнить приказ мистера Харвуда, который я вам только что передал, то ваш любимый сынок умрет, и кровь его падет на вашу голову. — Он произнес эти слова с мрачной злобой. — Его зарежут на ваших глазах. Мне поручено передать вам — такой приказ шефа. А теперь ступайте, а то ваш шофер и в самом деле может напороться на моих ребят… Идите и помните: жизнь вашего сына в ваших руках. Если вы кому-нибудь проговоритесь о нашей встрече — ваш сын умрет, если вы попытаетесь увиливать от связи с нами — ваш сын умрет, если вы…
— Довольно! — она встала и, шатаясь, направилась к выходу.
— Я позвоню вам, Орса. Помните — меня зовут Семен Семеныч. — Он открыл дверь, за ней никого не было.
Спотыкаясь в темноте, она с трудом выбралась из подземелья. Дождь усиливался. Позади глухо стукнула дверь, послышались удаляющиеся шаги, видимо, бандит спешил уйти. В воротах она увидела своего шофера — тот шел ей навстречу. Орленко собрала всю силу своей воли и быстро пошла со двора — она не хотела, чтобы по ее вине погиб человек.
— Вам плохо? — шофер участливо взял ее под руку и отвел к автомобилю.
— Домой, — прошептала Орленко и потеряла сознание.
Ночью Гейм и Финчли получили приказ немедленно вылететь на военный аэродром близ Вашингтона для получения боевого задания. Едва забрезжил рассвет, как они поднялись в воздух и легли на указанный курс.
По-видимому, что-то случилось. С того часа, как командование военно-воздушных сил передало их в распоряжение Уильяма Прайса, друзей не беспокоили напоминанием об их двойном подчинении. Прошло уже немало времени, и вот… Они напрасно ломали головы, пытаясь догадаться, что бы мог означать этот экстренный вызов. Может, они больше не нужны Прайсу? Такая ситуация их никак не устраивала.
В Вашингтоне друзьям пришлось расстаться. Боба Финчли на некоторое время послали на аэродром Эндрюс, там он должен был пройти соответствующую переподготовку. Гейму велели явиться в управление ВВС за приказом о дальнейшем маршруте. Даже и не подозревая, какие испытания выпадут на его долю в ближайшие дни, он направился в Пентагон, недоумевая: стало быть, сверхсекретная экспедиция, в которой, как его предупредили, он обязан принять участие, будет проходить не здесь, а где-то совсем в другом месте. Где же именно? Он надеялся получить ответ в управлении ВВС, но там ему толком ничего не объяснили, просто переадресовали в другое ведомство — оно называлось Национальное агентство безопасности. Что это за организация — Гейм понятия не имел. С попутной машиной его направили в форт Мид. Двадцать пять миль к северу — и он очутился на территории штата Мэриленд. Гейм искренне недоумевал: почему он никогда ранее ничего не слышал о НАБ? Чем же занимается это секретное учреждение? И что же это в конце концов за секретная операция, в которой ему придется участвовать, выполняя задания НАБ?
Дежурный офицер внимательно изучил документы летчика, выдал направление в офицерское общежитие и предложил пройти к полковнику, возглавляющему группу, в которую включен и капитан Гейм. Домик, где помещался таинственный полковник, был расположен в другом конце форта Мид, в глубине сада, и без специального пропуска попасть в него было нельзя. Впрочем, это обстоятельство Гейма уже не удивило. Но зачем им потребовался он?
— Стив, дружище, здорово! — шумно приветствовал Гейма атлетического сложения офицер с квадратным лицом и глазами навыкате. — Где тебя черти носят? — гигант хлопал летчика по плечам, по спине, и от его дружеских шлепков даже мускулистый, сильный капитан Гейм поневоле морщился.
Встреча с полковником Коулом не очень обрадовала Гейма: он отлично помнил его по совместной службе в прошлом, когда Коул был еще лейтенантом, — он любил разыгрывать из себя друга-приятеля то того, то другого офицера-сослуживца, старался втереться в дружбу к ним, находился в каких-то странно доверительных отношениях с высоким начальством и не пользовался доверием в своей части: люди, с которыми он пытался дружить, довольно часто кончали плохо, у них начинались неприятности, их почему-то понижали, отстраняли от должности или просто от выполнения важных заданий, иные бесследно исчезали. Постепенно вокруг Коула создалась обстановка вражды. Кончилось тем, что он сам был вынужден куда-то сбежать. По этому поводу ходили разные слухи. Гейму Коул всегда представлялся несколько иным, чем другим, казался ему сложнее и значительнее. Здесь, в форте Мид, это предположение получило подтверждение — именно Коул оказался руководителем группы офицеров, временно прикомандированных к НАБ для выполнения специального задания. Стало быть, ему — особое доверие. Кто доверял? Разведывательное управление, с которым он, по-видимому, был давно связан. Летная форма служила Коулу лишь маскировкой его подлинной деятельности.
Знакомство с Коулом все-таки оказалось полезным: с Геймом, не в пример к другим, руководитель группы держал себя с большим доверием. Коул явно пытался играть старую роль закадычного дружка, хотя, по правде говоря, для этого у него не имелось никаких оснований в прошлом. Просто Коул остался прежним, с одной, впрочем, поправкой: как заметил капитан — он пристрастился к виски.
Коул поселил Гейма у себя. Он знал о том, что Гейм служит у Прайса, и, наверное, именно это обстоятельство делало его доверчивым в беседах.
Прошло несколько дней неизвестности и мучительных ожиданий. Как-то вечером Коул вернулся основательно пьяным и, не раздеваясь, завалился на кровать. Он находился в том состоянии раздражения, когда слова уже кажутся лишними, неспособными выразить чувства и мысли. Его массивная квадратная физиономия побагровела, скулы и кадык конвульсивно двигались. Казалось, он вот-вот взорвется. Гейм все-таки слишком хорошо знал Коула, чтобы не понимать, что именно произойдет с ним дальше: страдания должны найти выход в брани и жалобах, и он терпеливо ждал. Личная судьба Коула или его переживания сами по себе мало интересовали Гейма, он рассчитывал на то, что, потеряв над собой контроль, тот расскажет ему что-нибудь стоящее. И он не ошибся: через час Коулу надоело молча страдать. Первое, что он сделал, поднявшись с кровати, — состряпал коктейль, в этом деле рука у него оказалась набита, и угостил им Гейма.
— Попробуй моего снадобья, — предложил он. — Зверобой, — он произнес это слово и по-английски, и по-русски. Видимо, ему когда-то довелось познакомиться с похожим напитком русских, напиток пришелся ему по вкусу, и он к нему пристрастился.
Гейм не имел ни малейшего представления, какой «Зверобой» у русских, но тот, которым только что угостил его Коул, был поистине гадок. С трудом проглотил немного. Коул хвастал, колдуя над бокалами:
— Таким быка свалить можно, не правда ли, Стив? При моей службе без алкоголя нельзя…
Они сидели за столиком вдвоем и пили эту мерзость. Собственно, пил один полковник, Гейм лишь делал вид, что и он захмелел. Постепенно Коула развезло, и он принялся болтать. Озираясь, настороженно вращая вытаращенными глазами, полковник шепотом сообщил Гейму о том, что тысячи военных операторов заняты перехватом разговоров, распоряжений и сообщений, передаваемых по радио и телетайпу. Подразделения перехвата находятся на морских судах и самолетах, а главным образом на военных радиостанциях американской армии за рубежом. Перехватываются и шифровки, и открытый текст и немедленно передаются сюда, в форт Мид.
Капитан Гейм слушал с величайшим вниманием — то, о чем говорил ему Коул, было для него неожиданно. Но он так и не понял, зачем этой специфически шпионской организации понадобился он, летчик.
На следующее утро полковник проснулся как ни в чем не бывало, вряд ли помнил о том, о чем под величайшим секретом и весьма подробно рассказывал накануне, и неожиданно заявил, что через несколько часов он покинет и форт Мид, и Штаты, отправляется отсюда ранее своих подопечных.
— Мы встретимся на Окинаве, — буркнул он, запихивая в рот огромные куски ростбифа.
На Окинаве? Стало быть, они командируются поближе к Вьетнаму? Зачем?
Как бы отвечая на невысказанный Геймом вопрос, Коул пояснил:
— Тебе придется принять участие в «Элинт»… Это кодированное наименование целого ряда секретных операций. Ты что-нибудь слышал об этом? Не слышал? Я так и думал… Потом нас с тобой перебросят еще кое-куда, там будет даже не «Элинт», а значительно хуже… Брр… — он выразительно посмотрел на Гейма, зябко поежился и хрипло рассмеялся. — Ну, не скучай, капитан Стив Гейм, ты им еще покажешь!
— Кому?
— Русским, конечно. — Коул встал и выглянул в окно. Было еще рано. В воздухе тихо кружились желтые листья и падали между деревьев.
— Ты случайно не помнишь, как русские назвали космическую ракету, которую они послали к Солнцу? — спросил неожиданно Коул, думая о чем-то своем.
Гейм ответил:
— «Мечта».
— Ну, ну, пусть они мечтают, — хмыкнул Коул, — а мы люди дела, будем действовать, — и шагнул к двери.
Уже от дверей Коул многозначительно сказал:
— Итак, я буду на Окинаве, а это кое-что значит, можешь мне поверить, капитан Стив Гейм, — и захлопнул за собой дверь.
«Стало быть, все-таки Окинава… Что ждет там меня?» — размышлял Гейм.
Отъезду Коула летчик обрадовался, — теперь он мог отлучиться наконец из форта Мид.
В тот же день на машине полковника он отправился в Вашингтон. Его, конечно, с нетерпением ждали. Майкл Гибсон караулил на обочине шоссе, там, где оно пересекало границу штата. Должно быть, Майклу основательно надоело вглядываться в лица проезжающих, он радостно улыбнулся капитану и бросился к своей машине. Роскошный «кадиллак» рванул с места, Гейм старался не терять его из виду. Рядом с сыном писателя сидел кто-то в штатском. Когда автомобили несколько сблизились и человек обернулся, Гейм узнал в нем генерала Гуго Лайта, одного из крупных банкиров на Среднем Западе. Так вот откуда у Майкла этот великолепный автомобиль! Гейм знал, что Лайт служит в штабе командующего Седьмой армией США, дислоцированной в Западной Германии, занимает там высокий пост и появляется на родине лишь по каким-нибудь важным делам. Следовательно, и на этот раз, как обычно говорил Артур Гибсон, «с Рейна надо ждать гадостей». И все же приезд Лайта очень обрадовал летчика, он всегда чувствовал к нему большую симпатию за его ум и мужество, за активное участие в борьбе против таких опасных людей, как Уильям Прайс.
Машины свернули на боковую дорогу и на большой скорости понеслись вперед. Гейм понятия не имел, куда его ведет Майкл Гибсон, лишь внимательно следовал за ним. Так ехали довольно долго, во всяком случае, летчик не без основания стал с опаской поглядывать на приборы — бензина в баке оставалось не так уж много.
Вечерело. Тени пали на землю. Солнце стало на самой кромке горизонта, большое, излучающее мягкое сияние. Придорожные деревья то и дело заслоняли его от Гейма. Мохнатые ветви мелькавших по сторонам деревьев казались совсем черными на ослепительном фоне солнечного диска. Потом, как-то незаметно, солнце скрылось, последняя полоска света погасла.
Сумерки. Гейм всегда, еще с детства в Калифорнии, любил это предвечернее время, приносившее в дом успокоение от дневных хлопот и отдых от трудов. Но на этот раз Гейм не почувствовал знакомого облегчения и легкой радости, ему было не до того.
Уже совсем стемнело, когда вдоль дороги показалась длинная изгородь. Машины миновали массивные ворота и въехали во двор большой усадьбы. Из переднего автомобиля показался Лайт. Он вылез из кабины и пошел навстречу Гейму.
Несколько выше среднего роста, широкоплечий, темноволосый, с длинным бледным лицом, на котором выделялись голубые глаза; уверенные движения, спокойный взгляд, походка солдата — все выдавало в нем кадрового военного — таков был генерал Гуго Лайт, которого летчик знал, когда тот еще был майором.
— Рад приветствовать вас на моей ферме, — радушно произнес Лайт, крепко пожимая руку Гейма, и, заметив, видимо, с каким интересом Гейм осматривается, добавил: — Каприз моего старика. Он всегда был уверен в своем призвании фермера. Здесь прошло мое детство.
Прошли в дом.
— Можно и отдохнуть, — сказал Лайт, приглашая летчика занять место за столом. — Мистер Артур Гибсон прибудет позже. — Он машинально взглянул на часы. — Он прилетит не раньше чем часа через два.
— Прилетит?
— Да, конечно. У меня тут имеется вполне приличный аэродром — тоже причуда моего старика. — Лайт неожиданно рассмеялся. — Он тогда обзавелся и своим пилотом… Парень был сорвиголова… Одним словом, мы тут не имели недостатка в спиртном.
Вот оно что! Значит, аэродром поддерживается в должном состоянии еще с того времени, когда в Штатах существовал «сухой закон» и вино ввозилось из-за границы, главным образом из Канады, контрабандой. В те годы многие богатые американцы поступали точно так же, как и банкир Лайт.
— Он очень хочет повидаться с вами, — продолжал генерал, имея в виду Артура Гибсона. — Его весьма беспокоит отсутствие связи с профессором Райтом, — Лайт деликатно умолчал о Чармиан.
Гейм не хотел высказывать свои тревоги до появления Гибсона.
— Я не знал, что вы в Штатах, — заметил он. — Вы так прочно связали свою карьеру с Западной Германией…
Лайт щелкнул зажигалкой и некоторое время задумчиво смотрел на вспыхнувший огонек.
— Карьеру… — он медленно повернулся к летчику. — Видите ли, Гейм, я не люблю этого слова, во всяком случае, — в применении ко мне.
Гейм хотел сказать, что не желал обидеть Лайта, но тот жестом попросил его молчать.
— Вы слишком увлеклись затеями Уильяма Прайса, в них видите все зло для человечества. Берегитесь забыть о других опасностях, угрожающих всем нам, людям Земли, — Лайт говорил задумчиво, почти с грустью.
— Германия, — догадался Гейм.
— Западная Германия, — уточнил Лайт. — Там имеются люди, которые изо дня в день работают над подготовкой к новой войне…
— Вы правы, — согласился Гейм.
Лайт скупо улыбнулся:
— Я же говорю — вы, капитан, кроме Прайса, ничего не хотите знать. Занимайтесь Прайсом, и, если я чем-нибудь смогу быть вам полезен — готов действовать. Но пока вы тут занимаетесь «королем урана», я не спускаю глаз с событий в Европе. Трудно сказать заранее — здесь или там настанет скорее решительный момент, час для решений и действий.
— И вы…
— И Артур Гибсон, и наши друзья… Гибсон прибудет сегодня не один… Нам будет о чем поговорить. Но я хотел бы предупредить: кроме Артура Гибсона, вас здесь никто не должен видеть.
Они долго еще сидели за вечерним чаем и тихо беседовали о том, что творится в Европе. Несколько раз приходил нахмуренный, озабоченный Майкл и тотчас уходил, и каждый раз при этом хозяин бросал быстрый взгляд на наручные часы — оба ждали весточки с самолета, но пока ничего не было.
Гейм с симпатией заговорил о Советском Союзе. Швырнув скомканную сигарету, Лайт с неожиданной яростью сказал:
— Запомните, Гейм, я не из тех, кто готов обниматься с русскими.
— Зачем вы говорите мне об этом? — рассердился летчик.
— Затем, чтобы вы знали — я враг большевистских порядков, строя.
— Вы же банкир, естественно… — Гейм пожал плечами.
— Да, я банкир, — Лайт не мог справиться с душившей его злостью, — и все же в основном вопросе я сегодня в одном лагере с русскими, с большевиками: новая война была бы безумием, всеобщей гибелью. Я думаю о человечестве, о судьбе нации, капитан Гейм.
— Да, конечно, — капитан пытался осмыслить переживания Лайта, понять, где же и в чем они с ним друзья, а где — враги.
Майкл не дал додумать: самолет с Гибсоном на борту заходил на посадку. Лайт торопливо вышел, Гейм остался со своими тревогами. Он отчетливо представлял себе, как где-то там, на неведомой ему пока Земле Бэтси инженер Норрис изо всех сил торопится выполнить планы Уильяма Прайса. Прайс безусловно отлично осведомлен о трудностях и опасностях, с которыми связана проблема овладения ближним космосом, но он не станет тратить ни времени, ни денег на проведение всякого рода экспериментов, будет спешить послать в небо свои космические корабли с людьми и ракетным оружием, послать, как только Норрис сумеет дать ему для этого подходящие двигатели и аппараты. Все это создавало особо опасную ситуацию для Чармиан и Райта, делало более рискованным их положение. К его счастью, Гейм еще не знал о той опасности, которая уже нависла над Чармиан, над ним самим, над их общим делом, над их жизнью…
Гибсон появился только утром, усталый, побледневший.
— Извините, Стив, мы должны были спешить, — сказал он.
Писатель тяжело опустился в кресло.
— В нашем распоряжении мало времени, Стив Гейм, — заговорил он. — Вам надо уехать отсюда прежде, чем вас сможет увидеть кто-либо из гостей мистера Лайта, осторожность никогда не мешает.
Наступало раннее утро золотой осени. Свежий ветерок с равнины нес прохладу, шевелил занавески на окнах. Желто-зеленые травяные ковры устилали окрестные холмы, низкие, приветливые. Гейм заметил, что на лице писателя появилось больше морщин, а на голове седины. Он, наверное, основательно устал и от поездки сюда, и от бессонной ночи, проведенной в заботе и спорах.
Гейм передал Гибсону записку профессора Райта с координатами Земли Бэтси.
— Я так и думал, — ознакомившись с документом, заметил писатель и задумчиво откинулся на спинку кресла.
— Почему? — вырвалось у летчика.
— Стремление Уильяма Прайса завладеть ближним космосом и таким образом добиться господства над миром, точнее, над нами, обитателями Земли, представляет собой конденсированное выражение стремления наших стратегов из штабов, и ничего больше. Мы с вами знаем, что означало бы для всего человечества, если бы этим деятелям удалось осуществить их замыслы. Однако и это следует признать, у Прайса имеется существенное преимущество перед нашими официальными военными кругами — он не связан ответственностью, дисциплиной, не обязан давать кому-либо отчет в его делах и не беспокоится, что его частная неудача может как-то повлиять на его служебную карьеру. Я подозреваю: Прайс не один организовывает и финансирует опасные для мира затеи, полагаю — возглавляет сугубо законспирированный консорциум, в который входят и другие наши мультимиллионеры. Прайс и его друзья страшно спешат. Какое же решение в этих условиях должен был принять Прайс? Во-первых и прежде всего, — построить необходимые ему заводы и стартовые площадки в таком районе, который сам по себе давал бы какую-то гарантию относительной безопасности пилотам-космонавтам от действия проникающей радиации двух поясов активной радиации, окружающих нашу планету. Учеными установлено, что над районами земных полюсов, Северного и Южного, в поясах радиации имеются как бы окна, прорывы. Разве не естественно было бы предположить, что, стремясь сохранить свою «воинскую силу» на космических кораблях и в то же время не желая тратить время на изучение средств защиты космонавтов от радиации, Прайс выберет для своих целей именно район полюса?.. И конечно же не Южного, а Северного. Наш друг профессор Райт подтверждает справедливость моей догадки — Прайс приобрел территорию на севере американского континента, назвал ее в честь дочери Землей Бэтси и принялся за дело. Рано или поздно нам с вами придется вмешаться в развитие событий на этой «Земле», но, к сожалению, кроме замыслов Прайса и географических координат того места, где над осуществлением этих замыслов работает инженер Норрис, нам ничего не известно, у нас нет в данное время связи с Райтом… и Чармиан. Я много размышлял над создавшимся положением и пока не вижу иного выхода, кроме того, что на Землю Бэтси все-таки легче всего пробраться вам с вашим помощником Финчли. Мы еще взвесим все детали, но я хотел бы, чтобы вы уже теперь привыкли к мысли о будущем путешествии на Землю Бэтси. Подумайте об этом, возможно, вы придумаете что-нибудь удачное. После того как вы вернетесь к Прайсу с вашей переподготовки, я найду возможность уточнить с вами подробности визита к Райту и Чармиан. Кстати, куда вас направляют?
Гейм рассказал все, что знал со слов Коула.
— Операция «Элинт»… — протянул писатель. — Вы не знаете, что это такое?
Летчик ответил, что не имеет об этом ни малейшего представления, — на сей счет Коул держал язык за зубами.
— Смотрите, Гейм, не втянули бы они вас в какую-нибудь провокацию, — озабоченно заметил Гибсон. — Окинава может быть лишь одним из пунктов вашей довольно странной, на мой взгляд, переподготовки. Не забывайте о том, что наши вояки мечтают, и я хотел бы, чтобы это стало известно всем-всем, покорить Страну Советов и их друзей в Европе и Азии, истребить лучших людей многих неугодных им стран, превратить в рабов тех, кому будет оставлена жизнь.
— О том же мечтал Гитлер.
— Вас поражает совпадение стремлений гитлеровцев и наших вояк? Но ведь причина такого совпадения ясна — у тех и у других один и тот же или одинаковый по духу хозяин — только и всего. У Гитлера были геополитики и идеологи расовой «теории» — и у нас они есть, и резвятся вовсю, объявляют народы колониальных стран «примитивными», «неодаренными», неспособными управлять своей родиной, уверяют, что, мол, естественный отбор населения Соединенных Штатов в результате переселения из Европы, а также географическая среда превратили американцев в расу, призванную управлять другими, владеть всем миром, заявляют, будто бы «сама природа» предопределила Соединенным Штатам роль господина, дала нам «право» вмешиваться во внутренние дела любого государства, при помощи оружия устанавливать повсюду порядки, угодные тем, кто правит Соединенными Штатами. Вы не читали книжку профессора политических наук мистера Киффера «Реальности мирового могущества»? Я вам процитирую кое-что из труда Киффера на память: «Единственный закон, который государство может применять, — автор имеет в виду наше государство, Соединенные Штаты, и говорит о применении «закона» к другому государству, — это закон силы. Мне нужно, я хочу, я беру! Да здравствует гром пушек! Мы должны проникнуть в самые отдаленные уголки земли. Наши войска должны усеять территорию десятков других государств». Германия должна быть превращена в главный плацдарм для развязывания агрессивной войны в Европе. Испания генерала Франко — в огромную воздушную базу… Что же касается Англии, то ее земля, как утверждал мистер Киффер, «будет усыпана войсками. Ее поля и луга будут превращены в непрерывную цепь военно-воздушных баз, откуда бомбардировщики и истребители союзников будут проводить операции против врага».
— Враги — это, конечно, русские, — заметил Гейм.
— Главным образом, — подтвердил Гибсон. — Именно они с давних пор — объект вожделений наших прохвостов. Еще в конце прошлого века наш геополитик Гильпин предлагал захватить Сибирь и соорудить там «космополитическую железную дорогу», которая облегчила бы нам возможности хозяйничать на русской земле. А наш соотечественник Адамс на самом рубеже нынешнего столетия выступал с идеей создания блока англо-саксонских стран и их господства над всеми другими народами. Американцы, по его замыслу, должны были обосноваться на Филиппинах, захватить Китай, превратить Тихий океан во внутреннее американское море и стать хозяевами земного шара.
— Но ведь то, что предлагал когда-то Адамс и что значительно позже предложил фашист Киффер, претворяется в жизнь! — возбужденно произнес летчик. — Тихий океан…
— Однако мы поломали зубы и не отобрали у русских Сибирь, — усмехнулся писатель.
— И все же: Западная Германия, Испания… А Англия? Разве Киффер не оказался пророком! Ее поля и луга усыпаны нашими войсками, на ее полигонах и аэродромах проходят военное обучение гитлеровские убийцы, те самые, что еще не так давно топили англичан у Дюнкерка, бомбили Лондон… — взволнованно заговорил Гейм.
Гибсон легким движением руки остановил его.
— Фашист Киффер, конечно, не пророк, просто он отлично знает, что именно нужно его хозяевам, и выступает с публичным обоснованием их устремлений, только и всего. Киффер под грабеж и разбой подводит, так сказать, научную базу. Это же делали до него и другие американские геополитики. Для нас с вами, Гейм, сейчас важнее другое: наши деятели прекрасно отдают себе отчет в том, что при нынешней технике истребления новая война, тотальная, глобальная и еще черт их знает какая, была бы чистейшим безумием, и все же они то и дело утрачивают здравый смысл, кричат о каком-то нашем «праве» первыми вероломно напасть на Советский Союз. — Гибсон поднял на собеседника задумчивый взор. — Рокфеллерам, Дюпонам и их прихвостням в Пентагоне до зарезу нужна война, и если опасно развязать мировую войну, они удовлетворятся пока полдюжиной малых войн — в Корее, Юго-Восточной Азии, в Африке, Латинской Америке, — они же привыкли зарабатывать на войне, наживать состояния. Рано или поздно жадность погубит их, но до тех пор, пока они мечтают о войне, все мы в страшной опасности. Что бы ни предлагали русские — наших вояк не устраивает: русские вооружаются — плохо, русские разоружаются — тоже плохо, тоже «вызов» нам. Наши джентльмены обнаглели, Гейм, до предела, их устроило бы лишь одно — если бы Советский Союз перестал существовать. А так как он не намерен пойти на это, то мы и собираемся в удобный для нас момент напасть на него, покорить, да, да — ни много ни мало — покорить, силой уничтожить его. Что бы мы ни говорили — цель остается прежней. Да мы и не скрываем наших намерений, публично кричим о них. Вы, конечно, помните специальный номер журнала «Кольерс»? Авторами статей в них выступили наши государственные деятели, сотрудники госдепартамента, сенаторы, ученые, комментаторы. Сто тридцать страниц злобного антисоветского чревовещания и дата, когда мы завоюем Советский Союз: шестидесятый год. Пророчество врагов мира не оправдалось — риск слишком велик! Однако мы продолжаем готовиться к большой войне и пока что занимаемся провокациями и демагогией на весь мир. Кубинцы прогнали нашего лакея Батисту — мы попытались организовать интервенцию на Кубу. Народ Чили взял власть в свои руки — наши монополии организовали там террор, диверсии, саботаж и, наконец, контрреволюционный переворот.
Гибсон был взволнован. Он подошел к Гейму и протянул ему руку.
— Вам пора уезжать. Будет все же лучше, если никто даже из моих спутников не увидит вас здесь.
Гейм понимающе кивнул головой: ни борьбу против Прайса, ни положение банкира и генерала Гуго Лайта не следовало ставить под угрозу в результате какой-нибудь случайности.
— Подумайте о Земле Бэтси, — сказал Гибсон на прощание. — Ваша кандидатура все-таки самая лучшая.
Он мог бы и не напоминать об этом: мысль лично проникнуть на запретную территорию на Севере не давала теперь Гейму покоя; предложение Гибсона он сразу же принял как боевой приказ. К тому же там находилась — и, быть может, в опасности — Чармиан.
Летчик заверил Гибсона, что как только освободится от операции «Элинт» — тотчас постарается проникнуть в логово инженера Норриса. «Элинт», «Элинт»! Гейму и в голову не приходило, какие опасности ожидают его в ближайшие дни там, в Азии.
Вся группа летчиков прибыла на Окинаву одновременно и поступила в распоряжение полковника Коула. Капитан Гейм не переставал удивляться его способности к превращениям. Еще недавно, на родине, он пьянствовал, непечатно поносил своего непосредственного начальника, генерала, называл того не иначе как «рыжей ирландской свиньей», плакался Гейму в жилетку и, должно быть на всякий случай, откровенно заискивал перед ним, играл роль парня-рубахи и старого испытанного друга. Здесь, на юге Японии, Коул олицетворял собой тип армейца-службиста, эдакого армейского волка, для которого они, прибывшие из Штатов летчики, всего-навсего желторотые птенцы. Странное дело — Гейма он как будто и не узнавал. Возможно, он вспомнил кое-что из неосторожно рассказанного в форте Мид и теперь досадовал… Как бы то ни было, подхода к нему сейчас у Гейма не находилось, и это обстоятельство его несколько тревожило: разобраться в предстоящей операции «Элинт» будет безусловно труднее, придется до всего доходить самому, иногда основываться исключительно на догадках, чего Гейм страшно не любил.
Бетонированные ленты тянулись вдоль побережья, совсем рядом с линией океанского прибоя. На взлетных полосах стоят готовые к старту американские военные самолеты с пилотами в кабинах — готовность номер один. Сигнал из штаба — и машины с ревом уходят в пепельное от зноя небо.
Окинава! Стратегическое ее значение высоко ценится Пентагоном: на север — Япония, острова Кюсю и Хонсю с многострадальными Нагасаки и Хиросимой; на юг — Филиппины, с американскими военными базами, гарнизонами; на восток — цепочка островов, которые только что миновал Гейм: Иводзима, Маркус, Уэйк, Гавайские — незаконно захваченные янки и превращенные в мощные морские крепости; на запад, совсем близко — побережье Китая, и далее на восток — советское Приморье; на юго-западе — остров Тайвань, на котором засел Чан Кай-ши со своей бандой. На юго-западе же — Вьетнам и Лаос, объекты американского бандитского вторжения и чудовищных злодеяний, там тысячи уничтоженных американцами селений, жители которых поголовно от мала до велика расстреляны и вырезаны американскими солдатами, заживо сожжены напалмом с «летающих крепостей» и «фантомов». Там у берегов — пиратский Седьмой флот США…
Окинава! Бетонированные взлетно-посадочные полосы полны боевых машин и летчиков, постоянно ожидающих приказа к вылету.
Гейм зашел в барак, крытый рифленым железом, — это отсюда должен поступить боевой приказ пилотам. Он застал здесь несколько офицеров, их обязанность — постоянно находиться в готовности сигнала к боевым действиям. К военным действиям против кого? Этого они не знают точно: во всяком случае, против Советского Союза. Но им и ни к чему знать, они маленькие винтики в сложном механизме, управление которым находится далеко отсюда, в Штатах. Откуда, из какой точки на карте США поступит приказ, этого им тоже знать не положено, они всего-навсего безгласные исполнители чужой воли, тех, что находятся там, в Штатах. Что за люди — умные или глупые, честные или бесчестные, наконец, нормальные или обезумевшие маньяки — отдадут приказ начать войну, и этого они никогда не узнают. Их обязанность — постоянно ждать сигнала из неведомого штаба, и когда сигнал поступит, не теряя ни секунды, вынуть из сейфа коричневой кожи портфель с белыми блестящими буквами на нем: «Совершенно секретно». В этом портфеле точные боевые задания. Какие задания — до минуты «икс» знать никому не положено. А когда эта минута придет, думать будет некогда: бомбардировщики уже покинут Окинаву и только в воздухе получат шифрованный приказ с указанием курса и цели. И пилотам некогда будет размышлять о полученном боевом приказе — счет пойдет на секунды, реактивные машины с воем поднимутся в стратосферу и, пожирая пространство, устремятся прочь от базы. Если это произойдет, то, конечно, в часы, когда на западе и северо-западе все будет еще скрыто ночной мглой, когда люди там будут спокойно спать. Ночь мгновенно сбросит свое темное покрывало и обольется кровью. Миллионы невинных женщин и мужчин, детей и стариков будут в ту ночь лишены жизни: это то, чего хотят богобоязненные американцы, что они называют «превентивной», предупредительной войной, войной «на всякий случай». Но эта ночь не принесет победы янки: в минуту коварного нападения в небо вонзятся межконтинентальные баллистические ракеты и лягут курсом туда, откуда развязали войну и где понятия не имеют, как это страшно, когда война бушует над головой, когда гибнет все живое. Пройдет небольшой срок, всего от пятнадцати до тридцати минут, и стратеги из Пентагона поймут, что такое ответный удар, нанесенный ракетно-ядерным оружием: ослепительное, в тысячи крат сильнее солнечного, пламя будет жечь их землю, уничтожая все живое; вслед за поднявшимися к черному небу бесчисленными грибами атомных взрывов по континенту пройдут ураганы, по сравнению с мощью которых сила самых страшных тайфунов — ничто. На месте цветущих полей и садов будет черная, обугленная пламенем и зараженная радиацией пыль, на месте городов — развалины, груды мусора. Это будет совсем не та война, на которой привыкли наживаться ростовщики из фешенебельных особняков с Уолл-стрита и 5 й авеню, и война эта произойдет не за тридевять земель, по ту сторону океанов, а у них дома, где никто из них никогда не видел ее.
Некоторые бизнесмены Америки знают, что могут потерять все, и все же не прочь рискнуть: ведь бизнес — всегда риск. Взлелеянная веками жажда наживы, наживы любой ценой, заботливо воспитанная тяга к грабежам и убийствам не дает им покоя, и в результате — оружие на взводе, а ребята в рифленом бараке и там, в тесных кабинах готовых к взлету реактивных бомбардировщиков, томятся в предчувствии преступления, которое их заставят-таки совершить, и в смертном страхе за собственную жизнь: они же понимают, какую цену им придется заплатить за полет на Запад, где их нападение ожидают в любую минуту, где огромные уши радиолокаторов ни на секунду не прекращают обшаривать небо, где наверняка зенитные батареи, высотные истребители и управляемые ракеты всех систем и видов ждут их, давно изготовившись к бою.
Гейм молча смотрел на людей, обреченных на уничтожение в первые же минуты после того, как они начнут новую «большую» войну.
Соединенные Штаты вложили в «освоение» чужого, не принадлежащего им острова, миллиарды долларов, создали на этом острове огромные базы для военных самолетов и запуска ракет, построили тут военно-морскую базу для Седьмого флота и крупную армейскую базу для снабжения пятидесятитысячного войска, оснастили свои базы на Окинаве орудиями, танками, вертолетами, но кому же из находящихся на военных базах на Окинаве неясно: развяжи они войну — их базы на острове будут сметены с лица земли раньше, чем их обитатели успеют удрать.
Гейм с интересом наблюдал за жизнью гарнизона авиабазы, на которую он прибыл, и невеселые мысли возникали в его мозгу: уж не ему ли придется принимать участие в смертоубийственном действе в час «икс»?
Коул не выходил от высокого начальства, — о чем они там беседовали, никто толком не знал. Через несколько дней стало известно, что все прибывшие с Геймом из Штатов летчики распределены по самолетам для прохождения переподготовки. Люди спрашивали друг друга: неужели только для этого надо было гнать их к черту на кулички? Нет, тут что-то не то… Гейм отмалчивался, пожимал плечами. Его назначили первым пилотом бомбардировщика, и он снова почувствовал себя в своей стихии. Мысли о часе «икс» он упорно отгонял, хотелось верить, что все дело в операции «Элинт», о которой ему говорил Коул, а это, по-видимому, что-то иное, не начало войны.
Его разбудили ночью. Посыльный из штаба вручил приказ. Все было как во время обычной тревоги: спешка, настороженность, намеки, будто о задании все знают нечто такое, чего не знает он, тот, кому как раз и следовало бы быть осведомленным до конца.
Юркий джип мчал Гейма к его машине. Теплая южная ночь казалась до краев наполненной звоном цикад и ароматом незнакомых цветов. Коул и второй пилот были уже возле бомбардировщика, — стало быть, полковник почему-то решил лететь с ним. Гейм быстро оглянулся — никто другой, видимо, сегодня в воздух не поднимется.
— Вот твоя полетная карта, — сказал Коул.
Огненные змеи завертелись на земле в бешеном танце, и машина с пронзительным визгом устремилась в бездонную темь, к звездам. Гейм почти был уверен, что его заставили принять участие в какой-то провокации, опасался, что придется лететь на Запад, нервничал. Однако курс, по которому предстояло вести самолет, неожиданно оказался безобидным, он пролегал, правда, сравнительно недалеко, но все же в стороне от китайских и советских границ. Набирая скорость, машина шла на север: полетная карта оказалась фикцией, липой. Коул сам «корректировал» курс, давал указания, шептался о чем-то с радистом. Пение морзянки слышалось беспрерывно. Скоро Гейм понял, что с каждой минутой самолет все больше прижимается к невидимой линии, за которой начинаются территориальные воды Китая, и сообщил об этом полковнику.
— Границы ни в коем случае не пересекать, — приказал тот и, как показалось летчику, странно усмехнулся.
Экипаж бомбардировщика находился на своих местах, но никаких приготовлений к тому, чтобы «поднять шум», Гейм не заметил. Время от времени подходил Коул, бросал взгляд на приборную доску и отрывисто произносил:
— Так держать.
Самолет шел вдоль самой границы все дальше на север. В непроглядной темноте где-то по правому борту лежала Япония. Потом машина вильнула на восток и тотчас снова устремилась на север. Гейм велел штурману дать расчеты и прокладку курса: сомнений не оставалось — он летел теперь вдоль границы Советского Союза. Что же тут нужно командованию? Гейм терялся в догадках.
Самолет мчался на высоте двенадцати километров. Наружный термометр показывал все более низкую температуру. Коул, кажется, был доволен. Иногда он переставал шептаться с радистом и, кивая на спокойное мерцание бортового радиолокатора, обращался к Гейму:
— Не дрейфишь, Стив?
Его массивное тело, кое-как всунутое в скафандр, сотрясалось от утробного смеха, а глаза зло блестели из-за укрепленной в шлеме пластинки плексигласа.
Гейм молчал. Он пытался догадаться о цели этого полета. Снова проверил расчеты: немного левее распростерлась невидимая ночью гряда Курильских островов — советская территория. Зачем они забрались в эти края? Почему Коул упорно прижимается к самой линии советской границы? Что ему здесь надо?
Он поднял глаза и посмотрел на далекие звезды. Отсюда они казались странно белыми и колючими, идущие миллионы лет лучи их будто застыли в необъятном пространстве Вселенной. Звезды здесь не мерцали, не переливались изумрудно-зеленым цветом, они как бы угрожающе напоминали людям о том, что те всего лишь ничтожные песчинки мироздания.
В какой-то точке полковник приказал развернуть машину и взять курс обратно на Окинаву. Завывая, полосуя пространство рвущимся из сопел пламенем, машина рванулась на восток и, описав огромную дугу, вернулась к южным Курилам. Отсюда самолет возвращался на базу уже пройденной этой ночью дорогой, и Гейм успокоился, — кажется, ничего не случилось. Неожиданно он почувствовал, что все тело его покрыто липким потом, что пот падает со лба на нос, заливает глаза. Но достать платок и вытереть лицо он не мог: снимать шлем в полете категорически запрещено — в полете может случиться всякое, могла нарушиться герметичность кабины, и тогда воздух из нее мгновенно улетучится, и смерть человека неизбежна: кровь закипит, глаза вылезут из орбит, он задохнется не позже, чем через двенадцать секунд, и тело его превратится в смерзшуюся глыбу.
Несколько дней Гейм отдыхал. Сидел в баре, пил виски, слушал разговоры летчиков гарнизона, но ничего полезного для себя не получил из них, темой бесед неизбежно были девочки или кем-нибудь проигранное пари. Иногда Гейм часами валялся на диване, перелистывая журналы. Коул неутомимо носился по базе и почти каждую ночь отправлялся в полет с кем-либо из тех, что вместе с Геймом прибыли сюда из Штатов. Потом все повторялось сначала: ночью посыльный неожиданно будил Гейма, джип доставлял его к поджидавшему у самолета полковнику, — старт, и прежний, уже отлично знакомый курс вдоль китайской и советской границ, разворот над бездной беснующихся вод Тихого океана, и снова посадка на Окинаве. На обратном пути владения островной Японской империи неизменно оставались где-то слева, справа, невидимая, уходила назад Страна Утренней Тишины — Корея, и под крыльями бомбардировщика расстилалось по-воровски обжитое американцами чужое море, полное их авианосцев, подводных лодок, эсминцев, самолетов…
Так что же за полеты совершает он? Эта мысль не давала Гейму покоя. И однажды все разъяснилось. Они сидели вдвоем с Коулом в баре. Было душно. Полковник только что возвратился из очередного полета. Пили молча. Коул привык к тому, что Гейм ни о чем его не расспрашивал. Но на этот раз, как только он основательно «нагрузился», капитан скучающим тоном спросил:
— Опять то же самое? — скептически посмотрел на уставшего, осунувшегося «приятеля». — Я полагал, тебе доверяют что-нибудь более ответственное…
Огромная фигура Коула откинулась на спинку стула, помутневшие уже глаза навыкате уставились на собеседника.
— Ты находишь, мы с тобой занимаемся чепухой? — спросил он с обидой.
Гейм пренебрежительно передернул плечами.
— Я тут выполняю роль извозчика, а ты — моего пассажира, — он скривил губы.
Коул оглушительно расхохотался.
— Я думал, ты умнее, Стив, — произнес он, задыхаясь от смеха.
Гейм сделал вид, что не верит ни одному слову полковника, и тот снова приоткрыл ему завесу тайны, связанной с событиями, в которых принимает участие и он, Гейм. Оказалось, полеты, которые совершали Гейм и многие другие летчики, предпринимаются в разведывательных целях. Перед каждым таким полетом вдоль китайской и советской границ американские станции радиоперехвата, во множестве расположенные на американских базах в Японии, получают секретное уведомление и в определенное, заранее согласованное время включают свою аппаратуру, настраивают специальные приемники-мониторы на частоты, используемые радарными станциями Китая и СССР, в разведку против которых послан самолет. На те же частоты настраиваются и радиопеленгаторы, чтобы определить местоположение советских и китайских радарных станций — ведь в час «икс» они подлежат уничтожению. Полученные таким образом сведения срочно отсылаются в форт Мид, в штаб Национального агентства безопасности, там имеются специалисты-аналитики, они с утра и до утра только тем и занимаются, что изучают эти данные, а по ним и системы связи, коды чужих радарных станций. Во всяком случае, Коул решительно заверил Гейма, что данных, получаемых в результате систематического облета советской и китайской границ, совершенно достаточно для того, чтобы работники НАБ в форте Мид были в состоянии установить степень готовности, точность и эффективность радарной обороны и русских и китайцев, а также получить сведения о структуре внутренней обороны Советского Союза.
Гейм сидел, оглушениый тем, что он только что услышал.
— Это и есть «Элинт»? — прошептал он.
— Н-не совсем… В операции «Элинт» тебе придется принять участие попозже… — Коул опрокинул в себя еще стакан виски и встал. — Мне пора спать.
Сообщение Коула поставило капитана Гейма в тяжелое положение. Прибывшие с ним из Штатов летчики были уверены, что их систематические полеты по указанным полковником маршрутам проводятся с целью подготовки их к участию в военных действиях в будущем — именно на этом театре войны. То обстоятельство, что им приходится летать вдоль границ Китая и СССР, казалось им вполне естественным и не вызывало у них никаких подозрений. Они были спокойны. Но Гейм-то теперь знал правду! К тому же истинное назначение полетов противоречило его мыслям, чувствам, убеждениям — он никак не хотел находиться в роли пособника поджигателей войны, покорного исполнителя их воли. Что же делать? Отказаться от очередного вылета?
Гейм ушел к океану и там, на берегу, погрузился в размышления. Каждую минуту его могли вызвать в штаб и вручить полетную карту, в любой момент к нему мог явиться посыльный с приказом лететь. Как же следует поступить?
Нет, он не имел права раскрывать себя: в таком случае его выгонят из армии и близко не подпустят к Прайсу. А как же Чармиан и Райт, которые надеются на его помощь, как же с полетом на Землю Бэтси? Что скажут Гибсон и Лайт? Наконец, он обязан выяснить, что такое операция «Элинт». Решение — делать вид, что ничего не случилось, далось Гейму нелегко.
Так прошло еще некоторое время, но вскоре произошло изменение, которого Гейм не ожидал: Коул приказал ему подготовиться к далекому путешествию. Куда? Гейм терялся в догадках.
Они вылетели на многоместном самолете транспортной авиации. Оба — и Гейм и Коул — на этот раз были на положении пассажиров. Из всей группы летчиков на Окинаве Коул взял с собой только Гейма. По-видимому, он все-таки действительно доверял ему больше, чем другим, для него капитан Стивен Гейм явно оставался доверенным лицом могущественного Прайса.
Сингапур, Бирма, короткая остановка в Карачи, и снова в путь. Куда они летят? Гейм упорно молчал. Коул испытующе поглядывал на него, флегматично-безучастного, — вот это выдержка; черт возьми, он так и не поинтересовался, куда и зачем его тащат…
Самолет не забирался слишком высоко. Внизу отчетливо просматривались белые шапки гор, целые нагромождения их, разбросанных в диком беспорядке; иногда желтыми полотнами расстилались пустыни, которые затем сменялись обширными пространствами зелени, казавшейся с борта самолета блеклой, выцветшей. Потом снова горные хребты, темные ущелья, безлюдные долины.
Закрыв глаза, делая вид, что он дремлет, Гейм с волнением перелистывал страницы длинной и яркой истории тех стран, что расстилались под крыльями самолета… Государства древнейшей культуры, места славных свершений людей древности, земли — свидетели истребительных походов, кровавых битв, запустения и процветания — уходили направо, налево, назад: Ассирия и Вавилония, Парфия и Мидия, государство хеттов и Урарту. Перед мысленным взором Гейма проходили войска Александра Македонского, устремившиеся на Восток, к границам Китая и Индии, римские легионы, орды Чингисхана и Тамерлана… А машина стремительно мчалась все дальше на запад, туда, где когда-то шумела Троя, где цвели торговые колонии греков, где с севера на юг, от Константинополя к Иерусалиму, «к гробу Господню» двигались толпы крестоносцев — рыцарей и оборванцев, фанатиков и циников, простаков и жуликов.
Гейм не ошибся — они приземлились на аэродроме Аданы, у крупного города на крайнем юго-западе Турции, у ласковых вод Средиземного моря, среди инжирных и апельсиновых деревьев.
У Коула появилось отличное настроение, по всему было видно, что он здесь не редкий гость.
— Хэлло! Бана бак! — кричал он какому-то сержанту в американской форме, мешая английскую речь с турецкой. — Бизе кар лязым (нам нужен автомобиль). И куда же подевалась наша машина, ведь им заранее сообщили о моем приезде…
Действительно, их ожидали. С аэродрома направились на авиабазу Инджирлик. Бетонные взлетно-посадочные полосы, ангары, склады… Миновали все это и остановились у глухого забора с закрытыми воротами.
— Запретная зона, — пояснил Коул. — Здесь размещается подразделение «10–10»… Вход сюда запрещен даже офицерам гарнизона авиабазы, если они не служат в этом подразделении. Здесь мы с тобой проведем завершающую операцию, о которой я тебе говорил.
«Элинт», — догадался Гейм.
У входа на территорию подразделения долго и внимательно рассматривали пропуска, предъявленные Коулом. Полковник злился, чувствовал себя уязвленным в присутствии Гейма.
Операция «Элинт» началась. В полночь с авиабазы Инджирлик взяли курс на восток два самолета. Вторым пилотом на одном из них был капитан Стивен Гейм. Коул летел вместе с ним, его роль контролера и фактического руководителя не вызывала сомнений.
Это был типичный бомбардировщик-разведчик с удлиненным фюзеляжем, с двумя кабинами, на дверях которых черными буквами было написано: «Не входить. Строго секретно».
Кроме пилота, штурмана и радиста в полете принимали участие два офицера, закрывшиеся в одной из таинственных кабин.
Самолеты вылетели с базы с интервалом в четверть часа. Гейм находился на том, что стартовал позже.
Земля скрылась за завесой по-осеннему тяжелых облаков. Черная гнетущая тьма, казалось, поглотила машину. Зеленые глаза индикаторов на приборной доске жили своей жизнью. Сидящий рядом с Геймом первый пилот сосредоточенно молчал. Коул укрылся за дверью с надписью «Не входить». Гейм размышлял. На этот раз он уже не вспоминал о римских легионах, проходивших на восток где-то тут внизу тысячелетия назад. Его мысли сейчас были заняты исключительно полетом, в котором ему приходится играть не последнюю роль. Что же это такое, — «Элинт»? Теперь этот вопрос таил в себе глубокий смысл. Если раньше, там, в Штатах, и позднее на Окинаве в первую очередь представлялось необходимым получить на него ответ для того, чтобы удовлетворить свое вполне понятное любопытство, то сейчас дело обстояло иначе: в эту ночь, да нет — вот в эти минуты, немедленно, Гейм был обязан выяснить, зачем он здесь, куда летит, с каким заданием. Узнать для того, чтобы, не теряя времени, определить свое отношение к нему и свою роль в предстоящей операции…
Гейм ни минуты не сомневался: через несколько часов он будет свидетелем, больше того — участником какой-то провокации. Но какой? Сегодня он увидел этот самолет впервые и ночью не имел возможности как следует осмотреть его. Гейм спрашивал себя — не несет ли его самолет тактическую атомную бомбу, и вынужден был признать, что это вполне возможно. Но если атомной бомбы и нет, все равно он послан к советской границе с целью провокации, смысл которой был в том, чтобы усилить «холодную войну», разжечь ненависть между народами, дать повод к новым измышлениям по радио и в печати «свободного мира». Так что же делать? Пойти к Коулу и заявить ему, что Гейм совсем не тот, за кого он его принимает, отказаться от выполнения приказа, потребовать возвращения на базу? Почему? Потому что он против подготовки новой войны, потому что любит советских людей, сочувствует мирной внешней политике советского правительства? Чем же в таком случае кончится его бунт?.. Так что же делать, как поступить вот сейчас?
Самолет с бешеной скоростью мчался на восток, навстречу своей судьбе. Мрак стал ослабевать. Серая холодная темь возникла как-то незаметно, проникла через фонарь над головой. Звезды на черном небе потускнели, — близился рассвет.
Гейм следил за работой приборов, не переставая лихорадочно искать выход из того положения, в котором он очутился. Индикаторы на приборной доске впились в него пронзительными зелеными глазами, будто пытаясь разгадать его думы. Коул почти не вылезал из своего логова — что он только делал там? Не показывались и офицеры из второй секретной кабины.
К границе подошли на большой высоте, когда уже совсем было светло. Гейм принял решение. Он встал с места как раз тогда, когда пилот разворачивал машину, получив приказ Коула «не лезть» в воздушное пространство Советов. С Коулом он столкнулся на пороге его кабины. В высотном скафандре и гермошлеме тот неожиданно вырос на пороге кабины, как только Гейм приблизился к ней. Его глаза, прикрытые плексигласом, казались выпученными более обычного, — в них Гейм заметил смятение и растерянность.
— Они срывают нам операцию! — возбужденно произнес он, выжидающе уставившись на летчика.
Гейм молча пожал плечами — ведь до сих пор полковник не счел нужные объяснить ему суть всей этой рискованной затеи. Коул втащил его в кабину и захлопнул дверь. Тут было совершенно темно, лишь в углу светился телевизионный экран.
— В чем дело? — спросил Гейм.
— Они молчат! — Коул грязно выругался. — Понимаешь, они молчат!
Он подтащил летчика к телевизору и тяжело опустился в кресло.
— «Элинт», — заговорил он хрипло, — представляет собой электронную разведку… «Элинт» предусматривает вторжение в воздушное пространство врага, изучение его радарной обороны, физической природы излучений советских радиолокационных станций…
— И аэрофоторазведку? — догадался Гейм.
— Да, конечно, но это попутно, главное — радарная оборона у русских. Я послал в их воздушное пространство самолет, но сегодня они почему-то не включили в действие свои радары. Они что-то определенно задумали… Гляди. — Он повернул рычажок настройки, и Гейм отчетливо увидел на экране телевизора суровые безлесные горы, дикое нагромождение камней, хаос ущелий, полоску реки на переднем плане.
— Телевизионная передаточная установка на моем первом самолете работает, как видишь, отлично, — опять заговорил Коул, — но русские не подают признаков жизни. Они что-то задумали, как ты полагаешь, а?
Гейм не мог оторвать взора от незнакомых гор, возникших перед ним на экране, — это были советские горы, советская территория. Он не сомневался — русские что-то задумали, в этом-то полковник прав! Неужели они позволят воздушным разбойникам и шпионам резвиться над их кровом!
Коул продолжает несколько растерянно:
— Вот аппарат для записи на магнитную ленту, однако русские молчат… Вот, видишь, аппарат для фотографирования с экрана моего телевизора, но мне нечего фотографировать!
— Какие снимки ты собирался делать? — осведомился Гейм.
— Атаку советских истребителей на наш безоружный самолет, занятый изучением метеорологических условий и нечаянно заблудившегося в азиатском небе. — Коул хохотнул и тотчас умолк, его явно обуревало беспокойство. Он нажал какую-то кнопку, и в ту же минуту Гейм увидел на экране телевизора тот самый самолет, который вылетел с авиабазы Инджирлик на четверть часа раньше его: машина как бы парила в ясном небе, слегка подернутом утренней дымкой, внизу, под ней, не было заметно никаких признаков тревоги.
Горы уходили назад.
— Армения, Зангезур, — Коул кивнул в сторону экрана.
Горы уходили назад, вдалеке заблестела под солнцем поверхность моря: озеро Севан, горное море, почти на две тысячи метров вознесенное над уровнем моря, — об этом Гейм догадался и без подсказки Коула. Теперь он знал точно, куда забросила его операция «Элинт» — электронная разведка. Так вот какими делами занимаются наши военные! Он не отрывал глаз от экрана: под самолетом-разведчиком расстилалась сказочной красоты долина с большими селениями, садами, каналами. Слева появился двуглавый красавец Арарат, с снежным полем на вершине. Снег ослепительно сверкал под лучами солнца. А внизу, на равнине, все утопало в сочной зелени. «Араратская долина», — понял Гейм. И тотчас на экране возникло изображение большого города, раскинувшегося у подножия гор, с прямыми широкими улицами — Ереван. Он был весь как на ладони, и летчик залюбовался им.
Он очнулся, потому что послышался чей-то испуганный голос. Вызывал пилот самолета-разведчика. Коул отозвался.
Пилот доложил:
— Русские приказали мне идти на посадку. Они ждут ответа от меня.
Коул раздраженно сказал:
— Пошли их к черту и занимайся своим делом. Радио оставь в покое. Они же засекут наш разговор, болван! — Он выругался.
Но Гейм уже понял, что настроение у него поднялось: что-то все-таки начиналось!
— Радары молчат… — бормотал Коул, возясь с аппаратурой.
Гейм думал об экипаже первого самолета.
— Они собьют его ракетой, — заметил он с тревогой.
— Ошибаешься, — буркнул Коул, занятый возней с приборами. — Они захотят захватить наш самолет и людей на нем целехонькими — им же нужны улики!
— Он успеет удрать? — озабоченно спросил Гейм.
— Не волнуйся, контейнеры с фотопленкой русским не достанутся, — полковник самодовольно ухмыльнулся.
В нижней части экрана появились еле заметные точки, стремительно увеличивавшиеся, — советские истребители, — предположение полковника оправдалось. В эфире слышалась команда, пилот самолета-разведчика опять пытался установить с Коулом связь, но тот ему не отвечал. Магнитофон крутил ленту, фотоаппарат вел съемку с экрана.
Гейм видел: самолет-разведчик как заяц бросился назад к границе. Коул выругался.
— Заснул, идиот! Скорее же, скорее!
Но было поздно — путь отхода отрезали советские истребители. Пилот пытался маневрировать, набирать высоту — истребители окружили его со всех сторон.
— Кажется, ему не уйти, — сказал Гейм.
Коул спокойно возился с фотоаппаратом. На мгновенье повернул к Гейму закрытую гермошлемом голову.
— Ты думаешь?.. — в голосе не было и намека на беспокойство.
— Они заставят его приземлиться. — Гейм не мог оторваться от того, что видел на экране.
— И тогда?
Гейм высказал то, что его мучило:
— Не миновать дипломатических осложнений. Это же международный скандал!
— И нам с тобой крышка, да? — Коул снова повернулся к нему. — Не фантазируй, Стив, ничего этого не будет. — В его голосе звучало непонятное летчику торжество.
— Каким образом мы сумеем избежать этого? — с недоверием осведомился капитан.
Коул не отвечал, казалось, все его внимание было приковано к самолету-разведчику, беспомощно барахтавшемуся в окружении советских истребителей. Не спуская глаз с экрана, он сказал Гейму:
— Видишь вон тот рычажок? Нажмешь на него, как только я скажу. У меня руки заняты фотоаппаратом.
Летчик почувствовал неладное.
— А что это за механизм? — осведомился он.
— Не все ли тебе равно? — разозлился полковник.
— Нет, не все равно.
— Ну, черт с тобой, обойдусь и без тебя! — Коул приник к экрану.
Самолет-разведчик беспомощно тыкался из стороны в сторону, но уйти из сети, в которую попал, никак не мог. Пилот снова и снова вызывал Коула.
— Болван, ему не терпится выдать нас русским, — сквозь зубы ругался полковник.
Должно быть, пилот самолета-разведчика понял наконец безвыходность своего положения и начал снижаться.
— Сейчас он совершит посадку на советском аэродроме, — прошептал Гейм.
Снова на какую-то долю секунды Коул повернул к нему голову, и летчик увидел его глаза, неимоверно огромные, налитые кровью и злобой.
— Им не удастся перехитрить меня, — прохрипел он, задыхаясь… — Тебя интересовало, чем все это кончится? Смотри же… — и не успел Гейм опомниться, Коул нажал на тот самый рычажок, на который полминуты назад указывал ему. И в тот же миг на экране возник вихрь пламени, самолет-разведчик окутал густой черный дым; усиленный репродуктором, в кабину проник и лег на магнитную лепту звук взрыва.
— Что это? — Гейм не мог прийти в себя.
— Разве ты не видишь? Русские истребители напали на наш беззащитный, невооруженный самолет и сбили. — Коул не переставал фотографировать с экрана телевизора. — Наши люди занимались научными изысканиями, и вот их убили.
— Убили?
— Ну да… Взрыв произошел в двух точках, катапультирующее устройство сразу же вышло из строя, а парашютов у них не было.
— Это ты убил их? — Гейм почувствовал, что еще немного, и он не сумеет сдержать себя.
— А ты предпочел бы, чтобы они благополучно сели на территорию Армении, выложили русским наши секреты, отдали им пленку с фотоснимками, а потом выступали бы на пресс-конференции с разоблачениями? — Коул опустил наконец руку с фотоаппаратом — на экране теперь было абсолютно пусто.
Гейм повернулся и закрыл за собой дверь. Он вернулся к пилоту и занял свое место. Пилотская кабина, залитая светом и солнцем, как бы мчалась куда-то на невидимых волнах.
— Ну, как там с нашими ребятами? — спросил пилот, — он имел в виду самолет-разведчик. — Где они? Известно ли что-нибудь о них?
Гейм не успел ответить, в переговорной трубе послышался голос полковника:
— Все в порядке, наши ребята держатся великолепно. Проверить приборы!
— Приборы в порядке, сэр.
— Подойдите поближе к границе.
— Слушаю, сэр.
Гейм думал, что после неудачи с первой машиной они вернутся на базу Инджирлик, но, видимо, он ошибся, операция «Элинт» продолжалась. Сегодня Коул предстал перед ним в новом обличье — коварного и хладнокровного убийцы. Он заблаговременно заложил в самолет-разведчик взрывчатку, а затем с помощью дистанционного управления взорвал ее, — пилот и не подозревал о том, что Коул заранее запланировал его смерть. Но чего же он хочет еще?
Коул дал пилоту поправку на курс. Извергая из сопел длинные языки оранжевого пламени, машина рванулась на восток. Гейм понял — они пересекли советскую границу, и молча повернулся к Коулу. Как бы отвечая на его безмолвный вопрос, тот проворчал:
— Я все-таки заставлю их включить радары.
Гейм хотел сказать, что, наверное, в точности повторится то же самое, свидетелями чему они только что были, но понял: слова сейчас бесполезны, и промолчал — полковник все это и сам отлично знал и если все-таки шел на риск, значит, что-то задумал.
Коул вынул из кармана документы и протянул их летчикам.
— Возьмите на всякий случай.
— Что это? — спросил первый пилот.
— Удостоверения НАСА — Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства. Для русских — вы не военные летчики, а гражданские пилоты, и самолет наш — принадлежит НАСА и занят изучением погоды. Да, да, именно погоды, а почему бы нет?
Гейм брезгливо усмехнулся: взрывать самого себя полковник Коул, кажется, не собирается, «в случае чего» он хочет скрыться под неуклюжим камуфляжем.
Гейму не давала покоя мысль о сделанных Коулом снимках: свое злодеяние он намерен выдать за дело рук советских летчиков-истребителей, и никто не сможет его опровергнуть. Гейм представлял себе, с каким удовольствием Харвуд и дружки из Пентагона воспользуются этими снимками. Этого допустить было нельзя! Но как?
Два офицера, закрывшиеся в секретной кабине, — теперь Гейм понимал, что они-то и есть специалисты по электронной аппаратуре, с помощью которой проводится операция «Элинт», — по переговорному устройству попросили полковника зайти к ним, и тот поспешно ушел. Следом за ним направился и Гейм, но вошел не к ним, а в кабину, в которой всего минуту назад наблюдал страшную гибель своих же летчиков от руки руководителя полетом. Гейм задержался в кабине считанные секунды. Когда возвратился на свое место, пилоту было не до расспросов — над советской территорией он определенно чувствовал себя скверно.
— Они собьют нас ракетами, — сказал он то же самое, что еще недавно Гейм Коулу.
Гейм промолчал, продолжая оставаться в состоянии мрачной решимости и готовности к любому концу. Он взглянул в окуляры уходящего вниз перископа-ориентира: полная жизни, зелени, солнца, Араратская долина будто растаяла, с севера опять наплывали нагромождения безлесных гор. Сильная оптика позволила отчетливо видеть широкие улицы города под крыльями самолета.
«Ленинакан», — вспомнил Гейм.
— Они почему-то молчат, — сообщил появившийся в пилотской кабине Коул. — Их радиолокационная сеть бездействует, — в голосе его звучали досада и разочарование.
Радист тревожно произнес, обращаясь к нему:
— Русское командование приказывает нам идти на посадку.
Коул расхохотался:
— Идиоты! — это, кажется, было его любимое слово. — Они думают запугать меня… Пока русские истребители поднимутся сюда, на высоту пятнадцати тысяч метров, я буду на той стороне границы, над Турцией, и пусть они тогда посмеют преследовать нас! — И он дал новую поправку на курс.
Со свистом рассекая почти безвоздушное пространство стратосферы, машина с ревом устремилась на восток. И в тот же миг в окуляры ориентира Гейм увидел советские военные самолеты: они стремительно тянулись ввысь у самой линии границы, позади них. Коул нажимал кнопки, рычажки — расположенная в нижней части машины специальная фотоаппаратура производила съемку местности.
Пилот уступил место Гейму. Обращаясь к полковнику, неуверенно сказал:
— Если мы не повернем обратно — нам не уйти от них.
— Струсили? — Коул был занят своим делом. — Успеем. Побольше веры в нашу технику!
Гейм понимал, что первый пилот прав, но не стал вмешиваться: один самолет Коул сегодня уже потерял, операция «Элинт» явно сорвалась, и пока он не компенсирует как-то этот провал аэрофоторазведкой — все равно не рискнет отступить и тем самым погубить свою карьеру. Гейм был уверен: уничтожив своих же летчиков с первого самолета, ставя на карту жизнь и свою, и всего экипажа бомбардировщика, Коул главным образом думает о своей шкуре.
Пилот умолк. Гейм заметил: тот очень нервничал, и когда снова взялся за штурвал, руки его дрожали. Машина с ревом и свистом описывала огромные эллипсы над советской территорией.
— Мы слишком далеко оторвались от границы, — робко заметил первый пилот. Коул отозвался:
— Не разводи панику. Бери пример с капитана Гейма.
Гейм меланхолически предупредил:
— Они идут в атаку на нас.
— Пусть только попробуют! — Коул смачно выругался. Он наконец перестал фотографировать и только теперь, кажется, понял, что зря бравировал. Срывающимся голосом закричал: — Стив, скорее к границе! Нам придется прибегнуть к последнему средству… Шевелитесь, мальчики…
Пилот послушно развернул машину к турецкой границе, но впереди себя на той же высоте и даже несколько выше разглядел советские истребители. Разве могли они, парни на этих стремительных машинах, знать, что вот сейчас с любовью и симпатией на них смотрит их друг Стивен Гейм? Но что собирается делать Коул, — встревожился летчик, — о каком крайнем средстве говорил он?
— Мальчики, шевелитесь! — панически вопил полковник. Заметив наконец, что машина попала в кольцо советских самолетов, он растерялся. От страха у него отвисла челюсть, пот крупными каплями покрыл его физиономию. Он являл собой поистине отвратительное зрелище.
Радист снова доложил:
— Сэр, русские приказывают нам следовать за их истребителями и совершить посадку на аэродроме, который они нам укажут. Будете отвечать?
— Да, да, я им отвечу… Стив, во что бы то ни стало прорвись за линию границы! А я…
В ту же минуту Гейм понял, о каком крайнем средстве он говорил: из-под крыльев самолета вырвалось ослепительное хвостатое пламя, машина вздрогнула и подпрыгнула вверх — Коул дал по советским истребителям залп ракетами класса «воздух-воздух», с самонаводящимися боевыми головками.
Это было чистейшее безумие — первыми открывать огонь по советским самолетам, которые таким образом хотя бы в порядке самозащиты получали право расстрелять их. Коул, кажется, не понимал этого — он мстил за погубленную карьеру, за свой страх. Он следил за действием выпущенных им ракет: вот они найдут свои жертвы, взметнется пламя, черные хвосты дыма прочертят атмосферу, и останки советских самолетов полетят вниз, на скалы северной Армении. Гейм знал, что последует затем, знал — теперь спасения ждать не следует, и перестал интересоваться окружающим. Неожиданно Коул схватил его за плечо и стал неистово трясти. Гейм взглянул на него, бледного, полумертвого от ужаса, потом вперед, куда тот указывал: ни один из преследующих их советских истребителей не пострадал от залпа ракетами, который произвел по ним Коул.
— Они включили специальную аппаратуру и создали помехи системе самонаведения, — шептал полковник в смятении и смертельной тоске, бессмысленно тараща налитые кровью глаза. — Они хотят взять нас живыми, но я им не дамся.
Гейм отлично видел, что Коул болтает вздор — было ясно: в любую минуту их могут сбить, расстрелять в воздухе. Однако, к его удивлению, истребители отвалили в сторону и пошли на посадку. Заметив это, Коул бросился в свою кабину.
Теперь путь на ту сторону советско-турецкой границы исчислялся секундами, — пилот вздохнул с явным облегчением: кажется, удалось выкрутиться. Но Гейм понял, что именно в эти мгновения настала грозная опасность всему экипажу, он разгадал маневр русских потому, что видел на экране телевизора гибель самолета, вторгшегося в воздушное пространство Советского Союза ранее их — опасаясь какого-нибудь отчаянного жеста попавшего в капкан стервятника, русские не хотели рисковать жизнью своих людей и отвели истребители. Гейм удивился тому, что на этот раз полковник Коул раскусил замысел своих противников с удивительной быстротой, должно быть, в нем заговорил инстинкт самосохранения.
Расстояние исчислялось несколькими секундами. Коул появился, волоча за собой чем-то набитый рюкзак, с парашютом за спиной. Гейм молча наблюдал за ним. В переговорной трубе послышался голос одного из офицеров-операторов:
— Мы, кажется, спаслись, мистер Коул?
— Все о’кей… — пробормотал в ответ полковник, внимательно рассматривая далекую землю, ожидая смертельного удара оттуда.
По-видимому, только двое из находившихся на борту самолета, он и капитан Гейм, знали истинную причину «отступления» русских и понимали, что в любой миг по ним ударят с земли ракетами противовоздушной обороны. И эти действия будут оправданы. Самолет, изучающий погоду, не будет пускать ракеты в их истребители. Этим уже подтверждается, что никакие они не метеорологи, а настоящие агрессоры.
Гейм вдруг заметил, как неподалеку в небе как бы из ничего возник клубок оранжевого огня и сине-черного дыма… Кто-то невидимый будто взял самолет гигантской рукой и вмиг раздавил его. Машина развалилась в воздухе, и последнее, что увидел Гейм, — безумные глаза первого пилота, изо всех сил вцепившегося в ручку управления.
Некоторое время Гейм падал камнем, лишь на высоте трех тысяч метров он распустил над головой купол светлого шелка. Ветром относило на запад, и он не сомневался, что находится уже над территорией Турции. Осмотрелся — кругом, на большом расстоянии в воздухе не болтался ни один парашют. Капитан понимал, что спастись имел шанс только заранее готовый к разразившейся катастрофе полковник Коул, однако и его нигде не было видно. Всхолмленные горные долины расстилались внизу, безлюдные, полные неуловимого уныния и обреченности. Гейм маневрировал, прилагая все усилия к тому, чтобы быть отнесенным как можно дальше от советской границы.
Наверное, сказалось отсутствие тренировки, а может быть, действительно прыжки с парашютами в горной и к тому же абсолютно незнакомой местности — занятие не весьма простое, как бы то ни было, несмотря на все старания, опуститься благополучно не удалось: он ушиб голову и ноги о камни, не успел с должной быстротой управиться с парашютом. Ветер гнал шелковый купол по каменистой почве точно парус, и туго натянутые стропы тащили летчика за собой, беспомощного, в полубессознательном состоянии. Как сквозь сон видел он откуда-то появившихся турецких солдат, гасивших его парашют.
Очнулся Гейм в палате госпиталя турецкого гарнизона в Карсе. Убогая комната, плохо побеленные стены… Врач, бегло говоривший по-английски, рекомендовал покой, делал перевязки, многозначительно качал головой.
Гейм размышлял о случившемся. Тот факт, что он остался в живых, представлялся чудом, на которое трудно было рассчитывать. Самолет шел к границе на высоте пятнадцати тысяч метров… Вспыхнувший неподалеку нестерпимо яркий клубок огня и удар, от которого машина разлетелась на куски… Очевидно, взрыв ракеты произошел уж очень близко, и страшной силы ударная волна обрушилась на тех, что непрошено вторглись в воздушное пространство Советского Союза. Где же остатки самолета и тех, кто в нем находился? Гейм хорошо помнил: сильным ветром его отнесло на турецкую территорию, стало быть… Он ни о чем не спрашивал, да и кого здесь было спрашивать и о чем? Его тоже не беспокоили, турецкие военные власти по его документам знали, кто он.
Через день появился полковник Коул. Он все-таки уцелел. Хмуро, с трудом разжимая губы, рассказал, как благополучно достиг земли и затем рыскал по всей округе, собирая то, что осталось от самолета и экипажа.
— Большевистские варвары сбили наш невооруженный самолет… — начал было он.
Гейма рассердила эта болтовня. Он рывком повернулся на койке и, с гневом глядя на полковника, спросил:
— Для чего все это, для чего?
Перед его мысленным взором возникли ужасные картины гибели двух прилетевших в эти края американских шпионских самолетов с авиабазы Инджирлик. Казалось, Коул понял переживания Гейма, он перестал ходить по палате, поднял на «приятеля» удивленные глаза:
— Для того чтобы иметь возможность нанести удар первыми, ты это знаешь не хуже меня, Стив.
Гейм закрыл глаза, и тотчас перед ним возник образ первого пилота, в ужасе перед наступавшей смертью вцепившегося в ручку управления.
— Чудовищно, — прошептал он.
Коул ухмыльнулся, передернул плечами.
— Наши генералы убеждены, что тот, кто первым нанесет удар в новой большой войне, почти наверняка выиграет эту самую войну, — заговорил он. — Но эффективность первого удара должны заранее обеспечить мы с тобой: наши ракеты и стратегические бомбардировщики смогут прорваться через советские линии заградительного огня лишь в том случае, если мы загодя разведаем для них систему советской обороны. Я думал, что это элементарные истины, Стив. Операция «Элинт»…
Гейм резко перебил:
— Она слишком дорого обходится нам, эта твоя «Элинт»!
— Возьми себя в руки, Стив, и не хандри, — примирительно заговорил Коул. — Ответственность — тяжелое дело, даю тебе в том слово джентльмена, и я беру на себя всю ответственность за то, что случилось. Меня успокаивает, что в штабах понимают: война есть война, потери в ней неизбежны.
— Война!..
— Ну да — война. А как же ты еще назовешь то, чем мы с тобой занимаемся все это время? Разве наша разведка, систематический облет советских границ не есть элемент войны? То обстоятельство, что мы занимаемся такими делами в мирное время, ничего в принципе не меняет… Не хандри.
— Мне жаль наших парней, — признался Гейм.
Коул внимательно посмотрел на него.
— У турок в почете поговорка: «Змея, которая меня не жалила, пусть живет хоть тысячу лет».
Это была неприкрытая угроза: Гейм знал, что не русские, а Коул сам уничтожил самолет, первым появившийся в тот день над Советской Арменией. Но разве поверили бы ему, Гейму? Да и чем мог бы он доказать свое обвинение? Ничем.
Он обернулся к Коулу:
— Я в твои дела не вмешиваюсь.
— Вот и правильно, ты же не знаешь ни моих полномочий, ни инструкций, которые я выполняю. — В голосе полковника Гейм почувствовал облегчение. — А нам с тобой еще служить да служить! Подожди, я сейчас кое-что организую. — Он на минуту покинул палату и тотчас вернулся в сопровождении служителей госпиталя, несущих вслед за ним на большом железном подносе бутылки, кувшины, чашки.
Когда поднос был осторожно водружен на столик у койки, Гейм и Коул снова остались одни. Полковник проворчал:
— Сейчас я составлю мой любимый коктейль, и ты оближешь пальчики. — Не теряя времени, он принялся за дело.
— «Зверобой»?
— У тебя хорошая память, Стив… Вот выпей-ка. Ну, как, а? — Коул, не переводя духа, осушил большую чашку.
— Паршивые виноделы, — заговорил он. — У турок много отличного винограда, но виноградное вино — дрянь. По всей Турции уйма кондитерских, но пирожные нельзя в рот взять — гадость на сое и постном масле. Вздумаешь побриться, лучше не заходи в парикмахерскую — они захотят обязательно поставить тебя чуть ли не на голову. Брр… Без моего «Зверобоя» тут околеть можно. — Он пил еще и еще. — И не расстраивайся… Жив остался — благодари судьбу, а о других не думай — они издержки подготовки к войне… и там, в Пентагоне, это хорошо понимают… Ну, я сегодня же подамся в Сайгон, не залеживайся тут…
Через две недели военный врач осмотрел Гейма и сказал, что с госпиталем покончено. В тот же день летчику вручили приказ срочно прибыть в Анкару и явиться к начальнику американской военной миссии. Пришлось не мешкая отправиться на аэродром, карабкаться в кабину военно-транспортной машины, отлетавшей на Анкару. Гейм долго и безрезультатно ломал голову, пытаясь понять, зачем его вызывает военная миссия. Это разъяснилось лишь в турецкой столице, в военной миссии США.
Перед ним положили пространный документ и предложили ознакомиться с ним. Гейм принялся читать. Это было вдохновенное вранье полковника Коула, утверждавшего, будто советские военные власти отдали своим летчикам приказ сбить два американских безоружных самолета, занимавшихся аэрологическими исследованиями. Один из двух самолетов был сбит над территорией Турции, Советы не остановились в своей агрессии перед нарушением воздушного пространства миролюбивого соседнего государства. Коул, в подтверждение своих вымыслов, ссылался на случайно спасшегося капитана Гейма.
Принимавший Гейма офицер миссии сказал, что сначала они не хотели его тревожить, поскольку он находился на излечении в госпитале, а в Вашингтон вместе с рапортом полковника Коула были отосланы магнитофонная запись команд русских военных властей и фотоснимки, сделанные в момент гибели первого самолета, но, к сожалению, как об этом сообщили из Штатов, снимки абсолютно испорчены, по-видимому, полковник слишком нервничал при исполнении служебного долга и в результате лишил соответствующие инстанции важных улик, которые позволили бы обвинить Советы в агрессии. Ноты, конечно, уже посланы, ответственность за жертвы и убытки возложены на советское правительство, однако возместить отсутствие улик в виде фотоснимков очень трудно, и только письменное показание капитана Гейма — непосредственной жертвы нападения русских — как-то поможет делу.
Гейм слушал гладко текущую речь офицера, откинувшись на спинку кресла, полузакрыв глаза.
Интересно — за кого они его принимают, за подлеца или идиота? А может быть, Коул обманул их, и они добросовестно заблуждаются? Он сидел и думал. Офицер с любопытством рассматривал его — пытался угадать, какие мысли владели капитаном в эти минуты.
— Вот перо и бумага. Если хотите, могу вызвать стенографистку. Вот диктофон, можете говорить на ленту, — вкрадчиво заговорил он.
— Вряд ли я могу быть полезен, — сухо сказал Гейм. — Дело в том, что в момент гибели первого самолета над советской территорией я, как вы, наверное, знаете, находился далеко от того района. Снимков своих полковник Коул мне не показывал. — Гейм говорил абсолютную правду. — Что касается самолета, на котором летели мы с полковником Коулом, то с ним обстояло совсем иначе, чем он, полковник, об этом пишет.
— Вы хотите сказать, что полковник Коул солгал нам? — осведомился офицер. В его голосе Гейм отчетливо расслышал предостережение, угрозу.
— Видимо, он ошибся, — сказал Гейм. — Во всяком случае, я-то знаю, что самолет, которым управлял и я, летал над Советской Арменией. Рассчитывать, что поверят мне, а не показаниям приборов, наивно.
— Мы не просили вас беспокоиться об этом, — язвительно заметил офицер. Он явно хотел бы припереть летчика к стене, упрекнуть в отсутствии патриотизма, и Гейм отчетливо понимал это стремление собеседника.
— Я не хочу впутываться в эту историю, — неприветливо возразил он. — Мое имя не должно украшать нот госдепартамента русским. По крайней мере мне кажется, я не имею права согласиться на это.
— Почему?
— Если я уподоблюсь рекламному щиту — мой чиф мистер Прайс наверняка рассердится. — Гейм выложил свой последний козырь.
— Вы служите у Прайса?
— Да, я его личный пилот.
Офицер недовольно поджал губы.
— Вы предлагаете запросить согласие мистера Прайса, так я вас понял?
— Совершенно верно, — подтвердил Гейм.
— Хорошо, мы посоветуемся… Потом сообщим вам, капитан.
Гейму осталось неизвестно, запрашивала ли военная миссия в Анкаре Уильяма Прайса, но через пару часов он получил предписание отбыть на авиабазу Инджирлик, а оттуда направиться в распоряжение полковника Коула.
На сайгонском аэродроме уже прибывшие туда с Окинавы летчики по секрету сообщили Гейму: с Коулом неладно, запил, озверел, ходят слухи, что его привлекают к военному суду за срыв задания, говорят — зря загубил людей и самолеты, что-то там странное произошло с какими-то очень важными фотоснимками.
Вскоре на аэродроме появился и сам Коул. Гейма встретил шумно:
— Стив, дружище, наконец-то, а то я тебя тут заждался… — что-то зловещее почувствовалось летчику в его словах, насторожило и, как тотчас выяснилось, предчувствие не обмануло Гейма.
— Я тут кручу мозгами, Стив, насчет одной пакости… Вот мы с тобой теперь вместе и обмозгуем — зачем тебе потребовалось оставлять меня в дураках… — он умолк, испытующе и недружелюбно разглядывая капитана.
— Что ты хочешь сказать? — спокойно спросил Гейм.
Тихо, свистящим шепотом Коул выдохнул:
— Я никак не могу припомнить, не заходил ли ты в кабину после того, как я сделал серию фотоснимков…
— Не понимаю, о чем ты говоришь, — резко сказал Гейм. — И может быть, мы отложим этот разговор, вокруг нас чужие люди…
— Хорошо, — согласился Коул, — но я доберусь, доберусь… — он потряс кулаками и скверно выругался. — Я разберусь, и если это ты…
— Мне не нравится такой разговор, — Гейм понимал, что если вот сейчас он как-то не остановит подвыпившего «приятеля» — неприятностей не миновать.
Полковник о чем-то задумался, казалось, он приходил в себя.
— Ну, вот что, — сказал тоном приказа, — если ты вечером не придешь ко мне, то ты свинья. Я тебя угощу такими девочками, — он снова хрипло, по-пьяному расхохотался. — На востоке каждый знает: застенчивость убивает человека. Девочки… — он сделал непристойный жест и уселся в «виллис». — Садись, отвезу тебя в гостиницу.
Вечером Гейм пришел по адресу, который ему дал полковник.
Коул сидел в кресле, в одном нижнем белье и, как заметил Гейм, был пьян еще более, чем днем. Молодая вьетнамка, склонившись, мыла ему ноги. Коул недовольно рычал на нее, бранился.
— Сейчас оденусь, — сказал он Гейму и ткнул девушке в лицо мокрой ногой. — Пройди пока на веранду, Стив, там, кстати, найдешь новый роман «Ночь убийцы», только что получил из Токио.
Выходя, Гейм обратил внимание на девушку: она была красива, стройна, с иссиня-черными волосами и тоскливыми темными глазами.
Черт возьми, Коул везде чувствует себя на положении завоевателя.
Усевшись на веранде, Гейм принялся перелистывать «Ночь убийцы». Так прошло не менее десяти минут. Неожиданно в комнате раздался выстрел, и Коул появился в дверях, пытаясь нетвердой рукой вложить в кобуру еще дымящийся кольт.
— Ну, пошли, — сказал он.
— Что случилось? — спросил Гейм, вставая.
— Ничего не случилось, — ответил Коул с некоторым удивлением.
— Я слышал выстрел.
— Ах, ты вот о чем… Я прикончил эту девчонку — надоела. Ее, наверное, подсунули мне вьетконговцы шпионить за мной…
Гейм инстинктивно опустил руку в карман, где у него лежал пистолет, и в то же мгновение поймал настороженный, недоверчивый взгляд полковника. Что это — проверка, провокация?
— Жаль, — с сожалением сказал он, вспоминая красивое лицо девушки. — Ты мог бы уступить ее мне на то время, что я пробуду тут.
Коул даже остановился от удивления.
— Ты, кажется, свихнулся, Стив? И стал бы ты повсюду таскаться с этой вьетнамской бабенкой! Идем.
Они пришли в ресторан, на входной двери которого огромными буквами было написано: «Только для американцев». Пили много виски и еще какой-то дряни. В этот вечер случились два происшествия, как оказалось, обычные здесь. Началось с того, что в ресторан каким-то образом попал офицер из таиландской бригады. Офицер потребовал ужин. Ему предложили немедленно убираться ко всем чертям и хорошенько проспаться, на двери же ясно написано: «Только для американцев». Но чудак офицер не хотел ничего знать, он даже рассердился и на ломаном английском языке принялся выкрикивать обидные слова. Сначала на это никто не обратил внимания, просто все покатывались со смеху, но потом разобрали: этот азиат с гневом говорил о том, что он не допустит издевательств над собой, что достаточно того, что, когда бывало жарко на фронте, американцы отступали, а для прикрытия выставляли таиландских солдат. Кто его знает, что он еще там говорил, но как только основной смысл речи дошел до сознания веселящихся американцев, попытка «союзника» удовлетворить голод окончилась для него печально: первым подскочил к нему и ударил молоденький лейтенант с детским, но уже испитым лицом. Затем били почти все, били чем попало и наконец истерзанного выбросили на улицу.
— Так мы поступим со всяким, кто полезет в нашу компанию. Здесь имеем право быть только мы, американцы! — провозгласил Коул, принимаясь за очередную бутылку любимого коктейля.
Неожиданно из-за соседнего столика поднялся худощавый пожилой человек в штатском, только что пришедший сюда.
— Между нами говоря, — сказал он, — эту надпись на двери следовало бы убрать. В городе дислоцированы союзные американцам части.
— Не имеет значения! — гаркнул Коул. — Даю слово, если хоть один из этих паршивцев посмеет сунуть сюда свой нос, я выпорю его вот этим ремнем. — И Коул положил руку на свой ремень.
— Вот как! Что ж, вы намерены выпороть и меня?
— А ты что за персона? Разве ты не американец? — Физиономия Коула стала совсем багровой, голос хриплым от еле сдерживаемого приступа бешенства.
Незнакомец в штатском с улыбкой отрекомендовался:
— Полковник новозеландских войск (полковник назвал свою фамилию), недавно прибыл сюда со своей частью с родины.
— Сейчас я тебя выпорю, — сказал Коул, отодвигая стулья.
В ресторане стало тихо. В предчувствии скандала присутствующие столпились, образовав круг, среди которого очутились Коул и новозеландский полковник.
— Не посмеете, — сказал полковник, побледнев, и сунул руку в карман. Но в следующий же миг кто-то вырвал у него револьвер и отшвырнул в сторону, и гигант Коул бросился на свою жертву.
Гейм сидел за своим столиком, как если бы он находился на соревновании по боксу. Но здесь не было никакого соревнования, преимущества Коула были слишком очевидны. Он схватил «союзника» своими огромными лапами и швырнул на пол. В следующий же миг он сорвал с него одежду и стал наносить удары ремнем по обнаженному телу. Коул бил «сплеча», смакуя каждый удар. Новозеландец пытался было сопротивляться, барахтаться, что-то протестующе кричать, но, получив здоровенную затрещину, стих, а затем впал в обморочное состояние.
— Получай! — приговаривал Коул. — Вот тебе еще… еще…
Наконец экзекуция была окончена, и новозеландского «союзника» выбросили за дверь.
— Ну, Стив, дружище, пошли, — сказал Коул спустя некоторое время, поднимаясь из-за стола. — Ночевать ты сегодня будешь у меня.
Гейм хотел было спросить, как с убитой девушкой, но Коул, как бы догадавшись об этом, ухмыльнулся.
— Не беспокойся — давно убрали. Мои люди знают, что надо делать в таком случае, не первый раз. Пошли, — и он зевнул во весь рот.
«Все-таки он хочет поймать меня в ловушку, — подумал летчик, — конечно, он ее не убил».
Когда направились к выходу, к Гейму неожиданно подошел долговязый субъект в штатском.
— Капитан Стивен Гейм? — вполголоса спросил он.
— Да. В чем дело?
— Я встретил вас здесь совершенно случайно… Недавно я был в штабе… Я должен передать вам важное поручение. Понятно?
— Не совсем.
— Вам придется немедленно возвратиться в Прайс-хилл. Вы нужны мистеру Прайсу. Не уезжайте из города до нашей встречи. Я приеду к вам в гостиницу.
— Хорошо. — Гейм дал свой адрес и ушел с Коулом.
Кто-то сказал:
— Закрой окно.
В лицо Гейма уперся луч света, и он окончательно проснулся. Свет погас.
— Он? — спросил кто-то в темноте.
— Нет.
Какие-то люди подошли к кровати Коула. Снова мелькнул луч электрического фонарика.
— Он.
Свет погас. У кровати Коула послышалась возня. Полковник что-то мычал спьяну и бился, пытаясь освободиться от напавших на него в темноте людей.
Гейм лихорадочно соображал, что ему делать. По-видимому, на дом напали бандиты из отребья, которого так много в американской армии. Действовать, спасаться? Может быть, все-таки попытаться помочь Коулу? Гейм осторожно попытался приподняться, но кто-то взял его за плечи и силой заставил снова лечь. В следующий же момент он почувствовал, как его веревкой прикручивают к кровати.
— Спокойно, сэр, это профилактика, — насмешливо сказал кто-то у самого уха.
Возня у постели хозяина квартиры стихла. Кто-то, невидимый в темноте, приказал:
— Включите свет.
Тот, кто отдал приказания, стоял теперь посередине комнаты. Это был огромного роста человек. Кроме него в комнате находилось еще несколько дюжих молодцов: один из них стоял у двери, другой у окна, двое держали Коула.
Было достаточно бросить один взгляд на напавших, чтобы сообразить, в чем дело: они носили форму новозеландской армии, а у того, что стоял посередине комнаты и распоряжался, на плечах виднелись нашивки сержанта.
— Поговорим, — произнес сержант и сделал знак своим солдатам. Те взяли Коула за плечи и посадили на кровати. Обросший густым волосом, с опухшим от пьянства и сна лицом, Коул бешено таращил глаза.
— Кто вы такие? Что вам надо? — Разведчик выругался и попытался вскочить на ноги, но один из солдат ударил его кулаком по голове, и он опрокинулся навзничь.
— Собаки! — рычал Коул. — Напали на сонного, связали. Капитан Гейм, на помощь!
Только тут Гейм заметил, что руки Коула связаны веревкой. По знаку сержанта его снова посадили.
— Бандиты! — крикнул Коул, но, получив новую затрещину, умолк.
— Меня тоже связали, — сказал ему Гейм, который был сейчас даже рад, что его связали и таким образом освободили от необходимости помогать головорезу из Оклахомы.
— Ну, хватит вопить, — спокойно проговорил сержант, обращаясь к Коулу.
Но тот не хотел сдаваться.
— Что вам здесь нужно? Вы ответите по законам военного времени, — задыхаясь от бессильной злобы, грозил он.
Сержант с явным отвращением посмотрел на него.
— За что? — спросил он, обращаясь одновременно и к Коулу и к Гейму.
Гейм благоразумно молчал, не зная, какой еще оборот примет дело.
— За бандитский налет на квартиру старшего офицера американской армии. — И Коул посмотрел на валявшийся на полу свой мундир.
— Вздор! — спокойно возразил сержант. — Мы солдаты и лишь выполняем приказ своего командира.
— Какой приказ? — удивился Коул.
Вместо ответа сержант снял со спинки кровати широкий офицерский ремень.
— Хорош! — одобрительно сказал он и снова обратился к Коулу. — Им вы и пороли сегодня нашего полковника?.. Фу, черт возьми, да он в крови. Смотрите, ребята, это кровь нашего командира.
Лица солдат исказились гневом.
— Итак, господин американский полковник, — насмешливо обратился сержант к Коулу, — разрешите нам приступить к исполнению приказания.
— Какого еще приказания? — Хмель с Коула уже сошел.
— Сегодня вы избили вот этим ремнем нашего полковника. Полковник прислал нас сюда с приказом выпороть вас тем же самым ремнем. Не бойтесь, лично я не трону вас и пальцем.
Гейм бросил взгляд на играющие чудовищной силой мускулы обнаженных рук новозеландца.
— Давайте, ребята, — скомандовал сержант.
Коула швырнули на пол.
— Сначала ты, Джек, — и сержант передал окровавленный ремень одному из своих солдат.
Коул извивался и рычал под обрушившимися на него ударами. Сержант спокойно сидел в кресле.
— Пожалуй, хватит, — сказал он, когда в порке по очереди приняли участие все находившиеся в комнате солдаты и Коул затих, потеряв сознание.
Один из солдат принес со двора ведро воды и вылил на Коула. Тот застонал.
— Пошли, ребята. — Сержант встал и повернулся к выходу.
— А что делать с ним? — указал один из солдат на Гейма.
— Оставьте его как есть, развяжут без нас. Идемте.
Вдруг один из новозеландцев вскрикнул и указал на пол.
— Что это такое? Посмотри, сержант.
Солдат указывал на струйку запекшейся крови, тянувшуюся из-под двери соседней комнаты.
Дверь оказалась запертой на ключ. Несколько ударов прикладами — и она разлетелась вдребезги.
— Посмотрим. — Сержант шагнул в темный чулан. Через полминуты он вновь появился, неся на вытянутых руках уже знакомую Гейму мертвую девушку с иссиня-черными косами. Сержант ничего не сказал, все было ясно без слов. Тело девушки солдаты положили на кровать, с которой они недавно стащили Коула.
— Выстрел в сердце, — констатировал Джек.
Раздались голоса:
— Звери!
Сержант стоял в глубокой задумчивости. Когда же он поднял лицо — оно было искажено гневом.
— Нет, этого мы простить не можем, — сказал он солдатам. — Молодчики… — Гейм ужаснулся: жест сержанта относился и к нему, — ведут себя, как в свое время фашисты.
Кто-то из солдат предложил:
— Давайте пристрелим их к чертям, они этого заслужили.
— Но кто из них убил ее?
— Послушайте, сержант, — заговорил Гейм. — Я не имею никакого отношения к делам полковника Коула, я только сегодня прибыл сюда.
— Но девушка, по-видимому, убита тоже сегодня.
Коула привели в чувство.
— Кто из вас застрелил эту девушку? — опросили его солдаты.
— Он. — Коул глазами показал на Гейма.
— Думаю, ясно, сержант, — солдат по имени Джек подошел к Гейму.
Гейм рассвирепел: погибнуть так глупо, и за преступления мерзавца Коула, — этого он не мог перенести.
— Клянусь, я не убивал эту несчастную, — твердо сказал он, — ее застрелил полковник Коул.
Но Коул, еле ворочая распухшим, искусанным языком, мычал:
— Не я, а он, — и все кивал на Гейма.
Сержант на минуту куда-то вышел, затем, возвратившись, подошел к Коулу и пнул его ногой.
— Оказывается, этот, — пояснил он солдатам. — Давай, Джек. — Он вручил солдату веревку. — Подойдет?
— Подойдет, — согласился Джек.
Гейм со злорадством подумал, что, пожалуй, Коулу предстоит новая порка. Однако он ошибся. Джек вскочил на стул и, сделав петлю, прикрепил ее к балке.
— Вставай! — приказал сержант Коулу.
Но тот не хотел вставать, отбивался изо всех сил — ногами, головой, пробовал кусаться.
— Хватит! Получай свое! — крикнул ему сержант.
Он схватил Коула в охапку и поставил на стул, Джек набросил на него веревочную петлю…
Новозеландцы ушли.
Гейм, опустошенный и обессиленный пережитым, остался лежать, привязанный к кровати. Из трех находящихся сейчас в этой комнате людей в живых остался лишь один человек, и этот один — он, Стивен Гейм.
Измотанные трудной дорогой лошади свернули с горной тропы и приблизились к обширному полуразрушенному строению, три всадника сошли на землю — высокие, закутанные в плащи от летнего зноя и пыли.
Из-за холмов пробивались последние лучи заходящего солнца. У самой дороги располагались на ночлег путники: местные крестьяне, бродячие торговцы со своим скарбом, одетые в разноцветное тряпье цыгане — обычная публика у придорожного трактира. На вершинах гор на востоке белели снега, до тех скалистых громадин от трактира далеко — там, от Бискайского залива до Средиземного моря раскинулся каменный хаос Пиренеев, мощными пиками поднимающийся за облака.
— Это и есть трактир кривого Франсиско? — спросил один из спешившихся всадников своего спутника.
— Си (да), сеньор, — ответил тот.
— Тогда пойди и поговори с ним. Нам нужна комната, если у него есть свободная, и корм для лошадей. Иди, Родриго.
Родриго — это был еще молодой, сильного сложения испанец с открытым выражением загорелого лица, смышленым взглядом черных глаз — скрылся внутри здания. Приехавшие терпеливо ожидали его. Кони стояли понурив головы.
Прошло никак не менее четверти часа, прежде чем Родриго возвратился.
— Франсиско сейчас выйдет, — проговорил он.
— Ты осмотрел помещение?
— Си, сеньор. Я нашел для вас просторную комнату.
— Ты не заметил — есть у кривого Франсиско постояльцы кроме нас?
— Си, сеньор, двое.
— Кто они?
Радриго пожал плечами.
— Я их никогда не встречал. Один — молодой немец, другой тоже иностранец.
— Ты не выяснил — давно ли они здесь? Кто такие? Откуда приехали?
— Кривой Франсиско не знает их. Немец здесь уже несколько дней, а второй прибыл только сегодня утром, с гор, как и мы.
— Ты видел их? Как они выглядят?
— Немец совсем еще молодой, вертлявый, всюду сует свой нос, а другой… Да вот и он сам, — Родриго выразительно качнул головой.
Из дверей трактира вышел высокий, несколько сутулый, плотный мужчина, одетый в костюм горного туриста. Человек этот, должно быть, захотел подышать свежим воздухом, — он бросил беглый взгляд на трех вновь появившихся постояльцев, ничем не отличавшихся от местных испанцев и, отойдя в сторонку, уселся на обрубок бревна, вынул из кармана трубку, набил ее табаком, с удовольствием закурил. Он не обратил никакого внимания на вновь прибывших, но собеседник Родриго при одном взгляде на него вздрогнул, и с губ его слетело глухое ругательство, и не на испанском, а на чистом немецком языке. Он отошел к своему товарищу и, указывая ему глазами на американца, тихо сказал:
— Человек Аллена Харвуда. Его зовут Шервуд. Полковник Шервуд. Я встречал его в Западной Германии, там он занимался проведением одной кровавой операции, нарушил границу ГДР, был схвачен, осужден, но вскоре освобожден и передан американцам. Шервуд — один из крупных агентов разведки Аллена Харвуда. Ты понимаешь?
— Да, конечно…
Теперь они вдвоем незаметно рассматривали разведчика.
— А не Харвуд ли прислал его сюда? Шервуду необходимо искупить вину за провал тогда, в Германии.
— Да, да, вполне возможно…
Кланяясь, появился хозяин этого заброшенного в глуши заведения Франсиско, и в самом деле кривой, и пригласил сеньоров в отведенное им помещение. Поручив Родриго позаботиться о лошадях, прибывшие скрылись в здании. Это были Герман Гросс и инженер Можайцев.
Во время свидания с Можайцевым в Северной Норвегии посланец Карла Функа — Гюнтер Курц проговорился: если бы инженер принял предложение немца — ему пришлось бы заниматься монтажом и, естественно, дальнейшим усовершенствованием своих установок не на территории Германии. Можно ли верить Курцу и где же прячется Шольц с похищенной им документацией установок «М-1»? Гросс и его друзья квадрат за квадратом «прочесали» все наиболее подозрительные места в Западной Германии, но ничего не обнаружили. Тогда пришлось прибегнуть к помощи генерал-полковника фон Шулленбурга — через Вилли Лунга тот сумел обнаружить подозрительные связи Функа с Испанией. Как-то Функ обронил, что в империи генерала Франко у него есть надежное убежище, которое он, вроде бы в шутку, назвал вольфшанце — «логовище волка». Известно, что так именовал свои секретные штаб-квартиры Гитлер. Его вольфшанце были поистине звериными берлогами, — изолированные от всего мира, они день и ночь охранялись вооруженными бандами эсэсовцев. Что же это за вольфшанце имеет Карл Функ в Испании и не там ли устанавливаются смертоносные аппараты, изобретенные инженером Можайцевым? Это было необходимо проверить. Гросс принял предложение одной из строительных фирм и по ее поручению отправился на Пиренейский полуостров. Инженер Можайцев поехал вместе с ним под видом его помощника и под вымышленной фамилией. Они начали поиски с отдаленных районов Астурии и Эстремадуры, поскольку были уверены: именно такой глухой уголок избрал для своих преступных затей Карл Функ, возмечтавший о роли космического пирата. Однако ни в Эстремадуре, ни в других отдаленных местах следов Функа обнаружить не удалось. Кастилия, южные провинции в счет не шли — там было слишком оживленно. Так они очутились в отдаленных предгорьях Пиренеев. Лерида, Уэска, Наварра — может быть, в одной из этих восточных областей Испании скрыто вольфшанце Функа и обосновался предатель Шольц с построенными по украденным им чертежам установками «М-1»?
Время, когда Можайцеву приходилось лечиться от удара в голову, нанесенному ему Шольцем, миновало. Дни, когда он был вынужден скрываться от пущенных по его следам ищеек Гюнтера Курца, тоже прошли, сейчас Можайцев не боялся этих людей, его лишь раздражало то обстоятельство, что преследование не дает возможности приняться за задуманное дело. Дело это — беспощадная борьба с Функом. Эта борьба определила смысл жизни ограбленного и обездоленного, доведенного до крайнего отчаяния человека. Нанести удар по Функу, уничтожить и Шольца и установки «М-1» — ни о чем ином теперь Можайцев и не мечтал. Не совершив этого, он просто не мог бы жить, физическое существование потеряло для него всякий смысл. Когда-то он имел семью — потерял ее; с некоторого времени он знал, что Оксана Орленко в Москве, жена Ландышева и к нему, конечно, не вернется. Оставался сын, — боясь потерять мальчика, он спрятал его от своей бывшей жены столь тщательно, что, несмотря на все усилия, она не смогла разыскать его, однако Харвуд вовлек в кровавую игру разведки даже ребенка русского инженера, и Можайцев там, в Соединенных Штатах, потерял и сына. Можайцев отлично понимал, зачем понадобился Аллену Харвуду его малыш — сын, и знал: настанет час, когда Прайс и Харвуд выкинут на стол и этот «козырь», ведь сынишка инженера-изобретателя оставался в их руках на положении заложника. Можайцев неизменно приходил к выводу: его ребенок жив, роковая минута пока не настала, — они не имели возможности предъявить ему, инженеру Можайцеву, ультиматум, поскольку потеряли всякий контакт о ним. Таким положением следовало воспользоваться, — и Можайцев, не теряя ни одного дня, занялся розысками вольфшанце Карла Функа.
Можайцев оставался таким же, каким повстречала его Эрика — решительным, замкнутым, — лишь на висках появилось больше седины, в глазах — мрачноватого блеска, гнева и затаенного отчаяния. Жизнь многому научила его: в нем почти ничего не осталось от прежней беспомощности и наивности.
— Пуэде энтрар, сеньоры? Можно ли мне войти, сеньоры? — раздалось за дверью, и тотчас появился кривой Франсиско с жареной курицей и бутылкой вина.
Утоляя голод, они не переставали наблюдать в окно за американцем… Шервуд сидел на обрубке бревна, погрузившись в размышления, и, видимо, не замечал не только приехавших, но и молодого немца, поселившегося в трактире кривого Франсиско несколько дней назад. А между тем тот, кажется, следил за ним — по крайней мере раза два выходил на улицу, будто для того, чтобы убедиться, что Шервуд никуда не сбежал. Он не стеснялся! Что же все это могло значить? Зачем здесь Шервуд? Что он делает в этих горах, почему его прельстили Пиренеи, что увидел и узнал разведчик Харвуда во время этой своей поездки в дебри восточной Испании? Кто и с какой целью следит за ним?
Друзья прекрасно знали, что в Испании Франко и американцы и немцы из Западной Германии чувствуют себя как дома, во время поездки по стране они то и дело встречали их, но, к сожалению, это обстоятельство не давало ответа ни на один из возникших у них вопросов. И все же им казалось, что существует какая-то связь между появлением в этих краях Шервуда и делами, которыми занимаются тут они, Гросс и Можайцев, сами. Но какая именно связь — было неясно. Настораживало прежде всего само появление на этой пустынной дороге агента Аллена Харвуда. Настораживало и волновало: Шервуд торчит здесь неспроста.
Следующий день не принес ничего нового. Гросс и Можайцев отоспались и даже погуляли в окрестностях владений кривого Франсиско, несколько раз нос к носу встречались с Шервудом, — он удостоил их лишь мимолетным взглядом.
Следовало продолжать путь, однако Гросса и Можайцева что-то удерживало. И предчувствия не обманули их.
Под вечер мимо трактира промчалась легковая автомашина, полная вооруженных людей, за ней тотчас вторая — с одним пассажиром, при виде которого Герман Гросс отпрянул в сторону.
— Карл Функ! — прошептал он, боясь верить самому себе. Но нет, конечно же это он! Гросс слишком хорошо знал некоронованного короля Западной Германии и не мог ошибиться.
Он молча сжал Можайцеву руку.
Шервуд и молодой немец поблизости один от другого стояли на обочине дороги. Потом американец отошел на свое излюбленное место, уселся и закурил. Однако немец продолжал торчать у дороги, как если бы он кого-то дожидался. Гросс и Можайцев решили посмотреть, что произойдет дальше, притаились за стеной здания.
Не прошло и десяти минут, как из-за поворота выскочил еще один автомобиль и остановился как раз там, где находился молодой немец, буквально в двух шагах от замерших в молчании Гросса и Можайцева. Опустилось стекло, и из автомобиля выглянул человек, при одном виде которого друзья инстинктивно отшатнулись — перед ними был Гюнтер Курц, доверенный Карла Функа, человек, много сделавший для того, чтобы уничтожить инженера Можайцева. Молодой немец бросился навстречу Гюнтеру Курцу и между ними произошел короткий разговор.
— Он здесь? — быстро спросил Курц.
— Да, герр оберст, — молодой немец повел головой в сторону Шервуда.
— Он видел, как здесь проезжал герр Функ?
— Да, герр оберст, он видел.
— Отлично! Теперь слушай… Американец, наверное, уже сегодня уедет. Он отправится в Сан-Себастьян, ты осторожно последуешь за ним. В Сан-Себастьяне он получит письмо, оно уже ожидает его… Он тотчас выедет во Францию. Ты отправишься следом за ним. Не спускай с него глаз. Вы вместе пересечете границу. В Биаррице он возьмет билет до Бордо, — ты убедишься в этом.
— Я должен следовать за ним до самого Бордо?
— Нет… Американец не поедет в Бордо, сойдет в городке Морсенс, там его будет поджидать автомобиль. Незаметно для него ты тоже отстанешь от поезда в Морсенсе. Там ты проследишь, как он сядет в автомобиль, и тогда сейчас же возвратишься в Испанию, ко мне с докладом. Но ты должен своими глазами убедиться, что в Морсенсе его встретят и что он немедленно покинет городишко.
— Слушаюсь, герр оберст!
— Если в пути американец вздумает почему-либо изменить маршрут, — немедленно телеграфируй мне и следуй за ним.
— Будет исполнено, герр оберст.
— В Сан-Себастьян выезжай отсюда не мешкая, раньше его, чтобы у него не возникло подозрений, будто ты занимаешься слежкой за ним, но в пути поотстань и пропусти его вперед. Он ни в коем случае не должен видеть тебя.
Машина рванулась с места и скрылась в облаках пыли. Немец с озабоченным видом пошел собираться в дорогу. Гросс и Можайцев возвратились в отведенную им комнату. Теперь положение прояснилось! Шервуд здесь из-за Функа, а раз так, то его прислали Харвуд и Прайс с приказанием разыскать вольфшанце Карла Функа и Шольца с установками «М-1». Стало быть, Шервуд занимался тут тем же, ради чего в Испании очутились Гросс с Можайцевым, но он выиграл во времени и успел что-то разведать. Возможно, Шервуд успел разведать не «что-то», а все, что ему было поручено. Видимо, он раскрыл тайну Карла Функа, овладеть которой стремились Гросс и Можайцев.
Можайцев напряженным взглядом смотрел на занятого своей трубкой Шервуда — вот она — тайна, в двух шагах, но ведь этот человек выложит собранные им сведения только Аллену Харвуду или его доверенным. Теперь Можайцеву стало понятно: Гюнтер Курц каким-то образом проник в разведку Харвуда, перехватил связь разведки с Шервудом и подготовил ему какую-то ловушку. Чего он хочет от Шервуда? Что ждет Шервуда после того, как он в автомобиле покинет Морсенс и куда-то отправится? Почему после этого человек Курца должен будет прекратить дальнейшую слежку за ним и возвратиться сюда? Наконец, от кого Шервуд получит в Сан-Себастъяне письмо с какими-то указаниями и, по-видимому, маршрутом, которого должен будет строго придерживаться? Такое обязательное для него указание он мог получить только от разведки Харвуда… Но в таком случае почему же Гюнтер Курц перестанет следить за ним, как только тот сойдет с поезда в Морсенсе? Ответить на все эти вопросы пока что было немыслимо, да, признаться, и не они сейчас главным образом занимали инженера Можайцева. Ему было ясно одно — нужно приложить все усилия к тому, чтобы получить от Шервуда добытые им сведения о «волчьем логове» Карла Функа, а для этого необходимо не терять его из виду. План действий возник в голове Можайцева молниеносно. Он сел к столу и набросал текст шифрованной радиограммы.
— Ее надо отправить немедленно, — сказал он Гроссу.
Гросс развел руками.
— Ты же знаешь — это невозможно.
— Невозможно? — прошептал Можайцев, и в голосе его послышалось отчаяние. — Отослать мою радиограмму сегодня же абсолютно необходимо, — обратился он к Гроссу. — Мы должны что-нибудь придумать, Герман.
— Что ты задумал?
— Я хочу узнать от Шервуда все, что он разнюхал здесь.
— Каким образом?
— Я и сам еще не знаю. Мне ясно лишь, что здесь сейчас он ничего нам не скажет. Я поеду за ним.
— Мы поедем вместе.
— Нет, Герман. Можно не сомневаться, вольфшанце Функа где-то здесь, и тебе нельзя уезжать отсюда. Я последую за Шервудом один, не беспокойся — я буду очень осторожен, ни он, ни его преследователи не заметят меня.
— Но один ты все равно ничего не добьешься, — усомнился Гросс.
— Там я не буду один. В Морсенсе меня встретят…
— Легран? — догадался Гросс.
— Да, а с ним и молодой Андерсен — Рангвальд, их помощь может мне потребоваться. Мы будем действовать в зависимости от обстоятельств. Но в любом случае ясно — нам придется возвратиться сюда; Гюнтер Курц здесь, Функа ты видел своими глазами, следовательно, и Генрих Шольц с установками «М-1» притаился где-то поблизости отсюда. Как только я выведаю от Шервуда — где именно Шольц, разузнаю подступы к его убежищу, настанет время подумать о том, как проникнуть туда. И будет лучше, если тебе не потребуется новая виза на въезд в эту страну. Но все это осуществимо при условии, что моя радиограмма инженеру Леграну будет отправлена сегодня.
— Сиенто мучо (прошу извинить меня), сеньоры, — неожиданно вмешался Родриго. — Мне кажется, я мог бы помочь вам.
— В чем ты мог бы помочь? — осведомился Можайцев.
— Вы сказали, что вам нужно, чтобы ваша радиограмма была передана во Францию сегодня же… У меня есть неподалеку отсюда верные товарищи, у которых имеется передатчик, они найдут возможность связаться с вашим другом Леграном.
— Соглашайся, — шепнул Гросс. — Лучшего мы не придумаем.
— Если Легран не получит по радио моей просьбы, указаний, я вряд ли чего добьюсь, — колебался Можайцев. — Кто эти люди? — снова обратился он к испанцу.
— Борцы за свободу народа, против генерала Франко.
— В таком случае я согласен рискнуть.
Не теряя ни минуты, Родриго оседлал своего коня и незаметно уехал, пообещав к утру возвратиться.
Подручный Гюнтера Курца исчез из заведения кривого Франсиско ночью. Вскоре после его отъезда появился усталый Родриго и заверил друзей, что все в порядке — весточку от Можайцева инженер-француз уже получил и просил передать, что он поступит в точности так, как указано в радиограмме.
Утром вместе с группой отправлявшихся дальше испанцев Можайцев покинул временный приют у дороги — он спешил добраться до Сан-Себастьяна. Немного позже в том же направлении отбыл и американец. Герман Гросс и Родриго остались единственными постояльцами кривого Франсиско.
Поздним вечером автомобиль покинул городок Морсенс и помчался в западном направлении. Однако автострада скоро кончилась, и дальше пришлось ехать по скверному шоссе осторожно и, к сожалению, не очень быстро. Автомобиль двигался с выключенными фарами и ориентировался лишь по огонькам машины, двигавшейся на некотором отдалении впереди, той самой, в которой сейчас находился Шервуд. За рулем сидел местный житель-француз, приятель инженера Леграна, человек, знающий здесь все дороги как свои пять пальцев. Больше всего Можайцев боялся того, что там, впереди, заметят следующую за ними автомашину и постараются тоже слиться с темнотой. Однако то ли потому, что люди в переднем автомобиле не приняли во внимание возможности слежки за ними, то ли потому, что должны были спешить — они ехали с включенным дальним светом.
События развивались стремительно. Расставшись с Гроссом и Родриго, Можайцев бросился на север и приехал в Сан-Себастьян раньше, чем там появились Шервуд и агент Гюнтера Курца. Незаметно Можайцев стал следить за ними. Все произошло так, как и говорил Курц: Шервуд отправился на почту, получил письмо, дожидавшееся его там, и тотчас выехал в Ирун, пограничный испанский город, а оттуда отправился во Францию. В Биаррице он взял билет до Бордо и, не замечая за собой двойной слежки, сел в поезд. Можайцев ехал в соседнем вагоне и ломал голову над тем, как ему надлежит поступить вот сейчас и что он будет делать через несколько часов. Необходимо заставить Шервуда заговорить, — это абсолютно ясно. Однако подходящей для такой операции обстановки не было — он все время находился под наблюдением человека, приставленного к нему Курцем. Стало быть, приходилось рассчитывать только на Морсенс. Придя к такому выводу, Можайцев постарался выспаться, отдохнуть, — он чувствовал, что скоро ему потребуются все его силы.
В Морсенс поезд прибыл вечером. Можайцев видел, как Шервуд спокойно подошел к одному из стоявших у вокзала такси, что-то сказал шоферу и уехал, — других пассажиров в машине не было. Можайцев ничуть не сомневался: шофер такси не был в данном случае случайным, он, конечно, подослан разведкой. Посланец Гюнтера Курца тоже видел, как уехал Шервуд, и ушел к кассам, очевидно, затем, чтобы купить себе обратный билет — он свою миссию выполнил. Что это значило, почему все-таки он прекратил слежку — для Можайцева пока что оставалось тайной. Но размышлять было некогда, следовало действовать, не теряя ни минуты. Можайцев беспокойно осмотрелся и увидел спешащего навстречу Франсуа Леграна. Они быстро свернули за угол, к поджидавшему их автомобилю, в котором находились старший сын Петера Андерсена — силач Рангвальд и незнакомый Можайцеву человек за рулем. Через каких-нибудь полминуты они вчетвером мчались за машиной, увозившей Шервуда. Можайцев коротко объяснил Леграну суть предстоящего им дела и остался весьма доволен тем, что француз в точности выполнил просьбу, с которой он обратился к нему в шифровке: захватил с собою фотоаппарат, магнитофон, оружие.
Ехали уже по крайней мере часа два. Неожиданно в лицо Можайцева пахнул свежий морской воздух, — так и есть, они выехали на берег Бискайского залива, огромного, вечно бурного, штормового. Порывы ветра несли с залива морскую соленую воду, которую Можайцев почувствовал на своих губах. Передняя машина повернула влево и минут через двадцать исчезла во тьме: фары наконец были выключены, очевидно, дальше продвигаться в автомобиле ночью не представлялось возможным. Можайцев и его спутники бесшумно покинули свою автомашину.
Дождь перестал моросить, на небе появились просветы, сквозь которые с трудом пробивался то и дело исчезающий лунный свет. Вокруг расстилались заросли вереска, а вдоль самого берега громоздились песчаные дюны. Кое-где виднелись невысокие холмы с одинокими деревцами на склонах.
Ветер с моря усилился, и через короткое время он превратился в шквал: в заливе разразился шторм.
В темноте Можайцев и его друзья наткнулись на такси, за которым следовали от Морсенса. Ни водителя, ни пассажиров поблизости не оказалось. Куда же они делись?
Взобрались на вершину ближайшего холма, огляделись. Вокруг проступали низкие холмы, поросшие вереском. Слышались вой прибоя да рев ветра… Легран посовещался со своим другом из Морсенса и шепнул Можайцеву:
— Они наверняка отправились в гости к бедняге Жаку, больше некуда, никаких других строений здесь нет.
Легран объяснил, что долгое время в этом глухом месте жил рыбак Жак со своей семьей. Дети подросли, разбрелись, жена умерла, а сам рыбак погиб в заливе и был выброшен волнами неподалеку от домика, в котором прожил всю жизнь. Рыбакам и крестьянам в его кончине чудилось что-то роковое, и никто из них не позарился на домик «бедняги Жака», так и оставшийся с тех пор необитаемым. Легран много раз бывал здесь, хорошо помнил семью рыбака, отлично знал расположение его дома. Видимо, там и назначено кем-то свидание Шервуду, больше тут пристанища нет. Придя к такому заключению, друзья двинулись в дальнейший путь, предстояло пройти не менее двух километров.
Теперь трое друзей молча двигались по еле заметной тропинке вдоль самого морского берега. Спешили.
Можайцев мечтал о том, чтобы застать Шервуда одного: может быть, его не ждут в домике «бедняги Жака» посланцы от Аллена Харвуда, а он сам должен кого-то дожидаться там? Если так, то Можайцев не напрасно тащился сюда за этим американцем. Однако не прошло и полчаса, как стало ясно, что надежда застать Шервуда одного — пустая иллюзия: у входа в дом друзья заметили человека. Незнакомец спокойно прогуливался по ведущей к домику тропинке. По знаку Можайцева Рангвальд притаился поблизости — и за часовым и за входом в дом следовало следить, — а сам Можайцев и Франсуа Легран подошли к строению с противоположной стороны и поднялись на чердак. Ветер рвал верхушки деревьев, росших возле рыбацкого жилища, неистово хлопал полусорванными ветхими ставнями и скрадывал шум шагов.
Легран шел первым. С оружием наготове они проскользнули по чердаку и по винтовой лестнице спустились в небольшую комнатенку, по-видимому, раньше служившую спальней. От основной жилой комнаты ее отделяла легкая, наполовину стеклянная дверь, как тотчас убедились друзья — незапертая.
Из своего темного убежища Можайцев и Легран, оставаясь сами незамеченными, могли видеть все, что делалось в большой комнате. За грубо сколоченным столом, посредине которого стояла керосиновая лампа, сидели двое мужчин. Один из них — Шервуд. Он не снял с себя плаща, в котором добирался сюда, и не сбросил с головы капюшона. Второго Можайцеву и Леграну рассмотреть сначала не удалось: они видели лишь его спину и затылок. Зато каждое слово, сказанное Шервудом или его собеседником, доносилось сюда, в спальню, совершенно отчетливо. Разговаривали по-английски. Франсуа Легран немедленно принялся за дело — фотоаппарат и магнитофон оказались как нельзя кстати.
— Теперь, полагаю, вы не сомневаетесь, что именно мне мистер Аллен Харвуд поручил встретить вас? — спросил Шервуда его собеседник.
— Да, пожалуй, — ответил Шервуд после продолжительного молчания, во время которого он внимательно рассматривал сидящего против него человека. — Однако я не понимаю, почему именно здесь?
— Все объясняется очень просто: во-первых, мистер Харвуд считал личную встречу в столь уединенном месте наиболее целесообразной; во-вторых, подводная лодка не сможет слишком долго болтаться у берега, и основной вопрос должен быть решен мной до появления мистера Харвуда.
— Какой вопрос? — недоверчиво осведомился Шервуд.
— Уверены ли вы, что выполнили задание?
— Да, я сообщил об этом мистеру Харвуду, — казалось, Шервуд не мог понять, чего от него добиваются.
— Вы видели там Карла Функа? — недоверчиво осведомился его собеседник.
— Да. Два дня назад.
— Вы можете дать нам координаты стартовых площадок с установками «М-1»?
— Да, могу.
— Вы точно знаете, что это и есть вольфшанце Карла Функа?
Шервуд промолчал. Его собеседник продолжал допытываться:
— Вы, конечно, знаете, что чиф весьма заинтересован в том, чтобы найти инженера Можайцева?
— Да, мне это известно.
— Вы не заметили там, поблизости от Шольца его бывшего дружка русского инженера Можайцева?
— По моим данным, Можайцева в вольфшанце нет.
— Вот как, — в голосе незнакомца послышалось нескрываемое недоверие. В следующую же минуту он случайно повернулся, и Можайцев инстинктивно отодвинулся в глубь затемненной комнаты: перед ним был Бодо Крюгер, подручный Гюнтера Курца, тот самый человек, который по приказу Функа выслеживал его в Норвегии, а затем вместе с Шольцем напал на него и пытался утащить на немецкую подводную лодку. Теперь Можайцеву всё стало ясно: люди Функа подстроили агенту Харвуда ловушку, заманили его в это пустынное место для того, чтобы расправиться с ним, предварительно выяснив, что именно ему удалось разнюхать, насколько и каким образом он проник в их тайны.
Итак, ясно — Шервуд очутился в ловушке, но ему и в голову, конечно, не приходит, что человек, требующий от него отчета от имени Аллена Харвуда, на самом деле доверенное лицо Карла Функа. Что же делать? На какой-то миг в сердце Можайцева появилась жалостъ к попавшему в западню разведчику, но, вспомнив рассказ Германа Гросса о шпионе и провокаторе Шервуде, он подавил в себе это чувство.
Сейчас основным было не позволить Крюгеру лишить их, Можайцева и Леграна, возможности так или иначе получить от Шервуда сведения о точном местонахождении «волчьего логова». Но как этого добиться? Вырвать Шервуда из рук Крюгера? Каким образом? Если Можайцев рывком распахнет эту легкую дверь и ворвется в большую комнату с криком предупреждения Шервуду, то можно было заранее предвидеть: его расстреляют прежде, чем он сможет сказать хоть слово. Ни Шервуд, ни Крюгер не захотят разбираться, каждый из них примет его за подосланного другим, и оба они дружно изрешетят его пулями. Оставалось ждать, как будут события развиваться дальше, и быть готовым к любым неожиданностям.
Бодо Крюгер продолжал:
— Мистер Харвуд прибудет сюда примерно через час, поэтому нам с вами нельзя терять времени, Шервуд.
— Чего же вы от меня хотите?
— Доказательств того, что задание Прайса вами выполнено, — в голосе Крюгера слышалась неподдельная суровость. — Предъявите мне карты, схемы.
— Зачем?
— Чтобы я мог прийти к определенному выводу… В Москве и в Германии вам не повезло, Шервуд, и я хотел бы быть уверенным, что вам удалось обнаружить стартовые площадки «М-1» с первого же захода. Откровенно говоря, мне в это не очень верится. А если так, то вам придется сегодня же возвратиться в Испанию и продолжать поиски.
Шервуд резко сказал:
— Никому, кроме Харвуда, я не скажу ни слова. Я отчитываюсь только перед ним, тем более что мы с ним скоро увидимся.
Крюгер покачал головой:
— В последнем я не очень-то уверен, — заметил он. — Вы, кажется, ввели нас в заблуждение, Шервуд. Очевидно, дать нам координаты вы просто не в состоянии. — Он вынул из кармана карту и разостлал ее на столе. — Покажите мне, в каком районе Пиренейского полуострова вам удалось найти вольфшанце Функа. — Он встал и зачем-то отошел к окну. Шервуд всем телом подался в его сторону. Крюгер рассмеялся: — Что с вами, Шервуд? Нервы?
— Нет, я просто приготовился прикончить вас, если к тому представится необходимость, — резко сказал Шервуд.
Крюгер опять покачал головой:
— Для разведчика нервы — последнее дело, — дружелюбно заметил он, садясь на прежнее место. — Я же просто хотел убедиться, прошел дождь или нет и как с этим проклятым вихрем, ведь шторм может помешать подводной лодке приблизиться к побережью.
— Я не верю ни одному вашему слову, — со злобой произнес Шервуд.
— Бросьте дурить, я представил вам полномочия, и вы обязаны беспрекословно подчиняться моим приказаниям, как если бы они исходили лично от мистера Аллена Харвуда, — возразил Крюгер.
Но в Шервуде проснулся инстинкт самосохранения. Он с ненавистью взглянул на собеседника и с брезгливой гримасой сказал:
— Не знаю почему, но мне очень хотелось вот сейчас пустить пулю в вас.
Бодо Крюгер примирительно заговорил:
— Послушайте, Шервуд, зачем вы ищете ссоры со мной?
Шервуд презрительно передернул плечами.
— Я не желаю иметь с вами никакого дела, — хмуро сказал он. — Может быть, я и не прав, но ваша назойливость подозрительна. Лучше я подожду мистера Харвуда.
Крюгер снова встал.
— Вам же будет хуже, — почти равнодушно заметил он. — И все же мне ясно: ни карты, на которой было бы отмечено место, где находится пресловутое «волчье логово» с установками «М-1», ни схемы расположения стартовых площадок у вас не имеется.
— Это не ваше дело.
С деланым удивлением Крюгер заметил:
— Я не знаю, какие у вас имеются причины не доверять мне, но я замечаю также, что и о делах инженера Генриха Шольца вы мне не можете сказать ровным счетом ничего. Что вы так пристально смотрите на меня, Шервуд?
— И карты и схемы при мне, — сказал Шервуд, — но вы их не получите. Дело в том, что чиф, посылая меня на разведку в Испанию, предупредил — в дальнейшем иметь по этому делу связь только с ним. Может быть, вы понимаете почему?
— Да, конечно, Уильям Прайс…
— Вы чертовски осведомлены, и это мне не нравится, — не скрывая злобы, протянул Шервуд. Движением руки он смахнул со стола географическую карту.
— В вас будто дьявол вселился! — с наигранным возмущением вскричал Крюгер, наклоняясь затем, чтобы поднять карту. — Чего доброго, вы еще станете стрелять в меня, — он хихикнул, правда, не очень бодро. — Послушайте, Шервуд, прежде чем сюда прибудет мистер Харвуд и мы вместе посмеемся над этим недоразумением, скажите откровенно: вы боитесь меня?
Шервуд расхохотался.
— Я уже сто раз имел возможность разделаться с вами и, право, не понимаю, что удерживает меня.
Крюгер теперь снова сидел прямо перед ним и смотрел на него сурово и злобно.
— Я попрошу чифа применить к вам меры дисциплинарного взыскания, — сухо произнес он. — Мне совершенно непонятно ваше поведение.
— А между тем все очень просто, — с неожиданной усталостью сказал Шервуд. — Откуда я знаю, не подослали ли вас помощники Карла Функа.
— Ах, вот что! Признаться, эта мысль мне не приходила в голову, — улыбнулся Крюгер. — Ну что ж, раз так, пусть чиф сам решает, — он посмотрел на свои наручные часы, — через час он должен быть здесь… Впрочем, если шторм в заливе позволит лодке подойти к берегу.
— Я буду до утра ждать его и до того времени не сойду с места, — заметил Шервуд.
— А потом?
— Человек, который привез меня сюда, — ожидает меня.
— И что же из этого следует?
— Не ваше дело! — буркнул Шервуд.
— А вы не подумали, что и он мог быть подослан к вам Гюнтером Курцем? — злобно и торжествующе шепнул Бодо Крюгер.
— Руки! Поднимите руки! — бешено крикнул Шервуд, вскакивая.
— Пожалуйста, — Крюгер неожиданно бросился на Шервуда и в упор разрядил обойму. Шервуд обмяк и сидел теперь в кресле с залитым кровью лицом, на которое спадал капюшон. Он был мертв.
Крюгер поспешно обыскал труп, вынул из карманов убитого какие-то бумаги.
Можайцев лихорадочно решал, что же следует предпринять в создавшемся положении. Легран с присущим ему хладнокровием «работал»: сделал несколько фотоснимков, записал разговор Крюгера с Шервудом, хотя для чего он им мог пригодиться, пока что было неясно.
Можайцев отчетливо понимал, что не выпустит Бодо Крюгера из ловушки, в которой тот оказался неожиданно для самого себя. Крюгер готовил западню для Шервуда, но попал в нее и сам. Весь вопрос был в том, чтобы выбрать подходящий момент для вступления в эту опасную и кровавую игру.
Крюгер начал было обыскивать труп Шервуда более тщательно, однако, точно о чем-то вспомнив, бросился к выходу, оставив на залитом кровью столе взятые у Шервуда бумаги. Очевидно, он о чем-то хотел условиться со своим помощником, тем, что привез сюда американца. Было ясно, что он сейчас вновь появится здесь и, возможно, захочет куда-нибудь спрятать тело убитого им человека, чтобы оно не бросилось в глаза первому, кто заглянет в это жилище.
Решение пришло мгновенно. Можайцев ворвался в комнату, рванул из кресла тело Шервуда и, подхватив его на руки, отнес за стоявший в сторонке полуразвалившийся диван, служивший, наверно, не одному поколению рыбаков из рода бедняги Жака. Спрятав труп Шервуда, Можайцев надел на себя его плащ и, опустив капюшон, сел в то самое деревянное кресло, в котором только что сидел американец. Франсуа Легран, готовый в любой момент прийти на помощь, притаился за дверью. Послышались шаги, и появился Бодо Крюгер. Он казался чем-то взволнованным. Остановился посредине комнаты, вытер лоб, грубо выругался, проворчал: «Куда его черти унесли?» Рангвальд Андерсен отлично понял свою задачу — стоявшего у домика на страже немца он, видимо, убрал, и это обстоятельство крайне озадачило Крюгера. «Возможно, он вернулся к машине», — проворчал в тревоге. Затем, решив довершить начатый обыск тела убитого им человека, он приблизился к столу, — Можайцев оказался между ним и входной дверью. Из-под капюшона Можайцев незаметно наблюдал за врагом. Он почувствовал в себе беспредельную ненависть к этому субъекту. Шервуда погубили неосторожность и непонимание ситуации, у Можайцева положение было совсем иное.
— Сядьте, Бодо Крюгер! — резко приказал он.
Немец в ужасе отшатнулся от него и схватился за пистолет. Он вообразил, что заговорил убитый Шервуд, да еще назвал его настоящим именем, и это напугало старого гестаповца.
— Оставьте оружие в покое! — резко продолжал Можайцев. — При малейшем движении я убью вас, как вы только что убили Шервуда. Бросьте вашу игрушку, или вы отправитесь вслед за Шервудом. И без кривляний. Ну?
Крюгер попятился было к двери, но заметил там высокую фигуру незнакомого парня, прислонившегося к притолоке, и понял, что на этот раз проиграл.
— Кто вы и что вам от меня надо? — крикнул он, бросая револьвер.
По знаку Можайцева Рангвальд осмотрел одежду немца, проверил содержимое его карманов и лишил трофеев: документы, изъятые у Шервуда, перешли теперь в руки Можайцева. Рангвальд подбросил на ладони отобранный у немца второй пистолет, бельгийский «вальтер», и опустил оружие в свой карман.
Крюгер стоял, озираясь, как затравленный зверь, и не знал, что его ожидает. Собственно говоря, этого пока что не знал никто из присутствующих в доме — ситуация могла измениться в любой момент.
Крюгер опустился на табурет и уставился на столь неожиданно появившегося врага.
— Говорите! — приказал Можайцев и бросил взгляд в сторону занятого своим делом Франсуа Леграна, — он хотел, чтобы его беседа с Крюгером была записана на пленку, это представлялось весьма важным.
— Что я должен говорить? — с недоумением спросил Крюгер.
— О вольфшанце Карла Функа… О том, что вы требовали от Шервуда.
Крюгер в ужасе отпрянул.
— А если я не захочу ничего сказать вам? — спросил он, наглея.
Можайцев тихо рассмеялся, и в этом смехе было столько нечеловеческой злобы, что Крюгер содрогнулся.
— Вы не смеете убивать меня! — ошалело крикнул он.
— Не смею? — Можайцев откинул с лица капюшон. — Подлый пес!
Бодо Крюгер вскочил на ноги и с дрожью, которая сотрясала все его тело, смотрел на Можайцева как на привидение. Он гонялся за этим русским по всей Европе для того, чтобы убить или в лучшем случае схватить и доставить в распоряжение Генриха Шольца и Гюнтера Курца, и вдруг сам очутился в его руках. Вряд ли можно сомневаться, какая участь ожидает Бодо Крюгера в эту ветреную, дождливую ночь на пустынном побережье Франции. Он почувствовал, что силы покидают его, и неожиданно для себя заскулил, как-то по-собачьи лязгая зубами.
— У меня нет настроения слушать ваш вой, — холодно сказал Можайцев. — Я приехал сюда для того, чтобы от Шервуда узнать все, что мне нужно о «волчьем логове» Функа, но вы убили Шервуда и тем самым лишили меня возможности получить от него необходимые сведения. Вот вам и придется заменить Шервуда, сами виноваты. Выкладывайте, да побыстрее.
— Вы отпустите меня? — с надеждой заговорил Крюгер.
— Возможно, сейчас мы это решим… Ваша жизнь в ваших руках. Дайте мне правдивые ответы на некоторые вопросы, и тогда мы посмотрим, что с вами делать. Итак, покажите на вашей карте место расположения убежища Шольца.
Крюгер склонился над картой, ткнул пальцем в точку среди западных предгорий Пиренеев.
— А стартовые площадки?
Крюгер снова показал.
— Они завершены строительством? — спросил Можайцев.
— Да.
— Что они собой представляют?
— Для установок «М-1» вырыты глубокие колодцы, с многослойной системой защиты сверху.
— Какого рода эта защита?
— Несколько стальных плит — каждая весом в двести тонн. Расположенные одна над другой. Расстояние между плитами составляет несколько десятков метров.
— Функ боится ударов сверху?
— Об этом я ничего не знаю.
Отвечая на вопросы Можайцева, Бодо Крюгер дал подробные объяснения о положении дел у Шольца: снаряды изготовлены и в большом количестве доставлены из Западной Германии с заводов Функа, припрятаны в арсеналах, расположенных глубоко под землей; с двигателями и программным устройством обстоит сложнее — тут и с расчетами и с изготовлением экспериментальных экземпляров не ладится. Можайцев особенно интересовался охраной вольфшанце и подступами к нему. Крюгер рассказал, что в распоряжении Гюнтера Курца целый батальон головорезов, бдительно охраняющих запретную зону в горах Испании, что касается подступов к району стартовых площадок, то в этом отношении Крюгер сколько-нибудь ценными сведениями не располагал.
— Готовы ли уже к действию сами установки «М-1»?
— Нет, инженеру Шольцу что-то не удается наладить их. Герр Функ специально приезжал на днях в вольфшанце и остался очень недоволен. Приказал форсировать работы по доведению установок до норм, определенных документацией…
— Которую вы у меня тогда похитили?
— Да. Затем — усилить охрану, убрать обнаруженного нами к тому времени Шервуда и… — Крюгер замялся.
— Что же вы замолчали? Что же еще он приказал? — нетерпеливо спросил Можайцев.
Крюгер преодолел охвативший его страх и почти шепотом сказал:
— Он приказал Гюнтеру Курцу хоть из-под земли вырыть вас и доставить в «волчье логово». Функ опасается задержки и не верит, что Шольц преодолеет трудности с установками в течение ближайших месяцев. Другое дело — вы.
— Я могу удалиться? — неуверенно спросил наконец Бодо Крюгер.
Можайцев не отвечал — он углубился в изучение бумаг Шервуда. Потом поднял голову, с презрением посмотрел на немца.
— Ваши сведения, кажется, совпадают с теми, что удалось достать Шервуду, — заметил он.
— Вы хотели перепроверить данные Шервуда? — с деланым восхищением проговорил Крюгер.
— Нет.
По знаку Можайцева Легран занялся магнитофоном, из-за легкой застекленной двери послышался голос Бодо Крюгера; лента точно воспроизводила то, что он только что рассказывал Можайцеву о вольфшанце Функа.
Крюгер в смятении схватился за голову.
— Майн готт! Вы хотите погубить меня, — застонал он. — Если Карл Функ узнает — он уничтожит меня!
— Безусловно, — хладнокровно согласился Можайцев. — Но Карл Функ ничего не узнает, если вы будете благоразумны.
— Чего еще хотите вы от меня? — растерянно спросил Крюгер.
Можайцев молчал, размышляя.
— Что я должен сделать? — вскричал Крюгер в отчаянии.
— Уничтожить стартовые площадки с «М-1», а заодно и инженера Шольца, — спокойно сказал Можайцев.
— Что! Но это же немыслимо!
— Перестаньте трястись! — холодно сказал Можайцев. — Судьба «логова» решена — оно будет уничтожено, и меня вовсе не интересует ваше мнение о возможности выполнения этой операции. Я дал клятву убить предателя Шольца, а установки «М-1» уничтожить, и я выполню свою клятву. Вы должны помочь мне. Ведь вы в вольфшанце свой человек.
— А если я откажусь?
— Вы останетесь лежать здесь рядышком с Шервудом.
— А если я выдам вас… после?
— Когда я окажусь там, в «волчьем логове»? Тогда вы погибнете несколько позднее, и не от моей руки, но смерть ваша от того легче не будет, скорее наоборот, — ни Функ, ни Курц шутить не станут, они разделаются с вами как с предателем. Мои друзья вручат Функу ленту с записью нашей беседы, и этого будет достаточно.
Помолчали.
— Пора кончать, — заговорил Можайцев. — Последний раз спрашиваю: согласны ли за то, что я сохраню сегодня вашу жизнь, помочь мне уничтожить вольфшанце Карла Функа? Говорите громко, Бодо Крюгер, ваше обязательство будет записано на магнитофонную ленту. — Он встал, сбросил с себя плащ Шервуда. — Даю вам на ответ ровно одну минуту, — Можайцев посмотрел на свои часы. — Решайте скорее, Бодо Крюгер!
Крюгер отчетливо понял: конец. Он в страхе отшатнулся от Можайцева и почти выкрикнул:
— Согласен… Я согласен помочь вам!
— Вы выполните любое приказание, которое я дам вам, когда мы с вами встретимся в вольфшанце Функа?
— Да, да, любое, клянусь! Я могу уйти?
— Почему вы так торопитесь расстаться со мной? — насмешливо осведомился Можайцев. — Вам придется еще немного побыть наедине с убитым вами американцем. Я с моими друзьями уеду отсюда первым.
— В таком случае я погиб, — произнес Крюгер с отчаянием. — Они убьют меня, если застанут здесь. А не пройдет и полчаса, как они придут сюда.
— Кто придет?
— Люди Аллена Харвуда.
Заметив недоверие в глазах Можайцева, Крюгер пояснил:
— Аллен Харвуд действительно назначил в этом месте встречу Шервуду. Нам с Курцем пришлось лишь перенести указанный в полученном Шервуде письме час встречи на более раннее время суток, чтобы перехватить его здесь и по крайней мере не допустить свидания Харвуда с живым Шервудом.
— Понятно. — Можайцев бросил на немца насмешливый взгляд. — Но вы не все предусмотрели, Бодо Крюгер, и сами попали в капкан. — Он немного подумал, сказал озабоченно: — Впрочем, я вовсе не заинтересован в том, чтоб Харвуд захватил вас здесь. Можете убираться отсюда вслед за мной.
Вместе с Леграном и молодым Андерсеном Можайцев покинул жилище «бедняги Жака». Шли молча, спешили. Тропинка вилась среди невысоких, поросших вереском холмов возле самого берега Бискайского залива. В предрассветных сумерках свинцово-серые волны с шумом лизали песчаные дюны. Где-то там, в этих свинцовых водах, шла сюда подводная лодка, посланная Алленом Харвудом. Через несколько секунд машина мчала их по направлению к Морсенсу.
Можайцев не сомневался: Крюгер не станет ждать появления американцев, сумеет ускользнуть от них. Сегодня этому мерзавцу все-таки повезло: в интересах дела Можайцев отказался от мысли пристрелить его; по тем же и даже более важным соображениям Можайцев не мог и предать его в руки Аллена Харвуда.
Уже рассвело, когда впереди показались домики Морсенса.
— Мы как раз успели к поезду, — сказал Легран. — Ты поедешь ко мне, а там решим, что будем делать дальше.
Можайцев с благодарностью пожал другу руку.
Проклятые Горы, горный массив Маладетта, — Можайцеву раньше не приходилось даже слышать о них. Однако судьба бывает с причудами, и совершенно неожиданно Можайцеву пришлось очутиться в самом центре Проклятых Гор. Вот уже несколько дней он имел возможность любоваться дикими и неприветливыми хребтами, покрытыми вечными снегами. Под лучами солнца снежные поля сверкали миллиардами искр, ослепительно ярких, зеленых, фиолетовых. В предвечерние часы, когда дневное светило скрывалось за вершинами Пиренеев, там, в Испании, снежное покрывало становилось синим. Лишь с самых высоких пиков еще долго во все стороны било пламя уходящего на запад солнца и будто плавило тяжелый снежный покров гор.
Обсерватория профессора Леграна приютилась на склоне Проклятых Гор, и с нее можно было не только успешно наблюдать за далекими звездными мирами, но и за значительным участком бассейна реки Гаронны, протекающей по юго-западу Франции.
Итак, одна задача, которая до сих пор представлялась не только важнейшей, но и чуть ли не единственной — выяснить точное местонахождение Шольца с установками «М-1» — была решена, но оказалось, что главные заботы и трудности еще впереди. Теперь на первый план встала новая проблема: как лучше всего к нему можно подобраться, с какой стороны, каким путем? Ничего внятного не смог сказать об этом и Бодо Крюгер, следовательно, приходилось додумываться самим. Было известно, что предстоит преодолеть бдительность охраны, — а ее там несколько рот боевого состава. Местность горная, труднопроходимая, незнакомая и к тому же объявленная запретной зоной. В этих условиях вряд ли возможно незаметно подобраться к району стартовых площадок, к заводам, производящим химическое топливо для двигателей, к мастерским, в которых собираются установки «М-1». Проникнуть в вольфшанце почти невозможно. Шервуд выдвигал вариант воздушной операции, однако, судя по изъятым у него документам, и он таил в себе такого рода препятствия, преодолеть которые Можайцеву и его друзьям, во всяком случае, было не по плечу: вся зона прикрывалась сетью радаров и батарей противовоздушной обороны; зенитные пушки, пулеметы, ракеты установлены чуть ли не на каждой скале, у каждого горного прохода. По-видимому, Карл Функ отлично понимал, что ему следует опасаться нападения только с воздуха, и, соответственно, принял надлежащие меры предосторожности. В течение нескольких дней Можайцев, Франсуа Легран и их юный товарищ — Рангвальд Андерсен, так кстати оказавшийся во Франции, изучали материалы, доставшиеся им в наследство от Шервуда, и с каждым днем приходили ко все более безотрадным выводам.
— Я не знаю, как мы можем проникнуть туда и уничтожить это «логово», — первым высказал свои опасения Рангвальд.
Легран молчал. Ему тоже эта задача представлялась почти невыполнимой, но он не спешил с окончательным решением, тем более что отлично знал: Можайцев не отступит.
Рангвальд продолжал мечтательно:
— «Волчье логово» Карла Функа — в центре гор… Вот если бы оно находилось где-нибудь поблизости от моря, другое дело. — Он, должно быть, вспоминал при этом родные норвежские фиорды и затаенно улыбался. — Мы подошли бы с моря… — Рангвальд говорил что-то еще, но Франсуа Легран уже не слушал его — у него появилась идея, над которой следовало основательно подумать. Черт возьми, как это не пришло ему в голову сразу: если нет подступов по морю и трудны подходы по суше и с воздуха, то по крайней мере теоретически остается еще одна возможность — пробраться к Шольцу под землей. После обстоятельного обсуждения именно этот вариант был признан наиболее перспективным. Отсюда, от обсерватории, во главе которой уже много лет стоял профессор-астроном Легран, отец инженера Франсуа Леграна, и следовало начать поиски путей-дорог, ведущих к запретной зоне на той стороне границы, к району стартовых площадок с установками «М-1». В варианте, который предложил Франсуа, не было ничего нереального, фантастического. Каждому геологу хорошо известно, что предгорье по обеим сторонам Пиренейского хребта изобилует провалами в земной коре, пещерами и пропастями, многие из которых приобрели большую славу — в одних открыты настенные рисунки, сделанные рукой древнейшего человека, в других обнаружены подземные сады сталактитов и сталагмитов, свисающих с потолка или высоко поднимающихся с неровного пола. В местности от Средиземного моря на юге до Бискайского залива на севере открыто великое множество глубочайших пропастей, таких, как Пьерр-Сон-Мартен, Хен-Морт, Гуфр-Мартель, обширных пещер: Гаргас, Лябастид, Кажир, Сигалер, Эспаррос… Но еще большее количество их, наверное, пока что никому не ведомо. Детство Франсуа Леграна прошло в этих краях, много дней и ночей провел он под землей, удивляясь, восхищаясь, мужая в опасностях. Вот почему мысль о «подземном варианте» показалась ему ценной.
В доме Марины Нарежной Тимура Рахитова встречали неплохо. Дед Марины, Ефим Саулыч, увидев Тимура еще издали, кричал сильным басом:
— Эмилия! Готовься, молодой человек идет.
Ефим Саулыч начинал выводить рулады из какой-нибудь оперы, у него поднималось настроение: намечалась компания, хоть и не ахти какая, но все же, — долгую жизнь он провел на сцене, выступая в ряде театров, и к людям привык, и к шуму привык, и когда пришлось уйти на покой, ему иногда бывало не по себе от вынужденного одиночества. Многие прежние дружки забыли к нему пути-дорожки. Но была и другая причина одиночества: сын бывшего оперного артиста инженер Нарежный Семен оказался подлинным виртуозом в математике и инженерном искусстве высокого класса. Он что-то такое не то конструировал, не то строил — Ефим Саулыч определенно не знал и точной информации от сына не добивался: если уж работа у него секретная, то и незачем о ней выспрашивать. Ефим Саулыч вынужден был примириться и с желанием сына ограничить визиты в их дом людей посторонних, он понимал, что так надо и тут уж ничего не поделаешь: особый характер работы инженера Нарежного неизбежно был связан с некоторыми вполне объяснимыми неудобствами. Но от сознания необходимости вести замкнутый образ жизни старому артисту легче не было. Вот почему он всегда оживлялся при виде Тимура Рахитова: «Эмилия, готовься, молодой человек идет!» Это была команда жене-старушке накрывать на стол.
Несмотря на радушие хлебосольного старика, Тимур чувствовал, что в этом доме, в этой семье ему как-то не по себе. Сначала его приводили в недоумение никому, на его взгляд, не нужные, витиевато выполненные на бронзовой пластинке фамилия, имя и отчество старика: Пищик-Нарежный Е.С. Эта начищенная до блеска визитная карточка неизвестно зачем красовалась не только на входной двери городской квартиры Нарежных, но и на столбике в глубине двора на подмосковной даче. Тимуру это проявление старческого тщеславия было непонятно, ведь он отлично знал — и там и там подлинным хозяином был Семен Нарежный — таинственная личность, отец Марины, о котором она почему-то не любила говорить. И гости — и в квартире, и на даче — бывали под стать хозяину, личности знаменитые и таинственные — непосредственный руководитель Семена Нарежного инженер Ландышев, профессор Ясный, физик-атомник и некоторые другие люди. Если не считать злосчастной бронзовой пластинки, то на первых порах Тимура ничего не смущало, у Нарежных он был своим человеком как друг Марины. Он хорошо видел, что в доме Нарежных к нему относятся с открытой душой. Однако с некоторого времени он чувствовал себя неважно всякий раз, как только приходил к Нарежным: ему казалось — и с каждым днем все сильнее — что их доверия он не заслуживает, что если быть до конца честным, — то следует признаться: он обманывает их для того, чтобы они не закрыли перед ним дверь и, самое главное, — чтобы не потерять Марину. Он искренне и давно любил эту девушку. Между ними все было договорено: через год, как только она окончит университет, они поженятся. Тимур пытался ускорить события, но Марина умела быть твердой. Он мог сколько угодно ругать себя за то, что слабовольно согласился на отсрочку женитьбы на Марине, — сейчас это нисколько не помогало ему, наоборот, лишь усложняло его положение у Нарежных и увеличивало охватившее Тимура смятение. Он чувствовал, что с каждым днем запутывается все больше, и ничего не мог с собой поделать.
Это началось с того дня, когда они с Мариной видели, как в квартиру Рахитова приезжала Ирина Петровна, и установили, что она знакома с инженером Егоровым. Тимур отчетливо понял: именно Ирина Петровна сумела каким-то образом заставить отца поселить у себя Егорова. Кто они, что за люди? Почему отец пошел на этот необычный для него шаг? Уж одно это было подозрительно и инстинктивно настораживало Тимура. Сам не зная почему, он постарался не вести на эту тему разговоров с Мариной. Марина, должно быть, забыла и об Ирине Петровне, и о встрече тогда, на улице. Егоров куда-то переехал, снял комнату, можно было с облегчением вздохнуть. Но успокоения не приходило: возможно, отец в чем-то замешан, и в таком случае не играло никакой роли, где проживал Егоров. Тимур пытался уверить себя в излишней мнительности, в том, что, по сути, нет никаких оснований для тревог и беспокойства, но жизнь упорно не давала ему возможности обрести утерянное спокойствие. Почему все-таки ни Рахитов, ни Егоров не говорили, кто такая Ирина Петровна? Почему Егоров скрывал свое знакомство с этой женщиной? Откуда она знает Егорова? Зачем втерлась в семью Рахитова? По какой причине внезапно прекратила свои визиты? Почему она приходила для встречи с Егоровым тайком? Чего или кого она боялась? Эти вопросы не давали покоя Тимуру. Он раздумывал — не стоит ли поговорить об этом откровенно с отцом, но неизменно приходил к отрицательному выводу: если и в самом деле тот что-то скрывает и от него и от жены, то конечно же правды от него ждать трудно. Было и другое, что останавливало Тимура: в нем неожиданно возникало ощущение смертельного ужаса — а вдруг он окажется виновником чего-то страшного, что разобьет и семью, и жизнь отца, и его, Тимура, судьбу… Нет, нет, все, что угодно, только не это! Так разговора с отцом и не получилось. А к старым вопросам прибавлялись новые…
В Центральном парке культуры и отдыха имени Горького была устроена выставка, на которой демонстрировался очередной космический корабль, возвратившийся из полета на Луну. Почти случайно, вместе с товарищами по аспирантуре, Тимур очутился на этой выставке. Народу было полно. Неожиданно Тимур заметил Ирину Петровну: вооружившись блокнотом, широко раскрывая застывшие в изумлении красивые глаза, она пробиралась поближе к стендам. Ирина Петровна что-то чиркала в блокнотике, переходила с места на место, Тимур незаметно следовал за ней, — вот она, тайна, в двух шагах от него.
Они продирались сквозь толпу, когда Тимур неожиданно заметил инженера Егорова с его большим, рыхлым лицом, с аккуратно подстриженной рыжей бородой, с очками в золотой оправе. Егоров и Ирина Петровна столкнулись нос к носу и разошлись, не сказав друг другу ни слова, — они сделали вид, что незнакомы. Что же это значит? И ведь с ними, этими подозрительными людьми как-то, чем-то, какими-то узами связан его, Тимура, отец!
Откуда только взялась в нем изобретательность! По-видимому, иногда помогает отчаяние. Во всяком случае, Тимур сумел уговорить работника милиции, не на выставке, а у выхода с территории парка, под надуманным предлогом остановить молодую женщину, которую он знал под именем Ирины Петровны, и проверить ее документы. Так он получил первый ответ на свои многочисленные вопросы: Ирэн Грант, иностранка.
Тимур боязливо догадывался об этом и раньше, теперь его опасения подтвердились. Он знал, что следует сделать, чтобы положить конец своим сомнениям, — надо было пойти в Комитет госбезопасности и рассказать обо всем, что его мучило. Но он не пошел в КГБ, у него не хватило смелости, гражданского мужества — по-прежнему боялся погубить жизнь отца и свою судьбу, свою любовь. У Тимура, совершенно для него неожиданно, возникло непроходящее ощущение, что он трус и подлец, что, оправдывая свою слабость любовью, он нарушил человеческий свой долг; самому себе он теперь казался ничтожеством. Тимур не находил себе места. Он метался и не видел выхода, а разрубить узел одним ударом у него не хватало силы воли.
И все же настал час, когда побывать в Комитете госбезопасности пришлось. Этому предшествовало одно событие.
Узнав, кто такая на самом деле Ирина Петровна, Тимур пришел в состояние того внутреннего замешательства, при котором иногда теряется возможность следить за своими поступками. Отнюдь не оставив намерения поговорить с отцом, он теперь размышлял и о другом: надо «поймать» эту золотоволосую гадину — Ирэн Грант и заставить ее рассказать, что связывало ее с Рахитовым-старшим, и уж после этой беседы решать, как быть дальше. Возможно, и на этот раз Тимур занимался самообманом, но, как бы то ни было, он стал следить за Ирэн Грант в надежде заполучить тот самый «подходящий момент», на который так рассчитывал. Так однажды он незаметно проследовал за ней до подмосковной дачи.
Тимур протолкался в окрестностях до самого вечера. Лежал среди зарослей орешника и бузины и пытался представить себе, как будет выглядеть его предстоящее свидание со шпионкой — он почему-то ничуть не сомневался, что она, конечно, орудует у нас по поручению иностранной разведки. Когда пали светлые сумерки, он направился к даче. Затаив дыхание, осторожно продвигался к калитке. На веранде скрипнула дверь, кто-то спускался по ступенькам в сад. Тимур замер на месте: она тут не одна, эта мысль почему-то не приходила ему раньше в голову. Тимур вовремя притаился за деревом — покинувший дачу человек не заметил его. Это был высокий мужчина в форме полковника Советской армии. Он прошел совсем рядом с Тимуром.
Теперь открыть калитку и по посыпанной песочком тропинке отправиться к мисс Грант? Но что здесь делал полковник? У него было тут свидание с представителем иностранной разведки — следовательно, он тоже шпион, чужеземный лазутчик? За полковником надо проследить, — кто он и куда направляется.
Они сели в один и тот же вагон электрички. Тимур размышлял над тем, что он должен сделать, чтобы не упустить в Москве этого подозрительного человека. Поезд остановился, незнакомец вышел из вагона и, совершенно неожиданно для Тимура, прошел к доске расписания движения дальних поездов, затем отошел к сторонке и, найдя место на скамейке, уселся с газетой. Время шло, уходили и приходили поезда, толпы людей текли во всех направлениях, однако полковник оставался на месте. Что же предпринять? Прибегнуть к помощи милиции, чтобы установить личность незнакомца? Но на этот раз такая операция, скорее всего, не удастся — предстояло потребовать документы не у раскрашенной дамочки, а у полковника. Да и чем мог бы мотивировать свою странную просьбу Тимур работникам милиции? Подозрительной историей об Ирэн Грант, в которой тотчас запутался бы и сам? Нет, так действовать нельзя.
Пока Тимур думал да гадал, стрелки часов на башне вокзала подошли к полночи. И тогда случилось то, чего Тимур больше всего боялся, — неожиданность, к которой он абсолютно не был готов. Незнакомец стремительно ринулся на перрон и в самый последний момент вскочил на подножку поезда дальнего следования. Тимур видел, как он, оглядываясь, протянул проводнику железнодорожный билет. Поезд ушел в Ленинград. Тимур остался на платформе. Его провели как мальчишку. Злой и растерянный, дотащился он до своей квартиры на Кутузовском проспекте — она встретила его на этот раз не тишиной и покоем, а какой-то угнетающей тревожной пустотой. Родители находились на даче.
Он опустился в кресло у письменного стола, уронил голову на руки. Думать было не о чем — все давно передумано. Мрачное отчаяние овладело им. Что же теперь делать? Где-то там, с каждой минутой удаляясь от Москвы, мчится скорый поезд, увозя подозрительного пассажира. А Тимур за это время лишь переместился с вокзала домой, только и всего! В эти минуты он презирал себя.
Трудно сказать, сколько времени просидел он так. Потом подошел к телефону и вызвал такси.
Автомобиль стремительно мчался к аэропорту Шереметьево — Тимур решил не отступать. Реактивному «ТУ-104», для того чтобы достичь Ленинграда, потребуется всего один час лёта. Только бы удалось достать билет на самолет. Билет Тимур приобрел, на его счастье несколько свободных мест имелось.
Он первым ринулся к трапу, когда «ТУ-104» наконец замер перед зданием аэропорта в Ленинград: Тимур поспешил на Московский вокзал, чтобы успеть встретить поезд и убедиться, что его полковник не сошел где-нибудь в пути.
Все оказалось в порядке — он увидел его выходящим из вагона, на груди сверкали планки орденских ленточек — целый набор.
Гражданин неспешно отправился в ресторан, часа два проторчал там, потом шатался по городу, отдыхал в сквериках, а после обеда пошел в Эрмитаж. Тимур как тень следовал за ним, он отлично понимал — одно из двух: или этот человек ищет с кем-то свидания вот так, как бы ненароком, или тянет до вечера. Последнее предположение оказалось правильным. С наступлением сумерек незнакомец пересек Дворцовый мост, повернул налево и углубился в лабиринт улиц Васильевского острова. Шел степенно, медленно, как бы прогуливаясь. Так он, а за ним и Тимур, добрались наконец до места, которое когда-то называлось «остров Голодай». Было уже совершенно темно.
Незнакомец вдруг свернул в обширный двор какого-то дома, проскользнул вдоль стены и юркнул в одно из парадных. Подобравшийся вслед за ним к открытой двери Тимур остановился и прислушался, но нет, опасаться было нечего — поспешные шаги слышались выше — человек быстро поднимался по темной лестнице.
Тимур осторожно, стараясь оставаться не замеченным «полковником», медленно поднимался по лестнице — шел, когда шел тот, замирал на месте, как только останавливался тот. На одной из площадок незнакомец затих, позвонил. Послышался тихий женский голос, о чем-то спросили, но дверь не открывали. Незнакомец ответил. Тимур уловил фразу: «Я от отца Геронтия».
Убедившись, что преследуемый им человек скрылся в квартире, запомнив номер квартиры, Тимур спустился этажом ниже и уселся на подоконнике.
Так он просидел, ожидая, ровно тридцать минут. Ночь стояла безлунная, покой не нарушался ничем. Но вот в ночной тиши прошумел мотор автомашины и замер за углом, совсем рядом. И одновременно наверху, в той квартире открылась дверь, послышались шаги — человек спускался. Тимур соскользнул с подоконника, опрометью бросился вниз, выскочил во двор. Теперь надо было куда-то спрятаться, пропустить «полковника» вперед и идти вслед за ним. Тимур так и сделал, — притаившись за клумбой, подождал, пока интересовавший его гражданин вышел из подъезда и направился к автомобилю. Тимур крался почти рядом, маскируясь зарослями акаций. Но, однако, что за дьявол! Это же совсем другой человек! При свете электрических лампочек, горевших у подъездов, он хорошо рассмотрел шедшего впереди человека — тонкогубый, костлявый старик с аскетически худой вытянутой физиономией. Старик дошел до угла, и там сразу зашумел мотор автомашины. Тимур хотел уже повернуть обратно, но в эту самую минуту старик неожиданно повернулся и метнул на него ненавидящий взгляд. И в тот же миг страшная тяжесть обрушилась сзади на Тимура, он почувствовал удар в голову и потерял сознание.
Очнулся Тимур в небольшой комнате. В открытое окно било солнце, у окна стоял какой-то человек в белом халате. Тимур пытался догадаться, где он, — впрочем, это он понял довольно скоро, как только обнаружил, что голова его основательно забинтована, и вспомнил шаг за шагом все, что случилось с ним по приезде в Ленинград. Что же произошло с ним, какую еще мальчишескую оплошность он допустил? Постепенно он, кажется, понял в чем дело, понял, как всегда, слишком поздно.
Его подвело отсутствие осторожности. Увлекшись наблюдением, Тимур ни разу не оглянулся и не видел настигавшего его второго человека, того, за кем он последовал сюда, в Ленинград. Но старик-то отлично знал, как обстоит дело, и не хотел вести за собой Тимура и дальше: там, на углу, он неожиданно остановился и подал знак следовавшему за Тимуром своему сообщнику. Тогда Тимур не имел времени ни для того, чтобы удивиться странному жесту старика, ни чтобы осмыслить его — он упал без чувств от нанесенного ему удара. Скорее всего, они отнюдь не были уверены в том, что Тимур не какой-нибудь обыкновенный грабитель, задумавший разделаться со стариком ночью, в безлюдье отдаленного района большого города. Тимур был почему-то уверен, что все обстояло именно так, но сейчас его беспокоило другое: человек в белом халате, видимо — и это вполне естественно, — захочет выяснить, что же случилось с ним той ночью, как отвечать на его вопросы? Сказать правду — значило бы начать с Ирэн Грант, с Егорова — при одной мысли об этом Тимуру становилось страшно; сказать, что встретился случайно на вокзале с человеком, показавшимся подозрительным, решил проследить за ним и вот… Но, во-первых, Тимур уже вышел из возраста, в котором играют в шпионов, во-вторых, такой рассказ выглядел бы весьма неубедительным и привлек бы к нему, к Тимуру, внимание соответствующих органов, чего следовало избегать любой ценой. Надо придумать что-нибудь другое.
Человек в белом халате время от времени бросал на Тимура взгляды, по-видимому, ожидая, когда тот придет в себя. Потом подошел к койке, на которой лежал юноша, сказал полушутливо:
— Ну, ну, открывайте глаза, я же вижу — очнулись.
— Где я? — спросил Тимур.
— В больнице.
Посетитель оказался представителем милиции. Он объяснял, что Тимура рано утром нашли дворники, вышедшие убирать улицы. Представитель милиции поинтересовался обстоятельствами происшествия. Тимур ответил, что ему, собственно, ничего не известно, он не видел, кто его ударил, чем ударил, и понятия не имеет, зачем или за что с ним разделались таким образом. Следователь с явным недоверием посмотрел на пострадавшего.
— Попытки ограбления не установлено — и деньги, и документы остались при вас, — сказал он неодобрительно. — Случаев хулиганства в ту ночь там не зарегистрировано.
Тимур молчал.
— С какой целью вы прибыли в Ленинград? — допытывался следователь.
— У меня выдался свободный день, захотел посмотреть….
— Почему вы поздно ночью очутились в столь отдаленном районе? Вы знаете кого-нибудь из проживающих там?
— Я ходил, осматривал…
— Но в том районе, где вас обнаружили, нет никаких исторических памятников.
— При чем здесь исторические памятники? Скажите, товарищ из милиции, я подвергся нападению хулиганов, или, может быть, это я на кого-то напал? — Тимур рассердился, оснований к подобному допросу он не видел: как-никак, жертва-то он!
— Хулиганов?.. — следователь с сомнением покачал головой. — В этом происшествии с вами много непонятного, — признался он, — а вы не хотите помочь нам.
— Я хочу уехать в Москву, сегодня же, — сказал Тимур вместо ответа.
— Вам необходимо полежать в больнице. Врачи не выпишут вас в таком состоянии.
— Буду лежать дома, — решительно, с некоторым озлоблением произнес Тимур. — Там меня по крайней мере не будут в чем-то подозревать.
Расстались недружелюбно. «Черт возьми, он не поверил ни одному моему слову», — с тревогой размышлял Тимур. В тот же день он возвратился домой. О поездке в Ленинград он не сказал никому ни слова, а повязку на голове объяснил столкновением с группой хулиганов. Он с облегчением надеялся, что о случившемся с ним в Ленинграде можно забыть, но жестоко ошибся, — не прошло и двух недель, как он в этом убедился.
При очередном визите Тимура Ефим Саулыч Пищик-Нарежный не взывал к Эмилии и не сообщил ей заблаговременно, что «молодой человек идет», — он занимался с гостем. Тимур этому обстоятельству обрадовался, — можно без помех побыть с Мариной. Девушка встретила его на веранде, предложила пройти в сад и сесть за стол, но Тимур не спешил, наедине с ней было куда приятнее. Он снова осторожно завел речь о необходимости соединить их судьбы, и как можно скорее. Марина схватила Тимура за руки и, счастливая, оживленная, потянула его за собой. Однако на последней ступеньке веранды он инстинктивно остановился и посмотрел вдоль дорожки, уходящей в глубь сада: из-за поворота показались чем-то взволнованный Ефим Саулыч и человек, при виде которого Тимур отшатнулся назад, — это был тот самый старик, встреча с которым в Ленинграде чуть не стоила ему жизни. Тимур повернулся и почти бегом достиг калитки, — он уходил. Марина с тревогой бежала за ним, пытаясь догадаться, почему он так внезапно всполошился.
Не поднимая на нее глаз, Тимур заговорил растерянно:
— Я вспомнил… Мне необходимо сейчас быть дома… Отец просил, он будет ждать меня. Я позвоню тебе завтра, — повернулся и быстро зашагал по дорожке прочь от дачи Нарежных. В его словах не было ни правды, ни искренности — уж ее-то он обмануть не мог! Марина стояла у калитки ошеломленная. Что случилось? Ведь должно же было что-то случиться, чтобы он, ее Тимур, повел себя так странно. Что же произошло? Разве сегодня здесь было не так, как обычно? Она машинально повернулась — к ней подходил дедушка Ефим в сопровождении заморского гостя, старого, с улыбкой на длинном, изборожденном продольными морщинами лице.
Она упорно размышляла, вспоминала каждое слово Тимура, жест… Вот она тащит его, а он и не думает упираться, им весело… вот они уже на последней ступеньке веранды, и тут что-то случилось. Она вспомнила: Тимур бросил взгляд вдоль садовой дорожки, взгляд какой-то необычный для него, испуганно-настороженный, и тотчас страшно растерялся, испугался, бросился бежать к калитке, как если бы хотел скрыться от кого-то, с кем совершенно неожиданно встретился. Там, на садовой дорожке, были дедушка и его гость, лишь на днях приехавший в Советский Союз из-за границы. Так от кого же из них в такой панике скрылся Тимур? Конечно, не от дедушки. Но и этого старика-иностранца ему бояться нечего, смешно даже! Тем более что он с ним вообще не мог быть знаком. Так в чем же дело? И чем больше Марина думала, тем сильнее ею овладевала гнетущая тоска, — складывалось какое-то предчувствие: нет, то, что только что произошло здесь, — не просто странный эпизод, а нечто значительное и страшное, такое, что может перевернуть ее жизнь, надежды.
Она упорно размышляла, вспоминала каждое слово, каждый жест Тимура и неожиданно поняла, что уже давно между ними легла какая-то тайна, что-то опасное. Марина пыталась решить для себя важный вопрос — имеет ли она право держать свои сомнения при себе? Но, немного успокоившись, она решила, что, собственно, ничего зазорного не будет, если она обратится за советом к человеку, о котором от отца слышала исключительно хорошее. Вскоре она с бьющимся сердцем входила в кабинет полковника Соколова.
Тимуру позвонили по телефону домой и очень вежливо попросили к такому-то часу быть в здании на площади Дзержинского. Густобровый, сероглазый мужчина встретил его благожелательно, назвал себя — полковник Соколов. Тимур занял место в кресле у письменного стола и почти успокоился.
— Нам надо поговорить с вами, — сказал полковник.
— Да, да, пожалуйста, — Тимур искренне не понимал, о чем, собственно, могут тут беседовать с ним.
— Наш разговор не следует разглашать, — продолжал полковник Соколов.
— Конечно, я понимаю, — с живостью согласился Тимур.
В кабинете появился новый человек, при виде которого Тимуру Рахитову стало жарко: это был тот самый работник милиции, с которым он так неласково держал себя в ленинградской больнице.
— Капитан Пчелин, — представил вошедшего Соколов. — Вы, кажется, уже встречались?
Тимур молча кивнул, — в горле неожиданно пересохло.
— К сожалению, мы вынуждены вернуться к теме вашей беседы с капитаном Пчелиным, — несколько сухо продолжал Соколов. — Итак, почему вы не захотели сказать капитану Пчелину правду?
Тимур молчал.
Полковник Соколов попросил объяснить, зачем он приезжал в Ленинград, почему очутился, да еще в такой поздний час, в отдаленном районе. Тимур слово в слово повторил то, что ранее говорил Пчелину.
Он был деликатен, этот полковник-чекист: не прервал Тимура и не заявил ему прямо в лицо, что он здесь попросту врет.
Тимур ждал, что будет дальше.
— Вы украдкой шли за стариком, следили за ним… Вы знаете, кто он, его имя?
— Нет, не знаю. Я вовсе не следил за ним, — с подчеркнутой искренностью ответил Тимур.
— Вы следили за ним, может быть, по ошибке, но именно следили, — резко сказал Соколов, — зачем, должна же быть какая-то причина? Почему вы не сказали об этом капитану Пчелину и не хотите сказать сейчас здесь? — Тимур упорно молчал. — Допускаю, вы шли за ним по ошибке, но ведь на углу, когда он неожиданно для вас обернулся и подал знак, по которому вас оглушили, вы же отлично рассмотрели его, — почему же и об этом вы ничего не сказали? Почему вы так ведете себя, Тимур Рахитов? Объясните нам.
«Они отлично знали, как в действительности обстояло дело там, в Лешшграде, — дошло до сознания Тимура. — Что же еще им известно?» Он почувствовал, что во всем этом действительно кроется какая-то тайна, и пытался поскорее определить линию своего поведения в этой рискованной для него беседе.
— Я не совершил никакого преступления, — с деланой обидчивостью заметил он.
Полковник Соколов спокойно сказал:
— Если бы вы совершили преступление — с вами поступили бы иначе, вами занимался бы наш советский суд… Поймите, мы заинтересованы в том, чтобы помочь вам выпутаться из сложного положения, в котором вы, кажется, оказались. Я хочу, чтобы до вас дошло: речь идет не о том, чтобы вы нам оказали помощь и чем-то рисковали для нас — хотя это и является вашим гражданским долгом, — речь идет о том, чтобы помочь вам, а по моему твердому убеждению, вы, товарищ Рахитов, в нашей помощи нуждаетесь. Так не отказывайтесь же от нее.
— Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь, — пожал плечами Тимур. — Я ничего не знаю, понятия не имею, кто тот старик, и никогда с ним не встречался.
— В таком случае объясните нам, почему же при виде его вы сбежали с дачи Нарежных вчера? — Соколов внимательно наблюдал за своим собеседником.
Стало быть, им откуда-то известно и это, — Тимур ссутулился и еще больше замкнулся: нет, он не даст им поймать себя!
— Я не встречался с ним у Нарежных, — угрюмо буркнул он.
— Вы сбежали при виде его, — уточнил полковник Соколов. — Почему же вы испугались его? Ведь это ему следовало пугаться, завидя вас, а получилось наоборот. В чем же дело, товарищ Рахитов?
Тимур размышлял. Теперь было ясно — если он будет продолжать свое, ему все равно не поверят. Спасительная мысль пришла почти мгновенно. Притворившись крайне смущенным, он, заикаясь, еле выговорил:
— Хорошо, я скажу откровенно… Только прошу, товарищ полковник… Мне стыдно, если правду узнает одна девушка.
— Марина Нарежная?
— Да. Она будет презирать меня, а я люблю ее, — Тимур опустил голову.
— Мы слушаем вас, — напомнил Соколов.
— Я пришел туда… Меня интересовал другой человек, он был одет в форму советского полковника… Он сказал: «Я от отца Геронтия», — и ему открыли дверь, — сбивчиво объяснял Тимур Рахитов, холодея при мысли, что ему могут не поверить и на этот раз, и боясь, что вот сейчас он может случайно проговориться насчет Ирэн Грант — и тогда придется рассказать все-все, а этого он не хотел, не мог…
— Он сказал: «Я от отца Геронтия», — и ему открыли дверь, — топтался на одном месте Тимур.
Чекисты молчали, слушали, внимательно смотрели на него.
История Тимура в новой версии выглядела так: на Ленинградском вокзале он случайно обратил внимание на незнакомого полковника, который как будто прятался, делая вид, что читает газету «Известия», очень долго сидел так на скамеечке, а потом сорвался с места и, озираясь, на ходу вскочил в вагон скорого поезда, — по просьбе Соколова Тимур обстоятельно описал внешность заинтересовавшего его полковника. Почему-то, Тимур сам не знает почему именно, человек этот показался ему подозрительным. Неожиданно в Тимуре взяло верх мальчишество, и он, к стыду своему, принялся играть в шпионов и сыщиков: не долго размышляя, сердясь, что подозрительный незнакомец «провел» его, бросился на аэродром и… все остальное товарищу полковнику известно. Поняв, что он стал жертвой своей мальчишеской выходки, для которой к тому же не было никаких разумных оснований, выходки, закончившейся для него печально, Тимур решил скрыть от родных и друзей свой визит на берега Невы. Да, это верно — вчера на даче Нарежных он заметил того старика, наверное, достойного человека — плохих людей Нарежные не принимают, — пришел в отчаяние, что его несолидная выходка станет известна и, таким образом, он «потеряет лицо» в семье любимой девушки, на которой мечтал жениться. Вот и все! Лица чекистов прояснились.
— Давно бы так, а то задаете нам загадки, — благодушно улыбаясь, сказал полковник Соколов. — Насчет девушки не беспокойтесь, мы ей о ваших «подвигах» не скажем. Впредь будьте осмотрительнее — мальчишество иногда до добра не доводит. Мы беспокоились за вас, а на поверку вышло — беспокоиться-то и не о чем.
Пропуск отмечен, Тимур распрощался и ушел, ушел в полной уверенности, что удачно придуманная им история оказалась правдоподобной.
На докладе у генерала Тарханова Соколов откровенно признал — профилактики не получилось. В процессе беседы с юным Рахитовым дело приняло серьезный оборот и совершенно отчетливые контуры.
— Операция «Шедоу»?
— Да, товарищ генерал. Как только Тимур Рахитов стал рассказывать нам свою басню — сделались очевидными весьма важные для нас обстоятельства… Разведка Аллена Харвуда, видимо, убеждена, что мы ничего не знаем о ее агенте Мордехае Шварце, и решила использовать его, заслав на нашу территорию.
— Этот шаг разведки доказывает: молодчики Харвуда не подозревают о провале маршрута «Дрисса», о разоблачении нами Софьи Сатановской и ее дядюшки Мордехая Шварца, — заметил Тарханов.
— Мордехай Шварц получил визу на въезд в Советский Союз как турист, воображая, что раз мы ничего не знаем о Сатановской, то, естественно, понятия не имеем и о нем, — продолжал полковник Соколов. — И вот он осчастливил нас своим визитом. Сойдя в Ленинграде с борта привезшего его парохода, сей «турист» еще днем добрался до квартиры некоей Тамары Лиховой и притаился там. Установив, к кому он пожаловал, наш сотрудник стал спокойно дожидаться его выхода. Появление в той же квартире Лиховой второго человека, пришедшего туда в форме полковника Советской армии, сотрудник нашего Ленинградского управления не зафиксировал, об этом мы только сегодня узнали от Рахитова.
— Вы доверяете этой части «басни» Тимура Рахитова? — осведомился Тарханов.
— Да, Виктор Васильевич. Почему? Потому, что молодой Рахитов очень точно описал внешность этого второго посетителя Лиховой. Судя по портретному описанию внешности этого субъекта — мы с вами знаем его.
— И кто же это?
— Грин, руководитель операции «Шедоу», — твердо сказал полковник Соколов.
Тарханов задумался.
— Что же, это вполне логично, — заговорил он наконец. — И встреча Грина с Мордехаем Шварцем означает… — он вопросительно взглянул на полковника Соколова.
— …Что Шварца перебросили к нам для выполнения какого-то задания разведки… На явке у Лиховой Шварц получил конкретное задание непосредственно от Грина… Какое задание? Об этом мы сейчас имеем возможность судить — Мордехай Шварц из Ленинграда отправился в Москву и тут в первую очередь навестил друга своих детских лет, артиста-пенсионера Пищика-Нарежного.
— Ясно. С «Шедоу» у них не вытанцовывается, — заметил Тарханов. — Решили зайти с фланга, с помощью Мордехая Шварца как-то подобраться к инженеру Семену Нарежному, а через него проникнуть в группу Ландышева. Ну, тут все понятно. Но вернемся к Тимуру Рахитову, — почему вы говорите, что с профилактикой у вас не получилось? В чем же дело, вы его в чем-то подозреваете?
— Да, товарищ генерал. Как только я понял, кто был второй гость Лиховой, — я насторожился. В самом деле, можно ли быть уверенным в неожиданном переплетении имен: старый шпик Мордехай Шварц, резидент Харвуда — Грин и юноша Рахитов, свой человек в семье Семена Нарежного, ближайшего помощника инженера Ландышева. Грин примчался в Ленинград для того, чтобы лично встретиться там со своим агентом Шварцем, а затем туда в то же самое время пожаловал молодой Рахитов? Нет, нет, Виктор Васильевич, я вовсе не утверждаю, что этот юноша причастен к разведке Харвуда… Он чего-то боится и что-то упорно скрывает. Его рассказ о встрече со стариком, то есть со Шварцем, шит белыми нитками от начала до конца; причина неожиданной поездки в Ленинград не вызывает ни малейшего доверия… Совершенно очевидно — Тимур Рахитов не говорит правды, вместо одной лжи наскоро придумывает другую, новую.
— Рахитов… Рахитов… — генерал Тарханов вспоминал. — Его отец работает… — Он назвал учреждение, в котором тот работал.
Полковник Соколов подтвердил:
— Да, тот самый.
— Несколько странно, — генерал покачал головой. — Что вы думаете относительно близости Тимура Рахитова с семьей инженера Нарежного? Он, кажется, хочет жениться на его единственной дочке?
Соколов усмехнулся.
— Мы с ней сегодня должны встретиться, — вот и посоветуемся. Не легко ей будет, но… Я с ней поговорю откровенно.
— Правильно, поговорите, — одобрил генерал Тарханов.
Скорбная фигура в черном появилась у калитки дачи Нарежных вскоре после того, как Ефим Саулыч, изнывая от скуки, принялся — в который раз! — перечитывать «Сагу о Форсайтах». Отвлекаясь от чтения, Ефим Саулыч пытался решить важный вопрос: что бы такое предпринять, дабы хоть на час-другой оказаться среди оживленных, шумных, жизнерадостных людей. Сложившаяся с годами привычка, мудро именуемая учеными «жизненным стереотипом», зверски терзала ушедшего на пенсию артиста, не давала ему возможности нормально пользоваться заслуженным им отдыхом. Тишина угнетала его. Поэтому, услышав не очень уверенный звонок и увидев за калиткой незнакомца, Ефим Саулыч обрадовался. Каково же было его удивление, когда в стоявшем перед ним гражданине он признал Мордехая Шварца! Они не встречались целую вечность, с того самого времени, когда пацанами бегали по живописным, изрытым колдобинами и канавами окраинам Одессы. Они как-то незаметно разошлись в жизни и вряд ли за все это время один из них хоть раз вспомнил о другом. Во всяком случае, из памяти Ефима Саулыча высокомерно-заносчивый мальчишка Шварц исчез начисто. И вот теперь, когда прошли десятилетия, тот стоял перед ним собственной персоной и без всякой прежней фанаберии дружески протягивал к нему руки. Словно детство, горькое, но все же неповторимое, единственное и потому радостное, вошло с ним на обширную застекленную веранду дачи Нарежных. От природы добрый и хлебосольный, Ефим Саулыч не знал куда и посадить вестника детских лет, суетился у стола, подавал команды своей Эмилии… Неожиданный гость казался страшно расстроенным, встреча с другом ребяческих игр, должно быть, разбудила в нем давно уснувшую юношескую сентиментальность, воспоминания и переживания сейчас буквально распирали его. Он сидел о трясущимися губами, со слезами на глазах, не выпуская из рук носового платка, которым нет-нет да и смахивал набегавшие слезы.
Выпили по маленькой, закусили, опять выпили, — гость не переставал рассказывать все новые и новые эпизоды из далекого одесского детства, о которых Ефим Саулыч абсолютно ничего не помнил. Гость говорил и говорил, не давая хозяину возможности слова вставить. Ефиму Саулычу это не очень нравилось.
Потом они бродили по дорожкам сада, молчаливый поневоле, взволнованный Ефим Саулыч и занятый своими воспоминаниями Мордехай Шварц, и тогда-то и заметил их Тимур Рахитов. Гость работал по плану; надлежало старика артиста не только расположить к себе, но прежде всего во что бы то ни стало убедить его во всем том, что он, Мордехай Шварц, рассказывал тут, приучить Пищика-Нарежного верить «старому другу». Это был своего рода гипноз. Однако, действуя таким образом, старый разведчик допустил ошибку, — ведь при таком его поведении Ефим Саулыч был обречен на молчание, которому неизбежно сопутствует размышление. Сперва старик умилялся и внутренне удивлялся емкой памяти гостя, сумевшей сохранить в себе массу ничем не примечательных подробностей, потом незаметно сам углубился в воспоминания и с удивлением обнаружил слишком уж резкое несоответствие между тем, о чем с таким упоением и надрывом повествовал ему Мордехай Шварц, и тем, что было в действительности. У обоих позади подернутая дымкой времени жизнь в Одессе, но сквозь эту дымку Ефим Саулыч разглядел сейчас и те, неузнаваемо изменившиеся окраины родного города на берегу Черного моря, и себя, и того, что прогуливался теперь с ним по садику дачи Нарежных. Не существовало между ними дружбы. Со стаей босоногих сорванцов мчался по пыльным улочкам тогдашней Одессы оборвыш Ефим, сын сапожника Саула Пищика, и рядом с ним никогда не было и не могло быть всегда хорошо одетого, спесивого парнишки Мордехая, сына богача Шварца, владевшего большим галантерейным магазином. Действительно, появлялся иногда на окраине сын Шварца, с компанией таких же молодчиков, как он сам, и возникали тогда между теми и другими не игры, а драки. Что же он — перезабыл, что ли? А может, путает — старость подводит? Или забавляется тем, что морочит ему голову? Как мог сын магазинщика Шварца забыть о том, что он был богат, а Ефим Пищик беден, о том, что они всегда ненавидели друг друга? Нет, он конечно же не забыл. Так чего же ради сочиняет он тут сказки перед человеком, с которым у него никогда не было ничего общего?
Снова уселись за стол. На этот раз для того, чтобы не забыть о своем решении оставаться и дольше в роли хлебосольного и недалекого хозяина, Ефиму Саулычу пришлось пустить в ход актерские способности. Его так и подмывало спросить расчувствовавшегося гостя, как он жил, чем занимался, не вышел ли уже на пенсию, но он тактично молчал, ждал, когда тот сам заговорит о себе, ведь не лирикой же заниматься он сюда явился. И такой момент наступил.
— Вот соскучился по родине, Ефим, приехал посмотреть, что и как… Умирать все-таки тянет на родную землю, — тихо произнес Мордехай Шварц и, откинувшись на спинку кресла, пристально взглянул на инженера.
— Откуда приехал посмотреть на родину? — с недоумением спросил Ефим Саулыч. — А ты где же жил-то все эти годы, разве не в Советском Союзе?
Мордехай Шварц отрицательно покачал головой, и такая тоска и отчаяние отразились в его глазах, что старика-хозяина передернуло: гость явно переигрывал.
— В Швейцарии я…
— И давно там? Что поделывал? — любопытствовал Ефим Саулыч.
Шварц неожиданно закатил белки глаз, выговорил почти шепотом:
— Руковожу религиозной общиной, раввин.
Это, пожалуй, логично — от торговли к Библии. Ищет утешения в рукописных свитках Ветхого завета, молится своему богу Яхве, с упоением перечитывает жизнеописания первых царей израильских — Саула, Давида и Соломона. О Соломоне — «мудрейшем из людей» — нередко читал в Библии сапожник Саул Пищик и каждый раз не переставал удивляться: имел царь Соломон в гареме своем семьсот жен и триста наложниц, а в Библии хоть бы слово осуждения в его адрес за моральную недостаточность, за чрезмерное женолюбие. Подвыпив, отец Ефима, бывало, игриво улыбался жене, подмаргивал и неизменно изрекал: «Довольно с меня быть Саулом, хотелось бы хоть немного побыть Соломоном». И об этом вспомнил сейчас одесский пацан Ефимка Пищик, ставший известным артистом Нарежным. Он даже перестал слушать Мордехая Шварца: «Тоже мне — раввин!»
А тот нудно бубнил:
— И сказал бог Яхве Моисею, обратив через него лик свой ко всему народу израильскому: «Если вы будете слушаться гласа моего и соблюдать завет мой, то будете моим уделом из всех народов, ибо моя вся земля; а вы будете у меня царством священников и народом святош». — Повторил с ударением: — «Будете моим уделом из всех народов»…
Ефим Саулыч хмуро заметил:
— Твой бог Яхве, видимо, забыл о своем обещании. Гитлер вон истребил евреев целых шесть миллионов, — хотел уничтожить одиннадцать, да не успел. Советская армия помешала.
Мордехай Шварц произнес гнусаво, нараспев:
— В книге Бытия сказано: «И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их».
— Тексты эти лишний раз свидетельствуют о несвященном характере Библии… Да и приводишь ты их некстати, Мордехай, кощунство получается. — Ефим Саулыч нахмурился, внимательно присмотрелся к гостю: — Или ты запугивать меня пришел? — Мордехай Шварц молчал. — Ты что же, в Одессу возвратиться надумал, что ли?
— Да, надумал, на родине умереть хочу.
— Что ж, это, конечно, правильно. А как жить думаешь?
— Для начала сбережения переведу, а там видно будет. Религии всю жизнь посвятил я, отходить от нее поздно, — смиренно пояснил Шварц.
Расстались дружелюбно, попросил Шварц разрешения до отъезда в Одессу еще раз-другой навестить старого «приятеля». Ефим Саулыч предложил не стесняться, заезжать в любой день. Проводив гостя, долго сосредоточенно размышлял…
Через недельку Мордехай Шварц заявился опять. Обстоятельно рассказывал о поездках по достопримечательным местам Москвы и Подмосковья, вздыхал по Одессе, привел несколько цитат из Библии и как-то незаметно перевел разговор на США: вот уж где поистине не жизнь, а рай, населенный подлинными христианами! Ефим Саулыч сердито фыркнул, сказал насмешливо:
— Не обижайся, но, честное слово, у тебя мозги набекрень, Мордехай. В Священном писании какая важнейшая заповедь? Не убий! А что делают твои «настоящие христиане» за океаном? Странное у тебя представление о рае!
Заехав к Нарежным на следующий день, Мордехай Шварц впервые проявил интерес к сыну старого друга, сказал, что перед отъездом в Одессу очень хотел бы повидаться с ним, и осведомился, почему он до сих пор ни разу не застал его дома. Ефим Саулыч сына показать обещал. И действительно, свидание с инженером Нарежным вскоре состоялось. Инженер оказался средних лет человеком, симпатичным, общительным, радушным. «Весь в отца», — отметил про себя Мордехай Шварц. Отношения установились сразу же спокойно-нормальные, какие-то домашние. Инженер обычно жил где-то в другом месте, по-видимому, вне Москвы, там, где работал, однако недавно малость приболел, и начальство велело ему, по совету врачей, немного отдохнуть, «отлежаться». И, естественно, он отправился домой, к родным, к дочке-студентке. Жалел только, что, занятая по службе, не могла вместе с ним приехать и жена. Отец, мать и дочь Марина страшно обрадовались возможности побыть целую неделю с родным человеком, окружили его заботой, вниманием, лаской. В этой дружной семье и Мордехай Шварц почувствовал себя как дома. Он не заводил больше религиозных споров со стариком-хозяином и будто забыл о заокеанском «рае», который еще недавно ему расхваливал. Он явно о чем-то размышлял.
Инженер Нарежный рекомендацию врачей понимал по-своему, вовсе не собирался валяться в кровати, и Мордехай Шварц воспользовался этим для того, чтобы в его компании пошататься по советской столице. Вместительную «Чайку» инженера Нарежного можно было видеть и у ворот Выставки достижений народного хозяйства, и на стоянке против стадиона «Динамо»… Мордехай Шварц деликатно не надоедал инженеру расспросами по поводу характера работы, которой тот занимается, и, казалось, вообще этим не интересовался. Шварц объявил своим друзьям Нарежным, что в тот день, когда Семен Ефимович уедет к месту своей работы, он тоже покинет Москву, отправится в солнечную Одессу и как-то постарается подготовить «плацдарм» для своей будущей жизни там.
Наступил последний день неожиданных «каникул» инженера Нарежного. С очередной прогулки они возвращались уже под вечер.
— Завтра за работу, — сказал инженер с удовлетворением.
— Соскучились?
— Да, знаете, привычка, втянулся, — Нарежный произнес эти слова тоном, в котором чувствовалась теплота. — Вот переедете к нам, на родину, чаще встречаться будем, — продолжал инженер. — Только откровенно скажу, кое-что мне в ваших планах не по душе. Отец говорил мне… Раввином, что ли, захотели быть. У нас вы найдете для себя более полезное занятие.
Мордехай Шварц ухмыльнулся, передернул тонкими бескровными губами.
— Не буду я раввином, передумал, — признался он.
— Вот и правильно, — одобрил Нарежный. Помолчали. Машина мчалась улицами столицы, часто останавливаясь у светофоров.
— Есть у меня дело к вам, — задумчиво, будто колеблясь, начал Шварц.
— Говорите, слушаю, — инженер с живостью повернулся к нему.
— Здесь не могу, — Мордехай Шварц глазами показал на шофера, — вопрос-то слишком для меня важный… и щепетильный. Может, мы проехались бы куда-нибудь в укромное местечко, а?
— Щепетильный, говорите, вопрос? — Нарежный окинул спутника внимательным взглядом. — Тогда едемте к нам на дачу, лучшего места не сыскать, уж там-то нас с вами никто не подслушает.
Мордехай Шварц возражать не стал.
Отсюда, из открытого окна расположенной на втором этаже комнаты, виднелась улица дачного поселка. Мордехай Шварц, попросив разрешения «размяться», тщательно облазил садик, обшарил изгородь, осмотрел окрестности, однако ничего подозрительного не заметил — царили обычные здесь покой и непонятное для Шварца благодушие. Эмилия стряпала на кухне, Ефим Саулыч задержался сегодня на даче Лучепольского…
Нарежный появился со спичками и коробкой сигарет. Легко опустился в тростниковое кресло.
— Ну-с, приступим, — шутливо заговорил он.
— Приступим, — неопределенно произнес Мордехай Шварц. — Не обратили ли вы внимание, Семен Ефимович, на то обстоятельство, что я ни разу не спросил вас о вашей работе?
— Обратил. Вашу деликатность оценил.
— Сегодня мне, к сожалению, придется отбросить деликатность. В интересах дела. В ваших персонально интересах, — деловито заговорил Шварц.
— Вы знаете, где и кем я работаю? — удивился Нарежный.
— Да, знаю. Я не собираюсь расспрашивать вас о ваших тайнах. — Шварц попытался улыбнуться. — У меня разговор с вами иного рода.
— Слушаю, — произнес Нарежный.
— Скажите, вы довольны своей жизнью?
— Да, конечно, а почему бы мне не быть довольным? — насторожился инженер. — Я имею любимую работу, отличные условия, все, что мне нужно.
— У вас скудное воображение, инженер Нарежный, — угрюмо усмехнулся Шварц. — Не будем говорить о том, что вы имеете. Лучше я скажу вам, чего у вас нет: денег… погодите, не перебивайте, я знаю — вы скажете, что получаете хорошую заработную плату… Но я имею в виду огромные суммы денег.
Нарежный расхохотался.
— Чудак!.. Да зачем мне миллионы? Я ведь не собираюсь открывать магазины на Кузнецком мосту!
— На Кузнецком мосту — нет, а вообще… — Шварц холодно улыбнулся, глаза его зло сощурились. — Придет время, и вы уразумеете, что такое деньги.
— Не пойму — как же вы собираетесь жить в Советском Союзе с такими дикими представлениями? — удивился инженер.
Пропустив замечание Нарежного мимо ушей, Шварц продолжал:
— Итак, вы не имеете того количества денег, которое вполне могли бы заработать. Деньги — значит богатство, влияние… Богатство — не просто текущий счет в банке, но и поместья, яхты, акции.
— Но мне ничего этого не нужно — я же ученый, а не бизнесмен! — вскричал Нарежный.
— Нужно, нужно, поверьте мне, Семен Ефимович! — Шварц зло хихикнул. — Меня вы можете не таиться, я вас прорабатывать не стану. Допустим на минутку, что по жизненной вашей неопытности вы не цените деньги…
— Доллары? — неожиданно спросил Нарежный.
— Да, — вызывающе подтвердил Мордехай Шварц. — Доллары. Но не будем говорить о деньгах. Мне известно: на службе вы занимаете солидное положение, вас ценят, вас знают как превосходного ученого. Не так ли?
— Возможно, так.
— Вам доверили работу исключительной секретности, — с неожиданным жаром продолжал Шварц. — Это же парадоксально — вы знаменитый ученый, а славы не имеете! Понимаете ли вы, что такое слава, подлинно мировая известность?
— Не задумывался над этим.
— Задумывались! А выхода не видите — в этом ваше несчастье.
— А слава-то… какая же она? — тихо спросил Нарежный.
— Ордена…
— Есть у меня ордена.
— Статьи в мировой прессе — ваши и о вас, выступления на пресс-конференциях, участие в международных конгрессах… Ваши портреты на обложках журналов…
— Н-да… — вздохнул Нарежный, не поднимая глаз, усиленно пыхтя сигаретой.
— Кроме денег и славы имеется и еще одно важнейшее соображение, — продолжал нажимать Шварц. Он немного выждал, но, так как инженер молчал, продолжал: — Вы умный человек и должны понимать истинное положение вещей: разразись, не дай бог, война — победа будет за
— Что именно вы имеете в виду? — с интересом перебил Нарежный.
— Простую вещь, Семен Ефимович. Вы, конечно, отлично понимаете значение внезапного термоядерного нападения. Так чего же ради вы, талантливый и нужный науке человек, заранее обрекаете себя на уничтожение?
Нарежный молча курил, следил за сизыми колечками уплывающего в окно дыма.
— И какой же выход? — спросил он наконец.
— А если бы выход нашелся? — упрямо осведомился гость.
— Я не увлекаюсь шарадами, — раздраженно произнес инженер.
— Вы хотите вступить со мной в деловой разговор? — Шварц нагло ухмыльнулся.
— Такой я считаю нашу беседу с самого начала, — уклончиво ответил Нарежный.
— Хорошо, раз вы так настаиваете… — вызывающе сказал Шварц. — Когда я собирался ехать в Советский Союз, ко мне обратилась одна американская фирма. Меня просили встретиться с вами и передать вам деловое предложение. Это, безусловно, ваше дело, но я советовал бы вам внимательно отнестись к предложению фирмы. — Шварц умолк, испытующе разглядывая собеседника.
— Да не тяните вы, черт вас возьми! — неожиданно вспылил Нарежный. — Выкладывайте ваше предложение.
— Не мое, а фирмы, — уточнил Мордехай Шварц. — Вам предлагается поступить на службу фирмы… Гарантируется огромный оклад, в долларах. Жалованье будет регулярно переводиться на ваш текущий счет в нью-йоркском банке, как только вы дадите свое согласие.
— Мне обещают лаборатории, экспериментальный завод, не так ли?
— Н-нет, — возразил Шварц. — Дело в том, что вам придется предварительно заслужить право на отъезд за океан.
— Чего же, в таком случае, хочет от меня фирма? — удивился Нарежный. — Если я соглашусь вступить в штат ее сотрудником, то мне придется уехать из Советского Союза…
— Наоборот, вам пока необходимо остаться здесь, — бесстрастно пояснил Шварц. — Лаборатории в Штатах вы получите позднее, сначала надо выполнить задание фирмы непосредственно на территории Советского Союза. Согласны?
— Трудно согласиться, не зная характера поручения. — Нарежный пожал плечами.
— Первое распоряжение фирмы вам следует выполнить в срочном порядке. Накануне моего отъезда из Советского Союза мы встретимся в этой же комнате, и вы вручите мне материалы, которыми интересуется фирма: о работе группы инженера Ландышева. Понимаете?
— Еще бы! Мне предлагают сделаться шпионом, изменником родины, — резко сказал Нарежный.
— Оставьте красивые фразы! — сквозь зубы процедил Мордехай Шварц. — Постарайтесь быть деловым человеком. О чем вы задумались?
— Соображаю, не следует ли мне позвонить вот сейчас в органы государственной безопасности. — Нарежный в упор посмотрел на гостя.
Тот спокойно ответил:
— Этого не следует делать, инженер Нарежный. Арестовывать меня не за что. Оружия я при себе не имею, разведывательных данных не собираю, военные объекты не фотографирую. Я выполнил лишь просьбу фирмы, а примете вы ее или нет — это ваше дело.
— Успокойтесь, я пошутил, — сказал Нарежный. — Надеюсь, вы сами понимаете необычность вашего обращения ко мне… Это так неожиданно… Чем вы можете подтвердить факт обращения фирмы ко мне с предложением стать ее сотрудником? Имеется ли при вас в письменном виде первое задание мне, о котором вы только что говорили?
— Это деловой разговор, — удовлетворенно усмехнулся Шварц. Он вынул из бокового кармана и положил перед хозяином бумаги.
— Читайте.
Перед инженером лежали оба документа, о которых он спросил Шварца. Составлены они были на английском языке.
— Теперь верите мне? — торжествующе произнес гость. — Вот авторучка — подпишитесь.
Инженер отрицательно покачал головой.
— Нет, я на такое не пойду, — упавшим голосом произнес он.
— Боитесь? — с презрительной ухмылкой спросил Мордехай Шварц.
— Боюсь, — подтвердил хозяин.
— Ну, хватит дурака валять! — резко сказал гость. — Или вы сию минуту подпишете контракт и будете выполнять любое задание фирмы, или вы погибли.
— Как то есть погиб?
— Очень просто, — Шварц снова полез в свои бездонные карманы, на стол легла целая пачка фотоснимков. — Смотрите, вот мы с вами — во всех местах, где мы побывали в течение прошлой недели. Мы буквально не расставались.
— Ну и что же? — еще не понимая, допытывался хозяин.
— Прежде чем я покину эту страну, органам госбезопасности будет известно, что я, старый друг вашего отца, агент иностранной разведки. А как только я пересеку границу, в зарубежной печати будут помещены интервью со мной корреспондентов различных агентств. Я поведаю всему миру, как меня великолепно принимал знаменитый советский ученый Нарежный и какие мы с ним единомышленники. А в подтверждение правильности интервью я опубликую в газетах вот эти снимки. Ну, сделаем кое-что еще… Одним словом, на вашей карьере после этого можно поставить крест, вам перестанут доверять, на пушечный выстрел не подпустят к секретной работе, и я вам не позавидую: скорее всего, вас посадят. — Шварц старательно запрятал дерматиновую папку обратно в боковой карман. — У вас нет выхода, инженер Нарежный, — с раздражением сказал он.
— Тут какая-то ошибка, мистер Шварц, — неожиданно спокойно возразил его собеседник. — Вам, по-видимому, был нужен инженер Нарежный?
— Что вы хотите этим сказать? — Шварц настороженно воззрился на инженера.
— Очевидно, по старости вы перепутали и приняли меня за моего друга Семена Нарежного.
— Кто же вы? — Шварц вскочил на ноги.
— Моя фамилия Черток… Инженер Черток, с машиностроительного завода. К работе Ландышева не имею ни малейшего отношения.
— Вы… Но… — Мордехай Шварц схватился за голову. — Вы хотите погубить меня? Я убью вас!
— Легко может случиться наоборот, — спокойно сказал Черток. — Я значительно моложе вас, сильнее и к тому же вооружен. — Он сидел заложив руки в карманы брюк и спокойно жевал сигарету.
— Как же это называется? — в отчаянии вырвалось у Шварца.
Черток слегка передернул плечами.
— Я в подобных делах плохо разбираюсь, мистер Шварц, — со спокойной брезгливостью сказал он. — Но по-моему, это борьба нашей контрразведки с иностранной разведкой, которую конкретно здесь представляете вы, и на этот раз и вы, и ваша разведка провалились. Я в данном случае лишь помогал, правда, помогал с удовольствием нашим чекистам. Ведь — я друг Нарежного.
— Вы ничего не сумеете доказать, мы были здесь одни, — задыхаясь, заметил Шварц.
— Во-первых, у вас в кармане лежат улики, которые я не позволю вам уничтожить, — бесстрастно произнес Черток. — Во-вторых, в ожидании нашей с вами беседы, а мы не сомневались, что рано или поздно она должна состояться, мы приняли меры к тому, чтобы каждое наше слово было слышно в другой комнате, внизу.
— Там чекисты? — со страхом вырвалось у Мордехая Шварца.
— Да, мистер, и они — слышите? — поднимаются сюда. Боюсь, что вместо прекрасной Одессы вам придется на время поехать в другое место. Спокойно, мистер, спокойно! — в голосе инженера послышались угроза, негодование и гнев.
В комнату быстро вошли полковник Соколов и майор Русаков.
Поездка в Ленинград насторожила Грина. Что-то случилось, он это чувствовал, но что именно, понять не мог. Ночное происшествие на острове Декабристов заставило его задуматься — не причастна ли к нему Тамара Лихова? Однако, тщательно взвесив «за» и «против», Грин пришел к выводу, что она тут ни при чем, что ей вполне можно доверять. Молодящаяся старушка, суеверная и религиозная, даже не подозревала, каких людей ей приходится принимать по приказу отца Геронтия. Невежественная и корыстолюбивая ханжа Лихова в приобщении к религии искала ощущения своей исключительности, непохожести на окружающих ее нормальных советских людей, а редкие тайные посещения незнакомых от «отца Геронтия» воспринимала как оказанное ей особое доверие. Нет-нет, Лихова понятия не имеет о том парне, которого ему пришлось оглушить неподалеку от дома, в котором она проживает. Грин успел ознакомиться с документами молодого человека — он оказался из Москвы, аспирант одного из институтов. Что же ему было нужно, кого и зачем он выслеживал? На кой черт ему понадобился Мордехай Шварц — он не мог даже знать заранее о его существовании? А если он интересовался не Шварцем? А если он из самой Москвы увязался за ним, за Грином? Отбросить эту мысль Грин не мог. Как и с какой целью тот парень стал на его след — в данном случае имело второстепенное значение, важен был факт. Из создавшегося положения Грин немедленно сделал соответствующие выводы. На явке у Лиховой на какое-то время следовало поставить крест, иначе работники советских органов государственной безопасности могут превратить ее в ловушку. Задерживаться в Ленинграде нельзя, возвращаться в Москву — тоже. Если предположить, что молодой человек следил не за Шварцем, а именно за ним, то можно ожидать, что чекисты так или иначе узнают от него, что Грин разгуливает в форме советского полковника.
Все это Грин сообразил через несколько часов после нападения на Тимура Рахитова, а сообразив, остро пожалел, что не убил его: теперь оказалось необходимым срочно менять шкуру. В тот же день «полковник Сырцов» перестал существовать, — Грин переоделся в штатское; пиджак «под деревню», кепка, брезентовый плащ, кирзовые сапоги, положил в карман новый комплект документов. Отныне он бухгалтер одного из леспромхозов Корней Авдеев. Документы были не липой, человек такой действительно на Печоре работал. В паспорте лежала заблаговременно заготовленная справка о том, что бухгалтер Авдеев находится в отпуске еще за прошлый год.
Грин поспешно покинул Ленинград, однако не доезжая до столицы, ночью незаметно сошел с поезда на одной из маленьких станций, осторожно огляделся и углубился в лес.
Хорошо, что он всегда был предусмотрителен — заранее изучил местность, дорогу и теперь, даже в темноте, продвигался уверенно. Лес густел, становился труднопроходимым, за неширокой и мелкой речкой началось болото. Грин шел, тщательно сверяясь с известными ему приметами, перелезал через сгнившие стволы деревьев, продирался сквозь заросли кустарника. От станции надо было пройти не менее десяти километров.
К рассвету Грин забрался в дикую чащобу… Больше ему деваться сейчас некуда. Грин это хорошо понимал.
Час за часом Грин размышлял, анализировал, строил планы… Снова и снова возвращался к тому, что произошло в Ленинграде. Человек Харвуда, призванный оказывать ему всемерную помощь, чего-то недоглядел, и в решительный момент, когда настало время идти на связь с прибывшим в Советский Союз по вызову Грина Мордехаем Шварцем, нити оказались порваны. Так, неожиданно и вопреки всем правилам конспирации, Грину пришлось тогда уехать на дачу Ирэн Грант, для свидания с этой энергичной особой. Он ехал к ней с неспокойным сердцем, будто предчувствуя грядущие беды. И предчувствие не обмануло его! А что, если тот парень увязался за ним как раз тогда, когда он навестил Грант? Не значит ли это, что она провалилась? Но ведь мальчишка аспирант института, а не чекист с площади Дзержинского, в чем же дело?
Накануне отъезда в Ленинград Грин предварительно условился с Ирэн Грант: в случае какой-либо неожиданности, если ему нельзя будет вернуться в Москву, он спрячется в свое запасное убежище, — оно имело то бесспорное преимущество, что связь с ним можно установить без особых затруднений. Сегодня помощники Грина убедятся, что он не вернулся, следовательно, завтра кто-то из них явится в условленное место, чтобы взять из тайника шифровку от него.
Шифровку составил обстоятельную: информировал о событии в Ленинграде, дал указание не спускать глаз с Мордехая Шварца в течение всего времени пребывания того в Москве, приказал срочно выяснить, кто такой Тимур Рахитов и с какой целью он посетил Ленинград… Не имеет ли он отношения к агенту Серому? Если это предположение подтвердится — можно быть уверенными, что Тимур действовал по заданию чекистов… Ирэн Грант предписывалась строжайшая осторожность. Грин требовал немедленно сообщить ему сведения о Василии Прокудине.
С наступлением ночи Грин с ружьем за спиной и патронташем у пояса отправился к шоссе на Загорск, до которого от его убежища по прямой было километров шесть. И этот путь он заблаговременно изучил, шел быстро. Вышел точно к условленному месту. Вот и большой, покрытый зелеными лишаями камень, в углубление под который он осторожно положил металлическую коробочку с шифровкой. Убедившись, что за ним никто не следит, Грин быстро покинул шоссе и опять ушел в лес.
Секретарша заглянула в дверь.
— Михаил Борисович, возьмите трубочку.
Рахитов потянулся к телефону, не отрывая глаз от лежавших перед ним бумаг, буркнул:
— Слушаю.
Если бы секретарше взбрела в голову мысль снова взглянуть на своего шефа, она была бы поражена переменой, мгновенно происшедшей с ним. Услышав в телефонной трубке знакомый голос, он весь как-то съежился, побледнел — говорил Годдарт. Ему нужен был пропуск, срочно.
Рахитов послушно позвонил в бюро пропусков, дал указание пропустить к нему гражданина Егорова. Потом осторожно опустил трубку на рычажок и платком вытер холодный пот, проступивший на его физиономии. Итак, им опять что-то нужно! Чего еще потребует от него этот страшный человек с рыжей бородой и спрятанными за большими очками в золотой оправе жестокими глазами?
Как только за Годдартом закрылась дверь в приемную, выражение спокойной солидности точно стерли с его рыхлой физиономии, и Рахитов остро почувствовал какую-то беду.
Годдарт был немногословен.
— Сегодня, сейчас же, повидайте вашего сына и выясните у него, зачем он ездил в Ленинград?
— В Ленинград? — вскинул брови Рахитов в искреннем удивлении.
— Да, вы же слышали — в Ленинград, — с холодной угрозой подтвердил Годдарт. — Две недели назад. Вы должны добиться того, чтобы ваш сын сказал вам правду: что ему там понадобилось, за кем он следил и почему… — Годдарт говорил сухо, враждебно и, очевидно, желая подчеркнуть, насколько срочно следует выполнить его поручение, даже не сел.
— Это имеет для вас значение? — спросил Рахитов, желая выиграть время и осмыслить услышанное от «Егорова».
Годдарт посмотрел на него с невероятным презрением.
— Очень большое значение, — подтвердил он, — и в первую очередь для вас лично… Выясните, не вызывали ли вашего сына в КГБ, о чем его там расспрашивали, какие он дал показания.
— КГБ… — в страхе произнес Рахитов.
— Дошло наконец? — Годдарт удовлетворенно хмыкнул: казалось, переживания Рахитова доставляли ему удовольствие. — Ваш прыткий сынок, если его вовремя не остановить, может подвести вас… понимаете?
— Да, да. Конечно… — Рахитов вскочил, засуетился. — Я сейчас же поеду домой, повидаю Тимура.
Годдарт бросил взгляд на наручные часы.
— Ровно в семнадцать тридцать мы встретимся на Гоголевском бульваре, у памятника, я буду вас ждать, — взял отмеченный Рахитовым пропуск и ушел.
Тимур оказался дома. Неестественно бледный, расстроенный, Рахитов плюхнулся в кресло и скверно выругался. Он заявил Тимуру, что сегодня его вызывали в Комитет государственной безопасности и там он имел крайне неприятный разговор. Это были общие слова, однако ничего иного Рахитов сказать и не мог, — ведь он пока что не располагал сведениями, касающимися этой странной поездки Тимура в Ленинград. Он был обязан заставить Тимура сказать правду, вызвать его на откровенный разговор и в то же время инстинктивно боялся и этого разговора и откровенности, чувствовал — юноша неспроста скрыл от него свою поездку. Подсознательно Рахитов опасался услышать от сына о возникших у того подозрениях. С ужасом понял: сейчас с этим пареньком он говорит не как отец, а как агент иностранной разведки Серый, иначе нельзя.
Так настал тот момент, о котором Тимур мечтал и которого страшно боялся, — беседа с отцом, предельно откровенная, наконец-то состоялась. Тимур не имел оснований что-либо скрывать, на этот раз он без обиняков выложил свои сомнения, подозрения, с болью и еле сдерживаемыми слезами поведал о своих страданиях, рассказал о встрече с «Ириной Петровной», Ирэн Грант, в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького и высказал полную уверенность: Егоров, с которым она поддерживает тайком контакт — предатель, как и тот «полковник». Тимур не ограничился исповедью и пересказом того, что было в КГБ, он задал Рахитову ряд вопросов и потребовал объяснений.
Рахитов сидел молча, чувствуя, что еще немного — и он потеряет сознание или сойдет с ума от страха.
Надо было что-то говорить. Но что? Тимур ждет от него откровенности. Вот сейчас он решит, насколько правильны были возникшие у него подозрения, и начнет действовать. Любопытно, что стал бы он делать, узнав правду? Но Рахитов не мог, физически не мог пойти на риск, да и к чему Тимуру истина? Что, собственно, он хочет, почему сует нос не в свое дело? Рахитов почувствовал, как злоба снова овладевает им, и постарался взять себя в руки — Тимур ни в коем случае не должен был ничего заметить. Он сделал вид, что весьма огорчен, с наигранной искренностью заверил сына, что понятия не имеет, что за люди Ирина Петровна и Егоров и зачем им понадобилось втираться в его окружение: Он так и сказал «окружение». Рахитов поблагодарил Тимура за откровенность, основательно выговорил ему за то, что тот не нашел в себе мужества «прямо и чистосердечно» поделиться с ним, своим отцом, возникшими у него мыслями, и обещал не откладывая в долгий ящик разобраться в сложившейся ситуации. В заключение Рахитов взял с Тимура честное слово, что этот тяжелый и неожиданный разговор останется между ними, обещая в свою очередь вернуться к нему — не сегодня, так завтра.
Весь этот день Рахитов пытался определить свое поведение при новой встрече с «Егоровым», решить — в какой мере он должен быть с ним откровенным, но ни к какому выводу не пришел: он-то в отличие от Тимура знал, с какими страшными людьми связал свою судьбу, знал, что в случае чего пощады от них ждать не следует. Он так ничего и не надумал, придя в условленное время к памятнику Гоголю. Егоров не заставил себя ждать, — они как бы случайно пошли по бульвару вместе.
— Ну? — спросил Годдарт.
Рахитов рассказал все, как было. Дошли до метро «Кропоткинская». Годдарт небрежно кивнул и быстро начал спускаться по ступенькам: он спешил сообщить Грину ответ на его запрос и получить от него указание, что делать дальше.
Приказание от Грина он вскоре получил.
Прогулку к Загорскому шоссе пришлось повторить через неделю. В условленный день Грин пришел к заветному камню и взял из тайника под ним металлическую коробочку, точно такую же, как та, которую оставил он. Удалившись на значительное расстояние от шоссе, вынул из коробки шифровку: в ней сообщалось об аресте Мордехая Шварца. Это был удар, от которого Грин пошатнулся. Неужели неудачи не перестанут преследовать его в этой стране? Итак, придется все начинать сначала.
Прошло не менее часа, прежде чем Грин оказался в состоянии снова приняться за шифровку: Тимур Рахитов — сын агента Серого, завербованного Ирэн Грант в помощь Годдарту-Егорову. Серый имел беседу со своим сыном, и тот сообщил ему следующее: заподозрив отца в связях с иностранцами, начал следить за Грант, хотел выдать органам КГБ подозрительного «полковника», приходившего к Лиховой, но, к сожалению, потерял его. Был вызван на площадь Дзержинского — боясь запутать отца, правды там не сказал.
Грин, не сходя с места, принялся составлять очередное указание своим помощникам. О мерах, которые следует принять после провала Мордехая Шварца, придется еще подумать там, в бункере, но относительно Тимура Рахитова дело не терпело отлагательств — чего доброго, он или начнет исповедоваться своей возлюбленной Марине Нарежной, чтобы вернуть ее любовь, или пойдет в КГБ и там разнюнится. А тогда чекисты схватят Серого, Годдарта-Егорова и Ирэн Грант. Такого провала следовало избежать любой ценой. Грин написал шифрованный приказ, спрятал его в тайник и побрел в свое убежище под дубом. Он знал: его приказ будет в надежных руках.
Что-то в жизни надломилось. Тимуру казалось — запираясь и болтая вздор, он ведет себя умно и житейски правильно, а на деле получилось не так. Чего-то он все-таки не знал, в чем-то допустил ошибку. Тимур верил: скоро все само собой образуется, ведь теперь это дело в надежных руках отца, которому он привык доверять. Однако шли дни, а ничего не менялось. Можно было подумать, будто отец умышленно избегает его. У Нарежных встречали его с ощутимым холодком, кончилось тем, что Марина как-то позвонила ему и сообщила, что на неделю уезжает к тетке в Тамбов, просила писать: Яшин переулок, двадцать один… Но Тимур хорошо понимал: ей стало невмоготу с ним, и не уезжает она, а бежит от него, от фальши и лжи. Конечно, он не будет писать ей, подождет. А может, она вовсе и не уехала в этот Яшин переулок, а прячется от него? На сердце стало пусто, тоскливо. Бродил по городу, не находя себе места.
Раза два повстречал здоровенного парня, неуклюжего, со злыми, будто оловянными глазами под взбухшими и точно от бессонницы красными веками. А однажды заметил этого парня в двух шагах от своего дома на Кутузовском проспекте. На этот раз Тимур не на шутку встревожился: что бы это могло значить? Пойти в КГБ к полковнику Соколову? После незавершенного разговора с отцом это было абсолютно исключено. Опять объясняться с отцом? Однако внутреннее чувство подсказывало Тимуру: ничего определенного он от отца не услышит, и в его поведении разобраться не сумеет. В конце концов неясным оставалось главное — можно ли ему теперь верить и доверять? А если он просто маневрирует и морочит Тимуру голову? Если действуют силы, против которых он ничего поделать не может? Что же в таком случае изменится, если он узнает о тревогах сына?
Тимур часами был погружен в тягостные размышления и наконец отчетливо понял: необходимо посоветоваться с человеком опытным, попросить у него помощи и совета. Василий Прокудин — вот к кому следовало идти. Тимур не разделял ненависти отца к Прокудину и никогда не сомневался: всячески пороча этого человека, отец никогда не верил ни одному своему слову о нем. Тимур хорошо знал о том, насколько подло поступил его отец в отношении своего бывшего сотрудника, но не осмеливался вмешаться в это дело, такого вмешательства Рахитов не потерпел бы, поведение сына расценил бы как предательство. Однако сейчас Тимуру было все равно, Прокудину он никогда не переставал доверять. Итак, решение было принято. К сожалению, Тимур не знал, что слишком поздно спохватился…
Сначала он еще раз поехал к Нарежным, — надеялся, что Марина не успела уехать в Тамбов. Электричка пришла на станцию засветло. Как обычно, здесь царили безлюдие и тишина. Салатного цвета «Волга», поджидавшая кого-то неподалеку от крошечного вокзала, внезапно рванулась с места и промчалась мимо Тимура, обдав его пылью. Тимур не обратил на это особого внимания.
Он шел мимо дачных участков и размышлял о своем: если Марина не уехала — он скажет ей все-все и тогда, может быть, незачем будет ездить к Прокудину, а если ее действительно нет, то не станет задерживаться, сегодня же повидает Прокудина.
Тимур миновал последние заборы и пошел меж редких деревьев невзрачного парка… Вон и ложбинка, через которую лениво течет ручеек. Он без труда перешагнул через это естественное препятствие. Тимур сделал пару шагов и неожиданно увидел вынырнувшего ему навстречу из-за кустов широкоплечего, краснолицего человека. Это был тот самый парень. Кто он? Впрочем, Тимур не успел ни о чем подумать… Парень с непостижимой быстротой отвернул в сторону и в тот же миг оказался позади Тимура. Тимур хотел обернуться, посмотреть, где этот неприятный субъект, но не успел — последнее, что ему суждено было видеть — тусклый блеск стали. Как будто на что-то наткнувшись, Тимур упал.
Тихо подползла «Волга», та самая, которую Тимур видел у вокзала. Из машины выскочил человек, схватил Тимура в охапку и отнес в сторону от дороги, в густые заросли кустарника.
— В машину, быстро! — скомандовал он.
Парень безмолвно повиновался. Набирая скорость, «Волга» умчалась. За рулем сидел Джим-Рушников, а позади, прячась за занавесками, его подручный, Симка Андрюхин.
Приказ Грина выполнен. Но это была лишь первая часть задания, которое бандит получил от Годдарта. Через час он появился перед Рахитовым и резко сказал ему:
— Игра кончилась.
— В чем дело? — прохрипел Рахитов, догадываясь.
— Приговор в отношении вашего сына приведен сегодня в исполнение. Предупреждаем — не шумите, пусть другие думают, что хотят, а вы должны знать и помнить, Серый… Поняли? Подписку давали? То-то!
Рушников скрылся, где-то прошумел мотор автомобиля и затих вдали. Рахитов стоял у калитки, обеими руками ухватившись за столб, он не был в состоянии сдвинуться с места: это он погубил сына. Он предал его палачам из разведки Харвуда, больше того, — в глубине преступной души своей Рахитов тогда, на бульваре понимал ведь, что, передавая «Егорову» подробности своей беседы с Тимуром, предает его. И вот они убили Тимура, сына, а он ничего не может сделать, должен молчать, если не хочет, чтобы разделались и с ним самим. Рахитов повис, обняв руками столб у калитки, обмяк, сполз на землю. Здесь и нашла его жена.
— Что с тобой? — встревоженно вскричала она.
Он не ответил. Женщина склонилась: с ним что-то случилось. Она испуганно закричала и бросилась к соседям за помощью.
В министерстве обороны у Шулленбурга строго определенных обязанностей не было, он выполнял лишь отдельные поручения министра. Занятый различными политическими манипуляциями, Штрадер его пока не беспокоил — рано… Шулленбург понимал, — его еще и еще проверяют. И он ничуть не сомневался в роли, которую играл приставленный к нему оберст Дитц. Да, у него есть тайны, но Дитцу в них не проникнуть.
С большим интересом встретил он предложение министра — совершить поездку в Москву и там на месте ознакомиться с деятельностью аппарата военного атташе. Шулленбург вылетел на восток, его сопровождал Дитц.
В полдень самолет совершил посадку на Внуковском аэродроме. Подали трап, и Шулленбург с волнением вступил на русскую землю. Зимний день дышал свежим ветром, полоскал алый флаг над аэровокзалом. Его встречал сотрудник посольства. Шулленбург уселся на заднее сиденье, и автомобиль тронулся. Поворот направо, потом налево — и машина рванулась к Москве.
По обе стороны отличного широкого шоссе в сугробах утопали лиственные рощи. Среди очаровательных белых берез и бледно-желтого осинника то и дело поднимались стройные темно-зеленые ели-красавицы. За лесами и перелесками расстилались обширные, уходящие за горизонт поля.
Через четверть часа вдалеке, с левой стороны, показалось в дымке точно повисшее в воздухе здание Московского университета на Ленинских горах. Почти не сбавляя скорости проехали красивый — с новыми домами, с газонами Ленинский проспект, пересекли Октябрьскую площадь и въехали на неширокую, удивительно чистую улицу. «Улица Димитрова»… — многозначительно пояснил сотрудник посольства. Он хотел напомнить высокому гостю о Лейпцигском процессе, на котором закованный в кандалы болгарский коммунист осмелился выступить против германского фашизма. Шулленбург сидел бесстрастный, с замкнутым выражением лица. Автомобиль свернул на Малый Каменный мост, и взорам путников открылся Кремль. Длинная красная стена вдоль Москвы-реки, высокие кирпичные башни с рубиновыми звездами и неправдоподобно красивый дворец на самой вершине Кремлевского холма. Вот оно — сердце Страны Советов! И не было в нем, в этом здании, ни нарочитой пышности, ни мрачной величественности резиденций правителей других государств, которые пришлось повидать Шулленбургу, генерал-полковник вспомнил призванную внушать страх мрачную громаду гитлеровской имперской канцелярии, в которой ему приходилось бывать. Со всех сторон открытый, на чистом фоне голубого неба, позолоченный солнцем Большой Кремлевский дворец должен был вселять в души людей радость, чувство счастья, сознание их человеческого достоинства. Это было неожиданно и ново для Шулленбурга.
Вечером посол сообщил: на следующий день в Кремле начинает работать сессия Верховного Совета СССР.
— На сессии будут рассматриваться вопросы, имеющие непосредственное отношение и к вашему приезду сюда, и к деятельности нашего военного атташе, — предупредил посол.
Он пришел в Кремль в сопровождении переводчика. Слегка морозило. Под ногами поскрипывал искристый снежок. Они прошли через Боровицкие ворота. Переводчик пояснял: «Ивановская площадь… Грановитая палата… Архангельский собор… Патриаршее подворье…» — а Шулленбург думал о своем. Вот сейчас он получит ответ на мучающие его вопросы, окончательно убедится, насколько правы те на Западе, кто беспрестанно кричит об угрозе с Востока.
Шулленбург занял место в ложе, отведенной для дипломатического корпуса.
Прозвенел колокольчик председательствующего, утих шум, сессия приступила к работе. Слово для доклада предоставлено главе правительства Советского Союза.
— Товарищи депутаты!
Шулленбург спросил переводчика, о чем собирается говорить оратор. Переводчик ответил: о разоружении.
Опять пропаганда? Шулленбург помнил сообщения газет: предложение Советского Союза о разоружении обсуждалось на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, о разоружении всеобщем и полном… И вот сейчас, снова, на сессии советского парламента!
Разгром Германии во Второй мировой войне Шулленбург переживал болезненно. Разумом понимал, что иначе и быть не могло, больше того, что поражение гитлеровского рейха — спасение для немецкой нации, и все же страдал, возвращение земель, в свое время силой захваченных у восточных славян, потерю Силезии, Пруссии он долго не мог принять. Разумом понимал, что так надо, что так лучше, что это и справедливо, — и все же… Вот и сейчас, слушая оратора, он размышлял о том же, что так мучило его все эти годы, и снова вынужден был прийти к прежнему выводу: послевоенное устройство Восточной Европы исторически неизбежно, не месть руководила победителями, а стремление восстановить справедливость и помешать любителям авантюр снова превратить Германию в очаг мировой войны.
Шулленбург внимательно слушал переводчика… Итак, Советский Союз готов сам и предлагает другим государствам проявить добрую волю в вопросах разоружения. А в дальнейшем добиться всеобщего и полного разоружения.
Но разве реакционные круги Запада примут эти предложения русских?! От подготовки к новой мировой войне они просто так не откажутся, хотя открыто об этом и не заявят.
Шулленбург усмехнулся: «угроза с Востока» действительно существует, и огромная, — Восток требует мира во всем мире, предлагает полностью разоружиться!
Через пару недель Шулленбург возвратился на родину. И тотчас был приглашен в Мюнхен… Встреча со Штрадером насторожила его. Оказалось, интриги и закулисные комбинации баварского «фюрера» результатов не дали, и, следовательно, остается «последнее средство» — сбросить правительство силой.
Покидая штаб-квартиру главаря заговорщиков, Шулленбург принял твердое решение — немедленно, через Эрику Келлер, предупредить тех, кто должен быть осведомлен о замыслах Штрадера и его банды, тех, кто сумеет обуздать авантюристов. Шулленбург остро почувствовал всю ответственность и тягость своего положения — требовалось подать сигнал тревоги, передать информацию, а он оказался слишком изолированным. Прежде полнейшая изолированность представлялась ему исключительно в положительном свете, она казалась ему надежной гарантией не быть раскрытым прежде времени. Теперь оказалось, что изолированность имеет и обратную сторону. И если ранее он испытывал большое удовлетворение при мысли о бессилии приставленного к нему эсэсовского оберфюрера — не мог же тот проникнуть в его мысли, по наитию разобраться в его тайнах, то теперь он, всю жизнь привыкший сдерживать свои чувства, неожиданно понял: постоянное присутствие при нем Дитца угнетает и оскорбляет его.
Вилли Лунг, адъютант военного министра, относился к генерал-полковнику со скрытой симпатией, и Шулленбург чувствовал это. Лунг чем-то импонировал ему. Однажды тот вошел в кабинет Шулленбурга и, подождав, пока вышел Дитц, тихо спросил:
— Экселенц, вы хорошо знаете, кто такой оберст Густав Дитц?
— Кажется, да. — Шулленбург поднял от бумаг на столе голову и внимательно посмотрел на Лунга. Сегодня тот почему-то нервничал.
— И вы знаете, что он вовсе не Густав Дитц, а Оскар Шванке?
— Я это предполагал, друзья прислали мне когда-то изданную брошюру о героической смерти оберфюрера Шванке, с его портретом на обложке, и я понял их предостережение.
— Но он об этом не догадывается?
— Думаю, нет.
— Экселенц, вы понимаете с какой целью к вам приставлен оберфюрер СС Шванке?
Шулленбург с подчеркнутым безразличием пожал плечами.
— Меня этот вопрос не занимает и не волнует, — спокойно произнес он.
— И у вас хватает сил терпеть возле себя этого прохвоста? — почти вскричал молодой офицер.
— Спокойнее, гауптман Лунг, — предостерегающе сказал Шулленбург. — Прежде всего — мне нечего скрывать, и Оскар Шванке возле меня лишь зря теряет время.
— Как знать! — вырвалось у Лунга.
— Затем — если я потребую убрать от меня Дитца, герр министр может неправильно понять меня. Да и чего я этим добился бы? Пожалуй, только того, что меня окружили бы людьми, прошлое которых я не знаю. А обозленная контрразведка, не теряя ни минуты, начала бы плести против меня интриги.
Лунг опустил голову.
— Вы правы, экселенц, — прошептал он. — Но будьте осторожны с этим оберстом Дитцем.
— Благодарю вас, гауптман.
Лунг как-то странно посмотрел на Шулленбурга.
— Вы всегда можете рассчитывать на меня, экселенц, — сказал он и с этими словами покинул кабинет,
После ухода офицера Шулленбург долго думал о нем.
Кто он? Почему явно играет двойную роль при Штрадере? С какой целью он счел необходимым предостеречь Шулленбурга? Он определенно волновался, — следовательно, отдавал себе отчет в риске, на который в данном случае шел. Но если это так, то он действовал не по приказу свыше, а по собственной инициативе, — иначе ему нечего было бы бояться. Стало быть, он действительно друг, на которого можно положиться?
Шулленбург при следующем визите к нему Лунга напомнил ему об обещании того в соответствующий момент оказать услугу.
— Вот сейчас вы могли бы помочь мне, — сказал он с улыбкой.
— Располагайте мной, экселенц, — с готовностью произнес Лунг.
— Вы, конечно, понимаете, что я не хочу предоставить возможность Оскару Шванке проникнуть в мои сугубо личные тайны, гауптман Лунг. — Тот молча кивнул. — Прошу вас разыскать вот эту женщину, ее зовут Эрика Келлер… — Скажите ей, что я прошу ее приехать вот по этому адресу в следующую субботу.
— Вы хотите, чтобы я организовал вам свидание с женщиной? — На лице офицера было разочарование.
— Не обижайтесь, гауптман, — Шулленбург скупо улыбнулся. — Дали слово — держите его. О моем желании встретиться с фрейлейн Келлер никто не должен знать, ни в коем случае!
— Хорошо, я выполню ваше поручение, экселенц, — заверил Лунг.
— Никто не должен знать об этой встрече, — подчеркнул Шулленбург.
— Не беспокойтесь, экселенц, ни вы, ни она не будете скомпрометированы. — Казалось, Лунг понял наконец, что свидание замышляется неспроста.
Он несколько раз прочел адреса: и Эрики Келлер, и места, куда ей надо будет явиться на свидание, и, возвратив бумажку Шулленбургу, ушел.
До следующей субботы осталось четыре дня. По случайному стечению обстоятельств именно этот день, единственный во всем году, на протяжении многих лет имел для Шулленбурга особое значение, о чем никто никогда и не подозревал.
К городку он подъезжал вечером. Во тьме приветливо светились витрины магазинов. Вот и гостиница «Великая Шарлотта». Поставив во дворе машину, генерал-полковник поднялся на второй этаж и вошел в просторный зал.
— Ваш столик ждет вас, граф, — хозяин гостиницы проводил гостя к его месту.
Шулленбург угрюмо опустился на стул. Вот уже более двадцати лет в этот день и в этот час он неизменно появлялся здесь и занимал место за этим столом, в дальнем углу большого зала.
В зале творилось что-то невообразимое — в этот вечер, оказывается, тут проводили конкурс на лучший танец. Слышались шутки, гремели аплодисменты. Шулленбург одиноко сидел в своем углу и не спеша пил вино. Наконец он увидел Эрику Келлер. Шулленбург медленно поднялся, направился к ней, пригласил. Они присоединились к танцующим. Ничто не должно было говорить о том, что они знакомы.
— Что случилось? — в голосе Эрики слышалось волнение. — Вас что-то встревожило?
— Да… У меня появились кое-какие соображения… Я изложил их в документе, который надо передать… У вас ведь есть друзья?
— Да, есть… — Она очень серьезно заглянула ему в глаза. — Что надо сделать?
— Предупредить…
— Хорошо, я сегодня же передам ваше письмо Герману… — Она помолчала, сказала тихо: — Будьте осторожны, не забывайте о Шванке.
Звучало старинное танго, со стороны можно было залюбоваться этой парой: стройный седой мужчина бережно вел красивую молодую даму.
Он коротко поделился с ней сомнениями, которые его угнетали.
— Вы хотите сорвать генеральский заговор, предотвратить кровопролитие… Понимаю… Но ведь вы сами знаете — значение будут иметь только документы, а они в сейфе Франца Штрадера. — Она пристально посмотрела ему в глаза.
— Да, вы правы… Для того чтобы предотвратить акцию… — Эрика отлично поняла: он имел в виду агрессию… — необходимо завладеть документами, сорвать с них тайну… Я уверен, документы эти мы с вами будем иметь. А пока — информация.
— Она очень поможет, она необходима… — Эрика пожала ему руку. — Мы знаем — вы рискуете жизнью.
Музыка окончилась. Шулленбург откланялся и снова удалился в свой угол. Взялся за холодный бокал.
Вдруг он вздрогнул от неожиданности — от входной двери осторожно пробирался высокий тощий человек с мутными глазами, Оскар Шванке — Дитц. Тень, приставленная к нему Штрадером.
Итак, он все-таки выследил его. Как это могло случиться? Выдал Вилли Лунг?
Шулленбург откинулся на спинку стула и закрыл глаза, стараясь собраться с мыслями. Нет, нет, тут что-то другое. Видимо, у Шванке имеются помощники, агенты из отдела контрразведки военного министерства, которые следили за Шулленбургом, и когда обнаружили, что он куда-то уехал на своей машине, — сообщили Дитцу-Шванке. Не только это, — они проследили генерал-полковника по крайней мере до подъезда «Великой Шарлотты». Видели ли они его с Эрикой Келлер? Обратили ли внимание на эту встречу? Должно быть, или не видели, или не обратили внимания, в противном случае Шванке не рискнул бы появиться здесь, он опасался бы быть разоблаченным, ему просто незачем было бы сегодня дальше следить за Шулленбургом, следить лично, поскольку эта слежка заведомо ничего уже дать не могла. Так по крайней мере казалось ему.
Придя к такому выводу, Шулленбург успокоился. Он еще дважды приглашал незнакомых женщин, делал с ними по нескольку кругов в танце, — пусть Шванке вообразит, что он и в самом деле приехал сюда для того, чтобы покружиться в вальсе. Его безусловно заинтересует — почему нужно было забираться в такую даль? Ну, это уж дело вкуса.
Наконец-то он почувствовал себя в состоянии даже в этой толпе остаться наедине с самим собой, погрузиться в мысли и переживания, обычные при его ежегодных посещениях «Великой Шарлотты». Сейчас он остался наедине с тайной своей души, с тайной, которую бережно хранил и в которую, как он ошибочно полагал, не проникнуть даже Оскару Шванке с его грязными лапами.
Это произошло зимой сорокового года. Тогда он впервые очутился здесь, в этом зале. И тогда с ним случилось нечто, оставившее неизгладимый след и на его характере, и на всей его жизни. Он старался вином согреться от холода с дороги. Вечер выдался вьюжный, в зале было почти безлюдно и почему-то полутемно. Шулленбург скучал. Он заметил одинокую женщину. Она сидела вот за этим самым столиком. Он подошел к ней, раскланялся и попросил разрешения сесть рядом. Она оказалась очень юной.
Ее ум, неподдельная чистота, обаяние и необъяснимо-беспредельное доверие к нему обезоружили его. Они просидели здесь, вот за этим столиком, допоздна. Шулленбург уже не был ветреным юношей, он уже носил погоны старшего офицера, и товарищи говорили о нем как об излишне рассудочном человеке. Что же стало с его рассудочностью? Он не хотел ничего знать о девушке с открытым взглядом, явившейся ему в этот вечер, потому что знал: именно она, это чудное существо, необходима ему на всю жизнь. Он отлично понимал, что это может показаться странным, больше — нелепым, но был убежден, что это так, что без нее отсюда не уйдет. Вон на том старинном рояле она играла ему Баха, Листа, Бетховена. Играла только для него. Кто она? Для него не имело значения ни ее происхождение, ни занятие, ни даже имя, все это он узнает в свое время. Тогда же, вот за этим столиком, он сказал ей, что умоляет ее быть с ним — всегда, всю жизнь. Она как будто ожидала именно этих слов.
— Вы хотите, чтобы я стала вашей женой? — спросила она.
— Да, да — я буду любить вас… — Ему не хватало слов, чтобы объяснить ей, как он будет любить ее. Он уже любил ее, питал к ней чувство, способным к которому никогда ранее не считал себя.
— Хорошо, я согласна.
Он целовал ей руки вот здесь, за этим столиком. Он не знал, кто она, и упорно не хотел ни о чем спрашивать ее. Он не сомневался: она любит его так же неожиданно глубоко и бездумно, как и он ее. Вместе они ушли в комнату, отведенную им хозяином гостиницы, вон тем важным старичком. Под утро его разыскал посыльный из штаба дивизии. Перед отъездом Шулленбург спросил, как ее имя. Счастливо смеясь, она шепнула: «Лотта». Шулленбург ни минуты не сомневался: она пошутила, ведь гостиница, в которой они нашли свое счастье, носила имя Шарлотты. Вечером он возвратился, — она сидела вот на этом же месте за уже сервированным столом и с нетерпением поджидала его. Ранним утром посыльный снова вытащил его на морозный воздух, а вечером все повторилось сначала. Опять ранним утром бешеная гонка автомобиля, но сбежать к своей Лотте Шулленбургу не удалось ни на следующий вечер, ни в ближайшие две недели, а когда он наконец явился сюда — ее не было, накануне она уехала. Куда — этого никто не знал, как никто не мог и сказать Шулленбургу ни ее фамилии, ни откуда и зачем она на короткое время появилась здесь. Он поджидал ее тут, писал ей письма, которые затем старичок-хозяин возвращал ему нераспечатанными, и наконец понял, что потерял ее. Осталось лишь мучительное воспоминание, фотография, которую она как-то дала ему, и невероятная тоска. Никогда никому ни одним словом не обмолвился Шулленбург о том, что произошло с ним в тревожную зиму сорокового года в этой скромной гостинице. Разве могли бы его сослуживцы офицеры понять, что творилось в нем тогда и почему он стал еще более мрачным и нелюдимым?
В их представлении человек, способный любить, — не мужчина, а сама любовь — блажь расово неполноценных. Если бы тайна стала известна, его превратили бы в объект насмешек, только и всего.
Весной «странная война» на западной границе кончилась. Гитлер бросил танковые армии на Францию. Затем несколько лет шла война на востоке, против Советского Союза. Потом поражение, разгром вермахта, бои в Берлине, оккупация. Шулленбург уехал в родовое поместье и стал вести жизнь отшельника. Женщины входили в его жизнь и уходили прочь, не оставляя следа, — он ждал ее, свою Лотту, продолжал надеяться на чудо. И каждый год в один и тот же вечер неизменно появлялся здесь, сидел вот за этим столиком и со странным нетерпением поглядывал на дверь: он все еще верил — откроется дверь, и на пороге он снова увидит ее стройную фигуру, как это уже было однажды. Но она не приходила.
Погруженный в размышления, долго сидел он в заветном углу. О происках поставленной на его след ищейки думать не хотелось. Как и прежде, Шулленбург покинул «Великую Шарлотту» с рассветом. Он спешил в Мюнхен.
Штрадер сказал:
— Граф фон Шулленбург, приказ о назначении вас командующим группами армий «А» и «Б» согласован и скоро будет подписан, — он подошел к генерал-полковнику и крепко пожал ему руку. — Поздравляю.
Его примеру последовал генеральный инспектор бундесвера Гейнц Кривель.
— Но тот, кто подпишет этот приказ… не осведомлен о том, что группы армий «А» и «Б» представляют собой силы вторжения. На вас я возлагаю выполнение важнейшего военного плана — «Рейх-IV», — продолжал Штрадер.
Шулленбург оставался бесстрастным, — требовалось много усилий для того, чтобы не дать воли гневу и презрению к Штрадеру и его сообщникам. Но Вилли Лунг своевременно сообщил ему о предстоящем назначении, и он был к нему подготовлен.
Шулленбург уже знал, что «Рейх-IV» — это несколько модернизированный оперативный план «Деко-II». Однако Шулленбергу до сих пор не удавалось видеть разработанные под руководством Хойзингера карты и схемы операции. Со слов Лунга Шулленбург знал, что в этом секретном военном плане, в частности, говорится: «Операция Деко-II предусматривает внезапные совместные боевые действия сухопутных, военно-воздушных и военно-морских частей и соединений и пропагандистских подразделений, просочившихся еще до начала операции в Восточный Берлин и в стратегически важные пункты советской оккупационной зоны». Франц Штрадер, несколько «осовременив» этот план, дал ему иное, весьма симптоматичное наименование — «Рейх-IV».
— Вы должны быть готовы приступить к исполнению обязанностей командующего, генерал, — сказал Штрадер.
— Могу приступить уже с этой минуты, — сухо ответил Шулленбург и, видя настороженность на лицах присутствующих, продолжал: — Начнем с того, что я просил бы вас предоставить мне возможность немедленно изучить оперативные документы операции «Рейх-IV».
— Отлично. — Штрадер определенно повеселел. — Сейчас я ознакомлю вас с «Рейх-IV» в самых общих чертах… Затем вы возьмете у генерала Кривеля карты и схемы вместе с пояснительными записками, замечаниями к ним и основательно займетесь изучением уже в своем штабе. Да, да, у вас есть штаб, и сегодня же вас проводит туда гауптман Лунг. — Штрадер сделал знак Гейнцу Кривелю, тот расстелил на столе огромную карту, испещренную значками и стрелами, и приступил к пояснениям.
— Составленный нами оперативный план «Рейх-IV» беспрестанно находится в процессе оперативного выполнения, — сказал он и, заметив недоверие Шулленбурга, продолжал: — Он состоит из нескольких слагаемых…
Штрадер отошел от стола. Шулленбург стоял в оцепенении: что все уже разработано и столь скрупулезно — этого он не ожидал. Стало быть, они решили следовать примеру Гитлера, — тот строил свои расчеты на вероломстве, нанесении неожиданных ударов по ничего не подозревающему противнику и таким образом создал Третий рейх. Его последователь Франц Штрадер мечтает о Четвертом рейхе. План «Рейх-IV» — зловещий заговор! Шулленбург продолжал стоять у карты, будто окаменевший.
— Группами армий «А» и «Б» командуете вы, генерал-полковник фон Шулленбург, — повторил Штрадер.
— Благодарю вас. Я заберу эти документы с собой.
На прощанье Штрадер сказал:
— Вы должны быть готовы вступить в командование в любую минуту, герр командующий, готовы чем скорее, тем лучше. Многое мной уже сделано… Особое внимание обратите на группу армий «А» — мною поставлены перед ней задачи сложные… — сказал на прощание Штрадер.
Шулленбург откланялся, ему не терпелось остаться наедине со своими мыслями. Он поспешил в Бонн.
Долго сидел он за письменным столом в своем кабинете в глубокой задумчивости: вот он, в этом кожаном портфеле, план «Рейх-IV». У Шулленбурга зрела дерзкая мысль… Он закрыл дверь кабинета и принялся за работу…
Утром пришел Вилли Лунг с запиской от Штрадера: пора было собирать чемоданы, их ждали за океаном. Поездка неофициальная, туда отправятся кроме Штрадера и Шулленбурга представитель армии генерал Герч и командующий западногерманскими военно-воздушными силами генерал Ганс Хубер.
Шулленбург брать с собой кого-либо не хотел и надеялся таким образом хоть на некоторое время избавиться от осточертевшего ему эсэсовского подонка Шванке. Он не сомневался, что на этот раз его поведение не будет Штрадером истолковано во вред ему, поскольку было заведомо известно, что никаких связей или даже шапочных знакомств по ту сторону Атлантики у него нет.
Можайцев знал теперь, что именно необходимо предпринять для того, чтобы победить Функа и уничтожить его «волчье логово» вместе с ненавистными установками «М-1». Но для того чтобы получить в свое распоряжение необходимые ему средства борьбы с Карлом Функом, Можайцев вынужден был идти на риск. Изучив по схеме подступы к вольфшанце, он отчетливо понял, что иного выхода у него нет — следовало немедленно повидать Уильяма Прайса, человека, давшего задание ищейкам Аллена Харвуда уничтожить его. Повидать Прайса значило на какое-то время очутиться в его власти, а чего именно хотел Прайс, инженер Можайцев прекрасно знал. Но иного выхода у него все равно не было — только Прайс мог помочь ему победить Функа.
В сопровождении Франсуа Можайцев выехал в Бельгию. С письмом инженера Можайцева в кармане Франсуа отправился на свидание с представителем разведки Аллена Харвуда в Брюсселе. Короткое письмо Можайцева следовало переслать Уильяму Прайсу таким образом, чтобы о нем не пронюхали немцы — обосновавшиеся в штабе НАТО гитлеровцы или агенты Карла Функа.
Резидент Харвуда, выслушав француза, только руками развел — неужели этот русский инженер верит в свое бессмертие? Франсуа Легран презрительно усмехнулся.
— Конечно, нет. Вы хотели бы разделаться с ним — он об этом знает. Но пока что вам придется охранять его — Можайцев должен встретиться с Прайсом. Вам нет смысла преследовать его — он нужен Прайсу.
Письмо Можайцева ушло по назначению. Ответ не заставил себя ждать. И вот с аэродрома поднялся самолет и лег курсом на заатлантическую республику. Единственным пассажиром на его борту был Можайцев.
Можайцев ни на минуту не сомневался, что люди Харвуда следят за каждым его шагом, однако никто ему не досаждал. Он сел в поезд и отправился в Прайсхилл. Гейм и Финчли повстречали его, как только огромный черный лимузин доставил инженера на виллу Прайса. Они видели, как он поднялся по ступенькам лестницы, как за ним закрылась парадная дверь.
Можайцев спокойно вошел в обширный кабинет. Прайс сидел за письменным столом и, не мигая, смотрел на приближающегося к нему посетителя. Можайцев подошел к столу и остановился, как всегда бесстрастный и несколько чопорный, пристально из-за золотых очков посмотрел на хозяина виллы. Глаза Прайса не скрывали злобы, гнева и мрачного торжества. Некоторое время длилось молчание.
— Явившись ко мне, вы допустили неосторожность, — Прайс помолчал, желая убедиться, какое впечатление его слова произвели на гостя, но на лице Можайцева не дрогнул ни один мускул.
— Вы ошибаетесь, сэр, — возразил он спокойно. — Вы хотите сказать, что прикажете уничтожить меня? — Прайс молча кивнул головой. — Я заранее учитывал такую возможность, — продолжал Можайцев, — однако мне она представлялась мало вероятной.
— Почему?
— Потому, что хорошо знаю вас, во всяком случае? лучше, чем вы знаете меня, сэр, если бы не так — у нас не было бы этого разговора.
— Надеетесь на мое великодушие? — фыркнул Прайс.
— Нет, конечно, — в голосе Можайцева послышалось раздражение. — Просто я вам нужен, очень нужен. Ну и на крайний случай я принял меры, чтобы не попасть живым в руки ваших людей.
— Вы уверены, что нужны мне? — спросил Прайс.
— Да, иначе меня сейчас не было бы здесь.
— Вы, кажется, порядочный нахал, — пробурчал Прайс не совсем уверенно.
— Я приехал сюда не для того, чтобы играть словами, — заметил Можайцев. — Позвольте мне изложить суть дела. — Прайс кивнул в знак согласия. — Мне трудно говорить с вами о моральных категориях — они для вас пустой звук, — продолжал инженер. — Однако, к сожалению, именно с них и придется начать… Вы и Харвуд воспользовались моим недугом — я пристрастился тогда к алкоголю — и заставили мой мозг трудиться над изобретениями, направленными в первую очередь против моей родины. Вы были уверены, что мне чуждо само понятие «родина», ведь я же был изгоем. Но вам и этого было мало, и вы опутали меня кабальными условиями, окружили своими агентами, фактически создали мне тюремный режим жизни в Брайт-ривер. Но и этого вам показалось мало — вы отняли у меня сына, — ребенок оказался заложником, — теперь Можайцев говорил взволнованно и гневно. — Вы чудовище, Уильям Прайс! И вы, превративший в заложника моего ребенка, смеете пугать меня смертью!
Прайс хмуро перебил:
— Я ничего не знал о вашем сыне.
Можайцев резко возразил:
— Вы могли не знать о том, что Аллен Харвуд похитил у меня ребенка, лишь какое-то короткое время… А затем? Когда вы узнали, что же изменилось? Где мой сын?
Прайс презрительно рассмеялся.
— Об этом вам придется спросить Харвуда, если вы, конечно, получите такую возможность. Разве вы сами не понимаете, что жизнь вашего ребенка будет сохранена, если…
— Ни слова, сэр, — почти выкрикнул инженер, — я не стану благоразумнее в том смысле, как это понимаете вы. Ведь я уже сказал — понятие о моральных категориях для вас пустой звук. Для вас, но не для меня! Родина! Когда я почувствовал, что у меня есть родина, далекая, но любимая земля, далекий, но любимый народ, миллионы родных мне людей, — я возродился и стал человеком. Я мечтал уехать на родину…
— С украденными у меня чертежами, — хихикнул Прайс.
— Эти чертежи — продукт моего мозга, моего! — сдержанно произнес Можайцев. — Итак, я мечтал… Но вы, конечно, информированы Харвудом — агентура Карла Функа сумела завладеть документацией установок «М-1». Ситуация изменилась: и вы и Функ приняли меры к тому, чтобы схватить меня и заставить продолжить работу над моим изобретением, каждый в своих интересах. Ни у того, ни у другого ничего не вышло — я предвидел охоту на меня. Функ перехитрил не только меня, но и вас, — ведь в конечном счете установки «М-1» нужны не мне, а прежде всего вам. Не так ли?
Прайс кивнул. Можайцев продолжал:
— Я решил лишить вас возможности создать мои установки и пустить их в дело и выполнил это мое намерение, но оказалось, что это только часть задачи, поставленной передо мной жизнью: я обязан помешать Карлу Функу воспользоваться моим изобретением. И в этом пункте наши интересы сходятся, сэр.
Прайс сказал неопределенно:
— Мистер Харвуд сделает все, что надо.
— Мистер Харвуд ничего не сумеет сделать, — возразил Можайцев. — Он послал к «волчьему логову» Шервуда, но того выследили немцы и убили. Шервуд ничем уже не поможет ни Харвуду, ни вам, сэр. Разведывательные данные Шервуда были нужны для того, чтобы найти место, где прячется с моими установками инженер Шольц, и попытаться так или иначе уничтожить их. Харвуду потребуется много времени для того, чтобы повторить розыски вольфшанце Функа, и еще неизвестно — не окончится ли его затея тем же, чем кончил Шервуд. Мне нет необходимости искать ни Шольца, ни изыскивать пути подхода к его «логову» — мне известно и то и другое.
— Вы скажете это мне, — многозначительно заметил Прайс.
Но Можайцев не обратил внимания на его тон.
— Я сделаю больше — сам уничтожу то, что я когда-то создал, — сухо сказал он. — Уничтожу вместе с Шольцем и со всем тем, что построил там Функ.
— Что вы хотите за это? — Прайс с любопытством вскинул глаза на русского.
— Вы должны сохранить жизнь моего сына. Вы должны обещать мне отослать его в Россию — таковы мои условия и моя последняя воля, — ведь вы хорошо понимаете: я погибну там в вольфшанце — или при взрыве, или от рук подручных Карла Функа, я уже встречался с ними… — Перед глазами Можайцева встала картина пережитого в Северной Норвегии: пожар и выстрелы в горах, скользящая по фиорду шхуна Леграна, друзья на вершине утеса…
— Хорошо, — согласился Прайс. — Даю вам слово — ваша просьба будет выполнена.
— Я не верю вашим обещаниям, мистер Прайс, — с горечью заметил Можайцев, — прежде чем я покину Штаты и отправлюсь туда, откуда не вернусь, я должен повидаться с сыном.
— Ваш сын здоров, но мистер Аллен Харвуд на всякий случай спрятал его где-то на краю света, — поэтому при всем желании я не имею возможности обещать вам ни немедленной встречи с сыном, ни немедленной передачи его представителям советского консульства в Нью-Йорке, — деловито сказал Прайс. — Я понимаю ваше недоверие ко мне, — он криво усмехнулся, — но, право же, иного выхода нет. Подумайте — какой мне смысл обманывать вас? Зачем мне ваш ребенок? Я скажу мистеру Харвуду о моем обещании вам, и он сделает так, как вы хотите.
Можайцев долго молчал. Потом устало сказал:
— Мне ничего не остается, кроме как надеяться на то, что вы выполните ваше обещание, сэр. В самом деле — зачем вам брать на себя смерть моего мальчика?.. До сих пор мы говорили о том, что я хочу получить за уничтожение вольфшанце Функа. Теперь я скажу, что мне надо для того, чтобы успешно провести операцию в Пиренеях. То, что для этого необходимо, можете мне дать именно вы, сэр.
— Что же это?
— Ваше оружие, мистер Прайс. Да, да, вы не ослышались — мины, вернее, «адские машины» с той самой начинкой. Вы сможете сделать так, чтобы какая-то часть этого оружия была доставлена, скажем, в Пиренеи и передана в мое распоряжение, разумеется, при соответствующем контроле Харвуда. От помощи в этом деле я не откажусь — мне будет нелегко организовать взрыв «волчьего логова».
Прайс долго сидел молча, размышляя. Можайцев оказался умнее, чем он о нем думал: уничтожить в лице Карла Функа опасного соперника в космосе представлялось «королю урана» абсолютно необходимым, как-никак ход работ инженера Норриса на Земле Бэтси был тесно связан с этими проклятыми установками «М-1».
И Прайс согласился. Требовалось некоторое время, чтобы организовать тайком отгрузку и транспортировку оружия.
Наконец все было готово, и Можайцев возвратился в Европу.
Посылки Прайса пришли в пункты назначения в точно назначенные сроки.
Итак, предстояло идти на опасный штурм «Каньона смерти».
И вот Можайцев и, как всегда, подвижный, энергичный Франсуа снова идут «подземным вариантом», маршрутом, намеченным ими совместно с профессором Пьером Леграном, хотя сам ученый в экспедиции участия не принимал. Это именно экспедиция, тайком подготовленная Алленом Харвудом по приказу Уильяма Прайса: три десятка человек, присланных в помощь инженеру Можайцеву, специальное снаряжение — спальные мешки, палатки, веревочные и стальные лестницы, каски, водонепроницаемые костюмы, карбидные лампы, электрические фонари, даже сделанная по чертежу профессора лебедка с особым устройством, телефонные аппараты и тщательно упакованный груз, «подарки» Прайса Карлу Функу.
Осторожно, выслав вперед дозоры, Можайцев со своими людьми направился к тому месту, где над пропастью, найденной когда-то Пьером Леграном, вились сотни сигалей — пиренейских галок. Франкистских пограничников не было заметно, наверное, их не прельщала прогулка по горам в дождь и ветер. Погода помогла Можайцеву и его спутникам незаметно совершить бросок по открытой местности и вовремя уйти под землю.
Отдохнув, отряд Можайцева отправился в переход пещерами, к тому месту, где из подземных теснин в широкую галерею вырывается безымянная река, найденная впервые профессором Пьером Леграном. Они пробирались путем, уже знакомым Можайцеву по предыдущим, предварительным походам, раскинули палатки там, где не так давно он и его спутники нещадно мерзли на мокрых камнях. На упругой глади подземной реки, под нависающими сверху выступами горных пород появились резиновые надувные лодки — целая флотилия.
При свете электрических фонарей и факелов плыли на легких неустойчивых суденышках все дальше. Наконец достигли пункта, указанного старым ученым, — Франсуа руководствовался его указаниями неукоснительно.
Можайцев снова, в сотый раз, принялся изучать план «Каньона смерти», глубокого ущелья, прорезавшего горы в этих краях. В сочетании названия местности с замыслами обосновавшегося здесь Карла Функа Можайцев видел зловещий смысл — по замыслу немца, смерть, только смерть должна была изрыгать эта расселина в земной коре. И смерть эту понесут установки «М-1», созданные им, Можайцевым! Ни на минуту его не оставляло чувство тревоги: можно быть уверенным — Генрих Шольц зря не потеряет ни одного часа! Наверняка он ни днем, ни ночью не отходит от аппаратов, построенных по чертежам Можайцева, и все-таки у него явно не ладится. Инженер Можайцев при мысли об этом злорадно улыбается, чуть-чуть, краешком губ: там, в Брайт-ривер, он понял наконец, чего от него хочет Уильям Прайс и, опасаясь, что документы могут попасть в руки Прайса и Харвуда вопреки его воле и даже без его ведома, внес в них значительные коррективы. В ту пору он безгранично доверял Генриху Шольцу, не подозревая в нем агента Функа, однако получилось как-то так, что он не сказал и Шольцу об изменениях в чертежах — все было некогда, не до того, да и ни к чему. Предусмотрительность полностью себя оправдала, хотя и с неожиданной для Можайцева стороны, — о вожделениях Карла Функа он тогда и понятия не имел. Немцы обрадовались, утащив его портфель с бумагами на подлодку, Шульц торжествовал, но орешек на поверку оказался им не по зубам. Можайцев отлично понимал — это-то и тревожило его, — рано или поздно, в любой момент, инженеры Функа с участием Генриха Шольца добьются своего, додумаются, разгадают его трюк, поймут, что чертежи неполноценны. Однако произведенная им операция с документами там, в Брайт-ривер, по-видимому, все-таки позволила ему выиграть время.
Осторожность, осторожность — ею нельзя было пренебрегать ни в чем, об этом и Можайцев? и Франсуа Легран не забывали ни на минуту. Присланным Прайсом людям предстояло в считанные часы проделать большую и трудную работу. Они молча ползли по подземным коридорам и щелям с тяжелым грузом, в указанных Можайцевым местах оставляли «подарки» Прайса, тщательно их маскировали не забывая каждый раз уничтожить свои следы.
Работа велась не только под землей — ночью эти же люди выбирались на поверхность и беззвучно исчезали в указанных Можайцевым направлениях. По ночам они выполняли работу совсем иного рода. И однажды под утро, когда они возвращались под землю, чтобы отправиться в обратный путь, Можайцев один остался на поверхности, далеко от лаза, ведущего в царство пещер, пропастей и мрака. Люди уходили настороженные, чужие, готовые на все и с недоверием бросали на него последний взгляд — смысла выполненных ими работ они, естественно, не понимали до конца, но чувствовали, что их странный начальник рискует головой, и это возбуждало в них интерес к нему. К Можайцеву подошел его друг. Помолчали, крепко обнялись, в глазах Франсуа стояли слезы, которые он и не старался скрыть.
— Иди, — сказал наконец Можайцев, — пора, парни ждут тебя.
— Ты должен уцелеть, — проговорил Франсуа настойчиво.
— Хорошо, хорошо, я постараюсь, — согласился Можайцев. — Иди.
Фигура Франсуа растаяла в темноте. Можайцев лежал у входа в оборудованное для него убежище и смотрел в ночное небо — там, за сырой пасмурью, его мысленному взору открывались космические дали с блеском далеких созвездий.
Альдебаран… Альдебаран… Ои вдруг поймал себя на мысли, что неизвестно зачем и почему думает о затерянной в мировой бездне звезде, которой, возможно, и нет вовсе… Просто он хотел уйти от жгучего желания немедленно действовать, отвлекая себя надуманной чепухой. Действовать, действовать, ведь он получил-таки возможность привести в исполнение свою угрозу, которая показалась просто смешной Гюнтеру Курцу там, в Норвегии. Но следовало подождать, чтобы нетерпением не сорвать с таким трудом налаженной операции, а заодно не поставить под удар Франсуа Леграна, дать ему возможность благополучно вернуться домой.
В вынужденном безделье прошел день, другой. Притаившись в крошечном гроте, Можайцев с помощью цейсовского бинокля вел наблюдение за местностью, а ночью выходил наружу, дышал холодным, сырым воздухом нагорья и без конца думал о тех, кого так давно не видел и уже никогда не увидит, — о сыне-заложнике, об Оксане, о Ландышеве, — большего для них он не сможет сделать.
Вспоминал заснеженные равнины украденной у него родины и мысленно прощался с нею… Как писал когда-то советский солдат в гитлеровском лагере смерти Заксенхаузене:
Я вернусь еще к тебе, Россия,
Чтоб услышать шум твоих лесов,
Чтоб увидеть реки голубые,
Чтоб идти тропой моих отцов…
Нет, он, Можайцев, уже никогда не вернется к тебе, Россия, и никто там, в России, не узнает ни о нем, ни о том, как он умер. Но он еще жив, жив!
Сырая темная пасмурь нагоняла туман и тоску.
И вот настал час, когда он решительно привел в действие аппаратуру, повернул рычажки настройки.
Передающие телекамеры, установленные людьми Прайса, работали отлично, на экране приемника отчетливо были видны отдельные куски местности, серые, безжизненные горы, узкие котловины среди них, темные ущелья. Можайцев упорно искал «Каньон смерти»… Вот оно, выровненное, залитое бетоном летное поле, прикрытое сверху маскировочной сетью… Где-то тут притаились установки «М-1», может быть, уже готовые к действию.
В дневное время аппаратура работала беспрестанно. Можайцев знал: приближается решительный час — и по-своему к нему готовился. Прежде всего он уничтожил принесенный Родриго план «Каньона смерти», затем снова и снова проверил свое новое изобретение, над которым работал в течение многих лет. Он готовился к встрече с Гюнтером Курцем. И очень скоро встреча эта состоялась.
…Его пробудил от сна резкий возглас у входа в грот:
— Выходите!
Можайцев бросил взгляд на часы — ровно полночь.
Снаружи кричали:
— Выходите, через пять минут мы забросаем вас гранатами. Выходите!
Можайцев потянулся, надел очки, зажег подвешенную к потолку лампу.
— Не шуметь! Прошу… — он сделал приглашающий жест. — Кто вам нужен?
Знакомый голос произнес:
— Вы, инженер Можайцев, — и в грот с пистолетом в руке вошел Курц, он ухмылялся. — Вот и опять увиделись, не ожидали, герр Можайцев? Я же предупреждал вас — поймаю. — Он прошел мимо Можайцева, к приемной телевизионной установке. — Изучаете нас? Упрямый вы человек, герр Можайцев! Но теперь ваши затеи ни к чему, — ударом ноги отбросил телеаппаратуру и повернулся к Можайцеву: — Вы проиграли и, как умный человек, должны понять это. — Сказал кому-то: — Взять его!
Курц подошел вплотную, обшарил ворот рубашки, швы пиджака, — искал ампулу с ядом.
— Кажется, ничего нет, — недоверчиво пробормотал он.
— Успокойтесь, я не собирался травиться, — презрительно сказал Можайцев.
— Очень хорошо… — Курц склонился над заинтересовавшей его вещью. — Что это?
Помолчав, будто нехотя Можайцев пояснил:
— Деталь к моим установкам.
Гюнтер Курц восхищенно произнес:
— Как, вы все это время продолжали работать над вашим детищем?
— Да.
— Мы предоставим вам возможность продолжить ваши изыскания.
— Я не буду работать на Карла Функа, — сквозь зубы сказал Можайдев.
— Разве вы до сих пор не поняли: или вы принимаете предложение Функа, или умрете? — не скрывая удивления, спросил Курц.
— Можете убить меня хоть сейчас.
Немец зло улыбнулся:
— Черт возьми, если бы это зависело от меня — я немедленно расстрелял бы вас, но вы же отлично понимаете, что я не имею права на это, вы нужны, очень нужны Функу, и я обязан доложить ему, что наконец-то вы в наших руках. Я был уверен, что рано или поздно мне удастся схватить вас. — Курц неожиданно расхохотался. — Как только мне доложили о появлении в окрестностях вольфшанце телевизионных установок, я понял, что это вы приступили к делу. Чего вы хотели этим добиться?
— Я же говорил вам еще в Норвегии — уничтожить «волчье логово» вместе с вами, — напомнил Можайцев.
Курц посмотрел на него как на сумасшедшего
— Ну, до этого все равно не дошло бы… — возразил он. — От разведки до организации диверсии расстояние далекое… Вы же не знаете, что такое вольфшанце! Идемте, — приказал он.
Солдаты угрожающе окружили Можайцева, пришлось повиноваться.
Жесткая скамейка вместо постели да крошечный грязный столик составляли всю мебель в камере, куда по приказанию Гюнтера Курца был помещен инженер Можайцев. Ему оставили его одежду, но все имевшиеся при нем вещи отобрали, вплоть до перочинного ножа и авторучки. Можайцев молча лежал на скамейке. Хотелось о многом подумать, но мозг точно почувствовал себя в заключении — отказывался работать… Хотелось встать, размяться, походить, но тут не расшагаешься — от двери, типично тюремной, с «глазком», до окна, странного, узкого, похожего на щель в стене, нет и двух шагов. В окно-щель видны серые безрадостные скалы на противоположной стороне «Каньона смерти» и кусочек залитой бетоном взлетно-посадочной полосы на самом дне ущелья.
На следующий день в коридоре загремели ключами, и на пороге вырос Гюнтер Курц. Его сопровождали солдаты из охранного батальона.
— Одумались? — Курц строго уставился на пленника.
Тот продолжал безучастно лежать на своем тюремном ложе.
— Функ дал мне все полномочия решить вашу судьбу, — продолжал Курц. — Если хотите жить — приступайте немедленно к работе над вашими установками.
— Меня не интересуют ваши полномочия, — резко сказал Можайцев. — Я буду разговаривать только с Функом.
Гюнтер Курц ухмыльнулся.
— Вы полагаете, что специально для беседы с вами герр Функ должен бросить все дела и прилететь сюда? — ехидно спросил он.
— Разговаривать буду лишь с ним. Вы зря теряете со мной время, Курц.
Гюнтер Курц глухо выругался, подумав, сказал:
— Мне приказано показать вам вольфшанце… Вы должны убедиться в нелепости вашей идеи фикс относительно диверсии — вольфшанце взорвать нельзя. Знаете ли вы, что такое «волчье логово» Функа? Это… — он подыскивал подходящие слова. — Это первозданная каменная громада. Оно было бы уничтожено вместе с нами лишь в том случае, если бы где-то в недрах земной коры, под нами, неожиданно разверзлось жерло вулкана, но, увы, герр Можайцев, природа не на вашей стороне — здесь нет вулканов. Вставайте, пошли.
— У меня нет настроения заниматься экскурсиями, — со злостью возразил Можайцев. — И перестаньте болтать насчет идеи фикс… Мной руководила все это время не навязчивая идея неврастеника, а цель всей моей жизни, Курц, — впрочем, вам не понять этого. Вы признаете только силу, — он с ненавистью посмотрел в глаза собеседника. — Незаконно схватили меня, безоружного, бросили в эту каменную могилу и еще имеете наглость приходить сюда для каких-то переговоров со мной. Убирайтесь, разговаривать буду только с Функом, сообщите ему об этом.
Курц топтался у двери. Неожиданно предложил:
— Хотите, я покажу вам смонтированные Шольцем установки «М-1»?
— Смонтированные? — Можайцев сел. На плане Родриго стартовая площадка с его установками не была обозначена, и это обстоятельство весьма заботило Можайцева, — «адские машины» Прайса пришлось в известной мере располагать наугад, полагаясь на то, что в результате мощного взрыва здесь все равно ничто не уцелеет. — Смонтированные?
— Да, конечно, — подтвердил Курц. — Интересно? Ну, пошли. А Функу я сегодня радирую о вашем упрямстве.
Глубокая шахта, как и предполагал Можайцев, оказалась естественной пропастью, столь типичной для этих мест, основательно расширенной и приведенной в соответствующее состояние инженерами Функа. На дне шахты помещались установки «М-1», мощные агрегаты и специально для них сконструированные ракеты в «люльках» — амортизаторах. Можавцев внимательно осматривал свое детище. В галерее, рядом с пусковыми механизмами, стоял Шольц, предатель Генрих Шольц. Он заискивающе улыбался, — Можайцевым при виде бывшего помощника овладел неудержимый гнев: вот он, человек, погубивший его мечту, убивший его.
Пульт управления был расположен на значительном расстоянии от шахты, в глубине вольфшанце. Огромные бункеры, сверкающие новенькие электронные устройства, световые табло, разноцветные индикаторы, измерительные приборы… Гюнтер Курц как тень следовал за Можайцевым, пытаясь по выражению его лица определить, какое все это сооружение производит на него впечатление. В этом помещении Можайцев пробыл несколько часов, тщательно изучая аппаратуру, — он был по-настоящему заинтересован: успех всей операции против «волчьего логова» был связан именно с возможностью обосноваться вот в этих подземных залах. Курц расценивал поведение Можайцева по-своему, полагая, что того увлекла и захватила совершенная техника. А у Можайцева в это время не выходили из головы слова, недавно произнесенные Гюнтером Курцем: «Вольфшанце было бы уничтожено вместе с нами лишь в том случае, если бы где-то в недрах земной коры, под нами, неожиданно разверзлось жерло вулкана, но, увы, герр Можайцев, природа не на вашей стороне — здесь нет вулканов». Можайцев теперь имел возможность произвести необходимые расчеты и с удовлетворением прийти к выводу: Курц ошибается, — вместе со всем своим «волчьим логовом» он находился как раз над жерлом вулкана, о существовании которого и не подозревал, — «адские машины» Прайса ждали своего часа у него под ногами, в тех самых «недрах земной коры», к которым он питал такое доверие.
У выхода из помещения Можайцев столкнулся с Бодо Крюгером — тот стоял, широко расставив ноги, и мерил его торжествующим взглядом. Можайцев отлично понял значение этого взгляда — Крюгер уверен, что перехитрил, давно, конечно, придумал план, как можно скорее и безопаснее разделаться с ним; это Можайцев предвидел еще там, в Морсенсе, в хижине «бедняги Жака».
Все произошло так, как и предполагал Можайцев… Предложение Курца немедленно приступить к работе он решительно отверг и в результате неуступчивости был помещен в карцер, с содержанием в условиях «строгого режима». По мокрым стенам ползали мокрицы, света почти не было, под потолком еле мерцала крошечная тусклая лампочка; кормили отвратительной похлебкой из муки. Через неделю появились Курц и Крюгер. Курц, ухмыляясь, сказал Можайцеву:
— Как в санатории… Сами виноваты, я ведь предупреждал вас еще в Норвегии… Вздумали тягаться со мной, это же просто смешно! Теперь вы в ловушке. И не взыщите — я отдам вас Крюгеру, у него с вами старые счеты. — Он злорадно рассмеялся.
Можайцев упорно молчал.
В тот же день в камере снова появился Бодо Крюгер, на этот раз один. Плотно прикрыв за собой дверь, вплотную приблизился к Можайцеву и, задыхаясь от ярости, прошипел:
— Как вы думаете, сколько вам осталось жить?
Можайцев холодно посмотрел на него, произнес спокойно:
— Вы не над тем ломаете голову, Крюгер.
Немец тихо рассмеялся:
— Неужели думаете запугать меня? Вы оказались наивны, как ребенок, герр Можайцев, вы в моих руках, и я уничтожу вас раньше, чем вы сумеете что-нибудь придумать.
Можайцев стоял перед ним напряженный, будто готовый к прыжку.
— Вы опять увлекаетесь, Крюгер, — спокойно сказал он, — и это легко может стоить вам головы. — Он резко взмахнул рукой. — Я знал, что вы придете ко мне и произнесете именно эти слова, я знал это еще там, на берегу Бискайского залива, Крюгер. Ваше дело не грозить мне, а выполнять мои приказания, — к сожалению, вы, кажется, забыли об этом. Имейте терпение выслушать меня, если дорожите своей шкурой, Крюгер. Вы действительно спите и видите, как бы убить меня, но не посмеете ничего сделать мне.
— Почему?
— Потому, что я нужен Карлу Функу, и если бы вам удалось расправиться со мной, вас заподозрили бы в том, что вы так действовали по указке Прайса и Харвуда. Понимаете, что стало бы с вами самим? Вы отправились бы вслед за мной. Затем, вы почему-то забыли: моя смерть автоматически повлечет за собой и вашу, Крюгер, при всех обстоятельствах, — Можайцев с видимым удовольствием произнес «при всех обстоятельствах». — Мои друзья доставят Функу записанную на пленку вашу речь у трупа Шервуда, а как только Функ ее прослушает — у вас не будет шансов остаться в живых.
Крюгер в бешенстве вскричал:
— И все-таки сперва я уничтожу вас!
Можайцев спокойно сказал:
— Не будьте идиотом, Крюгер, вам ни к чему ссориться со мной. Я подарил вам жизнь при условии…
— Чего вы хотите? Дать вам матрас и подушку?
— Необязательно. Когда меня схватили ваши люди, они забрали у меня небольшой аппарат, — доставьте этот аппарат сюда, мне скучно без дела.
— Только и всего?
— Да, пока что ничего невероятного я от вас и не требую.
— Этот аппарат имеет отношение к вашим установкам?
— Вот именно. Я хочу продолжить работу над ним.
— Ладно, получите свою игрушку.
«Игрушка» была доставлена Можайцеву лично Крюгером через час. А на следующий день снова появился Гюнтер Курц, уговаривал, угрожал. Можайцев решительно отказался. Курц ушел от него в ярости. Что-то новое почувствовал Можайцев в его поведении, смятение и неуверенность сквозили во всех жестах и интонациях голоса эсэсовца.
— Что случилось? — прямо спросил он Бодо Крюгера.
Тот боязливо покосился, выглянул за дверь, убедился, что там никого нет, и лишь тогда объяснил причину тревоги, охватившей его шефа. Карл Функ сообщил, что, по полученным им сведениям, установки «М-1» пока не освоены.
Можайцев слушал с трепетом… Перед его глазами встало лицо Ландышева… И вдруг он с ужасом подумал о том, что опоздал, что все его жертвы могут оказаться ни к чему, если он не сумеет завершить операцию с вольфшанце раньше, чем советские инженеры оторвут от пускового стола ракету с космическими кораблями, которых так испугался Функ.
— Функ хотел бы пустить в ход мои установки? — спросил он, скрывая волнение.
— Да, конечно, — признался Крюгер.
— В таком случае я согласен попробовать… Доложите. Я не хочу терять времени в ожидании приезда сюда Функа. Однако если он не будет здесь через три дня — я ни к чему не притронусь, пусть Курц не обольщается, так и доложите ему.
— Чего вы хотите от Функа?
— Не ваше дело. Впрочем, скажу: я помогу ему в обмен на свободу.
— И тогда вы уже не станете пытаться бороться с ним? — Крюгер не скрывал насмешки.
Можайцев холодно ответил:
— Тогда у меня уже не будет к этому ни необходимости, ни возможностей. — За стеклами очков мрачно сверкнули его глаза.
— Хотите жить… — Крюгера это почему-то успокоило. — Хорошо, я доложу Курцу.
Можайцева переселили в его прежнее помещение, с окном-щелью, через которое он видел безжизненно-серые скалы и аэродром на самом дне «Каньона смерти». В бункере, у пульта управления, его встретил Шольц.
— Давно бы так… — произнес он с облегчением. — Я уверен, герр Функ выпустит вас из этой мышеловки, в которую вы так неудачно попали.
Можайцев понимал: Шольц был абсолютно уверен в обратном — отдав Функу свои знания в решительный момент, он, Можайцев, перестанет быть нужным ему и будет ликвидирован.
— Какое напряжение тока? — спросил Можайцев. — Мне потребуется очень высокое напряжение.
— Да, да, понимаю… — засуетился Шольц.
Можайцев не расставался со своим аппаратом, не подпуская к нему Шольца, Курц на это «чудачество» рассерженного инженера смотрел сквозь пальцы, в конце концов у того были основания не доверять своему бывшему помощнику. Крюгер убедил его в том, что странный аппарат Можайцева, с кнопками и рычажками, всего-навсего недостающая деталь к его установкам.
Истекал срок, названный Можайцевым Курцу… Поздно вечером в окно-щель ударил сильный свет. Можайцев посмотрел вниз, там на летном поле аэродрома вспыхнули сигнальные огни, прожектора… Он взглянул вверх — гигантской маскировочной сети не было.
Функ все-таки прилетел! Можайцев хорошо рассмотрел его даже отсюда, с значительной высоты. На аэродроме, рядом с самолетом, Функ казался совсем крошечным. Успокоенный Можайцев прилег, но отдохнуть не пришлось, через несколько минут за ним пришли, звал к себе Карл Функ.
Он впервые очутился в апартаментах хозяина «волчьего логова». Можайцев вошел в просторный кабинет — Функ сидел за столом, напряженный, строгий, чем-то озлобленный. Курц и Крюгер стояли навытяжку перед ним.
Не здороваясь, Функ хрипло произнес, обращаясь к Можайцеву:
— Мне нужна ваша помощь… Вы поставили условием мой приезд сюда — я здесь. Чего вы от меня хотите?
— Обязательства предоставить мне свободу после того, как я окажу вам помощь. Следует определить, в чем конкретно эта моя помощь вам будет выражена и в течение какого именно срока мое пребывание в вольфшанце необходимо. — Можайцев произнес это спокойным тоном, подошел к столу, сел.
— Только и всего? — изумился Функ, начиная раздражаться. — Об этом вы могли бы условиться с Курцем, он имеет от меня полномочия.
— Курц не решит без вас, — возразил Можайцев.
Казалось, Функ силился что-то вспомнить.
— Да, да… — забормотал он. — Гюнтер Курц рассказывал мне — вы поклялись уничтожить меня, — он с подозрением и откровенной злобой вперил глаза в сидящего против него русского инженера; тот кивнул головой. Функ сказал: — Но условия здесь ставлю я. И перестаньте прикидываться идиотом, вы же понимаете: не захотите работать, вас ликвидируют… Так что все зависит от вас.
— В таком случае нам не о чем разговаривать. — Можайцев поднялся на ноги, но Функ сухо приказал:
— Садитесь. Сейчас вы поймете свое положение… Вы требуете предоставить вам свободу, это совершенно невозможно… — Он посмотрел на часы и повернулся к Курцу: — Включите.
Курц приблизился к радиоприемнику и повернул рычаг настройки. Оборвалась тирольская песенка, захлебнулся какой-то джаз, забормотали дикторы на разных языках, Курц продолжал искать. В кабинет ворвалась английская речь, передавали последние известия. Можайцев в недоумении ждал, что будет дальше, он, кажется, задумался о чем-то своем и вдруг очнулея: произнесли его имя… Диктор сообщал о том, что в глуши Пиренеев обнаружили труп человека, сорвавшегося со скалы и разбившегося насмерть. По документам удалось установить личность погибшего — это русский эмигрант Можайцев. Говорят, он был талантливым инженером и одно время работал у Уильяма Прайса. Диктор говорил уже о чем-то другом, а Можайцев продолжал молча сидеть в кресле. Функ торжествующе рассмеялся:
— Для всего мира вас нет в живых, герр Можайцев, вы в моих руках, и я не собираюсь с вами либеральничать, — он поднялся. — Если вы посмеете отказаться работать, вас подвергнут… специальному обращению.
Можайцев величайшим усилием воли сдерживал душивший его гнев… Нет, нет, распускаться нельзя, одно неосторожное слово — и все пропало! Он встал, сказал растерянно:
— Прошу оставить мне жизнь.
— Приступайте к работе, — зло бросил Функ. — Утром я возвращусь в Германию, Курцу приказано систематически докладывать мне о вашем поведении. В случае… Саботаж — ваш смертный приговор, герр Можайцев.
— Хорошо, буду работать, — сказал Можайцев, пожимая плечами. — Но когда я требовал, чтобы вы прибыли сюда, я имел в виду не только надежду получить свободу, мне хотелось в вашем присутствии произвести один очень важный эксперимент. Успех эксперимента решает судьбу моих установок, возможность использовать их в любое время по вашему указанию.
— И вы хотите?..
— Прошу вас задержаться в вольфшанце хотя бы на день, не пожалеете.
— Хорошо, — подумав, согласился Функ, — буду смотреть ваш опыт с установками.
Когда Можайцев вышел, он обернулся к Курцу:
— Мне что-то не нравится тон, каким разговаривал этот русский. Не спускайте с него глаз.
За один день Можайцев не управился. Прошли еще сутки, в течение которых он не покидал помещения бункера с пультом управления. Потом позвонил и пригласил Функа прибыть на эксперимент. Тот пришел в сопровождении Курца. У входа их встретил Генрих Шольц.
— Можайцев что-то задумал, — предупредил дрожащим от волнения голосом. — Он закрылся в помещении, где находятся генераторы тока высокого напряжения и пульт управления, пристроил зачем-то к нашим приборам свой аппарат…
Функ двинулся было вперед, но Шольц схватил его за рукав.
— Ни шагу, — крикнул он в отчаянии. — Можайцев колдовал тут всю ночь и теперь спрятался от нас за электрический барьер.
— Где он сам? Я хочу говорить с ним, — ничего еще не понимая, рассердился Функ. — Хочу видеть его.
— Вы увидите его, сейчас я устрою это, — заторопился Шольц. Он бросился к стене и с усилием оттянул в сторону броневую заслонку, за которой оказалось пуленепробиваемое стекло. — Смотрите, вон Можайцев.
Помещение бункера было залито электрическим светом, детали механизмов сверкали металлом. Можайцев стоял, прислонившись к столу, с укрепленным на нем его аппаратом и смотрел в упор на Функа. Улыбался.
— Послушайте, Функ, — он поднес к губам микрофон, — вас безусловно интересует, что я собираюсь делать, не так ли?
— Да, да, конечно, ваш эксперимент…
— Вздор, — Можайцев нахмурился. — Вам известно, какую клятву я дал в Норвегии? Курц ведь говорил вам — я уничтожу ваше вольфшанце вместе с моими установками. Вот сейчас я это сделаю, — он повернулся к столу и стал что-то делать. — Я подвергну вас и ваших людей «специальной обработке», Функ. — Он неожиданно рассмеялся. Функ в ужасе отшатнулся, к стеклу приник Гюнтер Курц, схватился за телефон.
— Вы совсем спятили? — зарычал он. — Откройте, ну, я вам говорю? Какого черта вы там ковыряетесь?
В телефонную трубку было слышно, как Можайцев шептал про себя: «Жерло вулкана… Сейчас вы увидите… Жерло вулкана…» И вдруг Гюнтер Курц все понял: и телекамеры и грот, в котором был схвачен Можайцев, — для отвода глаз, а аппарат Можайцева для подачи радиокоманд припрятанным им где-то гостинцам Прайса… В трубке продолжало шелестеть: «Разверзнется… из земных недр…»
Курц глухо, по-звериному завыл и бросился к выходу… Но было поздно, Можайцев сделал свое: земля тяжко вздохнула и вспучилась, откуда-то из самых недр ударили фонтаны пламени, какие-то доли секунд они бежали навстречу друг другу, потом замкнулись кровавым частоколом, на острие которого повисли скалы, поднятые ввысь невиданной силой. Массы земли и камня рассыпались, плавились и точно в гигантскую воронку втягивались в невидимое жерло. И вдруг земля задрожала под ударами снизу, гигантское пламя стеной взметнулось на огромную высоту, ушло к звездам, будто чьей-то рукой стертым с небосклона. Не стало ни гор, ни «Каньона смерти», ровная, покрытая валунами долина, обугленная, безжизненная и зловещая, расстилалась теперь там, где еще несколько минут назад скрывалось «волчье логово».
Карл Функ был потрясен настолько, что слег в больницу. Вольфшанце, стоившее огромных денег, перестало существовать. Впустую ушло и время, которое потребовалось на его строительство, погиб двойник Функа, посланный на встречу с Можайцевым. Функ был в бешенстве. Он советовался со своими ближайшими помощниками: арестовать Гросса не имелось юридических оснований, да и шума в печати следовало всячески избегать, поскольку вольфшанце было величайшей тайной Функа; ликвидировать Гросса с помощью наемного убийцы не такое уж простое дело — он человек смелый, сильный, всегда имеет при себе оружие, безусловно ожидает чего-нибудь подобного и потому начеку; но самое, пожалуй, главное — гнев Функа в этом случае не получал должной разрядки, — смерть Гросса была бы незаслуженно легкой. Функ решил разделаться с ним иначе. В газетах поднялась травля «красного» инженера, вспоминались различные эпизоды из его деятельности, ему ставилось в вину нежелание сотрудничать с властями в подготовке к взрыву — на случай военных осложнений — важнейших объектов на территории ФРГ. Положение Гросса осложнялось еще больше потому, что его сестра возбудила бракоразводный процесс, не хотела быть женой «воскресшего из мертвых» эсэсовского убийцы Шванке. Рассвирепевший Шванке, усматривая в «бунте» жены влияние ее «красного» брата, постарался подлить масла в огонь. В результате всего этого талантливый специалист-строитель, несмотря на все усилия, работы для себя получить теперь не смог. В нем все более зрела мысль о переходе в ГДР. Однако осуществить свое решение немедленно он не имел возможности — прежде всего следовало урегулировать семейные дела, помочь сестре. Затем — надо выждать подходящего случая, чтобы провести эту операцию наверняка. Гросс ничуть не сомневался — стоит ему споткнуться, и его уничтожат. Несколько раз он посетил Западный Берлин, но к Бранденбургским воротам и близко не подходил, формально — он искал работу. В это тяжелое время он с величайшей благодарностью чувствовал моральную поддержку Эрики, своего верного друга.
В одну из таких поездок Эрика сопровождала Гросса в Западный Берлин. Там, неожиданно для них, произошла встреча с Шванке-Дитцем.
Под вечер Эрика Келлер перешла пограничную линию у Бранденбургских ворот, взяла такси и направилась по известному ей адресу. Через полчаса машина остановилась у подъезда большого нового дома. На площадке третьего этажа Эрика остановилась: на двери квартиры виднелась медная пластинка, на которой было выгравировано — доктор Ирма Эрлер. После некоторого колебания Эрика позвонила. Ей открыли: да, да, профессор Эрлер дома, она ожидает фрейлейн Келлер…
Эрику проводили в кабинет. Из-за письменного стола ей навстречу поднялась Ирма Эрлер, хрупкая, женственно изящная. Пристально посмотрела на журналистку своими точно распахнутыми на весь мир огромными голубыми глазами, поправила локоны светлых волос и протянула руку:
— Я давно слышала о вас, читала ваши книги…
— Вам передали рекомендательные письма? — осведомилась Эрика.
— Да, конечно, не беспокойтесь, я доверяю вам. — Эрлер жестом пригласила ее садиться.
У Эрлер был странного тембра голос, неподражаемо волнующий, задушевный, выражающий своими нюансами, пожалуй, не меньше, чем словами. С нескрываемым любопытством рассматривая друг друга, женщины опустились на диван. Ни одна из них и не подозревала, что по ту сторону границы, в ФРГ Ирму Эрлер обрекли на смерть и что рука убийцы уже занесена над ней.
Беседа длилась допоздна. Эрику интересовало буквально все — она хотела написать об Ирме подробный очерк для гамбургского журнала «Шпигель». Эрика была наслышана об этой женщине, считала ее совершенно исключительной и заранее радовалась тому, что в работе о профессоре Эрлер ей, собственно, почти ничего не придется домысливать, настолько необычен, интересен и красочен жизненный путь этой женщины. Однако Ирма Эрлер оказалась на редкость скромна, порой просто застенчива, рассказывала о себе неохотно. Отец — преподавал физику в университете Геттингена. В годы Второй мировой войны принялся агитировать коллег против проведения работ по созданию атомной бомбы, был выдан гестапо и брошен в лагерь уничтожения Дахау, где и погиб. Дочь пошла по стопам отца — она примкнула к подпольному антигитлеровскому движению, в сорок четвертом году была схвачена агентами службы безопасности — СД и сослана в Освенцим. Наступление Советской армии спасло ей жизнь, гитлеровцы не успели уничтожить всех узников. Потом упорные занятия физикой — и в этом она не изменила памяти отца. Она стала выдающимся ученым, специалистом по атомной физике, написала несколько крупных научных трудов. Совсем недавно работала в научно-исследовательском центре ядерной физики в Дубне, под Москвой, а также знакомились с работами советских специалистов-атомщиков и принимала участие в одном особом эксперименте. Ну, вот и все. Да, с нею проживает ее старушка-мать, которая в настоящее время находится в больнице — при словах о матери лицо Ирмы Эрлер исказилось, губы задрожали: болезнь мамы, по-видимому, неизлечима. У доктора Эрлер есть сын, названный в честь замученного гитлеровцами дедушки Гансом. Он офицер, служит в подразделении Народной армии на границе с ФРГ. Теперь, кажется, все.
Этого для очерка, конечно, было мало, и Эрике пришлось навестить ученую еще несколько раз. Следовало соблюдать такт, не касаться вопросов, которых Ирма явно избегала. К тому же она все это время была страшно взволнована — здоровье матери с каждым часом ухудшалось, теперь все надежды возлагались на лекарство, которое невозможно достать, и вообще точно неизвестно — существует ли уже такое лекарство, или над созданием его еще только работают в лаборатории… Во время одного из своих посещений Ирмы Эрлер журналистка встретила у нее офицера — сына. Стройный, со смелым взглядом, уверенными, сильными движениями спортсмена, он кого-то напоминал Эрике, хотя кого именно — она никак не могла припомнить. Эта встреча навела на разговор, которого ранее Ирма так избегала: о том, кто когда-то был любим ею, об отце Ганса Эрлера.
Из-за зеленого абажура лампы Эрика видела прекрасное лицо Ирмы, ее полные печали глаза. Говорила она тихо, еле слышно и как бы не для Эрики, а просто так, перебирала в памяти события прошлого, — так дошла до того, что, естественно, сильно интересовало Эрику Келлер как журналистку… Он уехал утром в свою часть и не вернулся. Она ждала его еще несколько дней, потом к ней явился посыльный из штаба, она хорошо помнит его фамилию — Гюнтер Курц, и вручил ей послание от полкового начальства ее возлюбленного, в котором ее извещали, что волей фюрера предстоят исторические события, в которых ее любимый, во имя величия Германии, примет участие. Из этого послания следовало: человека, которого она беззаветно полюбила, уже нет в пределах Третьего рейха. Тогда она уехала, условившись с хозяином гостиницы о том, что он передаст ее письма человеку, ставшему ее мужем, когда тот явится, — она почему-то не сомневалась, что он будет разыскивать ее. Вскоре началась война, танковые корпуса Гитлера ворвались во Францию… Затем — «Восточный поход»… Много раз обращалась к хозяину гостиницы, но тот неизменно отвечал, что ее муж больше у него не появлялся, и возвращал ей ее письма. Что же могло произойти? Она много думала над этим: или он отказался от нее потому, что происходил из знатной семьи и родные восстали против их брака, или погиб на фронте. Против первого предположения говорило то обстоятельство, что он, собственно, понятия не имел о ее происхождении, семье, убеждениях, ни о чем ее не расспрашивал, — им как-то было не до того; а в гибель на войне ей упорно не верилось, сердцем она все это время всегда чувствовала его живым, рядом с собой. Ирма Эрлер мечтательно сказала:
— Мы были так безрассудны… Он даже не знал моего настоящего имени. Он звал меня Лоттой… — женщина счастливо засмеялась: видимо, она действительно всегда чувствовала любимого рядом с собой, хотя не видела его много лет.
— Как его имя? — машинально спросила Эрика.
— Рихард, — Ирма Эрлер произнесла это как эхо.
— Что? — Эрику Келлер точно ударило электрическим током: так вот кого напоминал ей Ганс Эрлер! Неужели мелькнувшая в ее мозгу догадка правильна? Нет, нет, не может быть…
— Почему он называл вас Лоттой? — спросила она, уже зная, какой услышит ответ.
— Мы встретились в гостинице «Великая Шарлотта»…
Эрика вспомнила, как совсем недавно она танцевала там с генерал-полковником графом Рихардом фон Шулленбургом… Неужели это все-таки так и есть? Но в ее представлении никак не увязывались суровый и замкнутый Шулленбург и Ирма.
— Вы что-нибудь знаете? — Ирма впилась в нее глазами.
Эрика долго молчала.
— Возможно, — сказала она наконец. — Мне почему-то кажется, что я его знаю, но боюсь утверждать это сколько-нибудь решительно, разочарование бывает значительно хуже долгого ожидания.
— Нет, нет, вы должны сказать… — взмолилась женщина.
Не скрывая своих сомнений, Эрика высказала мелькнувшую у нее догадку — сходство Ганса с генерал-полковником Шулленбургом было просто поразительно.
— Я должна видеть этого человека, — загорелась Ирма Эрлер. — Я поеду с вами в Западную Германию.
Эрика Келлер постаралась отговорить ее от такого шага: ведь может быть сходство чисто случайное — и тогда она не только испытает разочарование, но и окажется в весьма неудобном положении. К тому же не следует забывать: доктор Эрлер не просто женщина, но и ученый, да еще в области атомной физики, поездка на Запад может причинить ей огорчения и неприятности. Ирма слушала Эрику, но по ее отсутствующему взгляду та видела, что она думает о другом. Ирму волновала не только возможность разыскать любимого, но и крайне тяжелое состояние больной матери.
Чтобы как-то успокоить ее, Эрика сказала:
— Завтра я возвращаюсь домой… Постараюсь встретиться с фон Шулленбургом и… Если это тот человек, которого вы ждете все эти годы, — он сам устремится к вам; если нет… я сообщу вам.
На этом и расстались. А на следующий день, проходя с Гроссом по одной из улиц Западного Берлина, Эрика увидела в такси доктора Эрлер. Зачем она здесь, почему рискнула перейти сюда из восточного сектора, неужели она все-таки решила съездить в ФРГ? Надо во что бы то ни стало задержать ее, убедить, возвратить домой!
Такси, в котором ехали Эрика и Герман Гросс, неотступно следовало за Ирмой Эрлер. Вот ее машина остановилась у подъезда особняка. Эрлер ступила на тротуар, двери открылись прежде, чем она успела нажать на кнопку звонка: ее здесь ожидали. Эрика и Герман в недоумении посмотрели друг на друга, нет, тут что-то не то, — если бы Ирма покинула территорию ГДР для поездки в ФРГ, ей незачем было бы забираться на окраину Западного Берлина, вот в этот особняк. Решили оставить такси и подежурить на улице, — авось что-нибудь и прояснится, однако выполнить это свое намерение не успели — у подъезда круто затормозил черный лимузин, из которого поспешно выскочил и бросился к дверям мужчина, при виде которого Гросс не мог удержаться от тревожного восклицания:
— Оскар Шванке!..
Теперь времени терять нельзя, одним им все равно тут ничего не сделать, — очевидно, профессора атомной физики Ирму Эрлер под каким-то предлогом все-таки сумели заманить сюда. Эрика дала шоферу новый адрес, и их машина быстро скрылась за поворотом.
Утром раздался телефонный звонок. В трубке шелестел старческий голос коллеги покойного отца еще по Геттингену. Ирма знала старика со времен своего детства, привыкла относиться к нему с безграничным доверием. Старый друг семьи поинтересовался научной деятельностью Ирмы, пожурил за то, что она совсем забыла о нем, трогательно расстроился, услышав от нее о том, что мать ее лежит в больнице в почти безнадежном состоянии. Долго кашлял в трубку, сморкался, вздыхал, жаловался на возраст, недуги, а затем вдруг вспомнил: для излечения матери Ирмы теперь имеется эффективный препарат… Верно — достать очень трудно, но при желании… У кого же достать этот чудесный препарат? Дай подумать, он что-то слышал… опять в трубке раздавались всхлипы, вздохи. Старик в конце концов вспомнил: да, конечно, такое лекарство есть у его давнишнего приятеля, который проживает в Западном Берлине. Препарат он приобрел у американцев, — у этих всегда все достать можно… Приятель — человек дряхлый, богатый, но страшный скряга: за препарат он, наверное, заломит большую сумму. Ирма заранее соглашалась уплатить любые деньги, умоляла помочь. Через час старый друг снова позвонил и сказал, что с большим трудом ему удалось-таки упросить приятеля уступить Ирме часть имеющегося у него американского снадобья. Эрлер немедленно отправилась по указанному ей адресу в Западный Берлин.
Она быстро поднялась по ступеням парадной лестницы и была несколько удивлена предупредительностью слуг — ее ожидали здесь. Но еще более удивилась она, когда в ответ на просьбу проводить к хозяину дома услышала, что тот отсутствует, но с минуты на минуту явится.
Хозяин появился почти вслед за ней, но, к ее удивлению, он оказался вовсе не глубоким стариком… Она даже усомнилась, туда ли попала? Нет, все правильно. Хозяин усадил Ирму Эрлер в кресло, в дальнем углу кабинета, за маленьким столиком и принялся угощать ее чаем. Она рассматривала его несимпатичную костлявую физиономию, прыщеватый лоб с залысинами, редкие волосы, глубоко запавшие в орбиты мутные глаза и не могла отделаться от впечатления, что когда-то, при каких-то обстоятельствах уже встречалась с этим человеком…
Он пытался сочувственно расспрашивать о постигшем ее горе, но она отлично чувствовала в нем фальшь и неискренность. Что-то тут было не так… Он подтвердил, что действительно дал согласие уступить ей препарат, но, поскольку последнее время бывает в Западном Берлине лишь наездами — лекарство находится в другом месте, он назвал городок в Баварии, — и за ним придется туда отправиться. Вылететь можно хоть сейчас, он со своими делами уже успел покончить.
— Вы? Это вы, Шванке? — наконец-то она узнала его! Шванке как будто смутился. — Ведь вы специализировались как хирург…
— Вас удивляет, что я превратился в бизнесмена? Зато всю войну я провел на фронте.
Она знала, что он лжет. Он давно уже превратился в убийцу, еще при Гитлере занимался какими-то «специальными отборами» заключенных в концлагерях, ошивался возле Гиммлера…
— Меня обманули, — с гневом произнесла Ирма Эрлер. — Зачем вы заманили меня сюда, Шванке? — Она поднялась с места.
Он попытался улыбнуться.
— Я действительно могу выручить вас… Если вы не желаете ехать со мной дальше на запад, я прикажу доставить лекарство сюда. Как хотите, фрау профессор.
— Сколько это будет стоить? — Она взялась за сумочку, но Шванке сделал протестующий жест.
— Что вы! Ни единого пфеннига.
— Не ожидала такого благородства. — Она, конечно, не поверила ни одному его слову.
Как бы не замечая ее тона, Шванке продолжал:
— Что же, можно вручить вам лекарство для умирающей мамы и здесь. Когда? Это зависит от вас самой — как только управитесь с заданием, скажете.
— С каким заданием?
— Послушайте, давайте перестанем играть в прятки, доктор Эрлер, — холодно сказал Шванке. — Вы отлично понимаете, что находитесь на конспиративной квартире разведки, а не в благотворительном заведении… Садитесь за письменный стол и пишите. Нам известно, что вы только что возвратились из Москвы, работали там над проблемами атомной физики. Мы не сомневаемся: русские раскрыли перед вами все свои секреты, ведь вы «красная» с пеленок, не так ли? — Он вынул из бокового кармана сложенную вдвое тетрадь и протянул ей: — Тут вопросы, которые интересуют нашу разведку. Услуга за услугу, фрау Эрлер, поняли?
— Прочь! — Она швырнула тетрадь на пол.
— Успокойтесь же! — крикнул он. — Давайте обсудим хладнокровно ваше положение. Мы хотим помочь вам спасти вашу мать. И зря вы отказываетесь лететь со мной в ФРГ, я подготовил для вас там сюрприз, — Шванке как-то загадочно ухмыльнулся. — Не верите? Напрасно… Мне известно: вы писали в гостиницу «Великая Шарлотта»… Я привезу вас к человеку, который никогда не переставал любить вас, мечтает о встрече с вами. Ваш сын обретет наконец отца, которого никогда не видел.
До беседы с Эрикой доктор Эрлер была бы поражена таким предложением, растерялась бы, но сейчас, после того как Эрика заверила ее, что имеет возможность разыскать Рихарда, предложение Шванке не произвело на нее впечатления, на которое тот рассчитывал, и он это почувствовал.
— Выпустите меня отсюда!
С каким-то отсутствующим взглядом он отступил от нее на шаг, и в тот же миг она почувствовала движение позади себя, что-то обрушилось на нее сверху, на голову ей набросили плотное покрывало, сладковатый запах хлороформа проник в нос, в рот. Уже теряя сознание, слышала, как Шванке скомандовал:
— Несите ее во двор, кладите в мою машину — и на аэродром, мы и так опаздываем…
Перед окончанием первой смены к Прокудину подошел секретарь партбюро.
— Василий Михалыч, поезжайте в райком, — сказал он, — вас ждет секретарь райкома.
— Зачем я понадобился секретарю? — спросил Прокудин.
Секретарь партбюро пожал плечами: об этом, мол, мне ничего не известно.
— Возьмите такси, — посоветовал секретарь. — По всему видно, дело спешное.
— Доеду и в автобусе. — Он и вида не подал, как задело его известие о том, что он зачем-то понадобился и сам секретарь райкома желает встретиться с ним, да еще срочно. Высокий, худощавый, несколько сутулый, длиннорукий Прокудин сейчас старался производственной занятостью прикрыть овладевшие им чувства: обиду, досаду, горечь…
— Так не опоздайте, Василий Михалыч, — напомнил секретарь, перед тем как уйти к себе.
— Хорошо, не беспокойтесь.
Прозвенел звонок — заступала вторая смена. Прокудин вымыл руки, снял спецовку, сунул в карман пиджака свежую газету и через проходную зашагал к автобусной остановке. Он думал о том, что беспокоило его последние дни…
На даче Рушникова в Кратове столкнулись два по-своему сильных человека. Для коммуниста Прокудина эта встреча была случайной, для «пенсионера Рушникова» — нет. «Пенсионер Рушников» знал о коммунисте Прокудине все, но не видел «подхода» к нему; Прокудин не знал о своем новом знакомом ничего и никаких подходов к нему не искал. Зная о Прокудине многое, Рушников в характере его так до конца и не разобрался; Прокудин в Рушникове не ошибся — он с самого начала отдавал себе отчет в том, что ничего об этом человеке не знает. Первый визит в Кратово был данью вежливости, — а почему бы и не принять настойчивое приглашение пожилого пенсионера, члена партии, проявившего себя отзывчивым в тяжелые для Прокудина дни? Джим торжествовал: контакт с интересующим разведку человеком установлен, задание в этой части выполнено. Прокудин, приехав в гости на станцию Кратово, ни о чем не подозревал, вел себя непринужденно, отдыхал — это хозяин отлично видел и пришел к выводу, что, собственно, Прокудин человек недалекий и с ним, пожалуй, будет не так уж трудно. Позже ему пришлось изменить свое мнение на этот счет. Взявшись по заданию Грина и Годдарта «сформировать» политическое мироощущение Прокудина в нужном направлении хотя бы на короткое время, он принял к исполнению поручение, которое было просто нереально. Редкие посещения Прокудиным его скрытого в тенистом садике дома он воспринимал как результат своей шпионской удачливости, везучести. С Прокудиным же творилось нечто, о чем «пенсионер» и не подозревал…
Первый визит был визитом вежливости, но последующие были вызваны тем, что Прокудин заинтересовался и жизнью и обликом своего неожиданного знакомого.
Рушников выписывал много политической литературы, газеты и журналы заполонили все его жилище. Такая уйма печатных изданий безусловно требовала затрат, которые не всякому пенсионеру по карману. Однако Прокудин обратил внимание на то, что пристрастия к чтению газет и журналов у полкового комиссара Рушникова не отмечалось; казалось, вся эта печатная продукция не имела к нему никакого отношения. Так для чего же она ему нужна, к чему раскладывать литературу таким образом, чтобы она обязательно бросалась в глаза каждому посетителю дачи?
Прокудин не мог не обратить внимания: коммунист, политработник Рушников, партийный билет и воинские документы которого он видел своими глазами, всячески старается избегать разговоров на политические темы; ни разу не слышал он от него ни одного критического замечания по поводу неполадок, недостатков, упущений. Прокудин пытался вытащить Семена Семеныча из скорлупы, в которой тот старательно прятался, но безуспешно. Тогда у Прокудина сам собой возник законный вопрос: какие же должны быть у человека мысли, убеждения, если требуется тщательно их скрывать от посторонних? Особенно если этот человек — член партии?
После нескольких посещений дачи в Кратове у Прокудина возникло ощущение незаметного на первый взгляд несоответствия в семье Семена Семеныча. Молодую, жизненно неопытную женщину, жену пенсионера, не терзали смущения, подозрения, она глубоко верила мужу и все заботы и время отдавала детям и обработке дачного участка. О прошлом мужа она была осведомлена не больше Прокудина, все, что знала о нем, знала исключительно с его же слов. Таким образом, Семен Семенович Рушников был для Прокудина человеком с неизвестной биографией, с неведомым прошлым. Легко верить особенно тем, к кому у него возникло недоверие, Прокудин не привык. К тому же он заметил: новый знакомый исподволь, в высшей степени осторожно, пытается прощупать его настроение — не озлобился ли он, оказавшись, да и то в результате помощи чужого, совершенно постороннего человека, на положении рядового рабочего? По крайней мере три обстоятельства обратили на себя внимание Прокудина: Рушников возвращался к интересующему его пункту в жизни Прокудина неоднократно, через определенные интервалы во времени, как будто он был уверен, что не сегодня, так завтра Прокудин обязательно должен разозлиться на всех и вся: почему он так вел себя? Очевидно, был уверен: Прокудин от условий, в которых он оказался, от обиды, ему нанесенной, обязательно взвоет. Так это и понял Прокудин. И у него возникло подозрение, что «благодеяние» Рушников оказал ему не случайно, что он стремится на свой лад «перевоспитать» его. Первое, что Прокудин сделал, — отправился в райком партии и спросил, в какой первичной организации состоит на учете Рушников. В отделе учета ему ответили, что у них Рушников не числится и вообще райком о таком «старом коммунисте» понятия не имеет. Что же это значит? Ведь Прокудин лично видел у своего знакомого партийный билет! Он направился в военкомат — о «полковом комиссаре Рушникове» и там не слышали. Возвратившись домой, Василий Михайлович написал письмо в КГБ. Он делился своими сомнениями и обращал внимание органов безопасности на Рушникова.
Секретарь райкома встретил Прокудина приветливо. Расспрашивал о работе, о жизни, он явно был в курсе, все понимал.
— Вот что, Василий Михайлович, — дружески сказал он, — у меня к вам сразу два дела… Пришлось заинтересоваться вами, — секретарь мягко улыбнулся, — и я выяснил, что в свое время вы работали в газетах, писали статьи, очерки. Вот мы тут и подумали, — а почему бы вам опять не взяться за перо, деятельность, так сказать, физическую сменить на идеологическую. Решили рекомендовать вас для работы в печати. Не возражаете? — Прокудин сидел молча, опустив глаза, и пытался разобраться в чувствах, которые овладели им в эти минуты…
— Значит, договорились, — продолжал секретарь райкома. — К деталям вернемся позже. А теперь вот какое дело — к нам обратились товарищи из Комитета государственной безопасности… Они хотели бы, чтобы вы, Василий Михайлович, в чем-то им помогли. Посоветовались с нами… От имени районного комитета я их заверил, что вам они могут доверять полностью.
— Спасибо, — вырвалось у Прокудина.
Точно не замечая его душевного волнения, секретарь продолжал:
— Сейчас сюда приедет полковник Соколов, я вас с ним познакомлю.
Действительно, Соколов приехал буквально через десять минут. Вместе с ним Прокудин прошел в предоставленную им комнату.
— Скажите, вы хорошо знали Тимура Рахитова? — спросил Соколов.
— Да. — В поднятых на полковника глазах Прокудина появилось удивление, разговора на эту тему он никак не ожидал. — Приходилось встречаться в клубе, иногда он приезжал в отдел, к отцу. Беседовали… Вас интересуют наши отношения, мое мнение о нем?
Соколов отрицательно качнул головой:
— Нет.
— Тогда что же? — не понимая, произнес Прокудин.
— Видите ли, что собой представляет Тимур Рахитов, нам уже более или менее ясно…
Соколов коротко рассказал, — вчера юноша был тяжело ранен ударом ножа.
— Жаль парня, — искрение сказал Прокудин. — Вы знаете, почему его пытались убить?
— Очень приблизительно, — уклончиво сказал полковник, он не хотел тратить время на подробности. — В данное время нас интересуют некоторые обстоятельства, связанные с покушением на этого юношу, но имеющие отношение больше не к нему непосредственно, а к его отцу, Рахитову Михаилу Борисовичу.
При этом имени Прокудин помрачнел. Полковник продолжал:
— Мы обратили внимание на следующее… Во-первых, оказалось, что о случившемся с сыном Рахитов узнал раньше, чем милиция, следственные органы. Кто-то сообщил ему, что его сын убит. Как только он получил это известие — парализовало левую часть его тела. Сейчас Рахитов представляет собой жалкое подобие того, каким вы знали его прежде. Возникает вопрос — от кого и каким образом он получил такое сообщение? Рахитов мог бы если не сказать, то написать — правая рука у него в порядке. Однако он молчит. Что же это значит? Почему он не хочет назвать человека, принесшего ему трагическое известие? Дальше, Рахитов почему-то не сделал ни малейшей попытки как-то ускорить следствие, что, пожалуй, при подобном несчастье сделал бы любой из нас. Больше того, он вообще не проявляет никакого интереса к следствию. Почему он так странно ведет себя? Вас безусловно занимает вопрос — почему мы, собственно, обратили внимание на поведение Рахитова после покушения на его сына, не так ли, Василий Михайлович?
— Да, так, — признался Прокудин.
— Мы уверены, что Тимура Рахитова хотели убрать с дороги агенты иностранной разведки, — пояснил полковник. — В этих обстоятельствах странное поведение Рахитова-отца приобретает, я бы сказал…
— Зловещий смысл, — подсказал Прокудин.
— Пожалуй, так, — согласился Соколов. — Вы ведь, конечно, понимаете — перед нами задача со многими неизвестными. Вы должны помочь нам решить эту задачу.
— Я не силен в алгебре, — хмуро усмехнулся Прокудин. Он в упор спросил: — Что я должен делать?
— Встретиться и поговорить с Рахитовым.
— Не понимаю.
— Вы не следователь — стало быть, не имеете права его допрашивать. Вы с ним не друзья, а враги, — естественно, не можете рассчитывать на то, что он доверится вам, — все это мы отлично понимаем, — спокойно заговорил полковник. — И все же именно вы должны попытаться установить истину. Сначала вы дружили, потом он возненавидел вас. И в то же самое время он по-своему уважал вас, вернее, отдавал себе отчет в том, что вы достойны уважения… и боялся вас. Да, да, Василий Михайлович. Вот это обстоятельство и навело меня на мысль обратиться к вам за помощью. Понимаете, иногда человек свой страх перед другим старается скрыть нарочитой грубостью, проявлением ненависти, хотя сам-то в душе и знает, что, собственно, ненавидеть не за что.
— Понимаю, — задумчиво сказал Прокудин. — Психология! Вы хотите как бы опрокинуть логику. Здравый смысл говорит, что такой встречи быть не может и сам Рахитов в этом абсолютно убежден — и вдруг — открывается дверь, появляюсь я. Гм… Он растеряется? Безусловно. Но в следующий же момент он укажет мне на дверь и никакого разговора не состоится. Я полагаю, вы подумали об этом?
— Подумали, — Соколов усмехнулся. — И на дверь он указать не посмеет и разговор состоится, если вы, конечно, согласитесь пойти на это, как я понимаю, не очень приятное для вас свидание.
— Мне нужен предлог, — сказал Прокудин.
— Вот он — этот предлог, — полковник вынул из бокового кармана конверт и протянул собеседнику.
— Что это? — осведомился Прокудин.
— Письмо вам от Тимура Рахитова. Будучи не в состоянии самостоятельно выпутаться из тяжелого положения, в котором он очутился, Тимур решил обратиться за советом к вам. В этом коротеньком письмеце он пишет, что поговорить с вами ему крайне необходимо, что это для него вопрос жизни и смерти. Он не пишет, в чем именно дело, на конверте ваша фамилия, без адреса. Стало быть, он хотел лично приехать к вам для беседы, а записку приготовил на тот случай, если бы не застал вас дома, для того, чтобы иметь возможность условиться с вами о встрече в какое-то другое время. Но он опоздал — они попытались убрать его, и беседа Рахитова-сына с вами не состоялась. Сейчас он без сознания. Преступники спешили и не догадались обыскать одежду Тимура. А в кармане его костюма лежал вот этот конверт с письмом вам, Василий Михайлович.
— По-нят-но… — Прокудин сурово нахмурился. — Письмо Тимура дает мне право, да нет — обязывает меня пойти на встречу с Рахитовым.
Долго еще Соколов и Прокудин обсуждали предстоящую встречу.
Целью посылки Прокудина к Рахитову главным образом было стремление убедиться не столько в том, как к этому визиту отнесется сам Рахитов, сколько проживающий у него лже-Егоров. По мысли Соколова, визит Прокудина должен был напугать его и подтолкнуть на какие-то действия. Но Прокудину знать об этом соображении, пожалуй, не обязательно. Излишняя осведомленность может помешать ему держать себя у Рахитова естественно, непринужденно. Однако об одном обстоятельстве Соколов счел нужным предупредить своего собеседника.
— Кстати, — сказал он, — примите к сведению — то, что Тимур не убит, а лишь тяжело ранен, Рахитов не знает. Вы, конечно, понимаете, почему мы так сделали?
— Опасаетесь, что кое у кого может появиться искушение приняться и за самого Рахитова?
— Вот именно.
Прокудин легко нашел дачу своего бывшего начальника. Жена Рахитова, сгорбленная, заплаканная, при виде его остановилась и не могла сдвинуться с места.
— Нельзя! — замахала она руками. — Не пущу. Порадоваться нашему горю хотите.
— Перестаньте! — поморщился Прокудин. — Из-за Тимура скорблю вместе с вами, — в голосе его была искренность, которой Рахитова не могла не поверить. — К сыну вашему я относился с симпатией. Ну а муж ваш… Чему же мне радоваться? Скажите, почему вы не положили его в больницу?
Женщина боязливо покосилась в сторону веранды, ответила почти шепотом:
— Он не разрешает.
— Кто — он?
— Знакомый его — инженер, товарищ Егоров.
Прокудин в изумлении передернул плечами:
— С каких это пор командует в вашей семье какой-то Егоров? Вашего мужа следует положить в больницу, там и лечение и уход лучше, да и вы, вижу, совсем с ног сбились, шутка ли — такие несчастья…
— Не разрешает, — безнадежно повторила женщина. — А Михаил Борисыч приказал мне во всем слушаться Егорова.
Она немного успокоилась и уже не держала Прокудина у калитки, они шли по направлению к веранде. Когда поднимались по ступенькам, в дверном проеме выросла фигура крупного мужчины с холеной рыжей бородой, с широкими стеклами золотых очков.
— Нельзя! — грубо, с оттенком угрозы в голосе сказал незнакомец, загораживая вход. — К больному нельзя.
Прокудин остановился.
— Егоров? — осведомился он, бросив на человека с рыжей бородой неласковый взгляд.
— Да, а в чем дело? Кто вы такой?
— Это вас не касается, — резко сказал Прокудин. — И будьте любезны не шуметь, шум любому больному противопоказан. — Не сводя с Егорова глаз, он двинулся вперед и сильным движением заставил того посторониться.
— Назад! — неожиданно злобно крикнул Егоров. — Я не позволю вам беспокоить товарища Рахитова.
Прокудин стоял уже посредине комнаты. На кровати в двух шагах лежал Рахитов. У него действительно вид был неказистый: лицо своротило на сторону, изо рта текла слюна, вывороченный из орбиты левый глаз уставился на Прокудина с выражением беспредельной ненависти. Его жена стояла теперь рядом с кроватью и с надеждой смотрела на Прокудина.
— Вот что, — сказал Прокудин, расправляя плечи, — вы, гражданин Егоров, зря надрываетесь. У меня к Михаилу Борисовичу интимное дело, и будет лучше, если вы уйдете, не будете нам мешать.
Он увидел, как взгляд Егорова зажегся злобной решимостью. Ого! Он, кажется, и в самом деле намерен выдворить отсюда непрошеного гостя.
— Кто этот человек? — спросил Егоров жену Рахитова.
— Прокудин.
В глазах Егорова мгновенно возникло и тотчас погасло какое-то новое, еле заметное выражение — растерянности, страха или удовлетворения…
Обращаясь к женщине, он сказал:
— Я скоро вернусь… Не позволяйте ему утомлять больного, — и направился к калитке. На Прокудина больше ни разу не взглянул. Но Прокудин про себя отметил: его имя почему-то имеет для этого человека значение. Какое и почему? Кто он?
Рахитов таращил налитые кровью глаза, правой здоровой рукой указывал на дверь. Жестом Прокудин остановил его.
— Именем вашего сына я должен задать вам, Рахитов, несколько вопросов. Я не задержусь здесь. Вас интересует, какое я имею право говорить от имени Тимура? Дал ли он мне такое право? Да, дал. Смотрите, вот его письмо мне — оно найдено при нем. Прочтите это письмо. — Он вынул его из конверта и передал Рахитову.
Кося глазами, тот мучительно долго читал. Прокудин понял: он уже давно не читает, а размышляет, как вести себя дальше. Потом Рахитов вобрал голову в подушку и, отшвырнув от себя письмо, снова показал на дверь. Булькающее рычанье, срывающееся с его губ явно означало: вон!
Прокудин внутренне усмехнулся — сейчас он убедился воочию, как прав был полковник Соколов: гнев и ненависть были искусственно вызваны, чтобы избавить от необходимости вести неприятный, а может, и опасный разговор — это он почувствовал отчетливо.
— Перестаньте хотя бы на несколько минут кривляться, — спокойно заговорил он. — Вашему сыну грозила смертельная опасность, он знал о ней, стремился избежать ее и хотел посоветоваться со мной, но не успел. Ваш сын отлично знал, что вы ненавидели меня, и все же он рискнул. Говорил ли он предварительно с вами о том, что беспокоило его, о том, чего он боялся, почему боялся?
Рахитов отрицательно затряс головой, но по выражению его глаз Прокудин видел: лжет. Больше того, он заметил, что все существо паралитика при этом разговоре охватил смертельный страх.
— Я был для Тимура — последним шансом, последней соломинкой, за которую он решил ухватиться, вы — рядом, вы — отец, разве не логично предполагать, что прежде чем обращаться ко мне, он поговорил с вами?
Рахитов опять замотал головой, замычал: не было, мол, такого разговора.
— Я не верю вам, — откровенно сказал Прокудин. — Тимур просто не мог обратиться ко мне, не попытавшись найти совет и помощь у вас, отца своего. С какой же целью вы пытаетесь разуверить меня в этом? Я хотел помочь вам — ведь преступников надо найти и сурово наказать, — но вы почему-то не хотите этого. Прощайте. — Прокудин снова обратил внимание, как выражение крайнего страха, почти ужаса, мигом сменилось у Рахитова состоянием покоя — опасность миновала. Когда миновала? Как только Прокудин прекратил разговор об обстоятельствах, связанных с покушением на Тимура. Рахитов почему-то очень боится разговора на эту печальную тему.
Когда уже подходили к калитке, Прокудин неожиданно спросил жену Рахитова:
— Кто сообщил вам о смерти сына?
— Н-не знаю… — растерянно сказала женщина. — Вечером кто-то приезжал на автомобиле и сообщил Михал Борисычу, а кто — он мне не сказал.
В тот же день Прокудин о своей поездке к Рахитову поведал полковнику Соколову.
— Инженер Егоров? Помню, видел как-то… — Соколов задумался. — Пока ясно одно: Рахитов не случайно отнекивается, о покушении на сына он знает что-то такое, чего не знаем мы с вами. Так почему же он молчит? Боится? Пожалуй, но чего? И кто же мог нагнать на него страху? Это следует выяснить.
— У меня создалось впечатление, что, во-первых, Егоров имеет какую-то власть над Рахитовым, непонятную даже жене, — сказал Прокудин озабоченно. — Во-вторых, Егоров, видимо, сейчас торчит на даче у Рахитова не столько для того, чтобы помочь больному, сколько с целью помешать его контакту с посторонними, — должно быть поэтому же он стремится не допустить перевозки Рахитова в больницу.
Так совершенно неожиданно для себя вышел на первый план рыжебородый инженер Егоров.
Годдарту было невдомек, к чему привело посещение им в Центральном парке культуры и отдыха побывавшего на Луне советского космического корабля. Он поехал туда по совету профессора Желтовского, которого презирал за излишнюю доверчивость и недальновидность, над которым внутренне глумился, но эта поездка привела к целой серии весьма важных событий: не было бы ее — не заметил бы его там Тимур Рахитов, не начал бы парень выслеживать «Ирину Петровну», не стал бы на след Грина, не полетел бы в Ленинград, не было бы нелепой встречи с Мордехаем Шварцем, закончившейся в конце концов провалом этого старого шпиона и ранением самого Тимура. А не попытайся Грин отделаться от Тимура — ничего не случилось бы с Рахитовым-старшим, не направился бы к нему с визитом Василий Прокудин и не столкнулся бы там лицом к лицу с ним, Годдартом-Егоровым. Но обо всем этом Годдарт не имел ни малейшего представления, так же, впрочем, как и о том, к чему все это приведет в ближайшие дни. А случилось вот что.
Прокудин побеседовал с полковником Соколовым и об обстоятельствах, заставивших его написать в КГБ относительно «инвалида Отечественной войны» со станции Кратово. Провожая от себя Прокудина, полковник сказал:
— Придется вам, Василий Михайлович, основательно помочь нам. Но не увлекайтесь, будьте осторожны. Если наши худшие опасения подтвердятся, следует быть готовым ко всему. Не забудьте — Тимура Рахитова они хотели отправить на тот свет запросто, ударом ножа — старомодно, зато бесшумно.
А на следующий день в цехе появился Богуславский, как всегда прекрасно одетый, надушенный. Подошел к станку, на котором работал Прокудин, поздоровался, вежливо осведомился о делах, пошутил, что-де рука у него, у Богуславского, легкая: захотел помочь затравленному всякими там прохвостами хорошему человеку и помог, теперь Василий Михайлович, так сказать, в люди вышел, — шутка ли — квалифицированный токарь. Прокудин молчал, он чувствовал, что все это лишь предисловие к какому-то разговору, и не ошибся. Уже серьезно гость сказал:
— Нам надо поговорить. Буду ждать вас сегодня в семь вечера на улице, напротив дома, в котором вы живете. Оденьтесь поприличнее.
Бесцеремонность Богуславского сердила Прокудина, оскорбляла, в другое время он резко отказался бы от встречи с этим субъектом, но не теперь: ведь этот хлыщ — человек «пенсионера Рушникова»! Прокудин согласился.
Минута в минуту он вышел из дома, в стоявшем неподалеку такси его уже поджидал Богуславский.
— Вы точны, — улыбнулся он. — Ну, поехали. — Машина тронулась с места.
— Куда направляемся? — спросил Прокудин.
— В злачное заведение, — рассмеялся Богуславский. — С вас, дорогой Василий Михайлович, причитается. Да и перемену положения обмыть следует — вы уже не разнорабочий, а ква-ли-фи-ци-ро-ван-ный токарь! Ну, ну, не бойтесь, я пошутил, грабить вас не собираюсь, взяток не беру. Просто я намерен угостить вас ужином в ресторане, там и поговорим.
В ресторане Богуславский был своим человеком, провел Прокудина в отдельный кабинет. Пили, ели, Богуславский рассказывал анекдоты. Прокудин нетерпеливо ждал, когда же он перейдет к делу, ради которого притащил его в ресторан.
— Вот что, дорогой Василий Михайлович, пора вам перейти на более подходящую работу, — произнес наконец Богуславский.
— Нет, я никуда из цеха не уйду, — возразил Прокудин.
— Уйдете, милейший, уйдете. — Стремясь подпоить Прокудина, Богуславский выпил лишнего сам и теперь явно терял контроль над собой. — Так хочет ваш друг-приятель Семен Семенович. И вы не скромничайте, Рушников — умный человек, он знает, чего вы стоите.
Рушников? Вон оно что!
— Так договорились? — продолжал Богуславский, пьянея. — На производстве вы давайте закругляйтесь… Постарайтесь получить положительную характеристику.
— Никуда я не пойду, — уперся Прокудин, — мне и там хорошо.
Богуславский зло ухмыльнулся.
— Вы, Прокудин, наивный ребенок! Честное слово. Ему предлагают выдвижение, а он еще кобенится. Чудак! Сволочь Рахитов? Сволочь. А ходит в начальниках, а вы… — Богуславский грязно выругался. — Надо поумнее быть, вот так!
Прокудин слушал с затаенным вниманием: никогда ни одним словом не обмолвился он Рушникову о своем прошлом, о Рахитове — и все же они знают! Богуславскому рассказал Рушников — это-то ясно, но откуда такая осведомленность Рушникова? И при чем тут вообще Рахитов?
Поход в ресторан приобретал неожиданный интерес.
— Никуда я не пойду, — стоял на своем Прокудин. — Мне выдвижений не нужно, в услугах не нуждаюсь.
— Давно ли? — насмешливо усмехнулся Богуславский. — Забыли, кто вас выручил? Хотите, чтобы опять вышвырнули на мостовую? Что ж, и это можно.
— Не то время, — спокойно заметил Прокудин. Он еле сдерживался, чтобы не дать волю охватившему его гневу.
— Идеалист! — фыркнул Богуславский. — Впрочем, черт с вами, как хотите. Только советую Рушникову не перечить, если вам, конечно, жизнь дорога, а то, чего доброго, в два счета останетесь без головы — у него это быстро… — Он спохватился, что сказал лишнее, и настороженно поглядел на Прокудина, но тот сделал вид, что не обратил на его слова никакого внимания, и Богуславский успокоился.
— Какую работу вы мне предлагаете? — спросил Прокудин.
— Все-таки интересно? — раздраженно сказал Богуславский. — Какую — не знаю, об этом вам Семен Семеныч скажет. Он просил передать, что завтра будет ждать вас для конкретного разговора по этому вопросу. Просит приехать к нему домой. Мой совет — не ссорьтесь с ним.
Прокудин молча пожал плечами: наступление началось сразу же с применением угроз. Что-то будет дальше?
— Хорошо, завтра я подъеду к нему, — небрежно согласился он.
— То-то! — сердито обронил Богуславский. — Пью за ваше новое выдвижение.
Так вот, оказывается, для чего была нужна эта встреча в ресторане: подготовить, уговорить.
Рушников встретил Прокудина с показной сердечностью. Во время беседы с полковником Соколовым, состоявшейся тотчас после того, как Прокудин расстался с Богуславским, оба они полагали, что цель приглашения на станцию Кратово — попытаться так или иначе заставить Василия Михайловича согласиться на какое-то гнусное предложение, которое затем отдало бы его во власть Рушникова или тех, кто за ним стоит. Об этом, казалось бы, говорило все поведение Богуславского. В соответствии с этим Прокудин ждал теперь, когда Рушников пойдет в атаку. Однако хозяин, по-видимому, волк более травленый, чем они с Соколовым полагали: уединяться с гостем не спешил, расхаживал вокруг клумб, ухаживал за цветами, говорил о разных пустяках, часто обращался к присутствовавшей здесь же жене.
Пили чай, гуляли, болтали о том, о сем, — стало уже совсем темно. Прокудин попрощался. Хозяин пошел провожать его до калитки. По дороге остановились возле одной из клумб.
— Пора вам, Василий Михалыч, переходить на большую работу, — заговорил наконец Рушников. — Хватит с вас в черном теле быть. Как вы на это смотрите?
— Не возражаю, смотря о какой работе речь, — сдержанно сказал Прокудин.
— Интересная, значительная… — заверил Рушников. — Сейчас, как вы сами знаете, перспективны проблемы исследования космоса, кибернетика. Вот я и подумал, что вам было бы полезно переключиться на работу в этой сфере, так сказать.
— А конкретно? Какое я мог бы найти себе применение? — с интересом осведомился Прокудин. В темноте он не видел лица собеседника, но почувствовал, как тот самодовольно ухмыльнулся: главное — Прокудин в принципе согласен принять назначение, которое ему хотят подсунуть.
Так, стало быть, они хотят попытаться использовать его, Прокудина, пока вслепую, боятся все-таки начать вербовку! Откладывают ее на более позднее время, надеясь, что такой случай им все-таки представится.
Прокудин хмуро сказал:
— Я бы с удовольствием… Действительно — что может быть увлекательнее? Но ведь эта область пока что сугубо секретная, а я… — Он замялся.
— Штрафной? — Рушников добродушно рассмеялся. — Я об этом подумал в первую очередь. Вам нужны солидные рекомендации, характеристики, не так ли? Без них дело не пойдет, это уж точно. Пришлось мне повидать кое-кого из моих друзей с солидным положением, они согласились помочь и рекомендации вам дали. Вот они — берите, да берите, не стесняйтесь, я уверен — вы нас не подведете. — Он вложил в руку гостя сверток бумаг. — Ознакомьтесь с ними, и давайте договоримся — ничему не удивляйтесь.
— Постараюсь, — заверил Прокудин.
Рушников продолжал:
— Тут вы найдете и рекомендацию, которую только вчера написал ваш бывший начальник Рахитов.
— Рахитов? — вырвалось у Прокудина.
— Да… Совесть в нем заговорила, — усмехнулся невидимый в темноте дачного садика Рушников. — Вчера мы с ним встретились у Желтовского, перекинулись в картишки, выпили малость… Вы, Василий Михайлович, не привередничайте — помните пословицу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». А для вас рекомендация Рахитова имеет принципиальное значение, поняли наконец?
— Шерсти клок… — неуверенно пробормотал Прокудин, пряча полученные от хозяина документы в карман.
— Вот именно, — подтвердил Рушников. — Ну, до свидания, и ни пуха вам, ни пера.
— Идите к черту! — почти крикнул Прокудин и с неосторожной поспешностью направился к выходу. — За документы эти спасибо.
— Ладно, сочтемся, — «пенсионер» возился с замком: на ночь дача основательно запиралась, хозяин боялся воров.
Прокудин со всех ног бросился к станции — он хотел поспеть на ближайшую электричку, однако не прошел и десятка шагов, как в свете затаившейся в густой зелени электрической лампочки заметил почти бегущего навстречу человека: блеснули рыжая борода, очки в золотой оправе. Прокудин отскочил в сторону и затих, сомнений не было — мимо него быстро прошел инженер Егоров, тот самый, с которым он недавно столкнулся у Рахитова. Что ему нужно здесь, в Кратове? Прокудин осторожно двинулся за ним. Идти пришлось недалеко, Егоров остановился у калитки дачи Рушникова и позвонил. Хозяин появился мгновенно, — по-видимому, он еле успел управиться с замками и был где-то совсем рядом. Они разговаривали тут же, у калитки, вполголоса, но каждое их слово отчетливо было слышно Прокудину, притаившемуся за соседним кустом акации.
— Вы? — в голосе Рушникова послышалось беспокойство. — Что случилось?
— Видели Прокудина?
— Да, видел.
— Когда?
— Недавно. Я говорил с ним. Прокудин согласен.
— Вручили ему рекомендации?
— Да. Он не хотел брать похвальный лист от Рахитова, но я уговорил.
— Что вы сказали Прокудину в связи с этим документом? — с неожиданной яростью спросил Егоров.
— Встретились вчера у Желтовского… — начал Рушников.
Егоров бешено выругался.
— Все пропало! — задыхаясь, произнес он.
— Почему? — недоверчиво осведомился Рушников.
— Потому что он провел вас как мальчишку! Прокудин был у Рахитова, видел, в каком тот беспомощном состоянии, и знает, что Рахитов вчера не мог встретиться с вами у Желтовского. И все-таки он сделал вид, что поверил вам. Прокудин перехитрил вас, — очевидно, его подослали чекисты. Вы провалились, Джим…
— Его надо уничтожить, сегодня же, — деловито сказал «пенсионер». — Он ушел от меня четверть часа назад, не больше, и теперь шатается где-нибудь на станции, ждет электричку. Идемте скорее.
Они прошмыгнули мимо куста акации, за которым стоял Василий Михайлович. Прокудин прислушался к замирающему вдали топоту — они не шли, а бежали.
На станции Годдарт и его агент Прокудина не обнаружили.
— Вам не следует возвращаться домой, — сказал Годдарт. — Каждую минуту вас могут арестовать.
— Знаю, — угрюмо согласился Рушников. — Я этого давно ждал, рано или поздно такое могло случиться, всего не предусмотришь. Уйду через час, думаю — успею. Где меня искать, вы знаете.
Они расстались. Инвалида Великой Отечественной войны Семена Рушникова больше не существовало. С этой минуты он навсегда ушел из семьи, которая довольно долго служила ему прикрытием. Этой же ночью он перебрался туда, где его знали совсем под другой фамилией, — на дачу, в которой тайком обитал его подручный Симка Андрюхин.
А наутро не вышел на работу в редакцию журнала «Космос» инженер Егоров: Годдарт понял, что провал Джима — одновременно и его собственный: ведь Прокудин видел его у Рахитова. Жаль, что не довелось загодя отделаться от этого типа, но, как сказал Джим: «всего не предусмотришь», убийство Рахитова могло навести на его, Годдарта, след работников милиции, прокуратуры, а этого он допустить не мог. Но теперь необходимо выйти из игры, и немедленно, сейчас надо было думать не об операции «Шедоу» и долларах за ее успешное проведение, а о том, как спасти собственную шкуру. В ту же ночь Годдарт исчез.
В коридоре скорого поезда, следовавшего на юг, толпились пассажиры. К окну приник солидной внешности, гладко выбритый гражданин, он громко восхищался пейзажем.
— В Москве за делами даже на рыбалку выбраться некогда, — сокрушался бритый. Это был Годдарт.
Соседи, два молодых парня, согласно поддакивали. Неожиданно Годдарт почувствовал, как его крепко схватили за руки, дверь в купе позади него на мгновенье открылась и сейчас же снова захлопнулась — уже за ним. Не выпуская его рук, Годдарта силой усадили на диван. В купе находился еще один человек, показавшийся разведчику знакомым. Годдарт вспомнил: он видел этого рослого мужчину на платформе в Кратово в тот вечер, после ухода «пенсионера Рушникова». Это был майор Русаков.
— Поспешили избавиться от бороды и очков, зря старались, — сказал Русаков. — Такая роскошная была борода!
Годдарта тщательно обыскали.
— Придется вам возвратиться в Москву, — заметил майор.
Годдарт растерянно молчал.
В ходе борьбы против операции «Шедоу» Грину нанесена серия ударов: скандальный провал Шварца, неудача с попыткой использовать Прокудина, разоблачены Рахитов и Рушников, схвачен человек, выдававший себя за инженера Егорова… Арестовывать Рахитова сочли нецелесообразным — он сам себя приговорил, так сказать, к высшей мере наказания, — врачи предупредили, что если есть необходимость с ним разговаривать, то следует поспешить: ему грозит полный паралич.
Полковник Соколов ни на минуту не забывал о пробравшемся на нашу землю лазутчике, застрелившем своего проводника. Изучение донесений Торопова и Пчелина из Пореченска и сообщений Ванды о ее беседах с отцом наводили на мысль, что этот человек и бывший гитлеровский каратель Палач, прошедший маршрутом «Дрисса», — одно и то же лицо. Кто же на самом деле этот субъект? Где искать его? Под какой маской он прячется? Провал лже-Егорова внес ясность и в этот вопрос: даты появления «Егорова» у Рахитова и проникновения на советскую территорию человека у Пореченска совпадали. Полковник Соколов основательно побеседовал с Рахитовым, тот уже ни в чем не запирался. О личности «Егорова» он многого поведать не мог, знал только, что тот из разведки Харвуда, но зато роль Ирэн Грант в операции «Шедоу» прояснил. Вот, оказывается, какими делами занимается у нас эта особа!
Молодая женщина любила утренние прогулки в автомобиле. Особенно по шоссе в сторону Загорска. Не успевало солнце сколько-нибудь приметно подняться над горизонтом, как серый «москвич» вырывался за пределы столицы и, набирая скорость, скрывался вдали, среди полей и рощ Подмосковья. У седого валуна, справа от дороги или чуть дальше, у развесистого дуба, что-то происходило с мотором, Грант останавливала машину, поднимала капот, что-то проверяла, лазила в багажник, ходила вокруг, присаживалась на придорожный камень, как бы отдыхая от неприятной возни с автомобилем, и вскоре ее «москвич» продолжал путь. А через некоторое время можно было заметить машину, возвращающейся обратно. Хозяйка с безмятежным видом, несколько рассеянно, смотрела вперед, руки ее уверенно лежали на руле.
Она и не подозревала, что с некоторого времени ее утренние поездки привлекли к себе чье-то внимание, что за каждым ее движением внимательно следят, особенно при «случайных» остановках неизменно у одних и тех же мест.
Настала минута, когда на стол полковника Соколова легла фотокопия шифровки, оставленной Ирэн Грант в металлической коробочке под древним валуном, — в своем послании она сообщала о том, что выполнение предыдущего приказа привело к неожиданным и тревожным результатам: Серого разбил паралич, а Годдарт куда-то исчез. Куда он мог деваться, испугался и спрятался или попал в руки чекистов? А что, если он провалился, если Серый выдал его? Грант запрашивала дальнейших инструкций.
«Серый» — кличка Рахитова, об этом было уже известно. Годдарт! Так вот какого мерзавца пристроила Грант у Рахитова, дорого заплатившего за свою подлость и трусость!
В шифровке не указывалось, кому именно она адресована, но об этом нетрудно было догадаться. А установленное полковником наблюдение за интересовавшим его участком дороги не оставило сомнений — ночью к тайнику приходил Грин. После этого перестало быть тайной и место, где скрывается Грин, но арестовывать его рано — генерал Тарханов упорно требовал от Соколова не забывать об операции с «посылкой с Запада», запланированной разведкой Харвуда. Кто знает, не поспешит ли иностранная разведка с проведением этой операции, если резидент будет нами схвачен? Тарханов решил некоторое время выждать.
Годдарт давать показания не спешил. Он, по-видимому, боялся излишней откровенностью сорвать какие-то планы разведки и никак не мог предугадать свою дальнейшую судьбу.
У Ландышева что-то стряслось. Соколов пытался выяснить, что именно у него произошло, но инженер уже повесил трубку. Он настоятельно просил приехать немедленно.
Сидя в самолете, Соколов мысленно еще и еще раз как бы перечитывал всего час назад расшифрованный ответ Грина на сообщение Ирэн Грант… Грин предлагал своей помощнице, не дожидаясь появления Годдарта, установить связь с Орсой и приступить к делу по заранее разработанному плану, ехать в Пореченск надо ей самой.
Ехать в Пореченск! Не идет ли и на этот раз речь о «посылке с Запада»? Кто такая Орса, с которой Грант приказано установить связь? Какое отношение имеет Орса к запланированной разведкой операции?
В помощь Грант резидент обещал срочно прислать человека, в котором она может не сомневаться.
Итак, Грин намерен ввести в игру новую фигуру. Но кого и когда? Кто этот новый человек Грина, которого он вместе с Грант собирается направить в Пореченск?
Полковник размышлял. Смутные подозрения и все нарастающая тревога овладевали им…
Самолет пошел на посадку. На поле аэродрома стоял Ландышев.
По дороге до квартиры он рассказал Соколову о том, что в последнее время с Оксаной явно «что-то творится», она стала рассеянной, нервной, порой глубоко печальной. Ландышев так и этак пытался выяснить у нее, что именно произошло, но безуспешно. Погруженная в мрачное настроение, она упорно молчала и предпочитала оставаться наедине с собой, — казалось, она изо всех сил старалась найти ответ на какой-то очень важный для нее вопрос. Причины такого состояния любимой женщины Ландышев старательно искал в своем отношении к ней: может, он незаметно для себя чем-то обидел ее и она теперь переживает? Однако припомнить ничего не смог. Нет, все между ними было хорошо, легко и ясно, кроме какого-то часа, в который произошло нечто ошеломившее его жену. Но ни часа этого, ни происшествия инженер Ландышев не заметил. И все же что-то с ней случилось. Он решил посоветоваться с Соколовым. Это представлялось ему тем более необходимым, что сегодня с утра Оксана почувствовала себя совсем плохо и не смогла подняться с постели. Врачи пришли к единодушному выводу: в результате сильнейшей душевной депрессии сдает сердце. Врачи не отходили от постели больной, пытались как-то облегчить ее состояние, но принятые ими меры результатов не дают.
Ландышев, страшно изменившийся, без кровинки в лице, стоял перед Соколовым.
— Что же это? Кто заставляет ее так страдать, кто убивает ее, за что? — повторял он.
В самом деле — кто? Соколов долго разговаривал с Ландышевым — пытался найти в прежней жизни его жены что-нибудь такое, чего он, Соколов, не знал и что могло бы пролить свет на ее нынешнее тяжелое состояние. Оксана — женщина замкнутая и никому не рассказывала о годах проклятой жизни там, за океаном. Отбросив опасения обидеть, задеть самолюбие Ландышева, Соколову пришлось коснуться прошлого Оксаны.
Ребенок — вот, оказывается, о ком беспрестанно она думала! У нее был сынишка, он остался там, в Штатах, с первым мужем. Мысль о сыне угнетала ее, а какое-то ложное чувство стыда и смущения не позволяло говорить об этом. Да и о чем, собственно, говорить, ведь маленький Сережа остался с отцом, с Можайцевым…
Сейчас, в беседе с Соколовым, страшные мысли впервые промелькнули в голове Ландышева. Он с ужасом подумал о том, что до сих пор отмахивался от них, ему же всегда некогда… и ему стало нестерпимо стыдно.
Соколов понимал состояние Ландышева: разве трудно было осознать, что Можайцеву в его положении вряд ли есть возможность заботиться о ребенке? Оксана не знала, как сложилась жизнь ее бывшего мужа, но Ландышев-то знал это…
Только сейчас он, как и Ландышев, понял: у Можайцева ребенка Оксаны не было! Где же он, что с ним?
Соколов насторожился… Ребенок! Он вспомнил запись беседы Грина с Сатановской — ведь там речь шла явно о каком-то ребенке… «Посылка с Запада», последнее приказание Грина о проведении операции в Пореченске — той самой операции! — и какая-то Орса между тем ребенком и Ландышевым, — ведь вся затея иностранной разведки направлена против Ландышева, это-то для Соколова давно не секрет. Та-ак… Вот сейчас совершенно особое значение приобрело и сообщение шофера о встрече Оксаны с незнакомой женщиной на окраине столицы, ее внезапное нездоровье. Сейчас он с тревогой подумал о том, что, возможно, ее тогда заманили и шантажировали. Не трудно было представить, чего от нее требовали и чем ей угрожали — ее ребенок, в нем все дело! Теперь, кажется, Соколов понял все.
— Я пойду к ней, — сказал он Ландышеву. — Я должен сейчас же говорить с ней, только так мы спасем ее, — и, провожаемый недоуменным взглядом инженера, пошел к двери. — Лишь вера в нас может спасти ее.
ИЛ-18 приближался к Москве. Капитан Пчелин почувствовал знакомое состояние напряжения воли, максимальной внутренней собранности. Он понимал: начинается! Вот теперь, может быть, как только он появится на верхней ступеньке трапа, у выхода из самолета, хотя и не знал конкретно, что именно «начинается» и как оно будет развиваться в дальнейшем. Несколько дней назад в его служебном помещении на площади Дзержинского раздался звонок дежурного: «Товарищ Пчелин, срочно к полковнику!» Полковник Соколов казался озабоченным и встревоженным.
— Я только что от Тарханова, — сказал он. — Генерал предложил поручить вам, товарищ капитан, выполнение оперативного задания, которое связано с операцией «Шедоу». Вы как себя чувствуете, здоровы ли?
— Абсолютно здоров, товарищ полковник. Когда прикажете приступать к выполнению задания?
Лицо Соколова дрогнуло в усмешке.
— В таком случае, капитан, считайте, что к выполнению задания вы уже приступили. Дело в том, что Грин вызывает к себе зачем-то одного человека. Под видом того человека пойдете к Грину вы. Обрисую коротко создавшееся положение… Не так давно в заграничной командировке побывал призер международных соревнований по стрельбе из легкого оружия мастер спорта Степан Истомин. Иностранная разведка попыталась завербовать его. Вернувшись, он рассказал нам об этом. Мы посоветовали ему позволить «завербовать» себя. Мы обратили внимание на такую деталь: американцы почему-то ценят в нем его, так сказать, стрелковую специальность. И второе — его ориентировали в первую очередь на встречу именно с Грином, для чего снабдили паролем и словесным ритуалом. Истомин вернулся к себе в Челябинск, где он работает старшим тренером по стрелковому спорту в одном из клубов. Прошло всего несколько недель после поездки за рубеж, и вот он уже получил вызов. Ему приказывают прибыть на встречу и в связи с этим указывают дни, часы и место, где его будут ожидать люди Харвуда, — дается, так сказать, расписание. Что задумал Грин, какое собирается дать поручение Истомину — об этом можно лишь гадать, но поскольку он сейчас главным образом занимается «Шедоу» — кое-какие предположения можно сделать. Истомин, по отзывам товарищей из Челябинска, умен, смел, отличный самбист, полон готовности идти на предложенную ему встречу, но он не чекист, у него нет необходимого опыта, мы не имеем права рисковать — можно ведь и дело сорвать, и парня загубить. А откладывать встречу нельзя. Вы, капитан, сегодня же вылетите в Челябинск. Встретитесь с Истоминым. Поговорите с ним, порасспросите, присмотритесь к нему, изучите его какие-то привычки, манеры, жесты…
Вечерним рейсом Пчелин отбыл за Урал. Пчелин провел со Степаном Истоминым несколько дней, «вживался в образ». Когда покидал Челябинск, в его карманах лежал целый набор документов, неопровержимо свидетельствующих, что он и есть Степан Истомин.
Самолет совершил посадку, подрулил поближе к зданию аэровокзала. Постепенно затих гул двигателей.
Пчелин взял с полочки свой чемодан и направился к выходу: началось! Сейчас он был уже не Пчелин, а Степан Истомин.
Не встречает ли его здесь тайком кто-нибудь из людей Грина, не следят ли за ним? Кто знает. Подошел к стоянке такси. Усаживаясь в машину, сказал шоферу:
— Выедем на бетонку — и налево.
— Это куда же?
— Подбросите меня до деревни Райки.
— Это конкретно где же?
— Отсюда далеко.
Ехали долго. Иногда притормаживали, спрашивали, далеко ли до Райков. Наконец пассажир попросил остановиться, высадить его.
— Так тут же нет никаких Райков, — удивился шофер.
Пчелин не ответил. Рассчитался щедро. Такси скрылись вдали. Пчелин отошел в сторону от обочины автострады, прислонился к дереву. По шоссе, не очень, правда, густо, пробегали легковые машины, но среди них не было той, которую он ждал.
Прошло больше часа. Неожиданно откуда-то сбоку лесной тропой тихо выползла «Волга». Низко надвинутая на лоб шляпа скрывала лицо водителя. Она! Пчелин шагнул к автомобилю. На какой-то миг он почувствовал на себе колючий взгляд незнакомца за рулем.
— Вам куда? — открывая дверцу машины, спросил тот.
— К поезду на Тулу, — ответил Пчелин условленной фразой.
— Садитесь, да побыстрее.
Всю дорогу этот чернявый парень молчал. Рушников — а это он вел «Волгу» — бросал на него испытующие взгляды, пытался догадаться — свой он или иностранец, соображал, зачем этот человек срочно потребовался Грину… Парень был еще молод, сильного сложения, под серым костюмом чувствовалось тренированное тело спортсмена, глаза смотрели внимательно и неулыбчиво, настороженно и недоброжелательно. У него пружинящая походка не то охотника, не то вышедшего на тропу зверя.
— Приехали, — буркнул Рушников, загоняя «Волгу» во двор дачи.
Итак, приказ Грина выполнен: его агента он встретил и благополучно доставил в свое логово.
Пчелин взял с заднего сиденья свой чемодан и выскользнул из машины.
— Идите туда, — показал Рушников в сторону дачи. — Тут и поживете.
— Знаю… — Пчелин посмотрел по сторонам и успокоился: вокруг лес, глушь.
Направился к дому. Навстречу, тяжело переваливаясь, шел широкоплечий парень — из-под красных, опухших от пьянок век зло блестели хмельные глаза. Это был Симка Андрюхин. Он подошел к своему шефу, зашептал:
— Когда смоемся?
— Сегодня ночью, задерживаться опасно, — пробурчал Рушников.
— А он? — Симка кивнул в сторону приезжего, скрывшегося за дверью дачи.
— Не наша забота, он мне не приболел.
— А сам не рассердится? — усомнился Андрюхин, подразумевая под словом «сам» Грина.
— Не твое дело, щенок, — разозлился Рушников. — Ты думаешь, мне легко… — Он не объяснил, почему ему тяжело, продолжал: — Сдается мне —
С момента бегства со станции Кратово Рушникова мучили сомнения: сумеет ли «Егоров» замести следы, — и чем больше он об этом думал, тем больше проникался уверенностью — нет, не удастся тому сбежать, не сумеет спрятаться, уж очень неожиданно он провалился-то, выследят. А раз так — не забудут и о Грине, и о нем.
С угрюмой злобой сказал:
— Положу в тайник записку, придумаю что-нибудь, и давай бог ноги, пока не погорели. Схватят — к стенке поставят.
Они исчезли в ту же ночь, и совершенно неожиданно для себя капитан Пчелин остался на даче один. Валялся на койке, просматривал старые номера журналов.
Грин пришел через день, ночью, в высоких болотных сапогах, с ружьем и охотничьей сумкой. Не здороваясь, спросил с порога:
— А хозяин где?
— Куда-то ушел… — Пчелин пытался угадать, кто перед ним.
Грин прошел к столу, сел, осмотрелся.
— Истомин?
Пчелин произнес что-то неопределенное.
— Как прошел полет?
Пчелин сделал вид, что не слышал вопроса. Тогда Грин спросил резко:
— Когда это было?
«Степан Истомин» вытянулся: вот оно — началось. Ответил по-военному четко:
— В полночь.
— С кем она была?
— С вами. — Как и сам Грин, он не знал, есть ли какой смысл в их диалоге, или он всего лишь условленный для пароля набор слов.
— Куда ушел я? — продолжал резидент.
— На запад.
— Что стало с ней?
— Не знаю.
— Ты можешь показать ее мне?
— Да, — и в протянутую руку Грина он положил фотографию молодой женщины, маленькое фото, на котором было изображено только ее лицо.
Грин взглянул на снимок и от неожиданности отшатнулся: на него смотрела его недавняя нью-йорская возлюбленная. Что это — шутка, насмешка или угроза? Да, агент представил ему убедительное доказательство, но бесцеремонность людей из управления разведки и оскорбила и напугала Грина — Харвуд еще раз дал понять, что знает о нем все, следит за каждым его шагом… Хорошо еще, что этот новичок и не подозревает о тайном смысле врученного им фотоснимка.
Наконец Грин приступил к делу, ради которого он пришел, сказал «Истомину», что вызвал его для того, чтобы он некоторое время находился непосредственно при нем, однако за последние дни ситуация несколько изменилась, и теперь ему поручается дело большой важности, от которого зависит успех проводимой Грином операции. Правда, он будет только помощником, но это не имеет значения, важен результат. После выполнения этого задания он получит деньги, очень большую сумму. Отсюда, с дачи, уходить надо с таким расчетом, чтобы в указанный ему пункт прибыть завтра поздно вечером. Грин вручил «Степану» бумажку с адресом и ключ от квартиры, той самой, в которой раньше под именем полковника Сырцова проживал сам: проверка показала, что квартира «чистая». По словам Грина, жить там придется, наверное, всего несколько дней, после чего он выедет в другой город и сделает там то, что ему будет приказано.
— Не удивляйтесь, — заметил Грин, — вашим начальником при проведении операции будет женщина, молодая женщина. Она стоит дюжины мужчин.
«Степан» пожал плечами: ему все равно. Грин осторожно выскользнул за калитку и растворился в темноте. Пчелин снова остался один, размышлял… Кто эта женщина, в распоряжение которой он поступает? Куда ему придется ехать и что именно делать там? Почему Грин особое внимание обратил на то, чтобы он был вооружен? В кого ему прикажут стрелять, когда, при каких обстоятельствах? Какова, собственно, его роль: охранять помощницу Грина или по ее указанию убивать кого-то? Скорее всего, последнее — в охране-то она вряд ли нуждается, обходилась же без него до сих пор.
На следующий день в назначенный час он вышел из метро и вскоре разыскал нужный ему дом.
Войдя в квартиру, стал шарить рукой по панели, — где-то тут обычно находится выключатель, но его опередили — в одной из комнат зажглась люстра, и на пороге появилась женщина.
Незнакомка была молода и красива. На какой-то миг Пчелин усомнился: действительно ли перед ним Ирэн Грант, уж очень весь ее внешний облик не вязался с делами, которыми ей приходилось заниматься у Грина…
— Почему так поздно? — спросила Грант, это был пароль.
— Прения затянулись, — ответил он, и она тотчас успокоилась.
«Истомин» вынул из бумажника записку Грина и протянул ей.
— Располагайтесь здесь как дома, из квартиры не выходите, на звонки не реагируйте, к телефону не подходите — так будет лучше, — посоветовала она.
— Хорошо, — «Истомин» стал раздеваться. — Мне бы умыться…
— Ванна здесь, — она прошла впереди него. — Мойтесь с дороги, а я вскипячу чай, и потом мы поговорим о деле.
Перед уходом она, как бы между прочим, велела ему завтра в восемь часов вечера быть у памятника Пушкину, на улице Горького.
— Проводите меня к портнихе, — усмехнулась, бросив на него пытливый взгляд. — Там вы увидите один из объектов, которым нам с вами придется заниматься.
— У портнихи? — Он не скрыл удивления.
— Да. Имя вашего «объекта» — Оксана Орленко. Вечером она придет к портнихе, частнице, там я и встречусь с ней. Вы будете сопровождать меня, только и всего. Кстати, в ящике письменного стола лежит ваш кольт, скоро он вам пригодится…
Не дожидаясь вопросов, она плотно закрыла за собой дверь.
Будто прогуливаясь, они несколько раз миновали дом, в котором жила интересовавшая Ирэн Грант портниха.
— Все в порядке, — заключила она и увлекла «Истомина» вслед за собой в подъезд. В лифте поднялись на несколько этажей, позвонили. Им открыли, провели в комнаты.
— Ну, как мой костюм? — спросила Грант.
— Сейчас, сейчас, Ирина Петровна, — заволновалась портниха. — У меня тут заказчицы, может, немножко подождете?
— Хорошо, мы посидим на кухне, посмотрим журналы мод, — с готовностью согласилась Грант.
Ее здесь явно принимали за свою, за русскую — понял Пчелин. Снова позвонили, и по настороженности Грант он понял: это та, кого она ждет.
Вошли две женщины, рослые, молодые. Им тоже пришлось пройти на кухню, больше ожидать было негде. Пчелин свою задачу помнил — отвлечь внимание той, что будет сопровождать Оксану Орленко. Ее спутницей оказалась улыбчивая, ясноглазая, совсем молоденькая женщина. Пчелин затеял с ней разговор, они вышли в коридор. Убедившись, что перед ней артистка Оксана Орленко, Грант резко сказала:
— Орса, вы рискуете головой.
— Орса? — отшатнулась артистка.
Грант язвительно улыбнулась:
— Может, вы станете утверждать, что забыли вашу кличку? Вы помните, какое условие было поставлено перед вами, когда вас вербовали?
— Я ничего не помню.
Ирэн усмехнулась:
— Ну так я напомню вам: или документы Ландышева, или жизнь вашего сына Сережи — выбирайте. Мы много раз звонили вам, вы всячески увиливали от контакта с нами, и мне с трудом удалось встретиться с вами сегодня. Я не собираюсь уговаривать вас, у вас не осталось для этого времени. Возьмите вот эту бумажку, я не хочу, чтобы память снова подвела вас, здесь указано все, что вам следует знать: число, день и час, когда вы должны приехать в Пореченск. На вокзале вас встретит человек, тот, который в эту минуту любезничает в коридоре с вашей подругой, и приведет ко мне. Вы должны привезти с собой секретные документы Ландышева. В этом случае вы из наших рук получите живым и невредимым вашего сына…
— А если я не сумею выполнить вашего приказания? — еле слышно спросила женщина.
Ирэн Грант пожала плечами.
— Вы чудовище! — Женщина вскочила на ноги и рванула дверь. — Женя! Мне плохо, уйдем отсюда.
Ирэн Грант тихо сказала ей:
— Мы будем ожидать вас в Пореченске.
Прошло много времени, а Прайс будто забыл о своем намерении посетить Землю Бэтси. Он чего-то выжидал. Но вот в коттедже летчиков раздался условный сигнал, и друзья интуитивно почувствовали: наконец-то! Гейм отправился к Прайсу за получением указаний перед полетом на север.
Уильям Прайс бросил на него острый взгляд, соскользнул с кресла и почти бегом направился к огромному сейфу, стоявшему в углу кабинета.
— На Землю Бэтси вам придется доставить меня и одного из моих друзей, профессора Райта. — Прайс рылся в каких-то бумагах, и только это, наверное, помешало ему заметить выражение растерянности и радости, скользнувшие по лицу пилота: профессор Райт в Прайсхилле — такая новость обрадовала его и встревожила.
Прайс вынул из сейфа тщательно завязанную папку с бумагами и протянул Гейму:
— Тут все данные для вашей полетной карты, капитан. Пройдите в приемную и займитесь… — И он снова направился на свое место за столом.
Райта не удалось увидеть до самого отлета — он появился вместе с Прайсом на крошечном аэродроме Прайсхилла, следом за ними шел Скаддер, гангстер и телохранитель «короля урана».
Самолет быстро набрал высоту и лег на курс. Утренняя дымка стлалась внизу и скрывала от летчиков землю. Они летели на восток, навстречу восходящему солнцу, спешили к точке над Скалистыми горами, от которой поведут воздушный корабль прямо на север. Пройдут считанные часы — и Земля Бэтси.
Считанные часы — и Земля Бэтси, Чармиан, как бы не так! Началось с того, что спустя немного после отлета Прайс пожаловался на слабость, и Скаддер принялся угощать его какими-то таблетками. Однако старику становилось все хуже, порой он стонал, и к тому времени, когда внизу незримой чертой промелькнула граница Аляски, он приказал Гейму идти на посадку. Внизу, немножко левее, лежал Фербенкс — центр внутренних районов Аляски, городишко с пятитысячным населением, притаившийся в долине реки Тэнэны. Гейм отлично понимал, сколь нежелательна для Прайса эта неожиданная остановка — вряд ли он был заинтересован в том, чтобы кто бы то ни было знал о его пребывании в этих местах. Посадку произвели на авиабазе Лэдд. Гейму Прайс приказал немедленно перелететь на другой, подсобный аэродром, расположенный дальше на север, Скаддер остался с боссом. Райт оказался единственным пассажиром Гейма и Финчли.
Вспомогательный аэродром отлично оснащен, оборудован. Гарнизон малолюден, вокруг поросшие хилой елью болота, невысокие холмы, в воздухе запах прели и гари. Солнце, на три четверти сползшее к горизонту, светило тускло, нерадостно, нагоняло тоску. Аляска! Гейму казалось, что он все еще слышит голос Можайцева, рассказывавшего им об этой стране там, у лесного озера, неподалеку от Прайсхилла…
Перед ними расстилалась долина реки Тэнэны с невысокими холмами и черноствольными еловыми рощами.
Здесь, на отдаленном аэродроме, в ожидании Прайса, можно было наконец-то поговорить с профессором Райтом, узнать от него что-нибудь о Чармиан.
— Вы скоро увидитесь с ней, — сказал профессор и, помолчав, добавил: — Ей угрожает лишь одна опасность…
— Опасность? — с напряжением спросил Гейм.
— Да. И грозит она ей со стороны инженера Норриса, он преследует ее выражением своих чувств, — на губах Райта появилась брезгливая усмешка. — Трудность в том, что Чармиан не может покончить с этим сразу, ей не хотелось бы из-за этого выбывать из игры, ведь она работает секретарем в таком отделе, где, кроме нее, у нас никого нет. Понимаете?
Гейм не понимал, не хотел понимать.
— Чармиан вынуждена разводить дипломатию, — усмехнулся Райт. — Но и с этим можно, пожалуй, скоро кончить. Прайс пробудет на Земле Бэтси недели две, за это время вы успеете осмотреться, войти в курс наших дел, и тогда мы решим. Вас что-то удивляет? — неожиданно спросил он летчика.
— Да, — признался тот. — Ваше спокойствие. Положение дел на Земле Бэтси здорово волнует и мистера Гибсона, и других наших товарищей. Они опасаются…
— …успехов инженера Норриса, атомника Ваневара Хиггинса, астронома Джонсона, генералов и ученых на службе у Прайса? — Профессор Райт строго посмотрел Гейму в лицо.
— Да. Главное — нас мучает неизвестность. Ведь Прайс способен натворить черт знает каких бед.
Райт задумчиво кивнул.
— Вас удивило мое спокойствие, — заговорил он.
Гейм молча кивнул.
— Так вот, — продолжал профессор, — я уверен, что из затеи Прайса ничего не выйдет, — во всяком случае, лично я и некоторые мои коллеги ровным счетом ничего не сделали такого, что обещало бы Прайсу успех, по крайней мере в ближайшее время. Я уже как-то говорил вам: у Прайса порочный, антинаучный метод, вся его затея — авантюра.
— А если вы ошибаетесь?
Райт пожал плечами.
— Прежде чем вы покинете Землю Бэтси, я вручу вам для наших компетентных друзей материалы, в которых они сумеют разобраться, — сказал он. — Но вот с Чармиан придется как-то решать на месте. Отступать ей больше некуда, понимаете?.. Норрис…
Гейм поднял на профессора потемневшие в гневе глаза.
— С Норрисом я как-нибудь управлюсь. — Он сжал кулаки.
Райт осторожно заметил:
— Учтите два обстоятельства… У Норриса большие возможности, фактически он неограниченный властелин на Земле Бэтси, комендант Гарри Кейз — всего-навсего послушный исполнитель его воли, капризов… Затем — Прайс перечить Норрису ни в чем не будет. Понимаете? Дочка профессора Старка… Ха! — Райт с нескрываемой тревогой бросил взгляд на Гейма.
— Все это я учитываю, — в глазах Гейма вспыхивали и гасли мрачные огоньки. — Так или иначе, с Норрисом придется кончать, — он неожиданно засмеялся: — Не беспокойтесь, я не потеряю самообладания, мистер Райт, все будет о’кей, уверяю вас.
Райт с восхшцением произнес:
— Ваша уверенность — залог вашей победы. Знаете, мне чертовски нравится в вас сплав железной воли, самоотверженности, и… любви к Чармиан! Но убивать Норриса я вам не советую, Гейм.
Летчик брезгливо сказал:
— Я поступлю так, как позволят обстоятельства.
— Не будем больше об этом говорить, — заметил Райт, — на месте будет виднее.
Они вышли из отведенного им помещения в бараке на краю аэродрома и по узкой тропинке направились к недалекой реке.
Наступал вечер, от реки поднимался туман, потянул холодный ветерок. Райт поежился, остановился, посмотрел вверх, туда, где угадывались звезды. Сказал негромко:
— Таким, как Прайс, жить незачем.
— Сначала надо сломать машину, запущенную им там, на Земле Бэтси, — возразил Гейм. — Иначе у него найдутся и наследники и последователи.
— Вы правы, — согласился профессор. В голосе его слышалось сожаление.
Гейм вспомнил о Можайцеве, хотел сказать Райту о задании Прайса Аллену Харвуду, но промолчал — чем меньше людей знает об этом, тем лучше, у Райта и своих забот достаточно.
Судьба Можайцева снова и снова беспокоила Гейма.
Ночью профессор долго рассказывал летчикам о Земле Бэтси, а утром на геликоптере прилетел Уильям Прайс. Злой, осунувшийся, он поднялся на борт своего самолета. Гейм сидел у штурвала и думал над словами Райта:
«Таким, как Прайс, жить незачем». Нет, нет, еще рано… Он сумеет уничтожить его, но только после ознакомления с положением дел на Земле Бэтси и по согласованию с друзьями в Штатах, — в таком деле самовольничать нельзя. После доклада Гибсону можно будет посоветоваться и о судьбе «короля урана».
Полет продолжался уже долго. Скоро и Земля Бэтси, но внизу было по-прежнему безлюдно и пусто. Прайс подозвал Боба Финчли и вручил ему радиограмму:
— Передайте Норрису, иначе нас собьют, — сказал он ворчливо, с оттенком гордости.
Финчли передал. Разрешение продолжать полет и идти на посадку было тотчас получено. Гейм сверялся по карте: вот где она, Земля Бэтси! Пустыня!
Самолет Гейма некоторое время катился по дорожке, затем, следуя указаниям по радио, подрулил к указанному месту и стал на большую металлическую платформу. Платформа стала медленно опускаться.
— Мистер Прайс приказал выписать вам пропуск, с которым вы сможете разгуливать по всей запретной зоне. — Скаддер, по обыкновению, неприязненно смерил Гейма глазами и протянул руку к ящику письменного стола.
Стоящий на специальной подставке телефонный аппарат зазвонил. Скаддер вскочил на ноги, подержал у уха телефонную трубку и опрометью бросился в кабинет шефа. Черный телефонный провод извивался по полированной поверхности стола, как змея, трубка зловеще молчала в ожидании. Прайс появился встрепанный, злой, бросил на летчика безразличный взгляд, сделал ему знак не уходить и дрожащими пальцами вцепился в край стола. Гейм с удивлением заметил — «король урана» почему-то боялся предстоящего разговора с вызвавшим его человеком.
— Харвуд? — еле слышно спросил он Скаддера, тот утвердительно кивнул. Прайс пожевал губами и рванул телефонную трубку к себе. — У аппарата Прайс. Это вы, Харвуд? Что случилось? Выкладывайте поскорее — у меня посетители. Два важных события? Давайте по порядку… Что? Подземный взрыв в Пиренеях. Стало быть, операция прошла удачно? — На старческих обвислых щеках Прайса от охватившего его радостного возбуждения появился румянец. Он внимательно слушал Харвуда, потом сказал тоном искреннего восхищения: — Он все-таки был с характером, этот русский инженер, жаль, мы не сумели найти с ним общий язык. — Гейм понял, что речь шла о Можайцеве. — Итак, вольфшанце больше нет, плохо только, что Карл Функ подсунул нашему другу своего двойника, если бы не это, у меня было бы одним сильным соперником меньше. Для нас важно основное — не существует больше ни «волчьего логова», ни Шольца с установками «М-1». — Прайс удовлетворенно хмыкнул.
Так вот в чем дело! Гейм мгновенно понял все, глубокая скорбь сжала его сердце. Ему хотелось встать сейчас по стойке «смирно», как в почетном карауле, отдать последнюю почесть этому странному русскому, почти не видевшему своей родины и во имя ее погибшему в Пиренеях. Может быть, Можайцев был в чем-то и не прав и в мыслях и в поступках, но ведь он не поколебался за все заплатить своей жизнью — и за ошибки и за неудачи сразу. Гейму хотелось как-то отдать дань уважения Можайцеву, но он знал — малейшая неосторожность погубит и его и дело, которому он посвятил себя, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Прайс не должен был догадаться, что он, Гейм, в курсе его зловещих дел.
— Ол-райт! — Прайс уселся на краешек стула. — Какое у вас второе сообщение, Харвуд?
Вдруг Гейм увидел, как прерванный Харвудом Прайс замер на полуслове, рот его искривился в болезненной гримасе, он как-то машинально, не отдавая себе отчета в своих действиях, осторожно встал и стоял теперь у стола, перебирая ногами, будто готовясь куда-то немедленно бежать. — Когда? Это точно? — глухо осведомился он и, выслушав ответ Харвуда, сердито сказал: — Вы должны принять все меры… Подумайте над этим. Гуд бай, меня ждут. — Прайс протянул трубку Скаддеру, и тот положил ее на рычаг телефонного аппарата. Прайс медленно повернулся и скрылся за тяжелой дверью своего кабинета — там его ожидали.
Скаддер сказал, ни к кому не обращаясь:
— Советские инженеры собираются послать на прогулку вокруг Земли несколько орбитальных космических научных станций, так сказал мистер Харвуд моему чифу… — в голосе Скаддера слышался испуг, который он не сумел скрыть.
— Я жду пропуск, — напомнил Гейм. Он ликовал, на некоторое время он даже забыл о заботах и тревогах, снедавших его. Он вышел из дома Прайса и остановился, собираясь с мыслями. Бледное полярное солнце низко висело над кромкой горизонта, нагоняя полумрак на бескрайнюю тундру, простиравшуюся вокруг, на поселок вдоль склона холма, на каменистый низкий берег и безжизненно серый океан за ним, Ледовитый. Земля Бэтси!
Гейм шел не спеша, осматриваясь. Райт сумел каким-то образом установить контакт с Бобом Финчли, через него передал капитану записку, в которой, между прочим, сообщал: Чармиан в тяжелом положении — тщетно добивающийся ее расположения инженер Норрис фактически держит ее в заключении, полностью изолировав в далеком углу запретной «производственной» зоны, пребывание в которой вообще опасно для жизни. Никто из сотрудников Прайса на Земле Бэтси после проведения ежедневных работ и исследований из опасения радиации или взрывов — не остается там, никто, кроме Чармиан Старк. Кулаки Гейма сжимались, он был в бешенстве. Гейм понимал, что Чармиан надо вырвать из рук Норриса и что сделать это будет нелегко. К Прайсу обращаться по этому поводу бессмысленно и опасно, он не захочет портить отношений со своим любимцем, Норрис же здесь полный хозяин, у него имеется тут даже своя личная охрана.
Патрули уже несколько раз проверяли документы Гейма. Он шел некоторое время узкой бетонированной дорогой, проложенной через тундру… Затем по сторонам снова показались строения, приземистые цеха завода, колоссальные строения складов. Для чего они, что хранится в них за замками, под усиленной охраной? А там, еще дальше, начиналось царство Норриса — шахты и пусковые установки, стартовые площадки для тех самых космических аппаратов, которые по замыслу Уильяма Прайса именно отсюда должны будут отправиться на орбиты вокруг Земли.
Вот здесь должна находиться Чармиан. Гейм дважды предъявил пропуск — у входа на территорию «участка Б» и часовому, рассевшемуся у самой двери в помещение Чармиан. Часовой придирчиво рассматривал пропуск, подписанный лично Прайсом, почти обнюхивал его, но разрешить Гейму войти в помещение не спешил, — очевидно, действовала какая-то специальная инструкция Норриса. Гейм твердой рукой отобрал у него пропуск и поднялся на ступени, ведущие на веранду. Солдат судорожно схватил его за рукав и завозился с автоматом, но в следующую же минуту отлетел прочь.
— Ты ошалел, парень, — сердито сказал Гейм, — или пьян?
— Мистер Норрис приказал… — растерянно бормотал часовой.
— Молчать! За неподчинение чифу я не пожалею израсходовать на тебя всю обойму, — пистолет уже был в руке летчика. Он толкнул дверь и вошел. И в тот же миг почувствовал, как руки Чармиан, легкие, родные, легли ему на плечи.
— Это ты, Стив! — со стоном произнесла она. — Я так ждала тебя! Я была уверена, ты придешь ко мне и возьмешь меня отсюда, я не могу больше, Стив, любимый… — Чармиан плакала.
Они все еще стояли в коридоре. Гейм поднял ее на руки и отнес в комнату. Они сели на диван, не в силах оторваться друг от друга.
— Тебе надо уходить отсюда, и как можно скорее, Норрис не остановится ни перед чем, — сказала она. — Тебе ведь известно от Райта? — И, поймав на себе его настороженно-вопросительный взгляд, отрицательно качнула головой. — Он все еще надеется добиться своего, уговорить меня, понимаешь? Ты пришел не совсем удачно, в этот час меня обычно старается навестить инженер Норрис, он может явиться сюда в любую минуту. Ты слушаешь меня, Стив? На всякий случай я давно приготовила для тебя документы об основных работах, которые здесь ведутся. Прайс задумал чудовищное злодеяние… — Она принесла откуда-то пачку мелко исписанных листиков папиросной бумаги, которые Гейм немедленно спрятал в боковой карман кителя. — Уходи, Норрис не должен видеть тебя здесь, Стив.
— Я покину этот дом только вместе с тобой, — Гейм прижал ее к своей груди, он не знал, так ли поступает, как следует в интересах дела, и как именно следовало бы поступить, но чувствовал, что иначе не может, Чармиан была слишком дорога ему, и он не хотел ни терять ее, ни обрекать на возможное несчастье или гибель. — Ты пойдешь со мной.
— Норрис!.. — задыхаясь, сказала она. — Пройди в соседнюю комнату, я постараюсь поскорее выпроводить его.
Она настойчиво подтолкнула Гейма в другую комнату и закрыла за ним дверь.
Гейм видел в окно, как из «виллиса» выскочил инженер Норрис и торопливо направился к домику Чармиан, стремительно миновал солдата у входа и вошел в помещение. Часовой, должно быть, так и не решился предупредить его о том, что там находится незнакомый офицер с пропуском Прайса.
Беседа в соседней комнате на этот раз протекала совсем не так, как хотела бы Чармиан, Гейм догадался об этом довольно скоро. Норрис вел себя агрессивно, мысли свои выражал с непреклонной откровенностью…
Гейм все еще не терял надежды на то, что Чармиан удастся отделаться от инженера, выпроводить его, но получилось иначе… Чармиан пронзительно закричала. В тот же миг Гейм одним прыжком очутился возле нее, вырвал ее из рук Норриса.
— Капитан Гейм… — Норрис не мог прийти в себя от удивления. — Какого черта вам здесь нужно? Почему вы вмешиваетесь не в свое дело? — Он быстро приходил в ярость, его руки судорожно сжимались в кулаки. — Убирайтесь отсюда, и побыстрей, пока я не прикончил вас!
Норрис бросился на летчика, но, получив мастерский удар, отлетел к двери.
— Негодяй! — с холодной злобой сказал Гейм. — Мы так и думали: ты занимаешься тут выпивками и женщинами… А тем временем русские опять опередили тебя! Какой же из тебя прок, Норрис? Ты забыл, Норрис, что здесь тебе не Майами-бич, отлично — скоро ты это почувствуешь на себе, Прайс не простит тебе нового успеха русских в космосе. — Гейм зло усмехнулся.
— Вот как!.. — Норрис сумел овладеть собой. — И ты побежишь сейчас доносить на меня Прайсу? Как бы не так, — здесь я хозяин, и тебе придется в этом убедиться на собственной шкуре… — Он поспешно открыл дверь, намереваясь, по-видимому, кого-то позвать на помощь, но в ту же минуту на пороге появился Гарри Кейз.
— Оба здесь! — Кейз внимательно всматривался в обоих мужчин. — Ого! Да вы, кажется, поссорились? Напрасно. На Востоке я слышал поговорку: «Ссора — начало вражды», а вы — близкие сотрудники мистера Уильяма Прайса и хотя бы поэтому обязаны дружить.
— Что тебе нужно, Гарри? — Норрис был раздосадован тем, что комендант помешал какой-то его затее.
— Мистер Прайс созывает срочное совещание, — сообщил Кейз, — и послал меня разыскивать вас. Кажется, он не очень доволен вами, Норрис.
— Убирайся к черту, — огрызнулся инженер и обратился к Гейму: — Можете поблагодарить Кейза, он помешал мне проучить вас.
Гейм спокойно возразил:
— Это ты благодари Кейза, Норрис, он помог тебе остаться в живых.
Норрис глухо выругался и бросился к «виллису».
— Он не простит вам этого, капитан Гейм, — озабоченно произнес Кейз.
Летчик отлично видел: коменданту очень понравилась стычка, свидетелем которой он неожиданно оказался: возомнившему о себе бог знает что Норрису дали по носу, и весьма основательно, Кейзу это определенно нравилось. К тому же Гейм — личный пилот Прайса, это тоже кое-что значило.
— Вот что, Гарри, — обратился к нему Гейм. — Мисс Чармиан Старк я не могу оставить здесь, она поедет с нами, вы устроите ее пока в гостинице, там, у самого въезда на территорию запретной зоны. Тут она мешает инженеру Норрису сосредоточиться на решении важных проблем, за работу над которыми он получает от мистера Прайса немалые деньги.
— Верно, — согласился Кейз.
Через несколько минут они вышли вместе, сели в поджидавший коменданта автомобиль и уехали. Гейм размышлял над тем, что следует предпринять дальше. Гибсону и его друзьям нужны сведения о человеконенавистнических планах Прайса — сведения эти лежали сейчас у него в кармане, и их во что бы то ни стало следовало доставить по назначению. Чармиан надо было спасать, и тоже немедленно: можно не сомневаться, Норрис преподнесет Прайсу встречу с Геймом по-своему, и это насторожит «короля урана», — ведь Гейм знал то, что не знали другие, не знал Норрис: Чармиан дочь человека, которого Прайс считал своим личным врагом, которого он погубил… Судьба и жизнь Чармиан для Прайса не имеют никакой цены, и, уж во всяком случае, перечить Норрису в такой «мелочи» он не станет. Вместе с тем у Прайса не может не возникнуть вопрос о причинах вмешательства его личного пилота, доверенного лица, в дела Норриса, он заинтересуется и отношениями Гейма к Чармиан, и тем, почему до сих пор никогда не слышал об этих отношениях ни слова. Прайс определенно постарается выяснить, не встречался ли Гейм с профессором Старком, отцом Чармиан, снова будет рыться в прошлом, пустит ищеек в Калифорнию, и тогда выяснится, что Чармиан жена Гейма. Гейм ни минуты не сомневался, что за всем этим немедленно последует: для начала, после беседы с Норрисом, очевидно сегодня же, Прайс отстранит его от службы у себя, и Гейм очутится под арестом, всецело в руках Прайса и Норриса, пощады от которых ждать нечего, а вместе с ним погибнут Чармиан и верный Боб Финчли — Прайсу свидетели не нужны. Райт окажется изолированным здесь, а Гибсон не получит важных документов о подлых затеях Уильяма Прайса.
Гейм умел быть решительным, и теперь он знал, как должен поступить — нельзя терять ни одной минуты, следовало воспользоваться тем, что Прайс, наверное, не менее часа будет занят на совещании.
Как только автомобиль Кейза скрылся за очередным холмом, Гейм и Чармиан направились к помещению, в котором временно жили личный пилот Прайса и его верный друг и помощник Финчли, Чармиан шла налегке, без вещей, у встречавших их людей не должно было возникнуть никаких подозрений. Только бегство отсюда могло сейчас спасти их.
В это время Прайс, собрав своих ведущих инженеров, произнес перед ними большую речь. В заключение он сказал:
— Вы должны помочь мне осуществить мой проект — вывести на околоземные орбиты армаду моих космических бомбардировщиков с ядерным оружием. Армаду! И тогда история планеты начнется с новой главы… Советам не останется ничего, как безоговорочно принять мой ультиматум. По кому бы они стали наносить ответный удар?
— Вы что же, хотите быть повелителем Вселенной? — с сарказмом спросил профессор Райт.
Прайс внимательно посмотрел на него.
— Я хочу спасти мир от красных, — уклончиво ответил он. — Надо спешить. Ступайте в ваши лаборатории, цеха и отдайте все ваши силы… — Он повернулся к выходу. — Норрис, Хиггинс, я жду ваши материалы.
— Они у мисс Чармиан, — ответил Норрис.
— Ну так позовите ее ко мне, — приказал Прайс.
— Она улетела с капитаном Геймом, сэр, — сказал только что появившийся в зале Скаддер.
— Да, да, — подтвердил Кейз, — на вашем реактивном «метеоре», сэр.
— Куда их черт унес… — И вдруг Прайс, задыхаясь, закричал: — Сбить, сбить самолет Гейма!
— Поздно, — растерянно произнес Кейз. — Я даже не знаю, куда он направился…
— Идиот! — истерически взвизгнул Прайс. — Почему вы позволили ему покинуть Землю Бэтси! Разве вы не понимаете, что произошло… — Он прислонился к стене и со стоном прошептал: — Они выдадут мою тайну красным… Наши координаты… Норрис, мы пропали, вы слышите меня? Все пошло прахом…
Инженер мрачно кивнул головой: он не знал, как поступит этот человек теперь, когда его планы могут быть в любой момент обнародованы, раскрыты перед всем миром, боялся, что благодаря бегству Гейма и Чармиан иссякнет золотая жила и он перестанет быть необходим Прайсу.
Перед закрытыми глазами Прайса смутно мельтешился огненный хвост «метеора», уносившего все дальше от него Чармиан Старк с его тайнами. Он не сомневался, что дочь убитого им профессора Старка забрала с собой фотоснимки секретнейших документов, к которым имела свободный доступ. И только сейчас он догадался: Гейм давно установил с ней контакт, они действовали против него сообща.
— Сбить! Во что бы то ни стало — сбить! — Прайс посинел, задыхался.
— О’кэй… — комендант Кейз исчез за дверью.
Норрис посмотрел на часы: слишком поздно, да и неизвестно, в каком направлении летит сейчас «метеор». Хотел сказать об этом Прайсу, но раздумал — с ним и без того плохо.
Штрадер, видимо, поспешил — приказ о назначении генерала Шулленбурга командующим армиями в соответствии с секретным планом «Рейх-IV» так и не был подписан. Штрадер рвал и метал, но вопрос этот откладывался со дня на день — где-то кто-то маневрировал, выжидал удобного момента. Шулленбург внимательно следил за ходом событий в Федеративной Республике и хорошо понимал: несмотря на «потепление» политического климата в Европе — успокаиваться нельзя, Штрадер и его приятели борьбы не прекратят. «Восточная политика», которую проводило правительство в Бонне, привела к явному улучшению отношений с целым рядом соседних государств. Выборы в бундестаг поставили у власти в Западной Германии тех, кто решительно порвал с проводившейся там в течение четверти века политикой балансирования на грани войны, с политикой, олицетворением которой ныне являлся Франц Штрадер. Наметившееся изменение политической обстановки в мире ни в малейшей степени не повлияло на Штрадера и тех, кто стоял за ним, не изменило его убеждений и, главное — планов прихода к власти любым путем.
Штрадер вскинул глаза на собеседника, но генерал Шулленбург упорно молчал, он просто терпеливо ждал, когда же наконец глава заговорщиков четко и ясно скажет ему, зачем он посылает его за Атлантику. Только и всего.
Тщательно подбирая слова, Штрадер заговорил:
— Видите ли, господин генерал-полковник, сейчас не время да и не место говорить о всех деталях разработанного мной плана прихода к власти в нашей стране, однако я должен подчеркнуть: этот план осуществим только в том случае, если друзья за океаном примут мои предложения. Вы ведь знаете, что мой приход к власти окажется возможным лишь в чрезвычайных условиях, вы же знакомы с планом «Рейх-IV»…
Мои друзья за океаном ждут вас, граф. Но я знаю — ваши переговоры будут трудными. Сумейте убедить их помочь мне, и этим вы спасете нашу страну, наши идеалы, наши надежды на создание Германии такой, какой мы хотели видеть ее накануне прошлой войны.
«Он имеет в виду войну, которую обрушил на народы Европы Гитлер», — понял Шулленбург, и ему стало не по себе.
Генерал-полковник отправился в заморское путешествие. Друзья Штрадера действительно поджидали его. Они были весьма любезны, разработали для фон Шулленбурга такой маршрут поездок, что сразу же стало ясно: ему намерены показать все военное хозяйство, от чердака до подвала. Зачем, с какой целью? Цель какая-то, конечно, была, но какая? В сопровождении генерала Лайта Шулленбург колесил по стране. Гуго Лайт, оказавшийся человеком интеллигентным, сдержанным, был ближайшим советником командующего американской Седьмой армии, дислоцированной на территории ФРГ, и на родине оказался на этот раз случайно, в командировке. По крайней мере так сказали Шулленбургу.
Переговоры так и не состоялись, просто американские друзья Франца Штрадера в течение нескольких дней «просвещали» генерал-полковника. Беседы были сугубо доверительные, касались не столько военных вопросов, сколько остро политических, — перед Шулленбургом не спеша листали страницы книги тактики дипломатии. Современной, американской. И делали это люди знающие, авторитетные. Он молчал, хранил спокойствие, но только внешнее, внутренне же был в смятении.
Возвращаясь в Европу, все время, пока самолет мчался над океаном, Шулленбург тщательно продумывал свои действия в ближайшие — не дни, часы. Да, он получил теперь возможность нанести по Францу Штрадеру и всем его преступным затеям двойной удар, и он нанесет этот удар, не упустит момента. Но Штрадер от своего не отступится, лишь переменит тактику, — все это следовало заранее учесть. Удар следует нанести не только сильно, но и умно, постараться не выйти из игры раньше времени.
Еще на аэродроме Шулленбург сказался больным и тотчас уехал в свое поместье — он надеялся выгадать какое-то время на размышления. Зря надеялся — Штрадер без приглашения нагрянул к нему в тот же день. Генерал-полковник начал было подробно рассказывать о посещении им военных объектов в Штатах, но Штрадер нетерпеливо прервал его:
— Для того чтобы выслушать доклад о вашей поездке с генералом Лайтом по Америке, мне незачем было сломя голову мчаться сюда, тем более когда вы больны, граф. Или это лишь тактический прием с вашей стороны? Не хотите огорчать меня? Ведь вы же отлично понимаете: для меня жизненно важно как можно скорее знать — приняли они там мои предложения или нет? Согласны они действовать в час «икс» синхронно с моим планом «Рейх-IV» или нет? В этом смысл вашей поездки! Прошу вас ответить — они приняли мои предложения или нет?
— Нет, не приняли, герр Штрадер.
— Чем же они мотивировали свое несогласие со мной, какие выставили доводы?
— Они уклонились от конкретного обсуждения вашего обращения к ним, ваших предложений и планов, герр Штрадер.
— Но почему? — Штрадер почти кричал. Лицо его побагровело, руки непроизвольно и беспорядочно двигались, будто хотели кого-то схватить.
— Некоторое время назад президент приезжал в Москву и подписал с русскими ряд соглашений, — начал Шулленбург.
— Не хотите ли вы сказать, что американцы прониклись любовью и симпатией к Советам, стали вдруг противниками войны, что те договора и соглашения связали их теперь по рукам и ногам? — Штрадер не удержался, даже презрительно фыркнул.
— Понятное раздражение мешает вам сейчас рассуждать здраво, — почти мягко сказал Шулленбург. — И это плохо, герр Штрадер. Да, давно и неоднократно отмечалось, что у русских и американцев есть много общего, общих черт в характере, в отношении к работе, к жизни… Ни для кого не секрет и то обстоятельство, что американцы, — я имею в виду широкие слои американского народа, — не любят войну и не хотят ее, это стало ясно по их отношению к войне, которую президент вел в Индокитае, во Вьетнаме. Что же касается соглашений, которые президент Никсон подписал тогда в Москве, то, повторяю, мы с вами зря не придали им должного значения. Мы с вами не поняли их смысла, герр Штрадер.
— Вот как! Что вы этим хотите сказать, господин генерал-полковник?
— Вы вложили слишком узкий смысл в понятие конъюнктуры, на самом деле положение значительно сложнее… Там, в Белом доме, твердо, как мне кажется, герр Штрадер, решили политику опасной враждебности по отношению к Советскому Союзу заменить кардинально новой политикой — благожелательного отношения и сотрудничества.
— С Советами, с красными?
— Именно с ними, американцы уверены, что так им диктует жизнь, что иного выхода у них нет. Русские…
— Они разбили нас и поставили на колени, а теперь болтают о так называемом мирном сосуществовании! Нет, ни за что! И я хотел бы, чтобы вы, граф, поняли: у нас с вами имеется еще немало возможностей продолжать борьбу.
Штрадер в исступлении кричал, его все-таки проняло! Он покинул поместье Шулленбурга багровый, потный, явно растерянный — удар был слишком неожиданным и сильным. Шулленбург испытывал удовлетворение. Но он знал — потеряв надежду на военную поддержку из-за океана, Штрадер мог броситься в авантюру с проведением своего плана «Рейх-IV». Этого допустить было нельзя, надо любыми средствами сорвать план «Рейх-IV». Но как сорвать? Прежде всего следовало немедленно возвращаться в Бонн.
Рано утром, как только Шулленбург появился в отведенном ему кабинете в здании министерства обороны, раздался телефонный звонок, высший офицер из штаба американской 7 й армии, генерал Лайт спрашивал, можно ли ему приехать по срочному делу. Не придавая этому звонку значения, занятый своими мыслями, генерал-полковник ответил согласием. Лайт явился буквально через десять минут. Что-то общее было между ними, может быть, несколько подчеркнутая чопорность, безукоризненная военная выправка, независимый вид… Шулленбургу показалось, что его посетитель слегка нервничает.
Они сидели друг против друга и молчали.
— Могу ли я быть с вами откровенным? — начал Лайт.
— Говорите, генерал, — Шулленбург с участием посмотрел на гостя. Он и не представлял, что очень скоро сам будет нуждаться в дружеском участии.
— Я хочу напомнить вам об одной встрече, — заговорил Лайт. — Когда мы с вами были на авиабазе Мальмстром, туда прилетел Уильям Прайс. Его сопровождал личный пилот капитан Гейм. — Шулленбург кивнул в знак того, что помнит об этом. — Так вот, — продолжал Лайт, — капитан Гейм порвал отношения с Прайсом и возвратился на службу в военно-воздушные силы Соединенных Штатов. Вместе со своим бортмехаником он ушел от Прайса при обстоятельствах, которые ставят под сомнение не только возможность дальнейшего прохождения службы в ВВС, но и безопасность обоих парней. Пока Прайс не опомнился, они успели улизнуть и с помощью старых друзей в штабе своей части получили назначение сюда, в Седьмую армию. Вчера вечером они прилетели. Капитан Гейм оказался достаточно сообразительным, тотчас явился ко мне; он отлично понимает — у Прайса руки длинные, и уже через несколько дней, а может быть, часов их откомандируют в Штаты, и тогда за их жизнь я не дал бы и цента. Признаюсь, прибытие капитана Гейма в Германию застало меня врасплох.
Генерал-полковник пристально посмотрел американцу в глаза:
— Полагаю, у них просто ссора с Прайсом? — спросил он.
— Да, конечно, замешана женщина. Гейму вздумалось жениться на ней. — Лайт хмуро улыбнулся. — Но для них это дело может принять плохой оборот.
— Почему же вы решили, что я смогу помочь вам? — осведомился Шулленбург.
Лайт пояснйл:
— В вашем подчинении находятся смешанные немецко-американские части. В одну из таких частей я мог бы откомандировать Гейма и его помощника.
Шулленбург задумчиво сказал:
— Боюсь, что мне все-таки не удастся защитить их от Прайса… Но я подумаю о них, на всякий случай оставьте мне адрес и предупредите их — пусть ждут моего распоряжения. Мне кажется, если мы хотим спасти их — следует поторопиться, не так ли?
Лайт мрачно кивнул.
— Благодарю вас… Я сейчас же свяжусь с Геймом… — Он простился и поспешно уехал.
Как всегда подтянутый и строгий вошел Вилли Лунг; напомнил о неотложных делах.
— Хорошо, — Шулленбург думал об американцах, о которых просил Лайт. И в эту минуту у него мелькнула неожиданная мысль. — Послушайте, гауптман, — обратился он к офицеру, — вы, кажется, должны вылететь в Западный Берлин с поручением к бургомистру?
— Так точно, экселенц, в понедельник на рассвете.
— Зайдите ко мне, когда я вернусь от Штрадера, — попросил генерал-полковник.
— Слушаюсь, экселенц.
Лунг вплотную подошел к Шулленбургу, протянул ему небольшой конверт из плотной серой бумаги. Шепнул:
— Посмотрите, экселенц. Я переснял фото, полученное Штрадером от Шванке.
Генерал-полковник бросил на Лунга недоуменный взгляд, но конверт из его рук взял, машинально открыл — на стол выпало несколько фотокарточек. Он склонился над столом и вдруг вскочил на ноги, изумленный: Лотта?
— Что это значит, гауптман Лунг? — спросил он с недоверием и растерянностью.
— Разве вы не понимаете, экселенц?
Теперь он начал догадываться: им удалось все-таки проникнуть в его тайну! Лотта! Его губы почти беззвучно произносили имя, за многие годы ставшее бесконечно дорогим.
— Кто эта женщина? — бесстрастно спросил он.
— Ирма Эрлер, экселенц, ваша Лотта… — офицер с грустью посмотрел Шулленбургу в глаза. — Она — профессор атомной физики… Теперь Ирма Эрлер в руках Штрадера и Шванке. Вы догадываетесь, зачем она потребовалась им?
— Они знают?..
Лунг кивнул.
— Конечно. Это все подлец Шванке… Он действовал по приказу Штрадера, экселенц. — Лунг подошел еще ближе, тихо сказал: — У вас есть сын, экселенц, он — лейтенант Народной армии ГДР, его имя Ганс, Ганс Эрлер. — Лунг протянул второй конверт. — Письмо вам от фрейлейн Келлер, я видел ее сегодня.
— Вы осведомлены, где они держат Ирму, гауптман Лунг? — с усилием спросил Шулленбург, пробегая взглядом по письму Эрики.
— Так точно, экселенц, на вилле управления разведки в Баварии. Впрочем, Шванке занимается ею сам, и охрана там поставлена лично им.
— Зачем Штрадеру потребовалась Ирма Эрлер? Почему ее держат в заключении?
— Пожалуй, главное — держать Лотту заложником, в соответствующий момент она станет козырем в руках Штрадера, и как только вы не захотите быть послушным — он бросит этот козырь на стол. Вы же знаете — они никогда не переставали питать к вам чуточку недоверия. А ведь план «Рейх-IV» прикажут выполнять именно вам, экселенц… Штрадер хочет иметь полную уверенность в том, что его воля будет для вас законом, ведь вы можете и отказаться воевать против наших же братьев-немцев из ГДР.
— Хорошо, гауптман, хорошо, идите, мне надо побыть одному, — Шулленбург тяжело опустился в кресло, лоб его прорезали резкие морщины, глаза не отрывались от женщины, изображенной на лежавшей перед ним фотокарточке: сомнений не оставалось — Лотта и Ирма Эрлер — одно и то же лицо… И у них есть сын Ганс…
Уже вечером снова пришел Вилли Лунг — он застал генерала как всегда спокойным.
— Вилли, — сказал Шулленбург молодому офицеру, — авантюру Штрадера надо предотвратить, она принесет гибель Германии. Заговор необходимо сорвать.
— Предотвратить? Но как? — почти вскрикнул Лунг. — Информировать общественность? Но у него тут много единомышленников. Мы можем прийти с нашей информацией к ним, и тогда…
— Да, гауптман, вы правы, такая опасность имеется. Есть только один путь, и вы знаете, что именно я имею в виду, — сурово произнес Шулленбург. — Надо предупредить наших братьев на Востоке. И это должны сделать вы, гауптман Лунг. Не так ли?
— Да… Но вы все-таки приняли от Штрадера назначение на пост командующего армиями вторжения!
— Только для того, чтобы на этот пост не был определен какой-нибудь верный Штрадеру гитлеровец, — резко возразил Шулленбург. — Случись день «икс» — я не поведу армии на Восток. Но будет еще лучше, если об этой затее Штрадера в Берлине узнают уже теперь. Давайте поговорим о вашей предстоящей поездке в Западный Берлин… В нашем распоряжении имеется еще несколько дней, не так ли, гауптман Лунг?
— Так точно, экселенц.
— Тогда поспешим, Вилли, нам надо успеть многое сделать. Очень хорошо, что в этот страшный час возле меня нет негодяя Шванке, он мог бы помешать нам.
— Вы забыли, экселенц, — «оберст Дитц» сейчас занимается Ирмой Эрлер, вашей Лоттой… Я слышал, как он вчера со смехом докладывал Штрадеру о вашей роковой любви к женщине, имя которой вы по оплошности не спросили у нее тогда, в «Великой Шарлотте».
— Я не забыл о ней…
Бавария. Крутые горы, поросшие густыми лесами. С автострад то и дело отходят в стороны дорожки и тропинки, — там, скрытые от посторонних взоров, расположены «специальные» объекты, среди которых немало шпионских гнезд федеральной разведки. Тихо. Безлюдно.
Ирма Эрлер часто подходила к окну, но за ним, в двух шагах, за кустарником виднелась колючая проволока.
Женщина не строила иллюзий: ее заманили в Западный Берлин и затем доставили сюда, в эту глушь, конечно же не для того, чтобы потом с извинениями отпустить, — очевидно, они полагают, что она в курсе атомных секретов. У Ирмы Эрлер жизнь всегда была сложной и опасной, и она давно научилась с мужеством смотреть в глаза любой опасности. Было до слез, до боли в сердце жаль старушку-мать: как-то она там в госпитале, достали ли для нее необходимое лекарство?
Оскара Шванке она знала с детства, он тоже был родом из Геттингена. Еще юношей Шванке вступил в нацистскую партию Гитлера. Учился на медицинском факультете, но и занятия наукой и работу врача променял на мундир эсэсовца, пробрался в окружение Гиммлера, сделал карьеру, некоторое время возглавлял «специальный отдел» СС. Дело в том, что Гитлер отдал сверхсекретный приказ, по которому в Германии было уничтожено около трехсот тысяч немцев обоего пола и всех возрастов: больных туберкулезом, инвалидов, душевнобольных или просто взятых на заметку гитлеровскими функционерами. В ряде городков Германии под видом больниц и попечительских заведений были оборудованы пункты, в которые доставлялись транспорты с такими немцами со всех концов страны, — там их травили газом и сжигали в крематориях. Смрадный дым стлался по гитлеровскому фатерланду: нацисты уничтожали «бесполезных едоков»! Руководящая роль Шванке в гнусном преступлении «фюреров» Третьего рейха стала известна Ирме Эрлер тогда же. Когда начался «Восточный поход», после того, как Гитлер вероломно вторгся со своими бандами на советскую землю, Шванке без устали инспектировал концлагеря, вводил в них все большую рационализацию в дело уничтожения людей. Убийство всю жизнь было его профессией. И вот именно в руки Шванке она попала!
Шванке приставил караулить ее одного из тех подонков, которых хорошо знал еще по их прежней «работе» в лагерях уничтожения. Звали его Густав. Обычно молчаливый, он каждый раз после приема очередной порции шнапса садился у дверей комнаты, в которой поместили Ирму, и без конца повторял рассказ о том, как он попал в плен к русским и как они его судили и чуть не повесили.
В полдень появился Шванке.
Эрлер резко сказала:
— Я требую немедленно освободить меня. Неужели вы привезли меня сюда для того, чтобы запугивать, шантажировать? У вас ничего не выйдет, Шванке.
Тот смотрел на нее мертвенным взглядом глубоко запавших в орбиты глаз.
— Не храбритесь, скоро за вас примутся, и тогда вам придется заговорить. Вы, конечно, понимаете, о чем вас будут спрашивать? О вашей научной осведомленности и так далее… Но лично меня вы, фрау Эрлер, интересуете несколько с иной стороны. — Он помолчал. — Мне удалось проникнуть в вашу сердечную тайну. Вам так и не довелось увидеться с возлюбленным после встреч в «Великой Шарлотте», и вас безусловно интересует, кто он, тот, кого вы не перестаете любить и по сей день, не так ли? — Ирма молчала. — Сейчас я назову вам его имя. — Он неожиданно рассмеялся: — Не беспокойтесь, я не поставлю никаких предварительных условий, просто окажу вам услугу. Так вот — его имя граф Рихард фон Шулленбург.
— Я знала это, — вырвалось у Ирмы.
— Да? — искренне удивился Шванке. — Открою вам еще одну тайну: все это время он не переставал любить вас, свою Лотту.
— Зачем вы рассказываете мне об этом?
Шванке усмехнулся:
— Генерал-полковник фон Шулленбург в личных делах оказался недалеким: ему и в голову не пришло, что хозяин гостиницы не собирался осчастливить его просто так, за здорово живешь! Однако как только я принялся за старого плута — он все выложил, и вот я нашел вас, фрау Эрлер. Ваш возлюбленный, отец вашего Ганса, получил важное назначение, и мы отнюдь не уверены в том, что он выполнит порученное ему дело без колебаний. А когда им овладеют сентиментальные чувства, а они ему, к сожалению, свойственны, вы это знаете по истории в «Великой Шарлотте», тогда вы нам поможете, не правда ли?
Шванке откровенно издевался. Она поняла: ее намерены некоторое время держать на положении заложницы. Сейчас она поняла больше — в живых ее не оставят.
— Негодяй, так вот зачем вы заманили меня сюда!
Эрлер в бешенстве бросилась на него, но он сжал ее руки железной хваткой, и в ту же минуту рядом с ним появился мрачный, подвыпивший Густав. Вдвоем они втащили и бросили ее в отведенную ей камеру.
Настала ночь. Густав сидел у самого ее порога и без конца повторял свою обычную после шнапса фразу: «Признаю, что я своими руками убил шестьсот тридцать пять русских…» Ирма чувствовала, что еще немного — и она сойдет с ума.
Среди ночи поблизости послышался шум моторов. Автомобили остановились у ворот. Послышался резкий звонок. Густав поспешил к воротам, но его опередил Шванке, в пижаме, с пистолетом в руке, — по его приказанию ворота оставались наглухо запертыми. Из караульного помещения подоспел офицер с несколькими солдатами.
— Чего вы испугались, оберст Дитц? — послышался голос Вилли Лунга. — Я к вам с поручением от министра обороны. Откройте.
По знаку Шванке-Дитца ворота приоткрылись — за ними виднелся по меньшей мере взвод солдат, вооруженных автоматами. В сопровождении солдат, среди которых Шванке с удивлением заметил одетого в штатское Германа Гросса, Вилли Лунг вошел во двор.
— Что это значит? — крикнул Шванке, направляя на него оружие.
Однако Лунг опередил — с залитой кровью физиономией Шванке ткнулся в цветочные гряды. С криком Густав поднял автомат, но сопровождавшие Лунга солдаты открыли по нему огонь. Лунг перешагнул через трупы, вбежал в дом и без труда нашел комнату, в которой была заперта Ирма Эрлер.
— Я от Рихарда, вашего Рихарда, — сказал он. — Вы свободны. Идемте скорее.
Они вышли во двор.
Начальник караула пытался что-то выяснить у офицера, командовавшего подразделением, которое привел с собой адъютант министра обороны.
Лунг сурово сказал ему:
— Мы расстреляли двух изменников, заройте их где-нибудь.
Военные автомобили промчались горной дорогой и уткнулись в ограду аэродрома, — у дальнего края стоял готовый к отлету транспортный самолет военно-воздушных сил США, в пилотской кабине которого виднелось лицо капитана Гейма.
Финчли скомандовал:
— Быстрее поднимайтесь на борт.
Как только за Лунгом, Гроссом и Ирмой Эрлер захлопнулась дверца — самолет побежал по бетонной дорожке и уже через несколько минут лег курсом на Берлин.
Шулленбург рассудил правильно: Лунгу все равно потребуется американский самолет для того, чтобы добраться до Берлина, так почему бы ему не лететь туда с Геймом? Лунг имел твердое задание — он вез с собой портфель с копиями документов по плану «Рейх-IV». Операция по освобождению Ирмы Эрлер была проведена именем военного министра, иначе солдаты бундесвера, конечно, не стали бы сопровождать Лунга в логово Шванке-Дитца. Ирма увидела в самолете молодую женщину, то была Чармиан Старк.
Вилли Лунг сидел крепко сжав зубы, прижав к груди портфель с планом «Рейх-IV»: решительный шаг он все-таки сделал, для этого у него хватило и ума и мужества. И что очень важно — никто не заподозрит Шулленбурга, Вилли сам слишком близок был к Штрадеру.
К вечеру следующего дня Шулленбург прибыл в Мюнхен для того, чтобы принять участие в совещании у Штрадера. На этот раз опасность была реальная, почти осязаемая, ведь Шулленбург отлично понимал: те, кто в какой-то мере не доверяли ему вчера, сегодня могут пойти на то, чтобы обвинить его в измене, предательстве, а, как у любых заговорщиков, в любой банде, в таком случае с заподозренным или провинившимся расправляются быстро. И все-таки Шулленбург приехал в Мюнхен и тотчас явился в штаб-квартиру Штрадера.
Входили и выходили люди, где-то стрекотали пишущие машинки, на первый взгляд все как обычно, никакой тревоги не ощущалось. В кабинете Штрадера генерал-полковник застал Хубера, Кривеля и Карла Функа — все они были весьма озабочены.
— Очень хорошо, что вы приехали, — сказал Шулленбургу Франц Штрадер, пожимая ему руку. — Но вообще-то я начинаю ощущать вас злым гением.
Шулленбург вопросительно посмотрел на Штрадера — на лице того не было и тени улыбки. Стало быть, «фюрер» что-то чувствует! Он пытается сейчас шантажировать Шулленбурга, хотел бы запугать его, но из этого ничего не выйдет: у него нет данных о том, что генерал-полковник что-либо знал об Ирме Эрлер, а стало быть, он не может и обвинить Шулленбурга в ее освобождении и в уничтожении при этом Шванке; но главное, конечно, крах плана «Рейх-IV», однако Вилли Лунг был осведомлен об этом плане и имел к нему доступ еще до появления Шулленбурга и независимо от него. И не Шулленбург в этом виноват, а сам Штрадер и его ближайшее окружение, вроде вот тех, что сейчас находились в этом кабинете. Шулленбург сделал вид, что не понял намека Штрадера, и отошел в сторону. Штрадер, продолжая, по-видимому, свою речь, обращенную ко всем присутствующим, продолжал:
— Совещание придется перенести на следующее утро, господа. Нет, нет, дело тут не в эмоциях и не в боязни чего-то. Ситуация сложилась такая, что всем нам, а прежде всего мне, необходимо быть в готовности номер один. Я не сомневаюсь — перейдя к восточным немцам, Вилли Лунг преподнес им заснятый на пленку мой план военной операции «Рейх-IV». И вас не должно смущать то обстоятельство, что в печати восточной зоны нет ни слова о переходе к ним предателя Вилли Лунга…
— Почему вы так уверены, что Лунг выдал им наш стратегический план? — спросил Карл Функ.
— Ну, во-первых, ему незачем было бы просто так становиться политическим перебежчиком; во-вторых, естественно, располагая материалами по «Рейх-IV», Лунг не явился к ним с пустыми руками… Кроме того, имеются важные обстоятельства, связанные с предательством Вилли Лунга… Так, накануне бегства в ГДР он убил человека, всю жизнь отдавшего служению родине — моего ближайшего сотрудника, — стало быть, он не готовился нести ответственности за это преступление, знал, что через несколько часов будет на территории ГДР.
— Однако о Лунге и привезенных им секретных материалах ничего не слышно, — не унимался Функ.
— Это просто объяснить… — пожал плечами Штрадер. — Они не хотят конфликтовать с нашими правителями из Бонна, портить с ними отношения из-за нас с вами, но я абсолютно уверен в том, что безо всякого шума они уже сообщили федеральному правительству и о нашей деятельности, и о разработанном нами плане «Рейх-IV». Я не собираюсь паниковать из-за этого, мы будем вести себя как обычно, но… к возможности каких-то акций против нас следует быть готовыми. Итак, господа, до завтрашнего утра.
Совещание у Штрадера оказалось не таким уж узким. Граф фон Шулленбург, казалось бы, привык уже ничему не удивляться, однако повестка оперативного совещания, проходившего в штаб-квартире баварского фюрера, повергла его в немалое изумление — обсуждался вопрос об отдельных деталях при проведении операций по пресловутому плану «Рейх-IV». Шулленбург внимательно слушал, размышлял. В заключение выступил Франц Штрадер. Он много рассуждал о военных действиях по реализации его секретного плана.
Постепенно Штрадер увлекся и, орудуя указкой у карты на стене, с упоением рисовал своим слушателям картины будущих боев войск НАТО против стран Варшавского договора, мощных налетов американской авиации на Советский Союз через Арктику… Непроизвольно Шулленбург сделал резкое движение рукой и этим привлек к себе внимание «фюрера», — тот взглянул на него и мгновенно понял его состояние.
— Вы хотите взять слово? — с раздражением обратился к нему Штрадер.
— Да.
— В таком случае — прошу. — Штрадер демонстративно отошел в сторону от председательского кресла.
Шулленбург взял со стола указку, которой только что пользовался Франц Штрадер, подошел к огромной, во всю стену карте.
— Мы упорно цепляемся за то, чтобы сотни тысяч американских солдат и офицеров по-прежнему жили на нашей земле, мы содержим их. И все это под предлогом опасности с Востока. Этот предлог в создавшихся условиях становится нелепым, поскольку теперь уже ни от кого не скрыть, что никто нам не угрожает и нам незачем просить американцев, чтобы они защитили нас от русских, ныне такая наша просьба не только не убедительна, но и просто смешна. Увы, я хорошо понимаю господина Штрадера и скорблю вместе с ним, однако изменить что-либо не в наших с ним силах. Но герр Штрадер прав — я не политик, я — военный специалист, и я полагаю, ни у кого из вас нет сомнений, что свое дело, все то, что относится к войне, я знаю хорошо, не так ли, господа?
В зале стояла редкая тишина. Ни один голос не отозвался на вопрос Шулленбурга, и это было красноречивее ответов, выкриков, — он заставил их насторожиться, они хотели и не могли разгадать, куда он клонит.
— Герр Штрадер сказал тут, что я наивен в вопросах международной политики и не учитываю всякого рода возможностей, которые могут заставить Белый дом вернуться к прежней политике конфронтации и в конечном счете стать на путь военного решения возможных разногласий с Советским Союзом. Герр Штрадер заявил здесь, что возвращение к прежней политике конфронтации окажется возможным вследствие каких-то шагов, которые могут предпринять — в порядке давления на Белый дом, на президента, какие-то политические или деловые круги, группы влиятельных людей, политические партии или что-то в этом роде. Я уже ответил ему и повторяю снова: нет, этого не будет, этого никак не может быть. Вы, конечно, хотите понять — почему поворота вспять нам ожидать не следует? Отвечаю: потому что руководители американских политических и деловых кругов, их верховное командование, самые влиятельные люди в Штатах знают то, чего не знаем и упорно не желаем знать мы, господа.
— Чего же это мы не знаем? — саркастически произнес Штрадер.
— Сейчас объясню… Самым влиятельным в Штатах людям стало предельно ясно, что развязать войну, да еще войну ядерную против Советского Союза нельзя, потому что такой шаг был бы самоубийством. Почему? Да потому, что все эти долгие годы добиваясь мира во всем мире, советский народ беспрерывно укреплял боевую мощь своей страны, и ныне Советский Союз — это поистине несокрушимая крепость, атомная крепость, взять которую невозможно, воевать против которой было бы самоубийством, что хорошо понимают и ваши, герр Штрадер, друзья в Вашингтоне. Начать ядерную войну против Советского Союза, осуществить внезапное ядерное нападение на него — это значило бы быть уничтоженными самим. Сведущие люди в Штатах это поняли с предельной точностью, а мы с вами нет, вернее — и мы с вами знаем, что дело обстоит именно так, но не желаем, не можем с этим согласиться, в этом суть, господа.
— Вы нарисовали слишком мрачную картину… — нервно заметил Штрадер. Ему явно хотелось как-то прервать Шулленбурга, и тот понял это.
— С вашего разрешения я хотел бы закончить изложение моих кратких замечаний, — сказал он настойчиво. — Немало из того, что я тут слышал, вызывает вполне обоснованное удивление. Так, кто-то из выступавших утверждал, что стратегическая авиация США имеет ценный опыт боев во Вьетнаме и, следовательно, вполне подготовлена к нападению на СССР. Это что — шутка? О каком боевом опыте во Вьетнаме можно говорить всерьез? С подобным «опытом» собираться победить великую державу, Советский Союз! Как же можно заниматься подобным самообманом? Нет, никто из нас, если он не сошел с ума, не может поддаваться иллюзиям…
Снова возник шум, на этот раз еще более сильный. Но Шулленбург упорно не обращал внимания на создавшуюся в зале обстановку.
— Мне осталось сказать очень немного, — продолжал он. — И не рекомендую обижаться на меня, я всегда предпочитаю говорить правду, несмотря на то что иногда она кое-кому и не нравится. Так вот, обязательным условием для осуществления ракетно-ядерного нападения на Советский Союз должна бы быть хорошая противоракетная оборона своей страны, система ПРО. В США принялись было создавать систему «Сейфгард» — «Страж безопасности»…
Система «Сейфгард», которую я видел, вряд ли сейчас может быть пригодной, в ней еще не решены сложные теоретические и технические вопросы: никому не известно, за сколько минут она сумеет обнаружить баллистическую ракету противника — не следует упускать из виду, что линия раннего радиолокационного обнаружения на Аляске, Канадских островах в Арктике, в Гренландии и на побережье Великобритании подлежат безусловному уничтожению этим самым противником, в течение буквально нескольких минут после начала боевых действий нас оставят без «глаз». Как в этих условиях показала бы себя «Сейфгард» — неизвестно.
Как видите, не только невозможно внезапное нападение на Советский Союз, но и абсолютно исключена возможность добиться победы над ним. Ядерное нападение, развязывание ядерной войны против СССР неизбежно привело бы напавшего к страшному поражению. В США это поняли, и хорошо, что поняли, пока не поздно.
Шулленбург аккуратно положил указку на стол и вернулся на свое место.
В зале царила тишина.
Люди майора Торопова видели Чонку пробиравшимся ночью в часовню, и в ту же ночь стало известно — пройдя туннелем под Бугом, маршрутом «Дрисса», он посетил Софью Сатановскую. Теперь уже было ясно, — разведка Харвуда с целью шантажа применила столь обычный в США киднаппинг — похищение человека. По сведениям, полученным от польских товарищей, стало известно: в дом Сатановской действительно откуда-то привезен мальчик-подросток, полковник Соколов не сомневался, что этот мальчик и есть та самая «посылка с Запада», о которой в свое время предупреждал Сатановскую Грин. Не было сомнений и в том, что мальчик этот — сын Оксаны Орленко и инженера Можайцева, — подмена, пожалуй, не имела смысла, да к тому же разведка Аллена Харвуда и не могла рассчитывать на то, что мать не узнает при встрече своего сына. Спасти Сережу Можайцева особого труда, наверное, не составило бы, для этого вовсе незачем было допускать до встречи Ирэн Грант с ее жертвами, мальчика можно было бы забрать из дома Сатановской, и все. Однако такой шаг нашей контрразведки предрешал бы провал операции, разработанной полковником Соколовым: деятельности Ирэн Грант следовало положить конец раз и навсегда, а для этого представлялось необходимым «засечь» ее с поличным. Стало быть, нельзя мешать событиям развиваться до самой последней минуты хотя бы внешне, по сценарию, разработанному Харвудом и Грином. Мучило опасение — не дадут ли сыну Оксаны предварительно, перед запланированной встречей, проглотить какую-нибудь отраву. Именно эта мысль не давала покоя Соколову и его помощникам. Торопов даже предложил найти возможность встретиться с Софьей Сатановской для того, чтобы попытаться пробудить в ней «человечность», которая, как он почему-то не сомневался, ей не чужда, и договориться с ней о том, чтобы она помогла нам спасти мальчика. Естественно, такой разговор должен был бы подвести черту под всей жизнью Софьи Сатановской, не дать ей возможности найти какой-то другой выход из положения, кроме указанного Тороповым — порвать связи с разведкой Харвуда и честно трудиться. Но кто знает, захочет ли она все-таки принять такое предложение, устраивает ли оно ее?
Вскоре события приняли неожиданный оборот: Торопову стало известно, что Сатановская покинула свою «резиденцию» и пробралась в развалины старинного замка, откуда начинался «маршрут Дрисса». Очевидно, решил майор, она идет туннелем к Чонке, чтобы уточнить с ним какие-то детали в отношении передачи «посылки с Запада». Торопов быстро вышел на улицу. Ночь — темная, беззвездная, облачная. Хорошо знакомой дорогой майор спешил к костелу — решил перехватить ее, отвести в свой кабинет и там по душам поговорить. В конце концов то обстоятельство, что такая беседа состоится на советской территории, куда через несколько минут Сатановская явится без разрешения, даже лучше, вряд ли она при этом будет чувствовать себя уверенно.
В заранее намеченном месте майор перемахнул через ограду парка и пробрался к знакомой часовне. Ждать пришлось недолго. Тихо скрипнула дверь, и в нескольких шагах от себя он увидел знакомый силуэт. Сатановская на мгновенье остановилась, прислушиваясь, потом стремительно двинулась вперед, однако вскоре свернула в сторону и направилась не к костелу, а к боковой калитке. Торопова это несколько удивило — куда же она идет?
Калитка не была заперта. Сатановская вышла из парка и направилась в город. Осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, Торопов следовал за ней. Сначала она шла уверенно, но вскоре, по-видимому, запуталась в расположении улиц и переулков и оказалась в затруднении. Город спал — ни один прохожий не встретился Сатановской, обратиться с просьбой указать дорогу ей было не к кому. Некоторое время Сатановская бродила по ночным улицам, затем повернула назад. И тогда она почти столкнулась с человеком, шагнувшим к ней от стены какого-то домика. Она инстинктивно отшатнулась.
— Следуйте за мной, пани Сатановская, — приказал майор.
— Андрей… — В ее голосе он услышал удивление и неподдельную радость. — Вы здесь? Я искала…
— Что же вы искали?
— Областное управление государственной безопасности. Вы можете указать мне дорогу? — Она задыхалась от волнения.
Он с недоверием всматривался в ее лицо, смутно различимое в темноте.
— Следуйте за мной, — снова приказал он.
— Да, да… — она схватила его за руку. — Идемте… Я не могу больше… Они хотят, чтобы я стала убийцей — я не буду ею! Помогите мне, Андрей…
Он привел ее в свой кабинет.
В управлении они разговаривали около часа, затем он кратчайшим путем проводил ее до самой часовни, — она хотела избежать неожиданной встречи с Чонкой, и в этом ей следовало, если бы потребовалось, как-то помочь.
Через несколько минут Торопов разговаривал по телефону с полковником Соколовым.
— Что Сереже Можайцеву ничто не угрожает в доме Сатановской, это очень хорошо. Но вы уверены, что она сдержит слово? — послышалось в трубке. Торопов приглушенно ответил:
— Я верю ей, товарищ полковник. — Он отлично понимал, о чем подумал сейчас Соколов, помолчал, затем с еще большей твердостью произнес: — Нет, на это она не способна, — он даже не хотел произносить слово «убийство».
Соколов осведомился:
— Вы не сказали ей, что Грин приказал своей помощнице уничтожить и ее тоже?
— Нет, об этом я ничего не сказал ей.
— Зря, — в голосе полковника послышалось сожаление. — Пусть бы знала, как Грин собрался отблагодарить ее за все.
В Пореченск поезд пришел утром. Кутаясь в плащи, Грант и «Степан Истомин» по высокой деревянной лестнице поднялись на длинный мост и прошли над железнодорожными путями. Ирэн Грант, видимо, бывала здесь и прежде — она шла уверенно. Покрутились по немноголюдным улицам, застроенным одноэтажными домиками, и круто свернули по направлению к костелу. Пчелин почувствовал: его спутница встревожилась. Она осторожно осматривалась, видимо, ожидая встречи с кем-то. Должно быть, так оно и было — он понял это по довольной улыбке, вдруг мелькнувшей на ее губах. Наверное, на условленную встречу явился человек, которого она отлично знала. Грант с облегчением вздохнула.
— Пойдемте быстрее… — сказала она.
Пришли в небольшой домик, скрытый за густо заросшим палисадником. У Ирэн Грант оказались ключи и от калитки и от входной двери в дом, — в нем не было ни души.
— До вечера отдохнем тут, — сказала Грант, сбрасывая с себя плащ.
Она подошла к стоявшей у противоположной стены, застеленной легким одеялом койке и с наслаждением растянулась на ней.
— Этой ночью все кончится. В поезде я не могла спать, боялась, не сорвалась бы операция, — призналась она. — Но слава богу — все в порядке. Теперь я немного посплю, — она повернулась лицом к стене и тотчас уснула.
Встреча состоялась в заброшенной часовне. Оксану Орленко и ее спутницу, все ту же молодую женщину по имени Женя, привел «Истомин». Увидев в руках артистки чемоданчик, Чонка понял: там какие-то важные, нужные разведке Харвуда документы.
Чонка закрыл на ключ дверь часовни и предложил пройти в следующее помещение, на одной из стен которого Пчелин увидел уже знакомое ему огромное изображение черного креста. Открылся вход в туннель. Орленко категорически отказалась двигаться дальше, она боялась. Ирэн Грант сказала ей, что бояться уже поздно: здесь, в одинокой часовне, ночью ничем не лучше, чем в туннеле, а двое мужчин — она жестом указала на «Истомина» и Чонку — без труда разделаются с ней и здесь, если к тому будет необходимость. Оксана и слышать ничего не хотела: дальше не пойдет. Она потребовала перейти к делу, передать ей сына Сережу.
— Вот материалы по подготовке космической экспедиции. Они здесь, со мной, — нервничая, сказала она, крепко ухватившись за чемоданчик.
— Допустим, — сухо согласилась Грант, — но мне нужно убедиться, что они действительно от инженера Ландышева, о его работе. Только при этом условии вы получите вашего сына, получите живым и невредимым, сегодня же.
Грант, казалось, была не в силах отвести взгляда от лица Орленко.
— Доказательства! — как бы издеваясь над ее горем, она протянула руку, раскрытой ладонью кверху.
— Отдайте мне Сережу, и вы получите документы.
Грант подумала.
— Хорошо, пусть будет по-вашему, — согласилась она наконец.
Повинуясь ее жесту, Чонка подошел к открытому, ведшему в подземелье входу и стал сбоку. Только теперь Пчелин заметил в опущенной руке ксендза тяжелый пистолет… В кого это он собирается стрелять? В эту минуту капитан отчетливо понял, что события могут развиваться совсем не так, как ему представлялось ранее, следовало быть готовым к любой неожиданности.
В туннеле послышались шаги, на пороге появилась женщина — это была Софья Сатановская, — за руку она вела мальчика, почти юношу. Свет стоявшего на аналое фонаря скупо освещал присутствующих.
— Мама! Где моя мама? — послышался мальчишеский крик.
Орленко бросилась к сыну, но Грант схватила ее за плечи, а Чонка поднял оружие…
Грант зло сказала:
— Не торопитесь. Сначала — нужные мне документы. Если вы не привезли их, кровь вашего сына падет на вашу голову, Орса…
— Где моя мама? — с недоумением повторил мальчик.
— Я здесь, Сережа, — Орленко рванулась к нему.
Мальчик с криком бросился к ней.
Чонка приказал ему:
— Назад! — и направил на него оружие.
— Прочь, пес! — неожиданно крикнула Сатановская Чонке и шагнула вперед. — Ты не посмеешь убить ребенка!
Заплывшие жиром глаза ксендза вспыхнули.
— А это ты сейчас увидишь…
— Пристрели ее! — приказала Грант, указав на Сатановскую.
Но Чонка опоздал, — Пчелин бросился вперед и сильным движением обезоружил его.
— Что это значит? — резко крикнула ему Грант.
— Стрельбу поднимать рано. — Он хмуро посмотрел на нее.
— Пожалуй, — она передернула плечами и с силой выхватила из рук артистки чемодан, — наконец-то он у нее в руках! Холодно сказала «Истомину»:
— А вот теперь в самый раз… Кончайте всех…
Орленко, ее спутница и Софья Сатановская с ужасом смотрели на нее.
— Я должен расстрелять их? — неожиданно усомнился «Истомин».
— Да, всех, и скорее! — крикнула Грант.
— По чьему приказу? — В голосе «Истомина» слышалась мрачная торжественность.
— По приказу моему и Грина! — нетерпеливо, с нарастающей тревогой крикнула она.
Он поднял руку и указал на вход в часовню — на пороге с оружием в руках стоял майор Торопов.
Чонка опрометью бросился в туннель, — решил попытаться скрыться, но в то же мгновенье перед ним выросла фигура девушки, при виде которой он отпрянул назад.
— Ванда, — испуганно прошипел Чонка, — зачем ты пришла сюда?
— Чтобы помочь схватить тебя, убийцу моего отца!
— Это ты подстроила нам ловушку… — крикнула ей Грант. — Но мы пробьемся… Получай же… — В ее руке появился «вальтер». — Истомин, стреляй, что же ты!
Но он схватил ее за руки, оружие со стуком упало на пол. Грант застонала от боли и неожиданности:
— Что это значит?
— Это значит, что вы арестованы, арестованы на месте преступления, — сказал, входя в часовню, полковник Соколов.
Из туннеля появились офицеры-пограничники в польской военной форме.
— Успокойтесь, — сказал полковник Соколов, подойдя к Оксане Орленко, — у костела вас ждет автомобиль, он отвезет вас с сыном и подругой на аэродром. Ваш муж ожидает вас там, у самолета. До свидания.
Софья Сатановская сказала:
— Майор Андрей Торопов, я сдержала свое слово, привела сюда Сережу Можайцева живым и невредимым.
Грант дико, с ненавистью посмотрела на нее и вдруг поняла, подняла глаза и встретилась взглядом с полковником Соколовым.
— Я только выполняла приказ Грина. — Язык плохо повиновался ей.
— Советский суд разберется в ваших преступлениях, — холодно сказал полковник. — Уведите их! — распорядился он.
— Вам удалось провести Грина, — с недоумением и растерянностью прошептала Грант.
Сотрудники майора Торопова увели Ирэн Грант и Чонку. Проходя мимо Пчелина, Грант неожиданно рванулась к нему всем телом, крикнула в отчаянии, злобно:
— Степан Истомин! Ты предал меня — за это Грин разделается с тобой… Тебе после этого все равно не жить!
— Вы ошиблись, гражданка Грант, принимая меня за своего сообщника, я офицер государственной безопасности, — спокойно пояснил «Истомин».
Она пошатнулась, умолкла. Ее увели. Пчелин покинул часовню последним.
— Вы куда теперь, товарищ Пчелин? — спросил его Торопов.
— К Грину. С легендой о провале Грант. Расскажу ему о том, как мне еле удалось спастись от чекистов. Завтра же буду у него. Вернее, он сам придет туда, на дачу.
Полковник Соколов сказал:
— Не следует спешить, капитан Пчелин, операцию мы еще не завершили. Полагаю, Грину вряд ли надо знать о провале Грант. Едемте с нами, там вместе и подумаем.
Они ушли. Ночной ветер шевелил ветви кустарников у старой часовни. Тишина.
— Грина надо брать, — приказал генерал Тарханов.
Да, на операции «Шедоу» пора было ставить точку. Но как?
«Степан Истомин» по возвращении из Пореченска поселился на подготовленной даче Рушникова, поджидая чифа, но тот так и не пришел к нему. Пчелин терялся в догадках — не мог же ни с того ни с сего Грин заподозрить правду.
Не приходил Грин и к тайнику на шоссе, куда от имени его помощницы сотрудниками полковника Соколова была положена шифровка с сообщением о якобы успешно проведенной операции в Пореченске. В чем же дело? Может, он все-таки как-то пронюхал о провале Грант? Медлить опасно: нельзя давать резиденту Харвуду возможность разобраться в сложившейся ситуации — он мог, чего доброго, скрыться или принять яд, а взять его надо живым. Был выработан план завершения операции…
Вторую ночь «Степан Истомин» жег валежник. Костер не ахти большой, однако темной ночью заметен издалека. Правда, развел его Пчелин в глубине леса, но место нарочно выбрал такое, где деревья высокие и почти нет кустарника. Сучья пришлось таскать сюда с приличного расстояния.
Вторую ночь Пчелин сидел тут и время от времени подбрасывал в огонь сухой хворост. Казалось, иногда он дремал. Но так могло лишь казаться. На самом же деле все существо его было напряжено до предела… А что, если Грин знает уже о провале в Пореченске и о роли, которую при этом сыграл посланный им в помощь Грант человек из Челябинска? Не постарается ли он тогда без лишних слов разделаться с ним? Риск большой, и все-таки Пчелину удалось убедить полковника Соколова принять предложенный им вариант: нет, не мог Грин знать его подлинное лицо! Ну а если бы он каким-то образом и был уже осведомлен о провале своей помощницы, разве нельзя в таком случае преподнести ему легенду, проверить которую он все равно не сможет. Главная задача сейчас — заставить Грина покинуть его убежище, вывести его на встречу с кем-то, кого пошлет полковник Соколов.
Ночью даже в лесу огонь виден издалека, и огонь этот не может не обеспокоить и не заинтересовать Грина, — ведь он прячется где-то здесь, поблизости.
«Истомин» флегматично, почти сонно подбрасывает в костер сучья, прошлогодние листья… Нет, даже его натренированное ухо не улавливает движения человека, не идет почему-то Грин. Пчелин понимает — будет тот сначала колесить вокруг да около, присматриваться, прислушиваться, подойдет, только когда убедится, что нет ловушки, что никто не поджидает его в засаде. Сколько же ему потребуется времени для такой разведки? День, неделя?
Грин пришел под утро. Капитан обнаружил его присутствие, лишь когда тот, опираясь на охотничье ружье, встал прямо перед ним.
— Ну? — произнес он вопросительным тоном.
«Истомин», не отвечая, прутиком ковырял в горячей золе.
— Почему вы здесь? Что это значит? — резко и настороженно спросил Грин.
Пчелин порылся в лежавшем рядом с ним хворосте, достал пустотелую палку из бузины, перочинным ножом удалил мякоть с одного конца, вынул оттуда крошечный клочок бумаги, подал.
— Она сказала, что вы не пришли в условленное место, и послала меня сюда.
Склонившись к свету костра, Грин читал шифровку. Потом бросил бумажку в огонь, проследил, как она на мгновенье вспыхнула крошечным ярким пламенем, истлела, и лишь затем сухо сказал:
— Сейчас же возвращайтесь к ней, передайте на словах: чемодан с бумагами Ландышева я у нее заберу в подходящий момент, скоро. К тайнику не ходил — был болен. Связи со мной пусть не ищет, отсюда я сегодня уеду. Так и передайте. Когда нужно будет — сам разыщу и документы заберу. Отправляйтесь.
«Истомин» отрицательно покачал головой, порылся в подкладке пиджака, вынул вторую шифровку. Грин снова читал. На этот раз его будто подменили. Пчелин видел, как менялось выражение его лица, как злоба и ненависть все больше овладевали им.
— Ты знаешь, о чем она сообщает мне? — спросил он странно изменившимся голосом.
Пчелин кивнул головой.
— Ты видел его? — В голосе разведчика слышалось нескрываемое раздражение.
— Да. Он приехал под видом туриста. Имеет поручение забрать материалы, добытые нами в Пореченске, и отвезти их туда… — Пчелин сделал жест. — Она сказала ему, что нет у нее на то права… Он сослался на приказ мистера Харвуда и еще на кого-то. Она отказала и предложила ему в таком случае самому договариваться с вами.
— Он настаивает на встрече со мной? — насторожился Грин.
— Наоборот, утверждает, что ему нет необходимости видеть вас, рисковать, что приказ мистера Харвуда о передаче материалов должен быть выполнен ею немедленно и независимо от вашего настроения. Тем более, ему же некогда ждать — он турист. Она страшно волнуется.
Грин размышлял.
— Вот что, — заговорил он наконец, — передайте ей: бумаги отдавать запрещаю. Мы здесь рискуем головой… Потом я встречусь с ним. Мне нужна неделя на проверку этого человека, тот ли он, за кого выдает себя…
— Он завтра же получит от мистера Харвуда подтверждение приказа и заберет у нас бумаги, — рассудительно заметил «Истомин».
— Пожалуй, ты прав, — с досадой согласился Грин, — Хорошо, завтра, ровно в полдень, я буду ждать его на даче Семена Семеновича. Приведешь его ты. Будь внимателен: возможно, чекисты уже обратили внимание на слишком ретивого туриста.
Грин ушел не прощаясь, злой.
Посланец Аллена Харвуда оказался сравнительно молодым еще человеком. Высокий, мускулистый, с широким размахом плеч, он шел гордо, даже как-то вызывающе подняв русоволосую голову. Грин стоял, прислонившись к дереву, и следил за ним. Гость поднялся на веранду и вслед за таким же молодым и сильным Степаном Истоминым прошел в комнаты.
Грин постоял еще некоторое время, притаившись за деревом, потом подошел к сараю — в щель была видна «Волга» Джима, очевидно, и сам он где-то неподалеку… Разведчик осторожно выглянул за калитку — на дороге пустынно и безлюдно. Густые кроны берез и кленов нависали над высоким забором, начисто отгородившим дачу от улицы. Грин вернулся на свой наблюдательный пост, выждал еще немного, затем быстро проскользнул в дом.
Грина одолевала злоба: этот субъект пожаловал сюда для того, чтобы воспользоваться плодами его опасного труда! Ну нет!
Он рывком открыл дверь. Представитель Аллена Харвуда, широко расставив ноги, стоял посередине комнаты и в упор смотрел на него. Пружинящим шагом к Грину подошел «Истомин», остановился рядом.
— Ну, здравствуйте, Грин, — сказал гость по-английски и протянул ему руку. — Почему вы не желаете вручить мне материалы по «Шедоу»?
— Потому что операция еще не завершена, — недружелюбно ответил разведчик.
— Ошибаетесь, Грин, операция окончена, — весело произнес гость по-русски.
— Кто вы? — отшатнулся Грин, пытаясь высвободить руку, стиснутую железными пальцами пришельца.
— Майор государственной безопасности Русаков, — представился гость.
В то же мгновенье левую руку Грина крепко схватил капитан Пчелин. Грин рванулся к окну, ударом ноги вышиб раму и грудью повалился на усыпанный стеклом подоконник. Отчаяние придало ему силы, он все еще надеялся вырваться, уйти, пытался губами достать до ампулы, зашитой в угол воротника. В борьбе Грин не заметил, как в комнате появились люди. Подошел полковник Соколов, строго сказал:
— Вы арестованы, Грин. Сопротивление бесполезно.
Грин понял, что проиграл, и, тяжело дыша, опустился на подставленный ему стул. Вокруг стояли чекисты, молчаливые, суровые.
Куда ни посмотришь – всюду еловый лес. Черные стволы деревьев, кое-где мелкая поросль, поломанная, полузасохшая. Под ногами чавкает зеленоватая жижа, болотные испарения мешают дышать.
Ни птицы, ни зверя. Тихо. Сумрачно.
Два человека в форме американских солдат в походном снаряжении, с оружием вышли на опушку. Грязные, небритые.
– Здесь, – сказал один из солдат по-русски. Сбросил вещевой мешок, повесил на ветку автомат.
– Мокрень тут, – заметил другой, среднего роста, коренастый, с темным румянцем на щеках.
– Ничего, подстелим плащ-палатки, отдыхать-то все разно придется не больше полутора часов.
– А может, пройдем еще немного вперед, а?
– Нет, нельзя, сержант приказал расположиться именно здесь.
Кое-как устроились на отдых.
– Спать не приказано, рядовой Кныш, – предупредил первый солдат.
– Уснешь тут… – пробурчал Кныш, – да и есть хочется чертовски.
– У тебя что же, кореньев не осталось, что ли?
– В горло не лезут, – сказал Кныш, – целую неделю – одни гнилые корешки! Хоть бы кусок хлеба…
Его собеседник хрипло рассмеялся:
– Ты же знал, на что шел… Хочешь жить – сумей выжить. В наших условиях в этом вся штука, приятель.
– Выживу!
– А я не сомневаюсь, – солдат завернулся в плащ-палатку и повернулся к напарнику спиной. – Слушай, Кныш, как только почуешь – сержант идет, толкни. Боюсь, не задремать бы. Так ты смотри.
– Не трусь, толкну.
Кныш лег навзничь, закусил травинку в зубах и стал смотреть в хмурое, затянутое облаками небо. Нахлынули мысли, как всегда смутные, беспокойные. Страшно хотелось есть, но есть было нечего. Питались вот уже три недели, как и полагалось по инструкции, исключительно тем, что удавалось найти: остатками не выкопанных с прошлого года овощей, кореньями растений, птицами, если их удавалось подстрелить. Пили тухлую воду из луж, болотную. А выжить надо! В конце концов, прошли же до него, Степана Кныша, тысячи парней подобное испытание – ничего, живы. Почему же он должен быть слабее их?
Сержант все не шел. Степан смотрел в пасмурное небо и думал о своей жизни: не о будущем, о котором он не имел ни малейшего представления, а о прошлом, приведшем его в этот глухой лес среди болот и рек американского штата Северная Каролина. Зачем он здесь? Разная у людей бывает судьба, и жизнь по-разному складывается. У одних жизнь ровная, как ниточка, спокойная, определенная от рождения до самой смерти; у других она полна превратностей, неожиданных поворотов, взлетов и падений. Но есть люди, у которых жизни, в том смысле, как ее обычно принято понимать, строго говоря, нет: короткое прошлое – несуразное, изуродованное по чьей-то вине, прожитое в муках и приведшее к будущему, которое неизвестно каким будет и будет ли вообще. Степан Кныш принадлежал к последней категории людей. Он родился на шахте. Его дед рубал уголь в Донбассе. Отец поставил на этом деле точку: окончил финансовый техникум и засел в конторе. Ни мозолей, ни угольной пыли на ладонях у него не было. Отец вечно возился с бумагами, читал книжки, слыл трезвенником, лебезил перед начальством и был не прочь иногда прихвастнуть перед женой, матерью Степана, своей житейской смекалкой, которую он по ошибке называл умом. Жил в собственном домике, в достатке, – чего только у него не было: коровки, поросятки, куры, своя бахча… Флигелек на усадьбе всегда сдавался – тоже доход немалый.
В сорок первом старший брат Степана ушел в армию, вслед за ним призвали и зятя – инженера.
Война налетела огненным вихрем, гитлеровцы, не считаясь с потерями, бросали на восточный фронт все новые и новые танковые дивизии, стремительно продвигались к Донбассу. Старший Кныш растерялся. Его мучил один-единственный вопрос – как быть с хозяйством, с домом. Он остро чувствовал нарастающую угрозу своему благополучию.
А фронт неумолимо приближался. Народ стал эвакуироваться. Кныш сказался больным и заперся в своей усадьбе: здесь решил переждать события, никуда не двигаясь. Не бросать же хозяйство.
Вскоре явились гитлеровцы. Через неделю Кныша вызвали в гестапо и обвинили в связи с партизанами, с пристрастием допрашивали: почему остался, где сейчас находятся старший сын, зять и дочь. Степан был тогда слишком мал и, естественно, не мог разобраться в том, что происходило перед его глазами. Мог ли он тогда подумать, что это решается и его судьба! Он видел отца почерневшим, потерянным, испуганным насмерть, но был еще слишком мал для того, чтобы осознать страшную истину – отец трус и шкурник.
Кныш-старший быстро усвоил, что жить хорошо, спокойно, богато можно и при немцах, лишь с одним условием – надо заслужить их доверие. Кныш отправился на прием к немецкому коменданту, а через два дня после этого визита вступил в должность директора шахты, немецкого директора той самой шахты, на которой отец и дед его честно рубали уголь. В те годы Степан, семилетний ребенок, почувствовал на себе груз презрения: у сверстников не было для него иного имени, кроме клички «предатель». Степан не плакал и не жаловался отцу: кругом шла война, и далеко на фронте, и тут, на шахте, люди гибли в борьбе с гитлеровцами, и инстинктивно всей детской душой он был с ними, с ребятами-обидчиками, но это следовало тщательно скрывать ото всех. Он замкнулся в себе, стал угрюмым.
К весне сорок третьего фронт от Сталинграда перекинулся далеко на запад. Старший Кныш ошибся в расчетах – потоки гитлеровских танков и самолетов оказались вовсе не несокрушимыми, а громкие заявления Геббельса по поводу того, что земли, захваченные у Советского Союза, навечно останутся немецкими, – демагогией. Кныша угнетал, сводил с ума прежний вопрос: как приспособиться к жизни и дальше, куда теперь податься? На сторону русских, советских, вряд ли возможно: к этому времени на его счету имелось немало преступлений против народа – каторжный режим труда, установленный им на шахте в угоду захватчикам; помощь гитлеровцам в угоне в рабство советских людей; выдача гестапо нескольких партийных активистов, оставленных для ведения подпольной работы на оккупированной территории…
Гитлеровцы решили сохранить преданного им человека – пропуск на Запад Кнышу-старшему они вручили. В беженца ему все-таки пришлось превратиться, только бежал он не на восток от врага, а на запад от своих. Бежал вместе с гитлеровцами, надеялся на чудо: армии вермахта остановятся, выровняют фронт – об этом каждый день говорилось в сводках германского верховного командования, – а потом снова перейдут в наступление. Но чуда не произошло, и вместе с отцом и матерью маленький Степан Кныш очутился в Западной Германии, на чужбине, без средств к жизни, без родины.
Американская зона оккупации. Семья Кныша скиталась по лагерям для перемещенных лиц. И тут отец думает лишь о том, как бы любой ценой устроиться поближе к начальству, и здесь он льстит, подличает, ходит в активе, предает товарищей. Боясь возвращения на родину, всеми силами старается не допустить репатриации других. Это было невыносимо. И через несколько лет Степан сбежал из семьи, некоторое время беспризорничал, потом устроился на завод в Кёльне. Работал слесарем, старался побольше читать, изучал немецкий и английский языки, увлекался спортом и много думал о родине, о шахте, о бесконечно милых ему ребятах, с которыми когда-то целыми днями играл на улице.
Шли годы. Степан вырос, возмужал, посуровел. Несколько раз посетил его отец, звал к себе, болтал о «политической» эмиграции, намекал на какую-то карьеру, хныкал, упрекал в неблагодарности; однако Степан отмалчивался, с отцом было ему душно, он презирал его за подлый, трусливый характер, осуждал за свою загубленную жизнь. Но отец не отступал, у него были свои виды на парня. И наконец он перешел в наступление – вмешались друзья из так называемого «Народно-трудового союза» (НТС), пришли в движение какие-то темные силы, и совершенно неожиданно для себя Степан очутился без работы: с завода его уволили, даже не объяснив причину. Он «гранил мостовые» в поисках работы, но его никуда не принимали. Сбережения иссякли быстро. Пришлось голодать. Снова появился отец, с насмешливой улыбкой, торжествующий. Степан тогда не понял еще роли отца в выпавших на его долю новых испытаниях, но ехать с ним «работать» в лагеря перемещенных категорически отказался. «Щенок!»– злобно бросил рассвирепевший папаша.
Оставаться в Кёльне было бессмысленно, да и за квартиру платить уже нечем. Продав кое-какие вещички, Степан подался в Рур. Потом добрался до Дюссельдорфа – работы для него не оказалось и там. Кое-как перебиваясь, доехал до Гамбурга, мечтал устроиться на верфях или в порту, но, кроме случайной работенки, ничего не нашлось. Миновало несколько лет бездомных и голодных скитаний. Пришлось ни с чем вернуться в Кёльн. Бродил ожесточенный, с вечной мыслью о том, как и где хоть немного поесть. Ночевал на вокзалах, в парках, под мостами. Так существовать далее было невозможно, он это отчетливо чувствовал. Что же делать?
Наступил канун Пасхи. Степан бродил по залитым весенним солнцем улицам города и напрасно шарил в своих карманах – в них не было ни пфеннига. День казался бесконечным, наверное, еще потому, что он мог рассчитывать пообедать лишь завтра, у собора. В Кёльне есть православный собор, внушительный, с выкрашенным синей краской куполом. Каждый год на первый день Пасхи молебен в соборе служит сам епископ. После молебна все приглашаются «вкусить трапезу»: пообедать под открытым небом. Во главе праздничной трапезы восседают епископ и наиболее важные из верующих. Степану раньше не раз приходилось видеть эту сцену «единения русских православных душ», и всякий раз он задавал себе вопрос: а за чей, собственно, счет демонстрирует епископ свою «любовь к ближнему»? И теперь он рассчитывал наесться досыта именно после богослужения, у собора, поэтому с нетерпением ждал наступления следующего дня. Мог ли он думать, что уже через несколько часов жизнь его круто переменится, закружит в невидимом потоке, понесет неизвестно куда и наконец выбросит на заболоченную землю американского штата Северная Каролина, у стен зловещего форта Брэгг!
Все происходило как обычно: молебен служил самозваный епископ, переметнувшийся к гитлеровцам пройдоха, отлученный от православной церкви патриархом Московским; за столами восседали бежавшие от расплаты за измену родине бывшие гитлеровские бургомистры, полицаи, власовцы… Степан Кныш с остервенением жевал все, что подавали.
Вот там все и началось… За праздничным столом у собора он встретил Аггея Чурилина, упитанного, наглого. Он хорошо знал этого парня, по крайней мере тогда он был в этом уверен.
Семья Чурилиных до революции имела в России большое имение близ Калуги, свою торговлю зерном в городе, баржи на Оке, деньги в банке. В семнадцатом Чурилины лишились и добра, и капиталов. Большая прежде семья будто растаяла. Чурилиных можно было встретить в самых различных уголках молодой Советской республики – и в должности счетоводов, письмоводителей, и на посту начальника районной милиции. Сначала их не знали, потому что повсюду они были пришлыми, маскировались, скрывали свое прошлое; потом правду об их былой жизни не хотели знать, поскольку миновало много лет, подросли новые поколения людей, в глаза не видевших помещиков, купцов, успевших позабыть даже о кулаке, ликвидированном как класс. Считалось, что, как и все, Чурилины – советские граждане, и всё тут. Но дело обстояло не так. С годами звериная злоба не утихала ни у деда, ни у отца Аггея: они не переставали мечтать о своих хоромах, об огромном яблоневом саде, о батраках. Чурилины не примирились, лишь ожидали «перемен».
Ожидания бывших помещиков, казалось, оправдались – банды закованных в танковую броню гитлеровцев неудержимо рвались «нах Остен», к Москве, к берегам Волги. Красная армия отступала. Но Чурилиным не повезло: в момент, когда они пробирались в расположение гитлеровской части, их накрыло прямым попаданием снаряда. Чей был снаряд – советский или немецкий, кто знает. Во всяком случае, из всей семьи случайно уцелел только Аггей. Немцы схватили его и вместе со всякого рода «подозрительными» бросили в один из своих концлагерей не то в Польше, не то в Белоруссии. Там и пришлось Аггею пробыть почти все годы, пока длилась война. Он жил, не зная, оставят ли его в живых завтра, не каждый день имел даже корку хлеба, жадно мечтая во что бы то ни стало выжить. Много раз рассказывал он Степану свою историю… Колючая проволока, сторожевые вышки с пулеметами, эсэсовцы с собаками, казни каждый день – расстрелы, виселицы. И оркестр из заключенных, игравший во время казни марши и мазурки.
Несчастные люди, брошенные гитлеровцами в лагеря уничтожения, ненавидели своих палачей, мечтали о мести, о свободе, презирали убийц, но Аггея Чурилина беспредельная жестокость этих негодяев поражала иным: в ней он видел нечто от «сверхчеловеков» и потому восхищался ею.
Степан Кныш этого не понимал, он не знал, что это был психический вывих, явившийся следствием не только ужасных лет, проведенных Аггеем в гитлеровском концлагере, но и еще раньше заботливо воспитанной в нем ненависти к советским людям. Аггею не было жаль их, более того – зверства гитлеровцев он воспринимал как месть советским людям, лишившим богатств его родных, сгоревших в огне той самой войны, о которой они так долго мечтали.
Когда война окончилась, Аггей попал в лагерь для перемещенных лиц за Рейном. О жизни там он предпочитал не распространяться, что наводило Степана на размышления. Но как бы то ни было, он сумел вырваться оттуда и очутился в Кёльне, на заводе, бок о бок со Степаном. К тому времени был он уже высоким, статным парнем, с серыми, всегда настороженно-чужими глазами. На заводе они подружились, вернее, у них сложились те отношения, когда один чувствует свое беспредельное превосходство над другим и испытывает непреодолимое желание как-то выражать это свое мнимое превосходство, а второй до поры до времени терпит такое поведение «друга». В данном случае жертвой своеобразной дружбы был Степан Кныш.
Работать Аггей не любил. Он трудился только потому, что надо же было на что-то жить. Потом незаметно он исчез.
Прошло несколько лет, и вот они опять встретились – за пасхальным столом, в обществе отщепенцев, изгоев и предателей. Был Аггей тщательно побрит, хорошо одет, держался замкнуто. Степан так и не узнал, где Чурилин находился все это время, чем занимался.
– Отощал ты, – сказал Чурилин, с обычной своей насмешливой улыбкой разглядывая старого приятеля. – На мели сидишь?
Степан без особой охоты рассказал, как он мыкался, – надо же было о чем-то говорить.
– Не волнуйся, я тебе помогу, – неожиданно заявил Чурилин.
Чем и как хотел он помочь – об этом ничего внятного не сказал, лишь одолжил Степану денег, устроил его на квартиру у своих знакомых и велел побольше сидеть дома, дожидаться, когда за ним придут. Ничего еще не понимая, Степан поблагодарил Чурилина за поддержку и почти счастливый стал обживать крохотную каморку, в которой тот его поместил. Ждать пришлось довольно долго. Аггей появился лишь недели через три и потащил Степана на свидание с человеком, которому, по его словам, Степану следовало бы обязательно понравиться. Что это за человек, какую работу он может дать, об этом Чурилин предпочел умолчать.
Беседа была ничем не примечательна: просто Степан без конца отвечал на вопросы лысого незнакомца. Однако молодой Кныш не был настолько наивен, чтобы вообразить себя на исповеди; о своих личных симпатиях и антипатиях предпочел не особенно распространяться. Ему, видимо, удалось приглянуться, во всяком случае, в тот же вечер он вместе с Аггеем выехал на юг Западной Германии, в «Институт по изучению истории и культуры СССР». Здесь они пробыли полгода.
Их считали друзьями и напарниками, старшим был всегда Чурилин. Он умел втираться в доверие к начальству, у него были приятельские отношения с влиятельными в институте лицами, какие-то свои тайны, о которых он никогда не проговаривался. Степан Кныш отдавал себе отчет о характере их взаимоотношений, был настороже. О Советском Союзе они никогда между собой не беседовали: для Аггея Чурилина «родина» представлялась слишком отвлеченным понятием, больше того – чем-то таким, что, по его мнению, могло бы лишь помешать ему строить ту жизнь блестящего космополита, о которой он мечтал; для Степана родина ассоциировалась с самым дорогим и милым его сердцу, и он не хотел разговаривать о ней с Аггеем Чурилиным, чтобы не давать тому повода к циничным, кощунственным выпадам против страны, породившей их.
Подчинялся институт «Американскому комитету освобождения от большевизма», и сотрудники его занимались тем, что изо дня в день составляли именные карточки на военных, хозяйственных и общественно-политических деятелей Советского Союза. Кого только не было в этих списках – артисты, писатели, директора заводов, секретари райкомов партии и комсомола.
– Зачем нужны эти сведения? – спросил однажды Степан «приятеля».
– Для того, чтобы в «день икс» уничтожить всех этих людей, – охотно пояснил Чурилин.
– Уничтожить!? В «день икс»?
– Ну да, когда начнется война, командиры будут иметь у себя на руках копии этих списков и заранее будут знать, кого надо ликвидировать в районе действия их подразделений.
– Вот как!
Чурилин пожал плечами:
– Что же тут особенного, чудак? Гитлер еще за несколько лет до начала войны на Востоке составил такие же вот списки.
Кныш был ошеломлен.
– Значит, мы составляем картотеку для командиров войск, которые там, в Советской России, будут…
– Не обязательно командиры регулярных частей, – перебил Чурилин. – Гитлер, готовясь к войне против Советов, заранее, еще в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, создал специальные «эйнзацгруппы» для уничтожения советских активистов, интеллигенции. Так же поступит и штаб НАТО.
Все время пребывания Кныша в «институте» его тщательно проверяли. К чему, к какого рода деятельности его готовили? И хотя прямо с ним никто не говорил, он отлично понимал – из него хотят сделать шпиона. Степан старался не думать о будущем, сознавая, что сейчас поздно отступать, что прояви он теперь недовольство, его уничтожат. Приходилось таиться, замыкаться, лгать. Теперь он наконец понял, почему его уволили с работы на заводе, почему обрекли на голод, лишения, а потом подсунули старого дружка. Вожаки из «Народно-трудового союза» стремились превратить его в орудие своей мести против страны, которой они изменили, против народа, который они предали. Степан понял это слишком поздно.
Аггей Чурилин, не сказав ни слова, опять куда-то уехал.
Однажды Степана привезли в помещение американской разведки – он должен пройти «медицинский осмотр». Его положили на кожаную кушетку, опутали проводами, идущими к нему от нескольких приборов… Пневмограф следил за изменением дыхания, сфигамнометр фиксировал давление крови, кардиограф снимал работу сердца, термометры следили за температурой… Затем его провели в другой кабинет, снова уложили на диван и снова спеленали проводами… От его тела провода тянулись к большому ящику, в котором вращался валик с широкой бумажной лентой. Над валиком – стеклянные узкие, длинные трубки, наполненные чернилами и смонтированные на одной оси с пишущим прибором. Это – «лай-детектор». Степану объяснили: если он будет давать ложные ответы – в линии, которую прочерчивает на бумажной ленте пишущий прибор, появится излом, он будет разоблачен. Вопросы следовали один за другим с непостижимой быстротой, «врачи» стремились не дать ему времени на обдумывание ответов.
После незначительного перерыва – новые вопросы, по которым Кныш догадался, что ему стали доверять, – теперь уже шла проверка быстроты и точности его реакции: имелось в виду уточнить его профессиональную пригодность к работе, на которую его прочили.
После «медкомиссии» события завертелись, как в калейдоскопе. Уже через два дня Кныша на самолете отправили за океан. Доставили в Вашингтон и поселили в отеле «Гамильтон», в номере, окна которого выходили на задворки. На улице показываться нельзя. Вскоре его перевезли в штат Северная Каролина, в лагерь десантных войск «Футбрейк». Здесь он должен был научиться прыгать с парашютом. Двенадцать прыжков с вышки и десять с самолета. Из «Футбрейка» перебросили в школу разведчиков – это всего в сорока километрах от Вашингтона, в штате Мэриленд. Сельский покой, тишина, неподалеку поселок с несколько странным названием – Поупс-вилл.
В классах, что помещаются на втором этаже здания школы разведчиков, – приемники и передатчики, тетради с кодами, шифрами. Занятия – до позднего вечера. Здесь Степан Кныш усвоил радиодело, овладел шифром.
Затем его поселили в одиноком домике в лесу в штате Вирджиния. Тут надлежало научиться метко стрелять и «отработать» подрывное дело. А через два месяца – снова лагерь десантных войск «Футбрейк», занятия топографией, хождение по азимуту, опять по четыре часа в день работа с рацией, вождение автомобиля, лекции о Советском Союзе и о методах работы советской контрразведки. Однажды привезли легенду – описание жизни человека, за которого ему придется выдавать себя там, куда его скоро перебросят. Целых три месяца он старательно зубрил эту свою «биографию», вживался в образ человека, которого ему придется изображать. Агентурное задание рассчитано на полтора года, премия – десять тысяч долларов. Но его все еще не отправляли, не разъясняли задание, не сообщали явку. Он, естественно, понятия не имел о том, что проведение операции, в которую его включили шефы разведки, задерживалось по причинам, от них не зависящим. Он оказался как бы в вынужденном простое, и тогда-то было принято решение послать его в «войска особого назначения». Так Степан Кныш очутился в форту Брэгг.
Все началось с принятия «плана икс».
«Икс» в математике означает неизвестное – любой школьник может подтвердить, что это так. Гитлер «днем икс» называл тот день, в который вермахт по его приказу неожиданно и вероломно нападал на ту или иную страну. Так «день икс» оказался зашифрованной датой начала кровопролитий, смерти ни в чем не повинных людей, угона их в рабство. Слово «икс» приняло с тех пор зловещий смысл. В американском толковании кодированный термин «план икс» перестал быть чем-то сугубо секретным, даже, пожалуй, наоборот, приобрел известность: он стал включать в себя подготовку особых войсковых частей для ведения «специфических» боевых действий в тылу армий стран социалистического лагеря в случае возникновения новой мировой или сколько-нибудь крупной войны вообще, хотя бы и местного значения. В форту Брэгг обосновалась «армия особого назначения», по другому – «77-я группа войск особого назначения», или, иначе, «корпус бойцов освобождения». Там, в форту Брэгг, американская разведка занимается тренировкой всякого сброда, для них в значительной мере предназначается картотека советских граждан, подлежащих уничтожению. Ведь диверсанты должны будут действовать далеко впереди войск НАТО, одетые в форму солдат и офицеров Советской армии, – точь-в-точь как действовал в свое время «учебный полк Бранденбург» – созданная Гитлером диверсионная дивизия. Подчеркивая эту преемственность, американцы даже не изменили названия – их части убийц и провокаторов тоже называются бранденбургскими.
Отдыхая на опушке влажного елового леса, на ветвях которого гроздями мутного жемчуга поблескивала вода, Степан размышлял о пережитом им в форту Брэгг.
Степан Кныш отлично помнил о том изумлении, которое охватило его, едва он попал сюда. Слышалась русская, украинская, польская, чешская, венгерская, немецкая речь, по-английски здесь не говорили. Парни, одетые в американскую военную форму, были все как на подбор – здоровяки, один к одному, по сравнению с ними он выглядел заморышем.
Предстояло пройти все три фазы обучения, установленные для питомцев форта Брэгг. Первый, самый продолжительный период, показался Кнышу не очень тяжелым: сказалась подготовка, полученная в разведывательной школе, – двенадцать недель на изучение средств связи, по четыре на овладение легким и тяжелым оружием и на курс по проведению подрывных работ. Степан Кныш, вызывая острую зависть своих коллег по диверсионному подразделению, шел впереди. Но когда дошла очередь до медицинской подготовки, положение изменилось – тут у него преимуществ не было. Пришлось основательно потрудиться, чтобы освоить теоретический курс, а потом ехать в далекий Техас и там, в форте Бруи, проходить практику в военно-медицинском центре. Целых восемь месяцев ушло на это.
Затем началась вторая фаза обучения: изучение теории и практики воздушных и комбинированных десантных операций, освоение всяческих приемов военной хитрости, с помощью которых предстояло добиваться победы над «врагом» в странах, из которых различными путями эти парни попали сюда. Кроме того, пришлось опять заниматься топографией и совершенно новыми для Степана «учебными» предметами: организацией диверсионных отрядов из местного населения, предварительной тренировкой на «умение выживать». Систематически проводились занятия по тактике.
И, наконец, наступила третья, последняя фаза обучения. Представители из Управления особых методов ведения войны и администрация форта Брэгг провели тщательный отбор солдат. Большую роль при этом играли знание языка, страны, быта народа, среди которого придется действовать, умение приспособиться к местным условиям, к климату и тренировка на выносливость. Кныш был признан годным для полного завершения курса шпионско-диверсионных наук в форте Брэгг. Теперь обучение проводилось уже в составе подразделения, точно такого, каким его предполагается забросить в глубокий тыл на территорию Советского Союза.
Диверсионное подразделение было направлено на север штата Северная Каролина и целых три недели «действовало» в суровых условиях гор. Затем их посадили в самолеты. Над штатом Колорадо, в районе форта Карсон, их сбросили на парашютах – начались семинедельные занятия в крайне суровых условиях: на большой высоте, в снегу, было очень холодно. Из Колорадо после изнурительных учений пришлось пешком возвращаться в форт Брэгг. Путь немалый! Снова десантные операции, проведение подземных и подводных взрывов, и наконец последнее – завершающий трехнедельный курс на «умение выжить» в болотистой местности, в районе форта Леджен, без пищи, без какого-либо подобия крова… Но вот и эти три недели кончаются. Солдаты пробираются уже на сборный пункт своего диверсионного подразделения, откуда они возвратятся в форт. Теперь, когда все позади, Степан Кныш хорошо знает, кого и зачем готовят американцы в форту Брэгг.
Их оденут в форму солдат Советской армии и забросят на советскую землю. Они будут выдавать себя за своих: ведь русский язык для них родной, а в карманах у них будут отлично сделанные липовые воинские документы. Как предполагают стратеги из военного министерства США, в далеком советском тылу их встретят с доверием, и тогда они нанесут удар, коварно, с той самой «хитростью», которой их обучали: взорвут важные промышленные объекты, железнодорожные пути, склады, разрушат линии связи, подготовят места для высадки десантов регулярных войск, соберут и передадут командованию ценную информацию, выделят, когда это потребуется, для регулярных войск НАТО «живые карты» – проводников, превосходно знающих местные условия. Да мало ли что могут сделать благополучно заброшенные в советский тыл вышколенные диверсанты и террористы, недаром же в форте Брэгг американские военспецы читают лекции об опыте вооруженной борьбы против советской власти банд Махно, Антонова… Кныш внимательно слушал эти лекции, и у него возник вопрос, который нельзя было задать никому: а почему это советские люди пойдут в банды американских диверсантов? Почему они не расправятся с ними, как когда-то расправились с теми самыми бандитами, опыт которых ныне старательно передают американские инструкторы в форте Брэгг?
Задачи, которые поставлены перед диверсионными отрядами и группами американским командованием, и тактика боевых действий этих отрядов на советской территории заранее обрекали диверсантов на уничтожение. Так, важнейшей задачей диверсионных отрядов будет не допустить использования той или иной местности советскими войсками. Что же для этого приказано сделать Степану и другим диверсантам из «корпуса освобождения»? Минировать дороги, разрушать фабрики и заводы, устраивать пожары, отравлять воду в реках и колодцах, с помощью бактериологического оружия вызывать эпидемии заразных болезней – тифа, чумы, холеры, – чтобы народ советский вымирал. Трудно представить себе, чтобы нашлись среди советских людей такие, которые стали бы пособниками своих же убийц. Забросить отряды диверсантов на советскую землю штабу НАТО частично удастся, и эти звери в человеческом облике смогут натворить много бед, но их все-таки обязательно уничтожат, и недолго им придется, используя всякого рода «военные хитрости», передвигаться из одного района в другой.
А тактика действий диверсионных отрядов? Она рассчитана на проведение боевых операций в какой-то почти необитаемой стране, но никак не в СССР и не в густонаселенных государствах Восточной Европы. И боевые действия и передвижение должны осуществляться ночами, днем же диверсантам предписано отсиживаться в лесах и горах и лишь «небольшими дозорами вести разведку». Тактика диверсионных отрядов предусматривает налеты, засады, диверсии и рейды.
Налеты должны производиться на «стационарные» объекты, то есть на промышленные предприятия, электростанции, колхозы и совхозы. В район предполагаемой операции заранее будет засылаться агентура, линии связи предполагается уничтожить заблаговременно, дороги, где нужно, следует заминировать, и тоже, понятно, не в последний момент. Кроме того, планируется организация «отвлекающих действий». Как будто все гладко, однако Кныш отлично понимал, что это, так сказать, «только в теории»! В самом деле – стоит грянуть войне, как любые сколько-нибудь важные объекты будут поставлены под надежную военную охрану, для вылавливания диверсантов наверняка будут созданы истребительные батальоны, весь народ пойдет против заброшенных к нам банд. Обольщая себя иллюзиями насчет восстаний и бунтов советских людей, по существу, против самих же себя, деляги из военного министерства США, так же как это в свое время случилось с Гитлером, допускают огромную ошибку, рассчитывая, что заброшенные ими на советскую или польскую, чешскую, венгерскую землю шпионы и убийцы окажутся на положении партизан – народных мстителей. Только люди далекие от реальной действительности могут строить такие планы. Все это Кныш как-то органически понимал, чувствовал. Скрывая злорадную ухмылку, он подумывал и о другом: а кто знает, сколько среди «специально отобранных солдат» в форту Брэгг имеется людей, готовых перейти на сторону Советов, в лагерь «красных», туда, где находятся их родные, друзья по прошлой жизни, по детству, по крови. Ведь не все они здесь по доброй воле; для того, чтобы завербовать их, было пущено в ход все: ложь, провокации, угрозы, клевета, подкуп, убийства…
Особое место в тактике американских «бранденбуржцев» занимают диверсии. В этом деле имеется огромный опыт времен Первой и Второй мировых войн. Страшно заманчиво – послал несколько отщепенцев без роду без племени, а они тайком и в самый нужный момент пустят на воздух советские железнодорожные мосты, заводы, электростанции. Инструкторы в классах – Степан это отлично помнит, – решительно утверждали, что в США уже имеются атомные заряды с небольшим тротиловым эквивалентом, которые могут переноситься одним человеком. Такие атомные заряды предполагается дать и на вооружение диверсионных отрядов, чтобы сподручнее было разрушать важные объекты. По замыслу американского командования, «бойцы корпуса освобождения» из форта Брэгг должны будут огромное внимание уделить и такой форме диверсии, как отравление населения Советского Союза и демократических государств Восточной Европы и Азии ядами и заражение их эпидемическими болезнями. Капля яда (бутолина) в какой-нибудь водоем – и масса трупов! И снова – Кныш не мог сейчас не подумать об этом, – просчет поджигателей новой войны – этот чудовищный, злодейский «метод» диверсий таит в себе опасное противоречие. Дислоцированное в форту Брэгг подразделение «особо отобранных лиц» называется «корпусом бойцов освобождения». Но вот наученного искусству убивать бойца-«освободителя» сбросят с парашютом где-нибудь над Смоленской или Калужской областью с приказом напустить на людей тиф, холеру. Массы женщин, детей, ни в чем не повинных граждан – тех самых, об «освобождении» которых без конца болтают по американскому и западногерманскому радио, должны будут погибнуть, умереть в ужасных муках. Что же скажут народы о злодеях и на какую же поддержку местного населения могут надеяться такие «партизаны» «мэйд ин ЮСА» (сделанные в США)? Их будут уничтожать, как тифозных вшей, – Степану Кнышу это ясно.
Проведение рейдов по тылам противника – это тот самый очередной метод ведения боевых действий диверсионными отрядами, ради которого Степану пришлось последние три недели терпеть голод, жажду, лишения.
Особенность рейда – длительные переходы, требующие исключительной физической подготовки, выносливости и умения переносить лишения. Учиться терпеть лишения, пройти курс на «умение выжить» Степану, как и многим до него, пришлось в районе форта Леджен. Завтра кончался этот проклятый «курс», заставивший парня подбирать на полях случайно не замеченную фермером полусгнившую брюкву, пытаться ловить рыбу в ручье и разыскивать «питательные» корешки в лесных зарослях.
Неподалеку под чьими-то ногами захлюпала болотная жижа. Между хилыми стволами черных, точно обгоревших, елей показалась высокая фигура мужчины – сержант явно спешил. Кныш толкнул напарника, и тот моментально сел. Сержант издали делал знаки, по которым можно было понять, что следовало поторопиться. Солдаты с нетерпением ждали, что им скажет сержант, – они боялись, не придумал ли командир диверсионного отряда, в котором они проходили обучение по «третьей фазе», какое-нибудь новое испытание: от этой мысли им было не по себе.
Сержант не стал задерживаться возле них.
– Пошли! – скомандовал он и добавил всего лишь одно слово: – Радиограмма.
Сержант не отличался многословием, но все же удалось кое-что из него вытянуть. Оказалось, что его задержали на командном пункте отряда в ожидании какого-то важного приказа. Наконец приказ поступил по рации. Сержант презрительно сплюнул, – он не очень-то уважал этих парней. Степан Кныш должен немедленно выйти на поляну по ту сторону реки, где его ожидает вертолет. Надо торопиться.
Они спешили изо всех сил. У Степана на сердце было очень невесело, – он уже видел себя в роли «спасителя» с ядом и бациллами.
Кныш стоял навытяжку. За ничем не покрытым деревянным столом сидел крупный, плечистый мужчина. На фоне серых бетонных стен помещения комендатуры он казался особенно хмурым и каким-то бесцветным. Степан, конечно, не знал, что ему довелось встретиться с одним из самых опытных и «везучих» работников разведки, Патриком Смитом. Но вообще-то он догадывался, что это не рядовой инспектор.
Смит внимательно разглядывал стоявшего перед ним парня.
– Сегодня отдыхайте, примите человеческий облик, – сказал он, – а завтра утром вас переправят в Вашингтон, в отель «Гамильтон». Там я проинструктирую вас. А через неделю вас встретят на аэродроме возле Стамбула и перебросят на Восток. Через турецко-советскую границу вы проникнете в Армению. Перед самым переходом советской границы, в Карсе, вам скажут, не будет ли каких-либо изменений в задании. Условия старые. – Жестом Патрик Смит отпустил Кныша.
В стамбульском аэропорту Степана встретил Аггей Чурилин – он-то и оказался уполномоченным Патрика Смита, которому разведка поручила перебросить Кныша в Советский Союз.
Степан уже перестал удивляться умению старого знакомого изменять свою внешность, манеры, походку, даже голос: то задумчиво-дружеский, то холодно-безразличный, а порой злобный. Красивый, подтянутый, он производил на Степана впечатление приготовившегося к прыжку зверя. Степан так толком и не понял, какую, собственно, роль на этот раз отвела американская разведка Чурилину и почему он должен не только организовать переход им границы, но и собственными глазами убедиться в том, что его не сцапали тотчас пограничники. Ведь для этого Чурилину придется рисковать собственной шкурой, вместе с Кнышом нелегально пробраться в Советскую Армению, а затем ухитриться невредимым возвратиться на Запад, чтобы лично доложить Патрику Смиту о благополучной заброске очередного лазутчика на советскую землю. Было во всем этом что-то непонятное. Ясно лишь одно: до поры до времени оба они выступают в одной роли – агентов разведки, которым надо проникнуть в Советский Союз. А практически переброской их через границу займутся резидент американской разведки в Турции Бидл и его люди.
Стамбул. Дворцы и белые минареты виднелись на крутых холмах у синих вод Босфора. Речные трамваи-ширкеты сновали вдоль и поперек, совершали рейсы между Галатой и Ускюдаром на азиатском берегу пролива.
Чурилин и Кныш сидели в каюте американского военного катера. Наступали сумерки. У низкого берега крутился мусор с причалов, гнилые апельсины, огрызки, корки. С берегов доносились монотонные причитания – пели, не то веселились, не то кого-то хоронили. Потом их посадили в закрытую машину и доставили на станцию Хайдар-паша. Поезд, готовый к отправлению на Анкару, стоял под парами. Их провели в двухместное купе, и тотчас появился человек, о котором они были заранее предупреждены, – высокий, откормленный, с черными масляными глазами. Он назвал себя; имя у него оказалось длинным, сложным, непривычным, кончалось на «оглу». Так они и называли его между собой – «оглу», остальное не запомнили. Оглу сообщил, что с ним они пройдут специальную подготовку, с ним же будут и переходить границу.
Новость о «специальной подготовке» Чурилину и Кнышу не понравилась, хотя, привыкшие скрывать свои чувства, они и виду не подали. В эту ночь уснуть Степану не удалось, он понимал, что настают решающие дни, что приближается финиш, и страшно боялся, а вдруг все получится совсем не так, как мечтал на протяжении долгих последних лет. От мысли, что он как-то может выдать овладевшие им чувства и тогда всему конец, ему становилось страшно.
Утром прибыли в Анкару. Оглу смотрел в окно вагона и ждал, когда перрон опустеет. Потом сели в ожидавший их закрытый автомобиль. Оглу уселся рядом с шофером. Машина рванулась вдоль застроенной белыми домишками улицы, выскочила на широкий, тенистый бульвар Ататюрка, повернула налево, проскользнула через центральную анкарскую площадь Улус Мейданы и пошла вдоль извилистой полупустынной улицы с не подходящим к ней наименованием – Анафарталарджаддеси, что значит проспект имени Анафарталар. Затем автомобиль завилял по узким уличкам старого города и наконец остановился возле калитки, у которой прохаживался часовой. Турецкий это был солдат или американец – разобрать не представлялось возможным, поскольку в турецкой армии введена американская форма. Приезжих провели в небольшую комнатку и предложили отдыхать. Как тотчас выяснилось, любезность эта носила несколько своеобразный характер – покидать дом, в котором их поместили, запрещалось. На следующее утро придется ехать дальше, но куда именно – не сказали.
Время шло страшно медленно. Не раздеваясь, валялись на кроватях, молчали, перелистывали брошенные на стол американские журналы, думали каждый о своем.
Поздно вечером снова появился Оглу и подтвердил – отъезд назначен на утро, а пока можно «прокатиться» по городу. Их опять усадили на заднее сиденье закрытого автомобиля, запретив опускать боковые стекла. Машина медленно пошла той самой дорогой, которой Чурилин и Кныш ехали сюда накануне. В витринах магазинов полыхали электрические огни. На фасаде кинотеатра огромные красочные ковбои бросали лассо, мужчина в маске кого-то душил. На площади под мощным фонарем красовались огромные часы с белым циферблатом, на автобусных остановках в железных загородках толпились люди, сновали украшенные шашечными полосками такси… Автомобиль, постепенно набирая скорость, двигался по бульвару Ататюрка, миновал Сары кешек (желтый дворец) и помчался по направлению к Чанкая, туда, где помещается резиденция президента Турции – тогда им был Джалал Байяр, – и почти рядом с ней – американское посольство.
Справа показалось обширное строение с небольшими колоннадами и верхним этажом, напоминающим палубу корабля. От улицы строение было отделено металлической решеткой, в которой виднелись широкие ворота. В глубине поднимались деревья, густые заросли кустарника обрамляли усадьбу с обеих сторон.
– Советское посольство, – тихо сказал Оглу.
Чурилин и Кныш промолчали.
Миновав посольский квартал, автомобиль продолжал еще довольно долго продвигаться вперед, несколько раз останавливался. Оглу и шофер выходили размяться, любовались звездами, точно посыпанным золотистой пудрой небом. «Пассажиры» сидели в машине безмолвные, растерянные, им ни разу не предложили выйти подышать свежим ночным воздухом. Прогулка завершилась без происшествий, она лишь усилила тревогу Степана.
Из Анкары выехали утром. Поезд шел на восток. По соседству расположились Оглу и человек в длиннополом клеенчатом пальто, должно быть, агент эмниет мюдюрю (управления безопасности). Поезд шел пустынной местностью, иногда взбирался на самые гребни гор, делал зигзаги. С верхушек горных хребтов по обе стороны отлично просматривались узкие, глубокие долины, то уныло-серые, то бездонно-синие. На огромных расстояниях не встречались ни люди, ни животные.
Ночью прибыли в большой город Кайсери с текстильными фабриками, построенными с помощью Советского Союза еще при Ататюрке, ценившем хорошие отношения с великим северным соседом.
И на следующий день поезд продвигался среди бесконечных горных хребтов, безлесных, серых, часто нырял в туннели. Смешанный с угольной пылью дым от паровоза проникал в вагоны, пришлось плотно закрыть окна, но и это мало помогало.
Оглу появился, только когда подъезжали к Эрзеруму. Снова последними покинули состав, прошли перроном, но на этот раз автомобиль их не поджидал.
– Арабаджи! – крикнул Оглу.
Один из стоявших в стороне извозчиков хлестнул лошадь и подкатил к вокзалу.
– Как в старой России, – шепнул Кныш.
Он, конечно, не видел старой России, но кое-что читал о ней, и в его представлении она неизменно вставала в образе мордастых урядников, городовых и подстриженных в кружок извозчиков, облаченных в черные длиннополые одежды, по покрою напоминавшие поповские рясы.
В Эрзеруме извозчиков было много, они разъезжали и парами и тройками, обязательно почему-то с колокольчиками, с разноцветными тряпками на дугах, с цветными лентами, вплетенными в конские хвосты.
От вокзала уходила широкая, плохо мощеная пыльная улица. Босые, в рваных рубашонках дети стайками сбились у обочины, клянчили у приезжих монеты или хотя бы кусок хлеба. Их было тут очень много, изможденных, в язвах, с в кровь изодранными ногами.
У отеля «Сакарья» пассажиры покинули пролетку и поднялись по лестнице на второй этаж, в контору.
Отель – угрюмое, приземистое здание, лестница сложена из толстостенных метровой ширины каменных плит, но комната, в которой их поселили, оказалась просторной, с большими светлыми окнами и высокими, на русский лад, кроватями, покрытыми легкими пикейными одеялами с взбитыми подушками на них.
– Отдыхайте, пожалуйста, – нараспев сказала горничная, пожилая женщина, на чистом русском языке.
Чурилин ничего не ответил, он был испуган и рассержен не на шутку: почему же тут знают, что они русские? Молчал и Кныш. Женщина, орудуя тряпкой, рассказывала о себе. Она с Кубани, правда, давно ушла оттуда, еще в молодости. Жил там один молодой турок, и Марфа – так звали женщину – сошлась с ним и ушла на его родину, в Эрзерум. Возможно, все это она наскоро придумала, кто знает.
Чурилин был недоволен.
– Романтику развела… – шипел он после ухода женщины. – Постели – как для купцов первой гильдии…
Кныш упорно отмалчивался, думая о своем заветном, тайном.
И снова – дорога на Восток. От Эрзерума до Саракамыша на целых триста километров тянется узкоколейка, проложенная русскими еще в тысяча девятьсот шестнадцатом году, в разгар Первой мировой войны – тогда шли а этих местах жестокие бои.
Паровоз «кукушка», крошечные, будто игрушечные вагончики с матовым изображением полумесяца на стеклах окон. Всю ночь продвигались высокогорным плато. Вокруг, посеребренные лунным светом, бушевали степные травы.
От Саракамыша на восток шла нормальная, широкая колея. Два часа езды, и агенты Смита очутились в Карсе. До советской границы оставалось всего пятьдесят километров. Город – скопление невзрачных каменных домишек среди серых гор, лишенных растительности, красок.
С разрешения Оглу Чурилин и Кныш отправились на прогулку. Городишко оказался небольшим. Вырвавшись из гранитных теснин, неширокий Карс-чай с шумом катил свои волны посередине города, журчал меж камней, в изобилии нагороженных вдоль и поперек русла. На берегу виднелся двухэтажный особнячок с палисадником, в котором произрастало несколько чахлых деревцев. Пара скамеек у трухлявого штакетника, бледно-синяя краска на ставнях окон, – в этом домике когда-то помещалась уездная управа, тут царские чиновники вершили дела. Поодаль – армяно-грегорианский храм, разграбленный завоевателями, заколоченный досками. На утесах, из-за которых рвется на простор торопливый Карс-чай, видны доты, оттуда на долину, на город наведены пушки и пулеметы. Туда же, к дотам, убегают рельсы конно-железной дороги – конки, оставшейся тут в наследство от старой России. Конкой пользуются главным образом офицеры гарнизона крепости, расположенной на высокой скале над Карсом.
Вечером Оглу и Чурилин куда-то ушли. Степан остался в гостинице, сидел у открытого окна. Душно, голову, точно обручем, сжали – начиналась горная болезнь: сказывалась непривычка к высоте в два с половиной километра над уровнем моря. Степан тщательно скрывал боль. Он догадывался, что «специальная» подготовка будет проходить в горных условиях, и боялся быть отставленным, а ведь без этой подготовки его, видимо, не рискнут послать через границу, туда, на территорию Советского Союза. И он терпеливо молчал.
В Карсе Кныш получил подтверждение задания разведки. Резидент Центрального разведывательного управления в Турции Элиас Бидл, совершая очередную поездку в район горы Арарат, решил сам дать напутствие питомцу форта Брэгг. Разговор происходил с глазу на глаз. Однако, как вскоре убедился Степан, насчет характера его будущей работы на территории Советского Союза Чурилин был отлично осведомлен, чего он и не старался скрывать. Что бы это могло означать?
В Карсе же Кныш получил свое шпионское снаряжение, включая портативную рацию и радиомаяки для наводки самолетов на цель. Затем его, Чурилина и Оглу посадили в американские джипы и отправили на северо-восток от озера Чилдыр, в турецкую пограничную зону.
Подготовка к переходу советской границы заняла еще около двух недель. Таких гор и пропастей Степан нигде не видел. В сопровождении Оглу агенты Смита лазали по скалам, совершали восхождения на крутые пики, спуски в ущелья и тренировались в пользовании специальной аппаратурой, которая должна была помочь им незаметно проскользнуть на территорию Советского Союза.
Наконец настала ночь, когда они отправились в путь. Их сопровождал турецкий офицер-пограничник, отлично знавший местность. Всю ночь лил дождь, шумели невидимые бесчисленные потоки, несущие с вершин камни. В кромешной тьме шли долго, карабкались по скалам. Потом вышли в небольшую лощину и направились точно на восток. Местность несколько изменилась, теперь чередовались холмы и долины. Турок-пограничник о чем-то поговорил с Оглу и пошел обратно, на свою заставу. Тяжелые рюкзаки резали плечи, на подъемах тянули назад. Степан чувствовал, как с каждым шагом в его сердце, в его мозг все глубже проникает пронзительно острое чувство страха, страха и стыда – нестерпимо жгучего, мешающего дышать. Родина, милая Родина, о которой он так мечтал все эти годы на чужбине, тут, совсем рядом, а он шел к ней как враг! Дойдет он или погибнет от пули советского пограничника? Что ждет его – жизнь или позорная смерть? И как быть дальше, что делать с этими людьми, идущими рядом с ним? Если они каким-либо образом догадаются, о чем он думает и чего хочет, его труп останется гнить среди этих пустынных нагорий.
Они уже не шли, а ползли так, как еще недавно Степана учили в форту Брэгг. Непогода бушевала, и в кромешной темноте трудно было что-нибудь разглядеть на расстоянии даже двух-трех шагов. Но Оглу прекрасно знал местность и вовремя подал знак остановиться: впереди были заграждения, а за ними – об этом Степану не раз говорили в разведывательной школе, – контрольно-следовая полоса, широкая, аккуратно взрыхленная, на которой обязательно отпечатается след не только человека, но даже лисицы, зайца.
Несколько отошли назад и стали торопливо готовить ту специальную аппаратуру, которой их снабдили. Наполненные водородом баллоны подняли их над землей – всего на три-четыре метра – и перенесли через сооруженные советскими пограничниками препятствия: так агенты Патрика Смита оказались на территории Советского Союза. Они опустились на землю, поспешно пустили миниатюрные воздушные шары в свободный полет и снова стали красться все дальше на восток, через равнину. Кныш с нетерпением ждал очередного сигнала проводника – предстояло таким же образом, при помощи запасных баллонов с водородом, переправиться еще через один ряд заграждений и новую контрольно-следовую полосу. Оглу очень спешил – рассвет должен был застать их далеко отсюда. Потом, уйдя километров на пятнадцать в советский тыл, они отлеживались целый день в пещере, о существовании которой Оглу, видимо, давно знал. Между скал, далеко внизу, виднелось глубокое ущелье, полное сиреневой тишины. На вершинах гор иногда возникали фигуры чабанов, отары овец ползли по склонам, временами оттуда доносился собачий лай, который очень тревожил Степана. Он понимал, что взять след колхозные волкодавы не смогут: подошвы сапог нарушителей границы тщательно обработаны химикатами, но собаки ведь могут просто почуять присутствие чужих людей и нанести нежелательный визит в пещеру. Однако все обошлось благополучно. С наступлением темноты тронулись в путь. Оглу, должно быть, хорошо знал дорогу, шел уверенно. Маскировались, стороной обходили редкие поселки. Лишь через несколько дней вышли к пробитому в горах шоссе. Настала пора расстаться. Первым ушел Оглу, он повернул обратно. При встрече с представителями властей он должен был предъявить липовое командировочное удостоверение, где значилось, что он находится в этих местах с целью проверки состояния отар на кочевках. В карманах Чурилина и Кныша лежали бумажки, состряпанные разведкой Бидла, из которых следовало, что они – представители райкома комсомола отдаленного района и тоже командированы сюда по служебным делам.
Аппаратура-новинка как будто не подвела, прокрасться через границу удалось. Однако лазутчиков не оставляло чувство неуверенности и страха.
Степана терзали сомнения. Вот он здесь, на родине, а что же дальше, что надо делать, как поступить? Если его поймают, тогда конец, а главное – прахом пойдут все его мечты о будущей жизни, чистой и честной. Пойти с повинной? Но к кому, где и когда? И поверят ли ему? Он пришел на советскую землю вместе с двумя врагами и преступниками, и что же – он задержал их? Нет, один уже скрылся неизвестно куда, другой скоро вернется за рубеж, а пока сидит вот тут рядом с ним и сделает все, чтобы уничтожить его, как только заподозрит неладное…
Чурилин что-то негромко напевал, был доволен тем, что задание выполнено успешно и доллары потекли на его текущий счет в банке.
Степана неожиданно поразил язвительный смех Аггея Чурилина.
– Ты что? – удивился Кныш.
Чурилин криво усмехнулся.
– Страдаешь? Думаешь, не вижу? Против своих воевать заставили, да? А какие они тебе свои? Люди – везде люди. И не вздумай дурить, я за тебя поручился, сам знаешь… – Сказал с угрозой: – А если что – в живых тебе не быть, достанем!
Степан почувствовал, как в нем нарастает злоба, кулаки сами сжались до боли в суставах. Хотелось вскочить на ноги, выкрикнуть ругательство, схватить негодяя… Но нет, он не имел права ни раскрывать пока свои намерения, ни рисковать в этом пустынном краю. Бросил сердито:
– Не мели вздора, Аггей.
Чурилин сказал назидательно:
– При нашем занятии чувствительным быть нельзя, ты это хорошенько запомни.
– Запомню, – с угрозой буркнул Кныш и тут же с досадой спохватился: все-таки не удержался.
Он почувствовал, как Чурилин настороженно, будто сбоку, стал присматриваться к нему.
На попутных машинах добрались наконец до железнодорожной станции. Чурилин сходил за билетами. Поезд из Еревана на Москву должен был пройти только под утро. Закусив в буфете, перебрались в негустую тень росших неподалеку от полотна тощих тополей и растянулись на траве.
– Скоро нам придется расстаться, – глуховато напомнил Чурилин.
– Уже?
– Как приказано, забыл разве? Я ж тебе говорил – моя задача ограниченная: доставить тебя в сохранности, а самому назад, за кордон.
– Когда же отправишься?
– Скоро… я тогда скажу. Только ты уйдешь первым, я – потом.
– На этой станции?
– Нет, что ты!.. – усмехнулся Чурилин. – До Ростова проводить тебя придется. А уж оттуда той же дорогой в Карс. Так вот, слушай внимательно: встретимся на вокзале в Ростове… – Аггей назвал день. – Это будет наша последняя встреча. Если не приду до восьми вечера, уходи, не жди больше. Дальше действуй так, как тебе приказано. – Он остро взглянул на Степана. – Вот твой билет. Поезд придет – разбужу, езжай первым.
Чурилин умолк, будто задумался о чем-то. Степана по-прежнему мучили сомнения. Ростов! Стало быть, у него есть еще возможность осмотреться, подумать, набраться смелости… А там, как только встретятся на вокзале – придется действовать.
Незаметно Кныш уснул.
Его разбудил лязг буферов, голоса. Он вскочил, не соображая, где находится. С гор веял свежий ветер, от которого сухо шелестели листья. Поезд отправлялся. Чурилина нигде не было видно. Где же он? Но долго раздумывать над этим Кныш не мог – колеса вагонов на его глазах приходили в движение. Взвалив на себя снаряжение, он в последнюю минуту успел найти нужный вагон.
– Нельзя, никак нельзя, – с сожалением произнесла проводница, молодая еще женщина. – Ни одного свободного места нет, честное слово.
– А мой билет? – удивился парень.
– На следующий поезд. Придется вам подождать.
На следующий поезд? Чурилин, наверное, ошибся и вручил ему не тот билет, свой. Кныш вернулся на прежнее место, под тополя, но Чурилина и там не было. Только тогда до его сознания дошло: напарник предпочел обманом ускользнуть от него!
Последние вагоны скрылись за поворотом – в одном из них находился Аггей Чурилин. Где-то неподалеку он, конечно, выскользнет из тамбура, притаится за насыпью и уйдет в сторону границы. Но почему он догадался, что старый приятель помешает ему вернуться на ту сторону, на Запад? Помешает доложить о выполненном задании и получить доллары, заработанные на его судьбе?
Кныш долго размышлял. Все получилось не так, как он предполагал ранее. И именно теперь настал час решений, час действий. Полностью освободиться от страхов, разобраться в сомнениях он так и не сумел, однако главное представлялось ясным.
С первым же поездом он покинул станцию, но поехал не в Тбилиси, а в обратном направлении, и к вечеру прибыл в Ереван, взял такси и попросил отвезти его в Комитет государственной безопасности.
…Потом самолетом добрался до Ростова. В тот самый день, назначенный Чурилиным, до вечера проторчал на вокзале. Аггей так и не появился. Видимо, он тогда, не мешкая, прямиком пошел за кордон. Наверное, у них все было заранее условлено с Оглу, и проводник поджидал его на пути. Перестраховались, прохвосты!
Через несколько дней Кныш сидел в кабинете полковника Соколова на площади Дзержинского в Москве и обстоятельно рассказывал о том, что заставило его прийти с повинной. Полковник весьма интересовался обучением в форту Брэгг и встречей там с человеком, пославшим Степана Кныша нелегально в Советский Союз.
Докладывая генералу Тарханову, Соколов убежденно произнес:
– Это действительно был Патрик Смит. Безусловно он – и приметы сходятся, и сроки.
– Возможно… – генерал задумался. – Форт Брэгг… та-ак, десанты! – в голосе его слышался гнев. – Что вы предлагаете, Иван Иванович? Я имею в виду Кныша.
– Предлагаю дать ему возможность искупить невольную вину перед родиной.
– Конкретнее, – генерал испытующе посмотрел Соколову в глаза.
– Кныш послан к нам с агентурным заданием. Под фамилией Мухина он должен был добраться до Сосновска и осесть там. Рацией его заблаговременно снабдили, но предупредили, что он обязан ждать, когда резидент разведки сам установит контакт с ним. Пароль: «Вам привет от дяди Сени». Я полагаю, Кныш-Мухин должен немедленно отправиться в Сосновск и легализоваться там, как это было запроектировано в разведке. Рано или поздно или «дядя Сеня», или его подручный придут на связь с ним, и тогда мы получим возможность сорвать какую-то операцию, разработанную, очевидно, Смитом.
– А вас не смущает бегство Чурилина? – спросил Тарханов.
– Само по себе – да, но в отношении использования нами Кныша – нет. Ведь они расстались до того, как Кныш пришел к нам с повинной.
– Я согласен, пусть Кныш едет в Сосновск, – сказал Тарханов. – О Чурилине пограничники еще ничего не сообщали?
– Нет, товарищ генерал.
– Теперь вернемся к Смиту, – продолжал Тарханов. – Судя по некоторым фактам, он получил какое-то поручение от своего начальства, для выполнения которого ему потребовалось, в частности, перебросить к нам Кныша с рацией. С того дня, когда он в форту Брэгг разговаривал с Кнышем, прошло немало времени… Где же сейчас Смит? Вы думали об этом, Иван Иванович?
– Да, товарищ генерал, – отозвался Соколов. – Посылая людей в помощь себе, Смит, естественно, не должен был долго задерживаться в Штатах.
– Вывод, вывод, Иван Иванович!
Соколов в раздумье вскинул густые брови.
– Его появления надо ждать со дня на день.
– А если он уже проник на нашу территорию? – с едва заметной досадой сказал Тарханов.
– Воз-мож-но… – начиная догадываться, согласился полковник. – Если руководство операцией поручено лично Смиту, то…
Тарханов усмехнулся:
– Этот вариант следует проверить немедленно, – приказал он. – Кое-какие материалы я вам вручу сегодня же, они помогут вам. А Кныша не задерживайте, отправьте его, и побыстрей, да подумайте о том, чтобы как-то не расшифровать его: если дядя Сеня догадается, что парень работает с нами, дело может принять плохой оборот.
– Будет исполнено, товарищ генерал, – и полковник покинул начальника управления.
К вокзалу Красногорска поезд из-за рубежа прибыл утром. Пассажиры поспешно покидали вагоны, всем хотелось как можно быстрее покончить с неизбежными при переезде границы формальностями и ехать дальше – теперь уже по территории Советского Союза.
Машинист, пожилой поляк, выглянул с паровоза и цепким взглядом окинул перрон: все, как обычно, – пестрая толпа пассажиров, туристы и командированные, иностранцы и русские, наряды пограничников контрольно-пропускного пункта, спокойные и внимательные люди в зеленых фуражках. Присутствие пограничников было совершенно естественно, машинист это хорошо понимал, – через Красногорск ежедневно проходят десятки поездов с людьми и грузами, на станции должен быть порядок. Нет, оснований для беспокойства взгляд машиниста не зафиксировал. Он обернулся к своему помощнику и тихо произнес:
– Вам пора, Ян.
Тот молча направился к двери.
– Он должен быть здесь ровно через два часа, – в голосе железнодорожника чувствовалась озабоченность.
Ян снова ничего не сказал: сейчас не время болтать о том, о чем было заранее договорено.
Он покинул паровоз, одетый в обычный для помощника машиниста изрядно поношенный и в меру замасленный костюм из черной ткани. В руках у него ничего не было. Он не спеша прошел по перрону, через служебные ворота направился к перекинутому через пути высокому мосту, ведущему в город. В манерах и поведении не было ничего такого, что выделяло бы его из множества иностранных железнодорожников, прибывающих каждый день в Красногорск со своими поездами. Как и он, они обязательно хотели побывать в городе, одни шли в магазины и рестораны, другие – просто осмотреть город, посетить места жестоких боев с гитлеровскими захватчиками летом 1941 года. И никто не стесняет их передвижения, не следит за ними.
Резидент разведки, предложивший именно такой метод заброски Яна Войцеховского на советскую территорию, знал, что делал. Теперь осталось не обращать на себя излишнего внимания горожан и не сбиться с пути. Бывать в Красногорске раньше Яну не доводилось, и тем не менее расспрашивать кого-либо нечего было и думать, идти на явку надо руководствуясь планом города, основательно изученным накануне. Необходимо лишь проверить, не сбился ли он с пути. Ага, вот улица имени Дзержинского, в стороне от нее – Советская, а там, дальше, будет бульвар, надо обогнуть костел… И Ян уверенно направился вперед. Он шел довольно долго. За костелом начиналась нужная ему длинная улица с маленькими домиками, скрытыми в тени садов, в буйной зелени деревьев и зарослях сирени и акаций. Ян посмотрел на номер – Мицкевича, 73 – и уверенно нажал на кнопку звонка. Из-за двери женский голос спросил:
– Кто?
Он тихо ответил:
– Ян Войцеховский.
– К кому?
– К панне Ядвиге.
Загремели цепочкой, открывая дверь.
Офицер контрольно-пропускного пункта, стройный, сероглазый Федор Иванович Клюев, служил в Красногорске уже не один год. Повседневная, полная суеты и хлопот жизнь пограничной станции имела свои закономерности, которые он хорошо изучил.
Наблюдательность, чутье чекиста на контрольно-пропускных пунктах нужны ничуть не меньше, чем на заставах, а может быть, и больше. На заставах любой человек, попытавшийся перейти границу, – нарушитель, и его надо немедленно задержать. А через контрольно-пропускные пункты ежедневно проезжают сотни людей. И среди этого потока людей надо уметь распознать врага или нарушителя пограничного режима. А враги и нарушители стараются как можно лучше замаскироваться, часто и документы у них безупречные, и вещи в полном порядке. Нужно иметь опытный глаз, чтобы по какой-то, порой незначительной, детали разгадать человека, пытающегося незаконно пересечь государственную границу.
В это утро капитан Клюев обратил внимание на сошедшего с польского паровоза помощника машиниста. У Клюева была натренированная память на лица, и при одном взгляде на Войцеховского он мог поручиться, что тот прибыл в Красногорск впервые. Само по себе это обстоятельство, конечно, ровно ничего не значило, несколько странным показалось другое – Войцеховский отправился в город один, тогда как обычно «новички» знакомились с Красногорском в компании с теми из поездной бригады, кто уже бывал здесь. И хотя Ян Войцеховский пошел один, дороги он ни у кого почему-то не спрашивал. Вниманием капитана Клюева это было зафиксировано как-то подсознательно, интуитивно. Когда же через два часа Ян Войцеховский возвратился, Клюев не мог не заметить разительной перемены в его поведении: от былой уверенности ничего не осталось, двигался он медленно, как-то смущенно, то и дело останавливался. А так как до его появления к вокзалу подошел новый состав, он, видимо, не знал, к какому паровозу ему направиться, и внимательно разглядывал номера. Это уже серьезно насторожило капитана Клюева: чтобы помощник машиниста не знал своего паровоза – такого ему еще не приходилось видеть! Как бы невзначай Клюев поравнялся с растерявшимся железнодорожником и посмотрел ему в лицо – перед ним был не Ян Войцеховский, а человек, которого он никогда не видел. Клюев решил проследить, что будет дальше. Незнакомец приблизился наконец к нужному ему паровозу и что-то тихо сказал. Из окошка выглянул машинист.
– Это ты, Ян, – приветливо сказал он, – молодец, что не опоздал.
Незнакомец спокойно поднялся на паровоз, но теперь Клюев был абсолютно уверен, что это вовсе не тот человек, которого он видел два часа назад уходящим в город.
– Вы не ошиблись? – спросил Клюева начальник контрольно-пропускного пункта в Красногорске подполковник Михаил Емельянович Шелест.
– Нет, не ошибся, – уверенно сказал Клюев, – я хорошо рассмотрел и того и другого, они даже ничуть не похожи.
Шелест на минуту задумался.
– Вот что, – произнес он наконец. – Берите мою машину– и быстро на границу. Там, у моста, вы снимете с паровоза фальшивого помощника машиниста и доставите его сюда. Ну а с машинистом поговорят наши друзья – польские пограничники.
– Разрешите выполнять, товарищ подполковник? – вытянулся Клюев.
– Выполняйте. Наряд солдат возьмите на посту у моста.
– Слушаюсь, товарищ подполковник. – Капитан Клюев повернулся и быстро вышел.
Он понял, что задерживать нарушителя на станции начальник не хотел – поезд должен отойти как обычно, без всякого шума.
Шелест поднял трубку телефона и попросил майора КГБ Спорышева срочно зайти к нему. Действовать надо было немедленно. Необходимо принять срочные меры, чтобы найти того, кто прибыл из-за кордона под видом помощника машиниста и остался в городе.
Майор Спорышев, средних лет коренастый блондин, с зачесанными назад волосами, как всегда спокойный и рассудительный, пробыл у Шелеста недолго.
– Ну что ж, – задумчиво произнес он, выслушав сообщение пограничника, – я доложу своему руководству, и меры к розыску мы примем немедленно. Возможно, нам поможет нарушитель, которого сейчас задержит капитан Клюев.
– Вряд ли… – усомнился Шелест.
– Не захочет говорить? – Спорышев поднял брови.
Шелест почти сердито сказал:
– Мы с вами не знаем, какова будет ценность того, что он нам скажет.
– Вы, Михаил Емельянович, опасаетесь, что они заранее подумали…
– …О том, чтобы он в случае провала не мог выдать их? Вот именно, – закончил Шелест.
Подполковник постучал косточками согнутых пальцев по столу.
– Все это не так просто, майор. Хотя я и уверен, что пропавший Ян Войцеховский скоро будет обнаружен.
– Почему вы так думаете? – поинтересовался Спорышев.
– Судите сами, – Шелест встал и подошел к карте пограничного района, обслуживаемого контрольно-пропускным пунктом, – сидеть Войцеховскому в Красногорске незачем, это совершенно ясно. Очевидно, он имеет задание уехать в наш тыл. И он постарается уехать как можно скорее.
Майор Спорышев задумчиво произнес:
– Хочется верить, что мы найдем и схватим этого человека. Но схватим мы его при попытке покинуть город, так сказать, под открытым небом! А ведь где-то в нашем городе имеется неизвестное нам убежище, в котором его до поры до времени прячут.
– Вот явку-то вы и должны разыскать, – твердо сказал Шелест.
Было условлено, что после проверки на КПП факта подмены помощника машиниста задержанный будет тотчас передан в распоряжение Областного управления государственной безопасности.
Операцию по снятию с паровоза лжежелезнодорожника капитан Клюев провел аккуратно. «Эрзац» Яна Войцеховского оказался трусливым и туповатым парнем. На первый же вопрос капитана: «Вы советский гражданин?» он ответил утвердительно и назвался Сигизмундом Васюкевичем.
Машинист яростно сосал сигарету – понимал, что стоит составу миновать железнодорожный мост, как на той стороне придется иметь дело со своими, польскими пограничными властями и вряд ли удастся отвертеться от ответа.
Поскольку личность Васюкевича была установлена, его передали в распоряжение майора Спорышева.
Первая же беседа с задержанным дала майору важные сведения. При допросе выяснилось, что по национальности Сигизмунд Васюкевич поляк, в Советском Союзе проживает давно, принял советское гражданство, вместе с братом работал под Москвой, в лесничестве. Парень производил впечатление недалекого человека. Газет он почти не читал и о событиях в мире представление имел весьма смутное. О существовании специальной конвенции, разрешающей польским гражданам свободно репатриироваться на родину, он не слышал, а уехать на родину очень хотелось. На вопрос Спорышева, почему же он не обратился в соответствующие органы с просьбой о разрешении на выезд, Васюкевич, запинаясь и краснея, признался, что когда-то совершил преступление, за которое был советским судом осужден, отбывал наказание.
– Но это обстоятельство не может служить препятствием к репатриации на Родину, – недоверчиво заметил Спорышев.
– Не может?! – глаза парня округлились в крайнем удивлении. – А он говорил… – и Васюкевич умолк.
– Кто он? Что он вам говорил? – допытывался майор, но задержанный упорно молчал. Он, очевидно, боялся замешать в свои дела брата Казимира – лесничего, который в ближайшее время возвращается в Польшу «по всем правилам», официально. Не сказал он ни того, кто и к кому направил его, ни того, где и у кого проживал в Красногорске. Что же касается рабочего костюма железнодорожника, то подтвердил, что действительно получил его сегодня утром, однако кому этот костюм принадлежал раньше, он будто бы понятия не имеет. Парень всячески вилял, ссылался на провалы памяти, незнание города. По-видимому, кто-то сумел убедить его в том, что для него существует лишь один путь возвращения на родину – нелегальный, – и что в случае задержания пограничниками с него лично советские власти строго не спросят. В Красногорске с Васюкевича взяли большие деньги за то, чтобы устроить на паровоз под видом помощника машиниста Яна Войцеховского. О подлинном Яне Войцеховском, вместо которого он явился на станцию, Васюкевич ничего не знал и теперь убивался, что все его деньги пропали. «Под контрабандиста работает, – подумал Спорышев о хозяине явки. – Парня, кажется, одурачили». Но показания Васюкевича нуждались в тщательной проверке. Васюкевич был озлоблен провалом и, не таясь от Спорышева, зло ругал себя за то, что струсил в момент появления на паровозе советского пограничника и сразу же «раскололся».
Отправив задержанного в камеру, Спорышев хотел было идти обедать, но неожиданно получил приказание оставаться на месте и ждать телефонного звонка в КПП, от подполковника Шелеста.
Шелест заговорил было о том, что за долгих шестнадцать лет пограничной службы на Камчатке и Курилах он не видел столько коварства и подлости со стороны врагов его Родины, сколько в Красногорске всего зa три года, но взглянул на часы и быстро поднялся с места:
– До отхода поезда на Москву остается десять минут.
– Я помогу Клюеву, товарищ подполковник, – предложил офицер Крапоткин.
– Да, да, идите…
– Слушаюсь, – Крапоткин стремительно вышел.
Шелест подошел к окну кабинета – отсюда как на ладони был виден перрон и поезд, готовый к отходу на Москву.
Капитан Клюев нервничал – через несколько минут поезд уйдет, а Ян Войцеховский все еще не появлялся. Неужели выводы, к которым пришел начальник КПП, ошибочны? Нет, не может быть! Нельзя Войцеховскому скрываться в Красногорске – риск! Ему обязательно следует поторопиться. К тому же вряд ли ему известно о том, что произошло с заменившим его на паровозе Васюкевичем. Задержание произведено буквально за одну минуту до того, как поезд пересек государственную границу, на территории пограничной зоны посторонние люди эту операцию видеть не могли.
Однако время шло, а Войцеховского не было.
До отхода поезда осталось три минуты, перрон опустел, и капитан с испугом вдруг подумал: «А может быть, я проглядел, и он сейчас спокойно расположился уже в каком-нибудь купе? Я мог и не узнать его, ведь он переоделся».
До отхода поезда осталась одна минута. И тут Клюев наконец-то увидел человека, сегодня утром покинувшего польский паровоз в промасленной одежде железнодорожника. Теперь тот был в ничем не примечательном костюме. Соломенная шляпа, перекинутый через плечо старенький пыльник, небольшой дорожный чемодан в левой руке. И все-таки это был он!
«Правая рука у него свободна», – отметил Клюев и пошел навстречу.
Поезд трогался. Войцеховский быстро сбежал по деревянной лестнице к перрону. Поезд уже шел. Войцеховский бросился к вагону, но неожиданно почувствовал сильный рывок назад. Он обернулся: перед ним стоял капитан-пограничник, худощавый и строгий, тот самый, которого сегодня утром он видел на другом перроне, с противоположной стороны вокзала. Что это – случайность или провал? Он снова рванулся, но последний вагон был уже далеко.
– В чем дело? – возмутился Войцеховский.
– Прошу, – капитан сделал приглашающий жест.
Обращать на себя внимание публики не имело смысла. Войцеховский огорченно пожал плечами и со страдальческим выражением лица зашагал рядом с Клюевым. Позади шел другой капитан, с длинными черными усами, а на обоих концах перрона стояли солдаты в зеленых фуражках – наряды пограничников с КПП. О бегстве сейчас нечего было и думать.
Сначала он предъявил довольно потрепанный паспорт, выданный милицией еще в ноябре 1953 года… По паспорту значился он жителем Москвы – Макаровым Леонтием Ильичом. С фотокарточки смотрели на Шелеста наглые, чуть навыкате глаза человека, который сейчас сидел перед ним. Предъявил он и служебное удостоверение одной из столичных хозяйственных организаций, в коем значилось, что работает гражданин Макаров в отделе снабжения. А еще бумажка удостоверяла: послан Макаров в город Красногорск в командировку.
Держался он спокойно, не выражал бурного возмущения, не заявлял резких протестов против задержания, хотя и было заметно, что инцидент ему весьма неприятен.
Шелест снова и снова внимательно рассматривал документы задержанного – подлинные они или очень уж искусно сфабрикованы? Но на этот вопрос могла ответить лишь экспертиза.
Подполковник аккуратно сложил документы и положил их на стол, перед собой. На холеной, гладко выбритой физиономии Макарова-Войцеховского появилось выражение удивления и недовольства.
– Надеюсь, вы удовлетворены? – обратился он к подполковнику.
Шелест сухо произнес:
– Мы вынуждены проверить ваши документы, гражданин.
Раздраженно Макаров спросил:
– По какому, собственно, праву вы меня задерживаете? Из-за вас у меня пропал билет до Москвы…
Подполковник резко возразил:
– С билетом дело поправимое, а задержали… значит, нужно – здесь ведь пограничная зона.
– Я могу наконец быть свободен?
– Пока нет… Вот проверим ваши документы, и поедете куда следует…
Макаров резко встал.
– Вы обязаны объяснить мне, в чем меня обвиняете! – произнес он взволнованно.
– Ни в чем пока не обвиняем.
– Так в чем же дело? – глаза Макарова выражали удивление. Неожиданно он хлопнул себя рукой по лбу и рассмеялся: – Простите, товарищ подполковник, уж не считаете ли вы меня, чего доброго, нарушителем границы? Может, я для вас сейчас какой-нибудь агент империалистической разведки, а?
Шелест строго сказал:
– Не волнуйтесь, разберемся. Проверка много времени не займет.
Макаров огорченно пожал плечами:
– Тут какое-то недоразумение, товарищ подполковник.
На этом беседа кончилась.
Личный досмотр задержанного особых результатов не дал – в чемодане, кроме пары белья, зубной щетки и туалетного мыла, ничего не оказалось; в карманах, за исключением носового платка с вышитой золотистым шелком стрелой на синем фоне, абсолютно ничего не было.
Документы передали в лабораторию, но Шелеста не оставляло беспокойное чувство: надо, обязательно надо сделать еще что-то. Но что?
Погруженный в свои мысли, мучительно пытаясь поймать все время ускользавшую догадку, Шелест чисто механически через каждые несколько минут задавал капитану Клюеву один и тот же вопрос:
– А вы не ошиблись, уверены, что задержанный нами Макаров и Ян Войцеховский одно и то же лицо?
И каждый раз капитан твердо отвечал:
– Можете не сомневаться, товарищ подполковник, я ж его утром рассмотрел как следует.
В таком случае, этот лже-Макаров тянет. Зачем? Ведь он отлично понимает, что будет изобличен. Стало быть, ему нужно выиграть время? Для чего? Вряд ли он захочет в ближайшие дни объяснить это, но раз он стремится получить нужное ему время, задача пограничников КПП – как можно скорее выяснить его личность. И тут одни документы всего не скажут, нужно что-то другое, то самое, над чем Шелест сейчас ломал себе голову.
Вдруг он возбужденно поднялся с места и снова принялся разглядывать обнаруженные при Макарове вещи.
– Та-ак, – вслух рассуждал Шелест, – будем исходить из того, что этот гражданин не Макаров, а прибыл к нам сегодня утром из-за кордона. Здесь, в городе, он имел явку, на которой его снабдили советскими документами и одеждой… Но посмотрите, капитан, на носовой платок… Что вы замечаете?
Клюев смущенно молчал: платок как платок. Шелест озабоченно продолжал:
– Ведь при нем оказался единственный носовой платок, вот этот – с золотой стрелой на синем фоне. Взгляните, он смят и неопрятен, им пользовались по крайней мере недели две-три. Так что же, вместе с другими вещами на явке вручили этому субъекту и грязный носовой платок? Сомнительно.
– Значит, этот платок был у него еще до того, как он прибыл в Красногорск, – произнес Клюев, начиная догадываться, в чем дело.
– Вот именно, – подтвердил Шелест, – это, по-видимому, единственная вещь, с которой он не расстался, переходя границу. Спрашивается – почему? В таких обстоятельствах случайностей не бывает.
События развивались в обычной для таких историй последовательности: тщательно проведенная экспертиза установила, что с паспорта москвича Леонтия Макарова была аккуратно удалена фотография и на ее место искусно наклеена новая карточка того, кто был задержан пограничниками КПП. На запрос в Москву был получен ответ, что месяцев пять назад у служащего Л.И. Макарова был похищен паспорт.
Теперь задержанного можно было передать в Управление госбезопасности – пусть там ведут следствие.
Шелеста крайне интересовали результаты химической обработки вещей нарушителя. Химическая экспертиза не заставила себя ждать: на платке был обнаружен кодированный текст. Однако расшифровать его пока не удалось.
Кто же этот человек? Что за сообщение вез он из-за кордона? Кому оно предназначалось? В характере текста можно было не сомневаться, он мог содержать только какое-то приказание разведки. Но какое и кому? И почему для доставки его адресату потребовалось специально посылать человека?
Поскольку появление на советской территории неизвестного было связано с попыткой нарушения границы Васюкевичем, ведение следствия и по этому делу поручили майору Спорышеву.
Лже-Макаров появился в кабинете спокойный, но явно настороженный. Присутствие Шелеста определенно сбивало его с толку, не давало ему возможности сразу же определить – раскрыт он или еще нет, и в зависимости от этого принять решение о линии поведения на следствии. На этот раз он начал с протеста, но Спорышев резко прервал его:
– Перестаньте! Почему вы, Ян Войцеховский, пытались с чужими документами уехать в глубь советской территории?
– В глубь советской территории?! Нет, это уж чересчур! Я еду домой к жене, к детям, в Москву, а не куда-то «в глубь»…
– Пора кончать комедию… – И Шелест зачитал выводы экспертизы и телеграмму из Москвы.
Неизвестный опустил голову и затих.
– Ну что же, будете теперь говорить? – спросил Спорышев.
– Да… – казалось, он с трудом разжал губы.
Но через минуту уже говорил довольно связно. Да, товарищи начальники правы, никакой он не Макаров, а действительно Ян Войцеховский, помощник машиниста с польского паровоза. На паровоз не вернулся – хотел съездить посмотреть Москву, только и всего. Документы ради этого случая купил у неизвестных.
Спорышев спокойно перебил его:
– Итак, признаете, что вы – Ян Войцеховский и хотите…
– Со следующим же поездом выехать отсюда домой, в Польшу. Вернусь на мой паровоз; машинист, наверное, проклинает меня, ведь ему одному пришлось управляться тогда с паровозом.
Стало быть, он уверен, что фокус с заменой его Васюкевичем не разгадан.
– Но как же вы поедете без документов и вашей спецодежды? – с деланой наивностью произнес Шелест. – Куда вы их дели?
Задержанный пожал плечами:
– Мой рабочий костюм остался у тех, кто взамен одолжил мне одежду для поездки в Москву, затрудняюсь указать адрес, ведь я не знаю расположения города… А документы? Остались на паровозе.
– Ну, костюм ваш мы вам поможем найти, – заметил Шелест. – На нем имеются какие-нибудь приметы?
Задержанный на минуту задумался:
– Левый рукав прожжен папиросой, – наконец ответил он, – вот тут… Но вы, конечно, не найдете мой костюм.
– Зачем же унывать? – Шелест говорил подчеркнуто серьезно. – Унывать рано. Итак, костюм остался неизвестно где, а документы на паровозе?
По знаку подполковника капитан Клюев вынул из шкафа костюм, тот самый, в котором задержанный уходил со станции.
– Покажите-ка левый рукав, – приказал Шелест. – Все правильно – прожжен папиросой. Вот видите – и нашли мы ваш костюм. И даже очень быстро. – Он с нескрываемой насмешкой посмотрел задержанному в лицо. Тот сразу обмяк и сидел растерянный, тяжело дыша.
– А вот и служебное удостоверение Яна Войцеховского, оно было у человека, посланного на паровоз вместо вас. Кстати, польский железнодорожник Войцеховский к нам не приезжал, он находится в больнице вот уже больше месяца. А этот документ был у него похищен.
– Кто вы и зачем пробрались на советскую территорию? Отвечайте, – приказал майор Спорышев.
После продолжительной паузы задержанный хрипло сказал:
– Вам удалось сцапать меня… Но я не буду давать показаний.
– Посмотрим, – Спорышев приказал увести его.
С этой минуты для майора Спорышева настало поистине время испытаний: арестованный явно тянул, на каждом допросе послушно брал лист бумаги и не спеша, с никому не нужными подробностями описывал обстоятельства своего провала в Красногорске. Над такими «показаниями» он мог трудиться целый день. Спорышев мечтал о той минуте, когда сможет наконец предъявить ему обвинение не только в нелегальном переходе границы, но и в шпионской деятельности, но для этого приходилось ждать результатов расшифровки написанного особыми чернилами текста на носовом платке. Однако шифр упорно не поддавался, и его пришлось отправить специалистам в Москву.
Затем неожиданно в Москву пришлось препроводить и самого иностранного лазутчика. В предписании, полученном на сей счет из Центра, указывалось, что следствие поручено вести полковнику Соколову.
В начале июня погода установилась сухая, жаркая. За окном кабинета, над просторной площадью имени Дзержинского, с утра до позднего вечера висело солнце, раскаленное добела. Это было в то время, когда москвичи обычно мечтают о тенистой зелени загородных дач или о пляжах на берегу Черного моря. Но полковнику Соколову не до отдыха. Секретный код, примененный некой иностранной разведкой, был все-таки раскрыт, и текст, обнаруженный на платке, расшифрован. Послание адресовано Патрику Смиту. Это сразу же насторожило и Соколова, и начальника управления: они знали, Патрик Смит – крупный разведчик, пустяками не занимается. Тот факт, что задержанный пограничниками в Красногорске агент направлялся к нему, заставлял с особым вниманием отнестись ко всему этому делу. Содержание текста на платке было кратким:
«Дорог каждый час. Операцию форсируйте всеми средствами. Скунса использовать только для помощи пану Юлиану».
Дорог каждый час! Сейчас это в одинаковой мере относилось и к Соколову – враги спешат, их надо немедленно обезвредить. Но кто они? Где? Что это за операция?
Где-то пока беспрепятственно орудует враг по кличке «пан Юлиан», и из-за кордона в помощь ему направлен Скунс – лазутчик, которого схватили в Красногорске. Скунс, конечно, тоже кличка, и довольно мерзкая, – так называется зверек, который водится в Северной Америке. В просторечии зверька этого обычно именуют вонючкой. Все это Соколов помнил еще с юношеских лет, когда с увлечением перечитывал богато иллюстрированные тома «Жизнь животных» Брэма.
Какое же конкретно было задание у пана Юлиана и Скунса? И почему последнего направили не непосредственно к агенту Юлиану, а к Патрику Смиту? Совершенно ясно, что дело тут вовсе не в том, чтобы передать шифрованную инструкцию, ее-то Смит наверняка давно получил, а в чем-то ином. В чем же? Ответ на все эти вопросы мог дать доставленный из Красногорска Скунс, но тот продолжал упорно молчать. Однако теперь, после того как шифр был раскрыт, положение изменилось. Всесторонне продумав материалы дела, полковник позвонил по внутреннему телефону и велел привести Макарова-Войцеховского на допрос.
– Пора кончать, Скунс, – сухо сказал полковник, как только арестованный опустился на стул. Агент наклонил голову и принялся рассматривать свои ногти: видимо, он хотел собраться с мыслями. Соколов спокойно продолжал:
– Молчанием вы только усугубили ваше положение. Вы ошибочно полагали, что для нас важнее всего установить вашу личность, выяснить ваше имя, но для нас это сейчас не имеет первостепенного значения, тем более, что имен вы, наверное, столько переменили на своем веку… Вряд ли и сами помните теперь, как вас звали в детстве… Для нас было важнее получить доказательства того, что вы являетесь агентом иностранной, или, как вы в Красногорске иронизировали, империалистической разведки, и пробрались в нашу страну как шпион. Мы с самого начала понимали, что это так, и взывали к вашему благоразумию, но вы молчали, почему-то не захотели воспользоваться шансом, который у вас был.
– Был… – почти беззвучно прошептал человек у стола.
– Да, был… – Соколов сделал на последнем слове ударение. – Теперь такого шанса у вас нет, мы установили не только вашу принадлежности к иностранной разведке, но и задание, с которым вас перебросили на нашу территорию. Для того, чтобы предать вас суду, нам уже не обязательны ваши признания. Вот и все, что я хотел сообщить вам. До суда можете отдыхать в камере. – Полковник взялся за телефонную трубку.
Скунс явно нервничал, даже вскочил на ноги.
– Я буду давать показания, – хрипло произнес он.
Полковник с усмешкой посмотрел на него.
– Слушаю вас. Уточните задание, с которым вы посланы к нам.
– Я не знаю задания. Верьте, я говорю правду!
– Много же времени потребовалось вам для того, чтобы дать мне столь ценное показание.
– Но это так – клянусь вам!
– Клятвы ваши – товар не ходовой. Сначала клялись, что вы Макаров, потом клятвенно же уверяли, что вы – Ян Войцеховский, сейчас… Мы зря только теряем время. Даю вам последнюю возможность облегчить вашу участь… Скажите, когда и где вы должны были встретиться со Смитом, прежде чем отправиться к пану Юлиану?
Скунс бросил на полковника удивленный взгляд.
– Вы и это знаете… – прошептал он упавшим голосом.
– Как видите, знаем.
– Пятого числа этого месяца на станции метро «Красные ворота». Если бы пятого свидание почему-либо не состоялось, то на следующий день, в два часа, в музее в Останкино. Ко мне должен был кто-то подойти.
– От Патрика Смита?
– Да. Что последовало бы дальше, не знаю. Я получил приказ добраться до Москвы – и только.
– Сегодня седьмое июня. – Соколов с ненавистью посмотрел на шпиона: так вот почему тот молчал, он спасал от провала Смита или кого-то из его людей, поджидавших Скунса вчера в Останкино.
– Затем вас связали бы с резидентом разведки паном Юлианом?
– Да. Но я даже рад, что мне не пришлось с ним работать.
– Почему же?
– Пан Юлиан – страшный человек. В разведке о нем ходят легенды… Он может уничтожить, убить за малейший промах, особенно если почувствует, что подчиненный ему агент попал под подозрение. Пан Юлиан коварен и хитер. – В голосе Скунса слышались профессиональное восхищение резидентом и страх перед ним.
– Задание!
– О задании вам мог бы сказать только пан Юлиан, он старший, он и знает… Вам, полковник, придется сначала поймать его, а потом уж судить меня за соучастие в его преступлениях. – Скунс закрыл глаза и устало опустился на стул. – К сожалению, я не могу помочь вам, я не имею никакого представления о том, где находится Юлиан, – в Поволжье, на Урале, а может быть, в Донбассе или в Сибири.
– Поменьше нахальства, Скунс, – холодно сказал Соколов. – Что вы знаете о сфере деятельности резидента пана Юлиана? Я порекомендовал бы вам быть подальновиднее и поискреннее.
Скунс задумался.
– А почему бы и нет? – произнес он наконец. – Собственно говоря, вреда я вашей стране еще не принес, а пользу… Во всяком случае, прошу учесть мое стремление быть вам полезным… Я буду откровенен.
– Продолжайте, я вас слушаю.
Почти шепотом Скунс сказал:
– Юлиан работает на одном из ваших металлургических заводов. – И инстинктивно оглянулся – он трусил.
На металлургическом заводе! Вот она, наконец, ниточка, которой так не хватало следствию. Под какой же личиной он скрывается на заводе? Скунс решительно утверждал, что этого он не знает и что в лицо пана Юлиана никогда не видел. В этом ему можно было, пожалуй, поверить. Должно быть, правду сказал он и насчет местопребывания резидента. Осложнять свое незавидное положение ложью в этом вопросе шпион вряд ли рискнул бы, о своей голове он как-никак, беспокоился.
Соколов докладывал начальнику управления о ходе следствия. Генерал, склонив тронутую сединой голову над письменным столом, делал пометки в своем блокноте.
– Вы все-таки полагаете, что Скунс начал говорить правду? – спросил он наконец и откинулся в кресле.
Соколов осторожно ответил:
– Во всяком случае, его показания заслуживают внимания.
– Вы провели необходимую работу?
– Да. – Полковник снова открыл папку с бумагами. – Вот список наиболее важных заводов.
– И что же?
– Я познакомился с тем, какую продукцию выпускают эти заводы, какие специальные работы на них ведутся… Иностранная разведка много дала бы за то, чтобы получить сведения о некоторых из них…
– Но резидент пан Юлиан действует на одном заводе, – прервал генерал, – и мы должны найти его. Что вы предлагаете?
– Резиденту на заводе нужен помощник. К нему направили Скунса, он не дошел. Можно предполагать, что они пошлют нового агента.
После продолжительной паузы начальник управления сказал:
– Что же, думаю, вы правы. Иностранная разведка пронюхала о чем-то, что их весьма заинтересовало, и вот налицо шпионская операция. А раз к операции приступили, они будут ее продолжать. Однако вряд ли нового агента они пошлют через контрольно-пропускной пункт. Немедленно предупредите пограничников.
– Слушаюсь.
– Все материалы о заводах оставьте у меня, – приказал генерал и задумчиво продолжал – он, очевидно, хорошо замаскировался.
Соколов заметил:
– Скунс характеризует пана Юлиана как весьма опытного агента, не брезгующего никакими средствами.
– И нам теперь известно, что этот субъект активно действует. Надо найти его, – произнес генерал.
– Мы придем к нему по следам его нового помощника. – Казалось, Соколов был уверен в своих выводах.
– Возможно, возможно… – генерал недовольно поморщился. – Вы же понимаете, что только на этом мы не можем строить расчеты. К вечеру подготовьте ваши предложения.
– Слушаюсь, – полковник быстро вышел из кабинета начальника.
Прошло немало времени, но дело вперед не подвинулось. Показание Скунса повисло в воздухе – металлургических заводов в нашей стране великое множество и каждый из них, взятый в отдельности, мог представлять определенный интерес для иностранных разведок. На одном из них сидит лазутчик пан Юлиан. Но на каком именно, какой секрет норовит украсть, за кого себя выдает, как он выглядит, – ничего этого известно пока не было. Да и вообще утверждение Скунса могло быть просто выдумкой. Что касается Оглу и Чурилина, сопровождавших Мухина из-за кордона на советскую территорию, то выяснилось, что в возвращении одного из них на ту сторону наши пограничники не сомневались. Второму, видимо, удалось уйти незамеченным.
Степан Кныш поселился в небольшом городке, определенном для него иностранной разведкой, сообщил по радио о благополучном закреплении и стал ждать задания, с которым к нему кто-то должен прийти. Он уже начал думать, что о нем забыли, но полковник Соколов не сомневался: настанет час, в который враги «оживут». И он оказался прав. От Мухина пришло срочное донесение. Вчера кто-то позвонил ему на работу и посоветовал заглянуть в почтовый ящик на двери квартиры, в которой он проживал. Голос был незнакомый. Вечером, возвратившись с работы, Мухин обнаружил в ящике письмо без почтового штампа, написанное печатными буквами, из которого узнал: скоро к нему явится человек «оттуда», предъявит платок с золотой стрелой на синем фоне. Мухину приказывалось беспрекословно выполнять распоряжения новоявленного шефа.
Опять золотая стрела! Что это – случайность? А если это то, что полковник Соколов ожидал, – продолжение операции, ради которой пытались забросить к нам Скунса? Скорее всего, так оно и есть. Но при этом выходило, что Скунс сказал тогда не все: платок с изображением золотой стрелы на синем фоне был не только носителем шифра, но и паролем! Что же может в таком случае означать появление с этим же самым паролем нового агента? И какая тут может быть связь с паном Юлианом? Ведь поблизости от пункта, в котором проживает Мухин, никаких металлургических заводов нет, а значит, и пан Юлиан находится где-то в ином месте. Какая же связь между ним и новым человеком «оттуда»? Кроме того, если речь идет только о новом помощнике пана Юлиана, то почему в его распоряжение передают других агентов?
Что касается Мухина, то теперь Соколову было ясно, что в течение значительного времени вражеская разведка чего-то выжидала, и все это время он находился под наблюдением людей Смита.
Но главное сейчас заключалось в другом: является ли человек «оттуда» новым помощником пана Юлиана, присланным взамен Скунса? Значительное расстояние между местопребыванием Мухина и ближайшими к нему металлургическими заводами заставляло в этом предположении усомниться. Тут что-то было не то. Кто же придет к Мухину? И какое все это имеет отношение к операции Патрика Смита?
Время тянулось мучительно медленно. Однако ни на следующий день, ни через неделю к Мухину почему-то никто не пришел. Не появлялись вновь и посыльные от «дяди Сени».
Аэростат стремительно несло на восток. Темная бездна распростерлась внизу более чем на тридцать километров. В глубине ночного неба мерцали далекие звезды. Было страшно холодно. Воздушный шар все продолжал подниматься.
С помощью таких шаров американцы систематически исследуют «струйные течения», вихревые потоки воздуха на большой высоте. Вихревые потоки имеют иногда ширину до тысячи километров, скорость ветра достигает порой шестисот километров в час. «Струйные течения» в верхних слоях атмосферы идут с запада на восток, что и наводит американских разведчиков на соблазнительную мысль – использовать их в своих целях. Вот и этот летящий на восток аэростат был поднят в воздух с горного плато в Баварии. Однако на этот раз кроме различной аппаратуры к аэростату прикреплена герметически закрытая кабина с облаченным в меха человеком в ней.
В полной темноте аэростат быстро приближался к советской границе. Пассажир настороженно смотрел вниз, на скрытую ночной темнотой и сплошной облачностью землю, и, казалось, снова слышал голос Патрика Смита. Смит заранее остановил на нем свой выбор. В случае провала Скунса именно он должен был отправиться в помощь пану Юлиану. Скунс не прошел дальше Красногорска, таким образом, наступила очередь Крысюка.
Поскольку сумма вознаграждения обещана большая, Крысюк не возражал. Крысюку сообщили пароль, явки. Предстояло совершить путешествие по воздуху. Что же, и эта затея Смита Крысюку понравилась: высоты он не боялся, а аэростат имел огромное преимущество перед другими способами преодоления советской границы, способами, чреватыми опасностью попасть в руки пограничников. Путешествовать на аэростате шпиону было безопаснее, чем на самолете: он может подняться на высоту, недосягаемую пока что даже для лучших истребителей; полет шара бесшумен, а почти полное отсутствие на нем металлических предметов позволяет лететь в заданном направлении не обнаруженным локационными установками.
Крысюк сидел согнувшись. За высокими бортами кабины бушевал ледяной вихрь. Холод стратосферы – вот то, чего раньше Крысюк не принимал в расчет и что он теперь почувствовал на себе. Но сейчас об этом думать было уже поздно – чудовищной силы ураган увлекал его все дальше на восток. Аэростат бросало вниз и вверх, Крысюку иногда казалось, что герметическая кабина с ним вот-вот оторвется и он упадет в бездонную пучину… Однако в этом движении аэростата вместе с вихрем и заключались залог успеха и спасение Крысюка.
Время шло. Крысюк посмотрел на светящийся циферблат часов: советская граница осталась уже позади. Он старался представить, что его ожидает там, внизу.
Прошло несколько часов полета, – в действие снова вступила автоматика: аэростат пошел на снижение. И было самое время, скоро начнет светать.
Земля стремительно приближалась. Небольшая река, лес, поле…
Крысюк внимательно следил за приборами. Вот осталось 200 метров, 100, 50, 20… Пора! Он открыл люк кабины и с силой выбросил за борт якорь. Канат натянулся, и аэростат затрепетал на месте.
Крысюк спешил, он понимал, что дорога каждая минута, – скоро рассвет, его могут обнаружить. Чемодан и рюкзак со снаряжением были осторожно опущены с помощью веревки на землю, после чего Крысюк сбросил с себя меховую одежду и остался в форме офицера Советской армии. Затем он быстро спустился на покрытую высокой травой полянку и сильным ударом ножа перерубил канат. Огромный корпус воздушного шара вздрогнул и, набирая высоту, пошел на восток, – теперь он уходил в свободный полет.
А через четверть часа Крысюк вышел из леса на проселочную дорогу. На перекрестке он постоял в раздумье, сверился с картой и компасом и уверенно зашагал к линии железной дороги, которая должна проходить примерно в десяти километрах от этого места. Он очень спешил. Груз, состоявший из шпионского снаряжения и оружия, давал себя чувствовать.
Крысюк шел проселком, тянувшимся через мелколесье. Скоро на востоке заалел горизонт, кусты лозняка и молодые березы стояли, обильно покрытые ночной влагой, будто инеем. Сильная роса кое-где уже поднималась легким предутренним туманом. Пернатая живность разноголосым пением встречала наступающий день.
Позади затарахтела повозка. Крысюк сошел на обочину дороги. Седенький, древний старик правил довольно резвым жеребцом.
– Что же это вы пешком, товарищ офицер? – старичок остановил лошадь.
Надо было выкручиваться. Крысюк широко улыбнулся.
– Ничего, дедушка… На побывке я… Гостил тут, у друзей, да вот, вишь, не дал председатель колхоза коня – капризный у них там председатель-то…
– Значит, с Крылатовки идете: у них председатель шибко с норовом, – старик укоризненно покачал головой.
– С Крылатовки, точно, – охотно подтвердил Крысюк: это селение значилось на имевшейся у него карте.
Старик оказался человеком добрым и бесхитростным… Он ехал встречать внука-студента из города. На станцию Крысюк въехал на его повозке.
Эту станцию Крысюк покинул с первым же поездом: для него не имело значения, куда именно ехать, главное – как можно скорее и подальше убраться из этих мест, где аэростат, чего доброго, могли и заметить или, еще хуже, захватить, тогда его, Крысюка, будут искать, о нем будут расспрашивать, поинтересуются и тем, кто и каким образом появился на станции, допросят словоохотливого старичка, «подбросившего» его к железной дороге…
Припрятав в надежном месте снаряжение, Крысюк появился в Сосновске. Теперь он был уже не в форме старшего лейтенанта, а в поношенном коричневом костюме. На почте его ждало письмо до востребования. Крысюк предъявил паспорт на имя Игоря Васильевича Блистанова и получил его. Автор письма не рассчитывал на скорое прибытие Крысюка – он писал впрок, так сказать, на всякий случай. Крысюк довольно ухмыльнулся, он всегда чувствовал себя спокойнее, зная, что о его пребывании где-либо хотя бы временно не знают даже свои. Решил немного отдохнуть и выждать. Изучил на вокзале расписание поездов, явился затем в гостиницу и, предъявив командировочное удостоверение, выданное облпотребсоюзом города Чебоксары старшему инспектору Блистанову, получил отдельную комнату. Теперь до вечера можно было отдыхать, без помех обдумывая создавшуюся ситуацию.
Вечером тайком Крысюк подобрался к домику, в котором проживал монтер городской электростанции Мухин. У того была какая-то девушка. Через некоторое время она уехала на велосипеде. Провожая гостью, Мухин вышел на улицу и при этом дважды прошел так близко от притаившегося в густой тени деревьев Крысюка, что тот слышал его дыхание.
Затаившись, Крысюк размышлял… Вот он – тихий угол. Здесь ему помогут, введут в курс местной жизни, а главное – по рации немедленно свяжут с разведывательным центром. Он благополучно прибыл, и, хотят они того или нет, а доллары на его текущий счет им придется перевести, как условлено в контракте…
И все же Крысюк не пошел к Мухину. Свойственное зверю чутье удержало его: нет, он не знал, каким стал агент Смита Степан Кныш за время нахождения в этой стране, и не спешил доверить ему свою жизнь. Что-то удержало его. Что? Он сам пытался разобраться в этом. Может, девушка? Что общего у Мухина с ней? Связь, дружба? А если настоящая любовь? Сам Крысюк не испытал такого чувства, но от других не раз слышал: на влюбившегося агента полагаться опасно.
Крысюк вернулся в гостиницу, отправил кому-то письмо до востребования и в ту же ночь покинул Сосновск.
Задержание Скунса в Красногорске сразу же поставило перед работниками органов государственной безопасности крайне неотложную задачу – установить, кто такая пани Ядвига, у которой тот был на явке. Но найти хозяйку явочной квартиры пока никак не удавалось. Скунс клятвенно заверял – и, безусловно, лгал, что не может припомнить адреса или местоположения дома, в котором он нашел в Красногорске пристанище. Сигизмунд Васюкевич оказался исключительно недалеким, он и в самом деле, при всем его желании, ничем не мог помочь чекистам… Его встретила женщина и куда-то долго вела… А может, и не долго вовсе, а так ему показалось, он же спешил, нервничал, боялся, а в таком состоянии, как известно, минуту за час принять можно. Васюкевич не смог даже толком дать описание внешности встретившей его женщины: не то она молодая, не то пожилая, не то русоволосая, не то блондинка, – кто ее знает… С Васюкевичем побились некоторое время и отпустили на родину, в Польскую республику.
Агент иностранной разведки, проникший на один из наших заводов, пока что никак себя не проявлял. Однако и генерал Тарханов, и полковник Соколов отлично понимали, что затишье означало лишь одно: засланный на нашу территорию враг притаился для того, чтобы затем в полной тайне завершить задание пославшей его разведки.
Безграничная любовь к родине, к своему народу, сознание долга, хладнокровие, целеустремленность, терпение – вот те качества, без которых нет подлинного чекиста. Тарханов, Соколов и их люди обладали этими качествами в полной мере. Они не бездействовали в ожидании, пока враг сам обнаружит себя, упорно искали его. Они внимательно изучили, чем могли заинтересовать иностранную разведку наши важнейшие предприятия, тщательно продумали и приняли меры к охране ряда объектов по специальному списку. В управлении генерала Тарханова скрупулезно рассматривались любые сведения, которые так или иначе могли иметь отношение к операции Патрика Смита.
И вот наконец поступило новое сообщение от Мухина – он доносил о двух кодированных радиограммах: одну он принял для «дяди Сени», другую – передал в разведцентр от его имени. Личного контакта с Мухиным агент Патрика Смита пока не установил: первую шифровку радист оставил на указанном ему месте, в тайнике. Когда и кем она оттуда была взята – узнать, к сожалению, не удалось. А с шифровкой для разведцентра дело обстояла так – мужской голос по телефону и на этот раз предложил ему заглянуть в почтовый ящик. Там Кныш обнаружил шифровку и написанное на машинке распоряжение немедленно передать ее на известной ему волне.
Надо откровенно признать, Тарханов и Соколов основательно понервничали, пока специалисты бились над расшифровкой текста обоих посланий. Они боялись потерять драгоценное время. Ведь трудно было бы предположить, что человека, именно для связи переброшенного из-за границы, замаскированного и старательно оберегаемого, вдруг ни с того ни с сего побеспокоили по пустякам. Предчувствия не обманули. Содержание радиограмм оказалось важным. В первой сообщалось о том, что агент почему-то не перешел советскую границу в указанном ему пункте и не был на явке у пани Ядвиги. Резидента спрашивали, своевременно ли были агенту-связнику вручены интересующие разведку материалы. В ответной радиограмме чувствовалось явное беспокойство: «Аист» лично вручил связнику разведданные, и тот просил передать, что если не удастся почему-либо уйти за кордон там, где приказано, он постарается воспользоваться вторым вариантом. Но сумеет ли он осуществить свой замысел? Резидент просил немедленно проверить это, ведь при связнике – важные документы, и попадись они в руки чекистов – может быть сорвана вся операция.
Опять какой-то ребус, уравнение со многими неизвестными. Но Соколов и Тарханов обязаны в этой головоломке разобраться.
Поскольку снова всплыло имя Ядвиги, можно было предположить: речь идет все о той же операции, которой занимаются Патрик Смит и его резидент пан Юлиан. Теперь было ясно и другое – операция эта проводится разведкой в том районе, куда заблаговременно заброшен Кныш-Мухин. Что же это за операция? И другой вопрос: кто такой в действительности пан Юлиан? Вопросов возникало много. Но было известно, что до сих пор Патрик Смит занимался главным образом «космическими» делами, однако в районе, где иностранная разведка поселила Мухина и где, по-видимому, действует «дядя Сеня», нет ничего, имеющего хотя бы отдаленное отношение к космосу.
В своих показаниях Скунс утверждал, что направлялся к резиденту разведки по кличке пан Юлиан и что тот притаился на металлургическом заводе. Полковник Соколов установил – в районе, откуда в разведцентр послана шифровка, находится завод «Красный Октябрь», которому до сих пор полковник особого значения не придавал – предприятие сравнительно небольшое и ничем не примечательное. Но теперь положение могло измениться – может быть, именно на этом заводе и засел иностранный лазутчик. Да, но завод-то ничем не выделяется и к космосу не имеет никакого отношения! Снова пришлось приняться за изучение «Красного Октября»: что на нем могло привлечь к себе внимание шпионов? По мнению генерала Тарханова, интерес для Смита могла представлять главным образом работа инженера Шаврова, далекая от завершения, однако весьма важная по замыслу. О том, чем занимается инженер Шавров, полковник Соколов давно знал, но как занятию чисто теоретическому, особого значения не придавал.
И генерал Тарханов и полковник Соколов отлично понимали: если уж проведение операции поручено возглавить Патрику Смиту, значит, в зарубежной разведке придается ей первостепенное значение.
Поэтому перекладывать борьбу с опытными врагами на плечи местных органов государственной безопасности они поостереглись. Посылка туда оперативного работника из Центра тоже представлялась известным риском– приезд такого человека мог обратить на себя внимание агента Смита, насторожить его и усложнить или провалить все дело.
После обстоятельного обсуждения этого вопроса на оперативном совещании начальник управления принял решение: ехать на «Красный Октябрь» придется лично полковнику Соколову, посмотреть, разобраться в обстановке… Над тем, как ехать, следовало подумать дополнительно, пока было ясно лишь одно – придется прибегнуть к какой-то маскировке, абсолютно необходимой для успеха дела. И продумать ее надлежало со всей тщательностью. Предстояла схватка с врагом хитрым, коварным и… невидимым. В этих условиях действовать надо «не числом, а умением», вот почему генерал Тарханов остановил свой выбор на полковнике Соколове, имевшем богатый опыт работы в КГБ, человеке умном, проницательном, мужественном. А пока в управлении будут разрабатывать во всех деталях план посещения им завода, Соколову необходимо съездить в Красногорск, повидаться со Спорышевым и начальником контрольно-пропускного пункта подполковником Шелестом, обстоятельно побеседовать с ними, выяснить кое-какие детали по делу, проинструктировать их.
Он выехал скорым поездом, идущим в сторону границы, одетый в штатское. В купе был один. Курил и размышлял о предстоящем деле. С неожиданной досадой подумал о том, что если бы не постоянные происки иностранной разведки, ушел бы он давно «в гражданку» и стал бы преподавать студентам свой любимый предмет – историю, недаром же он в свое время окончил исторический факультет, получил степень кандидата наук. Однако жизнь сложилась иначе – и в мирное время приходится отбивать атаки врагов, атаки неожиданные и опасные. Чего, собственно, добиваются они, господа с Запада? К чему стремятся? Им нужна новая война, господство над миром. Об этом кричат не только недобитые гитлеровцы в ФРГ, но и фашисты в Америке. Много миллионов человеческих жизней унесла прошлая война, а новая, только она начнись – опустошит планету ядерными взрывами, невиданной силы атомной радиацией; не будет при ней ни фронта, ни тыла, и адские силы истребления всего живого на земле трудно уже будет остановить.
Соколов посмотрел в окно. Там, еле различимые в ночной темноте, виднелись уснувшие селения, поля, а горизонт, казалось, придвинулся к самому оконному стеклу…
Новая – атомная, ракетная и термоядерная война… Опаленная чудовищным огнем безжизненная земля. Устремив в темноту остановившийся взор, полковник в волнении шептал стихотворение поэта из уничтоженной американцами Хиросимы – «Песок шестого августа». Он по-своему любил это мрачное произведение случайно оставшегося в живых японца, этот трагический гимн праху людей, превращенных в песок взрывом атомной бомбы. И сейчас, в минуты раздумий, он с затаенным гневом повторял:
Те, кто мечтают о безраздельном господстве над всем земным шаром, хотели бы в прах и тлен превратить нашу советскую землю. Это известно всем, но значительно меньше знают о другом… Задолго до того, как напасть на какую-либо страну, в нее засылают шпионов, убийц, диверсантов. Так делал Бисмарк, готовясь к вторжению во Францию, Наполеон – в Германию, кайзер – в Россию, Гитлер – на территории многих стран, особенно в Советский Союз… У американских разведывательных органов «работы» по горло: шпионаж на земле и в воздухе, лживая пропаганда, печатная и по радио дезинформация и клевета – все пущено в ход. На незримом фронте, ни на минуту не прекращаясь, идет война не на жизнь, а на смерть, и он, полковник Соколов, – солдат этого фронта.
Поезд стремительно мчался на запад. Было уже поздно. Полковник Соколов выключил в купе свет и лег спать. И последнее, о чем он сейчас подумал: как приятно встретиться со старым другом, Мишей Шелестом, вместе с которым когда-то отбивали нападение гитлеровских банд на границе. Были с ними тогда испытанные боевые друзья Егор Брянцев и Ефрем Ельшин, только те погибли смертью храбрых, отдали свои жизни за Родину возле самого Красногорска в первые же дни войны, а вот Соколов с Шелестом как-то уцелели и прошли с нашей армией с запада на восток при отступлении, и с востока на запад при наступлении, когда громили и уничтожали гитлеровцев, гнали их до Берлина. Хорошие были парни Брянцев и Ельшин, жаль – не увидели победы.
Поздняя осень давала себя знать: пронизывающая сырость поднималась от мокрой земли; влажный воздух тяжелыми каплями оседал на лицах; сизый, как дым, туман струился меж кустарников, не спеша поднимался к низкому мутному небу. От Буга набегали порывы холодного ветра.
Подполковник Шелест озабоченно взглянул на свою спутницу… Часа два назад они уже проходили как раз этими местами, тогда он смалодушествовал и увел ее прочь. Показывал обожженные артиллерийским огнем стены крепости, рассказывал, кто и где отбивался от окруживших цитадель гитлеровских войск, сводил ее в музей обороны крепости, показал реликвии… Знал, что ведет себя глупо, и все же не мог иначе – дочь Егора Брянцева приехала неожиданно сегодня утром и сразу же потащила его сюда. Вот она идет рядом с ним, стройная русоволосая девушка с невероятно голубыми глазами на бледном лице и строго сжатыми губами. Шелест даже не мог себе представить, что у Егора такая взрослая и к тому же такая красивая дочь… Он привык думать о погибших товарищах как о живых, привык, несмотря на прошедшие годы, чувствовать их рядом с собой, и только сегодня неожиданно понял, что, в сущности, этого мало, очень мало. Вечные дела по службе, долгие годы на Курилах – все некогда, а где-то шла жизнь вот этой девушки, дочки Егора Брянцева, и ему все недосуг было поинтересоваться, как она шла, эта жизнь, счастливо ли складывалась. Знал: был у Егора еще и сын, но где он, и кем стал, – о том ему неизвестно. Слышал – живут у близких родственников, и успокоился. А теперь вот стыдно перед этой уже взрослой девушкой. А главное, не хватило у него сегодня душевных сил привести ее туда, где погиб отец, и сказать: «Вот здесь». Он понимал, что произнести эти слова придется, и все мучился, как бы причинить ими поменьше боли ей, Егоровой дочке. Сквозь сырой туман и наползающую синь с реки он еще долго водил бы ее вокруг да около, но она круто повернулась и направилась туда, где виднелись обвалившиеся, заросшие высокой травой окопы. И он понял – иного выхода нет. Ссутулившись, повел к одному из них, обмелевшему и заброшенному, как и все другие. Девушка шла следом, все медленнее. Шелест молча обернулся: расширенными глазами она смотрела туда, вперед, и скорбно поднятые густые черные брови еще сильнее оттеняли мертвенную бледность ее лица. Он нахмурился и, шагнув на бруствер окопа, хрипло сказал:
– Здесь…
– Отец…
Она опустилась на колени и погладила тяжелую от влаги, холодную землю. Слезы беззвучно падали на дно окопа, туда, где, не думая ни о жизни своей, ни о смерти, лежал когда-то ее отец, командир-пограничник Егор Брянцев и отстреливался от немцев, где он сложил голову, защищая Родину, близких и ее – свою дочь.
– Аня… – Шелест хотел сказать что-то в утешение, но понял, что слова сейчас не нужны; тяжело ступая, ушел в сторону: пусть поплачет, легче станет. На сердце у него было скверно.
Прошло много времени, а она все не поднималась с колен. Шелест тихо приблизился, тронул девушку за плечо.
– Вы ведь тоже были здесь? – произнесла она каким-то чужим, посуровевшим голосом, и Шелест понял: она хочет услышать от него о том, как это произошло. Осторожно поднял ее, заговорил:
– Оттуда, из-за реки, беспрерывно била по заставе фашистская артиллерия. На пограничников обрушили фугасные бомбы с самолетов, нас обстреливали из всех видов оружия – гитлеровцы стремились подойти к крепости с этой стороны, а мы мешали. Когда в помещении заставы находиться было уже невозможно, бойцы отошли сюда, взорвали за собой мост и встали здесь насмерть… Смерть тогда тут кругом была, – Шелест широко, с отчаянием взмахнул рукой. – Гибли пограничники, но не сдавались. Меня ранило, опомнился уже в цитадели, товарищи туда «эвакуировали», а через несколько часов с оружием в руках с боем пробивалась наша группа на восток, к своим… – Шелест закашлялся, выговорил хрипло: – А отец твой… из этого самого окопа отбивался до последнего патрона… Тяжело раненного, схватили его гитлеровцы и расстреляли вот тут, где мы сейчас стоим.
Она с тоской посмотрела вокруг. Справа возвышались остатки земляных укреплений старой крепости, внешние обводы, слева местность понижалась к реке, скрытой отсюда поросшими травой невысокими холмами; позади, вдалеке, еле различался город с серой лентой грунтовой дороги, с тремя ветлами на повороте. А еще ближе, у края тропинки, – столбик с прикрепленной к нему дощечкой, на которой большими буквами выведено: «Пограничная зона. Вход без специального разрешения воспрещен».
Будто про себя, Аня шепнула:
– Тяжело раненного – добили… Звери!
Шелест сурово произнес:
– Ты должна гордиться своим отцом – он погиб, но не отступил.
– Горжусь… Но мне так тяжело, так тяжело, Михаил Емельянович! – слезы залили ее лицо, погасили блеск глаз.
Подполковник сказал:
– Памятник отцу твоему и его товарищам готовим, обелиск. Вот тут, на месте их смерти, и поставим.
– Спасибо вам, Михаил Емельянович.
– Мне-то за что ж спасибо? Народ так решил. Вот и Ваня Соколов, старый друг твоего отца… Слышала о таком?
– Соколов Иван Иванович, историк, как же, знаю, у меня и фотография есть, в альбоме, вместе с папой снят.
– Историк! Был историк, да давно весь вышел, – усмехнулся Шелест. – Соколов нынче полковник, отделом в Комитете государственной безопасности командует. Так вот, говорю, и он – как только приехал, прямо сюда.
– Разве Иван Иванович в Красногорске?
– Несколько дней уже, в командировку приехал. Я тебя с ним сегодня же познакомлю. Может, вместе с ним и поедешь обратно…
Аня промолчала, с напряжением всматривалась в приметы местности, точно на всю жизнь хотела запечатлеть их в своей памяти. Сквозь слезы, с тоской и будто удивляясь, сказала:
– Смотрю вокруг: луга, перелески, рядом – чистая широкая река…
Шелест сурово перебил:
– А река-то эта не так давно была красной от крови наших, советских людей.
– Это ужасно, – содрогнувшись, будто от озноба, продолжала Аня. – Сейчас здесь так спокойно… Почти невозможно представить себе, что произошло тут в те страшные дни… когда мой отец был еще жив, когда он лежал вот в этом окопе и понимал: спасения ждать неоткуда, жить осталось совсем немного. Ведь он понимал это?
– Понимал, – глуховато подтвердил Шелест. – Егор понимал другое: стоять надо насмерть и как можно больше убить фашистов. Все мы тогда думали только так.
Аня с необычной для нее жалостливостью выговорила:
– Наверное, вспоминал и о нас с мамой, он любил нас…
– А с мамой что? – уже догадываясь, спросил подполковник.
– Ее убили на моих глазах.
– Немцы?
– Нет. Бандит Крысюк.
– Как это случилось? – Шелест запоздало пожалел, что завел разговор о ее матери.
– В июне сорок первого отец отправил нас к знакомым на Западную Украину…
– Помню. И Ефрем Ельшин своих куда-то отправил, жену с сыном.
– Ельшины уехали на Волгу, а потом в Сибирь, – устало пояснила Аня, – а мы – на Западную Украину, поселились в двух шагах от границы. А через две недели – война, гитлеровцы оккупировали наш район, и началось такое… Многие ушли от грабежей и насилий в лес, в партизанский отряд Ржавского. Потом случилась беда – предал Ржавского его брат – Крысюк.
– Брат? – переспросил Шелест.
– Да, сводный брат. Молодой парень. Сначала-то он тоже был с партизанами, только недолго. Ночью как-то пришел в село, к своей дивчине, – немцы и схватили его. Крысюк не выдержал, все, что знал, – рассказал, стал изменником Родины. Он же и помог немцам расправиться с Ржавским – подстроил ему ловушку. Ну а после того окончательно продался немцам, сделали они его начальником полиции нашего района. В виде особого доверия гестаповцев допросы Ржавского вел лично Крысюк, он же сам и повесил его.
– Какая сволочь! – с ненавистью бросил подполковник.
– Кто-то донес Крысюку, что в селе скрывается жена командира Красной армии, и ночью он со своей бандой налетел… Меня люди успели спрятать, а маму он захватил… Так и осталось навсегда перед моими глазами то, что я видела в ту страшную ночь: у порога, в луже крови, – моя мать, а над ней с револьвером в руке Крысюк – зверского вида, пьяный.
– Гадина! – сказал сквозь зубы подполковник. – Рассчитались с ним партизаны?…
– Не успели. В сорок втором сбежал куда-то и как в воду канул.
– Ну, коли не сдох от партизанской пули, где-нибудь на помойке у американцев околачивается тот Крысюк, – с тихой яростью заметил Шелест и взглянул на девушку…
Стало быть, малышкой росла Аня у тех простых и честных советских людей, что спасли и приютили ее в украинском селе, и лишь после того, как прогнала Советская армия со своей священной земли гитлеровскую нечисть, попала в семью дяди своего, Василия Фомича – старшего брата отца. Но ведь у офицера Егора Брянцева был еще сын, с ним-то что сталось? Помнится, его до войны отправили то ли в пионерский лагерь куда-то, то ли к родственникам. Как можно мягче Шелест осведомился об этом. И снова запоздало пожалел.
Василий Фомич Брянцев как родного сына воспитал племянника, дал ему образование, но немного больше года назад случилось несчастье: во время командировки, где-то в тайге, напали на молодого инженера сбежавшие из мест заключения уголовники… Сын Ефрема Ельшина – Виталий, вместе с которым он работал на Дальнем Востоке, рискуя жизнью, спас тогда друга. Однако тот вскоре умер от ран. Виталий Ельшин после этого случая оставил Дальний Восток, перевелся работать на завод, где директором Василий Фомич Брянцев. Много раз пыталась Аня расспрашивать его о подробностях нападения на ее брата в тайге, о том, как он, Виталий, вступился за него, отбил, на себе тащил в нанайское стойбище… Но Ельшин не любит говорить об этом, он без содрогания не может вспоминать о случившемся в глуши охотской тайги.
Незаметно для Ани Шелест увел ее от «Егорова окопа», пообещав еще не раз вместе с ней прийти сюда. Спросил, что за человек молодой Ельшин. Аня коротко сказала:
– Инженер-металлург, знающий, старательный.
– А как человек? – допытывался Шелест.
Она пожала плечами, вынула из сумочки небольшую фотокарточку, протянула ее подполковнику. С фото смотрел ничем не примечательный блондинистый парень, худощавый, с чуть прищуренными строгими глазами.
– Гм… – Шелест неопределенно пожевал губами. – Вы с ним друзья?
От него не ускользнуло смущение девушки. Будто оправдываясь, она сказала:
– Он – единственное, что у меня осталось на память о моей семье… Он рисковал жизнью, спасая моего брата… Да и у него никого здесь нет.
– А мать? – спросил подполковник.
– Она осталась где-то на Дальнем Востоке.
Щелест спросил прямо:
– Он вас любит, да?
Она нагнула красивую голову, отвернула от него не просохшее еще от слез лицо, тихо, сдержанно ответила:
– Да, он меня любит.
– А вы его? – Шелест сам не понимал, как это у него вырвалось, получилось не очень тактично.
Аня задумалась и неуверенно шепнула:
– Я тоже.
Однако ни гордости, ни душевного чувства в ее словах он не заметил. Ей, видимо, просто льстит, что в нее влюблен этот парень, способный инженер. С неуклюжей шутливостью Шелест попросил:
– Не забудь пригласить на свадьбу.
Она испуганно качнула головой:
– Свадьба? Да, да, Виталий так настаивает…
Вечером подошел длинный товарный состав. Начальник станции просил Шелеста учесть его просьбу – поезд со срочным грузом должен уйти за границу без задержки.
– А когда мы задерживали? – недовольно проворчал начальник контрольно-пропускного пункта и наказал своим офицерам с особым вниманием произвести досмотр платформ, вагонов, груза, – вспомнил просьбу полковника Соколова.
Хвост состава уходил далеко от вокзала, в кромешную темноту позднего вечера. С беззвездного неба беспрерывно моросил дождь. Наряды пограничников под командой капитанов Клюева и Крапоткина проводили проверку, как всегда, аккуратно и быстро. Ничего подозрительного в товарных вагонах обнаружено не было. Часть состава представляла собой серию открытых тяжелых платформ, доверху нагруженных рудой. Пограничникам пришлось вооружиться щупами. Все как будто в порядке. Состав можно было, пожалуй, отправлять, тем более железнодорожное начальство ходило поблизости и умоляло не задерживать, – поезд и без того пришел с опозданием. Капитан Крапоткин, чернявый, худой, погладил усы, подумал и приказал пограничнику со служебно-розыскной собакой Балетом обойти вокруг поезда. Сначала собака бежала спокойно. По мере того как приближались к хвосту состава, становилась все беспокойнее, наконец у одной из платформ с рудой остановилась, понюхала воздух и, повизгивая, забегала взад и вперед. Капитан Крапоткин выхватил у одного из солдат щуп и занялся проверкой сам. Скоро щуп на что-то наткнулся. Теперь было ясно – под рудой оборудован тайник. Судя по реакции собаки, там прятался человек.
Несколько пограничников лопатами раскапывали руду. Тайник был устроен из досок и кусков фанеры. Нарушитель не стал дожидаться, когда с верхней доски уберут последний ком руды: он стремительно поднялся и прыгнул к краю платформы.
– Руки вверх! – скомандовал капитан Крапоткин.
Нарушитель – среднего роста, щуплый мужчина с искаженной злобой физиономией. Дула автоматов смотрели на него черными точками. Огромная овчарка с хриплым лаем рвалась с поводка у самых его ног.
Капитан Крапоткин повторил приказание. Злобную гримасу точно кто смахнул, на лице нарушителя вмиг появилось выражение растерянности и угодливости. С ненужной, подчеркнутой суетливостью он поднял руки и все тянул их вверх, как будто хотел что-то достать с близкого ночного неба. Не опуская рук, спрыгнул на землю. Оружия при нем не оказалось. Капитан Клюев сам осмотрел тайник и обнаружил в нем узелок с продуктами и книгу.
Капитан Крапоткин немедленно по телефону сообщил о нарушителе на КПП и получил распоряжение подполковника Шелеста без промедления доставить «трофей».
Когда в кабинет начальника контрольно-пропускного пункта ввели невзрачного вида мужичонку с крошечной головкой на длинной шее, там находились полковник Соколов и Аня Брянцева. Доложив о выполнении приказания, капитан Крапоткин положил на стол стопку бумаг и книгу.
– Что это? – спросил Шелест, придвигая находку к себе.
– Библия и выписка из книг религиозного содержания, – пряча в усы усмешку, пояснил Крапоткин. – Федор Иванович под рудой нашел. А вот и паспорт этого гражданина.
– Посмотрим… – Шелест принялся рассматривать документ. – Суздалев из Пермской области. Та-ак… Какие еще у вас документы имеются, гражданин?
– Никаких, – с испугом ответил задержанный.
Подполковник иронически посмотрел на него:
– Не запаслив. За границу пробираетесь, и без справочек? Как же так? Ведь там на слово не поверят.
Щупленький человек неожиданно закатил глаза, тоненьким голоском ханжески заголосил:
– Человек как создание Господа Бога нашего очищению подлежит и доверию душевному… В Священном Писании сказано…
– Не юродствуйте! – рассердился подполковник. – Кто вас послал, к кому? С каким заданием?
Человек испугался, замельтешил:
– Да что вы, товарищ начальник! Сектант я, субботник.
Шелест сурово прервал:
– А по мне, хоть сам воскресник, извольте отвечать на вопросы, гражданин Суздалев.
Суздалев захныкал:
– Мы исстари по скитам жили… Лес дремучий, уральский…
– И куда же это вы решили из леса дремучего уральского податься?
– Глаголют братья: «Сатана грядет, с огнем адским, с шумом и рыканьем…» В Евангелии сказано: «Идите смело и остановите врага».
Аня внимательно разглядывала задержанного. Обернулась к полковнику Соколову, с которым уже успела за этот день подружиться, шепнула:
– Юродивый какой-то… Его бы в психиатрическую лечебницу.
Соколов усмехнулся:
– Почему?.. Он вот говорил о скитах, а вы, поди, «На горах» и «В лесах» Мельникова-Печерского вспомнили?
Аня смущенно покраснела:
– Честное слово, вспомнила.
Шелест тем временем продолжал допрашивать нарушителя:
– Где и кто помог вам спрятаться в платформе с рудой, устроить тайник?
Но тот, будто и не слыша, продолжал дискантом:
– И воссияет свет братской любви над миром…
Полковник Соколов строго сказал ему:
– Довольно балаган разводить! Вас спрашивают: кто вы, где жили, чем занимались, кто и к кому послал вас?
Мужичонка остановил на нем умоляющий взгляд, снова захныкал:
– С детства на ноги болесть пала, потому немощен я, к движению не способен был. Всю жизнь в таежном селе, в глухомани, смысл Священного Писания постигал. Никого и ничего не знаю я…
Начальник КПП сурово прервал:
– Так и не скажете, кто помог вам спрятаться в руде? Может быть, тоже субботники? Не примечал их что-то в наших краях.
– Смысл Священного Писания постигал… – продолжал бормотать задержанный. – К движению не способен был…
Шелест с веселой насмешкой осведомился:
– Постигли, видать, смысл Священного Писания, и сразу задвигались? То из деревни ни ногой, а тут за тысячи километров маханули! И как только дорогу к нам нашли… Ну, рассказывайте все, как есть.
Нарушитель прибег к прежней увертке: поднял глаза к потолку, напевно тоненьким голоском заныл:
– Неверие проникло в сердца людей… в Евангелии сказано…
– Евангелие оставьте в покое и отвечайте по существу! – приказал Шелест, начиная сердиться.
Аня сказала Соколову шепотом:
– Ей-богу, он психически ненормален.
– Возможно, возможно, местному начальству виднее, – усмехнулся Соколов.
Нарушитель продолжал свое:
– За границей любимого отечества нашего мыслил я найти учеников себе, приверженцев секты.
– Да ну? – удивился Шелест. – А скажите-ка мне, как это вы собирались тех учеников себе вербовать, не зная иностранных языков, а?
Суздалев растерялся.
– Заранее ответа не придумали? – подполковник тихо рассмеялся.
– В Евангелии на сей счет, по-видимому, разъяснений нет, – улыбнулся Соколов.
Шелест опять обернулся к Суздалеву.
– Итак, по вашим словам, вы сектант-старовер, всю жизнь вашу безвыездно жили в глухой лесной деревушке, потом загорелись желанием направить на путь истинный кого-то по ту сторону границы и с этой целью пытались уйти за кордон. Так я вас понял?
– Истинно так, товарищ начальник.
– Суета мирская, смотрю, и вас заела, раб божий. Эдакий стиляга!
Суздалев с изумлением обозревал свое видавшее виды, измятое в тайнике, грязное пальтишко.
– Шутите, товарищ начальник, – проговорил он не очень уверенно.
– Ничуть. – Шелест приказал Крапоткину: – Проверьте.
– Слушаюсь! – Капитан, ловко просунув руку под пальто задержанного, резким движением потянул за «плечики» и подал их начальнику. – Почти и не были пришиты, товарищ подполковник.
Шелест вспорол материю, и на стол посыпались бумажки.
Потухшим голосом, выгадывая время, нарушитель будто декламировал:
– В Евангелии…
– Прекратить! – сурово приказал Шелест, и тот затих, настороженно исподлобья осматриваясь.
На некоторое время воцарилось молчание. Шелест бегло осматривал документы и передавал их полковнику Соколову.
– Все ясно. Вот и второй экземпляр паспорта.
Нарушитель решил переменить тактику.
– Что вам ясно? Что? – истерически завопил он. – В чем вы меня обвиняете?
– Помолчите, – оборвал его Шелест. – Что нам ясно? – Он зло прищурился. – Во всяком случае, ясно, что вы зря корчите из себя слабоумного. Ни в каких скитах вы не постились, в годы войны очутились в гитлеровской Германии…
– Я не служил в армии.
– В советской – возможно, но у немцев-то вы служили, из документов это понять нетрудно. Так-то, раб божий. Дальше, Урал вы приплели напрасно. И вы – не Суздалев, а Дергач, родом с Волыни. Кстати, вы здесь, у нас, уже второй раз, гражданин Дергач.
– Да? – Соколова все более заинтересовывал этот субъект.
Шелест пояснил:
– Год назад он проезжал через наш город под видом репатриированного.
– Вы ошибаетесь, – возразил Дергач. – Пальто это я купил на рынке.
– Когда?
– Всего неделю назад.
– Допустим. Но вот билет от Свердловска, где вы последнее время жили, до Калининграда.
– Я ничего не знаю!
– Возможно, возможно… Ведь пальто вы купили всего неделю назад. Но вот другой билет, уже от Калининграда к нам сюда, и он приобретен в кассе калининградского вокзала позднее. Как же он попал к вам, да еще оказался припрятан вместе с другими документами, от которых вы открещиваетесь?
– Не знаю, ничего я не знаю, – скороговоркой забормотал Дергач. – Зачем мне собирать какие-то старые билеты?
Шелест насмешливо передернул плечами:
– Это уж вам лучше знать, гражданин.
– В самом деле, зачем ему старый билет? – с недоумением обратилась Аня к полковнику Соколову.
– Ну, это объяснить просто, – улыбнулся полковник. – Дергач не явился на условленное свидание с кем-то в Калининграде или где-то в его окрестностях и боится быть обвиненным в невыполнении приказа своего хозяина… Он отлично знает, что за такие штучки по головке не погладят, наоборот, можно вовсе остаться без головы. Вот он и вынужден таскать этот использованный железнодорожный билет в качестве доказательства того, что в Калининграде он был, но выполнить приказ не имел возможности. За кордоном народ недоверчивый, этот билет Дергачу просто необходим.
Теперь Соколов был почти уверен, что в радиограмме разведцентра речь шла о Дергаче, который почему-то не явился на условленную встречу в районе Калининграда и вынужден был прибегнуть ко «второму варианту»– зарыться с чьей-то помощью в руду, надеясь таким образом улизнуть из Советского Союза. Соколов вспомнил о просьбе, по-видимому, пана Юлиана, тщательно проверить, не попал ли агент-связник в руки чекистов. Использованный железнодорожный билет от Свердловска до Калининграда помог Соколову понять многое.
– Значит, так: в Калининграде не удалось проскользнуть, решили попытать счастья у нас? – произнес Шелест, продолжая рассматривать обнаруженные документы. – Задание выполнили, надо возвращаться?
– Какое задание, товарищ начальник, нигде я не был…
– Ну, ну, перестаньте врать, да еще так неумно: у меня же в руках ваш липовый паспорт на имя Суздалева, а в нем черт знает сколько отметок о вашем проживании в различных городах. Тут и Ташкент, и Тбилиси, и Баку, и Иркутск… И все в разных концах страны. Эк вас носило! А еще плели здесь о лесах дремучих уральских… Та-ак, посмотрим, что в ней, – Шелест взял со стола отобранную у задержанного автоматическую ручку. – Э-э, да она у вас без чернил. – Он быстро вынул из ручки гуттаперчевый баллончик, посмотрел на свет электрической лампы. – Тут что-то есть. – Вскрыл баллончик и вынул из него микропленку. – Вот все и ясно – какие-то снимки, чертежи, цифры. – Повернулся к Крапоткину. – Еще раз произведите личный обыск и передайте в областной отдел госбезопасности, теперь пусть с ним там разговаривают.
– Слушаюсь, – козырнул капитан и приказал задержанному идти.
– Я все равно ничего не скажу, – крикнул Дергач новым для него, грубым и злобным голосом.
– Только без истерик! – прикрикнул Шелест. – Идите!
Уже с порога Дергач, задыхаясь от душившей его злобы, предупредил:
– Показаний давать не буду. Слова из меня не выжмете.
Дверь кабинета за ним захлопнулась. Соколов пристально из-под мохнатых бровей посмотрел на Аню, пошутил:
– Зря мы с вами Мельникова-Печерского вспомнили, а?
– Выходит, так. Второй раз вижу в лицо гнусного врага. Крысюк, и вот этот… Дергач. Михаил Емельянович, – обратилась она к Шелесту, – я, пожалуй, пойду к себе, отдохну.
– Правильно, поздно уже. Мы с полковником еще задержимся, а вам пора. Капитан Клюев, – приказал он, – проводите Анну Егоровну к моей машине.
– Слушаюсь, – и капитан Клюев с обычной для него доброй улыбкой повернулся к девушке.
Когда они вышли, Соколов озабоченно сказал:
– Дергача надо немедленно отправить в Москву, в распоряжение Комитета государственной безопасности, – насколько я понимаю, он-то мне и нужен.
– Выходит, ты мечтал об этой встрече? – удивился Шелест.
– Именно, мечтал; этот прохвост – ключ к важному делу, которым я давно занимаюсь.
– Ключ, говоришь? – усомнился Шелест.
– Думаю, что да. Ну, ты оставайся, а я пойду к начальнику областного управления, надо кое о чем условиться – ведь не сам же себя этот Дергач посадил в тайник, а поверх засыпал рудой, кто-то же помог ему в этом. До завтра, Миша. – Он крепко пожал приятелю руку и покинул помещение КПП.
На улице было темно. С деревьев падали холодные капли недавно прошумевшего дождя.
Он шел и думал… События последних нескольких часов создали совершенно новое положение. Предположение о том, что резидент иностранной разведки обосновался на заводе «Красный Октябрь», постепенно перешло в уверенность. Лесник Васюкевич, брат того парня, которого отсюда, из Красногорска, некая пани Ядвига пыталась под видом помощника польского машиниста Яна Войцеховского переправить за границу, много лет работал тоже в непосредственной близости от этого металлургического завода. Пани Ядвигу майор Спорышев до сих пор не нашел, что же касается старшего Васюкевича – сведения о нем не оставляли желать лучшего: честный человек, участник битвы под Сталинградом, имеет правительственные награды. Так что в отношении его сомнений не было. Важнее другое: нашелся кто-то, кого установить, к сожалению, районное отделение КГБ не сумело, кто «организовал» всю эту аферу с переправой младшего Васюкевича через советскую границу, чтобы таким образом сделать незаметным появление на нашей территории Скунса. Из этого факта вытекали по крайней мере три важных обстоятельства. Человек, сумевший убедить Сигизмунда Васюкевича в том, что иначе репатриироваться на родину он не сможет, связан с агентом иностранной разведки в Красногорске пани Ядвигой, ведь та лично встретила молодого поляка и отправила в дорогу. Проводилась вся эта операция специально для того, чтобы помочь Скунсу пробраться на нашу территорию. А известно, что Скунс шел к человеку Смита на заводе, пану Юлиану. Не справедливо ли предположить, что сам же пан Юлиан и организовал это дело, заморочив голову Васюкевичу-младшему? К сожалению, назвать имя того человека Васюкевич категорически отказался, опасаясь за жизнь своего старшего брата. Ну и затем, ясно, что человек, поддерживавший тесный контакт с домиком лесника – а молодой Васюкевич жил у своего брата, – должен, естественно, проживать где-то поблизости от этого домика, а стало быть, и неподалеку от завода «Красный Октябрь». Совокупность фактов не оставляла сомнений: человеком этим был именно резидент разведки на «Красном Октябре». Сегодняшняя встреча с Дергачом подтвердила не только это, но и другое, что в какой-то мере было неожиданным: пан Юлиан действовал активно и дело, которым он занимался, пользовалось исключительным вниманием Патрика Смита. Почему, какое оно имеет отношение к «космическим» проблемам – оставалось пока неясно. В основном все это было понятно полковнику Соколову еще до приезда в Красногорск. События сегодняшнего дня поставили его в несколько непредвиденное положение. Так, в Комитете было решено, что на «Красный Октябрь» отправится лично Соколов. Сегодня неожиданно выяснилось, во-первых, что с недавнего времени директором завода там работает Василий Фомич Брянцев, родной брат Егора, отца Ани, а в семье Брянцевых Ваню Соколова знали издавна. Правда, знали как специалиста-историка, преподавателя вуза, к тому же с ним давно не встречались, но все же… Затем – ничего не подозревавший Шелест сегодня представил его Ане Брянцевой не только как старого друга ее отца, но и как ответственного работника Комитета, как полковника КГБ, приехавшего в Красногорск в командировку. Откуда же Шелесту было знать, что этим он ставит Соколова в затруднительное положение? Однако теперь, когда Аня знает, кто он такой, надо что-то придумать. Что именно? А ехать на «Красный Октябрь» необходимо как можно скорее: никто не мог поручиться за то, что агент Смита в Красногорске не следил за Дергачом и не заметил, что того постигла неудача. А если это так, пан Юлиан будет об этом знать в ближайшее время и ускорит операцию на заводе. Рисковать нельзя – как можно скорее на «Красный Октябрь»! Как все-таки быть с Аней? Соколов твердо решил: раз уж скрыть от нее все он не может, остается одно – сделать ее своей помощницей. Завтра утром надо поговорить с ней.
Аня пробыла в Красногорске несколько дней. Посещение мест, где проходил фронт, окоп, в котором сражался и погиб ее отец, сердечное отношение к ней подполковника Шелеста и полковника Соколова, старых боевых товарищей отца, произвели на девушку неизгладимое впечатление. Запомнились ей и другие встречи, особенно с Дергачом. Зловещие эти встречи вселили неосознанную тревогу в сердце Ани: оказывается, в мире, ее окружающем, не так спокойно, как ей представлялось. Девушке неожиданно пришлось приобщиться к той самой тайной войне, о которой она слышала, но в которую не очень верилось. Как-то сама собой возникла внутренняя потребность быть строже, подтянутей. Беседа, которую имел с ней полковник Соколов, доверие, оказанное ей, закрепили состояние внутренней собранности Ани и сознание серьезности положения. Соколов, естественно, не посвящал ее в подробности шпионской операции, он просто сказал, что в связи с важным оперативным заданием должен посетить «Красный Октябрь», и откровенно поделился трудностями, возникшими при этом. Беседа приняла форму делового обмена мнениями. Аня предложила свой план: в Красногорске она его встретила случайно, он – научный работник, историк, возвращался из поездки за границу; у него сейчас творческий отпуск; как старого друга отца она пригласила его посетить ее и семью Василия Фомича Брянцева; он сначала отказался, но потом согласился в ближайшее время приехать. Так она скажет дома, подготовит его приезд на завод. Соколову план Ани понравился. Единственное, над чем ему пришлось подумать, – стоит ли раскрывать свое настоящее лицо, свое служебное положение Василию Фомичу. Аня считала это совершенно необходимым и, после размышлений, Соколов был вынужден с ней согласиться. Но условились, что с Брянцевым Соколов объяснится сам, когда приедет.
Дни выдались солнечные. Свежий ветер гнал над самой землей легкие паутинки. Чистые, в густой зелени улицы заводского поселка дышали покоем и счастьем. За высоким забором – территория «Красного Октября», обширные цехи, дворы, склады.
В лесу появились наконец грибы. После работы Аня хватала корзину и убегала в недалекую рощу. Убегала одна, она с детства привыкла к одиночеству, к тому же после возвращения с границы нужно было о многом подумать, многое понять, как-то осознать. Ни одним словом не намекнула она о возникшем у нее интересе к делу, ради которого Соколову необходимо приехать сюда, но мысль об этом деле не давала ей покоя… Раз уж полковник КГБ, начальник одного из отделов Комитета бросает все и едет на «Красный Октябрь», – стало быть, что-то серьезное. Полковник не хочет, чтобы кто-нибудь знал о том, что он чекист, и взял с нее твердое обещание никому не говорить об этом. Она, конечно, не скажет, но ведь это значит, что где-то поблизости враг, а она не знает, кто он, что делает. Больше того, она даже не чувствует его, и после встречи с «рабом божьим» там, на КПП, уже не удивляется этому – враг хитер. Она не удивляется своему неумению почуять чужого, лишь начинает немножечко презирать себя за чрезмерное простодушие, за доверчивость. В эти дни ей очень хотелось поговорить с кем-то, может, с Василием Фомичем или с Виталием, излить душу, но слово, данное полковнику, вынуждало к молчанию. А мысли, тревоги, сомнения требовали одиночества. Виталий никак не мог понять, что с нею происходит. Так было и сегодня, в воскресный день.
Дом директора завода напоминал дачу. Посетитель прежде всего попадал на обширную веранду, на противоположном конце которой – всегда открытая дверь в небольшой сад, а направо – двери в комнаты. Веранда, как обычно в летнее время, была чем-то средним между гостиной и домашним клубом. Вот уже часа два инженер Ельшин томился на диване, перелистывая «Огонек». Ельшин – еще молодой человек, в светло-сером костюме, с аккуратно повязанным галстуком. У него уверенные неторопливые движения человека, знающего себе цену. Время тянулось медленно, а Ани все не было, и ожидание ее наконец основательно наскучило Ельшину. Он почувствовал себя не очень удобно: ребусы разгаданы, кроссворды решил, журнал успел прочесть от корки до корки, а ее все не было. По веранде то и дело проходили Зинаида Савельевна, жена Василия Фомича, Анина тетка, с детства заменившая ей мать, домашняя работница Брянцевых – Степанида, лет шестидесяти, морщинистая, вечно брюзгливая, ее сынок Пашка-инвалид, длиннорукий верзила с застывшим в неподвижной гримасе уродливым лицом – результат контузии на фронте. Пашка-инвалид всегда молчит, он мало что понимает в окружающем его мире, лишь следуя наставлениям матери, упрямой и сварливой Степаниды, научился кое-что делать. Пашка по состоянию здоровья нигде не работает и находит утешение, помогая матери в доме Василия Фомича Брянцева. И вот все они нет-нет да и пройдут через веранду, бросая взгляд на инженера. Ельшину постепенно становится не по себе, он все чаще смотрит на часы, на кусочек улицы, видный с того места, на котором он расположился. Все же не выдержал, сказал с обиженным видом Зинаиде Савельевне:
– Скоро два, а ее нет. Ну разве же так можно? Как маленькая. Вы бы повлияли на нее, Зинаида Савельевна.
– Надоело скучать? – усмехнулась Зинаида Савельевна, полная, с бледным, иссеченным морщинами лицом, с густой проседью в волосах. – А ты б тоже – корзиночку в руки да в компании с Аней по грибы… Вот и некогда было бы скучать. Да разве тебя в лес затянешь? Тебе только по тротуарам передвигаться, – она с добродушной насмешкой окинула фигуру Ельшина.
– Образование дает манеры… э-э… так сказать, воспитанность, а она ведет себя как-то странно.
Зинаида Савельевна поправила:
– Образование дает человеку не манеры, а знания. А насчет твоих переживаний, Виталий, с ней самой поговори, я в эти ваши дела не вмешиваюсь. В Аню верю, она взрослая и серьезная девушка.
Ельшин сконфузился, забормотал:
– Да разве я что… Да я…
Забавляясь растерянным видом Ельшина, Зинаида Савельевна подняла трубку зазвонившего телефона:
– Ты, Василий? Скоро дома-то будешь? Десятый раз слышу… Хоть бы помылся с дороги, а то прямо по цехам пошел. Думаешь, если ты директор, то так и должен поступать? Да не выговор тебе, а только замечание пока. Дал бы хоть посмотреть на себя, какой след на тебе Москва оставила. Постарайся поскорее быть.
Ельшин тихо, взволнованно произнес:
– Душевный вы человек, Зинаида Савельевна…
– Чудак ты такой! – рассмеялась женщина. – А вот что тебя беспокоит, никак не пойму?
– Как приехала Аня из Красногорска, будто подменили ее, замкнутая стала, меня избегает… все какого-то Ивана Ивановича поджидает. Случилось там у нее что-нибудь, что ли?
– Сочиняешь, Виталий. И не случилось ничего, и тебя она вовсе не избегает. А Иван Иванович Соколов – старый друг нашей семьи, ученый-историк, к нему ее ревновать вроде бы ни к чему.
Ельшин хотел возразить, сказать, что он и не ревнует, что его лишь беспокоит поведение девушки, но разговор был прерван неожиданно возникшим шумом. У обочины остановился заводской грузовик. Из кабины выскочил подвижной худой парень в синем бостоновом костюме, с измызганным коричневым портфелем в руках. Быстро поднялся на веранду; всем лицом, худощавым, загорелым, приветливо улыбнулся:
– Зинаиде Савельевне почтение. Со счастливым возвращением хозяина завода…
Зинаида Савельевна недовольно прервала:
– Всегда-то вы так, товарищ Михеев, нескладно у вас как-то получается. И не хозяин он, а директор, и не с фронта вернулся, а с совещания в Москве. Что с ним там могло приключиться? Берегись трамваев, троллейбусов – и жив будешь.
Михеев помялся с ноги на ногу, потом повернулся назад, к грузовику, махнул видавшим виды портфелем:
– Давай, ребята, заноси.
Двое рабочих внесли на веранду чемоданы. Михеев пояснил:
– Василий Фомич просил доставить.
– Ставьте сюда, потом разберемся. – Зинаида Савельевна озабоченно огляделась вокруг, удивленно сказала: – И куда это Степанида делась? Ведь на кухне сгорит все. – Быстро ушла.
Рабочие появились снова, на этот раз они тащили что-то, старательно завернутое в парусину. Михеев смешно сморщил нос, огляделся:
– Куда бы эту штуку запихнуть?
– Что это? – поинтересовался Ельшин.
– На ощупь – картина в раме, – пояснил Михеев.
– Картина? – заинтересовался инженер. – Пусть тащат на кухню, после Василий Фомич сам разберется.
– И то правда, – согласился Михеев.
Закончив свое несложное дело, рабочие ушли. Михеев мялся на веранде.
– Послушайте, Виталий Ефремыч, – обратился он наконец к Ельшину, – вы, видать, давно тут дрейфуете, не встречали в здешних широтах Дусю?
– Ваша Дуся, Семен Сидорович, дрейфует с кем-нибудь в другом месте, – иронически отозвался инженер.
– Уж и обиделся, чудак-человек, – примирительно заговорил Михеев. – Ну, раз так, я пошел… Адью, как говорят испанцы. – Через минуту зашумел мотор грузовика.
Ельшин презрительно скривил губы, пожал плечами:
– При чем тут какие-то испанцы? Осел! – Снова посмотрел на часы и на улицу: Ани не было.
Ельшин встал и ушел в садик. А буквально через минуту появилась Аня, в белом простеньком платье и стареньких туфельках на босу ногу, с корзиной, полной грибов. Осмотрелась, смешливо фыркнула и скрылась в одной из комнат.
Степанида, сутуловатая, жилистая, показалась из сада. Она шла в сопровождении своей племянницы, той самой Дуси, о которой недавно спрашивал Михеев.
– Штоб ему лихо было, погадать и то не дает, – ворчала Степанида. – Пошел теперь шнырять по саду, как мартовский кот.
Дуся, румяненькая, вся какая-то кругленькая, с ясными серыми глазами на старательно обработанном косметикой красивом лице, с бровями-ленточками, с тщательно уложенными в модную прическу белокурыми волосами, вздохнула.
– Любовь! Я его понимаю, товарища Ельшина. Страсть – это, знаете, Степанида… Я вот тоже страдаю…
– Знаю я его любовь – Аня, почитай, родная дочка директору нашему, вот оно Ельшину-то и лестно…
Пашка-инвалид, появившийся как обычно незаметно и неожиданно, что-то залопотал. Дуся зябко съежилась.
– Чевой-то он?
– Со мной, видать, согласный. – Старуха обратилась к сыну: – Ступай себе, Пашенька, у нас тутотка бабьи разговоры, тебе без интереса.
Придурковатый Пашка будто понял: так же незаметно, как и появился, исчез.
– Горе мое, – вздохнула старуха. – И за что мне такой крест!
Дуся сто раз слышала эти жалобы старухи на судьбу, знала, что, собственно, жалуется она так, по привычке, сына своего любит, жалеет: чтобы был он при ней, в присмотре, выписала его сюда из родной деревни, где тот жил после возвращения из госпиталя. Поэтому на слова старухи Дуся не обратила внимания. А та продолжала ворчать:
– Родимец его побери, только карты легли как след… Зря не веришь.
Дуся заулыбалась:
– В век космоса, и карты? Что ты, тетя? Мы ракету на Луну послали, а ты с гаданием.
– А мне и невдомек, что ты к Луне причастна, – съязвила Степанида.
– Так что там на картах-то было? Что на сердце-то? – засмеялась Дуся.
– На сердце опять же казенный дом, – успокоила Степанида.
– А чем дело кончилось?
– Собственными хлопотами.
– Вот видишь, чепуха какая! Собственными хлопотами! Уж я ль не хлопочу, а он на меня и не смотрит.
Старуха задумалась, пожевала губами:
– Приворожила бы я ево к тебе, да не дано мне этого. Гадать могу, от боли любой вылечу, потому с докторами была запросто, как вот с тобой… Взять хочь бы малярию – лютая болесть… Их двенадцать разных маляриев-то: ходячая и лежачая, видимая и невидимая…
– Ну на кой мне знать, какая бывает малярия, скажи, пожалуйста! Ты мне насчет Алеши Шаврова что-нибудь присоветуй.
Степанида бросила на нее мрачный взгляд.
– Не нравится мне это… Какая-то ты ровно ошалелая. Девка – сахар-рафинад, всем взяла, и что тебе в Алешке Шаврове? Свет на нем клином сошелся, што ль?
Дуся пригорюнилась, шепнула:
– Сердцу не прикажешь, нравится он мне.
– О жисти думать надо бы, – рассердилась тетка. – Пора ведь.
– О жизни и думаю…
– Ну и что с того? Знаю я его, Шаврова-то твоево: крутой характер, наплачешься ты с ним. Он захочет по-своему, а ты – по-своему.
– Уж я с ним как-нибудь управилась бы.
– Степанида-а-а! – послышался голос Зинаиды Савельевны. – Куда ты пропала? Ведь сгорит все…
– Иду, иду, тут я, – отозвалась Степанида, обратилась к девушке: – Ты, Дусенька, погоди капельку, мигом возвернусь.
– Ладно уж, – согласилась Дуся и, как только старушка скрылась за дверью, вынула из сумочки помаду, пудру, зеркало и принялась за туалет, напевая:
Помолчала, подумала о чем-то своем и снова:
Задумчиво повторила:
– Все меняет раз и навсегда! Если бы так…
– Дуся, Евдокия Александровна! – у входа на веранду, сжимая под мышкой портфель, появился Михеев.
– Как вам не стыдно, напугали. – Дуся и в самом деле несколько оторопела от неожиданности. – Не думала, что вы станете за мной шпионить, Семен Сидорович.
– Да что вы! – ужаснулся парень. – Просто сердце по вас покою не дает.
– Нашли место для деликатного разговора! – закапризничала девушка.
– Так пойдемте отсюда, машина за углом, посажу вас в кабину, а сам – за руль.
– Машина… – Дуся язвительно рассмеялась. – Служебный грузовик приспособили… Самый подходящий для меня экипаж!
– Я ж говорю, в кабину вас посажу, – забормотал смущенный Семен. – И какие у вас тут дела?
– Степанида – моя тетка по маминой линии. Забыли?
– Да, помню. Только все равно она осколок прошлого. Заморочит вам голову ворожбой, глупостями разными.
Услышав шаги, Дуся испуганно сказала:
– Сюда идут! Подождите возле машины…
– А гулять со мной пойдете? – допытывался парень, пятясь к двери.
– Пойду, пойду, – она спешила отделаться от него.
Степанида торопливо вынырнула на веранду, распаренная, встрепанная.
– Задала она мне жару. А все ты с твоим Алешкой Шавровым виновата. Давай-ка палец, посмотрю. Што с ним?
– Пустяки, на рояле в клубе упражнялась, вот суставчик и распух. Пройдет.
Старуха выпрямилась, сердито посмотрела на племянницу, покачала головой:
– На роялах, скажи ты… Чем Алешу Шаврова взять вздумала! Настырная ты у меня, Дуська. Как што задумаешь, вынь да положь, а по-твоему штоб было. – Схватила палец, зашептала над ним.
– Да брось ты, право, – рассмеялась Дуся.
– Зря не веришь, – обиделась старуха. – Сейчас пройдет, вот увидишь. Это у меня быстро. Ну иди, а то сам сейчас приедет, а у нас ничего еще не готово.
Дуся чмокнула тетку в щеку и выскочила на улицу, повернула за угол – у грузовика нервно курил Семен Михеев, судорожно прижимая к себе осточертевший ему портфель.
Аня появилась на веранде приодетая, причесанная, в других туфлях.
– Виталия здесь не было? – спросила она.
Степанида с досадой махнула рукой:
– Как не быть, вон по саду концы дает, глазищами зыркает.
– И за что вы его невзлюбили, – с досадой сказала Аня, но старуха, ничего не ответив, скрылась в комнатах. Девушка подошла к двери в садик, крикнула: – Виталий! Где ты?
– Иду-у! – Ельшин одним прыжком оказался около нее. – Аня… Ну зачем ты так мучаешь меня? – он схватил ее руки, покрыл их поцелуями.
– Успокойся. – Она почувствовала свою невольную вину перед этим парнем, страдающим от чрезмерной любви к ней.
– Мы должны быть наконец вместе, я не могу так, без тебя… – вырвалось у него.
– Почему ты нервничаешь?
– Ты не веришь, что я люблю тебя? – он ожидал ее ответа, как приговора. – После возвращения из Красногорска ты стала иной. Что-то произошло?
Она пожала плечами:
– Нет, ничего.
Он с облегчением произнес:
– Я опасался, не случилось ли чего такого, что отдалило бы тебя от меня.
Аня с удивлением посмотрела на него:
– Разве такое могло случиться?
– Кажется, я сказал чепуху, – признался он. – Это оттого, что я просто потерял голову, Анечка. – Ельшин попытался привлечь ее к себе.
– С тобой сегодня определенно что-то стряслось, – сказала она, отодвигаясь от него.
– Ты так думаешь?
– Уверена. Я же отлично чувствую, чудак. Говори откровенно, в чем дело?
Казалось, он борется с самим собой. Потом, решившись быть откровенным, заговорил:
– Ты знаешь, я очень ревнив…
– Да? – Она с удивлением вскинула брови. – Уж не к Пашке ли инвалиду ревнуешь меня?
– Нет… – ему явно трудно было продолжать начатый ею разговор. – К Шаврову. Вы с ним вечно шушукаетесь.
– К Алексею Ивановичу? – она несколько смущенно рассмеялась, опустилась на диван. – Какие основания ревновать меня к нему?
Ельшин с потерянным видом мерил веранду у самого дивана: шаг туда, шаг обратно. Выговорил с хрипотцой:
– У тебя с ним какие-то тайны.
Аня внимательно посмотрела на Виталия, этот разговор был для нее неожиданным, неприятным и чем-то беспокоил, чем – она, пожалуй, и сама еще толком не знала.
– Мы с Василием Фомичом тут всего полгода, – заговорила она, стараясь быть спокойной. – Как ты знаешь, я работала сначала в экспресс-лаборатории. Потом дядя создал новую маленькую лабораторию…
– Кажется, с единственным сотрудником, – заметил он.
– Да, ты угадал, – я единственная сотрудница этой новой лаборатории и занимаюсь исключительно опытами инженера Шаврова. Естественно, мы с ним систематически встречаемся и беседуем по вопросам производства. Только и всего. Тебя интересует, чем, какими опытами занимается Шавров?
Ельшин отошел к столу, закурил.
– Все, что ты сказала, я, конечно, знаю и понимаю – это смешно, но, когда я вижу вас вместе, мне становится не по себе, я чувствую, как во мне просыпается Отелло, – он попытался шутить. – Что же касается опытов Шаврова, поверь, они меня не интересуют. Раз уж твой дядя засекретил их и доверил только тебе заниматься проверкой результатов работы инженера Шаврова, я принципиально ими заниматься не собираюсь. Меня просто беспокоит, что ты бываешь больше с ним, чем со мной.
– Раньше было наоборот.
– Как это понять?
– До моего приезда сюда, на завод, ты часто бывал с ним, ведь вы, кажется, дружили.
– Смею думать, эта дружба много дала Шаврову, – самодовольно улыбнулся Ельшин.
– Он не раз говорил мне, что ты отличный инженер, – заметила Аня.
– Настоящей дружбы у нас не получилось: Шавров слишком много мнит о своей персоне, – сказал Ельшин с прорвавшимся раздражением. – Но сейчас меня огорчаешь ты, – он протянул к девушке руки и страстно заговорил: – Я все время думаю о тебе, я места себе не нахожу… Квартиру я получил… – он опять попытался обнять ее.
– Возьми себя в руки, Виталий.
– Давай распишемся, – настаивал Ельшин. – Я люблю тебя…
– Возьми себя в руки, – уклончиво сказала она. – Вон Пашка-инвалид на нас глядит, неудобно, – она отодвинулась от него на противоположный конец дивана.
Ельшин сказал презрительно:
– Пашка-инвалид! Он же идиот, что он может понимать!
– Ты груб, Виталий, – сухо оборвала Аня. – Не следует так отзываться о человеке, пострадавшем на фронте.
– Да, да, ты права, извини… – он сел рядом с ней. – Я нервничаю. У тебя совсем не остается времени для меня: то Шавров, то какой-то подполковник Шелест, а теперь с часу на час надо ждать неведомого Ивана Ивановича. Приедет – тебя от него не оторвать, ты же сочтешь своим долгом развлекать ученого мужа.
– Ну, договорился до абсурда. – Аня почти рассердилась. – Иван Иванович – друг моего отца. Что касается Шаврова… – Она стала серьезной и озабоченной: – Я ведь ничего не знаю ни о нем, ни о его прошлой жизни, семье…
Ельшин пренебрежительно махнул рукой:
– Какая у него семья! Человеку с его неуживчивым характером семьей обзавестись трудно. Лет десять назад без памяти влюбился в одну красавицу, собирался жениться на ней, а она до свадьбы умерла от скоротечной чахотки. Редкий случай. Романтическая история. С тех пор Шавров на вашего брата и смотреть не хочет, хотя кое-кому это не очень нравится.
– Ты опять за свое! – вырвалось у нее с досадой.
– Прости, больше не буду, Пашку-инвалида беру в свидетели, – он снова постарался перевести разговор в шутку.
Она сказала, точно не слыша его:
– После посещения развалин легендарной крепости, после того, как я побывала на месте гибели моего отца, снова пережила смерть мамы, – во мне что-то надломилось… Мне все кажется, что чего-то в моей собственной жизни я еще не понимаю, в чем-то не разбираюсь, ошибаюсь, а вот в чем именно, пока не знаю. – Ее голос прозвучал жалобно, беспомощно.
Ельшин промолчал, задумался.
Брянцев приехал в сопровождении начальника административно-хозяйственного отдела Гришина. Директор завода принадлежал к той категории людей, возраст которых определить мудрено: ему можно было дать и сорок пять и шестьдесят. Среднего роста, коренастый, с лицом, о котором в книжках иногда пишут, что оно «будто вырезано из дерева», с коротко подстриженными волосами, обильной щетиной на щеках и подбородке, с невыразительными глазами, неторопливыми движениями. Одет он был в поношенный недорогой костюм, измятый в дороге. Гришин – полная противоположность директору: высокого роста, солидный, с мощной гривой зачесанных назад волос; сильная седина шевелюры выгодно оттеняла эдакую холеную пунцовость лица и придавала всей его фигуре важность, которой так недоставало Брянцеву. Гришин походил скорее на художника начала века, чем на начальника АХО. Это было не случайно: внешность, манеры остались от того далекого прошлого, когда Гришин мечтал стать архитектором. Он окончил вуз, приобрел «художественные» замашки – дело было только за талантом, а таланта-то у него и не оказалось. Отсутствие дарования какое-то время компенсировалось умением угодничать, лавировать, ладить с начальством, но настал час, когда Гришину пришлось срочно переквалифицироваться в административного работника: командовать уборщицами и дворниками оказалось менее сложно, чем быть архитектором.
– А-а… вот ты где! А я тебя разыскивал, нужен был, – сказал Брянцев Ельшину.
Поздоровались. Аня поцеловала дядю в щеку, кивнула Гришину. Брянцев поднял трубку телефона:
– Дежурного… Директор говорит. Найдите инженера Шаврова и попросите приехать ко мне… Да, да, домой. – Положил трубку, проворчал: – Вместе и обсудим этот вопрос, не откладывая.
– Какой вопрос, Василий Фомич? – поинтересовался Ельшин.
– Жалуется на меня товарищ, и, между нами говоря, правильно жалуется. Предшественник мой его в черном теле держал, я стал директором – тоже не балую. А в результате страдает важное дело.
– По-видимому, Шаврову мало того внимания, которое вы ему систематически уделяете? – догадался Ельшин.
– Неужели? – негодующе обратился к директору Гришин. – Вот ведь до чего неуживчивый человек!
Брянцев посмотрел исподлобья на собеседников, сказал устало:
– А зачем ему с нами уживаться? Дело-то действительно страдает. И какое дело! – повернулся к Ельшину: – Ты с опытами инженера Шаврова знаком, Виталий?
– Немножко, понаслышке, Василий Фомич, Раз секрет – мне ни к чему в него нос совать, – в голосе Ельшина слышалась сдержанная обида.
– Засекретить-то я его засекретил, да и забыл о нем, – досадуя на себя, признался Брянцев. – Ну, теперь все пойдет иначе, я в Москве слово дал.
Ельшин с готовностью произнес:
– Если моя помощь потребуется, только скажите, Василий Фомич, сил не пожалею…
– Спасибо, Виталий, может и потребуется твоя помощь. – Обернулся к Ане – А что мать?
– К встрече готовится, – улыбнулась девушка.
– Пойду, нагряну коршуном, – засмеялся Брянцев. Сказал Гришину: – А вы, Тарас Ильич, подождите пока, я быстро…
Гришин решил не мешать молодым людям, прошел в садик. Но разговор у Ани с Ельшиным что-то не клеился, а тут еще Пашка-инвалид без толку мотался взад и вперед, как всегда молчаливый, с погасшими глазами дегенерата. Потом появился инженер Шавров. Аня оживилась:
– Сейчас я скажу Василию Фомичу о вашем приходе, – и быстро скрылась за дверью.
– Присаживайся, Алеша, – по-хозяйски предложил Ельшин, но Шавров отказался.
Небольшого роста, просто одетый: брюки под ремешок, украинская рубашка с распахнутым воротом; темноволосый, кареглазый, невидный, даже, пожалуй, щуплый. Шаврова можно было бы отнести к той категории обычных, ничем не примечательных людей, которых издавна принято именовать середняками, если бы не нечто в облике, что выделяло его: крупные и даже несколько резкие черты лица, умный взгляд, уверенные движения. В этом человеке сразу же бросались в глаза незаурядный ум, воля, сильный характер.
– Как живем-можем, Алексей Иванович? – иронически обратился к нему Ельшин.
– Благодарю, не жалуюсь.
– Вот и неправда, жалуешься, и высоко жалуешься, аж в Москву. А то ли было бы обратиться ко мне за помощью, глядишь, может я кое-что и смог бы сделать… И как специалист авторитет имею, и в сем доме не чужой.
– Ну зачем же вам утруждать себя, – неопределенно усмехнулся Шавров.
– Зазнался, Алеша, – огорчился Ельшин. – Я к тебе, как друг…
Шавров недобро взглянул на Ельшина:
– Что-то не понимаю я вас, Виталий Ефремович… Слишком часто слышу от вас о нашей дружбе, а вот когда она была – не припомню.
– До чего же ты ершист, честное слово, – примирительно сказал Ельшин. – Вознесся, теперь и дружба моя тебе не нужна. Боишься, к славе твоей хочу примазаться? Мне твоей славы не нужно, да и не видно пока славы этой. Может, все твои опыты кончатся пшиком, еще ничего не известно. А забывать о той помощи, что я тебе оказывал, – нехорошо, Алеша.
Шавров помрачнел.
– Вы – инженер со стажем, я – без году неделя, из простых сталеваров, вуз окончил без отрыва от производства, все это так, – заговорил он со сдержанным гневом, – однако это еще не дает вам права демонстрировать ваше несуществующее превосходство надо мной, болтать о вашей мифической помощи мне.
Как бы развивалась эта беседа, сказать трудно, ее прервал Брянцев, радушно встретивший молодого инженера. Вскоре на веранде появился Гришин, неспешный, важный.
– Василий Фомич, – произнес он, осматриваясь, – где же хваленая картина, привезенная вами из Москвы? Что-то не вижу ее. Мне интересно, я ведь сам в некотором роде художник…
Брянцев шутливо ударил себя по лбу:
– Совсем забыл! Виталий, картину тебе привез. Перед самым отъездом нагрянул твой дружок, художник Васильев, и передал в подарок тебе эту вещь, на память.
Ельшин растроганно сказал:
– Спасибо вам, Василий Фомич. А Васильев – молодец. Я его творчество уважаю.
– Чего там уважать, не понимаю. Так – мазня какая-то. А где она? Ее увез Михеев, куда же он ее дел?
Откуда-то подала голос Степанида:
– А чевой-то тут в тряпке завернуто?
– Где?
– Да вот, около плиты.
Брянцев заглянул за дверь.
– Она и есть. Картину к огню поставил, ну и ну.
– От Сеньки иного и ожидать было нечего, – пренебрежительно заметил Гришин. – У него на уме только глупости.
Картину Ельшин с кухни притащил, но открывать не стал.
Вошла Зинаида Савельевна, предложила накрывать на стол в гостиной: к вечеру посвежело, того и гляди пойдет дождик. Брянцев пригласил Шаврова в свой кабинет для делового разговора. Ельшин снова уселся на диване с «Огоньком». Гришин нерешительно топтался рядом.
– Как подвигаются дела на любовном фронте? – вежливо осведомился инженер.
– Тише вы, ради бога! – испугался Гришин.
– Здесь же вашей жены нет, – рассмеялся Ельшин.
– Ну, знаете, Виталий Ефремович… – обиделся Гришин.
Ельшин добродушно рассмеялся:
– Не надо трусить, Тарас Ильич, вам это не к лицу! Внешность благообразная, солидная, а храбрости маловато. Так как же с той, заезжей?
Гришин заискивающе понизил голос:
– При моем жаловании трудно добиться успеха, Виталий Ефремович.
– Не прибедняйтесь, дачку вон какую отгрохали…
– Нашли о чем вспоминать, – жалобно сказал Гришин. – То было совсем другое время, а сейчас вот нет и полсотни рублей – сводить знакомую в ресторан.
Ельшин погрозил пальцем:
– Опять под деньги подговариваетесь? Сколько вам еще?
– Боюсь и просить, я у вас и так в долгу, как в шелку.
– Бросьте жеманничать… Сколько все-таки? Только, чур, ни одной живой душе ни слова, а то пойдут разговоры.
– Понимаю, Виталий Ефремович. Мне как-то неудобно…
Ельшин смеялся сквозь зубы, с присвистом.
– Старый плут, – зашептал, озорно сверкая глазами, – ведь знает, что по дружбе не откажу, а кокетничает, как та заезжая балерина. Сколько?
– Мне бы пару сотенных, – еле выговорил Гришин, млея от счастья и преданности.
– Пару, так пару, – произнес Ельшин неожиданно деловым тоном. – Я вам доверяю. Придет время – рассчитаетесь. Давайте так договоримся: завтра к вечеру приезжайте на рыбалку, там я вам и деньги вручу.
– Это куда же приехать?
– Вы лесничего Васюкевича знаете?
– Встречаться не приходилось, а так – слыхал о нем.
– Так вот, хотите деньги получить, приезжайте на рыбалку. Озерко там есть одно превосходное, а под вечер рыба клюет неплохо.
– Не думал, что вы рыболов заядлый, – уважительно сказал Гришин. – Обязательно буду. И захвачу кое-чего по малости, – легко щелкнул себя по крахмальному воротничку.
Ельшин настойчиво сказал Гришину, не глядя на него:
– А теперь вам следовало бы уйти отсюда, Тарас Ильич.
– Почему? – удивился Гришин.
– На рыбалке узнаете, – уклонился от ответа Ельшин. – Идите, идите.
– Я хотел вместе с Шавровым…
– Его наверняка оставят обедать, а вам задерживаться не следует. Идите.
– Если вы настаиваете, – покорно согласился Гришин, протягивая руку на прощание.
Через минуту Гришин скрылся за поворотом улицы.
Ельшин принялся наконец за присланную ему приятелем из Москвы картину: осторожно освободил ее от парусины, внимательно осмотрел.
Обед получился на славу. Зинаида Савельевна вообще отличалась хлебосольством, а тут к тому же два важных обстоятельства: возвращение из командировки мужа и присутствие Шаврова, о котором она слышала много хорошего от Ани. Обед в данном случае – понятие относительное, по времени это скорее был ужин, – уже стемнело.
Зинаида Савельевна и Василий Фомич усердно потчевали, Ельшин и Шавров, как будто забыв о недавней размолвке, ели, шутили. Ничто не предвещало неприятностей. Но они все-таки начались. Выходившая куда-то по делам Степанида между прочим сообщила о брошенном за углом грузовике.
– Какой еще там грузовик? – удивился Брянцев.
– Наверное, тот самый, на котором приезжал Михеев, – высказал предположение Ельшин. Казалось, он только и ждал этого разговора, хотя старался не подать вида, сидел, помешивая ложечкой в стакане давно остывший чай.
– А где же он сам? – осведомился Василий Фомич.
– Надо полагать, где-нибудь в соседней рощице убеждает вашу секретаршу Дусю принять сердце и руку. Хотя на успех он вряд ли может рассчитывать.
– Почему же? Он неплохой человек, – заметила Зинаида Савельевна.
– Почему? – с насмешливой улыбкой переспросил Ельшин. – Ну, на этот счет нам исчерпывающие сведения может дать Степанида, великий маг и чародей, толкователь судеб. Спросите-ка ее, зачем Дуся к ней ходит. Отмалчиваетесь, Степанида, не выдаете профессиональной тайны? – он язвительно расхохотался. – Ну так я скажу.
Брянцев шутливо произнес:
– Интересно, что там у них за заговор…
– Не дает девушка вашей Степаниде житья форменным образом, требует, чтобы Степанида приворожила к ней Алешу.
Все с любопытством посмотрели на Шаврова. Настала та весьма тягостная и неприятная минута, когда ничего предосудительного не сделавший человек остро чувствует себя униженным и как бы уличенным в чем-то постыдном.
Утихшее было раздражение, вызванное разговором с Ельшиным, с новой силой захватило Шаврова, но он постарался сдержаться, сказал спокойно:
– Перестаньте паясничать, Виталий Ефремович.
– А на меня-то за что обижаться? – прикидывался простачком Ельшин. – Честное слово, не вру, сам случайно слышал. Да вот спросите Степаниду.
Аня отлично поняла: Ельшин нарочно разыгрывает эту сцену, чтобы унизить Шаврова в ее глазах, заставить его потерять самообладание, рассердиться. А сам Ельшин тут вообще ни при чем, он так и останется умным, выдержанным, выставив Шаврова неуравновешенным чудаком. И она не вытерпела, крикнула:
– Виталий, перестань дурачиться!
Ельшин только разводил руками, показывая, что, мол, он-то здесь абсолютно ни при чем.
Брянцев басил:
– Это треба разжеваты… Степанида, скажи-ка, правду ли нам тут говорит Виталий Ефремович? Просила тебя Дуся приворожить к ней товарища Шаврова?
Степанида с досадой махнула рукой, сказала сердито:
– Ходит, родимец, в холостых, девичье сердце смущает.
Брянцев даже подскочил:
– Неужели правда? А ведь газеты читает моя секретарша, на лекции ходит, и на тебе, в ворожбу ударилась?
Шавров чувствовал себя в глупейшем положении.
– Гм… я и не знал, – смущенно пробормотал он.
Ельшин был в ударе, весь сиял – замысел более или менее удался.
– Смотри, Алеша, Семен пылает ревностью и вызовет тебя на дуэль, а скорее всего, ухлопает из-за угла, – заговорил совершенно серьезно.
– Перестань, – просила Аня.
– Если сумасбродной девчонке фантазия в голову взбрела – при чем же здесь Алексей Иванович? – заметила Зинаида Савельевна, бросив на Ельшина неодобрительный взгляд.
Брянцев шутливо крутил головой:
– Дуся, бестия такая, не ожидал…
Ельшин снова подчеркнуто серьезно обратился к Шаврову:
– Я тебе по-дружески – не играй с огнем… Кто знает, что этот Михеев на почве ревности может выкинуть!
– Тебе, товарищ дорогой, не инженером бы быть, а штатным сплетником, сидел бы да сочинял черт-те что, у тебя это здорово получается, зря талант пропадает, – с досадой произнес Шавров, обращаясь к Ельшину.
Вмешался Брянцев, сказал неодобрительно:
– Зачем же принимать всерьез, Алексей Иванович, Виталий Ефремович пошутил…
– Разные бывают шутки, – стараясь быть спокойным, ответил Шавров, – эта его шутка мне что-то не нравится.
– А я и не шутил, – Ельшин откинулся на спинку стула и насмешливо смотрел на присутствующих. – Мое дело было предупредить инженера Шаврова, а там пусть как знает, – он передернул плечами и встал.
Шавров хотел сказать еще что-то резкое, но заметивший это Брянцев жестом остановил его:
– Сцепились из-за пустяка, – примирительно сказал он, – бросьте…
Ельшин поблагодарил хозяйку за обед и, заявив, что хочет насладиться творчеством своего старого друга, художника Васильева, ушел на веранду, к картине. А еще через несколько минут у стола остались только Аня и Шавров. Он не раз порывался встать и удалиться, но каждый раз девушка под различными предлогами задерживала его.
– Мне пора, – Шавров наконец решительно поднялся с места и протянул девушке руку.
Но она снова не отпустила его.
– Куда вы спешите? Побудьте еще немного. Вы обиделись на Виталия Ефремовича?
Шавров попытался отшутиться:
– Как же я могу обижаться на вашего жениха, Анна Егоровна? Не смею.
– Зовите меня лучше Аней.
– Хорошо… Аня, – голос инженера дрогнул.
– А откуда вы знаете, что Виталий мой жених?
– Об этом весь завод в курсе – ваш жених личных тайн иметь не хочет, секретов из своей любви не делает.
– Любви… – Аня задумчиво перебирала косы, тихо заговорила после непонятного молчания: – Давайте о вас… Я часто думаю – какой вы молодец: получили диплом инженера без отрыва от производства! Трудно вам было – и работать, и в институте учиться, и о новом думать, о таком думать… Ваша идея гениальна!
– Ну уж… – запротестовал Шавров.
– Да, да, гениальна. Давно хочу спросить, да все не решаюсь: почему вы не принялись за учебу раньше, почему так и не перешли на очное отделение?
– Обстоятельства не позволили, – с грустью признался Шавров.
– Семейные?
– Да.
– А может, при желании смогли бы? И дела ваши продвинулись бы вперед значительно раньше.
– Желания одного было маловато. Посудите сами: на границе погиб мой старший брат, начальник пограничной заставы, на моих руках осталась его семья, малыши. Мечтал об учебе, да нельзя было.
– Вот оно что? – удивилась Аня. – Вы, очевидно, потому и не… – она смущенно умолкла.
– Не женат, хотите вы сказать?
– Да, да… Впрочем, я слышала о какой-то романтической истории… – она почти испугалась, заговорила смущенно: – Извините меня, пожалуйста.
– Ничего, Аня… все бывает. – Шавров посмотрел ей в глаза: – Это вам обо мне Ельшин наболтал? – против его желания получилось не иронически, а резко, с оттенком неприкрытой враждебности.
– Кажется, он, – призналась Аня. – И вы напрасно так относитесь к нему, он вам друг. Он способный инженер, и ваша дружба…
С той же резкостью он перебил ее:
– Какая там дружба, не было у нас никакой дружбы, это все он, ваш Виталий, зачем-то придумал. Разные мы с ним люди.
Аня возмутилась:
– Вы несправедливы к нему! Виталий хороший товарищ, ценный специалист…
– Вы действительно так думаете? – настойчиво спросил он.
Тихо, почти шепотом, Аня сказала:
– Поймите, Виталий – сын Ефрема Ельшина, боевого друга моего отца! Они вместе сражались, вместе погибли…
– Понимаю, – с грустью произнес Шавров. – Ельшину вы вроде бы предопределены судьбой, – он невесело рассмеялся.
– Странный вы человек, – Аня явно пыталась переменить тему разговора, отвлечь его от мыслей о Ельшине.
Шавров пожал плечами, все так же с грустью признался:
– Я на самом деле странно себя чувствую в вашем присутствии.
– Всегда? – тихо спросила она.
– Всегда, а особенно сегодня. Взволновали вы меня чем-то глубоко, а чем – сам не пойму.
– Простите меня… Очевидно, тем, что спросила о сугубо личном…
– Н-не знаю… Может быть. О личном я никогда ни с кем не говорил.
– Извините меня, Алексей Иванович.
С выражением внутреннего удивления Шавров сказал:
– Не знаю почему, только я не хочу, чтобы вы верили басням насчет моей романтической истории в прошлом. Это Виталий Ефремович сочинил как недостающую деталь к моей неполноценности. – Взволнованным шепотом Шавров произнес: – Хочу, чтобы вы, Аня, знали правду.
Девушка вся подалась в его сторону.
– Я выслушаю вас не из женского любопытства, – вырвалось у нее.
– Так вот, лет двадцати от роду довелось мне выручить, пожалуй, даже спасти, одну девушку.
– Она была очень красива?
– Да, очень. Между нами ничего, ну ничего не было. Она во всех отношениях настолько была выше меня, что, очевидно, это исключало возможность каких-либо чувств к ней с моей стороны. Я просто видел, что она красавица, умна, мила – и все. Видел, понимаете? Но ничего к ней не питал. Она была привязана ко мне. Потом, действительно, умерла… Я и сейчас не могу без волнения вспомнить об этом… И оставила мне письмо, о котором вы позволите мне не говорить…
– Вам тяжело? – с волнением спросила Аня.
– Да, мне все кажется, что в ее смерти виноват и я… Прошло много лет, и я встретил другую девушку. В ней не было ничего особенного, но я полюбил ее, хотел связать с ней свою жизнь, и…
– Что же помешало?
Он грустно улыбнулся:
– Если ранее я не понял душу девушки, которая любила меня, то теперь другая девушка не поняла мою душу. И я решил остаться одиноким. Так спокойнее, – он снова пытался шутить.
– Да за вас пойдет любая девушка!
– А я не хочу, чтобы любая. Я мечтал о большой любви… и, кажется, опоздал. А чтобы ко мне пристраивалась равнодушная душа – не хочу. Ну вот и вся моя исповедь. Разрешите мне теперь откланяться, пора, – он крепко пожал Ане руку и, пожалуй, несколько поспешно вышел.
Аня прошла на веранду – там возле присланной ему из Москвы картины сидел Ельшин.
– Любуешься? – Аня подошла и встала рядом. – А я ничего особенного в ней не вижу… Незамысловатый пейзаж, деревья, речка, рыболов…
Ельшин осветился улыбкой, радостью, благодушием, он не мог глаз оторвать от полотна.
– Художника Васильева надо уметь воспринимать, – с пафосом объяснил он, – и я умею… Шавров ушел?
– Ушел.
– Несносный человек, – Ельшин заговорил с неожиданным раздражением. – Его «новаторские» идеи житья не дают. На Василия Фомича в Москву пишет. А потом приходит и лезет за стол! Гадость какая-то…
– Шавров волнуется о важном деле…
– О деле! – Ельшин всплеснул руками. – Какой ты еще непосредственный ребенок! Впрочем, незачем забивать тебе голову.
Удивленно, с недоверием, она сказала:
– Но ведь ты же говорил мне, что Шавров…
– Говорил! – Ельшии горестно покачал головой. – По доброте моей стремлюсь видеть в нем хорошее, а он сам себя подводит. Характер у него мерзкий, неуживчивый, важное дело так и норовит на склоку сбить!
– Почему же он так поступает? – спросила она ровным, без интонации голосом.
Ельшин в задумчивости зашагал по веранде:
– Много еще в человеке сидит всякой гадости от старого быта… Пережитки… Не скоро их еще выкорчуем, разве что при коммунизме. Возомнил он о себе, орденов захотел. Дорого нам будет стоить его честолюбие.
– Не замечала в нем этого, – возразила Аня. – И чем он тебя беспокоит – не пойму, Виталий.
Ельшин обнял ее за плечи, привлек к себе.
– Если бы дело было во мне, разве стал бы я волноваться? Не во мне дело, а в твоем дяде, Василии Фомиче. Не понимаешь? А между тем все просто. Василий Фомич, конечно, в этом не признается и самому себе, но ведь по сути дела Шавров, преследуя свои личные цели, так сказать, объективно ставит директора завода в тяжелое положение.
Аня сказала холодно:
– Думаю, за дядю бояться не следует.
– Ну, не скажи! Впрочем и не это меня возмущает: интересы государства пострадать могут! Страна до сих пор не получила результатов продолжительных и, кажется, дорогостоящих опытов Алеши Шаврова. И все из-за несносного характера товарища изобретателя!
Аня возразила:
– Опыты он почти довел до конца.
– Да? Не знал. – Ельшин на минуту задумался. – Я ему в этом на слово не поверю, опять подведет Василия Фомича, будет его поносить.
– Можешь не верить, только справка о конечном результате опытов инженера Шаврова уже лежит в сейфе директора.
Но Ельшина этот вопрос не интересовал, он снова занялся картиной.
– Я думаю, следовало бы сказать Василию Фомичу и Зинаиде Савельевне, что мы с тобой хотим в ближайшие дни пожениться, – сказал он.
– И куда так спешить? – возразила девушка. – Я еще должна подумать.
– О чем? – вскинулся он, пораженный. – Разве ты об этом до сих пор не думала? Или ты совсем не любишь меня? – в голосе его она услышала отчаяние. – Мы должны быть вместе, и как можно скорее. Почему ты всегда держишь меня на расстоянии?
– Ты становишься несносным, Виталий.
– Если бы наши с тобой отцы…
– Не тронь их священную память, – резко прервала она.
– Я сейчас же скажу твоим о том, что мы решили пожениться, – он вскочил на ноги.
– Нет! – она жестом остановила его.
Супруги Брянцевы одновременно появились на веранде, как будто их звали. Однако ничего сказать им Ельшин не успел – у домика неожиданно послышался шум, крики.
– Что там? – спросил Василий Фомич.
– Сейчас посмотрю, – Ельшин с готовностью бросился на улицу.
Аня продолжала молча стоять у стола, бледная от волнения: вот и наступил момент окончательного решения ее судьбы – Виталий сегодня не уступит, и она не знала, на что решиться.
Сильный свет с веранды пробивал сгустившуюся вечернюю тьму, и в освещенной полосе, у входа, появился растерянный Ельшин.
– Что же это? Что же это? – бессмысленно бормотал он.
– В чем дело? Что там случилось? – забеспокоился Брянцев.
– Несчастье с Шавровым…
– Что? – Аня отчаянно вскрикнула и выбежала из дома.
– Жив он? – встревожился Брянцев.
– Кажется, еще жив. Под машину попал.
– Какой ужас!.. – Зинаида Савельевна не могла придти в себя.
– Сенька Михеев его… – Ельшин передернул плечами и принялся вызывать по телефону «скорую помощь».
– Да почему ты подозреваешь Михеева? – удивился Брянцев. – Он же муху обидеть не в состоянии, а не то что…
– А я вовсе и не подозреваю, в толпе говорят, будто Михеев нагнал Шаврова на своей трехтонке, той, что стояла за углом вашего дома. Он, очевидно, поджидал, когда Шавров выйдет отсюда. – «Скорая» наконец ответила, Ельшин опустил трубку на рычаг. – Ну, я к нему.
– Идем, быстро, – скомандовал Брянцев.
Ушли. Зинаида Савельевна осталась одна. Доносился неясный людской говор, отдельные выкрики. А вот и «скорая» – раздался ее резкий сигнал. На пороге вдруг возникла коренастая фигура, из-под густых бровей пристально смотрели острые серые глаза.
– Здравствуйте! – произнес прибывший.
– Ваня, ты? – всматриваясь в гостя, Зинаида Савельевна шагнула навстречу полковнику Соколову. – Приехал?
– А где же Василий Фомич? – пожимая ей руку, спросил Соколов.
Она неопределенно махнула рукой:
– Там…
– Что-нибудь произошло? – спросил он, прислушиваясь к шуму.
– Несчастный случай.
– С кем?
– С инженером Шавровым.
– Вот как? – он на мгновение замер на месте. Потом произнес спокойно: – Надо и мне пойти, возможно, потребуется моя помощь.
Он сбежал с веранды и исчез в темноте.
Ход шпионской операции повернулся к полковнику Соколову новой, и, следует признать откровенно, – неожиданной стороной. Прежде всего следовало разобраться в событиях. Действительно, на инженера Шаврова налетела грузовая машина, но по счастливой случайности отделался он легко. Чей был грузовик и кто сидел за рулем – сразу установить не удалось. Поскольку, как оказалось, в милиции имелось несколько писем с предостережениями о возможности покушения на инженера со стороны Михеева на почве ревности, Михеева задержали. В доме Брянцева атмосфера была гнетущая. Василий Фомич казался удрученным – он уважал и ценил Шаврова. Аня немедленно отправилась в больницу: она считала себя обязанной, как ближайшая сотрудница пострадавшего, в тяжелые минуты его жизни быть рядом с ним. Страшно переживал Ельшин: и от того, что случилось с Шавровым, и, по-видимому, от ревности и беспокойства за девушку, которую сильно любил, – он не скрывал этого. Зинаида Савельевна хотя и расстроилась, хлопотала по хозяйству, приезд Ивана Ивановича кое к чему ее обязывал, в грязь лицом ударить перед гостем ей не хотелось. Как тени, мелькали помрачневшая, необычно молчаливая Степанида и ее сын – неуклюжий, сутуловатый, длиннорукий, обросший волосами, нечесаный, с потухшим взглядом преждевременно выцветших глаз. Соколов возвратился поздно. Посидели, поговорили. «Историк» не скрывал усталости, желания спать, смущенно извинился за слабость, вызванную непривычной для него, научного работника, обстановкой: хождения, тревоги, неприятности. Перед сном прошли в кабинет хозяина, и здесь, к удивлению Василия Фомича, его гостя покинули и сонливость и усталость – он попросил рассказать ему об инженере Шаврове все, что Брянцеву известно, а затем и о сути изобретения, над осуществлением которого талантливый инженер упорно трудился! Брянцев с искренним недоумением посмотрел на Соколова – странное у историка любопытство к проблемам металлургии, – и мягко, но решительно отказался на эту тему разговаривать. Полковнику пришлось молча протянуть директору завода свое служебное удостоверение. Тот погрузился в размышления, молчал довольно долго, потом заговорил. И вот что он рассказал.
Промышленность требует все больше металла… Заводы выпускают мощные турбины высотой в многоэтажный дом, машины весом в десятки и сотни тысяч тонн, колоссальные стальные конструкции… Массивность и величественность этих изделий поражает воображение. Но перед наукой встают все новые задачи, и одна из важнейших – повысить прочность металла и одновременно снизить вес металлических конструкций. За последние сорок лет в этом направлении удалось добиться многого: значительно снизился, например, вес двигателей, в восемь – десять раз возросла прочность чугуна и легких сплавов, прочность стали сейчас составляет двести килограммов на один квадратный миллиметр, и недалеко то время, когда она увеличится еще вдвое. Взаимозависимость прочности металла и веса изделий из него совершенно очевидны – чем больше прочность металла, тем меньше нужно «вколачивать» его в то или иное изделие.
В результате проведенных учеными опытов стало ясно – прочность чистых металлов, без каких-либо подсадок, должна быть выше той, которая сейчас считается выдающейся, предельной, и не в десятки раз выше, а в тысячи. В тысячи раз! Паутинка из такого металла сможет выдержать многотонный груз. От чего же зависит прочность? От внутренней структуры металла. Тут все решает атом. Установлено, что металл по большей части кристаллизуется в кубической системе, а атомы располагаются по углам куба. Однако в повседневной практике кристаллическая структура металла не соответствует научной теории, поскольку в кристаллической решетке имеются различные несовершенства, названные учеными дислокациями. Эти несовершенства возникают в самом начале обработки металла, еще при литье. Почему? Потому, что процесс кристаллизации из расплавленного металла с дислокациями, «кое-как», требует меньших затрат энергии, чем процесс без дислокации, так сказать, по всем правилам науки. Вот и получается металл, который при определенном количестве дислокаций имеет минимальную прочность. Прочность эту необходимо повысить. Что же для этого надо?
Наука точно ответила на этот вопрос: металл должен быть без дислокаций, без тех катастрофических несовершенств при кристаллизации, к которым человечество привыкло на протяжении тысячелетий, с того самого дня, когда еще в бронзовом веке была получена первая плавка. В лабораториях были получены, правда, в крайне мизерном количестве, образцы «чистого» железа, выдерживающего растяжение не в двадцать килограммов на квадратный миллиметр, а тысяча четыреста килограммов! Эта прочность весьма близка к той предельной, которую высчитали ученые-теоретики. Металл, полученный по методу обработки без дислокаций, с совершенной кристаллизацией, отличается не только сверхпрочностью, но и сверхлегкостью.
Брянцев продолжал: металлу без дислокаций с совершенной кристаллизацией суждено в ближайшем будущем занять решающее место в промышленности. Однако способы получения такого сверхпрочного и в то же время сверхлегкого металла пока что неведомы, и опыты за стены лабораторий не вышли. Алексей Шавров вот уже несколько лет занимается опытами по получению сверхпрочного металла и добился существенных успехов. Сначала его работа не была засекречена, но потом на заводе спохватились – это было еще до перевода сюда директором Брянцева.
Полковник Соколов теперь понял: так вот в чем дело, вот почему иностранная разведка приказала своему шпиону Патрику Смиту заняться скромным и, казалось бы, ничем не примечательным заводом «Красный Октябрь». Для тех, за океаном, кто живет подготовкой новой мировой войны, осуществление идей Шаврова открывает невиданные перспективы, в первую очередь, конечно, в военной области. Скудные материалы, с которыми Соколов был знаком и раньше, к сожалению, не дали ему возможности своевременно и правильно оценить значение работы Шаврова.
– Ты, Василий Фомич, кажется, помалкивал об опытах инженера Шаврова? – со сдержанным гневом сказал полковник Соколов.
Брянцев спокойно пояснил:
– Я здесь всего полгода… Но полагаю, мой предшественник был прав… Зачем же кричать на весь Союз, да еще раньше времени? Задача научиться управлять кристаллизацией металла – действительно… – Брянцев умолк, подыскивая нужное слово, – необыкновенна, грандиозна, но ведь неизвестно, сумеет ли Шавров решить ее до конца.
– Но ты же сам говоришь, что Шавров многого добился…
– Да, конечно, – согласился Брянцев.
– Ты слишком перестраховывался и по сути дела скрывал от нас истинное положение вещей. А тем временем иностранная разведка принялась активно собирать данные о работе Шаврова.
– Не может быть! – Брянцев был поражен.
– Факт! У недавно задержанного на пограничном контрольно-пропускном пункте агента иностранной разведки оказались заснятые на микропленку материалы о совершенно необычном металле, как я понимаю, о бездислокационном металле инженера Шаврова. Притаившийся на вашем заводе враг почему-то именует его броневой сталью.
– Такое название металлу Шаврова было присвоено с самого начала, – пояснил Брянцев.
Соколов продолжал:
– Шпион показал, будто секретные материалы ему передал работающий на вашем заводе другой агент иностранной разведки по кличке «Аист». Мы пока не знаем, играл ли «Аист» в данном случае только роль связника или именно он и выкрал данные об опытах инженера Шаврова. Это надлежит выяснить.
– Для этого ты сюда и приехал?
– Боюсь, что моя задача окажется сложнее, – хмуро сказал Соколов. – Полагаю, количество людей, которым разрешен доступ к материалам о броневой стали, строго ограничен? Кто бы мог выкрасть вот эти сведения, погляди?
Брянцев внимательно просмотрел снимки, произнес, успокаиваясь:
– Они давно устарели.
– Не имеет значения.
– Опыты инженера Шаврова по их характеру делятся на циклы… Это, конечно, условно… К каждому такому циклу разрешен доступ лишь строго ограниченному количеству проверенных людей.
– Один из этих «проверенных» людей – агент иностранной разведки, – напомнил полковник.
– Да, да, – Брянцев бросил на него растерянный взгляд. – Я, понимаешь, никак не могу примириться с этой мыслью.
– Придется примириться, – с беззлобной суровостью произнес Соколов. – Да еще делать вид, что ничего не случилось, – это к тебе категорическое требование. Надо взять себя в руки.
– Возьму! – пообещал Брянцев. – К тому циклу, результаты которого ты сейчас держишь в руках, доступ имели сталевары Сухов и Гриценко, инженеры Кожин и Горбачев, техник Глухов… – Брянцев минуту подумал и решительно заключил: – Больше никто, ручаюсь.
– Один из них работает на иностранную разведку, – опять заметил Соколов. – И мы должны установить, кто именно.
Брянцева угнетало свое:
– Но эти сведения… – начал он с надеждой и смущенно умолк.
– Не результативные, хочешь ты сказать? Это не имеет значения: любые технические начинания враг может сам довести до конца. К тому же нет никаких сомнений в том, что резидент разведки на твоем заводе…
– Резидент? – побледнел директор завода. – Ты оговорился?
– Нет, я не оговорился, – неумолимо подтвердил полковник. – Получив, по-видимому, от «Аиста» сведения о начале работ инженера Шаврова, враг специально заслал сюда своего резидента – это мы знаем точно, так же как и его агентурную кличку. Но кто он, под какой маской орудует на заводе, с какого времени, предстоит выяснить. Теперь о «нерезультативности» вот этих устаревших сведений. В этом ты, Василий Фомич, допускаешь ошибку.
– Какую?
– Ошибаешься в значении успехов инженера Шаврова. По-твоему, они пока несущественны, а вот вражеские агенты – другого мнения.
– Ты не связываешь всю эту шпионскую затею с покушением на Шаврова? – спросил Брянцев.
– Н-нет. Покушение на убийство из-за ревности – явная выдумка, – ответил Соколов. – Больше того, открою тебе тайну: никакого покушения и не было. Простая случайность. Подвыпивший шофер из соседнего района. Это установлено твердо. Сегодня, признаюсь, выяснением этого дела мне и пришлось заниматься, меня это весьма интересовало.
– А как же Михеев? – удивился Брянцев. – Он же еще сидит в милиции.
– Придется пока подержать парня… Судя по анонимкам на него, кому-то очень уж нужно свалить именно на Михеева ответственность за что-то такое, что должно было случиться с Шавровым. Понимаешь? Произошел, в сущности, несчастный случай, но автору анонимок и он на руку. Так вот, надо будет посмотреть, кому и зачем все это потребовалось.
– Понятно… – протянул Брянцев.
– Хочу предупредить тебя, Василий Фомич: о нашем разговоре – ни звука. Даже Зинаиде Савельевне – ни слова; доверяю ей, но ведь человек иногда взглядом, жестом невольно может выдать важное, а враги где-то рядом с нами, здесь, и мы их не знаем.
– Ясно, – согласился Брянцев. – А Аня?
– С ней я поговорю, – уклонился от прямого ответа Соколов.
Начальник АХО завода Тарас Ильич Гришин в отсутствие жены на свой лад развлекался. Памятуя об обещании Ельшина одолжить ему «пару сотенных», он не терял времени даром. Когда в дверь его квартиры настойчиво постучали, на грязном, без скатерти, столе громоз– дились батареи пустых, полупустых и еще не тронутых бутылок, груда использованных тарелок, остатки колбасы, консервов. Правая сторона комнаты была отгорожена занавеской, за которой имелся «черный», запасной ход. По всей квартире были развешаны и расставлены вдоль стен картины, примитивные, аляповатые, – творчество самого Гришина. Наличие этих картин и их обилие должны были свидетельствовать о причастности незадачливого начхоза к искусству.
Стук, негромкий, но настойчивый, повторился.
– Кого-то черт принес, – недовольно сказал Гришин своей очередной подруге и, подтолкнув ее за занавеску, сунул ноги в домашние туфли, поправил расстегнутую на груди сорочку, подошел к двери. Заспанным голосом спросил:
– Кто там? – услышав ответ, заспешил с запорам, открыл. – Вы, Виталий Ефремович?
Ельшин перешагнул через порог.
– О тебе вспомнил, решил не мучить до завтра. – Он качнулся.
– Неужели деньги принес? – радостно заюлил Гришин. – Чудная у вас душа, настоящая русская натура…
Ельшин несколько раз икнул, направился к столу, потянулся к водке. Буркнул:
– Обещал же.
– Так давайте, – засуетился Гришин.
– Сначала выпьем. – Ельшин пьяно ухмыльнулся и брякнулся на диван, с которого только что сбежала гостья Гришина, притаившаяся за занавеской, вышиб пробку из бутылки, стал поспешно наливать в стакан водку.
– Да вы пьяны! – взвизгнул Гришин. – Ко мне нельзя, я занят. – Он бросил на Ельшина рассерженный взгляд и тотчас осекся – перед ним сидел совершенно трезвый человек, такой знакомый и в то же время какой-то новый – чужой, с высокомерным и злым выражением лица.
Нагнувшись к самому уху Гришина, Ельшин злобно шепнул:
– Бабу убрать немедленно, сейчас не до этого!
Еще ничего не понимая, Гришин запротестовал:
– Я вам не позволю.
С силой притянув Гришина за ворот сорочки к себе, Ельшин свистящим шепотом приказал:
– Молчать! Поскорее выпроводите ее, – он кивнул на занавеску.
Гришин моментально скрылся за занавеской; вскоре стукнула дверь.
– Ушла, – сообщил хозяин квартиры, – но я…
– Развратничаете на мои деньги, вижу, – резко и зло перебил Ельшин. Отпил из стакана водки, сплюнул.
Гришин возмутился:
– Виталий Ефремович!.. Я верну вам все деньги.
– Пока ваша супруга сидит на даче и занимается флоксами, вы здесь продолжаете развратничать. Это факт, и возмущаться вам ни к чему.
– Но вы не смеете так…
Ельшин фыркнул:
– Не валяйте дурака, вы должны мне уже почти две тысячи. Где же вы возьмете такую сумму? Вот вам еще – тут триста, берите.
Гришин оторопел.
– Я вам не позволю, мое достоинство… – начал он.
– Молчать! Берите деньги и перестаньте кривляться, – грубо оборвал Ельшин. – Садитесь. – Гришин неловко, бочком сел к столу. – Теперь поговорим о делах. На Шаврова совершено покушение, он в больнице, без сознания. На почве ревности его хотел убить этот влюбленный дуралей из отдела снабжения, Михеев. Трехтонкой действовал. Михеев задержан, сидит в милиции.
– Не может быть! – удивился Гришин. – Когда я возвращался от Брянцевых, я повстречал Семена и Дусю – они гуляли… Да нет, не мог он пойти на преступление!
– А они тоже заметили вас? – озабоченно спросил Ельшин.
– Как же! Я еще заговорил с ними, шутил.
– И они отвечали вам?
– А как же!
– Гм… – Ельшин задумался. – Михеев будет теперь ссылаться на вас… Ведь ему нужно установить своё алиби, чтобы доказать невиновность, оправдаться.
Гришин широко улыбнулся.
– Вы затем и пришли? Пусть это вас не беспокоит, Виталий Ефремович, я же сам видел… Он никак не мог совершить преступления.
Ельшин сказал холодно:
– Вы ни-че-го не видели. Поняли? Ничего!
– Что за тон! – оскорбился Гришин. – Вы думаете, если я вам должен… Возьмите ваши деньги и уходите к черту!
– Спокойнее! – с угрозой произнёс Ельшин. – Мы теряем нужное нам время. Деньги! Знаете, почему я давал их вам? Потому, что иначе вы, агент разведцентра по кличке «Архитектор», в результате чрезмерной склонности к легкой жизни, вину и женщинам давно запутались бы, пустились бы на мелкую уголовщину и очутились бы в тюрьме. А вы мне нужны, я берег вас для сегодняшнего дня.
Гришин в ужасе отпрянул.
– Убирайтесь! Это провокация.
– Не тряситесь, вам нечего бояться. Вот фотокопия подписки, которую вы дали Патрику Смиту, когда он завербовал вас. Тогда же он присвоил вам кличку «Архитектор», в полном соответствии с вашим образованием.
– Я ничего не знаю… Вон отсюда, вон! – Гришин в смятении шагнул к двери.
Но голос Ельшина остановил его:
– На место, Архитектор! Продолжим разговор. Техник Глухов, агентурная кличка «Аист», в паре с которым вы работали до сих пор, никогда не говорил вам, что он ждет свидания с резидентом разведки по кличке «пан Юлиан»?
– Убирайтесь! Вас подослали чекисты.
Ельшин усмехнулся.
– Вы великолепно играете, Архитектор, но все это ни к чему. Отвечайте на мой вопрос, это очень важно не только для меня, от этого зависит ваша жизнь.
– Что-о? – Гришин в ужасе воззрился на собеседника.
– Отвечайте ж, – потребовал Ельшин.
– Если вы подосланы, я от всего откажусь, – устало заметил Гришин, – Глухов как-то говорил мне: пан Юлиан где-то тут, рядом, и должен прийти на связь с ним. Больше я ничего не знаю.
Ельшин холодно произнес:
– Резидент пан Юлиан – это вы. Я должен был явиться к Глухову и по поручению Патрика Смита сказать ему об этом, однако сложились непредвиденные обстоятельства, и я решил выждать, не пошел к Глухову и тем, слышите, господин резидент, спас вам жизнь. Цените. Пан Юлиан– новая агентурная кличка, которую вам дал Патрик Смит.
– Я ничего не понимаю, – обессилев от страха, признался Гришин.
– Сейчас поймете. Глухов говорил им о том, что, придя на связь с ним, новый резидент разведцентра предъявит ему…
Тихо, растерянно Гришин сказал:
– Платок с паролем.
– Вот он. По приказу Смита вручаю его вам, хотя и с некоторым опозданием по не зависящим от меня обстоятельствам.
– Золотая стрела на синем поле, правильно… – Гришин был потрясен. Неожиданная мысль наполнила его радостью: – Значит, я резидент? Сколько же мне теперь будут платить?
– Много, очень много. Вы сможете жить, ни в чем себе не отказывая.
– Но кто же вы?
– Временный представитель разведцентра. Не удивляйтесь, в разведке не принято удивляться… Вы знаете, что это такое – представитель разведцентра? Объясню. Это тот, кто волен над вашей жизнью в прямом смысле слова, и чьи приказы вы, пан Юлиан, обязаны выполнять беспрекословно. За неповиновение у нас существует одно наказание – смерть.
– Знаю. – Гришин невольно отпрянул.
– Сейчас я даю вам первый боевой приказ. На выполнение его у вас имеется… – Ельшин посмотрел на часы, – всего час-полтора.
Думая о чем-то своем, Гришин спросил:
– Почему же вы до сих пор не приходили ко мне?
– Приказ действовать и пойти на агентурную связь с вами я получил только час назад.
Гришин с недоверием нахмурился.
– Мы же были вместе…
Ельшин с нетерпением пояснил:
– Этот приказ любезно доставил мой будущий родственник – Брянцев. Инструкция разведки была написана на холсте под красками, на уголке той картины, которую он привез мне из Москвы.
– Значит, художник Васильев…
– Липа. Миф. Расчет Смита на простоту и на доверие Брянцева ко мне полностью оправдал себя. Итак, обстоятельства изменились. Мы не должны терять ни минуты. Обращаю ваше внимание – ни минуты! Начнем с того, что вы ликвидируете «Аиста».
– Я н-не могу… – оторопев от неожиданности, сказал Гришин.
– Спорить нам некогда. Вы убьете его, пан Юлиан, это мой приказ, и он должен быть выполнен немедленно.
Гришин бормотал растерянно:
– У меня голова идет кругом…
– Выпейте немного, поможет… – Ельшин налил в стакан водки и подал Гришину, тот залпом выпил. – Сейчас вы поймете, в чем дело… Глухов, наверное, хвастал перед вами, что ему удалось заснять на микропленку важные материалы и передать их агенту разведцентра?
– Да, он как-то упоминал об этом.
– А агент тот при попытке уйти за кордон попал в лапы пограничников.
Из груди Гришина вырвался стон, он побледнел и схватился за сердце.
Ельшин продолжал:
– Органы государственной безопасности разберутся, конечно, что было заснято на пленку, и заставят говорить агента-связника, у которого они эту пленку изъяли. Тогда они неминуемо придут сюда и схватят Глухова.
– Боже мой! – в ужасе шепнул Гришин.
– Дошло наконец? – Ельшин холодно продолжал: – Тогда они придут сюда, схватят Глухова, а он не захочет погибать один, постарается выторговать свою жизнь в обмен на вашу, пан Юлиан. И вам конец, господин резидент; получать от разведки большие деньги, наслаждаться прелестями жизни будет некому. Понимаете теперь, в чем дело? Глухов провалился, и его арест – дело времени. А когда его арестуют, он выдаст вас.
Казалось, только в эту минуту Гришин осознал угрожающую ему опасность.
– Ну нет, на это я не согласен, – зловещим тоном произнес он. – Глухов провалился, он пусть и погибает, а я еще поживу!
– Как видите, мой приказ вызван крайней необходимостью, – заметил Ельшин.
– Да, иного выхода нет, – согласился Гришин. Он злобно и скверно выругался.
– Но и это еще не все, пан Юлиан… – озабоченно продолжал Ельшин, – боюсь, что чекисты уже напали на след. Слушайте меня внимательно… В Красногорске схвачен агент-связник и, сами о том не ведая, вы оказались в смертельной опасности… В Красногорске же как раз в то время находился зачем-то некий ученый, историк Соколов. Случайность? Сегодня вечером этот научный работник прибыл сюда, к Брянцевым, погостить. Тоже случайность? А если тот историк вовсе и не историк, а работник органов безопасности?
– В таком случае…
– В таком случае он приехал распутать это дело и найдет Глухова. Поняли? А если Глухова арестуют – ваша песенка спета. – Ельшин посмотрел на часы: – Вам пора двигаться. Давайте-ка выпьем перед делом. Та-ак… Ах, Аист, Аист – неудачник, подвел нас крепко. А я столько надежд на него возлагал! Знаете, Архитектор, а мне нравится ваше умение чувствовать, когда пахнет гарью. – Ельшин неожиданно ухмыльнулся. – Вы, наверное, уже соображаете, как бы посподручнее пырнуть вашего приятеля ножом? Зря. Мы обделаем эту операцию без всякого риска. Возьмите вот этот перстень, наденьте на палец, вот так, зайдите под любым предлогом к Глухову домой, сообщите ему, например, о покушении на Шаврова, но чтобы вас у него ни в коем случае никто не видел. Лучше всего – вызовите его на улицу… А перед тем как расстаться, осторожно поверните камень внутрь, вот так… и крепко пожмите вашему приятелю руку. Обязательно крепко, а чтобы он не обратил внимания – сделайте это как бы в шутку.
Гришин настороженно рассматривал перстень.
– Тут кончик иглы…
– Микрошприц, – пояснил Ельшин. – При пожатии руки он сделает свое дело безукоризненно. Ранка абсолютно незаметная, а через десять минут Глухов тихо скончается от разрыва сердца. Да не вздумайте болтаться возле его дома! Со шприцем обращайтесь осторожно, в вашей смерти я не заинтересован. Утром вы вернете его мне.
– Понял. Ну, я иду.
– Обождите минутку. У меня для вас есть второе важное задание. Оно касается секретаря директора, Петуховой.
– Вопрос ясен – буду говорить, что я никого не видел. Могу же я и забыть об этой встрече, мне скоро на пенсию.
– Нет, нет, – резко сказал Ельшин, – мы поступим иначе… Скажите, вам нравится эта девушка?
– Секретарша? Я об этом как-то не думал.
– Зря, – резко заметил Ельшин, – разведчик обязан обо всем думать. Слушайте же – утром вы отправитесь к ней и выразите свое сожаление, сочувствие. Женщины ее типа любят, когда им сочувствуют… Она бредит заграничными вещичками, купите ей что-нибудь недорогое… Постарайтесь сблизиться с ней. Вы на такие дела большой мастер, вот и проявите таланты.
– Она обязательно будет требовать, чтобы я подтвердил факт встречи с ними.
– Ну конечно! В расчете на это я вас к ней и посылаю.
– Я опять ничего не понимаю, – развел руками Гришин.
– Учитесь работать, пан Юлиан. Учитывайте психологию вашей жертвы. Расположите девушку к себе, когда же она обратится к вам со своей просьбой – уклонитесь от ответа, надо, мол, подумать, вспомнить, действительно ли вы их видели далеко от места покушения на Шаврова. И предложите ей решить этот вопрос вечером, на прогулке, у домика лесничего Васюкевича.
– Опять этот поляк! Но я не знаком с ним.
– Не имеет значения, я его предупрежу, человек он обязательный. Дусе останется только отправиться с вами на прогулку. Ну, а оставшись с ней наедине, вы потребуйте…
Гришин даже просиял:
– Уж я знаю, чего от нее требовать.
– Не то, не то, – недовольно сказал Ельшин. – Вы снова забываетесь, это опасно для вас… Вы потребуете у нее слепок ключей от сейфа директора завода. В сейфе хранятся сводные данные о броневой стали Шаврова, их надо оттуда взять. И чтобы Дуся обязательно сама помогла вам, открыла кабинет…
– А если она откажется и заявит на меня?
– Не бойтесь, на все согласится. Вы скажите ей, что-де в сейфе лежит еще не прочитанная Брянцевым докладная записка о ваших упущениях по службе и что наличие этого документа грозит вам увольнением.
– А если она не поверит?
– Важно поскладнее соврать, а уж поверит она или нет, – это ее дело, – с раздражением сказал Ельшин. – Ключи от сейфа или слепки с ключей – немедленно. Предупредите: если она откажется, то вы скажете следователю, что не видели их, и тогда ее возлюбленный получит лет десять тюрьмы, а её осудят за участие в покушении на Шаврова. И тогда ей уже не видать, как своих ушей, ни Шаврова, ни Семена. Вдобавок пообещайте ей денег. Ну, отправляйтесь, вас ждет Глухов. Помните: если не уничтожите его сейчас, вы погибли. Мы должны опередить чекистов. Я уйду отсюда попозже.
Посмотрев на перстень, Гришин глухо, с хрипотцой выдавил:
– Иду.
Хлопнула за Гришиным входная дверь. Ельшин остался один, наедине со своими мыслями. «Мое счастье, что задержанный на контрольно-пропускном пункте агент никогда не видел меня и никто не знает, что пан Юлиан и я – одно и то же лицо. А сегодня я выбиваю большой козырь из рук чекистов – Аиста. Я получу передышку, правда, наверное, непродолжительную… За это время надо успеть со всем покончить».
Скрипнула дверь, появился Крысюк-Блистанов.
– Дело сделано, пан Юлиан?
Ельшин свирепо прервал:
– Нет, еще рано.
– Затяжка опасна, так ты провалишь задание.
Ельшин отшатнулся, точно его ударили:
– Не твоего ума дело! – Выругался.
Крысюк-Блистанов продолжал ворчать:
– Все сроки прошли, пан Юлиан… А вдруг с документами сорвется?
Ельшин холодно прервал:
– Дня через два я приду на полянку с Брянцевой… Приглашу ее погулять… Там постараюсь на время отдалиться и передам тебе последние документы по броневой стали. Следи за нами. Как только материалы будут у тебя, не задерживайся здесь ни минуты. Понял? Ни минуты.
Крысюк недовольно буркнул:
– Не волнуйся, не подведу, не первый раз. А ты останешься тут любовь крутить? Смотри, как бы ее мать не раскусила твою «любовь»… Тогда тебе несдобровать.
– Перестань болтать ерунду, – оборвал Ельшин. – Нет у нее матери, в сорок втором году застрелил ее гитлеровский полицай Крысюк.
Блистанов спросил с испугом:
– Крысюк?
– Да, твой однофамилец, должно быть, – с деланым безразличием подтвердил Ельшин. – Ты об этом ничего не знаешь?
– Н-не знаю… Откуда же мне знать?
– Ну, не знаешь, и ладно, так и запишем, – хмуро усмехнулся Ельшин. – Итак, я приду с Брянцевой погулять, там красиво, она цветы любит.
Блистанов неожиданно злобно улыбнулся:
– Пускай приходит…
– Что, страшно стало? – с издевкой произнес Ельшин. – Испугался – узнать может? Не исключено. – И сухо, резко сказал: – Предупреждаю – пальцем не тронь ее. Не послушаешь, пеняй на себя, убью, как собаку. Цацкаться не буду. Без нее мне не удастся выполнить задания – овладеть нужными документами. Понял? Заруби на носу: мешать будешь – не взыщи, прихлопну.
– Пан Юлиан, а может, все-таки убрать ее от греха… Зачем тебе эта девка?
– Не твоего ума дело, – рассердился Ельшин.
– А вдруг она меня признает?
– Трясешься? Ну и герой! Она же тогда маленькая была, да и ты иначе выглядел. Да и не обязательно тебе попадаться ей на глаза. Ты лучше думай о деле. Вот что – завтра придет к тебе Гришин, мой агент. С ним – девушка, секретарь директора завода. Сыграй перед ними роль поляка-лесничего так, чтобы ни он, ни она не заметили обмана.
– Понятно.
– Помни, я завел себе двойника. Убедил агента Архитектора, будто пан Юлиан – его новая кличка и что именно его Патрик Смит назначил своим резидентом здесь. Этот ничтожный тип страшно обрадовался.
– Зачем ты это сделал?
Ельшин деловито объяснил:
– Видишь ли, агент Скунс на условленную встречу в Москве не явился. Позже стало известно, что он попал в руки пограничников в Красногорске. А Скунс знал, что шел на связь с паном Юлианом и, конечно, не утаил этого при допросе, полагая, что его откровенность безвредна и лишь может облегчить ему участь. Но, на мою беду, недавно в том же Красногорске провалился и агент-связник, у которого чекисты обнаружили посланную мной микропленку. Работники КГБ получили серьезные козыри. Они могут явиться на завод, если уже не явились, – есть у меня подозрение… В этих условиях оставаться «паном Юлианом» мне невыгодно, пусть уж им будет Гришин. В случае чего, пока с ним возятся, я сумею скрыться.
– Ты не доверяешь этому субъекту?
– Разве таким можно доверять? Но сегодня он свое сделает… Мне придется о нем крепко подумать.
– Ты боишься его или за него?
– Он уже успел основательно «наследить» в течение каких-нибудь нескольких часов – пошутив с секретарем директора и ее возлюбленным, обязательно наследит сейчас, выполняя мое задание, и безусловно оставит следы, доставая документы из сейфа директора завода.
– Так, может, шлепнуть его, не ожидая полного провала? – предложил Крысюк.
– Наоборот, пусть он до конца сыграет роль пана Юлиана, благо она ему ужасно нравится, – ухмыльнулся Ельшин. – Мне это только на руку.
– Он же, сволочь, выдаст тебя, – не сдавался Крысюк.
– Не успеет. Ну, отправляйся к себе и жди, да осторожно, вот-вот должен вернуться Гришин. Не хочу, чтобы он увидел тебя здесь. Да и мне пора уходить.
– Все понятно, пан Юлиан.
Снова слабо звякнула дверная цепочка, наступила тишина.
Сначала события, связанные с «покушением» на Шаврова, развивались, по мнению Ельшина, нормально, но вскоре заставили его основательно всполошиться…
Пал прохладный осенний вечер. Аня отдыхала на веранде. Зинаида Савельевна сказала ей:
– Переоделась бы, Виталий скоро придет.
Аня молча встала и не спеша направилась к себе. Степанида с помощью своего всегдашнего помощника Пашки-инвалида занималась уборкой. Неожиданно в сопровождении Сени Михеева пришла Дуся.
– Здравствуйте, тетушка, – пропела она от двери. – Можно?
– Что уж, раз пришла, проходи, – заворчала старуха. – Што стряслось?
Дуся положила на стол сумочку, сверток газет, обратилась к Михееву:
– Семен Сидорович, вы меня за углом подождите.
– Пошто гоняешь Сидорыча? – сердито заметила Сте-панида. – Пусть бы тут побыл.
– Что вы, тетушка, как можно, – Дуся вскинула вверх густо накрашенные ресницы. – Это же меня компрометирует! Бог знает чего могут подумать. Нынче девушки какие-то развязные, вульгарные… Фу!.. Не могу же и я такой быть!
А Степанида не унималась:
– И все-то ты с газетами… Глаза потеряешь, а всего не узнаешь, милая.
– Как же без газет? Разве можно… Надо быть в курсе, ни одного дня не пропускаю – читаю. Будущему мужу за меня краснеть не придется.
– Опять ты о нем, о Шаврове! – рассердилась Степанида. – Эх-ма, неугомонная! А што – никак отпустили Сидорыча из тюрьмы-то?
– Отпустили, – подтвердила Дуся.
– И я думала – ну какой же он убивец! – запоздало удивлялась старуха.
Дуся зло сказала:
– Подписку о невыезде взяли, следствие еще будут вести. Нашлись подлецы – ревность ему приписали… Только ничего у них не выйдет, у меня свидетель есть, что Сеня тут ни при чем.
– Вот и хорошо, – согласилась тетка. – Ну, сказывай, што у тебя приключилось?
– Палец вот разболелся, работать мешает, а у тебя травы разные… Можешь вылечить?
Степанида заважничала:
– Я все могу, потому с докторами была запросто, как вот с тобой. К завтраму настой приготовлю, зараз боль снимет. Ох уж ты мне, стрекоза перламутровая.
Дуся неожиданно засмущалась, спросило тихо:
– Ты мне скажи, правда или нет, будто ваша Аня от Шаврова не отходит? Часто она у него в больнице бывает?
Степанида многозначительно поджала губы:
– Раз на раз не приходится.
– Дипломатию разводить начала, – с досадой сказала Дуся. – Я и сама давно чувствовала: споется с ней Шавров. Так, значит, и есть.
Степанида примирительно заметила:
– Пора бы тебе определяться по-серьезному, годы-то не назад, а вперед идут. – Осматривая Дусю, Степанида продолжала свое: – Ишь ты, завсегда разряженная, платье-то крымдышиновое… Ну, ступай, ступай, а то скоро сам пожалует, оголодал небось.
– Заждался, Евдокия Александровна, – послышался с улицы голос Михеева.
– Иду, иду, – девушка чмокнула Степаниду в щеку и выпорхнула с веранды.
Старуха проводила ее взглядом, подошла к двери, вздохнула, по привычке посмотрела на небо, прислушалась к переливам девичьих голосов неподалеку.
– Распелись – к дождю, не иначе.
Пришел Ельшин. Поднимаясь на веранду, осведомился иронически:
– Чего это ты на луну уставилась?
– Месяц, батюшка, великое дело. Я, может, всю жизнь по месяцу определяю.
– Скажите пожалуйста! – рассмеялся Ельшин. – Аня не приходила?
– Давно дома. Позвать, что ли?
– Не надо пока… – Ельшин помялся. – Степанида, поищи-ка там, в шкафчике, чего-нибудь… – щелкнул себя по шее, – и закусить.
– Выпить захотелось? Да ты и так, кажись, того…
– Ничего и не «того», так, пустяки, – рюмку пропустил. Тащи, тащи, нездоровится мне.
– Погоди минутку, – Степанида вышла, следом за ней потянулся и Пашка-инвалид. Вскоре она появилась:
– Вот тебе и горючее, Виталий Ефремыч, – Степанида поставила на стол водку, сказала понимающе: – Убиваешься? А тово не поймешь – молодость без любви – ни, ни, не бывает. А при любви – и горести, это уж обязательно!
Принимаясь за бутылку, Ельшин обратил внимание на Пашку, тот лопотал что-то бессвязное.
– Что-то твой… несмышленыш разволновался так?
– Это он радуется.
– Чему?
– Да, вишь ты, Сеньку из тюрьмы выпустили, как он есть в эфтом деле не замешанный, – словоохотливо сообщила старуха.
Ельшин перестал жевать бутерброд, спросил настороженно:
– Кто сказал?
– Да сам он у меня был, вместе с Дусей… Так и так, говорит… Под расписку, што ль, отпустили.
– И давно они были здесь?
– Да как тебе прийти – минут за десять, не боле. Веселые такие!..
– Гм. Веселые… Это, конечно, хорошо, что веселые. Ну, я пойду, мне что-то шибко нездоровится. За водку спасибо.
Ельшин бросил на тарелку кусок недоеденной колбасы и ушел. Пашка-инвалид продолжал лопотать, пускал слюни – его распирали переживания.
– Виталий, что ли, был? – поинтересовалась Зинаида Савельевна, появившаяся на веранде.
– Кто ж еще? Он. Убивается, мучается ужасть как! – затараторила Степанида. – Заболел даже мужик.
– С чего же это он так?
– Известно, от любви. И чего это со свадьбой-то не слыхать, а?
– Я в их дела не вмешиваюсь, – махнула рукой Зинаида Савельевна.
– И до чего же может довести человека любовь, будто от малярии какой почернеет, похудеет, – бормотала старуха. – Эх-ма, Виталий непутевый, – захватила тряпку и исчезла.
Хозяйка осуждающе посмотрела на нее.
Появилась принаряженная Аня. И в то же самое время на пороге показался полковник Соколов. По виду – дачник: на руке – пыльник, в руке книга.
Здороваясь, Соколов осведомился:
– Василия Фомича еще нет?
– Перестройка промышленности, перестройка завода – три дня из цехов не выходит, – недовольно сказала Зинаида Савельевна.
– Постепенно наладится, – успокоил ее Соколов.
– Проголодались, поди, Иван Иванович, после прогулок-то? – забеспокоилась хозяйка. Не слушая возражений, вышла распорядиться.
Соколов подошел к Ане.
– Как Шавров?
Девушка вскинула на него счастливое лицо.
– Через несколько дней выпишется из больницы.
Взяв девушку под руку, Соколов прошел с ней в отведенную ему комнату, повесил пыльник на гвоздик, заговорил с уважением:
– Крепкий мужик – инженер Шавров, другой на его месте, пожалуй, так легко не отделался бы. И чудесной души, говорят, человек. Правильно это, а? Откровенно скажи, мы с тобой, Аня, друзья… Не только от своего имени спрашиваю. Шелест вот в письме тоже твоей судьбой интересуется… Ну, говори.
Аня шепнула сквозь слезы:
– Не знаю… не знаю я.
Соколов облегченно вздохнул:
– Зато теперь я знаю… – погладил девушку по голове. – Вот теперь я спокоен за тебя.
Аня нежно произнесла:
– Алексей… Я во всем, во всем помогу ему! Он такой…
Полковник осторожно перебил:
– А как же Виталий?
Девушка тихо ответила:
– Н-не знаю, дядя Ваня, не могу же двоих любить!
– И незачем, – улыбнулся полковник Соколов. – Выбор твой одобряю. Ну а Алексей… он как к тебе относится?
Аня вытирала полные слез глаза.
– Не знаю, ничего он мне не говорил.
– А мне вот сказал… Боится, в годах, говорит, разница.
– Так и сказал? Не может быть! – вспыхнула Аня.
– Что же, я врать буду? Факт, так и сказал.
– А вы?
– Я, что же. Неудобно как-то малознакомому человеку сказать, что он чудак, но, между нами, я ему намекнул, пусть обижается, если хочет.
Аня шагнула к полковнику Соколову, прильнула к плечу.
– Вот и чудесно, – поддержал ее Соколов. – Не плачь, все утрясется, и, наверное, раньше, чем окончится мой отпуск, так что у меня имеется шанс погулять на твоей свадьбе. Да, давно хочу спросить тебя – ты Виталия с детских лет помнишь?
– Очень смутно.
– И до приезда сюда никогда с ним не встречалась?
– Ни разу.
– Ну а фото его тех времен у тебя есть?
– Групповое.
– Изменился Виталий с тех пор?
– По тому фото судить трудно, да и его там еле видно в третьем ряду.
Соколов переменил тему разговора.
– Ты, кажется, собиралась стать женой Виталия…
– Нет, – Аня смутилась, говорила с трудом. – Я его не любила, он объяснялся, настаивал, рассказывал о боевом прошлом наших отцов, о большой дружбе наших семей тогда, до войны…
– Понимаю… – задумчиво произнес полковник, – психическая атака.
– Мне казалось, да и сейчас кажется, что Виталий любит меня, и я почти согласилась выйти за него. Выйти… – она на мгновение умолкла, подняла на него глаза. – А потом я поняла, что люблю Алексея Шаврова, – продолжала Аня, – и вот не знаю, что делать. Мне стыдно смотреть Виталию в глаза, – она поправила стоявшую на столе фотокарточку Ельшина.
– Ты перепутала фото. Здесь должна быть другая карточка, – тихо сказал Соколов и протянул ей снимок.
– Кто это? – удивилась Аня.
– Это инженер Виталий Ельшин, – твердо сказал полковник.
Ее расширенные, наполненные ужасом глаза остановились на фото там, на столике:
– А это? Кто же он?
– Пока не знаю. Но скоро обязательно узнаю, – пообещал Соколов.
– Где же Виталий? – еле слышно спросила она.
– Не беспокойся, жив. Работает в Хабаровске. У него семья.
Обессиленная, она опустилась на стул.
– Вот что, – продолжал полковник, – предупредить тебя я обязан: будь с тем, кто выдает себя за Виталия Ельшина, начеку. Ты не должна и виду подавать, что знаешь правду, иначе он догадается, насторожится…
– Обещаю… – прошептала Аня.
– Верю. А вон и Василий Фомич приехал.
– Извините, дядя Ваня, – девушка быстро покинула комнату.
Брянцев прямо прошел к гостю, поздоровался, устало подсел к столу.
– Ты вроде бы с лица сдал после приезда из Москвы, – пошутил Соколов.
– Сдашь, брат! По-новому все дело ставим, по-новому жить начинаем. Раньше на неполадки будто в перевернутый бинокль смотрели – далеко они и маленькие, а как велели нам партия и правительство в бинокль как положено взглянуть, мы и ахнули – завод образцовый, а с технологией не все в порядке… Представляешь мое положение?
– Смутно представляю.
– То-то и оно! Тебе простительно, ты ведь у нас кандидат исторических наук и к технике не привержен, а с меня рабочие ой как спрашивают, и спрашивают, не когда прекратила свое существование Византийская империя, а почему, например, у нас слабо еще внедряются в производство ценные рационализаторские предложения, почему мы «новыми» марками называем сорта стали, которые плавим не один год уже.
Немного помолчали.
– Что же ты им отвечаешь?
Брянцев сердито поднял брови:
– Я ведь не оратор тут, а директор. Отвечать-то не словами надо, а делом. С меня не красноречие спрашивают. Так-то, товарищ ученый, – закончил он шутливо.
– Письмо сегодня получил, из Москвы переслали, от Шелеста, – сказал Соколов.
– Что пишет?
– Приветы… Вспоминает, конечно, о любимых его Курилах, о Камчатке… На КПП у него куча забот-хлопот. Старая пословица «Солдат спит, служба идет» ныне не годится. В наше время та служба, когда солдат не спит, а бодрствует…
– А у тебя как? – осторожно осведомился Брянцев.
– И успехи есть, и неудачи. Михеева посоветовал освободить.
– Правильно, зачем же парня мучить, коль он невиновен, – согласился Василий Фомич.
– Кроме того, надо спутать врагу карты, заставить его сделать неверный шаг. А враг – опытный, хитрый и жалости не знает. Чтобы опередить меня, он не остановился перед уничтожением своего же агента – «Аиста».
– Ты думаешь, что техник Глухов и есть «Аист»? И что его убили, да еще и свои же?
– Да. Раньше я это предполагал, поскольку скоропостижная смерть при некоторых обстоятельствах всегда вызывает подозрение… Сегодня я уже не предполагаю, а знаю – Глухова убили. Больше того, я приблизительно знаю, как именно его убили и кто его убил.
– Мне можно присутствовать? – спросила Аня. Она успела привести в порядок заплаканное лицо.
– Да, Аня, – разрешил Соколов. – Условимся, товарищи: о том, что я вам говорю, – никому ни слова.
– Может, ты расскажешь поподробнее? – нахмурился Брянцев.
– Подробностей пока мало, – начал полковник. – Вечером кто-то вызвал Глухова на улицу и о чем-то беседовал с ним. А через несколько минут Глухов скоропостижно скончался от разрыва сердца…
– Бывает и так, – недоверчиво заметил Василий Фомич.
Соколов спокойно продолжал:
– По моей просьбе врач-эксперт произвел тщательный осмотр трупа и обнаружил почти незаметный укол шприцем, после чего уже без особого труда нам удалось установить, какой именно был введен яд и его свойства… Оказалось, после введения в организм этого яда человек погибает именно через десять минут и именно от разрыва сердца, так что сомнений быть не может. Вывод экспертизы: на пальце убийцы было кольцо, снабженное специальным микроскопическим шприцем – на вооружении иностранных разведок и это имеется.
– Рукопожатие? – ужаснулась Аня.
– Значит, Глухова таки убили… – казалось, Брянцеву было трудно в это поверить… – Но почему?
– Это нетрудно объяснить: потому, что резидент иностранной разведки, обосновавшийся у тебя на заводе, каким-то образом узнал о том, что шпион Дергач с пленкой схвачен на контрольно-пропускном пункте, и правильно заключил, что рано или поздно мы узнаем, от кого он получил секретные сведения, и тогда арест Глухова неминуем. А Глухов мог бы выдать других, немало рассказать нам. И вот – резидент убрал своего же агента. Но меня очень интересует не столько этот факт, сколько другое: почему убийство произошло после твоего, Василий Фомич, приезда из Москвы.
– Ты думаешь, тут есть какая-то связь? – нервничая, спросил Брянцев.
– Безусловно, но какая – пока не знаю. Впрочем, скоро и это нам станет ясно. Возможно, сегодня же. Как только схватим врага, кое-что прояснится.
– Интересно, когда же и где мы его схватим?
– В твоем кабинете, на заводе.
– Что-о? – Брянцев застыл на месте. – Кто он, что он будет делать в моем кабинете?
– В свое время все это ты увидишь и узнаешь. Впрочем, могу тебе сказать: не зная о том, что справка о последних, итоговых опытах инженера Шаврова хранится в спецчасти, враги думают, что она спокойно лежит в твоем сейфе, в кабинете, и дожидается их.
Брянцев побледнел.
– Но она действительно там.
– Как так? – с яростью спросил Соколов.
– Сегодня я перечитывал ее, хотел поработать над ней вечерком и не сдал в спецчасть. Я сунул ее в сейф, под бумаги.
– Нельзя терять ни минуты! – Соколов бросился к выходу. В это мгновение зазвонил телефон.
– Ельшин… – с облегчением произнес Брянцев, – он задержал кого-то.
В тот вечер Дуся допоздна была на работе. Она сидела за своим столиком. Дверь в кабинет директора завода была широко открыта, и через нее туда из ярко освещенной приемной вливались потоки электрического света. Дуся, настороженно прислушиваясь, в сотый раз перебирала бумаги. Потом встала, переступила порог кабинета, тихо окликнула:
– Тарас Ильич, вы что-то долго копаетесь.
До нее донесся хриплый голос Гришина:
– Сейчас открою. Вот и готово! – в углу кабинета вспыхнул свет электрического фонарика. Хрипло, с тревогой, Гришин приказал девушке: – Дусенька, иди в приемную, посиди там, да следи за коридором, не нагрянул бы кто.
Поспешно, судорожными движениями Гришин принялся вынимать из сейфа бумаги и в беспорядке швырять их на стол.
– Ладно, – согласилась Дуся, – послежу, чтобы вам не помешали. Только вы кладите все как было, чтобы Василий Фомич не заметил.
Гришин лихорадочно рылся в документах.
– Хорошо. Иди.
Дуся ушла на свое место.
– Ага, вот она… – Гришин отложил в сторону один из документов и сгреб в охапку разбросанные по столу бумаги.
Неожиданно в приемную вошел Ельшин. Спросил с удивлением:
– Вы еще работаете, Дуся, почему так поздно?
– Задание. Задержалась, – Дуся заметно растерялась.
Гришин перестал шелестеть бумагами, подумал: «Зачем он явился? Боится, один не справлюсь? А я уже…»
– Василий Фомич здесь? – спросил Ельшин.
– Нет, он дома, – ответила Дуся.
– Как дома? А кто же там? – Ельшин одним прыжком очутился у порога кабинета.
– Никого там нет, – уцепилась за него Дуся, пытаясь закрыть дверь. Но это ей не удалось, Ельшин оттолкнул ее и вбежал в кабинет.
– Я вам все объясню… – говорила девушка в смятении.
Ельшин включил свет.
– Та-ак… Взломан сейф с секретными документами! Гришин, это вы? Чем вы здесь занимаетесь?
Дуся, окончательно растерявшись, хлопнула за собой дверью, возвратилась в приемную. Еле слышно Гришин сказал:
– Вот нужный вам документ. Берите.
Ельшин сунул бумагу в карман.
– Возьмите себя в руки! – приказал он. – Девчонка играет комедию, она предала вас. Здание оцеплено.
Красные от вечных выпивок глаза Гришина в страхе округлились.
– Что же мне делать? – спросил он.
– Отпираться поздно, вы попались с поличным, – спокойно сказал Ельшин. – Молчите до утра, а там я что-нибудь придумаю. Если заговорите, вы пропали. А теперь ничему не удивляйтесь. – Он страшным ударом свалил Гришина с ног, оторвал веревку от штор и умело связал своему агенту руки. Поднялся, подскочил к двери, ударом ноги открыл ее, крикнул: – Товарищ Петухова, оставаться на месте. – Быстро подошел к телефону, снял трубку: – Соедините меня с райотделом государственной безопасности… Дежурный? Говорит инженер Ельшин, с «Красного Октября». В кабинет товарища Брянцева забрался начальник АХО Гришин, вскрыл сейф. Он без сознания, я его легонько стукнул. Приедете? Хорошо. Жду.
После этого Ельшин позвонил на квартиру Брянцева.
– Гражданка Петухова, оставаться на месте, – приказал он Дусе. В его голосе слышались злоба и торжество. – Сейчас за вами приедут из КГБ.
Ельшин возвратился в кабинет и зачем-то плотно прикрыл за собой дверь.
Брянцев в сопровождении полковника Соколова появился минут через десять.
– Что случилось, Виталий? – спросил Василий Фомич.
– Гришин забрался в ваш сейф, я случайно накрыл его… Пособницей шпиона была ваш секретарь. Я уже сообщил в райотдел, сейчас приедут.
Дуся несмело сказала:
– Да никакой он не шпион, докладную насчет промахов по службе искал, только и всего.
– Дело дрянь, – директор соединился по телефону с райотделом. – Брянцев говорит. Знаете уже? Преступник, видимо, подобрал ключи. Это инженер Ельшин вам звонил… И я говорю – молодец, задержал преступника. – Положил трубку и стал запихивать в сейф документы. – Обыщи его, Виталий… Не успел ли этот прохвост что-нибудь стащить.
Ельшин с готовностью выполнил просьбу директора, склонился над Гришиным, ощупал, вывернул карманы.
– Не успел, – заключил он и ударил Гришина ногой в бок. Тот постепенно приходил в себя, открыл глаза, икая от страха, забормотал:
– Я все скажу… Все… Я не виноват, я искал докладную…
Ельшин строго прервал:
– Говорить с вами будут в райотделе КГБ, как положено. – С нарастающей тревогой Ельшин следил за Соколовым, который без лишних слов внимательно осматривал помещение.
Брянцев искал среди бумаг на столе и в сейфе справку о последних опытах Шаврова по броневой стали, однако ее не было.
– Какой документ разыскивали вы в моем сейфе? – спросил он Гришина.
– Докладную…
Ельшин громко расхохотался.
– О служебных его промахах – корчит из себя идиота!
– И давно ты, сукин сын, состоишь в агентуре иностранной разведки? – зло осведомился Брянцев.
– Давно… Я все скажу… только жить… я жить хочу! – голос Гришина сорвался, перешел в крик.
– Ваша агентурная кличка? – Соколов в упор разглядывал ползавшего у его ног врага.
– Моя кличка? Пан Юлиан.
– Каков гад! – Брянцев сплюнул даже. – Я тебя за человека считал, а ты…
Брянцев брезгливо скривился и обратился к Ельшину:
– Не зря, выходит, ты мне постоянно твердил о бдительности: враг был рядом, а я не видел, не чувствовал!
Соколов зачем-то вышел в приемную, к Дусе. Приехали люди из райотдела КГБ, Гришина поставили на ноги.
Брянцев снова потребовал от Гришина возвратить похищенную им секретную справку, но тот упорно отмалчивался. Разозлившись, Брянцев вплотную приблизился к нему и в ту же минуту с удивлением вскричал:
– Э-э, да ты для храбрости водочки хватил!
Когда Гришина уводили, тот истерично выкрикнул:
– Я все скажу, все!
Представители райотдела произвели личный обыск всех присутствовавших; не избегли обыска ни Ельшин, ни Соколов, по указанию которого эта операция и была проделана, а между тем справки нигде не было.
Мрачный, разбитый Брянцев снова и снова перебирал документы в надежде найти справку.
– Не трудись зря, – сказал Соколов, – ее здесь нет.
– А где же она? Кто похитил ее? – Брянцев за эти несколько минут постарел на десять лет.
Соколов пожал плечами.
– Это мы обязаны выяснить.
– Тебя что-то смущает? – спросил Василий Фомич.
– Почему инженер Ельшин оказался тут раньше нас с тобой? Зачем он здесь появился? Куда же девалась справка, которую Гришин искал в твоем сейфе?
С надеждой в голосе Брянцев сказал:
– Обо всем этом он сам скоро расскажет. Видел, как он позеленел от страха? На первом же допросе расскажет. И, пожалуй, хорошо, что шпионская эпопея наконец-то кончилась. А то знаешь, Ваня, на душе погано: работаешь, сил не жалеешь, в труде стараешься разглядеть светлую даль, а под ногами – нечисть.
Соколов ответил неопределенно:
– Поживем – увидим.
Резко зазвонил телефон.
Соколов быстро поднял трубку.
– Да, я. Слушаю, – пояснил Брянцеву: – Из райотдела. Что вы говорите? Та-ак, понимаю, сейчас буду, – бросил трубку на рычажок, повернулся к Брянцеву: – Осмотр местности, вот тут, вокруг, ничего не дал: справки нигде нет, она будто испарилась. И второе, Гришин по дороге в райотдел скончался. Остановилось сердце.
Брянцев всплеснул руками.
– С перепуга, наверное.
– Врач подозревает, что он был отравлен, что яд находился в вине, которое Гришин выпил накануне. Ясно теперь?
– Ни черта не ясно! – растерялся Брянцев. – Кроме того, что он нам уже ничего не скажет.
– В этом весь фокус… За Глуховым – Гришин. Враг действует ловко и решительно. Он снова оставил меня у разбитого корыта. Но мы должны во что бы то ни стало найти и обезвредить его.
Шаврова выписали из больницы.
И вот он лежит на диване, на знакомой нам веранде в доме Брянцева. Свисает забинтованная рука. Рядом, на стуле, книга. Возле дивана в напряженной позе застыл тот, кто присвоил себе имя Виталия Ельшина. Он чувствует, всем своим существом чувствует в кармане перстень, тот самый, который недавно возвратил ему Гришин. Перстень будто жжет Ельшину сердце, выбивает испарину на лоб. Вот она – возможность покончить с изобретателем броневой стали. «Нет, нет, нельзя, – почти с отчаянием размышляет он, – зачем Шаврова привезли именно сюда? А если это ловушка? Тогда я погиб. Может, я зря нервничаю, мне просто мерещится слежка? Почему я вбил себе в голову, что Соколов не ученый, а чекист? Странно, разве сумела бы обмануть меня Зинаида Савельевна, она органически не умеет врать, я по ее глазам понял бы, кто такой Соколов… Надо будет припугнуть этого историка – пусть он катится отсюда, не смущает меня. С Шавровым придется повременить – сейчас опасно. А вдруг все это проделки чекистов, того же Соколова, и он в эту минуту откуда-нибудь подсматривает за мной?..» – Ельшин резко повернулся и ушел в сад.
На веранде появились супруги Брянцевы.
– Спит? – Василий Фомич кивнул в сторону дивана.
– Снотворного пришлось дать, всю ночь не спал.
– Хорошо, что я, по совету Вани, привез Шаврова к нам. Куда ему, холостяку, домой в таком состоянии? Рано еще. А Аня где?
– Скоро будет, – Зинаида Савельевна немного поколебалась, потом, решившись, шепотом сообщила: – Не отходит она от него.
– Анна Егоровна… Аня… – сквозь сон произнес больной.
– И он даже во сне о ней помнит, – с удовольствием заметила женщина.
– Парень хороший, слов нет, самородок… Но как же тогда с Виталием? Нескладно получается… Сын старого друга семьи…
– Сердцу не прикажешь.
Василий Фомич прошел к себе. Следом за ним ушла и Зинаида Савельевна.
– Аня… – Шавров проснулся.
В дверях возникла фигура Михеева.
– Разрешите, Алексей Иванович?
– Пожалуйста, заходите, я сам здесь гость. Вы, слышал, из-за меня пострадали.
– Было недоразумение, не стоит вспоминать. Разрешите поздравить с выходом из больницы, с поправкой, так сказать.
– Пока еще не очень поправился, как видите. Да вы проходите, чего это возле двери стоите? Садитесь.
Семен прошел к столу, осторожно присел на краешек стула.
– Виталия Ефремовича ищу. У меня к нему срочное дело, уточнить кое-что надо… Я от товарища Ельшина срочное задание, по дружбе, так сказать, получил…
– Если не секрет, какое же?
– Вам, конечно, могу сообщить по секрету: просил меня помочь ему подготовиться к свадьбе… через недельку, с Анной Егоровной. Впрочем, об этом на заводе почти все знают – у Виталия Ефремовича тайн нет, такой уж он открытый человек.
– Открытый человек… – прошептал Шавров сухими губами.
Не спеша вошел Соколов, подошел к дивану.
– Добрый день, Алексей Иванович. Э-э, да вам плохо… – Сердито сказал Михееву: – Человек только что из больницы, а вы…
Тот растерянно откланялся.
– Так я пойду.
– Домой хочу, – заговорил Шавров, – мне на чужих свадьбах плясать рано.
Порозовевшая, повеселевшая, на веранду быстро вбежала Аня. Спросила тревожно:
– Что случилось?
– Алексея Ивановича тут сейчас порадовали: Виталий Ельшин собирается через недельку жениться на тебе. На весь завод раззвонил… – Соколов бросил на девушку лукавый взгляд и удалился в комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.
– На весь завод раззвонил, – тихо повторила она, – зачем ему это понадобилось? – Решительно тряхнула головой, подошла к дивану: – Неправда это, неправда… Не будет этого, Алеша… С тобой я навсегда… Если ты хочешь…
– Милая… – Шавров притянул ее к себе, глядя девушке в глаза, не в силах выразить того, что переполняло его сердце.
Сосредоточенный, вернулся Соколов.
– Нагулялся я сегодня, еле ноги держат. Ну, вы, кажется, все-таки договорились?
– Дядя Ваня…
– Только о нашем уговоре помнить. Поняла?
– Да. Я буду осторожна.
– Смотри, не подведи. Да вы пошли бы в комнаты. Покажи ему наконец сорочки, которые ты для него купила. Идите, идите… – помог Шаврову подняться, выпроводил их с веранды. Затем расставил на столе шахматы и принялся над ними колдовать, кого-то поджидая.
Ельшин не заставил себя долго ждать.
– О чем задумались, ученый муж? – с присущей ему насмешливой улыбочкой осведомился он. – О судьбах мира?
Не поднимая головы от шахматной доски, «ученый муж» отозвался:
– О судьбах мира полезно бы подумать и вам.
– Я человек дела, я не размышляю, а борюсь за этот самый мир, насколько мне позволяют мои скромные возможности, – выспренность была в манере этого человека, ею он подменял искренность.
– Вы имеете в виду схватку с Гришиным? – поинтересовался Соколов.
– С агентом иностранной разведки по кличке пан Юлиан. – Помолчав, спросил вкрадчиво: – Возвращаетесь в Москву?
– Да, скоро уезжаю… Пора, творческий отпуск кончается, да и в учебный год надо будет включаться.
– Вы, конечно, довольны поездкой в наши края?
– Очень, – с чувством подтвердил Соколов, – повидал старых друзей… Откровенно говоря, прямо-таки не хочется уезжать отсюда!
– А я на вашем месте удрал бы в Москву без оглядки. И чем скорее, тем лучше.
– Почему? – удивился Соколов.
– Хотя бы потому, что следственные органы могут заинтересоваться некоторыми странными… совпадениями, – Ельшин хихикнул. – Например, почему Гришин убил техника Глухова именно в тот вечер, когда сюда приехали вы… Потом история со справкой. Вы появились в кабинете Василия Фомича, и документ будто испарился. Заметьте, все эти события разыгрались, когда сюда приехали вы, до вашего появления у нас тут было спокойно, никаких происшествий. Странно все это, и весьма, не правда ли? Сами собой напрашиваются выводы… В общем – все это требуется как-то объяснить.
Соколов внутренне улыбнулся: допекло! Находясь в доме Брянцева, он своим присутствием мешает Ельшину развернуться, и тот сейчас выдал себя, показал, что ему необходимо спешить. Полковник отлично понимал, что именно заставило сидящего перед ним человека затеять эту игру с запугиванием. Он спокойно сказал:
– Боюсь, вы не за того меня принимаете, я скромный специалист по древней истории…
Ельшин язвительно рассмеялся.
– Гришин тоже был скромным начальником АХО, а на деле вон кем оказался!
– Неужели вы всерьез так думаете обо мне? – возмутился Соколов. – Хотя…
– Вот именно, «хотя»… Говорят, в соседнем районе нашли убитого… Не слышали? Странно. Вы же все время путешествуете по округе… Кто-то кого-то убил, проделав эту операцию с исключительной жестокостью, так, чтобы жертву невозможно было опознать. Но не беспокойтесь, следователи распутают и это преступление!
– С какой же стати мне бояться следователей? – удивился Соколов. – То, о чем вы тут говорили, может быть, и интересно и важно, но не для меня, я же собираюсь уезжать домой и через несколько дней забуду обо всех здешних событиях.
Вошла Степанида, в открытую ею дверь донеслось негромкое пение Ани.
– Аня? Что это она распелась? – не удержался Ельшин.
– А оттого, што весело ей с Алешкой-то Шавровым, – на свой лад объяснила старуха. – Любовь, будто малярия – прилипчивая.
– Не мели вздора, – смутился Ельшин, и снова повернулся к Соколову: – Еще один вопрос к вам, Иван Иванович… Как думаете, почему Гришин умер по дороге в райотдел?
– Н-не знаю… Специально не интересовался. Но в общем-то, мне кажется, понятно. Человек уже не молодой… Попался, понял, что придется крепко отвечать, ну и не выдержал. Сердце, говорят, сдало.
– Гм… Возможно, и так… – Ельшин о чем-то задумался, а может, сделал такой вид. – А это что за бумажка? – внезапно спросил он, увидев на краю стола свернутый пополам бланк.
– Телеграмма Василию Фомичу, давеча почтальонша принесла, – неожиданно вспомнила Степанида. – Срочная. От твоей матери.
Ельшин порывисто схватил телеграфный бланк, пробежал глазами и мгновенно преобразился.
– От мамы, – сказал он Соколову с радостным возбуждением. – Собралась наконец, милая… С дороги телеграфирует. Ведь сколько раз я ее звал – все не ехала, а теперь вот… Ура! Молодец мама. – Он нагнал на лоб морщины, что-то соображая, прикидывая. – Так и есть, через пару деньков будет здесь.
– Поздравляю, – искренне произнес Соколов. – Жаль, не доведется с вашей мамашей встретиться.
– Почему?
– Я, пожалуй, завтра утром уеду в Москву.
В глазах Ельшина на мгновение появилась какая-то искорка, и тотчас исчезла – он был уверен, что шантаж удался.
И Соколов, и Степанида покинули веранду, пан Юлиан остался один. И теперь, когда играть было не перед кем, он почувствовал – нервы сдали. «Зачем едет сюда эта старуха? – в крайней тревоге размышлял он. – Почему Брянцев не сказал мне о том, что пригласил ее погостить? А если это ловушка? Впрочем, приезд матери настоящего Виталия Ельшина в любом случае будет разоблачением, это же ясно. Мне все кажется, что кто-то держит меня под ударом и не отпускает ни на минуту. Да, надо кончать завтра; послезавтра будет уже поздно. Утром отсюда отчалит этот историк, я нагнал на него страху, а вечером…» – Он все-таки убедил себя в том, что Соколов – безобидный простак.
Рано утром Соколов уехал. Провожали его Брянцевы всей семьей. Ельшин в это время был у домика лесничего.
Густые заросли кустарника, рощи атласно-белых берез, пахучие травы до пояса. Тишина.
Крысюк появился неслышно. Впрочем, это в его манере, такая уж у него профессия.
– Что у тебя, пан Юлиан, такая постная физиономия, что-нибудь случилось? – спросил он с явной тревогой.
– Ты внимательно осмотрел местность вокруг? – вместо ответа спросил Ельшин.
– Да, поблизости ни души. Что-нибудь произошло?
Пан Юлиан вздохнул с облегчением:
– Кажется, не выследили.
– Документ с тобой? – спросил Крысюк.
Пан Юлиан резко обернулся к нему:
– Нет, сегодня нельзя. Если при мне найдут справку – конец. Придется отложить до завтра. Слушай: сию минуту уходи отсюда. Если все обойдется, встретимся тут завтра, обязательно завтра. А теперь уходи, я не хочу, чтобы нас видели здесь вместе.
– А если завтра нам помешают?
– Тогда через три дня в Харькове.
– Как, разве ты уходишь? Не рано ли? – с сомнением сказал Крысюк.
– Завтра с вечерним поездом сюда приедет мать Виталия Ельшина.
– Ясно, – сочувственно сказал Крысюк. – И все же ты зря трясешься, сегодня вполне мог бы вручить мне справку, никто тебя съесть, как видишь, не собирается, все тихо, спокойно.
– Я все время чувствую возле себя чекистов, а обнаружить не могу, – будто оправдываясь, признался пан Юлиан. – А тут еще приезд матери Ельшина… Представляешь?
Но Крысюк сочувствовать не стал.
– Если ты и завтра не передашь мне справку, то считай – задание разведки ты не выполнил и все твои фокусы здесь были ни к чему, – в его голосе пан Юлиан почувствовал скрытую угрозу. – И еще вот что: за каким чертом тебе понадобилось ликвидировать Гришина? Я почти уверен, что этим ты очень осложнил свое положение.
– Не твое дело! – пан Юлиан в бешенстве сжал кулаки. – Впрочем, могу объяснить, раз ты не способен сам понимать простые вещи… У меня не было иного выхода. Разве ты забыл: нас же с тобой предупредили, что в кабинете Брянцева его схватят чекисты. А я знал – как только Гришина возьмут, он выдаст меня.
С ноткой восхищения Крысюк произнес:
– И ты все-таки послал Гришина на задание…
– Это же был единственный способ открыть сейф директора завода, и я рискнул. Но я заранее позаботился о том, чтобы Гришин никогда не заговорил. Я рассчитал точно. Мы ведем войну, и на войне без жертв не бывает. Однако я не хочу, чтобы и мы с тобой стали жертвами. Мне надо исчезнуть отсюда, и сейчас у меня единственная проблема – во что бы то ни стало достать настоящий советский паспорт.
Почти мечтательно Крысюк сказал:
– Где-то сейчас ходит тот, кого ты, пан Юлиан, шлепнешь и в чью шкуру влезешь.
– Не болтай об этом, я суеверен, – неожиданно злобно произнес Ельшин, – уходи. Справку получишь от меня завтра на этом же месте.
Крысюк что-то проворчал, повернулся и скользнул за деревья.
А после работы Ельшин снова был у домика лесника – отменять условную встречу с Аней побоялся.
Вышагивал по полянке. Время шло. Солнце заметно сдвинулось к горизонту.
Снова вспомнил то, что неоднократно говорил ему Крысюк об Ане.
– Чую, погубит тебя эта девчонка.
Крысюк любит каркать, и хотя пан Юлиан делал вид, что не обращает внимания на мрачные прогнозы напарника, они, по правде сказать, здорово действовали ему на нервы.
Когда Аня вышла на полянку, он лежал на траве с карандашом в руке, углубившись в какие-то вычисления.
– Как здесь прекрасно! – восторженно произнесла девушка. – Чья это хижина?
– Это изба лесника Васюкевича, он в ней жил.
– Жил?
– Ну да, недавно уехал на родину. Кстати, Иван Иванович тоже уехал? В Москву?
– Да, сегодня утром… – девушка присела рядом. – Виталий, нам надо поговорить.
– Догадываюсь, – нарочито невесело отозвался он. – А может, мы сначала погуляем так, без серьезных разговоров?
– Не возражаю.
– Тогда пошли.
Углубились в будто настоянный солнечным светом белоствольный лес. Собирали поздние цветы, скромные, с легким запахом поля, чуть-чуть приторно-горьковатые, неяркие. Молчали. Так же молча возвратились на прежнее место, у домика лесника.
– Свежо становится. – Ельшин набросил на плечи Ане свой пиджак.
Он страшно нервничал, ему казалось, что именно в эти минуты, именно в этом месте должно решиться что-то чрезвычайно важное и он должен сделать нечто страшное и необходимое. Действительно ли обстановка вынуждает его к опасной активности или можно спокойно переждать те несколько часов, которые еще остались до ночи, до сегодняшней ночи, в которую он навсегда покинет и завод «Красный Октябрь», и людей, среди которых жил, как притаившийся волк. Не зная, на что решиться, он нервничал.
Если бы он смог заглянуть в ее душу! Аня изо всех сил старалась не выдать отвращения, гнева и ужаса, душивших ее. Кто он, этот человек, едва не ставший ее мужем? И он, этот негодяй и преступник, сумел сыграть на ее самых благородных чувствах, на священной памяти погибших отца и брата. Вот когда поняла она, как бывает трудно сдержаться.
Сели на прежнее место.
– Ну что ж, начнем объясняться? – криво усмехнулся он. – Или отложим?
– Погоди, вот причешусь немного, – сказала Аня, – у тебя нет расчески?
– В кармане, – отвернулся с обиженном видом: он играл, пытаясь выгадать время, чтобы решить, как следует поступить дальше.
Аня пошарила по карманам пиджака, расческу не нашла, вынула бумажник, открыла – на руку ей упал перстень. Он не заметил, как внимательно она рассматривала неожиданную находку, как повернула камень, увидела шприц, как темнело, наливалось кровью и злобой ее красивое, чистое лицо. Внезапно она подняла голову – он смотрел на нее чужими и страшными глазами.
– Виталий, откуда у тебя этот перстень?
Все вышло как-то не так, как следовало, но думать об этом было поздно, все равно он заметил ее волнение.
– Перстень? Что? Ах, это… Нашел недавно, – ответил он с деланым спокойствием.
– Где нашел?
– Кажется, у заводских ворот.
– «Кажется»… Можно подумать, что ты каждый день находишь такие вещи… – нет, нет, она никак не могла взять себя в руки, да и поздно, его не проведешь.
– В чем дело? – он передернул плечами. – Нравится – возьми.
«Боже мой, – с отчаянием думала она, – ведь я почти любила этого человека! А может, все это какое-то страшное недоразумение?»
Ельшин встал, потянулся.
– Объясни, наконец, в чем дело?
Аня сказала медленно:
– Этим перстнем был убит техник Глухов… Как же он мог попасть к тебе?
Приближаясь к Ане, Ельшин с напускным удивлением произнес:
– Что за вздор!..
– Не подходи! – крикнула она. – Не подходи! Чей это перстень и как он попал к тебе? Отвечай!
– Анечка, милая, неужели ты можешь в чем-то подозревать меня?
– Если ты ни в чем не виноват, иди со мной к прокурору, дай показания. – Где-то в глубине души она отдавала себе отчет в том, что ведет себя не так, глупо, но к стыду и ужасу своему, остановиться уже не могла.
Он грубо крикнул:
– Дура, отдай! Или я… – неожиданно прыгнул вперед и схватил ее за руки. Однако ей удалось вырваться и отшвырнуть перстень в сторону.
– Чекисты найдут его и спросят с тебя! – крикнула она.
Умелым движением он заломил ей руки за спину и стянул поясом.
– Неужели ты враг? – произнесла она ошеломленно. И опять подумала, как все глупо, ведь она же знала, просто ей сейчас было обидно за свою поруганную доверчивость и стыдно за прежнюю дружбу с этим подонком.
– Сама виновата, что так получилось, – он как-то странно захихикал, вытирая пот с искаженной страхом физиономии, и надвинулся на нее.
– Не подходи, подлец! – она отскочила от него, напрягаясь, чтобы освободить связанные руки.
А он все надвигался не спеша и страшно, злобный и торжествующий.
– Негодяй!.. – не спуская с него широко раскрытых глаз, она отступила, приближаясь к зарослям кустарника, росшего по краям поляны. Он по-кошачьи тихо подвигался вслед за ней, почти нагнал ее, потом настороженно посмотрел в заросли прямо перед собой и медленно отступил назад. Сказал растерянно:
– Вы, оказывается, не уехали?
В двух шагах от него, с поднятым пистолетом в руке, стоял полковник Соколов.
– Без вас я уехать никак не мог, пан Юлиан, – сухо сказал он. – Стойте спокойно, поднимите руки вверх. Живо! Учтите, мне ваша жизнь не очень дорога, при малейшем сопротивлении – пристрелю.
Шпион отшатнулся и повел глазами по сторонам – там были вооруженные люди. Он поднял руки.
– Обыскать его! – приказал полковник.
Он быстро развязал Ане руки. Враг стоял перед ним бледный, но, должно быть, на что-то еще надеялся.
– Я ничего не понимаю. Очевидно, вы перестарались, – заговорил он, обращаясь к Соколову. – В наши с Аней дела вы не вмешивайтесь, они вас не касаются. Я требую…
– Чтобы я предъявил вам пароль? Пожалуйста.
– Золотая стрела на синем фоне… – наглое выражение будто стерли с физиономии врага.
– Да, нашли в вашем тайнике. И справка была там. – Соколов с интересом рассматривал изъятые у Ельшина документы. – Ого, вы уже не инженер завода «Красный Октябрь», а корреспондент столичной газеты… Бежать собрались?
Аня тем временем разыскала перстень и вручила полковнику.
Вот теперь, кажется, пан Юлиан отчетливо понял, что проиграл. Эта девчонка ловко его отдала прямо работникам КГБ. А он-то воображал, что играет ею как хочет, воображал, что прогулкой с ней удачно прикроет последнюю встречу со связным от Смита.
Обстановка, в которой был произведен арест агента иностранной разведки, способствовала тому, что об этом никто на заводе ничего не узнал. Чтобы как-то объяснить людям неожиданное исчезновение инженера Ельшина, был издан соответствующий приказ по заводу об откомандировании его в столицу. Во всяком случае, Василий Фомич Брянцев сумел создать у окружающих впечатление, что все в порядке. Но только – на заводе, а в доме положение оказалось сложнее. Слишком долго лже-Ельшин считался женихом Ани, почти членом семьи, и вдруг – он враг! И Василий Фомич, и Аня, знавшие правду об этом человеке, были страшно подавлены. В доме Брянцева воцарилась тягостная обстановка невысказанного и невыплаканного горя. Зинаида Савельевна попыталась хоть кое-что выяснить у мужа, но тот каким-то абсолютно новым для нее тоном потребовал распросы о Ельшине прекратить и даже имени его больше не произносить. Ничего не понимая, Зинаида Савельевна в недоумении разводила руками и жаловалась Степаниде. Степанида, по обыкновению, ворчливо занималась делами по дому. Бессмысленно поводя пустыми, безжизненными глазами, за ней, как автомат, двигался Пашка-инвалид, ее сын и всегдашний помощник, – один он, кажется, не способен был понять, что в доме стряслось нечто важное.
Полковник Соколов хорошо понимал, какое большое значение имеет арест пана Юлиана, ведь операция разведки против инженера Шаврова преследовала цель завладеть его изобретением по получению металла фантастической прочности и, судя по всему, была звеном в «космической» операции, которую проводил Смит. Разрубить это звено – значило нанести сильнейший удар по всей затее иностранной разведки. Однако ни полковник Соколов, ни его руководитель генерал Тарханов не били в литавры, они по опыту знали, что обольщаться успехами опасно, возможны всякие неожиданности. К тому же срыв планов разведки в отношении завода «Красный Октябрь», весьма важный сам по себе, не предопределял провала всей шпионской атаки Смита. На искренние поздравления майора Русакова, капитана Пчелина и других своих ближайших помощников Соколов осторожно отвечал: «Не спешите, всякое еще может случиться».
Надлежало не мешкая вести следствие по делу «пана Юлиана», однако нельзя было забывать о судьбе инженера Шаврова. О нем следовало побеспокоиться в первую очередь: насколько после ареста пана Юлиана на «Красном Октябре» стало безопасно, пока судить было трудно. Могло быть и так, что кое-кто из вражеской агентуры там еще остался с заданием заниматься Шавровым, в таком случае дело могло кончиться плохо. Шаврова следовало немедленно перебросить в надежное место. К тому же «Красный Октябрь» явно не соответствовал тому размаху, с которым должны были вестись опытные работы по получению сверхпрочных металлов. Известный строитель космических кораблей инженер Ландышев, которого начальник управления познакомил с работами Шаврова еще до ареста пана Юлиана, был о них самого высокого мнения.
Благодаря его стараниям будущее ранее никому не известного инженера Алексея Ивановича Шаврова определилось очень быстро: в его ведение в ближайшее время должны были поступить экспериментальный завод и отлично оборудованные лаборатории по соседству с секретным заводом-гигантом, руководителем и главным инженером которого был Ландышев.
Шаврова срочно отозвали с «Красного Октября» вместе с теми немногими рабочими и инженерно-техническими работниками, что ему помогали. Свадьбу справлять времени не осталось, ограничились небольшим торжеством в семейном кругу, и Аня уехала вслед за мужем. Кошмар, связанный с образом лже-Ельшина, остался там, в тенистом заводском поселке. Впереди все должно было быть светлым и радостным, полным труда и неомраченного счастья с любимым человеком.
Зинаида Савельевна советовала Ане забрать с собой Степаниду, но Аня не знала, можно ли ей брать с собой кого-то еще на новое место работы. Степанида на прощание сокрушалась, Пашка-инвалид бессмысленно поводил ничего не выражающими белесыми глазами, топтался возле Ани, трогательно пытаясь как-то услужить ей.
Полковник Соколов заблаговременно подумал о том, чтобы ненароком не выдать Мухина. Степан Кныш оказал ему немалую помощь в раскрытии вражеской агентуры на заводе. Какое новое поручение даст ему иностранная разведка?
Время шло, а дело подвигалось слабо.
Первые допросы пана Юлиана ничего не прояснили, он решил разыгрывать оскорбленную невинность. Такой оборот дела замедлял следствие, время уходило на проверку и перепроверку того, что говорил арестованный. Эти данные тщательно анализировались, но не давали почти никаких результатов. Вот и сегодня полковник Соколов, прежде чем конвойные ввели в его кабинет пана Юлиана, долго и основательно готовился к очередному допросу. Он вспомнил совет одного из западноевропейских контрразведчиков и устало усмехнулся: арестованного следует заставлять многократно повторять придуманную версию событий, обстоятельства, связанные с его жизнью и работой, подготовленную для него в разведке автобиографию, сведения о «родных». При каждом новом рассказе он будет сбиваться в каких-то деталях, на что следователь ни в коем случае не должен обращать его внимания, понуждая задержанного снова и снова повторять свои выдумки. В итоге он запутается окончательно. При таком методе допроса расчет делался и на психологию вражеского агента, понимающего, что его жизнь зависит от того, насколько складно и убедительно он ложь сумеет выдать за правду. В конце концов он сам начинает сомневаться в правдоподобии им же рассказываемого и, пытаясь как-то подправить свои показания, отходит от первоначальной версии. Следователь должен не упустить этот момент и вовремя забросать врага кучей заранее подготовленных перекрестных вопросов, меняя их темы и тон, предпочтительнее в таком случае не спрашивать, а утверждать. И, пожалуй, главное, – перед тем как приступить к перекрестному допросу, необходимо своего «партнера» всесторонне изучить, дабы иметь возможность заблаговременно определить характер своего следовательского подхода к нему: чем воздействовать на него – грубостью, иронией, или, наоборот, вежливостью и даже мнимым сочувствием; добиться истины угрозами или посулами, или тем и другим одновременно. И избави бог от поспешных предположений или каких-либо выводов, основанных на впечатлении от личности арестованного. Страшная вещь – впечатление! Говорят, один крупный криминалист признался: самое прекрасное впечатление произвела на него женщина, которая, как потом оказалось, отравила своих детей для того, чтобы получить за них страховку.
Рекомендации известного контрразведчика с Запада, о котором Соколов сейчас вспомнил, к сожалению, в данном случае не подходили: резидент не желал говорить, а ограничившись весьма куцей версией, решительно отказался от ее повторений, разыгрывая из себя безвинно обиженного, честного советского человека, считавшего излишним даже оправдываться. Это была, конечно, нехитрая игра, но все же ловить его на неточностях не представлялось возможным – он не лез из кожи вон, чтобы Соколов поверил ему. Рассчитывать на то, что он напутает в анкетных данных, было бы наивно, да Соколову это и не было нужно, – он же знал, что перед ним не инженер Виталий Ельшин, а вражеский лазутчик. Да и изучить противника для того, чтобы определить способы подхода к нему, не так-то просто: нет для этого ни времени, ни возможностей, а встречи в доме Брянцева тут помочь не могли, ведь агент разведки всегда носил маску, всегда и во всем.
На этот раз полковник подготовился к встрече особенно тщательно. Разговор начался так, как если бы он был первым.
– Кто вы, кто направил вас в Советский Союз, где, когда и каким образом вы пробрались на советскую территорию, с каким заданием вас послали к нам? – Соколов положил перед собой чистый бланк протокола допроса. – Назовите вашу настоящую фамилию.
Шпион прищурил глаза, спокойно ответил:
– Вы же знаете, моя фамилия Ельшин.
Полковник почувствовал, как этот чужой человек внутренне напрягся. Он, конечно, догадался, что о фамилии его спросили неспроста.
– Вы, безусловно, понимаете, что откровенность и искренность могут облегчить вашу участь, – сказал Соколов, – и я предоставил вам возможность быть правдивым, но вы не воспользовались этим. Ну что ж, дело ваше. Я со своей стороны считаю необходимым разъяснить вам, что играть с вами в прятки мы не намерены. Вы не инженер Виталий Ефремович Ельшин, этот факт подтверждается документами, – он вынул из лежащей на краю стола папки несколько бумажек и протянул их арестованному. – Так что петь прежнюю песню вам нет никакого смысла. Больше того, если вы будете продолжать лгать, то лишь усугубите свою вину перед законами нашей страны.
Арестованный бросил беглый взгляд на документы и откинулся на стуле. Видно было, что он заранее предвидел возможность такой ситуации, но не знал, как ему быть. Впрочем, следователю это могло и показаться.
– Будете говорить? – спросил Соколов.
Арестованный точно очнулся от сна.
– Вы все-таки докопались, что я не Ельшин, – глухо произнес он.
– Мы давно знали это, – заметил полковник. – Итак, ваша настоящая фамилия?
– Она ничего не даст вам.
– Будете давать показания?
Арестованный молчал.
– Вы переоцениваете значение для нас ваших показаний, – Соколов усмехнулся. – Мы знаем о вас достаточно для того, чтобы предать вас суду. От ответа вам все равно не уйти, пан Юлиан. Рассудок все-таки должен был подсказать вам правильную линию поведения на следствии, ведь решается ваша судьба.
Физиономию шпиона исказила насмешливая гримаса.
– Я хорошо знаю, что живым отсюда не выйду, и просто не хочу облегчать вам работу, полковник. – Он на минуту задумался. – Вы меня обязательно расстреляете, – он обеими руками сжал лоб. – Впрочем, может быть, вы и правы. Искренность спасет мне жизнь? – он вопросительно посмотрел Соколову в лицо.
– Я ничего не могу обещать вам, решать будет суд, – сухо пояснил полковник. – Суд при разборе вашего дела, естественно, все учтет.
– Хорошо, буду говорить. Пишите: я прибыл сюда для того, чтобы достать ту справку, которую вы нашли в моем тайнике. Вот и все.
– Не сказал бы, что вы поняли до конца свое нынешнее положение, – полковник положил на стол ручку и выпрямился. – Вы, по-видимому, решили сказать нам то, что мы знаем и без вас: обнаруженная у вас секретная справка о работах инженера Шаврова изобличает вас в шпионской деятельности, независимо от того, заблагорассудится вам признать этот факт или нет. – Он снова взялся за ручку: – Вы признаете, что были переброшены в Советский Союз для разведывательной работы в качестве резидента иностранной разведки под кличкой пан Юлиан?
– Признаю, – и, будто убеждая самого себя, шпион передернул плечами и проворчал: – отпираться нет смысла.
– Ваше задание? Конкретно в отношении инженера Шаврова: ограничивалось ли оно только работами Шаврова и им лично?
Резидент испытующе взглянул на Соколова: кажется, он пришел в себя и с обычным для него нахальством решил торговаться.
– Просто так я вам ничего больше не скажу. Если вы гарантируете, что меня не приговорят к смертной казни, я выложу все карты на стол… Только в этом случае! А я мог бы рассказать о таких вещах, которые вам и не снились.
Преодолевая нарастающее раздражение, полковник Соколов сурово сказал:
– Мы с вами не на базаре, а в Комитете государственной безопасности.
– Меня можно обменять, – настаивал шпион.
Соколов не смог скрыть насмешки.
– Вы, наверное, полагаете, что в разведке примут вас с распростертыми объятиями и наградят за то, что вы провалили задание и попались с поличным!
– Я вел себя осторожно и осмотрительно, – с нескрываемой гордостью произнес пан Юлиан.
– И все-таки провалились. Вам казалось верхом ловкости ваше появление в кабинете Брянцева. Но если допустить предположение, что вы заранее знали о предстоящем аресте Гришина, тогда ваше поведение представлялось совсем в ином свете, не так ли? И я установил, что вы действительно заранее узнали о том, что ваш агент провалился. С патриотизмом у вас не вышло. Затем вы понимали, что без труда мы установим настоящую причину смерти Гришина, и тогда, естественно, сам собой встанет вопрос: где же тот, кому отравленный Гришин должен был передать похищенные им документы немедленно по выходе из здания заводоуправления, передать их прежде, чем умрет. Где же и кто этот человек? Поблизости от Гришина никто, кроме вас, замечен не был.
– И все же я перехитрил вас, – неожиданно сказал арестованный. – Вы это чертовски ловко придумали с Дусей Петуховой… Но я вовремя узнал, что после встречи с Гришиным у домика лесничего, пообещав ему помочь разыскать в сейфе директора завода интересовавший его документ, она тотчас отправилась в райотдел КГБ. Остальное мне было ясно, и что ожидало Гришина, я отлично понимал. Единственно, чего я в тот момент недооценил – это беседы с вами, ведь я в самом деле принимал вас за научного работника. Меня душил смех, когда вместе с Гришиным в райотдел забирали и Дусю, а она играла при этом, как на сцене, – он невесть отчего повеселел, воспоминания оживили его, придали ему бодрости. – Скажите, полковник, я, конечно, понимаю, что здесь вопросы задаете вы, но все же скажите, как вы узнали, что именно я резидент иностранной разведки на «Красном Октябре»? Почему вы не поверили Гришину?
И так как полковник ничего ему не ответил, продолжая внимательно слушать его разглагольствования, он ответил сам себе:
– Ах, да, Скунс… Вы, наверное, допрашивали и его, и он сказал, к кому шел… Потом Аист… А Гришин – весь его облик не соответствовал роли резидента в разведке: слишком уж он был жалок, пьяница, распутник. Вы все это учли, а я – нет.
Признание вырвалось у него как-то непроизвольно: видимо, он и в самом деле ранее не подумал об этом несоответствии между образом Гришина и названной им должностью в разведке, которую якобы занимал. Любому мало-мальски опытному работнику КГБ бросилось бы в глаза это несоответствие. Операция была слишком серьезна, чтобы разведка могла доверить ее выполнение первому встречному, опустившемуся прощелыге. Мысль об этом мелькнула в голове Соколова еще там, в кабинете Брянцева. А расхваставшийся шпион не подумал об этом, превращая Гришина в своего двойника, и лишь теперь спохватился. Но и сейчас, решив давать показания, он ничего не сказал такого, о чем Соколову не было бы известно заранее. Однако полковник не хотел мешать ему, его даже забавляла наивная игра этого человека, мечтающего во что бы то ни стало прощупать своего следователя и как-то выяснить, что органам госбезопасности известно о его преступной деятельности и чего следует ожидать. Он определенно стремился как-то успокоить себя.
– Хотел бы обратить ваше внимание, гражданин полковник, на то обстоятельство, что я, собственно, не принес никакого вреда вашей стране, – заговорил он. – О судьбе Виталия Ельшина я не имею ни малейшего представления… Просто мне были вручены его документы – и все! Я пытался похитить секретную справку с завода, это так, но ведь справка-то у вас в руках! На предыдущих допросах вы несколько раз говорили об убийстве мной Глухова и Гришина – внесу ясность в этот вопрос: я не поручал Гришину уничтожать Глухова-Аиста… Сколько угодно можете утверждать иное, но это бездоказательно, всего-навсего ваши предположения, за которые судить меня нельзя. Я не убивал Гришина, он, очевидно, с перепуга сам покончил с собой, в детали этого дела у меня нет настроения вникать, поскольку после того, как Гришин был схвачен вами в кабинете Брянцева, он находился в вашем распоряжении, а не в моем, и отвечать за его судьбу должны вы и сотрудники из райотдела, а не я, не правда ли? Ничего плохого не замышлял я и против Ани Брянцевой, я пошутил – только и всего, наши с ней отношения вполне допускали такие, может быть и нелепые, шутки, вы сами осведомлены об этом, полковник, не так ли? Незачем приписывать мне несуществующие преступления и добиваться от меня ложных показаний. Подобьем итог, гражданин полковник: я должен отвечать за нелегальный переход советской границы, попытку разведывательной деятельности, вот и все. Я понимаю – за это мне грозит суровое наказание, но ведь в мирное время разведчика не принято лишать жизни. Я прошу вас обменять меня; не беспокойтесь, полковник, никто на Западе не будет мешать этой сделке, – шпион самодовольно ухмыльнулся.
Капитан Пчелин старательно записывал все в протокол. Полковник Соколов спокойно рассматривал сидящего перед ним врага. Колоссальным усилием воли полковник сдерживал гнев – ведя следствие, надо держать себя в руках. Возможно, этот прохвост умышленно ведет себя столь нагло, стараясь выбить своего противника из равновесия, бывает и такое.
– Скажите, – обратился он к арестованному, – каким образом очутилась у вас секретная справка о работах инженера Шаврова?
– Очень просто… Я ведь знал, что Гришина сейчас схватят чекисты. Сообщил ему о том, что он провалился, попался с поличным, забрал у него справку и приказал молчать об этом в надежде позднее как-то выручить его.
– О чем вы ему сказали?
– Конечно, я хотел успокоить его. Я искренне надеялся как-нибудь выручить его впоследствии.
– Впоследствии!.. – Соколов с нескрываемой насмешкой вскинул серые суровые глаза на вражеского лазутчика. – Я вижу, вы не хотите воспользоваться моим советом и давать правдивые показания.
– Что вы этим хотите сказать? – насторожился шпион.
– Что своими баснями тут вы основательно отягощаете ваше и без того незавидное положение. Вы действительно взяли у Гришина похищенный им секретный документ и приказали ему молчать, обещая вырвать его из рук правосудия, избавить от законного возмездия, но это не было искренне с вашей стороны, ведь вы же знали, что ему оставалось жить считаные минуты.
– Откуда же я мог знать это?
– Вы знали это потому, что именно вы и постарались предварительно отравить его.
– Нет, нет, это неправда, я ничего не знал…
– Нет, это правда, пан Юлиан. Вот акт вскрытия, а вот заключение экспертизы… Как ни старательно вымыли вы в тот вечер стакан, остатки яда в нем обнаружены. Того самого яда, от которого погиб ваш агент Гришин.
– Но при чем здесь я? Я не несу ответственности за то, что пил Гришин.
– Не валяйте дурака, пан Юлиан, вы отлично понимаете, в чем тут дело. Вы, зная заранее о провале Гришина и боясь, что он выдаст вас, перед тем как послать его на задание, отравили его. Вот еще акты экспертизы, посмотрите, на стакане, на бутылке обнаружены отпечатки ваших пальцев. Вы в тот вечер были у Гришина и пили вместе с ним. Впрочем, то, что вы были у Гришина примерно за два часа до того, как послать его в кабинет Брянцева, это нами установлено точно. Вы отлично знаете, конечно, значение отпечатков пальцев, но ничего поделать не могли – не могли же вы в присутствии Гришина надеть перчатки, он сразу понял бы, что вы задумали. Мы нашли и выброшенную вами ампулу из-под яда, – и на ней ваши отпечатки. Вы убили Гришина – это обстоятельство установлено, а почему вы его ликвидировали, – вы сегодня объяснили мне: потому что знали о предстоящем аресте Гришина. Мне остается напомнить вам, пан Юлиан, о наказании за убийство по нашим советским законам.
Пока полковник Соколов говорил, с арестованным произошла разительная перемена: теперь он отчетливо понял, какая смертельная опасность ему грозит. Физиономия его стала бледной, ничего не осталось от прежней развязности, тело, только что вихлявшееся, стало неподвижным; лишь глаза, остановившиеся, потерявшие выражение, уставились на бумаги, акты и заключения экспертиз, подвинутые к нему полковником.
Полковник спокойно продолжал:
– Итак, обстоятельства смерти Гришина ясны – его уничтожили вы. Теперь возвратимся к Глухову, Аисту. Он умер тотчас после визита к нему Гришина, умер тоже от яда, правда, от другого яда. Несмотря на принятые Гришиным меры предосторожности, его свидание с Глуховым было замечено. Эксперты установили и орудие убийства – микрошприц. Мы искали это орудие убийства, и вот оно на столе, перед вами; это тот самый микрошприц, который мы с помощью Ани Брянцевой изъяли у вас. Больше того – в нем обнаружены остатки того самого яда, от которого погиб Глухов. Все предельно ясно, не правда ли? И Глухова убили вы. Почуяв опасность, вы, шпион и убийца, принялись сами себе отгрызать лапы. Как видите, резвиться у вас нет оснований.
– Вы желаете услышать от меня признание в приписываемых мне преступлениях? – хрипло спросил арестованный.
– Это ваше дело, – не скрывая брезгливости, сказал полковник. – Я все же советовал бы вам прекратить игру в прятки и дать правдивые показания.
– Что же вы хотите еще узнать от меня?
– Я повторяю свой вопрос: каким образом в вашем тайнике очутилась секретная справка?
– Я уже говорил…
– Вы умолчали о главном, о том, каким образом этот документ оказался в вашем тайнике. Вас снова интересует, в какой мере мы осведомлены о том, что произошло в кабинете Брянцева в тот поздний вечер.
– Ничего загадочного не произошло: я взял у Гришина документ и спрятал в карман, – вражеский лазутчик прилагал страшные усилия к тому, чтобы взять себя в руки, оправиться от ужаса, овладевшего им от предчувствия смертной расплаты за совершенные им злодеяния.
– Где находился этот документ в момент задержания Гришина? – настойчиво спросил полковник.
– Я уже сказал – у меня в кармане.
– Его там не было, – резко возразил Соколов. – По моему указанию сотрудники райотдела тщательно обыскали тогда вас, документа при вас не обнаружили. Куда же он делся?
– Они могли и не заметить его у меня в кармане, – не очень уверенно возразил арестованный.
– Не заметить несколько страниц машинописного текста? Неважного же вы о нас мнения, – полковник саркастически усмехнулся. – Документа во время обыска при вас не было, хотя вы взяли его у вашего сообщника всего за несколько минут до того. Вы ждали появления сотрудников райотдела и хорошо понимали, что иметь в такую минуту похищенную Гришиным справку при себе опасно. Это же улика, и от нее следовало избавиться немедленно. Все это было вами продумано прежде, чем вы отправились по следам Гришина на завод. Завладев справкой, вы подошли к окну и выбросили ее. Здание заводоуправления расположено на расстоянии всего нескольких метров от забора, которым обнесена заводская территория, и выбросить документ за забор, то есть за пределы заводской территории, не составляло для вас никакого труда.
– Ничего я не выбрасывал, все это плод вашего воображения, – глухо сказал припертый к стене «Ельшин».
– Нет, выбросили. Шнуром от оконной шторы прикрепили документ к мраморному пресс-папье с директорского стола и вышвырнули в окно. Там, за заводским забором, мы и нашли это пресс-папье. Вот еще акт экспертизы: на нем обнаружены отпечатки ваших пальцев. Куда же исчезла секретная справка? Мы самым внимательным образом обыскали прилегающую к заводу территорию, но справки там, у забора, не было. Объясните, как же она все-таки очутилась в вашем тайнике? Молчите? Ну так я сам вам скажу, как обстояло дело… Все было заранее продумано и условлено: вы не просто швырнули документ за окно, чтобы, скажем, через полчаса пойти к тому месту и подобрать его, нет, за забором находился ваш помощник, он быстренько освободил бумагу от груза и вместе с документом скрылся. Вот почему мы не нашли тогда справку. Потом он вам ее передал. Правильно я излагаю ход событий?
Арестованный обрел наконец свой прежний развязно-нахальный вид.
– Вы чертовски умно разобрались во всем этом, – со скрытой насмешкой согласился он, – и я не понимаю, что же вы хотите от меня, полковник?
– Разобраться во всем этом не составляло особого труда, – холодно заметил Соколов. – И вы отлично знаете, что я от вас хочу. На заводе остался ваш агент, тот самый, которому вы выбросили тогда документ, так?
Пан Юлиан молча кивнул.
– Я хочу, чтобы вы назвали нам его. Под какой личиной он действует на «Красном Октябре»?
– Я вас понял, полковник. Вы правы, как резидент разведки я мог бы дать весьма ценные для вас показания… Раскрыть своего ближайшего помощника на «Красном Октябре» и дать вам возможность арестовать его. Я мог бы… – пан Юлиан неожиданно усмехнулся, в его устремленных на Соколова глазах появилось выражение злобы, – ведь мне надо спасаться.
– Каким же образом вы собираетесь спасти вашу шкуру? Мороча мне голову?
– О нет! Искренностью. Вы требуете от меня только правды: так получайте ее – мой человек на заводе остался, и вам никогда не удастся добраться до него. Задание разведки против Шаврова… Обо всем этом и еще кое о чем важном для вас я дам показания, но лишь при одном условии: мне будет сохранена жизнь. Дайте мне такие гарантии, и я все скажу. А знаю я много. Принимаете мои условия?
– Вот что, – сурово сказал полковник Соколов, – если вы действительно хотите позаботиться о своей судьбе, то прекратите вашу игру и начинайте давать показания, если не хотите – не будем тратить зря время. – Он нажал кнопку звонка и приказал вошедшему секретарю:
– Вызовите конвойных.
– Слушаюсь, – секретарь вышел.
– Ваши ультиматумы тут – наглость и глупость, – продолжал Соколов. – Вы напрасно надеетесь, что мы будем вступать с вами в сделки. Вам должно быть ясно: мы располагаем достаточными материалами для того, чтобы предать вас суду за шпионаж и убийства, и мы это сделаем. А ваши тайны мы раскроем и без вас. Вы не захотели воспользоваться моим советом и проявить искренность на допросах – советский суд, наверное, учтет и это.
Вошли конвойные, тихо лязгнуло оружие.
– Уведите его! – приказал полковник. Арестованный медленно поднялся и, тяжело ступая, пошел к двери.
Полковник Соколов ни на минуту не забывал о том, что интересовало его все время: человек, только что сидевший перед ним, организовал появление в Красногорске Сигизмунда Васюкевича и находился в прямом контакте с замаскировавшимся там другим вражеским лазутчиком, известным нашим органам государственной безопасности под именем пани Ядвиги. Однако допрашивать об этом пана Юлиана пока было явно бесполезно, он упорно не хотел давать показаний. Надо было оформлять дело для направления в суд. Возможно, он все-таки одумается. Однако уже следующий день внес в развитие событий неожиданные изменения.
Майор Спорышев из Красногорского областного управления государственной безопасности настойчиво искал явочную квартиру, с которой пытались переправить за кордон одураченного Сигизмунда Васюкевича. Скунса снова доставили в Красногорск, однако он клялся и божился, что никак не может припомнить адреса этой квартиры. Без сомнения, Скунс лгал, но Спорышеву от того, что он отлично понимал это, легче не было. Скунс перестраховывался, боялся мести бывшего своего начальника по разведке, вилял, лгал, поездки с ним в закрытой легковой автомашине по тихим улицам Красногорска ничего не дали. Спорышев и его люди проделали огромную работу по проверке чуть ли не сотни Ядвиг, но в конце концов убедились, что этим путем тоже добиться успеха вряд ли возможно: по бумагам все проверенные Ядвиги не внушали никаких сомнений, к тому же не было точно известно действительное имя интересующей Спорышева женщины – Ядвига она или это всего лишь условная кличка. Да и трудно было ожидать, чтобы тщательно законспирированный в Красногорске агент иностранной разведки заранее не побеспокоился о надежности советских документов.
Поиски явочной квартиры и самой «пани Ядвиги» очень долго не давали результатов, зашли в тупик. Однако задержание пограничниками контрольно-пропускного пункта Дергача дало в руки Спорышева ту самую ниточку, которую он так долго искал. Дергач, поняв, что он с треском провалился, перестал запираться и не только рассказал о встрече с Аистом, вручившим ему микропленку, но и об обстоятельствах, связанных с его попыткой перебраться за кордон на платформе с рудой. Дергач понимал, что отказ от показаний осложнит его положение – все равно чекистам не составит особого труда установить, где именно, на какой станции его запрятали в руду. Теперь Спорышеву нужно было лишь время для того, чтобы найти исполнителей этой преступной затеи. Снова в дело оказалась замешанной все та же «пани Ядвига». Значит, она неустанно работала на операцию, проводимую Патриком Смитом, о важности которой Спорышев был достаточно хорошо осведомлен.
Активное и настойчивое следствие привело Спорышева ва улицу Мицкевича – там, за тихим густым палисадником, в уютном домике он нашел наконец пани Ядвигу, оказавшуюся женщиной средних лет, вызывающе красивой, с несколько надменным выражением больших бледно-голубых глаз. Убедившись, что арестованная не спешит давать чистосердечные показания, Спорышев не стал тратить время на длительные беседы с ней: каждый час был слишком дорог. Некоторые обстоятельства из ее биографии натолкнули его на мысль прежде всего собрать о ней исчерпывающие сведения, и не только в Красногорске, но и по соседству, у польских товарищей. Мысль оказалась правильной, а результаты запросов таковы, что пани Ядвигу вместе со всеми материалами о ней немедленно отправили в Москву, куда ее и привезли в тот самый день, когда происходил известный читателю очередной допрос пана Юлиана.
Весь вечер просидел полковник Соколов за изучением присланных из Красногорска документов и уже на следующее утро вызвал арестованную на допрос. На этот раз он прекрасно знал, с кем ему придется иметь дело.
Полковник Соколов отодвинул в сторону папку с документами и погрузился в размышления. Стук в дверь заставил его очнуться: в кабинете появилась Ядвига Станкевич. По его предложению она опустилась в кресло перед столом, с подчеркнутым достоинством.
– Я требую освободить меня! – она гордо вскинула голову: полковник увидел глаза, полные слез, и скорбное выражение лица; подбородок женщины дрожал от обиды и сдерживаемых рыданий.
– Я ни в чем не виновата, поверьте мне, – заговорила она мягким, «от души», голосом. – Я вдова одного из героев освобождения Польши… Мои мать и отец, сестры и братья, мой муж пали в борьбе за освобождение Польши от гитлеризма… Потеряв все, я сохранила честь и все эти годы жила среди родственников моего любимого Яна. Я никогда никому не сделала зла… И вот меня хватают, бросают в тюрьму! За что? Или в нашей стране нет справедливости? За что со мной так обращаются?
– Разве с вами не беседовали, не сказали, за что вас арестовали? – вежливо спросил полковник Соколов.
Женщина сделала неопределенный жест.
– Какой-то бред… Я ничего не поняла. Какой-то сумасшедший, которого будто бы нашли в груде железной руды… Спрашивали о каком-то Смите, даже не объяснили, кто он такой. Я решительно ничего не понимаю, тут просто недоразумение. В юности я чудом, одна из всей семьи спаслась от карателей, а вот теперь меня не щадят…
– Вы напрасно волнуетесь, – сухо сказал полковник. – Если случилось недоразумение, мы исправим нашу ошибку. Я читал ваши показания майору Спорышеву, вы хотели бы что-нибудь добавить к ним?
Женщина пожала плечами.
– Н-нет… Еще раз заявляю вам, я ничего не знаю, ни в чем не виновата, не понимаю, что от меня хотят, за что меня преследуют… Я требую освободить меня, немедленно освободить!
Полковник холодно прервал ее:
– Надеюсь, вы не станете прибегать к истерике, – на губах его появилась насмешливая улыбка. – Мне некогда долго останавливаться на событиях из вашей биографии, да и не это сейчас меня интересует. Поэтому я должен буду в этом вопросе, так сказать, поставить точки над «i». Играть в прятки нет смысла – мы знаем о вас если и не все, то во всяком случае очень многое. Вы упомянули здесь о случайности, благодаря которой вам удалось спастись из рук гитлеровцев… Это было в сорок третьем году?
– Да.
– Так вот, никакого чуда, к сожалению, не произошло: семья польских патриотов Лещинских была полностью уничтожена.
Женщина страшно побледнела и протестующе подняла руку, но полковник, будто не замечая ее жеста, продолжал:
– Это прискорбный, но абсолютно достоверный факт.
– Кто же, по-вашему, я? – негодующе спросила женщина.
– И по-моему, и вообще вы – Инга Мейер, немка, родились и жили до войны в польском городе Гдыня, в те времена его называли Данцигом, вот почему вы отлично владеете польским языком, без акцента говорите на нем.
– Это слишком… Я советский человек! – вспыхнула женщина.
Соколов спокойно продолжал:
– Гитлеровцы решили воспользоваться этим обстоятельством, и вы, еще совсем юная, очутились на работе в гестапо.
– Матка бозка! – протестовала женщина, ломая руки.
– Прекратите эту комедию, – брезгливо поморщился Соколов. – Вам поручили сыграть роль юной польской патриотки, и, надо признать, вы выполнили задание неплохо… С документами Ядвиги Лещинской вам удалось проникнуть в ряды борцов за освобождение Польши. «Жертву гитлеровских карателей» приняли в партизанском отряде радушно, и вы приступили ко второй части вашей операции. Вам помогла ваша внешность. Командир партизанского отряда «Железный Ян», – в голосе полковника послышалось сожаление, – влюбился в вас, и очень скоро вы стали его женой, из Ядвиги Лещинской превратились в Ядвигу Станкевич. Пользуясь безграничным доверием и любовью Яна Станкевича, вы сумели заманить его в ловушку, и он попал в лапы гестапо, где и погиб вместе с несколькими своими товарищами. Вас снова послали к партизанам, однако вы предпочли на этот раз не рисковать – вы ведь отлично знали, что кое-кто из партизан вам не доверял и предупреждал «Железного Яна» быть с вами поосторожнее.
Тогда для вас было придумано другое дело – вас направили работать в один из лагерей уничтожения, начальником которого был садист Яльмар Крафт. Теперь вы стали женой Яльмара Крафта. О, вы были любящей и преданной женой нацистского негодяя – ведь у вас с ним было единство взглядов, симпатий, стремлений. В затее с посылкой вас в концлагерь крылась дьявольская провокация: вы, как и ранее у партизан, продолжали выдавать себя за женщину польской национальности и своим поведением как бы подавали пример другим женщинам-полькам идти по вашему грязному и подлому пути. Но вы перестарались – слишком уж чудовищные преступления творились в лагере уничтожения, чтобы вы могли послужить образцом для потенциальных предателей. Вы, наверное, и до сих пор с удовольствием вспоминаете о веселых днях, проведенных вами с гауптштурмфюрером Крафтом: не проходило дня, чтобы ваш возлюбленный не уничтожал заключенных. Помните – играл оркестр из заключенных поляков, евреев, русских, над залитой кровью землей разносились звуки Штрауса и под эту музыку вешали людей? А рядом в обнимку с гауптштурмфюрером стояла молоденькая женщина, его жена, выдававшая себя за польку, – это были вы.
– Ложь! Все это ложь! – вскрикнула арестованная. – Вы не имеете права верить клевете моих врагов. Я помню, как они возненавидели меня, – им казалось, что там, в отряде, я отняла у них любимого руководителя, они нашептывали на меня Яну, говорили ему разные гнусности обо мне…
– Не надо мелодрам, – сказал полковник Соколов. – Вы же понимаете: я не стал бы говорить об этом, если бы не располагал абсолютно достоверными документами. Так-то, Инга Мейер.
– Я не предавала его! – напряженно произнесла она. – Кто может свидетельствовать против меня? – Должно быть, она переменила тактику. – У вас нет свидетелей…
– У нас есть свидетель вашего предательства, – прервал ее Соколов.
– Где он?
– Он здесь, – спокойно сказал полковник, подвигая к себе папку с бумагами.
Она делано рассмеялась.
– Очередной донос все тех же моих недоброжелателей?
– Нет, – Соколов медленно покачал головой.
– Так кто же он? – в нетерпении вырвалось у нее.
– Ваш муж, обманутый и преданный вами «Железный Ян». – Полковник протянул ей фотокопию документа. Она в ужасе отшатнулась. – Да, да, ему удалось перед самой казнью переслать товарищам в отряд письмо, – оно у меня в сейфе, – в котором он сообщил и о том, кто вы в действительности, и о том, что его и других партизан предали на смерть и мучения вы, Инга Мейер, подосланная к ним под видом польской патриотки Ядвиги Лещинской. Ян рассказывает в своем письме о том, как тогда, в гестапо, вы окончательно сбросили маску, – ведь вы были уверены, что об этом никто не узнает и к ответу вас не призовут. Ян имел неосторожность полюбить вас и погиб, но в своем предсмертном письме он просил разыскать вас и наказать – смертью за смерть. Вот оно, это письмо, что же вы не читаете его?
– Нет, нет. – она съежилась в кресле, как от страшного удара. – Если то, о чем вы говорили, правда, за это меня могут судить только в Польше…
– Почему? Вы же не полька, а немка. И подданная вы не Польской республики, а Советского Союза. Но в данном случае я не хочу определять, кто именно должен судить вас за прошлые преступления, пока я говорил об этом исключительно с целью подвести черту под вашей биографией, – вы должны понять, что пытаться морочить нас ни к чему, мы знаем, кто вы.
– Чего вы хотите от меня? – она пыталась успокоиться, прийти в себя.
– Вы будете давать показания?
– Да.
– Расскажите об обстоятельствах, при которых вы расстались с Яльмаром Крафтом.
– Была война… в сорок пятом лагерь пришлось ликвидировать, коменданта Крафта послали в армию… С тех пор я о нем ничего не знаю.
– Кто завербовал вас в американскую разведку и послал на советскую границу в Красногорск?
– Вы ошибаетесь… я хотела быть с родными Яна…
– Разве вы сами не чувствуете, насколько ваша ложь отвратительна?
– Я ничего не знаю ни о какой иностранной разведке.
– Затем меня интересует такой вопрос: какие отношения были у вас за последние годы с западногерманской шпионской службой генерала Гелена? Вы будете говорить?
– Да… Но я хотела бы услышать от вас, в чем вы меня обвиняете… – Она говорила с трудом, ее била нервная дрожь.
– Вы хотели бы услышать конкретные вопросы? Ну что ж, перейдем к конкретным… Скажите, к кому шел Скунс, прибывший в Красногорск под видом машиниста Войцеховского? Кто послал к вам Сигизмунда Васюкевича для подмены Скунса?
– Меня просил об этом какой-то поляк, – еле слышно призналась она.
– Не какой-то, а резидент иностранной разведки в одном из пунктов нашей страны. Его кличка – пан Юлиан, – Соколов заметил, как при упоминании этого имени она вздрогнула. – Вам придется рассказать нам, сколько времени продолжалась ваша совместная с паном Юлианом разведывательная деятельность против Советского Союза. Хочу предупредить – вилять, утаивать не следует, мы все равно все проверим и уточним. Это для нас тем более нетрудно; ведь и сам пан Юлиан нами арестован…
Инга Мейер стремительно вскочила на ноги. Она смотрела на полковника Соколова с ужасом в широко раскрытых глазах.
– Майн гот! – почти прошептала она. – Нет, нет, вы не могли найти его.
– Почему же не могли? – Соколов усмехнулся. – Только вчера я допрашивал его, и он сидел в том самом кресле, в котором сейчас сидите вы. Вот протоколы допросов, – он показал на папку, лежащую на краю стола. – Именно потому, что дело, связанное с преступной деятельностью этого субъекта, веду я, и вас прислали ко мне.
– Нет, нет, не может быть, – шептала она в отчаянии. – Яльмар! Нет, нет, вы не могли арестовать его.
– Так пан Юлиан и Яльмар Крафт одно и то же лицо? Я подумывал об этом, – с удовлетворением сказал полковник. – Вы подтверждаете это?
– Да, – устало произнесла Инга Мейер, – теперь скрывать это бесполезно. – Она снова опустилась в кресло, минуту подумала, затем истерично крикнула: – Нет, вы не арестовали его, я вам не верю!
Соколов вынул из папки фотокарточку и протянул женщине.
– Можете убедиться, вот он – пан Юлиан, ваш бывший муж.
– Почему же бывший? – Инга Мейер взяла фото и тотчас дико вскрикнула.
– В чем дело? – нахмурился Соколов.
Мейер сосредоточенно смотрела на него.
– Зачем вы хотели обмануть меня? Яльмар на свободе. О, как я счастлива! Я чувствовала… Он слишком опытен… – она швырнула на стол фотокарточку. – Я не знаю этого человека. Кто он? Почему вы назвали его паном Юлианом? Мне плохо. Прошу вас – прикажите увести меня отсюда.
Полковник молча нажал кнопку звонка, вызывая конвой.
Первое свидание с Ингой Мейер оказалось очень важным. Интуитивно, чисто подсознательно он и сам, до этой встречи, чувствовал какую-то фальшь и в положении, и в поведении человека, еще недавно выдававшего себя за Виталия Ельшина, но никак не мог понять, что же кажется ему неестественным в этом субъекте. Уже беглое изучение присланных майором Спорышевым документов о пани Ядвиге помогло ему понять то, что так его мучило: этот человек – не резидент иностранной разведки на заводе «Красный Октябрь». Еще раньше полковника Соколова смущала точно установленная непосредственная связь резидента иностранной разведки на «Красном Октябре» с агентом Ядвигой в Красногорске, – обычно в шпионской практике таких вещей не бывает. Когда же ему стало известно, что Яльмар Крафт – муж этой самой Ядвиги, все стало на свое место. Лже-Ельшин никак не мог быть паном Юлианом, поскольку он определенно не был Яльмаром Крафтом: доподлинно известно, что последний гораздо старше его по возрасту. Соколов решил проверить свои выводы на Инге Мейер, и его расчет оказался правильным.
Соколов «перестраховался», сделал так, что Инга Мейер увидела того, кто выдавал себя за Юлиана, – она снова подтвердила, что этот человек ей неизвестен, и сомневаться в правдивости этого ее заявления явно не имелось оснований.
Итак, предчувствие не обмануло Соколова: то, что некоторые работники его отдела ошибочно хотели бы считать концом операции по ликвидации опытного и опасного врага, на самом деле было только началом ее. В этом света совершенно по-новому выглядело и хвастливое заявление лже-Ельшина о том, что он задание разведки в отношении инженера Шаврова выполнил. Он, конечно, преувеличивает, но по крайней мере часть поручения разведки – похитить данные о работах советского инженера по получению сверхпрочных металлов – он действительно выполнил. И полковник Соколов, и генерал Тарханов не могли не признать: вражеская разведка, введя их в заблуждение, подсунув им своего агента под видом резидента, сумела выиграть время. Все надо было начинать сначала и в значительно худших условиях: где сейчас Яльмар Крафт, под какой маской скрывается и чем занимается – неизвестно. Где и как его искать? Дальше, теперь Соколову было ясно, что судьба документов, найденных в тайнике лже-Ельшина, сложнее, чем это представлялось сначала.
Инга Мейер разоблачила арестованного: он, оказывается, не только не Виталий Ельшин, но и не пан Юлиан. Так кто же он и почему снова выдает себя за другого, хотя на этот раз подобное самозванство может ему дорого обойтись? Следовало, не теряя ни минуты, попытаться все-таки выяснить личность этого человека. Однако тщательная проверка ничего не дала: ни по делам, ни по картотекам он до сих пор не проходил; имея на своем счету немало преступлений, как-то оставался до сих пор «чистеньким». Тогда Соколов решил немедленно проверить мелькнувшее у него подозрение…
Капитан Пчелии возвратился от Мухина и вручил начальнику его письменное заявление: на предъявленном ему фотоснимке тот опознал своего старого знакомого Аггея Чурилина, которого знал еще по Западной Германии и с которым вместе переходил советскую границу. Так вот на какую роль так долго и старательно готовили этого предателя молодчики из Центрального разведывательного управления!? Вот почему он сбежал от своего «приятеля» как только пробрался на советскую территорию! Впервые за последние дни полковник удовлетворенно улыбнулся. Яльмар Крафт чувствует себя сейчас в безопасности, уверен, что провел КГБ. Ну что ж, тем лучше, пусть он занимается самообманом.
Новый допрос.
– Гражданин Чурилин, объясните, почему вы назвались резидентом иностранной разведки по кличке пан Юлиан? – задал первый вопрос Соколов.
Полковник заметил, как дрогнули мускулы на лице арестованного, как выражение растерянности появилось в его глазах. Он соображал, что это значит, – ведь его уже не спрашивали о фамилии, к нему обратились, назвав ее.
Затем растерянность сменилась улыбкой торжества:
– Вы озадачены тем, что я не стал вилять, отнекиваться, а с самого начала откровенно признался, кем являюсь в разведке и какое поручение выполнял на «Красном Октябре»? Но ведь это же ясно: я хотел иметь побольше шансов спасти мою жизнь. Прошлый раз я говорил вам – примите мои условия…
– Прошлый раз я уже говорил: вы совершили тягчайшие преступления в нашей стране, гражданин Чурилин, и этих преступлений достаточно, чтобы судить вас по всей строгости советских законов, – прервал Соколов. – Так что не следует возвращаться к этому. Я еще раз спрашиваю вас: почему вы выдавали себя за резидента? Вы должны бы знать, что положение резидента усугубляет вашу вину и тяжесть вашей ответственности.
– Вы мистифицируете меня.
– Я не намерен заниматься шутками, – резко сказал полковник. – Соблаговолите дать показания и вразумительно ответить на мой вопрос.
– Я отказываюсь понимать вас, – удивляясь, ответил Чурилин. Он действительно не понимал. Соколов терпеливо повторил. Чурилин стоял на своем.
– Кто назначил вас резидентом на «Красный Октябрь» и дал шпионскую кличку? – спросил полковник.
– Патрик Смит.
– Когда и где это произошло?
– Во время моего свидания с ним в Западной Германии. Только тогда я понял, для чего меня заставили учиться на металлурга, получить диплом инженера.
– Вы виделись со Смитом здесь, в Советском Союзе?
– Да, я встретился с ним один раз.
– И он дал новое поручение?
– Нет, повторил старое.
– Для чего же в таком случае требовалась эта встреча? Зачем было рисковать?
– Так было условлено ранее. Кроме того, во время нашей последней встречи Смит кое-что уточнил.
– Где имела место эта встреча и что именно он уточнил?
– Ни того ни другого я вам не скажу – ведь вы не захотели принять мои условия.
Соколов неодобрительно заметил:
– Вы почему-то не обратили внимания: все то, о чем я вас спрашиваю, направлено на то, чтобы изобличить вас в пока что непонятной мне лжи. Вы не резидент пан Юлиан, для нас сейчас это ясно. А поскольку вы настаиваете на своем, мне, естественно, необходимо уточнить детали. Вернемся к основному… Вы упорствуете… Отлично. Мы можем обойтись и без ваших признаний. Так вот – резидент пан Юлиан вел враждебную нашему Советскому государству деятельность задолго до того, как вас перебросили к нам. Больше того, вас и послали в помощь резиденту пану Юлиану. Так и быть, открою вам секрет: мы точно знаем прошлое подлинного пана Юлиана, его подлинное имя, возраст… Одним словом: он – это не вы, а вы – не он. Этот факт в дальнейшей проверке не нуждается. Итак, позиции, с которых вы пытались выступать тут с вашими требованиями, вообще несостоятельны.
Полковнику пришлось не раз повторить свои доводы, и с каждым разом он убеждался, что Чурилин не притворно, а вполне искренне не понимает его, не верит ему, и в конце концов Соколов раскусил хитрость разведки.
– Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело, – устало произнес он. – Я верю вам, то есть я верю в то, что вы добросовестно заблуждаетесь.
– Что вы хотите сказать? – осторожно осведомился Чурилин.
– Вас одурачили, как мальчишку, а вы вообразили себя героем! Вы вообразили, что шеф разведки захочет обменять вас как неоценимого своего сотрудника, а на самом деле использовали вас исключительно для того, чтобы вами, вашей жизнью прикрыть другого шпиона, того, кто действительно представляет настоящего резидента на «Красном Октябре».
– Вы думаете… – у Чурилина перехватило дыхание.
– Не думаю, а абсолютно уверен… Они проделали с вами ту же самую шутку, что вы с Гришиным: сделали вас двойником пана Юлиана. Но тут имеется существенная разница – вы сделали это экспромтом, а с вами проделали этот фокус по заранее разработанному плану, вас на эту роль долго готовили. В разведке тщательно продумали, как лучше, умнее обеспечить успех операции, и ради этого заранее обрекли вас. Разве вам самому это еще не ясно?
– Они одурачили меня… Мне плохо, разрешите глоток воды. – Однако пить он почти не мог.
Соколов видел, что творилось с этим человеком: он был морально уничтожен, он верил каждому слову полковника и в то же время инстинктивно боялся ловушки, нужно было дать возможность ему продумать положение, в котором он очутился, и полковник велел увести его.
Но не прошло и двух часов, как Соколову доложили, что арестованный просит вызвать его на допрос. И вот он опять сидит в том же кресле и уныло говорит:
– У вас манера делать странные открытия, пока я нахожусь в камере. Так может случиться, что вам вообще не о чем будет со мной беседовать.
– Такая возможность не исключена, – согласился Соколов.
– Знаю. А это будет означать, что у меня исчезнет последний шанс побеспокоиться о себе. Поэтому я решил сказать все, что знаю.
– Давно пора. – Полковник сделал знак капитану Пчелину начинать запись протокола допроса. – Итак, вспомним о вашей встрече со Смитом… Где она состоялась, что именно Смит уточнил в данном вам задании?
Чурилин сидел, сгорбившись, положив руки на колени, упершись взглядом в одну точку. Заговорил он с трудом, глухим голосом, часто останавливался, то ли желая получше продумать ответы на задаваемые ему вопросы, то ли вспоминая обстоятельства, при которых он совершал свои преступные дела.
– Моя встреча со Смитом имела место вскоре после того, как меня перебросили через советско-турецкую границу на северо-восток от города Карса… Еще на Западе мне было приказано приехать в Ленинград и явиться по адресу, который я сейчас уже не помню. Как меня и предупредили, мне открыла пожилая, обрюзгшая женщина, одетая в старую, порванную мужскую пижаму. Может, вам не нужны эти подробности?
– Ничего, ничего, продолжайте, – разрешил полковник. – Вы обменялись паролями?
– Я не уверен, что это был пароль. Я ей сказал, что пришел от отца Геронтия на исповедь к пастырю, который должен дожидаться меня в ее квартире. Кто такой отец Геронтий, понятия не имею. Женщина молча повернулась и скрылась за дверью, оставив меня на лестнице. Я уже подумал, что допустил какую-то ошибку, и не был уверен, следует ли мне дожидаться, однако минут через пять щелкнул ключ и та же женщина пригласила меня войти. В коридоре она указала на одну из дверей. Я вошел в комнату, там ожидал меня Смит. – Чурилин опять умолк.
– Продолжайте, – сказал полковник. – Что же уточнил Смит в задании?
– Он назвал завод, на который мне следует устроиться, рассказал о сообщении Аиста относительно работ инженера Шаврова… несколько раз повторил, что задание должно быть выполнено во что бы то ни стало, и дал мне план действий на ближайшие дни. Мне было приказано появиться на заводе с настоящими, а не с липовыми документами. Эти документы я был обязан добыть сам. Но Смит подсказал мне, что именно я должен делать.
– Отправиться на Дальний Восток, войти в доверие к Виталию Ельшину, выкрасть его документы и с ними заявиться на «Красный Октябрь».
– Да, он подходил по профилю… я имею в виду образование. Кроме того, были какие-то другие соображения, о которых Смит не счел нужным сказать.
– Кража документов у советского человека и была тем первым делом, с которого началась ваша деятельность в СССР?
– Да, это так. В полночь я был на вокзале, купил билет на дизель и уехал в Москву. В тот же день я приобрел билет на самолет и вылетел на Дальний Восток. Там я разыскал Виталия Ельшина, познакомился с ним, мне же предстояло по заданию разведки вжиться в его образ, а для этого вовсе нелишне было как следует узнать его характер, склонности, привычки, вкусы, его прошлое, его планы на будущее. Он оказался доверчивым и не мешал мне изучать его. Потом Ельшина направили в Хабаровск, и Смит заверил меня, что теперь я смогу спокойно действовать на «Красном Октябре». Ведь у меня даже командировка на этот завод на имя Ельшина была самая настоящая.
– Все настоящее, кроме фотографической карточки и вас самих?
– Да, вы правы.
– Втереться в семью директора завода вам тоже велел тогда Смит?
– Нет, это было уже позднее, ведь сначала там директором был другой человек.
– Ну, хорошо, вернемся к вашей встрече со Смитом, – сказал Соколов. – Что именно он уточнил в его задании вам?
Чурилин поднял голову, в его глазах полковник увидел растерянность.
– Смит сказал мне, – глуховато заговорил он, – что поблизости от меня, то есть от завода «Красный Октябрь», действует его человек, что он выполняет поручение разведки, не имеющее никакого отношения к моему, и приказал мне, когда тот, не известный мне человек, меня о чем-нибудь попросит, оказать ему помощь. Смит предупредил меня, что, возможно, впоследствии мне тоже придется прибегнуть к помощи его агента, и что иногда он, Смит, через него будет давать мне указания.
– Та-ак… И вы не раскусили этого фокуса? – спросил Соколов.
– Нет.
– Смит назвал вам кодированную кличку таинственного незнакомца?
– Он сказал только, что для меня тот агент будет «дядей Сеней».
– А потом он фактически превратился в вашего помощника?
Чурилин отрицательно покачал головой.
– Нет, я никогда не видел его и не знаю, кто он.
– Но разве вы не чувствовали его возле себя?
– Я чувствовал, что он где-то поблизости и что ему известен каждый мой шаг. Через него я потом получил приказ Смита стать своим в семье нового директора, воспользоваться случайностью – в свое время семьи Брянцевых и Ельшина дружили, а на Дальнем Востоке Виталий Ельшин в экспедиции, рискуя жизнью, спас брата Ани Брянцевой. Ельшин сам как-то рассказывал мне об этом случае, но тогда я не придал ему никакого значения, откуда же мне было знать, что потом Брянцевы приедут на «Красный Октябрь».
– А почему вы знаете, что распоряжения, получаемые вами через «дядю Сеню», действительно исходили от Смита? – осведомился полковник.
– Я как-то не сомневался в этом. На Западе со мной был подписан контракт, очень выгодный контракт…
– Надеюсь, теперь этот контракт с разведкой уже не кажется вам выгодным?
– Да, конечно, теперь другое дело… – согласился Чурилин. – Но в то время… Много долларов на мой текущий счет в банке Вашингтона… В контракте было ясно сказано, что я назначен резидентом, а не рядовым агентом. А я знал, что янки даром денег не платят.
– Вас загипнотизировал выгодный контракт, – брезгливо произнес Соколов. – Впрочем, вы продали себя иностранным разведкам задолго до подписания контракта. Но вернемся к вашему пребыванию на заводе… Итак, вы утверждаете, что не встречались с подсунутым вам Смитом помощником?
– Да, с ним у меня даже связи не было.
– Уточним – связь была, но вы хотите сказать – односторонняя: когда ему было нужно, он вас без труда находил. Так?
– Да, так.
– Он звонил вам по телефону?
– Нет, я ни разу не слышал его голоса. Он писал мне, писал коряво, печатными буквами и, мне казалось, левой рукой. В Ленинграде Смит сообщил мне, что в помощь мне из США будет прислан Скунс. В Красногорске Скунс провалился…
– И взамен его к вам направили другого? – догадался Соколов. – Кто же он и как пробрался к вам?
Чурилин рассказал о Крысюке все, что знал.
– Крысюк, Крысюк… – Соколов потер лоб, вспоминая. – Он ничего не говорил вам о гибели матери Ани Брянцевой?
– Да, как-то рассказывал… Он боялся, что девушка узнает его.
Полковник с досадой подумал о том, что хотя о возможной заброске вместо Скунса другого агента он подумал своевременно, все же должного внимания этому вопросу не уделил: снова понадеялся на пограничников. А оказывается, вот, прибыл новый агент по воздуху, прибыл не только на роль помощника: он каким-то путем сразу же установил контакт с «дядей Сеней».
– Неужели вы не догадывались о подлинной роли Крысюка? – усомнился Соколов. – Он же был прислан не столько для того, чтобы вы командовали им, сколько для того, чтобы через него настоящий резидент пан Юлиан имел возможность командовать вами!
– Да, они обманули меня, – Чурилин жадно выпил стакан воды и отсутствующим взглядом посмотрел вокруг. – Я оказался идиотом и проиграл жизнь… Мою жизнь.
– Но предварительно вы загубили не одну чужую жизнь! – сурово напомнил полковник. – Итак, кто же подобрал выброшенную вами из окна кабинета Брянцева секретную справку о работе инженера Шаврова? Крысюк-Блистанов?
– Нет, тот категорически отказался идти со мной на эту операцию.
– Почему? – удивился полковник.
– Он ссылался на опасность неожиданной встречи с Аней, она могла опознать его, и тогда все сорвалось бы.
– И вы поверили ему? – полковник с недоверием посмотрел на арестованного. – Разве проживая в районе по документам Блистанова, Крысюк нигде не появлялся, боясь неожиданной встречи с Аней Брянцевой?
Чурилин пояснил:
– Крысюк упорно твердил, что если он встретит Аню, то будет вынужден в интересах дела убить ее. Я боялся подобного поворота событий, потому что хорошо понимал: в таком случае неизбежно внимание следственных органов будет в какой-то мере привлечено и к моей особе – ведь я был с ней дружен.
– Ясно. И что же предложил вам ваш «помощничек»? Прибегнуть к помощи «дяди Сени»?
– Да.
– Стало быть, не Крысюк, а «дядя Сеня» прятался за забором и ожидал, когда вы выбросите ему в окно документ?
– Да.
– Когда же справка была возвращена вам? – спросил Соколов.
– Через день. Мне отдал ее Крысюк. Я попросил его передать «дяде Сене» мою благодарность за содействие.
– Теперь-то вы понимаете, что не вы, а пан Юлиан организовал и провел всю эту операцию?
– Да, понимаю. Он, очевидно, хотел лично убедиться в подлинности документа, в важности его содержания.
– Гм… Возможно. Что же вы сделали, получив от Крысюка справку?
Чурилин передернул плечами.
– Переснял ее на микропленку, которую затем должен был вручить Крысюку.
– Зачем?
– Именно Крысюк должен был доставить этот документ за границу.
– Куда конкретно?
– Я не считал себя вправе допытываться, излишняя любознательность порой обходится дорого, вы сами понимаете… Мне казалось, что он будет переходить границу на юге и постарается пробраться в Карс.
– Почему вам так казалось? – насторожился Соколов.
– Крысюк неоднократно расспрашивал меня о подробностях, связанных с моим переходом советской границы, интересовался всерьез местностью, трудностями… Выспрашивал о проводнике, которого мы с Кнышем называли Оглу. Я тогда подумал, что это неспроста, что ему приказано идти тем же путем.
– Пользовались ли вы радио для связи с разведцентром?
– Нет, ни разу. На все время проведения операции против Шаврова мне было запрещено выходить в эфир.
– И у вас не было человека, который по вашему поручению мог бы передать по радио шифровку? – допытывался Соколов.
– Нет, да и необходимости в таком человеке у меня не было, – со всей возможной искренностью ответил Аггей Чурилин.
Итак, Степана Кныша в свое время подбросили в качестве агента по радиосвязи все тому же Яльмару Крафту, «дяде Сене» – ведь только от него «Мухин» получал редкие поручения.
– Объясните, зачем вам потребовалось похищать справку из сейфа директора завода? Разве не проще было сфотографировать ее и положить обратно, чтобы никто ничего не заметил? – спросил полковник.
– К сожалению, это было исключено, – пробормотал Чурилин.
– Почему?
– Гришин проник в кабинет Брянцева, заверив Дусю Петухову, что ему необходимо взять оттуда докладную относительно его промахов по службе. Изъять эту несуществующую докладную, а вовсе не фотографировать ее. И самое главное – у меня не было времени, ведь ещё до того как пойти на завод в тот вечер, я уже знал – Дуся была в райотделе, и понимал, что Гришину подготовлена ловушка.
– От кого вы узнали о визите секретаря директора в райотдел?
– Через Крысюка меня предупредил об этом «дядя Сеня».
– То есть резидент, который фактически руководил и вами, и всей этой преступной затеей на заводе «Красный Октябрь», – уточнил полковник. – Скажите, кто приказал вам уговорить Сигизмунда Васюкевича ехать в Польшу нелегально, запугать его, обмануть?
– Вы знаете и об этом! Мне посоветовал Аист.
– Техник Глухов, которого вы с Гришиным потом ликвидировали? Та-ак. Понятно. А кто же снабдил Васюкевича явкой в Красногорске? Знали ли вы кого-нибудь там?
– Нет, я лично в Красногорске никого не знал, – признался Чурилин. – Аист посоветовал мне обратиться через него к «дяде Сене», и тот помог. Аист сообщил Васюкевичу адрес человека в Красногорске сразу же после свидания с «дядей Сеней».
– Стало быть, до появления Крысюка с резидентом поддерживал связь Аист?
– Да.
– Почему же вы сами не попытались повидаться с этой таинственной личностью?
– Мне это было категорически запрещено Смитом. Он сказал, что в противном случае я могу провалить и себя и его, то есть того, о ком я слышал лишь как о «дяде Сене», не имеющем ко мне и моим делам никакого отношения.
– Вы и сейчас так думаете?
– Нет, сейчас я так не думаю, они одурачили меня и обрекли на смерть, – уныло признался Чурилии. – Но я надеюсь, советский суд учтет мое чистосердечное признание, тем более что задание разведки мне не удалось выполнить: справка осталась у вас, а Шавров жив.
– Это дело суда, – строго сказал полковник. – Скажите, куда скрылся Крысюк? Какое у него задание?
– Этого я не знаю. Он получил указания в разведке, о которых мне не сообщал.
– Ну что ж, на сегодня хватит, – произнес Соколов. Чурилина увели. Полковник Соколов стал готовиться к докладу генералу Тарханову.
Допрос Аггея Чурилина дал много нового, и прежде всего подтвердил существование Яльмара Крафта в качестве особо тщательно законспирированного резидента иностранной разведки на заводе «Красный Октябрь».
Срочный перевод инженера Шаврова на новое место пришелся как нельзя кстати – не только потому, что он получил возможность развернуть работу в масштабах, о которых совсем недавно не мог и мечтать, но и потому, что это избавило его от смертельной опасности, угрожавшей ему, останься он на заводе Брянцева: там продолжал пока находиться враг, и рисковать было бы непозволительно. Поскольку выяснилось, что Чурилин, сам того не ведая, играл роль двойника Яльмара Крафта, история с похищением секретного документа из сейфа директора предстала в новом свете: Чурилин выкинул его не помощнику своему, а начальнику, фактическому руководителю – Крафту. Объяснения Чурилина в этой части его показаний выглядели крайне наивными. Тот держал у себя документ некоторое время, конечно, не для того, чтобы убедиться в важности содержания его. Так зачем же? Совершенно ясно – он стремился завладеть справкой, чтобы переснять ее на микропленку. Почему же справка оказалась в тайнике Чурилина? С помощью Крысюка она была возвращена, чтобы он не догадался о роли, отведенной ему в этой операции. Он должен был твердо верить, что Крысюк всего лишь его помощник и связник, а «дядя Сеня» – услужливый коллега по шпионажу. Как же должен был поступить в дальнейшем Чурилин как резидент? Отослать документ начальству за кордон, хотя бы с тем же Крысюком. Но он не отослал, спрятал, потому что к этому времени решил уйти за кордон сам, явиться к начальству с важными документами в руках. Это для него имело огромное значение. Но почему же Крысюку нужен был обязательно снимок, сделанный Чурилиным, а не Крафтом, который он имел полную возможность получить несколько раньше? Сейчас и это стало понятно: у Чурилина не должно было возникнуть ни малейших сомнений в его резидентском назначении. Соколов отчетливо представил себе цель стараний Крафта: если Чурилин провалится, он будет держать себя в соответствии со шпионской должностью, обозначенной в контракте, а чекисты из КГБ будут уверены, что им удалось схватить пана Юлиана. И если бы не Инга Мейер, понятия не имеющая об этой игре в двойники и потому назвавшая Крафта, обман, возможно, и удался бы. Ареста Инги Мейер и создавшейся в связи с этим ситуации Яльмар Крафт не предвидел. Он, наверное, и сейчас воображает, что в КГБ о его существовании ничего не известно. Пусть воображает до поры до времени.
Полковник Соколов вынужден был честно признать, что помешать вражеской разведке он сумел лишь отчасти. Объяснялось это и чисто объективными причинами, однако старый чекист не любил уходить от ответственности, считал крайне опасным для дела искажение истины.
В этот день Соколов получил несколько важных сообщений, заставивших его призадуматься. Что же нужно было предпринять немедленно? Об этом следовало прежде всего посоветоваться с начальником управления.
Полковник по привычке поправил галстук, пригладил непокорные, падавшие на лоб пряди волос и покинул свой кабинет.
– Что предпринять немедленно? – Тарханов откинулся на спинку кресла и в упор посмотрел на Соколова. – Я внимательно выслушал твой доклад и скажу откровенно, Иван Иванович, мне кажется, ты немножко растерялся. – Пытливо поглядел в суровые, немигающие глаза полковника, чуть чуть усмехнулся. – Понимаю, получилось как в старой сказке: «На горе стоит дуб, на вершине дуба подвешен сундучок, в сундучке том утка, в утке золотое яйцо, а в золотом яйце…» Помнишь, наверное? Так и тут получается: искали на заводе «Красный Октябрь» резидента иностранной разведки, нашли, арестовали, можно бы и успокоиться, однако на поверку вышло иначе: одного поймали, а оказалось, что надо ловить теперь еще троих, и ловить немедленно, не поймаем – худо будет, и нам с тобой и вообще. – Генерал не спеша поднялся, неожиданно нахмурился, задумчиво потер лоб, подошел к карте Советского Союза, занимавшей почти всю стену.
Соколов ждал. Он хорошо знал своего начальника: вот и сейчас Тарханов анализирует, взвешивает, вслух размышляет – такая уж у него привычка.
Тарханов, высокий и стройный, как юноша, снова обернулся к полковнику:
– Я знаю, арест Чурилина не ввел тебя в заблуждение, Иван Иванович, чутье чекиста подсказало тебе, что это еще не конец операции… Теперь мы видим – впереди еще много дела, и дела сложного. Результаты работ инженера Шаврова по броневой стали не должны стать достоянием иностранной разведки, ибо тогда его мысль и труд обернутся против нашей Родины.
Надо признаться, на Чурилина мы потратили времени немало. Нет, я не виню тебя, Иван Иванович, так уж получилось. Я имею в виду иное. Мы должны принять в расчет: пока мы с ним возились, враг имел возможность заблаговременно принять какие-то меры и предосторожности и по обеспечению успеха всей шпионской операции. Для этого они и подбросили нам фальшивого резидента… Повторяю – о том, что враг выиграл время, мы не должны забывать. Но он все-таки просчитался, Чурилин не смог до конца сыграть отведенную ему роль, и в этом, Иван Иванович, и твоя заслуга – арест Инги Мейер ты сумел должным образом использовать. На это враг наверняка не рассчитывал – провал «пани Ядвиги» вряд ли был разведкой заранее принят в расчет. Об этом мы тоже не должны забывать, это для нас плюс. Теперь давай думать, что надо делать…
Главная наша задача – не допустить того, чтобы кассеты с пленкой попали за кордон. Каким образом мы можем решить эту задачу? Подумаем… У кого именно находился сейчас пленка? Можно с уверенностью предположить: у Крафта, у Крысюка и, возможно, у Патрика Смита. Основной вопрос, который все это время стоит перед нами, – могут ли эти люди вручить хоть одну из трех кассет какому-то иностранцу, занимающему в нашей стране официальный пост, для отсылки ее за границу? Мы предприняли серьезные меры к тому, чтобы сорвать такую возможность. И появись Крафт, Смит или Крысюк в поле нашего зрения, – они были бы немедленно схвачены. Они так и не появились. Почему? Потому что заранее учли опасность. К тому же каждый из них отлично знает: ценность для своих хозяев он представляет до тех пор, пока обладает кассетой с материалами по броневой стали! Вот почему ни один из трех не поспешил на связь с теми, кто мог бы облегчить им выполнение основного в задании – передать разведке пленку с микроснимками работ Шаврова.
Итак, Патрик Смит нами изолирован. Попыток его встретиться с кем-либо не отмечено. Он затаился и чего-то ждет. Чего он ждет? Можно быть уверенным: такой опытный шпион, как Смит, не будет сидеть сложа руки. Ему же нужно так или иначе доставить агентурные материалы за океан. Следовательно, что-то он делает. Что именно? Это мы с тобой обязаны выяснить, не теряя ни минуты. А для этого, очевидно, в первую очередь Смита следует найти. Задача сложная. Со Смитом мы имеем дело не первый раз, однако ни разу даже не видели его. У нас есть лишь словесный портрет его по показаниям Мухина и Чурилина, этого мало. По понятным причинам ни одного из названных мной людей мы не можем использовать для поисков Патрика Смита. В первую очередь надо найти человека, через которого можно было бы прийти к этому матерому шпиону, – сказал генерал.
– Именно это я и имею в виду, – согласился полковник Соколов. – Такой человек есть – Чистяков, он же Битюгов, выявленный нами истинный пособник гитлеровских оккупантов. На нем много крови советских людей. От ареста его мы пока воздержались, поскольку выяснилось, что он связь со Смитом продолжает поддерживать, через него-то я и рассчитываю прийти к Патрику Смиту.
– Знает Смита в лицо?
– О, да. Они знакомы еще с того времени, когда вместе работали в гестапо на оккупированной советской территории. Тогда они встречались по несколько раз в день.
– Но, помнится, вы говорили мне, что Чистяков скрылся?
– Скрылся, товарищ генерал, точно. Но мы нашли его, а он, я уверен, сможет привести нас к Патрику Смиту. Сейчас надо бы подослать к Чистякову нашего человека, и пусть он его спугнет…
– Понятно. Что же, не возражаю, действуйте, Иван Иванович, – сказал Тарханов. – А теперь давайте вернемся к настоящему пану Юлиану. Как вы полагаете, он все еще сидит на «Красном Октябре»?
– Не уверен, что Яльмар Крафт находится именно на самом заводе, – сказал полковник. – Но пока он где-то там. Почему я так думаю? – Соколов пояснил: – Мухин обслуживал непосредственно «дядю Сеню» и часть операции, которой тот занимался. Даже отослав куда-то Крысюка, тот все же не передал по радио сообщения в разведцентр о том, что задание им успешно выполнено. Как же это понимать?
Дальше. Мухин был послан в тот пункт, где он сейчас проживает, на роль радиста к «дяде Сене», Яльмару Крафту. Логично предположить, что, как только «дядя Сеня» приготовится покинуть данный район, Мухин уже не будет ему нужен, Мухину предложат на всякий случай перебазироваться подальше от тех мест. Однако и на этот счет никаких указаний он еще не получил. Что же это значит? Яльмар Крафт – чрезвычайно хитрая и коварная бестия: опасаясь каких-либо неожиданностей, притаился, не спешит бежать к своим хозяевам с выкраденными им секретами, как пес с костью в зубах. Он знает цену осторожности. Найти его не так-то просто: если имеется хоть какой-то словесный портрет Смита, то с Крафтом обстоит еще хуже. Инга Мейер категорически отказалась дать описание его внешности, она явно жалела, что допустила оплошность, назвав его имя и тем самым дав в наши руки важную нить, а Чурилин, так тот даже и не подозревал о его существовании. Между тем Крафт живет и действует.
– Все это верно, – сказал Тарханов, – однако за констатацией фактов я не вижу конкретных предложений, а мы не имеем права на пассивность.
– Я работаю над планом операции по выявлению и задержанию Крафта, – сообщил Соколов. – Разрешите доложить завтра.
– Разрешаю, обсудим завтра, – согласился начальник управления. – Ну а что можно сказать о Крысюке? Чем больше я размышляю, тем больше прихожу к выводу – именно Крысюку мы должны уделить самое острое внимание. Поясню мою мысль… Всем опытом преступной деятельности на территории нашей страны и Смит, и Крафт в какой-то степени приспособлены к тому, чтобы затаиться и выжидать, они привыкли к этому. У Крысюка такого опыта нет, он, так сказать, разовый командированный. Это первое. Дальше. Зачем, собственно, разведка перебросила к нам такого субъекта, как вышколенный в форту Брэгг Крысюк? Чтобы помочь Чурилину похитить документы или убить инженера Шаврова? Конечно, нет, для таких дел у Патрика Смита нашлись бы другие подонки, взять хотя бы известного тебе гитлеровского прихвостня Чистякова.
– Итак, повторяю, в помощь Чурилину Крысюка перебрасывать к нам из-за океана не имело смысла. Зачем же его послали? Он не скрывал этого от мнимого пана Юлиана, а тот, в свою очередь, не скрыл от нас: взять у Чурилина пленку и уйти с ней за кордон. Обращение его за пленкой к Чурилину было фокусом, он ведь знал от Крафта: Чурилину угрожает провал, и сам Чурилин уже собрался смываться подальше от «Красного Октября»… Пленку он, конечно, получил от самого Крафта. Отсиживаться Крысюк не приспособлен, да и зачем ему отсиживаться? Скорее всего, он пробирается сейчас к границе. В какую сторону он мог направиться? На север или на восток? Сомнительно, тут невыигрышны для него географические условия. На запад? Побоится, могут случайно узнать, и тогда ему конец. Остается юг, граница с Турцией или Ираном. Потом ведь Крысюк никого и ничего не знает… – Тарханов опять умолк, бросил на полковника вопросительный взгляд.
– Абсолютно ясно – переход им границы должен быть заранее подготовлен, – сказал Соколов.
– И подготовлен еще тогда, когда он пробирался на советскую землю, ведь разведка не могла заранее знать, сколько времени потребуется Крафту и Чурилину на то, чтобы овладеть документами по броневой стали.
– Пограничники предупреждены нами, – напомнил полковник.
– Очертя голову Крысюк к границе не бросится, – Тарханов подумал, произнес решительно: – Где-то там, на нашем кавказском юге, должна быть у него явка, где-то там встретится он с человеком, которому приказано доставить его за кордон. Об этом надо основательно подумать, Иван Иванович.
– В некоторые места, куда предположительно Крысюк может пожаловать, мы дали указания органам государственной безопасности, – сказал полковник Соколов. – Особо мы выделили Черноморск.
– Почему Черноморск? – спросил генерал.
– Есть причины, Виктор Васильевич, – продолжал полковник. – Вы, наверное, помните, там давно уже под фамилией Сойкин живет старший брат скрывшегося Чистякова, из Павла превратившийся в Парамона. По настроению он будет похлеще своего младшего брата. Возможно, он связан с иностранной разведкой, только мы этого не замечали.
– Вполне возможно, – заинтересовался Тарханов.
– Всего час назад, – продолжал Соколов, – я получил из Черноморска сообщение капитана Жгенти. Городской отдел КГБ поручил ему наблюдение за Парамоном Сойкиным, и Жгенти установил, что за последнее время в домик Сойкина тайком, ночью дважды приходил некий Энвер Газиев. Газиев – азербайджанец, геолог, работает на Крайнем Севере, проводит отпуск в одном из санаториев Черноморска, прежде никогда у Сойкина не бывал.
– Н-да… – задумчиво протянул Тарханов. – Какие у него могут быть секреты с Чистяковым-старшим? Зачем ему понадобилось прятаться? Надо срочно выяснить, Иван Иванович. Еще что у тебя?
– Второе важное обстоятельство: у Чистякова-младшего, кстати, человека уже в годах, есть приятель, некий Галаган Яков Борисович, отпетый мерзавец. Сегодня Галаган вылетел в Черноморск. Установлено – вылетел экспромтом и без путевки.
Генерал посмотрел на часы.
– Сегодня же в Черноморске должен быть майор Русаков. Сейчас же вызовите его ко мне, я сам проинструктирую его. Обеспечьте ему билет на самолет.
– Слушаюсь, товарищ генерал, – полковник Соколов поспешно вышел из кабинета начальника управления.
О Чистякове он пока еще многого не знал…
Для Чистякова, о котором напомнил Тарханову полковник Соколов, борьба против советской власти была как бы целью всей его жизни. Папаша Чистяков навсегда вложил в мозг и сердца обоих сыновей, Павла и Евгения, ненависть ко всему советскому, неизбывную тоску по прошлому, убежденность, что они – бывшие питерские богатеи, орловские помещики – ограблены народом, обездолены. Он заронил в них мечту о возвращении любыми способами какой-то новой феерической жизни. Сыны грезили о своих собственных выездах, о тенистых аллеях, обширных прудах, полных зеркальных карпов, о деньгах без счета и веселой жизни, обо всем том, за что их отец, по вырвавшемуся у него признанию, «погубил несчетно душ».
Но когда же такой день настанет? Ждать становилось невтерпеж. И в годы коллективизации Чистяков сорвался – снова подался на юг, восстановил старые связи, создал кулацкую банду, опять, как и в молодости, свирепствовал. Банду его ликвидировали. Но Чистякову удалось скрыться и как ни в чем не бывало явиться домой. Однако на этот раз не сошло с рук – органы государственной безопасности всерьез заинтересовались им: кто он, откуда. Чистяков понял – это конец. Думать о бегстве было поздно. Ожидая, что за ним вот-вот придут, он напутствовал напоследок своих выкормышей. Как только его возьмут, они должны скрыться, скрыться немедленно, – с ним все равно кончено, а их затаскают, возьмут на заметку и жизни не дадут. Оказывается, Чистяков обо всем подумал раньше: он вручил ребятам липовые документы, дал им явки к своим дружкам-приятелям. И когда к Чистякову явилась милиция, он встретил пришедших спокойно, попросил лишь разрешения побыть немножко у тела скоропостижно скончавшейся жены. А Евгений и Павел исчезли, как в воду канули.
Евгений под другой, понятно, фамилией появился на юге, это был профессиональный бандит и грабитель. Сферой его деятельности стали курорты Черноморского побережья. В его преступлениях бросались в глаза два обстоятельства: политическая окраска их, террор против советских и партийных работников и изощренное зверство. Милиция, агенты уголовного розыска шли по его следам, но ему вовремя удавалось скрыться. И когда, казалось, бандюгу уже настигли, он оказался… в домзаке, то есть в тюрьме. Вообще-то это трюк не новый: должным образом подготовившись, отправился на базар, залез к зазевавшейся женщине в кошелку и тут же «попался». Вот и все. Пока милиция пыталась разобраться, кто этот воришка, что заставило его пойти на преступление и не надо ли ему помочь стать человеком, все усилия попавшегося были сконцентрированы на одном – как бы не выйти из домзака до тех пор, пока уголовный розыск перестанет искать его поблизости от этих мест.
Уголовный мир давно уже дал ему кличку «Барин». А в тюрьме, маленькой, заштатной, произошло событие, наделившее Барина новой кличкой и по-новому повернувшее его жизнь. Произошло это так.
В общей камере, куда поместили Барина, сидела уголовная мелкота, хулиганы. В дальнем углу устроился довольно уже пожилой человек, выдававший себя за аджарца, почти не говоривший по-русски. Никто не знал, за что его взяли. Но главное, он действовал на нервы претендентам на роль вожаков, не обращая на них никакого внимания и как бы «выпадая из ансамбля» трусливых, лебезящих перед ними всех остальных подследственных. Этого терпеть было никак нельзя, и претенденты на роль вожаков шпаны решили с таким положением покончить. Ночью, во время сна, на обитателя дальнего угла накинули рваный армяк и, набросившись скопом, принялись избивать. Барин мечтал спокойно отсидеться, но камера предварительного следствия не оправдала его надежд, чего доброго, такую же баню могли как-нибудь устроить и ему, ведь и он не хотел склонять голову перед новоявленными «большими Иванами». К тому же Барин органически не терпел, чтобы кто-то хозяйничал, когда он тут. Словом, пришлось вмешаться. Он расшвырял их как котят, расшвырял со свирепостью, которая сначала показалась просто деревенской неотесанностью. При этом он даже рта не открыл. Здоровенные мужики описывали в воздухе замысловатые траектории и больно шмякались о пол или стены, не успев еще сообразить, в чем дело. Он постоял, поиграл мускулами, потянулся и пошел на свое место. Старик-аджарец встал на колени и, смотря на него с нескрываемым восторгом, с уважением произнес: «Бу – адам!» («Это – человек!»), покачал головой и тихо, с удивлением сказал: «Нэ кадар адам!» («Вот это человек!»). С этой минуты его стали называть Адамом Адамычем – шутливо-иронически. Кто-то даже поинтересовался, где же его Ева.
Одно время Барин серьезно размышлял над тем, чтобы установить с собранными здесь уголовниками «деловые отношения». Они были разными людьми: те – малограмотны, невежественны, избравшие профессию воров и бандитов потому, что им нравилось «шикарно» жить, пьянствовать, развратничать, а для этого надо было воровать и убивать, – и они воровали бы и убивали независимо от социального строя страны, в которой подвизались; при этом они, сознавая себя бандитами, не видели в том ничего плохого. Барин же, щеголь и трезвенник, пытался убедить себя в том, что он вовсе не бандит, а дворянин, сознательный враг и Советской страны и советских людей, ведущий, так сказать, войну в одиночку. Все это – фальшь, ложь, но дворянчик Чистяков в отличие от них нуждался в фиговом листке, таково уж у него воспитание! Без «идеи» он не мог даже грабить и убивать. Барин владел несколькими иностранными языками, следил за прессой, не забывал изо дня в день заниматься с гирями – возил их даже с собой в чемодане, – и отдавал должное искусству грима, позволявшего ему порой весьма основательно изменять внешность. Он скрытен и до предела недоверчив. Вот почему никто из бандитов, сидящих здесь, не знал его в лицо.
Итак, было время, когда, помня заветы отца, белогвардейца Викентия Чистякова, Барин раздумывал над тем, как бы связаться с уголовниками и использовать их в своих целях, – ему по-прежнему мерещились банды повстанцев, на которых погорел его незадачливый папаша. Правда, пока от мысли до дела расстояние сохранялось вполне приличное.
Прошла неделя. Адам Адамыч решил, что он достаточно «отдохнул». Как-то ночью встал, посмотрел на насторожившихся сожителей.
– Не пищать! – предупредил он, сопроводив свои слова выразительным жестом, подошел к окну, одним толчком вышиб ржавую, давным-давно сгнившую решетку и нырнул в образовавшийся проем. Его примеру последовал тот, кто выдавал себя за аджарца. Они скрылись в тихой ночной тьме. Чутко прислушиваясь, обитатели камеры долго еще сидели молча – никто из них на волю не захотел.
Когда в городке поднялась тревога, человек с двумя кличками был уже далеко. Его спутник оказался не аджарцем, а турком, но занятый своими мыслями Адам Адамыч даже не спросил, каким образом тот очутился в этих местах, на территории Советского Союза.
Они все дальше уходили в горы.
– Бенимле бирлекте (вместе со мной)… – шептал турок, забегая вперед.
Адам Адамычу было все равно, «бенимле» так «бенимле», приведет же он его куда-нибудь, где можно будет наконец отдохнуть, выспаться и потом уже подумать о том, что делать дальше. Однако получилось не так, как он рассчитывал.
На третьи сутки они добрались до глухого ущелья, у самого выхода из которого в заброшенной хижине турка поджидал человек. Незнакомец встретил их настороженно и явно без энтузиазма. Отведя турка в сторону, сердито выговаривал ему за приход с «чужим», выспрашивал, доставлены ли по назначению какие-то документы. Говорили по-немецки. Адам Адамыч владел этим языком довольно сносно, понимал их. Турок промышлял контрабандой и, по-видимому, кое-чем посерьезнее; его белобрысый, молодой еще собеседник на русского не походил. Турок рассказал немцу – в национальности незнакомца Адам Адамыч почему-то не сомневался, – о событиях, свидетелем которых ему довелось быть в камере предварительного заключения. Немец внимательно слушал, пожал плечами, сказал сухо:
– Посмотрим, посмотрим… Такому субъекту вряд ли можно доверять. А вам надо возвратиться к морю… Найдите возможность переправиться. В нейтральных водах вас встретит яхта… – он вручил турку пачку банкнот, и тот, даже не попрощавшись со своим недавним спутником, исчез. Когда затихли его шаги, немец неожиданно любезно сказал по-русски, с заметным акцентом:
– Прошу, как это по-фашему… к нашему шалашу, господин Чистякоф. Балфан ушёль, мы будем говорийть… Я дафно мечталь увидеть вас. – И строго, с угрозой сказал: – Пора кончайть, как это… балофать. Для фас у нас есть настоящее дело.
– Кто вы? – спросил Адам Адамыч с интересом.
– Я есть инженер Крюгер… Бодо Крюгер. Работаю ф России по контракту, как специалист, скоро меня фозфращают на родину, ф Германию. – С усмешкой добавил: – Ф Советском Союзе много сфоих инженероф, они думают обойтись без нас.
– Я же не инженер, – пожал плечами Адам Адамыч.
Немец – тощий, бледный, с выпирающими скулами, сердито засопел:
– Мы с фами ни есть дети. Зачем нам валяйть дурака? Мы фас изучаль. Мы берем фас на свою служпу, даем фам деньги, много денег…
Разговор закончился быстро. Бодо Крюгер, прикрываясь дипломом инженера и контрактом на использование его в Советском Союзе в качестве специалиста, на самом деле являлся одним из резидентов абвера – военной разведки Гитлера, которую в то время возглавлял Канарис. Крюгер без труда завербовал экс-дворянина, оставив за ним кличку «Адам Адамыча». Новому агенту было приказано немедленно ретироваться из мест, где его знали и где усиленно разыскивала милиция. Ему приказали уехать на Урал, пробраться там по подложным документам в интересующие немецкую разведку учреждения, а потом – поближе к западной границе и ждать там начала войны. Ему дали деньги, адреса, по которым он был обязан посылать шпионские донесения.
Адам Адамыч сделал в точности, как ему было приказано. В сорок первом он уже притаился в Минске, там и встретил оккупантов, разыскал Крюгера – тот занимал высокий пост, и упросил не посылать его хотя бы временно в тыл Красной армии, дать «поработать» в гестапо. Его просьбу уважили. Вот когда дворянчик Евгений Чистяков пил кровь ненавистных ему советских людей, сколько хотел! Он лично пытал, невзирая на пол и возраст, сам вешал и расстреливал. Теперь он не сомневался: заветы папаши-белогвардейца выполнит, и как только Гитлер покончит с Советским Союзом, он, прислуживая оккупантам, сумеет получить из их рук свое поместье с прудами, зеркальными карпами, необъятным тенистым садом, нищими мужиками, покорными бабами.
Но и на этот раз получилось не так. После разгрома под Москвой гитлеровцев сокрушили под Сталинградом, а несколько позже – на Курской дуге. Один за другим следовали «котлы», в которых гибли крупные части вермахта. Фашистов вышибали с советской земли, вгоняли в могилы… Гестаповец Чистяков понял, что ставка на Гитлера оказалась битой.
В сорок четвертом его перебросили в тыл Советской армии и приказали возглавить резидентуру абвера, но к тому времени от шпионской сети почти ничего не осталось. Снова – пути-дороги, снова скитания по липовым документам; прежний Адам Адамыч умер, по стране нашей бродил затравленный волк, уставший, опустившийся. Так прошло несколько лет. И вот снова Адам Адамыч воскрес– ему передали привет от Бодо Крюгера, дали задание и деньги, но и у Крюгера были новые хозяева: архивы абвера вместе с картотекой агентуры гитлеровский генерал– шпион Рихард Гелен – продал американцам. Адам Адамыч ожил, у него появилось занятие, вполне отвечавшее его характеру, устремлениям, опыту долгих лет. Снова деньги, снова острое чувство смертельной опасности, злобная радость утоленной мести при «удаче» – выкраденной тайне, проведенной диверсии или тайном убийстве по заданию «оттуда».
Жил он в поселке неподалеку от станции Расторгуево, и на калитке его дачи было тушью выведено корявым почерком: «И.В. Битюгов, пенсионер». А ниже следовала приписка чернильным карандашом: «Во дворе злая собака». Но к тому времени, когда Тарханов и Соколов вспомнили об этом субъекте, он неожиданно исчез, ушел от жены и детей, даже не попрощавшись, – они никогда не знали, что он за человек, перед ними он разыгрывал честного труженика.
Адам Адамыч был чуть ли не единственным агентом, с которым «невидимка» Патрик Смит иногда встречался – его он давно знал, в нем чувствовал родственную себе натуру зверя, ему доверял – этот не пойдет с доносом. В этом человеке был неиссякаемый источник ненависти и жили затаенные мечты, осуществление которых без подлержки с Запада было бы немыслимо. Еще задолго до исчезновения из Расторгуева в укромном местечке имел Адам Адамыч продолжительную беседу с «чиифом», которую, может быть, ждал все смрадные годы своей жизни. Выслушав Смита, он почувствовал: «Вот оно – дождался!» С пенсионером Битюговым пора кончать. Предстояло серьезное дело. Но для окончательной операции нужны были люди, готовые на все. Хотя бы двое, но такие, у которых «мосты сожжены». Он предвидел такую ситуацию, и приказание Смита не застало его врасплох. По крайней мере один из двух нужных людей у него уже был, некий Яшка Галаган.
Галаган – человек с двумя лицами. Когда-то он окончил вуз, получил музыкальное образование, потом основательно увлекся физкультурой, долгие годы упорно тренировался, укреплял мускулатуру, получил спортивный разряд по лыжам. В начале Великой Отечественной войны, будучи зеленым юнцом, попросился в летную школу, получил звание пилота, однако, поднявшись за облака и внимательно осмотревшись, пришел к выводу, что летное дело – не его стихия, на земле спокойнее, и постарался пристроиться к штабу своего подразделения. Здесь он ухитрился от полетов искусно уклоняться. Любил поболтать, говорил красно и главным образом о том, какой он несчастный: душа рвется в бой с фашистами, а начальство не пускает, держит как незаменимого в штабе, поручает заниматься, правда, неотложными, нужными делами, но все же не может понять его настоящего призвания.
Не успела война окончиться, как Галаган поспешил перейти «на гражданку» – его влекло к себе искусство. Однако оказалось, что без талантов, одним «нахрапом», тут многого не добьешься, и тогда Яшка Галаган срочно переквалифицировался в специалиста… по организации и проведению массовок. Со стороны может показаться странной такая «профессия», но Яшку это обстоятельство ничуть не смущало, он создал целую теорию «правильного, рационального и в высшей степени культурного проведения советских массовых мероприятий», с его легкой руки возникла целая иерархическая лестница такого рода «работников», и от рядового специалиста по «советским массовкам» до Яшки Галагана расстояние было примерно такое же, как от сельского католического пастора до римского папы. И, конечно же, он был уже не Яшка, а Яков Борисович. Высокого роста, спортивного телосложения, с гладко выбритым, холеным лицом, с вихляющей «элегантной» походкой, одетый всегда с иголочки и по последней моде, держался он с непостижимым апломбом и имел – бог знает как и кем – созданную ему репутацию этакого «профессора от массовок». Он по-прежнему любил поболтать, но теперь это уже никому не казалось недостатком, поскольку все понимали, что хорошо подвешенный язык – его «орудие производства». Однако применительно к новым условиям изменилась и тема его разговора. Респектабельный Яков Борисович, в отличие от Яшки, не плакался, а проникновенным тоном повествовал о различных боевых эпизодах, в которых он якобы лично участвовал, и без конца говорил о своих «научных» идеях.
Он отлично понимал, что его «профессия» просто так – фу-фу, а тратить время на получение настоящей – не захотел, как-никак ему было уже сорок, а это обстоятельство обязывало дорожить каждым днем. Главное – хорошо, с блеском и шиком жить. Галаган без устали шатался по подходящим учреждениям, искал друзей и простаков, устанавливал связи и в служебных кабинетах, и за бутылкой коньяка в ресторанах. О, он умел развернуться! Состоял в штатах сразу нескольких организаций, «работал» по трудовым соглашениям и без оных, с оплатой из рук в руки. Он усвоил приторно-вежливый тон и необходимую, по его мнению, политическую терминологию – и то и другое для маскировки.
Что же руководило всей его деятельностью, что стимулировало его жизненную активность? Неистребимая жажда денег, стремление урвать их где только можно, и по возможности побольше, – этим он и занимался с утра до поздней ночи. Но странное дело, в семье об этом и понятия не имели, жена каждые две недели с нескрываемой досадой пересчитывала очередную получку.
Яков Борисович зарабатывал много, но дорогостоящих вещей не покупал, ни автомобилем, ни дачей не обзавелся. Вино почти не пил. И все же деньги текли у него между пальцев, как вода, что понуждало его целыми днями «крутиться» все по новым учреждениям, встречаться все с новыми людьми, заключать все новые соглашения и просто сделки. И лишь очень немногие сумели заглянуть в подлинное нутро этого всегда отлично одетого «парня-рубахи», тароватого на похвалы, посулы, улыбки. Только, может быть, два-три человека были осведомлены о принципах, которыми всю жизнь руководствовался Галаган. Этих принципов было два и определялись они одной его страстью – к женщинам. Это были «версаль» и «бекицер».
«Версаль» означал напускную вежливость, лицемерие, тщательно маскируемую демагогию. «Версаль» – этап подготовительный к основному. Основной – «бекицер». Скорее, не теряй ни минуты, бросайся на жертву!
Однако Яков Борисович упустил из виду, что точно такими же «принципами» могут руководствоваться и другие и что пресловутые «версаль» и «бекицер» могут быть применены и к нему самому. А именно это и случилось.
С очередной юной красавицей он познакомился у одного из приятелей. Стол ломился от бутылок, разговаривали о загранице – все было, как любил выражаться Галаган, «комильфо». Его новая знакомая оказалась женой почтенного, но, к сожалению, старого годами генерала. Яков Борисович, не теряя времени, принялся за дело. Он ворковал самым обворожительным тембром, усердно подливал ей вина, клялся в бескорыстной дружбе, однако, к его удивлению, не подвинулся ни на шаг, – женщина весь вечер с подчеркнутым уважением говорила о муже. Яков Борисович морщился, но все же что-то в ней было такое, что зацепило его за душу и неудержимо влекло. Он просто потерял голову.
Стали встречаться почти ежедневно. Театры, концерты, рестораны – пути-дорожки эти были знакомы Якову Борисовичу до тошноты – и все по «версалю», однако на этот раз до «бекицера» было что-то далеко. Молодая красавица держала его от себя на расстоянии. Он выходил из себя, сердился, пытался понять, в чем, собственно, дело, давал зарок больше не видеть ее и… не мог. К великому неудовольствию Яшки Галагана, «версаль» пришлось распространить и на мужа новой знакомой, втереться к нему в доверие, расположить, очаровать. Довольно скоро Яков Борисович заключил, что это ему удалось: он стал своим человеком в доме, почтительно млел, созерцая висящий в шкафу генеральский мундир, подобострастно поддакивал неприветливому старику-солдафону.
Генерал явно смотрел сквозь пальцы на невинные шашни своей молодой супруги и этим самым ободрял домогательства по уши влюбившегося Якова Борисовича. И все же время шло, а перемен не предвиделось. Незаметно для себя Галаган успел спустить в ресторанах все свои накопления и даже израсходовать значительную сумму казенных денег. Раньше он таким пустякам не придавал значения, рассчитывая не сегодня, так завтра урвать где-нибудь «пару тысяч» рублей, но сейчас он как бы очутился в цейтноте: женщина забирала у него не только деньги, но и время, необходимое для того, чтобы добыть эти деньги. А она все манила и манила его, томно улыбалась, выражала желание иметь то одну, то другую ценную вещь. Разыгрывая перед ней роль мужчины, который все может, он ни в чем ей не отказывал, залез в долги. Порой Яков Борисович приходил в ярость, но отступить уже не мог, слишком поздно, затраты должны были оправдать себя. Одна мысль, что он может оказаться в дураках, приводила его в исступление. Ему казалось, что вот-вот наступит подходящий момент и тогда – «бекицер», и уж потом он возьмет свое, а заодно с избытком покроет и все расходы за счет старика-генерала, этого старого колпака, неосторожно обзаведшегося молодой и красивой женой.
Деньги, деньги – больше их у Якова Борисовича не было, и он тщетно ломал голову, где бы достать их. Трудно сказать, как развивались бы события дальше, что именно придумал бы Галаган, чтобы покончить наконец с безденежьем, если бы не неожиданный случай.
Как-то вечером в квартире раздался звонок, жена пошла открывать дверь и через минуту оттуда послышались веселые восклицания: приехал племянник Галагана, долгие годы работавший в Арктике. В первую минуту Яков Борисович расстроился – срывалось свидание с прельстившим его «объектом», но уже через час успокоился, а мысль усиленно заработала: в разговоре выяснилось, что племянник имеет при себе довольно значительную сумму. Галаган ломал голову над тем, как бы выудить у этого родственника побольше, конечно – взаймы. А выудить следовало поскорее, парень в Москве проездом, задержится всего на несколько дней, сделает кое-какие покупки и отправится к семье, на Украину. Но в ту же ночь размышления Яшки Галагана приняли совсем иное направление: в кожаном ремне родича гостеприимный хозяин обнаружил целую пачку аккредитивов на предъявителя.
В эту ночь Яшка Галаган не спал, думал, и к утру понял, что принцип– «скорей, хватай, набрасывайся» – должен немедленно найти совсем иное применение, чем прежде. Все его мысли были с племянником. Шатались по столице, приобретали всякую всячину для родителей парня, для заждавшейся невесты, а Галаган черев кожу ремня видел спрятанные там в потайном кармашке аккредитивы на предъявителя: на те деньги можно было бы не только безбедно повеселиться, но и приобрести отличный автомобиль… Он с таким упорством думал о деньгах племянника, что в конце концов ему стало казаться, что это его собственные деньги и что лишь по какой-то странной случайности они лежат в чужом кармане.
В воскресенье погода выдалась хорошая, как по заказу. По предложению Якова Борисовича всей семьей отправились отдыхать на канал. Родича захватили с собой, да и что ему было делать одному в Москве, где он никого не знал. За несколько минут до отхода электрички Галаган, взглянув в окно, неожиданно увидел предмет своей любви – сопровождаемая мужчиной, которого он, Галаган, никогда раньше не видел, женщина быстро прошла в соседний вагон. С кем она? Яков Борисович почувствовал, что упускает счастье из рук и виной всему деньги, будь они прокляты! Он сидел со сжатыми кулаками, еле дыша от охватившего его бешенства.
Народу на канале в тот день было довольно много. Яков Борисович и тут нашел приятелей. Отдыхали, купалась, играли в домино. Потом откуда-то появилось вино, легкое, виноградное, – за ним водка. Мужчины подвыпили основательно. Юноша из Арктики, с непривычки сильно захмелев, принялся угощать компанию. Потом кому-то стало плохо, кто-то предложил погулять, и все разбрелись. Исчезли среди густо разросшегося по берегу кустарника и дядя с племянником. Яков Борисович возвратился к жене и дочке часа через два. Вид у него был заспанный.
– А где же Виктор? – спросила жена.
Галаган удивился: как, разве парень не возвратился к ним, пока он прилег вздремнуть?
Решили, что Виктор, по примеру дяди, уснул где-нибудь под деревом, и всей компанией долго ходили по лесу, искали, кричали, звали, но, увы, безрезультатно. Все не на шутку всполошились, а больше всех в смятении был Яков Борисович.
Виктор наконец появился – растерянный, жалкий. И только теперь признался родственникам в том, что были у него аккредитивы на очень большую сумму денег, а вот теперь нет ничего: пока спал захмелевший, обчистили его. В лесу, совсем недавно. Номеров аккредитивов он, понятно, не помнил, а записать их не догадался, в голову не пришло. Яков Борисович убивался, кажется, больше пострадавшего. Так и уехал парень домой, к родным и невесте ни с чем.
Телефонный звонок женщины, которую он обожал, оживил Галагана, встряхнул его, вернул к повседневной реальности. И еще лучше он себя почувствовал, услышав приглашение посетить ее в тот вечер, она будет одна, совершенно одна. Вот он, миг, которого он так долго дожидался! Теперь – «бекицер»! Яшка Галаган своего не упустит, скорей набрасываться… Наконец-то!
Уже стемнело, когда он позвонил у знакомых дверей. Открыл генерал. Это неприятно удивило гостя. Не подавая вида, как он раздосадован, прошел в гостиную и лишь там учтиво осведомился насчет очаровательной хозяйки квартиры.
– Я с ней не знаком, – угрюмо ответил старик. – Вот завтра приедет, тогда и познакомлюсь.
Ничего не понимая, Яков Борисович с удивлением посмотрел на него. Старик пояснил, что квартира эта снималась на время у хозяев, которые на все лето уезжали из Москвы и завтра возвращаются домой.
– Позвольте, а эта женщина… – растерялся Яков Борисович.
– Ах, эта! – усмехнулся старик. – Так она вовсе не жена мне.
– Как же так, товарищ генерал…
– Я не генерал, – тихо произнес старик.
– Так кто же вы, черт бы вас побрал? – с тихим бешенством спросил Галаган.
– Меня зовут Адам Адамыч.
И впервые Яков Борисович с ужасом заметил, что его собеседник вовсе еще не старик, – на его глазах он как бы выпрямился, помолодел, во взгляде появилось выражение беспредельной жестокости и холодной злобы, по которому он тотчас почувствовал: перед ним чужой и страшный человек. Яшке Галагану стало не по себе.
– Что вы здесь делаете? – спросил он только для того, чтобы что-то сказать, не зная, как следует поступать дальше, и остро чувствуя приближающуюся опасность.
– Я дожидался тут вас, пора поговорить о делах, – спокойно ответил Адам Адамыч.
– Вы, кажется, издеваетесь надо мной… Или решили пошутить?
Адам Адамыч презрительно посмотрел на стоявшего перед ним Якова Борисовича.
– У меня нет времени для шуток, – строго произнес он. – Цветы поставьте в вазу, они вам больше не пригодятся. И не прыгайте, ключи от дверей у меня в кармане.
– Что вы от меня хотите? – вырвалось у Якова Борисовича.
– Оформить вас как агента иностранной разведки. Вам придется написать обязательство, вот бумага, перо…
– Вы с ума сошли! – в отчаянии прошептал Галаган.
– Ладно, перестаньте валять дурака, – Адам Адамыч зло сверкнул глазами. – Впрочем, я даю вам на размышление десять минут. Можете поверить, больше вам не понадобится. Садитесь! – Адам Адамыч, как тисками, сжал локоть Галагана и заставил его опуститься в кресло. – Советую вам, артист, не сердить меня, – Адам Адамыч хрипло засмеялся, – с любыми спорами я обычно кончаю быстро, – он сделал красноречивый жест.
– Вы шантажируете и запугиваете меня, – запротестовал Галаган.
– Какой артист! – Адам Адамыч покачал головой. – У нас с вами есть несколько минут… Так и быть, я покажу вам один любительский фильм.
Он быстро подошел к окнам и задернул шторы, отчего в комнате стало совсем темно. Что-то зашелестело, зашуршало, в углу вспыхнул свет. Адам Адамыч возился у киноаппарата.
– На белой стене будет отлично видно, – насмешливо заметил он. – Смотрите.
Ужас приковал Яшку Галагана к месту… Он увидел себя в вагоне электрички – это было в тот воскресный день… Потом перед ним прошли эпизоды отдыха и пьянки на берегу канала. Вот он встал и потянул за собой племянника Виктора, они углубились в лес…
– Довольно, прекратите! – простонал он.
– Почему же? – Адам Адамыч глумился над ним. – Вот сейчас вы тащите своего юного родственничка к крутому обрыву, вы заранее съездили сюда и подыскали это местечко… Смотрите же! Вот вы уже на краю обрыва. Вы здорово напоили парня, но он внезапно почувствовал что-то зловещее в вашем поведении, у него пропал хмель, он старается отойти подальше от опасного места… Не вышло у вас. Но вот вы успокоили его. Он хочет отдохнуть, уснул. Черт возьми, вам же надо спешить, того и гляди, кто-нибудь помешает. Смотрите же – что это вы делаете с вашим милым родственничком?.. Ах, вас заинтересовал его ремень с потайными карманами. Та-ак… что это вы оттуда вынимаете? Аккредитивы. Молодец, не растерялись: были ваши – стали наши… Ну а теперь можно и припрятать их, чтобы на следующий день возвратиться сюда и взять. Сейчас я покажу, как вы проделали эту операцию.
– Я уничтожу вас, негодяй! – Галаган вскочил на ноги.
Бурная реакция гостя не произвела никакого впечатления на Адам Адамыча. Невидимый в темноте, он выключил аппарат.
– Дерзости я прощаю вам первый и последний раз, – заговорил он спокойно. – Вы вор и, между нами, довольно подлый вор. И, заметьте, вы покушались на убийство парня. У меня несколько копий этого фильма, и одну из них я в любой момент передам куда следует. Вас посадят, и надолго. Вас сошлют туда, откуда вы вернетесь, если вам посчастливится вернуться, старым, больным, опозоренным, никому не нужным и ничего не имеющим. Сегодня я подарю вам жизнь и свободу при условии беспрекословного повиновения мне. Вам придется подписать обязательство и работать под моим руководством, Артист. Кстати, ваше время истекло: если я сейчас возьму со стола эту бумагу, вы погибли. Не бойтесь, многого я от вас не потребую, вы будете вести прежний образ жизни, получать деньги за каждое выполненное вами задание разведки. Поймите – назад вам хода нет. Пишите.
И Яшка Галаган стал с этой минуты не только вором, но и предателем, врагом родины. Адам Адамыч выследил и перехитрил его. И вот теперь, после встречи со Смитом, Чистяков понял, что для выполнения поручения разведки ему нужен именно такой пройдоха, как Артист. И Яков Борисович отправился на юг.
Однако для «окончательной» операции требовался и второй человек. Как-то под вечер отправился Адам Адамыч со станции Расторгуево в продолжительную «командировку». Жена не удивилась – она привыкла к частым отлучкам мужа, к его якобы активной общественной деятельности. Адам Адамыч всегда говорил чересчур доверчивой женщине, что жить ему осталось не так уж много и что изменять своему долгу, замыкаться в пределах дачного участка он не хочет, что его единственная мечта – отдать всего себя народу. Жена вытирала мокрые от умиления глаза и благоговейно внимала примеру поразительного патриотизма.
В метро и троллейбусе Чистяков пересек всю Москву, на Савеловском вокзале купил билет и в поезде местного сообщения отправился дальше. На одной из станций вышел, пересел в автобус. Сошел на пустынной остановке, по привычке зорко осмотрелся и быстро зашагал в сторону от шоссе. Скоро извилистая тропинка привела его к одинокой, окруженной высоким забором дачке, со всех сторон скрытой деревьями, густым кустарником. Адам Адамыч отпер калитку – здесь он был дома. Именно тут находилось его настоящее логово. Понятно, в этих краях у него была другая фамилия и другое «лицо», о пенсионере И.Г. Битюгове здесь никто никогда не слышал.
Через час он снова покинул дачу. На этот раз он спешил к автобусной остановке. Никто не узнал бы теперь в нем того представительного мужчину, что совсем недавно на этой же остановке вышел из автобуса. Уголовник с большим стажем, он отлично знал цену гриму и давно овладел искусством основательно изменять свою внешность. Сейчас он «играл под старичка», выходца из деревни: мятый и грязный картуз, рубаха навыпуск, подпоясанная стареньким крученым пояском, поношенные яловые сапоги, кургузенький пиджачишко с обтрепанными полами и порванными петлями. Опирался он на гладко отполированную временем толстую суковатую палку. Адам Адамыч направлялся в Краснополянский район.
Было уже довольно поздно, когда он добрался до нужного ему места. Автобус побежал дальше по шоссе, к Москве, а он через заводской поселок направился к парку.
Народу в парке гуляло много. Чистяков не спеша прошелся взад-вперед и скоро очутился у танцплощадки. Под радиолу танцевали вальсы, все было благопристойно. Адам Адамыч расположился поблизости на пенечке. Совсем рядом грудастая баба в деревенском, полном сборок платье, лузгала семечки, вздыхала, зевала. Посмотрела на незнакомого старичка, сплюнула пренебрежительно, проговорила:
– Нет у нас мущинов самостоятельных, скушно.
– И всегда так? – осведомился он.
– Да не… Рази б я стала сюды ходить? Да ни в коем разе!
На танцплощадке как-то по-новому зазвучала музыка, новая пара плавно шла по кругу – ладный парень в военной форме без погон и симпатичная девушка в модном платьице.
– От нечистый дух! – завосхищалась баба парнем. – Ишь как дает! Ну да недолго ему прыгать с ней-то!
Она оказалась права, буквально через несколько минут у входа на танцплощадку послышался шум, кто-то непристойно ругался, кому-то грозил…
– Пришел… – шепнула баба с семечками.
Проследив за ее взглядом, Адам Адамыч увидел худощавого паренька с искаженным злобой лицом, с решительным видом направлявшегося к центру танцплощадки. Девушка, что шла в паре с военным, испуганно бросилась в сторону, все шарахнулись кто куда. Теперь посреди танцплощадки остались только двое, грудь к груди.
– Што, бригадмил, пользуешься своим положением? – тихо, но так, что все слышали, спросил хулиган.
Парень в военной форме смолчал.
– Последний раз говорю, Володька: будешь у меня под ногами путаться – пришью.
– Вот что, – спокойно заговорил военный, – коли выпил, закусывать надо. Будешь хулиганить – не взыщи, отправим в милицию. А угрозами не бросайся, слишком часто что-то ты мне грозишь. Не угодить бы тебе опять туда, откуда тебя совсем недавно выпустили, – он повернулся и отошел. Противник зловеще молчал, смотрел ему вслед, зло прищурившись.
– Он что ж – из тюрьмы недавно? – догадался Адам Адамыч.
– Гришка-то Ножевой? – баба снова принялась за семечки. – Угу…
– Ну вот, а говорила, что нет настоящих мущинов… – усмехнулся Чистяков. – Вот они – сразу два и один другого стоит.
Баба покосилась на старичка, смахнула с подбородка шелуху.
– Эти-то? Две большие разницы! – Подумала, произнесла уверенно: – Гришка его обязательно зарежет, потому – озлобился Гришка в тюрьме-то, а таперича Клашка замешалась, никак они ее не поделют.
– Он что же, зазря сидел, что ли? – спросил Чистяков.
– Зазря!.. – баба чему-то возмутилась, уставилась на незнакомца выпученными глазами. – Да кто ж тут не знает, што Гришка – убивец? Его и кличут не иначе как Ножевым. Гришка Ножевой. – И снова убежденно закончила: – Зарежет ён его, как пить дать.
– Вы что же, в свидетели идти собираетесь? – спросил Адам Адамыч. Женщина даже подскочила от испуга:
– Не приведи бог, его же дружки потом разделаются.
– А чего же ходишь сюда?
– Да так, любопытно все-таки, – баба зябко передернула жирными плечами.
Из дальнейших расспросов узнал Адам Адамыч все о Гришке Ножевом, и о бригадмильце, недавно демобилизовавшемся из Советской армии, и о его невесте Клаше, девушке с модной прической, которая, к несчастью, понравилась уголовнику Ножевому. В ту ночь поздно возвратился Чистяков в свою берлогу, а потом зачастил в Краснополянский район, как зверь, вынюхивал Гришкины следы, крутился незаметно возле танцплощадки в заводском парке. И однажды случилось такое.
Любопытная баба, встречавшая его теперь как старого знакомого, шепнула, замирая от ужаса:
– Седни, обязательно седни… Вот увидишь.
– Так его нет, Гришки-то… – дурачком прикинулся Чистяков.
– Приятель какой-то, што ль, у него объявился, пьют седни аж с самого утра.
– Сама видала?
– А то нет… Девки-хабалки к окну липнут, ну и я, значица, одним глазком…
– Приятеля-то видала?
– Не. Он в святом углу притулился, с улицы не видать.
Адам Адамыч про себя усмехнулся: он-то знал, кто и для чего спаивает Гришку Ножевого.
Демобилизованный парень снова танцевал со своей невестой, снова шум и гам возникли у входа, но на этот раз события разворачивались иначе. Ссора перешла в драку. Гришка Ножевой схватился со своим противником, рычал, матерился.
Адам Адамыч так и прилип к загородке, окружающей площадку. Баба стояла рядом, тряслась от страха. Взглянула на старичка:
– Милицию, што ль, покликать?
– Позови, – ответил Адам Адамыч, не в силах оторвать взгляда от того, что происходило перед его глазами, – он ждал.
Спотыкаясь, баба метнулась куда-то в сторону, запричитала. Люди сгрудились вокруг дерущихся. Становилось ясно, что хулигану не справиться с противником, в руке Гришки неожиданно сверкнул нож, и в тот же миг бригадмилец упал навзничь и затих. Гневный крик раздался над парком и много рук протянулось к убийце. Гришка поднял окровавленный нож:
– Не подходи, убью!
На танцплощадке творилась невообразимая суматоха, многие в страхе разбегались, но группа парней плотным кольцом окружила преступника. У входа опять зашумели – подоспела милиция. Неожиданно погас свет, стало абсолютно темно. Ножевой почувствовал, как кто-то с силой выхватил его из смертельного круга, незнакомый голос шепотом скомандовал:
– За мной, быстро, или ты погиб!
Не разобравшись, Гришка взмахнул ножом, но тащивший его куда-то незнакомец с такой силой сжал руку, что нож выпал.
– Дурак, говорю, спасайся, – шепнул неизвестный. – За мной!
Выбежали на проселочную дорогу. На обочине с погашенными фарами стояла «Волга». Бежавший рядом человек рывком открыл дверку:
– Садись, скорее!
Ножевой повиновался. Машина рванулась вперед и помчалась по направлению к шоссе.
– А-а… сволочи, купили, выдать хотите! – заметался Гришка Ножевой.
– Молчи, щенок! – тихо сказал неожиданный спаситель.
Он сказал это таким тоном, что Гришка мигом притих; по своему тюремному «опыту» он слишком хорошо знал, кто мог говорить вот так, с безграничным презрением: тот, для кого убить так же легко, как прикурить папиросу. Он умолк.
Автомобиль остановился на лесной дороге. Вышли. Рядом виднелась дача за высоким забором, среди сосен с одной стороны и густого подлеска – с другой. Адам Адамыч открыл калитку, и они вошли во двор.
– Здесь будешь жить пока, – сказал Адам Адамыч. – Помни, без меня погиб бы.
– Знаю.
– То-то… Ты все понял? – он остановился, устремив жестокие глаза на Ножевого.
– Да, – робея, ответил тот.
– Мое слово для тебя отныне закон.
– Знаю.
Гришка действительно знал, что попадись он за совершенное им сегодня преступление, – не отвертеться. Жив ли бригадмил?.. Если нет – расстрел обеспечен.
Так бандит Ножевой стал ближайшим подручным старого волка. Теперь было с кем идти по заданию Патрика Смита.
Времени, дорогого времени, ушло уже много, а конца операции по поимке Смита и его пособников пока не было видно.
Соколов, с помощью Ани, не оставившей прежней работы и на новом предприятии, внимательно изучал историю изобретения Шаврова на заводе «Красный Октябрь» – он должен был знать все, что относилось к броневой стали. У него не выходила из головы мысль: «Все меры к обнаружению Яльмара Крафта – пана Юлиана и Крысюка приняты, однако результатов пока не дали. А что если им удастся переправить за границу копии с украденной из сейфа Брянцева справки?» Эта мысль была невыносима. К тому же не так давно было получено сообщение от Мухина: «дядя Сеня» зашевелился, послал в разведцентр шифровку. Специалисты в Комитете много бились, а потом решительно заявили, что расшифровывать эту абракадабру значит зря тратить время – в ней нет никакого смысла; очевидно, разведцентру важен не смысл шифровки, а самый факт получения. И действительно, Кныш быстро получил ответ на переданную им радиограмму, но ответ тот был адресован не пану Юлиану, а непосредственно ему: приказывалось надежно припрятать рацию и остальное снаряжение, срочно отправиться в Ростов. В день и час, точно определенные в радиоприказе разведцентра, в буфете ростовского вокзала к нему подойдет человек из управления разведки. Пароль – носовой платок с золотой стрелой на синем фоне. В распоряжение этого человека он, Мухин, и поступает. Кто придет к нему в Ростове? Какое задание разведки Кныш получит? Имеет ли все это отношение к операции по броневой стали? Пока об этом можно было только гадать. Однако одно уже ясно – готовится новая шпионско-диверсионная затея. Была в этой истории и другая огромной важности сторона: Яльмар Крафт уже не нуждался в Мухине как в радисте и рвал с ним даже ту призрачную связь, какую вынужден был поддерживать до сих пор, а это могло означать, что он готов покинуть место, где прятался довольно долгое время. Рано или поздно это и должно было случиться, не для того же была разыграна сложная драма с кровью и переодеванием, с засылкой агентуры из-за океана, чтобы, овладев в конце концов материалами по броневой стали, сидеть с ними на «Красном Октябре», тем более что и Шаврова там уже не было.
Полковник хорошо понимал, что борьба с иностранной разведкой по проводимой Смитом шпионской операции вступает в иную фазу; теперь необходимо было срочно поймать и обезвредить ее агентов, о которых кое-что уже было известно. Но никому не было ведомо, где и под какой маской, выдавая себя за советских людей, они прячутся, и какие еще варианты операции попытаются осуществить.
В самый последний момент, когда полковник Соколов уже собирался идти с докладом к Тарханову, зазвонил телефон – на проводе Черноморск. Выслушав сообщение майора Русакова, полковник с облегчением произнес:
– Наконец-то!
Теперь можно было отправляться к начальнику управления. Соколов собрал в папку бумаги и плотно закрыл за собой дверь.
Недели за две до этого в Черноморске появился средних лет щеголеватый мужчина с импортным чемоданом в руке.
Ласково плескались о берег морские волны, над нагретым асфальтом струился раскаленный воздух, у входа на городской пляж цвели белые юкки. Прибывший немножко потолкался у вокзала – он был «дикий» и искал комнату, в которой мог бы поселиться за сходную плату. Он не хотел забираться далеко от моря, в горы, и, усевшись в такси, направился к центру города. Здесь он рассчитался с шофером и не спеша направился в сторону моря. Импортный чемоданчик ослепительно сверкал лаком, человек – улыбкой, приготовленной на всякий случай. Он шел, не останавливаясь, лишь время от времени присматриваясь к эмалевым табличкам на углу улиц да номерам домов. Ни в один из этих домов не зашел. Таким образом добрался до чудесного зеленого уголка в двух шагах от городского пляжа, по соседству с прекрасной многоэтажной гостиницей в обрамлении пальм, довольно уверенно свернул в один из заросших виноградом двориков. На скамейке сидели парень и девушка, занятые каким-то важным разговором.
– Извиняюсь, – бодро начал мужчина, – я приехал сюда отдыхать и нуждаюсь в комнате. Не сдает ли кто-нибудь у вас?
Девушка нерешительно сказала:
– Н-нет…
Парень недружелюбно молчал.
Щеголеватый незнакомец не собирался ретироваться. Он поставил на землю свой чемодан и принялся вытирать со лба пот носовым платком, очень большим, расшитым странными вензелями, изображениями индийских пагод, башен с куполами и острыми шпилями.
– А может быть, все-таки я мог бы у кого-нибудь снять комнатушку? – допытывался он. – За платой не постою…
Девушка спросила:
– Вы один?
– Конечно, один. А что, разве это имеет какое-нибудь значение?
– Имеет… У нас сдают не комнаты, а койки, понимаете? Платят, так сказать, за человеко-койку, а в каждой комнате можно ведь поставить две-три койки. А вот одному…
– Брось ты, Лиза, – перебил свою подругу парень. – Ты ведь отлично знаешь, что у вас здесь никто ничего не сдает. – Он обернулся к пришельцу и пояснил: – Здесь вокруг проживают преподаватели различных школ города…
– А что, если я начну взывать к чувству гуманности обитателей этого райского уголка и стану умолять их приютить меня? – заулыбался незнакомец. – В самом деле, чем же я виноват, что приехал один? Человек я неженатый… – шутливо пожал плечами. – Право, мне следовало бы посочувствовать.
Девушка нерешительно сказала:
– Мы-то с мамой не сдаем, вот если вы попробуете с Антониной Васильевной договориться…
– Антонина Васильевна? Чудесно! – обрадовался незнакомец. – Как пройти к ней?
– Вон та дверь, в самом углу, – пояснила Лиза. – Антонина Васильевна тоже учительница, немецкий преподает, женщина уже пожилая.
– Пожилая? Это даже хорошо, – игриво усмехнулся мужчина и, подхватив свой чемодан, уверенно направился к указанной двери.
– Зачем зря человека гоняешь, – укоризненно заметил Лизин приятель. – Антонина Васильевна никого к себе не пустит, сама ведь знаешь.
Молодые люди беседовали еще по крайней мере час и совсем уж забыли о незнакомом мужчине, когда неожиданно услышали его голос.
– Не беспокойтесь, уважаемая Антонина Васильевна, – беззаботно, веселым тоном говорил он. – Учту ваши пожелания, и, верьте мне, все у нас будет комильфо. – Он шел уже без чемодана, в пижаме, с мылом и полотенцем к умывальнику, прикрепленному к столбику среди деревьев плодового садика. Подошел к молодым людям, оценивающе посмотрел на них, сказал любезно: – Вот все и устроилось, у вас, Лиза, рука легкая… Спасибо. Меня, между прочим, зовут Яков Борисович, будем знакомы. – Небрежно махнул рукой парню и прошествовал дальше, торжествующий, вызывающе-беззаботный.
В паспорте, который Галаган в тот же день отдал на прописку, не значилось у него ни жены, ни детей.
Вот когда развернулся Яшка Галаган! Разве могли провинциальные учительницы Антонина Васильевна Андреева и ее приятельница и соседка Дора Ефимовна, мать Лизы, устоять против столичного «версаля» в исполнении такого непревзойденного актера, как Яшка Галаган! Он угощал их тортами, конфетами, «женскими» сортами вин, часами играл с ними в карты и ни разу не позволил себе пошлости, развязности, которая могла бы оскорбить их, женщин уже в возрасте. Он регулярно ходил на пляж, купался и загорал, но, странное дело, не завел ни одной скороспелой «подруги» и не шатался невесть где по ночам. Он подчеркнуто скромно относился к Лизе, в то же время изо дня в день проявляя к ней все большее внимание, грустно, думая о чем-то своем, смотрел на нее, затаенно, почти виновато, улыбаясь. И Дора Ефимовна в глубине души уже видела его своим зятем – ну разве можно сравнить этого знающего себе цену, умного и богатого москвича с техником из горплана Володей Саранским, тем самым парнем, что весьма неприветливо встретил появление здесь блистательного Якова Борисовича? Боевые эпизоды следовали за описанием роскошных банкетов, приемов в Кремле, доверительных бесед с деятелями искусства, известными всей стране.
– Этот хлыщ заливает, а вы уши развесили, – откровенно злобно говорил Володя Саранский, но у Доры Ефимовны акции парня теперь не котировались, она его не слушала и всячески старалась помешать встречам Лизы с ее старым другом. Лиза категорически заявляла, что выйдет только за Володю, – дай вот он получит комнату от горжилотдела. Дора Ефимовна со слезами умоляла дочь не спешить, перечисляла ей великолепные качества московского гостя и обращала внимание дочери на его материальную обеспеченность, положение: Володя «так и зачахнет» в Черноморске, тогда как Яков Борисович, как орел, парит в столице. Галаган делал вид, что не понимает, какую бурю он поднял в спокойной ранее семье Златкиных, продолжал изо всех сил угождать старушкам, с каждым днем все выше поднимая свой авторитет в их глазах.
Вчетвером как-то отправились на озеро Изумрудное, затерянное среди заросших лесом кавказских гор. Катались на лодке, обедали в ресторане на берегу. Галаган, как всегда, был обворожителен, рассказывал приличные анекдоты, угощал… Казалось, он и не помышлял о том, чтобы перейти все-таки к «бекицеру». Но сомневаться в этом мог лишь тот, кто не знал его настоящей физиономии, его преступного нутра, его связей с Адам Адамычем.
Лиза обратила внимание на пожилого, сутуловатого мужчину, который, стараясь оставаться незамеченным, в то же время внимательно наблюдал за ними. Галаган, должно быть, инстинктивно почувствовал взгляд этого человека на себе, неожиданно обернулся и нервно сказал Лизе:
– Нахал, как он вас рассматривает… В старое время за такие взгляды вызывали на дуэль, – принужденно рассмеялся.
– А я привыкла к этому, ничего особенного, – храбро солгала Лиза: ей почему-то не хотелось, чтобы Галаган насторожился. И она оказалась права – он моментально успокоился.
Затем гуляли по окрестным, заросшим кустарником холмам, и Лиза могла бы поклясться, что заметила того же незнакомца, беседующим с Яковом Борисовичем. Впрочем, возможно, они и не разговаривали вовсе: встретились и разошлись. И все же ей упорно казалось, что незнакомец что-то сказал Галагану. Домой вернулись уже вечером, уставшие, довольные. А на следующий день Галаган предложил повторить прогулку, на этот раз на Орлиные скалы. Никто от экскурсии не отказался, Антонина Васильевна лишь попросила отложить поход на денек: у нее были дела в школе. И опять почувствовала Лиза, как весь напрягся, насторожился Галаган. Что всполошило его? Какой подвох почудился ему в невинной просьбе квартирной хозяйки?
Никто и не подозревал, что для Галагана наступал момент, когда он должен был выполнить приказ своего новоявленного шефа, Адам Адамыча. Галаган был очень осторожен, явно нервничал, хотя и не сомневался, что «хвоста» за собой из Москвы не притащил. Он не сомневался в этом потому, что ни на минуту не забывал: он занят выполнением, в сущности, первого агентурного поручения, и потому просто не успел еще попасть в поле зрения КГБ. Он ошибался – за ним зорко следили, и даже его как бы случайную встречу с Парамоном Сойкиным у Изумрудного озера не только заметили, но и засняли на кинопленку.
Автобус проскочил мост и остановился. Из него вышел только один человек – майор Русаков. Заправленная в брюки рубашка-апаш, легкие туфли, соломенная шляпа, фотоаппарат через плечо, словом, Русаков абсолютно ничем не отличался от тысяч граждан, отдыхающих на Черноморском побережье Кавказа. Набитый экскурсантами автобус побежал дальше и вскоре скрылся за поворотом. Русаков всей грудью вдохнул насыщенный ароматом цветов воздух, залюбовался привольем. Здесь было безлюдно и тихо. В двух шагах – низкий берег ласкового моря. От гор до берега – несколько десятков метров, и все это пространство покрыто шелковисто-мягкой, буйной зелени травой. Влево от автобусной остановки – широкий распадок, сужающаяся на горизонте долина, там и сям поросшая кустарником. Посередине долины, разбившись на добрую дюжину протоков, лениво катит свои волны тот самый неглубокий ручеек, через который построен мост у автобусной остановки. Поближе к взгорью, вдоль долины, протянулась выбитая в податливой почве колея проселочной дороги, с отпечатками тележных ободов и автомобильных шин. Вот по этой-то дороге и направился майор Русаков. Прошел так километров не менее семи, а интересовавшего его ущелья не было. Русаков начал было сомневаться – уж не перепутал ли он чего-нибудь, однако вскоре понял, что ошибки нет: долина неожиданно резко сузилась, проселочная дорога незаметно исчезла, уступив место тропинке, круто забиравшей вверх, горы справа поднялись над головой высоко-высоко, заслонили солнце. Ручей сперва бурлил, а потом стал все сильнее реветь глубоко внизу. Ущелье густо заросло вековыми кленами, вязами, по склону кустарник – земли не видно. Здесь было сыро и холодно, во всяком случае, в рубашке-безрукавке Русаков почувствовал себя весьма неуютно. Тропинка петляла меж мощных стволов деревьев, пробегала через обнажившиеся с годами корневища и вела все дальше. Потом она круто повернула вниз и уперлась в подвесной пешеходный мостик, переброшенный в этом месте от правого берега к скалам в самом центре неширокой долины, в которую снова превратилось ущелье. Внизу – беспорядочное нагромождение гигантских каменных плит, среди которых бежали десятки ручейков, – они вытекали из небольшого бассейна, в который с шумом низвергался водопад. Русаков стоял посредине подвесного мостика, любовался открывшимся видом и отогревался на солнце, которое уже не загораживали горы. Вправо от мостика, над первым водопадом, находился второй, узкой струей вода там летела с огромной высоты. Вот они – прославленные черноморские водопады!
В этом месте ущелье кончалось тупиком. Вокруг, обильно заросшие деревьями, поднимались к небу крутые скалы, на вершины которых Русаков мог смотреть, лишь до боли задрав кверху голову. Там, у голубой кромки неба, кое-где горы обрушивались в ущелье и меж деревьев проступали белые и серые пятна обнаженных пород – известняка, гранита.
Над водопадами нависали отвесные чудовищной крутизны каменные стены, на сотни метров уходящие ввысь, – Орлиные скалы. Где-то тут, на Орлиных скалах завтра Галаган постарается завершить операцию. Какую? Об этом можно было лишь гадать. Но, несомненно, желание совершить прогулку сюда возникло у Галагана в результате свидания с Сойкиным. Сойкин, конечно, указал Галагану какое-то конкретное место здесь, где тот или кого-то встретит, или что-то найдет. Вот это-то место Русакову и хотелось заранее определить, чутьем угадать, и угадать без ошибки, – ошибка может дорого стоить. Надо было воспользоваться преимуществом перед посланцем Адам Адамыча: тот не посмеет появиться здесь раньше времени и придет сюда лишь под прикрытием ничего не подозревающих женщин. Правда, у него определенное преимущество – он-то по крайней мере знает, что ему нужно на Орлиных скалах. Русаков об этом мог только догадываться.
В глубокой задумчивости обозревал майор суровые горы – какое место облюбовал Парамон Сойкин? Для этого надо было обойти вокруг водопадов по самому верху, изучить местность… Но прежде всего следовало прийти к выводу о том, каким образом намерен Галаган осуществить задуманное преступление и куда приведет он своих доверчивых приятельниц? Вряд ли можно предположить, что Галаган рискнет потащить пожилых женщин на прогулку по крутым скалам и пропастям – это было бы слишком подозрительно. Нет, конечно, он до последней минуты не отойдет от «версаля», ни словом, ни жестом не даст повода в чем-либо заподозрить его. Приглашение на Орлиные скалы он с самого начала постарается оправдывать именно отсутствием особых трудностей и красотой панорамы. Конечно же – красотой панорамы! Без этого просто нельзя обойтись. И, конечно, Сойкин или кто-то еще не могли не подумать об этом. Стало быть, и надо вот сейчас найти такое место.
Со своей позиции на подвесном мостике Русаков внимательно осматривал подножия гор, особенно тех, на крутых склонах которых виднелись обрывы и оползни. Потом майор вернулся на приведшую его сюда тропинку и сквозь колючие заросли стал пробираться все выше и выше. Как ему и говорили, гребень горы полого спускался и вскоре уперся в широкую долину, подковой примыкавшую к Орлиным скалам с востока. Русаков миновал непроходимые кручи, подходившие отсюда к верхнему водопаду, и по отчетливо заметной тропе снова поднялся на вершину гор: далеко внизу блестела чаша воды, а из темного отверстие на противоположной стороне падала вниз мощная струя.
Этот день майор Русаков целиком посвятил изучению Орлиных скал, основательно устал, зато, как ему казалось, место, намеченное Сойкиным для предстоящей экскурсии Галагана, нашел. Для задуманного «пикника» лучшего на Орлиных скалах места и не сыскать: почти в самом начале одной из ведущих сюда тропинок площадка из каменных плит размером пять квадратных метров, на краю обрыва. Здесь жутковато, зато вид отсюда открывался превосходный на всю долину, до самого Черного моря. С площадки была видна серебряная морская гладь, стремительно мчащиеся глиссеры, пенные буруны за ними. Под развесистыми дубами можно укрыться от солнечного зноя. Действительно, очаровательное место, о чем лишний раз свидетельствовали многочисленные надписи, нацарапанные на каменных плитах, вырезанные на коре деревьев.
Возвращался в Черноморск майор другой дорогой. Рабочий день остался позади, Русаков испытывал чувство удовлетворения. Он шел, размышляя, что привело его в Черноморск, что предшествовало этой неожиданной поездке.
В связи с поисками Патрика Смита и его подручных было, в частности, усилено наблюдение за кое-кем. В числа этих заинтересовавших полковника Соколова лиц оказался и Галаган. Подозрения в отношении его основывались главным образом на факте тщательно маскируемой им связи с пенсионером Битюговым, личность которого к этому времени была уже достаточно ясна.
Галаган и те, кто направил его на лазурные берега Черного моря, такого не предвидели, к тому же по прибытии на место Галаган сразу же допустил ошибку – очень неумело принялся искать встречи с Парамоном Сойкиным. А после того как встреча состоялась, у Русакова исчезли последние сомнения в том, что Галаган приехал в Черноморск именно по заданию Патрика Смита, хотя, возможно, сам-то он и понятия не имеет о существовании Смита.
Возникал вопрос – с какой целью Патрик Смит и Адам Адамыч направили Галагана в Черноморск? Для встречи с Крысюком? Сомнительно, чтобы тот появился здесь во время «пикника». А если такая встреча запланирована, то к чему было огород городить с Орлиными скалами? Если бы Крысюк с разведданными по броневой стали находился где-то в Черноморске, то почему бы ему не встретиться с Галаганом так, как это недавно сделал Сойкин? Нет, здесь что-то иное. И чем больше Русанов размышлял, тем больше, казалось ему, он понимал суть шпионской операции, порученной Галагану. Постепенно все стало на свои места, надо было готовиться к контрудару. Но как? Русакову необходимо было знать, как будет вести себя Галаган на «пикнике», необходимо наблюдать за ним, чтобы установить – не попытается ли он заморочить женщинам головы и на их глазах, например, взять из тайника подложенные туда документы. Необходимо было не только внимательно следить за Галаганом, но и деликатненько помешать ему в таком случае. Все это так, но как осуществить это? Притаиться поблизости и следить за мерзавцем? Немыслимо, недопустимо. Мешать-то Галагану следует именно «деликатненько»: если он заметит слежку – провал обеспечен. Арестовать его тотчас после прогулки? А если при нем никаких шпионских материалов не окажется? А если вообще вся эта затея с прогулкой придумана для проверки – есть или нет слежка за Галаганом? Тогда что? Нет, так нельзя. Вывод напрашивался сам собой: надо, чтобы кто-то из трех женщин последил за ним. Этой женщиной могла быть только Андреева – человек серьезный, участница Великой Отечественной войны. С другой стороны, существовала опасность: если Андреева не сумеет сыграть и Галаган что-нибудь почувствует, заподозрит – он примет невинный вид и затея Русакова кончится ничем. Он не хотел признаться себе: кончится опять же провалом, – ведь его задача не пугать Галагана, а установить точно, зачем он сюда прислан, и поймать на месте преступления. Однако, сколько Русаков ни думал, иного выхода не видел, приходилось обращаться к Андреевой. Без помощи капитана Жгенти Русаков и в этом деле обойтись не мог. Этот скромный и энергичный грузин сумел быстро завоевать симпатии майора. Ираклию Жгенти, как и Сергею, не было еще и тридцати, и в органах он работал не так уж давно, однако успел проявить себя умным и бесстрашным чекистом. К тому же дело, которым Жгенти занимался последнее время, имело непосредственное отношение к операции Патрика Смита. Полковник Соколов полагал, что Крысюк придет-таки к Парамону Сойкину, и поручил Жгенти присмотреть за этим отставным бухгалтером. А тут еще откуда-то взялся Энвер Газиев, – кто он и что ищет у Сойкина? Итак, в первую очередь следовало посоветоваться со Жгенти.
Встретились «на нейтральной почве», в квартире одного из сослуживцев капитана. Уже пожилая, в меру полная, с типично русским лицом, обильной проседью в волосах, но все еще бодрая, подтянутая, со смелым взглядом Андреева слушала майора Русакова с интересом и удивлением.
Русаков откровенно сказал:
– Мы нуждаемся в вашей помощи, Антонина Васильевна. Вы заранее должны знать, что эта помощь сопряжена с риском.
В глазах женщины вспыхнул огонек, упрямые складки сурово прочертили резкие линии на озабоченном лице.
– Я готова, говорите, что надо делать, – спокойно сказала она.
– Спасибо, – майор пожал женщине руку. – Теперь меня беспокоит другое – сумеете ли вы перед лицом врага не выдать себя, ничем не показать, что вы знаете о том, что он не тот, за кого себя выдает?
– А кто он?
– Ваш жилец.
Женщина вздрогнула, в ее глазах отразилось величайшее изумление.
– Яков Борисович? Не может быть… Он такой культурный, обходительный, – ей не хотелось верить.
Русаков сказал:
– У нас имеются основания подозревать Галагана в государственной измене. Во всяком случае, нам ясно, что в Черноморск его послали по указанию одной иностранной разведки. Ведь не затем, чтобы развлекать вас, морочить вам голову напускной галантностью? Как вы думаете?
– Что я должна делать? – осведомилась Андреева, она была еще растеряна.
– Я знаю, вы смелый человек, – продолжал Русаков, – и потому надеюсь на ваше самообладание. Нельзя, чтобы Галаган заметил вашу настороженность…
– Да, да, я понимаю, – согласилась Андреева. – Не беспокойтесь, я сумею не выдать себя.
Русаков долго еще беседовал с Андреевой, старался, чтобы она не забыла ничего из его наставлений.
Галаган имел основания сказать, что все было «комильфо», – прогулка удалась на славу. Гуляли, собирали цветы, заводили патефон, который не поленился притащить Яков Борисович, пили легкое, «женское» вино… Московский работник «культурного фронта» держался великолепно, в меру скромно, рассказывал остроумные истории, ухаживал за Лизой, несколько раз намекнул, что, вполне возможно, вернется в столицу не один, а с избранницей сердца, и танцевал понемногу даже с обеими учительницами. Ближе к вечеру собрались домой. Пошли по маршруту, предложенному Галаганом. Лиза возражала – придется проходить по кручам, темными ущельями, а уже вечер, – но Дора Ефимовна, конечно, как всегда, поддержала Якова Борисовича. Как только спустились примерно на четверть километра, Галаган принялся шарить по карманам и наконец испустил комически-горестный крик: там, на месте их недавнего отдыха, случайно осталась его записная книжка с адресами и телефонами нужных ему московских знаменитостей. Конечно, назад идти чертовски не хочется, но иного выхода нет, придется. Впрочем, он обернется быстро. И Галаган стремглав бросился по крутой каменистой тропе к площадке, той самой, которую накануне осматривал Русаков. Можно было диву даться, видя, с какой сноровкой мчался «специалист по массовкам» вверх, – камешки брызгали из-под его ботинок во все стороны. Задыхаясь, влетел на площадку. Мгновение постоял, послушал и склонился над большим плоским камнем. Выпрямился радостно-возбужденный – есть! – и в тот же миг почувствовал, как сзади схватили его железной хваткой, кто-то вырвал у него из руки металлическую кассету с пленкой. Он дико вскрикнул, в отчаянии рванулся к краю площадки. Но его оттащили прочь.
– Вы арестованы, гражданин, – слегка гортанно сказал капитан Жгенти.
Так вот почему Андреева сегодня так следила за ним! Она помешала ему достать пленку раньше, вынудила возвратиться сюда… Его провели, он погиб… Ошеломленный, он бессильно рухнул на землю. Падая, увидел брезгливо склонившегося над ним человека, – это был майор Русаков. В руке он крепко держал кассету, в которой был спрятан снимок со справки.
Никто на площадке не заметил, как лучик вставшего на кромку горизонта солнца отразился в чем-то блестящем в самой глубине кустарника по ту сторону Орлиных скал, над верхним водопадом. Притаившийся там человек поспешно спрятал бинокль в футляр и ринулся прочь, будто за ним гнались с собаками. Он мчался, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, стремясь подальше уйти отсюда.
Сообщение об аресте Галагана было послано в Москву ночью, а утром майор Русаков доложил об этом полковнику Соколову по телефону. Тот с удовлетворением произнес:
– Наконец-то…
Парамон Сойкин, в прошлом бухгалтер одного из санаториев, проживал в собственном неказистом домишке на окраине Черноморска. Жил старик замкнуто, с соседями не водился, вечно озлобленный и грубый, часто под хмельком. Был у старика сын средних лет, тоже Парамон и тоже бухгалтер. О сыне отзываются люди хорошо. Органы государственной безопасности давно обратили внимание на старика Сойкина и установили, что настоящая его фамилия Чистяков, а имя – Павел. Оказалось, он старший брат Адам Адамыча. О младшем органам КГБ было известно: бандит, служил гитлеровским оккупантам, где-то затерялся, возможно погиб. Так думали до недавнего времени. Когда же заинтересовались всерьез проживавшим в Расторгуеве пенсионером Битюговым, ситуация коренным образом изменилась: факты говорили – гестаповский прихвостень жив и активно работает на одну из иностранных разведок. После того как он исчез, бросив на произвол судьбы семью, больше не нужную ему для маскировки, в Черноморск было дано указание присмотреть за его братцем – не появится ли у Адам Адамыча желания посетить его. Поручено это дело было Ираклию Жгенти. Молодой чекист сумел засечь визиты к Парамону Сойкину, вернее, к Павлу Чистякову, одного из отдыхающих в Черноморске. Это был выше среднего роста смуглый мужчина, гибкий, быстрый в движениях, всегда настороженный. Он называл себя Энвером Газиевым, азербайджанцем. Что общего могло быть у этого заезжего человека с бывшим бухгалтером и почему посещает он его тайком? Как только Русаков прилетел в Черноморск, Жгенти показал ему странного приятеля Парамона Сойкина. Теперь под наблюдение пришлось взять и Газиева.
Галаган был отправлен в Москву. Туда же майор Русаков отослал и «трофей», изъятый у него. Теперь можно было не сомневаться: Галаган приезжал сюда за микроснимками по броневой стали, очевидно, для Смита. В управлении давно знали о том, что снимки со справки Шаврова увез с собой Крысюк. Следовательно, кассета, прежде чем попасть под тот плоский камень, предварительно побывала у Крысюка. Возможно, он и сам где-нибудь поблизости притаился. Русакову очень хотелось схватить негодяя. Полковник Соколов приказал усилить наблюдение за Сойкиным и Газиевым, постараться выяснить, обнаружат ли они провал Галагана и как будут вести себя после этого.
На следующий день, еще до обеда, Парамон Сойкин пожаловал на пляж, где «отдыхал» Газиев, не спеша разделся и, забирая саженками, поплыл в море – там, неподалеку, плескался его знакомый. На какой-то миг они встретились на гребне волны и тотчас разошлись. Успели ли они что-нибудь сказать друг другу – Жгенти не заметил. Сойкин возвратился на берег, немного полежал на песке, степенно оделся и ушел. Но ни Русаков, ни Жгенти не сомневались: Сойкин появился здесь с целью сообщить что-то Газиеву или дать ему какое-то приказание. Во всяком случае, за подозрительным знакомым Сойкина надо смотреть в оба.
Вечер застал Русакова в лесу, неподалеку от Орлиных скал, – Жгенти утверждал, что, по его наблюдениям, если Газиев сегодня покинет Черноморск для какой-то неотложной встречи, он пойдет в эту сторону, как делал уже раза два.
Однако часы шли, а Газиева не было. Подумав, что он лишь зря теряет время, майор вдруг увидел Энвера Газиева: оглядываясь и озираясь, тот как бы скользил между мощных стволов деревьев, поднимаясь все выше. Они шли навстречу друг другу – Сергей и подозрительный знакомый Сойкина, и если последний не заметил Сергея, то объяснялось это, по-видимому, тем, что он явно опасался слежки за собой, шел, то и дело оглядываясь, хотел убедиться, что не тянет «хвост». Нежелательной встречи с кем-либо он, должно быть, не ожидал: к водопадам, особенно с этой стороны, почти не ходят, к тому же смеркалось – в это время отдыхающие обычно ужинают или, во всяком случае, стремятся быть в городе, а отнюдь не в такой глуши. Русаков притаился за большим камнем, и проскользнувший мимо него Газиев ничего не заметил. «Куда он спешит, да еще в такой час? – подумал майор. – Какое у него может быть тут дело? Неужели Ираклий оказался прав?» Вдруг кто-то тронул майора за локоть – рядом стоял капитан Жгенти.
Газиев вскоре свернул влево, пересек широкую лесную поляну и снова стал стремительно продвигаться мелколесьем. Он уходил в глубь гор. Вот когда Русакову пригодились его спортивная подготовка, занятия альпинизмом.
Вскоре стало совсем темно, и лишь по шелесту впереди можно было следовать за заинтересовавшим их человеком. Но настала минута, когда никаких звуков не было слышно, – в лесу стояла тишина. Чекисты замерли на месте. Может быть, Газиев тоже остановился и прислушивается, чтобы еще раз убедиться, что за ним не следят? Может быть, он уже обнаружил их присутствие и спрятался за соседним деревом, готовый к нападению? Все может статься. Прошло минут десять, лесное безмолвие ничто не нарушало. Куда же делся Энвер Газиев? Чекисты опять двинулись вперед и вдруг увидели его среди покинутых разрушенных каменных строений – очевидно, когда-то здесь жил горец, переселившийся потом в долину, а заброшенное жилище его пришло в запустение. Русаков и Жгенти вышли на площадку перед обвалившимся домом, и тут до них донеслись неясные голоса. Прислушались – разговаривали в башне, серой массой поднимавшейся рядом, на краю ущелья. Сделав знак капитану оставаться на месте, Русаков с крайней осторожностью приоткрыл массивную дверь и проскользнул внутрь. Сверху, между досок над головой, сочился слабый свет. Разговаривали двое – у одного, наверное Энвера Газиева, отчетливо пробивался акцент, типичный для обитателей кавказского юга, второй говорил по-русски тоже не без запинки, по интонации его можно было принять за украинца. Русаков прислушался.
– Мы ждали вас у Сойкина, но вы не пришли на явку, – говорил Газиев. – Почему вы вызвали меня сюда?
– Я не люблю приходить туда, где меня ждут. Откуда я знаю, не взяли ли чекисты вашу явку под наблюдение, – угрюмо ответил собеседник Газиева.
– Ого, вы осмотрительны, – протянул Газиев, ему неприятно было предположение насчет того, что у Сойкина могли заметить и его. – Хвала Аллаху, я обнаружил бы слежку. Скажите, почему вы потребовали у Патрика Смита в помощь вам именно меня?
– Не ваше дело, – послышался резкий ответ. – Впрочем, пожалуй, скажу… Вам пришлось тащить сюда, в Советский Союз, от самого Стамбула двух наших агентов. Помните их?
– Машалла! Помню.
– Один из них занимался как раз теми разведданными, что я должен доставить в Карс. Недавно его схватили чекисты…
Так вот оно что! Конечно же там, наверху, находился Крысюк! И, судя по его словам, он знает о провале Чурилина, может быть, даже видел, как его арестовали…
– Недавно его схватили чекисты, – продолжал Крысюк, – и теперь его дело, как это будет по-вашему, по-турецки, яман, кажется?
– Яман, чок яман! – сокрушенно зацокал собеседник Крысюка.
Значит, Энвер Газиев никакой не азербайджанец! Это же турок, проводник Чурилина и Кныша, прозванный ими «Оглу».
– Незадолго до ареста он рассказывал мне о своем переходе границы, вы сумели перебросить их гладко, вот я и вспомнил… – не очень охотно пояснил Крысюк.
Майор Русаков соображал, как бы связаться сейчас с капитаном Жгенти и схватить преступников, но то, что он услышал затем, изменило его планы.
Турок сказал:
– Вы должны вручить Бидлу пленку лично? Неужели вы так и таскаете ее при себе?
– Не тряситесь, улики при мне нет, – грубо ответил Крысюк. – Сперва я хотел уйти за кордон немедленно и пробрался в Армению. Поболтался там и понял, что могу погореть без толку… Пленку спрятал в надежном месте, связался со Смитом и айда сюда.
– Зачем?
– Смит захотел лично получить разведывательный материал. Если бы это удалось, он предложил бы какой-то новый способ перехода границы… Но из этого ничего не вышло, – Крысюк грязно выругался.
– Значит, вы должны были передать кассету с пленкой Смиту?
– Да, через человека, специально присланного им из Москвы.
– Ну и что же?
Крысюк заговорил злобно, с яростью:
– Я положил кассету в тайник, который мне указал Сойкин.
– Ну? – с беспокойством выдохнул Оглу.
– Вчера, когда этот человек вынул кассету из тайника, его схватили чекисты.
– Что-о? – испуганно шепнул турок.
– Я видел это собственными глазами, – глухо продолжал Крысюк. – Наверное, тем щеголем чекисты занимались еще в Москве… Но они не могли видеть, как я прятал туда кассету… иначе они там же, у тайника, арестовали бы меня. Это же ясно. Вот почему я и вызвал тебя, Ахмед. Два дела есть. Первое – на всякий случай связь с Сойкиным надо рвать, и немедленно. Понял?
– Да.
– Второе – ты получил приказ Смита переправить меня через границу. Откладывать теперь нельзя, надо спешить, пока и мы не схвачены чекистами.
Но Оглу еще не мог опомниться:
– С москвичом встречался только Сойкин, – продолжал он озабоченно. – Да… хорошо, что вы не были ни разу у него.
– У меня были предчувствия… Я к предчувствиям своим отношусь со вниманием, они меня еще ни разу не подводили.
«А сейчас подвели», – подумал Русаков с удовлетворением. Ему было ясно, о какой пленке идет речь наверху. Соколов оказался прав. Крафт вручил Крысюку микропленку и поручил доставить ее за границу, в Карс, но тот не смог выполнить это приказание – на пути стали советские пограничники. Смит хотел завладеть пленкой сам, но и это ему не удалось… И вот Крысюк тут, его можно схватить хоть сейчас. Русаков ничуть не сомневался: вдвоем с Жгенти они справятся с преступниками. Но что даст арест Крысюка? Ведь для полковника Соколова самым главным было во что бы то ни стало отобрать у него секретные разведданные. Однако, как выяснилось из разговора наверху, второй кассеты с пленкой при Крысюке нет, он ее припрятал где-то в Армении, чтобы забрать из тайника по пути к границе, перейти которую он надеялся с помощью Оглу-Ахмеда. Можно ли быть уверенным, что, будучи арестован, Крысюк сразу признается и укажет место, куда он припрятал пленку? А возможно и другое – он кому-то, да тому же Смиту, дал точные координаты тайника и, пока с ним будут возиться в КГБ, пленка окажется в руках этого матерого врага. Ищи ее тогда!
– Когда мы отправляемся? – спросил Крысюк.
– Спешить нельзя.
– Струсил?
– Одной храбрости мало, – обиделся турок. – Вы же пытались сунуться к границе, ну и что – перешли? – Ахмед снова по привычке зацокал. – В Карс нам идти пока нельзя, рано. Не беспокойтесь, я вас к мистеру Бидлу доставлю, но не раньше сентября.
– О’кей… – Крысюк, кажется, окончательно успокоился.
Ахмед продолжал:
– На этой бумажке адрес, по которому вы должны отправиться сегодня же. Там вы будете ожидать меня. Мне нужно подготовиться к переходу, я задержусь еще здесь.
– Что вы тут забыли? – с ноткой недоверия осведомился Крысюк.
– Мне надо жениться, – серьезно пояснил Ахмед. – В моей стране говорят: «Кто пьет в долг – будет пьян дважды», для второго варианта мне необходима жена, бай Крысюк, будем пить в долг. А теперь нам надо распрощаться. Гюле-гюле, прощайте. – Наверху послышалось движение.
Русаков выскочил из башни и притаился поблизости, рядом с Жгенти. Что делать дальше? Арестовать лже-Газиева? Нет, с ним спешить не следовало, иначе порвется нить к тайнику с пленкой. Да и бежать из Черноморска он явно не собирался. Главное сейчас – не упустить из виду Крысюка. Следовать за шпионом по пятам прямо из этой заброшенной башни. Медлить было нельзя. Условившись с капитаном о последующем, майор Русаков устремился вслед за Крысюком, а Жгенти пошел «сопровождать» Ахмеда, возвращавшегося в Черноморск.
Крысюк шел со звериной осторожностью, и майору потребовалось немало умения остаться незамеченным. Так они добрались до маленькой станции километрах в десяти от города-курорта. Приняв соответствующие меры, Русаков уже поздно ночью возвратился в Черноморск.
С юго-запада, со стороны турецкой границы, наплывали бесформенные громады облаков, то иссине-черных, то белых, дышащих холодом. Выше облаков слоилась темная хмарь, сквозь которую не могли пробиться солнечные лучи. Сергей Русаков стоял возле здания пограничной комендатуры – он прибыл сюда совсем недавно, – и со вниманием осматривался вокруг. В Армении он второй раз, тогда он ничего толком не видел, кроме красивых из разноцветного туфа домов на улицах Еревана, да и мысли его тогда были всецело заняты соревнованиями штангистов, в которых он принимал участие. Теперь иное дело – он оказался в Армении по службе, с оперативным заданием, и не в столице республики, а на ее окраине. Он должен был все видеть для того, чтобы иметь отчетливое представление об условиях, в которых действует враг и в которых его надо и перехитрить, и победить.
Здание комендатуры стояло на склоне холма. Прямо перед ним, выше по склону, лепилось несколько каменных домиков для офицерского состава и, немножко в сторонке, – подсобные помещения. У самого входа в комендатуру раскачивалось хилое деревце – рябина, с крошечными, пожухлыми листочками, иссохшими на резком ветру. Эта рябина, посаженная начальником пограничного участка майором-украинцем, была единственным деревцем на всю приграничную округу.
Тут, в горах, уже стояла осень, с ощутимым холодом и ранним сумраком. От вершин к самой долине сбегали желтые полосы – ячменные поля. Ячмень – по-тюркски арпа – с древнейших времен был единственной культурой, которую отваживались сеять здесь местные жители. С ним в этих краях связано все, от него зависело само существование людей. На раскаленных камнях очага пекли лепешки из ячменной муки, из нее же приготовлялись и другие блюда, скудные и невкусные. Урожаи арпы означали возможность существовать, неурожаи – голодную смерть. Вот почему с этим именем связано все самое значительное: им названо и большое озеро неподалеку от третьей заставы, и река, что берет свое начало в том озере и, прорвавшись сквозь каменные преграды, долго бежит затем вдоль границы до встречи с полноводным Араксом. Над желтыми полями созревшего ячменя парят орлы, их тут много.
Позади комендатуры, с той ее стороны, куда не выходило ни одного окна, горы круто обрывались угрюмой долиной, по ту сторону которой поднимались высокие каменные исполины, покрытые снегом. Где-то там, в нескольких километрах от помещения комендатуры, петляют междугорьем дозорные тропы пограничников. В правом углу безжизненной хмурой долины в бинокль можно рассмотреть небольшой холмик с деревянным памятником-надгробием на нем. Это памятник красноармейцу-пограничнику Жукову, погибшему там в двадцать третьем году. Никто сейчас не знает ни его имени, ни откуда он был родом, но память о подвиге Жукова жива до сих пор, имя его бессмертно.
В те годы пограничных застав было и этих местах мало, разбросаны они были одна от другой на значительных расстояниях, и людей служило на них – раз-два и обчелся. А из-за границы, из-за этих вот мрачных холмов, банды нападали на мирных советских жителей, на горные кочевки, убивали людей, угоняли скот. Кочевки – сложенные из подобранных поблизости камней изгороди-заборы, куда на ночь чабаны загоняют отары овец, в которых живут летом и сами, готовят незамысловатую пищу, спят. У кочевок ночами не прекращаются волчий вой, рев обезумевших от голода и злобы зверей, лай рассвирепевших пастушьих псов-волкодавов, сильных, огромных, обросших густой шерстью.
Доставив в комендатуру срочный пакет, Жуков вечером верхом возвращался к себе на заставу, проехал благополучно Чертовы ворота, уж был почти дома, как вдруг услышал подозрительный шорох слева, со стороны границы. Красноармеец понял – нарушители, – и не колеблясь повернул коня навстречу врагам. Он увидел: к развалинам кочевки Ордоклю, той самой, на которую смотрел теперь Русаков, еле различимые в вечернем сумраке, пробирались люди, чужие люди. Единоборство с пришедшими из-за кордона бандитами не входило в его задание, но иначе красноармеец Жуков поступить не мог. Навстречу ему раздался выстрел, пуля взвизгнула где-то совсем рядом. Сорвав с плеча винтовку, Жуков с ходу ответил… Завязалась перестрелка. Жуков не давал возможности бандитам прорваться дальше в наш тыл. Он не знал и не пытался узнать, сколько перед ним врагов, – это для него не имело никакого значения – банда не должна пройти! Его тяжело ранили, но он, не обращая на это внимания, продолжал сражаться. Турки бесновались, выстрелы трещали не умолкая, выбивали из камней вокруг красноармейца искры. Одна из вражеских пуль смертельно поразила героя в голову – Жуков затих, винтовка выпала из его рук. Торжествуя, банда рванулась вперед, но было уже поздно: на выстрелы подоспели отряды пограничников, и бой разгорелся снова. Прорвавшуюся банду уничтожили, в ней оказалось тринадцать человек. Жукову считать их было некогда, задачу, поставленную ему сердцем, он выполнил. Слава герою!
Над желтыми ячменными полями величаво парили орлы. Стояла непривычная для Русакова тишина, почти абсолютная, до звона в ушах. Мрачные тени перемещались вдоль долины, делали ее зловещей. Там, за линией границы, синели валы тяжелых застрявших на далёких Чужих увалах облаков. Затененный ветреный день, серый безлесный камень вокруг делали местность непривлекательной, с непривычки нагоняли тоску. Сергей на минуту вспомнил Москву, ее шумные, полные движения и света проспекты и улицы, родных, потом мысленно вернулся к недавнему, к событиям, предшествовавшим его появлению в Армении.
Вскоре после ареста Галагана была отмечена еще одна встреча Крысюка с Ахмедом, именовавшим себя Энвером Газиевым. Встретились они в горах. Оба вели себя осторожно, разошлись быстро. О чем они говорили – узнать не удалось. Тотчас после этой встречи Крысюк уехал в Кобулети и поселился на частной квартире под видом «дикого», без путевки, отдыхающего. Он чего-то явно ожидал. Энвер, он же Ахмед, которого наши органы безопасности уже сравнительно давно знали под именем Оглу, как и прежде, целыми часами валялся на пляже, жарился на солнце, шатался по ресторанам, заводил знакомства с женщинами…
В Черноморск прилетал полковник Соколов, выслушал подробный доклад майора Русакова и капитана Жгенти, наметил план дальнейших действий: как бы ни вели сейчас себя Крысюк и его напарник, рано или поздно они все равно должны будут отправиться в дальнейший путь, их же ждут в Карсе, чего доброго – свидания с ними, может быть, ожидает сам Элиас Джексон Бидл, уполномоченный ЦРУ в Турции. А чтобы добраться до Карса, лазутчикам потребуется снова перебраться через советскую границу. Где и как? На первый вопрос можно было приблизительно ответить: наверное, там, где Оглу знакомы все тропки по его прежним визитам в нашу страну. Но это, конечно, сугубо предположительно. Каким способом шпионы попытаются осуществить свою затею – пока что гадать было трудно. Но главное заключалось в том, чтобы не позволить им улизнуть за кордон, для чего следовало меры принять заблаговременно. Однако в Армению их пропустить необходимо; там Крысюк спрятал пленку, полученную от Яльмара Крафта, – а без пленки этой ни он, ни Оглу в Карс не отправятся. Пока у них нет при себе пленки, не имело смысла и арестовывать их. Это придется сделать позднее, в Армении.
Была произведена перестановка сил. Теперь капитан Ираклий Жгенти отправился в Кобулети с заданием не спускать глаз с Крысюка, а Сергею Русакову поручили заняться Оглу.
Вскоре произошло два на первый взгляд ничем не примечательных события: лже-Энвер нашел себе подругу и в то же время среди отдыхающих появилась еще одна пара влюбленных супругов – в помощь Сергею полковник Соколов прислал его жену Женю, младшего лейтенанта госбезопасности. Русаковы – чета симпатичная и общительная – без особых трудностей сумели познакомиться с Энвером и его приятельницей. Она оказалась армянкой, звали ее Гаяне. Женщина замкнутая и как бы обиженная чем-то на весь свет; красотой не отличалась. Почему Оглу «прикрепился» именно к ней? Через некоторое время Жене удалось узнать о не лишенных интереса фактах: у Гаяне имелся маленький, грудной ребенок, Энвер предложил ей стать его женой. Первым побуждением Жени было предупредить молодую женщину не доверяться Энверу, но она вовремя сдержалась: кто знал – не сознательно ли Гаяне участвует во всей этой комедии с женитьбой, к тому же, насколько поняла Женя, предостерегать молодую армянку не сближаться с почти не знакомым ей человеком было уже поздно, та слишком доверчиво отнеслась к нему – ведь он предложил ей хоть сейчас идти в загс!
Очередной ход Оглу озадачил майора Русакова – зачем тому потребовался младенец? Русаков поручил жене осторожно выяснить, кто и откуда эта женщина, узнать хоть что-нибудь о ее прошлой жизни, но все попытки Жени выполнить это поручение ни к чему не привели, Гаяне не хотела о себе ничего говорить, а с лица ее при этом не сходило скорбное выражение. Вскоре вместе с «мужем» она выехала… в Кобулети. Можно было предположить, что там предстоит новая тайная встреча двух разведчиков, однако на этот раз ни Крысюк, ни Оглу вовсе не хотели делать секрета из своего общения, наоборот, уже через час по приезде в Кобулети Оглу познакомил свою «супругу» со «старым другом», отрекомендовав его ей вымышленной фамилией. Теперь они целыми днями были вместе. Такая неосторожность показалась майору Русакову подозрительной. К сожалению, открыто показаться в Кобулети он сам не мог: заметив его, враги могли бы заподозрить неладное и выработать какой-то новый план действий, а это было нежелательно. Русакову пришлось оставаться до поры до времени в тени.
Попойки и прогулки двух «приятелей» в Кобулети продолжались сравнительно недолго, вскоре Ираклий Жгенти растерянно сообщил о том, что «молодожен» нигде не появляется, молодая женщина почти не выходит из дома, в котором они снимают комнату, а Крысюк ведет прежний образ жизни холостяка. Русаков, почувствовав неладное, поспешно выехал в Кобулети. Поезд пробегал красивым черноморским побережьем, за окном играли бирюзовые волны, точно зеленый шелк, шелестели вокруг листья пальм и магнолий, но Русакову было не до живописной природы, его терзали сомнения и беспокойство.
Все было в точности так, как сообщал капитан Жгенти: соседям Гаяне сказала, будто муж ее тяжело болен, – не встает с постели. С обыском идти не следовало, только дело загубить можно, надо придумать что-нибудь поискуснее, и Русаков придумал. На базаре случайно столкнулись Гаяне и Женя Русакова. Гаяне вроде бы даже обрадовалась, повела молодую женщину к себе. Женя спешила, не ушел бы автобус, ведь она тут всего на часок, с экскурсией. Беседа шла за чаем. Гаяне без умиления о «муже» и говорить не могла – не посмотрел, что с ребенком, женился, все по закону оформил. Младенец посапывал рядом в плетеном корытце. Как бы между прочим Женя осведомилась, а где же он, муж-то? Гаяне ответила: уехал к дяде в Азербайджан, есть там такое село – Кара-су, вот туда и уехал, а ей велел здесь дожидаться. Сказала Гаяне, и тотчас спохватилась: приказал Энвер об отъезде его ни одной душе не обмолвиться. Женя рассмеялась – ей-то что за дело до того, куда он поехал, она через четверть часа обратно в Черноморск отправится. Гаяне провожала ее до самой стоянки, убедилась, что ее знакомая села в автобус, и лишь тогда облегченно вздохнула, заспешила домой, к младенцу. За ней наблюдали люди Ираклия Жгенти.
Майор Русаков встретил Женю на следующей остановке автобуса, предчувствие его оправдалось – Оглу сделал следующий ход. И теперь Русаков отчетливо понял – заранее разработанный иностранной разведкой сценарий, по которому «работают» Оглу и Крысюк, ни им, ни полковником Соколовым до конца так и не прочитан, что-то в нем есть такое, о чем они еще не сумели догадаться. В самом деле – при чем тут селение Кара-су и каким образом проживает там дядя Ахмеда, и почему шпион Оглу отправился в то селение?
Ответ на запрос в райотдел КГБ пришел немедленно: Энвер Газиев в Кара-су был, но выехал оттуда к дяде Исмаилу, знатному чабану колхоза. Дядя – Исмаил Газиев – кочует с колхозной отарой в Северной Армении, в горах Гукасана. Райотдел уточнил место кочевки старика. Майор Русаков посмотрел на карту и поспешил на вокзал – колхозная отара щипала травку у самой линии советско-турецкой границы! Так вот что было надо лазутчику! Само по себе Кара-су его, естественно, не интересовало – слишком далеко от границы, но оттуда ему разрешили отправиться в Армению, на кочевку к дяде, в этом-то вся суть.
Русаков снова стоял в коридоре поезда, который на этот раз шел меж голых бурых гор, поднимался на перевал, вез его в Армению; майор пытался понять, что к чему. В самом деле, с какой целью Оглу занимается опасными экскурсиями? Чтобы уйти за кордон? Но он не может бросить Крысюка, ведь у того пленка, без которой ни один из них в Карсе не нужен! А пленку где-то спрятал Крысюк, ему бы и искать ее. К тому же, если предположить, что Оглу отправился вместо него сюда за пленкой, то почему же заранее разведка разработала для Оглу вариант с Кара-су? Ведь о том, что Крысюк припрятал микропленку где-то в Армении, и сам Оглу узнал совсем недавно, во время свидания с Крысюком в заброшенной башне. Нет, тут что-то было не то. Но что же? Зачем иностранной разведке потребовалось посылать Оглу в пограничный район?
В Ленинакане Русаков покинул поезд и направился в штаб пограничного отряда, а оттуда в сопровождении офицера-пограничника поспешно выехал в горы, на север. Газик мчался на предельной скорости. Сначала ехали по плоской, как стол, равнине, но уже через какой-нибудь час пробирались ущельями, затем снова целиной, бездорожьем по нагорьям, расположенным на высоте двух с половиной километров над уровнем моря. Скалы, груды как будто высыпанных из гигантского мешка камней, альпийские луга. Пустынно, безлюдно. Под низким небом в воздухе замерли орлы с раскинутыми в стороны крыльями. Их тут много. Из далеких ущелий неожиданно вырывались огромные остервенелые псы-волкодавы и с хриплым лаем злобно набрасывались на автомобиль.
В пограничной комендатуре Русакова встретили отлично, угостили солдатским обедом. На третью заставу было решено ехать следующим утром. Майор еще в штабе погранотряда в Ленинакане расстался со своим гражданским костюмом, облачился в форму лейтенанта-пограничника – его появление не должно было обратить на себя чьего-либо нежелательного внимания.
И вот он получил возможность немного отдохнуть, осмотреться. Позади него – здание пограничной комендатуры и домики для семей офицеров. За зданием комендатуры поднимаются горы все выше, будто стремятся добраться до самого неба. Русаков знал: за ними снова долины, ущелья, новые хребты и дальше – Грузия. А если смотреть прямо перед собой, на юг и немножечко на юго-восток, – перед глазами встанет вся красавица армянская земля с ее высокими седыми горами, заоблачными пастбищами, с серебряными, полными форели, водами озера Севан, с двухглавым красавцем Араратом, с огромной долиной, полной солнца, цветов и винограда, широкими каналами средь хлопковых полей, с городами и селениями, окруженными высокими тополями и древними развалинами дворцов и храмов; с вздыбившимся на восток горизонтом, уходящим в самое поднебесье и кончающимся четырехглавьем горы Арагац.
Из-за кордона, из Турции и Ирана, или, на языке пограничников «из сопредельных стран», с вожделением смотрят на богатую Армению резиденты иностранных разведок, лезут шпионы и диверсанты. Один из них, Ахмед Оглу, находился сейчас здесь, поблизости. Рано утром придется выехать на третью заставу, к старшему лейтенанту Щелкову.
Старший лейтенант Щелков за несколько дней до это-то возвратился из отпуска, который он провел в доме родителей в далеком отсюда, но всегда близком ему небольшом городке Воротынске, что находится неподалеку от Калуги.
Этот отпуск имел особое значение для молодого офицера – любимая им девушка перешла на последний курс института и в будущем году он поедет уже не к ней, а за ней, и привезет ее сюда, на заставу. Он даже боялся подумать, какое это будет счастье, когда она поселится вместе с ним здесь, в бревенчатом домике. Да и не стоило пока что думать об этом, суровая служба пограничника требовала от Щелкова суровой собранности. Возвратившись на заставу, он принял дела от своего заместителя по строевой части лейтенанта Ерицяна и поинтересовался, не было ли за время его отсутствия каких-либо происшествий; по словам Ерицяна, их не было.
Они сидели у покрытого зеленой материей стола в канцелярии и чем-то напоминали братьев: оба молодые, оба одного роста, среднего, с волевыми лицами, уверенными движениями, только один – русоволосый, другой – по-южному чернявый.
Ерицян жаловался на старого пограничника Лукьянова… Всем был хорош солдат, а как до демобилизации остались считаные месяцы, с ним что-то приключилось, охладел к службе, на стрельбы ходит – точно повинность выполняет, не старается. У Ерицяна возникло сомнение, можно ли его по-прежнему посылать в наряды старшим. Щелков внимательно слушал: конечно, это страшно неприятно, придется с Лукьяновым основательно поговорить, но в общем-то болезнь известная – пришел паренек на границу в полной уверенности, что тут за каждым бугорком, за каждой кочкой по нарушителю притаилось, и дни и ночи ждал этой встречи с врагом, думал и передумал, как этих самых нарушителей брать будет, как его потом за такой подвиг начальство наградит и отпустит на десять суток домой на побывку, и как в родном селе его появление вызовет восторг и трепет у родных, знакомых. Поди, и девушка там есть у Лукьянова, Однако шли месяцы, потом годы, а предлога отличиться на охране границы так и не представилось. Того больше – даже посмотреть на нарушителя не довелось. Скажи такое в деревне, пожалуй, и не поверят, засмеют, ротозеем назовут. До демобилизации оставалось совсем немного, и уж надеяться отличиться не приходилось, вот и развинчивались у некоторых «все гайки». Явление это опасное – граница есть граница, всякое может случиться.
– Товарищ старший лейтенант, разрешите спросить, – обратился к Щелкову Ерицян.
– Слушаю.
– Вчера вечером наряды пошли по новым маршрутам… Что заставило вас изменить их? Может, я допустил какую-нибудь оплошность, пока вы были в отпуске?
Щелков посуровел.
– Изменилась обстановка, – пояснил он. – Вчера комендант участка сообщил всем начальникам застав, что с той стороны за нашей границей в последнее время ведется усиленное наблюдение.
Ерицян передернул плечами.
– На участке нашей заставы ничего подобного не отмечено. Вы в этом могли и сами убедиться, товарищ старший лейтенант.
– Это ровно ничего не значит, мы могли и не заметить, а возможно, просто до нас очередь не дошла, – сказал Щелков. – Рисковать нельзя. В случае если наблюдение за нами было, – надо спутать им карты. Вот почему я изменил маршруты нарядов. Понятно?
– Так точно, товарищ старший лейтенант, понятно.
– Не исключено, что иностранная разведка готовит переброску своего агента, – продолжал начальник заставы, – так что глядеть надо в оба. А как у нас с тылом? Не появились поблизости от границы новые люди?
– Да нет, в общем-то без перемен. Командированных нет, на кочевках чабаны все те же, мы их знаем по прошлым годам. Вот только к Исмаилу Газиеву племянник приехал.
– Что за племянник, ты проверил?
– Так точно, проверил. В отпуск прибыл с Крайнего Севера, к дяде, ну а поскольку дядя на кочевке, и он сюда… Разрешение колхоза имеется.
– А твое?
Ерицян с недоумением посмотрел на начальника.
– Я не видел оснований запрещать пребывание на кочевке племянника такого проверенного человека, как Исмаил Газиев, – сказал он.
– Да, да, конечно, – согласился Щелков. – Только присматривать за этим человеком следует.
– Присматриваем, – заверил Ерицян, улыбнувшись. – Только ничего подозрительного не заметили. Племянник старика Исмаила – его зовут Энвер – близко к границе не подходит, бродит возле кочевки, любит ходить гулять к озеру.
– В наш тыл… – у Щелкова поднялись брови. – Он что же, рыбной ловлей занимается, что ли?
– Да нет, просто так. Старик справку мне показывал, а в ней врачи пишут, что больному Энверу Газиеву необходим свежий горный воздух, – легкие у него слабые, к туберкулезу предрасположен человек. Вот он и дышит нашим горным воздухом.
– А что ж он к нам на заставу не пришел? – недоверчиво спросил Щелков.
– Я попытался выяснить это у старика. Говорит, сам не знает, возможно, боится, как бы чего не подумали, все-таки граница, а может, стесняется.
– Стесняется… – Щелков строго сдвинул брови. – Не постеснялся с Крайнего Севера аж на самую границу пожаловать!
Ерицян горячо сказал:
– Я запрашивал… с места работы ответили, что инженер-геолог Энвер Газиев действительно выехал в отпуск, а вот куда – не сообщили.
– А не рано ли вы, товарищ лейтенант, успокоились? Надо проверить более основательно. Утром поедете в район, свяжетесь с отделом государственной безопасности.
– Слушаюсь.
Офицеры разошлись. Утром Ерицяну никуда ехать не пришлось, отпала необходимость, но об этом потом.
В тот же день старший лейтенант Щелков случайно услышал разговор двух солдат-пограничников. Один из них был тот самый Лукьянов, о котором говорил лейтенант Ерицян, другой – новичок Косточкин. Щелков на минутку присел на кучу бревен, завезенных недавно для постройки нового помещения кухни. С другой стороны разместились не заметившие его Лукьянов и Косточкин, только что вернувшиеся из наряда с границы. Солдаты закуривали.
– Возьми, – послышался голос Косточкина.
– Что у тебя? А, «Беломор»! Нет, это нам не подойдет. Я уважаю махорочку.
– Ну, как знаешь…
После короткого молчания Лукьянов сказал:
– Я, брат, замечаю, задумчив ты шибко… Отчего бы это, а? – он хрипло рассмеялся. – Небось о крале своей думаешь, скучаешь, не отвык еще?
– Ага, скучаю, – простодушно признался Косточкин.
– Я же сразу обнаружил в тебе мужскую слабость, – Лукьянов наконец раскурил свою самокрутку, до старшего лейтенанта донесся едкий запах махорки. – Нас не проведешь, сами были молодыми. Так как ее величать-то?
– Надя, – не очень охотно буркнул Косточкин.
– Надежда, значит. Что ж, подходящее имя. Символ, так сказать. Только это смотря на что будешь надеяться.
– На счастье, – тихо сказал Косточкин.
– А ты знаешь, какое оно бывает – счастье-то? – насмешливо осведомился Лукьянов. – Дурак ты, брат, вот что я скажу тебе откровенно. Счастье свое ты в деревне оставил, и станет оно тебя дожидаться или в другие руки уплывет – неизвестно.
– Ну, это ты, Лукьянов, брось. Моя Надя…
– В том-то и дело – не твоя она, а своя собственная, – рассмеялся Лукьянов. – Красивая, поди?
– Очень.
– Ну и, значит, много не пройдет, чья-нибудь окажется, такой в девках ходить природой не дозволено, это уж точно. Промашку ты, брат, дал. Тебе надо было окрутить ее допрежь отъезда на заставу.
– Я и хотел жениться, да она такое условие поставила…
– Отслужишь, мол, и тогда… Годика через три-четыре? – ехидно перебил Лукьянов. – Знаем мы эти штучки!
Новичок упрямо произнес:
– Авось и раньше поженимся. Это уж теперь от меня зависит. По условию, выходит, не я ее, а она меня ждет.
– Брось голову морочить, – презрительно сказал Лукьянов. – Проморгал девку, вот и ищешь лазейку.
Косточкин пропустил насмешку мимо ушей.
– Скажи, Борис, – послышался его голос – если, к примеру, задержишь нарушителя, начальник на побывку домой отпустит?
– Обязательно, такой порядок на всех заставах.
– Ну вот, когда поеду по литеру на десять суток, тогда и женюсь, – облегченно вздохнул Косточкин.
– Суду все ясно! – Лукьянов расхохотался. – Значи-ца, так: поймаешь шпиона или там диверсанта, тогда и в загс?
– Точно, – подтвердил новичок.
Задыхаясь от смеха, Лукьянов сказал:
– Ну и простак же ты, Косточкин, как я погляжу. Обвела она тебя, брат, вокруг пальца. Хитра!
– Ты меня не обижай… – угрюмо попросил новичок. – И о ней такое зря болтаешь.
– А ты, брат, на меня не обижайся, – серьезно произнес Лукьянов. – Сначала-то я думал: умный ты. Выходит, ошибся, – он с сожалением прищелкнул языком. – Не женишься ты на своей Наде, факт.
– Ну, ну, высказывайся, – с досадой усмехнулся Косточкин. – Не напрасно, видать, тебя в стенгазете прорабатывают.
– Ну уж и рассердился, вот чудак! – с притворной кротостью проворчал Лукьянов. – В стенгазете все ефрейтор Горюнов… Невзлюбил он меня, ну и придирается, а нам с ним до демобилизации-то недели три осталось.
– За что же он тебя невзлюбил? – недоверчиво спросил Косточкин.
– А за самостоятельность. Я, брат, никому не позволю себе на ногу наступить. И учить меня нечего, я тут, на границе, пуд соли съел, каждый камешек знаю на десять километров кругом. Прослужишь с мое – тогда поймешь, что к чему. Ты спроси того же ефрейтора Горюнова, задержал он за три года службы хоть одного завалящего нарушителя? Нет, не задержал.
Косточкин с неожиданно возникшей в нем тревогой спросил:
– Это почему же так получается?
– Не идут шпионы через участок нашей заставы.
– Что ж так, местность, что ли, неподходящая?
– Почему неподходящая? Местность как местность. Смотря на чей вкус: иные пробираются через границу равниной, там сподручнее, сады и виноградники у самой линии границы, рукой подать… Окромя того каналы оросительные, опять же кусты, заросли разные, а у нас тут…
Косточкин задумчиво протянул:
– Да, здесь другое дело…
Снова заговорил Лукьянов:
– Я ж тебе сказал – смотря на чей вкус… На какой расчет… В долине, к примеру, многолюдно, границу проскочил – и сразу среди людей исчез, как иголка в сене. А у нас тут, видал горы, во-он какие! Голые.
– Высоко, – согласился новичок.
– Высота – врагу не помеха, – назидательно сказал Лукьянов. – Ущельев да скал у нас и не перечесть, нарушители могли бы найти, где спрятаться.
– Так почему же мимо идут? – удивился Косточкин. – Может, тебя стесняются?
– Наверно, ждали, когда Петя Косточкин приедет. Теперь пойдут косяками! Если бы мы переловили, на твою долю ни одного не осталось бы. Так и пришлось бы тебе в холостяках оставаться.
– Ну, брось, я ж тебя всерьез спрашиваю: в чем секрет?
– Испугался? – усмехнулся Лукьянов. – Так и быть, скажу: боятся они нас. Такая слава о нас создалась – непроходимая застава. Офицеры рассказывают – прежде тут немало диверсантов да шпионов шло, а что толку? Все равно ни один не прошел. Видать, поняли там, за кордоном: уж лучше оставить нас в покое. Так получается – у соседей идут, а у нас нет. Тут до нас с тобой дело сделано крепко. Понимаешь?
– Вроде начинаю соображать, – Косточкин явно пал духом.
Солдаты ушли отдыхать. Старший лейтенант еще некоторое время оставался на месте, размышляя над случайно услышанным разговором. Сначала он хотел подняться, как только ребята заговорили, но понадеялся, что они не станут задерживаться, а потом показываться им было просто неудобно, чего доброго, могли подумать, что он занимается подслушиванием.
«Дело до нас крепко сделано! Кое в чем Лукьянов, возможно, и прав, но настроение его опасное, вредное, действует он на новичков определенно отрицательно, надо будет немедленно самому заняться парнем, поговорить с ним по душам, призвать к разуму, к долгу», – размышлял начальник заставы.
Щелков и сам много думал над тем, о чем недавно говорил Лукьянов: почему за три года его службы на этой заставе не отмечено ни одного нарушения границы? Ведь на соседних заставах нет-нет да и случится такое! В чем дело? Боятся? Это, конечно, чепуха. Так в чем же? А может, самое худшее! Через участок его заставы агенты зарубежных разведок идут, а пограничники Щелкова их не видят? Начальнику заставы незачем было бы заниматься догадками, если бы он знал о встрече, состоявшейся незадолго до этого в Кобулети. А произошло там вот что.
Как-то Крысюк обратился к Энверу с просьбой скорее отправиться на квартиру, которую Оглу снимал, и подождать там его – необходимо поговорить с главу на глаз. Что-то в голосе Крысюка показалось турку странным. Оставив Гаяне с ребенком на берегу моря, новоявленный папаша отправился домой. Крысюк, пообещав прийти следом, продолжал разыгрывать из себя курортника и развлекать жену приятеля. Со всей осторожностью Оглу приблизился к своей резиденции – ничего подозрительного вокруг не было. С облегчением вздохнув, он вложил ключ в замочную скважину н рванул дверь на себя. Затем по привычке закрыл дверь на щеколду, переступил порог затененной шторами комнаты. В следующий же миг он рванул из кармана брюк пистолет: в углу, за столом, сидел незнакомый мужчина и в упор смотрел на него.
– Не прыгайте, как эпилептик, – брезгливо сказал незнакомец. – За револьвер взялись слишком поздно: если бы я имел желание, мог бы уже десять раз прикончить вас, пока вы ввалились сюда, обернулись…
– Кто вы? – приходя в себя, спросил Оглу. Он постарался рассмотреть человека, так неожиданно появившегося здесь, в запертой им самим комнате: средних лет, плотный.
– Крысюк послал вас сюда для того, чтобы дать мне возможность поговорить с вами, – продолжал незнакомец.
– Он сейчас придет сюда, – сказал зачем-то Оглу.
– Нет, он не придет, а будет прохаживаться по улице, так приказал ему я, – сухо оборвал пришелец и протянул вперед руку: в ней был носовой платок, синий, с вышитой золотом стрелой от каймы до каймы.
– Я – Смит, – назвал себя неожиданный посетитель.
Все еще не опуская пистолета, Оглу приблизился к нему, стал пристально его рассматривать. Наконец он убедился – перед ним действительно «чииф». Это казалось не только странным, но и страшным, значит, случилось что-то необычное, иначе Смит не пошел бы на такой риск.
– Садитесь, – приказал Смит, – мы не должны терять времени.
Оглу спрятал в карман пистолет и опустился на стул.
– Вам пора двигаться. Парамон Сойкин в свое время передал вам вариант перехода советско-турецкой границы, разработанный мной, не так ли? – Смит говорил по-английски.
– Йес, – подтвердил разведчик, – и я следую вашим указаниям. Разве я допустил ошибку, сэр?
– Пока нет, но… Одним словом, я счел необходимым перед началом операции лично повидать вас, проинструктировать.
– Слушаю, сэр.
– Итак, как я и предполагал, нам придется все-таки прибегнуть к заранее разработанному мной плану, в соответствии с которым мы превратили вас в азербайджанца Энвера Газиева. Сегодня же ночью вы уйдете из этого дома, из этого городка.
– Каким образом, сэр?
– Таким же, каким я проник к вам, – без улыбки пояснил Смит. – Через Парамона Сойкина вам было мной приказано поселиться именно здесь… Вы допустили ошибку, не придав этому обстоятельству значения, Ахмед. – Турок хотел возразить, но Смит резким жестом не дал ему сказать ни слова. – Я всегда исхожу из того, что или я или те, с кем я работаю, попали на подозрение к чекистам, – он неожиданно засмеялся каким-то странным, хлюпающим смехом, не похожим на человеческий. – Поэтому я стараюсь быть предусмотрительным. Вы видите там заброшенный чулан? Вы допустили ошибку, не осмотрев его. Впрочем, вряд ли вы обнаружили бы в нем потайной ход, которым я проник сюда. Я потом покажу вам, как им пользоваться. О нем никто не знает, даже хозяйка дома. В восемнадцатом году на Кавказе было неспокойно… Сюда пробрались джентльмены из английской Интелидженс Сервис, они нуждались в хорошей конспиративной квартире с тайным ходом.
– И англичане проделали подземный ход… – догадался турок.
– В большой овраг, в колючие заросли держи-дерева. Но вы ошибаетесь, ход прорыли не англичане, а красноармейцы, их потом расстреляли в том же овраге. Обеспечение тайны в разведке – первая заповедь, это вам следует знать, Ахмед. Итак, вы отправитесь в селение Кара-су. Что там делать и как вести себя, вы знаете.
– Да, Парамон Сойкин…
– Вот и отлично. Но следует учесть: вашего почтенного дядюшки, по-видимому, еще нет в селении – именно на это я рассчитываю… Вам придется получить разрешение в правлении колхоза и отправиться к нему на кочевку, смотрите, вот сюда, к границе… – Смит развернул на столе небольшую карту на полотне и ткнул в нее пальцем.
Оглу недовольно поджал губы, но не сказал ни слова. Смит продолжал:
– Возьмите вот этот пакет и изучите его содержимое, тут подробное наставление, как вести себя на границе, на кочевке вашего знатного дядюшки, и что следует делать. Мне задерживаться здесь для разговоров на эту тему слишком долго было бы рискованно. Скажу лишь главное – задание вы лично выполняете до конца, в Карсе вас встретит Бидл и вы вручите ему пленку.
– Нет! – турок спокойно встретил резкий взгляд «чиифа»: так вот зачем Смит лично пожаловал сюда! – Я только проводник.
– Вам будет уплачено с учетом изменения задания.
– Нет.
– Нам не следует ссориться, – сухо сказал Смит. – Отказываясь выполнить мой приказ, вы сильно рискуете. Я понимаю ваше нежелание менять профессию проводника, на ваш взгляд она менее рискованна, но вы должны понимать, что рано или поздно это должно было случиться.
Оглу всегда был уверен, что нелегальный переход границы – это одно, а занятие шпионажем к тому же – совсем иное, и в случае провала он может легко потерять на этом деле голову. Однако Смит требует от него невозможного и угрожает. Самое страшное – Смит прав, если он откажется, попытается увильнуть, ему несдобровать. Бидл в Турции всесилен, у него тяжелая рука.
– Но ведь Крысюк… – Оглу хотел выяснить, почему в Карс он пойдет один, но Смит грубо оборвал:
– Чем будет заниматься Крысюк – не ваше дело.
– Значит, мне можно было и не жениться, – Оглу попытался шутить.
Смит возразил:
– Нет, почему же? Второй вариант тоже нам потребуется, только с незначительными поправками. Ваша «жена» свое еще сделает. Поэтому приказываю вам быть с ней понежнее, повнимательнее. Ни в коем случае не возбуждайте в ней подозрений! Условьтесь встретиться в Ереване, к примеру, в гостинице «Севан». Настанет день, вернее ночь, в которую и они с Крысюком уйдут отсюда тем же путем, что и мы с вами.
– Куда уйдут?
– Этого вам не следует знать. Разве вы забыли, Ахмед: в разведке чем меньше знаешь, тем лучше? Или вы собираетесь ревновать Крысюка к вашей «жене»? – Смит с любопытством вскинул глаза на собеседника, отчего тот смутился.
– Я слушаю вас, сэр, – произнес он.
– Перед вашим уходом Крысюк вручит вам кассету с микропленкой, – сказал Смит. – Вы передадите ее Бидлу, лично ему.
Оглу в возбуждении поднялся на ноги:
– Шайтан-олсун! – прошептал он не то в удивлении, не то в страхе, – неужели этот ишак таскает при себе пленку! Он же говорил – в Армении…
– Не суйтесь в детали операции, которые вас не касаются! – строго сказал Смит, хотя в душе отлично понимал, что в данном случае турок прав. – Из инструкции, которую я вам вручил, вы уясните себе маршрут и линию вашего поведения после того, как я покину этот дом. Вам потребуются портативная рация и бесшумное оружие – и то и другое вы найдете у самого выхода из подземного коридора в овраг. И запомните: первый сигнал о прибытии в район третьей заставы вы подадите между часом и половиной второго ночи, второй – о готовности к переходу – дадите, когда не будет луны. В документах вы найдете соответствующие вычисления, шифр, волну… У вас есть при себе яд?
– Да, конечно, – Оглу осторожно притронулся к вороту рубашки. – Цианистый калий.
– Покажите ваше снадобье, – Смит протянул руку. Оглу вынул ампулу и положил ему на ладонь, Смит опустил ее в карман. – Так будет лучше, я не заинтересован в вашей смерти, – сказал он почти добродушно.
– Что это значит, сэр?
– Вам предлагают жить, а вы недовольны? – делано удивился американец. – Хорошо, я объясню вам… Материалы, которые вы обязаны переправить через границу, слишком важны, чтобы можно было рисковать ими. Полагаться на ваши нервы я не могу. Вы должны сделать все возможное и даже невозможное, но пленку в Карс доставить… – он умолк, задумался. Оглу в нетерпении ждал, что Смит скажет дальше, но ведь не мог же тот сказать этому турку, что его преследуют провалы и что именно потому и пришлось в пожарном порядке усложнять операцию и мчаться сюда. Говорить об этом Ахмеду никак не следовало, перед ним Смит должен быть умным и сильным, только так, иначе новая неудача обеспечена.
– У вас есть оружие – убейте всякого, кто встанет на вашем пути, – опять заговорил Смит. – Выполнив задание, вы получите большие, очень большие деньги – аккордно. Будете обеспечены на всю жизнь.
Наконец-то «чииф» заговорил о том единственном, что вообще интересовало турка, о деньгах. Перед открытыми глазами Оглу блестящим видением мелькнули кипы банкнот, зеленых, с портретами американских президентов, доллары; он как бы слышал сейчас их упругий шелест, ощущал их кончиками пальцев…
– За это стоит рискнуть… – прошептал Оглу возбужденно. – Я согласен.
– Я знал, вы благоразумны, – Смит критически осмотрел его. – Еще раз напоминаю, всякого, кто будет мешать, – убейте, – снял с руки часы, протянул Ахмеду. – Вручите их Бидлу, так условлено… Часы вы передадите Бидлу в доказательство того, что кассету с пленкой действительно получили от меня и ту самую, какая им нужна. Бидл должен быть уверен, что ему не подсунули черт-те что. Ему хорошо знакомы мои часы, вот эти самые.
Пряча часы, Оглу спросил:
– Почему вы выбрали для меня такой маршрут, сэр? Мне не приходилось там раньше бывать. Не в дядюшке же, которого вы мне придумали, дело, не правда ли? Поверьте, сэр, я спрашиваю не из праздного любопытства.
– Законный вопрос, – Смит опять развернул карту. – Смотрите… Бидл – опытный и предусмотрительный разведчик, еще года три тому назад он зарезервировал на всякий случай именно этот участок границы для особо важной операции. Тогда же было решено советских пограничников на этом участке не беспокоить.
– Иншалла! Они, наверное, воображают, что их боятся, перестали и думать, что их когда-нибудь потревожат! – Оглу возбужденно закрутил головой.
– Да, конечно, мы рассчитываем именно на это, – согласился Смит. – Внимание пограничников должно быть ослаблено постоянным благополучием на их участке, и вы сумеете этим воспользоваться, я уверен.
Смит ушел. Ахмед принялся лихорадочно готовиться к поездке в Кара-су.
Старший лейтенант Щелков об этой встрече, к сожалению, понятия не имел.
Ночью в горах основательно посвежело, и к утру от туч ничего не осталось. Холод струился на скалы с близкого неласкового неба. Понуро шумела под резкими порывами ветра пожухлая, покрытая ранней изморозью трава в долине.
На третью заставу Русаков добирался верхом, на привыкшей к здешней крутизне лошади. Переодетый в форму лейтенанта с зеленой фуражкой на голове, он выглядел заправским пограничником. Кому же бросится в глаза появление его на заставе?
Тропа круто повернула налево, и перед Русаковым открылась большая долина, по-местному – «дере», уходящая на несколько километров в сторону границы. У самого поворота к долине шумел ручеек, совсем неглубокий, светлые струи его деловито переворачивали камешки, которыми было забито русло. А чуть-чуть подальше пришлось переезжать второй ручей, пошире и поглубже, с удивительно синей, невыносимо холодной водой. Ручей протекал неподалеку от заставы, и Русаков увидел полдюжины солдат без рубашек, с полотенцами склонившихся над водой, – они совершали свой утренний туалет. О ручьях этих Русакову рассказывали в комендатуре – в них водилось много форели и названия их, ничего не говорящие ему и непривычные, звенели так же, как их упругие струи.
Начальник заставы поджидал Русакова: еще ночью комендант предупредил его об этом визите. Молодой, румяный, весь как бы налитый энергией и жизнью, этот русский парень произвел на майора самое прекрасное впечатление. А через несколько минут появился и заместитель начальника, смуглый, худощавый, стройный, с походкой горца, лейтенант Арсен Ерицян. Офицеры удалились в канцелярию– так скромно на заставах называют комнату, которая в гражданских учреждениях именовалась бы не иначе как кабинетом начальника.
Естественно, рассказывать о затеянной иностранной разведкой операции не имело смысла, Русаков ограничился тем, что поведал Щелкову и Ерицяну о находящемся на их участке границы лазутчике, называющем себя Энвером Газиевым. Сюда турок прибыл или для того, чтобы организовать переход ее вместе с Крысюком, или удрать самому. Поскольку Русаков не знал о новом приказе, который Энвар недавно получил лично от Смита, он, естественно, должен был исходить из того, что слышал собственными ушами, – из беседы Ахмеда с Крысюком в заброшенной башне неподалеку от Черноморска. По той версии выходило, что Ахмед обязан переправить Крысюка в Карс, – и только. Однако позднее и у Соколова, и у Русакова появились в этой версии сомнения, вызванные не совсем понятной экскурсией Ахмеда в Кара-су и тем обстоятельством, что Крысюк и он разделились. На первый взгляд в этом как будто ничего загадочного не было: просто Оглу принялся за подготовку задуманной им операции с переправкой Крысюка, только и всего. Но так могло казаться лишь на первый взгляд. В самом деле, если сам Ахмед смог появиться в здешних краях в качестве племянника чабана Исмаила Газиева, кочующего с колхозной отарой возле линии границы, то кто же даст разрешение на приезд сюда Крысюку? Никто не даст: ни колхоз, ни пограничные власти. И Оглу, и Крысюк хорошо понимают это. Так в чем же дело, с какой же целью разыгрывается спектакль с племянником? Факты говорили о том, что Крысюк в данном случае ни при чем. Следовательно, удрать за кордон попытается один Ахмед, а значит, пленка уже у него, без нее спешить в Карс ему незачем. В связи с этим возникал важнейший вопрос, ответ на который следовало получить срочно, – каким образом Ахмед хочет осуществить свою затею? Облачиться в шкуру барана, приблизиться на четвереньках к самой линии границы, за контрольно-следовую полосу, затаиться среди камней и при первой возможности сбежать? Такие случаи бывали на советской границе. Тут уж, конечно, дело пограничников – смотреть в оба. Но кто мог дать гарантию, что разведчик Патрика Смита не придумал чего-нибудь другого? Такого, что дало бы ему преимущества перед пограничниками. Накануне отъезда сюда майор имел обстоятельный разговор с полковником Соколовым, – один за другим они перебрали ряд вариантов, пока остановились на том, который представлялся им наиболее вероятным. Оглу и его партнеры там, за границей, и прежде всего Бидл, очевидно, задумали всю операцию в расчете перехитрить пограничников. Первостепенной задачей Русакова было выяснить, ведет ли Оглу наблюдение за нашей границей, расположением пограничных нарядов, пытается ли он визуально изучать как саму границу, так и охрану ее. Ерицян сообщил, что племянник Исмаила Газиева ни на заставе, ни вблизи контрольно-следовой полосы, тянувшейся вдоль границы, ни разу не появлялся. Наряды, несущие службу в нашем тылу, видели его неоднократно с книгой в руках возле кошары или на прогулке где-нибудь километрах в пяти от границы. Русаков отлично понимал, что бездеятельность врага – лишь кажущаяся, имеющая целью усыпить бдительность пограничников; можно было не сомневаться, что ни одного часа зря он здесь не пробудет, риск слишком велик. В любой момент он может поставить его, Русакова, перед свершившимся фактом – выкинет какой-нибудь заранее подготовленный трюк и удерет, – об этом было просто тяжело подумать! Вариант, на котором остановились Соколов с Русаковым, с каждой минутой представлялся все более реальным, а если это так, то без Русакова хитрость врагов, чего доброго, могла бы и увенчаться успехом. Русаков поделился с обоими офицерами своими соображениями. Вместе они разработали план действий и еще раз пересмотрели маршруты пограничных нарядов. Вставал законный вопрос: какова роль Исмаила Газиева, прикочевавшего сюда с колхозной отарой из соседнего Азербайджана? Щелков и Ерицян знали старого чабана в течение нескольких лет, знали как неутомимого труженика, честного человека. Исмаил помнил времена царизма и феодального бесправия и искренне был предан советскому строю, власти трудящихся, ни в чем предосудительном никогда замечен не был. Так какова же роль его лично во всей этой истории, сознательно он помогает врагу или служит прикрытием ему, не отдавая себе в этом отчета? И Щелков, и Ерицян в один голос утверждали, что, скорее всего, старый Исмаил – жертва, и Русаков был склонен с ними согласиться. У него зрела смелая мысль.
Настала для Русакова страдная пора – надлежало самым тщательным образом изучить участок заставы, территорию, на которой решил действовать враг. Прав оказался полковник Соколов, послав сюда именно Русакова: майор был молод, силен физически, закален спортом, и для него это поручение по плечу. После обеда он в сопровождении лейтенанта Ерицяна отправился на границу.
Подъем всё нарастал, сочная трава осталась ниже, ее сменили альпийские луга с буйным разноцветьем, за ними – россыпи каменных, будто вытесанных природой, плит с острыми гранями: они устилали подступы к гребню гор, до которого было теперь несколько десятков метров. Ноги скользили, идти становилось все труднее, да и воздух с каждым шагом делался все более разреженным. А они шли и шли к верху, к самой линии границы, и наконец поднялись к пограничному столбу. Он стоял тут врытый в землю, полосатый, отделял нашу Родину от сопредельной страны, от Турции, и в обе стороны от него на расстоянии каких-нибудь ста метров виднелись другие пограничные столбы, точь-в-точь такие же. Пограничный холм, покрытый камнями, цветами и луговой травой, некруто опускался в небольшую и узкую долину, за которой поднимались другие такие же горы-близнецы, и были те земли не наши, а чужие. Вот они – рядом! Нет тут меж пограничных столбов ни рва, ни стены, но уже сделать хотя бы один шаг за этот полосатый столб – значит оказаться за границей, на иностранной территории. Русаков внимательно смотрел вперед: так вот как она выглядит отсюда – Турция! Не было поблизости видно ни селений, ни строений, ни одной живой души.
А холмы на западе чем дальше, тем громоздились все выше, один над другим, и в далеких просветах между ними над чужими долинами и ущельями показались тяжелые фиолетовые наплывы облаков. Быстро вечерело. Усилился ветер. Вдоль незримой линии границы Русаков и Ерицян спустились в распадину и стали взбираться на следующий горный хребет, еще более высокий и дикий. Русакову казалось, что на это у них ушло немного времени, но когда он с половины склона обернулся и взглянул на вершину, на которой они с лейтенантом недавно стояли у полосатого столба, его глазам предстало непривычное зрелище: передние рваные края туч уже надвинулись на самую кромку противоположной горной гряды. А на том месте, где они недавно стояли, распласталось темное облако, пронзенное снизу кроваво-красными лучами заходящего, невидимого отсюда солнца. Стало мрачно, зловещие блики пали на долину до самой заставы. Русаков поспешил за Ерицяном, уже взошедшим на гребень.
Если с западной стороны долины виднелись пологие, округлых форм, покатые холмы и долины, то теперь взору Русакова предстали высокие, абсолютно голые, лишенные растительности горы, острыми пиками поднимающиеся кверху, разделенные узкими, глубокими ущельями. Майор подошел к краю обрыва и посмотрел вниз – он стоял у пропасти. Ерицян подтвердил: глубина – полкилометра. На противоположной стороне, наискосок от Русакова, виднелось нечто, напоминавшее естественную квадратную террасу. Как пояснил лейтенант, место это называлось Могилой Магомета, а там, немного правее, – Орлиные скалы.
Майор даже вздрогнул, услышав это название, хотя здесь оно представлялось оправданным, – орлы в этом краю не такая редкость, как в окрестностях Черноморска. Непроходимое место! Но Русаков давно уже знал, что на границе такие непроходимые на первый взгляд места считаются наиболее уязвимыми, во всяком случае, начальник любой заставы отлично понимает, что враг именно здесь меньше всего рассчитывает на встречу с солдатами в зеленых фуражках.
Контрольно-следовая полоса круто поднималась из долины и как бы падала в пропасть-ущелье. Вдоль КСП шла дозорная тропа, она круто взбиралась из долины, откуда только что пришел майор Русаков, и по почти отвесной стене спускалась вниз, на дно пропасти, пересекала неширокую речку, исчезала на склоне противоположного горного хребта. Вдоль тропы не росло ни деревца, ни кустика. Какой же это поистине адский труд идти по такой тропе дозором! Точно угадав мысли Русакова, лейтенант Ерицян сказал:
– Через каждые два часа пограничные наряды идут этой вот тропой, спускаются в ущелье и после встречи там с пограничниками соседней заставы тем же путем возвращаются обратно, для того, чтобы через сто двадцать минут повторить этот свой поход…
Он мог бы сказать еще: так и в ночную темень, и в дождливую слякоть, и в мороз, и при сбивающем с ног вихре. И чем хуже погода, тем выше должна быть бдительность наших пограничников: именно тогда чаще всего следует ожидать встречи с врагами на границе. Тяжела и опасна служба пограничника!
Велики просторы нашей Родины, и вокруг всей ее необъятной территории проходит гигантское кольцо пограничной охраны. Знаешь ли ты, читатель, что это такое? Вот в эту самую минуту, как и во всякую другую, впрочем, на пространстве от Балтийского моря до Камчатки, от Белого моря до границ с Ираном и Турцией и от Карпат до вер-шин Тянь-Шаня, не смыкая глаз, несут службу солдаты и офицеры пограничники; и в эту самую минуту пограничники лежат где-нибудь меж камней или, замаскировавшись в кустарнике и, не обращая внимания на холод, пронизывающий тело, прослушивают и просматривают местность, готовые в любую секунду грудью встретить проникшего на нашу священную землю вооруженного врага, старательно обученного убивать.
А КСП, знаешь ли ты, что это такое? Контрольно-следовая полоса шириной в несколько метров, со старательно взрыхленной и обработанной землей, так чтобы на ней обязательно остался след врага, к каким бы ухищрениям он ни прибегал при переходе границы. Модницы не ухаживают так тщательно за своим маникюром, как пограничники за поверхностью КСП. КСП – это прежде всего земляная лента. Но как быть там, где нет земли? Земли нет, а контрольно-следовая полоса должна быть! На участке третьей заставы сплошной камень, с землей тут плохо. Однако Русаков видел, и даже не одну, а целых две широких контрольно-следовых полосы, одну у самой линии границы, другую на расстоянии километра от нее, ближе к заставе. Он знал, что это прежде всего тяжкий солдатский труд: на не имеющие ни начала, ни конца КСП земля привозится издалека, из тыла, на лошадях, и уж только после этого она становится в строй по охране границы. Ее постоянно смывают и уносят дожди, сдувают ветры и вихри, обнажая природный камень, давая возможность шпионам и диверсантам с меньшим риском пробраться в нашу страну. А солдаты снова и снова доставляют на заставу землю для КСП, через горы и кручи, бездорожьем, через разбушевавшиеся реки и перевалы. А теперь представь себе, читатель: такие вот контрольно-следовые полосы тянутся по всему колоссальному пограничному кольцу Советского Союза.
Сопровождаемый лейтенантом Ерицяном майор Русаков в последующие два-три дня исходил и излазил окрестности вдоль и поперек. Спускался в глубочайшие ущелья, поднимался на покрытые ранним снегом пики. Теперь он мог анализировать действия врага с пониманием обстановки. Но ни его личная разведка, ни наблюдения пограничных нарядов особых результатов не дали – Ахмед продолжал вести себя пассивно и границей как будто вовсе и не интересовался. Однако этого никак не могло быть, тут крылась какая-то очередная загадка, разгадать которую майор Русаков был обязан, и как можно скорее. Долго так продолжаться не могло, лазутчик обязательно выбросит какой-нибудь номер, и тогда будет поздно. Русаков снова и снова продумывал сложившееся положение, возможные ходы врага, и наконец принял решение. Щелков и Ерицян, с которыми он счел полезным для дела посоветоваться, поддержали его план.
События начали развиваться уже на следующий день. К полудню конная группа добралась до Ячменного озера. Никогда не видело оно ни рыбацких сетей, ни лодок, рыба плескалась на приволье, лишь гагары да зобастые прожорливые пеликаны спокойно плавали по его синей глади.
– Вот он, – показал один из пограничников.
Русаков поднес к глазам бинокль – сомнений не было, в окуляре был виден сидевший на камешке старый знакомый по Черноморску Энвер Газиев; он читал, а скорее всего, делал вид, что читает книгу, мелкие волны лизали берег у самых его ног.
Напоив лошадей, пограничники скрылись в горах. Оставив наряд вести наблюдение за лазутчиком, майор поскакал на заставу. Старший лейтенант Щелков с нетерпением ожидал его.
Надо было посылать за Исмаилом, его племянник находился сейчас от кочевки далеко и не мог заметить посещение стариком погранзаставы. И все же Русаков колебался: правильно ли он собирается поступить, не сорвет ли этим важную операцию? Но Щелков советовал немедля пригласить колхозного чабана для беседы: он был в нем уверен.
Однако вызывать колхозника не пришлось: пока они собирались послать за ним, он пришел сам.
Исмаил был стар, но движения его оставались по-молодому порывистыми, а взгляд открытым и чистым. Он вошел с достоинством. Русаков приветствовал его, пригласил сесть. Щелков сказал:
– Наш друг, – он кивнул в сторону старика-чабана, – оставил свою отару под присмотром собак и пришел к нам. У него есть срочное дело.
– Мы слушаем вас.
Газиев немного помолчал, степенно погладил длинную бороду, сказал требовательно:
– Я хочу, чтобы вы, начальники, верили каждому моему слову. – Он повернул лицо к Щелкову. – Уже много лет прихожу я в ваши места с отарой, разве поступил я когда-нибудь плохо?
– Нет, – согласился начальник заставы, – вы ни разу не поступили плохо, отец, никогда не нарушили порядка на границе.
Майор Русаков твердо сказал:
– Мы верим каждому вашему слову, отец, – он чувствовал, что старому колхознику можно доверять.
Старик поклонился.
– Я шел к вам, начальники, – продолжал он. – Я много думал… Надо спешить, а то плохо будет, так я считаю.
– О чем говорите вы? – спросил майор, хотя начал догадываться, что привело Исмаила Газиева на заставу.
Чабан продолжал:
– Много дум прошло через мою старую голову за последние дни, и наконец я вспомнил поговорку: «Тот, кто хочет украсть минарет, найдет и чехол на него». Не чехол ли он ищет, подумал я, и мне стало стыдно, и я пришел к вам… Недоброе задумал он…
– О ком вы говорите, отец? – спросил Русаков.
– О человеке, который называет себя сыном моей сестры.
– Что-нибудь случилось?
– Н-не знаю… Иногда мне кажется, что страшное от меня на расстоянии одного дыхания… Случилось ли что-нибудь, ты спрашиваешь? Да, что-то случается каждый день… Но я не хочу быть бестолковым стариком. Слушайте – ко мне приехал гость…
– Ваш племянник?
Исмаил отрицательно покачал головой.
– Н-нет… Он все лжет, это чужой человек. Он привез бумажки, в которых сказано: там, где он работает, одна половина года – день, другая – ночь. В бумажках написано: инженер Энвер Газиев болен, у него плохие легкие и ему нужен горный воздух. Он привез мне дорогие подарки и долго умолял не сердиться на сестру, говорил, что она скоро приедет ко мне… Он привез мне письмо от нее. Он все лгал, – старик поднял глаза и в упор посмотрел Русакову в лицо. – И его гнусная ложь сказала мне много о судьбе моей несчастной сестры… Этот чужой человек рассчитывал на то, что старый чабан из Кара-су ничего не знает о том, что случилось в Крыму…
– Что же там случилось? – мысли старика были сбивчивы, и Русакову хотелось помочь ему найти нужную для беседы нить. – Кто же человек, приехавший под видом вашего племянника?
Из беседы с Исмаилом Русаков выяснил следующее.
У старика была сестра, значительно моложе его, по имени Зульфия. В начале тридцатых годов она вышла замуж за человека, которого в семье Газиевых называли не иначе как «чужим», скверным, и компанию он водил с такими же прощелыгами, как сам. Был тот человек родом из Крыма, туда же увез он и Зульфию. Там родился у них мальчик Энвер. В сорок первом году в Крым ворвались гитлеровцы, а из Малой Азии в помощь им приехали турецкие офицеры, пантюркисты и принялись сколачивать из разного отребья карательные отряды для борьбы с советскими партизанами, для зверских расправ над проживавшими в Крыму русскими, украинцами… На службу к гитлеровцам пошел и зять Газиевых, он «работал» в гестапо и пролил немало крови наших людей. Когда гитлеровцам пришлось удирать из Крыма, он бежал вместе с ними. Видимо, он подался в Стамбул. Жену прихватил с собой, но с сыном обстояло иначе, – дело в том, что к началу войны маленький Энвер находился у родственников в Днепропетровске, откуда был эвакуирован в далекий Томск. Там он остался и после войны. О судьбе родителей его своевременно осведомили. Учился Энвер в Томске, потом в Ленинграде стал инженером. Работал где-то на Крайнем Севере. В Кара-су от него пришло одно-единственное письмо, лет пять тому назад.
На вопрос майора Русакова, почему же Исмаил усомнился в подлинности своего племянника, старик ответил: его гость исходит из предположения, что в далеком от Крыма азербайджанском селении Кара-су ничего не знают о том, что случилось с семьей Зульфии; если его послушать, никаких происшествий в годы войны у нее и не было, просто отец с матерью в конце концов не сошлись характерами и развелись, отец теперь проживает где-то в Узбекистане, а мать – с ним на Севере. Исмаил знал, что это ложь. Гость даже привез ему письмо от матери, от Зульфии, и дорогие подарки, но Исмаил отлично понимает, что и то и другое к его несчастной сестре не имеет никакого отношения. Затем. В бумагах написано, что Энвер очень болен, однако Исмаил не обнаружил у своего гостя никаких признаков слабости, наоборот, тот произвел на него впечатление человека абсолютно здорового, сильного, закаленного спортом. Так появились сомнения, и старый чабан начал следить за Энвером – тот осторожно выспрашивал, где Исмаил повстречал пограничные наряды, дозоры, но интересовался этим как бы между прочим. Исмаил пожаловался, что по приезде племянника не имеет покоя ни днем ни ночью.
Русаков спросил:
– А ночью почему?
– Не спится парню. Тихо так встает и уходит с кочевки.
– Куда уходит?
– Н-не знаю… Раз только заметил, шел к озеру.
– В тыл, значит?
– Да… Спрашивал я у него: куда, говорю, по ночам шатаешься? Лечение, отвечает, того требует. Врет все. Так не лечатся. Теперь уходит по ночам, только когда думает, что я сплю.
– Вы раньше когда-нибудь видели Энвера?
– Нет, не довелось. Да… А теперь, вижу, насторожился он, мне верить перестает, боится меня.
– Может быть, это вам кажется?.. – Русаков старался говорить так, чтобы старик не обиделся.
Исмаил хмуро усмехнулся:
– Нет, товарищ начальник, не кажется мне, а так оно и есть. Мне, старику, тоже иногда бывает нужда ночью из кочевки выйти, да и отару от волков беречь надо… Вчера только я на порог, он как закричит: «Ты зачем? Ты куда?» «А ты, – спрашиваю, – чего тут, на холоде, торчишь?» А он отвечает: «Себеп вар», по-русски – «есть причина». Себеп вар! Понимаешь!
Русаков не понимал.
– Что ж в этих словах странного? – спросил он, недоумевая.
Исмаил сказал с укоризной:
– Язык наш, азербайджанский, тебе изучать надо, товарищ начальник.
– Это, конечно, правильно, – согласился майор, – но вы все-таки объясните, в чем дело-то?
Старик пояснил:
– Азербайджанец не скажет «себеп», азербайджанец скажет «сабап». Слово «есть» по-нашему будет «бар», а не «вар». Азербайджанец не скажет «мерхаба», по-русски «здравствуйте», азербайджанец скажет «мархаба», скажет не «бен», по-русски «я», скажет «мен». А Энвер нет-нет да и спутает, когда забудется. Но я делаю вид, что не обратил на это внимания.
Старший лейтенант Шелков заметил:
– Он же долго жил и работал на Севере, среди русских… может и забыл родной-то язык, так бывает.
Старый чабан строго посмотрел на него.
– А я так думаю, свой родной язык он не путает.
– Где же говорят на таком языке? – спросил Русаков.
Исмаил протянул руку в сторону границы:
– Там, по ту сторону вот этих гор… Это же турецкий язык! Откуда же моему племяннику Энверу знать турецкий? В Томске или Ленинграде он к нему до такой степени привыкнуть не смог бы!
Майор поинтересовался, не заметил ли Исмаил Газиев, имеется у его гостя оружие при себе или нет. Оказалось, Исмаил успел подумать об этом и теперь определенно утверждал, что никакого оружия у его лжеплемянника нет.
Расстались офицеры со старым колхозным чабаном сердечно, сказав, что постараются выяснить личность его гостя. И Русаков, и Щелков, конечно, полностью доверяли колхознику Газиеву, но им хотелось быть уверенными, что притаившийся возле него враг при всей его хитрости не сможет выведать у старика, знают ли пограничники, кто он, иными словами, «засыпался» он или нет, – Исмаил этого сам толком не знал.
После беседы с Исмаилом Русакову стало понятно, почему иностранная разведка подготовила для своего агента вариант с превращением его в азербайджанца Энвера Газиева: очевидно, бывший гестаповец, зять старого чабана, пошел в услужение иностранной разведке, и там воспользовались его прошлым. Отщепенец вряд ли подумал при этом, что своим поведением он, возможно, обрекает сына на смерть. Судьбу Энвера Газиева следовало выяснить немедленно, и Русаков принял к этому срочные меры.
Два обстоятельства обратили на себя внимание Русакова: утверждение чабана, что у «Энвера» нет при себе оружия, и отсутствие у него острого интереса к границе. Естественно, майор Русаков ни одной минуты не сомневался, что такой человек, как Оглу, без оружия обойтись не может. Стало быть, еще до встречи со своим «дядей» он оружие припрятал где-нибудь поблизости, в этом можно было не сомневаться. Какое это оружие, и только ли оно укрыто им в тайнике? Выяснить это – первостепенная задача. Можно было бы проследить за очередной ночной прогулкой лазутчика, но не было времени ждать, следовало действовать, не теряя ни минуты. Подчеркнуто не проявляя интереса к границе, опытный враг стремился усыпить бдительность пограничников третьей заставы, но Русаков разгадал его хитрость. Для того, чтобы убедиться в справедливости вывода, к которому он пришел, надо было срочно найти тайник, и пришлось в ту же ночь прибегнуть к помощи служебно-розыскной собаки. После долгих и упорных поисков пограничникам удалось обнаружить его в расщелине скалы под большим камнем. Очень осторожно тайник вскрыли: в рюкзаке – рация, рядом, в свертке – пистолет системы «Вальтер», немецкий парабеллум, и тут же, в чехле, автомат бесшумного боя американского производства. Тайник привели в прежнее состояние и ушли. Русаков тотчас связался с полковником Соколовым. Замысел врага становился все яснее, но мучал вопрос о пленке: у Крысюка она или у Ахмеда Оглу? Полковник Соколов высказал предположение, что где-нибудь есть второй тайник, устроенный Оглу так, чтобы всегда быть у него под рукой. Если версия относительно намерения врага, к которой они пришли, верна, то такой тайник обязательно должен быть. И верно – на следующую ночь второй тайник был найден, а его содержимое не оставляло никаких сомнений в намерениях Оглу. Полковник Соколов снова предупредил Русакова: до самого последнего момента иностранный лазутчик ни в коем случае не должен был обнаружить, что попал в капкан. И вот наступила развязка.
Обе радиограммы были благополучно переданы. Поскольку времени на отправление каждой из них требовалось крайне мало, Оглу был уверен, что засечь его рацию не успели. Теперь он ждал условленного часа.
В полночь, прислушавшись, лазутчик убедился, что Исмаил спокойно спит, тогда он тихонько выскользнул из душного каменного помещения. В лицо пахнул холодный ветер. Собаки, по приказу Исмаила не трогавшие этого человека, упорно не хотели привыкать к нему и теперь при виде его сердито зарычали. Оглу выругался сквозь зубы – еще не хватало ему ввязываться сейчас в схватку с такими грозными противниками! К тому же их свирепое ворчание могло, чего доброго, разбудить Исмаила. Оглу почел за лучшее поскорее выбраться за сложенную из огромных серых камней ограду, внутри которой отдыхала отара.
Отойдя на некоторое расстояние, он остановился, прислушался – порывы ветра не донесли до его слуха ничего подозрительного, ни единого шороха. Он двинулся к ближайшему тайнику, шел напряженно, всем существом готовый к встрече с врагом, к смертельному удару. Оглу знал. что дозоры регулярно передвигаются по тыловым маршрутам, но он привык видеть их на солидном расстоянии от этих мест; очевидно, начальник заставы очень уж доверяет своему старому приятелю, колхозному чабану, и считает излишним посылать своих людей туда, где тот поселился. Оглу усмехнулся; поистине, за кордоном знали, каким «дядей» прикрыть его пребывание здесь!
Вот и тайник! В нем хранилась всего одна вещь, но такая, которая была нужна ему больше всего, без которой теряло смысл все задуманное им. Все в порядке – лазутчик с облегчением вздохнул. Теперь он двинулся ко второму тайнику, в расщелине скалы, почти на самом берегу Ячменного озера.
Тишину ночи время от времени нарушал лишь хрустальный звон горных ручейков. Ночь стояла непроглядно темная.
И вдруг чуткое ухо вышедшего на тропу зверя уловило какие-то неясные звуки – Оглу замер на месте, прислушался. Сомнений не оставалось – на его пути человек. Он закрывал ему проход ко второму тайнику, до которого оставалось всего несколько шагов! Идти обходным путем значило опоздать и сорвать намеченную на эту ночь согласованную с Бидлом операцию. Это был бы конец, ведь Оглу даже не знал, что в таком случае следовало бы делать, поскольку Смит никаких инструкций с учетом подобной ситуации почему-то не дал. Оглу вспомнил слова Смита: «У вас есть оружие, убейте всякого, кто станет на вашем пути». Но в том-то и дело, что в данный момент при нем не имелось никакого оружия. Как же быть?
Оглу зажал в руке поднятый с земли камень и стал продвигаться вперед. С каждой минутой звуки становились отчетливее, и скоро он с удивлением понял – кто-то разговаривает. Странно. Ночью, в таком месте… Кто бы это мог быть? Пограничники? Но Оглу хорошо знал некоторые незыблемые заповеди пограничной службы, среди которых первое, пожалуй, место занимала маскировка, – солдаты в наряде, прослушивая и просматривая местность, должны сами оставаться незамеченными, иначе враг обнаружит их и обойдет или, наоборот, внезапно нападет и уничтожит, чтобы расчистить себе путь.
Привыкшие в темноте глаза Оглу дали ему возможность, наконец, в нескольких шагах от себя увидеть человека, который, сидя на земле, что-то бормотал. Приблизившись к нему вплотную, Оглу прислушался.
– Тоже мне – отличник… – доносилось до него, – воображает о себе, задается, а такие зеленые, как Петя Косточкин, готовы на него богу молиться… Конешно, Лукьянов всегда неправ, Лукьянов и то, Лукьянов и сё, вот ефрейтор Горюнов – другое дело! А спросить – видал этот отличник хоть одного нарушителя? Не видал. Лукьянов им плох, Лукьянов разболтался, дремлет в наряде… А ежели меня от этой скуки в сон шибает – тогда што?
– О, шайтан, сын паршивой собаки! – бешено прошипел турок и оглушил сидящего перед ним пограничника камнем по голове. Человек как-то странно кувыркнулся носом вперед, автомат отлетел в сторону. Оглу в два прыжка миновал тропу и выскочил к знакомой расщелине; следовало спешить, он отлично знал, что в наряды по одному человеку не посылают, где-то рядом должен быть другой солдат, который может обнаружить его и начать преследовать.
Вот и тайник – тут оружие бесшумного боя, боеприпасы… Оглу стал разбирать завал, расшвыривал камни во все стороны, маскировать тайник было уже ни к чему, он все равно больше никогда не придет сюда. И вдруг похолодел – в тайнике ничего не было! Он даже пошатнулся, как от удара. В следующую секунду Оглу подумал, что случайно ошибся, не там ищет, и ему стало легче. Однако такое предположение пришлось отбросить: самое тщательное изучение места показало – тайник цел, но рация и оружие из него исчезли. Оглу стало страшно. Он отлично понимал – здесь побывали пограничники, и побывали совсем недавно, ведь в прошлую ночь всё находилось под этими камнями. Нашли или выследили? Судя по болтовне Лукьянова, случайно нашли, иначе они организовали бы ему засаду, в которую, конечно, таких, как этот глупый и болтливый сын шайтана, не послали бы. Увязывают ли они эту находку с ним, «племянником» Исмаила Газиева? По-видимому, нет, иначе они немедленно явились бы на кочевку и арестовали его, да и слежки за собой он не обнаружил. А раз так, следовало рискнуть все-таки провести операцию и сегодня же пленку в Карс доставить.
Он снова взглянул на светящийся циферблат своих часов и изо всех сил бросился к озеру – в его распоряжении оставалось всего несколько минут. Запыхавшись, забрался на вершину утеса. И в ту же минуту послышался легкий рокот моторов – невидимый в эту глухую ночь самолет перевалил через приграничные горы и появился над темной гладью Ячменного озера. Оглу привел в действие сигнальный фонарь: яркий, невидимый со стороны луч вонзился в темное ночное небо.
Пилот самолета должен отчетливо видеть сильный луч для того, чтобы пролететь почти на бреющем полете прямо над Оглу. Последний в считаные секунды должен успеть ухватиться за специально сброшенное приспособление, нечто вроде воздушной сети, в которую он влетит, и тогда через десять минут – Карс.
Рокот мотора нарастал с непостижимой быстротой, вот сейчас настанет то мгновение, которого шпион так страстно ждал все эти дни, – и тогда он спасен! И вдруг – да, да, именно вдруг до него донеслись совершенно иные звуки – по воздуху будто хлестнули бичом, с пронзительным свистом и завыванием. Оглу с ужасом понял: над его самолетом появились советские реактивные истребители. Над озером беззвучно вспыхнули сброшенные с истребителей «люстры», залившие все вокруг мертвенным светом – русские искали вражеский самолет, нарушивший границу… Значит, они ожидали его, подготовили ему ловушку? Оглу оцепенел, сжимая в руках теперь ненужный фонарь. Бежать, скорее бежать отсюда, куда-нибудь подальше от этого страшного места. Он стремительно повернулся, и тотчас отшатнулся назад, не веря своим глазам, – вокруг стояли люди в форме пограничников, один из них с пистолетом, направленным ему в грудь, шел прямо на него. «Ни с места, не шевелиться!» – услышал он команду, и голос идущего к нему человека показался знакомым… Он остро всмотрелся в его лицо и понял: погиб! Это же приятель по черноморскому пляжу Сергей Русаков! Значит, за ним следили все это время! Вот и настала минута, которой он так страшился…
«Люстры» над Ячменным озером ярко горели, где-то высоко, невидимые, бороздили ночное небо советские истребители, самолет-нарушитель растерялся, снизился до бреющего и развернулся, летчик, должно быть, хотел улизнуть ущельем, но для такого маневра у него не было уже ни времени, ни пространства… Самолет рванул на запад и, как слепой, с размаху врезался в прибрежную скалу. Взметнулся столб огня, прогудел и замер взрыв. А Русаков все шел, Оглу казалось, что он идет к нему целую вечность. И те другие вокруг, лейтенант Арсен Ерицян, начальник заставы Щелков, солдаты-пограничники… А за ними – ненавидящие глаза старого колхозного чабана…
– Руки вверх! – резко приказал майор Русаков. Оглу пожалел, что уже не может отделаться от улики – выбросить в озеро кассету с пленкой…
Вот и конец! И ни выстрелов, ни грозных пограничных овчарок с оскаленной пастью, – ничего нет и не нужно. И все-таки он уйдет от них, и заодно перехитрит Смита… При этой мысли губы шпиона искривились в болезненной гримасе. А Русаков все шел к нему и зорко следил за каждым его движением. Шпион знал – сейчас этот чекист рванет свободной рукой за ворот его рубашки, чтобы изъять ампулу с ядом, ту самую, что он отдал недавно Смиту. И все-таки он обманул их всех – и этих советских, и американца…
Над озером стало тихо, только «люстры» все еще горели и, медленно снижаясь, заливали окрестность почти дневным светом. Русаков подошел вплотную к человеку, за которым так долго следил.
– Руки, поднимите руки! – повторил свой приказ майор.
Лазутчик остановил на нем безжизненный взгляд и неожиданно рухнул к его ногам. Русаков склонился над Оглу – тот был мертв. В специальном прорезиненном мешочке, прикрепленном к его телу, Русаков нашел кассету с пленкой – переправить ее за кордон врагам так и не удалось.
Прибывший из штаба отряда врач установил: шпион отравился цианистым калием, ампула которого была «вмонтирована» в полость зуба. К такому способу покончить с собой иностранные разведчики прибегают за последние годы нередко, и майор Русаков выругал себя за то, что вовремя не подумал о возможности такого исхода дела. Он срочно доложил обо всем полковнику Соколову, и тот поздравил его с успехом: задача не дать переправить за границу пленку решена успешно. Полковник приказал Русакову немедленно выехать в Ереван и там ждать дополнительных указаний. Дело в том, что и Крысюк и Гаяне из Кобулети скрылись, и есть предположение, что одновременно с первым Смит приступил к выполнению и какого-то другого варианта операции – очевидно, у Крысюка где-то припрятана еще кассета с пленкой.
Чуть ли не каждый день из-за Буга налетали осенние косые дожди, будто пулеметными очередями хлестали помутневшую поверхность реки. По улицам Красногорска ветер гнал пожелтевший лист. Густые раньше кустарники по берегам Буга посветлели, обнажили холмы и овраги. Безлюдно и тихо вокруг, сколько не всматривайся – пограничные наряды все равно не заметишь: притаились они, замаскировались. Они тебя видят, ты их – нет.
По ту сторону границы, за рекой, тоже расположены пограничные наряды. Пограничники двух сопредельных стран, Советского Союза и Польской Народной Республики, расположенные друг против друга – не враги, а союзники и братья, стерегут границу от общих врагов – агентов империалистических разведок, образуют как бы двойную надежную заградительную сеть, через которую шпионам и диверсантам пробраться трудно, на какие бы ухищрения они ни пускались.
В пограничном Красногорске они пытаются использовать в своих целях и легальный переезд по железной дороге. Здесь они не таятся, не ползут на животе, надев предварительно на руки коровьи копыта, тут они щеголяют в отличных костюмах.
В вечерних сумерках подошел пассажирский с той стороны, на перрон хлынули толпы людей. Каждому из них надо было без задержки оформить документы на въезд в Советский Союз. Таможенники и пограничники контрольно-пропускного пункта немедленно принялись за дело. У Шелеста после напряженного рабочего дня разболелась голова. Проглотив таблетку пирамидона, он принялся за деловые бумаги. Михаил Емельянович любил читать, знал толк в художественной литературе, и стоило ему приняться за такие вот служебные документы, как он постепенно «закипал». Ну и язык, ну и стиль: «Обстановка… На данные сутки транспортных средств ожидалось»… Вот так день за днем, месяц за месяцем – «на данные сутки». Казенщина! Шелест любил своих людей, народ у него в самом деле с красивой душой, а как начнут писать – штамп: «Конкретными данными о предполагаемом нарушении границы КПП не располагал». У Шелеста от такого чтения пересыхало в горле: «конкретными данными», ужас, а не стиль!
Сколько бы так сидел подполковник Шелест, трудно сказать, он привык находиться на своем «объекте» допоздна, однако сегодня получилось иначе. Требовательно зазвонил телефон: на проводе полковник Соколов.
– Здравствуй, Иван… – заговорил Шелест, – предупреждение от тебя получил. Хорошо, так и сделаю, не беспокойся. Об исполнении доложу без задержки, – и, еще не опустив трубку на рычажок, поднялся с места: операция предстояла серьезная. Вспомнил по привычке далекие Курилы, на которых провел целых шестнадцать лет, вздохнул: ей-ей, там было не так суматошно.
Шелест нажал на кнопку звонка, вошедшему дежурному приказал срочно вызвать к нему офицеров Крапоткина и Клюева.
Рано утром пришел московский поезд. Пассажиры разбрелись по залам красавца-вокзала, угощались в просторном, полном света ресторане, искали в киоске последние книжные новинки.
В зале, где оформлялись документы на выезд за границу, толпились люди, к окошку, за которым сидел офицер-пограничник, стояла плотная очередь. Зал переходил в широкий коридор, в конце которого – двухстворчатая дверь, ведущая на перрон, к поездам, отбывающим за границу. Переступивший порог этой двери мог считать себя уже «уехавшим», поскольку больше бумаг на выезд у него не спрашивали, а расстояние от вокзала до границы составляет всего восемьсот метров.
С поезда сошел человек, рослый, какой-то нескладный; одет в поношенный дешевенький костюм и яловые сапоги, на голове – старая кепка, низко надвинутая на лоб. Глаза закрывали темные очки в простой жестяной оправе. Все имущество этого человека составлял небольшой деревянный чемодан, с отполированными временем боками. Прибывший прошелся по перрону, постоял в очереди к окошку, сдал на оформление документы и отошёл в сторонку. Потоптавшись некоторое время, пошел в справочное бюро – поезд, с которым он предполагал отбыть в Польшу, скоро отходил. Приезжий поспешил в зал, где таможенники производили досмотр вещей. С нетерпением следил, как медленно продвигается очередь. Настала наконец минута, когда и он со своим чемоданом подошел к столу таможенника. Досмотр занял две-три минуты: кроме пары белья, полотенца и зубной щетки, в чемодане ничего не было. Работник таможни отодвинул чемодан и с нескрываемым подозрением посмотрел на стоявшего перед ним человека.
– Придется произвести личный досмотр, – произнес он, поджав губы.
– Це не можно, я протестую против обыска, это есть унижение моего достоинства, – пассажир начал нервничать. – Я есть поляк, возвращаюсь на родину, вы не имеете права…
– Имеем право, – перебил его таможенник. – Досмотр на границе принят во всем мире. Но раз вы возражаете, давайте пройдем к начальнику и там решим этот вопрос.
Не глядя на пассажира, таможенник направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Нескладный гражданин нерешительно потоптался на месте, потом взял свой видавший виды чемодан и пошел вслед за ним. Поднялись на площадку второго этажа, свернули в коридор. Нескладный увалень настороженно озирался: вокруг никого не было, коридор был определенно пуст. У одной из дверей таможенник постучал, услышав «можно», сделал знак следовавшему с ним гражданину пройти вперед – таможенник попался вежливый. Гражданин в темных очках рванул на себя дверь, шагнул в большую светлую комнату и в тот же миг почувствовал, как его крепко схватили за руки. Он отшатнулся назад, напряг все мускулы – напрасно. Повел глазами – два офицера-пограничника стояли по бокам, и в ту же минуту увидел, как откуда-то сзади появились солдаты с автоматами и выстроились у двери. Из-за стола поднялся подполковник Шелест.
– Обыскать его! – приказал он.
– Я есть поляк, я защищал Россию, сражался с Гитлером, – бурно запротестовал пассажир, – я есть раненый на фронте…
Шелест холодно перебил:
– Мы вынуждены задержать вас. Будет дано указание – немедленно отправим вас в Польшу, а сейчас… Уведите его, – приказал он.
Его вывели на улицу и посадили в автомобиль, с обеих сторон сидели пограничники. Это были капитаны Кропоткин и Клюев. Машина промчалась по улицам Красногорска и свернула в сторону, к небольшому полевому аэродрому. В конце взлетной полосы стоял готовый к отлету самолет. Автомобиль остановился, задержанному предложили выйти. Подошел майор Спорышев.
– Принимайте задержанного, товарищ майор, – сказал ему капитан Клюев. – Вот его документы.
– Хорошо. – Спорышев подошел к задержанному и быстрым движением сорвал с него темные очки. Посмотрел в выцветшие серые глаза – в них ненависть и страх.
Задыхаясь, задержанный опять начал шумно протестовать.
– Прекратите ломать комедию, – брезгливо сказал Спорышев. – Поднимайтесь по трапу в кабину, – и подтолкнул его к самолету. У открытой дверцы пассажирской кабины показался еще один мужчина, молодой, с военной выправкой.
– Быстрее! – приказал он задержанному.
Спорышев поднялся в самолет вслед за ним. Дверца захлопнулась. Пограничники отошли к автомобилю, и прежде чем покинуть аэродром, подождали, пока моторы самолета взвыли и он после короткого разбега поднялся в воздух.
Снова машина промчалась улицами Красногорска, теперь уже по направлению к вокзалу. Офицеры выскочили из автомобиля и быстро поднялись в кабинет начальника пограничного контрольно-пропускного пункта. Подполковник Шелест тотчас по телефону доложил полковнику Соколову: операция прошла удачно.
Ветер разогнал тучи над Москвой, и в окна нежарким теплом, золотистым светом вливалось солнце. Оно как бы издевалось над ним, задержанным. Там, на вокзале в Красногорске, он с вожделением смотрел на заветную дверь, ведущую на перрон: за ней были успех и свобода, надо было суметь лишь сделать несколько последних шагов. Увы, он не сумел их сделать, не смог перешагнуть порог той двухстворчатой двери. И теперь его привезли в Москву, на площадь Дзержинского.
Через несколько часов его вызвали на первый допрос. Исподлобья озираясь, он вошел в кабинет. За столом сидел тот самый человек, который встретил его на борту самолета в Красногорске и сопровождал в Москву. Задержанный уже знал: имя этого человека – капитан Пчелин, так называл его другой сопровождавший, майор Спорышев.
Капитан жестом пригласил садиться, оторвался от бумаг, которые просматривал, пододвинул к себе бланк протокола допроса.
– Ваше имя, фамилия? – он с явным любопытством посмотрел на того, кто сидел теперь перед ним, опустив глаза.
На мгновенье подняв голову, тот неохотно ответил:
– Васюкевич Казимир, там же сказано, – он заметил: документы, сданные им в окошко в зале оформления в Красногорске, лежали сейчас на столе перед чекистом.
– Я спрашиваю ваше настоящее имя, – спокойно пояснил капитан Пчелин.
– Повторяю – я есть поляк Казимир Васюкевич, процювал лесничим в Московской области, возвращался на родину, в Польшу, – теперь задержанный смотрел прямо в глаза человеку, который его допрашивал, по выражению его лица хотел следить за его мыслями, вовремя догадаться об очередном вопросе…
– Вы настаиваете на этой версии? В таком случае, может быть, вы сообщите нам, когда и каким образом вы воскресли из мертвых? – вежливо поинтересовался капитан и протянул ему несколько бумаг: – Вот, можете ознакомиться – почти год назад Казимир Васюкевич был зверски убит и зарыт в лесу, в том самом, где он «процювал». Вот соответствующие акты опознания, вскрытия…
– Не может быть… Васюкевич – я.
– Нет, – Пчелин иронически улыбнулся, – с этой версией придется покончить, лесничего знали слишком много людей, и вы должны понять: настаивать на вашей легенде просто глупо. Вот здесь дело покойного Васюкевича, в котором имеются фотоснимки – вы даже не похожи на него. Экспертиза, произведенная еще в Красногорске, установила также, что ваши фото наклеены весьма искусно на документы Казимира Васюкевича. Итак, настаивать на этой версии бесполезно. Еще раз повторяю вопрос: ваше настоящее имя?
Вдруг Пчелин с изумлением откинулся на спинку стула: с задержанным произошла странная метаморфоза – его физиономия мгновенно деформировалась, углы губ опустились, лоб покрылся густой сетью глубоких морщин, глаза потухли, стали безжизненными и весь он превратился в иного человека, будто его подменили. Случилось что-то странное, но что именно? Пчелин вздрогнул и бросил взгляд на дверь: на пороге стоял полковник Соколов.
– Пашка-инвалид?.. – с удивлением произнес полковник, входя в кабинет.
– Я, – задержанный повел в его сторону безжизненным взглядом.
Полковник прошел к столу, сел сбоку, сказал Пчелину:
– Продолжайте, товарищ капитан.
– Итак, кто же вы? – повторил свой вопрос Пчелин, он догадался, в чем дело.
Тот указал пальцем на полковника:
– Они знают…
– Давайте кончать и эту комедию, – сказал Пчелин. – Вот показания Степаниды Сафроновой. Она утверждает, что вы не сын ее Павел, а совершенно неизвестный ей человек. Ее заставили назвать вас сыном под угрозой. Ей сказали, что если она не согласится на эту комбинацию, уничтожат ее настоящего сына, который будто бы находится в руках американских властей. Как мы установили, сына Степаниды Сафроновой в действительности давно нет в живых, он «на всякий случай» ликвидирован, очевидно, по вашей же просьбе, ведь его смерть давала вам возможность чувствовать себя в безопасности, тем более что в поселке завода настоящего Павла Сафронова никто не знал, достаточно было свидетельства самой Степаниды. Вот ее показания, можете ознакомиться.
– Нет, нет, неправда, – возбужденно и невнятно забормотал задержанный. – Вы сами придумали всю эту историю и заставили мою бедную мать подписать. Я – Павел Сафронов.
– На этой легенде вы окончательно погорели, – вмешался полковник Соколов. – Пора бы понять это, Крафт. Слушайте меня внимательно. В поисках врага там, на «Красном Октябре», я шел к вам не от Степаниды Сафроновой, а от вас самих. Да, да. В конце концов мне стало ясно: иностранную разведку информирует агент, близкий к семье Брянцевых. Это был не лже-Ельшин, вообразивший себя резидентом разведки, а кто-то половчее, кто направлял и деятельность самого Ельшина, пользуясь возможностью быть обо всем осведомленным, в то же время не привлекая к себе внимания вследствие какого-то удачного прикрытия. Кто же был ближе всех других к семье директора Брянцева? Такими людьми были Степанида и вы. Подозревать Степаниду оснований не было, но вас… Вы превосходно играли, Крафт, но никого другого все равно не было! Я проверил возникшее у меня подозрение, дал возможность посмотреть на вас людям, близко знавшим Павла Сафронова. Все они категорически заявили, что вы не Павел Сафронов. К этому времени мне стало известно, кто мог сообщить подставному резиденту о визите Дуси Петуховой в районный отдел КГБ и о том, что Гришин попадет в ловушку, когда явится в кабинет Брянцева. Человеком этим были вы. Петухова оказалась сообразительной и осторожной, сразу же сообщила, что и после ареста Ельшина вы следили за ней. Так вы сами попали под наблюдение. Остальное ясно, не правда ли, Крафт? Даже когда мне было известно, что вы не тот, за кого себя выдаете, к Степаниде Сафроновой я не обратился. Зачем без крайней нужды пугать вас? Что она могла бы мне сказать? Что вы не ее сын? А мы и без нее это знали. Сказать нам, кто вы на самом деле, она, конечно, не могла, ей самой это было неизвестно. И все же Степанида Сафронова пришла к нам и дала соответствующие показания. Она почувствовала, что вы как-то изменились, стали нервничать, и поняла – собираетесь бежать за кордон. А как же с вашим обещанием вернуть ей сына? Вы поставили новое условие, приказали ей немедленно вернуться в деревню и там ждать. Она правильно поняла: вы боитесь помех с ее стороны и хотите от нее отделаться. Вот тогда-то она и пришла к нам и все чистосердечно рассказала. Мы посоветовали ей уважить вашу просьбу, уехать, иначе, чего доброго, вы могли бы найти другие способы избавиться от нее. Она уехала. Вы очень этому обрадовались и тотчас дали тягу, будто бы тоже в деревню. Вы отправились в Красногорск.
Крафт сидел неподвижно, молчал.
– Ну, хватит разыгрывать из себя идиота, – сказал Пчелин. – И эта, вторая, ваша легенда сдохла. Начинайте давать показания, штурмбаннфюрер Яльмар Крафт.
– Вы ошибаетесь, – внешность задержанного снова претерпела изменение, точно кто смахнул с его физиономии маску дегенерата. – Я не знаю никакого Крафта. Хорошо, я вам скажу… Моя фамилия Дженкинс, я англичанин, журналист из Лондона. Границу перешел нелегально, хотел без помех изучить жизнь за «железным занавесом», в Советском Союзе, и затем беспристрастно рассказать о ней на Западе. К сожалению, в данный момент я ничем не смогу доказать вам, что я журналист Дженкинс, поскольку мой английский паспорт находится в моей бывшей квартире, в заводском поселке.
– За обоями, которыми оклеена комната Степаниды? Вы ошибаетесь, Яльмар Крафт… – прервал его полковник Соколов. – Товарищ капитан, покажите Крафту его английскую липу.
Капитан Пчелин вынул из папки паспорт на имя Дженкинса и протянул задержанному. Тот быстро сказал:
– Вот видите, я же вам говорил…
– Должен вас предупредить, Крафт, вы сильно проигрываете, занимая такую позицию. Разве вам не понятно, что вы провалились, раскрыты? – резко заговорил полковник Соколов. – Зря пытаетесь морочить нам голову, не хотите быть искренним. Вы не можете не понимать, что разоблачены и пойманы. Вы ведете себя неразумно, Яльмар Крафт.
– Но я решительно настаиваю на том, что я есть английский журналист Дженкинс. И мой паспорт в ваших руках.
– В наших руках и другой паспорт, согласно которому вы не англичанин Дженкинс, а поляк Васюкевич, – заметил Пчелин. – Чему же верить? А мы знаем, кто вы на самом деле, и предлагаем вам прекратить игру в прятки и начать давать показания.
– На этот вопрос я иного ответа дать не могу, – упрямо сказал задержанный.
– Ну что ж, раз он настаивает на своей третьей легенде, дайте ему очную ставку, – произнес Соколов, обращаясь к капитану Пчелину.
Пчелин нажал кнопку звонка и тотчас в кабинет ввели женщину, при виде которой Крафт вздрогнул.
– Яльмар! Значит, это правда, они все-таки схватили тебя, – в голосе женщины слышался неподдельный ужас.
– Ты предала меня, Инга! – Крафт в бешенстве готов был ринуться на нее с кулаками.
– На место! – гневно крикнул капитан. – Семейные сцены вы имели возможность устраивать несколько раньше. Уведите ее! – приказал он.
Ингу Мейер увели.
– Ну, с вас, кажется, достаточно, – сказал Пчелин, обращаясь к Крафту, – или вы станете утверждать, что и вашу жену никогда в глаза не видели?
– Да, я – Яльмар Крафт, – устало произнес немец. – Мне пришлось поневоле задержаться в Советском Союзе, когда армии Гитлера откатились на Запад…
– Вы, должно быть, решили угостить нас легендой номер четыре, – усмехнулся полковник. – Не спешите, с нас достаточно того, что вы признали свое подлинное имя. Товарищ капитан, предъявите Яльмару Крафту ордер на его арест.
Пчелин протянул Крафту документ:
– Ознакомьтесь. Вы уже не задержанный, а арестованный, – сказал он.
– Здесь ничего не сказано о том, какие, собственно, преступления мне приписываются, – Крафт положил на стол ордер на арест. – Если бы вы меня выслушали… Обстоятельства сложились так…
– Перестаньте болтать насчет обстоятельств, – с гневом сказал Соколов. – Почти двадцать лет вы работаете в разведке, считали шпионаж вашим призванием… Нам известно, вы сумели проявить себя, вас высоко ценят на Западе. Однако… Вы, конечно, знаете русскую пословицу: «Сколько веревочка не вьется, а конец будет». Но поговорим о том, в чем вы обвиняетесь. Сейчас товарищ капитан разъяснит вам это. – Соколов поднялся и ушел.
Крафт вопросительно смотрел на сидящего против него офицера.
– Вы, Яльмар Крафт, – резко сказал Пчелин, – обвиняетесь в убийстве и шпионаже. Ну, ну, не напускайте на себя растерянность, сегодня вы достаточно поломались. Вы убили поляка Казимира Васюкевича для того, чтобы иметь возможность по его документам уехать из Советского Союза.
– Я не убивал Васюкевича. Вы не докажете этого, – перебил Крафт.
– Поляк-лесничий убит и зарыт в глухой части леса, а документы его оказались у вас, они нужны были вам для того, чтобы попытаться удрать за кордон, это не догадка наша, а факт, ведь именно их вы сдали на контрольно-пропускном пункте в Красногорске, – спокойно продолжал Пчелин. – В смерти Васюкевича вы были заинтересованы непосредственно, чего же тут доказывать.
– Повторяю, я не убивал лесничего.
– Кто же его убил?
– Человек, которого вам не удастся поймать.
– Его фамилия?
– Крысюк… Это он… поляка, а потом…
– Но вам, Крафт, не удастся свалить все на какого-то Крысюка, – возразил Пчелин. – Может быть, вы выдумали его, ведь вы на выдумки большой мастер. Поэтому, если Крысюк реально существующая личность, то вам, пожалуй, не следовало бы радоваться тому, что он до сих пор разгуливает на свободе. Как вы знаете, за убийство в нашей стране полагается смертная казнь, и вам от нее не уйти, Яльмар Крафт.
Крафт слабо улыбнулся.
– Ловко вы хотите заставить меня указать вам, где следует искать Крысюка! Этого вы от меня не дождетесь.
– По этому вопросу посоветуйтесь с самим собой, – с усмешкой возразил капитан, – речь идет о вашей жизни, она вам ближе, чем мне, не правда ли? Имейте в виду, в таких случаях опаздывать с показаниями не рекомендуется, иначе они теряют смысл и для нас, и для вас. Поняли, Крафт? Но поговорим о преступлениях, за которые вам придется отвечать перед советским народом… О вашей преступной деятельности в период войны я уж и не говорю, это разумеется само собой, вы убивали, вешали, расстреливали, – за все ответите. Но сейчас я касаюсь только того времени, в течение которого вы по заданию иностранных разведок сидели на заводе, где директором Брянцев… Вернемся к убийству лесничего Васюкевича, от которого вы открещиваетесь.
– Это – Крысюк, а не я, – хрипло перебил Крафт.
– У нас имеются доказательства, что Крысюк действовал по вашему указанию, поскольку не он, а именно вы являлись резидентом разведки на заводе Брянцева и действовали под кличкой «пан Юлиан», не так ли?
– Нет, нет, – Крафт в отчаянии начал жестикулировать, – все это ваши выдумки, вы хотите осудить меня на смерть за убийство, которое я не совершал, хотите осудить меня на смерть за шпионаж, которым я не занимался. Вы придумали мне кличку.
– Перестаньте же кривляться, – спокойно сказал Пчелин, – Выпейте лучше воды, придите в себя. Право, я полагал, что у вас нервы покрепче! Шпионажем вы занимались, резидентом были… Вот прочтите показания Инги Мейер, «пани Ядвиги», вашего агента в Красногорске.
– Вы, очевидно, запугали ее, и она наговорила все, что вам вздумалось ей внушить.
– Вы забыли, Крафт, я говорил о доказательствах, я имел в виду отнюдь не показания вашей жены шпионки Мейер, – продолжал Пчелин. – Вы – шпион, подлый и опасный шпион. Вы пытались отрицать все, хотя отлично понимаете, что ваша карта бита. Ну, как хотите, такое поведение зачтется вам на суде. Хорошо же, прочтите вот этот акт экспертизы, он свеженький, составлен сегодня. Читайте же!
– Я плохо вижу, – вызывающе сказал Крафт.
– Бравируете? Очень глупо… Ну, так и быть, я скажу вам, о чем свидетельствует этот документ. Дужки ваших очков оказались полыми, внутри них обнаружена пленка с записью итогов работы инженера Шаврова над броневой сталью. Ну, ну, не нервничайте, я еще не кончил: на стеклах ваших темных очков обнаружены микроснимки формул Шаврова по броневой стали. Признаться, вы нас удивили, – ведь уж очень фокус-то с бородой: шпионские сведения на стекла очков наносили еще в период Первой мировой войны.
– Что вы от меня хотите? – задыхаясь от ужаса, прошептал Крафт.
Пчелин прибрал документ в папку.
– А теперь последний раз спрашиваю – будете или нет давать показания?
После мучительных колебаний Крафт с трудом выдавил:
– Буду, пишите.
– Итак, поговорим о вашем задании и об обстоятельствах, при которых вы это задание получили, – капитан позвонил. В кабинет вошла стенографистка, села за столик рядом, вопросительно взглянула на Пчелина.
– Говорите, – приказал тот Крафту, и бывший штурмбаннфюрер начал говорить; сейчас он думал только о том, чтобы попытаться как-то спасти свою жизнь, торговаться возможностей у него не имелось, оставалось рассчитывать на искренность, к которой он себя заранее не подготовил, и Крафт заговорил возбужденно, быстро, ему было что поведать органам государственной безопасности.
Поздно вечером полковник Соколов докладывал начальнику управления. Генерал Тарханов внимательно выслушал краткий отчет о поимке пана Юлиана и о его первых показаниях.
– Крафт утверждает, что снимков на микропленку было сделано четыре? – задумчиво спросил Тарханов.
– Так точно, Виктор Васильевич, – подтвердил Соколов.
– Следовательно, наши предположения подтверждаются… Три экземпляра в наших руках, остается последний, он у Смита или Крысюка.
– Крысюку удалось скрыться от людей капитана Жгенти, – с досадой заметил полковник. – Где прячется Патрик Смит, нам тоже пока не известно.
Генерал Тарханов внимательно посмотрел ему в лицо.
– Молодежь нажимает? – сказал он понимающе. – Порой и вам, Иван Иванович, начинает казаться, что я слишком уж осторожничаю? Ну, ну, не отказывайтесь– я же вижу. Я отлично понимаю хотя бы капитана Пчелина: идет он по следу уже разоблаченного нами врага – Яльмара Крафта, знает, что перед ним убийца многих наших советских людей в концлагере, резидент иностранной разведки, опасный шпион, знает, что может в любой момент схватить негодяя, и все-таки вынужден крепиться, терпеть, сопровождать его от завода «Красный Октябрь» до самого Красногорска! Приятного в этой ситуации мало. Конечно, мы могли бы схватить «пана Юлиана» еще в заводском поселке, в доме Брянцева, когда он там разыгрывал из себя идиота Пашку-инвалида. Но мы с вами не имели права идти на такой риск. Почему? Мы знали, что микропленка с расчетами инженера Шаврова по броневой стали у «пана Юлиана» имеется, но не знали, где именно он ее спрятал. Мы понимали, что он постарается переправить ее за кордон, но не знали, что он для этого предпримет. Постарается ли шпион сам удрать за рубеж и явиться с пленкой к своим шефам, или просто передаст ее другому агенту? Мы не знали этого до последнего момента, когда, уже в Красногорске, стало совершенно очевидным: он ни с кем, и с ним никто связи не установил. Больше ждать было нечего, ясно, что пленка при нем и никому до перехода границы он ее вручать не собирается. Только тогда мы получили моральное право задержать его, доставить в Москву, предъявить ему обвинения…
Подобную же тактику приходится проводить и в отношении Крысюка. Убийца и шпион, он должен понести суровое наказание. Но ведь нас-то он прежде всего интересует как агент разведки, располагающий последним экземпляром микропленки с данными по броневой стали! Где он припрятал ее, мы опять-таки не знаем, не так ли, Иван Иванович? Вы, возможно, захотите мне напомнить о разговоре Крысюка с Оглу в каменной башне? Но развитие событий показало, что в той беседе Крысюк почему-то не говорил Оглу всей правды… В результате чего-то, о чем мы пока не знаем, один экземпляр пленки был вручен Оглу, по-видимому, в Кобулети, и сам Оглу был кем-то направлен в район Ячменного озера с приказанием перейти там советскую границу. Но меня сейчас больше интересует другое – ведь во время беседы в заброшенной башне Крысюк утверждал, что пленку он припрятал где-то в Армении. Об этом не следует забывать. А оказалось, по крайней мере один экземпляр находился у него под рукой. Тут что-то не так, и полагаться на заверения Крысюка мы не можем. Возможно, в его словах нет ни грана правды.
Конечно, мы могли бы схватить Крысюка и приятельницу Оглу Гаяне еще в Кобулети, но к чему это привело бы? К провалу. Ведь мы не знаем, где припрятана пленка. Рассчитывать на то, что Крысюк заговорит после того, как мы его арестуем, и захочет отдать нам пленку, – дело рискованное. Во-первых, нельзя заранее быть полностью уверенными, что он дастся нам живым; во-вторых, он может затянуть с показаниями, а тем временем другой агент разведки успеет завладеть пленкой и улизнуть, и мы даже знать об этом не будем. А случись такое – успехи наши в операциях по поимке Оглу и Крафта потеряли бы всякое значение, мы провалили бы все дело, нанесли бы государству непоправимый вред, мы с вами заслужили бы наказание, степень которого мне сейчас даже трудно определить.
У нас с вами есть только один выход: как и Крафта, схватить Крысюка в последний момент, когда он попытается удрать с пленкой за границу или кому-то передать ее на советской территории. Что нам нужно сделать сейчас, ни откладывая ни на минуту: разыскать Крысюка и ту женщину… Откровенно говоря, я в толк не возьму, на кой черт она ему понадобилась. Но раз уж она с ним как-то связана, и ее трогать пока не следует. Разыскать – и только. Стать на след. Вы запросили сведения о ней?
– Да, – сказал полковник Соколов, – ничего предосудительного за ней ранее не отмечалось… Обманул один прохвост, бросил с ребенком. Она страшно переживала предательство любимого человека… Оглу зачем-то искал себе именно такую женщину и сумел заморочить ей голову. Она понятия не имеет о настоящем лице как своего «мужа», так и его дружка – Крысюка, считает их обоих честными людьми. О гибели Оглу не знает, Крысюк скрыл это от нее. Таковы выводы Русакова, Жгенти и товарищей из Армении.
– И они, конечно, предлагают провести профилактику? – осведомился Тарханов.
– Так точно, товарищ генерал, – подтвердил Соколов. – Высказывают предложения установить с ней контакт, раскрыть ей глаза, предостеречь. Возможно, она даже могла бы оказать нам какую-то помощь…
Тарханов отрицательно покачал головой. Сказал с грустью:
– Я товарищей понимаю, но идти на такой риск не имею права. Какая уж тут профилактика! А вдруг в полученных нами сведениях есть неточность? А представьте себе, им удалось завербовать ее. Ведь мы с вами не знаем, зачем она им вообще потребовалась! Тогда она поможет, но не нам, а Крысюку. К чему это может привести, я только что говорил. Нет, на такой риск нам права не дано, Иван Иванович. Теперь о Патрике Смите… Его надо найти и арестовать во что бы то ни стало и как можно скорее. Хватит ему резвиться.
– Разрешите доложить, товарищ генерал, утвержденный вами план частично уже выполнен, – сказал Соколов. – Скрывшийся из Расторгуева Чистяков обнаружен неподалеку от Москвы…
– Вы все-таки рассчитываете через этого мерзавца придти к Смиту?
– Крепко рассчитываю, товарищ генерал. Долго обойтись без своих помощников Патрик Смит не сможет, в этом я уверен, и на этом построен весь наш план.
– Ну и как? Рассказывайте.
Полковник приступил к обстоятельному докладу…
В купе, кроме Степана Кныша, ехали еще трое: девушка, служащая в каком-то московском учреждении, бывший летчик и руководитель строительной организации на юго-западе столицы. Девушка старательно прихорашивалась перед дорожным зеркальцем, а когда встречалась взглядом со Степаном, делала строгие глаза и вообще всем своим видом стремилась выразить неприступность и равнодушие. Степана эта наивная игра забавляла.
Летчик и строитель всю дорогу играли в шахматы с переменным успехом: оба большие, грузные, шумливые, от души радовались тому, что вырвались в отпуск, проведут на юге бархатный сезон. И все-таки отрешиться от повседневных дел они никак не могли, постоянно делились наболевшим, что мучило каждого из них еще совсем недавно. Кныш вышел в коридор и остановился у окна, напротив полуоткрытой двери. Из купе слышался хрипловатый басок летчика.
– Над линией фронта тянем, вижу – с мотором что-то неладно… А цель найти и отбомбиться нужно. Что тут делать? Мой второй говорит – давай как-нибудь поосторожней, беда, мол. Да ведь на всякую беду страха не напасешься, смерти бояться – на свете не жить. Перемахнули через фронт, осмотрелись, все в порядке, над целью… Ну что же – шандарахнем? Ну и шандарахнули, небу жарко стало. Зенитки как взяли нас в оборот, аж засумневался я… Думаю: «Защекочут до смерти… Собьют, только кости мои загремят». А жить как хочется, сказать невозможно, до смерти жить хочется! Думаю, непременно прорваться надо. Как удалось уцелеть – до сих пор в толк не возьму.
– Не защекотали, значит? – слышался голос строителя.
– Страхом отделался, – признался летчик.
Летчик не хвастался: на лацкане его пиджака Степан заметил звезду Героя Советского Союза.
Девушка прошлась мимо Степана и раз и два, как бы невзначай косила в его сторону выразительными глазами, поводила плечиками. Мысли Степана переключились на Ростов, и он вспомнил, как когда-то Аггей Чурилин назначал ему там свидание, на которое сам и не собирался приходить. Где был Чурилин и что делал в Советском Союзе? Вспомнил, как к нему приезжал капитан Пчелин с фотографией Чурилина, пришлось тогда помочь органам государственной безопасности установить личность этого человека; и Степан понял, что Аггея арестовали. Естественно, он не мог допытываться, при каких обстоятельствах схватили его бывшего напарника, но чувство удовлетворения испытал огромное – одной гадиной будет меньше. А теперь вот опять Ростов и предстоящая встреча в вокзальном буфете. Кныш снова и снова перебирал в памяти наставления, полученные от полковника Соколова… Полковник оказал ему великое доверие – остальное зависело от него самого…
Стоя у окна в коридоре вагона, он размышлял о том, как аккуратнее связаться с сотрудниками органов государственной безопасности в Ростове, что они будут где-то поблизости от него, в этом он не сомневался.
А колеса все отстукивали по рельсам, а соседка все курсировала взад и вперед, и Степану даже стало жалко ее. На горизонте виднелись шахтные терриконы – поезд шел через Донбасс.
– Не хотите ли закурить? – неожиданно послышалось рядом.
Кныш быстро обернулся. Крепкого сложения пожилой мужчина, с жесткими чертами лица и серыми неулыбчивыми глазами протягивал ему пачку «Казбека».
– Благодарю, не курю, – ответил Кныш.
Не убирая коробки, собеседник настойчиво сказал:
– Иногда одну выкурить бывает полезно… Прошу, – и в ту же минуту другой рукой вынул из кармана носовой платок: на синем фоне мелькнула золотая стрела.
Степан не выдал охватившего его волнения: полковник Соколов был прав, за ним следили! Что же они знают о нем? Но дело сложнее – зачем им понадобилась эта встреча здесь? Ведь его ждут в Ростове… Однако уклоняться от контакта с этим человеком значило бы навлечь на себя подозрение. Все эти соображения промелькнули в голове Степана в течение секунды. Без колебаний взял он с безразличными видом из коробки папиросу, заранее положенную сверху.
– Благодарю, – и сунул ее в рот.
Через несколько минут прошел в туалетную комнату, вскрыл мундштук папиросы: как он и предполагал, там находилось шифрованное распоряжение Смита. Мухину приказывалось вслед за человеком, вручившим ему шифровку, покинуть поезд, не доезжая Ростова, и следовать за ним. Там он будет ждать прихода Смита, от которого непосредственно и получит дальнейшие приказания. Такой поворот событий осложнял дело: куда и зачем Смит заманивает его? Почему неожиданно отменена встреча в Ростове? Распоряжение, полученное вот сейчас, в поезде, ставило Степана в положение, которого он не смог предвидеть заранее, – терялась связь с полковником Соколовым и его людьми. Мучило и другое – поверят ли ему, что исчезновение его по пути в Ростов произошло не по его инициативе? Все это следовало продумать за несколько минут, осторожность подсказывала: медлить с решением опасно, это могло насторожить подосланного Смитом человека. Кныш внимательно осмотрел свое лицо перед зеркалом и лишь после этого решительно шагнул в коридор – теперь он был таким, каким его учили быть в форту Брэгг, – решительным, бесстрастным, настороженным, враждебным всем и вся. Человек от Смита – это был Адам Адамыч – стоял у окна и курил. Когда Кныш проходил мимо, он бросил вслед ему только одно слово – название станции, на которой, как тотчас догадался Степан, им следовало сойти с поезда.
Поздний вечер. Над станцией повисли тучи угольной пыли и дыма. Множество железнодорожных путей расходилось во все стороны лентами тускло отсвечивающего при свете фонарей металла. Мигали семафоры. Степан сел на скамейку неподалеку от вокзала и стал ждать – собранный, готовый к любой неожиданности. Он не заметил, как на той же станции сошел с поезда еще один пассажир – капитан Пчелин. Через полчаса появился Адам Адамыч, прошел мимо, обронил билет. Степан поднял, посмотрел– до Москвы, – и пошел справляться, когда будет нужный ему состав. Адам Адамыч будто испарился: больше он не видел его ни на станции, ни в поезде до самой Тулы. Потом все повторилось сначала – угощение папиросой в коридоре, у окна, новая шифровка Смита. Вслед за Адам Адамычем, держась от него на некотором расстоянии, Кныш окончательно расстался с поездом в Серпухове. Они проследовали через весь город, вышли на шоссе, свернули на проселок и там, среди низкорослых зарослей, елей и сосенок, увидели «Волгу»– в машине дремал парень с лицом, напоминавшим хорька, и злыми глазами под нависшими красными веками пропойцы.
– Садитесь, – сказал Адам Адамыч, распахнул дверцу, и Кныш молча швырнул на заднее сиденье свой чемоданчик.
Адам Адамыч сел за руль. Машина рванулась с места и стала пробираться к шоссе. Шла со скоростью более ста километров в час. Потом неожиданно свернула вправо и принялась вилять, видимо, водитель хорошо знал все стежки-дорожки. Затем выбрались на бетонку и снова пошли на предельной скорости. Кныш не был знаком с местностью, не знал, сколько времени еще придется ехать, запомнить же все встречавшиеся по пути ориентиры было просто немыслимо. Он сидел, внешне безучастный ко всему. За все время пребывания на территории Советского Союза он ни разу не испытывал нужды в оружии, но сейчас, очутившись в компании агентов Патрика Смита, не отнимал руки от пистолета, привезенного им с собой из Штатов, – теперь тот мог пригодиться ему в любой момент, Кныш это чувствовал. Он и не подозревал, что его поездка в «Волге» тщательно фиксируется сотрудниками госбезопасности, что куда-то мчавшийся автомобиль передается от одного поста наблюдения другому.
Наконец приехали на спрятавшуюся в лесу дачу, загнали машину в сарай.
– Идемте, – пригласил Адам Адамыч. – Вот тут пока и будете жить, – сказал он, когда они вошли в небольшую комнатку, в которой стояли две койки. – На второй Гришка спит.
Кныш понял, что так зовут парня с физиономией хорька.
– Когда приедет Смит? – это были первые слова, сказанные им за всю дорогу.
– Не знаю, – Адам Адамыч бросил на гостя неприязненный взгляд, и тот понял: он не доверяет ему и не рад, что вынужден был привезти его в свое логово.
Медленно потекли дни – одинаковые, скучные. Высокий забор, казалось, закрывал весь мир. Деревья к осени теряли свежесть, частые дожди барабанили в окна, в этом году лета как будто и не было – сыро, прохладно, муторно. Степан целыми днями валялся на койке и вспоминал: точь-в-точь так же нудно и неопределенно было там, в далеком штате Мэриленд, накануне заброски его в Советский Союз. Но тогда согревала тайная светлая мечта, а теперь абсолютная неизвестность и опасения глухо терзали душу. Он жил тут, как в пустыне, не вступая ни в какой контакт с этими неизвестными ему людьми, к которым, кроме ненависти и отвращения, ничего не чувствовал. Они много пили, однако никогда не были по-настоящему пьяны. Степан не пил вовсе. Адам Адамыч каждый раз, как Кныш отказывался от угощения коньяком или водкой, зло щерился и в бешенстве сжимал кулаки, он так и не смог понять, что за человек перед ним. Как-то, будто в шутку, затеял возню в надежде намять гостю бока, но из этой затеи ничего путного не вышло: даже Адам Адамыч справиться с ним не смог. К тому же оказалось – шуток парень не понимает, он решительно объявил, что в случае повторения «нападения» на него просто перестреляет своих любезных хозяев, и если не сделал этого сразу же, то исключительно в силу нежелания марать о них руки, сказал это, как и все, что он говорил, без улыбки; и Адам Адамыч понял: так оно и будет.
Дни текли, а Смит не приходил. Однажды Адам Адамыч появился возбужденный и уединился с Гришкой Ножевым. Степану удалось подслушать их разговор. Из слов бандита он узнал – при попытке удрать за кордон провалился в Закавказье «турок». Из того, что об этом человеке говорил Адам Адамыч, стало ясно – речь идет о том, кого они с Чурилиным в свое время прозвали «Оглу». Провал Оглу привел к необходимости провернуть заблаговременно подготовленный разведкой какой-то второй вариант, которым и занят сейчас Крысюк. А в помощь Крысюку Смит посылает Адам Адамыча с Ножевым и этого новенького: парень прошел хорошую выучку в форту Брэгг.
Спустя немного Адам Адамыч вручил Мухину новую записку от Смита, из которой следовало, что отныне Степан поступает в подчинение к своему хозяину.
– Завтра ночью снимаемся с якоря, – сказал старый бандит.
Кныш читал и перечитывал записку Патрика Смита – положение осложнялось… Принять участие в попытке банды Крысюка уйти за кордон? А где уверенность, что он сумеет помешать Крысюку? А если эта попытка лазутчика и бандитов удастся? Тогда он вместе с ними очутится на чужой земле и возврата на родину уже не будет: второй раз советская власть ему на слово не поверит… А Патрик Смит, поймать которого он давно мечтал, останется где-то здесь творить свое подлое дело. Дальше – удалось ли чекистам обнаружить встречу его с Адам Адамычем в поезде и место, куда его привезли, вот эту дачу? А если не удалось? В таком случае он мог превратиться в слепое орудие в руках банды Смита. Надо что-то предпринять, и немедленно.
– Я никуда отсюда не двинусь, – спокойно сказал Кныш.
У Чистякова даже глаза на лоб полезли от удивления и злости:
– Как это?
– А очень просто, – Кныш с откровенной издевкой посмотрел на него. – С управлением разведки у меня подписан контракт, и в нем ни слова не сказано о том, что всякий встречный может объявлять себя моим начальником и распоряжаться моей жизнью. До ваших со Смитом личных отношений мне нет никакого дела. Я и так отступил от условий контракта и от указаний разведцентра, приехав сюда вместо Ростова. Я ждал здесь Смита. Пока он не придет и я не поговорю с ним, никуда не поеду.
– Но ведь он и зовет тебя к себе, – грубо сказал Чистяков.
– А откуда мне это известно? – возразил Кныш. – Отправляться куда-то приказываете мне вы, а не он. Зачем – не знаю, куда – не знаю. Нет, так не пойдет, это не соответствует контракту. А согласитесь, речь идет о моей голове, – Кныш сумел остаться хладнокровным. – По крайней мере я должен знать, куда еду и где именно ожидает меня Смит. – Степан отошел к койке и лег.
Адам Адамыча душила злоба, однако затевать ссору с парнем из форта Брэгг он остерегался. Можно не сомневаться, тот быстро пустит в ход и револьвер и нож, а на своем настоит, не поедет. И вообще, чем все это тогда кончится – неизвестно. К тому же парень прав, у него контракт. Он свяжется с разведцентром и получит новое задание, а Чистяков за такой оборот дела получит головомойку от Смита.
– Хорошо, – сказал он примирительно, – я скажу вам, куда мы едем и где ждет нас Патрик Смит…
И сказал, иного выхода он не видел.
Через день они добрались до Внуковского аэропорта и поднялись на борт ТУ-104, отлетающего на юг. Когда самолет набирал высоту, Степан направился к вешалке, чтобы повесить свой пыльник, и там лицом к лицу встретился с капитаном Пчелиным. Кныш ждал встречи и заранее к ней подготовился – теперь в КГБ знали об операции по крайней мере не меньше, чем он сам. Он видел, как капитан Пчелин прошел в рубку пилотов, и понял – к радисту.
Читатель, в моих руках маленький фотоснимок, всего четыре на восемь. Я привез его с пограничной заставы капитана Вепринцева. На снимке, в квадрате изящной и вместе с тем строгой металлической ограды, – два надгробия-обелиска – могилы пограничников, павших в схватках с вооруженными нарушителями границы, агентами империалистических разведок.
На ограде, рядом с калиткой, прикреплен большой портрет Владимира Ильича Ленина. На обелисках, в обрамлении траурных лент, – портреты павших героев. На могилах и у подножия обелисков, на которых выгравированы имена славных сынов советского народа, – букеты цветов, венки с трогательными надписями на лентах от воинских подразделений, коллективов заводов и колхозов района. На переднем плане снимка перед оградой – небольшие клумбы со скудной растительностью: почва на участке заставы такая, что на ней ничего не растет. По ту сторону могильной ограды – пустынная равнина, на которой небольшие кусочки земли, заросшие густой и жесткой солончаковой травой, перемежаются с большими пространствами абсолютно голой, без единой травинки, безжизненно-серой, сухой и растрескавшейся почвы. А еще дальше тянется по горизонту темная грива могучей растительности. Снимок слишком мал и не может дать полного представления о местности, на которой расположена застава, но я знаю, что грива эта – широкая, в несколько десятков метров полоса камышей вдоль берега реки Аракс. Камыш высокий, как молодой лес, непроходимо густой. Аракс – река пограничная, по другую ее сторону – Турция. За рекой, на северо-запад от заставы, совсем рукой подать, вздымается к безоблачному небу легендарный двуглавый Арарат. Отсюда Арарат не кажется элегантным красавцем, созданным самой природой, каким его видят из Еревана и Эчмиадзина, Армавира и Октемберяна. С юга Большой Арарат от вершины до основания изуродован колоссальной трещиной, будто сказочный исполин мечом нанес рану библейской горе, и с тех пор темнеет на ее теле этот зловещий шрам. Если смотреть на Арарат с заставы Вепринцева, – слева от него бурые, абсолютно безлесные горы; на востоке, вдалеке, равнина сливается с задернутым дымкой горизонтом, на крайних флангах которого видна Кульпа, не то гора, не то сопка, и – вполнеба массив Арагаца. Территория заставы равнинная, покрытая чахлой растительностью. Поблизости, в сторону тыла, – невысокие увалы, седые, местами покрытые зеленым мхом, а дальше за ними – большое селение в садах, с аллеями высоких тополей, с каналами, полными свежей воды. Колхозники из селения – частые гости на заставе, пограничники – в колхозе.
Рано утром в колхоз приехал из Еревана инспектор Водхоза. Поскольку в правлении еще никого не было, отправился он домой к члену правления Котомцеву Илье Лукичу, представился, показал документы, предъявил командировочное удостоверение.
– Перво-наперво, – сказал Илья Лукич, – надо на заставу идти, с начальником согласовать: как-никак около границы придется вертеться.
– Правильно, – охотно согласился командированный, – я хоть и на пару дней, а правила нарушать не будем. Идемте.
Инспектор Водхоза – среднего роста, уже в возрасте, крепкого телосложения – оставил свой дорожный чемодан и вышел на улицу.
– Асмик, я тут с товарищем из Еревана на заставу пройдусь, – громко сказал кому-то Котомцев и, выйдя вслед за гостем, пояснил: – Приемная дочка у меня, мы ведь с ней одни теперь остались, товарищ Христофоров.
Христофоров внимательно посмотрел на хозяина… Илья Лукич был из тех стариков, которые, кажется, живут могучими соками земли, и оттого сильны и кряжисты, как столетние дубы, не болеют до самой смерти и не теряют бодрости духа ни при каких невзгодах.
Инспектор участливо поинтересовался, почему это «теперь» старик и его приемная дочка остались одни. Оказалось: единственная дочь старика, работавшая в этом же селении учительницей, недавно умерла. Никто и не подозревал, что у нее рак.
Помолчали. Христофоров и его спутник открытым полем направились к помещению заставы.
– Безлюдно тут, спокойно… – заметил приезжий.
Котомцев усмехнулся:
– Это как сказать… Пограничная полоса, одним словом.
– Пограничников-то не видно…
– А чего им тут делать? Местность, что стол, – ровная, любую кочку, не то што человека, за километр видно. Наряды, я смекаю, нужны в скрытных местах, там того и гляди гостя с той стороны встретить можно.
– И часто пытаются переходить?
– Нам не докладывают, а бывает, не без того: граница, – солидно разъяснил Илья Лукич.
Во дворе заставы, под утренним солнышком, усевшись на скамейке, молодой пограничник, с увлечением перебирая лады баяна, негромко напевал:
– Ефрейтор Чадов, – с непонятной грустью сказал старик, – по Асмик моей тоскует. Срок службы у него кончается, а как им быть, так и не решили… Из-за меня все…
Христофоров понимающе кивнул: бросать приемного отца девушка не хочет, значит, душевная.
– Костя, – обратился Котомцев к пограничнику, – капитан Вепринцев у себя?
Ефрейтор Чадов вскочил на ноги, вытянулся почему-то перед стариком.
– Никак нет, Илья Лукич. Да вон старший лейтенант Кравцов, можете к нему обратиться, – указал он.
Котомцев и Христофоров оглянулись: неподалеку возле молодого деревца возился заместитель начальника заставы – Кравцов делал растеньицу марлевую перевязку.
– Ветры у нас тут сильные, вот и поломало, – пояснил Котомцев.
Старший лейтенант выслушал прибывших и посоветовал подождать немного капитана Вепринцева; вопрос следовало согласовать только с ним.
Котомцев и Христофоров направились к скамейке. Командированный с явным интересом осматривался по сторонам.
– Хорошо-то здесь как! – произнес он удовлетворенно. – Прелесть! А тишина!.. Помню, танковый бой, ад кромешный, а у меня в ушах вот такая тишина… Контузия…
– Вы что же, из военных будете? – поинтересовался Котомцев.
– Да, полковник в отставке. В войну довелось танковой бригадой командовать. Ну а после войны демобилизовался, народное хозяйство подымать надо было. Специализировался по водному хозяйству, вуз окончил, некоторое время в Средней Азии работал, потом вот сюда перебросили, к вам.
– И семью в Ереван привезли?
– Везти-то некого, – мрачно признался Христофоров. – Я ведь до войны в Западной Белоруссии жил, у самой границы. Ну и… – он со вздохом умолк.
– Неужто все погибли?
– Один остался, как перст, – глухо сказал полковник. – Долго так и жил – бобылем. А вот как в Ереван приехал, семьей обзавелся. Хорошую такую женщину встретил. Дети пошли…
– Вот и хорошо, – вздохнул Котомцев, – а то вот я остался в старости один, будто старый гриб на болоте. Тяжело.
– Почему ж так получилось?
– Я ведь тоже раньше не тут жил… Семью немцы за связь с партизанами извели. Оставался сын Леонид, да Варя, дочка. Варя вот померла, а Леонида несколько лет тому назад убили… Кто, за что – только гадать можно, – склонив голову, рассказывал Илья Лукич.
Христофоров с сожалением покачал головой, сказал участливо:
– Искренне сочувствую вашему горю, в бою терять людей жалко, а после войны – во сто крат тяжелее. К сожалению, бандиты и по сей день не перевелись…
– Бандиты? – старик с сомнением качнул головой. – Чую – тут другая причина, потому надо знать, кто такой мой Леонид был, – и, видя, что гость слушает его с напряженным вниманием, Котомцев продолжал: – Несколько орденов, не считая медалей, имел мой сын… Немецкий знал хорошо, а как началась Великая Отечественная война, выдал себя за фольксдойча, то есть за русского немца, и по заданию партизанского штаба проник на службу в гестапо, в канцелярии работал. Гитлеровцы считали его за своего, не таились. Много пользы принес мой Леонид. А тут такое приключилось… В сорок третьем, накануне боев на Курской дуге, один из работников партизанского штаба перешел к немцам…
– Предатель, – не удержался полковник. – Как же так?
– А так, не разглядели, да и новенький он у них был. Хорошо, о Леониде ничего узнать не успел… Издавна известно – змея один раз в году шкуру меняет, а предатель – каждый день. Много горя нашим принес, много наших людей из-за него погибло. Вот тогда-то по доносу того иуды и мою семью извели. А подробно насчет Леонида он не успел прознать. Наши норовили и так и этак поймать гада, только не было им удачи. Правду, видно, говорится: «Кому сгореть, тот не утонет». Только и наши не лыком шиты были… дали моему Леониду задание из-под земли найти злодея. А где он и какой тот изменник – Леониду не ведомо… Он и так и сяк, а найти иуду не может. И такая тоска моего Леонида взяла!.. Это же понимать надо.
– Как не понять! – горячо откликнулся гость.
– А тут вдруг от самого Гиммлера уполномоченный приехал, Вернер по фамилии. Числился тот Вернер у немцев большим специалистом по русским партизанам, а задача у него была такая: разгромить и уничтожить партизан в немецком тылу и этим помочь гитлеровскому командованию разбить Советскую армию на Курской дуге.
– Высокого полета птица! – присвистнул Христофоров.
– Еще бы! Вот и предложил мой Леонид партизанскому руководству выкрасть Вернера, чтобы судить его, как военного преступника. Конечно, дело опасное, только ведь известно: смерти бояться – на свете не жить. Вернер без охраны ни шагу. На том и попался… Организовал ему «охрану» Леонид, и очутился тот Вернер в руках партизан, в овраге.
– Великолепно! – не удержался полковник. – Молодец!
Но Котомцев, как бы не слыша его, продолжал:
– Смотрят наши – где же Вернер-то?
– То есть как это «где»? – инспектор был явно удивлен.
– А так, очень даже просто – стоит перед ними в мундире эсэсовского офицера старый знакомый, их же бывший штабист, собственной персоной.
– А-а… понятно, – заулыбался Христофоров, – замаскированный под русского гитлеровец из колонистов, они нашим языком владели не хуже нас с вами. Немцы на такие фокусы часто шли.
– Ошибаетесь, товарищ Христофоров, – возразил старик. – Стало нашим ясно: их штабист и Вернер – одно и то же лицо. Вот он откуда стал специалистом по советским партизанам, гад! Кое-какие показания он дал, а как судить его стали, объявил себя и не русским и не немцем, а американским офицером, выполнявшим специальное задание союзного командования. И документы предъявил.
– Черт возьми! – не удержался Христофоров. – И что же с ним?
– Передали его наши, куда следует, а там связались с союзниками и установили, что настоящее его имя – Патрик Смит… Когда-то он действительно работал в американской разведке, да давно уже перешел на службу к врагу. Что они там с ним сделали, не знаю, слышно было – расстреляли за измену.
– Собаке собачья смерть, – с облегчением произнес гость.
– За операцию с Патриком Смитом и наградили моего сына тогда орденом Красной Звезды.
– Заслужил честно – прямо скажу.
– А вот и начальник заставы, – поднялся с места Котомцев.
Капитан Вепринцев, стройный, подтянутый, приветливый, внимательно ознакомился с документами приезжего, испытующе, очевидно по привычке, оглядел его с ног до головы, сказал: «Что ж, у меня возражений нет», – и быстро ушел в канцелярию.
Котомцев с приезжим возвратились в селение. Илья Лукич послал приемную дочку на розыски Аракеляна.
– Зачем он вам потребовался? Что за человек? – поинтересовался гость.
– Не мне он нужен, а вам, – Аракелян у нас ведает водным хозяйством, – пояснил Котомцев. – Вот с ним вам и придется дело иметь. А насчет того, какой он человек, можно сказать одно, – золотой души, один из наших лучших колхозников. Всю жизнь по заграницам маялся, горб гнул, а потом вернулся на родную землю и трудится, от работы не оторвешь. Труженик. И душевный он, смирный.
– Смирный, говорите? – зачем-то переспросил приезжий.
– Смирен пень, да что в нем проку… Нет, Симон другим славен: кому надо – последнюю рубашку отдаст, с себя снимет и отдаст! Потому на чужбине нужду познал, почем фунт лиха, знает. А у нас, нечего греха таить, есть еще и такие, что и сыты, а глаза голодные, мало таких осталось, а встречаются.
– Пережитки это.
– Само собой, только наш Симон иного склада, справедливый, чувствительный…
– Чувствительный? Гм…
Асмик с удовольствием бросилась выполнять поручение отца, оно давало ей возможность лишний раз встретиться с закадычной подругой Майей, женой Симона. Майя оказалась дома, у нее был грудной ребенок, и молодая мать хлопотала возле него.
Обе неподдельно обрадовались встрече. Внешне, да и по характеру, подруги были совсем непохожи. Асмик – небольшого роста, круглолицая, с рдеющим румянцем на щеках, белизну которых не мог прикрыть даже летний загар, с широко открытыми на мир бездонными глазами, доверчивая, ласковая. Майя – прямая ей противоположность: высокая, успевшая уже располнеть, с невыразительным лицом, недоверчивым взглядом настороженно прищуренных глаз, всегда замкнутая, немногословная. Возможно, их связывала известная общность в судьбе – как и Асмик, Майя рано осталась без родителей.
Майя обещала немедленно разыскать мужа и прислать его к Илье Лукичу. При виде такой готовности подруги Асмик шутя поддразнила ее: сразу, мол, видно, как она влюблена в Симона, раз с такой прытью спешит к нему, должно быть, соскучилась, – с утра не видела. Но Майя шутку не приняла.
– Ты же знаешь, для меня Симон всё, – сказала она с глубокой грустью. – Говорят, в дочки ему гожусь, а я что-то годов его не чувствую, уж очень он добрый да ласковый. И честный, милый, это же все знают. Люблю я его, а быть с ним приходится мало – как сделали Симона ответственным за состояние каналов, ему совсем не до меня.
– Счастливая ты, – вздохнула Асмик.
– Придет время, и ты с Костей будешь счастлива, – сказала Майя, – ну, я побежала. Скажи – сейчас пришлю.
Аракелян вскоре появился. Старик Котомцев познакомил его с Христофоровым. Инспектор водхоза с интересом разглядывал стоявшего перед ним колхозника. Аракеляи был, пожалуй, одного с ним возраста, до черноты загорелый, весь какой-то легкий – на движения, поступь, жесты. Втроем они весь день провели в поле, отдыхали в тени на берегу оросительных каналов, утоляли жажду сочными колхозными арбузами, свежим виноградом. К вечеру, усталые, но довольные проделанной за день работой, вернулись в селение. Аракелян пригласил к себе и инспектора, и старика Котомцева; Майя, жена Аракеляна, заранее накрыла на стол, все было готово к приему гостей, но Илья Лукич от угощения отказался и предложил решить, где эти дни будет жить командированный из Еревана товарищ.
– Желаете остановиться у меня – милости прошу, – сказал он, – хотите у товарища Аракеляна, тоже можно, у него дом просторный, на две половины.
Аракелян предложил Христофорову поселиться у него, поскольку приехал тот по вопросу, которым в колхозе занимается именно он, Симон Аракелян. Христофоров некоторое время колебался, неудобно-де как-то стеснять людей, особенно докучать Илье Лукичу: у него еще горе свежее, а тут чужой человек… Симон поддержал Христофорова, чуткость приезжего ему понравилась.
– Ну, смотрите, вам виднее, – согласился старик. – В таком случае оставайтесь здесь, отдыхайте, а завтра встретимся.
– До завтра, – инспектор пожал Котомцеву руку, и тот ушел домой.
Гостю дали умыться и пригласили к столу.
– Вы как наши армянские кушанья? – обратилась к нему Майя.
– Ем с удовольствием.
– Прошу отведать моего вина, – Аракелян взялся за кувшин.
– Спасибо, не откажусь, – повеселел Христофоров, – мне бы сюда чемодан мой от деда – там кое-что есть…
– Вон ваш чемодан, в углу стоит, – сказала Майя.
– Вот это дело! – Христофоров потер руки от удовольствия. – Тут у меня для такого случая найдется и покрепче.
Он вынул из чемодана бутылку «Столичной».
– Давайте-ка, друзья, выпьем за здоровье молодой хозяйки. Понимаю, понимаю, вам лично нельзя – младенец… Ясно. – Разлил водку по стаканам, себе и хозяину. – Ну, поехали, – и привычно опрокинул стакан. Слегка поморщился. Аракелян не отставал.
Закусили. Христофоров налил по второму.
– А теперь выпьем за вашу счастливую семейную жизнь, – предложил он взволнованно, но Аракелян попросил повременить.
Христофоров согласился.
– Откровенно говоря, – сказал он, – я чувствую себя сейчас не очень важно.
– Почему? – удивился хозяин.
– Как-то близко принял я к сердцу горе Ильи Лукича… То сына убили, а недавно дочь умерла – такое перенести нелегко…
Майя утирала повлажневшие глаза.
– Я от всей души его жалею… и Симон – тоже…
Христофоров резко махнул рукой, произнес с горечью:
– Все мы жалеем на словах. А вот на деле что получается? Сидим, выпиваем, а там старый человек убивается… Рассказал он мне давеча: на Асмик смерть приемной матери подействовала страшно, сны ей какие-то снятся, мерещится всякая чепуха… Ей бы старика поддержать, а тут ее поддерживать надо.
– Асмик – подруга моей жены, – заметил Аракелян.
– Да? Вот видите, друзья, нехорошо получается. Ну, выпьем, Симон, еще по одной – за такого труженика, как вы, можно. – Снова выпили, закусили.
– Ему много нельзя, – Майя с беспокойством посмотрела на мужа.
– А мы больше и не будем, все, – Христофоров развел руками. – Мне, право, неудобно: там горе у хороших людей, а мы тут… Послушайте, Симон, разве мы с вами не можем управиться одни? Пусть бы ваша супруга пошла к подруге. Честное слово, не могу чужого горя видеть.
– Товарищ прав, – обратился Аракелян к жене, – иди к Асмик. Только возьми с собой ребенка.
– Хорошо, – согласилась молодая женщина, – я через часок вернусь.
– А вы не спешите, – засмеялся Христофоров, – мы из-за стола не скоро встанем.
Взяв ребенка, Майя ушла.
– Ну, по последней, – предложил инспектор. Появилась новая бутылка «Столичной».
Опять пошли в ход стаканы. Аракелян хмелел.
– Нежная у вас душа, полковник, – сказал он с каким-то странным выражением в голосе.
– Возможно, – Христофоров отставил стакан в сторону, закурил, хмуро усмехнулся. – Вообще-то я тоже иногда чувствовать могу. Мне, например, показалось, что вам хотелось со мной о чем-то поговорить, но при жене вы этого сделать не можете. Пришлось выпроводить вашу супругу. Теперь вы, Симон, получили свободу действий, не теряйте времени. Я вас слушаю.
Аракелян в изумлении откинулся на спинку стула:
– Как вы могли догадаться? – язык у него слегка заплетался.
– Я же не слепой, вижу, – сидите и мучаетесь.
– Оттого Майя и не хочет, чтобы я пил… Как только выпью, так и начинает меня… – сказал Аракелян с тоской.
Христофоров налил еще водки.
– Выпейте и успокойтесь, – участливо произнес он. – Со мной можете быть до конца откровенным, не бойтесь.
– А я и не боюсь ничего, – хозяин отодвинул от себя опять опустевший стакан. – Ну, хватит, больше – ни капли.
– Правильно, – одобрил гость, – давайте лучше побеседуем.
– Тяжело мне, ох, тяжело, джан… – Аракелян пьяно покрутил головой.
– Вижу, Симон… Отчего бы это?
– Ты вот чужой человек, а видишь, – с надрывом продолжал Аракелян, – а Майя – жена, а ни черта-то толком не понимает. А объяснить я ей не могу… Спрашивать будет – что я ей отвечу? На всем свете она у меня одна…
– Таиться не надо – легче будет, – посоветовал приезжий. – Давайте, выкладывайте, чем могу помогу, – шутливо потрепал хозяина по плечу.
Что-то в его голосе, очевидно приказной тон, которым заговорил Христофоров, заставило Аракеляна насторожиться.
– Тайн особых у меня нет, товарищ полковник, – сказал он уклончиво.
Христофоров, казалось, внезапно потерял к нему всякий интерес, зевнул даже, буркнул невзначай:
– И все-таки что-то же мешает вам жить спокойно…
Аракелян неожиданно подался к нему всем телом, дрожа от непонятной злобы, заговорил:
– Жизнь моя покалечена, оттого и плохо мне. Вам, полковник, как советской власти говорю… Разве виноват я… Сам все забыть хочу…
Христофоров внимательно присматривался к собеседнику. Рассмеялся:
– Да вы, Симон, кажется, хватили лишку…
– Прошлое душит меня, полковник, половину жизни там прожил… в Канаде. Несколько лет назад сюда приехал. Одни порядки, другие…
– А если отбросить философию и туман, к старому потянуло? Так? Это бывает, и даже часто. Есть из-за чего мучиться! Тем более – все равно без толку…
– В чужих странах разным приходилось заниматься…
– Торговлишкой, спекуляциями? Что ж огорчаться – там иначе нельзя.
– Вот, вот, вы-то понимаете… И с голоду умирал, и из кабаков сутками не выходил. Бежал от такой жизни сюда, думал, кончено со старым, а иногда так мутит – места себе не нахожу. Стыдно! Перед самим собой стыдно, а вы – «откройся»! Что я могу сказать колхозникам? Не поймут они моего нутра; гнилой человек, скажут.
– С пережитками капитализма в самом себе боретесь? – гость пожал плечами, произнес загадочно: – Пословицу армянскую забыли: «Не спускайся в яму по чужой веревке»?
– Да, да, по чужой веревке… – Аракеляна угнетало свое: – Тысячи людей вернулись на родину, иные всю жизнь прожили за границей, и ничего, а я… Порой кажется – не доверяют мне колхозники наши…
– Это вам просто кажется – доверие вы трудом завоевали, Симон. Но я могу помочь вам, дать дельный совет.
– Какой совет?
– Набраться мужества и сбросить с себя шелуху. Тогда не надо будет бояться даже Майи.
– Жену-то я не боюсь, я для нее все, она за мной на край света пойдет, – похвастал Аракелян. – Дело не в боязни, уважение ее не хочу потерять.
– Понимаю. Но я утверждаю, Симон, если вы не найдете в себе мужества, ваше раздвоенное состояние не доведет вас до добра. Вы сами это знаете.
– Что же я должен делать?
– Немного. Первым делом пойти куда следует и честно рассказать все о себе, о своем прошлом.
Аракелян снова остановил возбужденно горящие глаза на спокойном лице гостя, сказал с усмешкой:
– В моем прошлом не было ничего достойного внимания советских властей, джан.
– Ай-яй, Симон, – укоризненно покачал головой приезжий, – мы же условились разговаривать по-честному…
– Я что-то вас не пойму, полковник…
– Перестаньте вилять, товарищ Аракелян, – иронически сказал Христофоров, – отлично понимаете. Но если хотите, я подскажу, о чем вам следовало бы заявить советским органам безопасности… Так, мол, и так – перед репатриацией жил я вовсе не в Канаде, а в городе Нью-Йорке и занимался там, конечно, не сельским хозяйством, а…
Аракеляна точно пружиной подбросило, он зловеще наклонился над столом, уперся в него руками.
– Ложь! Клевета! – яростно прошипел, брызгая слюной. – Как вы смеете, я к вам всей душой, а вы…
Приезжий спокойно смотрел на бесновавшегося хозяина. Ни смущения, ни страха не отразилось на его лице.
– Чего ты шумишь, джан? – произнес он. – Перестань прыгать и перемени тон. Садись! И не вздумай грозить мне – это невежливо, я же гость в твоем доме, ну и к тому же я вооружен.
Не спуская с него глаз, Аракелян опустился на стул. Хмель с него слетел.
– Вы стали слишком нервным, джан, – насмешливо продолжал Христофоров. – Вы, конечно, понимаете, откуда я? Так вот, гражданин Аракелян, вы дали нам неверные сведения о себе с самого начала. Беситься теперь нечего, сами виноваты. Неужели вы думали, что мы о вас ничего не узнаем?
– Что же страшного вы обо мне узнали? – Аракелян определенно взял себя в руки.
– Представьте себе, немало. Нам, например, известно, что родились вы не за границей, а в Советском Союзе… Дальше, – известно, что, проживая в Нью-Йорке, вы работали в синдикате преступников и имели кличку «Черный голубь».
– Что?.. Ложь! – Аракелян бросился на Христофорова и схватил его за горло. Тот с трудом оторвал его от себя, тогда Аракелян прыгнул к стене, у которой стояла детская кроватка.
Христофоров хрипло сказал:
– Сядьте вы, черт вас побери! Пока будете искать оружие, я успею всадить в вас целую обойму. – Резко приказал: – Садитесь, и без фокусов, живо!
Аракелян, озираясь, неуверенно сел на стул.
– Кто-то хочет погубить меня, но из этого ничего не выйдет, – злобно произнес он. – Меня оклеветали, полковник.
– Перестаньте играть хоть со мной-то, – сухо сказал инспектор. – Смешно, ей-богу… Возьмите себя в руки и не шумите зря, мне необходимо поговорить с вами.
– Я не хочу слушать ваших выдумок! – с гневом произнес Аракелян.
– У вас прекрасная выдержка. Ну, еще немного, и я кончу, я все-таки хочу помочь вам.
– Перестаньте издеваться надо мной, или я не посмотрю на ваше оружие, – пригрозил хозяин.
– В США вы попали из Западной Германии, – будто не слыша его, продолжал Христофоров. – Мы знаем и о том, как вы очутились в Германии: в тридцать девятом поселились у границы с Польшей, вам же снились доллары и марки. Вы искали хода туда, ну а когда началась война… Впрочем, не буду останавливаться на ваших похождениях в годы, когда весь наш народ боролся с гитлеровским нашествием… В сорок пятом вы очутились в лагере перемещенных, выдали себя за попавшего в плен советского офицера… Там, в лагере, с вами произошла презабавная история, Симон: вы встретили угнанную гитлеровцами из Советского Союза армянку Розу и женились на ней. Потом она надоела вам и вы убежали за океан, бросив ее с ребенком, вашим ребенком, Симон, в ужасных условиях. Кстати, были вы тогда не Симон Аракелян, а Гурген Гаспарян. Не так ли?
– Вы дьявол! – растерянно прошептал хозяин. – Но я честно тружусь на земле моих предков.
– Люди, уважения которых вы добились обманом, не знакомы с вашей настоящей биографией, они понятия не имеют, что вы даже не Аракелян, а профессиональный убийца Гаспарян из синдиката… Так-то, колхозный труженик! – Христофоров явно издевался. – И не вздумайте снова бросаться на меня… Зная ваше умение отправлять людей на тот свет, я не выдержу, буду стрелять без предупреждения. А на выстрелы соберется народ. Нам с вами это ни к чему, Гаспарян.
Гаспарян в отчаянии махнул рукой, сказал безразличным тоном:
– Покушаться на вашу жизнь я не буду, не волнуйтесь, мне это невыгодно, полковник.
Христофоров насмешливо прищурился, бросил загадочно:
– Что верно, то верно, – невыгодно.
– Вы приехали арестовать меня?
– Допустим.
– Пожалуйста, я не окажу сопротивления.
– Какая овечка!
– Так что же вам от меня нужно? – с недоверием спросил Аракелян.
– Я хочу, чтобы вы наконец поняли, что вы в моих руках. Разве это не так, Гурген Гаспарян?
– Вы добиваетесь от меня… какой-то услуги? – с недоверием прошептал Гаспарян.
– Ты чертовски догадлив, Черный голубь, – ухмыльнулся Христофоров, переходя на «ты».
– Чего же вам от меня надо?
– Ты поможешь мне перейти границу, и тогда никто ничего о тебе не узнает.
Гаспарян в изумлении отшатнулся.
– Что? Это провокация! Я никогда никому не помогал нарушать советскую границу.
– А теперь поможешь мне, – Христофоров, казалось, забавлялся растерянностью хозяина. – Лучшего проводника я не желаю. Ты же отлично знаешь здешнюю местность, это для меня очень важно.
– Я сейчас позову сюда пограничников, – злорадно крикнул хозяин.
Гость передернул плечами.
– И тогда сразу же превратишься из Аракеляна в Гаспаряна, – спокойно заметил он. – Тогда тебе конец, а я только разведу руками и обвиню тебя в провокации с целью завоевать себе авторитет. Все это вместе может стоить тебе жизни, Черный голубь.
Гаспарян был удивлен и растерян.
– Кто вы и кто прислал вас ко мне? – пугливо спросил он.
– Излишний вопрос, – холодно возразил приезжий. – Я действительно инспектор Водхоза из Еревана Христофоров. Мне необходимо уйти за кордон, и ты должен помочь мне в этом.
– Нет, – Гаспарян в бешенстве сжал кулаки. – Я не хочу иметь с вами ничего общего. Уходите от меня сейчас же, я не стану выдавать вас, но и помогать вам не желаю, я советский человек, я не тот, каким был там… за границей.
– Вот что, советский гражданин, – насмешливо заговорил Христофоров, – мне нравится твое мужество. Но ты не забывай армянскую поговорку: «Собаки ссорятся – прохожему повезло». В данном случае «прохожими» могут оказаться чекисты. Понял? Давай-ка не будем ссориться. Слушай внимательно… Акклиматизироваться тебе тут не удается, так зачем маяться? Ты уйдешь со мной туда, а за помощь мне тебе будет уплачено долларами… Много долларов, Черный голубь. Договорились?
– Нет, я уже сказал, уходите из моего дома!
– Сколько ты хочешь? Назови сумму сам, – спокойно предложил гость. – И запомни, если я действительно уйду отсюда ни с чем, ты погиб.
– Убирайтесь вон! – сказал хозяин, зло стиснув зубы. – За мое прошлое я отвечу, дадут по заслугам – отсижу, зато потом всю жизнь буду честно и спокойно работать. Гурген Гаспарян во мне умер.
– Можно и так… Не хочешь идти со мной – оставайся… Вот деньги в советской валюте, возьми. Можешь не считать – тут много, очень много. И живи, как знаешь, я мешать не буду.
– Да уберешься ты наконец отсюда! – взревел Гаспарян. – Я могу убить тебя, негодяй. – Он подскочил к Христофорову и встряхнул его за плечи.
– Ты стал неосторожен, Черный голубь, – хладнокровно сказал тот. – Разве так можно? Если бы я в тебе не нуждался, ты уже был бы на том свете. Ты же знаешь, как это делается, сам прежде стрелял без промаха, не вынимая пистолета из кармана. Ай-яй… Ну как хочешь… Я хотел с тобой по-хорошему – не получилось, придется иначе.
– Не запугивайте – я отвечу за мое проклятое прошлое, а сейчас уходите, не вводите меня в искушение расправиться с вами. Я сейчас же пойду в райотдел КГБ и все расскажу о себе, тогда вам не придется больше шантажировать меня.
Приезжий встал, потянулся, сказал спокойно:
– Ладно обойдусь без тебя, ты способен рассердить святого. Разреши выпить на дорогу стаканчик…
– Вы глумитесь надо мной!
– Зря шумишь, Гаспарян-Аракелян, я ухожу. Но помни – как только за мной закроется эта дверь, тебе уже не удастся бежать за кордон – ни завтра, ни послезавтра, никогда… В этом я могу поклясться.
– А я не собираюсь бежать.
– Тогда тебя арестуют через несколько часов, и арестуют, конечно, не только за преступления в далеком прошлом.
– Больше за мной ничего нет. Убирайтесь!
– Не спеши, Гаспарян. Тебя арестуют и осудят на смерть за зверское убийство, которое ты совершил не в Америке, а здесь, на территории Советского Союза, и совсем недавно.
– Что? – взревел Гаспарян. – Кто вам сказал такую чушь?
– Патрик Смит. Он велел мне в случае необходимости напомнить тебе об этом мокром деле.
– Патрик Смит лжет!
– Нет, – покачал головой Христофоров. – Вот, смотри… – он выхватил из бокового кармана фотоснимки и бросил их на стол. – Разве это не ты набросился на свою жертву? Схватил его за горло, затем… Ты мастерски расправился с ним… Вся эта история заснята, как в кино.
Гаспарян перебирал снимки, шептал в изумлении и страхе:
– Но… там же никого не было. И ночь.
– Не мели вздора, – презрительно произнес Христофоров, – Патрик Смит заранее побеспокоился о том, чтобы был свидетель твоего преступления, с помощью инфракрасных лучей он добился отличных результатов. Как на киноленте! Так-то, Гаспарян, как говорят в Чикаго, «не аукай, пока не вышел из лесу». И теперь Патрик Смит взял тебя за горло, – в голосе Христофорова послышалось притворное участие. – О, я хорошо знаю Смита, у него железная хватка.
– На этот раз он сел в лужу, Патрик Смит, – гневно сказал Аракелян. – Я действительно разделался с тем прохвостом, но за него меня казнить не станут.
– Ты в этом уверен, Черный голубь?
– Безусловно… Так и быть, я расскажу вам об этом моем последнем деле…
– Не трудись, – остановил Аракеляна приезжий. – Мне все известно: твои боссы не хотели с тобой расставаться, ты повел себя несдержанно, настаивал, угрожал им. Ты полагал, что уж после этого-то они не захотят удерживать тебя. Это была твоя серьезная ошибка, и ты скоро понял, что единственное спасение – как можно скорее покинуть Америку. Ты спешил изо всех сил, и тебе удалось получить советские документы. Представляю, как ты радовался!
– Я действительно радовался, – подтвердил Аракелян с вызовом.
– Но ты помнишь, что случилось потом? Тебя пригласили в некий офис и там поставили условие: по приезде в Советский Союз ликвидировать одного предателя, во время войны служившего в гестапо, принесшего союзникам много вреда.
– Я отказался.
– Сначала… Ты даже сослался на советские суды, говорил, что они одни могут выносить тот или иной приговор. Однако твое красноречие не помогло – тебе ответили, что это не твое дело и что, если ты откажешься выполнить поручение, будешь немедленно разоблачен перед советскими властями. Ты увидел, что выхода у тебя нет, и согласился. Так было дело, Черный голубь?
– Иначе меня убили бы там же, в том проклятом офисе, – хрипло произнес Аракелян. – К тому же мне показали протокол тайного собрания узников концлагеря, осудившего изменника на смерть.
– И ты расценил убийство этого человека не как террористический акт, а как военный подвиг, – ухмыльнулся Христофоров.
– Да.
– Великолепно… Теперь я расскажу тебе о том, что произошло дальше. Я намерен рассказать тебе о самом важном, Черный голубь, о том, чего ты до сих пор не знаешь… Как только ты высадился на советской земле, тебя встретил человек, тот, который следил за твоей будущей жертвой, знал его в лицо. Пришло время, когда он показал тебе его и ты сделал свое дело. Не так ли, Черный голубь?
– Да, так, и я не побоюсь признаться в этом. В конце концов, одним изменником стало меньше!
– Ты уверен в этом? – гость зловеще ухмыльнулся. – Придется внести ясность… Так вот, американская разведка давно следила за тобой и решила использовать тебя в своих целях, протокол узников концлагеря не был поддельным, поддельным было имя осужденного предателя.
– Что?! – Аракелян в смятении уставился на гостя.
– В том протоколе было имя Патрика Смита. А он – великий разведчик. Это он и решил твоими руками уничтожить человека, который мешал ему тут, на советской территории, мог выследить и выдать его органам безопасности. Тебе назвали, конечно, не Смита, а другое имя… А когда ты приехал в Советский Союз, на встречу с тобой явился агент разведки, он-то и указал тебе того, кого необходимо было убрать с дороги Патрика Смита. Ловко, не правда ли, Черный голубь?
– Этого не может быть… – стонал Аракелян. – Вы лжете…
– Перестань скулить, сам виноват, вынудил меня сказать тебе правду. Если уж Патрик Смит взял кого за горло, будь уверен, не отпустит. А знаешь, кого ты убил тогда? Пора узнать. Коммунист, офицер, отважный человек… И если бы не твое коварство и не твоя квалификация, тебе бы с ним не удалось справиться, нескольких наших он схватил и передал в руки чекистов запросто… Посмотри на снимки, он тебе никого не напоминает? Вглядись в него повнимательнее… Его звали Леонид Котомцев.
– Сын Ильи Лукича? – в ужасе спросил Гаспарян.
– Да.
– Но я же не знал!
– Этого ты доказать не сумеешь, Черный голубь. Ты убил Леонида Котомцева по приказу Патрика Смита, у них были старые счеты, Котомцев знал Смита в лицо, мог выдать его, разоблачить, но ты помог Смиту, пошел на убийство, а в этой стране убийство карается высшей мерой наказания – расстрелом.
– Какая дьявольская ловушка! Будь проклят Патрик Смит, – скрежетал зубами Гаспарян.
– Не причитай! – деловито сказал Христофоров. – Пора переходить к делу, ты же видишь: Патрик Смит взял тебя за горло и иного выхода у тебя все равно нет. Скоро возвратится твоя жена, а мы еще ни о чем не договорились.
– Кто вы?
– Это тебя не касается. Хозяин у нас с тобой один – Патрик Смит. Он настоящий разведчик, против него мы с тобой щенки. И не вздумай набрасываться на меня, снимки размножены и в любой момент будут отправлены в КГБ. А когда их там получат, тогда ты сам узнаешь вкус свинца, Черный голубь. Но у тебя есть выход: ты пойдешь со мной и получишь много долларов. Заодно кончатся и твои переживания, ты станешь жить, как тебе вздумается. Соглашайся, не медли, завтра будет уже поздно.
– Вы предлагаете бросить все и бежать?
– Во-первых, не бежать, а уйти, во-вторых, не «бросить все», а взять с собой и Майю с ребенком. Довольно с тебя брошенной Розы Гаспарян с дочкой. Ты должен объяснить жене, что оставаться здесь не можешь… Ты же сам говорил, она для тебя готова на все! Ну, очнись, приди в себя, Черный голубь. Понимаю, тебе тут было уютно, как клопу в ковре, но с этим все равно теперь покончено, тут уж мы с тобой ничего поделать не можем, так хочет Патрик Смит.
– Будь он проклят! – Гаспарян сидел у стола, опустив голову на руки. – Когда вы хотите переходить границу? – спросил он наконец.
Губы Христофорова дрогнули в еле заметной улыбке: Гаспарян сдался.
– У нас нет времени на подготовку, – сказал он. – День и час уже назначены, и мы должны успеть.
– Что же требуется от меня?
– Провести меня к Араксу.
– Но вы сказали… с Майей? Ребенок ведь может выдать нас.
Холодные, как у змеи, глазки Христофорова остановились на Гаспаряне.
– А кто вам сказал, что мы должны таиться? – возразил он. – Вот карта прилегающего к заставе района… Скрытые места подходов к линии границы, естественно, тщательно охраняются. А вот здесь местность открытая, и на ней мы можем встретить лишь отдельные наряды пограничников. Не так ли, Черный голубь?
– Да, конечно.
– Вот мы и пойдем открытым полем. Тут-то пограничники нас ждать не будут.
Аракелян с нескрываемым удивлением посмотрел па Христофорова.
– Пограничники в наряде вооружены винтовками, автоматами, гранатами… – заметил он.
– Знаю. Мы тоже будем вооружены, и не хуже их, – сказал Христофоров. – Оружие я переправил сюда заранее, оно в двух шагах от твоего дома.
– Мы пойдем вдвоем?
– Нет. На рассвете я должен встретиться с моими людьми, их пятеро. Четверо пойдут с нами к границе с оружием в руках. Тебе понятен мой замысел, Черный голубь? Мы пойдем на вооруженный прорыв. Там, в открытом поле, нам повстречаются пограничные наряды, но каждый раз нам придется иметь дело только с одним нарядом в составе двух человек, то есть каждый раз нас, отлично вооруженных и готовых на все людей, будет в три раза больше, чем пограничников. На нашей стороне также неожиданность и еще кое-что… Впрочем, скажу: мы пойдем, прикрываясь женщинами и детьми. Для пограничников это будет ново – в женщин и детей они стрелять не станут. Итак, шестеро против двоих – неужто мы не справимся? Не верю. Решающее значение будет иметь и быстрота нашего продвижения к Араксу, стоит замешкаться, и мы окажемся в кольце пограничников.
– Аракс… – в голосе Аракеляна слышалось сомнение. – Недалеко отсюда в него впадает река Раздан и потому в районе заставы Аракс полноводный, широкий…
– Не страшно, – махнул рукой Христофоров. – Лишь бы добраться до берега, а там нас будут ждать лодки с той стороны. Важно – не сбиться в пути, а это будет зависеть от тебя.
Скрипнула калитка.
– Майя… – шепнул Аракелян.
– Сегодня ты должен поговорить с ней, – напомнил Христофоров.
– Да, да, обязательно, – Аракелян был в смятении, – а пока ни слова.
– Ладно, я подожду до утра, а утром ты мне скажешь, согласна ли она пойти с нами.
Исчезновение Крысюка и Гаяне из Кобулети было обнаружено с большим опозданием. Жгенти осмотрел комнату Гаяне и нашел подземный ход, через который они скрылись, но, кроме неприятных переживаний, это ему уже ничего не дало. Были приняты меры к тому, чтобы со всей возможной осторожностью установить местопребывание Крысюка и Гаяне, но и это ни к чему не привело – они будто испарились. Создалось исключительно трудное и сложное положение: нужно было найти их немедленно, но так, чтобы они не обнаружили слежки, это, естественно, замедляло розыски, а времени не было – каждая потраченная впустую минута могла привести к провалу. Было установлено, что на железной дороге, ведущей из Грузии в Армению, Крысюк не появлялся. Куда же он делся? Неискушенный человек может сказать: да куда угодно, на все четыре стороны. На самом же деле положение было иным: Крысюку необходимо уйти за кордон для того, чтобы вручить пленку резиденту иностранной разведки, нетерпеливо поджидавшему его в Карсе. Стало быть, Крысюк должен был стремиться перейти советскую границу именно на юге, а не в каком-то другом месте. О том, что он именно так и собирался поступить, свидетельствовали и его упорное продвижение на юг, и связь с Оглу, специализировавшимся на изучении советской пограничной полосы по соседству с Турцией. Гибель Оглу, вполне понятно, ставила Крысюка в затруднительное положение. Однако разыгранный разведкой вариант с Оглу свидетельствовал о том, что и другой вариант, непосредственно с Крысюком, заранее тщательно отработан. Какой это вариант, что придумала иностранная разведка – это необходимо разгадать. И Тарханов, и Соколов решили: появления Крысюка следует ожидать в Армении. Очевидно, поездом он благоразумно не воспользовался, а отправился туда или на легковой автомашине, или автобусом через курортные места восточных районов республики.
Майор Русаков сел в Ленинакане в поезд и отправился в Ереван. Народу в вагоне – раз-два и обчелся, никто не мешал Русакову размышлять на досуге над ходом событий, строить планы действий на ближайшие дни, а может быть, и часы. Русаков понимал, почему его послали в столицу Армении, – дело, конечно, не в том, что местные оперативные работники из Комитета государственной безопасности менее, чем он, способны обезвредить врага, менее его опытны, а совсем в ином: Русаков следил за Крысюком еще в Черноморске, знал его в лицо, а это обстоятельство в данном случае имело огромное значение.
День выдался солнечный. За окном купе виднелись обширные поля с работающими на них тракторами. Горы здесь отступили далеко от полотна железной дороги; на востоке они становятся все выше и выше и где-то очень далеко закрывают горизонт четырехглавьем Арагаца. Покрытое солнечными пятнами и перемещающимися тенями от облаков нагорье поражало своим величием: впечатление было такое, словно находишься у самого подножия созданной природой гигантской лестницы, ведущей в скрытое дымкой глубокое небо. На далеких вершинах гор лежали багровые тучи. Справа от полотна картина была иная: железная дорога тут проходит у самой линии советско-турецкой границы вдоль неширокой пограничной реки Ахурян, на расстоянии нескольких метров от рельсов – пограничные заграждения, вышки… Поезд часто проходил мимо селений, и Русаков видел невысокие строения из серого камня с плоскими крышами, на которых растет трава или сложены целые стога соломы и сена. Возле домов копошились куры, резвились телята, бродили собаки…
Южнее станции Агин ландшафт несколько изменился – горы покатыми увалами почти вплотную подошли к дороге, в узких долинах желтели полосы ячменя и овса. Вдоль линии железной дороги тянулись без конца, и грудами и целыми горами, скопления черных, будто обожженных адским пламенем камней. По узкой долине и суровому нагорью столбами перемещалась пыль, то и дело скрывая от взоров ставший безрадостным горизонт. Ветер здесь буквально бесновался злым, оголтелым ураганом. Но скоро поезд пошел на юго-восток, и майор Русаков как бы очутился в другой стране – теперь перед ним расстилалась цветущая Араратская долина, покрытая зеленью садов, виноградников, полями хлопчатника… Поезд остановился у вокзала. Русаков сел в поджидавшую его машину и отправился в Комитет государственной безопасности. Белые и светло-желтые дома из цветного туфа, стройные, ажурно-легкие, радовали глаз, придавали армянской столице праздничный вид. Искусные армянские каменщики, монтажники, архитекторы, скульпторы и художники создали город невиданной красоты – с тенистыми улицами, обширными, широкими мостами, повисшими над рекой Раздан, с наполненными музыкой парками.
Розыски Крысюка подтвердили – он в Ереване, снял комнату на проспекте Абовяна. Схватить его не представляло труда, и находились горячие головы, предлагавшие «не тянуть волынку», но полковник Соколов напомнил: нужен не Крысюк сам по себе, а кассета с данными государственной важности. А что он будет иметь ее при себе, можно быть уверенным, только захватив Крысюка в момент перехода границы. Но где и когда он попытается незаметно проскользнуть за кордон?
Было совершенно очевидно: в городе преступнику долго задерживаться нет смысла. Так оно и оказалось. Вскоре поздно вечером Крысюк покинул свое убежище, остановил первое попавшееся такси… Однако где же Гаяне? Куда он ее дел? Жива она или от нее уже отделались, как от лишней свидетельницы?
Такси промчалось по ночным улицам Еревана и вырвалось на отличное загородное шоссе. Как только такси, увозившее Крысюка, удалилось на незначительное расстояние, за ним пошла другая машина, в которой сидели майор Русаков и подполковник Акопян.
Стоял темный и теплый осенний вечер. Воздух, напоенный ароматом трав и цветов, буквально звенел от цикад. Машина шла с потушенными фарами – на дороге, кроме мчавшегося впереди такси, никого не было. Несколько раз шофер такси полностью выключал освещение, и тогда его автомобиль пропадал в темноте.
– Проверяет, хочет убедиться, что за ним не гонятся, – говорил подполковник, имея в виду Крысюка.
Из опасения наезда расстояние между автомобилями пришлось увеличить. Проехали таким образом километров тридцать. Такси снова растворилось в кромешной тьме, а через несколько минут огни его фар неожиданно вспыхнули перед самым капотом машины чекистов. Подполковник Акопян не растерялся, нашел предлог остановить такси: по номеру – машина та самая, однако, кроме водителя, в ней никого не было. Шофер с досадой сказал, что пассажир, которого он только что вез, сначала хотел ехать в районный центр, почти к самой границе, да вдруг раздумал, взял да и вылез вон там, среди дороги, сказал – надо зайти сначала к приятелю в ближайшее селение. И в селение приехать на такси почему-то не захотел. Чудак, однако на чай дал не скупясь.
Такси ушло назад к Еревану, Русаков и Акопян тихо поехали дальше, проехали место, где, по словам шофера такси, он недавно оставил своего пассажира, – там никого не было, Крысюк предпочел дальше продвигаться пешком полем, тропками. Куда он шел: прямо к линии границы или где-то здесь должен сначала забрать кассету с пленкой?
– В штаб погранотряда, – приказал своему шоферу-чекисту подполковник Акопян. – И поскорее!
В те же часы в Комитете госбезопасности в Ереване было получено сообщение от трактористов-колхозников одного из селений, расположенных значительно севернее: перед заходом солнца они заметили трех неизвестных, маскировавшихся в тени оросительного канала. По внешнему виду – не местные. Продвигались в южном направлении, спешили. Что трактористы обнаружили их– вряд ли заметили.
Из штаба погранотряда подполковник Акопян и майор Русаков приехали в комендатуру пограничного участка. Комендант, майор Арутюнов, после обстоятельного разговора с начальником погранотряда казался весьма озабоченным. Втроем они стояли у висящей на стене карты района погранполосы.
– Вот что не дает мне покоя, – майор Арутюнов показал на карте. – Не вздумали бы нарушители проскользнуть на ту сторону где-нибудь здесь. – Обращаясь к Русакову, пояснил: – Сплошные сады и виноградники до самой границы, в них искать опытного нарушителя, что иголку в стоге сена. Есть и еще одно обстоятельство, благодаря которому нарушителей участок именно этой заставы может привлечь… На месте сами увидите.
И Русаков действительно имел возможность непосредственно на месте убедиться, насколько важно то «обстоятельство», которое имел в виду комендант Арутюнов.
Вот и застава старшего лейтенанта Рахматуллина. Они прибыли сюда вскоре после рассвета. Солнце плавало в утренней дымке. Слева, чуть-чуть на юг, на сопредельной территории, поднимается красавец Арарат. Как всегда – чистое, ярко-белое снежное поле продольной полосой покрывает его вершину. Гряда Ардаганских гор беспрерывной цепью тянется по закордонной земле от Арарата на север, и лишь в одном месте их ровная линия нарушается поднявшимся ввысь треугольником, горой Кульпа. Вдоль гор тянется сюда, с севера на юг, широкая лента реки Аракс. Дальше на юг, там, у заставы Вепринцева, Аракс многоводен, бурлив, а тут он проходит близ заставы еле заметной водной полоской. Огромное, будто вымощенное беспорядочно набросанным камнем, пространство тянется от самого подножия закордонных гор к нашему пологому берегу – старое русло Аракса. Весной оно заполняется горной водой и тогда рвется на цветущие просторы Араратской долины, а сейчас… Попробуйте сейчас простым глазом разыскать Аракс. Где-то тут острова, но теперь, осенью, их выжженная солнцем тощая растительность ничем не отличается от трав и худосочных кустарников побережья. Бесконечно широкое, усеянное серым камнем поле.
По участку заставы протекают мощные каналы, несущие воды красавицы Раздан. Темно-зеленые плантации хлопчатника и виноградники тянутся по самому берегу пограничной реки. За полями и виноградниками – тенистые сады большого селения, а немного дальше в наш тыл – развалины древней армянской столицы, крутые холмы, неожиданно возникающие посередине плоской равнины, с подземными ходами, пещерами… Вот здесь, в покрытой ныне буйной зеленью долине, в течение многих веков потоками текла кровь талантливого и трудолюбивого армянского народа в освободительных войнах с персами, турками, византийцами. Где-то тут бились дружины легендарного Ары Прекрасного с войском ассирийской царицы Семирамиды… И сюда же рвутся с той стороны границы наемники, агенты иностранных разведок. Здесь, на месте, Русаков отлично понял, почему смущает покой майора Арутюнова участок границы старшего лейтенанта Рахматуллина, – место для любого нарушителя заманчивое! Не собирается ли Крысюк именно здесь попытать счастья, кто знает.
Русаков идет по двору заставы. Широкий квадрат, обнесенный невысоким забором, и обычные для пограничной заставы строения, разбросанные среди персиковых и абрикосовых деревьев. Яблони, любимое в Армении дерево пшат, аллея молодых тополей, созвездие цветов под окнами домов… Русаков поднимается на вышку и видит в стереотрубу сонно передвигающихся людей и одинокое неприглядное здание пограничного поста на той, турецкой, стороне Аракса. Еще рано, но зной и влага делают свое – между нашей заставой и величественным Араратом повисла пелена струящегося, дрожащего и колеблющегося воздуха. В небе, над самой границей, парят залетевшие с гор орлы.
Наступает ласковый южный вечер. Спал дневной зной. Длинные тени легли на землю. У заставы в две шеренги выстроились пограничники на боевой расчет. Старший лейтенант Рахматуллин четко ставит задачу каждому: возможна попытка прорыва на ту сторону.
Заставу Рахматуллина Русаков покинул поздно. «Газик» шарил по дороге фарами. Справа, в кромешной тьме, угадывалась громада недалекого Арарата. Русаков возвращался в комендатуру погранучастка.
Ефрейтор Чадов демобилизовался. Завтра ему надлежало выехать в штаб отряда. Сегодня он попросил капитана Вепринцева разрешить «напоследок» сходить в наряд. Капитан разрешил. Чадов с каким-то особым трепетом шел сегодня за дежурным в канцелярию, слушал, как тот докладывал начальнику заставы: наряд в составе ефрейтора Чадова и рядового Подгороднего к несению службы на границе готов… Начальник заставы, как всегда подробно и ясно, определил цель, стоящую перед нарядом, маршрут, проверил вооружение солдат – в порядке ли оно, ладно ли пригнано, не будет ли выдавать бойцов при движении лязгом и стуком… Спросил:
– Вопросы есть?
– Вопросов нет, товарищ капитан, – четко ответил ефрейтор Чадов.
– Повторите приказ.
Чадов повторил. Начальник заставы разрешил идти. Выйдя из помещения, пограничники привели оружие в боевую готовность. Как всегда, это на заставе уже стало традицией, – подошли к металлической ограде, внутри которой находились могилы погибших в схватке с врагом, и почтили память товарищей минутой молчания.
Вот и конец службе. Через несколько дней он будет дома, в Москве, на тихой Малой Калужской улице, где родился, жил, работал по соседству на заводе-орденоносце «Красный пролетарий»… Перед глазами вставали милые образы стариков-родителей, отца, всю жизнь проработавшего на том же заводе, матери, вечно занятой хлопотами по хозяйству, – семья большая, обо всех надо позаботиться. Чадов представлял себе, как он скажет об Асмик, о своей любви к ней… Старика Котомцева они, конечно, возьмут с собой, а это связано с кое-какими трудностями. Но силой воли ефрейтор заставил себя не думать сейчас ни о чем личном: отвлекаться посторонними мыслями во время несения службы на границе нельзя и опасно, он это слишком хорошо знал. Красивый, ладный, он шел по указанному капитаном Вепринцевым маршруту размеренным и в то же время неслышным шагом опытного пограничника, по привычке всматриваясь и прислушиваясь. На некотором расстоянии позади следовал рядовой Подгородний. Дошли до Серых камней, рассредоточились и залегли.
Осень давала себя знать – заметно посвежело, глубже стало ночное небо, прохладный ветерок нет-нет да и сорвется с высоких гор, обдаст свежестью, прошуршит по сухой земле… Всю ночь выли шакалы.
Прошла проверка. Чадов отдал короткий рапорт беззвучно появившемуся начальнику заставы и снова весь обратился во внимание. Раз что-то проползло по рукаву – фаланга, много их здесь. Резкий, бесшумный взмах руки… Темь стояла в эту ночь плотная.
Так и прошла последняя служба в наряде – без происшествий. Тем же порядком возвращались солдаты на заставу.
Неожиданно где-то позади, несколько на восток, ночную тишину вспорол выстрел, за ним еще… Пограничники замерли на месте, прислушиваясь. Какую-то секунду ничего не было слышно, затем снова донеслись выстрелы. Ефрейтор Чадов знал – в том направлении несет службу наряд в составе ефрейтора Соловьева и рядового Канышева. Между ними и контрольно-следовой полосой, что идет вдоль берега Аракса, больше никого нет.
– Идем на помощь! – приказал ефрейтор Чадов и стремительно бросился в том направлении, откуда слышались выстрелы. Подгородний последовал за ним. Снова было тихо, как будто ничего и не случилось, но Чадов и его напарник знали, что эта тишина обманчива. И они были правы.
Майя с ребенком не вернулась домой, заночевала у Асмик……
– Как быть? – растерянно шагая по комнате, спрашивал Аракелян. – Я пойду за ней.
– Нет, джан, – усмехался Христофоров. – Не придет, значит – судьба!
Он боялся отпустить Гаспаряна: предоставленный на какое-то время себе, тот мог наделать глупостей, остаться, например, с женой у Котомцева. Отсутствие же его жены на ход задуманной операции не очень влияло.
Глубокой ночью Христофоров и Аракелян покинули дом. Отойдя немного от селения, остановились. Христофоров куда-то ушел, но уже через несколько минут вернулся. За ним следовали трое вооруженных автоматами мужчин, а немного погодя к ним присоединились Крысюк и Гаяне с ребенком на руках.
– Ты пойдешь впереди нас, – приказал Христофоров Аракеляну, – и если на твоем пути окажутся наряды пограничников, дашь нам знать, откроешь по ним огонь немедленно, понял? С тобой пойдет вот он, – указал на Кныша. – С ним можешь никого не бояться.
– Хорошо, – согласился Аракелян, и в сопровождении «Мухина» исчез в темноте.
Собрав остальных возле себя, Христофоров скомандовал:
– Теперь – вперед! До Аракса расстояние пустяковое. Один-два наряда пограничников остановить нас не в состоянии, мы просто в упор расстреляем их. Главное для нас, запомните это, – быстрота. Мы должны не дать пограничникам опомниться. Надо, чтобы они не успели окружить нас. Порядок следования вам известен. Гаяне, когда будет нужно действовать, я подам тебе сигнал. Не забудьте, мы идем на вооруженный прорыв, и дисциплина у нас должна быть военная… Вы понимаете, что я хочу сказать, не правда ли?
Гаяне пошла впереди. Крысюк заранее убедил женщину: любимый супруг ждет ее на той стороне Аракса. Обстоятельства сложились так, что из Советского Союза ему пришлось бежать на чужбину, но без нее он не мыслит своей жизни и теперь ожидает жену на том берегу реки. Гаяне поверила, особенно после того, как Крысюк вручил ей письмо, заблаговременно написанное Энвером, в котором тот требовал от нее послушания их общему другу. У женщины не возникло никаких подозрений, она и представить себе не могла, что может понадобиться врагам ее родины для какой-то коварной цели. Она хотела только одного – дойти до мужа и убедить его возвратиться назад, в СССР. Известие о том, что эти чужие люди идут на вооруженный прорыв границы, намерены стрелять в пограничников, ошеломило ее и напугало.
– Иди, – приказал ей Христофоров, и она пошла.
Следом за женщиной двинулись Христофоров и Крысюк, за ними Ножевой, замыкал банду Адам Адамыч.
– Не пыхтеть! – зло шипел Христофоров на своих спутников. – Убью!
Гаяне потеряла представление о времени и расстоянии. Неожиданно раздался оклик:
– Стой! Стой, говорю, стрелять буду!
– Чего молчишь, дура? Крикни ему, что я велел, ну!.. – тормошил женщину сзади Христофоров. – Ну же! – в его руке сверкнул нож.
– Стрелять буду! – раздалось спереди еще раз.
– Крикни ему, или я тебя придушу… – шепнул Гаяне Крысюк и так рванул ее за руку, что ребенок пронзительно заплакал.
– Не стреляйте, не стреляйте! – в ужасе вскрикнула Гаяне, – это я, Майя. – Ребенок заливался плачем. – Я ищу Костю Чадова, с Асмик плохо.
– Стой, стрелять буду! – повторил пограничник, однако не стрелял, потому что появление женщины да еще этот пронзительный детский крик совсем сбили его с толку: как же можно стрелять в женщину с младенцем? Тем более – Майю, за которую себя сейчас выдавала Гаяне, пограничники прекрасно знали. А Гаяне, продолжая продвигаться по направлению к реке, как заведенная повторяла все одну и ту же фразу, заучить которую ее заставили Христофоров и Крысюк, называла имена Асмик и ефрейтора Чадова.
– В чем дело? – послышался тот же голос пограничника, но странное дело – сам солдат так и не появился, будто растаял в темноте, да и голос его непонятным образом не усиливался, а замирал, становился тише.
Христофоров дал очередь из автомата, прошептал:
– С одним нарядом покончено, – хотя отнюдь не был в этом уверен. – Скорее к реке, скорее… Что вы плететесь, как дохлые клячи… Живо!
Где-то впереди раздались выстрелы. Пришлось залечь. Ребенок кричал не переставая, пули взвизгивали поверх голов. Но пограничники в темноте не видели банду и, очевидно, понятия не имели, сколько у них врагов. По крайней мере Христофоров был в этом убежден и отдал приказ отползти в сторонку, уйти из-под обстрела.
– Где же наши люди? – настороженно спросил Крысюк, имея в виду Аракеляна и Кныша.
– Прорываются к Араксу, иначе мы уже повстречали бы их, – пояснил Христофоров.
– Почему же они не предупредили нас о нарядах пограничников?
– Потому, что они их не видят, так же как не видим и мы.
– Разбираться будем, когда уйдем за кордон, – поддержал Христофорова Адам Адамыч, не показывая, сколь сильно напуган он словами Крысюка.
– Вперед! – хрипло скомандовал Христофоров.
Банда снова пустилась бежать к реке, соблюдая установленный вожаком порядок.
– Не могу больше… – прошептала Гаяне в ужасе: она понимала, происходит нечто страшное, такое, о чем она раньше и думать не смела… Надо вот сейчас что-то сделать, прекратить этот кошмар. Она, кажется, догадалась, зачем понадобилась им, да еще с младенцем. – Я не могу больше!.. – Она спотыкалась, падала.
– Эй, парень, – злобно шепнул Христофоров Ножевому, – заставь ее идти, или, клянусь…
– Да я ее… – Ножевой грязно выругался и кинулся к женщине. – Беги быстрее, ну! – он поднял руку, норовя ударить ее ножом, однако в тот же миг отлетел в сторону.
– Идиот! – сквозь зубы произнес незаметно появившийся Кныш. – Она же нам нужна, а ты…
Ножевой подобрался для прыжка на него, но не посмел, – Христофоров спросил Кныша:
– А где тот? – он имел в виду Аракеляна.
– Идет сюда, – Степан неопределенно как-то махнул автоматом.
– Ты узнал меня, Мухин? – неожиданно спросил Христофоров.
– Да, узнал.
– Скоро мы с тобой опять будем там… – шепнул Христофоров, но в этот самый миг снова раздался грозный оклик:
– Стой! Кто идет! – голос на этот раз был определенно другой, и это успокоило вожака банды – он уверовал в свое предположение: с первым нарядом, очевидно, удалось покончить без особых хлопот.
– Стой! Стрелять буду! – крикнул пограничник, но не выстрелил.
Христофоров торжествовал, его план оказался удачным: не может советский солдат, будь он хоть сто раз пограничником, стрелять в женщину с ребенком!
И опять странность – пограничник почему-то не появился перед бандой, не поставил себя под пули, а голос его будто и не приближался вовсе, а, наоборот, удалялся. На какой-то миг Христофорова кольнуло тревожное чувство, но размышлять было некогда, время отсчитывалось сейчас на секунды. К тому же он отлично помнил: на пути к Араксу банда может встретить всего два-три наряда. Значит, этого пограничника-невидимку необходимо расстрелять, только и всего, маскироваться теперь уж все равно ни к чему. Он быстро шел во весь рост и палил из автомата. Крысюк, Ножевой старались ни в чем от него не отставать, хотя им так и не удалось увидеть ни одного пограничника.
– Второй наряд ликвидирован, – с удовлетворением прохрипел Христофоров. Он не сомневался – от дружного автоматного огня солдат не мог уцелеть, он, конечно, давно свалился в какую-нибудь канаву. Но не искать же убитого!
Со всех ног бросились в направлении Аракса, до него оставалось, наверное, уже недалеко. Крысюк и Ножевой волоком тащили за собой упиравшуюся Гаяне с орущим младенцем на руках. Бандиты спешили к линии границы. Христофоров не знал о том, что по приказу начальника заставы капитана Вепринцева основная плотность пограничных нарядов с вечера до пяти ноль-ноль сосредоточена именно вдоль самого берега Аракса, там, куда он так стремился прорваться. Не знал он и другого: пограничные наряды, расположенные вдоль контрольно-следовой полосы по берегу реки, слышали приближавшуюся стрельбу и не могли не понять: враг идет на вооруженный прорыв. Поскольку на вооруженный прорыв шли из нашего тыла, пограничные наряды продвинулись несколько навстречу нарушителям и пошли на сближение с бандой. Впрочем, и еще кое о чем весьма важном Христофоров не знал.
– Мы продвигаемся слишком медленно… – рычал он. – Быстрее! Эй, вы, шевелитесь, или я не дам за ваши шкуры и цента, нас могут нагнать…
Он был уверен, что спереди путь уже расчищен.
– Что вы делаете… – стонала Гаяне. – Я не могу больше!..
– Иди, иди, и пусть ребенок твой погромче орет. Ты же видишь, в женщин и детей они не стреляют, – старый гестаповец Чистяков дулом автомата подтолкнул ее вперед.
– Нет, я не пойду! – пронзительно крикнула она.
Прижав к себе ребенка, Гаяне неожиданно бросилась на землю, закричала:
– Бандиты прячутся за мной, стреляйте! – она всем телом прижималась к земле. В эту страшную ночь она как никогда почувствовала, что это ее родная земля, и у нее хотела найти защиту.
Ножевой попытался повторить свой старый маневр, схватить женщину, но случилось такое, чего Христофоров не ожидал – Кныш огнем своего автомата отсек Гаяне от банды.
– Мухин, прочь! – крикнул Христофоров, он понял происшедшее по-своему: – Не распускай нюни!
Ножевой рванулся было к Степану, но в тот же миг отлетел от него и рухнул замертво от удара прикладом. На какую-то долю минуты Христофоров растерялся.
– Мухин, что это значит? – с угрозой произнес он, поднимая оружие.
– Это значит, что вы арестованы, – из темноты шагнул к нему Аракелян. – Бросьте оружие, или я застрелю вас, как бешеную собаку. Ну, быстро!
– Руки вверх! – это подоспел наряд ефрейтора Чадова.
Крысюк мгновенно ринулся в сторону, однако уйти ему не удалось: дорогу преградил Степан Кныш.
– Чего ты мечешься! – грубо, с насмешкой сказал он. – То бежал сюда, теперь бежишь отсюда. Не выйдет. Замри и не двигайся, понял? А эту игрушку отдай мне, тебе она больше не пригодится, – и он вырвал из рук бандита оружие.
Все это произошло в течение какой-то секунды. Адам Адамыч в смятении пятился, он отчетливо понял: попали в ловушку, но что делать, не знал, для принятия решения требовалось хоть немного времени, а его-то как раз и не было. Старый стервятник почувствовал, как отчаяние лишает его сил… Неужели настала та минута, о которой он всегда старался не думать, минута, когда решается его судьба, вернее, кончается его жизнь? Затравленно озираясь, он все пятился, страстно желая растаять во тьме, скрыться. Он видел, как под направленными на него автоматами Аракеляна и Чадова бросил оружие Христофоров, как поднял вверх руки Крысюк, слышал, как чей-то суровый голос произнес:
– Вот мы и встретились, Патрик Смит. Вы арестованы.
Чистяков инстинктивно вжимался в ночную мглу, все еще надеясь спастись… Сильные руки выбили у него оружие и подтолкнули к тем, с кем он пришел сюда. Он споткнулся, чуть не упал, а когда поднял голову, увидел – кругом стояли пограничники, суровые, молчаливые: две цепи солдат сомкнулись, и в их стальном кольце оказались теперь те, кто с таким шумом рвались в эту ночь к границе.
Он видел, как рослый офицер – то был майор Русаков – тщательно обыскивал Крысюка.
– Ну как? – спросил кого-то тот же суровый голос.
Майор Русаков сказал:
– Кассета здесь. Возьмите, товарищ полковник.
– Последняя, – с удовлетворением заметил полковник Соколов, пряча кассету в карман. Затем, подойдя к Аракеляну, сказал: – Поздравляю с успехом, подполковник Давтян. А за Патрика Смита, – махнул рукой в сторону Христофорова, – особое спасибо. Спасибо и вам, товарищ Кныш, от души благодарю за помощь.
– Кныш… Черный голубь, – в смятении прошептал Патрик Смит: только сейчас он понял – его провели! Мухин предал его, переметнулся на сторону Советов, а Гаспарян, не этот чекист, а тот, настоящий, сразу же догадался, что другой кончик веревки, которой хотели насмерть связать его там, в Штатах, – в руках Смита, и как только приехал на родину, передал этот кончик Комитету государственной безопасности. И вот провал: не было и истории с Леонидом Котомцевым, ему просто ловко морочили голову. Он воображал, что организовал операцию, в то время как на самом-то деле сам являлся объектом операции советской контрразведки.
– Черный голубь… – бессмысленно бормотал Смит, не в силах скрыть охвативший его ужас.
– Мы знали, что рано или поздно вы придете к нему, – усмехнулся полковник Соколов, – и, как видите, подготовились к приему. Ну вот и окончилась ваша «последняя операция», Патрик Смит, и окончилась весьма скверно для вас.
Пограничники капитана Вепринцева обыскивали задержанных, собирали оружие. Тьма быстро рассеивалась, близился рассвет.
Действие повести разворачивается в одном из городов советской Прибалтики. Неожиданное покушение на жизнь водолаза во время работы на затонувшем судне послужило толчком к расследованию преступления, совершенного еще в годы Великой Отечественной войны.
Адресована юношеству.
— Вира помалу!..
Матрос-крановщик включил лебедку — трос напрягся, пошел, роняя капли, и поднял со дна большую, бурую от ржавчины фугаску. Под нею гамаком провисала сетка — вдруг бомба да сорвется со стропов!..
Манипулируя рычагами, матрос повернул стрелу и плавно, тихонечко опустил бомбу в кузов грузовика. Придержал. Солдаты в кузове отвели страховочную сетку, бомба мягко улеглась на смесь опилок и песка. Махнули крановщику: «Забирай снасть!»
Стоявший у пульта связи вахтенный офицер поднес к губам микрофон, предупредил:
— Внимание, водолазы. Майна строп.
Описав в воздухе дугу, сетка легонько шлепнула по воде и скрылась в ней, увлекая за собой гак со стропами.
«Есть строп майна», — отозвался динамик.
...Еще в годы войны здесь, на берегу укромной бухты Южная, немцы соорудили большой бетонный причал с пакгаузами — какую-то перевалочную базу. Отгрохотала война... Демобилизованный в числе первых моряк главстаршина Шарипов не поехал домой: война осиротила его. Он остался у моря и из таких же демобилизованных сколотил здесь первый рыболовецкий колхоз. Проявив флотскую находчивость и разумную инициативу, он сразу прибрал к рукам эту временно ничейную базу. С годами артель крепла, росла, флот ее увеличился — Южная стала солидным колхозным портом. И вот на днях обнаружилось, что гитлеровцы, драпая, заминировали причал, превратив одну его секцию в крюйт-камеру[83] огромного фугаса! Долгие годы, оказалось, рыбаки хозяйствовали буквально на бочке с порохом!
Конечно же, военные моряки и армейцы-саперы тотчас пришли на помощь. Первым делом эвакуировали все население колхозного поселка. Неподалеку от причала врыли бетонные укрытия. В них развернули компрессорную, пункт снаряжения водолазов, камбуз, кубрики питания и отдыха, командный пункт с узлом связи. Глубже в тылу расположили гараж, техобеспечение, кубрики шоферов, комендантского взвода, солдат и матросов подвахты.
Причал пустовал. Рыболовные сейнера и траулеры маячили на якорях далеко на рейде. У берега бесстрашно летали, зависая, радужные стрекозы, за работой разминеров бдительно наблюдали любопытные скворцы.
...На дне матросы-водолазы приняли снасть, подтянули и расстелили ее возле промоины под бетонной стенкой причала.
— Гамак готов, старшина.
— Пусть лежит. Все, кончились «поросята», — ответил старшина Сафонов. — Фонарь мне... Ствол... Самим приготовиться к подъему.
— Товарищ старшина...
— Довольно канючить! — оборвал Сафонов. — Сказано — приготовиться! На стенке! Поднять водолазов. Иду на отмывку.
Сейчас Сергею Сафонову предстояло самое противное: в тесноте бетонной каморы, заполненной миллионом смертей, отмыть очередной ряд бомб и снарядов. А кто знает — где, какой и в каком ряду заделан тут общий взрыватель?..
— Водолазы вышли, — сообщил Сергею вахтенный капитан-лейтенант.
— Добро.. На стенке, прошу всех в укрытия.
— Понял, — отозвался офицер и нажал тумблер ревуна.
Стенка вовсе опустела. Хотя отмывка эта не первая уже, хотя все продумано, предусмотрено, отработано и водолазы натренированы, а в укрытиях всё же замерли все в тревоге. Не за себя, нет, — хотя бункер тоже не спасение — за водолаза, представляя, каково там сейчас ему!
А он, пробравшись в камору, осветил сильным фонарем штабель фугаса, примерился, зрительно запоминая, где и как отмывать. Попросил воду. Ствол в руках чуть дрогнул, напрягся — и через секунду уже камору заполнил непроглядный буран песка и мути, ни на дюйм не пробиваемый никаким фонарем! И это даже при самом слабом напоре струи.
Сергей работал вслепую, ориентируясь лишь по памяти. Рисковал он страшно. Снаряды следовало со всеми предосторожностями извлекать по одному, обнажив общий взрыватель — обезвредить его. А тут штабель может посыпаться, заставив сработать взрыватель. Одна эта мысль обжигала. Раньше, когда командование поднимало добровольцев на это дело, можно было все много раз взвесить. А когда уже вызвался, захотел проверить себя на подлинно боевое мужество — тут уж держись!
— Не увлекайтесь, Сафонов, кончайте, — сказал ему прямо в ухо телефон.
Сергей не ответил — не мог почему-то. Легкое шипение струи тотчас смолкло, ствол в руках водолаза обмяк.
— Сафонов! Почему молчите?.. Сергей, ты меня слышишь? — тревожно спросил офицер.
— Слышу, — как-то лениво промямлил Сафонов, почувствовав вдруг чугунную усталость, будто он на предельной глубине полчаса камни ворочал. Привалился плечом к стене. Перевел дух. — Слышу, — повторил, тупо уставясь в ржавую тушу, скатившуюся прямо под ноги. Из-под вязаной фески по вискам и за ушами противно поползли капельки холодного пота.
промелькнули в памяти почему-то строки песни комсомольцев гражданской...
День, другой, третий на пустынном далеком мысу, куда саперы отвозили ржавую смерть, громыхали взрывы, напоминая многим войну. Наконец пришел черед последнего.
...Утром колхозный порт заполнили принаряженные женщины, рыбаки, ребятишки, районные и областные власти, военное начальство. Усердно дудел клубный оркестр, дымили трубы колхозной столовой.
Лучшие водолазы по-братски бросили жребий, кому из них в составе комиссии подписать акт сдачи разминированного объекта. Выпало Сафонову.
— Судьба была к нему щедра, но справедлива, — высказал общее мнение старшина Чуриков, разведя руками.
Простую формальность правление колхоза и райком решили сделать колхозным праздником. Военное командование охотно дало «добро». Сообща наметили нехитрую программу.
— Внимание! Водолаза — к спуску! — объявил вахтенный офицер.
В прорезиненный комбинезон скафандра водолаза втряхивают, как в мешок, растянув широкий резиновый ворот. Затем надевают на плечи «манишку» — нечто вроде овального медного подноса с дырой посредине, согнутого так, чтобы он двумя полукругами прикрывал грудь и спину водолаза. В дыру-флянец этой манишки вытягивают кромку резинового ворота комбинезона, расправляют по окружности флянца и насаживают дырками на три болта, торчащие из флянца. Надевают просторный шарообразный медный шлем с тремя смотровыми иллюминаторами, насаживают его на те же болты и затягивают гайками. Резиновый ворот комбинезона оказывается плотно зажатым между флянцами манишки и шлема, и теперь эти составные комбинезон — манишка — шлем образуют уже единое целое — скафандр. Из-за этих болтов и пошло его прозвище — «трехболтовка». Ну, а потом еще обувают водолазу свинцовые «галоши», навешивают на грудь и спину груза́, опоясывают ножом, снабжают фонарем, сумкой с инструментами — в общем, снаряжения ему хватает.
Сафонова одели по всем правилам в скафандр, и он, как статуя командора, грузно зашагал по бетонной стенке к трапику.
— Боже ж мий! Так вин же утопне, серденько, такый важкый! — испугалась какая-то бабуся.
Колхозники притихли, наблюдая. Большинство из них впервые видели спуск водолаза.
Сергей сошел по трапику в воду — по пояс. Матросы накрыли его голову шаровым медным шлемом, затянули гайки флянца. Чуриков ополоснул водой — чтобы не запотело — круглое стекло в медной оправе, крикнул:
— Воздух водолазу!..
Компрессорщик включил подачу. Сзади в шлем впаян рожок, на который насажен и закреплен шланг воздухопровода. Через невозвратный клапан этого рожка в шлем поступает нагнетаемый компрессором воздух. А на груди и спине рубахи есть другие невозвратные клапаны, которые, наоборот, выпускают лишний воздух. Таким образом комбинезон не раздувает и водолаз все время дышит свежим проточным воздухом. Но этого мало: в самом шлеме есть еще клапан с пружинкой — золотник. Вот им-то, главным образом, и регулирует количество воздуха в рубахе и свою плавучесть водолаз, то и дело нажимая головой на пуговицу золотника.
Женщины в удивлении ахали, девчата прыскали, пацаны застыли благоговейно, даже перестав шмыгать носами. Военные снисходительно улыбались этому маленькому спектаклю.
Чуриков ввинтил Сергею в шлем передний смотровой иллюминатор, затянул, шлепнул ладонью по медной лысине — и Сафонов ушел под воду, травя золотником лишний воздух.
— Ой, лышенько! — всплеснула руками та же бабуся.
Придя на грунт, Сергей взял заранее оставленную там латунную полированную пластинку и стал ждать сигнала. На ней было выгравировано:
Бухта Южная
Причал рыбколхоза «Балтиец»
РАЗМИНИРОВАН
(дата и год)
Тем временем наверху секретарь парткома колхоза Соловецкий открыл митинг, публично высказал морякам и армейцам-разминерам сердечную благодарность за их подвиг.
Офицер скомандовал «Подъем!», водолаза подняли, сняли с него шлем, и, тяжело топая, оставляя на сером бетоне мокрые темные следы, Сергей подошел к столу комиссии.
— Товарищ председатель, причал рыболовецкого колхоза «Балтиец» разминирован и взрывоопасным больше не является! — отрапортовал он и подал латунную пластинку.
Шарипов громко прочитал текст и высоко поднял пластинку, показывая собравшимся.
— Ура гвардейцам! — провозгласил усатый рыбак с боевыми наградами, и все восторженно подхватили.
Парни в гимнастерках и синих фланельках смущенно улыбались. Они не думали, что газеты назовут их работу подвигом, были польщены и чувствовали себя именинниками.
За официальной частью последовал праздничный обед в колхозной столовой — столь щедрый, что потом всем морякам и солдатам пришлось предоставить продленный адмиральский час отдыха.
Спасательная экспедиция внесла, конечно, яркое разнообразие в повседневную монотонность их служебных буден, но моряки и солдаты все же рады были уже вернуться в свои подразделения. И сейчас, разделясь на две бригады, авралили вовсю, свертывая остатки своего выездного хозяйства.
Смекалистый Шарипов снова пришел на причал, подсел к отдыхающей бригаде — будто бы тоже передохнуть. Впрочем, он и впрямь упарился, надев сегодня по случаю торжества синий морской китель с золотой медалью «Серп и Молот», которой был недавно удостоен. И сейчас, распахнув китель, сидел, обмахиваясь его бортами.
— Уф-ф... Ну и денек выдался — лето, да и только!
— Сплюньте, Солтан Мустафович, а то еще снег повалит, — улыбаясь, посоветовал Чуриков. — Прибалтийская весна — баба капризная.
— Это точно. Тьфу-тьфу-тьфу! — шутливо сплюнул рыбак. Посмотрел, щурясь, на небо, на бухту. — Да нет: чайки садятся на воду — жди хорошую погоду! Примета верная... А скажите-ка, братцы-водолазы, ваше слово — олово. Винт у нас на «Сириусе» бить стал. Гребной вал как струна, а винт молотит! Вы не могли бы в порядке шефства...
— Есть о чем говорить! — перебил Сафонов, нежась на солнце.
Чуриков подтвердил:
— Запросто. И посмотрим и сделаем, что там надо. Только я, Солтан Мустафович, распоряжения такого дать не могу: прав у меня еще как-то маловато. А вот если начальство...
— Так я и нацелился с Ладогой потолковать... А то, понимаете, гнать траулер в док — это же простой минимум неделю. Да и дорого чертовски. А водолазов от отряда ПТР вызывать — вовсе без штанов останешься. В прошлом году за пустяковину такой счет выставили — нас с главбухом чуть кондрашка не хватила!.. Ты чему радуешься?
Покусывая травинку, Сергей смотрел на председателя смеющимися глазами.
— Чудно: такой рачительный хозяин, а... Сколько у вас в артели получает самый ценный специалист?.. Так. Умножаем на двенадцать... Кондрашка не хватает? Прекрасно! Так почему бы вам не заиметь собственных двух-трех водолазов-совместителей, которые бы работали кем-либо, а по мере надобности выполняли бы и все подводные работы? Прикиньте-ка на круг разницу-выгоду...
Не прошло и двух дней, как Шарипов снова приехал на военно-морскую базу с очередным сюрпризом.
— Бог мой, Солтан Мустафович! — в шутку ужаснулся капитан первого ранга Коногонов. — Что привело вас к нам? Неужто еще фугасик нашли?
— Да уж не знаю что, но нашли. Мы такие!..
Разговор продолжился в кабинете командира базы, куда адмирал вызвал еще и некоторых своих флагманских специалистов.
— Прошу, товарищ Шарипов, — пригласил он рыбака к большой карте-макету водного района.
Шарипов подошел, присмотрелся, сориентировался:
— Ага. Вот, стало быть, наша Южная, вот выход из бухты, отмель, коса. Это уже морской берег... Так... Ситуация, значит, такова. Получили мы недавно новинку — тралы «Альфа». Пригнали с «Красной кузницы» и два новеньких траулера, которые еще осенью прикупили... А тут этот проклятый фугас объявился!.. Суда на рейде простаивают, команды бездельничают — сплошные убытки! Ну, и решили пока опробовать свои новинки, освоить, так сказать, в комплексе и траулеры, и тралы. А поскольку тут и дно чистое, и близенько, то стали гонять взад-вперед вот туточки... Походили мористее, где поглубже, — отлично! Пошли у самого бережка. И вот тут-то, на малых глубинах... Где санаторий «Белый камень»?.. Вот. Стало быть, аккурат на траверзе санатория, вот здесь, вдруг — зацеп. Да какой! Рвануло — аж ваера[84] застонали! Выбрали трал, он — в клочья. Новенький! А в нем — вот этот «улов»...
Шарипов, как перышко, извлек из своего портфеля что-то плоское, завернутое в бумагу, вручил адмиралу. Тот взял — и едва не уронил. В пакете оказалась какая-то бурая от ржавчины железяка со свежим изломом на оконечности.
— Любопытно, — осмотрев, сказал адмирал. — Явно кусок какой-то палубной броняшки.
— Похоже, вроде бы — от щита...
— Не будем гадать. Послушаем лучше: что скажут наши тральщики? — обратился адмирал к тучному офицеру.
— Что мы скажем, товарищ адмирал... — пожал тот плечами. — В годы войны, точно известно, никаких морских боев и десантов тут не было и ни одного потопления наших или вражеских кораблей не отмечено. После войны тоже никаких аварий. Минных заграждений тут также не было ничьих. А потому и тралений особой тщательности не производилось. Да и место такое... не бойкое. Так что...
— Понятно. Значит, надо проверить, посмотреть. Разведайте, товарищ Коногонов, и доложите, что там такое.
...Диеткафе располагалось неподалеку от Главного управления строительства и ремонта Морфлота. Готовили здесь на редкость невкусно, так что даже в обеденный перерыв народу бывало мало и Николай Николаевич вполне успевал поесть и еще пройтись по Садовому кольцу для моциона. Так и сегодня.
В огромном штате управления Николай Николаевич Федотов занимал весьма скромную должность — в общей канцелярии ведал экспедицией. Группа с этим романтическим названием выполняла самую прозаическую функцию: распределяла по отделам, группам и секторам управления всю поступающую корреспонденцию и рассылала адресатам всю исходящую. Однако это внешне нехитрое дело в сущности оказывалось довольно сложным и требовало сноровки. Приходит, скажем, какая-то деловая бумага, и надо с одного взгляда сразу и безошибочно решить, куда, кому ее направить. То ли начальнику, то ли одному из заместителей, а то и в какой-то из отделов. Ошибешься — бумага станет бродить из отдела в отдел, пока не затеряется.
В управлении все относились к Федотову с тем особым уважением, с каким у нас повсеместно относятся к ветеранам Великой Отечественной. А Николай Николаевич был к тому еще и фронтовиком особо лютой судьбы.
Возвратясь с войны, он разыскал в Москве мать своего погибшего друга — офицера Куракина. Потерявшая двух сыновей, она оказалась совершенно одинокой и беспомощной — кандидат в дом престарелых. Федотов не мог допустить этого: он поселился у несчастной и всю свою жизнь посвятил сыновним заботам о ней, так и не устроив свою личную жизнь. Такое не может не тронуть даже самого черствого человека!
Шли годы, менялись начальники управления, и каждый настоятельно предлагал Федотову повышение по службе, но ветеран решительно отказывался покинуть насиженное место. Карьера его не прельщала, зарплата тоже: жил он скромно. Николай Николаевич так и объяснял начальству: покой и здоровье дороже. Тем более здоровье у него подорванное — боевые ранения, плен, каторжные работы в подземном лагере смерти...
Ежедневно к Федотову стекалось множество документов из всех отделов. Вот и сегодня — целая кипа. Привычно быстро обработав «исходящие», Николай Николаевич сдвинул стопу на край стола:
— Валюша, сдайте, пожалуйста, в отправку. И прихватите, голубушка, сегодняшние поступления.
Молоденькая сотрудница охотно выполнила просьбу, и вскоре на стол Федотову легла охапка прибывшей почты. С ней возни предстояло больше. Следовало не только зарегистрировать каждое поступление, но еще и «разнести» все по соответствующим отделам. Охапка уменьшалась и рассеивалась по кучкам медленно: Федотову приходилось бегло прочитывать хотя бы две-три строчки каждого документа.
Наконец он вскрыл предпоследний пакет — из военно-морского ведомства. Машинально записал очередной номер в регистрационный журнал «входящих», глянул в текст и... обмер. Вчитался со всем вниманием. Утер лицо и лоб платком — и снова перечитал. Сунул документ в ящик стола. Вскрыл последний пакет и зарегистрировал в журнале под уже написанным номером...
Домой с работы Федотов всегда ходил пешком. По дороге заходил в магазины и, уже не скромничая, накупал что получше — дома готовил изысканные блюда. Нынче мимоходом прихватил в киоске лишь коробку мармелада. Затем втиснулся в будочку телефона-автомата, набрал номер, вежливо сказал:
— Добрый вечер. Марию Васильевну, пожалуйста.
— У нас такой нет, вы, вероятно, ошиблись номером.
— Да?.. Минуточку! Извините, конечно, но мне слышится — не ошибся: вы ее сосед. Простите, я знаю, что вы не в ладах с нею, но мне крайне необходимо...
— Уверяю вас, вы ошиблись, — холодно перебил ответивший и положил трубку.
Перезванивать Федотов не стал и спокойно зашагал дальше. Спустился по бульвару, свернул на Метростроевскую... Вскоре был уже у себя — в двухкомнатной скромной квартире на третьем этаже старого дома. Дверь в прихожую из меньшей комнаты была распахнута — там у окна сидела в кресле щуплая старушка. Николай Николаевич одарил ее мармеладом, улыбнулся и, сопровождая слова жестами, объяснил, что устал и приляжет у себя. Куракина одобряюще покивала.
В своей комнате он сразу как-то осунулся, обмяк. Привычно переоделся по-домашнему — в шлепанцы и пижаму — и грузно опустился в старое кожаное кресло. Прикрыл глаза в мрачном раздумье.
На столике рядом зазвонил телефон. Николай Николаевич не глядя протянул руку, взял трубку.
— Слушаю.
— База горторга? Можно приехать...
— Можно! Ждем. Это вытрезвитель, — раздраженно прервал Федотов и положил трубку.
Поднялся, прошел в кухню, отпер и оставил незапертой дверь на черную лестницу. Возвращаясь, проверил, плотно ли закрыта дверь в комнату Куракиной.
Вскоре из кухни донесся щелчок запираемого замка и в комнату Федотова без стука вошел одетый под среднего москвича симпатичный мужчина лет тридцати семи. По внешнему виду трудно было предположить, что в кармане у него дипломатический паспорт пресс-атташе одного из солидных посольств.
— Добрый вечер, Майкл.
— Отнюдь не добрый. Садитесь, Фрэд.
— Что стряслось, почему экстренный вызов? Кстати, позвони вы минутой позже — меня бы в посольстве уже не было. Старушка дома?
— Куда она денется! Да вы не бойтесь: старая карга глуха, как колода. Забыли?.. Кофе хотите?
— Пожалуй, выпью.
Федотов всыпал двойную порцию, включил кофеварку. Через плечо спросил гостя:
— Сегодня пятница?
— Пятница.
— Ну конечно, в другой день этого не могло произойти! Мерзкий день!..
— Да что случилось-то?
— Страшная вещь. Сегодня, Фрэд, мы получили из военно-морского ведомства извещение: найден «Флинк»!
Лицо пресс-атташе выразило лишь некоторое недоумение. Федотов нахмурился еще пуще, потом сообразил:
— Впрочем, вы тогда еще в индейцев играли... «Флинк» — это секрет сталинита.
— Так бы сразу и сказали. Сталинит! Да его нынче у нас вспоминают куда чаще, чем самого Сталина!
— Он так был назван не в честь Сталина, а по своему прямому значению. Вам известно, в чем ценность сталинита?..
— Признаться, не очень, это же не моя сфера.
— Надо знать. Для должной оценки ситуации хотя бы. Сталинит — редкий минерал, природные запасы которого крайне ограничены. Единственное в мире месторождение его, имеющее промышленное значение, — в Советском Союзе. Сталинит является совершенно изумительной присадкой при выплавке особых сталей. Талантливые Кошкин и Кучеренко сконструировали, конечно, замечательную «тридцатьчетверку», но превосходство боевой машины определяют не только ее тактико-технические решения. Броня — тоже решающий фактор. Броня!
Сталеплавильные заводы Круппа, Крезо славились на весь мир, в годы войны наши блюминги катали броневой лист не хуже уральских, а броня значительно уступала советской! Почему? Да потому, что у Советов имелся сталинит, а у нас его не было! Мы вводили в сплав другие присадки, но — увы... А на пороге серийного производства уже стояла реактивная авиация и другие новинки вооружения — сталинит был нужен всем позарез!
Захватив советскую Прибалтику, мы узнали, что накануне войны там настойчиво искал что-то ленинградский геолог Михеев. Что?.. Абвер дал задание нашей агентуре выяснить это. Но в блокадном Ленинграде прояснить что-либо стало чертовски трудно, а тут еще Михеевых в России — как Шмидтов в Германии!.. Удалось узнать только, что какой-то из Михеевых был одержим поиском сталинита и пропал без вести. Тот это Михеев или не тот? Нашел он сталинит или не нашел? Где документация его поисков? Черт его знает!..
Однако сталинит, да еще в Прибалтике, где рейх мог бы его немедленно реализовать, — проблема наиважнейшая! Дело было взято абвером на оперативный учет. Время шло, но туман не рассеивался. Альберт Шпеер лично распорядился «не ждать милостей от абвера», а направить в Прибалтику лучших геологов Германии, чтобы те сами немедленно нашли сталинит. Вот даже как!
— И те не нашли?
— Даже фюрер посмеялся над бредовой затеей своего друга. Министр вооружения и военной промышленности Шпеер прежде и архитектором-то был хреновеньким, а уж в поисковой геологии и вовсе ничего не смыслил. Без документов Михеева такой поиск стал бы ловлей золотой рыбки в мутном озере.
Однако абверовцам удалось узнать, что русские готовят к тайному походу трофейный «Флинк». Куда? К кому? Зачем?.. Наши военные базы, порты и вообще берега Скандинавии исключались — к ним на надводном слабеньком «Флинке» даже советским фанатикам-морякам было не подступиться, Значит, южное побережье Прибалтики. А туда чего?.. Десант? Чепуха, самолетом и быстрее, и проще, и надежнее. А уж не в связи ли со сталинитом готовится этот тайный рейс?!
Задание диверсионной группе было дано широкое. Разумеется, прежде всего высветить, за чем идет «Флинк». И если за сталинитом, то любыми средствами завладеть документами Михеева! А если с другой целью, то сорвать операцию. Обычно исполнителю ставится конкретная задача. Тут же командиру давался полный карт-бланш — право все решать и действовать по своему усмотрению! Двух своих помощников я потерял почти сразу. Но вдвоем с последним все-таки внедрился в экипаж «Флинка»... Трудно, вы говорите?.. — Федотов повел носом, выключил кофеварку. Зло и чуть надменно усмехнулся: — «Трудно» — не то слово, Фрэд. Почти невозможно! Но я преодолел это «почти» и вышел на задание!
— И блестяще выполнили его! — подхватил атташе. — Да-да, я вспомнил! В разведшколе эта операция преподавалась нам как образец смелой, тонкой разработки и высокопрофессионального исполнения. Правда, операция осталась незавершенной...
— Ну, это уже не по моей вине. Это флотские наши...
— Нам так и объяснили. Командир «Флинка» все же обхитрил их и прямо из рук ушел вместе с кораблем... на дно! Да еще невесть где.
— Именно так. Я все подготовил, разжевал и в рот положил... Да, не учли советского фанатизма.
Разливая кофе по чашечкам, Федотов горько подосадовал:
— Сколько лет этот чертов «Флинк» лежал на дне никому не известный и вот — на ж тебе! — нашелся, проклятый! Теперь, конечно, его обследуют, первым делом поднимут корабельные документы и... Представляете, Фрэд, что меня ждет?
— Н-да, не позавидуешь... Но, простите, Майкл, откуда у вас уверенность, что на «Флинке» документы именно сталинита? Ведь тогда вы этого так и не узнали.
— Это узналось потом. Потому на моряков, упустивших «Флинк», и обрушился шквал негодования командования. Сгоряча и мне чуть не всыпали!.. В гестапо ведь были и аналитики. Исследовав и сопоставив агентурные, официальные, разведывательные — все имевшиеся прямые и косвенные данные, они дали категорическое заключение: «Флинк» ходил за секретом сталинита! Тогда с наших мариманов-ротозеев и полетели пух и перья. А меня даже наградили и как Федотова вернули в СССР.
— Ясно... Да, чертовски плохо получилось! Командир «Флинка», конечно, красочно живописал ваше истинное лицо — лицо губителя его чрезвычайной экспедиции, а это вам теперь смертный приговор. Скверно получилось!
— Чего уж хуже! Прошу... — подал гостю чашку.
— Спасибо... Послушайте, Майкл, а может быть, все это не так уж страшно? Ведь сколько лет прошло — бумаги все уже раскисли, записи расплылись... А?
Николай Николаевич покачал головой:
— Сомнительно. Все геологи, изыскатели, моряки записи свои делают всегда только графитовыми карандашами — специально, чтобы не расплылись в случае чего. И бумагу им давали специальную, водостойкую. Правда, ее всем вечно не хватало, но где гарантия, что именно командиру «Флинка» ее не досталось? Нет, Фрэд, на это рассчитывать архиглупо.
— Пожалуй. Надо что-то срочно предпринимать.
— Что именно?.. Послушайте, коллега, давайте начистоту. Мы с вами специалисты разного профиля, но служим одной «фирме». Я значительно старше и опытнее вас, и...
— Не продолжайте, — перебил атташе, морщась. — В свое время вы крепко выручили меня, и я не забыл этого. Поэтому охотно помогу вам теперь всем, что в моих силах. Не сомневайтесь.
— Рад слышать. И глубоко признателен. Что вы посоветуете мне предпринять?
— Удрать, пока гром не грянул, — быстро и внезапно. Лучше всего полулегально. Я вам тотчас, пока посол в отъезде, сделаю дипломатический паспорт с вашей фотографией и вы вместе с дипкурьером посольства завтра же улетите. Если вас даже сразу хватятся — и то будет поздно.
— Признаться, я первым делом тоже так подумал. Но... «Фирма» не согласится. Сами посудите: сколько лет уже мне деньги платят. И какие! А за что? За ту рыбешку, какую я вылавливаю в Управлении? Черта с два! За такую добычу таких денег не платят, Фрэд. Да и не мой масштаб это. Меня специально держат в глухом резерве на случай какого-либо чрезвычайного задания, это ясно.
Атташе потер переносицу, обдумывая:
— А что... А что, если вы удерете так, без разрешения? А постфактум оправдаемся: вы — экстренной потребностью, я — незнанием необходимости испрашивать разрешение. Генерала вам за этот трюк не пожалуют, вероятно, но и из полковников не разжалуют. Годы все же, заслуги... На счету у вас накопилось изрядно, да и с войны кое-что, надо полагать, хранится — перебьетесь. Купите виллу где-нибудь в Рио-де-Жанейро и засядете писать мемуары. А?
Федотов мрачно усмехнулся:
— Вы нарисовали слишком идиллический финал. У нас на первом месте интересы «фирмы», и такой выход из игры — дезертирство. А как поступают с дезертирами, вы знаете. Мне страшно, Фрэд, погибнуть в автомобильной катастрофе или того нелепей. Я... Я боюсь, просто боюсь.
— Понял, — кивнул атташе. — Что же тогда вам предпринять?..
— Не мне, а «фирме». Место затопления «Флинка» мне теперь точно известно. Используя это, «фирме» следует экстренно провернуть решительную диверсию и перед носом у русских уничтожить или захватить все корабельные бумаги.
— Браво, Майкл! Именно это и спасет, и сохранит вас!
— Спасло бы. Не выйдет. Сегодня наши не пойдут на такой шаг.
— Не решатся, думаете? Или не осилят?
— Ну, что вы! И решимости, и возможностей, и исполнителей у наших хозяев достаточно. О деньгах и говорить нечего. Просто... — Федотов щелкнул пальцами, подбирая слова, — решающим в нашей системе является его величество барыш. Если спасение агента даст крупный выигрыш — политический, экономический, идеологический, любой, — его станут спасать. Если же не даст... и спасать нет резона.
Коллеги надолго замолчали, попивая мелкими глотками крепкий кофе, размышляя. Атташе вдруг оживился и отодвинул чашечку:
— Я профан в этом. Скажите, Майкл, а нынче сталинит имеет какое-то значение?
— Еще бы! Огромное! Ведь сталинит — это не только броня. Это и важнейший компонент для производства сплавов. Но единственное месторождение сталинита в Союзе уже почти исчерпано. Сейчас советские ученые усиленно ищут заменитель сталинита.
Атташе восхитился:
— Даже так?! Прекрасно! Значит, надо немедленно требовать диверсии по добыче документов с «Флинка», мотивируя это не столько необходимостью вашего спасения, сколь тем, что иначе Советы получат второе месторождение сталинита! Понимаете, Майкл?
Федотов даже как-то обмяк. Утер проступившую на лбу испарину, выдохнул облегченно:
— Ну, дружище, этого я по гроб не забуду!
В это же время в кабинете одного из Управлений КГБ вели деловую беседу двое сотрудников. Хозяин кабинета имел вид ученого, каковым, собственно, и являлся. Собеседником был капитан первого ранга Запорожец. Возраст его соответствовал званию, но высокий рост, светлые волосы и спортивная фигура делали его моложе. Энергические черты лица говорили о волевом характере, серые внимательные глаза — об уме, а ровный постоянный загар — о том, что засиживаться в кабинетах ему не свойственно. Ученый имел звание полковника, но, как обычно, был в ладном штатском костюме.
Кабинет более походил на домашний, нежели на служебный. Сидя в креслах возле чайного столика с самоваром на подносе, офицеры беседовали свободно и просто.
— То, что зарубежная пресса, — рассуждал полковник, — особенно всякие радиоголоса, нагло извращают нашу действительность — естественно. Это их плесневелый хлеб. Интересно другое: какие источники питают их?
Моряк набивал трубку. Темного дерева «люлька» изображала голову хитро улыбающегося казака-запорожца. Уминая в ней тонкую лапшу табака, моряк ответил:
— Частично — наши официальные сообщения, особенно критические материалы. Личные наблюдения некоторых ретивых интуристов и корреспондентов. Злопыхательские высказывания наших невозвращенцев. Ну, еще — разглагольствования отдельных дураков-критиканов из числа наших туристов, командированных и моряков за границей. Таких там ловко на крючок поддевают.
— Умеют, — согласился полковник. — Еще?
— Допускаете агентурную информацию? Сомневаюсь. В наше время антисоветский шпионаж вообще дело трудное, рисковое и малоэффективное. И те крохи, какие удается заполучить иностранным разведкам, достаются им такой ценой, что невольно задумаешься об овчинке и ее выделке.
— Это так, — согласился опять полковник.
— Эрго: какая же разведка станет такую драгоценность передавать какому-то «голосу» для его никчемной радиотрепотни? Глупо. Вы мне позволите? — спросил моряк, показывая трубку.
— Ради бога, — охотно разрешил полковник. — Я даже люблю запах табака. Особенно хорошего. Значит, вы полагаете — не станет? Все мы так думали. А оказалось иначе. — Он взял с письменного стола объемистое досье. — Вот. Здесь у меня собраны всевозможные наши публикации. А тут, — взял он другой том, — все стенограммы всяческой антисоветской пропаганды. И что же? Изучив их, систематизировав и сопоставив, я заявляю: какая-то, пусть совсем незначительная часть этой антисоветчины построена на таких данных, каких ни в наших официальных публикациях, ни в частных материалах информаторов-дилетантов, ни в болтовне простачков не было и не могло быть!
— Интересно, весьма интересно.
— Да-с, любопытно. Особенно, если учесть, что эти разведданные касаются именно морского ведомства.
— Даже так? Некоторая утечка информации морского характера нами, правда, тоже выявлена, и не вчера. Но... Слышим звон, да не знаем, откуда он.
— Классический камень преткновения всех контрразведок! Однако, проштудировав все это, — полковник похлопал по папкам, — я подумал: а что, если не по каналу идти к источнику, а выходить прямо на источник, минуя все подступы? Комбинация проста. Определяем список наиболее вероятных источников. Это нетрудно, и их немного. Второе. В каждый из них направляем отдельную, специально только для него подготовленную дезинформацию...
— Все ясно, Олег Сергеевич. Думали уже. Ну и что? Какая-то из этих дез попадет вскоре в какую-либо из зарубежных разведок и затаится там за семью замками. И все! А мы останемся в прежнем неведении.
— Так это, голубчик Дмитрий Васильевич, какая деза. Вы, вероятно, предполагали значительную, свежую, емкую — чтобы на нее непременно клюнул противник. Так?.. А если сделать другой расчет — психологический? Если сработать такую дезинформацию, чтобы она, сохраняя привлекательность, не представляла бы ценности для разведцентра, но была бы жемчужиной именно для идеологической пропаганды?
— А что? Это вариант! Надо попробовать! — загорелся моряк.
— Я почти уверен: такую дезу разведчики обязательно передадут какому-нибудь «голосу», газете или журнальчику вроде «Посева». А я — смею заверить — я уж замечу это.
— И тогда, увидев, какая именно деза использована, мы сразу узнаем, из какого нашего учреждения она вышла.
— Что и требуется. А установить в нем уже конкретное лицо — не проблема.
Уже за полночь большой спасатель «Абакан» — флагман базы снялся со швартовов и якоря, тихо пересек гавань и вышел в море. Ночь обещала продержаться спокойной и темной: небо сплошь затянуло низкой облачностью, на море — полный штиль.
Стоя по правому борту на мостике главного командного пункта корабля — ГКП, как его попросту называют, командир «Абакана» капитан третьего ранга Ладога оглянулся на проблесковый огонь маяка и негромко спросил:
— На румбе?
Из рубки ГКП рулевой тотчас ответил:
— На румбе триста четырнадцать.
— Право два. Курс триста шестнадцать.
— Есть право два... На румбе триста шестнадцать.
Из штурманской вышел старший помощник Ладоги — невысокий подвижный крепыш капитан-лейтенант Чумбадзе. Дружески блеснул улыбкой из-под черных подбритых усов.
— Иди-ка отдыхать, Иван Иванович, день-то нелегким был. Все наши учебные и рабочие планы — коту под хвост.
— Это нормально. Кому как не нам, спасателям, привыкать к внезапностям. А насчет отдохнуть — пожалуй.
Командир спустился по крутому трапу к себе в каюту.
Высчитав ход так, чтобы на место работы «Абакан» пришел к утру и команда спокойно выспалась, Чумбадзе велел вахтенному начальнику сбавить обороты машины, походил по мостику и устроился на своем излюбленном месте — между обвесом крыла и нактоузом[85] пеленгатора...
Раскурив трубку, замполит капитан-лейтенант Венциус прошел на ют. Здесь у обреза[86] сидели матросы подвахты, а с ними — огненно-рыжий главстаршина Шнейдер с «Труженика». На «Абакане» он временно замещал Сергея Сафонова, поощренного за разминирование отпуском в Ростов, к маме. Подыгрывая себе на гитаре, Шнейдер негромко пел:
— Чудо́ва писня. Аж за душу чипляет! — вздохнул кто-то.
— Хороша, только не ко времени, — сказал Венциус.
Только тут заметив замполита, матросы вскочили.
— Это я виноват, товарищ капитан-лейтенант. Извините, — признался Шнейдер, скомандовал: — Кончай курить. Отбой! — и первым шагнул в темноту: корабль шел по-боевому, без огней.
Полная противоположность Чумбадзе по характеру и темпераменту, Венциус отличался спокойствием и выдержкой. И потому, если на вспыльчивого старпома матросы иногда и обижались, то на замполита — никогда, хотя добреньким он не был и поблажек не давал. Он посидел еще, покурил, выбил в обрез золу из трубки. Поднялся, пошел на мостик. Легко взбежал по трапу:
— Что нового, Гвидо?
— А что у меня может быть нового? — отозвался Чумбадзе. — Все то же: там — норд, тут — зюйд, кругом море, а в нем — вода.
— Иди, чайку попей. Я велел заварить.
— В-ва! Спасибо, дорогой-заботливый, сейчас...
Чумбадзе выждал, пока вахтенный начальник скомандует поворот, задаст новый курс, и тогда уж спустился в кают-компанию.
Теперь «Абакан» шел у границы наших территориальных вод, параллельно берегу. Идти этим курсом, постепенно приближаясь к суше, предстояло до утра.
Но разве в море можно что-либо гарантировать загодя...
Вахта давно засекла, а теперь и Венциус время от времени следил по развертке локатора-репитера[87] за сближением с каким-то судном. До пересечения их курсов оставалось еще изрядно. Но вот, держа к берегу, неизвестное судно пересекло курс «Абакана» — и Венциус успокоился. В общем-то, он и не беспокоился, но... море! Казалось бы, чего уж просторнее? А вот поди ж ты — ежедневно ллойды регистрируют самые нелепые, зачастую трагические столкновения судов! Поэтому каждый офицер на мостике при сближении с другими судами всегда внутренне настораживается.
Какое-то время прошло тихо-спокойно...
Вдруг сверху — с поста сигнальщиков хрипловатый тенорок старшего доложил:
— Справа по носу, курсовой — двенадцать, дистанция — две с половиной мили: факел!
Что за чертовщина! Венциус с вахтенным офицером одновременно вскинули бинокли. Замполит долго не мог ничего углядеть, потом заметил: действительно, в глубине ночи мерцали красноватые, еще еле заметные вспышки огня. Молодцы сигнальщики, глазастые!
Вахтенный начальник взял пеленг, спокойно приказал:
— Право тринадцать. Курс — девяносто восемь. Сигнальщики! Наблюдать факел.
— Есть право тринадцать!.. Есть наблюдать!..
Застегивая на ходу китель, вернулся Чумбадзе. Замполит молча показал ему в ночь. Чумбадзе посмотрел в бинокль и все понял, прежде чем вахтенный начальник успел доложить ему. Сказал вахтенному:
— Дайте «самый полный» обеим машинам.
Тот передернул рукоятки машинного телеграфа: мелко задрожав, «Абакан» мощно рванулся вперед, взбив штевнем седые усы пены. Рывка этого оказалось достаточно, чтобы чуткий командир проснулся и тоже поднялся на мостик.
— Что такое, куда мы помчались?
— Товарищ командир, замечен, вероятно, пожар на судне, — доложил вахтенный начальник. — Сейчас рассмотрим.
Вскоре уже ясно стали видны взметы пламени на неизвестном судне.
Темпераментный Чумбадзе метнулся в радиорубку, рванул дверь:
— Почему не доложили SOS?
— Сигнала бедствия не было, товарищ старпом.
— Не может этого быть! Ушами хлопаете, спите на вахте! Ладно, после поговорим! — угрожающе пообещал он.
По международному закону каждые полчаса — в «минуты молчания» — все морские радиостанции работают только на прием, вслушиваясь, не просит ли кто помощи. Горящее судно, конечно же, взывало.
— Играйте тревогу, лейтенант, — приказал Ладога вахтенному начальнику.
«Др-дррр! Др-дррр! Др-дррр!..» — по всему кораблю зашлись дробью электроколокола громкого боя. Матросы, старшины, офицеры взметнулись с коек. Через несколько секунд на ГКП посыпались доклады о готовности боевых частей.
— Командир АСП, на мостик! — приказал по трансляции Ладога.
Тотчас командир аварийно-спасательной партии старший лейтенант Серебров предстал перед начальством...
Горящее судно оказалось иностранным небольшим старым «купцом». На корме и грязно-черном носу его белело претенциозное имя «Sirena». Пока что на судне явно горела лишь надстройка. Горела буйно. Но удивило спасателей другое: «Сирена» стояла на воде без хода и была уже покинута командой!
— Тоже мне, моряки. Подонки! Удрали, даже не попытавшись спасти судно, — презрительно процедил Чумбадзе.
— Да уж, — согласился Серебров. — А на судне и сейчас еще вполне можно работать.
— Конечно. С какого борта подходить, командир? — спросил Чумбадзе.
— Подожди с подходом, не суетись, — ответил Ладога, вглядываясь. — Что-то не нравится мне эта картина. Поспешное бегство команды при пожаре на судне — первый признак взрывоопасного груза.
— Так оно же не в грузу!
Действительно: грузовая ватерлиния на корпусе и марки углубления показывали, что судно шло в балласте.
— То-то и оно. Мощной взрывчатке большого тоннажа и не надо.
Из тьмы к «Абакану» подлетел военный катер погранохраны. Заглушив моторы, плюхнулся носом на воду и по инерции подошел к спасателю. Знакомый абаканцам командир катера — молодой, веселый — громко объявил по мегафону:
— Привет братьям-спасателям! Греетесь? Попрошу капитана третьего ранга Ладогу.
— Слушаю вас, Зиновьев, — отозвался тот, выйдя на крыло.
— Здравия желаю! Поиск людей с бедствующего судна нами уже открыт.
— Добро, Зиновьев, спасибо. Желаем удачи!
— Взаимно!
Поодаль во тьме перемигнулись другие катера. Взревев моторами, катер Зиновьева тоже умчался.
Повременив, Ладога решил:
— Рискнем. Действуйте, Серебров.
Защитив себя жемчужным каскадом распыляемой воды — на синем бархате ночи да еще в багровых бликах пожара это выглядело феерически! — спасатель подошел к «Сирене» и ударил по огню тугими струями изо всех лафетных стволов. Командуя, Серебров то разводил эти струи, то сводил в одну цель — и тогда могучий напор их крушил переборки, вышибал двери, отрывал и швырял за борт горящие обвесы, мебель, рундуки...
Огонь стихал. Горящее судно окуталось дымом и паром. Стало темно, прохладно, запахло угаром.
— Врубить прожектора! — приказал Серебров. Доложил Ладоге: — Товарищ командир, пожар притушен, обстановка позволяет — разрешите высадить десант?
Ладога медлил. Кто его знает: высадишь — а тут как раз и рванет!.. И выйдет — послал людей на верную смерть.
Серебров ждал. Офицеры молчали. И тут с «Сирены» донесся слабый протяжный крик. Здесь, конечно, уже прочь все опасения.
— Добро, высаживайте. И поживее!
Первым на борт «Сирены» перебрался сам Серебров. Произведя наружную рекогносцировку, подал знак — за ним последовали в термостойких костюмах, волоча за собой воздухопроводные шланги и сигнальные концы, Шнейдер и Сыроежка. И замыкающими — старшина Шлунок и Скултэ.
Тут произошла маленькая заминка. Шлунок умудрился сорваться с борта — его подняли из воды обратно на «Абакан» и быстро заменили старшим матросом Изотовым.
Задачи парам были поставлены разные. Шнейдеру с Сыроежкой — найти и ликвидировать главный очаг пожара. Местами палуба уже прогорела. Рискуя провалиться или запутаться шлангами в хаосе разрушений, парни пробирались по задымленной, тлеющей руине жилой палубы, обследуя залитые водой по самые комингсы помещения. Пожар начался с провизионки, где хранились вина, ром, спирт и прочее. Вероятно, тут что-то случайно подожгли — струсили и удрали. От огня лопнули бутылки со спиртом, спирт рванул — и пошло!.. И сейчас еще пузырилась, как раскаленная магма, смесь масла, спирта, сахара, рома и водок. Главстаршина с матросом приняли с «Абакана» пенный ствол, заполнили провизионку углекислотной пеной и тем надежно ликвидировали очаг пожара.
Изотов и Скултэ первым делом поспешили на поиск гибнущего. Это далось им весьма не просто, однако нашли. Обреченным на гибель оказался молодой симпатяга-пес — мокрый, грязный, с опаленным боком.
— Эх ты, бедолага, — пожалел его Изотов. — Бросил тебя хозяин на погибель, предал, мерзавец!..
Пес, дрожа и жалобно скуля, благодарно лизал резиновые маски спасителей.
Серебров дал сигнал — и уже вся аварийно-спасательная партия, вооруженная табельными приборами и инструментами, перешла с «Абакана» на борт «Сирены». А еще через полчаса командир АСП доложил Чумбадзе о результатах первичного осмотра и состоянии спасенного судна.
Тем временем катера погранохраны нашли одну шлюпку с моряками «Сирены», затем — на большом курсовом расхождении — вторую. А третья... Третья, вместо того чтобы держать курс на «большую морскую дорогу», где ее скорее бы заметили, пошла, как оказалось, к берегу...
Берег был уже совсем близок, но не виден — ночь. В шлюпке все оказались из начсостава «Сирены»: помощник капитана, второй электрик, механик, боцман... Правда, как гребцы эти люди не утруждались, шлюпка имела подвесной мотор. Пассажирами на носу шлюпки сидели двое мужчин в диверсионных легководолазных гидрокостюмах «Ихтиандр». На коленях они держали объемистые прорезиненные сумки с каким-то припасом. Потерпевшие бедствие отнюдь не были удручены происшедшим, держались спокойно и деловито.
— Пора, — решил помкапитана. Заглушил мотор, скомандовал гребцам: — Весла на воду! — Кивнул боцману: — Давай!
Боцман пальнул в небо красной ракетой.
— Держите по курсу двести восемь — и выйдете аккурат на хорошее место. Там будет удобно и ориентироваться, и выйти: участок берега каменистый, следов не останется, — сказал помкапитана молчаливым таинственным пассажирам. — Давай еще, боцман.
Боцман пустил еще ракету. Все притихли, прислушиваясь. Вскоре из ночной тиши донесся шмелиный гул еще далекого катера.
— Идут... Ну, с богом! Курс точно двести восемь! Ни пуха вам ни пера.
— К дьяволу, — буркнул диверсант помоложе, натягивая маску.
Оба перевалились через борт, взяли по наручным компасам курс и скрылись в воде.
— Еще ракету! Две! — велел помкапитана. — А теперь — навались, да так, чтобы по-настоящему взмокнуть-взопреть! И — раз!.. И — два!..
Повел шлюпку хитро: не обратно в море, а почти параллельно берегу. На ходу завернул в карту гаечный ключ — отправил за борт. Следом ушли шлюпочный компас и подвесной мотор.
Шмелиный гул постепенно превращался в рев. Он приблизился и оборвался. Совсем близко вспыхнул прожектор и слепящим голубым потоком захлестнул шлюпку.
— Пограничный дозор. Кто такие, откуда? — спросили из тьмы и повторили вопрос по-английски.
— Моряки с потерпевшего бедствие сухогруза «Сирена», — ответил помкапитана и поименно назвал спутников. — Где мы находимся, господин офицер? У нас ни карты, ни компаса...
Рассвет медленно выявлял понурую, грязную, закопченную и изувеченную пожаром «Сирену». Рядом с ней мощный крепыш «Абакан» выглядел даже элегантно-чистым и аккуратным. С берега радировали, что за «Сиреной» уже выслан морской буксир. Пока ее команда разместилась в салоне команды «Абакана», а капитан — в каюте Чумбадзе.
Едва на горизонте зарделось солнце — возле спасателя и спасенной «Сирены» приводнился гидроплан с экстренной комиссией. Совещание ее проходило в кают-компании. Понимая, что люди были подняты среди ночи с постелей, Ладога распорядился тотчас подать туда свежий чай, бутерброды и консервы.
— Итак, люди все в целости и наличии, — констатировал морской офицер-пограничник, сверив найденную на «Сирене» судовую роль с рапортами командиров катеров, разыскавших в море три шлюпки с ее командой.
— С людьми и документами вроде бы все в порядке, — согласился помначштаба базы. — С судном тоже...
По международным законам судно, почему-либо брошенное в море капитаном и командой, становится трофеем того, кто его спасет. С позиции правовой данный случай являлся бесспорным. А вот кое-какие частности вызывали некоторое недоумение комиссии.
Например. Следуя из Окерсберга в Киль, прихватив попутный груз какой-то фирмы, чего ради «Сирена», вместо того чтобы идти обычной большой дорогой Балтики, свернула в наши территориальные воды?
Или. Судя по документам, «Сирена» в Окерсберге взяла у некоей частной фирмы попутный фрахт, а на поверку никакого груза в трюмах судна и духу не было! Куда же он делся?
Капитан «Сирены» ответил на этот вопрос удрученно: чего, мол, тут о грузе толковать, когда теперь все судно ваше!..
Упоминание об этом на совещании комиссии вызвало общую улыбку.
— Удручаться ни ему, ни хозяину нечего, — пробасил инженер-капитан первого ранга. — Судно — старое корыто еще довоенной постройки. Корпус — ни к черту, двигатель — рухлядь... Как его еще выпускали в море! Трофей, прямо скажем, незавидный. На металлолом разве что сгодится...
Загадку с грузом прояснил представитель Регистра:
— Вы, товарищи, народ военный и потому просто не знаете некоторых тонкостей морского торгового бизнеса. Эта «Сирена» — собственность частной транспортной фирмы, то есть капиталиста. Безусловно, давно и выгодно застрахована в одном из ллойдов. Посудина старая, дрянная, ремонтировать ее — выгоднее утопить. Но алчному владельцу одной страховки мало, хочется урвать кусок пожирнее. А как? Делается это гениально просто. По личной договоренности в каком-либо порту берется фрахт на перевозку какого-либо ценного груза. Оформляется по всем правилам. Груз остается у грузовладельца — вместе с определенной мздой, разумеется, — а судно якобы с грузом выходит в море, «терпит аварию» и благополучно тонет. И ллойд выплачивает владельцу судна страховку да еще стоимость груза. Все законно, все довольны!
— В этом, кстати, и объяснение местонахождения «Сирены», — дополнил от себя пограничный комиссар. — По роковой случайности могло статься, что именно в момент пожара и гибели «Сирены» на «большой морской дороге» как назло не окажется поблизости никаких других судов. Бывает так. Значит, «Сирена» может погибнуть без свидетелей и — поди доказывай ллойду ее гибель! Дело рисковое. А наши воды патрулируются кораблями погранохраны, они-то уж непременно обнаружат даже не горящее судно. Но пока пограничники сообщат, пока на берегу решат, пока выйдет и придет спасатель — «Сирена» великолепно сгорит и потонет. Судно утонет, а свидетельство останется. А свидетельство СССР авторитетно во всех ллойдах! Так все аккуратненько и рассчитали. Но бог шельму метит: едва жулики подожгли «Сирену» и покинули, тут как тут оказался «Абакан»! И что теперь будет с владельцем «Сирены», когда он узнает, какую свинью ему подложил наш дорогой Ладога, — страшно подумать!
Члены комиссии дружно рассмеялись. Все стало на свои места, все нашло свое объяснение. Лишь один нюанс остался неизвестным комиссии: то, что в порту «погрузки» капитан с помощником тайно приняли на борт «Сирены» еще двух мужчин, не вписанных в судовую роль...
В кают-компанию Ладоге позвонили с мостика. Выслушав, Ладога ответил: «Добро» — и сообщил председателю комиссии:
— Буксир на подходе, товарищ капитан первого ранга.
— Очень хорошо. Передайте ему «Сирену», ее людей, а сами отправляйтесь на свою работу. Мы тоже отбываем сейчас.
— Есть! — обрадовался Ладога: из-за этого происшествия он и так потерял уйму дорогого времени.
На точку разведки «Абакан» пришел уже к полудню. Мутнел серый день, близкий берег прятался в тумане. Едва подгребая винтами, «Абакан» полз вдоль берега, пока не приблизился к свайному домику гидрологического поста № 17. Застопорил машину.
— Отдать правый! Пятьдесят метров на клюз! — дал команду на бак вахтенный офицер.
Боцман Трофимыч отпустил стопора лебедки, и якорная цепь весело загрохотала в чугунной ноздре-клюзе корабля...
К обеду слегка распогодилось.
Первыми на разведку топляка[88] пошли асы и ветераны соединения — флагманский специалист водолазной службы капитан третьего ранга Тутаринов и мичман Журбенко. Глубина здесь всего метров пятнадцать, стало быть, до верхней линии топляка и того меньше.
Важное преимущество малых глубин — простота спуска-подъема водолазов. На больших глубинах водолаз работает полчаса, а то и меньше, а поднимают его часами, подолгу выдерживая на «ступеньках». Иначе — азотное вскипание крови и смерть, если рядом нет декомпрессионной камеры.
На «Абакане» она, конечно, была. Металлический цилиндр ее с двумя узкими койками, аптечкой, телефоном и даже библиотечкой, с герметической дверцей, смотровыми иллюминаторами и прочим оснащением был намертво принайтовлен поперек палубы возле огромной буксирной лебедки. Однажды экстренно «выдернутый» с глубины мичман Голодов провел в этой камере — на пару с фельдшером — почти сутки. Ничего, обошлось. Даже с пользой: Голодов наконец одолел «Братьев Карамазовых».
Прежде всего водолазам предстояло найти сам топляк. Сегодня это было особенно непросто — видимость никудышная: метрах в пяти-семи от водолаза — сплошная муть.
Придя на грунт, Тутаринов с Журбенко сориентировались, разделились и пошли на поиск. Назвать это поиском в прямом смысле едва ли можно. Приходилось действовать по интуиции. Минимальная прозрачность сделала свое дело, и первые шаги ничего не дали.
Но вот наверху открылось солнце, туманная дымка сгинула — и видимость на грунте сразу улучшилась. Вскоре Журбенко радостно объявил:
— Ага, ось, навить, вин!.. Пэвно — топляк! Та який гарнесенькый... Ходыть сюды, товарищ кап-три... Сообщаю командиру: корабль найден, стоит на ровном киле с небольшим креном на правый борт... А ну, хлопцы, вирайте менэ помалу... Стоп, добре... Сообщаю: нахожусь, вероятно, на полубаке... Иду... Точно: вышел к брашпилю. Занесло все на палубе... Майнайте мне по сигналу конец буйрепа... Есть, принял... Сообщаю: носовой буй прикреплен...
Тутаринов поднялся на ют и обозначил буем корму затонувшего корабля. Теперь, ориентируясь на поплавки-буи, «Абакан» мог сразу точно становиться «на точку».
— Добро. Хватит, выходите, — распорядился Ладога. — Обедать пора.
Поговорив с Тутариновым и Журбенко, Ладога связался по радио с командиром Коногоновым:
— Нашли, товарищ командир. Да, только что, перед обедом. Долгонько искать пришлось, видимости не было... На первый взгляд: топляк, несомненно, военного времени, стоит почти на ровном киле, в грунт не засосан, но сверху занесен песком изрядно... Нет, видимо, какое-то небольшое патрульное судно или сторожевик, пока трудно сказать... Вооружен довольно сильно для него. Нет, поднимать, пожалуй, нет резона. Порежем, сдадим на металлолом... Конечно, отмоем, посмотрим еще...
После адмиральского часа второй парой на грунт пошли командиры водолазных отделений Шнейдер и Шлунок. Пока они осматривали корпус топляка, с берега, где в зелени лесопарка мрамором сияло здание санатория «Белый камень», задул ветер и, окрепнув, развел на море волну балла на три. Вообще-то, на глубину волнение не проникает и работе водолазов не мешает. Но на малой глубине все же чувствуется, а главное — раскачивает наверху корабль и тот дергает шланги водолазов.
Не доверяя прогнозу, Ладога сам осмотрел небо, «потрогал» ветер, вздохнул и приказал сворачивать работу. К ночи «Абакан» вернулся на базу.
Немногим раньше вернулся к себе в Балтиморск и майор госбезопасности Рязанов. Как член экстренной комиссии, он вместе с другими офицерами подписал все акты спасения «Сирены» и ее моряков. Подписал без колебаний, но, возвратясь на берег, все же «мобилизовал» у пограничников двух лучших следопытов и вместе с ними лично проверил многие километры природной КСП[89], — совершенно пустынного здесь дикого пляжа. Никакого намека на след вышедшего из воды нарушителя найдено не было. Чекист мог спать спокойно. Мог, но не спал. И не потому, что ныли ноги, отвыкшие от таких переходов, — не давало беспокойство, вызванное всей этой историей, смутное, аморфное.
Лишь засыпающему уже Рязанову припомнился помощник капитана «Сирены» — и аморфное беспокойство сразу выкристаллизовалось: как это могло статься, чтобы помкапитана — ш т у р м а н — вдруг забыл взять в шлюпку компас и карту?!
Сомнение определилось, но осталось лишь сомнением. А оно, увы, не основание для официального допроса. Тем более иностранца. Но ни малейших фактов и улик у чекистов не имелось...
...Аквалангисты, конечно, не попали сразу на узкую каменистую полосу, пересекающую берег. Пришлось немало побродить по колено в воде, пока не углядели спины выступающих из воды валунов. Это были очень напряженные минуты: нарушители знали, что, получив извещение о ЧП в море, береговые пограничники тотчас выступят на усиленную охрану. Так что тут каждая секунда могла оказаться роковой.
Наконец, переступая с камня на камень, они вышли на травянистый берег. Рассвет застал их уже далеко от моря. А к полудню напарники добрались до живописного курортного городка Сосногорска. Встретить тут хабаровца, мурманчанина, алмаатинца или киевлянина было проще, чем местного жителя. Поэтому появление здесь еще двух курортников никак не могло привлечь чье-либо внимание. Закопав в сосновом бору свои мешки, напарники налегке вошли в город...
Прежде они мало знали друг друга. Оба состояли в ГОР — группе особого резерва генерала Z, что сразу указывало на их высокое положение в некоей разведывательной «фирме», — но были специалистами разного профиля и квалификации. Старший по возрасту Пауль — мастер еще гестаповской школы. Латыш по национальности Оскар — диверсант уже послевоенной выучки. Оба, конечно, хорошо знали русский язык, Россию и оба прекрасно дополняли друг друга, являя оптимальное для данного задания исполнительское целое.
Третьим был сам Федотов. А дабы троица не перегрызлась между собой, хитрый лис Z ограничил их осведомленность и функции. Федотову поручил финансировать оперативные расходы и всячески содействовать агентам. Паулю — обеспечивать организационно диверсию. Ему же были доверены пароль и явка к Федотову, а Оскару — информация о документах с затонувшего корабля и непосредственное исполнение диверсии. Таким образом, дружная работа троицы была гарантирована.
Паулю было за пятьдесят, но сил, подвижности и мастерства он не потерял. Округлое лицо его с мягкими чертами казалось простоватым и добродушным. Хорошее лицо, неброское — удобное для агента.
Оставив напарника на бульваре, он вошел в курортное посредбюро, реклама которого сулила уйму всяческих услуг, и вскоре вышел уже с листком в руке. Оглянулся по сторонам.
— Я здесь, Павел Иванович, — объявился Оскар, выступив из тени каштана.
Пауль махнул: пошли!..
В дома они зря не заходили: присматривались с улицы, оценивали и — шли дальше. Наконец вернулись к маленькому одноэтажному домику в глубине довольно обширного сада.
— Ступайте разведайте, — сказал Пауль. — Кажется, это то, что надо. Только не вздумайте отдать на прописку свою липу.
— Опасаетесь выборки?
— Даже не выборки, а сплошной проверки. После ночного чепе проверить на всякий случай всех прибывших сюда сегодня — дело отнюдь не глупое, а потому вполне вероятное. Так что остерегитесь.
— Да? А я, представьте, просто жаждал получить прописку в санатории с решетками! — Оскар усмехнулся и вошел в калитку.
Пауль пристально посмотрел ему в след. Нет, каков! И откуда у них, у нынешних, эта манера разговаривать со старшими этаким ерническим тоном?.. Ладно, черт с ними, с манерами, был бы напарником хорошим. А он хорош, говорили, смел, умен, находчив и везуч. А удачливость — бесценное качество! Недаром даже Наполеон, назначая командующих, интересовался всегда, удачлив ли этот генерал?..
Пристанище Оскару понравилось. Однокомнатная квартира-домик имела застекленную верандочку с диваном, столиком и еще выходом прямо в садик. Эту-то верандочку и сдавала курортникам одинокая пожилая хозяйка. Поторговавшись для блезира, Оскар снял веранду, заплатил вперед, но паспорт свой лишь показал и отправился с ним «на почту за переводом».
Прогулочным шагом напарники шли к вокзалу. День разгулялся, хвойный сосновый озон в смеси с морским делал воздух чудесным. После высадки и ночного марш-броска к Сосногорску путники сейчас действительно отдыхали. Но — только физически. Оскар зло сетовал:
— Черт бы побрал эти сложности! Тут каждый день на вес золота, так еще эта канитель...
— Все правильно, — возразил Пауль. — Ведь все побережье — погранзона. И не какая-нибудь, а советская! Иметь надежные документы, их подстраховку на всякий случай и точную ориентировку в обстановке нам просто необходимо.
— Да понимаю, понимаю. — Оскар сладко потянулся, взбодрился. — А хороша погодка! И местность тут... Чего вы хмуры, как сыч?
— Да так. Высадка удалась на редкость, проход тоже, дачку сняли отличную запросто... Меня всегда гнетет и тревожит, когда дело начинается так гладко.
— Сплюньте, — всерьез предложил Оскар. — Кстати, я не уверен, что нам надо здесь базироваться. Смотрите... — Остановился, ткнул носком туфли три точки в дорожной пыли: — Сосногорск, Балтиморск, санаторий «Белый камень». Так?.. — Соединил точки линиями: — Равносторонний треугольник. Добираться до санатория из Балтиморска и удобнее электричкой, которой отсюда до санатория нет, и безопаснее в массе пассажиров. А Балтиморск все равно станет нашим главным опорным пунктом: город!
— Так-то так, но Сосногорск курорт — полно приезжих. А в Балтиморске... Ладно, подумаем. А сейчас возвращайтесь на дачу и тихо сидите тут. Я в столице долго не задержусь.
— Надо думать. Пламенный привет от меня симпатяге Марсу.
— Вы его знаете? — мрачно насторожился Пауль.
— Я знаю, что крупно заработаю на нем — потому он мне уже симпатичен!
Плотно пообедав в курортном ресторане, Оскар прошелся по бульвару, накупил свежих газет и журналов и вернулся на дачу. Там уютно устроился на диване, но, не прочтя и одной газеты, крепко уснул. Предыдущие сутки были все же очень изматывающими, и Оскар проспал до утра.
Утром еще раз «сходил на почту», позавтракал и вернулся возмущенным: телеграф переврал его фамилию и теперь до уточнения ее денег ему не выдают! Паспорт остался, конечно, опять в кармане.
Полдня провел на пляже: и приятно, и безопасно. Пофлиртовал с какой-то стройной и смазливой девицей, но в меру: завязывать знакомства не стал и даже ушел не попрощавшись, когда она купалась.
Посидел, пообедал в ресторане, прошелся, купил газеты и пошел на дачу, через сад прямо на свою веранду. Вошел — и притих: в кухне хозяйка с кем-то разговаривала. Оскар осторожно глянул в щелку меж занавесок на застекленной двери: за столом чаевничал со старушкой немолодой капитан милиции — завтрашний пенсионер.
— Не откажусь, спасибо, — сказал он, подставляя чашку. — Хотя я, так сказать, и при исполнении...
— Да когда же, батюшка, вы не при исполнении-то? Днем при исполнении, ночью обратно при исполнении. Этак и вовсе отошшаешь.
Капитан вздохнул, деликатно беря варенье:
— Участок у меня такой, частного сектору много. А где частный — там и непорядок. Вот и вы даже, Пелагея Васильевна, не в обиду сочтите. Нарушаете. Ну, как же это: дачника приняли, а не прописываете! Некрасиво.
Оскар тихонько ретировался в сад. Перемахнул через штакетник, выждал в переулке, когда уйдет участковый, деловито вошел в дом с улицы, решительный и огорченный.
— Пелагея Васильевна, голубушка, не знаете, когда вечером самолет на Ленинград?
— И-и, милай, нашел кого спросить! А пошто вам?
— Лететь надо, — меняя рубаху, ответил дачник. — Сейчас домой звонил насчет перевода. Соседка сказала — у жены приступ сердечный был, «скорая» увезла!
— Батюшки светы! И что за напасть: народ такой бессердечный пошел, у каждого, почитай, сердце! Беда! А как же...
— Не беспокойтесь, хозяюшка, деньги остаются вашими, веранда — моей. Я денька через два вернусь. Может, с женой даже, если ей разрешат.
— Дай-то бог!
Вечерело, в электричке на Балтиморск было многолюдно. Оскар неторопливо пошел по вагонам. Некоторые пассажирки задерживали на нем взгляд: высокий мускулистый шатен был красив и выглядел моложе своих сорока.
— Алексей Алексеевич! — неожиданно окликнули его. Это была пляжная знакомая. — Идите, сюда, садитесь.
Отказываться не было причин. Оскар вернулся, подсел. Припомнил: зовут ее Алисой.
...Тихий и теплый вечер застал их на открытой площадке летнего ресторана на самом берегу Серебряного озера почти в центре Балтиморска. Алексей не мелочился — ужин получился почти изысканным. Закончив его, они не спеша направились к гостинице «Москва».
— Нет, Алиса, я все-таки не понимаю: как вы могли бросить театр? Театр!
— Пришлось. Чтобы чуточку выдвинуться, молодой актрисе без диплома нужно стать угодной главрежу либо начальству повыше. А я так не могу и не желаю. Помыкалась и ушла.
В скверике возле гостиницы Оскар попросил спутницу подождать, а сам пошел оформить номер. Алиса присела на скамью и задумалась. Из вспомогательного состава местного муздрамтеатра ее просто выперли за бездарность. По той же причине не взяли ни во ВГИК, ни в одну из театральных студий столицы. Но это не остудило ее рьяной мечты стать звездой экрана и сцены. И вот — такая встреча! Ведь Алексей Алексеевич режиссер-постановщик! Одно его слово — и она в фильме! Мыслимо ли упустить такую возможность?
Тем временем Оскар постоял за углом, обдумывая встречу и знакомство с Алисой, бросил окурок и вернулся к ней, злой и возмущенный:
— Не задержал? Простите... Ну и порядочки здесь! Утром прилетел — номер еще занят. Ладно, оставил чемодан, ушел на море. Сейчас прихожу — администратор сменился и забыл передать мою бронь! Номера нет. Мне надо сценарий дорабатывать, принимать людей...
У Алисы застучало сердце. Это был ее шанс.
— Алекс... Только поймите меня, пожалуйста, правильно. Мама на лето уехала к сестре в Пятигорск подлечиться, папа — в море, вернется еще не скоро. У нас вы никого не стесните и вам никто не будет мешать. А живем мы вон, совсем рядышком...
Выйдя из вагона на перрон, Сергей поволок чемодан в камеру хранения. Гостинцев мама наготовила на весь «Абакан».
— Товарищ главстаршина!..
Сергей еще не привык: его и Чурикова только-только произвели в главных старшин. Оглянулся: патруль! Подошел, представился, предъявил документы. Офицер посмотрел, улыбнулся:
— А-а, Сафонов! Вот вы какой. Приятно встретить. И куда же путь держите в столь поздний час, позвольте все же узнать?
— Домой. К дяде то есть: у меня тут дядя живет и служит. Капитан госбезопасности Сысоев...
— Вот как. Ну, добро. У вас еще целые сутки — счастливо погостить! — пожелал, вернув документы. — Постойте! Вы сегодняшнюю газету нашу читали? Держите...
Подойдя к дому, поднял взгляд и удивился: окна дядькиной квартиры поблескивали черным лаком. Обычно два светились допоздна: дядя читал или занимался, будучи заочником Высшей школы. Сергей взбежал на третий этаж, позвонил... Еще разок... Открылась соседская дверь, и на пороге появился сослуживец дядьки.
— Сергей? С приездом! А Сысоевых нет...
Оказалось, болезненную вообще бабушку Ксению опять крепко прихватило и дядя Шура срочно повез ее в окружной госпиталь. А ключ Сергею впопыхах забыл оставить.
— Да он утром вернется уже. А ты у нас ночуй.
— Нет, нет, спасибо. Я тут... в спортроте устроюсь, — отказался Сергей, черкнул дяде записку и ушел.
«Что же делать? В гостиницу обращаться бесполезно. В спортроте его знают, конечно, как самбиста-разрядника, но кто ж туда является ночью! Придется побродить до утра...»
Ночь встретил Сергей на скамье под каштаном на трамвайной остановке возле театра. Городские куранты громко пробили час. Сергей усмехнулся: ночь только началась, а привычка к распорядку уже властно клонила в сон.
...Откуда, как она подошла — Сергей не заметил. Видимо, задремал все же. Увидел, когда незнакомка уже остановилась перед ним — невысокая, грациозная, с точеной талией и высокой грудью.
— Не скажете, трамвая давно не было? Туда, — махнула она сумочкой на длинном ремешке.
— Давно уже. Оттуда прошли недавно. Последние, надо полагать.
— Да?.. — Она посмотрела на Сергея большими, подведенными, совершенно изумрудными, но какими-то незрячими глазами: посмотрела, будто и не увидев его. Повернулась и медленно, понуро пошла дальше.
Неожиданно для самого себя, Сергей вдруг поднялся, нагнал ее:
— Извините... Вам будет страшновато одной идти, разрешите, я провожу? Мне все равно делать нечего, — смутившись, неуклюже оправдался он.
Она спокойно рассмотрела моряка, невесело усмехнулась чему-то и молча сама взяла его под руку.
За всю неблизкую дорогу они не обмолвились и десятком фраз. Сергей, правда, пытался заговорить, но девушка не поддержала беседы.
Миновав «Гастроном», охраняемый немолодой толстухой, они вскоре свернули во двор темнокирпичного дома. Собственно, от дома авиабомба оставила лишь фасадную стену. Но одноэтажный флигелек с мезонином в глубине двора-сада уцелел. Взойдя на его крыльцо, девушка приоткрыла дверь, прислушалась. Сергей мешкал в нерешительности: попросить ее о свидании или так уйти? Он медлил. Девушка смотрела на него с той же спокойной непонятной полуулыбкой. Открыв дверь, подтолкнула его, шепнув:
— Тихо только: соседи!..
На цыпочках они поднялись в мезонин. В тесной прихожей сгрудилось все: умывальник, плитка, дверь в кладовку, еще одна... Далее шла комната — невысокая, продолговатая, со скошенным по краям потолком и полукруглым окошком в торце. Обставленная просто, даже бедно, комнатка тем не менее была очень уютной.
— Ну, чего потолок подпираешь? Садись. Ты что, в самоволке? — грубовато спросила она.
— Нет, у меня отпуск. Просто ночевать оказалось негде, понимаете... — брякнул Сергей и смутился.
Она опять усмехнулась:
— Понимаю, понимаю. Так что, служивый, поужинаем? Или так перебьемся?
Непонятная, не то злая, не то дружеская ирония прозвучала в этом «служивый». Сергей промолчал, неопределенно пожав плечами.
— Надо бы, — решила она. — Только у меня нет ничего такого...
— У меня тем более.
— Да ну? — насмешливо удивилась она. — И денег, конечно, тоже.
— Деньги-то как раз есть, да где сейчас...
— Где есть: тетя Даша не зря магазин сторожит! Давай... — Взяла деньги, сумочку, кошкой выскользнула на лестницу.
Сергей нахмурился. Странная какая-то особа, двуликая. То затаенно-грустная, но естественная и располагающая к себе. То вдруг нарочито циничная, вульгарная и тем неприятная. Кто же, какая она на самом деле?
Сергей оглядел комнату, но ничего четко характеризующего хозяйку не увидел. Явно только, что живет она небогато и одна: ничего мужского, детского, семейного в комнате нет.
Над колченогим письменным столиком нависала книжная полка. В детстве Сергей читать не любил, к книгам пристрастился уже в юношестве, а на службе и вовсе заболел. И тут, конечно, подошел, полюбопытствовал. Медицинские учебники, разрозненные томики Блока, Есенина, Цветаевой, кое-какая беллетристика... Перебирая книжки, наткнулся на застекленный фотопортрет молодого офицера-моряка. Хорош! Интересно, кто это? Отец? Муж? Брат?.. Ответа портрет не давал: ни надписи, ни даты на нем не было.
Так же тихо вернулась хозяйка с покупками.
— Открывай, — распорядилась, выложив на стол консервы.
Сергей положил на стол портрет, подошел к хозяйственному — вспорол резаком жесть банок.
Сели. Девушка, видимо, не ужинала — без промедлений положила гостю и себе щедро на тарелки, налила по трети стакана водки.
С водкой у Сергея были старые счеты. Как-то уже перед окончанием школы он однажды хлопнул стакан «Столичной». А потом... Это был такой срам, такое публичное позорище, что Сергей с месяц, наверное, стыдился выйти из дому и в глаза маме посмотреть! С тех пор зарекся! И сейчас отказался. А девушка уже выпила и посмотрела на моряка удивленно и насмешливо:
— Это почему же? Больной, что ли?
— Еще чего! Просто... Просто не пью. Вообще.
Замечательные глаза ее сузились и стали колючими.
— Ну как же! Конечно. Устав-батюшка не велит, и матушка-замполит не разрешает?!
— Это само собой, но... Я же водолаз — нам нельзя, — придумал он самое простое объяснение.
— А-а... Ну, извини, не знала. А вино можно?
Видя, что его нет, Сергей кивнул. И просчитался: девушка достала из шкафчика почти пустую бутылку, вылила остаток ему. На глоток набралось. Деваться было некуда.
— Давай хоть познакомимся: Сергей...
Девушка не назвалась, а молча пристально посмотрела на моряка. «Глаза, как у хозяйки Медной горы!» — любуясь, подумал Сергей и спросил:
— А тебя как?
Девушка отвела взгляд, невесело ответила:
— Не все ли равно? Ну — Лида... Со знакомством!
Криво усмехнулась и выпила. Поморщилась, стала закусывать. Сергею не елось, хотя он тоже не ужинал. Шевельнув ногой, он задел гитару, стоявшую почему-то на полу возле стола. Подхватил, протянул Лиде:
— Может, споешь?
Лида иронически посмотрела на него, приняла гитару, еле касаясь струн, взяла аккорд. Шепотом запела:
Сергей изумился. Недавно дядя Шура познакомил его со своим приятелем — немолодым худруком флотского театра, страстным меломаном, обладателем уникальной коллекции старых, точнее, уже старинных грампластинок с записями еще Вяльцевой, Юрия Морфесси, Вари Паниной, молодого Шаляпина... Только у него Сергей смог услышать и вообще узнать о существовании этого романса. Откуда же он известен Лиде?..
Лида отложила гитару, не то вздохнула, не то сдержанно зевнула:
— Все. Вы просите песен — их нет у меня. Были, да все вышли. Давай-ка спать... — Встала, подошла к кровати и заметила возле нее на столике портрет офицера. Оглянулась на Сергея.
— Кто это? — простодушно спросил он.
Взяв портрет, Лида посмотрела на него и бросила обратно:
— Так, случайный знакомый. Вроде тебя. Только другой совсем. — Откровенно зевнула и, ничуть не стесняясь, потянула с себя платье.
У моряка дыхание перехватило. Сконфузившись, он опустил взгляд, а Лида как ни в чем не бывало откинула одеяло, взяла полотенце и вышла из комнаты, бросив на ходу:
— Ложись...
Сергей опешил: «Как ложись, куда — ложись? — Усовестил себя: — Хорош! Не успел познакомиться и сразу, как кобелишка уличный!.. И это вся любовь?»
Он лег на продавленную тахту, укрылся каким-то пледом. Нарочито зажмурился, притворился задремавшим. Услышал, как вернулась Лида, подошла к кровати. Замерла. Помедлила — и тихо легла в постель.
Как уснул, Сергей не помнил. Проснулся, почувствовав взгляд. За окном брезжил рассвет. На краю тахты сидела Лида в ситцевом халатике и смотрела на Сергея с какой-то неизъяснимой грустью, почти болью. Сергей встревожился:
— Что с тобой? Заболела? Или беда какая?
Она слабо улыбнулась, покачала головой:
— Нет. Просто встала посмотреть, не озяб ли ты?
— Ну что ты. Теплынь!
С той же улыбкой Лида мягко положила руку на его широкую сильную грудь. От прикосновения этого моряка зазнобило, но тут же он почувствовал: ласка эта — дружеская, почти материнская. Вздохнув, Лида тихо сказала:
— Сергей... Сережа... Хороший, видно, ты человек.
— Ну, так уж и хороший, — смутился он.
Оба помолчали, думая о чем-то своем.
Они были почти ровесниками. Однако — Сергей это интуитивно чувствовал — жизнь узнавали и понимали по-разному.
Лида тихо провела рукой по его груди, вздохнула, отошла и легла на свою кровать, отвернулась к стене.
Вторично проснулся Сергей точно в минуту подъема по корабельному распорядку. Лида еще спала или делала вид. Сергей мигом оделся и тихонько вышел, оставив записку:
«До св.! Приду в сл. воскр. или через нед. С.»
Крадучись спустился по лестнице, надел во дворе ботинки и быстро ушел, запомнив дом и улицу.
Всю дорогу что-то неотступно мешало ему думать об этом волнующем и чрезвычайном для него событии. Что именно, он сообразил только дома, у дяди: утром, когда он торопливо писал записку, фотографии офицера на столике уже не было.
Проснулась Алиса уже радостно взволнованной. Так пробуждаются в праздник дети, жаждущие подарка. Она тщательно занялась туалетом. Умылась, старательно причесалась, наложила косметику. Надела узкий в талии, длиннополый халат, прошлась, посмотрела в зеркало. Нет, так не пойдет — слишком для начала. Надела шортики, легкую рубашку с полурукавчиками, стянула полы узлом на талии. Вот так хорошо: вполне современно и прилично. Довольная собой, отправилась в кухню и вскоре позвала:
— Алексей Алексеевич, прошу к завтраку!
С аппетитом завтракая, Оскар откровенно любовался Алисой. Приятно видеть рядом живую статуэтку и сознавать, что достаточно только протянуть руку... Но Оскар не спешил.
— У вас фотоаппарат есть, Алиса?
— Нет, не увлекаюсь. У папы где-то лежит «Практифлекс», могу найти.
— Давайте съездим на пляж, где побезлюднее, я поснимаю вас, посмотрим фотогеничность. А там и о кинопробе подумаем.
— Стоит ли? — усомнилась Алиса, скрывая восторг. — Может быть, просто так съездить, отдохнуть... — И заторопилась на лекции.
Оскар перебрался в кабинет развалился в кресле, закурил. Итак, в Сосногорске все обошлось благополучно. И здесь сложилось лучше не придумаешь. Знакомство с Алисой — просто дар! Дом великолепный, во всем подъезде всего шесть квартир — по две на этаже. Можно месяц ни с кем не встретиться! Однако все надо предусмотреть. До возвращения Пауля ничего серьезного предпринимать нельзя, но и время терять попусту досадно. Надо произвести хотя бы общую рекогносцировку местности близ санатория «Белый камень»...
В такой день и впрямь грешно не поехать на море!
Старый лесопарк, окружающий санаторий, был прекрасен. В прибрежной его части мраморно белело здание санатория, а по берегу простирался природный пляж. В отличие от сосногорского и других — чрезвычайно тихий и малолюдный.
— Какая прелесть! — восхитилась Алиса. — Представьте, Алекс, я тут никогда не бывала. А здесь, оказывается, чудесно!
— Конечно. Недаром здешние старожилы посоветовали мне.
Отдалясь от загорающих курортников, они расположились возле гранитного валуна с указателем «Граница пляжа». Здесь Оскар устроил привал. Выложил из сумки припасы, расстелил на песке «скатерть-самобранку». Алиса тем временем облачилась в пляжный мини-костюм.
Позировала она с удовольствием и сноровкой опытной манекенщицы. В статике и движении. Нащелкав кадров двадцать, Оскар объявил:
— А теперь — к столу, к столу, к столу! Я уже шатаюсь от голода!
На пляже всегда естся с аппетитом. Усердно работая челюстями, Оскар продолжал «любоваться» морем. Правее их недалеко от берега торчал из воды свайный домик-будочка с круговым балкончиком. Явно гидрологический пост. А близ него стоял на якоре какой-то вспомогательный военный корабль. Какой? Примет и флага его отсюда было не разглядеть без бинокля. Уж не «Флинка» ли он уже разведует?.. Интересно, он постоянно тут торчит или уходит на ночь?
Увидеть это сегодня ему не удалось: по берегу уже шагал, приближаясь, первый пограничный наряд — еще не строгий, но... лучше все же заканчивать пикник. Стряхивая «самобранку», Оскар расслышал комариный зуд подвесного мотора. Присмотрелся: вдоль берега шел дюралевый катеришко. Пограничники глянули на него в бинокль и пошли дальше. Катеришко причалил к посту и через две-три минуты отправился дальше, проплыв мимо санаторного пляжа. «Так, так, так. Понятно: смотритель обходит посты, снимая показания приборов. Это надо учесть», — решил Оскар и засек время.
Получив копию дислокации и плана работ на топляке — это входило в сектор его наблюдения — капитан Сысоев отправился к своему непосредственному начальнику, майору Рязанову.
Когда-то начинающего чекиста Рязанова определили помощником к Сысоеву. Они хорошо сработались, подружились. Потом обстоятельства разлучили их. Но по прошествии нескольких лет снова свели вместе, только уже поменяв местами. Это, однако, ничуть не ухудшило их отношений.
Сейчас майор был один, а наедине они говорили без чинов. Капитан показал Рязанову полученные документы:
— Читал, конечно?.. Петр Петрович, я понимаю: «Абакан» — спасатель и потому должен быть на «товсь» под рукой у командования, а не болтаться где-то. Но почему не поставить на топляк какую-нибудь брандвахту, что ли? Надо же как-то охранять...
— Кому это надо? — Рязанов вышел из-за стола, подсел к товарищу на диван. — Флоту надо? Да флоту этот топляк — как рыбке зонтик.
— Но уж коль скоро он нашелся...
— Резонно, резонно. Мы согласные, мы завсегда за охрану — было бы чаво охранять! А тут что? «Черный принц», набитый золотом? Новейший корабль с новейшим вооружением? Старая рухлядь, не представляющая никакого...
— Э-э, нет! А вдруг как раз представляет!
— Да я что, против, что ли? Нереально это. Сам посуди: где они возьмут эту брандвахту? Флот наш народные денежки бережет и бездельников не содержит. Значит, для охраны придется снимать со службы какой-либо корабль. И только потому, что Сысоев с Рязановым, видите ли, считают это не лишним. Тем паче топляк — на дне, да еще в пограничной полосе, которая и так бдительно охраняется. — Рязанов встал, прошелся по кабинету. Остановился перед Сысоевым: — А вот насчет «а вдруг» — твоя правда. Это наша забота. Надо хотя бы в принципе определить: может эта находка быть чем-то интересной и важной?.. Я уже сказал Ладоге, чтобы водолазы поднимали каждую найденную вещицу. Так ведь пока не отмоют топляк от наносов, в него не проберешься. А что мы еще можем?
Сотрудники помолчали. Разминая «беломорину» — иных папирос он не признавал, — капитан сказал:
— А ты знаешь, можем, пожалуй. Хотя бы по наружным обводам определить принадлежность, класс, тип топляка. Может, он сам по себе уже чем-то примечателен. Чем черт не шутит!
Рязанову предложение понравилось:
— Дельная мысль, Алексеич! Давай-ка, привлечем Тутаринова... Молодежь-то не знает давние типы судов, а он и сам войны хлебнул, да и других ветеранов знает — может их приобщить.
«Почтовый ящик» в Сосногорске пустовал — значит, Пауль еще не вернулся. Оскар поддернул плечом лямку рюкзака, зашагал к вокзалу. Электричка на Балтиморск шла почти пустой. Естественно: утро погожее, все сейчас едут сюда, к морю. Вечером картина будет обратной. Оскар затолкал рюкзак с «Ихтиандром» в угол под скамью, сел к окну. Частичная разгрузка тайников прошла благополучно, а вот задержка Пауля тревожила.
Оскар задумался, глядя в окно. Отсюда до родных мест рукой подать и вполне можно встретить какого-нибудь знакомого земляка. А это почти верный провал.
Отец Оскара хуторянин-середняк Ансис своевременно вступил в ряды националистов-айзсаргов и круто пошел в гору. Латыши вообще умеют работать, Ансис же умел не только сам работать, но и из батраков выжимать силы. Хутор скоро вырос в имение, а сам Ансис — в фигуру уездного масштаба. И младшенького, своего любимца Оскара, отец с пеленок растил ярым националистом и выжигой. Старшая дочь Ансиса, Милда, жила самостоятельно в Риге, состояла в молодежной организации компартии и была функционером-подпольщиком. И Оскар, определенный отцом в городскую гимназию, жил у сестры и доносил о ее знакомствах и деятельности жандармскому офицеру, приятелю отца.
А тут Латвия снова стала советской. Раскулаченный Ансис сам поджег свое бывшее имение, ставшее колхозным, и ушел в лес в банду «межа кати» — «лесные кошки». Туда же подался и Оскар. Бандит-подросток быстро заматерел в Курземских лесах и оттуда был взят в немецкую разведшколу «Абверштелле-Остланд» в Балдоне, близ Риги. Война близилась к концу, но юный диверсант успел отличиться, был отмечен и переправлен на Запад. Там прошел полный курс специального «высшего» училища и уже отлично подготовленным специалистом пришел в диверсионно-разведывательную «фирму» генерала Z. И тут, обойдя многих коллег, сравнительно быстро выдвинулся в ГОР.
«Работал» Оскар в прибалтийских, скандинавских и социалистических странах Центральной Европы. Специально готовился и для СССР. Последний раз был в Союзе недавно и довольно долго — месяца три, приехав как турист-социолог. Единственным его заданием было как можно глубже познакомиться с сегодняшним производством, бытом, культурой, нравами, модами, общественными заботами — укладом жизни советских людей. Теперь же — конкретное и чрезвычайное задание.
...За окном вагона поплыли городские кварталы: тупиковый курортный вокзал обосновался в самом центре Балтиморска.
При выходе с перрона на площадь Оскара толкнул какой-то торопыга в летней шляпе и теневых очках. Оскар оглянулся и обрадовался: Пауль!
Вскоре они уже беседовали в кабинете Туманова. Пауль по достоинству оценил новое пристанище Оскара. А на веранде у старушки решили поселить Пауля: документы теперь у него были надежные.
— А у вас и того крепче, — заверил он Оскара, достав из кармана плотный конверт. — Вы улиток и пиявок любите?.. Придется полюбить, хотя бы временно. Вот вам паспорт, вот удостоверение инженера-ихтиолога, научного сотрудника... Командировка на работу в прибрежной зоне. Отношение в здешний НИИ. Все, разумеется, фиктивное, но настоящее. И даже, пока цел Марс, обеспечено подтверждение на случай проверки! Вот еще и рабочее научное задание: исследование моллюсков прибрежной зоны юго-восточной Балтики.
— Крыша прочная, ничего не скажешь.
— Есть еще один паспорт с документами, про запас. Он пока вам не нужен, я его прячу.
— Ладно. Вы молодец, Пауль, с вами можно крепко работать! Только... Я же ни черта не смыслю в головастиках.
— А кто смыслит? Думаете, настоящие ихтиологи толком в них смыслят? Купите «Юный натуралист», подчитаете. Кстати, когда на разведку отправитесь?
— Завтра же. Сегодня уже поздно. Сейчас купите мне в «Спорттоварах» акваланг — мой «Ихтиандр» для дела беречь надо. Да и приметный он.
Утро выдалось прохладным, но, пока Оскар с Алисой добирались до санатория, потеплело. Скинув с плеч довольно увесистый рюкзак, Оскар первым делом посмотрел на море: «Абакана» не было. Но это не обрадовало, а скорее, обеспокоило: вдруг придет, да в самый неподходящий момент?..
Лодку взял у санаторного заведующего пляжем, в распоряжении которого было несколько шезлонгов, пляжные зонты, лежаки и пузатые фофаны. Греб Оскар неуклюже — откуда режиссеру уметь! Подплыл сначала к свайному домику поста. Точно: «Пост № 17»! Отсюда уже были видны незаметные с берега буи обозначения топляка. Подгреб ближе к ним, остановился.
— Самое, по-моему, место. Лещей тут — тьма тьмущая! — предсказал, бросая якорек.
Изготовили и закинули удочки. Ни одной поклевки не последовало, и Алисе вскоре такая ловля наскучила.
— Ну, где же они, Алексей Алексеевич? — капризно спросила она.
— Тут! — указал Оскар в воду. — Придется, наверное, просто хватать их за жабры, раз не хотят клевать, — решил он, надевая акваланг. — Вот это спорт! Ни грести уметь не надо, ни даже плавать всякими батерфляями. Люблю!
Аквалангистом Оскар был отменным, но перед Алисой разыгрывал неумеху. Только говорил о своих классных ныряниях в Черном море. Алиса же, глядя на увлеченного Оскара, раззадорилась и стала просить дать и ей понырять.
— Я же умею, Алекс, ей-богу, умею! Вот посмо́трите...
Пришлось уступить. Но с условием: погружаться только на страховочном поводке. Так они и ныряли поочередно, отогреваясь в паузах: вода была еще холодной.
Алиса все же не утерпела и, отвязавшись в воде от страховочного конца, пошла на глубину. И там вдруг увидела смутные очертания какого-то затонувшего корабля! У нее дух захватило — так это было романтично! Вынырнув, она сорвала с лица маску и закричала:
— Алекс! Я нашла затонувший пиратский корабль! Честное слово!..
К ее удивлению, потрясающая находка ничуть не удивила и не заинтересовала Алексея, а вот сущий пустяк — возмутил. Почти до грубости:
— К черту ваши пиратские фрегаты! Да после войны здесь таких находок — куда ни ткнись! Тоже мне находка!.. Кто вам позволил отвязываться?! Что за самодурство?! Вы соображаете что-нибудь? Понимаете, что я — я! — отвечаю за вашу жизнь? А случись что — у меня даже нет второго акваланга, нырнуть на помощь! Вы хоть об этом подумали?.. Не-ет, все. Все, все, все! Вылезайте!..
Алиса испугалась. Испугалась не опасности, какой себя подвергла — честно признаться, особой опасности она так и не осознала, — испугалась возможной ссоры с Алексеем. Она покорно влезла в лодку и виновато захныкала, прося прощения. Но не разжалобила. Гребя к берегу, Алексей продолжал возмущаться и даже высказал ужасное предположение: если она уже сейчас позволяет себе такое, то чего можно ждать от нее на киносъемках!
Тут Алиса скисла окончательно.
На берегу Алексей молча стал собираться. Тем более что и погода начала хмуриться под стать его настроению. Да и ее тоже.
Дома он безмолвно застыл в кресле, прикрыв глаза. Алису это даже взбодрило: как он переживает из-за нее! Она присела на подлокотник, заворковала:
— Вы все сердитесь? Ну не надо, Алекс, прошу вас...
Оскар поморщился. Он обдумывал результат первой разведки. Топляк действительно лежит неглубоко и удобно: в грунт не засосан и не на боку. Это хорошо. Не надо делать подкопы, извиваться внутри... Сильно занесен сверху песком — илистым, плотным, слежалым. Это плохо: чтобы только отрыть подступ к двери в надстройку — одному на год работы хватит! Придется ждать, пока водолазы отмоют... «Абакан», как сегодня выяснилось, приходит не каждый день. Значит, будут дни, когда можно спокойно действовать. Теперь — пост. Внутри него сегодня побывать не пришлось, но под водой Оскар обнаружил достаточно широкую, открытую с обоих концов трубу-лаз со скоб-трапом внутри и водомерной рейкой. Когда разгуляется волна, внутри трубы определить ее истинный уровень легко и удобно. Если загодя пробраться в домик поста, то даже при «Абакане» можно по трубе спуститься под воду и также незаметно подняться обратно! Остается придумать способ, как добираться до этой морской избушки с берега? Проще всего было бы, конечно, пользоваться санаторной лодкой, но это неразумно...
— Я не сержусь, Алиса, я думаю... Я думаю, мне все же надо перебраться в гостиницу. Я сейчас...
— Нет, нет! — запротестовала Алиса. — И не выдумывайте!
— Это не выдумка. Я не вправе рисковать вашим реноме. Да и своим тоже. Заметят соседи, пойдут кривотолки...
— Алексей Алексеевич! Мы же условились! Вы — папин приятель, моряк, пришли в наш порт на ремонт. У нас же в Балтиморске такие гости — обычное явление.
Зазвонил телефон. Алиса отозвалась, показала Оскару: вас... Передала трубку.
— Слушаю... Да, да. Здравствуйте, товарищ генерал! Так... Да, конечно, удобно. Сейчас приеду, спасибо.
Положил трубку, поднялся, надел пиджак.
— Начальник милиции — насчет обеспечения съемок. Пойду, Аля, потом договорим.
...Прохаживаясь по перрону в ожидании электрички, «генерал» тихо переговаривался с «режиссером».
— Я очень неплохо устроился на вашей веранде.
— И сейчас вызвали меня, чтобы сообщить эту потрясающую новость?
— Не только. Вот вам крок карты с точным обозначением места топляка...
— Благодарю, я уже был на нем.
— Уже?! Даже без моего ведома? Ну, знаете!.. Если бы вы рисковали только собой, то черт с вами. Но вы...
— Прекратите, — оборвал Оскар. — И вообще, коллега, бросьте этот менторский тон. По отношению ко мне, во всяком случае.
Пауль осекся. Промолчал, потом спокойно спросил:
— Ну и как, что там?
— Не знаю. Внутри я еще не был, обстоятельства не позволили.
— Так вот вам еще план офицерского отсека. Крестиком помечена каюта командира. А теперь запоминайте: в ее правом углу над койкой — настенный шкафчик с бронзовыми львиными мордами на створках. За левой — просто шкафчик. А вся правая половина и есть командирский сейф. Так что не тычьтесь, как слепой котенок, по всей каюте, а...
— Понятно. Вот за это спасибо, ориентировка дельная.
— Вас еще интересовал смотритель гидрологических постов. Я узнал. Вот его данные, адрес.
— Вот это оперативность! А самого его не поглядели?
— Смотрел. Мерзкая личность, этакий кремень с партбилетом.
— Жаль. Но лучше подосадовать, чем раскрыться. Ничего... Ваша электричка отходит!
— Спешу! До завтра!
К утру «Абакан» пришел на «точку» и приступил к работе.
Молодые водолазы начали отмывку топляка. Тутаринов не спешил на грунт, ждал полудня, когда под водой станет светлее. А пока с Сергачевым и Евсеевым — заслуженными фронтовиками, бывшими разведчиком и корабелом-ремонтником, прибывшими на «Абакан» накануне, — наблюдал за спусками.
Гости уже вошли в морскую семью абаканцев и подружились с молодежью. Встретили их вчера с почетом и флотским гостеприимством, а вечером в матросском клубе состоялась встреча ветеранов с моряками. Любознательная молодежь расспрашивала о службе и боевых походах, о тонкостях корабельного и водолазного дела, морской разведке, советовалась. Ветераны радостно удивлялись: что́ только не интересует их наследников!
Тем более было приятно продолжить беседу уже на корабле, за столом в салоне команды у пузатого самовара-ветерана с клеймом «Тула, 1895». Евсеев знал об этом знаменитом самоваре и привез с собой, к удивлению абаканцев, пластикатовый мешочек с углем и чаями. И пока он священнодействовал, заваривая чай и угощая им абаканцев, Сергачев рассказал случай из своей фронтовой биографии.
...Был момент, когда вся авиация Ленинградского фронта оказалась под угрозой бездействия. Военный совет приказал немедленно доставить через Ладогу горючее! А как?.. Танкеров нет, на баржах — только на перекачку из цистерн в бочки полмесяца уйдет! Но на том берегу — блокадный Ленинград, а в кармане — приказ! Что делать?! Два офицера — моряк и военинженер, два командира заперлись в кабинете. Среди ночи отдали приказ: экстренно, архисрочно отвести от береговой колеи стометровую ветку в... воду! Еще затемно военинженер постучал каблуком по хилой укладке: «Ладно, полчаса вытерпит...» Моряк расписался у начальника перевалочной базы ГСМ в приемке груза, махнул машинисту паровоза: «Не расцепляя вагонов, толкай потихоньку состав в озеро. Аккуратненько». Все присутствовавшие ахнули и растерялись. Машинист побелел: «Да вы что?!» Моряк повторил: «Выполняйте! Я приказываю!» — «Н-не могу. Нап-пишите», — заикаясь, прошептал машинист. Моряк черкнул в блокноте приказ, вырвал лист — и машинист, зажмурившись, тронул. Все с напряжением смотрели, как цистерны с бесценным горючим одна за другой скрывались в воде... Но, погрузившись по самую горловину, ни одна не утонула! Мощный буксир завел концы и потянул караван из десяти цистерн в бухту Гольцмана, где успели соорудить такую же ветку и по ней выкатили цистерны на берег. Тщательный математический расчет оказался точным, а невыполнимый приказ — выполненным блестяще! Выполненным благодаря знаниям, чувству долга, огромной находчивости и смелости двух командиров! Говорили, оба поседели за эти полчаса. Так ли это — неизвестно. А вот что награждены были высоко — это точно!
И сегодня, вспоминая находчивость и мужество балтийцев-фронтовиков, молодые водолазы особенно тщательно и серьезно готовились к спускам.
Незаметно подошло время обеда. Работы прервались. Муть, поднятая отмывальщиками, должна была рассеяться и осесть. Поэтому Тутаринов спустился на грунт в адмиральский час отдыха. Тогда и он никому, и ему никто не мешал.
Бродил он на дне вокруг топляка довольно долго, а поднявшись, уединился с Евсеевым и Сергачевым в их каюте, где уже кипел, радостно фырча, самовар.
— Где бумага?.. Картина, значит, такова, други мои. Вот черт, рисовальщик я аховый! Ну, в общем, так...
Рисовал Тутаринов и вправду коряво, но тут особого таланта не требовалось, важна была правильность контуров и соотношений. Да и Сергачев тут же перерисовывал наброски Тутаринова куда более художественно. Так на ватмане появились силуэты топляка в профиль, в фас, с кормы, обводы в плане, надстройки...
Евсеев требовал уточнения деталей, Сергачев — количества иллюминаторов, типа клюзов... Евсеев сам уже не мог погружаться, но отлично представлял, как все может выглядеть на дне и чего можно требовать от Тутаринова, а чего нельзя. Друзья выпили по чашечке «евсеевского», и Тутаринов снова отправился под воду.
Потом они долго спорили, рисовали, пили чай, вспоминали, снова рисовали... В конце концов, уточнив детали, переворошив память и старые альбомы и опорожнив не раз самовар, убежденно заключили: топляк — немецкий, предвоенной постройки.
Получив это заключение, майор Рязанов прошел к капитану Сысоеву и застал его за довольно странным для чекиста занятием — он старательно наносил на морскую карту курсы, отмерял по ним расстояния и вырисовывал какие-то подобия дынных семечек.
— Ты что это, Алексеевич, никак в штурмана податься решил?
— Да вроде того. Вот, навигационную задачку решаю.
— И успешно?
— Да вроде того. Любопытная картинка, понимаешь, нарисовалась. Смотри... Вот этот огурчик — это я так «Сирену» изобразил, эти линии от нее — курсы, по каким разошлись шлюпки с ее моряками. А это сами шлюпки на тех местах, где их остановили пограничники. Шлюпки все одинаковые, гребные. Спущены на воду были почти одновременно. Течений тут нет, ветра не было — условия одинаковые. И шлюпки, шедшие на ост, отдалились от «Сирены» почти на равные расстояния. А шлюпка, задержанная у берега, чуть ли не вдвое дальше! Видишь, вот ее место... Теперь скажи: разве не любопытно, как это корабельные «аристократы» оказались гребцами лучшими, чем матросы? А?
Рязанов посмотрел на карту, на Сысоева, снова на карту. Потер подбородок.
— Черт побери! Выходит, у них был мотор...
— ...который они перед задержанием утопили. Другого объяснения быть не может. А зачем утопили?
— На этот вопрос они уже не ответят: их отправили домой.
— То-то и оно. Придется нам самим... А ты с чем пожаловал?
— Да тоже с одной любопытной картинкой. Вот она... Наши милейшие консультанты точно определили и даже старую фотографию двойника нашли: топляк — немецкий СБТ «Флинк», то есть скоростной буксировщик-тральщик типа «Юркий». Строились они как коммерческие, потом были мобилизованы. У немцев их было всего несколько вымпелов, но зарекомендовали на войне они себя весьма разносторонне и хорошо.
— Немецкий? — удивился Сысоев. — Гм.. Признаться, я ожидал иного...
Отмывку топляка от наносов водолазы начали с носа к корме. И одновременно, следуя за отмывщиками, приступили к осмотру палубы, форпика, палубных механизмов, носового трюма...
Подошел черед надстройки. Предварительный общий осмотр ее достался главстаршине Сафонову.
Как обычно, к началу рабочего дня на ют «Абакана» сошел командир корабля. Сегодня Ладога был хмур. Только что он получил радиограмму-распоряжение штаба: не смотреть на топляк только как на металлолом. И все. Как хочешь, так и понимай. А Ладога, как все военные, неопределенностей не любит.
Покуривая у фальшборта, он наблюдал за подготовкой водолазов к работам. Жестом подозвал Сергея:
— Вот что, Сафонов. Если обстоятельства позволят, обследуйте первым делом штурманскую рубку и жилой отсек комсостава. Поищите несгораемый ящик или сейф. Кодовые таблицы, шифры — они могут оказаться и в радиорубке. Личные вещи, записные книжки.... Результат доложите лично мне...
За долгие годы подводного плена корабль сплошь оброс ракушками, осклизлыми водорослями, местами еще оставался покрытым иловатыми наносами. Под тяжелыми свинцовыми «галошами» Сергея с хрустом крошились мидии, илистая муть поднималась из-под ног, будто дымок, курилась в зеленовато-серой воде.
На грунте водолаз движется медленно: плотность воды сковывает его резвость. Поэтому водолаз и идет, то наклонясь — будто боднуть хочет, то — будто вагонетку одним плечом толкает и подгребает руками. Но наклоняться тоже надо умеючи, а то воздух из рубашки кинется в штаны — и барахтайся вниз головой! А если еще с золотником не управишься, не стравишь лишний воздух, то и вовсе выбросит на поверхность — «сушить лапти». Хорошо еще, если с маленькой глубины, что в учебном отряде почти с каждым случается, — конфузом да насмешками отделаешься. А если с большой — можно и жизнью поплатиться.
Набычась и подгребая, Сергей прошел по палубе до наружного трапа, поднялся по мохнатым от водорослей ступеням. Дверь в ходовую рубку приросла намертво, войти не удалось. Спустился.
Помещения первого яруса надстройки разделялись сквозным поперечным коридором. С левого борта литая стальная дверь оказалась неплотно закрытой. Сергей втиснул в щель жало ломика, навалился — дверь, скрежетнув ржавыми навесами, приоткрылась. Отжал еще маленько.
— Трави помалу. Иду внутрь первого яруса, — буркнул наверх.
С надводным миром водолаза непременно связывают, как минимум, воздухопроводный шланг, телефон и капроновый трос, на котором водолаза спускают, поднимают и еще сигналят, если телефон почему-то откажет. Оба этих связующих так и называют «шланг-сигнал», и оба они все время в руках товарища, страхующего наверху.
Сейчас на борту «Абакана» страхующим на шланг-сигнале Сафонова стоял матрос-водолаз Изотов. Возле его ног крутился еще не уяснивший всех корабельных уставных правил собачоныш с «Сирены».
На посту телефонной связи стоял друг Сафонова главстаршина Коля Чуриков.
— Добро, топай, — сказал он Сергею. — Аккуратненько только, впервой ведь. Да хоть пой, что ли!..
Под водой психика, а стало быть, и характер, и поведение водолаза несколько меняются, и у каждого по-своему. Один становится разговорчивым, вроде Журбенко, другой угрюмым, третий резким... Сафонов на грунте работал молча, затягивая иной раз такие паузы, что с борта его уже сами запрашивали, как он там...
Спускаться в неизвестность внутренних помещений старых топляков водолазам радости не доставляет. Это и трудно, и опасно: можно запутать шланг-сигнал, порвать рубаху, провалиться сквозь прогнившую палубу...
Перешагнув через высокий комингс-порог, Сергей вошел в коридор. Включил фонарь, осмотрелся: справа от него находился санузел, слева шли шифровальный пост, радиорубка, а между ними — трап вниз.
— Спускаюсь в каютный отсек...
Мастера-водолазы виртуозно управляют своей плавучестью — утяжеляются, легчают, подвсплывают, а то даже зависают в невесомости. Пожалуй, как это ни парадоксально, именно им наиболее близко состояние космонавтов. Недаром же космонавты и тренируются в бассейнах...
Сергей прикопил в рубахе воздуху и плавно сошел, еле касаясь еще непроверенных ступеней трапа. В тупиковый коридор выходили четыре двери — по две слева и справа. Первая направо распахнута, за порожком — тесная кают-компания. Сергей вообразил, как остальные двери распахиваются и моряки идут сюда, весело переговариваясь. И вдруг смех действительно звонко ударил в уши водолазу! Сергей в ужасе зажмурился... Тьфу, черт! Это же наверху у поста связи что-то рассмешило матросов! Сафонов чувствовал себя как в склепе и со страхом оглядывал закрытые двери, не в силах шагнуть к ним.
— Сергей, ну что там? — Спросил Чуриков. — Ты где?
— Здесь, — сипло буркнул Сергей. — Первая направо — кают-компания. Иду во вторую.
Голос друга ободрил. Сафонов прошел вперед, ударил — тонкая прогнившая дверь рассыпалась, слегка замутив воду. Он вошел, повел фонарем. От движения воды в двухместной каюте заколыхалось разное гнилье, а на полу водолаз увидел широко улыбающийся череп. Снова стало жутко, но Сергей все же поднял череп, осмотрел: зубы все целы — белые, крепкие. «Видно, недолгой была твоя жизнь, неизвестный моряк!..» — отметил, оглядывая останки, не знавший войны водолаз.
Противоположная каюта пустовала. Последняя — напротив кают-компании — принадлежала, очевидно, капитану или командиру корабля. Она, конечно, могла бы что-то рассказать, но немногочисленные судовые журналы и документы в столе, книжки на полочке — все давно превратилось в подобие папье-маше. Сохранились лишь чернильный прибор, какая-то фотография над ним, да еще в углу над койкой настенный шкафчик со звериными мордами-ручками на створках. Сергей попробовал открыть: левая створка сразу отвалилась, ничего не обнаружив внутри, правая — вообще не поддалась. Сергей постучал — железная. Взяв прибор и фотографию, сказал:
— Выбирайте помалу. Выхожу...
С задачей разведать носовой кубрик топляка под воду шел Чуриков. Матрос Скултэ стал страхующим на его шланг-сигнал. Строго по правилам, страхующий сам должен быть одетым по-водолазному на «товсь», то есть уже в комбинезоне, только без шлема и грузов. Но, видно, тот, кто писал эти правила, не представлял, каково страхующему стоять на солнцепеке в таком виде! Так что теплая одежда и зеленая трехболтовка Скултэ просто висели поблизости.
Отправив еще на грунт шустрого Швайку, мичман Голодов повернулся к поднятому на борт Сафонову, стоявшему уже без шлема.
— Ты, Сергей, отдыхай пока. Хлопцы, раздеть водолаза!
Развязав «подхвостник», матросы первым делом сняли с Сергея груза́: как-никак, а тридцать пять килограммчиков! Затем — манишку. «И-и р-раз!.. И-и два!..» — растягивая ворот, спустили комбинезон до колен. Сергей сел, устало выпростал ноги из штанин, стянул длинные теплые чулки, рейтузы, снял феску, свитер, тельняшку и с наслаждением растянулся на брезенте, вдыхая не стиснутый компрессором, пахнущий резиной, спиртом и маслом, а вкусный, вольный морской воздух. Отдыхая, осмотрел свои трофеи. На чернильном приборе не было даже фабричного клейма. Сергей обтер фотографию. Плотно зажатая рамкой-скобой между двух стекол, она уцелела, но поблекла, еле-еле сохранив портрет молодой красивой женщины. Лицо ее показалось Сергею знакомым, и он долго всматривался, припоминая. Тут как раз подошел Ладога и тихо спросил:
— Ну, что там?
— Бумаги все — каша, товарищ командир. А сейф... Не понял я — сейф это или что. Половинка настенного шкафчика, но железная. Похоже, сейф. Маленький, вот такой. — Сергей показал руками. — Я бы его запросто прихватил, да он оказался приваренным к стойке и бимсу.
— И ладно, что не прихватил, — одобрил Ладога. — А вдруг это еще потребует оформления каким-либо актом... Больше ничего не нашел?
— Вот... — подал Сергей чернильницу и портрет.
Ладога посмотрел, повертел, вернул.
— Сдай мичману, пусть запишет в ведомость? А чего загрустил, моряк?
— Просто устал немножко. — Сергей смутился. — А там еще мертвяки эти...
— Понял. Да, Сережа, водолазам при судоподъемах открываются подчас страшные картины. Мне некоторые до сих пор снятся... К этому нельзя привыкнуть, да и не надо, а то зачерствеем душой. Но мы люди военные и обязаны уметь укрощать свои эмоции.
— Я понимаю. Да я что? Я ничего: раз надо, значит, надо.
— Правильно. Я рад: ты становишься настоящим моряком и водолазом. Так держать! — улыбаясь, приказал Ладога, легко и ловко поднимаясь на ноги. — Лежи, лежи, отдыхай...
Сергей откинулся. Вдруг в бок ему торкнулось что-то теплое и мягкое.
— Это ты, псина?.. Надо отвечать «так точно!», а не молотить меня хвостом по животу. Экий ты... — Сергей погладил собаку. — Слышал? Обязаны волей укрощать свои эмоции! — Сергей вздохнул, припомнив свое возвращение...
Возле самых ворот базы неожиданно встретил Венциуса. Взглянув на часы, замполит одобрил: «Молодцом, Сафонов, даже на час раньше срока. В Балтиморск ездил? У Сысоева-то был хоть?» — «А как же! Вместе и отправились: он на концерт, а я домой». — Венциус кивнул, довольный: когда моряк, даже машинально, называет свой корабль домом, это замечательно! «Добро. А тебя тут спрашивали — в команду зачислить. Ты же самбист-разрядник, а скоро соревнования с рыбфлотом». Вот так раз! Это значит — прощай, увольнения, Балтиморск, Лида... И Сергей увильнул: «Да я только команду подведу и сам опозорюсь. Сколько уже не занимаюсь — сырой совсем». — «Нагонишь. Переведем пока на берег, для тренировок». — «Некрасиво получится, Ояр Янисович. Кабы учебные спуски, а то ж по-настоящему авралим. Значит, все будут на грунте ворочать, а я на бережку сачковать! Что ребята скажут?» Расчет на особую щепетильность замполита оправдался. Венциус досадливо поморщился: «Да, действительно неладно. Тем более командир отделения. Ладно, ступай...»
На корабль Сергей пришел расстроенным: впервые он покривил душой перед Венциусом, которого, как все абаканцы, глубоко уважал.
На «Абакане» первого Сергей увидел командира третьего отделения Шлунка — личность малоприятную и язвительную. «Здорово, выдвиженец. Наведаться пришел?» — «То есть как это — наведаться?» — «Обнакновенно. Говорят, ты в штаб словчил — к Тутаринову. А Шнейдер на «Труженик» вернулся только оформиться да барахлишко прихватить». Хотя и знал Шлунка, а все равно покоробило.
Припомнив все это, Сергей поднялся с горячего брезента, тоскливо посмотрел на море.
— Хоть бы заштормило, что ли! — сказал насторожившемуся псу.
Тот в ответ неуверенно помахал хвостом.
Тем временем Ладога по радиотелефону доложил начальнику штаба базы о результате осмотра каютного отсека и испросил указаний.
— Пока ничего не предпринимайте, — решил тот и пояснил: — Понимаешь, Иван Иванович, разнобой с этим «Флинком» получился. Это же не чисто военный корабль — судьбу таких топляков решает морское ведомство. От него мы сразу получили: «Находка интереса не представляет, режьте на металлолом». А наши, наоборот, вдруг заинтересовались... Да, и москвичи и здешние. И майор Рязанов — помнишь его? — официально порекомендовал: работы на топляке продолжать по нашему плану, но входы в офицерский отсек пока что задраить наглухо. Этим и руководствуйся.
Выйдя на палубу, Ладога, прищурясь, посмотрел на небо, на санаторный пляж. «А хорошо бы с Ольгой и Славкой тоже этак на песочке пожариться да по лесу побродить!» — позавидовал курортникам и подошел к посту связи.
— Кто старший на грунте? — узнал у Голодова, беря микрофон. — Чуриков. Слышите меня? Командир говорит. Примите сейчас сверху инструмент и прихватите сваркой в двух-трех точках обе двери в сквозной коридор первого яруса надстройку. Задачу понятна? Выполняйте.
Матросы на палубе недоуменно переглянулись...
А вечером в салоне команды довольно бурно прошло комсомольское собрание. Вопрос стоял один: Шлунок. Поведение его давно уже возмущало матросов и офицеров. Водолазом Шлунок был слабеньким и трусливым, командиром отделения — надменным, придирчивым и незаботливым, а товарищем и комсомольцем вовсе дрянным — мелочным, язвительным, непорядочным. Зато горлопан первостатейный! А вчера он напортачил на грунте и поставил подчиненному условие: возьми вину на себя, не то пожалеешь! Честный, добросовестный парень взорвался...
И вот все накипевшее выплеснулось. Да еще как! Горячо выступали все — матросы, старшины, молодые офицеры. И решение приняли суровое: ходатайствовать перед командованием о разжаловании Шлунка и списании с корабля!
Молчавший до этих пор Венциус только тут попросил слова и сказал:
— Мне понравилось, что все выступавшие говорили искренне и справедливо. Такими и должны всегда быть собрания. Только вот насчет разжалования — это вы, по-моему, сгоряча. Вопрос присвоения или снятия воинского звания — это, согласитесь, вопрос не компетенции комсомольского собрания...
Моряки согласились. Первый пункт был вычеркнут из решения. Однако после ухода Венциуса официально закрытое собрание продолжилось, и абаканцы долго еще обсуждали события прошедшего дня и свою находку.
— Давайте толком рассудим. Двери приварили. А зачем?
— Элементарно: чтобы в отсек не шастали, кому вздумается.
— Вот-вот. А кому может вздуматься? Только водолазам! Так чего просто не сказать: «Товарищи, в отсек пока не спускаться», а? Разве кто ослушается?
— Да ни в жисть! Командир сказал — все! Закон! Мы же моряки...
— Вот именно. А тут безо всяких — приварить! Треба до комиссара...
Венциус оказался легким на помине. Он еще на собрании заметил особую нервозность матросов и сейчас будто бы мимоходом заглянул к ним.
— О чем спор, если не секрет?
Моряки поведали замполиту и попросили объяснить, за что их так обидел командир? Венциус ответил искренне:
— По правде сказать, я еще тоже не знаю, чем вызван этот приказ. И не догадываюсь. И вам не советую ломать свои светлые, горячие, молодые головы. Давайте рассудим. Я задам три вопроса... Только уговор: отвечать как на духу! Идет? Первый. Было когда-нибудь, чтобы наш командир отдавал нелепые приказы?
— Нет! Что вы! Никогда! — посыпались ответы.
— Так. Было когда-нибудь, чтобы командир не уважал вас, не доверял?
— Да что вы! Николы нэ було! Да у нас такой командир — поискать!..
— И последний. Уважаете вы своего командира, верите в него?
— Абсолютно! А как же — и уважаем, и любим!
— Ну вот. А раз так, то должны быть уверены и спокойны: если командир дал такой приказ, значит, имеет на то основания. А какие — это уже, простите, его командирское дело, а не ваше, и даже не мое. Согласны?.. — Венциус добродушно усмехнулся: — Стало быть, нечего и базарить, а надо спокойно ложиться и отдыхать, чтобы завтра еще лучше выполнять его приказы.
Чей этот таинственный «Флинк», оставалось пока неясным. Точно, что это за корабль, знали лишь те, кто сейчас всячески старался оставить это в тайне. Последним звеном цепи были Оскар и Пауль. Но и они не знали всего — по законам «фирмы».
В сосногорском парке садовники спилили старую пихту, дупло которой служило напарникам почтовым ящиком, и Оскару пришлось пройтись мимо дачи — показаться. Пауль варил на веранде утренний кофе.
— Заходите! — позвал он. — Смелее. Пелагея в Балтиморск укатила. Берите чашки, бисквиты, идите в сад. Вам, может, яичницу?..
Смахнув со столика птичий помет, Пауль расстелил газету, сервировал. Разговаривать можно было без опаски, и, как всегда в таких случаях, напарники перешли на английский.
— Как это усложнило дело! И чем дальше, тем будет сложнее, — предрек Оскар, помешивая кофе. С досадой бросил ложечку на стол: — И как это ни Марс, ни «фирма» не предупредили, что сейф приварен! Знать бы, прихватили портативный автогенный резак. Или взрывпатроны.
— Лучше уж лазер! — сыронизировал Пауль.
— Идите вы!.. — озлился Оскар. — Я вправе возмущаться. Это вы, обеспечивающий, можете спокойно лавировать, выжидать. Я же — как на ринге! Только без публики.
— Я не хотел вас обидеть. Вы правы, конечно, вам действительно трудно придется. Но «фирму» и Марса вы напрасно клянете. Я уверен: они сами не знают, что сейф приварен.
— Допустим. Вам от этого легче? Мне нет.
— Мне тоже. Патроны, конечно, мечта. А вот автоген... Автоген я вам добуду. Это моя обязанность.
— А как я смогу работать им? Чтобы отрезать сейф, необходимо минимум двадцать минут совершенно безопасного времени. Его вы мне тоже добудете? Когда? Днем на топляке «Абакан» стоит, ночью пограничники бдят. Выдирать сейф в таких условиях — это вырывать сало из капкана.
— Вы правы. Но не требуйте от меня невозможного, дружище. Снять «Абакан» с работ и отменить погранохрану, согласитесь, — выше моих сил. Так что придется рисковать. Сейчас главное — найти, как отрезать этот проклятый ящик. И мне думается, не вернее ли будет поручить это самим абаканцам? Способ, конечно, старый, но проверенный.
— Подкуп? — Оскар посмотрел на Пауля с ироническим прищуром. — Ну что ж, отправляйте меня за ненадобностью назад, я согласен. Действуйте! Только не просчитайтесь...
— Бросьте, Оскар. Я советуюсь, а вы сразу в амбицию... Надо серьезно взвесить каждый вариант.
— Серьезно? Серьезно, этот безусловно оптимальный вариант имеет одно «но»: если только карась выплюнет крючок — вся операция сразу проваливается! А я уверен: он выплюнет. Ибо советская нынешняя комсомолия — это те же Кошевые и Космодемьянские. Да и как присмотреться к ним, прощупать? Не лезть же на военно-морскую базу!
— Да... А другого варианта у вас нет?
Таковой у Оскара уже наметился: смотритель гидрологических постов. Пауль не знает, что «кремень с партбилетом» уехал, а заменил его отнюдь не кремень. Но стоит ли открывать Паулю эту новость?.. Пост — идеальное укрытие для тайных спусков в воду. А заарканить временного смотрителя Оскар и сам великолепно сумеет.
— Нет, другого, увы, не видится, — с сожалением ответил Оскар. — Придется самому играть ва-банк. Добывайте автогенный резак.
В Балтиморск Сергея отпустили в воскресенье только после обеда и без ночевки. А автобус-то — вот-вот! Сергей помчался и впрыгнул уже на ходу.
...Лида была дома и встретила его тихо, спокойно, молчаливо. Но что-то непонятное, отчуждающее таилось в ней по-прежнему. Сергея это ранило, он ждал доверия, откровенности.
И как это время умеет так растягиваться и сжиматься! Вроде бы только что пришел...
Прощаясь, Лида подошла к Сергею, коснулась ладонями его груди и, не поднимая глаз, тихо попросила:
— Я хочу сказать тебе, Сережа, не надо, не приходи ко мне...
— Но почему, почему?! — горячо выдохнул он.
— Не спрашивай.
— Я мешаю кому-то? Или неприятен тебе?
Она ответила не сразу, еще тише.
— Приятен. Очень. — Тряхнула головой, посмотрела в лицо и уже громко и решительно: — Вот поэтому и не приходи. Прощай...
Вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала — ласково и стыдливо, как школьница. Сразу же отступила и отвернулась. Сергей задохнулся, оторопев. И в каком-то сумбурно-восторженном порыве вылетел из мезонина, дробно простучал ботинками по ступеням лестницы...
Времени наведаться к дяде уже не хватало, и Сергей пошел прямо к автобусу.
— Бонжур, камарад. С праздником! — Только огненно-рыжая шевелюра помогла Сергею узнать в штатском моднике главстаршину Шнейдера.
— Здравствуй, — ответил Сафонов. — С каким это праздником?
— Я знаю? Сияешь, как новенький рубль...
— Сам-то как самовар. А чего пижоном таким? Отслужил уже?
— Ша! — Борис засмеялся, подняв руку. — В увольнение словчил, здесь же — майн либер муттер унд швестер. Вон в том доме.
— Да? А чего же ты ребятам про Херсон травил?
— Пардон, мсье, Борис Шнейдер — сама правда. В милом сердцу Херсоне прозвенела моя розовая юность. А сюда мама с сестренкой недавно переехали, — пояснил Борис. — А вы, сэр, к Лидочке изволили наведываться?
— Да. Ты ее знаешь?
— Ну, не ночую у нее, как некоторые...
Шнейдер не договорил — сокрушительная затрещина отшвырнула его. Если бы он ответил тем же — стычка эта не стала бы столь постыдной. Борис тоже здоровяк, верзила — повыше Сергея. Но в том-то и беда, что Шнейдер рванулся было к Сергею и — сдержался...
На следующий день перед обедом Сергей с мичманом Голодовым, сопровождаемые Юнгой — так абаканцы нарекли пса с «Сирены», — отправились к ремонтникам, из-за которых «Абакан» не вышел нынче на топляк. Шли вдоль причалов. И надо же: возле «Труженика» встретились на стенке именно со Шнейдером! Левую скулу его оттеняла замечательная багрово-синяя припухлость. Голодов весело удивился:
— Ого! Кто это тебя так, главный?
— Если я-таки скажу, что это Маша, — вас устроит?
Добродушная сластена бурая медведица Маша была общей любимицей военной гавани, и Голодов погрозил Шнейдеру:
— Не клепай напраслину на животную! Это ж тебя при погрузке храпцами садануло, я сам видел. А будешь кому еще байки травить — в город больше не поедешь! Понял?
— Так точно, товарищ мичман! Храпцами.
Мичман козырнул и пошел со сконфуженным Сафоновым дальше. «А мичман-то, хотя и строгач, а мужик товарищеский!» — приятно подумалось Сергею.
Обратно он увлек Голодова другой дорогой — подальше от причалов. На этом пути возле штаба мичмана окликнул капитан третьего ранга Тутаринов:
— Голодов! Постой... Я с матросами в Балтиморск еду на склады. Нужны еще два толковых старшины из водолазов. Посоветуй, кого.
— Кого же, Василий Васильевич? Чумарчука с «Капитана Трефелева» возьмите и...
Коля Чуриков давно мечтал о поездке в Балтиморск, и Сергей из-за спины Тутаринова засигналил мичману: указал на свой старшинский полупогон и на «Абакан». Мичман понял:
— ...и Чурикова нашего, по-моему. Вы же сами всех знаете.
— Но не так, как ты. Верно, парни хорошие. Добро.
Однако Чурикову, бедняге, не повезло: отделению его приспел табельный медконтроль и командира не отпустил Чумбадзе. Заменил Чурикова Сафоновым.
Склады, где получали водолазное снаряжение, находились далековато от квартиры Сысоева, но рядом с Лидиным домом. И не утерпев, Сергей на другое же утро, еще до работы, отпросился у Тутаринова «сходить за сигаретами ребятам» — курево действительно кончилось.
Горожане только просыпались. Сергей мчался, мечтая, как сейчас разбудит Лиду и увидит в ее глазах радостное удивление.
Мягко взойдя по лестнице, тихо постучал. Лида не отозвалась. Еще чуть сильнее. Тщетно. Подождал... И хотя из-за двери не слышалось и шороха, тишина в светелке показалась затишьем. Сергей понуро сошел вниз. Выйдя, приостановился: может быть, Лида просто крепко спит?..
Перед цветником под окнами флигеля пролегала песчаная дорожка. И тут на эту дорожку упал дымящийся окурок с золотым ободком-фильтром! Сергей взбросил взгляд, но никого не увидел. Лидино окошко было открыто, но ведь и высокие окна первого этажа тоже распахнуты! Откуда бросили этот окурок?
Возвратясь на склад, Сергей весь день и сам ожесточенно ворочал ящики, бухты шлангов и тросов, и матросов в пот вогнал. Сутки прожил мучительно: сердце скребли черные кошки.
В воскресенье под стать настроению Сергея с утра дождь сменялся солнцем, солнце — туманом. Получив от Тутаринова «законную» увольнительную, Сергей снова поспешил к Лиде.
Она была дома. Одна. В первый миг в ее глазах мелькнуло какое-то замешательство, но только мелькнуло. Хитря, Сергей умалчивал о своем приходе позавчера, ждал: упредит она его вопрос упоминанием «невзначай» о своем дежурстве в ту ночь или отсутствии по другой причине? Однако она ничего не сказала. Он тоже промолчал.
Лида опять была тиха и приветлива. И Сергей почувствовал себя хорошо и уютно. Идти никуда не тянуло, но он все же рыцарски предложил:
— Может, погуляем? Пройдемся по центру, зайдем куда-нибудь...
— Нет-нет! — поспешно отказалась она. — Тебе плохо тут, скучно со мной?
— Что ты! Я подумал — тебе.
— А ты не думай. Давай чаевничать...
Торопливость, с какой Лида захлопотала у стола, подчеркнула ее желание отвлечь Сергея от прогулки. «Неужели стыдится гулять с простым старшиной? Не похоже, она не из таких. Стесняется моего безденежья? Чепуха. Она проста и нетребовательна. Может, опасается встречи с курящим сигареты с золотым ободком?!» Сергею стало очень горько и обидно, но он и виду не подал, «волей укротив свои эмоции», как сказал Ладога.
— А у нас на корабле Юнга появился, — сообщил Сергей, чтобы отвлечься от горьких дум своих, — славный такой...
— Юнга? — удивилась Лида. — Воспитанник? Так они же только в войну разрешались, и то не особенно...
— Да не такой, четвероногий, пес, — улыбаясь, пояснил Сергей. — И такой, знаешь, симпатяга, смышленый...
Так они и чаевничали, ощущая неизъяснимую приятность своего общения. Но в благодушии этом все же была горчинка. Уже уходя, Сергей сказал:
— Утром мы грузимся и уезжаем, а там — в море. Так что когда теперь увидимся...
— Ну зачем ты сказал это! — искренне пожалела она. — Так бы я все время ждала тебя, мне бы легче было... — Откинулась на подушку тахты, зажмурилась и застыла.
На складе тишина. Моряки все отсыпались: машины почему-то не пришли. Не пришли они и утром. Тутаринов чертыхался, звонил в штаб базы, выяснял, требовал... Наконец прикатили после обеда. Тутаринов объявил аврал, ребята навалились, и к ночи машины были уже загружены и затянуты брезентом. Но мест в кабинах всем не хватило, а ехать поверх груза пассажирам не разрешается.
— Ладно, — решил Тутаринов. — Мы трое поедем автобусом. А тебе, Сафонов, за отличную работу разрешаю до утра побыть у дядьки.
— Есть! — обрадовался Сергей — Спасибо!..
И через час уже мягко взбежал по Лидиной лестнице, но постучать не успел — дверь сама распахнулась, и он едва не столкнулся с моряком загранплавания. В растерянности, что ли, тот посторонился, открыв взгляду Сергея разрумянившуюся Лиду.
На миг все опешили. Первой спохватилась Лида:
— Сережка! — фальшиво обрадовалась она и пояснила своему гостю: — Это мой приятель, я тебе говорила... Знакомьтесь...
— Надо бы, да поздно уже, к сожалению. Другим разом! — зло пообещал тот и вышел, хлопнув дверью.
Тихо звучала модная пластинка. На столе, рядом с «валютными» закусками, лежали пачки «Мальборо». В одной из грязных тарелок поблескивал разбитый бокал.
Лида закурила сигарету и развалилась в кресле, закинув ногу на ногу. Вызывающе бросила:
— Ну-с, надо полагать, будут бурные объяснения? Начинайте.
Сергей стоял в тяжелом оцепенении.
Покачивая ногой, Лида продолжила с издевкой и отчаянием:
— Не будут. И так все ясно. Ну и правильно: давайте просто выпьем на прощание. Как-никак, а... Ах да, вы же непьющий! Вы вообще безупречны. Голубой рыцарь печального образа...
Сергей еле сдерживал желание ударить ее.
Лида взорвалась:
— Ну, что молчишь, истукан! Неужели тебе все равно?! Ну накричи, обругай, ударь!.. — Отвернулась и еле слышно добавила: — Может, легче станет.
Сергей вдруг почувствовал щемящую жалость к ней: еще чуть-чуть — и он бросится утешать ее! Чтобы не упасть до такого слабодушия, он стремглав выбежал из комнаты.
...Большие кабинетные часы мягко пробили половину третьего ночи.
— Н-да, в незавидном ты очутился положении, — посочувствовал дядя Шура. Закурил «беломорину», прошелся по кабинету, остановился возле Сергея, поглядел на него и вдруг улыбнулся: — Слушай, а почему, собственно, в незавидном? Давай-ка без панихиды, объективно. Судя по твоему рассказу, встреча ваша оказалась для всех троих полной неожиданностью.
— Абсолютной.
— Так. Значит, ей можно верить, она не сыграна. А встретил ты его в дверях уже выходящим.
— Да.
— И злым. А на столе в комнате узрел незаконченный ужин.
— Точно.
— Тогда вопрос: почему он, вместо того чтобы остаться ночевать, для чего он, разумеется, и пришел, вдруг оборвал застолье и, обозленный, отправился восвояси?
— Не знаю.
— А не потому ли, что Лида дала ему от ворот поворот? У тебя есть другое объяснение?
— Я... я даже не подумал о таком, — растерянно признался Сергей.
— Напрасно. Зачастую бывает очень полезно подумать.
Дядя Шура помахал пустым чайником, поставил его на место. Взял термос, налил из него и подсел с чашками на диван к Сергею:
— Держи... Конечно, Сережа, осудить и оттолкнуть человека — проще всего. А вот вникнуть в суть, понять обстоятельства и оправдать проступок — куда труднее.
Племянник и дядька задумались.
— Ладно, давай-ка поспим, сколько осталось, — прервал молчание дядя Шура, залезая под одеяло. Протянул руку, погасил лампу на тумбочке и уже в темноте сказал: — И все-таки, Сергуня, нельзя жить спокойненьким трусом. Надо рисковать, надо верить в людей и людям! Надо! Иначе не жизнь будет, а слякоть какая-то — гладенькая, но гаденькая. Спокойной ночи.
Родная гавань встретила Сергея солоноватой свежестью солнечного утра. На проходной рядом с большими воротами, сверкающими латунными якорями на створках, главстаршину придержал дежурный офицер:
— Сафонов? Водолаз? Бегом на второй причал! — приказал, крикнув уже вдогонку: — Бортовой ноль-девять!
Стремительные ракетные катера уже нетерпеливо-сердито рычали дизелями, обдавая бетонную стенку сизой вонью соляра. Возле ноль-девятого стоял Тутаринов, подгоняя Сергея резкими жестами: «Давай, скорей!»
— Поспел! Сигай на катер: «Абакан» на работе, тебя забросят на него.
Испросив у головного «добро», ноль-девятый просигналил мателоту и вышел из походного ордера. Взревев двигателями, рванул к «Абакану».
Едва ступив на палубу родного корабля, Сергей увидел Голодова, а рядом с ним — Шнейдера!
— Видим, что прибыл, — добродушно прервал доклад Сергея мичман. — Весь корабль любовался твоим шикарным прибытием: адмирал, да и только!.. Вот, — указал на Шнейдера, — наш новый командир третьего отделения. Вместо Шлунка. Да вы же знакомы давно.
Улыбаясь, херсонец подтвердил:
— Давно. Связаны, так сказать, крепкой и нежной дружбой. Здравствуй, Сергей!
— Здравствуй. С прибытием... — пробормотал Сергей и поспешил доложиться вахтенному офицеру.
Значит, херсонец стал не только сослуживцем, но и соседом по койке в их старшинской каюте. «Только этого и не хватало для полного счастья!» — с усмешкой подумал Сергей.
Так началась их совместная служба.
Пауль вернулся в Балтиморск злым и раздосадованным. Оскар сделал вид, что не заметил этого.
— Ну-с, как съездилось в столь любимую и памятную вам Белоруссию? Как принял вас Минск?
— Великолепный город, черт бы его побрал. Шикарные магазины, торговля богатая...
— Вы ездили «Гастрономы» ревизовать? Я что-то запамятовал.
— Вроде того получилось... — Пауль хмуро помолчал. — В общем, соорудил я превосходный портативный газорезный аппарат. И что же?..
— Что же?
— Украли! Уже в поезде. Сперли самым наглым образом! Вышел в туалет, вернулся — чемоданчика как не бывало! Это в храме-то коммунизма!
— Действительно. Я просто не представляю, как вы переживете такую медлительность коммунистического воспитания народов СССР!
— Перестаньте паясничать. Нет, Оскар, низшая раса так и останется низшей, сколько ее ни...
— Но-но, коллега! Не забывайте, что я тоже принадлежу к ней. И здесь все же моя родина.
— Что-о? Бросьте, «патриот», не смешите. Ваша родина — в паспорте без подданства и чековой книжке.
— Тоже неплохо: всегда у сердца! Однако — к делу. С аппаратом пока потерпим. Сейчас важнее, чтобы вы экстренно повидались снова с резидентом.
— Почему?
«Да потому, что хотя вы оба и зубры, но я вас оставлю в дураках! Наступило мое время!» — подумал Оскар и ответил с язвинкой:
— Потому, что я не удостоен явки к нему, это ваша привилегия. И еще потому, что этот Марс безусловно располагает немалыми финансами, на которых сидит, как собака на сене. А разве вам не досадно это? Мне досадно...
— Оскар, давайте действительно к делу. Вам, вижу, что-то удалось без меня. Что? Неужели смотритель?
Оскар выглянул из кабинета — не пришла ли Алиса? — вернулся, ответил:
— Нет. Вы же сами убедились: кремень с партбилетом. Сейф возьмет водолаз.
— Вот как? Это великолепно! Просто здорово! Как вам удалось?
— Вам детали важны или результат?
— Вы правы. Каковы его условия?
— Это деловой вопрос. Десять тысяч и загранпаспорт с визой.
— Только-то? Это даже сверхскромно.
— В его глазах это состояние!.. Я тоже считаю эту сумму мизерной. Поэтому мы увеличим ее. А то даже неловко перед Марсом, несолидно.
— Увеличим? Зачем? Я что-то не понимаю...
— Стареете. В успехе нашей операции больше всех заинтересован сам Марс. И если вы втолкуете ему, что я ничего уже сделать не смогу и водолаз — его единственный шанс, он все отдаст. А сколько запросил водолаз, он же не знает!.. Себе я назначаю двадцать тысяч. Сколько вы еще накинете для себя — дело ваше.
— Однако! Да вы просто акула, Оскар! — усмехнулся Пауль.
— Отнюдь. Акула рвет добычу только себе, а я равно забочусь и о своем товарище.
— Очень заботитесь. Пароль-то — у меня! — отыгрался Пауль.
— Впрочем, если вам не важна дотация в какие-то там десятки тысяч, вы вольны отказаться от своей доли.
— Ну, зачем же... Так что́ надо доставить, конкретно?
— Оформленный паспорт без фотографии. Переводную пленку с печатью, чтобы поставить потом на фотографию. Ну, и чеки на предъявителя в швейцарский или другой банк. Все. Вечерний самолет через четыре часа.
Пауль ушел.
Оставшись один, Оскар развалился в кресле посмеиваясь. Никакого водолаза у него на прицеле не было, разумеется. Паспорт требовался ему самому: он намерился разыграть свой вариант эндшпиля. «Итак, первый шах хотя и не объявлен, но сделан. Пауль согласился и выжмет из Федотова требуемое — это он умеет. Стало быть, я должен решительно действовать, чтобы к возвращению Пауля у меня все было готово. А если самому добыть документы и доставить их — перевод в высшую категорию обеспечен: генерал ценит ловких, находчивых и решительных!..»
Подремывая в кресле самолета, Пауль тоже размышлял. «Вырос волчонок, заматерел. И школа сказывается, хватка бульдожья, и умишком бог не обнес... Ну да ничего, не с такими справлялись! Деньги ладно, бери, черт с тобой. А уж паспорт получит из моих рук только сам водолаз! И фотографию его я своими руками наклею и припечатаю. Только так!» — мудро парировал он, не предполагая еще, что Марс тоже сделает ход конем: деньги даст, а паспорт только покажет и придержит у себя, пока ему не предъявят доказательства выполнения задания, то есть документов из сейфа «Флинка».
Все трое стоили один другого.
Сегодня «Абакан» остался на ночь на «точке». Уже близко к закату Юнга пулей вылетел на полубак и, задрав голову, залился озорным лаем.
Описав круг, гидроплан приводнился близ «Абакана». Боцман Трофимыч опустил шлюпку и доставил на борт двоих — высокого ладного капитана первого ранга и бодрого, но совершенно седого мужчину в штатском. Ожидавший гостей у трапа Ладога представился.
— Запорожец Дмитрий Васильевич, — опустив свое звание, попросту назвался офицер. — Здравствуйте, Иван Иванович. Знакомьтесь: наш консультант Тихон Тарасович.
Обменявшись рукопожатиями, Ладога увел гостей в свою каюту.
Недолго поговорив там с хозяином, гости вяло поужинали и тотчас легли спать в отведенной им каюте.
Вскоре жизнь на корабле затихла, и только монотонная молотьба «вспомогачей» в его утробе нарушала тишину.
Перед тем как лечь, Ладога еще раз перечитал допуск консультанта, поморщился и позвонил вахтенному начальнику.
— Гладышев? Это я... Если Голодов еще не спит, пусть придет ко мне. Только, пожалуйста, сходите сами, а то посыльный непременно разбудит.
Не прошло и трех минут — мичман явился.
— Садись, — сказал Ладога. — Извини, что тормошу после отбоя...
— Пустяки, Иван Иванович, я еще и не думал ложиться.
— А вот это напрасно, распорядок надо чтить... Скажи, как на твой проницательный взгляд: этот седой инженер — водолаз?
— Штатский-то? Не похоже. Скорее, лектор какой-нибудь.
— Вот и обмишурился. Водолаз. Только давний уже. И потому необходимо его...
— Подстраховать?
— Особенно! Ты сам пойдешь с ним на грунт. И если там хоть чуть заметишь слабину его — сразу сигналь мне. Сразу!
— Понял. Если что, я стану о фонаре травить. Можно так?
— Давай.
Утром после подъема флага все занялись своими делами по распорядку, а Юнга отправился в обход своих владений. Пес уже совершенно освоился, прижился и радовал моряков своей редкой смышленостью и веселым нравом. Точно знал распорядок дня, отлично понимал все сигналы и команды и, что особенно ценилось, тонко чувствовал, как себя вести в каждой конкретной ситуации. Например, при торжественном подъеме флага и других церемониалах присутствовал обязательно, но — в сторонке, а при обычных построениях команды — мчался и занимал место последнего на левом фланге. По сигналу аврала или учебно-боевой тревоги бежал к себе и сидел, чтобы никому не мешать. Кстати, в людях Юнга разбирался тоже исключительно. Как и везде, на «Абакане» тоже нашлись два-три человека, недолюбливавшие собак. И хотя они не обижали Юнгу — да и попробуй обидь! — пес обходил их, не удостаивая своим вниманием. С остальными же был весело дружен, а Сафонова просто обожал, сразу признав новым хозяином.
Сейчас, обежав корабль, Юнга затрусил на ют, где уже разворачивалась водолазная станция. Там на правах гостеприимного хозяина составил компанию гостю.
Посапывая своей замечательной трубкой, капитан первого ранга посмотрел вниз, нагнулся, погладил пса и продолжал со спокойным интересом наблюдать за подготовкой к спускам. Молчаливый, деликатный, простой, он сразу расположил к себе всех абаканцев, и матросы, даже не зная фамилии, уже нарекли его Запорожцем — за трубку.
Пришел Ладога и изменил порядок работ и спусков. Первой парой на грунт отправились мичман и седой инженер. На топляке Голодов разрезал стежки сварки, какими были прихвачена бронедверь, и спустился с напарником в каютный отсек комсостава «Флинка»...
Ладога сегодня задержался с Запорожцем у поста связи. Водолазы, как обычно, обступили командира, прислушиваясь вместе с ним к репликам работающих под водой, а больше того — ожидая замечаний, вопросов и советов самого командира. Неугомонный Дереза юлил, будто его блохи одолели.
— Ну, что вам покою не дает, Дереза? Говорите, — разрешил Ладога.
— Да вот... Я, конечно, извиняюсь, товарищ капитан третьего ранга, а только интересно... Вы, простите, уроженец каких мест?
— Земляков ищете? — Ладога улыбнулся. — Не знаю точно. Считаюсь — Ленинградской области. Не устраивает?
— Подходит! Вы помните, инженер-майор Сергачев рассказывал о героях Ладоги?.. Так вот: озеро — Ладога, ваша фамилия — тоже. Это как же, случайно или связано?
— Не случайно, товарищ Дереза. Кстати, ваша фамилия тоже, знаете... — Посмеиваясь, Ладога прислушался. На топляке все было спокойно, и он продолжил: — Когда я был вот таким шкетом, на одном из островов на Ладоге в старом монастыре была трудовая колония... «Путевку в жизнь» видели? Ну, вот такая же, только специально для шустряков, любящих бегать: с острова-то запросто не удерешь! Привезли туда однажды такого, не ведающего ни своего имени, ни фамилии, ни родины. А жить не помнящим родства у нас не полагается! Вот и нарекли его Иваном, по батюшке Ивановичем, а по фамилии Ладогой. Так и... Стоп!.. — Ладога снова прислушался: из динамика прозвучало: «Что-то фонарь скисает. Контакты, наверно, электрик не зачистил...»
— Как это так? Очень даже зачистил, проверил, — обиделся электрик, однако Ладога даже взглядом не укорил его, взял у вахтенного микрофон и сказал:
— На грунте! Выходите, ваше время истекло. Подъем.
Инженер попытался что-то возразить, но его перебил голос мичмана:
— Есть, выходим. Выбирайте помалу...
Водолазов подняли, раздели. Гость выглядел, как новобранец, впервые пробежавший кросс в противогазе. Ладога кинул мичману взгляд благодарности.
Отдыхая на палубе в сторонке от работающих, инженер тихо сказал Ладоге:
— Правильно, Иван Иванович, что вы не поспешили. Вскрывать такие сейфики благоразумно, конечно, на суху, а поднимать...
— Минуточку! Извините, Тихон Тарасович, — прервал его Ладога и подозвал: — Сафонов! Идите сюда... Вот, послушайте, как надо отрезать сейф.
— Значит, так, э-э... Простите, как вас зовут?.. Прекрасно, — одобрил консультант, вооружась блокнотом и карандашом. — Значит, так, Сережа, смотрите: сейф, стойка, бимс. Так? Такие сейфики производства шведской фирмы «Эриксон», в чем я уверен, выпускались обычно по заказам. Стало быть, логично предположить, что для флота поставили водонепроницаемые. Нарушить эту герметику под водой очень опасно: истомленные временем документы могут тотчас превратиться в кисель. Понимаете, Сережа, сколь это важно!.. Второе. Стенки двойные, полость заполнена инфузорной землей. Внешний лист на большие сейфы ставился броневой, на малые — типа этого — из тонкого, но прочного листа...
— Вероятно, он уже проржавел или почти, — предположил Сергей.
— Ошибаетесь, мой друг. Лист тонкий, но из отличной нержавеющей стали. Толщина листа таит другую опасность: его очень легко прожечь любым металлоплавящим инструментом...
— Значит, отрезать сейф надо не по кромке, а с запасцем, перерезая стойку и бимс сантиметрах этак в десяти от корпуса, — сообразил Сергей.
— Совершенно верно! — одобрил консультант и указал Ладоге на водолаза: — Очень толковый молодой человек!
— А они у меня все такие, — улыбаясь, заверил Ладога.
Юнгу сегодня будто муха укусила! Он вдруг кинулся к Сергею, стал кусать его скафандр, наскакивать и лаять на одевающих водолаза. Ребята смеялись, а Голодов рассердился:
— Это еще что? Юнга! Место!
Пес отступил, но не ушел в свой закуток, а, стоя в отдалении, смотрел на водолазов, тихо поскуливая и перебирая лапами.
Уже одетый Сафонов стоял на забортном трапике, а с Чуриковым, как обычно, все еще возились.
— Ладно, я пошел, — сказал Сергей мичману, принимая от Изотова электрокислородный резак.
— Давай, не томись. Воздух — водолазу! Третьему отделению — приготовиться! — объявил Голодов и повернулся к Шнейдеру, неожиданно схватившему насморк: — А ты постой на шланг-сигнале Чурикова, погрей штевень на солнышке. Просыхай.
Жарко. Командиру отделения пренебрегать правилами никак не к лицу, но париться в трехболтовке — тоже не радость! Смекалистый херсонец надел легководолазный гидрокостюм, снаряжение — и так поладил и с правилами, и с жарой.
По палубе топляка Сергей пробирался осторожно. Смотрелось ему сегодня плохо: половину переднего иллюминатора закрывало темное стекло. А тут еще воздухошланг, сигнал, кабель-шланг резака, телефон, кабель фонаря...
Вода плотно обжимала ноги, упруго сопротивлялась движению водолаза. Сергей добрался до литой двери отсека, открыл ее. И тут не увидел, а почувствовал чье-то присутствие. Повернулся — заметил шмыгнувшую за угол рыбину. Вошел в коридор, включил фонарь.
— На грунте... Ну, как ты, Сергей? — спросил сверху мичман.
— Нормально. Спускаюсь в каюту.
— Добро. К тебе Николай пошел.
— Зачем? Тут и одному-то делать нечего.
— Приказ командира, — лаконично объяснил Голодов.
Чуриков не попал сразу на топляк — промазал. Подошел, подвсплыл, утвердился на палубе. Направился к надстройке, недовольно бранясь: он не любил бездельных спусков, а дела ему сейчас было только подстраховать Сергея.
Войдя в каюту, Сергей снова ощутил не то чтобы страх, а какую-то душевную неуютность. Но это только на миг. Уже спокойно подошел, обтер, осмотрел сейф, прикинул, как его сподручнее снять. Приладив фонарь, высвободил руку.
— Сафонов, Сафонов! — позвал сверху Сыроежка. — Почему молчите, как себя чувствуете?
— А я, когда тебя не вижу, всегда себя хорошо чувствую, — добродушно сообщил Сергей, вставляя в держатель электрод. — Ток!..
Наверху врубили ток. Шлепнув по носу позеленевшую львиную морду на дверце сейфа, Сергей наметил точку и приблизил к ней электрод, глядя уже сквозь темное стекло. Перед глазами во тьме, обволакиваясь кипящим парным «плафоном», вспыхнула, затрепетала слепящая яркость электродуги...
Стоп! Кто-то потянул Чурикова назад, не пуская его к надстройке. Николай повернулся, посмотрел: сигнал держит. Потянул — не поддается. Зацепился, проклятущий, где-то. На палубе это немудрено: везде всякие железки да механизмы. Николай погреб обратно — отцепиться. И снова остановился, удерживаемый уже воздухошлангом. Вот так штука! И как это шланг и сигнал расползлись в противоположные стороны? Никогда еще такого не бывало! Наверху, наверно, Шнейдер не выбрал слабину, а, наоборот, потравил лишние метры. Николай уже намерился высказать страхующему все, что причиталось, да воздержался. Там сейчас на юте Ладога с гостями: негоже срамить товарища и командира отделения тоже.
— Зацепился. Отвязываюсь от сигнала, — спокойно сообщил наверх.
Там это никого не встревожило: случай не из редких, неопасный, водолаз опытный — беспокоиться нечего. Вот если бы воздухошланг чем-то придавило, тогда спеши на помощь! Однако осторожный мичман все же велел Пинчуку и Рукавишникову одеваться.
— Сафонов, Сафонов, как слышите меня? Проверка... — забубнил Сыроежка.
Голодов полез в карман за сигаретой — покурить захотелось.
— Сафонов, Сафонов!.. — Сыроежка высунул из рубки веснушчатую физиономию. — Товарищ мичман, связи нет.
— Ну вот, как начальство или еще кто приедет, так у вас всегда что-нибудь!.. Наладь, — приказал Голодов электрику, а сам подошел к Изотову, взял у него трос-сигнал Сафонова. Дернул раз... Безответно. Еще раз — тоже. — Что за черт! И этот, что ли, зацепился? А ну подергай... — вернул трос Изотову. Скомандовал матросам: — Одеть водолазов!
Рукавишников и Пинчук уже влезли ногами в штанины собранных в гармошку скафандров. Матросы взялись за вороты мешков: «И-и р-раз!.. И-и два!..
Изотов тряс и дергал сигнал Сафонова — тщетно. Мичман потянул шланг. Это не рекомендуется, но им тоже можно посигналить. И даже — вытащить водолаза. Мичман дернул — Сергей не отозвался. И тут Изотов рухнул на палубу. Вскочил, стал быстро выбирать трос. Выбрав, испуганно крикнул:
— Мичман! Сигнал обрезан!
— Тревога! Водолазов — к спуску! Живо! Доложить командиру!..
Пинчуку с Рукавишниковым оставалось еще надеть груза, шлемы... А сейчас каждая секунда — на вес жизни! Шнейдер мгновенно натянул на лицо маску, продул систему и прыгнул за борт...
Принявшись за последнее — верхнее — крепление сейфа, Сергей ощутил мертвое молчание телефона. «Пустяки, бывает, сейчас наладят». Сергей сосредоточенно продолжал работать.
Если бы ему и вздумалось оглянуться, он, ослепленный дугой, все равно не увидел бы, что за ним тайком наблюдает какой-то аквалангист в серо-зеленом гидрокостюме.
Яркая дуга потухла. Отрезанный от крепления сейф мягко отделился от переборки и плавно упал к ногам водолаза. Сергей прикрыл глаза, давая им отдых, и тут — резанул удар сзади в левый лок. Боли не почувствовал, в точке удара сделалось мокро, как-то одновременно горячо и холодно, в скафандре хлюпнула вода — и сознание померкло.
Все ближе и громче зазвучало: «бом-м!.. бом-м!..» Зачем, где бьют эти набатные колокола? Да ведь это звоны храма Дмитрия Донского на городском майдане!.. Сергей окончательно очнулся от невозможности вдохнуть побольше воздуху, а при каждом куцем вздохе в боку вспыхивала жгучая боль, в груди клокотали хрипы. Набатный бой колоколов стих. Сергей открыл глаза.
Небольшая светлая комната. В высоком окне голубеет небо, неподалеку виднеется угол старинной крепостной башни. Нет, это не Ростов, там черепичных крыш нет. «Никак меня в Балтиморск прибуксировали? Для чего? Когда?» — спокойно, даже как-то лениво удивился моряк. Его слегка поташнивало, тупо болела голова. Он снова смежил веки.
Дрему прервал приход врачей. Старший из них проверил пульс водолаза, откинув пикейное одеяло, оглядел повязку, стягивающую грудь.
— Туго? Ничего, потерпи. Как общее самочувствие?
Сергей собрался ответить, но увидел перед своим носом грозящий палец.
— Но, но, поговори! Чтобы неделю и шепота твоего никто не слышал! Ясно? Водолаз должен уметь сигналами объясняться.
Сергей слабо улыбнулся и правой рукой чуть дернул халат врача — раз.
— Вот это разговор. Ясно: «Я на грунте, чувствую себя хорошо». Добро, так держать! Лежи, питайся и помалкивай. Рана у тебя серьезная, относись к ней уважительно. Молоко и кодеин, — сказал сестре.
Вскоре цыганочка-медсестра принесла теплого молока, сдобную булочку и таблетку. И, заботливо кормя Сергея, весело защебетала:
— Пейте, пока горячее, это так надо... А какая у вас жена милая! Кодеин — это чтобы не кашлять. Всю ночь просидела внизу. Чихать если захочется — трите переносицу. Вот так... Ее не пускают, а она сидит. Счастливец! Если спина устанет, осторожно перевалитесь на здоровый бок. Но не очень. Сидит и плачет тихонько. Утку нянечка принесет. А красивая!..
Сергей тихо изумился: «Вот так раз! Меня тут, оказывается, успели и женить уже! Ну, дела!»
Ослабший, он даже от такой еды разомлел. И уснул. А когда снова открыл глаза, увидел дядю Шуру и каперанга Запорожца. Сейчас он был в штатском и, разумеется, без трубки. Сергей еле узнал его.
— Эка тебя угораздило! — одобряюще улыбаясь, сказал дядька. — Ладно, главное — жив, а раны лишь украшают солдата. Мы еще повидаемся, Сережа, поговорим, а сейчас слушай и сигналь. Расследование поручено мне. На месте я уж побывал, а Дмитрий Васильевич даже спускался — обстановка нам ясна. Со спасителем твоим тоже беседовали...
Вероятно, на лице Сергея отразилось такое недоумение, что Сысоеву пришлось объяснить:
— По тревоге упредил всех Шнейдер: кинулся в легководолазном, вытащил тебя, раздул свой дыхательный мешок и всплыл с тобой в обнимку. Отличный парень! Но об этом потом...
Запорожец достал из папки блеклый портрет в медной окантовке, показал Сергею. Дядя спросил:
— Этот портрет ты нашел там, в каюте?
Сергей чуть кивнул, больше глазами.
— Так. Тебя ранили, а сейф исчез... Лежи спокойно! Да, исчез. В том-то и дело. Так вот. Была там, в каюте, у тебя борьба, схватка с напавшим?
Сергей слабо покачал головой.
— Значит, нет. Гм... Он был один?
Сергей пожал правым плечом: кто его знает!
— Не знаешь. И не видел его?.. Не видел. А в каком положении ты находился в момент нападения? Стоял?.. Спиной к двери или... Ясно — спиной. Правильно мы поняли? И последнее, Сереженька...
— Никаких последних! — властно пресекла цыганочка, войдя в палату со шприцем. — Вам сколько позволили? Все, все, все! Вы его уже утомили!
Чекисты тепло простились и быстро вышли.
Цыганочка, ловко сделав пациенту укол, тоже ушла. Сергей поплыл в блаженной невесомости и снова уснул, улыбаясь тому, что каждое пробуждение приносит ему какой-то сюрприз.
И верно: когда он проснулся — уже вечером — возле него сидела Лида! Бледная, грустная. «Так вот она какая жена!..»
Ощутив на себе его взгляд, Лида вся подалась к Сергею и — сдержалась. Замерла, ничего не говоря. Сергей тоже смотрел на нее. Странно смотрел: не гневно, не радостно, а как-то... как фотограф-художник на лицо позирующей. Смотрел на ее лицо, и грезилось чье-то другое — призрачное, затуманенное, как давно забытое. Силясь яснее его представить, Сергей закрыл глаза.
Лида осторожно поднялась и неслышно вышла из палаты. Сквозь ресницы Сергей видел это, но не остановил.
Успокаивающее действие укола кончилось, рана опять разболелась, сон не шел. Морщась, Сергей размышлял о происшедшем. Ясно одно: с такой наглостью и риском покушаться на сейф просто так никто бы не стал. Сейф, несомненно, хранит что-то чрезвычайно ценное. Что именно, пока тайна. Но уже ясно: ни один бандит не мог знать, что и м е н н о з д е с ь лежит на дне и м е н н о «Ф л и н к», что на нем есть сейф, а в сейфе, вероятно, что-то чрезвычайно ценное. Не-ет, тут орудовал точно информированный диверсант. Только так!
В госпитале уже давно наступила тишина, вечерние огни повсюду сменились ночными, синими. Снова в палату тихо вошла цыганочка, держа вверх иглой обернутый марлей шприц. Сочувствуя, наморщила носик:
— Болит? Не спится? Бедняжка. Ничего, сейчас отпустит, уснете. Вам теперь главное покой, сон и хорошее настроение. Давайте-ка руку...
— Подождите, сестричка! — шепнул Сергей.
Как это бывает, вроде бы ни с того ни с сего он вдруг вспомнил...
Увлеченные своими рассуждениями, чекисты засиделись. Чайник давно опустел. Маятник высоких напольных часов настойчиво напоминал о времени, и каперанг Запорожец спохватился:
— Ого! Что-то мы увлеклись... Извините, Александр Алексеевич. Я-то командированный, могу утром и приспнуть часок лишку, а вам — на службу. Жаль, Рязанова нет. Кстати, куда он исчез?
Сысоев развел руками:
— Не знаю. Он издавна такой: вдруг скроется, как леший в омуте, потом вынырнет, а в руках — золотая рыбка! Да вы не досадуйте, Дмитрий Васильевич, главное — с вами у меня полная синхронность и взаимопонимание. А с Рязановым всегда лады: давно сработались.
— Это прекрасно. Ну-с, бью челом за чай-сахар, я пошел.
— Через весь город в гостиницу, чтобы вскоре же обратно? И не выдумывайте! Я бы предоставил вам свой кабинет, но мое ложе будет вам явно коротко. Поэтому постелю здесь, на тахте, тут вам удобно будет...
Они по-военному быстро расположились на отдых.
Несмотря на усталость, сон не шел к Сысоеву. И откуда у этого проклятого диверсанта такая точная наводка на сейф «Флинка»? Ведь когда тот же Сережа срезал накануне железную шкатулку в шифровальном посту — бандит и не шелохнулся! А тут... Ладно, допустим невозможное, но единственно логичное: разболтал кто-то из военных моряков. Но что они могли разболтать?.. То, что топляком оказался именно «Флинк», знает всего несколько человек. А о сейфе — и того меньше. Так и то сказать: на прямой сговор с диверсантом никто из моряков не пойдет — это исключено! Значит, допустима только случайная болтовня. Так-какой же ей путь пройти надо! Да и вряд ли кто-то решится на диверсию только на основании такой «информации»! Не-ет, эта версия абсолютно неверна. Должна быть другая.
Каперанг Запорожец рассказал об утечке за рубеж морской информации — именно морской! — и о проводимой чекистами работе по установлению источника этой утечки. Предположительно, пока еще только логически, увязал ее с диверсией на «Флинке». Вот это серьезно, это — рабочая гипотеза!
Размышления чекиста прервал телефон. Звонок его показался тревожным, и Александр Алексеевич поспешил взять трубку.
— Квартира капитана Сысоева?.. Говорит дежурный врач госпиталя майор Кузнецов. Извините за поздний звонок, но наш пациент Сафонов...
— Что с ним? Ему хуже?
— Если бы так, я бы звонил не вам, а ведущему хирургу. Чудить начинает. Не спит и отказывается от медикаментов, пока я не позвоню вам и не передам сакраментальную фразу: «Обрати внимание на сходство портрета с моим новым знакомым-медиком». И это, представьте, все.
— Большего и не требуется, — улыбаясь, ответил Сысоев. — Огромное спасибо, доктор! Передайте ему, пожалуйста: «Понял, спасибо, молодец!»
Положив трубку, достал из папки портрет в медной окантовке, всмотрелся... Интересно. Надо же — такая случайность! А впрочем, почему бы ей не быть? И вообще, надо еще выяснить, есть ли действительно сходство...
Сходство оказалось несомненным. Поэтому, специально встретив Лиду на улице, Александр Алексеевич остановил ее совершенно уверенно:
— Простите,-пожалуйста, вы — Лида?
Она остановилась. Вскинув ресницы, посмотрела на незнакомца:
— Да. Но...
Сысоев улыбнулся:
— Припоминаете? Не трудитесь, мы не знакомы.
— Забавно. И что же, хотите познакомиться?
— Не хотел бы — не остановил.
— Вот как! А откуда вы знаете, как меня зовут?
— Охотно расскажу. Только... Может, присядем или куда-нибудь зайдем?..
Лида, чуть покачиваясь и крутя сумочку на длинном ремешке, критически посмотрела на незнакомца, потом указала на низкий парапет, отгораживающий тротуар от палисада:
— Только недолго...
Сысоев вежливо подстелил ей газету. Сели.
— Ну, чего же вы? Говорите.
— Да вот не знаю, с чего начать...
— А вы назовитесь для начала.
— Ах да!.. Сысоев, Александр Алексеевич Сысоев, капитан госбезопасности...
— Вот кто! Можете не продолжать!
Глаза Лиды мгновенно позеленели, лицо стало злым, она пружинисто вскочила на ноги. Сысоев жестом задержал ее:
— Что с вами? Я хочу только спросить...
— А я не хочу! — оборвала она. — Не желаю говорить с вами! Ясно? Все! — Круто повернулась и пошла.
Капитан даже не стал догонять ее, останавливать — видел, что бесполезно. Достал папиросы, закурил: «Н-да-а... Разговора не получилось... Чем-то вы не потрафили, капитан!»
На другой день утром он приехал к ней домой, заранее наметив тактику поведения. Неторопливо поднялся по лестнице, постучал.
Лида работала вечером и сейчас готовилась поехать в госпиталь, узнать, как там Сережа. Без расспросов открыла дверь. Холодно смерила взглядом, неприязненно усмехнулась:
— А вы, однако, назойливы. Впрочем... проходите. Или к вам прикажете?
— Нет, зачем же. К нам я мог просто вызвать, — простодушно ответил чекист, входя в комнату. — Здравствуйте.
Лида не ответила. Небрежно указала ему на стул у стола. Закурила. Бросила:
— Ну, допрашивайте. Вы же за этим пришли. Или за мной? Тогда пошли. Наручники не забыли?
— Зачем вы так?.. — укорил капитан. — Никакого допроса не мыслилось даже, просто хотелось поговорить...
— Разговора тоже не будет! — перебила она. — Допрашивать — ваше право. А мило беседовать с вами у меня ни малейшего желания нет. И не будет! Как и видеть вас. Учтите, кстати, это на будущее.
— Жаль. Очень жаль.
Помолчал, вздохнул и поднялся:
— Ну, что ж, насильно, как говорится, мил не будешь. Извините за беспокойство.
Пошел. Но, уже взявшись за ручку двери, обернулся:
— Можно все же один вопрос, сугубо личный? Почему вы так злы со мной? Ведь мы даже не знакомы.
Лида саркастически усмехнулась:
— Не понимаете? Ну, конечно, где же вам понять!
— Истинно не понимаю. Больше того: просто ошарашен.
— Бросьте. А то станете еще уверять, что ничего обо мне не знаете. Не надо, противно.
— Уверять не стану, но скажу, что это действительно так.
— Ну, знаете!.. — Лида с силой вдавила сигарету в пепельницу. — Как меня зовут, вам известно. Как я выгляжу, известно. Где живу, где работаю и даже в какую смену — все известно! А вот кто я, что я — не известно! Вы что, дурочкой меня считаете? Или сами дурачком прикидываетесь?
Сысоев прикрыл дверь и вернулся. Сказал отрезвляюще:
— Послушайте, Лида. Честного слова я вам не даю только потому, что нечестных у меня нет. Как каждый чекист, я могу чего-то не сказать, на что-то не ответить, о чем-то умолчать, но врать, обманывать — не в моих правилах. К чему я это говорю? Хотите верьте, хотите не верьте, но я действительно не знаю о вас решительно ничего.
Как каждая чуткая и умная женщина, Лида почувствовала, что говорит он искренне, и посмотрела на него уже с оттенком недоверчивого удивления или любопытства. Сысоев же продолжал:
— Я не разглашу служебной тайны, если скажу вам: да, я мог бы узнать не только ваше имя и адрес. У нас есть такие возможности. Но я просто не счел нужным это делать. Зачем? Я шел к вам с открытым забралом, ничуть не таясь, как вы сразу в этом убедились. Ведь на лбу у меня не написано и за язык меня никто не тянул сразу называться... Я шел к вам, не тая за пазухой ни камушка, намереваясь просто спросить... Поэтому мне и в голову не приходило наводить о вас какие-либо справки. И когда вы вдруг превратились в разъяренную тигрицу... Я даже испугался! Честно признаюсь.
Лида прикусила губу, живо представив себе их вчерашнее «знакомство». Злость ее остывала. Она даже оценила: другой бы на его месте — ого! А этот ничего, даже иронизирует над собой. Удивительно.
— Вот этого, Лида, я никак в толк не возьму — за что вы меня так?.. Почему?
Лида примирительно махнула рукой:
— Ладно, не будем об этом. Спрашивайте, что хотели. Отвечу. Вы же не чай пить пришли и не обиды свои выяснять.
— А что, чайку бы и впрямь неплохо, — заметил Сысоев. — Однако и на вопрос уже времени не осталось: мне пора. Может быть, вы согласитесь продолжить наш разговор? Хорошо бы сегодня.
Сысоев мог бы и не спешить сейчас, но — так надо! Надо, чтобы Лида вышла на разговор заранее готовой, а не вдруг согласившейся.
— Сегодня... Часа через два — устроит? У меня тоже дела. Куда мне явиться? — суховато спросила Лида.
— Зачем являться? Вам же сегодня еще на дежурство. Если позволите, я сюда вернусь...
Остановив на улице такси, Сысоев приехал на службу, доложил Рязанову ход дела, дал поручения помощникам. Затем отправился проведать Сергея. Близ госпиталя нагнал Лиду. «Так вот какие у нее дела. Ясно», — весело подумал капитан и сказал шоферу:
— Не останавливайтесь, Виктор, езжайте дальше.
Тот молча проехал мимо подъезда: работал у чекистов давно и ничему уже не удивлялся.
...В назначенное время Сысоев снова поднялся в мезонин. Лида вернулась и — в хорошем настроении. Во всяком случае, встретила без недовольства и даже налила чаю. Села в любимое кресло, держа свою чашку на коленях.
— Ну, так чем вас моя личность заинтересовала? — сразу приступила к делу, давая понять, что чай — это еще не расположенность к беседе.
— Извините, Лида, но, собственно, ваша личность у меня интереса не вызывала. Я хотел немного поговорить о ваших родных...
— У меня нет родных, — перебила она. — Не о ком говорить.
— Этого я не знал. Простите. И давно вы без отца-матери?
— Отца я вообще не видела. А мама умерла, когда мне едва исполнилось шестнадцать.
— И ни сестер, ни братьев, ни родственников?
Лида мотнула головой: нет.
— Плохо. Представляю, каково это, в шестнадцать-то!.. — искренне посочувствовал Сысоев. Помолчал. — А вы не покажете мне фотографии родителей. Может быть, семейная есть.
— Зачем вам?
— Надо, знаете... Да вы не тревожьтесь, ничего неприятного...
— А я и не тревожусь, — опять прервала она.
Поднялась, поставила чашку на письменный столик, порылась в его ящичках. Дала Сысоеву две фотографии. На одной он увидел Лиду-девочку с матерью, на другой — одну мать, совсем еще молодую. И внутренне взволновался, пораженный сходством с женщиной на «подводном» портрете. Чутье чекиста подсказывало ему, что сейчас он выходит на какой-то существенный, если не весьма важный след.
— Красивая женщина. И, знаете, вы очень похожи на нее! А на папу?
— Не знаю. У меня нет его фотографий.
— Ни одной? — удивился Сысоев. — Ну как же это...
— Да вот так! — вскипела Лида. — Будто не знаете! Снова взялись ворошить!
— Не надо, Лида, перестаньте... — Сысоев сказал это тихо и мягко, будто дружескую руку на плечо положил. — Я вовсе не хотел вас огорчать, а тем более ворошить что-то. Повторяю: я действительно ничего не знаю о вашей семье и жизни. И прошу: расскажите мне сами, что произошло, — попросту, откровенно. Не опасайтесь: я вам верю и все пойму правильно. Уверяю вас.
В интонации его было столько убеждающей душевности, что Лида успокоилась. И — неожиданно для самой себя доверчиво — поведала Сысоеву:
— Папа мой был военным моряком, балтийцем. Командовал «малым охотником», затем — торпедными катерами. Это я уже от мамы узнала, когда подросла... Война началась — меня еще и не ожидалось. Папа воевал. Был ранен. После госпиталя получил отпуск, побыл дома... И снова в море... И погиб! «Пропал без вести» — сообщили. А вскоре я родилась. Маме было очень тяжело. Как всем вдовам... Но нас все жалели и уважали, нам помогали. Везде. Все. И вдруг...
Лида отвернулась, замолчала, волнуясь.
— Оказалось, что папа жив и нашелся? — догадался Сысоев.
— Оказалось, — горько подтвердила Лида. — Да еще как!.. Вдруг к нам пришли с обыском, забрали все папины бумаги, снимки, письма... Маму стали часто вызывать, допрашивать... Сняли пенсию, какую мне назначили, за папу. Все от нас отвернулись. Мама не выдержала и уехала со мной в Залив. Ни к кому, просто — лишь бы уехать в какую-нибудь глушь. Но там нам еще хуже стало. Потому, что приехали туда уже «жена и дочь изменника и предателя»! Там через год мама умерла — от горя и стыда. Она очень любила папу.
— Вот оно как... Да-а... Скверно, очень скверно... Пережить такое!.. А как это узналось?
Лида почувствовала в голосе чекиста самое искреннее огорчение и сочувствие, пояснила:
— Очень просто. Объявился офицер с папиного корабля, уцелевший. Он долго был в плену, потом, кажется, в лагере у американцев... Точно не знаю. В общем, вернулся он и доказал, что папа вовсе не погиб, а предал команду и ушел к врагу, изменив Родине и присяге.
— Предал и ушел, — хмуро повторил Сысоев. — Страшная вещь. А кто этот офицер, как его звали?
— Звали... Забыла! А мама часто, очень часто называла его, я думала — на всю жизнь запомню! Нет, забыла.
— Постарайтесь вспомнить.
— Вам-то он зачем?.. Постойте, постойте... Вспомнила: не то Филиппов, не то Филимонов.
— Филиппов или Филимонов, — снова повторил Сысоев. — Впрочем, не все ли равно? А как, Лида, вы сюда, в Балтиморск, попали?
Лида чуть смущенно помешкала. Чиркнула спичкой, прикурила:
— Просто приехала — и все.
— Просто так? Не имея здесь никаких знакомых? Ну, хотя бы среди моряков?
Памятуя рассказ Сергея, Сысоев неспроста спросил о моряке. И не промахнулся — Лида вспыхнула и вызывающе ответила:
— Ну, допустим, имела. И что с того?
— Ровно ничего. Странным было бы обратное. Просто интересно: кто он, кем приходится вам?
— Кем? Любовником, сожителем.
— Зачем вы так... грубо, цинично!
Лида махнула рукой и замолчала. Прошлась по комнате, нервно сжимая пальцы до хруста суставов. И вдруг поведала:
— Когда мама умерла, мне совсем невмоготу стало. Одна, ни кола ни двора... Школу кончать — жить не на что. Работать в Заливе негде, да и что я умею!.. В техникум сунулась — не прошла. И тут встретился этот романтик моря с поэтической фамилией Зорин. Он в какую-то командировку приезжал. Заворожил, очаровал и предложил ехать с ним в Балтиморск, там пожениться. Как же, офицер, рыцарь, муж, друг! Устроит учиться, покой, счастье подарит. Много ль мне надо-то!.. Подарил! Едва приехали, залебезил: лет тебе еще мало, нас не поженят — называйся пока сестрой. Затем оказывается — пропойца он. Терплю, куда денешься. Ни о какой учебе, покое, заботе и речи уже нет. Молчу. Наконец еще сюрприз: он женат давно! Что тут делать? А он уже сам решил: взял и выгнал меня. Как кошку, среди ночи. Только кошка хоть в шубе, а на мне одно платьишко...
— И вы это так оставили?
— А кому что скажешь? Кто я ему? Сожительница! Сотни раз уже плевок этот утирала, хватит!.. Подобрала меня в ту ночь одна девчушка фабричная. Привела к себе вот в эту голубятню, пригрела, утешила, оставила... Вот уж душа-человек оказалась моя Катюша!
— Ну вот, а говорили!.. — поймал Лиду на слове Сысоев. — Нашлась же: и помогла, и поняла, и посочувствовала.
— Так почему поняла-то? Потому что сама пережила такое! Вот и посочувствовала. Прописала у себя, устроила в фабричные ясли санитаркой. А там я уже сама на вечерние курсы медсестер поступила. Теперь вот в медтехникум заочно... И все спасибо Катюше.
— Вы и поныне вместе?
— Нет. Встретила она хорошего парня, вышла замуж. Ох и наревелась я, провожая!
— Ну еще бы. С таким другом расстаться — это не с Зориным. Кстати, Лида, на каком он флоте сейчас?
— А черт его знает. По-моему, его уже отовсюду повыгоняли, пропойцу. Не знаю, не интересовалась.
— Знавал я одного офицера Зорина... У вас не осталось его фотографии?
Лида покосилась на полку с книгами и поморщилась:
— Нет. Валялась одна карточка, да я порвала ее недавно.
— Ну и ладно... — Сысоев посмотрел на часы, спохватился: — Батюшки, время-то!.. Бегу! — Энергично поднялся: — Извините, Лида, за этот трудный для вас разговор и... И давайте считать, что его не было?
— Давайте, — с приязнью согласилась Лида.
— До свидания, — Сысоев намеренно протянул ей руку.
Лида посмотрела на него, понимающе улыбнулась и положила на его открытую ладонь свою.
На пороге Сысоев приостановился, оглянулся:
— Вы хороший человек, Лида, умница. И давайте так: если вам понадобится любой совет, помощь или что еще — без всяких сомнений обращайтесь прямо ко мне. Фамилию не забыли?
— Помню, Александр Алексеевич. Спасибо.
Начальник отдела милиции припортового района подполковник Хумин был ветераном своего дела. Еще сержантом-бронебойщиком попал он в балтиморский госпиталь. Направленный по выздоровлению в милицию, так и остался в Балтиморске.
Однажды он уже встречался с капитаном. И сейчас, благодаря цепкой памяти, сразу узнал его:
— Милости просим, товарищ Сысоев, рад видеть во здравии! Чем могу служить? К нам ведь редко кто просто так припожалует, стало быть, вопросик какой-то имеется.
— Иначе чего же мешать людям работать?.. Меня интересует прописанный в вашем районе бывший морской офицер Константин...
— Зорин, — сразу подхватил Хумин. — Обретается такой, как же! И даже к нам наведывается. Правда, не всегда доброхотно, но захаживает. Сейчас мы его вам точно нарисуем... Соколов, зайди, пожалуйста, — сказал Хумин в микрофон пульта связи.
Почти тут же в кабинет начальника вошел рослый молодой человек в модном костюме с университетским ромбиком на лацкане. «Вот как времена меняются! Лет двадцать-тридцать тому человек с высшим юридическим образованием был в милиции — ого! Сразу в большие начальники выдвигался. А нынче — обычное явление», — с удовольствием отметил капитан, посмотрев на вошедшего.
— Вот товарищ из Комитета интересуется Зориным. Выдай, Вячеслав Иванович, объективную характеристику.
— Нет ничего проще, — ответил тот и «выдал»: — Зорин как офицер уволен в запас за пьянство. Поступил в рыболовный флот — уволен за пьянство. Устроился к речникам — уволен за пьянство. Поступил матросом на баржу портофлота — списан за пьянство. Ошивался в разных береговых службах, нигде тоже не задержался. Имевшуюся комнату, хотя и прописан в ней, фактически пропил, уступив квартирантам, сам обитает у собутыльников...
— В этом я уже убедился, — заметил Сысоев.
— Ну, что еще... Имеет широкие знакомства среди моряков и береговых работников порта. Перебивается поденными заработками... Уличался и подозревается в мелких нарушениях.
— Простите, что вы под этим подразумеваете?
— Именно мелкие. На какую-нибудь серьезную кражу или аферу он не пойдет. А на мелочевку польстится: подсобить спекулянту, обтяпать какое-нибудь левое дельце... Прямых улик сейчас нет, но подозрения имеются.
— Например.
— Ну, вот недавно. Пропил он с дружками довольно крупные для него деньги, а ни в каких кражах замешан не был и честных заработков не имел. Он постоянно халтурит: то машину в магазине разгрузить, то старые ящики на складе разломать, то еще что... Но там заработки — на бутылку, а тут посолиднее.
— Любопытно. А когда это было, поточнее? С кем он до этого...
— Понял. Видите ли, специально мы этим не занимались: дел у нас и без того хватает, так что... Но если нужно — поработаем, установим.
Где-то к обеду Сысоев заехал в госпиталь.
Открыв дверь, увидел в палате Лиду. В белом по фигуре халате и косынке она была тоже мила. «Во всех ты, душенька, нарядах хороша!» — весело подумал Сысоев, подавая ей знак молчать: сейчас он не хотел открывать Сергею их знакомство. Лида поняла.
— Разрешите?..
— Да, пожалуйста. Сергей, к вам пришли, — ответила Лида и вышла из палаты.
Сысоев приблизился к племяннику:
— Здравствуй, страдалец. Ну, как дышится?
— Спасибо, дядя Шура, дышу, — шепнул Сергей.
— Молодец. И врач тобой доволен... Ах, черт! Забыл шоферу сказать!.. — спохватился Сысоев и выскочил из палаты.
Нагнал на лестнице Лиду, сказал, чтобы она подождала его. Вернулся к Сергею.
— Сам догадался, ждет. Это тебе дары солнечного Кавказа, — положил на тумбочку апельсины. — Извини, Сереженька, я лишь на минутку заскочил и по делу. Тебе знакома эта физиономия?
Сергей посмотрел на фотографию: лицо «рыбного» моряка было уже изрядно потрепанным, но несомненно знакомым.
— Да, дядя Шура. Это тот самый, портрет которого я у Лиды видел. Только там он — офицером.
— Лида тут ни при чем, — отводя от нее удар, сказал дядька. — Это приятель подруги, у которой Лида поселилась. Подружка уехала, а снимок завалялся. Значит, точно? Тот самый. Добро. Я помчался, Сережа, дел много...
Дел и впрямь хватало. Поэтому, посадив Лиду в служебную «Волгу», Сысоев сразу повел беседу.
— Это очень удачно, что я вас тут встретил. Кстати, Лида, о Зорине я сказал Сергею, что это приятель вашей Катюши...
Лида посмотрела на чекиста и благодарно кивнула.
— Это так, к слову. А главное вот что. Мне нужен Зорин. Дома он не живет. Вы, вероятно, помните его излюбленные кабаки. Помогите, пожалуйста, найти его.
— Боже мой, допился! Докатился до...
— Нет еще. Он просто знает человека, который нас интересует, — пояснил чекист. — Только и всего. Поможете, Лида?
Она озабоченно молчала.
— А при чем тут Сер... Сафонов? — осторожно поинтересовалась она.
— Сережа? — Сысоев рассмеялся. — Понимаю: вы увязываете это с моим приездом в госпиталь. Так ведь Сережа мой племянник, почти сын.
— Вот как?! — обрадовалась Лида. — Ну конечно же, помогу. Только это вечером надо, попозже.
В их чекистском тандеме Сысоев, хотя и старший по годам, был подвижным и неутомимым, любил живую оперативную работу, а рано начавший полнеть Рязанов предпочитал «штабную». Вероятно, даже наоборот — поэтому он и начал полнеть. Но не в том суть. Главное то, что они отлично дополняли один другого и работали споро, ладно и дружно.
И сейчас Рязанов сидел за ворохом бумаг, папок, карт и альбомов. Посмотрел на вошедшего, снял очки и, щурясь, спросил:
— Набегался? С толком?
— Кое-что принес. Между прочим, Петрович, я еще занялся и Зориным. Ну, тем — бывшим офицером флота...
— А-а, — вспомнил Рязанов. — А какие, собственно, тому причины?
— Да прямых вроде бы и не было. Так, по наитию.
— Не имела баба хлопот!.. Впрочем, интуиция — суть не осознанная еще проницательность, подсказанная логическим анализом обстоятельств и предшествующим опытом... Ну, так что же этот Зорин?
— Сам по себе уже подонок. Типичный алкаш. Но что любопытно: последние и крупные деньги появились у него невесть откуда точненько в день подводного грабежа, вечером.
Майор кисло поморщился, потирая пальцами пухлую щеку.
— Водолазным делом он никогда не занимался?
Сысоев посмотрел на патрона огорченно:
— Напрямую тянешь? Ай-яй-яй. Нет-с, не занимался. И аквалангом тоже. И не может уже — спился. И с водолазами не знаком, и со спортсменами. А денежки все же заполучил именно в тот вечер. Как это тебе нравится?
— Чему ж тут нравиться? Вот что меня всегда умиляет, так это твое феноменальное умение в самый неподходящий момент принести какую-нибудь пакость! Вот, извольте: Зорин. Времени ни копейки, работы невпроворот, вероятность причастия мизерная, а прокрутить все же необходимо. Вот и крути сам!..
— И прокручу — с божьей, а лучше — с твоей помощью.
Рязанов извлек из распечатанного пакета две тонкие папки:
— Вот, пришли затребованные нами материалы. На, почитай свежие показания Федотова, а я само «Дело» посмотрю. Потом поменяемся.
Майор раскрыл «Дело по обвинению капитана III ранга Рындина», Сысоев — «Повторные показания Н. Н. Федотова», и оба углубились в уже далекое прошлое.
Названный Лидой не то Филиппов, не то Филимонов на деле оказался Федотовым. Учитывая распространенность этих фамилий, можно представить, каких трудов стоило чекистам одно это установление! А ведь нужно было не только установить, но еще и найти его! И это лишь малая толика всей работы чекистов.
Повторные показания Федотова дублировали прежние, подшитые к делу Рындина. А из дела вырисовывалась такая картина...
Командир корабля Рындин, выйдя в море с секретным заданием, тайно вызвал по радио на рандеву корабли врага. Встретясь с субмаринами Деница, принял на борт переодетых в советскую форму гитлеровцев, собрал «для важного сообщения» в салон свой экипаж и там запер его. А пока гитлеровцы разделывались с палубной и машинной вахтами, отбыл сам на подошедший миноносец «Мюнхен», который и завершил пленение советского корабля.
Далее Федотов по-военному кратко, без «лирики» описывал, как ему с тремя матросами удалось бежать, когда «Мюнхен» проходил близ берега. На суше беглецы тут же нарвались на гитлеровцев и были вынуждены разделиться. Какая участь постигла двух других смельчаков — Федотов не знал. Сам же он с матросом Кирилловым был схвачен и помещен в шталаг[90], где назвался тоже матросом. Вскоре бежал. И опять был схвачен. На этот раз его, как особо непокорного, отправили в глубокий тыл в специальный лагерь — каторжный. Но Федотову повезло: он дожил до освобождения. Их лагерь захватили американцы и тотчас перевели узников на «санаторный режим»: помыли, переодели и стали усиленно питать тушенкой и агитацией не возвращаться на родину. Русские и французы оказались особенно неподдающимися. Первому же представителю советского командования Федотов вручил рапорт о предательстве Рындина, а затем сплотил соотечественников в лагере и возглавил борьбу за немедленную передачу их советскому командованию...
По рапорту Федотова было сразу назначено расследование. Тем более что сигнал к тому, неведомый Федотову, уже имелся.
В период наступления наших войск и освобождения Прибалтики в дюнах на побережье были найдены останки многих наших солдат и моряков. И среди них — трупы двух матросов, погибших в неравном бою. Возле них заметили воткнутый в песок кинжал, обмотанный зачем-то носовым платком. Посеревшую тряпицу догадались размотать и на изнанке обнаружили следы какой-то записи. Криминалистам удалось восстановить текст:
«Братья! Наш командир Рындин — предатель и сволочь! Мы четверо сбежали. Ст. л-т Федотов и Кириллов, кажется, проскочили. Они все расскажут. Нас фрицы прижали к морю. Конец! Отомстите за нас фашистам и предателю! Прощайте!»
Записка безымянная, Рындиных разных много, никакие Федотов с Кирилловым так и не объявились и ничего не рассказали... Рапорт Федотова дал возможность вернуться к этому делу. Сразу определился Рындин, действительно исчезнувший со всем экипажем.
При стремительном наступлении войск Баграмяна комендатура шталага драпанула столь резво, что не успела даже уничтожить канцелярию. В ней сохранились и учетные карты «матроса» Федотова и матроса Кириллова. С немецкой аккуратностью в них были внесены пометы: на первой — «бежал» и дата, а на второй — «умер от сердечной недостаточности». Что это означало — каждому ясно.
Кое-какие сведения о Рындине нашлись и в захваченных нами штабах ОКМ[91] и абвера. А тут еще сложным путем дошло до командования письмо-сообщение о трагической судьбе остальных членов команды Рындина. Всех моряков гитлеровцы заточили в подземелье завода «ФАУ-2», который потом и затопили вместе с узниками.
Таким образом, когда бывших военнопленных американцы передали наконец советской администрации и Федотов вернулся, его осталось только допросить как участника этого ужасного эпизода войны.
...Рязанов сидел, прикрыв глаза, как бы придавленный невыносимой тяжестью совершенного преступления. Из задумчивости его вывел голос Сысоева:
— Расхождений в показаниях Федотова нет. Ты что это, Петрович?
— Представил, как это происходило.
— Ужас. Все эти документы надо сто раз перечитать, представить, прочувствовать, а тогда уж исследовать.
— Вот именно. Давай так и сделаем.
— А время?..
— А мы сверхурочно, — мрачно пошутил майор.
Цыганочка, как обычно, стремительно влетела в палату и потрясла над головой письмом:
— Пляшите! А то не дам. — Засмеялась, положила письмо Сергею на грудь и устремилась обратно. Но в дверях спохватилась, оглянулась: — Да! Ваше прошение о помиловании отклонено, в общую палату вас не переведут. Там разговоры, сквозняки, хохот... А вам смеяться нельзя. Так что лежите, помалкивайте и наслаждайтесь письмами своих поклонниц. — У-ух, коварный обольститель!.. — И умчалась.
Сергей правой — подвижной — рукой взял письмо, посмотрел на конверт — и стало тепло. Зубами оторвал кромку, вытряхнул из конверта листки...
Сергей улыбнулся, припомнив, что было, когда он пацаном еще приволок домой с бывшей переправы боевой патрон зенитной скорострелки. Мама остается мамой!..
Дальше она писала, что письмо командования пришло и в горком комсомола... И еще новость: в райжилуправлении подошла их очередь на переселение в новую квартиру.
Сергей отложил письмо, задумался. Как права мама, как чисто и мудро сердце этой обыкновенной скромной женщины!
«Да, надо сегодня же написать, как я люблю тебя, как постоянно думаю о тебе, какая ты у меня прелесть! И как замечательно, что память о папе для тебя свята и во сто крат важнее и ценнее всяких комфортов...»
Сергей поднял взгляд и просиял: в дверную щель просунули головы Чуриков, Шнейдер и Венциус...
— Заходи, — поманил рукой и указал на кресло Рязанов.
Сысоев подошел, сел, положил на край стола «Дело по обвинению...». Закончив телефонный разговор, Рязанов вопрошающе посмотрел на помощника. Сысоев хмуро вздохнул:
— Преступление страшное, Петрович. Однако должен сказать...
— Тут не преступление, — поправил Рязанов, — тут, скорее, торопливость, что ли. Или недоработка.
— Какая торопливость? — не понял Сысоев. — Ты о чем это?
— О деле, разумеется. Вот. — Майор взял подшивку, как бы взвешивая ее на ладони. — Формально все вроде бы сделано: следствием проверен документ обвинения, добыты прямые и косвенные улики, документальные, свидетельские показания... Рындин изобличен и приговорен по заслугам — как будто. Но, — Рязанов поднял указательный палец, — в деле, однако, не усматривается основного, если не главного — м о т и в о в преступления.
— Вот именно! — Сысоев хлопнул ладонью по столу. — Именно это я и хотел сказать! Где причины? Не мог же отличный кадровый заслуженный офицер вдруг стать предателем? Не мог! Чем-то это непременно должно быть вызвано. Чем? Ответа на этот вопрос в деле нет.
— Объяснить, пожалуй, можно. Следствие заочное, суд заочный, на скамье подсудимых пусто — некого просто было спросить. А к тому еще, учти, вскоре после войны само это дело было людям как соль на свежую рану.
— Э-э нет, извини! Никаким, даже самым прекрасным народным настроениям юристы поддаваться не имеют права. Их бог — истина! А тут взяты на веру даже просто сомнительные факты.
— Например?
— Например, кинжал с платком-запиской. Написать ее после своей гибели моряки, надо полагать, не могли. Значит, когда их убили, кинжал уже был воткнут. А платок был еще белым, заметным, привлекающим внимание. В этом и был смысл: быть замеченным! Гитлеровцы, конечно, подходили к погибшим. Хотя бы просто, из любопытства, посмотреть, кого же они убили? Логично? И что же? Посмотрели и ушли, не заметив такого сигнала? Сомнительно.
— Да-а, — согласился Рязанов, потирая щеку. Сконфуженно признался: — А знаешь, Алексеич, ведь я, признаться, как-то проглядел это. Действительно, ерунда какая-то! Зато я подметил некоторые другие детали... Короче говоря, следствие небезупречно.
— Значит, мы должны завершить его теперь.
— Теперь мы должны форсировать наше прямое дело. Но прежде следовало бы, наверное, пообедать.
— Давайте, — скомандовал Пауль, расстилая, как обычно, на столике газету.
Напарники сели, выпили по рюмке, принялись за еду. Под птичий гомон в саду елось особенно аппетитно, и Оскар заметил:
— Все же ловко мы углядели эту дачку. Райские кущи!
— Аркадия, — мрачно согласился Пауль. Не выдержав, бросил в тарелку куриную ногу: — Поражаюсь вашей беспечности! Так накалить обстановку — и еще умиляться каким-то птичкам-дачкам!..
— И это вместо оценки и восхищения тем, как я нашел выход из безвыходной уже, казалось, ситуации! Ну, спасибо!
— Вскрыть отсек и отрезать этот проклятый ящик руками самих его хранителей — это, конечно, верх наглости и отваги. Тут, пожалуй, сам Скорцени стушевался бы! Но при всем этом еще вспарывать, как икряную белугу, самого водолаза!..
— Ну, конечно! — зло перебил Оскар. — Достаточно было попросить: «Сэр, подарите мне эту безделушку!», как водолаз тут же преподнесет мне сейф сам!
— Ну хорошо, хорошо, — примирительно сказал Пауль, — победителей не судят! Но это — если они выигрывают все дело. Мы же пока выиграли генеральное сражение. Это чрезвычайная удача, конечно, но, согласитесь, еще не победа.
— Стратегический парадокс: для победы нам надо поспешно и успешно покинуть поле боя! — усмехнулся Оскар.
— Вот именно. И нечего усмехаться: бежать надо, — а как побежишь с этим чугунным ядром на ноге?.. Вы сейф надежно упрятали?
— Абсолютно. Старый «венецианский дворец» еще не восстановлен с войны, подвалы почти затоплены — даже мальчишки туда не лазают, боятся! Прямо на канал выходят оконца — в одно я и впихнул ящик. Снаружи, с лодки, в оконце не пролезешь — маленькое, а изнутри... Под оконцем есть неширокая сухая площадка, но, чтобы попасть на нее, надо пересечь затопленный отсек. А в него сунуться — жуть берет! Однако, нащупав бетонную балку, по ней можно пройти.
— Гарантия сомнительная. Где уверенность, что этот проход только вами нащупан?.. Кстати, где этот дворец?
— Это... Да вы не поймете так, надо провести, показать.
«Индюк! Провести... Кого ты провести надумал? Я этот город знаю лучше, чем ты квартиру своей дуры. Твой «дворец» — это бывший банк, что на канале сразу за железным мостом!» — внутренне ухмыльнулся Пауль и небрежно сообщил:
— Я руинами не собираюсь любоваться. Меня интересует: там глухо? Нельзя ли там же вскрыть этот ящик?
— Чем? Крушить сейф кувалдой нельзя, да и весь город сбежится. Тащить его куда-нибудь в лес — тоже полный идиотизм: первый же дружинник прицепится. Автоген нужен, резак! Так вы его...
— Не надо об этом. В годы войны у самого фрегатен-капитана Целлариуса какой-то рижский ширмач часы срезал! Всяко бывает... Можно и другой добыть, да вот беда: подколов водолаза, вы уже раскрылись контрразведке. Глаза, уши и щупальца ее сейчас так напряжены, что даже одно слово где-либо об автогене смертельно опасно для нас.
— Вас, вы хотели сказать, — поправил Оскар. — Обеспечение — ваша функция. Ничего не попишешь, я рисковал — теперь ваш черед.
— Придется, конечно. Только как бы это понадежнее...
Напарники задумались, делая вид, что увлечены едой.
Паулю меньше всего хотелось совать в петлю свою голову, и он соображал, как бы заарканить подходящего посредника по добыче автогена.
Оскар думал о своем. Провала Пауля он сейчас не ждал. Рано! Пока его нужно только отвлечь от главного. Пусть хлопочет, обеспечивает, пока Оскар сам не раскурочит сейф и завладеет документами. А уж тогда...
— Людей нет, — посетовал Пауль. — Ни одного мало-мальски подходящего и надежного человечка! Оскар кивнул:
— Это верно... Ладно, дам я вам нужного человечка. Покажу издали. Это мой лодочник, мужик уже апробированный. И в мастерских, доках, на судоремонтном — везде у него друзей-собутыльников полно. Портовый кран приволокут, не то что автоген!
— Пьяница! — поморщился Пауль. — Ненадежный это народ, боюсь с такими связываться.
— Что вы, Пауль! Алкаши — это же милейшие, золотые для нас люди! Если, конечно, не давать им авансом больше, чем на чекушку.
— Ладно, покажите мне его вечером. Надо ковать... — Пауль неожиданно оборвал речь на полуслове и через мгновение яростно ткнул пальцем в газету-скатерть: — Кто?! Какая стерва устроила эту пакость?!
Оскар прочитал:
— Да-а, ничего себе подарочек! Здорово напакостила, свинья! Хорошо еще что постфактум.
— Кто?!
— Ну кто, кто?! Она, конечно, кисонька Алисанька! Обожает всякий блеск!
— Рвите с нею немедленно!
— И что бы я делал без ваших советов!.. — съязвил Оскар. Глянул на часы: — Сегодня она кончает в три. Поезд в пять. Отлично: она вполне успеет проводить меня по «срочному вызову на киностудию».
Молодого Свентицкого капитан Сысоев величал своей правой рукой. Иногда иронически, чаще всерьез: лейтенант обещал стать скоро хорошим чекистом. «Если только не останется старой девой, помешанной на филателии», — говаривал в шутку Рязанов: страстный коллекционер, Стась мог ради того, чтобы только посмотреть на какую-нибудь «Вирджинию», не пойти на свидание.
Уже темнело, когда Сысоев в черном пиджаке и фуражке, Свентицкий в форменной курточке рыбфлота и Лида Рындина вышли из «главной» в припортовом районе пивной. Долгие поиски их уже утомили.
— Где же он еще может быть?.. — хмуро бросила Лида. — Разве только в «Святой Терезе».
Столь клерикально пьянчуги прозвали гадючник, воздвигнутый предприимчивыми рестораторами в подвале разбитой крупным снарядом кирхи. Возле крыльца уцелел и серого песчаника пьедестал с изваянием святой Терезии.
В дверях чекисты и Лида разминулись с двумя неприметными мужчинами. Спускаясь с крыльца, те остановились, закуривая. Тот, что постарше, негромко сказал товарищу:
— Ладно, попробую. Выбора-то, собственно, нет. Они уже последние медяки выгребают. Подожду немного и вернусь.
Знать бы чекистам, кого они встретили!
Войдя в сумрачный, пропахший пивом и табаком зал, контрразведчики с Лидой потолкались меж столиков, как бы выбирая, где присесть. Стоял пьяный гомон, грохот посуды, собираемой грубой и грязной посудницей, возгласы спорщиков.
— Миленькая святая обитель, — оценил Сысоев. — Не видно?
— Вон он, — горько и брезгливо шепнула Лида, кивнув.
— Сядьте сюда, — усадил ее Свентицкий спиной к Зорину, а сам с капитаном сел напротив.
В компании за столиком в углу пьяно бахвалился мужчина в затасканном морском кителе — лысеющий, обрюзгший, небритый и... не похожий на аккуратного офицера Зорина с фотографии.
«Да-а, без Лиды мы бы его вряд ли опознали. Что водка с человеком сделала!» — подумал Сысоев. Он остро почувствовал, как мучительно и противно сейчас Лиде! И, обменявшись с помощником взглядами, поднялся из-за стола:
— Идемте отсюда, Лида.
Утром, покуривая у открытого окна, Рязанов с Сысоевым слушали рассказ Свентицкого о вчерашнем наблюдении за Зориным.
— ...И тут из их пьяного пустомола вдруг выскользнула одна любопытная информация: Зорину подфартила «непыльная халтурка», и он весь этот месяц приватно замещает уехавшего в отпуск смотрителя гидрологических постов прибрежной линии.
— Ого! Это более чем любопытно, — оценил Рязанов.
— Если же учесть, что катер смотрителя имеет постоянное разрешение на прибрежное плавание и хорошо известен пограничникам...
— А вот это уже, Стась, пожалуй, не стоит объяснять нам, — с улыбкой прервал Сысоев. — Доложите лучше подробности их разговора.
— Извините, — смутился увлекшийся Свентицкий. — А подробностей не было, Александр Алексеевич. Как раз тут к ним подсел какой-то тип: перекинулся с Зориным тихо двумя-тремя фразами и увел его. Я следом...
— Каков он собой, этот тип? — спросил Рязанов.
— По-моему, мы его уже видели: встретили, когда входили в этот шалман. Помните, Александр Алексеевич? Выше среднего роста, лет уже за пятьдесят, но крепкий такой. Лицо добродушное, простецкое. И одет просто. Неприметная личность.
— Левша? — спросил Сысоев.
— Н-не знаю, не заметил, товарищ капитан.
— Это надо замечать. Дальше.
— Выйдя из парка, они направились к порту. Улицы стали уже пустынны, приблизиться я не мог. А говорили они тихо. Только раз Зорин пьяно воскликнул: «Это можно, сделаем! Надо только...» — и опять забормотал, одернутый этим типом. Поговорив, тип схватил проезжавшее такси и умчался.
— Номер не разглядел?
— Нет. Машину приметил: старая, с помятым крылом и трещиной на лобовом стекле. Но сегодня вчерашние шоферы отдыхают, я справлялся уже.
— Естественно. Где сейчас Зорин?
— Рано утром сообщили — я тут в дежурке остался, — что он в порт прошмыгнул. Я сразу туда. Но он как в воду канул, даже портовые милиционеры не смогли его отыскать.
— Там найдешь!.. Но найти надо. Так что... Ах да, вы же так и не отдохнули еще. Но все равно: возьмите хотя бы Васильева и сейчас же отправляйтесь обратно. Найдите Зорина, передайте наблюдение, а тогда уже...
— Есть! — отчеканил Свентицкий и вышел.
— И впрямь любопытно складывается... Да! Как тебе понравилось выступление «Комсомольца»?
— А что там? Я еще не читал, признаться.
— Напрасно. Весьма интригующие встречаются публикации. Вот, например... — протянул майор газету.
— «Редкая находка»? Ну-ка, ну-ка... — Сысоев быстро прочел заметку. — Интересно. Чертовски интересно! Само собой — не исключено и редкостное совпадение, но...
— Но как бы там ни было, мы выходим на первое конкретное лицо — некую Алису Туманову.
— Вот именно. — Сысоев посмотрел на часы. — Не возражаешь, Петрович, если я сейчас, благо МТИ рядом, схожу познакомлюсь с этой Алисой. Чем черт не шутит, может, она окажется нашей «редкой находкой»?
— Сделай одолжение. И редакцию проведай: откуда они взяли это? А с Зориным я тут разберусь.
В дверях Сысоев столкнулся с помощником дежурного.
— Товарищ майор, тут один мариман похмельный на прием рвется, Зорин какой-то...
— Зорин?! — разом изумились офицеры. — Давайте его сюда.
Через две минуты Зорин уже сидел перед чекистами и, дыша в сторону, исповедовался.
Оказалось, что смотрителю гидрологических постов позарез потребовалось поехать по семейным делам, а отпуска ему не полагалось. Работник он хороший, надо было его уважить. Вот и намекнули: найди себе приватно замещающего и езжай. Он нашел Зорина — бывшего офицера, знающего дело. Оставил ему свой катер, журнал замеров, зарплату и уехал. Деньги Зорин, разумеется, тут же пропил и заскучал: работать-то еще целый месяц надо! Тут вскоре и подвалил ему фарт в образе ученого-ихтиолога из Ленинграда...
— Диссертацию он готовит. Ну, и приехал сюда ракушки да прочую дрянь донную собирать. Ясно, одному, без плавсредств, это несподручно. Он и обратился ко мне. Вежливый такой, интеллигентный, в золотых очках. Показал все документы: удостоверения, отношения, разрешения... «Как, — говорит, — вам угодно? Можно через начальство: вам прикажут — будете меня возить, и все. А можно и без начальства. Так, конечно, проще и быстрее, а мне каждый день дорог. Ну, а за помощь — само собой... Не обижу!» Так и поладили. Я же по документам видел: все равно придется возить его. А так все же приработок. И работенка не пыльная: утром отправлюсь на объезд — заброшу его попутно на пост, а сам...
— На какой именно?
— Да когда как. А чаще всего на семнадцатый. Акваланг он у меня в катере оставлял — рундучок запирается. Высажу его с аквалангом и склянками — он и ныряет там пока не посинеет. А обратно иду — забираю. Или вторым рейсом. Халтурка — дай бог. Плохо только, что денег не давал. Провиант, правда, прихватывал на день по высшей норме, с коньячком даже!.. А уж как набил все склянки улитками да слизняками, так рассчитался сполна, тут уж ничего не скажу.
— Когда это было? — спросил Сысоев. — Расчет я имею в виду.
Зорин потер дрожащими пальцами иссеченный лоб, назвал точно день ранения Сергея.
— На каком посту он тогда работал?
— Да на том же, на семнадцатом.
— А что, собственно, вас к нам привело?
— Привело не это. Другое привело. Зашел я вчера вечером в «Терезу», приятеля искал... — И он точно воспроизвел вчерашний эпизод «делового знакомства», дополнив его весьма интересной для чекистов концовкой.
...Выйдя из «Терезы» с полковником в отставке, как тот назвался, Зорин, обусловив мзду, пообещал устроить ему напрокат автогенный аппарат и направил свои нетвердые шаги к приятелю — переночевать. Открыла ему преждевременно вернувшаяся из командировки жена. И, высказав Зорину все, что она думает о нем, а заодно и о своем муже, захлопнула перед носом дверь. Зорин поплелся к другому приятелю. И, проходя через один из парков, каких в Балтиморске много, снова увидел полковника. Не заметив своего поставщика, тот остановил какого-то запоздалого прохожего, попросив спичек.
По непостижимой логике пьяного Зорин решил остаться незамеченным и вильнул за кустарниковую изгородь, ограждающую главную аллею. И оттуда расслышал в тиши, как полковник, прикуривая, сказал прохожему что-то по-немецки. Тот ответил по-английски. Тогда полковник тоже перешел на английский. Перекинувшись несколькими фразами, они разминулись, при этом полковник снова по-русски громко сказал «благодарю».
— Спьяну я не придал этому значения. Город наш моряцкий, а мариманы любят щегольнуть иностранными фразочками. Но утром, как пошел автоген ему доставать, сообразил: а перед кем им было иностранщиной щеголять ночью-то?.. И засовестился, почуяв неладное.
Зорин посмотрел чекистам в глаза, потупился и признался:
— Я же понимаю, что подонком стал. Сказать только: на днях белье с чердака унес, на похмелку... Но ведь был же я человеком. Был! Офицером! На флоте служил, присягу принимал! Вот, вспомнил, подумал обо всем этом и — пошел к вам.
— И правильно. Такое утаивать — это уже не кража мокрых подштанников, это может посерьезнее оказаться. Так что умиляться вашим решением, Константин Ильич, прямо скажу, мы не станем, а вот ежели поможете разобраться в этой странной ситуации, спасибо скажем. Важно вспомнить, что они говорили. Вы же моряк, должны знать язык.
Зорин уныло покачал головой:
— Забыл почти. Да и говорили они бегло и тихо. Понял только отдельные слова: Марс, Балтиморск... Что-то забавное еще... Сейчас, сейчас...
— Не спешите, подумайте спокойно.
— Да! Венецианский дворец! И еще — ночь. И... Нет, все.
Записывая, Рязанов повторял вслух:
— Так, значит: Марс, Балтиморск, Венециан... — Прервав запись, взглянув на Зорина: — Марс, говорите? Точно?
— Точно. Я спьяну ослышался поначалу и еще удивился: чего это они ночью тайком о Марксе шепчутся? Да еще по-английски? А тут он снова повторил, четко так — Марс.
— Значит, точно. Хорошо...
Рязанов поднялся и, кивнув Сысоеву, вышел. Сысоев продолжил:
— Скажите, Константин Ильич, ученый этот... Как вы его назвали?
— Алексей Алексеевич, — уверенно повторил Зорин.
— Да-да, Алексей Алексеевич этот — левша?
— Н-не помню... — Зорин зажмурился, вспоминая, и удивленно подтвердил: — Да, верно, левша! Вы разве знаете его?
Сысоев не ответил, задав следующий вопрос:
— Ночью полковник с ним встретился и говорил?
Зорин призадумался, пожал плечами:
— Черт его... Может, и с ним. Ростом вроде схож, а так... Темно уже было, да я за кустами, да еще косой... Нет, не скажу этого. Но и отвергать не стану: может, и с ним.
— Понимаю. А вам не показалось... Да, войдите!
Войдя в кабинет, Свентицкий не удивился, застав тут Зорина. Видимо, от дежурного уже узнал, что пропажа нашлась сама. Кивнув помощнику, Сысоев вернулся к вопросу:
— Вам не показалось странным, Константин Ильич, зачем отставнику понадобился автоген?
— Нет. Собственно, я сам ему посоветовал.
— Да? Чем это было вызвано?
— Он поначалу спросил просто: не помогу ли я ему? У него теща умерла. Он заказал где-то железную ограду могилы. Сделали, привезли. Теперь надо ее установить. А чем скрепить? Ну, я посоветовал автогеном сварить, чего проще. Тогда он и попросил достать на денек-два аппарат...
— Ну да, у вас же знакомства кругом. Понятно. А себя он назвал? Адрес, куда аппарат доставить?
— Зовут его Павел Иванович, а фамилии не сказал. И адреса тоже: условились просто встретиться возле порта.
— Ясно. Так вот, Константин Ильич, доставайте ему аппарат, торгуйтесь, встречайтесь — в общем, делайте все так, будто никаких подозрений он у вас не вызвал. Понимаете?
— Чего же тут не понять. А может, все же...
— Нет, нет! От вас сейчас требуется только одно! Тем более что здесь и впрямь может не оказаться ничего особенного. Мы это сами уж... Да, кстати: если заметите где-либо близ себя вот этого товарища или меня, то и виду не подавайте, что мы знакомы. Будет нужно — сами подойдем.
Сысоев подписал Зорину пропуск на выход и, черкнув записку Свентицкому с приказом организовать наблюдение за Зориным, оставил помощника у телефона, а сам пошел проводить посетителя. Внизу в вестибюле нарочно придержал Зорина, прощаясь:
— До свидания, мы, возможно, еще встретимся. — Улыбнулся: — И все же спасибо, что пришли, Константин Ильич. Да, кстати, как вы добирались к нам?
— Обыкновенно: от порта — по трамвайному маршруту.
— Трамваем?
— Пешком. Погода сегодня такая, знаете... располагающая, — смущенно объяснил Зорин — у него просто не было ни гроша.
Во взгляде Сысоева мелькнула обеспокоенность:
— Посидите тут, я сейчас... Машину вызову.
Вернулся на этаж, зашел к Рязанову. Застал того у раскрытого железного шкафа с папками различных справочных материалов.
— Что тебя всполошило, Петр Петрович?
— Да вот, понимаешь, Марс этот... — Рязанов показал тонкую папку. — Порылся — точно: в конце войны органам СМЕРШа[92] стал известен молодой, но классный шпион-диверсант Флейшман. Под кличкой Марс он работал на Канариса, а как Джон — на Аллена Даллеса, который тогда представлял Си-Ай-Си в Швейцарии. После войны этот Марс исчез, как и многие, ему подобные. А птица это зело сволочная и хищная. Вот я и подумал, вспомнив: уж не взлетел ли опять этот стервятник?
— Гм... — Сысоев прикинул в уме. — Нет, Петрович, не похоже. Если он тогда уже был персоной в агентуре, то вряд ли теперь стал исполнителем. Масштаб не тот. Да и физически — возраст!..
— Увы, пожалуй, ты прав, — безрадостно согласился майор. — Вот «Марс» проклятущий! А «венецианский дворец» — вовсе загадка. И при чем тут Балтиморск?..
— С этим еще поломаем головы. Тут вот что всплыло. Зорин, понимаешь, шел к нам пешком и напрямую. А что, если этот левша-ученый следит за ним?
— А он впрямь левша? Это ведь примета. Как ты установил?
— Да по ранению Сергея. Так ударить его, да еще в тесноте каюты, было с руки только левше... Я решил подстраховать Зорина.
— Разумно. И еще: выпиши ему повестку как свидетелю какого-нибудь ерундового происшествия в порту. Документальное оправдание.
Сысоев тут же заполнил бланк повестки и позвонил в свой кабинет — Свентицкому.
— Стась, вы исполнили?
— Никак нет, товарищ капитан: никого нет, все работают. Я звоню вам к дежурному, он говорит...
— Я у начальника. Выходите, встретимся у лестницы.
Когда встретились, дал повестку. Спускаясь в вестибюль, пояснил:
— Отвезите Зорина к порту и по дороге растолкуйте, зачем ему эта повестка. Тем временем я найду и подошлю кого-либо вам на смену... Постойте, а где же он?
Зорина в вестибюле не было. Прижатая пепельницей, на столике лежала записка:
«Спасибо, к машинам я не приучен, так доберусь. До свидания. К. З.»
— Вот артист. Решил, видите, что ему тут любезности расточают! Придется, Стась, вам мотануть сейчас в судоремонтные — он туда отправился, — встретить и подстраховать. Сменщика я вам скоро пришлю. Езжайте. Да вы его нагоните по дороге.
Сысоев вернулся в кабинет Рязанова. Предстояло проанализировать ситуацию.
— Пиши: контактирует ли «полковник» Павел Иванович с «ученым» Алексеем Алексеевичем или заказ на автоген пришелся случайным совпадением? — продиктовал Рязанов.
— А давай это же — по-другому: высветить «полковника» Павла Ивановича. Тогда и контакты его проще определить. Зорин, конечно, выведет нас на него, но время нельзя терять, надо...
— Я уже звонил военкому, попросил срочно выбрать нам всех отставников Павлов Ивановичей. А группе Васильева поручил тотчас процедить их.
— Тогда у нас — полный синхрон, как всегда. Я сейчас...
Работу прервал звонок Свентицкого:
— Товарищ майор, я Зорина и по дороге не нагнал, и тут не нашел. Все обшарил. На воротах его знают, говорят — не проходил...
— Плохо. Машину отпустили? Держите. Сейчас вышлю подмогу. Быстро проверьте все места, где он только может быть, и найдите. Непременно найдите! Результат сообщите.
Только Рязанов «мобилизовал» сотрудников на помощь Стасю, опять задребезжал телефон.
— Товарищ майор?.. Васильев. Полковник в отставке Павел Иванович есть, кстати, единственный. Фамилия Пузенков, живет на Каштановой. Осенью действительно похоронил тещу. Самого дома нет, уехал по ягоды. Все. Какие будут указания?
— Спасибо, Васильев. Постарайтесь деликатно выяснить, где он сегодня ночевал и куда именно уехал. И возвращайтесь. Слышал? — положив трубку, спросил Сысоева.
— Слышал. И все-таки надо показать Зорину этого Пузенкова.
— Непременно. Послушай, пожалуйста, — кивнул майор на взывавший телефон.
Звонил Свентицкий — взволнованный и огорченный.
— Александр Алексеевич, беда! Нашли: в морге лежит. Убит в переулке...
— Ударом ножа сзади в левый бок?
— Точно так. Вам уже сообщили?
— Выясните все возможное, назначьте экспертизу и возвращайтесь, — вместо ответа распорядился Сысоев. Положив трубку, мрачно посмотрел на майора: — Следил все же, мерзавец! На финише этот «ученый» становится все активнее и наглее.
— Ох как мы прошляпили! — пожалел Рязанов. — Давай, Алексеич, духом, найди эту Туманову! А то как бы... Послушай. А я — к начальству.
Докладывать контр-адмиралу о ЧП с Зориным было нелегко. Формально рассуждая, Зорин буквально сам напоролся на нож, самовольно уклонясь от опеки. Но ведь не станешь же этим оправдываться...
Возвратясь к себе после нелегкого разговора, Рязанов созвонился с милицейским начальством и другими учреждениями, согласовал с ними оперативно-организационные вопросы взаимодействия и связи, отдал первоочередные распоряжения своим сотрудникам и стал ждать. Прежде всего — известий от Сысоева.
Хуже нет — ждать, особенно когда надо и хочется действовать. Поглядывая то на телефон, то на часы, Рязанов сидел, снова и снова продумывая все обстоятельства.
Зорин... Каким бы он ни был, он наш гражданин, и его надо было уберечь. Не уберегли. А он был единственным, кто знал в лицо диверсанта и мог бы его опознать. А мы не сообразили первым делом взять у него портрет преступника посредством фоторобота. Это крупнейший и невосполнимый ляп! Зорин также был единственным, кто мог опознать заказчика автогена, назвавшегося полковником Павлом Ивановичем...
Второе — Павел Иванович Пузенков... Он обращался к Зорину или кто-то другой прикрылся его именем? Если он, то для себя заказывал автоген или был подослан «ученым» Алексеем?.. Хорошо бы — подослан: тогда через него есть шанс выйти прямо на «ученого». А если для себя?.. Сейчас очень важно поговорить с Пузенковым — сразу многое определится. Черт его унес по эти ягоды!..
Третье — заметка в «Прибалтийском комсомольце», Туманова... Вряд ли она была главной ныряльщицей. Кто был с нею? Почему репортер его утаил? И что Туманова с ним нашла — «Флинк» или другой топляк?.. Ну, это все Сысоев сейчас разузнает. Что-то он молчит...
Будто угадав нетерпение майора, задребезжал телефон. Рязанов схватил трубку. Звонил Васильев:
— Хорошего мало, товарищ майор. Пузенковы живут в особнячке и одну комнату сдают. Так вот жилица насчет ночи ничего сказать не может, но что в девять вечера видела Пузенкова дома — ручается.
— Понятно, — мрачно оборвал майор. — Спасибо, Васильев, возвращайтесь.
Где же еще этот «ученый»?.. Ну, его не вычислишь, — город слишком велик. Судя по тому, как он активизировался, обнаглел и в то же время стал дьявольски осторожен, он сейчас стремится разыграть блиц-эндшпиль. Это и логично: добыча в руках — мешкать нечего. Его сейф задерживает. Как только он его вскроет, так — фьюйть!..
Слишком много иксов!
Листая газеты последних дней, Сергей наткнулся на заметку «Редкая находка» и лишь усмехнулся, пробежав. Ему и в голову не пришло, что эта Алисина похвальбушка имеет к нему прямое отношение, и уж тем более — окажется существенной для расследования.
А в это время Алиса уже сидела в кабинете Сысоева и, размазывая по лицу слезы, краску и тушь, признавалась даже в том, в чем без ущерба для следствия могла бы и не признаваться...
Не было, нет и не может быть преступления, в каком даже самый умный, изощренный и предусмотрительный преступник не совершил бы хоть малейшей ошибки. С первых же слов Алисы капитану открылась крупная промашка диверсанта: Зорину он тоже назвался Алексеем Алексеевичем, как и Алисе. Стало быть, «режиссер» и «ученый» — одно и то же лицо и Алиса может дать розыску портрет «Алексея»!
Обрадованный Сысоев тотчас провел Алису в проекционную, усадил перед экраном, объяснил суть дела. Лаборант-монтажер включил проекторы фоторобота... Но тут-то дело и застопорилось.
Этот нехитрый аппарат — просто палочка-выручалочка в подобных случаях. Человек может прекрасно помнить нужное лицо, но как он изобразит его, если не умеет рисовать?.. Тут несколько проекторов «выстреливают» на общий экран каждый свою ленту-строчку. Один — всевозможные лысины и шевелюры, другой — лбы и брови, третий — глаза, четвертый — носы, пятый — рты, шестой — подбородки и овалы лица. Свидетель, сидя перед экраном, останавливает нужный кадр: «Стоп! Брови точно эти. Нос... нет, нет... Вот этот! Рот... В результате компонуется зачастую поразительно точный портрет.
Алиса даже этой «чудо-техники» не постигла и лишь изумлялась ей. «Феноменальная дура!» — мысленно обругал ее Сысоев и вернул в свой кабинет. Указал на дверь в смежную комнату:
— Покурите там, я скоро приглашу вас...
«Теперь понятно, почему он не пришил ее, как Зорина: понимал, что проку нам от нее — ноль целых!.. — желчно подумал, сев на диван и закурив. — Да и нужен ему живой свидетель отъезда. Но тут он перегнул. Или нас вислоухими счел. Если бы вздумал действительно — он бы смылся втихую, не устраивая никаких демонстраций отъезда! А он устроил! И этим только подтвердил, что продолжает здесь возню с сейфом. Случайной встречи с нами он не боится. Однако, рыская по городу, вдруг встретится... с той же Алисой! Должен он это предусмотреть? Обязательно!..»
Сысоев взял со стола телефон, набрал номер. Негромко сказал:
— Это я. Слушайте, Стась, прогалопируйте на машине по парикмахерским, где красят. Поспрашивайте, не красился ли высокий симпатичный мужчина средних лет? Да! Где вы пропадали целых полтора часа?
— Искал. Нашел двух девушек и одну немолодую женщину, которых и привез. Привести?
— На черта мне ваши немолодые девушки! — вспылил Сысоев.
— Так они мастерицы, они красили... Мужчин.
— Стась, вы золото, а не помощник. Давайте их в проекционную.
Сысоев взял из «мусорного» ящика в шкафу десятка два фотографий разных мужчин, прошел к Алисе.
— Вот, посмотрите. На лица внимания не обращайте, отберите таких, какие ростом, фигурой, осанкой наиболее похожи на вашего «режиссера». Поняли? Не спешите, время у вас есть.
В проекционной его уже ждали. Познакомясь, Сысоев быстро установил, что молодые парикмахерши бесполезны следствию и, извинившись, велел Стасю развезти их по домам. Последняя же легко освоила фоторобот и быстро скомпоновала даже два портрета своего клиента: до стрижки и покраски и после. Довольный Сысоев попросил лаборанта наскоро сделать пробную карточку «до», а сам тем временем допросил свидетельницу, поблагодарил и отправил домой.
Алиса любовалась отобранными снимками двух мужчин. Один из них спускался с лестницы, другой — шел по пляжу.
— Вот, пожалуйста, — похвалилась она вошедшему Сысоеву. — Если лица закрыть — вылитый Алекс! Рост, фигура, плечи...
— А это лицо не подойдет? — дал ей чекист свежую карточку.
Алиса даже в ладоши хлопнула:
— Он! Железно — он!
— Железно? Вы всмотритесь получше...
— Да точно! Возьмите хотя бы его снимок и сравните сами.
— Охотно бы, да где его взять?
— Да у меня! Я же снимала Алекса.
У Сысоева в глазах помутилось:
— Где?!
— На пляже. Когда ездили...
— Где снимок, я спрашиваю? Карточка, пленка, негатив — где?!
— Не кричите, пожалуйста!
— Извините. Где снимок?
— Дома, конечно, где же еще! В фотоаппарате. Я не знаю, как эту пленку выявляют... как это?..
Алиса тарахтела что-то еще, но Сысоев уже не слушал — вертел диск телефона.
— Вересков, прихватите Юру и ко мне. Быстренько, пожалуйста.
Положил трубку, всмотрелся в Алису, вздохнул, покачивая головой. Через минуту в кабинет вошли Вересков и совсем еще юный фотограф Юра.
— Вот что, добры молодцы. Промчитесь с этой милой девушкой к ней домой, возьмите ее фотоаппарат или кассету и все — обратно. И тут, Юра, пожалуйста, сразу проявите пленку и отпечатайте.
Оставшись один, капитан откинулся на спинку дивана, устало смежил веки: «Неужели опытный вышколенный диверсант позволил снимать себя? Невероятно! Может быть, обстоятельства вынудили? А какие?.. Ладно, нечего гадать, сейчас увидим».
Он ничего не увидел. Когда все вернулись и спустя несколько минут Сысоев сам пришел в лабораторию, Юра показал ему еще мокрую пленку:
— Все кадры — сплошная мазня. Видите?.. Снято при полной диафрагме да еще с секундной экспозицией.
— Я этого и ждал, Юра. Жаль, конечно, но... Вы формулу портрета по роботу получили? Запускайте тираж в печать.
Возвратясь к себе, Сысоев обратился к лейтенанту:
— Спасибо, Вересков, все. Только оформите, пожалуйста, с Юрой изъятие и обработку пленки, на всякий случай.
Повторный допрос Алисы ничего нового не дал. Она рассказала, как проводила «режиссера» на вокзал, простилась у вагона и Алекс отбыл. Все это Сысоев заведомо ясно себе представлял и лишь сейчас оформил протоколом. В заключение спросил:
— Ваш отец когда возвращается с морей?
— Недели через две-три. А что? — насторожилась Алиса.
— Ничего. Когда приедет, скажите ему, чтобы он вас выпорол.
— То есть как это?
— Как следует, ремнем. И побольнее. Это ему мой частный совет. А сейчас отправляйтесь домой и не удивляйтесь, увидев там мужчину и женщину — это наши сотрудники. Они пробудут у вас еще два дня. И если этот ваш «режиссер»... Впрочем, они там все объяснят. Идите. Вас проводят.
Вечером Сысоев, усталый и хмурый, заскочил ненадолго в отдел, где застал Рязанова.
— Пусто? — спросил он вошедшего.
Сысоев кивнул.
— Ничего, теперь, когда весь розыск снабжен его портретом, никуда он не денется.
— Сплюнь, Петрович.
— Тьфу, тьфу!.. А знаешь, я, пожалуй, разгадал этот проклятый дворец. Скажи-ка, чем отличаются именно венецианские?
— А черт их знает. Я, признаться, не силен в архитектуре.
— Я, увы, тоже. Но суть не в архитектуре.
— Тогда... Венецианским вроде бы полагается стоять на самой кромке канала.
— Вот именно! А у нас в городе где такие?
В Балтиморске, расположенном в дельте реки, на набережных было много всяких домов, но ни один из них на дворец не походил. Сысоев пожал плечами.
— А форт Старый, где интендантство и школа милиции? Чем тебе не дворец? И место «режиссеру» самое подходящее.
Наполовину разрушенный тяжелой артиллерией форт по внутреннему двору был теперь перегорожен глухим забором. В уцелевшей половине разместились военные хозяйственники и — временно — школа милиции. Другая половина представляла собой руины, уже поросшие кустами и двухметровыми березками. Тут, конечно, удобно спрятать сейф, но... Сысоев припомнил угрюмую старую фортецию, окруженную рвом, заполненным черной водой, и усомнился:
— Уж больно мрачен. Венецианские дворцы — роскошь, красота, радость. Мрамор, розовый туф, лоджии, сходы...
— А ты был там? По рекламным проспектам судишь. А я уверен — со времен инквизиции там еще не такие казематы сохранились! — заверил Рязанов.
Уверенности, однако, в его голосе не прозвучало.
Не найдя ничего более подходящего, чекисты решили плотно блокировать именно форт Старый. Взяли под наблюдение и некоторые дома на берегах реки и каналов, которые хоть с натяжкой можно было назвать дворцами. Бдительно наблюдали и патрулировали набережные, жестко контролировали все вокзалы, автостанции, аэропорт... Все было продумано, все предусмотрено, все организовано — оставалось только ждать.
Оставив за себя на посту главного руководителя операции Сысоева, майор Рязанов отправился лично проверить оперативную обстановку:
— Машину я тебе оставлю — мало ли что... Воспользуюсь патрульными.
От речной опергруппы до Дома профсоюзов майора подвез на своей «Волге» какой-то моряк. Дальше, как назло, — ни попутных, ни служебных! Майор плюнул и быстро зашагал по окаймленной пустырями и новостройками улице вниз. Дошел до канала, ступил на разводной железный мост — и замер в досаде и радости.
Вот что подсознательно тревожило его все время! Коварная зрительная память упорно подсовывала ему только старинные здания. А он — вот он, вот! — самый что ни на есть «венецианский дворец»! Перед Рязановым темнело контражурно высвеченное луной здание бывшего банка — лишь стилизованное под старинное. Оно тоже было сожжено войной, но коробка действительно венецианского барокко сохранилась! И вся боковая стена его являлась бортом канала! Даже со слипами[93]. И как же это никому в голову не пришло!
Раскинув руки, Рязанов бросился чуть не под колеса выкатившему на набережную грузовику — ночному уборщику. Шофер-армянин, высунувшись из кабины, как бы продолжил яростный визг тормозов:
— Тебе чиво — жить надаела? Да? Ты чито — дурак или самашедший?
— Конечно, дурак! Да еще какой! Извини, пожалуйста. Подвези, будь друг, до ближайшего телефона.
— «Скорую» сибе хочешь визвать? — уже смеясь, спросил шофер. — В-ва! Садись, самашедший!
Не присевших за день Свентицкого и Васильева да двух сержантов милиции — всех, кого по тревоге смог мобилизовать и выслать Сысоев, было маловато. Шофер должен оставаться на «товсь» в машине у радиотелефона и сигнала — так он один и не спасал положения. Но существует все же телепатическая связь: вдруг «прибыли в ваше распоряжение!» еще четыре курсанта! И принесли весточку, что у Старого форта по-прежнему тихо-спокойно.
— Добро. Кто из вас не боится упасть в воду? Все. Молодцы. Тогда все и замаскируйтесь — попарно — вон там, где из воды торчат сваи бывшей фронтовой переправы. И замрите там!..
У Рязанова отлегло, насколько позволяла обстановка.
Вязко, как черная смола, тянулось ночное время. Засада томилась. Часы, казалось, вовсе остановились. Майор по давней дурной привычке хрустел суставами пальцев, гадая, где появится диверсант — здесь или все-таки там, в Старом форте? А вдруг — нигде!..
Дважды все напрягались, изготавливаясь, — и оба раза напрасно: по каналу проплывали обыкновенные рыболовы-любители. В темноте они преодолевали узкость между сваями, не замечая засады курсантов.
Звездная россыпь на небе стала уже бледнеть, когда из-под моста бесшумно выскользнула третья лодка. Сильным гребком направив ее на каменный слип, гребец без стука положил весла на борта и подался сам на корму. Задрав нос, лодка с тихим хрустом взъехала на откос слипа и замерла. Гребец, прихватив пустой мешок, торопливо выпрыгнул из лодки, взошел по слипу и юркнул во тьму полуподвальных катакомб «дворца».
Рязанов толкнул локтем сержанта, тот замкнул проводочки — стоявший в отдалении автомобиль, будто проезжий, подал короткий сигнал: приготовиться!
Свинцово-темное облако наплыло на луну. «Дворец» обволокла густая тьма. В ней чекисты услышали шаркающие осторожные шаги. Так бредет человек с тяжелой ношей. Послышался глухой стук чего-то массивного о дно лодки, шорох ее киля по слипу. Рязанов глянул на небо и спокойно шепнул своим:
— Выдвигаемся к сваям!
Расчет его оказался точным: когда луна снова осветила канал и «дворец», лодка плыла еще у стены здания. Миновав его, она вошла, в узкость между частоколом старых свай. И тут нос ее ловко схватили и подтянули к сваям, а в лодку запрыгнули двое. Гребец попытался опрокинуть лодку, чтобы утопить сейф-улику, но крепкие руки молодых чекистов не зря держали ее борта — уловка не удалась.
Рязанов облегченно и радостно вздохнул: все! Финиш!
— В машину его — с мешком. Дайте, Стась, отбой всем засадам. А вас, Васильев, прошу сразу доставить в отдел Туманову.
Стась взял у шофера ракетницу и с удовольствием вонзил в бледнеющую синеву неба три зеленые ракеты.
Рязанов иронично оглядел Алису. Без косметики она выглядела старше своих лет. Понимая это, Алиса несколько смутилась, однако ненадолго. Более волновала ее непонятная доставка сюда еще затемно. И уж вовсе поразила внешность предъявленного ей «режиссера».
— Что вы из меня дурочку делаете? «Где видели, при каких обстоятельствах?.. Да нигде я его не видела, не знаю и знать не желаю! Тоже мне...
— Спокойнее, — одернул ее Рязанов. — Вы хотите сказать, что ваш «режиссер»...
— Да какой это режиссер?! Сравнили! Алексей Алексеевич моложавый, красивый и сложен как бог, а этот... Да вот ваш же товарищ, — Алиса указала на Сысоева, — сам мне карточку Алекса показывал. Значит, сами прекрасно знаете, что это не он!
— Итак, именно этого человека вы никогда прежде не встречали и сейчас видите впервые? Не спешите, посмотрите внимательно, припомните...
— Что вы меня уговариваете? Нечего мне припоминать, железно говорю — не видела.
— Ну, хорошо. Подождите, пожалуйста, там, — указал на дверь в соседнюю комнату. Арестованному — на другую: — А вы со своим мешком пожалуйте туда.
Сопровождаемый двумя сержантами, тот вышел, волоча добычу.
— Дайте кто-нибудь закурить, что ли, — с виноватой усмешкой попросил Рязанов. — Вот и вернулись мы к нераскрытому эпизоду «Пузенков и ночная встреча». Прав ты оказался, Александр Алексеевич, в своем предположении: вдвоем они, стервецы, работали, вдвоем! Увы, несомненным это стало лишь сейчас. Ох этот Пузенков!.. Блокировка города не снята, Васильев?
— Никак нет, товарищ майор. Только засадам был дан отбой.
— За счет освободившихся людей максимально усильте блокировку и лично все проверьте. Езжайте. Если что — звоните... Все готово? — спросил Свентицкого.
— Сотрудники научно-технического отдела прибыли, ждут. — Стась указал на осветительные приборы, фото-, киноаппаратуру, магнитофоны: — Все готово.
— А понятые? — напомнил Сысоев.
— Да-да! — спохватился Рязанов. — Давайте, Стась, и понятых.
— Так где ж их взять в такую рань, товарищ майор? Одним наш Юра-фотограф может быть, он вольнонаемный, а второго...
— Ну, хоть эту кинозвезду позовите, что ли...
Пауль неохотно вынул из мешка и поставил на отдельный столик сейф с украшением на дверце.
— Дайте свет, — сказал криминалист-эксперт. — Арестованного и вас, граждане понятые, прошу подойти поближе. Итак, перед нами — объект вскрытия. Это небольшой — размеры указаны в протоколе — настенного типа сейф с одной дверцей... — Эксперт дал необходимую характеристику внешнего вида и состояния сейфа и велел техникам: — Приступайте, пожалуйста.
Внутренне волнуясь, все молча, выжидая, следили, как маленький диск электрофрезы с веселым визгом вгрызается в то место, где язык-ригель замка плотно сомкнул дверцу с корпусом сейфа. Мягко стрекотала кинокамера, клацал затвор фотоаппарата. Вот эксперт поддел дверцу отверткой, нажал, пробуя, — и она неожиданно легко поддалась и открылась!
Бумаги в сейфе сохранились неплохо. Их очень бережно извлек уже другой эксперт и разложил на столе майора. Это были ничего теперь не значащие сигнальные таблицы, карты минных полей, некоторые разведывательные ориентировки, корабельные журналы и... Больше ничего!
Все замерли в молчании. Тишину вдруг разорвал злобный стон. Ударяя себя кулаками по вискам, Пауль яростно взвыл:
— Переиграл! Переиграл, подлец, сволочь, дерьмо латышское!..
— Стоп! Итак, вас было двое! — поймал его на слове Рязанов. — Васильев, проводите понятых к себе — пока. Остальные могут покурить. — И Паулю: — Рассказывайте!
Свентицкий включил магнитофон. Взяв себя в руки, Пауль не спеша, осмысливая, стал выкладывать все, что утаивать было уже безрассудно. Но, если бы он даже захотел быть полностью откровенным, то последнего хода на финише все равно не раскрыл бы, ибо большей части и сам не знал...
Нацелив Пауля на знакомство с Зориным, Оскар за полночь пришел в парк на контрольную встречу. Там они согласовали дальнейшие действия, назначили следующую встречу и разошлись.
Только расставшись с Алисой, «режиссер» полностью оценил, какого пристанища он лишился! Ночь провел — хуже бездомной собаки и чуть свет побрел пешком к порту, чтобы там перехватить Зорина. В интересы Оскара вовсе не входило, чтобы Пауль легко, просто и быстро обзавелся автогеном. И Оскар собирался как-нибудь усложнить и притормозить это дело. Как именно — он еще не решил, полагая, что обстановка сама подскажет вариант.
Обстановка подсказала самый неожиданный.
Народу на улице становилось все больше, а ближе к началу рабочего дня трамваи, автобусы и троллейбусы выдавливали из себя уже целые толпы спешащих к проходным порта. Откуда-то появился Зорин. Однако в общем потоке он только приблизился к воротам, где повернул и шмыгнул вдоль забора за угол. А там — со стороны пустыря — раздвинул доски забора и юркнул на территорию порта.
Оскар занял удобную позицию, с которой и тайный лаз, и ворота порта находились в поле зрения, и стал ждать, превозмогая дремоту. Хотелось хорошо позавтракать, принять душ и выспаться на Алисиных пуховиках, но даже помечтать об этом всласть Оскару не пришлось: доски раздвинулись, Зорин вернулся. Неторопливо покуривая, задумчиво посидел на камушке, потом решительно поднялся и направился в город. Оскар — за ним.
Зорин привел Оскара прямо к чекистам! Это и решило его участь.
Позавтракать Оскар так и не успел: дело предстояло куда более срочное и важное. Он не пошел в плавмастерские, доки, авторемонтные и прочие госпредприятия, которые (теперь это несомненно!) уже были взяты под надзор или предупреждены чекистами. Он был хитер, осторожен и изворотлив. И отправился... в большой гаражный городок моряков-автовладельцев.
Тут был тонкий расчет. Моряки наименее контактны и дружны: один в море ушел на полгода, другой — только что вернулся, третий — в отпуск укатил... И в море, и на берегу они всегда люди временные — общаться с ними проще и безопаснее. Во-вторых, привозят отличные автопринадлежности, запчасти, инструменты... И окупить затраты тоже не чураются.
Оскар, зная, что моряки — народ прижимистый, не торгуясь, заплатил за прокат, оставил более чем достаточный залог и без особых хлопот заполучил «до завтра» отличный портативный автогенный аппарат с маленькими, как у газовой туристской плитки, баллончиками. Запихал его в объемистую спортивную сумку, купил по дороге в «Кулинарии» аппетитную, еще горячую жареную курицу и вернулся электричкой в Сосногорск.
Там Оскар подался на пляж, сдал в камеру хранения сумку и костюм и наконец-то отлично выспался на горячем песочке почти в полной безопасности среди тысяч курортников. И убитый Зорин ничуть не тревожил его сна.
День пошел на убыль. Курортники уже отобедали и отдыхали в палатах. Хотелось есть, но Оскар не спешил: выкупался сначала, освежился. И, обсыхая, мысленно вернулся к своим заботам.
Автоген добыт, прекрасно. Но вот беда: чтобы аккуратно вскрыть им такой маленький сейф, надо быть большим мастером. Иначе жаркое пламя горелки раскалит стенку, а то и просто прорвется внутрь и вмиг сожжет все содержимое! Слава богу, что он вовремя спохватился и сообразил, а то мог бы и... Неужели нельзя обойтись как-нибудь по-другому? Конечно, можно: прострогать, высверлить, разрезать фрезой... Но все это опять-таки исключено, так как связано со станками, подступу к которым у него нет. Что же еще придумаешь? А может... Немцы — народ практичный, технически смышленый и предусмотрительный. Разве в заказе не могло быть обусловлено, чтобы замки этих сейфов изготовлялись из нержавеющей стали и заполнялись водостойкой смазкой? Вполне могло! Значит, не исключена возможность, что и сейчас его просто открыть! А замочек-то несложный, его отмычками осилишь — не зря же учили!
Правильно, с этого и надо начать! Ну, не получится... Тогда уже — только тогда! — придется прибегнуть к автогену. Другого, увы, не остается.
Оскар энергично поднялся, стряхнул налипший песок и, повеселевший, пошел одеваться...
К концу рабочего дня в Балтиморске из руин бывшего банка, ничуть не таясь, спокойно вышел хорошо одетый мужчина с вещевой сумкой в руке. Спохватясь, он стыдливо застегнул пуговки на брюках и пошел своей дорогой...
Даже днем в мрачные полузатопленные катакомбы бывшего банка не заходил никто. Поэтому Оскар безбоязненно занялся здесь своим делом, выбрав укромное местечко, а по пути купив в хозмаге масленочку для швейной машины. Водрузил сейф на каменную плиту, как на стол, снял пиджак, повязался полотенцем вместо фартука и принялся за работу. Напитал маслом щель-стык дверцы с корпусом сейфа, напустил в замочную скважину. Посидел, подождал. И, сдерживая волнение, стал орудовать отмычками.
Возился, возился — тщетно! Отдохнул, успокоился. Снова принялся. Рычажок ригеля вроде бы шевельнулся... Подался... Ну, ну! Еще усилие... Щелчок. Другой! Есть!!! Ручки на створке не было — колечко лев давно выронил из пасти — и Оскар, обмотав платком головку отмычки, потянул за нее. Дверца открылась!
Оскар обмяк. Сел, облегченно вздохнул, утер со лба испарину и счастливо рассмеялся.
Корабельные, сигнальные и навигационные документы интереса не представляли — он даже не стал смотреть их. Отдельно в сейфе хранились явно не морские карты, толстая общая тетрадь и полевые маршрутные записные книжки геолога — целый пакет, завернутый в прозрачную коричневую компрессную клеенку и перевязанный прочной рыбацкой нитью. Оскар понял, что именно этот пакет и является целью его чрезвычайной миссии.
Завладев драгоценными документами, ему, естественно, захотелось тотчас избавиться от лишних улик и тут же утопить и сейф, и автоген, и корабельные документы, и прочее. Но спешить он не стал.
На какого-то Марса Оскару было решительно наплевать. Делить лавры удачливого диверсанта экстра-класса с Паулем не хотелось. «Однако, надо признать, он крепко помог в деле. Может быть, его все-таки пожалеть?.. Нет, прежде нужно проверить окончательно, что это за гусь, а там уже решать — бросить ли милостыню или вовсе раздавить», — решил Оскар и принялся замыкать сейф.
Закрыть замок оказалось еще труднее, чем открыть. Но Оскар все же запер, положил на место, привел себя в порядок и, довольный, покинул «венецианский дворец».
Вскоре он вошел в сад при инфекционной больнице. Народу тут было мало: несколько больных прогуливались с родственниками да несколько еще ожидали свидания. И то сказать, место мало привлекательное.
— Не помешаю? — спросил Пауля.
Поставил на скамью сумку, сел сам. Осмотрелся: поблизости — никого, говорить можно без опаски.
— Ну, все готово, надо полагать?
— Ни черта не готово, — раздраженно ответил Пауль. — Я же говорил: нельзя связываться с пьяницами! Не явился этот ваш трепач Зорин.
— Эх вы... — укорил Оскар. — Второй раз подводите! Вот, держите, — подтолкнул сумку.
— Что тут?
— Можете полюбопытствовать.
Пауль открыл сумку и даже присвистнул, увидев портативный фирменный автогенный аппарат. Поспешно задернул молнию.
— Ну, вы ловкач, Оскар!
— На вас понадейся... Забирайте аппарат, идите и доставайте лодку. Надеюсь, это-то вы сможете? Ровно в три тридцать ночи подгребете к «венецианскому дворцу». Догадались, где это?
Пауль изобразил на лице полнейшее непонимание и пожал плечами. Оскар самодовольно усмехнулся:
— Еще бы! Это бывший банк на берегу канала, у железного моста. Чем не дворец? В цоколе здания в полутора метрах над водой — четыре оконца. Подплывете к последнему. Внутри как раз возле него я спрятал ящик — и из него-то я спущу ящик прямо вам в лодку. И вы сразу плывите дальше! А за поворотом канала возьмете меня — я напрямик туда выйду. Все поняли?
— Да.
— Итак, в три тридцать, минута в минуту — ни позже, ни раньше!
— Не беспокойтесь, мы, немцы, народ пунктуальный. Ауф!.. — Пауль взял сумку и ушел.
Оскар закурил, посмотрел на часы: времени вполне хватит... Случайную встречу с Алисой он отнюдь не исключал, но и без этого пришла пора видоизмениться.
В Балтиморске полно моряков рыбфлота, торгфлота, речников, перегонщиков, значит, наилучшая мимикрия — одеться моряком. Это еще и просто: в специализированных магазинах разной форменной готовой одежды сколько угодно. Затем надо покраситься. Лето, слава богу, позволяет весь день ходить в темных очках. Все, вполне достаточно.
Вскоре Оскар из элегантного шатена стал блондином, надел легкие песочного цвета брюки и курточку с морскими пуговицами — без галстука, погончиков и фуражки. Перед закрытием успел в магазин «Охотник», купил разборную удочку, маленькое капроновое ведерко, складную скамеечку и спортивную сумку...
С этой сумкой в третьем часу ночи появился на берегу канала на одном из излюбленных мест удильщиков — близ железного моста, за которым зловеще темнела громада «венецианского дворца». Тут уже восседало человек пять рыболовов-любителей ужения на рассвете, по одному подходили еще. Изготовив свою удочку, Оскар присоединился к ним. Позиция великолепная: канал неширокий, не распознать Пауля невозможно — иного пути у него просто нет!
И надо же так — едва Оскар расположился, как мимо удильщиков бодро проплыл Пауль, ничуть не подозревающий, что в десятке метров от него сидит и видит его напарник!
Оскар посмотрел на часы: «Все, как я и предполагал! Решил, значит, все-таки обставить меня на финише. Ну, давай, давай, спеши, упреждай меня, дурачка!.. Черта с два я теперь тебя пожалею! Радуйся, гад, что живым оставляю: ты еще должен отвести от меня чекистов!» — напутствовал он Пауля.
— Ах ты, черт побери!.. — тихо ругнулся и стал торопливо собираться.
— Куда же вы? — не сдержал удивления сосед. — Скоро рассвет, самый клев начнется.
— Да, понимаете, газ на кухне забыл потушить, а дома — никого!..
По пути на тропинке Оскар встретил спешащего рыболова лет двенадцати. Мальчишка весело размахивал удочкой из обыкновенного березового хлыста.
— Рыбалить?
— Козе понятно, — пробасил паренек, с тайной завистью посмотрев на бамбуковый, с разными штучками складень Оскара.
— Держи, — отдал ему удочку Оскар. Добавил ведерко, стульчик. — Бери, не стесняйся, дарю. На счастье. Она, брат, знаешь какая счастливая!
— А... а вы как же?.. — удивленно и недоверчиво спросил мальчишка.
— А я уже поймал во-от такого карася! — Оскар засмеялся. — Я, брат, сегодня в моря ухожу, тралом ловить буду. Удачи тебе!..
Утренней электричкой Оскар приехал в Сосногорск и, примкнув к каким-то попутчикам, прошел мимо дачи Пелагеи Васильевны. Острое чутье ему подсказало — дача находится под надзором. «Значит, Пауль уже принят на тюремное довольствие и изо всех сил топит меня. Плохо, я не рассчитывал, что они его так быстро сцапают. Лихо работают товарищи чекисты, ничего не скажешь. Бежать надо немедленно!» — решил Оскар.
Из Сосногорска не побежишь. Некуда: Сосногорск — тупик на полуострове. Поэтому и пригородная электричка сюда практически не контролируется, в чем Оскар уже убедился. А шоссе?
Оскар прошел на автобусное кольцо. Присмотрелся: отходящие на Балтиморск автобусы явно не проверялись. Значит, можно сесть, посмотреть в пути, как обстоит дело со встречными.
Сел, поехал обратно автобусом, уже твердо зная, что Пауль арестован и он, Оскар, в усиленном персональном розыске. Ехал настороженный, готовый к любым сюрпризам и зорко наблюдал за обстановкой. Никаких подвижных патрулей или заслонов на дороге не было.
Наблюдая, думал. Задача стоит сложная: вырваться из Балтиморска, а затем — из СССР. Это можно почти слить: граница-то тут — рукой подать. Но стоит ли здесь лезть на рожон? Ведь чекисты, естественно, именно этого и ждут. Значит, и вся здешняя граница уже взбудоражена... Так как же быть-то?.. А что, если стремительно рвануть отсюда наоборот, в глубь страны? И уже где-то там, у черта на куличках, круто повернуть и выйти на границу? А? А что, в этом есть резон. Таким маневром он крепко обескуражит чекистов и уж во всяком случае вырвет у них инициативу. Правда, маневр этот сопряжен с лишним риском на долгом пути. И все-таки этот риск во сто крат меньше, а вероятность успеха во сто крат больше, нежели при попытке вырваться здесь...
Вот и пост ГАИ на выезде из города. Ну-ка, что тут... Один инспектор наверху у телефона, другой — внизу у шоссе наблюдает за порядком. И все.
Рядом с шофером автобуса ехал его приятель, он тоже заметил:
— Смотри-ка, а здесь все тихо-спокойно.
— А почему должно быть шумно? — усмехнулся шофер.
— А ты не знаешь? Да сегодня с ночи еще на всех выездах заслоны. Каждую машину останавливают, каждого едущего проверяют! Ловят кого-то... А здесь почему-то свободно...
«И правильно, им сейчас и так людей не хватает, — подумал Оскар. — А тут... Какой же дурак в тупик полезет?..»
В городе, попросив шофера остановиться, несколько пассажиров, а с ними и Оскар, вышли, не доехав до автовокзала.
На бульваре проспекта Оскар присел на скамью покурить и поразмыслить. Да, вариант «рывок в глубь страны» — оптимальный. Не вынимая, пересчитал в нагрудном кармане оставшиеся крупные деньги, аккредитивы, валютные боны: хватит на все с избытком! Значит, решено. Оскар бросил окурок, поднялся, деловито пошел в центр.
Сегодня он особенно чувствовал какую-то нервозность. Минутами его даже познабливало. Правда, день нынче прохладный, ветреный, но все же не знобкий. К тому же он устал, почти не спал, голоден, но и это не причина. Подумав, Оскар признался себе: это не обычная нервозность — это страх! Относительно спокойно он себя чувствовал, лишь когда готовился к диверсии, а как проявил себя — так все!.. Вот и сейчас: ему необходимо сытно поесть, набраться сил, а он боится даже зайти в ресторан! Боится самым вульгарным страхом!
Зашел в какое-то захудалое кафе, увидев в углу мужчину с газетой — выскочил обратно. Береженого бог бережет, ну их к дьяволу, все эти кафе-рестораны!..
Оскар прошел на Центральный рынок. Тут ему повезло: в ларьке-буфете попалась еще теплая жареная печенка, до какой он с детства был охоч, на прилавках — помидоры, соленые грибы, огурчики, зеленый лук... «К ним бы еще картошечки!» — возмечтал он (все же латыш!) и, как в сказке, тотчас узрел разбитную бабенку с укутанной в детское одеяло кастрюлей:
— А вот горяченькая, масленая, с укропчиком!..
Наполнив снедью два кулька, Оскар пошел на берег Королевского озера, что серебрилось сразу за рынком. На ходу под рубашкой неприятно елозил драгоценный пакет, но девать его больше было некуда, и Оскар лишь прижимал его локтем к телу.
Летом в солнечные дни народу у озера хватало. Многие горожане приходили сюда компаниями или семьями — здесь и ели, и загорали, и баюкали детишек. Тут же расположился под ветвистым каштаном Оскар. Вкусно, с аппетитом поел. Насытившись, привалился спиной к дереву.
Куда бежать, решено. Теперь — как вырваться из Балтиморска? На вокзале, пристани, автостанции, в аэропорту его только и ждут. Все шоссейные выезды — это уже точно известно — перекрыты. Окраинные поля, перелески, огороды, разумеется, тоже блокированы. Фактически он уже в мышеловке. Стало быть, терять уже нечего, надо идти ва-банк!
Захотелось пить, но никакого питья он не прихватил, идти за ним не хотелось, и Оскар перетерпел.
...Единственное, чем он еще располагает, это минимумом времени для решительного контрманевра. Пожалуй, остается одно: угнать чью-нибудь машину и нагло вырваться из города. Автомобиль он добудет, конечно, и наглости ему не занимать — проскочит. А дальше что? Даже в кино эти проскоки хорошим не кончаются, а уж в действительности...
Надо с другого конца идти — определить: где, какую слабину допустили контрразведчики? И тогда придумать удар в уязвимое место.
Мысленно прощупав цепь окружения, Оскар нашел это слабое звено — выезд на Сосногорск. Оставив его не перекрытым, чекисты, в принципе, были правы. Но чуть-чуть все же сплоховали. Это «чуть-чуть» и надумал использовать Оскар. Он сейчас только выедет свободно из города на Сосногорск, а там свернет где-нибудь в сторону и проселком — на другое шоссе. Выедет уже за постами ГАИ и ВАИ, на которых дежурят заслоны! Оскар усмехнулся и закурил. Он устал, не выспался, но мысль работала энергично, и ему сразу припомнилась большая неохраняемая стоянка возле рынка, забитая автомобилями торгашей-частников. Чего лучше! Торгашу за прилавком некогда следить за своей тачкой, а когда он спохватится, Оскар будет уже черт те где!
...Он не гнал, ехал спокойно, по всем правилам. Остановился у магазина «Канцтовары», купил ярко-красный фломастер, несколько конвертов с хорошей почтовой бумагой. Отъехав, вскоре снова остановился. Аккуратно вырезал из бумаги два кружка, нарисовал на них красные кресты, налепил знаки на лобовое и заднее стекла автомобиля. «Едет врач» — этот знак придал краденой «Волге» солидность и уважаемость.
Выехав из города, «Волга» с красным крестом притормозила, неспешно миновала пост ГАИ — ВАИ и — снова наддала.
Впереди показался дорожный знак «пересечение дорог» — Оскар включил сигнал поворота, сбавил скорость и свернул вправо, на второстепенную дорогу. Узкая, но асфальтированная, она пролегала сквозь смешанный хилый лес. Хилый потому, что почва тут была сырой, почти болотистой.
На столбике под знаком «крутой поворот» свежел другой, дополнительный — «впереди ремонт дороги». Притормозив, Оскар выехал на поворот и с досадой присвистнул. Подъехав, остановился.
В раскисшей седловинке поперек дороги застрял гусеничный трактор! Возле него устало покуривали тракторист и два рабочих. По ту сторону трактора выжидающе стояли вишневые «Жигули», у которых нерешительно топтались огорченные мужчина и его спутница.
— Эка вас угораздило тут! — подосадовал Оскар. — И долго вы курить намерены? Надо как-то вылезать, товарищи.
— Да вот чем больше вылезаем — тем глубже увязаем! — плюнув, зло пошутил тракторист. — За «Кировцем» идти надо, самим не вылезти.
— Ну-у... — огорченно махнул рукой владелец «Жигулей». — Поехали-ка обратно, Наташенька.
— В Васильково? — обрадовался тракторист. — Захватите вот Диму — он оттуда «Кировец» нам вышлет.
— А я как? — возмутился Оскар. — Я же врач, по вызову еду, меня больной ждет!..
— Езжайте тоже с нами, — нашла выход женщина. — Обратно вас доставят, конечно.
— А машина?..
— Да что с ней станет? Мы же тут будем, — успокоил тракторист.
— Черт знает что!..
Оскар согнал «Волгу» на обочину, хлопнул дверцей. Перебрался через трактор и сел в «Жигули» рядом с Димой. Машина поторкалась туда-сюда, развернулась и помчалась к Васильково.
Хозяин «Жигулей» был явно огорчен возвращением. А спутница его ничуть — весело щебетала и грызла витаминизированное драже.
— Вы мне позволите закурить? — спросил ее Оскар.
— Ой, не надо бы!.. — Она оглянулась: — Вот, погрызите лучше кислушек...
Положила ему на ладонь несколько драже. Они оказались действительно кислыми, и испытывающий жажду Оскар с удовольствием их схрупал.
«Жаль, карты подробной нет. Но, помнится, по газетам: Васильково уже на автостраде! Это хорошо. А что «Волгу» пришлось бросить — плохо. Ну, ничего: удалось главное — вырваться из Балтиморска!» — мысленно рассуждал Оскар, оглядывая местность. Лес кончился, дорога прореза́ла колхозные поля и стала хуже. «Жигули» покачивало, и утомленного Оскара стало клонить в сон.
«...Мы с весны до зимы без выходных вкалываем сутками, а он в галстучке председателя колхоза возит. Резина, запчасти, бензин — все ему первому, безо всяких. Да еще премиальные! И, выходит, получает он почти столько же! Где справедливость?..» — сквозь дрему слышались разглагольствования Димы. Потом голос его стал отдаляться и вовсе потух...
Майор Рязанов остался на весь отдел один. Он стоял у штурвала оперативного руководства сетью розыска и был прикован к телефонам и картам города и области. Но телефоны звонили редко и ничего ни радостного, ни огорчительного пока не приносили.
Но вот раздался звонок, показавшийся майору каким-то особенным. Рязанов взял трубку, назвался.
— Товарищ майор, докладывает Ковальчук. Все в порядке, мышеловка сработала как часы! И без эксцессов: Наташа его усыпила в два счета! Пакет с документами найден у него за пазухой...
— Отлично! Молодцы, ребята, спасибо! Он уже здесь?
— Здесь, только в санчасти. Спит беспробудно.
— Да? — Рязанов встревожился: — А вы не того, не перестарались?
— Нет-нет, все нормально. Врач говорит, он просто очень уставшим был. Можно разбудить, но доктор не советует.
— Ладно, черт с ним, пусть дрыхнет пока. Еще раз спасибо всем.
Рязанов положил трубку, помял-потер щеку и как-то даже скучновато сказал сам себе:
— Ну, вот, кажется, и все. — Снова взял трубку, набрал номер дежурного по Управлению: — Кисилев? Это я, Рязанов. Вот что попрошу: дайте-ка полный общий отбой всем, участвующим в розыске... Да, уже. Финиш!
Фотограф положил на стол фотографию морского офицера и репродуцированный с нее большой портрет.
— Вот, Александр Алексеевич, как вы просили.
Сысоев прислонил портрет к настольной лампе, отошел, посмотрел.
— Отлично сделано. Просто художественно! Спасибо, Юра.
— Пожалуйста, всегда рад!..
Юноша вышел польщенным. Сысоев всунул портрет в конверт из-под фотобумаги, аккуратно упаковал в оберточную, отложил на угол стола.
Майор Рязанов внимательно просматривал еще не подшитое полностью следственное дело и не мог не перечитать еще раз один документ, хотя помнил его уже наизусть. Это было личное письмо капитана третьего ранга Георгия Рындина, вложенное в последний вахтенный журнал и вместе с ним сохранившееся в сейфе.
Поверх очков взглянув на вошедшего помощника, Рязанов кивнул ему на кресло и продолжил чтение. Письмо это впоследствии заняло достойное место в одном из музеев Великой Отечественной войны, а до того было приобщено к делу как документ обвинения, изобличающий шпиона-диверсанта «международного класса» по кличке Марс.
Перечитав, Рязанов аккуратно вложил письмо в прозрачный целлофановый конверт. Протянул Сысоеву:
— Держи. Письмо чрезвычайно ценное, а ветхое. Закажи хорошую фотокопию, оформи. И допроси по нему дочь «предателя и изменника Родины».
На лице Сысоева отразилось непонимание. Рязанов снял очки и, улыбаясь, пояснил:
— Необходимости нет, конечно: все и так ясно. Но...
— ...получить еще одно подтверждение делу не повредит! — ухватил Сысоев. — Душа ты, Петр Петрович! Сделаю.
Вызванная спокойно вошла в кабинет и улыбнулась. Сысоев предложил ей стул возле своего стола:
— Садитесь сюда, Лидия Георгиевна. Разговор предстоит официальный.
Он заполнил бланк протокола допроса свидетеля. Достал из стола лист бумаги с двумя прорезями и фотокопию какого-то письма. Накрыл письмо трафаретом и так положил его перед Лидой. Задал вопрос, записал его и ответ в протокол. Задал другой... Страница протокола покрылась текстом.
Закончив протокол, Сысоев дал его Лиде подписать. Поднялся.
— Ну, вот и вся формальность. Спасибо, — сказал он и, прочтя во взгляде Лиды немую мольбу, отошел к окну якобы покурить.
Глубоко взволнованная, Лида сняла трафарет и стала читать неизвестное еще почти никому письмо отца.
Сысоев украдкой оглянулся. Лида даже не ощутила его взгляда. Не видя ни Сысоева, ни кабинета — ничего, кроме письма, она дочитывала:
Дочитав письмо отца, Лида уронила голову на руки и заплакала. Сысоев не стал утешать ее, успокаивать. Это были прекрасные слезы — слезы великого счастья возрожденной гордости за отца, его имя, честь и достоинство. Потом Лида, не стыдясь, вытерла лицо, поднялась, повернулась к чекисту:
— Спасибо, Александр Алексеевич. Нет, это не то слово! Вы... Вы не представляете, что вы сделали для меня! Боже мой!..
Голос изменил ей, Лида опять всхлипнула и метнулась к двери.
— Постойте, Лида! Пропуск!.. — задержал ее капитан. И, подписывая пропуск, заметил: — А спасибо скажите лучше Сергею и его товарищам. Это ведь они подняли со дна моря это письмо.
— Да?!
— Да. Вот, пожалуйста, — вручил Сысоев ей пропуск и приготовленный пакет с портретом: — А это от нас лично вам.
— Спасибо. А что тут?
— Дома посмотрите.
— Хорошо, — послушно согласилась Лида и вышла.
Тусклая и скудная до этого жизнь Лиды стала яркой и насыщенной. Лида оказалась в обширном кругу самых различных, но одинаково доброжелательных и заботливых людей.
Так, вскоре ее вызвали в военный комиссариат, где незнакомый полковник с искренним удовольствием известил:
— Когда-то по горькому недоразумению маме вашей была прекращена выплата пенсии на дочь погибшего офицера. Заместитель министра обороны приказал выплатить вам всю задолженность. Пройдите, пожалуйста, в наш финансовый отдел — там все подготовлено...
Кого это не тронет! Радость, конечно, не в деньгах, которые пришлись тоже отнюдь не лишними, — радость в том, что кто-то подумал о ней, довел до сведения самого замминистра, тот вник в суть дела, распорядился... Десятки людей от рядового писаря до маршала позаботились о какой-то медсестре!
А то в клинику к Лиде приехал незнакомый морской офицер. Представясь порученцем командующего, сказал:
— Командование и Политуправление флотом приглашают вас, Лидия Георгиевна, на церемониал в гавани. Куда прикажете за вами заехать?..
Казалось, даже погода замерла в почетном карауле. Позолоченные солнцем в полном штиле плыли в воздухе невесомые паутинки, нежно прикасаясь к лицам, оружию и знаменам моряков. На широкой набережной замерли в строю команды боевых кораблей и береговые подразделения. Перед ними на берегу канала, по которому ежедневно выходят в дозор на охрану Отчизны могучие корабли, между двух великанов-тополей свежела серым гранитом, бронзой и цветами братская могила. Тихо звучала торжественно-траурная музыка.
К микрофону на черно-красной трибуне подошел моложавый адмирал в парадной форме. Без ораторского пафоса, просто и душевно сказал:
— Товарищи моряки. Ветераны флота и молодежь. Боевые друзья-балтийцы. Мы пришли сюда, чтобы, склонив боевые знамена нашего овеянного славой Балтфлота, воздать последние почести погибшим в бою за свободу и независимость нашей великой Родины героям-гвардейцам...
«Как жаль, что мама не дожила до этого дня!» — подумала глубоко взволнованная Лида. Совсем недавно она считала себя всем чужой и лишней. А сейчас смотрела на сотни моряков и чувствовала, что все они — ее друзья, что она дорога им, так же, как и они ей.
Молодость, флотская закалка быстро подняли Сергея на ноги. Но молодости свойственна еще и беспечная самоуверенность: Сергей пренебрег указаниями врачей, посидел на сквозняке у открытого окна и — снова слег с тяжелым осложнением. Опять койка, бульончики, пилюльки, градусники...
После завтрака цыганочка Зина принесла свежие газеты. Сергей развернул одну из центральных — в глаза бросился заголовок «Оборотень». Под ним шел большой репортаж о начале открытого судебного процесса по делу крупного шпиона, диверсанта и резидента «одной из иностранных разведок», как обычно пишут в газетах.
Приход врачей оторвал Сергея от чтения. Проверив температурный лист, послушав больного, терапевт спросил:
— Как общее состояние?
— Откровенно, доктор, осточертело мне это лежание.
— Поделом. Попрыгал, порезвился, теперь полежи, поскучай.
— Осточертело ему! Лежи да радуйся, что еще так обошлось, — сердито добавил хирург.
— Есть радоваться, — смиренно согласился Сергей.
После обеда сержант-связист вкатил в палату Сергея белый медицинский столик с телевизором. Приладил, настроил, вывел под руку больному выключатель.
— Курорт! Развлекайся, симулянт дырявый. Да замполиту спасибо скажи, это он тебе свой прислал.
— Да? Обязательно скажу! И тебе тоже.
Теперь после обеда и тихого часа Сергею разрешалось «без отрыва от койки» быть телезрителем, что в его положении было особенным удовольствием: к общему телевизору в салоне отделения ходить он не мог.
Заступив на очередное дежурство, цыганочка впорхнула в его палату и выпалила очередью:
— Ой Сережа здравствуйте день-то какой чудесный как вы себя чувствуете а к вам гости пришли! — Заложила крутой вираж и умчалась.
Дверь приоткрылась, в палату просунулась бритая загорелая голова.
— Солтан Мустафович! — обрадовался Сергей. — Заходите, заходите!
За Шариповым появился и секретарь парткома Соловецкий. Посмотрев на Сергея, тряхнул русыми с проседью кудрями, притворно изумился:
— Смотри-ка! Напанихидили нам: чуть живой, еле дышит... А тут здоровенный румяный лежебока жирок нагоняет! Ну, здравствуй, бедолага!
Гости расположились, открыли изрядную корзину. Взгляду Сергея открылись переложенные крапивой лоснящиеся жиром копченые угри, золотистые лещи, балыки, вяленая тарань...
— Весь колхоз тебе кланяется. А это гостинца маленько...
— Маленько?! Да тут на хорошую свадьбу хватит!
— На свадьбу еще не то наладим — только женись! И невесту просватаем и... Да мы ведь и сейчас к тебе — навроде сватов.
— Да-да, — подхватил Шарипов, и глаза его сощурились в хитроватой серьезности. — Ты уж извини, времени у нас с бараний хвост, так мы уж сразу к делу. Помнишь наш разговор?.. Так вот мы с Филиппом Федоровичем да главбухом все просчитали, выверили и вынесли вопрос на правление.
— А народ-то вас всех крепко помнит, уважает, — продолжал Филипп Федорович, — и поручил нам бить челом: милости просим к нам в артель!
— То есть как это? — не понял Сергей.
— Обыкновенно. Чуриков к Даше Хромовой на свиданки приезжает...
— Николка? К Даше?! — весело удивился Сергей. — Ну, хват, медведь!
— Любовь у них. Так он говорит — в запас вам скоро. Пора, значит, определяться. Вот артель и зовет вас к себе: тебя, Чурикова, Скултэ — всех, кто пожелает. Работы хватит, заработком не обидим.
— Ну и условия, само собой, — дополнил Шарипов. — Жилье, конечно, обзаведение и разное там прочее. Кто пожелает — в институт определим за счет артели... Так как ты смотришь?
Тронутый предложением, Сергей ответил не сразу. Он вдруг почувствовал себя в новом качестве — взрослым человеком, специалистом, с которым серьезные деловые люди ведут серьезный деловой разговор.
— Спасибо вам. Всем спасибо. Но... Вы только не обижайтесь, пожалуйста, но о работе в рыбколхозе у меня и мысли не было. Так что... Не могу я так сразу ответить.
— А мы сразу и не требуем. Время терпит: подумай, посоветуйся... А там и решишь.
Гости поговорили еще о том, о сем и простились, оставив Сергея в некоторой растерянности.
Сергей Сафонов — водолаз рыбколхозной флотилии! Вот уж чего не ждал, не гадал! А собственно, почему бы и нет? Водолаз — нужная в народном хозяйстве, интересная специальность. Стать водолазом не каждому по плечу, и хорошие водолазы, прямо скажем, на дорогах не валяются. А он хороший водолаз, это уже признано специалистами.
Сергей, пожалуй, впервые задумался всерьез о том, что дала ему военная служба. Служба и офицеры научили его не только мужеству, выносливости, смелости и воинскому мастерству. Они привили ему трудолюбие, добросовестность, чувство коллективизма, гражданственности. Научили пониманию настоящей дружбы и умению, сохраняя эту дружбу, оставаться взыскательным командиром. И наконец — вооружили замечательной специальностью. А теперь пришедшаяся по душе воинская специальность может стать профессией. Полюбившееся море — жизнью. И в нее войдешь вместе с проверенными друзьями-сослуживцами!.. И еще немаловажный фактор: сразу крепко становишься на ноги, обретаешь прочную материальную базу. Право же, очень заманчивое трудоустройство! Только как еще посмотрят на это годки, согласятся ли? Приживется ли к колхозу он сам, горожанин? Поедет ли сюда мама? А как Лида?..
Сергей поделил гостинцы по совести. Отложил понемножку дядьке, бабуле, себе и Лиде. Выбрал три самых лучших угря и вызвал цыганочку.
— Вот, Зиночка, вам с подружками-сестричками подарок от Нептуна. Это спрячьте, пожалуйста, пока в холодильник. А остальное раздайте ребятам по палатам.
— Какая прелесть! Спасибо, Сережа, только это напрасно. И матросам столько незачем...
— Р-разговорчики! — пресек Сергей.
Цыганочка унесла гостинцы. А вскоре, всполошенная, заглянула в палату, выстрелив:
— Ой Сережа включайте телевизор сейчас такая передача по второй программе только тихо!
Сергей щелкнул выключателем и услышал голос диктора:
— ...множество писем. Выполняя желание телезрителей, редакция организовала репортаж из зала суда. Выступает государственный обвинитель. Включаем зал...
На экране возникло энергическое лицо интеллигентного мужчины в очках. Обращаясь к трибуналу, он говорил, сдерживая взволнованность:
— ...Отказавшись от своей родины, подарившей миру Гете, Шиллера, Канта, Маркса, Тельмана, этот, с позволения сказать, человек всю свою жизнь отдал предательству, шпионажу и диверсиям, прячась за фамилиями то Флейшмана, то Смита, то, наконец, Федотова. Порожденный и вскормленный фашизмом, он в годы войны под кличкой Джон предавал германский народ, под кличкой Марс — другие народы, а под обеими — рьяно вел самую подлую и жестокую антисоветскую подрывную деятельность.
Оператор перевел камеру на скамью подсудимых. На ней за дубовой балюстрадой сидел под конвоем солидный, благообразный мужчина, которого еще недавно все называли товарищем и величали Николаем Николаевичем. А прокурор продолжал:
— Вот он сидит перед вами, граждане судьи, — благообразный, импозантный, с лицом праведника и холеными чистыми руками. Не верьте их чистоте! Она так же лжива, как весь облик этого оборотня. На этих руках — и ее не отмоешь! — кровь тысяч немцев, французов, англичан, шведов... а более всего — советских патриотов!
Камера снова вернулась к прокурору.
— Граждане судьи! Я обращаю ваше особое внимание на один эпизод преступной деятельности подсудимого. В разгар Великой Отечественной матерый шпион-диверсант из псарни Канариса, этот самый Марс, со своими подручными был заброшен в наш тыл с важным поручением...
В самые черные дни Ленинграда моряки легендарного Балтфлота несокрушимым заслоном ограждали Финский залив, защитив с моря колыбель революции. И продолжали стоять, героически сражаясь и готовясь к генеральному контрнатиску. Но пока еще приходилось трудно...
Энская военно-морская база флота постоянно подвергалась остервенелым налетам бомбовозов люфтваффе. В небольшом, еще недавно таком строго-красивом морском городе рушились дома, вспыхивали пожары, нарушались коммуникации... Во время и после бомбежек, бывало, прерывалась связь, от осколков и под обвалами зданий гибли линейные связисты, посыльные, порученцы, офицеры связи, строевые офицеры и матросы на кораблях и береговых объектах. Штабы на какое-то время порой теряли прямые контакты с некоторыми своими «хозяйствами», не получали оперативной информации о происходящем, не ведали о судьбе того или иного офицера, группы моряков, а то и подразделения. Потом, конечно, связь возобновлялась, обстановка уточнялась, судьбы узнавались — тот в госпитале, эти погибли, тех завалило...
К бомбежкам давно привыкли. Точнее сказать, притерпелись — привыкнуть к ним невозможно. И сегодня все довольно спокойно отнеслись к очередной воздушной тревоге. Под вой сирен город покрылся зеленовато-серыми дымами. Прицельное бомбометание стало невозможным. С трудом прорвавшиеся, обозленные асы люфтваффе, шарахаясь от зениток, сыпали бомбы наобум — авось да угодит какая в значительную цель!
Будто прячась от бомбежки, в арке уже разбитого дома стояли двое — офицер и матрос с автоматом. Глядя на тягучие пласты маскировочного дыма, матрос потянул носом и сплюнул:
— Ну и запашок, сволочь! Трупы жгут — приятнее пахнет.
— Труп врага всегда хорошо пахнет! — усмехнулся офицер.
— Это, конечно, фюрер сказал? Гениально!
— Фюрер, конечно, сказал бы — не упреди его римский император Вителлий. Еще до нашей эры, — ответил офицер, не сводя глаз с малоприметного особняка, где разместился отдел формирования.
Несмотря на бомбежку, из него нет-нет да и выходили моряки. Другие, прибежав, входили, отряхивая пыль. Где-то неподалеку прогрохотала серия бомб.
— Эх, сейчас бы самое времечко! — подосадовал офицер.
Он нервничал, но деловито, осмысленно, как азартный, но расчетливый охотник в засаде.
Из особняка вышли трое — офицер и два матроса. Посмотрели вверх, помедлили и зашагали по уличке.
— Вот они! — выбросив руку, указал матрос в засаде.
— Точно?
— Точно. Наперерез?
— Не следом же идти! Держи... — сунул офицер матросу нарукавную повязку «патруль». Сам натянул такую же. — Пошли. Быстро!..
Три моряка с тощими вещмешками свернули в переулок, который и в спокойные-то часы оставался безлюдным. Однако именно тут, как на грех, напоролись сейчас на патруль.
— Товарищи моряки, в укрытие!
— Пошли, пошли, ну их!.. — бросил офицер своим спутникам, но патрульные пересекли мостовую и преградили путь.
— Вы что, не слышите? Приказа не знаете? Воздушная тревога.
— Брось, старлейт, — миролюбиво сказал равный по званию. — У нас срочное предписание, на корабль опоздаем.
— Предъявите. И личные документы тоже.
Моряки предъявили. Патрульный офицер посмотрел документы и, не возвращая их, строго приказал:
— Следуйте за мной. И без пререканий, пожалуйста.
За углом они вошли в опустошенный пожаром дом с фанерным указателем «Бомбоубежище». Спустившись в подвал, патрульный офицер вдруг резко метнулся в сторону, а замыкающий матрос с автоматом полоснул по спинам задержанных короткой очередью...
Через пять минут «патрульные» как ни в чем не бывало шагали по бульвару к гавани. Уже с вещмешками.
— Покурим? — предложил матрос, кивнув на скамью.
Сели. Матрос стал рыться в мешках, офицер достал из кармана документы, полистал их.
— Так. Старший матрос Усаченко — кок и комендор... Старшина второй статьи Пучков — радист и... Радист — это нам подходяще. Ценный товарищ! Держи... Да погончики присобачь. А Усаченко спишем в героически пропавших без вести. — Щелкнул зажигалкой и поджег потрепанную краснофлотскую книжку комендора.
В укромном уголке на отшибе от стоянок боевых кораблей чуть покачивался у стенки трофейный «Флинк».
Немецким корабелам посчастливилось скомпоновать весьма удачный проект небольшого вспомогательного многоцелевого судна. В начале войны со стапелей гамбургской верфи сошла всего одна их серия — далее гитлеровцам стало уже не до «Флинков». Но эти — скоростные, мореходные и оптимально вооруженные — очень и очень пригодились военно-морским силам гросс-адмирала Редера. Несколько их так или иначе уже погибло, а уцелевшие отлично несли дозорно-патрульную службу и выполняли отдельные задачи в финских шхерах и других районах Балтики. В числе погибших немцы считали и этот, который на самом деле был целехоньким захвачен нашими «охотниками». У нас его не стали перевооружать и перекрашивать — оставили внешне немецким, на всякий случай. И вот очередной такой случай, видимо, опять наступил...
С неделю тому назад командиром «Флинка» был назначен гвардии капитан третьего ранга Рындин, а весь личный состав переукомплектован по персональному отбору. Большинство офицеров и матросов Рындин, кого лучше, кого хуже, но знал лично. Остальные прибывали с отличными аттестациями.
Сегодня, возвратясь из штаба, Рындин в своей каюте достал из внутреннего кармана пакет и, не распечатывая, запер его в настенный сейф с бронзовой львиной мордой-ручкой. На пакете четко указывалось: «000. Только лично командиру 027-го. Вскрыть... (дата, время, место)». Снял фуражку, пригладил волнистые волосы. Сел к столу. Глядя на портрет жены, задумался, но не о ней, не о доме — вернулся памятью к только что состоявшемуся разговору в штабе.
В кабинете адмирала Рындин увидел члена Военного Совета, начальника морской разведки, полковника ОСО и двух сухопутных — моложавого полковника и академической наружности немолодого инженера-полковника.
Обращаясь к ним, адмирал отрекомендовал Рындина:
— Вот наш новый командир трофейного «Флинка». После Добрякова, который еще не скоро выйдет из госпиталя, Рындин наиболее соответствует этой должности. В свое время он практиковал на гидрографическом судне, отлично знает предстоящий район действия, к тому же неплохо говорит по-немецки.
— Расскажите, пожалуйста, о себе вкратце, — попросил его по-немецки армейский полковник.
Рындин улыбнулся: проверяете?..
— А много и говорить нечего, — ответил тоже по-немецки. — Родился и рос в Ленинграде. Отец — сын адмирала — бывший мичман, служил в Петроградской чека, при ликвидации бандгруппы был тяжело ранен. По выздоровлении переведен в комендатуру Смольного, затем по болезни списан на пенсию и вскоре умер. Мама преподавала французский и немецкий языки. Погибла в первые дни блокады. По комсомольской путевке я прямо из школы пошел в военно-морское училище, которое закончил в тридцать девятом. С тех пор служу на Балтике. Катерник. Последняя должность — командир группы. Был аттестован на вышестоящую должность, но недавно вдруг получил назначение командиром трофейного скоростного сторожевика «027»...
— Так уж вдруг?
— Нет, конечно. Этому предшествовали предложение, собеседования. Но само предложение было для меня совершенно неожиданным.
— Вы жалеете, что дали согласие?
— Отнюдь нет. Первые же выходы в море показали широкие возможности использования корабля. О некоторых я доложил рапортом товарищу адмиралу...
— Это мы знаем. Командование по достоинству оценило ваши предложения. — Полковник кивнул и продолжил по-русски: — У вас неплохой восточно-прусский диалект...
Разговор шел обстоятельный. Решение всех экстренных вопросов адмирал на время перепоручил своему заместителю. Продолжили эту важную беседу уже в кабинете начальника разведки.
— Вам имя генерала Горбушина говорит что-нибудь? — спросил Рындина полковник. — Так вот, как вы уже догадались, конечно, мы — от него. Для принятия оптимальных решений и действий по обстановке вам следует знать суть дела...
— Так что давайте попросту — располагайтесь, закуривайте, слушайте, спрашивайте, уточняйте, — вставил инженер-полковник.
— Да-да, по-деловому и без субординации. Итак. Сейчас среди оккупантов на латвийском берегу живет одинокий старик Ян Баугис. Он был смотрителем маяка на Скалистом мысу. Это...
— Юго-западнее Ирбенского пролива. Я знаю, — кивнул Рындин.
— Ну да, вы же моряк! — спохватился полковник. — С маяка немцы Баугиса сразу турнули, но со двора, как говорится, он не ушел. Два сына Баугиса трагически погибли недавно, и отец, заметно тронулся умом. Во всяком случае, так немцы считают. Старик ютится в хилой лачужке на подворье маяка, перебиваясь рыбешкой да подаяниями тех же немцев из маячной команды, чистит сапоги их фельдфебелю и гефрайтору, топит печи... Потешаясь над блаженным, немцы пока не трогают его. Но вот беда: Баугис тяжело и опасно заболел — жизнь его может в любой день оборваться или быть оборванной. Гитлеровцы больных не жалуют — пристрелят запросто! Так что, пока не поздно, вам предстоит спасти Баугиса и доставить к нам...
На лице Рындина отразилось недоумение. Признаться, он ожидал чего-то большего. Полковник посмотрел на моряка понимающе:
— Конечно, любого человека жалко, любого хочется спасти, любой достоин этого, но... Война жестока и беспощадна, на фронтах каждый день гибнут тысячи наших замечательных солдат и моряков, и только ради спасения самого Баугиса, прямо скажем, командование едва ли стало бы рисковать жизнями целого экипажа вашего корабля. Однако рискует. Потому, что Баугис сумел сообщить, а точнее — намекнуть нам, что с начала войны является единственным человеком, знающим о сути чрезвычайно важного секрета и единственным хранителем его документации.
«Вот оно что! С этого и начинали бы! — подумал Рындин. — Однако не понятно, каким секретом может владеть простой маячный смотритель? И потом главное...»
— Простите, мне не понятно это «намекнул». Значит, определенности нет, есть только предположение?
— Определенность полная. Просто Баугис оказался весьма сообразительным и осторожным: он воздержался открыть секрет даже доверенным людям — мало ли что может с ними случиться! И составил чрезвычайно иносказательную депешу. Мы поначалу ничего не поняли, признаться! И, только кропотливо повозившись, установили, наконец: сталинит!
— Сталинит?.. — удивленно переспросил Рындин. — А что это?..
Инженер-полковник улыбнулся и мягко положил руку на руку моряка:
— О сталините мало кто знает. Сталинит — это минерал, который... Я вам проще объясню главное: сегодня сталинит — это броня! Гитлеровцы, слава богу, и не гадают даже, что лежит у них буквально под ногами. Но если сегодня секрет Баугиса попадет к ним, то завтра уже вермахт будет иметь лучшую в мире броню! Теперь вам ясно, какое задание поручают вам партия, Государственный комитет обороны и командование флотом?
— Теперь ясно, — тихо и сурово ответил Рындин. — Простите, а вы убеждены в правильности избранного варианта?
— Хороший вопрос, серьезный, — одобрил полковник. — Да, Георгий Андреевич, мы обсудили каждый с командованием, побеседовали с вероятными непосредственными исполнителями и остановились все же на этом, хотя и понимаем, что он тоже весьма не безопасен. Однако давайте еще раз рассудим — вместе. Называйте сами.
— Ну, первый — обыкновенный наземный.
— Хорошо. Какую великолепную группу ни снаряди — пройти порядка полутора тысячи километров туда-обратно по вражеским тылам, очень плотно насыщенным войсками и опутанным густой сетью полевой жандармерии, полиции, гестапо, контрразведки, ищеек «межа-кати» — это нереально. К тому еще: идти с рацией — верный немедленный провал. Идти без рации... Ну, допустим, группа доберется до Баугиса. Допустим. А дальше что? Возвращаться, имея при себе столь ценные документы, — все равно, что своими руками отдать их врагу! Оставить документы в тайнике Баугиса? На черта было тогда идти! Перепрятать документы в другой тайник, даже не имея возможности сообщить нам о его местонахождении? Тоже, знаете ли, Не фонтан благоразумия.
— Да, действительно, вариант неприемлемый. Ну, а авиавариант?
— О нем первом подумали. С генералом Самохиным обсудили, с его асами посоветовались. Вариант, конечно, самый оперативный, простой и наиболее надежный, если бы не одно «но». Латвия не только территориально в три раза меньше Белоруссии, но и во столько же слабее там партизанское движение: принимать наши самолеты партизаны не могут. Ладно, туда можно бросить группу. Это очень облегчит и упростит задачу, но только первую ее часть. А дальше как? Обратно?
— Дальше — буквальное повторение неприемлемого наземного варианта. Тоже отпадает, — согласился Рындин.
— Ну вот. Остаются морские варианты: подводная лодка или ваш «Флинк». Проход лодки по заливу летчики и артиллеристы обеспечат, но противолодочную преграду Нарген — Порккала она, как вы это сами лучше меня знаете, нынче не форсирует, то есть в море не выйдет...
— Даже «веселые ребята» не берутся? — удивился Рындин.
— Какие? — в свою очередь удивился инженер-полковник.
— Веселые. — Рындин тепло усмехнулся: — Это базовые красавицы прозвали так группу наших подводников-асов — Федю Иванцова, Мишу Калинина, Гришу Егорова, Богорада, Лескового, Сашу Маринеско и других командиров лодок. На базе в салоне, на танцах — это впрямь веселые ребята: красивые, улыбчивые, задорные. Зато в боевом походе, на позиции — умнейшие волевые командиры, люди поразительного мужества, хладнокровия и безграничной отваги...
— Вы правы, Георгий Андреевич, все названные вами смельчаки-асы готовы со своими командами выйти на любое задание. Но...
— Но не один из них, — заключил полковник после небольшой паузы, — ни один из них, а тем более командование, не гарантируют, что хотя бы дойдут до Баугиса.
— Вполне понимаю и согласен с ними. Я тоже не гарантирую, — сказал Рындин и испугался: — Нет-нет, вы только не подумайте, что я норовлю увильнуть!
— Успокойтесь, ничего подобного мы и в голову не берем. Признаться, удивило бы обратное — если бы вы стали заверять, что оправдаете высокое доверие и непременно выполните любое задание. А вы не гарантируете, и это свидетельствует лишь о том, что вы со всей серьезностью относитесь к поручению и реально представляете предстоящие опасности и трудности. — Полковник помолчал, разминая папиросу, и невесело продолжил: — Да, к сожалению, риск велик. Но все же у вас есть значительные преимущества перед подводными лодками, и это внушает изрядную и реальную надежду на успех экспедиции.
— Разрешите узнать, какие?
— Половину их вы сами лучше нас знаете. Однако я перечислю все, — полковник улыбнулся, — чтобы не сбиться. Прежде всего это мореходность и отличная скоростность вашего корабля. Последняя дает вам широкую возможность маневра, а то и прямое преимущество при вероятных встречах с кораблями противника. Второе — это малая осадка «Флинка». Подводная лодка была бы вынуждена буквально продираться сквозь минные поля, практически покрывающие сейчас всю Балтику, или же идти по узким коридорам-фарватерам, по каким ходят корабли врага. Что опаснее — трудно сказать. Вы же с осадкой «Флинка» можете в случае необходимости идти прямо по минным полям. Это, конечно, требует особой бдительности, смелости и мастерства, так как остается риск напороться на мины малого углубления и минные ловушки, но это все же воз-мож-но. А раз так, то дает и весьма существенную дополнительную возможность уйти от преследования: никто на минное поле за вами не полезет. Теперь — «трофейность» вашего корабля. Гитлеровцы знают, что у них на флоте есть «Флинки», знакомы с их силуэтом, знают, что они ходят на их коммуникациях. Поэтому, завидев вас, непременно опознают, сочтут своим и бить тревогу не станут...
— Вы специальные дымозащитные установки получили? Освоили их уже? — спросил инженер-полковник.
— Так точно. Освоили.
— Имитаторы пожара?
— Тоже. Это ваша забота? Спасибо, могут крепко пригодиться и выручить.
— Спасибо командованию скажите. Наша забота — иная. Для своих кораблей и судов любого класса, выполняющих особо секретные поручения, немцы недавно ввели специальные кодовые радиоавтоматы. Во избежание нежелательных задержаний, проверок, объяснений исполнитель нажимает тумблер — и аппарат автоматически посылает секретный сигнал, в переводе на русский означающий нечто вроде: «Я особенный, иду на спецзадание!» Один такой аппарат нам удалось заполучить, и мы его даем вам. Но предупреждаем: изменяется ли этот сигнал и через какое время — не известно. Так что панацеей от опасных контактов с вражескими кораблями и самолетами он не является. Но может сослужить добрую службу.
Второе. Таблицу наших позывных и кодов вы получите. На время вашей экспедиции генерал Самохин формирует специальную группу самолетов, которые будут на «товсь». В нее включены и летающие лодки. Не стесняйтесь, не ждите обострения опасности, а, едва завидев врага, сразу вызывайте прикрытие. Дабы не демаскировать «Флинк», наши будут, конечно, бомбить и вас, поэтому при налете вы сразу обозначайтесь, а то, чего доброго, и впрямь накроют. Условные обозначения — дымы, фальшфейеры и радиосигналы — получите вместе с таблицей. Увы, это все, чем мы практически можем вам помочь.
— Все! — усмехнулся Рындин. — Этого уже достаточно, чтобы мы спокойно вышли на задание.
— Тогда поспешайте. Ведь где он хранит документы, Баугис не сообщил, только пароль к себе: память Михаса.
— Память Михаса, — повторил Рындин. — Странный пароль. Но тем легче запомнить. А собираться нам — только подпоясаться. Приказ — и через двадцать минут мы отходим.
— Прекрасно. Пока мы тут беседовали, приказ и задание вам уже оформили — ступайте, получите. Все ясно? Вопросы остались?.. Тогда, дорогой Георгий Андреевич, остается пожелать вам полной удачи и благополучного скорого возвращения! Да, вот что еще... — полковник приблизился к моряку и, трогая пальцем пуговицу на его кителе, мягко, но убеждающе сказал: — Поймите меня правильно, Георгий Андреевич. Мы отнюдь не хотим внушать вам подозрительность и недоверие к людям, с которыми вы идете на такое задание. Тем паче — к таким, как ваши! И все же — будьте, пожалуйста, постоянно бдительны и немногословны.
Мысли Рындина сосредоточились на походе. Он оценил метеопрогноз, обстановку в районе плавания, данные авиаразведки, рапортички о состоянии боевых частей корабля, его обеспечении... Ох, сколько всего, о чем необходимо позаботиться командиру корабля перед каждым выходом в море на боевое задание! Особенно — такого, хотя все уже продумано, подготовлено и проверено.
Вроде все безупречно, разве что некомплект команды чуть огорчает — экипаж корабля и так минимальный. Ну, да кто сейчас с полной ходит! Правда, в штабе Рындина заверили, что офицера, радиста и кока ему подобрали и уже направили...
Рындин выдернул из держателя трубку телефона, позвонил старпому:
— Слушай, Куракин, последние, недостающие по штату прибыли из отдела комплектования?.. Нет, ждать не придется. Товарищ старпом, корабль экстренно к бою и походу изготовить!
Тотчас по кораблю рассыпалась прерывистая дробь электроколоколов громкого боя: др-дррр... др-дррр... др-дррр!..
Корабль уже отваливал от стенки, когда из-за эллинга на берегу выбежали два моряка.
— Эй, на «Флинке»!..
— Полундра, черт!.. — кинув на палубу тощий вещмешок, крикнул старшина.
Прыгнул на привальный брус, ухватился за планшир фальшборта, вскарабкался. Офицер ловко сиганул следом. Это уже понравилось всем на борту: хватка у новичков гвардейская! Тут же прыгуны предстали перед командиром.
— Товарищ капитан третьего ранга, старшина второй статьи Пучков прибыл на корабль для прохождения дальнейшей службы! — отчеканил юркий новичок.
— Добро. Позже познакомимся поближе.
— Гвардии старший лейтенант Федотов, — представился офицер. — Из госпиталя. Назначен к вам на должность командира БЧ-2[94], по специальности.
— Знаю, извещен, — ответил Рындин, передавая их документы старпому. — Добро пожаловать. А где третий?
— Старший матрос Усаченко? Он где-то отбился по дороге.
— То есть как отбился? Вы где были, почему задержались? — строго спросил Рындин.
— Извините, товарищ командир. Бомбежка прихватила — патрули проходу не давали.
— А-а, да-да. Ну хорошо, вступайте в заведование, потом представитесь кают-компании. Старпом, введите товарища Федотова в должность, пожалуйста...
Переход с самого начала дался трудно.
Идти пришлось днем. В устье Финского залива близ финского берега прочно сидел на банке громадный неуклюжий немецкий транспорт, торпедированный нашей «малюткой» еще в первый месяц войны. Поначалу «финики» пытались использовать его как свой пост наблюдения и оповещения, но вскоре же отказались от этой затеи: наши подводники, катерники и летчики сбивали наблюдателей, едва те появлялись на останках «купца». Так он, весь искореженный, и ржавел тут, как громадная зловещая веха обозначения банки.
Рындину путем всяческих уловок удалось все же к концу дня подойти незамеченным к ржавой громадине. Подойдя — приткнулся, замаскировался и замер. Вроде бы ни атак не было, ни боя, ни артобстрела, ни бомбежек, а устала команда чертовски. «Дальше куда труднее будет», — подумал Рындин и приказал:
— Выставить на «купца» наблюдающих, а остальным, кроме вахты, спать!
Настороженно стали ждать темноты. Вскрыв секретный пакет, Рындин, в сущности, ничего нового не узнал: приказ и инструкция лишь дублировали недавний разговор. Запомнив некоторые уточнения, он уничтожил документы и, вызвав Куракина, стал обсуждать с ним дальнейшее...
Время шло, а темноты все не было. Рация работала только на прием. Офицеры сдержанно ругали хорошую погоду. Рындин спокойно посматривал на часы. Распорядился:
— Будите людей. Крепкий чай, консервы, и — по местам.
Сам тоже неторопливо выпил с офицерами в кают-компании стакан чаю, съел ломоть хлеба, щедро намазанный свиной тушенкой «второй фронт». Поднялся из отсека в радиорубку. Эфир молчал. Рындин излишне часто стал посматривать на часы. Наконец радист услышал условленный сигнал: начали!
На островок, в который упиралась южная оконечность мощной гитлеровской противолодочной и надводной преграды залива, вдруг обрушился неожиданный удар советских самолетов. Эфир тотчас заполнился тревожно-поспешными запросами-ответами-приказами-докладами. Враги занервничали и на какое-то время растерялись. Сейчас все их внимание устремилось к южному берегу, где взметались громыхающие фонтаны земли, огня и воды.
В это время на севере «Флинк» выскочил из засады и, прикрываясь дымами и ночной мглой, со всяческими ухищрениями форсировал непреодолимую преграду и вырвался в открытое море.
Нынче всех тревожил упорный слух о том, что, пока мы доводим конструкцию секретной новинки, гитлеровцы уже выпустили серию радаров и в первую очередь устанавливают их на наиболее важных береговых постах наблюдения. Слухи, конечно, только слухи, но разве не бывало так, что вчерашний слух сегодня оказывался реальностью?.. И нашу разведку не мог не беспокоить этот вопрос. Однако ночной рывок «Флинка» доказал, что никаких локаторов на финском берегу у врага еще нет. Иначе не быть бы «Флинку» незамеченным и неатакованным.
А тут уже рассвело. И опять пришлось идти днем. Потому что укрыться было негде. Да и вообще требовалось спешить — к ночи надо быть на месте. Ибо, разумеется, только ночью мыслимо рискнуть подойти к берегу, высадиться, пробраться к маяку, найти Баугиса, вернуться с ним на корабль и уйти.
И Рындин шел самым полным, предельно усилив наблюдение за морем по горизонту, воздухом и водой под килем.
— Справа по носу, курсовой угол пятнадцать — корабль противника! — доложил сигнальщик.
— Есть, вижу, — отозвался Рындин, не дослушав доклад. Всмотрелся, сказал вахтенному офицеру: — Лейтенант, сбавьте ход до среднего.
— Есть средний, — доложил тот, недоуменно переглянувшись со старпомом. — Боевую?..
Командир помедлил, вглядываясь в приближающийся корабль. Решил:
— Пожалуй, не стоит. Они могут разглядеть и встревожиться. — Взял микрофон, объявил по кораблю: — Слушать всем! Сближаемся с кораблем противника. Всем быть на «товсь», занять свои места по боевой тревоге, а пока без вызова на палубу не выходить. Офицерам надеть белые кители. Это и вас касается, — сказал вахтенному. — Старпом, подмените на время вахтенного начальника, а потом сами переоденьтесь.
— Есть, — громко ответил Куракин, а тихо спросил: — А зачем, Георгий Андреевич?
— Труднее различить, белые у всех почти одинаковы.
Корабли настолько сблизились, что Рындин уже хорошо рассмотрел противника — и успокоился: это был уже «пожилой» финский сторожевик. «Флинк» мог запросто уйти от него, да и в бою потягаться на равных.
Согласно ППСС[95] «Флинку» следовало чуть посторониться, но он с фашистской наглостью пер, ни на градус не меняя курса. Сблизясь, включил трофейный кодовый автомат-сигнализатор, подкрепив его еще набором сигнальных флагов, надменно диктующих: «Продолжайте следовать своим курсом. Встречи не было». Финский сторожевик, на мостике которого были и офицеры-немцы, пугливо шарахнулся в сторону, тотчас ответив: «Есть. Понял. Исполняю». И промчался мимо.
— Дайте машинам «самый полный», — сказал Рындин лейтенанту и объявил по трансляции: — Слушать всем. Отбой предыдущему приказанию.
Далее рындинцам весь день сопутствовала удача. Несмотря на хорошую погоду, «Флинк» не стал мишенью ни одного самолета и лишь один раз встретился с вражеским конвоем в семь вымпелов. Но конвой прошел другим фарватером, в отдалении, не обратив на «Флинк» ни малейшего внимания.
Новичкам на борту — офицеру Федотову и матросу Пучкову — пока что тоже везло. Внедрились в экипаж «Флинка» они весьма хитроумно, естественно и теперь подозрений даже не опасались. А к вечеру старлейт Федотов ко всему еще и «вступительный экзамен» сдал команде и офицерам на «отлично». Получилось это так.
Если от вражеских кораблей «Флинк» мог увильнуть, то от авиации противника никакие минные поля не могли его уберечь. И вот уже близ Ирбенского пролива рындинцев обнаружил немецкий морской самолет-разведчик. Это особенно встревожило Рындина.
— Объявляйте тревогу, — приказал он вахтенному офицеру.
Заметив корабль, разведчик сделал над ним круг, потом круто спикировал. Рындин приказал открыть огонь, и, лично командуя кормовой зениткой, Федотов первыми же снарядами, которых даже очередью не назовешь, заставил самолет нырнуть в море.
Стало совершенно ясно, что летчик просто физически ничего не успел сообщить своим, и Рындин по трансляции объявил благодарность расчету пушки и Федотову. Следом поздравили новичка-офицера и комендоров остальные моряки.
Сбив своего, Федотов жалости не ощутил. Чего не сделаешь ради собственного успеха! Досадно только, что основному делу это ничуть не способствует. Пока что...
Какое особое задание выполняет Рындин, оставалось по-прежнему загадкой. До сих пор Марсу не удалось даже определить, куда идет «Флинк». Заглянув при случае в штурманскую рубку, ни генеральной, ни путевой карт Федотов там не увидел. Вопреки обыкновению и правилам, их там не было! Обе карты хранились под замком в каюте старпома Куракина, и для работы с ними старпом или вахтенный офицер спускались туда. Таким образом, мельком подсмотреть Федотов мог только показания курсографа или путевого компаса в данный момент, что не давало даже приблизительного представления о генеральном курсе, так как Рындин довольно часто изменял направление движения, а наведываться в ходовую рубку и подглядывать Федотов не мог — не было причины.
Ничем помочь ему не мог и радист Пучков. Еще на берегу Рындину была запрещена постоянная двусторонняя связь. «Флинку» разрешалось слушать, а самому радировать только в исключительных и особо оговоренных случаях. Поэтому вахтенный радист лишь тщательно контролировал эфир, особенно прислушиваясь: не сообщит ли что-либо «Флинку» штаб? А передатчик в радиорубке был вообще отключен и опломбирован. За весь день Рындин послал штабу лишь одну коротенькую радиошифровку, для передачи которой старпом лично распломбировал и снова запломбировал передатчик.
Так что Федотов руками Пучкова не мог сообщить своему разведцентру не только о движении «Флинка», но даже о своем удачном внедрении в его экипаж.
На маяке прошла большая часть жизни Яна Баугиса. Сюда он привел жену, здесь вырастил двух сынов, здесь овдовел, здесь недавно потерял второго и последнего сына...
И здесь же теперь нищим приживалом у гитлеровцев мученически растягивал черные дни своей старости, которая уже явно спешила оборваться. Ян не цеплялся за жизнь, ему просто надо было дожить до возвращения Советской власти или надежной связи с ней.
Старший сын Яна в начале войны был насильно мобилизован немцами в «латышскую дивизию» и вскоре погиб на Восточном фронте. До отца дошли слухи, что его Арвида — при попытке перебежать к «сталинцам» — срезал из пулемета свой же ротный. Младший сын, Бруно, был связан с латышско-советским подпольем. Это окончательно открылось отцу недавно, когда Бруно взялся передать на Большую землю секретное сообщение отца. Ушло ли, было ли оно принято и понято Центром — отец так и не узнал: Бруно в городе схватили гестаповцы...
До войны, едва только Латвия снова стала Советской и вошла в СССР, на маяк по весне заехала кавалькада из восьми всадников при двух повозках — этаких «детей прерий» в ковбойках, бриджах и стетсонах. Возглавлял их рыжеватый мужчина лет тридцати пяти — общительный, веселый и уважительный.
— Здравствуйте. Вы хозяин? Вы позволите нам ненадолго остановиться здесь? Мы не помешаем...
Баугис молча слушал, попыхивая трубочкой. Гость чуть смутился:
— Извините, мы по-латышски еще не научились, а вы по-русски...
— Это ничеко, я русский помню, — сказал Баугис и пожал гостю руку. — Сдрафствуйте. Меня софут Ян Баугис.
— А я Михаил Михайлович Михеев — запомнить легко. Я начальник геолого-поисковой партии, вот мои товарищи по работе, — указал на остальных «ковбоев». — Мы обработаем этот участок и перекочуем дальше.
Так состоялось знакомство. Через полчаса повозка уже стояла в сарае, расседланные лошади хрупали овес под навесом, а геологи весело варили в ведре уху.
Вечером у затухающего костра Михеев и Баугис беседовали уже как давние друзья.
— Я в Кронштадт служил в китрокрафическом отряде атмирала Рындина, — свободно, но с сильным акцентом рассказывал латыш. — Слышаль такой? У неко сын гардемарин был... Ошень умный был атмираль и польшой туши человек. Царский министр, турак, прокнал его. Прощаясь с нами, атмираль коворил тем, кто уже выслужил: «Ну, пратцы, пока я еще в силе, просите, кому чеко нужно. Што моку, стелаю». И я пришел к нему и коворил так: «Ваше превосхотительство, госпотин атмираль. У меня тома нет, земли нет, скота нет, ротных нет, жены нет — ничеко нет. Явите милость, стелайте меня маячным служителем». И он сказал мне: «Я тепя снаю, унтер-офицер Ян Баугис. Слушил ты достойно: на морякоф не доносил, перет начальстфом не подличал, матроса ни расу не утарил, новобранца не обител. Быть тепе не служителем, а смотрителем маяка. Обещаю». И с тех пор я сдесь, на этом маяке...
День ото дня дружба крепла. Несмотря на разницу в возрасте, они очень привязались друг к другу, прониклись взаимной симпатией и уважением. Михеев был одержим поиском сталинита. И упрощенно растолковал Баугису, что со студенческой скамьи ищет залежи очень редкого минерала, которого у нас в стране крайне мало и который ей нужен для варки высокосортной стали.
— О та, это таст польшой польза наш феликий страна! — соглашался неторопливо Баугис. — Я теперь хорошо понимаю, ты ошень важный тело телаешь, Михас!
...Незаметно подошла осень, и Михеев снова наведался к Баугису — проститься. Геолог был мрачен:
— Не знаю, папа Ян, свидимся ли еще. Ни черта мы опять не нашли, а третью экспедицию мне уже не дадут.
— Сачем так? Сам говорил — ошень нужно, теперь говоришь...
— Да тут такое дело, понимаешь!.. Есть у нас в Геолкоме один крупный специалист. Ученый, мэтр!.. Он давно определил, что второго месторождения этого минерала у нас нет и быть не может. Так и считалось. А тут объявляется какой-то Михеев и нахально заявляет: есть! Ну ладно, разрешили мне экспедицию. Обшарил я всю Белоруссию, вернулся ни с чем. Ученый посмеивается: я же говорил!.. А я на своем стою: есть! Только поиск надо распространить на запад, а граница не пускает. Поиздевались надо мной: ловко, мол, вывернулся — и на том конец. А тут Латвия опять вошла в СССР! Я снова в драку. Добился! Приехал. И опять ни черта не нашел! Теперь все, крышка, больше не пошлют. А я убежден: есть минерал, есть, черт меня побери! Вот здесь где-то, рядышком!..
С этим и расстались.
Студеной хмарью укрыла Латвию знобкая прибалтийская зима. Но вот снова посветлело, потеплело, хрустальная капель перешла в серебряную птичью разноголосицу. Правда, весна не принесла обычной радостной благодати: грозовые тучи на западе густели, приближаясь и суля лихое ненастье. Латвия это особенно остро чувствовала...
Однажды на исходе дня на тропе к маяку показался среди сосен одинокий путник с большим рюкзаком на спине. Опираясь, как на трость, на молоток с длинной рукояткой, он подошел к крыльцу, устало скинул ношу и широко улыбнулся смотрителю:
— Здравствуй, папа Ян!
Старый Баугис даже прослезился от радости...
Потчуя дорогого гостя простой и сытной домашней снедью, Баугис даже проявил несвойственную ему суетливость — так был рад.
— Жаль, сынов тома нету. Арвид в море салаку берет, Бруно в гороте... Он еще совсем юнга, молодой, значит. Жизнь-то трутный быль, женился я посдно, детей родил посдно. Раньше сердился, теперь радуюсь: сам старый уже, а сыны молотые!.. Фот хорошо, Михас, фот ты и приехаль! А говориль — польше не дадут ехать.
— А мне и не дали. Спасибо, папа Ян, очень вкусно!
— Нету са што. Ты ковори, ковори, как все устроил, как приехаль.
— Я сказал уже: шиш мне дали, а не экспедицию. Подал я заявку, начальство ее, конечно, зарубило. Я разругался, уволился, продал книги, барахлишко — и приехал.
— Отин?
— Один. А что мне остается? Нанимать помощников не на что, бросать поиск нельзя — буду один искать. Надо! Я должен найти этот минерал, папа Ян, понимаешь, должен!
Старик Баугис долго сопел трубкой, потом сказал:
— Понимаю. Ты крепкий человек, Михас. Ты любишь рапота, знаешь свой дело, имеешь карактер и твердо идешь на цель. Ты совсем как латыш, только корячий. И ты притешь к своей цель, я снаю.
Ян помолчал, посопел.
— Тепе сейчас нушен лошать. У меня нет лошать. Лотка есть, катер есть, сопака есть — лошать нету. Катер касенный, лотка плохой, сопака — друг... Но мы скопили деньки на новый кароший лотка. Подожти, придет Арвид и купит тепе лошать...
— Нет, нет, и не думай!..
— Помолчи, не корячись. Старый Ян всекда тумает, что говорит. А тумает он так. Советский власть тал Яну и его сынам хороший, крепкий спокойный жиснь. Михас старается не тля сепя, а для советский власть. Мошет Баугис чуть-чуть помочь ей, когда Михасу трудно? Должен! Если он порядочный человек. А старый Ян всегда был порядочный унтер-офицер и латыш.
— Спасибо, папа Ян, большое спасибо! И все же не траться. Лошадь мне нужна, конечно, но лошадью мне пограничники помогут, уверен: мы с ними крепко подружились прошлым летом...
Вечером вернулся из города Бруно. Втроем поужинали, посидели еще, поговорили... А на рассвете Баугис проводил Михеева до шоссе и, взяв с него слово осенью непременно наведаться, простился.
Встреча произошла значительно раньше.
...Мимо маяка шли и ехали разрозненные части обескровленных неравными боями войск. В знойной пыли мелькали суровые лица, бинтовые повязки с бурыми пятнами. Сигналили автомобили, громыхали колеса орудий, санитарных и хозяйственных повозок, вразброд шаркали сотни сапог и ботинок. Время от времени кто-то кричал «Воздух!» — и все, кто мог, сбегали и съезжали с дороги, прячась куда попало. С воем и стрельбой проносились серые самолеты — вдоль шоссе рвались серии бомб, взметалась земля, повозки, вспыхивали машины, кричали раненые, падали деревья, визжали кони...
Но вот все стихло.
Старик Баугис вышел на шоссе и с болью смотрел на взрывные воронки, трупы, догорающие машины, разбитые тачанки. Шоссе опустело.
И тут с запада появился еще какой-то отряд. Баугис отступил за деревья, вглядываясь. Наконец различил тачанки с патронными ящиками и пулеметами и человек тридцать всадников в зеленых фуражках. «Свои! Пограничники!» Старик Баугис снова вышел на дорогу, и вовремя.
— Папа Ян! — крикнул единственный штатский в застиранной клетчатой ковбойке, спрыгнув с коня.
— Три минуты, — жестко сказал мрачный капитан и подал пограничникам знак спешиться.
Михеев обнял Баугиса, увлек за деревья:
— Еле уговорил капитана ехать мимо маяка Это все, что осталось от личного состава здешних погранзастав, — указал на конников. — Нашел! Нашел я минерал! Слышишь, папа Ян, нашел!!!
Михеев поспешно достал из полевой сумки завернутые в коричневую компрессную клеенку толстую тетрадь, карту, полевые записные книжки.
— Вот, тут все. Единственный экземпляр! Понимаешь? Только тебе и мог доверить! Специально ехал. Я это не мог держать при себе. Сам видишь, что кругом творится, а это большой секрет! Документы ни в коем случае не должны достаться фашистам! Понимаешь: ни в коем случае! Поэтому спрячь у себя, сохрани. Понял?
— Почему не понял, фсе понял. Путь спокоен, сохраню, — просто ответил Баугис.
— Если к тебе придет человек и скажет слово «сталинит» — значит, он от меня. Никаким другим не верь! Ста-ли-нит. Запомнил?
— Сапомнил. А может, сам останешься? Скашем, што ты...
— Нет, папа Ян, нет. Я должен...
«По коням!» — послышалась команда.
— Прощай, папа Ян! — порывисто обнял старика Михеев.
— Сачем прощай — до свитанья, Михас. Храни тепя бог! Я буту ошитать тепя, Михас! — уже вслед другу сказал Баугис.
К старику подхромал раненый конь. Остановился, жалобно глядя. Старик нагнулся, осмотрел, скрутил из платка жгут — перетянул кровоточащую ногу. Погладил.
— И тебе досталось ни за что, бедняга. Ну, пойдем, может, что и получится, — сказал по-латышски.
Конь понял и, припадая, побрел следом.
На другой день рано утром Бруно вернулся из города, как они называли ближайшее местечко. Отец вечером дотемна провозился с раненым конем и сейчас еще спал. Проснулся от стука. Сын поздоровался, умылся, молча сел за стол. Отец молча налил ему простокваши, поставил на стол блюдо с картошкой. Молча стали завтракать — Баугисы не любили болтовни и пустословия. Утолив первый голод, отец спросил:
— Почему вчера не пришел? Я ждал.
— У моста на нашем шоссе бой сильный шел.
— Слышал. А потом, к ночи? Побоялся?
— Нет. Вышел, да задержался.
— Почему?
— Пока лопату нашел, пока похоронил...
— Кого?
Сын вытер руки, достал из-под пиджака старую полевую сумку, положил на стол. Отец отстегнул, откинул клапан. На изнанке его чернела надпись «Мих. Михеев». Старик, потемнев, тяжело перекрестился.
— Лица не было, я его по рубашке узнал, — сказал Бруно.
Ян ударил кулаком по столешнице — так, что деревянное блюдо подскочило:
— Проклятые боши!
— Это не они, это банда Ансиса.
Ансис издавна на всю округу славился! Был поначалу обыкновенным хуторянином, затем подался в айзсарги. Стал богатеть. Сначала закабалил соседей-хуторян, а там и вовсе завладел их хуторами. Сына в Ригу учиться отвез, хвастал, что выведет его в большие люди. Не успел. И сам рухнул: латыши установили опять Советскую власть! Озверев от злобы, Ансис с сыном ушел в лес к бандитам...
— А при Ансисе — люди заметили — уже были два офицера в немецкой форме, — сообщил Бруно.
Старик, казалось, не слышал. Он сидел, не шевелясь, уставясь взглядом в столешницу. Потом тяжко вздохнул:
— Так. Значит, никто уже не придет, не скажет «сталинит»...
— Чего не скажет? — не понял Бруно.
— Да так, ничего... Пойди, напои беднягу — раненые всегда пить хотят...
Прошел год.
Трагически погиб Арвид — и старика заметно подкосила утрата. Он крепился, но все чаще прихварывал, по два-три дня отлеживаясь в своей лачужке, куда его выселили немцы. Бруно пристроился в местечке и лишь наведывался к отцу, объясняя это тем, что боится немцев. Однако отцовское сердце чувствовало — не в боязни дело. Да и не был никогда Бруно трусом.
И вот как-то раз, когда отца особенно прихватило, он поведал сыну свою тайну. Не полностью, а лишь главное: что случайно стал хранителем очень важного секрета, о каком никто, кроме него, не знает. А должны знать. Но — только в Москве! Как тут быть?
Бруно долго молчал. Наконец решительно бросил:
— Пиши. Только коротко.
— Что?
— То, что нужно сообщить.
— Объясни.
— Не могу. Я связан словом.
Теперь отец замолчал, точно, как сын. Потом сказал:
— Ты меня огорчил, сын. Ты меня очень огорчил. Я всегда считал, что мы с тобой — один человек. Одна душа, одно сердце, одна мысль. Я тоже давал слово. Но я открылся тебе, потому что ты — это тоже я. Значит, я ошибся.
— Нет. Прости меня. Я скажу. Я принадлежу к настоящим латышам, какие сейчас борются за Советскую Латвию. У нас есть связь с Большой землей. Я доставлю твое донесение Милде, она сообщит в Москву.
— Доставишь? Но ведь это опасно.
— Да, это опасно. Но ты не сомневайся, к врагам твое донесение не попадет.
— Я не сомневаюсь, я... А кто эта Милда? Дочка Ансиса...
— Ты с ума сошел!
— Ничуть, отец. Милду еще при Ульманисе жандармы называли «Советка». Перед войной она была секретарем райкома комсомола, стала членом ВКП(б). Сейчас Красная Милда — руководитель подпольной организации молодых патриотов Латвии. Ее штаб имеет радиосвязь с Москвой.
— Красная Милда! Несчастная! Такой девушке бог дал такого отца!
Больной Баугис тут же стал писать донесение. Ему было вдвойне страшно: и за сохранность секрета, и за судьбу последнего сына. Написал он иносказательно, чтобы не только немцы (попадись им Бруно, не дай бог!), но даже радист не догадался ни о чем.
Это оказалось неимоверно трудной работой, Баугис, наверно, никогда еще так не уставал. Но он с детства привык все делать обдуманно и добросовестно. И сейчас, придирчиво перечитав окончательный текст, аккуратно сжег все черновики, а депешу уверенно вручил сыну.
Утром Бруно ушел. Навсегда...
Когда сумерки загустели, Рындин, учтя слабую волну, ветер и прилив, круто повернул и повел «Флинк» через минное поле. Риск оправдал себя: как раз с наступлением темноты «Флинк», никем не замеченный, вошел в маленькую бухту.
Федотов лютовал, не понимая, куда же они пришли. По военному времени маяк, разумеется, не работал, его немцы включали только в исключительных случаях, по особому распоряжению — на считанные минуты. А никаких характерных береговых ориентиров тут не было — берег как берег. Особенно ночью. Днем хоть саму башню маяка видно, а это уже ориентир — если, конечно, хорошо знаешь лоцию. Мало ли по берегам маяков настроено!..
По подготовке десантной группы Федотов, конечно, сразу сообразил, что сейчас начнется самое главное, но просьбу его об участии в десанте Рындин категорически отверг.
— Что вы, Николай Николаевич! А стрясется что — кто нас огнем прикроет? Нет, нет, вы здесь необходимы. Поднимите-ка лучше подвахту своих пушкарей да пулеметчиков — пусть у них заранее глаза к темноте привыкнут.
Командир сам отобрал моряков в группу десанта и сам повел ее. Куракин даже не заикнулся о себе, заведомо зная — бесполезно.
Ночь выпала новолунная, темная, узенькая скобочка месяца еле просматривалась сквозь облака.
Едва первая «надувашка» освободилась от людей, в темноте захрустели галькой чьи-то шаги. Моряки распластались меж камней. Неторопливо прошел патруль. Гитлеровцы чувствовали себя здесь в полнейшей безопасности, а потому патрулировали беспечно.
Высадились парни и из второй лодки. Оставив охрану, Рындин повел группу к маяку. Примерное направление он прикинул по карте, а приблизившись, увидел на фоне неба над кронами сосен вершину башни. Подойдя к маяку, моряки залегли на краю неогороженного двора. Рындин знал: ночью армейские разведчики наблюдают местность снизу. И тут, вглядевшись, различил на более светлом фоне неба слева от маяка силуэт большого сарая, а справа — маленькой хибарки. Вероятнее всего, Баугис обитал в ней. Моряки ящерицами стали подбираться к ней, но едва ступили на лужайку, их встретил беспокойный собачий лай. Одновременно скрипнула дверь, и на крыльцо вышел гитлеровец. Лай он принял на свой счет и зло хрипнул:
— Ферфлюхтен хунд!
Обиженно ворча, пес вернулся в будку и затих. Лязгнула задвижка двери.
Моряки благополучно добрались до хибарки.
Внутри ее их ждал сюрприз. Огонек коптилки хилой, трепетной желтизной чуть освещал убогую постель и возле нее — жилистого немолодого ефрейтора в старомодных очках. Появление советских моряков не столько испугало, сколько удивило немца.
— Руих! Хенде хох! — негромко приказал ему Рындин.
Немец и не порывался шуметь. Подняв руки, он тихо залопотал, кивая на лежащего Баугиса:
— Фатер Ян плехо, зер плехо. Эр ист кранк.
— А вы почему тут? Вас махен зи хир? — спросил Рындин.
— О, я есть камрад. Я есть кранкенвяртерин...
— Гут. А сами кто? Наме, форнаме, труппентайль?
— Их бин Эрих Кнопп, гефрайтер фузилер-регемент...
— Генук. Зетцен зи руих! — велел ему Рындин и склонился к больному. Тронул его, сказал, глядя в открывшиеся глаза: — Здравствуйте, товарищ Ян Баугис, мы пришли...
Мутный страдальческий взгляд старика просветлел. Он медленно повел взором по «крабу» на фуражке, пуговицам, нарукавным нашивкам офицера (погоны Рындин специально не надел, хотя они у рындинцев уже были, — чтобы не смутить старика) и кивнул:
— Пришли, сначит... Слово мне скажешь, сынок?
Рындин склонился еще ниже, шепнул:
— Память Михаса.
Старый Ян откровенно радостно улыбнулся:
— Прафильно. Тошла, стало пыть, моя тепеша! Теперь... Ох, тушно мне...
— Выйдите все, — приказал Рындин.
— Та Эриха не обитте, он хороший человек, — позаботился Ян. С трудом старик тихо договорил офицеру: — ...вот так он погип, вечная ему память. А токументы еко я береку, спрятал от бошей. Восьми их, они пот сопачей буткой...
«Легко сказать! Поди возьми у этого волкодава!..» — растерянно подумал Рындин.
Баугис понял замешательство офицера и подсказал:
— Эриху поручи, еко сопака люпит. Я уже не моку... Ити, бери, фам нато спешить. Прощай, сынок! Та бейте этих проклятых наци!
— Уже лупим. Крепко лупим! А прощаться, папа Ян, не будем. Сейчас заберем вас, а дома вы́ходим, поправим. Еще Победу вместе отпразднуем!
— Это уже не выходишь, это — конец. Оставьте меня тут, на моей земле, я так хочу. Спасипо вам, што пришли, теперь мне спокойно. Ступайте, сыны, спешите. Дай опниму тепя...
Артиллерист вышагивал по палубе, как тигр по клетке. Что там делается на берегу? То ли кого-то высаживают, то ли наоборот — принимают, то ли подменивают... А может, что-то совсем другое?.. Да, как все удачно началось и как трудно и безуспешно сложилось в походе. Ну, да ничего, что-нибудь еще предпримем, возможности есть!
«Ишь ты, новичок, а переживает, как за родных!» — наблюдая за Федотовым, с симпатией подумал о нем старпом Куракин, сам с тревогой ожидая возвращения десантников.
На черной воде мигнул синий глазок фонарика. Куракин вздохнул облегченно: идут!
— Боцман. Принять людей и шлюпки.
Едва ступив на палубу, Рындин приказал помощнику:
— Самый полный! Держи, как по ниточке, контркурсом. Я сейчас...
Спустился к себе в каюту, умылся, присел к столу, вглядываясь в путевую карту. Перевел взгляд на портрет жены, представляя себе обратный путь. Спохватился, взял со стола пакет с документами Михеева, положил в сейф. Запирая его, оглянулся, почувствовав чей-то взгляд. В двери стоял Федотов.
— Извините, у вас открыто, — сказал он и вытянулся. — Разрешите изложить, товарищ командир?
— Да, пожалуйста. Заходите. Слушаю.
— Я наши «артпогреба» еще раз проверил. Грустная картина. Пулеметных лент и зенитных обойм еще так-сяк, а вот для наших «главных калибров» патронов вовсе не густо. Я решил напомнить, чтобы в случае чего вы это заранее...
— Спасибо. Знаю, Николай Николаевич, знаю. А где их взять-то? Пушки-то трофейные... Чем еще порадуете?
— Больше ничем. И этого хватит. Разрешите идти?
— Добро. Да! Скажите старпому, чтобы на завтрак подняли всех. А то еще не известно, как день сложится.
— Есть, — четко ответил Федотов и вышел.
О выполнении задания Рындину было приказано сразу радировать в штаб. Командир написал лаконичное донесение, закодировал, зашифровал и поднялся в радиорубку.
— Осваиваетесь? — спросил радиста-новичка.
Пучков оглянулся, сорвал наушники, вскочил.
— Никак нет, товарищ капитан третьего ранга.
— Ну как же, аппаратура-то — немецкая.
— Так оно что немецкая, что китайская: приемник есть приемник, передатчик — передатчик.
— Тоже верно. Заступили?
— Никак нет. Наоборот — сейчас сменяюсь.
Рындин посмотрел на часы:
— Ничего, еще успеете. Вот, передайте штабу. И возьмите «квитанцию». Старпом сейчас придет.
— Слушаюсь.
Едва Рындин ушел, в рубку протиснулся Федотов. Завершение явно неудающейся разведки им было уже придумано, и весьма эффектное. Но для осуществления его совершенно необходимой стала связь. Федотов понимал, что Рындин вот-вот должен что-то сообщить своим, и ждал этого.
— Что он дал? — Взял у Пучкова шифрограмму, посмотрел на группы цифр, зло сплюнул: — Тьфу, и шифрует сам!
— Сам. Коды, шифры — все у него. У нас только волны да позывные.
— Сволочь. Это, конечно, донесение о выполнении задания. Задержи его, не передавай.
— Задержи! Он же квитанцию потребовал! А ее мне самому не сделать, не зная сегодняшнего штабного кода.
— Да-а.. — Федотов покусал губы. — Тогда вот что: перепутай всю эту цифирь. Квитанцию приемщик даст сразу, а пока там провозятся с дешифровкой и станут выяснять-переспрашивать — будет уже поздно. Ты завтрак уже приправил?
— Когда же мне было? Я же на вахте. Сейчас сменяюсь...
— Сейчас уже раздавать будут! Давай сюда, я сам...
Пучков дал Федотову мягкую растворимую капсулу с мутно-белой пастой. Взамен получил текст.
— Вот это отстучи нашим. А я на камбуз...
— Как же отстучать — при старпоме-то!
— А вот это уже твое дело. И попробуй не сделать!..
Федотов ушел. Пучков скривился: с Марсом шутки плохи! На задание они отправились вчетвером, а остались уже вдвоем! Один, правда, сам сгорел, но другого Марс убрал — глазом не моргнул! Так что надо выкручиваться. Пучков подумал и приложил радиограмму Фетодова к радиограмме Рындина. Приготовил сменный кварц настройки. Надел наушники.
В рубку вошел старпом.
— Включайте, Пучков, — разрешил радисту, проверив и сорвав пломбу. — Поехали...
Пучков быстро передал исковерканную депешу Рындина, принял «квитанцию» штаба и с последним ее сигналом незаметно выключил рацию.
— Вот черт! Извините, товарищ старпом, видимо, конденсатор пробило. Одну секундочку!..
Откинул стенку передатчика, покопался в нем, ловко сменил кварц настройки на волну немецких кораблей, захлопнул стенку.
— Готово.
Быстро дал позывные... Еще раз... Принял отзыв.
— Порядок! Просят повторить...
Застучал: «Я «Марс-Z». Определиться не могу. Запеленгуйте передатчик, место определите авиаразведкой по пеленгу. Это немецкий типовой «Флинк», являющийся советским разведчиком чрезвычайной важности. Подготовлен мною к захвату. Команда отравлена, сопротивляться не сможет. Спешите захватить. Через час покину корабль на плотике, имея радиомаячок «М». На «Флинке» зажгу оранжевый дым. Как поняли?»
Близкий и сильный передатчик тотчас отозвался: «Вас слышу отлично, все поняли, идем на сближение. За себя не беспокойтесь, найдем. Заранее поздравляем с высокой наградой! Вольфмарине-1».
— Все, товарищ старпом, сеанс окончен, квитанция получена.
— Добро. А чего так долго?
— Так ведь повторять пришлось...
Пока Куракин снова опечатал рацию, Пучков аккуратно переписал морзянку «квитанции» на бланк цифрами и вручил офицеру. Старпом ушел к командиру.
Жизнь на «Флинке» шла как обычно в боевом походе, но с этой минуты он был уже обречен. И только два оборотня знали, что судьба рындинцев решена.
Вскоре после завтрака стали падать от головной боли и бессилия вахтенные на боевых постах, вся подвахта, менее сильные моряки никого не узнавали. Фактически в строю осталось всего трое — те, кто не завтракал. Командир, возвратясь с маяка, подкрепился кофе с бутербродами и есть не хотел. Лейтенант Сергеев предпочел поспать лишний часок и на завтрак не пошел. А боцман терпеть не мог макароны с тушенкой и позавтракал банкой судака в томате.
Картина была ужасающей. Рындин метнулся в радиорубку, но увидел там разбитую аппаратуру... С кормы доносилась ругань боцмана, укрощающего установку, которая извергала ярко-оранжевый дым.
Проверив состояние каждого моряка, лейтенант Сергеев доложил Рындину: двое погибли, остальные — в обморочном состоянии, а двое — старший лейтенант Федотов и радист Пучков — исчезли.
— За борт бросились... — решил Рындин. — Вот даже как...
Лейтенант покачал головой:
— Нет, командир, с ними исчез и один спасательный плотик.
Рындин все понял.
— Возьми нашатырный спирт, лейтенант, — сказал он, — ступай в машину и попытайся поднять вахту. А пока хоть следи за приборами да исполняй команды с мостика. Больше некому.
Боцмана поставил на руль. Самому нестерпимо захотелось минуту-другую побыть одному — собраться с мыслями, прогнать растерянность. Можно было ожидать чего угодно, только не такого!
Рындин вышел на крыло мостика. Там его настиг доклад боцмана:
— Командир. Слева по носу — корабли противника!
На базе в штабе все были встревожены: уже утро, а никаких известий с «Флинка» нет! А Рындин не такой офицер, чтобы нарушить приказ. Значит, что-то случилось. Что? Если даже самый внезапный и безнадежный бой — у Рындина не могло не найтись минуты, чтобы передать хотя бы одну фразу: «Веду бой в таких-то координатах». Значит, другое. Либо мина, либо торпеда...
По радиотелефону адмиралу позвонил командующий. Коротко спросил:
— Как «Флинк»?
Адмирал ответил. Командующий промолчал. Адмирал отлично представил себе Ленинград, улицу Попова, громаду Электротехнического института, притулившуюся к ней старую церковню, а под нею — командный пункт КБФ, командующего с телефонной трубкой в руке. Адмирал знал, о чем сейчас думает командующий. Он думает — высылать немедленно асов генерала Самохина на поиск «Флинка» или нет? Выслать — по сути, подвергнуть риску еще и экипажи самолетов. Ведь даже неточных координат нет — куда лететь, где искать?..
В трубке послышался вздох.
— Если что узнается — немедленно сообщите, — сказал командующий и положил трубку.
Быстроходные немецкие миноносцы отрезали «Флинку» путь к своим и, отжимая его все дальше на зюйд, ближе к берегу, вынуждали сдаться.
Сигнал боевой тревоги вернул многим силы. Все, кто мог еще сражаться, встали на свою последнюю боевую вахту.
С миноносца просигналили предложение добровольно спустить флаг и дали пять минут на размышления. «Флинк» простоял в дрейфе это время, а затем просигналил ответ, вызвав необузданную ярость гитлеровцев.
Уже прижатый к самому берегу, «Флинк» вдруг самым полным помчался вдоль береговой кромки, извергая дым. Море блаженствовало в полном штиле, Балтику нежно грело солнце. «Флинк» мчался, клубя коричнево-черную дымовую завесу. Растянув ее на несколько миль, он вдруг круто развернулся на обратный курс и скрылся в дыму.
Гитлеровские «тевтоны» Балтики» презрительно пожали плечами: неужели советский офицер надумал, прикрывшись дымом, удрать с корабля вместе с командой на берег? Болван! Там же береговая оборона не даст им и шагу ступить — всех тут же возьмут в плен или расстреляют.
Ласковый бриз медленно развевал зыбкую гряду дыма. Отделяясь от воды, она светлела, редела... И когда наконец растаяла — море оказалось зеркально чистым и пустым! «Флинк» исчез... Где именно, на каком кабельтове этих миль он затонул — поди теперь узнай!
Погожим прохладным утром подполковник Рязанов, проходя через городской парк, был остановлен приветствием:
— Петр Петрович, здравствуйте!
Подполковник посмотрел: на скамье, с книгой и тетрадью на коленях, сидела Лида Рындина. Он присел рядом, поинтересовался, чем она увлечена.
— Органическая химия. Такая трудная!.. — Лида спохватилась: — Ой, Петр Петрович, вы же не знаете: я поступаю в медицинский! Вот и зубрю...
— Молодцом! Рад за вас, очень рад. А как вообще жизнь?
— И не спрашивайте! — Лида даже зажмурилась, сияя. — Так все хорошо стало, что боюсь даже хвастать.
— Вот и прекрасно! Так и должно быть. Ну, не стану мешать вам, пойду. Желаю успешно сдать экзамены.
Лида улыбнулась, но жестом остановила Рязанова и тихо спросила:
— Петр Петрович... как все же этот Федотов сумел все так устроить?
Рязанов мельком глянул на часы, закурил. Смущенно признался:
— Вот, опять курить стал... Я — лишь главное. Но сначала вот что. Вы думали: почему ваш отец и его гвардейцы погибли так, как они погибли?.. Давайте рассудим. Не станем говорить о том, что они могли вообще не погибать, а лишь уничтожить документы Михеева. Они погибли по-гвардейски, предпочтя смерть плену. Геройски! Но раз так, то почему, скажите, Лида, они не совершили свой подвиг, как «Стерегущий» и «Варяг», — гордо, открыто, прямо на глазах у презренного врага? Почему они погибли героями, но скрытно, спрятавшись за дымовой завесой?
— Не знаю, я как-то не думала об этом.
— Потому, что офицер Рындин был абсолютно уверен в нашей победе, верил, что корабль его когда-нибудь будет найден и документы Михеева реализованы. Погибая, он стремился сохранить и уберечь от врага открытие Михеева, то есть до последней минуты думал о благе Родины, государства и народа!
— Я поняла. Если бы «Флинк» затонул на глазах у гитлеровцев, то они, точно зная место, могли бы даже сразу спустить водолазов и завладеть сейфом. А искать неизвестно где затонувший корабль — это дело не военного времени...
— Совершенно верно! Вот потому-то рындинцы так и погибли. Ваш отец, Лида, был настоящим патриотом, с большой буквы.
— А как же Марс все-таки?
— Ну что Марс... Потерпев полное фиаско с захватом «Флинка», гестапо, абвер и ОКМ решили поначалу вообще помалкивать о нем. Но погодя спохватились. Ведь донесение вашего отца мнимый радист Пучков переврал, стало быть, наше командование так ничего и не знает о нем, и для нас «Флинк» буквально пропал без вести! А коли это так, то, объявив Рындина изменником, открывается шанс вернуть нам патриота Федотова. Как же не воспользоваться такой возможностью!
Тотчас в газетах мельком упомянули о добровольном переходе и сдаче в плен капитана III ранга Р. По лагерям военнопленных распустили слух, а за ним — фальшивое письмо о ужасной судьбе команды «Флинка». В одном из них вложили в общую картотеку липовые личные учетные карты якобы сбежавшего из плена Федотова и якобы умершего его товарища-матроса. На пути наступления наших войск в Прибалтике подбросили на побережье трупы двух матросов, якобы рындинцев, с якобы их предсмертной запиской на платке. Ну, и так далее...
Продумано, надо признать, все было дотошно. И Федотову удалось разыграть все как по нотам. Его заявления и показания нашли убедительные подтверждения и долгое время мерзавец-оборотень оставался нераскрытым. Но сколько веревочке ни виться...
— Негодяи, — ужаснулась Лида. — Боже, какие негодяи!
— Да уж, — согласился Рязанов и поднял глаза на подошедшего.
— Здравия желаю, товарищ подполковник! — отдал честь, вытянулся и без того верзила главстаршина. — Здравствуй, будущий Эскулап в юбке! Разрешите доложить: главстаршина Шнейдер Бэ Эм блестяще — как, впрочем, и все предыдущие — сдал последний экзамен в Высшее военно-морское училище!..
Сергея Сафонова, награжденного орденом Красной Звезды, досрочно уволили в запас — по ранению. Командир «Абакана» Ладога и главстаршина Чуриков получили тоже по «звездочке». Остальные водолазы, работавшие на разминировании, и Шнейдер — медали «За отвагу».
Отслужив, разъехались друзья-абаканцы кто куда по стране.
Прошел год, другой, третий... Уже подполковником Сысоев служит во Владивостоке. Передав «Абакан» Чумбадзе, принял построенный по новейшему проекту океанический спасатель капитан второго ранга Ладога...
Но некоторые абаканцы продолжали жить и работать вместе — в тесной морской дружбе.
Как-то погожим днем бабьего лета в поселок рыбколхоза «Балтиец» влетело такси. Притормозило возле ухоженного особнячка, угнездившегося под сенью каштанов. От улочки его отделял штакетник, за которым перед фасадом дома тучно цвели георгины, астры, тюльпаны и ирисы. А сбоку во дворике возле высокого крыльца возились два крепыша. Старший — лет двух с половиной, — сопя от усердия, вызволял из вольера младшего. Наклоняя голову то влево, то вправо, за этим делом одобрительно наблюдал симпатичный кареглазый пес. Подъехавшее такси вернуло его к прямым собачьим обязанностям — он серьезно облаял приезжего, но не испугал: высокий элегантный морской офицер спокойно вошел в калитку, посмотрел на сторожа с укоризной.
— Ты что же это, Юнга, своих не признаешь? Ай-яй-яй...
Пес умолк и помахал хвостом — сконфуженно, но неуверенно.
Офицер подошел к бутузам, пригляделся с веселым любопытством.
— Так, так. Ну, здравствуй, племя младое, незнакомое.
— Борька! — прямо с крыльца бросилась на шею офицеру красивая женщина, сбив фуражку с его рыжих кудрей. — Мама! Узнаете?
Выйдя на порог, Мария Алексеевна радушно улыбнулась:
— Вроде у Сережи на фотографии похожего видела. Не тот?
— Разумеется, — подтвердил Борис, — таких на флоте всего один! Здравствуйте, Мария Алексеевна! Лида, а где ваш?
— Горит на работе. Сейчас... А ты вроде еще подрос.
— А ты вроде еще похорошела...
— С вами похорошеешь! Три мужика в доме — три неряхи и обжоры, а еще больница, флотилия, женсовет, лекции... Если бы не мама, вовсе измучилась!
— Довольна? Счастлива?
Лида даже нос наморщила, жмурясь в улыбке, и кивнула: очень!
В кабинете председателя, кроме самого Шарипова, сидели парторг Соловецкий и Сафонов. Беседа их уже заканчивалась.
— Нет, товарищи мои дорогие, разговор этот не первый, но уже точно последний, — твердо заверил Сергей. — И давайте... Ведь у нас все так замечательно: вы нас душевно приветили, устроили, ребята это оценили и по сей день не забывают... В общем, сработались мы хорошо, живем душа в душу. Давайте хорошо, дружески и расстанемся. Я вроде не в долгу перед артелью, а Чуриков меня великолепно заменит, так что дело только выиграет: Николаю уже давно пора стать бригадиром...
— Ага, вот ты сам себе и противоречишь! — прицепился Шарипов. — По-твоему выходит, что ты никак не можешь остаться, а вот Чуриков — вполне может! А какая разница, ты что, какой-то особенный?
— Ничуть. А разница все же существенная, Солтан Мустафович. Чурикову легче и проще прижиться здесь, да он, собственно, уже природнился: тут его дом, семья, друзья — все. Коля несчастный человек: сирота, вырос в детдоме, ни родных не знает, ни какой город или село Сибири его родина. А мы знаем, любим и крепко, кровно привязаны к своему родному Дону. Вот мама моя — смотреть больно... Она, конечно, молчит, но мы-то видим: тоскует по дому! Как же я могу не уважить родную мать? Да и казакам нашим надо обретать чувство родины и любви к ней...
— Вот это правильно! А казаки твои как раз здешнего происхождения, нашенские, так что...
— Ан нет, Солтан Мустафович, — Сергей засмеялся, — рожать-то Лида обоих к маме в Ростов ездила! Иль забыл?
Шарипов даже по столу хлопнул, тоже смеясь:
— Вот шайтан-семья! И тут объегорили! А ты чего молчишь, комиссар? — обрушился на Соловецкого.
— А что я скажу, когда сам свою Пинегу каждую ночь во сне вижу? — признался Соловецкий.
— Тогда лучше молчи, — согласился Шарипов. — Та-ак. Значит, на Дону у тебя — просто рай. И климат, и бытовые условия, и заработки...
— Ну, дались всем эти условия! — перебил Сергей. — Прямо культ какой-то! Знаю, Солтан Мустафович, знаю: и особняка такого мне никто в Ростове не даст, и должности — пока что, и заработков таких не будет — все знаю! И тем не менее...
— Ну ладно, ладно, сбрось обороты. Это я так...
Весело зазвонил телефон. Соловецкий взял трубку:
— Здравствуйте, Лидия Георгиевна... Да никуда не подевали, здесь он, вот, рядом сидит...
Вечерело. Жаркое солнце ослепляюще золотило море и дюны. На самой стрелке пустынного мыса — где когда-то саперы взрывали фугаски — возле костерика расположились Сергей, Лида, Борис и Коля Чуриков со своей Дашей.
Легкая волна лениво ополаскивала борта катера, пришвартованного к кусту ракиты на берегу. В такт всплескам, подыгрывая себе на гитаре, Борис напевал любимую:
Было тепло, радостно и чуть грустно — как всегда при встрече с прошлым. Даже близким.
— А где-то теперь комиссар? — спросил Шнейдер.
— Ояр Янисович снял погоны и теперь ходит в рыбфлоте первым помощником на плавбазе. А здесь все суда и корабли близ берега проходят, — кивнул Николай на воду, — так что видимся.
— Боб, а ты сам-то куда назначен, скажешь наконец?
— И скажу и покажу. Вы меня лучше спросите, кого я первого встретил в Балтиморске? Великолепного Вальку Сафар-Оглы! И представьте: молодой талантливый инженер-геолог уже возглавляет промышленную разведку нового рудного месторождения! И чего? Сталинита!!
— Ка-ак?! — изумились все.
— А вот так! Некоторым рыбколхозникам надо бы газетки почитывать иногда. В них, кстати, не писалось об этом. Только мне, как особо доверенному лицу, Валентин...
— Боря! — укорила Лида.
— Хорошо. Только нам Валентин по-дружески поведал это. И, кто знает, возможно, уже крупицы этого сталинита будут в металле моего корабля.
— Да когда же мы его увидим-то?
— Скоро. Увидите — ахнете еще!
— Неистребимый хвастун! Пойдемте-ка домой, братцы, а то внуки, поди, уже доконали бабушку, — решила Лида.
— Да-да, — подхватила Даша. — Наша, наверно, обревелась уже.
Борис стал уговаривать посидеть еще, все заспорили...
— Стоп моторы! — воскликнул вдруг Сергей. — Смотрите, какой красавец!
Из-за лесистой косы выплыл и величаво пошел по фарватеру мимо друзей новый — только со стапеля — океанический спасатель.
— Ну, каков? Я же умолял — подождите. Я же обещал — увидите. И я же говорил — ахнете. Пожалуйста! Вот на этот корабль помощником Ладоги назначен ваш друг лейтенант Шнейдер! Ну, что?
— Ну Боб, ну интриган! — засмеялась Лида и вдруг стиснула пальцами плечо мужа: на борту корабля сверкало бронзой: «Георгий Рындин»!
Николай посрывал с плеч женщин платочки и просемафорил: «Абаканцы сердечно приветствуют любимого командира на ГКП нового флагмана спасателей, желают «Рындину» счастливых плаваний и славных дел!» — одновременно с вахтенным сигнальщиком прочитал сам Ладога, стоявший на крыле мостика.
На флагмане, дрогнув, чуть приспустился флаг и тотчас взвился. А с сигнального поста пронзительным голубым светом заморгал прожектор: «Благодарю. Желаю счастья и трудовых подвигов. Помните: ветераны «Абакана» всегда желанные гости на борту «Рындина». Ладога».
Корабль сбавил ход, продлевая минуты радостной встречи. А корабельные динамики широко расплеснули по берегу любимую песню молодых рындинцев:
Владимир Черносвитов родился в Петрограде 27 февраля 1917 года. Трудовую деятельность начал рано, но не по нужде — влекла романтика. Еще учеником старших классов ездил на лето рабочим геологических экспедиций, побывал в междуречье Волги и Дона, на Урале, в Средней Азии. Окончив вечерние геолого-разведочные курсы, работал на Колыме и Чукотке.
В 1938 году поступил в военное училище, а уже в конце 1939-го уехал добровольцем на фронт — шла война с белофиннами. Прошел всю Отечественную. Начал лейтенантом, закончил гвардии майором. Участвовал в битвах под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге.
В 1953 году в «Воениздате» выпустил первую книжку военных рассказов. Был принят в Литинститут им. Горького. Затем вышла другая книжка, третья... Повесть «Голубая стрела» была экранизирована, а В. Черносвитов выступил как автор сценария. Позднее был написан еще целый ряд сценариев художественных и документальных фильмов. В 1960—1962 гг. его приняли в Союз писателей и Союз кинематографистов СССР.
В. Черносвитов — писатель «своей», военно-патриотической, темы. Его излюбленные герои — люди отважных и опасных профессий: чекисты, моряки, летчики, пограничники, водолазы... Писатель всегда хорошо знает то, о чем пишет, и тех, о ком пишет. Вероятно, поэтому моряки считают его моряком, летчики — летчиком, пограничники — пограничником.
Книги В. Черносвитова издавались в Болгарии, ГДР, Венгрии, Чехословакии, Канаде, Китае и других странах.
Лиловый «шевроле» свернул с автострады, ведущей из Мюнхена, и, не сбавляя скорости, помчался по асфальтированной дороге. За стеклами машины мозаичными квадратами проплывали крестьянские делянки, чахлые лесочки, мелькали разноцветные черепичные крыши сельских построек. Голубыми пятнами на вязкой рыжей земле проступали водоемы. В них, шумно плескаясь, плавали гуси. Перед рассветом прошел обильный дождь, и сейчас под арками автомобильных мостов картаво пели свои неумолчные песня бурные весенние ручейки. Да, весна властно вступала в свои права. Она разбросала по деревьям тугие почки, наполнила воздух медовыми запахами, свежестью…
За рулем американского лимузина сидел пожилой, необычно тучный мужчина. Его жесткие фельдфебельские усы обвисли до самой челюсти, под которой складками расползся второй подбородок. Мясистый нос и густые, взлохмаченные брови делали лицо человека, сидящего за рулем, еще более некрасивым, даже отталкивающим.
- Не мешало бы перекусить. Как вы полагаете, «Анди»? - называя своего соседа не по фамилии, а по кличке, произнес толстяк.
«Анди», большеголовый кряжестый детина, оперся щекой о свою огромную, словно вылитую из бронзы, ладонь и о чем-то сосредоточенно думал.
- Нужно позавтракать, - не дожидаясь ответа, повторил толстяк, причмокивая языком.- Да и мальчики, наверное, проголодались.
«Мальчики» - трое мужчин, размещавшихся на задних сиденьях - дружно поддержали говорившего:
- Да, вы травы, господин Кулл. Пора закусить!
У маленького дорожного ресторанчика Кулл резко притормозил. Он нажал большим пальцем на сигнал сирены и не снимал его до тех пор, пока из дверей не выскочил кельнер:
- Что угодно господам?
- Жареную курицу и что-нибудь выпить. Быстро! - распорядился Кулл.
- Может быть, господа соизволят пройти в зал? - кельнер угодливо схватился за ручку двери.
- Мы позавтракаем здесь. Курицу подайте побыстрее: у нас мало времени,-повторил Кулл и в нетерпении забарабанил пальцами по стеклу, давая понять, что разговор окончен.
Кулл говорил на чистом немецком языке, но по его развязной манере разговора и необычному желанию-завтракать в машине - кельнер догадался, что .видит перед собою гостя из-за океана.
- Хорошо, мистер, - послушно промолвил немец.
Кулл подождал, пока кельнер скрылся в высоких стеклянных дверях ресторана, и обернулся к людям, сидящим сзади:
- Ну, как вам понравилась наша прогулка?
- Все было очень мило, господин Кулл.
«Мило! - горько усмехнулся про себя «Анди». - В самый разгар работы неожиданно прилетает из Вашингтона этот Кулл и все переворачивает вверх тормашками. Семь дней беспробудного пьянства в ночных притонах Гамбурга и Мюнхена. Целых семь дней, когда столько дел!»
- Да, перед дальней дорогой не мешает немного отдохнуть и встряхнуться, - словно отвечая на тайные мысли «Анди», заметил Кулл. - Трудные годы войны научили нас каждую свободную минуту умело использовать для развлечений.
Между тем у машины с целым подносом яств и напитков появился кельнер. Кулл бесцеремонно взял в руки курицу, надломил ножку, принюхался и брезгливо фыркнул:
- Мы торопимся, но это не значит, что нас можно кормить сырятиной! Потрудитесь подержать курицу над огнем еще п;ять минут. Да смотрите, не пережарьте!
Кельнер, покорно склонив голову, выслушал замечание и молча удалился.
- И когда в этой стране научатся готовить птицу! - ворчал Кулл.
Впрочем, выпив три рюмки коньяка, он подобрел и, оглядывая курицу, побывавшую еще раз на вертеле, нашел ее пригодной к употреблению.
«Весь он в этом, - подумал «Анди».-Привередлив, чванлив, нагл и оригинален до чудачества. Интересно, зачем все-таки он сюда приехал? Ведь не для того же, чтобы пьянствовать и бражничать».
Коньяк не помешал Куллу безукоризненно вести машину на предельной скорости, и вскоре «шевроле» влетел в тихий курортный городок Кемптен. Попетляв по его узким мостовым, автомобиль остановился на улице Амхохенвег, у дома № 3.
Городские власти Кемптена были поставлены в известность, что в этом доме помещается американское Бюро научно-технических переводов. Конечно, когда речь идет об американских учреждениях, западногерманские власти становятся крайне нелюбопытными. Однако, если бы бургомистр пожелал, он мог бы без труда узнать, что в дом № 3 по улице Амхохенвег не поступает никакой служебной корреспонденции, что бюро не выполняет ни одного заказа на переводы. Да и люди редко выходящие из дома на улицу, мало напоминают клерков.
Цветные занавески во всю ширину окон скрывают от посторонних глаз все, что делается в доме. Впрочем, дом этот стоит на самой окраине города и подле него почти никогда не видно прохожих. Правда, раньше неподалеку находился детский туберкулезный диспансер. Однако как только в дом № 3 въехали новые хозяева, диспансер был закрыт, о чем свидетельствовали две крест-накрест прибитые доски на массивных воротах…
Кулл вынул ключ из кармана плаща, отомкнул замок и первым прошел внутрь дома. В большой комнате, куда вошли Кулл и его спутники, находилось человек восемь мужчин. При виде Кулла и «Анди» они повскакали с мест и вытянулись. Штатские костюмы, в которые были одеты обитатели дома, не могли скрыть их безукоризненной армейской выправки.
- Сидите, господа, - приветствовал их Кулл. - Сегодня вы еще можете отдыхать. Работа у нас начнется завтра в восемь утра, как обычно. Расписание уже составлено?
- Да, господин полковник, - ответил невысокий сухощавый брюнет. - Все сделано, как вы распорядились.
- Ну и отлично! Занимайтесь своими делами, господа. Если кому нужно в город, можете быть свободными до двенадцати часов. Что же касается нас, то мы предпочитаем немедленно отойти ко сну.
…Наутро, после завтрака, Кулл потребовал к себе «Анди». Полковник принял его в небольшой комнате, назначение которой несведущему человеку определить было бы довольно трудно. В углу на маленьком столике стояли три портативных передатчика, рядом на треноге- какой-то аппарат, напоминающий теодолит. На стенах комнаты были развешены топографические карты, схемы.
- Пора поговорить о деле, - оказал полковник, усаживаясь в мягкое кресло, знаком приглашая сесть и «Анди». - Меня прежде всего интересует степень подготовленности курсантов.
Лицо Кулла приобрело деловой и сосредоточенный вид. На нем не было и следа утомленности после только что совершенного путешествия, после семи ночей, проведенных в ресторанах, дансингах и притонах. Да, «Анди» знал, что этот влиятельный полковник из Вашингтона был человеком дела.
«Анди», прежде чем ответить, поудобнее устроился в кресле.
- Как я уже докладывал в первый день вашего приезда, «Герберт», «Борис» и «Имант» подготовлены к самостоятельной работе. Однако нужно еще время, чтобы обеспечить полный успех акции.
- В Вашингтоне придерживаются иного мнения на этот счет, -сухо заметил Кулл.- Считают, что надо поторопиться. Акция «Ейч» ждет своей реализации. Я, собственно, и прибыл сюда, чтобы возглавить последний этап работы.
И хотя полковник не сказал этого, «Анди» понял, что его отстраняют от руководства.
- Вы уже, надеюсь, составили задания всем троим? - спросил полковник.
- Да, конечно.
- Передайте все материалы мне, - предложил Кулл. - Боюсь, что задания придется серьезно .изменить, сообразуясь с новыми инструкциями. Но это я возьму на себя.
Колхозное стадо лениво двигалось по лесной опушке. Копыта коров, расплескивая лужицы дождевой воды, месили липкую грязь. Молодые , березки роняли на землю свои невесомые золотистые листья. Под скупым осенним солнцем уже поблекла, пожелтела трава, и колхозный пастух Мартиньш Лиепа подумал, что совсем уж скоро коров поставят в стойла нового хлева. А ему, старику, не мешает .подлечить измученные ревматизмом суставы. Сколько раз председатель колхоза брался выхлопотать ему путевку в грязелечебницу
Кемери, что на Рижском взморье. Но Мартиньш все отшучивался: «Нет, не пришла еще пора для капитального ремонта. Поработаю годок-другой, тогда поглядим…»
А в эту осень старый пастух почувствовал, что, наконец, надо отдохнуть и подлечиться. Ох, как надо! Вот сегодня всю ночь шел дождь, и всю ночь не давали покоя ноющие суставы. Да, годы брали свое…
Рядом с пастухом шел сынишка колхозного агронома Янцис. На нем были большие, не по ноге, резиновые сапоги и мохнатая шапка. Лицо мальчугана светилось радостью и гордостью. Еще бы! Не было такого мальчишки на всех окрестных хуторах, который бы не счел для себя большой честью попасти колхозное стадо вместе с дедушкой Мартиньшем.
Да, не каждого брал он с собой в лес. Но только поначалу старый пастух кажется таким строгим и несговорчивым. А на самом деле дедушка Мартиньш совсем не такой. Никто лучше его не может указать в лесу грибные места или поймать в силки птицу, или вырезать свистульку из сырых прутьев. А как начнет старик рассказывать про Перемышль, где он сидел в окопах еще в империалистическую войну, - заслушаешься! До чего же много интересного повидал на своем веку дедушка Мартиньш!
Все мальчишки знают, что у старого пастуха есть Георгиевские кресты. Ими дедушка Мартиньш очень гордится и никому не дает в руки. Мартиньш Лиепа награжден еще медалью «Партизану Отечественной войны». Во время фашистской оккупации отряды народных мстителей держали через старика связь, на чердаке его дома укрывались раненые бойцы. И о тех днях Лиепа мог рассказать много интересного, если его, разумеется, хорошенько попросить…
Осталась позади лесная опушка. Стадо двигалось по узкой дорожке, которая, петляла по балкам, выбегала на большой холм и скрывалась за его высоким гребнем. Кончался короткий осенний день; на верхушки сосен опускались мутные сумерки. Лес казался безлюдным, пустынным.
И вдруг на просеку торопливо вышел человек, огляделся. Заметив .пастухов, он издал прерывистый звук, отдаленно напоминающий крик испуганной птицы, и тут же исчез в чаще. Затем вдалеке между деревьями мелькнула еще одна человеческая тень.
И хотя .все это произошло в какое-то мгновение, Лиепа заметил, что человек, выходивший на «просеку, был одет в короткую кожаную куртку. Обратил внимание на незнакомца и Янцис.
- Дедушка, не нас ли он напугался? Чего это он так? - тревожно опросил мальчуган.
Встреча с незнакомым человеком насторожила старика не меньше, чем Янциса. От леса, где шло колхозное стадо, до границы было не более двадцати километров. В этих местах Лиепа родился и состарился, он знал всех жителей окрестных хуторов не только в лицо, но и по имени. Но человека в кожаной куртке он видел впервые.
Стадо прошло вперед, и теперь старый пастух и его маленький подпасок поравнялись с соснами, за которыми скрылся человек в кожаной куртке.
- Смотри, дедушка Мартиньш, сигарета, и еще курится! - воскликнул Янцис. Мальчуган разворошил ногой кучку желтых листьев и протянул старику окурок.
Лиепа послюнявил указательный «палец, затушил огонек и стал деловито разглядывать сигарету. На ней он заметил синюю надпись «САМЕL».
- Такие сигареты как будто бы в нашем раймаге не продаются,-покачал головой старик, бережно заворачивая окурок в носовой платок…
Ночью Лиепа опал плохо. Он ворочался, вздыхал и даже два раза выходил на крыльцо.
- Что с тобой? - обеспокоенно спрашивала жена.
- Зубы разболелись, - первый раз за все время супружеской жизни соврал Мартиньш.- Завтра поеду в Айзпуте, покажусь врачу…
Утром старый пастух разыскал Янциса и сказал:
- Собирайся-ка, мальчуган, в дорогу. Нам с тобой (поговорить кое с кем надо о том, что мы видели вчера в лесу.
…До районного центра они добрались на колхозном грузовике, примостившись в кузове среди бидонов с молоком. На площади они попросили остановить машину и распрощались с шофером. Спустя пять минут пастух и его маленький «подпасок уже сидели в кабинете райуполномоченного КГБ, майора Стуриса.
До прихода Мартиньша Лиепы и Янциса майор что-то писал, теперь же он спрятал авторучку в карман и приветливо посмотрел на старика с мальчуганом.
- Что хорошего скажете, товарищи? - опросил Стурис.
Пастух развязал носовой платок, вытащил сигарету и начал:
- Вчера мы с Янцисом пасли стадо…
Майор внимательно выслушал рассказ старика.
- Так вы говорите, неизвестных было двое? - попросил уточнить Стурис.
- Мы видели только одного, - ответил пастух. - Но, заметив нас, этот человек крикнул по-птичьи: похоже, что он кому-то подавал сигнал.
- Вы сможете узнать незнакомца, если встретите его еще раз?
- Пожалуй, узнал бы, - сказал Лиепа.
- И я тоже, - поддакнул Янцис. - На нем кожаная куртка, как у летчика, только без мехового воротника, на ногах ботинки. Кепка у него в клеточку. Ростом он не то чтоб маленький, но пониже дедушки Мартиньша будет.
Майор Стурис еще раз взглянул на окурок:
- Спасибо, что пришли, товарищи. Мы постараемся узнать, что за люди вам повстречались в лесу.
Когда посетители вышли из кабинета, рай-уполномоченный КГБ позвонил на пограничную заставу:
- Это майор Стурис. Здравствуйте, товарищ капитан. Скажите, не была ли нарушена в эти дни граница? В нашем районе появились неизвестные.
- Вполне возможно, - ответил начальник погранзаставы. - Погода, сами видите, какая стоит: дожди, туманы. На море шторм. Вчера обнаружен на песчаной отмели неясный отпечаток, напоминающий след. Сейчас этот отпечаток изучается. О результатах экспертизы сообщим вам немедленно…
Майор Стурис в этот день должен был уходить в отпуск. Билеты до Сочи были на руках, и жена собирала чемоданы. Воображение уже рисовало дальний скалистый берег, силуэты горделивых кипарисов, винтообразную дорогу на Ахун-гору, изумрудную гладь озера Рица.
Вместе с супругами Стурис до Риги должен был ехать и лейтенант Лидумс, молодой работник республиканского Комитета госбезопасности, проходивший стажировку в Айзпутском районе.
Майор, собственно, и забежал на работу лишь для того, чтобы дать письменный отзыв о своем стажере. Лейтенант только недавно закончил училище, но на практике сумел показать себя с самой лучшей стороны. Что ж, с годами из Лидумса должен был получиться настоящий чекист. Об этом Стурис с полной уверенностью писал в своем отзыве…
Теперь Стурис, заметив недописанный листок бумаги, подумал, что заканчивать отзыв пока рановато. Визит пастухов и разговор с начальником погранзаставы заставили майора насторожиться. Кто знает, как могли повернуться события! Майор решил задержать Лидумса и отложить свой отпуск.
Правда, предстояло не особенно приятное объяснение с супругой. Однако за пятнадцать лет совместной жизни она привыкла ко всяким неожиданностям и уже не роптала на свою беспокойную кочевую жизнь. Стурис черкнул записку жене, в которой просил ее пойти на вокзал и сдать билеты. «Появились неотложные дела», - объяснял он.
В дверь кабинета просунулась чья-то вихрастая голова:
- Разрешите, товарищ майор?
- Да, да, заходите, Лидумс. Вы мне как раз нужны.
К столу .подошел высокий смуглолицый молодой человек.
- Прощальные визиты наношу, - сказал Лидумс. - Совсем немного пробыл у вас, а столько знакомых появилось! Сейчас я из райкома комсомола. На прощанье мне поручение дали: «Прочти, - говорят,- в колхозе лекцию, ведь она у тебя готова»… Я вам не буду нужен вечером, товарищ майор?
- Видите ли, лейтенант, - сказал Стурис,- в Ригу мы с вами завтра не поедем. Вы сожалели, что вам не пришлось быть в настоящем деле. Не так ли?
- Да, было такое…
- Этот случай вам как будто представляется. В нашем районе появились нарушители границы. Так что лекцию придется отменить.
…В середине дня майор Стурис «получил еще одно сообщение, подтверждающее слова старого пастуха. В шести километрах от того леса, где Мартиньш Лиепа и Янцис видели неизвестного, на берегу небольшого озера, колхозницы заметили двух торопливо идущих людей. Действительно, один из них был в кожаной куртке, другой, одетый в полупальто, очень напоминал колхозного бригадира Эверта. Женщины находились далеко от берега и утверждать, что это был именно Эверт, не брались. «Но очень похож на бригадира», - говорили они.
И вот теперь майор Стурис и лейтенант Лидумс сопоставляли два сообщения. Сомнений быть не могло - в обоих случаях действовали одни и те же люди.
- Очевидно, нарушителей границы по крайней мере двое, - размышлял вслух майор.- Но при чем же здесь Эверт, известный на всю республику -полевод? Это непонятно. - Стурис задумался. - Знаете что, лейтенант,- сказал он после недолгой паузы, - не стоит, пожалуй, отменять лекции. Поезжайте в колхоз и непременно побывайте у Эверта. Ведь вы с ним, кажется, знакомы?..
…В назначенный час в сельском клубе собрались не только комсомольцы, но и люди постарше. Лейтенант прошел на сцену, оглядел зал и в предпоследнем ряду заметил Эверта. Как и все, бригадир с интересом ожидал на-чала лекции.
Лидумс не раз выступал перед колхозниками, и всегда успешно.
Вот и сейчас, едва начав говорить, Лидумс почувствовал, что ему удалось завладеть аудиторией. Написанный конспект лекции не сковывал его - держался он свободно, говорил легко, плавно.
По тому, как долго аплодировали колхозники, Лидумс понял: лекция удалась.
Выходя из клуба, уже на улице, Лидумс встретился с бригадиром.
- Здравствуйте, товарищ лектор - Эверт приветливо протянул лейтенанту свою широкую шероховатую ладонь. - Устали, наверное, после выступления? Зайдемте ко мне, кофе попьем, я вас грибами жареными угощу - сам собирал.
Лидумс почувствовал, что в самом деле проголодался, и отказываться не стал.
Грибы у бригадира, действительно, были восхитительные. Сочные, свежие, они словно таяли во рту. Лейтенант съел почти целую сковородку.
Поблагодарив гостеприимного хозяина, он спросил:
- Скажите, а куда ©ы ходите по грибы? Мне все больше попадаются лисички, а у вас, я смотрю, одни белые.
- Да в тот самый лес, где наш дед Лиепа стадо па-сет. Вчера я принес домой целую корзину.
- Неужели сами набрали, без помощников?
- Помощники тут не нужны, - улыбнулся Эверт: - гриб ватаги боится. - Бригадир заметил, что лейтенант полез в карман за папиросами.-Курить хотите? Сейчас заграничными вас- угощу.
Эверт открыл дверцу шкафа и достал пачку сигарет «Кемл».
Лидумс взял сигарету, спросил:
- Откуда у вас такие?
- Племянник подарил. Он в Балтийском пароходстве механиком работает. В загранплаванье ходит.
Лейтенант вспомнил, что, действительно, совсем недавно приезжал в село моряк из Ленинграда…
В райцентр Лидумс вернулся поздним вечером. Но Стурис был еще на работе. Лейтенант передал ему свой разговор с Эвертом и заключил:
- Эверт тут не при чем. Хотя совпадение просто удивительное. Бригадир не отрицает, что был в лесу, а американские сигареты я сам у него курил. Конечно, иностранные сигареты в наших приморских местах, куда приходят корабли со всего света, не такая уж редкость…
Пока Лидумс был в колхозе, Стурис получил донесение с погранзаставы. В нем говорилось, что два дня назад граница действительно была нарушена.
Стурис побывал у секретаря райкома партии, связался с райисполкомом. Весь районный актив был поставлен в известность о том, что в окрестностях появились нарушители.
Была предупреждена милиция. Оперативные группы выходили в ночь прочесывать близлежащие леса.
Но поиски не давали результатов. Человек в кожаной куртке и тот, другой, что очень похож на бригадира Эверта, не были обнаружены ни в лесах, ни на дорогах, ни на хуторах Нарушители, как видно, исчезли из Айзпутского района.
Два следующих дня прошли спокойно.
А третий принес новости.
На рассвете стрелковая рота капитана Полякова вышла на тактические занятия в леса, окружавшие со всех сторон небольшой хутор Друвас. Этот район капитан выбрал не случайно. Рельеф здешней местности был сложным: лесистые холмы, заболоченные балки, извилистые, крутые тропки. Занятия, проходившие в этих условиях, давали возможность молодым бойцам - солдатам первого года службы - получить хорошую тактическую и физическую подготовку.
Капитан собрал командиров взводов, положил перед ними на траве свой планшет:
- «Противник» силой до двух взводов пехоты укрепился на высоте с отметкой в девяносто три метра. Он окопался и занял круговую оборону. У него четыре пулеметных гнезда, а на обратном склоне высоты спрятаны минометы. Наша задача - подойти незаметно к этой высоте и внезапным ударом выбить «противника» с занимаемых позиций. Рассредоточивайте бойцов по балкам. Два взвода наступают из леса, один проходит через болота. Приказ ясен? Тогда по местам.
Командиры взводов объяснили солдатам задачу, и через пятнадцать минут рота поднялась в атаку.
Капитан находился на командном пункте, укрытом в чащобе, и наблюдал, как действуют его подразделения.
«Хорошо идут! - отметил Поляков. - Стремительно, и главное -пока еще не заметно для «врага».
Второй взвод (это был лучший взвод роты), наступавший через болота, первым приблизился к холму. Не обнаруженные «противником» бойцы достигли гребня высоты и, поднявшись во весь рост, с криком «ура» бросились в штыковую атаку.
И тут, на гребне, взвод неожиданно сбился в кучу, солдаты суматошно забегали, а младший лейтенант Клоков, отличный, дисциплинированный офицер, замахал руками:
- Товарищ капитан, идите сюда!
Полякову пришлось покинуть командный пункт. «Что случилось?» - недовольно подумал он, направляясь к высоте.
Когда командир роты взобрался на холм, его глазам открылась неожиданная картина. Среди густых деревьев стояла натянутая брезентовая палатка военного образца. Поляков заглянул внутрь и увидел на траве планшет с топографическими картами и несколько заряженных обойм к пистолету «браунинг». За палаткой в траве чернели поленья затухшего костра; над ним висел котелок с супом из концентратов. Возле костра сушились разложенные на бумаге пачки советских сторублевок, финских марок и шведских крон.
- Ничего не трогать, обыскать высоту! - приказал командир роты. - А вы, младший лейтенант, немедленно свяжитесь с уполномоченным КГБ.
Клоков бросил отрывистое «слушаюсь», выбежал на дорогу, остановил попутную машину и умчался в город.
На высоту подошли остальные два взвода и также включились в поиск. Под развесистым старым дубом солдаты нашли батарейную радиостанцию, антенна которой была заброшена на ветки дерева. Поляков нагнулся над передатчиком и заметил надпись на английском языке.
- «Тайп», - прочел он и добавил: - американский аппарат.
Через два часа на самый гребень высоты вскарабкался вездеход «ГАЗ-69». Из него выпрыгнули Стурис, Лидумс и проводник служебной собаки старшина Прувер. Чекисты тут же осмотрели и сфотографировали все найденные вещи.
- Похоже, что ваши солдаты невзначай спугнули тех самых лиц, которых мы разыскиваем,- сказал Полякову майор Стурис.- Теперь далеко не уйдут. Старшина, выпускайте собаку!
Проводник подвел овчарку к палатке, дал ей понюхать планшет с картами, пачки денег и спустил с поводка. Собака залилась отчаянным лаем, шерсть на ее хребте ощетинилась. Но овчарка сделала всего два шага - и остановилась, беспомощно повизгивая.
- След потерян, - огорченно сказал майор.- И немудрено: шел дождь. Да к тому же на этом пятачке топталась целая рота солдат. Ну, ничего, теперь они далеко не уйдут, - повторил Стурис.
Весь день бойцы стрелковой роты и оперативные группы прочесывали леса вокруг хутора Друвас, пытаясь напасть на следы неизвестных. Наблюдение велось за дорогами, хуторами, железнодорожными станциями. Операцию возглавлял майор Стурис. Он натравлял весь поиск так, чтобы ни один метр земли не оставался вне поля зрения.
Поиском занималась и груша экспертов. Только искали они следы не в лесных чащах и не на берегах болот, а в научной лаборатории Комитета госбезопасности в Риге. То, что скрыли лес, балки и болота, должны были рассказать вещи, брошенные нарушителями на высоте с отметкой в девяносто три метра.
Все это шпионское снаряжение сразу же было доставлено в Ригу с нарочным. Начальник одного из оперативных отделов Комитета подполковник Алкснис доложил о случившемся в Москву, а вещи передал на экспертизу.
И вот сейчас они были аккуратно разложены в лаборатории. Пол устилали топографические карты, отпечатанные на тонком штапельном полотне, в углу стоял алюминиевый котелок, на столе - портативный приемник, передатчик, выпрямитель и преобразователь тока, батареи питания, антенна. Опытным специалистам они должны были рассказать больше, чем иной словоохотливый собеседник. Но пока своими этикетками - «Маdе in USА» они сообщили лишь то, что изготовлены в Соединенных Штатах. Вещи молчали. Их нужно было заставить заговорить.
Эксперты закончили детальнейший осмотр аппаратуры и перешли к топографическим картам. Надписи на них были сделаны на английском языке. Карты казались совсем новыми. Но если ими пользовались, то должны остаться хоть какие-нибудь следы!
Это был кропотливый и утомительный труд. Каждый сантиметр доброго десятка карт эксперты подолгу разглядывали через сильные увеличительные стекла. И вдруг их лица посветлели.
Карта Кандавского района была совершенно чистой и только возле точки, означавшей хутор Дреймани, были видны едва заметные следы от -прикосновения ногтя.
Это открытие было настолько важным, что руководитель экспертной группы пригласил в лабораторию подполковника Алксниса.
Эксперты дали ему карту Кандавского района и лупу.
- Обратите внимание на хутор Дреймани. Видите пятнышко? Сюда неоднократно тыкали пальцем. Не значит ли это, что нарушители интересовались хутором и, очевидно, держали сюда путь? Не могут ли они здесь появиться, если скроются от погони?
- Рассуждение верное, - подтвердил подполковник. - Все новости сразу же передавайте в Кандаву. Я еду туда.
Перед тем как сесть в машину, Алкснис связался по телефону с кандавоким уполномоченным- капитаном Янсоном.
- Уточните, кто проживает на хуторе Дреймани, - распорядился подполковник. Затем Алкснис вызвал к аппарату майора Стуриса: - Вы знаете в лицо бригадира Эверта?
- Я знаком с ним уже пять лет, - ответил Стурис.
- Тогда срочно выезжайте в Кандаву. Я тоже буду там.
В Кандаву вездеход подполковника прибыл ранним утром. Городок еще не просыпался, и узкие крутые улочки Кандавы были пустынными и темными. Только из окна кабинета здешнего уполномоченного КГБ капитана Янсона лился оранжевый свет настольной лампы. Стурис был уже здесь. Откинувшись на спинку стула, он крепко спал - сказывались две тревожные ночи. От стука захлопнувшейся двери Стурис проснулся.
- Отдыхали? - опросил, здороваясь, подполковник. - Да, теперь спать придется урывками. Вы знаете Эверта, на которого похож один из нарушителей границы, вам легче будет его опознать. Поэтому я вас и вызвал сюда.
Подполковник Алкснис был старый, опытный чекист. Алкснису перевалило уже за пятьдесят, но на вид ему никак нельзя было дать больше сорока. Он не старел «ни телом, ни духом», как говорили о нем друзья. Подполковник был таким же сильным, энергичным, волевым, как и двадцать лет назад, когда с ним познакомился только что пришедший в органы госбезопасности Стурис…
- Ну, какие у вас новости?- спросил Алкснис.
Капитан Янсон располагал новыми важными сведениями. О них он рассказал Стурису и теперь докладывал подполковнику.
Ночью по дороге, ведущей из Кабиле в Сабиле, грузовую машину местного заготпункта остановил неизвестный. Он попросил подвезти его до Сабиле, но, не доезжая пятнадцати километров, вылез из кузова и ушел в лес. Неизвестный дал водителю пятьдесят рублей. Тот удивился. Пятьдесят рублей за такую маленькую услугу мог дать только человек, абсолютно не знакомый со здешней жизнью. Пассажир был одет в короткую кожаную куртку.
- Прекрасно! - воскликнул Алкснис, радуясь, что данные экспертизы подтверждаются.- Нарушитель идет на хутор Дреймани. Но к кому? Вы установили, капитан, кто проживает на этом хуторе?
- Да, конечно, - ответил Янсон, - на хуторе живет Фрицис Лагздиньш, в прошлом кулак. Я знаком с ним довольно хорошо. В годы оккупации в его хозяйстве работали советские военнопленные. На этот счет мой предшественник объяснялся с ним еще в сорок пятом году. Женат на крестьянке из бедной семьи, она доярка. В другом доме на хуторе проживает сестра Фрициса, Айна.
- А больше у Фрициса нет родственников?
- Постараюсь выяснить, - сказал Янсон.
К середине дня капитан навел справки и узнал, что у Лагздиньша есть еще два двоюродных брата и четыре племянника.
- Нужно проверить, что это за люди,- распорядился подполковник.
…Ночью Алкснис листал свежие материалы. Четыре племянника и два брата Фрициса Лагздиньша жили и честно трудились в различных городах Латвии. Но оказалось, что у Фрициса был еще один двоюродный брат. Племянник Лагздиньша, шофер рижского таксомоторного парка, сказал, что его дядя Альфред Риекстиньш служил в гитлеровской армии, а после окончания войны пропал без вести.
Эти сведения и заинтересовали чекистов. - Если этот Риекстиньш служил у фашистов, то о нем должны быть хоть какие-то сведения в наших архивах, - заметил Алкснис.
Запросили Ригу. Вскоре пришел ответ. В пакет, помимо сообщения, была вложена фотокарточка молодого человека с вытянутым лицом и округлыми глазами. Человек был одет в форму эсэсовца. А в сообщении говорилось: «Изменник Родины Риекстиньш Альфред служил унтер-офицером в гитлеровской армии, награжден «Рыцарским крестом». После окончания войны бежал в Швецию. Занимался антисоветской деятельностью в лагерях для перемещенных лиц. Три года назад завербован американской разведкой, исчез из Швеции и, по неточным данным, обучался в шпионской школе в Западной Германии».
- Полагаю, что этот эсэсовец и человек в кожаной куртке - одно и то же лицо, - прочитав сообщение из Риги, сказал подполковник.- На хутор Риекстиньша нужно пропустить. Вероятно, туда придут и его друзья. Вспугивать их не стоит. За хутором надо установить самое тщательное наблюдение…
Перед председателем -колхоза стояло пятеро студентов, только что приехавших из Риги.
- Значит, нам в помощь - картошку копать? Очень рад, - сказал председатель.- Урожай нынче богатый. Что ж, сегодня отдохните после дороги, а завтра с утра - в поле. Устраивайтесь, где вам понравится. В каждом доме вас встретят хорошо.
- Ну, ребята, пошли размещаться! - Старший в группе, Карлис, взял в руки свой небольшой чемодан…
Наезженная дорожка вывела студентов к хутору Дреймани. Хутор был расположен на холме. Между двумя каменными домами блестело зеркало маленького, почти игрушечного пруда, обсаженного молодыми деревьями. Студенты обошли один из домов и оказались на крохотном дворике. Дворик упирался в хлев, сложенный из крупных нетесаных камней. Рядом с хлевом был виден полуразрушенный сарай, набитый до -самого верха колотыми дровами. За хлевом начиналась пашня.
Карлис подошел к массивной двери и постучался. Ему никто не ответил. Тогда студенты двинулись огородом к соседнему дому. Не успели они -подойти к нему, .как на пороге показалась старуха.
- Нельзя ли у вас остановиться, бабушка? Мы - студенты, приехали в колхоз картошку копать.
- Ну что ж, заходите, - пригласила хозяйка,- только у меня тесновато, поместитесь ли впятером?
Комната и в самом деле оказалась небольшой. Студенты посовещались.
- Тут, действительно, не очень удобно,- заключил Карлис, - да и до поля далеко. Так что извините, бабушка, - поищем где-нибудь поближе…
…А перед утром на хутор Дреймани пришел еще один гость. Он пренебрег наезженной дорожкой - напрямик пересек поле, прошел огородами и тихонько постучал в окошко к Фрицису Лагздиньшу. В комнате зажегся свет. Затем отворилась дверь, и на пороге «показал-ся заспанный хозяин. Он прищурил свои подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть пришедшего. И вдруг Лагздиньш изумленно воскликнул:
- Это ты, Альфред? Вот так встреча! А я-то признаться, думал, что тебя и нет уже на этом свете. Ну заходи же.
Но Альфред все еще топтался у двери.
- Здравствуй, Фрицис. Я тоже тебя не рассчитывал увидеть живым и здоровым. Ты в тюрьме не сидел?
- Нет, а что?
- Да я просто так, - сказал Альфред.- Ну, как жена, дети?
- Все, слава богу, живы, - ответил хозяин и захлопотал: - Так заходи же, чего ты стоишь на пороге. Сейчас подниму жену, сына, пошлю за Айной. Вот радость-то!
- Не стоит их тревожить. Поздно, - запротестовал Альфред. - Да и мне, признаться, спать что-то хочется.
Он испытующе взглянул на Лагздиньша и спросил:
- А не боишься меня оставить на ночь? Ведь ты не знаешь, откуда я взялся.
- Полно тебе, Альфред, - обиделся хозяин,- ты же мне брат.
- Ну, ну, я пошутил, - продолжал Альфред.- Я освободился из заключения, все документы у меня в порядке. Только не говори никому, что я пришел. Даже жене. А то начнутся расспросы- что да как… Не к чему все вспоминать. Кстати, ты не завел дружбы с коммунистами? - криво усмехнувшись, спросил гость.
Фрицис грязно выругался. Альфред расхохотался.
- Молодец, братишка! Я так и думал. Знаешь что, а нельзя ли у тебя в сарае поспать? Только дай мне чем-нибудь накрыться. В моей куртке будет свежо.
Желание брата показалось Фрицису странным. Но он не стал пускаться в расспросы.
- На сеновале много соломы, - сказал Фрицис. - Там подушка, одеяло. Летом сам опал, да все еще не приберу в дом. Ну ступай, раз тебе так нравится. Смотри только не прогадай- ночи теперь холодные. - Он пожелал гостю спокойной ночи и вернулся в дом.
До рассвета Лагздиньша мучили сомнения, а утром он, захватив молока, яблок и хлеба, поспешил на сеновал. Альфред уже проснулся, лежал и курил в кулак. Фрицис присел рядом.
- Ну, как спалось? - спросил он.
- Ничего, спасибо.
- Знаешь что, Альфред, - осторожно начал Лагздиньш,- как-то непохоже, что ты по-доброму освободился из тюрьмы. Чего бы ты тогда стал ночевать в сарае? Скажи-ка мне правду. Неужели не доверяешь?
- Я вернулся из-за границы,- глядя в упор на брата, сказал Альфред.
- Ну, это другое дело. Я так и думал. А чего тебе не жилось на западе? Или скучал без коммунистов? Зачем явился сюда?
- Затем, чтобы тебе и таким, как ты, вернуть землю и все добро, которое отняли коммунисты.
Фрицис подумал и сказал:
- А не много ли ты на себя берешь, Альфред? Власть здесь у нас крепкая.
- Нам помогут большие люди из Соединенных Штатов. Американцы хотят освободить Латвию от коммунистов.
- Американцы!-протянул Лагздиньш.- А вернут ли они нам землю? Или они сами захватят ее, а нас обложат налогами? Не слышал, какой они собираются установить налог?
- Да в налоге ли дело? Ведь ты же настоящий латыш! - вспылил Альфред и тут же осекся: - Словом, обо всем этом я сам слышал краем уха. За что купил, за то и продаю. А тебе надо идти в дом, а то жена хватится. Приходи, как стемнеет. Поговорим…
Вечером Лагздиньш продолжал допытываться у брата:
- Скажи, что все-таки обещают американцы? Будет ли при них лучше? Ведь не задаром же они нам будут помогать. Благодетелей нет. Чего же они хотят?
- Американцы хотят, чтобы Латвии была свободной, - отвечал Альфред. - Они нам помогут. Перед самой войной сюда забросят много людей. Они взорвут мосты, парализуют транспорт, освободят заключенных, начнут уничтожать коммунистов. А нам здесь надо создать свою тайную организацию, которая бы провела кое-какую подготовительную работу. А когда начнется война…
- А если она не начнется? -перебил осторожный Фрицис. - Что тогда? Тогда всю организацию переловят и посадят. И тут уж никакие американцы не спасут.
- Война будет! - безапелляционно заявил Альфред. - Об этом говорят большие люди в Америке. Нам дадут деньги. Много денег. - Альфред расстегнул пояс. - Ну, сколько тебе надо: тысячу, две, .пять? Говори!
Альфред вытащил толстую пачку сторублевок. У Фрициса захватило дух. Альфред потряс пачкой и снова спрятал ее в карман.
- Конечно, даром давать деньги никто не будет. Нужно работать. Так кого же в вашей округе можно будет .привлечь в такую организацию?
Лагздиньш припомнил, что километрах в пятидесяти от хутора Дреймани живет бывший легионер, который на войне потерял глаз.
- Живет он неважно, - пояснил Фрицис,- поэтому к советской власти настроен враждебно.
- Ты можешь съездить за ним? - оживился Альфред. - Я хочу его видеть.
Лагздиньш замялся. Такое поручение пугало его.
- У меня болят ноги,- соврал он. - Я приведу его как-нибудь в другой раз. Давай немного подождем. Как бы не вызвать подозрений,
- Ну ладно, может быть, ты и прав, - недовольно согласился брат. Альфред понимал, что в его положении глупо . Приказывать. - Да, у меня есть просьба к тебе: сходи, пожалуйста, в магазин. Купи пальто и кепку. Мне надо переодеться.
Лагздиньш взял деньги и ушел. Вскоре он принес все, о чем его просил брат, но был очень взволнован. В магазине Фрицис встретил милиционера. Участковый, видя, что он выбирает пальто значительно большего размера, чем на себя, удивился и поинтересовался, кому это он покупает обнову.
- Как бы не было плохо, - беспокоился Лагздиньш.
Они распили пол-литра «водки. Но на душе у бывшего кулака не стало веселее.
- Уходи, - посоветовал он Альфреду. - Дождись ночи и уходи. Далеко ли до беды?
- Мне нужно отсидеться несколько дней. Потом уйду, - хмуро проговорил Альфред.- А милиционера ты не бойся - это простое любопытство. Ведь не будет он следить за каждым, кто покупает пальто себе не впору. Ты же не украл, а купил.
Но эти доводы не успокоили Лагздиньша. Да, он ненавидел коммунистов. Они отобрали у него землю, скот. Фрицис готов был -помогать любой власти, которая уничтожит советский строй. Но где она, эта власть? Альфред, который прячется у него на сеновале? Нет, нечего ему соваться в пекло. Если бы началась война, тогда другое дело, Можно было бы на что-нибудь рассчитывать. Но сейчас…
- Знаешь что, уходи, - повторил Фрицис.- Чем черт не шутит! И тебя не спасу, и сам попадусь. У меня жена, дети.
- Вот и борись, чтоб им жилось лучше! Что же ты, за чужой спиной хочешь отсидеться? Готовенькое на блюдечке не поднесут, - без особенного воодушевления сказал Альфред.
- Ну, хоть перейди в сарай с рожью. Там надежнее скрываться, - посоветовал Фрицис.- Еду тебе будет носить Айна. А если что, то ты меня не видел, и я тебя не встречал. Мало ли кто может забраться в мой сарай без спроса… Как стемнеет, так и переходи.
- Ладно, - нехотя согласился Альфред.- Только -подумай, как связаться с твоим одноглазым легионером.
Но Фрицису было уже не до легионера. Его била нервная дрожь - он с трудом спустился с сеновала. Конечно, Альфреда ищут. Иначе зачем же ему прятаться и переодеваться? А если .ищут, то догадаются, для кого он, Фрицис, покупал пальто и кепку…
С наступлением темноты Альфред перебрался в сарай и зарылся в ржаных снопах. Ночью сквозь полудрему он услышал шаги. Альфред осторожно приподнял сноп и различил в темноте женскую фигуру. Женщина поставила на землю тарелку, завернутую в тряпицу, и удалилась. Альфред достал тарелку. Тут были яйца, сало, хлеб. Он поужинал, спрятал посуду в снопы и уснул.
Рижские студенты работали в колхозе очень старательно, от зари до зари. Конечно, им нелегко было с непривычки ходить весь день за картофелекопалкой и собирать картошку в большие плетеные корзины. Первое время сильно ломило в .пояснице: работать приходилось -согнувшись. Но уже на третий день студенты собирали картофеля не меньше, чем лучшие колхозники.
Председатель сельхозартели не раз отмечал трудолюбие и старательность юношей. Вот почему он был несколько удивлен, когда старший группы студентов, Карлис, попросил отпустить его пораньше с работы, так как ему надо съездить в Сабиле по личным делам.
- Что ж, раз надо-поезжайте,- сказал председатель.
Карлис передал свою корзину товарищам, соскоблил щепкой налипшую грязь с ботинок и торопливо зашагал по обочине дороги.
У поворота его догнал вездеход. Карлис поднял руку. «Газик» остановился, и студент быстро вскочил на сиденье.
- Здравствуйте, Лидумс, - обратился к студенту подполковник. - Какие новости на хуторе?
- Доброго здоровья, товарищ подполковник. На хуторе все по-старому. Наш подопечный все еще -прячется в сарае. Его двоюродная сестра каждую ночь носит ему еду. Думаю, что он «скоро уйдет.
- Я тоже так думаю, - сказал Алкснис.- Пора его брать.
Машина уже въехала в городок и загромыхала по булыжной мостовой. На перекрестке вездеход остановился. Лидумс вышел.
- Ну отдыхайте, лейтенант, - сказал ему Алкснис и шутливо добавил: - Вы свое дело сделали, товарищ студент Карлис.
…Под вечер на хутор Дреймани влетел вездеход. В нем сидели подполковник Алкснис, майор Стурис и капитан Янсон. Фрицис, заметив приезжих, вышел из дома.
- Здравствуйте, хозяин. Скажите, не заходил ли в эти дни на хутор -кто-нибудь из -посторонних? - спросил Алкснис.
Фрицис пожал плечами:
- Да нет, никого я не видел. Чужих на хуторе нет.
- Все же нам придется самим убедиться в этом, - сказал Алкснис. - Вот ордер на обыск, выданный прокурором. - Он .показал разрешение.
Офицеры направились к сараю. Подполковник приоткрыл дверь и крикнул:
- Есть ли тут кто-нибудь? Выходите!
Ему никто не ответил.
Подполковник взял вилы, повернул их тупым концом вниз и стал прощупывать рожь. Вилы уперлись во что-то твердое, послышался шум разбитого стекла.
- Посуда,- определил он. - А ну, товарищи, растаскивайте снопы.
Из ржи прогремел выстрел. Стреляли не целясь, на звук голоса. Пуля прошла рядом со щекой Алксниса.
- Выходите, сопротивление бесполезно! - крикнул подполковник.
Снопы задвигались. Сначала показались поднятые руки - в одной был зажат пистолет- потом высунулась голова.
- Сдаюсь… - прохрипел Альфред.
- Бросайте оружие! - приказал Алкснис.
Шпион по-кошачьи извернулся, направил пистолет на Алксниса и истошно закричал:
- Ты тоже умрешь!
Почти одновременно прогремело три выстрела. Альфред споткнулся, выронил из рук пистолет и уткнулся головой в сноп. Когда Алкснис нагнулся к шпиону, тот был уже мертв.
Чекисты обыскали сарай. В снопах они обнаружили деньги, шифры, яды… В кармане убитого было найдено незапечатанное письмо.
«Дорогая Софья, - говорилось в нем. - Писем от тебя все нет. Живем мы хорошо. Люди возвращаются на родину, и никто их не преследует. Не верь тому, что говорят вам там, на Западе. В Мюнхене ты пропадешь одна. Толь-
ко здесь ты найдешь свою счастливую звезду. Возвращайся к нам, дорогая».
- Вероятно, тайнопись, - сказал подполковник.- Надо проверить…
…Через неделю Алкснис проводил оперативное совещание.
- Письмо, которое мы нашли у Риекстиньша, действительно содержало тайнописный текст, - сообщил подполковник. - Вот он:
Вот что скрывается за «дорогой Софьей» и «счастливой звездой», - продолжал Алкснис, откладывая письмо в сторону. - Звезда Риекстиньша закатилась. Но те, кто пришли с ним, попытаются осуществить свои замыслы. Наша операция на этом, разумеется, не заканчивается,- заключил подполковник. - Будем ее отныне называть условно «Звездой»… или, пожалуй, точнее - «Закатившейся звездой».
- Нет, ты сначала скажи, где пропадал все годы, почему не написал ни строчки?
- Разве ты не рада брату? Если я тебя стесню, то, может, мне лучше уйти?
- Ну что ты мелешь! Как тебе не стыдно! - Интересная полная женщина схватила за руку пришедшего, точно боялась, что он и в самом деле исчезнет. - Заходи.
Мужчина вошел не сразу . Он еще раз пристально оглядел сестру и спросил:
- Ты не замужем, Мильда?
- Тебе бы стоило поинтересоваться этим раньше, - укоризненно бросила сестра. - Замуж я не выходила.
Мужчина осторожно шагнул в дверь. Комната, куда он вошел, освещалась настольной лам-пой. У окна стояла деревянная кровать, между нею и платяным шкафом - посредине комнаты - стол и три стула.
Мильда села на разобранную постель:
- Ну, расскажи, где ты был все это время, почему не давал о себе знать?
- Неужели это так срочно? Я только -что с поезда и всего полчаса в Риге. К тому же я голоден, - раздраженно заметил брат.
Мильда ушла в кухню. Через несколько минут на столе появилась тарелка мятой картошки и кусок холодной свинины.
- Вот все, что у меня есть. Не обижайся - ты же не предупредил о приезде, как это принято у людей.
Брат жадно набросился на еду, и вскоре в тарелке не осталось ни крошки. Мильда повторила вопрос:
- Ну, рассказывай, что с тобой было после того, как ты удрал с немцами?
- Что было?-переспросил брат и задумался.- Было плохо, чуть ноги не протянул. Долго не мог найти работы. Спал в бараках, а то и прямо под открытым небом.
- Чего же ты сразу не вернулся?
- Боялся, что посадят в тюрьму. Но потом все же решил идти с повинной. Перешел в восточный Берлин, явился к советскому консулу.
- И тебя простили, Эдвин?
- Как видишь. Только я теперь не Эдвин, и фамилия у меня другая. Меня зовут Петерис Янович Приедитис. Не осмелился сказать консулу в Берлине свою настоящую фамилию. Опасался, что вспомнят сорок четвертый год. В остальном все у меня в порядке. Я уже немного работал в Ленинграде - привезли нас туда на пароходе из Ростока. Немного приоделся, скопил деньги на дорогу до Риги.
Мильда насторожилась:
- А может быть, тебе все же лучше пойти и рассказать, что ты изменил фамилию? Как бы не было хуже. Могут узнать об этом и без тебя.
- Да нет, стоит ли волноваться из-за пустяка.
- Пустяк ли?
- Ну чего ты беспокоишься? - рассердился Приедитис. - Мне же виднее. Я не враг сам себе.
Мильда вздохнула:
- Ох, опять все начинается сначала. Почему ты не хочешь жить, как все люди? Тебе надо побыстрее устраиваться на работу. Я тебе .помогать не смогу. Я получаю всего шестьсот рублей.
- Конечно, я буду работать. Только доживу у тебя немного, огляжусь, если не возражаешь. Как теперь прописывают, скажи? Нужно ли являться в милицию лично? Надолго ли отбирают паспорт?
- Чего ты беспокоишься? - вопросом на вопрос ответила Мильда. - Ты же сам только что сказал, что с документами у тебя все в порядке - ведь ты уже работал в Ленинграде.
- Да, конечно, - подтвердил Приедитис и, чтобы скрыть свою растерянность, быстро переменил тему разговора: - Мильда, а цела ли моя скрипка?
- Да, конечно. Я ее не продала даже в трудные годы. Ты же знаешь, что это подарок нашего покойного отца.
Приедитис полез в шкаф и достал скрипку. Он бережно стряхнул пыль, провел пальцем по струнам, которые родили тихий, задумчивый аккорд. Приедитис улыбнулся. Эта улыбка напомнила Мильде славного, застенчивого мальчишку, каким был ее брат двадцать лет назад. Он так хорошо играл на скрипке и так великолепно рисовал. Но что с ним стало? Как он испортил себе жизнь!
Приедитис погладил скрипку, положил ее на прежнее место и, словно читая мысли сестры, сказал:
- Нет, Мильда, мне не придется больше копать землю и спать в бараках. Я буду художником. Я буду писать хорошие картины, и люди будут ими любоваться…
Мильда постелила брату на полу, потушила свет и легла в постель. Но сон не приходил. Мильда прислушивалась к неровному дыханию брата, который почему-то решил спать, не раздеваясь. Он ворочался, вздрагивал и жадно курил под одеялом. Потом вскочил и осторожно подошел к окну.
- Что с тобой, Эдвин?
Тот встрепенулся:
- Ничего. Мне показалось, что кто-то оста-новился на улице возле нашего окна… И потом, я прошу больше никогда не называть меня Эдвином. Ты ведь знаешь, как меня теперь зовут.
Брат был теперь совсем не таким, как полчаса назад, когда держал в руках скрипку. Перед Мильдой стоял совсем другой человек- злой, испуганный, с бледным, перекошенным от страха лицом…
Весь следующий день Приедитис провел дома. Вернувшись с работы, Мильда застала брата сидящим все в той же позе, что и утром, когда она уходила в свое ателье.
- Ты что? Так никуда и не ходил?
- Да что-то не тянет… - задумчиво ответил Приедитис. - Хочется привыкнуть, что у меня, наконец, есть крыша над головой.
Но вечером у Приедитиса кончились сигареты. Он сбегал на угол в табачный ларек и тут же вернулся назад. Второй раз он вышел из дома только через три дня и немного прошелся по городу. С этого вечера Приедитис стал отлучаться все чаще и чаще.
Мильда заметила, что брат заметно повеселел. Вечерами он брал скрипку и играл задорные латышские мелодии. Однажды Приедитис вернулся домой изрядно выпившим.
- Я устроился работать художником! - радостно сообщил он…
Через полумесяца, придя со службы домой, Мильда увидела на столе кремовый торт и бутылку портвейна.
- Сестричка, выпьем с моей первой получки.
Мильда была счастлива. Ушли из сердца тревоги и подозрения, рожденные той страшной первой ночью. Эдвин начинал новую жизнь. И Мильда была уверена, что теперь брата ожидает запоздавшее счастье…
С той поры, как на хуторе Дреймани был убит американский шпион Альфред Риекстиньш, прошел год. Тогда лейтенант Лидумс считал, что органам госбезопасности быстро удастся захватить, обезвредить и других шпионов. Но этого не случилось. Сообщники Риекстиньша исчезли, не оставив никаких следов.
Временами Лидумсу казалось, что подполковник Алкснис слишком спокойно относится ко всей этой истории. «Ведь он сам говорил, что Риекстиньш пришел не один, - думал лейтенант. - Так что же он мешкает? Нужно поднять всех на ноги и продолжать поиски». Искать! Но как, где?
…Вскоре после операции на хуторе Лидумс завершил стажировку в Айзпутском районе и вернулся в Ригу. Майору Стурису было теперь что писать в отзыве о своем стажере. С помощью рижских студентов Лидумс прекрасно справился с заданием, наблюдая за хутором Дреймани. Теперь Лидумс работал в оперативном отделе подполковника Алксниса. Начальник отдела был доволен своим молодым сотрудником - за это время лейтенант выполнил немало ответственных заданий…
Мысль о том, что американский шпион пробрался в Латвию и теперь живет среди честных людей, дышит с ними одним воздухом и делает свое черное дело, не давала Лидумсу покоя. В свободные минуты он еще и еще раз склонялся над картами, брошенными нарушителями на высоте близ хутора Друвас, разглядывал шпионское снаряжение, найденное при убитом Риекстиньше.
Лидумс надеялся найти что-нибудь, что прояснило бы обстоятельства дела. Но все эти вещи и документы были в свое время досконально изучены специалистами, и получить какие-либо новые данные не удавалось. Но Лидумс не отступался.
И вот сейчас, придя с докладом к Алкснису и решив все текущие дела, лейтенант задержался в кабинете начальника отдела.
- Товарищ подполковник, неужели прошлогоднее дело о нарушении границы мы так и положим в архив? - спросил Лидумс.
Подполковник улыбнулся:
- А как вы сами думаете, товарищ лейтенант?
Лидумс нахмурил брови:
- Мне кажется, нужно что-то предпринимать.
- А что именно?
- Я много размышлял над этим делом, и мне кажется, что стоит вплотную заняться бригадиром Эвертом из Айзпутского района. Ведь есть же показания двух колхозниц, что на берегу лесного озера вместе с человеком в кожаной куртке - Риекстиньшем был и Эверт.
- Насколько я помню, тогда не утверждалось, что попутчиком Риекстиньша был именно Эверт. Говорилось, что попутчик был очень похож на бригадира. А это не одно и то же. И потом, Лидумс, вы же сами тогда говорили с Эвертом.
- Это как раз меня и беспокоит, - отвечал Лидумс. - Ведь, кроме меня, больше никто не разговаривал с бригадиром. Не обманул ли меня Эверт, не ввел ли в заблуждение, не сбил ли с толку? Предположим, с Риекстиньшем был не бригадир, а кто-то другой, на него очень похожий. Но разве можно считать совпадением, что нарушители границы и Эверт курили в тот день один и тот же сорт сигарет? Да и потом Эверт не отрицал, что был в лесу. Вот я и думаю: может быть, стоит еще раз прощупать бригадира?
- А что это даст? - спросил подполковник и сам же ответил: - Ничего. Эверт тогда прекрасно знал, что мы искали нарушителей границы. Если бы он мог или хотел чем-нибудь нам помочь, он бы помог нам еще год назад. Но он не сделал этого. Либо он сам ничего не знал, либо не пожелал ничего рассказывать. О чем же сейчас с ним говорить?
Подполковник взглянул на Лидумса, но тот промолчал.
- И потом скажу вам откровенно, - добавил Алкснис, - у меня с трудом укладывается в голове, что Эверт мог иметь какие-то отношения с Риекстиньшем. По всей вероятности, они не были даже знакомы. Эверт воевал в Советской Армии, и когда демобилизовался, го Риекстиньш был уже на Западе. Но предположим, что Эверт встречал Риекстиньша у границы. А для чего? Оружием, продовольствием, документами, картами Риекстиньша снабдили американцы, и он не испытывал ни в чем недостатка. Может быть, Эверт должен был проводить Риекстиньша куда-нибудь, скажем, до хутора Дреймани. Почему же тогда Эверт не пошел с ним дальше? Словом, Риекстиньшу не было никакой нужды встречаться с Эвертом близ границы… И наконец самое главное. Что может быть общего между Эвертом, бывшим фронтовиком, мастером высоких урожаев, орденоносцем и изменником Родины, фашистским прихвостнем и американским наймитом Риекстиньшем?
- Ну, а куда тогда делся второй нарушитель границы? - воскликнул Лидумс.
Подполковник рассмеялся:
- Простите, Лидумс. Вы в который раз спрашиваете меня об этом? Наверное, в двадцать пятый. И в двадцать пятый раз я вам вынужден ответить: не знаю. Но знаю одно: шпион, пробравшийся к нам вместе с Риекстиньшем, никакой активности не проявляет. Может быть, американская разведка решила до времени законсервировать его. Но когда-нибудь он же зашевелится! И тогда-то мы о нем обязательно услышим. Нам еще предстоит большая работа, лейтенант Лидумс.
Под кистью Петериса Приедитиса рождались унылые, мрачные пейзажи - художник хандрил. Стены комнаты были увешаны осенними этюдами. На них повторялся один и тот же мотив: дождливый день, тусклое, плачущее небо, зыбкое болото, пожелтевший сентябрьский лес.
Приедитис был задумчив, неразговорчив.
- Что с тобою, братишка? - не раз спрашивала его Мильда.
- Я уже говорил: скоро выставка моих работ. Это ведь серьезный экзамен!
- Не волнуйся, я верю, что все будет хорошо,- успокаивала его Мильда.
Но Приедитис врал сестре. Он не боялся выставки, потому что никто не собирался ее устраивать. Выставку он выдумал для сестры. Но врал он ей не только в этом. Приедитис никуда не поступал работать. А зарплата?
Ему приходилось брать деньги у женщины и говорить Мильде, что он их заработал. Уже целый год Приедитис жил на средства своей давнишней знакомой Веры Книксонс, портнихи, работающей на дому. Но что было делать? К кому обратиться? В этом большом городе, где люди вечно торопятся - не ходят, а бегут по улицам, поглощенные своим делом,- кто мог вспомнить о нем, безвестном бродяге? О нем могла помнить только женщина, которая любила его первой девичьей любовью. Это было пятнадцать лет назад. Да, тогда худенькая белошвейка с улицы Бривибас собиралась за него замуж. Она даже сшила свадебное платье. Но он обманул Веру, исчез, искалечил ей жизнь. И вот теперь нужно было вдруг снова встать на ее пути. И врать, что все пятнадцать лет разлуки любил ее, думал о ней, заронить в ее душе новые надежды.
Мильда была решительно против этих встреч. Она считала, что брату нужна другая жена. Ну кто не знает, что Вера легкомысленна, безрассудна… Милая, доверчивая Мильда! Как она вскрикнула, когда он неожиданно появился на пороге. Он сказал, что репатриировался из Западной Германии. И она поверила…
Приедитис бросил кисть и отодвинул ‹ногой мольберт. Как это все противно - разыгрывать перед сестрой роль неудачника, прикидываться перед Верой влюбленным! И сколько лет ему еще придется быть не самим собой, таиться, вздрагивать от каждого стука, ходить по улицам оглядываясь?..
Тяжелое чувство ожидания беды охватило Приедитиса в ту самую минуту, когда он вместе с «Имантом» перешел советскую границу. Это было год назад. С первых же шагов на латышской земле они почувствовали, что идут по самому краю бездны.
Этот путь Приедитис будет помнить всегда. Еще там, в пограничном лесу, «Имант» вышел на просеку, чтобы оглядеться, и тотчас же прыгнул назад, закричав, что идет стадо. Они долго бежали по лесу, пока не спрятались в густых кустах. «Имант» долго ломал голову над тем, заметили ли его пастухи или нет. Но в лесу было тихо. Только крупные капли дождя, зарядившего еще с прошлой ночи, стучали барабанной дробью о пожелтевшие листья берез.
Ночью они решили облегчить свою поклажу. Приедитис зарыл радиостанцию, «Имант»- автомат, боеприпасы, аппарат для наводки самолетов. Идти стало легче. На рассвете они вышли к небольшому лесному озеру. Пока они пытались определиться по карте и компасу, на противоположном берегу показались женщины. И опять они бросились в лес, и опять прятались весь день, накрывшись плащ-палаткой.
Когда стемнело, они двинулись в путь. На лесной дороге они увидели путевую стрелку с указателем «Айзпуте». Но сколько километров было до этого городка, разглядеть не удалось, а чиркнуть спичкой боялись.
Еще один день они провалялись в лесу. Перекусили шоколадом и сухими концентратами. И опять шел этот проклятый дождь и дул холодный порывистый ветер, пронизывающий до самых костей. Как был прав «Борис», когда доказывал, что начинать работу осенью невозможно! Но полковник Кулл и так затянул подготовку. На карту была поставлена его карьера, поэтому он настоял, и они пошли.
Приедитис хорошо помнит, что тогда они все время говорили о «Борисе». Он должен был в ту же ночь перейти границу и, соединившись с ними, дойти до реки Вента. Там, в лесу, они долго подавали условные свистки, но никто не откликался. Они прождали «Бориса» двенадцать часов, как это было условлено, и тронулись в путь одни.
На высотке, где был устроен следующий привал, они окончательно решили, что «Бориса» ожидать бесполезно. Эта высотка мало чем отличалась от других лесистых холмов. На ее пологой вершине, плотно прижавшись друг к другу, стояли молодые деревья, ветви которых переплелись с лозами высокого кустарника в один золотистый живой клубок. Здесь, в чаще, «Имант» решил поставить палатку, развести костер и обсушиться.
«Мне надоела сухомятка», - сказал тогда «Имант». Приедитис возражал ему, боялся, что заметят огонь костра. Они даже поссорились. «Имант» .все же развел костер и стал варить в котелке мясной бульон, а он съел солоноватые кубики и улегся спать.
Когда он проснулся, то увидел, что «Имант» лежит на плащ-палатке и возится над зашифровкой радиограммы: наступал последний обусловленный срок для передачи ее в разведцентр. Что писал «Имант», он не знал. Им были даны разные шифры. Потом «Имант» отправился подыскивать место, где бы можно было забросить антенну. Он исчез в кустах, но тут же вернулся и испуганно сообщил, что по оврагу идут солдаты.
Они не успели убрать палатку, спрятать разложенные у костра деньги и карты. Мешкать было некогда.
Приедитис был сильнее «Иманта». Он мог бежать очень быстро, делая широкие шаги, перепрыгивая через пни и канавы. Сначала Приедитис чувствовал за спиной горячее дыхание товарища, потом он различал лишь топот тяжелых солдатских ботинок «Иманта», а дальше не слышал уже ничего…
Приедитис бежал до тех пор, пока не упал и не почувствовал, что силы оставили его. Он заполз в канаву. У него не было теперь ни плащ-палатки, ни карт, ни продуктов. При нем осталось лишь то, что было зашито в поясе. А там хранилось самое основное: адреса, шифры, расписание радиосвязи, яд, средства тайнописи, полторы тысячи советских денег и документы на имя Петериса Яновича Приедитиса.
Да, у него были деньги, но он боялся заходить на хутора - там могла быть засада. Целую неделю, пока шел до Риги, он питался лишь морковью да свеклой, которую воровал с полей. На пятую ночь у какой-то мельницы он перешел вброд реку Венту. До Венты они должны были идти втроем. А добрался он один.
Приедитис твердо решил остановиться у сестры. Американская разведка категорически запрещала появляться у родственников. Но отправляться по выданным Куллом адресам Приедитис не решился. Он боялся этих незнакомых людей, он устал, измучился и даже в маленьких детях, беззаботно игравших на улице, ему мерещились чекисты. Стоило ли преодолевать этот тяжелый, изнурительный путь через леса и болота, бежать от солдат и питаться сырыми овощами, чтобы сразу же на него донесли? Людей он не любил, не верил им. Никому. И он пошел к сестре…
С той поры Приедитис проделывал путь от Риги до пограничного леска, где была спрятана радиоаппаратура, еще двенадцать раз. Каждый месяц по восемнадцатым числам он выкапывал из-под старой березы приемник и прослушивал радиопередачи из разведцентра. Стоит ли говорить, сколько страху он натерпелся за эти двенадцать путешествий!
Приедитис положил в шкаф недописанный этюд и убрал краски. Подошел к вешалке, снял пальто. Он твердо решил взять приемник из леса домой. Конечно, это будет опасно. Но разве не опаснее каждый раз работать в лесу?
Приедитис осторожно запер дверь и вышел на улицу.
Спустя час он сидел у окна вагона и смотрел, как впереди, в черных клубах паровозного дыма, догорает закат. В вагоне почти не было пассажиров. Никто не заводил с ним разговора, не навязывался в собеседники, как это часто бывает в дороге, и Приедитис был наедине со своими думами. А думы - тяжелые, тревожные - все время лезли в голову. Они были рождены не столько страхом, сколько сознанием неотвратимости катастрофы, ожиданием неминуемой беды. Но Приедитис понимал, что нельзя опускать руки. Нужно работать…
В подвале своего дома, в углу, за развалившимся диваном, выкинутым кем-то из жильцов еще с десяток лет назад, он оборудовал тайник. В нем будет удобнее и безопаснее хранить радиоаппаратуру. Ведь и Мильда может обратить внимание, что по восемнадцатым числам он никогда не ночует дома.
Решение было, конечно, правильным, и он сообщил Куллу, чтобы передачи перенесли на. дневные часы. Но будет ли от этого какой-нибудь прок?..
…Вот уже год он пишет в разведцентр и слушает его ответы в эфире. Но все это только одни разговоры.
Почти год назад Приедитис послал за океан свое первое сообщение. Дождавшись, когда Мильда уйдет на работу, он извлек из пояса таблетку специальных чернил для тайнописи и кадр фотопленки. На нем был запечатлен невинный морской пейзаж. Приедитис поднес к пленке увеличительное стекло. Сквозь волны проступили слова. Это был адрес, по которому надо было писать для разведцентра.
Приедитис достал листок бумаги и шариковой авторучкой написал письмо. В нем он настойчиво убеждал какую-то Анну вернуться на родину. Такое содержание было рекомендовано американскими инструкторами. Затем Приедитис бросил таблетку в рюмку кипяченой воды, размешал раствор чертежным пером и между строк стал писать тайный текст:
Закончив писать, Приедитис в течение нескольких минут подержал лист над паром кипящего чайника. Потом положил письмо в книгу, а на нее поставил утюг, чтобы выровнялась бумага. На конверте, в графе «адрес отправителя» он, заглянув в газету, поставил фамилию и имя женщины, дававшей объявление о разводе.
В ночь на восемнадцатое Приедитис был в лесу. Сеанс начался точно в назначенное время. Он принял сообщение, набросал колонку цифр и спрятал аппаратуру. Приехав домой, достал таблицу и расшифровал текст.
«Поздравляем с благополучным прибытием,- передал разведцентр. - Приступайте к выполнению задания. Родина не забудет ваших трудов».
О деньгах и адресах «Иманта» и «Бориса» в ответе не было ни слова. Приедитис в сердцах выругался. Стоило ли тащиться за добрую сотню километров, чтобы получить ничего не говорящий ответ!
Впрочем, первое время Приедитис пытался сам связаться с «Имантом» и «Борисом». Несколько раз он приходил на перекресток улиц Бривибас и Елизабетес, к рекламному столбу, и все никак не решался вынуть карандаш. Но делать что-то было все же надо и однажды, выбрав момент, когда у афиш никого не было, написал четыре цифры: «2818». К этому столбу обязательно должны подойти «Имант» и «Борис», если только они в Риге. Так было условлено. Они знают, что нужно подчеркнуть цифры тремя черточками. Этим они сообщили бы, что придут сюда 27 числа в 17 часов. От чисел, означающих дату и время встречи, полагалось вычесть по единице.
Приедитис наведывался сюда каждый день, однако никто не подчеркивал его надпись. После двадцать седьмого он назначил явку на новый срок, но и этот срок прошел, и следующий…
Приедитис все посылал и посылал письма в разведцентр - требовал деньги, просил выслать новые документы, адреса. Иногда в письмах он разражался бранью: «Почему не связываете меня с «Имантом» и «Борисом»? Или вы все еще продолжаете проверку, которую начали в Мюнхене? Но я вам не подопытный кролик!»
Это был вопль отчаяния.
Но разведцентр отвечал вопросом на вопрос:
«Почему не передаете агентурных данных? Когда, наконец, приступите к реализации акции «Ейч»?»
Приедитис догадывался, что ему не дадут денег, пока он не начнет выполнять задание. Но Приедитис их просил, умолял. Он жаловался, что живет на средства женщины, которая болеет чахоткой, что не имеет приличного костюма, не может в праздник выпить бутылку вина.
«Работайте над акцией «Ейч», - отвечали ему американцы.
Работать над акцией’ «Ейч»? Это значит, он должен подобрать одного человека из местных жителей и с его помощью уточнять расположение военных аэродромов, типы самолетов и размеры взлетных площадок, выяснять пропускную способность железных дорог и мостов, описывать портовые сооружения, узнавать, какие заказы размещаются на рижских заводах, искать связи с антисоветски настроенными элементами.
Нет, Приедитис не трус. Если б с ним кто-нибудь. был рядом, хотя бы этот щуплый «Имант», он, не страшась, пошел бы на все, даже на смерть. Но он одинок. Он не решался заводить знакомства, ходить по улицам, появляться вблизи военных объектов.
Временами его охватывала мания преследования. Ему казалось, что за ним наблюдают, что кто-то копается в его чемодане, когда его нет дома. Он даже начинал шпионить за Мильдой, не ходит ли она в милицию, КГБ. Тогда Приедитис заставлял себя логически мыслить. Если его разоблачили, то почему же он тогда не арестован? Нет, его не могли выследить. Никто у него ничего не спрашивал, не проверял документов. Но потом минутное спокойствие сменялось приступами сомнений, и он принимался опять анализировать каждый свой шаг…
…Поезд подходил к Айзпуте. Приедитис сошел на станции, потолкался в буфете и, никем не замеченный, ушел в лес.
Утром Петерис Приедитис вернулся из Айзпутского района в Ригу.
В его небольшом чемоданчике лежал приемник, выпрямитель и преобразователь тока. Он спустился в подвал и в углу, за развалившимся диваном, спрятал вещи.
Приедитис облегченно вздохнул. Дело сделано, теперь не надо каждый раз тащиться в лес, чтобы слушать передачи разведцентра. Достаточно только спуститься в подвал…
Всю обратную дорогу он обдумывал сегодняшнее сообщение разведцентра. Оно было необычным. Вашингтон передавал, что скоро ему будет устроена встреча с человеком, который поступит в его распоряжение. Приедитис обрадовался. Вдвоем работать куда безопаснее. Но кто этот человек? «Борис», «Имант» или еще кто-нибудь другой, пробравшийся через границу? Нет, это было загадкой, которую раньше времени не разгадаешь.
…Приедитис отряхнул костюм, на который налипла паутина, и стал подниматься по земляным ступеням.
Только он вошел в коридор, как из своей комнаты выскочила соседка. Ее Приедитис терпеть не мог. Она была любопытна, сварлива, и, кроме того, присутствие в квартире постороннего человека настораживало и беспокоило Приедитиса.
Соседка загадочно улыбнулась:
- Петерис Янович, вам письмо. Нет, так не отдам. Танцуйте!
Приедитис испуганно посмотрел на женщину. Нет ли здесь какой-нибудь ловушки?
- Мне? Письмо? - удивленно переспросил он. Приедитис и в самом деле не мог сообразить, кто ему мог писать.
- Да, зам. Из Москвы. От гражданина Андерсона. Вот тут на конверте все написано.
Приедитис пожал плечами:
- Это ошибка. Я такого человека не знаю.
Соседке стало даже неловко.
- Ну, словом, нате, - разочарованно протянула она, отдавая толстый конверт. - Вижу, танцевать вы все равно не будете.
Приедитис осторожно, точно это было лезвие опасной бритвы, взял письмо и заперся в комнате на ключ. Он еще раз взглянул на конверт. Письмо, действительно, было адресовано ему. «Но от кого?»
Разорвав конверт, он обнаружил там деньги. Сердце Приедитиса ёкнуло. Конечно же, это оттуда! Он пересчитал хрустящие бумажки. Денег было немного, всего четыреста двадцать рублей. Но почему четыреста двадцать, а не пятьсот, например? «Неужели Кулл высчитал с меня федеральный налог?» - пришла в голову нелепая мысль.
Он не сразу заметил что в конверт еще вложена записка:
«Дорогой Петерис Янович! Как мы условились, я продал твои часы. Высылаю вырученные деньги. Жду от тебя известий. Жму руку. Привет. Андерсон».
Радостное чувство, охватившее было Приедитиса, сменилось тревогой, едва он подумал о соседке. Не иначе, эта любопытная женщина не удержалась, распечатала письмо, увидела деньги и прочитала записку. Он выругал себя за то, что неосмотрительно разорвал конверт. Теперь нельзя было узнать, вскрывали ли его раньше или нет. Приедитис в волнении зашагал по комнате. Потом он сбегал в магазин, принес пол-литра водки и, не закусывая, выпил граненый стакан. «Ну, а если она все-таки заглянула .в конверт? Пожалуй, надо пойти к ней, потолковать, а то еще подумает черт знает что».
Приедитис выпил еще полстакана, снял со стены небольшой этюд и направился к ней.
Соседка гладила. Увидев Приедитиса, она поставила утюг на конфорку:
- Ну как, прочитали письмо? Вам?
«Интересуется! Конечно, заглядывала внутрь»,- решил Приедитис. Он почувствовал, что водка сильно ударила в голову.
- Да, прочитал, - сказал он, - так, пустяки. Вот я вам свою картинку принес. Принимаете подарок?
- Да что с вами, Петерис Янович! - засмущалась соседка:-Никогда не дарили и вдруг… Ну спасибо. Очень милый этюд.
- А письмецо, знаете, мне старый товарищ написал. Я даже не поверил, что это он. Часы мои он продал года полтора назад. А теперь деньги решил выслать.
- Честный человек, - сказала соседка,- не зажулил.
- Честный, - подтвердил Приедитис.
- Ну что ж, деньги теперь получите…
Приедитис не спускал с нее глаз. «Прикидывается или нет»? - думал он.
- А товарищ мой и деньги прислал. В письме. Четыреста двадцать рублей.
- В простом письме? И не пропали?
- Чего же им пропадать? На почте у нас писем не вскрывают.
Приедитис спохватился, что спьяну может наболтать лишнего, и вернулся к себе, прилег.
Вечером он проснулся с больной головой. Допил остаток водки. Стало легче. И сразу же вспомнил о злополучном письме: «Убедил ли я эту старую ведьму в том, что здесь нет ничего странного?»
Приедитис пошел на кухню, где стряпала соседка, и вновь осторожно повел разговор о письме…
Эта навязчивость Приедитиса переполнила чашу терпения старой женщины. «Чего это он все время пристает со своим письмом? Наверное, тут что-нибудь нечисто». Уже давно она собиралась зайти в милицию и поделиться своими подозрениями в отношении соседа.
И вот наутро по дороге на рынок она зашла к заместителю начальника отделения милиции.
- В нашей квартире живет какая-то темная личность. Рисует разные картинки и, по моему глубокому убеждению, нигде не работает. Куда он девает эти картины? Продает их, наверное, по спекулятивным ценам на базаре. А вчера узнаю, что этот тип через своего посредника сбывает в Москве какие-то часы. Конечно, спекулирует! На что же он иначе живет? Сестра у него машинистка, много ли зарабатывает? Раньше она говорила, что у нее совсем нет родных. А год назад вдруг неизвестно откуда появляется родной брат. А может быть, он не брат ей вовсе?
- Погодите, - остановил ее старший лейтенант. - Давайте по порядку. Как его фамилия?
- Приедитис Петерис Янович… А вчера он получил какое-то странное письмо из Москвы, в котором были деньги. От гражданина Андерсона, который живет на улице Горького, 23 Адрес я сама прочитала на конверте.
Старший лейтенант попросил женщину письменно изложить суть своего заявления и пообещал поинтересоваться Приедитисом…
На следующий день в Москву был послан запрос о гражданине Андерсоне, проживающем по улице Горького, 23. Милиция навела справки и о Приедитисе. Домоуправление подтвердило, что этот человек нигде не работает, рисует на дому и что приехал он из Ленинграда, где работал на фанерном заводе. Показалось странным: прессовщик фанерного завода вдруг переквалифицировался в вольные художники. Послали запрос и в Ленинград.
Ответы на оба запроса пришли почти одновременно. Ленинград сообщал, что Петерис Янович Приедитис действительно работал на фанерном заводе, но он умер несколько лег назад, и его прах сожжен в крематории. Из Москвы написали, что в доме № 23 по улице Горького гражданин Андерсон не проживает. Там находится драматический театр имени Станиславского.
Такую завидную кличку Сема Зильберман получил потому, что судьба питала особую благосклонность к его скромной и ничем особенно не примечательной особе. Вот уже семь лет он совершал поступки, пресекаемые уголовным кодексом, и ни разу не попадался. Сема-счастливчик и кодекс существовали и действовали параллельно, не приходя в соприкосновение друг с другом.
Сема «работал» только на вокзалах и в поездах: он ленился забираться в карманы, которые содержали менее ста рублей. А на вокзалах в карманах пассажиров лежали сотни, а то и тысячи. И потом Сема-счастливчик был немного психологом. Он понимал, что люди, ставшие пассажирами, немного теряют голову. Они становятся предрасположенными к продолжительному сну, неумеренной еде, общительности и ротозейству.
Постоянно прописанный на Подоле в Киеве, Сема-счастливчик, как только расцветали акации, отправлялся в вояжи. Муза дальних странствий влекла его на маленькие приморские станции, куда уплывали деньги из больших городов.
Вот, собственно, какими судьбами оказался Сема-счастливчик на Рижском взморье. Сема не любил тратить время на раскачку. Он сразу же приступил к «работе».
…На маленькой железнодорожной станции рижский поезд стоит всего три минуты. Сема выбежал из буфета и, дожевывая на ходу бутерброд, вскочил на подножку.
В тамбуре он увидел молодого человека, который, сжимая в зубах сигарету, беспокойно поглядывал в окно.
- Не угостите ли папироской, коллега? - обратился к нему Сема-счастливчик.
Молодой человек, занятый своими мыслями, вздрогнул, торопливо полез в карман. Сначала он извлек бумажник, переложил его в плащ, затем вытащил пачку сигарет.
- Нервничаете? - участливо спросил Сема-счастливчик, прикуривая и дружески придерживая молодого человека за талию. - К невесте, небось, едете? Но жениться не торопитесь, не советую. Простите, вы не бывали в Киеве?
Молодой человек ничего не ответил и повернулся к окну.
Сема-счастливчик не любил невежливых людей. Он холодно попрощался, открыл дверь вагона и тут же заперся в туалете.
- Интересно, сколько денег носит при себе этот невоспитанный юноша? - подумал вслух Сема-счастливчик.
При этом он взмахнул рукой так, словно намеревался пуститься в пляс. Из рукава выскочил бумажник. Сема заглянул внутрь.
- Ого! - воскликнул он, пересчитывая пачку сторублевок. - Восемьсот карбованцев.
Он открыл другое отделение бумажника и вынул оттуда военный билет.
«Неужели мама не говорила ему, что документы нужно хранить отдельно от денег?» - подумал Сема-счастливчик.
Он спрятал деньги и военный билет в карман, а пустой бумажник выбросил в окно. Насвистывая «Киевский вальс», Сема выбежал из туалета. Молодой человек, угостивший его сигаретой, уже прошел в вагон. Он сидел возле самой двери и по-прежнему курил. Весь его вид говорил о том, что он еще не подозревает о пропаже. Сема-счастливчик отыскал свободное место у окна и углубился в чтение газеты.
В вагон вошел контролер. Молодой человек достал билет из нагрудного кармана, предъявил его контролеру. Тот щелкнул щипчиками и проследовал дальше. Наконец очередь дошла до Семы-счастливчика.
- Ваш билет.
- Это вы мне? - осведомился Сема и равнодушно зевнул.
- Предъявите билет, - повторил контролер.
Сема вытащил из кармана сторублевку, свернул ее трубочкой и протянул железнодорожнику:
- Я вас очень прошу о небольшой любезности: купите мне билет сами и вышлите его по почте. А сдачу можете прокутить с приятелями.
Контролера возмутил наглый ответ безбилетного пассажира, и он вызвал милиционера:
- Разберитесь, пожалуйста, на каком основании этот тип предлагает мне взятку.
Милиционер потребовал, чтобы Сема предъявил документы. И тут Сема-счастливчик смекнул, что дело может кончиться плохо. Он неожиданно вскочил на ноги, оттолкнул милиционера и попытался пробраться к двери. Милиционер успел схватить Сему за руку. Вор ударил его ногой и побежал к выходу. Милиционер кинулся за ним…
В то же мгновенье сидевший у двери молодой человек выскочил в тамбур и, не раздумывая, выпрыгнул из поезда…
Все ахнули, а пожилой мужчина даже рванулся к стоп-крану. Но выйти в проход ему не удалось. Кто-то из пассажиров подставил бегущему Семе-счастливчику ногу, и он брякнулся на пол. К нему подоспели милиционер и кондуктор. В проходе образовалась пробка.
Словом, на следующей остановке Сему-счастливчика доставили в дежурную комнату милиции. Здесь у него отобрали восемьсот рублей и военный билет на имя Юрия Николаевича Ванагса. Милиционер взглянул на фотографию владельца билета и узнал в ней молодого человека, который совершил такой безрассудный поступок.
Начальник отделения определил Сему-счастливчика в камеру до выяснения личности. А военный билет, недолго раздумывая, направил в тот военкомат города Риги, где, согласно отметке, состоял на учете его владелец - Юрий Николаевич Ванагс.
Пакет с военным билетом Ванагса вскрыл начальник четвертой части военкомата, капитан Белкин.
- Ну и парень, - покачал головой капитан. - Ротозей!
Капитан вызвал секретаршу:
- Уточните по учетному листу домашний адрес Ванагса Юрия Николаевича, он потерял военный билет. И пошлите ему повестку. Пусть явится для объяснения.
Секретарша возвратилась нескоро.
- Товарищ капитан, у нас нет учетной карточки Ванагса.
- А вы хорошо посмотрели?
- Все перерыла два раза. А когда он поставлен на учет?
Капитан открыл один из последних листочков билета:
- Да совсем недавно. Двадцать седьмого прошлого месяца.
- Двадцать седьмого? - переспросила секретарша. - Это когда я уже возвратилась из отпуска. Что тогда у нас было? - Она подошла к настольному календарю, перелистала странички. - Так двадцать седьмого была пятница!- воскликнула женщина. - А по пятницам приема не бывает. В этот день он никак не мог стать на учет.
Капитан посмотрел на листок календаря, потом еще раз заглянул в военный билет, почесал затылок:
- Хм, действительно странно. Ну хорошо. Вы свободны. Я разберусь.
Капитан позвонил в адресный стол:
- Будьте добры, скажите, пожалуйста, по какому адресу проживает гражданин Ванагс Юрий Николаевич, уроженец города Елгавы, 1929 года рождения?
Капитана попросили немного подождать у телефона. Через несколько минут звонкий девичий голос ответил:
- Вы слушаете? Такого гражданина в Риге нет, не прописан.
- Как не прописан? - переспросил капитан, но в трубке уже раздавались короткие гудки.
Капитан удивился еще больше. Человек, не прописанный в Риге, поставлен на учет в военкомате, причем в такой день, когда не было приема.
«Тут какая-то липа», - подумал капитан.
Загадочный военный билет был отправлен с нарочным в Комитет госбезопасности и оказался у подполковника Алксниса.
…Подполковник внимательно разглядывал билет Юрия Николаевича Ванагса. Внешне документ не вызывал никаких подозрений. От других военных билетов он не отличался ни размерами, ни цветом обложки, ни шрифтом букв, ни количеством страниц.
С фотографии, заверенной круглой печатью военкомата, глядело на подполковника приятное лицо молодого человека лет двадцати шести.
Словом, внешне военный билет казался самым настоящим. И в то же время этот симпатичный молодой человек, что, чуть сжав губы, застенчиво улыбался с фотографии, в жизни был, вероятно, далеко не таким. По каким-то, пока не известным для Алксниса причинам он раздобыл фальшивый билет и, лишившись его, выпрыгнул с поезда, шедшего на полном ходу…
Подполковник пригласил к себе руководителя экспертной группы.
- Я прошу вас проверить этот документ, - сказал он эксперту. - Взгляните, какие в нем безукоризненные штампы и печати. Не правда ли? А между тем они поддельные. Кустарным способом этого достигнуть нельзя.
Вскоре Алкснис получил результаты эспертизы. Они были настолько поразительными, что подполковник решил немедленно собрать работников отдела. Когда все были в сборе, Алкснис сказал:
- Я попросил вас зайти ко мне для того, чтобы сообщить важную новость. Не только печать и штампы, но и сам военный билет Ванагса оказался подложным. Химическим анализом установлено, что бумага иностранная, Но это еще не все. Самое главное то, что билет изготовлен из того же сорта бумаги и отпечатан на тех же полиграфических машинах, что и военный билет, найденный при убитом американском шпионе Риекстиньше на хуторе Дреймани год назад.
Присутствующие оживились. Алкснис подождал, пока уляжется легкий шум.
- Так что эта птица залетела к нам из того же гнезда, что и Риекстиньш. Помните, и тогда у нас было предположение, что Риекстиньш заброшен не один. И вот вам доказательство. Но опять здесь есть неясность. Тогда мы имели данные, что второй нарушитель внешне похож на бригадира Эверта. Но Эверту больше сорока, а Ванагс, как это видно по фотографии, почти в два раза моложе. Очевидно, в данном случае мы имеем дело с третьим лицом. Однако ясно одно: шпион ехал в Ригу, здесь у него какие-то дела, и он, конечно, не откажется от своих замыслов. Он приедет в Ригу, если еще не приехал. О нем мы знаем уже немало. Мы имеем его фотографию, известно также, что он скрывается под фамилией Вамагс. Рига город не маленький, но человек-не иголка, чтобы затеряться в нем бесследно.
Алкснис вынул из ящика письменного стола несколько отпечатков размером с открытку.
- Фотография Ванагса уже размножена в увеличенном виде, и вы ее получите сегодня же. Нам предстоит организовать наблюдения за вокзалами, гостиницами, столовыми - за всеми общественными местами, где может появиться Ванагс. Нужно оповестить милицию, связаться с больницами…
- С больницами? - удивленно переспросил Лидумс.
- Да, с больницами, - подтвердил подполковник.- Ванагс на полном ходу выпрыгнул из поезда. Наверняка он получил ушибы, если не вывихи или переломы. Он может обратиться за медицинской помощью. Задача ясна? Тогда не будем терять времени.
Лейтенант Лидумс получил задание вести наблюдение за вокзалом. Вот оно и наступило, то горячее время, о котором говорил ему подполковник.
Часы показывали начало двенадцатого, но на улице было хмуро, как в сумерках. Моросил дождь, и порывистый ветер с моря больно хлестал по лицу потоками водяных брызг.
До вокзала Лидумс решил пройтись пешком. Он спустился по улице Ленина до обелиска Свободы и берегом канала вышел к вокзальной площади. Лейтенант потолкался у справочного бюро, заглянул в билетные кассы, спустился в камеру хранения, прошелся мимо стоянки такси.
«Нужно встречать и провожать каждый поезд, - решил лейтенант. - Без дела Ванагс здесь крутиться, очевидно, не будет».
Лидумс купил перронный билет и вошел в здание вокзала. В зале ожидания он отыскал свободную скамейку и вынул из кармана пальто свежую газету. Он успел прочесть все четыре страницы, начиная от передовой и кон-чая происшествиями, прежде чем прибыл пригородный поезд.
Лидумс вышел на перрон. Навстречу ему двигалась шумная разношерстная толпа. Лейтенант внимательно оглядывал приезжих, но того, кого он искал, среди них не было.
Но вот людской поток на перроне поредел. Вагоны поезда опустели. И вдруг Лидумс заметил, как из предпоследнего вагона вышел человек, как две капли воды похожий на бригадира Эверта.
«Что за чудеса! - удивился Лидумс. - Где появляются шпионы, там неизменно присутствует эта личность».
Двойник Эверта нес большую плетеную корзину и желтый кожаный чемодан. Лидумс пошел навстречу и теперь готов был поклясться, что перед ним сам Эверт, а не его двойник.
- Здравствуйте, товарищ бригадир,-громко произнес лейтенант, когда Эверт поравнялся с ним.
Бригадир поставил свою ношу на землю, повернулся, пристально поглядел на Лидумса. «Не узнаёт», - подумал лейтенант.
Но Эверт все же узнал его.
- А, лектор, добрый день, - улыбнулся бригадир. - Едва признал вас в штатском костюме. Давненько вы у нас не бывали! Вы что, демобилизовались?
- Да нет, служу, - ответил лейтенант. - Вышел встретить одного человека, да, видно, он не приехал… Давайте я вам корзину помогу поднести.
- ? Ну что же, спасибо, - не стал возражать Эверт.
При выходе на вокзальную площадь Лидумс остановился:
- Вам далеко, товарищ бригадир, может быть, такси взять?
- Да нет, совсем рядом. До гостиницы «Рига». Нас тут в министерство вызвали, на совещание полеводов,- объяснил Эверт.- В «Риге» товарищи из министерства номерок обещали заказать.
- Может быть, в гостиницу позвонить, узнать насчет номера? Что зря ходить и время тратить. Сейчас я звякну! - предложил Лидумс, а сам подумал: «Если он действительно на совещание приехал, то номер должен быть забронирован».
Лидумс забежал в телефонную будку, набрал номер гостиницы.
- Министерство сельского хозяйства должно было заказать номер для бригадира Эверта из Айзпутского района. Есть ли заявка?
- Сейчас взгляну, - ответил ему дежурный администратор. - Эверт, Эверт… Вы слушаете? Такой заявки к нам не поступало.
- Как же быть?
- Приходите-устроим, у нас есть свободные номера.
- Так, значит, запамятовали товарищи из министерства, -добродушно усмехнулся Эверт, выслушав лейтенанта. - Спасибо, товарищ лектор. Теперь я сам доберусь.
Бригадир взял в руки свою ношу и вскоре исчез в толпе.
Встреча с Эвертом всерьез смутила Лидумса. Номера для него не заказывали, хотя бригадир говорит, что вызван на совещание.
«Нужно позвонить в министерство», - решил Лидумс и снова зашел в телефонную будку. В справочной министерства лейтенанту сообщили номер телефона сотрудника, ведающего подготовкой к совещанию.
- Простите, вы вызывали в Ригу бригадира Эверта из Айзпутского района?- спросил Лидумс.
- Да, вызывали, а что?
- Тут какая-то неурядица вышла. Ему забыли заказать номер в гостинице. Хорошо, что там оказались свободные места.
- Неурядицы никакой нет, - объяснил работник министерства, - мы хотели заказывать номера, но выяснилось, что в гостиницах много свободных мест. На дворе осень, приезжих мало. Так что бронировать гостиницу не было нужды.
Лейтенант поблагодарил за справку и повесил трубку. Все как будто бы становилось на свои места.
Ванагс упал на бок, перевернулся несколько раз и угодил в жидкую грязь дождевого рва. «Жив, - мелькнуло в голове. - Раз могу думать- значит жив!»
Решение выпрыгнуть из вагона созрело у него мгновенно, как только он увидел, что навязчивый человек, пристававший к нему с глупыми расспросами в тамбуре, милиционер и железнодорожный контролер бросились к нему…
Превозмогая боль в ключице, Ванагс приподнялся на локте и увидел, как за поворотом исчезают красные огоньки хвостового вагона. «Не остановились»,- обрадовался он.
Ванагс пополз по пашне туда, где на фоне синего звездного неба темнели верхушки леса. До чащи он добирался долго, может быть, часов пять. Здесь он и обнаружил, что у него нет ни военного билета, ни бумажника. Это испугало его еще больше. «Так я и знал, что комедия в поезде была разыграна лишь для того, чтобы схватить меня, - решил Ванагс.- Но как им удалось опознать меня и вытащить документы?»
Это было для него загадкой. Ванагс долго размышлял о таинственной пропаже, пока наконец не забылся…
Утром он почувствовал, что ушибы не так серьезны, как показалось вчера. Он поднялся и, припадая на больную ногу, пошел прочь. Надо было как можно дальше уйти от этого места. Ванагс решил пробираться в Елгаву. Там он никогда не бывал, а между тем в его документах значилось, что именно в этом городе он родился. Ванагсу нужно было хотя бы немного ознакомиться с Елгавой, чтобы невзначай не попасть впросак.
Соблюдая все меры предосторожности, Ванагс двигался только ночами, а днем, отсиживался в лесах. Лишь через семь дней он пришел в Елгаву. И только здесь, в Елгаве, стоя у развалин старинного екатерининского замка, Ванагс вспомнил, что наступило десятое число. Сегодня в шесть часов в Задвинье, у входа в Ботанический сад, он должен встре-титься с человеком, к которому идет. Но Ванагс решил не являться на встречу. Это опасно. Ведь его ищут, быть может, за ним уже следят.
Ванагс поехал в Бауску. Через день он появился в Риге, погулял у обелиска Свободы, а вечером уехал на пароходе в Ассари. Десять дней переезжал он из города в город, заметая следы.
Это были тяжелые дни. Ушиб на ключице превратился в большую гнойную язву. Ванагс коротал ночи в лесах под холодным дождливым небом. У него кончались последние деньги. Вернее, у него было много денег, но они были зарыты в далеком пограничном лесу, вместе с передатчиком, шифр-блокнотами, топографическими картами. Но идти туда он не решался.
Однако пора было подумать о том, как связаться с человеком, к которому он пришел. Там, на Западе, было условлено, что в случае, если связь не будет налажена, он, Ванагс, поместит в республиканской газете объявление о пропаже золотого кольца с драгоценным камнем. Через десять дней человек, которого он ищет, придет ровно в двенадцать часов к воротам Лесного кладбища.
Ванагс все откладывал посещение редакции. Он опасался появляться в официальном учреждении. Ведь его наверняка разыскивают чекисты. Ванагс успокаивал себя тем, что об этом не могут знать работники редакции. Не выдавая себя, он мог подписать объявление любой вымышленной фамилией, в которой дважды повторялась бы буква «В». Сообщник поймет сигнал и явится на встречу, «Подать текст объявления и уплатить деньги- дело всего каких-нибудь пяти минут. Найму такси. Машина будет ждать меня у подъезда. Чуть что -скроюсь», - решил он.
Но поместить объявление оказалось делом непростым. Девушка из приемной редактора отправила Ванагса в отдел писем. Заведующий отделом, очень любезный молодой человек, внимательно выслушал Ванагса.
- Должен вас огорчить,-сказал журналист. - Наша газета подобных объявлений не печатает. Розыском краденых и пропавших вещей занимается милиция.
Это было для Ванагса большой неожиданностью. Американские офицеры, инструктировавшие его перед дорогой, утверждали, что поместить подобное объявление не представляет никакого труда. «Тоже, знатоки»] - зле подумал он.
Ванагс попросил заведующего отделом сделать исключение. Он объяснил, что кольцо ему особенно дорого, так как является единственной памятью о матери.
- К сожалению, газета все же не сможет дать такое объявление,-сказал журналист. - Но мы постараемся вам помочь. Я сейчас свяжусь с работниками бюро находок милиции
Он потянулся к телефону. Ванагс вздрогнул. Помощь милиции в розыске несуществующего кольца никак не входила в его планы. Надо было как-то выкручиваться из этой нелепой истории.
- Ну, зачем вам беспокоиться! Я сам схожу в бюро находок.
- Помогать читателям - наш долг. Для этого мы тут и сидим.
С этими словами заведующий принялся набирать номер. Ванагс сорвался со стула, подбежал к письменному столу, схватился обеими руками за телефонную трубку:
- Право, не хочется вас утруждать. Да и милицию не стоит по пустякам беспокоить,- почти выкрикнул он.
Заведующий отделом писем в нерешительности повесил трубку:
- Как хотите…
Журналист заметил, как изменился в лице посетитель. Губы его дрожали, руки, не находя места, нервно мяли шляпу.
«Что-то тут не совсем чисто, - подумал, заведующий. - Какой-то странный визит, нелепая просьба, неожиданный испуг».
- Я попробую поговорить с ответственным секретарем о вашей просьбе, - стремясь выиграть время, сказал журналист. - Вы пока напишите заявление на имя редактора. Вот ручка, чернила. А я сейчас вернусь.
Журналист зашел в соседний отдел, плотно прикрыл за собой дверь и позвонил в милицию.
- Говорят из редакции. К нам явился подозрительный субъект - какой-то Вайвадс, хочет поместить объявление о пропавшем кольце, хотя даже первоклассники знают, что подобных объявлений газеты не печатают. Когда мы посоветовали ему обратиться в милицию, он смертельно испугался.
- Наш работник через несколько минут будет у вас, - ответил дежурный. - Постарайтесь задержать у себя этого гражданина.
- Это нетрудно, - заверил его журналист. - Посетитель сейчас пишет заявление.
Но заведующий ошибался. Его кабинет был уже пуст. Журналист подошел к окну и увидел, что странный посетитель стремительно выбежал из подъезда…
- Трогай! - крикнул Ванагс шоферу такси, вскакивая в машину.
- Куда?
- Прямо и поскорее. Я опаздываю.
«Победа» рванулась с места и помчалась по улице. «Неужели меня опознали? - подумал Ванагс. - Нет, должен уйти!»
- Куда вас везти? - повторил свой вопрос шофер.
- Я сказал, ехать прямо! - резко бросил Ванагс, косясь на шофера. И, нащупывая в кармане рукоятку пистолета, подумал: «Чуть что - прикончу».
Водитель равнодушно кивнул головой:
- Добро.
- Быстрее! Я же сказал, что опаздываю.
Такси летело по улице с предельной скоростью. Ванагс оглянулся и заметил, что за ними следуют две машины. «Погоня!» - похолодел Ванагс и, нагнувшись к шоферу, хрипло проговорил:
- Еще быстрее!
- Быстрее нельзя,- спокойно ответил тот.
- Я вам даю тройную плату.
Ванагс вытащил из кармана последнюю сторублевую бумажку и бросил водителю.
- Сворачивайте к Лесному кладбищу. Я забыл на кладбище сверток, - минуту спустя сказал Ванагс и подумал: «Там выскочу и уйду».
Такси свернуло в боковую улицу, долго петляло по переулкам и, наконец, вылетело на большую дорогу. Ванагс уже схватился за ручку дверцы, когда увидел, что из ворот Лесного кладбища вышли трое военных. Конечно, они могли оказаться здесь совершенно случайно. Более того, Ванагс был почти уверен, что это так: ведь никто, даже он сам, не знал, что окажется здесь. Но в его положении нельзя было рисковать.
- Едем прямо на аэродром, - сказал он.
- А сверток? - удивился шофер.
- Я же говорил, что тороплюсь.
- Да, но мы ехали совсем в другую сторону.
- Я плачу за проезд, какое вам дело? - грубо оборвал его Ванагс.
«Победа» развернулась.
- Ехать с той же скоростью!-приказал Ванагс.
Позади остался мост через Даугаву, за стеклом машины мелькали маленькие домики Задвинья.
- Скорее!-торопил Ванагс. - Я опаздываю на самолет.
Впрочем, пассажир тут же раздумал ехать на аэродром.
- Прямо по шоссе,-приказал он.
Машина уже выехала из Риги. Навстречу ей летели перелески, мелькали дачи, проносились со свистом автомобили. Но вот шоссе с обеих сторон обступил лес.
Шофера уже давно охватило беспокойство. Что это за подозрительный пассажир? Ехал на кладбище за каким-то свертком, потом вспомнил, что ему надо на аэродром, а теперь, никуда не заезжая, гонит за город. «Еще ограбит или отнимет машину. - испуганно подумал водитель. - Нет, от этого типа надо избавиться, и, как можно скорее. Но как? Проще всего нарушить правила движения: пусть подойдет милиционер, проверит его документы…»
На перекрестке, у регулировочного поста, шофер резко повернул руль, и машина со скрежетом остановилась на левой стороне шоссе. Раздался пронзительный авиеток. Водитель открыл дверцу и заторопился к регулировщику.
Ванагс не стал ждать развязки. Он выскочил из такси и исчез в густом кустарнике…
…Ванагс бежал по лесу, возвращаясь назад и делая петли, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Еще через час он вышел к железнодорожному полотну. Проходящий мимо товарный состав замедлил на повороте ход, и Ванагс вскочил на Подножку вагона.
Поезд шел на запад. Ванагс стоял в тамбуре, не выпуская из рук пистолета. «Работать невозможно, - думал Ванагс. - Что делать? Куда бежать? В Риге появляться нельзя - схватят. Нет; нужно пробираться к тайнику, выкапывать передатчик и обязательно связаться с разведцентром. Доложить, что выхода нет, что связь так и не налажена, спросить совета. И в любом случае уходить. Перебираться через границу».
От этого решения на душе у Ванагса стало легче. На станции Ауце он незаметно отстал от состава…
Ванагс вошел в деревянное здание вокзала, пошл воды из жестяного бака. Заглянул в комнату отдыха, понаблюдал, как двое железнодорожников играют на бильярде.
Затем он перекусил в буфете и, дождавшись ночи, ушел в лес.
…Четверо суток пробирался Ванагс к своему тайнику. В пограничном лесу, под старой березой, Ванагс в полночь откопал передатчик, несколько толстых пачек денег, шифр-блокноты. Кругом было тихо, и он чувствовал себя в полной безопасности.
И вдруг шпион услышал негромкий, но решительный окрик:
- Руки вверх!
Ванагсу показалось, что у него началась слуховая галлюцинация. Но окрик повторился. Шпион бросился бежать. Навстречу из-за дерева выскочил молоденький офицер. Не останавливаясь, Ванагс выстрелил. Человек, бегущий на него, упал. И в то же мгновение высокий крепкий офицер, неожиданно вынырнув из-за кустов, выбил у него пистолет, повалил на землю и больно сжал руки…
Ванагс был уверен, что ни одна живая душа не видит его. Между тем каждый его шаг был известен чекистам. Они следовали за ним неотступно с того самого момента, как он вскочил в такси у здания редакции…
Утром шпион предстал перед следователем.
- Назовите ваше настоящее имя, отчество и фамилию.
Шпион не стал изворачиваться. Его поймали с поличным. Игра была проиграна.
- Меня зовут Леонид Николаевич Зариньш, - ответил он.
- Какое задание вы имели от американской разведки?
- Я шел к человеку, которому должен был передать десять тысяч рублей и работать у него полгода радистом. Потом мне должны были дать самостоятельное задание.
- Где и когда была назначена явка?
- Десятого, у входа в Ботанический сад.
- Опишите приметы человека, с которым вы встречались.
- Я с ним не виделся, и кто он такой, не знаю. Я не пошел на встречу, так как после случая в поезде был уверен, что за мной следят и что я могу не только попасться сам, но и провалить другого агента.
- Расскажите, как вы стали американским шпионом…
Все началось с того, что в голове у студента электротехнического факультета Луизианского университета Леонида Зариньша возникла весьма оригинальная идея ниспровержения коммунизма. В небольшом американском городке Батен-Руже, где находился университет, к Зариньшу относились с повышенным интересом: он считался беженцем из СССР и поэтому учился на деньги из «благотворительного фонда», созданного американскими миллиардерами.
Как только Зариньш переплыл океан и оказался в Новом Орлеане, у него попросили интервью корреспонденты местных газет. В интервью Зариньш критиковал советские порядки и восхвалял американский образ жизни. Но о том и о другом он знал лишь понаслышке: в Америке Зариньш был только первый день, а в Советской Латвии прожил всего год: с тринадцати до четырнадцати лет. Затем Латвию оккупировали фашисты. В семнадцать лет он вместе со всеми своими родственниками бежал в Германию: у семейства Зариньш были все основания не дожидаться прихода советских войск.
Словом, о Советском Союзе Леонид Зариньш слышал лишь от своего отца, убежденного фашиста, который с первых же дней оккупации предложил гитлеровцам свои услуги.
В Луизианском университете никто, разумеется, не пытался открыть Зариньшу глаза на истинное положение вещей. Наоборот. В церкви священники произносили проповеди, полные клеветы на СССР. И студенты, по призыву своих духовных отцов, молились, чтобы господь помог американскому правительству уничтожить коммунизм.
По вечерам в университетском баре проводились шумные дискуссии. Здесь строились разные проекты уничтожения советского государства, реставрации капиталистических порядков в странах народной демократии. Желторотые демагоги, надувшись от важности, как мыльные пузыри, пытались убедить друг друга, что своими нелепыми, малограмотными речами они влияют на судьбы народов и государств.
К студентам приходили разные подозрительные лица, бывшие министры бывших буржуазных республик и монархий, которых освободившиеся народы вышвырнули из своих стран. Они рассказывали студентам об «ужасах», якобы творящихся за «железным занавесом». Вместе с ними студенты до утренней зари обсуждали статьи американских газет, трубящие на весь мир о неизбежности новой войны.
На одном из подобных сборищ выступил Леонид Зариньш. Он говорил о том, что Советский Союз настолько силен, что его невозможно победить в открытой войне.
- Лучше всего взорвать советский строй изнутри, путем шпионажа, диверсий и политических убийств, - заявил Зариньш.-Для этого нужно организовать широкую антикоммунистическую деятельность внутри СССР.
Выступивший вслед за Зариньшем беглый венгерский министр из правительства Хорти назвал эту мысль весьма оригинальной и остроумной.
Похвала бывшего министра воодушевила Зариньша, и он пустился в дальнейшие изыскания.
Долгое время Зариньш считал себя создателем новой, законченной теории уничтожения коммунизма. Но вот однажды он прочел одно из официальных выступлений тогдашнего президента Соединенных Штатов Америки Гарри Трумэна. Прочел - и понял: Трумэн говорит, собственно, то же, что и он, Зариньш.
Тогда Зариньш написал обстоятельное письмо своему высокому единомышленнику.
Через полгода из секретариата президента пришел восторженный ответ. В нем говорилось, что господин Трумэн с удовольствием прочел письмо, нашел его заслуживающим внимания и передал специалистам, которыми оно будет детально и всесторонне изучено.
Еще через полтора года Зариньш окончил университет. Ему улыбнулось счастье. Он быстро нашел работу в лаборатории телефонного общества «Белл» и поселился в Нью-Йорке, в доме № 357 по 26-й улице Бруклина.
Молодой инженер уже стал забывать о письме, посланном им Трумэну. Но оказалось, что кое-кто все еще хорошо помнит его автора.
…Однажды от чертежной доски Зариньша оторвал телефонный звонок. Чей-то незнакомый голос назначил ему срочную встречу в конце улицы Таймс-стрит по очень важному и секретному делу.
В назначенный час озадаченный молодой инженер был на условленном перекрестке. По приметам, сообщенным ему по телефону, Зариньш узнал человека, добивавшегося с ним встречи. Незнакомец был одет в клетчатое пальто, а в руках держал кожаный портфель.
Уже окончился трудовой день. На улицы из банков и контор высыпали тысячи служащих. Диск солнца скрывался за громадами небоскребов и, словно на смену ему, над городом вспыхивало разноцветное электрическое зарево: загорались огни бесчисленных реклам.
Незнакомец пригласил Зариньша в ресторан, заказал пива.
- Здесь нам будет удобно побеседовать кое о чем, - сказал он.
Зариньш не притрагивался к вспененному пиву, с нетерпением ожидая, что скажет ему собеседник. Но тот медлил, пристально разглядывая молодого инженера. Разговор он начал издалека. Но с первых же его слов Зариньш понял, что человек в клетчатом пальто прекрасно осведомлен о многих событиях его жизни. Инженер долго не понимал, к чему клонит собеседник. Но вот человек в клетчатом пальто спросил его в упор:
- Вы писали письмо господину Трумэну? Не так ли? - и, не дожидаясь ответа, продолжал:- Это письмо у нас. Ваши мысли нам понравились. Думаем, что вы сможете нам немного помочь в осуществлении ваших же идей.
Человек в клетчатом пальто не стал больше играть в прятки и пояснил, что речь идет о выполнении задания американской разведки.
Зариньш опешил. Он никогда не мечтал быть ни солдатом, ни тем более шпионом. Он просто изложил свои мысли, соображения. И потом, это было так давно. Нет, он не намерен менять специальность. Он теперь инженер, имеет хорошее место, неплохо зарабатывает, у него собственная машина…
Незнакомец намекнул, что без содействия некоторых лиц, которые пока не желают, чтобы их имена были названы, он, Зариньш, не получил бы так быстро работы в телефонной компании «Белл». Но покровители - не благодетели. Они могут отвернуться от Зариньша: разве трудно уволить эмигранта и принять на его место настоящего американца?
Эту угрозу человек в клетчатом пальто произнес мягко, без нажима. Нет, он не думает, что Зариньшу реально грозит потеря места. Он просто обрисовал положение вещей для того, чтобы молодой инженер мог лучше оценить оказанную ему услугу.
- Мы уверены, что вы, господин Зариньш, настоящий латыш. Речь идет лишь об одном поручении. После этого вы вернетесь назад и будете по-прежнему работать инженером. Впрочем, вы сможете и не работать. Вам хорошо заплатят за ваш труд. Подумайте над этим, господин Зариньш.
Он обещал подумать.
При прощании незнакомец дал Зариньшу пухлую анкету, попросил ее заполнить и выслать в Вашингтон.
- Это вас ни к чему не обяжет,- заверил человек в клетчатом пальто.
Через несколько месяцев Зариньша пригласили приехать в столицу. На вокзале молодого инженера встретил все тот же человек в клетчатом пальто, привез в гостиницу и представил полковнику американской разведки Куллу. Затем незнакомец попрощался с Зариньшем и вышел. Человек в клетчатом пальто исчез навсегда. Больше инженер его никогда не встречал.
Теперь Зариньш имел дело с полковником Куллом, толстым усатым человеком.
- Я не латыш, я американец. Но когда я думаю о вашем несчастном народе, у меня сердце обливается кровью. Вы правильно писали господину президенту, что если взорвать коммунистический строй изнутри…
Зариньш оживился:
- Только бы тряхнуть эту советскую машину, все бы латыши встали…
Но Кулл не дал Зариньшу закончить его мысль.
- Вы плохо представляете Латвию, молодой человек. Ваш папа информировал вас слишком односторонне. Вы должны знать хотя бы из книг, что латышские стрелки были верной опорой Ленина во время Октябрьского переворота и гражданской войны. А красные партизаны в годы германской оккупации, а тысячи латышских коммунистов, которые будут защищать советский строй! Предстоит борьба, - продолжал полковник, - тяжелая борьба. Но победа должна остаться за такими людьми, как вы, господин Зариньш, за настоящими патриотами. В Латвии живут не только сторонники, но и противники советского режима, их надо попытаться сплотить, организовать, чтобы в случае возникновения войны войскам стран свободного мира было на кого опереться.
…И Зариньш дал согласие работать в американской разведке.
Несколько месяцев его никто не беспокоил. Зариньш понимал: разведка всесторонне изучает его кандидатуру.
Наконец он получил приказание уволиться под благовидным предлогом с работы, явиться в Вашингтон и поселиться в гостинице «Степлер». Здесь его должен встретить американский офицер по кличке «Дэйл» - один из преподавателей разведывательной школы, где он будет учиться.
На большом автомобильном шоссе Вашингтон- Лорел днем и ночью чувствуется близость столицы. Нескончаемым потоком движутся автомобили - тянутся многотонные грузовики, цистерны с молоком, заливаясь трелями сирен, обгоняют друг друга «студебеккеры», «форды», «доджи»…
Едущий по этой дороге не сразу обратит внимание на одинокую ферму Тейнтон, укрытую в молодом пролеске. Среди приземистых построек можно заметить двухэтажный дом и каменный гараж. На ферме - большой загон для скота, откуда никогда не доносится мычанье коров и блеянье овец: загон пуст.
В некотором отдалении, на холме, - еще один дом. В нем живет старый фермер Джордж. Вот уже несколько лет Джордж не пашет, не сеет и не пасет скот. Он убирает комнаты большого дома и стряпает для его обитателей.
Здесь, на ферме Тейнтон, расположенной совсем недалеко от Белого дома - резиденции американского правительства, - помещается одна из конспиративных квартир американской разведки, где готовятся шпионы и диверсанты для подрывной работы в СССР.
Так и сосуществуют они неподалеку друг от друга: Белый дом, который не прочь заявить о миролюбии, демократии, благоденствии и других хороших вещах. И, словно в подтверждение этих принципов,-шпионская школа, откуда выходят убийцы и отравители…
В один из зимних вечеров в двухэтажном доме на ферме Тейнтон появился новый жилец, молодой человек по кличке «Ленис». Его настоящую фамилию - Зариньш - в разведшколе знали всего два человека: полковник
Кулл и старший преподаватель «Анди».
В первый же вечер комендант разведшколы Майкл ознакомил «Лениса» с распорядком и показал ему его комнату. В ней стояли шкаф, стол, несколько стульев и две кровати.
- Возможно, к нам прибудет второй курсант,- пояснил Майкл.
Но тот, второй, так и не появился до конца обучения.
На следующее утро начались регулярные занятия. В половине седьмого «Анди» поднял «Лениса» с кровати и повел на зарядку. После завтрака появился джентльмен в фетровой шляпе-инструктор предмета, именовавшегося в школе «вскрытие замков». Джентльмен извлек из своих карманов набор отмычек и показал «Ленису» «чистую работу». Так инженер-электрик восполнил первый пробел в своем университетском образовании.
День за днем, с раннего утра до позднего вечера, инструкторы натаскивали Зариньша. Первые часы - работа на ключе: передача радиосигналов. Этому «Лениса» обучал Майкл. Высокий сухощавый капитан, по имени Боб, показывал курсанту приемы самбо. Другой офицер, Джон, обучал его фотографированию документов. Лысый старик Лео показывал, как надо подделывать подписи, изготовлять штампы и печати.
В разведшколе с «Денисом» вели занятия четырнадцать инструкторов, но больше всего уделял ему внимания старший преподаватель «Анди». Он учил «Лениса» стрелять из пистолета и автомата, вел топографию. «Анди» преподавал еще предмет «тайную службу». В программу этого предмета входило изучение структуры советских органов госбезопасности и милиции. Инструктор подробно объяснял своему ученику, как нужно вести себя на допросах, в случае ареста.
Из всех инструкторов разведшколы «Анди» был единственным латышом по происхождению, и «Лениса» невольно тянуло к своему земляку. Ему хотелось о многом поговорить с «Анди», но «Ленис» не имел права разговаривать с преподавателями на посторонние темы. Ему было также запрещено писать письма, выходить из школы без сопровождения инструкторов.
Прошла зима. Растаял снег, и на деревьях набухли почки. Март застал «Лениса» в военном городке Грег-Казарм. Здесь под руководством «Анди» «Ленис» продолжал практические занятия.
В казармах размещались американские военные части; в бетонированных гаражах были спрятаны танки и бронемашины; на полигонах тренировались десантники. Чтобы не вызывать подозрений, «Анди» и «Ленис» были одеты в форму американских военнослужащих.
В окрестных лесах «Ленис» учился ходить по азимуту, разводить невидимые костры, продолжал тренировки в стрельбе.
В конце лета обучение было закончено. «Анди» отобрал у Зариньша все конспекты и собственноручно сжег их.
- Теперь вам придется рассчитывать только на свою память, - сказал «Анди».
Полковник Кулл был уже в Вашингтоне. Он сочинил для Зариньша вымышленную биографию, так называемую «легенду». Эту биографию «Ленис» должен был выучить наизусть, со ©семи мельчайшими деталями, точно помнить имена, даты рождения, место работы выдуманных братьев и сестер.
…И вот наступил день отъезда. Утром к Зарииьшу явился врач, одетый в форму офицера американской армии. Он принес медикаменты и яд и объяснил, как ими пользоваться. Потом приходили другие люди, которые доставили радиостанцию, оружие, топографические карты, поддельные документы, деньги.
Шли последние сборы в дорогу. Да, Зариньш знал, что этот момент наступит. Он готовился к нему долго, тщательно. Но вдруг Зарияьшу стало невыносимо жутко. Почему все эти люди разговаривают с ним полушепотом, словно в комнате лежит покойник? Он вспомнил, что никто не говорил ему, как надо выбираться назад. Он был обречен, и всем это было ясно. Он должен сделать столько, сколько успеет.
Зариньш вспомнил отца, сестренку, которым он не имеет права послать даже прощальную весточку. Как опрометчиво он тогда поступил, написав это злополучное письмо американскому президенту, с которого все и началось! Все бы отдал он сейчас за то, чтобы вернуться в свою квартиру на 26-ю улицу Бруклина, занять свое место за чертежным столиком в телефонном обществе «Белл». Но пути назад уже не было…
Вечером с Вестоверского аэродрома, что под Вашингтоном, в воздух поднялся военный самолет. Он взял курс на Европу. В самолете находилось всего три пассажира:
Кулл, «Дейл» и Зариньш. Экипажу объяснили, что летят преподаватели иностранных языков, которые будут работать в штабе оккупационных войск в Западной Германии.
Самолет приземлился на аэродроме Франкфурта-на-Майне. Здесь «преподавателей» поджидал другой самолет, который доставил их в Мюнхен. На мюнхенском аэродроме они сели в армейский «джип». Американский сержант привез их на окраину города к дому, на котором не значился адрес. Они поднялись на второй этаж, вошли в пустую квартиру.
- Здесь заночуем, а завтра будем у самой границы, - сказал Кулл.
На следующее утро они опять были на аэродроме. И опять их возили самолеты по разным городам, названия которых Зариньш не знал. Кулл менял самолеты, стараясь соблюсти как можно больше конспирации. Вечером они ехали на поезде, потом мчались на машине. А дальше Зариньш должен был уже следовать один…
Подполковник Алкснис работал над показаниями Зариньша, и его внимание все больше и больше приковывала к себе фигура человека, скрытого в дебрях американского шпионского центра под кличкой «Анди». Дело было не только в том, что он являлся одним из руководителей шпионской школы под Вашингтоном. На последнем допросе Зариньш показал, что американская разведка может направить «Анди» в СССР.
- Как-то после занятий по топографии «Анди» в минуту откровения сказал мне: «Возможно, судьба забросит меня опять в Ригу. Тогда мы с вами встретимся», - вспоминал Зариньш.
Подполковник открыл то место в показаниях Зариньша, где он описывает внешность старшего преподавателя. «Высокий, почти двухметрового роста, мужчина, лет сорока, широкоплечий, физически хорошо развит, волосы светлые, голова большая. Правильные черты лица». И далее: «Умеет себя держать в обществе: общителен и разговорчив, прекрасно танцует, нравится женщинам, спиртных напитков почти не употребляет».
Вот, собственно, и все. Подполковник прошелся по комнате, остановился у окна.
«Нужно еще раз поговорить с Зариньшем», - решил он.
Во второй половине дня в кабинет начальника оперативного отдела ввели арестованного. За неделю, что прошла с момента задержания, Зариньш заметно похудел, осунулся.
- Припомните, Зариньш, что вам еще известно об «Анди? - предложил Алкснис.
- Я рассказал то, что знал, - ответил арестованный.- Могу только поделиться своими соображениями на этот счет. Я еще там, на ферме Тейнтон, много думал о нем…
- Да, пожалуйста, - кивнул подполковник.
- Как я вам уже говорил, - начал Зариньш, - Кулл и «Анди» жили очень недружно. Полковник опасался, что «Анди» при его способностях может оттереть его, Кулла, на второй план. Однажды в моем присутствии Кулл подковырнул «Анди». Он спросил у него: «Вы, говорят, хорошо знаете Ригу? Тогда скажите, какой раньше в Риге существовал автомат?» «Анди» сказал, что не знает. Кулл засмеялся: «Автомат.- это рижская префектура. Когда публика бросала камни в окна второго этажа, из дверей первого выскакивали полицейские». «Анди» обиделся. Видно, он имел какое-то отношение к ульманисовской полиции.
«Правильное предположение», - отметил про себя подполковник.
- «Анди» хорошо знает Ригу, - продолжал Зариньш. - В разговорах он часто упоминал названия рижских ресторанов, улиц. Говорил он еще, что в молодости хорошо играл в футбол в какой-то приличной команде. Он, по-моему, учился на сельскохозяйственном факультете университета, но курса, кажется, не окончил…
Больше о своем инструкторе Зариньш ничего не знал. Однако и этих сведений было достаточно для того, чтобы попытаться установить личность «Анди».
«Стоит поворошить архивы, - решил Алкснис. - Может быть, что-нибудь и прояснится».
И вот работники государственного архива извлекли из старых шкафов пожелтевшие от времени личные дела всех рижских полицейских, начиная от постовых и кончая высокопоставленными чиновниками префектуры. Их было много, этих дел.
Сотрудники внимательно изучали анкеты, автобиографии. Некогда то, о чем сообщали эти полуистлевшие бумажки, было самой жизнью - выговоры, благодарности, продвижения по службе, интриги. Теперь же все это оказалось забытым, мертвым, ненужным, растревоженным и извлеченным на белый свет лишь для того, чтобы узнать имя полицейского, который учился в университете и хорошо играл в футбол.
День за днем листали работники архива документы, гора непросмотренных бумаг становилась все меньше…
И вот, наконец, сотрудники натолкнулись на личное дело участкового надзирателя 12 полицейского участка Риги Бромберга Леонида Петровича, уроженца хутора Урлес, Кандавской волости, сына крупного кулака. Это было единственное дело из всей груды документов, где подтвердились те скупые сведения об американском инструкторе «Анди», которые сообщил Зариньш.
В деле сохранилась фотография Бромберга двадцатилетней давности. И в молодом, безусом полицейском Зариньш узнал старшего преподавателя шпионской школы.
Объемистая папка рассказала о всей жизни «Анди»-Бромберга. Нашлись также люди, которые хорошо помнили полицейского 12 участка Риги.
Действительно, Бромберг не окончил университета: провалился на экзаменах. Тогда он вступил добровольцем в 6 рижский пехотный полк и, оставшись в нем на сверхсрочную, прослужил несколько лет. Вернувшись из армии, Бромберг поступил работать в «санитарный стол». Так назывался полицейский орган, который вел борьбу с незарегистрированными проститутками.
Младший полицейский Бромберг работал с огромным, пожалуй, даже излишним рвением. В архивах префектуры уцелел документ, из которого явствует, что Бромбергу объявлен выговор за слишком грубое обращение с задержанными. Однако этот выговор не помешал Бромбергу вступить в фашистскую партию, а вслед за этим и получить должность участкового надзирателя в 12 полицейском участке Риги. Здесь способности Бромберга проявились в полную силу. Избиение рабочих, слежка за коммунистами, облавы - во всех этих делах Бромберг показал себя с лучшей стороны.
Но вскоре пал антинародный режим, и Латвия стала советской.
Надо было начинать жизнь сначала. Бромберг устроился нормировщиком в прачечную на улице Вентспилс. Он пересчитывал белье, вздыхал об ушедших днях и с надеждой поглядывал на Запад, откуда доносились истошные вопли гитлеровских генералов.
В тот день, когда фашисты заняли Ригу,
Бромберг облачился в свой обветшалый полицейский мундир и явился к зданию префектуры. Здесь он встретил многих своих друзей, которые повылезали из нор на свет божий и теперь наперебой предлагали свои услуги немецкому коменданту. Фашисты удовлетворили просьбу Бромберга: он получил свое старое место участкового надзирателя. Точно борзой пес носился Бромберг по участку, выслеживая патриотов. Он принимал участие в расстрелах коммунистов и евреев в Бикерниекском лесу.
Бромберг всей душой был предан гитлеровцам, которые освободили его от грязной работы нормировщика прачечной и вернули дорогие его сердцу полицейские погоны.
В дни, когда немецкие армии подходили к Сталинграду, фашистские порядки казались Бромбергу вечными и незыблемыми. И единственное, что беспокоило Бромберга - это как бы его не обошли другие, расхватывая должности, чины и земельные угодья из рук оккупационных властей. Именно из этих соображений Бромберг вступил в легион СС и получил чин лейтенанта. Работа же у него осталась прежней: он арестовывал, истязал и убивал патриотов, в глубоком тылу боровшихся против оккупантов.
Когда советские войска вступили в Латвию, взвод, которым командовал Бромберг, уходил на фронт.
В фашистских частях царила полная неразбериха. В первый же день артиллеристы открыли огонь по своим, и осколком снаряда лейтенант был ранен.
В госпитале Бромберг начал понимать, что дни фашизма сочтены. Из госпиталя в часть Бромберг не вернулся. Он бежал к морю. 10 мая 1945 года, когда латышский народ праздновал великую победу, Бромберг на украденной у рыбаков моторной лодке «Лиго» бежал на шведский остров Готланд…
Вот что за человек скрывался теперь в американской разведке под кличкой «Анди».
В кабинете председателя Комитета госбезопасности Латвии шло совещание по операции «Закатившаяся звезда». Захват шпиона Зариньша, его предположения о готовящейся заброске «Анди» говорили о том, что американская разведка активизирует свою преступную подрывную деятельность, и генерал уделял «Закатившейся звезде» большое внимание. Он собрал ближайших помощников, чтобы поделиться своими соображениями на этот счет и выслушать их мнение.
- Клубок постепенно распутывается, - говорил генерал.- Бдительность простой женщины помогла нам взять в поле своего зрения человека, который выдает себя за ленинградского рабочего Приедитиса, умершего несколько лет назад. Вы помните, Зариньш показал, что шел к человеку, которому должен был передать десять тысяч рублей. Думаю, что Зариньш шел именно к этому лже-Приедитису. Но Зариньш с ним не успел связаться. И американская разведка все же пересылает ему немного денег простым письмом из Москвы. Лже-Приедитис никакой активности не проявляет, сидит, как правило, дома. Случаев выхода его в эфир нет. Конечно, можно задержать этого лже-Приедитиса за подделку документов. И, начав с этого, быстро установить его истинное лицо. Как вы думаете, товарищ подполковник?
- Мне кажется, надо подождать, - ответил Алкснис.
- Я тоже так думаю, - продолжал генерал.- После провала Зариньша американская разведка не успокоится. Она пришлет другого связного. Мне казалось бы целесообразным…
Но генералу не удалось закончить свою мысль. На столе зазвонил телефон. Он снял трубку.
Видно, генералу сообщили что-то важное. Он сосредоточенно слушал и лишь изредка бросал в трубку:
- Хорошо, продолжайте…
Окончив разговор, генерал обратился к присутствующим:
- Товарищи, придется прервать наше совещание. Подполковник Алкснис, спуститесь, пожалуйста, в приемную. Пришел какой-то заявитель и утверждает, что он является американским шпионом. Причем принес с собою вещественные доказательства…
Когда подполковник вошел в приемную, он увидел следующую картину. Посредине комнаты на полу лежала радиоаппаратура, миниатюрный фотоаппарат размером со спичечную коробку, карты, оружие, ампулы, в которых был яд.
- Этим меня снабдили американцы, - говорил взволнованный мужчина лет сорока. - Только советских денег я не принес, прожил. Дали они мне сорок пять тысяч.
Подполковник Алкснис попросил заявителя подробнее рассказать о себе.
- Я перешел границу более года назад. Одновременно должны были перейти границу еще два агента, но об их судьбе я ничего не знаю. С тех пор я живу в Латвии, но не выполнил ни одного задания американцев и даже не давал им знать о себе. Почему? Отвечу. В Западной Германии я считал, что моя родина несвободна, а мой народ несчастлив. Я не знал правды - ведь я покинул Латвию в сорок четвертом году. До этого я совершил преступление. Я, конечно, слышал об амнистии, объявленной Советским правительством, но думал, что это уловка, рассчитанная на то, чтобы выманить таких, как я, и сослать в Сибирь. Так говорили нам эмигрантские главари.
Человек попросил разрешения закурить, сделал несколько судорожных затяжек и продолжал:
- Когда я перешел границу, то решил присмотреться, как живут здесь люди, что происходит на родине. А присмотревшись, понял, что меня на Западе обманывали. Я поступил работать и сначала хотел скрыть, что я был американским шпионом «Борисом». Но потом меня начала грызть совесть. Я долго и мучительно раздумывал, наконец, решился - откопал все эти вещи и приехал сюда. Теперь я хочу рассказать все-все…
Историю своей жизни «Борис» излагал долго, несколько часов. Наконец-то он мог, не таясь, рассказать всю правду о себе. И на душе становилось легче, спокойнее…
Сначала «Борис» говорил о том, что Алкснис слышал уже от других: как попал в сети, искусно расставленные американской разведкой. Но вот в рассказе «Борис» упомянул имя «Анди». Подполковник насторожился. Значит, Бромберг имеет отношение не только к заброске шпиона Зариньша! Нет, «Анди» играл в американской разведке значительно большую роль, чем это можно было предположить вначале.
- Расскажите, как вы встретились с «Анди», - попросил Алкснис.
…Скорый поезд пришел в Аутобург без опозданий. На перроне сразу стало шумно: засуетились носильщики, загромыхали самоходные багажные тележки. Выйдя из вагона, «Борис» смешался с толпой и вошел в здание вокзала. Он без труда разыскал ресторан, занял, как было условлено, самый дальний от двери сто-лик и взял бутылку пива. Вскоре к нему подсел широкоплечий мужчина.
- Простите, пиво не горькое? - спросил он.
Да, именно так должен был сказать человек, которого он ждет.
- Горькое пиво бывает здесь только по субботам,- ответил «Борис».
- Здравствуйте, - сказал незнакомец. - Я «Анди», тот самый, в чье распоряжение вы теперь поступаете. Ну, как доехали?
- Ничего, спасибо, - ответил «Борис», наполняя пивом бокал.
«Анди» замолчал. Он внимательно разглядывал своего нового подопечного. Ему не надо было расспрашивать «Бориса», чтобы узнать, как он жил последнее время. Старый, потрепанный пиджак, из-под которого выглядывала несвежая рубашка, разорванные ботинки лучше слов говорили о нужде, испытываемой этим человеком.
- Жены у вас, конечно, нет? - спросил наконец «Анди».
- Нет.
- Это к лучшему.
- Да, пожалуй, - равнодушно согласился «Борис».
До Мюнхена они ехали в вагоне второго класса. «Борис» сосредоточенно поглядывал в окно, за которым мелькали встречные составы, полустанки, семафоры.
Только раз он обратился к своему спутнику:
- Это очень опасно?
- Что именно?
- То дело, которому я буду обучаться.
«Анди» полез в карман, достал пачку новеньких банковых билетов и, отсчитав семьсот марок, протянул «Борису»:
- Вот вам на месяц.
- Ясно,- сказал «Борис» и, понимая, что ответ на его вопрос уже последовал, отвернулся к окну.
В Мюнхене они долго тряслись в трамвае по ломаным переулкам, пока вагон не остановился у рыжего трехэтажного здания. «Анди» и «Борис» вошли в парадное и поднялись по лестнице.
- Вот здесь вы будете жить,- сказал «Анди», открывая дверь одной из квартир третьего этажа. - Выходить вам отсюда незачем. По телефону разговаривать тоже не стоит. Водка в шкафу есть, обед вам будут приносить. Располагайтесь, как дома. Когда вы потребуетесь, я вам позвоню.
С этими словами «Анди» удалился.
И побежали дни… С утра до вечера «Борис» лежал на диване и курил. В комнате было много книг, но читать не хотелось. Было скучно, тоскливо…
Когда томительное ожидание осточертело ему настолько, что он готов был бежать куда угодно, раздался телефонный звонок. «Борис» узнал голос «Анди»:
- С сегодняшнего дня не пейте. Завтра нужно пройти медицинскую комиссию…
«Анди» привез его на машине к проходной военного госпиталя, который охранялся американскими солдатами. Пропуск на них был уже заказан. Американские врачи несколько часов придирчиво осматривали «Бориса», прослушивали сердце, легкие, проверяли зрение и слух, определяли силу мышц и, в конце концов, признали его годным.
Но американцы придавали не менее важное значение другому обследованию - испытанию на так называемой «машине лжи». Через несколько дней «Анди» и «Борис» поехали на такси в район оперного театра. Машина долго петляла по закоулкам и, наконец, въехала во двор одноэтажного особняка, полускрытого густой стеной деревьев.
- «Анди» и «Борис» прошли в небольшую комнату. Здесь их ожидали трое американцев и человек, говорящий по-латышски, национальность которого «Борис» определить не смог. Американцы стояли вокруг блестящего ящика. На его верхней крышке были установлены вращающиеся барабаны. От аппарата отходили провода различного сечения. Это и была «машина лжи».
- Машина угадывает мысли, - объяснил через переводчика один из американцев. - Мы вам будем задавать вопросы, а вы отвечайте коротко: «да» или «нет». Аппарат покажет, на какие вопросы вы даете неправильные ответы.
«Борису» предложили снять пиджак и сесть на стул. На грудь ему наложили гофрированный шланг, концы которого подсоединялись к аппарату. Правую руку стянули надувной резиновой повязкой, а между большим и указательным пальцами вставили металлический зажим.
Во время работы аппарат мерно гудел, как включенный вентилятор. «Борису» задавали самые нелепые вопросы: «Хорошо ли вы сегодня покушали?»; «Не находите ли вы, что голубой цвет лучше всех остальных?»; «Купите ли вы какую-нибудь книгу, когда выйдете отсюда?»; «Не работаете ли на англичан?»
Затем руке дали немного отдохнуть и снова стали задавать вопросы. С перерывами проверка продолжалась часа два.
«Борис» не был дураком. Он понимал, что никакая машина не может угадывать человеческие мысли. Но все-таки те несколько дней, пока он ждал результата, провел в беспокойстве. Наконец сообщили, что он прошел проверку.
А вскоре «Анди» повез его в Кемптен. На вокзале их встретил американский офицер по кличке «Эрик». Он проводил их на улицу Амхохенвег, где помещалось «Бюро научно-технических переводов».
- Да, наша шпионская школа официально именовалась «Бюро научно-технических переводов». Сначала она помещалась в курортном городке Кемптен, а потом в целях конспирации была переведена в город Штернберг,- продолжал свой рассказ «Борис». - В школе я обучался еще с двумя латышами-эмигрантами, скомпрометировавшими себя, как и я, связями с фашистами в годы оккупации. Мои товарищи носили клички «Имант» и «Герберт». Их настоящих фамилий я не знаю до сих пор. Нам было запрещено рассказывать друг другу о своей прежней жизни.
Режим нашей школы был жестким. Занятия начинались с утра и кончались лишь поздним вечером. Нам строжайше запрещалось покидать помещение и выходить на улицу. Однако, не полагаясь на запрещение, комендант школы «Эрик», тот самый, что встречал нас на вокзале, после отбоя закрывал наши двери на ключ и передавал его дежурному офицеру.
Нас обучали американские офицеры «Боб», «Майкл», «Джон», «Алексис» и другие. Все они подчинялись старшему преподавателю «Анди». «Анди» составлял для нас расписание, инспектировал занятия, давал задания инструкторам, сам вел несколько предметов. «Анди» был латышом; очевидно раньше, он, как и я, жил в Латвии. Американцы очень дорожили «Анди», он был прекрасным инструктором шпионажа. «Анди» находил, что программы американских шпионских школ и инструкции, разработанные разведцентром, не учитывают специфики работы в СССР. «Анди» смело отходил от шаблона, предлагал методы, выработанные им самим.
Практические занятия мы проходили на аэродромах и в расположении американских военных частей под руководством своих инструкторов и армейских офицеров. Мы научились работать на ключе, как первоклассные радисты, ориентироваться по карте, фотографировать, подделывать печати и документы.
«Анди» считал нас уже вполне подготовленными для шпионской работы в Советском Союзе и стал разрабатывать нам оперативные задания и «легенды».
Именно в это время в школу прилетел из Вашингтона представитель разведцентра полковник Кулл.
Между Куллом и «Анди» с первого же дня началась глухая борьба. «Анди» считал себя, очевидно, несколько обиженным, что заброской нашей группы на территорию Советской Латвии будет руководить не он, а Кулл. Но с полковником было не легко бороться. Кулл имел крупные связи в Вашингтоне, и потом он был опытным разведчиком. Долгие годы Кулл изучал Латвию, ее города, промышленность, транспорт, сельское хозяйство, быт жителей. По знанию Латвии в американском разведцентре с ним мог соперничать только «Анди». Кулл знал это. Он поэтому не любил и даже несколько побаивался его.
По приезде полковник отменил все задания, разработанные для нас «Анди». Он усадил «Анди» и нас, курсантов, в свой «шевроле» и повез в увеселительное путешествие по городам Западной Германии. Мы посещали ночные рестораны и притоны, пьянствовали. Очевидно, Кулл стремился завоевать наши симпатии и заручиться нашей поддержкой в его интригах против «Анди».
Всюду Кулл расплачивался сам. Впрочем, деньги, которые он тратил, принадлежали американской разведке. Значительную часть отпущенных ему денег Кулл, в конце концов, сэкономил и положил себе в карман. Из подобных «сбережений» Кулл сколачивал капитал, на который намеревался построить дом и заняться каким-то делом.
Вскоре после нашего возвращения «Анди» под благовидным предлогом был удален из разведшколы, и больше мы его не видели. В оставшееся время школой руководил Кулл. Он выработал для нас задания и сам провожал нас до границы.
На дворе стоял сентябрь. Я отказывался переходить границу, считал, что осень- крайне неудобное время для начала работы, и предлагал подождать до весны.
Но Кулл, видно и так затянувший подготовку, принялся нас уговаривать:
- Если вы откажетесь идти, это отразится на моей карьере. А что вы без меня? Я ручаюсь, что вы успешно вернетесь назад. Для этого вам нужно будет лишь перейти норвежскую или финскую границу или добраться морем до Швеции. На границе вас встретят мои люди. Вы явитесь в любое американское посольство, скажете: «Я человек от Пауля Декстера»- и вам будет гарантирована безопасность».
Я перешел границу и уже на территории Латвии должен был соединиться с «Имантом» и «Гербертом». Но к месту условленной встречи я не пошел, а направился прямо на свой родной хутор…
Вторую неделю Лидумс лежал в хирургическом отделении госпиталя. Пуля, выпущенная Зариньшем, прошла сквозь голень левой ноги, слегка задев кость.
…Все произошло так быстро! Он кинулся наперерез бегущему шпиону. Но Зариньш успел выстрелить. В первые мгновения, когда неведомая сила опрокинула его на землю, Лидумс вовсе не ощутил никакой боли. Лейтенант еще не успел сообразить, что произошло с ним, когда Зариньш был схвачен и посажен в машину.
Подполковник Алкснис ремнем стянул Лидумсу раненую ногу чуть выше колена, чтобы остановить кровотечение. Он проводил лейтенанта в госпиталь и не ушел домой до тех пор, пока врачи не осмотрели рану и не признали ее неопасной.
Все эти дни подполковник навещал Лидумса. У его постели он неизменно заставал пожилую женщину в длинном старомодном платье. Чтобы не волновать мать, Лидумс сказал ей, что упал с турника в гимнастическом зале. В эту маленькую тайну были посвящены врачи и, конечно, подполковник.
Алкснис горячо, по-отцовски полюбил своего юного подчиненного. В душе старого чекиста сейчас боролись два чувства. С одной стороны, он никак не мог простить себе, что взял молодого лейтенанта на такую опасную операцию. Хорошо, что у Зариньша дрогнула рука, и он попал не туда, куда целился. А если бы случилось непоправимое, что сказал бы он, начальник и воспитатель Лидумса, этой седенькой женщине в длинном старомодном платье? Но, с другой стороны, где, как не в опасной операции закаляется, мужает человек, становится настоящим чекистом!
Сам Лидумс, конечно же. был горд, что ему удалось побывать в настоящей переделке. Лейтенанту не терпелось поскорее вернуться на работу, где, как ему казалось, - и не без оснований- начинаются самые интересные дела. Сейчас, когда ноющая боль в ноге улеглась, госпитальная обстановка стала особенно тяготить Лидумса. И он все чаще заговаривал с Алкснисом о выписке, расспрашивал о результатах следствия по делу Зариньша. Но подполковник всегда переводил разговор на другую тему. Только однажды Алкснис заметил:
- Не волнуйтесь, Лидумс. Работа от вас не убежит. Вы получите очень интересное и очень ответственное задание. Но о нем позже. А сейчас - поправляйтесь…
И вот, наконец, наступил день, когда Лидумс, все еще слегка припадая на левую ногу, вошел в кабинет подполковника Алксниса.
- Поздравляю вас с возвращением в строй, - сказал Алкснис, обнимая молодого человека. - Вот теперь можно поговорить и о делах. Присаживайтесь.
Он вынул из ящика письменного стола несколько фотографий и протянул их лейтенанту:
- Ну-ка, полюбуйтесь!
На фотографиях был изображен один и тот же мужчина лет сорока, удивительно похожий на бригадира Эверта.
- Это не Эверт! - воскликнул лейтенант, приподнимаясь со стула. - Но какое поразительное сходство!
- Да, почти двойники, - согласился подполковник.- Видите - вот и прояснилось, наконец, кто сопровождал Риекстиньша два года назад в том пограничном лесу.
- Но кто этот человек? - с нетерпением спросил Лидумс.
- Пока двойник Эверта только попал в поле нашего зрения. Многое еще предстоит выяснить. Но сейчас мне хочется поговорить о другом. Вы, Лидумс, все время придерживались мнения, что Эверт имеет самое непосредственное отношение к «Закатившейся звезде». Конечно, внешнее сходство между Эвертом и вот этим господином, - подполковник показал на фотографию, - удивительное. И курили они в тот день сигареты одного и того же сорта, и сейчас, когда мы разыскивали Ванагса - Зариньша, Эверт оказался в Риге. Но, помимо внешнего, случайного совпадения фактов, должна быть и внутренняя связь между ними. А такой связи в данном случае не было. Конечно, проверка и перепроверка в нашем деле никогда не мешает. Но чекист обязан быть более глубоким, более вдумчивым в своих выводах…
Лицо Лидумса покрылось красными пятнами. Подполковник заметил это.
- Расстраиваться вам нечего, Лидумс. Никакой оплошности вы не допустили. Вся эта история должна лишь помочь вам в будущем. А теперь, - Алкснис потянулся за пухлой папкой, - перейдем к новому заданию. Это особое поручение. Но думаю, что вы с ним успешно справитесь, Лидумс.
В ателье верхнего платья пришел элегантно одетый молодой человек.
- Я бы хотел сшить костюм, - обратился он к приемщице.
- На сегодня все заказы уже приняты.
Молодой человек огорчился:
- Как же быть? Завтра я уезжаю в командировку. Нельзя ли все-таки принять заказ сегодня? Разрешите я пройду к заведующему.
Но клиенту не повезло: заведующего на месте не оказалось. В конторе была лишь машинистка, полная розовощекая женщина. Молодой человек в нерешительности переступил с ноги на ногу и обратился к машинистке:
- Я к вам.
- Ко мне? - удивилась женщина и, прекратив выбивать пулеметные очереди на клавишах «Ундервуда», взглянула на незнакомого посетителя.
- Да, к вам, - повторил молодой человек. - Ищу у вас сочувствия. Мне надо сегодня во чтобы то ни стало заказать костюм. Замолвите за меня словечко. Ведь, я вижу, у вас добрая душа.
Машинистка растерянно улыбнулась:
- Не знаю, сумею ли я… Впрочем, давайте попытаемся. - И вместе с молодым человеком прошла в зал. - Катя, - обратилась она к приемщице, - что мы будем делать с этим настойчивым клиентом? Он так просит…
- А не попадет ли нам от заведующего? Ведь ты же, Мильда, знаешь наши порядки.
- Я думаю, что он и самого заведующего уговорил бы, - шутливо сказала Мильда.
- Ну, спасибо, девушки! - горячо, поблагодарил молодой человек и положил на стол перед приемщицей голубой отрез.
- О, у вас чистая английская шерсть! Почем брали метр?
Молодой человек слегка смутился:
- Видите ли, я не знаю. Отрез куплен за границей…
Девушка сжала в руках конец материала:
- Такая шерсть стоит у нас примерно триста пятьдесят рублей. Так и запишем, если не возражаете.
Молодой человек не возражал…
Через двадцать четыре дня костюм был готов.. Сшили его прекрасно, с учетом всех пожеланий заказчика. Словно предчувствуя, что иначе и не могло быть, молодой человек явился в ателье с большим букетом цветов. Он облачился в новый костюм, прошел в контору и протянул букет Мильде:
- Это вам.
Мильда с трудом узнала в этом молодом человеке настойчивого заказчика. Она уже накинула чехол на пишущую машинку и собиралась уходить. Было без пяти шесть.
- Ну что вы, право… - смутилась Мильда.
- Я вам очень обязан,- горячо произнес молодой человек. - Если бы не ваше содействие… Нет, нет, не отказывайтесь от цветов. Вы их заслужили.
На улицу они вышли вместе. Молодой человек был очень словоохотлив. Через пять минут Мильда уже знала, что его зовут Фредисом, что в Риге у него квартира из трех комнат, а сам он работает заготовителем и часто бывает в командировках - в Москве и Ленинграде.
Они прошли пешком всю улицу Ленина, свернули на бульвар Райниса, перешли канал. У сквера, подле скульптурного фонтана, Мильда остановилась:
- Благодарю вас, Фредис. Тут я сажусь на четвертый трамвай.
- Так я вас провожу до дома!
- Нет-нет, не нужно, - запротестовала Мильда.
Фредис скорчил нарочито огорченную физиономию, всплеснул руками:
- Ну вот! А я думал, что в новом костюме буду просто неотразимым.
Мильда улыбнулась: молодой человек был в самом деле очень симпатичным. Новый костюм ладно облегал его стройную спортивную фигуру. У него было приятное лицо, мягкие белокурые волосы красиво обрамляли высокий чистый лоб.
- По-моему, вам огорчаться нечего. Девушки будут любить вас! - засмеялась Мильда. - Ну, вот и мой трамвай.
Она протянула руку. Фредис вздохнул:
- Что ж, придется вас отпустить. Только завтра я вас хочу видеть опять.
- Так скоро? - игриво бросила Мильда.- Шейте тогда у нас костюмы почаще.
Четвертый трамвай, подходя к остановке, замедлил бег. Мильда заторопилась.
- Завтра в половине седьмого я вас жду на этом же месте! - крикнул ей вдогонку Фредис.
Мильда обернулась:
- Завтра, не смогу. В субботу.
- Во сколько?
Уже с подножки вагона Мильда показала ему пять пальцев…
В субботу они снова встретились у фонтана. У Фредиса были билеты в кинотеатр «Айна». Сеанс окончился еще засветло. Молодые люди долго бродили по городу и закат встретили на берегу Даугавы…
С этого вечера они стали встречаться часто- вместе ходили в театр, в парк, на стадион. Фредис был чрезвычайно внимательным и предупредительным. У него водились деньги. Он щедро тратил их на Мильду.
Женщина часто ловила себя на мысли, что с нетерпением и даже некоторым волнением ожидает встреч с Фредисом. «Неужели я влюбилась?- тревожилась она. - Ведь Фредис так молод!» Конечно, брат не одобрит ее выбора. За последнее время он стал таким раздражительным, злым. Но ведь она не девочка. Да потом и брат тоже не считается с ее мнением. Сколько раз она просила, чтобы он перестал бывать у этой портнихи! Почему же она должна теперь полагаться на его вкус?
…Двадцать седьмого августа - день рождения Мильды. Как-то она сказала об этой дате Фредису. И он, оказывается, не забыл, даже намекнул, что приготовил подарок.
Накануне Мильда долго искала случая, чтобы поговорить с братом. Уже перед сном она робко сообщила ему, что встречается с одним человеком. Вопреки ее предчувствию, Приедитис воспринял это известие спокойно:
- Что ж, тебе рано записываться в монахини, ты еще молода. И кто же он?
- Завтра увидишь. Я его пригласила к нам.
Приедитис вздрогнул:
- Как? Ведь мы условились, что у нас не будет гостей.
- Ты знаешь, - виновато произнесла Мильда, - мне было так неловко… Он мне подарок купил и был уверен, что я приглашу его.
Приедитис подумал и сказал:
- Я завтра, пожалуй, пойду погуляю. Чего же я буду вам мешать…
- Только, ради бога, не делай этого! - испугалась Мильда. - Умоляю, побудь дома. А то он что-нибудь дурное подумает. Ну можешь ты что-нибудь сделать для своей сестры?
Дни бежали, похожие один на другой, как капли дождя, что беспрестанно моросил с утра до вечера. Наступила еще одна осень. Опустели парки, ветер пригнал с моря свинцовые тучи; они заволокли небо, нависли над городом. Прохожие облачились в плащи, калоши. На улицах стало пустынно, хмуро.
Хмуро было и на душе у Приедитиса. Он теперь совсем забросил свою кисть и садился за холст лишь тогда, когда к Мильде должен был придти Фредис. Все остальное время он лежал на кушетке и курил…
Явка, назначенная разведцентром у Ботанического сада, не состоялась. Почему, Приедитис не знал. Потом он долго следил за газетами, ища объявления о пропаже золотого кольца с драгоценным камнем. Но объявление не появлялось, и Приедитис, наконец, понял, что встречи не будет.
Теперь Приедитис думал только об одном - как бы бежать из этого чужого города. Чужого, несмотря на то, что в нем он родился и вырос. Бежать куда угодно - в Гамбург, Гетеборг, Копенгаген или даже на Фаррерские острова. Туда, где можно будет ходить по улицам, не оглядываясь, и ложиться спать, не опасаюсь, что следующее утро ты встретишь в тюрьме.
Нет, нет, бежать, только бежать! Приедитис уже не просил у американцев денег. Он знал, что денег они больше не пришлют. Нет, ценой такого страха, который пережил, когда получил из Москвы те четыреста двадцать рублей, он не согласен получать и тысячи. Да и не нужны ему никакие деньги. Зачем они? Чтобы кутить в ресторанах, шить дорогие костюмы, тратиться на женщин? В другое время он бы, конечно, не отказался от всего этого. Но сейчас… Приедитис знал, что не найдет успокоения ни на веселых вечеринках, ни на черноморских курортах, нигде…
Сейчас ему нужны только надежные документы, с которыми он мог бы безбоязненно выехать за границу или в крайнем случае оказаться в пограничной полосе. А там… Приедитис хорошо помнил, что говорил при прощании Кулл: надо явиться в американское посольство любой соседней страны и передать послу привет от Пауля Декстера…
Письма Приедитиса в разведцентр начинались одной и той же фразой: «Пришлите документы, не дайте мне пропасть в этой стране». А Кулл и «Анди» настаивали на выполнении акции «Ейч».
Наконец его настоятельные просьбы тронули черствые сердца, этих людей. Разведцентр дал согласие на его возвращение в Западную Германию, но только при одном условии - если он подготовит себе замену.
Это тоже было нелегким делом, но Приедитис ухватился за предложение разведцентра, как утопающий хватается за соломинку. Эта соломинка могла превратиться в лодку, катер или самолет - она не даст ему утонуть, вынесет в другой мир…
Теперь Приедитис все больше и больше присматривался к Фредису. Приедитис припоминал все его слова, все поступки с того самого вечера, когда он впервые увидел поклонника сестры.
Тогда Фредис явился в новом щегольском костюме, сшитом из настоящей английской шерсти, и принес в подарок Мильде хрустальную вазу, которая стоила по крайней мере пятьсот рублей. Мильда не хотела принимать такой дорогой подарок. Фредис расхвастался и сказал, что это для него сущие пустяки. Он пил много, но было видно, что в этом деле практика у него небольшая. Когда бутылка портвейна, которую купила Мильда, была опорожнена, они пошли в магазин и взяли пол-литра водки. По дороге Приедитис поинтересовался, где он раздобыл такой великолепный костюм. Фредис по секрету сообщил, что материал ему привез дядя, который репатриировался из Дании.
- А ведь он работал там простым штукатуром. - И многозначительно добавил: - Штукатуры в Дании не так уж плохо живут.
В воскресенье они ездили втроем на взморье. Фредис опять сорил деньгами. За все он брался платить сам. Уже дома Мильда сказала брату, что не понимает, откуда у Фредиса бывают такие большие деньги.
- Он же заготовитель, - спокойно пояснил Приедитис. - Очевидно, заготавливает что-нибудь и для себя. В наше время каждой устраивается, как умеет.
Фредис часто наведывался к ним домой, он по-прежнему был, как видно, неравнодушен к Мильде. Но сестре он нравился все меньше и меньше…
Потом Фредис исчез на целый месяц. Появился он как-то вечером в старом, потрепанном костюме.
- Английский пришлось продать, - с грустью сообщил Фредис. - Меня уволили с работы.
- Я так и знала, что этим должно было кончиться, - вздохнула Мильда.
Фредис, однако, не пал духом. Он затевал обмен квартирами, намереваясь выгодно реализовать излишки своей жилплощади. Но дело где-то застопорилось, и Фредис ходил без денег, ругая волокитчиков и бюрократов. Приедитису приходилось выкраивать из своего бюджета несколько рублей, чтобы покормить Фредиса в столовой.
- Ничего, старина, мы сочтемся, - говорил Фредис. - Мне бы только получить разрешение на обмен. И считай, что тысяч двенадцать у меня в кармане.
Фредис бодрился, но было видно, что без денег он чувствует себя прескверно - жить скромно он не привык. Мильда совсем охладела к Фредису, и теперь он появлялся у них дома не столько ради сестры, сколько из-за брата. У Приедитиса не было не только друзей, но и знакомых. Его тянуло к Фредису. В его присутствии он чувствовал себя спокойнее, забывал про свои тягостные думы…
Бывший заготовитель стал пить. С «получки» Приедитис покупал пол-литра водки, и
они сидели за рюмкой весь вечер. Иногда Фредис оставался ночевать. Тогда Мильда уходила к соседке, а утром принималась стыдить брата.
Приедитис пожимал плечами:
- Это же не мой знакомый, а твой.
Когда Приедитис получил задание из разведцентра подготовить себе замену, то он сразу подумал о Фредисе. Эта кандидатура показалась ему подходящей; к тому же другого выбора попросту не было.
Приедитис понемногу стал прощупывать бывшего заготовителя. Делал это он неторопливо, осторожно.
Однажды Приедитис признался, что долго прожил в Западной Германии, Фредис попросил рассказать, как живут люди на Западе, и верно ли говорит его дядя, что там не так уже плохо.
Фредис внимательно слушал своего приятеля, а тот недомолвками, отдельными намеками давал ему понять, что и жизнь и порядки в западных странах лучше. Потом как-то Приедитис откровенно пожалел, чго вернулся на родину.
- Там бы мы не сидели без денег, как здесь, - заметил он.
Фредис сказал, что ему судить трудно, так как за границей он не бывал. Но очень хотел бы попасть туда хотя бы в качестве туриста.
- Вот обменяю квартиру - и поеду. Деньги будут.
- На Западе нужны доллары, - уточнил Приедитис. - Но их тоже можно заработать, если вести себя по-умному.
Дальше этого Приедитис пока не пошел. Однако в очередном послании в разведцентр сообщил, что агент подобран. Врал ли он? Лишь отчасти. Приедитис был уверен, что этот юнец медленно, но верно идет в расставленные для него сети.
Генерал теперь вплотную занялся операцией «Закатившаяся звезда». Сведения, которые сообщил пришедший с повинной «Борис», не оставляли сомнения в том, что лже-Приедитис является не кем иным, как американским шпионом «Гербертом».
За «Гербертом» было установлено тщательное наблюдение. Стало известно, что он встречается с бывшим заготовителем, неким Фредисом, снятым с работы за жульнические махинации. Ожидалось, что «Герберт» в ближайшее время будет склонять его к сотрудничеству в американской разведке.
Дело облегчалось тем, что Рига по парал-дельным каналам принимала указания американского шпионского центра, адресованные «Герберту». Однако регулярное прослушивание радиопередач из Вашингтона проливало мало света на истинные намерения и планы американской разведки. Шпионский центр относился к «Герберту» настороженно и ругал его за бездеятельность. Но для каких заданий будет завербован Фредис, кто должен придти в нашу страну вслед за Зариньшем, что собирается предпринять «Герберт» - все это надо предугадать, чтобы пресечь замыслы врага. Надо было принять все меры, чтобы секретные сведения не стали известны шпионам, не просочились через границу.
Да, это напоминало шахматную игру, в которой нужно на много ходов вперед разгадать намерения противника, расстроить его планы и вместе с тем скрыть от него свои расчеты, сбить с толку и внезапным маневром заставить сложить оружие. Над этим работали генерал, подполковник Алкснис и ряд других офицеров Комитета.
…А по ту сторону океана над другим краем невидимой шахматной доски склонили головы офицеры американской разведки. Они тоже тщательно анализировали свои ходы, стремились проникнуть в тайны противника. Это был умный, опытный, вероломный враг.
В тот самый день, когда на улице Ленина в Риге генерал намечал очередные мероприятия «Закатившейся звезды», в Вашингтоне один из видных руководителей американской разведки слушал доклад о реализации акции «Ейч».
Это был лысый сгорбленный старик, за плечами которого стоял тридцатилетний опыт шпионской работы. Шеф пригласил к себе только Кулла и «Анди». Он и не скрывал того, что был недоволен. Не первый раз шеф слушал Кулла и «Анди» - сообщения о том, как выполняется акция «Ейч». Но дело практически не продвигалось.
- На «Лениса» нет никаких надежд - он наверняка схвачен. Вне всякого сомнения! - Шеф зло выругался.
Кулл и «Анди» молчали. Десятки тысяч долларов тратила американская разведка на подготовку и снаряжение каждого шпиона, и все эти деньги вылетали в трубу, не дав пользы и на цент. Из всех засланных в Латвию шпионов уцелел лишь «Герберт», но проку от него было очень мало.
Шеф еще раз принялся читать сообщение «Герберта».
- Полюбуйтесь, каков герой! Его интересуют только деньги, словно он пишет своему папаше. Видите ли, ему надоела Рига. Он думает, что по возвращении его будут кормить сендвичами. А где же работа? Этот «Герберт» еще может побежать в КГБ и расплакаться. Что вы думаете по этому поводу, полковник?
- Думаю, что пока не побежит, - ответил Кулл. - Мы пообещали отозвать его назад, если он подготовит другого агента. Он этому верит и старается изо всех сил, а в последнем сообщении «Герберт» утверждает, что агент у него подобран.
- Что это за человек? - спросил шеф.
- Торговый служащий Фредис, - ответил Кулл. - У него что-то случилось на работе. Недавно его уволили.
Кандидатура Фредиса показалась шефу неудачной. Жулики, уголовники, пропойцы на виду у милиции, и потом от них все равно мало толку. Нужны люди видные, авторитетные, имеющие широкий круг знакомств. Но их не так-то легко заполучить, и с этим надо было считаться.
- Что еще известно об этом Фредисе? - поинтересовался шеф.
- Из сообщений «Герберта» известно, что дядя Фредиса недавно возвратился из Дании. Мы наводили справки. Действительно такой человек в Дании проживал и выехал на родину в пятьдесят пятом году.
Шеф покривился:
- Ну, теперь этот дядя расскажет своему племяннику черт знает что.
- Нет, этот дядя как будто бы жалеет, что приехал в Ригу, - сказал «Анди». - И потом Фредис влюблен по уши в сестру «Герберта». Так что «Герберт» держит его прочно.
Шеф открыл ящик с сигарами, угостил Кулла и «Анди».
- Все это не то! - раздраженно произнес старик.-Я собственно, пригласил вас сюда вот зачем. Руководство считает, что после стольких неудач нужно послать в Латвию человека, который был бы максимально гарантирован от провала. Акция «Ейч» ждет своей реализации. Я не думаю, чтобы этот «Герберт» оказался способным на что-нибудь дельное. С ним попутно надо будет тоже разобраться. Он все-таки знает немало - в этом его несчастье. Мы намерены, - продолжал шеф, - послать в Латвию опытного работника, пусть даже самого необходимого нам здесь человека.
Кулл и «Анди» внимательно смотрели на шефа, который прохаживался по мягкому ковру. Старик подошел к «Анди», положил руку на его плечо.
- Учитывая ваш опыт и подготовку,-медленно проговорил он, - мы решили доверить это дело вам, господин Бромберг.
Ни один мускул на лице «Анди» не выдал того, что он пережил в этот момент. Он, конечно, знал, что рано или поздно ему придется идти в Латвию, но не думал, что это случится так скоро. «Анди» взглянул на Кулла и заметил, что полковник прячет в усах довольную улыбку. Конечно, тут не обошлось без козней полковника. Он все время стоял на дороге у Кулла, так же как Кулл на его дороге, и кому-то нужно было отойти в сторону.
Шеф все еще не снимал руки с плеча «Анди».
- Вы знаете, господин Бромберг, как вами дорожит разведцентр, как вы необходимы здесь. Но вы вернетесь и еще поработаете. Дел у нас много. Но сейчас, поймите, нет другого выхода. Предстоит работа особого рода. У вас, господин Бромберг, много связей среди латышских националистов. Вам поручается создать на территории Латвии нелегальную резидентуру. Вы должны будете проверить и доложить нам о причинах провала ранее заброшенных в СССР агентов. Мы снабдим вас новейшей аппаратурой. - продолжал уговаривать «Анди» шеф. - Мы дадим вам столько денег, сколько потребуется. Мы примем все меры к тому, чтобы даже самая возможность вашего провала была полностью исключена. Что вы скажете, господин Бромберг?
- Я готов в путь, - коротко ответил «Анди».
- Нет, не так сразу, - улыбнулся шеф.- Погуляйте, отдохните.
«Анди» безмятежно развлекался. О предстоящей работе он старался не думать. Нужно было набраться сил, как следует отдохнуть. Поначалу он хотел провести отпуск в Нью-Йорке. Но каменные громады домов, теснившие не только землю, но, казалось, и небо, подавляли, угнетающе действовали на психику. Однообразные, донельзя похожие друг на друга улицы навевали тоску. С самого утра они отдавали себя во власть ревущих, стонущих, мечущихся автомашин. С высоты шестнадцатого этажа машины напоминали саранчу, густо осевшую на поле…
«Анди» поехал в Бостон, оттуда - в Чикаго и там понял, что в больших, шумных городах ему не отдохнуть. Потянуло куда-нибудь в лесную глухомань или на берег океана. Что ж, когда есть доллары, в Америке все доступно.
Он осмотрел ниагарский водопад, остановился ненадолго в Атлантик-сити. Отсюда экспресс унес его в Нордфок. Здесь он и провел остаток своего отпуска.
Но пора было приниматься за дела. «Анди» поселился в Вашингтоне, в доме № 1914 по улице «И», у певицы мисс Мими. Он был вдвое старше хозяйки. Но «Анди» хорошо сохранился и выглядел моложе своих лет. Его работа, поминутно требующая напряжения, полной физической и умственной нагрузки, еще не наложила на его лице печати утомления и старости. И потом у него водились доллары. Всего этого оказалось достаточно, чтобы добиться любви мисс Мими.
Вечерами, когда певица уходила на концерт, «Анди» садился за работу. Слова выливались на бумагу с необычайной легкостью. То, о чем он писал, было плодом многолетних раздумий, наблюдений, опыта. «Анди» писал труд о шпионаже. Он так и назывался: «Организация шпионской службы на территории противника». В нем «Анди» вспоминал весь свой путь в американской разведке. Путь от мелкого, заурядного осведомителя, доносившего на своих товарищей в лагерях для перемещенных лиц, - до кресла официального работника разведцентра…
Кулл прочитал работу залпом, оживился и похвалил «Анди»:
- Поздравляю! Это по-настоящему здорово.
Полковник восторгался вовсе не потому, что его радовал успех подчиненного. Он поставил свою подпись рядом с подписью Бромберга.
Это должно было поддержать его пошатнувшийся после стольких неудач авторитет в глазах высшего начальства.
А «Анди» уже думал о другом. Как-то ночью, вернувшись с концерта, мисс Мими обнаружила, что ее квартирант отсутствует. Напрасно она ожидала его на следующий день. Из дома № 1914 по улице «И» «Анди» исчез бесследно и навсегда.
…В то время как мисс Мими, возмущенная мужским вероломством, горевала, «Анди» начал готовиться к большой и сложной акции. Теперь он жил в вашингтонской гостинице «Анаполис». «Анди» изучал топографические карты, совместно со специалистами подбирал рецепты средств тайнописи, изучал экономику Советской Латвии.
Целый год готовился Бромберг к заброске в СССР. Казалось, он и так уже давно знал все, что нужно для этой акции. Ведь за год сам «Анди» из зеленого новичка делал шпиона. Но ни разведцентр, ни «Анди» не хотели торопиться. Нужно было учесть все, казалось бы самые несущественные мелочи, продумать каждый свой шаг на советской земле. В специальных лабораториях изготавливалась для него аппаратура, фабриковались надежные документы.
«Анди» работал настойчиво, кропотливо. Он никогда не был слишком самоуверенным и хорошо понимал, что предела для совершенства не существует. Вечерами он читал советские журналы, газеты, книги, слушал радио Риги и Москвы. Точно взыскательный, не терпящий фальши актер, «Анди» вживался в новую роль - роль рядового советского человека, со всеми его взглядами, понятиями, нормами поведения, привычками. Кто знает, сколько лет предстояло Бромбергу играть эту роль.
Весной «Анди» уехал из Вашингтона на военный полигон Фродбраг. Отсюда должен был начаться его путь через океан, через Европу - к границам Советской Латвии…
Ночь застала Бромберга в густом сосновом бору. Он сбросил с плеч тяжелый вещевой мешок, который уже порядком натер ему спину, и присел отдохнуть на бруствер полуразвалившегося окопа. «Анди» жадно глотнул бодрящий ночной воздух, насыщенный ароматом хвои. Он припал к земле, и шероховатый ползучий вереск больно ужалил его в щеку. Но путнику показалось, что лица его коснулись нежные материнские руки: он почувствовал дыхание родины. И темная безлунная ночь, и неласковый вереск, покрывший лесную болотную землю, и мохнатые ветви сосен, трепетавшие под порывами ветра, - эти приметы родной природы были знакомы ему с детства.
Тринадцать лет он видел латышскую землю только во сне. Крыши чужих городов предоставляли ему ночлег, он ел чужой хлеб, слышал чужую речь. Все эти годы он думал о родной земле, мечтал о свиданье с нею. И вот долгожданный час настал. К добру ли?
- «Анди» снял неуклюжий, тупоносый ботинок и стал массировать распухшую стопу. Надо же было так некстати оступиться и вывихнуть сустав! Но нет, это не вывело его из строя. Долголетние тренировки приучили его легко переносить боль. И если бы пришлось, он мог сейчас вскочить на ноги и бежать пять, десять, пятнадцать километров - столько, сколько нужно, чтобы уйти от погони. Но кругом было тихо. Только скрипнул не выдержавший напора ветра полусгнивший сук, да вскрикнула разбуженная этим звуком птица.
Бромберг аккуратно срезал дерн со дна окопа и стал копать яму, выбрасывая вынутую землю в расстеленную плащ-палатку. В яму он выложил из вещмешка портативный передатчик, запасные лампы, оружие, боеприпасы, деньги. Потом тщательно замаскировал яму дерном, а землю из плащ-палатки высыпал в кусты.
Бромберг полез в карман за спичками, чтобы прикурить погасшую сигарету, и вместо коробки вытащил пластмассовую трубочку, на которой была наклеена крошечная бумажка с надписью: «Пейзон». Много лет он поучал других, что, когда уже нет никакого выхода, надо положить таблетку этого препарата в рот и лишь слегка сжать ее зубами. Смерть наступает мгновенно и совершенно безболезненно.
«Анди» усмехнулся. Это средство может пригодиться кому угодно, только не ему. Он-то всегда найдет выход. Сколько раз он сам показывал своим ученикам в разведшколах, как нужно разводить костры, чтобы не было видно ни дыма, ни отблесков огня, как мастерить ходули и идти на них, чтобы не оставить следов на пашне или на снегу, как обмануть пограничников и сбить с толку служебных собак. Бромберг размахнулся и кинул яд в болотистую лужицу. Нет, яд ему абсолютно не нужен. Скоро он вернется к этому старому окопу, выкопает передатчик и пошлет в разведцентр всего две буквы: «ОМ». Это будет означать, что он удачно перешел границу и находится в полной безопасности.
Собственно, ничего иного и не могут ждать от него там, за океаном. Иначе не возлагали бы на него таких больших надежд в разведывательном центре. И потом у него были деньги, много денег - четыреста пятьдесят тысяч рублей и еще польская, шведская, финская валюта…
Кончалась короткая летняя ночь. Верхушки сосен порозовели.
Бромберг вскипятил кружку воды, побрился. Старый офицер, он любил во всем дисциплину и порядок. Теперь он почувствовал себя еще бодрее.
«Анди» шагал по пролескам до тех пор, пока не услышал далекий гудок паровоза. То была станция Кемери. В кустах Бромберг зарыл топографическую карту, компас, бинокль. Теперь, когда он точно вышел к станции, все это было не нужно. При нем не осталось ни одной американской вещи. В руках «Анди» нес книгу «Подпольный обком действует», изданную в Риге на латышском языке, из кармана торчал номер газеты «Циня», а во рту дымилась сигарета «Дукат».
Уже совсем рассвело, когда Бромберг добрался до станции. В зале ожидания и под легким стеклянным навесом перрона было много людей. Из здешнего грязевого санатория уезжала большая группа отдыхающих. Они шутили, смеялись. Кого-то провожали с большим букетом цветов, кому-то жали руки, желали счастливого пути.
Бромберг купил билет до Риги, вышел на перрон, отыскал свободное место на скамейке. Только сейчас он понял, как устал за эти бессонные, тревожные ночи. Он откинул голову на спинку скамейки. Веки его становились все тяжелее и тяжелее…
- Гражданин, вы что, спите?
Бромберг очнулся от полудремы и понял, что вопрос обращен к нему. Он не открывал глаз, стремясь выгадать несколько мгновений. Неужели это все? Неужели сейчас схватят? Он пожалел, что был так самоуверен там, в лесу.
- Гражданин, проснитесь!
Кто-то тронул его за плечо. Бромберг приоткрыл глаза и увидел, что перед ним стоит молоденький железнодорожник.
- Вы так и поезд проспите, - улыбнулся паренек, показывая на пути, куда была уже подана электричка.
У Бромберга отлегло от сердца.
- Да, да, спасибо! - поблагодарил он молодого человека и побежал к поезду.
Поднимаясь на подножку, он оглянулся, помахал рукой любезному железнодорожнику и прошел в вагон.
Электропоезд шел по Рижскому взморью. Справа блестела, искрясь на солнце, голубая лента реки, слева тянулись деревянные дачи. Они то скрывались по самые остроконечные крыши в зеленых пролесках и садах, то выскакивали опять к дороге.
Бромберг мог бы поклясться, что никто в американской разведке не знает так хорошо Латвию, как он. Даже полковник Кулл, который при случае любит прихвастнуть, что является знатоком Советской Прибалтики. Да, в Вашингтоне Бромбергу казалось, что он прекрасно знает Латвию. Но сейчас… Он оглядел пассажиров вагона, потом перевел взгляд на свои неуклюжие ботинки, дешевые штаны и потрепанный белый плащ. Не надо быть знатоком Латвии, чтобы увидеть, что на фоне окружающих он, Бромберг, выглядит чуть ли не оборванцем. А ведь ему казалось, что средний рижанин должен носить примерно такой костюм, как у него.
«Еще примут за бродягу», - подумал «Анди».
За переплетениями железнодорожных путей и приземистыми складскими строениями показалось двухэтажное красное здание. Это была станция Засулаукс. Бромберг спрыгнул с подножки и пошел по перрону. Здесь уже начиналась Рига. Бромберг обогнул здание вокзала и вышел к трамвайному кругу-конечной остановке маршрута № 2. Он вскочил в маленький синий трамвайчик и остался стоять в открытом тамбуре.
Легкий предутренний туман еще засиделся в зеленых верхушках парковых деревьев. По улицам, разбрызгивая водяные струи, медленно двигались моечные машины; открывались двери продовольственных магазинов; торопливой рабочей походкой по тротуарам шли люди. Город начинал свой трудовой день.
Бромберг сошел в центре. Он бродил по проспекту Райниса, по улицам Ленина, Суворова, Кр. Барона, заходил в магазины, толкался у газетных витрин, останавливался у корпусов новых домов, приглядывался к прохожим. Другому, может быть, мало что рассказала бы такая короткая прогулка. Но от наметанного взгляда Бромберга не ускользнула ни одна деталь. И все это в десять раз убедительнее, чем шпионские донесения, которые он читал еще там, в разведцентре, рассказало ему, как изменилась жизнь в Риге. Бромберг понял, что работать будет намного сложнее, чем он ожидал.
- Тем хуже для них! - еле слышно прошептал Бромберг.
Слепая злоба вспыхнула в груди и сжала сердце. Ему ненавистны были эти люди. И железнодорожник, что испугал его до смерти на платформе Кемери, и веселые студенты, сидевшие за соседним столиком в кафе «Даугава», и задумчивая пара влюбленных, что стояла на мосту через канал, - все, кто радуется той жизни, которую он ненавидит.
Что же, Бромберг покажет, на что он способен! Пусть сгорает от зависти этот Кулл: теперь-то ему не удастся стать соавтором его трудов.
«Анди» спохватился и подумал, что слишком долго стоит у подъезда новой гостиницы «Рига». В ней ему все равно не жить.
Он снова отправился бродить по городу.
Начали сгущаться сумерки. Пора подумать и о ночлеге. У Бромберга было немало старых знакомых. С одними он работал в полиции, с другими служил в фашистской армии. Он знал их тайны и мог поймать в такие крепкие сети, откуда им не вырваться. Бромберг сумел бы заставить их делать все, что захочет: он верил в силу своей мертвой хватки. Однако надо было повременить с визитами, навести дополнительные справки о своих знакомых.
В универмаге «Анди» купил приличные полуботинки и пиджак. Потом он зашел в аптеку за бинтами и, дождавшись темноты, сел в трамвай, идущий в Шмерли.
Бикерниекский лес, куда приехал Бромберг, был хорошо ему знаком. В этом лесу, за корпусами туберкулезного санатория, по приказу гитлеровского коменданта он расстреливал коммунистов, пленных красноармейцев и евреев. Да, те времена, когда он мог рассчитаться сполна с ненавистными ему людьми, прошли. Но они вернутся. Ради этого он и сидит сегодня здесь, все в том же Бикерниекском лесу…
Бромберг одел новый пиджак, а старый закопал в канаве. Ушибленная нога, натруженная за день, ныла еще больше. Он снова принялся массировать посиневшую стопу, а потом крепко стянул ее бинтом. Боль несколько утихла. Бромберг расстелил плащ-палатку. Задремал.
…Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко. Определенного плана на день у него не было. Нужно, пожалуй, еще поболтаться по городу, приглядеться к ритму его жизни, кое-что узнать о старых знакомых.
«Анди» отправился на Красноармейскую улицу. Здесь в двухэтажном деревянном доме жил его старый друг, бывший офицер буржуазной армии, с которым после установления Советской власти он работал в прачечной на улице Вентспилс. Товарищу пришлось тогда еще тяжелее, чем ему. Бывший офицер стал ночным сторожем. Конечно, старый товарищ мог бы приютить Бромберга.
Бромберг подошел к знакомому подъезду, взглянул на список жильцов. Но фамилия друга в нем не значилась. «Анди» не стал расспрашивать соседей - это было опасно: мало ли что с ним могло случиться.
За завтраком в дешевом кафе Бромберг вспомнил о хорошенькой хозяйке магазина, которая пятнадцать лет назад была безумно влюблена в лейтенанта войск СС. Он немного погулял и отправился на десятом трамвае до конечной остановки: Бромберг хорошо помнил тот маленький бакалейный магазин.
Но его опять постигла неудача. Он сошел с трамвая - и не узнал знакомых мест. Здесь когда-то кончался город, теперь же вокруг высились корпуса новых многоэтажных домов. А магазинчик тот, наверно, снесли. Он обошел другие магазины. В них работали десятки продавщиц, но среди них не было той, которую он искал.
И снова «Анди» принялся бродить по улицам.
- Бромберг, ты ли это?-услышал он вдруг радостный возглас за спиной.
Бромберг оглянулся. Его догонял толстый мужчина, в котором он признал своего школьного товарища и сокурсника по университету. Толстяк схватил его за руку и увлек в буфет:
- Пойдем, пойдем, надо выпить за встречу.
Они взяли по бутылке пива. Собеседник наполнил стаканы и начал рассказывать о себе:
- Работаю инженером. Строю новую ТЭЦ. Сейчас бьемся над тем, чтобы удешевить стоимость строительства. Что ты скажешь, если нам удастся сэкономить эдак миллиончика полтора, а? - инженер засмеялся и толкнул Бромберга в бок.
- Здорово, - без всякого воодушевления сказал тот.
- Да, время идет! - продолжал словоохотливый инженер. - Дети уже подросли. Дочка в консерватории учится, по радио дважды выступала. А сын десятилетку окончил, слесарем на ВЭФе работает. Что ж, детьми доволен. Дочь комсомолка, а парень мой вот уже скоро год - кандидат партии.
«И чему он только радуется?» - недоуменно подумал «Анди». Нет, с этим человеком ему абсолютно не о чем говорить. Бромберг подозвал официантку и расплатился.
- Торопишься? - разочарованно спросил инженер. - Ну давай посидим еще с полчасика. Потолкуем.
- Я, действительно, очень тороплюсь, - ответил Бромберг. - Мне сегодня нужно уладить еще кое-какие дела в горсовете.
- Так ты что, на советской работе?
- Да, почти, - усмехнулся «Анди» и попрощался.
Бромберг долго еще думал об этой случайной встрече. Как меняются люди! Ведь этот инженер получил образование еще в старое время. Он ходил в костел, читал фашистские книги и газеты. Чем же его привлекли на свою сторону коммунисты? А, может быть, он и сам теперь коммунист? Что же произошло на этой земле, откуда он бежал тринадцать лет назад фашистским лейтенантом, а вернулся американским шпионом?
Суть этих изменений Бромберг понять не мог.
Приедитис-«Герберт» хорошенько прощупал Фредиса и убедился, что бывший заготовитель согласен на все, если ему щедро заплатить и пообещать легкую жизнь.
- С твоими хозяйственными способностями и твоим размахом нужно жить только на Западе,- сказал как-то «Герберт».
- Там бы я развернулся! - согласился Фредис. - Не то что здесь, где собственную комнату продать невозможно.
Да, «Герберт» подвел его уже к самому краю пропасти и нужно лишь небольшое усилие, чтобы столкнуть его вниз. Но для этого «Герберту» надо было открыть свои карты, показать свое настоящее лицо. Фредиса можно было взять врасплох, сообщив, что вот уже скоро год, как он водит дружбу с американским шпионом. Конечно, он никуда не денется, не побежит доносить. Слишком далеко зашел этот милый мальчик. Но сделать последний шаг «Герберт» не решался. Откладывал со дня на день, тянул.
А тянуть было уже нельзя. Несколько раз разведцентр запрашивал его, может ли он спрятать одного человека в надежном месте. Кто-то собирается сюда, не иначе. И тот, кто собирается, должен привезти ему документы для бегства за границу в обмен на Фредиса. Значит, к этому времени новый агент должен быть завербован. Пусть Фредис влезет в его шкуру и примет удар, который предназначается ему, «Герберту». А самому бежать…
«Герберт» писал в разведцентр, что убежище есть. Он считал, что можно спрятать шпиона на квартире у Фредиса, которую ему все еще никак не удалось поменять.
Вот и сейчас, когда они зашли в столовую, которая находилась в подвале под зданием Аэрофлота, Фредис жаловался, что потерял всякую надежду получить деньги за квартиру. В столовой было пусто. «Теперь - или никогда», - подумал «Герберт». Он понимал, что будет говорить совсем не то, чему можно поверить. Но ничего более убедительного «Герберт» придумать не мог. Отчаяние, которое его охватило, было плохим советчиком.
- Знаешь, Фредис, - сказал «Герберт»,- мы можем с тобой уйти на Запад. Только нам нужно кое-что сделать для одного человека, который поможет нам перейти границу. Я кое в чем ему уже услужил. Теперь очередь за тобой.
- Скажи, а мне за это не попадет? - Фредис бросил на «Герберта» такой простодушный взгляд, каким смотрит теленок на мясника, когда тот ведет его на убой.
- Риск, конечно, будет, - сказал Приедитис.- Но есть во имя чего рисковать. За небольшую услугу ты можешь получить пятьдесят тысяч.
В глазах у Фредиса вспыхнул алчный огонек:
- Пятьдесят тысяч!
- Да. Так ты хочешь их заработать? Тогда я познакомлю тебя с этим человеком…
«Герберт» проводил Фредиса до трамвайной остановки. Потом вернулся домой. Он спустился в подвал, осторожно отодвинул старый диван, вынул из тайника приемник, принес в комнату. Вскоре должен был начаться очередной радиосеанс. «Герберт» воткнул вилку в штепсель, надел наушники. Послышалось прерывистое тиканье морзянки. «Герберт» схватил карандаш, стал записывать цифры. Потом достал из-за пояса шифр-блокнот. Сообщение было неожиданным: человек, о котором так долго шла речь, прибыл. Разведцентр назначал ему явку…
Десять ночей «Герберт» не мог сомкнуть глаз. В его жизни наступали большие перемены. Но какие? Что скажет ему человек, при-шедший оттуда? Неужели Кулл и «Анди» сдержали свое слово и решили вернуть его? Если это так, то он передаст Фредиса, и вскоре будет на Западе.
«Герберт» думал о Мильде. Ей снова на долгие годы придется остаться одной. Огорчится ли она? Наверное, не очень. Сестра боится его, не доверяет. Она, конечно, не знает, что творилось в его душе все это время. Но ее сердце чувствовало беду, - пропасть отчуждения все время лежала между ними. Нет, Мильде без него будет легче, спокойнее.
Иногда «Герберта» охватывало отчаяние. А что если этот человек к нему не придет, как тот, которого он год назад так и не дождался у входа в Ботанический сад?
…Наконец наступил назначенный день. «Герберту» не сиделось дома, и он с самого утра принялся бродить по городу. Он шагал по тенистым паркам, пересекал площади. Мимо него проносились машины, шли люди. Но «Герберт» не замечал ничего - ни людей, ни машин, ни ослепительного солнца, ни мостов над Даугавой, ни шпилей горделивых древних соборов. В этом городе ему ничего не было дорого, ничто его здесь не удерживало…
…Время тащилось сегодня так утомительно долго, так нудно!
Явка была назначена в полдень на Лесном кладбище. «Герберт» пришел сюда четверть двенадцатого. На кладбище благоухали цветы, легкий ветерок едва зашевелил кроны деревьев, выстроившихся вдоль дорожек. Здесь, на этом кладбище, среди молчаливых могил и склепов, должна решиться его участь.
«Герберт» прошел по широкой дорожке в дальний угол кладбища и остановился у памятника президенту Янису Чаксте. Было без четверти двенадцать. Ровно в полдень сюда должен придти человек с нотной папкой. «Герберт» обошел памятник и спрятался в густых кустах. Отсюда он, оставаясь невидимым, мог наблюдать за всем, что делается у памятника. Мало ли что может случиться! Нагрянули же тогда солдаты на высоту с отметкой в девяносто три метра…
Без трех минут двенадцать к памятнику подошла экскурсия. Худенькая девушка с университетским значком на лацкане жакета начала объяснения. «Герберт» отчетливо слышал каждое ее слово. Он напряженно, до боли в глазах, вглядывался в лица людей. И вдруг в толпе он заметил человека с нотной папкой. «Герберт» чуть не вскрикнул от удивления. Это был «Анди», его инструктор и учитель! «Анди» стоял рядом с экскурсоводом и как ни в чем не бывало слушал ее.
Экскурсанты пошли дальше. «Анди» отстал от группы, нагнулся и сделал вид, что у него развязался шнурок ботинка. «Герберт» видел, что «Анди» ждет его, но выйти из укрытия не решался. Он боялся, как бы в толпе экскурсантов не оказались чекисты. «Анди» постоял у памятника еще минут десять и неторопливо пошел прочь…
Они встретились через три дня на лесной дороге в Шмерли. Здесь разведцентр дублировал явку на случай, если свидание на Лесном кладбище не состоится.
- Я был тогда на кладбище,-сказал «Герберт».- Только не решился подойти, кругом был народ: опасался засады.
«Анди» протянул руку:
- Что ж, ты поступил разумно. Ну рассказывай, как живешь.
«Герберт» принялся изливать своему шефу все, что накопилось на душе. Он говорил и про тревожные ночи, и про страх, преследовавший его повсюду, и про страшную нужду, в которой жил эти годы.
Но «Анди» не стал его слушать.
- Такая у нас работа. Ведь мы ехали не в Ниццу. Поговорим о деле. - «Анди» полез в карман и вытащил черный пакет. - Вот десять тысяч. Возьми их себе. Но это не награда. Пока ты работал плохо. Это аванс в счет будущей работы.
Все надежды «Герберта» рухнули. У него потемнело в глазах, задрожали колени.
- Как, еще оставаться? Ты не привез мне документов?
- Уйдем вместе. Через год-полтора, не раньше. Нельзя же возвращаться с пустыми руками. Даром тебя на Западе кормить никто не будет. Я же тебе сказал: тобой в разведцентре не особенно довольны.
«Герберт» понял, что возражать бесполезно.
- Хорошо, я слушаю твои указания, «Анди».
- Ну вот, это другой разговор, - улыбнулся Бромберг. - Но мы его продолжим в следующий раз. О времени нашей встречи ты прочтешь через четыре дня на афише Русского драматического театра. А завтра пришли мне своего Фредиса.
«Анди» назвал место явки и пароль.
Они простились и разошлись.
«Герберт» на минутку забежал к Фредису- сообщить, что его хочет видеть человек «оттуда»…
…По дороге домой «Герберт» купил бутылку водки и, войдя в свою комнату, запер дверь на ключ. Он снял плащ, кинул пачку денег, полученную от «Анди» на стол. Сколько раз он просил, умолял разведцентр, чтобы ему прислали деньги! И вот они у него. Но зачем ему деньги, если все начинается снова. Все - и бессонные ночи, и страх, и томительное ожидание катастрофы! Что же ему еще ждать от жизни?
«Герберт» залпом выпил стакан водки. Потом достал листок бумаги, ручку и сел писать записку Мильде. Размашисто вывел имя сестры, поставил восклицательный знак и задумался. Потом смял бумажку, бросил ее под стол и достал новый лист. Он написал несколько слов, зачеркнул, что-то написал снова и снова порвал написанное. Да и зачем писать? Разве это можно объяснить словами? Что делать, если нет никаких надежд, если жизнь становится страшнее смерти…
«Герберт» встал, спотыкаясь прошелся по комнате. Затем нагнулся, оторвал брус паркета. Достал ампулу, положил ее в рот и сжал зубами. Он покачнулся, потом тяжело повалился на стол, разметав сторублевые бумажки. Смерть наступила мгновенно, не успев наложить маску ужаса на его лицо.
Теперь «Герберту» было легко и спокойно.
«Анди» не допустил никакой ошибки, пробираясь в глубь Латвии. Никто не видел сполохов от костра, который он разводил в лесу, он не сболтнул ничего лишнего. Он действовал осторожно, обдуманно - так, как подсказывал ему многолетний опыт.
И все же каждый шаг Бромберга был известен. Его могли задержать на границе, в лесу, на Лесном кладбище - всюду, где он появлялся. И не только потому, что один из жителей Риги, встретивший на улице бывшего полицейского и гитлеровского офицера, тут же сообщил об этом в КГБ. Это не было случайностью. Найти пристанище и поддержку на советской земле Бромберг не мог. Игра, которую он вел вместе со своими заокеанскими партне-рами, в любом случае должна была закончиться их поражением. И если Бромберг все еще разгуливал на свободе, то это зависело вовсе не от него.
…В назначенный час Фредис стоял под Большими часами. Как и было условлено, в одной руке он держал шарф, в другой игрушечного медвежонка. Фредис внимательно глядел по сторонам, но так и не заметил, как подле него очутился высокий, грузный мужчина.
- Простите, - обратился он к Фредису,- где здесь парикмахерская?
Фредис, чтобы не забыть положенный ответ, много раз повторял его про себя.
- За углом, - торопливо проговорил он, - но в ней неважно бреют.
- Здравствуйте, Фредис. Я тот, кого вы ждете, - сказал «Анди» и молча, знаком предложил следовать за ним.
Шли они долго, пока не оказались в пустынном переулке.
- Вот здесь можно и поговорить. Вы курите? - «Анди» протянул Фредису пачку сигарет.
Они закурили. «Анди» присматривался к Фредису. У юноши было открытое, мужественное лицо; крепкие мускулы проступали сквозь легкую рубашку. «Анди» подумал, что у молодого человека, стоящего перед ним, вероятно, сильная воля и хорошие нервы.
Бромберг был достаточно опытен, чтоб не предвидеть и еще один вариант. Тот ли это человек, о котором говорил «Герберт», не подослан ли он чекистами? Что ж, если и подослан, то тем хуже для них. И на этот случай у него был продуман план действий…
- Вы что, Фредис, хорошо знаете Петериса Яновича Приедитиса? - спросил «Анди».
- Да, это мой друг, - ответил Фредис.- Когда я лишился работы, Петерис Янович поддержал меня. Кроме него, в Риге у меня нет ни родных, ни друзей.
- А сейчас вы работаете? - осведомился Бромберг.
- Работу по душе я найти пока еще не смог, - уныло заметил Фредис.
- Это плохо. Вам нужно поскорее устраиваться на службу. - «Анди» взглянул на часы.- Ну хорошо, Фредис, я пойду. О месте и времени следующей встречи я вам дам знать дополнительно.
- Ну зачем же нам так скоро расставаться? - простодушно сказал Фредис.-Мы еще не обо всем поговорили. Не так ли, господин Бромберг?
«Анди» сначала показалось, что он ослышался. Откуда этот человек мог знать его настоящую фамилию? Ведь и «Герберту» она была неизвестна. И вдруг «Анди» понял, что произошло что-то страшное. Он сделал шаг назад.
- Ни с места! - приказал Фредис. - Сопротивление бессмысленно. - В руках у Фредиса сверкнула сталь пистолета.
«Анди» увидел, что рядом с ними останавливаются две «победы».
- Спокойнее, господин Бромберг, - произнес Фредис, - машины поданы. Нашу беседу мы продолжим в другом месте.
- Ну вот, теперь можно и ехать. Кажется, мы ничего не забыли.
Подполковник Алкснис помог Лидумсу уложить в машину небольшой чемодан, рюкзак, надувную резиновую лодку и сел за руль. Машина тронулась…
На этот раз поездка двух чекистов не имела никакого отношения к «Закатившейся звезде». Операция успешно завершилась. Последний из пяти шпионов, засланных американской разведкой в Советскую Латвию, - Бромберг- теперь обстоятельно отвечал на вопросы следователей. Показания Бромберга-«Анди» заняли несколько пухлых томов. «Анди» много знал о работе американской разведки - в несколько раз больше, чем обычный шпион. Он рассказывал о ее методах, планах, о шифрах, которыми пользуются американские шпионы…
- Сколько же времени мы собирались с вами в отпуск, Лидумс? - Подполковник повернулся к своему молодому попутчику. - Если не ошибаюсь, у вас пропала вторая путевка еще до того, как вы стали Фредисом и начали водить дружбу с Мильдой и ее братцем.
Лейтенант смутился:
- Вы знаете, товарищ подполковник, я так привык к имени Фредис, что мое настоящее имя порою кажется мне псевдонимом.
- Что ж, это в порядке вещей, - заметил Алкснис. - Ведь вы столько месяцев играли эту роль. Но давайте, лейтенант, условимся: весь отпуск о делах не говорить.
Как ни старался Лидумс думать о предстоящем отдыхе, о Рижском взморье, он все время ловил себя на том, что мысли его возвращаются к памятным событиям последних лет, к суровым и опасным операциям, в которых он возмужал, стал настоящим чекистом.
… Рига уже засыпала. Шли последние троллейбусы. Улицы пустели. И сердце Лидумса наполнялось гордостью и радостью, оттого что ему доверено охранять покой и сон этого большого трудового города.
Предателей уничтожить! (укр.)
Самостоятельной и независимой (укр.).
О вооружении позаботились немцы (укр.).
Желто-голубой — цвета украинских националистов.
Трезубец — эмблема украинских националистов.
Наша власть должна быть страшной (укр.).
Недоучел (укр.).
Имеешь в виду (укр.).
Наблюдаем (укр.).
Ладно (укр.).
Указание (укр.).
Напрасно (укр.).
Кощунственной болтовней (укр.).
Благодарить (укр.).
Управились (укр.).
Понятно (укр.).
Осторожность (укр.).
Живое или жареное (укр.).
Второй (разведывательный) отдел генштаба армии в буржуазной Польше.
Слух (укр.).
Интересная (укр.).
Мечты (укр.).
Елка (укр.).
Самый лучший, непревзойденный (лат.).
Что и требовалось доказать (лат.).
Краткий смысл длинной речи.
Это старая история.
«К вящей славе божьей» — девиз иезуитив.
Ташур — плетка с зашитым в ремне свинцом. Ташур — самый необходимый предмет кочевника, с которым он никогда не расстается.
Дальнейший разговор даем в переводе Висковского, отлично владеющего немецким языком.
Разговор, происходивший в ущелье, переводили Ли Чан и Джамбон.
Банка — сидение в шлюпке.
В самое ближайшее время мы разъясним, где и при каких обстоятельствах штурман сделал эти записи.
Ирвинг имеет в виду нашумевшую книгу капитана запаса японского военного флота Киосукэ Фукунага «Записки о будущей японо-американской войне» и рекомендательное предисловие к книге командира соединенной эскадры адмирала Суэцугу Нобумбаса.
Насколько нам удалось выяснить, крейсер всплывал для приема груза и зарядки аккумуляторов.
Приспособления, закрывающие забортные отверстия в корабле.
Холецистография — рентгенологическое исследование желчного пузыря.
С богом!
Каждому свое!
«Подошва» — нерастаявшая почва под снеговой водой.
Зажора — яма, наполненная водой со снегом — массой, в которой нельзя ни плыть, ни идти.
Заберега — полоса чистой воды между берегом и всплывшим весной льдом.
Порато — быстро, сильно.
Шнупфен — насморк (нем.)
Фалле — ловушка (нем.)
Прюфунг — проверка (нем.)
Шенквирт — трактирщик (нем.)
Вельх айн — каков (нем.)
Вайтер — дальше (нем.)
Аллее! Дер Верлюст — Все! Проигрыш (нем.)
В старом масштабе цен.
Срочными называются донесения, передаваемые в определенные сроки, то есть в заранее обусловленные между передающей и принимающей сторонами часы суток.
О В — отравляющие вещества.
Курвиметр — небольшой прибор в виде колесика со счетчиком, для определения расстояний на карте.
Клер — «открытый», прямой (незашифрованный) текст.
ГПЗ — головная походная застава.
АДД — артиллерия дальнего действия.
* РГК — резерв Главного командования.
АПП — артиллерия поддержки пехоты.
НЗО — неподвижный заградительной огонь артиллерии.
ВПУ вспомогательный пункт управления армии.
ПТР — противотанковое ружье.
Dort, im Keller — Там, в подвале (нем.).
ПНШ — помощник начальника штаба.
Скорцени – гитлеровский диверсант, который во время второй мировой войны организовал похищение Муссолини, взятого в плен войсками союзников.
УПА – так называемая "Украинская повстанческая армия" – националистическая бандитская шайка, остатки а некоторое время после войны разбойничали на территории западных областей Украины.
Чиф — на международном морском жаргоне старший помощник капитана.
Венцерада — непромокаемая одежда моряков и рыбаков.
ЮНРРА — Администрация помощи и восстановления Объединённых наций (англ. United Nations Relief and Rehabilitation Administration, UNRRA). Организация, созданная в 1943 году для оказания помощи населению территорий, освобождаемых от нацистской оккупации.
Известный в старой Польше владелец ликёрных заводов.
Ласкательная форма имени Ярослав.
агаруд
Анда
De gustibus non (est) disputandum
Tempora mutantur
Закоперщиком
До января 1943 года воинские звания работников госбезопасности не совпадали с общевойсковыми. Звание капитан госбезопасности соответствовало званию полковник, звание старший майор — званию генерал-лейтенант.
Повесить!
Германия превыше всего… (нем.)
Германия превыше всего…